Право на Шалость

Глава 1. Не все рояли одинаково полезны

Смена на складе тянулась бесконечно, словно её величество время имеет личную неприязнь по отношению к кладовщикам.

В руке терминал, в душе тоска, в ухе наушник с очередной книгой-бояркой. Теоретически прослушивание книг в рабочее время — это единственная отдушина, причина не сойти с ума от тупой монотонной работы и не уволиться в тот же день.

Теоретически. Но в этот раз мне хотелось спорить с книгой, причём вслух и с применением обсценной лексики. Я сдерживался. Спорить с аудиокнигой, на мой взгляд, — это хороший способ отправиться в «Кащенко».

Требования к книгам у меня, впрочем, не особенно велики. Невозможного я от авторов не требовал — мне хватило бы малого: например, чтобы герой хоть иногда думал головой, злодеи не объясняли свои планы случайным прохожим, а великие магические династии не решали государственные дела через обязательную сцену с гордым взглядом с балкона.

Но не сегодня. Сегодня автор решил испытать моё терпение по полной.

Родовитый граф, герой и воплощение мужества, который несколько глав назад героически спас от верной гибели империю, внезапно и без всяких логичных причин объявлял, что устал от славы, богатства, власти, мечей, интриг и роли героя — и решительно меняет профиль деятельности на садовника, который будет выращивать помидоры. Его даже мало волновало, что война не закончена, что его антагонист не побеждён, жив, здоров и довольно-таки упитан. И объявил он это невесте, в которую якобы всем сердцем влюблён. А эта самая невеста билась как рыба об лёд, объясняя ему, что герои так не поступают и есть на свете такие слова, как «здравый смысл» или, допустим, «ответственность» за людей, которые в него поверили.

В ходе этого странного и слегка попахивающего идиотизмом диалога героя и его невесты я остановился и посмотрел на коробку с электрическим чайником. Чайник выглядел как более разумный собеседник, чем героический герой романа.

— Помидоры, значит, — проворчал я и приглушил громкость голоса чтеца, чтобы рация на плече не услышала, чего не следует. — После чудом поверженного дракона, заговора и штурма столицы человек выбирает грядку, потому что автор не знает, чем закончить историю?

Терминал пискнул, напоминая, что кроме выслушивания современной литературы у меня есть ещё и работа, которая дала мне квест. Сейчас он висит в состоянии «заказ не собран». Лазер послушно скользнул по штрихкоду.

Вообще в тридцать лет уже понимаешь, что достойный финал жизнь даёт редко. Чаще всего за одной проблемой будет следовать другая, за ней третья, часто — несколько сразу, и вместо приключений ты ведёшь жизнь скучного NPC. Всё время одни и те же локации, алгоритмизированные действия, штампованные разговоры на работе, а также неудобный график, с трудом выполнимый план, недосып и начальник с вечным «надо бы ускориться» и «мы одна семья» вместо премии за систематические переработки.

Рация ожила как раз тогда, когда чтец начал подробно описывать душевное единение графа с помидорной рассадой.

— Воронин, — голосом дежурного по смене заговорила рация. — Ряд семнадцать, седьмой сектор. Проверь, база не видит электронные рояли. Они должны быть на верхних уровнях.

Щёлкнул по кнопке рации.

— Принял. Пойду искать культуру среди коробок.

В ночную смену дежурному было не менее скучно, чем мне, поэтому он спросил:

— А что ты там сегодня слушаешь?

— Трагедию о человеке, который победил зло, а потом ушёл сажать томаты.

Дежурный не ответил. Наверное, думал, серьёзно я или так глупо и несмешно шучу.

Седьмой сектор был дальше всего от грузовых ворот и, независимо от этого, от основного входа, где чаще всего появлялось разного рода начальство. Как следствие, это был своего рода Бермудский треугольник. Тут склад терял здравый смысл: стеллажи выше и почему-то кривые, проходы уже, половина ламп не горела, вторая половина — мигала так, что эпилептику тут пришлось бы туго, а таблички и цифровые обозначения перепутаны местами.

Коробки с электронными роялями нашлись. Они и вправду лежали на самом верху. Большие, тяжёлые, неудобные, с аляпистыми картинками, на которых были изображены счастливые люди, которые с лёгкой истерикой в глазах играли на инструменте в чистых гостиных, а окружающие слушали с восторгом, а не лупили по батареям с воплями: «Прекратите шуметь, ироды».

По инструкции мне следовало вызвать штабелёр с оператором, который должен был бы подать меня наверх или прикатить платформу-лестницу. Но наша «самоходка», как мы любовно называли платформу-лестницу на колесах, сегодня сломалась, другой не было, а штабелёр был безнадёжно занят в другом конце склада.

Поэтому я выбрал вариант «не по инструкции», но зато быстрый. С элементами акробатики.

Я перенёс ближайшую стремянку, приставил, проверил боковые упоры и подумал о том, что для своей длины — в развернутом состоянии двенадцать метров — она подозрительно лёгкая. Чёртовы буржуи-производители экономили на материале в ущерб прочности. Стараясь об этом не думать, я полез вверх, как громадная гусеница.

В это время чтец стал зачитывать диалог графа, главного героя, который нашёл особый сорт помидоров, подходящий для магического климата северных земель. И о том, что эти помидоры важнее, чем победа в войне и прекрасные глаза его возлюбленной, которая уже прямым текстом говорила, что не собирается становиться фермершей.

— Вот теперь я точно на стороне злодея, — проворчал я.

Потрёпанные кроссовки неуверенно опёрлись об очередную ступеньку.

С высоты верхнего яруса стеллажи смотрелись не рабочим местом, а кое-как составленным картонным городом, лабиринтом уныния и безнадёги.

Сканер. Пип, пип, пип. Очередная коробка была далековато. То есть мне нужно спуститься вниз, переставить лестницу и начать сначала. Я вытянул сканер в безнадёжной попытке, и он отказался считывать код с расстояния почти метр. Нужно было подтянуться к нужной коробке или сдвинуть её саму.

«Или спуститься вниз и переставить лестницу», — сказал мне внутренний голос, но я его проигнорировал.

Балансируя, как канатоходец, я одной рукой притянул коробку ко мне, вытянув вторую, чтобы сканер оказался поближе.

Коробка зацепилась за соседнюю, мне пришлось напрячься, однако по коробкам прошлась волна. Выругавшись под нос, я чувствовал, что лестница тоже двинулась.

Тем временем граф, озвученный голосом чтеца, с придыханием рассказывал, что назовёт помидор в честь своего сенсея, который научил его драться и военному делу.

Я нажал на кнопку сканера, он отрицательно пиликнул. Код не считан.

Слова о наставнике заставили меня вспомнить о том, что тот вообще-то пожертвовал собой ради графа.

— Нельзя ж так с наставником. — Я не заботился о том, что меня услышит рация. Я уже не заботился. — Человек умер ради твоего становления, а ты его в салат засунул.

В этот самый миг стремянка под ногами дёрнулась.

Дальше всё случилось разом — и слишком быстро, чтобы я успел что-то сообразить.

Нога поехала по ступеньке, двинулось основание самой стремянки, рука рефлекторно сжалась на коробке, вцепляясь в податливый картон, а тот, до этого момента плотно державшийся за товарищей, решил, что в отличие от графа способен на подвиг и ринулся вперёд, ещё и нарушая гармонию стеллажа, увлекая за собой другие рояли.

Короткая мысль о том, что инструкции по технике безопасности пишут не просто так, промелькнула в голове, как пуля.

Мир накренился, дыхание перехватило, и в короткий момент наступила невесомость от свободного падения. Стремянка уехала куда-то вбок, а я падал вниз, на не особенно чистый бетонный пол.

Полёт мой был коротким и, наверняка, не особенно красивым.

Доля секунды свободного падения, а потом… шлем, шлёп, шлеп.

Сперва вспыхнула боль, я упал на пол, а потом сверху меня прибило.

Рояли. Грёбаные рояли. Обычно рояль обозначает что-то хорошее, особенно если не один.

Ударов было три. Первым упал я, а на меня приземлилось две коробки с электронными роялями.

Такая вот, мать его, ирония. Меня прибило роялями.

Граф всё ещё рассуждал о подвязке кустов. И это было странно. Если я жив, то почему способен слышать? Если погиб, почему всё ещё слышу аудиокнигу?

— Если у меня кома, то не мог бы кто-то выдрать меня из наушников? А если чистилище, то что за тупое звуковое сопровождение?

Я попробовал понять, где я. И не смог. Темнота. Я не чувствую тело, нет холода или жары, а только бубнящий голос чтеца. Мне неосознанно захотелось потереть лицо, и я не смог. Лица у меня тоже не было.

И когда я понял, что попал в одно большое-пребольшое «ничего», то в непроглядной темноте кто-то хихикнул.

Хихиканье было сухим, хриплым, обыденным, словно это посмеивался мой сосед по площадке дядя Слава, который выкуривал по пачке дешёвых сигарет в день, отчего по утрам подолгу кашлял.

— И долго ты будешь молчать? — спросил неизвестный после того как закончил хихикать.

— Эээээ. А что, я могу говорить? — мой собственный голос показался мне жалким и тихим, но, несмотря на то что я не ощущал тела, говорить я всё же мог.

Прямо передо мной проявилась фигура. Сперва серое пятно, потом пятно обзавелось плечами, колпаком, худыми руками и нелепым бубенцом, что висел набок и не звенел.

Если я в некоем загробном мире, то этот субъект на владыку загробного мира не тянул никак. Скорее бродячий артист, который отстал от своего балагана.

Одежда на нём была сшита из цветных лоскутов. Одни ещё могли бы называться красными, а вот зелёные элементы выцвели до унылого болотного, а жёлтый скорее напоминал серый. То есть эта одежда, если она и призвана была смешить, как подобает, например, клоуну, то теперь она могла вызывать только жалость. Лицо его пряталось в тени колпака, зато глаза светились двумя весёлыми искрами.

И тем не менее появление кого-то в той тьме, в которой я оказался, принесло мне огромное облегчение.

— Ну, ты хотя бы не санитар в морге, — пробормотал я, не находя нормальных слов для знакомства.

— Интересное сравнение. Нет, парнишка, я определённо не санитар, — ответил странный субъект.

— А можешь объяснить в двух словах, кто ты и где это мы? А ещё почему я до сих пор слышу этот бред про графские помидоры?

Незнакомец развёл руками с притворством дешевого уличного фокусника, который собирается вытащить из рукава облезлого голубя.

— Меня зовут Драгг!

— Драгз?

— Нет, — он покачал головой, и его бубенцы немелодично зазвенели. — Драгг. Бог мелких пакостей, неловких случайностей, не вовремя оторванных пуговок и того чудного мгновения, когда важный господин наступает в лужицу, выглядит максимально глупо, но изо всех сил старается сохранить лицо.

— Не понимаю. Бог?

— Да, буквально. А где мы? Это вопрос более сложный. Твоя бессмертная душа болтается между мирами. Причем, говоря между мирами, я имею в виду не обычный мир и ад, либо же рай. Я буквально имею в виду разные миры, коих во вселенной, как известно, множество. Можно было бы сказать междумирье, но такого слова нет. Более точно будет «нигде», в месте, которого нет.

Драгг сделал пару шагов в сторону, выглядел он комично и вместе с тем мне показалось, что он не совсем человек. Словно киношный гоблин или ещё кто-то к человеческому роду двоюродный.

— А почему я слышу это? — не унимался я, и если бы у меня были сейчас руки, то тоже взмахнул бы ими, как фокусник.

— Помидоры? — спросил Драгг. — Так это… Они же за тобой и прицепились, как клещ на заднице у ежа. Я могу попробовать притушить… на время.

Аудиокнига наконец-то стихла. Тишина оказалась настолько прекрасной, что я почти поверил в то, что Драгг в некотором роде бог. Почти — потому что этот худой мужичок в цветастых одеждах никак не тянул на Бога с большой буквы.

— Что вообще произошло, товарищ Драгг?

Он поморщился от слова «товарищ», но ответил.

— Если ты не понял, парнишка, то ты умер. Смерть. Капут, кранты, финиш, сыграл в ящик, склеил ласты, преставился, дал дубу, надел деревянный макинтош. Ну, то есть макинтоша у тебя тут нет, конечно. Это просто образ.

— Да понял я, понял. То есть ты меня убил эээ… роялями?

— Не-не-не-не, — замахал руками он в возмущении. — Ты на меня свои грехи не вешай, парнишка. Умер ты совершенно сам, никто тебе, кроме твоей же лени и раздражения от книги… кстати, заметим, что ты тоже её выбрал сам, в этом не виноват. Никаких манипуляций и мошенничества. Ты умер, я перехватил твою душу, которая следовала в ваше это, как его… Вы его называете страшным словом Чистилище.

При этих словах он поёжился.

— Значит, рояли меня… всё-таки… А может, у меня того, кома? Галлюцинации.

Драгг сделал сочувственное лицо, но два жёлтых уголька под колпаком откровенно смеялись.

— Ты решил пройтись по стадиям? Отрицание, гнев, депрессия? Давай без меня, ладно? Я тебя не для того притормозил.

— Кстати, да. Для чего? Что случилось? Ну то есть я понял, что умер, что ты мою душу поймал как фокусник бутафорскую пулю. Но чего ты от меня хочешь? И почему ты меня не называешь по имени? — спросил я Драгга.

— До имени надо дорасти, — назидательно ответил он. — Но ты двигаешься в нужном направлении.

— Сделка? Хочешь купить мою душу?

— Я чем-то похож на Мефистофеля? Это был риторический вопрос. Я не он, я Драгг. Да и ты, прости меня, парнишка, не Фауст, а всего лишь кладовщик, которого убило роялями. Кстати, это очень забавный факт, из-за него я тебя и прихватил.

— И чего же ты от меня хочешь? — спросил я прямо. — Только учти, я человек ушлый, внимательно читаю трудовой договор и таблицу штрафов.

— Ну, трудового договора как такового у нас не будет, — улыбнулся Драгг.

Он щёлкнул пальцами, и в темноте возникло мутное изображение: низкая лачуга, гнилой алтарь, свечи, старик в лохмотьях и молодое худое тело на лежанке. Тело дёргалось в лихорадочном жару, будто спорило со смертью, однако уже явно проигрывало этот спор.

— Парнишка…

— Ты всех называешь парнишками? — перебил его я.

— Кто скажет, что это девчонка, пусть первый бросит в меня камень, — ухмыльнулся Драгг. — Так вот. Это Ксель, жречишко мой бывший.

В голосе Драгга звякнула острая колючка. В этот раз я его не перебивал.

— Тоскливый был малый, злобный, вредный. Право слово, лучше бы тупой. Пакости делал кислые, безрадостные, без единой улыбочки. А без радости жизнь людям не мила. Без радости храм мой… А я, напоминаю тебе, — бог, у меня есть натуральный храм. Так вот, храм мой так запустил, что даже ребятишки порог стороной обходить стали, а ведь они моя главная целевая аудитория.

— И что с этим самым Киселем… Прости, Кселем, такое случилось?

Бог скривился, словно надкусил кислую сливу.

— Чума. Обычное дело, не обращай внимание. И я, здорово подняпрягшись, мог бы его спасти. Первый жрец как-никак, даже, я бы сказал, единственный. Но тут я подумал, как один ваш директор: а зачем? Хороший вопрос, правда?

— Не знаю, — честно признался я. — Он тебе не нравится?

— Ничуть, — так же честно отреагировал Драгг. — Что в нём хорошего? Я его когда брал, думал, перспективный… А он? Богохульствовал, шельмец, своего же бога, то есть меня, ни в грош не ставил. Старика Хаврона колотил, прихожан давешних пугал, а под конец и вовсе мне заявил, будто я не бог, а недоразумение в цветном колпаке. Колпак-то ладно, лоскуты и впрямь выцвели… Да только проблема заключалась в самом Кселе. В нём не было радости, веселья, ни искорки живой не осталось, ни смешиночки. Одна ядовитая жёлчь.

Изображение дрогнуло, будто кто-то дёрнул мутную занавеску между мирами. Молодое тело на лежанке сухо закашлялось.

— Вот я и позволяю естественному ходу вещей вытряхнуть его подлую душонку из его тщедушного тела, как пыль из тюфяка. В момент, когда мы с тобой говорим, душа его уже «отлетела», а вот тело… тело-то ни в чем не виновато, верно?

Суть предложения я понял раньше, чем бог договорил. На складе списание бракованного товара выглядело иначе.

— Ты предлагаешь мне занять чужое тело?

— Не чужое, а моё по бухучёту! — фыркнул Драгг. — Я его нанял? Уволить не могу. Но могу произвести замену. Ты получишь жизнь, второй шанс, крупицу сана верховного служителя. Первый жрец — это не хрен собачий.

— Первый и единственный? — саркастически спросил я.

— А у тебя небольшой выбор вакансий, — хладнокровно парировал он. — Ты тут видишь ещё богов с щедрыми предложениями? Вот и не зубоскаль. Я тебе второй шанс, ты мне перезапустишь приход, вернёшь крупицы веры. Не дело богу пакостей прозябать, покуда храмы побольше жируют.

Мне хотелось его послать. Лачуга выглядела непрезентабельно, хуже моей ипотечной квартиры-коробки в человейнике. Потом, очевидно, что это иной мир, не Матушка-Земля. О мире я не знал ничего — ни про богов, ни про культы, ни про магию. Обычный кладовщик: умел быстро считать коробки, находить пропавшие позиции, угадывать настроение начальника по походке и не ругаться вслух на самых нервных клиентов.

Какой из меня жрец?

Но что-то мне подсказывало, что и у него, и у меня выбор не особенно богатый. Но я не спешил соглашаться.

Глава 2. Сделка, от которой трудно отказаться

— Почему ты выбрал именно меня?

Драгг потёр кончик носа, словно вопрос пришёлся ему по душе.

— Потому что, парнишка, помер ты нелепо, но вовсе не зло. Потому что ты злился, но не был подлым, как Ксель. В тебе полным-полно раздражения. Ты умный, а озорничать могут только умные. Но, вроде бы, не подлый. Есть в тебе червячок хулиганства, который даёт чудесное топливо для шалости. Шалость — главное слово, которое ты должен знать.

— Если я соглашусь на твою сделку? — упрямо ответил я, имея в виду, что могу и отказаться.

— О да, если согласишься, — оскалился Драгг. — В общем, мне нужен человек, который умеет видеть не только правила, но и возможность их смешно обойти, нарушить?

— Как в ситуации с техникой безопасности, которую я нарушил и заплатил за это анатомической целостностью? — саркастически спросил я.

— Ну, это был неудачный день. Или удачный, как посмотреть. Ещё раз, для ясности, в твоей смерти я не виноват. Но каждую минуту в разных мирах помирает множество личностей. Герои, воины, мошенники, политики, правители, губернаторы и торговцы, авантюристы и учёные.

— И кладовщики? — вставил я.

— И они, — согласился Драгг и развёл руками с видом философа. — Зато ты теперь знаешь важность некоторых инструкций и то, что сила тяжести — штука упрямая.

Он снова щёлкнул пальцами. Перед нами снова возник довольно-таки убогий храм. Старик выжимал мокрую тряпку над глиняной плошкой, молодой жрец метался в жару, свеча у алтаря чадила, а крыша где-то пропускала воду. Жалкое место, но всё же не чистое поле с волками на горизонте. Это место что-то могло, оно даже ожидало, что дела в нём пойдут лучше, чем шли.

— А если я откажусь? — решился на важный, если не сказать что ключевой, вопрос я.

Драгг поднял палец с видом лектора, который наконец дождался любимого вопроса аудитории.

— Рад, что ты спросил! И у меня есть на твой важный вопрос хороший ответ. Такой, как я люблю!

— С шалостью? — осторожно спросил я.

— С ней. Если ты откажешься от работы со мной, я пожелаю тебе приятного прослушивания.

Где-то в глубине окружающей нас тьмы чтец выразительно кашлянул, будто готовился продолжить чтение про графа и помидоры.

— Кстати, ты будешь подключён к громадной подборке низкосортных историй. Там есть такие, где герой после победы открывает сыроварню, разводит редис или, например, три тома выбирает забор. Она большая, полное прослушивание займёт одиннадцать с половиной лет. После этого прослушивание начнётся с начала. Закольцовано на вечный повтор. Постепенно ты привыкнешь.

— Это же, мать его, ад? — Мне стало не по себе.

— Да как скажешь, — весело согласился он. — Это не совсем честный приём, даже по меркам вашего маркетинга, но у меня тоже не бесконечно сил, чтобы души спасать и потом уговаривать.

— Но это же…

— А чего ты хотел? — перебил меня он. — Ты умер? Умер. Всё, назад дороги нет. К тому же я бог мелких пакостей, а не святой покровитель убитых кладовщиков, — напомнил Драгг. — У меня нет для тебя иных вакансий, например, падишаха с гаремом или наследного принца без страха и упрёка. Только померший от чумы парнишка. Однако у нас тут свобода воли. Выбор всё равно за тобой.

— Охрененный, скажу честно, выбор, — проворчал я, уже зная своё окончательное решение.

— А то! Я не бог сделок, но предлагать умею. Жизнь с болью, бедностью, странным стариком и под начальством бога, которого презирают приличные люди. Либо тьма, посмертие и много-много хреновых книг с аграрной тематикой.

Храм с пристроенной к нему лачугой стал ярче, сам собой намекая на ответ.

Я честно подумал. Во-первых, обратно на Землю мне и правда не вернуться. Во-вторых, сказать по чести, в моей прошлой жизни великих свершений не случилось. Что я имею? Ипотеку на следующие двадцать четыре года за откровенную конуру, штрафы от начальства, монотонные скучные смены, перманентную усталость, редкие выходные, которые я запиваю пивом с привкусом моющего средства для мытья пивных кегов. Большая часть моей беспросветной жизни — это коробки, снова коробки, писки-визги сканера, снова коробки, предсказуемые сериалы и места поехать на Байкал. Всю жизнь, от роддома и до падения со стеллажа — никаких подарков судьбы и стойкая привычка не ждать их от мира.

Превращаться в безмолвное пятно в бесконечности и темноте совсем не хотелось. Так что смешной божок прав, выбор у меня из одного варианта, от второго я откажусь.

— Если соглашусь, ты потом не скажешь, что на обороте нашего трудового договора мелким шрифтом было написано про вечное рабство?

Драгг снова хихикнул.

— У меня нет письменных договоров, поэтому нет и мелкого шрифта. Но твои слова не так и глупы, такие договоры есть у Морфеуса. И договор этот, конечно же, кабальный, не хуже рабских цепей. У меня тут в меню озорство, воля вольная и некоторое количество реальных опасностей. Врать не буду, я тебя отправляю не в Монако отдыхать. Определённо обещаю тебе, что ты не соскучишься. Главное условие — выполняй свою роль. Уйти ты не можешь.

— Иначе ты меня того, как Кселя?

Тело Кселя дрогнуло на лежанке, и я посмотрел на него повнимательнее. В чужом лице было что-то пугающее: заострённые черты, оскал, синяки под глазами, сухая кожа, впалые щёки. Не герой с обложки, а человек, который истратил свою жизнь на злость и в итоге умирал. Однако он был ещё жив. Сердце ещё билось. И незнакомый молчаливый старик даже без особых надежд на успех обтирал это тело, накрывал и суетился.

Драгг пожал плечами.

— Я его не убивал, знаешь ли. Не мой стиль. Просто позволил болезни прибрать его. Но это тебе не трудовой договор, жаловаться некому, уволиться нельзя. Но в процессе у тебя нет особенных ограничений, большой выбор пути, как у капитана в шторм на утлом судёнышке. Зато никто не стоит над душой и нет особенных ограничений. Ну, кроме шторма, конечно. И скал. И пиратов. И мелей.

— Утешаешь ты так себе, — мрачно отреагировал я.

— Я стараюсь не надевать тебе розовые очки. Ещё раз, конкретно. Парнишка, ты согласен?

— Максим. Меня зовут Максим.

— Это не ответ. Ты должен сказать, что согласен на сделку, станешь моим жрецом и принимаешь эту судьбу.

— Как высокопарно, — протянул я.

Он молчал, смотря на меня, всем своим видом выражая ожидание нужных слов.

— Да, я согласен. Я стану твоим жрецом, Драгг. Давай твоё ничейное тело и полную безнадёги должность.

Глаза бога вспыхнули ярче.

— Вот это разговор. Сразу бы так, парн… Максим.

— Только учти, я не умею быть жрецом.

— Это ничего, Ксель тоже не умел, да его это не останавливало. — Драгг отмахнулся. — Ты хотя бы не задираешь нос до небес.

— И ещё одно условие, раз уж мы заключаем этот странный трудовой договор. Знай же, я не собираюсь делать людям больно ради твоего веселья.

Драгг посмотрел на меня серьёзно, губы его сжались в тонкую нить.

— Шалость. Главное слово — шалость, а боль… Это вообще не моя стезя. Разве как побочный эффект. Там же, знаешь, смотря какая шалость.

Драгг шагнул ближе и коснулся двумя холодными пальцами того места, где я должен был бы находиться, будь у меня тело. Но холод, холод я почувствовал, это точно.

Темнота дёрнулась, аудиокнига взвизгнула на полуслове, а потом мир наполнился не только слабым светом, но и движением.

Меня увлекло куда-то вниз. Я падал без тела, без веса, без воздуха — но быстро и с полным ощущением, что меня, как кусок ткани, проталкивают через очень узкую щель, которую забыли прикрыть ещё при сотворении этого мира. Я не падал сверху, всё было иначе, меня скорее протаскивало по кротовьей норе через чужие жилища, задние дворы, вонючие шкафы, мрачные подвалы. Мелькали огни, запахи, слышались обрывки чужих слов, даже молитв, смеялся ребёнок, с работы возвращался отец семейства, пахло свежим хлебом, с крыши капали капли.

Потом пришла боль. Боль напоминает тебе о том, что я всё ещё жив. Или в данном случае сложнее — что я снова жив. Пришло не всё сразу. Сначала внутренности скрутило узлом, что значило, что у меня они есть. Потом заныло одно плечо, зачесалась вся кожа разом, потом голову стянуло обручем обезоруживающей боли.

Я попытался вдохнуть и понял, что не могу. Простой вдох требует приложения сил, которых у меня не было. Когда удалось заставить работать межрёберные мышцы, горло стало саднить от сухости, стало тошнить, а глаза словно наполнены слизью.

Рядом послышался скрип по половице.

— Слышь, хозяин, очнулся, что ли?

С трудом разлепил веки. Мир вокруг меня расплывался неравномерным грязным пятном. Надо мной склонилось морщинистое лицо, уже знакомое по демо-версии, показанной Драггом, — старика. Пахло от него кислыми щами и старостью. В огрубевших руках он бережно держал щербатую глиняную кружку.

— Водицы? — участливо спросил он.

— Да… пить, — собственный голос прозвучал как шелест слабого ветра по листве.

— Ну дык лакай, — проворчал старик, который прятал заботу за грубостью, подсовывая жёсткую ладонь мне под затылок, приподнимая, чтобы я смог напиться. — Только глотай помалу, олух, а то от чумы не помёр, так захлебнёшься. Хорони потом тебя.

Вода была колодезной, как в деревне у дедушки. Я пил маленькими глотками, внимательно вслушиваясь в реакции тела. Моего нового тела. Старик вернул голову на подушку, забрал кружку и на пробу дал мне деревянную плошку с густой серой похлёбкой. Запах варёной крупы ударил в нос сильно, но без отторжения, напротив, желудок болезненно сжался от голода.

— Теперь ешь, хозяин, пока похлёбка тёплая. Отощал, ослаб, поешь, будут силы хотя бы ночь пережить. Хозяин.

Слово «хозяин» неприятно царапнуло слух. Что за хтонь такая? Меня так сроду никто не называл и, надо сказать, что внутренние ощущения показали, что эти барские замашки оказались мне чужды. Ладно, разберусь с этим потом.

Рука попыталась пошевелиться — дрогнули тонкие бледные пальцы с въевшейся грязью под ногтями. Кожа была незнакомой, бледной, чужой, будто мне выдали рабочую форму с чужого плеча и теперь мне её не снять.

Тем временем я стал есть. Тёплая жижа с трудом провалилась в горло. Скормив мне пару ложек, дед остановился, видимо, понимая, что после некоторой долгого голодания много я не съем.

— Дед, в голове кружится, ничего не соображаю, память отшибло от болезни. Скажи мне, друг… как тебя зовут? — спросил я. Не факт, что он поверил в моё наскоро состряпанное объяснение, но мне критически не хватало фактов о новом для меня мире. И для начала, про моего единственного спутника.

Старик прищурился со всей своей пролетарской житейской хитростью и недоверчивостью рабочего человека к начальству.

— Хаврон я. Забыл? Имя такое, если слышишь нормально и можешь разобрать. Хаврон. А тебя, если Драгг милостив и в мозгах твоих не крутанул, то ты жрец Ксель.

Драгг уже это имя называл, так что оно не стало для меня чем-то новым.

— Спасибо, Хаврон. И за ответ, и за воду.

Старик ещё какое-то время смотрел на меня, потом поддёрнул на мне край бурого цвета одеяла и ушёл, оставив меня спать. И я… Я и правда уснул. Тело чудовищно устало, оно утянуло меня, но не в смерть или там путешествие между мирами, а в простой сон больного человека.

Завтра будет новый день. Там и разберёмся.

Глаза. Мои новые глаза открылись. Разлепились. Было утро.

Первое утреннее открытие было достаточно очевидным: в чужом теле жить неудобно. Будто заночевал на жёстком диване, причем средневековом, без кокосовых волокон и хороших оснований, просто солома и доски. Тело отозвалось жалобными болями, сразу несколькими. Внутренние органы болели, в горле саднило, как с перепоя, голова в тумане, плечи и спина ноют. Руки показались мне слишком тонкими для человека, который ещё позавчера ворочал на складе коробки. Пальцы пошевелились неохотно.

И всё же вот оно, моё тело, новое, а точнее сказать, б/у.

За ширмой кто-то завозился. Скрип половицы, глухой кашель, тихое бурчание. Потом Хаврон достал метлу и стал подметать.

Жилую зону, хижину, отделяло от храмовой перегородка из кривоватых досок. Сквозь щель виднелись алтарь, кривые скамьи, стены с потёками сырости, ну и сам Хаврон, который гонял пыль из угла в угол без особого смысла и результата, но с упрямством, достойным лучшего применения. В какой-то момент он остановился и даже вроде бы принюхался.

— Проснулся, хозяин?

Метла продолжила работу.

— Не надо меня так называть, о-ой. — Сесть получилось не сразу. Сперва пришлось привыкнуть к боли в рёбрах.

Пока я занимал вертикальное положение, Хаврон уже встал рядом. Несмотря на грубоватый вид, он достал деревянную ложку и попытался меня покормить.

— Спасибо, я сам, сам справлюсь. — Я перехватил керамическую миску.

— Валяй, ешь, кто ж против. Только миску не урони, их почти что не осталось. В край обнищали.

Несмотря на ужасный внешний вид, а похлёбка была серой и с комочками, она была достаточно вкусной и сытной. Пока поедал простую крестьянского пошиба похлёбку, устроив миску на коленях, Хаврон опустился на край скамьи, подпёр кулаками подбородок и стал разглядывать меня поверх кустистых бровей, словно диковинного зверя.

— Что-то не так? — спросил я.

— Даже не знаю.

Я прекратил орудовать ложкой и посмотрел на него в ответ.

— Хаврон, если есть что сказать, то говори.

— Как хочешь, — закряхтел он. — Скажу тебе, что ты не Ксель. Кто хошь, но не он. Телом он, но не душой и разумом.

Я сглотнул.

— И давно ты понял?

— Ещё ночью, когда ты в себя пришёл. Ксель, чтоб ему икалось там, куда он теперь послал, отродясь доброго слова мне не сказал бы. Спасибо, пожалуйста, если можно и прочее. Да он сроду так не говорил, тем более мне. Он бы обозвал меня старым псом-доходягой и немедленно потребовал бы пива. А когда я б ему отказал, потому как денег нет, он бы постарался меня ударить чем-нибудь потяжелее.

Ложка медленно опустилась обратно в миску.

— И ты не побежишь за стражей?

— За какой стражей, хозяин? Стража к нам заходит только удостовериться, что тут ещё не передохли. Ну и кроме того, чтобы ты понимал, страже плевать. Всем плевать. Ну Ксель, не Ксель. Всем до задницы.

— А тебе? — это был очень важный вопрос, и я поспешил его задать.

— Мне? — он задумался. — То ты не Ксель… так это, может, первая добрая весть за много лет.

Восторга в его словах не было. Хаврон говорил об этом тем тоном, каким старики говорят о плохом урожае или прохудившейся крыше. Он не радовался уходу Кселя, моему появлению. Или радовался, но тихо, без эмоций.

— А что случилось, хозяин?

— Мне не нравится это слово. А Ксель. Драгг позволил ему умереть. — Я с трудом сжал кисть. — Сказал, что Ксель больше не годился служить.

— Служить-то он мог. — Старик сплюнул под ноги и затёр плевок башмаком. — Только плохо. Драггу с такой службы проку было меньше, чем от дохлой мыши в углу. Ты кушай, кушай. Хочешь хлеба кусок?

— Хочу.

Он принёс отрез черствого хлеба, который, кстати, тоже был хотя и подсохшим, но чертовски вкусным.

— Расскажи про этот мир. — Я разжёвывал куски и заедал ими похлёбку. — Про город, богов, правила и всё остальное, что способно убить меня, когда я выйду на улицу.

— Ну, у нас тут никто с топорами не бегает, не надо тут… Городишко наш зовётся Флавиус. Можно даже сказать, город. Большой, каменный, местами тесный. В середине улицы правильные, ровные, а на окраине хлам, бардак и крысы скачут по нечистотам.

Старик поднялся, подобрал метлу и вернулся к уборке.

— А мы, я так понял, ближе к окраине.

— Окраина города, жизни и денег кот наплакал. Храмы у них в центре такие богатые, что, если продать оттуда одну колонну, нам можно капитальный ремонт сделать.

— А кто самый-самый, скажем так, центровой?

— Морфеус, бог Порядка, держит центр и власть. Служки его ходят в чёрном, чужие промахи высматривают, любят длинные нудные правила, печати, списки, и чтобы у всех были скорбные рожи.

Память тут же напомнила, что это имя уже упоминал сам Драгг.

— Бог скуки и бюрократии, значит?

— Стало быть, так, — кивнул Хаврон.

— А кто здесь ещё в богах ходит? Мне надо знать, с кем по соседству живём?

Хаврон поставил метлу в угол и стал пересчитывать соседей на узловатых пальцах.

— Калиакс есть, бог кутерьмы да беззакония. Людишки у него шумные, без царя в голове. Иной раз и польза от них выйдет, а другой — такая круговерть, что сам к Морфеусу в чёрные рясы запросишься, лишь бы дали на месте устоять. С калиакситами нас не путай. Мы про тихую шутку, а не про то, чтоб увечья и ущерб, пожарища и слёзы потом.

Второй палец согнулся следом за вторым.

— Следом матушка Элдора, богиня урожая. Её всяк уважает, кто хлеб ест. В храме её завсегда житом пахнет да рабочим потом. Осерчает Элдора — весь город завоет, и тут уж никакой скучный порядок Морфеуса не поможет, на пустой-то желудок.

— Да, против кормёжки не попрешь, — согласился я.

На третьем пальце старик скривился.

— Жрицы Лиры, хранительницы тайн. Шепчет так тихо, что в ушах чесаться начинает, будто чужие думы тебе в голову заползают. Берегут свитки древние да ответы на вопросы, которые натощак лучше не слушать.

Четвёртый палец Хаврон подёргал, прежде чем загнуть.

— Ну и Зарон, путевой бог. Бродяги его уважают, путешественники, странники, торговцы. Ещё бы, он ведает, куда тропка ведёт, что в телеге везут да за каким кустом тебя разбойник стережёт.

— Логистика, значит, — констатировал я. — А расскажи побольше про нашего бога, товарища Драгга?

Я поставил пустую миску. Старик повернулся ко мне всем корпусом. Лицо его было задумчиво.

Глава 3. Инвентаризация

Хаврон начал свой сбивчивый рассказ.

— Драгг был богом смешной ошибки, подножки чужой важности, смеха от озорной шутки, от незлого хулиганства, от случайности, в которой нет ничего страшного.

— Например. — Я всё ещё не до конца понимал «сферу компетенции» своего босса, а заодно и храма, куда попал служить.

— Ну, например, важный документ или вывески спутается и вместо слова «секретарь» будет слово «секретварь». Или «пошлятина» вместо «пошлина». Или если оторвётся пуговица у чиновника, который читает речь. Или когда бедняк случайно получается в очереди перед блатными богатеями. Когда суровый учитель в школе сядет мимо стула и сам же засмеётся. Но в последнее время шуток стало мало, а подношений не было или почти не было.

— А раньше? Ты же, Хаврон, давно при храме служишь, надо полагать.

— Да уж, конечно, были времена, когда и жрецов было несколько, и дела наши шли нормально.

— И что тогда несли? Что радовало Драгга?

— А это хороший вопрос, новый хозяин. Несли ему пуговицы, ленты, смешные записки, детские секретики, даже просто рассказы и байки. Эти, конечно, на алтарь не положишь. Но ещё и до Кселя жрецы стали злее, город строже, а когда у храма дела пошли хуже, прежние жрецы поумирали, другие от старости стали злыми и неулыбчивыми. А потом и вовсе единственным жрецом остался Ксель. Он и угробил даже то веселье, которое теплилось в людях.

Говорил он без прикрас, но под словами проступала застарелая, много лет копившаяся обида. Этот храм не был для него декорацией. Вероятно, он состарился вместе с этими стенами. И когда-то видел здесь иную, более яркую картинку, а потом на его глазах из весёлого бога сделали злого, сердитого, неприятного бога.

— Ксель тебя лупил?

Старик дёрнул плечом — слишком быстро, чтобы это была осознанная реакция.

— Бывало всякое. А тебе-то что? Тоже собираешься?

— Я не Ксель. Это значит очень многое, в том числе то, что я определённо не такой.

— Прости, новый хозяин, но, глядя на твоё лицо, про это забываешь. Хотя если присмотреться, выражение лица у тебя совершенно иное. Вроде как на брата его смотришь, только который вырос нормальным человеком, а не злобным ублюдком. Ну, это я абстрактно рассуждаю, конечно. Обидеть никого не хочу.

— Слушай, вот ты легко отнёсся к тому, что я не Ксель. Как думаешь, а если другие узнают?

— Как сказывал в старые времена шаман Ярдиг, был такой мужичок… Так вот. Он говорил: всем на всех плевать. Может, оно и не совсем так, как Ярдиг болтал, но доля истины в этом есть.

— То есть ты хочешь сказать, что паства не взбунтуется и не потащит меня на костёр?

— Сдурел? — искренне удивился Хаврон. — Им-то какая разница? Ты жрец, значит, твоя жизнь в руках Драгга. И если что-то случилось с Кселем или с тобой, значит, на то была воля Драгга. Ну какая им не всё равно? И как они попрут супротив воли Драгга? И это я сейчас не смеюсь над твоим словом «паства».

— А что, слова такого нет? — удивился я.

— Слово как раз таки и есть, а вот паствы у нас, в сущности, и нет. Так, иногда заходит кто-то, всё больше по ошибке. Потому что усилиями Кселя Драгга боялись. Однако он не бог страха. Это больше по части Морфиуса. Страх помогал Кселю делать важное лицо и измываться над окружающими, но Драггу явно в пользу не шёл.

— Интересно, получается, что Драггу нужны эмоции определённого рода, так? — предположил я. — Прости, что спрашиваю, но мне нужно понять, как всё устроено, хотя бы для того, чтобы исправить ситуацию.

— Хм. Если уж на то пошло, то нужны и эмоции, и подношения. Без подношений нам с тобой не прожить. Но с эмоциями всё сложно. Каков жрец, такого и бога вынянчит. Кормишь злостью — злостью он и засмердит.

— Обратная реакция и влияние, — сказал я, на что Хаврон не ответил. Наверное, для него это звучало слишком заумно.

Вместо ответа он стал продолжать почти бессмысленную приборку в помещении.

— Драгг сказал, что хочет вернуть культ. — Я смахнул крошки с губ. — Но инструкции, как это сделать, не дал.

— Не хочу обидеть нашего бога и прослыть богохульником, — на это Хаврон нашёлся с ответом. — Но если бы он сам знал, что делать, не сидели бы мы в храме, где крыша пропускает половину дождя внутрь.

Старик выдал это буднично, но я спорить не стал. Видимо, он был прав, Драгг имеет желание, но не имеет плана реализации.

С другой стороны, в моей прошлой работе, которая осталась в прошлой жизни, свободы выбора и креативности было примерно ноль. Тут мне давалась возможность проявить себя.

Гнилая ситуация, когда начальство требует от тебя решения проблемы, но ресурсов не даёт. А ещё хуже, когда не даёт свободы манёвра. То есть ты должен выполнять заведомо проигрышный алгоритм, а потом тебя же за это и наказывают. Так что, может быть, и хорошо, что у него чётких инструкций не было.

И тут под рёбрами отозвалось тепло — короткое щекотание, будто кто-то тронул меня пальцем и сразу отдёрнул. Я неосознанно засмеялся.

Хаврон прищурился с живым любопытством.

— Что, бог наш правда почуял?

— Не знаю. Щекотно стало.

— Ну точно. Давно такого не было. Когда ты подшучиваешь или скажешь что-нибудь меткое, внутри теплеет. Стало быть, принял тебя Драгг, — кивнул старик. — Или присматривается, сколько смешного ты сможешь сделать.

— Выходит, если мы радуем нашего бога, то я, то есть жрец, получает заряд?

— Кабы всё было так просто, я бы тебя с утра до ночи смешил, и к вечеру мы бы в золоте купались, — проворчал Хаврон. — Ты получаешь силу от бога, а он от людей.

— От паствы? — уточнил я.

— Опять ты это слово. Когда к нам будет постоянно народ захаживать, тогда его и говори, а пока что наши дела скорбны, а запас пустой крупы подходит к концу.

— Ну, главное понять общую концепцию. Верно, Хаврон? Это база. Кстати, об этом, а есть какие-то книги, наставления, учебники? Может быть, есть школы для жрецов или там волшебные академии.

— Это, знаешь ли, для тех, у кого деньги есть, кто в богатой семье родился. Нас туда и на порог не пустят, хоть ты и жрец. Драгговы жрецы от начала времён были самоучками.

— Ну и куда это их завело? — вопрос мой был риторическим и ответа не требовал.

Старый и не внушающий уважения алтарь сухо щёлкнул. Мы с Хавроном разом повернули головы. Старик недовольно покосился на пустой угол.

— Негоже подслушивать приличных людей, — буркнул он в пустоту. — Хотя кого я обманываю. Приличных тут отродясь не водилось.

Щелчок повторился — тише, но упрямо, с намёком.

По спине пробежал холодок. Понять и принять то, что в этом мире существует магия и она не абстракция и не удел сказок, было трудно. Сейчас, например, это было явное магическое влияние.

В это время дверь храма с резким скрипом распахнулась настежь.

Внутрь влетели двое мальчишек лет, примерно, восьми. Один веснушчатый, с торчащими вихрами, сердитый, решительный, как Индиана Джонс на подходе к очередному источнику артефактов и сокровищ. Второй скромный, пугливый, что-то сжимал в кулаке.

— Быстрее, пока тётка Марна не углядела! — заговорщически прошептал веснушчатый, и шёпот этот разнёсся почти на весь зал.

Надо сказать, что поскольку мы стояли в глубине, то на нас они внимание не обратили. По крайней мере, в первый момент.

Пацаны подбежали к алтарю, торопливо сгрузили на тёмную поверхность две потёртые пуговицы, сплетённую из соломы фигурку и камешек с белой прожилкой. Сделав это, пацаны и зажмурились, будто ждали удара молнии или окрика. Однако ничего не произошло.

Хаврон, который секунду назад был просто ворчливым дедом, вдруг расправил сгорбленные плечи. В выцветших глазах зажглась такая тёплая, почти отеческая гордость, что я даже удивился.

— Добрая добыча, — громогласно провозгласил старик с отчетливым одобрением в голосе. — А теперь ступайте, пока вас не поймали.

Пацаны прыснули и вылетели наружу тем же ураганом, не забыв, впрочем, прикрыть дверь.

На алтаре вспыхнула крошечная искра — не огонь, а короткий озорной блеск, словно под водой беззвучно лопнула петарда. Пуговицы, фигурка и камешек на миг сделались прозрачными и исчезли.

А потом в грудь толкнулась плотная, упругая волна — куда сильнее прошлого щекотания. Это была сила, энергия. Не всемогущая, но реальная. Слабость в теле отступила, в пальцах пропал тремор, а зрение вдруг стало более чётким, резким.

Я шумно выдохнул и впервые на собственной шкуре почувствовал, как живое людское обращение к Драггу перетекает в меня и становится силой.

— Вот это уже подношение, хозяин. — Хаврон смотрел на меня с непривычной внимательностью, пытаясь понять, осознаю ли я закономерности веры и работы культа. — Оно, конечно, дети тащат всякий сор и просят удачи в проказах. Драгг берёт, но для него важнее не материальная составляющая, а то, что эти вещи согреты смехом, ожиданием и верой. А вещь остаётся жрецу. Сама по себе вещь богу не надобна.

Старик подошёл к алтарю, нащупал в боку какой-то выступ и нажал. В стене за алтарём с тихим шуршанием отъехала узкая ниша. Внутри стоял небольшой древний сундучок; Хаврон достал оттуда те самые две пуговицы, фигурку и камешек.

— А как они там оказались? — не понял я.

— По воле Драгга, само собой. Так храм устроен, — буднично ответил Хаврон, словно вопрос мой был исключительно глупый и физика процесса, а это была телепортация, его нисколько не впечатляла. — Вот они, твои первые дары от паствы. Не золото, конечно. Но лучше, чем ничего. Иногда и полезное что-то приносят, бывает даже мелкую денежку принесут.

Пуговицы легли на раскрытую ладонь. Одна деревянная, с крошечной трещиной. Вторая костяная, маленькая, с забавным пятнышком в форме запятой. В прежнем мире такой мусор вытряхнули бы из кармана не глядя. Здесь это был мой первый доход, первая принятая молитва и вещественное доказательство того, что Драгг ещё хоть кому-то нужен.

— Дети его не боятся, — заметил я.

— Дети смешного не боятся, хозяин. Опять-таки детей Ксель не успел запугать и репутацию испортить. — Хаврон оперся на метлу. — А взрослые к нам почти не заходят. Во-первых, им стыдно смешными делами заниматься, во-вторых, приятного мало, когда им велят богов бояться.

— Значит, дело не в том, что шалость людям не нужна.

Старик глянул на меня с растущим вниманием.

— О чём ты, новый хозяин?

— Ну, веселье вообще-то нужно всем. Просто взрослых запугали, запутали, внушили, что стыдно чувствовать себя дураком. А если в последнее время Ксель внушал, что Драгг бог пакостей и подлости, так это втройне не приветствуется. А пошли на улицу? Осмотримся.

— Ну пошли, всё одно делать нечего.

Я навалился на дверь — ржавые петли ответили долгим скрипучим стоном, и город Флавиус открылся мне.

Первые несколько секунд на улице я просто щурился и привыкал к яркому солнечному свету после храмовой полутьмы.

Воняло тут, конечно, изрядно. Хотя чего я ожидал от средневекового города, который не удосужился создать толковую канализацию? Пахло сточными канавами, гарью печных очагов, пахло конским навозом на улицах, прелой соломой.

— Тут самый дальний конец храмового квартала, — пояснил Хаврон. — И сюда стекаются все городские нечистоты. Через сточные канавы.

Больше всего то, что я видел, напоминало мне Вызиму из игры «Ведьмак». Средневековье, каменные, глиняные с элементами дерева строения, антисанитария, но и флёр средневековья, определённое очарование.

Словом, несмотря на то что это было явно не Монако, мне тут нравилось.

Улица, на которой был храм, была так узкой. Камни мостовой торчали вразнобой, грязные лужи терпеливо отсиживались в глубоких выбоинах, а дома жались друг к другу, почти не оставляя просветов между ними.

Снаружи храм Драгга выглядел ещё плачевнее, чем изнутри. Покосившаяся дверь, крыша в серых заплатах дранки, потемневшие от сырости стены, а над входом — выцветший знак с кривым бубенцом. Пройди я мимо в прошлой жизни — решил бы, что здание давно закрыли на ремонт, только забыли повесить табличку.

— А что за заколоченный дом по соседству? — Я указал на глухую постройку с массивными досками поперёк дверей.

— Храм Скрапа, бога забытых вещей, — мрачно отозвался Хаврон. — Несли туда когда-то потерянные ключи, сломанные игрушки, письма без адреса и всякую мелочь, которую выкинуть рука не поднималась. Хороший был культ, тихий. А после жрец сгинул, преемник вышел слабый, культ затух, а когда жреца не стало, но морфеусовы прихвостни быстро переписали на себя здание. Оно им вовсе не нужно, просто хотели, чтобы Скрапа забыли, не ходили к нему, а только к Морфиусу. Конечно, старшие Скрапа поминают, только когда ключ от ларя завалится или пряжка от башмака потеряется, но только вполголоса, чтобы не навлечь на себя беду от служителей Морфиуса.

— Всюду этот долбаный бог, — проворчал я, но негромко, проникаясь общей тенденцией опасаться это божество и его гнева.

Заколоченные двери дышали тоской. Не ярость разрушения после штурма, а тлен, медленное забывание, при котором дом ещё держится, внутри уже умер.

— Бог может и правда умереть? Совсем? — Собственный голос против воли стал тише.

— Может истончиться так, что почти ничего не останется, — подтвердил Хаврон. — Власти у него не больше, чем у пылинки, которая летает в солнечном луче. Остаток памяти у стареющих и умирающих людей. И всё.

Мы прошлись по этой непрезентабельной улице. Старик кивнул на полуразрушенный храм какого-то бога Гнева: каменная морда над входом давно лишилась носа, а на пороге буйно разросся бурьян.

— Прежний жрец тут любил людей кулаками стращать, — поделился он. — Искренне считал, что страх и благоговение — одно и то же. Терпели, пока у культа был сильный покровитель. Но его засудили жрецы Морфиуса. Как только они этот культ прижали, прихожане и разбежались. Не больно-то им хотелось поклоняться богу, жрец которого тебя ещё и лупасит. Я могу их понять.

— Слушай, Хаврон, но ведь у нашего Драгга примерно такая же ситуация. Ну почти. Паствы не осталось.

— Опять это слово.

— Но ведь не осталось же, так? Нет веры, нет силы, деградация. Осталось только мне помереть или какой-то там суд проиграть, и всё.

— Да, дела наши дерьмовые, чего уж там. — Хаврон вздохнул. — Только у нас покуда дверь отворяется, дети забегают, да я подметаю пол.

Сказать он постарался с пренебрежением, но было видно, что он испуган и устал. Старик жил при храме и в нём. Закроется это заведение, куда ему идти? Если я, молодой и сравнительно здоровый, ещё мог бы найти себе призвание, то его судьба угаснет вместе с культом.

Где-то в центре города глухо и весомо грянул удар в колокол. Поскольку к стене была приставлена лестница, которую я опытным взглядом оценил как прочную (уж в этом я теперь разбирался), то я оставил Хаврона внизу и поднялся на крышу нашего храма. Вернее сказать, на саму крышу ступать я побоялся, остался стоять на верхних ступенях. Мне было интересно, что тут происходит.

В другой части квартала около здоровенного здания, а это тоже, видимо, был храм, показались чёрные фигуры.

— Хаврон, а что там за мужики в чёрных строгих одеяниях? — спросил я старика. — Не служители Морфеуса, часом?

— А то кто же. Они, касатики, — скептически ответил он.

Жрецы культа порядка и скуки шли ровным, безупречным строем, будто город должен был замереть и дышать в такт их дыханию. Над жрецами висела небольшая туча, точнее над каждым из них по маленькой чёрной тучке, в которой мелькали небольшие молнии. Тучки были на высоте трех метров, небольшие, плотные и поражали моё воображение. Похоже, это, мать её, магия.

— Хаврон!

— Да?

— А чего это над жрецами конкурирующего культа какие-то погодные аномалии. Такие, небольшие?

— Тучи? Ну, типа, показывают, какие они серьёзные и страшные. Могут молнией шарахнуть, если кто замешкается.

Прохожие торопливо вжимались в стены. Никто не падал ниц, но оттуда буквально веяло серьёзностью.

Хаврон сопел внизу.

А я офигевал от того, как запросто в этом мире жила магия. Вот она, только руку протяни.

Чёрные капюшоны прошлись по улице и куда-то зашли. Что там происходило, зачем — непонятно. Но что-то преисполненное серьёзности и, заодно, скуки.

Я снова поймал себя на том, что сравниваю их со складским начальством.

Как любит говорить начальство: мы с вами одна команда, мы в одной лодке. В таких случаях они забывают упомянуть, что мы в разных классах этой лодки, вроде как бизнес-класс в Титанике и обитатели трюма. Тоже в некотором роде — в одной лодке. Но разница ощущается, когда смотришь на офисную парковку. У кого-то чёрный лексус, у кого-то велосипед из китайской провинции с непроизносимым названием.

Тут ровно так же ситуация. Драгг и Морфеус — боги.

Но статус разный.

И в то же время тот факт, что сутки назад я умер, а сейчас получил второй шанс, настраивал меня на «перезапуск» своей жизни. Вообще-то мне стоило принять решение сейчас. Здесь и сейчас. Иду я в этот «проект», в это дело, бизнес, блудняк? Я ведь могу прямо сейчас махнуть рукой старику и уйти. Сможет он меня остановить? Нет, не сможет. И я просто уйди широкими шагами в другом мире, могу стать пекарем, смотрителем маяка, ювелиром, лавочником, таксистом. Есть тут такси? Могу стать ревизором, строителем, врачом. Хотя кого я обманываю. Помазать рану зеленкой — вот мой потолок. Так почему бы не попробовать себя в профессии, внезапно — жрец? Работа кладовщика мне надоела, а тут какой-никакой шанс.

Драгг по какой-то причине в меня верил. Я тоже преисполнен оптимизма. На костёр меня не тащат, пацаны несут пуговицы, тут есть какая-то смутная магия.

— Скажи, Хаврон, а какая бывает магия?

— Чего? Непонятно мне.

— Ну чудеса, фокусы, которые творят жрецы?

— Раны лечат, исправляют переломы, омолаживают, но это прямо задорого делают, такое только богатеям доступно.

— Прям так и омолаживают?

— Ну жёны богатых купцов любят.

— Ладно. А раны? Серьёзные раны?

— Да, разные культы лечат. Умирающего могут спасти. Предметы двигают, огонь зажигают щёлчком пальцев.

— На это зажигалки есть, — отмахнулся я. — Что ещё?

— Могут внушать полезные мысли или избавлять от плохих.

— Менталистика, — уверенно констатировал я. — Ещё.

— Покровители фермеров увеличивают урожай. Жрец может за полдня дерево вырастить размером в тридцать локтей, но обычно такой ерундой никто не увлекается. А вот на поле урожай увеличить или там саранчу изгнать, это да, за это крестьяне звонкой монетой платят. Управление землей, водой, воздухом. Создание иллюзий, веселых или пугающих.

— Это всё ты видел сам?

— Да. Но чего не видел, хотя сказывают, чтобы в древние времена порталы открывали в другие места, грузы возили, иные жрецы умели невидимыми становиться. Механизмы ремонтировали, големов создавали. Но, врать не буду, про такое и сам не видал и от знакомых не слышал.

— Ага. Это прямо интересно.

Я присмотрелся к городу. Он мне напоминал такой город, как Вызима из одной игры.

— Хаврон, скажи, а тут не водятся утопцы? — на всякий случай спросил я.

— Чего? Кто пьяный в реку упадёт, бывает, тонет, а что?

— А он потом не нападает на людей из воды? — продолжал упорствовать я.

— Я ошибался, думая, что ты выздоровел, — проворчал Хаврон. — Пошли в храм, полежишь, отдохнёшь. А то ты хоть и трезвый, а бредишь.

— Стало быть, утопцев нет, — констатировал я. — Это хорошо. Мелочь, а приятно.

Решено, подумал я про себя. Буду пробовать, стараться, учиться и развивать это дело.

Глава 4. Целевая аудитория

— Итак. — Я сидел на лавке и кушал прочный, как кусок черепицы, сухарь, который выдал мне Хаврон «для подкрепления тела и духа». — Почему к нам не идёт паства? Где наша драгоценная ЦА?

— Ничего не понял, — сварливо ответил Хаврон. — Можно на человеческом?

— Люди не идут к Драггу, потому что боятся? — Я попробовал кусок сухаря на прочность, на время отстал от него и подался вперёд, чтобы опереться о край алтаря.

— Некоторые боятся. — Хаврон почесал давно не бритый подбородок. — Если подумать, все чего-то боятся.

— Например. Развивай мысль. У нас, считай, брейнсторм, — подбодрил я его.

— Опять ничего не понятно, — пробасил старик.

— Короче, говори. По фактам. Чего боятся люди?

— Известно чего. Слуг Морфеуса. Соседей, которые могут в морду набить или настучать слугам Морфеуса. Своей жены боятся. Чужой жены, к которой виды имеют. На всякий случай. Непогоды и неурожая. Ошибки в официальном документе.

— Восхищён твоим рассуждением. Но позволь крошечный вопрос. Драгг тут при чём?

— А притом! — Старик закашлялся. — Драгга взрослые не боятся. Взрослые его стыдятся.

Неожиданно он пришёл к какому-то вполне логичному выводу. Не страх, а стыд.

— Почему?

— Потому что взрослый человек, если верить взрослым людям, должен ходить с важной рожей и думать об ответственности, а не всякой ерунде. Хлеб, долги, состояние крыши, налоги, болезни. А шалость — это для мелких и безответственных. Тех, кому ещё не объяснили, что жизнь — дело серьёзное и привыкать к унылой морде нужно уже смолоду.

Я снова попробовал сухарь, и мне удалось отгрызть от него край. С наслаждением прожевав крошечный кусочек, я спросил:

— То есть дети приходят, потому что им не стыдно?

— Детям много чего не стыдно. Оттого, поди, и веселее живут. Я хоть и старый, но не глупый. Понятно, что малышне легче дышится и живётся вовсе не от глупости, а потому что ответственность не давит им сердце, словно пудовый камень!

На не особенно чистый алтарь, собранный из помутневшего металла, деревянных досок и грубо обработанного камня, легли две потёртые пуговицы. Весь начальный капитал нашего предприятия, если не считать такую важную штуку, как человеческая психология. Я взял тёмную деревяшку.

— Драгг, ты мог бы подтянуть сюда не кладовщика, а психолога, она бы, наверное, лучше меня справился.

Бог не посчитал нужным отвечать на эту жалобу в стиле «Плач Ярославны». С другой стороны, то, что хорошего психолога, настоящего, не нашлось, давало шанс мне.

— Давай от обратного, Хаврон. А что взрослый человек может принести Драггу?

— Деньги, — мгновенно отозвался Хаврон. — Это самое лучшее. А нужное мы купим.

— Да кто бы сомневался. А кроме денег?

— Еду. Пиво или вино.

— Хаврон.

— А чего «Хаврон»? Вино — штука справная. В иных делах первейшее подношение, сам Драгг его завсегда уважал.

Я сцапал пуговицы с алтаря и крепко сжал. Дерево врезалось в кожу.

— Ерунда. Ты мыслишь слишком просто. Так же, как все. Вино, деньги, материальные подношения. Богам нужно не это, а «отсекаемые эмоции».

Старик поморгал.

— Чего?

— Ну, допустим, неловкость. Мелкую ошибку. То, за что его целый день стыдили. Криво пришитую пуговицу, пятно на рукаве, забытую строку, слово, сказанное не вовремя. Если люди боятся сотворить что-то смелое, рискованное, то нужно наоборот, им помочь, убрать что-то, от чего они могут избавиться.

— Мусор? — не понял Хаврон. — Ты хочешь сделать Драгга богом мусора? Не выйдет, он откажется.

— Да не мусор, а скорее проблемы. У всех есть проблемы. Мы их решим, вернее поможем людям самим их решить. Например, избавиться от криво пришитой пуговицы, от ошибки, оплошности, назойливой неприятной мелочи, которая поганит им жизнь. Это тоже своего рода шалость, избавление от щербатой тарелки, но не причиняющая вред, а даже наоборот, решающее её.

— Ишь ты, — поджал губы старик. — Философия. Философия не кормит.

— А паства?

— Опять это слово, — скривился он. — Мы что, служба кривой пуговицы?

— Неправильной. — Я поднял палец. — Служба Неправильной Пуговицы.

— И что, люди попрутся в храм показывать тебе свои пуговицы? — с сомнением сказал Хаврон.

— Не мне. Драггу.

— Ещё лучше. Бог, который смотрит на пуговицы. Вот теперь заживём, золотом крышу перекроем.

— Ты смеёшься, а зря. Пуговица — мелочь, её не жалко, но она морально и физически близка всем. Оторвалась пуговица — и человек весь день думает не о делах, а о том, как бы не выглядеть глупо перед начальником. Мелочь, но держит на себе жизнь. Принеси неправильную пуговицу Драггу, посмейся над этим — и иди дальше.

— Непривычно это всё, — сказал Хаврон. — Не по канону.

— Канон довёл нас до крайней степени нищеты, — сурово ответил я. — Надо меняться.

Старик покосился на меня, явно желая сказать что-нибудь язвительное. Но вместо этого, кряхтя, поднялся, достал из сундука в стене жменю пуговиц и со стуком высыпал на алтарь — щербатые деревянные, гладкие костяные, одна тяжёлая медная, позеленевшая от времени.

— Дети много лет таскали сюда этот сор. — Узловатый палец пошевелил кучку. — Пуговицы чаще всего. Откуда берут — не знаю.

— Дети это хорошо. Но нам нужен первый взрослый прихожанин. Тот, кому пуговица не просто смешная штука, а часть его жизни, а ещё лучше — работы.

Хаврон ответил почти сразу же.

— Если на то пошло, то есть одна такая. Аглая. Пуговница.

— Так и зовут?

— Прозвище такое. Она швея. Чинит одёжу половине нижнего квартала. Покупать новую одежду дорого, надо ремонтировать. Сам не можешь зашить, иди к ней.

— Прекрасно. Где её искать?

— Через две улицы. Только она нас не любит.

— Почему?

Хаврон помрачнел и пнул скамью.

— Ксель её однажды высмеял и поругал. Она как раз-таки пуговицы принесла, по примеру детей. А он наорал на неё, сказал, что Драггу нормальные дары нужны, а её подношения — мусор. И сама она не лучше мусора.

Я потёр переносицу. Спасибо, Ксель. Даже списанный в утиль, ты продолжаешь портить нам жизнь.

— Тем более пойдём к ней, вдвоём.

— Именно поэтому мне туда лучше не соваться. Она меня метлой встречает. Я однажды тоже её работу с рукавами наругал.

— Видишь, как хорошо, каждому из нас есть за что перед ней извиниться.

Он фыркнул, но спорить не стал. Переложил пуговицы в карман, зачем-то пригладил алтарь шершавой ладонью и пошёл.

В переулке ремесленников было много старых вывесок. Каждая говорила о профессии. Я залюбовался. Деревянная игла, стоптанный башмак, чашка с криво начертанной каймой. Мастерскую Аглаи мы нашли по вывеске: вырезанная из доски пуговица размером с тарелку вальяжно раскачивалась на двух веревочках.

Хаврон остановился за три шага до двери.

— Ты чего?

— Это вне досягаемости метлы, — пояснил он. Видимо, до сих пор про метлу он не шутил.

Дверь распахнулась прежде, чем он договорил. На пороге появилась женщина лет сорока с костяной иглой в пальцах, а взгляд у неё был как у главбуха перед сдачей отчетности. Такой, которого боятся не то что простые кладовщики, но даже члены совета директоров бегут со всех ног.

— Хаврон, — с вызовом протянула она, как будто у него не имя было, а название болезни.

— Аглая. — Старик попытался изобразить на лице заискивающую улыбку, но чувствовалось, что это выражение его лицу малознакомо, так что выглядело это будто его перекосило от боли.

— Если я шить не умею, то какого рожна пришёл, старый?

Он не нашёлся с ответом и перевёл взгляд на меня, словно намекая, типа — вопросы к моему боссу.

Взгляд её, взгляд рабочего человека, которого отвлекают от работы, переместился на меня. Секунду она осматривала меня, словно прикидывала, идти ей за метлой или уколоть меня иголкой, которая всё ещё была у неё в руках.

— Ксель, — скривилась она.

— Максим, — поправил я.

Хаврон переместился за мою спину.

— Чего? — не поняла швея.

— Я не Ксель. — Я решил сразу раскрыть карты, хотя бы чтобы не огрести за чужие грехи. — Кселя больше нет. Меня поставили вместо него.

— В смысле — поставили? Ты выглядишь как Ксель? У тебя его лицо. Хотя вроде выражение другое, менее злобное. Как так?

— На всё воля Драгга. Его больше нет, он умер. А я с его внешностью занял его место.

Она пожала плечами.

— Ладно, как скажешь. Только мне плевать. Похороны будут?

— Нет, — растерялся я.

— Ну и чудно. Приятно было поболтать, мне надо работать. В следующий раз если будете проходить мимо — проходите мимо. А если будет желание пообщаться со мной, то вы уж его пересильте и… проходите мимо. Всё?

Она стала отступать обратно в свою мастерскую.

— Погоди. Аглая… Ксель был клиническим идиотом, и он был не прав.

Аглая замерла.

— Не мне судить, — сказала она, хотя по лицу было видно, что она всецело разделяет это мнение и даже может добавить некоторое количество своих эпитетов.

— Он был не прав, — продолжил я. — В том, что пуговицы твои мусором обозвал.

Взгляд её переместился на старика за моей спиной.

— Хаврон разболтал?

— Он самый.

— И ты пришёл за него извиниться? — прищурилась она.

— А почему бы и нет. Извиниться и помощи попросить.

— Таааак. Началось в артели утро. Денег пришёл просить? А может, ты никакой не Максим, а просто Кселю не на что похмелиться?

— Я не прошу денег, — упрямо ответил я.

— Да ну? Тогда чего ты хочешь? — Она толкнула створку, открывая проход.

— Пуговицу. Не дорогую, не новую. С историей.

Ещё пару секунд она смотрела на меня, потом отступила внутрь, но дверь перед носом не захлопнула.

— Ладно. Только Хаврон пусть у двери стоит. От него я извинений не услышала.

— Да я что, да я ничего, — пробормотал старик из-за порога.

Мастерская оказалась крошечной, но устроенной толково, так что я невольно залюбовался. Полки с подписанными коробками, мотки ниток на медных крючках, портновские ножницы и деревянный метр на столе у окна. Пахло тёплой овечьей шерстью. Видимо, это основа ткани. Ишь ты, никакой синтетики. Рабочий беспорядок был только на ровном и чистом столе.

На табурете лежала чёрная плотная мантия с непришитой серебряной застёжкой. Аглая проследила за моим взглядом и брезгливо поморщилась.

— Писарь Крисп. Велит починить к вечеру, но наверняка опять не заплатит.

— Почему?

— Придерётся к работе, потом поругает, найдёт кривой шов, который сделала, кстати, не я. Потом пригрозит штрафом. Он считает, что такой хитрый и водит всех за нос. А отказать не могу. Чиновник. Не сделаю — хуже будет.

— Он важный начальник?

— Важности в нём боги, когда создавали, как на сто человек насыпали.

— А кто по должности? — якобы буднично спросил я, а на деле — постепенно осваивался и собирал информацию о мире и городе, где живу.

— На рынке служит, собирает рыночные поборы, проверяет торговые разрешения, обожает мариновать людей в очереди у своего стола. Должность невелика, но кровопиец тот ещё. Упырь!

— Аглая. А что для тебя неправильная пуговица?

— Что? — Она замерла с иглой в руке.

— Представьте службу. Человек приходит и сдаёт Драггу пуговицу. Не как мусор на списание. А как форму подношения. Как тебе идея?

Она убрала иглу в подушечку и задумалась.

— Ксе… то есть Максим. Ты на полном серьёзе решил строить богослужение на пуговицах?

— Да. Это символ, пример. На том, что люди считают мелочью, пока она не застопорит им весь день.

Аглая не ответила, её пальцы пробежались по коробкам, она достала плоскую круглую жестянку из-под леденцов. Щёлкнула крышкой. Пуговицы лежали внутри не насыпом, а ровными рядами, нанизанные на суровую нить. Каждая с изъяном: выцветшая, поцарапанная, неправильной формы.

— Это не для заказов. — Голос её стал тише. — Это с вещей, которые уже не залатать. Старое платье девочки, что выросла, а младших сестёр нет. Мантия служителя, который умер тихо, а храм его одёжу выкинул за ненадобностью. Я ткань пускаю на заплаты, а вот пуговицы — снимаю и храню. Сама не знаю зачем.

Я затаил дыхание.

— Наверное, — с трудом разлепив губы, сказал я. — Потому что каждая ведь хранит тепло рук, которые им пользовались и мастера, который их создавал. Деньги несут эмоции, которые испытывали при оплате — возврат долга, оплата выпивки, покупка муки или подарка для ребёнка, а может быть и взятка. Но пуговицы руки касались куда чаще, да и мастер был к пуговице, которую пришивал, ближе, чем тот, кто чеканил монету и она упала в какой-нибудь счётный короб. Мне кажется, что в пуговице эмоций для подношения богу даже побольше будет.

Аглая посмотрела на меня другими глазами.

— Ксель бы так не сказал. Ты точно другой человек. Причем по мне так лучше своего предшественника.

— Ксель так плохо вёл дела, что отправился в другой мир.

На этот раз она даже немного улыбнулась.

— У нас будет служба. — Я кивнул на жестянку. — Служба Неправильной Пуговицы. Человек приносит бракованную мелочь, Драгг забирает её и связывающую её проблему — а человеку остаётся история, но без боли и проблем. И, если повезёт, то все только рассмеются над этим.

Аглая взяла из жестянки синюю пуговицу — в сетке трещин, с тремя дырочками вместо положенных четырёх.

— Этой уже много лет. — Большой палец прошёлся по пуговице. — Пришила её на передник, когда только открыла мастерскую. Через неделю один важный служитель сказал, что пуговица пришита неровно, а значит, и швея из меня никудышная. Я её потом весь вечер перешивала. Три раза. На четвёртый дошло, что она сама по себе кривая. Её невозможно ровно пришить. Как это по-научному… ассиметрия.

— И что ты сделала?

— Срезала, заменила. Но не выбросила. Только всякий раз, как клиент придирался к строчке, смотрела на неё и злилась на себя.

— Хочешь перестать злиться?

Она ответила не сразу. Провела большим пальцем по пуговице, как по старой царапине.

— Вообще-то хочу. — Она улыбнулась, а у меня опять пощёкотало по рёбрам. Кажется, Драггу понравилось.

Мы условились, что вечером Аглая придёт в храм. Не одна — обещала привести двух женщин с соседней улицы, если я не начну требовать «вступительных даров, храмовых взносов, платы за воздух и прочих умных способов всё испортить». Ничего не портить раньше службы я торжественно пообещал. Кроме того, попросит соседских мальчишек разнести весть. Не ахти какую, просто пригласить, кто захочет.

Вернувшись в храм, я понял, что лавок тут всего парочка, и мы с Хавроном выставили всё, на чём люди смогли бы сидеть: ящик, две обувные подставки, доску на камнях и единственную скамью, на которой я сидел, когда грыз сухарь.

Я похлопал себя по карману. Сухарь по-прежнему был при мне, снова подсох и ждал встречи с моими зубами. Я не спешил его грызть, потому что волновался.

До вечера оставалось немного. Я сел в каморке на край лежанки и попытался придумать проповедь. Тут была очевидная проблема: проповедовать мне в жизни как-то не доводилось, не случалось. Инструктаж младших коллег на складе — да, такое бывало, тут я мастер. Но там я использовал жесты, идиоматические выражения и сравнения, чтобы донести мысль, и это у меня вполне удавалось. Но это не то же самое. Одно дело объяснить, где что лежит и как не убиться. А тут хоть и языческий, но храм. Я всё равно отдавал себе отчет, что моё родное христианство на три головы круче и притом, как добрее, терпимее что ли.

— Хаврон. Хавроооооон! Нужна помощь?

— Пожар, что ли? — Он появился в дверном проёме.

— Типа того. Нужна помощь друга. Ты мне друг?

— Это по ситуации. Хозяин, чего надо? Денег нет, если что, сразу говорю.

— Это я уже понял. Подскажи, как тут обычно проводят службы?

Хаврон почесал свой подбородок, на котором росли разной длины толстые седые волосы, что-то среднее между короткой бородой и мощной небритостью.

— Ну оно же как. У всех богов по-разному. У Морфеуса долго и нудно читают правила. Пока у передних рядов зубы не заноют от грусти.

— Весело, наверное. А у других?

— У Элдоры благодарят за хлеб, это веселее.

— Согласен. Хлеб — это база. А тут как это всё происходило?

— В нашем храме, когда ещё были проповеди, при Кселе требовали дары, ругали людей и заканчивалось тем, что народ разбегался.

— Шляпа. Нас народ должен любить, а мы ему помогать что есть сил. Какое право мы имеем их ругать. Больше мы так не делаем.

— Да как скажешь, — ухмыльнулся старик. — Я пошёл? Попробую сорняк на заднем дворе извести?

Я кивнул.

Опять всё самому придумывать, даже списать неоткуда. Я вздохнул и посмотрел на пуговицы. Ладно. Проповедь не обязана объяснять мироздание. Раз я использую пуговицу как базовый символ обновлённой религии, то про неё и попробую.

Попробую построить храм на чём-то простом.

Глава 5. Проповедь

Первые люди пришли ещё до сумерек. Сначала Аглая — без метлы, что уже хорошо. А с ней две женщины. Потом четверо детишек, явно знакомых между собой. Потом мужчина с потрёпанной сумкой сказал, что он «просто посмотреть», и следом ещё несколько горожан с такими же оправданиями.

Среди прочих пришёл пекарь, ну, судя по тому, что он принёс с собой ковригу свежего хлеба.

— Говорят, сегодня служба, — пробормотал пекарь. — Или Ксель будет орать на всех?

— Правда служба, — сказала Аглая.

— Тогда хлеб пригодится.

Человек, который пришёл не с пустыми руками, мне сразу понравился.

К началу службы в храме набралось пятнадцать взрослых и семеро детей. По меркам великого религиозного действа — маловато. По меркам нашего храма — аншлаг. Хаврон стоял у стены с таким лицом, будто у него одновременно праздник и приступ панической атаки.

У алтаря я положил ладонь на холодное дерево и обвёл взглядом зал. Люди смотрели настороженно. В их глазах был Ксель, и отношения к нему не положительные. Мягко говоря, мой предшественник подгадил мне по-крупному.

— Уважаемые сограждане! — обратился я к народу, и одно это обращение их удивило. — Давайте начнём с начала. Я не Ксель, я Максим.

Народ замер.

Взвесив все за и против, после разговора с Хавроном я решился на некоторое вскрытие своей личности. Во-первых, так я смогу попробовать обнулить тот глубокий негатив, который был к Кселю, во-вторых, потому что по всей вероятности, всем и правда было наплевать на такие изменения.

— Поясню… Я совсем другой человек, который по воле всемогущего бога Драгга занял его место. Поэтому прошу любить и жаловать.

Никто не стал обещать меня любить, но и возражать не стали. Хотя бы так…

— Забыть то, что он делал, я просить не буду. Скажу проще: сегодня здесь будет не так, как было при нём.

Аглая смотрела прямо.

— По-новому это как, жрец эээ… Максим?

— Драгг — бог шалости. Раньше здесь часто думали, будто шалость — это обязательно испортить, унизить, сделать слабому хуже. С сегодняшнего дня бог покровительствует браку. Не такому, который союз двух сердец, а ошибка, нарушение, неверно выполненная работа, за которую вы раньше стыдились. Раньше было стыдно, а теперь стыд можно сдать на алтарь Драггу, и он вас освободит от этой ошибки, заберёт себе.

— Какая же это шалость? — спросил кто-то из детей.

— Настоящая шалость Драгга, — степенно ответил я. — Это когда становится легче и веселее. Не нужно сердиться и носить беду в себе. Ну оторвалась пуговица? Ну совершили вы оплошность? Ну и что? Мир не рухнул. Пришёл к Драггу, поделился, дальше живёшь налегке.

— Это не избавит от бракованной пуговицы, — неуверенно сказала Аглая.

— А вы положите её на алтарь и избавит.

Я взял тёмную пуговицу, одну из добытых за сегодняшний день.

— Сегодня первая Служба Неправильной Пуговицы. Если у вас есть пуговица, нитка, лоскут, мелочь, которая напоминает о неловкости, — положите её сюда. Не как плату, а как знак, символ избавления от тяжести на сердце. И знаете, что произойдёт? Драгг заберёт лишнюю тяжесть, а вам оставит только причину для веселья. Ну ошиблись вы, никто же не совершенен.

— А в храме Морфеуса нужно стыдиться того, что ты не совершенен, — проворчал пекарь.

— А у нас тут не храм Морфеуса, верно? — парировал я. — У нас разные культы, разные методы решения проблем. Вот у нас такой метод. Разве он не проще и доступнее?

Критиковать конкурентов мне не хотелось, рискованно это, где те культисты и где я? Но очертить своё очевидное преимущество — можно.

Первой к алтарю подошла Аглая — с синей пуговицей, той самой, с тремя дырочками. Положила её на край алтаря, но пальцы не сразу отпустили.

— Это с моего первого передника. — Аглая выпрямилась у алтаря. — Три раза перешивала, потому что один человек сказал, будто она кривая. А она просто такая. Неправильная. Меня эта ошибка гнетёт… Но я хочу… Хочу, чтобы меня это больше не заботило.

— Что просишь у Драгга?

Аглая подумала.

— Чтобы ошибки исчезали, а хороший результат радовал глаз.

Она отпустила руку, но пуговица не спешила пропадать.

Я натянуто улыбнулся. Странно. Это не по плану. По плану алтарь должен был просто забрать чёртову пуговицу и всё!

Я положил ладонь на пуговицу. Только руку, больше ничего.

И тут случилось первое маленькое чудо.

Ни грома, ни божественного сияния. Просто синий пластик вдруг раскалился под рукой и сухо щёлкнул, будто лопнуло стекло. Руку я отдёрнул. На глазах у всех на пуговице появилась четвёртая дырочка — маленькая, ровная, отличающаяся от фабричных, но именно там, где нужно.

Я отдал пуговицу Аглае.

— Ну, теперь-то я её пришью на свой передник, на память, — проговорила швея.

Люди неуверенно похлопали. Моим словам ещё предстоит только улечься в головах, о том, что ошибки можно сдать в утиль и жить свободно.

После службы пекарь, а звали его Радомир, разломил хлеб и раздал всем по куску. Аглая сидела на ящике, вертела свою пуговицу с лишней дырочкой и улыбалась. Дети обсуждали, нельзя ли сделать службу неправильного сапога. Хаврон, к моему удивлению, что-то записывал на куске пожелтевшей от времени бумаги.

— Что пишешь? — Я подсел рядом.

— Кто был. Паства, хозяин. Её надо помнить. Сегодня пришли, завтра не пришли, а послезавтра ты опять один и голоден.

Пятнадцать взрослых. Семеро детей.

Когда народ ушёл, Хаврон меня скупо похвалил.

— Для первого раза неплохо, верховный жрец пуговиц. Только не загордись.

Я присел на одну из лавок и опёрся о холодную стену.

На алтаре лежали пуговицы, выцветший тканый лоскут, шнурок, медная застёжка и маленькая монетка от Радомира. Не золото и не влияние, способное потрясти городскую управу. Но уже что-то.

Свеча у алтаря мигнула. В густой вечерней тени мне почудилось, что кто-то ухмыляется — криво, сыто и с явным желанием, чтобы мои обороты выросли.

— Ну, всему своё время, Драгг, — прошептал я пересохшими губами. — Стартовый капитал ты мне выдал бедный, не жди миллионных прибылей. Но тебя по крайней мере помнят.

Утро после первой службы началось с хлеба. Уже за одно это я был готов простить городу Флавиус многое.

Тут не было кофе, нормальной кровати, электричества, и утром я чувствовал себя, будто меня побили палками. Однако половинка радомировой буханки на краю алтаря делала меня значительно добрее.

Хаврон сидел у алтаря и пересчитывал вчерашние дары, одновременно прикидывая, что из этого хлама можно обратить во что-то ценное.

Корка хрустнула под зубами. Хлеб был плотный, чуть кисловатый, простой. Поутру, с голодухи тело приняло его с благодарностью, почти с религиозным трепетом.

— Это Радомирова? — уточнил я про хлеб.

— Ага, — односложно сказал старик.

— Утром приходил, пока я спал? — спросил, после того как прожевал кусок.

— И не уходил, за порогом мнётся, войти робеет. Явно ждёт тебя, жрец, поговорить хочет.

Я поднялся, колени щёлкнули. Первое чудо Драгга до сих пор отдавалось во мне усталостью. Вероятно, я был проводником этой силы и как проводник тоже испытывал нагрузку. И это дырочка в пуговице? А если бы случилось что-то более серьёзное? Впрочем, мне показалось, что это был навык, который развивается, прокачивается, а раз так, то регулярная практика сделает меня если не колдуном, то всё же человеком с возможностями.

И сдаётся мне, Радомир пришёл говорить о каких-то проблемах, иначе откуда у него такая щедрость?

Пекарь действительно стоял у входа. Широкий в кости, упитанный (ну, тут его профессия наносила отпечаток), рыжебородый, с мягкими, но сильными ладонями, привыкшими мять тесто и таскать мешки. В переднем кармане было полотенце, от которого исходил аромат хлеба, один из самых приятных человеку запахов.

— Доброе утро и благодарю за подношение, — степенно сказал я Радомиру.

— Кому доброе, а кому и не особенно. — Радомир тяжело вздохнул и сделал длинную паузу.

Моя улыбка не померкла. Да кто бы сомневался, приятель, проблемы есть у всех.

— Заходи. У нас тут храм маленький, но с жалобами уже работаем.

Он вошёл, кивнул Хаврону и присел на скамью. Я сел напротив.

— Рассказывай.

Пекарь помял край полотенца. Просить жреца Драгга о серьёзном деле ему явно было труднее, чем вымесить чан теста.

— Есть у нас на нижнем рынке писарь. Крисп Остролин.

Хаврон при упоминании этого имени оживился.

— Служитель Хаврон, поясните мне, как новенькому, что за человек этот Крисп.

— Козёл он безрогий, вот что за человек, — тут же отозвался старик в неделикатной характеристике. — В детстве жуков мучал, теперь вот — людей. Дослужился до мелкого чина и кровь пьёт как вурдалак.

Я кивнул. Надеюсь, про кровь это он фигурально. Играть в Ван Хельсинга у меня не было настроения.

— Итак, что же этот Крисп такого учинил? — спросил я пекаря.

— Раньше он раз в неделю проверял торговые отметки. Тут я не спорю. Хлеб — дело тонкое. Кто применит муку низкого сорта или барду какую подмешает, от того людям живот крутит. Проверяй, коли надо. Только Крисп вчера придумал новое правило, называется печать утренней свежести.

— На что печать?

— На каждую корзину. Каждое утро. Без печати, говорит, хлеб утренним не считается. И я не могу его продать.

Хаврон посмотрел озадаченно.

— А по виду булок непонятно, что они свежие? — не понял я.

— Мы то же самое сказали. А он: внешний вид документа не заменяет. Пока он ставит печати, очередь стоит. Хлеб остывает. Люди злятся и идут к тем, чей стол был ближе к писарю. Те, кто не успеют получить печать, товар не распродадут.

— Бюрократические препоны на ровном месте, — прокомментировал я.

Радомир кивнул.

— А хочешь быстрее — плати за «скорое рассмотрение корзины». Говорит, что это не мзда. А откуда деньги брать? Повышать цены на хлеб? Ради какой-то дурацкой печати?

Я задумался. Вообще тут и близко не пахнет ни ошибкой, от которой Драгг избавляет, ни шалостью. Однако человек пришёл ко мне и пришёл не с пустыми руками.

Могу ли я попробовать помочь?

Радомир смотрел на меня с робкой надеждой.

— Вчера у Аглаи с пуговицей вышло… по-доброму. Люди смеялись, и никому хуже не стало. Может, с печатью тоже можно? Без драки, но и без мзды? Мы думали жалобу на него подать. Но порядок таков, что жалобу на Криспа подают через самого Криспа, а этого ещё никому никогда не удавалось.

— Хочешь, чтобы я попробовал помочь? — спросил я прямо.

Пекарь кивнул.

— Мы вам каждый день будем хлеб поставлять, если Драгг посодействует победе над этой бедой.

Я не подал виду, но сердцебиение от этих слов у меня подскочило. В этом мире не было налогов, по крайней мере, в словах Хаврона я такой беды не заметил, но не было откуда взяться и доходам. А от этого можно натурально умереть с голоду.

Под рёбрами нетерпеливо кольнуло. Драггу не терпелось поучаствовать, о чём он намекал. Ага, значит, старый пройдоха не любит бюрократов? Не вдвоём, может быть, что-то и получится.

Радомир оживился.

— Пойдёмте сейчас, жрец Максим. Хлеб ждать не любит.

На ближайшем универсальном рынке стоял шум. Люди сновали, ругались, торговались, хвалили свой товар и с подозрением поглядывали на чужой. Торговали тут всем подряд. Над прилавками установлены символические вывески: хлеб, ткань, гвозди, травы, сапог. Пахло сдобой, дымом, кислой капустой и ягодами.

Крисп Остролин вёл свою антинародную бюрократическую деятельность с комфортом, под навесиком. Стол, стул, к столу очередь человек на пятнадцать. По лицам было видно: люди пришли торговать хлебом, а занимаются неким хернистрадством.

За столом сидел Крисп Остролин. Самой заметной его чертой был нос. Острый, длинный, неприятно подрагивающий. Сам Крисп был худым, аккуратно упакованным в тёмную мантию с серебряной застёжкой. Возле воротника держалась маленькая синяя пуговица с трещинкой.

Аглая, подумал я. Пришила несмотря ни на что.

Перед Криспом лежали прямоугольная чистая дощечка, бумажные полосы, чернильница и тяжёлая деревянная печать. Писарь брал полоску, осматривал булку, макал печать в чернила, ставил оттиск, выводил запись в книге и добавлял ещё один оттиск поверх записи. Люди смотрели на это с плохо скрываемым раздражением. Откровенно говоря, было недалеко до бунта и мордобоя, но Крисп в надменности своей этого не понимал.

Крисп не поднял головы.

— Следующая корзина.

Радомир шагнул к столу.

— Это всё ещё моя корзина.

— Тогда предъявите следующую булочку.

— Ваше чиновничество, это булки из одной партии! — взмолился Радомир.

— Каждое изделие подлежит отдельному обозрению, учёту и контролю, — назидательно сказал Крисп, мало задумываясь о здравом смысле.

В это время он поднял глаза и обнаружил у стола меня.

— Кто это идёт без очереди! — возмутился он.

— У меня нет хлеба, зато полным-полно зрелищ, — ответил я многозначительно, чем поставил чиновника в тупик.

— Вы вообще кто?

— Максим, жрец Драгга.

Писарь окинул взглядом мою выцветшую мантию, Хаврона, Радомира и булку в руках пекаря.

— Нижний конец храмового квартала. Нерегулярные подношения. Реестровая запись отсутствует. Алтарное имущество в сомнительном состоянии.

Он словно зачитывал моё досье. Есть такие люди, для которых досье важнее, чем личности.

— Вы у нас многоцелевой чиновник, разбираетесь в хлебопечении и религии? — скептически спросил я.

— Нет, я страж порядка, — приосанился он. — А присутствие служителя малого культа при рыночной проверке не предусмотрено!

— А я тут не как служитель, я эээ… покупатель! Имею право! Вот, хочу купить эту булку. — Я взял ту, которая контроль чиновника не прошла и печать не получила.

— Изделие без отметки утренней свежести не допускается к утренней продаже! — выдохнул он.

— А я готов купить её как вечернюю.

— Но она же свежая! — возмутился чиновник.

— Откуда вы знаете? Вы эксперт? Я готов её купить как вчерашнюю, потому что моему языку плевать на печати. Или она всё-таки утренняя?

— Она утренняя, свежая, — завёлся чиновник.

— Тогда на кой-ляд ей об этом печать? — спросил я лукаво.

Он осёкся.

Радомир уставился в меня, на печать, на корзину, глаза его сузились в щёлочки.

— Вы мешаете проверке, — казённым голосом сказал он.

— Пытаюсь понять степень идиотизма ситуации. Считаете, что без печати булку не скушать? Каждую булку? А ничего, что, пока вы делаете проверку, хлеб зачерствеет? И документ устареет. Или печать защищает хлеб?

— Таков порядок! — процедил он. — А порядок не является предметом для шуток.

— Верно. Смешного тут ничего нет. А голодный народ так вообще безрадостное зрелище. И самую малость опасное.

— Вы мне угрожаете? — набычился он. Хотя как набычился. Это слово к худосочному надменному чиновнику, который драконил народ и в упор не видел, что его могут затоптать и забить им щели между булыжниками.

— Драгг упаси. — Я с иронией поднял руки в примирительном жесте.

— Радомир Хлебопёк. — Крисп уже пришёл в себя, в своё злобное состояние. — В связи с вмешательством постороннего лица вся ваша корзина направляется на дополнительное рассмотрение. При всём уважении!

У Радомира лицо стало белым, как мука.

Внутри у меня всё оборвалось. Попробуй победи чиновника, на которого нельзя подать жалобу.

— Крисп Остролин. — Мне пришлось понизить голос. — Можно задать один вопрос, прежде чем я уйду?

Писарь насторожился.

— Один.

— Ваша печать необходима? Или это ваша личная инициатива?

— Конечно, таково требование закона.

— Ну давайте так: если это и правда закон, тогда… что мы все можем против закона, в том числе даже и Драгг?

Говоря эти слова, я накрыл печать ладонью, как вчера пуговицу Аглаи, только теперь просил Драгга не о чуде наугад. Раз он намекнул мне, чтобы я вписался в эту ситуацию, то пусть теперь помогает, пусть поднапряжётся. Тепло пошло от руки вниз к печати. Причем в этот раз ощущение было менее болезненным.

— Ставьте, — выдохнул я.

— Что? — не понял он, его голос перешёл на ультразвук. — Кто вы такой, чтобы мне приказывать?!

— Ни в коем случае не приказываю, — примирительно протянул я. — Просто смиренно жду, когда вы сделаете свою работу. Или не сделаете. Тут уж как повезёт.

Глава 6. Слухи и заявления

Крисп не хотел. Он буквально пожирал меня глазами, застыв в нерешительности. Интуитивно он чувствовал, что я его подставляю, но его статус и сама по себе ситуация буквально требовали действий. На него смотрела очередь, а больше всего Радомир. Отказаться значило признать, что он меня испугался.

Он выхватил чистую полосу, черкнул несколько знаков, макнул печать в подушку с чернилами и с силой прижал к бумаге.

На полосе появилась маленькая румяная булка. Круглая. С надрезом, который улыбался, и точками-глазами. Как выходец с Земли, я знал, что это такое. Смайлик. Но даже и местные выхватили суть. Это была булка, и она смеялась над чиновником.

В очереди хохотнули.

Крисп поднял печать, уставился на резной торец, потом на бумагу. Рука дёрнулась, и он машинально стукнул печатью по пустому краю стола.

Вторая булка.

— Вот ты шутник, конечно, Крисп. — Хаврон почесал подбородок. — Веселишь народ. Не думал стать клоуном, например?

Народ откровенно ржал, а Крисп в панике поставил ещё с десяток смайликов.

— Магическое вмешательство в работу должностного лица! — Крисп вскочил и ткнул в мою сторону пальцем.

— Драгг упаси, — развел руками я. — Наверное, что-то не то с печатью. Брак, нарушение закона, превышение полномочий, и печать это засекла?

Крисп побагровел до корней волос. Он с грохотом сел на стул, сцапал лист бумаги, написал на нём «Справка об отсутствии недоимок и долгов» и ударил печатью. На бумаге лёг стандартный гербовый знак. Чёткий, ровный, скучный.

Смех немного стих, а Крисп хоть и тяжело дышал, но, кажется, что-то понимал. На лице у него отображалась достаточно сложная работа: либо расписаться в своём бессилии, ставя дебильные смайлики и покрывая себя позором и не добиваясь результата, или отступить, пока до торговцев не дошло, что он чисто технически не в состоянии ставить свои штампы, то есть бессилен.

— Радомир Хлебный. — Писарь тряхнул головой и придал себе уверенный и надменный вид. — Обычное разрешение на торговлю длительного характера признано действительным, введение печати утренней свежести временно приостанавливается до эээ… усовершенствования процедур.

— Значит, продавать можно? — Радомир ожил.

— Да, — процедил Крисп и, не сводя с пекаря глаз, стал собирать свои принадлежности в сумку, чтобы уйти.

Я стоял и сохранял независимый вид, вроде как я тут просто стою, никого не трогаю, починяю примус.

И наконец он собрался и ушёл, покинул рынок, держа нос высоко вздёрнутым, так что даже в какой-то момент оступился и чуть не упал. Поле боя осталось за мной, так что эту ситуацию можно считать моей маленькой победой.

Я стоял у столба навеса и старался делать вид, что ничего не произошло. Однако применение магии не далось мне легко, я еле стоял на ногах.

Через несколько минут Радомир подкрался ко мне и, стреляя глазами по сторонам, шёпотом спросил меня:

— Жрец, сколько я должен? Ну не я, мы, хлебопекари.

— Знаешь, сколько дашь, всё приму с удовольствием.

— Непривычный ответ для жреца, думал, заломишь так, что мы ещё пожалеем, что не смогли Криспа подкупить.

— Я не бандит какой и не чиновник. В первую очередь я хотел помочь, — честно признался я. — О своём кармане не думал. Хотя, признаться, пару сестерций мне бы не помешали.

Пекарь хмыкнул и вложил мне в ладонь три медные монеты.

— За помощь. И хлеба с собой. Добрый хлеб всегда добрым людям нужен.

Из толпы появилась Аглая. В руках у неё была пустая сумка, а на лице великая задумчивость.

— Приветствую, сестра Аглая, — степенно поздоровался я.

— И тебе не хворать, новый жрец. Вот, заказ отдала Криспу. И чудное же чудо, он его принял.

— И не придрался? — уточнил я.

— Наверное что-то в лесу последнее сдохло, что такое небывалое событие случилось, что он, да и не придрался, — задумчиво подтвердила она.

К храму мы вернулись ближе к полудню. Хаврон нёс корзину с хлебом, который нам наделил наш спонсор — Радомир. Я нёс три медные сестерции и с трудом передвигал ноги.

У входа ждали люди. Восемь человек: вчерашние прихожанки, мальчишка с ленточкой, мужик с пуговицей и ещё пара незнакомых посетителей. Они переминались у двери, будто боялись, что на входе в храм появится фейсконтроль и им его не пройти.

— Служба вечером, — сурово объявил Хаврон, прикрывая собой корзину, словно боясь, что они на неё набросятся.

— Я только спросить. — Женщина шагнула ближе. — А правду сказывают, что у Криспа печать ставить не получалось сегодня на рынке?

— На всё воля Драгга, — многозначительно ответил я.

— То есть Драгг против бумажных документов? — хитро прищурилась тётка.

Отличный вопрос. Опасный. Скажу я сейчас что-то про то, что государственная машина прогнила насквозь, завтра словлю местный вариант обвинения в государственной измене и срок каторги в местах очень даже отдалённых.

— Драгг не против бумажных документов, если они упрощают жизнь. Драгг любит опечатки и описки, которые кажутся смешными и которые хочется повторять как озорную шутку. Но Драгг не любит, когда некоторые несознательные чиновники, прикрываясь законом, творят совершенно несмешную дичь и мучают народ.

Я выдохнул, закончив тираду.

— Мудрёная мысль, — ответила после раздумий тётка.

— На то она и мудрость, — легко ответил я.

Вечером была короткая проповедь о пользе смеха, который продлевает жизнь. На эту самую проповедь в результате рыночного инцидента в храм заглянули ещё несколько человек.

После проповеди они потянулись ко мне. Один принёс подгоревшую булку, по сути — брак. Я позволил оставить её на алтаре как ошибку, про которую хочется забыть. Алтарь жертву принял.

Другой попросил благословить ценник, на который ругаются покупатели. Я покачал головой.

— Тут нужна не магия Драгга. Сотри каракули, возьми и напиши крупно и ровно цену, а то не понятно ж ничего!

Мужчина ушёл задумчивый, будто получил урок вселенской мудрости.

Тут дверь приоткрылась, и на пороге стоял явно не проситель или верующий горожанин. Тёмная ряса, ровная спина, дощечка в руках. Молодой, поджарый, как породистый пёс, с уверенностью на лице и явными признаками интеллекта.

Как говорят про иных — с лицом, не обезображенным интеллектом? Так вот, это было явно не про него. Этот был умён и в себе уверен. Я почему-то сразу подумал, что если это недруг, то мне больше нравятся дебилы, от них хотя бы знаешь, чего ожидать.

Он остановился у двери и осмотрел зал.

— Представитель культа Морфеуса, — шёпотом сообщил мне Хаврон на ухо. Однако получилось у него слишком громко, с таким успехом он мог бы проорать это на весь храм.

Я поморщился.

— При всём уважении, — сказал незнакомец, хотя как такового уважения в его тоне не было. Но спасибо, что не было и открытого презрения или вражды. Иногда нейтралитет — это лучшее, что приходится ожидать. — Кто здесь старший жрец культа Драгга?

— Я. — Мне пришлось поднять руку как школьнику.

— А вы это… Как вас зовут, то есть? — вежливо уточнил он.

— Максим. — Я решил, что раз уж этот хмырь уточняет имя, значит, Ксель у него там в его деревянной базе данных не числится.

Он не замедлил сделать пометку у себя на дощечке.

— Меня зовут младший инок Севир, и я представляю собой храмовый надзор Морфеуса. До нас дошла информация о том, что вы якобы осуществили магическое действие на Нижнем рынке.

— Слухи? — прямо спросил я, потому что это вот «информация» может быть чем угодно.

— Нет, заявление, официальное.

За моей спиной Хаврон тихо сказал:

— Докатились.

— А от кого оно подано, это официальное заявление? — Я не обратил внимания на ворчание старика. Тут явно кое-кто телегу на меня накатал, надо теперь держать удар. — Случайно не от некоего Криспа Остролина?

Севир отвёл взгляд.

— Нет, не от него.

Я позволил себе усмехнуться. Забавно. Морфеус — бог порядка, а его адепт мне сейчас на голубом глазу соврал. Значит, врать, типа, можно? Занятный факт, надо будет его потом обдумать, как и то, что культисты на серьёзных щах исполняют государственные функции. А какой тут вообще государственный строй, в этом Флавиусе? Я-то, грешным делом, думал, обычная олигархическая республика или там король какой сидит на троне. Но тогда чиновник бы и козырял именем монарха, а не, внезапно, божества.

Он вздохнул.

— Жрец Максим, вы признаёте себя виновным в том, что применили магическое воздействие сегодня на рынке к представителю власти.

— Нет, — не задумываясь, ответил я, потому что жизненный опыт учил меня не спешить с признаниями. — Не имею такой привычки.

— Признавать вину? — сощурился Севир.

— Совершать необдуманные поступки, — округло ответил я. — А что? Вы меня хотите в чём-то обвинить? Есть какие-то доказательства кроме заявления, которое подало неизвестное лицо, но не Крисп Остролин?

Севир запнулся.

— Мы с вами не с того начали, жрец Максим.

— Ну, валяйте, переначните, я никуда не спешу, — вежливо ответил я.

— Я здесь для уведомления, предупреждения, предостережения. Представитель малого культа не вправе совершать открытое магическое действие вне стен своего храма, тем более в таком публичном месте, как рынок, без разрешения вышестоящих органов, для получения которых требуется описание сути обряда, обозначение границ места событий и назначение ответственного лица.

— Ответственного за панику при пожаре? — спросил я.

— Что?

— Ничего. Это так, мысли вслух. Гражданин Севир, я ваше предостережение понял, считаю себя предостережённым до самой невозможной степени.

— Это что сейчас, сарказм был? — нахмурился культист.

— В храме озорства? Я слово такое в первый раз слышу. Скажете тоже, сарказм. Да как можно, у нас есть специально обученная книжечка со списком шуток, их мы и шутим, не больше пяти шуток за раз, по большим праздникам разрешены длинные анекдоты, а импровизация — это слишком сложно… для собеседника.

По рёбрам прошлась лёгкая щекотка, это было подбадривающее благословение Драгга. Кстати, после этого усталость если не отступила, то стала слабее.

Мой ответ его не убедил, он посмотрел на меня с подозрением.

— А что у вас сейчас происходит?

— Как что? Народ идёт прикоснуться к своему любимому божеству, которое, между прочим, не создаёт им жёстких рамок.

— То есть идёт религиозное собрание?

Я огляделся. Ну тут не скажешь, чтобы никто не собрался, несколько человек в храме были, и они как тараканы от дуста, откочевали подальше от Севира. То есть сделать вид, что их тут нет, никак не получится.

— Вы невероятно прозорливы, гражданин Севир. Да, мы тут собрались, о погоде беседуем, о хлебе. А что?

— А ваше собрание внесено в расписание? — Он покрутил головой, чтобы найти бумажку с расписанием работы храма, но не преуспел. Да оно и неудивительно, его у нас попросту не было.

— Внесено. У нас распорядок простой. Драгг принимает от населения шутки и невинные ошибки круглосуточно и без выходных.

— А бумажное расписание с подписью?

— Его съела моль, — не задумываясь, сказал я. — Вот буквально недавно висело, а теперь поди ж ты, сволочи жесткокрылые, уволокли и сожрали. Твари, никакой управы на них нет.

Он глубоко вздохнул и сделал в своём деревянно-бумажном планшете пометку.

— Я запишу, что вы предупреждены и впредь будете воздерживаться от магических действий за пределами храма и прихрамовой территории. Письменное предписание будет доставлено утром. А пока что я вижу собрание без признаков паники, давки или противоправного поведения. Нарушений…

Он ещё раз вздохнул, с тоской глядя на обшарпанный храм в состоянии бомжацкой лачуги, да ещё и без письменного графика работ, но решительно продолжил.

— Нарушений не усматриваю. Хорошего вечера.

— И вам. Хорошего вечера, настроения веселого, побольше улыбок.

Севир развернулся и вышел. Его шаги затихли в переулке.

В храме стало тихо.

— Ну что ж. — Хаврон почесал небритую с неравномерной щетиной щёку. — Хлеб есть, люди есть, крысы Морфеусовы уже шныряют. Жизнь налаживается.

Народ, предварительно выглянув за дверь и убедившись, что представитель власти свинтил, неопределёнными фразами поддержал утверждение Хаврона.

Когда посетители постепенно рассосались, я плюхнулся на лавку.

— Скажи мне, друг мой Хаврон. А у нас есть устав?

— У кого это, у нас? У культа Драгга его отродясь не было. А что?

— Нужно как-то систематизировать мудрость и знания.

— Ааааа. Ну флаг в руки, — скептически отозвался он.

— Чего? — нахмурился я.

— Говорю, писать не умею, грамоте не обучен. Извиняйте, но уж как-то без меня. Пойду-ка я, территорию проверю, калитку запру.

И он ушёл.

Впрочем, по здравому рассуждению я пришел к тому, что формулировать концепцию новодрагговской веры мне ещё рано.

Одно понятно. Был кладовщиком, теперь у меня на руках странный религиозный стартап, нанизанный на юмор. Был бы я из камеди, а не склада, может быть пошёл бы в народ шутить и продвигать своего божественного покровителя острой шуткой. Но шутить у меня получается исключительно непроизвольно и зачастую неуместно. В сущности, мне надо придерживаться идеи о том, что Драгг нуждается в эмоционально заряженных вещах, которые помещают на алтарь. Молитвы как таковые его, наверное, не впечатляют.

Да и кто молится богу озорства? Тут преимущество у фермеров, у них понятная богиня, Элдора. Помолился, жертву принёс жрецам, хлеб уродился лучше. То есть её услуги и функционал понятен и надежен. Морфеус, как я погляжу, завинчивает гайки и всех загоняет в инструкции, циркуляры, законы скучные. Ну понятно, он бог порядка, он незаметно душит радость и контролирует улицы.

Ладно. А мне что остаётся? Узкая ниша — исправление косяков, то есть ошибок, нарушений, оплошностей.

Так, стоп. А как там говорили древние римляне? Errare humanum est, то есть — человеку свойственно ошибаться. Древние говорили об этом со снисхождением. Кажется, это и есть моя бизнес-стратегия. Морфеус нетерпим к ошибкам. Он требует не ошибаться и наказывает за косяки. Пока не знаю, как он наказывает, но народ его откровенно боится.

Нетерпимость.

А мой культ как говорит? Ну ошибся, ну прости себя. Драгг простит уж точно. Посмейся, принеси материальное воплощение своей ошибки. Конечно, ошибаться без конца и не дойти до своей цели — это крайность. Но требовать от человека, чтобы он был как робот, без страха и упрёка, без ошибки и оплошности, бага? Тоже крайность.

С другой стороны, моя философия явно вступала вразрез с политикой партии Морфеуса. То есть я тут заведомо вступаю с ним в классовую борьбу. Мда, умею я находить друзей и проблемы создавать из ничего.

Мо-ло-дец.

Хаврон вернулся в храм и окинул меня взглядом.

— А чего не спишь, Максим? Ложись, нужно много сил, завтра будет трудный день.

— Это почему это? Что-то особенное запланировано?

— Дык каждый день трудный. Жди проблем и не ошибёшься. — Он говорил серьёзно, и так же серьёзно погнал меня, своего босса, которым временами помыкал, спать.

Утро показало, что Хаврон оказался прав. Проблемы нарисовались с утра пораньше и представляли собой Севира, который держал наперевес сложенный пополам лист бумаги.

— Доброе утро, — учтиво поздоровался он со мной и даже кивнул в сторону алтаря. Вроде как поздоровался с божеством.

— И тебе не хворать. Чем обязан? — Я старался сохранить вежливость, но на дружелюбие меня не хватало.

— Как чем? Письменное предписание.

— А, ну да, ну да… — Я забрал документ и пробежал по строкам. Как вчера и было сказано, я подозреваюсь в несанкционированной магии на рынке, и мне предписано воздержаться от применения её за пределами храма.

Севир сделал запись. Кончик карандаша скрипнул по бумажке на дощечке. Звук раздражал.

— Вам нужно внести это предписание в храмовую книгу.

— Ээээ… Хорошо, — неопределённо ответил я.

— У вас же есть храмовая книга, жрец Максим? — спросил он прямо.

— Да… — Я с надеждой посмотрел на Хаврона.

— Где-то была, — протянул старик, но мы все по его тону поняли, что это можно считать синонимом слова «было, да сплыло».

— Отсутствие храмовой книги является тяжким нарушением по нормам для действующего религиозного представительства.

— А мы разве попали под проверку?

— Грубо говоря, да, — неохотно ответил Севир. — Давайте так. Если до заката вы предъявите книгу, в том числе новую, старую или предъявите уважительную причину, по которой она пропала, то мы не отзовём ваше право на ведение магическо-культовой деятельности. И сразу скажу, что история про моль на уважительную причину не тянет.

— Да это я понимаю, — мрачно отозвался я. — А что, вы можете притормозить нашу того… деятельность?

— Можем. Но пока что вы вправе проводить собрание, однако нужно записывать участников. Взрослых. Детей можете не фиксировать.

— Дожили, — проворчал Хаврон. — Теперь всех встречных-поперечных надо записывать. Я не умею, у меня глаз уже не тот, не вижу я.

— Ты же вчера говорил, что неграмотный? — вздохнул я.

— И это тоже. Наложение множества печальных факторов, — Хаврон оставил нас думать над этой фразой и ушёл. Сбежал, чтобы не видеть Севира.

Глава 7. Решать проблемы по мере поступления

Я проводил этого дарителя предписания и генератора проблем по имени Севир, и когда он скрылся за горизонтом, то обежал территорию вокруг храма и за высокими неухоженными кустами обнаружил Хаврона.

— А я что, а я ничего, — сказал он, видимо, комментируя тот факт, что он прятался в ветвях.

— Так, хранитель священного беспорядка, — я повернулся к Хаврону. — Колись, где книга?

Старик почесал затылок.

— Ну, я не знааааааю.

— Родное сердце, напомнить тебе, что будет, если нашу религиозную деятельность свернут? Драгг отправится на свалку истории, ты на паперть, а я стану работать за еду. Впрочем, я и сейчас примерно тем же занимаюсь. Но твои-то перспективы совсем безрадостные?

— Гм. Если подумать, то книга может быть в кладовой.

— У нас есть кладовая? — насупился я.

— Ну не то чтобы совсем кладовая, но место, куда Ксель кидал всё, что ему мешало.

— Веди меня туда, Сусанин!

Стена крошечной комнаты, служившей мне спальней, имела дверь, прикрытую здоровенной вылинявшей от времени тряпкой. Хаврон дёрнул, дверь скрипнула и открылась.

Если сам по себе храм Драгга напоминал бомжацкую ночлежку, то кладовка представляла собой скорее мусорку, чем-то, что любой уважающий себя кладовщик назвал бы складом. Там лежали сломанные канделябры, какие-то обрезки досок, треснувшие плошки, пучки травы неизвестного назначения, пустые ящики.

Копаться в этом бардаке я принялся сам, на Хаврона надежды не было. Тут нашлись долговые расписки Кселя, однако, судя по тексту, занимал он, причем не деньги, а вино невысокого качества. Черт, это ж могут предъявить. Тут была жалоба, которую подал Хаврон на Кселя самому Кселю по поводу невыдачи служебной метлы.

Наконец из-под сломанной лавки показался кусок кожаной обложки. На потемневшей коже едва проступали бубенец и кривая линия ухмылки. Я смахнул с неё дохлых тараканов и показал Хаврону.

— Оно? — спросил я сердито.

Хаврон взял обложку обеими руками. Ворчание с него на миг слетело.

— Она. — Он погладил её с любовью, как старый мичман судовой журнал судна, которое вот-вот пустят на дрова.

— А почему одна только обложка?

Старик молчал.

— Хаврон! Нам тут не до шуток.

— А что я? Это всё Ксель.

Одного имени хватило.

— Чтоб ему икалось. Книга без страниц, просто обложка. Куда делись страницы?

— Ну, Ксель злой был, исписал страницы руганью, а потом хватился, протрезвел, да и того… скурил.

— Все страницы? И пустые?

— Он не был поборником здорового образа жизни, — пожал плечами дед. — Обложку видишь, сохранил.

— Зашибись картоха с салом. У книги были дубликаты, копии, образцы для подражания. Соберись, Хаврон, от этого зависит будущее этого и так не шибко надежного предприятия.

— В архиве Морфеуса есть копия. Они делают копии всех храмовых книг всех культов.

— Молодец, что начал соображать, — похвалил его я. — Однако признаться Морфеусу, что наша книга ушла в страну проё… потерянных вещей, мы никак не можем. Понимаешь?

— Ну ещё и соседи вели обходные листы. Кто чем занимается, ритуалы, описания. По сути, это то же самое, что копия.

— Соседи. — Я посмотрел на заколоченное здание за стеной. — Скрап, бог потерянных вещей?

Хаврон сразу помрачнел.

— Когда храм Скрапа работал, мы с ними дружили, у них точно есть обходные листы, можно просто вшить в обложку, это должно сойти за книгу. Но есть одна загвоздка.

— Храм закрыт? — озвучил очевидное я. — И заколочен?

— Не просто закрыт-заколочен, он опечатан как собственность епархиального управления Морфеуса. Они изъяли имущество в свою собственность.

— Но не используют? — скорее утвердительно спросил я, потому что видел это своими глазами.

— Нет, конечно. На кой им старый храм. Однако проникнуть туда — это покушение на собственность культа Морфеуса, за это просто прекращением работы храма не отделаешься, тут светит пяток лет каторги за святотатство.

— Не было печали, — закряхтел я, повторяя его собственный стиль. — Но я склонен рискнуть. Ты как?

— Мне нечего терять, — без особой уверенности ответил он.

— Молодец. Тогда пошли прямо сейчас пошарим в закромах у Скрапа, только храм закрой.

Пространство между прихрамовыми территориями было узким, кривым, тёмным и поросло местным аналогом лопуха.

Фасад храма Скрапа выходил на улицу, он был заколочен и, как и заранее предупредил Хаврон, снабжён вполне материальной печатью, здоровенной нашлёпкой, которая охватывала дверь и дверной блок и фонила магией. Выходит, печати тут не просто бюрократия?

Не сговариваясь, мы решили фасад и входную дверь игнорировать. У храма нашёлся и чёрный ход, на котором была аналогичная, хотя и меньшего размера, печать.

Пока Хаврон гипнотизировал эту печать, словно она от долгого на неё смотрения отвалится, я прошёлся вдоль стены. Строение было дощатым, обмазанным глиной для герметичности, которая от времени осыпалась. Я на пробу навалился на одну из досок, и она с лёгким скрипом отошла на нижних гвоздях от поперечной балки, открыв проход, достаточный, чтобы в него можно было протиснуться боком.

— Вот тебе и заколочено. — Хаврон нахмурил брови. — Халтура, а не строительство.

— И главное, что так мы не тронем печати, — резюмировал я.

Мы протиснулись внутрь.

В храме Скрапа было сухо и жутко пыльно. Пыль витала в воздухе и танцевала в лучиках солнца от щелей крыши.

— Слушай, с этого храма можно снять материал для кровли. Чтобы наш подлатать? — задумчиво спросил я.

— Это покушение на собственность культа Морфеуса, — немедленно ответил Хаврон. — К тому же ты навлечёшь на себя гнев Скрапа. Его дух всё ещё присутствует здесь, и даже то, что мы вошли без спроса, уже нехорошо.

— Я очень уважаю товарища Скрапа, и я не мародер, — ни к кому не обращаясь, сообщил я в направлении пыльного алтаря.

Тут пахло прелой древесиной и бумагой, как в районной библиотеке. Вдоль стен стояли стеллажи, а на них связки ключей без замков, замки без ключей, одиночные перчатки, тряпичные украшения, медные кольца и серёжки (тоже непарные), какие-то дверные ручки, коробки, старые игрушки. Совсем уж мусором это назвать язык бы не повернулся. У каждой вещи когда-то был хозяин, он её потерял, и в целом я считал, что культ полезный. Такое бюро находок на минималках.

Искали мы достаточно долго. Потребовалось некоторое время, чтобы до нас дошло, что в категорию «потерянные вещи» эти соседские записи не входят. Мы углубились в дальние и боковые стеллажи, где были храмовые принадлежности. Радовало то, что культисты Морфеуса этим делом пренебрегли, ничего отсюда не спёрли и не вывезли, оставили гнить как есть. На деревянных коробках читались надписи: «Запасные алтарные принадлежности», «Обеты», «Запасная одежда», «Ритуальное».

Нужную коробку нашёл Хаврон. Внутри неё лежала пачка пергаментов, перевязанная потемневшей ниткой. Он передал пачку мне, а я с большой осторожностью развязал узелок.

В описи указаны Скрап, Рахн, Драгг и ещё несколько имён/обозначений, которые мне ни о чём не говорили. Несколько листов с описанием внешности храма, адрес, то есть место, область деятельности культа — специализация, допустимое число взрослых прихожан, особые условия работы.

Описание по Драггу было коротким.

«Храм шалости и малой неловкости. Алтарь действующий. Разрешены домашние обряды внутри храмовых стен. До двенадцати совершеннолетних единовременно. Условие: без вреда телу, имуществу и доброму имени. Поручители: Скрап, Рахн».

Я перечитал дважды.

— Двенадцать взрослых. — Хаврон ткнул пальцем в строку.

— А ты помнишь, чтобы столько приходило?

— Нууу… Редко.

— Ладно. Берём, что есть.

Я свернул листы и посмотрел на пустой алтарь Скрапа.

— Уважаемое божество, мы на время берём поднадзорное вам имущество. Сделаем дубликат и вернём обратно. А если наш бизнес попрёт, то в нашем храме поставим ящик для сбора забытых вещей, чистый, и будем сюда относить.

Хаврон буркнул:

— Смотри, хозяин. Скрапу лучше не врать и не обещать лишнего.

— Слушай, я если говорю, то чтобы сделать.

Алтарь никак не отреагировал, но когда мы повернулись уходить, то с одной из полок упала бирка с надписью «возвратить владельцу».

— Принято. — Я кивнул алтарю. — Вернём.

Просто вшить какие-то старинные листы в пустую обложку было бы недостаточно. Мы пошли в лавку, как про него говорил Хаврон, лояльного торговца писчими принадлежностями.

— Меня зовут Максим, и я новый жрец храма Драгга, — учтиво поздоровался я.

— Канцлер.

— Канцлер — это имя, прозвище или статус? — не понял я, однако грузноватый немолодой мужчина за прилавком не ответил.

— Что вы хотели, Максим.

— Мне нужны чистые листы для ведения храмовой книги. И я хочу попросить их в качестве пожертвования нашему храму, — набравшись наглости, попросил я.

— Ну, Драгг не покровитель торговли, так что это исключено. Однако я готов дать вам их в долг. Двадцать листов. Будете должны четыре сестерции.

— Пять. И мне нужны чернила и перо.

— Хорошо, — согласился он. — Пять. Так чем занимается ваш храм?

— Мы поглощаем оплошности, опечатки, ошибки, то, над чем посмеяться вместо того, чтобы плакать. У вас бывают ошибки?

— У всех бывают ошибки, — многозначительно сказал Канцлер, но товары нам выдал.

…

— Ты тоже берёшь в долг, — констатировал Хаврон. — Но берёшь не пиво и вино, а чернила. Не знаю, чем это закончится.

— Если не смогу восстановить книгу, то хреново это всё закончится, быстрее, чем придёт пора отдавать долги.

Вернувшись в храм, я велел оставить его закрытым, расчистил алтарь, потому что он был единственным подходящим рабочим местом, и принялся создавать примитивную копию храмового журнала. Для начала я написал заглавный лист «Храмовый журнал культа Драгга». Потом вшил те листы, которые мы прихватили из храма Скрапа. Потом написал, что книгу ведёт жрец Максим и помогает ему работник храма Хаврон. Далее сделал пространное описание ритуала «Прощание с неправильной пуговицей».

Регламент проведения религиозного ритуала «Прощание с неправильной пуговицей»

Настоящий регламент устанавливает порядок проведения религиозного ритуала под наименованием «Прощание с неправильной пуговицей» (далее — Ритуал), определяет состав участников, перечень необходимых предметов, последовательность действий, а также требования к фиксации результатов. Ритуал носит сакрально-символический характер и направлен на устранение дисгармоничного элемента из личного пространства адепта, восстановление баланса формы и функции, а также на закрепление установки на упорядоченность и соответствие установленным нормам.

Я писал и писал без перерыва, делая сноски и пускаясь в пространные рассуждения. На следующей странице зарисовал пуговицу (художник из меня от слова «худо») и указал, что этот образ и соответствующие предметы являются нашим базовым религиозным символом. В итоге храмовая книга худо-бедно выросла до полутора десятка страниц.

Драгг недовольно шевельнулся в тени храма. Он появился в виде полупрозрачного силуэта, который скептически смотрел на мои бюрократические потуги.

— Пишешь, пишешь… Скучная лапка у тебя, жречишко.

— Знаешь что, дорогой заказчик. У нас тут кабздец подкрадывается, закроют нас с тобой, закончится моя карьера на взлёте. Видел соседний храм Скрапа? — без всякой учтивости ответил я. — Ты мне такое наследие оставил, что я одной рукой пишу, а второй слёзы утираю. Или думаешь, можно решить проблемы, просто поржав над Сивером?

— Нет, — неохотно согласился он. — Но скука смертная. Ты главное про веселье не забывай.

Свеча у алтаря мигнула, его полупрозрачный образ исчез. Бог соглашался, но без энтузиазма, будто он ребёнок, а я ему на день рождения дарю поход в поликлинику и полный комплект прививок и уколов.

Севир пришёл на закате.

С ним был ещё какой-то хмырь, тоже, по всему видать, представитель властного культа Морфеуса: крупный, с квадратной челюстью, маленькими глазками и широкими плечами. Лицо у него было такое, будто я уже признан виновным и остаётся только выбрать мне наказание — изгнание из города или сожжение на площади. Было понятно, что он «старший». Имени он не назвал. Просто встал у входа, оглядел зал, пыль по углам, алтарь и меня.

Севир шагнул вперёд.

— Проверка предписанных записей.

— Собрали, что нашли.

Я выложил на алтарь кожаную обложку и раскрыл её перед Севиром.

Старший проверяющий из-за спины пророкотал:

— Почему так мало?

— Хронологические записи утеряны прошлым служителем.

— А где прошлый служитель?

— Наш бог Драгг его того… изгнал за богохульство и пьянство, — ровным голосом ответил я.

— Куда изгнал? — не унимался старший.

— На тот свет.

— Мудро, уважаю, — одобрил незнакомый культист.

Тем временем Севир листал журнал. Лицо его оставалось бесстрастным, но всё же когда он читал скучнейшее описание ритуала про пуговицу, то черты лица его разгладились.

— Ритуал касается только пуговицы? — спросил Севир.

— Нет, вот сноска, это общая форма, может быть применимо к любому носителю ошибки, нарушения, досадного недоразумения.

— Ошибок просто не должно быть, — прокомментировал старший.

— Да, ваше жречество, но мы же с вами одно дело делаем, верно?

— С чего это? — не понял старший.

— Вы хотите, чтобы ошибок сразу не было, а мы устраняем уже существующие. Заносим хвосты, подчищаем.

— Я понял, — перебил меня он. — Допустим. А почему ритуал называется… Как там, Севир?

— Прощание с неправильной пуговицей, — озвучил название Севир.

— Потому что пуговица — наш религиозный символ. — Я перелистнул листы и показал им обоим мои художества.

— Аааа… — протянул старший.

— Вот тут вот, — ткнул пальцем Севир. — Укажите, что получили предписание и приняли его к сведению.

Поскольку писчие принадлежности я не убирал, то тотчас же исполнил указание, без возражений и споров.

Драгг ворчал под рёбрами, но я его проигнорировал. Ему трудно признавать превосходство чужого божества, но я-то видел, что у Морфеуса есть не только проверяющие, но и вооружённые стражи.

— А нам можно, скажем, проповедовать на улицах? — спросил Севира я, поглядывая на его куратора-надзорного.

— Без чудес, без магии? Просто разговоры? — уточнил Севир.

— Ага. Рассуждения, разговоры. Без магии и фокусов.

— Можете, конечно. У вас всё? Нам уже пора спешить в другое место.

— Да всё… Нет, ещё вопрос. А в общественных местах? Улица — общественное место, может быть перекрёсток, иное…

— Да, можно, я же сказал. Общественное место, улица, другая улица, переулок, всё что угодно на ваш вкус. Главное — не храм иной веры, это создаёт конкуренцию и конфликт интересов божественных персон.

Фактически у них был «силовой блок», а это придаёт их словам и действиям вес.

Когда проверяющие наконец ушли, хотя перед уходом и обещали вернуться (я еле сдержался, чтобы сказать «как Карлсон»), то к нам пошли люди, прихожане. Они боялись попасться на глаза служителям Морфеуса, но народу хотелось посидеть в храме, исправить свои оплошности, убрать проблемы из жизни. Многие что-то клали на алтарь, в том числе как материальные объекты, такие как гвозди, попавшие в обувь, сломанные детали механизмов, изношенные кухонные приборы, пуговицы (куда ж без них), но парочка пожертвовали деньги.

Пекарь Радомир тоже появился, поделился радостью, что Крисп пока что не безобразничает, принёс партию булочек, которые после выпечки оказались неверной формы, с одного края осели и были нетоварными, асимметричными. Мы такое подношение, само собой, приняли.

— Разом одиннадцать человек было, — поделился своими подсчётами Хаврон.

— И что?

— А то, что у нас указано двенадцать. Если будет больше и слуги Морфеуса прознают, то у нас будут проблемы, в первую очередь — закрытие храма, запрет деятельности, а потом уже и паперть, нищета, голод, смерть.

— Думаешь, они от нас не отстали?

— Вообще ни разу. Они как клещ.

— А кто был с Сиверином? Какой-то важный чиновник из его ведомства?

— Я впервые видел такого страшного служителя, босс, но думаю, что нам лучше не видеть его второй раз.

— Не поспорю, Хаврон. Ну что, всех страждущих приняли, теперь можно и поужинать? У нас вообще бывают выходные в нашем храме?

— А что такое выходные? — нахмурился он. — Вера в Драгга постоянна, как и ошибки с пуговицами.

— Значит, нужно ужинать бракованными пирожками и укладываться спать, чтобы очередной нелёгкий день пережить.

— А когда мы те листы из книги вернём обратно в храм Скрапа? — спросил он.

— Хаврон, а что, проблемы у нас уже кончились? Нет, ну тогда не торопи.

— Ты обещал, жрец.

— Обещал, значит, выполню. Сроков у меня нет? Пусть пока побудут в составе книги, пока мы её чем-то ещё не наполним, а те листы я не скопирую. Может быть, найду время завтра, тогда и отнесём.

— Значит, завтра?

— Я ничего не обещаю, Хаврон. Всё, хватит душнить, давай доставать пирожки. Драггу эмоции, нам калории. Каждому своё.