Право на одиночество

Право на одиночество

Сначала она попробовала разглядеть, что ждет ее внизу, но там было темно, и она ничего не увидела. Тогда она начала смотреть по сторонам.

Л. Кэрролл

ЧАСТЬ I

«Не было ничего. Единая тьма наполняла Беспредельное Все. Не было времени. Оно покоилось в Бесконечных Недрах Продолжительности. Не было Вселенского разума, ибо не было Существ, чтобы вместить Его. Не было ни безмолвия, ни звуков, ибо не было слуха, чтобы ощутить Его. Не было ничего, кроме нерушимого вечного Дыхания, познающего себя. Лишь единая форма существования – беспредельная, бесконечная, беспричинная – простиралась во сне, лишенном сновидений. Жизнь бессознательно пульсировала в Пространстве Вселенной»… И не имело значения, куда поместить эту точку вселенского небытия. Опрокинуть ее большим взрывом, разорвать сингулярность и устремиться сквозь паутину кармических судеб или слить с мигом своего рождения. Строить историю в обе стороны временной оси и смачно вонзить в последнее движение умирающей мысли. Было право верить или не верить. Впрочем, даже этого права не было. Было только право на одиночество. Сознание спринтера, несущего свою эстафетную палочку. Ощущение, что ты еще есть. «Я есмъ...». И пока оно существует, существует и единство с моим инфантильным миром. И я не только его частица…

«...Всякая абсолютная истина лишена всякого смысла...... – интересно, как это у меня еще получается связно думать?» – с трудом пережевывал я собственные мысли... Ученая дискуссия подходила к концу.

- ...., следует заметить, – вещал оратор, – что, несмотря на свою размытость и большой объем, с которым автору так и не удалось окончательно справиться, исследование несет в себе ряд интересных идей... Я надеюсь, что Вам удается доработать их с учетом наших замечаний, – повернул он ко мне свою сухо очерченную голову, – и изложенный материал все же представляет собой законченную работу, которая может быть оценена как полноценная диссертация, а ее автору присуждена ученая степень кандидата титических наук....

«Говорит, как пишет, а пишет нудно...»

«Все бы тебе ёрничать» – вплыл в мои мысли потревоженный внутренний голос.

«Тоже мне – Alter ego нашелся. Я не Ваня Карамазов, да и тебе до чёрта далековато».

«А это, между прочим, уже начатки шизофрении».

«Ну и хорошо.… О чем бишь я?»

Ученый Совет в лице его членов тем временем многозначительно удалился на совещание.

«Встать! Суд идет, – думал я, очередным стаканом PEPSI тщетно пытаясь залить сушь в горле. – Никогда – ничего – не буду больше защищать. НИКОГДА!.. Господи! – Приключения шута горохового и его ученой свиты!»

Я тупо смотрел на таблицы и графики, развешенные на стенах. Еще вчера этот ворох макулатуры оставлял автору по четыре часа на сон и так замечательно присовокуплялся к положениям моего итогового доклада. «Совокупление... Вот чем действительно стоило бы заняться... Еще вчера...»

- Еще вчера... – чуть не в голос запел я.

«Почему, собственно, вчера? Баб, сколько я знаю, только отличившимся выдавали. И то уже после драки. А я как бы еще при исполнении... Собак перед охотой кормить… Злее будешь… Да куда уж дальше.... НИКОГДА. Ничего. Никогда больше», – снова заметалось в моей голове. И это было единственное, что в ней еще оставалось.

Четверть часа растягивалась в бесконечность. Спектакль превратился в мистерию, и ее участники ни на йоту не отходили от положенных правил. Жизнь, породив ритуалы, теперь отдавала и себя на их попечение... Двери открылись. Произошло явление народу мужей науки. Они степенно заняли свои места... «Единогласно». ЕДИНОГЛАСНО! – все, что отложилось в моей голове из сказанного потом. Только это имело сейчас какой-то смысл. Во всяком случае, для меня. Как ни странно, скакать и прыгать, даже улыбаться не хотелось. Вот и еще что-то осталось позади. «Вся жизнь – предчувствие, от которого остается лишь сожаление о прошедшем», – выплыли слова Андрея, сказанные один раз на прощанье. Я не сторонник сыпать афоризмами, когда нервам нужно что-то ясное и теплое типа: «До свиданья, дружек...». Но уж коли лезет в голову всякая чушь – вали все на веление времени. Привалило и амба. И отваливать не желает. «Вся жизнь - предчувствие», – тонуло в мозгах на протяжении всей моей ответной речи: «Спасибо за оценку моих скромных... Безусловно... Недостатки... Учту... Надеюсь», – никто не слушал.

Далее началось то, что должно было начаться. Я набрал в грудь побольше воздуха и отчеканил:

-Приглашаю уважаемых Членов Ученого Совета, коллег по работе и дорогих гостей на небольшой дружеский ужин по поводу произошедшего события. Это будет прямо сейчас в зале заседаний нашей кафедры. (Фу, кажется, ни одного слова не пропустил), – последнее уже про себя.

На ресторан теперича никаких моих денег не хватит. Но о зарплате и прочих грустных вещах думать сейчас было никак нельзя. Я выжал из себя радостную улыбку. Начались поздравления. Кто-то дарил цветы. Кто-то хлопал по плечу. Жали руки. Говорили что-то, чего понять в этом гвалте было попросту невозможно. Двигались столы и стулья. Снимались со стендов и паковались плакаты. Звякала убираемая посуда. Шел треп о последних мирковых новостях. Будь я женщиной – в самый раз завалиться в обморок. Пардон! Пардон – это я загнул. Пока современная дама «без чуйств» падет, сам три раза кони бросишь. Прогресс, одним словом... Но лучше от этого не становилось.

Подошел Пал Иваныч. Миляга-старикан, который еще полчаса назад крыл меня круче всех, ну просто на чем свет стоит, и начал говорить, что у него как раз пустует место ассистента. И хотелось бы молодого и напористого. Зарплата пока не очень – «маловато будет». А вот перспективы.... – далее молчание. Многозначительное.

-Да, разумеется, я подумаю. – Да, теперь мне стоило о многом подумать. И самое главное – было на это время. До сих пор ваш покорный слуга являл собой замотанное существо, вагончик на рельсах, нагруженный конформизмом. Куда кривая везла, туда и катил. Ни славы, ни денег на этом пути не сыщешь – времена не те. Но! Чертовски жалко было все бросить на полдороги. Теперь вроде как полустанок. И дальше что? «Что делать?» – я вас спрашиваю.

- Не спешите, взвесьте все как следует, тем более что менять профиль исследований не обязательно, – и старый профессор поспешил сменить собеседника, чтобы с ходу не нарваться на отказ. Окончательно и бесповоротно. Выходит, он тоже был вагончиком. Только еще больше к ним – этим рельсам – прикипел. Пролетел, не заметив, пару тройку стрелок. И отсутствие лобызания коленей за предложение преподавательской вакансии, его пока еще раздражало. «Все, изменяясь, изменило». – Но это уже классика, которая сейчас тоже не в чести.

Толпа продолжала жить по своим законам и не спешила рассосаться. Среди всей этой суматохи мне особенно нравилась счастливая мать. Отец, непривычно затянутый в галстук, пытался добиться от профессуры, что же, собственно, такое представляет эта моя работа. Должен же он был знать, чем следует гордиться, и какой прибудет итог. Но посетители уже устремились на банкетик, и внятного ответа он так и не получил.

А никакого итога не будет. Можно и по слогам – Ни-ка-ко-го!

В этом смысле господин Касьян – молодой задорный доктор, не успевший еще усвоить правила игры «на выживание», был абсолютно прав: «А зачем все это нужно?». Что сказать? – Удар ниже пояса.

«А нужно ли?» – прямо и честно, как мужчина мужчине. Но я полез в какие-то дебри объяснений. Говорил только потому, что умею это делать. Фу... Фу и фу! В конце концов, кто-то чем-то удовлетворился. Плевать они хотели на все мои объяснения. Последнее, конечно, вернее.

Интересно, а если бы я взял, да и вывалил перед почтеннейшей публикой все, что наполучалось. Особенно в последние месяцы. Эту благоразумно припрятанную научную крамолу. Впрочем, и тогда большинству было бы абсолютно наплевать – какое кому дело, кто там и чего наковырял, если результаты и объяснить-то как следует невозможно. А вот сейчас есть возможность выпить и закусить. И это действительно стоит сделать.

Начало с открыванием бутылок, раскладыванием закусок, звоном стаканов и заезженными речами о преемственности поколений, традициях и неизбежности движения вперед не жалко и пропустить. Обоснование необходимости трудностей переходного периода – тем более. Водка начала брать свое, и про меня потихоньку забыли. Родители после вступительной части тоже оказались чужими в этом расползающемся мельтешении и гомоне. Я попытался удержать их, но скорее соблюдая формальности, когда и так ясно, что всем это ни к чему. Мое старшее поколение направилось к дому. Можно было перейти на автономное существование.

Я выбрался из головной части стола, усаженной маститыми академическими зубрами. Без меня им стало только вольготней. Легко и свободно. Болтай – не хочу. Где же еще, как не за холодной рюмочкой «Белого столового № 21», приправленной бутербродикомс красной икоркой, вести беседы о нюансах сáмой внутренней политики. Люди расслабились, сплотились и вытолкнули мое инородное тело «на волю волн». И оно тут же прибилось к группке обученной молодежи. Включили музыку. Начались танцы.

«Боже мой! Каким идиотом должен был выглядеть старик Аристотель в обнимку со своей молодухой... Надо бы не забыть это, если конечно дотяну до его возраста. И маразм меня минует… Маловероятно… Да... Не расстанусь с Комсомолом – буду вечно...» – была последняя отвлеченная мысль за праздничный вечер.

- Ну как, герой, отстрелялся? Поздравляю, – подсела ко мне Ольга. Она была как всегда эффектна, почти блистательна. Высокая шатенка в сером шерстяном платье, так подчеркивающем рельефность ее фигуры. Прекрасная как Лина Кавальери. Мы были знакомы уже тысячу лет...

- А ты что, еще не успела этого сделать?

- Ну, конечно, мое отсутствие тебя волнует также как и мое присутствие, – она шутливо надула губы.

- А, понимаю, ты хотела, чтобы твой голос звучал нежно и вкрадчиво. В толпе это не очень выходит. Прав? Но если у тебя появилось заблуждение, что я вообще что-нибудь внятно видел или слышал в последние два часа – забудь.

- А теперь?

-Теперь гораздо отчетливей. Вижу твои прекрасные черты... И другие части тела.

- Где?

-Где, где? А где им еще быть? В тебе что-нибудь изменилось? – я изобразил на лице учтивое беспокойство.

- Как был ехидной противным, так им и остался. Пойдем танцевать.

- Пойдем. Только в рот что-нибудь кину. А то я там, – мотнул головой в сторону оживленно болтающей местной научной элиты, - только рюмкой орудовал. При их сноровке закусывать некогда было, - и запихнул в себя изрядный кусок буженины… Жевал и вживался в новый виток Ольгиного внимания. Какой по счету – дай Бог вспомнить…

… С Ольгой мы сошлись еще на первом курсе института. В самый тот месяц, когда собравшиеся в студенческую массу подростки только начинают кучковаться и присматриваться друг к другу. Первые вечеринки. Первые знакомства. Общие ящики с картошкой на совхозных полях - черт знает, как это теперь называется, да и есть ли вообще.

Она была самой шикарной из всех своих подруг. Высокая – больше метра семидесяти – с жесткими до плеч, вьющимися волосами, которые днем были гладко зачесаны назад и собраны в пучок на затылке. А еще она с детства учила французский. Наверное, потому лицо ее было словно подсвечено горячим солнцем арльских виноградников. Эта головка с немножко хищным и чуть-чуть цыганским лицом произвела на меня впечатление вселенской катастрофы. Кролик, уже заглянувший в пасть к удаву – вот, пожалуй, единственное определение, которое могло бы подойти к моему тогдашнему бытию. Да, да, именно к тому, которое определяет сознание.

Женщины, пока мы их плохо знаем, представляются нам – сопливым и наивным – в образе загадочном, почти божественном. Тут можно начинать катать стихи о Прекрасной Даме или стонать о Лауре с Беатриче вместе взятых. И все это будет правдой. Потом эти правды меняются как часовые на посту. Но вначале... А вначале это «все» и угораздило со мой приключиться. Ведь я, как единственный ребенок в семье, вырос в напыщенного эгоцентрика и совсем не понимал женщин! Ставлю знак вопроса и все равно не знаю, что ответить. А тогда. Да я просто не соображал, как моя скромная персона может выглядеть в женских глазах. И страдал – дрожал, пыхтел, сопел, глупел и – надеялся.

И все это было и было – я тайком изучал каждую черточку ее лица, мог по памяти повторить все завитки маленького, слегка розоватого уха. И при всем при том боялся даже глаза на нее поднять, а не то чтобы подойти и заговорить. Смешно? Скажем так – смешновато. Кто бы мне это в ту пору растолковал? Ну, хоть попытался? Тогда бы я его – стервеца и прирезал!

Просто глядеть на нее, означало получать наслаждение. Бессмысленное, животное, не поддающееся никакой логике и тем более контролю. Любовь – это инстинкт – подсознательная способность выбрать себе парную самку? Чесотка на фоне необходимости продолжения рода? Пусть так. Все равно – это счастье. Это слишком хорошо. До неприличия хорошо. Я не мог удержать себя. И оттого комплексовал еще больше. Будто бы крал что-то, елозя глазами по ее фигуре. И поэтому потел и тушевался, когда всего лишь попадал с ней в одну компанию, и приходилось что-то делать и говорить. Какая тут к чертям физиология! Это вам не уверенное порно: «Поймал, отжался. Или наоборот. Отжался, а потом поймал»... Да, господа!

А уж если ей удавалось перехватить мой вожделенный взгляд! (О большем, чем этот взгляд, я тогда и помыслить-то не смел.) Земля плавилась у меня под ногами. Она знала. Конечно, она все знала. Но не так. Милые дамы, если бы вы только могли себе представить, как влюбляются 17-летние мальчики!.. Какие страсти живут под броней их напускного цинизма. На что они только не готовы ради своих идеальных мечтаний о женственном идоле.... Но вот это уже совсем лирическое отступление. Заврался. Так и запишем.

А ведь все-таки случилось! Это было форменное чудо, когда Ольга чуть ли не на первом нашем общем студенческом застолье оказалась рядом. Грохот, гогот, звон посуды, теснота, неразбериха и она, прижатая ко мне на узком диванчике. «В тесноте да не в обиде!» – очередная благообразная глупость, но, что касается меня - я уж точно в этой обиде не был. Одно то, что наши бедра соприкасались, не позволяло мне опьянеть даже после изрядной порции спиртного. Закуски набралось как всегда много меньше, а вина много больше, чем требовалось для того, чтобы вечеринка не зашкалила за рамки приличия. И действительность тут же оправдала ожидания вместе со стулом, вылетевшим сквозь закрытое окно седьмого этажа. Только случилось это все-таки чуточку позже. А пока Ольга (я бы ни за что не решился) потащила меня танцевать. Вино начало оказывать свое действие. И во время! Мне удалось даже связно говорить, не мямлить и не делать долгие паузы, когда язык присыхает к нёбу. Что поделаешь, ну ни агрессор я по натуре. В лучшем случае – дипломат. Если не соглашатель. Только и речь-то сейчас о другом идет.

Не буду пытаться восстанавливать наш тогдашний разговор. Вряд ли это теперь возможно. Он прыгал от высот эллинской культуры до каких-нибудь – в третьем колене – общих приятелей. Обычный разговор двух малознакомых людей, которые очень хотят понравиться друг другу. Щупальца фраз касались уголков нашего личного пространства, определяя общий ареал обитания. В конце концов,мы прокатились по последним новостям и подобрались к самому главному: НАМ НЕОБХОДИМО БЫТЬ ВМЕСТЕ. И почему (О Gott!) мне – идиоту – надо было так долго до этого доходить? Мы говорили дальше. И дальше... А потом целовались, запершись в ванной. В то время благотворное действие вина на гуляющую публику перешло в тошнотворное. И кто-то бился в дверь, пытаясь уединиться в своем состоянии. Но разве мы могли тогда что-нибудь замечать? Это не был первый поцелуй, когда лезешь к подружке только из интереса, что же из этого выйдет. Как первая папироса, знаете ли. Или стакан портвейна – нахлебаться и стошнить. Это был первый настоящий поцелуй. Что-то особенное... Для меня.

Мы целовались и целовались в обшарпанной и заваленной грязными тряпками тесной ванной, и не могли насытиться друг другом. Как? – Как дети. Но вот удастся ли мне за всю жизнь насчитать еще хотя бы раз 10, когда так же гулко стучало мое сердце? Вряд ли.

Дальше я помню неотчетливо. Наступало утро. Обычное серое ленинградское утро конца октября. Дождь моросил, в разбитое окно заливалась промозглая сырость. Гости спали среди остатков вчерашнего буйства, кто где примостился. Мы пробрались между телами полегших товарищей и вышли на улицу.

Транспорт ходить еще не начинал. И очень кстати. Когда это влюбленные стремились поскорее сплавить домой своих пассий? Подозреваю, что и пассии не особенно стремятся сплавиться… И мы шли и шли, взявшись за руки, по пустым переулкам мимо трамвайных остановок, и говорили, говорили. (Вероятно, в эту минуту мне следует пустить скупую мужскую слезу по безвозвратно ушедшему времени, но я не стану этого делать.)

Трудовое население уже деловито спешило на работу, когда мы расстались у порога Ольгиной квартиры. Несмотря на бессонную ночь, спать не хотелось. И я отправился назад допивать остатнее вино и приводить в чувства помятую нашу компанию.

Синеватые лица парней, мечтавших о крепком рассоле, романтического впечатления не производили. Девицы выглядели получше, если не считать потерянных кем-то ночью кружевных трусиков. Квартира срочно нуждалась в косметическом ремонте, не говоря уже про отсутствие пары оконных стекол. Но то, что очнулось во мне, являлось родом из другого пространства и времени. И я сидел на кухне, глотая обжигающий кофе, и пялился на дождь за окном. И ничего не было лучше этого дождя. Народ тем временем удовлетворялся дефицитным пивом и был по-своему прав. Ведь дни все равно шли своим чередом.

Ольга взяла и вошла в эти дни. И мы встречались часто и подолгу. Это было просто невыносимо – оставаться без нее и одному находиться дома. Я любил ее зажмурившись. Глупая, детская, нелепая романтика? – пусть так. Но каждый новый день что-то значил только потому, что он был еще одним шагом навстречу друг другу. Остальное оказывалось всего лишь забавным антуражем.

Недалеко от дома Ольги текла река, скорее напоминающая сточную канаву с лепешками дерьма, заросшими тиной. Вдоль нее тянулась длинная пустошь, переходящая в заросли мелкого ивняка, перемешанные с чертополохом, и они продолжались до самого Залива. На пустоши выгуливали собак, и под ноги то и дело попадались следы их пищеварения. Зато в кустах весной пели соловьи. Только все это я рассмотрел уже в другой раз. Не тогда, когда мы любили друг друга. Последнюю фразу следовало бы подчеркнуть и в конце поставить многоточие. Но уже сейчас - не тогда.

А тогда мы бродили по этому берегу или сидели в кафушках, полных народу и сигаретного дыма. Мои приятели галдели, пили дешевый коньяк, танцевали и цепляли хорошеньких девочек. Я в этой ситуации оказывался сам по себе. Мы оказывались.

Я переживал тот период ломки, когда, хотя и прикрытое задорным апломбом и залихватскими прибаутками, но все еще детское мое существо (пусть будет это слово) теряло свою идеалистическую оболочку. Может быть и поздновато, но все же лучше, чем ... Обойдемся без вульгаризмов. Тело требовало свое. Жизнь должна-таки продолжаться. В это время лучшее, что можно придумать, позволить событиям происходить самим по себе. И они сделают свое дело. Обязательно сделают…

Потом я лежал рядом с Ольгой и тихонько водил кончиками пальцев по мочке ее уха, шее, округлостям тяжелых грудей, еще напряженному животу и думал, что если у человека есть ТАКОЕ, то ему больше, собственно, в жизни ничего и не нужно. Какое это «такое» – определению не поддавалось – сводилось к набору слов: это тело, которое лежит теперь рядом; это ощущение, что ты кому-то действительно необходим, и этот кто-то практически полностью заслоняет собой всю остальную серую и даже цветастую жизнь. Но слова - это только слова, скорлупа которых делает невозможным добраться до подлинного содержания… Первая любовь? Первая любовь – вера, выросшая из обоюдной неуверенности… Смысл тонет в изгибах моих рассуждений. Был – и нет… Только ощущение, возникшее тогда, сводило к нулю любые логически обоснованные потуги добиваться собственной значимости. Все они разбивались о такой простенький вопросец: «А что еще нужно?»

Вот ты какая… – говорил я.Какая? – шептала мне на ухо Ольга. Я пытался подобрать слова. Не находил и бормотал что-то вроде: Неумолимая… Почему? – удивлялась она.Не знаю, – чистосердено признавался я и лез целоваться.Черт-те что! – ее смех заливал мои уши.Начисто счастлив? Бывает? – Да!

Вероятно, это состояние не может продолжаться долго. И не бывает обоюдным. И можно найти тысячи причин почему. Каждый движется по жизни с собственной скоростью. Но речь сейчас не об этом. Тогда существовало чувство, ради которого стоило жить, как бы напыщенно это не прозвучало. Чувство. Почему бы и нет? Потом оно уходило и возвращалось, но связанное уже с другими женщинами и без того катастрофического ощущения первого раза. Но пока мы были еще вместе, и будущее существовало в самой радужной оболочке. Было время понадежнее сжиться друг с другом, чтобы потом больнее потерять. Время еще было...

Мы искали любые укромные уголки. Мы суетливо наслаждались друг другом. Приятели забавлялись этим моим сумасшествием, но давали ключи от своих квартир, если родителей вдруг не оказывалось дома. И ведь мне, как ни странно, сейчас даже не вспомнить где, когда, как... Я просто ничего не видел вокруг. Так продолжалось около года… Потом она вышла замуж.

-Любовь приходит и уходит, – было сказано в ответ на мою совершенно идиотскую истерику.

Что ж, теперь я с ней совершенно согласен. Но тогда! Может быть, тогда я и начал сочинять мои рифмованные излияния. «Вир-ши» – что-то от исковерканного соверши. А совершать уже нечего. Видимо, выпустить пар по-другому и невозможно. «Последний клапан», – так сказать. Как иначе не делать трагическое лицо и не бросаться и сторону, увидев ее, идущую по коридору? Слава Богу – не бегущую по волнам. Такая вот была история. Где мораль? Морали нет, но я ведь и не герцогского роду.

Потом она родила ребенка. И пропала на год в академическом отпуске. И когда я увидел ее снова, ноги уже не дрожали. Банально? Пусть. Мы банальны уже потому, что родились от женщины. И ничего с этим не поделаешь. Более того – от нее же мы родим и своих детей. Из того самого чрева, которое сотни раз выплевывало меня из своей пасти, пока мне не выпало стать собой теперешним.

Правда и в том, что, хотя все в жизни и повторяется, ни к чему два раза наступать на одни и те же грабли. И с тех пор отношение к женской привязанности – к собственной привязанности к особам женского пола – у меня несколько изменилось. Я стал глядеть на них заведомо подозрительно. Пробавлялся мимолетными развлечениями. Если изредка и возникала с кем-то взаимная симпатия, то стоило даме заикнуться о превратностях одинокого холостяцкого быта и уютном семейном гнездышке, я тут же терялся. В смысле отчаливал, рубил швартовы, исчезал в тумане – насовсем, если и вспоминая иногда нежные глазки или стройные ножки, то ни за что не позволяя себе к ним возвращаться.

А к самой Ольге любовь, видимо, так больше и не пришла, что не помешало ей отменно закончить институт и оказаться нежданно, негаданно на нашей кафедре. И к моим исследованиям прибавилось еще одно – что же в этой молодой, породистой женщине заставило восемь лет назад так круто съехать набекрень мои мозги?...

… Застолье продолжалось. Стало жарковато. Я стащил пиджак и ослабил поднатерший шею галстук. Потом вылез из-за стола и наложил руки на тело своей партнерши. Миша Шуфутинский проникновенно хрипел про третье сентября и его последствия. Музыка соответствовала. Замедленно кружились разномастные пары. И было хорошо и уютно прижимать к себе гибкое, податливое тело и не думать ни о чем. И запах духов – такой тяжелый и изысканный – скорее всего «Злато скифов» – внушал состояние почти ностальгическое...

- А помнишь, как нас с тобой как-то на лугу в Павловске собака разнюхала? Она таклаяла, бедная, – Ольга очень тонко рассчитала вопрос, и я чуть было не сломался.

- У меня на этом месте амнезия.

- Значит, помнишь...

- Если ты думаешь, что твое существование в этом мире кто-то из знакомых может безнаказанно оставить без внимания, то ты сильно сомневаешься, – пришлось сказать заведомую глупость и улыбнуться в придачу. Улыбка часто приходит на помощь в самых безнадежных ситуациях. Но сейчас ничего такого не было. И я продолжал, опережая ее следующую фразу:

- Не думаю, что стоит разыгрывать на публике мелодраматическую сцену. Лучше уж будем друзьями, хотя это и невозможно.

- Почему? - в ее глазах появился вопрос.

-Я не говорю о нас с тобой. Просто невозможно между мужчиной и женщиной. Слишком разные они ... м ... люди.

- То есть, когда кончается любовь, не о чем больше говорить?

- Когда любовь кончается, действительно, говорить больше не о чем. Если она кончается, – втянув ее в дискуссию можно было немножко расслабиться. – И не обязательно любовь. Привязанность и прочая всякая чепуха.

-Чепуха? По-твоему, в жизни кроме инстинктов ничего стоящего больше и не существует, – Ольга даже слегка запуталась в последних словах. Она убрала со лба выпавшую прядку и заправила свой мизинец под воротник моей рубахи.

-Может быть, только инстинкты и существуют. Но мы сейчас толкуем о дружбе мужчины и женщины. А это са-а-авсем другое дело.

Музыка кончилась и началась снова. Но я успел воспользоваться паузой, чтобы отползти на положенное расстояние и там удержаться. Держаться до последнего. «Умираю, но не сдаюсь!»...

Попробуй-ка, удержись при такой партнерше!

Мы подошли к закускам. Я налил ей полный бокал шампанского из заранее припрятанной бутылки. И сам удовлетворился рюмкой водки. Чин - чин. Все столы покрылись объедками и пустой посудой. Лица собеседников пошли пятнами. Кое-кто, помня о супругах,уже перешел на кофе с тартинками. Но оставались и стойкие бойцы. Леди-аспирантки переходили из рук в руки. Господа-профессура омолаживались, обминая их «юные, трепетные» тела. Еще век назад этим девицам надлежало уже лет пять, как быть плодовитыми матронами – хозяйками семейств. Но мы живем в эпоху затянувшейся молодости. И, слава Богу! И затянувшейся старости. Вот тут я опять скромно ставлю многоточие.

За моей спиной протиснулась к застолью и уселась рядом Катя:

-Я посижу с вашим столиком. Уж ноги болят... – она вытирала пот бумажной салфеткой и продолжала щебетать, одновременно пережевывая только что засунутый в рот кусок колбасы.

Трудно подыскать двух более непохожих друг на друга женщин. Изысканной классичности Ольги, которая читалась во всех лениво-обволакивающих повадках и почти незаметно подчеркивалась манерой одеваться и благоухать,была противопоставлена потрясающая непосредственность. Катя – сущая бестия с наивными глазами. Маленькая, прикрытая ярким набором развевающихся тряпок, взбалмошная девчонка с жестким умом сорокалетнего мужчины. К этому прилагался вздорный характер, тонкий задиристый голосок, тонкий, почти восточный рисунок лица и взгляд, в котором сплошные вопросы. Катя любила играть в глупышку, и, может быть, иногда переигрывала. Не мне судить, тем более что я бы все равно ее предпочел... «Каламбине позволено все!» – Где, если не в этом и есть сермяжная правда жизни?

- Представляете, еще год назад этому папе я экзамены сдавала. И тряслась перед ним как дура набитая. А теперь он мне в кавалеры мылится. Ха!

- Я смотрю, у тебя неплохо получается – вливаешься в коллектив, – ехидно проворковала Ольга.

-Лишь бы коллектив в меня не влился!

«Туше!» – констатация факта. Так, полагаю. Гром «музыки боевой» на время затих. Меняли кассету. Двое в углу заголосили: «Из-за острова на стрежень». Дамы и кавалеры отлепились друг от друга. Не знаю, кто от кого больше. Обошлось без истерик. Публика разделилась на пьющих и курящих. И по коридору поплыли клубы дешевого папиросного дыма.

Я выскользнул за дверь, чтобы немного освежиться и двинулся к лабораторному залу. Его дверь оказалась запертой изнутри. За ней раздавались ритмичные хлюпающие звуки. «Вот и слушай теперь разговоры о падении нравственности современной молодежи», – Углубим тему? Фиг!

- Только не в меня… – долетел из-за двери женский всхлип, и я почти угадал, кто это. Хмыкнул и двинулся дальше – в направлении туалета. Несколько раз плеснул в лицо холодной водой. Вернулся.

Компания юнцов за столами заметно увеличилась. Нас стало семеро, возомнивших себя интеллектуалами.Трое парней и четыре молодые женщины в возрасте немногим за двадцать. Это мы и представляли пока еще зреющее поколение научной мысли. Никакая не «великолепная семерка» и уж тем более не «семеро смелых». Скорее привычка или заурядная боязнь перемен. Вот кто-то и остался. Так всегда бывает, даже если этот кто-то ты сам. Оставались. И более того – пытались что-то там делать. Тут надо сказать сакраментальную фразу: «Потому, что не умели ничего другого». Ну, надо, так надо. Почему бы и не сказать? Тем более что я здесь, в этой компании, чуть ли не ветеран.

Костя и Павлик только-только начали клепать свои диссертации. А Татьяна с Маринкой, те и вовсе не решили, а надо ли им и делать что-нибудь обнаученное или лучше подобру-поздорову замуж сигануть. И если бы подвернулся «нормальный мужик», вопрос этот решился бы совершенно однозначно. А еще двое – это Ольга с Катенькой. Вот и весь круг. Но скорее всё-таки многогранник.

Разговаривали все одновременно. И я почти не слышал отдельных реплик, только ощущал на собственном лице бессмысленную улыбку.

-Пить!.. пи-и-ить! – пристанывали девицы, опорожняя остатки шампанского, –Ну вот и ладушки...

-Грибы у тебя классные, Серж! – чеканил Павел, – Возьми меня с собой как-нибудь. Я больше никому не скажу.

-Как твои дамы бальзаковского возраста? – приставала Катя к Константину, – От них же потом пахнет.

- Нет, духами воняет! Да я сам уже наполовину женщина бальзаковского возраста. Так что запах тела мне как дым отечества...

- На какую половину?

- Чего?

- Женщина, говорю, на какую половину? – Марина залила в себя бокал игристого и теперь ожидала результатов.

- На ту, собственно говоря, что выше пяток. – Костя сохранил озабоченный вид. Он всегда делает серьезное лицо. Даже когда принимает алкоголь в больших количествах. Одно слово – натура.

Я посмотрел на Татьяну. Она улыбнулась мне. Я улыбнулся в ответ, но больше ничего не ощутил. Снова перевел взгляд на Ольгу, которая рассматривала мою персону сквозь бокал с бегущими пузырьками. «Проклятье! У меня краснеют уши!...». Слава Богу, антракт уже закончился. Снова началось хаотичное движение подвыпивших людей. И это решило все проблемы. «You are so beautiful» –стонал Джо Коккер. Мы дружно двинулись танцевать.

- Разрешишь тебя пригласить? – приладилась ко мне Катерина

-Извини, но этот танец уже обещан мне, – Ольга научилась говорить все свои фразы совершенно ровным тоном. Еще один штрих к портрету Незнакомки.

-Ангажирован, значит.. Какая популярность у ... – Катя отвернулась и начала строить глазки Павлу. Окончание ее фразы я уже не услышал. Все танцевали. Ольга плотно прижималась ко мне, и я начал терять ощущение реальности. Почти кошачьим чувством поймал на себе пристальный взгляд Любови Александровны – нашего ученого секретаря. «Смотрит и смотрит. Мне-то что». Голова Ольги прилегла на мое плечо. Мы молчали. Я перебирал глазами оставшуюся публику. Все были увлечены собой и, кажется, довольны – ритуал соблюден. И завтра мне можно отоспаться, и не идти с утра пораньше разбирать послепраздничный бардак и мыть посуду. Мне это простят. И самое лучшее, что еще остается – опустить на эту сцену занавес.

Мы шли по улице. Подсвеченные ночным светом улицы. Аптека... Город похож на огромные рабочие соты. К тому же тепло, и нет дождя. Мы свалили с торжественного сборища всей гурьбой и двигались к метро, весело перебалтываясь друг с другом.

-Ты проводишь меня? – спросила Ольга так, чтобы слышно было только нам двоим.

-Я бы с удовольствием. Но еще твой муж по дороге попадется. Придется отношения выяснять. Не дай Бог, до мордобоя дойдет. Куда я потом с фонарями, разве что подъезды освещать.

- Ничего он не увидит, и выяснять не будет. Ладно, пока. – Она повернулась на каблуках и пошла в другую сторону, слегка кивнув ребятам головой.

«Только не надо смотреть ей в след! Но как же от этого удержаться?» – Ольга отошла немного и, остановившись на освещенном месте, начала очень внимательно перебирать вещи в своей сумочке. Мне предоставили шанс. И я как всегда его не использовал. Мы двинулись дальше.

- Ну что, орава, айда ко мне, – скорее заявил, чем спросил Костик и сгреб девочек в охапку, – Рано еще на покой!

Таня с Мариной лепетали что-то про «совсем поздно», про маму с папой и дядей Петей, но уже пошли с ребятами. Павел присоединился. Только без меня. Новоиспеченному кандидату хотелось одного – спать, или трех – спать, спать и спать. Или, по крайней мере, идти вот просто так по этому большому городу, рассматривать мозаики ночных окон и не думать о том, что будет завтра. Волны Леты захватили меня. Метро уже совсем рядом. А там- только войти в его мясорубку – и уже дома.Благодать!

- Ну что, дарагой, – дернула меня за рукав Катерина, благоухая вином, табаком и духами, – если ты нашу светскую львицу отшил - мне тут и вовсе делать нечего... Смотри, совсем внимание обращать перестану.

Мне осталосьтолько неопределенно улыбнуться в ответ. Похоже, мой вид говорил сам за себя. Она чмокнула воздух над моим ухом и убежала догонять уходящую компанию. «Пока, дарагия!»

«Пора, мой друг, пора». Но не тут то было!

Через квартал меня размеренно догнал Павел.

- Ну их к чертям, устал я сегодня, – пояснил он.

- А как же Костик?

-Ты что Костика не знаешь? Его на всех хватит! – Некоторое время мы шли молча. Иногда я люблю так ходить и не испытываю от этого ни малейшего стеснения. Иду и все.

- Что молчишь, учишь афоризмы для новой роли? – поинтересовался Павел.

Что можно сказать в ответ? Только пожать плечами.

- Не обижайся. Это я от зависти. Ты вот уже защищенный. А мне еще пахать и пахать.

- Ничего особенного. Это как у роженицы – все в свой срок. Сильно упираться не будешь – не разродишься во время, так они, - я показал пальцем вверх, – сами тебя разродят.

- Жизнь.

- Пожалуй. Тут только важно, какой знак в конце поставить. Кстати, что скажешь о работе?

- А чего о ней говорить, – он сделал многозначительную паузу, – работа как работа. С этим нормально. Ты ведь не в Эйнштейны собрался?

- Мне своей фамилии хватает. Ты прав. Дерьмо все это.

- Ну, тогда все дерьмо.

- Может быть.

- Слушай, старик, – вдруг сменил тему Павел, – а с Ольгой у вас что?

«Ах вот как! К каждому ларчику свой ключик», – и вслух, – Ничего, как видишь. Мы ста-а-арые знакомые. Она шикарная женщина. И только. Учились вместе. Дружили даже. Про то, что старая любовь как старые раны не верь. Выдумки и враки.

- То есть у тебя на нее пока никаких планов?

- Никаких... Пока...

- Темнишь, ты, друже.

- Темню, – чистосердечно соврал я в ответ.

- Вот и здорово. Ребята мы хорошие. До свар по поводу мест и званий еще далеко. Как до неба. И я не хотел бы, чтобы сейчас недоговоренности делать. Чтобы между нами... м... стояла женщина, – Павел перешел на уверенный тон.

-Так она ведь лежать будет... Извини. Это я сам не знаю, что плету. Да и муж с ребенком там в команде на корабле. Абордажем тут не обойтись... Или?

- Нет. Будем считать, это рекогносцировка перед боем.

- Во хватил. А если крепость возьмет да и сдастся на милость победителю. Что делать-то будешь?

- Ну, не знаю, – сквозь щели в забрале показался двадцатилетний мальчик. – Там посмотрим, об чем гадать, – и мы снова надменны и безукоризненны. Или наоборот. Да какая разница!

Павел – парень видный. Выше меня и шире в плечах. У него черные волосы, черные глаза и прямой нос. Никаких героических прибамбасов типа тяжелого квадратного подбородка или многозначительной складки меж бровей нет. Но лицо волевое и по-своему красивое. Все это вместе с его неотразимой уверенностью в себе должно на многих производить впечатление. Куда мне с ним конкурировать! Главное – зачем? У меня свой стиль. И пока нам, действительно, нечего делить. Ольгу? Катю? Еще кого-то? Ерунда. В этой области нет никаких вакансий. А работа? Поживем – увидим. Павел как будто прочел мои последние мысли.

- Слушай, а что у тебя с шефом?

- Ну, уж не любовь – это точно.

- Что не любовь, мы и невооруженными глазами видим. Как-то ты выпал из фавора.

- Значит, времечко пришло. Слишком близко сходиться с кем-то на службе – обрекать себя на верный скандал. Запиши себе где-нибудь. В будущем пригодится.

- Карнеги ты наш.

- Ну, Карнеги не Карнеги. А кое-чему выучился. На своей шкуре, между прочим. А этот твой Карнеги же и говорил: «Бойтесь тридцатилетних». Вот они и боятся.

-Каких тридцатилетних?

-Неважно. У нас сейчас акселерация с эмансипацией. Поэтому «бойтесь тех, кому двадцать пять!» А если серьезно, шеф, вынырнув из очередной загранкомандировки, вдруг остался без иллюзии незаменимости. Может ли у человека быть недруг больший, чем тот, кто лишил его иллюзий.

-Не много ли на себя берешь? Может, ты его ненароком еще и невинности лишил?

- Ладно, погорячился. Скажем иначе. Если оперился, да еще почирикатьзахотел, лететь тебе с насиженного места. По-другому не бывает. Сильнейший расталкивает всех остальных, и так возникает научная школа. Потом ему остается сидеть и бдеть (прости за выражение), чтобы новые дарования не народились.

-«Человек человеку волк», – процитировал Павел. – Возможно, ты и прав. Ладно, не горюй. В нашем болоте все равно все тиной занесет.

-Волки – они тоже в стаи собираются. Слушай, а где у тебя носовой платок?

-Какой?

- Ну, ты же мне сопли подтирать собрался.

- Опять хохмишь. Ты, дядя, сегодня весь колючками покрылся. Подожду, пока побреешься. Кстати, мне на автобус, – он по обычаю крепко сжал протянутую руку и вскочил в опустевшее транспортное средство. Меня ожидало чрево метро. И уже эскалатор медленно тащился вниз, вынося для рассмотрения текущие навстречу лица. «Я был всесилен как Саваоф, но мир оказался скуп. День разливался сотнями строф, но влился в одну строку», – такие выплыли мысли...

Возбуждение вечера медленно перетекло в усталость. Было достаточно поздно, и в электричке нашлись свободные места. Я плюхнулся на одно из них и, чтобы не уснуть, принялся разглядывать пассажиров. Прямо напротив сидела дама лет сорока пяти в дорогом бежевом плаще с большой ярко-синей сумкой на коленях. Это цветовое несоответствие сразу оцарапало мой взгляд. Но не только оно. Сумка была приоткрыта, и из нее высовывалась морда белого персидского кота. Глаза животного затравлено шарили по внутренностям электрички. Периодически кот издавал то ли вой, то ли хрип и начинал биться в своем узилище, стараясь выцарапаться наружу. Хозяйка пихала его назад и, когда ей это удавалось, задергивала молнию почти до отказа. Кот, совершив еще два-три бесполезных рывка, замирал, прильнув носом к оставленной щелке. Передышка. Женщина доставала носовой платок и раз за разом пыталась оттереть кровь с уже изрядно располосованных рук. Кровавые пятна заляпали всю сумку и полы плаща, но она не обращала на это никакого внимания. Кой-как обтеревшись, хозяйка снова пыталась дать своему любимцу возможность высунуть голову. Животное тут же повторяло свою отчаянную попытку.

-У него воспаление легких, – извиняясь, объясняла дама своей соседке, сердобольной старушонке с ошарашенным взглядом, – были мы сегодня у ветеринаров, а они только снимки сделали и отправили домой. Мол, завтра продолжим. А ему все хуже и хуже. Везу в неотложку. Господи, и так всего боится, а тут еще такое несчастье. Дышать ему... – Электричка тронулась, и я не расслышал окончания фразы.

«Почему она едет в метро, а не взяла машину? Или врача на дом? – Мысли проплывали вялые и пресные как кефир с похмела. – Или ухоженный вид – сплошная видимость. Остатки былой роскоши, да какой там роскоши – просто остатки. В то же время перс – большие деньги. Однако тварюжку жалко. Бестолковые эти бабы...» Кот немного приутих в своей камере. Женщина в очередной раз попыталась привести в порядок лохмотья кожи на руках. Безрезультатно. Соседка что-то тараторила ей в самое ухо. Было ясно, что хозяйка кота не разбирает ни единого слова. Не до того ей.

Сумка больше не шевелилась. И поэтому женщина заглянула в нее снова. Вот тут кот и рванулся. Рванулся так, будто пытался выдраться из собственного тела. Сбежать от кого угодно. Даже от смерти. Но хозяйке удалось перехватить и этот бросок. Она вцепилась обеими руками в уже наполовину появившегося из сумки зверя. И, несмотря на то, что кот, утробно визжа, кромсал зубами ее ладонь и, растопырив когти, отчаянно загребал лапами, погрузла его обратно. Животное сразу затихло. Она, не отпуская кота, осторожно перебирала пальцами его шерсть, и что-то по-матерински нежно шептала в сумку. Вдруг губы ее остановились, и глаза стали округляться, превращая лицо в трагическую маску. Женщина резким движением расстегнула молнию и выхватила из сумки перемазанную кровью белую тушку, поднесла морду кота к самому лицу и секунд десять смотрела на него

- Все... Все.. Умер... Гады.. Гады, гады! Чтоб вам всем! – пассажирка заверещала, голос сорвался.

То, что только что было котом, хозяйка швырнула назад в сумку и рванулась к дверям по ногам шарахнувшейся от нее соседки. Я поднялся и пошел следом. Была моя остановка. «Хороший пролог для новой жизни, – вылезла откуда-то сонная мысль, – А все-таки жалко тварюжку».

На выходе меня ждала неожиданно промозглая погода и совершенно пустая улица. Даже бомж – старожил этих мест куда-то убрел в такую ночь. Центр города напоминал летучий голландец с расправленными парусами. В нем ощущалась жизнь даже без живых существ. Ночь перевалила на вторую половину. Взгляд уже настолько привык к этому пути, что совершенно не цеплялся за архитектурные изыски. Только вежливо отметил, когда довел меня до родной подворотни. «Вот парадный подъезд… По каким-то там дням». А ночам? Это уже современная практика. Старинная лестница с облетающей штукатуркой, грязью, пакетами с остатками клея, окурками и запахом кошачьей мочи и странными витражами. Первый этаж. Дверь квартиры с несколькими кнопками звонков на косяке. Недра коммуналки. Дома. Оставалось только стащить с себя выходной мундир, навестить туалет и почистить зубы. Я уже засовывал ногу под одеяло, когда зазвонил телефон.

- Здравствуй, милый, как дела? – произнесла трубка.

«Вероника!» - и, боясь показаться чересчур радостным, – Сплю.

- Мне попозже перезвонить?

- Нет. Что ты. Никогда! Ни в коем случае! Извини... Пожалуйста, – последнее слово мои губы почти промурлыкали.

-Да ведь я и не обиделась вовсе. Ну же, все-таки, как дела? Или можно сразу начинать поздравлять? Ты ведь у нас такой умненький, – по голосу было слышно, что она улыбается в трубку. А когда она улыбается, глаза ее светятся, и на щеках появляются ямочки. – Я от мамы звоню...

-Ушла уже? Совсем? – Я замер, потряс для большей убедительности головой, но так и не понял, какие же чувства вызывает у меня услышанная только что такая долгожданная фраза. Зыбкость наших отношений превратилась уже в неизменность, незыблемость и задавила всякие надежды на перемены. Даже в худшую сторону.

-Нет еще… – Молчание. Но мне не хотелось его прерывать, – подождем до конца отпуска… До начала. Мы же с тобой. Только два дня осталось. Потерпи, заяц.

- А завтра? – выдохнул я, наконец.

- Завтра у тебя «группа товарищей». Не стану в нее соваться.

- Почему?

- Потому, что еще не время. И не собрана я совсем… – «Продолжаем играть в прятки». А в телефоне уже звучало. – Да, да, мама, сейчас иду.

- Не клади трубку! – взмолился я.

- Мама совсем расклеилась. Мне нужно тут похозяйствовать немножко. Не грусти, малыш. У нас целых две недели впереди.

- И целая жизнь.

- Согласна… – она почти бросила трубку, чтобы кавалер не успел зацепиться за следующее слово и удержать у аппарата.

Я еще какое-то время стоял с этой штуковиной в руке и закрытыми глазами, представляя, как Ника запахивает легкий халатик и спешит по коридору. Длинные русые волосы небрежно перехвачены массивной заколкой. И вот я стою, а она уходит от меня по коридору. Ее маленькие ступни тонут в ворсистом ковре. И тишина движется вместе с ней. Как часто потом всплывал передо мной этот образ. Но тогда у него были только одни цвета – колорит осуществления желаний. Я осторожно пробрался в постель, чтобы не спугнуть ожившую ирреальность. И она плавно перетекла в сон. И ей некуда было от меня деться. Мальчик с барашком грозил пальчиком со старинной картины в массивном позолоченном багете. И его улыбка еще не казалась мне такой зловещей.

Однако сон плыл дальше, странным образом трансформируя события прошедшего дня. В сумеречном небе натянулась струна, и по ней разгуливал белый персидский кот. Он улыбался не хуже чеширского и чертил в воздухе невесть откуда взявшейся указкой кабалистические знаки. Линии багровели, и письмена становились видимыми, но это ни капли не приближало меня к их пониманию. Потом по законам жанра указка превратилась в черный двуручный меч, которым кот с размаху рубанул по струне и полетел вниз. Его глаза стали моими. И в ощущения ворвалась тошнота ускоряющегося падения… Вслед за ним на меня обрушился новый день.

«Разрешите познакомиться!» – я вылез из душа, доковылял до комнаты, скинул халат, встал перед большим антикварным зеркалом и попытался принять величественную позу. Получалось не очень. Но голову следовало чем-то занять. И чёрт с ним, со стариком Фрейдом и его толкованиями сновидений.

Из зеркала меня с любопытством разглядывал молодой человек лет двадцати пяти. Среднего роста с довольно стройным и гибким телом. От Homo superior не прослеживалось ни единой черточки. Мышцы, хоть и не дрябловатые, не несли на себе никаких следов долгих и плодотворных физических упражнений. Не то чтобы совсем хилон, но… Ноги скорее длинные, чем короткие. И все тело – вполне пропорционально. «Спасибо маме с папой!… Ну и повезло же мне, – продолжил я неуверенно. – А что, как возьмусь еще…» Эта заява была еще похлеще, чем «Вот как возьму, да и брошу… Запросто!» На последнем слове оптимизм окончательно иссяк. Осталось только похихикать. И то скорее, чтобы заполнить образовавшуюся паузу.

Покалякаешь так в пустоту и вроде бы вылез из скорлупы одиночества. Того одиночества, которое всегдас тобой. Даже в толпе, и даже скорее всего в этой толпе. Даже в компании, даже в узком кругу. Того, которое в конце концов становится частью существа, и тогда пресловутое «второе я» превращается в голос за кадром, уже совсем не обращая на себя внимания. Какое там раздвоение личности! Самый, что ни на есть человек. Человек, который звучит??.. Homo, который ездит на метро, который не создает проблем, и поэтому никому не интересен. Следующая ступенька после человека толпы. Знать бы еще в какую сторону… «Только экскурсов в области мировоззрения мне сейчас и не хватало».

Я повернулся, ткнул пальцем в кнопку телевизора, постепенно пропитываясь потоком новостей, и почти физически ощутил себя пронизанным тысячами радиоволн и каналов вещания, а собственные мозги – приемником, настроенным на единственную волну – меня самого.

«Тонкие кисти рук, длинные пальцы, маленькие ушки, светлые волосы – между тем констатировало мое сознание, – лицо…» О лице говорить сейчас было трудновато. Голубоватые глаза, и так не отличающиеся своими огромными размерами, заплыли, и под ними красовались мешки почти серого цвета. Губы, хотя и крупные, но скорее безвольные, чем чувственные, потрескались и представляли довольно жалкое зрелище. Щеки ввалились, еще более оттеняя крупные, почти восточные скулы. Все это вместе являло в общем смазливое и подвижное лицо чухонского типа. Той самой угро-финской расы, которая гоняла по местным болотинам свои «утлые челны» еще до прихода российского императора. И это притом, что я чертовски походил и на мать, и на отца. А они с этим народом ну никакой связи не имели. «Влияние географических факторов на формирование фенотипа человека». А что, взять, да и обнаучить это дело? Маразм!

Я поднатужился и мысленно приподнял попавшуюся на глаза десятикилограммовую гантель поближе к потолку, но тут зачесалось левое ухо: «К чему бы это?» И оставленная без присмотра железяка оборвалась вниз, прошив дом до основания фундамента. «Ремонту бы теперь, будь мероприятие всамделишным!»

Лучший друг физической культуры вытер натруженный пот со лба, отступил на шаг назад и чуть не полетел, споткнувшись о мольберт. Спасло пианино, которое, приняв мою неуклюжесть, взвизгнуло всеми бемолями и диезами.

- Фу.., – отдышался, – утро молодого ... сам не знаю кого. Болтаюсь здесь как в проруби. Художественный кавардак, понимаете.

Этот «кавардак» давно прижился в моем обиталище и превратился в заурядную свалку. На мягкой мебели прошлого века валялись носки недельной давности вперемежку с газетами, пакетами и еще каким-то бельем. Из-под дивана высовывались горлышки бутылок от кефира и других жидкостей. Все горизонтальные поверхности, за исключением спального места были завалены книгами всевозможных жанров и размеров (попадалась и научная литература), красками, тушью, перьями, кистями, карандашами, бритвенными приборами, пустыми флаконами от парфюмерии и одинокой банкой с одеколоном «One man show», еще листами, изрисованными разными страшилками, женскими телами и совсем непонятными фигурами (терпи, читатель), компьютерными дискетами, видео и аудио кассетами и прочими разными безделушками, начиная от прошлого века и до наших дней. И все это, включая сервант-горку с изысканной, но изрядно постаревшей посудой, сундуковатые 90-ватные колонки, сундуковатый цветной телевизор, видавший виды компьютер и картины на стенах - адскую смесь испанского классицизма и поздних передвижников - устилал многомесячный слой пыли, в отдельных местах уже напоминающий бархатное покрывало. С этим нужно было что-то немедленно делать. Немедленно, но не сейчас. Сейчас необходимо заняться производственным вопросом. Произвести из мухи слона или изощриться и – из слона муху. Последнее точно не потяну. Но бумагами заниматься все равно придется. Оформление, отправление, загрузка, выгрузка. Потом отъезд крыши в дальние края. Вместе с башней.

Написал дисер, дружек, думал на покой пора. Ан нет, грузи в страну макулатуру. Или ныряй поглубже, чтобы оно уж как-нибудь само. С великой надеждой на «само» (оно же русское авось) я и собирался поговорить с начальством и как можно скорее свалить на Юг. Билеты и путевки на двоих уже в кармане....

Выход на кухню, которая потому что было то ли слишком рано, то ли слишком поздно, но пустовала, походил на праздник. И мне никто не мешал жарить яичницу на полном огне, так что сковородка пыхтела и разбрасывала масло во все стороны, а потом запихивать ее в рот, обжигаясь и урча от удовольствия. Наконец, выпить чаю и не мыть за собой посуду. Радость жизни! Вечером будет маленький разгуляй. Вот тогда-то все и уберу... Что останется.

Тезис о том, что коммунизм скончался в коммуналках, не выдерживает никакой критики. Ребенок был мертворожденным, хотя покуролесил всерьез и надолго. Призрак, понимаете. «Мертвых в землю – живых за стол» – давняя поговорка. Только если это стол с коммунальной кухни... сами знаете. Дурдом на каникулах. Кто бы это еще моей бабушке объяснил? После краткосрочного круиза на лесоповал она до сих пор на шепот переходит, когда я про политику загибать начинаю.

- Бабушка! – говорю я, – свобода слова на дворе!

- Рефлексы, Сереженька, великая сила. Никуда от старика Павлова не денешься. Возраст уже пришел, чтобы монстров всяких бояться. И вовсе не тех, о которых ты подумал. Есть, знаешь ли, у меня карманный экземпляр. Его-то и почитаю. А больше, и спрашивать будешь, не скажу.

- Ну, нет, так нет. – Не до того мне было. Да и сейчас не до того...

Забегая вперед, отмечу, что историю семьи своей знаю я попросту скверно. И причинэтому несколько. Первая, наверно – это нелюбовь к выделению себя из «массы народной», пошедшая еще с отца, на которого я с детства привык равняться. И впитана она была им если не с молоком, то с миской детдомовской баланды, когда Васильцевы младшие были эвакуированы из блокадного города, где оставалась работать их мать (моя бабушка). Да и сама бабушка говаривала:

- Что вспоминать, Сереженька. Жили как жили. Не было в нашем роду градоначальников. И городских сумасшедших тоже – Бог миловал… Фабула проста как очередное повторение.

Деда мне даже представить трудно. Он остался лишь на паре фотографий и в каллиграфически ровном, бисерном почерке нескольких писем с фронта. Одно из этих фото в строгой рамке с золоченым кантом и сейчас стоит у меня на столе. Черноволосый высокий мужчина в долгополой полувоенной шинели с живыми слегка навыкате глазами на скуластом удлиненном лице, а рядом – эффектная высокая (почти его роста) женщина в приталенном по тогдашней моде пальто с подбитыми ватином плечами и горжеткой из чернобурки. Даже когда я разговаривал с ней почти пятьдесят лет спустя, та женщина высвечивалась мне сквозь сетку морщин и старческую отечность...

Я остановился у шкафа, раздумывая, во что бы облачиться. Вчерашний день получился вывалившимся из общей канвы. Но это вовсе не значило, что не надобно туда возвращаться. А значит… Значит должна сохраняться последовательная непоследовательность. И в одежде тоже. И, если неделю носишь один костюм, на следующей – одевай другой. А еще лучше свитер. Не можешь сменить тряпки – меняй одеколон или прическу. Но не каждый день – раз в неделю. И тогда имей любые взгляды. Ни авантюристом, ни консерватором никто не обзовет.

Предстоящий день еще грозил обернуться официозом. И приходилось соответствовать. Я выбрал старомодную твидовую тройку мышиного цвета. Прикинул к ней выражение лица и галстук (не слишком пестрый). «Сойдет!» И двинул на работу. Дорога была повседневная, потому совсем не отвлекала. Мысли сходились к характеру времени, которое то спит, то вдруг собирает события в комок, связывая узлы из нервов и судеб. Потом обрыв и новая спячка. Вселенский закон раскручивающейся спирали, которую вначале надо все-таки закрутить.

Маятник ее протяженности приближался и удалялся, становясь по мере удаления все расплывчатей и неразборчивей. И то, что я продолжаю двигаться по его траектории, вовсе не делает меня рабом. Да, я хожу, говорю, думаю, чувствую и, главное – жду и надеюсь как миллиарды прошедших уже по этому пространству-времени. Маятник качнулся, и их нет. А я пока есть. Вписываюсь в обстоятельства и повторяю чьи-то мысли. Но мое повторение приносит новые оттенки и расставляет другие акценты. И в том, что меня ожидает, продолжает сохраняться неопределенность, а, значит, и возможность выбора. И все будет хорошо (в теории)…

Но вот уже предстоящий разговор с начальством «по существу» вполз в мое настроение и выдавил оттуда все остальное. Я старался не накручивать себя заранее. И не мог.

В назначенное время кабинет шефа был закрыт.

«Ну, заперто, так заперто». Нашлись еще дела по завершению вчерашних посиделок. Мы выпили кофе с остатками тартинок. Мужская часть коллектива, а за одно с ней и молодёжь, еще не явилась. Приходилось отдуваться и за тех, и других. Но кафедральные дамы смотрели на меня почти что ласково. У русского народа есть добрая традиция неопределенно нежно относиться к калечным и каторжникам. Прикинься, что помираешь, и, пока не успел надоесть, будешь самым горячо любимым. Можно, конечно, и без общественной любви обойтись, но иногда очень хочется. Фетиш, одним словом.

Разговор тек сам по себе и ни к чему не обязывал. Слух почти не впитывал произносимых фраз, тем более что напряжение не спадало. Ожиданье, ожиданье. Кто тебя рассудит, кто тебя убьет. «А можнобы и запомнить…», – подсек я собственную мысль как жереха на перекате.

- Ну, вот теперь диссертацию на стол, и жениться можно, – речи перешли в нормальное русло.

- Нужно...

-Конечно, уже пора. А то захолостякуешь. И не выберешься потом…

-«О чем можно разговаривать с женщинами? – Про любовь (стадия самая увлекательная), про замужество, ... а потом – какого цвета стул у твоего ребенка... Вот теперь я точно не прав!»

- А куда сейчас нищету-то плодить?..

- В любой жизни, поганая она или нет, – с проворством джина из бутылки (он же рояль в кустах) в комнату впорхнул неунывающий старикан Эзра Довидович и плюхнулся на подвернувшийся стул, – а мы таки должны искать наши ценности. И нечего нам здесь острить насчет домашнего очага, – тут он плеснул в рот остатки вчерашней водки, засунул следом бутерброд со шпротами и на время умолк. «Как Ваши очки?» – хотел было я поинтересоваться, но не стал. В этот раз наш пенсионер увлекся ролью несгибаемого оптимиста, и не стоило ему мешать.

-Ну кто, кто, а Серега выкарабкается. Вот увидите. Ты их не слушай. Появится бейбик, будешь совсем по-другому на мир смотреть, – продолжалась дамская беседа.

- Это мужик-то по-другому будет на мир смотреть? – вдруг встряла в разговор одинокая Екатерина Ивановна. – Мой вот так смотрел, смотрел, да и отвалил по добру, по здорову.

- Значит, держала плохо.

- Была нужда...

- Да нет. В самом деле... – мне удалось выдержать паузу, – я хочу, да никак не выходит...

- Вы только послушайте этого ангелочка с голубыми глазами! – Эзра чуть не подавился очередным бутербродом. – Вот из-за этого у нас таки в жизни и получается всякая галиматья. Ни Боже мой!... – Договорить ему не дали.

- Это у тебя-то?!

- Все легенды и домыслы. Видимость одна.

- Какая видимость? Смотри сколько студенточек вокруг. Я понимаю, это мы сотрудницы – существа неопределенного пола.

- Ну...

- Да, мельчает народ. Раньше после защиты дня по три гуляли. Ты не думай – это не намек. Просто старуху, – кокетливо так сказала, – на воспоминания потянуло... Вот Гриша Федулин. Огонь был парень. Ты его не застал? Спился голубчик. Допекли друзья-приятели. Красавчик такой. А на гитаре как играл... Полфакультета в него влюблено было. И я тоже... Только в лабораторию войдет, у девок уже посуда биться начинала. А он все выбирал, да перебирал. И работал же ведь как вол. И в колхоз, и в самодеятельность тоже. А заявы на него писали особенные. Партбюро, конечно, реагировало. А парень ну ни в какую. Сплетни. Слезы. Так и вылетел отовсюду. Потом переводы какие-то делал… С трех языков. Гляжу раз, идет мимо окон. Грязный весь и руки трясутся. Да так и пропал. Да..

«Вот тебе и curriculum vitae – краткое жизнеописание. Трагедия, между прочим. У меня, например, и этого бы не набралось...»

- Сергей Николаевич! Вас к шефу! – появилась в дверях кафедральная секретарша с экзотической польской фамилией Пиневская.

- Иду, пани, – и я двинулся на ковер. Профессор Дмитрий Андреевич Утробин относился к плеяде ученых, завершавших научную деятельность периода развитого социализма. Моложавый, слегка за пятьдесят, безумно талантливый, энергичный, самолюбивый и обидчивый. Как и все люди, добившиеся всего в жизни только силой природного интеллекта и постоянным околопредельным напряжением сил, он являл собой образчик божка на троне и свято блюл культ собственной личности. Я не думаю, что все можно свести к неврастении помноженной на манию величия или пресловутый комплекс отличника. И все-таки постоянно удивлялся глубине и неординарности его идей и ничуть не меньше - мелочности и подозрительности этой натуры. «А сам-то кто?» Не исключено, что это – заурядная болезнь возраста. Разновидность склероза. Обычное желание подольше сохранить обретенную значимость и тем самым отодвинуть старость. Пусть даже внешне. Или присущая одаренным людям потребность считать себя лучше всех остальных. Я не думаю, что это вообще возможно – избегнуть тактики кукушонка.Все понятно. Пока не касается тебя самого.

Профессор вышел из-за стола, сделал несколько шагов навстречу и жестко пожал потянутую руку. Его паучья хватка всегда действовала на меня деморализующе. Даже сильней, чем прием у дантиста. Пришлось стиснуть зубы и смачно выругаться про себя, чтобы отделаться от гаденького чувства собственного бессилия. Он улыбнулся, не разжимая губ, и снова уселся в свое роскошное кресло.

- Присаживайтесь, Сергей Николаевич.

«Спасибо, я так постою», – чуть было не сорвалось с языка. Но я уже взял себя в руки и стал думать о покупках, которые должен был сделать на сегодняшний вечер. Нужно взять пару кило колбасы. Какой-нибудь разной. Немного сырокопченой салями, сервелатику, степной и еще вареной на салат. Потом трех – четырех куриц. Или окорочков, чтоб попроще. Это на горячее. Картошка есть... Водки. Да. Всякие разносолы я прихватил загодя у родителей. Ну и вот.

-Поздравляю Вас со вчерашней защитой. Очень неплохо, - дошел до меня наконец голос шефа, – И мне бы хотелось теперь побеседовать насчет Вашей будущей деятельности...

- Пока еще ничего не изменилось, – я поспешил воспользоваться паузой, - куча формальностей. И вообще.

-Дело не в формальностях, – перемена выражения лица только подчеркивала, что не стоит больше делать попыток вклиниться в стройное течение его мысли, – дело в общем положении дел. Это не тавтология. У меня, видите ли, сложилось мнение, что, несмотря на несколько эффектных результатов, у этого направления нет реальной экспериментальной базы, а, значит, и перспективы последующего развития. Я понятно выражаюсь?... Так вот, извините, что так сразу и так резко. Но пока Вы дорабатывали диссертацию, у меня не было морального права высказывать свои негативные суждения, тем более что я сам инициировал эту работу. Теперь же какой, никакой, но логический конец у темы есть. И рабочая гипотеза была интересной. Да… Поэтому, мне думается, настало время реально оценить создавшееся положение. Я отнюдь не хочу сказать, что работа проделана зря. Совсем нет! Но наша кафедра заниматься ей больше не будет. В связи с этим, может быть, Вам стоит подумать о продолжении исследований на другой кафедре. Если Вы считаете, что все, что Вы делаете, закономерным, возможно, такой вариант – наилучший. Либо нам следует обсудить новые условия совместной работы, – к концу его речи мою спину покрыла липкая противная влага, руки вспотели, рот чуть было не открылся. Но голова продолжала работать: «Вот поздравил, так поздравил! Высший пилотаж. Лучшего момента, чтобы мордой в дерьмо по самые пятки... Да. Попробуем без эмоций. Затруднительно. Хочет выгнать, но пока не может. Почему не может. Или все-таки не хочет. Или сам выгонять не хочет. Но главное. В чем же главное? Ах да. За что? Неужели сейчас во мне можно реально видеть конкурента. Или это дальнозоркость такая. Нет, прозорливость. Плевать! Ни одного слова о конкретных данных. Поведение мое не нравится. Сапог не слишком усердно лижу?... Ерунда! Умному человеку должно быть на это наплевать... Или нет? Новые условия?.. Что за новые условия? Или меня опять жестко ставят в положение мальчика. Пусть и не для битья ».

Тем временем, видя, что я не реагирую на его молчание, Дмитрий Андреевич продолжил уже совсем дружественным тоном.

-Я вижу, что все это для Вас слишком неожиданно. Понимаю, нужно подумать... Взвесить. Я полагаю, время у Вас будет. Вы ведь в отпуск собрались? Вот и обмозгуйте внимательно на досуге. Договорились? Надеюсь, моя ложечка дегтя не испортит вашу бочку меда. И тем более не отобьет тягу к научной работе – это сейчас такая редкость!

Не хватало только театрального жеста. И он состоялся, закончившись касанием кончиками пальцев подбородка. Не дать, не взять – роденовский Мыслитель.

- Спасибо за четкое изложение Вашей позиции, – вяло сказал я, – у меня нет сейчас конкретных аргументов по поводу работы. И, тем более теперь, четких планов на дальнейшее. Но Ваше мнение для меня чрезвычайно важно. И поэтому для меня действительно важно как следует обдумать услышанное.

«Начал повторятся, хорошо хоть не заикаюсь – отчитал сам себя. – Чего я так психую? Подамся вот к старику Пал Иванычу. Ему вся политика давно по фене…И наука тоже».

И вслух:

- Спасибо. Я пойду, если позволите.

- Дела бумажные. Понимаю, – добродушно сказал шеф, – а банкет вчера удался. Без размаха, но очень тепло.

- Где ж его взять-то, размах этот?

- Я и говорю, зато очень тепло... Желаю приятно отдохнуть, – и полез копаться в своих конспектах. Я вышел, неслышно притворив за собой дверь. Потом постоял некоторое время, пока не смог выдавить на лице благостную улыбку. Слава Богу, в это время меня никто не заметил.

Бывает, что и дела оказываются лекарством от разболтавшихся нервов. А такого добра в этой жизни у меня никогда не переводится. Поэтому, захватив сумки, я двинул к дому. Магазины, покупки, авоськи, толчея замотали меня как прошлогодний лист в весеннем половодье, чтобы выбросить, наконец, в тихую заводь собственной комнаты. Старые стены, старая мебель. И времена. Это еще от бабушки. Она всегда ценила старинные вещи: «Хам любит модерн, интеллигент – антик», – так она выражалась. «Можно потерпеть и антик, если новую мебель купить не на что», – пыхтел я про себя, но обстановку сохранил. И даже берег. Вплоть до бамбуковой ширмы с выцветшими полотнами морозовской мануфактуры.

Посередине наспех прибранного пространства стоял овальный дубовый стол, покрытый роскошной скатертью. На нее была выставлена такая же шикарная, хотя и разномастная посуда – все больше хрусталь и костяной фарфор. Старинный бронзовый шандал испускал мерцающий свет, который разбивался бликами в гранях рюмок и столовом серебре. На этом великолепие и заканчивалось. Салат оливье, выгруженный в кузнецовскую супницу, был единственным специально приготовленным блюдом. Остальную часть закуси составляли ломти разносортной колбасы, буженина, шпроты в масле, кусочки селёдки, засыпанные кружками репчатого лука, сыр в духе камамбера и еще наш российский, натертый с майонезом и чесноком, соленые грузди в сметане, маринованные огурцы, квашенная капуста, свеженарезанные помидоры и перец в листьях салата, кинзы и петрушки. Посредине на огромном блюде поверх разваренной до рассыпчатости картошки были вывалены запеченные до янтарных корочек куриные окорочка. Непонятно откуда взявшаяся маринованная черемша и оливки без косточек дополняли убранство подобием деликатесов. И еще пара банок креветок – высший шик. Ко всему прочему относилась только водка в запотевших от холода бутылках. По первой уже пропустили, и в комнате добавилось света. Все появившиеся на сцене лица сразу обмякли и потеплели. И заседающих в сем почтенном собрании было пятеро. И были они давно и отменно знакомы, хотя и собрались с миру по нитке из самых разных закоулков огромного человеческого муравейника под названием мегаполис. «Верных друзей наскоро не создашь», – писал Экзюпери. Что ж, в этой компании никто и не торопился.

В том мутном потоке, который периодически накатывался на мое отдельное с некоторых пор жилище, случалось, попадались водоворотики. И общение в этих водоворотиках не только начинало отходить от номинального, но засасывало все глубже и глубже. И, в конце концов, переходило в близость. Свой круг. Клан. Дружбу, когда это касалось мужчин. Отдельным водоворотикам, если продолжать насиловать это сравнение, было просто некуда деваться друг от друга – самой судьбой предназначено втянуть остальных в сферу своего вращения и превратиться в общий омут на всю компанию. И друзья мои, хотя и очень разные между собой, определенно имели единый стержень. Не берусь судить, из чего он был сделан, но в итоге вокруг него сплотился маленький кружек очень одиноких друг без друга людей. Постепенно наш мирок, как судно моллюсками, обрастал ворохом традиций, связавшихся в образ жизни. И все попытки пробиться сквозь эту скорлупу оказывались безрезультатными, что совсем не мешало всем его членам оставаться цельными и чрезвычайно занятными людьми. Но любое свободное плавание все равно заканчивалось тем же самым набором знакомых лиц, фраз и привычек. И было замечательно знать, что у тебя есть такая гавань, как бы банально это не звучало. «Мы сядем всемером, так словно бы всем миром...» Семерых не набиралось. Но хуже от этого никому не становилось.

Во главе стола восседал ваш покорный слуга. Положено. Как-никак дисер защитил.

Справа примостился Сашка – заводила всей компании. Он сухощав и почти одного со мной роста. А внешность имел киношно-арийскую. Но только внешность. Начав разгульную жизнь в театральном институте, наш артист закончил в итоге Политех специалистом по каким-то там турбинам. Вкус к постановкам от этого только усилился. Существовать рядом с ним оказывалось сложнее, чем на пороховом складе. Но, посколькуисполнялось все виртуозно,особенно раскаяние в заключительной сцене, он всегда пребывал на лаврах всеобщего любимца, хоть никогда этого особенно и не добивался. Иными словами, Сашка был невыносим. Но стоил этого. И даже больше.

Рядом с ним восседал Андрей. Неформальный лидер. Математик, который всегда предпочитал философские трактаты художественной литературе, защитил диссертацию по теоретической механике и сейчас благополучно пребывал в роли удачливого бизнесмена, что ничуть не сказывалось на старых привычках. Он продолжал почитывать Пуанкаре и мастерить парусные суда в миниатюре, досконально разбирался в премудростях такелажа и даже знал, чем бом-кливер отличается от фор-трюмселя, крюйс-брамстанселя и тем более контра-бризани.

«- С какой оснасткой?

Гик и гафель, сэр! »Миша, самый старший из нас, самый высокий и немного неуклюжий, да еще и в очках, имел отменные манеры и, безусловно, гены Гиппократа. Может быть, оттого и почитался нами как человек с особенным подтекстом.

Он пошел в медицинский институт от непреодолимого желания познать все нюансы вожделенного женского тела. Теперь сыт этим по горло. И его единственное нынешнееразвлечение –копаться в нюансах экзистенционирующих душ подопечных больных.

- Понимаешь, – Михаил отвлекается от тарелки, – бывает, помирает уже человек. И знает об этом. И мозги еще работают. А так ничего толкового сказать и не может. А бывает... Целые поэмы писать можно.

- Надсон этим занимался...

- Да брось ты своего Надсóна, – ударение специально переносится на второй слог. – Тут настоящая жизнь, старичок, а не рассусоливания какие-нибудь. Думать надо. Жаль, не дано мне. Сядешь, бывает после такой сцены – все перед глазами. Пыжишься, пыжишься. Карябаешь по бумаге. Ничего. Туфта..

«Чувственности тебе не хватает», – чуть было не брякнул я, но вовремя притормозил. Какая может быть чувственность у хирурга? Помнится, затащил он меня в анатомический театр. Когда кишки из жмурика наружу потянули, единственной мыслью было: «Как бы не сблевнуть!» А ребята, Мишкины согруппники, тут же на перерыве лупили бутерброды, даже из аудитории не выходя. Вот и вся чувственность. Потом мы были в родильном отделении. Тоже суровая школа жизни. Акустическое сопровождение похожее на вопли рожениц во время схваток я слышал только один раз в жизни – на скотобойне. Цинизм в этом случае являлся простой защитой от нервного истощения. Впрочем, не знаю, какое отношение последнее отступление могло иметь к сегодняшним посиделкам.

Пятым был Николай. Вот уж точно единство (что-то там еще такое про борьбу – сами знаете) противоположностей. Кадровый военный. Кремлевец. И мы – оболтусы. «Мужчина должен быть в мундире», – говаривала моя бабушка. «Нынче мундиры другие шьют», – мои попытки съехать с темы все равно заканчивались подспудной завистью к вышколенным мужчинам с тренированными телами, волевым взглядом и четкими мыслями в голове. Конечно, это – только схема, порожденная абсолютным незнанием армейской жизни. Николай во всяком случае совершенно в нее не вписывался. Он легко импровизировал на темы Шопена, легко говорил по-французски и даже в английском умел сохранить легкий шарм романских ударений, легко крыл матом и рассказывал сальные анекдоты, до тонкостей разбирался в живописи от прерафаэлитов до Пикассо и Брака и при этом заявлял: «Ну какой мудак ставил эти фильмы Тарковского.» Короче, был настоящей, цельной русской натурой, ничего общего со схемами не имеющей.

- Что-то не больно-то ты рад, – констатировал Андрей, наполняя посуду, - уж не женится ли собрался?

- Второй раз за сегодня...

- Что?

- Про баб меня терзают.

- Про баб это одно. Баба, если она умна и приятна....

- Да брось ты. Когда женщина говорит умные вещи, мне становится как-то неловко. Уж лучше бы она раздевалась...

- Ну ты, Колян, парень-то того... прямой, – встрял Сашка, –режешь правду-матку без стыда и совести.

- Зарезал и правду, и матку.

- Жаль...

-Чего?

- Женщин твоих жаль, которых ты не любишь. Хороший, в общем-то, парень пропадает.

- Я твоей незабвенной это передам.

- Да нет, мужики, – сказал я, изо всех сил пытаясь придать лицу осмысленное выражение. – Когда что-то доделываешь, и есть возможность остановиться и оглянуться, единственное чувство, которое действительно присутствует – это тоска. Во-первых, всегда выходит не то, о чем думал вначале. Лучше, хуже, но не то. Во-вторых, это еще один кусок жизни, которого ты лишился. Веха, чтоб ее... И если присмотреться, так и ни к чему было гоношиться. Но с другой стороны – а делать-то что?

- Сейчас? Сейчас нужно наколоть огурчик на вилочку, плеснуть из литербульки и рюмочками стукнуться. Если говорить в разрезе всемирной революции, то проблемы еще остаются. Но тут я пас, – Сашка оставался верен себе. – Зачем растрясать мешок с дустом? Чтобы еще кого-то туда упаковать?

- С формалином. Бочку.

- Кого?

- С образами у тебя все в порядке, но вот что-то суть я не очень понял

- А при чем тут образы? Стандартный прием. Почитал я тут книжонку. Названия не помню. «Путешествие на (страшно признаться)...» Но модная такая книжечка. Психоделическая. Там один умник увязался с еще двумя такими же на сумасшедшую планету. Только пока летел, от тех потерялся. Так он искать их дернул. По планете значит. И что? Начал встречать бестолочь всякую. Люди вроде бы, но чего-то у них у всех поотрастало. То ли глаза дополнительные, то ли еще какие уши. И вроде видят они все по-другому. И стал он с ними о смысле жизни судачить. Побазарят, не понравится герою нашему ихний смысл жизни, ну и зашибет он бедняжек. И никак ему смысла, который по-евоному правильный будет, не найти. И болтается перед ним еще кристалмен какой-то. Неплохой в общем субъект. «Радуйтесь, говорит, ребята. Жизнь прекрасна». И еще говнюк там один, который все портит. Чем кончилось? А помер герой. Перебил кого мог, да и помер. А говнюк все глаза человеку открыть пытался, какой пидор этот самый кристалмен. Тут и башня из слоновой кости (можно считать), и спутанная наслаждением мощь мировых флюидов. Бред, в общем. Заумь. А смысл? «Друзья, давайте все умрем!» Или мы все без своих персональных рахметовских гвоздей обойтись не можем? Вы, кстати, вспомните в отечественной литературе хоть одного нормального героя без комплексов и рефлексии. Я не напрашиваюсь на какой-нибудь узколобый Action или современный детективчик со страшилками и сказочным финалом. Но ведь у нас если не Раскольников, то Головлевы с Карамазовыми. Или Балконский со своей вселенской любовью... Простите, отвлекся.

- Возьмем Тургенева с Аксаковым, – ввязался Николай, – У них от каждой строчки просто тянет российским духом прошлого века. И он до неприличия умиротворен. Благолепен даже.

- И как это из него все бунты с революциями вырастают? – буркнул Михаил и поправил очки.

- При чем тут русский дух?

- А ты лично книжку про то, как все нормально, читать будешь? И потом твой автор, однако, иностранным был...

- А Россия имела неосторожность заразиться Достоевщиной, – подначил Андрей

Разве можно заразиться прыщом? – не унимался Сашка.Это Достоевский-то прыщ! Вскочил. И мы его постоянно расковыриваем.- Ты, конечно, прав, что Серж чересчур углубился в подкорку, – Николай сделал ударение на каждой букве последнего слова, – но у него и время такое.

- За тебя, Серж.… Уф.. – задержал дыхание. – А грибочки отменные. Особенно со сметаной.

- В моем личном мире должна быть какая-то стабильность, – вклинился в разговор голос Андрея. – Второй эшелон, знаете ли. И если его не будет – каюк нам всем. Не верю я в одиноких ковбоев. Кто женщин ищет, кто мужиков. (Я сейчас не это имею в виду!) Ха-ха тебе три раза! Ах да!.. Так вот. И поэтому я рад, что все мы существуем. И все идем вперед.

-Пусть и переды эти у нас разные, – резюмировал Миша.

- И все-таки, слава Богу, что существует тривиальная мужская дружба без всякой экстремальщины и бросков на амбразуру. И поэтому я не понимаю, почему наш кандидат скрывает от нас свою возлюбленную, – тонко сказал, разграничил полномочия, – и свои заморочки на работе? Я ведь нюхом чую, что там перекосы появились.

- Да черт с ними, с перекосами. Настрой сегодня должен быть праздничный. А насчет Ники. Ребята, все будет, только мне самому еще разобраться нужно. Что-то я про ваших избранниц тоже ничего не слышу. Александр не в счет.

- Ну, Шура у нас всегда с флагом в...

- Ладно, ладно, – философски заметил Сашка и вдруг взбеленился. – Что вы знаете о семейной жизни?! Не в счет! Я теперь живу как на лесоповале. Нет. На лесопилке. Телевизор сядешь смотреть, жена пилит. Кружку пива выпьешь, опять пилит. О хорошенькой попке подумаешь, мысли читает и снова пилит. Эх...

- Ладно, ладно...

- Не об этом речь. Пока что за нашу конкретную дружбу требуется выпить. Даешь! – довел Андрей тему до логического конца.

Вечер продолжался. Коммунальные соседи давно привыкли к нашим застольям. И поэтому не мешали углубляться в поток совместного сознания постепенно перетекающего в бестолковый и милый пьяный треп...

- Ну все... Пошли..

- Серж! Лапа! Мы вжедем. Не забдь – ты завтра летишь. Здравствуй птица, здравствуй аист... Журавль ты мой в небе. С синицей в руках.

- Да, да, не делай умное лицо. Я помню, что ты никогда не пьянеешь.

- А сам...

- Миш, кто из нас врач– я или ты – вот ты меня и транспортируй.

- Где она с большим и красным – скорый помощь!

Дальнейшее постепенно превратилось в тени и перепуталось со сном.

«ПРОСПАЛ!!!...» Мысль ворвалась в мозг с отчетливостью разорвавшейся гранаты. Проспал. До конца регистрации оставалось полчаса, а я еще не выбрался из постели. Все было подготовлено заранее: вещи, сумки, документы. И что с того, если теперь до аэропорта в срок можно только самолетом долететь? Я швырнул в стену ни в чем не виноватый будильник. Вот тебе и медовых две недели. «Сука! Нет не сука. Она тут ни при чем». Голова гудела как ветер в проводах, подтверждая общепризнанные истины. Хуже не куда. Но надо же было все-таки попробовать. «У тебя нет ни единого шанса. Используй это!» – лучших поговорок и не только немецких я не слышал. Забег начался. Об утреннем туалете и завтраке вопрос не ставился. Глаза еще шарили по взлохмаченному отражению в зеркале, когда пальцы уже завязывали шнурки ботинок. Пошел! Оставалось еще минут двадцать. В голове возникла Ника, нервно озирающаяся у входа на посадку, и мне стало совсем худо. Улица. Я отчаянно махал руками, когда третья машина сжалилась – тормознула.

- До аэропорта, братан!

- Далековато...

- Сколько?

-Двадцатка.

- Лады.Поехали, –я метнул сумкуна заднее сиденье и плюхнулся рядом с водителем, – только побыстрее, если можно, опаздываю очень.

- Ну, за скорость накинешь.

- Накину.

-А во сколько вылет?

- Через час.

- Вылет через час? Сам вылет?

- Да.

- Данам ехать туда примерно столько. Проспал? – и не дожидаясь ответа. – Торопиться не стоит. Или рейс задержат. Это минимум час. Или...

- Меня там девушка ждет, – взмолился я.

- Если недурра – улетитодна. Ты попозже доберешься. Не психуй, со всяким может случиться...

Я готов был перебить все светофоры, попадавшиеся нам на пути. А техника невозмутимо делала свое дело. Парень несколько раз оглядывал меня, но, видимо, что-то уже решив про себя, в разговор больше не ввязывался. И мне оставалось только мысленно благодарить его за это.

«Все проблемы начинаются с самих себя». Не очень понятная фраза. То ли проблемы сами себя начинают – такое вот словоблудие. То ли мы и есть причина всех проблем. Тоже не очень-то красиво. А кто еще, если не мы? Тем не менее, я люблю иногда вставлять в разговор бестолковые предложения. Но тут еще необходимо, чтобы собеседник успел их заметить и задуматься. И сразу я на коне. Имею паузу в миноре. А бывает, сказал и сказал. И что с того? Мало ли люди болтают. И тогда: «Все проблемы начинаются с самих себя»... Сиди, в носу ковыркай. Что еще остается. Столько времени ждать! И вот, когда уже все совсем рядом, так близко, и на тебе – коту под хвост. Сволочь! Не оно сволочь. Жизнь моя со мной вместе.

Идиотского желания навсегда бросить пить и тому подобное не возникало, но легче от этого не становилось. Московский проспект превратился в гусеницу. Машины ползли по всем четырем его полосам и почти не ускорялись от перекрестка к перекрестку. Солнце заливало проспект слепящим светом, напоминая о летной погоде. Смысла дергаться не было никакого. Только разве что бегом. Да долго ли протянешь? Секунды ускользали с моих часов, накручивая минуты. Час уже почти прошел, когда нам удалось, наконец, обогнуть подковообразный памятник и выкатиться на Пулковское шоссе.

- Ну все, минут десять осталось, – просопел водитель, – считай, что это дополнительная проверка ваших отношений. У дамы твоей теперь может случиться момент выбора. И лучше уже сейчас погореть, чем когда совсем к ней присохнешь и хозяйством обрастешь.

- Какого выбора?

- Ну, тут много вариантов, – парень обрадовался, что ему удалось таки вытащить меня из комы, – во-первых, улетит или нет. Ты когда с ней последний раз говорил? А может ночью и тебя аппендицит. А?

- Да я с друзьями был. Она знала.

- Ладно. Допустим. Знала. Хорошо. Звонит. Никто не отвечает. Выводы? Ты в пути. А вдруг авария? Тьфу!... Типун мне на язык. Так вот, улетит или нет?

- Улетит, – обреченно выдохнул я.

- Ну, улетит. Хорошо. (Хотя я люблю тех, кто остается. С ними спокойней как-то.) Улетит. А ты следом. Билеты перекинешь и порядок. Телеграмму отбей. Соври что-нибудь. На аварию сошлись. Не в милицию же потянет... Являешься, и что? Опять варианты: «Милый, как я рада, что мы, наконец, вместе!» Или: «Какого ляда приперся?! Мог бы и совсем дома оставаться!» На последнюю, даже если любишь, всю жизнь угробить придется. О себе забудь! Хотя я даже в лучшем варианте в размышления бы подался... Страсть – штука проходящая… Ну вот и прикатили.. Не надо сверху. Не люблю я на неприятностях подниматься. И не дергайся так. Все равно минута, другая сейчас роли никакой не играет.

Действительно, табло, нависавшее над залом ожидания, безлико констатировало, что мой самолет уже в воздухе. КОНЕЦ. Последняя надежда растаяла, когда я пробежал сквозь ряды мельтешащих пассажиров и не увидел никого у выхода к самолетам. А что еще могло быть? Я вспомнил сочувственно улыбающееся лицо моего давешнего водителя и погнал от себя всякие мысли. Менять билет. Быстрее, быстрее. Я все-таки продолжал себя накручивать. Ну что ж. Сдать билет, если не считать потерянных процентов, труда не составляло. А вот купить!

- Молодой человек, отпускной же сезон. При деньгах нынче много появилось. Спрос большой... Только послезавтра утром. Попробуйте из брони. Может и получится. Нет, нет, не могу. И никакой Вашей благодарности не надо...

- Ладно... Конечно, я не депутат Государственной думы. Что же делать? – Я достал путевку. Нашел адрес и пошел отбивать телеграмму. Готово. Теперь на железную дорогу. Может там выйдет? Вышло. Новые русские не любят поезда, особенно плацкартные вагоны. После часового стояния в очереди, страсть к которой у нашего народа не смогло выбить даже строительство нового, по последним мировым стандартам, кассового комплекса, я поимел билет на балет – боковую верхнюю полку в плацкарте. По деньгам выходило то на то. Но вот по времени!.. Два дня опоздания. Много это или мало?

Тем не менее, я двигался, ехал спасать свою счастливую жизнь такой, какой ее тогда представлял. Оставалось еще пара часов, и можно было немного отвлечься. Московский вокзал не слишком подходящее для этого место. Только вспомнил о голоде и купил себе гамбургер с пивом, ко мне подвалил классический бомж и начал хрипеть, что не ел три дня. Запах местного клозета, пота и еще чего-то невообразимого моментально покончил с моим аппетитом. Осталось только всучить ему мой завтрак (он же обед) практически не притронувшись. «Лучше было бы по роже отвесить, – проплыло в голове, – приперся гад. Я ведь к нему не лезу…» Честно говоря, мне всегда было больше жаль шелудивых псов и ободранных кошек. Люди сами виноваты. Только вот в чем?

Я повернулся и отправился к камерам хранения. Все-таки еще два часа оставалось. Невский шумел совсем рядом. И там, а лучше – в ближних закоулках, всегда можно для себя что-нибудь найти. Отгородиться от грязи этой жизни платой за вход – элементарное правило. Чем выше плата, тем меньше грязи. Дальше появляется грязь другого свойства, но ее так сразу не разглядишь. Это аксиома. Скользи по краю и можешь остаться не при чем.

Небольшое кафе было почти пустым. Уютный полумрак и тихая музыка. Прохлада помещения давала возможность отдышаться. Кайф. Порция мяса с поммесфритес – картошка жаренная ломтиками в масле теперь так называется. Стакан апельсинового. Все что надо для жизни усталому страннику. «Тоже мне, Чайльд Гарольд выискался». Тем не менее, я начал набивать живот и несколько отвлекся от сволочных мыслей, мечущихся от заурядного самобичевания до банального вопроса: «Что же будет?»

Интерьер кафе действительно отличался изысканной простотой и отменным вкусом. На окнах неброские гардины. Темная мебель, стилизованная под закат русского ампира. Несколько темных картин на пастельных тонов стенах. Не было ничего аляповатого и броского. Прямо передо мной висело «Вечернее кафе» Ван Гога. Копия мастерски передавала постепенное схождение с ума, которое так и плыло с оригинала. Художник выдавливал зрителя за пространство комнаты. Гнал из этого мира простым предложением побыть вдвоем. Вдвоем с его, художника, самосознанием, с этой пустой комнатой, обремененной билиардом или... Или просто с самим собой. Последнее предложение было самым немилосердным. Шаг вперед, два щага вниз.

В углу за маленьким столиком сидели две дамы в шляпках, закрывающих лица. Тонкие пальцы. Грация движений. До меня долетали сложные запахи дорогих духов и обрывки фраз, постепенно складывающиеся в диалог.

- Дорогая, Кирилл – это ангел. Мне рассказывала кузина Мари. Она встречалась с ним у принца Ольденбургского. Все говорят, что он похож на Александра Благословенного. И судьба та же. Он должен спасти Россию. К дамам подошел высокий плотный человек, штатский костюм которого скорее подчеркивал его военную выправку. Я увидел, как одна из собеседниц вынула из сумочки бриллиантовое кольцо и передала подошедшему. Тот внимательно осмотрел бриллиант, определяя стоимость.

- Это подарок Пьера, – сказала дама, – но что делать...

- Ужасно, ужасно, – всхлипнула ее подруга.

Я слушал их разговор и запутывался все сильнее. Что, где, когда. И без всякой игры. Или я присутствую на съемках какого-то пореволюционного фильма. Или? На этом последнем «или» понятие мое совершенно заканчивалось. «Где это я? Провалился во времени… Чушь. Если бы в него было так легко провалиться, куча народу только этим бы и занималась. Клуб любителей старой словесности. Тоже как-то не похоже». Взглянул на циферблат. Пролетело часа полтора. Давно пора отчаливать. Я расплатился и ринулся на вокзал, оставив за плавно закрывшейся дверью все загадки сегодняшнего дня.

Поезд уже стоял под посадкой. Вот и вагон. Проводник куда-то слинял. И бес с ним. Размещаться можно. И порядок. Люди уже толклись в проходе и забивали багаж в свои отсеки. Провожающие, отъезжающие и совсем отъехавшие. «Гриша, ты обязательно пиши. И привет всем нашим передавай!» «Педерам!» Передаст обязательно. Куда денется.

Вторая полка, даже если в проходе, все равно неплохо. По меньшей мере, можно забраться наверх и проваляться весь день, глядя в окно. А что еще остается? «Вся жизнь – предчувствие...» Может быть. Но сегодня я скажу: «Дудки!» Вся жизнь – ожидание. Пусть даже и не все время ждешь, но когда ждешь, она, эта жизнь тянется особенно отчетливо. И с беспощадной ясностью понимаешь, как долго длится ожидание, и как быстро проходят все положенные сроки. Сколько сроков мне еще отмерено?

Я затолкал чемодан на третью полку и стал оглядываться по сторонам.Великая эпоха передвижников и челноков давно миновала. Багажное пространство почти пустовало. По вагону ползали расслабленные тела потенциальных отдыхающих, и напрочь отсутствовал смачный запах украинской закуси и доброй горилки. И даже жаль.

В моем отсеке, но уже в купеобразном отделении на четверых сидела троица студентов, два парня и девушка. Судя по всему, они составляли только часть большой компании, подавшейся на юга, и сейчас рассредоточившейся по вагону, кто где купил билеты. Если так. Вернее, раз так, то поездка обещает быть бурной. Надеюсь.

Рядом с ними, этой соседской троицей, поместилась деревенская баба с мешком резиновых сапог и таким же ароматом. На вид ей было от сорока до пятидесяти, но наверняка меньше. Сельская жизнь раньше вгоняет людей в изношенное состояние. Впрочем, может быть я и не прав. Это только наша деревенская жизнь такая. Хотя, навряд ли.

Место напротив меня покуда оставалось пустым. Я вышел глотнуть вокзального воздуха. Проводник оказался проводницей довольно приятной наружности. Демонстрация моего билета заняла не больше 30 секунд. Мы с ним явно не входили в сферу ее интересов. Ну и пусть. Пора возвращаться в вагон, лезть на вторую полку и спать. Если удастся.

На месте напротив оказался очкарик лет сорока смахивающий на местечкового интеллигента. «Во повезло-то!» В руках у него колыхалось нечто многолистное из желтой прессы.

-Ну надо же! Вот дают! – мой сосед радостно комментировал свое отношение к вычитанному тухляку.

«Вероника, должно быть уже на месте».

- Добрый вечер, – я занял свое место.

- Добрый, добрый. Степан Аркадьич.

- Сергей.

- В отпуск едете. – Утвердил. – Вы читали, что наши правители опять отчибучили, – ругать власть имущих стало в последнее время очень модно, просто необходимо. Теперь редкий пьяница не был политиком. В подворотнях проклинали Ельцина с коммунистами и делали ставку на Емельку Пугачева, второе пришествие и инопланетян, которые по Нострадамусу вот-вот должны были появиться. Но мой попутчик от этого чуть не млел. – А как Вы относитесь к тому, что в Чечне творят.

Я пожал плечами.

- Конечно, можно согласиться, – продолжал он, не обращая внимания на мою реакцию. – Война – это двигатель нашего развития. И не делайте круглые глаза.

«Эти фразы и интонации он, наверняка, долго оттачивал в долгие часы вечернего безделья в обнимку с телевизором. Какую крамольную мысль родил! Это надо же!! – Герой. Не иначе. Перл в мутной реке сознания. Ладно, о чем это он».

- Я и не делаю, - пробурчал я в ответ. Но поток его лексики и не подразумевал наличия оппонента.

Поезд между тем тронулся, и стук колес приглушил реплики людей с соседних мест. По вагону неотвратимо пополз запах копченостей, чеснока и еще, Бог знает, каких специй. Русские люди любят знакомиться за столом. Тем более делать в поезде все равно больше нечего. Разве что спать. Мне эта перспектива теперь определенно не грозила.

- Вот я и говорю, – Аркадьич продолжал развивать свои постулаты. – Понастроили мы всего, прибрали, причесали, даже рождаемость сократили. Ну, положим, у нас еще много времени для этого понадобится, а Европе – уже вряд ли. Европа и так нам свою продукцию гнать начала. Да еще там всяким третьим странам. За счет этого и держится. А так, если у каждого дом есть со всей начинкой, комфорт, машина, шубы всякие. Каждый год покупать это не будут. Разве ремонт, да частичная замена. Народ зажрался. Вывод – производство в кризисе. Безработица как девятый вал. Что делать? Философский вопрос, заметьте. Третьи страны осваивать? Освоили, а дольше? Если не воевать, всех делов лет на сто будет. А население растет. И тем, кто вырос, делать что-то надо. Улавливаете мою мысль.

- Улавливаю – всех под ружье и на бойню.

- Ну, зачем же так тривиально... Ладно, взглянем с другой стороны. Много чего будет делать человек, если у него все есть? В конце концов, после «Жигулей» можно захотеть «Ягуар». Но ведь можно и не захотеть. Так я говорю? Зачем нервы тратить? Сиди себе - в ус не дуй. А если...

- Тут можно ограничиться и стихийными бедствиями. Их ведь никак не избежать.

- А может и избежать. Должны же наши ученые и до этого додуматься. Но! Поймите, я не говорю, что надо все непременно развалить. Тут могут погибнуть безвозвратно и культурные ценности. Хотя сегодня все так растиражировано... Я говорю про страх. Я говорю, что когда человеку будет недостаточно пряника, у него появится кнут. Война – это дисциплина и подъем сознательности. Пассионарность. И поэтому мы всегда будем думать, работать, создавать. Так-то. Кроме того, оказаться на одном уровне с природой иногда очень полезно бывает – душу облагораживает.

- А люди?

- А люди и так склонны умирать... Да что люди! Сволочь у нас народ, прямо скажем.

-Браток, – раздался голос соседа за его спиной, – тебе в табло давно не заряжали?

-Что-то я Вас не понимаю. – Аркадьич слегка занервничал. И было с чего.

Парень был молод, здоров и неухожен. Такой что скажет, то и сделает. Я сразу узнавал этих людей по притухшему взгляду, появляющемуся у солдат, прошедших по кругам настоящего боя. С чеченской…

- Табло тебе давно не чистили, паскуда?

- Я, кто, я?

- Да, ты, лять, вонючка! Ты что про войну такое знаешь, морда очкастая? Двигатель прогресса. Лять. Ты видал, как люди умирают? Лять. Как они умирают, а живут как? Сука ты! Понял! Лять.

Все окрестное население вагона повернуло головы в сторону начинающейся разборки. Степан Аркадьич растерянно ерзал под нависшей над ним коренастой фигурой.

-Слушай, друг, как тебя зовут, – попробовал я влезть в назревающую ситуацию.

- Григорием меня зовут, но это дела не меняет. Ты тоже, лять, хорош гусь. Он говно это свое несет, а ты слушаешь. Как так и надо. Сгонять бы вас туда, под чеченом в окопах поплавать. Была бы вам двигатель прогресса.

-Но послушайте, – снова попытался что-то пролепетать Аркадьич.

- А ты еще пасть свою разинешь – зашибу!

И мы погрузились в вечернее молчание. Сосед, высказавшись, решил не бить нахохлившегося доходягу. Он еще какое-то время побурчал за перегородкой и завозился там у себя, утраиваясь на ночлег.

Степан Аркадьич потел под очками и всем своим видом искал сочувствия. Но мне было конкретно не до его проблем. Я уполз на свою полку и глазел в пространство. Движение всегда одновременно и возбуждает и успокаивает. Конечно, если тебе не удалось уснуть за рулем. Тогда можно и совсем успокоиться, и еще кого-нибудь успокоить. Ехать вдаль, перебирать глазами проносящийся мимо пейзаж - это может заполнить любую душевную пустоту, да простит мне читатель такую помпезную фразу. К тому же перестук колес создает определенный ритм – аранжирует действительность. И думать становится легче. Даже в рифмованном виде.

«Когда под вагоном толкут колеса, – подлаживался я к текущему пространству-времени, – и будки смотрителей словно медведи, на задние лапы поднявшись, с откосов глядят. И врывается скомканный ветер в вагонные окна, и нижние полки уснули. О чем-то мечтают на верхних. Прижмешься к окну и глядишь втихомолку на то, как мелькают дворы и деревни... И я ускользаю к дешевой клубнике, к палящему солнцу и теплому морю, где воздух пахуч, как букет Вероники и нет оснований для счастья и горя... Вероника, Вероника, девочка моя синеглазая», – пришпилилась в финале уже совсем другая тема.

А мотив железнодорожной магистрали продолжался и продолжался. Заунывно и монотонно как песня акына. И, наконец, вогнал меня в сон. Говорят, что любящие люди испытывают некую сверхъестественную связь с предметом своего обожания. Знают, когда ему плохо, или он счастлив, оказываются, не договариваясь, одновременно в одном и том же месте. А если кто опоздает на это не назначенное свидание, то понимают, что нужно ждать. И ждут. Ведь он обязательно придет... Я не ощущал ничего. Поезд нес меня навстречу очередной развязке. Не вез, а тащился.

Покачивания поезда отражались в навалившемся сне ощущением приближающегося моря. Я почти расслабился, когда откуда-то из глубины, с уровня подсознания накатилась волна. Жуткая волна из льда, огня, гнева вперемежку еще с чем-то неописуемым. Она наваливалась неотвратимо как позыв к рвоте. Меня сорвало и понесло вниз. Все глубже и глубже. Выбраться из сна становилось все невозможней. Стенки этого водоворота встали почти вертикально, сбросив тело в свободное падение. «Конец!» – уже плавало в мозгу, когда мне внезапно удалось открыть глаза. Резкая перемена состояния была похожа на удар о стену. Рубашка прилипла к потному телу, кончики пальцев окаменели. Я долго лежал, уставясь в темноту потолка, пока, наконец, не решился пошевелиться.

Сквозь постукивание колес по вагону плыл заунывный храп, исполняемый на несколько голосов. Пахло потом и несвежими носками, резиной и перегаром. И эти атрибуты ночной плацкартной действительности влились в мое разваливающееся сознание как холодный компресс. Я окончательно проснулся. Пробрел в туалет. Несколько пригоршней холодной воды в лицо и за шиворот помогли начать хоть как-то различать окружающие лица и голоса. Основная часть пассажиров переваривала во сне давешний ужин и события протекшего дня. Но некоторые, принимая дорогу как допинг, все еще глазели в окна, пили вино и болтали с попутчиками.

-А че, – услышал я восторженный женский голос, – в плацкарте даже получше будет. Люди вокруг. В купе того и гляди, попадешь с какой харей, так еще снасильничать может.

- Ну, ты скажешь, Марья, – откликнулась ее товарка.

- А че, вот еще как бывает. Я вот от Семеновны слыхала. Да, да. И на анализ еще потом проверяли.

-А Семеновне уже седьмой десяток, то-то на нее насильников наберется, – прохрипел их ночной кавалер.

- А хоть бы и так.

- Вот-вот. А оно ей это надо… А ты все горькую пьешь, – выдала говорившая последний неотразимый аргумент.

- Да я б, может, молоко ведрами хлебал, да козы нет, а жена не доится.

- Козел…

Я влез на свое место. Мои студенты тоже не спали. Баба взгромоздилась со всей поклажей на вторую полку, не раздеваясь, а лишь стащив свои боты и использовав их как подголовник вместе с мешком накупленных сапог.

- А Ленка, что Ленка, – почти шептала молоденькая попутчица, – она все равно с Меркурьевым спит. Так что дурачок Димка, еще курсовые ей считает. Ничегоему не обломится.

-А может ему нравится альтруизмом заниматься, – лениво процедил один из парней.

- А у тебя всегда так. Жалко же парня.

- Вот ты его и пожалей.

- Пожалею!

- Только попробуй!

- Ты лучше послушай, что Алферова пишет: «Когда мы потом – после парти пришли с Ленкой к этим мальчикам, со страхом и надеждой ожидая коллективного секса...»

-Мань, а Мань, – перебил девушку один из парней, – ты бы хоть постель себе получила, чего мучаешься-то? Сапог сколько себе набрала. Всю деревню, небось, одеть можно.

Баба явно не хотела ввязываться в разговор. И с минуту сидела, насупившись. Потом завозилась наверху – женская натура взяла свое:

- А хоть бы и деревню. У нас там ртов немного – одни старики, почитай, и остались, от погоста отстать бояться. Одни, вишь, на море ездят, а другим на сапоги полгода копить надо, – высказалась и отвернулась к стене.

- Ну, ну, - почти извинился парень, – я ведь так. Поболтать.

-Вот и болтай себе, а нас не трогай, – послышалось со второй полки.

Ребята смолкли. Потом, нарочито весело перешептываясь между собой, поднялись и пошли в другой конец вагона, где еще побренькивала гитара. А я снова провалился в глубокий сон без сновидений.

Сон прошел так же разом, как и наступил. Какое-то время я еще прислушивался к покачиванию вагона и собирал в голове события прошедшего дня. Да! «Все смешалось в доме Облонских». Народ уже в основном продрал глаза и сейчас занимался позиционной борьбой у входа в туалет. Некоторые раздобывали кипятку на чай, кто-то целеустремленно разминал затекшие ноги. Шла скрупулезная подготовка к утренней трапезе. Я не шучу. Какие тут шутки, когда срочно нужно в туалет, а в него желающих на полчаса как минимум. Одна радость – сосед уже сошел где-то ночью, и я остался один за своим боковым столиком. Поэтому, пока моя очередь продвигалась к заветной двери, я выложил из сумки кусок прикупленного в дорогу жареного куренка, хлеб, помидоры и бутылку «Балтики». За окном тёк все тот же российский пейзаж. Поля сменялись перелесками. Поезд превратился в новую систему измерения, и именно в ней, в этой системе находилась критическая точка моей судьбы.

Как я люблю наши поезда! Особенно, ихние сортиры. Особенно за то, что в них когда-нибудь попадаешь. И еще случается, удается открыть форточку и немного подышать дымным несущимся мимо воздухом. Люблю запах железнодорожного полотна – сложную смесь креозота и каменноугольного дыма. Наверно потому, что он напоминает мне о перемене мест. Романтика дальних странствий, пришедшая еще из детства с романами Джека Лондона, а может быть Александра Грина и Аркадия Гайдара. Кто знает?

Но пока я занимался очередным лирическим отступлением, а вернее – облегчался в туалете, кто-то стырил мой заветный кусок куры. Я огляделся, поймав любопытный взгляд соседа-десантника, так уж я его тогда окрестил, и молча полез за второй половиной злосчастного цыплака. Если обращать внимание на пропажу отдельных кур, моя дальнейшая жизнь вытянет на крестный путь вместе с крестным ходом. «Плевать триста раз!» Последнюю мысль можно было отнести скорее к набивающемуся в зубы сыроватому, жилистому мясу. Ничего не поделаешь, надо удовлетворять потребности желудка.

-Пришел сдаваться, – навис надо мной ветеран с соседнего столика.

- Не понял, – почти ощетинился я в ответ.

-Сдаваться пришел, говорю. Это я твоего цыпленка жахнул, – фронтовик уже примостился на пустующем месте.

- Зачем? – вопрос ожидался и должен был прозвучать.

-А хотел посмотреть, ты всегда такой молчун. Или тебе только про войну до фени. Выходит натура такая – тебе порют, а ты молчишь.

- Что порят?

-А все подряд. Ты уж звеняй меня. Я ить, понимаешь, не всегда такой бешенный. Лять. Хотя рожу ему набить – как грех с души снять – Святое дело! Будь другое время. И место. Нельзя мне счас. Понимаешь. А ты не бойся, – он сделал паузу, – я тебя военными байками канать не стану. Те, кто был, знают, а кто не был, тем и знать не положено. А я, понимаешь, из-за этой заварухи девчонку свою потерял. Лять. Хорошая она, Наташа, … была. Жива, никуда не делась. Только не со мной. Вот. Понимаешь. Лять. А дождалась меня. Да и время-то недолго прошло – чуть-чуть навоевали. Писем во – ворох. Встретила. Все. Честь по чести. Я уже к родителям собрался о свадьбе потолковать… Да ты ешь, ешь, на меня не смотри. Слушай главное. Ты, вижу, слушать-то умеешь. – С этими словами он перегнулся через простенок и вытащил оттуда мой первый кусок курятины и еще несколько бутылок пива.

- Не возражаешь? – не дожидаясь ответа, сосед уже присоединился к моей трапезе, но не ел и не пил, а только посматривал в окно, да монотонно, как заученный урок, рассказывал свою злосчастную историю:

- Я, понимаешь, лять, еще там усвоил, от смерти бегать надо. Не успел, проморгал, и готово – запаковали. Может так оно и лучше, а только все одно – пожить еще хочется. Поэтому это «успеть» приросло ко мне, что твоя кожа. Рефлекс, понимаешь? Так вот, вернулся я, и все в порядке. Как больше и не надо. Дом, баба, хозяйство. Мечта! На фига больше! Я в Шварценеггеры не стремлюсь, понимаешь. Лять. Жили бы, да жили. И Наташа у меня… была. Ну и вот. Приехал, честь по чести, две недели с дружками погуляли. И Наташа с нами. Как жена. Дома у меня оставалась. А поселок наш маленький – сам пойми. А я еще изголодался по бабе. Лять. Чево только не вытворял! Все получалось. Лять. Подходили мы друг к другу, понимаешь. Хошь, в гамаке, хошь, на ушах. Так-то. Я уже про свадьбу поговаривать начал. Сам. Никто детей в подоле не носил. Созрел, значит. Все чин чином. Решил я ее в люди вывести, в ресторан, шайтан его подери! Он у нас в единственном числе значится. Пошли. Ребята хорошие попались. Ну, выпили чуток. А драться ни-ни. Замечательно все было. Пошли домой. Рядом от дома кабак. Совсем рядом. Идем себе. Лять. И тут грузовик этот проклятущий. Знал бы, чья машина, убил бы гада! Клапана у него – падлы пробивали, сечешь? Аккурат против нас это корыто два раза и лупануло как с ружья. Бляха! А у меня и мыслей в голове не появилось. Рефлекс один. Я ее, Наташу, сгреб и в канаву броском вперед. А там вода, болотина, только крыс дохлых не плавает. А осень! А холод! Лять! Я ее еще под себя для верности подмял – прикрыть посильней старался. Чуть не потопил девку. Короче, лежу в канаве, вода за шиворотом плещет, охолонулся, соображаю, домой ведь шли, какой тут к хренам обстрел! Вылазить начал, да ее тащить. А она уже без сознанки лежит. Нахлебалась, значит. Привел кой как в чувство. На руки. И домой потащил. Сдал отцу с матерью. «Так и так, – говорю, – в канаву оступились по-темному». Ну, те кудахтать. В ванну ее, а она - ни слова. Я сначала думал: «С перепугу». Не знаю, короче. Но только на следующий день пришел: «Заболела», – говорят. «А к ней можно?» «Нет!» Вот и весь разговор. Я с цветами. Ни хрена! Под окном стоял. Пола на рыло! Мать твою иттить… Через неделю на работу вышла. Я к ней. А она: «Не ходи, – говорит, – ко мне больше…» Спокойно так. Лять. И ни слова ни об чем. Я уж себе на горло наступил, чуть не на коленях перед ней ползал. И ни фига. Ну ни фигашеньки! А ведь люблю ее, стерву. Понимаешь. Люблю! Три недели так проходил. Ну не пацан же! Не выдержал. Уехал. Подработать вроде. Да какие сейчас к чертям заработки! Нашел тут одно место. Радиовышки красили. Красотища. Страх. Страх и красотища! А все равно забыться не получается. Я уж и заквасил было. Да толку – чуть. Перекрасили вот все. Домой еду. Денег поднабрал. А покоя нет. Может, она временно там на меня обиделась, как считаешь?

Некоторое время мы посидели молча. Курица моя мирно сложила косточки на вчерашней газете. Пиво, включая соседское, тоже подходило к концу. А на десерт оставалась душещипательная история о несчастной любви.

«Ну и везет же мне, – думал я, – у самого комок по горлу ползает, а тут еще исповедником подрабатывать приходится. Да еще эта война с ее любовью!»

Еще раньше, когда очень хотелось заняться серьезным стихосложением, и лавры великих никак не давали покоя моей бестолково восторженной натуре, в одной из компаний я напоролся на такой простенький вопрос: «Крапаете, значит? Так про войну или про любовь?» Помнится, я тогда чуть салфетку от возмущения не сжевал. Жизнь, а, значит, и я в ней, куда глубже и многосторонней! Но сейчас, по прошествии некоторого времени, думаю, что кроме голода и страха, есть только две вещи, которые по-настоящему будоражат – война да любовь. Хотя и они, в конце концов, сделаны из того же самого материала. И можно только надеяться, что Иоанн Златоуст хоть в чем-нибудь да прав: «Боящийся несовершенен в любви.» Да! Пусть страх и голод правят миром. Но души наши, просыпаясь, смешивают тягучее зелье действительности, придавая этой отраве божественный вкус. Такая война. Даже если это локальный конфликт в твоем личном микрокосме. О чем это я? Ах да – экзистенция. Сознание прорывается там, где материя отступает до уровня фона. Вот тебе и «основной вопрос философии», а с ним война да любовь. И для меня в их перекрестье обозначился своего рода контрудар. Оставалось надеяться, что перенесение внимания на новый театр военных действий отвлечет меня от своей собственной разваливающейся линии обороны.

Я почесал в затылке и произнес сакраментальную фразу:

-Так может быть она действительно больна. Ты, друг-Гриша, ее чуть ли не в помоях выкупал. А дерьма там… От червей до хламидий. По женской части такого можно нацеплять. Всю жизнь расхлебывать будешь.

-Какие такие хламидии?

- Простейшие такие. Застойную воду очень любят и того, кто в ней искупаться решил. А вывести их потом – запаришься к врачу ходить. Да не в этом дело!

- А в чем?

-Ну, я тебе не психоаналитик, в женских тонкостях разбираться. Но если у вас все действительно получалось…

-Действительно, действительно, – уверенно перебил меня сосед. – Не маленький уже. Разбираюсь, когда баба так терпит, а когда свое ловит.

- Да я не про то, хотя и про то тоже, – передо мной всплыло лицо моего вчерашнего водителя. Как все-таки быстро меняются роли в этом мире. Хорошо хоть не амплуа. – Если у вас жизнь общая получалась, должна же она это понять. Попадешь с ней в одну компанию, поболтаете. И по новой все сойдется.

-Да. Да. Вот и у Кольки так было, – он уже начал уговаривать себя без постороннего участия, – Я и сам все знаю. Только мне от кого-то еще услышать хотелось. Сам понимаешь – судьба решается. Ну, спасибо тебе, браток. Сходить мне скоро. А пиво себе оставь. Еще, может, хочешь? Нет? Ну и ладно. Всего тебе. Ох! А как зовут, спросить запамятовал. Со вчера завелся. Извини.

- Сергеем зовусь.

- Ну, давай, Серега! Отдыхай там как надо. Пошел я.

- И тебе успехов…

Потом я какое-то время наблюдал, как он распихивает вещи по сумкам, проверяет наличие объемистого свертка в кармане, очевидно, соответствующего количеству заработанных денег. Идет пожать мне руку и вцепляется в нее мозолистыми рабочими пальцами с черными обгрызенными ногтями.

- Ну, все – пошел, – и он деловито подался к выходу из вагона.

Встретились, поболтали, пооткровенничали даже, а хоть бы и лишку. Все равно облегчились… Сердцем… Может быть. Даже если нет. Все равно потом встаешь и уходишь. Навсегда. Даже если встретишься, то можно не узнать друг друга.

Когда я прощаюсь, то знаю, что это навсегда. Что новой встречи больше не будет. Что даже если будет, все равно навсегда. Но ее не будет. С мужчиной, с женщиной – разницы нет.Не будет – и все. Потом какое-то время я стану путаться в именах и видеть сны со сложным продолжением оборвавшейся истории. Можно почти ощущать все это. Так еще несколько месяцев я, подходя к дверям родительской квартиры, слышал лай уже издохшего любимого пса.

Можно представлять себе, как вот ты едешь на машине, и вдруг… Идешь, и вдруг… Попадаешь в компанию, и там… Можно сочинять самому себе пространные диалоги с полюбившимися героями. Но ничего уже не будет. Абзац. И хочешь, не хочешь, а надо переворачивать страницу, закрывать двери или брать билет на уходящий поезд. Билет в один конец…

И снова вокзал. Тот вокзал, по которому уходила моя давняя любовь. И я еще не знал тогда так отчетливо, как они приходят, эти последние разы. Эти линии жизни, отчеркнутые на полях. А она шла по вокзалу, До поезда оставалось 5 минут, и даже остановиться и что-то сказать друг другу было невозможно. Мы поцеловались. И я остался.

«Я ревела всю дорогу от тебя. Люди просто не знали, что со мной делать. Первая неделя текла как во сне. Но теперь их уже много прошло. Что писать? Что у меня другая жизнь, так она у всех у нас изменилась…» – пришла мне потом короткая записка. Да – это жизнь. И как жутко, что я так хорошо ее знаю.

Нельзя дважды оказаться в том месте, где был счастлив. «Невозможно дважды войти в одну и ту же реку», – еще один афоризм, где человеческая мысль доведена до полного абсурда. Но уже две с половиной тысячи лет все как бы знают, что за этим скрывается. И вернуться туда, где был счастлив, все-равно-ни-за-что-не-льзя. Ни за что. Там даже солнце другое светит.

Как-то раз я попал в страну своего детства – бескрайние крымские степи, проселочная дорога, «которой не видно конца», мой овраг и пруд, где ловились на закидушку нагулянные, толстобокие и ленивые карпы, каменоломни, населенные сонмищами выдуманных мной фантастических существ, и даже скелет разбомбленного в войну горно-обогатительного комбината, так и торчащий на городском отшибе – все это было перечеркнуто и смазано одной лишь попыткой снова обрести то, что некогда жило с моим детством. Прикоснуться к тому – давнему было уже невозможно, и оно наказывало меня за это.

Я пытался прорваться туда – в самые детские сны. Пытался хотя бы подобрать слова, чтобы рассказать об этом – ничего не выходило. Детство показало мне смачный кукиш. Перед моими глазами стоял только серый мир теперешней взрослой действительности – мой нынешний хозяин.

За этими мыслями состояние дорожного дня действительно перешло в сумерки. И вместе с ним прошли суматоха вагона и лица попутчиков, оказывавшихся на соседнем месте, погранично-таможенный контроль и черноземные украинские раздолья. Поезд уже миновал Сиваш, и катился по территории Крыма.

- А слышали, аэробус вчера грохнулся на подлете к Симферополю. Так поселок зацепил. Все погорело, – услышал я сквозь дрему как сквозь вату болтовню местных пассажиров, – Кто там погиб, даже распознать не могут.

- Страсть! Вот и летай зараз на этих бандурах. В отпуск граждане собрались. Наотдыхалися!

«Да уж, собрался народ отдохнуть, – ползли в голове почти отвлеченные мысли, – и попал прямиком на вечный покой. Через адово пекло. Я-то спокойненько доберусь до завтрашнего беспокойства. Скорей бы уже».

Жизнь препаскудная штука, господа! Мало того, что она и так проходит, еще заставляет сама же себя подгонять. Ставит постоянные сроки. И ты ждешь и ждешь, и ждешь, когда же он настанет. «Куда спешить?» – пытаюсь я остановиться. И не могу.

Куда спешить? Как куда? А Вероника? До самóй встречи оставалось еще часов восемь. Поезд придет в Феодосию только в четыре утра. Потом еще ждать автобуса и ехать. Еще будить, а потом…

По вагону ползла духота южной ночи. Сон сбежал из этой душегубки. Не только проспать, хотя бы задремать мне конкретно не грозило. Нервы превратились в линию высокого напряжения. Вязкая заоконная темнота без единого огонька липла к глазам, но не приносила покоя. И я, чтобы хоть как-то отвлечься достал из сумки лист чистой бумаги и начал выдумывать письмо для женщины, которая опять от меня ускользнула.

Если выгонит, по крайней мере, письмо отдам. Если не выгонит, все равно отдам. Пусть прочтет, хотя она это и так давно уже знает.

Я написал: «Любимая!» – и зачеркнул это слово. Потом вывел: «Дорогая моя!» – и снова взял другой лист. Потом долго сидел, уставясь в темноту окна и собирая, как спрут свои щупальца, растекшиеся в пространстве мысли. Начертил:

«Милая моя Вероника!

В день на Ивана Купалу, когда юные красавицы отпускают в реку венки для своих возлюбленных, в девственном лесу цветет папоротник, и открываются клады, на моей грядке ползут только огурцы да петрушка. Я понимаю, что все это разумно и целесообразно, но у меня от того ужасная тоска и изжога. Ты спросишь, зачем я написал эти несколько дурацких фраз. А затем, что как школьник в приемной у зубного врача, мнусь у дверей и не решаюсь перейти к самому главному. И опять остаюсь за бортом корабля, который уносит тебя в будущее. Я уже ползу в вдогонку, но ужасно боюсь, что твое терпение снова иссякнет. И ты опять найдешь свой собственный выход из сложившейся ситуации. Конечно! Сколько же можно внезапно уезжать на полгода в Сибирь, попадать в «дурные компании», таскаться, черт знает куда, со своими студентками, исчезать на охоту именно тогда, когда у нас уже куплены билеты на театральную премьеру. Ну что же делать! Господи, что же я плету! Ты же сама знаешь, какой я не состыковывающийся человек. И ты во всем права. Во всем! Но я ведь стараюсь. Стараюсь измениться. Ведь люблю тебя! Правда! Мне уже казалось, что вот, наконец, стал совсем почти правильным. И тут заурядно проспал. Это не попытка оправдаться. Нет! Это даже больше, чем мольба о… Потому, что если ты меня не поймешь и не простишь (а это самое главное), я даже не знаю, что делать буду! Все! Больше не могу! И не стану расписывать, что еще никому этого не говорил. Хотя это и так! Только хочу, чтобы ты знала. И все. И что, каким бы я не был нелепым, глупым, злым, все, что у меня есть сейчас хорошего, это только потому, что рядом ты. Не уходи….»

Автор перечитал исписанный листок. Потом разорвал бумагу на мелкие кусочки, приоткрыл окно и пустил их по ветру. Они крутанулись у стекла мельтешением ночных мотыльков и исчезли в ночи. До прибытия поезда оставалось полчаса, и надо было собираться.

О, Юг! Тихий шелест лазурных волн о жемчужный песок, сияние звезд в бездонном небе, загорелые тела отдыхающих, слитые в мимолетной любви – сплошные штампы и общие места. И все равно приятно побывать на море. Тем более что подробности у всех разные. В них то все и дело.

Сумеречный свет только-только начал проявляться в кромешной темноте глубокого южного неба, и огоньки звезд все еще поблескивали на своей невозможной высоте, а первый автобус уже петлял по городу, увозя меня в сторону пансионата.

Сон так и не пришел. Два часа я просидел на автовокзале, таращась на поразительную для горожанина ночную безоблачность и испытывая сложное чувство восторга от великолепия бессчетных миров, растекающихся надо мной. И мое существование на фоне этого бесконечно безразличного пространства становилось мгновением, вспышкой метеорита, если ее удастся хоть кому-нибудь разглядеть. История продолжает неизбежно опускать свой занавес и оставляет лишь мозаичное панно, густо замешенное на человеческих судьбах, которые теряются в складках ее действий. Кому же ты нужен? Только себе самому? И что же может противостоять этому? Только любовь. Хороший ответ, если еще суметь догадаться, что стоит за этим последним определением. Что тащит меня сейчас в эту местность, в эту жизнь, к этому человеку. Мои ощущения проходят через меня как через фильтр, превращаясь в чувства. И главное – что я еще хочу это чувствовать и ощущать. Я закрываю глаза и перестаю видеть тени. Но мне все равно никуда не деться от света, бьющего прямо в лицо. О чем это я?…

Автобус выполз из промышленной зоны, миновал район частной застройки и выехал в прибрежные степи. Дорога то вплотную приближалась к морю, скользила вдоль прибрежных обрывов или по каменным насыпям с волнорезами, то вдруг уходила вглубь полуострова, огибая лиманы и петляя между холмами и лесополосами. Дождей не было уже давно. Воздух застыл тяжелой почти неподвижной массой. Трава выгорела и пожухла. Земля напоминала облезлую шкуру исполинского медведя. Оторванные от моря маленькие озерца соленой воды пересохли. На них копошились огромные стада чаек, которые при приближении машины приподнимались над землей, гомонили, но тут же усаживались вновь. Вокруг автобуса кругами расходились белые пернатые волны. И он сам почти превратился в жужжащий корабль, бороздящий степное пространство.

Время тянулось мучительно медленно. Духота дня к исходу третьего часа пути совершенно выжала утреннюю прохладу. Близость моря никакой свежести не несла. Люди потели, моргали, вздыхали. Итог пути выглядел как спасение.

Пансионат вынырнул разом и вдруг из-за череды холмов. Комплекс зданий дворянской усадьбы проявился сквозь деревья роскошного сада. Старый дворец неопределенного стиля своими террасами нависал над прибрежным обрывом. Розовая штукатурка явно не шла ему. Строение выглядело обрюзгшим, но все еще мощным и значительным. Оно было словно пришпилено к саду ажурными бахчисарайскими башенками и перемешано со скульптурами юного горниста и женщины с веслом. В таком месте должны любить селиться привидения. Вот влип! Идиллическое местечко, нечего сказать.

Дворец выглядел одиночкой, хотя вокруг ютилось несколько домиков обслуживающего персонала и столовая хрущевских времен. Стоял особняком. Площадка для танцев размещалась уже совсем на границе полей, тянущихся во все стороны до горизонта, и моря. Вот и все. За далью даль. Тишь и покой пролетевшего века. Лирика лирикой, только автобус, наконец, вырулил к административному корпусу и стал выгружать будущих постояльцев в моем лице.

«Ну, вот и добрался…» Дверь легко отворилась, пропустив меня в просторную приемную пансионата. Зал был пуст, чист и прохладен. «Все ушли на пляж! Что ж, тем лучше». Девушка за стойкой подняла на меня глаза. Мы поздоровались. Я протянул ей свою путевку, и облокотился на стол, переключившись на предстоящий разговор с Никой. Хозяйка взяла мои бумаги, пробежала их, бросила на меня ошарашенный взгляд, затем снова углубилась в содержание путевки.

-Извините, а как вы добрались?

-Поездом, знаете. Проспал самолет. В результате день опоздания. Такое вот стечение обстоятельств.

-Да уж, стечение обстоятельств. А Вы знаете. Впрочем, нет…– она говорила приятным гнусавым голосом с чисто ленинградскими интонациями. И это среди южнорусской скороговорки даже немного резало слух.

-Я не думаю, что из-за дня опоздания у меня должны быть трудности с проживанием.

-Скорее напротив… – но я не дал ей договорить.

- Вот и прекрасно. Только у меня к вам одна просьба.

-Слушаю.

- Тут вчера должна была прилететь девушка из Петербурга. Серебрякова Вероника Михайловна. Нельзя ли узнать, где она поселилась. И, если можно, мне тоже. Неподалеку.

- Так Вы ничего и не знаете? – в ее голосе появились настораживающие нотки.

-Нет, а что? – вопрос повис в воздухе. И прежде, чем я успел что-либо сообразить, она сообщила:

-А то, что разбился вчерашний аэробус из Питера. Все погибли. Сгорели так, что даже по косточкам не разобрать. По центральному передавали. Полсмены у нас не приехало… – девушка продолжала что-то говорить.

-Как … – я с размаху сел на свой чемодан. Он не выдержал и завалился на бок. Острая боль в локте от удара о каменные плиты немного привела меня в чувство. Я сидел на полу, судорожно хватая воздух раскрытым ртом и пытаясь то ли завопить, то ли зашипеть. Администратор выскочила из-за стойки, но ее лицо расплывалось у меня в глазах.

- Молодой человек. Молодой человек. Что с Вами?

Как… – дальнейшее тонуло в плотной как вата пустоте.

«С любимыми не расставайтесь!»

Потом, сидя на полу, я пил воду большими глоткам. Граненый стакан норовил вывалиться у меня из рук и стучал по зубам. Девушка сидела рядом придерживая посуду вместе со злополучным визитером. Пустой зал. Пустой пансионат. Пустой мир. Эта девушка с ленинградским выговором.

-Как Вы сказали? Погибли все. И я тоже, – пауза, – должен был лететь этим самолетом. А она улетела. Извините. Это частности.

-Что теперь делать будете? – она смотрела на меня с понятной смесью соболезнования и любопытства.

- Размещаться.

- А девушка?

- То, что осталось, хоронить будут. Родственники. Я ей никто.

- А она Вам? – Я поднял на нее глаза. – Простите. Пойдемте, я покажу Вам вашу комнату.

Девушка легко двигалась чуть впереди меня, поднимаясь по лестнице. Невысокая, но со стройной фигурой, хотя и немного полными бедрами. Скорее инженю, чем травести. Светлые некрашеные волосы до плеч. Лицо? Лицо я еще не успел разглядеть. Мое внимание было скорее констатацией факта, чем действительным ощущением. Просто попытка спрятаться, сбежать из мира, в котором я оказался.

- Ну вот, ваша комната. Распорядок дня на двери. Завтрак уже кончился. Но, если хотите, я позвоню.

-Я не хочу… чтобы вы уходили, – вырвалось у меня совершенно неожиданно. В стрессовых ситуациях мы порой делаем совершенно не предсказуемые поступки. Но это было уже через край. Чуть ли не детское: «Мама, мамочка, хочу домой!» Все что угодно, только не оставаться одному!

- Я же на работе, – она почти испуганно вытаращила на меня свои серые глазищи. И потом, – хотите напою Вас чаем.

- Кофе.

- Кофе нет.

- Значит моим.

- Сережа, да не расстраивайтесь Вы так!

-Вы же знаете – это глупая фраза. Не поможет. Или не сейчас. – Мне надо было говорить. Говорить и слушать. Быть с кем-то, чтобы продолжать быть. – Как Вас зовут?

- Люба.

- Любовь. Как знак небес. Мне было бы проще, если на ты.

- Пожалуйста. Это, действительно, так серьезно?

- Шутка…

«Смейся паяц над разбитой любовью».

-Не обижайтесь… Не обижайся. Я опять ерунду сболтнула. – В глазах девушки плескалось сострадание. – Пойдем.

В моих руках уже оказались выуженные из чемодана банка кофе и пачка печенья. Мешавшие вещи валялись разбросанными по всему полу. Комната была маленькая с одной кроватью и одиноким стенным шкафом для одежды и теперь еще одиноким мной. Смотреть там было совершенно не на что. Разве изучать свою трагическую внешность в зеркале. Тьфу! Да я бы ничего и не увидел.

Мы молча спустились на первый этаж и оказались в маленьком служебном помещении с потрепанным диваном и столом с общепитовской посудой и одной общепитовской чашкой. Там же стоял электрический чайник и пакет с бутербродами. Я бухнулся на диван и пытался наблюдать, как хозяйка возится с кипятком. Если бы не тупой, крупноватый нос, ее можно было бы назвать красивой. Вот тебе и сюжет для романчика: рухнувшая личная вселенная, усыпанная пеплом погибшей любви; добрая самаритянка, пригревшая мою израненную душу; первые робкие побеги новых чувств, пробивающиеся на пепелище. Или нет – русский детектив Марлоу, легко перешагивающий через труп очередной возлюбленной, чтобы оказаться в следующей постели. Дальше – в лучших традициях романов Генри Миллера. Полный бред! Неужели же это может быть правдой – то, что сегодня случилось. А как же еще? И я снова начал погружаться в тупое отчаяние.

-Здрасти, Любовь Михална, – просунулась в дверь пожилая уборщица и резко остановилась, обнаружив мое присутствие, – шо, землячка повстречали. Доброго здоровьица. – Это мне. – Я еще от двадцать пятой ключи возьму, и все на сегодня.

- Да, да, конечно. – Люба повернулась ко мне, – Я в Петербурге, в Политехе училась. Только в прошлом году закончила. Домой вернулась, а работы нет. Теперь вот администратором. Сначала очень скучно было. Теперь пообвыкла. Как там?

- А что ему будет, городу-то? Он же каменный. Что-то рушится. Что-то ремонтируют. По большому счету перемен не заметно.

-Да, когда все под боком, внимание обращаешь не особенно.

- Из стойла в хлев, из хлева в стойло.

-Как?

- Работа – дом – работа. Почти по Марксу. Так вот. А я еще и в аспирантуре учился. В Эрмитаже последний раз был года три назад. В Петродворце когда – забыл уже. Хорошо если с друзьями на выставку какую… Бывал раньше и в ваших общагах. Там на Лесной. Ты где жила?

- На Лесной.

- Вот–вот. В десятке у меня приятель кантовался. Сейчас тоже все позаканчивал, – а в голове вертелось что-то страшное. Ехал, думал, хотел, любил. Сейчас вот болтаю о всякой ерунде, а ее нет. Уже сутки как нет. Все рухнуло.

- Ты знаешь, я пойду, – сказал и резко поднялся с дивана.

- А кофе?

-Не сейчас. – И быстро вышел, чтобы не нарваться на новый вопрос. Поднялся к себе и попытался привести в порядок вещи, только бы что-нибудь делать. Не получилось. И, не глядя в зеркало, я бросил в лицо несколько пригоршней тепловатой воды, и вышел на воздух. ТАКАЯ боль не может испытывать слишком долго. Если не хватит сил ее вынести,она сама вынесет все к черту. Позитивная мыслишка – нечего сказать!

Внутри существовал только омут пустоты, засасывающий как чудовищный смерч. Я специально выбирал сравнения позаковыристей, потому что если еще и ощущал себя кем-то, то только покойником с удачно наложенным макияжем. Можно было еще поизголяться над собой, таким несчастным. Сыграть очередную роль мученика. Но пока даже этого не получалось. Смерть? Театральный жест высокопарного слюнтяя. Только ведь она не имеет никакого отношения к действительности.

И одна тоска соединяла меня еще с окружающим пейзажем.

Погода менялась с калейдоскопической быстротой. Ветер усиливался, заволакивая небо жирными сизыми тучами, и море чернело вместе с ними. Пляж быстро пустел. Люди почти бежали мне навстречу. Обычные, милые беззаботные отдыхающие. И сейчас их благоденствие делало меня еще более несчастным. В мозгах гуляла тупая ненависть к их благополучию, мелким заботам и маленьким радостям. Ненависть ко всему миру, в котором они живы, они существуют, а она – нет. Я жив. А она – нет. И опять все по кругу – заурядная истерия, от которой никуда не денешься, как не хорохорься. Она накатывалась изнутри и не считалась ни с какими доводами рассудка. Я вообще старался не думать. Только жить с этим бушевавшим морем. Я жил!?!

Одиночный баклан сорвался с прибрежных камней, спугнутый моим приближением, и полетел сквозь ветер, неуклюже работая крыльями. Черная птица над черным морем.

Берег тянулся вдоль узкой полоски пляжа под нависающим глинистым обрывом. В нескольких местах это однообразие разрывалось нагромождением скальной породы. И я пошел туда. Пошел лишь для того, чтобы идти. Уходил от строений пансионата со всеми его обитателями и обстоятельствами. Буря накатывалась на берег, швыряя в лицо соленые брызги, перемешанные с диким ливнем. Порывы ветра заплетали ноги. Необходимость двигаться поглотила все остальное. И я шел и шел, перелезая через груды растрескавшихся валунов. И дальше – галька, песок, бутылки, обрывки морской травы, гниющие туши дельфинов, старые кости, полиэтилен. Пространство потеряло время, по крайней мере, его отсчет. Сумерки тянулись бесконечно долго. Мозги прокручивались на холостом ходу. Единственным ритмом стала необходимость переставлять ноги. Наконец, усталость взяла свое. Взгромоздившись на подвернувшийся обломок скалы, я огляделся. Берег стал совершенно пуст. Вокруг существовали только ветер и волны. В их штормовом крещендо меня некому было услышать. И я заорал, завыл как волк, задирая голову в слепое брюхатое небо.

Комья пены летели через узкую полоску пляжа, облепляя стену прибрежного обрыва. Выброшенные морем жгуты иссиня–черных водорослей извивались в песчаной жиже.Влажные частички неслись в воздухе, забивая глаза и рот. Ветер выл, продираясь сквозь грохот обрушивающейся влаги, визжал и плакал. И я орал вместе с ними. Орал до боли в глотке. Пока не выбился из сил. Потом сполз с камня, втиснулся под его защиту, свернувшись калачиком на песке и, кажется, почувствовал облегчение. Женщина с именем иудейской принцессы, ставшей наложницей разрушителя Иерусалима, отступила от меня. Или я от нее отступился.

Сколько времени продолжался этот столбняк, догадаться невозможно. Когда я снова открыл глаза, вокруг стояли все те же сумерки. Ветер и море захлестывали пространство. И меня. Зубы стучали. Мышцы свело от холода. Пальцы не слушались. А внутри – пустота.

Волны продолжали набрасываться на берег. Но дождь прекратился, и среди лоскутьев накатывающихся облаков уже угадывались частички чистого неба. Начало осенних штормов. Хорошо, что только начало. Бархатный сезон еще цеплялся за жизнь. Но как-то неотчетливо.

Цвет моря изменился от смытой в воду глинистой мути, и оно напоминало скорее лужу на дороге. Пусть и не надолго. Пара дней тишины, и можно снова лезть в почти прозрачно-зеленоватую воду. Купаться, бултыхаться, нежиться, млеть. Самое что ни на есть время. К чертям!

Мои ноги понесли меня к пансионату. Путь назад тянулся бесконечность. Одежда уже совсем высохла, когда я добрался до своих апартаментов. Жутко знобило. Чувства превратились в поверхность студня, которая лишь слегка подергивалась от сотрясений. То ли судороги, то ли рябь. Спасительное отупение сковало мысли и мышцы. Хватило сил только стянуть с себя тряпки и залезть под одеяло. Тепло и сон пришли вместе c ним почти одновременно.

Меня разбудила страшенная головная боль. Сильно мутило. Но без жара. Не заболел все-таки. И то хорошо. Двигаясь с нежностью эквилибриста на канате, чтобы не расплескать содержимое черепной коробки, я выполз из-под одеяла, прокрался к походной аптечке и разорвал пачку цитрамона. Несколько таблеток покатилось по столу. Осталось только сгрести их в рот и запить стаканом воды. Жидкость из артезианской скважины – жесткая и неприятная на вкус - оставила во рту ощущение изжоги. Теперь снова в постель. Затаиться и ждать. Еще слишком рано и по южному темно. Свет не режет глаза, и можно успеть очухаться до завтрака. Веки опустились сами собой, и опять накатила дрема.

В этой неподвижности снова пришла Ника. Скорее образ, чем мысли. Но и он ощущался как через пленку. Тупо и неотчетливо. Случившееся по-прежнему возвращалось почти ощутимыми приступами боли, но двигалось как под наркозом. Наступила апатия. Не было ни одной лазейки для надежды. Я уже начал привыкать к этому. И продолжил жить. И, значит, все должно было измениться.

Ночь еще потопталась рядом, путаясь с обрывками сновидений, и когда она, наконец, прошла, прошла и головная боль. Осталось только ощущение тупого давления под черепом. Но это почти не мешало двигаться. Надо же было что-нибудь делать. Я поднялся с постели и поймал в зеркале свой собственный настороженный взгляд. Полчаса ушло на распаковывание багажа и приборку. Люди уже начали понемногу выползать из своих комнат, когда мне удалось собрать себя в пристойную фигуру с осмысленным выражением лица и направиться в душ.

Обжигающие струи катились по телу, вызывая ощущение комфорта. Пена пахла любимым шампунем. Афродита знала, откуда ей появляться. У нее был отменный вкус… «От-та, куда меня понесло!»

Я тер себя мочалкой так, словно хотел оттереться от всей грязи последних дней. Даже если бы вместе с кожей. Ничего не выходило, но кровь прилила к мышцам, и во всем теле растеклось ощущение бодрости. До завтрака еще оставалось время.

Комната при подробном рассмотрении оказалась еще более тесной, обшарпанной и убогой. Зато под окнами все еще цвели розы. Их аромат не долетал до второго этажа. Только колорит мозаики цветов в темно-зеленой листве на фоне успокаивающегося моря подходил даже к аппликациям из раннего детства – ярким и контрастным. Таким пейзажем возможно только любоваться или не замечать совсем. Или…

Когда я спустился к утренней трапезе, публика почти собралась за столами. За моим поместились две ярко раскрашенные дамы бальзаковского возраста.

- Доброе утро, – я почти улыбнулся им, но ответа не последовало. Поэтому мое внимание переключилось на изучение меню: Завтрак – курица и овощи. Кофе с молоком и булочка. Обед – куриный бульон с гренками, цыпленок жареный и овощи. Компот.Ужин – овощи и курица а ля сациви. Чай. «Разнообразно, ничего не скажешь». Я с любопытством уставился на содержимое тарелок моих соседок и почти оцарапался о жесткий, изучающий взгляд.

-Скажите, Вас устраивает наше общество, – вопрос звучал несколько необычно, но вполне безобидно.

-Да, вполне.

-А нас Ваше – нет. – Пауза. В другое время меня бы это сильно задело, но не сейчас. Не дождавшись моей реакции, более уверенная в себе дама продолжала. – Тут вокруг достаточно пустых столиков. Будьте так любезны…

-И что? Ах да! Сочту за честь избавить себя от Вашего общества.

-Но! Но! Мал еще хамить! – Ответа не последовало. Демонстративно пропуская сказанное мимо ушей, я уже встал и начал оглядываться по сторонам. Зацепился за пару любопытных взглядов. Но скорее так – есть, есть. Нет – тоже неплохо. Народ жужжал – продолжал пережевывать подробности авиакатастрофы. Здесь оказалось несколько компаний молодых людей, похоже, студентов. Три или четыре влюбленных парочки. И человек десять парней и девушек вразброс. Все остальное занятое пространство принадлежало старшему поколению.

Кое-кто из неспаренной молодежи изобразил интерес к появлению нового экземпляра. Мне почти удалось демонстрировать сходные чувства. Одна из девушек – пикантная шатенка лет двадцати - была особенно хороша. Она строила глазки, но делала это скорее для тренировки. Я тоже постарался улыбнуться ей ничего не значащей улыбкой. И меня неудержимо потянуло в ряды увядающих дам, но лучше бы – кавалеров.

В зале появилась Люба. Она заметила меня и сразу подошла. Поменять столик, действительно, не составило никаких проблем. Зал оказался пустоватым. И я снова споткнулся об эту мысль. Поэтому сразу погрузился в подробное расковыривание моего утреннего блюда. Люба ворковала о чем-то рядом. Оставалось только кивать в ответ.

- Как ты на это смотришь? – Этот вопрос уже требовал конкретной реакции.

-Да, да, конечно…

-Все понятно.

-Что? Понятно?

-Ты спал сегодня?

- Спал. Как убитый. Почему бы и нет? Но голова побаливает. Акклиматизация, наверное.

-Может быть. Тогда я пойду.

«Неужели я ее чем-то обидел?»

-Не уходи. Почему так скоро?

-Да ведь я работаю. А насчет послезавтрашнего дня мы еще договоримся. Пока.

Девушка уже начала подниматься, когда возле столика возник здоровый мужик очень недружественного вида. Килограмм девяносто навскидку. И волосатая грудь из-под расстегнутой рубахи.

-Эй, паря, - начало было многообещающим, – это ты у нас такой отважный? Заморочек давно не имел?

-Имел.

-Щас я тебе еще добавлю! Какого беса ты прилез к тем двум кра.. Тьфу! Тетям. – Он махнул своей натруженной ручищей почти за спину. Но все стало вообщем понятно. Понятней некуда. – Поразвлечься собрался? Щас поразвлеку!

Я молчал.

- У тебя что, язык присох. Щас размочим. – И гоготнул собственной остроте.

-Тынедер-мындер.

- Чего?

-Да так, к слову.

«Не будет же он мне прямо здесь по харе. Вот те раз! Похоже, так оно и есть – беды любят кучковаться, – вертелось в голове, пока я бдительно следил за руками наехавшего верзилы, предупреждая попытку схватить меня за шиворот и выволочь из помещения. – И если вынесет вон, то на этом точно не остановится. Он ведь мне и правда сейчас рожу начистит. Какие тут весовые категории. Начистит, и все. «Идущие на смерть приветствуют тебя!» Не слишком ли круто? На секутора я так и так не тяну. На рейтария– тем более. – Несмотря на все это словоблудие, внутрь уже пошла заводка. – Только не психануть! А так – спокойно и отчетливо получить свое. Лишь бы в долгу не остаться. Вот и поиграем. Будет чем отвлечься. Надо только первым в табло зарядить. Второго шанса может и не выйти».

-Подожди, доем, – жизнерадостно заявил я, поудобней прилаживаясь к спинке собственного стула, чтобы уж точно не промахнуться.

Ситуацию неожиданно разрядила Люба. Она неторопливо поднялась со своего места. Мужик оказался как раз на две головы выше. Но девушка подошла к нему так, что уперлась грудями в его полуобнаженный живот, и прошипела, запрокинув голову и медленно выговаривая каждое слово:

-Молодой человек, потрудитесь выйти вон.

-Чего? – Он немного опешил. – Да кто ты такая!

-Администратор. Понял? Поосади, приятель. – Девушка вошла в роль, и ее голос выкатывался ровным, монотонным потоком. На нас и так уже глазел весь зал. – А у этого парня подруга вчера разбилась. И твоей морды здесь только и не хватало.

Я сидел за столом как на электрическом стуле.

-Почему морды?… Ну, мы собственно ничего. – Оппонент услышал доходчивые интонации и сразу смягчился. – Ладно. Давай. Замнем покедова. Только смотри. Я на ту светлую виды имею. В случае чего – буду принимать меры. Понял?

-Как угодно, – процедил я равнодушно до высокомерия. И тут же, сам не знаю зачем, сменил интонацию, поднялся, сделал шаг и похлопал его под локоть. – Будь спок! Столик тот мне по разнарядке достался. Видишь, отвалил и извиняюсь уже. – Я поднес руку к груди и слегка поклонился по направлению к дамам этого мужика. Они одновременно фыркнули и отвернулись. Это дало мне возможность обойтись без подобострастных гримас.

Посетитель бросил взгляд на администратора, процедил:

-Норовистая кобылка. С гонорком, – и отбыл к своим товаркам.

Разборка закончилась. Мы с Любой снова оказались за одним столиком.

- Спасибо, только не надо было этого делать, – сказал я в пространство.

-Почему не надо? – она еще не вышла из состояния своего порыва.

-Этот шкаф ненароком и тебя мог зацепить.Во-первых, а во вторых…

-Это вряд ли!

-Хорошо. Только теперь я стану гвоздем программы для всей отдыхающей публики. Объект для расчесывания языков.

-Да, пожалуй. Только ты, как я вижу, не рвешься в члены местного клуба.

-Пожалуй.

- Тогда предложение остается в силе. Послезавтра у меня выходной. Город у нас маленький, но кое-что посмотреть можно.

«Город!!!!!!» Тут меня как обухом хватили по тому месту, где положено располагаться мозгам. Простая логическая цепочка: Город – мама – Ника. Мама ведь еще не знает, что я поездом поехал. А Ника? Она могла и домой отправиться. Сразу с аэродрома вернуться. И все. Тут и женской логики не нужно. Я же об этом ни у кого и не спрашивал. И думал до сих пор только о себе – многострадальном.

-Здесь есть междугородняя... Тьфу!..Международная связь?

- Только в городе.

- А когда туда следующий автобус?

- Завтра. Сегодняшний уже ушел.

Я чуть было не выругался вслух. Шансы доехать на попутке можно в расчет не принимать. Одна машина в день и та в другую сторону. Придется еще сутки изводиться бессмысленной надеждой и невозможностью сообщить о себе родным. Каково им сейчас, если они знают, что я улетел этим рейсом? Знают они или нет? Я не помнил. Все снова перемешалось. И, главное, опять появилась скользкая возможность счастливого финала.

Обыкновенная история. Проклятая версия про запас. Рассудок уже начинает привыкать к катастрофе. К тому, что изменить ничего нельзя. И надо учиться жить в другом уже мире. На твердой почве под названием безнадега. И тут опять всплывает это: «Жди меня, и я вернусь». И ты хватаешься за соломинку. Соломинка – просто непростительная роскошь при таком раскладе. Паутинка над пропастью. И все-таки попробуй-ка теперь – выброси из башки этот хеппи-энд из детских сказок.

Люба увидела, как снова окаменело мое лицо, и поспешила распрощаться:

-Мне пора. Пойду. Удачного дня.

Я напрягся и ответил безоблачной улыбкой. Не знаю уж, как это смотрелось на самом деле. Девушка уже встала из-за стола:

-Будет время, заходи поболтать. У меня все еще твой кофе проживает. После обеда я буду почти свободна, – мне оставалось только кивнуть в ответ.

Хорошая девушка эта Люба. Очень хорошая. Замечательная. Только для тех, кого интересуют хорошие девушки. Даже девушки вообще – существа противоположного пола. Живые существа. Боюсь, что мне сейчас не было до этого никакого дела.

Забавная последовательность. Только так не бывает. И рыцарь печального образа заранее обречен на поражение. Тем более это – совсем не моя роль. И с «левым маршем» в душе я пошел направо. Предстояло в очередной раз сделать шаг в сторону. И постараться убить этот день. Пускай, время потом мне этого не простит.

Я вышел на воздух. Море, выдохшись за вчерашний день, на утро впало в прострацию. Слабый ветерок лишь слегка ерошил его поверхность, кое-где заштрихованную мелкой рябью. Самолет как паук тащил за собой нитку воздушной пряжи, и его след замирал в удивительно прозрачном и неподвижном воздухе. Стараясь не наступать на валяющиеся повсюду морские отбросы, я подобрался к воде, быстро разделся и немного побарахтался на мелководье. Потом, стоя под пляжным душем, долго оттирал с тела въевшиеся частички глинистой мути. Рабочие тем временем деловито прибирали с пляжа груды обрывков водной растительности и полиэтилена. Уже появились места, где можно было распластать свое тело. Солнце только начинало подниматься над горизонтом и скорее облизывало теплом, чем обжигало. Ветер почти не усилился, и мутноватые волны едва-едва переваливались на берегу. Набравший тепло песок приятно грел внутренности. Я ощутил себя закутанным в просторное пуховое одеяло. И дремота снова прилипла к телу. Перекуроченный рассудок старался отсидеться в левом полушарии свернутых набекрень мозгов. И в голове поплыли вязкие образы, подсказанные сном, снова навалившимся на меня.

Я очнулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

- Просыпайтесь. Просыпайтесь же! А то Ваше загарание сегодняшним и закончится. Ну же, мужчина! Э-эй! Вы живой?

Мне удалось разлепить веки. С трудом. Перед глазами плавали яркие до черноты круги. Понимание того, что происходит и кто вокруг, возвращалось медленно и нехотя. Пришлось потрясти головой и еще раз оглядеться. Над аморфной грудой моего тела наклонилась симпатичная девушка, подмеченная мной еще в столовой. Ее подружка – субтильная блондинка со слишком правильными чертами лица стояла рядом и вежливо улыбалась. Ничего не оставалось, как собрать себя в кучу и начать возвращаться в «лучший из миров». Грин в одном из своих рассказов окрестил это «возвращенным адом». Вот только этот вопрос мне именно сейчас и не хватало обмозговать!

Плечи стали цвета поспевающей вишни, и это обещало, пожалуй, даже не одну бессонную ночь. В затылке ворочалась пара гвоздей. «Можно даже и три», – согласился я и чуть не застонал на публике. Оставалось только натянуть на лицо беспомощную улыбку и начать собирать манатки.

-С Вами все в порядке? – участливо поинтересовалась моя спасительница.

-Кроме угрозы ослепнуть от Вашей прелести (чуть было «Ваших» не брякнул!) мне вроде бы больше ничего не грозит, – произнес и подумал: «Как это я еще умудряюсь ерничать в таком положении? Думай, паря, думай, может быть голову и отпустит? Пошутковать тут решил». И всегда так. И никакой это не юмор, а кривляние висельника, вызванное больше истеричным состоянием, чем какой-либо другой причиной. Своего рода спасительная брешь. «Что же мне теперь – вырядиться в рубище и посыпать голову пеплом. Не дождетесь!»

Тут меня затошнило. И я снова сел на песок. Видимо, мои посиневшие губы даже на смахивающем на румяное лице не располагали к шутливой беседе. Девушки быстренько подобрали остатки моих шмоток и подхватили меня под руки. Минут через десять блуждания в тумане появилось ощущение постели и холодного компресса на голове. Маленькие руки начали развозить по телу огуречный лосьон. Чувственность моя на это не откликалась. И, слава Богу!

Простыни стали жесткими как жесть. Компресс превратился в грелку, но в голове чуточку прояснилось. И лучший друг всех солнечных ударов смог повнимательней осмотреться по сторонам. Моя добрая самаритянка заметила эту перемену:

-Лучше?

- Конечно легче. Что бы я без вас делал! – Во мне ожила настоящая благодарность. Я уже почти проникся к ней…

-Обгорела только спина и ноги. Спать на животе будет, пожалуй, можно. Как же Вы так!

-Решил отоспаться за все прошедшие годы. И погорел. Да еще как! – Девушки улыбнулись, но их взгляды оставались чересчур изучающими.

-Я – Ася, а она – Света.

- Меня Сергеем зовут.

-Вы из Петербурга, – это был не вопрос, и внутри меня снова все напряглось. Разговаривать об очевидном не имело смысла.

- Да…

-А мы из Воронежа.

-Город ворон и поэтов.

-Почему только ворон, тогда уж и ежей.

-Это я про себя. Все на свете проворонил. – Что-то внутри меня провоцировало ситуацию. И после такой фразочки женское любопытство конечно же не устояло:

-Скажите, это правда, что о Вас сегодня администраторша говорила?

-Почти.

-Почему почти?

-Потому что та, о которой мы сейчас говорили – чужая жена. – Я инстинктивно, подсознательно выбросил из фразы глагол «была». – И летела она сюда только для того, чтобы побыть со мной эти две недели. Курортное продолжение одного городского знакомства.

Они проглотили объяснение. Оно оказалось не хуже любого другого. Только на меня снова накатилось желание вскочить и сейчас же, немедленно бежать из этой комнаты. Спрятаться от любого внимания, которое начинается дружеским участием и заканчивается любопытством вивисектора, анатомирующего душу.

-Сколько сейчас времени?

-Обед.

-Скажите, а Вы лю… – Ася осеклась, увидев выражение моего лица. – Вам действительно так плохо?

-Да, - какой смысл притворяться.

-И что же Вы теперь будете делать?

-Да…

-Извините, мы не хотели Вас обидеть. – У Светланы оказался неожиданно низкий грудной голос.

-Да…

-Мы пойдем.

-Очень бы не хотелось, чтобы вы думали обо мне, как о бесчувственном чурбане, – глубокомысленно выдавил я, – Спасибо вам за… – и замолчал, так и не поняв, куда продолжать, и просто физически ощущая вопросы, которые крутились сейчас в их хорошеньких головках. Молчание стойко повисло в воздухе. Формальности соблюдены. И пусть будет все, что угодно. Только бы не продолжать начатый разговор.

-Пойдете в столовую? – Ася старалась не обращать внимания на мою раскисшую рожу. Я молча покачал головой и сделал вид, что мне опять стало плохо.

- Тогда мы зайдем через пару часиков. Вашу спину нужно будет еще разок обработать. – Ася улыбнулась. – Все будет хорошо.

-Ася – медик, – повторила Светлана.

- Не сомневаюсь, – мои глаза окончательно закрылись. Следующим звуком был скрип прикрываемой двери.

И тут мне действительно стало не по себе. Комната разбилась на отдельные детали и поплыла перед глазами. Ощущения верха и низа спутались и перестали существовать. Сочетания деталей расчлененной комнаты менялись с калейдоскопической быстротой. Окружающее виделось мне все ярче и отчетливей. Все ярче и отчетливей. Затем контрастность стала обжигающей как вспышки молний. В глазах зарябило. Цвета и полутона исчезли. Мир обратился черно белым – без протяженности и теней – и замер в состоянии стоп-кадра. Необъяснимый ужас заполнил все клетки сознания. Я уже почти видел себя со стороны, когда ватная тишина вдруг прорвалась стеклянно дребезжащим звуком. По телу пробежал спазм. Меня вырвало. И окружающее рухнуло следом.

Я очнулся почти сразу и ощутил себя лежащим, свешиваясь с края кровати, в очередных позывах рвоты. Меня раз за разом выворачивало наизнанку. Потом появился жуткий вкус горечи во рту. Желудок был совершенно пуст, но спазмы снова и снова катились к горлу, заставляя до боли в пальцах цепляться за спинку кровати, чтобы не опрокинуться в растекшуюся на полу лужу. Это состояние боли, пришедшей извне, и позволило телу немного расслабиться. Катарсис?… Сил хватило только на то, чтобы перевернуться на спину и, несмотря на изводящий зуд обожженной кожи, пролежать так около часа, почти не двигаясь. Только мухи жужжали вокруг и ползали по лицу и рукам, напоминая о жизни, текущей по соседству.

Легче не стало, но пришлось встать. Я вспомнил про незапертую дверь и побоялся нового визита. Интерьер комнаты к этому явно не располагал. Так что постояльцу предстояло изыскать силы и средства для устранения некоторых привнесенных деталей. Казенное полотенце послужило в качестве половой тряпки. Потом оно долго поласкалось в раковине, но так и осталось серым с бурыми пятнами от съеденной утром свеклы. Вода была холодной, и уже ощущение ее движения между пальцев помогало собрать в единое целое лоскутья ускользнувшей реальности. Тело до того измоталось, что мозги отказывались о чем-то думать. Желания отсутствовали. Настроение – тем более. Человек, очнувшийся из комы, бродил по комнате и не знал, куда себя теперь деть.

Достав банку одеколона, я растер себя там, где мог дотянуться. Брызнул на пол, чтобы отбить стоящий в комнате запах, и подался прочь. Мои нервы не выдержали бы еще одних заботливых рук. Остаток дня прошел под забором в тени розовых кустов. Сквозь прорези в ограде был виден прибранный участок пляжа, скорее похожий на лежбище котиков. Народ играл в волейбол, карты или сох под солнцем, если не бултыхался в грязноватой воде. Ася и Света играли вместе со всеми. Мое отсутствие, так же как и присутствие, не вносило никакого изменения в пляжную кутерьму. Ужин прошел для меня так же как и обед. Единственный желанным действием был переход к собственной койке. Прострация продолжилась, распространившись на окружающее пространство. Ветер стих, и приторный запах роз пропитал воздух. В навалившихся сумерках замигали огни дискотеки. Но в комнате ее буханье почти не отличалось от шороха набегающих волн. В темноту окна из темноты вселенной заглядывали неизменно безразличные звезды. Луна походила на уличный фонарь. Кто-то постучал в дверь, потом еще раз, и ушел, оставшись без ответа.Потом звуки моря, ритмы музыки, все вокруг потонуло в стрекоте цикад. Только звезды, которые совсем рядом, и кузнечики. Свет, пронизавший бесконечные пространства, и насекомые, которые через пару дней станут ничем – вечность и миг, совмещенные в одной точке пространства…. Тысячезвездие неба превратилось в тысячеглазие Аргуса, и я кожей чувствовал, как оно наблюдает за мной.

День прожит. О ночи можно не беспокоиться. Именно она вскрывает все, что было упрятано под суетливым пологом дня. Но она же прячет, кутая в свое покрывало то, чему надлежит быть укрытым. Все, все, все. Прием окончен. Все ушли на фронт. Никого нет дома. Осторожно, злой крокодил!

Я проснулся оттого, что часы в моем сне показывали 7.70. Он не выдержал этого напряжения и лопнул. Боязнь проспать стала панической. Манией на грани срыва. Поэтому личный хронометр, уложенный еще вчера на прикроватную тумбочку, нашелся только после пятиминутного метания по комнате. Половина восьмого. До автобуса оставалось еще целых полчаса. Время предостаточное для того, чтобы три раза привести себя в порядок и пять раз собраться. Тем более что собираться особенно и не за чем. Ощущение раскаленного утюга, приложенного сразу ко всему телу от ушей до пяток, за ночь только усилилось. Но, как ни странно, чувства голода так и не появилось. "Это придет. Никуда не денется", – такая успокаивающая мысль. Действительно, не должно бы.

День обещал быть жарким. Духота и сейчас ползла уже из всех щелей. Мои блуждания по комнате сводились к тезису: "Что бы еще придумать?" Посмотреть в окно? Уложить волосы? Подрезать ногти? Постирать носки? Да, что угодно! Только бы отвлечься от ожидания окончательной развязки.

В автобусе мельтешение по комнате заменило движение пейзажа за окном. Те же лужи, только с водой. И чайки в них. Желтые поля вызревших подсолнухов и кукурузы. Холмы. Скалы. Будки сторожей на бахче и томатах. Время двигалось еще медленнее, чем в первый раз. И ощущениям никак не удавалось запутать себя в открывающейся перспективе. Серые строения промышленного района наползающего города выглядели как логический конец сбившегося в голове психоза.

Центральная почта со всеми причиндалами смыкалась со зданием автовокзала. Заказ. Номер. Ожидание. Автомат. Гудки тянулись целую вечность. «Или дозвонюсь, или нет. Или ответят, или нет. Проще простого!»

На том конце подняли трубку. Ее мать. По тому, как она сказала: «Слушаю..», – вопроса можно было и не задавать. Но он уже прозвучал:

- Здравствуйте. Ника дома? – Дыхание замерло до судороги в груди.

- Она умерла, – и долгие гудки в продолжение. Вот и все... Сохранить иллюзию, еще не значит сохранить жизнь. Теперь и она исчезла.

Пальцы почти машинально набрали папин рабочий телефон.

- Слушают, – раздалось в трубке.

- Привет, пап. Как дела?

- Чего это ты вдруг проявился? – "Все-таки они ничего не знают!" - намек на позитивную мысль.

- У тебя порядок?

«Нет, папа, я хотел бы умереть сейчас, хотя бы на время.....»

- Конечно... – губы двигались сами собой.

-Что-то голос у тебя, как из гроба. Наверно связь барахлит. Давай там, дуй на полную катушку! – уверенный голос отца вливался в меня через трубку. – У нас все нормально. Возвращайся, но не торопись. Извини, дела. Пока!

Делать было больше нечего.

Ника и в смерти продолжала существовать моим самым заветным оберегом. Это ее терпеливая предусмотрительность и скрытность, пока все не встанет на свои места до последнего слова и смысла, сохраняла меня сейчас от всех возможных расспросов и разборок. Она спрятала наши отношения в драпировках обезличенной жизни. И отпускала теперь на свободу. Вот только вкус у этой свободы немного горчил.

Часа два я бродил по городу, тупо глядя в землю под ногами и почти не разбирая дороги. Заблудился окончательно и сел на подвернувшуюся скамейку в тени платана. До обратного автобуса оставалось еще три часа. Целых три часа ожидания. Пойти разве что на археологические раскопки, да там себя и закопать. Только что это изменит? «Удел мудрых – сохранять спокойствие». Выходит, во мне мудрости ни на грош. Или грош – цена такой мудрости. И единственная цель ее – погибель. И все-таки что-то во мне прорвалось. Оно болело, саднило, но начинало заживать. И рассудок уже начал уговаривать себя, чтобы потом вытащить вслед и чувства.

-И все пойдет своим чередом, – шептали губы. – Взойдет солнце, и зайдет солнце. И снова восстанет. И все пойдет своим чередом.

Жизнь вокруг продолжала пережевывать время. В соседней подворотне двое крыли друг друга матом. Первый оснащал свою ругань уверенно и деловито. Второй не отличался мастерством. Зато делал это с увлечением. И потому производил большее впечатление.

Духота дня в скамеечной тени была не такой отчаянной. И я не спешил убраться отсюда. Глаза упирались в каменные заборы частных домов. Еще – пара слив и старая кряжистая шелковица. Несколько гусей развалились в их тени. Все остальное – желтый песчаник стен, прерываемый разномастными воротами и черепица крыш.Мухи по-прежнему лезли в залитые потом глаза и щекотали губы. Саднили ожоги на спине и ляжках. Но это не помешало мне снова впасть в долгое дремотное оцепенение. Тупая физическая усталость оказалась лучшим выходом из всех проблем. И эта глухая стена перед глазами, как стена безразличия, рухнула теперь и рассыпалась в сонном забытье. Существование почти остановилось, как и раскаленный воздух вокруг.

-Зморився, сынку? – донесся сквозь эту пелену низкий, скрипучий голос. Кто-то присел на лавку, принеся с собой терпкий, приятный, почти знакомый запах. Сосед порылся в карманах и закурил сигарету.

-Дремлю, дедушка, – проговорил я, не открывая глаз и все еще стараясь удержаться в этом моем почти безмятежном оцепенении.

-Та який я тобi дiд? –Обиделся собеседник. – Менi ж ще й пiвста не минуло!

- Ну, внуки все ж, наверно, имеются? – я приоткрыл один глаз. Рядом со мной сидел крупный мужчина лет сорока пяти с обветренным загорелым лицом и такими черными глазами, что зрачки в них почти не читались.

- Авжеж, маю. Але навiто тобi , молодику, такi дiти пасують, – прохрипел он, улыбаясь. – Ти баг, як хватанув. Я ще не завсiм стара худоба.

- Не обижайтесь, голос у Вас такой, надтреснутый что ли. Это от курения, может быть.

- Ну, голос як голос. Звичайный. Ти сам звiдкiла?

- Отдыхающий я. Из Питера. Погреться приехал. Пара недель безделья – и домой. А сейчас так – прогуляться вышел. – Вступать в откровения с первым встречным как-то не тянуло.

- Iдеш? Ну, йди, йди. Цим шляхом просто. Там майдан. На ньому пошта та кiнотеатр, але вiн не працюе. Та й не треба тобi туди. Пiдеш праворуг. Майже до берега, там i знайдеш, що тоби потрiбно.

- А чего мне еще не хватает?

- Ну, що? Сутiнок, стiльцi плетенi. Кава там гарна. Був там, знаю.

- А Вы сами-то откуда будете?

- Та ми археологи. Украiнськi, як ти зразумiв. Поперед працював у Серединьоi Азii, займався капищами Заратустри. А ось тепер доводиться на скiфськi кургани переходити. Як виймеш оцими руками сто кубiв материку, то й буде тобi i голос, iобличчя. А ти дiд, дiд! Уся справа у логицi peчей, якоi нiбито немае, алек яка таки е. Добре, менi вже час йти. Та й тобi також манувати його не треба. Пiшов. Бувай, хлопець. – Он хлопнул меня по плечу, отчего я застонал, ошпаренный припечатанной кожей, и снова закрыл глаза. Звук шагов растаял в мареве дня. Человек исчез. Вместе с ним исчез и его запах. Только сейчас я сообразил, что так пахнет сандаловое дерево…

- Все дело в логике вещей, которой вроде бы нет, но которая все таки есть, – повторил я еще раз егофразу, неожиданно зацепившуюся в моих мозгах. – Все таки есть… – встал и побрел по предложенному мне маршруту.

По дороге к заведению боль снова прижалась к вискам, и глаза сами собой норовили закрыться. Мозги саднили как после литра антифриза. То, что удалось сунуть голову под уличный фонтанчик, несколько улучшило состояние, но положения не спасло. «Может, действительно стоит выпить? Говорят, это помогает. Легкий запой для промывания мозгов». Я дотащился до бара и плюхнулся за первый свободный столик. Минут пятнадцать просто сидел, не обращая внимания на бармена и любопытные взгляды посетителей. Там было божественно прохладно. Голова начала приходить в норму, и я уже мог различать окружающие предметы. «Все в порядке. Все в порядке. Нужно только дождаться автобуса, добраться, а потом пойти лечь и уснуть». С этими мыслями я двинулся к стойке, взял себе полтинник коньяка и большой стакан колы со льдом и снова растекся по креслу в самом темном углу помещения. Сделал глоток. Спиртное прокатилось по горлу, приятно опалив нёбо. Голоса вокруг, прежде совершенно неразборчивые как жужжанье, начали проясняться, но доходили обрывками, будто кто-то резко включал и выключал звук.

Голова сама собой облокотилась на руки, глаза закрылись, и начался провал. «Нет! Господи! Неужели опять уезжаю…» – думал я, пытаясь подавить подкативший приступ истерии. Наконец, мне все удалось. Я полностью контролировал свое внимание, скрипел зубами, но заставлял себя это делать, концентрируясь на окружающих.

Неподалеку сидели две загорелые дамочки в бикини. Молодящаяся старуха пила кофе и разгадывала кроссворд. Почти как в Париже. Потный толстяк с лицом индюка и золотой цепью на шее небрежно расспрашивал бармена. И тот делал важное лицо, но говорил почти панибратски. Больше народу не набралось. Какой идиот кроме отдыхающих потащится сейчас на улицу?

Для того чтобы как-то сосредоточиться, я стал читать надписи на бутылках, стоящих на стеллажах за стойкой, и рекламные объявления. Все выглядело почти нормально. Если бы не веки. Было ощущение, что под них нашпигован песок. И что этот песок скрипит при каждом движении. И глаза упрямо продолжал закрываться. Душно мне было. Отчаянно душно. Отчаянно. И даже не удалось уловить момент, когда голова опять облокатилась на спинку кресла, а я поплыл. Потом полетел. Сорвался со всех катушек разом и уже не смог выбраться из этого кувыркания в бесконечность. Такое бывает только после крутых попоек. Может быть еще при ломках, когда уже прочно сел на иглу – не знаю. Может быть. И тогда… Стоит только закрыть глаза и твое сознание проваливается в тошнотворный полет. Все это я уже и не соображал. Тогда было только ощущение одной чудовищной пустоты без образов и мыслей, без ничего. Только стремительное движение к ее эпицентру. Ощущения движения тоже не существовало, только то, что оставалось мной, все равно приближалась к этому кошмарному пределу. Было невозможно оставаться так. Я орал. Звал маму , Господа Бога, черта в ступе. Крика не было. Только звенящая обморочная тишина вокруг. Жутким усилием воли я опять заставил себя поднять веки и оглядеться по сторонам. То, что предстало перед глазами, оказалось уже совсем из области фантасмогорий.

Я находился в центре бара. Только на меня никто не обращал внимания. Зато сам видел отлично. Или воспринимал. Вот две дамочки (сейчас мне показалось, что я где-то уже их видел), старушка с чашкой и кроссвордом, два мужчины возле стойки, я сам, расслабленно откинувшийся на спинку кресла. Из-за всего этого выползал дикий ползучий ужас. Ужас, который не поддается ни контролю, ни описанию.

Животный инстинкт самосохранения швырнул меня в сторону. И я снова начал различать цвета и почувствовал запахи. Жара стала еще невыносимей. Внезапно заболела поясница и заныл зуб. В легких шипело и булькало при каждом вздохе. Головная боль сползла, но мысли двигались так, как если бы со всех шестерен, шариков и роликов разом смыли всю смазку. Они дергались как муха в паутине и стремительно тупели. Я прямо таки ощущал, что в голове крутятся эти колесики, периодически цепляя друг дружку своими зубьями. Может быть, это и спасло меня от окончательного вывиха остатков мозгов. «Карамба!» Фокусировка зрения забирала все силы. Я крепко зажмурился, потряс головой и посмотрел на руки... Они были чужими!

Взгляд заскользил по пространству бара. А вон и я сам, примостившийся в уголке. Тело не двигалось. Заснул, похоже. Я еще раз взглянул на руки – мощные, волосатые кисти с большим перстнем-печаткой на указательном пальце. Провел ладонью по шее и зацепился за толстую цепь. «Вот это да! Не хочу быть этим мужиком!!!!»

-Что, снова зуб заболел? – услышал я как через вату участливый голос бармена.

«Хана!» – пронеслось в голове. Не издавая ни звука, я попробовал повернуться и тут же снес всю посуду со стойки. Тело ощущалось как футляр. И не очень-то повиновалось. Совсем почти не повиновалось. Ноги-шарниры стали подгибаться, и туша мужика со мной в качестве содержимого завалилось на пол. Пытаясь хоть немного сдемпфировать падение, я снова резко дернулся и опять оказался вне тела. Ощущения вырубились, но сознание продолжало фиксировать происходящее. Теперь я мог только различать людей и окружающие предметы. Нужно было всего лишь «открыть глаза». Захотеть и все. Вот и мужик. Теперь он лежит на полу в полутора метрах от меня. Бармен выбегает из-за стойки. Женщины подскочили с мест. Даже бабуся отвлеклась от кроссворда… И мое тело в дальнем углу…

Я опять рванулся, теперь уже к себе – любимому, к собственной спасительной оболочке, и понял, что мне это удалось. «Вот это да! Ни хрена себе!» Меня душил восторг и обалдение как после удачного прыжка через бездонную пропасть. Голова продолжала трещать, спина горела, но никогда в жизни я еще не испытывал такого блаженства от ощущения самого себя. «Вот это номер!»

У стойки сгрудились все присутствующие кроме меня. Из хозяйственного помещения вынырнула уборщица.

-Не волнуйтесь. Не волнуйтесь. Парень просто перегрелся. – Успокаивал публику сердобольный бармен

- Дайте мне, – сказала одна дама, – у меня муж - врач.

-Пульс есть, – констатировала она после минутной паузы, – дыхание нормальное. И температура, похоже, в норме. Диету соблюдать надо. Тогда и здоровье будет...

-Вызывайте «скорую», – перебил ее бармен, – сам вызову. Кузьминична, компресс ему сделай. Похолодней.

Тело не подавало никаких признаков жизни. «А ведь это я его так» – в конце фразы не стояло никаких знаков. Руки сами потянулись к бокалам на столе. Вначале коньяк, потом кола. Все еще холодная. «Вот это да!» – снова прорвалось восклицание между восторгом и отвращением. Потрясение происшедшим стерло из ощущений все, давившее на меня до этой минуты. Я таращился в зал, тщетно пытаясь оценить ситуацию.

«Скорая» приехала минут через тридцать. Потерпевшего погрузили на носилки и поволокли в машину. Врач разглядывал пострадавшего и автоматически задавал вопросы: «Эпилептический припадок?» – «Нет». – «На что-нибудь жаловался?» – «Нет». – «Просто стоял и упал?» – «Да». – «Странно, все, вроде бы, работает неплохо. Видимо, инсульт. Или... Мозги сканировать надо. Только вот у нас таких приборов нет». Они уехали.

«Это я его оформил». Уверенность только возросла. Выкинул его душу. Куда? В этом сейчас не разобраться. Пора идти. На автобус опаздывать нельзя.

То, что творилось во мне все это время, не поддавалось никакому описанию. Я стал первобытным человеком, впервые пытающимся выразить что-то, затаившееся в мозгу. Дорога назад превратилась в мозаику образов, в промежутках между которыми страх и любопытство истязали друг друга. И только оказавшись в пансионате, я понял, как же мне хочется есть. Слава Богу, время ужина уже подоспело, и там, в столовой опять же удалось соблюсти приличия – вальяжно ковыряться в очередной курице ножом и вилкой и не набивать рот. Знал бы кто, чего мне все это стоило! Только вычистив тарелку до последней крошки, я смог осмысленно оглядеться по сторонам. Публика также вяло копошилась в своих тарелках и вела чинные беседы. Ася со Светой, отметив мой взгляд, кивнули в знак приветствия, но в глазах остался вопрос. Мне это все было сейчас до фени. Нисколечко не интересно. Поднявшись к себе, я запер дверь и повалился на постель. «Вот это да!»

«Обойдемся пока без далеко идущих выводов. Как же это вышло? Останавливаться нельзя. Не выйдет. Все равно не смогу. Любопытство заест». Тем более память снова и снова возвращала последовательность происшедшего в баре. Сначала ничего не получалось. Куцые куски отрывочных ощущений никак не хотели собраться даже в подобие какой-то картины. Стало выходить немного лучше, когда события удалось расставить в хронологическом порядке: «Пришел, увидел, ... Да!?!» Только страх не поддавался воспоминанию. Он пришел, ушел. И с концами. «Пришел, ушел ...». Страх прошедшего времени не действовал в настоящем. И это только отягощало задачу.

Комната постепенно погружалась в темноту. Но время сейчас двигалось почти в стороне. Попытка новой отлучки из самого себя всего меня и поглотила. Я то старался остановить любые мысли, напрягаясь так, что даже задерживал дыхание, то, наоборот, накручивал до состояния близкого к истерике. Ничего не получалось. Из темноты выплыло лицо Ники. Я шарахнулся от него, уже совсем не соображая, что делаю. И тут в дверь постучали. И этот стук был резкий и неожиданный. Ни звуков шагов, ни голосов. Только громкие, отчетливые удары в дверь. Я дернулся открывать... И опять ощутил себя вывороченным из собственного тела. По инерции пролетев еще некоторое расстояние и оказавшись в коридоре, та часть меня, которая могла воспринимать происходящее, напоролась на одну из вчерашних дам. Она еще немного постояла у моего номера, потом дернула ручку и заорала сквозь дверь:

-Выключите кран, сколько Вам говорят!

Больше в коридоре никого живого не было. Именно «живое» и его оттенки, были теми крупицами, которые позволяли понимать окружающее. «И сквозь стены могу! Ай да я! Ну, что разделаться с тобой, Мымра?!» Докончить не успел. Дикая жуть, которая словно туман поднималась из глубины, существующей как бы в другом измерении, погнала меня обратно. Для этого оказалось достаточным опять пожелать. Бросок к цели, и... И только ощутив себя снова в уютной телесной оболочке, мой рассудок смог успокоиться и здраво оглянуться по сторонам.

-Эй, пацан, я знаю, что ты дома. Выключи воду, тебе говорят! – снова раздалось из-за двери.

У меня, действительно, тек кран. Вода, журча, сочилась в раковину. И все. Почти капала. Капала и все. «Ну ладно. Пусть. Пойдем, закроем». Голос за дверью обнадеживающе замолк. Вернее, слился с еще парой – мужским и женским – все трое перетекли в бурчание и слились по коридору. На улице забухала дискотека. Продолжать самоистязание сил больше не было. Лучше уж прогуляться.

Я вышел из здания и двинулся по аллейкам ночного парка. Темнота скрадывала окрестности, но делала звуки еще отчетливее. Звезды, море и буханье дискотеки. Столько произошло за последнее время. Моя жизнь прочно стояла на голове, если не на ушах. Так что окружающее волновало меня постольку поскольку. Звезды, море, прочая фигня. Разве вот дойти до дискотеки.

Дошел. Заведение напоминало танцплощадку времен моего детства. Только вместо звезд местного джаза суетился бравый дискжокей. Вокруг ограды мигало несколько фонарей, изображая цветомузыкальную установку. Динамики, надрываясь, рожали лидеров народного хит-парада, а в загородке толпился народот пяти до пятидесяти. Веселились от души.

У прохода стояли Ася со Светой. Мне почти захотелось подойти к ним. В этот момент к девушкам присоединились двое ребят из нашей смены. Значение «почти» сместилось в сторону «не». Наше южное знакомство оказалось чуть короче, чем могло бы. Встретились – разошлись – нормальное развитие сюжета. Добрые самаритянки спасли заблудшего путника и растворились в тумане. Разочарование. Какое тут может быть разочарование? Отвлекся, простите. В это момент меня тронули за плечо сзади. Я обернулся, стараясь двигаться всем телом, чтобы не шевелить обожженной шеей. Рядом стояла Люба. Она выглядела даже более красивой, чем позволяла ее внешность. Светлые волосы на фоне черного открытого платья. Большие глаза на загорелом лице. Стройные ноги в маленьких туфельках.

-Приветик!

- Здравствуй, – видимо, я выглядел все еще несколько настороженным.

-Как дела? – Люба не обратила на это никакого внимания. - Тебя совсем не видно. Ездил в город?

-Обгорел.

-Да, выглядишь на все сто. По Фаренгейту. Я к тебе заходила. И..

-Может, спал. Да какая разница. Пришел вот.

-Понятно.

-В смысле?

-Потанцевать собрался?

-С моей-то кожей!

-Пойдем тогда гулять.

-Пойдем. – Мы двинулись в темноту парковых аллей.

-Здесь все, действительно, очень старое, – снова заговорила Люба. – Многое, конечно, перестроено. Но я тут разыскала несколько местечек. Хочешь посмотреть? – Я молча кивнул головой. Она скорее почувствовала, чем увидела это и взяла меня за руку:

-Пошли, только осторожно.

Мы выбрались к небольшому строению явно благородных кровей, только совсем ветхому и с заколоченной дверью. Моя проводница уверенно двигалась к входу. Запоры оказались такими же бутафорскимикак и вид самого здания. Внутрь вел узкий коридор, пропахший пылью и плесенью. Потом ступеньки, и мне пришлось вцепиться в тело спутницы, чтобы не загреметь.

-Осторожней, осторожней, – звучал ее шепот у самого уха. Интонации его перемешивались с шорохом ступеней и делались совершенно непонятными.

Мы поднялись на чердак. Вокруг колыхалась почти непроглядная темнота. Только через маленькое круглое окошечко со стороны фасада пробивался кусочек заката цвета мяса. Люба зажгла припасенный здесь фонарик, и с потолка сорвался пучок летучих мышей. Запах пыли стал еще более ощутимым. Вокруг лежали навалом обломки старых стульев, пара изъеденных жучком шкафов, плакаты, знамена и колченогий кожаный диван с ободранными подлокотниками. Его недавно протирали. Кожа поблескивала. И тут еще весь этот хлам. Я понял, что «все может быть», и от этого стало вдруг безумно неловко. «Даже Золя не придумал бы истории гнуснее… Это что-то сартровское: «За запертой дверью». Подумал и отмахнулся. Люба обернулась. В глазах отражались зеленые отблески звезд. Она вдруг стала похожа на кошку, решившую поиграть с выкатившимся клубком.

-Пойдем, – сказала она, снова беря меня за руку, и продолжала говорить, словно считывая уже написанное на своем лице. – Пойдем. Здесь я люблю... иногда помечтать, – но замолчала и снова резко обернулась, почувствовав, как мои пальцы начали сжимать ее ладонь.

Если кто и может удержаться, когда теплые женские глаза оказываются совсем рядом, губы приоткрываются, и от кожи плывет такой аромат, что начинает кружиться голова, то это совсем не я. Нет у меня такой выдержки. Тем более, когда сам к этому стремишься. Вот вам и печальный детектив Марлоу, господа хорошие.

Все остальное запуталось в долгом и уверенном поцелуе. Кончик моего языка сначала только касался каймы ее губ – они даже на вкус пахли спелым шиповником – потом зацепился за десны, нёбо и двигался дальше. Дальше…

-Стоп! – она оторвалась от меня и сделала пару шагов в сторону. – Нет. Давай не здесь. А то я уже плыву.

-Грязно?

- Нет. Мне не хотелось бы оставлять здесь воспоминания... Пошли.

Мы спустились по той же скрипучей лестнице, почти пробежали через парк и с деловым видом, не торопясь, проследовали через холл. Аллея, ведущая к флигелю администратора, была самой темной в парке, и я снова ухватил ее за талию. Она высвободилась только для того, чтобы открыть дверь и повернуть ключ в замке с другой стороны. Включать свет не было необходимости, но хозяйка зажгла свечу, ее блики поползли по стенам, бросив длинные, волнистые тени от мебели, которые расчертили комнату от потолка до пола. Обстановка – интимней и не бывает. И все-таки что-то порвалось в привычном ряду последовательностей.

Или мое тело уже начало отвыкать от меня. Или я сам, запутавшись в рассуждениях и рефлексии, не знал как следует, что с ним делать. Все оставшееся сейчас от прежнего самоуверенного нахала, судорожно соображало, как вообще должно быть в этой ситуации.

В меленькой комнатке летнего дома целовались взасос два человека. Я шарил руками по ее спине и ягодицам, касался губами мочек ушей, шеи, пальцев. Тянул время… Наконец, она начала раздеваться сама.

- Видимо, я хочу этого больше. – Люба улыбнулась и бросила платье на стул. Пламя свечки заплясало, по стене запрыгали силуэты, заискрились огоньки в хрустальной вазочке посреди стола. Стало уютно. И мои нервы несколько расслабились. Я провел тыльной стороной ладони по губам – они были холодные и слюнявые. Кожа на спине все так же зудела. И хотелось только одного – забыться. И значит – быть сейчас с этой женщиной.

«Да, все так оно и есть», – высветилось в голове, когда руки начали помогать ей освобождаться от черной кружевной комбинации. Эта традиционная вычурность нижнего белья женщины, отправившейся отдаваться, окончательно стерла оставшуюся напряженность. В ушах начали отдаваться гулкие удары очнувшейся сердечной мышцы. ШАМАДА... Тупое жжение поднялось от низа живота и сдавило горло. Я начал расстегивать штаны и ощутил напряженную плоть.

Мы возились долго, как будто пытались проиллюстрировать собственными телами полный самоучитель половых отношений. Молча стискивали друг друга до синяков. Женщина пыталась застонать, но я высасывал ее губы, ощущая на спине полосы ногтей, и это жжение было сродни наслаждению мазохиста.

Я отчаянно не спешил. Вернув себе чувственность собственного тела, мне хотелось насытиться ей до конца. И Люба, она также двигалась навстречу, окончательно ошалев от этой близости. Ее бедра уже третий раз судорожно схватывались и расслаблялись, когда мой организм окончательно потерял тормоза.

Отвалившись на спину, я стал рассматривать темноту. Размякшее тело было мокрым от пота. От живота пахло свежим семяизвержением, но идти в душ, просто пошевелиться вообще было невозможно. Гулливер в плену лилипутов был куда более свободный человек.

Она лежала рядом и перебирала ноготками мочку моего уха, обвела нос, губы, подбородок...

-Вот и хорошо... Вот и хорошо... – Потом увидела мое плечо. – Было больно? Прости, пожалуйста. – Но я почти не слушал. «Это физиология перешла в чувственность...» Во мне было все, что угодно, только не ощущение радости или вины. Пальчики продолжали скользить по коже. Ее давила нежность, и я не мешал.

-Вот и хорошо… – продолжали шептать губы. – Можно, ты будешь приходить сюда. Пока ты здесь. Мне ведь ничего не нужно. Только твое тело. И слова. У меня тут есть все, кроме...

-Нет проблем.

- Конечно, никаких проблем не будет, – поспешила она продолжить, даже не пытаясь разобраться, вопрос это или утверждение.

«Почти театральная сцена. Почему почти? – снова поползли ядовитые мысли, – впрочем, сейчас сантименты не в моде. Да и поздно все это. Слишком поздно».

Еще год – два назад я привязывался к любой снизошедшей до меня женщине так, что все пытался удержаться, даже когда меня пинками выпихивали прочь. Пускал слезы и слюни. А бабы-то были – просто бабы! Так – один, два исключительных экземпляра, которые, собственно, со мной особенно и не церемонились. Была еще Ника, но наши с ней отношения так и остались бликами на воде. А здесь, сейчас, рядом животное высшего порядка. Изысканное, чувственное тело вместе с «загадочной русской душой». Женщина с примесью je ne sais quoi.

Внутри было пусто как в колодце. Я притворился спящим и тут же заснул.

Пробуждение вышло поздним. Еще не открыв глаза, я ощутил, как женские пальцы перебирают мои волосы, почувствовал ее взгляд и уловил, как она поняла, что уже не сплю. И от этого стало щемяще радостно. Я потянулся и сгреб ее под одеялом. Мы успели только помыться, запихать в рот по паре помидор с белым хлебом и снова занялись друг другом. И потом снова лежали, взявшись за руки и изучали игру зайчиков на потолке. И даже боль обожженной кожи превратилась в приятный зуд.

-Ты всегда такой, – прошептала Любовь, переводя дыхание.

-Нет, но обычно еще хуже, – она засмеялась и коснулась губами моей щеки. – Скажи, почему ты вчера увела меня? Ты действительно так хотела? – Она снова засмеялась.

-Да... Не могу объяснить. Вначале, когда ты приехал... Ну тогда... Когда я сказала. У тебя был такой взгляд... Как у затравленной кошки. С этого и началось. А потом уже никак не могла выкинуть тебя из головы... Но это ничего не значит, – она поспешила оговориться. – Не могу понять, – начала после некоторой паузы. – Нет. Прости.

-Продолжай. – Просто удивительно. Как будто пропасть рухнула за плечами. Тот край еще виден, но обратной дороги нет. Пуповина оборвалась. И я уже могу говорить об этом.

-Я же видела, что с тобой было еще два дня назад. Мне всегда казалось, что ученые слишком рассудительны, чтобы быть способны на чувства. Сильные. Но тогда... Нет. И теперь. Тебе так удалось взять себя в руки? – она непроизвольно сделала ударение на слове «так», – Или что-то произошло?

«Угадала!» И вслух:

-Не могу объяснить... Мы с ней всегда находились только на полпути друг к другу. Всегда добавлялся знак вопроса. Конечно… Да… Я должен быть благодарен ей. Но никак не могу.

-Почему?

-Потому что она разбудила во мне смерть, – бросил я.

-Смерть?

-Да. Анестезия на все случаи жизни.

-Ты выражаешься очень сложно. Это не от чувства.

-И не надо.

Она попыталась прижаться ко мне, но мое тело продолжало лежать как колода.

-Что ты теперь будешь делать?

-Буду жить. В японской философии есть такое понятие «уаби» – это бытие без жажды становления.

- Вся философия сводится, в конечном счете, к изящному выражению: «Наплевать».

-Для хорошенькой женщины ты слишком умна. Это опасно. Как же с тобой говорить про любовь? Впрочем, этого слова, наверное, больше нет в моем словаре, – я поспешил сделать трагическое лицо. Потом не выдержал и улыбнулся.

Пока люди не насытились друг другом, им всегда есть, чем заняться. Поэтому целый день прошел на простынях. Без рассудочных мыслей и главное – без ощущения той чудовищной пропасти, которая зияла теперь у меня за спиной.

Последствия каждого шага непредсказуемы и никаких уроков нет. И было просто замечательно потерять голову от идиллических страстей. Растечься мыслью по древу и чувственным студнем по кровати. Вовремя завожделеть. Вовремя поиграть гранями отточенных образов. Пройти рука об руку самые счастливые годы. Пускай даже все потерять. Но в последний момент вспомнить главное, обернуться и крикнуть: «Я иду, Дея!» Отличная схема, уже поэтому не имеющая никакого отношения с действительностью. Детский сон, который затянулся.

Так и было, когда лет семь назад тот паренек, который теперь вспоминает об этом, заявился к своей единственной, femme fatale, grande amourense. «Проходи, Сергей, – встретила меня ее мать, – Ольга сказала, что ее нет дома...»

Люди говорят слишком много слов, фраз и даже речей о том, в чем в сущности ничего не смыслят. Если и есть исключения, то я к ним точно не отношусь. И было бы кромешной глупостью делать какие-то обобщения из моего куцего личного опыта. Возможно, добродетель и является панацеей от всех бед, и благодать неотвязно следует за ней. Но только это – удел одиночек. Не в смысле, что только редким избранникам можно достичь этого абсолюта, а в том, что такая категория ни в коем случае не перекладывается на двоих. Это не оправдание – скорее бандаж на то, что называется душой. Потуги акробата удержаться на поверхности, которая уже ушла из-под ног. Но улитка на то и существует, чтобы над раковиной иногда высовывались рожки.

- Ну что, дрянной мальчишка, совсем меня измучил, – в сентенциях теперешней моей женщины сквозила нежность и пресыщенность. – Подожди, мне надо подмыться.

Мне отвернуться?Как хочешь. Мое квелое тело застыло в робкой мечте о dolce forniente – спасительном ничего не делании… Я выдохся, выпустил пар, отдал швартовы и скрылся в тумане. Только запах кофе и тостов, поплывший вскоре с кухни, да скворчание яичницы на сковороде удерживали меня еще пока в констатированной действительности окрестного мира. Лучшего из лучших.

В каком месте он лучший? В жерле вулкана? В облаках городского смога? Или в доморощенном атомном грибе? Там, где сильный пожирает слабого. И это называется: «Закон природы». Или слабый превращает сильного в груду отходов. И это называется: «Закон цивилизации – нравственность и мораль».

Лучший из миров. И мы – «по образу и подобию» – квинтэссенция его миазмов. Помню, в детстве, еще совсем маленьким, я ловил лягушат и бросал их в костер. Мне нравилось смотреть, как с них облезает кожа. Я вылавливал рыбок из нашего аквариума и насаживал их на иглы моего любимого кактуса только для того, чтобы полюбопытствовать, что же будет. Жертвоприношение? Откуда! Я шинковал червяков, расстреливал голубей из рогатки. Вместе со всеми... Комары и тараканы не в счет. Откуда бралась эта природная жестокость маленьких извергов? Действительно, откуда?

«Лучший из миров» и «по образу и подобию» – мысли тавтологически повторяющие друг друга. Потому и лучший, что сам я по образу его и подобию. Будь он даже бесконечно гадок, все равно для «образа и подобия» – это «лучший из миров». И все равно здесь что-то не так. Даже в нем мы респектабельные монстры. Вирусы, беззаботно разрушающие приютившее нас существо.

Кто-то мне долго втолковывал про гомеостаз. Болезнь уже внутри и развивается. Защита разрушена, но организм до последней возможности держит марку. Потом происходит обвал, крушение, кризис, бойня, которая в любом случае разрешается. Либо ты, либо тебя. И в любом же случае те, кто был внутри, выходят в тираж. Это не оправдание собственной подлости и не оправдание вообще. Для того чтобы начать делать это, нужно заведомо ощущать себя виноватым. Мне надоело! Тошнит. И поцелуй молоденькой потаскушки для меня во всяком случае ценней и возвышенней всех лживых человеческих космогоний…

-Завтрак! (Он же обед и ужин), – Люба виновато ухмыльнулась, – подан, – и проследовала в комнату с подносом, нагруженными большими дымящимися чашками кофе и всякой снедью.

Мы соорудили из собственных коленей импровизированный столик и принялись восстанавливать растраченную энергию. Соседка засовывала мне в рот самые лакомые кусочки – маринованные мидии собственного производства, которые оказались чертовски вкусными, и перекладывала их ломтиками поджаренного хлеба. Яичница с помидорами закончила свое существование в мгновение ока. Допив кофе, я перемазал ее губы в вишневом джеме и скрупулезно слизывал приторную массу, стекающую по щекам к изгибу шеи. Люба хохотала и делала вид, что вырывается.

-Стой, глупая, всю кровать перемажем.

-Поздно, перемазали уже... Да. Да. Ой, нет, я щекотки боюсь! Все. ВСЕ! Не могу больше.

-Ладно, не буду тебя мучить.

-Вот уж нет!

После непродолжительной возни Люба вдруг, вспомнив, приподнялась на локте:

-Что ты будешь делать с тем мужиком?

У меня всегда захватывало дух от того, как грациозно умеют женщины убирать от глаз растрепавшиеся пряди волос. Поэтому потребовалась изрядная пауза, чтобы сообразить, о чем идет речь.

-Мужиком? Это не с ним, а со мной. Да и с чего бы? Не о чем спорить. У него в голове, возможно, и слишком серое вещество. Но только он не злой. Мужик и мужик. Тут женщину искать надо.

-Тебе?

-Я уже нашел.

-На долго ли... – если это был вопрос, то он остался без ответа.

Наш разговор продолжался от одного лица. Я решил мечтательно помолчать. Она могла бы так говорить, наверно, если бы меня и не было рядом. Только перебирала, лежа на груди, мои пальцы и почти шептала долгую историю своих петербургских перерождений. Друзья. Подруги. Романы. Неудачи. Жизнь, одним словом, которая теперь должна была впихнуться в трудовые будни этого пансионата. Я понимал ее. Мы были одного поля ягоды. И она это знала. Ощущала на уровне инстинкта. И поэтому можно было не отвечать, а только смотреть в наползающий сумрак, слушать ее голос, перемешанный с трескотней кузнечиков, и хоть на некоторое время забыть, что я не принадлежу больше этой реальности. Но, как не оттягивай сроки, все равно от них никуда не денешься.

Потом было утро. Утро нового для Любы рабочего дня. Мне оставалось только выскользнуть из ее квартиры и, пробравшись к себе, отсыпаться там до обеда. Отпуск как-никак. И еще было время хоть немного остыть и подумать о происшедшем. Стараясь нарочито не попадаться никому на глаза, я убрел в прибрежные скалы и занялся ловлей крабов на мелководье. Потом отпускал их в прозрачную уже воду, смотрел на морскую поверхность, так похожую на игру в бисер. Она не дает никаких ответов. Да и надо ли? Кожа слезала с меня чулком и зудела немилосердно. Но солнце уже не обжигало так жестоко. По высокому небу плыли редкие облака. Сотни рачков копошились под ногами в полосе прибоя. Мне нравилось наблюдать за ними. Нравилось двигаться. Лишь бы не думать.

Была уже кромешная темнота, когда я опять постучался в Любину дверь.

- Я уже думала, что ты не придешь.

-Я тоже так думал, – но, видя, как она опешила, поспешил добавить, – боялся чего-то.

- Чего?

- Себя, наверное...

Она сделала шаг назад и закрыла за мной дверь. Новое свидание было ничуть не хуже, чем воспоминание о первом.

Следующие дни потекли почти обыденной жизнью. Подъем. Завтрак. И снова в мою камерную постель. Долгое лежанье. И постоянные тренировки. Возня с фантастически нереальной способностью, которая обрушилась на мою сущность. С каждым разом делать это становилось все легче. Канал разработался, и уже не нужно было впадать в истерику или тратиться на испуг, чтобы протиснуться сквозь него. «Старик Павлов, – вспомнил я бабушкины слова, – оказался совершенно прав». Все безусловные рефлексы существовали вне какой-либо зависимости от присутствия сознания. Тело продолжало выполнять элементарные функции. Миллионы церебральных клеток напряженно исполняли свою работу. Сердце билось, дыхание сохранялось, желудок непрерывно переваривал пищу, а кишечник – даже выпускал газы. Не сомневаюсь, что если бы к пятке приложить горячий утюг, мышцы сократятся. Но меня прежде всего интересовал мир вокруг.

Во дворце действительно жили привидения. И как только сознание вырывалось из-за спасительных барьеров телесной защиты, они сразу же начинали сползаться отовсюду, творя ужас. Жуткий, липкий ужас. Он окутывал все ощущаемое пространство, от него несло нежитью, и к нему невозможно было притерпеться. Вот уже и ад под боком. И для этого вовсе не обязательно получать приглашение к Аиду.

Тяжелый туман, тянущий вверх свои щупальца, и прозрачные амебообразные тени были везде. Даже если я уходил в своих одиночных блужданиях на несколько километров от любых строений по почти пустынному берегу. Они существовали, то скапливаясь, то расползаясь, своеобразной изнанкой, скрытой переливающимися красками внешней стороны мира. Они рыскали по обратной стороне пространства, не в силах реализоваться. И Боже упаси нас от этой реализации.

Мое сознание не совершило прорыв назад, не стерло границы между мной и действительностью, не вернулось к тому состоянию, когда мир со всеми его духами и человек существовали в едином целом. Нет, оно еще более индивидуализировалось. Оно оторвалось не только от ощущения первозданного бытия, что сделали уже почти все, очутившиеся в этот временной промежуток в качестве живых людей планеты Земля. Оно уже не сознавало себя и тем, что кровь от крови, плоть от плоти. Все мое существо собралось в некую капсулу. И это яйцо становилось золотым, и зародыш больше не желал выходить наружу.

В любой выдуманной системе мироздания есть точка, за которой теряются все объяснения. Если у одной части рассуждающих в основании всего лежит материя, которая первична и бесконечна (на последнем слове почва окончательно уходит у меня из под ног), то другая упирается в Демиурга, Бога, Брахму, кастанедовского Орла Творения, наконец. И каждый из них точно так же необъясним. Порожденные ими монады, энергетические коконы или еще чего похлеще соединяются с нашими бренными телами и вот он я – человек? «Что есть человек?» – выплывает ехидный вопрос сфинкса. Но я не Эдип, хотя и его судьба не скупилась на метаморфозы.

Какого черта! Мое «я» вперли в мое же новорожденное тело. И это насовсем? А что потом? Ладно, всерьез заниматься всеобщими вопросами, только увеличивать количество глупости на земле. Но вот конкретное маленькое эго с душой в оболочке. Получается, что оно одиноко по природе. И только тело может собирать в себе частички своих близких: «На кого это наш Васенька похож – на папу или на маму? А может на прапрадедушку? Ну, вылитый он!» В моем сознании нет памяти поколений. Содержание сосудов не сообщается. «Оно» – это «оно». От начала и до конца. И, видимо, это к лучшему. Оно – спасение от жуткого опыта человеческого существования, скепсиса и разочарования стареющих эпох. Новая жизнь приносит с собой максимализм нового созидания. Или разрушения. К лучшему, к худшему, только я существую – цельная сущность, а не стечение обстоятельств. Смертная, бессмертная – наплевать. Одно это и сохраняет мою надежду.

Я продолжал слоняться по берегу. И обмусоливать свои новые возможности. Способность по желанию стать «другим человеком» могла освободить от любых устоев человеческого общества, даже от смерти. Не могла только освободить меня от меня. Переселившись в англичанина, я смог бы, наверно, говорить на чисто британском диалекте, но только после того, как выучу английский язык. Да, менять тела как костюмы на выход – довольно забавно. Развлекает даже. Но ведь это – не детская сказка, где можно рубить головы направо и налево. Подумаешь! Потом новые отрастут.

Все дальнейшее сливалось в несуразную беспорядочную кашу. Смесь из пейзажей, начерченных на ослепших от солнца страницах, обрывков фраз, моря, урчащего под обрывом, соленого ветра, несущихся по степи шаров перекати-поля, стада гусей и двух индюков со свитой, обитающих у хозяйственных пристроек. Мельтешение жизни медленно тонуло в водовороте времени. И, облокачиваясь взглядом на расцветающий закат, я поднимался и шел к столовой за очередной порцией курятины. Потом была Люба. Для того, чтобы удовлетвориться друг другом, нам уже не нужна была целая ночь. Мир не переставал существовать вокруг. Хватало и двух часов интенсивного выжимания чувственности из тел. Иногда мы встречались и днем. Пили чай в ее комнате и болтали ни о чем. И всякий раз я перехватывал ее брошенные украдкой напряженные взгляды. Потом снова был Любин выходной, и мы поехали в город. Залезли на гору, где у самой вершины еще со времен греческой цивилизации торчали несколько колонн дорического стиля. Местный тиран, давший имя горе, по преданиям историков так приучил себя к яду, что в нужный момент не смог умереть спокойно и был заколот невольником. Бедный раб! Что-то потом с ним стало? Спросить бы моего всезнайку-археолога. И не только об этом.

Исторический музей оказался слишком официозен. Черепки, осколки, подвиги защитников, скелет маленькой девочки, принесенной в жертву упрочению стен местной цитадели. С человеческой жизнью никогда не церемонились. Вот смерть – совсем другое дело. Потом мы отправились в тот самый бар и пили кофе с пирожными и птичьим молоком. У стойки скучал все тот же бармен. И потом, когда я решил добавить к посиделкам немного коньяку и подошел к стойке, вопрос слетел сам собой,не удержавшись на языке:

-Скажите, а с тем мужчиной, которому тут было плохо неделю назад, что теперь?

-А? – Он присмотрелся ко мне. – Ты тоже тогда приходил. Угу. Михал Иваныч? Лежит как бревно, ни на что не реагирует. Врачи талдычат: «Кома. Нужно подождать». Не очень-то я в это верю.

- Да. Дела.

«Значит, не возвращается. Никогда».

Прошло двенадцать дней. Вечером мы пошли гулять подальше от пансионата, парка и отдыхающих. Вокруг была только степь и море под глинистым обрывом. Звезды еще только начали проступать на фиолетовом небе. Дойдя до пригорка с обломанными клыками нескольких скальных выступов, Люба остановилась:

-Прощай! – вдруг выдавила она. Я поднял глаза. – Не приходи больше. Я начинаю к тебе привязываться, а это бессмысленно... Уже не зн аю, смеяться мне или плакать, когда ты являешься.

-Остался один день.

-Тем более... Уходи...

И все-таки я сделал шаг, задрал ей подбородок и поцеловал в губы. А потом развернулся и пошел в темноту, очень надеясь услышать всхлипывания за спиной, и кроме шелеста моря ничего не услышал. Все более толстые пласты темноты ложились между нами. Но они только усиливали напряжение. Альтернатив не существовало. Что можно сейчас предложить взамен?! Тупая ярость вползала в меня и шаг за шагом только сильней распалялась внутри.

Пансионат проступил на фоне почти черного неба силуэтом средневекового замка, очертанием пристани в море обетованного, точкой отсчета для следующего скачка.

«Все равно завтра уезжать. Все равно». Коридор второго этажа оказался совершенно пуст. И оставалось пройти всего несколько метров до моего обиталища, когда из соседнего номера вышагнула соседка - она была здорово пьяна – и уставилась на меня. Глазки поблескивали.

-А, соплячек. Что, отшила тебя наша маленькая шлюшка? – Губы расплылись в слюнявой улыбке. Не нужно было ей этого делать! Поравнявшись, я шандарахнул ее кулаком в ухо и проникновенно выдохнул:

-Гуляй, родная!

Она отлетела к стене и замерла там на несколько секунд, соображая, что делать. Мне надо было поскорей убраться восвояси, но время уже ушло. Тетка опомнилась, заверещала и бросилась на меня, растопырив ногти. Я лишь успел перехватить руки и уклониться от зубов. Только след помады размазался по щеке от носа до уха. Прежде чем она успела еще что-нибудь натворить, мне удалось резко завернуть ее руку за спину и, ухватившись за волосы, протолкнуть в проем приоткрытой двери. Она налетела на комнатное кресло и запуталась в собственных тряпках.

- Ну, все, говнюк! Ну все! Теперь Пашка тебя точно убьет. ТОЧНО!!! – плевалась словами остервеневшая фурия.

«Убьет?… Пусть попробует…»

Ярость снова прыгнула к рассудку и окончательно до темноты в глазах погасила его. Я, свирепея, бросился в собственный номер и завалился на кровать. Остервенение только подстегивало способности. В мгновение ока мое существо оказалось в соседней комнате. Женщина еще не успела вылезти из-за кресла, когда ее тело сменило душу.

Новые члены повиновались мне не особенно. Вернее, никак. И, потеряв равновесие, наш конгломерат снова завалился на пол. Кресло опрокинулось сверху. Удар одной из ножек пришелся аккурат в ухо. Я завозился на полу. Подняться не удалось. Комната вкруг плыла под звон в разбитом ухе.

«Ну, и пьяные мы с тобой», – была первая мысль, пришедшая в голову. Перед глазами продолжали плавать большие радужные круги и все пространство вокруг медленно колебалось. Несколько минут ушло а то, чтобы справиться с руками и ногами, и они начали сносно повиноваться. Мне удалось встать на четвереньки и проследовать в комнату. Для того чтобы забраться на кровать, больших усилий уже не требовалось. И я распластался на подушках, привыкая к обстановке. Слух неожиданно обострился так, что стало возможным различить трескотню чуть ли не каждого кузнечика за окном. Казалось, еще чуть-чуть и я услышу, как ползет муха по потолку. Новые ароматы плыли со всех сторон – целые сгустки новых запахов, даже менявших возможности пространственной ориентации. Многие вещи, казавшиеся совершенно безразличными моему мужскому носу, теперь будоражили ноздри всеми оттенками от чувственности до омерзения. Тело имело кисловатый запах… Тело! Я разгреб волосы с глаз, чуть не исцарапавшись при этом, поднял голову и посмотрел на себя. Изображение было неконтрастным и совсем расплывалось при отдалении. «Близорукость. Надо искать очки». Но вначале стоило потренироваться. Некоторое время все занятия сводились к двиганью ногами, руками, пальцами и поворачиванию головы. Наконец, решившись, я попробовал оторваться от кровати и встать. Получилось не очень. Голова сильно кружилась. Мутило. Штормило. Комната колебалась по кругу. Но на ногах устоять все же удалось. Тело покачалось, икнуло, хихикнуло и побрело искать очки. После двух – трех минут обшаривания поверхностей они обнаружились вместе с косметичкой на столике у кровати. Я обрадовался и тут же сломал себе ноготь. Боль здорово привела меня в чувства. И с очками на носу сразу же стало проще ориентироваться в пространстве. Волосы по-прежнему лезли в глаза, поэтому порывшись в косметичке, я обнаружил там резинку и кой как соорудил хвост на затылке. Руки с длинными ногтями по удобству пользования уступали разве что манипуляторам. Процесс балансировал на грани между очередным сломанным ногтем и располосованной кожей на затылке. И все-таки удалось обойтись без увечий. «Ну, вот. И кто я теперь? Действительно. Идиотизм и все. Пьяный. Потому еще и не свихнулся».

Тело замерло посреди комнаты, опершись на стол. Мое сознание, пытаясь хоть немного слиться с окружающим, начало прислушиваться к новой оболочке. Сердце отбивало ритм как после стометровки, немного не хватало дыхания, но в остальном все было в порядке, если бы не тупая боль внизу живота. Она – эта боль как будто жила сама собой, протягивая в разные стороны свои щупальца и вместе с ними по телу плыла беспричинная, безотчетная злоба, уже начавшая обволакивать и мое собственное существо. И чем больше мы срастались друг с другом, тем сильнее вырастало это давление. Попытавшись отключится, я поднял глаза и увидел свое изображение в большом овальном настенном зеркале. В нем отражалась пожившая женщина с перепуганным лицом. Халат распахнулся, и под ним было только обнаженное тело, прикрытое узкой полоской белых кружевных трусиков. В глазах появилось любопытство, и женщина сделала несколько шагов к своему изображению. Халат оказался на полу. И мы стояли с моим отражением прямо напротив друг друга. Я был совершенно чужим в этом теле! Для меня происходящее превратилось во что-то вроде эротического театра. Даже складки на шее, отвисшие груди под дрябловатой как у гусеницы кожей, даже рыхлый живот и бедра в потяжках начали вызывать возбуждение. Я провел рукой по телу, задержался на груди, зажав сосок между пальцами, и почувствовал глубокое, отдающее в затылке жжение. Сердце забилось загнанным зверьком и под трусиками проступила влага.

В это время после короткого стука дверь распахнулась. «Она же не закрыта!!!» В комнату со словами:

-Ларисонька, ну, куда же ты запропастилась?! – ввалился изрядно подвыпивший Павел.

Он остановился и вытаращил глаза. Я ответил ему точно тем же. Панический припадок совершенно лишил меня способности соображать. Первую мысль, что меня застукали в чужой комнате к счастью удалось быстро погасить: «Моя теперь это комната!» Но дальше было не легче. Полуголая женщина с моим офанаревшим сознанием перед здоровым пьяным мужиком. Кошмар! Нужно было что-то сделать, прикрыться хотя бы. Но я не соображал, как это должно выглядеть. Руки задергались по телу. В голове почти прояснилось. Возможно, стоило заорать, но язык намертво присох к глотке. А тело непроизвольно село на постель.

Расценив это как приглашение, гость ринулся вперед, на ходу стаскивая с себя футболку. Потом на полпути опомнился, вернулся, повернув ключ в замке и выключив свет, и оказался рядом. Никогда не думал, что мужики могут оказаться такими грубыми! Он торопился, давил, щипался, нервничал, тараторил что-то типа: «Какие у тебя...» И уже тащил вниз трусы, единственное, что еще оставалось снять. Потом прилип своими губами, выделывая чувственный поцелуй. Он был прекрасен словно жаба в ладони. Этого мой рассудок выдержать уже не мог. Я выдавил:

- Мама!.. Не хочу!.. Не буду! – (Как будто это могло кого-то остановить!) И выскочил из заполученного тела.

«Ну, вот! Ну, вот, и устроил себе отвальную!» – рухнуло на меня одновременно с ощущением собственного тела, собственной гадости и собственного бессилия…Оно же гонялось за мной еще с полчаса, пока в соседнем номере мужик не мог натешиться с подвернувшейся ему куклой. Через открытые окна доносился скрип кровати и его нечленораздельное бормотание. Потом он захрипел, как полагается в таких случаях, и затих. Пауза окончилась новым шубуршанием на кровати. Человек, видимо, сел и спросил:

-Тебе хорошо? – Ответа не последовало. Не придав этому никакого значения, он поднялся и начал одеваться. – Отдохни, дорогая…

Обряд отличался от некрофилии только тем, что один из партнеров был теплый. А второй – пьяный. В дугу. Все это время меня бил мелкий озноб. «Что же делать? Что же делать! Нужно вернуться?» Заставить себя сделать это, было почти за гранью моих возможностей. «Нужно! Нужно! Нужно! Эх, дьявол!» Я зажмурился и бросился на кровать как на амбразуру, через мгновение ощутив себя уже на другой постели. Ноги оказались вывернутыми как у цыпленка табака, и к ощущениям прибавилась тупая боль в натруженном паху. Непреодолимо хотелось в туалет. Попробовав пошевелиться и открыть глаза, я разглядел в потемках, что кавалер стоит рядом, натягивая футболку, и с виноватым довольством поглядывает на партнершу. Он напоминал кабеля после случки. Все, что есть, на морде и написано. И язык на плече.

Заметив движение сводимых коленей и устремленный на него взгляд, он сделал умильное лицо и начал наклоняться с явным желанием подарить еще один нежный поцелуй. Но жест руки, вцепившейся в настольную лампу, был настолько красноречив, что дядя резко отскочил на безопасное расстояние и замер там, соображая, что же делать. Способность быстро оценивать ситуации явно не была сильной стороной его натуры. Поэтому Павел так и мялся в изножьи кровати, не понимая, на что решиться.

Все мое существо было заполнено только одним – сознанием собственной наготы и изгаженности. И единственным желанием: «Только бы он ушел!» Поэтому, всеми силами борясь с давящим на мозги алкоголем, я, стараясь завернуться, начал вытаскивать из-под себя простыню. Все ягодицы перемазались в вытекающей слизи. Отвращение к самому себе – молодому ублюдку – сотворившему весь этот кошмар дошло до апогея, когда к хрусту кровати добавился вкрадчивый Пашин бас:

-Может мне уйти?

Да, пошел вон! – выдавил женский голос.Нет… Я не уйду… Ты скажи, мне уйти?Пошел на хуй!Нет… Мне уйти? – его явно что-то тревожило. И разговор принимал затяжной характер.Ну, что тебе еще надо, скажи? – слова, выползшие из женских уст, звучали устало и беспомощно.Ты Светлане не скажешь? – «Ах, вот оно что!»Если ты сейчас же не уберешься, покажу даже.Все, радость моя, все. Уже исчез!… Мы зайдем к тебе утром? – последнее было сказано почти умоляюще.Не стоит… – вслед за этим раздался скрип ключа и стук закрываемой двери.Я рванулся во след – запереть дверь – и для убедительности подергал ее еще несколько раз – все ли в порядке? Потом побрел назад и облегчился как сумел. Все еще сильно мутило. Надо бы в душ, но как туда добраться?! Я намочил полотенце и попытался привести тело в порядок. Отсутствие опыта делало это занятие долгим и неуклюжим. Однако моя старательность позволила немного отвлечься и начать хладнокровно оценивать ситуацию. «И что же мы имеем?»

«А вот что, – всплыло опять изнутри нечто, именуемое голосом совести. – Сейчас, дружек, вернее – часом раньше – ты приложил эту тетю. Убил ее – вот и все». «Я не хотел, – попытки сопротивляться были скорее уловками страуса, сунувшего голову в песок. – Она...» «Да брось, конечно, ты немного погорячился. И было с чего. Но это не повод отнимать у человека жизнь. Ты сделал это, просто решив, что причина для пробы на деле своих способностей достаточно веская. Зачем же отказываться? Ты же уверен в собственной неуязвимости. И ведь есть отчего! Ты же супермен теперь. Агенту 007 и не снились такие возможности. Ты способен на все, насколько достанет твоего цинизма. Его закалка и станет твоей следующей задачей». Крыть было нечем.

Чем виновата эта тетка? Тем, что жизненные обстоятельства и физиология сделали ее стервой? И тем, что подвернулась под горячую руку? Как под кирпич с крыши. А я просто взял и убил. Еще не убил! «Да брось! – оборвал сам себя. – Душа-то не возвращается». Она уже мертва. И остается только сделать это на самом деле. Жить ее оставлять так и так нельзя. Будь местные следственные органы даже пустоголовыми, невозможно это – не обратить внимание на начавшуюся последовательность загадочных впадений в кому с моим пребыванием по соседству. И если настоящие специалисты про это пронюхают – каюк мне со всей моей драной мощью! «Так что, дружек, сказав «А», давай говорить «Б». Но как это сделать!? Прыгнуть из окна – низковато. И попробуй потом, отплюйся от свидетельских показаний. С моим теперешним умением держать себя в руках, ребята обязательно что-то пронюхают. Яд? Где его возьмешь? Вариантов не много. Скажем так: «Почти нет». Труп должен быть найден уже потом, и хорошо бы – с пояснением потерпевшей. «Разве что, вскрыть себе вены?» И я, включив свет, но так и не собравшись одеться, заходил по комнате. В косметичке отыскалось лезвие. Получив инструмент, можно было действовать, лечь на кровать, устроится поудобней. Полоснуть по запястьям и ждать. Лезвие острое... Но тут до меня дошло: «А как же Павел? Он, конечно, говно порядочное. Но ведь не гад. Не виноват почти. Полез спьяну к голой бабе. Та ведь и не сопротивлялась даже. А теперь? При таких обстоятельствах ему солидный срок засветить может. Тут особо и разбираться не будут – любому эксперту ясно, куда он себя засовывал. Признаки насилия? Да куда уж больше! Едва хожу. Сам виноват? Нет, братец, это я во всем виноват. Во всем. И брать меня нечем! Что же придумать?»

Мысль о предсмертной записке выглядела самой резонной. Не мог я в этом теле писать своим почерком. Уверен, что так. ЗАПИСКА. Содержимое сумочки оказалось вывернутым на стол. Помада и лак докатились до края и свалились на пол. Ручка. Исправная. Блокнот, а в нем рецепты приготовления всего подряд вплоть до приворотного зелья. В конце оставались пустые листочки. Вырвав один из них, я вывел, почти не думая:

«Жизнь - мерзкая штука. В этом причина. И винить некого...

Прощайте».

Руки сами пририсовали загогулину, похожую на подпись. Достаточно было взглянуть на почерк записки, чтобы убедиться в идентичности его остальным записям в блокноте. Подпись? Да черт с ней, с подписью. Собственноручно же написано. И отпечатки. Меры предосторожности соблюдены. Записка легла на ближайшую тумбочку, ручка брошена рядом. Я посмотрел еще раз на отражение в зеркале и не испытал ничего кроме опустошения. Потом с тем же безразличием лег на кровать и полоснул себя по левой руке. Кровь неожиданно сильно забила из вскрытого запястья. Вся простыня и левый бок сразу стали красными и липкими. Люстра отбрасывала радужные блики на потолок. Тут я сообразил, что свет все еще горит и, поднявшись, дотопал до выключателя, оставляя на полу красную полосу, перемешанную с отпечатками ступней. По дороге назад под ногой хрустнули спавшие на пол очки. Стекла впились в левую ступню. Все. Все равно. Снова кровать. Мокрая и липкая. Левая рука слушалась не очень хорошо. И пришлось повозиться, чтобы как следует вскрыть все сосуды на правой. Кровь уже не хлестала так сильно. Боли почти не было. Было только ощущение липкой жидкости, перемазавшей все тело. Оно перемешивалось с чувством пакости, которая произошла, и от которой уже никогда нельзя будет отмыться. И я ощутил, что из отходящего тела выросла и впилась в меня глубокая звериная тоска, о которой прежде и не догадывался. И одиночество. И с этой поры тоска всегда тлела где-то внутри. И одиночество стояло рядом.

Задерживаться здесь было больше незачем. Выскользнув из умирающего существа, я снова оказался в пространстве своей комнаты. В самом себе, но все еще ощущал, как липкая жидкость течет и течет по моей коже. И от нее невозможно отмыться. То, что теперь стало мной, боялось даже пошевелиться. И так в неподвижном, тупом глядении в одну точку – черное небо с мертвыми глазами – прошла ночь. Рассудок очнулся, когда уже после рассвета, тихо поскребшись в дверь, в комнату вошла Люба.

«Господи! И здесь не закрыл...» – и с перепугу вскочил с кровати. Взгляд девушки сначала такой нежный, вдруг стал неожиданно ледяным. «Неужели и вправду в крови!?!» Я запаниковал, ведь она - эта кровь - ощущалась даже физически. Руки инстинктивно отерли кожу. Нет!

- А быстро это ты... – выдохнула она. – Не забудьте вытереть помаду со щеки, – и, зло пнув дверь, побежала по коридору.

Мне не в чем было ее разуверять. Борясь с навалившейся апатией, я все-таки привел себя в порядок. Собрал вещи, прибрал и сдал дежурной комнату и, дождавшись первого автобуса, подался прочь из этого дома с привидениями. Не хватало еще дожиться там до обнаружения соседского трупа. Человек с моим лицом развалился на автобусной остановке, тупо рассматривая концы своих кроссовок. Пейзаж парка и окрестностей его больше не интересовал. Он торопился убраться отсюда, отлично сознавая, что от себя все равно никуда не уйти.

С обратным билетом (даже двумя) проблем не существовало, и опоздать на нужный самолет больше не удалось. Автобус шел почти порожним. Люди не торопились расстаться с пансионатом. Кое-кто все еще спал, кто-то завтракал, кто-то умер, но меня это совершенно не интересовало. Приткнув чемодан на соседнее сиденье, я погрузился в созерцание пространства между стеклом и проплывающими окрестностями и начал двигаться только чтобы пересесть в другой автобус, идущий в аэропорт. И снова плыли крымские поля, перемежаемые подобием леса. Все чувства приняли однообразно серый цвет. Только не страх. Кто в здравом рассудке мог приписать мне происшедшее. Раскаяние? Конкретное – нет. Мне кажется, что оно должно быть каким-то другим. Из головы не шел милый хармсовский волшебник, который знает, что может все. Ну, просто ВСЕ. Он может все и ничего не делает. Ничегошеньки! Ангел во плоти, одним словом. Оставим ангелов – эти ребята будь здоров как на земле повеселились. Мы, правда, от них не отстаем. Они – Содом и Гоморру. Мы – Хиросиму и Нагасаки. Знай наших!...

Но я-то ведь о волшебнике. Может и не хочет (как в анекдоте). Но тут не до шуток. «Может ли человек. Тьфу ты!... Могу ли я, зная, что мне ничего, ну, ничегошеньки за это не будет, отказаться от использования своей патологии? Ведь это же люди гибнуть будут - плохие, хорошие – неважно – люди. И даже не тела, а души... Это же невозможно понять, что с ними делается потом. Загадка остается. Загадка кончины, даже если ее нет. Человек, выходит, ценен не только тем, что смог приобрести, но и тем, от чего сумел отказаться.

Хорошо, можно обойтись без чужого модного тела на очередной карнавал. Можно постараться и простить какого-нибудь гада, зная, как легко тебе с ним расправиться. Но отказаться от молодого красивого набора органов, обтянутых кожей, когда тебе вместе со своими уже умирать приходится… Как можно знать то, чего мы не знаем? Вот так-то, господин Раскольников!

Анализ ситуации нельзя назвать всеобъемлющим. Но здесь не работали привычные причинно-следственные связи. А мы – все остаемся детьми материализма, который объявляет несуществующим всё, что не умеет объяснить. Поэтому паранормальность и оказалась в руках мистиков и шарлатанов, более заинтересованных в предмете, чем в его описании.

Автобус уже петлял меж экзотических крымских гор, пронося их мимо моего внимания, чтобы вывалить пассажира в самую толчею аэропорта. Ожидание. Регистрация. Проверка. Посадка. Долго и муторно, как одна медлительная полоса в ряду отвлеченного перелистывания проплывающих мимо лиц. Самолет произвел за бортом смену времен года. И вот уже Петербург, кутающийся в ошметки золотой осени. Осень. И я вышел в нее, так ничего для себя и не решив.

Дверь квартиры встретила жильца ровно в двенадцать. Выстрел пушки утвердил это мнение. Навстречу выплыла расфуфыренная соседка (она всегда умудряется подкараулить меня у самой двери). Ее габариты уже давно стали местной достопримечательностью, но меня они задевали только при необходимости протиснуться мимо по узкому коридору. Да еще как задевали!

- Ты что же, дорогуша, не сказал, что в отпуск отваливаешь! Две недели тут телефон обрывают!

- Татьяна, привет! Кто обрывает?

- А все, кому не лень! С тобой все в порядке? А я почем знаю!

А надо было знать?А как же! Глядишь, и комната твоя ко мне отойдет, – отметила Татьяна, явно раздумывая, в какой цвет ей выкрасить ногти на завтра.В таком случае тебе точно сообщу.В этот момент телефон снова прорвало.

Вот так весь день, – назидательно проговорила кухонная матрона и величаво удалилась к своим кастрюлям.Слушаю!…Серж, ты? – сказала трубка.Иван Сусанин! С кем имею честь?Брось дурить! – возмутился Сашкин голос, – ты в порядке?Шкуру сменил, но это в моей змеиной натуре, наверно, заложено…Про самолет слышал? – перебил он меня.Слышал. Вы что, родителям не могли позвонить?Боялись. Вдруг что. Ну, слава Богу, другой рейс оказался! Значит, у вас все нормально?У меня в порядке, – бодро соврал я в ответ.А она?Пассия пассивной оказалась. Спасовал, понимаешь.Каламбуришь все.Трубадурю. Можно без «трубо», – продолжал задорно говорить мой голос, в то время как к горлу подкатил тупой, не дающий дышать комок.Ну, ладно, до видзеня!Сань!Чего?Передай там по цепочке, что дома я и буду в скорости рад вас всех видеть. Нет у меня автоответчика. Не судьба! Не могу я целый день попугаем работать.Лады!Трубка повешена. Опять за спиной появилась искореженная Ника вместе с обрушившейся на меня паранойей, мужиком в коме и женщиной в морге. Войдя в обстановку прихожей они сделали ее невыносимой. Все желания свелись лишь к одному – бежать! Куда бежать? От себя убежать можно только в новые обстоятельства. Да, можно ли? Обыденная жизнь продолжала бороться за свое существование. Больше всего на свете мне хотелось сейчас стать этим самым заурядным Homo sapiens без всякой придури. Почувствовать себя только живым в ряду живых. Телефон снова зазвонил. Рука задержалась и нехотя подняла трубку. На другом конце неожиданно раздался Катин голос:

Васильцев? Ты? Точно? А то мне сказали: нет тебя – разбился, понимаешь.А ты ба хотела? – все силы ушли на то, чтобы снова взять себя в руки и изобразить веселость.Что ты несешь! Прикинь. Ведь я, можно сказать, тебя люблю!Так любишь, или можно сказать?Чем к словам придираться, лучше бы в гости пригласил.Приезжай. – На другом конце воцарилось молчание. Секунд 30, не больше.Будем считать, что я уже во всем блеске своей красоты, – опять раздался Катин голос. – Адрес тот же? Ну да, конечно. Полчаса добираться. Жди! – и бросила трубку.Катя всегда меня поражала. Она была умна. Еще она была взбалмошна и развязна, нежна и весела, грустна и чувствительна, надменна и сентиментальна, если это было ей зачем-нибудь нужно.

Все, на что у меня хватило времени, это снять куртку и перенести вещи в комнату, которая так и осталась в состоянии ледового побоища.

- Мужик подвез, – прокомментировала Катерина свое стремительное появление, – все эти кретины думают, что покупка приличной машины сразу превращает их в образчик Казановы с задатками полового гиганта. Загорел. Загорел. – (Это уже про меня.) - А глаза все те же. Веди. – И она уже двигалась впереди по коридору.

- Ну и бардак у тебя здесь в комнате! Люблю...

Она, повернувшись, устремила глаза полные нежности на меня, потом перевела их, не меняя выражения на гардины, пианино с фарфоровыми статуэтками по верху, листы рисунков на канапэ, мусорное ведро, полное изорванной бумаги, и начала раздеваться. Сняла куртку и бросила ее на свободный стул, стянула свитер и отправила его туда же, потом, словно задумавшись, начала расстегивать рубашку. Маневр выполнялся великолепно! Уже начав демонстрировать, что под рубашкой у нее ничего нет, Катя вдруг спохватилась, сделала испуганное лицо и, исподтишка лукаво наблюдая за моей реакцией, выпалила:

- Ну, надо же! – И нарочно тщательно застегнула все пуговицы обратно («И никуда не денешься от этих женских штучек!») – Васильцев! Ты действуешь на меня как удав на кролика. Кончай это дело! А здорово у тебя тут – как в антикварной лавке, – продолжила она без перехода, – И ты – главный экспонат. Только прибраться надо бы.

И сразу же начала претворять сказанное в жизнь. Я опустился на кресло, наблюдая за той легкостью, с которой она летала по комнате, и потерянное равновесие понемногу начинало возвращаться в мою душу.

Ты ел сегодня?Нет.Она открыла холодильник, замаскированный под платяной шкафчик.

- Ба! Да здесь еще куча всего!

Там, действительно, оказалось еще много консервов, оставшихся неиспользованными с последних посиделок. И, вывалив все это на подвернувшийся поднос, Катерина проследовала на кухню. Татьяна тут же выползла рассмотреть очередную постоялицу. Но, как ни странно, всегда враждебная к моим знакомым женского пола, она вдруг прониклась к новой товарке необычайной симпатией и стала объяснять, что где лежит. И даже – как этим пользоваться. И не мудрено. В моих кухонных обстоятельствах соседи, особенно Татьяна, разбирались куда лучше меня самого.

Тем временем, разобрав кое-как чемодан, я совершил очередную безнадежную попытку расставить все по местам. Труд завершился созданием видимости, а трудяга зацепился за всплывшие из-под завала рисунки трехлетней давности. С них на меня опять смотрело Никино лицо. Мы тогда еще только познакомились. Она стала уже замужней женщиной. И мы виделись урывками, прячась от всех сразу. Конспирация стала неотъемлемой частью нашей жизни. Некий дополнительный принцип существования, придающий ему как специи дополнительную остроту. Вместе с этим принципом все и завершилось. Ведь если мне сейчас явиться куда-нибудь вместе с Катей, например, все так и решат: «Вот она – загадочная незнакомка».

Обратная сторона одного из портретов была исписана незнакомым подчерком: «Там, куда ты идешь, уже ждут. Торопись!»

Картинки будущих происшествий яркие как комиксы стали прокручиваться в моей голове, наползая одна на другую. Замысловатый сюжет затягивал своей банальностью… В этом состоянии и застала меня Катерина. Она явилась в комнату с прежним подносом, но уже сервированном двумя тарелками с дымящейся картошкой, слегка зажаренным мясом и овощами, нарезанными крупными ломтями.

Готово! – Торжество так и сквозило сквозь всю ее фигурку.А овощи-то откуда?Танюша дала. Баба – класс!В твоем присутствии все изменяется.Даже ты? – И не дала мне ответить. – Что это у тебя? – Она пристроила поднос на вращающийся табурет от пианино и одновременно разглядывала пачку листков у меня в руках. – Можно? – Потом несколько минут рассматривала изображения. И я не заметил в выражении ее лица ничего, что могло бы меня задеть. И, угадав своим шестым женским чувством деликатность темы, девушка проговорила:Какая красивая… Но слишком много нервов. В рисунке. – Посмотрела на дату. – Все еще знакомы?Нет.Давай поедим. – Она бережно положила листы на прибранную часть стола, пододвинула стул и уселась напротив. Потом встала, вынула из горки пару хрустальных рюмок и протянула мне извлеченную оттуда же – из нижнего шкафчика – бутылку коньяка. – Я не прочь с тобой сегодня выпить. За встречу, – потом слегка покраснела, чтобы я не смог не догадаться о подоплеке последних слов. Мне стало нравиться наблюдать за ней.Когда Катя волнуется, у нее начинает немного косить левый глаз. И это придает ей еще большее сходство с фурией или ведьмой. «Ведьма – это именно то, что сейчас нужно». Коньяк тем временем был уже разлит по рюмкам. Мы выпили, а потом принялись за еду и почти не разговаривали. Когда Катя поняла, что я насытился, она перешла к вопросам по поводу обстановки, отпуска, планов. Короче, болтала без умолку, постепенно вытягивая меня из всех возможных щитов и барьеров. И ничего не могло быть лучше при такой ситуации. Стоило одиночеству только почувствовать возможность вернуться, как оно протаскивало с собой весь кошмар последних событий.

Тем временем начало вечереть.

Давай, зажжем свечи. Будет еще романтичнее, – предложила моя обходительная партнерша.Романтика – это руины, – сам не зная, почему, сказал я, но пошел за спичками и выкопал из-за шкафа пару литых бронзовых штуковин еще прошлого века. Из них торчали пара солидных свечных огарка, и огоньки пламени сразу заплясали, подарив свое колышущееся движение всему пространству. Тем более что Катя уже притушила свет и сунула в музыкальный центр компакт Шопена. Двигаясь грациозно как кошка, она снесла посуду в кухню и уселась на диван. Громкость звучания была такой, что музыка скорее ощущалась, чем слышалась.Почитай стихи, – продолжение оказалось фантастически неожиданным.Откуда ты знаешь?На столе видела. Рукопись. В твоем возрасте уже не списывают чужие рифмы себе в альбом. Хоть что-нибудь? Мне оставалось только начать говорить, пытаясь избежать диссонансов с музыкальными тактами:

- Я давно уже привык к твоим повадкам ластиться,

И глядеть из-под тишка, и поджиманью губ.

Ты как будто с полотна Веласкеса,

Только ранних проб, что радость берегут.

К нам давно притерся круг наш суженный,

И давно пришла пора понять,

Что ты не моя, и что я суженый

Вовсе и не твой,

Но не бросай меня... Почему ты сделала это?

- Мне казалось, ты сам этого хочешь.

- Возможно. Особенно последнее. – Она молчала. И я продолжил. – Знаешь, в последнее время мне становится страшно одиноко. Не так. Одиночество несет с собой этот страх.

- Мне твои фразы о смысле жизни кажутся способом от нее же и спрятаться. Там, где одни просто действуют, другие подводят теоретическую базу. Не обижайся! – Она приложила палец к моим губам, как бы парируя возможность ответа. Переместила руку, коснулась моей щеки, облокотилась головкой на плечо и замерла. Мне предоставлялась полная свобода действий.

Катя являла собой тот тип женщин, которых мне всегдахотелось бы иметь, но никогда не хватало на это духу. И вот теперь, когда все стало до безобразия возможно, внутри существовала только серая пелена, паутина, затянувшая все окружающее. Уровень восприятия после всего случившегося в последние дни зашкалило окончательно. И никаким эмоциям не удавалось перебраться через эту планку. Так казалось. В результате устранилась не только способность жалеть о чем бы то ни было, но и желать. И все же я продолжал бороться за ускользнувшее прошлое, отчаянно пытался ощутить себя «таким как все», выбраться из того, что нельзя уже было исправить.

Сочтя мое бездействие за нерешительность, Катя потянулась, прошептав:

- Мне почему-то казалось, что ты более смел, – прикоснулась ко мне губами. Но тут по комнате поплыли аккорды траурного марша.

- Ну уж нет! – она хихикнула и подскочила с дивана. Порывшись в кассетах, Катерина выудила оттуда «ZZ-Top». – То, что нужно! Ладно, интим – дело хорошее. Но! – она насмешливо посмотрела на меня.

«Чего я, собственно, из себя строю? Опять в рефлексию подался». Я поднялся с дивана и подхватил ее на руки. Девушка оказалась легкой и подвижной. Она заглянула мне в глаза и расхохоталась.

- Славно это у нас с тобой получается! – Я и вправду стоял посреди комнаты как дурак с писаной торбой. И теперь уже совершенно не знал, что мне делать. Поцелуй все-таки получился. Он вышел почти как у старых знакомых. Хорошенький такой поцелуйчик.

В это время спасительно зазвучал телефон. И Татьянин стук в дверь ни секунды не заставил себя ждать. Но когда я появился в дверях тут же и полностью одетый, и почти не взлохмаченный, на лице ее выползло явное разочарование. Вслед за мной выпорхнула Катя и одарила соседку сияющей улыбкой. Звонил Сашка.

Это опять я. Все в порядке, все оповещены и безумно рады. Миха решил устроить по такому поводу сбор. Правда, он уже давно решил. Так что повод, видимо, не этот. Послезавтра в пять. Он сказал, раз ты через меня теперь общаешься, пусть я и передаю.Катя, нас с тобой послезавтра в пять приглашают на Session, – продублировал я вопрос, не отнимая трубки. – Как? – Она кивнула.Ага, дружище! – обрадовался Александр, – влип по самые некуда. Рад. Рад, знаешь. Там девки еще какие-то будут. А я без жены. Со своим самоваром, знаешь ли… Ну, пока! – И он повесил трубку.А завтра?Что завтра? – не понял я. – Ах, завтра! А работа…Если помнишь, у тебя еще отпуск не кончился, а я и заболеть могу. Бывает такое. Знаешь? Любовный недуг называется. Так как?Я иду на кладбище.Я с тобой. Но при одном условии. В склепы мы не полезем! Там паутины много и страшно бывает. А еще я мышей боюсь – просто страсть! – сказала дама и пошла мыть посуду.К ней вместе с соседкой присоединился и неизменный Татьянин хахаль Женя – добрый парень, деревенский, только чертики у него зеленые иногда по углам бегают. Он от этого расстраивается и пьет еще больше. Но сейчас Женя являл собой абсолютную презентабельность. Галстука не хватало. О чем они чирикали в кухне, мне неведомо. Катя застряла там, и все. Я уже успел прибраться во всех углах и уселся перед телевизором. Борис Николаевич держал очередную речь о новом порядке и курсе реформ. Логика повествования казалась фантастичной, но притягивала очередным пряником, болтающимся перед носом. Даже если он в итоге оказывался бутафорским. Мне нравилась его невозмутимость. Особенно сейчас, когда выяснилось, что даже главу можно безнаказанно полить грязью, и даже верные соратники несли такое, что у простых людей волосы встали дыбом.

Нет, не прав был циник Чаадаев. То, что он называл русским народом, до сих пор находится в отроческом возрасте. Наша история мизерна – не насчитывает и пары тысячелетий. Какая там пара – одно едва-едва набралось. Отсюда пестрота, почти игрушечность православных храмов, резкость суждений при дрожи в коленях, метание из крайности в крайность, раболепие перед заграницей и поиски своего собственного, отличного от всех пути...

Я переключил программу. Там опять шли бои. Военный в камуфляже на фоне тяжелой техники повернул к оператору голову, снабженную стальным взглядом, как башню танка. Следующий щелчок отключил ящик, пока он не успел еще ничего сказать. В комнату впорхнула Катя и тут же оказалась рядом со мной на диване, потянулась, пристроившись уже на моих коленях и одновременно заглянув в глаза. Внимательно так, будто собиралась там что-нибудь высмотреть. Речи президента и военные доктрины ее совершенно не интересовали.

-Ну что, Васильцев, хоть ты и не сделал сегодня ни одного самостоятельного шага...

-И самолежательного тоже...

-Да... Так вот, мне все равно у тебя очень нравится. А ты и подавно. Пойдем, будешь меня провожать.

Мы вышли на улицу. И брели по Михайловскому саду, расшалашивая кучки тополиных листьев на пустых дорожках. Катина яркая одежда гармонировала с цветом облетающих деревьев и светом фонарей. Листья шуршали под ногами. И этот шорох предавал тишине городского центра и даже шелесту редких машин излишнюю меланхоличность. Потом было Марсово поле с отсветами вечного огня, мосты над Невой, метро имени самого невкусного из всех советских писателей. Спутница висела на моей руке и лишь иногда отделывалась редкими замечаниями. Эта мечтательность делала ее необычной и оттого еще более привлекательной. И она это знала.

-Дай мне руку, я хочу тебя ощущать, – прошептала девушка так, чтоб мне пришлось разбирать слова.

Мы слегка задержались на ступеньках подземки. Я сказал о том, что не стоит собираться на могилы слишком рано. Часов в двенадцать в самый раз. И продолжил:

- Как мы встретимся?

-А я снова приду к тебе в гости. Ты же не против.

-К пожарной охране, которую я сейчас представляю, это не имеет никакого отношения, – констатировал моими устами бывший турецкий подданный, он же вождь всех детей лейтенанта Шмидта.

Катя сделала удивленное лицо. Но потом, увидев что-то такое в моих глазах, озорно засмеялась:

-До свиданья, милый. Спокойной ночи! – лучшего пожелания нельзя было и предположить.

Я шел домой той же дорогой и думал, кой черт понес меня на завтра к этим покойникам. Любовь к отеческим гробам? Все было гораздо сложнее. Мое существо пыталось зацепиться за четкие ориентиры. В будущем их не существовало. Настоящее выглядело не менее зыбким и нереальным. Единственное, что еще пребывало безусловным и неизменным, и только росло и усиливалось день ото дня, оставалось прошлое. Весь опыт моей жизни, помноженный на опыт прошлых поколений. Я пошел бы туда, даже если бы там не ждала меня моя бабушка.

Моя бабушка – смолянка жила долго и до глубокой старости сохраняла эффектную внешность и ясный рассудок. Будь разница между нами в возрасте лет на 40 поменьше, я бы влюбился в эту женщину безоглядно и безоговорочно. Ее манера держаться была почти безупречна, а хлесткие замечания могли совершенно неожиданно изменить мое отношение к происходящему, если не все течение этой забубенной жизни. И уж если она вспоминала свое дворянское происхождение и цедила сквозь зубы о том, что значит комильфо, а дальше вовсе переходила на французский (конец даже самой первой фразы я разбирал уже с трудом) – тут можно было ложиться и умирать. Но она сделала это первой.

Сережа, – говаривала бабушка, – ваше общество так любит истории про суперменов, потому что давно потонуло в серой луже общих показателей.Почему же в ваше время, – я имел в виду период до «Вставай страна народная», – так любили разные поделки про чувственную любовь?Но ведь их и сейчас любят! А кто не читал ничего, тот так и не читает. И не надо думать, что в старой России в народе были только безграмотность, бестолковость и пьянство. Может быть, это и vieux jen, но в русской общине была глубокая традиционная жизнь, которой больше нет. А всерьез полагать, что сейчас вдруг вместе с образованием у всех появились мысли в голове – маразм хуже старческого. –Приходилось соглашатьсяСтарая закалка помогала ей всегда, даже в годы блокады, держаться со сдержанным оптимизмом. Она смотрела на мир несколько отвлеченно и поэтому с необычайной ясностью и спокойствием. Как всякая женщина она любила дать волю своим слабостям, но делала это с легкой самоиронией, никогда не переводя в занудство.

После войны, на которой мой дед – один из ведущих инженеров огромного старозаветного еще Питерского завода, отказавшись от брони, поимел разрывную пулю в живот. После блокады, когда она выжила только благодаря сестре, получавшей паек военврача. После голода, все воспоминания о котором сводились к лаконичной фразе: «Это было иногда вредно для здоровья». После того, как из огромной по тем временам квартиры пришлось переехать в коммуналку, она то, что называется, отошла от света, сведя круг общения к минимуму близких друзей и много позже – к собственному внуку. И я был единственным, кто мог явиться к ней без приглашения. Но не было случая, чтобы я не застал идеальный порядок, всегда казавшийся новым домашний костюм, сигарету в длинном янтарном мундштуке и иронично-спокойное выражение в ее ставших уже водянистыми к старости, слегка подкрашенных глазах.

Только раз на моей памяти она потеряла форму. Я и сам чуть не спятил. И было с чего – взбесился семейный кот. Коты в этом доме жили всегда. Бабушка считала их панацеей от всех болезней. В том числе и физических. Но последний кот являл собой что-то и вовсе из ряда вон. Огромный черный монстр с оранжевыми глазами. Я не больно-то разбираюсь в породах кошек, но не удивлюсь, если окажется, что генеалогия его велась еще от божественных египетских исчадий. Во всяком случае, в бабушкиной квартире он вел себя как монарх. Салмансаар звали кота. Салмик – само имя уже о многом говорило.

Они жили душа в душу. Даже меня иногда разрешалось допустить в эту идиллию, пока кот, видно оправдывая свое ассирийское имя, не решил выдворить хозяйку из собственной квартиры. Может быть, все сводилось к мартовскому гону. Сейчас модно вытягивать все причины срывов из неудовлетворенного либидо. Каждому в свое время необходима личная ласковая кошечка. Может быть. Но, явившись в их квартиру, вызванный как на пожар, я обнаружил бабушку на кухне. Она сидела в своем углу и старательно перевязывала располосованные когтями руки и ноги. От некогда парадного платья остались одни лохмотья.

Немного c’est trop, да? – виновато заметила она. – Надо бы Салмика к фельдшеру свезти. Дурит он что-то. Дурит.Что такое «дурит», я понял, как только попытался войти в комнату, оставленную во владение неприятелю. Помещение при беглом осмотре оказалось почти не пострадавшим. Тюль слегка напоминал крупную рыболовную сеть. Одна из гардин покачивалась на последнем зажиме и последнем издыхании. Зато остальные держались крепко. Морозовский ещематериал. Столу досталось крепче. Его покрывала груда черепков и битых тарелок. Поверх их возлежала бронзовая лампа без абажура. Кот приютился в противоположном углу. Кресло и пара стульев лежали на боку. Одна картина завалилась за диван, но, кажется, даже не порвалась.

Остального рассмотреть я так и не успел. Вылетев из-под письменного стола, старый друг Салмик бросился на посетителя черной торпедой. Выпученные глаза горели как габаритные огни. Сцену сопровождал вой, напоминающий рев корабельной сирены заодно со «скорой помощью», пожарной машиной и воздушной тревогой. Кот осознал себя тигром. Соглашусь на рысь, но в первый момент я все равно растерялся. Если бы не перевернутое кресло, быть мне тут же в бабушкином виде. Или еще покруче.

Подумать только, пара секунд может решить исход потасовки. Да какая там пара! Воспользовавшись тем, что мой vis a vis замешкался за креслом, я сорвал с кровати толстое ватное одеяло и перехватил, как тореро быка, уже летящие в меня когти. Накрыл и бросился на орущий тюк. Мы завозились на полу. Толстая материя, хоть и летела клочьями, но выдержала – дала возможность закатать осатаневшую тварь в увесистый куль. Звуки, вылетевшие из моего горла, были чем-то средним между победным кличем и мольбой о помощи.

Несчастная старуха появилась в дверях немедленно:

- Бедненький, он же задохнется, – донесся сквозь наш совместный хрип и вой ее нервный голос. – Она взволнованно засеменила обратно в прихожую и притащила старый почтовый ящик, куда мы ловко и упаковали обалдевшего в одеяле кота. – Свези его, пожалуйста, в лечебницу. Не смогу я.

Этого скотину я и сам зашибу!- Tia sey – vous dons! (Заткнись!) – процедила бабушка дрожащими губами. Потом разразилась длинной фразой с воспоминаниями, из которой до меня дошло лишь словосочетание «всякая дрянь».

- Au revoir… Mein Libling … – прошептала она на прощанье. И относилось это явно не ко мне.

Несмотря на то, что кот в своей камере орал как полицейская сирена, у таксиста хватило выдержки дотянуть до ветеринаров. Диагноз выглядел безусловным. «Однозначно!», – как любят выражаться некоторые современные политики. И подался бабушкин любимец двигать вперед естественные науки.

Хозяйка погоревала месяц. Подулась на бессердечного внука. Порассказывала грустные истории из жизни животных. Покручинилась, пока в доме не появился пушистый белый комочек – перс, именно поэтому и прозванный Васькой.

- Знаешь, – как-то выговорила она безотносительно к происшедшим событиям, – в каждом из нас живет le besoin de la fatalite (неотвратимость рока).

Когда бабушку на второй день после смерти нашли лежащей посреди своей комнаты, кота дома не было. И больше его никто не видел.

С этими мыслями я заявился домой и, выпив еще рюмку коньяка, завалился спать. Коньяк на удивление легко ослабил напряжение и нервов, имышц. И мне даже показалось, что засыпая, я почувствовал на щеке прикосновение шершавой бабушкиной ладони.

Катя появилась около одиннадцати. В дверях стояла почти не знакомая мне дама. Тщательно подобранная строгая одежда темных тонов. Мягкое, подчеркивающее фигуру осеннее пальто. Модельные туфли на низких каблуках. Волосы тщательно зачесаны назад и собраны в тугой пучок на затылке. Классический макияж. Ничего лишнего. И от этого ее лицо из пикантного вдруг стало изысканным.

Обалдеть! – ответил я на немой вопрос. – Проходи.И, пока она с видом Мата Хари на задании цедила кофе у меня на диване, я впопыхах пытался приспособить свою одежду к новому облику моей подруги. Нацепил черную рубашку с темным галстуком, строгий костюм и поверх – длинный, черный, балахонистый плащ с маленькой застежкой под горло. И сделался даже слишком опрятным. Как рекламный ролик.

- Ничего себе компания, – констатировали Катины губки, так и не улыбнувшись.

Мы рассмотрели себя еще раз в большом слеповатом зеркале из прихожей. Не знаю, как остальные, но я остался доволен. Мне нравилось даже стоять с ней рядом. Мне нравилось быть с ней.

И долго ты так собой занималась? – не выдержал я уже по дороге.Ну, я же для тебя старалась, – был ответ, и партнер размяк окончательно.Кладбище встретило нас осенним забвением. Почти пустые дорожки засыпала жухлая листва. Канавы заросли тиной и припахивали болотом. Сырые мостики сливались с тропинками вдоль оград, а посредине у братских могил незыблемо возвышался бронзовый рабочий с занесенной рукой – памятник жертвам «кровавого воскресенья». Остальные захоронения не имели к ним ни малейшего отношения. А может, и имели. Кто способен действительно разобраться в паутине человеческих судеб?

Ориентируясь по крестам и могилам, мы постепенно прибрели к ограде со знакомым обелиском внутри.

- Я пойду погуляю, – предупредила меня Катя. – Сколько времени тебе нужно?

Еще не знаю.- Ну, тогда я просто приду, – и она двинулась по тропинке, временами останавливаясь у некоторых могильных плит и рассматривая надписи на надгробиях. «Пришел. Ушел». Но мы пока еще здесь. Скорбим. Радуемся. Живем. Потому что боимся умереть? Может быть. Но мне кажется, все дело в надежде. И в ней – наше спасение.

Я вошел в ограду и сел на скамью с облупившейся краской. Тишина нарушалась только редким карканьем и суетней ворон на ветках. Это совсем не мешало думать. Тем не менее, того, что я ожидал от этого, не складывалось. Мой уголок воспоминаний, моя пробковая комната молчала. Могильная плита вовсе не становилась ни гранью для бытия и небытия, ни посредником между мной и миром покойников. Бабушка не хотела больше меня видеть.

Неожиданно взгляд зацепился за высохший букетик, пристроенный на краю могилы. Из пучка, который был когда-то хризантемами, торчала визитная карточка: «Полковник. Самохвалов Александр Викторович».

«Жив еще, курилка!» Вот, кто действительно хранит ее память! Лучший друг. Безнадежный и бессменный. Как он был изыскан и глуп!

Полковник отслужил всю жизнь в частях морского почетного караула и оказался отменно натаскан на правила этикета, когда ритуал больше, чем жизнь. Какие он имел вкрадчивые манеры. Как ел! Это становилось сродни искусству. Настоящий спектакль. Театр одного актера, где бабушка выступала сценаристом, а я – зрителем, поклонником и учеником одновременно. Я специально приглашался посмотреть на это чудо. А в качестве практики – перед первым моим «выходом в свет» – они вместе заставили внука вычистить ножом и вилкой большую банку килек пряного посола. Кильку я с тех пор на дух не переношу. Зато проблемы отвлеченного манипулирования столовыми приборами умерли для меня в тот вечер, так, собственно, и не родившись.

Званые обеды не были ни слишком частыми, ни слишком редкими. Они происходили. Совершались, как самые существенные события этой жизни. Бабушка и сама любила щеголять старинными манерами. Действие являлось самодостаточным и поэтому даже меня не раздражало своей затянутостью и пустотой.

Разговорам не позволялось слишком мешать пищеварению. Мне оставалось только поддакивать. Или молчать. Мысли полковника выходили тривиальными и неизменными. Взгляды законсервировались на закате сталинской эпохи, а фразы вылеплялись не хуже, чем у человека в футляре. Но бабушка, всегда такая требовательная, умная и критичная, прощала ему все. Даже не так – утрачивала по отношению к нему способность трезво анализировать жизнь. Или нет. Ведь замуж за него она так и не вышла.

Полковник оставался при ней лучшим другом. Я относился к нему по разному и даже начинал ревновать ее к этому человеку. Издевался втихаря. Потом забыл. Тем не менее, он и оказался самым верным. Даже за пределами той их жизни.

Простая сентиментальная подробность вдруг сорвала мои мысли с петель ожидания. И все они разом свелись к одой теме, разрешению одного вопроса: «Что же произошло?»

«Следует два вывода, – думал я, – И они взаимно исключают друг друга. Либо Бог – это всеведущее вездесущее ВСЕ. И тогда ОН создавал этот мир, зная ВСЕ заранее. И это ОН дал Еве отравленное познанием яблоко и покатил этот заповедник по дороге в Ад. По вавилонскому Талмуду змей искусил Еву целиком и полностью. Так что я и есть его наследник, в Бог знает каком колене. Бог знает. И ОН – единственная причина всего происходящего здесь. Исключений не бывает, как и правил. Мало ли мы чего напридумывали. Или…

Или мы такой огромный муравейник, в котором Некто иногда ковыряет прутиком. Но в последнее время он, этот муравейник, слишком усложнил свою подземную жизнь, построил разветвленную сеть коммуникаций, и добраться до содержимого уже не особенно удается. И тогда у обитателя этого мира есть свобода воли. И, значит, Бога в нашем людском представлении нет. Перефразируем Достоевского: «Если есть свобода воли – все позволено – то, значит, Бога нет.» Но я сам доказательство! Доказательство чего?

Земля закована в броню. И броня эта скорее интеллектуального свойства. Имя ей – нигилизм. Яви мне весь сонм святых вместе с непорочным зачатием и самим Спасителем в момент воскресения, и я тут же начну искать доходчивые толкования. Я отравлен объяснениями. И это неизлечимо. С другой стороны, если ковырять этим «прутиком» в людском сознании – что можно придумать более эффективное? Речи нет о внутренних голосах. Пусть их! Самая простая мысль, вдохновение, наконец. Откуда она является? Химические реакции? Объяснение? Чушь! И в то же время антидепрессанты, транквилизаторы, литий. Следующий шаг в этой цепочке – та же химия. И все равно она ничего не объясняет. Меняется настройка на Глас Божий – только и всего. Да и что мне, собственно, в этом?»

Додумать мне не удалось. На скамейку рядом опустилась Катя и положила голову на плечо так, что, глядя в упор, дышала мне прямо в ухо.

- Кать, подожди. Здесь не место для всяких твоих штучек, – брякнул я, еще не выйдя из оцепенения.

Она отстранилась от меня как от удара по лицу. Несколько секунд ошарашено смотрела в землю, закусив губу, чтоб не заплакать.

- Значит, ты решил, – медленно выговорила она, наконец, – что кроме приколов во мне и нет ничего. Да? Да! Да что ты вообще знаешь кроме своей исключительной логики. Какого черта! – Она подскочила со скамейки.

Катя! Катенька! – вскочил я следом. – Не надо. Я не хотел.А что ты хотел? Что ты про меня себе решил вообще. Да что ты знаешь о моей «веселой» жизни, – чуть не плача повторила она. Мы пошли к выходу. Катя двигалась быстро, почти бежала, вцепившись в мою руку. Она упорно глядела в землю и говорила без выражения:

- Мой отец. Отец алкаш был. Запойный алкаш. Как начнет – все из дома тащил. Одни стены. В конце концов, покончить с собой решил. Когда трезвел – совестливый становился. Мучился даже. А потом опять нажирался и мать до полусмерти. Ненавижу. До сих пор ненавижу. Так вот он в кухне вешаться стал. Тоже под газом. А мы сидели с матерью в комнате и ждали, пока он дергаться перестанет. Чтоб «скорая» откачать не смогла.

Она замолчала. Я шел рядом и не знал, что мне делать. Нужно было сказать всего несколько простых слов, но они как будто застревали в глотке.

- С кем же вы теперь живете? – неожиданно сорвалось с языка.

- С отчимом. Красивая ведь у меня мама. До сих пор еще. Отчим – хороший, в сущности, человек. Знал бы ты, КАК ОН ИНОГДА НА МЕНЯ СМОТРИТ…

- Катенька, милая, – слова не нужно было подбирать. Они приходили сами. – Прости меня – идиота!

- Ой, Сережа! Но до чего же ты иногда бесчувственный! – Она остановилась, уткнувшись лицом мне в плечо. Мои руки обняли ее за плечи. Девушка прижалась еще крепче и тоже обвила меня руками. И мы стояли так долго, слушая тишину и Катино прерывистое дыхание.

- А вот реветь мне и нельзя, – постаралась улыбнуться моя девушка, – глаза потекут.

И тут я резко наклонился и поцеловал ее. Жадно, почти жестко. И мы, не тратя больше времени на слова, взялись за руки и двинулись к дому. И там так же почти молча и торопливо освободились от одежды и принялись друг за друга. Катя оказалась неожиданно застенчивой, робкой и неискушенной в этой области человеческих отношений. И оттого стала она мне нравиться еще больше. И оттого же стало еще более жгучим чувство вины. Даже если тем, кого ты предал, было это теперь совершенно безразлично.

Катя потихоньку уснула, примостившись головой у меня на предплечье. И я лежал, стараясь не шевелиться и продолжая, чтобы хоть как-то отвлечься, ворочать в голове мысли, оборвавшиеся за кладбищенской оградой: «Можно строить доктрину на всесильности случая. Можно говорить о вселенской взаимосвязи и взаимообусловленности. В любом варианте наберется равное количество аргументов как «за», так и «против». Над всем властвует господин довод с его изначальной целесообразностью. И тогда сущность этого мира выступает в качестве гулящей девки – как не растопыривай руки, все равно она в них попадет. Объяснения всегда слишком очевидны, чтобы стать истинными. И всегда слишком узки, чтобы действительно что-нибудь значить. Но реальность настолько многогранна, что ей просто никуда не деться от очередного штампа.

Типичный критинизм доказательства отсутствия Бога: «Бога нет потому что...» Что за бред! Как только сказано: «Потому что», – дальнейшее теряет всякий смысл. Формальная логика – огромное достижение на определенном промежутке человеческой истории. Но пытаться объяснить недоступное, пользуясь тем же набором жестких понятий, при неизменном «третьего не дано» – просто смешно. Еще Сократ с блеском демонстрировал, что пользуясь одними и теми же правилами, можно с успехом и доказать, и опровергнуть один и тот же постулат. И это лучшее, что ему удалось в этом мире...

Господа философы уже давно должны были набить мне рожу за профанацию предмета. Простите бедолагу! Тем более что мне это совершенно параллельно. Единственно важное сейчас – это мотивация моих собственных поступков. Вот почему так нужен Бог. Ведь других барьеров больше не существует. Только возможно ли ощутить благодать Господню, исходя из одной разумной целесообразности?… Вопрос».

Не все в жизни развивается по законам здравого смысла, а в моей и подавно. Катя засопела и пошевелилась, еще удобнее приспосабливая друг к другу выпуклости и впадины наших тел, сладко потянулась и открыла глаза.

- Васильцев, ты спишь? – Почему-то она начала говорить шепотом.

- Сплю.

- Не спи...

- Не капризничай!

- Хочу капризничать. Хочу кофе. Хочу торт. – Интонация нарастала от фразы к фразе. – Хочу тебя. И прямо щас! – и немедленно стерла из моей головы всю белиберду отвлеченных рассуждений.

Не думать. Только действовать. Действовать «как все». Вот единственное, что могло еще как-то уравновесить мой разваливающийся мир. И мы любили друг друга, и я уже начинал в это верить. Жуткая темень иногдарецидивом всплывала в затылке, но пока Катя была рядом, мне удавалось загнать ее обратно.

Дальше был ужин, потому что мы оба вдруг ужасно захотели есть. И эта моя женщина кормила своего кавалера с ложечки. Со своими извечными прибаутками она не давала мне пользоваться руками, тут же вываливаясь с дивана, как только я пытался отнять их от ее тела. Не давая мне сообразить, в чем дело, Катя совала в мой рот ложку за ложкой: «За маму... За Катю...», – и, видя, как я пытаюсь возмутиться и выжать хоть какие-то звуки из набитого рта, она хохотала взахлеб, еще больше забавляясь от моих потуг удержаться от смеха.

Наступил вечер. Мы снова шли через Михайловский сад. Мелкий, почти неощутимый дождь переходил в морось, но моя дама настояла, чтобы открыть зонтик, и повисла вместе с ним у меня на руке. Мы двигались вдоль канала, набитого кряковыми утками. Катерина швыряла им припасенный загодя хлеб. И птицы бултыхались в воде, выдирая его друг у друга. Я тем временем бурчал, декламируя почти про себя:

«Жизнь без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами сумрак неминучий

И ясность Божьего лица...»

Что-то было завораживающее уже в самом названии этой блоковской поэмы.

- «Но ты, художник, твердо веруй, – неожиданно продолжила девушка, – в начала и концы. Ты знай...»

- Ни фига себе!

- А ты что, совсем меня за дуру неотесанную держишь?

- При чем тут глупость?

- Опустим дуру.

- Ты – прелесть.

- Это еще ничего не доказывает.

- А что доказывает? Что я чурбан неотесанный? – Катя ехидно ухмыльнулась.

Ну, насчет неотесанного сказать ничего не могу... – «Сам нарвался!» – подумал я. Но уже собирался надуться, – а уж не чурбан – это точно. – Она пристально посмотрела на меня. – Точеный... – и вдруг запела в полный голос:- «Она идет по жизни, смеясь...» – и мы побежали через перекресток в сторону лебяжьей канавки, и не останавливались, пока совсем не запыхавшись, не оказались на набережной Невы. Я поднял руку, остановив потертого вида «Жигули».

- Не провожай меня дальше, ладно? Как мы завтра увидимся?

Приду на работу.Вот и решение всех проблем…Дверь захлопнулась. Она укатила. За парапетом рябила река, отражая огни ночной иллюминации. Горбатились мосты. Набережная вдоль Летнего сада была совершенно пуста. Не сезон. Несколько человеческих фигур двигалось в направлении Дворцовой площади. Подумав, я увязался вслед за ними.

«Если ты выходишь на улицу, – ни с того, ни с сего подумал я, - и без внешних причин убиваешь первого попавшегося человека, а потом спокойно, не суетясь, уходишь – никто тебя не найдет…», – и погнал от себя эти мысли.

Появление на работе было чем-то вроде возвращения в родную скорлупу. Настроение сразу стало подниматься как на дрожжах. Мертвые души постепенно таяли в запахе утреннего кофе. Навстречу вылетел неутомимый Эзра:

Привет краснокожим! Послушайте, милочка, как это Вы себе понимаете, – будем мы делать эту самую серию и дальше? Или что?Мы себе думаем, – непроизвольно скопировал я, – эта самая серия делает ноги, – и спохватился. – Поживем – увидим, Эзра Давидович.Спасибо на добром словечке. Шеф у себя, – высказался собеседник, сразу перестав разыгрывать местечковость.К нему и стремлюсь.Вот, дружек, и стремитесь, – шепнул старик на ухо, пропуская в знакомую дверь.Говно и жопа! Говно и жопа! Говно и … – тараторила госпожа Пиневская.Ничего себе лексикончик! – Я улыбнулся. – Кто это так растревожил вельможную пани?Шеф!.. Никто!.. А тебе какое дело? – Она зыркнула на меня почти с ненавистью, но в глазах стояли слезы. Приготовленная роза легла к ней на стол. В сущности, она хорошая и в профа влюблена по уши. А он знает это и использует ее по назначению. Но замуж ни за что не возьмет. Примерный семьянин! И в связях, порочащих его, не замечен. «Сам-то – моралист нашелся!» Для нее потерять шефа – это потерять все – авария, сравнимая разве что с выпадением прямой кишки.

С этими мыслями я и выплыл на светлые очи, прямо как из-за острова на стрежень. Профессор сидел чернее тучи. По всем раскладам предшествующая сцена была по-настоящему кровавой. Явление меня в качестве посетителя розовых тонов в его настроение не внесло. Но причин прекращать солнечно улыбаться, в сущности, не вырисовывалось. Мне-то что? И она – эта улыбка сияла на моем лице всеми оттенками смысла.

Помнится, царь Петр еще указывать изволил: «Подчиненный должен вид иметь лихой и придурковатый, дабы своим разумением начальства не смущать». Я соответствовал:

Здравствуйте, Дмитрий Андреевич!Привет, привет. Присаживайтесь. Как отдых?Все замечательно! Если позволите – на несколько минут? Да? Я обдумал все сказанное Вами две недели назад. И абсолютно согласен со всеми доводами. Чем, Вы считаете, мне надо будет заняться?Да, да. Неплохо. – Он помолчал. – Возьмитесь за то, что начала разрабатывать Екатерина Ивановна. И Вы ей поможете. И она Вам. Для аспирантки такая проблема пока тяжеловата. Это уже для вашей квалификации. Желаю успеха.Последний вопрос. У меня перед защитой накопился кой-какой неопубликованный материал. Я собрал его в таблицы и попробовал сделать несколько обобщений. Мне бы хотелось, чтобы Вы хоть мельком взглянули на это.Давайте, прямо сейчас. – Шеф даже обрадовался возможности чем-нибудь занять мозги. Он взял папку и начал ее перелистывать. А я следил за тем, как меняется выражение его лица. Времени было предостаточно. На второй минуте он уже увлекся и в течение четверти часа не произносил ни слова. Я пялился в потолок. Все мои прежние оценки гроша ломаного не стоили. Шеф – это шеф! Для него существовало только понятие «научно» или «не научно». Это было даже выше, чем: «справедливо или нет». «Скорпион имеет только собственное мнение», – эта глупость попалась мне как-то в лекбезовском учебнике по астрологии. А чье же еще? Но в принципе понятно. Уж если он чего решит! Так ведь для этого и готовят аргументы.Знаете, Сережа, – произнес он, наконец, – уж очень легко Вам все дается. Похоже, Вы и не делали еще даже попытки, по-настоящему напрячь свои мозги. Так чтоб до предела. Гибкий ум и хватка – чего еще надо? А в итоге все оборачивается эффектным скольжением по поверхности. Да-с. Но сейчас это как раз и пригодилось. Закономерности схвачены очень удачно. Но над материалом нужно работать и работать.Но как же Катя? – перехватил я его мысль.Кто?Мне ведь с Екатериной Ивановной теперь сотрудничать предстоит.Сделаете две серии – не меньше. Потом и поговорим. Вопросы есть? – И он позволил себе улыбнуться.Спасибо. – Других слов не нашлось.Теперь, похоже, мы с Вами все обсудили. Попросите, пожалуйста, Надежду Андреевну принести мне кофе. Всего доброго. – И я отбыл.Пнув дверь в общую комнату, ваш покорный слуга счел нужным поздороваться:

Общий привет! – Катя улыбнулась в ответ одними глазами.Привет, господин отдыхающий, – парировал Константин. –Выглядишь классно. Вот только, куда девалась твоя отдохнутость.Тут Катерина все-таки не выдержала и прыснула в кулак. Марина с Татьяной не очень поняли, в чем дело, но тоже захихикали.

Что за гогот, – отнес Костя все на свой счет. – Ладно. Какие наши планы?Есть ли у нас план, мистер Фикс? Да вот, ставят к Екатерине Ивановне пристяжным. Только чуть попозже. Вначале их сиятельство велели кое-что доделать.Ты это серьезно? – вытаращила глазищи Катя.Про что?Про пристяжного. – Тут уже Костик заржал во весь голос.Детали обсудим чуть позже, – не заметил я остроты, – если Вы, мадам, соблаговолите осчастливить меня совместным походом в буфет. Но сначала опять же надо старую программу закончить. Как наши дела?А никак. Все ждут результатов немецкого конкурса стипендий для молодых ученых. Реактивов нет, но ожидаются. В обозримом будущем. А может быть и необозримом. Так что мы пока пыхтим помаленьку.Чайку? – спросила Татьяна.Не! Мы с шефом (моим теперешним), – я указал глазами на Катю, – однако кофе пить направляемся. – Напыщенный вид у Катерины получился что надо.Пристяжным? – поправил Костик.Так даже лучше! – засмеялась она в ответ, но резко замолчала, потому что я спросил между делом:А где же Ольга?Здесь где-то была. У себя, верно. А что?Спросил просто. Ну ладно. Мы сейчас. …

- Зачем тебе Ольга? – Выпалила Катя, как только я прогулялся, здороваясь, по всем лабораториям и, по уговору перехватил ее у выхода из кафедрального коридора.

- Это что – сцена ревности?

- А хоть бы и так! Где Павлик вот ты не поинтересовался.

- Где Павлик?

- Проехали! В отпуске твой Павлик.

- Почему сразу мой?

Прекрати сейчас же! Обижусь. И к Костику уйду.Навсегда? Навсегда!… Пока не надоест! Что сказал шеф?- В общих чертах – то и сказал: «Беритесь, – говорит, – за работу, над которой наша труженица Катерина Иванна корпит. Помогите, чего сможете. Хорошая ведь девушка совсем одна загибается!»

- Васильцев! Ну, брось дурить, а?

- Какие уж тут шутки! Так бы совсем все и было. Но я ему тут листочки подсунул, которые еще перед защитой скомпоновал. Здесь-то его прозорливый научный дух и спел песню койота: «Требую подтверждения увиденному! Какие Ваши доказательства? – говорит. – Даешь еще пару серий!» «Нет вопросов! – отвечаю. – Хоть три! Лишь бы делу на пользу». Поладили, короче. Совсем ведь тема пропадала.

- Ты ничего об этом не говорил.

- Некогда было. Да и не важно все это.

- Как - не важно? – прищурилась девушка.

- Ну, раньше неважно было, потому что все равно – каюк. Теперь - все в ажуре. То есть опять говорить не о чем. Слушай, у нас с тобой что, других тем для разговоров нет?

- Конечно. Ты скучал?

- Еще как! – соврал я, не моргнув глазом.

- И я, – обрадовалась Катя.

- Как мы договариваемся?

- Пьем кофе и сваливаем.

- Только мне нужно домой заехать.

- Хочешь, чтобы я тебя проводил?

- Нет… Во сколько начало?

- В пять.

- Я быстро. У нас еще будет время для нас с тобой.

Мы пили кофе и, действительно, принялись обсуждать общую программу. Атмосфера работы снова захватила меня. И в эту жизнь все настойчивее вползала необходимость чего-нибудь придумывать, делать, выкручиваться, искать ответы, ругаться, психовать, ладить и главное – чувствовать себя нужным.

Мишины родители жили на даче до глубокой осени. И поэтому он все лето проводил хозяином большой, четырехкомнатной, профессорской квартиры в одном из роскошных сталинских домов в районе Московского проспекта. Предполагаемый новый центр старого города, возведенный в духе советского ампира, теперь тоже уже постарел, зарос и выглядел уютно как пожилая дама, привыкшая заботится о собственном семействе.

Мишкин отец был родом из плеяды «самосделанных» или «самоломанных», как любили выражаться еще в прошлом веке. Так что фамильных реликвий по стенам не наблюдалось. Скорее наоборот – отсутствие их нарочито подчеркивалось. Зато помещение, служившее отцу кабинетом, одновременно служило и вместилищем восточных диковин. С тех самых времен, когда старшее поколение возвращало из руин Звезду Востока, а потом еще долго колесило по среднеазиатским республикам, поднимая их специфическое народное хозяйство.

Столовая выглядела совсем обычной, если не считать книжных шкафов, которые перекрывали все стены от пола до потолка. Такой интеллигентский фон для застольных бесед. Огромный прямоугольный стол довершал интерьер. На столе красовались закуски. У стола тусовались гости. В основном завсегдатаи, в числе которых на правах подруги оказалась и Катерина. Миша разбавил компанию своим коллегой – хирургом приблизительно нашего возраста. И еще пригласил четырех девушек – институток. Практику они проходили под Мишиным патронажем. Практику – и больше ничего. Может и меньше, я не знаю. Попрактиковали и в гости пришли – хорошее дело.

Катя в этот вечер снова оделась подчеркнуто строго. И было видно, что она чуть-чуть нервничает, когда я жал на кнопку звонка Мишкиной квартиры. Мы опоздали. Совсем немного, но достаточно, чтобы попасть в центр внимания. Как на смотринах. Первые фразы дались ей с трудом. Но потом, почувствовав волну благожелательного интереса, она превратилась в котенка, норовящего поиграть с подвернувшимся кавалером. Болтая с моими друзьями, она иногда оборачивалась ко мне, как бы спрашивая: «Все хорошо?» или: «Как я тебе нравлюсь?». И я улыбался и кивал в ответ, стараясь не выпасть из зоны чьего бы то ни было внимания.

Причина схода выяснилась довольно быстро. Хозяин дома, похоже, выискал себе подходящую партию и решил ввести ее в круг своих знакомцев. Претендентка оказалась высокой плосковатой дамочкой с темными короткими волосами, немного костистым лицом и приветливой холодностью. Взгляд ее обещал вероятному супругу порядок и покой семейной жизни. Но нам – собутыльникам не сулил ничего хорошего. Мы этот факт в расчет не приняли. Еще не известно, чья возьмет.

Я был рад, что мы с Катей оказались немного в стороне, и только наблюдал за развитием мизансцены. Миша мило улыбался. А права хозяйки уже взяла на себя его подруга. Она звалась Наташа и доброжелательно смотрела на происходящее – так, шалости юности, которыми надо же перебеситься. Мы расслаблялись – нам ни к чему было что-то из себя изображать.

Остальные девочки оказались далеко не столь серьезны и благовоспитанны. Необходимости много пить, чтобы сход превратился в галдящий улей, не возникло. Все заговорили разом, громко, без притирки. Мне нравилось. Михаил периодически предлагал попробовать новые блюда и напоминал, КТО это приготовил. Потом даже ему это надоело. И теперь действие развивалось по неизменному сценарию – от общего к частному.

С одной стороны стола наш свежий компаньон-хирург, желая зафиксировать перед новыми людьми нетривиальность собственных суждений, рассусоливал о постиндустриальном человеке:

- Если мы живем в больших муравейниках, то и наша философия превращается в философию насекомых. Во всяком случае, выражение лиц уже давно начало соответствовать этому образу жизни, хотя каждый отчаянно пытается сохранить собственную индивидуальность. Даже на знаковом уровне...

Пару лет назад, когда после приступа перитонита меня потрошили военные хирурги, в моей подкорке засело подобострастное почитание этой профессии. Люди со скальпелем в руке превратились с тех пор в некое подобие родового идола с острова Пасхи. Человек, способный сохранить жизнь соплеменника, выпотрошив его как куренка, представал существом другой формации. Я чуть было не бросил все, чтобы хотя бы попытаться стать в их когорту. Но оказалось слишком поздно - меня не взяли.

Тем не менее, речи сегодняшнего оратора выглядели слегка поросшими мохом. Если не плесенью. Но компания тем и хороша, что можно не принимать участия в массовке. Сиди себе, пей да закусывай. Или с соседкой почирикай (если подруга позволит). Рядом со мной подчеркнуто подтянутый Николай охмурял одну из Мишиных медичек:

- Я не люблю детективы, – лениво цедил офицер, поскольку разговор, видимо, шел о литературе.

- Ну, почему же! Там бывают такие интриги!

- Которые и топят само содержание. Да и черт с ним! Но порок – он всегда наказан. Почти одобряю. А зло всегда плохо. И, мало того, загнано в угол. «Белые начинают и выигрывают!» Огромный кусок человеческой натуры никуда не годится. Отрезать и выбросить? Ладно, согласен! Но тут приходит старик Конфуций и рассказывает историю: «У одного крестьянина пропал топор. И сразу сосед пострадавшего стал ходить, говорить, глядеть ну исключительно как вор. Потом топор нашелся...» Вот и мы так. Как в той пантомиме: «Летите и пилите». «Читайте и подозревайте!»

- И что же ты этим хочешь доказать?

- Показать. То, что твой старый друг Эркюль Пуаро – социально опасная личность. Где бы он не появился, народ охватывает эпидемия преступлений.

- Так это же литературный герой!

- А, когда ты книгу читаешь, жизнь твоя прекращается? Не люблю я детективы. Наши – тем более. Злые авторитеты. Доблестные опера. Скорбеть я начинаю! И хватит об этом. Лучше о тебе.

- Но послушай... Да не надо... И вообще, ты говоришь, как человек, которому нравится убивать, – неожиданно закончила девушка.

- Я - кадровый военный, – отчеканил Николай, – Ох, извини, что тебе еще положить? – продолжил он, подливая в бокал рейнское вино.

- А потом, – никак не желала униматься партнерша, – чем это все хуже всякихштучек про эротические переживания домашних зверьков...

«Человек, которому нравится убивать – интересная мысль». Тем временем первый голод оказался утоленным. И начались хождения «на покурить». Болтания по квартире. Перемена блюд. На соседний стул мягко приземлился Андрей.

- Как сам?

- Да нормально.

- Очень милая девочка. – Он кивком головы указал на Катю, сцепившуюся с Сашкой в забавной перепалке.

- Да...

- Можно тебе задать один вопрос? Ведь это не та? – последняя фраза моментально выдернула мои мозги из болота сентиментальной расслабленности.

- Как ты…?! А, впрочем, конечно, Катя не из тех, кого можно долго прятать.

- Что случилось? Она все-таки тебя оставила?

- Оставила?Да нет. Теперь уж скорее я.

- Понимаю. – У меня не было никаких сомнений, что Андрей смог бы все понять. Но сначала нужно сделать все это самому.

- Милая девочка. Не расстраивайся, – продолжил мой друг почти шепотом.

А я и не…Ты знаешь, – перебил он меня, скорее отвечая собственным мыслям, – я здорово остыл в последнее время. Женщин, которые мне не уступают, легко заменить еще лучшими. Нужно только побольше заплатить. И нечего колготиться. А единственная и неповторимая, она…А как же любовь?Любовь – это внутренняя готовность. Если она у тебя есть. – Андрей приостановился, предоставляя возможность для вопроса, не услышал его, поэтому продолжил. – Пусть там плетут про комплиментарность на генном уровне. Для ординарного человека важно состояние души. Так-то, брат. Тухлая это тема.Ты не думай, – ни с того, ни с сего полез я в объяснения. – Это не просто возможность отвлечься. Это… Это... –Андрей молчал. «Отвлечься!» – повторил я для себя еще раз для большей убедительности.Почему бы и не имажинизм! – взлетел над общим жужжанием звонкий Сашкин голос. Вскочив на подвернувшийся табурет, он начал скандировать:«Если вам надоело, друзья, возиться с ритмометрами, с метрономами глупыми, с корсетами всеми, на кокотке оставив туфли с белыми гетрами, вы бесчинствуйте с ней средь зал Академии!»«Лошадь как лошадь», – проворчал Мишка, демонстрируя недюжинную литературную эрудицию.Да, – продолжил я, попробовав оказаться веселым, – не знаю, как насчет Пегаса, но стойло у нас замечательное получается!Ребята, давайте танцевать, – взмолилась Мишина подруга. Пауза напрашивалась сама собой. Хозяин занялся своей аппаратурой. Заиграла медленная музыка. У гостей появилась возможность распределиться по интересам. И возможностям.Только посмотри на кого-нибудь, – шутливо подкралась ко мне Катя. – А мне нравятся все твои друзья. Очень. А ты… – тут она замолчала, предоставив возможность самому докончить фразу, а потом провисела на мне весь танец, говоря своим телом гораздо больше.Подожди, я сейчас, – исчезла она во время танцпаузы, дав мне возможность укрыться на кухне. Мишка следил за готовкой горячего и одновременно болтал с Андреем, примостившимся на подоконнике. Они зафиксировали мое присутствие:Присоединяйся!… Не знаю, как кто там меня любил, – продолжал между тем Михаил, – но я всегда оказывался при женщинах с короткими волосами.Что это за селекция такая? – встрял я, поскольку явно пропустил начало.Да ничего особенного. Просто эти, как правило, из породы: «я сама». Они если и не строят жизнь, то берут от нее все, что нужно. Без кривляния и вздохов при камельке. А моей решимости пока хватало лишь на то, чтобы отказаться или нет, согласиться или нет. С остальным было как-то плоховато.Энергетики не хватало?Куражу, быть может.Лень это все, – опять вставил я.Или великая любовь к себе – незабвенному, – парировал Андрей.Почему? – Мишка поправил сползшие на нос очки.Ну, вдруг ты к кому-нибудь полезешь, а тебя пошлют. Какой удар по самолюбию!Куда не сунься, всюду Фрейд. Из подсознания прет. Встречаешь нового человека, и ноги деревенеют. А другой, наоборот, только того и ждет. Темперамент…Когда яйца деревенеют – это плохо, – влетел в кухню взъерошенный Сашка.Ноги…Ну и что? Одно с другим повязано!С чего это ты в таком упоении?Оставь меня! Я в порядке, – гордо процедил Александр и прикурил сигарету с фильтра. – А тебя Катерина требует. Где ты ее выкопал, археолог? И такую девку от нас скрывал. Позор! Топай давай отсюда. – И мы двинули. Все вместе. Вслед за блюдами с эскалопами и картошкой под укропом и петрушкой гости снова собрались у стола. Хирург для повышения аппетита завел разговор о йоге, о медитативном мышлении, дающем возможность чистого восприятия.

- Да брось, – отвлекся от моей подруги Сашка, – восприятие ассоциативно. Миллион примеров. Одна изысканная дама, тут недавно, явилось в моем представлении сидящей по большой нужде… Утонченная такая особь. И на унитазе. Нонсенс! Глупость! Бред. Все! Больше, как не старался – не вышло, понимаете, отлепить этот горшок от ее задницы. И ничего не могу с собой поделать. Интеллектуальная особь до половины заполненная дерьмом... Так и есть , если вдуматься… Но это еще цветочки! – Сашка вытащил все внимание на себя. И теперь кайфовал. – Как-то еще в розовой юности с одной милашкой так загулялся, что мой мочевой пузырь (Пардон!) начал подумывать: «Не пора ли лопнуть?!» А ее все домой никак не спровадить. Молодой был – робкий и восторженный – дурак, короче. Потом я ощущал потребность помочиться от одного ее вида. Не вру! – Наталья в качестве хозяйки дома смотрела на оратора с явным неодобрением. Остальные труженицы медицины изображали интерес.

Вечно ты все мордой в грязь, – попытался реабилитироваться Михаил.Эки вы, ребята! Да где же ее нет? Вот если ты сунулся туда харей. Облизнулся. Да прелесть в этом почувствовал. Тут-то он – смысл жизни и сидит. Берешь бабу. От нее телом пахнет. Хорошо!И мочой, – не выдержала Наталья.А что? И мочой! – продолжал он, по петербургски чеканя букву «ч». – Это же жизнь! А вожделение оно вожделение и есть.Давай, давай – мужиковствуй. Интеллигент ты наш рафинированный, – безразлично протянул Андрей.– Между прочим, стоит выпить. За аппетит.Кончай базар, подставляй стаканы, – отрубил Николай, открывая глаза, – пока мы разглагольствуем, чего нам в этой жизни не хватает, – он бросил взгляд на свою партнершу, - она и кончиться может. Zum wohl! – и поднял рюмку, – так, кажется, у мудрых немцев? И тут я четко, конкретно, до мелочей почувствовал себя чужим. Я был здесь, но уже не с ними. Как в другом измерении. Моя тайна уже начала выстраивать стену между мной и этим миром. Она делала из меня другого человека. Да ЧЕЛОВЕК ли я? – идиотский вопрос, который начал все чаще и чаще посещать мои мозги.

Человек – не сатиновская демагогия: «Это звучит гордо!» Ведь, «все в человеке, все на благо человека» – это же катастрофа! Мир просто не сможет выносить в себе такую заразу. Выхода нет? Не знаю! Да и не о том сейчас речь.

Человек - это то, чего я не знаю. Заведомо не знаю и не хочу подбирать никаких понятий и определений. Не мое это дело. Мое дело разобраться в собственной ситуации. И в таком случае человек – это достаточно просто. Это некое тело с некоторой душой. И они по необходимости сплетены в сложнейший клубок взаимосвязей и взаимовлияний. Они и образуют тот мост, который соединяет «чистую» – не то слово – экзальтированную, почти абстрактную мыслящую сущность с оболочкой ущербного зверя. И именно эта оболочка и старается всеми силами уговорить человеческую монаду, которая, ясно, стремится прочь из окружающей вони, продлить хоть немного его, тела, существование. Дальше можно строить любые теории. Можно говорить, что это нечто, наделено непреложной собственной волей. И оно, в конечном счете, само принимает и само несет ответственность за любые решения и поступки. Можно утверждать, что все это ерунда. И человек – всего лишь песчинка в море обстоятельств. «И если Бога нет, то все дозволено». И никто не виноват, потому что по-другому и быть не могло. В любом случае человеческая природа тут же предложит миллионы «Да!» и «Нет!», пригодные для любого крайнего утверждения, и сама тут же опровергнет все доказательства. И останется в стороне. Да! Но все-таки определенные правила есть. Это рождение и смерть. Необходимость дышать и ощущать. Замкнутое существование в собственном «я», наконец. Так вот вписываюсь я в эти правила? Ответ напрашивался сам собой.

- Ты что? – Николай трепал меня по плечу. – Ты что? Девочка с тебя глаз не сводит, а ты в отключку ударяешься. Не нравишься ты мне в последнее время. Отдохнуть тебе надо.

- От чего?

- А вот в этом, дружище, ты уж сам разберись.

Видимо, в моем облике действительно появилось нечто фатальное. Нечто выползающее изнутри. И женскую чувственность начало притягивать этим «изнутри» как магнитом. Вероятно, я и выглядел человеком, пережившим катастрофу. Такая адская смесь несчастного, у которого в прошлом одни развалины, и которого поэтому нужно жалеть и согревать всем своим нежным женским существом. Но это оказывалось не главным в общей смеси. Главным стало нечто обретенное. И вот за это обретенное нужно было непременно ухватиться и ни за что не отпускать, держать до последней возможности – почти смысл жизни. «Печать выродка», - определил я для себя это состояние. Физические данные тут не играли никакой роли. Они ее и не играли.

Я поднял голову, неожиданно оказавшись в туалете. От долгого сидения на горшке затекли ноги. Пальцы бестолково перекручивали рулон туалетной бумаги – вот уж точно – заменитель четок! Унитаз в эпоху свободы слова не желал затыкаться и упорно изображал журчание ручейка. Происки канализации как-то не особенно смахивали на антураж японского садика. В дверь скребся Сашка и заговорщицки шипел:

- Серега, уже не маленький, чтоб спать с горшком в обнимку. Отблевался, вылезай! У меня тут кефирчик заныкан. Угощу. Ну... Вылазь уже!

«Кретин!» – обозвал я себя и непринужденно вылез.

- Погоди! Да ты никак уже и сам протрезвел.

- Кефир гони, – промычал туалетный «узник совести» только бы перевести разговор на что-нибудь более существенное.

- Да что кефирчик! Отнюдь! Тебе водяру надо хлебать – стаканами – чтоб остальных нагнать. Мы же ведь старая гвардия или кто.

- Или вот. Болит чавой-то у меня внутри. Кефирчику просит.

- Ну как знаешь... – Передо мной появилась полная бутылка с зеленой пробкой как в старые времена. Холодная – вся в капельках конденсата – Класс! Жидкость потекла внутрь, приятно ублажая холодом нёбо. Сашка тем временем растворился в утробе Мишкиной квартиры. Танцы продолжались. Но очень пристойно. Без намеков на стриптиз. Смотрины, как-никак.

- Вы, сударь, прямо Чайльд Гарольд какой-то, – вынырнула из темноты Катя.

- Ну, и как он Вам?

- Кто?

- Чайльд этот самый.

- Не до этого сейчас. Там один тип ко мне прилип. Ну, просто! Спаси меня, пожалуйста.

- Хирург?

- Ты отсюда все видел?

- Методом исключения. Для моих друзей на тебя табу. Давай уйдем. А?

- По-английски?

- Хоть по-бурятски!

Пойдем. – … Мы некоторое время молча шли по улице.

Ты очень здорово изменился за последние две недели. Не могу объяснить. – Она сделала паузу. – Это из-за нас?Да, – «Почему бы и нет?» – подумалось мне.Я тебе нравлюсь? – спросила она как-то очень наивно.Да. – Тут мне уже совсем не пришлось лукавить.Ну, и не надо ничего выдумывать, – она подлезла плечом под мою руку, прижавшись всем телом, – мальчик и девочка очень хотят быть вместе. Должны же они тогда быть вместе? Да? Ведь это же прелесть какая-то. Когда ты знаешь, что нужен тому, кто нужен тебе. Правда? Я сегодня у тебя останусь. Мне предлагалось только согласиться. Потом был очередной поезд метро, в котором дама напротив старательно отводила глаза, видимо, считая нашу близость уж чересчур откровенной. На одной из остановок двое мальчиков-милиционеров тащили на пост невесть как попавшую в подземку пьянющую бабулю в центнер весом. Она орала им: «Уди щас жа!» Но стоило ребятам ослабить хватку, бабка тут же рушилась на каменные плиты. Поезд тронулся, оставив ее крохотным звеном в калейдоскопе событий.

Невский еще не совсем стряхнул с себя остатки дефилирующей публики. Поздние кавалеры разбирали полуночных дам. Все было как всегда, как и мы – всего лишь пара влюбленных рабочих пчел, спешащая укрыться в своих сотах.

Посреди ночи я неожиданно открыл глаза, ощущая на всем теле мерзкий липкий пот. А внутри – очередной приступ тошнотворного ужаса. Сон все еще стоял перед глазами:

Суккуб. Моя санаторная соседка ведьмой висела в пространстве всем своим желтым мертвым телом. И, колыхаясь, шипела синими губами: «Ну что, сопляк, думаешь сменил бабу и отделался от меня. Не выйдет… Убийца!» Расстояние между нами сократилось до размеров плевка. Челюсти клацнули. Я покрепче сгреб посапывающую рядом Катю, но будить не решился: «Что буду говорить тогда!» Не выдержал. Высвободился и поднялся. Включил свет. Образ уплыл, оставив тяжесть и страх на грани истерики. Уснуть больше не удалось. Вернувшаяся темнота только будоражила картины отступившего сновидения. «Был сон. Не все в нем было сном», – бессмысленно шептали мои губы.

«Был сон. Не все в нем было сном», - откликалось эхо в горах, окружающих аляповатый город. Он походил на старинный гобелен, коралловый риф или картины Кандинского. Огромный монстр, заполнивший устье реки с медленной, мутной водой. Река извивалась и разрывалась на несколько рукавов, которые сейчас были перевязаны мостами. Арки их выглядели необычайно широкими с бронзовыми статуями и прогулочными дорожками. Они в отличие от автомобильных трасс не уходили потом в электрические лабиринты нижних уровней.

Не Петербург, не Прага и не Каир – «Новый Вавилон». Так следовало написать на шоссе приближающемся к его бесформенной громаде. Он напоминал скалистые горы. Дома громоздились друг на друга, искалеченные сквозными лабиринтами метро и провалами балюстрад. Улицы были не шире, чем в еврейском квартале Парижа. Людские тушки заполняли их, и это хаотическое движение в перепутанном пространстве выглядело беготней тараканов на коммунальной кухне, когда ночью неожиданно включили свет. А поверх всего этого нагромождения плыли купола соборов. Из сплошного скопища небоскребов вырастал византийский храм. Мечеть своим орнаментально – голубым куполом вместе с примкнувшей к ней медресе господствовала над районом с восточной архитектурой. Собор Святого Павла был перенесен полностью, без изъянов. И ему отводилось отдельное место. Не особенное – лишь отдельное. Ведь, действительно, особняком, возвышаясь над всем окрестным пространством и не имея связи ни с чем прочим стояло капище Заратустры.

Я уже готов был ощутить себя стоящим на ступенях одного из мавзолеев. И мои глаза должны были оказаться глазами хозяина этого мира, когда распоров полотно ирреальности, брызгая слюной и щелкая влажными зубами опять явилась моя курортная гарпия…

Темнота начала отступать, и на моем плече уютно заворочалась Катя, когда полусон-полубред начал постепенно отступать. Одновременно в череп вполз, разламывая, новый приступ головной боли. Было ощущение, что на нее наступил слон – маловато – наехал танк. Попытавшись повернуться, я невольно застонал. Девушка тут же открыла глаза.

Что случилось?Голова побаливает.Она сразу легко соскочила с кровати и начала уютно суетиться в комнате. Сначала принесла пару болеутоляющих таблеток. Принялась готовить завтрак. Почистила перышки, несколькими движениями придав себе ускользающий образ: «Мисс Доброе Утро», зафиксировала мое внимание на себе и стала от этого еще проворней и восхитительней. Я следил за ней сквозь прикрытые веки и радовался, что она здесь и рядом, но уже никогда не мог избавиться от ощущения движения по лезвию бритвы. По грани между: «Не могу быть один – это невыносимо!» и: «Не могу быть с ними – это уже невозможно». И все мои охранительные вехи снова рушила наползающая реальность.

Катя становилась все большей частью моей жизни. Но другая ее часть упрямо отбывала в одиночное плавание. «Обыкновенное чудо» помноженное на всех «Горцев» вместе взятых – «Похоронить и затосковать». Только без волшебства и размахивания мечем. Выходило, что возможность не умирать все равно исподтишка примеряла на себя варианты будущего. Она и превращала происходящее лишь впреддверие жизни. Жизнь во сне.

Поэтому, как только моя ненаглядная отправилась на работу, я позвонил Сашке, подсознательно пробуя еще один вариант.

Cерега, извини, – раздался в трубке его сиплый голос. – Еще вчера было все о’key. А сегодня просто какая-то хана. Кости ломит. Температура 40. Башня съехала. Способен только подушку давить.Хорошо, сейчас приеду. – Трубка легла на аппарат раньше ответа.Александр обожал всякие стильные штучки. Посреди одной из комнат с модерновой мебелью распластался персидский ковер. На нем расположился кальян и наполнял комнату смрадным дымом. А посредине – сам хозяин на взлохмаченной кровати. Я проследовал через этот мерлок, открыл дверь и вышел на балкон. Мой друг оказался неожиданно подвижным для больного с сорокаградусной температурой.

Ну и что, – тем временем комментировал Сашка в приоткрытую дверь, стараясь поглубже закутаться в одеяло(оставались одни глаза), - зато не надо думать, куда выбрасывать бычки и всякую разную живность. – И, подумав, добавил. – Я тут меланхолии предаюсь.Вижу… – И, действительно, увидел!Конечно, Сашка – очень симпатичный малый. Но синий нос со следами зубов на самом кончике и располосованные в клеточку щеки немного портили общее впечатление.

Как это тебя угораздило?!! Изнасиловал что ли кого? – мрачно поинтересовался гость.Кого! Они сами меня изнасиловать… Нет. С женой беседовал.О любви?С чего начали – не помню, но кончилось, кажется, о разводе. Она к своим уехала.Да уж. Все большие беды начинаются с безделицы. Глупость, короче. Понимаю. – Я прервался. – И что, в таком же виде?Я с женщинами не дерусь. – Он тоже сделал паузу. Она получилась немного торопливой. – Но тут не удержался. Не смог. Саданул пару раз. – Еще пауза. – Кием. Смешного было маловато. Но я чуть не прыснул в кулак, постаравшись сделать вид, что закашлялся. Получилось никак.

Почему кием-то?Боялся промахнуться.Да! Чтобы Саню, этого театрализованного циника, мракобеса и мечтателя, довести до такого зверства, требовалось выкинуть что-нибудь сверхъестественное. Да, Даша, его жена – из разряда женщин на пределе возможностей. Сначала я никак не мог сообразить, каким образом ей удалось заставить моего другана даже только подумать о женитьбе. Но уж если он сменил один кокон на другой, вытряхнуть его оттуда опять. Да еще с таким треском… Сам виноват? Конечно, да. Или, разумеется, нет. С какой стороны подбирать аргументы. Сашка остался самим собой. Тем, которого и выбирали. Не сошлись характерами, вот и разошлись.

- А как же ребенок?

Ребенка не будет. – Сашка мрачно сплюнул и уставился в окно.«Вот тебе и пришел поплакаться». Я выставил на стол бутыль «Столичной», бухнул селедку, вареную колбасу и пару головок лука.

Хлеб, хотя бы у тебя есть?Был где-то, – пробубнил он, продолжая рассматривать пейзаж за окном, а там – ничего, кроме серого неба. Сашка резко отвернулся от окна с нецензурным выражением на лице. Ладно, давай. Бог дал, Бог взял. – Закашлялся. – На кой черт сдался нам этот Бог! – неожиданно выпалил он. – Мы запросто можем укокошить себя и сами. Всем скопом. Нам больше не нужны никакие абстракции, чтобы устроить апокалипсис.При чем здесь апокалипсис?А чтоб бояться! – продолжал он взвинченным голосом.Это про что?А вот про что! Про тот же «блистающий мир», по которому звонит колокол. Каждый, кто может думать, видит, что тут что-то не так. – Александр пытался забить голову рассуждениями, чтобы вытеснить оттуда мысли о жене. И поэтому еще сильнее накручивал себя. – Но раз плохо, значит нужно переделывать. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья…» А зачем? Да! И тут возникает вопрос. Вопросец такой: «Для чего?» Или даже лучше: «Для кого?» Одни сочиняют утопии, где правильные индивиды и проживают правильно: «Оранжевые люди оранжево поют». А некоторые идиоты потом такие утопии и строят. И каждый кирпичик – человеческая жизнь. И Христос был далеко не первым. Но этот хоть никого не убивал и не гнал стадом в «светлое будущее». Кстати, ты попробуй, нарисуй Спасителя толстым и румяным – с утра об этом думаю – такой толстенький, румяный балабол. – От этой фразы я невольно поморщился. – Ну, как? Будду – не фиг делать! Да и то, не нравится мне что-то идея о том, что помучившись, он, Сын Господен, право теперь получил судить нас всех: «В ад тебя. Или так сойдешь». Дзержинским здесь очень попахивает. И Лубянкой. А апокалипсис этот кто придумал? Его же любимый ученик – Иоанн. А? – Сашка вскочил с кровати и принялся маятником болтаться по комнате. – Так вот. Остальные, начиная с Ликурга, а, наверняка, и раньше, мыслили проще: «Сейчас мы всех неправильных замочим, остальных подравняем, а там все будет тип-топ». Хорошо! Правда, такие «неправильные» в разные времена разными бывали. Но результат всегда один. Люди – эти стриженные обезьяны – все одно гнули свое. Срали, понимаешь, в самых почетных углах самых классических систем. И маленький семейный мирок со всеми его нытиками о заморочками в конце концов тащил свое и разъедал строгие грани идеальных построений. «И так спокойно житейское море, что даже когда там тонет твой друг – это не воспринимаешь как горе». Извини за цитату! Твоя. Видишь, помню. – Я слушал, не перебивая. – И так будет всегда. Всегда! Хотя, возможно, и этот путь ведет в пропасть. Но пока он все-таки существует, нужно решить главный вопрос: «А для кого вся эта копошильня?» А?… Для элиты, которая как бы создает духовные и материальные ценности. И насыщает свою жизнь разного рода изысками. А?… Или для заурядного дяди Васи, который сидит у себя на крылечке и любуется закатом. Когда не пьян, конечно. «Ё – моё», - скукожился Сашка и передразнил скрипучий дедов голос. - А чем эта элита лучше? Тем, что кричать виртуозней умеет, да рисоваться круче? «Продвинутые мы очень!» Маргинальность креативного художника, понимаешь! А чтобы посмотреть повнимательней на маленького человека нужно, чтоб крыша съехала как у Достоевского? И когда смотрим, что видим – грязь одну? Мужик вместе с трактором в навозе увяз и при этом своей единственной извилиной мир понять пытается. Провинция, видишь ли! – Пафос пер из каждой интонации Сашкиного голоса. – Ну неужели все – одно дерьмо, и не стоит об это пачкаться! Извини… Увлекся.. – Он резко оборвал себя.А ведь вопрос все тот же: «Тварь я дрожащая или право имею?»Да. Только многие сдают этот экзамен экстерном.Но ежели другие не думают, почему мы-то должны голову забивать? – разговор сам собой перешел к главной для меня теме.Потому… Потому, что главный вопрос опять же: «Для кого?» Я понимаю, что для того, чтобы добиться возможности диктовать правила игры, нужно сначала сыграть по старым правилам. И выиграть. Но что потом-то, когда доиграешься? «Правдивая ложь?» Идеализм все это. Новая схема... Настроение просто паскудное.Во-первых, это еще попробуй, доиграйся. Все хотят. А во-вторых, настроение настроением, а жить, как ни крути, надо.Пусть так! В личной свободе есть ряд преимуществ. Не нужно никому объяснять, где это я трипак подцепил… – буркнул Сашка.Трипак?!?Это так, к примеру. Давай закусывать, коль принес. Подожди, только чуть-чуть приведу себя в порядок. – И он скрылся в ваннойЯ остался сидеть, снова пережевывая его рассуждения. Александр заразил меня не только своей эмоциональностью, но и ходом мысли. Мне тоже не очень нравилась идея мученика, который вернется, чтоб рассудить всех по праву. То, что мученики приносят пользу делу, которому служат – старомодное суеверие. И не верю я в их непредвзятость. Не верю. Особенно, когда «блаженны нищие духом».

«А как же справедливость?» – спросите вы. Справедливость – расплывчатое понятие в головах современников, потому что как предки, так и потомки носят в головах нечто другое. Богатство, бедность, благоденствие, страдание никакого отношения к справедливости не имеют. И если уж говорить, то говорить о счастье. Но и счастье не имеет отношение к принятым постулатам.

Богатство и бедность, ум и глупость, красота и …? – ряд противопоставлений можно продолжать, заполнив ими целый справочник антонимов и антагонизмов. И что? Без внутреннего напряжения общество рассыплется. Наш социализм – тому яркий пример. Бедные должны стремиться к достатку. А богатым на хрена такое могущество, когда за него не с кем бороться?

В этом случае хваленая добродетель превращается в систему привычек и проволочек, прикрывающих душевную лень. Забор, заслоняющий от тебя силу возможности. А Сашкин маленький человек, он всегда ощущал этот мир как моллюск свою раковину. Тесно, но, однако, удобно. Сейчас она треснет. Что тогда? Справедливость…

Я снова и снова обращался к одной и той же теме. Еще со времен пифагорейцев повелось, что путь, ведущий к добру всего один. Един аки палец. Зато ко злу тянутся тысячи дорог. И если ты не идешь со мной к добру, твой путь приведет тебя в погибель. «Кто не с нами, тот против нас!» Просто и ясно. Особенно доходчиво, если лозунг подкреплен позвякиванием железа.

Оставим идеальное государство Платона, из которого недостойно живущих попросту изгоняли. «Modus vivendi!» А не пошел бы он в пень!…Чаще даже этой обузы на себя не брали – стереть с лица земли. И баста! «Нет человека – нет проблемы». Двоякая польза – удобрение для почвы и зрелище для оставшихся в живых. Сашка прав – замечательный способ мышления – мечта любого миссионера: «Давайте сократим мир до числа тех, кто думает как и мы. И уж тогда-то остальные уж точно между собой договорятся». А лозунг: «Пусть расцветают все розы!» – обычно приводит к тщательной стрижке газона.

Очень удобно пожонглировать такими понятиями как «добро» и «зло», справедливость и …, тем более все равно никто до конца не понимает суть, скрывающуюся под буквенной оболочкой. Столько крови уже пролито не против зла, а именно за добро и справедливость (будущие), что может быть уже больше и не надо?

Мои собственные мысли стали скорее напоминать лозунги и поэтому совсем перестали мне нравиться. Они проплывали в голове с размеренностью конвейера: «Пусть историю двигают личности, но живет-то в ней однако же маленький человек…»

На этом бесформенно логическом сочетании Сашка и выдвинулся из ванной. Он был вымыт, выбрит и покрыт толстым слоем грима, как актер пантомимы. Оказавшись в дневном освещении и оценив свои промахи, он несколькими профессиональными штрихами оживил свое лицо. По крайней мере следы вчерашней потасовки практически не прослеживались. Ну, так – чуть-чуть. Попробуй-ка спрячь почти откушенный кончик носа. Изменив имидж, Сашка вдруг повеселел. Внимательно оглядев меня, лениво пережевывающего селедку с луком, он произнес с напускной задумчивостью:

- Жрать как хочется. Счас бы даже памперсом закусил.

Сникерсом, в смысле?Да хоть бы «Юнкерсом». Жрать, тебе говорят, хочу! Тырым-пырым! Наливай! – И начал делать это самостоятельно. – Что ты пялишься все время в одну точку. Спишь или в дзен подался?Созерцание – основа творчества.Созерцатель, значит?Соглядатай.Это еще как? Фискал?Не участник значит. Отвяжись.Слушай, Серега, а не попользоваться ли нам насчет клубнички?С твоей-то харей?! Жену, значит, спровадил…Дашу не трожь, – жестко перебил он меня. – Придумай лучше кого-нибудь.В такой ситуации могу только коллег-аспиранток.Идет!Звонить будешь сам, – порывшись в записной книжке, я извлек оттуда, как первый попавшийся – номер Марининого телефона. Она миловидна, неглупа и без больших комплексов. То, что сейчас и нужно для израненной Сашкиной души. Облес оближ … – выдал Александр подобие французкого. «Положение обязывает…», – перевел я сказанное и огрызнулся: Если облез, сам и облизывай! Не прикидывайся идиотом. Тебе не идет. Он взял номер и ушел звонить в другую комнату. До меня долетали только его интонации. Благожелательность, предупредительность и напор. Что-что, а убеждать Сашка умеет виртуозно.

Через полчаса будет. Я заложил под это твое честное имя. Смотри-ка, подействовало.И свою размалеванную рожу.Не понял.Ну, в смысле, заложил.А я поведаю ей историю про бабушкиного кота. – Беспечно брякнул Сашка. – В моем переложении. По нему, родимому, и траур. Если она приедет, разумеется. Вы о чем-то не договорились?Женщина, друг мой, – наставительно заметил Александр, – может поклясться тебе в чем угодно. И при этом соврать только из желания попрактиковаться.Марина не такая.In nullos unquam pervenit amplexus. – Было сказано с напыщенным видом. – Тебе верю! – Для достоверности он увесисто похлопал меня по плечу.Слушай, мы же с тобой луку нажрались!Хорошо, что вспомнил! – Он выгреб из-под дивана пачку жевательной резинки и засунул в рот сразу половину, лаконично добавив, – Тебе не надо. О поцелуях забудь! Слушай! – Продолжил он без всякого перехода. – Какие же мы все-таки циничные подонки. Думаем, что понимаем в этой жизни. И возомнили о себе из-за этого невесть что. Круче чем яйца! Ты же заранее считаешь себя умнее всех остальных. Да еще презираешь их же за это. Не так? А я еще хуже.Не надо о лирике. Слишком отдает философией мелкой сошки.Поясните, сударь.Это когда начинаешь с: «У нас тут собственная гордость. И срать нам на вас!» Нет не всё! И заканчивается классическим (Да! Да!): «А вот такое я говно!»Ладно, не буду, – примирился мой собеседник, как-то сразу обмяк и пошел варить кофе.Уборка квартиры не предполагалась. Мы цедили кофе и перебрасывались ничего не значащими фразами в ожидании нового члена коллектива. Потом, когда стрелки отмерили свой полукруг, он побежал ее встречать, даже не особенно представляя, как она выглядит. Молодец-парень! Не то, что я. Как бы сильно мне самому чего-нибудь не хотелось, все равно сначала я изображаю деликатность и ломаюсь. Но это скорее от страха, чем от желания поманерничать. Так как он я, во всяком случае, никогда бы не смог.

Появились Александр с Мариной. По их виду можно было сразу понять, что они понравились друг другу. Девушка, слегка раскрасневшаяся от быстрой ходьбы и необычного знакомства и рядом – Сашка, не Сашка, а эдакий джентльмен, утомленный опытом жизни. Мое участие в представлении вокруг стола или болтовне только что познакомившихся людей становилось излишним. Отключиться не получилось, да, верно, и не могло получиться. Поэтому, выдержав приличную паузу, чтобы сгладить неловкость первых минут общения, я начал прощаться.

Ладно, вали! – нежно напутствовал меня Александр. И Марина мило хихикнула вслед. Я неторопливо брел к остановке по разбросанному району постройки семидесятых и аккуратно обходил глубокие лужи, когда на голову обрушился звонкий гогот и, почти цепляя крыльями крыши многоэтажек, над городом клином прошел гусиный косяк. Уже месяц продолжался сезон охоты. И я непонятно каким образом (очень понятно каким образом!) об этом забыл совершенно. Вот это да! Остальной путь домой я бежал там, где не ехал. И, ворвавшись в квартиру, первым делом позвонил Лехе.

Леха – мой давний кореш. Особенно в делах охоты. Он немного сноб и очень занятой человек. Живет самостоятельно и не сильно привередлив в плане хозяйства и нежного пола. Я слышал, что бойкая и страстная девица послешкольного возраста давно живет у него в качестве содержанки и радуется только дорогим покупкам. Собирается, как мне кажется, втихую подарить ему ребенка и устроить себе грядущую обеспеченную жизнь. Забавно. И еще забавней, что его это не особенно и волнует. Но это – совсем не тема для наших разговоров. Он никогда не откровенничал по сему поводу, а я не лез. Это хоть и было небезынтересно, но не имело к общим делам никакого отношения.

Мы встречались нечасто. Если только не охота. Именно та страсть, которая пуще неволи, которая вытряхивала нас из городской оболочки наодеколоненных хлыщей и давала понять, что и ты часть распластавшегося вокруг мира, мира без строгих граней, сроков и компромиссов.

Леха очень обрадовался моему звонку. Он был как всегда (впрочем, как и я в его) не в курсе моих личных проблем. Но вот наши охотничьи дела! Завтра же грузим в его новый «Ford-Scorpio» пожитки, Лешкиного элитного красного сеттера Гнора, наши приобретенные с таким трудом классические вертикальные МЦ-8 с двумя парами сменных стволов. И – на гусей.

Я предупредил родителей. Не взял, несмотря ни на какие слезы и уговоры, Катю, и уже к вечеру следующего дня мы сидели у костра в 200 км к северу от Петербурга. От Ладоги нас отделяли только каналы. А вокруг: серые поля, канавы, кусты да перелески. В котелке, приправленная несколькими картофелинами, головкой лука, десятком горошин черного перца и ложкой соли, варилась пара тетеревей. Гнор – соавтор обоих чернышей меланхолично полеживал у ног хозяина.

За линией костра жил почти первозданный мир. Жил своей обычной жизнью. Хищники стерегли зазевавшуюся пищу, чтобы поскорей набить брюхо теплым пахучим мясом. Одни спасались и прятались, другие настигали, убивали, рвали на части свежую, сочную плоть. И так было всегда. Норма существования на фоне безмятежного пейзажа. Мы приобщались…

Особенности национальной охоты были представлены поллитровкой ливизовской водки, которая опустела едва на треть. Умиротворенные долгим блужданием наедине с собственными мыслями в замершем осеннем ландшафте, мы избегали разговоров о делах. Наслаждались тишиной пасмурного осеннего дня. Слова произносились в полголоса. Тема беседы тоже соответствовала: как лучше поставить по вальдшнепиным высыпкам собаку, уже хорошо натасканную на дупеля и бекаса. Стоит ли выдавливать с кочкарника перемещенного гаршнепа (он же совершенно скрадывает запах!) или заниматься споротым уже карастелем. Сеттер непременно вязнет и путается в его следах, особенно по некосям.

- Как в этом году на зайцев? – спросил Алексей очень осторожно. Уж он то знал, что тема звериной охоты до сих пор еще находится для меня на грани табу.

Это произошло ровно год назад. Стояла та пора осени, когда деревья растеряли все свои листья и походили то ли на небесные трещины, то ли на щетки. И эти щетки уже соскребли с неба всю голубую краску. Только рябина сохраняла привязанность к ярким цветам. Красные грозди на фоне голубоватых елей.

Птицы улетели. И даже дождь ленился падать на землю. Облака лишь кое-где взбухали мыльной пеной на сплошном сером покрывале. Даже оказавшись на природе, я продолжал мыслить урбанистическими категориями, накладывая их на окружающую первозданность.

Дни точь в точь походили друг на друга. Казалось, что время заблудилось в этом плешивом осеннем лесу. И состояние покоя перетекало в тебя даже если ты пытался остаться в стороне. Я люблю это безвременье года больше всех остальных времен. И чахлый лес, где листья тихонько переговариваются под ногами, и нет необходимости думать о чем-то еще. Монотонность пожухлой листвы. Прозрачность леса. И тишина, которую слышишь даже за собственным дыханием и куролесом гончих у ног.

Я спустил отменную гончую пару со смычка. И они ходом бросились в лес. Заводила Рыдал готов был выпрыгнуть из собственной шкуры. А умница Дара демонстрировала сноровистость породистой выжловки в расцвете лет. Ей вовсе и незачем спешить с таким кавалером. Я успел снова погрузиться в свои мысли, когда неожиданно близко раздался отчаянный вопль выжлеца, помкнувшего на глазок. К его заливистому баритону, который почти не разрывался на отдельные взбрехи, скоро присоединилось ровное бухтение Дары. Подвалила и она. Гон пошел. Собаки гремели почти без сколов. Заяц двинул по малому кругу, норовя скорее уйти на лежку, и опытные собаки не отпускали его больше чем на сотню метров. Я определил направление гона, остановился на чистине и стащил ружье с плеча. Переложил поудобней и стал ждать. Зверь появился вдруг, одним прыжком перелетев половину просеки. Я вскинул ружье, почти не целясь. Бухнул выстрел. Заяц перевернулся через голову, упал и заплакал: «Ой мамочки! Ой-ой-ой, - причитало бьющееся на просеке существо. – Ой, мамочки!» Плачь – настоящий детский плачь – как иголки втыкался в уши. Я выстрелил еще раз. Удар дроби швырнул тельце в сторону, искалечив задние ноги. Но заяц остался жив. Плачь перешел в хрип, перемежаемый всхлипыванием: «Ой, больно, ой!» – звенело в ушах. Руки сами разломил ружье. Пальцы дрожали, и мне никак не удавалось выдернуть из стволов прикуковевшие гильзы. Я все дергал и дергал, суетился как зверь, сам себя загнавший в клетку. Этот хрип, этот крик прилипал к коже, гнал меня прочь. Но ноги не шли. Минуту спустя, вылетевший из леса Рыдал в одно мгновенье прикончил умирающего зайчишку.

Я сел на пень и достал фляжку коньяку:

С полем! – чокнулся со стволами ружья. – С полем…Коньяк был хороший исразу от нёба пошел во внутрь. Азарт – не причина, а спирт – не советчик. Но я тут же вспомнил про нож, висящий на поясе и пустил его в ход. Новые патроны вошли на место старых. Собаки тем временем огрызались у замершей белой тушки. Я встал и пошел резать задние лапы – гончим на гостинцы. И псы тут же захрустели свежатиной по всей округе. Только лес мрачно молчал и топорщил ветки.

И что, после этого с охотой было покончено. Нет! Отдельная смерть в этом спектакле ничего не значит. И Рыдал погиб всего полтора месяца спустя.

- Ну что, идем? – сказал тогда Леха.

- Пожалуй. – Мы забросали костер снегом, нацепили амуницию и двинулись дальше.

Лучшей погоды нельзя было и желать. Резкий – порывами – ветер низко гнал по небу сплошные, однообразно серые облака, отчего полдень уже превращался в сумерки. Но воздух оставался прозрачен. Так – легкая рябь от летящего с ветвей инея. Приладожская зимняя глушь почти не топтаная человеком. Глубина снега едва доходила до щиколоток. Он был легок и совсем не мешал двигаться. Наст еще не появился, и собаки легко шли по лесу. Гоном по первой пороше тут и не пахло, но мы на него и не рассчитывали. Мы разошлись в болотистом мелколесье и быстро потеряли друг друга.

Я потихоньку пропитывался окружающей тишиной и двигался, куда глаза глядят, бормоча под нос бунинское: «… И ветер звоном однотонным гудит поет в стволах ружья»… С покорной грустью. Частые мелкие сосенки на расстояние 20 – 30 метров составляли весь мой окрестный пейзаж. Дальнейшее было скрыто за их плотным строем. Но я не менял направление. Должно же это когда-нибудь кончиться. Собаки упорно молчали. Я уже начал придремывать на ходу, когда почти из-под ног вырвалась крупная птица – должно косач – и скрылась в чапыжнике. Так что, когда я скорее с перепугу содрал с плеча ружье и пальнул вслед, толку от этого не было никакого. Эхо долго гуляло по окрестностям. «Отметился хотя бы».Вытащил окоченевшими пальцами вкусно пахнущую порохом гильзу и швырнул ее в снег. Сунул в освободившийся ствол патрон мелочевки «на рябчика» и уже собрался идти, когда откуда ни возьмись вылетел Рыдал, уперся в меня своими всезнающими глазами. – Пусто. – И снова ринулся в лес.

«По крайней мере, Леха теперь поймет, где меня искать». Оставалось только надеяться, что болото возьмет и завершится. И пока – иди и иди. Меня снова начало захватывать окружающее однообразие, когда собаки все-таки взяли след. Но обычный легкий заячий брех почти сразу перешел в рев, почти визг. Гон как будто не двигался с места. Что-то было не так. Я переложил патроны на волчью картечь и пулю (на всякий случай!) и заторопился к месту свалки и уже порядочно запыхался, когда выбрался на поляну с одной единственной невесть как здесь выросшей огромной, разлапистой елью. Дальнейшее развивалось фрагментарно и контрастно как в дурном фильме ужасов, снятом в духе MTV.

Собаки расположились в двух – трех метрах от дерева почти с противоположных сторон и дружно гомонили на зверя, затаившегося в шатре огромных нижних ветвей. И под ними в зимнем сумеречном свете не читался даже его силуэт. Стараясь отдышаться, я обошел поляну по кругу пока не наткнулся на след. Крупный секач. Одиночка. Самое страшное лесное чудовище. Не знаю, что понесло его под эту ель, но рвани он оттуда, и я, и пара моих гончаков вряд ли сумели бы, что-нибудь ему противопоставить. Одна надежда – удачный выстрел.

Леха не появлялся, а накатывающий азарт охоты уже мешал думать вразумительно. «Картечь и пуля», – курсировало в моей голове. Сняв ружье с предохранителя, я остановился метрах в 25 от дерева и сунул стволы в черноту под его ветвями. Разобрать что-нибудь в этом месиве темноты и веток было совершенно невозможно. Я ждал. Собаки, косясь на меня, начали подбираться ближе к завалу. Они распалялись с каждой секундой, и их гвалт превратился в сплошной поток ярости.

«Почему бы ему не дернуть от меня с другой стороны дерева?» – Резонная мысль. Патрона-то два. Тем более картечью я его точно зацеплю. Останется еще жокан – на контрольный выстрел. «Для кого?» Тоже резонная мысль. Но думать дальше уже не было мочи. Я поймал в прицел середину темного пятна, предположительно бывшего кабаном, выдохнул для верности и нажал спуск. Бухнул выстрел. Эхо шарахнулось по лесу. Потом на какое-то мгновение воцарилась полная тишина. Потом...

Собаки разом бросились на завозившегося под деревом зверя. И в этом природном шалаше все превратилось в мешанину грызущихся тел. Я опустил ружье. Стрелять все равно не было никакой возможности. Каждый сейчас рвался взять жизнь своего врага, не боясь при этом заплатить своей. Один я в этой трагической сцене выходил заурядным искателем приключений. Тем временем под елкой что-то изменилось. Яростный рык перешел в вой. Или стон. Голос Рыдала. Я уже хотел было сам влезть в эту злополучную свалку. И тут же кабан вылетел из-под дерева. Ни до, ни после я не видывал секачей таких размеров. Но это все отпечаталось уже потом. В момент, когда меня и зверя разделяла только двадцатиметровка – ничто для этой несущейся громадины – чувства и мысли стерло из головы. В мгновение ока ружье оказалось у моего плеча. Я поймал средину кабаньего черепа и нажал на курок. Выстрела не последовало. ПРЕДОХРАНИТЕЛЬ! Я по годами выработанной привычке сразу после первого выстрела сдвинул назад эту проклятую кнопку. Большой палец снова ткнул его вперед. Нижний, уже пустой ствол снова не прореагировал на нажатие курка. «Проклятье!» И тут, наконец, грянул выстрел. Кабан крутанулся вокруг собственной оси и рухнул в снег. До него оставалось не больше пяти метров. Мне нужно было перезарядиться. Дрожащие руки переломили ружье. Стреляные гильзы уже вывалились в снег. Но мне никак не удавалось выдернуть нужные патроны из патронташа. Дара остервенело драла лежащего зверя за ухо. Рыдал не появлялся. А я все судорожно вынимал и пихал обратно все не подходившие патроны – сплошная мелочь на случай рябчиков.

И тут кошмар возвратился вновь, чтобы передать мне прощальный привет. Кабан вскочил на ноги. Легко сбросил ощерившуюся суку. И бросился на меня. Бросился прочь, просто я стоял на дороге. Патронов не было и времени тоже. Оставалось только что было силы лупануть зверюгу ружьем по морде и шарахнуться в сторону. Я потом долго пытался без ружья, тяжелой одежды и рюкзака повторить этот прыжок – и близко не получилось. А тогда, бухнувшись в снег, я перекатился еще для верности и успел увидеть, что кабан утекал с поляны и разбираться со мной не стал. Животное рвануло дальше, волоча за собой след крови и испражнений.

Я отбросил в сторону оказавшийся в руках охотничий нож и начал с истерической точностью забивать в стволы разом нашедшиеся патроны. Дарка плотно села на кабана, буквально вцепилась в задницу и не позволила ему уйти в мелколесье. Зверь развернулся, чтоб расправиться с собакой, и оказался ко мне боком. Дара отлетела в сторону. И разом грохнули два выстрела. Мне здорово разбило щеку, но, не замечая этого, я успел еще два или три раза перезарядиться и выпалить по кабану, пока он не рухнул на снег. Весь отсек с мелкой дробью был пуст. Дело решил первый дублет. Две дыры. Прямо в сердце. Остальное – щекотанье, а еще способ справиться с мандражем. Только все это относилось уже к «потом». Сейчас мне надо было к Рыдалу. Я подцепил ставшее ненужным уже ружье и потащился к собаке. Все оказалось даже хуже, чем можно было ожидать. У дыры, проделанной кабаном в еловых лапах, в красном кровавом пятне скорчился Рыдал. Рваная рана начиналась от ребер и вскрывала брюшину до кишок. Неестественная поза животного говорила о том, что у него сломан позвоночник. Но собака еще жила. Он увидел меня и попытался вильнуть хвостом.

Рыдал, Рыдалушка. – Присев на колени, я поднял голову собаки. Он посмотрел мне в глаза и облизал руки. Облизал так, будто хотел сказать: «Хозяин, ты ни в чем не виноват!» Я отвернулся. Мои пальцы продолжали перебирать ему за ухом так, как он больше всего любил. А вторая рука в это время нащупывала нужный патрон. Уже засовывая заряд в ствол, я последний раз прижался щекой к его морде и снова ощутил на себе прикосновение его шершавого языка. Рыдал. Рыдалушка. Герой ты мой… – В это время картечь разнесла лобастый собачий череп. Я не оглядывался. Я не мог оглянуться. Просто ушел оттуда и сел на подвернувшейся коряге. Следующее ощущение – провал в пустоту. Рядом лежали двести килограмм парного кабаньего мяса и мой верный пес. Дара подошла и ткнулась мордой между колен. Потом, видя, что я не реагирую, залезла на меня совсем и начала тормошить носом мою подмышку.

Спасибо, Дуся, спасибо, золотко, – я машинально принялся ощупывать собаку. Кости целы. Крови нет. Хоть тут обошлось. Обошлось! И снова начался провал в идиотский панический страх постфактум. Ужас вдогонку. Глупь. Одежда пропитанная пóтом, быстро остывала. То ли от холода, то ли от нервного напряжения застучали зубы. Я обнял, сгреб на себя притихшую суку. И впал в нечто, граничащее с забытьем, когда появился Леха.Ты живой? – более дурацкого вопроса трудно было придумать, но это-то и вернуло меня к действительности. Я-то живой. А Рыдал – уже нет, – снова кольнула меня неизбежность.А это кто там? Ну и кабанюга! Как мы его попрем-то теперь! - верный вопрос. Необходимость действовать – лучший способ выйти из клинча. Леха замолк. Только достал фляжку «Столичной» и налил мне полный стакан, а сам приложился из горла. – Пей! – Холодная, согревающая жидкость потекла в желудок. Мозги впитали ее и начали работать в режиме: «Будь, что будет!»

Послушай! – втолковывал мне тем временем Алексей, – ну что, ты думаешь, собаки бы его бросили? Да ни в жизнь! Они охотничий раж с молоком впитали. Это уж судьба такая. Ты его или он тебя. Ты бы сейчас тоже мог здесь лежать. В лучшем виде!… Ты меня слушаешь?Слушаю, слушаю.Ты смотри, в толстовщину не ударяйся! Ни к чему она тут. Если бы мы все в нее ударились – вымерли бы как динозавры. Об этом можно рассуждать, сидя в консервной банке городской квартиры. Пойдем, нам работать надо. Свежуй кабана, а я Рыдалом займусь. Вечером рассказы рассказывать будешь. Я поднялся. Ножа не было. Точно, бросил его в снег где-то после прыжка. Все вокруг перетоптано. Вот, вроде, тут.

Дара, ищи!Дара почти сразу сунулась мордой в снежное месиво и глухо заурчала. Порядок. Я поднял финку и двинулся к секачу. Маленькие глазки остекленело уставились на меня. Изо рта вывалился язык в розовой пене. Кровавая отметина отпечаталась оторванным куском шкуры на краю черепа. «Вот почему он пошел дальше. Пуля срикошетила от кости. Только оглушила. Пока дергался с предохранителем, стволы вверх задрал. Хорошо, вообще попал. Лежать бы мне сейчас вместе с Рыдалом». От этой мысли в голове стало необычно спокойно. Еще немного походив вокруг, я увидел следы картечи на задней ноге. Почти безобидная рана. «Надо же быть таким идиотом! Ну ладно…»

Я вспорол кабанье брюхо, вывалил еще парившие на морозе кишки, отрезал большой кусок брюшины и бросил его наблюдавшей за всем Даре. Она схватила мясо и стала его пережевывать, кусать, чавкать, жрать. Она тоже не пошла смотреть, что стало с Рыдалом по каким-то своим собачьим соображениям. Так мы и трудились. Я, подрезая ножом, отделял шкуру от туши. Собака, покончив с обедом сидела столбом и следила за работой. Охота кончилась.

Подошел Леха:

- Порядок. – И мы вместе принялись за кабана.

Когда туша бала разрублена на куски и свалена в кучу, а рюкзаки набиты лучшими ломтями кабанятины, день уже давно перевалил за середину.

Нужно поторапливаться, чтобы обернуться за сегодня. Волки. Деревенских возьмем. Нам столько мяса все равно не осилить. Да и не к чему. Мы двинулись в обратный путь, тянущийся без конца. Вечер становился все острее на вкус. Набитые до отказа рюкзаки немилосердно резали плечи даже сквозь ватную куртку. Ружье в руках превратилось в гирю. Ноги заплетались. Все мысли сконцентрировались в одно желание – дойти. Дойти и покончить с этим наконец. Усталость съела все переживания. Даже Дара тащилась рядом, не интересуясь попадавшимися следами. Мы шли домой. И тут на переходе через одну из мелиоративных канав мои ноги соскользнули с импровизированного бревенчатого мостка. Мы вместе с рюкзаком рухнули вниз. Полтора метра полета за которые я лишь успел отшвырнуть ружье в сторону прежде чем воткнуться рожей в сыроватую снежную массу. Тяжеленный рюкзак припечатал тело к земле, чуть не сломав шею. Кабан продолжал рассчитываться за свою жизнь уже после смерти. Как Несс – злополучный кентавр – поквитавшийся когда-то с Гераклом (Припомнил бы герой повествования, если б получше разбирался в эллинской мифологии). Так или иначе, груз давил на плечи, не давая подняться. Сил выбраться из сугроба уже не оставалось. Снег забил рот, глаза, уши, таял за шиворотом. Я начал задыхаться. Безразличие вытеснило инстинкт самосохранения. Мне стало почти хорошо под этим мясным рюкзаком.

Приступ оцепенения оборвал подоспевший Леха. Он скатился в канаву и попытался стянуть с меня придавившую тяжесть. Не удалось. Поднять меня – тем более. Напарник крыл тело матом. Потом, отчаявшись, принялся пинать ногами, пока не понял, что оно снова стало человеком. Мной стало и начало подавать признаки жизни. Я заворочался, и нам удалось все ж стянуть лямки с плеч. Рюкзак тяжело скатился к самому дну канавы и совсем утонул в снегу. Теперь Леха взялся уже за меня. Мы не очень-то отличались в своих кондициях, но он меня доконал. Мы лезли вверх, обрывались и скатывались, но выбрались наружу. Там на верху пошел снег. Усилился ветер, и его порывы совершенно забивали глаза. Пальцы уже совсем не двигались. И я опять раскис. Но не Леха. Он бросил мою тушу на краю канавы и полез назад – за рюкзаком. Подвалила Дара и подставила свое теплое брюхо, давая возможность отогреть пальцы. Когда второй тюк с добычей оказался на поверхности, мы разом двинулись дальше. Натянули, корячась, наши рюкзаки и пошли. Через сотню метров ритм ходьбы съел все мысли, а потом и мир вокруг. Дорога, снег, ветер, белое пространство, собака у ног, час, другой, деревня, дом, печка, и в ней – резво заурчавшее на сухих дровах пламя. Добрались.

Дальнейшее было делом техники. Мощный снегоход «Буран» зацепил сани и в какой-нибудь час снова был у сваленного мяса. Погрузили и махом назад. Мужики уже сбегали за водкой. Зацепили по домам соленых грибков с огурчиками. Сосед притаранил кастрюлю квашеной капусты. Уже скворчали на печке здоровые куски кабаньей вырезки. Застолье намечалось долгим.

- Ну и здоров же был, – восхитился молодой, почти незнакомый парень, вертя в руках вырубленные из пасти подклычники. – Да, удалась охотка, – и осекся под Лешкиным взглядом.

Я сидел у камина. И эта бестолковая болтовня была ничуть не хуже игры огня в камине и прочей мишуры, застилающей бессмысленный трагизм происходящих событий. Сегодня я потерял друга. На глазах и навсегда. Другие исчезают незаметней. Жмут руку и садятся в поезд. Обещают вернуться и не возвращаются. Но там еще остается надежда. Великое слово.

Ну, не горюй, – подлил сосед жидкости в рюмочку. – Все в жизни бывает. Это ведь только пес.

Да! Классная была охота. Я улыбнулся, вспомнив как Дарка драла за уши, обучая охотничьей премудрости бестолкового еще Звона - наследника Рыдала. Как неслись гончие по прозрачному осеннему лесу или в тумане, фосфоресцирующем в свете луны. Как призывно пел старинный, еще дедовский рог, и хрустели под ногами подернутые инеем листья. Охота. Жуткая страсть, которая не подчиняется никаким доводам рассудка с его бездарной целесообразностью. Ритуал, где в конце обязательно совершается вынос тела – такой же как сама жизнь.

- Пойдем, конечно. Пойдем и на зайцев, - откликнулся я эхом на Лешкину фразу. – В лес, так в лес. Для чего же собак держим.

- Всего лишь для того (не сочти за помпезность), чтобы доказать себе же, что мы не до конца еще эмансипированные ублюдки.

И расфуфыренная сволочь.- Хихикай, хихикай. И все-таки первородный зверь еще сохраняет свою силу. Хищник – венец эволюции. Высокопарно, да? – И сам себе ответил. – Сейчас можно. Природа поэтична сама по себе. Урбанистика ее нивелирует. Шпенглер в чем-то, безусловно, прав. О чем задумался?

- О том же самом. Человек живет, чтобы реализовать свое желание жить, а не только удовлетворяться некой рассудочной целесообразностью сознательного бытия.

- Ты сам-то понял, что сказал.

- Конечно. Реализовать желание…

Гуси пошли часам к шести. Мы торопливо залили костер и расползлись по скрадкам. После трех жутких промахов пара гусей завалилась почти подряд. Первый камнем рухнул у самых ног. Второй – крупный гуменник, приложенный на доброй сотне метров, пал, пролетев чуть не версту. И мы топали за ним по болотистым полям, по хляби, подернутой снегом, через траншеи мелиораторов и добыли его уже в сумерках по наводке Гнора. Птица заметила собаку и кинулась бежать, нелепо размахивая крыльями. Шансов никаких. Только несколько минут погони. Когда мы добрались до них, пес опять сидел со скучающим видом, словно говоря: «Это вам не гаршнепов в чапыжнике разыскивать».

Два дня на природе дали возможность, как следует подумать о складывающихся обстоятельствах. Глупо рассказывать о производственных планах человеку, который любуется закатом. Но жизнь – совсем другое дело!

Мандраж охоты держал нервы в постоянном напряжении и в то же время не мешал двигаться мыслям. Наоборот, он не позволял им сорваться в истерическое: «Чем хуже, тем лучше!» И что же получилось?

Je reserve ca pour moc – meme! (Я оставляю это для себя самого!) – Как сказала бы моя бабушка. Решение принято. Но если там где и гостил категорический императив, то только как неприятное дополнение к мотивации поступков. И я больше не искал фантазий и уловок, потому что мог спокойно смотреть в глаза реальности. Или ирреальности – не знаю.

Машина легко неслась по трассе, выученной на зубок от частых повторений. Мы были слегка взбудоражены и насыщены протекшими днями. Выдохнулись? Отдохнули? Пожалуй. С избытком. Но не чересчур. Тем не менее, выговорились, высказались. Сделали нечто важное. Для себя. Теперь молчали. Слушали радио.

Очередную забастовку шахтеров удалось погасить очередным вливанием из бюджета; за счет бюджетников, значит. Выходные выдались спокойными. Убили только одного солидного бизнесмена. Да и то в пьяной драке между собутыльниками. И не просто так. В партийном пансионате. Бывшем? В пансионате власти – так точнее. Очередной аукцион по продаже крупного пакета акций Государственной нефтяной компании обещал новый крупный финансовый скандал. Плановое выступление главы милицейского ведомства объясняло, почему так трудно работать по поискам убийц вице-губернатора Маневича. Учителям и медикам в очередной раз повысили оклады. Теперь после оплаты квартиры и транспортных издержек можно купить по буханке хлеба в день. Они, конечно, не шахтеры.

Мой отец тоже шахтером никогда не был. Отчаянный кухонный демократ – он был (есть) одновременно талантливым конструктором и руководил в годы застоя подразделением, в котором работало не менее 200 спецов, не считая техников и всякого обслуживающего персонала. Сейчас, в эпоху бурного развития у него осталось 7 пенсионеров. И тем зарплату не из чего платить. И, когда я рассказываю, как будет хорошо лет эдак через 10–20, он отмалчивается. А на последних выборах пошел голосовать за коммунистов. Пришел черед отмалчиваться мне…

А жизнь текла своим чередом. Мы докатились, ввалились, выгрузили вещи. Я прибыл.

Пока, Леха! До встречи в следующий раз.Покедова! Когда он только будет?Когда-нибудь…

Мне удалось уже разложить по местам привезенный скарб и открыть горелку под чайником, ища по карманам спички. Не нашел. Чертыхнулся. Пустая прихожая тут же породила Татьяну. Ее туша вплыла в кухонную дверь.

- Привет, Сержик! – Она прекрасно знала, всегда знала, что мне не нравится это имя. – Тебе повестка из ментовки. На чем подлип, а?

Не знаю… – Мое безразличие подействовало на нее угнетающе. Вообщем дело-то не мое. Держи.- Держу. – Явиться нужно было завтра с утра. Это означало, что этот день найдет свое занятие. Уже хорошо, но, скорее, плохо.

Внутрь потихонечку просочился страх. «Неужели наследил?… Не может быть!» Забавная дилемма. Если бы не пара суток без сна и не …

Этим мыслям не удалось бы отравить мою ночь. Катя, Катенька и Катюша – стали Екатериной и обиженно сопели на своей пустой кровати, пока их кавалер делал во сне губы трубочкой, юлозил и обнимал подушку.

Я появился перед начальственной дверью минута в минуту. Хозяина не оказалось. Дела. И еще очередь. Рядом поместились две бабуси, заклинившие на коммунальных разборках.

- Третий раз на него – пьянчугу поганого – заявление подаю. Вчерась уже в унитазе потопить меня собирался. Ирод проклятый! – И перекрестилась от греха подальше.

Ну, разве ж это дело…- А толку – чуть. Участковый придет. И что? Побеседует. Погрозит. В общественных местах он не пьет и не гадит. Пока. Блядей не таскает. Кому он – вражина – сдался. Армию закосил. Дистрофия. На работу не берут. Только музыку свою врубит и таскается как шакал по коридору. А у меня давление! Всю ночь уснуть не могу. А попробуй, скажи чего. Того и гляди зашибет. Так и зыркает, уродина. Так и зыркает. Ко мне охрану никто приставлять не станет. Помирай, бабка. Туда и дорога. В прошлый раз – змей - мои тапки к полу приклеил. Я чуть шею себе не свернула. А он ржал как сивый мерин, пока я на карачках ползала – очки искала. «Снасильничать тебя что ли, – так и сказал, – доставить удовольствие». Скотина безмозглая! Чтоб у него уд его поганый отсох!

- Мой-то тихий. И все одно приложить собирается. За жилплощадь. Я его наскрозь вижу. А еще соль мою крадет. Только поди ж ты, докажи, – старушки дружно завздыхали.

Наказание это нам за грехи наши тяжкие… Я атеист! – парировала вторая старушенция. Тем более…Великий эксперимент по сведению в одну кучу всех классов, полов и сословий продолжал функционировать. И результатам его предстояло еще долго будоражить нашу кулуарную историю. И не только кулуарную. Абсурд. Но звучит многообещающе. Приехали. Явился участковый – молодой кудрявый лейтенант. Взглянул на мою повестку.

- Заходите, Сергей Николаевич. – Бабки хотели было встрять, но смолчали. И мы прошли в кабинет.

- Чем могу быть полезен?

- А как Вы думаете? – Вопрос остался без ответа. – Присаживайтесь.

- Спасибо.

Не знаете, значит. – Он нарочито пристально посмотрел на меня, так что внутри все съежилось. Или я сам все это придумал и сразу зажался. Психология! Плевать…Так вот. К нам поступил запрос от украинских коллег. Бывает же... Кооперируемся, значит, по новой. Да. И мне бы хотелось с Вами побеседовать. – Он стал перекладывать бумаги на столе и почти не смотрел в мою сторону. Пауза затягивалась. Мне пришлось до костей прочувствовать его непринужденную внимательность. Сохранять безмятежное лицо делалось все более нестерпимым, хотя тут же пришло в голову, что именно этого от меня сейчас и не требуется.- Вы знаете,что там произошло?

- Вы про отпуск? Упал самолет, на который я опоздал. Зато успела моя девушка. – Правдивая трагичность в голосе появилась сама собой. Все еще очень прочно сидело внутри. Оно жило во мне и не нуждалось в экранизации. Любопытство лейтенанта стало почти естественным.

- Это правда? Как фамилия? Извините. А что было дальше?

- Дальше я приехал поездом и прожил там две недели. Нелогичный поступок. Да? Но, во-первых, у нее был законный муж. А, во-вторых, я не мог заставить себя хоронить это жареное мясо... – Говорить пространнее и не стоило. Чем больше слов, тем больше поводов для подозрений. Впрочем, это так – шпионские страсти. А на деле – к горлу подкатил ком и закупорил мою глотку.

- И чем занимались? – Лейтенант не только выглядел привлекательно, но был явно хорошо воспитан и обучен. И к тому же - отличный психолог и физиономист. Мой прежний расчет на грубоватое панибратство или фразы типа: «Здесь вопросы задавать буду я!» – не оправдывался. Но должность участкового считалась этим господином только малюсенькой ступенькой будущей сногсшибательной карьеры. И его не очень занимали все дела, мое в особенности. Ему было неинтересно. Какое, собственно, дело – некая дамочка после встречи с неким мужиком наложила на себя руки. Далеко, аж заграницей, давно и почти неправда. Моя персона осталась вне зоны его пристального внимания, а значит, и вне закона.

- А... Ел, спал, купался, ждал, когда же это кончится – все, – очнулся я от собственных мыслей.

- А потом? – Он все еще изучающе смотрел на меня. Видимо, тренированное чутье подсказывало ему – что-то не так. Но зацепок не находилось. Фигурант неуравновешен? Есть причина. Тем более, дело-то ясное совсем.

- Потом сел в автобус и поехал в аэропорт.

- И ничего особенного не приметили?

- Самый впечатляющий случай – мужика в баре – толстого такого – лавочника по виду – Кондратий хватил. Через неделю, что ли, после заезда. То ли инсульт, то ли перегрелся. Жара была неимоверная.

- Ага. А с Любавиной Ларисой Семеновной случайно не знакомы?

Я уже совершенно освоился с ситуацией. Проще простого! Мысли даже не напрягались. Говори себе только правду, голую (одетую?) правду. Ничего кроме правды. Конечно, не всю. Но кто же в здравом уме ей поверит?

Имени не припомню. Она тоже была в том пансионате?Была, была….И что?Женщина лет сорока на вид. Фигура стройная. Рост 173. Крашеная блондинка. Глаза голубые. Припоминаете?Моя тамошняя соседка. И что?И то. Я бы хотел, чтобы Вы описали ваши с ней контакты.Не было контактов. Даже «Здрасти» и «Спокойной ночи». Даже от столика общего попросили пересесть – не вписывался в коллектив. Кавалер у них с подругой сыскался. Крупный такой здоровяк. И при деньгах. Но не гопник. Грубоватый, правда, но не злой. А дамы все аристократок из себя разыгрывали. Воплощенная надменность.И какие у них сложились отношения. Ничего не заметили?Ничего. Обычный пляжный романчик. Но только не с ней - с подружкой. И, по-моему, без продолжения.Почему?Ну. Стены там не то чтобы… А по ночам меня бессонница мучила. Так вот, ни скрипов, ни всхлипов не слышал. Да и не до того было. Все, что могу сказать.Так с кем продолжение?Не понял.Если у Вашей соседки Вы ничего не слышали, то почему и подруги тоже?Вы правы, не подумал.И в последнюю ночь ничего не слышали?Нет.А когда в номер вернулись?Около полуночи.И в гостях у нее не были? Ведь не были?Да…То есть были?Нет! – я почувствовал, что сбился с роли и начал горячиться. А потом?А потом я уехал. Первым рейсом. А Вы у кого были?Почему это Вас так интересует.Ситуация, знаете. У парня гибнет возлюбленная. Он отдыхает себе. В море плавает. В гости ходит.Ходил. К кому?К администратору. Она в Питере раньше училась. Заходил поболтать.Поболтать?С ней что-то случилось?А почему Вы решили?А почему Вы меня вызвали?Логично. Так как. Ходил несколько раз. Потом перестал. Потом уехал. Без слез и прощаний.Не жалко?Кого?Действительно, кого? Так что же стало с Вашей соседкой? Вы меня спрашиваете? Она осталась. Досыпать, наверно. Не знаю. Не видел. Мужика того видел. Паша, кажется. По пансионату болтался. Но с другой женщиной. С подругой. Они оба были довольны друг другом. Так казалось. – Добавил, испугавшись, что чересчур увлекся описанием событий.То есть в последний день никакой ругани и криков не слышали?Абсолютно.Вы ведь дома ночевали?В комнате. Часов с двенадцати. А он что, ее поколотил?Ну, вроде того.Может, и стоило. Стервозная была баба.Почему была? – моментально зацепился.Про сейчас не знаю. – И похвалил себя про себя: «Неплохо выкрутился. И скользкий же я тип».Вот и хорошо. – Инспектору снова стало скучно. – Я протокольчик составлю. Вы его подпишите. И все.А что все-таки произошло.Суицид. Со стареющими женщинами это бывает. Суицид.«И ВСЕ. Еще одному человеку жизнь испортил. Подонок он, конечно. И, главное, уверен, что во всем, действительно он виноват. Справедливость. Да где у меня право рассуждать об этом…».

Формальности заняли минут пятнадцать.

- Вот, пожалуйста, – я подмахнул, не глядя, представленный лист. – А что Вы даже не прочитали?

Моя санаторная соседка наложила на себя руки.Да. После того как этот их кавалер… Так вот.Для меня это дела не меняет.Для Вас сейчас – да.Могу идти?Пожалуйста. – Я поднялся и размеренно двинулся к двери, не глядя в висящее напротив зеркало, чтобы не поймать его тренированный взгляд.Всего доброго.До свидания! – «Не дай Бог!» – пронеслось у меня в голове. Но, как ни странно, я чувствовал только облегчение.

Появившись на следующий день на работе, я заговорщицки подмигнул Марине:

- Как дела?

- Бывает и лучше, – она счастливо улыбнулась в ответ. – Но не со мной!

- О чем это вы? – вклинилась в разговор Катарина.

- О тебе, дорогая. – Попытка отшутиться провалилась в полуфинале.

- Шеф сказал, что мы должны обсудить план будущей работы. Ты не занят? – добавила она как могла ядовитей.

- Пойдем. – Ответ прозвучал начисто лишенным выражения.

И как только мы оказались одни в моей комнате, она резко повернулась и уставилась мне в глаза:

- Ну что? Трахнул девочку и порядок! Гуляй теперь, милая. – Губы ее слегка подрагивали. – Ты не бойся – я не заплачу! Стресмновато только как-то.

Меня вдруг охватило чувство тягучей нежности к этому существу. Ну как мне объяснить ей, что происходит? Истолковав мое молчание по-своему, она хотела было картинно уйти, но не выдержала и бросила, обозлившись:

- Да, да, хлопай зенками! Типа Катя белены объелась. Клево это у тебя получается! – Ее левый глаз с каждой секундой косил все сильнее. По щекам пополз нервный румянец.

Я разом вырвался из прострации и резким движением обнял ее и прижал к себе. Она еще побарахталась в моих руках, пытаясь выбраться.

- Ну что ты, Катенька. Окстись! Я ведь, как оказалось, совсем без тебя не могу. Любовь, говорят, это называется. – Она тут же затихла, посопела мне в плечо, и мы оба привалились к двери, чтобы предупредить неожиданное вторжение. Спустя пару минут Катя неожиданно хихикнула.

- Вот тебе и объясненьице. Не дать, не взять – французский роман! Не хватает еще посуды – побить как следует... – И потянула ко мне свое личико, враз ставшее удивительно доверчивым. Но отстранилась на полпути. – Целоваться не будем. Мне потом от тебя не отлипнуть... Лю-би-мый. – Последнее почти шепотом.

- А у меня новости, – продолжила она с деловым видом, но все еще в треть голоса. Мы уселись уже к моему рабочему столу. – Мне стипу дали из Германии.

«Вот те на!» – моя ремарка.

- На сколько?

- На год. С октября. Это так всем дают. Помнишь, я документы на конкурс посылала? Ты не рад?

- Нет, конечно!

- Я так и подумала. Но, понимаешь, мне очень это нужно. Очень нужно вырваться из дома. Очень. Год всего.

- А там посмотрим, – закончил я ее мысль. – Давай о делах...

О каких делах?! До ее отъезда оставалось две недели. Жизнь согласно своей личной логике опять вытряхивала меня из прикатавшейся колеи. Действительно, единственным, что могло отвлечь меня от жившей внутри губительной потенции была работа. И только поэтому я пытался еще демонстрировать энтузиазм, обсуждая планы будущего исследования. Но получался все больше энтузиазизм. Так и болтали.

Потом мы сидели вместе на семинаре, где престарелый профессор с глазами морского окуня излагал суть проблемы, повторяя через фразу: «Таким образом...»

- Таким образом, в результате простых превращений мы получаем следующее соотношение. Таким образом...

- Просто факультатив какой-то, – прошипела Катя несколько меняя транскрипцию, но не забывая излучать кристальную нежность после нашей маленькой ссоры. – Можно, я у тебя до отъезда поживу?

Конечно, пожалуйста... – а мозги отсчитывали: «Таким образом, и делу конец. Образом таким».

«Почтения в людях не осталось ни к старости, ни к чину, – цедила моя бабушка как-то уже совсем не задолго до смерти. – Плохо это, Сережа! Я, конечно, выгляжу ретроградкой. И не собираюсь тебе цитировать «Записок из подполья». Но без жестокого регламента этот муравейник в порядке не удержать. Были Бог, царь и родитель. Что осталось? Только грубая сила. Жаль!»

Я соглашался, потому что был любовно воспитан на литературе прошлого века, где герои говорили бесконечно много слов, чтоб в итоге улечься опять-таки в совместную постель. Но женщина, однако, становилась не одним лишь предметом опоэтизированного полового чувства. Она являла собой к тому же образ матери и Родины, и Судьбы. И ее окончательный избранник после всех перипетий повествования должен был уверенно вести подругу к Великому Будущему. И в нем место чувственному самосознанию и почитанию старших, как исторической ступени, на которой сам остановился, оставалось непременно.

Современность раскладывает все по полочкам и детально объясняет, почему давешний персонаж был ранен именно в ногу, а не, скажем, в ухо. И, буде это возможно, начала бы выводить приступы вдохновения отдельных поэтов посредством анализа его экскриментов. Прагматизм обратил сущность происходящего в знак. И теперь все пыжатся сделать из него многозначность. Не выйдет!

На выходе из аудитории меня перехватил Павел.

Слышал, с делами все сладилось, – он сказал даже больше, оценивающе оглядев идущую рядом Катерину. «Ну и что?!» – было написано у нее на лице. – Как тебе это удалось? Наглостью или личным обаянием?Скорее наглостью, хотя мне это и не свойственно. Я из породы мышек в норке. Но пришлось наступить себе на горло… И другим тоже.Не в дружбу, а в службу.Именно.Категорично, как и все в молодости, – встрял проходивший мимо Эзра.Хорошо… – непонятно к чему сказал Павел. – Поговорить бы нам. А? Как-нибудь.Заметано. Зайду до конца недели.О’key. – И все разошлись по домам. Последующие дни были заняты горячкой новой работы, горячкой Катиных сборов, горячкой ночи, когда пытаешься насытится на год вперед. Знаешь, что бесполезно. А голод от этого еще острей. Мысли мои разбежались, забились в самые темные углы черепной коробки. Ждали своего часа. А тут меня еще и заболеть угораздило.

Катя уехала к своим паковать чемоданы. А я? Я болтался по улицам, пытаясь отвлечься от наступающего прощанья, и заявился домой уже совершенно замерзший и с мокрыми ногами. В горле першило. Щеки горели. Допрыгался, значит. И к вечеру затемпературил. Ничего удивительного, если еще и на работе не топят. А не топят, потому что не платят. А не платят, потому что… Так и живем по уставу всероссийской халявы. А это, оказывается, муторно и зябко.

И я, доволокшись до родимой кровати, свил гнездо из простыней и одеял. Приволок с кухни горячий чайник и банку малинового варенья. Заглотил пару таблеток парацетамола. Температура уже зашкаливала за 39 – самое время впасть в бредовое состояние. Что я и сделал. Меня лихорадило, и сон в этом забытье походил на черный лист бумаги, вибрирующий на ветру. И по нему как титры в конце кинофильма плясали строфы, зашифрованные на почти знакомом мне языке. И я, кажется, угадал их содержание. Только, проснувшись, ничего не смог вспомнить. И это вместе с насморком и головной болью окончательно сломало мое утреннее настроение. «С добрым утром!» – хотел было сказать я себе. И промолчал.

Чтобы еще лучше соответствовать навалившейся хандре, я заперся у себя в комнате. И делал вид, что меня нет. На телефон, во всяком случае, не отзывался.

Я давно уже привык прятаться здесь как моллюск в своей раковине, где второстепенные детали составляют суть замедленного существования. И теперь, расслабившись, сам захватил себя врасплох на том, что с мазахистким вожделением жду, когда Катерина уедет уже в свою заграницу. Будет повод в очередной раз томиться и разбирать по косточкам новые несчастья. Я ждал. Не обязательно быть Одиссеем, чтобы в нужный момент залить уши воском.

Катя явилась в третьем часу, отбыв положенную трудовую повинность и с баулом наперевес. Я очнулся от дремы и уставился на давно трендевший звонок: «Ничего не поделаешь. Надо идти сдаваться».

А побыстрее ты не мог? – встретила меня у дверей продрогшая гостья.Я же не самолет.Понятно. Заболел?Болею, – признался я. Повернулся и, даже не подхватив ее пожитки, проследовал в насиженную кровать.Болеешь, значит, – решила для себя Катя. – А позвонить было нельзя? Или хотя бы к телефону подойти?Я не слышал. Уши заложило, – чистосердечно соврал я. – А дома больше никого. Сама видишь.Понятно. – Повторила Катя, и глаз ее начал слегка косить.Я почувствовал, что еще чуть-чуть, и она взорвется, но, решив повыпендриваться, уже не мог остановиться. «Подумаешь! – Накручивал я себя. – Явилась – добрая фея! Пляшите теперь вокруг нее». Голова и без того трещала. Я юркнул под одеяло и закрыл глаза.

Катя притащила вещи в комнату и присела на край кровати. Приложила ладонь к моему лбу. Сказала:

Ладно. – И удалилась, тряхнув шевелюрой.С полчаса она отсутствовала. Я уже начал подумывать: «Не ушла ли сеньора?» – чтобы покрепче обидеться. Тут она и появилась. С подносом, полным еды, чашкой горячего чая и кучкой всяких таблеток. А я уже отвернулся к стенке и пробурчал оттуда:

Я не голоден.Конечно, не голоден. Но, пожалуйста, поешь.Не буду. Говорят тебе – не хочу.Совсем не обязательно на меня орать!Я и не ору, – сказал я сердито. – Можно было бы, между прочим, и дать мне немножко поболеть. – Конец фразы заглушил треск опрокинутого стула.Дальше Катя старалась самостоятельно выплеснуть накопившуюся досаду. Ее монотонное бормотание сопровождалось звоном разбиваемой посуды. От последнего граненого стакана я едва успел закрыться подушкой. А потом она и сама бросилась ко мне на постель и разрыдалась.

При ближайшем рассмотрении в число пострадавших вошли только дешевые стаканы и пара тарелок от ширпотреба. «Нас связывает одна большая любовь, – ехидно подумал я. – К фарфоровой посуде…» Даже в ярости Катя сохраняла нежность к разным дорогим безделушкам. Но эффект был достигнут. Да еще какой! Мне стало жалко ее и стыдно. Я растекся по кровати всеми слюнями и соплями. Я почти проблеял:

- Катенька! Любимая. Извини. Но я же болен, во-первых. И ты еще уезжаешь… – и преданно уставился ей в глаза.

- Уезжаю. И это – во-первых, во-вторых и в-третьих! А ты даже проводить меня нормально не хочешь. Люблю! Люблю! Никого ты не любишь! Кроме себя. А я?

Тебя точно… – и улыбнулся.Нечего лыбиться! Перестал. Что точно? – Она уже не злилась. Я улыбнулся опять. Конфликт исчерпывался. Пришел мой черед бросаться на амбразуру. Но Катя перехватила этот порыв:Лежи уж. Сначала ужин. И таблетки. Заразишь ты меня на прощанье!Сама же сказала – любовный недуг.Не подлизывайся. Ешь, давай. – Усмехнулась она, и мы принялись за еду.Странный мы все-таки народ. – Сказал я, оглядывая осколки. – Где бы не появились, везде начинается разруха…Ты это обо мне?… – поинтересовалась Катерина.Так вообще…– и мы принялись за уборку.А еще – разговаривали, жили, любили друг друга, пока я не поправился, а Кате не пришла пора уезжать.

И он наступил – последний перед отъездом вечер. Я купил ей чайную розу. Мы вышли из маленького уютного ресторанчика и молча шагали по направлению к дому.

Если бы мы были мужем и женой, сейчас ты мыла бы посуду на кухне, а я в шлепанцах и рваном халате смотрел телевизор.Пусть так.Все равно невозможно.Она расценила это как намек на отъезд и еще крепче вжалась в мое плечо. «Все еще будет. Только лишь год», – так, наверное, это переводилось в слова. Слез не было. Была бутылка шампанского при свечах. Куча обещаний. И прощальная улыбка на перроне Варшавского вокзала. Слова не вязались. Сказанное в такие минуты должно иметь свое правописание. Поезд «Санкт-Петербург – Берлин» ушел точно по расписанию.

Стояла ночь, но я не спешил в метро, а двинулся по Обводному, нырнул в лабиринты проходных дворов и сквозняк опустевших улиц. Город, облокачиваясь на стихающий вечерний ветер, окутывал свою частичку. Он жил вместе со мной, в который раз помогая забыться в этом плотном кошмаре ожидания.

«Отъезд – репетиция смерти?» – слишком громкая фраза. Красивая и бестолковая как все афоризмы. Но, безусловно, первый шаг расставания делать всегда страшновато.

Катя! – сказал я окружающей темноте и не смог подобрать подходящие эпитеты.

«Здравствуй, Милый! – пришло через три месяца первое письмо от нее. – Ты, конечно, уже совсем позабыл меня. Но я все иногда очень по тебе скучаю. Так хочется поделиться с человеком, который тебя по-настоящему знает и может понять и простить. Германия слегка меня расслабила и спровоцировала на всякие проказы, но (хочу, чтоб ты знал) они ровным счетом ничего для меня не стоят. Как ты живешь? Но пока немного о себе:

После двух чудесных месяцев в Геттингене, где у нас произошли курсы разговорного языка и масса приключений, но воспоминания о тебе (и еще, ты знаешь, так болели зубы) держали меня в жесткой обороне. Теперь я, наконец, перебралась к моему дорогому профу. В Штуттгарт. Явилась к нему при параде (строгая такая). А он (бедный) бегал по институту, пиджак себе искал (Для представительства. Вот дает!) А я тем временем минут 15 с секретаршей общалась – мымра редкая. Я еще от нее поплачу.

С работой (учебой) все вроде как тип-топ. Еще набралась смелости и поперлась со своим Versiecherung (страховкой) к зубному. Мы друг друга не поняли, но зуб он мой залечил. И теперь я смело могу подставлять свой чувственный ротик теплым и ласковым губам мужиков.

Пожалуй, оба этих события трудно назвать причиной моего «осеннего марафона» (Точнее, не я бегаю за мужиками, а они меня пытаются поймать и в клеточку с позолотой посадить), но все же они сыграли свою роль.

Подробнее: 2 дня по приезде жила у одного знакомого питерца (он эмигрировал уже лет пять назад, женившись на еврейке). С ним (жуткий тип) у меня произошла очень неприятная история на почве взаимного недоверия (скорее с его стороны, так как тип он, точно, очень неприятный – это не только я заметила). Так что в 10 часов вечера я оказалась выкинутой на улицу, он просто выгнал меня на ночь глядя. СВОЛОЧЬ! До сих пор глаза кровью наливаются (и слезами) при воспоминании этого.

Но я не упала духом – переночевала у одной малознакомой пианистки из Ташкента и утром уже хотела отправиться в гостиницу (так как обещали поначалу общагу дать – нужно было недельку продержаться, но, сообщу заранее, ничего они мне не дали. Только зря на телефон потратилась. Тут и вспомнила, что должна еще вещи кое-какие забрать (коробок эдак 5) у Сережи Зайцева – был у нас такой Гумбольтовец (стипендиат). Сейчас он защищается в Казани. Вернется в Германию уже доктором в начале февраля. А пока комнату свою в Ганновере сдал одному арабу.

Так вот, зарезервировав уже номер в ночлежке для студентов, поехала я в общагу к Сереге. Там меня встретил очень дружелюбной и приятной (!) наружности араб (правда, симпатюлька). Так он мне и предложил (выслушав мои стенания) переночевать у него (у Сергея на кровати). Я согласилась, так как он мне понравился с первой минуты, к тому же если бы что случилось – у меня на Серегином этаже все ребята и девчата знакомые (как-никак пили вместе раньше). Он меня и вправду не тронул, зато растопил мое сердце, и я пережила у него чудесные две недели (не 9 1/2 ?!). Затем, после долгих переговоров в Штуттгарте, я плюнула на все (уже хотела в Россию возвращаться, к тому же нам стипу на банковский счет переводят – бери когда хочешь – классно, да?!). Но после общения с профом (мы с ним только по телефону и говорим – у него совершенно нет времени – недавно ему присвоили очередной пожизненный титул) я все-таки решила учиться дальше. Встретить меня на кафедре все отказались. Я была в панике. Сам понимаешь, что такое переезд. Всегда посуда, постель. Но тут я вспомнила о Вите из Штуттгарта, с которым я познакомилась в последние дни моего пребывания в Геттингене. Я на шару (абсолютно) позвонила ему. Не ожидал, но оказалось – он меня еще помнит и согласился встретить на вокзале, да к тому же предложил приют у себя пока я что-нибудь не найду. Полный восторг! Витька был просто чудо! Мы с ним провели шикарную ночь! В настоящее время он очень усиленно работает, т.к. к декабрю должен защищать диплом (он физик и занимается лазерами, точнее новым его видом – синим лазером…)

На второй день поиска жилища (я обзвонила 70 предложений и посетила 10 мест). В результате попала в шикарную квартиру. Хозяин очень критично меня минуты две рассматривал и … после недолгих раздумий предложил у него остаться, то есть согласился сдать квартиру (объявление выглядело очень странным – цена по соглашению!) Я плачу теперь 350 DM в месяц – это, кстати, очень дешево в Штуттгарте, где полным полно миллионеров. Мой старичок тоже оказался из их числа…

Короче (нет больше сил писать – рука устала, да и лекция заканчивается) через две недели проживания у него я получила:

Дешевую квартиру (класс люкс).Почти бесплатное питание (готовлю я, продукты платим 1 к 3)Работу (за 15 DM в час я убираюсь у него в квартире)К тому же еще будущего мужа + его миллион и квартира (он мне сделал предложение!) Но!!!! Есть огромые проблемы. Он стар (хоть и симпатичен) и не имел никогда никаких хобби и интересов кроме женщин (Weibenjagd – его словами). Короче, ставит много условий (Одно из них – сократить время моего отсутствия дома. Самое позднее я должна быть дома уже в 16 00 . Но это же невозможно!!!)Я кручу-верчу пока с ним. Не знаю, что и делать, но замуж за него не хочу, и, самое главное, детей от него не хочу!

Это ужасно!

Но у меня пока нет выхода. Я терплю, к тому же мне удалось найти к нему подход. И теперь потихоньку начинаю влиять на него. Позавчера он решил (тоже мое влияние) смотаться куда-нибудь, где потеплее. Я ему рассказала такие небылицы (и былицы тоже) о Кубе (у меня там родители 3 года жили, а я их навещала), что сегодня рано утром он улетел (!) на Островок Свободы. И я СВОБОДНА (абсолютно) целых две недели. Вечером приходит Витя (он обещал). Приготовлю замечательный ужин при свечах и оденусь в черное, как ты любишь. Витька – романтик, хоть и не признается в этом. А завтра еду к Fou-Fou в Ганновер (Он замучил меня своими звонками и письмами любовными ко мне. Не даром из Африки!). Мы едем в воскресенье на три дня в Париж (Он работает экскурсоводом, так что я еду совсем бесплатно.) Fou-Fou блестяще говорит по-французски (это его почти родной язык), и у меня теперь есть возможность изучать его даже в постели. Он тоже предложил мне руку и сердце. Гражданство немецкое у Fou-Fou уже есть – был женат на немке. Один только не делает мне предложений (Как и ты!) – это Витька – зараза. Он сказал, что ни за что бы не женился на мне…

Сегодня еще получила письмо от Сергея (другого) полное любви и страсти (он надеется тоже на наше слияние). Только ты мне не пишешь. Но ведь в этом я сама виновата!

Сереж! Напиши мне, пожалуйста, что же со мной такое происходит. Адрес у тебя теперь есть. К тому же у меня кроме личной еще и общественная жизнь имеется, которая и занимает гораздо большую часть моего времени. Сегодня, кстати, была в библиотеке, выбрала там 21 (!) книгу. Теперь не знаю, как домой донесу. Придется в два приема. А вчера к нам Явлинский приезжал. Я тоже была в числе многочисленных приглашенных. Классный мужик – Григорий. Но сейчас вообщем-то не до него.

Напиши что-нибудь?

Ты меня хоть немного помнишь?

Жду тебя!

Катя».

Я читал это письмо и чувствовал, как окончательно атрофируется пуповина, связывающая меня с моим прежним существом. Кокон, в котором я жил до сих пор, готов был лопнуть. Но мне все еще очень не хотелось сделать это последнее движение.

Почему, чтобы ощутить цену чего-то нужно сначала непременно его потерять?!

Но этот путь в три месяца еще необходимо было пройти. А пока на утро после проводов моей ненаглядной я потащился на работу. Вспомнил про Павла и зашел к ним в лабораторию. Там собрались все ребята и Ольга.

А вот и ты. Входи. – Голос ее был отлично отрежессирован. Тут слышалось и облегчение: «Наконец-то ты пришел», и легкая обида: «Почему так долго не был?», и, наконец, удовлетворение, что все-таки мы говорим на одном языке и отлично понимаем друг друга. И это отметилось мне как-то без интереса. Зафиксировалось, и все. Ребята пили кофе. А Костик предавался философии:Почему у людей такое гнусное убеждение, что если человек умен, если ему удается всякого изящно переспорить, значит, он непременно правду говорит. И верить этому надо безусловно. Тем более если еще и формул нагорожено. Ерунда какая-то! Чем ты умнее, тем легче тебе заморочить голову окружающим. Все, в конечном счете, зависит от того, насколько удачно скомпонуешь постулаты. И постулаты эти в любом случае недоказуемы. И в этом смысле наука ничем не отличается от религии, которая и вовсе зиждется на абсурде. Не перебивай! Но даже если оставить абстракции и перейти к нормальной жизни, то все наши выверты сводятся к доказательству (И себе, между прочим, тоже!) того, что ты вот не такой как прочая всякая деспотичная посредственность. Ты – пуп на ровном месте! Ума палата, ключ от которой, смею надеяться еще у тебя в кармане! – Он шумно перевел дыхание.Может быть… Может быть… – мечтательно произнесла Ольга, и я внутренне захихикал. Константин не заметил издевки. Он был увлечен течением собственной мысли: Не может быть, а есть! Кладезь! Возьми любую книгу по современной эрзац философии. Ты прочитаешь больше двух страниц и не уснешь при этом? И что в голове? Умные мысли или ощущение, что здесь кто-то круто определениями поигрался?Ну и что же получается, – лениво продолжала Ольга, - ум вреден для здоровья?А хоть бы и так!А вы про иехуизм слышали? – Я не выдержал и влез в разговор.Какой такой …. – Павел даже поперхнулся.Учение такое новомодное. Нет? Это все к тому, что сам-то ты себя умным считаешь. И не таким как все.Считаю. Но не тычу этим в рожу всем подряд!А мне? Ладно – не обижайся.На что?Все это только к тому, – пропустил я вопрос мимо ушей, – что если человек пытается думать не так как другие, он просто предоставляет альтернативу, ну, возможность выбора тем самым, у кого на это мозгов не хватает.Это ты посчитал, что им чего-то не хватает, – опять очнулся Павел, – Только они в этом, может, и не нуждаются. Простые люди они потому и простые, что … простые. Пойдем пообщаемся.Пойдем, – легко согласился я. Не удержался и добавил. – Ты Татьяну сегодня видел. По-моему, она за последнее время еще похорошела. – Продолжил мечтательно. – Какой у нее теперь взгляд с поволокой. Костик захлопал глазами. Я зацепил взглядом Ольгу, подметил, как изменилось ее лицо, и мирно подумал о глубине взаимной женской симпатии. С тем и притворил за собой дверь.

Мы вышли в коридор. Потом молча добрались до буфета. В общей сутолоке и болтовне говорить можно было сколько угодно. Никто внимания не обратит.

Не о женском вопросе. Тут все ясно. Место с чувственным приемом я уже нашел. Давай о работе. Был тут у шефа. Дал он мне твои последние таблицы посмотреть. Моей башки не на все хватает, но если ты, действительно прочухал, что из этого вытекает. Это ж какую кашу можно заварить! Что скажешь?Я пока не очень понимаю твои интересы. Очень просто! Если эти данные доработать и к моему дисеру приложить – блестящая защита должна получиться. А ты станешь консультантом. То есть все данные остаются твоими. В развернутом варианте. Как? Я молчал. Молчал оттого, что все это стало для меня немного неинтересно. 95% науки (может быть только у меня так) – это рутина, рутина и еще раз – рутина. Эта рутина сейчас главным образом и предстояла. Что ж, хорошо, если ее помогут сделать. Потом придумаем, какого зверя из этого вывести.

Истолковав мое молчание по-своему, Павел неожиданно нервно выпалил:

Ты ведь знаешь, если я могу не надувать, я не надуваю, – и осекся.Можешь. Можешь иногда…Брось ты свою казуистику! – пальцы его забегали по столу.Ты не правильно меня понял. Я даже рад. Сейчас, когда Катерина отъехала, – брякнул, даже не успев подумать, что этого не следовало говорить, и неуклюже продолжил, – у меня будет больше времени для собственной работы. Все выйдет замечательно. Не сомневаюсь.Лояльно… Отличный ты парень, холера тебя подери, – усмехнулся Павел. – А пробиваться надо вместе – это факт,– добавил и завершил. – Спасибо.Все наоборот, это ведь ты мне помогать собрался. Как я любил в это момент эту контору и даже своего шефа! Любил за всю неопределенность моего нынешнего положения, даже за то, что он не трогает бывалого пенсионера Эзру, за его экономность и щепетильность, за все мое сложное к нему отношение.

Тема исчерпалась. К тому же за наш столик подсели две институтки с необычайно окультуренным выражением лиц. И разговор велся такой же окультуренный – про куртуазный маньеризм. Павел скривился.

Ты знаешь, – сменила тему одна из девушек, – оказывается, княгине Тенишевой в ее Абрамцеве сам Рерих собор расписывал. Сейчас там картофель хранят. Ужас! А еще там матрешек изобрели.В Талашкино она жила,– встрял я и тут же пожалел об этом.Моя реплика потонула в подчеркнутом невнимании. Выражение глаз было такое, как будто я нагло влез к ним женскую раздевалку. Или еще похуже – снял с биде. «Какая наглость!» – написалось на обоих лицах.

«И чего, собственно, я к ним прилез?!» Мы встали и двинулись к выходу. И тут я снова перехватил взгляд Любови Александровны – нашего ученого секретаря. Она почти понимающе улыбнулась мне. «Надо месяц уже как зайти по поводу моих документов. Сегодня и зайду!»

Любовь Александровна – легендарная личность на нашем местечковом уровне. Сделав себе сиятельную карьеру в постелях ректорского окружения, о чем все знали, но боялись даже говорить, она отчего-то так никого на себе и не женила. И это странно. Эффектная особа. Хотя сейчас здорово располнела. Лицо стало чуть слишком мясистым с вторым подбородком, бедра – рыхловатыми, талия сползла. Но для поколения постарше она, должно быть, все еще оставалась в самом соку. Правда, говорили опять же, любила выпить, но кто этого не любил все в том же старшем поколении. Впрочем, это только сплошные мои домыслы. Домыслы, да и только!

Совсем недавно ее имя начали снова мусолить при каждой возможности. Опять забурлило, забулькало наше академическое болото. «А Вы знаете... – понеслось над рядами честных налогоплательщиков. – Вы знаете? А Вы?» Не хочешь - не слушай, можешь даже уши ватой заткнуть. Все равно доведут. Тем более такое.

Была убита мать нашего Ученого секретаря – старушка из бывших. Кто знал, твердили, умница была бабуся. Жила себе потихоньку, дочь обихаживала и вдруг... Тело обнаружили соседи. Посреди комнаты. Голова раскроена до нижней челюсти. И ничего почти не пропало. Вот такая фактура.

Алиби Любовь Александровна имела твердокаменное. И это вызывало еще большие подозрения. Все считали, что если не она сама, то уж по ее наводке точно. Только так! Только попробуй – докажи. А это-то как раз и невозможно. Следующий вывод: «Не пойман – не вор». И пусть себе твердят, как эта гадюка собственную мать (!!!!!) укокошила. А дама безоблачно улыбалась в ответ. Точно так же, как и тогда, когда я закрыл за собой двери ее кабинета.

- Что же, Сережа, забыл ты меня совсем. Lapis philosophorum все ищешь? – неожиданно фамильярно обратилась ко мне сия важная матрона. Глаза теплели, лицо лоснилось, голос с хрипотцой сочился доброжелательством.

Моя растерянность тут же поперла из всех дыр: «С чего бы это? И вдруг так сразу!»

- Я уезжал, – промямлили сквозь размягчение мозгов мои голосовые связки.

- Знаю, знаю. На югах загорать изволили, молодой человек. Завидно, но не похвально.

Мне показалось даже странным, что не было произнесено: «Мой мальчик». Вот так всегда. Возьмись покруче, потом сделай послабление. И кто-то обомлеет от радости на твои щедроты, а кто-то еще и пожалеет «о счастливых прошлых временах». От приветливой внимательности мысли окончательно превратились в студень. Хрипловатый голос стал казаться вкрадчивым и легко окутывал каждым своим оттенком. Женщина изменялась на глазах и выглядела уже не крутой чиновницей, а так – изрядно пожившей и слегка уставшей от этого кошкой. Тот же слегка рассеянный взгляд прищуренных дымчатых глаз. Зрачки – колодцы. Улыбка, скользящая с губ. «Вот это да!» Не знаю, что там бывает у гейш, но профессура явно знала толк в женщинах! А эта женщина явно знала толк в жизни.

Разговор продолжался. А мои мысли плавали в стороне: «Ты что, полудурок, совсем башня съехала?!? – пытался докричаться до меня рассудок. Но сознанию просто не удавалось сконцентрироваться. – Вот это да!» – только тупо повторяла совсем офанаревшая чувственность. Своим кошачьим чутьем на уровне подкорки я еще ощущал всплывающую опасность, но ничего не мог ей противопоставить.

Где молодость демонстрирует задорную легкость и гладкость кожи, опытность предпочитает иллюзию понимания. И видимость оказывается важнее существа дела. И еще неизвестно, кто кого компенсирует. Именно так, господа! Еще? Пожалуйста! Мы все рвемся поговорить, но совершенно не умеем слышать. «Не умеем» – неправильное словосочетание. Не хотим или даже не можем. Внимательно слушать –особый талант.

Я уже совсем растаял. Базлал, гулил, чуть не рассказал всю историю последнего месяца. Слава Богу, в дверь постучали. Она оказалась заперта.

- Ничего,попозже зайдут, – устало протянула Любовь Александровна. – А бумаги твои уже в Москве, – продолжила она как само собой разумеющееся и, предупредив мое законное стремление «выразить благодарность», протянула так же ровно, на грани томности. – Ну какие могут быть счеты… Разве что зашел бы как-нибудь. В гости. – Последнее было тоже произнесено без эмоциональных всплесков. (Действительно, чего особенного? Мы общаемся по душам уже целых пятнадцать минут.) – У меня, между прочим, неплохая коллекция живописи.

И об этой моей страсти она оказалась осведомлена. И я неожиданно для самого себя согласился. Почему? НЕ ЗНАЮ! Может быть, почувствовал родственную душу. Может быть, репутация сыграла свою роль. Основной инстинкт, знаете ли. Только тянуло меня как магнитом. И я согласился, и даже почувствовал от этого облегчение.

Дав свой адрес и еще раз добившись подтверждения моего обещания прийти, дама отпустила кавалера. Мы снова перешли на официальный стиль общения. Только вывалившись в коридор, я начал обретать способность трезво оценивать происходящее и понял, что влип по самые некуда. Вернее, «куда» пока таяло в продолжении сюжета. И мне оставалось только плестись к своему столу и еще пытаться работать. Но весь оставшийся день дела так и валились из рук. И назавтра тоже.

Проблема свелась к непониманию себя самого. Как сказал один мой приятель, повернутый на парадоксах: «Все непреодолимые желания можно свести к поездке на Нил всего лишь для того, чтобы сунуть ногу в пасть тамошнего крокодила». «Зачем катить в такую даль, – рассуждал давешний посетитель Ученого Совета, – положите ее под трамвай – эффект ничуть не хуже выйдет… Или сходите в гости к Любови Александровне... Только тут ногой не отделаешься - голову срежет. Но ведь я не господин Берлиоз. Не гробил я роман Мастера. Не гробил. Не за что меня под трамвай. Подумаешь, грохнул пару человек!» – выплыла последняя мысль откуда-то из-за угла: «Где тут раздача индульгенций?»

Мои мозги снова и снова прокручивали предстоящее событие в поисках подвоха. Само приглашение было ловушкой. Но меня как лису в капкан тянул туда запах тухлятины: «Вот только посмотрю. Как там...» А пока моя персона медленно брела по Невскому, не находя повода за что-нибудь зацепиться.

Каждый раз, попадая в эту пеструю толпу, я постепенно растворяюсь в ней. И по улице, отирая встречные балахоны, плывет только раздраженное недопонимание происходящего, ввергшего меня в свою прорву.

«Суета, все суета, – сказал проповедующий. – И никто суеты осознать не умеет». Поэтому я всегда дьявольски боюсь сборищ и очередей. Они напоминают мне удавов, но не тех – с классического рисунка Экзюпери, а анаконду из давней детской сказки. Люди сживаются с ней, радуются ее присутствию, даже не ощущая железные кольца у себя на горле. Это не чистоплюйство. Просто я оказываюсь чужим там и все. Чужим среди чужих – отдельных капелек огромной реки, которые никогда не сольются вместе. И тут...

Неожиданно, на самом углу Катькиного сада из толпы на меня вывалился Андрей.

- Вот это встреча! – выдохнули мы в унисон.

- Голубых проведать заходил? – не смог я не обнародовать своего дурного настроения.

- Скажешь тоже, – демонстративно не обиделся Андрей. – В Салтыковку заглядывал – книжки почитать.

Напряженный у тебя бизнес…Какой, на хрен, напряженный, когда у меня управляющий есть и штат клерков. Так, на бирже играю, чтоб мозги занять. Там, кстати, самые крутые деньги и наваривают. Можно и вовсе туды податься. Рынок акций – та же математика. Вероятность. Прогноз. Только людей жалко. Сжились уже. Ты о ком?Да так. Ты Татищева читал? Нет? А зря. – И я почувствовал, что сейчас и получу сполна все недостающее мне в эти расхристанные дни. Андрей был для меня чем-то вродеграфа де Ла Фер (Хоть я – Упаси Господи! – и не тяну на Д’Артаньяна). И уж если где и можно было найти настоящее понимание, то только у него. Он всегда оказывался много мудрее – несколько отвлеченным и в то же время конкретным и ясным. Бывали времена общего свинства. И неизвестно еще, кто кого перещеголял. Бывали времена, когда мы вдвоем пешкодралом по несколько раз мерили Невский из конца в конец. И совсем не замечали идущего дождя, прохожих, проституток, полемизирующей толпы вдоль Гостиного со всеми их разноцветными знаменами и даже хорошеньких девчонок по весне. И что же было? А просто обмусоливалась какая-нибудь идея о том, что все вокруг и даже сами люди со всеми их страстями и безразличием, возможно только лишь волдыри пространства-времени, такие вздутия в общем покрывале всеобщих взаимодействий. Своего рода буря в стакане. Сама сложность пространственно-временных теорий, включая проблему восприятия, если и прослеживалась, то только так – постольку поскольку. Главным был человек, то самое возмущение континуума, обреченное вернуть ему всю свою сущность.

«Это ж надо так набраться, – лезли в голову всякие провокаторские мысли. – Пожалуй без пары пива нам не вылезти из этой галиматьи». Приходилось заходить ко мне на огонек и засесть там, пока огонек становился уже совсем не нужен. «Нет, вот ты послушай», – говорил Андрей

- Нет, вот послушай, – голос его снова цвел от возможности развития новой идеи. А, собственно, чем еще занять себя человеку в питерский осенне-зимний пересменок. Морось как ржавчина съедает городской пейзаж. Ее холодная влага просачивается даже под кожу. Женская половина погружает свои рельефные тела в бесформенные пальто, а выражения лиц – в смесь промозглого сплина и меланхолии. Мужская половина пробавляется согревающим, но это мало сказывается на холодности их оценок. И даже блеск в глазах какого-то водянистого цвета.

- Так вот, послушай! – Снова пытался сказать Андрей.

- Пойдем уж сразу ко мне. – Перебил его я. – Ноги что-то болят.

- Пойдем. Пожрать только зацепим. – И мы зашли в подвернувшийся магазин, большой и изысканный, и с такими же ценами. Вначале Андрей являл образ рачительного хозяина. Долго выбирал и торговался с продавщицами. Задавал им их профессиональные вопросы, понимающе кивал, скрупулезно отсчитывал деньги. Потом сломался – купил всем девушкам за прилавком гостинцев – от шампанского до мороженого – высказал несколько грубоватых комплиментов. И мы вышли, провожаемые нежными взглядами: «Вот же мужик!» Мое участие в этом спектакле ограничивалось ролью почетного сумконосца. Итак? Итак, адьё, дамы. А господа?

Господа в двух лицах прошествовали в мою скромную комнату и вывалили продукты на свободный кусок стола. Распаковали все, что можно было потреблять без готовки и занялись кофе. Пока кофеварка шипела и пыхтела, производя изрядную дозу черной, ароматной жидкости, слова снова пошли гулять по комнате.

- Так ты послушай, – сказал Андрей. – Причем здесь Татищев? А вот: еще когда Геродот в первой половине V века до Рождества Христова прибыл учиться в Египет, жрецы подтвердили, что уже одиннадцать тысяч триста сорок лет на Земле не появлялся ни один Бог. Ни ОДИН, понимаешь. Но дело не в том вовсе. А вот. Тогда учет событий был поставлен на уровне. Даже отбросив эзотеризм. Просто блюли точность науки. И в истории тоже. Ограждали ее от посторонних и блюли. Но периоды развития культуры всегда, подчеркиваю, всегда сменяются периодами варварства. И от того, что было на самом деле, до нас докатываются только крохи. Эллины обманули потомков, оставив после себя лишь редкие памятники изумительной красоты. Может быть, еще и тонкости рассуждений, хотя они слишком созерцательны. На самом деле было там полно и идиотов, и колченогих уродин, и жрали они лук со своих грядок. И им воняли. Но это расцвет. А что потом? Все величайшие библиотеки – от египетских, включая Крит и Александрию, сгорели. Или – как Византийская через Ивана Грозного – канули в небытие. Можно ее найти? Вряд ли. За пятьсот лет любая бумага станет трухой. Тем более в каземате. Не суть! Есть еще глина Вавилона. Из нее все и лепят. Вот тут и возникает мысль о возможности временных провалов и несовпадений в мировой истории. Попробуй, совмести летописи. И окажется, что Ричард Плантагенет – «Львиное сердце» и князь Игорь жили в одно и то же время. Может это быть? Может! А может и не быть. И чем дальше вглубь, тем легче потерять пару-тройку веков. И Иисус, и Кришна, возможно, одного поля ягоды, если вообще не одно лицо. А пророк Мухаммед – один из его апостолов. Сколько угодно вариантов. Это господин Гумилев рассказывает историю Азии, как будто все было только вчера. А ведь мы даже историю последней революции знаем смутно. Не говоря уже о Татищеве. Он ведь реальными документами пользовался. А где они теперь? Я уже не говорю о том, что сколько зрителей, столько и версий. Может, и прав Фоменко? Что скажешь?

Все ждали пятого Евангелия...Продолжай, пожалуйста.Когда смотришь изнутри времени, – пытался собрать я нечто осмысленное,- история оказывается вывернутой наизнанку. И мы вместо ее пестрого и взаимообусловленного ковра видим лишь беспорядочные узелки, связки и разрывы. Но мне кажется, что если сопоставить все разом – техника лет через несколько это позволит – дыры будут не слишком велики.Не уверен. Как сказал бы Тьери: «Легенда – это живое придание, всегда более действительное, чем то,что мы называем историей». Но все дело в том, что история и сохранила свою сущность, именно став этой легендой. И все время идут повторения. Асгарт – Шамбала – Китеж. Земля обетованная и Беловодье. Еще – Заратустра во всех своих воплощениях. Вместе с ним Отцы всех религий. Потом пресвитер Иоанн – глава великого государства несторианцев на Востоке, которому все темные столетия европейские государи слали послов, и который в конечном счете слился с Чингиз-ханом, взявшим в 1244 году Иерусалим. А Грааль? – Андрей опять увлекся собственной осведомленностью. – Сколько историй, начиная с рыцарей короля Артура и катаров с их Монсегюром и кончая Индианой Джонсом. А что он вообще такое? Блюдо, чаша, в которую Иосиф Аримафейский кровь Господню принял, камень небесный или, как теперь некоторые сомневаются: «Не семя ли это Христово, принятое Магдалиной?» А?Сколько я знаю, Грааль – камешек из венца Люцифера – Светоносного нашего черта. Не даром за ним так охотились ребята из SS.Кстати, институт Тибета после нашей победы тоже канул в Лету. А Гурджиев?Духовная культура не может сохраняться адекватно.Да. Да. Да. Но как же история?История – это то, что мы о ней знаем.А если я любопытный, и мне этого не хватает?Читай Татищева. Можешь еще Карамзина с Ключевским прихватить. И даже Радзинского с Историей КПСС, хотя от последнего я бы воздержался. А вот идея про временные смещения вполне реальна. Ковер точно в дырьях. Как и мы сами. Андрей засовывал в рот бутерброд с семгой и остановился на пол дороге:

Ты о чем?Да так. Проходящая жизнь – история по-твоему – идет, изменяет нас. Мы, наверное, становимся сильнее. В чем-то. Только что с ней делать – с этой силой? – я умоляюще посмотрел на него.Тут и думать особенно нечего, – Андрей опять расслабился, - столько заповедей на эту тему. Сильный должен быть добрым. Ему это проще.Ты мне еще про Андреева расскажи и «Розу мира». Как мы лошадей грамоте учить будем. Добреньким. А если он не может?Эти способы психической самозащиты уже давно обкатаны человечеством. Они уже заложены в нас. Совесть называется. Справедливость, знаешь.Справедливость? Да уж – конкретное понятие. А? И потом, мы всегда примеряем ее только на себя. Даже если ты глядишь на это со стороны, читаешь, слушаешь. Даже если это не с нами, мы все равно примеряем это только на себя. – Я принял его манеру изъясняться. – И поэтому справедливость аморфна. И касается она, – нарочито отчетливо выговаривал слова, – только конкретного человека. Она вообще касается только человека. Вот кошка лезет на дерево разорять птичье гнездо. Справедливо? Не о том говорю? Хорошо! Вот мальчик стреляет в кошку из рогатки во спасение птиц. – А это? В крайнем случае, можно отметить, что он применяет к природе человеческие категории. Мы начинаем рассуждать об этом только, если в результате его акции помрет старуха – хозяйка кошки.Ну и что? Вот тебе и защита. И потом, это слишком узко и слишком в сторону. Вернемся к совести. – Но тут уже увлекся я.Совесть. Честь. Кодекс. Долговременная выгода. МУТЬ. Ну что ж, давай попробуем рассуждать отвлеченно, – пробурчал я, впервые решившись заговорить на собственную тему. - В детстве у меня с бабушкой была такая игра. Ты. Мы представляли себе, что можно уничтожить человека просто силой собственной убийственной мысли. Сказать: «Ты мертв!» – и его нет. Тебе ничего не будет. Никто не узнает. Что дальше? – Андрей смотрел на меня своим пристально-проницательным взглядом, но так, кажется, ничего и не заметил.Губы мои между тем продолжали выпускать слова, и самообладание постепенно заняло свое привычное место:

- Я был тогда в том розовом возрасте, когда мальчишки играют в добрых индейцев или благородных разбойников, побеждающих нечистую силу...

Белые начинают и выигрывают...Точно. И я очень жалел, например, что Айвенго не сам лично доконал зловредного де Буагильбера... Да, примеров – море. Покарать литературного гада всегда очень легко.Тем более что дети сентиментальны, но жестоки. Не в равной степени, но, пожалуй... Я тебя перебил. Продолжай.Дело не в детях, а сценаристах. Литераторах, скажем так, которые волей неволей создают только схемы. В крайнем случае - муляжи. Литературный герой жив только, когда о нем пишут. «Вот вам, – говорят, – образчик для подражания». А мы и уселись, варежки пораскрывав... Да о чем продолжать! Я мог часами представлять, как моя училка по математике – сущая ведьма – терпит все известные адовы муки. Потом уже понял, что она всего-то несчастный человек. И дети для нее – единственный способ хоть чуть-чуть поквитаться с этой жизнью. Мне стало жаль ее и все. Пусть и с налетом брезгливости. Но тогда я уже научился абстрагироваться от действительности, думать дальше трех шагов вперед.И что?Да то, что людей нельзя свести к нескольким определениям.Большинство... – Он слушал меня и все-таки не понимал. Да и как это сделать, если я и сам разобраться не смог. И никогда не смогу.Вот хреновина какая! По комнате поплыло молчание, вызванное даже не моими словами, а скорее их тоном. Тем, что стояло «за...». Все должно иметь собственное выражение. И произношение. Иногда пауза заменяет вдохновенный монолог. Но это другая пауза.

Вот когда позавидуешь курильщикам! Можно долго искать в карманах пачку. Поковыряться, достать и медленно размять пальцами сигарету. Потом прикурить. Да еще не сразу. Но уверенно. И, наконец, сидеть и пускать дым с глубокомысленным видом в надежде, что в голове появится хоть одна мысль.

- Скажи мне, а ведь она успела на тот самолет? – Он понял все, что в человеческих силах! Я кивнул, чтобы не сказать большего. И он не стал не успокаивать, не соболезновать. Он был моим настоящим графом де Ла Фер.

- Серега, – продолжал Андрей после некоторой паузы, – а человек ведь всегда таков, каким сам себя судит... И не податься ли нам к девкам. А? – Переходик вышел что надо!

Я тоскливо подумал о Кате. Конечно, год – почти безразмерный срок. Но начинать с первого же дня! Оценив мое замешательство, Андрей согласился:

-Тогда в сауну, Все! Возражения не принимаются. Только раков купим. И пива. – Купили и пива, и раков.

- Знаешь что, дружище, – удовлетворился мой провожатый, – не стоит строить из себя страстотерпца. Не голубой крови мы, извини, и не в шелка пукаем, чтоб потом всякие кодексы чести себе пририсовывать. Но если тебе нравится – валяй. Поехали, однако. У меня в баньке в загашнике, если приспичит, и водочка есть. Знатная. «Три богатыря» новгородского разлива. Все члены ЦК КПСС ей только и пробавлялись. Знали толк, надо отдать должное.

- Слушай, Андрюха, – теперь уже я бестолково сменил тему, - вот ты такой умный, статный, преуспевающий. Почему один?

- Ты о женщинах? Вопрос вкуса. На мой взгляд, есть очень немного женщин, за которых стоит умереть, но гораздо меньше – с которыми можно жить.

- И где ты это вычитал?

- Личный опыт.

Мы поймали машину – Андрей никогда не водил сам из-за плохого зрения – и понеслись к окраине, петляя по израненному асфальту незнакомых мне проездов и проулков. Ехали молча.

Потом была баня. В лучшем виде. Парная, сауна, бассейн, веники, массаж, обслуга. Что еще надо? Мы натерлись медом с солью и смачно пропотели. Освежились и повторили. Теперь уже в парной. Смешали воду от веников с пивом, и от каменки поплыла смесь запахов свежего хлеба и осенней березовой рощи. Воздух тек внутрь, слегка обжигая ноздри. И вся кожа оттаивала от ядреного сухого пара. Дошло. Проняло. Сидели из последних сил и – в бассейн. Холодный до голубизны и иголок в кончиках пальцев. Немного пива в глотку, чтоб не превратиться в вяленое мясо, и можно начинать по новой. Теперь уже появился парильщик – виртуоз своего дела. Он то оглаживал вениками, то нагонял жар, то жесткими ударами загонял его внутрь. Делал все это без излишнего старания и поэтому хорошо. После процедуры мое тело отлепили от полатей и отправили в бассейн, и я лежал там, отмокая и блаженствуя. Млел, пока не замерз. Вылетел с визгом, и снова в сауну – отогреться. Ко мне опять присоединился Андрей. Мы попыхтели, покряхтели, поплавились, и он сдал меня массажистке, а сам с другой девочкой – совсем молоденькой и хрупкой – удалился в соседнее помещение.

Я лежал, слегка прикрытый простыней, и сильные уверенные руки профессионала разбирали меня на сегменты. Теперь мой организм больше походил на конструктор, из которого пытались сделать нечто, пригодное для применения.

С недавних пор боль прочно сжилась с моим телом. Ей, видимо, особенно приглянулось это место для обитания. Она не уходила никогда, лишь перемещалась от места к месту, как бы знакомясь со всем подопытным пространством. «Мороз-воевода дозором обходит владенья свои…» Я воспринимал ее как нечто неотъемлемое, как верную жену, от которой все равно никуда не денешься. Единственным средством ко спасению оказывалась тяжелая работа, до «не могу» и через «не могу», до животной усталости, до конца. И когда потом приходила приятная ломота в ноги и руки, у боли просто не оставалось сил еще для чего-нибудь другого. Был и еще один способ – взять и влюбиться.

Что Вы думаете о любви? – спросил я у работающей меня женщины.Прямо сейчас? – прозвучал трудовой вопрос.Да нет, тяжеловато, нужно передохнуть, – засуетился клиент.Как знаешь, – прихлопнула она меня по заднице.« И чего лезу ко всем со своими глупостями? Как маленький, право», – думал я, пока заканчивался сеанс. Так себе думал, чтобы сохранить внутри хоть тоненький стерженек, на который можно будет потом повесить другие мысли. Процедуры завершились.

Вот так-то, брат, –говорил погодя Андрей, завернутый в толстый, зеленый, махровый халат. – А ты – совесть, справедливость! Хренову тучу народу интересуют куда более прозаические вещи. Как бабу склеить и покруче ее трахнуть. Или наоборот. На худой конец – порнушку крутнуть или фуфырь. У кого что свербит… Или как деньжат на новую тачку раздобыть. Пожрать хорошо. Пивка дерябнуть. Под рыбку, разумеется. Футбольчик опять же посмотреть. И на кой им все твои Гималаи духа? - Да я сам такой чаще всего! – перебил я. – Только если припрет.

Врешь, однако. И не только, когда припрет. – Мы уже изрядно дали и поэтому могли плести и не такую ахинею.А что ты думаешь о бессмертии? – Мысли мои опять вошли в клинч.Это, смотря как, – граф де Ла Фер терпеливо словно прихоти беременной сносил мое занудство. – Если говорить о бессмертии в том же самом теле или той же жизни, это было бы ужасно. – «В той же самой жизни», – беззвучно повторил я за ним. – Люди превратились бы в чудовищных монстров. Особенно, если все выходило бы только для избранных. Но по-другому и не бывает. Именно поэтому мне и не нравится геронтология. Представляешь, бессмертный Сталин или Ким Ир Сен. А? Бессмертие души... А на каких условиях? Конечно, что будет там дальше. Но веру в бессмертие можно заменить обычной цепью всеобщих связей. Ты оставляешь след в памяти некоторого числа близких (и не очень) тебе людей. Они несут эти крупицы дальше, оставляя потомкам. Чем больше ты в этом мире значишь, тем больше их число и длиннее шлейф. Что-то вроде коллективного бессознательного... Но я вижу, баня тебя не проняла. Айда-ка на собачьи бои.Согласен. – И мы снова закружили по городу, оказавшись в итоге в просторном спортивном зале, недалеко от Московских ворот. Все помещение заполнял собачий лай, рык, брех, гавканье и клацанье зубов. Бойцовые псы рвались из ошейников, а рядом разминали ноги ребята бандитского вида и роскошные женщины в золоте, бриллиантах и кашемировых пальто. Посередине оборудовали ринг и расставили скамейки для зрителей. Мы поместились чуть поодаль на балконе, чтобы была возможность обозреть весь зал, и зрелище драки не портило впечатления излишними подробностями.Делались ставки. Готовились собаки. Судья и ветеринар уже заняли свои места. Я рассматривал сцену с захватывающим любопытством человека, впервые попавшего на подобное представление. Началось. Первыми на ринг для разогрева пустили крупного, коренастого, белого бультерьера с розовым носом и зубами, гребенкой торчащими из его горбоносой пасти. Следом –южнорусскую овчарку – матерого белого пса – больше противника раза в четыре.

- Ну, против лома нет приема, – с видом скучающего знатока протянул Андрей. И, действительно, все решилось в несколько секунд. Овчарка перехватила еще в полете мчащееся на нее в слюне и злобе белое существо поперек туловища и держала, сцепив челюсти, пока бессильно щелкающий зубами бультерьер не задохнулся до потери сознания. Собак расцепили. Выдернутый из пасти пес только подергивал лапами и хрипел. И мне стало жаль этого крысоподобного монстра. Врач поколдовал над ним и ушел. Минут тридцать пес лежал, выпучив глаза, привязанным в углу к стойке шведской стенки. И все-таки боец – это боец – сначала сел, загребая под себя лапами, потом встал, побухтел и даже начал подергивать привязь, кидаясь на проходивших мимо соперников.

Бои между тем продолжились. Пускали молодых. В основном стаффордов. Дрались бойко, норовя выпрыгнуть из собственной шкуры. Но уже минут через пять собаки начинали задыхаться, и дальше все превращалось в подобие плохой жевательной резины и вязло в зубах. Противники валились с ног, не зная, что делать среди этой орущей со всех сторон кодлы. Бой прекращали за явным преимуществом хозяев. И так повторялось несколько раз. Мне стало скучно. Почти так же как и моему другу. Наконец, появилась настоящая пара. Матерый стаффорд крысиного цвета и американец – белый пит-буль в черных и коричневых пятнах по всему телу. Оба пятилетки - поджарые, мускулистые, яростные.

- Главное теперь – терпеть, – скупо сказал Андрей. Так и случилось. Бой из бешенной свалки постепенно перешел в поединок воль и выносливости. Псы, вцепившись друг в друга, старались во что бы то ни стало додавить, дожать противника. Стаффорд весь бой был более агрессивным. Лез вперед, стараясь ухватить врага за самое уязвимое. Шкура бойцов заалела от крови. Красная слюна пузырилась из разинутых пастей, текла по вывалившимся языкам. Все оттенки драки в глазах начала заменять тупость усталости. И тут пит-буль вытерпел и дожал. И вывернувшийся из его клыков стаффорд сиганул наутек в ноги хозяев. Большего позора и выдумать невозможно. Схватка кончилась. У пит-буля хватило сил только, чтобы доковылять до хозяина. Но он уже никого не интересовал. Люди делили выигрыш. Проигравшие торопились исчезнуть с места событий. Собак распихали по авто. Скоро поле боя снова превратилось в спортивный зал N-ского питерского техникума. Ночной город проглотил его огни, превратив мелькающие за окном машины фасады домов в бесконечный поезд, катящий сквозь время.

«Главное - терпеть», – думал я по дороге домой.

Знаешь что, а ты попробуй написать. У тебя получится. Хоть для себя, – сказал Андрей на прощанье. – Только выложив все такими длинными загогулинами на белый свет белого листа можно действительно засветить пленку своих воспоминаний. Витиевато выложил, да? Но ведь и «рукописи не горят».Не горят. Их просто сдают в макулатуру.

«Писать - почему бы и нет?» – подумалось мне уже дома. У меня давно выработалось железное правило: «Хочешь излагать свои путаные мысли – лучше пиши». Слушать все равно никто не станет, А вот прочесть – авось и сподобится кто-нибудь – вместо снотворного на сон грядущий.

Я порылся в самом дальнем ящике письменного стола и извлек оттуда объемистую папку. «Високосный век», – гласила надпись на лицевой стороне. И автор просидел всю ночь, выбирая стоящее из груды бездарных потуг и литературного хлама. Сон так и не явился. Зато пришел рассвет. Исходная кипа бумаги сократилась до объема в пару десятков листков. «С этого и начнем», - пришла мысль, когда мой желудок принимал по утру ударную дозу кофеина, чтобы его хозяин смог продержаться в здравом уме и доброй памяти весь наступающий день. А вечером меня ожидала одна умудренная опытом дама.

Делая вид, что ничего не происходит, я долго стоял под душем, потом педантично вычистил зубы, тщательно выбрился, расчесался, подготовил к выходу единственный приличный костюм и вылил на себя чуть не весь флакон одеколона. Такое начало жаль было оставлять без продолжения. И я перемыл почти всю посуду, и даже добрался до кофеварки. Количества гущи, растекшейся по эмали раковины, хватило бы, чтобы угадать перипетии будущей жизни всей квартиры лет на сто вперед. «Почему бы и нет», – бодро констатировал распалившийся домработник и отбыл пылесосить свою берлогу. На этом стоило сделать паузу. Надо, однако, и на работе появиться. Там я чуть было не позабыл о намечавшейся вечеринке. Но не забыл вот. Не получилось.

К назначенному сроку я опоздал на полчаса. Специально. Но встретившая меня дама этого и не заметила.

-Входи, – просто сказала она и отступила в сторону. На ней был длинный, почти до пят, парчовый халат с китайским драконом на спине и тапочки к нему в тон. Волосы слегка растрепаны, как и положено в домашней обстановке, но все лицо тщательно и неброско подкрашено, так что кожа казалась почти свежей. Мне стало любопытно. И даже больше.

Дама достойно приняла букет, прихваченный мной от флориста, и бутыль шампанского. Пошла на кухню, подобрать вазу. У гостя выдалось время оглядеться по сторонам. Обстановка довольно обычная – зацепилась за начало восьмидесятых – но все тщательно и со вкусом подобрано друг к другу. Без излишеств. Единственным, что резко оцарапало взгляд, была неплохая копия Леонардо «Мадонна с младенцем». Она висела над диваном повернутой на бок так, что богородица оказывалась лежащей на спине. Младенец, оглядываясь на зрителя, вожделенно облизывал обнаженную сочную грудь, и впечатление неожиданно сползало в область эротики.

-Проходи, садись, – появилась хозяйка с букетом, уже пристроенным в небольшую круглую вазу из прозрачного стекла. Щелкнул выключатель, и комната погрузилась в полумрак, разбавленный только светом пары свечей на столике с легкой закуской, фруктами и бутылкой коньяка. Женщина ждала моей реакции. Я восхитился.

Мне даже почти не пришлось разыгрывать неловкость. Она взяла на себя роль тамады, заботливой хозяйки, занятной собеседницы и ... Она подливала мне коньяк, внимательно слушала и заполняла все пространство комнаты своим ровным хрипловатым голосом. В официальной части гостя разом посвятили во все околичности и подводные течения академической жизни. И мне нравились ее меткие и жесткие оценки персон и событий. Хоть это уже почти и не водило в сферу моих действительных интересов. Занимала, пожалуй, только она сама. Даже не как женщина, как развалившаяся сейчас на диване сибаритствующая матрона. Как фетиш, как модель поведения «по ту сторону добра и зла». И я почти напрямую спросил ее об этом.

-Послушай, милый мальчик, - сказала Любовь Александровна (как не старался, подыскать для нее другое название – не получалось), – я нормальная женщина. Была, по крайней мере. И мне нет никакого дела до чтения мантр. Иди-ка лучше сюда. – И она поднялась. Нарочито небрежно, так чтобы я заметил, что у нее под халатом ничего нет.

Дама подошла к столу и взяла семейный, если можно так выразиться, альбом. «Как банально», – пронеслось в голове, но эта мысль была убита сразу и наповал, как только альбом попал мне в руки. С нескольких страниц старых любительских фотографий на меня смотрел я сам, только в несколько иной экипировке и обстановке 20-30 – летней давности. «Чушь какая-то! Сюжет для мыльной оперы». Но это совершенно не влияло на движения моих пальцев, перелистывающих страницы. А там, на двух третях фотографий жил мой двойник или прототип – называй как хочешь. И еще как жил! Он по-хозяйски обнимал, целовал, держал на руках и даже бросал тоненькую девочку с широко открытыми глазами – мою сегодняшнюю хозяйку.

-Вы даже больше похожи, чем кажется на первый взгляд, – задумчиво выговорила она и продолжила без перехода. – Первая любовь и последняя. Быть может. Хороший мальчишка. Подлец, каких свет не видывал. Он мог бы пользоваться большим успехом даже у женщин, но был для этого недостаточно холен и отвратителен. И рыдала я от него чуть не каждую ночь… И какое это счастье было… Как его, мерзавца, обожала. И сейчас. Возможно... Вернуть все и разобраться уже нельзя. Ускользнул он от меня. На тот свет. Понимаешь теперь… Ты теперь как…

Мое лицо приняло сочувствующее выражение. Хозяйка этого не заметила. Она была слишком занята собой. Все так же задумчиво наполнила до краев большую рюмку коньяка и выпила залпом.

-Потом мужчины для меня уже немного стоили. Приходилось пользоваться ими. Этими индюками, возомнившими о себе невесть что. Так вот, дружочек, уложить мужика в постель – дело нехитрое. Большинство кобелюк всегда на старте. Даже самые задрипанные. Только и ждут. И не захочешь, а поимеешь. Пусть… С некоторыми приходилось повозиться. Да и те – прямолинейные как забор. И чем даровитей, так сказать, тем тупее. О чём бишь я? Ах да. Вот удержать – совсем другое дело. Но этого мне только и не доставало! Берут идиота и отпускают с миром. А он еще жениться лезет. «Как честный человек». Ха! Смешно… – она сделала ударения на всех гласных последнего слова и подняла на меня глаза. В них уже расцветал пьяный блеск.

-Старуха Шапокляк была оч-чень мудрая тетка. – Это я уже совсем не понял к чему. – Ничего, Славик, мы с тобой еще покажем этой сволочи. Ты ведь хочешь, я вижу. Я тебя чувствую. Глубоко. – Во мне от мозжечка до кончика позвоночника плавало ощущение опасности, исходящее от этой женщины, и одновременно внутренности наливались тупой яростью, как тогда в пансионате. И я уже начинал вычитывать в лице хозяйки черты той моей … – У тебя хорошие задатки. – Она продолжала. – Научить будет легко. Да, легко. Поддержим. А потом? Женщины всегда предпочитают профессионалов.

- Мужчины тоже. – Я держался.

- Мужчины – сброд… Иди сюда. – И я поднялся и пошел, двигаясь как стая павианов в пасть мудрого удава из киплинговской сказки. – Нет, стой! Хочу кофе. – Дама встала и развинченной походкой проследовала на кухню. Я заставил себя остановиться, очухаться и вернуться в свое кресло. Но уже как назло окончательно протрезвел. Загремела посуда.

-Черт бы подрал все это дерьмо! – прилетел с кухни озабоченный голос хозяйки. И вслед за ним она появилась в дверях. Совершенно пьяная. Женщина уверенно балансировала с подносом, полным кофейными принадлежностями. Моя попытка спасти это сооружение прервалась с полдороги.

Сидеть! – Ехидная усмешка и ядовитые нотки в голосе. Дама забавлялась.«Ничего, я еще успею». И ждал, ждал, ждал. Она издевалась, а я трезвел. Мои промили приобрели уже отрицательную величину. С роговицы смыло последнюю дымку иллюзий. И передо мной сразу оказалась пожилая, надравшаяся баба, которая с грацией коровы на льду все еще пробиралась по комнате, таща перед собой поднос с кофейным прибором. Дотянула. Классическим жестом смела со стола все объедки, пристроила туда поднос и повернулась в моем направлении. На лице запечатлелось выражение клоуна, попытавшегося придать себе трагический вид. Глаза утонули в алкоголе. Из-под распахнувшейся полы халата выступала розоватая с прожилками плоть. Я почувствовал у себя внутри кусок расползающегося льда и еще – катящийся к горлу комок. Вагончик уже двинулся по накатанным рельсам. «Сделать или не сделать?!» Все во мне было готово посетить очередное тело, но я крепился. Держался, потому что передо мной знаком «Stop» опять плавало лицо крымской знакомицы.

Любовь Александровна жила совсем по-другому. Она вразвалочку подошла ко мне:

-Дай-ка вспомнить… – и поцеловала взасос, юлозя по деснам языком, остро пахнущим кофе со специями. И мы знатно обслюнявили друг дружку. Но мой мозг уже не мог оторваться от столбняка. Меня заклинило. Женщина все же повторила попытку. Отступила на шаг.

-Что, брезгуешь? Старая мымра с пропитыми мозгами, да? – Халат на ней окончательно распахнулся, отчего сцена для меня стала совершенно невыносимой. Только жалость и стыд. Безотносительно к кому и за что. Лишь бы спастись из этой комнаты и оставить в покое ее обитательницу. «Спасти» и «оставить» в этом случае становились почти синонимами. Но вместо того, чтобы немедленно уйти, бежать отсюда, я подошел к столу, вылил в свой бокал все остатки спиртного и глотнул, даже не разобрав вкуса.

-А ты норовистый, змееныш. Норовистый. Хорош. Мило будет с тобой… сладить, – и расхохоталась грудным, хриплым, захлебывающимся смехом, сделала несколько шагов и бухнулась на диван. Расслабилась. – Иди сюда, – повторила она с интонациями между приказом и капризом. Я подошел.

Что скажешь? – Мне нечего было сказать. – Ладно. Топай отсюда, сопляк. – Женщина показательно раскорячилась на диване. – Давай, вали. – Голос перешел на визг и также неожиданно стал ровным и рассудочным. – И не надейся, я от тебя не отстану. Смешной. Думаешь, самый умный, и всех перехитрил. Самовлюбленный глупыш! Строишь из себя пай-мальчика и презираешь всех и вся. А мы, бедные – крысы у тебя под ногами. Не выйдет, малыш. Не выйдет. Ты у меня еще ноги облизывать будешь. И не только… Если позволю. Ну что вылупился? Топай, говорят, отсюда. Ты еще не знаешь, как люди тебя ненавидят… Уф. – Она повернулась на бок. –Господи, как же я устала от вас обоих.-Что ж, ненависть иногда позволяет увидеть то, что недоступно любви, – провещал я с видом ученого филина, но она уже не слышала, отрубившись на последнем своем слове. Поэтому, накинув халат на наготу лежащего тела, я уселся в кресло и принялся за кофе. От сегодняшнего вечера здорово попахивало шантажом. Обоюдным, если вдуматься. И дело не в обряде совокупления. Нам обоим нужна была компенсация. И никто из нас ничего не добился. Но мы все еще одной крови – я и эта женщина, пристанывающая на своем ложе. И мне отчаянно хотелось ее уничтожить, если бы можно было без нее обойтись.

И потому, даже допив кофе, я еще долго сидел за столом, изучая лицо спящей хозяйки. Развалившаяся прическа, седина, короткие волоски над верхней губой, обнажившей узкую полоску ровных влажных зубов, тушь, размазанная по краям век, высокий лоб. Лицо расслабилось и разгладилось, став спокойным и почти благородным.

«Вот, голубушка, и повеселились». Я поднялся и перебрался на кухню. Уборка со стола и мытье посуды заняли совсем немного времени. Потом мы снова были в одной комнате, только по разные стороны сна. Женщина всхрапывала сквозь хрипловатое дыхание, а ее незадачливый кавалер уже опоздал на все виды общественного транспорта. Деньги на такси не предусматривались. Оставалось только дождаться первого трамвая, чтобы исчезнуть до пробуждения хозяйки. А пока – сидеть и стараться не уснуть. Я думал.

Сегодня были окончательно растоптаны мои любимые игрушки. Но месть так и не стала персонифицироваться в этой женщине. Почему? Не знаю. Чем более перекрученной оказывалась моя жизнь, тем сильнее бродило внутри желание рассчитаться. Синдром муравья, вышвырнутого из своей уютной норки. Ненависть? За что? За что ее ненавидеть? А меня? Дурацкий вопрос! Из какого такого неудовлетворения выплывает навязчивое желание отомстить за свою убогость. И снова на сцене любимый персонаж Андрея – злобный карлик, даже если он живет в приличном теле. У эллинов все просто: «Если человек будет знать, что это плохо, он не будет этого делать».

«Он непременно это сделает!» – говорю я, и далеко не первым. Напишите: «По газонам не ходить!» И их тут же вытопчут. И это не от незнания, а от невозможности привести к гармонии внутренний мир, доказать личную значимость. Плевать им на всех. И этому требуются вещественные доказательства. И жизнь тогда сводится к сакраментальной фразе: «Не могу иначе». Это неправильно, но я не знаю, как по-другому.

Говорят, что лучшее средство от душевного кризиса – влюбиться. Только вот забыли пояснить, а бывает ли счастливая любовь. Или все как у Ромео и Джулии – они жили счастливо и умерли в один день. И пояснение в скобках – молодыми. Рассуждать можно сколько угодно. Помянуть климактерическое сознание, стресс, простой невроз на почве профессиональной неудовлетворенности, нимфоманию и геморрой – лучший друг чиновных служащих - с разлитием желчи в придачу и всей физиологией вместе взятой. Сегодняшняя правда оказывалась как всегда куда более изощренной всех моих логических построений. Подоплека – понятней некуда. Сущность – предмет для психиатрического романа. Но внутри меня ничего не было против. Откуда-то изнутри. Помимо рассудка. Здесь и продолжать нужно на уровне полутонов, а лучше в потемках…

С этими мыслями к векам прилип сон и отвалился только с громыханием проходившего мимо трамвая. Нестерпимо хотелось пúсать. И это помогло мне подняться без рассусоливания и мыслей о бездарно прожитых годах. Время близилось к шести, и бегство из гостей оказалось скоропостижным. На остановке ежились от холода две-три замороженные фигуры. Город выглядел сутулым, серым и неухоженным. Близилось седьмое ноября.

Я с детства любил этот праздник. Любил его помпезность и монументальность. Унесенные ветром… Да…

Улицы загодя увешиваются знаменами и транспарантами. В моде царствует кровавый цвет. Улицы чистятся и прихорашиваются. Люди спозаранку кучкуются у своих фабрик, институтов, заведений и школ. Поблескивает медь духовых оркестров. И толпы, долженствующие стать колоннами, ползут в центр. А там уже лязгают гусеницы военного парада. Дружно отгавкав, проходит пехота, а за ней, гремя всеми шестеренками, тащится тяжеловесный щит Родины. Потом…

Потом военное однообразие сменяется пестротой разношерстных колонн. Марши становятся еще более бравурными. И…

Взоры людей устремлены на трибуны. Из динамиков слышится профессионально бодрый голос диктора:

-Слава Великому Ленину! Урра-а-а-а-а-ы! – И с интервалом в несколько секунд ему вторят массы. «Урра-а-а-а-а-ы!» И может быть неугомонная душа так и не преданного земле вождя, витая где-нибудь неподалеку, тщетно беззвучно пытается прокартавить: «Пролетарии всех стран – извиняйте!» Но и этот безнадежный порыв тонет в громком возбуждении масс. Рев и рокот.

А вокруг кумач, лозунги и нескончаемые портреты аксакалов. В воздухе витают разнокалиберные резиновые изделия, а на ленинградских еще, прилегающих к площади улицах идет бойкая торговля бутербродами с дефицитом и пирожными по 22 коп. Водки ни-ни. Все несут с собой.

И где-то в далеком Баку, Риге, Дубосарах, Кушке, Караганде, Сухуми, Шуше, Термезе, Находке и городах Гаврилов-Ям или Спас-Клепики – короче на 1/6 части суши, ранее именовавшейся Российской Империей и больше известной как Союз Нерушимый, миллионы людей в домах, бараках, юртах, землянках, палатках замерли у своих теле- и радиоприемников. И как бы незримо маршируют в рядах демонстрантов. «Тише ораторы. Ваше слово, товарищ …». Потом…

Потом откупоривается бутылочка «Столичной» за 5р30к, («Где вы старозаветные 3.62», – по привычке рядятся мужики.) заедается салатиком, докторской, а то и получше, копченой рыбкой и, наконец, горяченьким – кому что Бог послал. И можно не осторожничать – восьмое тоже праздник. Да и кто это у нас когда осторожничал?

Даешь!

Эйфория…

И еще никто не демократ. Академик Аганбегян занимается социально-экономической программой развития БАМа. Сын юриста и народный трибун Владимир Вольфович работает в тепленьком местечке в Инюрколлегии. А.Н.Яковлев редактирует книгу «Основы научного коммунизма». Евтушенко пописывает стихи о Революции, а отошедший уже в мир иной Роберт Рождественский сочиняет поэму «Мама иядерная бомба». Вспоминаю строфу оттуда по поводу чешского баночного пива:

« - А вот бы нам такое не разбивающееся!

Погодите, товарищи, у нас промышленность еще развивающаяся!»

Не знаю, сможет ли меня понять человек, который не видел очереди за туалетной бумагой...

А мой отец, заблаговременно обзаведшийся больничным, сидит на кухне и истекает слезами, нарезая лук на разделанную уже селедку. Я, предварительно нацепив маску для подводного плавания, нахожусь в философическом спокойствии. Слушаю.

-Система, – говорит между тем отец, – она и есть система. Не может быть точек разрыва. И при том, что общий уровень недостаточно высок, то… – Пауза с вытиранием глаз. – То, если под отдельной задницей станет вдруг очень хорошо, в другом месте обязательно станет плохо. Любое изменение здесь становится всеобщим, даже если это вроде бы и незаметно.

-Но если она – эта система – рухнет, – прорывается моя юношеская необходимость противоречить, – будет плохо сразу под всеми задницами. Большинству.

-Может и так…. – Отец явно избегает поводов для внутренних разногласий. Праздник как-никак. Гости грядут. Не время для дискуссий. Потом…

Потом происходит долгий вечер с гостями, застольем, красной икрой и игрой в шахматы, песнями под гитару, разумеется, политическими дебатами, ленивым юмором, охотничьими байками и великой душевностью.

Да, было время…

Теперь, конечно, многое изменилось, пройдя через горнило переходного динамического (от слова динамит) процесса, идущего неотвратимо с сильным возрастанием энтропии Колмогорова – Фомина. Фазовая траектория последнего ведет, видимо, в странный абстрактор, умом который не понять. Но как инвариантность Kodak-Lee-змов остаются бывшие кандидаты в члены и прочая королевская рать. Старосоветские помещики. Вот уж кто если и изменился, эволюционируя, то гомеоморфно.

И вообще. Глобально, незыблемо в стране от истории поколений остается при искореняемом все-таки бездорожье (положительный момент) только терпение населения и вера в лучшее будущее. Остальное становится другим. Пусть становится…

Подошедший трамвай припахивал мочей, сигаретным дымом и моим перегаром. Утро экс-предпраздничного дня. Будущее, в глаза которого я по-прежнему побаивался заглянуть.

Ехать домой не имело никакого смысла. Мой путь лежал на работу. И предстояло там еще час в полном ошалении и одиночестве пить кофе и дожидаться появления первых сотрудников. И день потек как всегда за попытками что-то сделать, чаем и всеобщей беготней.

В обед меня вызвали в Ученый Совет, где милостиво попросили подождать немного, и ваш покорный слуга, окончательно осовев, просидел около часа. Когда же последний посетитель, торжественно расшаркиваясь, покинул помещение, Любовь… появилась в дверях с традиционной улыбкой светской львицы на изрядно посвежевшем лице.

Входи, ты забыл свои перчатки.Я свои…«…давно потерял». – Мой язык уже готов был продолжить фразу, но замер, поскольку перчатки оказались только что купленными. Подарок, значит. Женщина давала понять, как внимательно за мной наблюдает. Она перехватила мой взгляд и улыбнулась, увидев, что мы отлично понимаем друг друга.

Кофе?Я уже литр сегодня выхлебал.Понимаю… Ну так вот. Все что я тебе сказала. Все – подчеркнула хозяйка, – остается в силе. Пусть это будет моя прощальная гастроль. Даже если… Мы ведь с тобой одной крови, – повторила она слово в слово мою вчерашнюю мысль. – Сейчас я могла бы иметь такого же сына. – Дама помолчала. – Давай считать это объяснением.Сокровенно дама выразилась, проняла. Даже слишком. Хоть я и старался не реагировать. Внешне. И мы продолжали с беззаботным видом пикироваться словами. И все прежние чувства за исключением близости постепенно растворялись во мне. И их пространство занимали расслабленность и радость, что по крайней мере с этим, наконец, все стало предельно ясным. Таким меня можно было брать голыми руками. Вместо того, чтобы проявлять бдительность, юноша увлекся обсуждением вариантов карьеры, которая по большому счету была ему совершенно до фонаря.

При всем при этом я старался казаться серьезным, словно речь шла о проблемах престолонаследования. Что ж, в этом проглядывало даже определенное преимущество – преемник существовал априори. И не предполагалось постоянной возни вокруг места на троне, как у нас. Правда, трон стоял на единственной кочке в замшелом болоте. А пока…

Если бы все проблемы решались таким забавным способом, стоило только их и создавать.

-Знаешь, о чем больше всего чешут языки ваши кафедралки? – решила немного отвлечься моя собеседница. – Нет? О том, кто ж тебя соблазнить сподобится.

Вот те раз. Неужели у меня действительно такущий имидж? А остальные?- Ребятки? Остальные уже прокололись. – Пауза вылезла сама собой.

«А Катя? Тоже, значит, подпольщица. Да-с… Конспирация, однако».

- На что же это я всем так сдался? – на всякий случай поинтересовался я.

-Вид очень благополучный. Раздражает…Ладно, дружочек, пока. – Мне дали понять, что аудиенция окончена. – Да… Не сочти за нравоучение, но если женщина дает тебе возможность воспользоваться собой, а ты НИЧЕГО не делаешь – это может быть расценено только как оскорбление. Так что никогда не забывай сказать «Б».

«То есть – блядь», – ехидно подумал я и прочувствованно улыбнулся на прощанье.

-А за порядок спасибо. – Дверь закрылась. Занавес опустился. Свет погас. Антракт. Он же обеденный перерыв, медленно перетекающий в ужин.

Погода встретила годовщину Великой Октябрьской Социалистической обильным снегопадом. Поэтому парти, которое устраивал Сашка с Мариной в качестве и.о. хозяйки, скорее походило на встречу Нового года.

Сашка всегда любил собирать разношерстные компании и наблюдать, что же из этого выйдет. Он бравировал собственной бесцеремонностью – она жила частью его театрализованной натуры. «Вогнать чувака в нестандарт», – так это называлось.

-Экзистенция, старик – великая вещь – колеса глотать не надо, как на душе хорошо. Тянет она меня. Ну просто тянет… Как молодая и красивая… Му-у-у-ух. – Сашкины губы собирались колечко. Как для сочного поцелуя.

С другой стороны друзья уже привыкли и к тому, что за столом кто-нибудь, что-нибудь обязательно отчибучивал. Молодые люди изощрялись по любому поводу. Девушки сочувственно поддакивали. Программа всегда оставалась неизменной - несколько плановых экспромтов, балдеж и постепенное расползание по собственным надобностям. Тем более что огромная квартира всегда позволяла найти уголок, где можно оставить себя в покое.

В этот раз застольная беседа стремилась к наукообразности. Высокий щуплый очкарик (где его только Сашка выкопал), отдавший душу математике (за что сразу же стал любимцем Андрея), не обращая внимания на шушуканье образовывающихся парочек, вещал о значимости человеческих устоев.

-Культура переставшая быть культом, - донеслась до меня его фраза, – покрывается налетом иронии. За ней следует нигилизм.

Мне понравилось, и слух сам невольно сфокусировался на разговоре.

-Цивилизация Древнего Египта просуществовала 5 тысячелетий. И только потому, что жрецы свято берегли свое знание. В их изотерических наворотах сам черт ногу сломит. Гермес Трисмегист…

-Да брось, – хозяин нарочно провоцировал собеседника, – большое знание и так – удел одиночек. Толпа всегда воспринимает только то, что можно вместить, не напрягая извилин. Броская фраза. Броский жест. Трюк. Сенсация. Скандал. Секс, если продолжать сепелявить.

-В том–то и опасность, что сейчас можно воспользоваться результатами этого знания «не напрягая своих извилин». Жми кнопку, и готово.

И кто-нибудь обязательно нажмет. Чтобы посмотреть на результат.Но ведь прогресс без этого невозможен, – встряла Марина.А он нужен, этот прогресс?Ну да, ты, я вижу, в девственной тоске по сохе и лучине.Все от злого карлика, – повторил Андрей свою коронную фразу. Дальше должны были последовать рассуждения о том, что сильный здоровый человек не нуждается ни в морали, ни в прогрессе. А нравственность – она настолько условна, что ни одну из ее категорий невозможно выразить без использования других. «Что такое сепульки? – Это то, что лежит в сепулькарии. – А сепулькарий? – Ну ясно же – то, где лежат сепульки». Серпентарий – и то лучше звучит. Понятно, главное. Простите. Отвлекся. Так вот. Сильная натура самодостаточна. Она может добиться всего сама и, значит, добра по природе. Делают гадости, а потом визжат: «Не бей меня!» – только злые карлики, ненавидящие весь мир за свою ущербность. Иначе им не прожить. Это они тасуют правила игры, чтобы суметь-таки ухватить свой кусок от общего пирога жизни. Целые народы могут жить по такому принципу. Возьмем хоть бы Сократа (Платона), который, правда, выхватывая отдельные положения и доводя их до абсурда, старался доказать Калликлу, что все это не так. И как же? Остались при своих. Прошло почти 2.5 тысячи лет, а спор продолжается. Наверно, злой карлик уже давно победил, но становиться им все равно не хотелось.

А что же сильный и здоровый? Бандитская шайка, обзывающаяся княжеской дружиной и проповедующая грабеж, именуемый раньше данью и переиначенный нынче в рэкет. Уклад, где верзила, орудующий мечем, жил горбом мужика, принявшего плуг, а теперь узколобый герой с широкими плечами и люгером под мышкой домогается законного «Мерседеса».

Или то, что называется «народ»? С какой убедительностью он свою атавистическую неповоротливость называет патриархальностью, грубость – мужественностью, свою тупую ярость против всего нового – преданностью традициям.

И теперь. Что теперь? А как же иначе! «Народ безмолвствует». И даже лучшие умы, устав поносить друг друга, с удивлением выяснили, что все остальное уже давно разучились делать.

«Так где же все-таки прогресс?» Я отлепился от задумчивости и попытался процитировать вслух на память пару абзацев из истории Древнего Египта:

-После XII династии Манефон говорит о 361 царях двух следующих династий, продолжительность которых в различных экцерптах передана в приделах от 637 до 937 лет… Между тем, у нас от этого времени ничтожные остатки.

- К чему все это? – встрепенулся уже покрывшийся плесенью самодостаточности очкарик. Народ вокруг и вовсе зачах.

- К тому, что все пережитое, прочитанное, передуманное – все – рáвно, - (ударение на первый слог!) – похожи на сон. А мы упорно стремимся в лоно конформизма.

-Конформизм не так уж плох, пока не сделал из тебя человека в футляре, – парировал математик, но мне уже снова стало скучно и я подался на кухню, чтобы не вляпаться еще в одну долгосрочную заумь.

Гости начали рассасываться по всей квартире. Андрей сделался не в духе и об этом курил с Михаилом между раковиной и газовой плитой. Наталья – Мишкина невеста тактично осталась продолжать беседу с новоявленным математическим философом. Николай махом оккупировал одну из комнатенок и, пристроившись на подушках, объяснял своей партнерше нечто типа: «Не ищи во мне безмятежных сновидений, платонической любви и бесстрастных суждений – не выйдет!» Сашка? Сашка с Мариной растворились в пространстве по всем правилам жанра.

Наташина приятельница, тоже оказавшаяся в числе приглашенных, подошла ко мне:

Как дела?Поболтаем, – к этой особе стоило присмотреться – глазки, носик, ножки, попка…Вы еще не наболтались?А ты уже хочешь уходить? – идти на улицу прямо сейчас чертовски не хотелось.Зачем же так скоро? Было бы где потанцевать.Пообниматься мы и без этого сможем. Но только в ванной.Почему в ванной?Потому что не в сортире.Фу!..Не «фу», а суровая правда жизни. Да, да, пространство ограничено. Только все так сразу…Ты же врач!Я же женщина!Красивая женщина. Это не комплимент.Все равно спасибо. Будем считать это объяснением... Вместе с прелюдией. Пошли! – отважно выдохнула подруга. А меня угораздило даже не поинтересоваться, какое же имя нужно шептать ей на ушко. После этого они и считают нас тупоголовыми и прямолинейными.Вообще-то я замужем, – сочла нужным добавить она, когда мы уже заперлись в ванной.Тем лучше! – обрадовался я и приступил к делу.Дальнейшее соответствовало любой эротической сцене на выбор, и поэтому не заслуживает ни малейшего внимания. Забавный, однако, сюжетец завернулся. Время начало ускоряться, как и всегда на праздничных гулянках, когда после торжественной части остальное оказывается скомканным и выглядит калейдоскопом отдельных ярких сцен.

И вот, я уже стоял в коридоре и шарил глазами по образовавшейся паузе в пространстве.

-И это все? И это все! – Александр с насыщенным видом вывалился из спальни. – И это все – вот сучка… И все это!!! – заорал он на всю квартиру.

Что это, – прикинулся я дуриком.ВСЕ…Да, старик, возраст Казановы, самый рассвет. И что?Ты мне еще про Христа напомни! Акселерация, знаешь ли. Препротивная вещь. Все по скорому. Но я про другое… И это все? Ну надо же… - он вяло побрел на кухню.За столом зажгли свечи. Комната заколыхалась как корабль в ненастье или мозги в алкоголь. И каждый уже болтал, совершенно не слушая остальных. Моя персона выглядела здесь преступно здравомыслящей. Но попытка удалиться разбилась о стройную фигурку Наташиной подружки. Она снова выпорхнула из потемок и тут же втянула меня в состояние безнадежного флирта. Уговоров не потребовалось. Тормозов не осталось. И еще неизвестно, кто кого охмурял. Пусть там внутри и пыхтел о добродетели какой-то идиот. «Ты, конечно, хочешь поскорее выкрикнуть: «Не достоин!» – сказал я ему. – Вопрос только кто, кого и в какой момент? Отваливай давай – надоел!»

-А ты ничего, – выдохнули женские губки, – я думала, среди ученых только замороженные попадаются.

Хорошо хоть не отмороженные….А? Да.И мы стали как все. А все увлеклись друг дружкой. И только Андрей, вцепившись в своего уже изрядно охмелевшего математического собеседника, продолжал толковать с ним о проклятой сложности мировых систем:

-… Скользкость слов, неточность мыслей и незаконченность любого знания дают возможность при определенной сноровке построить картину бытия, которую должно отвергать, но с которой нельзя спорить. Нет, вот послушай! Я желаю (если я действительно желаю), и даже высказываю желание. Проходит время, и они осуществляются. Происходит приспособление их друг к другу. Это становится правилом моей жизни, словно я завернут в шагреневую кожу. Почему же я не должен соглашаться с Шопенгауэром?

-Самое страстное желание – жить, а ты умираешь…

Пора было уходить. И все завершилось бы по плану, если б наш новоявленный коллега не нагрузился окончательно. В стель. И обнаружилось это немного поздно, когда уходящая компания уже изрядно отгуляла от Сашкиного подъезда.

Ну, пропал человек и пропал. Может ему в другую сторону. Только с другой сторонысуществовала лишь путаница подворотен и глухая стена двора-колодца. Поэтому решили все же вернуться. Нашли. Наш непланово уставший соратник лежал в солидном сугробе, подгребая его под себя и шепча что-то невразумительное, но с очень нежными интонациями. Попытки поставить человека на ноги успехом не увенчались. Нести павшего товарища на руках не улыбалось никому. И Миша по-матерински нежно шарахнул его по башке. Говорят помогает.

Математик не очнулся, но Мишу запомнил. И когда мы после короткого совещания решили тащить парня волоком (не бросать же), Николай, опрометчиво занявший Мишкино место получил акцентированный хук между ног.

-Вот же ж сука, – проникновенно выдохнул Коля и полез в соседний сугроб.

Ситуация накалялась. Тащить двух бугаев сразу да еще по гололеду смог бы только трактор. Но все проблемы неожиданно решил сам отдыхающий. Наверное, поняв для себя, что мы теперь непременно его отлупим, он с ловкостью акробата на батуте выскочил из сугроба и дунул по раскатанной детской площадке.

-Держите его! – заорал Николай, но с места не двинулся.

Видимо, боги иногда прислушиваются к этому головорезу, поскольку по ходу пьесы из-под скамейки возникла местная собачонка и с перепугу рванула не в ту сторону. Когда пути зверя и бегуна пересеклись, тот сделал вынужденный пируэт и застыл в мечтательной позе, зацепившись за багажник проезжавших мимо «Жигулей».

-Вот дает, – простонал Коля и вылез из засады.

Перепуганный жигулист затормозил с визгом. Он выпрыгнул из машины, издавая нечто среднее между клекотом и шипеньем и явно собираясь свершить правосудие судом линча. И немедленно. Тут обнаружились мы, и водитель вынужденно сбавил обороты.

-Дядя, простите его – он нечаянно. – Авторитетность Андрея сомнению не подверглась.

- Подвезите парнишку, – подключился Михаил.

- У него и деньги есть! – Наш командир обрадовался возможности бортонуть членовредителя. – И ехать всего три остановки.

- Трамвайных. – Серьезно добавил я – для убедительности.

- Черт с вами! – мужик проникся ситуацией, – Грузите багаж.

И мы втиснули внутрь снова обмякшего математика и дружно смотрели вслед, якобы запоминая номер…

- Откуда ты знаешь, что только три остановки? – спросил я Николая, когда машина отчалила.

- Дальше бы не повез. Как пить дать! – И мы пошли считать фонари на ночных улицах.

Следующие несколько недель напоминали игру в крестики – нолики. Дни то перечеркивались набором проблем и действий, то зияли тянущей пустотой. Наша компания за все это время собралась лишь однажды. Инициатором оказался Николай. Он уже около года как перевелся из округа в штат одной из Военных Академий. И та (милитаристская же контора!) имела отличную базу на Карельском перешейке со спорткомплексом, двумя банями, озером по соседству и даже конюшней.

Добирались на казенном «УАЗике» – жестковато, зато надежно. Полная комплектность к тому же. Доехали, короче. И для начала решили размяться. Николай, как положено, гарцевал на ухоженном ахалтыкинце. Остальные, поглядев на Сашку, который выглядел куль-кулем даже на самой смирной тамошней кобыле, решили ограничиться лыжами. Сашка поездил минут десять, задницу себе отшиб и к нам присоединился.

-Шенкеля у меня не тренированные, – резонировал он под прибаутки остальных членов нашей маленькой банды. – В этом все и дело.

Так и двигались – Николай впереди на лихом коне. Остальные следом – гуськом на лыжах – кто как умеет. Лес, только что принявший обильный снегопад, был великолепен. Воздух почти прозрачен. И даже солнце иногда показывалось из-за высоких белых облаков, обжигая наши глаза своим помноженным на мириады отражений блеском. Прогулка удалась. Все вымотались, вывалились в снегу и были чрезвычайно довольны.

По программе следовала банька с можжевеловыми вениками и прыганьем в снег прямо из парной – лежишь себе в свежем сугробе, пока холод тысячами иголочек не начнет впиваться в тело, подскакиваешь и опять в жар парилки. Или еще лучше – влетаешь с холода и тебя тут же тазиком горячей воды – почти кипятка – заорать еще не успел, а уже летит вторая порция – ледяная, аж со снегом перемешанная. Кайф!!! Лучше всех душей Шарко вместе взятых. Но и про передых забывать не стоит.

Так и присели мы с Николаем, покуда остальные догонялись в парной, и тамраспространялось дружное кряхтение и свист добротных веников.

Каменею, Серега, – говорил присевший на притолоку Николай. – Если оставаться в этой системе, надо готовиться к полковничьей должности до отставки и вживаться в неуставные взаимоотношения. Знаешь, старик, что тут главное? Тебя уже дрюкнули, а ты продолжаешь задорно улыбаться. – Он махнул рукой и поплотнее закутался в простыню. – Звездчатые карьеры делаются теперь не в горячих точках. Но и не здесь! А что делать – сокращаться? И куда? С моей специальностью – только к браткам под крыло. Да еще с языками. Сечешь.Не очень.И не надо. Детей хочу. Не меньше двух. И главное - мальчика. Надо бы для них мамашу подыскать. Домовитую бы – по деньгам. И чтоб с изюминкой. Вот твоя Катенька мне бы как раз подошла.А мне?А тебе нет…Я промолчал. Холод уже продрался через распаренную кожу. И мы дернули к дверям, затянутым облаками пара, навстречу уже вылетавшей из них троице.

Не знаю, отчего память выдернула эту сцену из ряда других событий. У нее – у памяти – свои пристрастия. Но именно тот день остался в мозаике прожитой жизни ограненным особенно тщательно.

Прошло три месяца, норовившие свернуться в завитки бесконечности. И все-таки прошли. И теперь кроме ночи в моей комнате оставались только двое – я и Катино письмо. Что ж, можно было подвести итоги.

Все это время я знал, что именно так оно и должно было произойти. И не хотел этому верить. Забивал себе голову попытками трудиться, болтовней и разовыми развлечениями, на которые почти не обращал внимания. И главное – они тоже оставляли меня в стороне. И еще – я ни на секунду не забывал о своих возможностях и не переставал заниматься их тренировкой. Как бы невзначай, от нечего делать, но снова и снова, и без конца, и где только можно. Если удавалось усесться в метро по дороге на работу. Сидя за рабочим столом, будто в глубокой задумчивости. А уж дома на диване – и подавно. Это было сродни оргазму, очищению, обновлению, вылуплению из куколки собственной жизни.

Голова заваливалась на бок, руки безвольно свешивались вдоль тела, если их не удавалось пристроить в качестве подпорок для подбородка... Народ реагировал спокойно. «Начифанился парень. Бывает». И я уходил из себя и возвращался. Уходил и возвращался. И так без конца. И следил за происходящим с одержимостью естествоиспытателя.

В результате появилось умение блестяще ориентироваться в пространстве, четко различать предметы и даже отделять живое от неживого. То, что стало моим новым зрением, без труда отличало человека полного сил от того, который умрет уже через пару месяцев. Я видел, как жизнь пульсирует внутри человеческих тел. Из меня мог бы выйти блестящий диагност, но сладить с ужасом пустоты так и не удавалось. Сероватые амебы с обратной стороны пространства не давали мне этого сделать. Не успеешь как следует оглядеться по сторонам, а запредельная жуть уже гонит обратно в спасительный кокон тела. И этот непробиваемый доспех сразу делал потусторонними все бушевавшие в пространстве энергетические потоки. Я жил в нем, действовал в материальном мире и все-таки начинал ощущать свое узилище как рак панцирь во время линьки.

Двигаться вовне оказалось проще простого. Сила желания порождала событие. Но куда сбежишь от того, что всегда с тобой… И только раз мне удалось задержаться в пространстве между жизнью и смертью. В Доме Господнем. Мое тело примостилось на сундуке уборщицы в укромном уголке Казанского собора. Шла служба, и народ – по большей части любопытствующие и туристы – толпился у алтаря. Мне ничего не стоило прикинуться задремавшим бродягой, притулиться к стенке для большего равновесия и броситься вон от тела...

Собор со всеми архитектурными изысками тянулся в высоту. Люди продолжали стоять плотной массой, но перестали делиться на молодых и старых, а различались лишь оттенками живого и неживого. У меня было достаточно времени оглядеться по сторонам – холодных, серых теней, всюду тянущих свои щупальца к моему высвобождавшемуся существу, здесь почти не было. Зато было нечто, простирающееся вверх – сквозь габариты здания во внешнее пространство. Путь, лестница, лифт – если оперировать терминами нашей технократической цивилизации. И такие же амебообразные создания, только светящиеся – я чувствовал это – изнутри теплым розоватым светом, двигались вверх и вниз вдоль этой протяженности, отгороженные от остального пространства неощутимым, но непреодолимым барьером.

«Лестница Иакова…» – мелькнуло во мне. И я замер, вглядываясь в ее движение, пока новый ужас помноженный на боязнь обнаружить собственное тело уже занятым сгустком серой субстанции не погнал меня прочь.

Лестница Иакова. Почему бы и нет? Попробуй, опиши образами многотысячелетней давности самолет или танк. А мировая война? – Армагедон, Ригнарёк и Апокалипсис вместе взятые. Древние выражали себя как умели. И мы тоже. Разные слова об одном и том же. Тем более, если речь идет о постижении чуда.

Я так и сидел на подвернувшемся сундучке и смотрел на алтарь, туда, где опирался на землю тоннель в запредельность. Смотрел и ничего не видел.Служба продолжалась, пока не кончилась. И горожане покидали своды собора, чтобы под сводом питерского неба, источавшего снег с дождем, расползтись по своим закуткам. И я брел под этим небом, а перед глазами медленно пульсировал упертый в небо сияющий столп. Губы сами перебирали бусины слов, составляя рамку для этого образа.

А рядом, почти отражаясь в залепленных снегом витринах, шествовал волшебник Гурджиев, и его голос с мягкими восточными интонациями воспроизводил историю о том, как беседуют два господина на темы мироздания. Их рассказ слышит ключница и пересказывает его конюху. А тот идет в деревню поразвлечь своих приятелей. И вся компания ржет до колик, потешаясь глупости своих хозяев. Как же – мужик барина ущучил.

Маэстро делает паузу. «Вот так, молодой человек, – отдается в моих ушах его акцент, – и с Писанием, которое уже тысячелетия делают программой жизни целого человечества. Так-то-с. Моисей, он же Мозес, был сводным братом Фараона и египетским первосвященником. То есть религия, преподанная в Ветхом Завете, идет прямо от Египта и от него же восходит к Атлантиде и истокам человечества. Что он писал, опальный посвященный? Шифр. Криптограмма. Прейскурант жизненных ценностей. Да-с. Еврейского народа и не существовало, пока Мозес не создал его, собрав разрозненные племена кочевников и рабов для поклонения своему Богу. Но что же дальше? Пророк ломал людей и создавал новый уклад. Новый закон ложился в тексты, записанные языком храмов древних богов. И значит, они имели не менее четырех смысловых уровней, начиная от традиционного повествования и кончая символами, понятными лишь узкому кругу, впитавшему всю мощь знания предшествующих поколений».

И что же потом? Потом ее – Библию переводили на греческий и …, и …, и, наконец, мы читаем, что «Вначале было Слово, и Слово было Богом, и Слово было Бог».И мир создан за шесть дней, а на седьмой Творец увидел, что это хорошо, и решил отдохнуть. И мы возмущаемся: «Что за чушь!» Но догматы незыблемы, и нам остается думать только, что Бог «так захотел», а «пути Господни неисповедимы».

Смотрите, что написано в стихе таком-то! – говорят мне Свидетели Иеговы.– Вчитайтесь, и Вы поймете, сколь велика мощь Слова Божьего. Где тут хоть одно Божье Слово? – интересуюсь я.Ну как же, – удивляются они. – Это же БИБЛИЯ! Давайте, мы Вам поможем.Заходите, отчего же, – говорю я, – у меня как раз ремонт, и мебель нужно двигать.…

Тем не менее, сила учения была такова, что сумела тысячелетия сохранять единство созданного им народа, лишенного собственной территории. Народа разбредшегося по всем странам и континентам. Народа гонимого и тем не менее прямо или косвенно навязавшего свои традиции развитию всего человечества. Традиции более прочные и незыблемые, чем камни Стоунхенжа.

Но что же все-таки потом? Явился Спаситель, но сам ничего не писал. Собрал вокруг себя компанию всякого отребья – от рыбаков до мытарей – и притчи им рассказывал, устроил скандал с почти что сознательным суицидом и был таков. Остались только тексты, которые его же ученики и передавали. Своими словами, разумеется.

И теперь, когда учение бродяги-проповедника, проникнутое величайшим презрением к земной жизни, действительно разнеслось по миру, став фундаментом человеческой культуры, все ищут истоки чуда. Где оно? В воскрешении Лазаря? В Воскресении?

Религия Рима умирала. Умерла и уже разлагалась. Но разве это может быть единственной причиной? И до, и после проповедники приходили и умирали. Мучительно и бесполезно. Время и место? Или путь? Воскреснуть в собственном теле? А зачем? Было и остается что-то еще. Что-то еще, которое помимо привычек и традиций вынимает сознание из скорлупы быта, опрокидывая в бытие. Расплывчатая надежда, которая двигается рядом с Христианством даже сквозь эпоху воцарившегося нигилизма.

Чем больше достаток, тем прочнее его скорлупа. Человеку самодостаточному уже нет необходимости искать дополнительные стимула. А самодостаточность может статься и материальной – от «Мерседеса» до золотого унитаза. Но в этом огромном человеческом муравейнике всегда найдутся судьбы с развороченным и кровоточащим духом. И даже отравившись ядом новых чужеродных культов и сект, все равно человек не может уйти от опеки эгрегора (ангелов-хранителей, если не выражаться) своего собственного народа, неразрывно связанного для русских с тысячелетней историей православия.

И потому я ходил в храмы, пытаясь угадать за вычурной декоративностью мощь духовности. А находил лишь силу традиций. Намоленные иконы не брали в себя жизнь. Там было другое, уже вне моего восприятия. Лестница Иакова, тянущаяся за пространство и время.

Она гнала меня прочь. И каждый следующий шаг делал сознание все более чуждым этому миру. Живущий во мне человек изо всех сил пытался удержать рамки окружающей действительности. Но та, другая часть моего существа все настойчивее требовала только одного: «Делай, раз ты на это способен!»

И я не лез к судьбе за разъяснениями – она этого не любит. Так и метался между смертью и бессмертием – сентиментальный убийца, зараженный толстовщиной. Жизнь окончательно запуталась. Но я не чувствовал, что хотя бы день, хотя бы час в ней оказался лишним. «О чем жалеть?!» О том, что я не превратился в каменного истукана после смерти Ники? Поигрался. Причинил боль другой женщине? Кому-то еще? Но ведь была же и радость! А все происшедшее потом? Случилось то, что случилось.

Гнусное оправдание. Но и его мне оказалось достаточным. Выходит, что я и не любил никого. Кроме себя… Но раз никого, значит и себя тоже. Игра в слова для форсу? Может быть и так. Все это было уже отчеркнуто за спиной жирной линией неопределенного цвета.

Tant mieux – тем лучше, как говорят французы. История продолжалась. И я вошел в дом и раздернул шторы навстречу хлипкому зимнему свету, скупо облизавшему стены нашего двора-колодца. Скоро новый год. Потом новый век. Новое тысячелетие. Новая жизнь.

ЧАСТЬ II

ВИСОКОСНЫЙ ВЕК

(Посвящается посвящающим )

В ракурсе дня

Весь день танцует дождь,

И за оконной рамой

Он стаскивает прочь

Трагедии и драмы.

И я - как будто дождь,

И также тошнотворен,

Способен на грабеж,

Но полумрак притворен,

И в комнате большой

Недвижен силуэт.

Как это хорошо,

Когда струится свет,

И языки огня

Лепечут : " Все в порядке..."

Когда его возня

Не требует оглядки -

Посаженный на цепь

Он принял кроткий нрав.

И вот - покуда цел,

И видно - в этом прав.

По стенам не спеша

Ворочаются блики...

И все-таки пожар

Плетет свои интриги.

***

Достать фолиант и упасть на кровать,

Смакуя слова до последней перчинки,

Где б смачно влекуще,

как будто на рынке,

Был выставлен сочный кусок бытия.

И чувственность речи с бесчувственных губ

Прильнет пеленой, обернет и оглушит

И от междометий, набившихся в уши,

Заходятся мысли на каждом шагу -

Сквозь зубы цедя горечь гордости, густо

Текут обещанья. И задним числом

Похожее что-то на сущность искусства

В раскрашенных чувствах находит излом -

И плотный кошмар ожидания чуда,

И строй дифирамбов, похожий на бред,

Проносит судьбу в никуда ниоткуда,

И не зацепиться за "Да..." или "Нет!".

За то, что люблю я тебя безоглядно,

За то, что о большем не смею просить,

Ну что тебе стоит - хоть крошечку яда

Еще на прощание мне поднеси.

***

Я снова взгляд остановлю, не доходя

До полного угла пристрастного вниманья,

И, кутаясь в мохнатый полумрак,

Глотну настоя дней, увидев, как

Из-за зеркал стучится сумасшедший

Услышать? Встать?Пойти открыть ему?...-

Сижу, бессмысленно переставляя вещи -

Гляжу во тьму.

Пропащее звено в ряду отцов и братьев,

Наследник ужаса -

Я жмурюсь и молчу.

И темнота берет меня в объятия

И открывает сопряженность чувств,

И чествует введеньем в катастрофу,

И обнимает как заклятый друг,

И мысли непохожие на строфы

текут

Как слезы в римский акведук

Столь древний, что ему порукой вечность

Ведет столетий лечащую рать

Навстречу вечности... И я в тот миг отвечу

Крамольной мыслью - заглянуть за край.

И я смотрю в себя,

И тот, который виден,

Глядит на мир, раздвоенный уже,

Хоть сам похож на чье-то отраженье,

Столь дальнее, что не уйти от жертв -

Хотя б одной - с обозначеньем "Время".

Стать вымыслом его, чтоб мочь его измыслить,

Стать частью частного, попасться в сил силок,

Обитель снов, как звезды в коромысле,

До дома донести и расплескать у ног,

И отыскать подлог в его трехмерной тени,

Покуда скорбь несет плененный эхом звук...

Пропащее звено пропащих поколений -

Тебя не отменить. И завершился круг.

***

Природа вывалилась в кисть,

сплотилась и осатанела,

И началась судьба.

Все было там - один напор -

И - до конца,

И - до предела.

Так тянет сеть рыбак.

И в этом месиве людском уже всходило ожиданье,

И чувственная дрожь

Неслась и падала,

неслась

и простиралась долгой дланью

Над грудой тел и рож.

И вместе с ней

полет мечты

моей

капризен и извилист -

Отъявленный игрок -

Я все спешу,

спешу во след,

спешу пока хватает силы,

Как мой смешной Пьеро...

Но объяснение в любви уже не действие, а действо -

Влюбленный как шаман

Преображение свое - и чародейство,

и лакейство -

Вплетает в свой обман.

И все же я хочу понять,

что это все необходимо,

А не простой курьез.

И отчего в своем углу так вечно плачет Каламбина,

И заплатанный дрыхнет пес...

Я не боюсь твоих шагов -

я не похож на Дон Жуана -

Мой призрак заплутал.

Пусть я один. Всегда один.

Но и за участь Донны Анны

Наполню свой бокал.

Я соберу в один букет

огня и льда несовместимость,

Открою чувств парад.

Как не раскрашивай судьбу -

ночам бессонным нужен стимул

И звездопад...

И звезды в решете ночи уже готовы засветиться

И выпасть, и сиять.

Но даже если их вернешь -

уже ничто не возвратится -

Не сбудется опять...

И повторением губя моих признаний святотатство

В кромешные года

Вольется все,

чтобы совсем,

уже совсем

не возвращаться.

Но это - не беда.

"Когда мы научились быть чужими"

Самолет чуть тряхнет,

Завизжат недовольно колеса,

Остановка.

Минута.

Другая.

И, ноги размяв,

С группой следую в здание аэропорта.

Ленинград!

Боже мой!

Ленинград! -

Как же просто ...

Возвращаюсь опять, целый мир на тебя променяв ...

Как - то влезли в автобус. Умялись. Эскорта

Мне пока не положено.

Скоро

Сциллой вместе с Хариптой

Меня поглотило метро.

Потолкавшись со вкусом в толпе,

Посчитав любопытные взоры

Ленинбуржских кокоток,

Я его покидаю нутро.

Невский! Господи!Невский! -

Я совсем уже вроде бы дома -

Те же тучи.

Каскады разноцветных нарядов и лиц ...

Иностранцы надменны,

Но глазеют на все благосклонно.

Я врываюсь в подъезд,

Словно там ожидает сюрприз...

И опять среди зданий

Со следами былой красоты,

Пригвожденный к фасадам

Острием своих собственных мыслей,

Буду жить....

Из застенков набитых

И все же пустых

Ускользая туда, где стихают вечерние лица

Старых улиц....

А город премило взъерошен и сер,

Только руки твои

словно птицы летят площадями,

И уже от того каждый шаг напряжен точно нерв,

И уже от того каждый миг приближает прощанье.

***

За обшлага гардин протискивалась полночь,

По залам в мертвых зеркалах

Шел человек

между окон и прочим

В мечтательном смешении ног и нег.

Надел халат,

задумался у двери,

зачем - то снова обведя ряды

Больших картин - раскрашенных феерий,

Достал сигару,

затянулся.

Дым

Окутал кожу ( мат ее и бледность)

Потом растаял, будто не спеша,

Закрался в мысли и

ослабил нервность,

Но впился в кровь

и не давал дышать.

А человек слонялся по паркету,

Который, скрипнув, словно говорил,

Что в мире - ночь, но " счастие -

не в этом"...

Спать не хотелось. Человек курил.

А по стеклу сквозь пелену тумана

Сползала ночь с возмездием в боку.

И, обнажая страсти, Донна Анна

Еще не поняла, куда ее влекут...

О, Господи! Да как же это Вы!...

И Клеопатра с берегов Невы

Исчезла ныне,

но забыла имя.

Они не повстречались мне во мгле.

И город распластался между ними,

Как всадник,

развалившийся в седле.

" Меблированное время"

В этой комнате к шороху шорох приник,

С серым небом смешавшись, потухли цвета.

Здесь царит полусон, полувзгляд, полувскрик,

И еще чистота, и еще пустота.

Но когда, как привычка, течет полумрак,

Удивившись, уже прекратишь замечать,

Что, наверное, было все вовсе не так,

И восточной красавицей пляшет свеча,...

Это невыносимо, когда свысока

Ухмыляется зеркало, глядя в упор,

Чуть прищурив глаза, в тайне, наверняка

Уже вынесло мне приговор,

Солнце в окна заглянет, но лики с икон,

Снизойти не желая, по прежнему спят,

Только рифмы заблудятся так далеко,

Что уже ни за что не вернуться назад.

И колышется мороком обморок слов,

И тогда от забот отвыкаешь и дел,

Рассчитавшись с тоской. И, наверно, готов,

Изучать психологию чувственных тел...

Повторенья блуждают у стен и окон,

Измененьем оттенков губя колорит,

И слова затерялись - тем сладостней стон

Сквозь кайму полумрака, который царит.

"Вечернее кафе"

Потемки красного.

Покой и полутьма.

И зеркало -

знак противостоянья.

Здесь можно запросто,

за так,

сойти с ума,

Но, впрочем, это -

тоже состояние.

Сижу в кафе,

и рядом - ни души,

И никого, и ничего,

как будто -

И никогда,

И ветер не шуршит,

И не спешат безжалостно минуты,

Стол пуст совсем.

И вовсе я не здесь,

Я - далеко...

Змеится свет по стенам,

А в воздухе висит густая взвесь

Похожая на музыку Шопена...

За стойкой - рюмок истеричный блеск.

Картина на стене руки Ван Гога.

Легко сказать: " Все надоело, бес..."

Но мне не время подводить итоги.

" Когда..."

Падает снежная вата

Отвесно и наискосок.

А темнота чревата

Сотнями новых строк.

Где-то бураны бродят.

Но стужа еще легка.

Нынче стихи не в моде -

Встану за грань стиха

И отгадать попробую

В этих строках твой взгляд...

За лохматой погодой

Тянется снегопад -

Сторожевым волком

Возле Зимы лег...

Я не пойму толком,

Мне еще невдомек...

" Гость"

Срывался стрелок мерный такт -

Да будет так, да будет так!

Земля неслась сквозь мглу и мрак,

Да будет так.., Да будет так!

А город в полночь погружен,

И все вокруг лишь снег да снег.

Чем снова ты заворожен,

Мой непутевый человек?

В угрюмой стуже ледяной

Средь снежных стонущих атак

Мы снова встретились с тобой,

Где ночь взвивает звездный стяг,

Склонила голову сосна

И колыбельную поет.

А там - за ней стоит зима....

Скажи, когда она уйдет?

Я шел по улицам ночным,

Глотая звезды натощак.

И ветер странно нудно ныл

О том, что в мире все - пустяк.

Умчаться, двери притворив,

В его немыслимый полет.

Ты говори. Ты говори,

Когда уже никто не ждет

В квартирах, судьбах и дворах

Несется прах, искрится мрак.....

И только стрелок мерный шаг -

Да будет так! Да будет так...

***

Небо в трещинах деревьев.

Осень ли, весна - не знаю.

Утро - новое похмелье,

Как невыплаченный заем.

И повсюду мусор мрака.

Снега нет и листьев тоже.

Как забытая собака

Ветер, воя, ветви гложет.

Что сравнится с ожиданьем? -

Разве только безнадежность.

Я прошу тебя - отдай мне

Эту тягостную должность.

И на все твои причуды

Я уже не дам ответа,

Даже если и не будет

Никогда другого лета.

На " Заблудившийся трамвай"

Белесой ночи блеск вбирая,

На опустелых мостовых,

Рассыпаны воспоминанья

О днях трагически былых...

Мне кажется - я слышу слово,

Но не пытаюсь вникнуть в суть.

И вижу облик Гумилева

На Николаевском мосту.

На заблудившемся трамвае

Через мосты - их только три...

И молвил путник, забываясь:

" Смотри, попутчик мой, смотри!" -

По улицам умалишенный

Бежит, как много лет назад,

И мерно медные подковы

В мозгу измученном стучат...

Высокий всадник с монумента

Не тронет грузного коня,

Но все стремится в даль зачем-то,

Забыв про мир и про меня...

Над тихим домиком ничтожным

Никто не станет слезы лить.

Ах! Машенька! Да разве можно

Так убиваться и любить.

Мелькают улицы и стены,

Бегут фонарные столбы,

Вы заблудились в бликах Сены -

Я не был там, но словно был...

Над обезглавленной капустой

Застыл уродливый палач.

И стало отчего-то пусто,

..." И раздается детский плач "...

Внизу лишь тишь. Не от того ли

Мой спутник холоден и нем.

Он поглощен своей неволей

И не желает перемен...

- Постой, вожатый! Мне не с вами!

Постой! - Я вовсе не туда! -

Проносятся воспоминания,

Летят ушедшие года -

Трамвай уходит. Беспокойно

Вдали теряются огни...

Шепчу: " Остановись, Покойник!

Отдай мечту мою. Верни!"...

А всюду пары, пары, пары.

И девушка прекрасней дня,

А рядом белокурый парень,

Похожий чем-то на меня.

Их пальцы сплетены тревожно,

Нет больше силы говорить.

Ах, Машенька! Да разве можно

Так убиваться и любить.

***

Как мне нравится парк

В этот день непогожий,

Закоулки аллей там

Так уютно мокры.

Слава Богу, что дождь

Разогнал всех прохожих,

И деревья под ветром

Разревелись навзрыд.

Слава Богу, что мир

Как последняя пристань

Для души, что наверно

Собиралась взлететь,

И вороны на ветках

Словно вещие птицы -

Я то знаю, о чем им

Полагается петь.

Будем вместе, пока

Не иссякнет ненастье,

И на трепет оттенков

Введен карантин,

Может быть от того-то

Мне в нем чается счастье?..

Упакованный в пластик,

Мир не станет цвести…

День должно быть устал

Вместе с нами таскаться,

Свет, чураясь земли,

Спекся в лунный овал.

Ускоряя финал,

Изощренным пасьянцем

Вечер ветром листву

По пути разбросал.

Слава Богу, что он

Никогда не вернется,

И в его закоулках

Заблудились слова.

Если завтра из туч

Снова выглянет солнце,

Я услышу, как все же

Мне прошепчет листва:

"Как мне нравится парк

В этот день непогожий

Закоулки аллей там

Так уютно мокры"...

И теченье речей

Ни на что не похожих

Оставляет пространству

Только эту корысть.

***

Здесь собирались,

здесь танцевали,

порою читали стихи.

Но пристанище памяти должно иметь тайну.

И я оставался глухим.

А дом не искал подражаний салонных,

И часто за чашкой вина

Все было как надпись с кольца Соломона

"И это..." - не жалко - до дна.

И мрак отступал,

Испугавшись испуга -

Все было в нем наперечет -

Тугие потемки Аидова круга

И четок молитвенный счет...

В дремавшем зверинце страстей

Зевака бродил между клеток

И видел раздоры.

Но это

Эпиграф для будущих тем.

***

Тот, кем я был,

Давно исчез,

Заблудился, разбился,

Пропал.

И давно тот,

Кем был я,

Не видит звезд -

Развалился

Его пьедестал...

Но нашли мой прах

И подняли на свет,

И принесли ко мне,

И темнели улыбки

У всех на устах,

Как пятна

На желтой луне.

Его хвалили -

Он был герой.

И стал популярен и мил.

А я отвернулся.

Я был другой.

И его давно позабыл.

***

Мы сядем всемером.

Так словно бы всем миром,

Мы созовем отчаянных гуляк,

Так, чтоб не отличить квартиру от трактира,

Пока не призовет архипелаг.

И в пиковый момент все пиковые дамы

Появятся у нас за карточным столом,

Что ночи коротки - так разве это драма? -

Тем более когда и по ночам светло.

Зайдет на огонек знакомый прокуратор

И скажет, торопясь: " Я местный прокурор..."

И станет объяснять с серьезностью квадрата,

Что он не виноват - И верить в этот вздор,

Сгущая времена и тявкая до лая -

Так вести в вестибюль приносит почтальон.

Банально... Но, дружок, " судьбу не выбирают",

И если невтерпеж, то мы тебе нальем...

Ее зовут Элен. Я повторяю: " Elend"...

Не стану наряжать в готовые клише -

Не буду воображать, чем отблеск характерен

В глазах недосягаемых уже.

Зачем нам суждено быть вместе, чтоб не сгинуть,

И ластится к толпе отчаянных гуляк...

И если полумрак сутулясь целит в спину,

То значит у меня есть настоящий враг.

***

Спать хотелось смертно -

Было далеко за полночь.

И до первого верного ветра

Оставалось всего лишь два часа.

Дыханье его - отрава.

И как самая первая боль -

Недозволительное право -

Знать, о чем замолчал другой.

... А жизнь не была беспечна.

Она лишь тлела как трут.

Часы отбивали вечность

Ровно на десять минут.

***

Что проку знать грядущее. На свете

Непостоянно все, изменчиво, как ветер.

Сегодня ты его, а завтра - он тебя.

А годы мчатся, дальше уходя...

Весь день вокруг живут и умирают люди.

Ну что ж - молись, моли - надейся будто будет

Продолжена игра, зачатая судьбой.

"Прошло и не было - равны между собой.."

Я в утро ухожу, одетый для убийства,

В безликости толпы выискивая лица,

С единственной мечтой - суметь забыть ее

На финишной кривой в небытие...

"Боишься смерти, смерд? - останови мгновенье

Топорщится у ног, но не уходит, время

И на мольберте дня рисует натюрморты

Из мятых простыней и бесполезных фото -

Как атрибуты сна - условных и контрастных.

И знание гласит - все сущее напрасно,

И в этом есть предмет, но вряд ли и причина,

Когда откроет срок обличье за личиной,

Отменит маскарад - Довольно! - выбор сделан.

Оглянешься назад со всей душой, но телом

И в прошлом ни за что не отыскать ответа,

И в берегах Невы уносит воды Лета.

***

Во мне живет предчувствие зимы,

Еще сентябрь,

Еще играет осень

Обрывками усталой желтизны.

И ветер носит их

Легко и броско.

Еще река вершит неукрощенный бег,

Еще шумит,

Еще искрятся волны,

А я уже давно,

Давно где снег,

Где холодно,

Где вьюги и метели

Несутся петь и обнимать меня.

Где тьма...

И путник мечется,

Ища огня...

И не найдет,

И ночь прильнет губами ледяными.

Они придут,

А я уже не с ними -

Меня другие манят имена -

Идет весна,

Влюбленно тянет руки,

Ей жизнь полна.

Мне тягостна разлука,

Холодный воздух,

Белые цветы...

Вся жизнь - одни мечты...

Вся жизнь - предчувствие....

***

За августовский лес уносит ветер тучи,

И осень близится сквозь комариный плач.

Ложится сено зыбко и пахуче.

Стоят стога. И красота - хоть плачь.

Еще пора зеленого убора,

Но с каждым днем все явственней контраст

Меж холодом и поздним птичьим хором

Уже готовым опечалить нас.

Нет благостней поры, чем окончанье лета.

И жизнь еще цветет, и дни уже тихи,

И знаешь, что давно прошла пора расцвета...

Возможно ли тогда не складывать стихи.

***

Села в поля краснозобая осень,

Наледь свернулась закрайками луж,

Лето швырнуло, теряясь в покосах

В пряжу болотную ягодный куш.

Сырость крепчает. Съезжает с этюдов

Нежная девушка с длинной косой,

Воздух наполнен тоской и простудой,

Горьким настоем набрякших лесов.

Ветер, хихикая, шарит за ухом.

Я надеваю старинный картуз

И забираюсь в ту глушь за краюхой

Поля, где царствует воля и гнус.

Я забываю и думать, что будет

Мной и сегодня подарена смерть

В этих просторах кому-то, покуда

Так беззаботно решившему петь.

И заскорузлая топь бочажины

Всхлипнет над мирно почившей страной.

В этом пространстве, где были нужны мы,

Я прошепчу: " До свиданья, родной..."

"Печаль полей"

То, что любит один - ненавистно другому...

Я смотрю, как, срывая по стонущим кронам

Тусклых листьев последний умерший убор,

Ветер мерно несет на поблекший простор

И бросает...

так долго...

и некуда деться.

Я стою и смотрю - не могу насмотреться,

Как из серого неба уснувшей земли

Улетают, тоскливо крича, журавли,

Как колышется дождь, и по полю пустому

Разметает клочки отсыревшей соломы,

Как художник уносит потертый мольберт,

И как мой на земле растворяется след...

***

Устав от суеты,

Глаза твои грустят,

Не торопись разуверяться в людях -

Найдется кто-то,

Кто опять полюбит

За нелюбовь,

Когда ты сам не полюбить сумел...

За жизнь твою,

За честность, за бесчестье,

За то, что ты герой,

За то, что ты подлец,

За ласку,

За тоску,

За грубость наконец.

За сходство, за несходство -

Безразлично.

И за лицо твое,

И за безличье.

За ум, за доброту

Коль нет и красоты.

Найдут в тебе тебя,

А там - свои мечты...

Все остальное ничего не значит...

Глаза твои грустят...

Да могут ли иначе!

***

Тонет день неугомонный

В тихой музыке дождя.

В комнату вплывает дрема,

Веки трогает влюбленно,

Плавно за собой ведя,...

Бессознательно и томно.

Распластались за окном,

Радужно вскипая, лужи,

Ветер льнет, шершавит дом.

То ли ждешь ты, то ли слушать

Собираешься. Потом

Тонет день неугомонный

В тихой музыке дождя,

Мы одни средь миллионов -

Ты и дождь. Лишь дождь да я...

Все струится, все пустяк.

Льнут к стеклу, стучатся капли,

Словно спрашивают:

Так ли?

Так ли?

Так ли?

Так ли?

Так!

" 12. 12. 1982."

По вечерам сквозь мерный стук

Я слышал голоса,

Лишь стрелки завершали круг

На вековых часах.

Дверь отворялась. И входил

Убогий человек.

И долго сказки говорил,

Не поднимая век.

И почему-то был незрим

Погасшим зеркалам.

И тени не было за ним.

И сумрак по углам

Зловеще полз. И по стене

Взбиралась синева.

Луна парила в вышине,

Как желтая сова,

А гость вдруг хныкать начинал,

Перебивая речь,

Отдать он образ заклинал,

А я хотел сберечь.

Там на портрете облик жил

Похожий на земной.

Он, мысль мою заворожив,

Все время был со мной -

И не веселость, и не грусть

Из под прикрытых век -

Что было в том лице - боюсь

Не сможет человек

Пересказать. Чудной рукой

Был выполнен портрет.

И я мечтал о ней такой,

Какой на свете нет...

Гость приходил и приходил,

И плакал по ночам,

И тот портрет отдать молил,

А я не отвечал.

И все же как-то, не стерпев,

Я бросил в след ему

Лицо. И он, оторопев,

Навек исчез во тьму...

И что-то вспомнить я хотел -

Ведь кто-то рядом был...

И кто кому осточертел -

Не отыскать - забыл.

Детская сказка

Театр кукол - царство сказки -

Ряд декораций и кулис.

Паяц явился в полумаске.

И на веревочке повис...

И дергался,

И танец куклы

Был больше грустен,

Чем смешон.

Потом унялся -

Светом тусклым

Весь занавес заворожен.

Поднялись замки,

Выплыл лебедь,

Царевной обратился вдруг,

Сияя золотом и медью,

Явились слуги -

Сотни слуг.

Паяц был там же -

Самым робким

И самым маленьким из них.

Он прислонился к драпировке

И затаился,

И затих,

И потерялся,

И забылся -

Она прошла, не рассмотрев

Как безрассудно он влюбился,

И "растворилась в гуще дев"...

Она исчезла -

Замок рухнул,

В камнях фиалки зацвели,

А из набивки бедной куклы

Сочились капельки любви.

Он долго ждал.

А нити прели,

Хоть им никто не потакал...

Прошли минуты и недели.

И связь порвалась -

Связь тонка.

И драма кончилась. Забылась.

Былое "поросло травой".

А сердце билось все и билось

Тобой, мой тряпочный герой.

***

Печаль не бесконечна.

На то она и печаль.

Мне тени рисуют вечер.

И он укрывает даль.

Разорвана ткань заката

По шву горизонта - там

Сквозь красок аляповатость

Мерещится вольный стан.

Кочевники жарят мясо,

Жует лебеду табун,

Где сходит на ложность масок

Наложенное табу.

Привычно присвоив имя,

Привычно забыв про нас,

Все ж, Господи, помоги мне,

Чтоб выдержать в это раз -

Обрыдла судьба кривая

И жизнь в нежилом краю.

Но люди не умирают,

И я тебя не корю...

Заздравное

Ты представляешь -

Скоро вместе

мы будем гнить,

Червей кормить,

Веселой и костлявой бестии

Оставшееся подносить...

Вот будет праздник! -

В новый галстук

Я наряжусь

И причешусь,

И без притворства и лукавства

Подруге новой покажусь...

Вот будет весело! -

Мой череп

Очистит мозговая слизь.

Глазные ямы буду вперя,

Смотреть в невидимую высь.

И буду долго пустолобый

И пустогрудый возлежать,

Клочку земли принадлежать.

И над гниющей крышкой гроба

Родные будут причитать...

- Что плачете? - не страшно это -

Я видел часто - ну и что же! -

Как разрывается на части,

Сползая,

сморщенная кожа,

Как мясо,

вывалившись,

тлеет,

Сжимается и голубеет,

Густыми соками оплыв -

Внутри мы все таки белы...

Смотри! -

Живи пока живется. -

Придет пора - еще вернется

К тебе все то, чем раньше был...

Не унывай - раздуй свой пыл!

Люби!

Твори!

И в жизни множься,

Пока на свете остаешься...

***

Жмурится курица.

Смотрит вокруг:

Узкая улица,

Скошенный луг.

Дальше болото,

Ближе забор.

Дед для чего-то

Точит топор.

Важный и глупый

Бродит петух,

Влажно и тупо

Смотрит на мух...

Курица просто

Не может летать -

Каждая кость в ней

Рабства печать.

Курица бьется,

Куда-то бежит,

Рядом на солнце

Веко дрожит.

Coloqvium cum suo angelo bono

Меня любили и забывали,

Мне доверялись и гнали прочь,

И в этом мире - в его овале

Все было выполнено точь в точь,

Как отраженье библейской тайны

В аттракционе кривых зеркал.

Был угол зрения непостоянен.

Срок посещения истекал.

Тек воск из свечек, вода из крана,

Ползла рутиной минут арба.

Язык столетий твердил мне ANNO.

Я вторил: "Анна", - и ждал тебя.

***

В нашем небе так мало звезд -

Я их выучил наизусть.

Я их в сердце свое принес

И ночной темноты не боюсь.

Знаю - и за моей свечой

Есть еще миллионы свеч,

Но люблю лишь ее зрачок,

Хоть придется его сжечь.

***

В пору ранней, ранимой весны,

Где во всем еще - лишь ожиданье,

И черты его так не ясны,

Что чертовски похожи на тайну,

И по графике города взгляд,

Сжатый словно тугая пружина,

Пролетает смятения для

Сквозь наносную несокрушимость.

Словно силится все же узнать

Тех, кому полагается сгинуть,

Когда льдом запечатанный знак

Ненароком весна опрокинет.

И за тихим реликтовым "Да.."

Что ты все таки скажешь сегодня,

Отстраненная небом звезда

Засияет на дне преисподней.

***

Я ее не люблю, как и всех остальных,

Но порой - когда давит на мозги вино -

Она все же приходит ударом под дых

И уводит на самое дно.

В ее взгляде Горгоны смертельный магнит,

Ее кожа весеннего льда холодней.

Если б снова разлился чудовищный Нил -

Это буря в стакане в сравнении с ней.

В промежутках забот, раздирающих нас,

Метафизике пасмурно скрещенных дней

Я порою ее различаю анфас

И опять отчего-то не вымолвить: " Нет!"

Я ее не люблю, но спасение - миф,

Холодея от спазма, вонженного вдруг,

Вновь брожу по останкам скучающих Фив,

Где в пустынных пространствах скитается звук.

***

Я обживаю опустевший дом,

И кот недавно умершей хозяйки

Приходит есть

Но в руки не дается -

Не продается за подачки тварь -

Не мне чета...

В этот дом навек переселилась Ночь.

Я у нее бессрочным постояльцем.

Кот ко мне порой зайти не прочь,

Оставаясь все таки скитальцем.

Черный кот - он с тьмой неразличим -

Хорошо ему на батарее -

Спишь да спишь - и все таки ничьим

Остаешься. Даже не стареешь

Кажется...

- Ты часом не женат? -

Наивняк - мечтанья о хорошей -

В их обличьи ходит Сатана -

Я уж насмотрелся этих кошек.

Я ему:

" А как тебе любовь?"

- Что любовь - с нее не станешь сытым.

В марте мы свою гоняем кровь.

Больше - вредно. Будешь слишком прыток -

Плохо кончишь. Должен быть расчет

В каждом деле...

Я ему не верю

Видно от того, что он порой речет,

Веет правдой - все же все мы звери...

Но надежда требует растрат -

Мне ее отсюда не увидеть...

Говорю: " Ты часом не кастрат?"-

Он в ответ: " Меня легко обидеть -

Я уйду..."

А я тогда молчу.

Он молчит.

И ночь за нами следом -

Повитуха всех моих причуд -

Постепенно пряча гамму чувств

Лишь в одно -

" Давно пора обедать."

- Глупо философствовать в любви -

Здесь ты прав, задумчивый котяра.

Ну-ка, дорогой мой vis a vis,

Подвигайся - я возьму гитару,

Затяну о том, как тянет нас

Свет луны вкусить тоску искусства....

А когда закончу свой рассказ,

Оглянусь -

И снова в доме пусто.

"Реминисценции"

Я впивался, глотая, я впитывал твой силуэт -

Каждой черточки четкость, изысканность каждого тона.

Настроений оттенки как орбиты планет

Я угадывал в дымке мерцающего небосклона.

Я копил безрассудство, и дни проходили не в счет,

Ночью выла луна, и светился заученный профиль

В отраженьях окна, И на книг переплет

Налагался и плыл в затуманенной чашечке кофе...

Я касался его, как касаются губ,

Обжигаясь от этого прикосновенья,

И тянулся остаться, понимая что глуп

Даже этот намек. Возвращенье прекрасно, но время ль

Для него? - Ко всему пологается срок..

Только не для меня - я запутался в складках событий.

Двери манят войти, но я чувствую в этом подвох

И спешу стороной, не вникая в детали обиды...

Погруженное в снежную петербургскую речь,

Усложняя свой смысл до почти нереального свойства,

Это стихосложенье огрызнется желанием сжечь

Даже отблеск мечты, уворованный у беспокойства.

***

Остаешься - оставайся,

А уходишь - уходи,

Можно и поцеловаться,

Разрыдаться на груди,

Замочить в слезах рубашки -

Я потом их простирну -

Я уже изжил замашки

Выть ночами на луну.

***

Уф!

Как надоело писать про любовь! -

Корпеть над столом,

Зарифмовывать "бровь"

И кровью окрашивать строфы.

Потом заливаться, впадая в экстаз,

О "дивном огне бриллиантовых глаз",

Рисуя изысканный профиль...

Все та же банальность и та же тоска,

Все та же летальность. И наверняка

Все так же избито и пресно.

А в жизни и так есть к чему привыкать,

К чему же потемки на сумрак менять,

Но мир безусловно чудесен!

Приходится взять красоту на испуг,

Чтоб так - невзначай, неожиданно, вдруг -

Повесой прослыть и повесить

Костюмы на вешалки, вешалки в шкаф,

Плакаты на стену, пятно на рукав,

На небо зарю...

Старика к фонарю

Приставить полночным дозором -

На страх незадачливым ворам...

Попробуй меня у себя укради,

Запутай заборы и изгороди.

Распни, растопчи это слово - любовь,

И все-таки я не расстанусь с тобой.

***

Она приходит в комнату мою,

Когда я бесконечно устаю,

И все на свете кажется не к спеху,

И сразу мир подкрашивая смехом,

Вдруг говорит с налетом простоты

- Сегодня, милый, Каем будешь ты,

А я сыграю Герды сумасбродство -

Я нынче с ней почувствовала сходство...

Не торопись, прошу, не отвечай!

Скажи-ка лучше - есть ли в доме чай -

Осталась хоть крупиночка надежды?..-

Она снимает теплые одежды

И медленно садится на ковер,

И мы ведем пристойный разговор,

Что можно жить безгрешно

и, наверно,

Со всех сторон прилежно

и примерно

И к светлым далям топать прямиком.

И терпкий чай мешаем с коньяком...

Я говорю с улыбкой чародея

- Нет, милая, ты нынче будешь фея,

Ты переложишь все мои мечты

На сказку ночи - добрых и простых

Твоих чудес. И скажешь, что иначе

И не бывает - такова задача...

Она опять лукаво прячет взгляд,

Ее глаза так искренне молчат.

***

Я узнаю твои шаги

И отвлекаюсь от тебя.

На сердце не видать ни зги.

И мысли в голове рябят.

И оттого, что без конца

Струится эта дребедень,

Я не хочу рассвет лица

Вплетать в растратившийся день.

И взгляд, настроенный на страсть,

Я прячу в сумрак под столом.

Все укрывает этот пласт

И называется: "Облом"...

Но вот глаза блеснут вдали,

Как корабли в морской пыли,

Как ураган, как звездопад

Ты приближаешься... Я рад!

***

Бешеная бессонница,

Ряженая весна.

Если она не кончится -

Значит - сойду с ума.

Значит оденусь поваром,

Буду опять варить

Варево, от которого

Дохнут и упыри.

Я разбужу гомункула

И соберу парти,

Миленькая куколка,

Чтобы тебе прийти.

Чтобы глаза бесстыжие

Шлялись по глади щек

С вежливостью булыжника,

Пущенного пращей -

Формулировка новая,

Конкретная как рецепт -

Пусть ты ушла давно, а я

Застыл на твоем лице...

Бешеная бессонница.

Что ж еще понимать? -

Если она не кончится -

Значит сойду с ума.

***

Твои глаза не знают отражений -

Они черны, как черная дыра,

В их глубину, В их тянущую темень

Мне, оборвавшись, утонуть пора

И, наконец, узнать передвиженье

В "пучину страсти". Тянущую спесь.

Есть гибельность в твоем произношении,

Мне место в этой гибельности есть.

" Противоречивые гармонии"

Над волнением чресел

Течет либидарная сила,

Если лоно в крови -

Вся история слишком знакома -

Растянувшись в ночи,

Возлежит половая истома...

Это мило.

Волнительно.

Это липко и невыносимо.

Это имя твое.

Это словно Цусима,

Словно жизнь,

Словно жуть

выползает из темного чрева -

Так властительно следует в зал королева -

Это неотразимо! -

Искушений людских механизмы -

Что исходит от верха -

Непременно кончается снизу,

Благодатно и сочно...

" Олоферн! Ты дурак между прочим..."

Слов неясный наркоз

Поднимается чувственно к нервам.

И уже не всерьез

Обещания, выкрики, верность...

Тот достоин,

кто сможет понять непристойность.!.

Это как анаконда

Сжимает железные кольца.

Постепенно...

Пусть я - негодный пропойца,

Пусть запутался я

В сочетаньях ловушек твоих

И изящных чертах.

Ты - моя милая ведьма.

Я пока не утих,

Ведь и стих так рифмуется с псих.

И к агониям чувства и тел

Приплетаю злорадные бредни.

***

Больше холода, меньше страсти,

Больше разума, меньше слов.

Я - виновник своих несчастий,

Вечный пленник своих стихов.

В этом пламени нет раздора.

Я не смею себя понять.

На столе больше нет прибора.

Мне приходится голодать.

***

Твои черты по-прежнему твои,

Все та же губ надменная кровавость...

Лишь взгляд слегка подернула усталость.

И голос точно у ворожеи.

Надежду только не возобнови.

Я больше не люблю тебя как раньше,

Но ты порой все также страшно ранишь,

Толкуя мне о странностях любви...

Истерлись дни. Отхлынул страсти шок.

Мы доплелись до ясного разлада.

И весь кураж азартного разврата

Не сблизит нас - и это хорошо.

Мной все же был дописан эпилог.

Он стал понятен до сердечных колик.

Все кончено.... Я более не болен!

Жизнь вырвалась, оставив страсти клок..

***

Измученный даром Мидаса

Я бредил и веровал в зло,

И цвета бессонницы ряса

Мое покрывала чело.

Мощеные светом громады

Сходились и кутались в сны.

Так трутся о шерсть звездопада

Галактики - колтуны.

Мир гаснет в прострации сонной...

- Да есть ли кто дома? - в ответ

Квартира швыряет сквозь окна

Ломтями нарезанный свет...

И возле обочины взгляда

Пока шепелявит звонок

За росчерками снегопада

Овидий идет из пивной.

***

И дождь, и осень, и тоска, истертая до дыр,...

Какое же тут к Чорту вдохновенье!

Приходит гость и следует в сортир,

И славить этот бестолковый мир

Мне лень, хоть все не оправдаешь ленью.

По городу скитания свиданий,

И ангел на столбе до синевы озяб.

Ты входишь - я перечисляю оправданья,

Все под сурдинку в них перенеся...

Но ты не плачь. Прошу тебя - не плачь!

Ведь все же жизнь в конце концов прекрасна,

И, растлевая наши души, грач

Уже несет весну, привольную как праздник,

Мы снова мало судим, много пьем,

Ведь в мире все достойно оправданья,

И я не буду горд, как человек с ружьем -

Я все-таки его не верю обещаньям.

И я не верю в праведность беды,

Пристойность ханжества и чистоту наветов.

Я одурел от этой ерунды

Еще во времена Елизаветы.

И если б даже мир себя обрел,

Пройдя сквозь кровь невинного младенца -

Я б все равно его

тогда обрек -

Ему от крови никуда не деться.

***

Беспечно, быстро и без толку

Текут положенные дни.

Я собираю втихомолку

На свете сумерки одни.

И где-то рядом, где-то близко,

Уже готовая к прыжку,

Пригрелась ласковая львица

И боль, прижатая к виску...

В изящных формах выраженья,

Не выступая за судьбу,

Встает мое изображенье

В застолье, в храме и в гробу.

Похоже, в жизни все нормально.

И снова (до каких-то пор!)

Банальный как проход анальный

Я продолжаю разговор.

Но если есть в сказании сила,

Оно всегда отыщет смысл

Измены той, что изменила,

Тоски по страхам Колымы.

За легким флером недомолвок

Проступят оттиски страстей

И счастья иллюзорный морок,

Цветущий в вечной суете.

Не открывая подноготной,

Жизнь все ж не вывернется вспять,

И тяжесть начатой работы

Святому жребию под стать.

Заговóр

День устанет,

День растает,

И свернется у камина...

И, витая,

Тихо встанет

Узелком знакомым дыма;

Легкой тенью между штор -

С разговором заговор -

То мою погладит руку,

То прислушается к звуку,

То опять отступит в тень,

Словно лень...

И понемногу

Растворяется тревога -

Сквозь словесное барокко

В роль свою вступает ночь -

Все стремится уволочь,

Растерять,

забыть,

растратить,

Завернуть в тугое платье,

Опрокинуть в поцелуй

И фиалки на полу...

Отойдут - "гуляют лесом" -

Бесы,

Пресса -

Бесполезно

Отбиваться и кричать..........

- Только все таки прощай! -

И пускай сегодня в моде

Биться в поисках исхода -

"Я пойду другим путем."

Ни угаром, ни нытьем -

Бормотанием умелым -

Ни твоим роскошным телом

Мою душу не спасти -

"И за то меня прости"............

Но грустить вот я не буду.

У меня теперь простуда -

Только с ней одной и сплю.

И опять, столбцы калеча,

Погрущу о первой встрече,

Возведенной в абсолют;

И опять на стороне

Отыщу родных и близких

Хоть (Увы!) релятивистки

Не осмыслить этот вздор;

И в пустыне аравийской

Ворон выучит английский,

Чтоб взлетев над обелиском

Снова крикнуть: "Nevermore!"

ЧАСТЬ III

Эта история начиналась поздней осенью, когда даже писатели становятся порядочными людьми. За окном с чисто российской безмятежностью сыпал снег. Он валил со всех сторон. Даже снизу.

Пусть говорят, что первый снег – это прыжок через всю зиму. Почти что ранняя весна. Но идти из дому все равно неохота. Почему бы тогда не засесть за бумаги и не собрать в одну стопку исписанных листов разбегающиеся мысли. И писать обязательно от третьего лица. Так больше поводов для авторских разглагольствований. А начать?

Сергей, запустив руку в волосы, уставился на письменный стол. Поверх вороха исчирканной формулами бумаги и нескольких репродукций загадочных портретов Пантоми запечатлелся рисунок Дюрера с четырьмя всадниками, несущимися на летящих конях. Чем не иллюстрация к «Мастеру и Маргарите»?..

«Конь бледный и на нем всадник, которому имя смерть. И ад следовал за ним. И дана ему власть … умерщвлять и мечем, и гладом, и мором, и зверями земными» …

Лиха беда… Сергей еще некоторое время поковырялся в себе, примостил поудобней клавиатуру старенькой персоналки, посопел, отодвинул клавиши, извлек из стола несколько чистых листов, откопал ручку с черной пастой, погрыз немного хвостик ее пластмассового стержня.

«С этого и начнем».

«Целый день мы порознь промотались в одном и том же городишке. Я знал это точно – хотел разыграть случайную встречу. А городишко-то и городишком не назовешь. И мы проходили по его извилистым улочкам, толклись в магазинах, сидели в кафе, может быть в одних и тех же. Но я – в одиночестве. Гордом, но скорее – не очень. Разминулись. Никто никого так и не встретил. Не судьба! Можно пройти, даже коснувшись друг друга плечами, и не заметить. Но вот заметить и все равно пройти, даже коснувшись друг друга плечами. Господи! Все что угодно, но пусть не с ней. Именно так. Именно так и оказалось. Я уже не вписываюсь в распорядок Катиной жизни. К чему все спектакли, если все равно не судьба? И с этой девочкой не судьба. Встретились, и столкнулись, и сошлись.А зачем?»

Мысли путались от обиды. (На кого – на Катю? Нет. На свое слюнтяйство.) Но они упорно забегали друг на друга. И уже не разберешь, с чего все и началось, через какие ступеньки добрался он до этих выхваченных рассуждений…

Они стояли в телефонной будке. Девушка набирала очередной номер, а парень покуда разглядывал ее, бестолково накручивая на палец пряди пепельных волос. Длинные гудки в трубке обрывались, и в который раз там на другом конце провода глухо ворчали про всяких там сумасшедших идиотов, которым нечего делать, кроме как будить посреди ночи трудовое население. Сергей (так его и называли) только безразлично кривил губы.

- Доброй ночи. Гошу можно? Ах, его нет. Извините. Почему так поздно? Дело государственной важности! Какие шутки. Кто спрашивает? Из ФСБ. Так и передайте, если мы его раньше сами не достанем. Да. Извините еще раз.

- Зачем ты так, – отчаянно шептала девушка в свободное ухо. А из трубки уже били короткие гудки. И все закручивалось по новой.

«Сколько там у нее номеров еще? И чего она за мной увязалась? Черт дери! Не было печали. Угадала такого же дурачка? Будем думать, что она нужна мне так же, как и я ей. Парня своего выискивает, а от меня так и не отстает. Может, и вправду – подлец. Бросил. А я? Для меня встреча – спасение от соблазна взять да и влезть в шкуру Катькиного хахаля. Да… Да! И да!!! Я все это время после письма продолжал идиотски на что-то надеяться. На ошибку. На чудо. «Жди меня, и я вернусь…» Чудес не бывает! Но я злюсь, и ничего не могу с собой поделать!»

- Бросил? – поинтересовался Сергей почти без любопытства. Девушка только пожала плечами.

«Как тебя зовут? Нина. Инна. Вот тебе и на… А может, этот парень такой же как и я – по жизни такой же – неприкаянный – и не надо ему всего этого. Наелся. Других дел навалом. А вот тут, батенька, ты заврался. И любит она его… Любит? Прикинуться несчастной, чего проще? Жалость и страсть всегда об руку ходят. Шляются. – Мысли выходили отвратительно округлые, как для печати. – Силок из парадоксов. Про какие там любови я запел, если с самого начала только две тезы – прощанье и любовник на стороне. А я в кювете. Намудрил слегка, и сам в этом запутался. Все просто: ледяная ночь, холодная койка в гостинице и один идиот. Причем еще неизвестно – тот, которого ищут, или который звонит. Меня бы кто так искал. – Сергей вписывался в свое нытье, как самолет в штопор. – Кто ж оценит это для себя. А? То-то. Что касается той самой любви, то я просто не знаю, что с ней делать. Во, загнул! Добреньким хочется стать. Или бедненьким. И тоже как-то напоказ. Halt! Stop! Отчипись!»

Самобичующее хныканье не совсем относилось к числу безусловных достоинств этого молодого человека, впрочем, как и любовь к софистике. Сцена затягивалась. Новый набор номера сменялся очередными гудками в трубке.

- Извините, что потревожил. Григорий не у вас, нет? А где он может быть, не подскажете? Жаль-жаль! Да, очень нужен! Кто? Сосед снизу. У него трубу прорвало. Водопад какой-то. Придется дверь ломать... А как вы думаете? Приятных снов… – Гудки. – Нет твоего красавчика. – Сказал. И улыбнулся, прикрывая зевок.

«Черт бы побрал этого гопника! А еще раньше эту …Неужели непонятно – либо пьет где-то, либо спит, либо еще чего похлеще. Вот пойди и найди. Это не говоря уже о том, что новые сутки потеряли уже несколько часов. Ка-рам-ба!»

Сергей отчаянно боролся с пеленой, активно заволакивающей глаза, продолжая пялиться на партнершу по телефонной будке. Девушка, надо признать, выглядела очень даже привлекательно. Этакая бикса. Не слишком худа, не слишком толста, не доска, не корова, не … Кто там еще? И бедра носит не хуже знатной дамы. Холеное личико прибалтийки было бы еще симпатичней, если б не немного глуповатое выражение на нем. Но ей и оно безусловно шло. Ярко-голубые глазищи смотрели по-собачьи печально. И желания рождали странноватые – почесать ей за ухом. Любимый гончак Рыдал от этого просто млел. Сергей опять ощутил острую тоску хоть по какой-то ласке. Хоть по какой-то…

«Звонить больше не стану. Надоело. Надоело тревожить мирный сон честных тружеников. Надоело и все! И дело, собственно, не в этих… Спать хочу, домой хочу…»

Парень распахнул дверь и выбрался из телефонной будки. Потянулся.

- Ты куда?… – вопрос был настолько ожидаем, что даже отвечать не хотелось.

Если хочешь, тебя провожу. – «Нет, мало мне своих заморочек», – продолжал он уже про себя.Что ж, выпившая женщина – себе не хозяйка. – Она тоже решила оставить телефон в покое. – Только мне идти некуда. Я из дома ушла, Сережа. Так?Так, Инна. – «Угадал». Он сделал маленькую паузу и продолжил. – В таком случае – ко мне в гостиницу. Если бы вопрос прояснился с самого начала, можно было бы уже часа три нежиться в тепле и уюте. Поехали скорее.Зачем?Как, зачем? Маленькая что ли? Чай пить. У меня в номере есть диван и приличная кровать до кучи.Не держи меня за полную дуру. Поехали. Ну и вечерок сегодня, я Вас умоляю!Машина выпутывалась из узких кривых улочек города, еще не избавившегося от новогодних елок. Инна дремала, привалившись к плечу своего кавалера. А тот все пережевывал картинки прошедшей недели.

Когда Сергей неожиданно узнал, что Катя появится с докладом на конференции во Владимире, он тут же кинулся выклянчивать себе командировку. Полный идиотизм – пробиваться туда после полученного письма. Смысла ехать – никакого. Денег не давали. И все-таки он пробился. Помогла Любовь Александровна. Помогла и даже не спросила, зачем. И Сергей приехал. А там...

Катя явилась с другом-стипендиатом. И стало сразу ясно, что это любовники. Они были показательно сыты друг другом.

- Hallo, дорогуша, – сказала Катрин с выражением томной приветливости. – Как я рада тебя видеть. Так скучаю по тебе, ты бы только знал. Но что же делать, я там совсем, совсем одна. Поболтаем через полгода. Ладно? Ну, не дуйся. Ты такой элегантный. Знаешь, мне предлагают остаться. Может быть еще на годик…Алеша! Я здесь, - она уже отвернулась в другую сторону. – Поболтаем еще. Да ведь?

Удаляясь, она бросила ему свой обычный взгляд-полуулыбку, и он отчетливо понял, что никуда от нее уже не денется. Она так и будет играть с ним как с марионеткой, от скуки подергивая за ниточки. Иногда.

И он остался стоять – проклятый сверхчеловек с разбухшим самомнением. О какой смыслопотере говорить еще. «Бабы. Бабы все …», – дальше можно было поставить только многоточие. На что он надеялся? Мечтал еще понадобиться, сгодиться хоть на что-то. И домечтался. «Ничего, ничего, мы еще сыграем в ту же игру», – зло усмехнулся Сергей и старался больше не думать об этом.

И была конференция, и выступления по поводу и без. Сергей в этом почти не участвовал – отбубнил доклад и постарался уйти от вопросов. Так что даже знакомые специалисты начали его сторониться. Общая дискуссия после обеда увлекла его нисколько не больше. Потом все поехали на экскурсию «по памятным местам». Памятники, соборы, окрестные городки. Сергей не стал лезть в общую компанию. Но не выдержал – понесся догонять. Вскочить на подножку ушедшего поезда все равно невозможно. Только это старая песня.

И вот – вечер в дешевом ресторане. Муть, ползущая из всех углов. Стены, размалеванные под старину, и куцая подсветка танцплощадки в центре зала. Лица и фразы, выхваченные из суматохи. Мозги превратились в один сплошной желудок и медленно переваривали все вокруг.

Девушку привел официант и усадил на свободное место. Сергей оказался как раз напротив. Столик двухместный. Волей-неволей…

В этой шумной бестолковщине трудно не найти общего языка. Молодой человек продолжал ковыряться в своей тарелке и деланно не обращал внимания ни на что вокруг.

- Да слушай ты сюда, – орал амбал за соседним столиком. – Я зоолог вообще-то. Рептилий изучаю, пресмыкающихся всяких. Ядовитые гады – моя главная специальность… И тебя – змея – я насквозь вижу!

Они не выдержали и улыбнулись. Одновременно. Скажем больше –вместе.

Меня зовут Сергей, – вяло представился он.Инна. – девушка оказалась хорошенькой и чувствительной. Сладкая, одним словом. Они легко разболтались, тем более, что Инна сама этого хотела. Парень выбросил из головы все мелкие ухищрения, припасаемые для таких моментов. Сидели и болтали. Выпивали и болтали. Танцевали и болтали. Сергей, как и все законченные эгоисты, был до ужаса сентиментален. И ему нравилось сплетать фразы, уже переложенные на подоплеку приближающейся ночи. Просто так – от нечего делать. Нравилось флиртовать, делать внимательные глаза и наблюдать, как кокетничает девочка напротив, нравилось ее хотеть.

И так всегда. Думаешь о светлом и чистом. Строишь планы – благонравнее не бывает! «Вот оно – мерзкое и грязное. Но я, Господь спаси, в стороне стою. Философствую опять же понемножечку - умирать учусь». И – бац! – ничего особенного – появляется некто рядом – глазки, губки, ножки, … - а человек прямо таки выползает из самого себя. Перевоплощается, одним словом. И как прикажете понимать? Хохмим для проформы? Боимся, что не поймут такого светлого и чистого? А? И весь цинизм, сарказм, ирония – всего-то защита собственного изнеженно болезненного самолюбия. И кто же ты тогда? Божественный скарабей, потерявший по дороге свой хитиновый панцирь. Да? Или побочное следствие постоянного самоанализа с постоянной боязнью попасть впросак, типа: «Я к вам со всей душей, а вы!» Заврался совсем. Автор, называется.

Тело все равно тянет свое. И как оно это делает, тому, что в голове лучше и не думать. А в сердце? Что там мышца сама себе думает? И вот ты становишься томным и вожделеешь. А потом впадаешь в рассудочность и стыдливость и гасишь воспоминания о плавании в луже похоти. А кто сказал, что это плохо? Посмотрите на собачью свадьбу. Сильный берет то, что ему надо. Остальные ходят, смотрят и гавкают. Почему? Потому что самим не досталось. Что ущемляет естественность их существования? Ну, разве то, что не досталось. Этика у них, конечно, разработана не так детально как у людей. Все физиология больше. «Но мы же – не собаки!» – вещает мне брезгливый моралист. А я ведь и не участвую, только мимо прохожу.

Сергей постоянно терял нить общения. Только ничего страшного в этом не было. Девушка освоилась. Разговор шел теперь от одного лица – партнер в нем не участвовал. Инна оказалась ужасной болтушкой и могла бы, наверно, разговаривать с зеркалом. Но Сергей как мог старался вслушиваться в смысл повествования, чтобы успеть вовремя поддакнуть. Пока что она щебетала о концерте обновленного «Аквариума», и до того самозабвенно пересказывала чужие мысли, что парень невольно улыбнулся.

- … … … , я Вас умоляю!

- Пойдем-ка лучше танцевать.

Ей не очень хотелось прерываться, не закончив такой цветистый монолог. Девушка сделала обиженное лицо:

Мы еще и не познакомились, как следует, а Вы мне уже тыкать начинаете.«Кокетничаешь. Ну давай, поиграем в «хороший тон», – насмешливо подумал Сергей и выговорил, гнусавя и растягивая слова:

- Ах! Извините, сударыня! Как можно допустить такую оплошность. Ай – яй – яй… Да, представлять нас здесь было не кому. Теперь век себе не прощу!Дела, знаете ли, доконали. Но это не причина! И все же, не соблаговолит ли мадемуазель потанцевать со мной хотя бы разок.

- С ума сошел… Вот глупый! – она показала свои мелкие, белые зубы. – Пойдем, конечно, пока музыка не кончилась.

Сергей любил танцевать и делал это если не виртуозно, то хорошо. Не как в спортивных танцах. И близко – нет. Но знал как взять, как повести, когда прижаться, когда, слегка отдалившись, заглянуть в глаза, бросить, походя, пару слов. И главное – попадал в такт и не наступал на ноги. Многим нравилось.

Ты действительно такой занятой, – сказала она с безразличием, которое вполне могло быть и не напускным.«Сухое ВЫ сердечным ТЫ она, обмолвясь, заменила…» Все. Не буду больше. Да. Работа такая.Пауза.

Какая?- Машинист я. Локомотивы вожу… Истории. – Судя по выражению ее лица, она не поняла ничего. Помолчала, потом выговорила:

Ах, да! – и перевела разговор на другую тему. – Ты Виктора Пелевина читал? Я вообще ничего не читал, кроме Му-му. Да и то до сих пор не понял, за что ее собственно…Действительно, строгий костюм, туго затянутый галстук и бутылка шампанского на столе, к которой он так и не прикоснулся. Что-то не стыковалось. Оттого и тянуло.

Принято считать женщину загадкой, этаким клубком эмоций, капризов, неврозов и внутренних подтекстов с алогичностью изощренной чувственности. Мужик же должен быть ясен как бутылка водки и прямолинеен как железнодорожная шпала. Какая чушь! Впрочем, Сергею так и не удалось в этом окончательно убедиться. Он ждал.

Первое впечатление обманчиво, также как и второе и третье. Не знаю, что там про любовь с первого взгляда. Но первое впечатление - безумно мощная штука. Встречаешь человека – осанка, манеры, внешность – все высший пилотаж. Харизма. А на самом деле – дерево деревом – хоть сейчас в забор заколачивай. «Ну и что!» – говоришь ты, потому как уже впечатлен. И попробуй – отделайся от того, что уже въелось в собственные извилины.

У Сергея иногда получалось производить впечатление, иногда нет – по обстоятельствам. Сейчас этого было через край – специально заготовлено для Кати. А она оказалась уже другим впечатленной. Беда.

Не совпали даже не обстоятельства – ритмы жизни. Вначале Катарина прорывалась сквозь барьеры обыденной замкнутости Сергея. Потом, словно спохватившись, чувства его оттаяли бросились в догонку. Ан нет, дружочек! Поздновато. Развели стрелки. Перегорел предмет твоих воздыханий. Как лампочка в подъезде. Одна темнота и осталась.

Во мне это чувство всегда звучало музыкой Гумилевских ямбов:

« Я молод был, был горд и был уверен,

Но дух земли молчал, высокомерен,

И он разрушил прежние мечты.

Теперь мой голос ровен и размерен.

Я знаю – жизнь не удалась. И ты.

Ты, для кого искал я на Леванте

Меха пантер и пурпур царских мантий.

Я проиграл тебя, как Дамальяти –

Безумный проиграл когда-то Наль.

Взлетали кости белые как сталь.

Упали кости, и была печаль…»

Возможно, я что-нибудь перепутал. Но что поделаешь, так эти строчки остались жить во мне, как живет там этот нелепо расстрелянный героический романтик. Живет даже больше, чем его венчанная славой супруга –Клеопатра с берегов Невы. Может быть, это уже и не ей он бросил как-то:

«И тая в глазах злое торжество,

Женщина в углу слушала его».

Машина тем временем причалила к гостинице. Пошарпанное здание светилось единственным фонарем над самым входом. Они еще минут пять пинали запертую дверь, пока из темноты не выполз заспанный мужичонка, назначенный на роль ночного портье. Сергею пришлось сунуть ему еще пару десяток за возможность просочиться внутрь с неучтенной подругой, но и тогда суровые глаза очнувшейся дежурной по этажу выражали порицание. Провинция… Но и тут правил нет, и всякое бывает. То бывает сидишь благочестиво в своем номере, дожидаясь окончательного пуска очередной экспериментальной установки. А тут звонок, да еще к полуночи поближе.

«Мама! – происходит вылет из постели. – Неужели авария!?!» А на другом конце трубки:

Здравствуй, как поживаешь? – Дальше – по возможностям собеседника. Финансовым восновном.А бывает: «Не положено! И все тут!» И попробуй прорвись. Действительно ведь – не положено. Нравственный кодекс строителя коммунизма. Интересная, должно быть, штука, раз мне так и не удалось ее нигде отыскать.

А что и случилось-то? Дотащил Сергей свою сонную подружку до номера и завалил на кровать. Помог, конечно, стянуть сапоги и шубку. Дальше уже сама управилась. И сонно засопела, как только согрелась под одеялом. Жилец постепенно рассупонился, сообразил себе чаю кипятильником. Напиток вышел крепчайший – почти чифир – на просвет в стакане только темень. Летом в это время уже светает. Но сейчас зима. Холод. И еще сквозняк в комнате. Шторы пошевеливались, изображая море.

Оставалось только сидеть и проникаться сознанием собственной положительности. Сергей припомнил пояснение Ученого секретаря о неиспользованных женщинах, и еще отчетливей выражение ее лица при этих словах. Потом представил, как неловко будет этой девице просыпаться, протрезвев, под мышкой у малознакомого мужичка. Неловко будет в любом случае. Разве что под мышкой… С этими мыслями он перебрался на диванчик и постепенно задремал, несмотря даже на изрядную долю тонизатора.

…

Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Чтобы убедиться в этом вовсе, и не стоило просыпаться. И уж если просыпаться – то вовремя! Когда Сергей удосужился открыть глаза, в комнате кроме него уже никого не было. Затекшая от неудобной позы шея некоторое время не давала оглядеться по сторонам. Но когда огляделся, оставалось только выругаться.

Первое, что бросилось в глаза – распотрошенный бумажник на журнальном столике. Парень как ужаленный слетел со своего ложа. Так и есть! Рядом с бумажником – записка на клочке бумаги: «Извини…»

Извиню! Попадись мне только!Документы оставила. Как благородно! И денег сколько-то. Обратный билет. Царский жест! «Пороть надо было всю ночь, никуда б не делась! А теперь сядь и успокойся», - приказал себе Сергей. Сел и маханул залпом стакан воды, остатки вылил на голову и размазал по лицу.

- Ничего, ничего, – он даже не заметил, что разговаривает вслух. – До дома доберусь и с голоду не подохну. Это в качестве благодарности за приют. Проникся, нечего сказать! Скоротал вечерок.

Тем не менее, столь явные жизненные передряги отвлекли от прочих дурных мыслей. И потерпевший даже развеселился. Домой!

Петербург встретил Сергея как родного – без обиняков. Он вышагнул из сырого тамбура, прогулялся по каше мокрого снега с солью и сгинул в толпе таких же как он городских обитателей, а чуть позже – в конуре собственного жилища.

Как обычно из кухни, грациозно вписывая в повороты свое грузное тело, выплыла Татьяна. Приостановилась в коридоре, подбоченилась, поджав губы:

Сосед! Тебе тут обзвонились уже. Просили сразу связаться с твоими мальчиками. Ну, ты понял.Привет, Танюша. Спасибо. Все понял. Звоню.За спасибо сыт не будешь, – брезгливо вымолвила она и пристроилась к телефону.Не то чтобы Сергей умирал от любопытства, но ведь просили ж связаться. Он уже разделся, перенес вещи в комнату, заглянул в уборную, вымыл руки, поставил чайник, а соседка все еще трещала в трубку. Вы ж знаете эти дамские привычки: «Если уж мы зацепились языками – на полчаса – не меньше». Пришлось пойти на кардинальные меры. Парень проследовал в прихожую (якобы за остатками пожиток) и замкнул телефонный провод.

Ой! – Сказала Татьяна. – Разъединили!Случилось чего? –проявил сообразительность Сергей.Да эта чертова сеть! – пощелкала она по клавишам аппарата. – Опять отключили.Дай попробую. – Он перехватил у нее трубку и начал орать в нее, – Але! – и колошматить по клавишам. – Не работает! – выдал заключение. Татьяна сокрушенно всплеснула руками и проследовала в свою обитель.Сергей выждал, пока не скроются ее пышные формы, быстренько восстановил проводку и набрал номер:

- Саша, привет, – прозвучал его полный жизнелюбия голос. Александр услышал друга и вдруг завсхлипывал на своем конце провода:

- Серега, Колю убили… – на вцепившейся в трубку руке побелели костяшки пальцев. Молчание тянулось минуты, и никто не решался его прервать.

- Как? – бессмысленно пробормотал Сергей, чтобы хоть чем-то разрядить напряжение, и прикусил губу. Саня явно раскис, но старался излагать четко и ясно.

- Трое пьяных ублюдков зажали в подворотне девку. Коля полез защищать. Он же не может!.. Видимо, поскользнулся, потому что как бы они иначе его ножом в живот ткнули. И бежать. Баба эта тоже. Так. Он нож-то вытащил. Да так и остался. Полночи умирал. Ни одна жаба не вылезла! Утром уже заледенелого собачник обнаружил. У суки! По ножу их и нашли. Пацанам всем 17-18. Из тех, у которых все в порядке. Так что им НИЧЕГО не будет. Адвокат дорогой. Свидетелей нет. А курву эту так и не нашли. Нет свидетелей, понимаешь!

Понимаю. Когда хоронят?Хоронят завтра. На Южном. В 12 выезд от Военно-медицинской. Там и собираемся.До встречи, – бросил Сергей и повесил трубку.В голову била потребность действия. Мстить. Драться. Убивать. Спасать. Спасать уже поздно. Остается вершить возмездие. «Стоп! Решение, приходящее сразу, не верно в корне. Не торопись!…» – уговаривал он себя и не мог ничего поделать.

У Николая всегда было гипертрофированное чувство личной ответственности. Он патологически не мог себе позволить обойти беду стороной, не смотря на любую позу. Это была его жизнь и стала его смерть. Что касается Сергея, то он такой щепетильностью не обладал и чувство справедливости понимал по-своему. И сейчас лучше всех законов ему подходил обычай кровной мести. И даже сознание собственной мощи и безнаказанности не оказывалось существенным аргументом для пощады. Наоборот… Так, кинувшись на диван в своей темной комнате, он и провел остаток обрушившегося дня. Сергей поминал друга, перебирал в памяти их общие часы и разговоры, но больше не мялся и не мямлил, точно зная, что теперь делать.

Утро следующего дня оказалось ясным и морозным. Сергей не спешил. Сначала долго пил кофе, перебирая фото. Смотрел в окно. Побрился, оделся, брызнул на себя одеколоном, решил – пора – и двинулся на Финляндский. Выбрался из метро, прихватил десять бордовых гвоздик на тамошнем рынке и направился к академическому моргу. Ребята уже были там. Андрей пригнал две машины. Мишка явился на родительской «Волге».

В течение первых двух часов его можно было спасти, если бы знать, – говорил Михаил, в десятый раз протирая стекла очков. – Потом холод плюс потеря крови. Боль адская.Ребята молчали. Родители Николая еще не пришли. Только коллеги – офицеры и почетный караул с автоматами для прощального салюта. Друзья и военные не знали друг друга и общались только в своих группах. Курили.

Семья появилась без пяти минут полдень. Мать, отец, еще несколько родственников, среди которых Сергей с трудом узнал Машу, Колину младшую сестру, стремительно повзрослевшую и превратившуюся теперь в высокую яркую девицу. Похожую на старшего брата отчаянно.

На мать было страшно смотреть. Жизнерадостная матрона периода зрелого расцвета превратилась за эти дни в жалкую старуху. Сергей не выдержал вида беленького платочка в трясущихся пальцах одетой в черное женщины и перевел взгляд на отца. Тот старался держаться. Помогала военная выправка. Но черные круги под глазами, тупо глядящими в никуда, выдавали несколько бессонных ночей. Сын всегда был гордостью и надеждой семьи. И отца в особенности. Слава Богу, есть еще дочь. Маша плакала молча. Глаза покраснели, и лицо оплыло от слез. Остальные сохраняли вежливо скорбное выражение лиц.

Вынесли гроб. В первые мгновения Сергей не узнал старого друга. Нос провалился. Опавшие щеки создавали впечатление совсем другого лица. Только копна волос – он никогда не стригся коротко. И все. Всегда так задорно улыбавшиеся губы превратились в складку на загримированной маске. Коричневое пятно крови выползло на воротничок рубашки. Друзья поспешили прикрыть его букетом цветов.

Четыре офицера закрыли крышку и установили гроб в автобус. Двинулись в путь. Ребята промолчали почти всю дорогу до Южного кладбища. Вышли. На дне свежевырытой могилы стояла вода. Внизу у аэропорта мотался маятник радара, ползали на рулежке авиалайнеры. Время от времени один из них взлетал, унося людей к новым горизонтам или, пробежав по полосе, сгружал пассажиров на Петербургскую землю. Тем, чьи кости лежали неподалеку, не было до этого уже никакого дела.

Говорили речи. Командир части обнял отца, поцеловал матери руку и отошел в сторону. От нас говорил Андрей. Сашка ушел к дороге и сидел у кустов. Последние слова произносил один из родственников. Мы стояли втроем, пытаясь если не принять, то хотя бы осознать случившееся. Грянул залп. Лицо покойника начало индиветь. Люди заторопились. Крышка закрылась в последний раз. Рабочие с веревками опустили гроб в могилу, и по дереву загремели комья мерзлого грунта. Люди прошли чередой бросая в яму свою пригоршню земли, выпили за упокой. Все кончилось на этом кладбище.

Командир с караулом поехал в часть, остальные домой к Николаю на рюмку водки под блины с киселем и долгий разговор об ушедшем человеке. Ребята поехали вслед на машине Мишкиных предков и снова промолчали всю дорогу. Сергей думал о Колиной младшей сестре. Еще так недавно эта пигалица бегала за друзьями брата по квартире и обещала каждому выйти за него замуж. Только вырасти и дождаться – велика проблема. А время словно уснуло тогда. И они посылали девочку с большущим розовым бантом на макушке купить себе мороженого, чтобы она не лезла в их «взрослые» разговоры. А потом хихикали, глядя, как та несется по двору во все лопатки, чтобы, не дай Бог, чего не пропустить. Если Машу не удавалось сбыть из дома, приходилось убираться самим. Ее выуживали из всех дыр, где только можно было подглядеть или подслушать, и драли за уши. За это маленькая вредина сдавала Колькиной матери все братины похождения, вечеринки, девочек и даже то, чего за ним не числилось. Сергей невольно улыбнулся.

Николай всегда находился с сестрой в состоянии войны, но и любил ее до безумия. А у девочки начался переходный возраст с раскрашиванием лица и чувственными взглядами из-под тишка. И Николай капитулировал на милость победителя – начал потихоньку выводить ее «в свет», ведь у нее так и не подобралось своих людей из компании сверстников.

Ребята и сами не заметили, как рядом оказалась взрослая девушка. И она унаследовала теперь от брата всю привязанность его друзей…

Тризна. Люди за поминальным столом долго не могли найти тему для общего разговора. Рассматривали фотографии. Молчали.

- Я хочу только сказать, – произнес Михаил, чтобы могли услышать все, – что вы вырастили прекрасного сына. И он прожил яркую земную жизнь. Но люди не умирают. И не только потому, что остаются в своих близких. Человечество живет очень долго. И самое древнее, самое главное знание, которое живет вместе с ним, знание о бессмертии души. Люди не могут разобраться в мелочах, но главное одно – они не умирают.

Сергею страшно захотелось рассказать всем, все что теперь жило вместе с ним, что видел и знал теперь. Сбросить камуфляж. Но он только стиснул зубы и повторил слова древнего автора:

Смерть – это когда нечто переступит свои пределы. А ему всегда хотелось заглянуть за край, – в тон другу откликнулся Сашка. Люди словно стряхнули с себя оцепенение. Офицеры начали рассказывать разные истории из общей армейской жизни. Жесткие или забавные. И Сергей увидел, как потеплели глаза отца Николая. Вопросы вечной жизни и прочих реинкарнаций мало интересовали тех, кто все равно этого никогда не узнает. Чем довольствоваться полузнанием, лучше вообще обойтись без всей этой чертовщины. Вечность? Если это действительно так, то у души и нет другого способа существования, как только постоянно вылупляться из собственного существа. Бессмертие? Даже мифический перевозчик душ Харонотказался от него, узнав у своего божественного прародителя все прелести этого состояния. Нет, только земная жизнь, способная продлеваться, покуда существует род человеческий. Долго? Возможно. Вечно? Нет! Кроме того, всегда имеется способ покончить с этим. Только вот существует ли?

Сергей стиснул зубы и попытался напиться. Не успел.

Слушай, друже, – подобрался к нему Андрей, - какая, однако, прелестная девочка, Колькина сестрица. – Глаза его и без того темные превратились в две черные дыры.Сейчас не слишком подходящий момент для этого, – попытался урезонить друга Сергей.Знаю. Но попробовать-то можно.Любовь?Любовь слепа, а я никогда не мог себе этого позволить. Извини за литературность. Впрочем, – и он пошел в ее направлении, сел на соседний стул. Разговор был озвученным и важным только для них двоих, но Сергей видел, как Маша все чаще поднимала глаза на своего собеседника. И выражение безразличия и тупой благодарности вытеснялось из них ощущением будущей жизни. Если бы только у него действительно получилось. «Мертвых в землю, живых за стол», – что еще скажешь.

А дни пошли дальше, также сменяя друг друга. Сергей старался стянуть их, разогнать, ускорить. Но это не выходило так, как раньше растянуть. Он ждал суда. Следствие, доходили слухи, двигалось очень быстро. Молодые отпрыски влиятельных папаш не собирались долго рассиживать в КПЗ. Рвались на свободу. Вместе с этой свободой Сергей и решил их приголубить. А пока?

Пока он ударился в работу, забивая ей все свободное время и не давая отвлеченному гуманизму или другим гаденьким рассуждениям снова пробраться в незанятое пространство сознания. Только собраться по-настоящему уже не получалось. Все буквально валилось из рук. После первых удачных серий начались проблемы с воспроизводимостью. Коэффициент корреляции вывалился за границы доверительного интервала. Данные иногда могли и вовсе обратиться в «0». Все искали ошибку эксперимента. Бились с приборами. Уже казалось – вот оно. Ан нет! Все с начала. Проблема оказалась в занюханном контакте на одном из еще более занюханных датчиков. И, слава Богу, это была проблема, а не причина прежних сногсшибательных результатов. Вот был бы номер! Раз, два, и фокус помер. И фокусник. Попозже, конечно.

А пока пришлось начинать все сначала. Павел остался недоволен. Зачем корпеть? И так же ясно!

- С чего ты взял, что все уже получилось? Материала для серьезных обобщений катастрофически мало, – ворчал Сергей, забывая, что еще не дорос до матерого старпера. – А денег под это в ближайшее время так и так никто не даст.

- Ну, с Кантом и Спенсером можно и поспорить, – продолжал Павел рассуждать сам с собой, – разумеется, с позиций изотеризма. Именно так! Практически все главные скачки в развитии знания происходили методом озарения. Остальное – необходимая суета вокруг. Взял в одном месте, положил в другое. Интерпретация называется. Любую теорему, не говоря уже о теории, нужно вначале придумать, а не абстрагировать. И только потом ее доказывают. Или не находят доказательств. Впрочем, и тут все сводиться к аксиоме.

«Он умен, – подумал Сергей, – но слишком книжно».

- Количество повторений вовсе не являются аргументом в споре, – продолжал между тем Павел. – И вообще, поменьше надо орудовать большими выборками и наукоемкими понятиями. Их несостоятельность всего лишь через век будет ясна любому школяру.

- Мне тоже Кювье нравится как-то больше, чем весь Дарвинизм и его последствия. Но как же быть с нашей прикладнухой?

- Не говоря уже о Блаватской, – Павел решил не услышать последнюю фразу своего компаньона, – но мы сейчас говорили об одном и том же. Зачем городить такой огород, когда и так все ясно?

- Ничего не ясно! И чем дольше, тем заковыристей. – Это было скорее обобщение для всей жизни Сергея последних четырех месяцев, но Павел истолковал все по-своему.

- Если ты начитался романтических книжек – это еще не повод вешать иронию на свою морду.

- Пошел ты…

Разговор переключился на пререкания по принципу: «Сам дурак!» Бывает. Слова выкатились за рамки наукообразной дискуссии. И над ними можно было уже не думать. «В наше время человек не может слыть только лишь умным. Он должен быть способен на что-то еще. Каждый приходит в жизнь для исполнения своего высшего предназначения. Которое, интересно, было здесь для меня?»

Ребята разом прекратили препираться, потому что вошла Татьяна. «Девочка в себе», – как обозвал ее однажды Костик. Улыбчивая, покладистая, спокойная, как еще там – недоступная. Даже если кто-нибудь доступал… Правда, Сергею пробовать не доводилось. Но…

«Сука замороженная!» – в отчаянии бросил все тот же Константин, когда его с треском обломили. Как знать?

- Мальчики, заходите к нам. Посидим немножко по поводу моего ухода. – Две челюсти отвисли как по команде.

Чево? – обалдело выдохнул Павел.Предложили местечко в одной рекламной газетенке. Не весть что. Но, по крайней мере, зарплата в 5 раз против нашего. Ухожу, вообщем.Праильное решение, – выдавил Сергей. Павел сдавленно хихикнул.Пойдем.Посиделки были долгими и спокойными, словно затяжной прыжок. Условились не забывать друг друга, как и все, когда расходятся по жизни. В этот раз Сергей впервые за несколько месяцев оказался рядом с Ольгой. Она выглядела еще более изысканной. Болтали о чем попало. Все со всеми. Давно так душевно не собирались.

- Ты все еще ждешь ее, – неожиданно спросила Ольга. Она произнесла это, не меняя выражения и интонации голоса. И поэтому на сказанное кроме Сергея больше никто внимания не обратил. Но и он так и не сообразил о ком речь. Тем не менее, произнес также ровно:

Никого.Тогда почему?- Ты об этом… – хмыкнул. – Ну да, действительно, куда это я через три года вчерашние щи хлебать.

Щи моя бабушка прекрасно готовит. Особенно в русской печке. У нас в деревне дом на Псковщине, – сказал Константин, ухватив окончание фразы. Он сидел напротив с выражением головной боли на лице.Аспиранту – аспирину! – брякнул заглянувший в комнату Эзра, но заходить не стал. – Спешу, малыши! – Жизнерадостность так и распирала этого человека. Я тоже хочу… Забыть, – выдохнула Ольга под общее оживление, – да не могу никак. Не выходит. – Последние громкие слова были произнесены особенно тихим голосом.Вскоре собрание начало расходиться.

О счастье безразличия!

Сергей отчалил с чувством глубокого удовлетворения. Он ждал. Все это время только ждал и ждал, чтобы дождаться собственного правосудия. Следствие развивалось скоропостижно. Камера – не самое удачное место для отдыха. Тем более что все хотели покоя и денег. Дело не хоронили. Сергей ни черта не смыслил в этих тонкостях. Но от ребят знал – будет суд – уже через месяц.

Весь этот месяц Сергей почти не выходил из дома. Только на работу и за продуктами. Сидел в темноте и наблюдал, как отражается пламя свечи в бокале красного вина. Или усаживался за свое еще дореволюционное расстроенное пианино «Diderichs» – это имя гремело когда-то. Но сейчас от инструмента осталось только несколько медалей на внутренней крышке, пара бронзовых подсвечников и утробный голос, когда дотрагиваешься до желтеющих клавиш из слоновой кости. Сергей поглаживал черный в царапинах корпус и потихоньку перебирал клавиши. Чаще других появлялась тема вальса из «Моста Ватерлоу».

На арматуру его нот он нанизывал гармонии и аккорды. Пальцы, сначала непослушно и неуклюже двигающиеся по клавиатуре, потихоньку вспоминали мелодию и жили в заданном ритме уже без участия музыканта. Сергей подолгу просиживал, возвращаясь и возвращаясь к одной и той же теме. Или перебирался к «Yesterday». И ее созвучия плавали по комнате – тоже бывшие во вчера.

Если кто-то и говорил, что все припадки творчества порождены личной неудовлетворенностью, то был в этом совершенно прав. В эти дни Сергей выкопал из-за шкафа три полотна, изображавших одну и ту же женщину. Ее обнаженный силуэт неотчетливо выступал из сумеречного пейзажа. На одном изображении фигура так и стояла спиной к зрителю, устремив себя в уходящий закат. На двух других героиня успела полуобернуться.

Эта история продолжалась уже лет пятнадцать. Давняя мечта Сергея изводила его еще со школьных лет, когда он впервые прочитал «Искатель приключений». Дикая романтика Александра Грина с тех пор гвоздем засела в его мозгах, превратившись в навязчивую идею. Порождения фантазии угрюмого литератора уже перекочевали в альбом и были подарены кому-то по пьяной лавочке. Но картины! Они не получались. Лица, взгляды, сцепленные пальцы – они изменялись уже сотни раз. Сергей переделывал и переделывал, бросал, но не мог отступиться. Снова доставал похеренные холсты. И опять ничего не получалось. Разве только «Ложь».

Сейчас эти образы могли бы удаться. Только женщины уже сменили свои имена. И теперь так и не обернувшаяся фигура была больше похожа на «Ожидание».

Сергей долго готовил кисти, смешивал краски, начал делать мазки и опять почти отступился. Полотна начали фонить. И каждое сочетание красок только добавляло темени в выбранное полотно. Срок выходил. И стоило обождать.

Настал день правосудия. Друзья снова собрались вместе. Сергейпостарался подобраться поближе к обвиняемым. Он уселся метрах в десяти. Главное теперь – эти парни, угрюмо рассматривающие собравшуюся публику. Несколько раз их взгляды пересекались.

«Кто? – единственный вопрос, который интересовал сейчас Сергея. – Кто именно?»

Суд вышел быстрым и прошелестел совсем мимо его сознания. И лишь, когда зачитывали приговор: «Условно. Освободить из-под стражи в зале суда», Сергей скорее угадал, чем увидел ухмылку на губах очевидного вожака этой команды. Ну что ж, приговор был подписан и обжалованию не подлежал.

Дел в зале заседаний больше не оставалось.

- Ребята, я сейчас, – после этой ни к чему не обязывающей фразы молодой человек выбрался в коридор, выискивая место, где можно было бы поудобней притулиться. Нашел. Уселся. Затаился. Стал ждать. Сердце кувалдой молотило в грудную клетку. Удары отдавались даже в кадыке. Ладони вспотели. Язык то и дело пробегал по пересохшим губам. В голове осталось только одно:

«Ну, иди же. Иди!»

Пришел, наконец.

Они двигались в большой толпе родственников и нанятых битюгов. Пехота бдела. Боялись мести, что ли? Смешные. Разве от такого можно укрыться. Мститель ухмыльнулся. Он не спешил, купался в жуткой смеси своих ощущений. Тянул до последнего. Выбрал. Завелся. И рванулся к своей жертве.

Тело оказалось сильным и здоровым. Лишь пульс слегка учащен. Радовался, значит. Сергей этого не заметил. От тела перло спокойствие и решимость: «Что хочу, то ворочу. Попробуй, останови», – но у заемного сознания не было времени на изучение физиологии нового обиталища. Только мстить. Бить. Убивать. Крошить – все, что жило сейчас в нем.

Он легко освоился с новой моторикой и немного сместился вправо, выбрав в качестве подручного средства увесистый деревянный стул. Приостановился и, схватив его за спинку, что есть силы с размаху саданул по шее бывшего товарища – второго из шайки. Места хватило. Стул разлетелся. В руках осталась только палка, бывшая частью спинки. Она тоже лопнула по диагонали, превратившись в подобие деревянного кинжала, и его острием он успел сунуть в горло третьего опешившего подельника. Дерево надежно вошло в горло и разлетелось, разорвав связки до сонной артерии.

Потом на него бросились все разом. Пытались удержать, придавить к полу, связать, обездвижить. Сергей уже вошел в клинч и перестал соображать, что происходит. Но, озверев, тело все же сумело выдернуть руку и выхватить из оказавшейся перед носом кобуры пистолет. Выстрелить не вышло. Не дал предохранитель. Тогда он просто ударил им по ребрам одного из насевших мужиков и угадал по воплю, что попал. Большего сделать не дали. Он понял, что сейчас отключится, и прежде чем плюха подоспевшего амбала долетела до цели, вывалился из своего протеже. Пружина лопнула.

Сергей очухался в собственном теле, снова, словно пробуждаясь из комы. Возбуждение возвращалось, но как через пленку. В коридоре стоял жуткий гвалт. Чуть не сталкивая его со стула, бегали люди. Кричали. Звали. Визжали женщины. Крепкие ребята расталкивали публику. Из толпы орали:

Разойдитесь! Им нужен воздух! Врача!Один из профессионалов красный с головы до ног пытался остановить кровь, хлеставшую из разорванной артерии. Рядом, перевалившись через стул, без чувств лежала женщина в норковой шубе. Наверно, мать одно из троих. Ее никто не видел. Несколько человек сидели или стояли в полном шоке. В глазах некоторых начало зарождаться любопытство.

Виновник заварухи теперь ощущал только усталость. Он поднялся со стула, отошел в сторону и перевел взгляд на кучку друзей, но прежде увидел мать и отца Николая. В глазах женщины был только ужас. Отец же смотрел на разворачивающуюся сцену со злорадством, граничившим с наслаждением. Он упивался мщением, получив то, что хотел и не мог сделать. Ребята выглядели только ошарашенными. Их лица ничего не выражали. Сергей неторопливо двинулся к их группе.

Прошло несколько минут. В толпе замелькали белые халаты врачей «неотложки». Но один из недавно освобожденных молодчиков, тот у которого было разорвано горло, до «скорой» не дожил. Мать билась над ним в истерике, ползая в луже сыновней крови. Второй парень остался жив. У него оказалась сломана шея. Паралич получался в этой ситуации не самым худшим исходом. Третий из них пребывал в коме. Навсегда.

Двое мужиков, по возрасту и виду походившие на отцов валявшихся здесь останков, готовы были разорвать друг друга. Их растаскивали. Врачи принялись откачивать женщин. Появилась следственная бригада. Судья пытался им что-то втолковать. Милиция оцепила место происшествия. Началась опись свидетелей. Сергей продолжал смотреть на все это как сквозь студень. Очевидцем. Сторонним наблюдателем. С чужим телом он почти скинул с себя и его действие. Если бы не жуткое желание отмыть руки. Но и оно существовало как бы отдельно.

«Кто ты такой, чтобы решать, кого убить? – неуверенно шептало что-то внутри. – Чтобы убивать!?»

«Почему бы и нет? Люди и сами делают это». – Убийственное оправдание.

«Но ты ведь тоже…»

«Что тоже?»

Тишина

«Все мы – ученики Агриппы».

…

Вот зверь. Понравилось, значит, убивать, – процедил рядом Сашка.«Знал бы он, что про меня говорит», – промелькнула в голове ехидная мысль.

Остальные промолчали. Ждали. Мероприятие затягивалось. Чувства приходили самые разные – словно отшелушивающиеся струпья. Не было только двух. Жалость так и не пришла. Вместе с раскаянием. Ну и чем отличается палач от убийцы?

Все были так измотаны происшедшим и последовавшим, что торопились поскорей разойтись по домам. Кроме главного действующего лица. Домой он так и не поехал. Не решился. Потащился через весь город к родителям. Опять была электричка метро с размытыми и стертыми лицами пассажиров. Ожидание троллейбуса и долгое плавание в пространстве с заледеневшими стеклами по району недавних новостроек. В кабине водителя бухала музыка, так что было слышно на весь вагон:

«…Между землей и небом – ВОЙНА!…» – пел покойный властитель тинейджерских душ.

«…война…» – повторил про себя Сергей.

Периферия оказалась привычно заснеженной и темной. По пустырю перед домом носились собаки. Хозяева, сбившись в кучу, вели жизненные беседы.

- Мой авто, – долетела оттуда оптимистичная фраза, – пока меня не было, опять ласты склеил. Придется теперь на морозе под капотом шариться.

- Автомобилист, одно слово, везунчик, – подтвердил женский голос.

Сергей спешил мимо, хотя один из говоривших показался давним знакомым. Не остановился бы даже возле близких друзей. Он торопился в родительский дом, где всегда решаются все проклятые вопросы. Или, по крайней мере, приходит душевное равновесие. То, что нужно. Потому как один такой вопросец явно назрел. Перезрел, то есть.

Дверь отворила мать и отступила назад, оттаскивая норовившую излизать всего с ног до головы молодую суку – сеттера ирландских кровей. Та обиженно бухтела и порывалась выскользнуть из хозяйских рук. Но мать уже давно не поддавалась такому напору. Сыну дали спокойно раздеться. Потом он и сам уже мог обуздать зверя, рвущегося поднырнуть к лицу и непременно лизнуть в самые губы.

- Ну ладно, ладно, хватит, – гость поднялся с оттоманки и пошел, разгребая перед собой собаку, вглубь квартиры.

Как поживаешь?Да так, мам, все по-прежнему. Значит в норме.Все Колю поминаешь?Я не злопамятный, мам. Отомщу и забуду, – Сергей постарался ускользнуть от разговора.Мать внимательно смотрела на него, пытаясь по внешнему виду догадаться о том, что существует в действительности. Парень сунул руки в карманы и напустил на себя безоблачное спокойствие, но, по возможности, прятал глаза.

Отец оказался на кухне. Он был явно не в духе. Объяснялось это не просто, а очень просто – отдел опять сокращали. На столе стояли шахматы и бутылка дешевого портвейна. И хозяин угрюмо разбирал шахматный этюд из потертой объемистой книги. Только недавно прописанные очки постоянно сползали к кончику носа. И это, очевидно, еще больше портило настроение. Увидев сына, он несколько оживился:

Как дела? Как сажа…– отбоярился Сергей и смягчился. – Нет, папа. Работаю помаленьку. Кое-что выходит. Ко мне тут фирмачи подъехали. Предлагают сделать кой чего. За большие деньги, - неожиданно соврал он. – А, пап. Как?Давай, давай. Пора уже. Хорош в мальчиках подряжаться. Я в твои годы, – но продолжать не стал, столь очевидно разглядев, с чем остался теперь, в его годы. И опять в голосе отца появились ядовитые нотки:Двигай вперед! Ты неглуп и амбициозен. Не обязательно в науке. Там сейчас ни славы, ни денег – ни черта. Если финансовые круги тебя заметят, станешь, пожалуй, и депутатом. Только на муниципального не соглашайся. Слишком мелко. А там, глядишь, в гору пойдешь. Будешь делать вид, что имеешь убеждения. Разглагольствовать. Набор словес известен: справедливость, гуманность, цивилизация, пацифизм. Еще – защита Отечества и здоровье нации. На этом сколачиваются самые большие капиталы, не чета политическим. Главное – делать при этом многозначительный вид. Внешность у тебя, вроде, тоже присутствует. Можно найти. Вот, собственно, и дело в шляпе. Войдешь в обойму чьих-нибудь лоббистов. Там и решение всех проблем. Финансовых во всяком случае…Мать вошла в кухню и улыбнулась, как только она умела это делать:

Есть будете? – если она и заметила взвинченность сына, то виду не подала.Главное – парня накорми. Так вот. Первое – квалификация. Но она должна идти не только от профессии. Этого недостаточно. Видишь, что в итоге получается. – Отец подразумевал самого себя. – Нужен квалифицированный подход к жизни. Не обязательно: «Только вверх!» Но, как говорят альпинисты: «Нельзя терять высоту». Так-то, сынок.В остальном, – продолжал он после короткой паузы, – человек всегда отдает приоритет ценностям, исходя из собственной иерархии. Чтобы быть значимым в собственных глазах…Собственными глазами сыт не будешь, – тихо добавила мать.Опять ты об этом! Стар я уже, с места на место прыгать. А за прилавок не могу. Не обессудь.Давайте на стол накрывать, – примирительно предложила хозяйка. И все засуетились, собирая еду и приборы, а потом долго сидели за ужином и вспоминали забавные истории 10 – 20 летней давности, когда бытие казалось немного неудобным, но зато прочным и надежным. На века. Как быстро кануло это время.Рядом уселась Ирель – отцов сеттер – и заученно умоляюще заглядывала в глаза людям, клала лапу на колени и даже погавкивала от обиды. Железное правило: «За столом собак не кормят», - железно и соблюдалось.

Рад, что у тебя все налаживается. Может, и жениться соберешься. Пора бы уже нам на внуков посмотреть, – увлекся отец, когда Сергей, оставшись ночевать, уже пробирался к своему старому дивану.Поищем, пап, – согласился Сергей без всякого подтекста.Спокойной ночи, – проводил его возглас матери.Спокойной вам ночи…Всю ночь Сергей пролежал с открытыми глазами. Стоило только смежить веки, события прошагавшего дня снова плыли перед ним. Вспыхивали и дробились самыми жуткими сценами. Лицо второй жертвы со смешанным выражением недоумения и ужаса. Остервеневшие мужики вокруг. Рука с пистолетом, летящая в голову. Потом – люди около распластанных тел и лужа крови, в которой ползала ополоумевшая от горя женщина. Эпизоды двигались по кругу, и каждый новый раз подробности становились все яснее и отчетливей. Он не выдерживал и опять начинал пялиться в темный потолок своей детской комнаты, в которой под маленькой люстрой до сих пор висело потертое чучело аллигатора с оскаленной пастью как в пещере Гингемы из старой сказки.

Начался рассвет. И может быть оттого, что редкое зимнее солнце окантовало утренним светом крыши окрестных многоэтажек, в памяти всплыли горы.

Была весенняя студенческая практика. И нескольких ребят и девчонок из их группы отправили в родные тогда еще Карпаты. Городок назывался Свалява и тянулся словно чулок, стянутый в долине горной речки. Он состоял из музея никогда не бывавшего там Ленина, магазинов с хлебом, солью, куриными яйцами и сухими винами, площади автобусного вокзала, десятка санаториев, кучки частных домов за сплошным забором и нескольких заводиков. Был еще ресторанчик с восхитительной форелью и нищие на автовокзале. И все это окружали великолепные пологие горы в буковых лесах. Начинался март, и солнце в долине уже припекало. Ребят поселили в старом пансионате. Они нежились (на халяву) в минеральных ваннах, покрываясь миллионами пузырьков, а по вечерам устраивали посиделки с винными возлияниями и отменной местной закусью.

Жизнь текла замечательно, пока Сергея не угораздило повздорить со своей тогдашней подругой Леной, которая умела хладнокровно опаздывать на пару часов на свидания, закатывать скандалы с битьем посуды, вожделенно стонать в постели и сногсшибательно строить глазки. Она, конечно, умела еще множество всяких штучек, но время уже вымело их из памяти.

Остались только горы, и история как он ушел туда. Идти назад, мириться с распалившейся амазонкой было невмоготу, а шлындрать по городу – еще глупее. Туда и обратно с подробным осмотром всех достопримечательностей – максимум час. И юноша подался прочь. Туда, где маячила еще нетронутая белизна вершин. Купил спичек, несколько яиц, хлеба, сала, пакетики чая и несколько конфет. Выбрал железную кружку. И пошел.

У подножия начиналась дорога, полого опоясывающая подошву ближней горы. Сергей двигался по ней около часа и поднялся всего метров на 500. Голый буковый лес с гладкими стволами и кронами, ползущими вверх от каменных уступов, походил на сказку. Звуки стерлись, остались у подножья. Только дорога отмечала еще присутствие человека. Она оборвалась у нескольких штабелей тяжелых буковых поленьев. Появился снег – сначала клочками и заплатами. Парень решил организовать привал, остановился, выбрал несколько чурок, которые посуше,и развел костер, растопил в кружке снег, положил туда яйца, а затем заварил в получившемся кипятке чай. Пил, обжигая пальцы и кончик языка, ел хлеб с крутыми яйцами и любовался синим-синим небом сквозь частокол буковины.

Вверх уходили несколько тропинок – люди еще часто приходили туда. Сергей выбрал ту, что круче забирала в гору, и двинулся дальше. Еще метров через 100 вверх легла граница сплошного, не стаявшего еще снега. Он все шире и шире стлался по земле, пока не закрыл ее целиком. Следы людей стали отчетливей, превратившись в обтаявшие по краям лунки. А сам снег походил скорей на холодную манную кашу. Был таким же мокрым и вязким. Количество следов сокращалось с каждой сотней метров. А слой снега все нарастал. Ноги проваливались уже по щиколотку. В ботинках хлюпала ледяная жижа. Когда колени начали скрываться в этом месиве исчезли последние свидетельства присутствия пешеходов. Тропинка кончилась. Только следы крупных животных, должно быть оленей, пару раз пересекли его путь. Сергей упрямо тащился на вершину. Деревья постепенно сменились мелким кустарником. Каждый следующий уступ казался концом пути и не оправдывал ожиданий. Одежда пропиталась водой и пόтом. А гора – пологая и вязкая – продолжалась и продолжалась. И все-таки он добрался. Доплелся, оказавшись на маленькой площадке с несколькими каменистыми выступами. Сергей уселся на одном из них, оглядываясь по сторонам. Вокруг были только вершины. Гладкие и пологие, лишь кое-где покрытые лесом. Белое безмолвие? Нет. Снизу из долины, распарывая тишину, поплыл колокольный звон. Католические церкви били полдень. И голос их оставался единственным, что еще двигалось в этой вышине. Слабые отголоски, как песня жаворонка. Потом и они умолкли. Осталось только одиночество среди одиноких вершин.

Сергей сидел, ощущая отчуждение высоты и наслаждаясь им. В голове не двигалось ни одной сколько-нибудь очерченной мысли. Он испытывал чувство близкое к блаженству. Сидел, пока мокрая одежда не начала деревенеть от мороза. Холод пробирался внутрь и вместе с усталостью загонял в тело апатию. Дальнейшее пребывание на вершине грозило превратить верхолаза в ледяное изваяние. Он был к этому еще не готов. Но спуститься назад оказалось еще труднее.

Ноги скользили по откосам, сбиваясь на бег, и тело неслось сквозь заросли кустов, путаясь в переплетениях веток и глубоком снегу. Мышцы отказывались повиноваться, и Сергей кубарем летел вниз, кувыркался в мокром месиве, пока не удавалось зацепиться за подвернувшееся дерево. Долго лежал, приходя в себя. Поднимался. И следующая попытка заканчивалась точно также. Когда он добрался, наконец, до подножья, руки тряслись и ныли от многочисленных ушибов и ссадин. Мокрую одежду покрывал слой грязи. Но внутри продолжало жить ощущение высоты. Ее великолепие и холод. Теперь уже навсегда.

«Ничего, в следующий раз будет легче», – думал тогда Сергей.

В следующий раз будет легче, – выговорил он сейчас в глаза замершей ночи.В следующий раз.

Сергей только заскочил на работу и поехал к себе. В нору, как зверь после охоты. Придя домой, он обнаружил в почтовом ящике новое письмо от Кати и, не распечатывая, отправил его в помойное ведро. Это прошло. Зачем лечить прыщи на теле покойника?

Для начала он попробовал напиться. Чем не метод? Купил флакон и приговорил его на одного. К концу содержимого почувствовал, как происшедшее съеживается и расплывается. Рвется мокрой газетой. Реклама фильма ужасов сползла с доски объявлений. И эти клочки и лоскутья неслись сквозь мозги, мельтешили и складывались в еще более жуткие картины.

В этот день пришло 40 дней Николаю. Все снова собирались вместе. Сергей не пошел на новые поминки. Он был сыт по горло премудростью составления силлогизмов. И теперь – чем дальше, тем больше – боялся проболтаться.

Живущая внутри тайна ворочалась внутри, обжигая внутренности. Он все еще не смог сжиться с ней. И тем противней было врать и изворачиваться, особенно, в кругу близких друзей.

В комнате, прислоненными к шкафу, стояли три полотна с оборачивающейся женщиной. Он повернул их к свету, уселся напротив и уперся взглядом в изображения. Долго ползал глазами по краскам, отвлекался и снова ловил ощущения. И опять законченной казалась только «Ложь».

Автор неуклюже поднялся, пристроил работы за шкаф и попытался забыть об этом. Отчеркнуть еще один кусок из того, что называют прошлым. Но забытье, чтобы стать самим собой, должно уже отринуть и самое себя. И обратиться в ничто. В нуль. В неполноценность… Последняя фраза картин уже не касалась. Сон исподволь прокрался в его мозги и отхлынул вместе с приступом головной боли.

В довершение всего Сергей поимел жуткое расстройство желудка – очередное наказание за наивную утрешнюю попытку поесть как следует в институтском буфете. «Вот теперь пучьтесь и радуйтесь, молодой человек. Будет, чем призаняться. Гешефт так гешефт», – поморщился он, смакуя отвратительность собственного состояния. По счастью дома никого не было. И Сергей, наглотавшись таблеток, плотно оккупировал туалет. Сидя на горшке прочел целую главу «Опытов» Монтеня – «О суетных ухищрениях». Тужился, пыжился. Стискивал зубы, массажировал виски. Ничего не помогало.

Прожевав пачку активированного угля, он отправился на диван отвлекаться собственным изнеможением. Живот пучило. Внутри, глухо урча, перемещались газы. Тело покрыл липкий, холодный пот. Полный абзац для всяческих путешествий.

В голове при всем при том расползлась необычайная ясность. Чтобы хоть чем-то заняться, больной принялся перебирать погремушки слов, сочиняя нечто трагическое вроде:

Когда расстроится живот,

Ходить из дома не пристало.

Кто раз изведал это – тот

Не отойдет и полквартала

От милой двери в туалет.

Уж лучше быть рабом желудка,

Чем, наложив в штаны, весь свет

Пересмешить дурацкой шуткой…

«А не пойти ли мне к Гавриле? – Вдруг решил доморощенный страдалец. – Решено!» Он поднялся, намешал себе водки с солью и выпил эту адски лечебную смесь. Долго кривился от ее гадкого вкуса. Чтобы как-то прийти в себя, хватил еще сотку. Похмелился. Получилось вроде как за помин души: «Небо тебе пухом, Коля! В земле правды нет».

Пришлось полежать еще с полчаса, внимательно прислушиваясь к вещанию собственного чрева. Желудок заключил перемирие. Оклемался. «Теперь можно двигать», – решил Сергей и двинул на Васильевский в жесткую решетку перспектив и линий, чтобы утонуть в очередном дворе-колодце. Путешествие не обременяло. Приняв на грудь, он уже снисходительно относился и к толчее троллейбусов, и к вони подворотен. И очухался уже стоящим перед многозвонковой дверью в приют коллеги по совместному плаванью по окололитературному морю периода заката «социализма с человеческим лицом».

Гаврилу еще звали «Слепой поэт», потому что он был незряч и писал стихи. И не любил, когда посторонние ковырялись и в том, и в этом. Он никогда не принадлежал к людям, что посвящают свои вирши знаменитостям, чтобы хоть этим привлечь к себе внимание. Он вообще не создавал фетишей. Просто был такой способ существования. Он, наверно, и писать перестал бы, если б смог жить по-другому.

- Заходи, Василий, – сказали из-за открывшейся двери, и Сергей двинулся внутрь по заставленному вешалками, тазами и велосипедами коридору. Гаврила продолжал называть его кличкой, прилипшей к Сергею еще со времен школьного фамильничания. Ему нравилось это, как игра с осколками давно разбитой чашки.

Сергей отлично знал, что слепой угадывает его по характерному хрусту шагов, запаху, манере дышать, слегка отдуваясь. И все-таки это всегда было для гостя чуть-чуть неожиданным.

Двигай, двигай, – напутствовал его хозяин, – Зачем пожаловал?Не все ли равно?Пожалуй. Что, опять в хлам?Не опять, не в хлам, а выпил для здоровья. И сегодня 40 дней одному моему старому другану.Кто?Коляна помнишь?Который из милитаристов? Ага. Крепкий был мужик. Должно, убили.Убили…Ну и ладно. Мне по нем поминки справлять ни к чему. Ты сюда не за тем ведь пришел.Не за тем…Вот и усаживайся. – Слепой выверенным движением пододвинул стул гостю.Гаврила был очень жестким человеком. Он отсекал от себя все, что могло бы дать недугу дополнительные шансы сломать выпавшую ему жизнь. Он не любил слезливых женщин, душещипательные истории и разные прочие сантименты. Не глотал колеса, даже не пробовал колоться, не пил запойно, а ведь мог бы. Причина наличествовала, но этот мужик всегда искал только повод. Единственной отдушиной явилась поэзия, да и то, видимо, потому, что крутящиеся в голове ритмы не давали думать иначе. Стихи он складывал грубо, стихийно, чтобы прочитывалась кладка. Тем более что поэзия там все равно жила.

Несколько лет назад они вместе мотались по всему эстетствующему Ленинграду, начиная от «Дома литераторов» у Невы сквозь все литературные-тогда-объединения – закоулки дворцов и домов культуры, до мастерских художников, что на крышах домов Московского проспекта. Но сама штаб-квартира находилась у Юсуповых в комнатенке дворца с окнами в тот самый внутренний дворик, где некогда нашпиговали пулями любимого экстрасенса дома Романовых.

Многое в этом сборище выходило, конечно, от петуха с кукушкой. Но ведь существовало и что-то еще. Наш технократический век уже обожрался информацией, заглотив телевизор вместе с мультимедиа, и ему нет дела до всяких там литературных приправ и пряностей. А куда таланту без поклонников? Хотя бы горсточки, которая почему-то сразу начинает считать себя избранным кругом.

Сейчас дело было вовсе не в детских упражнениях ушедшего времени. Сергей всегда считал, что Гаврила живет с другим – внутренним зрением взамен его слепоты. Потому его мир может иметь другие причинно-следственные связи. Но поговорить об этом так и не удавалось. Слепой сразу откидывал тему как бесполезные рассуждения.

Что такое бесполезные рассуждения? – спросил как-то Сергей и получил ответ:Ну попробуй – объясни, что такое аромат цветов…

Сергей не был у приятеля уже больше полугода. Гаврилина комната оказалась необычно чисто прибранной. Вещи выглядели расставленными с ощущением перспективы. Даже окно помыто. А на стенах появилось несколько репродукций.

- Ходит тут одна на поёб. Заодно хозяйствует, – хозяин предупредил напрашивающийся вопрос. – Баба на ощупь – самое то. На кой я ей дался?

Напрасно ты так.Да не пойму я этих женских штучек!Как вооще?Работаю. Знаешь, у них за это сейчас какие-то льготные налоги. Скудно, но живу. Грех жаловаться. Сочинительствовать бросил. Слушать люблю, а писать не хочу больше. Не горит. Привык, однако. Почитай что-нибудь. А? Я пока пожрать и чаю сварганю.Сергей начал судорожно перебирать в голове то, что еще оставалось. Память раньше позволяла ему запоминать чуть ли не с первого прочтения и удерживать в голове целые стихотворные циклы и сборники. Но сейчас, после паузы в несколько лет многое оказалось начисто стертым из головы или выходило грудой обрывков без начала и конца. Когда-то их двоих особенно связало общее почитание «Озарений» Артура Рэмбо (Rimboud – подчеркнул для себя Сергей, чтобы отчетливей отделить его от известного киногероя). «Рэмбо – как много в этом…» – и ни одной строфы не отозвалось.

Первым всплыл Маяковский:

«Мальчик шел, в закат глаза уставя», … – начал чтец загробным голосом.Еще задушевнее пения муэдзинов, – перебил слепой и громыхнул посудой. – Помягче, будь добр.Как хочешь. – И Сергей начал читать «Разрыв» Пастернака: «О, Ангел залгавшийся, сразу бы, сразу б…»Гаврила слушал, не шевелясь, даже когда декламировавший срывался и не сразу находил нужную строку.

Да! – подытожил хозяин, когда гость окончательно умолк. – Потому и бросил играться в подобные побрякушки. Все это отличается от моей писанины так же, как одно единственное зрение от всех остальных четырех даже изощренных восприятий. Да… Хочу, брат, в массажисты податься. Говорят, это действительно должно получиться. Приходи, когда выучусь. Тебе, так и быть – по блату – вне очереди. Лады. Давай чаевничать. Разбирайся там, что как. – Он взял в руки пульт управления своим маленьким музыкальным центром, и по комнате поплыл Моцарт, спрятав отзвуки соседей, шастающих по коридору. – Знаешь, что-то в тебе изменилось, - неожиданно подытожил Гаврила, и Сергей испуганно поднял на него глаза. – Не могу понять, не вижу. Не вижу, но что-то есть. Может быть позже. – Он нащупал ложку и загремел ей по чашке, перемешивая сахар. – Угощайся.Булка была мягкая, масло не прогорклое, в холодильнике оказались даже сыр и колбаса. Везде чувствовалась легкая женская рука. Забота сквозила из каждого угла. И Сергей даже побаивался увидеть эту особу, чтобы не испортить впечатление.

- Она сегодня не придет, не бойся. – Слепой любил отвечать, еще не услышав вопроса: «Нате, мол, бойтесь читателя ваших мыслей». – У тебя, похоже, на этом фронте затишье.

У меня это тыл.Я где-то это уже слышал.Может быть… Может быть…Чем занимаешься?Смысл ищу. Ага, и ты туда же…- А куды ж еще? – Сергей запнулся, вспомнив, что дорога становится чересчур кровавой.

Только Робеспьером не стань, – опять перехватил подтекст хозяин. – Сейчас это можно, знаешь ли. Истина. Ложь. Белое. Красное. Весь мир – одна мозаика сплошных противоположностей. Собрание альтернатив и антитез. Никаких оттенков и полутонов. Еще хуже, чем в моем мраке. И в мозгах вместо извилин – сплошные перекрестки.Полуправда?А хоть бы и так! Самое страшное, что и сам не замечаешь, где изгибы становятся углами. Или узлами – еще хужее… И притормозить уже невозможно. Ни один фанатик сам этого не сделал. В тебе, брат, что-то не так, но, видимо, пока не это.Тема закрылась. Они продолжали беседовать о чем попало, кроме старых знакомых и общих воспоминаний. Но больше все-таки про этот самый пол. О чем еще могут трепаться двое холостых и неприкаянных мужиков?

«Холостой патрон. Пустышка. Поиграл в слова, и будет», – оборвал себя гость. Сергей начал собираться домой. Ему, действительно, стало легче.

- Зайди еще как-нибудь. Мне бывает приятно тебя послушать. – Гаврила прощаний не любил, причисляя их к запретным тонкостям. Проводил до двери и сунул руку в пространство.

- Покедова, – брякнул Сергей, и его шаги застучали по каменной лестнице со стертыми до лунок ступенями.

«Вот и у Гаврилы все налаживается… Нашел, кому завидовать! – Еще раз оборвал он себя. – Он же слепой!»

Сергей, ежась от морозной сырости ранней весны, пробирался дворами к метро Василеостровская. Шел, глядя только себе под ноги. Ясности в жизни не прибавилось. «Остановиться невозможно. – Сергей продолжал плестись проходными дворами. – Слепой тут совершенно прав. Можно только вывалиться из этой жизни. К тетке в глушь в … Если судьба меня отпустит (с ней особенно не прободаешься), а пустынь примет эта самая».

Передышки не получилось. В одном из внутренних садиков со всего одной жалкой лампочкой над дверью подъезда возле своих машин стояли двое.

Тонна? А жопа не треснет! – Услышал Сергей и машинально замедлил шаги. – Попробуй только прилипни где-нибудь, – продолжал один из говоривших. - Мы тебя на такие бобы поставим.Ты че, Санек, совсем озверел, - откровенно удивился второй. – Когда я тебя кинуть пытался?И не думай даже. Короче, езжай. Заметано. Я отзвонюсь. А насчет лавэ подумай.Сергей сам не заметил, как совсем почти остановился. Шлепнула дверца, и одна из машин, врубив желтые фары, подалась прочь. У второй – серебристого с затененными стеклами «VW Golf» третьей модификации облокотившись на капот все еще стоял парень серьезной комплекции в короткой черной пропитке и вязаной темной шапочке.

- Эй, чувачек, куда торопимся? – поинтересовался хозяин «Гольфа». Скорее так – для проформы, но Сергей уже и сам знал, что готов был ввязаться в новую свару. «…Каяться потом будем!…»

Чего надо? – ляпнул он грубо, как только мог.Основной что ли? – Обрадовался парень. – Ну-ка стоять! – и он сам вразвалочку прибрел к клиенту.Короткий удар. Хлестко и точно. Сергей кувырнулся на груду ящиков и поплыл. Сознание вырубилось. Не совсем точно сказано. Все формы и краски смешались, как будто камень плюхнулся в глубокую лужу с илом и ряской. Тело не слушалось. И все это мгновенно пропиталось апатией. «Ну и пусть!» Сергей ощущал себя внутри себя самого так же как и вовне. Границ не стало, и это выглядело даже любопытно. Потом окружающее снова поплыло перед глазами и исчезло. Он понял, что очнулся. Открыл глаза и увидел вокруг внутренности машины. Тело лежало кой как запихнутым на заднее сидение. Одежда расстегнулась, сбилась и не давала даже пошевелиться. Авто все также стояло под лампочкой у подъезда. Хозяин пока ковырялся в извлеченном у Сергеябумажнике. «Любопытная сволочь!»

- Очухался, малой. – Водитель даже не обернулся. – Ну говори, чего тут выглядывал. Па… – все остальное он договорить уже не успел.

Пусть будет: «Падла», – решил для себя Сергей. – Так, дружочек, смотреться будешь красочней. Полным мудаком. Все мне легче. Да фигня какая! – голос получился низким с хрипотцой. В горле першило. Сергей оглянулся на себя, лежащего на заднем сидении – бесформенная груда тряпок. Торопиться теперь было совсем некуда. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Начал вживаться в новую упаковку. Для начала подвигался. Вышло неплохо. Только холод начал скрючивать и без того не особенно послушные пальцы. Двигатель завелся с пол-оборота и печь потихоньку принялась отдавать тепло. «Немецкая техника!» – порадовался новый обладатель водительского тела. Потом он долго возился, управляясь с неуклюжими пока пальцами, но сложил аккуратненько свои документы, бросил бумажник на заднее сиденье, и сам подался туда же. Сергей старался не обращать внимания на новое вместилище, пока не разобрался со старым. Очутившись в себе, он осторожно пошевелил головой. Челюсть болела. И еще – прикушенный язык. Но головокружение прошло, и ничто кроме одежды двигаться не мешало. Сергей приподнялся, очухался, оттерся, прибрался, пристроился поудобнее. «Однако надо что-то делать!» - И он снова подался в водители. Перескочил. И там уже посидел, без горячки приспосабливаясь к новому положению. Подвигался. Почти никаких неудобств снаружи. А внутри? На правой ляжке ссадина или рана. Старая ссадина. Болела тупо и привычно. «Привычно?» – даже удивился он. Еще? Еще правый нижний зуб мудрости почти развалился. Десна припухла и поднывала. И язык постоянно лез туда, ощупывая обломки эмали. И желание цыкнуть зубом становилось второй натурой. Да разве можно обращать внимание на такие пустяки!

Изнутри перло желание действовать, но с этим пока можно было бороться.Главное – Сергей понемногу понял, что так мешало ему нормально двигаться – прежний хозяин оказался левшой. Теперь руки непроизвольно норовили подменить друг друга. Пришлось потренироваться.

Для начала он полез искать портмоне и обнаружил его во внутреннем кармане куртки. «Хорошо… Паспорт? Нет. Вот и права. Роженцов Александр Иванович. Документы на машину. Адрес. Гагарина 49. Отлично. Это, сколько я понимаю, район хрущеб. Значит, не коммуналка. Везет. Поехали знакомиться». Он еще раз взглянул на руки и, не обнаружив на них обручального кольца, взялся за ручку коробки скоростей.

Сергей водил неплохо. Можно даже сказать хорошо. Лет пять уже гонял на батином «Жигуленке». Поэтому разобраться, что куда втыкать оказалось проще простого. Но вот поехать! Выруливая из двора, он только чудом не снес все углы и не собрал все ящики на капот. Реакция запаздывала и была чрезмерно сильной. Руки упорно не слушались. И ноги тоже. Привычка жить в качестве господина Роженцова еще не появилась. В довершение всего у нового телесного вместилища при возбуждении подергивалась щека, заставляя прикрываться левый глаз. И это окончательно сбивало с толку.

Повезло – выбрался на проезжую часть. И проспект почти свободный. И асфальт чистый без снега. Повезло. Удачно миновав три-четыре перекрестка, водитель притерся потихоньку к движению и почувствовал себя почти уверенно. По крайней мере, за рулем. Сзади на сидении мирно притулилось собственное тело. «Ну, напился мужик, бывает. Нос себе разбил – пить надо меньше. Дышит, однако. Спросят – ответим». Но спрашивать было некому. Машина, неуклюже попетляв по городу, вкатилась в темный, заросший кустами и сугробами двор и втиснулась в первое свободное место.

Водитель, кряхтя, вылез из машины и пошел осматривать окрестности. Нужный подъезд оказался прямо напротив. Видимо, и место для парковки считалось конкретным и законным. Двор пустовал аж до помойки, перекрывавшей вместе с оградой детского сада выход к другому дому. Каменный мешок с парой фонарей по краям кирпичной пятиэтажки. И ни души. Водитель вернулся к машине, но передумал и двинулся к парадной. Окна кое-где горели. И даже пара лампочек на лестничных площадках. И снова – ни одного человека. Повезло. Сергей все еще двигался не очень уверенно. Мозг тупо отмечал последовательность событий. Почти без комментариев. Почти сам по себе.

Искомый номер оказался на третьем этаже. Железная дверь. Замок – Цербер. «Отлично. Не придется возиться с поиском нужных ключей». Повозиться пришлось только с неуклюжей правой рукой. Пользоваться левой выходило еще хуже. Сама же дверь отворилась легко и свободно. Сложный ключ с двумя щербатыми бороздками повернулся в скважине почти самостоятельно. Новый хозяин в старом теле отодвинул дверь. Постоял, прислушиваясь к звукам изнутри. Тишина. Ни голосов, ни сигнализации. Вошел. «Все равно надо сначала осмотреться». Короткий коридор. Санузел. Кухня метров семь. Квартира была маленькой, как положено. Двухкомнатно-проходной. Холостяцкой – никаких женских тряпок. Пара постеров порно-див на стенах. Бардак. Новая техника вперемежку со старыми носками. В раковине грязная посуда. Он рассматривал все это как подросток, подглядывающий за тетками в пляжной раздевалке. Разбойничий вертеп выглядел вполне сносно.

«Не пытайся сделать из него урода. Если бы он оказался участливым чистюлей, ты бы все равно его приголубил. Не сейчас так позже. Не его так…»– выдала рациональная часть рассудка.

- Будь он участливым – не стал бы мне морду чистить! – Вслух огрызнулся себе Сергей и резко обернулся, испугавшись чужого низкого хрипловатого голоса. Тут же сообразил, что все так и должно быть. И даже слишком расслабился. Заглянул в комнаты и проследовал на кухню – поставить чайник.

«Ты бы нашел другой повод», – снова выплывший внутренний голос стал каким-то чересчур вялым. Новое тело отрубало, отпихивало всю рефлексию, неясности и недомолвки. «Жить – значит действовать. Действовать – значит подчинять». Новый обиталец с поразительной быстротой вживался в предлагаемые правила существования.

За стеной, вгрызаясь в стену, заработала дрель. Ее скребущий по нервам звук походил на вой брошенной собаки. Сергей опомнился, зажег газ под чайником и почти бегом бросился вниз к автомобилю. Сел за баранку и заставил себя стать самим собой. Первым ощущением был холод. До костей. В мозгах плавала сонливость. Он вяло вышел из машины, несколько раз подпрыгнул и помахал руками, чтобы согреться и сбросить оцепенение. Потряс головой. Пришел в себя. Бросил взгляд на окна – никто не смотрит. Остановился. «Что делась?» Потрясающий вопрос. Особенно по своей глупости. Но все же. «Для начала – спрятаться по жизни».

В кармане водителя оказался сотовый телефон, но Сергей решил оставить его в покое. Отключил трубку и пошел искать ближайшую телефонную будку. Самое удивительное, она нашлась и даже функционировала. Он методично набирал номера и звонил родителям, сотрудникам, ребятам. Говорил, что его не будет дня два-три. Врал. Чем нелепее были объяснения, тем больше доверие они вызывали. Отболтался и двинулся продолжать начатое.

Сергей неторопливо поднялся на третий этаж, вошел в квартиру и, не раздеваясь, плюхнулся на диван. Далее следовало заняться вторым телом. Ему еще ни разу не приходилось передвигаться без оболочки на такое расстояние. Но «кто не рискует, тот не…» Рискнул. Дернул махом. Понесся напрямик сквозь стены и пустоту. Рванул, как только мог. И все равно ввалился в нового хозяина захлебываясь от беззвучного вопля. Почувствовал себя внутри и в безопасности. И заорал еще раз – по-настоящему. Из-под соседней машины вылетел кот и, размахивая хвостом, дунул куда подальше. Прохожие на счастье так и не появились. Ему сегодня, безусловно, везло.

Тренированное тело быстро возвращало уверенность в себе, но Сергей еще минут десять сидел и ругался как только умел. Пережитая жуть безразмерного пространства накатывала и накатывала почти до рвоты. Риск – удел тех, кому чего-то здорово не хватает. По большей части ума или возможности выбора. «Упоенье битвой жизни! Мать твою!… Shit! Fuck! Сука!…».

Придя в себя, он перешел в квартиру, тщательно запер дверь и полез в холодильник – обоих мучил голод. Со жратвой обозначился полный порядок: копченый угорь, соленое филе селедки, огурчики, несколько бифштексов, яйца, украинский борщ в большой кастрюле, пельмени в пачках и еще консервированные салаты и йогурты. В шкафу между яркими упаковками заграничных сладостей торчали бутыль «Absolut» и армянский коньяк.

Сергей задернул занавески, снова перелез в собственное тело и первым делом хлопнул рюмку водки – для согрева. Потом отправил кастрюлю на плиту, вывалил бифштексы на сковороду, оставил ее на маленьком огне и принялся чистить картошку. Чайник уже вскипел. И осталось только заварить чай.

Тем временем зазвонил телефон, но пока Сергей раздумывал, что лучше сделать, сработал автоответчик. Речь шла следующей стрелке. Дело теперь уже совершенно неважное. Однако скоро народ всполошится. Это точно. «Надо бы послушать, что там еще набралось. Потом… Может быть». Решил и принялся за ужин. Наелся до отвала, думая лишь о еде и наслаждаясь в меру горячей пищей. Его даже начали забавлять контрасты скачков из тепла в холод, из сытости в голод. Поэтому он поел еще раз за хозяина дома с не меньшим удовольствием, отчаянно пытаясь делать все размеренно и аккуратно. И, тем не менее, два раза порезал пальцы и разбил тарелку. Правая рука совершенно не годилась для мелкой работы. «То ли еще будет! Да… Завещание фиг теперь напишешь. Если бы вообще что-нибудь накарябать удалось». Прибрался по привычке. Потом подумал, что оставлять следы пребывание другого субъекта в доме совсем не обязательно, и тщательно все протер. «Так». Он сунул в видик кассету с «Крепким орешком III» и завалился на диван, пытаясь найти путь для дальнейшего развития событий.

«Хищники убивают, чтобы жрать. Лев может перебить собственных детей только потому, что сменил фаворитку. Люди имеют еще больше поводов. А главный – убивать. Наслаждение столь запретное, что за него карают смертью. Я же это делаю только потому, что могу. Могу это сделать легко и безнаказанно. Становлюсь рабом своей фантастической мощи».

Новые мозги не желали приспосабливаться ко всякой там казуистике. Сергей устал, еще не начав думать. Механизм готов был заклинить как мотор без смазки. Он здраво перешел к конкретике. Само тело толкало его к этому.

«Ситуацией надо пользоваться. А как? В этой квартирке долго не наживешь. Неделя максимум – и его разоблачат. Тем паче, что долго торчать в этой горе мышц не очень-то и хотелось. Поискать здесь денег. Конечно. Да много ли сыщешь? Мелочевка. Как решить проблему? Правильно – грабануть кого надо. Потом и концы в воду. Срок? Положим пару дней. Найти адрес клиента. Дело. Спрятать капиталец и – кранты. Теперь с крантами: инсценировка суицыда должна быть особенно убедительной. Никаких следов в квартире. И что? Друг от друга не отлипнешь. Яд? Где взять хорошего яду. Ну, пусть так. Даже если надыбаю. Какие-нибудь следы все равно раскопают. – Он рассуждал обо всем также легко, как о какой-нибудь загородной прогулке. Но мысли ворочались пудовыми гирями, тяжко. Лоб даже вспотел от напряжения. Голова начала болеть. – Думать. Думать. Думать! Таскать с собой второе тело про запас. Бывают, конечно, примеры и поподозрительнее. Но все равно свидетелей наберется минимум полк. Даже дивизия. Машину с горки? Киношный бред!»

Между тем Брюс Уиллис в телевизоре мочил направо и налево всех своих супротивников. Декорации взрывались и горели. Враг был крут, но справедливость как всегда торжествовала.

«Не мой случай. Что же делать. А? Господин Чернышевский?» В поисках решения он полез рыться в вещах своей жертвы. Начал с документов. В бумажнике лежало разрешение на газовый пистолет. Уже хорошо. Но больше ничего интересного. Поэтому поиски продолжились в тумбочке у дивана. Там поверх документов на аппаратуру валялась папка со всякими счетами и квитанциями. Сергей уже сунул ее в сторону, но потом снова взял и начал перебирать. Квартплата. И еще. Еще бланк на оплату места в гаражном кооперативе КАС-15. Ага, гараж номер 151. А адрес: улица жертв 9-го января. «Вот, похоже, и выход. Завтра посмотрим».

Он продолжал рыться в вещах. Выудил по ходу дела перетянутую черной резинкой пачку долларов. Пересчитал. Тысяча ровно. Неплохо. Дальше. Тряпки. Посуда. Пистолета не было никакого. После часа поисков, когда и фильм подошел к своему хеппи-энду, парень прервался и взял новую кассету. Выбрал секс. Погорячее. И снова улегся на диван передохнуть и посмотреть о чем покажут. На экране пилились все со всеми без предисловий и моралитэ. Сергей тут же вспомнил, как давно не брал он в руки женщин и завожделел. Рука, бессмысленно шаря, полезла в щель между подушками и спинкой дивана. Пальцы неожиданно наткнулись на увесистую железяку. «Нашелся, голубчик! А говорят, порнуху смотреть – сплошной вред. Врут, сволочи».

Пистолет оказался более занимательной игрушкой, чем видеоряд на экране. Сергей долго возился с ним, прежде чем разобрался, что к чему, и вытащил обойму. Если оружие и считалось газовым, то давно, в другой жизни. Ствол был чист как слеза ребенка, а патроны – с обычными в латунной оболочке пулями.

Теперь оставалось найти последнюю составляющую будущего плана. Она отыскалась на «Желтых страницах». Фирма. Адрес. Телефон.

В результате всех этих инсинуаций герой повествования настолько устал, что так и задремал, распластавшись на диване в чужеродном теле.

Утро обрушилось уже в семь часов вместе с ревом музыкального центра, в который еще прежний хозяин впрограммировал время подъема. Сергей спросони долго не мог сообразить, какую кнопку нужно нажать, и, в конце концов, просто выдернул шнур из розетки.

День начался с туалета, плескания водой в лицо и чистки зубов. После того как Сергей выбил яйца на сковородку и поставил кофе, он решил заняться и собственным телом. Оказался в нем и чуть не взвыл от нестерпимой боли в мочевом пузыре и переполненном кишечнике. Скукожившись и отчаянно борясь с потребностью совершить моментальный выброс всего наружу, парень пробрался в туалет и долго еще отдувался, пока снова стал ощущать себя человеком. «Вот и начало для будущих продолжений!» – зло подумал он, слезая с горшка. Умылся. Кофе тем временем давно убежал. Яичница обуглилась. По кухне плавала вонь сгоревшего завтрака. Пришлось снова сменить тело и приготовиться бить посуду. Но в этот раз все получилось гораздо лучше. Позавтракав в очередь и уже без приключений, Сергей просто сгрузил тарелки в раковину и поехал смотреть гараж. Второе тело, бережно укрытое одеялом со всеми предосторожностями, осталось покоиться на диване.

В появлении его во дворе и отъезде не было ничего необычного. Даже встреченный на лестнице мужик с собакой только буркнул нечто приветственное и приостановился, пропуская двигающегося вниз соседа. Тот спустился, сел в авто и поехал. До гаража добрался легко и свободно. Машина вела себя великолепно даже на припорошенной снегом дороге. Эту часть города водитель хорошо знал еще со времен студенческих знакомств. Приехал.

На шлагбауме гаражного городка висела табличка: «Стой! Получи пропуск!» Остановился и получил. Никаких проблем. Потом поколесил немного вбетонных лабиринтах, пока не обнаружил нужный номер. Судя по расчищенному подъезду к воротам, гараж находился в постоянном пользовании. И расположение – лучше и не придумаешь. Своей задней стенкой строение выходило на кладбище, к которому вела дорожка с калиткой на расстоянии всего одного гаражного блока. Водитель осмотрелся по сторонам и начал рыться в связке ключей, выбирая подходящий, чтобы осмотреть внутренности объекта.

- Cаша! Саша! – орал здоровый мужик, быстрым шагом направляясь в его сторону. Сергей покрутил головой – никого вокруг больше не оказалось – и тут же сообразил, что Саша – это он самый и есть. «Начинается!»

Привет, Сашок! Как дела? – подошел вплотную оравший мужик.Нормально, – неопределенно ответил Сергей, с озабоченным видом ковыряясь в замке отыскавшимся ключом.Не идет? Дай попробую. – Мужик, не дожидаясь ответа, выхватил связку, и пока нахохлившийся на морозе хозяин стоял позади, уверенно откупорил вместилище для машины.Держи, - протянул мужик ключи хозяину. – Я чего хотел спросить. Как там наше дельце.На этой неделе не могу. – Сергей продолжал придерживаться выбранной тактики.Да ты что! – Мужик даже опешил. И сразу обозлился. – Ты что!!! Четверг – крайний срок. Смотри, тут серьезные бабки заряжены. Тебе тоже мало не покажется.Лады. В среду вечером. Слово.Но четко.Четко.Тогда я пошел. Ты куда сейчас.В другую сторону.Не нравишься ты мне, паря. – Говоривший зло плюнул и быстро пошел восвояси. До среды оставалось еще три дня. Много больше, чем можно располагать. «Мертвые сраму не имут», – вспомнилось почему-то. И почему бы это вспомнилось? И какое ему вообще дело до проблем этого маклака? Да. То, что люди называют злом, никакой логике не поддается.Гараж зиял своей пустотой, чистотой, порядком. Большего и не требовалось. «Поехали объект разыскивать. Сматываться надо». Он вырулил на проспект и покатил к центру. Остановился на Марата возле здания с несколькими этажами офисов. Охрана была на месте и бдела. Человек лет сорока интеллигентного вида в очках потребовал паспорт и поинтересовался местом и целью визита. Сергей с уверенным видом назвал одну из фирм с табличек у входа и подумал, что если сейчас о нем сообщат по селектору, все сорвалось. Охранник аккуратно переписал его данные (Сергею это особенно не понравилось), но оповещать хозяев поленился. Повезло. И злоумышленник, не спеша, просочился внутрь и прошел по этажам, разыскивая нужного человека. Двери выбранной фирмы сияли достатком. Визитер уверенно заглянул внутрь, спросив у дежурного, как найти другое, уже промелькнувшее в коридоре название. Получил ответ и выразил благодарность. Обстановка шикарная. Офисная мебель. Кожаные кресла. Техника. Сергей показательно восхитился секретаршей, сказал ей несколько слов, засек промелькнувшего в кабинете шефа и отбыл ждать в машине. Около полудня клиент упаковал себя в «Мерседес» и поехал обедать. Один. Без шофера и охранника.

«Уверенный в себе папаша. – Зауважал Сергей. – Если дальше так пойдет, сегодня все и сладим. Чего тянуть?» Водитель больше не думал, весь сосредоточившись только на одном – не упустить клиента. Ведомый «Мерс» продолжал крутить по городу в двух-трех машинах впереди, пока не въехал во двор дома на Петроградской. «Теперь только не отстать!» Чем дальше, тем больше из сознания уходила суетливая неуверенность в себе помноженная на плоскую дребедень отвлеченных рассуждений. Мысли стали ясными и простыми, как действия. Действия стали мыслями. И не существовало уже почти ничего, кроме тупого стремления к достижению цели.

Молодой человек припарковал «Гольф» у соседнего подъезда, нащупал в кобуре под мышкой увесистую сталь пистолета и выскочил из машины. Он ринулся к двери, куда только что вошел намеченный господин.

- Уважаемый! – человек продолжал размеренно подниматься на второй этаж. Он не ускорил шага, и догнать его не составило никакого труда.

- Уважаемый, – повторил Сергей, уже несколько запыхавшись. И для убедительности подхватил гражданина под локоть.

Слушаю вас, молодой человек.Поговорить нужно. Останавливаться не обязательно.Я пока что домой вас не приглашал, – проговорил бизнесмен, не меняя тона своих высказываний.Придется.Вы уже поинтересовались насчет моей крыши.А как же. Все равно нужно братков деньгами подогреть.И только-то!Мне хватит.Ну что ж. Welcome!Чего-чего? – Сергей изобразил тупое непонимание. И, видимо, переиграл.Заходи, товарищ! – улыбнулся клиент. Сергей в ответ вытащил пистолет:Так – на всякий случай.Понимаю. – Бизнесмен если и занервничал, то виду не подал. Он неторопливо приоткрыл бронированную дверь и, не обращая внимания на упертый в поясницу ствол, проговорил в образовавшуюся щель:Леночка! Убери собаку. У нас гости.Момент! Момент! – раздался из-за двери молодой и звонкий женский голосок подзвученный низким рыком матерого пса. – Буля! Буля – на место!Дверь распахнулась, и они вошли в коридор, сияющий после евроремонта.

Запертая в одной из комнат собака тянула в себя коридорный воздух и монотонно урчала. А навстречу с приветливой улыбкой вышла светловолосая холеная особа лет двадцати пяти. Улыбка так и осталась приклеенной к пикантному личику со слегка вздернутым носиком. Но при виде гостя в ее глазах сразу же выплыл вопрос.

- Золотко, – проговорил хозяин как можно спокойнее, – тут пришел молодой человек за деньгами. Выдай ему, пожалуйста.

Сколько? – женщина продолжала держаться дай Бог каждому.Тридцать, – брякнул Сергей, так и не успев придумать чего. Его поняли правильно.Тридцать тысяч. Не волнуйся. Он все вернет. – Бизнесмен почти ласково посмотрел на грабителя. И добавил после паузы. – С процентами.Нет проблем, – подтвердил Сергей.На «Мерседес», значит, не хватает, – проворковала хозяйка и пошла открывать сейф.Все решилось легко и просто. На глазах у неожиданного гостя вскрыли принесенные пачки денег. Убедившись, что это не кукла, Сергей рассмотрел внимательно пару сотенных, выхваченных наугад из образовавшейся кучи. Настоящие. Подождал, пока все бумажки упакуют в пакет, и распрощался почти сердечно.

- Приятного аппетита! – бросил он в захлопывающуюся дверь и полетел по лестнице. Теперь время считалось только на минуты. Делать все спокойно и грамотно, но торопиться. Торопиться, но ничего не нарушать. Новое тело давало возможность выполнять задуманное без всякого напряжения. Если Сергей и волновался, то почти не замечал этого. Организм явно экономил адреналин. Прежнее интеллигентское слюнтяйство и прочая галиматья оказались отсеченными новыми мозгами. Потеряло значение все, что мешало выполнению задачи.

«Гольф» тем временем уже влился в плотный поток машин и двигался в сторону Московского вокзала. «Мерседес» со спущенными баллонами остался у дома, хотя это и не особенно увеличивало отрыв от возможных неприятностей.

На одном из перекрестков водитель, вытащив из прихваченного пакета пару-тройку тысяч «бакинских рублей», распихал их по карманам и сунул остальное вместе с упаковкой в потертую дорожную сумку. И пистолет туда же. Он подкатил к вокзалу, чтобы только сдать багаж в автоматическую камеру хранения, и двинул дальше. Тут же рядышком – на Лиговском поменял всю наличную валюту на рубли. Он должен был на несколько часов опережать волну бегущей за ним информации. Пусть даже начнется серьезный кипиш. Пока еще срастутся концы с концами. Время есть.

Сергей заскочил перекусить в первое попавшееся кафе, но ел торопливо и без всякого удовольствия, чтобы только набить желудок. Стрелки перешагнули за четвертый час. Домой еще катастрофически рано. Поэтому он заставил себя заказать еще чашку кофе. И без конька. Хоть очень хотелось. Посидел, растягивая процедуру еще на полчаса. Потом решил, что из-за второго тела лучше будет находиться дома, и полетел на Гагарина. На первом же перекрестке его тормознули.

Водитель поспешил предусмотрительно выбраться из машины. Но в груди даже не ёкнуло. «Чего там гаишник мудрует?» – подумал и все.

- Доброго здоровья, командир! – выпалил Сергей. Так и не расслышав, кем там представился сотрудник постовой службы. Тот внимательно разглядел представленные документы.

Что же это, Александр Иванович, пешеходов не пропускаете? Дак они вон еще где. Я их не давил. Еще не хватало. Знаете, какой нынче за это штраф полагается? За каждого? Ладно. Без проблем. Виноват – отвечаю. – Сергей вложил в руку постового полтинник. – Квитанции не надо. – Но тот вдруг что-то заподозревал: Откроем багажник. Откроем. – Открыли. Девственная чистота. Теперь капот… – Открыли. Номера все сходятся. Он порылся еще в своих бумагах, поговорил по рации. – Поезжайте. – Но квитанции так и не отдал. Адьё, командир. – Сергей клоунским жестом приложил руку к виску и прыгнул за руль. Остаток пути был тих и спокоен, как классическая музыка, передаваемая по Эльдо-радио в конце каждого музыкального часа.

Сергей уже успел справить надобности обоих тел, очухаться и занимался готовкой еды, чтобы как-то скоротать оставшееся время, когда в двери заскребся ключ. «Проклятье!!… Пистолета уже нет… Да и на черта он сдался! Придурок». Сергей зажал здоровый мясной тесак – для острастки – в левой руке и выскользнул в коридор. Дверь открылась.

В проеме, придерживая коленом тяжелые сумки с покупками, появилось миниатюрное создание с ренуаровским личиком.

Приветик! – улыбнулась она ему. – Ну, помоги же мне. Видишь…Отчего это маменькины дочки так любят крутых парней с пустыми глазами? А этим самым жестким и прямолинейным мужикам – субтильные маленькие особы с длинными ухоженными волосами и робким взглядом из-под длинных ресниц. Общепринятая модель поведения, полная исключений, как и все в этом мире. Только вот лирические отступления – это от автора. Сам Сергей отношения к лирике больше не имел.

Сергею сразу понравилась девушка. Слишком понравилась, ворвавшись в сознание всей энергетикой порабощенного тела. «Почему бы и нет…» – чуть не икнулось ему. А могло бы ведь получиться! Как в том анекдоте:

« - Саша, как ты меня сегодня делаешь. Так увлеченно... Наверно потому, что это мой День рожденья?

Нет, наверно потому, что я не Саша…» Только не так! Ситуацию нужно было спасать. Немедленно и жестко.

- Что надо! – он собрал в себе всю злобу, которую только мог. Как ни странно, это уже не составляло никакого труда.

Девушка опешила:

Саша, что случилось? – почти промямлила она.Ничего, гуляй!Ты что?… Ты что! –вдруг завизжала она. – Совсем съехал!Сергей двинул к ней свое чужое тело, поигрывая для убедительности тесачком. Сцапал свободной правой лапой тоненькое плечико, и ее курячьи косточки чуть не затрещали в его клешнячих пальцах. Девушка сморщилась от боли. Из порванного пакета посыпались на пол сушки.

- Отцепись от меня. Ну-ка, резко! – в глазах подруги загорелась холодная ярость. Не простая была дамочка. С норовом. Да еще каким! – Опять блядей к себе натащил, мразь похотливая. Дождешься, гад!

- Вали, вали! – он не давал себе времени пожалеть ее и расслабиться. Там – на диване в гостиной остался лежать он сам. Говоривший человек уже не существовал. Зомби – вот правильное слово.

Девушка выскользнула из разжавшейся руки и толчком вылетела на середину лестничной площадки. Сгоряча она покрыла его матом как только сумела. Здорово получилось! Искренне. Сергей медленно и мрачно извлек ее ключи из замочной скважины. Дверь захлопнулась. Он еще некоторое время наблюдал в глазок, как бывшая любовница хозяина квартиры всхлипывала, прислонившись к перилам, собрала развалившиеся покупки и остановилась. Постояла минут пять и ушла. Каблуки ее сапожек застучали по ступенькам лестницы.

Из кухни поплыл запах сгоревшего ужина. Вот незадача!

- Неуязвимое дерьмо, – прошептал Сергей, – Каких сюрпризов тебе еще нужно?

Он уже смертельно устал от всего происходящего. И опять испытывал только тоску. Тягучую тоску очередного бессмысленного убийства. Человеческая часть его существа продолжала умирать. А другая – погружалась в молчание.

«Корона, разумеется, стоит мессы. А жизнь? Праздный вопрос. Пока не касается тебя самого», – Сергей перелез в собственное тело, решив напоследок набить живот хотя бы консервами. Время потихоньку вползало в ночь.

«И все-таки то, что зовется злом, – пытался оправдаться Сергей перед собственным организмом, – неистребимо и неуязвимо, как сам я. Теперешний. Оно мерзко и порочно. Оно… Оно… Но если только исчезнет давящая изнутри мощь этого действия, все благие составляющие человека превращаются в беспомощное подобие студня. Клубничное повидло. И значит:

« - Ты кто?…

Я – часть той силы, что вечно хочет зла. И вечно совершает благо», – лаконично, как и все у Гете. Только это не про меня!»

Вечер кончился. Стрелки перешагнули 11. Пора выметаться. Сергей оделся и снова перелез в хозяйское тело. Долго прибирался, чтобы ничего не пропустить. Еще раз осмотрелся и присел на дорожку. Похоже на порядок. Он выключил свет и двинулся к машине. Не торопясь, по очереди, в три рывка. Немного рискованно, зато без нервов. Хозяин шел замыкающим и запирал за собой дверь. И, когда водитель попал в машину, она уже прогревалась. Это был единственный прокол – их могли видеть вместе. Но Сергей предварительно нацепил на собственное тело чужую одежду и до ушей замотался шарфом. Пусть теперь попробуют запомнить приметы.

Они тронулись сразу, но, выехав со двора, водитель решил, что неплохо бы избавиться еще и от запахов в квартире, и снова резко крутанул к дому. Машина юзом подплыла к подъезду, заделав грязью и слегка зацепив бампером тащившегося на хазу ночного панка.

- Ты че, чувак?! В натуре! Весь хайр мне спортил! – возмутился перемазанный парень, когда Сергей вышел из машины. Продолжить панк не успел, поскольку нарвался на короткую, жесткую зуботычину с левой. Все вышло на уровне инстинкта. А неудачно подвернувшийся мальчишка уже барахтался в месиве грязного снега.

- Че лабаешь? Че лабаешь!!! – заорал он скорее с перепугу и прямо с четверенек подался от мрачного субъекта. Отбежав подальше, парень решил вернуть себе попранное достоинство. – Считай, что тачки у тебя уже нет! Сволота! Схвачено! Понял! – И дунул в темноту.

Ништяк! – зачем-то рявкнул Сергей и прошел в парадную.Зайдя в квартиру, он опрокинул на пол найденный давеча коньяк. Початую бутыль водки прихватил в карман, спустился к машине и снова двинул по направлению к гаражу.

Дорога прошла без облав и срывов, хотя Сергей и хватанул в собственном теле пару глотков из бутылки. На всякий случай. Чтоб достоверней сойти за пьяного в отрубе.

Чужые мозги помогали не думать. Только оценивать события. Действовать. А там видно будет. И когда он двигался, жить становилось легко. Тем более что сделать все остальное оказалось проще простого. Гаражный городок уже обезлюдел. Он загнал машину на место, прикрыл ворота и вышел из них, таща на плече второе тело. Оказался на кладбище. Уложил груз на ближайшей тропинке. Снова попал в гараж как его хозяин. Помочился рядышком для достоверности. Заперся изнутри. Выпил стакан водки, опрокинув остатки в машину, и оставил хозяина за рулем тихо урчащего «Гольфа». Пошедший к вечеру снег утром уже завалил все следы. И никто не обратил внимание на молодого человека, не спеша бредущего по кладбищенским дорожкам к метро «Обухово». Что-то уж очень знакомое было в этих окруженных могилами аллеях. И наплевать.

Ночь снова прошла без сна. На этот раз никаких образов и видений не существовало. Только темный потолок старинной квартиры и блеклый свет из заиндевелых окон.

Сергей отчетливо ощущал, насколько он изменился. То ли ряд происшедших событий, то ли чужое тело, в котором он слишком задержался, стерли целые полосы существа его прошлой сентиментально-безалаберной натуры. Он переживал явственное отчуждение нормальных человеческих чувств. На их месте жила только пустота. И в эту пустоту сквозь лазейки перебранных им тел из подсознания вползало нечто «по ту сторону добра и зла» с единственным принципом: «Я могу – значит, я делаю». Он видел, как выворачивалось все наизнанку в его прежнем бестолковом мире, но и на это, как ни странно, было совершенно наплевать. Наоборот, старая добрая оболочка ощущалась теперь сковывающей и дрябловатой. Не физически – изнутри. Даже боли в ноге прежнего громилы немного не хватало, не говоря уже об уверенном желании задавить ближнего. Жить, а не пережевывать жвачку собственных сомнений.

«Если я буду продолжать лазить по всяким там бандюгам – совсем офанарею. – Более идиотской мысли нельзя было и придумать. – Если буду лазить по примерным – офанарею еще быстрее». – Подумал, поежился и глупо хихикнул в темноту.

Утром он встал и с упорством заводной игрушки начал устраивать свои будущие дела. Торопился, пока в нем еще не выдохлась целеустремленность и привычка все доводить до конца. «Убил, ограбил, – огрызнулся он сам себе, – Пойти и извиниться теперь. Простите, ребята – ошибка вышла. Возьмите ваши денежки. Может мне еще и мертвяков из могилы поднять. Нет уж. Дудки!»

Техническая сторона последующих мероприятий сомнений не вызывала. Добыл для начала в камере хранения сумку с деньгами, оставив пистолет в подарок от «неизвестного друга». Снова оказался дома и рассовал пачки долларов по всем укромным местам. Банкам Сергей доверял не особенно, что вовсе не удивительно для эпохи стремительных социальных превращений и внезапных дефолтов. В таких ситуациях полагается деньги тратить. И Сергей решил, что хватит ему ходить пешком, поехал на рынок и договорился в этот же день о покупке машины. Приглянулась Audi-80 цвета вечерней зори. Он взял ее, не торгуясь, за 5000 зеленых. И из человека «который идет» превратился в типа «который едет». Организовав на следующий день все документы, Сергей купил еще и гараж на той же самой кооперативной стоянке КАС-15. Почему – так и не смог себе объяснить. Проходя мимо того злополучного гаража, увидел, что он опечатан. «Нашли, значит». И это тоже оставило его безразличным.

В остальном Сергей решил сменить только куртку. Изменения внешнего вида его не заинтересовали. «Зачем менять костюм, когда легко меняется вся оболочка?» А на завтра нужно было уже идти на работу.

Молодой человек появился в своей лаборатории с самого утра и первое, что ощутил – ненужность теперь для себя всего окружающего. Свою собственную ненужность в этом пространстве. Но привычка в конце концов побеждает любое отвращение, любой страх, стыд. Да все, что угодно! Как противоядие. Привычка же заставляет человека жить, даже если в этом нет никакого смысла.

Сергей уселся разбираться с накопившимися данными и постепенно увлекся. Увлекся так, что оставил до того, как просмотрел все материалы, пакет, неожиданно выпавший из пачки рабочих бумаг.

В комнату заглянул шеф. После пожатия рук и обычных вопросов о здоровье, он сказал, почти улыбаясь:

- Я тут просмотрел Ваши данные. Мне кажется, уже можно некоторые результаты обобщать потихоньку. Организуйте пока развернутое сообщение. Потом посмотрим, что с этим можно сделать. И не изощряйтесь, пожалуйста. Красота рассуждений хороша там, где не хватает конкретного знания. Так?

- Так, – улыбнулся в ответ Сергей, чувствуя, как настроение стремительно движется вверх.

Все еще улыбаясь, он сел за стол и теперь распечатал снова подвернувшийся под руку конверт. В нем оказалось письмо от Ольги:

«Милый Сереженька … », – писала она. Дальше следовало несколько сердечных воспоминаний. Короткое сетование на нескладную жизнь. И потом опять о том, что от застарелой напасти по имени любовь к нему, она отделаться так и не может. И это тем сильнее и мучительнее, чем дольше он остается к ней показательно равнодушным. И все. Одна только просьба – попробовать вернуться. Только попробовать.

«Как я могу вернуться, – подумал читающий, – если это должно быть возвращение в мое сердце?» Но его неожиданно обрадовали эти домогательства. Их с Ольгой отчуждение сократилось теперь до размеров одного единственного персонифицированного порыва.

Пока он так сидел и раздумывал, раздался звонок Ученого секретаря:

Сергей Николаевич, зайдите на минутку…O’key!«Соскучилась, значит, старая выдра. Пойдем-ка, Сергей Николаевич!»

Когда он вошел в кабинет, в чашках ароматно дымился кофе. Хозяйка аппетитно развалилась за столом, подперев голову пухлой ручкой и нарочито напоминая Кустодиевское «Чаепитие». Сергей, продолжая внутренне улыбаться, сделал то же самое со своим лицом. Только глаза оставались такими же мертвыми, какими он увидел их в зеркале нынешним утром.

Здравствуйте, сударыня! – бодро приветствовал он сидящую даму. Здравствуй, здравствуй, дружочек, – почти промурлыкала она. – Садись, рассказывай, как наши дела.Наши дела, –произнес Сергей, делая ударение на первом слове. – Никак. Все. Поиграли, и будет.Улыбка как приклеенная продолжала держаться на губах собеседницы, но взгляд сразу начал леденеть и колотся:

- Смотри, щенок, – голос ее оставался нежным и приветливым, почти елейным, – тебе все позволяется, а ты только наглеешь.

- Дорогуша, – поднял на нее глаза партнер, – сделаешь какую-нибудь глупость – убью. – И непроизвольно цыкнул зубом.

Он не стал продолжать. Но женщина поверила. Сразу. Испугалась. Вся сжалась на другом конце стола. Ждала.

- История окончена. Ты мне надоела. Но за урок спасибо. Благодарен. Покедова. – Сергей встал и подошел к двери. – И помни обо мне…

Уходя, он изобразил воздушный поцелуй. «Наше Вам алаверды. С кисточкой!» Они опять отлично поняли друг друга.

Сергей шествовал по коридору, расшаркиваясь с попадающимися навстречу знакомыми и вдруг поймал себя на том, что ему не терпится опять перечитать Ольгино письмо.

- Послушай, Серега, – зацепил его на повороте малознакомый субъект. – Видел тебя на днях на машине.

Что?!!!Такая красная Audi. – Сергей разом перевел дух. – Купил что ли?На прокат взял.Серьезно?А ты как думал?Ага, – глубокомысленно выдохнул собеседник. – Достойный аппарат. – И остался за плечами.«Начинается. Ну что ж. Когда-нибудь все всплывает. Так почему бы и не теперь?» И он, пинком ноги распахнув двери, ввалился в собственное помещение, краем глаза заметив, что его догоняет Костик.

Константин влетел следом так же стремительно, как и всегда, перехватал все новые предметы, пересмотрел их с видом знатока, включил кофеварку и плюхнулся в хозяйское кресло.

- Что это вы с Пашкой задумали? Тихаритесь понемногу, – бросил он тоном, еще не принявшим окраску.

- Мы? – рассеянно выговорил Сергей, все еще пытаясь перечитать Ольгины откровения. – Разве? Кто это тебе в уши надул?

Никто. Когда вечерком анализируешь дневные разговоры, очень интересные выводы иногда получаются.Многие говорят всякое без задней мысли. Задняя мысли всегда есть. – Пауза похожая на знак восклицания. – Не хочешь – не говори! Что это у тебя? – внимание его срочно переключилось. Он выхватил листки из рук адресата. – Очередная пассия? Голубчик ты мой! Случайное знакомство, конечно. Ладно, ладно, не буду. Уговор дороже денег.- Какой еще уговор? – Сергей попытался вставиться в поток Костиной риторики – не получилось.

- Посмотрим, посмотрим! Что за краля? – уже увлекся Константин. – Интересная штучка! По почерку, разумеется.

И он начал доходчиво декламировать мнение науки по этому поводу. Сергею оставалось только слушать. Он не возражал, поскольку был совершенно уверен, что ни капли смысла, заложенного в письме, так и не дошло до собеседника:

- …Нет претенциозных завитушек, это позволяет судить о писавшей, не как о самодовольной дуре, что уже само по себе занятно. Незавершенные сверху гласные – доверчивость и открытость. Нет длинных петель в буквах – не болтлива и может быть даже умеет логично мыслить. В то же время округленность рисунков букв свидетельствует об эмоциональности, возбудимости, даже отзывчивости. Такой человек, если его настойчиво попросить, обязательно уступит, даже если вскоре и начнет жалеть об этом. Даже раскаиваться… Давай, дерзай! – Константин задумался, но только на пару секунд. – Нет беглости. Это тоже хорошо….

«Беглости нет – думала долго. – Сергей снова отвлекся. – Что же побудило Ольгу написать такое? Боялась, что не удастся так же красиво выразиться устно. Или не хватит смелости. Это между нами-то!? И что теперь делать? Звонить? Говорить? На руки хватать или на шею бросаться?»

- А кто написал? Ты знаешь? Знаешь! Знакомый почерк… У тебя есть фото? Нет? Жаль! – Последний вопрос окончательно вырвал Сергея из состояния отвлеченности. – Я бы блестяще завершил ее оценку. А ты бы, наконец, понял, какая это сила! Ты мне веришь?

А надо?Отстань! Я о знании…- С кем я дело имею … А если еще астрологию добавить. Ты свой почерк анализировать пытался?

А что?А то, что при всех правилах это как-то смахивает на шаманство.Шаман – тоже хороший человек.Согласен. Скажи-ка лучше, – с этими словами Сергей сумел заполучить листки обратно, – тебе как проще – понять, что не нравится. Плохо, одним словом. Или идеал себе создать?С идеалом ты загнул. Вот смотришь на Ольгу, – при этих словах Сергей чуть со стула не грохнулся, – хороша барышня. Но идеал… Из области отвлеченности…Я не про женщин.Тогда и вовсе невозможно. – Константин многозначительно поднял палец. – Сколько народу пыталось. И что? Пойду я… «Ну да! Дураки мыслят одинаково», – подумал Сергей и опять перечитал письмо. А потом, чтобы сразу ничего не решать, зарылся в бумаги. Работа увлекала, несмотря ни на что. Она заставляла привычно ворочаться его мозги, упираться в решения содержательных задач и чувствовать конкретную силу собственного ума. И это непосредственное знание, казалось, могло стать решением и всех остальных проблем. По крайней мере, на определенное время.

Рассудок всегда существует несколько обособленно от прочего сгустка эмоций, именуемого душой. И всегда конкретен. Абсолютный ум – абсолютный ноль. «0». Способность адекватно и полноценно реагировать на любую ситуацию. Ум тоже всегда конкретен. Можно быть великим математиком (умным??) и при этом полным кретином в элементарных житейских вопросах. Чаще всего так и бывает. И действительных ученых обыватели по-свойски держат за полных придурков: «А еще в очках!» – коронная фраза. Хотя сейчас для того, чтобы стать очкариком, быть ученым совсем не обязательно. Но рассеянный раззява без пуговицы на пальто – такое еще бывает. Правда, уже не так часто с тех пор, как наука стала одним из способов сделать себе вполне приличную карьеру. Была одним из способов. Это, пожалуй, тоже уместная оговорка.

Сергей постепенно раскопал все данные последних экспериментов, поупивавшись собственной прозорливостью. «Что там Пушкин выдавал про: «Гений и злодейство». Ай да Васильцев!… Тоже мне – повод для бахвальства!» Пыл восторгов быстро сменился проблематикой очередных несостыковок. И он так и отправился к дому, неся в голове возможности согласования полученных выборок с приемлемыми способами описания. Вчерашнего дня как будто и не существовало. Только он – этот день – никуда не ушел. Дожидался в домашней обстановке. Стоило лишь отвлечься на готовку еды и хождение по комнате, мысли о происшедшем снова полезли в голову. Но они были еще слабей и неотчетливей, чем в раз предыдущий. Инстинкт самосохранения как катеттер откачивал весь накопившийся гной, спасая еще живущее. И все-таки внутри продолжало жить: «Ведь это я сделал ЭТО. И теперь …»

Все «теперь» уложились в один телефонный звонок. На другом конце провода висел Сашка:

- Серега, мне хана! – Голос его звучал предельно трагично. – Третий день (ночь) во сне за мной бегает паук с лапами в виде женских конечностей и пастью из того, что посредине. И в конце концов он меня сжирает… Тут появляешься ты…

- Весь в белом, – перебил собеседник. – Не тарахти! Ты яснее выражаться можешь?

- Если напрямую – совсем шизануться можно. С эвфемизмами как-то спокойнее… Яйца он еще с собой носит. Гроздь такая. Сзади. Как женские груди… К Марине съездить надо, – закончил он без всякого перехода.

Много?Чего?Яиц этих?Что ты привязался! Не считал я… Слушай!А?Нарисуй мне это. Побольше. Я над кроватью повешу. Может мне знамение какое?Вместо иконы – в красный угол?Ага. Взамен святой троицы. Они же Брахма, Вишну и Шива. И еще Рамой в харю.Серьезно?Конечно серьезно! Когда харей в раму. Даже больно бывает. Нарисуй а? Видение ведь?Сон в руку.Ты на что намекаешь?!Отвали! Как же я его нарисую, если ты яйца не сосчитал. – Сашка на другом конце провода точно скорчил презрительную гримасу:Это тебе в качестве свободы творчества. – И добавил задумчиво. – А может ее лучше сюда пригласить?Сиди дома, сейчас приеду, - решил Сергей и повесил трубку.Придумать убедительные основания для объяснения столь быстрого финансового успеха пока не удалось. Поэтому наш молодой человек двинул к другу как обычно – на метро. Когда он вошел в дверь Сашкиной квартиры, там уже сидел Михаил со скучающим выражением на лице и тер свои очки в роговой оправе. Без очков его взгляд сразу становился рассеянным и особенно беззащитным.

Привет командировочным, – бросил он с деланным безразличием.Сергей уже изрядно заврался, но вовремя вспомнил, что по версии для ребят был в деловой поездке. Кивнул и начал раздеваться.

- Вот теперь можешь все и рассказывать. Втроем как-нибудь осилим. Давай! – подбодрил Сашка Михаила.

Новый гость уже насторожился. Пробрался к дивану. Ему выдали чашку дымящегося чая и несколько печенин. А Мишка принялся за свою историю. Оказывается, его отец – теперь уже декан факультета в одном из медицинских вузов по принципу: «Седина в бороду – бес в ребро» – влюбился по уши в одну из своих студенток. Подобные томления случались с ним и раньше. И обычно до развода не доводили. Поэтому мать поначалу реагировала спокойно. А девица – будь дурой – возьми, да от Мишкиного родителя и понеси. Парткомов нынче нет, но – конфуз изрядный вышел. И все бы ничего – аборт – дело плевое. Только приехала разбираться мать этой девицы. Вошла в папашин кабинет и с порога – в обморок. Смешная такая штучка – инцэст называется. Поимел мужик связь с собственный дочерью – бывает иногда. Голос крови, опять же. Хорошо еще ейной матери муж приехать не смог. Тут бы всех и порешил до кучи.

История, собственно, простая – выходила мама за одного, а рожала от другого. Несколько совпадений и сюжет готовенек. С новой дочкой и любовницей в одном лице официальный вопрос по-тихому закрыли. Но вот в семье что делается!

Мой отец по молодости, – саркастически излагал угрюмый Мишка, – выгуливал курицу на поводке и не расставался с тростью и галстуком. Потому считал себя разочарованным философом, а остальные его – пижоном. Но инфантильные девицы – идиотки – так и липнут на всякие выверты. Вот теперь и результат вырисовался. Имею сводную сестру и батину наложницу в одном лице. Эдиповы страсти в современном варианте. Я не могу его в чем-то винить. Отец же. Что же теперь делать. А? – Он замолчал. Тишина висела в комнате не меньше минуты. Мишка нацепил очки и решил еще добавить. – Наташка… – он замялся. – Несмотря на всю мою талейрантность наши взаимоотношения становятся все более маргинальными…Сказанул! Это ж чтобы такое выдумать, мозги должны вскипеть как минимум.А уж если мозги кипят, яйца уже давно вкрутую. – Сашка скорчил соболезнующую мину. Мишка не обидился:Ушла она от меня. Считает, что в нашей семейке дурная наследственность.Да это же просто прикол в квадрате! – Выдал Александр и осекся.Какой же это прикол, – вяло парировал Михаил. – Реальность и все.Реальность не может быть значимой или бессмысленной. Она есть! – Сашка начал распаляться. – При чем тут дурная наследственность. Мымра, она! Вот и все!Понимаешь, – Мишка продолжал разговаривать о своем. – Она ведь совершенно не велась. С самого начала не велась. Она только позволяла. Я домогался, а она позволяла. Раз позволила. Два. Потом не позволила. Перестала. Я был пешкой в этой партии, если вообще кем-то был.Очень трогательно! – вставил Сашка.При чем тут шахматы? – не понял Сергей.Да нет. Какие шахматы? Скорее скачки. На минном поле.И ты теперь будешь наслаждаться своей трагической ролью?Ну и что делать, если я не умею менять женщин в зависимости от настроения? – окрысился Мишка. – Привязчивый. И все тут.Не драматизируй. – Подал голос Сергей.Если это про меня, – безучастно проговорил Александр. – По крайней мере, я не отношусь к тем, кто с добродетельным видом скрепляет верность жене онанизмом, – заговорщицки подмигнул Сергею и улыбнулся только краешком губ.Михаил хмыкнул, но они все почувствовали, что напряжение потихоньку спадает. Если бы Сергей смог так легко выговориться! Хотя бы попробовать объяснить кому-нибудь, что же с ним происходит. Но он не мог. Не видел возможности. Не находил ее ни внутри себя, ни даже среди лучших друзей. «Что же делать?»

Что делать? – повторил вопрос Михаил. А оченно просто. Взялся за грудь – говори что-нибудь, - выкинул Сашка одно из своих многочисленных коленец. – А если посерьезнеть, тебе так и так все самому решать. Эти отношения слишком личные даже для друзей. Он стянул с дивана свою пошарпанную гитару и тягуче запел, перебирая струны: «Когда поймешь умом, что ты один на свете, и одиночества дорога так длинна…»Сергей почувствовал, как нервы начинают оттаивать, и вдруг испугался, что теперь возьмет и разревется. И потому резко сменил тему:

Ребята, а я машину купил.Какую? – встретил его фразу двухголосый хор.Да, Audi-80. Старенькую. Но уже бочку. И на приличном фарше.Серьезно?Абсолютно!Где денег взял?Наследством разжился.Неплохо, коль не шутишь.Какие шутки! Обмыть бы надоть.И в комнате пошел обычный базар про разные вещи именно в вещественном выражении. Все так нарочито увлеклись их обсуждением, будто ничего важнее и не существовало. И Сергею снова удалось подавить желание во всем сознаться. И в то же время груз того, во что он уже успел вляпаться, как будто переложили на другую часть тела. И его давление стало тупым. Почти безразличным. Можно было снова сживаться с происходящим.

Мишка заговорил о Востоке, которым заболел еще со своих студенческих скитаний по Алтаю и Тянь-Шаню. Ни про традиционное иглоукалывание или Тибетские составы экзотических трав и минералов, ни про буддизм со всяким прочим дзеном и печеночным кровообращением, хотя и про него тоже. Но скорее - о духе гор, о новых ярких этических образах взамен христианской доктрины, постепенно утрачиваемой европейской цивилизацией. О представлении человеческого тела всего лишь временным вместилищем странствующей в пространстве души.

- Так же достоверно, как и воскрешение из мертвых, – счел нужным заметить Сашка.

Но ведь это же так и есть! – влез в разговор Сергей и осекся.Хорошо, что у него в руках оказалась чашка горячего чая, и он мог долго дуть на его поверхность и делать маленькие глотки, чтобы иметь время придумать, как выкрутиться из капкана, в который сам себя и загнал.

Мишка выдержал паузу. Не услышал продолжения и зацепился за восточную историчность, пренебрегающую древностью. Как это понять? Не ищут они в своих руинах духа прошедших поколений. Для них обстановка как и сама жизнь должна двигаться, возрождаясь и возрождаясь вновь.

Вот так-то, ребята! И Сашка сказал:

Ну что ж, ты уже сам нашел то, отчего тебя за уши не оторвешь. Я рад. А все-таки снова мы ребята куды-то съезжаем.

Кому еще, как не автору, было здесь все ясно до мелочей. Я и сам рос заурядным дворовым мальчишкой. Носил распространенную фамилию и среднестатистическую внешность. Коллекционировал марки. Потрошил дождевых червей, если не подворачивались лягушата. Стрелял из рогатки. Строил авиамодели и зачитывался Джеком Лондоном. Более того, был тайно влюблен в одну из своих одноклассниц и пописывал по этому поводу нечто рифмованное. А исписанные листы прятал потом в папочке собственных сочинений. И еще – сторонился своих предков, показательно презирал мелочность и обывательщину, пока сам в ней не потоп. Не это главное. Имел и имею верных друзей, которые меня еще никогда не предавали.

К ночи здорово подморозило. Сергей торопился домой, кутая в широкий кашемировый шарф даже сопливеющий на морозе нос. Прохожие почти не попадались. Старый дворовый пес с совершенно седой от инея шкурой сосредоточенно пристраивался на тепловатый люк городской канализации. Но железная крышка была слишком мала для него. И пес все крутился и крутился в своем замедленном танце. Сергей остановился, пытаясь различить глаза бездомной собаки. Постоял минуту, развернулся и прошел с квартал назад до освещенной витрины ночного магазина. Там прикупил пару кило говяжьего гуляша и почти побежал обратно. Собака к тому времени уже улеглась, свернувшись в клубок и прикрывая нос правой лапой. Сергей двинулся прямо к ней, на ходу разворачивая пакет. Но наученная жизнью псина уже подскочила на ноги и затрусила прочь, выдерживая безопасное расстояние.

- Правильно, дружище – людям доверять нельзя. – С этими словами парень бросил один кусочек мяса в сторону собаки. Пес сначала шарахнулся в сторону, но его чуткий нос уже уловил запах пищи. Собака осторожно вернулась и зачавкала в темноте подворотни. Сергей не стал издеваться, испытывая его доверчивость, а просто присел на корточки и стал подбрасывать псу мясные кусочки как только те исчезали в шамкающей пасти. Пес съел все, даже пахнущую кровью бумагу, вытянув ее уже из рук неожиданного кормильца.

Сергей пошел дальше, и собака двигалась рядом, готовая отплатить преданностью за его щедрость.

- Ну, куда я тебя дену? – Тихо говорил ей человек. – Ко мне в коммуналку никак нельзя. Вот квартиру подберу – авось еще встретимся.

Пес, слегка наклонив голову, внимательно уставился на него. Приостановился и, видимо, решив для себя что-то, отправился восвояси устраивать свои собачьи дела.

- Вот-вот. До свиданья приятель, – проговорил ночной прохожий и запрыгнул в дверь притормозившего у остановки троллейбуса.

Он плюхнулся на сиденье и уставился сквозь отверстие в заиндевелом стекле на мозаику улиц, пробегавших в тоннеле ночи. Припозднившиеся прохожие спасали в поднятых воротниках отмерзающие уши. Люди превратились в похожие друг на друга пятна зимней одежды, двигающиеся в причудливом городском ритме. Сергей уже почти отключился от их мельтешения, когда одна из ночных фигур показалась чертовски знакомой – старичок в заношенной кроличьей шапке торопливо трусил по улице. Пассажир присмотрелся внимательней.

- Ба! Эзра! Вот это встреча! – Он выскочил на следующей остановке и неторопливо пошел навстречу, беспечно поглядывая по сторонам, чтобы не спугнуть человека, а просто попасться ему на глаза.

- Сережа! – тот сам зафиксировал свое появление, – что это Вы тут делаете в такой час?

Гуляю. А Вы? Да. Да. Уместно. – Эзра почему-то страшно обрадовался. – Пойдемте. Пойдемте. Покалякаем немножко. Слышал, в творческом плане все образуется. А в личном? Вы извините мою нескромность, но что Вы тут думаете о нашей Ольге? – Сразу взял быка за рога.Почему Вы спросили?Мои глаза хоть и слепые по-стариковски, но кое-что видеть умеют. Вы ведь знаете, что она вас любит?Я? У нее семья и дочь.Была семья. Теперь только дочь.И теперь она меня любит.Не теперь, а всегда.Вы и это знаете.Знаю, знаю, молодой человек. Уверяю Вас, у вас все получится. Вы почти одногодки и уж очень друг другу подходите.Со стороны конечно виднее. Но я-то думал, что жену надо лет на десять моложе подбирать. Или на двадцать, если, конечно, очень в себе уверен.Знаете, сударь мой, – высказал Эзра почти не картавя, – когда молодая женщина – Ваша жена – таки заводит себе любовника – это даже к лучшему. И мне начхать, кто же он такой из себя вышел. Потому что она начинает сразу следить за собой. И потом – в постели (я извиняюсь) ведет себя покладистей. Ты делаешь вид, что ничего не замечаешь, а рога тебе даже к лицу. Жена компенсирует свои шалости дополнительной заботой. Правда, случается, они потом уходят. Так-то, молодой человек. Но ведь они и так уходят. – И он сразу обмяк и постарел, словно из него выпустили воздух.«Никогда не стоит попадаться бодрым старичкам по вечерам, – резонировал Сергей, – не будет повода для грустных размышлений».

- Ну, ладненько, – снова приободрился Эзра, – буду я домой поспешать. А вы на досуге помозгуйте над тем, что я поначалу говорил. Так то… И провожать меня не стоит. Спокойная Вам ночь. До свидания.

Пока. – И Сергей окончательно направился домой – копить житейский опыт вурдалака.«Вот уже который раз говорят мне об Ольге, – думал он, глазея на витрины. – Пусть это разница в языке, но дух-то тот же! Надо идти сдаваться. Я ведь уже почти готов. Сделать это. И что?…» – Он опять отложил тему на потом, в который раз предоставив решение воле случая.

Человек хорошо знает лишь то, чем занимается непосредственно. Поэтому все наши глубокомысленные кухонные рассуждения о политике, народе и истории гроша ломаного не стоят. И если некий сверчок возмутится и заявит, что его прозорливость распространяется много дальше собственного шестка – не стану с ним спорить. Тем более что сам принадлежу к сему свиристящему хору. И люблю иногда – есть слабость – потрещать о судьбоносности нашей эпохи, пожонглировать всякими там лозунгами: «Сущность истории», «Воля народа», – чем я хуже наших политиков. Только бы не забыть, что когда говоришь о своем народе – говоришь лишь о той его малюсенькой части, в которой сам обитаешь. Спору нет, здесь мы все как рыба в воде, мудрый пескарь, чудо-юдо-рыба-кит, а также лебедь, рак и щука в одном лице. У человека может появиться и некий опыт многократного, хотя и скользкого, общения с теми слоями населения, к которым он никаким боком не принадлежит, разве что как часть толпы, проходящей мимо, как человек, с которым можно внятно объясниться, окажись он рядом. И все. Это Сергей уже наглядно уяснил, погуляв немного в шкуре бандюгана.

Друг и враг. Мужчина и женщина. Старик и ребенок. Между словом «да» и словом «принял» лежит пропасть величиной в трагедию. И эти маленькие трагедии маленького человека множатся друг на друга, оборачиваясь одной огромной несуразицей. Коллективным бессознательным, как обозвал его некогда великий Юнг. И тогда: Si Deus no biseum – Quis contra nos – Если с нами Бог, то кто против нас?! И – Аллах акбар!

Но чтобы понять, как такая мешанина сплетает отдельные человеческие ауры в единый народ, надо постоянно рыться в этой каше, разбираясь не только в сложной паутине взаимоотношений, но и заумной специфике понятий и постулатов, именуемых научным знанием. С этим Сергею повезло. Тренированные мозги работали постоянно – неким вторым планом, выдавая уже готовые обобщения. Но весь фокус заключался в том, что он больше не хотел об этом думать. Если бы такое было возможно.

Сергей, так и не дождавшись сна, бродил по комнате. Голова походила на котелок, набитый ватой, с парой иголок на месте висков. И, тем не менее, она продолжала анализировать. Хозяин включил телевизор, попав на выпуск ночных новостей. Показывали мировые события прошедшего дня.

«Вот заграница и заграничники. Иностранцы, а, как там ваша жизня процветает?» – продолжал Сергей размазывать мысли по стенам. И автор вместе с ним.

Действительно, заграница? Тут и вообще хана. Вот уж правило, которое uberal (везде и во всем – по-русски). О чужих слоях населения (стратах – по научному) тем более в чужом народе вы можете получить представление только из желтой прессы. А там весь мир рыдает по принцессе Диане. И что?

Жила была барышня – в меру симпатичная, не слишком умная, не слишком верная, не слишком счастливая, не … , не злая. Наверно. Благотворительностью занималась потому как от семьи ушла, и денег много было. Могла бы ведь и не заниматься. И вот собственный «Мерседес» переломал ей кости вместе с жизнью. Сенсация! Тем более что в тот же день в авариях, от голода и болезней умерло еще несколько сот тысяч человек, о которых никто и не вспомнил. Символ? Пожалуй. Возможно такое у нас? Как-то не верится. И это общенародное. Все остальное – специфика страта. И можно три раза поехать в одну и ту же страну и попасть в три разных мира, расположенных на одной и той же географической территории. А можно и больше – как повезет. Отходишь от официоза площадей и толчеи магазинов и попадаешь к добропорядочным гражданам или, скажем, к панкам. Мне лично больше нравится легкая распущенность художественной интеллигенции. Теплей там как-то. И просторней.

«Сидишь тут на своей кочке, – возразит осведомленный читатель, – и квакаешь про особенности ихнего менталитета».

«Так и есть, – отвечаю. – Совершенно с Вами согласен. А как же. Несколько лет в европейских научных центрах – разве это опыт. В Америке не был. В Антарктиде, опять же, не пришлось. Сижу вот теперь у очередного окошка. За окошком Альпы и очередной институт с очередным грантом до конца года. И еще тоска по России. Ностальгия – модное у нас слово. Потому и истории сочиняю. Домой хочется. Не суть».

«А не поехать ли мне за границу?» – подумал Сергей, снова завалившись в постель. Но решил, что еще успеется, и задремал. Повезло.

Утро началось ровно и холодно. Даже в квартире. Сергей нацепил толстый свитер, надулся чаю и решил никуда не ходить. Засел за окончание своего проекта – дела, в котором он действительно разбирался. Работа спорилась. Выводы напрашивались сами собой. И от этого обосновывать их становилось еще интереснее. Он увлекся и спохватился, что надо бы поесть только в пятом часу. Приготовил похлебку из всех подвернувшихся продуктов разом и съел, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Снова уселся насиловать свой старенький компьютер и проковырялся глубоко заполночь. Зато уснул сразу – как провалился в яму с темнотой. Там и провалялся весь остаток ночи.

Вставать в восемь вышло сплошным мучением. Сергей окончательно проснулся только, когда обнаружил, что чистит зубы кремом для бритья. Мерзкое ощущение мыла во рту плыло потом за ним целый день. Но как средство от разгильдяйства сработало безотказно. Он еще трижды вычистил зубы, дважды побрился (на всякий случай!), отменно позавтракал и даже тщательно вымыл посуду. Потом пил кофе, вникая во вкус. Хотя все равно получалось на манер клубничной зубной пасты, которую они в детстве трескали вместо конфет.

Сергей выглянул на улицу и решил, что к утру стало еще более промозгло. Оделся потеплей. Перед выходом наодеколонился и поехал сдаваться шефу на поруки.

В академических коридорах уже с самого утра царило необычное оживление. Ожидалась очередная инспекция по аттестации. И люди пачкали бумагу. Все таблицы и графики собственного итогового отчета были уже готовы. Полный текст сообщения прикладывался в отдельной папке. Целая ночь плотного общения с компьютером распечаталась в объемистую пачку бумаги. Зато теперь Сергей взирал на окружающую суету легко и благодушно. «Вот сдамвсе и отвалю на отдых. Можно и за свой счет! Прости, прощай, Одесса-мама!»

Секретарша шефа сидела в приемной чопорная как чепец.

И как поживает вельможная пани? – нарочито задорно выдал посетитель.Говорят, ты машину купил, – вернулось к нему в качестве приветствия.У них и спросите.У кого?Ну, кто говорит.Ты серьезно когда-нибудь можешь?Можешь… Знаете, бывает – живет на свете богатый родственник. И вдруг бац – помер. Что тогда делать с наследством (когда уже заплатил налоги)? Можно пропить – не худший выход! Можно памятник ему (родственнику то бишь) поставить в полный рост. Из золота (если денег хватит). Я лично транспортные средства полюбил в последнее время…Какая?Что какая?Машина какая?А – модель? Размер 1 в 1. Ауди – знаете - 80. «Слушай» по латыни. Красная как рак. Это она покраснела от радости, когда поняла, что я ее обласкать решил. Да так и осталась…Права-то есть?А как же! Имеются. Лет пять уж на батиной практикуюсь. Шеф у себя?Нет, и не будет. За-бо-лел!Досадно.Придется недельку подождать.Пусть им и будет хуже.Кому? – встрепенулась пани Пиневская.Ну им, кто от меня допытываться будет. – Смысл последней фразы остался для женщины совершенно непонятен. Она фыркнула, но не нашлась, что ответить. «И это хорошо, товарищи! Это правильно…»

Сергей оказался за рабочим столом и начал уже разбирать данные последних выборок, когда затрещал общественный телефон в кафедральном коридоре. Старшее поколение сотрудниц сегодня пребывало явно не в духе – во-первых опять задерживали зарплату, во-вторых возникла необходимость действительно поработать. Но к аппарату его все же позвали, хоть и напомнили, что молодежь могла бы и сама за собой последить – секретарш личных тут нет, и надбавок за это не платят. Сергей вынырнул из помещения, изображая саму любезность, и схватил трубку. Звонила Татьяна – он сразу узнал тембр ее голоса. Вот уж кого совсем не ожидал!

- Сергей, привет! У меня серьезные проблемы, – начала он без предисловий. – Мне Марина говорила, что у тебя друг экстрасенсорикой занимается. Меня, похоже, здорово сглазили. Может он посмотрит. Мне нужен только знакомый. Я боюсь!

- Хорошо. Что случилось? – И Сергей услышал короткую историю, как Таня работает в своем рекламном агентстве со всякими магами и хиромантами – сообщения о них в газете размещает. И одна из ее подопечных целительниц подготовила как раз информационный блок с большой фотографией. Хорошая, вроде, баба. Работать было легко, все согласовали тип-топ. Но, пока работали, расценки немного подросли. В сумме – на полтинник. Ну что такое сейчас 50 руб? Тьфу, и растереть! Ведьма недостающие деньги отдала без вопросов, но как-то странно на девушку посмотрела на прощанье. И все. У той почти сразу – на завтра начались гнойные воспаления, лимфоденит с кальпитом и еще куча всякой гадости, связанной с резким падением иммунитета. Из дома выйти невозможно. Спать невозможно – все болит. Штатные врачи причины найти не могут. Предлагают в больницу. А зачем, если не знают, что лечить? И ухудшение продолжается. Только полный финиш на горизонте. Труба.

В голосе Тани звучало искреннее отчаяние. Сергей представил ее близорукие заплаканные глаза и в них: «Смертный ужас затравленной лани…»

Давай адрес. Разберемся! – Подбодрил.Чей адрес?Бабы твоей!Ты что!! – испугалась Татьяна.Адрес давай, говорю, – и быстро записал необходимые координаты. – Она твое местонахождение знает? Нет? Тогда его тоже давай. И не дури, пожалуйста! – бросил трубку.Молодой человек научился не рассусоливать. Быстро собрался и покатил в гараж. На перекладных получилось долговато. Но через полтора часа он уже входил на прием к той самой таинственной ворожее. Очереди не было. Был кабинет в одном из медицинских учреждений. При входе декларировалась предварительная запись. Посетитель читать ее не стал, а сразу направился к хозяйке.

Комната медиума оказалась обычной с обычной мебелью и без разных колдовских аксессуаров. Электрического освещения тоже не наблюдалось. Только свечи. Дама сидела за столом и имела восточного типа лицо, угольные глаза при светлых крашенных коротких волосах, слегка крючковатый нос и черное платье с высоким глухим воротником.

- Входите, – сказала она и подняла глаза на посетителя. Женщина лишь чиркнула взглядом по приостановившейся в дверях фигуре и сразу откинулась назад как от удара, начертив в воздухе украдкой несколько замысловатых пассов. Сергей увидел, как трудно дается ей удерживать на своем лице обычное спокойно приветливое выражение.

«Чувствует меня, – самодовольно подумал гость. – Действительно, высокий класс». Он непроизвольно бросил взгляд на висевшее в дальнем углу большое зеркало. «А отражение есть ли?» Было. Обычная фигура обычного человека. Ничего особенного.

Раз уж я вошел, то можно присяду? – как ни в чем не бывало поинтересовался молодой человек.Говори, что я должна сделать. – Сергею еще не доводилось слышать замогильные голоса. Вот, может быть, такими они и бывают.У меня маленькая проблема. – Он сделал паузу, чтобы ощутить насколько внимательно его слушают. Смятение хозяйки выдавило последние нотки неуверенности из его поведения. – У одной моей знакомой, которая делала Вам рекламу… Так что будьте добры…И всего-то! – это походило на вздох облегчения. Или на его выдох.Для меня достаточно! – отчеканил гость, окончательно войдя в образ. «Так я сейчас еще и окаменею чего доброго!» – посожалел и услышал:Неужели ты можешь заниматься такой ерундой? – Сергей начал всерьез подозревать, что слово «ты» произносится с большой буквы. С обоих больших букв.Если вы принимаете меня за дьявола, то я еще не созрел, – ехидно отметил визитер.Я принимаю тебя за того, кто ты есть. Говори, что мне делать. «А с ней надо будет как-нибудь покалякать! Попозже».

Тогда поехали, – сказал он вслух.Поехали? – выражение вопроса в глазах заставило его внутренне захихикать.Поехали, поехали. Сегодня не летная погода. – Женщина вышла из-за стола и оказалась миниатюрной, но завидно сложенной с полными бедрами, осиной талией и выпуклой грудью. Она накинула пальто, и они поспешили к машине. Но Сергей вовремя спохватился, что не стоит оставлять следов в виде номера личного автотранспорта, и по ходу дела поймал частника. Назвал ему адрес и согласился с ценой. Они уселись.Мы торопимся, – сказал пассажир в пространство. Его спутница откликнулась молниеносно. И машина действительно добавила скорости, поскольку идущие впереди автомобили странным образом расползались, уступая дорогу. Долетели махом. У означенного дома водитель наотрез отказался брать деньги.Очень вам признателен, – усмехнулся Сергей, выйдя из машины.Слуг за услуги не благодарят, – эхом проговорила женщина, когда отпущенный на свободу дядька резко рванул с места и скрылся за углом.«Да кто же ты такой есть? – Опять напыжилась помпезная часть его существа. – Кто? Моня из Одессы!»

Они уже поднимались по лестнице. И Сергей почувствовал, как от идущей сзади дамы, на его затылок накатилась упругая, горячая волна. И так же как волна разбилась о него и разбрызгалась в пространство. Он не замедлил шагов. Только слегка обернулся назад. Ясновидящая шла, вжав голову в плечи, словно готовясь принять ответный сокрушительный удар.

- Надеюсь, с девушкой Вы будете действовать эффективней. Вот и добрались. – Он позвонил.

Татьяна открыла дверь только после большой паузы. Она стояла закутанная в старый теплый халат и до глаз – в широкий мохеровый шарф. Глаза покраснели и слезились. Смотрели беспокойно.

- Привел тебе причину. – Девушка вскинула руки к груди, но поспешно отступила в сторону, пропуская в квартиру.

- Я думаю, в моем присутствии необходимости нет. Ведь так? – обратился он к доставленной гостье.

Так.Тогда почаевничаю пока. – Сергей лениво двинулся на кухню мимо приоткрытой двери в туалет.Женщины молча направились в комнату. Потом ворожея появилась снова. Налила холодного кипятка из чайника в большую банку, взяла спички и снова удалилась. Сергей посидел немного за столом, мусоля в голове все тот же вопрос: «Да кто же ты такой, черт подери? Кто? Спросить у этой ведьмы? И что же я буду спрашивать?» Решил не позориться перед экстрасенсом, даже если это – женщина. «Надоело!» – сказал сам себе и заторопился домой.

Он хотел было зайти попрощаться, но в щель приоткрытой двери увидел, что его бывшая сотрудница стоит обнаженной посреди комнаты, пока женщина в черном движется вокруг нее со свечей в руке. Свеча периодически вспыхивала испуская клубы плотного, черного дыма. Сергей побоялся оскорбить своим появлением одну из дам и помешать работе другой, повернулся на цыпочках и вышел из квартиры, стараясь не хлопать дверью.

Татьяна позвонила через пару дней. Она не разговаривала, а пела, чирикала, смеялась заливисто, вставляла разные забавные глупости. Фразы выходили мягкими и пряными на вкус. Все прошло! Как рукой сняло. И теперь она блаженствовала даже от мелкой бытовой ерунды. Оттого что она женщина – хорошенькая, сильная и молодая. Оттого что можно запросто поболтать с Сергеем даже без повода. Почему, собственно, без повода? Татьяна, посмеиваясь, рассказала как ведунья после сеанса долго извинялась и просила замолвить перед ним – Сергеем за нее словечко. Выведывала, как найти.

- Я ничего не сказала, Васильцев. Слышишь? Так кто же ты на самом деле, а? – затараторила Таня в телефон своим замечательным грудным голосом. – Как это ты сподобился ее ко мне доставить?

- Это, Танюша сила у меня такая. Страсть! – полушутя, балаболил собеседник, – Женщины ну ни за что отказать не могут.

- А я? Что же ты на мне не испробовал!

- А ты не боишься?

Не-ка. Хоть сейчас приходи… Что замолчал? Испугался что ли? – продолжала она не дожидаясь ответа.Ну… – быки (племенные) так выражают глубину своих мыслей.Вот те и ну! Восторженная поклонница готова отдаться по первому слову. А ты… Ладно, шучу! Васильцев, я тебе безумно благодарна. И не только, – прошептала она вдобавок. – Если сподобишься, знай, что тебя всегда ждут в одной маленькой квартирке, где ты разок уже побывал. Как ты полагаешь, женщине прилично так напрашиваться? Ну все, все и все. Пока, Васильцев – дорого-о-ой! – и повесила трубку.«Вот вам и «девочка в себе»! – Сергей сидел у аппарата, улыбаясь, еще минут десять. Когда немного поостыл, изнутри, исподтишка пришло другое мутное неприятное ощущение, что про него стало известно. Неизвестно что. И кому это может понадобиться. Но добраться до Сергея, расколов Татьяну, для квалифицированных кадров – пара пустяков. Один пустяк.

«Пусть только сунутся! – хорохорился клиент. – Но Татьяну стоило бы предупредить. А как? Может быть пронесет?» Очень уж лениво шевелиться. И к Тане он так и не собрался. Не то, чтобы не решился, а потому что думал об Ольге. И еще – элементарно боялся втягивать близких людей в зону действия своей аномалии. Несколько раз порывался потом нанести визит ясновидящей, но тоже так и не сподобился, предпочтя пока остаться загадкой даже для себя.

Так прошли еще несколько недель. Друзья совсем не встречались. Андрей уехал по делам заграницу. И прихватил с собой Машу. Мишка плотно лег на дно со своими восточными проблемами. Он до такой степени нашел себя, что совершенно забыл обо всем остальном. Сашка переживал закат Марининой эпохи и от этого хандрил:

- Она у меня теперь как чемодан без ручки, – высказал он как-то со вздохом, которым мог бы разжалобить самого Господа Бога.

Короче, все были при делах. И Сергей, казалось, даже радовался этому. Подходил апрель, а вместе с ним и пара охоты на гусей. И они снова сидели вместе с отцом, Лешкой и его верным сеттером Гнором на краю обширного, только что оставленного снегом поля с редкими куртинами камыша и болотной травы. Северный ветер нагнал туч. Соседнее озерцо, покрытое старушечьей кожей, реминисцировало ожидание. Только костер, потрескивая, разбрасывал теплые блики на окруживших его людей и облизывал висящий над огнем закопченный чайник. Разговаривали как всегда об искусстве выживать и убивать. Охотничьи истории неторопливо текли под сумеречным небом, которое почти никогда не видит горожанин.

К ночи подморозило. Спать даже не прикладывались. Пили водку, запивали горячим чаем, заедали, чем пришлось. А на зоре с болот в гоготе и свисте крыльев пошли косяки. Люди ждали их, вжимаясь в землю и замирая в выбранной засидке. Вместе с гусями накатывал охотничий раж. Руки тряслись, и сердце колотилось в самом горле. Стая наваливала. Охотник поднимался во весь рост и бил в круто забирающую вверх птицу. Косяк уходил. Но иногда, даже часто, один из гусаков вываливался из ряда и кубарем летел к земле. Торжество успеха вытесняло все остальные чувства и снова перетекало в ожидание.

Вожак последней налетевшей стаи после дублета Сергея резко пошел вниз, но выровнялся, потянул и плюхнулся на поле метрах в пятистах от стрелков. Гнор отлично видел происходящее и еще лучше знал свое дело. И Сергей восхищенно смотрел, как несется собака к отчаянно бьющему крыльями в безнадежной попытке спастись гусю. Только восхищенно. Ни жалости, ни сожаления так и не нашлось в его чувствах.

Общаться с людьми, даже с друзьями становилось все труднее. Сергей чаще и чаще смотрел на мир пустыми глазами оборотня. Маленькие радости и проблемы маленького человека стали его раздражать. Попытки сильных мира сего изобразить всеобщее осмысленное существование казались смешными. Но остаться в стороне все равно не удавалось.

Скачек сознания не стал ароморфозом, если продолжать цепляться за биологические термины, не вывел порожденную сущность на высший уровень. Сергей так и повис, разрываемый надвое между обрушившейся на него убийственной мощью и тем, что называется человеческими слабостями: добротой, жалостью, дружбой, любовью, наконец. И найти выход из этого положения означало выжить. Так казалось тогда.

Сергей продолжал экспериментировать со своими способностями, но не продвинулся ни на йоту. Возможно, оттого, что оставался все еще слишком человеком. Возможно, что не хотел переставать им быть. Или не решался. Исключительность? Да она только и существует, чтобы войти в каноны!

«Даже если я смогу уйти от материального, – думал Сергей, – сумею ли я уйти от материальных понятий. Взять хотя бы такую безделушку, как время. Опустим всю гиперсложность современных теорий. Только обывательское наше отношение к нему – день, ночь, день, ночь – заурядное вращение заурядной планеты, каких не сосчитать, а сколько к этому уже присандалено – восходы, закаты, восторги, поэты, годы, история. И ведь нет на свете звука более страшного, чем тихое тиканье часов. Движутся шестерни конвейера смерти. И соскочить невозможно. Все равно не сбежишь. Почему, а бессмертие? А стоит ли рисковать…» С этими мыслями Сергей забрел как-то к Сашке, который в последнее время все чаще оставался дома по вечерам. А за окном уже жила Весна.

Сашка выволок из-за стола навстречу гостю пьяненького старикашку бомжового вида.

- Знакомься. Это Прокопьич. В подъезде подобрал. Вот на – замечательная личность. Шельма. Скот. Божий человек.

- Оно и есть, – промурлыкал колоритный старикан. И Сергей тут же его вспомнил. Вспомнил по скрипучему голосу и необычайно молодым ярко-голубым глазам.

Первая встреча случилась лет пять назад, когда Сергей за компанию с Мишкой осматривал внутренние достопримечательности лечебных городских учреждений. Для Михаила это называлось «медицинская практика», для Сергея – «хроническое любопытство». Очередной целью их экскурсий оказалась городская психушка – облупленного вида дом на реке Пряжке с суровым персоналом.

- Миха, ну разве бывает, чтобы дом сходил с ума? – с озабоченным видом интересовался Сергей.

Придем – увидишь! – Мишка на провокации не поддавался. Миш, а Миш, – не сдавался приятель, – А чем отличается имбицил от алигофрена?Ну… – Сергей не дал ему время для контратаки – не зря весь вечер рылся в словарях – и продолжил:… дауна, дебила, неврастеника и психопата? – Мишка заскучал. – Нет ты постой! Еще идиот, маразматик, шизофреник и параноик. Это как?Еще аутизм…А?Расслабься. Главный диагноз наших дней – белая горячка. Придем – увидишь.Они пришли, и Сергей действительно увидел.

После кордона с дюжими мужиками в белых халатах ребята попали в «небуйное» отделение. В «буйном» этажом ниже стоял ор, почти лай.

- Это яму успокаивают. Потом расскажу. Подожди меня здесь, – и пошел разыскивать главного.

Сергей с любопытством осматривал помещения дома скорби: по обе стороны длинного темного коридора располагались большие – человек на 10 – 20, серые палаты в которых сидели и лежали люди в одинаковых серых халатах и почти одинаковым выражением тупого отчуждения на лице. Кое-кто говорил. Громко. Быстро и ни к кому не обращаясь. И в коридоре от этого стоял постоянный гул. Некоторые персонажи бродили по коридору. Такие же бритые, серые, однообразные. «А говорят, что шизики к экстравагантности склонны – не видать», – думал посетитель.

Вероятно, далее располагалась комната для занятий и развлечений, но дойти туда Сергей так и не сподобился. Он уже начал терять интерес к унылому однообразию тихого помешательства и всему его окружению, когда углядел прохаживающегося в одиночестве старика с необычайно живыми и ясными глазами. Губы внутри его клочковатой реденькой бороденки походили на длинных навозных червей и находились в постоянном движении, изображая внутренний диспут. Старичок двигался по коридору сам по себе. Совершенно отвлеченно. Но, зафиксировав на себе постороннее внимание, он тут же принял осмысленный вид и подмигнул, показав глазами на рваный кожаный диван, громоздящийся в проеме между дверями.

- Присаживайтесь, молодой человек. Побеседуем немножко. – Старик уселся и умолк на пару минут, пропуская двигающихся по коридору санитаров. – Как Вам у нас? Занятно, не правда ли? Да! Да! Да! Эти ходячие мумии иногда раздражают. И, тем не менее, с ними проще, чем с тем сумасшедшим миром за стенкой. Спокойней как-то. Согласны? Нет? Бывали, разумеется, времена и похуже. Бывали. Да. – По мере разговора речь старика делалась все быстрее и неразборчивей. Он буквально плевался словами. – Но я всегда перешагивал это. Всегда! Думаете легко прикидываться дебилом, чтобы сохранить ясные мозги. Вялотекущая шизофрения, знаете ли. Раздвоение личности и аффектированная амбивалентность. Но при моем-то опыте. Возраст! Возраст! Знаете, я был еще в свите Набукудуррусура II, прозванного евреями Нвохудоносором. Этот маразматик правил уже 40 с лишком лет и окончательно сбрендил. Начал жрать траву как домашняя скотина. Потом пришли они… Вот это был удар, знаете ли. Вот это удар! Но уже тогда мне больше нравился Эпиметей. Много больше, чем его провидящий братец. Потом я пытался вмешаться. Много раз… Однажды я был кравчим, когда герцог Валантинуа решил отравить Адриана, кардинала Корнето, у которого в Ватикане тем вечером собирались отужинать он сам и его папаша – Александр IV Борджиа – исчадие в тиаре. Сынок, знаете ли, заранее послал к столу отравленную бутыль, наказав стеречь ее как зеницу ока. Вот тут-то и настал мой час. И я свершил правосудие! Папа прибыл первым и первым пригубил тот отменный напиток с собственным ядом. Потом еще. К приезду сиятельного отпрыска Папа уже ополовинил сосуд. Но яд был тягуч – в том-то вся и прелесть. Пир продолжался и почтительный сын, полагая, что к его бутылке не прикасались, тоже отведал наполненный мной бокал. Да! Отец умирал мучительно, но быстро. Сын успел принять противоядие, болел долго и тяжело. Он выжил, чтобы умереть еще более тяжко. Ведь это я зашиб Чезаре там в овраге после нашей победы при Виане. Я!!! Отчаянный, доложу я Вам, был мальчишка. Людей убивал как мух. Даже собственного брата. Сифилитик. Бес. И сестричку его Лукрецию. Не мог я ее пожалеть. А как же? Ведь это я был тем лопоухим первым мужем, с которого все и началось. Меня она первым и попотчевала фамильной отравой. Еще девчонкой вместе с мамашей. Были ли еще на свете шлюхи более отъявленные и восхитительные?! Я не встречал. Возраст, возраст! И все же кто-то всегда должен нести эту ношу. Должен! Так Он говорил!

В коридоре появился Михаил, сопровождая грузного человека с усталым равнодушным лицом.

- Доктор, доктор! – заторопился к нему разговорчивый старик. – Я сегодня опять так разволновался. Так… Выпишите мне еще укольчики. Пожалуйста.

Врач молча достал из нагрудного кармана шариковую авторучку, поднес ее к глазам пациента. Отдалил, увел сначала вправо. Потом влево. Старик следил за ручкой завороженным взглядом, но не унимался. Тогда психиатр начал доброжелательно и профессионально ровно объяснять просителю существо лечения. Тот попытался еще поклянчить, и нарвался на более жесткий ответ. Обмяк и засеменил в направлении палаты.

- Галоперидол с аминозином, – произнес заведующий в пространство и продолжил движение по коридору.

Старик уже поравнялся с Сергеем, но не обратил на него ни малейшего внимания.

- Извините, – окликнул его заинтригованный слушатель. – А что было дальше?

- Дальше? Ах, дальше! – Он приблизил свои губы к самому уху молодого человека и прошептал, – А вот этого-то я Вам никогда и не скажу. Знаю ведь, кто подослал. Так-то-с. Зна-а-аю! – Он повернулся и исчез за дверями своего обиталища.

На том тогдашняя история и завершилась. Действительно, какой же с сумасшедшего спрос?

И теперь старикан снова выплыл из стечения обстоятельств. За прошедшие с первой встречи годы Прокопьич лицом превратился в сморчок, одеждой – в подзаборного нищего, но глаза продолжали жить и угадывать все прежде, чем оно происходило.

Только что Сергей решил спросить его, о какой такой ноше твердил тогда теперешний знакомец, как тот уже выкарабкался из-за стола и оказался в коридоре. Он просочился мимо как вода сквозь пальцы. И Сергей с удивлением отметил, что при всем своем обличии, старик совершенно не пах – ни мочей, ни давно не мытым телом. И, пока он соображал все это, посетитель уже завозился с замками.

Пойду я, Сашок. Дела у меня. Дела. Мешать вам не стану. Не стану. Посидим как-нибудь на лавочке. Потолкуем, знаете ли. Или зайду еще, коли примешь, – говоря это, он уже накрутил на себя свое снаряжение и отворил дверь.Подождите, куда же Вы?! – растерялись ребята.Нет! Нет! И нет! Дела у меня, говорят вам. Делишки. – Следующим звуком был стук захлопнутой двери.Вот те на! – выдохнул хозяин. – Облажались! А рассказчик, надо сказать, занятный. И не пьет. Странно… А ты знаешь, что Людовик Святой до старости носил власяницу, пока его не освободил от нее собственный духовник. А Генрих Наварский… Тьфу черт! Зря мы его упустили!Я тоже его знаю. Встречались. Знаешь где? В психиатрической лечебнице. Вот так! Он мне тогда историю дома Борджиа повествовал. Отрывками, конечно, и в своей интерпретации.Ну и что? Это у него стиль такой: «На аффект зрителя воздействует только эффект!» – Сашка изобразил театральную позу. – И вообще. Нам пора открывать новую рубрику: «Занятные старикашки». А про нить поколений он тебе ничего не говорил?Не успел. Про какой-то город с храмом Заратустры на каменной вершине плел нечто. Тут ты заявился. Ладно, садись. Теперь с тобой разговаривать будем.Момент! – крикнул Сергей и ринулся на улицу. Старика и след простыл. Словно в воздухе растворился. Сергей обежал вокруг дома, потом весь квартал. Никаких следов. «Опять лопухнулся! Опять! Опять! Опять! Появился хоть какой-то след. И тот прощелкал. Сумасшедший! Да? А кем я буду, если все на чистую выложу. Суперагентом. Как же!!! Подопытным кроликом или завсегдатаем этого самого дома. И только так! И никто не выпустит. Никогда! Ничего, дед, встретимся еще… В какой-нибудь психушке». Была еще знакомая ведьма. Она знала… Он решил не додумывать, насколько это важно или опасно. Поплелся обратно к Сашке. Тот покуривал кальян с отсутствующим видом.

Нагулялся?Да…У тебя что, психическое заражение?Почему?Сам же говорил – старик сбрендивший. Я тоже ощущаю. А? Прикинь! И мы туда же. Пора бы уж.Per aspere ad astra?Да, да! Через тернии к звездам. И нечего тут ёрничать. Тоже мне Йорик нашелся! – Драматично произнес друг. – Может хоть немного труха из башки повысыпится. Взгруснявилось мне, Серега, тем более что с Мишаней тут повздорил.Что за дело?Дело? Запердело!С чего бы?А совратил я Мишкину бывшую. – Он скорчил свирепую рожу. – Вторгся в кратер ее любви.Зачем? – на Сергея это уже не произвело особого впечатления.А не знаю. Может из мести, может из интереса. Она сама мне по фигу. Только действие. А Мишка расстроился.Расстроишься тут. Зачем ты ему рассказал?Хотел продемонстрировать, что к чему. Как думаешь, насколько сам Мишка во всем виноват?В чем? В том, что его отец собственную дочку трахнул?При чем тут это? Я говорю о том, что она этакую чистюлю из себя придумала, а потом и вжилась в представленную роль. Дама с принципами! Целка. И цена – целковый. Так вот, Мишкины заслуги – здесь наполовину. Если не больше.А у тебя все легко и свободно. Да ты же у нас чемпион. – Сергей начал злиться.Чем пион? – Удивился Сашка. – Ничем. Ничего особенного я не делал. С какой стати?! Только на каждую кралю так и так находится свой погонщик мулов. Не поленился и все. Удержать вот - куда труднее. А удержаться и подавно. – Он задумался. – Ладно. Барышни как барыши – дело наживное. Все определяет грамотное построение бизнес-плана. Как, чувствуется во мне андреевское влияние? По-моему, слабовато.У Андрея и с Машей, похоже, все налаживается.Дай Бог. Дай Бог.Поживем – увидим.Ожидающий мужчина – это несерьезно! – выпалил Сашка. – И вообще – жениться надо за два часа до смерти, чтобы было, кому глаза закрыть.Слушай! – оживился Сергей. – А почему бы вам не пожить теперь «a trua». Втроем, знаешь ли. Станете еще родней и ближе… Мишка примерно то же самое выдал. Ну, психи – они вообще как братья.Друзья, между прочим, тоже. Только второе из первого не вытекает. Хорошо, вот и предложил бы ей выйти замуж.И как ты себе это представляешь? Предложение сделаю я. А выходить она должна будет за него.Ага, а жить еще у кого-нибудь.Ну да. У себя, понятное дело.Да нет!Вот именно – нет даСергей ясно почувствовал, что со смертью Николая из их компании словно вытянули деталь от головоломки. И теперь она упорно не желает складываться вновь. Что-то должно было притереться или даже сломаться в каждом из них, чтобы сфера общения снова стала «своим кругом». Некоторые знаки их взаимоотношений стали мнимыми. Или так виделись Сергею с расстояния его отстраненности. Но, Господи, как же он боялся все это потерять!

Они продолжали беседовать. Тем более нашлась не только закусь, но и выпивка. А там и до женского вопроса недалеко. Сашка развелся. Теперь уже окончательно. И Марина оказалась замечательной девочкой. Но… Дальше многоточия Сашкины объяснения не шли. Новые деловые проекты не шли тоже. Он злился, кипел, отчаивался. Но терпел. И все же ворчал по этому поводу:

- Кому нужна наша интеллектуализированная аморфность?! Агонизирующая эпоха анонизирующих личностей. Пышно и бесплодно как силиконовая грудь! Время требует действия. А мы что? Лежали, лежали и вдруг побежали. А дулю не хочешь? Вместе с грыжей!

Человек всегда болезненно воспринимает новизну. Но у некоторых эта болезнь сродни алкоголизму.

Время вперед! – гаркнул Сергей, уже изрядно окосев. И опять приложился к стакану.Шути! Шути, философ! Скажи еще, что по этому поводу Софокл произнес.Древние были не глупее нас, – обиделся гость.Неторопливая мудрость рассуждений, – сценично продекламировал Сашка. – Ну да. Телевизор не мешал им думать хотя бы иногда. Только не включай ради Бога! Это я к чему. А? Возьми-ка, изыми их у народа.Кого?Телевизоры.А зачем?Действительно, зачем? Ну, не знаю! Чтоб потом снова выдать. И будешь щедрым. Как? Хрен с ним! Что мне теперь с Мишаней делать?! Пусть он себе Марину забирает. Мне вот не жалко.Вот-вот, что нам теперь с ним, а?А ничего. Примиримся. Пусть пока познает себя. Потом, может, и других.Извини, но мне этот лозунг не катит. Отдает некомпетентностью. Дзен. Пустой звук.Подробней. Сашка сразу заглотил наживку. А вслед за ней дозу водки. Отдышался, набычился и прогундосил:

Подробней: если только я начинаю анализировать «как я делаю это», сразу начинается актерство. Уж мне-то это в первую очередь известно. Помнишь стишок про сороконожку, у которой спросили с какой ноги она ходит? Ни фига потом не вышло! Хочешь быть собой – будь естественным.Что хочу, то и ворочу! – подначивал Сергей.Не вижу поводу для иронии! Если действительно хочешь.Выходило, что Сашка, который так ни о чем и не догадывался, еще недавно осудив Сергея, его же сейчас и оправдал. И он начал ощущать, что грани между ними снова плотно притерты.

Только можно ли быть действительно другом, если ты прячешь от остальных огромную часть своего существа? Сергей решил оставить вопрос открытым:

Побарагозить хочу! – провозгласил он. Состояние уже соответствовало.Заторчал уже?Есть немного…То, что надо! – Сашка пришел к тому же самому выводу.Они спешно нацепили амуницию, Сашка даже побрызгался пахучей гадостью с импортным названием, и выкатились из дома. Алкоголь в мозгах придавал их действиям чертовскую целеустремленность. Парни поймали частника и покатили по Сашкиным точкам. Там они садились, выпивали по рюмке водки, оглядывались по сторонам.

Не то, старик. Не то! – высказывался завсегдатай. Ведомый тупо кивал. После чего рейд возобновлялся. Но с каждой новой посадкой делать это становилось все труднее. В какой-то момент Сергей понял, что со следующей посадки он уже не встанет. Набрался до остекленения. И не то, чтобы к этому усиленно стремился. По халатности.

Нет проблем, – сообщил Сашка. – Идем на дискотеку. Нет. Куда нам к малолеткам! Пойдем сразу на баб. Я место знаю.Вот как? – сказал Сергей без малейшего интереса.В это время они двигались по пустеющему ночному Невскому в сторону Московского вокзала. И неплохо двигались, поскольку стражи порядка движение не сопровождали. Могли, значит, идти.

- Нет! – сказал Сашка, который тоже догнался до кульминации. – На мое место не дотянем. Вокзал рядом. И все хорошо. – Они находились уже аккурат на Площади Восстания. И ведущий тут же свернул к двум теткам, притулившимся у тамошней аптеки.

- Что, мальчики, будем разлагаться! – бодренько высказалась одна из них, уже пережившая неопределенный возраст. Вторая миленько улыбнулась, обнаружив отсутствие передних зубов.

«Это теперь мода такая», – решил Сергей и ухмыльнулся как-то особенно подло. Но понял, что он уже достаточно трезвый. Сашка тут же заложил вираж и судорожно отчеканил в пространство:

Я только время хотел спросить! – обращаясь скорее к двум ментам, облюбовавшим соседнюю подворотню. И громко зашипел Сергею в самое ухо:Линяем отсюдова! – Ребята проворно пересекли проспект и остановились отдышаться.Пабарагозили, и будет, – вяло заключил Сергей. – Спать поехали. Или пошли. У меня пришвартуемся и переночуем.Пошли. Может, подцепим еще кого? – грустно выдохнул Сашка, относя целиком на свой счет провал сегодняшнего мероприятия.Я бы лучше выспался, наверно, – неуверенно продолжил Сергей.Вот и спи. Никто тебе не мешает. И вообще ты всегда колодой дрыхнешь. Мешай, не мешай.Смысла препираться не было никакого, потому что уже через полчаса двое скромных граждан большого города огромной страны мирно посапывали в старой комнате с высокими потолками и явными признаками женского отсутствия.

«Природа все воспроизводит в избытке. И никогда не использует избыточных сущностей», – сказал кто-то в Век Просвещения, или это уже само намешалось в моей голове. Может быть, может быть. Помянем тогда Монтеня, поминавшего Древних: «Наша судьба порождена нашими нравами». – Все правильно, если бы наши нравы не были порождены нашей судьбой. Так-то-с. А уж если в слове «нравами» заменить «н» на «п», и совсем от смыслов голову сломаешь. О чем это я. Ах да!

Сергей снова начал почитывать разные книжки и увлекся экзистенциализмом. Яркие личности: Кьеркегор, Бердяев, Ремарк, Сартр. Яркие фатальные романы. Проблема человеческого существа, когда обстоятельства выворачивают его наизнанку. Выбор и расплата. Тошнота. Ему нравилось. Особенно идея личности как главной цели существования, как противовес всему этому абсурдному миру, где человек может черпать силы только в собственной слабости. Но нигде Сергею так и не удалось прочитать, что критическая ситуация не только проявляет человеческие души, но и формирует их. Перекраивает по своим законам.

«Да ведь это я и есть, – думал Сергей. – Вечный аутсайдер, так и не успевший обзавестись прошлым». История продолжалась. Дни летели черно-белым конфетти – такие же мутные и блеклые, катастрофически перегруженные пустячными заботами, преодолением мелких трудностей, на которые обычно и уходит почти вся жизнь. Сергей привык быть таким, как вышло, думать, ходить на работу и не уехал ни в какую заграницу. Так - прокатился в авто несколько раз за город. Прочь от проспектов. Мимо людей, впитавших лица улиц. Мимо машин, отразивших весенний закат. Вместе с попутчицами, прихваченными в вечерних кафе - девочками с высокоразвитыми ногами и юбочками до признаков пола. Должна же быть какая-то отдушина! А там… Сумеречное шоссе вдоль берега залива, ласково урчащая, резвая машина, нежные коленки рядом с ручкой коробки передач.

- Давай, папа, шевели поршнями, – ласково шептал он «Запорожцу», путающемуся под колесами, плавно объезжал его и плыл в лучах долгого вечернего солнца. Или в дождь – по улицам маленького прибрежного городка. Мимо парков и пансионатов. А потом – это так романтично – сидеть и целоваться в закоулке потемнее с девушкой, сексуальный эпил которой обещает ничуть не меньше, чем она может предложить. Ночью, весной, в дождь, в автомобиле. И если еще тихо играет джаз.

Иногда Сергей удивлялся, как это он может после того, что уже произошло, спокойненько жить, расслабляться и почти радоваться этой жизни. И чувствовал однако, что часть жути, которая должна была поселиться теперь внутри, оказалась отсеченной и выброшенной вместе с телами использованных им человеческих существ. «В этом и причина», – говорил он себе, представляя змею выползающую из собственной кожи, и не желал углубляться далее. И совсем даже не замечал, что превращается в монстра.

«Вокруг одни мутанты», – увидел как-то надпись на заборе. И согласился.

Работа жила своей собственной жизнью. Сначала Сергей представлял результаты, потом занимался их публикацией, потом получал отклики. Фурора не произошло. Интересные данные – и только. Еще одна ступенька в погоне за бесконечностью. Каждый ответ задал новые вопросы, и нужно было придумывать, как к ним подкатиться. Как вычленить главное и угадать грань между новыми положениями и ошибкой эксперимента. Павел спешно катал дисер – даже язык прикусывал от усердия. Доводил Сергея своей дотошностью и обстоятельностью. Выжимал из работы все до последней капли. Отличный тандем у них получался. Мог бы получиться – так верней.

Все остальные занимались обычными делами. Текучкой, как говорят. За исключением Эзры, который взял, да и помер.

Молодые люди несли гроб к могиле, потом пили, не чокаясь у автобуса-труповоза. Поминали. Сергей опять стоял у края жизни и смерти, смотрел, как ящик, затянутый красной тканью, опускается в яму, и больше не думал о бессмертии. А всего в нескольких шагах цвела белая жирная, почти перламутровая сирень. И даже квелый, весенний, петербургский день не обещал вечного покоя.

Сергей стоял в стороне и оглядывал собравшихся людей. Родственники горевали по-настоящему. Все остальные вышли как на демонстрацию. Участвовали и причащались. Сергей вспомнил последний разговор с покойником и начал отыскивать Ольгу в толпе провожающих. Нашел. И сразу встретился с ней взглядом. И не отвел глаза. И почувствовал, как меняются оттенки ее настроения. Она так и ждала его, как ждет в земле мина-ловушка. Она ждала. А он сел в машину и укатил домой. Там на мольберте еще стояла его «Юдифь» – обнаженная женщина в фантасмагорическом антураже присела на постель. Рядом лежал Олоферн, сжимая в руках собственную отрубленную голову с лицом автора картины. Художник не особенно заботился о пропорциях и прорисовал лишь отдельные детали. Но общее впечатление даже выигрывало от этого. Картина была закончена и дышала холодом и отчуждением.

Жизнь без жизни, – сказал сам себе хозяин жилища и забросил полотно за шкаф. Растянул на мольберте большой лист ватмана, сделал несколько ярких, насыщенных мазков и поверх причудливых сочетаний красок вывел знак, похожий на иероглиф:

ג

Отошел на пару шагов и улыбнулся:

Так-то лучше! – И занялся давно запущенным хозяйством.

Уже назавтра, выскользнув в пустой кафедральный коридор после очередных общественных дебатов на тему: «Как же будем жить дальше? И кто, в конце концов, крайний?», – Сергей в первый раз за несколько недель столкнулся с Ольгой лицом к лицу. Он даже от этой ожидаемой неожиданности остро почувствовал, как розовеют щеки, и не знал поначалу, куда глаза девать. А вы говорите: «Старые знакомые!» Более того, Ольга нашлась первой, улыбнулась и просто спросила:

Как дела?Понемногу, как у всех. («Совсем заврался!») А у тебя? Тоже почти нормально. Пойдем, кофейку попьем?Конечно, сходим.Они промолчали всю дорогу до институтского буфета. И еще потом, когда Сергей, изловчившись, выхватывал горячие кофейные чашки и пирожные через головы толпящихся у буфета сотрудников и студентов, а Ольга сторожила места у столика в углу. Уселись.

- Как ребенок? – спросил кавалер, чтобы найти тему для разговора, и поймал себя на мысли, что запамятовал, какого он, собственно, пола.

- Дашенька? Слава Богу. Она живет сейчас с мамой в основном. Мне тяжело одной. Аркадий помогает только деньгами… Ты письмо прочитал?

Прочел.И как?- Не знаю, Слишком сложно… Ты еще обворожительней и лучше. – Сергей поспешил сгладить неловкость. – Но я…

Он с задумчивым видом стал помешивать пластмассовой ложечкой коричневую жидкость в чашке. Точь в точь полный кретин или университетский профессор. А в голове предательски вертелся совершенно не относящийся к происходящему сюжетец из собственного существования. Когда? Тогда…

Тогда он заявился с проходной подружкой в толчею общежитского день рождения. Общага как общага – студенческая – и этим все сказано. День рождения тоже без выкрутасов. У девочки одной. Маленькая подробность – разошлись они с ней – той девочкой – только что. Со скандалом, слезами и прочими обстоятельствами, как всегда бывает, когда один влюблен, а второму так – время скоротать. Или физиологию справить. Короче, приперся, да еще и с другой девицей. Обмороков и публичного вскрывания вен не произошло. Мероприятие провели на уровне - тихо мирно, не считая оплеухи от подруги именинницы. Отвесила она Сергею с особым чувством. И была, конечно, права, эта подруга, даже если потом делала тоже самое…

Паузы вести у тебя всегда замечательно получалось, – не выдержала Ольга. – Хочу только, чтоб ты понял. То, что случилось в моей жизни – за это яи сама себя уже наказала. Мне бы только выпутаться из этого клубка. И ты мог бы помочь. По старой дружбе хотя бы. Если захочешь… – Она прервалась, пристально разглядывая его лицо. – Ну, пойдем. Спасибо за кофе. – Помолчала еще немного. – Ты что же, стыдишься или жалеешь?Стыдиться не жалею. В смысле – жалеть не стыжусь. – Его словам Ольга даже не улыбнулась. Клоун, он клоун и есть. Чего над ним потешаться?Они поднялись и пошли к своим лабораториям. С персонифицированным порывом как-то не получалось. Бывшие любовники опять промолчали почти всю дорогу. И уже у самой двери в женский туалет, предварявший вход в кафедральный коридор, Сергей испугался, что все этим и закончится. И решился:

Мне хотелось бы для начала пригласить тебя поужинать. – Он слегка улыбнулся. – Как положено в этих случаях. Да?Ольга остановилась и чуть не получила пинок дверью от дамы, покидающей уборную, но не обратила на это внимания:

Когда?Скажем, завтра. Часов в шесть, чтобы успеть наговориться.- Замечательно! Как мы встретимся? – В ее голосе проступили деловые нотки.

Я подъеду, куда скажешь.Тогда ко мне. В пять. – Она достала из сумочки визитку. – Я буду одна. Можешь не беспокоиться. – «Берегись, Васильцев…» – донесли ее интонации.«Рад стараться!» – потупил он глаза. И вслух:

- Я и не беспокоюсь. – Сказал и подумал, почему это ему понадобился дневной тайм-аут. И ответил на это всем последующим вечером. Давненько он так не суетился – радостно и увлеченно.

Сначала как следует постригся, прикупил в магазине дорогой шерстяной костюм болотного цвета, свежую рубашку в тон и черную банку «Calvin Klein», заехал за продуктами и выпылесосил машину. Потом долго мылся, брился, подрезал ногти, укладывал волосы, разглядывал себя в зеркало и строил глазки. Как мальчишка на первое свидание. «Я бы, быть может, даже готовить любил, – подумал он в запале. – Но ведь потом нужно еще и посуду мыть». Опечалился. А утром нацепил старый джемпер с кожаными заплатами на рукавах, нарочно взлохматил волосы и поплелся на работу. Ольгу он подчеркнуто не замечал. И она его тоже.

Прекрасные принцы иногда являются не только потому, что их очень уж ждут, но оттого, что самим тоже хочется. Ко мне это, конечно, никакого отношения не имеет. Вот Сергей в тот вечер действительно постарался. Явился за пять секунд до назначенного срока при галстуке и с букетом из полутора десятков пурпурных роз.

Но и Ольга. Она в первую очередь! Всего Сергея хватило только на восхищенный выдох – ни слов, ни звуков. Все правильно. Уже если кавалер решил расстараться, почему бы даме не блеснуть? Тем более что она прекрасно сознавала силу своего убийственного обаяния. И только сама ведала, как не пускала его в ход всегда и повсюду. Романтическая натура? Допускаю. Хотя в наше время, когда слова «любовь» и «секс» становятся однокоренными, это выглядит чуточку комично.

Сергей, во всяком случае, если и пострадал, то лишь оттого, что совершенно потерял голову.

- Здравствуй, дружок, – нежно улыбнулась хозяйка. – Входи же. Я жду…

Слова: «Скромность украшает людей, которым больше нечем гордиться», – для описания того, что увидел гость, совершенно не подходили, потому что первое сейчас отсутствовало, а второго было даже слишком в избытке.

Она предстала в очаровательном французском неглиже с кучей рюшечек и завитушек. А сверху – длинный прямой халат цвета роз. Она приняла букет, вдохнула его запах и еще раз улыбнулась.

- Не разувайся. Я уже почти готова. Подождешь немного? – Как будто у него оставался выбор! – Кофе? Коньяк?

- Я за рулем. Просто посижу. Если можно.

Они вместе прошли в уютную комнату, погруженную в полумрак из-за задернутых штор. Ольга расположила цветы в большой хрустальной вазе на журнальном столике, усадила гостя рядом в дорогое, кожаное, как и вся остальная мягкая мебель, коричневое кресло и подала горячий кофе по-турецки в маленькой чашечке костяного фарфора. Возможно, она и проходила стажировку у гейш высшего ранга, но если даже нет, все выполнялось безупречно до последней мелочи.

Если кто и дергается, когда их подруги, тем более жены, совершают затяжные сборы на очередные посиделки, то я лично не вижу никаких оснований для психоза. Меня всегда увлекали попытки Золушки превратиться в Прекрасную принцессу. Если не гусеницы в бабочку. Да еще не заурядную капустницу, а изысканный махаон. А если это таинство действительно имеет результат, я смотрю на него как придурок на иллюзиониста. Только что еще ничего не было. Так – часть толпы, измученное заботами скандальное существо. И раз!… Все остальные слова можете подбирать сами. У меня слов нет!

Сергей опустился в кресло, провалившись в мягкие подушки, и наблюдал, как сидящая за трюмо женщина в несколько штрихов подчеркнула все прелести своего лица. Прибрала волосы. Зафиксировала. Скинула халат и облачилась в длинное черное платье с глубоким декольте. Все особы женского пола хоть немного, да эксгибиционистки. А эффектные – тем более. Но разве мужчинам от этого плохо? Разве что, когда желание чересчур на уши давит!

Помоги мне, пожалуйста, с застежкой…Он поднялся, почти подкрался к ней и ощутил головокружительный запах женского тела. Желания отрываться от нее и ехать еще куда-либо уже не существовало. Но он все-таки решил не комкать происходящее, не сдаваться так сразу. Может быть, и она это знала. Просто решила проверить.

Занимательная это штука, когда расставшиеся любовники снова соединяются через несколько лет. Им кажется, что они прекрасно знают друг друга. Они могут даже внешне не особенно измениться. И, тем не менее, это уже другие люди. Многие говорят, что из таких вот встреч ничего путного не выходит. Человек глядит на прошлое в розовых очках, превращая существовавших персонажей в нереальные существа. И, встречая их опять, он только видит, как построенные им воздушные замки превращаются в песчаные развалины – воющие барханы. Фата Моргана? Ау! Где ты!? Пусть говорят. Люди меняются по-разному? Конечно! Если они не идут одной и той же дорогой.

Ольга была готова. Они задержались перед большим – во весь рост – зеркалом. Женщина прислонилась к Сергею и положила голову ему на плечо. «Неужели это я там стою?» – подумал он, разглядывая уверенного в себе, элегантного молодого человека с прищуренными глазами и волевыми складками в уголках губ.

Поехали, – тихо произнес кавалер, гоня от себя джеймсбондовские замашки.Поедем, – легко согласилась Ольга. (Как будто ей еще что-нибудь оставалось!) И они проследовали на улицу к маленькому красному лимузину, нетерпеливо бьющему копытами у подъезда. Тронулись.Тут и Ольга нашла нужным удивиться, даже поразиться, хотя Сергей почему-то был уверен, что сарафанное радио уже давно донесло до нее эту информацию. Донесло. Но ведь не видела же еще!

Теплый майский вечер только начинался. Подкрадывались белые ночи. И земля уже не пахла гарью и прогорклостью оттаявшего грунта. Кое-где на газонах даже вылезли одуванчики. Время любить. (И придумают же люди время ненавидеть!) В окнах Ольгиной парадной пестрыми цветками вылезли головы любопытных старушонок.

- Все. Скомпрометирована окончательно и бесповоротно, – сказал Сергей подруге.

- Я может быть только этого и добиваюсь, - и она посмотрела так, что у него сразу пропала охота задавать вопросы. Особенно глупые.

Машина плавно выкатилась со двора и так же плавно причалила на стоянке у входа в маленький ресторанчик с европейской кухней, уютными потемками, живой музыкой, свечами в больших бокалах розового стекла и столиками на двоих.

Сергей предоставил даме заказывать трапезу и занялся поиском новых черточек на ее лице. Ольга несколько секунд изучающе смотрела на своего спутника, поглаживая его глазами, потом, разрешив по безмятежному виду партнера степень его платежеспособности, заказала несколько легких, недорогих блюд. Сергей одобрил выбор и ниспросил всемилостивейшего соизволения добавить еще немного, чтобы не выглядеть краснобаем, но к их столику прониклись достаточным уважением. С официальной частью покончили. Теперь можно было действительно заняться друг другом.

Ты стал еще более взрослым, чем мне показалось.Зрелость вовсе не то, куда следует торопиться. Дальше только старость. Не думала, что мужскую половину это тоже заботит. Да, интересно, когда люди встречаются много за двадцать. Особенно если не в первый раз, – не удержался Сергей. Тем вернее выбор. –Нежное спокойствие Ольги действовало почти гипнотически.Молодой человек проглотил свою следующую фразу. Женщина вовсе не заслуживала издевок, которые и относились главным образом только к нему самому. Официант принес холодные закуски и настоящее крымское коллекционное шампанское в ведерке со льдом. Он продемонстрировал глубину впадины на дне бутылки и, откупорив, наполнил бокалы.

Cheers, – сказал Сергей. И добавил. – За нас!Они чокнулись. Вечер начался.

Ольга поначалу почти ничего не пила и не ела, а только говорила, возможно, торопясь выложить всю свою жизнь тому, кто может ее понять и – главное – почувствовать. Сергей слушал. Он сразу заметил, как поглядывают на его спутницу мужчины с соседних столиков, и делал безразличный вид. Молодой человек вел себя с уверенностью собственника. Он уже твердо причислил эту женщину к своему достоянию. И гордился этим. Ольга не обращала внимания на игру поз и выражений. Она рассказывала.

Когда замужняя женщина (даже если это уже в прошлом) решает отдаться другому, она сначала как бы извиняясь перед супругом, вспоминает о чем-нибудь хорошем, все же случившимся между ними в последнее время. Но, в конечном счете, все же оправдывает себя, не забывая упомянуть, какой же он все-таки мерзавец.

Ничего подобного Ольга не вспоминала. Семейная жизнь не получилась – и все. Отчего? Сама виновата. Начала становиться домашней стервочкой. А это отчего? Все равно не докопаешься.

Сергей так и не решил для себя, сколько в ней было от позы. Но ему нравилось это изложение. Ольга говорила о дочке, о любви к ней и о том, что это все равно не спасает. И опека мужчин, даже очень хороших, тоже, если нужен кто-то конкретный. У других, может, и получается, но у нее нет. Не выходит и все. Такой родилась. И очень жаль, что так поздно этим прониклась. Мать, которая так стремилась пристроить дочь поудачней, до сих пор ее не поняла. Но нянчится с внучкой. Любит ее безумно. И, слава Богу!

А как ты? – спохватилась Ольга, когда они чокнулись уже в третий раз.Сергей млел. Как хорошо, когда собеседник умеет также слушать, как говорить! Особенно если это обворожительная женщина. Но молодой человек опять ничего не сказал, ограничившись полуправдой:

- После того, как ты меня оставила (Извини, но это действительно так и было), и умерла бабушка, моя жизнь превратилась в ряд более или менее ярких сцен и действий. Были и женщины. В некоторых я даже влюблялся. – Ольга отчетливо хмыкнула при этих словах. – И, кажется, даже сильно. Но не сложилось ничего! Все остальное сидит у тебя перед глазами.

- И ты также любишь словесные погремушки. Как поживают твои картины? Абстрактный реализм – так это тогда называлось? Формальное искусство… – она отлично знала, как вытащить Сергея из его скорлупы.

- Искусство – это всегда вопрос формы. Искусство для искусства. Форма ради формы. Все это не больше, чем игра слов, ты права. И, чтó сказать есть почти у каждого. Пусть – у каждого второго. А вот как сказать. Это вопрос! Так: «быть или не быть?» Представь себе, – увлекся Сергей, – что большинство людей влюбляется хоть раз. И многие говорят об этом. И как? Я люблю тебя. – Сергей сделал ударение на первом слове. – Или. Я люблю тебя? – сделал ударение на втором. - Или…

- Я люблю тебя, – почти прошептала Ольга. И к этому добавить было уже нечего.

Пойдем потанцуем, – предложил поклонник, чтобы окончательно не впасть в сентиментальность. Время спряталось за легким флером недомолвок. Вечер выдался долгим, душевным, замечательным и… Они вышли на воздух. У слегка выпившего спутника эффектной дамы в черном мир плыл перед глазами, превращаясь в карусель заката, мозаики горящих заходящим солнцем окон, орнамента уличных фонарей и свежей липкой тополиной листвы. Его подруга двигалась рядом с легкостью охотящейся рыси. Ольга сама поймала машину и назвала адрес. И они промолчали всю дорогу, будто водитель мог как-нибудь сглазить происходящее. Сергей вышел из авто и рефлекторно подал руку выбиравшейся вслед за ним Ольге. Она ухватилась за нее и уже не выпускала.

Утром Сергей встал рано, чтобы успеть забрать свою «Ауди» со стоянки, заехать домой и привести себя в лабораторный вид. Он осторожно выпластал руку из-под примостившейся на ней любовницы, но Ольга тут же открыла глаза.

- Доброе утро, милый! – И она, несмотря на почти бессонную ночь, выскользнула из постели приготовить кофе. А к нему – яичницу с помидорами, тосты, сыр и немного джема на мягкой плюшке.

Молодой человек разглядывал свое усталое самодовольное лицо в небольшом зеркале с изящной хрустальной оправой.

Подарок мужа, – походя, бросила Ольга.И зеркало тут же грохнулось на пол. Не разбилось. «В следующий раз ногой наступлю», – злорадно подумал Сергей, когда наклонялся и ставил его на прежне место. Ольга уже возилась на кухне, как будто ничего и не заметила.

Ты меня любишь? – спросила она, снова появившись в комнате.Да, – сказал Сергей, увидел ее глаза и понял, что она хочет услышать, – Я люблю. И всегда любил только тебя. И буду…Она улыбнулась.

В институте Сергей просидел все утро, тупо уставясь в одну точку и изображая глубокую задумчивость. Чертовски хотелось спать. Не спасало даже кофе. Одна из люминесцентных ламп захандрила и теперь жужжала и подмаргивала, мешая сосредоточиться.

Заглянула Ольга. Бессонная ночь на ней совсем не отразилась. Даже глаза блестели почти пьяным блеском. И румянец на щеках. Сергей обрадовался и ей, и возможности снова идти вместе, говорить, двигаться. И для начала прижал ее к двери и начал облизывать губы.

Пусти, дурной, – барахталась, вырываясь, Ольга. – Люди заметят. Репутация, значит? Как насчет того, что ты этого только и добивалась? Особенно на работе! Пойдем.Они, как и вчера, направились в буфет. И так же как и вчера не сказали по дороге больше ни одного значащего слова. Уже за столиком молодой человек прочитал вопрос в глазах своей подруги и улыбнулся:

Можно я опять приду к тебе сегодня?Только этого я и жду, – шепотом передразнила Ольга. – Смотри-ка – у тебя уже седые волоски появились. И много!Когда? – не обратил он внимания на промелькнувшую фразу.Всегда!Что ты скажешь, если я сделаю это прямо сейчас?Ничего.Так я сделаю это!Не смей! Прекрати сейчас же! – чуть не взвизгнула дама. И тут же начала оглядываться по сторонам. А Сергей рассмеялся по-настоящему весело. Они посидели еще несколько минут, а потом встали из-за стола, чтобы поскорее покинуть стены этого заведения.Через день он перебрался к ней насовсем. И уже после недели, когда они утолили голод первого плотского общения, Сергей действительно стал узнавать свою старую новую спутницу. И радовался этому знанию. Окончательно влюбившись, молодой человек впал в своего рода глупость и умилялся даже ее маленьким недостаткам, тому, что с изъяном, тому, что должно быть, как плесень в дорогом французском сыре. Кажется, и Ольга стерпелась с застарелым эгоизмом своего «дорогого и любимого». Да и что судить об этом. Любовь не разглядишь со стороны.

И еще они ходили на работу. И делали свои дела. Собирались вместе пить кофе в буфет и иногда присоединялись к общим диспутам на всякие темы. Сергей и здесь постарался заполучить Ольгу в свое полное распоряжение, но вовремя отступился. Им и так хватало друг друга.

Как-то раз забежала Татьяна. Дала понять, что ей все про всех известно, и устроила маленькое чаепитие. Ребята нашли ее еще более похорошевшей. Даже Константин, который вдруг снова стал рассчитывать на взаимность.

Она поправилась. Даже пополнела, – оценила Ольга. – Ты не находишь? Женщины в теле сейчас особенно в моде, – прокомментировал Сергей. И Ольга только безоблачно улыбнулась в ответ.В выходные приехала мать Ольги, которая все знала и вела себя sehr painlich, как немцы летом 1945. И она привезла с собой маленькую внучку, удивительно непохожую на мать.

- Бабушка сказала, что ты тут без меня совсем распустилась! – сразу наябедничала Дашенька. Увидела Сергея, тут же насупилась и громко зашептала в самое бабушкино ухо. – Это что – наш новый папа?

- Это мамин старый друг, – быстро проговорила Ольгина мать и утащила внучку в спальню.

Сергей, только увидев голубоглазую шестилетнюю Дашуню, сразу пожалел, что это не его дочь. Девочка мгновенно освоилась с новым жильцом. Стала звать его Сережа и учить своим играм. Они оба хохотали и катались по ковру, пока женщины занимались готовкой и тихо беседовали на кухне. Так можно было бы жить. Домашний раек с пирогами по выходным и клубничным вареньем в маленькой вазочке, прогулками в зоопарк и визитами в детский сад. Не жизнь, а сплошной марципан.

Они почти не разговаривали о прошедшем. Только однажды Ольга сказала мельком:

- Прости, Сережа, но тогда и сейчас… Я никогда не была le trop. Старалась не становиться белой вороной.

А сейчас? Сейчас и ты стал совсем другим.Ольга тоже здорово изменилась со времени их первой близости. Теперь эта женщина, многое пережив и передумав, если и потеряла отчасти легкость и взбалмошность, зато приобрела глубину и отзывчивость. Она также как Лара из романа великого русского поэта научилась обретать мелодию своей жизни «через общение с миром Господним». И обрядовость русских храмов предавала этой мелодии еще большую четкость и законченность.

Прежняя религиозность Сергея сводилась лишь к пресловутым поискам смысла жизни и оправдания собственных поступков. И тут выходило, что если Бога нет, то человек – песчинка в море обстоятельств. И никакого смысла в происходящем тоже не существует. Теперь, войдя в существование Ольги, Сергей скорее был удивлен и еще не мог принять ее мир, но уже начинал смотреть на мир совершенно другими глазами.

Однажды, несмотря на все его доводы и отговорки, Ольга затащила его на воскресное богослужение в голубой собор недалеко от Садовой улицы. Люди зовут его еще «Николой морским». Внутренность храма даже при ясном вечернем небе была погружена в полумрак. Они опоздали. Служба уже закончилась, и народу в помещении было немного. В правом углу возле алтаря отпевали двух усопших старух, и в воздухе запах ладана смешивался с ароматом оплывающих свечей. Мерцающие огни отражались в окладах и золотой отделке алтаря. Зыбкость их топила все временное, текучее мимо ликов, выступающих из глубины старинных, потемневших от времени икон.

Ольга взяла свечу и подошла к массивному образу Николая угодника. Она замерла, зажигая фитилек, и подняла глаза на своего спутника. Было невозможно не восхититься этой картиной. Блики пламени, колыхаясь, плавали по рукам и лицу. Делали их фарфорово-прозрачными. Теплые оттенки кожи контрастировали с бликами, утонувшими в ее черных глазах, и гривой темных вьющихся волос под чемным кружевным платком. И это противостояние только дополняло друг друга. Она светилась вся. Изнутри. В ней воплощалась сейчас та ипостась красоты, которую Сергею так и не удалось поймать в этой жизни.

Ольга наклонила голову, поставила свечу и, перекрестившись, отступила в полумрак Собора. Но ощущение виденного уже слилось теперь с ее образом и стало жить вместе с Сергеем. В памяти всплыли записки кого-то из импрессионистов, залюбовавшегося игрой оттенков желтого на виске его только что умершей жены. Но все это очень быстро исчезло как чужое и ненужное. Ольга опять посмотрела на него, и радостная теплота заполнила мир только оттого, что эта женщина существует. Она рядом, как много лет назад. И нужно ли человеку что-нибудь искать тогда? И это очнулось в почти замороженном его существе. Бог в теплом сиянии женщины давал еще одну возможность выбраться из лабиринтов перепутанного сознания. Нить была тоньше, чем паутинка, брошенная в личный ад. Ариадна оделась в современные одежды. Но Сергей уцепился за этот спасительный клубочек и потянулся, поплелся за ней.

Взгляд снова пробежал от звездчатого купола к сводчатым стенам с изображениями святых. Выражение их лиц отчетливо изменилось. Оно ощущалось почти как напутствие. Ольга подошла к спутнику и взяла его за руку. Говорить было не о чем. Все казалось и так ясно до предела. Они двинулись к выходу и, перекрестившись, вышли в радужный полумрак петербургского вечера.

- Как должно быть восхитительно венчаться в этом храме. Длинное белое платье и фата на голове, – мечтательно проговорила Ольга и искоса глянула на Сергея. Он не ответил. Он молчал, повторяя слова заученной давным-давно – еще в детстве – молитвы:

Отче наш, сущий на небесах!

Да святится имя твое;

Да приидет царствие твое;

Да будет воля твоя

И на земле, и на небе;

Хлеб наш насущный

Подавай нам каждый день;

И прости нам грехи наши,

Как и мы прощаем должникам нашим;

И не введи нас во искушение;

Но избавь нас от лукавого;

И имя твое есть царствие и сила.

И слава во всем.

Аминь!

«Поздно, слишком поздно, – шептали закоулки его сознания, – а может быть и нет?!»

Немного обжившись, Сергей и Ольга начали совершать совместные визиты. И первый – к его родителям. Мать обрадовалась так, словно всегда только об этом и мечтала. Отец выглядел сдержаннее, но Сергей-то давно знал, что возможная невестка приворожила его еще со времен первой студенческой влюбленности сына. Старшее поколение мечтало о внуках. Дальнейшие события развивались по законам классической пасторали в стиле модерн. Очаровательные голубки потихоньку наворковались, и наступила пора вить уютное гнездышко с несколькими комнатами и большой кухней. Романтический герой навек прощался со своими извращенными желаниями, даже не понимая, как такое могло даже появляться в его голове. И все остальное по старинному правилу: «Они жили долго и …» Только что-то не складывалось. Не сходилось. Что-то жало изнутри и наплывало все усиливающимися приступами боли. Сначала Сергей думал, что это – только результат его тренировок. Подумаешь боль – он ее терпит уже несколько месяцев. Но даже после того, как молодой человек окончательно присох к Ольге и перестал обращать внимание на свои свехвозможности, боль не ушла. Она росла. Сергей не мог больше спать по ночам. Он лежал, глядя в потолок и скрипя зубами, в то время как его подруга сонно дышала на его плече. Молодой человек потихоньку выкрадывался из постели и высыпал в себя пачку анальгина вместе с димедролом. Но потом и этот способ начал давать сбои. Приходило утро. И Сергей начинал демонстрировать активность, запутывая боль в текучке повседневных забот. Чтобы как-то собрать разбегающиеся мысли, поглощалось невероятное количество кофе. И все равно сознание плыло как корабли в тумане. Он начал говорить невпопад, забываться, теряться в мелочах. А на следующую ночь все повторялось снова.

«Природа мстит мне за мою избыточность, а совесть – за мертвецов. Обычный невроз», – уговаривал себя Сергей. Но боль не отвечала на его заклинания. А он. Он пристрастился, приноровился к ней, и это было страшно и жутко. И, как Сергей не старался держать себя в руках, Ольга начала замечать неладное. Женщины всегда все замечают. Она не могла догадаться о причине. И не знала, как помочь. Только старалась быть еще нежней и мягче. И это тоже не помогало. Оставалось только ждать, чтобы нарыв лопнул.

Сказано: «И минет день, как он наступил. И снова наступит». Сергей заглянул в свою коммуналку прихватить кое-какие личные вещи и тут же нарвался на телефонный звонок.

- Ну что – голова болит? – без предисловий спросил Мишка, прежде чем Сергей успел что-либо сказать.

Да. Побаливает. И внутри немного, – проскрипел в трубку.Знаешь, я тут на досуге просмотрел твои связи. И мне кажется, есть некоторые проблемы. Нужно пообщаться поподробней. Я заеду?Заезжай. Можешь прямо из астрала, – сразу смирился хозяин.Подожди. Подожди. Давай поговорим сначала. Помнишь, я на Тянь-Шань мотался?В экспедицию. Конечно, помню …Так вот. Было там много всяких дурок. Какая-то фигня без крыльев и следов по небу моталась. Камни катились сами по себе. В гору. Еще там… Но самое интересное приключилось раз ночью. Я тогда неожиданно проснулся оттого, что проникли в палатку. Лежу – ни звука. Но чувствую кто-то рядом. И он вошел и мне на ноги уселся. И принес с собой такую жуть… Я больше никогда ничего подобного не испытывал. Без звука, без движения – даже не колыхнулось ничего, а на ноги опустилась такая мягкая тяжесть. Не пошевелиться. А полог палатки приоткрыт. И сквозь того, что сидит звезды в небе… Не видел я никого, понимаешь? Только ощущал… Кошмар! А этот пришлый посидел вот так, встал и ушел. Ни мыслей, ни следов, ни черта! Я, когда от ужаса оправился, целый день ходил вокруг, да искал, сам не знаю чего. Все в пустую! Только после этого дня я уже и других людей по-настоящему чувствовать начал. Изнутри… Ну, голова у тебя уже прошла. Остальное посмотрим. Еду. Только вот Ети эти снежные, они, может, по другому пути пошли. Не от тела, а от духа. Правильному пути. Тогда вполне возможно, что мы и не способны их видеть или находить. И энергетика у них тогда может быть совсем другая. В горах-то жрать почти нечего. Ладно, в следующий раз об этом. Уже еду.Он позвонил в дверь час спустя. Сергей пока покопался в вещах, нашел для Ольги романтическую картинку – она просила – и разогрел чайник.

- Приветик! – сказал Мишка, – чаек будем потом попивать. Давай-ка ложись, покуда я свеженький. Он уложил хозяина на диван, сел рядом и стал сосредотачиваться. Потом его ладони медленно поползли в нескольких сантиметрах от лежащего тела. Он повторял раз за разом, пока не сконцентрировался над одной точкой. Попробовал удалить руку. Поморщился и отпрянул назад. Стряхнул руки. Сжал их так, что захрустели пальцы. И принялся снова.

Мыло, мочало, начинай сначала, – напряженно улыбнулся Сергей.Помолчи, пожалуйста, – прошептал Мишка, и уже по его тону стало ясно –что-то не так. Он резко встал и пошел смыть руки. Молча вытащил свечу из подсвечника, зажег истал водить ей над Сергеем в одному ему известном порядке. Пламя скрипело, пищало, кадило. Хозяин закрыл глаза и, казалось, даже перестал дышать, пока гость не отложил свечу и снова не принялся за свои пассы.

- Раздевайся! – веско сказал Мишка, и пациент послушно стянул с себя белье. Врач начал прощупывать тело, и уже от первых его нажимов резкая боль прокатилась по всем тканям, достав самые внутренности костей. Хриплый стон сам вылетел из глотки.

Плохо дело, – сказал Мишка куда-то в сторону.Конкретнее, пожалуйста. – Сергей как мог, старался сохранять невозмутимость. – Ты же медик, в конце-то концов.Профессионал, – подтвердил Мишка как-то вяло. – Один мой приятель собственную жену оперировал. Я бы не смог… Но что тебе сказать, я не знаю. Надо еще анализы…Ты знаешь… Говори, эскулап хренов!Саркома. Рак в прогрессирующей форме. Жутко прогрессирующей…Есть надежда? – на всякий случай спросил больной.Ну, надежда, – доктор замешкался, - всегда есть.Правду! – почти завизжал Сергей. Задохнулся и просипел. – Правду. Пожалуйста. – Мишка молча покачал головой.Сколько времени осталось?Три месяца максимум.Нормальной жизни?Где-нибудь половина.Замечательно! – Сергей неожиданно расслабился. – Спокойно. Спокойно, дружище, – улыбнулся он вытаращившему на него глаза собеседнику. И чуть было не начал рассказывать ему всю подноготную последних событий: «Чего терять?!» И все же в последний момент осекся. Остановился. Не смог заставить себя расстаться с возможностью выбирать. И остался с этим один. Навсегда один. Окончательно и бесповоротно.«Право выбора – право одиночек», – отпечаталась в мозгах ненужная мысль. Необходимо было прилагать новую версию существования.

- В больницу я пойду, если только уже повезут. Так что чем быстрей, тем лучше. Знаешь, кто-то там сказал: «Любовь к жизни происходит от любви к смерти». Это я тебе, конечно, зубы заговариваю. И себе тоже. Но так будет лучше. Терпеть ненавижу прощания. Особенно навсегда.

Они помолчали. Сергей натянул одежду, извлек из стола початую бутыль коньяка и щедро разлил по стопкам. Выпили, не чокаясь. Как за покойника.

- Миха, ты не грусти. Люди не умирают. Сам же говорил. А Миха… Слушай, а сколько времени боль будет еще терпимой? – добавил он после некоторой паузы.

- Не знаю, у некоторых и совсем боли нет, – после спиртного доктор немного пришел в себя. – Но у тебя так не выйдет. Плевать. Я достану морфий. Абстиненсия тебе не грозит – не успеешь. – И горько усмехнулся.

- Сколько надо протянуть, чтоб и лечить не брались? Месяц? Так и запишем.

Они поговорили еще некоторое время обо всякой ерунде.

Пойду я, – страдальчески выговорил Михаил. Давай. Мне еще нужно подумать кой-чего. И бумаги разобрать. Не прямо щас. Подумать надо… Не говори никому пока. Ладно?Они крепко пожали друг другу руки. И Мишка ушел. Сергей стоял еще какое-то время, изучая закрывшуюся дверь. Потом вернулся к себе и начал невразумительно бродить по комнате. Алкоголь не брал. Реальность произошедшего постепенно начала доходить до сознания. И он застонал: «Ну отчего все именно сейчас. Отчего!»

Нельзя не моргнуть, если лупят по голове молотком. Нельзя не побледнеть от досады, если выпрыгнул с самолета и забыл парашют. Нельзя не удивиться и даже несколько не расстроится, что через три месяца, тебя, любимого, уже вычеркнут из списков живых. Даже если это может вовсе и не означать конца собственного существования.

«А как же мама с папой! Ольга… Ольга молода и красива. Утешители найдутся. Но мама с папой!..» Ответ вырисовывался не особенно веселый. Грустный ответ вырисовывался, прямо скажем.

Но, если отойти от чувств и нервов, природа оставалась неумолима. И была права. Согласно своей, собственной логике. Дав одного чересчур, она отнимала все остальное. Личинка созрела и должна была вылупиться из куколки. Порвать плаценту. Закон равновесия – он же маятник, который завершил колебание и, наращивая скорость, летит назад – соблюдался на все сто. Жизнь отрезáла пути для отговорок и отступлений. И теперь предстояло действительно сделать выбор.

«Я не Кьеркегор – это оспаривать, думаю, никто не станет. Но благоразумие все равно – печать пошлости». Так и случилось. Сергей бросил свои дела и засобирался к Ольге. Пока он еще существовал. И оболочка выглядела неплохо.

«Тем лучше. Тем лучше. Тем лучше, – твердил он себе. – Всяко лучше, чем тянуть всю эту тягомотину, пить, курить, менять подруг, думать о себе невесть что и жрать как придется, постепенно приобрести стационарную женщину, привычку к регулярному питанию, малым дозам алкоголя и стремление к чистому воздуху, разумным мыслям и светским сплетням, короче, уверенности в завтрашнем дне. Это называется «стать реалистом». И еще – давать советы кому попало, возмущаться правилами поведения «современной молодежи», перевести сексуальные отношения в однообразную изнуряющую процедуру, постепенно перекочевать в пожилое состояние, и не верить даже в это. А дальше… Что дальше? Старость не … В том смысле, что если ничего не болит, то ты уже умер… Кончай патетику! Ты еще живой…» – оборвал сам себя.

Словоблудие немного успокоило Сергея. И он, произнося свой патетический внутренний монолог, чувствовал, что стоит почти в стороне от происходящего. И даже себя воспринимает как некий абстрактный объект очередного эксперимента. И все. Железобетонно. И если бы не близкие люди… Вторая сущность все еще жила в нем, даже если б и не обращать на это внимания. И тут страшнее всего не то, когда в этой игре в прятки тебя нашли первым и заставили водить, а, наоборот, если всех отыскали, закончили играть и ушли. А ты остался.

В коридоре зашумел сосед. Сергей зацепил со стола хрустальную вазу и швырнул ее в стену. Облегчения не испытал. Только за стеной разом все стихло.

«Железобетонно», – повторил Сергей вслух и подался на воздух. Замкнутое пространство начало раздражать также как и его отсутствие. По дороге он заглянул в почтовый ящик и выудил очередное письмо Катерины со штемпелем месячной давности. «Вот уж вовремя, так вовремя!» – только выбрасывать сразу не стал. Сунул в карман и сел в машину. Почти уже отъехал, но тормознул и выключил двигатель. Полученная корреспонденция могла помочь хоть немного отключиться. Сергей извлек из кармана и вскрыл конверт. Там оказалось фото дамы (сердца?) на фоне альпийских склонов и записка на один листок:

«Здравствуй, дорогуша!

Не знаю, зачем я трачу на тебя столько времени, но твое упорное молчание на все 5 моих писем требует внесения окончательной ясности. То, что в России нет, и не может быть, нормальных мужиков особенно отчетливо понимаешь здесь. Как и всю эту совковую грязь, грубость и бедность. Я уже точно решила для себя: там мне делать больше нечего. Мой проф достаточно оценил мои способности (и без всяких там любовнических отношений), что я sehr gut (очень хорошо, если ты не понимаешь) и будет искать деньги под мою аспирантуру. Дальше я уже устроюсь, можешь не сомневаться!

В личной жизни у меня тоже все замечательно! Класс! Меня добиваются сразу два иностранца. Молодые, красивые, галантные – блестящие. У нас таких не водится. И оба влюбившись по уши. Доходило даже до конфликтов. Но сейчас мы отлично понимаем друг друга. Живем друг другом. Говорим. Обсуждаем проблемы все вместе. И в этом есть настоящая близость.

И даже если я не выйду замуж в ближайшее время, их тепло по-настоящему поддерживает меня. Это главное.

Напрасно я дожидалась твоих чувств, которых нет в природе! Теперь мне все равно. Пудри мозги другим дурочкам. Тебя только на это и хватает. Оставайся примитив. КЭТ».

«Нашли консенсус… Кошка залезла на чердак и не желает знаться с котами из родной помойки», – подумал Сергей и бросил листок из окна. Вместе с конвертом и фото.

- Давай-ка шевелись! – сказал он себе. Машина отплыла от поребрика и влилась в поток городской суеты. Сограждане торопились по домам смотреть продолжение политического шоу. Страна готовилась к очередному прыжку в тартарары. И на этот раз оставалось только надеяться, что мир еще не совсем пробудился из своей летаргии и протянет дольше, чем отмерено нынешнему поколению его жителей.

Изможденная нация снова начала искать причины своих бед в международном масонском заговоре. Но забавнее всего были не эти неловкие выкрики с галерки, а тот гвалт, который тут же поднимался среди главных действующих лиц.

Сергея просто умиляла святая наивность русского народа. Эта постоянная бессмысленная надежда на «светлое будущее». Формула счастья. Несмотря ни на что. Люди готовы были и десять раз наступить на одни и те же грабли. И наступали. Но с другой стороны, без такого закоренелого простодушия в России, пожалуй, и не выжить. И единственно, чего боялся народ, переживший столько войн, революций, лагерей и чисток – новой бойни. И тут Сергей не имел никакой точки зрения, кроме обывательской. И поиск путей спасения человечества вовсе не являлся его главной проблемой. Его собственное время двигалось куда быстрей закатывающейся исторической эпохи.

С помощью нескольких ловких маневров водитель миновал дорожные пробки и, меняя потоки машин, скорректировал курс, докатив сначала до родных академических строений. Поднялся в лабораторию. Шеф, несмотря на позднее время, был у себя. Намечалась прикладнуха – реализация на практике того, что удалось наработать в последних исследованиях. И главной теперь становилась не отработка пусковых режимов, а «как бы не бросили» – задача на уровне «почти неразрешимой». Шеф теперь и бился с этим «почти», выкручивая последние крохи, чтобы поддержать нищенствующих сотрудников. Молодежь мылилась на Запад. Сорокалетние уходили в бизнес. Оставались только пенсионеры, которым некуда идти. И шеф – столько уже отдавший этому делу, что был не в состоянии от него отказаться.

Это болезнь нашего времени, когда интеллектуально неординарные люди оказываются ниже уровня, обеспечивающего элементарные атрибуты человеческого достоинства. И их разум готов породить чудовищ. История всегда мстила за пренебрежение к высоколобым. И особенно сейчас. Истина известная всем. Но от этого она нисколько не становится менее актуальной.

Вот и теперь в пустом коридоре – только он один – руководитель процветающего еще несколько лет назад научного направления - и никого больше. Даже секретарша ушла. А заявившийся научный сотрудник взял чистый лист и накатал заявление об уходе в одну строку. С тем и постучался в начальственный кабинет. Вошел. Профессор поздоровался, поправил очки и некоторое время изучал положенную перед ним бумагу.

- Не понимаю, – разлепил он губы, – только что начали грамотно работать. И на тебе! – Сотрудник поискал в его словах иронию, не нашел и чуть было не обрадовался.

- Жаль! – продолжил профессор. – Понимаю, сейчас тяжело. И я не могу платить вам, сколько заслуживаете. Но уйти очень просто. Вернуться невозможно. В науку не возвращаются. Мозги теряют форму. Ладно. Причина, должно быть, веская. Предупредить об этом заранее тем не менее стоило бы.

- Не счел… Извините. – Профессор, все еще раздумывая, вывел на бумаге: «Согласен» и подписался.

- Знаете, Сергей, для того чтобы прийти к успеху, человек должен перешагнуть ряд стадий. В том числе и некоторое отчуждение, и фрондерство. Чтобы пыл свой поубавить. И спесь… И, конечно, недолюбливать своего патрона. И не очень умело это скрывать. Это второстепенно, если у него есть настоящая цель. У большинства нет и этого. Да… Не слышу возражений. Получается, что я прав.

- Получается. Только причина сейчас совсем не в этом. И я Вам на самом деле очень благодарен. – Сергей говорил искренно. – Я пойду, если Вы не возражаете. Всего доброго.

- Подождите! – Шеф извлек из стола бутылку коньяка и пару стаканов. Долил в каждый до половины. – На ход ноги.

- Надеюсь, что все образуется. Все мои данные у Павла. У него и без меня отлично получится.

- Надеюсь... – Они чокнулись и опорожнили стаканы. С тем посетитель и ушел, странным образом успокоившись. Отмерен срок. Отчеркнута еще одна полоса. И нечего сожалеть об этом. Разве что не успел со всеми попрощаться.

Пойдемте, господин штрейкбрехер! – сказал он себе, выходя из здания. «И что это я так люблю всякие заковыристые словечки? – Подумал и решил. – Жизнь украшают. Нет. – Поперебирал. – Грим… Макияж… –Нашел. – Подкрашивают – вот верное слово!» С этим и полез в машину.

Сергей взгромоздился за руль, посидел, привыкая к состоянию легкого хмеля, и двинулся восвояси. Наличие спиртного в крови действовало умиротворяюще. И машина плавно маневрировала в плотном потоке вечернего часа-пик. Пару раз его жестко подрезали. Сначала Сергей чуть было не завелся, вспылил и уже бросил автомобиль вперед, чтобы разворотить задницу зарвавшемуся водиле. «Терять-то теперь и нечего!» Потом одумался и отстал. «Видимо, все-таки есть чего».

Сергей ехал домой к Ольге. Непрерывная смена движения помогала сосредоточиться. Сейчас ему позарез нужна была женщина. Не обязательно любимая, не обязательно красивая, даже желанная и тем более – преданная. Женщина – как символ его пребывания в этом мире. И если она – эта самка – материализовалась в Ольге, то становилась сразу красивой, желанной, любимой и преданной. Женщиной, которая его ждет.

Сергей запарковал машину, поднялся по лестнице и остановился у двери. Решив: «Будь, что будет!» - глубоко вздохнул и решительно сунул ключ в замочную скважину. На этом решительность и закончилась. Ольга была одна. Она облачилась в халат темно-синего цвета и возлежала на диване, наблюдая, как Сергей стаскивает ботинки и снимает куртку. Пока он заходил в ванну и мыл руки, хозяйка перевернулась на живот, подгребла под себя подушку и угнездилась на нее подбородком.

- Ты уже здесь? – спросила она, как только Сергей появился в комнате. – Хочешь есть?

- Не сейчас. – Он встал рядом н а колени и прислонился щекой к ее телу. Голос звучал предательски нежно. До дрожи. «Положительно, спятил», – решил Сергей и перехватил ее движение навстречу: «Потом все расскажу. Не могу сейчас!»

- Да, да, – выдохнула она и развернулась, чтобы принять в себя его остервенение.

Когда нервы расслабились, Сергей отвалился на спину. А Ольга перебирала прядки его волос и продолжала смотреть все тем же, ушедшим в себя взглядом, каким встретила его появление.

Страсть выгорела, и внутри осталась только нежность. Он встал и неожиданно для себя закурил сигарету из подвернувшейся пачки. Закашлялся с непривычки, но сделал вторую затяжку и слегка поплыл.

- Это Ленкины, помнишь ее? – Он не помнил. Стоял и смотрел, как вьется дымок от тлеющего табака. «Точно, спятил», – утвердился он в собственном мнении.

Сережа, знаешь, я беременна. – Тихая фраза как обухом по голове.«Что?… Нет! Нет, только не это!» – чуть было не вслух выкрикнул он и повернулся. Ольга лежала, все также рассматривая Сергея:

- У нас будет ребенок. – Повторила она и замолчала. Они так и замерли друг против друга, пока воздух в комнате не зазвенел.

Ольга видела, как все сейчас изменилось в Сергее, и не желала замечать этого. Не могла. «Ты не рад?» – только спросили ее глаза. А он? Он оказался попросту смят обрушившейся новостью. И уже совсем не соображал, что делать.

- Оленька, милая! – начал Сергей, сразу решив рассказать ей правду. Хотя бы часть. – Оленька, тебе нельзя сейчас иметь от меня ребенка. Я теперь болен. Очень.

- Как? Почему? – она вывалилась из своей мечтательной погруженности. Она уже жила только с ним. Записалась в отряд спасателей. – Что с тобой? Что нам делать?

«Не волнуйся, это не СПИД», – ядовито булькнуло что-то внутри, поперхнулось, замерло.

- Ничего. То, что есть, не исправишь. У меня рак. И это – приговор. – Сергей уже испугался, что у нее получится его уговорить. И отрезал пути к отступлению.

Нет! Я не хочу.Я тоже. – Он начал брать себя в руки. – Ничего не поделаешь. В таких случаях врачи редко ошибаются. Мне дали месяца три. Тебе уж лучше знать все.Нет. Нет. Этого так не может быть. Мы ведь только что… – она разревелась.Может, Оленька, может. – Он сидел рядом и размазывал слезы с ее щек. – У нас с тобой осталось три месяца. Меньше. Ребенок от меня тебе не нужен.Нет! – закричала она. – Я не дам! И ты хочешь, чтобы я лишилась вас обоих? Нет! – Ольга стиснула пальцы, подскочила с места и зашагала по комнате. Опрокинула стул. Остановилась. Бросилась к Сергею. (Этого он боялся больше всего!) Более театральной сцены нельзя было и предположить. – Скажи, что это не так! Так. – Он подтянул ее к себе и поцеловал. Долго, чтобы успокоить. Она откликнулась, и губы ее были солеными от слез. И у Сергея снова все поплыло от жалости к ней. Они тянулись друг к другу все настойчивей, пока снова не опрокинулись в очередное чувственное действо. Ольга то рыдала, то стонала, доведя их обоих до иступленных судорог и полного бессилия.Мы оба рехнулись! – выдавил из себя Сергей после затяжной паузы.Надо успокоиться. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем! – шепотом твердила ОльгаНечего, – сказал он как отрезал. – Невозможно.Что же делать?Будем жить.Правильно! – обрадовалась она. – Есть хочешь?Мы точно рехнулись, – повторил, ухмыльнувшись, Сергей. – Давай! – Только теперь он ощутил, что не ел с самого утра.Пока мужчина уписывал котлеты, женщина сидела напротив, подперев голову рукой. Глядела прищурившись. Пыталась понять, насколько все правда, дотянуться до него, поддержать, успокоить. И жизнь сводилось опять к извечному вопросу: «Что же делать теперь? Как быть?»

В выходные они поехали за город. В Пушкин. Бродили по Александровскому парку. В тех самых местах их первых свиданий. Там, где Сергей уже в одиночестве сочинял самозабвенные опусы «о лебедях царскосельских прудов».

Дашенька бегала по дорожкам унылого парка. Дожидалась, пока ее поймают, корчилауморительные рожицы. Смеялась заливисто и заразительно. Сергей радовался вместе с ней. Старался радоваться. Потому что внутри становилось все тревожнее. Ольга тоже старалась улыбаться, но Сергей чувствовал – с ней творится то же самое.

-Мы выкарабкаемся. Выкарабкаемся непременно, – тихо шептала Ольга. Она придумала свой план спасения, и Сергей был этому очень рад – пусть теперь она ведет. И за все отвечает.

Странное дело – после того, как у них все окончательно разъяснилось, и боль словно отпустила удила. Ослабила хватку и свернулась мягким клубочком где-то внутри. Затаилась. Ждала своего часа.

Сергей был с ней заодно, но сейчас решил действовать разумно. То есть не совсем – к врачам он идти по-прежнему не собирался. Хотя, возможно, и зря. Во всем остальном согласился поступать размеренно и постепенно. И начал с родителей.

Он дошел до дверей родительской квартиры, так и не решив, что будет им говорить. Явился засвидетельствовать… Встретив его, все возвратились к прерванным мероприятиям. Даже псина, попрыгав и повизжав, положенное число раз, понеслась к миске, где ее ожидала недоеденная каша. Мать рукодельничала в гостиной, поглядывая в телевизор. Отец вел на кухне степенные беседы.

Сегодня в гостях оказался старинный охотник дворянских кровей. Капитан первого ранга в отставке, он прослужил всю войну на черноморском флоте. Потом Китай и Академия Военно-морского флота в Ленинграде. Человек знатной, наследственной морской закваски. А главной страстью всю жизнь оставались собаки. Морское, конечно, занятие. Так вот. Он, хоть и породил двух сыновей, но любил поля, просторы и четвероногих больше женщин, а может быть – даже моря, кораблей, закатов, рыбы и водки. И сейчас, в семьдесят пять, вряд ли можно было найти более серьезную тему для разговора, чем псовая охота.

- Послушать, что молодые говорят о гоне, – вещал старый эксперт, – так все у них лихие или наглые, ну уж никак не меньше, чем жестокие или крылатые! Не бьют как из ружья, так уж кипятят зверя, это точно! И все броском, броском, броском!

Добрый вечер.А, молодой человек, садитесь, я и Вас по нашему делу просвещу немного. Мало нынче мастеров осталось. Почти нет! А уж свор и подавно. Умирает псовая охота. А жаль! С нами отойдет, и передать некому. Так-то. Все названия у дельных охотников – полная характеристика собаки. Вот послушайте, что люди говорили о своре борзых псов: Лихая или наглая – нет ее ни сильней, ни проворней. Что огонь: лишь бы завидел ее глаз – и зверь пропал! Этот выродок не разбирает ни грунта, ни местности, ни поры, ни погоды, исключая зимние большие удулы. Да куда уж нам сейчас! Но и тут, если русак идет на дорогу или побежит местом, с которого снег смело, то – погиб! Когда лихая собака зажадничает и бросится как самый зверь, так и все остальные спущенные псы кажутся с ней в сравнении спутанными. С лихой собакой можно сделать и 20 полей сряду без дневок. Она не слабеет, даже не перепадет, потому как она идет за зайцем, шутя, как бы играючи. Резвая – от этой ни в каких полях заяц не уходит, но только в хорошее, а не неспособное и дурное время. А вот ловец – который ловит в одиночку, хотя и не во всякую пору и не всякого русака; но у него в хорошие дни из десяти уйдут два или три, а если резвый степной зверь, то и четыре. Но не более. Иначе он уже не одиночный ловец, а сворный. Пылкая (как некоторые еще говорят – пруткая) – от которой без угонки не уйдет ни один зверь. Но не далеко. А то может и оборваться. Под островом, из-под гончих, пылкая собака бьет беляков как поленом. Сильная – не та, которая мощно грызет в схватке, но та, которая ловит русаков одними ногами, как в начале, так и в конце. И притом как первого, так и сорок первого! Выдерживает самые тяжелые поля по пескам и топям. Но и тут на полянках и перемычках могут уходить хоть все. Ну, что еще? Тупица, осина, текигус, водовоз – нечего и добавить. Только сумасшедшие держат таких собак! Не осталось уже никаких борзых традиций. Мало кто из знатоков остался. Да почитай и никто. И те превозносят только одно свое. От них бежать нужно, зажмурясь и уши заткнув, потому что там, где есть пристрастие, нет ни ума, ни совести, и господствует первоклассная глупость. Так-то, молодой человек!

Отец слушал внимательно, прихлебывая чай с ромом. Сергей тоже нашел себе чашку заварки, но так и сидел, помешивая серебряной ложечкой давно растворившийся сахар.

-Только и слышишь: «Что мне из ее ушей лапшу что ли крошить? Выскочит русак из под ног, а она, проклятая, и пошла за ним гнуть да нагибаться: первую угонку даст на второй версте, а на седьмой замучит. Намотаешься до упаду, наорешься до хрипоты. Пока травишь одного, пролетишь мимо десяти: не ворочаться же опять в пяту. Какие это собаки – землемеры проклятые! Леший их задави!» А ныне как? Бросятся бурей – пых, пых! И стали. И тянутся гуськом к концу поля на благородной дистанции. Если они хороши тем, что бьют белячишек на полянках, так лучше ружье взять или кол, еще больше наколотишь! Так и держат собак ради шерсти.

Ирель, только что обликостившая большую миску овсянки на мясном бульоне, уселась в ногах у Сергея и тыкалась мокрым холодным носом под локоть в ожидании, что погладят.

Может переменится еще.Переменится, переменится, когда сгорит поленица.Сейчас и с подружейной-то охотой не ахти.Вот тут уж нет, батенька! Тут еще есть экземпляры. Не скажите! – И каперранг переключился на сложку легавых, плавно перейдя к осенней охоте на боровую дичь.Сергей сидел, слушая эту неторопливую беседу. И решил для себя не говорить ничего. «Пусть не знают!» Жизнь их вскорости и так круто пойдет вразнос…

«Но не сейчас!» И он остался сидеть и исподволь наслаждаться этой спокойной любовью, стараясь как можно больше тепла унести в свое неопределенное будущее.

В первый раз за последний год он легко уснул следующей ночью. И увидел солнечный сон. А проснувшись, встретил радостные глаза Ольги.

- Ты улыбался во сне, – прошептала она. – И шлепал губами как ребенок. – Подумала немного и добавила. – Наш ребенок.

Даже ее упрямство обрадовало его на этот раз.

Взаимоотношения Сергея с судьбой плавно перетекали в адюльтер. И больше, пожалуй, не с его стороны. И все бы хорошо, если б не склонность событий к дешевой драматургии и стилистике мыльного боевика.

Тело постепенно отдавалось во власть болезни. Бастионы рушились. Пространство независимого существования становилось все уже. Ему становилось все труднее сдерживать себя. «Может быть, так происходит оттого, что я стал томиться в собственном теле?» – паскудная мысль, похожая на всеобщее оправдание.

Он снова начал ездить на метро. И снова начал уходить из своей оболочки. Она как будто сама выталкивала его в пространство. Там боли не существовало. Там…

Во время очередного приступа дурноты Сергей присел на скамейку подземного зала. Примостился поудобней, вырвался наружу. И замер. Он сразу ощутил движущийся мимо поток людских индивидов, но ощутил совсем по-другому. Люди не просто плыли вереницей энергетических объектов. В восприятии Сергея словно сдвинулась фокусировка и добавилось резкости. Каждая сущность стала походить на пружину, свернутую не только в пространстве, но и во времени. Клубки пульсировали и прокручивались, излучая нанесенные на них события - и прошлого, и будущего. Отвлеченное знание, которое может жить без всяких представлений.

Сергей совершенно ошалел от текущей мимо массы информации. Он завис в этом междумирье, пока не обнаружил, что люди начинают скопляться вокруг его собственного тела. И ринулся назад.

Одновременно с волной тупой, тягучей боли, он почувствовал, что его трясут за плечи, и кто-то особенно заботливый сует под нос вату с нашатырем. Резкий запах ударил в нос, заставил отпрянуть и поморщится.

Очнулся, – услышал он со стороны. – Молодой человек, Вам плохо? – выспрашивала пожилая, интеллигентного вида прилично одетая женщина.Ничего, сейчас пройдет. Много работы. Не выспаться никак. И вот… – Сергей счел нужным дать подробный комментарий. А еще беспомощно развел руками и потряс головой.Совсем молодежь за собой не следит, – прокомментировали из группы зевак.Сердце не давит? – спросила та же женщина. – Вот Вам нитроглицерин. На всякий случай. Под язык. Посидите, пока не отпустит. Хорошо? Может, врача вызвать?Нет, спасибо. Пройдет. – Сергей постарался улыбнуться. Люди – все женщины – начали расходиться. А главная мысль, которая мучила сейчас оставшегося на скамейке парня: «Что же записано в судьбе этой дамы. Не разглядел. Что-то обычное. Как у всех».«Что может быть особенного у людей, едущих в метро? – спросил он у себя. И ответил. – Да все что угодно. Они же люди!…Если они - не галлюцинации», – проверил и убедился. Нет. Действительно, мимо плыли человеческие существа, завернутые в собственные судьбы. И теперь еще понял – он уже не боялся вырваться наружу. И оставаться там. Ужас прошел. Он стал свободен. Его способности перешли на новый уровень. Судьба закономерно реализовала свою программу. Для того чтобы вывалиться из уютного кокона этой жизни, оставался всего один шаг.

«Вот вам и знание будущего. А говорят: «Свобода воли! Да еще краеугольный догмат христианства. – И тут же одернул себя. – А кто сказал, что нет свободы воли? Только не я! Попробуй-ка теперь во всем этом разобраться».

- Ну вот. Мы уже Вольф Мессинг и граф Сен-Жермен в одном лице, – прошептал Сергей. – Осталось только научиться алмазы лечить.

Он поднялся и побрел к Ольгиному дому. Не торопясь. Совершал моцион. Мир зеленел вокруг. Мир? Пелена обмана, накинутая на обыденность нашего существования. Сон. Бутафория с рыцарями в доспехах из картона.

Сергей вошел в первую попавшуюся закусочную (читай – пивную), взял себе кружку пива и жирный кусок скумбрии горячего копчения. Пристроился, стоя, за свободным столиком и развернул газету, что купил по дороге.

Как ты ж пьешь аки немец? – присоседился к нему серьезного вида смуглолицый мужик с черными глазами. – Чураешься нашего брата. Да?Почему как немец? – удивился Сергей.Ты вот нянчишься с пивом, чтоб только руки занять.А ты?А я? Ну, ясно – чтоб нажраться.Мне еще по делам…Всем нам по делам нашим… Тогда бывай. Хорошо. Так – побазарить хотел. – Мужик начал отдаляться от стола. Сергей бросил ему вслед из неопределенного любопытства:О чем побазарить? – Хриплый голос удаляющегося мужчины показался отчетливо знакомым.А пивка поставишь?Ах, вот ты о чем, – сразу расслабился парень. – Пиво поставлю. Но болтать – уж не обессудь – и без меня найдется. На – иди – вон к любой компании подваливай.Очень нужно мне твое пиво! – обиделся мужик. – На что, на что, а уж на кружку я и своим горбом нарою. – Шагнул несколько шагов и скрылся за дверью.Сергей успел дочитать статью до конца, прежде чем понял, что голосом этим с ним разговаривал тот самый археолог из крымского отпуска. И еще этот запах. Сандалового дерева. «Все дело в логике вещей… Так, кажется?» – повторил он про себя и теперь очень внимательно огляделся по сторонам. Археолог исчез с концами. Настроение сразу испортилось.

«Простофиля – это диагноз, – ворчал про себя парень, пробираясь к выходу, – А может и не было ни фига. Померещилось. Было – не было. Теперь уж точно не будет».

«Будет!» – подсказывало нечто изнутри.

Сергей так озлился, что решил выполнить Сашкин заказ. К Ольге не поехал, позвонил, что хочет разобраться с бумагами. Явился к себе, достал большой лист ватмана, приладил его на мольберт и принялся за нанесение рисунка. Увлекся так, что провозился с изображением почти всю ночь. Оно и выглядело как порождение ночи – огромное насекомое, с челюстей которого сочилось само сладострастие. Глаза василиска на тонких ниточках. Во взгляде вопрос.

Автор еще с час просидел перед мольбертом, выискивая несоразмерности. Не нашел. Подумал, что пусть так и будет.

Утро наступившей субботы выдалось сопливым и самодовольным. Сергей так и не лег, и решил, пока не начали выплывать новые недостатки, свезти изделие заказчику. Выпил кофе для бодрости и двинул.

Из сашкиной двери торчала записка: «Ушел в Валгаллу…»

Кто? – спросил через дверь его голос.А ты не знаешь?Можно подумать… – Сашка открыл дверь и увидел тубус в руках гостя. – Что это у тебя?Заказ.Какой заказ? – икнул хозяин.Не какой, а твой! – Сергей уже решил вспылить, но тут же передумал. И, не раздеваясь, извлек и развернул свое творениеКласс! –восхитился Сашка. – Надо вешать. – Изо рта у него торчала зубная щетка, но это не мешало ему балагурить и размахивать руками. Он завладел порождением их общей фантазии, еще раз оценивающе рассмотрел его, повторил:Класс! – и отбыл в комнаты, оставив посетителя освобождаться от обуви и самостоятельно выискивать себе подходящие шлепанцы. Когда гость добрался до Сашкиной спальни, его последний шедевр уже занял то самое почетное место почти над кроватью.

- Уютней стало, ты не находишь? – мечтательно выговорил хозяин. Сергей только пожал плечами. – Так. Погоди! Каждый труд должен быть оплачен. Есть тут у меня одна штуковина – тебе понравится. И куда же это, спрашивается, я ее заховал. А?

На протяжении своего монолога он соскочил с кровати, переместился в кухню и начал открывать ящики тамошнего буфета. Извлек из первого обглоданную до блеска коровью кость, пачку крючков для рыбной ловли, вполне приличное точило, тюбик детского крема, резиновые перчатки с дыркой, стеклянную солонку с перцем, моток рваной бечевки, модную открывашку для бутылок, изоленту, рулончик фольги и с десяток разнокалиберных пробок и крышек.

- Не здесь, – разочарованно констатировал Сашка и полез в другой ящик.

Там оказались полупустые флаконы одеколонов еще советских времен, баночки с остатками джема, килограммовая гиря, яйцерезка, стеклянная пепельница, фарфоровая вазочка с отбитым горлом, ершик для мойки бутылок и металлический кружок, который обычно ставят на газовую горелку, если приготовляемое блюдо требуется долго парить при умеренном подводе тепла.

- Нашел! – наконец обрадовался хозяин.

У него в руках появился предмет, напоминающий одновременно старинную монету и бронзовую шайбу, не грóвер – так, что под гайку надевают.

- Откуда взял? – серьезно поинтересовался Сергей, внимательно разглядывая штуковину.

- А когда пророк Прокопьич к нам являлся. После этого в аккурат на полу и обнаружил. Не твоя?

- Нет. Забавно… Забавная вещица, говорю. – Сказал Сергей, пытаясь различить нанесенные на металл письмена, и подумал: «Теперь я уж точно приобщен. Можно начинать заниматься мифотворчеством». Продел в отверстие капроновую нить и повесил монету на шею. И почти забыл об этом. Пока надо бы решить несколько задач земного свойства:

Санек, слушай, а не постричь ли тебе меня. А запросто! – Сергей давно уже экономил деньги на парикмахерской, тем более Сашка любил это дело и стриг превосходно.Хозяин стащил с большого стенного зеркала пристроенную там рубашку, доставил стул из кухни, табуретку, разложил на ней всякие ножнички и щипчики и потащил клиента в ванну – голову мочить. Усадил. Завернул в полотенце. Принялся. У Сергея образовалась куча времени, чтобы поподробней себя разглядеть.

Лицо почти не изменилось за исключением нескольких штрихов, которые делали его совершенно другим. Чужим если не чуждым. «Я не заключал договора с дьяволом, – подумал его хозяин. – Я сам рисую портрет Дориана Грея… Могу его нарисовать…» Ход мыслей ему не понравился, и он поспешил переключился на разговор с другом, озабоченно поскрипывающего ножницами над самым ухом:

Кстати! – сказал клиент, пока не забыл. – Ты знаешь, видел тут на днях Марину. Почирикали немного. Я так понял, вы разошлись окончательно. И она, похоже, даже рада.В точку! – подтвердил мастер, не отвлекаясь от работы. – Со мной женщины никогда не церемонятся. Конечно. С моей-то репутацией!… Я для них как изящная игрушка. Скажи на милость!Ладно – забавная – сути не меняет. А суть – попользовался и бросил. Без затей. Вот и славненько! – Он внимательно поглядел в зеркало, и к чему относилась последняя фраза, осталось ясным только ему одному.Ну, уж. Ну, уж! – заявил Сергей, демонстрируя осведомленность.Смотри, – продолжал парикмахер. – Я вот живу и добиваюсь (даже если подсознательно) внимания женской половины. Поэтому мне приходится волей-неволей, а смотреть на мир их глазами. Видел ли ты женщину, хоть однажды сказавшую: «Ты прав!» Что в результате? Соитие. Успех? Очередной фетиш. Или одна из составных частей мира, сложенного из женских установок? В любом случае для будущей профессии это только полюс.Для какой еще профессии? – заинтересовался гость. – Тебе с такими мыслями и такими руками теперь только в стилисты подаваться. Уже сподобился! – похвастался Сашка.Как?Да зашел в один салон к стародавней подружке. Попробовал. Вроде как покатило. Знаешь там очень миленько – дизайн, музыка, свет. Бабки, опять же. И публика. А ребята забавные! Я пока сидел, ждал, там один паренек девочку работал. Видел бы ты, как он тремингует! А девочка – молоденькая – просто конфетка. И вся при всем. Так вот, он пофлиртовал с ней, а потом, конечно, и с ее компаньоном. Тут я не совсем проникся. Но очень интересно! Моя стихия.Да… – неопределенно согласился Сергей. Он-то хорошо помнил, как это бывает. Когда они только что познакомились с Александром – в зимнем студенческом лагере на берегу Финского залива. Началось с того, что их на пару обвинили в публичном осквернении сановного имени тамошнего начальника – редкостной зануды, надо признаться. Проснулся утром этот господин – вру – товарищ, а на ближайшем сугробе выведено оно – его имя-отчество – аккуратненько так – жидкостью желто-оранжевого цвета.

Одному с таким делом не справится – жидкости не хватит – решило руководство (на чем и закончилось его пинкертонство). И привлекло двух самых отъявленных шалопаев. Сашка скромно разделил на двоих лавры страстотерпцев. Тем более что Сергей о проведении акции и слыхом не слыхивал.

Так и подружились – два невинно опороченных. Только потом, когда они уже окончательно скорешились, Сашка поделился – можно все, если, во-первых, очень хочется, а, во-вторых, использовать заварочный чайник. Так-то господа! Но это, если очень хочется.

Любил Александр всякие истории. Ну что поделаешь – любил! Даст Бог, и еще долго будет. И будущее его вырисовывалось теперь – самое то – без кокетства.

Так они и расстались в этот раз, беззаботно поболтав о безоблачных перспективах.

«А ведь другого раза может и не быть», – подумал Сергей, уже выходя из Сашкиной парадной, пропел враз осипшим голосом: «Не говорите мне: «Прощай». Не говорите», – и зло сплюнул в подвернувшуюся урну.

Дни с Ольгой растягивались между обыденностью мелочных забот и горячностью их взаимоотношений. Они старались жить, не замечая того, что могло произойти. И иногда это получалось. Но Сергей даже ей не решался выложить все до конца, как не решался взглянуть на нее своим потусторонним зрением. Там в ней сейчас существовал окончательный приговор, ведь себя самого он увидеть не мог. Зеркала не отражают энергетических сущностей. И он не желал знать этого особенно сейчас. И любил Ольгу. Любил как в последний раз.

Однажды ей удалось даже вытащить его в Кировский. Сошлись на «Чио-Чио Сан», и Сергей прилежно продремал все развитие сюжета.

Опера мне тоже нравится как-то больше. Там никогда не будит гарцующий по сцене кордебалет.

Сергей и Ольга отчаянно старались не замечать происходивших в нем перемен. Каждый вечер они не могли наговориться. И однажды Сергей даже не понял, как ощутил себя во сне. И в этот раз он опять оказался в своем городе, и над ним теперь поднималось большое желтоватое светило. Дымка рассеивалась. Он стоял у подножия Храма – Капища и собирался войти. Но еще ждал. Ждал, что его окликнут. А вокруг тишина. Двери открылись сами в тягучем скрипе и скрежете. И Сергей решился. Вошел. Перешагнул порог, за которым ничего не было кроме кромешной тьмы, в которую он оступился. Ни звуков, ни запахов. И Сергей, ища отсчет для ориентации в пространстве, отступил назад. Начал водить руками по сторонам пока не нащупал гладкую, теплую, покрытую обоями стену, а на ней – круглое тело выключателя с прямоугольной кнопкой посередине. Он нажал на нее. Щелкнул тумблер, а на потолке вспыхнула неяркая (60 Вт) лампочка, осветив помещение – утробу старой квартиры своего детства. Кухня. Ванная со стиральной машиной-бочкой, эмалированным водогреем и бельем на медном змеевике. Дальше – коридор в жилую часть квартиры. Он прошел несколько шагов и оказался у двери в свою комнату. Грусть перемешалась с ожиданием. Сергей постоял немного. Открыл и вошел.

Там на огромной дедовской кровати лежали двое. Два женских тела. Сергей скользнул взглядом по коврам и картинам на стенах, не узнал их и подошел к кровати – разглядеть лежащих. Одну из них он угадал только по фотографиям из семейного архива. Пробабка-барыня. Властная и красивая, как говорят, когда-то женщина лежала с ссохшимися губами в платке, охватывающем лоб и плотно притягивающем нижнюю челюсть. Восковые руки сплелись под грудью…

Он перевел взгляд. Вторая женщина – его любимая бабушка – выглядела почти живой. Она должна была пошевелиться и сделала это. Медленно открыла глаза. И в них горечь плавно перетекала в любовь, почти жалость. Лицо ожило. Женщина рывком встала с кровати, отчего кожа, казалось, сорвется с отчетливо проступивших костей.

- Сережа. Сереженька, мальчик мой, что же ты здесь делаешь. Не время еще! Уходи! – Голос звучал сухо и безлико. – Уходи, сейчас она проснется. Беги!

Сергей развернулся на каблуках и бросился к двери. Толкнулся в нее. Раз. Другой. Заклинило! Она не открывалась. Он не смотрел, что делается за спиной – боялся оглянуться. Только толкал и толкал, бил, царапал прилипшую к косяку преграду. И чувствовал. Чувствовал все кожей – затылком – мозжечком – ссохшаяся женщина уже возвращалась. Оживала и готова была открыть глаза.

«Все. Все! Не уйти. Слишком поздно», – гнездилось отчаяние в самом сердце... Нарастало… И тут он понял, что бабушка все-таки помогла ему, то ли разорвав своей волчьей хваткой волю просыпавшейся старухи, то ли силой сумасшедшей любви выпихнув его наружу…Сон оборвался.

Он открыл глаза, слыша стук собственных зубов.

Сереженька, что с тобой? – Рядом сидела перепуганная Ольга.Ничего. – В глазах Сергея появился разум. – Сейчас только что со смертью во сне побеседовал. Страшновато, надо сказать. -Ты сегодня болтаешь ужасную чепуху! – вскрикнула Ольга, прижалась к нему и разрыдалась. Ни он, ни она больше ничего не сказали друг другу в эту ночь.

Утром их разбудил телефонный звонок. И Сергей, промаявшийся до рассвета в муторной дреме, не сразу сообразил, что происходит. Прикорнувшая на его плече Ольга тоже с трудом разлепила глаза.

Звонил Андрей. Он старался придать своему голосу уверенность и жизнерадостность, но выходило как-то неубедительно. Сергей понял, что он все знает, и сразу затосковал.

-Я женился. На Маше, – сказал друг после нескольких приветственных фраз. – Завтра вылетаю. Не предпринимай без меня ничего. Лады?

Не буду…Тогда до скорого!Да… – он повесил трубку.Это Андрей. – ответил он Ольге. – Завтра явится. Будем его свадьбу справлять. А нашу? – заметно оживилась Ольга.Зачем тебе это? – не удержался Сегей.А что еще нужно русской бабе, – заискивающе вымолвила она, напустила в глаза томной грусти и выскользнула из-под одеяла. Сергей залюбовался очертаниями ее фигуры, уловил плавность движений и выскочил следом: «Могу еще!» – уверил он себя. И смог.

Собственная квартира тянула его к себе, как будто там хранился запрятанный с детства и тогда же позабытый клад. Он пытался догадаться, в чем же дело. И не мог. Но, как только Сергей появлялся в своей квартире, оживал телефон и события начинали раскручиваться особенно быстро.

Теперь к дому подкатила «Скорая помощь». Сирена всхлипнула и затихла. Мишка приехал со своим приятелем по институту. Он привез обезболевающее, но скорее заявился прощаться. И один сделать этого не смог. Сергей просто не ожидал такого от заскорузлых чувств опытного медика. И чуть было сам не расклеился. Помогла деловая обстановка. Ребята выложили ампулы и долго объясняли, как ими пользоваться. С делами покончили, и они все, стараясь выглядеть как можно непринужденней, уселись за стол. Медики привезли спирт. Его и пили. Наливали в мензурки. Чтобы соответствовать.

- Было так, – болтал Мишкин приятель, – подлетаем к мужику. Лет 50. Лежит себе. Сердце прихватило. Синенький аж до голубизны. Как полагается. Я ему сразу укол. Снимаю кардиограмму – микроинфаркт. Прикинь! Решаем – чего парня дома мурыжить – в больницу. Нет проблем! На носилки и понесли. Дом старинный. Четвертый этаж. Лестница, знаете, такая с большой дырой посредине. А мужик, отошел и повеселел изрядно. Комик, короче. Ну и начал анекдоты травить. Классный рассказчик, скажу я вам! А мы тащим, крепимся. Один, второй. С третьего анекдота не выдержали. Ну и вывернули его со второго этажа. Два перелома.

Брешешь, – отрезал Мишка.Железно! – заверил приятель.В комнату заглянула Татьяна, благоухая борщом и котлетами с чесноком. И Сергею сегодня вовсе даже и не хотелось ее немедленно придушить.

Приятный аппетит. Миш, ты не глянешь, что-то низ живота давит. А?Вот пусть он, – кивнул Мишка на рассказчика.Пойдемте, барышня! – сразу встрепенулся тот. Мишка с Сергеем остались одни.Слушай, – сказал Сергей после паузы, – мне тут Андрей звонил. Срочно вылетает. Даже и не знаю, кто ему на меня настучал. Ситуация … – поиграл словами.Патовая, – подтвердил Мишка. – Зря ты так, однако!«Миллион терзаний!» – сиронизировал пациент. – Знаешь, что самое гнусное в этом деле? Псевдоумильные рожи и скорбное молчание.Что же ты хочешь? Чтобы мы тебя бросили? Многовато смертей в последнее время. Не находишь?Развелись слишком. Вот Земля от нас и избавляется помаленьку. – Безмятежно проговорил больной. – И потом, кто тебе сказал, что я помирать собираюсь? – Мишка хмыкнул. – Поговорим еще об этом. Но утешать вас всех я не намерен. Запомни. Мишка хмыкнул еще раз. И оба замолчали.

Единственный диагноз – бешенство матки. – Вошел отлучившийся Мишкин друг. – Лечение соответственное. Улавливаешь?Ты уже провел курс? – облегченно поинтересовался хозяин. Меня одного на это не хватит. Ну, как?Пошли. – Сказал Мишка. – В смысле – поехали.Как хочешь, – разочарованно протянул приятель. Они засобирались.Молодые люди пожали друг другу руки и разошлись так, как расходятся до завтрашнего дня – просто и буднично.

Толпа двигалась вдоль и даже не притормаживала. Девочка сидела на корточках, размазывала слезки по щекам, ждала и готова была уже разреветься в голос, когда людская масса разорвалась, разъялась и отщепила от себя светловолосого молодого человека лет двадцати пяти. Он с минуту молча и пристально рассматривал несчастное маленькое существо. Подошел.

Ты почему хнычешь? Смотри – сколько игрушек. Не хочу – устала.А ты с кем тут.С мамой.Ушла?Да. Сказала: «Поиграй пока», – и ушла. У нее покупки.Значит, надо ей очень. Разве мама тебя оставит. Вот и подожди чуток. Ладно?Ладно.Как тебя величают?Сашенька.Александра, значит. А хочешь, я тебе пока сказку расскажу.Сказку?Попробую.Тогда расскажи. – Молодой человек присел рядом, а девочка пристроилась у него на колене. Так они и сидели, и голос молодого человека звучал, лишь слегка перекрывая гул идущих мимо людей:Это было очень давно. Никто уже и не помнит. Только сидел у огня один древний старик. Такой древний, что и сам забыл, когда родился. И даже мир был тому старику младшим братом.А старик все сидел у огня. Был он стар, но не сед. И черная как смоль борода его растрепалась под ветром времени. И затянула окрестности. Костер горел, и искры висли, запутавшись в тонких, сотканных из тьмы нитях. И оборачивались звездами. И плыл дым, став млечным путем.

И думал старик думу. Так давно, что не помнил, с чего начал, и не знал к чему прийти. Он бы уже и сам исчез, растворясь в завитках бороды, но жалел огонь, а вместе с ним и мир, который пригрелся вокруг.

Когда терпеть стало больше невмочь, извлек старик сердцевину пламени и посадил на ближайшей земле. И стал ждать. Семя дало корни, и отступил космический холод. Заволновался вокруг великий океан. Пробился побег, и поднялось над землей Солнце. Запели птицы, выросли леса. Появилось в них зверья разного видимо-невидимо. Вырос цветок. Расцвел. Зашевелилась почва вокруг. Появились люди.

-Аленький цветочек? – спросила девочка, до сих пор задумчиво ковырявшая пальчиком в ладошке.

Что? – откликнулся молодой человек. – Конечно же, аленький. Как иначе? Так вот:Первый людской род вырос счастливым. Были все они крепки и здоровы. Не знали ни болезней, ни старости. И жизнь их была вечным пиром, текла как мед, а смерть походила на тихий сон. Все ушли они, не сумев измениться. А пришедшие следом стали считать их богами.

Второй род людской вышел беспутным. Не нашли они разума и много горя принесли своему миру. Очнулся старик от своих дум и всех стер из пространства живых. И выковал третий род. Сильный и могучий. Мужчины их были рождены с мечом в руке и не знали пощады. Возлюбили они гордость. И все погибли, изрубив друг друга в кровопролитных войнах.

Задумался старик. И решил разделить все поровну – слабость и силу, радости и печали, красоту и безликость. И положить всему срок. Чтоб день сменял ночь, а гибель – возрождение. И привел на землю новый род, новый век, век железный. Он продолжается и теперь. И несет он тяжкие заботы, а с ними и великие радости.

И решил старик, что пора уходить. Вот только цветок свой оставить без присмотра никак не мог. И приставил Хранителя.

Чудище черное, да? Да…Доброе чудище.Просто чудище. Не доброе и не злое. Доброе вначале. Только время шло. Уставало и оно – чудище это - жить неприкаянным. И злилось. Злилось так, что чернело и покрывалось шерстью. И никто его не любил такого.А Аленушка?Только она. Только она и может разбудить его снова. Да Аленушки нечасто приходят… Так и живет Хранитель возле цветка, чтобы не погасла его искра. Нельзя ему ни к Аленушке, ни за стариком во след… Пока не придет смена. Такой, чтобы смог стать чудищем. И решился… Странная это штука – процедура передачи.Чего? – не понял ребенок.Долгий путь проходит каждый новый садовник, чтобы прийти к цветку. Даже увидеть. А потом. Потом? Потом хранить и ждать, пока придет смена. Нельзя дать цветку зачахнуть. Понимаешь?Да…Так вот и шептались молодой человек и девочка под неусыпным взором угрюмого охранника местного обменного пункта. Присевший парень поднял голову и заметил молодую женщину в пальто нараспашку, потерянно озирающуюся в зале детских игрушек. Поднялся и окликнул ее.

-Сашуля! – кинулась к ним мамаша. Оборвала ручки у пакета с покупками, выронила, споткнулась, вернулась за ним, подхватила, подбежала. – Как же ты?!

А мы тут с дядей разговариваем, – важно произнесла девочка.Добрый день. – Сказал молодой человек.Здравствуйте…Извините, что я так вот… Ваша дочка выглядела испуганной. Я подумал, что потерялась.И вовсе нет. Меня там мальчишки обижают.Пойдем. – Сказала мать, сразу успокоившись.Они уже двинулись к коридору, вливаясь в людской поток. Но девочка оглянулась и спросила:

Скажи, а что было дальше?Дальше была жизнь. И она продолжается. Пока цветет цветок, - подумал и добавил. – Аленький. И искорки горят. Извини, я не силен рассказывать сказки…Спасибо Вам! – вмешалась ее мать. Еще раз взглянула на него – внимательно – и сказала. – Мы здесь живем поблизости – на Ракова. Италийская теперь. Может быть, зайдете. Чаем Вас напоим. Правда, Сашенька?Глаза у нее были очень добрые и усталые. А руки нервные. И в паутине голубоватых венок. Пальцы сжимали ручки тяжелой холщевой сумки. Так что молодая женщина даже кривилась на один бок. Молодой человек улыбнулся, подхватил сумку и донес до выхода к самомý Невскому проспекту.

Теперь мне с вами совсем не по дороге… – протянул он хозяйке ее поклажу.Жаль. Вы мне сразу понравились. Позвоните, если что. Вот телефон. Она оторвала клочок рекламной газетенки и начирикала на нем семь цифр. Меня Ана зовут. А Вас?А меня Сергей. Возвышенный по-гречески. Но Вы не верьте. Просто Сергей. И все. Пока… Пока! – кивнул он девочке.Пока, - отозвалась она. – А я тоже ту искорку хочу поносить. Если она не сильно жжется.Обязательно будешь! – заверил молодой человек и через несколько шагов растворился в толпе, которая как инородная (родная?) субстанция расступилась, обтекая, и тут же поглотила его тело.

Когда Сергей добрался до Ольгиного жилища, все уже спали. Дашенька посапывала в своей постельке. И ворочалась. Видела сны. Он поплотней прикрыл ее одеялом и подошел к своей женщине. Руки ее разметались по кровати. Ольга так изнемогла в последнее время, что не сумела вырваться из сна и пропустила его появление. Не очнулась. На кухне стоял остывший ужин, а возле кровати, выпавшая из рук, валялась книжка. Сергей поднял ее и прочел буквы на обложке: «Л.Н. Толстой. Смерть Ивана Ильича». Прошел в кухню и отправил издание в мусорное ведро. Присел на табуретку. Сейчас он отчетливо представил подступающее будущее. Соболезнующих посетителей. Фальшивые улыбки. Потом…

Потом ящик на краю ямы и всех самых близких возле нее. И еще родственники, знакомые, товарищи, сослуживцы, посетители, провожающие, речи, венки – не мог он этого вынести. «Уж лучше исчезнуть! Нельзя ее больше изводить. Не заслужила». Он совсем было встал, собираясь уйти, но понял, что не сможет так просто. Опустился на пол. Взглянул на обеих спящих своим потусторонним зрением. И исчез, забежав напоследок в свое личное жилище.

Комната выглядела прежней, только лицо мальчика на картине в золоченом багете приняло злорадное выражение. Сергей отворил холодильник. Тот сдох уже неделю как. И продукты на его полках покрылись шкурками плесени, а палка кровяной колбасы превратилась в змею зеленоватого цвета. И запах!

Хозяин не стал возиться с уборкой. Оставил все, как было. Сел написал несколько писем. Собрал и выложил нужные документы, выгреб деньги, ампулы с морфием. Оставил все на столе. Теперь он знал. Пуповина должна оборваться.

Что-то в жизни всегда надо оставлять неоконченным. И так, чтоб было никому не завершить. Мысли все додумать?! Вот уж фигушки!!! «От него ждали великого злодейства, а он чижика съел», – повторил он про себя слова Салтыкова, его же – Щедрина и усмехнулся: «Странные существа – эти люди».

Говорил он голосом немолодого и очень мудрого человека. Взглянул еще раз на свой силуэт, мерцающий в глубине огромного, темного, стенного зеркала. Прошелся несколько раз из угла в угол и определил: «Все кончилось… Но не окончательно… Ничего еще не известно. Мишка, конечно, отличный диагност. Но…» Будет так, как имеет место быть. «Логика вещей…» – загадочная фраза.

«Иди, – прошептал за спиной Вергилий, – тебя ждут».

«Иду. – Он согласился. – Должен же кто-нибудь хоть иногда разглядывать этот мир со стороны».

Цепкая память постоянно подсовывала Сергею всякие прецеденты. Сейчас всплыла история о дочке Александра Герцена, того самого, которого разбудили декабристы, и он все звонил и звонил в свой колокол. Мудрый мужик – «Былое и думы» написал. А вот дочь, пресыщенная жизнью, взяла, да и отравилась. Обычная история за исключением одного – причины не было. Только записка – что-то вроде: «Если спасете – отлично – выпьем на радостях шампанского, а если нет – не о чем и жалеть!»

- Что ж, так и решим! – громко сказал он своей комнате сотканной из света и пыли. Сунул в карман коробку ампул, подумал немного и выложил ее обратно. Достал пачку исписанной бумаги и начертил поверх большими красными буквами:

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

И ушел в темноту надвигающейся ночи…