Правитель Москвы
Глава 1
Темнота… Бездонная, всепоглощающая.
В какой-то момент сквозь этот мрак пробилось осознание: я есть.
Кто я?
…Великий Князь, брат Императора…
Генерал-губернатор Москвы…
Любящий супруг…
И…
Маг-некромант! Полукровка! Учёный…
Знания хлынули потоком, расцвечивая мой разум фейерверком воспоминаний, вихрем впечатлений, пробуждая дремлющую память и рождая ассоциации…
Я вспомнил свою жизнь, вернее, обе свои жизни.
Непохожие, словно два разных мира, две вселенные, разделённые пропастью. Казалось совместить их невозможно, будто они – антиподы, полные противоположности друг другу.
Один – принц, сын Императора, чья родословная протянулась сквозь века, до десятого колена.
Другой не знал даже имён своих бабушек и дедушек. Да и кто были его родители, оставалось для него вечной загадкой…
Один плыл по течению, не стремясь ни к чему, другой же всю свою сознательную жизнь алкал знаний и личного могущества.
Один был набожным и благочестивым, старался избегать грехов, а когда оступался, искренне каялся перед Богом и людьми, стремясь искупить свою вину.
Другой же – богохульник и развратник, свободный от моральных рамок и терзаний, не ведавший сожалений и открытый для любых телесных удовольствий.
Один был богат, никогда не голодал и не знал нужды. Другой же испытал лишения и голод сполна.
Один был молод телом и душой, но пресыщен жизнью и не видел в ней цели.
Другой же был стар, измучен годами, но любовь к жизни и жажда познания не покидали его. Ему всегда было интересно всё, и нынешняя ситуация, забросившая его в новый мир, в новое тело, воспринималась как увлекательное приключение.
И вот, эти две сущности сплелись воедино в одном теле, и оказалось, что столь разные качества, смешавшись по воле провидения, как разрозненные части мозаики, обрели целостность и гармонию.
Переосмысление двух прошлых жизней открывало мне мои обе биографии под совершенно новым углом. Вещи и события, казавшиеся обыденностью, вдруг становились принципиальными поворотами судьбы, точками отсчёта, поворотными моментами моей жизни.
Например, тот манускрипт по некромантии, что случайно оказался в студенческой библиотеке…
Или похотливый взгляд нового лакея и мои рефлексы, казавшиеся похороненными под десятилетиями благоденствия…
Но оставался один вопрос: где я сейчас нахожусь?
Ответ пришёл сам собой.
Я внутри себя, внутри своего магического средостения, опустошённого мною до дна.
Я внимательно осматривал пустые энергоканалы. Они напоминали серые, призрачные тенета. Если бы энергии в моём магическом ядре было больше, выброс мог бы и сжечь их, как факел сжигает паутину на каменных стенах.
А так – просто вычерпал досуха свой скудный запас.
«Ударить щитом во весь резерв – что может быть глупее! И вот теперь – магическая кома… Сколько времени потребуется моему организму, чтобы восстановить запас магической энергии – неизвестно. Да ещё и Паучиха может активизироваться… Кстати, где она?»
Печать Ллос обнаружилась быстро. В ней ещё теплилась искра магии. Видимо, у неё был собственный, крошечный резерв, поддерживающий существование этой мерзости, несмотря на катаклизмы с носителем. Сейчас она ещё сильнее напоминала паука, вцепившегося хелицерами в моё магическое ядро и обхватившего его конечностями, наматывая свою паутину на мой разум и душу.
Будто опутывая пойманную муху.
И эта мерзость подросла. Не сильно, но было ясно, что тварь сосёт силу из моего источника прямо сейчас: пульсация её свечения совпадала с моим сердцебиением, которое я отчётливо ощущал.
«Пиявка… Паразит…» – слова гнева и обиды жгли моё сердце. – «А ведь я даже немного жалел эту личинку богини!»
Чем дольше я наблюдал за этой одушевлённой печатью, тем сильнее бешенство душило меня!
Ярость и безысходность захлёстывали моё существо…
И понимание. Если я не уничтожу эту мерзость, она сожрёт меня, растворит в себе без остатка…
Все мысли и чувства отступили, остался лишь полыхающий чёрный огонь гнева и ненависти.
И я не выдержал.
Я вцепился в эту тварь всей силой своей измученной души и стал давить! Давить и давить!
Тварь задёргалась, замерцала, и под усиливающимся нажимом закричала!
Визг паука врезался в моё сознание, превращаясь в слова…
«Что ты делаешь, полукровка!? Ты же меня не убьёшь, не сможешь! Сам же сдохнешь, Студент!» – её мерзкий визг терзал мою душу, но мне было всё равно. Я не смогу жить, зная, что я – марионетка, одушевлённая кукла, что моя воля и мои побуждения – лишь отражение чужих желаний. И поэтому я усилил давление на одушевлённую печать богини.
Сжечь, уничтожить этого магического паразита!
«Стой! Ты сейчас и себя убьёшь!!!» – её визг сверлился в мой разум, но я не мог остановиться. Она меня задавит, подчинит и сожрёт.
А мне было наплевать, что будет со мной. Вся моя жизнь оказалась прожита под диктовку Паучихи.
Да, именно она заклеймила меня в детстве, именно она вела меня к познанию и совершенствованию в некромантии, она всю мою прошлую жизнь давила на меня ментально, уродуя мой характер и вылепливая из меня того, кем я стал. Садиста и убийцу, которому было всё равно, кого класть на алтарь.
Лишь в этом мире, после полной потери всего привычного, после того, как я смог взглянуть на себя через призму памяти этого Сергея, после того, как стал просеивать свои воспоминания, чтобы сохранить их в письменном виде, я понял, кем я стал, – послушной куклой в руках Хаоса, в руках Ллос…
Ей чуть-чуть не хватило для полного порабощения меня.
И сейчас, видя картину своей прошлой жизни, видя свою немощь перед этой тварью, я испытывал только гнев, ярость и отрешённость.
Ведь то, во что я превратился, не должно существовать.
С этим чувством я ещё сильнее сжал тисками воли печать богини Хаоса – Ллос.
И сквозь свою боль и визг Паучихи в меня вонзилась чужеродная мысль.
«Стой! Я принесу тебе клятву подчинения!»
В ответ я внутренне ухмыльнулся и усилил нажим, ведь осталось немного… Слышалось треньканье рвущихся энергоканалов, и каждую порванную струну своей магической сущности я сопровождал грустью и лёгкой ностальгией.
Но сожаления не было.
Ведь если я сейчас не решусь на уничтожение этого порождения Зла, то больше никогда не смогу этого сделать.
Ну, а то, что заодно и себя убиваю… Творец свидетель, скольких я уложил на алтарь и скольких отправил на перерождение, так что моя смерть – лишь малая часть того, что задолжал я Вселенной.
«Я принесу тебе полную клятву! Расскажу тебе все тайны Тьмы и Света!» И, понимая, что мои обещания ей безразличны, она решила зайти с другой стороны. «Себя не жалеешь, так хоть детей своих пожалей!»
Дети – это хорошо, но это явно очередная уловка. Так много тех, кто поддался на подобные речи слуг Ллос и остался навечно в её чертогах…
Но мне уже стало спокойно. Смерть не пугала меня, я встречался с Ней множество раз.
И под бормотание Паучихи, быстро произносившей слова древнего ритуала служения, я вырывал из себя последние лапки этой мерзости.
Вдруг меня затопила вспышка энергии, и я понял, что теперь не один…
«Вот и всё. Теперь ты мой полноценный хозяин. Доволен!? И теперь, если хочешь – убивай …»
В полной растерянности я замер и ошеломлённо застыл.
Печать-клятва служения, что произнесла Паучиха, настолько подчиняла слугу своему хозяину, что он буквально мог контролировать частоту сердцебиения своего добровольного раба.
И если для материальных существ в качестве активации печати обязательно требовалось устное подтверждение Господина, что он берёт на себя ответственность за нового слугу, то для духовных сущностей подобное не обязательно произносить сразу. Можно было подождать немного и понять, нужен ли тебе такой спутник на всю оставшуюся жизнь. А если этого не сделать, то узы, связывающие Хозяина и добровольного Раба, через некоторое время пропадут.
И по этой связи Господин полностью ощущает чувства и желания слуги. Полностью. Все. Желания.
И желание этой личинки богини было одно – выжить любой ценой.
И моё желание было созвучно ей, но в отличие от неё, у меня не было тысячелетий за спиной. Мой мизерный опыт подсказывал, что надо добить её, пока она слаба.
Но или малодушие, или дикое перенапряжение сказались на мне, и тот последний рывок, что нужен был для того, чтобы выдрать из себя эту дрянь, я не сделал.
И провалился в забытье…
Глава 2
Тик-так… тик-так…
Звук часов был громким и мерным. Временами в этот ритм вплетались и другие мелодии: цокот копыт по мостовой, карканье ворон, чья-то громкая ругань или хохот, а бывало, и подобострастный шёпот прислуги, и тишина…
И опять. Тик-так… тик-так…
За окнами дворца шумело раннее жаркое лето, но Ей было холодно… Изящные пальчики, сжимавшие молитвослов в теснённом кожаном переплёте, почти онемели.
Холод пробирался в неё. Он старался своими тисками сжать её сердце. И ей казалось, что весь мир начинает погружаться в холод. В мёртвое, холодное равнодушие… Будто на дно прозрачного горного озера, где вода чистая-чистая, но обжигающе ледяная, вырывающая последние капли тепла и надежды. И на самом дне этой ледяной бездны нет ничего живого, только призрачные силуэты… Она чувствовала, что кругом вода, кругом мираж, и нет вокруг ничего настоящего… Низ живота прострелило несильной болью. Ледяное оцепенение на миг спало, и она нежно погладила свой животик. Ещё не было видно самой беременности, но она уже чувствовала новую жизнь и с каждым днём всё отчётливее понимала, что не одна в этом мире. Это чувство разгоняло холодный дурман равнодушия и согревало её замёрзшее сердце.
Вот уже неделю она сидела у ложа своего супруга, своего любимого «Дон Кихота», и от падения в бездну отчаяния её удерживала только память о их ребёнке, что будто сам иногда напоминал своей молодой маме, что она теперь не одна в этом мире.
Её милый супруг лежал, и тихо усыхал. У него не было жара или судорог, он не стонал и не корчился. Просто тихо лежал с умиротворённым ликом. Будто мертвец… Только еле слышное дыхание выдавало в нём живого человека. Эти странные приступы летаргии, что стали посещать его, постоянно несли с собой какие-то изменения в их жизни. Но в этот раз его сон затянулся…
Неделя!
Она то плакала над ним, то молилась. Врачи молчали и только сыпали латинскими терминами, но разбудить Сергея не смогли. Священники пели молебны и читали молитвы, поливая всё кругом святой водой… Даже лейб-медик Григорий Антонович Захарьин – и тот не смог. И пощёчины, что в прошлый раз так были действенны, не помогли. Живот опять чуть дёрнуло. «Ну что ты, малыш мой любимый, не бойся. Проснётся наш папа и всё будет хорошо…» – тихо и ласково шептала Елизавета Фёдоровна, при этом обхватив себя руками, как бы обнимая своего будущего ребёнка. Тихий шорох отвлёк её, и, повернув голову на звук, она увидела, что пальцы супруга сжимаются и разжимаются, как будто что-то хватая или удерживая. Лицо его нахмурилось, на скулах появились желваки, и очень сильно участилось дыхание. Княгиня замерла, радость и страх охватили её одновременно! Множество эмоций в миг промелькнуло на лице Великого Князя, и он закричал! Громко и протяжно! Тело Сергея Александровича выгнулось дугой, ноги и руки стали конвульсивно дёргаться, звук, что издавало его горло, мало походил на человеческий, это был хриплый вой зверя!
Тут же дверь в княжеские покои с грохотом распахнулась, и спальня наполнилась людьми - врачи, что совещались за дверью, охрана опочивальни, любопытные слуги. На миг все застыли в оцепенении. Брат императора бился в припадке страшно, картина была такова, будто он дерётся с кем-то невидимым, сражаясь при этом за свою жизнь!
Тут один из докторов очнулся и стал громким голосом давать распоряжения:
– Не стоим, не стоим! Казачки, быстро в ноги Его Императорскому Высочеству бросились и держите его, чтоб он себе что-нибудь не повредил! Елизавета Фёдоровна, Вам нужно на время покинуть опочивальню! Да не стойте же! Быстрее! Быстрее!!!
Все засуетились, Сергея Александровича прижали к кровати, казачки буквально легли на его руки и ноги, но при этом казалось, что они с огромным трудом справляются и Великий Князь их вот-вот раскидает и скинет их с себя!
Елизавету Фёдоровну вежливо подхватили под локотки служители Асклепия, и буквально вынесли из спальни. Она не сопротивлялась, страх и беспокойство за мужа буквально сковали её. Прошло, наверное, не более пяти минут, и в спальне всё успокоилось, князь затих и как бы провалился в забытье. Казачкам разрешили отпустить пациента и, поблагодарив их, отправили опять на пост. Княгиня же, увидев, что охрана занимает опять свои положенные места, встала со стула, куда ранее была усажена заботливыми, но прямолинейными врачами, и вошла опять в спальню к мужу. Тот лежал тихо, и лицо его приняло прежнее спокойное выражение, хотя и было чуть покрыто испариной. Видя это, Елизавета Фёдоровна даже немного возмутилась, видите ли, всех переволновал, а теперь опять безмятежно спит себе! Но тут же пожурила себя за самолюбие.
Знакомство Элли и Сержа состоялось в Дармштадте. Она была маленькой, весёлой и непосредственной, Он же, был высоким, холодным и нескладным юношей. Они общались в большой компании детей монархов Европы, но так как Сергей был старше на семь лет - близко не сходились.
За многие века все семьи монархов были в тех или иных родственных взаимоотношениях друг с другом, вот и они с Серёжей были родственниками по крови друг другу. Он ей приходился двоюродным дядей. Пока они были в детском возрасте, всё общение сводилось к детским балам или совместным семейным прогулкам. Им было негде нормально познакомиться, да и, положа руку на сердце, Сергей был робким, застенчивым и малообщительным юношей, а её больше радовало одиночество или, если не удавалось скрыться, то она предпочитала общество подруг. Именно в то далёкое время, прячась в кустах жасмина, она и придумала себе принца-рыцаря, который бы очень походил на Дона Кихота Ламанчского: наивного и благородного, доброго и сильного, что будет с ней путешествовать и совершать подвиги в её честь! А Сергей Александрович ну никак в тот момент не походил на него…Да и не нравился он ей как мужчина, и в роли своего супруга она его совсем не видела! Его слишком высокий рост, костляво-мосластые ладони и, как ей при первой встрече показалось, непропорционально длинные руки. А его неживая высокомерная осанка?! Нет, конечно, в нём присутствовал некий шарм, впрочем, как и у всех Романовых. Он был по-своему красив, и его манеры были безупречны…
Но как же он был надменен!
И когда он приехал к бабушке Вики сватать будущую супругу, их общение совсем не задалось. Во время последней прогулки по парку Осборн-хаус, где и проживали на тот момент дармштадтские принцессы, Элли собиралась отказать этому «чванливому зазнайке», но он опередил её:
«Простите меня, дорогая Элла… Но из меня получится очень плохой муж. Я думаю, что вы обратили внимание на мою осанку? Мне кажется… да, что тут говорить! Мне прекрасно видно, как воспринимают мой облик. Мне говорили, что со стороны я кажусь отстранённым и высокомерным, но видит Бог, это не так! Дело в корсете, что я вынужден носить постоянно, иначе меня скручивает боль…» – его голос становился с каждым произнесённым словом всё тише, и, видимо, со звуком пропадала и смелость, всё же признаваться в своей слабости женщине, особенно той, чью руку и сердце хочешь получить, было для него, как и для любого другого мужчины, тяжело. А в глазах Эллы этот высокомерный болван как-то сам собой превращался в рыцаря – принца, что готов был защищать её честь и достоинство, даже от самого себя. Она ему ничего не ответила. Просто подошла и молча поцеловала в губы…
Это был именно тот поцелуй, что давал незримые крылья влюблённым… Они повенчались 3 июня 1884 года в Большой церкви Зимнего дворца. И, взяв её в жены, он всегда бережно и нежно к ней относился, буквально пылинки сдувал с неё. Да, Сергей Александрович был очень чопорный и неловкий, был слишком набожный и строгий. Но с ней он становился застенчивым, робким и нежным...
Медовый месяц они провели в Ильинском под Москвой, тогда она и узнала, что скорее всего у них никогда не будет детей. Это не сильно её огорчило, ведь есть огромное количество дел, которым может себя посвятить обеспеченная дама высшего общества. Только через несколько лет она поняла, в какую западню попала, и Элла решилась сменить веру, в тайне лелея мечту, что, может, этот шаг – её жертва будет угодна, и Господь вознаградит её даром материнства?
Но, конечно, родственникам, да и Сергею, она говорила, что нисколечко не тяготится своей «праздности» …
«Ведь разве мало тех, у кого много детей, а жизнь они свою тратят на разные глупости?..» - рассуждала Елизавета Фёдоровна, мысленно. Для неё, дармштадтской принцессы, всегда было непонятно, как можно всё своё время посвящать таким глупостям, как войны, балы и охота?! Особенно когда большинство твоих подданных неграмотны и живут в ужасной нищете?!
И после посещения Святой Земли решила полностью, насколько это будет возможно, посвятить себя благотворительности. Ей хотелось делать всё и сразу, множество идей и замыслов крутились у неё в голове, но милый супруг кротко и чуть застенчиво спросил, на каком языке она будет общаться с немощными и страждущим? Поняв, что это существенное препятствие, она занялась изучением русского языка со всей скрупулёзностью и дотошностью немецкой принцессы. И конечно, стала готовить себя к переходу в Православие. Она приняла Православие, это было чудесно и радостно, ведь всё, что ей было так ценно в этом Мире и в людях, что её окружали, всё было именно в этом ортодоксальном учении! Но потом всё полетело и закружилось, будто в сумасшедшем калейдоскопе… Император назначил Сергея генерал-губернатором в Москву, буквально отдав во владения этот древний город! А её супруг, хоть и был военным, но всё же он был отнюдь не политиком, но он же так загорелся этим назначением, что поехал занимать должность на месяц раньше! И вот в поезде, между двумя столицами, её супруг уснул крепким сном, а проснулся кто-то другой…
Конечно, после, всё стало становиться на свои места. Но множество мелочей указывало на то, что у её супруга появились новые и странных знания, да и он сам поменялся, стал взрослее и жёстче... А пророчества эти! Исцеления себя и других! И как итог, её беременность…
Она совсем не знала, что думать и как себя вести. Ведь он так изменился! Конечно, в лучшую сторону, но всё же это было резко и странно, чудесно и волшебно… И очень мистически таинственно… Но Элли была готова ему простить буквально всё, за те их радостные ночи, что теперь ей снятся, заставляя по временам беспричинно краснеть и смущаться. А теперь самый главный его подарок, она носила под сердцем… И когда она об этом вспоминала, то все остальные переживания уходили на второй план.
А об той страшной болезни, от которой умер её младший братик Фитти, она старательно не думала, она надеялась на дар исцеления своего супруга… И теперь, когда он лежал поражённый таинственным недугом, и это сборище врачей не может с этим ни чего поделать, она просто подошла и села на его кровать, и взяв при этом его тёплую и такую любимую руку в свои холодные ладони.
Его пальцы чуть напряглась и несильно сжались, сомкнувшись на её кисти. По телу Великого Князя пробежала дрожь, и она почувствовала, как Сергей дернулся всем телом, и глаза его распахнулись!
И в них, Елизавета Федоровна это ясно увидела пробежали маленькие чёрные паучки, но он раз другой сморгнул и тихим голосом прошептал, «Воды…»
И этот тихий голос будто прорвал плотину из боли, тяжких мыслей и всех переживаний, она упала на грудь супруга и зарыдала! Громко и некрасиво, всхлипывая и вскрикивая, а его ласковая рука легко легла на её плечи обнимая и защищая от всех бед…
13 июня 1891 года
Кремль. Николаевский дворец.
В этот раз моё пробуждение было более сумбурным.
Элли рыдала у меня на груди, а в спальни пребывало гораздо больше народа чем я привык видеть здесь.
Меня тихонько тормошили вопросами, и всё время пытались оторвать от меня плачущую супругу. Слабость была во всём теле, да и мысли были достаточно бессвязны, но при этом всё время не покидало ощущение какой-то неправильности, странное ощущение раздвоенности, как бы дополнительного потока мыслей и чувств…
Тут мой блуждающий взгляд упал на кресло, что стояло у окна. Как раз врачи что суетились у моей кровати отошли в сторонку видно придя к выводу, что рыдающая Елизавета Фёдоровна на моей груди не сотворит со мной ни чего страшного.
А в кресле сидела Паучиха собственной персоной, и она была в образе Королевы дроу.
Тёмная атласная кожа, чёрные как смоль волосы, убранные в сложно плетёные косы с серебряными нитями в них.
На руках она держала, будто какую-то кошку, большого паука серого и мохнатого, поглаживая его брюшко своими изящными тонкими пальчиками.
И да. Она была полностью нагая. Смотрела на меня своими красными глазами и улыбалась, в улыбке слегка оголяя ровные белоснежные зубки с явно выраженными острыми клыками…
Я мгновенно покрылся испариной страха.
«Вон пошла!» – мысленно прикрикнул я на эту голую мерзость.
«Как скажешь… господи-и-и-н», – произнесла она с улыбкой, и медленно стала растворятся в воздухе оставляя после себя только полупрозрачную улыбку, которая, повисев немного в воздухе, тоже растаяла.
А вот здоровенный паук не исчез, и как только силуэт его хозяйки стал таять, он плюхнулся на пол и быстро шевеля своими лапами, метнулся ко мне под кровать.
И само собой эту тварь никто кроме меня не видел…
Мне стоило огромно труда не выдать окружающим меня людям своё волнение.
Я отчётливо ощущал чувство удовлетворение, исходящее от Паучихи, ей понравилось такое развлечение, и мне было понятно, что она на этом не успокоится.
Прикрыл глаза. Показывая окружающим, что устал и буду спать.
Элли уже чуть успокоилась, ей дали платок и помогли подняться.
А меня посетило изумление. Сквозь неплотно прикрытые веки я наблюдал как поднимается с моего ложа супруга и видел две живые ауры в её чреве…
«Мальчик и девочка… вот же, Тóргова мать! А ведь эта недо-богиня знала, что моя супруга ждёт двойняшек!»
С этими мыслями провалился в свой внутренний мир.
И конечно там меня ожидала Ллос.
Она кружилась в соблазнительном танце, её волосы были расплетены и словно легчайший пеньюар покрывали нагое тело, и конечно я на миг задержал на ней взгляд… А может и чуть подольше…
Наконец скинул с себя оцепенение от этого зрелища.
– Успокойся! И прими натуральный вид! – строго проговорил я, при этом старательно отводя от неё свой взгляд.
– Как скажешь, господин. – певуче про журчал её голосок, и она тут же преобразилась в огромного паука.
– Так… эм… Да, так лучше. – с запинкой произнес я.
Рассматривая это страшилище, чувствовал, как дурман похоти отпускает меня.
Конечно Паучиха переиграла меня с этой клятвой, ведь как бы там не было, но она добилась своего, привязала меня к себе и осталась жива. А что такое для этого существа несколько столетий жизни разумного, её ждут тысячелетия! Да и клятва эта… Ведь её мораль и психика очень сильно отличаются от общечеловеческих или даже эльфийских, и то, что для неё хорошо и добро для меня может быть смертельной опасностью…
Но смерть теперь мне не нужна. Не сейчас, не после того как я явственно увидел ауры своих детей.
– Ответь мне, Паучиха. Ты воздействовала на моих детей каким-либо образом?
– Нет, господин. Ни словом, ни действием, ни желанием я не воздействовала на твоих детей. – проскрипел паук.
Но меня не отпускало подозрение. Диссонанс в поведении и утверждении этого чудовища говорил – что-то тут не чисто. Но она была под клятвой и соврать мне не смогла бы…
И решив переформулировать вопрос, проговорил.
– Скажи, на каких детей в этом мире Ты воздействовала?
Паук молчал. И чем больше он молчал, тем дольше во мне зрело подозрение.
– На детей Елизаветы Фёдоровны, дабы увеличить их предрасположенность к магии крови.
Бешенство и ярость стали заволакивать мне разум, но сейчас они мне не помощники, и я постарался отринуть от себя эти чувства…
«Значит она может влиять не только на меня, но и опосредованно на моё окружение… Тварь! … Ну что ж, будем работать с тем, что имеем. Но сначала доведём до логического конца наш договор, а то её вольные трактовки клятвы могут легко свести меня в могилу. Тем более, если она так легко врёт под рабской печатью то, значит всё приказы ей я должен отдавать, таким образом, чтоб трактовка их была однозначной и чёткой. Иначе Паучиха легко вернёт свою власть надомной», - так размышляя, разглядывал чудовище, что посилилось в моём разуме.
Сейчас, во внутреннем мире моей души, что был похож на мой старый ритуальный зал, этот огромный ощущался мною как, что-то естественное и родное. Мне были ясны его желания, хотя понять мысли мне не удавалось. Всё же передо мной находилось не простое животное, а разумная частичка первородного Хаоса…
Клятва, что произнесла Паучиха, мне была известна ещё со времён моей учёбы Академии. Её изучали как возможность принесения себя добровольной жертвой любому другому разумному существу и был там тонкий момент, как бы упущенный специально, если досконально не разбирать, а рассматривать как-бы поверхностно… У неё не было наказания за преступление клятвы! То бишь, если разумное существо разочаруется в своём хозяине, и сможет перебороть магическое принуждение своего гейса, то ему за это ничего не будет – клятва то добровольная!
И я бы ничего не смог с этим сделать, если бы в ней не было бы второй, подтверждающей части, которую, ради упражнения ума, разбирал в альма-матер и писал об этом казусе эссе!
Мои «рабские поводки» настроены по такому-же принципу, только у меня есть обязательный «якорь», что зацеплялся за любое сильное чувство или эмоцию, что преобладает у разумного в тот момент. И сам магический «ошейник» отслеживал все мысли носителя, побуждая и заставляя действовать только в интересах хозяина. Но из-за того, что моя поделка энергетически ёмкая, её видно при любом сканировании.
И это был, пожалуй, единственный у неё недостаток.
И сейчас я знал, как смогу удивить недо-богиню!
Рунный круг, да и остальные “подпорки” здесь, во внутреннем мире, мне были не нужны, всё нужное я формировал лишь усилием воли.
– Я принимаю клятву, тобою произнесённую. Мною принимается ответственность за твою жизнь и смерть, за твою радость и боль, за наказание и поощрение, за твои чувства и твои мысли! И если предашь меня или моих близких, или мои начинания, или мои наказания, то пусть тебя постигнет кара смерти и забвения.
В ответ Паучиха закричала! И крик её ненависти был такой силы, что меня буквально вынесло из внутреннего пространства в материальный мир.
Глава 3
13 июня 1891 года
Гатчина. Гатчинский дворец.
– Он пришел в себя, Ваше Императорское Величество! – с такими словами в кабинет Императора почти вбежал генерал-лейтенант охраны, Пётр Александрович Черевин. Это был один из очень немногих людей, кто мог зайти к Александру Третьему без доклада. А в некоторых моментах он обязан был и ночью побеспокоить своего шефа.
Сейчас же было начиналось время приёма, и вот-вот должны были появиться министры и те, кто был вызван по желанию Государя в Гатчину.
Время было чуть больше трёх пополудни, и по случаю жаркого и безоблачного дня окна были распахнуты, и солнце заливало своими тёплыми лучами небольшой кабинет, расположенный в мансарде Гатчинского дворца.
Император сидел за заваленным бумагами столом и что-то с усердием читал, параллельно делая заметки на полях документов, а иногда и прямо поперёк текста, своим размашистым почерком перечёркивая, а порой и просто грубыми словами объясняя всю глупость подавшего сию бумагу человека.
– Он… Это точно он? Как он себя чувствует? Да и в общем… эм… вменяем?.. – с раздражением и беспокойством проворчал самодержец, голос его был подобен шуму лавины в далёких горах, который вроде тебя не касается, но смятение в душе вызывает.
Ему явно не понравилось, что к нему ворвались без стука, но своему собутыльнику и по совместительству начальнику охраны его семьи он позволял многое. Правда, и требовал не меньше…
Сам Император был человеком очень практичного склада ума, хотя некоторые злоязыкие за его спиной шептали: «…туповат!»
Александру были чужды многие развлечения Высшего Света, подчас он просто не понимал их. «...На кой ляд надо тратить такие деньжищи на безвкусные по своей сути развлечения?!» – именно с такими словами он урезал в два раза бюджет императорских театров и балета.
А после подумал и обрезал от государственной кормушки всех родственников, что не являлись прямыми родственниками императорской семьи. Ну и чтоб никому не было обидно, всем остальным тоже уменьшил содержание почти в два раза.
Конечно, императору завуалированно угрожали и всячески стращали, мол, табакерок у нас много и геморроидальные колики могут случиться неожиданно. Но эти угрозы были мелочью по сравнению с экономией суммы, что превышала почти двадцать процентов бюджета всей Российской Империи.
И буря, что после разверзлась над Императором в виде недовольства родственников, была страшна! Многие поговаривали, что правление Александра Александровича вряд ли будет долгим. Но дед Саши, Николай Первый, хорошо выдрессировал аристократию, и как только начались брожения, тут же, будто хтоническое чудовище, стало просыпаться Третье отделение… Да, оно было упразднено, но архивы и кадры никуда не делись! И недовольные стали получать копии выписок из своих личных дел…
И сразу все замерли!
Оцепенение охватило всех «почти-заговорщиков», и многих из них потом приглашали в Гатчину пообщаться. Так сказать, по-родственному.
А всё общество, как почувствовало сильную руку на своём загривке, стало подобострастно рукоплескать! Они прославляли царя-реформатора! Громко кричали, что он «истинно потомок Великого Петра Алексеевича и в деяниях своих точно превзойдёт многих!»
Что де, кривда наткнулась на необоримую волю Императора Всероссийского и подчинилась ей – стала истинной правдой!
В общем, всё случилось, как и учил покойный дедушка «…в России понимают только силу кнута и топора!»
Конечно, некоторые лирические душевные порывы были свойственны и ему. Например, он любил играть на тромбоне, ну и коньяк с настойками разными – тоже очень любил… Раньше любил, но в последнее время охладел к спиртному.
Супругу и детей любил очень сильно. Пожалуй, это было его единственной серьёзной слабостью.
Ну и конечно же рыбалку.
Не было никого из Романовых, кто любил рыбную ловлю настолько самозабвенно и страстно, как Александр Александрович.
Он вставал по темноте, в три или четыре часа утра, и шёл к утренней зорьке на Белое озеро. Так называется самый большой водоём на территории Гатчинского дворца. Брал свои любимые бамбуковые удочки и рыбачил с берега или с лодки.
Это были моменты в жизни Императора, когда его душу посещали покой и безмятежность.
Его дети, да и все в большой Романовской семье знали это, и, когда им требовался совет отца или брата, они напрашивались с ним на рыбалку. Или по грибы, или просто покататься на лодке и погулять по лесу.
Ещё можно было напроситься на охоту, эту царскую забаву, но, как ни странно, Александр Александрович не любил убивать зверей. Конечно, он стрелял и попадал, но все знали, что охота воспринималась им больше как возможность неформально пообщаться и решить важные вопросы. Поэтому на охоту обязательно брался Наследник, ну и иногда супруга.
Конечно, оставался момент плотской интрижки, но Император был идеальным примером подкаблучника и верного семьянина. И семейное ложе хранил непоруганным, по крайней мере, не был ни разу на этом пойман. Из-за чего в Высшем Свете ходило множество слухов на тему того, что де, страной управляют изящные ручки «Минни». И держат они в этих ручках определённый орган…
Но все его родственные чувства заканчивались там, где начинались государственные дела.
Теперь, когда Сергей его «подлатал»… Ну ладно, надо отдать должное, буквально вылепил заново его тело. Александр с остервенением занялся делами своей державы, он и раньше посвящал им почти всё своё время. Но раньше, когда Император мог и с генералом своей охраны выпить, да и рыбалке он посвящал гораздо больше времени, многим казалось, что он попросту сбегал от государственных дел, да и от семейных тоже...
А теперь и то, и другое отошло на задний план.
Его буквально распирало от кипучей энергии, он пересматривал проекты и свои планы, ему стало понятно, куда подталкивает его окружение и что требуется совершить сейчас для будущего Державы.
Да и свои взгляды на многие вещи он решил пересмотреть. Конечно, не на основоположные – никакой «либерастии» он не признавал, а только те, что отвечали за техническое развитие России.
Например, проект транссибирской магистрали, которая должна была стать главным путепроводом Сибири, главной артерией, по которой, как кровь, должны потечь люди и различные товары. Которая свяжет в единый организм огромную Российскую Империю, что задыхалась от своей огромности и готовилась повторить судьбу несчастной Византийской Империи.
Ему постоянно твердили, что, мол, денег в бюджете нет, и надо брать в долю иностранцев. Мол, тогда и деньги будут и инженерное сопровождение будет качественным. Ну и, конечно, одна часть чиновников проталкивала французов, а вторая – немцев. Но и те, и другие жаждали получить доли в железной дороге, а этого Александр допустить никак не мог!
И поэтому пришлось закладывать одноколейный путь, что, конечно, уменьшило нагрузку на бюджет, но при этом несло много проблем в будущем.
Однако, почему-то все эти господа из коллегий умалчивали и вовсе не напоминали государю, что Николаевская железная дорога строилась выходцами из Соединённых Штатов Америки, а там чугунка развивается прекрасно!
А сегодня Наследник, Николай Александрович, находясь во Владивостоке, должен был участвовать в закладке первых рельс Великого Восточного Пути.
Именно об этом раздумывал Александр Александрович, когда в его кабинет ворвался с ошеломляющей новостью Черевин.
– Сергей очнулся?!
– Да, Ваше Величество! Очнулся, попросил воды и уснул. Елизавета Фёдоровна сильно волновалась, но позже пришла в чувство, немного попила бульону и съела чуть-чуть гусиного паштета… – докладывал Пётр Александрович, но был грубо перебит Государем.
– Запомни, генерал! Каждое движение! Нет! Каждый вздох Сергея должен быть учтён и записан!.. Более того, даже все люди, что в этот момент дышали с ним рядом, должны быть записаны и учтены! Ты меня понял, Пётр Александрович!?
Начальник охраны кивнул и заверил Императора, что всё понял и будет сделано как приказано.
– Да и вообще… - продолжил Александр Александрович. - Третье отделение пора возрождать… Но не в том виде, что было… – Император встал из-за стола и стал прохаживаться по кабинету, заложив руки за спину и чуть сутулясь, как свойственно всем высоким людям, находящимся в помещениях с невысокими потолками.
В кабинете на миг повисла тишина, разбавляемая грузной поступью владетеля Великой Державы. И в этой тишине внутри Черевина зарождалось мрачное удовлетворение, он давно ждал от своего Господина именно ЭТИ слова…
Нарушая раздумья Императора в дверь робко поскреблись и, приоткрыв створку, внутрь попытался просочится камердинер, но был остановлен сердитым рыком:
– Всех на потом. Пусть ждут! – и Александр Третий продолжил совершать своё безмолвное путешествие по кабинету.
Через минуту самодержец остановился у окна, застыв в молчаливом раздумье. Его могучая фигура была будто слеплена из всех тех вещей, которыми пытались наделить Олимпийских богов трусливые греки.
В солнечных лучах, льющихся из окна кабинета, он был подобен изваянию какого-то древнего богатыря, наделённого огромной физической силой и духовным могуществом.
Казалось, что даже воздух застыл в кабинете, боясь побеспокоить размышлявшего самодержца, только мерное тиканье больших напольных часов напоминало, что и над этим мгновением главенствует время.
Черевин стоял навытяжку, чувствуя, как холодные капли пота медленно сползают по его спине и как мундир всё больше и больше наполняется постыдной влагой...
Император же, оперевшись своими могучими кулаками в дубовый подоконник, смотрел вдаль – туда, где за парковыми деревьями виделась гладь воды, что казалась ему будто кусок неба, упавший в дикий лес…
«Господи! Дай ему разума и сил!» – с надеждой взмолился бывший начальник страшной «охранки»...
– Третье отделение... – прошептал Александр, и в его голосе проскрипела сталь. – Нужно нормальное отделение… Но не то жалкое подобие, что развалилось при отце. Нужен новый инструмент. Тихий. Острый. Беспощадный… – он резко развернулся, и Черевин невольно ещё сильнее вытянулся во фрунт. В глазах государя горел тот самый огонь власти и силы, что заставлял трепетать министров на заседаниях.
– Пётр Александрович, надеюсь, за десять лет ты не растерял кадры «охранки»? – с нажимом проговорил Александр Александрович.
– Ну... эм... прошло достаточно много времени, но, думаю, можно будет... – замялся тот.
– Собирай их, генерал! Всех тех, кто уцелел! Кто не спился и не повесился от тоски! – Александр ударил ладонью по подоконнику.
Секунду помолчал и продолжил:
– И найдите мне ответ или хотя бы причину, что привело к изменениям, которые произошли с Сергеем.
В дверь снова постучали, на этот раз более настойчиво. Раздался голос флигель-адъютанта:
– Ваше Величество, министр финансов Вышнеградский Иван Алексеевич осмеливается напомнить...
– Дьявол вас дери! Я что-то непонятно сказал!? – Император схватил со стола тяжёлый справочник и швырнул его в дверь, тот с грохотом врезался в неё и, упав, раскрылся.
Александр поморщился, его самого смущали вспышки гнева, что в последнее время стали навязчивыми спутниками его жизни...
Особенно, когда страдали не только люди, что вызывали эти его эмоции, но и ценные вещи, собственно, и окружавшие императорскую семью.
– Скажи ему!.. Нет, передай всем – сегодня приём отменяется! Пусть готовят доклады к утру! А теперь – вон!!! – голос Государя был подобен Иерихонской трубе, пробирал до самых пяток и слышен был, наверно, даже в самых дальних уголках дворца.
За дверью наступила мёртвая тишина. Александр тяжело дышал, его могучая грудь вздымалась под мундиром.
Черевин же замер соляным столбом. Он никоим образом не хотел привлекать гнев своего господина, но и праздновать «труса» он, боевой офицер, не привык. Даже перед Государем.
– Ваше Величество, позвольте предложить... – осторожно начал он.
– Молчи… – одёрнул его император, после же подошёл к столу, где лежала карта империи, углы которой были прижаты частями разбитых пресс-папье, что пострадали от прошлых вспышек гнева.
Положив руку на карту своей Великой Державы, пальцем стал медленно прослеживать линию железнодорожного пути на восток, к берегам Тихого океана, где сегодня находился его сын Ники.
– Коль так всё закручивается, посмотри сюда, Пётр Александрович.
Генерал подошёл и взглянул на карту.
– Эти прохвосты постоянно мне жалуются, что денег нет. Но мне важно сейчас узнать, сколько этот проект будет стоить, – постучал он согнутым пальцем по карте, где был изображён железнодорожный путь через всю Великую Державу, – если за него возьмутся Североамериканские Штаты.
Пётр Александрович скосил глаза на Императора, пытаясь донести до него мыслеобразы, которые, если расшифровать с матерного, будут звучать как: «А я-то тут причём? Я генерал охраны, твой собутыльник и боевой офицер, а не счетовод!»
– И попутно посмотри, нельзя ли их индейцев сманить к нам в Сибирь? Мы им землю там, кредиты, ну и ещё что-нибудь, а они нам военную службу на границах с Китаем?.. И не косись на меня так! Знаю, что не твоя это служба, но больше такие важные вещи мне доверить некому! Вся эта «камарилья» тянет на себя одеяло, попутно разворовывая казну так, что мне самому становится страшно! – с досадой и возмущением проговорил Александр Третий.
Черевин молчал, он смотрел на Государя и думал, как тому сказать о проблемах со здоровьем. Но поняв, что это бессмысленно, проговорил:
– Государь, выполню! Жизнь положу, но выполню!
– Отставить геройство! Пётр Александрович, вы мне нужны живым. Найдите людей и вперёд! Нам ещё много дел предстоит.
И Александр ободрительно хлопнул его по плечу:
– В Америку поедете официально, в ближайшее время. Причину придумаем. С собой возьмите подручных порасторопней, которые и должны навести мосты с индейцами. Надо будет, чтоб один из этих дикарей, что поразумней и пользуется авторитетом, скатался к нам и посмотрел всё своими глазами… – на миг он замолчал, тяжело буравя взглядом своего генерала. В молчании отвернулся и, сев за свой стол, взял небольшой лист бумаги и перо, быстрыми движеньями написав несколько строк, поставил подпись.
– Но сначала вы прокатитесь до Москвы, к моему брату. Посмотрите, как он, ну и отдадите ему это послание лично в руки. – Он сложил письмо в конверт и, запечатав его горячим воском, протянул генералу.
– Отправляйся сегодня в Москву, мой поезд под парами – сядешь в него. Отдашь Сергею письмо и возвращайся сразу обратно. Думаю, в конце следующей недели ты должен будешь отправиться в Америку. И не забудь о старых кадрах!
В полной растерянности приняв послание, генерал поднял глаза на Государя и с запинкой проговорил:
– Я Вас понял, Ваше Величество… Поеду, передам, вернусь… Но объясните мне, зачем нам эти дикари? Индейцы эти? Они же почти животные!? Они такие ужасы творят в поселениях? Скальпы... Ну и идолы их... Язычники же кровавые?
Александр с задумчивостью почесал бороду, он не знал, насколько предан ему его начальник охраны, и стоит ли ему доверять полностью свои планы, но, собственно, деваться было некуда и требовалось увеличивать число соратников. Правильно тогда говорил Сергей, надо иметь свою команду.
Император ещё раз удовлетворённо подумал, что правильно поступил, когда посадил за фальшивую стенку скорописца, который записывал всё, что произносилось во время пьянки с братом. Много тогда интересного нашлось в его словах…
Ведь, как бы Сергей ни был крепким на спиртное, но о некоторых своих мыслях проболтался…
– Ты прав, Пётр Александрович, язычники. Но хочу тебе напомнить про якутов, ну и прочие северные народы, что мы пытались привести под свою руку силой. Тогда это не получилось, и мы умылись кровью. А как мы стали их попросту ассимилировать своей культурой и верой, так дело и пошло. И приросла наша Держава землями. – Император на миг замолчал.
– А эти «колонисты» не понимают, что делают… И это хорошо! Мы заберём аборигенов к себе и вырастим тех, кто будет их истинно ненавидеть! Не нас, что дали им новый дом, а тех, кто отнял их исконный… Ну, а потом посмотрим… Может, и пригодятся нашей стране такие дикари…
Глава 4
16 июня 1891 года.
Москва. Кремль. Николаевский дворец.
– Сережа, но что нам тут делать? Здесь удушливый воздух, а в Ильинском необыкновенная свежесть и восхитительная атмосфера! А тут мы сидим запертые в каменном мешке! Вынуждены дышать городскими миазмами!..
Елизавета Фёдоровна изволила скандалить.
Она и раньше намекала мне на то, что пора бы переехать на дачу, в Ильинское. Но мои планы просто разрушились бы из-за этого. Меня и так подкосила моя эмоциональность и импульсивность.
Тот самоубийственный порыв обошёлся мне очень дорого. Ведь рвал я каналы без оглядки на будущее, и только демарш Паучихи с принятием на себя добровольного рабского поводка сбил меня с настроя и остановил самоубийственный порыв.
И вот теперь мне приходится кропотливо восстанавливать канал за каналом, нить за нитью, имея в распоряжении только внутренний резерв, что был в объёме с воробьиный клюв, а ещё и наполнялся он буквально по капле в час.
Конечно, была ещё эта недо-богиня, которая всё время нашептывала возможности быстро восстановиться, но уж больно они все были кровавы.
Да и жертв требовалось минимум пять…
И не здесь же мне чертить рунный жертвенный круг!
Воспользоваться накопителем архимандрита я тоже не мог. Ллос, тварь древняя, рассказала, что артефакты на основе крови мэллорнов очень быстро привязываются к носителю и для других становятся абсолютно бесполезны. Проще новый сделать.
По идее, можно слугу в рунный круг запихнуть, но тут возникают уже другие проблемы…
Тем более тут какое-то аномальное количество янтаря, и тратить раба, который прекрасно интегрирован в местное общество, ради амулета из достаточно дешёвого, по меркам этого мира, материала?..
Вообще, мы с ней быстро договорились.
Пообщались, так сказать, по-семейному. Паучиха теперь для меня стала даже ближе, чем кровные родственники. Между нами теперь образовался постоянный ментальный канал, по которому я могу полностью контролировать все мысли, все чувства, полностью весь спектр ощущений своего раба.
Также могу общаться и посылать прямые приказы. Могу полностью отключить этот канал или оставить поток только для одностороннего общения.
Ситуация, что между нами, уникальна и одновременно полностью абсурдна.
Ведь по сути своей Ллос, а точнее, этот ныне самостоятельный «аватар» (по её словам), который со временем полностью станет индивидуальным и будет неподвластен стороннему управлению…
Она – паразит!
Она должна была «выпить» и поработить меня, а после насаждать свой культ, захватывая этот Мир!
Ну, теперь её планы чуть-чуть сместились во времени, и Паучиха стала симбионтом…
Вот это полный оксюморон!
Но самое плохое в этой ситуации, что я её боюсь! Боюсь до дрожи, до паники и тремора в руках…
И эта тварь видит мои чувства и наслаждается ими. Ей доставляет неимоверное удовольствие наблюдение за моими метаниями, но рабская клятва её опутала плотно и надёжно. И первым моим приказом, что был мною отдан Паучихе, это полное удаление всех её ментальных нитей и закладок. На что тут же получил ответ, мол, «это теперь не нити и закладки. После переселения в новое тело это окончательно стало твоей новой сущностью, и что не развеялось во время переноса, то перемешалось и вросло в твою ауру, но если ты хочешь, дорогой, то я могу посмотреть, что у тебя лишнее...» - проворковала она, и тут же была послана мною в Торгов зад. Уж лучше я сам, медленно и скучно, буду проверять себя и просеивать свои мысли и чувства на предмет чужеродного вмешательства, чем добровольно дам этой пещерной плесени доступ к своему ментальному телу.
Находясь в медитативном состоянии, я просеивал свои воспоминания о событиях, что со мной произошли в этом мире, и с каждым мигом наполнялся тёмной злобой и ненавистью.
Эта тварь меня подтолкнула схватиться за незнакомый артефакт в виде креста! Это она «раскачала» на эксперименты с публичным излечением кучи больных и того бунтовщика! Это она так подстроила мои мысли, чтоб я захотел исцелить Императора!
Я, тот, что добровольно прятался от всего мира, здесь же вылез на всеобщее обозрение из-за своей «мистической» силы!!!
Но хуже того, что кроме памяти об интригах и каких-то простейших, относительно, конечно, ритуалах она ничего не знает!
Вот просто нет слов… Всё, что она делала, – всё ради моего (читай, своего) подъёма в социальном и иерархическом плане!
Оказалось, что все тайны и знания открываются у неё по мере роста её Силы. И много она мне на данном этапе развития дать просто не сможет, но вот если сложить пару зиккуратов, то перспективы открываются интересные.
И да, она по всем законам моя раба, и клятва настоящая – рабская.
Но!
Этой сущности больше циклов, чем существует разум на этой планете.
Да и если судить по Её оговоркам, она пришла в мой мир, когда люди и эльфы ещё не разделились на два вида, но по тем хроникам, которые попадались мне в руки, этого в последние сорок тысяч лет вообще не случалось!
Конечно, были Великие магические войны, что почти полностью уничтожали цивилизации… Три или четыре, точное количество не совсем ясно. Но все свидетельства указывали на то, что наши виды были всегда различны, хоть и детей могли иметь общих, что в общем-то явный звоночек.
В моей альма-матер этот момент объясняли каким-то старинным ритуалом, что сотворили «чистокровные» ради увеличения своей численности, но у ритуала были последствия, и теперь энергоструктура передаётся по наследству не полностью.
А тут свидетельство очевидца… М-да...
Меня, когда я это услышал, охватил исследовательский азарт, но, поймав по магическому каналу, что связывали хозяина и раба, чувство саркастического пренебрежения от Паучихи, бросил «маяться дурью».
Ведь вернуться я не могу. Да, если честно, то уже и особо и не хочу…
Вот кем я был в родном Мире?!
Маг-некромант, полукровка, которого не принимает ни один анклав или гильдия!
Который всегда прятался в самых тёмных углах своего мира из-за своей неразборчивости в путях исследования и познания Науки, которые, как выяснилось, были мне навязаны «печатью» ... За которым Академия посылала убийц ради знаний, ну и, конечно, чтоб свои грешки прикрыть, дабы не запятналось их «светлое» имя.
Но во всей этой странной ситуации, что возникла между мной и Ллос, было у меня интуитивное ощущение, что рабскую клятву она, если постарается, то обойдёт.
И она знает, что я знаю, что она знает…
Но теперь у меня есть возможность уничтожить недо-богиню, конечно, возможно, и сам помру, но тем не менее…
– …Сергей! Ты меня совсем не слушаешь, что ли!?
Видимо, Элли надоело ждать ответа, и она решила поторопить меня, стукнув кулачком по ноге.
– Прости, дорогая, просто пытаюсь понять, как до тебя донести, что мне сейчас нельзя отлучаться из города. – проговорил я чуть раздражённо, и, видя возмущённую моими словами Елизавету Фёдоровну, продолжил:
– Москва погрязла в проблемах, и сейчас просто нельзя отдавать управление на откуп местным. Они раньше не справились, а сейчас вообще всё мои начинания похоронят! А потом меня же во всём обвинят! Ты же знаешь, я очень люблю Ильинское, и, конечно, понимаю, что тебе тут скучно и душно. Но сейчас мне никак нельзя покидать Первопрестольную!.. – и тут меня посетила идея, которую я не замедлил озвучить:
– Милая, а может, мне попросить Феликса Юсупова, и ты проведёшь время с Зинаидой Николаевной, а мне будет удобней к вам приезжать, а? Я смогу несколько дней на неделе бывать у вас? Да и Георгия Александровича туда отправим? А там, глядишь, и сложится что-нибудь у твоей фрейлины?
Элли беспокоилась за чувства Марии Петровны, а тут появляется возможность им поближе познакомиться…
Мне было видно, что предложение это ей пришлось по душе, но, чисто по-женски, ей никак не хотелось соглашаться сразу, надо было меня по обвинять и по уничижать. Сказать, что я её не ценю и не люблю, что бросаю её в какое-то захолустье одну, но тут она чуть засмущалась, ибо усадьба Юсуповых, Архангельское, по своей роскоши и богатству мало чем отличалась от романовского Петергофа.
Но ведь всё равно бросаю!? Возмущалась она, и, конечно же, мне пришлось покаяться и наобещать много всего, но милая моя Элла не просила сверх меры. Елизавета Фёдоровна была достаточно разумным существом, чтоб понимать, что я не из своей блажи предлагаю ей наше расставание. Тем более, что мы уже дискутировали с ней по этому поводу достаточно долго. Конечно, беременной супруге претило нахождение в Кремле, но и мне сейчас никак нельзя было покидать свой пост.
Ведь мне уже доложили о том, что сегодня прибудет генерал от Императора с каким-то посланием.
Ну и конечно, объявились «пропавшие» адъютанты. И, увидев меня в бессознательном состоянии, они тут же поняли, что надо срочно развлечь Георгия Александровича, и, взяв его под руки, поволокли его в «Яръ», ну и по остальным Московским «достопримечательностям».
Об этом мне высказали уже в возмущённом тоне, что я, де, своих адъютантов не сдерживаю в их развратных страстях, коими они умудряются осквернять чистые порывы юных душ!
И когда мне, по моей мужской чёрствости, захотелось указать, что я был не в состоянии и беспамятен, то оправдания сии были отвергнуты, как дело глупое и беспечное. И, мол, мне положено следить за своими подчинёнными...
В то же время Элли видела, что количество дел у меня было огромным.
В приёмной постоянно кто-то толкался, то адъютанты, то посыльные, фельдъегеря опять же. Секретари из губернаторского присутствия, видимо, устрашились и рьяно взялись за дело, засыпая меня разными бумагами.
Евреи прислали своё предложение в виде трёх разных проектов, как с ними и было оговорено.
Окунь дал весточку, что одним Морозовым на этом свете стало меньше. А значит, у моего проекта Московского Банка нет препятствий в виде врагов-фанатиков. И этот вопрос тоже надо срочно решать, банк – не та вещь, которую можно без должной разработки отдать чужим людям.
А ещё от меня ждут, когда я, наконец, дам добро на публичное состязание на должность секретарей при моей особе, ведь давно уже было объявлено об этом в газетах. Мне Гиляй об этом пожаловался, он каким-то образом сумел проникнуть ко мне на приём, что я устроил в спальне моей супруги, преображённой мною в рабочий кабинет. Перейти в собственно в сам кабинет мне врачи не дали, угрожали своей отставкой и грозили карами небесными, если я не отлежусь положенное время.
Ещё он поведал, что в народе какая-то сволочь запустила слух, что в меня бомбу студент бросил, да Творец меня оградил, но «адская машинка» была мощная, и теперь я в беспамятстве лежу.
И сейчас студентов бьют, а те сопротивляются, иногда превентивно нанося побои возмущающимся, и в городе из-за этого неспокойно. А Евгений Корнильевич Юрковский, обер-полицмейстер, настаивает на вводе войск в Первопрестольную! А кое-где побили и городовых, за что те осерчали и всех в учебной форме тащат на «правёж».
Прерывая паузу, что повисла между нами, в дверь осторожно постучали. Появилась голова камердинера:
– Ваше сиятельство, прибыл Пётр Александрович Черевин, просит его принять.
Я вздохнул. Дела государственные не ждут. Хотя сейчас мне больше всего хотелось разобраться с этой историей со студентами. Последнее, что нужно сейчас – это народные волнения. Тем более, когда я едва восстановил часть своих сил. Ллос, конечно, могла бы помочь, но её методы... Нет, нужно действовать иначе.
– Милая, – обратился я к супруге, – дай мне час-полтора на важные встречи, а потом мы продолжим обсуждать наши планы. И я обещаю серьёзно подумать над твоим предложением о переезде.
Елизавета Фёдоровна кивнула всё ещё немного обиженно, но уже более миролюбиво. И, поцеловав ей руку, я поднялся с надоевшей мне кровати, где в последнее время постоянно обретался, позвал лакея и стал облачаться в мундир.
Голову разрывало от мыслей и планов, а по телу временами пробегали паучками фантомные боли.
Нужно было срочно придумать, как успокоить студентов и предотвратить дальнейшие столкновения. А ещё предстояло встретиться с еврейской делегацией и разобраться с последствиями устранения Морозова...
Выходя из комнаты, я почувствовал лёгкое присутствие Ллос – она явно наблюдала за происходящим со своим обычным саркастическим интересом. Что ж, пусть смотрит. Главное – чтоб не вмешивалась со своими «полезными» советами.
Я уже был в своём кабинете, когда лакей доложил о приходе Высокопреосвященного Иоанникия. Признаться, я ожидал этого визита – слухи о моих «чудесах» не могли не дойти до церковных иерархов.
И митрополита требовалось принять раньше, чем посланника Императора – всё же он пожилой человек, да и Церковь требует к себе повышенное уважение, не то чтоб мне было это важно, но нужно соблюдать местные обычаи, а то я и так постоянно выпадаю из роли.
Иерарх вошёл степенно, опираясь на резной посох. Был митрополит высок и худ, пышная грива волос, которую с трудом прижимала к голове светлая простая скуфейка со скромным брильянтовым крестом на ней.
Его строгое лицо обрамляла большая и, кажется, ни разу за многие годы не стриженная борода.
Шёлковая серая ряса, мосластые бледные кисти рук с ухоженными ногтями.
И голос.
Высокий, девичий голос, что сразу меня навёл на мысли на ересь скопцов, но вряд ли могла она так глубоко утвердиться в русском православии, но вдруг?..
После положенных приветствий и благословения мой посетитель опустился в кресло и стал внимательно рассматривать меня.
– Как ваше здравие, Сергей Александрович? Наслышан о вашем недомогании… – начал он издалека.
– Благодарю, Владыка, уже гораздо лучше. Божией милостию и Вашими молитвами, моё здоровье пошло на поправку.
– Вот об этой милости и хотелось бы поговорить. – Иоанникий подался чуть вперёд. – До нас доходят... удивительные слухи. О чудесных исцелениях, о явлениях необычных. И всё это связывают с вашим именем…
Я молчал, предоставляя ему возможность высказаться.
– Наша святая Церковь внимательно относится к подобным случаям. – продолжил митрополит. – И меня беспокоит, что Вы не сочли нужным обратиться ко мне или другим церковным пастырям за разъяснением происходящего. Вы, Сергей Александрович, молоды и могли не понять, что руководит вами…
Я смотрел на этого лохматого церковника, а на задворках моего сознания звенел смех Паучихи, и мне понадобилось очень много усилий, чтоб не рявкнуть на обоих этих Тóрговых умников...
– Владыка, – с натянутой улыбкой обратился я к нему, – Мне понятно ваше беспокойство. Но Вы же знаете наш народ, порой такое множество мистификаций происходит, что и не стоит внимания. А наш народ очень любит такого рода слухи, да и кликушество популярно у обывателей.
Он смотрел на меня внимательно из-под своих густых бровей, и мне было некомфортно оттого, что не вижу его ауру, поэтому совсем не понимаю, как реагирует мой собеседник на мои слова.
Нет магии – нет и эмпатии, и, пока не восстановится моё магическое ядро и каналы не придут в норму, буду как слепой.
«А хочешь, я тебе помогу? И ты не только увидишь эмоции, но и сможешь считывать поверхностные мысли?» – голос недо-богини шелестом песка возник у меня в сознании. – «Только дай разрешение на точечные ментальные влияния на твои зрительные центры.»
«Нет! Я запрещаю подобное или любое другое вмешательство в мой разум и чувства!»
«Да ладно, ладно! Что ты так разволновался? Я же помочь хотела. Вон смотри, как на тебя этот волосатик уставился,» – с легким смешком проговорила она.
А тем временем митрополит внимательно смотрел на мое лицо, и, видимо, он заметил на нём то, что искал, и чуть улыбнувшись, проговорил;
– Сергей Александрович, а вам докладывали о том студенте, чьё внезапное исцеление, как говорят, произошло от ваших рук?
– Возможно, докладывали, но я не помню. У меня, знаете ли, времени на такие мелочи немного... – уже с явным раздражением ответил я ему.
– Ну, с мелочами-то вы погорячились, Ваше Императорское Высочество! Когда член императорской фамилии исцеляет террориста-бомбиста, а после его наглого побега его опять ловят и отвозят в Алексеевский равелин… – лицо Иоанникия выражало смирение, но было понятно, что он наслаждается ситуацией.
– Это хорошо. Подобным личностям только там и место. Но всё же, озвучьте мне, Владыко, что за дело привело Вас ко мне? – уже откровенно грубо я поинтересовался у этого церковника.
Тот молчал, держа свои худощавые ладони сцепленными у себя на коленях, и пальцами медленно перебирая янтарные чётки.
Тишина становилась тягостной, и я, решив ему помочь с раздумьями, озабоченно посмотрел на напольные часы.
– А не опасаетесь ли Вы, Выше Императорское Высочество, что источник этих Ваших способностей может быть не от Бога? – тихо произнес митрополит, буровя меня своими глазками непонятного цвета.
Я почувствовал, как Ллос беззвучно хмыкнула где-то на краю сознания.
– Владыко, прекрасно понимаю вашу озабоченность. Всё, что я делаю, направлено на благо нашей Империи. И, если бы Господь даровал мне возможность творить добро подобным способом, я бы считал своим долгом использовать этот Дар. – я говорил и не отводил свой взгляд от этого прощелыги. – Но ничего подобного за собой не вижу и не замечаю.
Иоанникий выдержал небольшую паузу, и, разглаживая бороду, произнёс.
– Знаете ли вы, что некоторые уже называют вас святым?
В ответ на эту глупость я позволил себе улыбнуться:
– Это прискорбное заблуждение, которое я всячески пресекаю. – ответил я, старательно удерживая себя от того, чтобы не выгнать этого наглого хуманса из кабинета.
– И правильно делаете, – кивнул митрополит. – Но всё же, я настаиваю на более подробной беседе. Возможно, с участием других церковных иерархов. Нам необходимо разобраться в природе происходящего.
– Ну, я не против, Владыка. Однако, сейчас поручение Императора от меня требует постоянного внимания.
– Понимаю и благословляю. Но не затягивайте с этим, Сергей Александрович. Церковь должна иметь ясную позицию по поводу происходящего, да и требуется что-то отвечать пастве.
После ухода митрополита я долго стоял у окна. Вёл себя Иоанникий слишком дерзко, всё же с братом императора общался. Значит, или специально меня выводил, или просто дурак высокомерный, но на выяснение этого в любом случае требуется время, да и отношение с Церковью нужно будет в будущем выстраивать, так что пока можно и не спешить, и отложить общение с церковниками на потом.
Хотя разговор и прошёл относительно гладко, но я понимал – это только начало. Церковь не могла оставить без внимания происходящее, и рано или поздно мне придётся давать более подробные объяснения.
Но дайте мне немного времени восстановиться, и я приложу все усилия, чтобы этой структуре было не до меня…
«Забавно наблюдать, как ты пытаешься быть человечком», – прошелестел голос Ллос.
Я промолчал. Сейчас было не до её комментариев.
Глава 5
Черевин был пьян.
Он буквально был словно виверна, выдыхающая ужасные миазмы. Мне казалось, что я в визуальном спектре видел смрад алкогольного перегара, что исходил от него.
Но, кроме дикого запаха и красного с синими прожилками носа, ничего более не выдавало его состояния.
Движения его были осмысленны и чётки, мундир чист и идеально подогнан.
Мы обменялись приветствиями и рукопожатиями. Ладонь его была суха, а пальцы сильны. Совсем не чувствовалось, что он уже больше пятнадцати лет является «паркетным» генералом.
Встречал я его в своём кабинете, сразу после ухода митрополита велев пригласить Петра Алексеевича.
Мой реципиент был хорошо знаком с ним, хотя Сергею и не импонировала прямота и постоянное зубоскальство над недостатками других, но, тем не менее, уважение к Черевину было и как к боевому офицеру, и как к отличному администратору, что выстроил структуру «охранки».
Ну, а симпатии или антипатии – дело пятое.
– У меня личное послание для Вас, Ваше Императорское Высочество, от Александра Александровича. – произнёс он хрипло, доставая из-за пазухи и протягивая мне небольшой запечатанный конверт.
«Вот ты тварь, Паучиха! В какое Тóргово дерьмо втравила!..» – с горечью подумал я, глядя на послание, что протягивал мне генерал.
«Ты, между прочим, сам хотел, чтоб именно так и было! Я тебя только чуть подтолкнула, иначе так и сидел бы и со своей человечкой ворковал бы. В нерешительности, сомнениях и саможалении!» – с обидой прилетело мне ментальное послание от Ллос. – «И вообще, бери послание. Видишь, генерал аж покраснел от непонимания, почему ты конвертик не принимаешь из его рук!»
Опомнившись от очередной «оплеухи судьбы», я буркнул извинение, что, дескать, контузия ещё сказывается, взял послание из руки генерала и приглашающе махнул на гостевое кресло, стоявшее у моего рабочего стола. А сам сел за стол, не вскрывая положил письмо, и опёрся подбородком на скрещенные руки, вспоминая тот злополучный разговор с Императором.
«– …Брат, ты не знаешь, чего просишь! – говорил я, глядя Императору в глаза.
– Ерунда! Если раз сделал, то и ещё раз-другой чудо сотворить сможешь! – кричал мне пьяный самодержец в ответ. А я уже за последние часы несколько раз хотел убить его. И сколько раз я пожалел, что излечил этого неблагодарного – не поддаётся подсчёту.
– Ты же видел, чего мне этого стоит!? Да я чуть не сдох после твоего лечения! А ты не смертельно был болен!
- Сергей! Я тебя не буду просить об пустых людях или прихвостнях каких! Только о верных! Ну и о родных, конечно. Но не всех, не всех... Ты же видишь, что творится! Только террористов задушили, сразу родственнички-клопы повылазили. Я их к ногтю, а они моих людишек интригами душат, да и казну в разные стороны растягивают! В общем, Сергей, не жеманься. Докучать не буду. Понимаю, дело Божие… Но и ты уж постарайся! Не для себя прошу! Для Державы!..
Он меня тогда уговорил попробовать сотворить чудо над тем, за кого он попросит. А для того, чтобы сохранить в секрете подобную возможность, мы условились на определённые действия просителя.
– Вам плохо, Сергей Александрович? Может, позвать врача? – видя моё удручённое состояние, тихо проговорил генерал.
Я поднял голову и посмотрел на этого слишком умного пьяницу.
– Вам известно содержание этого послания, Пётр Алексеевич? – спросил я, взяв конверт в руки и принявшись его рассматривать. Восковая печать с двуглавым орлом мялась под пальцами, но явно была целой.
– Никак нет, Ваше Императорское Высочество. Государь изволил вручить его без объяснений. Его приказ был в том, чтоб передать это послание вам лично в руки.
Я кивнул, не отрывая взгляда от красного воска.
«Ну и? Что ты опять колеблешься? Это ближайший подчинённый Императора, он тебе его доверил, значит ни в чём не подозревает! Сделаешь из генерала своего раба, и будет у тебя свой человечек рядом с братом!» – голос Паучихи был ласков и настойчив. Конечно, мне ясны её мотивы, да я и сам придерживался той же позиции… Но совершенно не хотелось поступать по её совету! Эта хаоситка никогда не будет потворствовать Порядку, ей требуется только кровь и боль...
Мои пальцы разорвали конверт, и, достав листок бумаги, не глядя на содержимое, подал его генералу.
– Прочтите, пожалуйста, вслух.
Тот удивлённо принял листок и чуть близоруко щурясь, прочёл:
– Пётр мне очень нужен здоровым, помолись о нём, Сергей… – в голосе Черевина было полное недоумение и абсолютное непонимание.
Генерал смотрел на меня своими серо-стальными глазами, в которых растерянность сменялась удивлением.
– Ну, раз брат меня просит, то, конечно, мы выполним приказ нашего Императора… Тогда предлагаю после ужина помолиться в подземном храме Чудова монастыря. Там… спокойнее.
Черевин замер:
– Осмелюсь напомнить, Сергей Александрович, я человек военный, не из богомольцев… – его пальцы нервно перебирали шнурок аксельбанта.
– Тем более. – Я встал, резко отодвинув кресло. – Встретимся у Чудова за час до полуночи.
Генерал поднялся с кресла, молча коротко поклонился и также молча покинул мой кабинет, оставив за собой атмосферу из противоречивых ароматов.
Звякнул в колокольчик, и появившемуся лакею дал поручение привести ко мне моего архимандрита. Сам же занялся накопившимися докладами и отчётами. Жидовские проекты отложил в сторону, оставив на попозже, когда разберусь с текучкой, тогда и подумаю, как с них пожирнее шкурку снять.
Время пролетело быстро, и я так и не понял, когда перед моим столом появился отец Корнилий – заработался.
– Вы просили меня вас посетить, Сергей Александрович. – проскрипел он своим простуженным баритоном. В неярком освещении кабинета Корнилий походил на бесформенную и зловещую тень.
Одеяние его состояло из чуть потёртой, когда-то чёрной, а сейчас выцветшей греческой рясы, простого монашеского клобука. В руках он держал старые волосяные чётки. Сам же монах имел пухлую фигуру, всегда чуть сутулую и унылую. А из-под потёртого подола рясы виднелись простые, чуть стоптанные сапоги.
Серые глаза архимандрита чаще всего смотрели долу. Только изредка он поднимал их, как бы ощупывая цепким взглядом пространство и окружающих его. И опять, будто бы со смирением, опускал взгляд в пол.
Окинув его взглядом, я удовлетворённо хмыкнул, всё же было большим везением получить такого раба.
– Тебя уже вызывал митрополит? – сухо спросил я у него.
– Назавтра назначили мне приём. Думаю, речь пойдёт о Вас, Ваше Императорское Высочество. – спокойно проговорил архимандрит.
– Хорошо, сам придумай мои грехи. Только побезопасней, и с какой-нибудь безобидной изюминкой, чтобы он поверил. Но со мной сначала согласуй. Можешь в приёмной сейчас сочинить или здесь вон, у журнального столика садись. Бумага и чернила там есть.
Корнилий спокойно кивнул, соглашаясь, и молча пересел за журнальный стол.
Я же продолжил заниматься фантазиями городского головы. Этот фанатик новшеств и усовершенствований притащил мне шесть проектов по обустройству канализации в Москве.
Шесть!
Я что, инженер и градостроитель, Тóрг их под хвост дери?!
Конечно, какие-то элементарные вещи мне понятны, но заваливать меня бумагами?! Да ещё через голову Голицына, который явно не в курсе сего демарша.
И опять меня отвлёк архимандрит.
– Пожалуйста, Сергей Александрович, Ваши грехи. – проговорил он, протягивая мне лист бумаги, исписанный мелким убористым почерком.
Я, будучи ещё в проектах Алексеева, смотрел на слова, выведенные на белом листе, и не мог сообразить, что ЭТО такое.
– Нравятся красивые мужчины?! Чувствую возбуждение от приказов и грубостей, направленных в мою сторону?! – моему возмущению не было предела. – Ты что себе позволяешь, вошь монастырская?! – попытался я проговорить спокойно, но мой голос всё равно сорвался на рычание.
Я искал на его морщинистом и чуть обрюзгшем лице намёк на насмешку или иронию, что дало бы мне возможность втоптать этого длиннополого в грязь, но тот был полностью серьёзен, хотя и чуть напуган моей реакцией.
– Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович! – Зачастил он. – Поймите, господин, если человек слишком чист или у него нет серьёзных слабостей, это вызывает подозрение у священноначалия! – И поняв, что поймал моё внимание, продолжил уже в спокойном тоне. – А подобные вещи только дают намёк на греховную страсть и при этом не ставят ситуацию таким образом, что ею сможет воспользоваться Третье отделение…
«М-да… А поп-то не дурак… Хотя мог бы и предупредить, а то теперь я чувствую себя не комильфо…»
«Ой, да ладно тебе, милый мой Серёженька…» – прожурчала в моей многострадальной голове Паучиха. – «Или мне лучше тебя старым именем называть, Лавитэль? Но мне никогда не нравилось твоё имя, оно – как лизунец пещерный: сладковатый, склизкий и пахнет мхом прелым. А вот Сергей – это звучит! Напоминает скрип каменной породы сводов пещеры, будто вот-вот готовой обрушиться тебе на голову! Приятные воспоминания и чувства, эх… Так я о чём? Ах да! Ты лучше награди его чем-нибудь, например, не пытай его или дай ему побрякушку какую-нибудь отравленную, и, если не умрёт, то, значит, и приблизить можно. А будет умирать, так мы его высшим зомби сделаем, местные всё равно не поймут, хе-хе-хе…»
Видно, я слишком долго был в задумчивости, так как очнулся из-за покашливания Корнилия.
– …Ладно, пусть будет так. На будущее потрудись сначала мне объяснить, а после делай, понятно?
– Да, Сергей Александрович, мне понятно. Прошу прощения за то, что заставил вас разгневаться на меня. – При этих словах он поклонился.
– И вот ещё. Сегодня же найди Окуня. Мне ночью нужно будет двенадцать жертв. Качество их не важно, пожалуй, только детей не надо. Будем лечить посланника Императора. Ну и мне нужно восстановиться… – Я на секунду прервался, обдумывая, что ещё добавить. – И покажи мне амулет, что я тебе дал.
Архимандрит спокойно обоими руками взялся за верёвочный шнурок на шее и снял предмет, передавая мне.
Амулет был на вид обычной янтарной бусинкой, какой, по сути, и являлся. Только если присмотреться, в ней можно было увидеть искры, что переливались в жёлтой глубине накопителя, и их было по-прежнему шесть штук.
А ещё от него ощущалось тепло. Скорее всего, это было тепло тела монаха, но сейчас, когда надо мной всё ещё довлеет магическое истощение, и чувства сильно ослабли, сложно было разобраться в своих ощущениях.
– Как ты стал себя ощущать после того, как принёс мне клятву верности? Не случалось ли с тобой чего-то странного или, например, странные сны или видения наяву? – Решил я, наконец, расспросить своего раба на предмет того, как он фиксирует изменения в себе, и вообще уточнить его адекватность.
Ато, надо отдать должное, он своим сочинительством вывел меня из душевного равновесия. Ллос ещё… Тварь подземная! Имя ей не нравилось!..
А мне нравилось – меня так матушка назвала…
– Ваше Императорское Высочество, – начал Корнилий, стараясь осторожно подбирать слова. – Первые дни после принесения клятвы были... необычными. Сны стали яркими, порой пугающими. Видел себя в бескрайних пещерах, где сталактиты светились странным фиолетовым светом. А ещё... – Он замялся, но продолжил. – Стал чувствовать людей иначе. Словно вижу их насквозь, их страхи, желания, тайные помыслы.
«Та-а-а-ак… Ну-ка, страх пещерный, рассказывай, какие ты внесла изменения в рабскую печать? Да ещё так, что я и не заметил?!» – С гневом обратился я мысленно к Паучихе.
«Да какие там изменения! Просто моё присутствие в твоей ауре влияет на любое твоё действие. Любое действие, понимаешь? Я же тебе не какая-то там безделушка, я – Высшая Печать Богини Хаоса!.. Ну тогда была… А сейчас – отдельный аватар… Только слабенькая пока. Ну ничего, вот тебя убьют – тогда и развернусь как следует…»
Хм-м-м, значит, моя насильственная смерть пойдёт ей на пользу. Или она меня просто подводит к этой мысли? Или она хочет, чтоб я думал, что меня хотят подвести к этой мысли, а на самом деле всё совсем по-другому?..
«Какая же ты мерзость хаосова!»
«Ну какая есть, милый… Какая есть…» – Я ощутил её ответ с интонациями лукавой улыбочки.
Но с ней ещё разберусь, а сейчас требовалось разобраться с последствиями.
– А физически? Слабость не ощущаешь? Может быть, наоборот, прилив сил?
– Сил прибавилось, – кивнул архимандрит. – И… Мне кажется, что я стал лучше видеть в темноте, особенно в храмовых подземельях.
Он замолчал, видимо раздумывая, стоит ли произносить, и, похоже, решившись, протянул мне руку ладонью вверх.
– Погасли лампады, и мне потребовался огонь, и… вот…
В этот момент на его ладони расцвёл лепестками небольшой огонёк.
«Тóргова жопа!» – Заорал я мысленно, но в реальности попытался сохранить равнодушное выражение лица.
– Запомни, Корнилий, никому и никогда не показывай своих потусторонних возможностей. Без моего разрешения, конечно. Запомнил? Это прямой приказ!
Архимандрит убрал огонёк с руки, и в подтверждение согласия слово в слово повторил моё указание.
– Хорошо, – Я вернул ему амулет. – И помни, если почувствуешь что-то ещё... необычное – сразу докладывай мне. Знай, каждое твоё обращение к магической силе отнимает годы твоей жизни. – Последнее было, конечно, враньём. Он хоть и мой раб, но отдавать на откуп случаю первые шаги по познанию силы неофиту без наставника не стоит. Вот как разгребусь с текучкой, так и стану обучать.
– А теперь иди, займись подготовкой к ночному ритуалу. В первую очередь Окуня найди, не знаю, сколько времени ты мне будешь нужен, если что, митрополит подождёт, а коли будет возмущаться, обвини меня в самодурстве. Заставил тебя с собою коньяк пить, например. После той грязи, что ты на меня собираешься повесить, это будет мелочь, не стоящая внимания.
Монах поклонился и, взяв бумагу с «моими грехами», сложил и убрал себе за пазуху.
Я смотрел на него и понял, чего ещё ему не сказал.
– Вот ещё что. Если твоей жизни будет угрожать прямая опасность, разрешаю тебе воспользоваться всем, чем можешь, лишь бы сохранить себе жизнь. Ты мне дорог, береги себя, Корнилий.
Тот чуть удивлённо вскинул на меня глаза, и опять неглубоко и с достоинством поклонился. Но это уже было осознанное действие, а не дань этикету.
Когда за ним закрылась дверь, я расслабленно вытянулся в кресле.
Бросил взгляд на напольные часы – без четверти пять по полудню, скоро можно будет спуститься на обед.
С этими часами получилась забавная история.
Я, работая в кабинете, так погрузился в бумаги, что просто перестал ощущать, где нахожусь. И тут раздался громкий удар по наковальне! Да такой силы, будто били буквально рядом в кузнице!
В общем, я подскочил, перевернув чернильницу, испортил все бумаги, на грохот и мои ругательства в кабинет ворвалась охрана и прислуга, а из угла продолжает – Дзинь! Дзинь! Дзинь!
Отбили часы полдень, я всех выгнал, предварительно поблагодарив за расторопность одной какой-то купюрой на всех. И повелел, чтоб больше не слышал этих часов, но чтоб сами они остались на месте. Пришёл часовщик-еврей и что-то подкрутил в часовом механизме, теперь они даже тикают тише…
До встречи с Черевиным оставалось еще достаточно времени, чтобы закончить с бумагами городского головы. Хотя, признаться, мысли то и дело возвращались к предстоящему ритуалу.
Мне совсем не хотелось прямо указывать на то, что могу исцелять по желанию, но сейчас отказывать Императору тоже не стоило.
Да и, если честно, устал я от этого бумагомарательства. Впрочем, в этом мире за все приходится платить.
Я вздохнул и вернулся к изучению планов по перестройке города. До ночи еще далеко, а дела не ждут...
И тут меня в голове промелькнула идея.
«Эй, чудовище подземное!» – Развязно я обратился к своей соседке по телу. Ну никак я не мог воспринимать её как рабу.
Боялся её, вот и дерзил. А она наслаждалась моим страхом.
«Ты же в пещерах провела не одну тысячу лет…»
«Не одну сотню тысяч лет.» – С усмешкой перебила она меня.
«Вот-вот! Но раз магическими знаниями ты делится не можешь или не хочешь, то давай, помогай проектировать подземелья в городе. Сотворим себе нормальные туннели и построим метро, как в Лондоне. А под туннелями сделаем нормальный пещерный город. Народу будет на стройке много, так что жертв для ритуалов будет в достатке. Ну как тебе идея?»
Повисло тягостное молчание, я чувствовал, как волны гнева и ярости прокатывались под рабской печатью, что опутывала Паучиху. Но выплеснуть она их не могла – добровольная печать, что была подтверждена своим естеством, крепка, и силой её не разорвать, можно только хитростью и умом найти лазейку и обойти.
Ведь чего она бесится? Просто её заставляют делать то, что богине не уместно.
Но нормальные чертоги нужны и ей, так что никуда не денется… Хотя, подлянки от неё ждать стоит постоянно…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге