Право на берег

Глава 1. Семь ударов

Когда переправа тронулась, Лев держал во рту гвоздь.

Он успел выплюнуть его в ладонь. Гвоздь требовался всего один, короткий, с широкой шляпкой: прибить отставшую планку поверх чужого старого ремонта. Из-за этой планки Лев и задержался. Основную работу закончил ещё четверть часа назад, вымел стружку из каменного гнезда, сдал лишние скобы. Оставалось получить восемнадцать марок, вернуть ключ постовому и уйти.

Теперь конец прохода медленно скользил влево.

Не настил. Весь конец, вместе с тумбой, воротцами и нарисованной на воротцах белой ладонью: «Пешеходам ждать».

Лев прижал гвоздь большим пальцем к молотку и поднялся.

На другой стороне ученик в сером жилете толкал двухколёсную тележку. Та была нагружена мешками до самых ручек. Мальчишка смотрел себе под ноги: у последней поперечины колесо всегда приходилось приподнимать, иначе оно застревало в щели.

— Стой! — крикнул Лев.

Ученик послушался сразу.

Это и спасло тележку от опрокидывания. Людей — пока нет.

Лев стоял у конца переправы на Нижней Кромке. За спиной поднимались тесные дома, ступени уходили к коптильне и мастерским. Противоположный конец крепился к Большому берегу, под окошком поста. Между ними лежал короткий деревянный проход на двух каменных выступах; над водой оставалось шагов двенадцать. На такой длине обычно не успевали испугаться.

Мальчишка успел.

Он поглядел на левый поручень, который вытягивался из железного гнезда. Дерево заскрипело. У поста показался человек с кружкой. Его взгляд задержался на лице ученика, потом пошёл вдоль перил.

— Назад от ворот! — велел Лев. — Все, кто на Большом, назад!

Человек с кружкой поставил её на подоконник и рванул верёвку колокола.

Удар вышел короткий, не праздничный.

Ученик попятился. Тележка потащила его к низкому месту настила.

— Ручки брось!

Мешки накренились. Один лопнул о выступающий болт, и по доскам рассыпалось мелкое жёлтое зерно. Теперь мальчишка не мог отступить: подошвы поехали. Он сел, вцепившись в ручку тележки, а та упёрлась левым колесом в перекосившийся поручень.

Лев убрал молоток в петлю на поясе. Гвоздь он всё ещё держал в пальцах. Посмотрел на него, будто нашёл чужую вещь, и сунул в карман.

До мальчишки было семь шагов.

Лев сделал два.

Носок левого сапога оказался дальше, чем должен был. Между двумя досками открылась щель, и белая полоска краски, которую он утром провёл поперёк стыка, разошлась на толщину пальца.

Лев остановился. Здесь больше нельзя было доверять длине шага.

— Как зовут?

— Федя.

— Федя, смотри на меня. Тележку отпустишь, когда скажу.

— Она скатится.

— Пускай.

— Там крупа.

— Вижу.

С берега за спиной Льва кто-то принёс толстый канат. Он обернулся лишь настолько, чтобы увидеть женщину в тёмном коротком плаще. Нижний край плаща был мокрым, волосы у виска прилипли к щеке. Женщина держала бухту на локте, свободный конец уже обносила вокруг каменного столбика.

— Столбик не годится, — сказал Лев.

— Почему?

— Стоит на той же площадке. К кольцу у коптильни. На стене.

Она посмотрела на столбик, затем на разошедшуюся краску, и потащила бухту выше по ступеням.

Лев присел у путевого камня.

Белёсый прямоугольник был вделан в тумбу слева от ворот. Его поверхность оставалась сухой, хотя на железе вокруг блестели капли. Под камнем находился рабочий паз — узкая прорезь, куда входил зубчатый ползун. Утром Лев очистил боковые направляющие и сменил две обычные скобы настила. Паз не трогал. Он был закрыт служебной вставкой и опломбирован.

На свинцовом кружке стоял вчерашний день.

Вчерашняя проверка. Сегодняшняя исправность.

Кружок двигался вместе с ползуном.

Лев приложил к тумбе край ладони, не касаясь белого камня. Пульсация шла через железо, нерегулярная, с долгими провалами. Он вытащил из-за пазухи выданный постом узкий ключ. Тот должен был войти под вставку с левой стороны.

Не вошёл.

Лев очистил прорезь ножом. Стружки не было. Грязи тоже. За отверстием начиналась гладкая сплошная стенка.

На неподходящую деталь кто-то аккуратно перенёс старую наружную планку.

— На посту! — крикнул он. — Кто принимал паз?

Мужчина на другом берегу уже опускал поперечный брус перед толпившимися людьми.

— Чего?

— Вставку кто принимал?

— Смена управления!

— Нужен длинный ключ!

Мужчина исчез в дверях.

Федя вскрикнул.

Правый поручень, ещё секунду назад выгнутый дугой, вылетел из гнезда. Конец ударил по мешку. Зерно посыпалось в воду. Тележка повернулась, и мальчишка лёг животом на ручку, не давая ей увлечь себя.

Женщина вернулась с концом каната. На нём была широкая петля.

— Достанешь? — спросил Лев.

— Отсюда — нет.

Она сделала шаг на настил.

— Дальше второй доски не ходи.

— Вижу, куда ты смотрел.

Женщина раскрутила петлю низко, почти над ногами, и бросила. Канат упал рядом с Федей, скользнул по жёлтым крупинкам и повис за краем.

— Не тянись! — Лев поднял ладонь.

Федя замер. Канат качался в локте от его лица.

Женщина подтянула конец, пропустила через ладони и бросила снова. Теперь петля ударила мальчишку по плечу.

— Одну руку продень, — сказала она. — Только одну. Потом вторую.

— Тележка…

— Ручку к доске прижми. Грудью. Сможешь?

Он сумел.

Лев вставил нож под свинцовую пломбу. С другого берега высунулся постовой с длинным ключом, поднял его над головой — и остановился, увидев перекошенный проход.

Перекинуть ключ можно было. Поймать над водой — не наверняка. А времени на вторую попытку уже не оставалось.

— Я вскрываю! — крикнул Лев.

Постовой не ответил.

— Слышишь? Аварийное вскрытие!

— Слышу!

Проволока не поддалась ножу. Лев взял её клещами из раскрытого постового ящика, крутанул и вырвал вместе с пломбой. Кружок отскочил к водостоку. Он прижал его коленом.

Потом стукнул молотком по наружной планке.

Одного удара хватило, чтобы та слетела.

Под ней блеснула длинная бронзовая вставка без зубцов. Не сломанная. Не изношенная. Просто другая.

Лев сунул пломбу и планку в сумку, оставив клещи на камне. Вставку обхватил ими за тонкий выступ и потянул.

Железо скрипнуло. Паз не отпустил.

— Держи его! — сказал Лев женщине.

Та уже натягивала канат. На Феде петля легла под мышки. Один сапог мальчишки торчал между ручками тележки, второй он подобрал под себя.

— Ногу освободи, — велел Лев.

— Застряла.

— Сапог снимай.

Федя взглянул на него с неожиданной обидой.

— Снимай, Федя.

Мальчишка дёрнулся, и сапог остался внизу. Видна стала толстая серая портянка, расползающаяся на пятке.

Лев положил левую ладонь на путевой камень.

Давно не принимал. Последний раз — в начале лета, на пустом служебном сходне, когда все давно сошли. Тогда после четырёх ударов до вечера не мог попасть ногой в собственный сапог.

Здесь четыре не хватило бы.

Камень был тёплым. Под кожей от запястья к локтю прошла короткая дрожь, и Лев почувствовал, как его ладонь остаётся на месте, а всё остальное тело сдвигается в сторону.

Первый.

Он сжал клещи правой рукой.

Второй.

Паз открылся на волос. Вставка пошла.

Третий.

— Тащи!

Женщина упёрлась одной ногой в порог ворот, другой — в неподвижную ступень. Канат обтянулся.

Четвёртый.

Мальчишка выпустил ручку. Тележка опрокинулась. Мешки пошли вниз, увлекая сломанный поручень, но Федя скользнул к берегу, скребя локтями по доскам.

Пятый.

Бронзовая вставка вышла до половины. Лев перестал чувствовать большой палец левой руки. Он видел его на белом камне, видел полоску старого шрама у ногтя, но ладонь, по ощущению, находилась где-то под коленом.

Шестой.

Клещи сорвались.

Лев ударил правой рукой под выступ, едва не разбив костяшки о край тумбы. Пальцы зацепили бронзу.

Седьмой.

Он вырвал вставку и отнял ладонь.

Мир опрокинулся без звука.

Лев знал, что стоит на коленях. Он видел перед собой тумбу, мокрое железо и свои руки. Однако ступени уходили вверх ему за спину, а вода лежала вертикально, тёмной стеной. Тело попыталось выпрямиться относительно этой стены.

Кто-то ударил его плечом.

Лев упал набок. Над щекой оказался сапог женщины. Она переступила через него, не выпуская каната, и отступила ещё на шаг.

За воротами лежал Федя.

Босая пятка была белой, с красной полосой поперёк. Мальчишка вцепился обеими руками в край ступени и кашлял, хотя воды не наглотался.

Со стороны прохода раздался треск. Лев приподнял голову.

Освобождённый конец отошёл ещё на полшага и остановился. Настил сложился неглубоким углом. Две центральные доски торчали вверх. Между последней целой поперечиной и воротами появилась щель шириной с ведро.

Снизу всплывал лопнувший мешок. Крупа расходилась жёлтым облаком.

— Все отошли? — спросил Лев.

Голос показался ему чужим, слишком близким к левому уху.

— Здесь трое, — ответила женщина. — За воротами никого.

— Ближе не пускай.

— Уже.

Она подняла с земли упавший брус и положила поперёк входа. Только потом присела рядом.

— Болит?

— Не двигай меня.

— Я и не двигаю.

— Даже если попрошу.

Женщина расстегнула у него ворот. Лев хотел сказать, что дышать может, но промолчал. От её руки на плече стало понятнее, где находится плечо.

Федя сидел на ступени, сгибая и разгибая пальцы босой ноги. Из поста на Большом берегу кричали, спрашивали, все ли живы. Женщина подняла три пальца, потом помахала открытой ладонью.

— Живы! — крикнула она. — Лодку присылайте! И того, кто пишет ваши бумаги!

Из толпы за её спиной выступила старуха с льняным полотенцем.

— Ногу ему оберните.

Федя посмотрел на свою пятку, будто только сейчас заметил кровь.

— Это не глубоко, — сказал он.

— Прекрасно, — ответила старуха. — Тогда полотенце не сильно испортишь.

Она села рядом с ним и взяла ногу себе на колени.

Лев закрыл глаза. Стало хуже: без тумбы и сапога тело вовсе перестало помещаться там, где лежало. Он открыл их снова.

Женщина заметила.

— На что смотреть?

Он не сразу понял.

— Тебе, — пояснила она. — Что поставить перед глазами?

— Молоток. Ручкой вверх.

Она вытащила молоток из петли у него на поясе и зажала между двумя ступенями. Рукоять, исцарапанная, с тёмным пятном от большого пальца, встала вертикально. Лев смотрел на неё, пока вода не начала медленно возвращаться вниз.

— Спасибо, — сказал он.

Женщина кивнула и занялась канатом. Пальцы у неё дрожали. Она пыталась свернуть петлю тем же движением, которым, вероятно, сворачивала её каждый день, но пропустила оборот и распустила всё заново.

Лев протянул руку.

— Не надо, — сказала она.

Он убрал руку.

С Большого берега спустили постовую лодку. Лев слышал, как скрипит уключина, как кричат лодочнику, чтобы не подходил под настил. Всё было слишком громко. До носа дошёл запах раздавленного зерна, воды и горячего железа.

Горячего железа быть не должно.

Он повернул голову.

Бронзовая вставка лежала возле колена. На её гладком боку проступила чёрная полоска, словно деталь провели над лампой. Лев потянулся, промахнулся пальцами и зацепил её только со второй попытки.

— Обожжёшься, — сказала женщина.

— Уже остывает.

Он завернул вставку в тряпку и убрал к пломбе.

— Это зачем?

— Показать, что вынул.

— Они видели.

Лев посмотрел на окошко поста.

— Видели, что я ломал.

Женщина ничего не ответила.

Через несколько минут на ступени поднялся постовой. В лодку с ним сел второй человек, в сухой коричневой куртке, с тонкой папкой под мышкой. Он ступал осторожно, держась подальше от белого камня.

— Мастер Ратин?

— На сегодня — да.

Человек раскрыл папку.

— Состояние?

Лев решил, что спрашивают о нём.

— Принял семь. Сам не встану.

— Состояние переправы.

— Закрыта.

— Это видно. Что повреждено?

— Сначала ученика запишите.

Человек в коричневой куртке посмотрел на Федю. Тот уже обул здоровую ногу. Вторая была аккуратно перевязана.

— Клин Фёдор, — сказал постовой. — Наш. Отправляли на Кромку с казённой крупой.

— Груз утрачен?

Федя побледнел.

— Тележка под водой. Мешков было четыре.

— Три, — сказал мальчишка. — Четвёртый я на посту оставил. Шов расходился.

Человек сделал запись.

Лев упёрся локтем в ступень. Женщина придержала его за ворот куртки.

— Запишите: проход смещался до вскрытия пломбы.

Перо замерло.

— Это будет установлено проверкой.

— Постовой видел. Она видела. Ученик был на настиле.

— Я вношу сообщённые сведения, мастер. Заключение сделает управление.

— Тогда внесите.

Человек поднял глаза. Они были усталые, с красными прожилками. Папку он держал неудобно: нижний край упирался в колено, бумагу трепал ветер.

— Я и вношу. Не мешайте писать.

Лев лёг обратно.

Через минуту человек спросил:

— Вскрытые части где?

Лев указал на сумку.

Женщина достала завёрнутую вставку, планку и свинцовый кружок. Положила рядом на ступень, не отдавая в руки.

— Опись будет? — спросила она.

— Будет.

— И копия ему.

— После регистрации.

— Он отсюда пока даже не уйдёт. Зарегистрируйте здесь.

Постовой вздохнул, достал из кармана второй лист и подложил под папку.

— Мара, не начинай.

— Я ещё не закончила, Сивец.

Так Лев узнал их имена.

Писавший человек сверил номер на пломбе, записал форму детали и пересчитал куски проволоки. Мара следила за его руками. Когда он закончил, Лев выговорил свою фамилию и попытался расписаться.

Перо ткнулось выше строки.

— Можно завтра, — сказал человек.

— Сегодня.

Мара придержала лист. Лев вывел фамилию медленно, с разрывом посередине. Последняя буква поползла вниз.

Постовой Сивец убрал опись и присел на корточки рядом.

— Лев, я расчёт пока придержу.

— Работа сделана.

— Здесь авария.

— Здесь была авария.

— Пока не разберутся, я не могу закрыть наряд.

Лев посмотрел на его добротные рукавицы, заткнутые за пояс. На одной была нашита новая кожа, на другой ещё протиралась старая. Сивец вчера жаловался, что управление выдаёт пару только при списании обеих. Лев посоветовал поменять рукавицы местами. Они тогда смеялись.

— Мне сегодня нужны деньги.

— Я понимаю.

— Не думаю.

Сивец отвёл взгляд.

Над водой натянули верёвку с красными лоскутами. На противоположной стороне люди начали расходиться от ворот. Кто-то сердился, кто-то уже выбирал другой маршрут, хотя другого маршрута на Кромку не было. Лев увидел женщину с пустой корзиной: она постояла возле закрытого поста, повернулась к рынку, потом вернулась и снова посмотрела через воду.

На стороне Кромки расходиться не спешили.

Мужчина в мучном фартуке спросил, к вечеру ли откроют. Писавший человек ответил, что срок установят после обследования.

— Значит, не к вечеру, — сказал мужчина.

Никто не возразил.

Мара подняла молоток из щели и вернула Льву.

— До лодки дойдёшь?

Он посмотрел вниз по ступеням. Они снова были ступенями, однако каждая казалась чуть наклонённой в свою сторону.

— Не один.

— Тогда скажи, когда можно будет тебя двигать.

Федя пересел поближе. Старуха принесла ему второй, чужой сапог — намного больше первого. Он держал его за голенище, сжимая распоротый шов.

— Я ручки сразу не бросил, — сказал он.

Лев поднял глаза.

— Знаю.

— Нас учили за груз отвечать.

Постовой у лодки перестал перекладывать папку.

Лев хотел сказать, что Федя всё сделал правильно. Не смог. Это было бы неправдой, а мальчишка смотрел внимательно.

— В следующий раз бросишь раньше, — сказал он. — Пока обе ноги свободны.

Федя кивнул.

— А вы?

— Что я?

— В следующий раз что?

Лев провёл большим пальцем по рукояти молотка. В кармане мешал тот самый гвоздь, из-за которого он не ушёл вовремя.

— Сперва проверю паз.

Он взялся за плечо Мары. Сивец подошёл с другой стороны. Вместе они подняли его со ступени и подождали, пока он найдёт ногами землю.

Опись вскрытых деталей Мара положила ему за пазуху.

До лодки оказалось одиннадцать ступеней. Лев запомнил каждую.

Глава 2. За чей счёт

В лодке Лев попросил посадить его лицом к носу.

Лодочник посмотрел на Сивца, тот пожал плечами. Мара молча переставила корзину из-под передней скамьи. Лев сел, упёр ступни в широкую доску и выбрал себе точку для взгляда: потёртую медную скобу на носу.

— Туда, значит? — спросила Мара, показав на Большой берег.

— В управление.

— Тебе бы полежать.

— Там тоже скамья есть.

Она сошла прежде, чем лодочник оттолкнулся. Свой канат Мара забрала, быстро вытянув его из воды. Федя остался на Кромке: старуха с полотенцем не пустила его в лодку до осмотра лекарем, жившим в соседнем дворе.

— Я потом дойду! — крикнул он и сам услышал, что сказал.

Сивец сделал вид, что не заметил.

Вода между берегами оказалась почти спокойной. По ней плыли крупинки, отдельные дощечки, обрывок мешковины. Сверху, с переправы, расстояние представлялось ничтожным. Снизу обнаружились мокрые отвесные стенки, чужие водостоки, заложенные пристани. Перебраться на другой берег было легко. Выбраться из лодки там, где нужно, — совсем другое дело.

Лодочник обогнул каменный выступ и пристал к служебным ступеням.

Лев смог подняться, держась за перила. Сивец шёл на ступень ниже и не торопил. У поста он забрал узкий ключ, отметил возвращение в наряде и отдал Льву его сумку.

— В управление я с тобой не пойду. Тут закрытие оформлять.

— Напиши, что движение началось до вскрытия.

— Напишу, что видел.

— Что видел?

Сивец провёл ладонью по лицу.

— Ты кричал. Я вышел. Поручень вытягивало. До того, как ты взялся за пломбу.

— Это и напиши.

Внутри поста пахло остывшей кашей. На подоконнике стояла кружка, которую Сивец поставил перед первым ударом колокола. Рядом лежал недоеденный хлеб с тёмной коркой.

Лев ждал, пока тот расписывается. Потом попросил второй лист.

— Ты мне не веришь?

— Верю. Поэтому и прошу копию.

Сивец помолчал, придвинул к себе чистую бумагу и начал переписывать.

До управления Лев добирался долго.

На широких местах улицы он держался стены. У водоразборной колонки пришлось остановиться: женщины с вёдрами обтекали его с обеих сторон, и от этого земля словно покачивалась. Он переждал, глядя на прибитую к стене жестяную табличку, потом двинулся дальше.

У закладной лавки Ганны Лют задержался.

В окне лежали часы без цепочек, серебряная солонка и набор резцов в раскрытом футляре. Своих ключей он не увидел. Ганна не выставляла рабочий инструмент в окно до истечения срока — берегла от солнца деревянные ручки, хотя Лев подозревал, что от взглядов прежних хозяев тоже.

Он вошёл.

Колокольчик над дверью ударил слишком резко. Лев поморщился.

— Сегодня, — сказала Ганна, не поднимая головы.

— Знаю.

Она дописала строчку, посыпала её песком и только тогда посмотрела.

— Пустил?

— Пришлось.

Ганна закрыла конторскую книгу.

— Садись.

Он сел. Стул был низкий, хороший: обе ноги упирались в пол.

Ганна вынула из-под прилавка узкий ящик. Лев узнал его ещё по звуку — деревянная крышка задевала выступ справа. Мать собиралась исправить это годами, потом уже он собирался.

Внутри лежали шесть путевых ключей. Самый длинный был почти в локоть, самый короткий помещался в ладони. Рукояти не совпадали ни цветом, ни формой. Мать подгоняла каждую под свою руку, а когда Лев вырос, переделала две для него и велела остальные не портить.

— Восемнадцать, — сказала Ганна.

— Расчёт задержали.

— На сколько?

— До проверки аварии.

Ганна снова посмотрела на его левую руку.

— Ты устроил?

— Нет.

— Докажешь?

Он положил на прилавок опись и показания Сивца.

Ганна прочла оба листа. Поднесла второй ближе к окну, разобрала последние слова и положила обратно.

— Это не деньги.

— Я не предлагаю тебе купить бумагу.

— Ты предлагаешь мне подождать.

— До завтра.

— Завтра у тебя будет заключение?

Лев посмотрел на ящик.

Его мать никогда не разрешала держать ключи навалом. Между гнёздами лежали тонкие войлочные перегородки. На третьей всё ещё темнело масло, которое он пролил лет в четырнадцать. Тогда она сперва заставила его вытереть каждый инструмент, потом сказала, что ругаться теперь не на что: работу он сделал.

— Нет, — ответил Лев.

Ганна задвинула ящик не до конца.

— За отсрочку до завтра — две доли. Ещё три дня — шесть. Дальше не обещаю, у меня есть покупатель на весь комплект.

— Кто?

— Не скажу.

— Для работы?

— Ратин, мне не всё равно, кому отдать твою мать. Но закладная у меня на ключи.

Он поднял голову.

Ганна выдохнула и постучала пальцем по крышке.

— Неловко сказала. На ключи. Сам понимаешь.

Лев достал кошелёк. Одна марка, шесть медных долей. Поесть он собирался после расчёта.

— Два дня за четыре?

— Три за шесть. Меньше не буду переписывать срок.

Он отсчитал шесть монет.

Ганна поставила сегодняшнее первое число, рядом — новый срок, повернула книгу и подождала, пока он распишется. В этот раз фамилия легла почти ровно.

— И поешь, — сказала она.

— У тебя это сколько стоит?

— У меня нечего. Вон у Рады осталось с утра.

Он вышел, прижимая к груди бумаги. На улице обнаружил, что злится не на Ганну. Это было бы удобно, но она только что дала ему три дня ровно за ту цену, которую назвала бы любому другому.

В лавке Рады он купил кружку похлёбки и хлеб за четыре доли. Есть пришлось стоя у высокой полки. Первый глоток оказался слишком горячим. Лев подождал, держа кружку обеими руками, и заметил, что правая знает, где левая, только пока они касаются одной вещи.

На завтра это не обещало ничего хорошего.

В управлении скамья действительно была. Уже занятая.

Лев сел на её край между женщиной с перевязанной пачкой накладных и стариком, державшим на коленях маленькую дверь от уличного шкафчика. На двери белела надпись: «Не открывать при звоне».

— Открыл? — спросил старик.

Лев посмотрел на него.

— Камень, — пояснил тот, кивнув на его руку.

— Да.

— Я в молодости тоже. Теперь мои внуки запрещают даже с табуретки лампу снимать. Хотя табуретка со мной никакой связи не имеет.

Женщина с накладными чуть подвинулась, освобождая место.

Над окошком выдачи стояла дощечка: «Повторные обращения — после полудня».

Лев не знал, было ли его обращение повторным. В управлении успели написать об аварии раньше, чем он пришёл.

За окошком сидел молодой служащий с круглым пятном чернил на манжете. Выслушав Льва, он вытащил из стопки бумагу и сказал:

— Предварительный акт. Ознакомьтесь.

Лев прочёл стоя, положив лист на узкую полочку.

«В ходе работ на запорном узле мастером Львом Ратиным произведено вскрытие и извлечение штатной вставки, после чего дальнейшее использование Верхней переправы признано невозможным».

Всё в строке было правдой. Вся строка была ложью.

— До вскрытия проход двигался, — сказал Лев.

— Можете написать замечания ниже.

— Здесь получается, что я его закрыл своим ремонтом.

Служащий наклонился и прочёл через плечо.

— Здесь не указана причина, только последовательность.

— Неверная последовательность. Сначала он перестал быть пригодным. Потом я вынул деталь.

— Тогда так и напишите.

Он протянул перо.

Лев не взял.

— Подпись под этим где?

— Здесь. «С актом ознакомлен, изложенное подтверждаю».

Служащий осёкся. Ещё раз прочёл последнюю строчку, опустил глаза к пачке бланков.

— Есть другая форма.

— Дайте её.

Поиски заняли несколько минут. За спиной Льва женщина с накладными перехватила пачку другой рукой. Никто не ругался.

В новой форме было место для отдельного объяснения.

Лев записал начало смещения, положение Феди, сорванный поручень. На слове «до» нажал так сильно, что перо разошлось. Служащий молча дал другое.

Потом Лев приложил показания Сивца.

— Свидетель с Кромки тоже есть.

— Фамилия?

Он вспомнил короткое «Мара».

— Узнаю.

Служащий посмотрел на него, но ничего не сказал.

— Расчёт когда?

— После технического решения.

— Я могу получить хотя бы за работу, которую приняли утром? Две скобы и направляющие.

Тот провёл пальцем по наряду.

— Здесь одна сумма. С аварийной надбавкой.

— Авария, как видите, состоялась.

У служащего дрогнул рот, но он не улыбнулся.

— Я не могу разбить наряд. Нужна подпись начальника поста и сметчика.

Лев уже знал, что Сивец не уйдёт с поста до вечера. За сметчиком пришлось бы идти в другую часть здания, потом возвращаться с ещё одной бумагой.

Он сел на скамью.

Старик с дверцей подвинул ему свой свёрнутый плащ.

— За спину. Тут край упирается.

Лев поблагодарил.

Над столом в дальнем конце зала висела новая карта. На ней нижние кварталы были закрашены светло-коричневым. Прежде такие карты вывешивали перед сезонным сдвигом: где закрывают проходы, где ставят временные лестницы, куда выводят людей.

Лев различил Кромку.

Вместо линии Верхней переправы на карте шла широкая стрелка к Большому берегу.

Он встал, слишком резко. Пол уплыл, и пришлось схватиться за спинку скамьи.

— Сядь, — сказал старик.

— Сейчас.

Лев дошёл до карты, остановился напротив.

Внизу было напечатано: «Предварительная схема добровольного расселения нестабильных участков. Начало приёма заявлений — с завтрашнего дня».

— Это для Кромки? — спросил он в окошко.

Служащий поднял голову.

— Для четырёх участков.

— Переправу ещё не обследовали.

— Схема подготовлена до аварии.

Это объясняло дату, но не делало стрелку приятнее.

— Временное расселение?

— Условия по отдельным листам.

Лев попросил лист для Кромки.

Дома на Большом берегу предлагались хорошие, из бывших складских казарм: сухие комнаты, общая вода, проход на рынок. За перевозку имущества служба брала на себя расходы в пределах установленного веса.

Взамен заявитель передавал управлению право на старый участок и отказывался от требований восстановить прежний доступ.

Временного в листе не было.

Лев читал его, когда в зал вошла Мара.

Она несла мокрую бухту на плече и уже переоделась в сухой плащ. На сапоге налип кусочек белой извести. За ней, неровно ступая в огромном чужом сапоге, шёл Федя.

— Ты же у лекаря был, — сказал Лев.

— Был.

— Что сказал?

— Не мочить. И два дня на настил не лезть.

Мара сняла бухту с плеча.

— Его привезла. И заодно пришла сказать, что ты не сам мост сломал.

— Фамилия?

— Чья?

— Твоя. Для показаний.

— Осеева. Мара Осеева.

Она поставила канат возле скамьи и подошла к окошку.

Показания Мара давала коротко. Видела перекос до вскрытия. Принесла верёвку. Закрепила за кольцо. Вытащила ученика. Лев велел другим не выходить на настил. На вопрос, знакома ли она с мастером, ответила: «С сегодняшнего утра».

Федя тоже написал своё объяснение. Очень медленно, придерживая бумагу обеими ладонями. Лев заметил, что мальчишка отдельно указал оставленный четвёртый мешок.

— Это правильно, — сказал он.

Федя поднял на него глаза.

— Что?

— Что про мешок написал. Всё, как было.

Мара стояла у карты.

— Уже повесили, — произнесла она.

— Ты знала?

— Листы вчера приносили на пристань. Спрашивали, сколько стоит перевезти двести семей.

— С Кромки?

— Не только. Я сказала — сначала пусть семьи спросят.

— И?

— Нашли другого лодочника.

Лев отдал ей условия.

Она пробежала глазами страницу, остановилась на передаче участка и сложила лист вчетверо.

— У тебя сколько ещё можно стоять? — спросила Мара.

— В смысле?

— До того, как придётся ловить.

— Недолго.

— Тогда пойдём. У меня дело.

Служащий выглянул в окошко:

— Ратин. Завтра можете зайти за направлением на осмотр.

— Завтра будут осматривать?

— Завтра решат, кто.

Лев забрал копии. Федю Сивец уже требовал обратно на пост — через посыльного, который дожидался у входа. Мальчишка пошёл с ним, держась ближе к стене и тщательно переставляя больную ногу.

На улице Мара повела Льва к нижним причалам.

Он хотел спросить, что за дело, но сперва пришлось попросить идти медленнее.

— Прости, — сказала она.

Это прозвучало без неловкости. Она сократила шаг, и Лев почувствовал к ней неожиданную благодарность. Не за то, что спасла от падения, а за то, что не стала объяснять, как он теперь должен беречься.

У причала стояла широкая грузовая лодка с чёрными бортами. На корме белой краской было выведено: «Сорока». Под буквами виднелись ещё две старые надписи, закрашенные неровно.

— Твоя?

— Пока да.

— Хорошая.

— Сегодня особенно. Обычно я пытаюсь за неё получить деньги.

Она помогла ему сойти на дно лодки, указала на скамью и подала жестяную кружку.

— Вода.

Лев пил маленькими глотками. Мара перебрала канат, развесила мокрый участок на двух колышках под навесом, потом достала из ящика хлеб и половину луковицы.

— У меня не столовая.

— Я ел.

— Тогда мне больше.

Она отрезала горбушку, положила на неё тонкий кусок лука и присела напротив.

Несколько минут они молчали. У соседнего причала грузили пустые корзины. Двое мужчин спорили о недостающей: один уверял, что привёз девятнадцать, другой показывал пальцами, что принял восемнадцать. Разница, по их голосам, грозила закончить всю торговлю в Створе.

— На Кромке есть старый спуск, — сказала Мара.

— Знаю.

— Я не могу к нему подойти.

— Мелко?

— Подойти могу. Груз снять не могу. Нижняя ступень уходит относительно причальной площадки. Вручную человека сниму. Бочку не понесу.

Лев поставил кружку.

— Камень жив?

— Светлый. Тёплый или нет — не трогала.

— Правильно.

— Не похвалить тебя нанимаю. Посмотреть.

Он помедлил.

— Я пока не согласился.

— Поэтому я и объясняю, на что.

Мара вытащила из-под скамьи дощечку. На ней углём были набросаны ступени, площадка и длинный прямоугольник мастерской. Рисунок был грубый, зато с размерами.

— Откуда?

— Дина намерила. Там её нижние ворота. Она говорит, что железо сделает, если кто-нибудь решит, куда его ставить.

Лев повернул дощечку к свету.

— Я сегодня не приму камень.

— А я сегодня не повезу полный груз.

— И завтра могу не принять.

Мара положила недоеденный хлеб на край ящика.

— Мне нужен спуск. Не твой дар.

Он впервые посмотрел на неё без необходимости искать неподвижный предмет рядом.

— Кто платит?

— Я плачу за осмотр. Две марки. Половина сейчас, половина, когда скажешь, можно ли сделать и сколько будет стоить. Если нельзя — за ответ всё равно заплачу. За ремонт отдельно, после разговора с Диной и дворами.

— Ты хочешь открыть переправу?

— Я хочу завтра привезти на Кромку муку. И забрать готовые обручи. Потом послезавтра. Если получится делать это постоянно — ещё лучше.

— Верхнюю могут восстановить.

— Пусть. У меня и до сегодняшнего дня было мало удобных причалов.

Лев провёл пальцем по угольной линии. Она размазалась, оставив тёмный след на подушечке.

— Для постоянной дороги одного спуска недостаточно.

— Значит, пока сделаем один спуск.

За бортом заскрипела чужая лодка. Мара поднялась, переставила защитную связку старых верёвок между бортами и снова села. Движение было настолько привычным, что она не посмотрела на руки.

Лев знал такую работу. У каждого дела есть маленькая часть, которую приходится делать, даже пока торгуешься, ешь или решаешь, хватит ли денег на следующий месяц.

— Бригаду я не возьму, — сказал он.

— Мне для осмотра бригада не нужна.

— И за чужую работу не подпишусь.

Мара нахмурилась.

— За свою подпишешься?

— Да.

— Пока хватит.

Она достала из кошелька марку и положила на дощечку.

Лев не потянулся сразу.

На три дня отсрочки он уже заплатил. Восемнадцать марок по-прежнему оставались в управлении. Осмотр спуска не давал выхода из долга, только отнимал завтра, когда можно было искать другую смену.

Зато за ним стояла настоящая работа. Не подпись под чужим объяснением, не ожидание у окошка.

Он взял монету.

— На рассвете. Привези меня с верхнего причала.

— Ты где ночуешь?

— У красильни. Комната со двора.

— До верхнего тебе далеко. Заберу ниже, возле колонок. Только сам в лодку не прыгай.

— Я не собирался.

Мара посмотрела на него и не стала спорить.

Она перевезла Льва к нижнему сходу Большого берега. Оттуда до красильни было всего две улицы. На прощание он попросил дощечку.

— Рисунок сотри, когда закончишь, — сказала Мара. — Это крышка от моего хлебного ящика.

В комнате Лев положил крышку на стол рядом с копиями показаний.

Кровать стояла в углу, низкая, продавленная. Он обычно не замечал этого. Сегодня она показалась удачным устройством: четыре неподвижные ножки, стена у плеча и ничего, за что отвечать.

Лев снял сапоги сидя, не закрывая глаз. Поставил их носками к двери. На стол выложил остаток денег: две марки без четырёх долей.

Из управления он принёс задержанную плату, три бумаги и карту чужого переселения в памяти.

Из лодки — одну марку и спуск, который ещё предстояло увидеть.

Он погасил лампу только после того, как лёг.

В темноте кровать медленно накренилась. Лев опустил руку на пол и держал её там, пока не уснул.

Глава 3. Нижняя ступень

На рассвете Лев не сумел с закрытыми глазами коснуться указательным пальцем собственного колена.

Промах был небольшой, в два пальца. Для бритья хватило бы. Для камня — нет.

Он посидел на кровати, повторил пробу и получил почти то же самое. Тогда надел рубаху, расчесал волосы мокрой рукой и пошёл к колонкам.

Мара ждала у схода. Вместо приветствия подняла мешок.

— Завтрак.

В мешке было шесть круглых лепёшек.

— Нас сколько?

— Дина. Ты. Я. Если Федя придёт, ему полторы. Остальные сами договорятся.

Лев посмотрел на неё.

— Я уже свою съела, — пояснила она и убрала мешок.

На этот раз он спустился в лодку сам, держась обеими руками за борт. Мара посмотрела, как он садится, но спрашивать не стала.

Рассветный Створ отличался от вчерашнего города не столько цветом, сколько звуками. Ещё не гремели тележки, не звонили зазывалы у рынка. С воды было слышно, как наверху открывают деревянные ставни. У коптильни, где вчера держался канат, стоял дым. На Верхней переправе висели красные лоскуты.

Мара провела лодку ниже по течению.

Старый спуск оказался за длинным каменным зданием. Сверху к воде шли ступени, последние три — широкие, полукруглые. Рядом стояла площадка на коротких столбах. Между нею и нижней ступенью темнел ровный зазор, слишком широкий для случайной трещины.

На площадке лежали две гнилые доски и старый обруч.

— Здесь не высаживаемся, — сказала Мара. — За угол.

За углом из стены торчали железные скобы. По ним Лев выбрался на узкую полку, затем поднялся ещё на три ступени. Выше стояла женщина в кожаном фартуке. Она придерживала одной рукой железный прут, второй ела лепёшку.

— Всё-таки пришёл, — сказала она Маре.

— Он вчера согласился.

— Согласиться проще.

Женщина отложила прут. Он был короче её роста, с отметинами мелом на каждом локте.

— Дина Шест.

— Лев Ратин.

— Знаю. Твоя мать у меня брала маленькие скобы. Ты тогда носил ящик, который был шире тебя.

Он кивнул.

— Сейчас без ящика, — заметила Дина.

— Обойдусь.

Она посмотрела на его пустые руки, но не продолжила.

Мара привязала лодку за углом и поднялась к ним.

Нижние двери мастерской были открыты. За ними Лев увидел длинный стол, железные полосы на стене и два больших колеса, прислонённых друг к другу. Внутри пахло углём, маслом и мокрой тряпкой. Возле порога, поперёк солнечной полосы, спал толстый рыжий кот.

Дина поставила ногу рядом с ним.

— Бочок.

Кот открыл один глаз.

— Ты опять на проходе.

Кот закрыл глаз.

Дина переступила через него.

— Значит, работа будет без твоего участия.

На столе лежала чистая бумага. Дина перевернула её изнанкой к Льву.

— Рассказывай, что смотреть.

— Сначала посмотрю.

— Так я покажу. Без меня он у всех выглядит целым.

Она взяла размеченный прут, спустилась на предпоследнюю ступень и упёрла его одним концом в стену, другим — в край отдельной площадки. Напротив второй меловой риски была вбита медная кнопка.

— Вот сейчас сходится.

Лев сел на корточки выше неё.

— Сколько ждём?

— Смотря кто подойдёт.

— То есть?

— Мара, к носу.

Мара вернулась в лодку. Её шаги были слышны за углом. Через несколько секунд у края площадки показался нос «Сороки».

Прут с тихим звуком скользнул по камню. Медная кнопка оказалась в стороне от риски.

— Ещё, — сказала Дина.

Мара придвинула лодку ближе.

Кнопка ушла ещё на половину ширины ногтя.

Лев поднял ладонь.

— Хватит.

Лодка отступила.

Медная кнопка вернулась не сразу.

— Это со вчерашнего дня? — спросил Лев.

— Это с позапрошлой осени. Поэтому здесь никого и не разгружали. Управление прислало человека. Он посмотрел, велел не пользоваться. Мы не пользовались.

— Что было до той осени?

— Последний тяжёлый заказ. Четыре колеса отсюда сняли, ворота заменили. Камни не трогали.

Лев посмотрел на нижние петли. Новые. На той же стене — свежее по сравнению с остальной кладкой гнездо для длинного засова.

— Ворота наружу открывались?

— Раньше — да. Теперь внутрь. Места мало.

Он спустился на ступень рядом с Диной, держась за край кладки. Нижний путевой камень обнаружился под площадкой. Его закрывал лист железа на двух болтах, без пломбы.

— Снимем?

Дина протянула ему ключ.

— Я уже снимала.

За листом был белый камень, почти вдвое меньше вчерашнего. На нём ещё читались три тонкие риски. Под камнем шла бронзовая дорожка с ползуном.

Ползун был на месте. В отличие от детали на переправе, этот имел зубцы. Лев осторожно провёл по ним деревянной щепкой.

— Заедает? — спросила Мара.

— Нет.

— Тогда что?

Он не ответил.

С одной стороны камня находилась тёмная царапина. С другой такая же, но продолжалась под новой петлёй ворот.

Лев выпрямился, насколько позволяла низкая площадка, и посмотрел вдоль стены.

На полотне ворот изнутри был прибит железный уголок. В открытом положении его конец ложился точно в старую насечку на пороге.

— Откройте ворота, — попросил он.

Дина распахнула левую створку.

Площадка отозвалась коротким скрипом.

Лев отступил.

— Закройте.

Скрип прекратился.

Он посмотрел на Дину. Та уже понимала, что он проверяет, и хмурилась.

— Не петля, — сказала она.

— Уголок. Он касается старого отсчётного штыря.

— Уголок касается порога.

— Под ним штырь.

Дина поставила ключ на ступень.

— Я сама этот порог мерила.

— Можно снять уголок?

— Можно. Но сначала покажи, зачем.

Лев достал из сумки мел. Провёл линию от царапины на камне до края порога.

— Крепление берёт положение не всей стены. Ему нужна метка. Вот здесь раньше стоял отдельный штырь. Вы его срезали вровень, когда меняли ворота.

— Не мы. Каменщик.

— Вровень срезал?

— Значит, вровень.

— Само по себе это ничего. Но открытая створка теперь ложится на него железом. И камень получает два положения: площадки и ворот.

Мара перевела взгляд с ворот на воду.

— Почему тогда от лодки уходит?

— Потому что лодка касается площадки. Площадка пытается удержаться, а метка у неё уже на другом месте.

— Если просто закрыть ворота?

— Проверим.

Дина закрыла створку, подперла её обрезком доски. Мара снова придвинула лодку.

Медная кнопка осталась на месте.

Лев выдохнул.

Потом кнопка всё же сдвинулась — меньше прежнего, но заметно.

Дина посмотрела на него.

Он сел на ступень.

— Не всё, — сказал он.

— Я вижу.

Мара отвела лодку.

Из-за поворота показался Федя. Чужой сапог он сменил на мягкую туфлю с разрезом на пятке. В одной руке нёс жестяной пенал, в другой — мешок.

— Сивец прислал. Отдать контрольное стекло Дине. И сказал, что до полудня могу здесь записывать, если на настил не полезу.

— А мешок? — спросила Мара.

— Это сухари. С поста. Там лишние.

— Лишние? — переспросила Дина.

Федя покраснел.

— Он сказал так сказать.

Дина забрала мешок.

— Хороший у него сегодня день для вранья. Садись возле стола. Ногу на ящик.

Федя послушно сел. Лев взял у него пенал.

Внутри лежало узкое прозрачное стекло в деревянной рамке. На стекле были нанесены две линии — одна прямая, другая с короткой поперечной насечкой. Если приложить рамку к рабочим рискам камня, несовпадение делалось заметным без прута.

Лев поднёс её к камню.

Дина присела рядом.

— Вот здесь, — сказала она.

— Вижу.

— Нет. Ниже.

Он опустил рамку.

Под ползуном темнела крохотная металлическая крошка. Лев попытался подцепить её щепкой, но крошка не сдвинулась.

— Осколок?

Дина покачала головой.

— Головка.

Она полезла в карман фартука, достала короткое шило и на ощупь провела вдоль нижнего края направляющей.

— Тут снизу фиксатор. Старый. Его не видно, пока не сядешь в воду.

— Ты знала?

— Я железо делаю. Я смотрю, чем его закрепили.

Лев почувствовал, как неприятно нагрелись уши.

— Вынем?

— Сначала надо разгрузить ползун. Иначе сломаешь головку. А такую резьбу я к обеду не нарежу.

Он положил стекло обратно в пенал.

Вчера он решил, что для спуска понадобится дар. Сегодня приготовился найти одно неверное соприкосновение и уйти с лёгким ответом. Дина остановила его дважды, причём оба раза говорила о вещи, которую он мог увидеть сам.

— У тебя есть винтовая струбцина с широкими губками? — спросил Лев.

— Есть.

— Две?

— Одна широкая. Вторую сделаем с прокладкой.

Он повернулся к Феде.

— Записывать будешь?

— Да.

— Пиши три состояния. Ворота открыты, лодка далеко. Ворота закрыты, лодка далеко. Ворота закрыты, лодка у площадки. Отдельно время, чтобы знать, когда метка вернулась.

— Чем время?

Мара сняла с шеи маленькие часы на шнурке.

— Только на столе.

Федя положил часы рядом с пеналом и разгладил бумагу.

Они провели три пробы. Между ними ждали, пока риска возвращалась на место. Оказалось, что возвращается она не полностью: после каждого подхода лодки оставалось маленькое смещение.

Лев показал это Дине.

— Фиксатор держит?

— Держит, — согласилась она. — Его прижало.

— Значит, ворота убираем из отсчёта, ползун освобождаем, ставим обратно в исходное.

Мара присела на краю ступени.

— Можно сделать?

Лев оглядел площадку, её короткие столбы и сгнившие доски.

— Камень — можно. Настил надо менять. И я не дам постоянный проход по одной пробе.

— Мне сегодня две бочки снять.

— Сколько в них?

— В каждой по четыре меры муки.

Дина сказала:

— Доски у меня есть. На верхний помост берегла.

— Тебе самой нужен, — заметила Мара.

— Мне нижние ворота нужнее. Через верхние колёса не пролезают.

Лев вытер ладони о штаны.

— За обследование ответ такой: пригоден после ремонта и испытания. Один лодочный спуск, не переправа. Постоянное использование — после наблюдения в разные часы и при разной воде.

Мара вынула вторую обещанную марку и положила на стол.

Лев посмотрел на монету, потом на Федю.

— Запиши, что я сейчас сказал.

Мальчишка старательно вывел строчку.

— А за работу? — спросила Мара.

Лев назвал четыре марки: две ему, две Дине за железо и доски. Дина сразу возразила.

— За доски отдельно не надо. Я половину спуска получаю.

— Это твоя площадка, — сказала Мара. — Ты всю получаешь.

— А разгружаться здесь будешь ты.

Они заговорили одновременно. Лев уже открыл рот, чтобы предложить поделить сумму иначе, но закрыл. Это был их договор, а не неисправность, которую требовалось немедленно устранить.

Договорились на трёх марках: две Льву за работу, одна Дине за расходное железо; доски оставались частью её площадки. Мара получала право на три пробные разгрузки без причального сбора. Деньги — после сегодняшнего испытания. Дина потребовала записать, что при следующем смещении работу прекращают, даже если в лодке будет дорогой груз.

Федя написал это крупнее прочего.

К полудню солнце дошло до нижних ступеней.

Лев работал сидя. Струбцины удерживали ползун, пока Дина вынимала старый фиксатор. Из-за ворот постоянно хотелось встать, нагнуться, потянуться к дальнему краю. Он каждый раз сперва ставил ладонь на каменную ступень, убеждался, где она находится, и только потом двигался.

Мара держала створку закрытой и подавала инструмент.

Дважды Лев попросил не то. Во второй раз Дина подняла глаза.

— Ты устал?

— Нет. Рука ищет привычный ключ.

Она положила перед ним три своих инструмента.

— Выбери глазами.

Он выбрал.

Под направляющей обнаружилась старая набивка, почерневшая и почти каменная. Её пришлось вынимать маленькими кусками. Дина показывала Феде каждый кусок, а тот зарисовывал, где он лежал.

— Зачем всё? — спросила Мара.

— Чтобы потом не сказать: тут ничего не было, — ответила Дина.

Федя посмотрел на Льва. Тот кивнул.

Когда ползун освободился, Лев не прикоснулся к путевому камню. Он вставил деревянный клин в предусмотренный зазор, понемногу отпустил струбцины и дал механизму вернуться к нанесённой риске.

Дина следила за стеклом.

— Ещё чуть.

Он повернул винт.

— Стой.

Лев убрал руку.

Тишина получилась неожиданная. Перестал поскрипывать край площадки, не дребезжал воротный засов. Из-за стены стало слышно, как кот ест что-то из миски.

Дина посмотрела на Льва и улыбнулась — впервые за утро.

— Вот теперь можно железо.

Они поставили новый ограничитель ворот выше старого штыря. Затем Дина закрыла штырь отдельным кожухом, чтобы к нему нельзя было случайно прислонить лом или привязать лодку. Старое отверстие в направляющей прочистили, фиксатор заменили подходящим.

Федя провёл пальцем по рисунку.

— Если нижний застрянет, опять начнёт копить?

— Да, — сказал Лев.

— Тогда здесь надо сделать окно. Чтобы его видно было.

Дина протянула руку за защитным железным листом.

— Покажи где.

Федя отметил место мелом.

Она посмотрела на Льва.

— Не заденет?

— Нет. Только край завернуть, чтобы не резал.

Мальчишка выпрямился на стуле.

Дина унесла лист в мастерскую. Через некоторое время оттуда донеслись ровные удары.

Мара разложила оставшиеся лепёшки. Их ели на ступенях, не убирая весь инструмент — лишь отодвинув острые вещи.

— Восемнадцать марок не выдали? — спросила она.

Лев покачал головой.

— Мне сегодня в управлении сказали, что твой осмотр поставили в очередь, — продолжила Мара. — Через три дня, если не будет нового закрытия.

— Значит, не через три.

— Может, и через три.

Он не ответил.

Федя осторожно переставил туфлю с ящика на пол.

— Мне на пост пора.

Дина завернула ему две горсти сухарей.

— Это ваши, — сказал он.

— Теперь твои. До лодки дойдёшь?

Мара отвезла его на служебный причал, пока Лев и Дина снимали гнилой настил.

Под досками оказалось много мелкого мусора: старые пробки, три пуговицы, треснувшая чашка. В чашке лежал круглый камешек, совершенно гладкий, словно кто-то давно принёс его с берега и забыл.

Дина подняла чашку.

— Моего сына. Он маленький тут играл.

— Где он теперь?

— Верхние мастерские. Делает хорошие петли и пишет, чтобы я переезжала поближе.

Она вынула камешек, сунула в карман фартука, а чашку поставила на подоконник.

Лев не стал спрашивать, почему не переезжает.

Доски Дина берегла хорошие, сухие. Они подогнали их к площадке, оставив открытым доступ к камню и фиксатору. У ворот появилась простая деревянная стойка с двумя крючками: на верхний вешали зелёную дощечку, если спуск можно использовать, на нижний — красную при любом смещении.

— Зелёную сразу не надо, — сказал Лев.

— Я не тороплю.

Сначала проверили пустую площадку. Потом положили мешки с обрезками железа. Затем Мара подвела пустую лодку, отвела, подвела снова другим бортом.

Лев сверял метки. Дина смотрела через стекло. Бумага Феди пополнилась записями уже её неровным почерком.

К вечеру «Сорока» вернулась с двумя бочками муки.

На верхних ступенях собрались люди. Мужчина в мучном фартуке, вчера спрашивавший про переправу, пришёл с ручной тележкой и двумя помощниками. За ним стояла женщина с пустой корзиной; Лев не был уверен, та ли самая, которую он видел на противоположном берегу.

— На ступенях не толпиться, — сказала Дина. — До верхнего поворота.

Мужчина поднял руку, отгоняя помощников назад.

Мара завела лодку вдоль площадки. Дождалась знака.

Лев положил контрольное стекло на камень.

— Пока стой.

Линии совпадали.

Он посмотрел на воду, затем на нижний фиксатор в новом смотровом окне. Тот оставался на месте.

— Одну.

Мара и один из помощников перекатили первую бочку через низкий борт на площадку. Доски прогнулись совсем немного. Дина наблюдала за стыками, Лев — за рисками.

Бочка остановилась.

Ничего не произошло.

Это было настолько хорошо, что Лев не сразу разрешил катить дальше.

Мужчина в фартуке негромко кашлянул.

— Можно?

— Можно. Только до верхней ступени и подождать.

Они подняли бочку. Вернулись за второй. Мара всякий раз отпускала борт, давая лодке отойти, и снова подводила.

После второй бочки риска осталась там же.

Дина ещё раз открыла и закрыла ворота. Новая скоба упёрлась в стену выше старого штыря.

Лев поднялся.

— На сегодня хватит. Обе бочки сняли, после каждой сверились. Завтра утром ещё проверка, до нового рейса.

Мужчина в фартуке подошёл и протянул руку.

— Савва.

Лев вытер ладонь о штаны.

— Ратин.

— Знаю. Спасибо.

Рукопожатие было коротким. Савва тут же повернулся к помощникам:

— На задний двор везите. Передняя печь ещё не вычищена.

Мука понадобилась немедленно. Не для благодарственной речи и не для будущего достатка, а для завтрашнего хлеба.

Когда тележка скрылась за поворотом, Лев сел на ступень.

Мара рассчиталась с Диной, потом положила две марки перед ним.

— Всё?

— Сегодня — да.

— Завтра за проверку?

— Входит.

— Записано?

Он улыбнулся.

— Сейчас запишем.

Дина принесла лист с условиями. Они добавили проверку утром и расписались. Копию Мара забрала в лодку, а первую бумагу Дина приколола у дверей, рядом с дощечками.

Лев помог ей убрать инструмент.

Когда он снял струбцину, под её губкой осталась чистая полоска старого камня. На полоске виднелась неглубокая риска. Лев провёл по ней ногтем.

От первой отметки отходила вторая, под совсем другим углом.

Он нагнулся.

— Дина, здесь раньше был ещё подход?

Она присела рядом.

— Площадка стояла всегда.

— Я не про площадку. Смотри.

Он приложил стекло к одной риске, потом ко второй.

Обе были рабочими. Не случайной царапиной, не следом долота. На обеих сохранился крошечный вырез для поперечной линии стекла.

— Дед говорил, здесь когда-то колёса прямо на Большой катили, — сказала Дина. — Без лодок. Но у него многое было лучше, чем при мне.

— Прямо отсюда?

— Так говорил.

Лев посмотрел в направлении второй риски.

За водой стоял пустой каменный дом с обвалившейся крышей. Между ним и дальним берегом тянулась узкая полоса тумана. От нижней ступени до дома не было ни настила, ни перил, ни даже уцелевших столбов.

Мара поднялась с лодки.

— Что нашли?

Лев передал ей стекло.

— Пока — ещё одну метку.

— А потом?

Он не ответил сразу. Солнце ушло за верхние дома. Пустая площадка держалась на месте; у дверей Дина повесила зелёную дощечку, оставив рядом лист с ограничениями.

— Потом надо узнать, на что она смотрела, — сказал Лев.

Мара прищурилась в сторону пустого дома.

— Завтра?

— Завтра сначала проверим то, что сделали сегодня.

Глава 4. Дом, который ждёт

Мара уже отвязывала лодку, когда на верхних ступенях появился Савва.

Он нёс два свежих хлеба в полотенце. Запах дошёл до воды раньше него.

— Это за муку? — спросила Дина.

— Это хлеб.

Он положил свёрток на стол, отодвинув обрезки железа.

— Муки мне ещё на три выпечки хватит. Я о другом.

Лев застёгивал сумку.

— До завтра?

— К завтрашнему утру тут уже весь двор стоять будет. Лучше сейчас.

Савва оглянулся на ступени. Следом за ним спускались трое: сухой пожилой мужчина с кожаной папкой, широкоплечая женщина в синем переднике и девушка с ребёнком на руках. Ребёнок спал, положив ладонь матери на подбородок.

Лев опустил сумку.

Дина вынесла из мастерской два стула и короткую скамью. Мужчина с папкой сел осторожно, точно не был уверен, выдержит ли мебель, хотя сам был самым лёгким из пришедших.

— Егор Вешин. Я собираю дворовые платежи.

— Не только собирает, — сказала женщина в переднике. — Ещё отдаёт, когда очень попросишь. Ася, банный двор.

Девушка представилась Нелей. Ребёнка звали Яша, но тот остался равнодушен к знакомству.

— Мы про путь, — сказал Вешин.

— Спуск работает с ограничениями, — ответил Лев. — Они у двери.

— Про сухой путь.

Дина скрестила руки на груди.

— Я никому не говорила.

Савва посмотрел на неё.

— Я мимо шёл, слышал про дедовы колёса. Не виноват же я, что вы у открытых ворот разговариваете.

Лев подвинул свой стул так, чтобы видеть лица всех пришедших.

— Я нашёл две метки. Больше пока ничего.

— А мастер нашёл метки, — сказал Савва.

— Это разные вещи.

— Потому и пришли выяснить.

Вешин развязал папку. Внутри лежали письма с разноцветными закладками.

— Нижние дворы могут заплатить за осмотр. Небольшую сумму. Если есть смысл.

— Что вы называете осмотром?

— Вы скажете, можно ли пройти от нас на Большой берег до сдвига.

— По новым доскам?

— По каким получится.

Лев покачал головой.

— На такой вопрос я вам сейчас цену не назову.

Ася положила руки на колени.

— А на какой назовёшь?

Ему понравилось, что она не спрашивает, почему.

Он указал через воду.

— Выяснить, куда вела старая разметка. Найти ближайшее место крепления с нашей стороны. Если оно осталось — проверить. Это первый осмотр. Он может закончиться ответом, что дальше ничего нет.

— Сколько?

— За день — шесть марок. Архивные копии отдельно, если понадобятся. Без права открывать проход.

Савва присвистнул.

Мара поднялась из лодки, но осталась у ворот.

— Это не шесть марок за дорогу, — уточнил Лев.

— Услышали, — сказала Ася.

Неля поправила спящего ребёнка.

— Я против.

Все посмотрели на неё. Она не подняла голоса, только крепче прижала к себе Яшу.

— Не против мастера. У меня нет шести марок на то, что, может, будет. Мне завтра надо к сестре. Она на Большом, обещала пустить до сдвига. А вещей у меня на три ходки.

— У двора есть сбор, — сказал Вешин.

— Я туда тоже платила. На крышу.

Он перестал расправлять бумаги.

Лев посмотрел на горку разноцветных закладок. Крышу он не видел, но уже мог представить: общие деньги, срочный другой ремонт, обещание вернуть позже.

— Крышу закончили? — спросил он.

— Не начинали, — ответила Неля.

Дина сняла со стола свёрток с хлебом.

— Егор, из кровельных брать не дам.

— Я ещё не предложил, — сказал Вешин.

— Тогда хорошо.

Савва прошёлся между столом и воротами. На втором круге остановился.

— Я дам марку.

— Это как? — спросила Ася. — Сам?

— Сам. Мне дорога нужна.

— Всем нужна.

— За всех и не говорю.

Мара прислонилась плечом к косяку.

— Я ещё одну. Если в стоимость входит схема, которую нам оставят.

Лев кивнул.

— Входит.

Дина сказала, что предоставит место для работы и инструмент, но денег сегодня не даст. На полученную от Мары марку ей завтра требовалось купить железо для уже обещанного заказа.

Вешин закрыл папку.

— Две марки. Четырёх не хватает.

Лев поймал себя на том, что уже складывает в уме свои четыре марки и шестнадцать долей с двумя предложенными. Будто ему надо было заплатить за право получить работу.

— Можно разделить осмотр, — сказал он. — Сначала наш берег. Полдня, три марки. Найдём крепление — решите про вторую часть.

— За половину ответа? — спросил Савва.

— За ответ, стоит ли искать вторую половину.

Неля отвела волосы со лба ребёнка.

— А если не найдёте?

— Схема всё равно ваша. И больше я денег не попрошу.

Ася пошарила в кармане передника.

— Половину дам. После утренней бани осталась выручка.

Вешин закрыл глаза, пошевелил губами.

— Ещё половина есть в дорожном сборе. Там именно на осмотры. Только квитанция.

Дина принесла чистый лист.

Они записали первый этап: осмотр старой разметки на стороне Кромки, не дольше следующего дня, схема остаётся двору, продолжение только после нового согласия. Никаких обязательств вложиться в строительство не возникало.

Неля подождала, пока они закончат.

— А мне всё равно надо переехать.

Мара повернулась к ней.

— Завтра после утренней пробы возьму. Сколько вещей?

— Сундук. Две связки. Колыбель.

— Сундук какой?

Неля развела свободную руку в сторону.

— До локтя? — уточнила Мара.

— Шире. Отец делал.

— У верхней полки сможем снять. За спуск договоримся с Диной. Но до сестры сама повезёшь.

Неля назвала улицу. Мара кивнула.

— Четыре доли за рейс вместе с другими. Не за каждый узел.

Неля впервые улыбнулась.

После их ухода в мастерской осталось много крошек. Дина смела их на ладонь и вынесла во двор. Мара убрала деньги Вешина в отдельную тряпицу.

— Завтра после осмотра, — сказала она Льву. — По бумаге.

Он кивнул.

— Тебя отвезти?

Дина посмотрела на воду, где уже погасла светлая полоса.

— Можно на чердаке. У меня сухо.

Лев хотел отказаться по привычке. Комната оплачена, вещи там, неудобно оставаться у едва знакомого человека. Потом вспомнил утреннюю проверку и долгую дорогу к управлению.

— Если не помешаю.

— Помешаешь — скажу.

Мара отдала ему крышку хлебного ящика.

— Схема с тебя. Завтра сотри, а то у меня хлеб с углём.

Она ушла в лодку. Лев смотрел, как «Сорока» огибает угол, пока не стало слышно только воду.

Чердак оказался маленькой комнатой под крышей, с двумя круглыми окнами. На низком сундуке лежало чистое одеяло. У стены стоял письменный стол, слишком узкий для чертежа, но с вырезанными на краю неровными буквами.

— Сын тут жил, — сказала Дина. — Теперь держу пустым.

Лев поставил сумку возле сундука.

— Он приезжает?

— Приезжает. Каждый раз зовёт с собой.

— А вы?

— Каждый раз слушаю.

Она указала на кувшин и свечу, пожелала доброй ночи и спустилась.

Лев сел на сундук. Через круглое окно виднелся пустой дом за водой. Днём он выглядел просто заброшенным, а теперь в выбитых окнах отражались огни Большого берега. Можно было подумать, что кто-то ходит внутри с лампой.

Лев подождал, пока огонь сдвинется вместе с лодкой на дальнем причале.

Потом лёг.

Ночью он один раз проснулся от шума шагов внизу. Дина проверяла засовы. Одна створка скрипнула, другая ударила в новый ограничитель. Площадка под окнами промолчала.

Утром метки совпадали.

Лев проверил их прежде, чем умыться. Дина уже сидела за столом с вчерашним журналом.

— При отливе смотрела, — сказала она. — Четыре раза. Всё здесь.

— Вы не спали?

— Между проверками. Не делай такое лицо, я и раньше вставала, когда внизу стучало.

Он прочёл записи. Потом они вместе подвели к площадке пустую «Сороку», которая пришла как раз к этому времени. Мара поставила на настил связку обручей, предназначенных для верхних мастерских. Это был второй пробный грузовой рейс. Риски сохранили положение.

— Заберу сначала обручи, потом людей, — сказала она.

На лестнице уже ждала Неля. Рядом с ней стоял Вешин, придерживая колыбель. Сундук оказался больше, чем обещала её рука, но в лодку поместился.

Лев помог перенести его до начала ступеней. На площадку с грузом шли по одному, как было записано. Неля стояла наверху с ребёнком, следила за каждым движением.

Когда спуск опустел, она подошла к Льву.

— Вы не сердитесь?

— За что?

— Я вчера против была.

Он отступил, освобождая ей дорогу.

— Вы и сегодня можете быть против.

Она не ответила, только прижала к себе Яшу и начала спускаться.

Третий пробный рейс ушёл без смещения.

Дина сняла лист с тремя отметками, подколола его к журналу и повесила новый: до дальнейшего решения груз только с проверкой мастера креплений. Спуск остался её собственностью, вместе с её обязанностями.

Лев позавтракал оставшимся хлебом, наконец умылся и занялся оплаченным осмотром.

От второй риски на камне он натянул шнур через двор. Дина держала рамку, а Савва, пришедший до открытия лавки, нёс свободный конец.

— Левее, — сказал Лев.

Савва шагнул влево.

— Ещё.

— Тут стена.

Шнур упёрся в низкую пристройку, сложенную из разных кирпичей.

— Что внутри?

— Пусто. Моя была. Сушили хворост для печей, потом крышу повело.

Дверь заклинило. Савва принёс лом, но Лев остановил его.

— Сначала петлю.

Они сняли створку целиком. Внутри пахло трухой. Вдоль стены лежали сухие ветки, на полу — куски глиняных труб. По углам висела такая плотная паутина, что Лев сперва принял её за старую ткань.

Шнур пересекал помещение на высоте колена.

Лев опустился на корточки и провёл ладонью по стене. Кирпичи были обычными, без следов крепления.

— Не здесь, — сказал Савва.

— Возможно.

Лев шагнул назад. Под ногой качнулся плоский камень.

В полу.

Он поставил сумку на сухую доску и принялся разгребать мусор.

Савва помогал молча. Через несколько минут открылся длинный прямоугольник кладки, идущий под углом к стенам. На одном конце виднелись два пустых отверстия, на другом — обломанная бронзовая петля.

Дина принесла фонарь.

— Это подставка?

— Основание.

Лев приложил стекло к камню. Риски были забиты известью. Он очистил одну деревянным концом кисточки, потом вторую.

Шнур, натянутый со спуска, лёг на них точно.

Савва присвистнул.

— Значит, была дорога?

— Значит, здесь было крепление на той же линии.

— Ты всё время так будешь отвечать?

— Пока не узнаю больше.

Савва вышел за водой для очистки. Лев сел на сухой край пола и разглядывал бронзовую петлю.

В ней не хватало внутреннего стержня. Не выломали: на краю отверстия сохранилась ровная фаска, следов грубого удара не было. Деталь разобрали.

В стене напротив основания обнаружились ещё два отверстия, забитые деревянными пробками. Одна пробка рассохлась и выпадала. Лев вынул её пальцами.

За ней лежала полоса плоского железа.

Он не стал тянуть.

Дина присела рядом.

— Может держать кирпичи.

— Да.

— Тогда оставим.

Они зарисовали положение и закрыли отверстие пробкой.

К полудню во двор пришёл Вешин. Он снял шапку перед пустой пристройкой, будто оказался не там, где ожидал.

— Что тут?

Лев показал основание.

— Первое крепление. Разобранное, не разрушенное. Можно искать, куда сняли верхнюю часть.

— Это хороший ответ?

— Лучше, чем если бы камня не было. Но по нему ещё никто не пройдёт.

Вешин положил папку на перевёрнутый ящик.

Савва уже рассказывал ему про линию со спуска, Дина поправляла слова. Лев раскрыл бумагу и начертил двор, пристройку, основание, направление на пустой дом.

Когда он закончил, Вешин подвинул к нему три марки.

— По договору.

Лев пересчитал их и убрал в кошелёк. Семь марок шестнадцать долей. До ключей всё ещё далеко, зато теперь это были заработанные деньги.

— Продолжение сколько? — спросил Савва.

— Сегодня больше не назначу. Надо в архив. Узнать, кому принадлежало крепление и что разобрали.

— Можно самому сходить? — спросил Вешин.

Лев взглянул на его папку.

— Можно. Только технический лист без мастера могут не выдать.

— Значит, вместе.

Это было разумно. Лев кивнул.

Дина посмотрела на открытый пол пристройки.

— Здесь можно стол поставить. Если дальше пойдём.

— Крыша течёт, — сказал Савва.

— Починим.

— Пол мой.

— Мы заметили.

Он почесал щёку.

— За место денег не возьму. Но хранить хворост где-то надо.

Вешин предложил пустой отсек под баней. Ася согласилась не сразу: пришла, осмотрела хворост, потребовала не ставить его к печной стене и получить свою связку за перенос.

Лев слушал их спор и смотрел на основание в полу.

Помещение пока оставалось чужим сараем с опасной крышей. Здесь не было ни мастерской, ни дороги. Но за полчаса у него появились место для стола, сухой угол для бумаги и люди, которые знали, где взять доску, кому мешает хворост и почему нельзя просто вынести его во двор.

Он прибил на дверной косяк лист со схемой.

Ниже написал: «Осмотр. Прохода нет».

Савва прочитал и хмыкнул.

— Хоть что-нибудь хорошее напиши.

Лев подумал, затем добавил: «Крепление найдено».

Савва кивнул.

После обеда Мара вернулась с Большого берега. Она привезла пустой сундук для Диныного инструмента и маленькую записку от Нели: добралась, сестра дома, колыбель прошла в дверь.

Дина прочла записку, сложила и положила на подоконник возле треснувшей чашки.

Лев попросил отвезти их с Вешиным к архиву.

— Сейчас закрыт, — сказала Мара. — Сегодня только до полудня. Возле управления висит.

Он выругался вполголоса.

Вешин уже собирался уходить, но остановился.

— Завтра утром. Я раньше бани освобожусь.

Завтра заканчивался последний день отсрочки у Ганны.

Лев посмотрел на сумку. В ней лежали три бумаги об аварии на Верхней, сегодняшняя схема и семь марок с мелочью. Материнский ящик по-прежнему стоял под чужим прилавком.

— Тогда меня одного до рынка, — сказал он.

Мара подняла бровь.

— За инструментом?

— Договориться.

— Подожду?

— Не знаю, сколько выйдет.

Она указала на старый стол в пристройке.

— Я к вечеру вернусь. Если успеешь — садись. Если нет, завтра с Егором заберу.

Лев поднял с пола сумку.

На этот раз он не отказался от обратного места в лодке.

Глава 5. Архив мокрых дел

Ганна сперва пересчитала деньги, потом прочитала договор.

— За эту работу уже заплатили, — сказала она.

— Да.

— Тогда бумага мне зачем?

— Чтобы было видно, откуда деньги.

Она отодвинула лист.

Лев стоял у прилавка ровно, не опираясь на него. Витрина больше не наклонялась, когда он поворачивал голову. Это улучшение почему-то раздражало: он снова мог работать, а инструмента по-прежнему не было.

Ганна выложила на стол шесть марок отдельно от седьмой.

— Шесть в погашение. Останется двенадцать. Одна за хранение и новую отсрочку до вечера четырнадцатого дня от аварии. Так?

— До конца того дня.

— Я закрываюсь с последним рыночным колоколом.

— До колокола.

Она записала условия в книгу.

— Если управление раньше рассчитается, выкупишь раньше. Без возврата платы за хранение.

— Понимаю.

— Хорошо бы ты так понимал до заклада.

Лев подписал строку. В кошельке остались шестнадцать долей.

Он забрал квитанцию и задержался у двери.

— Покупатель будет ждать?

— Теперь это моя забота.

Ганна уже открывала следующую страницу.

Лев вышел на рынок. На этот раз он не стал заглядывать в окно.

Мара ещё была у причала. Сидела на борту и чинила ремешок на часах. Увидев его, спрятала иглу в футляр.

— Всё?

— Продлил.

— Тогда помоги с корзинами. Только не хватайся за нижние.

Корзины были лёгкие, пустые. Лев принимал их с причала и ставил под навес. Это было приятно после разговора, где каждое движение означало ещё одну монету.

Вечером он вернулся к Дине. Она спросила только, есть ли время до продажи. Услышав, что есть, отвела ему место на полке для бумаг.

Ночью прошёл дождь.

Лев проснулся от того, что внизу переставляли ведро. Утром в пристройке Саввы на листе с надписью «Крепление найдено» расплылся нижний угол. Лев снял бумагу, перенёс подальше от щели и подложил под капли старую миску.

Вешин пришёл в шляпе с широкими полями. На лице у него было выражение человека, который заранее простил всем предстоящий беспорядок, но собирается запомнить его целиком.

— Сначала читальный зал, — сказал он. — Не надо сразу требовать заведующего.

— Я не собирался.

— Ты вчера у Ганны тоже не собирался?

Лев посмотрел на него.

— Сивец говорил, что ты упрямый.

— Когда успел?

— Я его знаю лет двадцать.

В Створе, подумал Лев, полезно было иногда помнить, что люди знакомы не только с ним.

Архив помещался в бывшей соляной конторе. На фасаде ещё виднелись заложенные круглые отверстия, через которые когда-то проветривали верхние склады. Теперь под одним торчала ржавая жестяная труба, и вода с неё капала прямо в треснувшую бочку.

У входа стояла доска сезонных извещений.

Лев остановился.

«Расчётное начало большого сдвига: двадцать первый день по текущему счёту наблюдений».

Первый день этого счёта совпадал с днём аварии. Ниже мелко допечатали: «Отклонение до трёх дней в обе стороны. При местных признаках следовать распоряжениям постов».

Вешин прочёл через его плечо.

— Значит, ещё семнадцать дней.

— Четырнадцать, если рано.

— Ты всегда берёшь плохой край?

— Когда стою под ним.

Вешин достал карандаш и записал оба числа.

Внутри архива было сыро.

В читальном зале пахло не пылью, а мокрым картоном. Две женщины переносили связки документов с нижних полок на столы. Третья стояла у окошка выдачи и протирала очки краем рукава.

— Технические планы сегодня не выдаём.

Вешин снял шляпу.

— Доброе утро, Римма Андреевна.

Женщина надела очки.

— Доброе. Всё равно не выдаём.

— Что случилось?

Она указала на потолок.

По штукатурке расползалось большое серое пятно. Под ним стояли тазы, кастрюля и один совершенно новый ночной горшок.

Лев задержал на нём взгляд.

— Не было другого, — сказала Римма Андреевна.

— Я ничего не сказал.

— Зато остальные говорят.

Она взяла с подоконника регистрационную книгу.

— Что нужно?

Вешин назвал двор, старый спуск и прежнюю разметку. Лев развернул вчерашний рисунок.

Римма Андреевна положила на край листа линейку, чтобы тот не сворачивался.

— Это склад Саввы Минаева?

— Его пристройка, — ответил Вешин.

— До неё там был мерный двор. У нас, кажется, по нему отдельный пакет. Но внизу.

Она посмотрела за спину, на столы.

— Сегодня никак.

Лев поднял глаза на потолок.

— Вода ещё идёт?

— Меньше. Кровельщика вызвали.

— Нижние полки пустые?

— Если бы. Две руки и полсотни ящиков.

Вешин обернулся к Льву.

— У тебя до какого времени?

Лев подумал о дальнем основании, ключах и четырнадцати днях.

— Покажите, что переносить.

Римма Андреевна сняла очки снова.

— Наоборот. Сначала я объясню, как.

Она отвела их за перегородку, выдала каждому лист с номерами и заставила повторить порядок. Ящики нельзя было раскрывать, ставить друг на друга, переворачивать и отделять крышки. Все найденные выпавшие листы следовало оставлять рядом под отдельной карточкой, не засовывая в первый попавшийся пакет.

— Если ящик тяжёлый — вдвоём, — сказала она, глядя на Льва.

— У меня рука работает.

— У ящика ручка не работает. Мне безразлично, что у тебя.

Вешин кашлянул в ладонь.

Они работали больше часа.

Подвал был низкий. Лев каждый раз наклонял голову возле последней балки, на обратном пути всё равно задевал её плечом. Ящики стояли на кирпичах, но часть кирпичей раскрошилась. Вода успела подойти к нижним углам.

Римма Андреевна шла за ними с книгой, сверяя номера. Она не разрешила открыть нужный пакет даже после того, как они нашли его: сперва перенести весь ряд, чтобы ничего не осталось под текущей стеной.

Вешин вспотел. Шляпу он повесил на гвоздь, папку зажал под мышкой и всё равно умудрялся не замочить.

На пятом ящике Лев предложил убрать папку.

— Тут квитанции.

— Они станут мокрыми.

Вешин посмотрел на тёмное пятно под локтем и молча отнёс папку в читальный зал.

Когда перенос закончили, у Льва дрожали предплечья. Он сел на ступень и посмотрел на руки: теперь они ощущались там, где были видны. Не восстановление после сна, а наконец совпадение.

Проверять дар он не стал.

Римма Андреевна принесла им воду и открыла окно.

— За помощь спасибо. За копию всё равно две доли с листа.

— Мы не торговались, — сказал Вешин.

— Я поэтому сразу говорю.

Пакет мерного двора оказался тоньше, чем Лев ожидал.

Внутри были перечень помещений, несколько платёжных ведомостей и сложенный вчетверо чертёж. На сгибах бумага потемнела. Римма Андреевна положила его под стекло и разрешила подойти по очереди.

Лев увидел спуск, площадку и двор.

Пристройки Саввы не было. На её месте стоял открытый навес. Под ним обозначалось крепление, найденное вчера. От крепления уходили две линии: к спуску и через воду, на небольшой отдельный участок с домом.

Там был второй знак.

Дальше чертёж обрывался.

— Где продолжение? — спросил Лев.

Римма Андреевна провела ногтем по описи.

— Это план двора. Он и должен здесь заканчиваться.

— Но путь идёт дальше.

— Путь — в другом деле.

— Каком?

Она пододвинула ему раскрытую ведомость.

— Вот для этого и написаны номера.

Номер дела о содержании прохода стоял возле последней строки. Ниже другим почерком было приписано: «При упразднении общий комплект передан в службу переправ».

Вешин склонился над стеклом.

— Значит, в управление?

— Оригинал — туда. У нас могла остаться перечневая копия.

Римма Андреевна нашла её не сразу. Пришлось просмотреть ещё две книги и одну коробку с несшитыми карточками. Лев уже начал опасаться, что весь день закончится номером, с которым его отправят обратно в знакомое окошко.

Наконец она положила перед ним лист.

На нём не было чертежа. Только список имущества и три колонки: «Двор», «Средняя стоянка», «Выход».

В каждой колонке был свой владелец.

— Три разных? — спросил Вешин.

— По записи — да.

Лев провёл пальцем над строчками, не касаясь бумаги.

Один путь, три места крепления, три владельца. Это ещё не объясняло, как он работал. Современную переправу тоже могли оплачивать несколько домов. Но на плане двора крепления были отмечены одинаковым знаком, а не как главное и вспомогательное.

— Слово здесь какое? — спросил он.

Римма Андреевна наклонилась.

— «Взаимная».

— А дальше?

— «Выверка».

Вешин записал.

— Это что значит?

Лев покачал головой.

— Пока не знаю, как они делали.

Внизу списка стояла дата разборки — двадцать семь лет назад. Причиной указали прекращение общего содержания после открытия Верхней переправы.

Не авария.

Лев попросил прочитать ещё раз.

Римма Андреевна прочла медленно.

Вешин улыбнулся.

— То есть дорога была хорошая.

— То есть в этом листе не написано, что плохая, — сказала она. — Если понесёте людям, так и скажите.

Лев посмотрел на неё с благодарностью.

— Техническая книга была? — спросил он.

— Вот это уже в службе.

Она открыла последнюю карточку. Карточка была новее остальных, без пятен по краям.

— Последняя выдача по старой копии. Четыре года назад. Неров П. И., служебный допуск разметчика. Возвращён основной пакет, практическая тетрадь оставлена на сверку. Потом передано в рабочее хранение по заявлению начальника.

Лев перестал следить за её пальцем.

— Павел?

— Здесь только инициалы.

Вешин повернулся к нему.

— Знаешь?

Лев кивнул.

Римма Андреевна сняла карточку с листа.

— Адрес не выдаю.

— Я знаю адрес.

Теперь знал, с чем туда прийти. Это оказалось хуже, чем просто знать адрес.

Они заказали две копии: план мерного двора и перечень трёх участков. Четыре доли Вешин заплатил из своего кошелька, велев записать как расход следующего этапа, если двор его утвердит.

— Не из кровельных, — добавил он.

Римма Андреевна посмотрела на него поверх очков.

— Я не спрашивала.

Пока помощница снимала копии, Лев подошёл к окну. Внизу, во дворе, кровельщик разгружал лестницы. Один помощник держал длинную доску, второй пытался вытянуть из-под неё верёвку. Кровельщик не кричал; просто остановил обоих и переставил доску.

Лев отвернулся.

Четыре года назад Павел взял тетрадь. За год до Сухого Рукава.

Они тогда работали вместе почти каждый день. Лев помнил длинные обеды на ступенях, Пашину привычку размачивать хлеб в супе, спор про синие метки, которые тот не любил, потому что в сумерках они сливались с камнем.

Про старый путь он не помнил ничего.

Возможно, Павел рассказывал. Возможно, Лев слушал настолько, насколько обычно слушал, пока думал о своей работе.

— Ратин, — позвала Римма Андреевна.

Он вернулся.

Копии лежали на столе с отметкой о сверке. На обороте плана она написала источник и номер дела.

— Это не разрешение на восстановление, — сказала она.

— Понимаю.

— И не доказательство нынешней исправности.

— Да.

— А ещё у нас есть сегодняшнее распоряжение. По текущим перемещениям имущества службы выдачу остановили до конца сверки. Если захотите новые планы, идите сразу в управление.

Вешин нахмурился.

— По старым тоже?

— Эти старые — общественные. Я их выдала. Текущие — другие. Не путайте.

Лев спросил, можно ли получить копию распоряжения. Римма Андреевна указала на доску у входа.

Оно висело рядом с прогнозом сдвига. Подпись: «Управитель переправ В. Таль».

Причина: подготовка общей аварийной схемы и сверка переносного оборудования.

Лев переписал формулировку на свободный край своего листа.

На улице Вешин расправил шляпу.

— К Нерову сегодня?

Лев сложил копии между двумя чистыми досками, которые Римма Андреевна дала для перевозки.

— Сначала к людям. Вы им покажете.

— А потом?

— Потом один схожу.

— Почему один?

Он долго возился со шнуром, стягивая доски.

— Мы вместе работали.

Вешин ждал.

Лев затянул узел.

— Плохо закончили.

Вешин не спросил, кто именно плохо закончил. Забрал свёрток и зашагал к причалу.

До Кромки они вернулись в начале второй половины дня. Мара выслушала сведения о трёх креплениях, спросила, можно ли теперь идти к пустому дому, и получила от Льва отказ.

— Нет схемы самого пути.

— Дом виден отсюда.

— Берег под ним — не весь.

Она посмотрела через воду, потом взяла копию плана.

— Значит, пока не пойдём.

Дина принесла лист вчерашних измерений. Совместили размеры. Старое основание совпало с нынешним почти точно; ошибка была не больше толщины меловой линии.

Это была первая вещь, которую Лев в тот день мог сказать уверенно.

Вешин хотел собрать всех вечером. Лев попросил не обещать им дорогу.

— Покажу, что нашли, — ответил тот. — Я у Риммы Андреевны тоже слушал.

Пока они говорили, Савва укрепил над пристройкой временный лист железа. Капать внутрь перестало. Миска на полу стояла полная, в ней отражалось светлое пятно дверного проёма.

Лев переложил свои бумаги на новую полку. Копию с тремя колонками взял с собой.

— Мара, — сказал он, выйдя к лодке. — Ещё один рейс сможешь?

— Куда?

Он назвал улицу на Большом берегу.

Мара подняла взгляд.

— Это возле школы разметчиков.

— Да.

Она подвинула корзины, освобождая место.

Лев сел. Всю дорогу держал лист обеими руками, хотя воды уже не боялся.

Глава 6. Человек на земле

Павел сидел во дворе школы и браковал прямые линии.

Перед ним стояли три учебные тумбы, каждая высотой по колено. У первой молодой человек в слишком чистой куртке прикладывал стекло к белому камню. У второй девушка натягивала шнур. Третья пока пустовала.

— Совпало, — сказал молодой человек.

Павел не поднялся со стула.

— С кем?

— С меткой.

— А метка чья?

Молодой человек растерялся.

Девушка у соседней тумбы хмыкнула.

— Ты тоже погоди, — сказал Павел. — У тебя шнур за скамью. На скамье сидит Витя. Витя сейчас встанет.

Мальчик на скамье с готовностью вскочил.

Шнур провис.

Лев остановился у калитки.

Павел его увидел, но продолжил урок. Он указал тростью на неподвижный каменный столб в углу двора, велел начинать оттуда и повернул стул, чтобы лучше видеть руки девушки.

Левая нога у него была вытянута. Ступня стояла на низкой подставке. Правая, в обычном сапоге, упиралась в землю.

Лев знал эту позу.

В первые месяцы после Сухого Рукава он видел её почти каждый день. Потом раз в неделю. Потом Павел попросил не приходить с продуктами, если больше не о чем говорить, и Лев перестал.

У калитки появилась женщина с медным подносом.

— Вы к кому?

— К Нерову.

— У него до колокола.

Лев кивнул.

Женщина обошла его и поставила поднос на стол. На нём стояли четыре кружки с водой и тарелка нарезанных яблок. Девушка потянулась к яблоку, не выпуская шнур, и Павел велел сначала закончить измерение.

Лев отошёл под навес.

Отсюда был виден весь двор, включая третий учебный камень. На нём короткую линию провели не поперёк рабочей грани, а вдоль. Ошибка простая, из тех, которые ученик допускает, если запоминает положение руки вместо смысла действия.

Лев уже открыл рот.

Потом закрыл.

Павел дождался, пока молодой человек сам заметит несовпадение с соседним знаком.

Урок закончился не по колоколу, а на несколько минут позже. Павел заставил обоих убрать инструмент, подсушить стекло и записать, чем неверная первая проба отличалась от верной второй.

Когда ученики ушли, он сказал:

— Заходи.

Лев прошёл во двор.

— Здравствуй, Паша.

— Здравствуй.

Павел указал на пустой стул. Лев сел.

Седины в волосах друга прибавилось, особенно над правым виском. Зато руки стали шире: кожа на ладонях потемнела, пальцы держали трость уверенно, без прежней осторожности. На мизинце было новое обручальное кольцо.

Лев задержал на нём взгляд.

— В прошлом году, — сказал Павел.

— Я не знал.

— Знаю.

Лев посмотрел на дверь, в которую ушла женщина с подносом.

— Татьяна?

— Да.

Они оба знали Татьяну ещё по старым курсам. Она тогда вела счёт и могла по памяти перечислить всё, что бригада забыла вернуть на склад.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Лев положил лист на колени.

Павел глянул на бумагу.

— По работе?

— Да.

— Хорошо.

Это «хорошо» оказалось хуже ожидаемого упрёка. По крайней мере, упрёк позволил бы что-то ответить.

Лев развернул копию.

— На Кромке нашёл старое основание. У лодочного спуска две рабочие метки. В архиве дали план мерного двора и вот это. В карточке выдачи твоя фамилия.

Павел протянул руку.

Он читал медленно. Не потому, что не понимал, — на второй строке уже кивнул. Дочитал до конца, перевернул лист, проверил отметку сверки и вернул.

— Старый тройной ход.

Лев выдохнул.

— Ты знаешь?

— Читал.

— Тетрадь у тебя?

— У меня.

Павел поднял с земли деревянную мерку, оставленную учеником, и положил на стол.

— Что тебе надо?

Лев принялся рассказывать: авария, гладкая вставка, закрытие переправы, условия переселения. Павел слушал, иногда уточнял, кто видел, когда снимали и осталась ли опись. На рассказе о спуске спросил, кто делал железо.

— Дина Шест.

— Тогда железо есть.

— Камень тоже работает.

— Хорошо.

Лев перешёл к основанию в сарае и к пустому дому. Павел всё ещё не просил замолчать. Это придало ему уверенности.

— Если выход сохранился, можно собрать временный путь. Не на всю ширину старого, конечно. Для тележки и людей. Нужна схема взаимной выверки. И кто-то, кто возьмёт дальний отсчёт.

Павел посмотрел на него.

Лев понял ошибку раньше, чем тот заговорил.

— На земле, — торопливо добавил он. — Я не про настил.

— Я понял.

— Там можно с площадки. Или ты покажешь, как…

— Лев.

Он замолчал.

— Я не пойду.

— Не обязательно самому. Можно по замерам.

— Я не буду вести твою разметку.

Во дворе стало слышно, как за стеной школы кто-то сбрасывает щепу в корзину.

Лев опустил глаза на свои руки.

— Из-за меня?

— Не только.

— А из-за чего?

Павел поставил трость между коленей.

— У меня до сдвига шесть выпускников. Четверо работают уже сейчас. Если я брошу занятия, они пойдут с тем, чему успели научиться. Сегодня ты видел, чему успели.

— Я бы не просил надолго.

— Ты ещё не знаешь, что там осталось. Как ты можешь обещать ненадолго?

Лев потёр переносицу.

— Не могу.

Павел кивнул.

— И из-за тебя тоже.

К этому Лев готовился всю дорогу. Когда слова прозвучали, подготовка ничем не помогла.

— Я тогда принял вину, — сказал он.

Павел не отвёл глаз.

— Помню.

— Лишился допуска на руководство. Заплатил всё, что назначили.

— Помню.

Лев услышал, как это звучит, и остановился.

Павел наклонился вперёд, поправил подставку под ногой.

— Ты зачем мне сейчас перечисляешь?

— Не знаю.

— Лучше так.

Татьяна вышла во двор. Посмотрела на обоих и поставила ещё одну кружку. Павлу коснулась плеча — быстро, привычно. Лев поднялся поздороваться.

— Слышала про Верхнюю, — сказала она. — Мальчишка жив?

— Жив. Ногу порезал.

— Хорошо.

Она не спросила, как Лев, и он был ей за это благодарен.

Татьяна вернулась в дом. Павел проводил её взглядом, затем посмотрел на Льва.

— Я не отдаю тетрадь, чтобы ты полез в старый ход завтра с утра.

— У меня нет такого права.

— И раньше не всегда было. Но работал.

Лев сложил копию.

— Ясно.

— Нет, не ясно. Ты сейчас уйдёшь и скажешь себе, что я не простил.

Лев перестал складывать.

— А ты простил?

Павел взял кружку.

— Ты опять хочешь решить всё одним ответом.

За калиткой прошли ученики помладше, громко повторяя названия креплений. Кто-то назвал направляющую держателем. Другие сразу набросились на него, перебивая друг друга.

Павел прислушался и усмехнулся.

Лев смотрел на кружку в его руках. На ободке была выщербина; Павел повернул её от губ, не глядя.

— Посмотри один лист, — сказал Лев. — Не веди работу. Не обещай ничего. Только скажи, что я здесь понимаю неверно.

Он снова развернул копию и придвинул к Павлу.

Тот помолчал.

— Это могу.

Павел постучал ногтем по трём колонкам.

— Ты видишь три опоры.

— Да.

— И собираешься связать их так же, как две.

— С дополнительной выверкой.

— Вот это и неверно.

Он встал, опираясь на трость. Лев дёрнулся помочь, но Павел уже повернулся к столу.

— Сиди.

Он достал из ящика три деревянных бруска и положил на доску. Один у ближнего края, второй в середине, третий далеко.

— Два берега удерживают друг друга. Если один уходит, у тебя есть относительно чего его вернуть. Пока хватает рабочего хода.

Павел передвинул средний брусок.

— С тремя ты можешь добиться, чтобы каждая пара была верной. По отдельности. А все три вместе — нет.

— Они ведь на разных основаниях.

— Именно.

Он соединил бруски тремя короткими планками. Две легли ровно, под третьей осталась щель.

Лев потянулся поправить крайний брусок.

Павел убрал его руку, коснувшись запястья.

— Исправишь здесь — испортишь там.

Лев отнял руку.

Павел снял одну планку.

— Тебе не нужно, чтобы всё было намертво. Но где дать ход и сколько — без местных замеров никто не скажет.

— Свободный участок?

— Был такой. В тетради. Не тот, на который можно просто положить доску и ходить.

Лев хотел спросить сразу всё: где, как управляли, почему забыли. Вместо этого посмотрел на бумагу.

— Значит, мне сначала нужно найти три основания.

— И понять, что каждое осталось на своём берегу. Если два за эти годы сошлись на один устойчивый участок, старые метки уже не помогут.

— Как проверить без пробной связи?

Павел отодвинул ближний брусок.

— По независимым следам. Не по тому, что удобно считать основанием.

Он достал из ящика тонкий лист и набросал несколько знаков. Уверенно, короткими движениями, не вымеряя каждую черту.

Лев узнал один знак: две сходящиеся риски с маленьким разрывом между ними.

— Такой у пустого дома?

— Должен быть. По старой записи. Ищите его с воды. На крыльцо не выходите. Оно висело отдельно от основного берега ещё до разборки.

Лев поднял голову.

Мара могла бы подойти к дому с удобной стороны — именно к крыльцу.

— Спасибо.

Павел перевернул лист.

— Тут перечень, что мне нужно увидеть, если ещё придёшь с вопросом. Не обещание участвовать.

— Понимаю.

— Прочти.

Лев прочёл вслух: место первой риски, направление второй, положение относительно воды, отдельные следы сезонного смещения, сохранившиеся крепёжные гнёзда. И последняя строка: «Кто присутствовал при измерении».

Он задержался на ней.

Павел не пояснил.

Лев положил лист в сумку.

— Тетрадь пока у тебя?

— Да.

— Хорошо.

Он встал.

Павел тоже поднялся — проводить до калитки. Шёл медленно, но без помощи, выбирая ровные места между камнями. Лев старался не смотреть под его ноги и от этого замечал каждое движение ещё отчётливее.

У калитки Павел остановился.

— Ты на Кромке один работаешь?

— Дина делает крепления. Мара возит. Ученик с поста помогал записывать.

— Они знают, сколько ты можешь держать?

— Семь.

— Не число. Как ты после этого ходишь.

Лев вспомнил руку Мары у своего ворота.

— Знают.

Павел кивнул.

— Тогда не пытайся перед ними казаться легче, чем есть.

Лев не нашёл ответа.

На прощание они пожали руки. Павел не задержал его ладонь, но и не убрал сразу.

У причала Мары не было. Она оставила на столбике полоску синей ткани: условный знак, который показала Льву перед высадкой. Вернётся к следующему малому колоколу.

До колокола оставалось время.

Лев купил два яблока за долю и сел на каменный парапет. Одно съел, второе положил в сумку. Потом достал лист Павла.

На обороте, под перечнем, была добавлена короткая фраза: «Чёрная полоса у воды не всегда трещина».

Павел написал её уже после разговора, когда складывал бумагу.

Лев смотрел на неровный край листа.

За три года он так и не придумал, что сказать другу, кроме перечисления наказаний и сожалений. А Павел за час успел отказать ему, объяснить ошибку и уберечь от неверного крыльца.

Когда подошла «Сорока», Лев встал слишком быстро, затем остановился и подождал, пока голова перестанет кружиться.

Мара заметила.

— Не прошло?

— Почти. Не совсем.

Она подала руку.

В лодке он рассказал про крыльцо. Потом — про три независимых основания и про то, что Павел не участвует.

— Почему? — спросила Мара.

— У него школа.

Она ждала.

— И он не хочет работать подо мной.

— А ты обязательно сверху?

Лев посмотрел на неё.

Мара повернула лодку, обходя чужую швартовную линию.

— Я не про него. Ты сказал — «подо мной».

Лев достал второе яблоко и протянул ей.

Она взяла, но вопрос не исчез.

До Кромки они дошли молча. На пристани Дина проверяла метки при вечерней воде. Из пристройки Саввы слышались голоса — Вешин показывал соседям план.

Лев поднялся по ступеням и положил лист Павла на стол рядом с общей схемой.

— Завтра осматриваем с воды, — сказал он. — На крыльцо не высаживаемся. Это важно.

— Сначала покажи, что там, — ответила Мара.

Он придвинул ей бумагу.

Глава 7. За третьим поворотом

Дом со спуска казался ближе.

Когда «Сорока» подошла к нему, выяснилось, что между удобным берегом и крыльцом лежит длинная мель, а под водой торчат остатки ограды. Мара не стала проверять её глубину лодкой. Положила поперёк борта шест и повела вдоль каменной стенки, пока не открылась узкая протока.

Лев держал копию старого плана на коленях.

На плане протоки не было.

— За двадцать семь лет многое промокло, — сказала Мара, заметив, как он поворачивает лист.

— Это бывший двор.

— Теперь вода.

Над ними нависало крыльцо. Две боковые опоры ещё стояли, третья обломилась. На верхней ступени выросла тонкая рябина. Корни уходили в щель, из которой торчал ржавый гвоздь.

Лев увидел возле основания две светлые риски. Они расходились в разные стороны, одна с маленьким разрывом.

Он поднял руку.

Мара остановила лодку шестом.

— Не сюда, — сказал Лев. — Павел был прав.

На камне под крыльцом шла чёрная полоса. Она не продолжалась на соседнюю кладку, а обрывалась ровно у края отдельного основания. Вода плескалась по обе стороны одинаково, но на самой полосе поверхность казалась сдвинутой на толщину ножа.

Лев записал место. Приписку Павла он теперь понимал хотя бы настолько, чтобы не называть это трещиной.

— Обойдём слева?

Мара посмотрела на узкую воду между стенами.

— Сначала пешком посмотрим с другого конца. Я лодку в слепой карман не загоню.

Она отвела «Сороку» и прошла ещё немного вдоль внешней стены.

За домом оказался пологий край бывшего переулка. Там можно было высадиться, не пользуясь крыльцом. Мара проверила шестом дно, подвела лодку бортом и подождала, пока Лев найдёт старую причальную скобу.

Скоба держалась в отдельном, целиком видимом камне.

— Здесь, — сказал он.

Мара привязала лодку сама.

Работу на сегодня они оговорили ещё вчера вечером: только внешний осмотр Средней стоянки, без соединения камней и без прохода на дальний берег. Четыре марки из нового добровольного сбора — по две Льву и Маре; по одной получили авансом. Вешин вписал, что возвращение с неполными сведениями тоже считается выполненным осмотром, если дальнейший путь опасен.

Лев сперва поморщился от этой строки.

Теперь был рад, что не заставил её убрать.

Они взяли из лодки еду, моток тонкого шнура, фонарь и небольшой мешок инструмента Дины. Контрольное стекло осталось на действующем спуске. Для поездки Дина нашла старую рамку с целой прямой линией, но стёртой поперечной: годилась для сравнения следов, не для окончательной выверки.

Мара положила в сумку ещё одну флягу.

— До вечера?

— Надеюсь.

— Тогда на всякий случай.

У берега лежал обломанный каменный лев. От него сохранились задние лапы и хвост. Голова, вероятно, ушла под воду.

— Родня, — заметила Мара.

Лев посмотрел на обломок.

— Не похож.

— Да. Этот сумку не забыл.

Лев вернулся за мешком, который оставил в лодке.

Переулок шёл между глухой стеной дома и низкими пристройками. В трещинах росла трава. На одном пороге лежала детская деревянная подошва, уже почти такая же серая, как камень. Мара переступила через неё и пошла дальше.

Первый поворот вывел их в двор с колодцем.

Колодец был закрыт плитой. На плите стояли свежие сапожные следы.

Лев остановился.

— Сегодняшние? — спросила Мара.

— После дождя.

— Вчерашние тоже могут быть.

Он кивнул.

На стене висел кусок светлой ткани. Ниже мелом нарисовали стрелку. Стрелка указывала к другой двери, за которой слышалось железное позвякивание.

Лев позвал:

— Есть кто?

Звук прекратился.

Из дверей вышел широкоплечий мужчина с короткой тёмной бородой. В руке у него был молоток. Он посмотрел сперва на Мару, потом на мешок Льва.

— Тут занято.

— Мы не жить, — сказала Мара.

— Я тоже.

Из-за его плеча показался второй мужчина, намного старше. Он вытирал ладони о холщовый фартук. На шее висела медная бирка.

— Служба? — спросил он.

— Кромка, — ответил Лев. — Осмотр старого пути.

Старший нахмурился.

— Какого пути?

Лев показал направление по плану.

Мужчина с молотком опустил руку.

— А, петли.

Мара и Лев переглянулись.

— Какие петли?

— Вон там. Только они наши.

Старший достал из-под фартука сложенную бумагу.

— Разрешение на сбор брошенного наружного железа. Башкиров Семён и Рудин Илья. До сдвига, кроме действующих знаков и запертых помещений. Мы ничего не ломаем, где нельзя.

Лев прочёл.

Разрешение было настоящим по виду: подпись квартального смотрителя, печать, перечень участков. Не доказательство подлинности, но и не повод считать людей ворами.

Молодой ткнул молотком в сторону прохода.

— С третьего утра здесь. Лодку наняли, работу потеряли. Если вам железо нужно, покупайте.

— Мне посмотреть.

— Смотрите. Руками не брать.

Семён отступил от двери.

Мара задержалась у порога, пропуская Льва, и тихо сказала:

— Не обещай мою лодку.

Он кивнул.

За дверью был проход насквозь, когда-то крытый, теперь открытый небу. На полу лежали аккуратно рассортированные куски металла: петли, скобы, оконные решётки. Отдельно — предметы, которые ещё могли служить, отдельно — лом.

Среди них Лев увидел две небольшие бронзовые накладки с рабочими насечками.

— Эти откуда?

Илья сразу встал между ним и накладками.

— На земле лежали.

— Покажешь место?

Семён махнул рукой.

— Пойдём. Руда, не дёргайся.

Так Лев узнал, почему старший ни разу не назвал напарника Ильёй.

Они свернули второй раз, прошли мимо комнаты без внешней стены и вышли к узкому просвету. Через него был виден спуск Дины. Зелёную дощечку отсюда различить не удавалось, но сама площадка казалась крохотной, размером с ладонь.

На стене рядом с просветом стояло старое каменное основание.

Верхняя часть была закрыта деревянным щитом. На щите висела предупреждающая табличка; от текста сохранились только слова «до согласования».

— Действующий знак, — сказал Лев.

— Мы его не трогали, — ответил Семён.

Он откинул край щита.

Под ним белел путевой камень. Сухой, хотя со стены ещё капало после дождя. По краю тянулась тонкая зелёная полоса.

Лев не стал касаться его ладонью.

Он вынул старое стекло, приложил к наружной риске и посмотрел в сторону Кромки. Направление почти совпадало с линией от пристройки.

Почти — не значит точно.

Он попросил Мару держать шнур, а Семёна — показать места находок.

Бронзовые накладки лежали не у действующего камня. Их нашли ниже, в водосточной канаве, рядом с кучкой снятых болтов. По форме они закрывали крепёжные места такого же размера, как на основании, но утверждать, что именно на нём, Лев не мог.

Руда стоял, опираясь на молоток.

— Берёте?

— Пока не знаю.

— Значит, я дальше работаю.

— Подожди. Можно зарисовать? — Лев достал карандаш.

Руда посмотрел на него с недоумением.

— Рисуй. Только не по ним.

Лев положил накладки рядом, обвёл на бумаге форму и разметил насечки. Затем осмотрел основание со всех сторон.

На внутренней стороне обнаружилась третья линия — вела через дом, к противоположному выходу.

— Туда, — сказал он.

Семён поднял фонарь.

— Там пол плохой.

— Тогда не пойдём.

Руда фыркнул.

— Можно вокруг. Третий поворот. Только дольше.

Мара посмотрела вверх, на полоску неба.

— Время есть. Но сначала к лодке проверим воду.

Они вернулись к месту высадки. На борт «Сороки» упал длинный лист плюща. Вода поднялась на ширину ладони, но лодка стояла свободно.

Мара переставила верёвку на другую скобу и отметила уровень на камне.

Руда вышел следом.

— Через старую кухню быстрее.

— Ты там проходил? — спросила она.

— Утром.

— С грузом?

— Нет.

— Мы вокруг.

Он пожал плечами.

Лев достал еду. Семён принёс свои сухари и кусок солёной рыбы. Они поели у воды, сидя на низкой стенке.

За едой выяснилось, что нанятая сборщиками лодка придёт только завтра к полудню. Они собирались ночевать в сухой сторожке на внутреннем дворе. Нанять на два полных дня было дешевле, чем платить за четыре отдельных прихода.

— Здесь много осталось? — спросила Мара.

— Весу много, — сказал Семён. — Толку меньше. Всё хорошее сняли до нас.

Руда указал на бронзовые накладки, которые лежали рядом с мешком.

— За эти хотя бы платить будут.

Лев назвал сумму — марку за обе. Деньги после возвращения, от квартала, если договорятся.

Руда рассмеялся.

— За обещание у меня дома целая печь.

— Тогда сколько?

— Четыре. Сейчас.

У Льва было меньше двух.

Мара отряхнула ладони.

— Если вытащите их сами, привезёте на рынок и найдёте покупателя, сколько останется после лодки?

— Нам всё равно лодку платить.

— Значит, про лодку не считаем. Продадите кому?

Руда посмотрел на Семёна.

Старший вытер нож.

— На вес мы за них больше двух не возьмём. Но они целые.

Лев осмотрел одну ещё раз.

— Целые. И я вам не говорю, что это лом. Но в деле их ещё надо проверить.

Мара предложила иной расчёт: две марки за пару после возвращения на Кромку, одна от неё сейчас; взамен накладки и сведения о точном месте находки. Вторая — из платы за осмотр или после нового решения двора. Лев сразу сказал, что остаток выплатит сам, даже если двор откажется.

Семён согласился. Руда — после того, как попросил записать долг.

На обороте свободного листа Лев написал фамилию, сумму и день расчёта: завтра до вечернего колокола.

Мара отсчитала свою марку.

— Мне вернёшь из расчёта, — сказала она.

Он кивнул.

Теперь за накладки Лев должен был две марки: одну Маре, одну сборщикам. Ни одна ещё не была заработана. Зато они не исчезли в чужом мешке раньше, чем он успел снять размеры.

После еды Руда повёл их в обход.

Третий поворот оказался под открытой аркой. За нею стояли остатки галереи, ведущей к противоположному краю участка. На стене у арки сохранились парные риски.

Лев остановился так резко, что Семён чуть не налетел на него.

— Что?

Он показал.

Одна риска смотрела на найденный камень. Вторая — через воду, на низкую башню под Большим берегом.

Башню сверху не было видно: её закрывал выступ центральной набережной. Сюда, за третьим поворотом, нужно было прийти, чтобы вообще узнать, что она стоит.

Лев узнал форму верхнего камня. Такой же прямоугольный выступ, как на плане мерного двора.

Это ещё не был найденный третий узел. Между башней и ними лежала вода, а на башне могла оказаться старая водосборная тумба.

Но направление появилось.

Он достал карандаш.

Мара встала рядом, придерживая бумагу от ветра.

Пока Лев рисовал, Семён ходил по краю галереи, проверяя ногой каждую плиту. Руда смотрел вниз, где в маленьком завале виднелась длинная железная полоса.

— Эту вдвоём вытащим, — сказал он.

Лев поднял голову.

— Сейчас не надо.

Руда выпрямился.

— Почему?

— Не знаю, что держит.

— Ничего. Лежит отдельно.

Семён подошёл, присел и посмотрел с другой стороны.

— Подождёт.

— Завтра лодка. Мы сейчас вернёмся, потом сюда ещё раз…

— Подождёт, — повторил Семён.

Руда отступил, но молоток с пояса не убрал.

Они продолжили осмотр. Лев записал высоту меток над водой, отдельную чёрную полосу, положение камней. На одном участке знаки были стёрты. Он отметил отсутствие, не достраивая нужную линию.

Когда они повернули обратно, небо затянуло.

Мара посмотрела на край воды.

— Нам пора.

Из-под арки донёсся глухой удар.

Руда был не рядом.

Семён выругался и побежал.

Лев успел увидеть, как кусок старой кладки съезжает вниз с края галереи. Не обрушивается целиком — просто отделяется и падает, увлекая железную полосу.

Руда отшатнулся. Под правой ногой у него повернулась плита.

Он упал за низкую стенку.

Лев бросился следом и остановился у самой арки.

Там, где только что стояла нога сборщика, темнела щель.

— Не сюда! — крикнула Мара Семёну.

Тот уже перепрыгивал через обломок, но послушался. Упал на колени у стены.

Руда сидел ниже, на узкой каменной полке. До воды оставалось меньше его роста. Правая нога подвернулась, рука была содрана от запястья почти до локтя. Он держался левой ладонью за выступ и смотрел наверх.

— Цел? — спросил Семён.

— Не знаю.

Это было страшнее ругани.

Лев лёг животом на устойчивую плиту, не доходя до края.

— Руками держишься?

— Держусь.

— Ногу на воду не ставь. Сейчас спустим верёвку.

Мара уже бежала к лодке.

Лев посмотрел на отметку, которую только что снял.

Вода поднялась выше.

Руда следил за его взглядом.

— Быстро? — спросил он.

Лев не сказал «успеем».

— Мара за верёвкой. Ты пока скажи, можешь ли сесть ровнее.

Глава 8. Груз для двоих

Руда попробовал выпрямить ногу и сразу побелел.

— Не надо, — сказал Лев. — Оставь.

Семён стоял рядом на коленях и держал напарника за запястье. Дотягивался едва, почти всем весом перегнувшись через край. Лев взял его за ремень.

— Отодвинься.

— Он уйдёт.

— Ты тоже.

Семён не шевельнулся.

Лев посмотрел вниз. Руда сидел на полке боком, правую ногу поджал под себя. Между его бедром и водой оставалось два каменных ряда. При каждом движении сверху сыпалась крошка.

Нельзя было тянуть его прямо вверх: край галереи выступал над полкой, а Семён уже опирался животом на расшатанный участок.

— Руда, — сказал Лев, — там слева от тебя ниша. Видишь?

Сборщик повернул голову.

— Вижу.

— Рукой дотянешься?

Тот протянул левую руку, нашёл выступ и кивнул.

— Тогда отпусти Семёна. Он тебе оттуда поможет.

Семён выругался, но понял. Понемногу отодвинулся и сел на пятки.

Лев по-прежнему держал его за ремень.

— Уже всё, — сказал старший.

Лев разжал пальцы.

Мара вернулась с толстой верёвкой и парусиновым грузовым полотнищем. Дышала тяжело, но говорила ровно.

— Лодку сюда не подвести. Там затопленная решётка.

Лев показал на нишу.

— С этой стороны можно поднять на нижнюю площадку.

Она легла на живот поодаль от края и посмотрела.

— Нужно, чтобы он сам помогал.

— Слышал? — спросил Лев.

Руда кивнул.

— Руками могу.

Они устроились у целой части стены. Семён держал верёвку, Мара объясняла Руде, как расположить полотнище, чтобы больная нога не волочилась по камню. Лев следил за краем и говорил, когда можно двигаться.

Это заняло дольше, чем он ожидал.

Руда сперва не сумел пропустить край под собой. Потом парусина зацепилась за выступ. Один раз он разозлился и рванул слишком сильно, вскрикнул, замер.

Мара попросила его смотреть на неё.

— Не на воду. На меня. Ещё немного разверни плечо.

Он сделал.

Лев заметил, что Семён перестал дрожать. Тот работал короткими движениями, отпускал и выбирал верёвку по сигналам Мары. Ругаться тоже перестал.

Когда Руда оказался на нижней площадке, все трое некоторое время молчали.

Он лежал на спине, зажмурившись. Лицо было мокрым. Левая рука продолжала держать парусину.

Лев присел рядом.

— Вытащили.

— Чувствую.

— Не вставай.

Руда открыл глаза.

— И без тебя не собирался.

Мара дала ему воды. Семён прикрыл содранную руку чистой тканью из своей сумки. Правую ногу Руда не позволил трогать. Они не стали спорить и лишь уложили рядом свёрнутое полотнище, чтобы её не разворачивало.

Лев спустился к месту падения.

Железная полоса исчезла под обломками. В щели между плитами лежал небольшой медный кошелёк с обрезанным ремешком.

Он поднял его.

— За этим вернулся?

Руда отвернулся.

— И за ним.

Лев положил кошелёк возле его руки.

Семён не посмотрел на напарника. Сидел, согнувшись, и перевязывал узел на своей сумке раз за разом, хотя тот уже держал.

Мара сходила проверить лодку.

Вернулась быстро.

— Вода поднялась. Через внешнюю протоку ещё выйдем, но по старому пути не пойдём. Придётся обходить с юга.

— Сколько?

— Не знаю. Я там с грузом не ходила.

Лев посмотрел на Руду.

— Его увезём.

Мара кивнула.

— Да. Только сперва донесём.

Они сделали носилки из грузового полотнища и двух целых жердей, которые Семён хранил у сторожки. Лев взял передний конец, Семён задний. Мара шла впереди, проверяя путь.

По прямой до лодки было недалеко. Но им пришлось пройти весь обход обратно, потому что через разрушенную галерею они нести человека не решились.

У второго поворота Лев остановился.

— Поставим.

Семён опустил жерди.

Лев разжал пальцы. Они онемели. Вчера он носил мокрые ящики, сегодня держал вес неудобно, на вытянутых руках. Но важнее было другое: при каждом шаге пол под ним словно оказывался чуть в стороне.

Мара посмотрела на его лицо.

— Я возьму.

Он уже хотел сказать, что дойдёт.

Руда лежал и молча смотрел на него.

Лев передал Маре жерди.

Сам взял её сумку и пошёл впереди.

У лодки пришлось ждать, пока небольшая волна пройдёт вдоль стены. Затем перенесли Руду на широкое дно, подложили свёрнутые куртки. Семён забрал флягу, мешок еды и маленький узел личных вещей.

— Остальное завтра, — сказал он.

Мара не ответила.

Лев принёс две бронзовые накладки. Они лежали в инструментальном мешке Дины, там же, где он оставил их после зарисовки. Следом взял старую рамку, листы измерений и фонарь.

Лодка осела.

Не опасно — пока стояла на спокойной воде. Но свободного места на дне почти не осталось: Руда должен был лежать, Семён сидел у его головы, а узлы пришлось сложить у носа.

Мара посмотрела на груз, затем на узкий выход.

— Мешок с железом оставляем.

— Это инструмент, — сказал Лев.

— Вижу.

— И накладки.

— Бумагу и рамку возьми. Остальное в сухое место.

Он поднял мешок. Вес был небольшой для обычного рейса. Если посадить Семёна дальше к корме, сдвинуть фляги, убрать пару досок…

Мара встретила его взгляд.

— Там не обычный проход. У южного выхода лодку придётся разворачивать в тесноте. Мне нужны пустые места, чтобы люди могли пересесть. С лежачим мы уже потеряли половину.

Лев посмотрел на Руду.

Тот слышал каждое слово. Приподнялся на локте.

— Я могу…

— Лежи, — сказала Мара.

Лев вынул рамку и бумаги.

Молоток, нож и мел оставил при себе. Остальное отнёс в сторожку, на полку выше старых водяных следов. Накладки завернул в сухую тряпку. Поверх положил записку с именем Дины и своим.

Семён подошёл следом.

— Я скажу нашему лодочнику.

— Если придёт.

— Придёт. Он половину вперёд взял.

Лев оглядел сторожку. Стена со стороны воды была мокрой до середины. Прежде чем уйти, он переложил мешок ещё выше, на перекладину под крышей.

Дверь запереть было нечем.

Он притворил её и прижал к порогу камнем.

Когда вернулся, Мара уже отвязала одну из верёвок.

— Готов?

— Да.

Она подала ему шест.

— В нос. Будешь смотреть, что под водой. Если не видишь — говоришь.

Он занял место.

Лодка медленно отошла от берега.

Первые несколько минут всё было просто. Они прошли вдоль знакомой стены, повернули у обломанного льва и вышли туда, где утром вода лежала ровно. Теперь протока тянула к узкому просвету между двумя домами.

Мара направила «Сороку» поперёк.

Лев упёр шест в дно. Шест соскользнул.

— Не держит.

— Не дави.

Она изменила угол. Семён подтянул к себе край полотнища, чтобы не попасть под ноги.

Правый борт прошёл у стены так близко, что Лев увидел в щели кладки целую улитку.

Потом нос вышел на широкую воду.

Руда выдохнул.

— Рано, — сказала Мара.

Южный обход оказался длиннее. Здесь стояли отдельные каменные гребни, между ними вода казалась спокойной, но шест временами уходил в пустоту там, где по цвету ожидалось дно.

Лев сообщал каждое такое место.

Мара почти не смотрела на него — следила за просветами. Иногда велела убрать шест и просто сидеть. Раньше Лев счёл бы это недоверием. Сейчас был рад точному указанию.

Они уже обогнули край участка, когда под водой показалась белая линия.

Лев поднял руку.

Мара перестала грести.

Линия проходила от одного каменного выступа к другому. Не пена: она не распадалась. На воде с одной стороны дрожал отсвет стены, с другой — тот же отсвет стоял неподвижно.

— Переход? — спросила Мара.

Лев посмотрел на оба берега.

На ближнем камне была старая метка, почти стёртая. На дальнем — ничего.

— Не могу сказать.

— Обойти?

Он оглянулся. Для обхода надо было возвращаться к месту, где они прошли между стенами. По узкому участку течение теперь заметно ускорилось.

— Вернуться пока можно, — сказал он.

Мара посмотрела на небо.

Потом на Руду.

Он лежал неподвижно, стиснув зубы. Семён держал его за плечо, как будто мог таким образом уменьшить тряску.

— Ночью сюда не пойду, — сказала Мара. — Назад к сторожке.

Лев кивнул.

Никто не возразил.

Обратный путь занял почти столько же времени. Мара берегла силы, не пыталась пересилить воду одним рывком. В тесном месте пришлось ждать, пока течение ослабнет. Лев держал лодку шестом у целого камня, ладони горели.

К сторожке они вернулись в сумерках.

Мешок Дины оставался на перекладине.

Лев посмотрел на него и почувствовал стыд за то, как обрадовался.

Семён помог перенести Руду внутрь. Сторожка стояла на высокой части двора, дальше от наружной стены. На полу было сухо. Под крышей находилось достаточно места для четырёх человек, если сидеть, а не лежать.

Мара вытащила из лодки запасную флягу.

— Вот зачем, — сказала она, ни к кому не обращаясь.

Они поели понемногу. Руда почти не ел, только пил. К ночи нога у него распухла, и Семён осторожно ослабил шнуровку сапога. Диагнозов никто не ставил.

Лев устроился возле двери с фонарём. Смотрел на воду через каждые несколько минут. Потом Мара велела ему сесть в глубине.

— Я первая. Ты потом.

— Я не усну.

— Тогда просто не смотри наружу.

Он сел.

Семён долго молчал, затем сказал:

— Полоса та была хорошая. Целая.

Руда повернул голову.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Если бы вытащили — лодку отбили бы.

Лев посмотрел на старшего.

Тот ковырял ногтем трещину в рукояти ножа.

— Я и сам на неё смотрел, — добавил он. — Только не пошёл.

Руда закрыл глаза.

Разговор закончился.

Позже, когда Семён задремал, Мара присела рядом со Львом.

— Ты утром восстановился?

Он покачал головой.

— Думал, почти.

— Для ходьбы или для работы?

— Для ходьбы.

Она обняла колени.

— На следующий раз скажи до выхода.

— Я же камень не принимал.

Мара посмотрела на него.

Лев вспомнил носилки.

— Скажу.

Она кивнула и ушла обратно к двери.

Ночь тянулась без происшествий. От этого она не стала короткой.

Вода перестала подниматься к середине ночи. Потом начала понемногу уходить. Лев, сменив Мару, видел это по пятну на столбе. Внутри спали, Руда временами стонал сквозь сон.

На рассвете со стороны внешней протоки донёсся свист.

Семён поднялся так быстро, что ударился плечом о косяк.

— Наш.

Нанятый лодочник пришёл раньше полудня: заметил движение воды и решил забрать груз, пока можно. За стеной стояла низкая плоскодонка с широкими бортами. Лодочника звали Корней; выслушав про падение, он выругался только один раз, зато подробно.

— Железо берём? — спросил Семён.

Корней посмотрел на Руду.

— Его. И что в руках донесёшь. Второй рейс отдельно.

— У нас уговор.

— У нас уговор на груз в мешках. Он не в мешке.

Руда повернулся на подстилке.

— Не спорь, Сёма.

Мара поговорила с Корнеем о южном обходе. Тот сказал, что знает белую линию, но после ночного подъёма всё равно не пойдёт там с лежачим. Есть другой проход — между задними стенами складов, далеко к северу. Узкий, зато с постоянным дном.

На старом плане Льва его тоже не было.

Переносили Руду вместе. На этот раз Лев нёс личные вещи и освобождал дорогу. Не предлагал взять носилки.

Когда сборщики ушли к плоскодонке, он поднял мешок Дины.

Всё поместилось обратно в «Сороку», однако одна вещь не вернулась.

В ночи Мара оставила возле сложного поворота запасной длинный шест: его заклинило между камнями, вытащить без разворота не удалось. Теперь идти за ним было бессмысленно.

— Новый куплю, — сказал Лев.

— Мы ещё не делили убытки.

— Я из-за тебя…

— Лев.

Он замолчал.

— Запишем. Потом посчитаем. Мне сейчас нужен человек на носу, который слушает.

Он взял оставшийся короткий шест.

Северным проходом они шли за Корнеем. Дважды тот поднимал руку, и Мара ждала. Один раз пришлось отвести «Сороку» к стене, чтобы дать плоскодонке развернуться с носилками посередине.

К Кромке подошли поздним утром.

На спуске стояли Дина и Вешин. Федя сидел на верхней ступени, но вскочил первым.

— Ночевали? — крикнул он.

— Да, — ответила Мара.

Дина смотрела не на неё, а в лодку.

— Кто там?

— У Корнея раненый. Нужен лекарь.

Федя побежал наверх. Пятка его уже не задерживала, но Дина крикнула вслед, чтобы не скакал через ступени.

Лев вышел из лодки и поставил на площадку инструментальный мешок.

— Вернул.

Дина даже не посмотрела внутрь.

— Ты цел?

— Да.

Она провела ладонью по его мокрому рукаву.

— Тогда ешь. Потом расскажешь.

Но сперва нужно было рассчитаться.

Вешин принял листы измерений, записал, почему осмотр закончился позже, и выплатил остаток: одну марку Льву, одну Маре. Лев тут же отдал Маре марку за накладки. Вторую марку — Семёну, подошедшему с плоскодонки.

В кошельке снова осталось пятнадцать долей.

Семён перечитал долговую записку, зачеркнул её и вернул.

— За лодку ещё Корнею должен, — сказал он без просьбы.

Лев кивнул. Чужой долг от этого не становился его долгом.

— Когда он сможет ходить, пусть зайдёт к Дине. Рабочие руки нужны, — сказал Лев и сразу оглянулся на мастерицу. — Если ты возьмёшь.

Дина осмотрела Семёна.

— Сначала скажи, что умеешь ты. За второго не обещай.

Семён неожиданно улыбнулся.

— Обручи гну. Петли перебираю. Пьяным не работаю.

— Последнее проверять долго. Первое покажешь после лекаря.

Он кивнул и ушёл вслед за носилками.

Только теперь Лев развернул на столе листы.

Там были не готовый путь и не чудесное решение. Второй камень существовал. Третье направление вело к башне. Две бронзовые накладки могли подойти для старого основания. И ещё был северный водный обход, о котором никто из них вчера не знал.

Дина прочла замечания Павла и сверила с записями.

— Это уже можно обсуждать.

Лев сел на скамью. Мара опустилась рядом, вытянула ноги.

Вешин принёс хлеб, сыр и кружки.

Федя поставил перед Львом дощечку.

На ней было написано: «Возвращаемся к вечеру. Если нет — искать с северной воды».

— Это на следующий раз, — сказал он.

Мара взяла дощечку.

— Допишем, сколько ждать и куда сообщать.

Лев посмотрел на слова «к вечеру».

— И что возвращение не обещаем, если закрывается вода.

— Тогда как вас ждать? — спросил Федя.

Лев помолчал.

— По плану, который составим до выхода. Вчера его не было.

Федя кивнул и придвинул дощечку обратно.

Во дворе было шумно. Савва требовал, чтобы обломки с крыши не бросали на его хворост. Ася возражала, что хворост уже третий день должен находиться под баней. Вешин искал вчерашнюю квитанцию, зажатую у него под локтем.

Лев сидел среди этого шума, ел хлеб и впервые за два дня не пытался понять, где находится ближайший безопасный край.

Глава 9. Своя вывеска

Лев проспал почти до вечера.

Проснулся от собственного голода. На чердаке было тихо, только внизу кто-то размеренно стучал по железу. Стук не был Дининым: она между ударами делала короткую паузу, а этот мастер торопился на последних двух.

Лев сел, подождал и опустил ноги.

Пол оказался там, где ожидалось.

Он закрыл глаза, коснулся колена. Попал. Повторил другой рукой. Снова попал.

На столе лежала записка: «Проверять на лестнице не надо».

Лев узнал крупный почерк Дины.

Внизу Семён гнул обруч. Дина стояла рядом, придерживала заготовку клещами и всякий раз поднимала палец, когда тот начинал частить.

— Чисто получается, — сказала она, заметив Льва. — Если не спешит.

Семён не остановился.

— Когда платят за штуку, спешишь.

— Я плачу за подходящую штуку.

Лев взял со стола оставленный ему хлеб.

— Руда?

— У лекаря ещё, — ответил Семён. — Встать пока не даёт. Сказал, завтра посмотрит снова.

Он положил молоток и вытер шею.

— Руда просил спасибо передать. Сам бы лучше сказал, но ему неудобно.

— Приходить ради этого не надо.

— Я так и сказал.

Дина показала на миску у печки. В ней оставалась густая похлёбка. Лев сел есть, пока они заканчивали обруч.

Бронзовые накладки лежали в стороне, уже очищенные. Под одной Дина разложила лист с размерами.

Лев потянулся посмотреть.

— После еды.

Он убрал руку.

Проверка заняла остаток вечера.

Одна накладка подходила по посадке к основанию в пристройке. Вторая была уже, и отверстия расходились почти на половину пальца. Лев сперва решил, что её повело, но Дина приложила прямую грань и показала: деталь целая, просто от другого места.

— От башни? — спросил он.

— Может быть. А может, от чего угодно такого размера.

Они занесли отличие на рисунок.

На первой накладке у крайней риски нашлась маленькая цифра — два. На второй — три, почти стёртая.

Лев позвал Вешина.

Тот пришёл с тетрадью сборов, уверенный, что речь о деньгах, и заметно обрадовался, когда оказалось, что о цифрах.

— Значит, первая осталась у нас?

— Или потеряна, — сказал Лев. — Мы пока нашли только две.

Вешин вздохнул.

— Я научусь сам добавлять это к твоим новостям.

Он всё же записал обе цифры.

Мара принесла счёт на новый шест: одна марка четыре доли. Счёт положила рядом с измерениями.

— Такой же длины. Без железного наконечника, старый цел.

Лев достал кошелёк.

Мара остановила его движением руки.

— Я уже взяла. Это обсудить.

Вешин открыл тетрадь.

— Из осмотра осталось?

— Ничего, — сказала Мара. — Вы заплатили за работу. Шест потерян при возвращении.

Лев посмотрел на пятнадцать долей у себя на ладони.

— Могу сейчас часть.

— Почему ты?

— Мой осмотр.

— Моя лодка. Мой поворот. Руда у нас на дне. И вода общая, если очень постараться.

Она села.

— Я не требую, чтобы всё оплатил двор. Я хочу, чтобы в следующем договоре было ясно, кто за что платит.

Вешин перелистнул страницу.

— А в этом?

— В этом я возьму половину на себя.

Лев предложил оплатить вторую половину — двенадцать долей. Мара согласилась, но потребовала записать, что он принимает её добровольно, а не как начальник экспедиции.

Он пересчитал монеты.

Осталось три.

Вешин вывел строку в тетради, Мара расписалась, и разговор закончился. Никто не назвал это ни благородством, ни виной.

Лев убрал кошелёк.

— Надо работать.

Дина посмотрела на него.

— Именно.

На следующее утро они открыли нижние ворота раньше обычного.

Савва вынес хворост из пристройки. Ася получила свою связку и осталась следить, чтобы остальное не поставили к печной стене. Семён поднялся на крышу — не по старым гнилым доскам, а с наружной лестницы — и закрепил временное железо. Лев помогал снизу, подавал крепления и держал лестницу.

Потом принесли стол.

Он был старый, с короткой четвёртой ногой. Дина уже приготовила подкладку, но Лев перевернул его и переставил разболтавшееся крепление. Стол встал ровно.

На этом они потеряли полчаса.

Зато следующие три дня он не качался.

Первым заказчиком оказался сапожник с Большого берега. Мара привезла от него две сломанные ручки для растяжных колодок и просьбу не делать «как в прошлый раз». Что было в прошлый раз, не объяснил.

Дина взяла ручки себе, а Льву досталась перекошенная рама от магазинного подъёмника. Не путевой камень, не опасная переправа: деревянная рама, которую собрали на неверных расстояниях.

— Чья? — спросил он.

— Сухарного двора, — ответил Вешин.

— Они могли бы сами.

— Могли бы, если бы умели.

Лев провёл мелом две линии и начал разбирать.

Федя пришёл после службы. Пятку он ещё берег, но уже ходил в своём запасном сапоге.

— Можно смотреть?

— Можно, — сказала Дина. — Сначала руки вымой.

Он вымыл и встал рядом со Львом.

— Здесь только дерево.

— Да.

— А вас учили камням.

— Настил тоже кто-то должен делать.

Лев показал ему разницу между тем, как рама выглядела спереди, и тем, как сходились боковые крепления. Федя попробовал измерить, ошибся на первом углу и сам повторил.

На этот раз Лев не поправил сразу.

К обеду раму забрали.

Заказчик принёс два мешка сухарей, решив рассчитаться частью товаром. Дина сказала, что один мешок им пригодится, второй придётся оставить у себя: за железо она расплачивается монетой.

После короткого торга деньги нашлись.

Лев получил марку и десять долей за свою часть, ещё десять долей ушли Дине за материалы и место. Он записал это на отдельном листе, потому что к вечеру заказов стало четыре и помнить всё уже не получалось.

Мара забрала готовые ручки и отвезла их сапожнику.

Вернулась с ответом: «Теперь правильно».

Дина приколола бумажку над столом.

Савва увидел и потребовал вывеску.

— У вас люди сюда как к складу ходят. Скажут — в сарае сидят, непонятно кто.

— Так в сарае и сидим, — заметила Дина.

— Уже не в сарае.

Он принёс широкую доску, которую берег для полки.

Федя предложил написать «Мастерская свободных переправ». Лев сразу покачал головой.

— Мы ни одной не открыли.

— Но откроем.

— На вывеске пишут, что делают сейчас.

В конце концов написали: «Мастерская у нижнего спуска. Крепления. Разметка. Ремонт».

Под словами Дина поставила своё клеймо, а Лев — фамилию.

Повесили вывеску на вечер восьмого дня.

К тому времени на столе уже лежали три принятых заказа на завтра. Сумма в кошельке Льва выросла до шести марок и трёх долей после всех расчётов за место, материалы и еду. До материнского ящика всё ещё не хватало почти половины, но впервые разницу можно было закрыть работой, которая уже стояла в очереди.

Семён остался у Дины на плату за каждое принятое крепление. За Руду по-прежнему никто не говорил; тот лечился, сердился и обещал вернуться, когда разрешит лекарь.

Вечером пришёл купец Веденин.

Лев знал его лавку у Большого рынка. Веденин торговал всем, что становилось срочно нужно: осенью — маслом, в оттепель — верёвкой, перед сдвигом — местами на складах.

Он долго разглядывал вывеску.

— Хорошо, — сказал наконец. — По делу.

Мара подняла голову от швартовного журнала.

— Вам что починить?

— Пока ничего. Хочу вложиться.

Он прошёл в пристройку, не касаясь инструментов, и положил на свободный край стола маленькую сумку.

Монеты звякнули.

— Тридцать марок сейчас. Ещё двадцать, если ваш старый ход покажет себя. Вам на детали, рабочим на оплату, мастеру на хорошее железо. Я знаю, как трудно начинать без запаса.

Лев посмотрел на сумку.

Шесть марок три доли против тридцати.

Мать сказала бы сначала прочесть бумагу.

Он попросил бумагу.

Веденин подал два листа.

Условия были написаны понятно. Купец не требовал собственности на берег. Только право первым пользоваться будущим грузовым проходом каждый день до полудня и согласовывать перевозку товаров тех торговцев, которые работали с его прямыми соперниками.

— Согласовывать — это отказывать? — спросила Мара.

— Это распределять очередь.

— До полудня все мои рейсы.

— Ваши рейсы можно включить.

— А Саввину муку, если он купит у другого?

Веденин посмотрел на неё уже без улыбки.

— Я не занимаюсь благотворительностью.

— Мы тоже, — сказала она.

Лев дочитал второй лист. Там было право вернуть вложенное с надбавкой из общих сборов в течение трёх лет.

— Если путь не откроется?

— Тогда договор на мастерскую. Будете отрабатывать текущими заказами.

Дина отложила клещи.

— Моё клеймо в этом договоре где?

Веденин указал на последнюю строку.

Она даже не наклонилась.

— Нет.

Купец повернулся к Льву.

— Я могу сделать предложение одному вам. Ваше имя на вывеске тоже стоит.

Лев ещё раз посмотрел на сумку.

Сейчас можно было выкупить ключи. Купить целую рамку вместо стёртой. Заплатить за настоящую лодку для дальнего обследования. И прийти завтра к людям с решением, а не с новым сбором по половине марки.

Только в договоре уже стояли чужие решения на все следующие утра.

— Я один не распоряжаюсь спуском, — сказал он.

— Но новой дорогой можете.

— Её пока нет.

— Вот именно. Кто первым подпишет, тот и будет распоряжаться.

Лев отдал листы.

— Тогда сегодня без подписи.

Веденин забрал сумку не сразу.

— Вы всё равно кому-нибудь заплатите за возможность работать.

— Сейчас платим Дине за место и материал, — сказал Лев. — Это подходит.

Купец кивнул, будто услышал ожидаемый ответ, и ушёл.

Дина снова взялась за клещи.

Мара посмотрела на Льва.

— Жалко?

Он не стал притворяться.

— Очень.

Она засмеялась — негромко, без насмешки.

— Мне тоже.

Они доработали до сумерек.

Федя ушёл на пост, унося Дине расписку за одолженное контрольное стекло: Сивец разрешил оставить его до конца текущего наблюдения за спуском. Вешин забрал журнал доходов и расходов, чтобы не путать деньги мастерской с деньгами обследования.

Лев передал Маре пакет для Павла: копию натурных измерений, рисунки накладок и отдельный лист с тем, чего выяснить не удалось. Присутствовавшими указал её и Семёна. Никакой просьбы немедленно прийти не добавил.

— Отвезу утром, — сказала Мара.

Он кивнул.

Когда они уже снимали со стола острые инструменты, у ворот появился человек в серой куртке службы.

Лев узнал писаря с первой аварии.

— Ратин?

— Да.

Писарь протянул конверт.

— Завтра к девяти. Управитель.

— По Верхней?

— По вашему проекту.

Лев не взял конверт.

— У нас обследование.

— Так и написано.

Он развернул бумагу.

Кроме приглашения в ней было уведомление: самостоятельное соединение старых путевых узлов до рассмотрения схемы запрещено. Частный ремонт железа, дерева и неактивных креплений под запрет не попадал.

Дина прочла через его плечо.

— Это мы и так знаем.

— Значит, ничего нового, — сказал писарь.

Он оставил копию и ушёл.

Лев положил приглашение рядом с листом заказов на завтра.

Управление уже знало о трёх узлах, хотя ни одного отчёта он туда не приносил.

Вешин, задержавшийся у двери, поправил папку под мышкой.

— Я запрос подавал на владельцев участков. Ты же сам просил узнать, кому башня принадлежит.

Лев закрыл глаза на секунду.

Потом кивнул.

Для этого приглашения не понадобилась тайная слежка. Он начал заметное дело в городе, где для каждого берега требовался чей-нибудь адрес.

Завтра по одному из этих адресов ему предстояло прийти самому.

Глава 10. Управитель

Вера Таль не заставила его ждать.

Лев пришёл на несколько минут раньше. У двери кабинета женщина с толстой тетрадью спросила фамилию, сверила с записью и сразу открыла.

— Проходите.

Кабинет оказался меньше читального зала архива. Три шкафа, стол, карта Створа на стене. На подоконнике лежали четыре путевых камня размером с ладонь, снятые с учебных креплений. Рядом стояла жестяная чашка с обломанными карандашами.

Таль сидела, склонившись над ведомостью. Подняла голову и указала на стул.

— Лев Ратин. Садитесь.

Она была в простой тёмной куртке, без служебной цепи. Волосы убраны туго, у висков седина. На левой щеке, возле уха, белела полоска старого ожога. Лев не помнил, была ли она раньше: видел управителя только издали, на открытии новой грузовой площадки.

На столе перед ней лежала копия его объяснения.

— Как рука?

— Работает.

— После приёма.

— Восстановился.

Она посмотрела на его ладони.

— Хорошо. По Верхней технического заключения ещё нет. Поэтому ни оправдывать вас, ни обвинять я не собираюсь.

— Наряд тоже пока не оплатите?

— Пока нет.

Сказано было без удовольствия.

Таль отложила объяснение и выдвинула из-под карты другой лист.

— У вас бывший мерный двор, Средняя стоянка и поиск Выхода. Верно?

— Верно.

— Выход — под центральной набережной, восточнее водосборной башни. Сейчас участок в ведении службы.

Лев почувствовал, как сильно ему хотелось услышать это подтверждение.

Таль заметила.

— Дойти туда можно. Включать — нельзя.

— Я ничего не включал.

— Знаю. Вы не единственный, кто умеет читать акты.

Она встала и подошла к карте.

Кромка находилась в нижнем углу. Над ней шли тонкие линии действующих проходов, три были перечёркнуты красным.

Лев увидел, что закрыта не только Верхняя переправа.

— Когда?

— За последние четыре дня. Один служебный сходень, один грузовой выход. Люди не пострадали.

Она постучала карандашом по центральной линии.

— Здесь за утро проходит больше груза, чем ваша Кромка получает за неделю. Если встанет, хлеб будет не только у Саввы Минаева.

Лев поднял голову.

— У вас и пекари записаны?

— У меня заявки на муку.

Таль вернулась к столу.

— Я не позвала вас спорить о том, кому тяжелее. Мне нужен мастер, умеющий работать у активного камня и не бросающий людей.

Она положила перед ним контракт.

Двадцать четыре марки за оставшиеся до сдвига дни. Половина при подписании. Работа только по утверждённым схемам. Руководство группой не требовалось: закреплённый мастер, отдельный участок, отдельный ответственный.

Лев прочитал сумму ещё раз.

Двенадцать марок сразу.

Ровно столько оставалось Ганне.

— Можете начинать сегодня после обеда, — сказала Таль. — Инструмент дадим. Ваше обследование передадим нашему разметчику, результаты оплатим отдельно.

— И мастерскую?

— Мастерская остаётся. Для частных заказов у вас свободные часы. В активные узлы до сдвига не вмешиваетесь.

— Кромку будете восстанавливать?

— Мы обеспечим людям доступ на Большой берег.

Он поднял взгляд.

— Это другой ответ.

— Это тот ответ, который я могу дать в срок.

Таль открыла папку с условиями переселения. Те самые комнаты, ограниченный вес перевозки, передача прав на старые участки.

— Двести семей не обязаны рисковать из-за того, что трое мастеров нашли старые метки.

— Не все двести на Кромке.

— Нет. И не все хотят оставаться.

Лев вспомнил Нелю с ребёнком.

— Мы уже перевезли одну семью.

— Знаю. И хорошо сделали.

Она показала на ведомость возле правой руки.

— У нас до вечера восемнадцать заявок. Среди них двое лежачих, одна семья с пятью детьми, люди без собственной лодки. Для каждого надо место, грузчиков, проводку через пристани. Вы можете это взять на себя?

Лев не ответил сразу.

Таль не торопила.

— Нет, — сказал он.

— Я могу. Но за счёт работы тех же людей и тех же материалов, которые вы хотите направить на старый ход.

Она повернула к нему лист закупок.

Лев увидел знакомые позиции: переносные вставки, крепёжные гнёзда, контрольные рамки. Почти напротив всех стояла отметка «распределено».

— Кому?

— Постам.

— Всем?

— По потребности.

Он посмотрел на пустую строку возле Нижней Кромки.

— Здесь ничего.

— Здесь предусмотрено расселение.

Лев отодвинул контракт.

Таль заметила движение, но продолжила спокойно:

— Расскажите, что у вас готово. Без общих слов.

Он рассказал.

Спуск, два основания, предположительный Выход, две накладки, разница в размерах. Про ночёвку тоже рассказал, прежде чем она успела спросить.

— Кто отвечал за возвращение?

— Не договорились.

Таль положила карандаш.

— Вот.

Лев почувствовал, как сжал зубы.

— Теперь договоримся.

— Это хорошо для следующего раза. В прошлый у вас на лодке лежал человек с травмой. Если бы второй лодочник не пришёл?

— Он был нанят заранее.

— Если бы не смог прийти.

Ответа не было.

Она не стала его придумывать за Льва.

— Вы способны сделать полезную работу, Ратин. Я вижу по спуску. Но отдельный удачный ремонт не делает вас службой.

За дверью постучали.

Вошёл мужчина с перевязанной кистью. Положил на край стола лист.

— Второй северный просит заменить мастера. У сына температура, он хочет домой.

Таль пробежала глазами.

— Из третьей смены кто свободен?

— Только Яров.

— Ставьте Ярова. Согласовать с постом, не с отцом.

Мужчина кивнул и вышел.

Таль вернулась к Льву.

— Я не могу разрешить каждому опыт на оставшемся времени.

— А испытание разрешить можете?

Она посмотрела внимательнее.

— Какое?

— На малом ходе. Без людей. С измерениями службы. Если покажет, что три основания работают вместе, дальше решать по результату.

— У вас схема есть?

— Пока нет полной.

— Тогда что разрешать?

Лев потёр большим пальцем край стола. Дерево было гладкое, только у самого угла оставался маленький заусенец.

— Доступ к Выходу. Историю старого пути. Текущие измерения участка. Я не прошу открывать дорогу.

Таль помолчала.

Потом позвала женщину с тетрадью.

— Одноразовый осмотр нижней восточной башни с дежурным. Без вмешательства в узел. Старые документы — открытые копии, что есть. Текущие измерения выдаём только по этому участку.

Женщина записала.

— На какой день?

— По свободному дежурному. Не позже послезавтра.

Лев выпрямился.

— Спасибо.

Таль подождала, пока дверь закроется.

— Не благодарите заранее. Это не согласие на восстановление.

— Я понимаю разницу.

— Постарайтесь, чтобы ваши соседи тоже понимали.

Она вернула контракт ближе к нему.

— Предложение остаётся до вечера. Потом я ставлю другого мастера.

Лев посмотрел на двенадцать марок аванса.

Можно было выкупить ключи сегодня, не ждать новых заказов, не брать чужие инструменты с разрешения хозяйки. Можно было закончить сезон с ровной записью в служебной книге. И работать там, где есть схемы, смена и человек, которому положено отвечать.

Это не было плохим предложением.

— Если я соглашусь, — сказал он, — люди Кромки всё равно смогут искать другой путь?

— Смогут. Но без вас у активных камней до окончания контракта. И с теми же требованиями.

— А если найдут мастера?

— Пусть представит проект.

— И материалы?

— Все одинаково живут с тем, что есть.

Лев снова посмотрел на пустую строку Кромки в листе распределения.

— Не одинаково.

Таль убрала ведомость.

— Я распределяю их туда, где подтверждён результат.

— А результат может быть только там, куда вы уже дали материал.

Она сцепила руки.

— Да. При нехватке времени это иногда так.

Лев ожидал возражения. Прямое признание заставило его замолчать.

Таль встала.

— Через час у меня владельцы трёх складов. Каждый объяснит, что без его товара город не переживёт сдвиг. Вы хотя бы говорите о людях, а не о своей прибыли. Поэтому я предложила вам работу.

Он поднялся следом.

— Я останусь на Кромке.

— На частном ремонте?

— Пока да. И представлю схему.

Она кивнула один раз.

— Тогда не соединяйте узлы до разрешения. Ваш прежний допуск на самостоятельную работу у камня не включает руководство новым общественным проходом. Это будет отмечено отдельно.

— Было отмечено три года назад.

— Для вашей бригады. Теперь — для этого проекта.

Лев почувствовал, как опять затвердела челюсть.

Таль заметила.

— Не пытайтесь сделать из ограничения личную месть. У вас нет проекта, снабжения и утверждённого ответственного. Мне было бы проще выдать вам отказ целиком.

— Но вы не выдали.

— Нет.

Она протянула ему копию допуска на осмотр.

Лев взял.

У двери он остановился.

— Гладкая вставка на Верхней. Это ваша новая комплектация?

Таль посмотрела на папку с объяснением.

— Заключение ещё не готово.

— Я спрашиваю о детали.

— Я отвечаю о том, что могу подтвердить.

Она не отвела глаз.

Лев вышел.

В приёмной сидели трое владельцев складов. Один держал свёрнутый план, второй — счётную книгу, третий принёс маленький образец ткани и нервно разглаживал его на колене.

Женщина с тетрадью выдала Льву номер осмотра. Он попросил копию отметки об ограничении допуска.

Она переписала формулировку без раздражения.

На улице было солнечно.

Лев дошёл до края площади и сел на пустую каменную тумбу. Люди шли к рынку, не зная, что только что он отказался от своих ключей ещё на несколько дней.

Он вынул кошелёк, пересчитал шесть марок и три доли и убрал обратно.

Потом пошёл к Сивцу.

Пост на Верхней переправе всё ещё был закрыт для прохода. Красные лоскуты потемнели от дождя. Сивец сидел у окна и чинил ту самую рукавицу, о которой жаловался неделю назад.

— Был?

Лев кивнул.

— Предлагала работу?

— Предлагала.

— Не взял.

— Откуда знаешь?

Сивец поднял глаза.

— Ты ко мне пришёл.

Лев прислонился к косяку.

— Вы новую комплектацию получали?

— Получали. Склад привёз опечатанные ящики.

— Когда?

— За три дня до аварии.

— Ты ставил?

— Нет. Приезжая смена. Ты же спрашивал.

— Ведомость осталась?

Сивец перестал шить.

— У меня приходная. Только номера ящиков.

— Можно посмотреть?

— Запроси сверку. Я не отдам тебе книгу просто так.

Лев кивнул.

Сивец поддел иглой толстую кожу.

— Она не дура, Лев.

— Знаю.

— И не любит хоронить людей.

— Я не говорил, что любит.

Сивец несколько раз провёл иглу через одно отверстие.

— Федя после твоей мастерской спрашивает, почему у нас на кожухах нет смотровых окон.

— А почему?

— Потому что кожухи выдают готовыми.

Они помолчали.

— Попросил новые, — сказал Сивец. — Пока отказали. Нет в ведомости.

Лев посмотрел на красные лоскуты.

— Можно переделать старые.

— Нужен допуск.

Он не улыбался.

Лев оттолкнулся от косяка.

— Пришли форму.

Сивец кивнул.

Обратно на Кромку Лев вернулся с Марой в полдень. Она успела отвезти пакет Павлу; ответ тот обещал после занятий.

По дороге Мара спросила, сколько предложили.

— Двадцать четыре. Половина сразу.

Она негромко свистнула.

— Хорошо.

— Да.

— Почему не взял?

Лев посмотрел на приближающийся спуск.

— Хотел довести это.

— Это — что?

Он уже был готов раздражённо показать на весь берег, но удержался.

— Проверить, можно ли оставить людям дорогу. Не только увезти их.

Мара кивнула.

— Тогда не говори, что тебе не дали выбора.

У ворот Дина разбирала принесённый заказ. Лев положил перед ней обе бумаги: допуск к башне и ограничение на новый проход.

Она прочла, позвала Вешина.

— Хорошо, что письменно, — сказала.

Лев посмотрел на неё с удивлением.

— Здесь хотя бы видно, чего нам не хватает.

Вешин взял лист и провёл карандашом под тремя словами: схема, снабжение, ответственный.

— С первого начнём?

Лев разложил на столе свои рисунки.

Впервые вопрос о дороге лежал перед ними не одним большим обещанием, а тремя отдельными незаполненными строками.

Глава 11. Дождь по стеклу

После обеда дождь застучал по новой крыше так громко, что Дина перестала слышать посетителей.

Она вытерла руки, вышла из мастерской и посмотрела наверх.

— Савва.

Пекарь выглянул из своего двора.

— Что?

— Ты чем крепил?

— Чем дали!

— А дали тебе что?

Савва подошёл. Они оба задрали головы, послушали и одинаково поморщились.

Лев стоял у стола, прижимая локтем бумагу. От крупной капли по чертежу расплылось тёмное пятно.

— Завтра перекроем, — сказал он.

Дина взяла лист, переставила в сухой угол.

— Завтра работать будем. Крышу сегодня.

Семён принёс мягкие прокладки, Савва снова полез по наружной лестнице. Лев подавал крепёж. Через полчаса грохот сделался обычным дождём.

Внутри удалось разговаривать.

Вешин принёс ответ Павла, который Мара успела забрать перед ливнем. К ответу были приложены две вычерченные схемы из тетради — не вся тетрадь, а страницы о порядке наблюдения.

Лев развернул их с осторожностью.

На первой находились три знака и между ними свободное место. Павел обвёл его карандашом: «Это пока не соединять».

На второй стояли вопросы. Отдельным пунктом: кто сможет наблюдать каждый узел одновременно.

— Он согласился? — спросил Вешин.

— Нет. Помогает проверить.

— Понял.

Старик принёс и другую бумагу: официальный осмотр Выхода назначили на утро следующего дня, сразу после открытия поста. Лев мог взять одного сопровождающего. Инструмент для разборки запрещался.

— Со мной пойдёшь? — спросил он Дину.

Она посмотрела на стол, где лежали заготовки.

— Пойду. Сегодня заказы закончим.

Мара закрыла свой журнал.

— Я утром везу людей к складам. К башне вас не довезу.

Лев уже начал прикидывать, кого попросить вместо неё, и услышал:

— Там пешком с Большого можно. В разрешении написано.

Он перечитал.

Было написано.

Мара улыбнулась.

— Ты начинаешь думать, что под каждым берегом я.

— Удобная мысль.

— Дорогая.

Она вышла к лодке, чтобы закрыть груз.

До вечера они работали над маленькими вещами.

Лев подогнал деревянные вкладыши, разметил два крепления и исправил ошибку в собственном утреннем рисунке: указал расстояние от внешней грани башни, хотя в допуске стояла внутренняя. Пока это было только на бумаге. Он зачеркнул число, поставил вопрос и подписал, почему.

Дина заметила.

— Хорошо.

Лев поднял голову.

— Что?

— Что не стёр до чистого.

Он вспомнил архивные листы с поздними приписками и оставил исправление как было.

Федя пришёл мокрый. Куртку держал под мышкой, видимо, надеясь спасти от дождя хотя бы то, что внутри.

Внутри была книга.

Он положил её на сухой край стола.

— Мне дали до утра. Можно смотреть после работы.

Это был сборник принятых крепёжных форм. Не редкость, но хороший: с чёткими рисунками и размерными таблицами. На первой странице стояла запись о принадлежности учебной части службы.

Лев взял книгу.

— Для чего?

Федя замялся.

— Хочу понять, почему у вас форма меняется под место. А у нас место под форму.

Дина подняла палец.

— Не всегда у нас правильно. С воротами ты видел.

— Видел.

— Вот и сравни.

Мальчишка сел за маленький стол, который теперь держали для записей. Разложил карандаши.

Лев некоторое время работал молча, затем спросил:

— Тебя в службе за это не ругают?

— За книгу нет.

— За мастерскую.

Федя покрутил карандаш.

— Сивец сказал — можно, пока не выхожу с утра сонный. А старший мастер сказал, что вы меня научите чужими руками гайки крутить.

Дина хмыкнула.

— Удобно бы было.

Федя не засмеялся.

— Я хочу сюда учеником. По-настоящему.

Лев положил нож.

Дина тоже остановилась.

— А службу? — спросила она.

— Уйти.

— Почему?

— Здесь видно, зачем.

Лев вспомнил себя в семнадцать лет. Чужая мастерская всегда казалась местом, где начинается настоящая работа; в своей приходилось сперва убирать.

— У тебя срок ученичества? — спросил он.

— До весны.

— Плата есть?

— Марка в неделю и стол.

— Живёшь где?

— У тётки. Ей отдаю половину.

Дина села напротив.

— Я не могу обещать тебе сейчас постоянную плату. У нас заказов на два дня.

Федя уставился на книгу.

— Я бы и без…

— Нет, — сказала Дина. — Ты ешь. Тётка тоже.

Лев подвинул книгу к нему.

— Приходи после службы два раза в неделю. Если договоришься со своим мастером. Учиться, не работать полную смену даром. Потом решим, нужен ли тебе именно наш бардак.

Федя посмотрел на Дину.

Она кивнула.

— И не только камни. Железо, дерево, записи. Всё.

— Хорошо.

— Это пока не место ученика, — добавил Лев. — Это время на учёбу.

— Я понял.

По тому, как Федя расправил плечи, было видно, что он услышал прежде всего разрешение приходить. Лев решил не портить ему вечер дополнительным разъяснением.

Позже Семён ушёл к лекарю, Дина — к поставщику, а Вешин унесён был Асей разбираться с банным сбором. Дождь усилился.

Мара принесла в пристройку мокрый плащ и села у двери. Она раскладывала на коленях счёт за лодку, защищая его от капель ладонью.

— Восемь марок, — сказала она, заметив взгляд Льва. — Последний взнос. Тридцатого, в конце месяца.

— Много?

— В обычный месяц — нет.

— А в этот?

Она показала на воду за воротами.

— В этот все хотят, чтобы я везла сейчас, а платят после сдвига.

Лев отложил карандаш.

— Я тебе ещё должен?

— За шест рассчитались. За накладки тоже. Не ищи.

Он кивнул.

Мара сложила счёт и убрала в карман, который оставался сухим.

— Я купила её с водой по колено. Старый хозяин говорил: немного течёт.

— Текла?

— Стояла на берегу. Дождь налило. Он крышу не ставил год. Я решила, что если человек врёт даже о причине воды, торговаться можно смелее.

Лев улыбнулся.

— Сколько скинула?

— Достаточно, чтобы он потом три раза приходил вспоминать другое предложение.

Снаружи звякнула подвешенная к воротам железка. Мара встала посмотреть на лодку и вернулась.

— Прежнее название было «Терпение». Я сразу закрасила.

— Не подходило?

— Меня бы каждый должник за него хватал.

Лев засмеялся.

Федя поднял голову от книги, улыбнулся им и снова опустил.

В мастерской стало тепло. Не от печи — её в пристройке ещё не было. От закрытых ворот, мокрой одежды и того, что никто не торопил разговор.

Лев провёл ладонью по своему рабочему ключу. Чужой инструмент всё ещё ложился не совсем удобно.

— Я с Павлом три года работал, — сказал он.

Мара посмотрела на него.

— До аварии?

— До неё. Потом приходил. Носил еду. Он сказал не приходить просто так.

— А ты?

— Перестал.

Мара не ответила.

Лев покрутил ключ в пальцах.

— Я думал, он не хочет меня видеть.

— Может, и не хотел.

— Да.

Он положил ключ.

За дверью капли попадали в миску под водостоком. Лев слушал их, собираясь сказать больше, но дальше шли слова, которые он много раз произносил про себя: не успел, не знал, взял на себя. Ни одно не годилось.

Мара ждала, не помогая.

— Он тогда заметил раньше меня, — сказал Лев наконец.

— Что?

— Несовпадение. На Сухом Рукаве.

Она кивнула.

Лев больше не говорил.

Через некоторое время Мара поднялась, положила ладонь ему на плечо и убрала — прежде, чем это потребовало от него ответа.

— Я закрою верхний тент. Если гроза, груз зальёт.

Он пошёл с ней.

Тент держался на одной целой завязке и двух наспех заменённых. Лев придерживал край, пока Мара затягивала узел. Вода сбежала ему в рукав.

— Теперь у тебя сухая сторона кончилась, — сказала она.

— Была такая?

Она показала на маленький участок у правого локтя.

— Вот.

Он рассмеялся снова.

Когда они вернулись в пристройку, Федя стоял у стола с копией аварийной описи.

Лев насторожился.

— Что?

Мальчишка показал на номер пломбы.

— Три тысячи сто восемьдесят шесть?

— Здесь так.

— Я сегодня его записывал.

Лев подошёл ближе.

— Где?

— В возвратной книге. Пустой ящик с комплектацией на Северный сход. У него старая проволока внутри была и карточка пломбы. Я переписывал, чтобы карточку сдать.

Мара сняла мокрый плащ.

— Один номер?

— Такой. Я ещё подумал: восемь и шесть у писаря почти одинаковые, переспросил.

Лев посмотрел на свою копию.

В описи значилось: свинцовая пломба номер 3186, проволока, наружная планка, гладкая бронзовая вставка.

Сам кружок он помнил плохо. В тот момент у него ехала переправа. Номер переписывал служебный писарь.

— Может быть ошибка, — сказал Лев.

Федя кивнул, но не отошёл.

— А может, коробочную пломбу поставили на камень?

Лев перечитал опись ещё раз.

Пломба на упаковке подтверждала только то, что ящик не вскрыли по дороге.

На рабочем пазу она выглядела свидетельством, что узел проверили после сборки.

Один и тот же свинцовый кружок не мог сделать обе работы, если его проволоку уже разрезали.

— Книга где? — спросил он.

— На посту.

— Ты ничего не забирал?

— Нет.

— Хорошо. И не забирай. Завтра попросим сверку.

Федя посмотрел на опись.

— Сивец знал?

Лев сложил лист.

— Я не знаю.

Он сказал это особенно ясно.

Федя опустился на стул.

За стеной всё ещё шёл дождь. Но теперь Лев слышал, как из-под удара одной капли выбивается другая, и никак не мог перестать считать.

Глава 12. Чужая печать

Сивец прочёл заявление дважды.

В первый раз быстро. Во второй придерживал каждую строку пальцем.

— Федя сказал?

— Я прошу сверить номера, — ответил Лев.

— Я вижу, что ты просишь.

Он поднял голову.

Дина стояла у окна, держа под мышкой разрешение на осмотр башни. На Большой берег они переправились с первой общей лодкой, заплатив каждый по доле. До начала осмотра оставалось меньше часа.

— Ты вчера сам предложил сверку, — сказал Лев.

— Прихода. А здесь уже пломба с аварии.

— Именно поэтому нужен документ.

Сивец отложил заявление.

На посту без проходящих людей было непривычно тихо. На гвозде висели два дождевика, под скамьёй стоял тот самый четвёртый мешок крупы — запечатанный, с новой накладной. Его собирались отправить на другой пост.

Лев заметил мешок и отвёл взгляд.

— Я не прошу тебя подтверждать то, чего ты не видел, — сказал он. — Только запись.

Сивец взял регистрационную книгу.

— Заявление приму. Выписку по аварийному делу должен заверить старший учётчик. До обеда он придёт за возвратом тары.

— Мы к башне. После вернёмся.

Сивец поставил номер на заявлении и отдал отрывной корешок.

Когда Лев уже повернулся к выходу, постовой сказал:

— Если это упаковочная, я должен был заметить.

Лев остановился.

— Пока не знаем.

— Зато я знаю, как должен выглядеть проверочный кружок.

Он не просил утешения.

Лев вышел, не сказав, что всё будет хорошо.

К башне вёл узкий служебный проход вдоль наружной стены управления. Сверху он выглядел лестницей для уборщиков, которую можно пройти мимо десять раз и ни разу не заметить.

У закрытой калитки их ждала женщина с короткими волосами и папкой на ремне.

— Липина, дежурный мастер. Разрешение.

Дина передала бумагу.

Липина проверила оба имени, заглянула в их сумки и попросила оставить молотки в ящике у ворот.

— Нам только смотреть, — сказал Лев.

— Тогда молотки не понадобятся.

Он отдал свой.

Липина выдала им две светлые повязки на рукав.

— За наружную цепь не выходить. На метки не ставить вещи. Если я останавливаю, останавливаются оба.

Дина кивнула.

Спустились молча.

Под центральной набережной было прохладно. Вода стучала в сводчатые ниши, отражённый звук шёл с нескольких сторон. Башня, которую Лев видел со Средней стоянки, стояла чуть дальше, на отдельном выступе. Между башней и берегом проходила закрытая галерея.

Липина повернула в противоположную сторону.

— Нам не туда?

— Выход здесь. Вам адрес дали.

За поворотом оказалась низкая площадка с двумя тумбами. Одна новая, тёмная, с чистыми болтами. Вторая старая, наполовину утопленная в стену.

На старой белел путевой камень.

Лев увидел три тонкие риски и знакомую форму крепёжного гнезда.

— Можно рамку?

— Снаружи. Камень руками не трогать.

Дина достала свою старую рамку. Лев приложил её к знаку.

Через решётчатое окно был виден просвет между стенами Средней стоянки. То самое место за третьим поворотом.

Направление сходилось.

Лев записал, не произнося ничего.

Дина измеряла размер гнезда короткой деревянной меркой. Второй рисунок накладки совпал по ширине. До проверки посадки было далеко: прикладывать саму деталь им не разрешили бы, да они и не взяли её.

Но теперь накладка перестала быть случайной покупкой.

— Что здесь сейчас? — спросил Лев.

Липина раскрыла папку.

— Не действующий проход. Контроль положения центральной стены. Не соединён со Средней стоянкой.

— А новая тумба?

— Для аварийной привязки.

— К чему?

— В плане участка у вас есть.

Она протянула разрешённую копию.

На ней новая тумба соединялась с центральным камнем Большого берега. Старое гнездо было отмечено как резервное.

Лев сравнил расстояния.

Если резервное гнездо закрепить по новой жёсткой линии, оно больше не станет независимым концом старого пути. Оно будет двигаться вместе с центральной схемой.

Это само по себе не было нарушением. Служба использовала свой участок.

Но времени у них становилось меньше.

— Когда включение? — спросил он.

Липина посмотрела в папку.

— По общему сигналу готовности. Мне день не назначен.

— Если мы запросим испытание старого хода?

— Запрашивайте.

— Здесь оставят доступ?

— Не я решаю.

Дина отступила от тумбы.

— Нам бы зафиксировать её положение до изменений. Все риски.

Липина достала собственное контрольное стекло.

— Это можно. Я сверю.

Они работали втроём. Липина не помогала им восстановить дорогу, но проверяла каждую запись добросовестно. Когда Лев ошибся в обозначении внутренней грани, она молча показала пальцем. Он исправил и оставил прежнее число зачёркнутым.

У нижнего крепления Дина заметила свежую бронзовую вставку.

Гладкую.

Лев сразу присел.

— Эту откуда получили?

Липина перевернула лист.

— Из общего резерва.

— Рабочий паз будет закрыт?

— В режиме удержания. На свободном ходе такую не ставят.

Она сказала это как очевидную вещь.

Дина посмотрела на Льва.

Он не отвёл глаз от детали.

— А на Верхней…

— По Верхней я заключение не делаю, — остановила его Липина. — И что там стояло, не видела.

— Понимаю. В записи можно указать тип вашей детали?

— Он уже указан.

Она показала строку.

«Глухая вставка удержания. Применение после снятия свободного движения».

Лев переписал её точно.

Когда они поднялись наверх, Липина расписалась под перечнем наблюдений, указав, что осмотр выполнен без вмешательства в узел. Лев подписал то же со своей стороны.

Молоток ему вернули из ящика.

Он вложил его в петлю на поясе. Дина смотрела на свои руки.

— Не похожая, — сказала она. — Та же форма.

— Нашу надо сверить с описью и размерами.

— Ты её держал.

— Я её вырывал.

Она кивнула.

Они дошли до поста раньше учётчика.

Сивец показал на скамью. На столе уже лежали три книги, коробка с проволокой и отдельная картонная карточка. Сам он стоял у окна и смотрел на закрытую переправу.

Феди не было.

Лев хотел спросить о нём, но удержался.

Учётчик пришёл с двумя помощниками, которые начали выносить пустые ящики. Невысокий человек с чернильными пальцами прочёл заявление и посмотрел на Льва.

— Вы тот мастер?

— Да.

— Оригинал описи есть?

Лев подал свою заверенную копию.

Учётчик сравнил её с книгой Сивца, затем с карточкой.

Номер совпадал.

3186.

На карточке значилось: «Упаковка. Северный сход. Комплект временного удержания». Дата отправки — за три дня до аварии.

Возврат пустой тары принимали на Верхнем посту после работы приезжей смены.

Лев сидел неподвижно.

Учётчик подтянул к себе третий том — книгу установки и приёмки. На нужной странице стояла запись о смене комплектации. Номер пломбы 3186. Графа «Проверка после монтажа» была заполнена.

— Кто подписал? — спросила Дина.

— Мастер смены. Четвёртая выездная.

— Фамилия?

Учётчик накрыл строку пальцами.

— В вашу выписку войдёт служебный номер. Персональные данные запросит проверка.

Лев не стал спорить.

— Подтвердите, что один и тот же номер указан для упаковки и для проверки.

Учётчик снял руку.

— Подтвердить могу записи. Что за кружок стоял у вас, установят по самому кружку.

— Он сдан с описью.

— Значит, установят.

Он посмотрел на Сивца.

— Почему не проверили тип?

Сивец ответил не сразу.

— Смена сдала готовый узел. Пломба целая, запись есть.

— Я спросил, почему не проверили тип.

— Не проверил.

Лев видел, как у постового напряглась шея.

Учётчик сделал пометку.

— Это отдельно. Сейчас выписка.

Он написал её сам, на чистом листе с номером обращения. Сопоставил три источника, указал каждую дату и номер выездной смены. Не написал ни «подлог», ни «виновен», ни «несчастный случай».

В конце добавил: «Требуется сверка сохранённой пломбы и документа приёмки».

Лев прочитал.

— Можно две копии?

— По две доли.

Он заплатил четыре.

Дина тоже попросила посмотреть.

Учётчик подождал, пока она закончит, затем заверил листы.

— Вот теперь идите в проверку.

Лев забрал бумаги.

Сивец вышел проводить их до дверей.

— Федю не трогайте, — сказал он учётчику.

Тот поднял голову.

— Я его не трогал.

— На всякий случай.

На улице постовой остановился.

— Он увидел то, что я пропустил.

Лев кивнул.

— Я думал, тебе стыдно будет сказать.

Сивец посмотрел на него.

— Стыдно. Говорю же.

Он вернулся на пост.

Дина некоторое время шла молча.

Потом спросила:

— Ты веришь, что это случайно?

Лев посмотрел на сложенные листы.

— Я знаю, что узел открыли без подтверждённой проверки. И что деталь была для другого режима.

— А дальше?

— Дальше не знаю.

В управление они зашли сразу.

Лев зарегистрировал дополнение к своему объяснению, приложил одну из новых копий и выписку с осмотра башни о типе вставки. Оригинал сопоставления оставил себе. Секретарь приняла документы, выдала номер.

На расчёт это немедленно не повлияло.

Восемнадцать марок по-прежнему оставались в задержанном наряде.

Когда они вышли, на площади грузили служебные телеги. Мужчины в одинаковых фартуках переносили деревянные ящики с переносными креплениями. На каждом была белая карточка назначения.

Лев остановился.

— Куда?

Рабочий, проходивший мимо, кивнул в сторону складов.

— В общий резерв. Мелкие посты сдают.

Дина подошла к одной из телег, не касаясь груза.

— Старые тоже?

— Все, что по перечню.

Над воротами склада висело новое объявление: свободную продажу рабочих переносных узлов приостанавливают до окончания распределения.

Ниже маленьким листом был приколот перечень списанного имущества, допускаемого на торги. Завтра, после первого рыночного колокола.

Лев прочёл оба листа.

Для проверки тройного пути им нужен был отдельный малый узел. Нельзя было ставить опыт на действующем спуске Дины или самовольно включать Выход. До сегодняшнего дня такой узел можно было купить у нескольких мастеров — дорого, но можно.

Теперь оставался общий резерв.

И список того, что резерву не понадобилось.

Дина провела пальцем по объявлению, остановилась на одной строке.

— Разборный, без внутренней вставки. Посмотрим?

— Сколько у тебя свободных?

— Три марки. Остальное на железо и плату Семёну. Не трогаю.

Лев пересчитал свои траты: доля за утреннюю лодку, четыре за копии. Оставалось пять марок восемнадцать долей.

Вместе меньше девяти.

На торгах могло хватить. Могло не хватить даже для начала.

— Посмотрим, — сказал он.

Домой они вернулись общей лодкой, заплатив ещё по доле.

У ворот мастерской ждал Федя.

Он увидел бумаги в руках Льва и сразу встал.

— Совпало?

— Совпало в записях.

— Сивец…

— Подтвердил, что пропустил проверку типа. За тебя не прятался.

Федя смотрел на него, будто пытался одновременно обрадоваться и расстроиться.

Лев подал ему копию.

— Ты помог. Дальше разбираться должны по документам и по самой пломбе.

Мальчишка прочитал лист до конца.

Дина положила рядом описание списанного узла.

— А нам завтра надо купить вот это.

Федя перевёл взгляд на новую бумагу.

— Без вставки.

— Видим.

— И с повреждением наружного гнезда.

— Тоже видим.

Лев сел к столу, достал карандаш.

— Значит, сначала посчитаем, что у него вообще осталось.

Глава 13. Списанный узел

На торги Дина взяла пустую сумку.

— Чтоб не начинать с победы, — сказала она, когда Лев спросил, где верёвки для переноски.

Мара высадила их на Большом берегу с первым рейсом мастерской. До склада добрались рано. За ночь бумажный список списанного имущества успел намокнуть, потом подсохнуть, и теперь часть строк выглядела так, будто узлы отдавали вместе с неизвестными болезнями.

Внутри склада было светло от больших окон под крышей. На полу стояли тележки с номерами, у стены — снятые дверные полотна, решётки и три старых лодочных руля. Мужчины ходили между ними, наклонялись, стучали ногтем, возвращались к уже осмотренному.

Лев увидел своего продавца раньше, чем узел.

Семён стоял возле шестой тележки с бородатым стариком в меховой шапке, несмотря на тепло. Старик водил пальцем по ободу, Семён слушал.

— Ты тоже? — спросил Лев.

— Для Дины железо смотрю. Это Захар, приёмщик с Южной. Он всё равно на вес берёт.

Захар поднял глаза.

— Не всё. Что живое — на вес дороже.

Дина усмехнулась и подошла к тележке.

Разборный узел лежал в деревянном ящике без крышки. Белый камень размером с ладонь, бронзовая обойма, две направляющие, разбитое наружное гнездо. Внутри, где должна была стоять рабочая вставка, темнела пустая щель.

Лев присел.

На камне была тонкая серая полоса.

— Трещина? — спросила Дина.

— Не знаю.

Он попросил у кладовщика воду и чистую ветошь. Тот кивнул на общий стол.

Лев протёр поверхность. Полоса стала светлее, но не исчезла. Он осмотрел боковую грань: там она обрывалась, не переходя через угол.

Дина приложила край своей рамки.

— След обоймы.

— Похоже.

— Проверку включением не дадут, — сказал кладовщик. — Без вставки всё равно не включите.

— Нам и не надо, — ответила Дина.

Она проверила направляющие. Одна ходила свободно, вторая заедала у самого края. Лев увидел причину: наружное гнездо треснуло возле крепёжного отверстия и немного развернулось.

— Заменить можно?

Дина измерила толщину стенки.

— Можно. Не сегодня за час.

Захар стоял рядом, не скрывая интереса.

— Если купите и не получится, обойму заберу. По весу.

— Почём? — спросила Дина.

Он назвал цену.

Она кивнула, записала.

Лев посмотрел на неё.

— На всякий случай.

— Понимаю.

Вчера вечером они оценили ремонт без внутренней вставки в две марки материала и несколько дней работы. Сама вставка оставалась неизвестным расходом. Нужна была дорожная бронза, выдерживавшая прикосновение активного камня без изменения насечек. Обычную мягкую полосу поставить было легко. Проверять по ней — бессмысленно: она начинала принимать форму паза, и измерение показывало уже собственную деформацию детали.

Дина объяснила это на двух старых обрезках.

Один согнула пальцами. Другой даже не пыталась.

На складе подходящей заготовки не нашлось.

Лев встал и посмотрел на стоявшую рядом тележку. Там лежал почти целый узел, только с повреждённой деревянной рамой.

На нём было написано: «Передано в резерв. Не продаётся».

— Этот вчера был в списке, — сказал он кладовщику.

— Утром сняли.

— Вдруг наш тоже снимут?

— Тогда объявят до начала.

Это был весь ответ.

Пока ждали торгов, Дина поговорила с Захаром. Оказалось, он готов дать на полмарки больше за несколько разрозненных бронзовых обойм, если она подскажет, какие целы. Взамен он соглашался не перебивать её ставку на шестую тележку до семи марок.

— А после? — спросила она.

— После сам решу.

— Честно.

Лев слушал и учился: можно было не любить человека, который собирался разобрать нужный тебе узел, и всё равно договориться с ним о границе.

Торги начались с дверей.

Двери ушли быстро. Решётки никому не понадобились до снижения начальной цены. За лодочные рули спорили двое, давно знакомые между собой: каждый точно знал, на какой лодке второй собирается сэкономить.

Лев стоял рядом с Диной и повторял в уме их предел.

Восемь марок.

Остаток нельзя было тратить: нужны обратная доставка и еда, а сама покупка ещё требовала ремонта.

Узел объявили с четырёх.

Дина подняла руку.

Человек у противоположной стены назвал пять.

Лев раньше его не замечал. Молодой, с короткой стрижкой, на куртке след снятого служебного значка.

— Пять с половиной, — сказала Дина.

— Шесть.

Захар молчал.

Семён стоял у окна и следил за молодым человеком.

— Шесть с половиной.

— Семь.

Дина посмотрела на Льва.

Он кивнул.

— Семь с половиной.

Ведущий повернулся к другому покупателю.

Тот посмотрел на ящик, потом на пустую щель внутри.

— Свою вставку ещё делать, — сказал он не то ведущему, не то себе.

И опустил руку.

Захар тоже не поднял.

Удар деревянного молотка прозвучал удивительно негромко.

— Седьмая марка и десять долей. Шестая тележка.

Лев пошёл платить, пока не передумал.

Дина дала три марки. Он добавил четыре с половиной. Получил бумагу, в которой предмет был описан без жалости: неполный, повреждённый, для разборки или восстановления на ответственность покупателя.

— Теперь наш, — сказала Дина.

Это не прозвучало как победа.

Она вытащила из пустой сумки два ремня.

Лев посмотрел на них.

— Чтоб победу донести, — пояснила она.

Переносить узел оказалось неудобно. Он был не очень тяжёлым, но центр веса находился у самой белой грани. Лев предложил снять обойму, чтобы нести отдельно.

Дина покачала головой.

— Сначала у себя разберём. Здесь потеряешь хоть одну прокладку — потом неделю гадать.

Семён помог донести до причала. За тележку взяли две доли.

У Льва осталась одна марка пять долей.

Мара проходила обратным рейсом, как они договорились заранее, и забрала покупку вместе с корзинами. Плата за этот рейс уже шла от заказчиков мастерской, добавленный узел свободно разместился у середины лодки; она сама разрешила погрузку.

— В списке такое страшное было? — спросила она, глянув в ящик.

— В списке короче.

Мара наклонилась, прочла описание покупки и кивнула.

— Здесь тоже не красавец.

На Кромке их ждали Федя и новый заказчик.

Заказчик хотел, чтобы Лев немедленно посмотрел дверной порог, который «едет на глазах». Лев оставил узел Дине и пошёл.

Порог не ехал. Дверь разбухла после дождя, и хозяин неделю подрубал раму не с той стороны. Лев объяснил, что мог сделать сегодня и что пришлось бы переделывать после высыхания. Хозяин сердился, но работу заказал.

Вернувшись через час, Лев услышал из мастерской смех.

Федя стоял перед разобранным узлом с обеими руками в чёрной смазке. Дина держала чистую тряпку.

— Я взялся только посмотреть, — оправдывался он.

— Теперь посмотри на рубаху.

Он посмотрел и сам рассмеялся.

На столе лежали все части по порядку. Камень оказался цел. Повреждённое гнездо можно было заменить, не переделывая обойму. Дина уже разметила новую деталь.

Лев подошёл к пустому пазу.

Без вставки узел был просто дорогим набором вещей.

— У Захара нет? — спросил он.

Дина покачала головой.

— Спрашивала. Такую бронзу отдельно не держит. Всё пригодное выкупила служба.

— Старый инструмент?

Она посмотрела на него.

— В некоторых ключах есть сердечник. Если достаточно толстый.

Лев ничего не ответил.

Его мать всегда говорила, что дорожный ключ стоит не столько из-за формы, сколько из-за того, что не меняет форму в работе. В самом маленьком, для тесных пазов, сердечник проходил почти через всю рукоять. Лев знал его размеры на память.

Он прикинул ширину щели.

Хватало.

Федя предложил спросить на посту.

— Спросим, — сказала Дина.

Лев продолжал смотреть на пустоту.

На чердаке, среди бумаг, лежала квитанция Ганны. Двенадцать марок до четырнадцатого дня. Шесть ключей в ящике, один самый короткий — под материнскую ладонь.

За новый порог и два законченных вчера заказа ему завтра должны были выплатить две марки чистыми после материала.

Лев пересчитал в уме.

Три марки пять долей.

Он ещё не знал, согласится ли Ганна отпустить один ключ отдельно.

Но уже знал, какой спросит.

Глава 14. Пустое гнездо

С утра Лев помог Маре перевезти готовые обручи на Большой берег. Она высадила его возле служебных ступеней и велела к обратному рейсу найти место для пустых ящиков: перевозку они договорились оплатить работой.

На посту запасной вставки не нашлось.

Сивец проверил при Льве оба ящика и шкаф с инструментом. В шкафу лежали три новых ключа с обычными стальными сердечниками. Для ремонта годились; для нужной детали — нет.

— Старые списали в прошлом году, — сказал он. — Кому продали, не помню.

— Узнать можно?

— Можно. До сдвига вряд ли найдут.

Лев кивнул.

Он всё равно оставил запрос. Если пригодная бронза появится позже, она не станет лишней.

Потом зашёл к Захару.

Приёмщик был занят: взвешивал снятые решётки и спорил с хозяином о том, сколько в них грязи. Услышав про сердечник, отложил счётную палочку.

— Ты вчера спрашивал.

— Теперь про инструмент.

— Инструмент тоже смотрел. Нету.

Он вывел Льва к ящику мелкого лома. Там лежали старые рукояти, обрезки медных трубок, сломанная дверная ручка. Лев просмотрел всё, что хоть отдалённо могло подойти.

Не подошло.

К полудню он вернулся к Ганне.

В кармане лежали три марки пять долей: утренние заказчики расплатились полностью. Он потратил время, силы и несколько честных надежд на то, чтобы не произносить следующую просьбу.

— Один ключ выкупить можно?

Ганна подняла голову.

— Какой?

— Самый короткий.

Она не сразу достала ящик.

— Для чего?

— Для работы.

— Весь комплект у меня под двенадцать.

— Знаю. Остальные пять остаются. Сколько надо погасить, чтобы этот забрать?

Ганна вынула ключи.

Самый короткий лежал в последнем гнезде. Рукоять темнее других, с плоским местом под большой палец. Лев помнил, как мать переворачивала его в руке, прежде чем просунуть в тесный паз: два быстрых движения, будто проверяла знакомую застёжку.

Ганна взяла ключ, посмотрела рабочий конец.

— Три марки.

Он положил деньги на стол.

— В долг?

— В погашение. Девять останется.

Она подвинула книгу.

Лев расписался.

Ганна задержала ключ между пальцами.

— Ты его разрежешь?

Он поднял взгляд.

— Да.

— Сердечник?

— Нужна вставка.

Она положила инструмент перед ним.

— Тогда забирай.

Лев ожидал хоть какого-нибудь вопроса о матери. Не получил.

От этого стало легче и почему-то хуже.

Он завернул ключ в чистую тряпку. В кошельке осталось пять долей. Девять марок по-прежнему требовалось найти до вечернего колокола четырнадцатого дня, а сегодня уже шёл двенадцатый.

— Остальной срок тот же, — сказала Ганна.

— Помню.

— Если наряд оплатят, сразу ко мне. Не считай деньги уже свободными.

Лев кивнул и вышел.

На Кромку вернулся с пустыми ящиками для мастерской. За место на обратном рейсе Мара не взяла: он помогал грузить и разгружать, как договорились утром.

Ключ лежал за пазухой, тёплый от тела.

Дина закончила новое наружное гнездо. Оно ещё не было пригнано окончательно; возле крепёжных отверстий виднелся мел.

— Достал?

Лев положил свёрток на стол.

Она развернула.

Узнала сразу.

— Ратиной.

— Да.

Дина взяла мерку, проверила длину рабочей части, потом толщину у начала рукояти.

— Хватит?

— Должно. Сначала вытащим сердечник целым. Не режь вслепую.

Федя ещё не пришёл. Семён работал на другом конце мастерской, не вмешивался. Мара осталась в лодке разбирать платёжные записки.

Лев принёс стул.

Рукоять держалась на двух маленьких штифтах. Первый вышел легко. Второй сидел намертво. Лев повернул ключ, посмотрел на крошечную отметину у края.

— Я его забивал.

Дина подняла глаза.

— Когда?

— Лет пятнадцать было. Она сказала, что шатается. Я решил покрепче.

Он поставил инструмент иначе и осторожно выбил второй штифт.

Дерево раскрылось на две половины.

Под ним был тёмный прямоугольный сердечник. Он проходил через всю рукоять, как Лев помнил, и соединялся с короткой рабочей частью. На металле сохранились маленькие насечки, сделанные ещё до сборки.

Дина поднесла его к свету.

— Хороший.

Лев не ответил.

Она приложила рисунок будущей вставки.

Заготовка помещалась. Если убрать часть с рабочим загибом и выровнять одно ребро, оставался нужный размер с небольшим запасом.

— После этого ключа не будет, — сказала Дина.

Лев кивнул.

— Я понимаю.

— Рукоять сохранится.

— Её и оставим.

Дина подвинула к нему инструмент для резки.

Он взял его, потом положил обратно.

— Сделай ты.

Она подождала.

Лев смотрел на сердечник.

— Я разметил. Проверил. Но резать сейчас не хочу.

Дина кивнула.

— Хорошо.

Он вышел во двор.

На нижней площадке разгружали пустые бочки. Савва спорил с возчиком, что бочки возвращены грязными. Вешин считал отметки в журнале, у которого наконец появилась твёрдая обложка. Вода стояла низко; на береговых камнях темнела линия ночного подъёма.

Мара поднялась из лодки.

— Отдал?

— Один.

— Остальные?

— Там.

Она стала рядом, не говоря, что поступил правильно.

Из мастерской донёсся ровный звук работы.

Лев посмотрел на свои руки. На большом пальце от штифта осталась маленькая вмятина.

— Она бы сама разрезала, если надо, — сказал он.

Мара помолчала.

— Наверное.

Ему понравилось, что она не знает наверняка.

Они постояли ещё немного, потом Лев вернулся.

Сердечник был разделён. Две деревянные половинки рукояти Дина положила на чистую ткань, отдельно от опилок.

Лев сел за стол и начал пригонять вставку.

Работа потребовала всей оставшейся части дня.

Дина держала мерку, он снимал металл понемногу, проверял, снова снимал. К вечеру пришёл Федя с разрешением старшего мастера посещать два занятия в неделю. Увидел рукоять, но ничего не спросил.

Лев сам показал ему пустое место в пазу.

— Здесь не должно зажимать на краю. Иначе в середине будет казаться свободным, а на последней риске встанет.

Федя наклонился.

— Можно проверить сухим ходом?

— Сейчас этим и занимаемся.

Они вставили деталь.

На первом проходе она остановилась раньше крайней риски.

Лев вынул её. Нашёл блестящее пятнышко на одном ребре.

Ещё немного работы.

На втором проходе вставка дошла до конца, но возвращалась рывком.

Дина покачала головой.

Лев снова разобрал.

На третьем проходе она двигалась ровно в обе стороны.

Федя улыбнулся.

— Теперь?

— Теперь повторим.

Он повторил пять раз. Дина — ещё три, меняя положение узла на столе. Семён, закончивший обруч, подошёл и тоже провёл вставку, ничего не зная о том, где она прежде заедала.

Она не заела.

Лев положил ладони на колени.

— Сухой ход готов.

Дина сделала запись.

Путевой камень оставался без действующей пары. Они не пытались использовать спуск как второй конец: тот кормил Кромку, и ставить на нём опыт никто не разрешал.

Для настоящей проверки нужен был отдельный выведенный из движения узел и наблюдатель службы.

Лев достал чистый лист и написал заявку на испытание у закрытой Верхней переправы. Один конец там уже был освобождён от неверной вставки, людей на настил не пускали, рабочую площадку можно было отделить от остального берега. Он указал, что не собирается открывать проход и не будет соединять его с новой дорогой.

Дина прочла.

— Расстояние от края добавь. И кто прервёт опыт.

Лев вписал.

Федя поднял руку, словно был на уроке.

— Я отнесу. Мне всё равно на пост.

— После ужина, — сказала Дина.

Он засмеялся:

— Вы как моя тётка.

— Передай ей, что я одобряю.

Лев дописал перечень наблюдений. На одной стороне — режим свободного хода, на другой — удержание. Измерять не только перемещение вставки, но и окружающие метки. Этого он прежде не добавил бы. Теперь вспомнил, как Дина показала ему второй фиксатор на спуске.

Федя ушёл с заявкой.

В мастерской начали закрываться.

Семён получил плату за принятые детали. Мара вышла на последний вечерний рейс. Дина убрала новый узел в ящик и накрыла тканью, не ставя ничего поверх.

Лев взял две половинки рукояти.

Сложенные вместе, они почти не отличались от прежней. Только ничего больше не держали.

Он хотел положить их в сумку к ножу и мелу, но остановился. Выбрал маленький пустой ящик на своей полке и убрал туда.

На крышке писать не стал.

Когда вернулся к столу, Дина уже сидела с чашкой.

— Ты думаешь, он заработает? — спросил Лев.

— Сухой ход работает.

— Я не об этом.

— Я знаю.

Она пододвинула вторую чашку.

Лев сел.

Некоторое время они слушали, как Мара переговаривается с людьми у нижних ступеней.

— Спасибо, что разрезала, — сказал он.

Дина кивнула.

— Спасибо, что попросил.

Поздно вечером Федя вернулся с ответом.

Сивец согласовал заявку с дежурным мастером по аварийному делу. Утром тринадцатого дня разрешали короткое испытание на закрытой площадке под наблюдением Липиной. Без груза, без людей на настиле, с прекращением при любом непредусмотренном смещении.

Лев прочёл условия вслух.

Затем ещё раз посмотрел на накрытый ящик.

Внутри лежал работающий сухим ходом прибор, сделанный из списанного узла и одного инструмента, который больше никогда не поместится в материнское гнездо.

Завтра предстояло выяснить, что этот прибор умеет показывать.

Глава 15. Куда уходит дорога

На закрытой переправе пахло вчерашним дождём и разбухшим зерном.

Крупу давно унесло, тележку вытащили. Но в щелях между досками осталось достаточно, чтобы проросли тонкие белые нити. Лев заметил их, пока Дина отвязывала ящик от ручной тележки. На этом месте лежал Федя. Теперь мальчишка стоял за ограждением с журналом и внимательно следил, чтобы страницы не намокли.

До переправы они дошли по Кромке пешком. Мара осталась на спуске: первая лодка с пассажирами уже подходила. На нынешний опыт её не звали — нужен был перевозчик на работающем причале, а не ещё один зритель у закрытого.

Липина прибыла с Сивцом на служебной лодке. Вместе с ними привезли небольшую деревянную площадку на четырёх полозьях. На её торце была выжжена надпись учебной части.

— Для чего? — спросила Дина.

— Вы хотели проверять прибор. Не берег.

Липина положила рядом два деревянных ограничителя.

Лев кивнул. Он рассчитывал обойтись своим переносным основанием, но площадка была лучше: крепче и с видимыми со всех сторон зазорами.

Сначала Липина заставила их пройти по записи опыта.

Белый камень Верхней переправы оставался в тумбе у ворот на стороне Кромки. Рабочую связь с дальним концом отключили после аварии; об этом Сивец сделал отдельную отметку. Для испытания камень должен был удерживать только малый узел на учебной площадке. Подвижность самой площадки оставалась видимой по меловым полосам на неподвижной ступени.

— Один полный ход, — сказала Липина. — Сначала открытый паз. Потом удержание. Если метка вне заданного места движется — сразу отпускаем.

— Кто подаёт знак? — спросил Федя.

— Любой, кто увидит. Отпускаю я.

Она поставила свою рукоять размыкания так, чтобы дотянуться, не заходя на площадку.

Лев начал было объяснять, что ход в их приборе совсем короткий. Липина подняла глаза, и он вместо объяснения показал на крайние риски.

Она проверила их и велела добавить ещё одну контрольную черту на ступени.

Подготовка заняла почти час.

Новый узел приходилось переставлять, пока оси не совпали. Дина подкладывала под одну сторону тонкие деревянные прокладки, а Лев каждый раз заново снимал отсчёт. Федя записывал исходное положение. Сивец проверял ограждение: со стороны двора подошли двое любопытных, один принёс себе табурет.

— Здесь не представление, — сказал постовой.

— Так мне стоять трудно.

— Тогда с табуретом за линию.

Лев услышал знакомый голос Саввы и не обернулся.

Когда всё было готово, Липина попросила его отойти.

Она сама связала метки. Никакого света не вспыхнуло. Только тонкая бронзовая пластинка у основания малой рамки поднялась и застыла, перестав касаться упора.

Лев почувствовал слабое покалывание в левой ладони, хотя до камня не дотрагивался. Руку убрал за спину.

— Открытый ход, — сказала Дина.

Лев повернул проверочный винт.

Вставка, сделанная из материнского ключа, прошла между рисками ровно, без рывка. Площадка на полозьях осталась неподвижной. Дина смотрела в стекло. Федя наклонился над чертой на ступени, не переступая ограждения.

— Совпало, — сказал он.

— Запиши положение, — отозвалась Липина.

Они повторили движение в обратную сторону. То же самое.

Лев выпрямился. Он так боялся, что вставка заест у края, что сперва не заметил собственную улыбку.

Дина заметила. Коротко сжала его предплечье и вернулась к стеклу.

Для второй пробы на рабочий паз поставили временный упор. Не гладкую вставку с аварии — та оставалась в деле, — а обычный испытательный ограничитель Липиной, не позволявший ползуну пройти дальше заданной риски.

— До соприкосновения, — сказала она. — Дальше не давить.

Лев подвинул винт.

Вставка дошла до упора и остановилась.

Учебная площадка бесшумно отъехала на ширину меловой черты.

— Стоп, — сказала Дина.

Липина разомкнула связь раньше, чем Лев успел убрать пальцы с рукояти. Бронзовая пластинка опустилась. На ступени остались две параллельные белые полосы: начальная и новая.

Никто не заговорил.

Савва со своим табуретом подался вперёд.

— Что сломалось?

— Ничего, — ответила Дина.

И именно от этого Лев не мог оторвать глаз от меток.

Прибор был цел. Вставка держалась на своей риске. Камень в большой тумбе тоже не изменил положения относительно ворот. Небольшое перемещение, которому не дали пройти внутри узла, забрало целиком основание малого камня.

Липина подошла к площадке, убедилась, что пластинка лежит, и только после этого провела пальцем по следу.

— Запланированного диапазона не вышли. Повторять без новой записи не будем.

— Я и не прошу, — сказал Лев.

Она внимательно посмотрела на него.

— Вы так смотрите, будто впервые видите перенос.

— Я видел его на ползуне. Когда движение уходило в другой ползун.

— А здесь все ползуны закрыли.

Дина опустилась на корточки у малой площадки.

— И уступило то, что могло.

Лев присел рядом с ней. Деревянная полоска, которую он считал просто основанием прибора, теперь выглядела целым берегом. Не настоящим — он понимал разницу между учебной площадкой и кварталом с сотнями людей. Но направление исчезнувшего движения наконец стало видно.

Он достал копию плана Выхода.

— Здесь, — сказал он Липиной. — Новая жёсткая привязка к центральному. Старый паз тоже закрывают?

— По вашему листу — удержание.

— А следующий участок?

— На листе не указан.

Она не потянулась за своей папкой. Лев понял, что ответа у неё действительно может не быть: она дежурила у определённой башни, а не составляла общую схему.

Федя держал карандаш над журналом.

— Что писать про результат?

Лев продиктовал то, что произошло, без слова «Кромка».

В открытом ходе заданное рассогласование приняла вставка. При удержании рабочей вставки переместилась учебная площадка малого узла. Большая тумба сохранила положение. Связь разомкнута по первому сигналу, повреждений не обнаружено.

Липина сверила запись и подписала.

— Это проверка прибора, — напомнила она. — По ней нельзя вычислить, куда уйдёт жилой участок.

— Нельзя. Для этого нужны его метки и общая схема.

— Верно.

Сивец помог им убрать площадку. Вдвоём они несли её обратно к служебной лодке. На повороте у коптильни постовой остановился.

— У нас на Верхней тогда так же?

Лев опустил свой конец.

— Похоже на часть причины. Но не вся цепочка.

Сивец посмотрел на закрытые ворота.

— Сначала меняли этот конец. Потом собирались менять мой.

Лев поднял голову.

— Ты этого раньше не говорил.

— Ты про порядок не спрашивал. Спрашивал, кто ставил.

Он вытер ладонь о штаны.

— У меня распоряжение на вторую часть после вывоза груза. Поэтому Федя и возил крупу. Освобождали пост.

Лев стоял, держась за край площадки. Теперь всплывший мешок, который он помнил с первой минуты аварии, оказался не просто неудачей утренней доставки.

— Можно приобщить распоряжение?

— Да. Подам сам. Не сегодня с чужой копией: свою запись добавлю.

Они донесли площадку до лодки.

Дина уже закрывала ящик с прибором. Савва собрался возвращаться к печи, но прежде подошёл к Льву.

— Ты мне скажи, хорошо получилось или плохо.

Лев посмотрел на две меловые полосы, ещё видимые у ступени.

— Прибор хорошо. Остальное надо проверить.

— Я про хлеб спросил бы проще.

— Ты про хлеб больше знаешь.

Савва вздохнул и ушёл.

В мастерской Лев расстелил все карты на полу. На столе они не помещались.

План двора, рисунок Средней стоянки, новые размеры Выхода, копия предлагаемого переселения. Дина придавила углы железными обрезками. Вешин сел на низкую скамью и снял очки.

— Чего не хватает?

— Общей линии удержания. От башни дальше.

— В объявлении переселения была схема участков.

— Там стрелки перевозки.

— На лицевой. На обороте порядок закрытия служебного доступа. Я по нему людей распределял.

Лев перевернул лист.

Оборот он видел прежде. Тогда там были названия, сроки освобождения и номера постов. Для его задачи это казалось приложением к перевозке.

Теперь он положил лист рядом с картой Выхода.

Дина указала на одну из строк.

— «После готовности центрального удержания». Здесь.

Под ней перечислялись четыре нижних участка, и последней шла Кромка. От каждого оставляли один направляющий выход к старым береговым знакам. Остальные соединения подлежали закрытию.

Лев провёл шнуром через названные посты. Один конец шнура оказался на Большом берегу, другой — у нижней стены мастерской.

— Не доказательство, — сказал он, больше себе, чем остальным.

— Что тогда проверить? — спросила Дина.

— Конечный знак. Если здесь действительно оставляют открытое направление…

Он не договорил.

Вешин поднялся со скамьи.

— С кем говорить?

До управления они добрались на дневной лодке Мары. Вешин оплатил свою поездку, Лев помог погрузить заказ и ехал по договорённости с ней. Дина осталась в мастерской с прибором и записями.

На этот раз Лев не просил немедленно принять его у Таль. Подал вопрос письменно: куда по новой схеме уходит рассогласование после закрытия рабочих пазов Выхода и остальных центральных узлов.

К вопросу приложил перечень соседних знаков, а не обвинение.

Ждать пришлось до середины дня.

Вешин ушёл в отдел переселения уточнить условия для семей, ещё не выбравших место. Лев сидел на знакомой скамье. Старика с дверцей не было, но на деревянной спинке осталась выщербина от его ноши.

Наконец служащая позвала его к боковому столу.

Таль не вышла. Ответ принёс её помощник вместе с небольшой картой, заверенной для общественного ознакомления.

— Конечные направления обозначены здесь, — сказал он. — Участки освобождаются до включения общего удержания. Включение на занятом участке не предусмотрено.

На карте Кромка была заштрихована.

В нижнем углу стояло: «Допускается потеря взаимного положения после вывода населения. Восстановление прежнего сообщения не предусматривается».

Лев прочёл несколько раз.

— То есть дело не в том, что берег сам по себе обречён.

— Я не употреблял этого слова.

— Его используют для отвода?

Помощник взял карандаш и показал на стрелку.

— В этой схеме крайние незакреплённые участки принимают рассогласование. Иначе удержание центральной части невозможно.

— В этой схеме.

— Утверждена эта.

Лев положил ладонь на край бумаги. Она дрожала — не от приёма, к камню он сегодня не прикоснулся.

На Кромке была Нелина пустая комната, двор с незаконченным ремонтом крыши, печи Саввы, Динина чашка с детским камешком рядом. Всё это не просто не собирались спасать. Им назначили работу, которую дома могли выполнить, только перестав оставаться соседями.

— Людям это объясняют?

— В условиях сказано, что прежний доступ не восстанавливается.

— Это другое.

Помощник убрал карандаш.

— Вы получили ответ на технический вопрос. Если хотите представить альтернативу, порядок вам известен.

Лев потребовал копию карты. Помощник сказал, что она уже для него.

На выходе он встретил Вешина. Тот держал новые условия перевозки и выглядел довольным: семье с лежачей матерью всё-таки выделили комнату на первом этаже.

Лев показал ему карту.

Вешин прочёл стоя. Потом медленно надел очки, хотя прекрасно разобрал буквы и без них.

— Они ждали, что мы подпишем.

— Да.

— И тогда всё законно.

— Я не знаю, что у них считается законным. Знаю, что нам показывали только половину задачи.

Вешин сложил свою бумагу о комнате.

— Эту семью всё равно надо вывезти.

Лев посмотрел на него, и первая горячая фраза о том, что нельзя уступать, так и не вышла.

— Надо.

Они вернулись вместе.

На спуске Мара принимала мешки с углём. Лев подождал, пока последний уберут с площадки, и только тогда развернул карту.

Она читала, придерживая бумагу чёрными пальцами.

— Увести людей они могут, — сказала наконец. — А оставить им возможность вернуться не хотят.

— В нынешней схеме не могут. Или не считают нужным делать иначе.

— Ты можешь?

Лев посмотрел на мастерскую, где за раскрытыми воротами работала Дина.

— Пока нет.

Мара сложила карту аккуратно, по прежним сгибам.

— Тогда так и скажем.

Вешин отправился звать дворы. Лев принёс в мастерскую новую карту, положил рядом с листом испытания и сел, прежде чем ноги сами подломились от усталости.

На одном листе были две меловые полосы и подпись Липиной.

На другом — дома, которым отвели место между этими полосами.

Глава 16. Общее решение

На собрание Неля привезла пустую колыбель.

Лев увидел её у спуска и не сразу понял, почему она стоит с этой колыбелью посреди ступеней. Яша спал у неё на плече, Мара вытаскивала из лодки ещё одну связку.

— Не подошла? — спросил он.

— Сестрина лучше. Эту отдаю Маше со второго двора. У неё к зиме.

Неля повернула колыбель боком, чтобы не зацепить перила. Лев помог донести её наверх.

Вчера ему казалось, что уехавшие начинают исчезать из квартала. Сегодня Неля знала про будущего ребёнка соседки больше, чем он.

— Ты на собрание останешься?

— Для этого и приехала. Только потом обратно. Яша к вечеру капризный.

Во дворе Саввы уже сдвигали столы. Пекарь отдал длинные доски для выпечки под скамьи, предварительно заставив всех накрыть их тканью. Ася принесла из бани три табурета и коробку запасных свечей. До темноты оставалось несколько часов, но она сказала, что знакома с такими разговорами.

Лев хотел повесить карты на стену. Вешин остановил его.

— Сначала положи на стол. Кто близко видит, подойдёт. На стене опять поверят тому, кто громче объяснит.

Они расстелили бумаги и прижали края гладкими камнями. Рядом Дина поставила малый прибор. Связи на нём не было, белый камень закрыли деревянной крышкой, чтобы никому не пришло в голову пробовать его рукой.

Служба прислала помощника по переселению. Его звали Алексей Белов; Лев уже видел его возле окошка управления. Белов принёс список комнат и сумку с бланками. Не поставил их на карту, а выбрал отдельный стол у ворот.

— Кто хочет сразу оформить, можно до разговора, — сказал он.

Савва нахмурился.

Вешин придвинул Белову стул.

Люди приходили по одному, парами, целыми семьями. Мужчина с перевязанной шеей привёл пожилую мать, та сразу попросила место спиной к ветру. Молодая женщина принесла связку неоплаченных счетов: услышав слово «общее», решила, что будут разбирать ещё и их. Дина объяснила, что сегодня дорога, но счёт за ремонт крышки она посмотрит потом.

Мара осталась у нижних ворот, откуда было видно лодку. Лев хотел позвать её к столу, но она покачала головой: груз ещё не весь сняли.

Когда Вешин поднялся, во дворе не стало совсем тихо. Кто-то продолжал шептаться, малыш за скамьёй гонял палочкой обруч. Вешин не требовал молчания.

— Новые бумаги получили, — сказал он. — Не решение за всех. Бумаги. Ратин расскажет, что проверил. Потом задавайте.

Лев вышел из-за стола.

По дороге ему представлялась длинная речь. Теперь перед ним сидели люди, у которых к концу разговора должны были остаться понятные действия: собрать вещи, дать деньги, ждать или отказаться. Он взял две деревянные планки и поставил на край прибора.

— Сегодня мы проверяли только малый ход. Вот здесь вставка могла двигаться. Когда ей запретили, сдвинулось основание. Весь деревянный щит. Мы прекратили опыт, как было оговорено.

Он показал подпись Липиной.

— Наш прибор исправен в этих пределах. Дорога ещё не построена.

Мужчина с перевязанной шеей спросил:

— Тогда зачем нас звали?

Лев развернул полученную карту.

— Потому что городская схема оставляет вашему берегу определённую работу. После переселения здесь допускают потерю положения. Чтобы удержать центральные проходы, крайние участки должны принять лишнее смещение.

Слова дались тяжело. Он услышал, как канцелярски звучит «потеря положения», и добавил:

— Вы можете вернуться к своей стене и не найти рядом соседнюю. Или не добраться до неё с прежней пристани. Не потому, что дверь закрыли. Потому, что путь к ней больше не совпадает с дорогой.

У дальней скамьи перестали разговаривать.

Белов поднялся.

— Включение предусмотрено после освобождения. Никто не собирается сдвигать дома вместе с людьми.

— А дома после уже не нужны? — спросила Ася.

— Для проживания предоставляются другие помещения.

— Мне не только проживать. У меня котёл, печь, вода. У вас что вместо бани?

Белов достал лист.

— Для промысловых помещений отдельная оценка.

Ася прочла и передала дальше.

Лев ждал крика. Вместо него пошёл долгий шелест: люди передавали карту, смотрели названия, сверяли их с тем, что знали про свои дворы.

Пожилая женщина, которую посадили спиной к ветру, подозвала сына.

— Наш написан?

Тот провёл пальцем по карте и молча кивнул.

— Так ведь нам говорили — опасно оставаться.

— Опасно, — сказал Белов. — Сдвиг возможен и без этой схемы.

Лев кивнул.

Несколько человек сразу повернулись к нему.

— Это правда. Мы не знаем, как пойдёт берег сам по себе. Но одно дело — неизвестный риск. Другое — заранее использовать его, чтобы удержать остальное. Об этом должны были сказать отдельно.

— Сказано в условиях, — начал Белов.

Вешин поднял свою копию.

— Покажите словами про использование. Про отказ от прежнего доступа мы видели.

Белов подошёл к нему. Они вдвоём прочли нужный абзац. Помощник не стал делать вид, что там есть другая строка.

— Я передам замечание.

— Сегодня, — сказала Дина.

Он записал.

Савва встал. Ткань на его скамье сползла, открыв чистую хлебную доску.

— Я предлагаю ничего им не подписывать, пока мы своё не сделаем.

— А если не сделаете? — спросила Неля.

— Сделаем.

Она поправила Яшу, который уже проснулся и тянул её за ворот.

— Это мастер сказал?

Савва посмотрел на Льва.

Тот не отвёл глаз.

— Я этого не сказал.

Пекарь опустился обратно, тяжело, будто скамья вдруг стала ниже.

— Ты же для этого здесь.

— Для этого. Но у нас ещё нет полного испытания.

На заднем ряду мужчина в синем жилете поднял руку.

— А я вчера отказался от комнаты. Жене сказал, здесь путь делают.

Вешин попросил Белова проверить, можно ли вернуть заявку.

Тот открыл список. Во дворе снова зашумели, уже совсем о другом: кто занял очередь, где остались нижние этажи, сколько вещей везут без доплаты.

Лев стоял возле прибора и чувствовал, как разговор уходит от него.

Хотелось ударить ладонью по столу. Объяснить, что если сейчас разберут дворы по семьям, не останется ни рабочих рук, ни общего желания. Что Таль именно на это и рассчитывает. Что у них есть шанс, который нельзя отпустить, пока он не оформлен бумажкой.

Мара подошла со ступеней и поставила перед ним кружку воды.

— Пей.

Он взял кружку.

Неля усаживала сына на лавке, помогая ему просунуть ногу в маленький башмак. Яша сердился, потому что хотел иначе. На том, чтобы надеть обувь, она настаивала. Какой ногой начать — позволила выбрать ему.

Лев выпил половину кружки и поставил её рядом с накрытым камнем.

— Я сейчас хотел сказать, чтобы вы подождали, — произнёс он.

Ближайшие обернулись.

— Но ждать потом будете вы. Если дорога не получится. Не я вместо вас.

Белов перестал перелистывать заявки.

Лев нашёл на столе чистый лист.

— У меня другое предложение. Не оставаться до последнего. Дать срок одному проверяемому шагу. До вечера шестнадцатого дня показать опыт с тремя раздельными основаниями и свободным местом между ними. При свидетелях службы и дворов. Если не получится, мы прекращаем обещать дорогу и помогаем с перевозкой.

— А если получится? — спросил Савва.

— Тогда решаете, отдавать ли работу и материалы на полный путь. После опыта, не сегодня.

Дина подошла ближе.

— И сегодняшний спуск не ставим под эту проверку. Он действует отдельно.

— Да.

Ася спросила:

— Что нужно сейчас?

— Доступ к пустым основаниям, люди для наблюдения, материалы для малой пробы. И чтобы никто не решал за соседа, остаться ему или уехать.

— А деньги?

Лев посмотрел на Дину.

— За расчёт этой пробы я отдельную плату не прошу. Малые заказы продолжу делать, жить мне на них. Материалы считать будем вместе. Их нельзя брать из чужих сборов.

Вешин уже писал. Потом поднял голову.

— Я тоже не возьму. Но бумагу, лодку и железо бесплатно обещать не стану.

Белов придвинул свой стул к общему столу.

— Если отложить заявки до шестнадцатого, я не могу держать за вами все комнаты. Места занимают.

— Тогда кто хочет комнату, пусть подаёт сейчас, — сказала Мара. — Проба не должна покупать себе людей этим страхом.

Лев услышал, как несколько человек облегчённо заговорили друг с другом. Он сам только что боялся ровно обратного.

Составление короткого листа заняло почти столько же, сколько весь предыдущий разговор.

Сначала Савва написал «до безопасного результата». Дина вычеркнула: безопасного для чего и в каком размере? Потом Вешин добавил «при подтверждении всех заинтересованных», и Ася спросила, не означает ли это право любого отсутствующего всё остановить. В конце остались день, вид опыта, запрет на использование действующего спуска и право каждого прекратить своё участие.

Для людей, которые будут непосредственно держать три узла, требовались отдельные условия. Их на собрании не назначали.

Первой подписалась Дина.

Савва оставил подпись второй и рядом нарисовал крошечный каравай — не выдержал серьёзности.

Ася прочла весь лист ещё раз. Поставила имя без украшений.

Неля не подписывалась: продолжать жить здесь пока не собиралась. Но подошла к Вешину и спросила, куда внести две доли за бумагу.

— Это не обязательно, — сказал он.

— Я знаю. Колыбель-то сюда ещё пригодилась.

Деньги Вешин положил в отдельную коробочку.

Когда стало смеркаться, у мастеров остались двадцать две семейные подписи за проверку. Девять семей заявили Белову, что хотят переехать, не дожидаясь результата. Ещё шестеро взяли бланки домой. Это не были все жители Кромки, и Вешин несколько раз повторил, что отсутствующих никто никуда не записывал.

Лев помогал убирать скамьи.

Савва работал рядом, долго молчал, потом сказал:

— Я хотел, чтоб они тебя поддержали.

— Поддержали.

— Меньше, чем могли.

Лев перевернул доску, проверил, не осталось ли на ней грязи.

— Может быть. Зато я знаю, на что именно.

Он говорил разумно. Всё равно было горько смотреть, как Белов уходит с новыми заявлениями, а не с отказами.

У ворот их ждала женщина со счетами. Во время разговора она ни разу не подняла руки. Теперь показала Дине небольшую тетрадь.

— У мужа на дальнем складе лежат четыре старые связи. Я не знаю, годятся ли. Можно принести описание?

Дина записала адрес.

Ничего не пообещала, кроме осмотра.

Потом они отправили Нелю обратно с Марой. Яша спал уже в чужом шерстяном платке. Пустой колыбели в лодке не было.

Лев остался на ступенях, пока «Сорока» обходила нижний выступ. Наверху Вешин собирал подписи в папку. Из мастерской доносился голос Феди: он считал карандаши и никак не мог найти один, заткнутый за собственное ухо.

Дина подошла к Льву.

— Три дня, — сказала она.

— До пробы.

— Да.

Он посмотрел на пустой дом через воду. В его окнах стояли отблески Большого берега.

— Сначала надо договориться, кто у какого камня.

— И кому можно сказать нет, — ответила Дина.

Лев повернулся к ней, но она уже поднималась по ступеням.

На двери мастерской Вешин приколол новый лист. В нём не было слова «спасём».

Лев прочёл его, прежде чем войти, и оставил на месте.

Глава 17. Три подписи

Сивец принёс деньги в мешочке из-под запасных пуговиц.

Лев сначала решил, что тот опять передаёт сухари: постовой стоял у двери с тем же неловким видом, с каким люди в чужой мастерской боятся помешать работе.

— Восемнадцать, — сказал Сивец.

Положил мешочек на стол. Следом — бумагу.

Лев не прикоснулся к деньгам.

— Заключение?

— Промежуточное. Движение было до вскрытия, это подтвердили. Работу по утреннему наряду приняли. Задерживать весь расчёт больше оснований нет. Само дело остаётся открытым.

Он показал нужные строки.

Лев читал, чувствуя, как Дина остановилась у соседнего стола. До него доходило медленно. Деньги лежали здесь, на дереве, возле карандашной стружки. Ими можно было заплатить. Не рассказать Ганне, когда заплатят другие, а просто отсчитать.

— Здесь распишись, — сказал Сивец.

Лев высыпал монеты. Пересчитал, убрал обратно и подписал получение.

На последней букве не промахнулся.

— А пломба? — спросила Дина.

— Ещё сверяют. Четвёртую смену снимают с выездов, вызывают по одному. Я больше не знаю.

Лев поднялся.

Сивец сделал шаг назад, словно ожидал рукопожатия и заранее решил, что не заслужил. Лев всё-таки протянул руку.

Постовой пожал её быстро.

— Не благодари. Твоё.

— Я не за деньги.

Сивец посмотрел на него, кивнул Дине и ушёл.

Мара уже готовилась на Большой берег. Лев попросился с ней, и она без вопросов освободила место у носа.

Ганна открыла ящик прежде, чем он закончил считать девять марок.

— Успел.

— До вечера ещё далеко.

— Для того, кто уже пришёл.

Она закрыла закладную, перечеркнула оставшуюся сумму и отдала оба листа Льву.

Ящик был прежний. Крышка всё так же цепляла выступ справа.

Внутри лежали пять ключей. Последнее гнездо пустовало; Лев сам забрал оттуда самый короткий два дня назад. Сейчас отсутствие показалось больше, чем тогда.

Ганна протянула ему полоску войлока.

— Подложи. Иначе остальные сползут.

Он аккуратно сложил полоску и вставил в пустое место.

— Кто был покупатель? — спросил Лев, уже закрыв ящик.

— Теперь зачем тебе?

— Хотел знать, куда могли уйти.

— Мастер из Верхних. Хорошие руки. Не в печь бы ушли.

Он кивнул.

Ганна вернулась к книге. Лев постоял у прилавка, чувствуя вес ящика через ремень. Раньше ему казалось, что после выкупа первым делом уйдёт из этого места и постарается больше не проходить мимо.

— Если понадобится крепление для ставни, — сказал он, — у тебя правое гнездо разошлось.

Ганна подняла глаза.

— За деньги?

— За работу.

— Тогда после сдвига. Сейчас денег не трать, домой унеси.

Лев вышел с девятью марками и пятью долями в кошельке, пятью ключами и закрытым долгом.

Мара ждала у причала, переписывая адреса новых пассажиров. Увидела ящик и подвинула свои бумаги.

— Все?

— Пять.

Она заметила пустое место, когда он приоткрыл крышку, и не стала поправлять ответ.

На Кромке Лев поставил ящик на свою полку. Затем достал две половинки короткой рукояти, сложил их в пустое гнездо поверх войлока.

Крышка закрылась не сразу.

Он убрал старую щепку из-под направляющей, и впервые за много лет она прошла ровно.

К полудню собрались держатели.

Так Вешин назвал людей, которым предстояло отвечать за разные концы будущего пути. Лев не спорил с названием. Оно было лучше, чем «помощники»: никто из троих не собирался просто ждать его распоряжения.

Дина выбрала Кромку. Здесь были её спуск, мастерская и люди, которых она знала всю жизнь.

Мара соглашалась на Среднюю стоянку: к ней она умела подходить по воде, а «Сороку» можно было держать вне старого крыльца. Но управлять узлом, оставив лодку без человека, она отказалась.

— На большой работе нужен отдельный лодочник. Я не буду одновременно ловить борт и считать метки.

Вешин записал.

— Корней? — спросил Лев.

— Спросим. Он должен согласиться сам, и ему надо платить.

Третьим Вешин предложил себя.

Лев посмотрел на его мягкие ладони, чернильное пятно на среднем пальце, привычку прижимать папку локтем. У Выхода придётся стоять возле активного камня.

— Ты с узлом работал?

— Нет.

— Тогда не сможешь.

Вешин подвинул очки.

— Я не говорил, что буду менять железо. Кто-то должен иметь право не открыть твой проход. Я могу считать сигналы и следить, что площадка пустая. Учиться держать рычаг тоже могу, если мне покажут.

Лев хотел возразить, но Дина опередила его:

— У каждого должны быть мастер и ответственный за людей. На Кромке я одно из двух возьму. Оба сразу — только пока маленькая проба.

На бумаге появилось ещё три пустые строки.

Лев отодвинул стул.

— Так нам понадобится полгорода.

— Нам понадобится столько людей, сколько работы, — сказала Мара.

Он слышал это от неё уже не впервые. Сегодня фраза раздражала сильнее: часы уходили на уточнение того, что, казалось, можно решить у самого камня.

Вешин не торопился.

— Теперь про Выход. Он служебный. Мы подпишемся, а нас туда не пустят.

— Есть порядок запроса, — ответил Лев.

— Для осмотра. Для опыта надо другое.

Он развернул подготовленное обращение в городской совет. Не в управление переправ: туда тоже шла копия, но временное пользование муниципальным участком Вешин хотел закрепить у тех, кто владел им от имени города.

— Это не отменит технический допуск, — заметил Лев.

— И не должно. Две разные вещи, обе нужны.

Дина взяла карандаш.

— Пиши сначала, на что мы вообще согласны.

Они просидели до середины дня.

На каждую короткую строку находился случай, который в неё не помещался. Все готовы работать — пока у кого-то не приходит оплаченный груз. Каждый может остановить опыт — но как другой конец узнает? Громкий колокол слышен далеко, однако во время дождя или грохота сдвига его можно перепутать с постовым.

Лев принёс три жестяные дощечки разного цвета и показал порядок: сначала все подтверждают пустой пролёт, затем каждый освобождает свой ход, потом отдельно проверяют совпадение.

Мара взяла красную.

— Если я эту подняла, что ты делаешь?

— Останавливаю.

— Если считаешь, что я ошиблась?

Он помедлил.

Дина перестала писать.

— Всё равно останавливаю, — сказал Лев.

Мара положила дощечку на стол.

— Тогда это тоже запиши.

На пробе сигналом решили пользоваться рядом, в пределах прямой видимости. Для полной дороги требовались отдельные посты передачи. Нельзя было просто перенести жестянки на расстояние двух берегов и считать задачу решённой.

Федя пришёл с обеда и помог устроить маленькую проверку во дворе. Дина стояла у ворот, Мара у ступеней, Вешин за углом пристройки. Лев поднял свой знак.

Вешин его не увидел.

Пришлось поставить Федю между ними.

Тогда Мара дала остановку, а Лев, увлёкшись разметкой на земле, пропустил её.

— Путь закрыт, — сказал Федя.

Лев поднял голову.

Никто не смеялся.

Он стёр последнюю меловую линию и повторил с начала. Теперь прежде, чем касаться своего рычага, смотрел на мальчишку.

К концу проверки у всех затекли руки, хотя ничего тяжёлого они не делали.

Вешин подписал договор первым. Дина — второй. Мара прочла строку о праве остановки и поставила имя последней.

— Теперь ты, — сказала она Льву.

Его место было ниже, в строке мастера, отвечающего за расчёт и порядок испытания, но не подменяющего решения держателей.

Лев расписался.

Вешин взял два экземпляра, оставил третий у Дины и пошёл на дневную лодку. Отнести запрос до закрытия приёмной он ещё успевал.

Пока его не было, Дина показала Льву смету ближайших работ.

За новые крепления и материалы для малой пробы требовалось восемь марок. Сюда входили плата Семёну, заказ железа и перевозка. Дина не вписала свой труд, но расходное железо посчитала полностью.

Лев достал восемь марок из возвращённого наряда.

— Внеси мою долю.

— Это аванс товариществу или подарок?

— Расход на проверку. Если будут общие доходы — вернуть. Если нет, не с кого спрашивать.

Она записала именно так. У Льва осталась одна марка пять долей.

Деньги перестали быть тяжёлыми сразу. Зато Дина смогла позвать Семёна и дать ему настоящую работу на завтра, а не ещё одно «если».

Ближе к вечеру пришёл ответ с Павловыми пометками. Он просил не закрывать расчёт свободного участка, пока не снято направление с нижней стороны Средней стоянки. На копии был обведён узкий выступ под бывшей галереей.

Лев помнил его. Руда упал неподалёку, но нужное место находилось дальше, за углом, где вода закрывала низ камня.

Там нельзя было поставить правильную риску сверху. Требовалось увидеть основание.

— Завтра на утренней воде, — сказала Мара, разглядывая лист. — Втроём. Я, ты и ещё наблюдатель с целого берега.

— Сегодня к ночи тоже уйдёт.

— В темноте туда не поведу.

— Я не прошу вести.

Она подняла глаза.

Лев постучал по рисунку.

— Можно снять часть отсюда, через старое основание двора. Задать малую пробу на боковом ходе.

Дина взяла лист у него из рук.

— Нет. Направление не проверено. Сухое измерение — завтра с воды. Сегодня никаких связей с пустым домом.

— Я понимаю.

— Тогда завтра.

Лев отступил от стола.

Он действительно понимал. Без контрольной риски нельзя было отличить движение нужного участка от чужого. Вся разница между правильным опытом и повторением старой ошибки заключалась сейчас в нескольких часах ожидания.

И всё же он пересчитал дни ещё раз.

Завтра — пятнадцатый. Замер, поправка, железо. Послезавтра вечером люди ждут результат. Если завтра не дадут подойти с воды, времени не останется даже на исправление.

Мара закрыла журнал и ушла к лодке.

Дина вернулась к принятым заказам.

Лев разложил рисунок так, чтобы никто не положил на него инструмент. Посмотрел на своё имя под тремя подписями и прижал лист тяжёлой меркой.

Затем взял чистую бумагу и начал считать, какую часть неизвестного можно убрать, не выходя сегодня на воду.

Глава 18. Место без перил

Первые полчаса Лев действительно только считал.

Он перенёс на чистый лист размеры дворового основания, затем направление на Среднюю стоянку. Вместо недостающей нижней отметки оставил промежуток между двумя возможными положениями. Оба сходились с тем, что удалось увидеть с воды. Одно давало достаточно свободного хода. Второе оставляло его почти без запаса.

Лев проверил арифметику. Потом проверил исходные риски.

Ошибка не нашлась.

Если утром вода закроет нужный камень, придётся ждать следующего окна. После него останутся ночь и полдня на приготовление публичной пробы. При неудаче исправить уже не успеют. Двадцать две подписи превратятся в список людей, которым он обещал работу и принёс ещё одну причину собирать вещи.

Он поднялся, подошёл к двери.

Дина в основной мастерской заканчивала заказ. Семён ушёл к Руде. Вешин ещё не вернулся из приёмной. Мара отвозила последние связки переезжающих.

Можно было спросить Дину.

Она ответила бы то же, что два часа назад.

Лев вернулся к столу.

Недостающую отметку можно было сузить малым встречным отсчётом на старом основании двора. Не связывать его со Средней стоянкой, не трогать дальний камень. Поставить приобретённый узел на соседнюю плиту и проверить, где заканчивается свободное движение здешнего края.

Это не заменяло полного наблюдения с воды. Но убрало бы худшую неопределённость.

Он написал на отдельном листе: «Только местный ход. До первой боковой риски».

Посмотрел на строку и понял, что собирается сделать.

Не спросить. Не ждать. Объяснить после, когда будет результат.

На полке стоял вернувшийся ящик. Лев открыл его и взял средний ключ, которым мать работала на открытых пазах. Ключ лёг в руку точно. Это ощущение решило больше, чем должно было.

Он принёс малый узел к основанию в пристройке.

Старую бронзовую накладку с цифрой два уже очистили и подогнали Дининым наружным креплением. Полного соединения не делали. Камень оставался в своём гнезде, с доступным рабочим пазом; его проверка была одной из будущих задач.

Лев положил рядом учебную рамку, нанесённые на бумаге два предельных положения и деревянный ограничитель. Площадку из службы вернули, поэтому прибор он поставил на короткие полозья, изготовленные для будущего дворового опыта.

Полозья не давали камню нового берега. Он знал это. Здесь проверялось только то, как старое местное основание принимает малый ход, а не работа трёх независимых участков. Так он объяснил бы задачу Липиной.

Но Липиной здесь не было.

Во время разрешённого опыта она следила за размыканием, Дина — за прибором, Федя — за внешней меткой. Сейчас все три места находились по разные стороны его вытянутой руки.

Лев переставил стекло так, чтобы видеть две риски сразу.

Третья, у низкого порога на стороне спуска, оставалась позади.

Он сходил и проверил её. Совпадала.

Вернулся. Ещё раз проверил деревянный ограничитель. Он позволял прибору сместиться лишь на тонкую черту.

На мгновение Лев задержал руку над ключом.

Во дворе стукнула бочка. Кто-то спросил Дину о завтрашней разгрузке. Она ответила, что до первого рейса проверит спуск.

Лев мог ещё убрать всё.

Вместо этого он ввёл местную пару в связь.

В бронзовой накладке под старым камнем поднялся тонкий язычок. Прибор на полозьях отозвался так же, как утром. Вставка из материнского ключа пошла ровно.

Лев сделал первое измерение и записал.

Меньший из двух возможных пределов сразу отпал. Свободного хода было больше, чем он боялся. Это не давало ответа о Средней стоянке, но позволяло уменьшить требуемый запас на стороне Кромки.

Он почувствовал облегчение и почти сразу — желание проверить ещё раз.

Один раз могло совпасть случайно.

Лев вернул вставку в исходное положение.

На полу позади него что-то щёлкнуло.

Он замер, прислушался. Дина в мастерской переставляла железо; отдельный звук утонул в её работе.

Лев поднялся и пошёл к порогу. Метка всё ещё совпадала, но меловая линия стала шире. Словно по ней провели влажным пальцем.

Он присел.

Это было внешнее движение.

Нужно было сразу вернуться и разомкнуть связь.

Лев повернулся к прибору. Увидел, что бронзовый язычок стоит немного косо, и вместо прямого движения к размыканию потянулся поправить ограничитель. Если дерево закусило, думал он, сначала надо снять перекос, иначе при отпускании ударит по пазу.

Сама мысль заняла меньше секунды.

Дворовое основание сдвинулось.

Не весь двор, не стены — низкая плита под старым гнездом, которая казалась продолжением пола. Между нею и порогом открылся чёрный шов. Прибор дёрнулся на полозьях и прижал правую ладонь Льва к выступу обоймы.

Он крикнул.

Первым движением попытался вырвать руку. Боль прошла от пальцев до локтя, и он сразу перестал тянуть.

Левой рукой можно было дотянуться до камня.

Принять.

Семь ударов, а может, хватит двух, и хватка ослабнет.

Он уже повёл ладонь к белой поверхности, когда из-за двери донёсся удар упавшей бочки. Следом Мара крикнула снизу:

— Дина! Ступень!

Лев оставил левую руку на деревянной раме.

Если сейчас принять сдвиг, он перестанет понимать, куда тянуть прижатую кисть. И они получат ещё одного человека, которого нельзя двигать, рядом с неизвестной работающей связью.

— Размыкание! — крикнул он. — У левой стены!

Дина вошла, увидела прибор и остановилась на один шаг. Лев видел её лицо: не ужас, ещё не злость — быстрое определение того, что здесь вообще включено.

— Местная пара? — спросила она.

— Да. Только местная.

Она дотянулась до рычага, не переступая чёрный шов.

— Руку не дёргай.

Язычок опустился. Обойма немного подалась назад.

Лев вытащил кисть и сел прямо на пол.

Дина взяла его запястье. На ладони проступал тёмный след, два пальца сразу стали толще.

— Чем прижало?

Он показал.

Она осторожно положила руку ему на колени.

— Сиди. Я вниз.

Лев попытался встать.

— Сиди, — повторила она, уже иначе.

Он остался на полу.

Снаружи кричали коротко, по делу. Мара велела отвести лодку. Кто-то спросил, можно ли пройти. Дина ответила, что нет. Затем раздался стук красной дощечки по воротному крючку.

Лев смотрел на след от своих полозьев.

Деревянный ограничитель не сломался. Он выполнил свою работу: не дал прибору пройти дальше риски. Остальное движение нашло соседнюю старую связь между дворовым основанием и нижним спуском. Ту самую, которую они пока считали только направлением разметки.

Это ещё предстояло проверить. Но красная дощечка внизу уже висела.

На пороге появилась Мара.

— Кто включал?

— Я.

Она посмотрела на лист с его расчётом. На средний ключ возле прибора. На договор под меркой.

— Ты сказал, что понимаешь.

Лев открыл рот.

Мара ждала.

Он не стал объяснять про местную пару, которая не касалась дальнего берега. Не стал говорить, что хотел только уменьшить неизвестность.

— Я решил попробовать один.

Она кивнула, будто ей требовалась именно эта запись, а не его сожаление.

— На спуске треснула нижняя скоба. Площадку перекосило. Лодку успели отвести, людей на ней не было. Но завтрашние рейсы отсюда пока сняты.

Лев опустил голову.

Сказать «я починю» было проще всего. Он посмотрел на опухавшую ладонь и понял, что даже этого обещать сейчас не может.

Федя прибежал с улицы, остановился в дверях и молча ушёл за лекарем по слову Дины.

Лев сидел, пока она возвращалась наверх и проверяла, что связь действительно разомкнута. Дина вынула рабочую рукоять, сняла накладку и положила их в свой карман. Затем перечеркнула в журнале строку о готовности прибора.

— Вставку тоже осмотреть, — сказала она. — После нагрузки.

Он кивнул.

— Я могу держать левой.

— Сегодня ты ничего не держишь.

Лекарь пришёл уже в сумерках. Звали его Савелий; он жил в соседнем дворе и первым делом попросил свет. Осмотрел руку, расспросил о движении обоймы, не позволил Льву несколько раз подряд сгибать пальцы, «чтобы проверить». Сказал, что сейчас не станет обещать целые кости по одному виду, назначил повторный осмотр утром и запретил нагружать кисть.

Лев спросил, когда сможет работать.

Савелий поднял на него глаза.

— Сегодня уже работали.

Он уложил руку так, чтобы её не приходилось удерживать усилием, и ушёл с Диной договариваться о плате. Лев позвал её: деньги у него были.

За вечерний осмотр и утренний повтор отдал восемь долей. В кошельке остались семнадцать. Запомнил сумму с ненавистной ясностью.

Когда лекарь ушёл, Вешин вернулся из города.

Он нёс предварительное согласие совета на доступ к Выходу для испытания при техническом допуске и наличии трёх ответственных. Хорошая бумага. Именно та, которой им не хватало утром.

Увидев руку Льва, Вешин остановился.

Никто не торопился рассказывать.

Лев рассказал сам.

Сначала о расчёте. Потом о том, что не стал спрашивать Дину, потому что уже знал её ответ. О третьей метке, которую нельзя было видеть вместе с первыми двумя. О том, что заметил изменение, но не разомкнул немедленно.

Вешин медленно сел.

— Когда ты подписывал сегодня, ты уже собирался так сделать?

— Нет.

— Когда решил?

— После.

Вешин положил разрешение на сухое место.

— Это хуже для бумаги. Для тебя, может, тоже.

Лев смотрел на три подписи. Его имя стояло ниже, вполне читаемое.

Во дворе собирали пустые бочки. Мара договаривалась с Корнеем о другом месте утренней посадки. За перенос людей нужно было платить, приходилось заново отправлять посыльных к тем, кому уже обещали привычный спуск. Лев слушал голоса за дверью, и каждый новый адрес добавлял к боли в руке что-то, чему нельзя было дать опору.

Дина принесла со спуска треснувшую скобу.

Положила перед ним на стол. Усталое железо сломалось возле старого отверстия. Оно выдержало две недели осторожной работы и не выдержало его короткого опыта.

— Утром решим, как дальше, — сказала она.

— Я всё запишу сейчас.

— Запиши. Но за нас ничего не решай.

Лев взял карандаш левой рукой.

Первая строчка вышла крупной, неровной. Он хотел переписать её начисто, но оставил.

«Включил местную связь без согласия остальных участников».

Ниже долго не появлялось ничего.

Потом он добавил время, положения меток и порядок собственных действий. Слов о том, как мало оставалось до срока, не записал.

Глава 19. Никаких «я хотел»

Утром Лев проснулся раньше всех и не смог застегнуть рубаху.

Пуговица выскальзывала из левых пальцев. Правая кисть лежала на свёрнутом одеяле; стоило помочь ею, боль сразу становилась яснее. Он попробовал ещё раз, затем оставил ворот открытым и сел ждать.

Снизу доносились шаги. Это Дина уже ушла к спуску.

Лев встал, надел сапоги, придерживая пятку носком другого, и спустился. На последней ступени остановился, чтобы не задеть повязкой косяк. Вчера эту лестницу он не замечал.

На столе лежал его ночной отчёт. Неровные строчки занимали полтора листа. Дина дочитала их, прежде чем он проснулся: внизу была короткая пометка о положении снятой рукояти. Его слов она не исправляла.

Через открытые ворота виднелась красная дощечка.

Лев вышел во двор.

Семён работал у нижнего крепления, Дина держала мерку. Мара наверху встречала пассажиров. Каждому приходилось объяснять, почему сегодня здесь нельзя сесть в лодку и где находится запасной сход.

Люди реагировали по-разному. Один сердился, что его разбудили раньше напрасно. Другая женщина сказала, что вчера предупредили, и повела мужа за рукав. Старик с двумя связками спросил, куда теперь девать ещё один мешок, который оставил дома, рассчитывая вернуться за ним вторым рейсом.

Мара ответила каждому.

Лев подошёл к старику.

— Я запишу адрес. Принесём к запасному сходу.

Старик посмотрел на его руку.

— Ты принесёшь?

— Попрошу помощника.

— Тогда пусть помощник и записывает. Чтоб второй раз не искать.

Лев отошёл.

Федя стоял у ворот и уже держал лист для таких адресов. Взял запись, подошёл к старику, спросил, какого цвета мешок и кто откроет дверь. Тот ответил подробно. Мальчишка повторил адрес, убедился, что понял, и побежал за дворовым носильщиком.

Лев остался возле стены.

Савелий пришёл после первой пересадки. Осмотрел руку при хорошем свете, спросил, что изменилось за ночь. Резкого ухудшения не было, но пальцы распухли и двигались не полностью. Лекарь не разрешил проверять хват ключом. Велел считать правую кисть нерабочей до нового осмотра, назначенного через два дня.

— Мне хотя бы чертить, — сказал Лев.

— Левой черти. Правой не держи ни доску, ни вес.

Он показал Дине, как уложена повязка, и ушёл. За этот приход Лев уже заплатил вчера.

Когда последние люди ушли к другому причалу, Мара закрыла нижние ворота. Защёлка ударила по скобе громче, чем обычно.

Вешин поставил на стол тетрадь. Дина села напротив Льва. Семён остался у спуска: работа по железу могла идти и без них.

— Прочли, — сказала Дина, указав на отчёт. — Что хочешь добавить?

Лев посмотрел на свои строчки.

— Я хотел успеть до…

Мара положила ладонь на стол.

— Никаких «я хотел». Ты знал, что мы не согласны?

— Знал.

— И сделал так, чтобы не успели остановить?

Он хотел уточнить, что никого не запирал, не отправлял нарочно из мастерской, не обманывал прямым ответом.

Всё это было правдой и ничего не меняло.

— Да.

Вешин записал.

— Повторного включения не будет, — сказал Лев. — Я отдам рукоять. Она уже у Дины.

— Это про прибор, — ответила Дина. — Мы про работу.

Она придвинула подписанный вчера лист.

— Я больше не согласна проводить опыт под твоим руководством.

Мара сказала то же самое, без новых объяснений.

Вешин поставил карандаш на тетрадь.

— Я тоже. Но от идеи пути не отказываюсь. Если она выдержит чужую проверку.

Лев сидел, не двигаясь.

Он знал, что они скажут. Слышать всё равно было почти невыносимо. Не потому, что забирали мастерскую: она никогда целиком ему не принадлежала. Забирали место, которое он уже успел считать своим, — человека, к которому поворачиваются после вопроса «что дальше».

— Кто будет считать? — спросил он.

— Нерову написала, — ответила Дина. — Приедет поговорить. Я не обещала ему твоего согласия.

Лев поднял глаза.

— Когда?

— Сегодня после занятий.

На столе между ними лежал маленький обломок старой скобы. Дина принесла его не как обвинение: по нему собиралась показать Семёну, где усилить новую. Лев это понимал. Но взгляд всё равно возвращался к железу.

— Если он согласится, я помогу.

Мара не ответила сразу.

— Если попросит. И в том, о чём попросит.

— Да.

Они перешли к ущербу.

Семён назвал цену замены скобы и дополнительного крепления. Мара — доплату Корнею за другой порядок посадки. Вешин добавил работу дворовых носильщиков и посыльных. Не все траты были денежными: несколько людей просто переставили своё утро. Вешин не пытался оценить каждую минуту, но записал имена, чтобы перед ними тоже отчитаться.

Денег требовалось две марки восемь долей.

У Льва было семнадцать долей. Он высыпал их на стол.

— Остальное из моей следующей платы.

— У тебя сейчас руки нет, — сказала Дина.

— Голова есть.

Она посмотрела на него так, что он сам услышал нелепость торопливого ответа.

— Записывать, проверять чужие рисунки, считать заказы, — добавил он. — Что разрешишь. А долг не исчезнет, если работа не найдётся сегодня.

Вешин записал остаток: марка и одиннадцать долей.

До погашения деньги временно давала Дина из вчерашней выручки мастерской. Восемь марок, внесённые Львом на общую пробу, оставались целевыми: менять их назначение без нового согласия троих никто не стал.

Лев подписал долг левой рукой. Вешин подождал, пока он допишет, и подложил под лист сухую дощечку, чтобы бумага не ёрзала.

— Что сообщаем службе? — спросила Мара.

— Всё, — сказал Лев.

Дина подняла его отчёт.

— Я сниму копию. Одну здесь оставим.

Лев кивнул.

Он больше не мог рассчитывать, что неприятная история останется между людьми, которым он нужен. Запись должна была уйти туда же, куда он требовал отправлять чужие ошибки.

Вешин взял копию, согласие совета на доступ и новый лист о приостановке полномочий Льва как руководителя пробы. Подписались все трое, затем сам Лев. Предварительный договор не исчез: из него убрали только уверенность, что считать и командовать обязательно должен один и тот же человек.

Пока Вешин собирался в город, в мастерскую пришёл Савва.

— Чего не хватает для спуска?

— Уже делаем, — ответила Дина.

— Муку можно будет снять к вечеру?

— После проверки.

Савва повернулся к Льву.

— Ты проверишь?

Лев посмотрел на Дину.

— Она. И Семён.

Пекарь заметил повязку, но причина ответа была ему ещё не ясна.

— Тогда я к ним.

Он вышел. Никто не остановил его, чтобы объяснить, насколько важным мастером остаётся Лев.

К обеду для Льва нашлась работа.

Вешин оставил счета, которые требовалось свести: дворовой сбор, личные вложения, уже принятые заказы, три будущих рейса. Лев обычно отодвигал такие вещи, пока не заканчивал расчёт пути. Теперь сел к ним первым.

Правой рукой он не пользовался. Дина прикрепила лист к доске двумя зажимами. Федя, пришедший на разрешённое занятие, сел напротив и стал переписывать его числа начисто.

Они обнаружили две ошибки. Одну — в цене полосы железа, вторую — в повторной записи оплаченного рейса. Если бы заплатили по обоим листам, Маре перевели бы лишние десять долей. Лев обвёл повтор и показал ей.

— Исправьте, — сказала она.

Не поблагодарила так, будто он искупил вчерашнее, но и не отвернулась от полезной работы.

Федя долго молчал. Потом спросил:

— А если вы вчера всё правильно рассчитали бы?

Лев положил карандаш.

— В смысле?

— Если бы ничего не сломалось. Всё равно было бы нельзя?

Из соседней мастерской доносился голос Дины, объяснявшей Семёну посадку новой скобы.

Лев посмотрел на снятую рукоять, лежавшую теперь в её ящике.

— Всё равно.

— Но результат был бы.

— И они бы не знали, на что я их поставил. В следующий раз поверили бы ещё больше.

Федя нахмурился.

— Значит, хуже?

— Значит, я мог бы повторить. Уже с чем-нибудь большим.

Мальчишка вернулся к цифрам. Лев тоже. Они не стали заканчивать разговор правилом, которое сразу решало все будущие случаи.

Днём Вешин вернулся с отметкой о приёме.

Служба приостанавливала техническое рассмотрение их пробы до осмотра повреждения и назначения другого ответственного мастера. Общий срок городского плана от этого не менялся. Завтрашний вечер оставался сроком, который они сами дали дворам.

Лев прочёл бумагу.

Раньше он искал бы, за какую строку зацепиться, чтобы вернуть себе право продолжать. Сейчас передал лист Дине.

— Павлу надо показать сразу.

— Покажем.

Мара привезла Нерова ближе к вечеру.

Лев услышал его трость ещё до того, как увидел в воротах. Сначала деревянный стук по верхней ступени, потом короткая пауза, затем другой звук — по камню двора. Он уже различал их и ненавидел себя за то, что когда-то считал этот звук только напоминанием о собственном несчастье.

Павел вошёл с Татьяной. Она несла плоскую папку, он — небольшую сумку с личным стеклом.

Дина поставила для него стул у стола. Не у самого прибора: там нужно было наклоняться, а стул позволял разложить листы ровно.

Павел поздоровался со всеми. На Льве взгляд задержал лишь на мгновение.

— Отчёт есть?

Лев подал свой оригинал.

Павел прочёл. Потом посмотрел на правую руку.

— Это всё, что пострадало из людей?

— Да.

— Хорошо.

Он повернул лист и начал читать второй раз.

Лев встал было принести ему мерку, но Татьяна уже положила её рядом.

Он сел обратно.

Впервые помощь Павлу начиналась с того, чтобы не мешать ему выбрать, чем заниматься.

Глава 20. Разметчик

Павел дочитал отчёт и попросил убрать со стола всё, что не относилось к измерениям.

Дина сняла чашки. Татьяна переложила счета на полку. Лев взял левой рукой тяжёлую мерку, но Павел остановил его:

— Оставь. Нужна.

Мерку положили поперёк двух листов. Бумага выпрямилась.

Павел некоторое время разглядывал порядок чисел, потом ткнул пальцем в предпоследнюю запись.

— Вот это ты снял после включения?

— Да.

— А эту метку смотрел до?

— И до. Но не одновременно.

— Вижу.

Он провёл карандашом между двумя строками, не соединяя их.

Лев стоял возле стола, пока Татьяна не придвинула ему стул ногой. Тогда сел.

Павел попросил исходную схему двора. Затем схему спуска. Потом лист с двойными рисками, найденными в самом начале.

— Здесь была общая местная выверка, — сказал он. — Спуск не отдельное от двора крепление. Ты сам её нашёл.

Лев посмотрел на знакомую линию.

— Да.

— Ты испытывал, сколько отдаст твоя опора. А она отдавала через спуск. Пока вставка ходила, это почти не проявлялось. Потом ты поставил упор.

Дина придвинула треснувшую скобу.

Павел не взял её в руки, только сравнил положение отверстий с чертежом.

— Железо здесь последним узнало, что опыт местный.

Лев опустил взгляд.

— Я видел внешнюю черту. Должен был отпустить сразу.

— И не оказался бы у неё одновременно с рукоятью. Потому вас утром было четверо.

Павел не повышал голоса. От этого нельзя было переждать его слова, как пережидают чужую злость.

За воротами Семён закончил подгонку новой скобы и позвал Дину. Она вышла, попросив подождать с разговором о следующем опыте. Сперва требовалось вернуть сегодняшний спуск.

Мара ушла с ней.

Татьяна собрала с пола мелкие обрезки и отнесла в мастерскую. На мгновение Лев и Павел остались вдвоём.

Лев смотрел на руку друга, лежавшую у края схемы. На мизинце было кольцо. За три года многое произошло, пока он считал, что у Павла всё время продолжается один и тот же день на Сухом Рукаве.

— Там ты тоже сказал остановить, — произнёс Лев.

Павел не поднял головы.

— Да.

— Ты увидел расхождение и велел снять ход. А я сказал держать ещё полминуты.

Карандаш в пальцах Павла замер.

— Ты сказал: «Не отпускай, сейчас закончу».

Лев кивнул.

Он помнил эти слова. Все три года помнил, а произносил другие: неправильно оценил, не заметил, не успел. Эти слова не были ложью. Только в них не оставалось Павла, который заметил и успевал.

— В акте я написал про ошибку расчёта, — сказал Лев. — И взял ответственность за неё. Не написал, что ты остановил работу, а я не дал.

Павел наконец посмотрел на него.

— Я тогда просил добавить.

— Я сказал, что всё равно виноват я.

— Сказал.

— Будто тебе должно было хватить того, что меня накажут.

За стеной зазвенело железо. Лев выждал, пока звук прекратится.

— Прости. Я должен был принять твой отказ. И тогда на камне, и потом в объяснении.

Павел откинулся на спинку стула. Долго смотрел не на Льва, а на пустое место возле двери, где висела новая вывеска и виден был только её край.

— Я могу сказать, что услышал, — ответил он наконец. — Остального сейчас не знаю.

Лев сжал здоровую руку на колене.

— Хорошо.

— Не хорошо. Но пусть пока так.

Татьяна вернулась с чайником. Увидела их лица, поставила его, ничего не спросила. Чашку Павлу дала первой, Льву — второй.

— Только пить сейчас. Не когда станет холодным, — сказала она.

Павел взял чашку.

Лев тоже. Левой рукой держать горячую посуду было неудобно, но он не стал просить помочь, пока Татьяна сама не подложила под дно сложенную тряпку.

Снаружи позвала Дина.

Спуск готовили к проверке. Новая скоба стояла на месте, дополнительная связь оставалась открытой: Дина хотела убедиться, что нагрузка не скрывает следующую неисправность. Семён держал журнал. Мара подвела пустую лодку и ждала.

Павел поднялся. Лев отступил, освобождая ему проход. Татьяна пошла рядом, не придерживая за локоть без просьбы.

На ступенях Павел устроился выше камня, откуда видел обе внешние метки. Дина проверяла сам ползун. Мара подвела и отвела лодку трижды. Затем по одному сняли на площадку небольшие мешки с обрезками, заранее взвешенные на мастерских весах.

Лев стоял за ограждением.

Ему было видно не всё. Несколько раз захотелось шагнуть ближе и убедиться самому. Вместо этого он ждал, пока Семён называл результат.

Метки совпадали.

Дина оставила спуск открытым для ограниченной работы после утреннего повторения при другой воде. До утра тяжёлый груз не принимать, пассажиров вести по одному под наблюдением. Красную дощечку не сняли, а повесили рядом отдельный лист с допущенным использованием.

Павел прочитал лист.

— Так годится.

Он не сказал, что теперь всё исправлено.

В мастерской они снова сели за стол.

Павел выложил из сумки старую тетрадь. Та была тоньше, чем Лев представлял. Полотняная обложка потемнела на сгибе, несколько страниц держались на вклеенных полосках.

— Сначала условие, — сказал Павел.

Лев молча ждал.

— Я могу взять разметку и техническое руководство проверкой до завтрашнего вечера. Не строительством всей дороги. Потом решим по результату и по людям. Учебные занятия на один день перенесу: Татьяна согласовала, старшие помогут младшим. Это моя договорённость со школой, не твой долг перед ней.

— Хорошо.

— При любом самовольном включении ухожу. И пишу причину всем, кто подписался. Даже если у тебя получится.

Лев кивнул.

Дина повернула к Павлу договор трёх держателей.

Он прочёл его целиком. У пункта о независимой остановке задержался.

— Это оставляем. Технический мастер тоже не может отменить красный знак.

Подписался в новой строке, прежнюю подпись Льва не вычёркивая до неузнаваемости. Вешин сделал рядом отметку о перемене руководства.

— На мне, — сказал Лев, — расчёты и записи, которые ты поручишь. К камню не подхожу без назначения.

Павел посмотрел на его правую руку.

— Даже с назначением пока не подходишь для работы. Смотреть можно.

Тетрадь открыли на середине.

Там было изображено три берега и между ними проход, состоявший из двух разных частей. Первая лежала на постоянных опорах. Вторая была плавучей: несколько низких помостов, удерживаемых по сторонам направляющими. Камни сохраняли взаимное положение концов, а тяжесть людей несли дерево и вода.

— Мы пытались вернуть всё как сплошную переправу, — сказал Лев.

— Так её и перестроили потом. Поэтому старая схема стала казаться лишней.

Павел провёл пальцем по зазору между помостами.

— Свободное место не обязательно должно быть пустотой, через которую прыгают. Здесь путь складывался на направляющих. На время изменения положения его освобождали от людей. Один конец отпускал ход, два других не тянули его обратно, пока не получали новую отметку.

Мара наклонилась ближе.

— У воды свой подъём.

— Поэтому помосты плавают, а не висят на камне. Но от бокового сдвига сами себя они не спасут.

Дина уже смотрела на размеры крепёжных мест.

— Из того, что есть, полноразмерного не сделаю.

— Сейчас нужна малая проба с настоящими раздельными основаниями. Она покажет порядок. Не несущую способность будущей дороги.

Лев закрыл глаза на секунду.

Он пытался доказать одну задачу сразу за другую: удержание камней, путь людей, право на участок, весь квартал. Павел разделял их не для того, чтобы отложить результат. Просто каждую можно было проверить своим способом.

Они работали до позднего вечера.

Дина и Семён готовили малые крепления из уже заказанного железа. Мара рисовала положение лодки у Средней стоянки и просила оставить место, где можно будет отойти, не проходя под помостом. Вешин составлял список наблюдателей.

Лев сверял все числа со старыми записями. Одна высота не сошлась. В прежней записи он считал от воды, а в новой — от верхней грани ступени. Он обвёл обе, подписал разницу и отдал Павлу.

Тот поправил схему без замечаний о вчерашнем.

Ночевали по очереди. Это не было общей бессонной героической ночью: Павел отправил Дину отдыхать первой, потом ушёл сам на чердак, где Татьяна заранее приготовила место. Лев остался у стола только до окончания порученной сверки. После этого ему тоже велели лечь.

На рассвете пятнадцатый день уже закончился.

Мара повела «Сороку» к Средней стоянке. С ними были Павел, Дина и Семён. Лев остался на Кромке разбирать исправленные листы. Он хотел поехать — очень. Но для места в лодке требовался полезный человек с двумя рабочими руками, и он не стал искать другое объяснение.

Пока они отсутствовали, Липина пришла осмотреть вчерашнее повреждение. Сверила положение нового крепления, проверила записи ремонта и выслушала Льва. Он показал место, где стоял один и откуда не видел третью риску.

— Теперь руководитель другой? — спросила она.

Он подал подписанный лист.

Липина знала Нерова по служебным разметкам. Сказала, что рассмотрит обновлённую программу после его возвращения и личной подписи. Обещать допуск заранее не стала.

Вторую проверку спуска при утренней воде выполнили с Семёновыми записями и Дининой схемой, но под наблюдением Липиной. До возвращения хозяйки оставили прежнее ограничение; рейсы Мары начали позже обычного, что было отмечено в журнале.

Лев подошёл к столу и увидел, что правой рукой придерживает край листа.

Убрал её.

Через два часа вернулась лодка.

Павел поднялся по ступеням медленно, усталый. У левого сапога была мокрая полоса. Татьяна, оставшаяся в мастерской, встретила его сухой тканью и ничего не спросила при всех.

Дина положила на стол новую схему.

Нижняя отметка существовала. Вода открыла её достаточно надолго, чтобы снять с целого борта, не выходя на сомнительное крыльцо. Результат оказался между двумя вариантами Льва, но ближе к тому, который требовал большего свободного места.

— Вчерашняя проба не дала бы этого, — сказал Павел.

Лев прочёл цифры.

— Не дала бы.

Он вычеркнул свой предварительный вывод, оставив его читаемым, и вписал натурное значение.

Липина пришла к полудню. Павел объяснил программу проверки, показал точки размыкания и назвал всех, кто будет наблюдать. Дина отдельно предъявила исправленный прибор. После нагрузки вставка из короткого ключа сохранила размер; повреждённую наружную прокладку заменили, сухой ход повторили.

Липина долго читала.

— У меня два условия, — сказала она наконец. — Никаких людей на соединяемом ходе. И я меняю один исходный отсчёт перед повторением. Вы не должны знать заранее, какой.

Павел кивнул.

— Это правильно.

Лев смотрел на лист перед ними.

Теперь опыт могли опровергнуть чужой настройкой. Именно поэтому, если он выдержит, в него можно будет поверить.

К вечеру шестнадцатого дня на Кромку позвали наблюдателей.

Глава 21. При всех

Перед проверкой Лев сам показал людям красную дощечку на спуске.

Дина уже разрешила обычные разгрузки после утреннего наблюдения, но старый знак оставили возле журнала — с объяснением, почему площадку закрывали. Лев прочёл своё имя под этим объяснением. Затем отошёл, освобождая место тем, кто хотел посмотреть.

Савва привёл двоих соседей. Они молча прочли лист и прошли к ограждению пробы.

Никто не спросил Льва, простили ли его уже. Это стало бы лишним разговором перед работой.

На дворовом основании стояло новое наружное крепление. Дина проверила его сама, потом предъявила Липиной. Старое сопряжение со спуском было разомкнуто и отмечено в программе: действующая пристань оставалась вне опыта. После вчерашнего одного слова «отдельно» никто больше не принимал.

На Средней стоянке работали Мара и Семён. Корней привёз их туда за плату из восьмимарочного взноса и оставался возле лодки. У Выхода на Большом берегу находились Вешин и дежурный мастер службы. На обоих дальних участках присутствовали назначенные наблюдатели с собственными записями.

Три существующих основания готовили к пробе без настила между ними. Люди оставались на своих берегах. Малый прибор, ради которого разобрали ключ, не изображал собой третий берег: он служил на Кромке местным контролем свободного хода, чтобы цифры Дины можно было проверить вторым способом.

Федя стоял на площадке у арки. Оттуда было видно и Дину, и боковое окно Средней стоянки. На Большом берегу подняли высокий щит, различимый из этого окна. Сообщения передавались через заранее оговорённые знаки, каждый получатель повторял увиденное. Никаких одновременных команд наугад не предполагалось.

Павел сидел за столом под навесом. Перед ним лежали три колонки. Лев находился рядом и вносил показания, которые называли наблюдатели с Кромки и передавали с дальних постов. К рычагам он не подходил.

Таль приехала незадолго до начала.

С ней были писарь городского совета и двое мастеров управления. Она прошла к столу, прочла программу и посмотрела на руку Льва.

— Ваше объяснение получено.

Он кивнул.

Она больше ничего об этом не сказала. Повернулась к Павлу.

— Кто имеет право прекратить?

— Каждый пост. Вы тоже, если видите непредусмотренное. Но после остановки ничего не возобновляем, пока причина не записана и не проверена.

— Согласна.

Липина поставила подпись на чистом листе повторной пробы и перевернула его. Изменённый исходный отсчёт знали только она и дежурный у Выхода.

Лев увидел, как Таль посмотрела на перевёрнутую бумагу. Она тоже не спрашивала заранее, что изменили.

Павел огласил порядок.

Первый проход — по всем измеренным исходным положениям. Второй — после стороннего изменения, в пределах заранее допустимого диапазона. Не суметь восстановить согласование во втором случае значило не пройти испытание. Вовремя остановиться при неизвестном не считалось ни успехом, ни провалом: это было началом проверки.

У ограждения закашляли. Кто-то попросил говорить громче.

Павел повторил последние слова.

Лев посмотрел на собравшихся. Люди пришли увидеть дорогу, а видели стол, кусок железа и три далёких щита. Ему хотелось объяснить, насколько важен каждый знак. Он молчал: Павел уже говорил, и второе объяснение только мешало бы услышать первое.

Дина подняла белую дощечку: площадка свободна.

Федя передал.

Через некоторое время белый знак появился в окне Средней стоянки. Ещё позже — над Выходом. Оба повторили на Кромке.

Павел отметил три подтверждения.

— Раздельный ход.

Начали с Дины. Она освободила местный паз, оставив движение в установленном промежутке. Мара ответила после сверки своих двух рисок. У Выхода дежурный повторил действие только после подтверждения Вешина, что никто не вошёл за цепь.

Под бронзовой планкой у дворового камня дрогнула тень.

Лев наклонился к контрольному прибору, не касаясь. Вставка пошла медленно, на небольшую часть своего хода. Внешняя метка у порога оставалась неподвижной.

— Двор — без внешнего перемещения, — сказала Липина.

Федя считал ответы с дальних постов. При передаче второго знака порыв ветра завернул край ткани вокруг палки. Он поднял красный.

Всё остановилось.

Савва у ограждения недовольно выдохнул.

Мара расправила знак, показала его заново. Федя не стал сам решать, что уже понял. Дождался Павлова подтверждения и повторил полный порядок с того места, где сообщение стало неясным.

Лев записал остановку. Причина — потерянная видимость знака. Повреждений и выхода за допуск нет.

Первый проход завершили.

На трёх основаниях рабочие риски сошлись, а промежуточное изменение приняла специально оставленная свободная часть хода. Ни один из жилых береговых знаков не понадобилось сдвигать, чтобы добиться совпадения.

Лев почувствовал, что наконец дышит свободно.

Павел не улыбнулся. Поднял руку, останавливая начавшийся у ограждения разговор.

— Теперь повтор.

Липина отправилась к окну связи и передала условный знак дежурному Выхода. Затем вернулась к столу. Лист всё ещё лежал изнанкой вверх.

На втором проходе красный знак появился со стороны Вешина раньше, чем Дина дошла до своей средней риски.

— Остановка, — сказал Федя.

Дина немедленно отпустила управление в исходное безопасное положение. Мара подтвердила. Вешин оставил красный поднятым.

Лев смотрел на прибор.

Величина ухода была знакомой. Он почти видел, какая метка изменена, и мог сказать Павлу, куда переставить начальную черту. До правильного ответа оставалось одно короткое предположение.

Он вспомнил расширившийся мел у порога.

Не сказал ничего.

— Принимаем фактические показания, — произнёс Павел.

Липина передала числа с Выхода по согласованной таблице. Вешин отдельно подтвердил, что речь о текущем отсчёте, а не о старом плане. На Средней стоянке сняли своё положение.

Павел сверил оба с Кромкой.

Лев записывал левой рукой медленно. Таль стояла рядом и ждала, пока каждая цифра станет читаемой. От этого он торопился ещё сильнее; одна семёрка вышла похожей на единицу. Он перечеркнул её и написал рядом крупно.

— Готово, — сказал он.

Павел прочёл.

Изменённое положение Выхода требовало большего свободного промежутка на Средней стоянке. В пределах пробы запас оставался. Но сначала надо было отпустить старое удержание там, где оно мешало новой выверке. Просто подтянуть два других конца к неподвижному третьему означало бы повторить городскую схему в меньшем размере.

Мара получила назначение нового промежутка, прочла его по своей шкале и подтвердила. Не с первого раза: Федя попросил повторить последний знак, потому что стоявший возле него наблюдатель назвал другую риску.

Они выяснили, что тот считал короткие деления вместе с длинными. Это записали тоже.

Только после сверки трёх постов начали следующий проход.

Дина двигала рукоять двумя руками. Лев заметил, как устали у неё плечи. По этому движению он прежде понял бы, когда надо сменить её, и сам вошёл бы к камню. Сейчас повернулся к Павлу:

— Ей нужен перерыв после прохода.

Павел кивнул, не отрываясь от знаков.

Промежуточная вставка сместилась. Остановилась раньше крайней риски, оставив видимый запас. Внешняя метка у порога не ушла. С обоих дальних постов пришло подтверждение.

Федя повторил три белых знака.

Павел разомкнул программу, объявив конец прохода. Липина проверила местный камень и только после этого перевернула лист.

Изменение совпало с тем, что они восстановили по наблюдениям.

Дежурный у Выхода прислал окончательную запись. На Средней стоянке Мара подняла обе свободные руки, показывая, что больше ничего не держит. Семён начал убирать временную оснастку.

У ограждения заговорили сразу все.

Савва хлопнул соседа по плечу. Ася спросила, что именно теперь разрешено. Белов, приехавший вместе с наблюдателями, придерживал на коленях список тех, кто просил комнаты.

Лев не слышал общего шума. Смотрел на узкую полоску между вставкой и крайней риской.

Короткий ключ не вернулся. Но оставленное им место наконец было чем-то заполнено.

Павел попросил Липину огласить результат.

Она встала перед людьми с обоими листами.

— В проверенных пределах три раздельных основания удалось согласовать, не отдавая перемещение крайним жилым меткам. Повтор с изменённым исходным положением прошёл. Остановки выполнены по программе. Это подтверждает порядок работы узлов. Это не разрешение вести людей по несуществующему настилу.

Последнюю фразу она произнесла медленнее.

Ася кивнула, словно именно её и ждала.

Таль подошла к столу.

— Порядок показали, — сказала она Павлу. — Теперь чем будете строить?

Дина принесла полный список. В нём ещё оставались пустые строки: плавучие помосты, направляющие, запасные крепления, рабочие на двое суток.

Таль прочла.

— Из общего резерва этого не дам. Там всё назначено действующим центральным путям. Ваш опыт не освобождает их от сдвига.

Лев почувствовал знакомую горячую злость. Люди у ограждения тоже услышали. Савва уже сделал шаг вперёд.

Павел придержал список ладонью.

— Назовите, что нужно для допуска полного участка. По пунктам. Не спор о том, нравится ли он вам.

Таль посмотрела на него.

Потом назвала: проверенные основания, отдельный несущий путь с допустимой нагрузкой, свободный участок в установленном диапазоне, люди для смены и сигналов, независимая возможность вывезти оставшихся до включения центрального удержания.

Дина записывала.

— Если выполним? — спросила она.

Таль помолчала.

— До общей команды не буду требовать закрыть только потому, что схема другая. Если она работает и ответственность определена. После команды нужен отдельный аварийный порядок.

Писарь совета попросил повторить.

Она повторила. Он внёс обещание в протокол как условие, а не как выданную лицензию.

Белов поднялся со своего места.

— Заявки на выезд остаются действительными. Кто хочет их изменить, подойдите ко мне лично.

Никто не стал кричать, что теперь все обязаны остаться.

Лев заметил это и лишь тогда позволил себе улыбнуться.

Вешин задержал служебного писаря и подал отдельный запрос: приложить к опубликованному плану расчёт раздельного хода, если такой рассматривали. Писарь записал номер обращения и обещал выписку после сверки архива. Лев не стал ждать от неё новых дней в запас.

После отъезда наблюдателей он помогал складывать бумаги. Мара вернулась со Средней стоянки последней, проводив Семёна к лодке Корнея. Поднялась по ступеням и села прямо на низкую стенку.

Лев принёс ей воду.

Она выпила половину, посмотрела на его повязку.

— Болит?

— Да.

— Сегодня не полез.

Он кивнул.

Это ещё не было прежним доверием. Но разговор больше не состоял только из того, что ему запрещено.

Вешин принёс подписанные результаты к общему столу. На обороте нового листа уже начали записывать, кто отдаёт работу и материал на строительство. Не все двадцать две семьи. Кто-то решил уехать, кто-то предлагал только руки, кто-то приносил описание старых связей.

Лев взял список у Дины и нашёл пустую строку напротив плавучих помостов.

На неё указала Ася.

— У тех, кто уезжает, есть купальные площадки. И нижние дворы. Если разобрать до воды, не всё придётся покупать.

Дина подняла голову.

— Разрешат?

— Спросим. Им тоже надо за что-то вывозиться.

Павел закрыл тетрадь.

Сегодня они доказали, что дорога возможна. Завтра придётся смотреть людям в глаза, когда станут разбирать то, из чего её можно сделать.

Глава 22. Цена свободного места

Аглая принесла описание старых связей в жестяной коробке из-под печенья.

Внутри, кроме бумаги, лежали две пуговицы, игла, свёрнутая лента и маленький конверт с волосами. Она увидела, что Лев заметил конверт, и быстро закрыла его ладонью.

— Не та коробка. Со вчера всё перемешалось.

Лев подвинул ей свободный край стола.

Аглая вынула нужный лист. Муж работал на дальнем складе, четыре старые связи достались ему при расчёте за прошлую зиму. Он собирался их переделать, но они так и пролежали под навесом. Сейчас семья уезжала к родне за Большой берег. Связи были слишком тяжёлыми для разрешённого груза.

— Нам не полную цену, — сказала Аглая. — Нам чтобы вещи перевезли. И не выбросили по дороге.

Дина прочла описание, спросила про хранение. Аглая не знала, попадала ли вода на нижние детали. Пришлось идти смотреть.

Павел остался в мастерской готовить полноразмерную разметку. Лев пошёл с Диной и Семёном записывать состояние и условия. Правой рукой ничего не нёс. За этот день ему предстояло множество раз объяснить, что да, он мастер, и нет, не может помочь поднять.

Склад находился на Кромке, в дальнем дворе за баней. Добираться по воде не понадобилось.

Три связи из четырёх оказались пригодными после переборки. Четвёртая имела длинную трещину под старой обоймой. Дина не согласилась брать её в несущую часть, даже когда Аглая предложила отдать даром.

— На мелкое железо пойдёт. За рабочую не считаем.

Муж Аглаи, Пётр, стоял у двери с уже завязанным дорожным узлом. Несколько раз порывался объяснить, что трещина только снаружи, потом присел и сам провёл по ней ногтем.

— Ладно. Три.

Условия записали прямо на перевёрнутой крышке коробки. За три пригодные связи и лом четвёртой товарищество оплачивало перевозку семьи с оговорённым имуществом до верхнего склада. Дальше они ехали с роднёй. Сумму перевозки Мара должна была подтвердить отдельно; до её ответа железо оставалось у Петра.

Лев поднял голову.

— Вы уверены, что уезжаете? Если дорога откроется…

Пётр махнул рукой.

— У нас там дочь. Третий год зовёт. Не всё из-за вашей дороги.

Аглая убрала конверт с волосами глубже в коробку.

Лев зачеркнул в своей записи слово «переселенцы» и написал имена.

Из склада пошли к бане.

У Аси был широкий купальный помост на двух старых плавучих основаниях. Летом к нему привязывали лёгкие лодки, зимой вытаскивали ближе к ступеням. Доски местами потемнели, но основные брусья были целы. Дина осматривала каждый конец, Семён переворачивал по её указанию снятые накладки.

Лев стоял рядом с Асей.

— Если взять оба, у тебя останутся только лестницы.

— Вижу.

— Баня будет работать?

— Верхняя часть. После сдвига. Нижнюю придётся переделать.

Она смотрела на помост, не на мастеров.

— Я не отдаю их за спасибо. Запиши как мою долю в будущем проходе. Право разгружать банные припасы по общей очереди, не бесплатно навсегда. И стоимость, если товарищество продаст дорогу кому-нибудь.

Лев открыл рот.

Ася повернулась к нему.

— Да, я слышала, что продавать не собираетесь. Вы вчера много чего не собирались ещё неделю назад.

Он записал условия для Вешина.

На соседней лестнице появилась девочка с полотенцем. Хотела спуститься к воде, но Ася остановила её: сегодня закрыто. Девочка посмотрела на разобранные доски, вздохнула с обидой и ушла вверх.

Даже добровольно отданное место кому-то переставало служить уже сейчас.

К полудню материальная ведомость перестала быть пустой.

Три пригодные связи, два плавучих основания, длинные брусья от ненужной складской галереи, несколько новых досок, за которые Савва согласился получить долю из будущего дорожного сбора. Каждую позицию осматривала Дина. Лев записывал не только количество, но и ограничения: где нельзя ставить нагрузку, что нужно заменить, какая вещь ещё не передана владельцем.

Оставалось самое трудное — место под свободный участок.

Во дворе мастерской мешала стена бывшей дровяной пристройки. Пока они собирались восстановить неподвижный путь, её можно было обойти. Теперь направляющие требовали прямого выхода к воде и свободного промежутка, в который при изменении положения уходил бы конец помоста.

На схеме Павла стена была зачёркнута.

Лев попросил его ещё раз проверить, нельзя ли сдвинуть всю линию.

Павел показал вторую метку.

— Тогда край выходит на старое сопряжение со спуском. Снова получишь чужое движение там, где его не ждут.

Лев посмотрел на свою повязку.

— Понял.

Савва пришёл после обеденной выпечки. Прочёл схему, обошёл пристройку снаружи и долго стоял у её стены.

— Я её с отцом клал, — сказал он.

Лев молчал.

— Это не значит нет. Просто говорю.

Дина подошла к ним.

— Основную печную стену не трогаем. Здесь разборка до старого угла. Сначала подпереть навес, потом камень. Сегодня за два часа не обещаю.

Савва провёл рукой по шву между кирпичами.

— Тут отец меня заставлял переделывать. Я криво начал, он увидел, уже полстены было. Мне казалось, специально придирается.

В стене шла едва заметная линия, где кладка начиналась заново.

— Камень сохраним, — сказал Лев.

— Не весь. Ты сам говорил, старое бывает гнилым.

— Пригодный сохраним.

Савва кивнул.

Подписал согласие на разборку конкретной части, потребовав показать границу мелом до первого удара. Новую перегородку после сдвига товарищество должно было поставить за общий счёт. Не вернуть именно эту стену, не сделать вид, что её не было. Поставить пригодную для его дела.

Вешин вписал обязательство отдельно.

За день к ним приходили с вещами, которые выглядели полезными, но не всегда были ими.

Принесли верёвку, пролежавшую много лет в сыром подвале. Мара отказалась от неё для людей и важных креплений; взяла только кусок для увязки пустой тары, ясно отметив это в списке. Привезли железный лист, который мешал закрыть дверь уезжавшей семьи. Дина оставила его для защитных кожухов. Один человек предложил шкаф за возможность первым пройти по новой дороге. Вешин отказал: такого права не продавали.

Лев слушал переговоры и замечал, сколько раз люди спрашивают не о цене, а о том, кто потом вспомнит их вклад. Они боялись отдать вещь и исчезнуть из истории, в которой остальные будут праздновать общую победу.

На каждый принятый предмет выдавали короткую запись. Копия оставалась у владельца. Не из торжественности — чтобы потом можно было спросить.

После обеда Вешин раскрыл денежную книгу.

Из восьми марок Льва на пробу осталось шестнадцать долей. Семёну, за железо и за лодку платили по принятым работам; свободной суммы там почти не было. После вчерашнего результата жители внесли ещё четырнадцать марок шесть долей. Вместе получилось пятнадцать марок две доли.

Эти деньги требовалось разделить между перевозкой семей, доставкой материала, рабочими и расходным железом.

— На всё не хватит, — сказал Вешин.

Дина сверила список.

— Тогда сначала то, без чего нельзя собрать. Остальное работой владельцев. Но только тех, кто уже согласился.

Четыре семьи предложили по взрослому на разборку и переноску. Ещё двое могли работать ночью, после собственной смены, не больше нескольких часов. Их так и записали: до указанного времени. Никто не обязан был оставаться, пока Лев или Павел не решат, что усталость можно отложить.

Лев получил поручение составить порядок приёмки материалов. Сел под навесом, разложил листы по месту назначения. Кромка, Средняя стоянка, Выход. То, что нужно всем, вынес в отдельную колонку.

Дина поймала в его записи ошибку: одну из трёх связей он отправил на дальний конец, хотя её размер годился только для местного помоста.

Он исправил.

Не оправдывался тем, что пишет неудобной рукой.

Ближе к вечеру Мара вернулась от Петра с согласованной перевозкой. Семья подписала передачу железа. У них требовалось вывезти тяжёлый сундук, узлы и старое кресло, которое не проходило в общий вес бесплатного расселения. Товарищество оплачивало отдельное место на грузовом рейсе, а Пётр сам помогал грузить связи.

Аглая стояла у двери склада с пустой жестяной коробкой под мышкой.

— Можно я тут кое-что оставлю? — спросила она Льва.

Он приготовился услышать про ещё одну тяжёлую вещь.

Аглая достала несколько маленьких гвоздей, завёрнутых в бумагу.

— Он их всё хранит. Говорит, хорошие, старые. Я не хочу в новый дом тащить каждую железку. Но выбросить тоже не даёт.

Лев взял свёрток.

— Для мелкой работы пригодятся.

Она улыбнулась с таким облегчением, будто он нашёл место для целого шкафа.

Когда семья ушла к лодке, Пётр ещё раз оглянулся на пустой навес. Не на связи, которые уже увозили, а на белый прямоугольник стены за ними. Там годами не было солнца, и штукатурка сохранила прежний цвет.

Лев отметил передачу в списке и некоторое время не мог перейти к следующей строке.

У мастерской начали разбирать стену.

Савва сам снял первый верхний кирпич. Счистил с него рыхлый раствор, положил на доску. Семён подхватил следующий. Дина следила за навесом и останавливала работу, если люди торопились.

Вскоре через прежнюю стену стало видно воду.

Двор изменился сразу. Он казался шире, холоднее и гораздо менее защищённым. Лев увидел со своего стула нижний выступ, который прежде скрывала кладка. Именно туда должен был уходить подвижный край будущего помоста.

Федя подошёл с планкой для новой метки.

— Здесь?

Павел поднялся со стула, посмотрел с двух сторон.

— Чуть ниже. Чтобы в темноте не приняли за верхнюю.

Федя переставил.

Лев запомнил её положение. Потом заставил себя записать, а не надеяться на память.

К вечеру большая часть материала для первого пролёта была принята. Полной дороги ещё не было: на полу лежали связи, у воды стояли разобранные купальные основания, направляющие требовали подгонки. Но это были вещи, которыми теперь можно было распоряжаться по ясным соглашениям.

Мара подошла к столу с журналом рейсов.

— Завтра люди. Не только железо. До полудня надо вывезти тех, кто записался и ещё ждёт здесь.

Вешин нахмурился.

— Мы рассчитывали завтра закончить подвоз.

— Я знаю. Но Корнея направляют на северные посты, остальных лодок мало. У меня есть окно утром. Потом по городской воде будут ограничения.

Она показала свежее извещение: из-за усиления местных смещений движение сводили к отмеченным коридорам, за проход требовали обеспечительную сумму для возможной помощи и соблюдение очереди.

Лев прочёл условия, затем посмотрел на недоставленные материалы.

— Люди сначала, — сказал он.

Мара не улыбнулась.

— Я для этого и пришла записать. Чтобы завтра никто не удивлялся, что лодка занята.

Павел передвинул время в рабочем листе. Дина пересчитала, что можно собрать без следующего рейса. Вешин отложил деньги на уже обещанную перевозку.

Лев вернулся к своей ведомости.

В колонке «Источник» напротив одного из главных помостов стояло: «Баня Аси».

Он добавил рядом её условие о будущей разгрузке. Пусть останется здесь тоже, возле материала, из которого собирались делать общий путь.

Глава 23. Последний рейс

Мара считала не людей, а места.

Лев понял это, когда она в третий раз переставила пустой ящик возле борта. В ящике никто не собирался ехать. Он обозначал пространство, которое следовало оставить свободным для прохода к корме.

— Сюда не ставить, — сказала она Феде. — Даже если покажется, что ещё один узел влезет.

Тот привязал к ящику красную тряпку.

Утро восемнадцатого дня было серым. Ни дождя, ни сильного ветра, но вода двигалась неровно: у камней временами возникала мелкая рябь, хотя с открытой стороны ничего не приходило. Дина проверила спуск дважды и велела наблюдать его после каждой посадки.

Лев стоял наверху со списком.

Правую кисть вчера снова осмотрел Савелий. Резкого ухудшения не было, но хватать и поднимать по-прежнему запретил. Лев мог писать левой, сверять имена и объяснять, куда складывать вещи. Всякий раз, когда кто-нибудь молча протягивал ему тяжёлую связку, приходилось звать другого.

Первые четыре семьи ждали у стены. Люди старались не мешать друг другу, но мешали всё равно: чей-то сундук перекрывал узкий проход, ребёнок никак не хотел расставаться с длинной палкой, которую считал удочкой, пожилая женщина искала маленький мешочек в большом мешке и не позволяла пока унести ни тот, ни другой.

Мара поднялась на ступень.

— Сначала люди, потом вещи по списку. Кто хочет проверить свой мешок — вот здесь, не в проходе.

Лев заметил Белова. Помощник отдела переселения пришёл без стола и без сумки с бланками. Держал только список мест на Большом берегу.

— У нижнего коридора новые условия, — сказал он Маре. — Я вчера не успел получить подтверждение.

Она выпрямилась.

— Какие ещё?

Белов показал печатный лист.

Для частной лодки, проходящей по отмеченному аварийному коридору, требовалось внести восемь марок обеспечительной суммы. Возврат после проверки судна, журналов и использованных причалов. Раньше первого дня следующего месяца выплату не обещали.

Мара читала молча.

Лев знал, когда ей надо было внести последний платёж за «Сороку».

— Вчера про срок возврата не было, — сказала она.

— Дополнение пришло ночью.

— Служебная лодка есть?

— Все по назначению. Корней уже на северных.

Из очереди спросили, почему не начинают.

Мара попросила подождать и спустилась в лодку. Лев пошёл следом до нижней площадки, не ступая на борт без её приглашения.

Она открыла узкий ящик под скамьёй, вынула небольшой свёрток. Пересчитала монеты один раз, затем ещё раз. Лев отвернулся к воде.

— Это за лодку, — сказала она.

Он посмотрел на неё.

— Я понял.

— Я отложила восемь. Полностью. Не хотела больше думать про срок.

Она держала монеты на ладони. Рука была сухой, с тонкой полоской старой смолы возле ногтя.

Лев начал считать общий остаток.

После перевозки семьи Петра, доставки материала и оплаты первых рабочих смен в книге Вешина оставалось три марки двенадцать долей. Они требовались на последние расходники и смену людей у сборки. Взять оттуда восемь было невозможно, а добрать по дворам прямо сейчас значило оставить очередь ещё на несколько часов.

— Можно перенести часть вещей и…

— Сумма за лодку. Не за вес.

Он замолчал.

Мара завернула деньги.

— Я внесу.

Лев хотел сказать: не надо. Слишком хорошо помнил, как она закрывает журнал платежей, чтобы он не начинал искать ещё один долг, который должен взять на себя.

— Ты решила? — спросил он.

— Да. Но если потом скажешь людям, что наша дорога никому ничего не стоила, я тебя с этой лодки сниму.

— Не скажу.

Она подала ему свёрток и тут же забрала обратно.

— Сама. Ты список держи.

Белов проводил её к служебному посту у коридора. От причала до него было недалеко, но Лев всё время видел очередь и не мог перестать считать, сколько людей ещё не сели.

Пожилая женщина наконец нашла мешочек. Оказалось, в нём хранилась соль, привезённая из её родной деревни. Сын хотел выбросить, потому что соль есть везде.

— Везде своя, — сказала она и завязала мешочек потуже.

Лев не пытался решить этот спор.

Мара вернулась с квитанцией, которую убрала в сухой нагрудный карман. Подняла руку: посадка.

На первом рейсе Лев остался на Кромке. Павел и Дина начинали подгонять направляющие для первого участка, а у пассажирского спуска нужен был человек с журналом. Он записывал, что уже ушло и что ещё ждёт. Федя сопровождал людей до площадки, под наблюдением Семёна помогавшего с тяжёлым.

«Сорока» медленно отошла от берега.

Ящик с красной тряпкой остался пустым.

Когда лодка скрылась за поворотом, во дворе стало так тихо, что услышали молотки у разобранной стены. Мастерская не прекращала работу из-за отъезда людей, но и люди не ждали, пока мастера закончат дорогу.

Ко второму рейсу привели Руду.

Он опирался на плечо Семёна, берег больную ногу и держал небольшой узел в здоровой руке. Лекарь разрешил перевозку с помощью, но не работу на береговых камнях. Руда собирался пожить у брата на Большом, пока сможет нормально наступать.

— Металл подождёт, — сказал он Льву, прежде чем тот успел спросить.

Лев кивнул.

Руда посмотрел на его повязку.

— Тоже хорошее железо увидел?

Вопрос прозвучал без злорадства. От этого Лев ответил честно:

— Хорошее решение. Мне так показалось.

Руда покачал головой и сел на приготовленный стул.

Семён помог ему устроиться, потом положил в узел вторую рубаху. Сам оставался: у Дины была работа, а люди должны были знать, куда он ушёл и когда вернётся. Оба это обсудили ещё до посадки.

Мара вернулась позднее обещанного. У коридора задержали лодку, проверяли список и пропускали служебный груз. Она не ругалась перед пассажирами, только велела тем, кто ещё не готов, не вставать у края.

На втором рейсе с ней пошёл Лев.

Павел разрешил ему сопровождать записи до Большого берега и вручить помощникам Белова фактический список. За него у спуска остался Вешин. Лев взял только бумаги и запасную сухую ткань, которую Мара дала для повязки.

Лодка шла по отмеченному проходу. На камнях висели белые щиты с тёмными полосами. Один щит качался ниже остальных — крепление ослабло после ночи. Мара держалась подальше и послала предупреждение стоявшему на посту человеку.

Тот махнул: принято.

Узкий коридор проходил мимо старой стены, где вода прежде казалась глубокой и спокойной. Теперь у её основания появлялись короткие косые складки. Лев смотрел на них и вспоминал белую линию у Средней стоянки. Не пытался угадать, что будет через час.

Мара спросила наблюдателя на ближайшем посту, открыт ли следующий участок.

— Пока да. Южный после полудня закрываем.

Она подтвердила, что поняла, и пошла дальше.

На борту никто не разговаривал громко.

Ребёнок с удочкой наконец заснул, обняв свою палку. Пожилая женщина держала мешочек соли в кулаке. Руда смотрел на воду, то прищуриваясь, то закрывая глаза.

Когда впереди появился служебный причал Большого берега, сразу несколько человек начали вставать.

— Сидим до знака, — сказала Мара.

Все сели обратно, кроме мужчины у носа, который уже схватил свой узел. Лев попросил его подождать. Тот хотел возразить, но увидел, что Мара занята подходом, и опустил груз.

На причале было тесно.

Служащий предлагал разгружаться у дальних ступеней, где высадка потребовала бы поднимать Руду почти на высоту плеча. Мара отказалась. Показала условия прохода и указала на свободное место у низкой площадки, занятое пустой тележкой.

— Тележку уберите.

— Она для следующих.

— У меня человек с больной ногой. Следующие ещё не здесь.

Лев приготовился поддержать её. Не понадобилось: помощник Белова, уже сверивший список, подошёл и отвёз тележку сам.

Лодка встала у низкого края.

Высаживали медленно. Руду подняли Семёновым полотнищем, которое Мара сохранила после прежней поездки; на берегу его уже ждал брат. Старуха передала сыну всё, кроме мешочка соли. Ребёнок проснулся, расплакался из-за того, что приехали, и тут же захотел обратно смотреть лодку.

Последней сходила Нелина соседка с большой связкой постельного. Остановилась у Льва.

— Если получится, сообщите.

— Сообщим.

— Не только тем, кто остался.

— Всем, чьи адреса записали.

Она кивнула и ушла к спискам расселения.

Лев передал бумаги и вернулся в лодку. Ящик с красной тряпкой по-прежнему никем не был занят.

Обратный путь они прошли вдвоём, забрав только разрешённый небольшой груз крепежа для мастерской. Мара проверила вес и положила его там, где освободилось место после пассажиров.

— Остались? — спросил Лев.

— Те, кто выбрал ждать. Заявленные на сегодня выехали. Ещё двоих забрала лодка с северного поста, у Белова отметка.

Он кивнул и записал.

У поворота путь на Кромку уже меняли. Постовой велел пройти ближе к внутреннему берегу. Мара попросила показать новую отметку, дождалась ответа и только тогда повернула.

Когда дома Кромки вышли из-за стены, Лев сперва не узнал двор мастерской. Там, где раньше стояла пристройка, лежали длинные брусья, а у воды покачивались два будущих помоста. На Средней стоянке виднелись люди: Семён успел переправиться туда с рабочей группой после проводов Руды, пока они ходили по коридору.

Дина встретила лодку на площадке.

— Все?

Мара подняла журнал.

— Все из сегодняшнего списка. Адреса подтверждены.

Только после этого Дина спросила про железо.

Лев помог левой рукой развернуть маленький свёрток, не поднимая его. Внутри лежали новые крепёжные пластины, оплаченные из общего фонда. Последняя доставка, на которую можно было рассчитывать без отдельной переправы.

Мара осталась в лодке. Села на скамью, наклонилась вперёд, уперев локти в колени.

Лев подождал наверху.

Она выпрямилась и достала квитанцию на восемь марок.

— У Вешина пусть будет копия. Деньги мои, но про задержку возврата все должны знать.

Он взял бумагу.

— Я не буду обещать, что всё вернём раньше срока.

— И не обещай.

Мара посмотрела на «Сороку», провела ладонью по борту.

— Просто дальше стройте так, чтобы было куда ходить.

Лев отнёс квитанцию в мастерскую.

Павел уже раскладывал порядок сборки первого пролёта. Под листом стояло время: до темноты требовалось закончить соединение двора со Средней стоянкой и проверить его без людей. Дальше — только после проверки.

Лев сел на своё место у записей.

На сегодняшний вопрос, кого увезти, они ответили.

Теперь предстояло ответить тем, кто остался.

Глава 24. Двор без стены

Первым на будущую дорогу вышел мешок мокрого песка.

Дина привязала его к длинной жерди и велела двоим опустить на середину купального помоста. Помост присел, вытеснил воду из-под крайних досок и остался лежать с небольшим наклоном. На месте, где прежде поднимались купальщики, белела свежая поперечина.

— Левый угол, — сказал Павел.

Лев занёс в лист: «Левый угол ниже на два деления». Слова получались крупные, детские. Левой рукой он ещё мог быстро начертить цифру, но буквы приходилось выводить по одной.

Один из работников потянулся за клином.

— Пока ничего не подправляй, — остановила Дина. — Дай воде успокоиться.

Они ждали. Из щели заструилась вода, принесла щепку. Мешок чуть повернулся, и наклон уменьшился сам.

Под бывшей стеной Саввы стояли шесть человек. Ещё пятеро работали на Средней стоянке, у свободного конца первого хода. Мара после утренних рейсов отвела «Сороку» в тихую воду; её место заняла та небольшая лодка, которую наняли на время сборки. Она ходила поперёк будущей дороги, доставляя крепёж, питьё и людей. По настилу пока не разрешали проходить никому.

Всё это занимало больше места, чем на чертеже.

Брусья, приготовленные со вчерашнего дня, пришлось сложить в два ряда. Люди переступали через канаты, ругались, когда наступали в воду, и спрашивали, куда деть снятые доски. Перед самой сборкой обнаружилось, что калитка Дины открывается туда, где теперь должен был идти свободный конец направляющей.

Лев предложил снять калитку.

Дина посмотрела на него.

— Ты хоть раз сначала спросишь, куда я кота на ночь запру?

Калитку перевесили. На это ушло время, которого в расчёте не было, и два коротких шурупа, за которыми Федя бегал в мастерскую. Бочок сидел под верстаком, сердито следил за чужими сапогами и никого не благодарил за хлопоты.

Павел разложил листы на скамье у окна. Прежде чем принять следующий размер, он подозвал Льва.

— Вчерашнюю запись исправил?

Лев открыл книгу на соглашении после испытания.

— Нет. Хотел при тебе.

Внизу ещё стояло: «Руководство пробой до вечера шестнадцатого дня».

Павел прочёл, хотя знал эту строку наизусть.

— С сегодняшнего полудня берусь за сборку и проверку пути. До решения о пропуске людей. Если потребуется работать ночью, каждые два часа меняют наблюдателя и писаря. Я не могу всю ночь стоять.

— Поставим стул на каждом посту.

— Мне нужен человек, который увидит, что я перестал понимать показания. Стул этого не сделает.

Лев зачеркнул слово, которое успел начать.

— Дина?

— Дина будет занята железом. Моя жена останется на Кромке. Она умеет читать эти листы и не станет щадить меня из уважения к должности.

Из-за открытого окна донеслось:

— Особенно если должность опять забудет поесть.

Татьяна принесла корзину, укрытую полотенцем. Рядом с ней шла одна из старших учениц, держа доску с мелом.

— Завтрашние занятия перенесли к моей сестре, — сказала Татьяна Льву. — Родителям сообщили. Послезавтра решим по тому, что будет. До конца месяца школу никто не закрывал.

Павел взял перо. Под новым сроком оставил свободное место и вписал ещё одно условие: каждый из трёх держателей сохраняет право остановить свой узел.

— Даже если остановка испортит уже сделанную работу, — произнёс он вслух.

— Даже если, — ответила Дина.

Лев подвинул книгу так, чтобы Павлу не пришлось тянуться через стол.

После этого работа пошла быстрее. Не потому, что разрешились все сомнения: теперь хотя бы было понятно, кто отвечает на вопросы.

К двум часам помосты лежали вдоль открытого двора. Их не сколачивали в одну жёсткую площадку. Между ними оставляли ход, закрытый короткими досками с заходом на соседний край. Доски можно было поднять, чтобы осмотреть зазор. На обеих сторонах ставили низкое ограждение, которое двигалось вместе со своей частью и не тянуло за собой другую.

— Вот здесь будут спотыкаться, — сказала Ася.

Она смотрела на ступеньку у перекрывающей доски.

— Здесь пока никто не ходит, — ответил один из работников.

— Потом будут. Я двадцать лет из купален людей вывожу. Они на ровном месте падают, если за спиной кто-то торопит.

Павел велел добавить длинную пологую накладку и проверить её край при обоих крайних положениях.

Ася задержалась возле своих бывших помостов. На одной доске сохранился круглый след от печной трубы. Она потёрла его подошвой, будто хотела убедиться, что дерево настоящее.

— В бане без них темно, — сказала она.

Никто не нашёл ответа. Дина просто подвинула её подпись на ведомости вкладов подальше от мокрого края стола.

Лев тем временем составлял порядок испытания. На одном листе — люди, на другом — груз. Их нельзя было смешивать: сначала помост должен был принять известный вес без каменной привязки, потом пройти свободный ход без груза, и лишь после этого проверяли совместную работу. То, что выдерживало мешки, ещё не умело оставаться дорогой между двумя уходящими берегами.

Когда первый работник предложил перебежать с конца на конец, чтобы не ждать лодку, Лев поднял руку.

Тот остановился на краю.

— Я лёгкий.

— Я вижу.

— И быстро.

— Лодка идёт.

Раньше Лев объяснил бы ему, почему так нельзя. Теперь он боялся объяснить слишком хорошо: человек мог решить, что понял опасность и вправе её принять. На настиле ещё не было верного края, за который можно держаться, и собственного желания работника было недостаточно.

Лодка подошла через несколько минут. Мужчина сел в неё с таким видом, будто его отправляли на дальний берег моря.

В половине третьего Федя испортил штифт.

Лев услышал сухой щелчок и поднял глаза. У мальчишки в руках остались две половинки тонкого стержня. Одна упала между досками, вторая блестела в щипцах.

Дина не выругалась. От этого Федя побледнел сильнее.

— Скажи, что сделал.

— Довернул.

— После чего?

— После того как сел.

— Зачем?

— Чтобы не выскочил.

Дина взяла у него щипцы и положила рядом.

— Он должен выходить. Ты его запер.

Федя смотрел на сломанный конец.

— Второго такого нет.

— Есть заготовка. Полчаса работы. А если бы ты не сломал его сейчас, мы потеряли бы полчаса, когда нельзя будет лезть под крышку.

Она повернулась к Льву:

— Запиши отказ детали при сборке. Без слов «по вине ученика».

— Я сам, — сказал Федя.

— Ты сам. И я стояла рядом. Записывать будем то, что поможет следующему человеку не сделать того же.

Дина велела ему показать весь ход на деревянной модели. Федя начал торопливо, сбился, выругался почти беззвучно. Потом снял фартук, вытер ладони о сухую сторону и повторил медленно.

Лев заметил, как мальчишка каждый раз ищет глазами последний поворот — тот самый, лишний. Дина тоже заметила. Она поставила на стол пустую чашку.

— Как стержень сел, перекладываешь щипцы сюда. Рукам нужна следующая работа. Иначе они придумывают свою.

Федя попробовал. Щипцы легли в чашку с ясным звоном.

— Ещё раз.

На шестой попытке Дина забрала модель.

— Теперь поешь.

Время, потраченное на это, никто не вычел из общего срока. До темноты оставалось всё меньше, и Лев каждый раз сверял часы с неприятным чувством, будто песок уходил из них быстрее положенного.

К четырём вода подняла дальний помост и прижала его боком к направляющей.

Дина сразу дала остановку. На Средней стоянке ответили красным щитом. Люди отошли к каменному основанию, оставив на досках верёвку и ведро. Через минуту верёвка натянулась сама, хотя её никто не держал.

Лев почувствовал, как правая кисть дёрнулась под повязкой.

— Не тяни, — сказал он прежде, чем понял, к кому обращается.

Ближайший работник уже сделал шаг к верёвке. Он замер.

Павел проследил её до дальнего конца.

— Зацепилась под нижним брусом. Сперва убираем нагрузку с ближней стороны. Семён должен подтвердить, что люди вышли.

Федя передал знак. Ответа не было.

У Льва в животе похолодело. С площадки было видно только край пустого дома и кусок светлой рубахи. Потом рубаха исчезла.

— Не видит? — спросила Дина.

— Закрыли щит стойкой, — сказал Федя.

Он поднял свой щит выше, над головой. Дальний красный прямоугольник показался сбоку от дома. Семён махнул им дважды и удержал неподвижно.

Все вышли.

Лодку послали с обхода, не под натянутой верёвкой. Зацеп сняли длинным крюком. Вода выпустила помост, и тот со скрипом вернулся в середину хода.

Ничего не сломалось.

Лев записал задержку сигнала. Федя сам предложил перенести дальний щит, а рядом с ближним поставить ступеньку, чтобы любой сменщик мог поднять его на ту же высоту. Он измерил ступеньку собственным коленом, потом всё-таки взял рейку.

— Это ещё не сдвиг, — сказал Павел, глядя на воду.

Лев понял, что тот отвечает на его невысказанный вопрос.

— Но похоже.

— На подход. Сейчас вода возвращается. Когда перестанет — скажем другое.

Они не стали обещать рабочим, что до ночи спокойно. Дина собрала всех у сухого бруса и объяснила, где бросать инструмент, если придёт двойной красный знак, и к какому каменному основанию отходить. Двое после этого попросили расчёт за уже сделанную смену. Вешин выдал им деньги без спора. Один остался переносить доски на берегу, второй ушёл домой.

Пятый час они встретили с двумя свободными рабочими местами.

Татьяна посмотрела на Павла поверх очков.

— Сядь.

— После этого размера.

— Ты его третий раз читаешь.

Он сел.

Лев забрал у него лист, но не стал толковать показания сам. Дина сравнила две отметки, Семён повторил размер с дальнего конца. Когда Павел снова взял карандаш, в строке уже стояли обе цифры и имена тех, кто их проверил.

— Спасибо, — сказал он Татьяне.

— Хлеб ешь.

Первую полную пробу начали незадолго до сумерек.

Пустые помосты сдвинули в обе стороны в пределах размеченного хода. Камни держали положение концов относительно своих берегов; дерево и вода принимали тяжесть. Лев следил за тем, чтобы в журнал не попало удобное общее слово «держит». У каждой проверки было своё название, иначе завтра кто-нибудь прочтёт один удачный результат вместо трёх разных.

Мешки с песком перевозили лодкой и укладывали шестами. Под нагрузкой дальний край снова сел ниже, но остался в пределах линии, которую Павел отметил до опыта. Потом груз убрали. Направляющие не закусило.

Липина пришла к последней проверке. Она принесла собственную короткую рейку, попросила повторить ход, осмотрела ограждение и сунула руку под крайнюю доску.

Дина резко сказала:

— Там не держатся.

— Значит, закройте, чтобы не держались.

Дина помолчала и позвала Федю. Щель прикрыли свободным кожухом, который не мешал движению. Липина снова сунула пальцы — теперь они упёрлись в дерево.

— Лучше.

Она не подписала разрешение на общий проход. На листе появилось: «Первый участок. Осмотр под наблюдением. По одному. До трёх человек на всём ходе, без груза. Прекратить при выходе за контрольные отметки».

— До Большого берега отсюда всё равно не дойдёшь, — напомнила она.

— Знаем, — ответил Павел.

— Последнее соединение у Выхода в эту запись не входит.

Лев подчеркнул это сам.

Первым пошёл Семён, уже с ближней стороны. Он ступал тяжело, намеренно медленно. В середине остановился, посмотрел вниз на воду и зачем-то поправил пояс. Потом дошёл до Средней стоянки и поднял руку.

Ася выдохнула так громко, что несколько человек рассмеялись.

Второй пошла Дина. На середине она присела и проверила кожух, который велела поставить Липина. Вернувшись, сказала, что ругаться удобнее, когда под ногами уже хоть что-нибудь есть.

Льву разрешили пройти последним, без книги. Он держался левой рукой за перила, правую прижал к груди. Настил мягко уходил под ступнёй и поднимался обратно. Это было непривычно после каменных сходней Верхней переправы, но не страшно — пока он смотрел вперёд.

Посреди воды он остановился.

Кромка отсюда выглядела обрезанной. В стене Саввы светился широкий пролом; там, где вчера был тёмный двор, стояли люди. Видно было стол, лампу, Татьянину корзину. За спиной оставался пустой дом Средней стоянки. Впереди, за ним, лежала ещё одна полоса воды и каменное устье Выхода.

Половина дороги.

Лев вернулся, и никто не стал поздравлять его отдельно. Семён попросил сухие носки. Федя засмеялся от усталости и тут же спрятал лицо в рукав. Дина велела накрыть рабочий стол, пока не выпала роса.

Под навесом Павел показал Льву последний лист.

— Здесь по-прежнему нет решения для установки при движущемся основании, — сказал он.

У Выхода новый держатель должен был встать в старое гнездо до того, как снимут городскую связь. На сухом камне всё сходилось. При начавшемся сдвиге гнездо уходило из положения быстрее, чем человек успевал посадить вставку.

Лев посмотрел на собственную левую ладонь.

— Семь ударов.

— Я знаю твой предел. Спрашиваю не об этом. Что останется, если на четвёртом придётся остановиться?

Дина поставила рядом малый прибор. Его рабочий язык, вырезанный из короткого ключа, можно было снять и перенести в полноразмерную обойму. Он управлял освобождением, а не нёс вес помоста. Наружные крепления для большого гнезда всё равно требовались другие; их Дина проверяла отдельно по мерке с Выхода.

Лев сравнил оба размера. Прибор, которым они доказали возможность пути, больше не останется целым на столе.

Потом Лев взял карандаш и нарисовал отвод вставки в пустой паз. Не завершение работы, а место, куда можно было отпустить деталь, не заклинив оба берега. Дина подошла, поправила толщину, велела Феде принести деревянную модель.

— Сегодня учим отход, — сказала она. — Завтра, если нам дадут завтра, будем учить остальное.

С дальнего конца двора позвали Вешина.

Возле снятой стены стоял служебный посыльный. Он держал свёрнутый лист с красной перевязью и спрашивал ответственного за новый путь.

На этот раз Лев не шагнул вперёд один.

Глава 25. Чужой приказ

Посыльный отказался входить под навес.

— Мне велено вручить на месте работ.

— Вы на месте, — сказала Дина.

Он посмотрел на стол, на людей с кружками и выбрал Вешина: тот был в пальто и единственный не держал инструмента. Вешин не взял лист сразу.

— Кому адресовано?

— Держателям самоустроенного перехода между Нижней Кромкой, Средней стоянкой и городским Выходом.

— Тогда подождёте третью держательницу. Она у лодки.

Посыльный вздохнул. Он был совсем молодой, с красными ушами, и красная перевязь казалась единственным, что позволяло ему говорить с чужими взрослыми таким голосом.

Пока ждали Мару, Лев успел прочитать заголовок на наружной стороне. «О введении общего порядка удержания». Внизу стояло сегодняшнее число и час. Приказ выпустили, пока они таскали песок на помосты.

Мара пришла без куртки, с засученными рукавами. Получив лист, сначала посмотрела на время, затем перевернула его.

— Приложение где?

— Какое?

— Здесь написано: «Согласно перечню отключаемых связей». Где перечень?

Посыльный полез в сумку. Там нашлись три тонкие копии и ещё одна, сложенная вчетверо. Последнюю он подал неуверенно.

Мара развернула её на столе. Дина поставила кружку на угол.

Кромка была в перечне четвёртой.

Предписывалось до конца вечерней смены разомкнуть все несогласованные связи с городским Выходом, снять людей с водных площадок и передать ключи местного управления дежурному мастеру. Начало общей жёсткой привязки разрешалось по отдельному сигналу. После этого любые перемещения держателей считались вмешательством в городской порядок удержания.

Лев дочитал дважды.

— У нас нет действующей связи с Выходом. Последнее соединение не поставлено.

Посыльный оживился:

— Значит, исполнить будет легко.

— Здесь написано снять людей с водных площадок. Мы потеряем Среднюю стоянку.

— Вам дадут безопасное помещение на Большом берегу.

Мара подняла глаза.

— Ты знаешь, как туда сейчас попасть?

Посыльный не знал. Лев увидел это по тому, как тот ещё раз взглянул на собственную сумку, будто ответ мог лежать рядом с копиями.

— Я передам вопрос.

— Передай точно, — сказала Мара. — Южный коридор закрыт. Для оставшихся семей нужно или открыть его с проводником, или прислать лодки с северного хода. Обычного приглашения в помещение недостаточно.

Вешин записал это на обороте расписки о вручении. Ни Дина, ни Мара не отказались получить приказ. Рядом со своими именами они указали время и добавили, что просят срочно определить порядок вывода людей с Кромки после закрытия коридора.

— И статус нашего первого участка, — сказал Павел.

— Он самоустроенный, — ответил посыльный.

Липина, стоявшая у снятой калитки, протянула акт осмотра.

— Вот его статус. Приложите копию.

Лев впервые заметил, насколько она устала. От воды до ворот у неё на юбке тянулась мокрая полоса. Она могла уйти вместе с посыльным и считать работу законченной, но осталась, пока Вешин переписывал заключение.

Приказ прочли вслух для работников.

Те, кто собирался остаться до темноты, начали искать свои вещи. Кто-то спросил, заплатят ли за этот час. Кто-то — считается ли преступлением вернуть инструмент со Средней стоянки. Семён стоял на дальнем конце первого участка и ещё не знал, почему все смотрят в его сторону.

Лев взял сигнальный щит, но Федя перехватил его за край.

— Сначала что передаём?

Лев опустил руку.

— Остановку работ. Потом лодку для вывоза инструмента. Людей оставлять до ответа нельзя.

— Если они уйдут, назад уже не пустят, — сказала Дина.

— Если останутся без смены, мы не сможем обещать им выход.

Она посмотрела на сына Асиной соседки, который стоял рядом с лодкой и делал вид, что ничего не слышит.

— Передавай остановку.

Семён ответил сразу. На Средней стоянке принялись собирать инструмент в ящик.

Вешин собрал бумаги в папку. До конторы переправ теперь можно было добраться только через северный служебный причал. Липина шла туда докладывать об осмотре и согласилась провести двоих держателей с техническим представителем. Дина осталась на Кромке. Поехали Мара, Вешин и Лев; Павел отправил с ними подписанные условия и отказался обсуждать последний узел без новых сведений о режиме Выхода.

— Не соглашайтесь на слово «сохраняется», — сказал он Льву перед отплытием. — Пусть напишут, что именно сохраняется. Настил, право держать камень или возможность его отпустить. Это разные вещи.

У северного причала стояли две тяжёлые служебные лодки. Людей на них было немного, но груз занимал всё место: закрытые ящики, бочки с водой, свёрнутые полотнища. Лев помогал только называть номера из накладных. Грузчики не просили его браться за ящики; повязка была достаточно заметна.

На Большом берегу звонили у водомерной башни.

Не тревога — обычные три удара, которыми отмечали новый отсчёт. Но разговоры у причала оборвались. Человек с доской вышел из башенной двери и заменил одну цифру. Лев не разобрал её с воды. Мара разобрала и перестала шевелить губами: до этого она считала расстояние между лодкой и ближайшим буем.

— Много?

— Для этого часа.

В конторе пахло мокрой шерстью и перегретым маслом. По коридору переносили лампы. На скамье под стеной сидела женщина с перевязанной головой; рядом мальчик держал её башмак. Лев хотел спросить, что случилось, но Липина уже открыла дверь.

Вера Таль стояла у большого стола без верхней куртки. Рукава рубахи были закатаны, на запястье темнело чернильное пятно. За её спиной висели две карты. На одной красными нитями стягивали центральные дороги. На другой чёрным углём отмечали закрытые причалы.

— Осмотр завершён? — спросила она Липину.

— Первый участок пригоден для ограниченного осмотра. Общего прохода нет.

— Люди выведены?

— В момент моего ухода выводили.

Таль приняла акт, пробежала глазами и положила в левую стопку.

— Значит, приказ понятен.

Вешин подал свою папку.

— С исполнением есть затруднение. Вы предлагаете переселение, но закрыли путь для лодок.

— Северный коридор действует.

— Для служебных перевозок. Жителей Кромки туда не принимают без отдельного вызова.

Таль повернулась к писарю:

— Проверить. Если есть свободные места на обратном ходе, брать семьи по списку Белова. Без багажа сверх ручного.

Мара не дала писарю выйти.

— У людей там печи, запасы и работа. Восемнадцать дней им говорят, что можно перевезти имущество. Теперь только то, что унесут?

— Теперь вода другая, — сказала Таль. — Я могу открыть вам прежний коридор на бумаге. Хотите?

Мара отступила от двери.

Писарь вышел, а Лев впервые посмотрел на вторую карту внимательно. У трёх дальних пристаней уже стояли кресты. В городе теряли путь не только они.

Таль проследила его взгляд.

— У Каменных ступеней утром разошёлся кладочный шов. На северном грузовом дворе дважды меняли привязку. Если ночью начнётся полный ход, у меня не будет времени решать с каждым двором отдельно, согласен ли он выпустить свой конец.

— Поэтому вы забираете решение сейчас, — сказал Вешин.

— Поэтому я обязана знать, что будет держаться, когда дам команду.

Лев положил на стол схему трёх оснований.

— Наш путь не требует удерживать Кромку через городскую связь. Мы оставляем свободный участок. Ваш Выход может продолжать работу в пределах своего берега.

— После того, как вы измените его старое гнездо.

— Да.

— Пока оно включено в общий порядок.

— Пока включено, мы не тронем.

Таль посмотрела на повязку.

— На этот раз?

Лев почувствовал, как Мара рядом с ним перестала двигаться.

— На этот раз решение не у меня. Руководит Неров, держатели вот здесь. Мой самовольный опыт приложен к делу.

— Я читала. Вы очень вовремя научились описывать собственные ошибки.

— Поздно. Но описал всё.

Она не ответила. Подвинула схему к лампе и долго рассматривала последнюю связь.

— У вас нет второго полноразмерного отвода.

— Есть старое основание и восстановленная направляющая, — сказал Лев. — Отвода нет.

— И нет рассчитанного запаса на полный ночной ход.

— Мы знаем свободный диапазон по текущим меткам. Полный не знаем.

— Тогда что вы хотите от меня?

Он мог ответить: времени. Но время само по себе ничего бы не решило. Он посмотрел на подпись Павла и повторил то, что они подготовили на Кромке.

— Разрешить держателям оставаться у трёх оснований до общего сигнала. Сохранить доступ к Выходу для осмотра и подготовки, без включения. При смене режима уведомить нас до запирания гнезда. Вывести работников с помостов, оставить только наблюдателей на твёрдом берегу. Мы не просим разрешения вести людей по незаконченному пути.

Таль постучала ногтем по схеме.

— Это позволит вам потом сказать, что я знала о вашей подготовке.

— Вы знаете о ней, — сказала Мара.

За дверью пробежали. В соседней комнате с грохотом опрокинули стул. Таль закрыла глаза на одну секунду и позвала писаря.

Тот вернулся с двумя людьми. Один доложил, что северные лодки примут ещё три семьи с Кромки на ближайшем обратном ходе. Другой ждал у двери, прижимая к животу кожаную папку.

— Это по складу, — сказал он. — Сивец требует сверить старый номер до передачи журнала.

Лев поднял голову.

Таль заметила.

— Склад подождёт.

— Он говорит, копия уже выдана получателю работ.

— Тогда тем более подождёт. Не ставьте новые подписи до сверки.

Человек ушёл. Лев заставил себя снова посмотреть на схему. Если сейчас броситься за папкой, они потеряют единственную возможность сохранить доступ к последнему основанию.

Липина до этого молчала.

— Я могу оставить у Выхода дежурного на осмотр, — сказала она. — До первого общего сигнала. При нём никто не включит их связь. Но держатель должен иметь право записать показания до запирания и после. Иначе мы завтра не разберём, откуда пришло смещение.

— Завтра, — повторила Таль.

— Если будет что разбирать.

Таль повернулась к писарю.

Разрешение составили на половине листа. Наблюдатели — по одному на каждом твёрдом основании; дополнительные люди только для передачи сигналов на берегу. Работы на воде остановлены. Гнездо Выхода не занимать. При общем сигнале всем перейти к назначенному безопасному месту. Дежурный обязан уведомить держателей, если видимость и путь сообщения сохраняются.

Мара перечитала последнюю строку.

— «Если путь сохраняется» — это значит, что нас могут не предупредить.

— Это значит, что я не обещаю провести человека через воду, — сказала Таль.

Мара взяла перо и вписала: «Дублировать сигнал с башни светом». Таль посмотрела на добавление и поставила рядом инициалы.

Лев считал разрешённые часы. Они не знали, сколько их будет. Один. Три. Ни одного, если башня даст общий знак раньше возвращения.

— Резервная направляющая, — сказал он. — Из той партии, которую вы показывали мне. Одна может дать нам запас на последнем основании.

— Партия распределена.

— На карте у двух мест кресты.

— Потому что оттуда снимают людей, а не потому, что там больше ничего не требуется держать. За той пристанью водовод. За другой — больничный склад. Вы видите крест. Я должна помнить, что за ним.

Он убрал руку со стола.

Таль подписала лист.

— Ратин. Если вам придётся выбирать между своим переходом и чужой лодкой, выбирайте лодку. Переход потом можно описать как почти удавшийся.

— Я знаю.

— Вы уже знали однажды.

Лев не стал спорить. На Сухом Рукаве никто не спрашивал его, что он знает.

В коридоре Мара сунула разрешение Вешину и подошла к окну. Отсюда был виден кусок реки, две лампы и тёмная стена склада.

— Она права про коридор, — сказала она.

Лев встал рядом.

— Да.

— И про резерв может быть права.

— Может.

— А я всё равно хочу её тряхнуть.

Мара упёрлась ладонями в подоконник. На костяшке выступила тонкая полоска крови. Утром, после швартовки, Лев уже видел там ссадину; теперь она снова задела её о дерево.

Лев достал чистую полосу из кармана. Она взяла сама.

— Я с ними восемь марок оставила, — сказала она. — Чтобы вывезти людей вовремя. Теперь мне объясняют, что я должна уйти ещё раз, только без лодки и без конца работы.

Он не сказал, что они непременно вернутся победителями. У него не было права ставить её деньги рядом с нарисованной дорогой и называть это справедливым обменом.

— Поедем к Сивцу, — сказал Вешин, подходя с папкой. — Он у складской конторы. Всё равно по дороге к северному спуску.

Лев повернулся к нему.

— Кто сказал?

— Тот человек с журналом. Ждёт нас у лестницы. Сивец просил не уходить, если вручат ограничение.

У лестницы действительно стоял служащий со склада. Он уже надел шапку и нервно разминал пальцами край кожаной папки.

— Там не только номер, — сказал он, когда Лев подошёл. — Там дата приёмки.

Снаружи снова ударили в колокол. На этот раз дважды.

Служащий посмотрел на окно.

— До закрытия конторы надо успеть. После я не имею права выдавать подлинник даже для сверки.

Вешин прижал к груди только что полученное разрешение. Оно ещё пахло свежими чернилами.

Они пошли за человеком с папкой, оставив за собой светлую дверь управления. На стене возле лестницы кто-то повесил новый список мест, куда принимали переселенцев. Нижняя строка была пустой: писарь ушёл, не успев её дописать.

Лев задержался на одну секунду и прочёл адреса.

На случай, если бумага, за которой они шли, ничего уже не изменит.

Глава 26. Копия для каждого

В складской конторе уже снимали лампы.

На полу стояли четыре закрытых короба с книгами. Пятый оставили открытым; на его крышке сидел Сивец и держал на коленях знакомый пакет с сургучом. Увидев Льва, он поднялся, но не поздоровался.

— Я написал утром. Посыльный не застал вас на Кромке.

— Были на воде.

— Знаю. Потом приказали сдать дело в общий архив до окончания смены. Я отказался без сверки. Теперь успеваем или пишем, что не успели.

Учётчик, тот самый, который показывал Льву приходные книги, отодвинул от края стола чернильницу. Она оставила круглый след на чистом листе.

— Подлинник не выдаю, — сказал он. — Только осмотр здесь. Выписки — после подписи. Ничего не вырывать, не уносить, не переписывать отдельной фразы без начала.

— Подойдёт, — ответил Вешин.

Лев с трудом удержался от вопроса, что нашли. Учётчик видел его нетерпение и от этого двигался ещё медленнее. Он проверил сургуч, сверил номер обращения и записал всех, кто стоял у стола. Мара назвала себя владелицей «Сороки», затем поправилась: держательницей Средней стоянки. Оба названия оставили.

Сивец поставил пакет на свободное место.

— Хранился в запертом шкафу поста. При мне и писаре опечатан в день аварии. Потом передан на осмотр, возвращён под новой печатью. Вот отметки.

Учётчик сопоставил номера.

Лев смотрел на серую бумагу и вспоминал мокрую планку в своей руке. Тогда он хотел только, чтобы кто-нибудь увидел вставку раньше, чем её унесёт водой. Теперь вокруг неё собрались пять взрослых людей, две книги и человек, которому было поручено увезти всё это в другое место.

Пакет открыли по шву, оставив печати целыми.

На стол легли проволока, смятый свинцовый кружок, наружная планка и гладкая бронзовая вставка.

От неё пахло сыростью. Лев не знал, можно ли сохранить запах восемнадцать дней в бумаге, или просто вспомнил его так ясно.

— Вещи узнаёте? — спросил учётчик.

— Да. Эту вставку я вынул из паза. Планка была снаружи. Проволоку не рассматривал, кружок не читал.

Сивец подтвердил номер по первичной описи.

Учётчик принёс из ящика маленькую деревянную дощечку с двумя оттисками. На одном края были простые, на другом — с узкой насечкой по ободу.

У кружка с переправы насечки не было.

— Упаковочная, — сказал Сивец.

— По виду — да. По номеру — также. Рабочие пломбы этой партии шли с другим оттиском.

— Выходит, проверки не было, — произнёс Вешин.

Учётчик поднял ладонь.

— Выходит, эта пломба не подтверждает проверку. Не подменяйте одно другим.

Лев посмотрел на него с благодарностью, которой не ожидал от себя. Ещё неделю назад он рассердился бы за такую осторожность.

Следом раскрыли акт установки.

На нём значилось: комплект временного удержания, Северный сход; поставить в существующий узел Верхней переправы на срок до общего переустройства. В нижней строке стояли подписи выездной смены. Слева от них — дата и час.

Учётчик положил рядом расходную накладную.

Лев прочитал обе даты и не сразу понял.

Проверку после монтажа приняли утром. Со склада комплект выдали после полудня того же дня.

Он коснулся строки левой рукой, не дотрагиваясь до чернил.

— Это может быть ошибка часа?

— Может, — сказал учётчик. — Поэтому вызвали старшего смены.

Человек, сопровождавший их от управления, снял шапку. Под ней волосы оказались приплюснуты полосой пота.

— Я ставил время выдачи, — сказал он. — Тележку задержали у ворот из-за сломанной оси. Утром комплект не мог быть на переправе.

— Вы старший смены?

— Нет. Складской отпуск. Старший прислал объяснение. Сам сейчас на северном водоводе, снять его оттуда не разрешили.

Учётчик развернул третий лист.

Лев читал медленно. Выездная смена получила готовый акт для замены комплектации. В графу проверки внесли номер с сопроводительной карточки. После установки проверили крепление наружной планки, но не свободный ход под рабочей нагрузкой: проход нельзя было закрыть до вывоза зерна. Отдельной пломбы после монтажа не ставили. Проволоку пропустили через старое отверстие и опечатали кружком из комплекта упаковки.

В конце стояло: «Считал проверку временной схемы произведённой по распоряжению управления».

— Считал, — повторил Сивец.

Он отошёл к окну, но через несколько секунд вернулся.

— А я считал, что проверили они.

Мара сжала край стола.

— А люди ходили.

Никто не ответил ей сразу.

Из соседнего помещения донёсся стук забиваемого короба. Плотник работал ровно, по три удара на каждый гвоздь. Лев ждал четвёртого и всякий раз не дожидался.

— Распоряжение управления где? — спросил он.

Учётчик открыл тонкую папку.

В ней было два листа. Первый разрешал временное удержание на Северном сходе до начала общего режима. Второй перечислял переходы, где требовалась отдельная проверка соседних оснований до сохранения движения людей. Верхняя переправа стояла в списке.

На полях рукой другого писаря было приписано: «Исполнить после освобождения грузовой площадки. Действующий проход не прерывать до замещения».

Подпись Таль.

Лев почувствовал прежнюю злость, резкую и удобную. Вот она, строка, которую можно принести на Кромку. Поставить перед всеми. Сказать: мы знаем, кто виноват.

Он заставил себя дочитать.

Замещающий проход планировали открыть за день до проверки. Его не открыли: на другом берегу задержали крепёж. Отметка об этом была, но нового решения о Верхней переправе не последовало. Старый приказ продолжал действовать вместе с заполненной графой, которая сообщала, что проверка уже выполнена.

— Она видела, что графа заполнена? — спросил Вешин.

— В журнале доклада есть запись о завершении смены, — ответил учётчик. — Сам акт туда не подшит. Утверждать, что она читала каждую строку, я не могу.

— А задержку замещения?

— Получение извещения подтверждено её канцелярией. Вот время.

Лев отодвинул лист от себя.

Одного злого приказа не было. Было несколько удобных решений, каждое короче того, что требовалось сделать. Выдать комплект. Не закрывать проход. Считать проверенным. Отложить соседние основания. Не возвращаться к вопросу, пока не случилось ничего нового.

Новым оказался Федя под падающим настилом.

— Это надо читать целиком, — сказал Лев.

Вешин уже держал перо.

— Целиком.

Сивец потребовал внести и собственное объяснение: принял наружную пломбу за рабочую, не сверил вид оттиска, не запросил отдельный результат проверки. Учётчик достал чистый лист.

— Можете потом подать уточнение.

— Сейчас напишу.

Сивец сел на короб и начал писать, опираясь бумагой на папку.

Лев повернулся к тонкой книге уведомлений. У корешка торчал бумажный язычок с номером Кромки. Под ним виднелось знакомое название: «Раздельный ход по трём основаниям».

— Это относится к нашему запросу?

Учётчик заглянул в начало.

— К вашему — нет. К общему переустройству. Отчёт прошлого обследования. Был приложен к решению о выводе нижних участков.

— Можно прочесть?

Тот посмотрел на часы.

— Разрешение на ознакомление с основанием плана у вас было?

Вешин достал копию из своей папки. В день публичного опыта он запросил расчёт не только жесткой связи, но и отказа от неё. Ответ обещали после подготовки выписки; теперь оригинал оказался на том же столе из-за общего перемещения архива.

Учётчик сопоставил номер.

— Тогда это тоже ваша выписка. Но быстро.

Лев узнал схему не по линии дороги, а по пустому месту между частями. Так рисовал Павел — оставлял там, где другим хотелось соединить два конца.

Автора отчёта он не знал. Внизу стояли три подписи, ни одной знакомой. Обследование было сделано прошлой осенью. Состояние старых креплений признали неудовлетворительным. Раздельный ход назвали возможным при восстановлении третьего основания, замене направляющих и постоянном дежурстве местных держателей.

Не готовая спасительная дорога. Дорогая и трудная работа.

На следующем листе сравнивали её с общим удержанием. У раздельного хода были свои риски: задержка сигнала, расход свободного диапазона, зависимость от состояния плавающих частей. У жёсткой привязки — уход нижних участков из прежнего положения и потеря местных подходов после передачи рассогласования.

Те самые слова, которые они с Диной добывали опытом на маленьком узле.

В заключении предпочли общий режим. Причины перечислялись открыто: меньше людей на отдельных постах, единая команда, использование уже закупленного железа. Раздельный ход оставили «для последующей оценки при наличии местного содержания».

Под решением стояла подпись Таль.

— Она знала, что можно иначе, — сказала Мара.

Лев провёл пальцем вдоль списка условий.

— Знала, что такой вариант есть. Не что он обязательно получится.

— Людям сказали, что другого варианта нет.

Вешин вынул объявление о переселении. Он хранил его вместе со списками семей, сложенным вчетверо и протёртым на сгибах. В нём говорилось о неизбежном прекращении доступа вследствие сезонного изменения берегов. О выборе схемы не было ни слова.

Учётчик посмотрел на два листа рядом и опустил глаза.

Мара спросила:

— Это можно копировать?

— Да.

— С подписями и датами.

— Да.

Теперь она села.

Они переписывали втроём. Мара — отчёт об альтернативе, Вешин — распоряжения и их последовательность, учётчик — заверение сверки пломбы. Лев с негодной правой рукой только читал вслух и проверял строки. От этого он чувствовал себя бесполезным, пока не заметил, что Вешин пропустил слово «после». Одно слово превращало отложенную проверку в уже выполненную.

Он остановил перо.

Начали строку заново.

В дверь заглянул плотник.

— Этот короб забивать?

— Последним, — сказал учётчик.

— У меня лодка.

— У всех лодка.

Плотник ушёл, оставив молоток на пороге.

Когда листы были готовы, их прочли ещё раз. Учётчик отметил, что объяснение старшего смены получено письменно и пока не проверено очным опросом. Сивец подписал своё признание. Лев подписал перечень предметов и собственные показания, стараясь не выдать левые каракули за привычную подпись: рядом добавили, почему он пишет другой рукой.

Мара спросила, кто получит копии.

— Управление, — сказал учётчик. — Городской совет. Заявитель.

— И держатели пути, — добавил Вешин. — У нас есть основание: решение касается их имущества.

На полный комплект для каждого времени не было. Сделали по одной заверенной выписке о пломбе и по одной — о выборе схемы; общий перечень подлинников приложили ко всем. Вешин взял комплект для совета на себя и расписался в доставке через дежурную приёмную, которая оставалась открытой ночью. Мара убрала свой в промасленный чехол с лодочными бумагами. Лев получил копию для Дины.

— Не прячьте единственный экземпляр у меня в мастерской, — сказал он.

— Уже не единственный, — ответила Мара.

Выйдя из конторы, они увидели, что на воде почти погасла рябь. Поверхность лежала ровно, но отражение фонаря у причала медленно уплывало в сторону, хотя сам фонарь висел неподвижно.

Сивец остановился возле Льва.

— Твои восемнадцать были за принятую работу. Это не меняется.

— Знаю.

— А теперь будут опять спрашивать, почему ты не увидел вставку раньше.

— Пусть спрашивают. Она была под планкой, с чужой пломбой. Я отвечу, что видел и чего не видел.

Сивец потёр лицо ладонью.

— Мне бы так сразу.

Лев не утешил его. Вместо этого спросил, куда отправили Федю после смены. Оказалось, на Кромку до позднего сигнала, с условием вернуться вместе со взрослыми при прекращении работ.

— Ему скажете сами, — сказал Лев. — Про пломбу. Он думает, что заметил слишком поздно.

Сивец отвёл взгляд и обещал прийти.

Они разделились у северной лестницы. Вешин и учётчик понесли бумаги в дежурную приёмную. Мара с Львом вернулись к служебной лодке; разрешение Таль давало им право пройти к Кромке до общего сигнала.

На обратном пути Лев держал папку под курткой. Он представлял, как Дина прочтёт распоряжение, как Павел задержится на расчёте свободного хода, как кто-нибудь потребует немедленно арестовать Таль.

— Завтра это может спасти ей оправдание, — сказала Мара вдруг.

— Что?

— Её же отчёт. Она скажет: риски записаны, вариант дорогой, решение принято правильно.

— Может сказать.

— И всё?

Лев посмотрел на чёрную воду у борта.

— Тогда люди хотя бы будут знать, какое решение приняли за них. И кому задавать вопросы.

Мара поправила чехол под поясом.

— Мне этого сегодня мало.

— Мне тоже.

У Кромки горели четыре лампы. Одна на дворе Дины, одна возле спуска и две на твёрдом основании Средней стоянки. Дина оставалась держателем, Павел следил за метками. Людей с помостов вывели; ящик инструмента уже лежал на берегу.

Лев передал копию Дине и коротко рассказал, что подтвердилось. Она не вскрикнула и не стала читать вслух. Села под лампу, разгладила лист и попросила воды.

Павел взял схему прошлогоднего обследования. Долго смотрел на третье основание.

— Вот здесь они оставили больше хода, чем мы, — сказал он наконец.

Лев наклонился.

— У них была другая направляющая.

— Знаю. Значит, без резерва последнюю часть нельзя считать готовой даже после посадки вставки.

Бумага, которую они привезли против Таль, первой подтвердила её возражение.

Лев снял куртку, положил на скамью и попросил принести их последний расчёт.

С башни донёсся один низкий удар.

Павел не поднял головы. Он смотрел на контрольное стекло у края стола.

Тонкая черта, которая весь вечер отходила и возвращалась, прошла прежнее крайнее деление.

И не вернулась.

Глава 27. Когда качнуло

Сначала скрипнула скамья.

Лев подумал, что Павел встаёт, и потянулся придержать край стола. Но Павел сидел неподвижно. Кружка возле его локтя медленно поползла по доске.

Потом со стены упал пустой обруч.

Он ударился о камни, подпрыгнул и покатился к воде. Федя шагнул за ним, остановился и резко развернулся к сигнальному месту.

— Красный? — спросил он.

— Красный, — ответил Павел.

У Средней стоянки вспыхнула лампа. Семён, оставшийся наблюдателем на твёрдом основании, закрыл её заслонкой и открыл снова. Два раза. Сигнал принят.

Настил между берегами повело.

Не волной: доски остались почти ровными. Менялось расстояние. Край ближнего помоста пошёл вдоль направляющей, вытягивая из-под накладки светлую полосу дерева. Она становилась шире, как язык из приоткрытого рта.

Лев смотрел на заранее нанесённую черту.

Полоса остановилась, не дойдя до неё.

— Первый ход свободен, — сказал он.

— Запиши время, — велел Павел.

Перо лежало в трёх шагах. Лев не пошёл за ним. На улице закричала женщина, и крик сразу заглушил тяжёлый грохот со стороны бани.

Ася сорвалась с места.

Дина успела схватить её за рукав.

— Кто там?

— Никого.

— Тогда стой.

Ася вырвала руку и остановилась сама. Стояла, вытянув шею, будто могла увидеть баню через два дома и темноту.

— Печная труба, — сказала она. — Нижняя. Я говорила, её качает.

Трубы со двора не было видно. Лев не стал подтверждать. Он взял фонарь и попросил одного из работников пройти с ним до поворота, не спускаясь к воде.

— Ты остаёшься у метки, — сказал Павел.

Лев остановился.

Из темноты выбежал мальчик в одной рубахе. Не Яша, другой — Лев знал его в лицо, но никак не мог вспомнить имя.

— Там мать дверь держит!

— Где?

— У Груши! Она не открывается!

Дина взяла у Льва фонарь.

— Татьяна, за меня смотреть ближний ход. Сама не трогай. Только красный, если пересечёт отметку.

Татьяна подошла к контрольному стеклу.

— Смотрю.

Дина увела двоих взрослых и мальчика. Лев остался возле Павла, прижимая пустую левую ладонь к животу. Спасать дверь было понятно. Смотреть, как линия движется к другой линии, — почти невыносимо.

Мара принесла со спуска лодочный фонарь.

— «Сорока» на длинных концах, — сказала она. — Ближнюю петлю сняла. Если вода ещё поднимется, отдам вторую.

— Тогда её вынесет из двора, — сказал Лев.

— Лучше, чем раздавит у стенки.

С башни зажгли два огня один над другим.

Федя увидел их первым. Он вытянул руку, не выпуская своего щита.

— Общий.

Павел посмотрел на башню и велел повторить сигнал Средней стоянке: наблюдателю отходить от рабочего места к пустому дому, оставаться на каменной площадке до лодки. Мара закрыла свой фонарь красным стеклом. Через воду ответили.

Где-то на Большом берегу потянулся медный вой. Его подхватил другой, ниже. Общая привязка начиналась.

Лев представил, как дежурные закрывают кожухи, как тяжёлые ползуны садятся в назначенные положения. Там тоже стояли люди, уставшие не меньше их. Возможно, кто-то так же смотрел на чужой сигнал и надеялся, что тот, кто его дал, видит больше.

Из тёмного прохода вернулась Дина. С ней шли женщина, двое детей и мужчина, державший перед собой дверь.

Не снятую створку — половину створки. Другая осталась в косяке.

— Положи, — сказала Дина.

Мужчина не слышал.

— Григорий. Положи дерево.

Он опустил обломок на землю и сел рядом. Женщина зажимала ладонью ухо. Между пальцами просачивалась кровь.

Татьяна посмотрела на метку, затем на Дину.

— Не пересекла. Три малых деления осталось.

Дина сменила её. Татьяна увела женщину к свету, попросила чистую ткань. Лев принёс воду и услышал, как та повторяет: «Я думала, подопрёт — и всё». Она рассказывала о шкафе, упавшем возле двери, будто извинялась перед человеком, которому пришлось ломать дерево.

Дом стоял в нижнем ряду. Люди собирались переночевать у родственников наверху, но задержались, укладывая посуду. Никто не сказал им «мы предупреждали». Дина спросила только, остался ли ещё кто-нибудь по соседству.

Назвали старика через двор.

— Он ушёл с северной лодкой, — сказала Мара. — Я видела его у списка.

Назвали женщину с двумя козами.

— Козы на верхнем пустыре с полудня, — ответила Ася. — Она у сестры.

Так они проверяли дома: имя, лицо, последнее место. Вешин увёз главную книгу, но у Дины оставалась копия сегодняшнего списка. Лев нашёл её под инструментальным ящиком и начал читать вслух. На каждом неизвестном имени кто-нибудь задерживал дыхание.

У двух домов ответа не было.

Дина послала тех же двоих взрослых обходом по верхней улице, с фонарём и запретом заходить внутрь повреждённых строений. Вместо смелого человека, способного побежать куда угодно, ей нужны были двое, которые вернутся с известием.

Павел попросил отнести его стул на два шага от стены.

Лев и Мара передвинули стул, пока он стоял, опираясь на трость. Сам Павел не позволил себя поднимать.

— Если эта кладка пойдёт, — сказал он, — мне далеко от неё не убежать.

Лев посмотрел вверх. На стене мастерской появилась тонкая тёмная линия от угла окна. Он видел её и раньше? Не мог вспомнить.

Дина подошла, вставила в щель сухую щепку и провела рядом черту углём.

— Была волосная. Теперь шире. Внутри никому не оставаться.

Из мастерской вынесли лампу, книгу, запасные щиты и небольшой ящик. Всё остальное оставили. Лев взглянул на полку, где лежали пять материнских ключей. Дина, уже выходя, сняла свёрток и бросила ему на скамью.

— Не ходи за ними потом.

Он убрал ключи под навес. Деревянная рукоять короткого осталась в том же свёртке; через ткань он узнал её сразу.

Второй толчок пришёл без звука.

У Льва под ногами будто провалилось колено. Он схватился за стол, ударил правой кистью о край и на мгновение перестал видеть двор. Боль была белой и полной, без места, откуда она начиналась.

Когда он открыл глаза, Мара держала его за плечо.

— Дыши.

Он кивнул и тут же понял, что она этого не видит: смотрела на берег.

Внизу от каменной стенки отделилась полоса земли. Не вся Кромка — узкий язык старой подсыпки у спуска. Он сел в воду вместе с нижней ступенью, оставив чёрный разрыв шириной в ладонь. Один из дальних канатов «Сороки» натянулся.

Мара отпустила Льва.

— Нож!

Федя уже бежал к ней, но она остановила его жестом.

— Сверху подай. На ступени не ходить.

Дина бросила нож рукоятью вперёд на сухой край. Мара подхватила его, легла животом на камень и дотянулась до петли. Канат был тугой, мокрый, толщиной в два пальца. Она пилила его короткими движениями. Когда он лопнул, лодка ушла боком, ударила кормой о выступ и качнулась в темноту.

Лев поднял фонарь.

Оставшийся длинный конец удержал её у дальнего столба. Корма стояла низко, но не тонула.

Мара села на землю. Нож дрожал у неё в руке.

— Жива, — сказала она так тихо, что Лев едва услышал.

Он не понял, о лодке она или о себе.

Первый участок пути остался на месте. Вода приняла уходящую подсыпку, но помосты скользнули вдоль направляющей и остановились в новом положении. Между настилом и двором образовалась высокая ступенька: берег сел, дорога поплыла выше.

— Подход потерян, — сказал Павел.

Лев заставил себя смотреть.

— Можно подать лестницу.

— После проверки края. Сейчас он ещё идёт.

Щепка в стене мастерской упала.

Дина не обернулась на звук. Она видела ближнее основание, и Лев понял, чего ей это стоило.

Из верхней улицы вернулись двое. Оба пропавших дома оказались пусты; у одного во дворе привязана собака. Её отвязали и привели с собой. Собака была большая, косматая и совершенно убеждённая, что люди сделали всё неправильно. Она тянула поводок назад и выла.

Ася взяла её к себе.

— Хватит. Я тоже хочу обратно.

Вой постепенно сменился всхлипыванием.

Вешин вернулся через верхнюю улицу, пешком от северного высадочного места. Пальто было расстёгнуто, одна пуговица висела на нитке. Он успел передать бумаги в совет и получить отметку; потом общий сигнал застал его у Выхода. Дежурный запер городское гнездо и велел всем посторонним уйти.

— На подходе к Выходу живы, — сказал Вешин. — Мастер остался. Нашу отметку снял при мне, в книгу внёс. Дальше не пустил.

Павел потребовал цифры.

Вешин достал сложенный лист. Цифры были написаны чужой рукой, разборчиво и ровно. Лев почувствовал неожиданную благодарность к дежурному, который среди шума всё-таки сделал эту запись.

— Режим держится, — сказал Павел, сопоставив её с их меткой. — Но весь лишний ход приходит сюда.

— Как долго? — спросила Дина.

Павел поднял на неё глаза.

— Не знаю.

Она приняла этот ответ и проверила следующее деление.

Лев оглянулся на людей у навеса. Никто уже не кричал. Это было хуже крика: все слушали каждую короткую фразу мастеров, стараясь вытащить из неё собственную судьбу.

— До верхней улицы путь есть, — сказал он громче. — У кого есть место наверху, идите сейчас. Через двор проходить не надо. Держитесь сухой стены, потом по переулку.

— А мост? — спросил мужчина со сломанной дверью.

— Не открыт.

— Вы же ходили.

— До Средней. До Большого ещё нет.

Мужчина опустил глаза. Женщина с перевязанным ухом взяла детей и пошла первой. За ней потянулись ещё несколько человек. Ася отдала собаку одному из них, объяснила, чей это пёс и где искать хозяина.

Когда во дворе стало свободнее, Федя подошёл к Льву.

— Мне Сивец велел уйти со взрослыми при прекращении работ.

Лев посмотрел на него.

— Да.

— Я сигналы ещё могу.

— Можешь. Но разрешение кончилось. Иди с Татьяной до верхнего дома, там свет и люди. Если нам дадут работать, сообщим Сивцу и позовём тебя. Сам сюда не возвращайся.

Федя стиснул зубы. Лев ждал спора, но мальчишка только передал щит запасному наблюдателю и пошёл искать куртку. Было видно, как тяжело ему не хлопнуть дверью, которой во дворе больше не было.

Татьяна не ушла сразу. Она помогла Павлу устроиться у сухой стены, оставила воду и заставила его повторить, когда он сменится. Потом повела Федю и женщину с детьми вверх.

На Средней стоянке Семён поднял фонарь из окна пустого дома. Он был один; первый участок держался, но подход с Кромки ещё не проверили, а лодка Мары стояла на дальнем конце. Нужно было снять его до следующего движения.

Мара уже подтягивала «Сороку» к новому месту посадки.

— Сначала осмотр кормы, — сказал Лев.

Она повернула к нему голову. На секунду он испугался, что услышит: «Не тебе мне говорить».

— Уже смотрю, — ответила она.

Под кормовой лавкой выступала вода. Немного, но больше, чем было утром. Мара прижала к шву ткань, проверила рукой край доски и велела принести ведро. С этой течью можно было забрать одного человека на коротком ходе, если второй станет вычерпывать. Нельзя было обещать ещё один день работы.

Лев хотел сказать, что поедет. Мара посмотрела на его руку.

— Ведро кто держит?

Он позвал работника, который остался у скамьи. Тот согласился после того, как Мара показала ему течь.

Лодка отошла.

Павел следил за ней недолго. Контрольная черта снова двинулась. Он попросил Дину отметить край оставшегося свободного хода красным мелом, чтобы его видели без стекла.

Лев стоял возле сигнала, держа чужой щит. На воде двигался маленький огонь «Сороки». В окне пустого дома ему отвечал второй.

Потом ниже по течению вспыхнул третий — белый, резкий, с короткими тёмными провалами.

Служебная просьба о помощи.

Лев поднял фонарь выше.

За тёмным выступом, где городская грузовая площадка примыкала к жёсткому ходу, что-то медленно разворачивалось поперёк воды. Он различил край настила и три неподвижных человеческих силуэта у высокой стойки.

Один из них поднял белый свет снова.

«Сорока» остановилась между Кромкой и Средней стоянкой.

Мара тоже увидела.

Глава 28. Невыгодное спасение

Мара сперва забрала Семёна.

Лев видел, как она подвела лодку к каменной площадке, дождалась, пока тот сядет, и отдала конец. Белый огонь внизу продолжал мигать. Она не повернула к нему с человеком, которого уже обещала вернуть.

«Сорока» подошла к новому месту посадки кормой. Семён перелез на камень и сразу обернулся к реке.

— Грузовой уступ. Там служба.

— Вижу, — сказала Мара.

Человек с ведром вычерпал воду и показал ей дно. В тусклом свете там блестела широкая мокрая полоса.

— За дорогу два ведра.

Мара наклонилась к шву. Лев слышал, как она втягивает воздух сквозь зубы.

— Ткань держит. Пока не ударимся ещё раз.

Павел велел подать свет на старую карту. Грузовой уступ был отмечен ниже Выхода, у короткой городской связи. Не часть их пути: там прежде разгружали тяжёлые ящики, не поднимая их на центральную набережную.

— Выход к лестнице должен быть с тыла, — сказал Лев.

— Был, — отозвался Семён. — Теперь половины лестницы нет. Я со стоянки видел, как ушла.

Белый огонь погас. Через несколько мгновений вспыхнул снова, уже ниже.

Лев попытался сосчитать людей. Трое у стойки; ещё что-то лежало возле их ног. Тело или свёрнутый парус — с берега не разобрать.

— Подождём служебную лодку? — спросил работник с ведром.

У города были лодки крупнее «Сороки», с целыми бортами и здоровыми гребцами. Только на видимом участке воды ни одна не шла к уступу.

Мара подняла фонарь и дала белому огню короткий ответ: помощь замечена. Потом повернулась к Павлу.

— Через середину пойду?

Он посмотрел на текущие метки.

— Там сейчас возвратная струя. Ближе к старому берегу спокойнее, но под уступом может прижать. Отход нужен раньше, чем коснёшься настила.

— Значит, концом не вяжемся. Только подать людям, выбирать руками.

— И не тащить саму площадку, — сказал Семён.

Мара посмотрела на него так, что он развёл ладони.

— Сказал и сказал.

Она попросила длинный конец. Тот, что оставался у «Сороки», был привязан к дальнему столбу и держал лодку от ухода. Запасной на Средней стоянке уже забрали вместе с инструментом. Он оказался короче нужного.

Дина подняла крышку ящика, достала свёрнутую новую верёвку и положила на камень.

Лев узнал её. Они берегли её для вывода последней части пути к Выходу; старую Дина забраковала ещё при сборе материалов.

— Эта пойдёт, — сказала Мара.

— Обратно целой не требую, — ответила Дина.

Вешин открыл рот, но не стал напоминать, сколько она стоит. Вместо этого спросил, кому передать фонарь наблюдения, пока он понесёт сигнал на верхний пост. Оттуда можно было предупредить северные лодки, если они ещё оставались поблизости.

Ася взяла фонарь.

— Я умею стоять и махать.

— Не махать. Держать открытым, пока не ответят.

— Значит, буду стоять и держать.

Вешин побежал вверх.

Лев подошёл к лодке.

— У уступа старая мерная стойка. Я её видел при осмотре Выхода. По ней пойму, идёт площадка к нам или от нас. Возьми меня смотреть нос.

Мара оглядела его от повязки до сапог.

— На краю не стоять. Канат не ловить. Если скажу лечь, ложишься.

— Да.

— Одной рукой не геройствуешь.

Он сел раньше, чем она закончила.

С ними пошёл Семён. Он умел и выбирать конец, и вычерпывать воду; работник, уже сделавший рейс, побледнел от усталости и не стал скрывать, что второй раз боится. Мара сказала ему остаться у места возвращения.

Лев сел у носа на дно, спиной к борту. Отсюда вода казалась чёрной стеной, которая всё время наклоняется к нему, но не падает. Далеко впереди белел воротник человека со служебным фонарём.

Мара вела лодку вдоль старого края, оставляя между собой и камнями достаточно места для разворота. Семён работал веслом с другой стороны. Разговаривали мало. Лев называл только то, что видел: выступ, плывущее бревно, погасшую отметку. Несколько раз ему казалось, что лодка идёт прямо на камень, но он удерживался от команды. Мара видела борт и воду лучше него.

Уступ оказался ближе, чем выглядел с берега, и ниже.

На его внешнем краю лежали ящики. Один раскололся, из него торчала длинная железная полоса. Под настилом белела вода, взбитая вокруг опор. Старая мерная стойка была прикреплена к неподвижной стене, а край площадки медленно скользил мимо неё.

— Четверо! — крикнул человек с фонарём.

Лев увидел четвёртого. Тот сидел за ящиками, запрокинув голову. Его сапог зажало между досками.

— Есть раненые?

— Один не может встать! У меня плечо!

Говоривший держал фонарь левой рукой. Правая висела ниже, прижатая к боку. Лев узнал его: складской отпуск, который совсем недавно объяснял, почему комплект не мог попасть на переправу утром.

— Вы же были в конторе!

— Короба вывезли! Меня на выдачу резерва!

Мара обрезала разговор:

— К воде подходить по одному! Сначала тот, кто может спуститься сам, поможет принять другого!

Служащий оглянулся на товарищей. Один из них сразу лёг на живот и пополз к краю. Он протянул руки, но Мара ещё не подошла.

— Ждать!

Лев увидел, как между мерной стойкой и настилом открывается чёрная щель.

— Отходит от стены. Сейчас свободнее.

Мара подвела борт к длинной жерди, которую им подали сверху. Семён не привязал её, только упёр, удерживая расстояние. Первый человек сполз в лодку, ударился коленом и сразу схватился за ведро.

— Вычерпывай, — сказала Мара. — Под кормой.

Тот принялся выливать воду так яростно, будто хотел осушить реку.

Сверху подали конец раненому. Он смог обвязаться под руками, но сапог не выходил. Второй служебный работник сел рядом и потянул его ногу. Человек закричал.

Лев поднял фонарь.

— Не ногу! Сапог разрежьте!

— Нож короткий!

Мара швырнула свой. Нож ударился рукоятью о ящик и остался на досках. Работник подполз, подобрал его.

Площадка двинулась обратно.

Лев увидел это раньше остальных по стойке. Щель закрывалась.

— Отходим.

Семён поднял жердь. Мара отвела лодку на полкорпуса. Сверху заорали, чтобы не уходили.

— Здесь! — ответила она. — Режь сапог!

Лев лежал у носа и смотрел, как чужие пальцы пытаются удержать скользкую кожу. Он мог бы подняться, показать, где резать. Мог бы сказать, что держать лодку ещё несколько мгновений возможно. Но правая кисть пульсировала под повязкой, а вода у борта шла так, как должна была идти по приказу Мары, не по его желанию.

На площадке треснула доска.

Раненый освободился, оставив сапог в щели. Его подтянули к краю на верёвке. Мара снова подвела лодку. На этот раз четверо рук приняли человека сразу: Семён, спасённый работник и сам раненый, цеплявшийся за всё подряд.

Он навалился на Льва. Тот удержал фонарь над водой, прижал больную руку к груди и дал человеку сползти ему на ноги. Семён перехватил плечи и уложил вдоль дна.

Корма села ниже.

Вода пошла быстрее.

— Назад, — сказала Мара.

На площадке оставались двое.

Служащий с повреждённым плечом поднял фонарь, показывая, что понял. Другой схватился за свисающий конец, будто мог удержать им лодку.

— Отпусти! — крикнула Мара.

Он не отпускал.

Лев увидел белые костяшки и вспомнил собственное «не отпускай» на Сухом Рукаве. Человек наверху слышал уже не слова: лодка уходила, и вместе с ней уходила возможность жить.

— Мы возвращаемся! — сказал Лев. — Сейчас она утонет под всеми. Отпусти, чтобы вернулась!

Служащий ударил товарища свободной рукой по запястью. Конец упал в воду.

Лодка отошла.

На Кромке им светили сразу три фонаря. Работник, оставшийся на берегу, подвёл длинную доску к новому краю посадки. Дина проверила её ногой и велела не класть раненого на землю у воды.

Его приняли на одеяло. Босая нога была бледной и странно лёгкой на вид; Лев отвернулся, прежде чем успел решить, сломана ли она. Это должен был решать Савелий, которого послали звать с верхней улицы.

Спасённый работник выбрался следом и тут же начал спрашивать про товарищей.

— Двое там, — ответила Мара. — Мы видели.

Она не вышла из лодки. Семён вычерпывал воду, а её всё равно оставалось слишком много.

Дина опустилась на колени у борта.

— Ещё рейс?

— До уступа дойдёт. Обратно с двумя — не знаю.

Лев услышал, как вокруг стало тихо.

Мара посмотрела на ближний участок их пути.

— Можно снять крайнюю плавучую секцию? Малую, у подхода. На двух концах пустить впереди лодки. Если борт откроется, людям будет за что держаться.

Павел поднял голову.

— После этого участок до Средней не годен для прохода.

— Сейчас и так не годен. Подход ушёл.

— Вернуть её под движением мы не сможем.

Мара посмотрела на белый огонь.

Лев ждал, что Павел откажет. Ждал, что кто-нибудь скажет: это наша последняя часть, её делали два дня, люди вложили всё, что могли.

Дина встала.

— Ася.

Хозяйка бани подошла, выслушала объяснение и посмотрела на бывший купальный помост.

— Отцепляйте.

— Он уже общий вклад, — сказал Вешин, вернувшийся с верхнего поста. — Решение держателей.

— Тогда решайте. Я согласна.

Павел велел отсоединить именно крайнюю секцию, оставив основные основания и направляющие в покое. Сняли ограждение, отвели крепление, удержали дерево двумя концами. На это ушло несколько минут. Белый огонь за это время мигнул ещё дважды.

Лев снова сел в лодку.

— Ты остаёшься, — сказала Мара.

— Стойку кто будет смотреть?

Она помолчала.

— Тогда на том же месте. Ни шагу.

Во второй раз вода была другой. У камней появились короткие стоячие волны. Плавучая секция тянулась перед лодкой косо, не желая идти по выбранному пути. Семён управлял её концом, Мара вела «Сороку», а Лев считал белые полосы у стены и старался не думать о том, сколько воды уже под его сапогами.

За уступом показался ещё один фонарь.

Сначала Лев решил, что это отражение. Потом увидел нос широкой лодки и человека, стоявшего у длинного весла.

— Корней! — крикнул Семён.

Тот не ответил: был слишком далеко. Он вёл служебную лодку с севера, вдоль открытого участка. Вешин успел дать сигнал на пост; Корней шёл обратно после выгрузки людей и увидел белые вспышки ещё до сообщения. Теперь обе лодки оказались у площадки с разных сторон.

Мара подняла фонарь: показала малую секцию, затем оставшихся людей. Корней изменил ход, обходя торчащее железо.

Площадка начала разворачиваться.

Лев увидел, как мерная стойка уходит за ящики. Теперь она не помогала. Уступ больше не скользил вдоль стены — внешний край поворачивался на одной уцелевшей связи.

— Не к борту! — крикнул он наверх. — На дерево перед нами!

Работник, который прежде держал конец, прыгнул первым. Упал на колени, секция ушла под ним и всплыла, окатив его до пояса. Служащий с больным плечом не прыгал. Он спустился на живот, висел несколько мгновений на одной руке и сорвался, когда настил повернулся ещё немного.

Семён выбрал конец. Плавучую секцию понесло к лодке.

Лев увидел над водой голову, потом ладонь на мокром дереве. Человек держался.

«Сороку» ударило снизу.

Звук был короткий, будто раскололи полено.

Мара выругалась и легла на весло всем телом. Нос отвернул от торчащей полосы, но кормовой шов открылся. Вода хлынула под лавку.

— Корней! Принимай с помоста! — крикнула она.

Широкая лодка подошла с дальней стороны. Служащего втянули первым. Второй перелез сам. Корней махнул, показывая, что оба у него.

Семён уже хотел потянуть секцию обратно, но Мара приказала бросить конец.

— Нас прижмёт!

Он отпустил.

Половина бывшего купального помоста ушла под поворачивающийся край площадки. Дерево хрустнуло. Новый канат натянулся поперёк воды, лопнул и исчез в темноте.

Лев почувствовал, как вода касается колен.

До Кромки оставалось слишком далеко. Мара повела лодку к ближайшему пологому месту под старой каменной стеной. Это был узкий галечный язык, который открывался на спаде воды и скоро мог снова скрыться. Она не спрашивала, удастся ли потом снять «Сороку». Выбрала берег, до которого ещё можно было дойти.

Нос заскрежетал по гальке.

— Вылезай, — сказала Мара Льву.

Он перелез через борт, опираясь левой рукой, и упал на колени. Семён выбрался следом, помог ему подняться. Мара осталась в лодке, пока вода не перестала подниматься над кормовой лавкой: на мели днище наконец легло.

Тогда она вышла.

Они стояли втроём возле «Сороки». Вода плескалась внутри так же свободно, как снаружи. Нос ещё смотрел вперёд, будто лодка собиралась продолжать путь.

Семён тихо сказал:

— Всех сняли.

Мара провела рукой по борту.

— Видела.

Корней подвёл свою лодку на длину жерди. На ней лежали двое спасённых, сидел гребец и оставалось достаточно места, чтобы принять троих с гальки. Он протянул конец.

Мара привязала «Сороку» к старому кольцу в стене — свободно, с запасом на подъём воды. Только после этого взяла чужую верёвку.

Лев не предложил ей руку. Он придержал фонарь так, чтобы она видела, куда ставить ногу.

На Кромку они вернулись на чужой лодке.

Дина встретила их у света. Она пересчитала вышедших, потом посмотрела мимо, на пустую воду.

— Где?

— Под старой стеной, — ответила Мара. — На мели. Пока держится.

Дина молча подвинула ей сухую скамью.

Служащий с повреждённым плечом отказался идти к Савелию, пока не передаст сообщение. Его посадили возле Павла, укрыли и дали кружку.

— На уступе выдавали резерв, — сказал он. — Две направляющие сняли с закрытого грузового хода. Одну увезли на водовод. Вторая осталась в верхнем каменном складе. Не в ящиках, которые упали. Внутри.

Лев посмотрел на Дину.

— Отпуск только по Таль, — добавил служащий. — Ключ у дежурного Выхода. Я не могу вам обещать.

Павел закрыл глаза, открыл снова и потребовал записать номер детали.

Мара сидела на скамье, держа кружку обеими руками. До лица от неё поднимался пар. Она не спросила, стоило ли спасение потерянной лодки и снятого куска дороги.

Лев тоже не спросил.

Он нашёл сухой лист для нового обращения.

Глава 29. Мера власти

Таль пришла сама.

Её привёз Корней, вернувшийся с докладом о спасённых. С ней были Липина, дежурный мастер Выхода и двое людей с закрытыми фонарями. Они высадились у верхней каменной лестницы и спустились к двору пешком.

Лев увидел сперва свет на стене, потом сапоги. Таль остановилась у трещины, пересекшей оконный угол, и посмотрела вверх. Дина указала, где можно стоять.

Никто не предложил гостье войти в мастерскую.

— Четверых приняли? — спросила Таль.

— Четверых, — ответил Вешин. — Двоих Савелий отправил наверх. Двое могут идти сами.

— Лодка Осеевой где?

Мара поднялась со скамьи.

— Осеева здесь. Лодка под старой стеной. Не на ходу.

Таль посмотрела на мокрую одежду, на кружку в её руках и не стала уточнять.

— Мне доложили о направляющей. Дежурный подтвердил номер. Она действительно не установлена, но уже назначена на второй обход водовода.

Павел сидел возле стола, укрыв ноги чужой курткой.

— Первый обход работает?

— Пока.

— Тогда второй — запас.

— Именно. Вы хотите забрать запас у городского водовода.

Лев подвинул лампу к карте. Его левая рука дрожала после лодки; он поставил лампу слишком резко, масло плеснулось на стекло.

— Нам нужен не только металл, — сказал он. — И не обещание, что всё получится, если дадите его. Посмотрите на полный запрос.

Таль сняла перчатки.

На листе стояли три вещи: резервная направляющая; два коротких плавучих грузовых помоста из верхнего склада, один для последней части пути, другой вместо потерянной секции; право разомкнуть местную старую связь Кромки с Выходом при сохранении городского основного удержания.

Последнюю строку Таль прочитала дважды.

— Право разомкнуть по чьей команде?

— По согласованному решению трёх держателей и руководителя работ, — ответил Павел. — После проверки вашего дежурного, что основной городской ход не зависит от этой ветви.

— А если я прикажу держать?

Дина положила ладонь на стол.

— Тогда мы должны знать об этом до того, как посадим новый узел.

За спиной Таль один из сопровождающих переступил с ноги на ногу. Лев услышал, как под его сапогом хрустнуло стекло от разбившейся лампы.

— Я могу принять работы в городской порядок, — сказала Таль. — Вы получите материалы, людей и доступ. К утру сооружение переходит под управление службы. Все команды через дежурного Выхода. Ответственность моя.

Вешин спросил:

— И при следующем сдвиге вы опять решите, что нижний конец можно отпустить вместе с берегом?

— При следующем сдвиге я буду учитывать состояние всего города.

— Сейчас мы за это состояние уже заплатили.

Таль посмотрела на него внимательно.

— Вы хотите особое право, потому что ваши люди спасли моих?

— Нет, — сказала Мара.

Она поставила кружку.

— Я хочу, чтобы вы не называли их вашими, когда надо выбрать, кого вытаскивать из воды. А про дорогу решайте по тому, выдержит она или нет.

Таль отвела взгляд первой. Не вниз — к пустому промежутку между помостами.

Павел развернул рядом две схемы. Старую городскую и свою. На обеих был Выход, но в разных пределах: на городской он выглядел одним узлом, на подробной разделялся на основной держатель набережной и боковое гнездо прежнего нижнего хода.

— Вот что нельзя трогать, — сказал он, касаясь основного держателя. — С этим никто не спорит. Вот что сейчас передаёт ход сюда. Если местную связь оставить жёсткой и добавить нашу, они начнут тянуть одно основание в разные положения. Поэтому работать под командой «держать всё» мы не можем.

Дежурный мастер наклонился ближе. Это был невысокий человек с обожжённым краем бороды. Лев видел его при дневном осмотре, но имени не запомнил.

— На месте перегородка старая, — сказал он. — Гнёзда раздельные, подкладка общая. Схема не показывает, что с ней сейчас.

— Значит, сперва смотрим подкладку, — ответил Павел.

— Она под нагрузкой.

— Через боковое окно. Без разбора. Если трещина зашла под основной держатель, отказываемся.

Таль посмотрела на Липину.

Та кивнула не сразу.

— Осмотреть можно. Решение о размыкании только после этого.

Лев перевёл дыхание. Они дошли до вопроса, на который можно было ответить, не обещая ни чужой гибели, ни чудесного спасения.

— Сколько времени? — спросила Таль.

Павел посмотрел на свои записи.

— На доставку и сборку полтора часа, если помосты того размера, который указан в складе. На проверку — столько, сколько потребуется. У нас нет права сократить её до красивого срока.

— К этому часу свободный диапазон может кончиться.

— Может.

Она провела пальцем по краю карты.

— Зачем тогда начинать?

Павел ответил спокойно:

— Потому что сейчас ещё не кончился. И потому что иначе вы не получите здесь другого пути ни к утру, ни после утра.

Липина попросила текущие показания всех трёх оснований. Кромка была перед ними. Последняя запись Выхода — у Вешина. Средняя стоянка осталась без наблюдателя после вывоза Семёна. Получить новое измерение можно было только рейсом Корнея.

— Я пойду, — сказала Мара.

— Ты мокрая, — заметила Дина.

— Дайте сухую куртку. Стоять у камня могу.

Лев хотел напомнить, что она только что потеряла лодку, будто это давало ему право запретить ей ещё одно решение. Он промолчал. Татьяна, вернувшаяся с верхнего дома на очередную смену возле Павла, принесла Маре старый полушубок.

Мара надела его и спросила Корнея, когда отходит.

Таль подняла руку.

— Сначала условия. Иначе опять начнём делать то, что ещё не согласовано.

Вешин открыл книгу.

Она диктовала медленно. Разрешить ограниченные работы для восстановления местного подхода и создания независимого прохода. Материалы выдать по описи, до окончательного решения городского совета оставить в безвозмездном временном пользовании. После завершения ночного режима — осмотр, расчёт действительных потерь и отдельное решение о собственности.

— Не из будущей платы жителей за каждый шаг, — сказал Вешин.

— Я этого не диктовала.

— Тогда запишем, что автоматического долга семей не возникает.

Таль согласилась.

Лев видел, как меняется её лицо с каждой новой строкой. Она привыкла отдавать приказ, который прочтут внизу и исполнят. Здесь приказ возвращался к ней вопросами. Это занимало драгоценное время. И всё-таки никто не мог просто сказать «потом разберёмся»: потом вода уже сделает выбор за них.

До конца ночного режима Таль оставалась ответственной за основной городской ход. Павел принимал руководство местной сборкой. Липина проверяла границу двух устройств. Держатели распоряжались своими остановами, не мешая городским командам вне местного пути. На размыкание требовались три подтверждения держателей и заключение Липиной о раздельности оснований; Таль давала разрешение заранее при выполнении этих условий.

— А если во время пробы возникнет опасность для набережной? — спросила она.

— Останов по общему красному, — сказал Павел. — У нас он есть для каждого. Назначьте своего наблюдателя у основной метки.

— Если ваш держатель не согласится?

Дина ответила:

— Остановить может один. Продолжить — только все. Это касается и вашего наблюдателя.

Дежурный мастер впервые распрямился.

— Так можно.

Таль посмотрела на него. Он не отвёл глаз.

— За мою метку отвечаю я, — добавил он. — Если поползёт, дам красный. Не буду искать вас по берегу.

Лев понял, что эта фраза стоила мастеру не меньше, чем им весь разговор.

Таль протянула руку за пером.

— До рассветного осмотра. Дальше новый порядок. И никто не ведёт по пути людей, пока он не принят.

— Да, — сказал Павел.

Она подписала.

Вешин дал перо Дине, потом Маре. Своё имя написал последним. Лев не подписывался как держатель или руководитель. В строке исполнителей ему оставили отдельное место с точным назначением: краткий приём у бокового гнезда, только после подготовки безопасного отвода.

Таль прочла эту строку.

— Ваша рука?

— Принимаю левой. Правая в работе не участвует.

— А последствия?

— Те же, что на Верхней. После этого я не управляю ничем и никуда не иду один.

Павел добавил это письменно.

Таль задержала перо над листом.

— Ратин, вы понимаете, что бумаги из складской конторы уже поступили ко мне?

Во дворе стало тише.

Лев посмотрел ей в лицо.

— Да.

— Там есть непроверенное объяснение смены.

— Оно так и обозначено.

— И решение, которое принималось при другом состоянии старой дороги.

— Отчёт приложен целиком.

Она перевела взгляд на Вешина, затем на Мару.

— Я не буду обсуждать это сейчас.

— И мы не просим обменивать, — сказала Мара. — Материалы на молчание или молчание на материалы.

Таль поставила последнюю подпись.

— Хорошо.

Лев не понял, относилось ли слово к условиям, к отказу от обмена или просто означало конец разговора. Сейчас этого было достаточно.

Работа началась с того, что двое людей Таль ушли обратно за носильщиками. В ночном наряде отдельно указали оплату вызванной смены из городских аварийных расходов. Вешин приложил её к общей книге: у товарищества не было денег нанять столько людей за свой счёт.

Не появилось ни готового моста, ни отряда, умеющего всё. Пришли шестеро взрослых со склада, двое плотников с верхнего двора и трое местных, которые согласились на новую оплачиваемую смену после объяснения риска. Дина распределила их по делам. Тех, кто впервые видел путевой камень, к нему не подпустили.

Корней сделал два рейса. На первом отвёз Мару к Средней, привёз её показания и осмотрел подход для грузовых помостов. На втором потянул сами помосты по воде. Железо доставили с Большого берега вдоль каменной кромки до Выхода; там работали городской мастер и Липина.

Лев ходил между столом и ближним основанием, отмечая, что прибыло и что уже поставлено. Правая рука ныла глубоко, но теперь он почти не замечал её: всё внимание уходило на то, чтобы не пропустить чужую усталость.

Павел ошибся в одной цифре.

Татьяна остановила чтение. Они пересчитали вместе, потом Павел отдал карандаш на десять минут и закрыл глаза. Никто не ждал, что он уснёт, но дыхание у него быстро стало ровным.

Дина в это время принимала замену потерянной секции. Городской помост оказался шире прежнего. Его нельзя было просто втиснуть в старые ограждения; край разметили заново, укоротили только ненужную наружную доску и перенесли стойку. Все эти мелочи требовали времени, которое вода продолжала отнимать.

Лев поднял взгляд на башню.

Ночь ещё не прошла половины, а ему казалось, что утро должно быть за ближайшей крышей.

Из верхней улицы пришли Сивец и Федя. Мальчишка нёс щипцы в чехле и маленькую деревянную модель. Сивец остановился у стола, прочёл новое разрешение и спросил Дину, действительно ли ученику предстоит работа у последнего гнезда.

— Если покажет отход без ошибки, — ответила она. — И если сам согласится. Он не держит камень, не принимает нагрузку и может отойти до начала.

— После начала?

— По команде тоже отходит. Для того и учим.

Сивец посмотрел на Федю.

— Слышал?

— Слышал.

— Про пломбу я тебе потом расскажу. Ты был прав, что спросил.

Мальчишка опустил глаза на чехол. Лев видел, как он сжал пальцы, но не стал вступать в разговор.

Сивец подписал допуск ученика к конкретной работе под надзором Дины и остался на береговом сигнальном посту вместо одного из уставших людей. Разрешение начальника не заменяло собственного ответа Феди; Дина спросила его отдельно, без остальных. Тот сказал «да» и тут же добавил, что не видит нижнего паза при нынешнем свете.

Лампу перенесли.

Это был первый полезный результат его согласия.

Когда Корней привёз заключение с Выхода, Павел уже снова сидел над листами. Трещина не заходила под основной городской держатель. Боковое гнездо оставалось доступным, общая подкладка цела. Но свободный край уходил быстрее, чем рассчитывали по вечернему отсчёту.

— Сколько осталось? — спросил Лев.

Павел показал на красную черту.

— До неё. Во времени не скажу.

Дина закрыла ящик с готовой вставкой. Внутри лежала часть короткого материнского ключа, которой Лев уже не мог пользоваться как инструментом. Теперь она могла стать частью дороги — или остаться дорогим обломком, если что-нибудь не сойдётся.

Таль стояла возле основного сигнального места. Она не командовала рабочими и не пыталась объяснять Дине металл. Один раз подняла красный фонарь, когда носильщик полез через рабочий ход с ящиком. Тот остановился, выругался и пошёл обходом.

Лев заметил, что никто не возразил против её останова.

К последней посадке всё подготовили без него. Его место оставалось пустым, обведённым мелом возле бокового гнезда Выхода.

Корней ждал у лодки.

Лев посмотрел на свой свёрток с ключами под навесом, потом оставил его там и пошёл к воде.

Глава 30. Семь — это семь

У Выхода пахло нагретым камнем.

Лев почувствовал запах ещё с лодки. В дневном осмотре здесь было сыро и холодно; теперь воздух под низкой аркой стоял неподвижно, а по железным краям бежали мелкие капли.

Основной городской держатель закрывали два кожуха. Боковое старое гнездо оставалось открытым. Между ними, на общей каменной подкладке, Липина провела белую черту.

— За неё ничего не кладём, — сказала она. — Ни ящик, ни колено, ни инструмент. Дежурный должен видеть основной край всё время.

Мастер с обожжённой бородой сидел возле своей метки. Когда они вошли, он поднял фонарь, осветил лица и снова повернул свет к стеклу.

У Льва за спиной остались два коротких пролёта, ещё не соединённых в действующую дорогу. На воде их удерживали вспомогательными концами, а людей подвозили лодкой. Пока старая ветвь оставалась жёсткой, новые части нельзя было заставлять следовать каждая своему берегу.

Федя прошёл к гнезду, поставил деревянную модель на сухую полку и присел.

— Тут свет опять сбоку, — сказал он.

Липина перенесла лампу.

— Так?

— Лучше. Тень от руки остаётся.

Дина сняла со стены маленький отражательный лист, который прежде прикрывал огонь от сквозняка, и поставила с другой стороны. Паз осветился ровнее.

Федя кивнул.

Лев не торопил его. Он видел этот паз весь вечер мысленно и теперь удивился, какой он маленький. Ради него подписывали листы, разбирали стены, вытаскивали людей из воды. А между краем вставки и железом оставалось пространство не шире ногтя.

Павел приехал следующим рейсом с Татьяной. Под аркой для него уже поставили низкий стул. Он сел, вытянул больную ногу так, чтобы никому не мешать, и потребовал последний отсчёт Средней стоянки.

Мара передала его через Корнея. Цифры были написаны на куске тонкой доски углём. Бумагу на ветру ей удерживать было неудобно.

Лев посмотрел на её почерк: короткие прямые штрихи, без лишнего нажима. Он вдруг очень захотел увидеть её саму. Убедиться, что она на каменном основании, в сухом полушубке, что не стоит по колено в воде возле своей лодки.

Он спросил Корнея.

— На месте, — ответил тот. — Ругается, что лампу ей низкую дали. Я подставил ящик.

Лев улыбнулся и только тогда заметил, как свело щёки.

Павел сверил доску с записью дежурного.

— Вставка пройдёт в положение приёма. После посадки остаётся запас на свободный выход. Отвод готов?

Дина подняла боковую крышку.

В пустом пазу не было ничего. Она провела по нему тонкой деревянной пластиной, вынула её, показала чистый край. Потом Федя на модели поставил вставку до половины и отвёл назад.

— Не назад, — сказал Лев.

Федя замер.

Лев почувствовал, как все посмотрели на него.

— Прости. На модели назад. Здесь — в боковой отвод. Я сказал неверно.

Дина повернула деревянную модель так же, как стоял настоящий узел.

— Ещё раз по месту.

Федя повторил. Теперь движение было вправо и вниз, куда вставка могла уйти без сопротивления, если камень перестанет принимать до завершения посадки. Она оставалась пойманной в корпусе и не могла ударить по пальцам.

Три раза получилось одинаково.

На четвёртый Дина сказала «стоп» раньше, чем он ожидал. Федя чуть дёрнул щипцы к себе, остановился и всё-таки отвёл вставку правильно.

— Вот это запомни, — сказала она. — Первое желание будет тянуть. Не тяни.

Лев смотрел на его пальцы и понимал, что не смог бы сделать этого сам. Даже со здоровой правой рукой. Он умел многие движения лучше Феди, но это конкретное движение мальчишка повторил за последние часы столько раз, сколько Лев не повторял никогда.

Сивец занял место у входа под арку. Ему предстояло передавать сигналы к верхнему окну, откуда видели Среднюю стоянку и Кромку. Для каждого ответа был свой знак; ни одна поднятая лампа не означала сразу согласие всех.

Дина уходила на Кромку после посадки. Пока она работала здесь, её основание оставалось на останове под наблюдением сменщика. Запуск без неё исключался. Вешин находился у бокового привода Выхода и слушал дежурного мастера; технические слова ещё приходилось переводить ему в действия.

— Красный увидел — не дожидаешься, пока тебе объяснят, чей, — говорил мастер. — Рычаг до белой риски. Дальше сам не тянешь.

Вешин показал движение на отключённой рукояти.

— До белой.

— Хорошо.

Слово прозвучало буднично. Лев зацепился за него, как за поручень.

Таль оставалась на верхней площадке у основного городского наблюдателя. Она могла остановить работу, но не стояла над Федей и не считала за него секунды. Липина ещё раз обошла узел, проверила, что никто не оставил на подкладке инструмент, и сняла свою лампу с красного положения.

— На установку готово. На размыкание ещё нет.

Павел повторил это вслух.

Лев опустился на колени возле камня.

Дина расстелила под ним сложенную грубую ткань. Рядом оставили свободное место, куда его можно было отвести после приёма. За спиной стоял Семён — без верёвки и без намерения держать Льва силой. Нужно было просто не дать ему удариться головой, когда положение тела перестанет совпадать с ощущением.

— Как считаешь? — спросила Дина.

— По сердцу. Вслух.

— Если голос пропадёт?

— Снимаешь ладонь сразу.

— Даже на втором?

— На любом.

Она положила руку ему на предплечье, выше запястья. Её пальцы были тёплыми и тяжёлыми.

— Самому отпускать не мешаю. На седьмом подниму в любом случае.

Лев посмотрел на Федю.

Мальчишка сидел напротив, щипцы лежали на ткани перед ним. Он не держал их заранее, чтобы рука не уставала. У чашки, в которую следовало положить инструмент после посадки, отколот край.

— Готов? — спросил Лев.

Федя посмотрел в паз.

— Нет.

Лев застыл.

— Что?

— Стружка на краю. Там, где будет отход.

Дина наклонилась. На тёмном железе лежала тонкая светлая полоска, почти неразличимая в отражённом свете. Она сняла её деревянной пластиной и проверила снова.

Никто не сказал, что из-за такой мелочи теряют время.

Федя взял щипцы, примерил движение без вставки и положил обратно.

— Теперь готов.

В груди у Льва стучало слишком часто. Он закрыл глаза, несколько раз вдохнул, но сердце не замедлилось. Семь ударов сегодня будут короче семи ударов в тихой мастерской. Дар этого не учитывал. Он вообще ничего не учитывал.

— Быстрое сердце, — сказал он Павлу.

Тот посмотрел на Федю.

— Тогда у нас меньше времени. Порядок тот же. Не успели — отвод.

Федя кивнул.

Лев положил голую левую ладонь на камень.

Тепло вошло сразу, глубже кожи. Тело будто потянули в сторону, а ладонь оставили у гнезда.

— Один.

Плавающий край перестал уходить. Федя взял щипцы.

— Два.

Вставка вошла в широкую часть. Лев видел её, но чувствовал собственную руку где-то у пола.

— Три.

Щипцы повернулись. Металл коснулся направляющей без звука.

— Четыре.

Край подкладки словно поднялся Льву к лицу. Он не двигался за ним. Динины пальцы оставались на предплечье.

— Пять.

Вставка села. Федя разжал щипцы, не делая лишнего поворота.

— Шесть.

Инструмент звякнул в чашке. Дина закрыла удерживающую скобу.

— Семь.

Лев отнял ладонь. Дина подхватила её в том же движении.

Арка упала набок.

Он слышал воду над головой. Видел лампу у пола. Попытался упереться ногой в стену, но Семён уже держал его за плечи, не давая встать. Лев выругался: ему казалось, что его тащат вниз, в щель между берегами.

— Пол под тобой, — сказала Дина. — Ты лежишь. Голову не поднимай.

Он не поверил.

Потом почувствовал ткань щекой и удержался за это ощущение. Грубая нитка царапала кожу. Это было место. Маленькое, недостаточное для целого мира, но настоящее.

Кто-то сказал: «Сел».

Лев открыл глаза. Федя стоял возле чашки с щипцами. Обе руки у него были пусты. Он смотрел на Дину так, будто ждал, что она сейчас найдёт ошибку и велит всё повторить.

— Сел, — повторила Липина. — Положение верное. Руки убрать от корпуса.

Павел потребовал показания.

Лев попытался повернуться к нему и едва не вырвался из рук Семёна. Тот удержал крепче.

— Не надо, — сказал Лев.

— Отпустить?

Он хотел ответить «да», но пол опять пошёл стеной.

— Нет. Пока нет.

Это оказалось труднее, чем положить ладонь на камень.

Федя сел рядом на корточки.

— Я на пятом успел.

— Слышал.

— Можно было раньше отпустить?

Лев не сумел сразу ответить. Дина ответила за него:

— Скоба ещё была открыта. Мы сделали, как готовили. Теперь отойди, дай ему воздух.

Мальчишка послушался. На его лице не было торжества. Только удивление, что после сделанного мир продолжает шуметь и требовать следующей работы.

Лев лежал, пока Липина проверяла зазор. Она не называла путь спасённым. Смотрела, не ушла ли вставка, не закрыла ли свободный ход, не передалось ли новое положение основной городской метке.

У дежурного мастера фонарь оставался открытым.

— Основной без изменения, — сказал он.

— Боковой на удержании, — ответила Липина.

Сивец передал результат наверх. Из верхнего окна отправили его к Средней стоянке и Кромке. Ответы пришли не одновременно. Между ними Лев успел подумать, что Мара не видит сигнал, что её ящик под лампой опрокинулся, что каменная площадка тоже ушла.

Потом Сивец сказал:

— Средняя подтвердила. Держатель на месте.

Лев закрыл глаза.

Он не мог видеть Мару отсюда. Приходилось верить человеку, который видел её свет.

Савелий пришёл под арку с верхнего поста, куда привезли спасённых. Опустился возле Льва, спросил, где больно, и попросил назвать своё имя. Лев назвал, рассердившись на простоту вопроса.

— Хорошо. Теперь не доказывай, что можешь ходить.

— Мне к Павлу.

— Павел слышит отсюда.

Павел действительно ответил:

— Лежи. Дальше у тебя нет работы.

Лев попытался улыбнуться, но его затошнило. Савелий помог повернуться на бок. Воду дали позже, когда он снова смог спокойно дышать. Левой рукой он не попадал в кружку: видел край, а пальцы смыкались рядом. Татьяна поднесла кружку сама.

— Это пройдёт? — спросил Федя издалека.

Савелий не стал отвечать за будущее.

— Сегодня он один не ходит. Завтра посмотрим. И никакого второго приёма этой ночью.

— Второго не будет, — сказал Павел.

Лев услышал это и неожиданно испугался.

До этого запрет был известным пределом. Теперь он означал, что, если что-нибудь пойдёт не так, у него не останется даже последнего отчаянного действия. Нельзя будет снова сунуть руку, задержать, дожать, выиграть ещё мгновение. Всё, что он мог дать, уже лежало в узле и в собственном потерянном равновесии.

— Отвод не закрывайте, — сказал он.

Липина повернулась.

— Он открыт. Вставка может выйти при останове. Мы не заперли её твоей рукой навсегда.

Он кивнул слишком резко, и арка снова повернулась. Пришлось ждать, пока перестанет.

Дина собрала инструмент. Чашку с щипцами оставила возле Феди, чтобы он сам убедился, что ничего не забыл. Потом присела рядом со Львом.

— Я на Кромку. Там мой конец.

Он хотел попросить её остаться. Не из-за работы — просто её ладонь на предплечье оставалась единственным воспоминанием о прямом, неподвижном мире.

— Иди, — сказал он.

Она поправила ткань под его головой и ушла с Корнеем.

Лев слышал, как отходит лодка. Слышал, как Павел диктует следующий порядок. Слышал осторожные вопросы Вешина: какой знак означает готовность, какой — начало, где держать руку, если придётся остановить. Никто не говорил быстрее оттого, что вода торопилась.

Таль спустилась под арку ненадолго.

Липина показала ей основной отсчёт и положение вставки. Та проверила подпись дежурного, посмотрела на лежащего Льва и спросила Павла:

— Может отвечать на вопросы?

— На те, которые нельзя отложить.

Таль подошла ближе.

— Вы уверены, что приняли не основной держатель?

Лев открыл глаза.

— Ладонь была на боковом камне. Дина видела. Основной за чертой. Его я не касался.

Липина подтвердила.

Таль приняла ответ. Не похвалила и не поблагодарила — сейчас от неё требовалось другое. Она вернулась к верхнему наблюдателю, где ещё могла остановить общий шаг.

Федя принёс Льву свёрнутую куртку под голову.

— Ты тогда меня вытащил, — сказал он очень тихо.

— Мара вытащила.

— Я помню. Вы оба.

Он помолчал.

— Я сегодня не за это.

Лев посмотрел на него.

— Знаю.

Федя остался сидеть рядом. Не потому, что его назначили сторожить больного мастера: Лев видел, как мальчишка незаметно разжимает и сжимает пальцы, отпуская собственный страх.

Снаружи послышался голос Сивца:

— Кромка: держатель занял место. Средняя: готовность подтверждена. Выход, ответ.

Вешин поставил руку на рукоять и повторил свой номер.

Павел придвинул стул к столу.

Посадка была закончена. Теперь три человека должны были согласиться отпустить то, что до сих пор казалось единственной опорой.

Лев лежал рядом и не мог сделать это за них.

Глава 31. Свободный пролёт

Лев попросил поднять его так, чтобы видеть выход из-под арки.

Савелий разрешил только повернуться на бок. Семён подложил свёрнутый плащ за спину. В таком положении весь мир оставался наклонённым, но в нём появилось неподвижное пятно: белая черта на камне у самого лица.

Лев смотрел на неё, когда становилось хуже.

За чертой стояла нога стула Павла. Дальше — сапоги Вешина, край рукояти, лампа дежурного. Река виднелась узкой полосой между двумя людьми. Этого было мало. Приходилось слушать.

— Кромка: готова, — повторил Сивец у входа.

Пауза.

— Средняя: готова.

Вешин ответил своим голосом:

— Выход готов.

Павел не дал команду сразу.

— Люди с настилов?

Липина посмотрела на нижнюю площадку, затем на записанный обход. Каждый короткий участок осмотрели с двух сторон. Работники вышли на твёрдые основания, лодки отвели, груз сняли. Вспомогательные концы оставили свободными, чтобы они не стали незапланированной связью.

— Настилы пусты. Под ними никого. Лодки вне хода.

— Основной городской?

Дежурный мастер назвал показание.

С верхней площадки спустился ответ наблюдателя Таль. Он совпадал с местным в пределах отмеченного диапазона. Ничего не требовало останавливать работу прямо сейчас.

Павел положил ладонь на стол.

— Начинаем местный выход. Первая ступень. До отметки, не дальше. После каждого движения ждать подтверждения остальных.

Вешин перевёл рукоять.

Звук был тихий. Щёлкнула скоба, потом под камнем протянулся низкий скрип. Лев услышал его всем телом и непроизвольно прижал левую ладонь к груди.

Никто не потребовал от него держать.

Вешин остановил рукоять у белой риски, как учил мастер. Сивец отправил знак. Дальние ответы шли долго: сначала вспыхивало окно, потом Сивец ждал, снова поднимал свою лампу и только после этого называл полученное.

— Средняя — первая принята.

Пауза.

— Кромка — первая принята.

Павел записал время.

Вода за ногами Вешина изменила звук. Прежде она шуршала, как песок по дереву; теперь слышались отдельные всплески. Лев не знал, означает ли это хороший результат. Спрашивать о каждом звуке было бессмысленно. Он ждал цифр.

Липина назвала положение бокового гнезда. Мастер — основного. Последнее почти не изменилось.

— Вторая ступень, — сказал Павел.

Вешин не двинулся.

— Здесь, если отпущу до конца, обратно уже под нагрузкой не вернуть?

— Сразу не вернуть, — ответил Павел. — Сначала придётся остановить все три и вывести в новое положение.

— А городская связь?

— Перестанет тянуть Кромку.

Вешин стоял, не отрывая руки от железа.

Лев видел только его сапоги, но по ним было понятно, что он подался назад. Человек, всю жизнь записывавший чужие расходы, оказался перед действием, которое нельзя исправить новой строкой. Внизу ждали люди, и он не мог прикрыться тем, что подпись поставили другие.

Павел не торопил.

Сверху донёсся голос Таль:

— Основной позволяет. Условия разрешения соблюдены.

Это не было приказом Вешину. Она только сняла ту часть сомнения, за которую отвечала сама.

Он спросил ещё раз:

— Дина и Мара согласны на полное?

Сивец передал отдельный запрос. Лев закрыл глаза и считал не удары сердца, а паузы между далёкими ответами. Теперь ничто не ускорялось от его счёта.

— Средняя: согласна.

— Кромка: согласна.

Вешин выдохнул.

— Тогда Выход согласен.

Рукоять пошла дальше.

Старая ветвь отпустила с таким звуком, будто под водой оторвали от стены тяжёлую мокрую ткань. Не было вспышки. Ничего не взлетело. За сапогами Вешина медленно прополз край настила и остановился под другим углом.

Липина подняла руку, требуя тишины.

Сивец смотрел в окно.

— Кромка — красный!

Павел сразу повторил:

— Общий останов.

Вешин перевёл рукоять к белой риске. Основной мастер поднял свой фонарь, не касаясь городского держателя. Сивец передал останов Средней.

Лев попытался сесть.

Семён удержал плащ у его плеча.

— Лежи.

— Что там?

Никто ещё не знал.

Между началом останова и подтверждением Дины прошло, наверное, полминуты. Льву показалось, что успели состариться люди под аркой. Он слышал, как Федя переставляет чашку с инструментом, как дежурный дышит через нос, как где-то капает с железа вода.

— Кромка остановлена. Средняя остановлена, — сказал Сивец наконец.

Павел попросил причину.

Она не помещалась в простые знаки. С Кромки передали только: препятствие у ближнего хода, люди не пострадали. За подробностями послали Корнея. Его лодка шла вне пути, а под аркой оставалось ждать, удерживая промежуточное положение.

Лев увидел, что боковая метка медленно подползает к краю допуска.

Ему хотелось сказать: отпустите ещё немного, иначе зажмёт. Он даже открыл рот. Потом посмотрел на пустую левую ладонь и вспомнил, что не видит Кромку. Там могло лежать дерево, мог стоять человек, могло закусить чужую руку. Он видел только удобную для себя половину.

— Павел, запас уменьшается? — спросил он.

— Вижу. Ещё можно ждать.

Лев закрыл рот.

Корней привёз доску с короткой запиской Дины. Под направляющую попал кусок расколотого бруса из обвалившейся подсыпки. В начале движения он лежал ниже в воде, потом всплыл и повернулся поперёк свободного хода. Дина заметила сопротивление раньше красной отметки и остановила. Никто не полез вытаскивать руками. Требовалось приподнять свободную наружную доску, подать крюк с сухого края и вывести брус в сторону.

— Можно при текущем положении? — спросила Липина.

Павел сопоставил цифры с запиской.

— Если у них остаётся нижний зазор. Она пишет — остаётся.

— Тогда под её ответственностью, без людей на плавающей части, — сказала Липина. — И весь ход стоит до повторного осмотра.

Корней пошёл обратно.

Таль спустилась на две ступени.

— Основная метка начала уходить. Пока в пределах. Сколько ещё?

— До ответа Кромки. Если пересечёт ваш предел, останов прекращаем отказом, вставку уводим. Путь не запускаем, — ответил Павел.

Лев посмотрел на него снизу.

Отказ после всего. После разрушенной лодки, руки, ночной сборки, семи ударов. Павел произнёс это так же ясно, как первую команду.

Таль осталась на ступени. Лев не мог видеть её лицо, только руку на каменном поручне.

— Принято, — сказала она.

Федя подошёл к боковому отводу и проверил, свободен ли он. Не дотронулся до вставки, только посмотрел. Чашку со щипцами поставил ближе.

Лев отвернулся к белой черте на полу.

Он не хотел смотреть на возможность неудачи. Но было лучше, что Федя смотрит.

Сивец поднял лампу.

— Кромка: препятствие снято. Осмотр окончен. На продолжение согласна.

Павел поднял ладонь, не давая никому двигаться раньше времени.

— Средняя заново. Выход заново. Основной городской заново.

Ответы собрали ещё раз. Последним пришёл верхний городской: метка оставалась в пределах. Таль лично подтвердила это голосом с лестницы.

— Продолжить до свободного положения, — сказал Павел.

Вешин перевёл рукоять.

Лев увидел, как по наружному краю проходит светлая доска. За ней — тёмный зазор. Потом поручень. Всё двигалось медленно, без человека, который мог бы подтолкнуть или придержать.

Камни держали отношения своих берегов. Вода держала дерево. Между ними оставалось пустое место, которое так долго казалось Льву недостатком чертежа.

Теперь именно оно позволяло дороге двигаться.

Боковая метка остановилась.

Основной городской мастер назвал свою цифру. Она тоже перестала уходить.

— Средняя: свободный ход принят, — сказал Сивец.

Он ждал, глядя в окно.

— Кромка: свободный ход принят.

Липина наклонилась к гнезду, посмотрела с одной стороны, потом с другой. Выпрямилась, растёрла затёкшую шею и попросила лампу ниже.

Никто не спрашивал, зачем ещё.

Она проверила край вставки и положение старой разомкнутой ветви. Между её концами оставался ясно видимый промежуток. Прежний городский зажим больше не тащил нижний берег за собой.

— Разделено, — сказала Липина.

Павел записал.

Вешин убрал руку с рукояти, посмотрел на ладонь и вытер её о пальто. Она оставила мокрый след.

— Всё? — спросил он.

— Теперь ждём движение, — ответил Павел.

Пришлось ждать.

Не красивого мгновения, а следующей волны сдвига, которая могла доказать, что они только придумали работающий путь. Люди стояли молча. Сивец менял заслонку, подтверждая, что связь сохраняется. Федя сел возле Льва, но щипцы оставил у отвода.

Новая волна пришла, когда у дежурного мастера кончилось масло в маленьком фонаре. Он успел заменить его большой лампой и сказал почти сердито:

— Пошло.

Под аркой затянулся скрип. Дальний поручень сместился и остановился. Вода поднялась к нижней кромке, затем ушла. Лев видел только кусок пути, но этот кусок не ломался. Он двигался в предусмотренном месте.

Павел называл отметки, Липина повторяла. Ответы Кромки и Средней пришли с обычными задержками. Никакого красного.

Вторая волна оказалась слабее.

На третьей Дина передала уточнённый край свободного хода. Запас уменьшился, но не исчерпался. Павел вписал его и впервые за ночь отложил карандаш не потому, что Татьяна заставила отдыхать.

— Держится, — сказал он.

Никто не закричал.

Семён сел прямо на камень и наклонил голову. Вешин отвернулся к стене. Федя втянул воздух, как перед нырком, и вдруг рассмеялся — коротко, смущённо. Лев хотел смеяться вместе с ним, но вместо этого закрыл лицо здоровой ладонью.

Ладонь легла мимо глаз, на щёку.

Он оставил её там.

Липина разрешила осмотр настила по одному после проверки подходов. Первым пошёл городской мастер, передав основную метку своему сменщику. Он нёс длинную рейку и не спешил. За каждым поворотом его фонарь исчезал, потом появлялся дальше, пока не дошёл до Средней стоянки.

Сивец сообщил, что Мара приняла его. Затем мастер прошёл второй участок до Кромки.

Впервые за эту ночь свет достиг другого берега по дороге.

Лев увидел его только издали, в верхнем окне. Маленькую точку, которая могла означать что угодно для человека, не знавшего, сколько между ними пустого места.

Обратный осмотр занял ещё дольше. Проверяли ограждения, поднявшийся край подхода, свободные накладки. Один участок перил подтянули с твёрдого основания; в другом поставили дополнительную отметку, видимую при фонаре.

К тому времени темнота за аркой стала чуть менее плотной.

Липина продиктовала ограниченный порядок до дневного осмотра: одиночный проход под наблюдением, без телег и переноски тяжёлых вещей; интервалы назначает дежурный; при любом красном знаке новые люди на путь не выходят. Это ещё не была обычная городская улица. Но из Кромки теперь можно было выйти, не дожидаясь лодки и чужой очереди на переселение.

Таль подписала ночной акт и передала его Вешину.

— Рассветный осмотр — как договорились.

— Как договорились, — ответил он.

Она ушла к городскому посту, не забрав ключи местного управления.

Дина пришла по настилу сама, оставив своего обученного сменщика на останове до возвращения. За ней, с разрешённым промежутком, шла Мара. Лев увидел её в проёме арки: чужой полушубок, тёмные волосы у виска, пустые руки.

Она подошла и опустилась рядом.

— Дошла, — сказала она.

Лев посмотрел на её сапоги. На них была вода с их дороги.

— Вижу.

Она взяла его левую руку и положила себе на колено. Теперь ему не пришлось искать её на ощупь.

За спиной Мары Федя спросил, когда можно будет провести домой остальных.

Павел ответил:

— После света. Сначала увидим, что у нас получилось.

Лев закрыл глаза. На этот раз мир всё ещё качался, но ему больше не нужно было немедленно заставлять его стоять.

Глава 32. Утром по мосту

Утром дорога оказалась некрасивой.

Лев увидел её из открытого окна поста, куда его перенесли после ночной работы. На воде лежали доски разного цвета. Один поручень был выше другого. У Кромки новый помост выступал боком, а рядом торчал обломанный столб старого спуска. На Средней стоянке висела чужая куртка — кто-то ночью сушил её на стойке и забыл снять.

Лев смотрел долго.

Потом сказал:

— Надо убрать куртку. Закрывает знак.

Савелий, сидевший у стола, даже не поднял головы.

— Скажешь дежурному. Сам не пойдёшь.

Лев передал через Федю. Мальчишка вернулся через несколько минут и сообщил, что куртку уже сняли. Потом лёг на свободную скамью и заснул, не разуваясь.

Это было самым убедительным доказательством окончания ночи.

Лев попробовал встать, когда Савелий разрешил. Сначала сел, подождал. Пол оставался на месте, пока он смотрел на край стола. Стоило повернуть голову к окну, как тело решило, что нужно шагнуть вниз через край скамьи.

Савелий поддержал его за локоть.

— Сегодня с сопровождением. На лестницах за тебя держатся, а не ты за них. Руку правую не нагружать.

— Левая ведь цела.

— Тогда покажи, где край кружки, не глядя.

Лев протянул пальцы и попал в стол.

Спорить было не о чем.

О повреждённой правой кисти Савелий говорил отдельно. Боль после ночного удара усилилась, повязку заменили, тяжёлую работу запретили до нового осмотра. Про левую он не обещал срока. У одних после приёма положение возвращалось быстро, у других путалось долго. Лев сам знал это лучше многих и всё равно хотел услышать определённое число дней.

Не услышал.

До полудня путь принадлежал проверяющим.

Липина прошла его с Диной и двумя мастерами, останавливаясь у каждой подвижной части. Лев видел, как они наклоняются над накладками, возвращаются за рейкой, спорят у ближнего подхода. Один раз подняли красный. Оказалось, требовалось закрепить край ограждения, который ночью только временно подвязали. Пока работали, никого не пропускали.

На Большом берегу собралась небольшая очередь.

В ней стояли люди, которым нужно было домой за вещами, двое торговцев и женщина с пустой корзиной. Все смотрели на одинаковые движения мастеров с разными выражениями лиц. Торговцы нетерпеливо переступали. Женщина с корзиной стояла совершенно неподвижно.

Лев узнал Нелю, когда она повернулась к посту.

Она тоже увидела его и подошла к окну.

— Вы живой.

— Да.

— Яша спрашивал, мост уже настоящий или ещё ваш.

Лев улыбнулся.

— Пока проверяют, ещё наш. Потом будет общий.

Неля посмотрела на повязку.

— Нам вчера пришла записка. В верхний дом, где сестра живёт. От Вешина. Что путь собран, но ночью не идти. Я думала, кто-нибудь забудет нас предупредить.

— Он записал адреса.

— Записать и вспомнить — разное.

Она достала из корзины завёрнутый кусок хлеба и варёное яйцо.

— Сестра дала. Сказала: если не будет кого кормить, сама съешь.

Лев взял левой рукой, осторожно, глядя на пальцы.

— А где Яша?

— Спит. Всю ночь ждал, что вода придёт к сестре на второй этаж. Объясняли, что там другой берег. Он сказал: берега тоже ходят.

Неля не рассмеялась. Лев тоже.

— Дом ваш смотрели? — спросил он.

— Снаружи стоит. Внутрь пока нельзя, пока мастер не скажет. Я за одеялами, если разрешат. И не сегодня назад жить. Сестра сказала, ещё неделю можно.

— Хорошо.

Она, кажется, ожидала другого: что её начнут убеждать вернуться, раз ради них сделали дорогу. Лев увидел, как у неё опустились плечи.

— Я потом помогу, — сказала она. — Счета переписывать могу. Не сегодня.

— Потом договоришься с Вешиным.

Она оставила еду на подоконнике и вернулась в очередь.

К полудню принесли акт дневного осмотра. Тяжёлые грузы и телеги оставались под запретом до дополнительной проверки. Людей разрешили вести малыми группами, с промежутками и постоянным наблюдением за метками. Для больного в сопровождении двух помощников отдельно проверили участок и порядок перехода. На первом дежурстве стояли те, кто видел ночную сборку; новых сменщиков ещё предстояло учить.

Лев прочёл лист дважды. Не нашёл ни слова о вечной надёжности. Зато там было написано, что при текущем положении берегов путь пригоден для прохода.

Этого хватило.

Савва пришёл с Кромки первым из тех, кто шёл по делу. Нёс закрытую корзину. Дежурный хотел заглянуть внутрь, и пекарь сам поднял полотенце.

— Хлеб. Тяжёлого не спрятал.

От корзины шёл запах тёплой корки.

Савва увидел Льва у окна и протянул ему маленький кривой хлебец.

— Этот не продажный. Недостоял.

— Печь цела?

— Цела. Дрова мокрые, пристройка раскрыта, труба пока на месте. Печи только дай возможность работать, она всё остальное переждёт.

Он помолчал.

— Стену мне всё-таки вернёте.

— В книге есть.

— Я знаю. Напоминаю живому человеку.

Лев кивнул.

Савва пошёл к торговому ряду. Не произнёс речи о спасённом берегу, не обернулся на мост. Ему нужно было продать хлеб, пока он не остыл.

Лев смотрел ему вслед и чувствовал такую радость, что не мог съесть ни кусочка.

Позже Мара пришла за ним с Семёном.

Она была в собственной сухой одежде. На рукаве виднелась неровная штопка, которую Лев прежде не замечал. Под глазами залегли тени. Она сообщила, что «Сорока» осталась на мели, кольцо выдержало, корпус можно осмотреть на низкой воде. Потом протянула ему левый локоть.

— Домой?

— В мастерскую нельзя.

— Во двор. Там солнце и стул. Дина уже выгнала оттуда троих, которые решили без неё починить стену.

Семён встал справа, готовый придержать за плечо. Повреждённую кисть Лев держал в перевязи. Когда они вышли из поста, открытое пространство на мгновение перевернулось; он остановился, глядя на свои сапоги.

Никто не сказал ему торопиться.

На первый помост он ступил после знака дежурного. Под ногой чуть подалось дерево. Тело попыталось угадать движение заранее и ошиблось. Мара удержала его локоть.

— Смотри на ближайшую доску.

Он смотрел.

На ней был тёмный сучок, похожий на маленькую рыбу. Следующая доска оказалась светлее, с двумя новыми гвоздями. На третьей сохранился круглый след от трубы — Асино дерево дошло и сюда после перестановки частей. Лев не смотрел на дальний берег. Доходил до каждой следующей доски.

В середине он услышал воду под собой и остановился.

— Плохо? — спросила Мара.

— Нет. Хочу послушать.

Она посмотрела на Семёна. Тот пожал плечами: остановка в обозначенном месте была разрешена, за ними никого не вели.

Вода билась о нижнюю поперечину. Помост качался отдельно от камня, на котором они оставили пост. Ни один берег не пытался сделать вид, что второй стоит на месте.

Лев выдохнул и пошёл дальше.

На Средней стоянке дверь пустого дома была распахнута. Внутри стоял стол, две скамьи и запас сухих фонарей. На стене висел лист с порядком сигналов. Чужую куртку сняли; вместо неё приколотили маленький навес, чтобы стекло не заливало дождём.

— Здесь кто будет ночью? — спросил Лев.

— По сменам, — ответила Мара. — Сегодня я и Корней, не вместе. Завтра ещё учим людей. Я сказала, что жить здесь навсегда не собираюсь.

— Конечно.

Она посмотрела на него, будто проверяя, не говорит ли он «конечно» только для приличия.

Лев не добавил ничего. Мара перестала искать вторую половину ответа.

У Кромки их встретил запах сырой глины.

Двор стал шире и ниже. Обломки подсыпки лежали в воде; старая нижняя ступень исчезла. На стене мастерской трещину обвели белым, рядом поставили подпорки. Дина вынесла верстак под навес, и он выглядел там странно маленьким.

Бочок спал на единственном сухом мешке.

Лев остановился, увидев кота.

— А я о нём не спросил.

— Он о тебе тоже, — сказала Дина. — Садись.

На столе лежала опись ущерба.

Не весь берег был цел. У Аси обрушилась нижняя труба и перекосился сруб пристройки. В двух домах нижнего ряда нельзя было ночевать до укрепления стен. Три семьи решили не возвращаться вовсе. Один складской работник оставался под наблюдением Савелия, второй ушёл с перевязанным плечом. Женщина, которую вывели через сломанную дверь, слышала хуже одним ухом; обещать ей скорое восстановление никто не взялся.

Лев читал и не пытался искать среди потерь доказательство, что они всё равно победили.

Потом дошёл до строки: «Погибших среди людей, выведенных с нижнего ряда и грузового уступа, по проверенным спискам нет».

Положил лист.

Дина поставила перед ним миску.

— Теперь ешь.

Там была горячая похлёбка, слишком солёная и густая. Лев ел левой рукой, медленно. Несколько раз пролил. Дина молча подложила ткань.

Павел пришёл после короткого сна. Татьяна вела его под руку, хотя он утверждал, что трости достаточно. Увидев Льва за миской, он сел напротив и попросил такую же.

Некоторое время они ели молча.

— Школа завтра? — спросил Лев.

— У Татьяниной сестры. Я до полудня буду спать. Потом пойду, если нога позволит.

— А метки?

Павел поднял глаза.

Лев выдохнул.

— Дежурные. Да.

— Дежурные, — согласился Павел.

На мосту появился человек с пустой тележкой. Его остановили у входа, объяснили запрет и предложили перенести небольшую часть товара вручную. Человек поворчал, оставил тележку возле стены и взял два свёртка.

Лев проводил его взглядом. Запрет работал без присутствия Льва у каждого конца.

К вечеру пришло сообщение от Руды. Брат записал под диктовку: нога болит, кровать скрипит, Семён должен забрать из общей кладовки сухую рубаху, а не ходить в той, что пахнет рекой. Ниже другой рукой было добавлено, что Руда просит оставить ему работу, которую можно делать сидя, когда Савелий разрешит.

Семён прочитал письмо и спрятал в карман, как дорогую вещь.

Мара ушла осматривать лодку вместе с плотником. Лев не стал проситься с ними. Он записал для неё один вопрос — сколько стоит вернуть корпус на воду — и отдал Дине, чтобы та передала позже. Никаких обещаний рядом с вопросом не было.

Солнце опустилось за Большой берег.

Лев сидел под навесом и смотрел, как люди идут по дороге. Немногие, с промежутками, под присмотром. Одни возвращались. Другие уходили. Женщина с корзиной остановилась на Средней стоянке и повернулась назад, будто проверяла, останется ли путь на месте, если перестать на него смотреть.

Путь остался.

Вешин принёс последнее письмо перед закрытием дневной книги. Городской совет назначал рассмотрение ночного акта, основания выбора схемы и обстоятельств Верхней переправы на двадцать третий день. Требовались держатели, представители службы и свидетели приёмки.

Лев прочёл дату.

— Пойдёшь? — спросила Дина.

— Пойду.

Он подвинул письмо под свою запись о самовольном опыте.

Чтобы взять оба листа.

Глава 33. Право на берег

На слушание Лев пришёл без инструмента.

Пять ключей лежали у Дины в запертом ящике. Деревянная рукоять короткого — рядом. В кармане у него были только две копии, кусок чистой ткани и хлеб, который Мара сунула ему перед выходом: заседание могло затянуться.

Она оказалась права.

В зале городского совета было жарко. Окна приоткрыли, но у каждого сидел человек, которому дуло, и створки всё время закрывали обратно. Вешин устроился за длинным столом с книгами. Дина поставила возле стены ящик с образцами креплений, хотя Лев говорил, что их никто не просил приносить.

— Если начнут объяснять, что мы сделали, покажу, — ответила она.

Мара села рядом со Львом. Он уже мог идти по ровному полу без помощи, если не поворачивал голову резко. На лестнице всё ещё держался за чужой локоть. Правая кисть оставалась в лёгкой перевязи; боль уменьшилась, но пальцы быстро уставали.

Павел пришёл после утренних занятий. Из кармана у него торчал огрызок мела. Он поздоровался с Таль, как здороваются с человеком, с которым вместе пережили ночь и теперь должны говорить о неприятном при свете.

Таль сидела напротив без служебной перевязи.

Председательствующая, сухая женщина с коротко подстриженными волосами, начала с перечня вопросов. Лев её не знал. Она назвала себя Еленой Ильиничной и сразу попросила всех пользоваться именами и должностями, а не словами «они» и «мы».

— Иначе к концу дня виноват будет весь берег, а отвечать некому.

Сперва говорили о дороге.

Липина представила дневной акт, затем записи четырёх суток. Путь оставался в пределах свободного хода, наблюдение велось непрерывно, две смены уже прошли обучение. Тяжёлое движение по-прежнему ограничивалось; для телег нужен отдельный порядок нагрузки и ремонта подходов. Это не мешало проходу людей и ручной переноске разрешённых грузов.

— Можно передать службе, — сказал один из членов совета. — Они всё равно держат Выход.

Вешин раскрыл книгу соглашений.

— Служба держит городской узел. Нижние основания находятся на частных и общих участках. Владельцы дали согласие на независимый путь и конкретные обязанности, а не на передачу дворов.

— Владельцы хотят пользоваться городским железом бесплатно?

Дина открыла ящик.

В нём лежал старый треснувший обломок связи, забракованный перед строительством. Она положила его на стол, затем рядом — список того, что купили, отдали и потеряли местные жители.

— Вот что у нас было без городского железа. Вот что стало с нашим. За всё, что взяли на ночь, готовы дать отчёт. Двор вам за это не продавали.

Елена Ильинична попросила не царапать стол железом и подложила лист.

Лев едва не улыбнулся. Даже здесь кто-то отвечал за стол, а не за судьбу всех берегов сразу.

Предложение товарищества читали долго. Вешин вычеркнул из раннего черновика положение, которое давало больший голос тем, кто внёс больше денег. Теперь каждый вступивший двор выбирал одного представителя, а держатели отвечали за свои основания независимо от размера вклада. Деньги и материалы учитывались отдельно; вернуть их можно было только из дохода после содержания, без обещанного срока и без права закрыть проход из-за спора о выплатах.

— Кто предложил такое ограничение? — спросили у него.

— Осеева. Потом согласовали все.

Мара пожала плечами.

— У кого большая лодка, тому легче вложить больше. Это не делает его умнее при красном сигнале.

Лев вспомнил её лодку на мели и перестал улыбаться.

Для местных жителей обычный пеший проход оставался свободным. Торговые перевозки после допуска груза должны были оплачивать содержание по открытому счёту, а не давать кому-то право на первенство. При нехватке денег товарищество обязано было сокращать разрешённую нагрузку, искать договоры или обращаться за помощью, но не скрывать отсутствие ремонта.

Город получал право осмотра и остановки при установленной опасности. Каждый такой останов нужно было записать с причиной, показаниями и условием возобновления. Превратить временное закрытие в переселение одним новым объявлением больше не получалось.

— Это свяжет руки службе, — сказал тот же член совета.

Липина посмотрела на него.

— Мне это даст основание открывать после устранения причины. Сейчас закрыть проще, чем объяснить, почему пора разрешить обратно.

Таль молчала до вопроса об основном Выходе. Тогда она потребовала оставить городскому наблюдателю независимый красный сигнал и запретить любые изменения подкладки без совместного осмотра.

Павел согласился.

— Это уже в ночном порядке. Переносим в постоянный.

Впервые за утро спор закончился без новой страницы.

Резервную направляющую и два помоста предложили закрепить за путём как городской вклад в общедоступный подход. Они оставались учтённым имуществом; товарищество принимало обслуживание и не могло продать их отдельно. При прекращении работы пути вопрос решал совет после уведомления владельцев оснований. Никакого скрытого денежного долга семей в решение не включили.

Лев ждал, когда его спросят, кому должна принадлежать дорога.

Не спросили.

Он понял, что это хорошо, только когда обсуждение почти закончилось.

Потом дошли до Верхней переправы.

Учётчик принёс подлинники. Пакет с пломбой вскрыли в том же порядке, что в складской конторе. В этот раз старший выездной смены присутствовал сам. Невысокий плотный мужчина говорил хрипло и всё время откашливался, будто не мог выговорить одну застрявшую фразу.

Он подтвердил объяснение. Акт подготовили до выдачи комплекта. Номер взяли с карточки. После монтажа проверили только наружное крепление. Утренний час не исправили, потому что лист уже ушёл на приёмку вместе с другими.

— Вы понимали, что подпись означает рабочую проверку? — спросила Елена Ильинична.

Мужчина посмотрел на стол.

— Понимал.

— Почему подписали?

— Решил, что временная схема уже проверена управлением. Мы только ставим.

Учётчик подвинул ему приказ с отдельным требованием проверить соседние основания.

Он не стал спорить, что читал его.

Сивец отвечал следующим. Не перекладывал свою часть на смену. Принял пломбу по наличию, вид оттиска не сверил, отдельный результат не запросил. После аварии сохранил предметы и выдал копии, но это не отменяло прежнего пропуска.

Федя сидел на задней скамье рядом с Татьяной. Когда назвали его наблюдение о возвратной карточке, он поднял голову. Его не вывели перед залом как маленького обвинителя. Попросили подтвердить, откуда он помнит номер и кому сообщил. Он ответил коротко и сел обратно.

Лев подумал, что мальчишка ещё несколько недель будет рассказывать эту историю всем знакомым — совсем иначе, с подробностями о мокром рукаве и испорченном почерке. Пусть рассказывает.

Таль признала подпись под приказом не закрывать проход до замещения. Признала, что извещение о задержке замещающего участка поступило в её канцелярию. Ложную строку приёмки, по её словам, она увидела только после запроса Льва; до этого опиралась на сводный доклад о завершении работ.

— Почему при задержке не запросили новый порядок? — спросила председательствующая.

— Считала временный держатель достаточным до общего режима.

— При отдельной непроведённой проверке?

— В сводке не было указано, что она не проведена.

— Но в вашем распоряжении она отложена.

Таль помолчала.

— Да. Я должна была снять противоречие. Не сняла.

Лев смотрел на её руки. Они лежали на столе спокойно. Ему хотелось услышать более сильные слова, но эти были точными.

Решение о мере личной ответственности сегодня не выносили. Совет передавал дело на отдельное разбирательство с подлинниками, показаниями и проверкой цепи приёмки. Зато основание для удержания платы Льву признали отпавшим: он выполнил порученную работу, а чужая комплектация и недостоверная приёмка не могли числиться его недоделкой. Восемнадцать марок уже были выплачены; второй раз их никто не присуждал.

Лев положил перед собой другую копию.

— Есть ещё мой опыт на Кромке. Самовольный. После него повреждён спуск.

Елена Ильинична подняла глаза.

— Он включён в местное дело. Хотите что-то добавить?

— Я по-прежнему должен Дине тридцать одну долю. И снятие вины по Верхней не должно возвращать мне руководство без проверки.

Дина шумно выдохнула через нос. Лев знал, что она не любит, когда её долг произносят так торжественно.

— Это разные дела, — сказала председательствующая. — Так и будет записано.

Никто не поблагодарил его за честность. Ему стало легче оттого, что она не потребовала отдельной награды.

Самый долгий спор начался вокруг переселения.

Вешин положил рядом прошлогодний отчёт и объявление. В одном были два варианта с разными затратами и последствиями. В другом — только неизбежное природное прекращение доступа.

Таль не отказалась от выбора общего удержания.

— Оно сохранило центральные дороги и водовод. Независимый ход нельзя было сделать на каждом нижнем участке за имеющееся время.

— Мы спрашиваем не почему не сделали везде, — сказала Мара. — Почему нам не сообщили, от чего отказываются именно здесь.

— Потому что частный сбор материалов не был готовым решением.

— Переселение тоже не было готовым. Люди стояли у закрытого коридора с вашими разрешениями.

Елена Ильинична попросила Белова назвать фактическое число вывезенных, оставшихся и не принятых в назначенный день. Он принёс свои списки и не стал защищать объявление. Северный довывоз удалось организовать, но первоначальный порядок действительно не соответствовал закрытию южного хода. Нескольким семьям пришлось менять место размещения уже на Большом берегу.

Неля, сидевшая у двери, встала и назвала своё имя. Рассказала без крика: куда их направили, где пришлось ждать, почему остались у сестры. Ни слова о том, какая она благодарная или неблагодарная.

Лев понял, что совет впервые слышит Кромку не как один недовольный голос.

К вечеру чрезвычайные полномочия по общему удержанию прекратили. Управление возвращалось к обычному порядку с обязательными местными актами. Таль не отстранили от всех дел и не объявили преступницей посреди зала. На время разбора спорные работы передали другому ответственному, а документы нельзя было изъять из дела без записи совета.

Решение о переселении Кромки отменили в той части, где оно исходило из отсутствия доступа. Повреждённые дома требовали отдельных осмотров; отмена общего решения не делала треснувшие стены безопасными. Уехавшие сохраняли свои права и могли выбирать, возвращаться ли им.

Вешин записывал так быстро, что дважды менял перо.

Отдельно рассмотрели затраты на ночное спасение. Корней подтвердил рейсы, четверо спасённых — обстоятельства. Потерянный канат и плавучую секцию внесли в общую опись. По «Сороке» имелся осмотр двух плотников: ремонт корпуса оценили в пять марок, без улучшений и замены целых частей.

Совет разрешил оплатить фактический ремонт в пределах этой суммы из аварийных расходов, после приёмки работы. Это не покрывало потерянные рейсы и не возвращало Маре восемь марок коридорного залога раньше срока.

Она перечитала строку о залоге.

— Хорошо, что написали отдельно, — сказала она. — Я не хочу через месяц объяснять, что это разные деньги.

Когда стали подписывать решение о товариществе, Лев ощутил усталость сильнее, чем ночью. Он не держал камень, не спасал людей — просто сидел и слушал, как каждое удобное общее слово разнимают на части.

Его спросили, согласен ли он стать постоянным руководителем работ на новом пути.

Он посмотрел на Павла.

Тот не подсказал.

— Постоянным — нет, — сказал Лев. — Могу брать отдельные работы после восстановления руки и проверки допуска. На срок и по назначению. С правом остальных остановить.

Вешин записал.

— А мастерская?

— С Диной договоримся. Она не приложение к дороге.

Дина впервые за день улыбнулась.

Последний лист обошёл стол. В нём было название товарищества, границы трёх оснований и право содержать независимый проход. Подписи держателей стояли рядом с городской печатью, а не под строкой передачи имущества службе.

Лев получил копию только после остальных.

На улице уже зажигали фонари. Таль вышла из здания раньше них и остановилась у лестницы, застёгивая куртку.

— Вы получили свой берег, — сказала она Льву.

Он посмотрел на Мару, Дину, Вешина с переполненной папкой.

— Возможность на нём остаться.

Таль приняла поправку без спора.

— Содержание дороже победы.

— Посчитаем, — ответила Мара.

Они пошли к Выходу. На лестнице Лев взял её под руку. На этот раз она не спрашивала, нужно ли поддержать.

Внизу горел фонарь местного дежурного. Рядом висел новый лист с порядком прохода, написанный крупными буквами. Кто-то уже оставил на его полях мокрый отпечаток пальца.

Вешин остановился перед входом, достал решение и посмотрел на печать при свете.

— Надо сделать ещё копии, — сказал он.

— Завтра, — ответила Дина.

Он хотел возразить, потом закрыл папку.

Домой они пошли по своему мосту.

Глава 34. Открытая мастерская

Гвоздь оказался длиннее, чем нужно.

Лев заметил это, когда Федя уже поднёс молоток к новой вывеске. Конец должен был выйти с другой стороны и торчать как раз там, где человек берётся за край доски.

— Подожди.

Федя опустил молоток.

Лев показал пальцем. Мальчишка проверил толщину, сходил за другим гвоздём и забил без лишнего размаха. Потом провёл ладонью по обратной стороне.

— Теперь?

— Теперь не цепляет.

На вывеске было написано: «Шест и Ратин. Починка, сборка, разметка». Ниже, меньшими буквами: «Сложные работы — после осмотра».

Последнюю строку предложила Дина. Лев сначала сказал, что она отпугнёт заказчиков. Дина ответила, что тех, кому осмотр мешает, можно отпугнуть заранее.

Старую вывеску не выбросили. Повесили внутри, возле двери, которую теперь открывали в другую сторону.

Стена мастерской ещё хранила след трещины. Её укрепили по заключению каменщика, часть кладки переложили, штукатурить до сухой погоды не стали. Под навесом оставили второй верстак: оказалось удобно принимать грязные вещи с улицы, не таща их к чистой работе.

Лев сидел за этим верстаком и разбирал шесть мест в старом свёртке.

Пять ключей легли в свои петли. На шестое он положил деревянную рукоять короткого. Её половинки держались вместе только узкой лентой. Рабочую часть ключа срезали, сердечник стал вставкой. Можно было изготовить новый инструмент с этой старой рукоятью, но прежний уже не вернулся бы.

Он потёр большим пальцем гладкий бок.

Мать держала эту рукоять так же, ближе к концу, если требовалось больше усилия. Лев помнил её пальцы лучше лица в некоторые дни — и сердился на себя за это. Теперь не сердился. Память выбирала то, чем они дольше всего занимались вместе.

Дина поставила рядом маленькую коробку.

— Для неё. Если не хочешь в свёртке возить.

Он посмотрел на пустую петлю.

— Пусть пока здесь.

Дина кивнула и забрала коробку под мелкие штифты. В мастерской любая вещь быстро находила работу, если её не объявляли священной.

С дороги донёсся голос дежурного. Просил не собираться на подвижной части. Люди разошлись без спора; кто-то засмеялся, что их теперь даже для разговора заставляют выбирать берег.

Путь работал уже одиннадцать дней.

Он не стал прямее и красивее. На одном участке заменили скользкую доску. У Средней стоянки сделали навес для сменщика. После отдельной грузовой проверки разрешили лёгкие ручные тележки по расписанию, а тяжёлые пока разворачивали к лодкам. Ночью проверяли фонари, утром — свободные зазоры. Вешин вывешивал расходы раз в три дня, и возле них спорили чаще, чем возле самой дороги.

Лев считал это хорошим признаком. Пока люди спорили о цене масла и числе дежурных, им не приходилось спрашивать, куда исчез их дом.

Дина принесла ему расчёт.

За последние дни он разобрал накладные, восстановил потерянные размеры по рабочим записям и подготовил две сметы на ремонт чужих спусков. За одну смету заказчик заплатил сразу, другую принял с условием уточнить материал. Дина рассчитала только сделанное и принятое: сорок долей.

Лев пересчитал деньги левой рукой, глядя на каждую монету.

Тридцать одну отложил обратно.

— За спуск.

— Вижу.

Она перечеркнула строку долга и поставила дату. Не вычла за испуг, за бессонную ночь или за то, что ей пришлось останавливать его опыт. Эти вещи нельзя было превратить в удобную сумму.

У Льва осталось девять долей.

Он положил их в карман и неожиданно почувствовал себя обеспеченным: впервые за много дней никто не имел на них более раннего права.

Его восемь марок, вложенные в пробу, оставались в книге товарищества вместе с другими вкладами. До возврата было далеко. Вешин честно написал: доход пока идёт на содержание и запас. Лев не просил поставить его первым и не притворялся, будто деньги ничего не значат. Они значили восемь марок. Просто теперь это была ясная договорённость, а не яма, в которой пропадает всякая будущая плата.

Федя закончил с вывеской и принёс модель гнезда.

— Сивец просил показать младшему ученику. Можно взять?

— Можно. Только не учи по нашей ночи, — сказала Дина. — Начни с обычного свободного хода.

— Я и собирался.

Она посмотрела на него.

Федя вздохнул.

— Ладно. Хотел сначала про вставку.

— Вот и начни с того, зачем она должна выходить.

Он убрал модель в сумку. Его по-прежнему ждали на службе, и приходить в мастерскую разрешалось только два раза в неделю после смены. После ночной работы Сивец дал ему отдельный отдых, но не объявил мастером. Федя возмущался меньше, чем Лев ожидал: теперь он знал, сколько всего ещё не умеет.

Перед уходом мальчишка проверил, не торчит ли второй гвоздь.

Мара появилась к полудню.

Она пришла по дороге, но со стороны воды доносился знакомый стук: плотник проверял кормовую лавку «Сороки». Лодку сняли с мели, вытащили на сухое место, заменили повреждённую часть обшивки и крепление у кормы. Ремонт приняли за пять марок, как было разрешено советом; деньги перечислили исполнителям по описи. Лишней новой краски в эту сумму не было, и на борту светлело свежее дерево.

Мара любила его меньше старого, но трогала чаще.

— Договор принёс? — спросила она Вешина, который вошёл следом.

Тот положил на верстак два листа.

Товариществу нужна была дежурная лодка: для осмотров, сменщиков Средней стоянки и помощи, если путь придётся закрыть. Случайно просить каждый раз уже не годилось. Три торговых двора внесли по четыре марки вперёд за согласованное обслуживание своих разрешённых перевозок. Из двенадцати восемь предлагали Маре авансом за два месяца определённых рейсов и дежурств. Остальные четыре оставались на текущие расходы пути. Сверх оговорённого объёма платили отдельно; чужие частные заказы она могла брать в свободное время.

Мара прочитала пункт о вызове ночью.

— Здесь «при необходимости». Чьей?

Вешин придвинулся.

— Дежурного держателя.

— Если просто масло кончилось, я не встаю. Если люди на воде — встаю. Напиши разницу.

Они переписали строку. Потом Мара вычеркнула право назначать другого лодочника без её согласия, если дело касается управления «Сорокой». Замену для дежурства можно было нанять, но садиться за её кормовое весло — только с её разрешения.

Лев молчал, пока она читала.

— Это не деньги за то, что я осталась? — спросила она наконец.

— За рейсы и готовность выйти, — ответил Вешин. — Сроки и число записаны. Не выйдешь по своей причине — перенос или расчёт остатка. Лодка твоя. В товарищество её не отдаёшь.

Она поставила подпись.

Восемь марок ушли к прежнему владельцу лодки в тот же день, до окончания срока последнего взноса. Он выдал расписку о полном расчёте, проверил серебро дважды и даже не спросил, как прошла ночь сдвига. Мара вернулась с бумагой под курткой и некоторое время стояла у верстака, не зная, куда её положить.

Лев подвинул сухую коробку.

— Здесь пусто.

Она рассмеялась.

— Уже нет.

Коридорный залог оставался в службе до следующего месяца. Его возврат был подтверждён отдельной записью, но денег ещё не выдали. Мара собиралась положить их в запас на лодку, а не считать заранее заработком. Два месяца работы она уже обещала за сегодняшний расчёт.

Это не делало её богатой.

Зато «Сорока» больше никому не принадлежала даже последней долей.

После полудня пришла Ася. Принесла список нужного для восстановления нижней части бани и сразу предупредила, что не просит делать бесплатно. Пока работала верхняя комната, воду носили неудобно, клиентов стало меньше. Она хотела понять, что можно вернуть до холодов, а что оставить на весну.

Дина разложила её лист. Лев взял карандаш левой рукой.

— Сначала осмотр, — сказала Ася, прочитав вывеску. — Я уже поняла.

Они договорились на завтра. Её вклад в путь оставался учтённым, но не превращал мастерскую в бесплатную пристройку к бане. Ася, выслушав, сказала, что так даже спокойнее: за понятную работу проще спросить.

Савва заглянул следом, принёс остатки пирогов из утренней партии и сообщил, что новая перегородка у дров готова. Плотники восстановили её на другом месте, за пределом свободного хода. Не такую широкую, как прежняя стена отца, зато сухую и с дверью, которая не упиралась в будущую дорогу.

— Я оставил один старый кирпич сверху, — сказал он. — Чтобы не вся заново.

Лев ответил, что обязательно посмотрит.

На этот раз это было обещание, которое можно выполнить обычной прогулкой.

Павел пришёл ближе к вечеру с Татьяной и двумя учениками. Дети несли маленькую разборную рамку. В ней три дощечки могли двигаться независимо, если не забивать одну лишнюю скобу.

— Это ты им дал? — спросил Лев.

— Они сами спросили, почему мост не прямой.

— И теперь знают?

Одна из девочек заявила, что прямой тоже можно, если берега хорошие.

Татьяна рассмеялась.

Павел велел отнести рамку на свободный край верстака и не трогать настоящие детали. Потом сел возле Льва. Несколько минут они смотрели, как Дина показывает детям, где у игрушки должно оставаться пустое место.

— Как голова? — спросил Павел.

— Резко повернусь — ведёт. По ровному лучше. На воду долго смотреть пока не могу.

— Савелий что говорит?

— Ждать и не проверять себя приёмом.

— Разумно.

Лев посмотрел на трость у Павлова колена.

— На Сухом Рукаве я всё время искал слова, которые сделают меньше.

Павел не ответил сразу.

— Меньше уже не будет.

— Знаю.

Улица шумела за открытой дверью. На мосту кого-то звали по имени. Рядом девочка доказывала Дине, что её скоба вовсе не лишняя, просто стоит пока неправильно.

— Приходи в воскресенье, — сказал Павел. — Татьяна велела пригласить. Без чертежей. Будем есть.

Лев повернулся к нему осторожно.

— Приду.

— И не опаздывай, как раньше.

— Постараюсь.

— Вот это уже знакомый ответ.

Павел улыбнулся краем рта. Не всё вернулось. Но перед Львом сидел человек, который согласился встретить его ещё раз без повестки, без аварии и без просьбы спасти чей-нибудь берег.

К закрытию мастерской Вешин принёс почту.

Две квитанции, спор о цене масла, письмо от Руды и длинный конверт с незнакомой печатью. Руда уже делал сидя простую сортировку крепежа у брата, по разрешению Савелия. Просил Семёна не продавать его старый крюк: вернётся, когда сможет. Письмо пахло табаком, хотя Руда утверждал, что брат не разрешает ему курить в комнате.

Незнакомый конверт был из дальнего поселения за восточными протоками. Там слышали о независимом ходе Кромки и спрашивали, берётся ли мастерская осмотреть три старые переправы, между которыми каждый сезон пропадал один сухопутный участок. Приложили рисунок, плату за предварительный ответ и честно написали, что точных измерений нет.

Лев развернул рисунок.

Пальцы сами потянулись к карандашу. На нём уже лежала маленькая деталь, которой дети прижимали бумагу.

Он убрал руку.

— Завтра прочтём вместе, — сказал он Дине.

— После бани.

— После осмотра бани.

— Вот именно.

Он сложил письмо и положил в ящик входящих. Не спрятал от других и не дал согласия за всех. Дальний путь мог подождать одну ночь.

Мара задержалась у двери.

— Я сегодня на воде до заката. Хочешь посидеть в лодке? У берега. Без работы.

Лев посмотрел на незаконченные записи.

— Хочу.

Они спустились к новому причалу медленно. На последней ступени Мара подставила локоть; он взял его без спора. «Сорока» лежала у длинного конца, кормовая доска светлела в вечернем солнце. На ней ещё не было краски, но вода внутрь не шла.

Мара помогла ему сесть на лавку и устроилась напротив.

— Имя не поменяешь? — спросил Лев.

— Опять?

— Теперь твоя до конца.

Она посмотрела на буквы у носа.

— Она и раньше была моя. Просто я была должна. Пусть остаётся.

Они сидели, не отдавая конец. Между берегами шли люди: двое с пустой корзиной, мужчина с разрешённой лёгкой тележкой, Неля с Яшей. Мальчик остановился у дежурного, показал что-то на воде. Дежурный наклонился, ответил и проводил их дальше.

Лев не слышал слов.

Ему больше не требовалось слышать каждое слово на дороге.

За спиной в мастерской стукнул молоток. Дина закрывала ставню, которую утром забыли подогнать. На Средней стоянке зажгли первый фонарь. Его свет стоял ровно, хотя вода под ним двигалась.

Мара протянула руку через узкий проход между лавками. Лев положил в неё свою левую ладонь, глядя, куда она ложится.

— Завтра работы много, — сказал он.

— Завтра и будет.

Он посмотрел на берег. Дверь мастерской оставалась открытой, пока Дина убирала инструмент. Над ней висела новая вывеска, а за ней лежали пять ключей, пустая петля и письмо с дальних проток.

Теперь сюда можно было вернуться.