Право на изъян

ГЛАВА 1. Мокрое утро

Таким не гордятся и не рассказывают об этом при первой возможности, это прячут настолько далеко и глубоко, что порой и сами забывают о своей особенности. Вот только ваша особенность, ваш изъян не даст себя просто так вычеркнуть. Она будет вылезать из укромных темных уголков вашей души, чтобы напомнить о себе. Сначала это будет неуклюже и неуверенно, так что, первое время ее можно будет отлавливать и закрывать снова. Но со временем, когда она поднатореет, а вы потеряете бдительность, сущность, если можно так сказать, будет все искуснее вас обманывать и все дольше наслаждаться свободой, до тех пор, пока не соизволит быть пойманной. С каждым ее «выходом в свет» вы будете все сильнее ее отрицать и закрывать ее в еще более крепкий ящик на задворках своего «я». Однако, чем больше вы противитесь ей и отвергаете ее, тем могущественнее она становится и, в конечном итоге, закроет в ящике вас.

Могла бы я сказать, что однажды это произошло со мной и, побывав на месте сущности, я выбралась и приняла ее как равного. Это была бы ложь. Оттуда не возвращаются, по крайней мере люди. Они остаются там навсегда, становясь теми, от кого до сих пор идет зачистка.

Мне очень повезло не стать ими и еще больше повезло встретить наставников, которые помогли осознать многие вещи.

Со дня моего появления на это свет прошло уже 75 лет, однако, я все так же молода, активна, здорова и остра умом, как в 25 лет. Организм перестал стареть, изнашиваться и болеть. Изменения проявляются внутри, душевно. Однообразие жизни и предсказуемость людей изматывают, усталость стала постоянным спутником, от которого не спрячешься и не убежишь. Все чаще хочется поделиться с кем-то близким своими переживаниями, идеями, планами и впечатлениями о прочитанной книге (наконец-то их стали снова писать!). В такие моменты я берусь за свой дневник, который веду с раннего возраста по настоянию моего отца. Спасибо ему, за эту привычку.

Мудрый был человек, мой отец. Многому меня научил и многому не успел. Порой, мне кажется, вместе мы смогли бы достичь большего, спасти многие жизни, но, как бы он сказал: «Все в руках Вселенной! Она дает нам путь и мы смиренно идем по нему».

– Черт! – воскликнула я от неожиданности. Браслет на руке послал еще один ощутимый разряд электрического тока.

Неужели испытала настолько сильную эмоцию? Я потерла лицо ладонями, выдохнула, посчитала до пяти и вдохнула снова. Опустив глаза на браслет, заметила, что стрелка на экране, все еще на верхней границы нормы. Тогда нужно расслабить шейный отдел. После пары упражнений я сделала несколько глубоких вдохов для восстановления дыхания и снова посмотрела на экран. Показатели пришли в норму.

Странно, заполняя дневник, я не чувствовала никакой негативной эмоции. Может датчик барахлит? Нужно понаблюдать. При повторной ситуации отнесу его на проверку. На новые модели браслетов контроля частенько жалуются из-за неисправностей. Возможна какая-то недоработка.

– Если ты надумал барахлить, я тебя заменю, – я легонько постучала пальцем по экрану и в ответ получила еще один разряд. – Черт! Это уже не смешно совсем, сейчас же посмотрю где ближайший центр обслуживания.

Пока я рассматривала карту, для поиска сервисного центра, раздался телефонный звонок. Что ж, ожидаемо.

– Слушаю.

– Это Сергеева Октябрина Михайловна?

– Она самая, – ох, спасибо папе за имечко! – Чем обязана?

– Вас беспокоит Служба Усиленного Контроля Ишметов*, поступили данные с вашего браслета контроля. Мы зафиксировали сильный эмоциональный скачок. У Вас все в порядке?

– Хотите знать, не превратилась ли я? Нет, иначе сейчас была бы несколько занята судорожным поиском выхода из замкнутого пространства и планированием побега остатками мозга «на вольные хлеба».

– Откуда у Вас данные первой стадии превращения? Эта информация не разглашается.

Еще один новенький, что ж, будем знакомится в третий раз. С предыдущим куратором службы мы были в хороших отношениях.

– Прежде чем позвонить, Вы ознакомились с моей карточкой? Прочтите третью строку сверху, – в трубке послышалось шуршание, – прочли?

– Да, извините, вопрос был некорректен. Вы правда, та самая исследователь? Одна из первых Ишметов?

– Она самая. Отвечаю на ваш вопрос – со мной все в порядке, завтра, как и полагается, загляну в службу для проверки БК*. В каком кабинете мне вас найти для личного визита согласно протоколу?

– На третьем этаже, в кабинете номер 8. Скажите на проходной, что...

– Нет нужды, – перебивать не вежливо, но разговор хочется закончить как можно скорее. – До встречи завтра в 9:00, я приду к открытию!

Я нажала кнопку сброса вызова и положила телефон на стол. На экране браслета стрелка опять решительно поползла вверх. Это все очень странно. Мое тело и душа в состоянии покоя, присутствует только интерес к происходящему.

За последние пару месяцев численность ишметов начала стремительно снижаться. Браслеты контроля все чаще меняют на новые модели из-за неисправности старых. Но так ли они неисправны? К этим странностям добавилась и смена куратора. Иван был крепким мужчиной, в годах, конечно, но его здоровью и физической форме мог позавидовать и двадцатилетний парень. Почему он взял отставку?

– Черт! Не вздумай опять подлетать вверх, хорошим это для нас не кончится, – пробурчала я глядя на браслет, стрелка медленно плыла к верней границе.

Подышав по технике квадрата я потопала в спальню за более старой, но более надежной версией БК, переделанным специально под меня отцом. Он меня еще ни разу не подводил, ни тот ни другой. Завтра мне предстоит знакомство с новым куратором и выяснение неудобных вопросов, нужно соответствовать своей репутации. Я заглянула в шкаф, подходящей одежды для подобного рода визитвм в нем не было уже давно...лет тридцать, если не больше.

Говорят, что мода циклична, что ж, поверим этому высказыванию. Порывшись на полках и вешалках гардероба мне, наконец-то, удалось выудить оттуда темно-синюю юбку карандаш ниже колена, пуловер и пару лодочек ему в тон, завершим образ сумочкой футляром и шелковым платком. В качестве аксессуара добавлю широкий браслет, прелесть которого заключается в трансформации в острый удобный клинок, способный дотянутся до мозга через глаз. Не могу же я пойти совсем безоружной, хоть так и требует протокол. Теперь ужинать и спать. Красоте требуется сон.

Я поменяла браслеты, предварительно настроив свой старый на передачу данных по запросу С.У.К.И, приготовила бутерброд с яйцом и сыром, поела и вымыв посуду направилась обратно в спальню. Со своим прежним БК я чувствовала себя увереннее и спокойнее. Скользнув под одеяло я вытянулась и расслабилась сон пришел быстро, а пробуждение было легким. Вот бы таким еще оказался день.

Но, я знала, что это невозможно. Предстояло отыграть свою роль в обществе, убедить нового куратора и его консультантов в своей адекватности, а самое главное – выяснить что случилось с Иваном и происходит с браслетами.

***

Одежда приготовленная с вечера не пригодилась. Пробуждение было неожиданным, холодным и...мокрым. В доли секунды усмирила гнев, вспыхнувший, словно спичка, рукой вытерла лицо и села, открыв глаза.

– И Вам доброе утро! – сказала я, скрипнув зубами. – Знакомство обычно начинается со слов «Здравствуйте, меня зовут так-то, я тот-то», а не обливанием водой незнакомого и ни в чем не виновного человека в его доме. Нынче этому в Службе не учат?

Двое молодцов примерно 19-20 лет, ростом 180 см переглянулись и скрывая ухмылку чуть не хором ответили:

– У нас приказ доставить Вас для прохождения тестирования и заполнения документации в кратчайшие сроки, что бы провести все процедуры до прихода начальства. А Вы не подавали признаков жизни, если можно так сказать. В связи с этим, было решено проверить реакцию на, гхм...

– Да не мямли ты, знаю я что вы проверяли. В Службе не подумали, что это может быть опасно для таких как вы? Что в самоволку уходили или богатенького кого отмутузили?

– Откуда вы...

Учиться им еще и учиться. Даже злость на этих желторотиков пропала. Кажется, кому-то я очень мешаю. Если б вчера не заменила БК, то новая модель пищала бы и била током как заведенная, что дало бы право применить ко мне силу. А именно – уничтожить без суда и следствия.

Я с прикроватной тумбочки телефон. Пальцы намеренно нажимали на экран медленно, с расстановкой, чтобы эти двое успели насмотреться на мой «гневный» профиль.

— Директор Центра Аркадий Львович, — бросила я в пустоту, вызывая прямой канал.

Гудок. Второй. Третий. Парни переглядывались, переминаясь с ноги на ногу. Мокрая обувь противно чавкала по паркету. Я усмехнулась про себя. Пусть помучаются. На пятом гудке экран мигнул, и соединение установлено.

На меня из прямоугольника смотрело сонное, слегка одутловатое лицо мужчины средних лет. Он моргал, пытаясь сфокусировать взгляд, и неловко поправлял воротник рубашки, которая, судя по всему, была застегнута на одну пуговицу поверх голого торса.

— Октябрина Михайловна... — его голос был хриплым, с ноткой искреннего недоумения. — Что случилось? Сработала тревога на вашем...

— Аркадий Львович, — я не дала ему закончить, и мой голос звенел от сдерживаемой, холодной ярости. — Судя по вашему виду, ночь у вас была спокойная. А вот мое терпение, как и мой сон, вы только что решили принести в жертву бюрократии, не такие спокойные и крепкие.

Я сделала шаг вперед, и сонливость на его лице начала сменяться напряженным вниманием.

— Вы в курсе, — продолжала я, чеканя каждое слово, — что мой статус «Первой» подразумевает не только почетную грамоту на стене в холле, но и определенный иммунитет от утренних облав? Меня можно будить только в одном случае: если город упал в эпидемиологическую яму. Но судя по тому, что ваши мальчики для битья сейчас пытаются выломать мне дверь и тащить меня на тесты силой, апокалипсис я, видимо, пропустила.

— Октябрина, это недоразумение, протокол предписывает... — начал он, пытаясь включить режим «заботливого начальника».

— Протокол предписывает не лить ледяную воду на человека, которому через месяц исполнится семьдесят шесть, — отрезала я. — И уж точно не присылать стажеров с шоковыми дубинками, когда речь идет о носителе аналогового БК.

Я развернула телефон экраном к себе, наводя камеру на парней.

— Познакомьтесь. Это, видимо, те самые герои, которые решили, что я представляю угрозу для общества.

Кадеты, осознав, что на них смотрит сам Директор, вытянулись в струнку. Их лица были багровыми, а глаза бегали по комнате, не зная, на чем остановиться. Они выглядели именно так, как и должны выглядеть люди, понявшие, что только что попытались арестовать легенду, которая видела, как строили этот город.

Аркадий Львович тяжело вздохнул, проведя ладонью по лицу. Сонность как рукой сняло, оставив после себя лишь усталое раздражение.

— Отбой, — бросил он в экран. — Марш из квартиры. И, клянусь Вселенной, если вы еще раз перепутаете адрес или уровень допуска, я лично отправлю вас на переработку в биореактор. Закрыть дверь.

Парни рванули к выходу с такой скоростью, что чуть не снесли косяк. Дверь за ними захлопнулась. В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением холодильника.

— Надеюсь, вы довольны, Октябрина Михайловна, — голос Директора стал сухим и официальным. — Вам не нужно мчаться в Центр сию минуту. Смените одежду, выпейте чаю. Достаточно будет подойти к открытию, чтобы просто познакомиться с вашим новым куратором. Без тестов, без стресса.

Я смотрела на его лицо. На то, как он старательно избегает смотреть прямо в камеру. Мой старый, отцовский браслет на левой руке вдруг показался мне невыносимо тяжелым, холодным металлом. Сердце, которое не знало сбоев, сделало один лишний, болезненный удар.

— Где Иван? — спросила я. Голос мой предательски дрогнул, и я тут же стиснула зубы, чтобы скрыть эту слабость.

Аркадий замер. Его пальцы, которые только что теребили край воротника, неподвижно застыли.

— Иван Викторович переведен на другой участок работы, — ответил он ровно, слишком ровно.

— Он брал отставку? — я наклонилась ближе к экрану, упираясь ладонью свободной руки в столешницу. — Мы работали над одним проектом. Где он, Аркадий?

— Октябрина Михайловна, — Директор подался вперед, и его глаза в пикселях экрана стали жесткими, как стеклянные пуговицы. — Вопросы кадровых перестановок регулируются Протоколом 44-Б. Информация о статусе, местонахождении и здоровье действующих сотрудников Службы Усиленного Контроля не подлежит разглашению. Особенно лицам, находящимся на особом учете. Вы знаете правила.

Особый учет. Эти два слова повисли в воздухе, тяжелые и токсичные. Я чувствовала, как по спине, несмотря на идеальную терморегуляцию моего молодого тела, ползет ледяной липкий страх. Не за себя. За Ивана.

«Особый учет» означал, что они не просто сменили куратора. Они изолировали меня. А Ивана... Ивана больше нет в том виде, в каком я знала его. Или его нет вообще.

Я медленно выпрямилась. Лицо мое застыло в маске ледяного безразличия, хотя внутри все сжималось в тугой, болезненный узел. Я не имела права показать ему, что мне больно. В этом мире эмоции — это повод для внеочередного теста.

— Разумеется, Аркадий Львович, — произнесла я, и мой голос звучал пугающе спокойно. — Протокол так протокол. Приду к девяти. Познакомлюсь с вашим новым... ресурсом.

— Отлично, — выдохнул он, словно ему стало легче, что я не устроила скандал. — До встречи.

Связь оборвалась. Экран погас, отразив мое лицо. Молодое, гладкое, без единой морщинки. И абсолютно мертвое внутри.

ГЛАВА 2. Лекция для убийц

Я простояла с телефоном в руках минут пять. Может, десять. Время — штука капризная, когда тебе семьдесят пять и ты до сих пор не научилась отличать шок от обычной утренней задумчивости. Потом тело, привыкшее к дисциплине лучше, чем разум, само двинулось в ванную.

Горячая вода смывала остатки ночного кошмара. Я стояла под душем, уперевшись лбом в кафель, и считала плитки. Сто сорок семь. Я их пересчитывала каждое утро последние три года. Привычка — вторая натура, а у бессмертных натур хватает на целую коллекцию.

Курсанты элитного взвода. Лекция в девять сорок. Тема: «Поведенческие паттерны Ишметов третьей и четвертой стадии. Тактика нейтрализации». Я веду этот курс уже двенадцать лет, и каждый раз перед занятием чувствую себя актрисой, которая забыла, зачем вышла на сцену, но ноги помнят дорогу.

Я оделась без суеты. Серый брючный костюм, водолазка под горло — чтобы скрыть браслет, который я носила на шее на тонкой цепочке, как кулон. Старый, отцовский, аналоговый. Сегодня я не могла надеть его на руку — после ночного визита «гостей» на запястье остались характерные потертости, а вопросы курсантов мне были не нужны. Туфли на низком каблуке. Практично. Если придется бежать — не сломаю шею. Если придется драться — удар каблуком в коленную чашечку еще никто не отменял.

Зеркало в прихожей показало мне женщину двадцати пяти. Строгую, собранную, с пепельными волосами, убранными в низкий пучок. Глаза — вот что всегда выдавало. Они были слишком старыми для этого лица. Как два камня на дне ручья: гладкие, обточенные временем, и абсолютно сухие.

Кофе. Черный, без сахара. Бутерброд я есть не стала аппетита не было, да и желудок, при всей его идеальной регенерации, на нервной почве умел капризничать не хуже, чем у обычной смертной.

Транспорт я выбрала наземный. Метро после ночи в коллекторах вызывало у меня легкую тошноту, а такси — это лишние глаза, лишние камеры, лишние данные для С.У.К.И. Автобус семнадцатого маршрута — старый, дребезжащий, с потрескавшимися сиденьями из кожзама. В нем ездили те, кому не полагался служебный транспорт: лаборанты, уборщики, младшие научные сотрудники. И я. Преподаватель с особым статусом, который предпочитает вонять чужим потом, чем сидеть в стерильной капсуле.

Город за окном был безупречен. Как всегда. Чистые улицы, стеклянные фасады, голографическая реклама нового йогурта с пробиотиками для «укрепления клеточного иммунитета». Я смотрела на людей на остановках — на их запястья, на новые модели БК, поблескивающие матовым серебром. Вчера я бы не обратила внимания. Сегодня каждый браслет казался мне маленьким жерлом пистолета, приставленного к виску.

Спокойно, Рина. Ты идешь на работу. Ты ведешь лекцию. Ты — Октябрина Михайловна Сергеева, первая из Ишметов, не превратившаяся в Пустую, и твоя задача — научить этих щенков не умирать. Остальное — потом.

***

Аудитория 3-12. Третий этаж, западное крыло. Я вошла ровно в девять тридцать восемь, за две минуты до звонка. Курсанты элитного взвода уже сидели на местах — двадцать две спины, прямые, как линейки. Двадцать два лица, вымытых, выбритых, с одинаковым выражением старательной внимательности. Им было по девятнадцать-двадцать. Они пахли новым обмундированием и амбициями.

Я положила планшет на кафедру, не глядя на экран. Мне не нужны были слайды. Двенадцать лет — это не та цифра, при которой подглядываешь в конспект.

— Доброе утро, — мой голос прозвучал ровно, без следа ночной бури. — Садитесь. Хотя вы и так сидите.

Никто не улыбнулся. Элитный взвод не улыбается. Элитный взвод — это будущие офицеры зачистки, лучшие из лучших, отобранные по генетическим, психологическим и, подозреваю, родословным критериям. Они не шутят. Они конспектируют.

— Ишметы, они же мертвецы, как вам известно, — я начала без предисловий, облокотившись бедром о край кафедры и скрестив руки на груди, — это не метафора и не сленг. Это точное описание их физиологического состояния. На третьей стадии ретровирус «Ишмет» полностью подавляет активность префронтальной коры. Высшая нервная деятельность прекращается. То, что остается, — это ствол мозга, мозжечок и гипоталамус. Дыхание, движение, агрессия, пищевой рефлекс. Человек в классическом понимании этого слова — мертв. Тело — нет. И вот это «нет» — ваша главная проблема.

Я прошла вдоль первого ряда. Курсанты следили за мной глазами, но головы не поворачивали. Дисциплина.

— Почему? Потому что мертвое тело не боится боли. Не чувствует усталости. Не испытывает сомнений. А теперь добавьте к этому регенерацию. Ишмет третьей стадии восстанавливает поврежденные ткани в шесть-восемь раз быстрее обычного человека. Отстрелите ему руку — через сорок минут на месте культи начнет формироваться новая. Кривая, уродливая, с костяными шпорами вместо пальцев, но функциональная. Потому что вирус не знает эстетики. Он знает эффективность.

Я остановилась перед парнем во втором ряду. Светлые волосы, серые глаза, аккуратный шрам на подбородке. Он смотрел на меня с тем особым блеском, который я научилась распознавать за годы преподавания: смесь страха и восхищения. Он знал, кто я. Они все знали.

— Как обезвредить Ишмета? — я задала вопрос в пустоту и сама на него ответила. — Забудьте всё, чему вас учили на курсе огневой подготовки. Пули — это ерунда. Вы можете изрешетить Пустого как дуршлаг, и он продолжит ползти к вам, волоча за собой кишки, потому что его мозг не получает сигнал «больно, остановись». Ствол мозга не умеет бояться. Единственный надежный способ — разрушение продолговатого мозга. Точный удар в основание черепа. Нож, штык, шило — что угодно, что пройдет между первым и вторым шейным позвонком. Вы отключаете дыхательный центр. Тело перестает получать кислород. Регенерация без кислорода невозможна — это биохимия, а не магия. Ишмет падает. Через три минуты начинается необратимый некроз. Через час — биомасса, пригодная для утилизации.

Я вернулась к кафедре.

— Но есть нюанс. Четвертая стадия. Адапты. Те, у кого вирус активировался, но префронтальная кора частично уцелела. Они думают. Плохо, рывками, как лампочка на слабом аккумуляторе, но думают. И вот тут начинается самое интересное. Адапт не бежит на вас с открытым ртом, как Пустой. Адапт прячется. Адапт имитирует нормальное поведение. Адапт может заговорить с вами, попросить о помощи, назвать ваше имя — потому что вирус считывает нейронные паттерны жертвы и использует их как приманку.

Я сделала паузу. Тишина в аудитории стала плотной, осязаемой.

— Как отличить Адапта от человека? Смотрите на руки. Вирус перестраивает периферическую нервную систему, и первые изменения всегда начинаются с кончиков пальцев. Ногти темнеют, становятся полупрозрачными. Фаланги слегка удлиняются — на миллиметр, на два, но если вы привыкли смотреть, вы заметите. Второе — моргание. Адапт моргает реже. Намного реже. Потому что вирус оптимизирует расход энергии и отключает «лишние» рефлексы. Человек моргает пятнадцать-двадцать раз в минуту. Адапт — три-четыре. Считайте. Всегда считайте.

Я посмотрела на часы. Десять десять.

— Десять минут перерыв. Не выходите из аудитории. Вода в кулере, туалет — в конце коридора, но не советую: там ремонт, и запах такой, что даже Ишмет развернется.

Курсанты зашевелились. Кто-то потянулся, кто-то достал флягу. Я отошла к окну, спиной к ним, и позволила себе закрыть глаза на три секунды. Три секунды — это роскошь.

— Преподаватель Сергеева?

Я открыла глаза и обернулась. Передо мной стоял тот самый светловолосый из второго ряда. Вблизи он был еще моложе, чем казался. И еще наглее.

— Слушаю, курсант.

— Курсант Белов, — он вытянулся, но в его позе была не дисциплина, а вызов. — У меня вопрос. Если позволите.

— Перерыв для того и дан, — я скрестила руки. — Спрашивайте.

Белов оглянулся на товарищей. Те замерли, чувствуя, что сейчас будет что-то интересное. Щенки. Они обожают, когда кто-то пытается укусить преподавателя.

— Некоторые наши преподаватели, — он начал, тщательно подбирая слова, — в частности, полковник Громов на курсе тактической зачистки, учат, что Ишметов не нужно «понимать». Что попытка анализировать их поведение — это путь к эмпатии, а эмпатия к мертвецу — это профессиональная деформация, ведущая к гибели. Полковник Громов говорит, что Ишмет — это биологический мусор, и относиться к нему следует соответственно. Утилизировать. Без изучения, без классификации стадий, без вот этого вашего... — он чуть заметно поморщился, — ...считания морганий.

Пауза.

— Мой вопрос, преподаватель Сергеева: не кажется ли вам, что ваш подход — это не наука, а... сентиментальность? Что вы, простите за прямоту, относитесь к Ишметам как к людям, потому что сами... ну... — он не договорил, но его взгляд скользнул по моему запястью, скрытому рукавом водолазки.

Тишина в аудитории стала звенящей. Двадцать одна пара глаз уставилась на меня.

Я не моргнула. Не сжала кулаки. Не почувствовала гнева — нет, гнев был бы слишком простой эмоцией, а простые эмоции я научилась переваривать еще в тридцать. То, что я почувствовала, было похоже на холодный смех. Тихий, беззвучный, где-то в районе диафрагмы.

Мальчик. Милый, наглый, глупый мальчик. Ты даже не представляешь, как точно ты попал. И как далеко ты от правды.

— Курсант Белов, — я произнесла его фамилию так, как скальпель входит в ткань: точно, без давления, но с гарантией разреза. — Вы задали два вопроса. Отвечу на оба.

Я сделала шаг к нему. Не угрожающе — просто сократила дистанцию до той, на которой человек начинает чувствовать чужое дыхание. Он не отступил. Хорошо. Хоть в этом Громов его натаскал.

— Первое. Полковник Громов — прекрасный тактик. Я видела его в деле. Он умеет организовать зачистку квартала за сорок минут, с минимальными потерями среди личного состава. Я уважаю его профессионализм. Но полковник Громов за свою карьеру лично нейтрализовал одиннадцать Ишметов. Я — четыреста шестьдесят три. Из них девяносто семь — Адапты. Четырнадцать — на четвертой стадии, с сохраненной речью. Трое звали меня по имени. Один — по имени моей матери.

Белов сглотнул. Я видела, как дернулся кадык под его аккуратным воротником.

— Когда вы нейтрализовали одиннадцать, вы можете позволить себе считать их мусором. Это защитный механизм психики, и он работает. Но когда счет идет на сотни, «мусор» начинает иметь лица. И если вы в этот момент отключите голову и начнете стрелять наугад, вы убьете не Ишмета, а человека, который еще не до конца превратился. Адапта, которого можно было спасти. Или, что хуже, вы пропустите Пустого, притворившегося Адаптом, потому что не посчитали моргания. И этот Пустой откусит вам голову, пока вы будете размышлять о том, сентиментальность это или наука.

Я выдержала паузу. Дала словам осесть.

— Второе. Вы спросили, не отношусь ли я к Ишметам как к людям, потому что сама... — я намеренно не закончила его фразу, позволив недосказанности повиснуть в воздухе, как запах формалина. — Курсант Белов, я не отношусь к Ишметам как к людям. Я отношусь к ним как к задаче. К биологической системе, у которой есть входные данные, алгоритм и уязвимости. Понимание врага — это не сочувствие. Это математика. Если вы не можете отличить одно от другого, вам не в элитном взводе учиться, а в кружке макраме.

Кто-то в заднем ряду хмыкнул. Белов покраснел до корней волос, но выдержал мой взгляд. За это — плюс. Минус за наглость, плюс за хребет.

— Вопрос исчерпан? — спросила я.

— Так точно, — он сел, прямой, как штык.

Я вернулась к кафедре. Звонок прозвенел ровно в десять двадцать.

— Продолжаем. Четвертая стадия. Поведенческие аномалии Адаптов в замкнутом пространстве. Открывайте планшеты, страница сорок семь.

Лекция длилась еще сорок минут. Я говорила о том, как Адапты используют эхолокацию в темноте, как их мутировавшие сухожилия позволяют прыгать на три метра в высоту, как они реагируют на ультразвук и почему нельзя использовать светошумовые гранаты вблизи колонии — потому что вирус интерпретирует вспышку как сигнал к размножению и Пустые начинают сливаться в конгломерат. Я говорила спокойно, методично, с примерами из практики. Ни разу не повысила голос. Ни разу не посмотрела на Белова.

Когда я произнесла «занятие окончено, свободны», курсанты встали синхронно, отдали честь и вышли гуськом. Белов задержался на секунду у двери, словно хотел что-то сказать, но передумал и исчез в коридоре.

Я собрала планшет, поправила цепочку с браслетом на шее и направилась к лифту.

Третий этаж. Кабинет номер восемь.

Дверь была приоткрыта. Я постучала — один раз, формально — и вошла.

Кабинет был маленьким, стерильно-белым, с единственным окном, выходившим на внутренний двор Центра. За столом, заваленным папками и пустыми стаканчиками из-под кофе, сидел мужчина. Не тот, с кем я говорила ночью по видео. Не Аркадий Львович.

Этот был моложе. Лет сорок, может, сорок пять. Худой, с острыми скулами и тонкими губами, которые казались сжатыми в линию. Волосы — темные, зачесанные назад с педантичной аккуратностью. На запястье — новый БК последней модели, матово-черный, без единой царапины. Он не встал при моем появлении. Не протянул руку. Просто поднял глаза от экрана и посмотрел на меня так, как патологоанатом смотрит на труп: с профессиональным интересом и полным отсутствием личной вовлеченности.

— Октябрина Михайловна Сергеева, — произнес он. Не вопрос. Констатация. — Садитесь.

Я села. Стул был жестким, пластиковым. Не для гостей. Для подчиненных.

— Майор Корнев, — представился он, не меняя интонации. — Ваш новый куратор. С сегодняшнего дня.

— Приятно познакомиться, майор, — я вложила в эту фразу ровно столько теплоты, сколько в ледяную воду. — А где полковник Иванченко? Иван Викторович. Мой предыдущий куратор.

Корнев не моргнул.

— Полковник Иванченко переведен. Его зона ответственности больше не включает работу с носителями особого статуса.

— Переведен куда?

— Информация служебная.

Я кивнула. Ожидаемо. Как в шахматах: первый ход — банальность, второй — тоже. Интересно, когда начнется игра.

Корнев открыл папку перед собой. Тонкие пальцы с коротко остриженными ногтями перевернули страницу.

— Я изучил ваше досье, Октябрина Михайловна. Впечатляет. Семьдесят пять лет, статус Первой, двенадцать лет преподавательской деятельности, четыреста шестьдесят три подтвержденных нейтрализации. Вы — ценный актив Службы.

Он сказал «актив» так, как говорят «инвентарь».

— Именно поэтому, — он поднял глаза, — руководство приняло решение освободить вас от преподавательской нагрузки.

Мои пальцы, лежавшие на коленях, не дрогнули. Я тренировала это десятилетиями. Но внутри что-то оборвалось. Тихо, без звука, как нитка, которую перерезали тупыми ножницами.

— Освободить, — повторила я. Голос ровный. — Это эвфемизм для увольнения, майор?

— Нет. Это отпуск. Оплачиваемый, разумеется. Полный социальный пакет сохраняется. БК — тоже. — Он чуть улыбнулся, и эта улыбка не коснулась глаз. — Вам нужно отдохнуть, Октябрина Михайловна. Семьдесят пять лет — это срок. Даже для... особенного организма. Накопленная усталость, эмоциональное выгорание, профессиональная деформация — все это фиксируется в ваших последних отчетах. Мы заботимся о своих.

Мы заботимся о своих.

Я смотрела на его тонкие губы и думала о том, как удобно заботиться о ком-то, кого ты одновременно убираешь с дороги. Лекции — это был мой единственный канал информации. Единственное место, где я видела курсантов, слышала, чему их учат, понимала, как меняется доктрина С.У.К.И. Убери меня из аудитории — и я слепа. Изолирована. Одна.

— На какой срок? — спросила я.

— Бессрочно. До особого распоряжения.

— А если я откажусь?

Корнев сложил руки на папке. Его пальцы были сухими, без единого кольца, без мозолей. Руки человека, который никогда в жизни не держал ножа.

— Октябрина Михайловна, — его голос стал мягче, и эта мягкость была страшнее любого крика, — вы знаете протокол. Отказ от предписания куратора для носителя особого статуса классифицируется как «поведенческая аномалия». А аномалии, как вы сами сегодня учили курсантов, подлежат... изучению. В условиях стационара.

Он не угрожал. Он цитировал правила. И это было хуже любой угрозы, потому что правила — это не эмоции. Правила не передумают.

Я медленно встала. Стул скрипнул.

— Когда начинается мой отпуск?

— С этой минуты, — Корнев не поднял головы, уже уткнувшись в следующую папку. — Пропуск в Центр будет деактивирован к концу дня. Личные вещи из кабинета можете забрать через службу доставки. Курьер привезет их вам домой.

Домой. В квартиру, которую этой ночью уже приходили «проверять». В квартиру, где на паркете еще, наверное, остались следы сероватой пены.

— Благодарю за заботу, майор, — я произнесла, и мой голос был сухим, как песок. — Передайте полковнику Громову, что я полностью согласна с его методологией. Ишметов действительно не нужно понимать. Их нужно просто считать.

Корнев на секунду замер. Потом кивнул, не поднимая глаз.

Я вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и встала в коридоре. Белый, стерильный, с гудением ламп дневного света. Мой старый браслет на шее, под водолазкой, вдруг стал горячим, как уголь. Я прижала к нему ладонь и почувствовала, как под кожей бьется пульс — мой собственный, ровный, идеальный, проклятый пульс человека, который не может умереть, но которого только что похоронили заживо.

Отпуск.

ГЛАВА 3. Коробка

Мне пять лет, и моя вселенная ограничена четырьмя стенами крохотной комнаты с единственным, размером с ладонь, окном под потолком. В пыльном луче света танцуют соринки. Я сижу на полу, обхватив колени, и мне кажется, что я и есть эта комната. Тесная, запертая, без дверей.

Напротив меня, по ту сторону тяжелой чугунной решетки, встроенной прямо в дверной проем, сидит папа. Он пахнет старым табаком, чертежной бумагой и чуть-чуть йодом.

— Папа, мне тесно, — шмыгаю я носом. — Выпусти меня.

— Я не могу, Ринка, — его голос мягкий, но в нем звенит сталь, которую я пока не понимаю. — Ты же помнишь, что было вчера. Ты не узнала меня. Ты хотела откусить мне горло.

Я хмурюсь. Я не хотела. Это хотела она. Та, что живет у меня в животе и иногда поднимается к горлу, делая глаза чужими, а зубы — слишком острыми.

— Представь, что внутри тебя есть тяжелый железный ящик, — говорит папа, придвигаясь ближе к прутьям. Его пальцы, сильные и теплые, обвивают холодный металл. — Твоя злость, твой голод, твоя она — всё это мы сейчас положим туда. И захлопнем крышку. Слышишь щелчок?

— Слышу, — шепчу я.

Но он не понимает. Щелчок раздается не в воображении. Он звучит у меня в голове, отдаваясь эхом в зубах. И вдруг я понимаю страшную вещь: ящик есть. Но внутри него сидит не она. Внутри него сижу я. А наружу, сквозь прутья решетки, смотрит что-то другое.

— Молодец, — улыбается папа, и его глаза блестят. — Ты умница, Рина. Держи крышку закрытой. Что бы ни случилось.

Крышка хлопнула. Я открыла глаза, и пыльный луч из прошлого рассыпался искрами от вспышки светошумовой гранаты.

Грохот вывернул сознание наизнанку. Дверь моей спальни не просто открылась — она влетела внутрь комнаты сияющей занозью из композитного волокна и мяса.

Я скатилась с кровати на пол еще до того, как осколки ударились о паркет. Инстинкт, который папа учил меня запирать в ящик, сейчас работал без его разрешения. Зрачки сузились, адаптируясь к дыму за долю секунды. Сердце билось ровно. Шестьдесят ударов в минуту. Ни одним больше.

В проеме стояли они. Элитный взвод. Выпускники прошлого года. Те самые «щенки», которым я читала лекции.

— Октябрина... Михайловна... Сергеева, — прохрипел командир.

Я прижалась спиной к стене и присмотрелась. Что-то было не так. Они двигались рывками, словно их суставы смазали клеем, а потом дали высохнуть. На их запястях поблескивали новые модели БК.

Но хуже всего было лицо командира. Его нижняя челюсть неестественно отвисла, а кожа на шее вздулась пульсирующими желваками. Вирус. Ускоренная, неконтролируемая пролиферация. Браслеты не просто подавали сигнал — они впрыскивали им катализатор прямо в кровоток. Они мутировали прямо в моей спальне.

— Вы... имеете право... — командир сделал шаг вперед. Его кадык дернулся, хрящи с хрустом перестраивались, пытаясь адаптировать глотку под новые, чужие. — На... на... ад-во-ка-та...

Он пытался зачитать мне права. У него отвалился коренной зуб, плюхнувшись на паркет, а из десны потекла не кровь, а густая серая слизь. Рядовой справа стоял в странной позе: его левая рука вывернулась назад, ломая кости предплечья, чтобы освободить место для прорывающегося костяного нароста, но он продолжал держать на мне шокер, не моргая.

Раз, два, три... двадцать пять. Он не моргал уже полминуты. Четвертая стадия. Или переходная.

— Пр-ро-то-кол... три... семь... — просипел командир, и его глаза закатились, показывая белки, покрытые тонкой сеткой лопнувших капилляров.

Они были сломаны. Служба включила их, как бензопилы, и бросила в мясо.

Я не стала ждать, пока их нейросети синхронизируются для залпа. Движение было экономным, отточенным десятилетиями. Я нырнула рукой под подушку, нащупывая холодный металл пневматического шприца. Папина игрушка. Аналоговый ингибитор.

Вскочив, я сократила дистанцию. Командир дернулся, пытаясь поднять шокер, но его перестроенные мышцы предали его — он упал на колено. Я вогнала иглу шприца ему в сонную артерию, прямо под пульсирующий желвак, и нажала на поршень.

Янтарная жидкость ушла под кожу. Командир дернулся, издал звук, похожий на скрежет металла по стеклу, и рухнул набок. Его челюсть наконец-то отвалилась окончательно, повиснув на лоскуте кожи.

Второй рядовой, тот, что не моргал, издал гортанный вой и бросился на меня. Я не стала тратить второй заряд. Я шагнула ему навстречу, уклоняясь от неловкого, но смертоносного замаха, и ребром ладони нанесла короткий, хлесткий удар точно в основание черепа. Разрушение продолговатого мозга. Ствол мозга отключился. Тело осело, как марионетка с обрезанными нитями, и тяжеловесно грохнулось на пол, задевая мою ногу.

Третий стоял в коридоре. Он смотрел на меня, и его лицо было перекошено гримасой боли — его собственный организм жрал его изнутри. Он открыл рот, видимо, чтобы снова попытаться произнести номер статьи, но вместо слов из глотки вырвался клубок серой пены. Я швырнула в него тяжелый стеклянный пепельный стакан с тумбочки. Он даже не поднял рук, чтобы защититься. Стакан разбился о его лоб, и он медленно, как в замедленной съемке, сложился на пол, захлебываясь собственной слюной.

В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением браслетов на их запястьях и моим собственным, ровным дыханием.

Я шагнула через тело командира. Время. У меня было минуты три, пока их БК не зафиксируют потерю связи и не отправят сигнал тревоги в Центр.

Я подошла к шкафу в прихожей, отодвинула вешалки и нажала на нижнюю панель. Раздался тихий щелчок. Фальш-дно откинулось.

Тревожный чемоданчик. Я собирала его каждый месяц на протяжении последних пяти лет, меняя только содержимое. Внутри лежали вещи, которые не регистрировала ни одна база данных С.У.К.И.: толстая кожаная тетрадь в промасленных листах — отцовский дневник с расчетами ретровируса; шесть ампул с янтарной жидкостью — аналоговые ингибиторы, синтезированные по его формулам; и старый, тяжелый револьвер с семью экспансивными пулями. Браслеты блокировали электронику и энергию, но свинец и кинетика им были не страшны.

Я защелкнула замки, перекинула ремень через плечо и подошла к окну в гостиной.

«Пожарная лестница» за окном сейчас была оччень кстати. Два года назад, когда мы пили у меня на кухне дешевый коньяк, Иван посмотрел на это окно, потом на меня, и сказал: «Ринка, город меняется. Служба становится... нетерпеливой. Я не могу оставить тебя без черной лестницы». Он прорезал в стене технический люк и приварил внешнюю лестницу, замаскировав её под вентиляционный короб.

Я вылезла на холодный металл. Ночной ветер ударил в лицо, пахнуло озоном и гарью. Внизу, в переулках, уже выли сирены. Стерильный город просыпался, чтобы начать зачистку.

Я посмотрела на свою ладонь. Старый аналоговый браслет, спрятанный под рукавом, тихо тикал, отсчитывая время.

ГЛАВА 4. Слепые зоны

Люк канализационного коллектора пах ржавчиной, вековой пылью и, если принюхаться, легким оттенком чужой безумной надежды. Для меня это был запах свободы.

Я спустилась по скоб-лестнице, и тяжелая чугунная крышка с гулким стуком захлопнулась над головой, отрезая свет города. Внизу, в брюхе старой канализации и заброшенных веток метро, нейросеть С.У.К.И. была слепа. Бетонобойные своды, метровый слой грунта и свинцовая пыль давали идеальное экранирование. Здесь не было камер. Здесь не было всевидящего ока браслетов. Здесь была только темнота и эхо моих собственных шагов.

Я шла по шпалам «Кольцевой-7», ориентируясь в темноте благодаря зрению, которое вирус «Ишмет» любезно предоставил мне с рождения.

Туннель вывел меня на старую служебную площадку технического уровня. Я нажала на скрытую панель, и тяжелая гермодверь, не регистрируемая ни в одной цифровой базе, со скрипом отползла в сторону.

Я вышла на поверхность. Это была ничейная земля. Буферная зона, где асфальт Центрального района, сияющий, как стекло, переходил в потрескавшийся бетон Периферийного сектора — того самого «неблагополучного» района, куда солнечные лучи заглядывали лишь по расписанию. Улица, разделявшая их, была пуста. С одной стороны — иглы небоскребов, утопающие в утренней дымке. С другой — серые, низкие «ульи», где жили те, кому не хватило генома для элиты.

Воздух здесь был другим. Он не пах озоном и синтетическими фитонцидами, которыми С.У.К.И. стерилизовала Центр. Здесь пахло вареной капустой, сырой штукатуркой и дешевым стимулятором, который жгли в кустарных лампах, чтобы заглушить тошнотворный сладковатый запах гниющей биомассы, просачивающейся из нижних коллекторов. Я видела, как за мутными, заклеенными бумагой окнами «ульев» мелькают тени. Люди. Те самые восемьдесят процентов, которые кормили этот город своим трудом, своей кровью и, в конечном итоге, своим телом. Мой вирус, чувствуя их смутный, животный страх, даже сквозь бетон и сталь тихо мурлыкал где-то в районе солнечного сплетения. Он хотел их. Он всегда хотел их. Но я была сильнее. Я заставляла его ждать, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Натянув капюшон, я двинулась вдоль глухой стены трансформаторной подстанции. Мне нужно было найти точку перехода, старый грузовой шлюз, через который контрабандисты таскали контрафактные реактивы.

Но на углу, у мусорного бака, который Служба почему-то не удосужилась демонтировать, стояла женщина.

Я замерла, правая рука инстинктивно скользнула к пневматическому шприцу в кармане. Но тут женщина повернула голову, и я узнала эти глаза. Немного разные: левый чуть косил, правый смотрел жестче.

— Риночка? — голос был незнакомым. Глубоким, бархатистым, без хрипоты. Но интонация... интонация была той самой.

Марта. Марта Волкова, папина лаборантка. Еще неделю назад я навещала ее в хосписе. Системный фиброз, отказ почек, возраст девяносто пять. Она тогда больше напоминала мумию, обтянутую пергаментной кожей, чем человека.

Сейчас на меня смотрела женщина лет сорока трех. Кожа — гладкая, натянутая, с легким, неестественным для ее возраста здоровым румянцем. Седые волосы исчезли, уступив место густой, пепельно-русой шевелюре.

— Тётя Марта? — я убрала руку от шприца, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ох, Ринка, милая! — она всплеснула руками. Движения были плавными, но в них чувствовалась какая-то механистичная точность. — Ты только посмотри на меня! Посмотри!

Она подставила лицо под тусклый свет фонаря. Я смотрела и чувствовала, как по спине ползет ледяной липкий ужас. Это не было омоложением. Это была оптимизация. Вирус не восстанавливал ткани — он их перестраивал, создавая идеальную, прочную биомассу.

— Фиброз ушел! Суставы не болят! — тараторила она, и в ее глазах горел лихорадочный, фанатичный огонек. — Я себя чувствую так, будто мне снова чуть больше сорока! Они сказали, что новый браслет — это прорыв. Они сказали, что теперь мы будем жить вечно!

Она восторженно подняла левую руку. На запястье красовался новый БК. Матово-черный, без единой царапины, с пульсирующим фиолетовым индикатором. Я знала, что этот индикатор означает. Он не просто отслеживал пульс. Подобные были у ишметов. Только нам они впрыскивали успокаительное. Здесь же было нечто иное, то, от чего ученые города отказались давно. Катализатор. Разработка этой версии была заморожена. Вещество переделывало нервную систему и в конечном счете отключало высшую нервную деятельность. Проще говоря перестраивало реакции человека, то как он чувствует, как думает и как решения принимает. Служба даже дизайн не сменила.

— Это замечательно, тётя Марта, — произнесла я. Мой голос звучал ровно, почти ласково. Маска «хорошей девочки Октябрины» идеально легла на лицо.

Марта вдруг осеклась. Лихорадочный блеск в ее глазах на секунду померк, уступая место чему-то старому, знакомому. Проницательности. Та самая Марта, которая умела находить ошибки в моих и отцовских расчетах по одной лишь косой строчке.

— Риночка... — она нахмурилась, и на ее гладком лбу не появилось ни одной морщины, что выглядело до жути неестественно. — Который час?

— Шесть десять.

— Но... почему ты здесь? В Периферийном секторе? — Она посмотрела на мой капюшон, на мою сумку. — Сейчас начинается первая волна синхронизации. Все носители должны быть в Центре. На процедуре. Где Иван? Где твой эскорт?

В ее голосе прорезалась тревога. Настоящая, человеческая тревога. Где-то глубоко, под слоями вирусной эйфории, ее мозг еще помнил, что такое страх.

Я посмотрела ей прямо в глаза. И солгала. Так же спокойно, как вчера читала лекцию курсантам.

— Процедура прошла успешно, тётя Марта, — я чуть усмехнулась, изобразив легкую усталость. — Аркадий Львович лично контролировал. Но у меня теперь новый куратор. Майор Корнев. Он снял меня с лекций и дал задание в поле. Проверка периметра, сбор анамнеза по сектору. Ты же знаешь, как они ценят мой... опыт.

Марта замерла. Она смотрела на меня, и я видела, как ее обновленный, оптимизированный мозг пытается найти в моих словах нестыковки. Но протоколы С.У.К.И. были для нее святыней. А я была Первой. Если Служба сказала, что мне дали задание, значит, так оно и есть.

Напряжение медленно покидало ее плечи. Фиолетовый индикатор на ее новом браслете мигнул, впрыскивая очередную микродозу эндорфинов и ингибиторов страха. Лицо снова расплылось в блаженной улыбке.

— Ох, слава Вселенной, — она выдохнула и даже прижала ладонь к груди. — Я так испугалась, Ринка. Так испугалась. Я думала, они тебя... ну, ты же понимаешь. Что тебя списали. А они тебя оставили. Оставили еще пожить.

Эти слова повисли в сыром утреннем воздухе, тяжелые, как свинцовый гроб. Она думала, что «списали» — это смерть. Она не понимала, что «оставили пожить» — это просто отсрочка. Что ее «молодость» — это не подарок, а подготовка субстрата. Что через несколько часов ее префронтальная кора просто отключится, и она станет идеальной, вечно молодой, вечно послушной клеточкой в едином биологическом организме Службы.

— Да, тётя Марта, — тихо сказала я. — Меня оставили.

— Ну, беги тогда, милая, не задерживайся, — она похлопала меня по плечу. Ее ладонь была теплой, но прикосновение казалось чуть слишком сильным, рассчитанным. — А я пойду в Центр. На вторую волну. Сказали, что после второй волны мы вообще летать сможем!

Она развернулась и зашагала по направлению к сияющим иглам Центрального района. Ее походка была идеальной. Слишком идеальной. Словно она не шла, а скользила по заданному нейросетью маршруту.

Я стояла и смотрела, как она уходит. Как идет на заклание, радуясь тому, что нож достаточно остер.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Аналоговый браслет тикнул, отсчитывая еще одну минуту. Развернувшись, шагнула в темный провал грузового шлюза. Тяжёлая гермодверь за моей спиной закрылась с тихим, шипением, отрезая мир «улучшенных» людей. Внутри пахло сыростью, машинным маслом и старой пылью. Я прислонилась спиной к холодной бетонной стене, сползла на корточки и достала из чемоданчика толстую кожаную тетрадь. Нужно успокоиться и перевести дух, продумать как более осторожно попасть в нужное место.

Перелистывая потемневшие от времени и пота страницы, я остановилась на самых первых записях. Бумага здесь была особенно хрупкой, а почерк отца — резким, рваным, выдающим страх человека, который писал. Я знала эти строки наизусть, но сейчас, в тишине подземелья, мне нужно было прикоснуться к ним снова. Нужно было вспомнить, с чего все началось. То, чего я не помнила, но что навсегда врезалось в мою кровь.

Мир не рухнул в одночасье. Он сгнил. Сначала появились они — Ишметы. Волна живых мертвецов, которую позже в сводках С.У.К.И. назовут «Великим Некрозом», накрыла планету с пугающей, математически выверенной скоростью. Люди таяли, как цифры в убывающей прогрессии.

Родители бежали. Мама — тяжелая, на девятом месяце, с огромным, туго натянутым животом, в котором росла я. Папа тащил рюкзак, поддерживая ее под локоть. Они не задерживались ни в одном доме дольше, чем на одну ночь. Сон вполглаза, еда на бегу, постоянный запах гари и разложения. Мама писала в своем дневнике, что я толкалась каждый раз, когда мы слышали их вой. Будто я уже тогда понимала, от чего мы бежим.

Но самым страшным были не мертвецы. Самым страшным оказались живые. Когда запасы еды закончились, а надежда иссякла, люди начали жрать друг друга быстрее, чем вирус — их самих. Мародеры, банды, «чистильщики» — они стреляли в спину за банку тушенки и насиловали в подвалах ради забавы. Живой человек с ружьем был опаснее сотен Пустых.

Им посчастливилось. Или наоборот. Они нашли окружную больницу на окраине мертвого города. Мародеры еще не добрались до складов, и внутри все еще пахло стерильностью и хлоркой. Они пробрались туда через черный ход, надеясь найти антибиотики и бинты для мамы — у нее начались схватки, слишком рано, на восьмом с половиной месяце. Но они не учли, что звук их шагов привлечет не только людей.

Они вышли из тени реанимационного отделения. Десяток Пустых. Папа схватил маму за руку, и они побежали. В коридоре второго этажа один из них выскочил из палаты. Мама, несмотря на вес и боль, толкнула папу вперед, а сама замахнулась тяжелым кислородным баллоном. Мертвец упал, но его челюсти уже сомкнулись на ее предплечье, разорвав кожу до кости.

Папа застрелил его в упор. Но было поздно.

В дневнике отец описывал это сухо, медицинским языком, но я чувствовала, как дрожала его рука, когда он выводил буквы. Превращение у мамы прошло не за часы. За минуты. Вирус, мутировавший в ее ослабленный, истощенный беременностью организм, сжег ее нервную систему за четыре минуты. Я читала эти строки и видела, как ее вены почернели, проступив сквозь кожу, как из глаз пошла густая черная кровь. Она перестала кричать и начала шипеть.

Они заперлись в операционной. Папа, великолепный хирург, чьи руки спасли тысячи жизней до конца света, понял, что она уходит. Что через минуту она бросится на него. Но он также знал, что я, застрявшая в ее теле, умру вместе с ней, если ее сердце остановится.

Он привязал ее к операционному столу ремнями безопасности из разбитой машины, которые они везли с собой. Она билась, рвала связки, ее челюсть щелкала, пытаясь перегрызть собственную кожу. Папа плакал. Его слезы падали на ее чернеющую грудь. Но руки его не дрожали. Скальпель скользнул идеально ровно. Кесарево сечение в полумраке, под светом единственной галогенной лампы, под аккомпанемент ударов ее тела о ремни и ее собственного, уже нечеловеческого воя.

Он достал меня. Живую. Теплую. Розовую, как обычного, здорового младенца. Он завернул меня в стерильную простыню и прижал к себе, отворачиваясь от стола, где его жена окончательно переставала быть человеком.

Но она не умерла тихо. Мать рванула ремни, с хрустом ломая собственные запястья, и бросилась на него. Ему пришлось стрелять в нее из револьвера, не отпуская меня, чтобы пульсирующая отдача не повредила мне позвоночник. Кровь матери брызнула на мою щеку. Горячая, черная, пахнущая медью и гнилью. Это был мой первый прямой контакт с вирусом. Не через плаценту, а сквозь кожу. Он запер ее тело в морге больницы, а сам бежал в ночь, прижимая к груди сверток. И эта черная кровь, въевшаяся в мои поры, стала тем самым катализатором.

Он назвал меня Октябриной. Потому что я родилась в октябре, в месяце, когда мир окончательно сошел с ума.

Первые годы я была обычным ребенком. Но вирус, попавший в мою кровь через плаценту и сквозь кожу в те последние, страшные минуты, не исчез. Он спал. А потом, когда мне исполнилось пять, он проснулся. Начались припадки. Я падала на пол, билась в судорогах, мои глаза закатывались, а из горла вырывался не детский плач, а голодный, утробный вой. Я превращалась. В маленького, страшного монстра, который хотел разорвать отца.

Именно тогда он построил ту самую комнату с решеткой. Именно тогда он начал вести этот дневник, пытаясь понять, как загнать мою «сущность» обратно в коробку. Как спасти меня от того, чем я становлюсь.

Я закрыла дневник. Кожаная обложка была теплой от моего прикосновения.

В тишине коллектора я снова услышала ровное, идеальное тиканье аналогового браслета. Папа не смог меня вылечить. Он смог лишь замедлить процесс, создав этот костыль из шестеренок и химии. Но он дал мне время. Семьдесят лет времени.

Я убрала тетрадь в чемоданчик и встала. Колени хрустнули — единственная слабость моего «совершенного» тела, которая напоминала мне о том, что я все еще человек. Тайник отца, вот что нужно. Укреплённое, безопасное место, там я найду не достающие ответы.

ГЛАВА 5. Наследство

Путь до промзоны занял три часа. Тоннели менялись: бетон уступал место кирпичу, кирпич — ржавому гофрированному металлу. Я шла на автопилоте, позволяя мышцам, не знающим усталости, механически переставлять ноги, пока разум переваривал прочитанное.

Старая насосная станция на окраине Промзоны-4 выглядела как гигантский скелет мертвого зверя. Я нащупала в стене скрытый механизм, сдернула ржавый рычаг, и кусок фальш-стены бесшумно отъехал в сторону.

Внутри было сухо. Пахло озоном и старой бумагой.

Я включила тусклый аварийный свет. Помещение было оборудовано с педантичной тщательностью, свойственной моему отцу. Стеллажи с оружием: не только мой пневматический шприц, но и два настоящих, короткоствольных «Громовера», коробки с экспансивными пулями, связки гранат. Отец любил «Громоверы», считал их надежной заменой «Грача» с бронебойными пулями, но более легкие за счет полимерной рамки. Рядом — термос с жидким азотом, а в нем — десятки ампул с янтарной жидкостью. Запас ингибиторов. Хватило бы на десять лет.

Но мое внимание приковал сейф в углу. Биометрический сканер. Я прижала ладонь к стеклянной пластине. Щелчок. Он узнал меня. Узнал кровь, которую он сам же и модифицировал.

Внутри сейфа не было золота или валюты, которая давно превратилась в прах. Там лежали они. Толстые, переплетенные вручную тетради. Не дневники выживальщика. Лабораторные журналы.

Я села на пыльный ящик, достала первую тетрадь и открыла ее. Страницы были испещрены формулами, графиками, схемами спиралей ДНК. Я читала, и с каждой страницей мир, который я знала, рушился, уступая место чему-то гораздо более страшному.

Вирус «Ишмет» не был болезнью. Не был биологическим оружием. Это было лекарство.

Отец описывал процесс ускоренной регенерации. Попытку заставить клетки делиться без ошибок, восстанавливая ткани мгновенно. Мечта о победе над старостью. Но для запуска и стабилизации процесса требовался «биологический якорь». Специфическая нейронная архитектура, уникальная структура белка. Мозг и кровь ученого, создавшего вирус. Или его прямых потомков.

Я перевернула страницу, и мое дыхание сбилось. «Я нашел их, — писал отец. — Потомки создателя. Иван Викторович Иванченко и его семья. Их ДНК — это матрица. Их нервная система — единственный совместимый биологический процессор для управления сетью регенерации».

Иван. Мой наставник. Мой куратор. Человек, который учил меня считать моргания и стрелять в ствол мозга. Центр не просто «перевел» его. Они похитили его, потому что он был ключом. Его мозг, его кровь, его нервная система — это и есть тот самый живой биологический сервер, к которому теперь подключаются новые браслеты. «Великая синхронизация», которую планировал Аркадий Львович — это не просто обновление прошивки. Это загрузка сознания миллионов людей в нейронную сеть Ивана. Они превращают его в центральный процессор для улья.

Я провела дрожащим пальцем по строчке, где почерк отца становился резким. «Человеческий фактор. Разбитая пробирка. Вирус мутировал и вышел из-под контроля. Эпидемия. Мы хотели дать людям вечность, а дали им гниение. Теперь Служба хочет использовать Ивана, чтобы не просто лечить, а объединить. Создать единый организм, где индивидуальность будет подавлена. Я провел три итерации улучшения процесса. Проект Химера. Все неудачны. Субстрат отторгает оптимизацию, тело мутирует, отращивая лишнее — костяные наросты, дополнительные суставы. Те самые Адапты. Я понял, что если продолжу, они заберут Ивана и сделают из него роутер для их проклятой сети. Я сворачиваю проект. Я саботирую их данные. Я прячу Рину».

Я закрыла глаза. Шесть миллиардов мертвых. Из-за чьей-то неосторожности.

В самом конце тетради лежал сложенный вчетверо лист. Не научный отчет. Просто лист плотной, дешевой бумаги, пожелтевший от времени и покрытый пятнами, похожими на высохшие слезы.

«Моя девочка. Моя Ринка. Если ты читаешь это, значит, мои расчеты верны, и я мертв. Или, что еще хуже, Служба добралась до Ивана и подключила его к Ядру. Ты не биологический ключ, Ринка. Ключ — это Иван. Но у тебя есть то, чего нет у него. Твоя кровь, модифицированная моими экспериментами, несет генетический патч. Аналоговый браслет, который ты носишь, — это не просто ингибитор. Это ретровирусный передатчик. Он блокирует твое превращение, но если ты введешь себе янтарную жидкость и подключишься к центральному узлу — к Ивану — твой организм станет антивирусом. Ты можешь переписать команду. Не убить сеть, а заставить ее отторгнуть вирус. Заставить их идеальную биомассу распасться. Но для этого тебе нужно добраться до Ядра. И тебе нужно будет смотреть в глаза Ивану, когда будешь делать это. Прости меня, Ринка. Прости за то, что сделал тебя бессмертной. Прости за ту маленькую комнату с решеткой, где я запирал тебя, когда ты была маленькой и боялась сама себя. Я хотел спасти тебе жизнь, но в итоге лишил тебя права на смерть. Я забрал у тебя твою семью, твою старость, твою нормальную жизнь. Помнишь, как мы пили чай на кухне, и ты спрашивала, почему небо серое? Я тогда соврал, что это просто тучи. Прости за эту ложь. И за все остальные. Живи, Ринка. По-настоящему. С болью, со старостью, с правом на ошибку. Твой изъян — это единственное, что делает тебя живой. Ты — мое лучшее творение. Не вирус. Ты. Люблю тебя. Твой папа».

Я сидела в тишине подземелья, сжимая лист так сильно, что бумага хрустнула. Мое лицо было неподвижно. Вирус, чувствуя стресс, мгновенно выбросил в кровь дозу эндорфинов, пытаясь выровнять мой эмоциональный фон. Мышцы лица не дрогнули. Но внутри меня что-то разрывалось на куски. Кричало.

Я моргнула. Слезные железы, которые я не использовала десятилетиями, предательски дрогнули. Одна горячая, соленая капля прорвалась сквозь химический барьер и упала на пожелтевшую бумагу, расплыв чернильную букву «Р».

Я прижала лист ко лбу, вдыхая запах старой бумаги и слабого, едва уловимого запаха его старого табака, который, казалось, остался на этих страницах навсегда. Закрыла глаза.

На моей шее, под водолазкой, тихо, размеренно и безжалостно тикал аналоговый браслет. Тик. Тик. Тик. Отсчитывая время. Отсчитывая мою человечность.

Я медленно выдохнула, втягивая запах пыли и озона. Я позволила вирусу подавить спазмы диафрагмы, позволила ему высушить слезы. Когда я открыла глаза, в них не было больше боли. Только холодный, математически выверенный расчет.

— Я поняла, папа, — прошептала я в пустоту, убирая письмо во внутренний карман, прямо к сердцу. — Я найду их сеть. И я отключу Ивана. Даже если мне придется убить каждого, кто стоит между нами.

Мысли роем носились в голове. Проект Химера. Отец не говорил о нем ничего, в тайне проводил эксперимент. Я обернулась и посмотрела на сейф, в нем лежала еще одна папка, относительно других совсем не поврежденная временем. Хотя со смерти отца прошел не один год.

Я аккуратно убрала его прощальное письмо во внутренний карман, прямо к сердцу, и потянулась за папкой. Плотный полиэтиленовый файл был идеально чистым, без желтизны и пыли. Отец запечатал его в вакуумный пакет еще до того, как спрятать в сейф. Он знал, что к этому документу придется вернуться. Или что его придется уничтожить. Но он не смог. Ученые — народ сентиментальный, даже когда создают монстров.

Я вскрыла пакет, достала тонкую стопку листов и уселась на пол, подставив под спину холодный стальной ящик.

«Проект Химера. Цель: декупляция», — гласил заголовок.

Я жадно побежала глазами по строчкам. Отец пытался отвязать вирус от нейронной архитектуры Ивана. Поняв, что Служба хочет использовать моего наставника как живой процессор для улья, папа решил создать автономную версию регенерации. Такую, которая не требовала бы центрального «якоря». Для этого он внедрил в ретровирус дополнительный ферментный контур, заставляющий организм не просто восстанавливать ткани, а адаптироваться к повреждениям в реальном времени.

Результат был описан сухим, клиническим языком, от которого у меня по спине поползли ледяные мурашки.

Тело, получившее команду «выживай любой ценой» и инструмент для мгновенной мутации, начинало перестраивать себя на ходу. Если носитель получал огнестрельное ранение, вирус не просто закрывал рану. Он наращивал на месте ушиба костяную пластину, плотнее кевлара. Если человеку приходилось прятаться в узких щелях, его суставы размягчались и дублировались, позволяя вывихивать и вправлять конечности по щелчку. Пальцы удлинялись на пару миллиметров, чтобы увеличить площадь тактильных рецепторов для навигации в темноте.

Так рождались Адапты.

Но отец не был бы собой, если бы не описал главную, самую страшную деталь. Вирус не понимал концепции «человеческого облика». Он понимал только эффективность. И человеческий мозг, эта хрупкая, энергозатратная сеть из миллиардов синапсов, не успевал за физическими изменениями тела.

«Адапт сохраняет сознание, — писал отец, — но его нервная система работает в режиме перегрузки. Они чувствуют каждую ломающуюся кость. Они чувствуют, как вирус рвет их мышцы, чтобы прирастить новые. Они кричат, Рина. Они кричат не от злобы, как Пустые. Они кричат от боли. И самое страшное — они понимают, что с ними происходит. Они молят о смерти, но их голосовые связки мутируют, превращая мольбу в ультразвук, который привлекает сородичей».

Я сжала листы так, что пальцы побелели. Я вспомнила курсантов, которым вчера читала лекцию. Я вспомнила их глаза, полные страха и отвращения, когда я говорила об Адаптах. Мы думали, что Адапты — это просто промежуточная стадия. Ошибка природы.

Но это была не ошибка. Это был тупик эволюции.

Я перевернула страницу. Раздел назывался: «Терминальная стадия. Интеграция».

То, что происходило с Адаптом в финале, не было смертью в привычном понимании. Это была капитуляция. Мозг, измученный постоянным болевым шоком и колоссальным расходом глюкозы на поддержание мутировавшей плоти, просто сдавался. Префронтальная кора, отвечающая за личность, память и эмпатию, отключалась первой. Вирус, считывая падение нейронной активности, воспринимал это как сигнал к финальной оптимизации.

Начиналась «Интеграция».

Отец описывал это как биологический апофеоз. Тело Адапта замирало. Боль исчезала, потому что исчезал тот, кто ее чувствовал. Зрачки расширялись, поглощая радужку, а глазные яблоки заполнялись густой, черной жидкостью — вирусной субстанцией, которая брала на себя функции сетчатки, позволяя видеть не свет, а тепловые и нейронные сигнатуры. Гортань окончательно перестраивалась: хрящи срастались, формируя резонатор для приема и передачи сигналов нейросети Браслетов Контроля.

В этот момент Адапт переставал быть жертвой. Он выпрямлялся. Его движения, раньше дерганые и полные судорог, становились плавными, математически выверенными и абсолютно безжалостными. Личность стиралась, уступая место инстинктам, запрограммированным Службой.

Он становился Пустым. Идеальным, бессмертным, управляемым из единого центра биологическим дроном.

«Я создал их, Рина, — заканчивалась запись. — Я думал, что даю им шанс выжить в аду, который мы устроили. А я просто создал для Службы идеальный материал для их улья. Адапты — это не больные. Это недособранные солдаты. И когда их боль достигает пика, сеть забирает их. Они не умирают. Их просто... перезаписывают».

Я закрыла папку.

В тишине бункера я вдруг поняла, что задыхаюсь. Грудная клетка ходила ходуном, сердце колотилось где-то под горлом. Страх, отвращение, вина за отца, боль за Ивана — все это нахлынуло черной, удушающей волной. Я хотела закричать. Я хотела ударить кулаком по бетонному полу, чтобы костяшки разбились в кровь.

Но аналоговый браслет тихо зажужжал. Микродоза синтетических блокаторов ударила в артерию. Волна эмоций мгновенно схлынула, натолкнувшись на невидимую химическую стену. Диафрагма расслабилась. Дыхание выровнялось. Сердце замедлилось до идеальных шестидесяти ударов в минуту.

Я сидела неподвижно, глядя на свою руку. Лицо оставалось маской — гладким, спокойным, мертвым лицом двадцатипятилетней девушки. Но внутри, за этой толстой, непробиваемой стеной из химии, маленькая, живая Рина билась в истерике, запертая в той самой коробке, которую папа научил ее закрывать в пять лет.

Я медленно поднесла руку к лицу и со всей силы укусила себя за внутреннюю сторону ладони.

Вкусы крови и меди наполнил рот. Браслет на шее возмущенно пискнул, пытаясь впрыснуть коагулянт, но я уже сплюнула густую, темную слюну на бетонный пол.

Боль. Моя, личная, неоптимизированная боль. Я встала, пряча папку «Проект Химера» в чемоданчик. Время жалости закончилось. Теперь начиналось время анатомии. Мне предстояло вскрыть этот город, как отец когда-то вскрыл живот моей матери. И найти в нем то, что спасёт всех.

Я только успела защелкнуть замки чемоданчика, как тяжелая стальная дверь бункера содрогнулась от глухого, низкочастотного удара. Не взрыв. Таран. Затем — пронзительный визг плазменного резака, перепиливающего внешние петли.

— Черт! — вырвалось у меня. Я схватилась за «Громовер», но было поздно. Дверь с грохотом упала внутрь, поднимая облако ржавой пыли и сбивая меня с ног. В проеме, перекрывая тусклый свет аварийной лампы, стояли четверо. Впереди — майор Корнев.

— Октябрина Михайловна, — его голос был таким же гладким и холодным, как стекло в кабинете Аркадия Львовича. — Я должен признать, я недооценил вашу паранойю. Но, как говорится, от судьбы не уйдешь, даже если спрячешься в канализации.

Я медленно поднялась, опираясь на край стола, и посмотрела на него. На его безупречный костюм, на новый, матово-черный браслет, на идеально выбритое лицо. Внутри поднималась холодная, липкая ярость. Он был одним из них. Архитекторов новой бойни. Тех, кто считал полтора миллиона жизней просто статистической погрешностью, необходимой для выживания элиты в их герметичных бункерах. Он смотрел на нас не как на людей, а как на сорняки, которые нужно выполоть, чтобы расцвели его идеальные розы.

— Вы нарушаете протокол, майор, — сказала я, медленно опуская пистолет на стол. — Для меня нет приказа на арест.

— Протокол 44-Б, пункт «В», — Корнев шагнул внутрь, брезгливо морщась от запаха сырости и старого табака. — «В случае выявления несанкционированного доступа к архивам категории «Альфа» и изъятия материалов, связанных с Проектом Химера, субъект подлежит немедленной изоляции и транспортировке в Центр для углубленного нейро-биологического обследования». Вы думали, мы не отслеживаем энергопотребление старых генераторов?

Двое курсантов, лица которых я не разглядела за черными визорами шлемов, бесцеремонно вырвали чемоданчик из моих рук. Я видела, как один из них с профессиональным интересом рассматривает пузырьки с янтарной жидкостью, а другой сгребает в герметичный пакет отцовские тетради.

— Не трогайте это! — вырвалось у меня, и я сделала шаг вперед, но дуло шокера уперлось мне в спину. Ток прошел через позвоночник, и колени подогнулись. Мир на секунду вспыхнул белым.

— Аккуратнее, — одернул Корнев курсанта. — Она нужна живой. Ее нервная система — уникальный образец. Аркадий Львович будет в восторге.

***

Путь в Центр был размытым. Наркотик в уколе, который мне ввели «для стабилизации эмоционального фона», превратил дорогу в вязкий, серый сон. Очнулась я в стерильной камере без окон. Белые стены, мягкий матовый свет, отсутствие острых углов. Идеальная клетка для идеального зверя.

Корнев пришел через час. Он не стал меня допрашивать. Он просто бросил на стол первую тетрадь отца.

— Я изучу это, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на голод. — А вы пока отдохните. Завтра начнутся настоящие тесты. Мы посмотрим, насколько глубоко ваш отец залез в вашу ДНК.

Дверь захлопнулась. Я осталась одна со своими мыслями и фантомной болью в месте укола. Время в комнате без окон теряет смысл, превращаясь в бесконечное тиканье собственного сердца, которое я так старательно училась слышать.

Прошло, наверное, часов шесть. Или двенадцать.

Когда дверь снова открылась, я ожидала увидеть его прежнюю, ледяную маску. Но Корнев выглядел так, словно его только что пропустили через мясорубку. Его идеально зачесанные волосы растрепались, воротник рубашки был расстегнут, а в глазах стоял абсолютный, животный ужас. Он держал в руках отцовский дневник, сжимая его так, что пальцы побелели.

— Вы... вы знали? — его голос дрогнул, потеряв всю свою патологоанатомическую уверенность. — Вы знали, что «Эвакуация элиты» — это не бункеры? Что это орбитальные шаттлы? Что они... что они оставят здесь всех? Даже тех, у кого генетический паспорт первого класса? Даже курсантов?

Я медленно подняла голову, пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд.

— Я читала между строк, майор, — тихо сказала я. — Но отец не успел записать детали. Он только предполагал.

Корнев опустился на стул, тяжело дыша. Он смотрел на меня не как на подопытного кролика. Он смотрел на меня как на единственного человека в этой комнате, который не врет.

— Они использовали меня, — прошептал он, и это звучало как приговор. — Я думал, что служу идее. Что спасаю человечество, отбирая лучших. А я просто чищу взлетную полосу для Аркадия и его друзей. Мы все... мы все просто биомасса, Октябрина. Только с разными сроками годности.

Он поднял на меня глаза, и в них зажегся новый, отчаянный огонь. Тот самый огонь, который бывает у человека, когда у него отнимают последнюю иллюзию.

— У меня есть код от внешней вентиляции, — быстро заговорил он, наклоняясь ко мне. — И двадцать три минуты, пока сменится караул. Если мы сейчас не выберемся, к утру от вас останется только мозг в банке. Вы готовы рискнуть?

Я посмотрела на его дрожащие руки, на открытый дневник отца, и медленно кивнула.

— Я готова, майор. Покажите мне, как выбраться из этого ада. Но вначале зайдем за моими вещами.

Корнев не стал спорить. Он молча кивнул, вытирая вспотевшую ладонь о брюки, и шагнул к двери. Магнитный замок щелкнул, выпуская нас в стерильный, залитый белым светом коридор.

Путь до комнаты хранения улик занял семь минут. Семь минут, в течение которых мое сердце билось ровно шестьдесят раз в минуту, в то время как пульс майора, судя по вздувшейся вене на его шее, перевалил за сто двадцать. Он вводил коды доступа дрожащими пальцами, постоянно оглядываясь на камеры слежения, которые я заранее попросила его отключить на этом участке.

Когда тяжелая металлическая створка шкафа отъехала в сторону, я почувствовала, как к груди подкатывает ком облегчения. Мой брезентовый рюкзак лежал нетронутым.

Я быстро проверила содержимое. Отцовский дневник в кожаном переплете — на месте. Шесть ампул с янтарной жидкостью, тихо позвякивающие в кармане, — на месте. И самое главное — старый, тяжелый аналоговый браслет. Я надела его на шею, пряча под воротник водолазки. Холодный металл обжег кожу, но это был приятный, знакомый ожог. Я снова чувствовала себя защищенной. Не химией, а привычкой.

— Дальше я сам, — тихо сказал Корнев, когда мы вышли через служебный шлюз в сырой, пахнущий ржавчиной воздух нижних технических уровней. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к туннелю, уходящему в темноту. — У меня есть свой счет к Аркадию Львовичу. И свои планы. Провалка в секторе Г-4, там есть люк, который выведет тебя в старые коллекторы. Служба его не мониторит.

Он развернулся и быстро зашагал в противоположную сторону, его фигура быстро растворилась в полумраке коридора. Я смотрела ему вслед, не испытывая ни благодарности, ни жалости. В этом мире каждый выживал как мог.

Глава 6. Вылазка к давнему знакомому

Теории и отцовские записи давали мне карту, но мне нужны были координаты. Иван не просто был моим куратором. Он был человеком, который знал внутреннюю кухню С.У.К.И. лучше, чем сами Архитекторы. Если у него и оставались зацепки, то только в его личном убежище. В его квартире.

Путь до жилого сектора я прокладывала по нижнему ярусу коллекторов, избегая зон покрытия нейросети. На поверхность я вышла только на окраине Промзоны-2, где ржавые остовы заводских цехов переходили в спальные «ульи». Именно там я почувствовала этот запах. Сладковатый, тошнотный смрад гниющей органики, смешанный с запахом медной крови. Этот запах был грубым анахронизмом. В стерильном мире С.У.К.И. даже мусор перерабатывался с добавлением синтетических ароматизаторов. Здесь же пахло настоящим, неподдельным распадом. Я замерла в тени бетонной опоры, правая рука мгновенно скользнула к рукояти тактического ножа. Из-за мусорного бака, шатаясь, вывалилась фигура. Я смотрела на нее, и холодное удивление на мгновение вытеснило тактический расчет. Это был не Адапт. Не оптимизированный, мутировавший монстр с костяными наростами. Это был классический Пустой. Облезлая кожа серого цвета, провисшая на костях. Глаза, затянутые мутной пленкой. Рваная одежда, в которой угадывались лохмотья бездомного. На его шее не было даже характерного шрама от браслета. Это был чистый, дикий некроз. Он двигался дергано, волоча левую ногу, и тихо, гортанно хрипел, сканируя воздух тупым обонянием. Я не видела таких десять лет. С.У.К.И. давно объявила, что «дикие» очаги некроза полностью зачищены. Город был стерилен. Откуда он здесь взялся? Пустой почуял меня. Он резко дернул головой, его мертвые глаза уставились в мою сторону, и он издал сухой, булькающий вой, бросаясь вперед с неестественной для гниющих мышц скоростью. Я не стала тратить пули. Шагнула ему навстречу, уклоняясь от его грязных, с обломанными ногтями рук, и нанесла короткий, хлесткий удар ножом снизу вверх, точно в затылочную кость, разрушая продолговатый мозг. Тело обмякло и рухнуло мне под ноги, забрызгав ботинки темной, дурно пахнущей жижей. Я вытерла лезвие о его одежду и убрала нож. Это не имело смысла. Пустые без браслетов, без оптимизации, просто гниющие мертвецы. Служба не могла пропустить их на поверхность. Значит, они не прорвались снаружи. Служба сбрасывала их сюда, в слепые зоны, как биологические отходы. Или новые браслеты наверху уже начинали сбоить, и С.У.К.И. избавлялась от «брака» до начала Жатвы. Их выпустили изнутри. Из нижних уровней. Зачем? Для проверки реакции периметра?

Я не стала искать ответы у трупа. Я плотнее натянула капюшон и продолжила путь.

Но путь преграждала не ржавая решетка и не куча мусора. Впереди, у ворот бывшего завода «Красный химик», собралась плотная, гудящая толпа. Человек пятьдесят, не меньше. Воздух здесь был другим — он пах не ржавчиной, а дешевым табаком, потом и едким, кислым запахом страха и злобы.

Я инстинктивно свернула в узкий переулок, намереваясь обойти скопище народа. В мои планы не входило привлекать внимание. Но из ржавых динамиков заводской системы оповещения, хрипящих от перегруза, раздался голос.

— Уважаемые коллеги! Прошу вас, сохраняйте спокойствие! Давайте решать вопросы в рабочем порядке!

Я замерла, и рука сама скользнула к бедру, где под курткой лежал тяжелый «Громовер». Этот бархатный, слегка усталый, но безупречно поставленный голос я знала лучше, чем свой собственный. Аркадий Львович. Директор Центра.

Что он делает в Промзоне? В этом месте, где по расписанию должны быть только сменные рабочие и бригадиры?

Убить его здесь. Прямо сейчас. Один выстрел с тридцати метров, и система обезглавлена. Я подозревала, что именно он, этот «заботливый отец нации», является главным архитектором того безумия, которое творилось с новыми браслетами. Но инстинкт самосохранения, отточенный десятилетиями, шепнул: Сначала посмотри. У мертвого директора не узнаешь пароли от Ядра.

Я развернулась и, ссутулив плечи, сделав шаг тяжелее, слилась с потоком рабочих, которые спешили к воротам. Я стала одной из них — уставшей, грязной, невидимой.

В центре двора, на фоне покосившегося КПП, разыгрывалась сцена, от которой у меня свело челюсти. Аркадий Львович стоял рядом с двумя молчаливыми охранниками, но без оружия. Он слушал, слегка наклонив голову, с выражением глубокого, почти отцовского участия на лице.

А перед ним, размахивая тонкими, холеными пальцами, на которых не было ни одной мозоли, прыгал молодой чиновник.

Чиновник выглядел как типичный продукт селекционной работы С.У.К.И., если бы селекция была направлена на выведение идеального паразита. Молодой человек лет двадцати пяти, он обладал той специфической, почти осязаемой аурой наглого невежества, которая формируется исключительно в стерильных кабинетах. Его костюм сидел безупречно, но воротник рубашки был слегка расстегнут — видимо, нервничал. Лицо у него было гладкое, без единой морщинки, лоснящееся от дешевого тонального крема и обильного пота, с маленьким, бегающим ртом и глазами цвета разбавленного молока. Он напоминал мне хомяка, который только что обнаружил в своей клетке не семечку, а кусок сырого мяса, и теперь пытался решить, то ли его съесть, то ли спрятать в щеку. Он визгливо, с надрывом кричал на высокого, сутулого работягу в замасленном комбинезоне, пытаясь перекричать гул толпы.

— Я вам русским языком объясняю! — визжал чиновник, тыча пальцем в грудь рабочего. — Плановая проверка готовности инфраструктуры к синхронизации! Почему у вас в цехе номер четыре не установлены дополнительные ретрансляторы? Вы что, саботаж устраиваете? У меня в отчете будет написано, что вы лично препятствуете прогрессу!

Работяга, мужчина с лицом, изрезанным глубокими морщинами и копотью, даже не повысил голоса. Он просто смотрел на чиновника с той самой тупой, тяжелой усталостью, которая бывает у людей, привыкших таскать на себе мир.

— Да какие ретрансляторы, товарищ инспектор? — глухо произнес он. — У нас проводка сорок лет назад горела, мы ее скрутками держим. А вы тут с бумажками... Нам бы трансформатор поменять, а вы про синхронизацию.

— Трансформатор?! — чиновник покраснел, и на его лбу вздулась синяя вена. — Это не входит в ваши должностные инструкции! Вы должны были подготовить периметр к подключению! Вы понимаете, что будет, если я напишу в Центр, что вы не готовы?

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Да отстань ты от него, щенок!». Чиновник испуганно попятился, его хомячьи глаза забегали, и он уже открыл рот, чтобы позвать охрану.

И тут в дело вступил Аркадий Львович.

— Тихо, тихо, коллеги, — его голос, усиленный динамиками, мягко, но властно накрыл двор. Он сделал шаг вперед, аккуратно, почти деликатно положив руку на плечо взъерошенного инспектора. — Инспектор Смирнов, вы слишком горячи. Вы же видите, люди устали.

Он повернулся к работяге, и в его глазах я увидела столько искренности, что на секунду сама почти поверила.

— Иван Петрович, верно? — Аркадий Львович назвал его по имени-отчеству. Он знал его имя. Он изучил досье на каждого рабочего в этом цеху. — Простите моего коллегу. Он молод, он увлечен протоколами и цифрами. Он еще не понял, что за каждой цифрой в его отчете стоит живой человек. Иван Петрович, трансформатор будет заменен завтра. Лично я прослежу. А вы, инспектор, — он слегка сжал плечо чиновника, и тот мгновенно сдулся, превратившись из агрессивного хомяка в испуганного мышонка, — пойдете со мной. Мы вместе посмотрим на цех номер четыре. И вы напишете в отчете, что Служба услышала проблемы Периферии.

Толпа зааплодировала. Сначала робко, потом громче. Работяга растерянно кивнул, а инспектор Смирнов, бледный как полотно, покорно поплелся за Директором, бормоча что-то про «понял, Аркадий Львович, учту».

Я стояла в толпе, и мой палец медленно, миллиметр за миллиметром, отходил от спускового крючка.

Убить его сейчас было бы слишком просто. И слишком глупо. Аркадий Львович только что сыграл блестящую партию. Он не просто наводил порядок. Он показывал людям, кто их настоящий спаситель, а кто — безликая, жестокая машина. Он управлял их гневом, как дирижер управляет оркестром, направляя его не на себя, а на своих же подчиненных.

Он был не просто прикрывал деятельность Службы. Он был ее лицом. Ее душой. И убить его сейчас, в момент его триумфа, значило сделать его мучеником в их глазах.

Я медленно опустила руку, глубоко вдохнула запах дешевого табака и озона, и развернулась. Мне нужно было идти дальше. К гаражу Ивана. Но теперь я знала, что Директор лично инспектирует «готовность к синхронизации».

Значит, Жатва ближе, чем я думала. И времени у меня осталось еще меньше.

Квартира Ивана находилась в секторе Б, дом 14. Я поднялась по пожарной лестнице, минуя заблокированные С.У.К.И. лифты, и взломала его электронный замок с помощью аналогового декодера, который отец собрал еще в девяностых.

Дверь открылась с тихим щелчком. Внутри пахло его старым табаком, машинным маслом и дешевым кофе. Квартира была пуста и безжизненна.

Я действовала методично. Обыскала спальню, проверила половицы, простучала стены в кабинете. Перелистала его бумажные книги, разбирая корешки на ощупь. Ничего. Ни записей, ни флешек, ни тайников. Квартира была вычищена. Не мародерами — мародеры забрали бы технику. Ее вычистили профессионалы.

Я зашла на кухню, чтобы хотя бы выпить воды из-под крана. Проходя мимо холодильника глаз зацепился за кое-что странное. На магните, держащемся из последних сил, висела единственная вещь, не вписывающаяся в стерильный минимализм С.У.К.И.

Физическая, напечатанная на фотобумаге фотография.

На ней был запечатлен старый, покосившийся гараж из гофрированного металла на самом краю Промзоны-4. Тот самый, где мы с Иваном пили коньяк, обсуждая его уход на пенсию. Я перевернула снимок. На обороте, знакомым, размашистым почерком Ивана, было выведено: «Память в дорогих тебе вещах».

Я усмехнулась. Старик был сентиментален. В квартире он ничего не оставил, потому что знал: за его жильем уже следят. Но гараж... Гараж был его личной крепостью, о которой не знала даже Служба.

Я убрала фотографию в карман и направилась к выходу. Спускаться обратно в коллекторы было безопаснее, чем идти по улицам, где могли шастать сброшенные Службой «бракеры».

Путь до гаража занял еще два часа. Когда я наконец сдвинула тяжелую ржавую створку и шагнула внутрь, меня встретил привычный запах сырого бетона и бензина.

Гараж выглядел как свалка автомобильного хлама, но я знала, где искать. Я подошла к старому двигателю от грузовика в дальнем углу, отодвинула его и сорвала с пола фальшивую бетонную плиту.

Внизу, в нише, стоял защищенный от_EMP терминал и стальной ящик с архивом.

Я подключила терминал к скрытому оптоволоконному кабелю, который Иван, судя по всему, врезал в магистральную линию С.У.К.И. еще лет пять назад. Экран мигнул, залил мое лицо тусклым голубым светом. Пароль. Я ввела дату моего рождения. Доступ разрешен.

Иван оставил мне бэкдор. Прямой канал к внутренним серверам Центра.

Я быстро нашла раздел видеонаблюдения. Меня интересовали не общие коридоры, а закрытые уровни. Я вбила код допуска Ивана. Экран разделился на четыре квадрата. На трех были пустые лаборатории.

На четвертом было то, что заставило мой желудок сжаться в тугой, холодный узел.

Это была не просто лаборатория. Это была операционная, переоборудованная в камеру содержания. В центре помещения, подвешенный на сложной системе тросов и хирургических растяжек, висел Иван.

Его глаза были открыты, но они не видели. Веки были срезаны. Из его черепа, из позвоночника, из грудной клетки во все стороны расходились десятки прозрачных трубок. По одним в него закачивали питательные растворы и стимуляторы, по другим откачивали продукты распада. К его вискам были приклеены электроды, уходящие в массивный серверный шкаф, мигающий фиолетовыми огнями.

На мониторах вокруг него в реальном времени пульсировали его жизненные показатели. Давление, пульс, нейронная активность. Они не просто держали его в плену. Они насиловали его физиологию, искусственно поддерживая его на грани жизни и смерти, не позволяя ни умереть, ни потерять сознание.

Он был жив. И он был тем самым биологическим процессором, к которому теперь подключались новые браслеты. Он чувствовал каждую мутацию, каждую смерть, синхронизацию каждого человека, пропущенную через свой измученный мозг.

Я смотрела на его изуродованное, залитое лекарствами лицо, и мой аналоговый браслет на шее начал угрожающе жужжать, пытаясь впрыснуть дозу успокоительного. Я стиснула зубы и нажала кнопку ручной блокировки на самом браслете.

Мне нужна была эта боль. Мне нужно было помнить, что я чувствую. Мигающий курсор требовал пароль для доступа к зашифрованному архиву Ивана. Я ввела дату его выхода на пенсию. Доступ запрещен. Осталось 2 попытки.

Я закрыла глаза. Химический блокатор в моей крови боролся с адреналином, пытаясь развернуть меня к экрану спиной, заставить сесть и ждать. Мышцы лица были каменными, но внутри меня разрывалась буря. Попытка вторая. Я ввела номер его старого служебного жетона. Доступ запрещен. Осталось 1 попытка. При неверном вводе данные будут уничтожены.

Уничтожены. Это слово стало триггером. Плотина, которую я так старательно возводила внутри себя, дала трещину. Я с рычанием оттолкнула стул, он с грохотом отлетел в сторону, и я начала метаться по гаражу. Я искала что угодно: записку, флешку, чертову шпаргалку. Иван был параноиком, но он был параноиком с чувством юмора. Он бы не оставил подсказку в сейфе. Он бы оставил ее там, куда не глядит ни один профессиональный взломщик. Там, где глаз автоматически цепляется за «мусор».

Я остановилась у верстака. На стене висела пробковая доска, увешанная ржавыми ключами, старыми чеками и вырезками из газет. Мой взгляд скользнул по ним, собираясь пропустить, но в последний момент зацепился за пожелтевший, покрытый жирными пятнами листок, приколотый в самом углу.

Это был старый, мягкий, как тряпка, чек из продуктовой лавки. Но на обороте, размашистым, пьяным почерком Ивана, было выведено: «Купить сигареты. И не забудь: Ринка кусается».

Я замерла. Ну, конечно! Сердце пропустило удар. Мой пятый день рождения. Тот самый припадок в маленькой комнате с решеткой. Я тогда прокусила отцу фалангу указательного пальца, и он даже не отдернул руку, продолжая говорить со мной спокойным голосом, пока я захлебывалась кровью и слюной.

Я вернулась к терминалу. Дрожащими пальцами, которые вирус пытался сделать идеально ровными, я ввела дату: 14102054.

Доступ разрешен.

Экран мигнул, и перед моими глазами развернулся единственный файл. Текстовый документ, озаглавленный просто: «ПРОТОКОЛ ЖАТВЫ».

Я читала, и холод, исходящий от монитора, казался теплее, чем моя кожа.

«Пятнадцатого сентября две тысячи сто двадцать четвёртого года, в 05:00 МСК, руководство С.У.К.И. планирует провести массовую синхронизацию БК населения Грязного сектора (Периферия-1, 2, 3). Ингибиторы будут отключены одновременно. Ожидаемый процент конвертации в биомассу: 80%. Оставшиеся 20% (лица с генетической устойчивостью) будут интегрированы в сеть в качестве Адаптов-носителей. Предыдущие инциденты с "дикими" Пустыми на поверхности классифицированы как успешный бета-тест калибровки новых моделей БК».

Пятнадцатое сентября в эту пятницу. Сегодня было двенадцатое, вторник. У меня было трое суток.

Трое суток, чтобы предотвратить превращение полутора миллионов человек в гниющее, управляемое мясо. Я откинулась на спинку стула. Браслет на шее тихо возмущенно пискнул, пытаясь впрыснуть дозу, но я снова нажала блокатор.

Одной мне не справиться. Я могу застрелить десяток охранников, могу незаметно пройти через вентиляцию, но Центральный Узел — это не здание. Это крепость, окруженная армией «оптимизированных» курсантов и Адаптов. Мне нужна команда. Мне нужны те, кого система уже списала в утиль. Те, кто знает изнанку этого города.

Я скопировала данные на защищенный накопитель, выдернула его и сунула в карман. Терминал был тут же уничтожен коротким замыканием, которое я устроила, плеснув в системный блок флягу с водой.

***

На поверхность я вышла через люк в двух кварталах от Центра. Мне нужно было понять, что происходит наверху, прежде чем спускаться обратно в подземелье.

Город был... неправильным. Слишком тихим. Идеальные, сверкающие улицы Центрального района казались декорациями, снятыми с репетиции. Пешеходов почти не было. Как быстро сработала Служба. Кафе пустовали. Только роботы-уборщики методично поливали водой брусчатку, которая и так была чистой.

Я стояла в тени арки, наблюдая за главным проспектом. Вдруг вдалеке завыли сирены. Не тревожные, а эскортные.

По выделенной полосе, игнорируя красный свет светофоров, неслась колонна бронированных лимузинов. На капотах горели гербы Городского Совета — стилизованное солнце, заключенное в щит. Их было больше десятка. За ними тянулись грузовики с затемненными кузовами и маркировкой «Эвакуация персонала категории А».

Они не просто уезжали. Они бежали. Элита, те самые «Чистые», которые жили в башнях и не носили браслетов, знали о «Протоколе жатвы». Они знали, что в 05:00 утра Периферия превратится в ад, и что орда из полутора миллионов голодных, мутировавших тел хлынет в Центральный район. И они уезжали. Бросали город. Бросали «грязных». Бросали всех, кто не имел билета в бункеры.

Я смотрела, как удаляются красные огни их машин, и мои губы растянулись в улыбке, которой не могло быть на моем химически успокоенном лице. Это была не радость. Это была констатация факта. Они думали, что строят ковчег. А на самом деле они просто закрывали крышку над инкубатором.

Я развернулась и быстро зашагала в сторону технического переулка, стараясь слиться с тенями высоких зданий. Мне нужно было добраться до люка, ведущего в старые коллекторы, пока патрули не заметили мое присутствие на камерах.

Но на пересечении с бульваром Академиков я наткнулась на препятствие. Вернее, на два препятствия в потертом твиде и пиджаках с заплатками на локтях.

— Я тебе говорю, Марк, это прорыв! — басил высокий, сутулый старик, размахивая тростью. Это был Петр Ильич, бывший заведующий кафедрой тактики. Он ушел на пенсию пять лет назад и с тех пор практически не выходил из своей квартиры, превратившись в классического затворника. Но сегодня, видимо, отсутствие толпы выманило его на прогулку. — Новые браслеты! Браслеты будущего! Они не просто контролируют, они стабилизируют клеточный метаболизм. Это даст нам еще лет двадцать, если не тридцать! Ты только подумай: мы сможем переписать учебники по поведенческим паттернам с нуля! Мы передадим знания, которые накапливали десятилетиями, напишем новые методички!

— Глупости, Петр, отсталые глупости! — возражал ему низенький, но крайне энергичный Марк Семенович, преподаватель биохимии ретровирусов. Он шел, почти подпрыгивая, и его морщинистое лицо побагровело от возмущения. — Это не стабилизация, это химическая кастрация сознания! Ты читал побочные эффекты? Там список противопоказаний длиннее, чем сам протокол! Вещество сырое, я уверен! Над разработкой никто нормально не следил, наделали кучу ошибок. Они сделают людей глупыми, управляемыми, удобными!

Я замедлила шаг, надеясь проскользнуть мимо, но Марк Семенович, обладая идеальным периферийным зрением, меня заметил.

— О! Октябрина Михайловна! — воскликнул он, радостно машу мне рукой. — Петр, смотри, кто к нам идет! Наша главная специалистка по Ишметам!

Петр Ильич тоже обернулся, его лицо расплылось в добродушной улыбке.

— Риночка! Как хорошо, что мы вас встретили. Вот, спорим тут с Марком. Вы как человек практик, скажите нам, старым пням: разве новые браслеты не благо? Разве не прекрасно иметь еще время, чтобы учить, писать, созидать?

Я остановилась, чувствуя, как аналоговый браслет на моей шее тихо вибрирует, считывая мой резко подскочивший пульс. Я посмотрела на их светлые, наивные глаза. Они жили в своем уютном академическом пузыре, даже не подозревая, что их любимые "браслеты будущего" через три дня превратят их в шипящую, гнилую биомассу.

— Коллеги, — начала я, тщательно модулируя голос, чтобы он звучал ровно и профессионально. — Вопрос сложный. Клинические испытания еще не завершены, и данные по долгосрочному воздействию на префронтальную кору пока противоречивы. Я бы не стала делать столь категоричных выводов до публикации финальных отчетов Службы.

— Ах, эти бюрократы из Службы, — отмахнулся Петр Ильич. — Они всегда тянут с отчетами. Но прогресс не остановить!

— Прогресс, который ведет в тупик, — буркнул Марк Семенович, но тут же переключился на меня. — А вы, Рина, все-таки почитайте состав. Там в третьем блоке синтезатора явная нестыковка.

— Обязательно почитаю, Марк Семенович, — я вежливо улыбнулась, той самой дежурной улыбкой, которую оттачивала годами. — Но мне сейчас нужно срочно в архив. Я опаздываю на сверку данных. До свидания, коллеги!

Не дожидаясь их ответа, я резко развернулась и почти побежала за угол, чувствуя, как они удивленно переглядываются за моей спиной. Свернув в узкий переулок, я жадно вдохнула воздух и начала лихорадочно осматривать асфальт. Мне нужен был люк. Любой люк. Мне нужно было исчезнуть в темноте и сырости подземелья, подальше от их наивных споров о будущем, которого у них уже не было.

Чуть правее, у самой стены, где синтетический мох, которым С.У.К.И. маскировала коммуникации, начал отслаиваться, виднелся тусклый блик ржавого металла. Круглая крышка с утопленным в центр кольцом. Старый, дореформенный люк. Служба давно перестала их обслуживать, считая их пережитком эпохи, когда люди еще умели лазить под землю без цифровых пропусков.

Я сделала шаг вперед, но резкий, низкочастотный гул заставил меня замереть. Над крышами «ульев», скользя в утренней дымке, пролетел патрульный дрон. Его синий сканирующий луч лениво прочесывал переулок, выискивая тепловые сигнатуры. Я прижалась спиной к холодной, шершавой кирпичной кладке, задержав дыхание. Мой пульс, предательски участившийся, бился в висках, но я заставила его замедлиться, подчиняя тело старой, забытой дисциплине. Луч скользнул по моему лицу, на секунду ослепив, и двинулся дальше. Дрон завис на мгновение, затем, не найдя отклонений в биометрии, бесшумно улетел в сторону Центрального проспекта.

Я выдохнула, чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота. Опасность миновала, но времени на передышку не было. Я подняла голову, проверяя небо, но там уже не было ни дронов, ни патрулей. Только серое, безразличное небо.

Я развернулась и подошла к люку. Сдернула его, спрыгнула в темноту и захлопнула крышку над собой, отрезая свет стерильного, трусливого мира. Искать меня не будут только в бункере отца. Я не сомневалась, что майор отключит все наблюдение по этому месту.

Путь до отцовского бункера занял час. Когда я вошла внутрь запах озона и старой бумаги показался мне самым родным ароматом на свете.

Я бросила чемоданчик на стол, достала накопитель Ивана и распечатала карту города. Мне нужны были люди. Не те, кто носит форму и верит в протоколы. Мне нужны были уроды. Мутанты. Те, чьи тела Служба пыталась «оптимизировать», но чей разум оказался достаточно упрямым, чтобы не сломаться. Адапты из подпольных клиник. Хакеры, которые сидят в слепых зонах. И, возможно, те самые мародеры, которые считались опаснее зомби.

Я взяла маркер и обвела на карте район старых бойн за Периферией-3. Именно там, по слухам, которые я слышала от Ивана, базировалась группа радикалов, отказавшихся от замены БК.

— Что ж, — тихо сказала я в пустоту бункера, глядя на свое отражение в темном экране монитора. Молодое, гладкое, идеальное лицо. — Раз мы для них просто биомасса, давайте посмотрим, как эта биомасса умеет кусаться.

Глава 7. Мутация без наркоза

Я убрала карту, сложила ее вчетверо и сунула в карман. Снова в темноту.

Путь до старых боен за Периферией-3 занял почти шесть часов. Коллекторы здесь были старше, кирпичная кладка осыпалась под ногами, а воздух пах не просто сыростью, но чем-то тяжелым, органическим — запахом гниющей соломы и старой крови. Я шла на автопилоте, отключая болевые рецепторы там, где вирус пытался сигнализировать об усталости, и включая их, чтобы не потерять бдительность.

Меня нашли на подходе к бывшей скотобойне.

Я даже не услышала их шагов. Они просто материализовались из теней, перекрывая выход из туннеля. Трое. На их запястьях не было браслетов. Ни новых, ни старых. Кожа у всех была сероватой, с характерным для Ишметов второго поколения восковым оттенком, а глаза — слишком большими, с расширенными, почти черными зрачками. Они не шипели и не скалились. Они смотрели на меня с холодным, оценивающим интеллектом. Полукровки. Рожденные от таких, как я, и тех, кто не успел превратиться в Пустых. Интересно, сколько их здесь? Ишметов по прошлогодним данным насчитывалось всего два десятка вместе со мной. Остальные тридцать человек или превратились или не выжили.

Один из них, с неестественно длинной шеей, коротко кивнул. Я медленно, чтобы не спровоцировать, подняла руки.

Меня провели через тяжелые гермодвери, замаскированные под ржавые промышленные шлюзы. Внутри пахло хлоркой, йодом и жареным мясом. Это был не притон мародеров. Это была больница.

В центре главного зала, среди старых операционных столов и капельниц, стоял мужчина в грязном, заляпанном бурым халате. Он мыл руки в тазу, и я сразу заметила его правую руку. На ней было восемь пальцев. Три лишних, тонких, с дополнительными, неестественно подвижными суставами, росли из основания ладони.

Я вспомнила слова Ивана, сказанные когда-то за бутылкой коньяка: «Есть один хирург в подполье, Глеб Резников. Восьмипалый, как индийский бог. Режет без наркоза и не морщится. Если когда-нибудь тебе понадобится тот, кто умеет отделять человека от монстра — ищи его».

Он вытер руки полотенцем и поднял глаза. Взгляд был тяжелым, циничным и абсолютно трезвым.

— Октябрина Сергеева, — его голос звучал как скрежет напильника по металлу. — Первая. Та, что не гниет. Я думал, Служба давно упекла тебя в золотую клетку. Что привело тебя в наши трущобы, бессмертная? Искать спасения от скуки?

— Глеб Резников, — констатировала я. — Иван о вас рассказывал.

Его бровь дернулась. Едва заметно. Единственная трещина в каменной маске.

— Иван много чего рассказывал, — буркнул он. — Пока его не превратили в батарейку.

— Пятнадцатого сентября, в пять утра, С.У.К.И. отключит ингибиторы в Грязном секторе, — сказала я ровно, глядя ему прямо в глаза. Нет смысла в прелюдиях, на них нет времени. — Полтора миллиона человек превратятся в биомассу. Орда пойдет на Центр. А потом и сюда.

Резников не усмехнулся. Он медленно отложил скальпель, и я услышала, как металл глухо стукнул о поднос. Его восьмипалая рука, та самая, которой он только что ампутировал человеку мутировавшую ногу, медленно поднялась и потерла переносицу. Лишние пальцы нервно, механически сжимались и разжимались.

— Нас это не касается, Рина, — его голос прозвучал глухо, без прежнего цинизма, но с тяжелой, выматывающей усталостью. — Пусть жрут друг друга. Мы здесь не для того, чтобы спасать город. Мы здесь для того, чтобы выжить самим. У меня в палатах лежат тридцать человек, чьи тела вирус жрет изнутри. Я не могу бросить их ради абстрактной «орды» и ваших политических игр.

Я не стала спорить. Слова здесь были бесполезны. Я медленно полезла во внутренний карман куртки и достала защищенный от EMP накопитель. Маленький, черный, с царапиной на корпусе.

— Иван оставил мне бэкдор, — тихо сказала я, кладя флешку на край окровавленного стола. — Это не абстракция. Это «Протокол Жатвы». Логи серверов, схемы отключения ингибиторов, расчеты конвертации. Проверьте сами.

Глеб посмотрел на накопитель так, словно это была граната с выдернутой чекой. Затем его взгляд метнулся ко мне. В его глазах читалось недоверие, смешанное с осторожностью выжившего, который слишком часто видел ложь. Он молча взял флешку двумя пальцами, развернулся и направился к терминалу в углу комнаты.

Я осталась стоять посреди палаты. Глеб смотрел на экран терминала. Синий свет отбрасывал на его лицо мертвенные блики, делая тени под глазами похожими на глубокие шрамы. Я ждала. Тишина в кабинете затягивалась, становясь вязкой, как застывающий клей. За стеной глухо стонал старый генератор, отсчитывая секунды до конца света.

Он вытащил накопитель из порта, сжал его в кулаке и медленно повернулся ко мне. Его лицо не изменилось, но плечи опустились, словно на них положили бетонную плиту.

Резников посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно кивнул.

— Данные настоящие, — хрипло произнес он. — Протокол Жатвы существует. Вирус в новых браслетах действительно мутирует, и ингибиторы отключатся. Ты не врешь, Октябрина.

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение последних часов отпускает.

— Тогда собирай своих. Завтра в шесть ноль-ноль мы...

— Нет, — перебил он. Голос прозвучал тихо, но в нем было столько стали, что я замерла. — Ни я, ни мои люди не пойдут.

Мир на секунду качнулся.

— Ты видел цифры, Глеб, — тихо напомнила я. — Пятнадцатое сентября. Полтора миллиона человек. Орда пойдет на Центр, а потом хлынет сюда. В коллекторы.

— Я видел, — он поднял на меня взгляд, и в нем не было ни капли прежнего цинизма. Только глухая, выматывающая усталость. — Я всё увидел, Рина. И знаешь что? Нас это не касается.

Я моргнула. Внутри что-то оборвалось.

— Что значит «не касается»? — мой голос остался ровным, но отчаяние начало тянуться вверх горлу. — Если они заполнят тоннели, вы здесь задохнетесь в собственном мясе.

— Может быть, — Резников откинулся на спинку стула, и тот жалобно скрипнул. — А может, и нет. У меня в палатах лежат тридцать семь человек. У них у всех начинается третья стадия. Кости ломаются, кожа лопается, мозг плавится от боли. Если я уйду с тобой штурмовать ваш стерильный Центр, кто будет делать им ампутации? Кто будет колоть им последние запасы морфия? Они умрут в агонии, Рина. И я не могу, слышишь, я не имею права бросить их ради абстрактной «орды» и ваших политических игр. Они доверились мне. Этого достаточно.

Он встал, его тень накрыла меня.

— Тебя покормят. Дадут койку в свободной палате. А завтра утром ты соберешь свой рюкзак и уйдешь. Сама.

***

Меня проводили в маленькую, но чистую палату. Принесли миску с настоящей, а не синтетической гречкой и куском вареного мяса. Я ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по желудку. Когда я поставила пустую миску на стол, дверь открылась. Глеб стоял на пороге. Он уже сменил окровавленный халат на чистый, но все такой же потертый.

— Поела? Отлично, пошли, — бросил он.

— Ты же сказал, я буду отдыхать, — нахмурилась я.

— Я сказал, что ты уйдешь утром, — его голос был ровным, без тени извинения. — А до утра я покажу тебе, почему я отказываюсь тебе помогать. За что я борюсь. Идем.

Я встала, не став спорить. Он повел меня не к выходу, а вглубь подземелья.

С каждым шагом воздух становился тяжелее. Запах сырости и ржавчины уступил место едкой, тошнотворной смеси: йод, спирт, пот и сладковатый, приторный аромат гниющей плоти. Мы спустились на уровень ниже, где гудели старые, кашляющие генераторы, и Глеб толкнул тяжелую металлическую дверь.

Она открылась с протяжным скрипом.

Палата была огромной, бывшим складом, заставленным десятками коек и матрасов, брошенных прямо на бетонный пол. Здесь не было стерильности. Здесь была жизнь в ее самом грязном, уязвимом и отчаянном проявлении.

Люди лежали везде. Кто-то тихо стонал, кто-то бредил в жару, кто-то просто смотрел в потолок пустыми, затравленными глазами. Я увидела мужчину, чья нога была ампутирована ниже колена, и культя была грубо, но надежно перебинтована. Увидела женщину с почерневшими венами на шее, которой Глеб, судя по всему, только что вводил что-то из шприца. Увидела подростка, чья рука заканчивалась не пальцами, а уродливыми костяными наростами, которые кто-то аккуратно подпилил, чтобы они не впивались в тело.

Глеб прошелся между койками. Его походка изменилась. Та циничная, тяжелая поступь исчезла. Он двигался мягко, почти бесшумно.

Он остановился у койки старика, чье дыхание было поверхностным и хриплым. Глеб наклонился, с невероятной нежностью поправил сбившуюся простыню.

— Дыши, дед, дыши, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли той жесткости, с которой он говорил со мной наверху. — Я рядом. Никто тебя не тронет.

Старик приоткрыл глаза, мутные от боли, и слабо кивнул, его губы дрогнули в подобии улыбки.

Глеб выпрямился и посмотрел на меня. В полумраке палаты, подсвеченной лишь тусклыми лампами аварийного освещения, он выглядел не как урод, не как изгой. Он выглядел как единственный оплот человечности в этом умирающем мире.

— Они не знают, что такое С.У.К.И., — тихо сказал он, и его голос эхом отразился от бетонных стен. — Они не знают про Жатву, про элиту, про твои глобальные планы. Они знают только одно: когда им было больно, когда их тела начали предавать их, я был здесь. Я резал их, я сшивал их, я держал их, пока они кричали. Они доверили мне свои изъяны, Рина. И я не предам их доверие ради спасения мира, который их презирает.

Я смотрела на него, и моя злость окончательно испарилась, уступив место чему-то тяжелому и щемящему. Я поняла. Его выбор не был трусостью. Это была его собственная, искалеченная, но абсолютно честная форма любви.

— Я поняла, Глеб, — тихо сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. — Я поняла.

Мы вышли из палаты и прошли дальше по коридору, остановившись у одной из операционных. За прозрачной перегородкой, привязанный ремнями к столу, лежал мужчина. Его левая рука от плеча до локтя превратилась в нечто, похожее на узловатый корень с тремя локтевыми суставами. Глеб прошел вперд и пригласил меня внутрь.

Рядом с мужчиной стояли два санитара. На столе лежала костяная пила.

— Вирус не понимает, что такое «человеческая форма», — тихо сказал Глеб, не отрывая взгляда от пациента. — Он оптимизирует тело под среду. Чтобы остаться людьми, мы должны обрезать лишнее.

Резников взял пилу. Санитар сунул в рот пациенту свернутый в тугой жгут кожаный ремень.

— Где наркоз? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается холодная тошнота, которую браслет тут же пытался заглушить химией.

— Анестезия — это роскошь, Октябрина, — ответил он, включая инструмент. Пила взвизгнула. — Ее здесь почти нет. Мы бережем ее для детей. Для тех, чей мозг еще не сформировался и может не пережить болевой шок без химической защиты. Взрослые терпят. Потому что если мы не обрежем это, — он кивнул на мутировавшую руку, — через неделю он станет Пустым.

Пила врезалась в кость.

Звук был тошнотворным. Хруст, скрежет, влажный треск рвущихся тканей. Пациент завыл в ремень. Его тело выгнулось дугой, вены на шее вздулись, готовые лопнуть. Глаза закатились, белки покрылись красной сетью. Санитары держали его с каменными лицами, не обращая внимания на то, как его ногти царапают металл стола до крови.

Резников работал быстро, уверенно, отсекая мертвую, чужеродную плоть и перевязывая сосуды.

Я смотрела на эту картину. На кровь, брызгающую на халат. На дергающиеся мышцы. На безумие в глазах человека, который чувствовал, как его пилят живьем, но понимал, что это единственная цена за сохранение его души.

Для них это была рутина. Как для меня — десятилетия смотреть, как мир вокруг стареет и умирает, пока мое тело оставалось идеальным, застывшим манекеном. Мы оба привыкли к своему проклятию. Разница была лишь в том, что их проклятие было видимым, кровавым и пахло йодом. А мое — невидимым, стерильным и пахло озоном.

Пила остановилась. Резников отложил инструмент, взял зажим и начал сшивать культю. Пациент в обмороке, его грудь тяжело вздымалась.

Дверь операционной распахнулась с таким грохотом, что ржавые петли жалобно взвыли. На пороге стоял щуплый парнишка с обожженной половиной лица, которого все звали просто Щука. Он тяжело дышал, его глаза бегали по сторонам, игнорируя окровавленный стол.

— Глеб! — выдохнул он. — Срочно в разведку! Корсун вернулся. Но... не так, как мы планировали. Он притащил Носа. И Носа уже не спасти, если ты прямо сейчас не придешь.

Резников замер, его восьмипалая рука на секунду застыла над швом. Он быстро кивнул санитарам, передав им нить, и сорвал с себя окровавленный халат.

— Рина, со мной, — бросил он, уже выходя в коридор.

Мы почти бежали по узким, пахнущим сыростью и хлоркой тоннелям подпольного госпиталя. Мои легкие, привыкшие к идеальной аэродинамике, сейчас сжигали кислород с непривычной жадностью. Щука вел нас через лабиринт из бетонных перегородок, пока мы не уперлись в тяжелую стальную дверь с нарисованным на ней красной краской глазом.

Разведка.

Глеб толкнул дверь, из динамика раздалось: «Для входа в помещение предъявите пропуск согласно протоколу». Я вопросительно взглянула на Щуку.

— Пережитки прошлого, — пожал плечами тот, — связи с центром нет, но без звука не открывается.

Мы шагнули внутрь. Комната была огромной по меркам этого подземелья. Вдоль стен тянулись металлические шкафы с картотеками, в центре стояли два массивных письменных стола, заставленных старыми, шумными компьютерами и картами. В дальнем углу, отгороженные грязным брезентовым пологом, стояли три койки.

На одной из них, дергаясь в конвульсиях, лежал Нос.

От человека в нем оставалось мало. Его кожа приобрела восковой, серо-зеленый оттенок. Кости черепа начали неестественно расширяться, ломая кожу на скулах, а из горла вырывалось влажное, булькающее хрипение. Он был на последней стадии. Через час он станет Пустым.

Рядом с койкой, опираясь на тяжелый обрез, стоял, видимо, Корсун.

Я знала его досье, но видеть его вживую было иначе. Сорок процентов его тела было захвачено вирусом. Торс, шея и левая нога до самого колена были затянуты не кожей, а уродливыми, серо-белыми хитиновыми пластинами. Они не лежали сверху, как доспехи — они росли изнутри, срастаясь с надкостницей и мышцами, выворачивая человеческую анатомию наизнанку. На шее костяные наросты напоминали грубый, незавершенный воротник, из-за которого он не мог нормально поворачивать голову, вынужденный разворачиваться всем корпусом.

Он медленно повернул голову и уставился на меня с осторожность. Он молча смотрел на меня секунд десять. Потом перевел взгляд на Резникова.

— Ты ей доверяешь, Глеб? — его голос звучал как скрежет двух бетонных плит. — По-настоящему?

Резников вытер руки ветошью и кивнул.

— Доверяю.

Корсун снова посмотрел на меня. Потом медленно, с трудом, кивнул. Он подошел к койке Носа и задрал рукав на левой руке.

Это был браслет. Новая модель С.У.К.И. Матово-черный, без единой царапины, с пульсирующим фиолетовым индикатором. Он выглядел так, словно только что сошел с конвейера в стерильных цехах Центра. Здесь, в этой грязной, пахнущей гнилью комнате, он смотрелся как инопланетный артефакт.

— Мы ходили за анестезией, — начал Корсун, и его костяные пальцы нервно, механически сжимались и разжимались. — На старый склад медиков в секторе Г-4. По нашим данным, там должны были остаться запасы морфина.

Он сделал паузу, тяжело дыша.

— Мы пробирались через вентиляцию. И вот что странно... Нас никто не заметил. Ни патрулей, ни датчиков. Коридоры были чисты. Слишком чисты. Будто нам специально расчистили путь, оставили дверь открытой. Я чувствовал нутром, что это ловушка. Но Нос... — Корсун кивнул в сторону дергающегося на койке тела. — Нос был уверен, что это просто удача.

Я смотрела на браслет. Фиолетовый индикатор мерно пульсировал, отсчитывая время.

— Мы нашли склад, — продолжал Корсун, и его голос стал тише, жестче. — Морфина там не было. Зато на центральном столе лежал вот этот. Один. Идеально чистый. Будто его специально оставили для нас. Как приманку для крысы. Я сказал ему: «Не трогай. Это ловушка. Снимем, проверим на сканере, а потом решим». Но он... он устал. У него сестра в бункере, ей нужны были анальгетики. Он решил, что если мы принесем этот браслет в Центр на черный рынок, мы получим столько морфина, сколько сможем унести.

Корсун сплюнул на пол темную, вязкую слюну.

— Пока я отворачивался, чтобы проверить периметр, он надел его на запястье. Браслет даже не пикнул. Просто мигнул фиолетовым и впрыснул катализатор. Прямо в вену.

Я закрыла глаза. Я знала, что было дальше. Я читала об этом в отцовских дневниках.

— Он сошел с ума за секунду, — глухо сказал Корсун. — Сначала он попытался укусить меня. Потом начал биться головой о стену, пытаясь сорвать его с руки. Рвал кожу до мяса. А потом... потом он начал выть. Ультразвуком. Я оглох на одно ухо. А потом он просто вырубился.

Корсун посмотрел на Носа, и в его взгляде мелькнула человечность, которую он так тщательно прятал за костяной броней.

— Я подумал... может, его еще можно вытащить. Я притащил его сюда. Глеб, скажи, что у тебя есть идея. Скажи, что ты можешь его спасти.

Резников подошел к койке, осмотрел пульсирующий браслет на руке Носа и медленно покачал головой.

— Я не могу его снять, Корсун. Видишь иглы? Они вошли прямо в лучевую артерию. Если я срежу его сейчас, он истечет кровью за считанные минуты. А если я заблокирую сигнал... его мозг уже принял команду на мутацию.

— Это тактическая уловка, чтобы перебить вас, — тихо сказала я, не отрывая взгляда от браслета. — Когда он превратиться, он перекусает всех в госпитале. Вы все станете пустыми без большого вливания ресурсов. И даже после этого ты отказываешься помочь мне?

Глеб смотрел на своего разведчика взглядом побитой собаки. Он стоял ссутулившись, руки в карманах, желваки начинают блуждать. Я понимала, что в этот момент в нем идет борьба. Он выбирает.

— Октябрина знает как остановить это безумие. Она знает дату, время и место. Что думаешь, Корсун, мы должны побороться за существование?

— А что мы все это время делаем, Глеб? — сплюнул Корсун. — Если мне подвернется надрать зад парочке бюрократов я только «за».

— Тогда завтра собираем команду, — тяжело кивнул Глеб, — а сейчас — спать. Нужны силы перед штурмом