Правила волшебной кухни - 6

Глава 1

Дворец Дожа встретил меня, мягко говоря, помпезно. Меня и таких же как я соискателей «желания Дожа» проводили внутрь с какого-то другого входа, нежели раньше — здесь я раньше не бывал. Надо сказать, что количество участников, мягко говоря, не впечатляло. Похоже, «естественный отбор» к турниру прошли далеко не все!

Потолки уходили в бесконечность, мраморные полы были надраены до блеска, а все стены были завешаны гобеленами. Огромными, тяжёлыми, явно что старинными, ну а что самое главное — на каждом были изображены шахматные мотивы. Белые и чёрные фигуры застыли в вечном противостоянии — пешки шуровали в атаку, кони скакали через них по клетчатым полям, а короли и ферзи взирали на всё это с высоты своих позиций.

— Красиво, — сказал я сам себе. Вроде бы тихо сказал, а эхо всё равно подхватило мой голос и унесло куда-то высоко-высоко, под своды зала.

А вот и ряженые! Ко мне подошёл усатый, измученный жизнью мужичок в ростовом костюме чёрной пешки и молча указал направление. Туда, мол. Коридоры, лестницы, ещё коридоры. Доверяясь стадному инстинкту, я брёл в толпе моих будущих оппонентов. Брёл, брёл и добрёл до внутреннего двора.

Признаться, я даже не думал, что он здесь есть. Открытое тёмное небо, вымощенная старинным камнем площадь, газоны и человек тридцать, которые уже столпились по центру. Игроки были разные — от стариков с тросточками до подростков. Тут же ко мне подошла белая пешка, у которой на руке была навешана россыпь бейджей.

— Имя?

— Артуро Маринари.

— Вот, — немного покопавшись пешка отыскала бейдж с моим именем. — Наденьте.

Наденьте, так наденьте. Нацепив бейджик на грудь, я ещё раз огляделся. Вокруг уже вовсю шло знакомство — кто-то жал руки, кто-то обменивался визитками, а кто-то нервно озирался и жадно пил воду. Видимо, после потного забега по ночным улицам. Атмосферка царила как будто бы перед экзамен. А впрочем… возможно, так оно и есть.

Минута, две, три, и тут раздался звон колокола Сан-Марко. Причём здесь, в непосредственной близости от него, звук оказался настолько мощным, что вибрация, казалось, пошла по камням у меня под ногами.

— Внимание-внимание! — раздался голос откуда-то сверху.

А если точнее, то с балкона, смотревшего во внутренний двор. Принадлежал он, как нетрудно догадаться, человеку в ростовом костюме короля. Причём такого… неопределившегося. Король был ни чёрный, и не белый, а в клетку — ну точь-в-точь поварские штаны. Выглядел товарищ одновременно величественно и нелепо.

— Все, кто не успел явиться во Дворец к этому моменту, считаются опоздавшими! Участие в турнире для них отныне и навсегда закрыто!

И в этот же самый момент из-за ближайшей колонны вылетел ветхий дедуган. Босиком, в одних штанах и распахнутой рубашке, с растрёпанными седыми и жиденькими волосами. Бежал он при это том, будто за ним гонятся.

— Постойте! Подождите! Я здесь! Я успел!

Король на балконе склонил голову набок, смерил его презрительным взглядом и холодно произнёс:

— Вы опоздали, синьор.

— Да как так-то?! — взвыл дед. — Я даже туфли не надевал, чтобы время не терять! Я же босиком с другого конца Венеции бежал! Мне девяносто пять лет! Что же вы делаете, грёбаные волки?! Что творите?!

Дед явно был в ярости. Но при этом в глазах у него был не столько гнев, сколько обречённость. Как у человека, который уже в курсе чем дело кончится, не простит себя, если хотя бы не попытается.

— Нет! — сказал Король. — Правила есть правила, синьор. Вы знали условия. Мы не можем сделать исключение, и не важно сколько вам лет.

Дед замер. Посмотрел на свои босые ноги, потом на балкон, потом на других участников и, под конец, на двух пешек, которые уже двинулись в его сторону с явным намерением вывести вон.

— Значит, не судьба, — вздохнул дед, а потом крикнул пешкам. — Не трожьте! Сам уйду, — и высоко вздёрнув подбородок зашагал прочь.

Я же проводил его взглядом и поймал себя на мысли — а ведь в этом вся Венеция. Правила в этом городе зачастую не просто прихоть бюрократов. Половину правил здесь диктует непосредственно сама Венеция. И даже если ты девяностопятилетний босоногий старец, для тебя не сделают исключение, ведь строгая система тут же рухнет.

Король тем временем снова подал голос с балкона.

— Уважаемые игроки! Сегодня состоится финальный тур шахматного турнира Дожа! Прямо сейчас вы должны собраться с мыслями и хорошенечко подготовиться! Начало с минуты на минуту! Но прежде, чем мы начнём, я обязан спросить. Есть ли среди вас те, кто хочет выйти из турнира? Сейчас вы можете сделать это без последствий. Если не уверены в себе, просто уходите.

Тишина. Никто даже не шелохнулся.

— Хорошо! — сказал Король и хлопнул в ладоши.

По хлопку из всех дверей, ведущих во внутренний двор, хлынули пешки. Целая толпа. Чёрные, белые, и все как один молчаливые. Одна из них подошла ко мне, взяла за руку и потащила за собой. Не агрессивно, но весьма настойчиво.

К этому моменту я уже ожидал чего угодно, но когда меня повели к выходу из дворца я просто вынужден был хотя бы для проформы сказать:

— Да ладно?

Меня и всех остальных игроков вывели на площадь Сан-Марко. Но это ещё так, цветочки на древе безмерного моего удивления, а ягодки — это пристань. Особо не задерживаясь, чтобы подождать отстающих, моя пешка потащила меня в сторону пристани, где уже ждали корабли.

Три штуки. Старинные. Настоящие венецианские галеры — до сих пор такие я видел только на картинах или в их аномальном призрачном амплуа. Длинные, узкие, с высокими носами, украшенными резными фигурами львов. Паруса пока что были спущены, но на мачтах вовсю развевались гербы города. А ещё вёсла! Десятки вёсел, торчащих с бортов, как лапы у сороконожки.

— Ничего себе, — выдохнул кто-то рядом.

А вот я пока что промолчал. Ведь вполне возможно, что сейчас выяснится — турнир будет проходить под водой, и вот тогда-то настанет настоящее время удивляться. Но! Настолько далеко Венеция всё-таки не зашла. Участников турнира рассадили по кораблям, пешки остались на пристани, а на палубу высыпали мускулистые мужичары в полосатых тельняшках.

— Отчаливаем! — заорал капитан. Старый, морщинистый, с повязкой на глазу, однако без деревянной ноги и попугая. Короче говоря, не совсем каноничный.

Гребцы ударили вёслами, и корабли медленно двинулись вдоль по каналам. Мы плыли, и плыли, и плыли, и плыли… и не было этому плаванью ни конца, ни края. Сначала я с интересом глазел по сторонам — всё-таки Венецию с воды я обычно лицезрел с гондолы, и оттуда, то есть снизу, мало чего видел. Однако спустя полчаса даже этот интерес иссяк. Мы просто плыли. Канал сменялся каналом, и никто нам ничего не объяснял. Где мы? Куда движемся? А что самое интересное — на кой-хрен?

Экипаж корабля молчал так, будто бы им было запрещено с нами общаться. Зато участники решили, что раз уж все мы здесь сегодня собрались, то нужно как-то себя развлекать. А что у нас лучшее развлечение для шахматиста? Ну конечно же! Доказать другому шахматисту, что тот лох, и вообще играть не умеет.

Ругань нарастала. Я не вмешивался. Сперва немного послушал, а затем решил, что этот галдёж меня убаюкивает и не хуже звуков леса или пения китов подходит для того, чтобы под него подремать. Тем, собственно говоря, я и занялся. Нашёл удобное место на палубе, прикрыл глаза и тут провалился в темноту. А очнулся лишь тогда, когда капитан заорал:

— Прибыли!

Всё та же ночь, всё тот же корабль, всё та же… площадь?

— Какого хрена? — тут уж и я не выдержал и окликнул капитана. — Эй! Так ведь мы отсюда отплывали! Мы что, вернулись назад?!

— Ну да, — сказал он. — Именно. А вы чего хотели?

Я вздохнул и понял, что дальнейший разговор не имеет никакого смысла. Всё! Турнир так турнир, странность так странность. Делайте что хотите. Если нужно просто так плавать вокруг Венеции, будем просто так плавать вокруг Венеции. В конце концов, я уже достаточно пожил здесь, чтобы удивляться таким вещам.

А хотя… на кой-чёрт я вообще записался на этот турнир? «Шахматрон-3000» — ладно. Там и знания, и талант на лицо, но я-то? Я же не фанат шахмат, и игрок весьма посредственный. Я ж повар. Мне бы сейчас котлеты лепить, а не вот-это-вот-всё…

Ладно.

Пешки, которые как будто бы никуда не расходились, приняли нас на пристани, и повели обратно во Дворец по уже привычному маршруту. И на сей раз во внутреннем дворе вместо Короля нас ждал Ферзь. Или… ферзиха? Короче говоря женщина в роскошном платье, расшитом шахматными клетками, и с чёрно-белой короной на голове. Высокая, статная, красивошная. Признаться, прятать такую фигуру за поролоном ростовых кукол было бы настоящим преступлением.

— Уважаемые участники! — крикнула Ферзь. — Сегодня вы должны показать всё, на что способны! Поблажек не будет никому! Вы уже молодцы, что сумели пройти отборочные туры и добраться до финала, но знайте — это лишь начало! Теперь вас ждёт настоящая битва!

Речь, конечно, пламенная и вдохновенная, но… какие, блин, отборочные? Я — не самый лучший игрок на свете, а всё равно сюда попал. Тем временем люди вокруг стояли с такими гордыми лицами, будто действительно уже что-то очень важное выиграли.

— Итак! — Ферзь махнула рукой. — Сейчас вы пройдёте сквозь врата за моей спиной и попадёте в место, которое было специально приготовлено для вас! Там вы, возможно, встретите свою судьбу! А кто-то… как знать? Кто-то, возможно, встретит там и свой конец!

По толпе пробежал нервный шёпот.

— Шахматы — это опасная игра! — сказала Ферзь и тут одна из пешек, что стояла у этих самых врат, вдруг начала смеяться. Сначала тихо, но затем всё громче и громче. И смех этот был… если и не сатанинским, то уж точно зловещим. Как у злодея из дешёвого ужастика, вот только раз в десять убедительней.

— МУА-ХА-ХА-ХА-ХА!!!

Все замерли. Даже Ферзь, и та опешила, как будто бы что-то пошло не по плану. Выручила другая пешка — недолго думая, она всекла своему зловещему коллеге по плюшевому шлему так, что он чуть было не слетел.

— Прошу прощения, — сказала пешка уже нормальным, человеческим голосом. — Двенадцать лет в актёрской школе… ну не зря же, верно?

Ферзи кивнула, и врата перед нами распахнулись. В открывшемся взору зале я ожидал увидеть примерно следующее: кучу столов с шахматными досками, ну и, возможно, трон, на котором восседает сам Дож в окружении свиты. Однако когда хлынувший из зала свет перестал слепить глаза…

Да, столов было много. Вот только вместо досок на них была еда. Много-много еды.

— Прошу к столу! — объявила Ферзь. — Фуршет объявляется открытым!

— Стоп, — шепнул я проходящей мимо пешке, схватив её за рукав. — Что это значит? Только что ведь говорили, что в это зале всё приготовлено.

— Ну да, — кивнула пешка. — Еда. Приготовлена. Всё свежее, всё вкусное. Берите, не стесняйтесь.

— А как же «встретить свою судьбу»?

— О, синьор! — вместо пешки ответил мне один из игроков, низенький пухляш с бейджиком, на котором значилось «Джузеппе Феррари». — Судьбу там действительно можно встретить. В этом месте собрались уважаемые синьоры, который горят этой игрой и любят эту игру. Кто знает, какие знакомства тут могут произойти? Кто знает, какие могут быть заключены сделки и созданы союзы?

— Ну допустим, — кивнул я, хотя заявление было спорным. — А смерть тут причём? Причём тут «встретить свой конец»?

— А вы что, не знаете сколько народу насмерть давится орешками на шахматных турнирах? Или травится рыбой фугу? Кстати, я её кажется вижу, — Джузеппе прищурился, а затем направился в направлении одного из шахматных столов. — Присоединяйтесь, синьор. Ешьте-ешьте!

Ну что ж… фуршет так фуршет. Чисто с профессиональной точки зрения будет интересно посмотреть, чем кормят во Дворце Дожей.

Итак! Я взял тарелку и прошёлся вдоль всех столов. А было тут на самом деле почти всё: от классических венецианских закусок до изысков международной кухни. Я наложил себе в тарелку немножечко прошутто, шарик буратты и горсточку маслин. Отошёл. Съел. Вкусно. Никакого поварского таланта в том, чтобы вывалить на тарелке уже готовый продукт нет, но всё-таки выбрать этот продукт… достойно.

В атмосфере всеобщего чавканья прошёл час. Или мне показалось, что прошёл час? Чёрт его знает. Но я внезапно снова проголодался, и совершил второй набег на столы. В этот раз решил съесть что-нибудь поплотнее, и взял порцию ризотто с трюфелями. И вот тут уж отрицать очевидное глупо — это блюдо явно готовили профессионалы.

И снова потянулось мучительное ожидание. И снова я проголодался. В третий раз я решил рискнуть и попробовать фугу местного приготовления. Раз уж его подают, то почему бы и нет?

— Это точно безопасно? — спросил я у повара в белом колпаке, что стоял рядышком.

— Если я всё правильно нарезал, то да, — ответил мужчина. — А если нет, то мы похороним вас со всеми почестями.

Я хмыкнул, но порцию всё-таки взял. Съел. Не умер. Тем временем люди вокруг начали откровенно нервничать. Кто-то мерил шагами зал, кто-то шептался по углам, а кто-то начал в открытую качать на пешек-организаторов.

Ну а я пока что просто наблюдал. Судя по моим внутренним часам, с момента моего прибытия во Дворец прошло часов шесть, и по идее на горизонте уже должен был забрезжить рассвет, но… ничего такого. Ночь. Глухая.

Наконец, когда терпение начало лопаться у всех без исключения, в зале появились Ферзь и Король. Оба встали на небольшое возвышение у дальней стены зала, и Ферзь взяла слово:

— Уважаемые участники, фуршет окончен! Просим всех пройти на последний этап!

— Ну наконец-то, — выдохнул кто-то.

А я подметил про себя. Господа в шахматных костюмах очень любят играть со словами. И вот теперь, когда один из них ляпнул вслух «последний этап», у меня есть все основания в случае чего притянуть его за этим самые слова.

Врата открылись и нас вывели обратно во внутренний двор. Именно туда, откуда всё и начиналось. Но опять! ОПЯТЬ!!! Опять ни досок для игры, ни столов я не увидел. Только пустой каменный двор и стены дворца.

— И что мы тут будем делать? — спросил я, но вместо ответа кого-то из организаторов услышал колокол Сан-Марко.

На сей раз он начал трезвонить с какими-то паническими настроениями. Примерно так же, как тогда, когда начиналась Жатва. Звук был оглушительным, и люди вокруг меня начали паниковать. Кто-то заорал, кто-то попытался бежать, но был пойман стоящими по периметру пешками.

— Внимание! — заорал Король, когда колокол стих. — Слушайте, и не говорите, что не слышали! Правила! Прямо сейчас вы все должны сесть в позу для медитаций! Не двигаться! Не говорить! Не кашлять! Не чесаться!

— И не сморкаться! — добавила Ферзь.

— Вы должны просто сидеть! Чтобы не происходило вокруг вас, вы должны оставаться недвижимы! Когда придёт ваша очередь, ваше имя непременно назовут! Тогда вы можете встать, открыть глаза и пройти к игре! Но до этого времени сидите спокойно и не двигайтесь!

Медитация, значит? Ну ладно. Не дожидаясь повторного приглашения, я сел на холодный камень, скрестил ноги, закрыл глаза и выровнял дыхание.

— Вы услышите только своё имя! — добавил Король. — Вы не услышите, как называют чужие! Так это работает! А теперь… начали!

Крик Короля прозвучал как выстрел. Я тем временем уже сидел с закрытыми глазами и чувствовал, как вокруг происходит какое-то шебутное движение. Люди спешно падали на землю и приступали к медитациям. Кто-то успел, а кто-то…

— Вы дисквалифицированы! — заорал Король. — Вы не успели сесть! Прошу немедленно покинуть двор!

И этого «кого-то» увели. Бедняга шаркал ногами и всхлипывал на ходу, но правила есть правила. А вторая дисквалификация произошла уже через минуту.

— Вы дёрнулись!

— Но у меня затекла нога!

— Это неважно! Покиньте двор!

А через пять минут и третья:

— Ачхойля!

— Я не верю своим ушам! — на сей раз заорала Ферзь. — Вы что, действительно чихнули?! Это ужасное неуважение в Дожу и его правилам! Подите прочь немедля!

Я же сидел неподвижно и глаз не открывал. Слух обострился и тут я понял, что не о всех дисквалификациях объявляли вслух. Нас становилось всё меньше и меньше и… кстати! Я ведь ещё на выходе из фуршетного зала не досчитался некоторых участников. Неужели и правда орехами подавились?

Ладно. Надеюсь, что Дож всё-таки не настолько отморожен, чтобы на его турнире действительно гибли люди. Я продолжил сидеть и думать. К слову, интересное место для медитаций — чувствуется тут какая-то скрытая сила.

И тут… началось!

Вокруг меня стало происходить всякое. Вот завыл ветер. Вот послышался чей-то смех, вот плач, вот шипение и мявканье, с которым протекает кошачья драка стенка на стенку. А в какой-то момент я услышал звон монет. Кто-то бросал их на камень, и звук был… золотым.

Точно-точно. Говорят, что на слух невозможно различить металл, из которого сделана монета. Но если ты постоянно работаешь с людьми и частенько принимаешь оплату за кассой, то постепенно учишься этому. И я научился. Личный опыт, так его раз эдак. У золота ведь совершенно иное звучание, чем у того же серебра. Более тяжёлое какое-то… более благородное!

Итак. Вокруг творилась форменная дичь, но я держал концентрацию. Думал вот о чём — если сейчас на меня кто-нибудь нападёт, то сдерживаться я не буду и моментально шарахну в ответ энергией. Но до тех пор надо сдерживаться и держать ауру в узде. Пускай думают, что я обычный поварёнок, который случайно затесался в эту компанию.

— Я ВИНОВА-ААА-АААТ!!! — вдруг заорал мужской голос рядом со мной. — Это я! Да, это я украл мощи святого Марка из собора и подбросил вместо них куриные кости! И это я поджёг гондолу синьора Росси! А ещё… ещё… ещё я писал в раковину в гостях!

У-у-у-ух… если это проверка, то хорошая. Чуть было не улыбнулся. Мужик тем временем начал рыдать, следом раздались шаги пешек и звук… как будто бы мужика тащили прочь со двора волоком. И не успел я отойти от первой атаки, как тут же произошла вторая.

Кто-то подошёл ко мне вплотную. Кто-то… ну явно не из организаторов. Все эти короли и пешки были обычными людьми, а вот от НЕГО я почувствовал аномальный холод. И холод, и запах гнилых листьев.

— Спички есть? — произнёс хриплый голос и мне на плечо легла ладонь.

И снова я чуть было не потерял концентрацию. Захотелось немедленно ответить: «Не курю и вам не советую», — но я сдержался. Аномальный курильщик ушёл, но плечо, на которое он положил мне руку… как же оно пекло! Жгло так, будто меня поливали раскалённым металлам. Я стиснул зубы, но не двинулся.

Прикосновение явно было непростым. И сама сущность тоже. Нечисть ли, аномалия ли, но сильная, зараза. Чтобы хоть как-то проигнорировать боль, я снова сосредоточился на дыхании. Терять счёт времени — привычное дело. Я ведь и без того провожу целую кучу времени в медитациях. Во-первых, так проще запоминать рецепты и прямо на ходу придумывать новые. Когда ты сидишь с закрытыми глазами, мозг работает совершенно иначе — быстрее, глубже, без отвлекающих факторов.

Так вот. Обычно я примерно понимаю, сколько времени прошло с момента начала медитаций. Внутренние часы работают с точностью до плюс-минус десяти минут. Но тут… пустота. Как будто бы само место не давало мне сконцентрироваться на времени. Может, прошла пара минут. Может, час. Может, день. А может и год уже минул, а я теперь сижу на площади во Дворце Дожа как бесплатная достопримечательность, вокруг меня натянуты заградительные ленточки, а бабушка-уборщица когда никто не видит заметает мне под задницу листву и окурки…

Неважно! Сижу! Держусь! Жжение с плеча ушло, но тут вместо него у меня внезапно начало болеть всё тело. Сначала спина, потом ноги, потом шея. Ноющая боль, невыносимая, однако… как-то выносил.

И тут за спиной раздался знакомый с детства голос:

— Артур, — сказал дед Богдан и тяжело вздохнул. — Ну и что за хернёй ты тут страдаешь, а? Ты не понимаешь разве? Это же ловушка для идиотов. У тебя прямо сейчас разрушается энергетическая структура. Твой дар пачкается тёмной энергией, ты выйдешь отсюда немощным. Встань уже! Прекращай! Не позорь меня ради какой-то глупой игры!

Ну… от такого я чуть было не рассмеялся. И сказать бы: «хорошая попытка», — вот только попытка откровенно хреновая. Не верю! Кто-то прочитал мои мысли, вытащил из них образ деда и попытался использовать против меня. Вот только если бы это был настоящий Богдан Сазонов, то сказал бы он мне совершенно другое. Что-то типа:

— Держись, внучара! Проиграешь — я тебе лично ремня всыплю! Сазоновы никогда не сдаются!

Да. Именно этому он меня и учил — никогда не сдаваться. Даже если всё против тебя, и мир вокруг рушится. Как он там говорил? «Для повара даже отсутствие всех пальцев на руках не повод бросить готовить!»

А потому терпим. Ещё немного, и я снова почувствовал ритм времени. Вдох четыре секунды, задержка дыхания четыре секунды, и выдох столько же. Пять циклов, вот тебе и минута. Тут же стало значительно легче, как будто с плеч упал тяжёлый груз. «Значит», — подумал я: «раз даже эта тема с дедом не прокатила, меня перестали искушать. Либо же поняли, что ни на какие провокации я не поддамся».

И тут:

— Артуро Маринари, — раздался незнакомый голос. — Ваша очередь. Прошу к столу.

А вот это уже было озвучено в правилах организаторов. Я открыл глаза, медленно поднялся на ноги и понял, что у меня действительно затекло примерно всё.

— Хух…

Тут я огляделся и понял, что двор теперь был совершенно пуст. Ни участников, ни пешек, ни Короля с Ферзём.

— Эй? — позвал я. — Есть кто живой?

Тишина. Хм-м-м… то ли я здесь действительно один, то ли кто-то хочет, чтобы я так думал, а на самом деле всех остальных накрыли какой-то хитрой иллюзией. Ну… либо все уже сыграли, а я последний просто потому, что потому. Жребий выпал так, а не иначе. И тут же я понял, что я ужасно голоден.

Не просто хочу перекусить, а вот… убил бы за тарелку борща! Голод был такой, что желудок сводило, а в глазах темнело.

— Да что ж такое?! — спросил я у пустоты двора, обернулся назад и: — Ой, — увидел посредине двора столик с шахматной доска и старичка, сидящего за ним.

Что ж… ну наконец-то! Не мешкая, я начал двигаться на встречу своему оппоненту, и понял, что ноги едва-едва движутся. Как будто бы я шурую по болоту в резиновых сапогах на вырост — каждый шаг давался с неимоверным трудом.

Однако — смог. Добрался. Старик молча указал на стул напротив, и я сел. Тут же почувствовал, как вокруг стола бушуют всевозможные энергии и эманации. Такие мощные, что аж волосы встают дыбом. Воздух вокруг стола загустел, потемнел, а потом с крыш дворца начал клубами валиться туман. Ещё мгновение, и заволокло всё вокруг.

Во всём мире остался только я, стол, шахматы и старик напротив.

— Какими будешь играть? — тихо спросил мой оппонент. — Чёрными или белыми?

— Без разницы, — честно ответил я.

— Так и мне тоже, — хохотнул старик.

После чего вальяжно так, можно даже сказать «лениво», ударил кулаком по доске. Доска приподнялась над столом и начала крутиться с такой бешеной скоростью, что фигуры слились в разноцветные полосы. Сперва. А затем во всём этом мельтешении проявилась проекция герба Венеции, и тут-то до меня дошло…

Дож. Вот он. Силён мужик, вон какое колдунство умеет. До сих пор ни одно фигура не улетела прочь, и доска вдруг стала останавливаться. А остановилась она белыми фигурами в мою сторону.

— Это партия будет для тебя решающей, — сказал Дож. — Ты это понимаешь?

— Да, — кивнул я.

— Так пусть начнётся игра!

Момент настал ответственный, и от того я чуть не рассмеялся, когда понял о чём именно я сейчас думаю. Я так долго шёл к этому. Через ложные вызовы, плаванье по каналам, фуршеты и медитации, а теперь сижу напротив самого Дожа и чуть не лопаюсь от нетерпения — поскорее бы уже проиграть, вернуться в «Марину» и чего-нибудь съесть!

Голод был такой, что мне хотелось начать готовить прямо сейчас. Ножом подбить пролетающую мимо чайку, ощипать её, а потом развести костёр из шахматной доски и пожарить её на огне. Точно-точно! Помнится, где-то там в тумане клумба, а на ней кустик розмарина был. Вот тебе и специи.

Ну а насчёт игры мысли были следующие: Дож — фанат. Притом одержимый. Человек настолько любит шахматы, и настолько в них преуспел, что ради игры устраивает какие-то непонятные и запутанные квесты. Все эти подготовки, отборы, испытания. И всё это ради чего?

Пра-а-а-авильно! Чтобы просто показать другим, НАСКОЛЬКО он их превосходит. И… честно говоря — ноль осуждения. Я таких людей по жизни встречал частенько, и понимаю, что такое поведение совершенно нормально. Очень многие ведут себя подобным образом. Ну а особенно те, кто долго живёт и много чего добился.

Нет! Я, конечно, постараюсь. Буду стараться выиграть изо всех сил, но я всё-таки не наивный юноша с Чукотки, трезво оцениваю свои шансы и понимаю, что в моём случае победа может быть лишь технической. Ну… если вдруг Дож заснёт. Мысли не самые радужные, но уж какие есть.

Ладно! Мои белые. е2 — е4, погнали.

— Угу, — кивнул Дож и мгновенно мне ответил е7-е5.

В целом, для начала партии такие стремительные ходы не редкость. Я сходил своим конём, а Дож своим. И тут бы уже притормозить и подумать, но скорость, наоборот, начала нарастать. Я едва успевал думать, а Дож, кажется, не думал вообще. Он просто двигал фигуры, как будто знает все ходы наперёд.

Ход, ход, ход, ход, и тут:

— Шах и мат, — сказал Дож.

Я же в шоке уставился на доску, посмотрел/посчитал и согласно кивнул:

— Ага… я вижу…

Откинувшись на спинку стула, я перепроверил всё ещё раз. Потом ещё раз, и ещё. Хотелось понять не было ли ошибки, и… почему так быстро-то?! Разве такое вообще возможно?! Это даже не детский мат, это… ясельный!

Дож тем временем протянул мне руку.

— Мне было приятно поиграть с вами, Артуро Маринари, вы были достойный соперник! Жаль, что вы проиграли! — сказал он. — И я очень благодарен тебе за эту игру.

Я немного офигел от такого.

— Спасибо, — сказал я и пожал руку. — Вот только… Это же вы проиграли!

— Да? — искренне удивился дож и оглядел доску. К нему тут же прорвался через магический заслон советник и что-то прошептал ем на ухо и тут же исчез. — Гхм… НУ ладно, я так я!

Я офигел еще больше.

— А… можно задать вопрос?

— Задавай, конечно.

— Синьор Дож…, а вы вообще понимаете, что такое шахматы?

Дож посмотрел на меня, помолчал, а затем широко-широко улыбнулся.

— Если честно, — сказал он. — Я даже не знаю, как фигуры называются, — и заливисто так рассмеялся. — Хотя нет знаю! Это конь! И он ходит буквой «Гы»!

— А… — осторожно начал я.

— А вы первый, кто до игры со мной в финале дошел!

Глава 2

Интерлюдия. Маркиз

Маркиз Оливарес проснулся тогда, когда выспался. Казалось бы тавтология как «масло масленое», но если задуматься — многие ли могут себе это позволить?

— О! — маркиз расплылся в улыбке, глядя как слуга заносит в его комнату поднос с завтраком: кофе, апельсиновый сок, яичница с беконом. — Прекрасно.

— Приятного аппетита, господин.

— Спасибо.

— Есть кое-что ещё, господин. Пару часов назад заходил Хулио и принёс… вот это.

Слуга положил на постель маркиза мешок, в котором обнаружилось две куклы. Одна изображала Принцессу с фарфоровым личиком, а вторая Пиноккио, который с какого-то чёрта заделался в космодесантники.

— А почему их две? — спросил Гильермо. — И вообще… это те самые, что мне нужны?

— Понятия не имею, господин, — сказал слуга. — Я слуга. Да, к слову, помимо кукол Хулио принёс кое-что ещё.

— И что же?

— Заявление на увольнение, господин. Сказал, что отправляется в Тибет. Собирается постричься в монахи и замаливать грехи перед оборванцами.

— Перед… кем?

— Перед оборванцами, господин. Так он сказал, а я не стал переспрашивать, потому что я всего лишь слуга, господин.

— Какая-то чушь.

— Если вас это обрадует, то я тоже так думаю, господин.

— Ладно, — вздохнул Гильермо и принялся изучать куклы. — Иди и сделай что-нибудь с собой. Ударься там или… пальцы в розетку сунь.

— Но за что, господин?

— Настроение дрянь, — буркнул Оливарес. — Иди и исполняй!

А после маркиз остался один на один с куклами. Пил кофе и думал. Как старый коммерсант, который всегда привык получать своё, Гильермо не собирался говорить Отто о том, что ушастой игрушки у него нет. Просто позвонил, сказал что «товар у него» и договорился о встрече.

И уже через час стоял посередь бассейна с шариками в детской комнате небольшого торгового центра. И каково же было его удивление, когда:

— Утро доброе, маркиз, — голос Отто прозвучал из костюма огромного плюшевого бурундука.

— Отто? — Гильермо прищурился, вглядываясь в тёмный бурундучий рот. — Это ты?

— Это я, — бурундук кивнул.

После этого к нему подошла молодая мамашка с двумя погодками и попросила сфотографироваться. Как человек, который не привык срывать конспирацию, Отто просьбу выполнил.

— Отто! — рявкнул маркиз, которого ситуация начала накаляться. — Мы тут по делу или как? — а после протянул ему сумку с куклами. — Вот товар. А теперь, будь добр, назови сроки, за которые Маринари будет разорён.

— Нет-нет-нет, — бурундук попятился назад. — Откройте сумку сами и покажите мне кукол.

— Зачем?! — на упреждение начал атаковать маркиз, но сумку всё-таки открыл. — Это все куклы, которые вообще были у Маринари! Возьми сум… эй?!

Едва заглянув внутрь, бурундук Отто вдруг исчез. А очутился в десяти метрах от маркиза — на пластиковой малышковой горке. «Телепортация?» — подумал маркиз и сморгнул. Но тут же мысль отбросил, потому что люди так не умеют.

— Отто?! Ты куда?!

— Простите, маркиз! Вспомнил, что утюг дома выключить забыл! До новых встреч! — крикнул бурундук, съехал по горке прямо в шарики, зарылся в них и пропал. И сколько Гильермо не бродил по бассейну и не пинал шары ногами — не появлялся.

— Проклятье, — выдохнул маркиз, снова открыл сумку и уставился на кукол.

Пиноккио — явно какой-то новодел, а вот девочка-кукла видно, что старинная. И как знать? Возможно, за неё получится выручить хоть какие-то деньги.

— Пшёл вон, — сказал Гильермо космодесу и сунул руку в сумку с тем, чтобы выкинуть его, но… внезапно не смог.

Деревянный уродец своими деревянными конечностями каким-то образом насмерть переплёлся и запутался с Принцессой. Да так, что не разорвать теперь. А выкидывать их обоих, то есть выкидывать потенциально дорогую вещь не позволяла жадность.

— Ладно, — вздохнул Гильермо. — Разберусь.

Закинув сумку на плечо, маркиз выбрался сперва из бассейна с шариками, потом из детской комнаты и, наконец, из торгового центра. Светило солнце. Орали птицы. Мимо проходили люди и проплывали гондолы, но никто не обращал на Гильермо никого внимания.

И тут в голове у маркиза заиграла пианино. Бодрое, весёлое, в мажоре.

— Ай! — зажмурился он, хватаясь за виски. — Какого чёрта?! — а дальше:

— Тырьям-тырья-рям-там-тырьям! — заорал необычайно радостный голос, который, судя по всему, слышал только Гильермо. — Тырьям-тырья-рям-там-тырьям! Тырьям-тырьям! Трям! Трям!

— Что это такое?! Кто ты?! Что означает «трям»?! — заорал маркиз на всю улицу. — Что тебе нужно?!

Но голос не ответил. Как только пианино снова отыграла своё незамысловатое соло, он начал заново:

— Тырьям-тырья-рям-там-тырьям!

И снова. И снова. И снова…

***

Я шёл по утренней Венеции и чувствовал, как в груди медленно закипает то самое чувство, что люди обычно называют злость. Дож, мать его дожью за ногу, продолжил вести себя точно так же, как и до игры — то есть просто отвратительно.

Да, я выиграл. Да, Дож был настоящим, безо всяких уловок. И да, теперь он торчит мне одно желание, но… пока что никто его исполнять не будет. Почему? А вот потому что — раз уж такое дело, то проигрыш городского главы непременно нужно превратить в пиар-ход города. Раздача слонов пройдёт в прямом эфире, а вот когда?

— Вам сообщат дополнительно. Мы непременно свяжемся с вами, синьор Маринари, как только подойдёт срок. Организуем трансляцию, пригласим спонсоров, и всё сделаем красиво.

От такой новости я чуть было прям там же и не выругался. Просто представил на минуту, что мне придётся пройти ещё один квест под названием «добраться до дожа», и еле сдержался, чтобы не послать всё к чёртовой матери. Однако ж… сдержался. Потому что желание — штука нужная.

В «Марину» я ввалился где-то за полчаса до звона колокола Сан-Марко и, соответственно, начала «безопасной» части дня. Ввалился и как давай… жрать! Отодвинул с пути Петровича и без лишних слов накинулся на его заготовки.

Сперва домовой наблюдал за мной с отеческой улыбкой, мол, мальчик проголодался, посмотрите на него, ути гошпади. Но чем дальше, тем меньше Петровича веселила вся эта ситуация.

— Маринарыч! — вцепился он в кастрюлю минестроне, пытаясь вырвать её у меня из рук. — Это же гостям! Хватит жрать! Прекрати, говорю!!! Женька! Женька, помогай!!!

Но не тут-то было. Не дают минестроне — возьму другим. Я методично истреблял всё то, что Петрович наготовил за ночь, и меня было не остановить.

— Да ты жуй хотя бы! Пожалуйста, жуй!

И даром что голод после аномального турнира тоже был аномальный, мне всё-таки удалось его утолить. Далеко не сразу, но всё-таки.

— Всё? — спросил домовой, прижимая к груди кусок мортаделлы. — Наелся?

— Наелся, — кивнул я.

А затем как ни в чём не бывало рассказал Петровичу как прошла моя сегодняшняя ночь. Про турнир рассказал, про Дожа, про победу и про желание. Домовой посмеялся, конечно, но никаких выводов вслух делать не стал. За что ему спасибо, на самом деле — не пришлось лишний раз себя накручивать.

На улице пробил колокол, Венеция проснулась и вместе с тем вниз спустилась Джулия, которой тоже пришлось персонально пересказывать всю эту историю. И вот она-то расстроилась.

— Вот так просто? — негодовала кареглазка. — Ты выиграл у Дожа, а приз не получил?

— Пока что не получил, — уточнил я.

— И что, совсем не злишься?

— А смысл? Всё в порядке.

Ладно. До первых гостей, а что важнее до любопытных прохожих, которые снуют туда-сюда по Дорсодуро, оставалось чуть меньше получаса, и потому я направился кормить Андрея. Накрутил несколько пицц со вчерашнего теста, порезал их на кусочки и вперёд.

— Бр-р-рууу!

Вроде бы кормление всяких милых зверушек и уж тем более водоворотов должно расслаблять, но мысли мои до сих пор крутились вокруг турнира. Ничего, блин, не в порядке. То самое заветное желание я хотел потратить на погашение долга маркизу. Каким именно образом не знаю, но это, как говорится, проблема того, кому это желание исполнять.

— Бр-руу!

Однако потом я всё-таки нашёл в себе силы рассуждать чуть более здраво. А что, если Дож вообще откажется что-то подобное исполнять? И да! Такие вещи правильней решать самому. То есть… если Дож воспримет просьбу дословно, то он просто занесёт маркизу денег. То есть оплатит мои счета. То есть получается, что я мальчонка, которому нужен взрослый дядька с кошельком. А я не мальчонка так-то. Я…

— Бр-ру!

— Вот именно, — кивнул я. — Спасибо, Андрюх.

Прошёл завтрак, минул обед, и наступило затишье. С чувством выполненного долга я зашёл на бар к Конану, попросил кофе и двинулся на летнюю веранду. Сидел вот теперь, жмурился на солнце и изредка здоровался с проходящими мимо постоянниками. Идиллия.

— Привет, — раздался голос прямо над ухом.

А я даже не вздрогнул — привык уже, видимо. Дражайшая моя сестрица, Анна Эдуардовна, приземлилась на соседний стул и по-хозяйски закинула ноги на стол.

— Ты где была? — спросил я, даже не надеясь на внятный ответ. Всё-таки хорошо знаю свою сестру.

— Бегала, — ответила Аня.

— Но почему твоя футболка сухая и…

— Переоделась уже, — перебила Аня, улыбнулась и не спрашивая разрешения подрезала мой кофе.

Сидим. Молчим. На солнышке греемся. Эдакий момент мира настал, когда тёплый ветерок в волосах ощущается как некое откровение, а суета и проблемы — чем-то вовсе несуществующим. Я закрыл глаза и просто дышал Венецией.

— Как у тебя дела-то вообще? — спросил я, не открывая глаз.

— Да нормально, — ответила сестра. — Пойдёт.

Я невольно усмехнулся. В последнее время «пойдёт» от Анны Эдуардовны обладало широчайшим диапазоном смыслов. От «я только что задушила трёх человек голыми руками» до «я купила новую помаду».

— А у тебя? — спросила сестра.

— Тоже нормально.

Мы посмотрели друг на друга и вдруг одновременно начали смеяться. Громко, искренне, так, что прохожие оборачивались. Не знаю что так сильно рассмешило Аню, а вот я думал о том, как же это абсурдно — после кормёжки аномального водоворота сидеть на веранде СВОЕГО венецианского ресторана рядом со своей сестрой профессиональной убийцей и делать вид, что мы обычные люди.

Чёрт! А ведь когда-то всё было иначе. Невольно я вспомнил маленькую Аню. Не хладнокровную ассасинку, а маленькую пигалицу в красном платье с бантами и коленками в зелёнке. Позитивный ведь ребёнок был.

— Да-а-а-а, — выдохнул я и сделал неожиданный вывод: — Деда всё-таки нужно найти.

— Нужно, — кивнула Аня. — Мне заняться?

— Даже не знаю. Новых снов у тебя не было?

— Пока не было, — Аня вздохнула. — А как там твой маркиз? Пока что не надо его убивать?

— Пока что нет…

Мы снова замолчали тёплым семейным молчанием. Брат и сестра, которые стали братом и сестрой только тогда, когда выросли. И тут:

— Синьор Маринари, — раздался голосок из-под стола.

— Синьорина Женевра? — я нагнулся и посмотрел на домовушку. — А ты чего не спишь?

— Да я спросить хотела. Синьор Маринари, так мне когда своих родственников-то приглашать?

Я аж моргать начал. Непроизвольно и несинхронно.

— Прости… что?

— Ну родственников, — повторила Женевра и склонила голову набок, как птичка какая-то. — На свадьбу.

— А-а-а-а, — протянул я. — Точно-точно. А когда надо?

Домовушка задумалась. Поднесла палец к губам, ресницами похлопала, и судя по всему что-то там такое про себя подсчитала.

— Ну смотрите, — наконец сказала она. — Мне родственников примерно неделю собирать. У меня же только половина венецианцев, остальные кто куда по Европе разъехались. А вот будущий супруг говорит, что ему приглашать некого.

— Вот как?

— Да. И причитает постоянно: sirota ya sirotinushka. Так что с его стороны только Василий будет. Ну и вы, синьор Маринари… шафером.

— Шафером? — удивился я. А dпрочем: — Да без проблем.

А сам задумался — я ведь действительно почти ничего не знаю о Петровиче. Как-то не задумывался раньше о том, что у него свою жизнь, свои тайны, свои секреты в шкафу. Очень удобно списывать всё на таинственную «амнезию», но как будто бы я в неё больше не верю.

— Ладно, — сказал я. — Через неделю, так через неделю. Это следующая суббота получается, верно?

— Да, — просияла Женька. — Побегу жениха обрадую!

Дальше я услышал топот маленьких ног по мостовой, потом как хлопнула входная дверь в ресторан, и мы с Аней снова остались вдвоём. Причём сестра смотрела на меня с ехидной такой улыбкой.

— А твоя свадьба когда?

Хорошая подколка! Однако:

— А твоя? — не раздумывая парировал я.

И снова мы рассмеялись. Но тут смех Ани вдруг резко оборвался. Сестра посмотрела меня, и в глазах появилось такое выражение, которое я даже пытаться описать не буду, потому что… ну не видел я его раньше. Я даже такую эмоцию не знаю!

— Знаешь, — сказала Анна Эдуардовна. — А я ведь не почти… я УЖЕ смирилась с тем, что у меня никогда и никакой личной жизни не будет. Приняла как данное, что буду пожизненно пахать на благо семьи за «спасибо»…

Сестра чуть помолчала.

— Спасибо тебе, братишка, за то что глаза открыл.

А я не знаю, что на такое отвечать. Чтобы не банально было, не пафосно, и при этом искренне. Поэтому вместо ответа я просто протянул руку и сжал Анькину ладонь. Сестра отреагировала неожиданно. Не выпуская мою руку и наконец-то опустив ноги со стола, она «припрыгала» на своём стуле поближе ко мне и уткнулась носом мне в грудь. А я… обнял сестру в ответ, чувствуя, что она сейчас — напряжённый комок нервов.

Мимо проплыла гондола с шумными туристами. На перила уселась чайка. Где-то далеко-далеко послышался крик: «Свежие аквариумы!»

— Я тебе сейчас вопрос задам, — наконец нарушила молчание Аня, всё так же уткнувшись в меня. — Но знай. Если начнешь смеяться, то я тебя убью. Даже несмотря на то, что ты мой брат и я тебя люблю. Ты понял?

— Предельно, — ответил я, внутренне уже подготавливаясь к чему-то… ну… явно нетривиальному.

— Подскажи. Как правильно выбрать первого мужчину? — спросила Аня. — Чтобы он не воспользовался моей беспомощностью во время… ну… ты понимаешь…

Я хоть и ничего не пил сейчас, но всё равно чем-то умудрился подавиться. Очень захотелось поинтересоваться, что за хрень творится у сестры в голове. И заодно высказать, что у неё явные проблемы с доверием к людям. Возможно, ввиду профдеформации.

Однако это явно не то, что от меня ждут. Поэтому:

— Всё просто, — ответил я. — Как выберешь кого-то по-настоящему достойного, приводи его ко мне. Вместе разберёмся.

— Честно-честно? — спросила Аня, наконец отлипнув от меня.

— Честно-честно…

Интерлюдия. Эмануэль Карризи

По приказу отца Эмануэль Карризи прибыл во Флоренцию в канун полнолуния.

— Ты нужен семье, — сказал дон, и его слово не обсуждалось. А даже если бы и обсуждалось, то явно не Эмануэлем. Сильный, тупой, исполнительный, он не знал слова «нет». Надо так надо.

Надо выпить вот этот странный чай из рук бледного синьора, который живёт в чёрном-чёрном замке? Пожалуйста. Надо раздеться? Хорошо. Надо лечь на каменный алтарь? Да без проблем!

А вот дальше всё как в тумане. Сознание поплыло, и несколько последующих дней Эмануэль явно был не в себе. Он слушал ритуальные завывания, что неслись со всех сторон. Он помнил, как вокруг него танцевали какие-то странные люди. Совершенно голые женщины и мужчины в чёрных рясах. А ещё он помнил, как его… трогали.

Но вот беда — отнюдь не там, где бы Эмануэлю того хотелось. Этих странных ребят интересовали лишь две части его тела — рот и шея. В рот ему бесцеремонно лазали холодными пальцами. Гладили зубы, зачем-то считали их, шатали, а вот шею постоянно протирали спиртом.

Продолжалась вся эта вакханалия три дня и три ночи. Причём на излёте последнего дня Эмануэля выгнали из чёрного-чёрного замка и заставили прощаться с солнцем. Сказали:

— Это твой последний закат, Эмануэль. Запомни его на всю оставшуюся жизнь, и запомни хорошенько. Потому что оставшаяся твоя жизнь будет очень… очень долгой.

— Ладно, — пожав плечами ляпнул Эмануэль и потом бродил неприкаянный возле замка, а вместо солнца глазел в ров с крокодилами.

Дальше — страньше. Эмануэлю подарили гроб.

— Очень красиво, — кивнул юный Карризи. — Спасибо большое. А зачем?

— Чтобы спать в нём, — зловеще улыбнулся синьор Малафесто, хозяин замка. — Это же очевидно.

— Но я привык спать в кровати. У меня дома кровать. На ней матрас и подушка. И ещё есть большой такой плюшевый гусь, я его обнимаю и…

— Не волнуйся, — перебил старик. — Со временем привыкнешь.

А потом Эмануэля вместе с гробом погрузили в кузов какой-то скотовозки с занавешенными наглухо окнами и отправили домой. Дома его встретил папа, и папа… плакал. Прямо вот ревел! А ещё говорил, что очень гордится Эмануэлем, и чуть ли не через слово просил у него прощения. Чего, по правде говоря, раньше не происходило вообще никогда.

— Сынок, — после недолгой, но очень трогательной встречи дон Карризи протянул Эмануэлю две фотографии.

На них был изображён молодой мужчина и чем-то неуловимо похожая на него молодая женщина. Мужик Эмануэлю сразу не понравился, а вот девушка была красивая. Глазищи у неё такие. Во-о-о-олосы.

— Тебе нужно убить этих двоих, — сказал отец, вытирая слёзы.

— И девку?!

— И девку.

— Жалко ведь! — Эмануэль шмыгнул носом. — Красивая же.

— Мне тоже жалко, — кивнул дон Карризи. — Но нужно, сынок. Всё равно нужно.

Конечно же, Эмануэль согласился, потому что был сильным, тупым… ну и так далее.

— Хорошо, папа, — сказал он, а потом слуги дома Карризи отвели Эмануэля в его комнату. — Не туда же!

— Синьор Эмануэль, ваш отец распорядился подготовить вам новые покои.

— Но мне нравятся мои старые! С кроватью! У меня там гусь!

— Синьор Эмануэль, пойдёмте, пожалуйста.

— Ладно…

Новая комната почему-то располагалась в подвале за толстой железной дверью. Внутри не было ничего кроме гроба.

— Гуся-то принесите, — попросил Эмануэль и жалостливо добавил: — Суки.

— Хорошо, синьор Эмануэль.

Слуги ушли, а он остался один на один с фотографиями. Посмотрел на них ещё раз и решил, что всё-таки начнёт с девушки. Почему? Что ж… по какой-то понятной всем кроме самого Эмануэля причине, Анна Сазонова показалась ему тако-о-ой аппетитной…

Глава 3

Интерлюдия. Анна Эдуардовна

Венеция только-только просыпалась. Последний туман таял, на крышах истошно орали чайки, а Анна Сазонова шагала по набережной быстрым, бесшумным шагом. Проверка понтонов стала её утренним ритуалом с тех пор, как брат доверил ей негласный пост «начальника службы охраны» всей его кулинарной империи.

Восемь деревянных пристроек, разбросанных по всему городу — от самой мякушки до окраины Дорсодуро. И каждую нужно осмотреть, проверить, и убедиться в том, что никто за ночь не подпили сваи, и не заложил бомбу в кофемашину.

— Понтон номер раз, — пробормотала Анна, останавливаясь у первого. — Всё… хорошо…

Девушка сделала пометку в небольшом блокноте и двинулась дальше.

— Понтон номер два. Всё хорошо.

А вот у понтона номер три, кажется, начинались проблемы. Издалека Анна Эдуардовна подумала, что в «заведении» хозяйничает непрошенный бомжара, вот только… человек как-то уж слишком ловко для бомжа орудовал холдерами кофемашины.

— Э-э-э! — крикнула Аня и ускорилась.

Фигура в тёмном пальто, натянутой до бровей вязаной шапке и шарфом, обмотанным вокруг шеи в три оборота, резко обернулась.

— Рафаэле?

Гондольер поднял на неё красные, как будто бы заплаканные глаза. Видок у Рафа был, мягко говоря, никакой. Бледное осунувшееся лицо, распухший красный нос, потрескавшиеся губы, круги под глазами.

— Ты… ты чего так вырядился?

— Знобит, — ответил Раф хриплым голосом и тут же быстро шмыгнул носом. — Синьорина Анна, госпожа моя, кажется, я вас подвёл. Но я… я просто не могу работать, — и чихнул ещё в качестве доказательства.

Чих был добрый, мощный. Такой, что чайка на ближайшем фонаре испуганно сорвалась куда-то вдаль.

— Так, — Анна нахмурилась. — В каком смысле? Чем тебе мешает болезнь?

Девушка искренне не понимала. В прошлой жизни, которую она так старательно пыталась отныне не вспоминать, простуда была не поводом для отмены задания. Температура, кашель, ломота в суставах — всё это лечилось простым волевым усилием. Эдаким терапевтическим «через немогу». Ну или хорошим пинком от наставника.

Анна вспомнила, как однажды вышла на цель с температурой под сорок. Её трясло, в глазах двоилось, а нос совершенно не чувствовал запахи. Но тем не менее задание она выполнила — тихо, чисто и без свидетелей.

В теории, одарённые её уровня вообще не должны были болеть. Энергия, текущая по телу, выжигала любую заразу на корню. Клетки регенерировали быстрее, чем могло пойти серьёзное заражение, а иммунка отвешивала люлей любым вирусам прежде, чем те успевали осесть и размножиться.

Но на практике… чёртова простуда могла свалить даже архимага. Аня усмехнулась своему воспоминания. Как-то раз дедушка Богдан простудился на каком-то бардовском фестивале, где открывал полевую кухню, вернулся в особняк злой как чёрт и чихнул в холле. Ну и… всё. Позитивная энергия, которую он как правило сдерживал в узде, выплеснулась наружу вместе с могучим магическим:

— Ач-хай-ля!

Люстры закачались, картины на стенах перекосило, а все слуги примерно неделю ходили с блаженно-идиотскими улыбками и не могли спать. Но! Всё равно.

— Не глупи, — строго сказала Анна Эдуардовна. — Давай работать.

— Не могу, — пошатываясь, ответил гондольер. — Не могу, простите… правда не могу…

— Хм-м-м, — Аня прищурилась. — И в чём же причина? Неужели прямо НАСТОЛЬКО плохо?

Раф же в ответ тяжко и с присвистом вздохнул.

— Синьорина Анна, — сказал он, глядя на девушку покрасневшими глазами. — Я бы работал. Честное слово, просто специфика моего организма, она… она с работой несовместима. Смотрите…

Раф повернулся в сторону канала, а там в этот момент мимо как раз проплывала гондола. Ранний турист азиатской наружность сидел на пассажирском сиденье и счастливо улыбался, разглядывая соседнее палаццо.

Раф же принялся кочевряжиться. Краткими рывками набирал в грудь воздуха, жмурил глаза, дёргался всем лицом, а потом:

— АЧ-ЧЧА-ХА-ААА!

Не чих. Выстрел. Гондолу резко развернуло на триста шестьдесят градусов, а потом по инерции потянуло назад, под мост. Турист чуть было не выронил камеру, а вот гондольер безо всяких «чуть» упустил весло и заорал что-то эмоционально-матерное.

— АЧ-ЧАЙ-ЛЯ-ХА-ЛЯЙ!!!

Второй чихательный порыв воздуха и сопливой мелкодисперсной взвеси пришёлся в бок гондолы. Она качнулась на волнах, описала немыслимую дугу и едва не врезалась в камень мостовой. Гондольер упал на нос своей лодки и вместо весла принялся грести руками, чтобы хоть как-то исправить ситуацию, да только не судьба. Гондолу так и тащило назад, против течения.

Анна проводила её взглядом, а затем медленно повернулась к Рафаэле.

— Ладно, — сказала она. — А где сменщик?

— К маме уехал, отпросился, — хрюкнул Рафаэле, судорожно пытаясь вздохнуть.

— А сменщик с другого понтона? Ну, точнее понтонОВ?

— Так тоже уехал!

— Тоже к маме? Все сразу?

— Так праздник же! Все к мамам уехали!

— А ты чего не уехал?

— А я сирота-а-аАПЧХИ!!!

— Ясно, ладно, мы же всё-таки не звери. Иди лечись.

— Спасибо, синьорина, — просипел Рафаэле, с облегчением прикрыв глаза.

— Только сперва расскажи, как тебя подменить…

— Что?

— Как подменить тебя, болезный?! — прикрикнула Аня. — Раз уж я здесь, и брат доверил мне понтоны, я не собираюсь сидеть сложа руки. Рассказывай давай…

Гондольер шмыгнул носом, подумал пару секунд и начал объяснять. Итак! Первым делом оказалась приёмка продуктов. Каждое утро к главному понтону, а ведь они сейчас были именно на главном, приплывала флотилия синьора Бартоломео прямиком из «Марины» и выгружала полуфабрикаты.

Всё это нужно было принять, сверить с бумагами, затем обзвонить остальные понтоны и узнать их заказ, потом рассортировать, ну и наконец развести.

— Сложно как-то, — нахмурилась Аня.

— Оптимизируем, синьорина Анна. Вот только…

— Да-да, как только выздоровеешь. Ладно! В целом, всё понятно. И когда мне ждать Бартоломео?

— Минут через десять, — ответил несчастный Раф, пошатнулся и сказал: — У-у-у-у… кажется, бредить начинаю… бусики… бусики… космоволки… комсомолки… волкосомики… жужелица!

— Иди уже домой! — рявкнула Анна Эдуардовна и принялась ждать.

А флот прибыл вовремя — уже через десять минут, как и было означено.

— Доброе утро, синьорина Анна! — крикнула Бартоломео, швартуясь. — А где Рафаэле?

— Заболел, — коротко ответила девушка. — Давай накладную.

Барт хохотнул, но спорить не стал. Протянул Ане пачку мятых бумаг, а сам принялся выгружать товар.

Ящик за ящиком, контейнер за контейнером, Анна Эдуардовна сверяла написанное с фактическим. Затем как и говорил Раф обзвонила всех-всех-всех и приступила к развозке. Она заполняла листы сдачи-приёмки, ставила подписи, проверяла всё ли на месте, перепроверяла, и чтобы уж наверняка проверяла заново. Девушка понимала — один перепутанный ящик и хаос начнётся по всей сети.

В итоге уже к десяти часам утра Анна чувствовала себя уверенным профессионалом. И даже, как ей показалось, начала понимать странноватую логику ресторанных работников, для которых «оптимизация», что пообещал ей Рафа лишь бы от него поскорее отстали, это вовсе не оптимизация, а риск. Усушка, оттайка, порча. Никто не хочет за это отвечать и потому берёт по минимуму, исходя из ситуации в моменте.

— Что ж, — сказала она себе, закончив с развозкой. — Убивать, конечно, полегче будет…

И в этот момент у Ани зазвонил телефон:

— Слушаю.

— Синьорина Анна, — помимо того, что голос Рафа в трубке был всё таким же сиплым, он теперь ещё и на истерику срывался. — Синьорина Анна, ЧП. На понтоне номер семь спецзаказ. Обычно этим занимаются другие ребята, но…

— Но они уехали к мамам, — вздохнула Аня. — А «спецзаказ», это что у нас такое?

— Бутылка вина, сырная тарелка и прогулка по Венеции на одной из наших гондол. Чучо уже всё приготовил, а вот понтон покинуть не может. Люди ждут и…

— Всё понятно, — сказала Аня. — А что с этим понтоном делать?

— Я нашел Томаззо! Он тоже сирота! Он вас заменит! Правда я молодец?

— Лечись уже… молодец, — Аня вздохнула, сбросила звонок и как можно скорее погребла в сторону понтона номер семь.

Тот был расположен в тихом местечке буквально в двух изгибах от Гранд-Канала — самое место, чтобы начать путешествие по Венеции. Гондола уже ждала, а бармен Чучо как мог развлекал гостей до прибытия Анна.

— Синьорина, это вы нас повезёте?

Гостей было двое. Женщина в лёгком розовом платьишке — лет тридцати, блондинка с большими кукольными глазами и неестественно пухлыми губами. На ногах туфли на шпильке, явно не предназначенные для прогулок по мостовым. На гондолу она смотрела с восторгом и лёгким испугом одновременно.

А вот мужчина… мужчина выглядел, как одна большая проблема. Короткая стрижка, тяжёлая челюсть, массивная золотая цепь на шее, и что самое главное — белые брюки. Брюки, о которых он помнил всегда, и берёг их, и потому двигался так медленно и аккуратно, будто бы в эти самые брюки уже навалил.

— Да, это я вас повезу, — ответила Анна. — Прошу на борт.

Женщина, даром что на каблуках, легко ступила в гондолу, чуть побалансировала над водой, звонко хохотнула, перешагнула и устроилась на подушки, поправляя платье. Мужчина же остался стоять на понтоне.

Мужчина смотрел на Анну, а Анна смотрела на мужчину. Чего ждала Анна вполне понятно, а вот чего ждал он…

— И?! — наконец фыркнул мужик. — Мне что, даже руку не подадут?!

Аня вздохнула. В голове у неё пронеслась вполне логичная мысль: почему бы не сломать товарищу позвоночник? Одно движение, и этот дуралей в белых штанах будет ползать на четвереньках и просить пощады. Но… но-но-но.

Артур разозлится.

— Прошу, синьор, — сказала Анна, подавая белоштанному руку.

Мужчина усмехнулся — мерзко и самодовольно. А затем переступил через борт с таким видом, будто поднимается на трон.

— Ну поехали, — небрежно бросил он, усаживаясь на подушки рядом со своей спутницей. — Только давай без резких движений.

Анна оттолкнулась от понтона, и гондола бесшумно заскользила в сторону Гранд-Канала. Первые минуты прошли в тишине. Анна гребла и в целом даже получала от этого удовольствие — плеск воды под днищем, солнце, мокрые камни и старинные палаццо.

Периодически оглядываясь на своих пассажиров, Сазонова видела, как мужчина разглядывает проплывающие мимо здания с видом человека, который купил их, затем продал, и купил снова. Женщина же тихо ахала, а при виде очередного красивого фасада даже хлопала в ладоши.

Ну а потом мужик раскрыл рот.

— Знаешь, дорогая, — начал он, положив руку женщине на колено. — Я, конечно, всякого ожидал, но даже не представлял, что Венеция настолько дыра. Просто ужас. Серое, мрачное, невзрачное место. То ли дело у нас — вот где сервис. У нас и экономика, и кофе, и всё, что душе угодно.

Женщина захлопала глазами, улавливая каждое слово своего кавалера.

— Правда? — спросила она с искренним восхищением.

— Кстати! — мужчина хохотнул, зачем-то поглаживая свою цепь. — А я рассказывал тебе, что у меня своя макаронная фабрика? На меня работают целых семьдесят человек.

— Ого-о-о! — женщина прижала руки к груди. — Это там много!

— А то! — белоштанный довольно кивнул. — И ты представить себе не можешь, сколько она мне приносит.

— Что, много?

— Много? — мужчина рассмеялся. — «Много» — это не то слово. Знаешь? Если бы я захотел, то я мог бы купить половину этого чёртова города. Вместе с каналами, мостами, гондолами и… этой вот, — Анна не увидела, как белоштанный указал на неё, но судя по контексту прекрасно всё поняла.

Оглянувшись, она бросила быстрый взгляд на пассажиров. Женщина смотрела на своего кавалера с таким обожанием, будто бы он только что снизошёл на эту грешную землю с небес. Она ловила каждое его слово, и каждую фразу. Кивала, охала, ахала и восхищалась, восхищалась, восхищалась. Либо беспросветная наивная дура, либо же гениальная актриса, которая устроила охоту на капиталы макаронного магната непонятно откуда.

Или… может, он ей заплатил?

На Гранд-Канале тем временем движение было плотное. Гондола слегка качнулась на волне от проходящего мимо вапоретто, а Анна веслом выправила курс. Однако мужчина вдруг заорал:

— Осторожней! Если ты до сих не поняла, ты везёшь очень важного человека! Ты что, дворняжка, хочешь, чтобы мы перевернулись?! Ты хоть понимаешь, что с тобой сделают, если со мной что-нибудь случится?!

Анна молча продолжила грести.

— Я, между прочим, — тут мужчина ткнул себя пальцем в грудь, — почётный житель Финшхафена!

— Почётный житель?! — женщина снова восторженно захлопала глазёнками. — Ты не говорил!

— Забыл, — отмахнулся белоштанный. — Я такие мелочи в голове не держу.

Улыбнувшись про себя, Анна достала телефон и забила в поисковой строке «Финшхафен». Население — 1240 человек. И семьдесят из них батрачат на макаронной фабрике. Ну… при таком раскладе быть почётным жителем несложно. Скорее всего, у Ани бы тоже получилось.

— Я, между прочим, — продолжил мужик, хотя никто его особо не спрашивал, — самый сильный маг! Я одарён, дорогая моя!

А вот это Аню заинтересовало куда больше.

— Да ладно? — не удержалась она от комментария.

— Что?! — мужчина разошёлся ещё сильнее. — А ты вообще кто такая?! — спросил, оглядывая Анну Эдуардовну с показным пренебрежением. — Гребёшь тут, как черепаха! Что, другой работы не нашла?! В публичном доме отказали небось?! Ах-ха-ха! Ты хоть имеешь права-то, чтобы людей возить?!

— Синьор, — Анна решила дать хаму последний шанс. — Успокойтесь. Я работаю первый день, и буду переживать, если меня уволят. А вот вы нет, не переживёте.

— ЧТО-О-ОО?! — белоштанный подскочил, и гондола опасно закачалась. Женщина от такого взвизгнула и вцепилась ногтями в борт. — Ты что, смеешь мне угрожать?!

— Предупреждаю, — спокойно ответила Анна. — Сядьте.

Но мужчина, конечно же, не сел. Вместо этого, пошатываясь из-за качки, он двинулся прямиком к Анне Эдуардовне. Его спутница при этом почуяла приближение ветра с кирпичами, коротко взвизгнула, и прикрыла лицо руками.

— Слушай-ка, — мужчина подошёл к Анне вплотную. — А ты когда-нибудь плавала в каналах Венеции? Хочешь, устрою? Заодно расскажешь, холодная водичка или нет. А то моей спутнице интересно очень. Но не будет же она опускать в эту вонючую воду свою прекрасную ручку, верно?

И тут мужчина в белых штанах изволил явить миру свою ауру. Чахлую, болезную, будто свет фар на последнем издыхании аккумулятора. С тем он положил ладонь Анне на плечо и спросил:

— Ну что, дворняжка? Поплыли?

И тут Анна Эдуардовна поняла, что она очень сильно накосячила. Ну… то есть накосячит. Вот прямо сейчас. Однако всё равно у девушки была некая уверенность, что брат её простит.

— Руку убери.

— Или что? — мужчина неприятно осклабился.

Анна же чуть повела веслом и едва заметно сместила свой вес, направив гондолу прямо в мостовую. Гондола с хрустом врезалась в каменную стену, и мужчина, потеряв равновесие и отчаянно махая руками, начал вываливаться за борт.

Но «начать вываливаться» и «вывалиться» — всё-таки разные вещи. Сазонова помогла. Когда синьор Белые Штаны попытался ухватиться за Аню, она извернулась, сделала лёгкую подсечку и чуточку подтолкнула его плечом.

Вода взметнулась фонтаном брызг.

— Ой-ой, — равнодушно сказала Аня. — Человек за бортом. Ну как водичка-то? Не расскажете?

— Спасите! — тем временем заорал мужик, хаотично бултыхая всеми конечностями сразу. — Помогите! Я не умею плавать!

— Аа-Аа-ааа-А!!! — заверещала ему в такт женщина в розовом. — Спасите его! Пожалуйста, спасите!

Анна вздохнула, а затем веслом измерила глубину.

— Синьора, — устало сказала она. — Мы уже не на Гранд-Канале, если вы не заметили. Здесь глубина от силы метр, а в вас метра два точно есть. Просто встаньте на ноги и прекратите свою истерику. Захлебнётесь ведь…

Мужчина от таких новостей замер. Неловко нащупал ногами дно. Встал. Стоял теперь посреди канала, мокрый с головы до ног, и наливался краской. Из обычного телесного его лицо сперва стало багровым, а потом и вовсе фиолетовым.

— Ах ты… дрянь! — заорал он. — Ты пожалеешь! Ты даже не представляешь, на кого ты нарвалась! Да я тебя сейчас…

Вокруг мужчины вспыхнуло свечение. Он начал давить аурой, пытаясь придушить Анну, а Анна в ответ просто проявила свою. Всего лишь на секунду. На один короткий миг, который Венеция хорошенько запомнит. Чайки резко нашли что-то интересное в соседних районах, крысы сломя голову рванули за ними, да и всем людям в окрестностях ближайшего километра стало как-то не по себе.

Аура Сазоновой была не просто «силой». Она была весом. Тяжестью, что давила на саму реальность. В ней было обещание смерти — очень скорой и неизбежной. Мужчина почувствовал это и очень скоренько откатил своё баклажановое лицо к заводским настройкам.

— Ты… ты кто такая? — прошептал он, и в голосе его звучал страх.

— Никто, — ответила Анна, а потом спросила: — Хочешь, веслом по е… гхм… ударю?

— Н-н-н-нет, — выдавил из себя белоштанный.

— Нет так нет, — Аня кивнула в сторону ближайших ступенек, ведущих из воды. — Выход вон там. Можете считать, что прогулка закончена. Дальше пойдёте пешком…

И тут настал момент катарсиса. Причём для всех, и Сазонова — не исключение. Девушка подумала, что у Рафика, насколько она знала, таких вот инцидентов никогда не случалось. Он никого не выбрасывал и не топил. И сколько же, оказывается, героизма в этом профессиональном смирении! Какие железные нервы у гондольеров! Какая выдержка!

И теперь Сазонова смотрела на эту профессию совершенно по-другому. Она думала о том, сколько же людей перевозит среднестатистический гондольер за свою смену? А сколько среди… вот таких вот? Наглых, хамоватых, и свято уверенных в собственной исключительности? Сколько из них готовы унизить и оскорбить тупо потому, что могут?

— Интересная работа, — сказала Анна, загребая в сторону понтона. — Не соскучишься…

***

Давненько я не ждал чего-то так же, как наступающего утра. План капкан в действии! Ещё вчера вечером я хорошенечко подумал над тем, что именно хочу видеть в соседнем зале, распланировал всё, записал, а после дал отмашку домовым.

— Ну что? — спросил я, плечом толкая дверь. — Как успехи?

А внутри уже творилось нечто невообразимое.

Штук двадцать домовых в заляпанных краской и цементом комбинезонах сновали по помещению с очень важным и деловым видом. Одни таскали доски, другие мешали раствор, третьи драили плитку. Потому что… ну хорошая же плитка, зачем менять-то?

В углу трое домовых в шесть рук пытались сладить с болгаркой. Ещё двое монтировали светильники под потолком — в альпинистском снаряжении причём, ведь тут даже человек со стремянкой не дотянется.

Но самое интересное, конечно же, было в центре зала. Парочка домовых с уровнем в руках проверяли, ровно ли они укладывают настил вокруг причала. И причал, надо сказать, получался просто фантастическим. Я бы даже сказал «фентезийным» — как будто бы у меня в ресторане заканчивался не какой-нибудь канал, а сам Стикс.

Я прошёлся по залу, рассматривая работу. Помещение преображалось прямо на глазах. То ли магия, то ли просто хорошая работа, а то ли всё вместе.

— Как работается вам? — остановил я пробегавшего мимо домового. — Всё нормально?

Домовой же остановился, снял кепку и утёр пот со лба. А потом сказал:

— Нормально. Но было бы лучше, если бы мы работали не на человека, — а потом засмеялся с лёгкой такой хрипотцой.

Что характерно, все остальные его тут же поддержали. Не знаю, что такого смешного он ляпнул, но весь зал тут же наполнился хохотом. Что ж…

— Когда закончите? — уточнил я, проглотив… что-то, что, по сути, не было ни оскорблением, ни замечанием.

Домовой на этот вопрос задумался. Почесал сперва бороду, потом затылок, потом нос. Помычал чего-то себе под нос, изобразил активную умственную деятельность, а потом ответил:

— Через месяц. Может, через два, — нацепил кепку обратно и упёр руки в боки. — Ты это. Не торопи, человек. Ты же в этом ничего не понимаешь. Это тебе не курицу жарить.

И снова раскат хохота. И снова я не совсем понял юмор. Возможно, что передо мной стоит звезда домовиного стендапа, а я и не в курсе. Однако на сей раз мелкий гад уже перешёл черту и откровенно на меня бычит. А потому:

— Месяц, два, — пожал я плечами. — Если так действительно нужно. Главное, работать с уважением.

Домового как подменили. Побледнев лицом, он отшатнулся на несколько шагов, а затем начал озираться на остальных. Остальные тем временем тоже перестали смеяться, и на какое-то время в зале воцарилась полнейшая тишина.

— Завтра…

— Что?

— Завтра всё будет готово, синьор Маринари, — выдохнул домовой.

— Завтра так завтра. Вы смотрите, ребят, я же вас не тороплю.

— Нет-нет, — испуганно потрясая бородой сказал домовой. — Вовсе не торопите.

— Точно?

— Точно-точно! — юморист замахал руками, а потом отобрал у стоящего рядом собрата шпатель. — Работаем! Быстрее-быстрее! — и работа закипела с удвоенной… нет! С утроенной силой.

Я же отошёл к выходу и ещё раз окинул всё это дело взглядом. В голове у меня уже давно сложилась картинка причала: люстра в обрамлении лепнины прямо над чёрной водой, медные кнехты на старинных камнях, массивный деревянный настил, фонарики…

Гости смогу приплывать не просто к ресторану, а в ресторан. Швартоваться тут, выходить в зал и сразу же садиться за столики. Я так и представил: вечер, зажжёные свечи на столах, вода тихо плещется о причал, и в «Марину» величаво заруливает гондола с парочкой влюблённых. Гондольер помогает им выйти на ступени, они поднимаются, садятся за лучший столик прямо у воды, заказывают морепродукты и вино и… и… да я, блин, тоже так хочу!

Короче. Если первый зал «Марины» — это уютный, но всё-таки современный ресторан с элементами венецианских традиций, то новый зал я хотел бы сделать аутентичным от и до. Старая Венеция. Венеция, какой она могла бы выглядеть двести, триста, или все четыреста лет назад, во времена купцов и пиратов, тайных советов и карнавалов, роскоши и нищеты…

И пока что у меня всё определённо получается. А всё почему? А всё благодаря связям. У нас с доном Базилио была договорённость — его домовые помогут мне с ремонтом, как только я разберусь с засевшей под водой тёмной… штукой.

Я выполнил свою часть сделки, дон Базилио свою. Когда домовые пришли, я попросил именно Петровича переговорить с ними, и вот — пошла работа.

Так! Ещё одна мысль — кухни здесь не будет. Кухня останется в «Марине», и меню будет общим. Готовить как прежде я буду именно там, а сюда блюда будут доставлять из соседнего зала. И что же получается? Получается, что Джулия теперь будет рваться не только на зал и летник, но на два зала и летник.

И надо бы с ней это тщательным образом обсудить.

— Джулия! — подозвал я кареглазку, вернувшись в «Марину». — Разговор к тебе есть.

— Что такое?

— Насчёт открытия, — улыбнулся я.

— Та-а-ак…

— Оно уже завтра…

Обращение Автора (Винокурова)

Дорогие друзья! Знаю, среди вас есть те, кто читал "Первый среди равных", мою соавторку с Жоржем Бором. Мы обещали еще раз поработать вместе, и вот выполнили обещание. Новая книга уже на сайте! Читайте и рекомендуйте друзьям)

От создателей тэга "аристо не гопники" и цикла "Первый среди равных". Новое классическое бояръаниме. Адекватный герой и проработанный мир, всё, как вы любите!

https://author.today/work/569902

Глава 4

— Завтра? — улыбнулась кареглазка, попутно протирая столик. — Если ты скажешь, что ремонт окончен, то я либо не поверю, либо уволюсь.

— Э-э-э, — протянул я. — Ремонт будет закончен до завтра.

— Что?! — тряпка выпала из рук девушки и шлёпнулась на пол.

— Да, — кивнул я. — Но поговорить я хотел о другом. Тебе ведь всё это дело обслуживать, понимаешь? Два зала и летник.

— Получается, — задумчиво произнесла Джулия. — Получается так. А что?

— Я хотел бы тебя разгрузить.

Девушка распрямилась и встала в позу. Подбородок вздёрнут, руки в боки и глаза как два блюдца.

— Ты хочешь сказать, что я больше не буду работать?!

— Да нет же! — я поспешно поднял руки в знак капитуляции, а то мало ли что. — Я хочу сказать, что это может быть тяжело, а ты у меня не железная. Я предлагаю так: ты продолжаешь обслуживать основной зал «Марины», а в новый мы наймём нового официанта.

ОфицианТА. Не официанТКУ. Я всё правильно сказал. Потому что… ну… к чему ещё больше обострять? Однако:

— Исключено! — Джулия топнула ногой. — Я со всем справлюсь! Ты что?! На кону ведь репутация заведения! Твоя репутация, как шефа! Ты что, хочешь чтобы какой-то левый человек подавал твои блюда?! Чтобы гости жаловались на обслуживание?!

А я смотрел на неё и думал. Местами я не понимаю Джулию настолько же, насколько она не понимает меня.

— Ладно-ладно, — ответил я. — Как скажешь! Но если будет тяжело, только скажи. Мы сразу же что-нибудь придумаем.

— Придумаем, — буркнула Джулия, и снова взялась за тряпку. — Нечего тут придумывать…

А я… что я? Мне осталось лишь вздохнуть и вернуться к работе. День прошёл в обычной суете. Завтрак, обед, гости, заказы, комплименты и чаевые. Ближе к вечеру я смог немного выдохнуть, отложить нож и решил попробовать провернуть один маленький финт. Уж не знаю, насколько странно это смотрелось со стороны, но я пошёл разговаривать с картиной.

Венецианка смотрела на меня с полотна — загадочная, красивая, и с лёгкой насмешливой улыбкой на губах. Можно сказать, что сейчас портрет откатился к заводским настройкам, и выглядел именно таким, каким я его и нашёл.

Но… честно говоря, мне кажется, что она уже подзадержалась здесь.

— Слушай, — сказал я, глядя на Венецианку. — Давно хотел сказать. Нам без тебя вообще никак. Ты хоть понимаешь, насколько ты полезная и эксклюзивная штука? Да тут ведь всё на тебе держится! Вообще всё! Мы без тебя не можем, правда…

Мне показалось, или её улыбка стала чуть шире? Или это игра света? Или воображения? Или света и воображения вместе взятых? Хм-м-м…

— Оно ведь как? — продолжил я, жестикулируя при этом не хуже коренного итальянца. — Я могу приготовить блюда мирового уровня, но всё это неважно, потому что гости приходят посмотреть именно на тебя.

Не-не-не! Никакая это не игра. Щёки Венецианки от последнего заявления явно покраснели. Синьорина оказалась очень падка на лесть.

— Так вот, — улыбнулся я. — Может быть ты не в курсе, но мы тут соседний зал открываем. И я хотел бы попросить тебя переехать туда, потому что без тебя открытие будет не таким… фееричным! А мне нужно, чтобы все только о нём и говорили, понимаешь? Чтобы через год вспоминали, и через два, и через десять.

Не знаю как, и не знаю ЧЕМ, но я почувствовал, что Венецианка мне отвечает. Без слов. Просто эмоцией согласия, что разлилась по залу прямиком из картины.

— Спасибо, — сказал я. — Завтра утром я тебя перенесу.

А после был вечер. И ночь. И утро. А проснулся я от того, что по кровати ходило нечто маленькое, тяжёленькое, и с перебором бородатое.

— М-м-м?

— О! Да ты не спишь! — обрадовался Петрович.

— Конечно не сплю. Ты мне на руку наступил.

— А… О, — Петрович чуть отшатнулся. — Извини. Но раз ты не спишь, это отлично. Поднимайся, одевайся и бегом в зал с причалом. Тебя уже все ждут.

— «Все» — это кто? — уточнил я.

— «Все» — это все, — ответил домовой, спрыгнул с кровати и умчался прочь.

Что ж… домовые ведь обещали мне закончить ремонт «завтра», и это самое «завтра» уже наступило. Поэтому я наскоро оделся, спустился вниз, поздоровался с барменом-лепреконом и быстренько перебежал из зала в зал. Вошёл и с порога нарвался на сюрреалистичную картину.

За одним из лучших столиков, прямо у причала, сидел дон Базилио. Строгий тёмно-синий костюм, — раньше он себе такой легкомысленности не позволял и ходил строго в чёрном, — белая рубашка, галстук. Вокруг столика замерли домовые-охранники. Другие домовые, в которых я опознал бригаду строителей, тоже расселись по столикам и пили кофе.

А кофе они добыли у…

— Конан? — я аж глаза протёр.

— Да, синьор Маринари?

— Так ты же… Только что… Там…

Верить в то, что я захромал мозгами очень не хотелось. Однако от шока мысль никак не желала формулироваться.

— Ну… там, — я продолжил тыкать пальцем в смежную с «Мариной» стену. — Я же видел…

— Магия лепреконов, — подмигнул Конан.

— Золото лепреконов имеет чудесную силу! — влез в разговор дон.

— Вообще-то это секрет, — надулся рыжий.

— Я знаю, что это секрет, — дон посмотрел на Конана с доброй, почти что отеческой улыбкой. — Но среди друзей существует уважение. А уважение, помимо прочего, заключается в правде.

— Вы правы, дон Базилио, — кивнул лепрекон. — Уважение — наше всё.

— Уважение! — Базилио поднял на тост чашечку эспрессо.

— УВАЖЕНИЕ!!! — заорали домовые-охранники.

— УВАЖЕНИЕ!!! — подхватили домовые-ремонтники. — ОАОАОААА!!!

— У!!! ВА!!! ЖЕНИЕ!!! — прорявкал Конан, на время своей речёвки изображая из себя бодибилдера.

— Уважение, — согласно кивнул я. — За уважение не грех и выпить. Чего-нибудь, что не кофе.

Дон Базилио как-то странно на меня посмотрел. Сначала мне показалось, что он обиделся, но потом…

— А это мысль, — кивнул Самый Главный Домовой. — Действительно, за это можно выпить.

— ДАААА!!!

Я аж рассмеялся. Внезапно выходило так, что я умею здорово улавливать настрой домовых. Это первая мысль. А вторая насчёт «секрета» Конана — по всей видимости, лепреконы могут перемещаться между местами, в которых оставили своё золото. И тут есть о чём подумать…

Но! Пока все не перепились, надо бы закончить с делами.

— Дон Базилио, — я обратился к главе домовых. — Сколько я вам должен за ремонт этого места?

— Ты?! — дон поднял бровь. — Должен?! Мне?! — а затем махнул рукой. — Артуро, не заставляй меня нервничать. Ты проявил достаточно уважения для того, чтобы это был мой подарок. Ты постарался на свадьбу моей дочки, и на чаепитие моей внучки. Я пришёл сюда за тем, чтобы выказать своё уважение и проверить работу мастеров.

Тут Базилио злобно зыркнул на домовых-строителей, из-за чего те съёжились.

— Мне доложили, что не все они были рады работать на человека. Но не переживай, Артуро. Я вижу, что они справились и ничего не утаили.

— Утаили? — переспросил я.

— Ну да. Видишь вот эту барную стойку? — дон указал на массивное деревянное сооружение за спиной Конана. Стойка была тёмной, практически чёрной, с серебряными вставками и затейливой резьбой. — Проще было бы выкинуть её и поставить новую, но вместо этого мои люди отреставрировали её. А всё почему?

— Почему?

— Потому что за этой стойкой пил абсент тридцать второй дож Винченцо Морозини! И заведение это когда-то было известно на всю Венецию!

— О как…

— А вон тот стол, — продолжил дон. — Это вещица из мастерской самого Гаудини. Его делали специально для свадьбы пятнадцатого дожа с византийской принцессой. Правда, свадьба не состоялась… принцесса сбежала с гондольером за день до свадьбы. А вон та люстра!

— Та-а-ак, — кивнул я.

— Когда-то она принадлежала купеческому роду Контарини.

— А зеркало? — я указал на старинное зеркало в тяжёлой резной раме.

— А зеркало — это зеркало, — ответил дон, чуть расстроился и поспешил добавить: — Но ему всё равно триста лет!

— Сколько?!

— Триста!

Поскольку разговор шёл на итальянском, слово «trecento» никак не рифмовалось с «trattorista», и искушения не было. А даже если бы рифмовалось — уважение ведь! Думаю, если я бы я предложил дону взять и…

Ладно, не суть. Суть в том, что я оглянулся и понял, что каждый предмет в зале имел свою историю. Каждый стул, каждая лампа, каждая… мелочь! Всё было пропитано духом старой Венеции. Не музейным, а живым, настоящим, дышащим.

— Идеально, — я наконец-то подобрал правильное слово. — Спасибо, дон. Спасибо вам всем…

Завтрак я провёл в трудах праведных и размышлениях о том, как же здорово всё складывается — новый зал, новое открытие, новая движуха. Однако потом до Джулии в полной мере дошёл смысл моих вчерашних слов.

— Артуро, это безумие! — кричала девушка. — Нельзя так быстро делать открытие! К нему нужно подготовиться! Хотя бы полгода!

— Да к чему тут готовиться-то? — спросил я, не отрываясь от фигурной нарезки овощей. — Тем более полгода, — схватив помидорку, я примерно за десять незамысловатых движений сделал из неё лебедя и протянул Джулии. — Это тебе. Га-га-га. Или… стоп… это гусь «га-га-га». А как лебеди кричат?

— Это не смешно, Артуро!

— Открытие сегодня, — твёрдо сказал я. — И всё.

— Это катастрофа! — девушка схватилась за голову. — Это полнейшая катастрофа, Артуро!

— Нет никакой катастрофы. И я предлагаю тебе лично в этом убедиться. Пойдём, посмотрим зал…

— Нет! — Джулия замахала руками, отступая от меня к двери, как от прокажённого. — Ты что?! Это же новое место! В Венеции есть традиции, и их нужно придерживаться, ты разве не знал?!

— И что за традиция?

— Если кто-то открывает второй зал ресторана, то этот зал нельзя видеть никому, кроме владельца! Зайти в него можно только после того, как в нём побывает первый гость!

— А домовой считается первым гостем?

— Нет! Это должен быть человек! Живой, настоящий!

— Ага, — кивнул я. — Откуда такие познания?

— Не знаю! — кареглазка аж покраснела. — В книге ничего не написано насчёт домовых! Поэтому будем считать, что первым человеком должен быть гость!

— Ладно, — вздохнул я. — Как скажешь.

Джулия выбежала из кухни, а я снова взялся за нож и принялся вспоминать — а как же на самом деле кричат лебеди? Вроде бы вспомнил, но понял, что транскриптировать этот звук в буквы категорически невозможно. Это ведь… как будто старинный велосипедный клаксон, только по какой-то причине хлебнувший воды.

— Артуро! — вернулась через полчаса кареглазка. Бледная, пучеглазая, и с телефоном в руке. — Артуро, это трагедия! Я обзвонила всех, ты слышишь?! Всех! И все удивлены тем, насколько глупо ты поступаешь!

Вместо ответа я попытался изобразить лебединый крик. И как по мне, получилось достойно. Научиться ещё фырчать как бобёр, и можно на конкурс талантов идти.

— Совсем дурак?! Артуро! Все тебя очень любят! У тебя наработанная репутация, это да! Но как же так?! Только что закончил ремонт и сразу открытие?! Даже бабушка сказала, что, быть может, нужно подождать пару месяцев и подготовиться?!

Кареглазка начала ходить по кухне туда-сюда, заламывая руки.

— Почти все сомневаются, что у тебя получится что-то толковое. Конечно, люди придут, чтобы тебя поддержать, но всё равно… месту надо придать душу, Артуро! А что можно за день ремонта? Какую душу ты туда вселишь?!

— Увидим, — улыбнулся я. — Сегодня вечером мы всё увидим.

Казалось бы, в ожидании чего-то хорошего время должно тянуться, но у меня сегодняшний день буквально пролетел мимо. Офисный рабочий день закончился, начало вечереть, от каналов потянуло приятным холодком, и фонари зажглись как будто бы заранее.

«Марина» была забита под завязку. Все столики в основном зале заняты, летник переполнен, и даже барная стойка Конана оккупирована теми, кому не хватило мест. Но главное действо, конечно же, происходило у дверей нового зала.

Толпа! Человек, не соврать, сто. Люди переговаривались меж собой, спорили, сомневались. Я то и дело слышал обрывки фраз: «слишком быстро», «не может быть», «он сошёл с ума» и всякое такое.

Один мужчина в сером костюме, с брюшком и усталым лицом бубнил громче всех:

— Да зачем мы сюда вообще пришли? Пойдём в основной зал, там и поедим. Зачем мы вообще здесь стоим, а?

— Нет! — твёрдо заявила его спутница. — Никуда мы не пойдём! Я хочу увидеть всё собственными глазами! Я верю в Маринари!

— Но…

— Не только еда должна решать! — отрезала женщина. — Должно решать место! Атмосфера! Душа! А Маринари умеет создавать всё это, я знаю!

Что ж…

— Синьоры и синьорины! — крикнул я, подходя к закрытой двери. — Благодарю вас за то, что пришли!

Толпа затихла. И даже мужчина в сером костюме замолчал, пускай и рожу состроил такую, что… ай, неважно!

— Я знаю, что многие из вас сомневаются! — продолжил я. — Я знаю, что открывать зал через день после окончания ремонта это безумие! И я знаю, о чём говорят традиции! Но я так же знаю, что Венеция — это город, который живёт здесь и сейчас! Город, который меняется каждый день, но при этом остаётся вечным!

Тут я сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Я строил этот зал не для галочки! Не для того, чтобы просто расшириться! Я делал его для вас! Для тех, кто ищет не просто еду, а впечатления! Не просто ужин, а воспоминания! Не просто ресторан, а дом, в котором ему всегда рады!

Пожалуй, достаточно слов. С тем я повернулся к двери и распахнул её настежь.

— Прошу вас, проходите!

— Ну давай-давай, — опять пробурчал мужчина в сером. — Удиви меня, парень…

Толпа хлынула в зал. Толпа зашла. Толпа замерла. Протиснувшись мимо людей, я вышел на центр зала, прямо к причалу, и посмотрел на них. Ни звука. Ни возгласа. Ничего! Даже шёпота, и того не слышно.

И кажется, Джулия была права… м-м-м… неужели Маринари действительно так глупо облажался?

Вот только в чём? С толпы я перевёл взгляд на причал, потом на старинные фонари, на барную стойку за которой когда-то давным-давно пил свой абсент очень важный дядька, на картину Венецианки, и понял, что мне до сих пор всё нравится. И домовым всё понравилось.

Хм-м-м…

А время шло. Минута, другая, третья. Люди стояли и смотрели, смотрели и стояли. У мужчины в сером костюме разом атрофировались все челюстные мышцы, потому рот он всё это время не закрывал. Какая-то рыжеволосая синьорина прижала руки к груди и замерла, как восковая кукла. И через всю эту молчаливую толпу в зал потихонечку просачивалась Джулия. И как будто бы надо что-то делать…

— Синьоры и синьорины! — крикнул я с целью разрядить обстановку. — Не переживайте, прошу вас! Возможно, вам кажется, что тут немного старомодно, но в том и была задумка! Это стиль такой! Аутентичная Венеция! Так что присаживайтесь, прошу вас!

А люди взяли, да и послушались. Медленно, будто во сне, они начали разбредаться по залу и занимать столики.

— Джулия, — шепнул я кареглазке. — Я облажался, да?

Девушка повернулась ко мне и тут я понял, что у неё, кажется, вообще нет радужек. Два здоровенных шокированных зрачка.

— Ты сейчас серьёзно? — так же шёпотом спросила она у меня. — Облажался? Да у тебя в зале прямо сейчас сотня придирчивых итальянцев потеряли дар речи от того, что увидели. А тебе действительно кажется, что им не понравилось?

— Ну… Кхм…

Я пожал плечами.

— Понимаешь, у меня на родине, если людям что-то нравится, они об этом говорят сразу же. А когда не нравится долго думают, подбирая слова, вот я и подумал, что…

— Так вот они и подбирают слова, — Джулия схватила меня за руку. — Мне и самой сейчас говорить тяжело. А хотя… чего это я? Пойдём, покажу.

С тем кареглазка потащила меня к первому попавшемуся столику, за которым сидел пожилой синьор с аккуратной седой бородкой. Однако вместо того, чтобы листать меню, синьор гладил столешницу. Медленно, благоговейно, так как гладят любимую кошку. И при этом очень глупо улыбался.

— Синьор, — Джулия наклонилась к нему, стараясь говорить громко, чётко и по слогам, будто бы иностранцу. — Что будете заказывать?

— Зака-а-а-а-азывать, — улыбнулся синьор и продолжил наглаживать стол.

— Кхм-кхм, — прокашлялся я, привлекая внимание. — Вам нравится этот стол?

— Нравится?! — голос старичка сорвался в фальцет, и только тут он удостоил меня взглядом. — Молодой человек, в молодости я двадцать пять лет проработал у мастера Икеяни столяром. Что меня, что его знала вся Венеция. И я… я сомневаюсь, что мы с Икеяни смогли бы сделать что-то подобное.

Мужчина снова вернулся к массажу столешницы.

— Это… это не стол, вы понимаете? Это произведение искусства и… у меня просто нет слов.

— А заказывать-то вы что-то будете?

— Нет слов. Просто нет слов.

— Артуро, — потянула меня от стола Джулия. — Это надолго. Они теперь долго будут так сидеть. Сидеть, рассматривать всё это, гладить. Возможно даже до самого закрытия.

— Ну… так дело не пойдёт. Хочешь, я их прямо сейчас растормошу?

— Попробуй, — самодовольно хмыкнула Джулия. — Но я очень сомневаюсь, что у тебя получится. Они в трансе.

— Посмотрим, — улыбнулся я, снова вышел на центр зала и крикнул: — Так! Синьоры и синьорины! В честь открытия каждый столик может получить в качестве комплимента бутылочку красного или белого вина на ваш выбор!

Зал разом ожил. Люди зашевелились, заулыбались, и начали перешёптываться. Кто-то хлопнул в ладоши, кто-то засмеялся. А неверующий в меня мужчина в сером наконец-то нашёл в себе силы захлопнуть рот, поднял руку и закричал:

— Нам красного!

— Вино ведь у итальянцев в крови, да? — подмигнул я Джулии. — Ни одно удивление не сможет встать между ними и вином. Что ж. Посмотрим тогда, что они скажут, когда я представлю им своё спецблюдо на сегодняшний вечер!

Глава 5

Интерлюдия. Маркиз Оливарес

Домой маркиз Гильермо Оливарес влетел злой, как стая каких-то зверей, которые обожают сбиваться в стаи и злиться. И дверью мужчина хлопнул так сильно, что с потолка посыпалась побелка — чтобы все вокруг знали о том, как он зол.

Целый час «Тырьярям» без остановки сделал больнее, чем горсть соли на свежую ссадину. Музыка «извне» пропала, и теперь уже он САМ себя мучил, продолжая напевать про себя песенку. Так что маркиз был не просто зол. Он был ЗОЛ-ЗОЛ!

— Ничтожества! — прошипел он, залетев в свои покои. — Сволочи! — и зашвырнул сумку с куклами в дальний угол комнаты.

В полёте мешок раскрылся. Пиноккио глухо стукнулся о стену и упал на пол. Принцесса же, звякнув о паркет фарфором личиком, приземлилась рядом. Лежала теперь и улыбалась.

— АААА!!!

Гильермо рухнул в кресло, запустил пальцы в волосы и замер. Нет. Музыки точно нет. Но навязчивый мотив на месте, и его срочно нужно вырвать из мозга. Заглушить каким-то образом или… залить!

— Вина! — рявкнул маркиз, и рядом тут же материализовался слуга с подносом.

Что-то очень дорогое и марочное, — маркиз не удосужился взглянуть на этикетку, — полилось в глотку. За первой бутылкой вторая, за ней третья… не быстро, вовсе нет! После первого бокала Гильермо пил красиво, как умел — маленькими глотками, смакуя, закусывая сыром и оливками.

Но вот то количество, которое он употребил до ночи способно было свалить даже самого крепкого из мужчин. Тут же пришёл кураж. Тут же пришлась смелость. Запрокинув голову назад, Гильермо подумал: «А почему я, собственно говоря, должен бояться какого-то поваришки?»

— Маринари, — с омерзением выплюнул он эту фамилию. — Выскочка! Плебей! А я?!

Маркиз Гильермо Оливарес, владелец заводов, газет, пароходов, любимец женщин и детей, гений, плейбой, филантроп, великий комбинатор, надежда нации, кумир поколений и вообще молодец. И потому имеет право.

Допив последнюю бутылку маркиз почувствовал, как где-то глубоко внутри разгорается чуточку самодовольное, победное веселье.

— Ага! — заорал он, вывалившись в коридор. — Не ждали?! — и пошёл.

Походка Гильермо была величественной настолько, насколько она вообще может быть величественна при полном отсутствии координации.

— Я великий и могучий! — сказал он и отвесил пробегавшему мимо слуге поджопник.

— Ай.

— Я красивый и перспективный! — а тут ухватил служанку за задницу.

— Ой.

Затем оглянулся в поисках чего-нибудь, на чём можно продемонстрировать свою мощь, и остановился на роботе-пылесосе, который учтиво ждал, пока хозяин свалит с намеченной траектории уборки.

— Я вообще всё могу! — заорал Оливарес и поднял пылесос над головой. — Ах-ха-ха-ха! — потряс электронного мерзавца, а затем со всей дури шибанул его об пол, так что коридор тут же наполнился пылью. — Акхай-ля! ВСЕ ПОНЯЛИ?! — а после ушёл обратно в комнату и захлопнул за собой дверь.

Демонстрация силы, как на его вкус, прошла успешно. Ну а теперь ему нужен план. Какая-нибудь умная и дерзкая многоходовочка с парой сюжетных твистов, которую… которую он обязательно придумает завтра, весь сегодня захватывать мир и уничтожать всяких Маринарей было уже поздно.

— Ус-с-с-суки, — погрозив кулаком слугам за стеной, маркиз пошатываясь двинулся к своему рабочему столу. Причём стол был промежуточной точкой по пути на кровать, и потому маркиз начал раздеваться уже сейчас, то есть заранее. Взял со стола фоторамку, на которой была изображена Джулия, наконец добрался до ложа, рухнул и мгновенно провалился в сон…

Несколько секунд пустоты и тишина вдруг резко взорвались пурпуром и золотом.

Душа маркиза Оливареса, или его сознание, или же… фантазия? Не суть! Существо маркиза вдруг оказалось в огромном тронном зале — слишком красивом, чтобы быть настоящим. Колонны из белого мрамора с розовыми прожилками уходили куда-то настолько высоко, что терялись в дымке. Мрамор тут, мрамор там, везде и всюду мрамор.

А по центру зала, на троне из живых цветов, грациозно откинувшись на спинку и покачивая ногой сидела Она. Принцесса. Причём маркиз сразу же понял, что это именно она — та самая кукла с фарфоровым лицом.

А рядом с ней и этот… второй. Огромный, под три метра ростом, в розовом экзоскелете. Лицо суровое, квадратное, с тяжёлой челюстью, кустистыми нахмуренными бровями и чрезмерно длинным носом, как у марлина.

— Госпожа, — пророкотал Пиноккио. — Позвольте я ему втащу.

Принцесса улыбнулась, а затем не поворачивая головы подняла изящную руку:

— Стой. Подожди, мой верный рыцарь. Втащить всегда успеем. Давай сначала немного побеседуем с дорогим маркизом. Подойди ближе, Гильермо Оливарес, не бойся…

Тонкий пальчик поманил маркиза, и тот действительно начал приближаться. При этом… не имея ног. И права голоса, кстати, тоже. Как бы не хотел маркиз заорать на эту парочку, ему было попросту нечем.

— Дерзкий-дерзкий маркиз, — пропела Принцесса. — Скажи-ка мне, почему ты так смело разбрасываешься куклами? Или лучше сразу перейдём к главному и ты расскажешь мне, где ты хранишь свои сокровища?

Тут Гильермо понял, что ему даровали возможность говорить. Однако даже в уматину пьяный, да ещё и во сне, маркиз был не так прост.

— Ничего я тебе не скажу, — пренебрежительно отмахнулся он. — Я — маркиз Гильермо Оливарес! Я могуч и красив! В моих венах течёт голубая кровь! И я не собираюсь отчитываться перед какими-то… куклами! Ни отчитываться, ни уж тем более бояться! Да я вас…

Маркиз чуть запнулся.

— …продам! Ясно?! А лучше вообще сожгу! Вот как только проснусь, так сразу же и сожгу к чёртовой матери!

Принцесса после этих слов перестала улыбаться, а костюме Пиноккио что-то подозрительно зашипело.

— Что ж, — тихо сказала хозяйка трона. — Заметь. Это не я начала обострять ситуацию, — а после щёлкнула пальцами и Гильермо проснулся…

Маркизу было горячо. И чувство это чем-то напоминало последствия ведёрка острых крылышек, втоптанных в одно лицо, и утренний поход в туалет, вот только во сто крат сильнее. Ему было ОЧЕНЬ горячо. А ещё почему-то воняло гарью.

— А-ААаА?! — маркиз умудрился вложить в крик испуга изрядную долю удивления.

Ну а ещё бы! Не каждый день у Гильермо Оливареса горела задница. Был ли очагом возгорания именно его очаг или нет — непонятно, но факт есть факт. Простыня под маркизом уже тлела, а одеяло занималось весёлым трескучим пламенем.

— Пожар! — заорал маркиз дурным голосом. — Пожар!

Сперва слуги ворвались в покои господина с уверенностью в том, что тот на почве обильных излияний схватил за хвост белочку-проказницу, однако увидев огонь переменились в лице. Выскочили обратно и вернулись обратно кто с чем — кто с бутылкой воды, кто с муляжом огнетушителя, а кто и с ведром грязной после мойки полов воды.

Началась невероятная суета. Голого маркиза, обёрнутого в мокрую и одновременно с этим обугленную простыню, выволокли от греха подальше на улицу.

— Пожарные?! — заорал он, глядя на то, как окна палаццо не выдерживают жара и лопаются изнутри. — Где пожарные?!

— Я не знаю, маркиз! — откашливаясь дымом ответил один из слуг. — Вызвали сразу же, как поняли в чём дело!

Ждали, мягко говоря, долго. И вот, наконец, через сорок минут, что показались Гильермо вечностью, прибыла пожарная команда Венеции. А прибыла она, как это в городе водится, на специальном катере — огромной девятиметровой махине, которая не в каждый канал пролезет. Почему так? Да потому что пожарным было строго-настрого запрещено использовать солёную воду из каналов, ведь ущерб от нее мог быть ещё сильнее, чем от самого пожара. И потому синьорам спасателям всё своё приходилось носить с собой, в том числе и пресную воду в цистерне катера.

Однако…

— Синьор, — тяжко вздыхая, подошёл к маркизу начальник бригады, грузный мужичок с усами подковой. — Не поверите. Тридцать лет служу в пожарной охране, и за время ни разу… я вам клянусь! НИ РАЗУ ночью не было пожара. Видите ли, Венеция благоволит нам, поскольку знает, что мы оберегаем город, и потому не просит рисковать ночными выездами, но тут…

Начальник вздохнул.

— Еле доплыли. Сперва разводной мост заклинило, потом цистерну пробили и пришлось экстренно латать, затем какие-то голуби… мрак!

— И зачем вы мне всё это рассказываете?

— Ну а кому же ещё? — развёл руками усатый синьор, а затем ринулся прямиком в пламя.

Хоть и с большим трудом, но к утру бригада справилась. Ну… если так, конечно, можно выразиться насчёт сдерживания. Пожар не перекинулся на соседние дома, и это уже было настоящим чудом, ну а резиденция маркиза вполне ожидаемо выгорела дотла.

Когда рассвело и обугленные стены чуть подостыли, пожарные наконец-то зашли внутрь, чтобы вынести уцелевшее добро маркиза Оливареса.

— Синьор, — грустно вздохнул усатый бригадир, прежде чем озвучить печальную весть. — Боюсь, у меня для вас плохие новости. Пожар был таким сильным, что…

— Нашёл! — вдруг раздался крик откуда-то из дома. — Нашёл! — и наружу вывалился молодой рыжий парнишка в спецзащите. — Смотрите-ка!

А вынес он двух кукол. Деревянный Пиноккио был слегка подкопчён — сгорел лишь кончик носа, да розовая краска местами вздулась пузырями. А вот Принцесса сияла. И не было на ней ни копоти, ни трещинки. Безупречно-чистая, будто бы только что с витрины, кукла смотрела на маркиза своими чёрными фарфоровыми глазками и… улыбалась…

***

Лютая запара. Страшная. Растолкав Петровича и принудив домового к готовке, я как мог помогал Джулии разрываться на два зала. Помогал, помогал, но… возможности человеческого организма оказались небезграничны.

— С-с-с-Та-ять! — выкинув к чёртовой матери поднос с тремя порциями ризотто так, чтобы не цепануть горячим рисом или осколками кого-нибудь из гостей, я в самый последний момент успел подхватить кареглазку. На прямых ногах, Джулия заваливалась назад. В обморок то есть. То есть совсем.

— Эй! Ты меня слышишь?!

Пульс уверенный, но дышит слабо — переутомление на лицо. Так! Без паники. Аккуратно положив свободную ладонь ей на лоб, я осторожно, аккуратной струйкой начал впускать в неё энергию. Без фанатизма, чисто чтобы подпитать. Не хватало ещё, чтобы она сейчас пришла в себя бодрой и здоровой, и решила, что такие вот приколы — в порядке вещей.

— М-м-м? — через несколько секунд её ресницы дрогнули, и девушка открыла глаза. — Артуро? Что случилось?

— Ты в обморок упала, — сказал я, помогая ей встать. — Совсем себя не жалеешь, дурында. Я же тебе говорил, что на два зала…

— Нормально, — отрезала кареглазка и попыталась было ринуться в бой, но я удержал.

— Ничего не нормально. Ты не железная.

И тут Джулия как-то странно посмотрела на меня. Во взгляде мелькнула что-то… уязвимое, и при этом ревностное.

— Ну так ты же тащишь всё, что тебе перепадает, — тихо сказала она. — И ничего. Не жалуешься.

— Это другое! И… и вообще! Всё! Посетителей у меня много, а девушка у меня одна!

Щёчки Джулии порозовели, вот только услышала она только то, что хотела услышать.

— Решено! — продолжил я. — Мы ищем персонал!

— Нет, я справлюсь и…

— Нет, не справишься. Это не обсуждается. Как-нибудь сегодня доработаем, а завтра первым же делом ищу официантов…

Кое-как я убедил кареглазку присесть хотя бы на пять минут, и напоил её водой. Дальше — суета. Та самая, что суета сует. Я носился между кухней, двумя залами и летником. Готовил, выносил, принимал заказы, и при этом не забывал улыбаться гостям. Было весело. Примерно как жонглировать опоссумами, катаясь при этом на одноколёсном велосипеде по канату над бассейном, полным… опоссумов. Не знаю почему, в голову тем вечером мне постоянно лезли опоссумы. Опоссумы, опоссумы, опоссумы.

Они же мне и снились. Розовые уродливые мордахи, крысиные хвосты… такое себе, если честно.

Хотя засыпая я думал вовсе не о них, а о том что заведению действительно нужны официанты, и этот вопрос нужно закрыть как можно быстрее. Поэтому следующим утром, как только пробил колокол Сан-Марко, я тут же принялся обзванивать всех своих друзей-знакомых.

— Антон, привет, — первым на очереди у меня был синьор посол. — Извини, что отвлекаю, но дело важное.

— Та-а-ак.

— Мне нужны официанты.

Гореликов не сразу понял, как на такое реагировать и потому сперва просто молчал.

— А я тут причём?

— Не знаю, — честно признался я, а потом предположил: — Может, у тебя в ведомстве у кого-нибудь есть половозрелые дети, родители которых хотят видеть их дома пореже?

— М-м-м… Боюсь нет, — Гореликов задумался, а затем громко так протянул: — Слу-у-у-ушай! А ведь есть вариант. Я тут совершенно случайно знаком с устроителями конкурса «Мисс Венеция». Соответственно, с конкурсантками тоже. Когда буду утешать их после проигрыша, могу закинуть удочку. Думаю, если всё срастётся, твои гости будут в полном восторге…

Фантазия у меня работала как надо, и потому сложившаяся картинка манила. Но! Помимо фантазии был ещё и опыт. Так что я представил себе полный зал длинноногих моделей, которые вместо того, чтобы разносить заказы, будут точечно клеить богатых мужиков.

А ещё Джулию, которая меня за такое решение вопроса съест со всем, с чем только едят Артуров Маринари.

— Нет, — твёрдо сказал я. — Спасибо, Антон, но нет…

— Как знаешь, — хмыкнул Гореликов. — Больше ничем помочь не могу, извини, — и отключился.

Вторым в моём списке был синьор Греко. И вот он-то предложил кое-что получше.

— Кулинарный техникум, — сказал Габриэль. — Первый курс. Даже не предлагаю тебе подпускать их к своей кухне, Артуро, но официантиками побегать — почему бы и нет? Поставишь ребятам практику, они на тебя поработают, а там… ну а вдруг? Плюс ко всему разглядишь в ком-нибудь из них юное дарование. Пригреешь, обучишь, будет тебе повар.

И ведь вариант на самом деле неплохой. Есть над чем подумать. Студентики! Голодные, тупые и очень старательные.

— Спасибо, Габриэль, — сказал я. — Чуть-чуть подумаю и, если что, дам знать…

— Синьор Маринари! — это ко мне обратился Конан, когда я повесил трубку. — Извиняюсь, что подслушал разговор, но у меня, кажется, есть решение.

— Слушаю.

— Я тут общаюсь с одной организацией… м-м-м… лепреконш.

— Кого-кого?

— Лепреконш, — повторил бармен. — Женщин-лепреконов, короче говоря. Феминисток. Они сколотили в Венеции движение в защиту своих прав. Мол, так и так, что за стереотипы про рыжего мужика с горшочком золота? Ну и вот, теперь борются за равноправие. Если предложить им работу, думаю, согласятся.

— Конан, — улыбнулся я. — Ты бредишь. Иди мой вытяжку.

— Но я ведь уже мыл вчера!

— Ещё помой. Чтобы дурные мысли в голову не лезли. А как помоешь, проведи инвентарку в подвале.

— Хорошо, синьор Маринари…

Уточнять бородатые ли его феминистки или нет я не стал. Вместо этого набрал синьору Бачокки и спросил, что на этот счёт думает старая гвардия.

— Как удачно! — вскрикнула бабушка Джулии. — У меня как раз три подружки на пенсии сидят без дела. Бодрые, весёлые, со знанием профессии. Правда у одной артрит, а другая чуть глуховата…

Я вежливо поблагодарил и сказал, что внимательно подумаю над этим вариантом. Полистал телефонную книжку, тяжко вздохнул и пошёл кормить Андрюху.

— Бр-р-рууу!

Получив свою стандартную пайку из подгулявших круассанов, водоворот вдруг закрутился сильнее обычного, а потом вдруг взял и выплюнул из себя… нечто мокрое, блондинистое и в бюстгальтере из ракушек.

— Здрасьте, — вырвалось у меня.

— Это вы синьор Маринари? — отплёвываясь тиной спросила русалка.

— Я.

— Ужас Глубин сказал, что вам нужны работники.

— Допустим, — кивнул я. — А вы, прелестное создание, тут причём?

— Я не знаю! — опасливо поглядывая на Андрюху крикнула русалка, а водоворот за это «прикрикнул» на неё:

— Бр-р-ру!

— Ужас Глубин сказал, значит надо исполнять… ну так что?

— Боюсь, работа заключается в том, чтобы очень много ходить, а у вас… нет ножек.

— Ножки будут, — тяжело вздохнул русалка. — Правда ради этого мне придётся отдать голос, но ради Ужаса Глубин я готова.

Немая официантка… просто сказка. Жаль, нельзя Андрея отправить к Конану, чтобы тоже подумал над своим поведением.

— Прошу прощения, но вынужден отказать.

— Отлично! — радостно крикнула русалка, нырнула под воду и больше я её не видел.

Что ж… до самого вечера я гонял в голове мысли насчёт того, кого же всё-таки выбрать. Студенты пока что были самым вменяемым вариантом, но окончательно решать я всё равно буду завтра. Ну а пока. Пока ассоциативный ряд выстроился хитрым образом. Я понял, что официанты мне нужны, чтобы зарабатывать ещё больше, а зарабатывать ещё больше мне нужно для того, чтобы наконец-то рассчитаться с маркизом и…

— Грёбаный маркиз.

После закрытия я решил, что ночь — самое время для подвигов. И заодно для того, чтобы хорошенько проветрить голову. А потому дождался, пока Джулия ляжет спать и тихонечко выбрался на улицу.

Добрался до подвала Бачокки, залез в выбитое окошко и огляделся вокруг. С момента последнего моего визита не изменилось ровным счётом ничего. Поэтому я нашёл относительно сухой угол, сел на пол в лотос, и закрыл глаза. Медитация — штука полезная. Она помогает сконцентрироваться ровно настолько, чтобы услышать и почувствовать эманации места. Понять, с чем конкретно ты имеешь дело.

А дело я имел с чем-то нехорошим. Подо мной, на нижних этажах клубилась сама Тьма. А хотя… не только подо мной. Нечто зловещее и бесформенное отделилось от стены и рвануло в мою сторону. Я уже мысленно приготовился отражать атаку, но тут…

— Ко мне! — из темноты вынырнул бледный парнишка.

Тот самый, с которым мы как-то раз поиграли в мяч. Тощий и с огромными глазами, которые от осознания ситуации стали ещё больше.

— Ты дур-р-рак что ли?! — прорычал парнишка на монстра и шлёпнул его по щупальцу. — Ну-ка пошли отсюда. Пошли быстрее, — и утянул тварь за собой, как будто за поводок.

Чудище при этом жалобно заскулило.

— Простите-извините! — повернулся в мою сторону парнишка. — Он не со зла! Просто голодный, а тут вы! Не смеем более докучать! — и исчез в темноте подвала.

Странная парочка ушла, а я продолжил медитировать. И чем глубже я погружался в транс, тем отчётливее понимал, что на нижних этажах притаилось нечто действительно монструозное. Не аномалия в привычном смысле этого слова, не сгусток эманаций, и даже не заблудший дух. Это было что-то кардинально другое. Такое, с чем я раньше не сталкивался.

Признаюсь честно — пробрало. Впервые за долгое время я почувствовал что-то похожее на неуверенность. Ведь если я правильно всё чувствую, то перед тварью снизу спасовал бы даже князь Демидов со своими друганами. Страшно, очень страшно. Если бы мы знали, что это такое, но…

Но тут мир вокруг меня поплыл. Темнота закрытых глаз вспыхнула радужными переливами, звуки исчезли, и я воспарил где-то между сном и явью. Где-то, где до сих пор никогда не бывал. А дальше передо мной, будто бы сплетаясь из света, нарисовалась Она. Да-да, слово «нарисовалась» здесь как нельзя уместно.

— Артуро, — улыбнулась Венецианка. Либо же девушка, точь-в-точь похожая на неё. — Ты находишься в очень опасном месте. Понимаешь ли, ты сейчас… не в Венеции.

Вступить в словесный диалог не получалось, но Венецианка, кажется, прекрасно понимала мои мысли. А потому долго не расшаркиваясь начала ликбез:

— Здесь, под этим домом, — сказала она, — поселилось то, что Венеция не звала в себя, и потому не может контролировать. Эту порчу подсадил кто-то пришлый. Сильный чёрный маг, который побывал здесь очень-очень давно. Он сделал это намерено, и с тех пор этот подвал — нарыв на теле Венеции. Ты правильно понял, что это не аномалия. Это другое.

Венецианка лукаво склонила голову набок.

— Ты же хотел поговорить с городом, верно? Ну вот. Считай, что ты общаешься с ним через меня. Венеция говорит, что верит в тебя, а ещё — что тот, кто сможет вылечить её от этой скверны может рассчитывать на награду. Однако не раньше, чем дело будет сделано…

Задавать вопросы мне, по всей видимости, было не положено, и Венецианка начала таять. Я очнулся на холодном полу подвала — ноги затекли, в голове неприятный гул и как будто бы сама душа испачкалась от пребывания в этом месте. Выбравшись наверх, я кое-как добрёл обратно до «Марины», рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений…

А утром наступило утро. Крики чаек, звон Сан-Марко, запах свежего кофе и заготовок Петровича. А ещё самочувствие — идеальное, без намёка на вчерашнюю муть.

В кои-то веки Джулия спустилась в зал раньше меня, и даже успела приготовиться к работе. А потому вперёд — к плите. Наплыв на завтрак начался резко, стоило мне лишь прогреть плиты и разобраться в холодильниках.

Яйца, выпечка, кофе. Кофе, выпечка, яйца. Выпечка… ну и так далее.

К слову, о кофе! Обычно я пил свою «бурду» по версии Джулии до открытия, а вот сегодня по понятным причинам не сподобился. И потому в первую же свободную минутку выскочил в зал к Конану. Попросил лепрекона сделать мне как обычно, присел за бар, развернулся и в этот же самый момент заметил очень интересного молодого человека.

Лет двадцати пяти, одетый вроде бы с иголочки, но-о-о… как будто бы в форму. Не знаю даже, как объяснить. Вроде бы и костюм у него был как у всех, и шляпа, и портфель совершенно обычный, но чувствовалось в нём нечто такое… коммивояжористое, что ли? Как будто он вот-вот предложит мне купить пылесос или поговорить насчёт службы в легионерском корпусе.

Впрочем, меня он пока что не заметил.

— Доброе утро, прекрасная синьора! — обратился он к Джулии, сверкая зубным фаянсом. — Не подскажете, где я могу найти синьора Маринари?! У меня для него срочная доставка! Очень важная, из рук, так сказать, в руки!

Нахмурившись, я начал вспоминать — а что я такого заказывал в последнее время? Посуду, может? Или Петрович опять от моего имени в сети шопился? Если так, то, но этот раз я спрошу с домового по полной.

— Вон он, — кивнула Джулия в мою сторону. — У стойки.

Тогда этот странный курьер развернулся ко мне, и лицо его расплылось в ещё более широкой улыбке, хотя казалось бы — куда шире-то? Он раскинул руки в стороны, будто бы собирается обнять старого друга, и быстрым пружинистым шагом направился ко мне.

— Синьор Маринари! Какая честь! Какая радость! Мне так много о вас рассказывали! Да вы же просто легенда, мой друг!

Ещё за пару метров, он начал протягивать мне руку — широкая такая ладонь с идеальным маникюром и простенькое колечко. А я, в силу воспитания, привык пожимать руку тем людям, которые так позитивно ко мне настроены, ну и… ну и пожал.

Острый укол пронзил ладонь прямо по центру.

— Ах ты ж…

И я бы отдёрнул руку, если бы было от чего её отдёргивать. Ведь улыбчивый курьер с идеальными зубами и ногтями рассыпался в белый песок прямо посередь моего зала. А у меня на ладони, тем временем, от места укола расползалась чернота. Не подкожное пятнышко заражения, а именно что клубок теней — живой и шевелящийся. Тени переплетались, пульсировали и ширились с каждым мгновением.

— Какого хрена? — спросил я у песка перед собой, но ответ услышал сзади.

— Чёрная метка, — дрожащим голосом сказал Конан-бармен…

Глава 6

Я стоял посреди зала и тупо пялился на собственную ладонь. Метка жглась. Причём интересно так жглась — холодом и теплом одновременно. Как будто бы я попеременно сую руку из жидкого азота во фритюр и обратно. Больно, блин…

— Чёрная метка! — повторил Конан и заорал дурниной: — Убит! Синьор Маринари убит!!!

Перемахнув через барную стойку, он схватил две пригоршни белого песка, что остались после «курьера», воздел их к небу и заорал:

— Не-е-е-еееет!

Мне же пришлось ударить его в плечо. Джулия очень удачно вышла в тот момент, когда неизвестный гад пометил меня этой дрянью, а потому ещё ничего не знает. И было бы здорово, чтобы так оно дальше и оставалось.

— Конан, — шикнул я. — Хватит орать.

— Убит! Убит!!!

— Что значит «убит»? Вот он я, стою. Живой, здоровой.

Но бармен меня не слышал и продолжал выть о том, что его благодетель скоропостижно помер. На этот вой с кухни вылетел Петрович. Красноглазый и босой спросонья, он сперва огляделся по сторонам, а потом принюхался и… клянусь, борода домового повела себя так же, как спина очень нервной кошки.

— Это что за энергия? — прошипел он с гримасой омерзения на лице. Затем принюхался покрепче, подошёл ко мне, схватил меня за ладонь и выдохнул: — Чёрная метка… всё… писец… молодой господин убит.

— Кхм-кхм, — прокашлялся я. — А вы вообще нормальные? Хватит уже про «убит».

Сказать, что эти сказочные зве… созданьица были в шоке — всё равно что ничего не сказать. У Конана челюсть отвисла до уровня груди, а глаза Петровича можно было брать в Палату Мер и Весов для демонстрации идеальной окружности.

— Не убит я… ранен! Чувствуете разницу вообще?

Я поводил ладонью с меткой перед лицом, пытаясь понять природу этой энергии. А ещё — почему человек передо мной вдруг рассыпался. Хотя… человек ли? Что-то мне в это уже не верится. То был не человек, не нечисть и не аномалия, а какая-то бомба-липучка с часовым механизмом.

— Уби-и-и-и-ит! — третий голос, полный слёз и отчаяния. На общий кипишь в зал вылезла синьорина Женевра. — Маринари уби-и-и-ит! Такой молодо-о-о-ой!

— Хватит! — рявкнул я, но меня опять перебили.

Чёрт его знает откуда, как и почему, но в зале сперва запахло сигарным дымом, а после появился Шон.

— А что тут происходит? — спросил лепрекон и похлопал по плечу Конана. — Племяш, ты чего разорался-то? — а затем перевёл взгляд на меня, увидел чёрную метку и выронил сигару изо рта. — Убили босса…

— Слышь!!!

— Надо бы доложить дону Базилио. Пусть отомстит. Жёстко чтобы. Кроваво. С уважением!

— Я тут! — не выдержал я. — Я не убит! Я вас всех вижу, слышу и вообще, вы мешаете мне сосредоточиться!

Увы и ах, но никто не обращал на меня внимания. То есть вот абсолютно. Шон хлопал глазами, Конан жал кулаки, а Петрович уткнулся в грудь Женевры и рыдал.

— Они убили Маринари!

— Сволочи!

— ДА ВЫ ЗАДОЛБАЛИ!!! — заорал я. — СЮДА СМОТРИТЕ!!!

Моё терпение, которое и так висело на волоске, лопнуло окончательно и бесповоротно. Я поднял руку с чёрной меткой на уровень глаз, а затем резко перестал быть поваром Артуро Маринари. В одночасье я стал фабрикой по переработке негативной энергии. Я стал фильтром, что чистит это мир!

Было больно. Было сложно. Всё равно что пить глину через коктейльную трубочку или попытаться проглотить свиное копыто. Метка вибрировала, будто живая издавала пронзительный визг, и пыталась убежать от меня в… э-э-э-э… в меня. Под кожу то есть. Но я уже крепко ухватил маленькую дрянь и всасывал тёмные эманации. В какой-то момент я начал задыхаться. Метка решила схитрить: отвлечь меня, а потом рвануть прочь и спастись, но не тут-то было.

Чёрная энергия билась внутри меня, как загнанный зверь. Цели нет. Есть только страстное желание выжить.

Вдох. Выдох. Несмотря на боль и сопротивление, я начал вспоминать. Что вспоминать? «Всё хорошее», как бы наивно это не прозвучало. Вспомнил, как впервые налепил пельмени, которые заставили деда улыбнуться. Вспомнил как приехал в Венецию. Как познакомился с Джулией и Петровичем. Как преобразилась в последнее время сестра, как пахнет свежий хлеб, как шипит жирок на раскалённом гриле, как шустро стучит нож в правильных руках по разделочной доске, и как восхитительно играет на тромбоне Жанлука.

Светлая сила поднялась из глубин, и я не смел сдерживать её. Она — само желание жить, любить и созидать. И эту силу не может сломить никто. Ни аномалии, ни маркизы, ни префекты, ни мои драгоценные родители, и уж тем более не какой-то грёбаной чёрной метке с ней тягаться. Это сила позволяла мне двигаться дальше, делать людям добро, кормить их и снимать с них негативные эмоции.

Свет хлынул из меня. Причём как фигурально, так и буквально. Зал «Марины» залило мягком золотистым сиянием, тёплым как дрожжевое тесто прямо из расстойки. Свет вытеснил тьму и заполнил собой каждый уголок.

Тогда чёрная метка на моей ладони дёрнулась в последний раз. Затем вздулась волдырём и… и даже лопнуть не смогла. Сдулась. Тихонечко так, жалобно, пуф и всё. И теперь на её месте осталось лишь красное воспалённой пятно на половину ладони. Самый обычный ожог.

Но… Я чувствовал, что метка всё еще была внутри меня. Хотя я и хорошенько надавал ей «по мордасам». Чтобы вывести её окончательно, мне придется сильно постараться. Но, по крайней мере, не осталось её внешнего проявления и я смогу разобраться что к чему без истошных воплей моего персонала. Блин… Какая сволочь это сделала?!

А тем временем, вокруг образовалась гробовая тишина…

— Ну? — спросил я, демонстрируя всем ладонь. — Видите? Убит-убит… никто тут не убит и убит не будет! А теперь давайте-ка поподробней. Кто, что, откуда, зачем…

Шон, которого от увиденного била мелкая дрожь, кое-как наклонился чтобы поднять сигару. Повертел её в руках, изумлённо глядя на королевский бычок так, будто видит его впервые, а затем затянулся и сказал:

— Прошу прощения, босс, но теперь я в ещё большем шоке… ты снял чёрную метку! — и тут же снова уронил сигару на пол.

Конан икнул. Женевра застыла с ладонью у лица. Петрович отрывисто всхлипнул, как только что проревевшийся ребёнок.

— Так, — сказал я. — Если я сейчас выйду на улицу и не увижу в канале перед «Мариной» пиратский корабль, то вы у меня все получите. Ну-ка объясняйте нормально, что это за чёрная метка! Совещание! На кухне! Прямо сейчас! БЕГОМ!!!

Наудачу, в зале до сих пор не было гостей, а Джулия, видимо, застряла у столика на летней веранде и до сих пор принимала заказ. Поэтому конкретно её истерика в этот раз меня миновала.

Процессия на кухню получилась та ещё: впереди я, злой как чёрт, и с обожжённой ладонью, а следом домовые и лепреконы. На кухне я построил сказочную братию в шеренгу, скрестил руки на груди и ещё раз потребовал рассказывать:

— Что такое чёрная метка?

Лепреконы переглянулись с домовыми, и негласно решили что общаться со мной будет премногоуважаемый Шон.

— Чёрная метка, — сказал он, пыхнув сигарой, — это такая штука, которая убивает.

— Замечательно, — кивнул я. — А что самое главное лаконично. Тогда едем дальше: откуда она взялась? Кто мог её мне прислать? И что это за человек был, который в песок рассыпался?

— Ну-у-у-у, — протянул Шон. — Это тяжело объяснить.

— А ты попытайся, уж будь добр. У тебя есть всё время мира.

Нечисть снова переглянулась меж собой. Петрович утёр мокрые от слёз глаза, шагнул вперёд и сказал:

— Маринарыч, мы не знаем.

— Во как… то есть вы тут всей толпой охали, ахали и сокрушались о том, что меня убили. А теперь ничего не знаете?

— Мы знаем, что чёрная метка убивает, — упрямо повторил домовой.

— Это я уже слышал. Но тут такая заковырка… получается, что не убивает. Я же живой.

— В этом-то и проблема, что ты живой, — сказал Петрович. — Потому что чёрная метка убивает. Всегда. Без вариантов. Если тебе её вручили, то ты труп. А ты не труп. Это неправильно как-то, Маринарыч. И это пугает даже больше, чем если бы ты просто взял и тихонько помер.

— Восхитительная логика, — заметил я.

— Ну вот как есть… спасибо, что живой, Маринарыч! — Петрович даже прослезился и попытался обнять меня за колено.

Ещё порядка пятнадцати минут я пытался вытянуть хоть что-нибудь хоть из кого-нибудь, но всё бестолку. Заходил с разных сторон, задавал вопросы, угрожал и даже обещал всякое-разное. Бесполезно! Нечисть знала, что чёрная метка — это какое-то древнее колдунство, а по совместительству — печать небытия. Она просто приходит, и человек просто умирает. А что там, зачем, да почему…

— Артуро! — послышался бодрый голосок Джулии из зала.

— Ну-ка сдрыстнули все отсюда…

— Артуро! — девушка плечом приоткрыла дверь на кухню и начала диктовать мне с блокнота: — Четыре порции карбонары и ту зелёную гадость из орешков, которую ты делал на прошлой неделе. Опять этот синьор с волосатыми руками пришёл… как она там называется-то?

— Пхали.

— Пха… Пыха… Нет, я не выговорю, — хохотнула Джулия и скрылась за дверью.

И жизнь вроде бы снова пошла своим чередом. Метка меткой, убивает она там или не убивает, а карбонара сама себя не приготовит. Так что я начал готовить — всё как всегда, вроде бы, разве что заметил за собой сонливость. Но только не потому, что чёрная метка убивает! А просто потому, что я плохо спал!

Первый заказ незаметно перетёк в стандартную утреннюю запару, та в свою очередь в обед, и время потихоньку близилось к вечеру. Работа успокаивала. Когда руки заняты, голова перестаёт думать о всяких глупостях. Умозрительность и кухня — вещи несовместимые, что, как по мне, очень и очень хорошо.

После обеда, правда, случился небольшой инцидент. Хотя… больше подходит слово «вызов».

— Артуро, там какой-то синьор просит… э-э-э, — Джулия снова обратилась к блокноту. — Yozhiki. Я сказала, что у нас в меню этого нет, но он очень просил утончить, сможешь ли ты это приготовить.

— Ёжики? — переспросил я.

— Ага. Что-то японское?

— Ну… почти…

Уж не знаю, сидел ли за столом мой соотечественник, затосковавший по русской столовской пище, но раз уж меня попросили, то с чего бы мне отказывать? Ёжики так ёжики, делов-то. Даже наоборот! Мне стало интересно, как зазвучит блюдо, если его укрыть соус из итальянских томатов и местных специй.

Да! Был велик соблазн выйти, посмотреть, что за человек заказал у меня это блюдо, познакомиться с ним и сдуру налететь на очередные остросюжетные приключения. Вот только следующим заказом Джулия принесла мне на кухню запару.

Некий неизвестный синьор буквально взял меня на слабо, и спросил смогу ли я приготовить пасту филиндеу. «Нити Бога». Тончайшая паста, рецепт который родился на Сардинии и прямо сейчас благополучно умирал. Признаюсь честно — попробовать воспроизвести этот полуфабрикат мне никогда даже в голову не приходило.

Попробовал. Получилось. Возможно не так тонко, как мне того хотелось бы, — всё-таки спешка формата а, ля карт давала о себе знать, — но гость остался доволен. «Нити Бога», отваренные в густом бараньем бульоне ушли в зал, а следом мне прилетело…

— Да что ж такое-то?!

…кокосовое кари, за ним сербская плескавица, а под конец фесенджан и сисиг. И если иранское рагу с гранатовым соком в заправке мне уже доводилось готовить, то что такое «сисиг» пришлось через Джулию уточнять у гостя. С его слов получилось, что это жарёха из лука, перца чили и свиных ушек. К слову, получилось очень даже ничего. Приятный хруст, соль, острота, чуть кислинки от лимона и целая гора коллагена.

В раздел «горячие блюда» я бы эту штуку не ввёл, но вот как горячую закуску под пиво с удовольствием оставил бы. А может и оставлю. Но всё это сейчас не так важно, как сам факт происходящего.

— Джулия! — тормознул я кареглазку, когда она в очередной раз пробегала мимо за чистыми приборами. — Это вообще нормальная ситуация? Что у тебя там в зале происходит?

— Да я сама в шоке! — ответила девушка, всплеснув руками.

— Там вообще реальные люди сидят? — я кивнул в сторону зала. — Или это розыгрыш какой-то? Может, у молодёжи флешмоб какой новый? Закажи самую странную хрень в «Марине» и получи сто тысяч лайков…

— Да нет, Артуро, — Джулия задумалась. — Это всё постоянники наши.

— И с сисигом постоянники?

— И с сисигом…

Хм-м-м… мысль дурацкая, конечно, но вдруг? Может ведь статься так, что чёрная метка не смогла меня убить и теперь решила истощить физически? Загонять до потери пульса?

— Ладно, работаем, — сказал я.

Внезапно, всё прекратилось. Я получил свои законные пятнадцать минут передышки и решил потратить их на то, чтобы повязать себе на ладонь эластичку, чтобы лишний раз не тревожить ожог. Однако я имел неаккуратность начать делать этот в тот самый момент, как Джулия забежала на кухню пообедать.

— Это что?!

— Да так, ничего, — отмахнулся я. — Обжёгся. Рабочий момент.

— Дай посмотреть!

— Не надо ничего смотреть, само пройдёт…

Но только куда там? Джулия оказалась рядом быстрее, чем я успел моргнуть. Схватила меня за руку, глянула на ладонь и застыла, широко раскрывши рот.

— Артуро! — заорала она. — Как так-то?! Это не просто ожог, это же… ожожище! Почему ты ничего не сказал?! У тебя же шрамы останутся! Нужно срочно вести тебя к лекарю!

— Джулия, — я мягко, но настойчиво высвободил руку. — Не переживай. Повара иногда обжигаются. Иногда режутся. Иногда лысеют о фритюрных паров, это профессиональное. И какой-то ожог вовсе не причина прекращать работу. У нас скоро вечерняя посадка, гости должны быть с минуты на минуту.

— Но это же ужасно! — Джулия затопала ногами, а дальше вместо обеда минут пятнадцать-двадцать упрашивала меня всё-таки обратиться к врачу.

— Да брось ты, это не такой уж и сильный ожог. Просто выглядит страшно. Уверен, что завтра от него не останется и следа…

Ушла кареглазка голодная, при этом недовольно кивая головой и бормоча себе под нос что-то про упрямых ослов. Я же снова впрягся в работу. Думал о том, что вообще-то ожог и впрямь чертовски сильно болит, но спасибо деду — для меня это мелочь.

Невольно я вспомнил его обучение, и его слова:

— Запомни, внук, — говорил дед Богдан, шинкуя самую злую из всех злых луковиц и даже не думая заплакать по этому поводу. — Не важно плохое у тебя настроение или очень плохое, ранен ты или убит, если ты открыл ресторан и взял у человека заказ, ты должен выполнить его несмотря ни на что. Ты обязан. Любой ценой. Видишь ли, наша работа заключается в том, чтобы дарить людям радость, а радость — дама капризная…

— Понял, дед, — отвечал я, хотя мне было всего семь лет.

Хотя на самом деле по-настоящему понял это только сейчас. Я дал слово накормить людей, и я их накормлю. Даже если эта чёртова метка решила сжечь мне руку, и готовить придётся одной левой.

Я повар. И я не сдаюсь…

Интерлюдия. Маркиз Оливарес

Маркиз Гильермо Оливарес стоял и смотрел на то, что осталось от его палаццо. Назвать его «фамильным гнездом» было нельзя. Здесь не рождался ни он сам, ни его родители, у места не было никакой общей истории с семьёй маркиза, и с этой точки зрения ему было плевать на дом. Обычная недвижка, но… всё равно!

— Как это могло произойти? — прошипел он.

Тут же рядом с маркизом появился его дворецкий. Пожилой, статный, и по-английски чопорный, однако в данный момент больше похожий на трубочиста.

— Прошу прощения, маркиз, — сказал дворецкий и откашлял облачко сажи. — Но мы ведь устанавливали противопожарную систему. Самую новейшую. С датчиками дыма, тепла и…

— Если бы вы действительно её установили! — перебил маркиз, резко повысив голос. — То внутри нельзя было бы даже зажигалкой чиркнуть! Она бы сработала! А она! — Оливарес обвёл рукой пепелище. — Не сработала!

Маркиз был человек, который в первую очередь любил себя. Очень сильно. И потому больше комфорта он зачастую ценил безопасность. И предсказуемость ещё: он ставил сигнализации где это только возможно, нанимал лучшую охрану, и так далее и тому подобное. Именно поэтому в своё венецианское палаццо он вгрохал бесстыдную кучу денег, и особенное внимание отвёл системе пожаротушения.

И что в итоге?

В итоге маркиз смотрел на копчёные руины и мысленно перебирал утраченное. Картина работы самого Тициана, что висела в гостиной. Библиотека на две тысячи томов, включавшая чрезвычайно редкие издания. Люстра из венецианского стекла, которую он перебил на аукционе у какого-то молодого айтишника, что сорил деньгами по поводу и без. Всё! Всё это погибло в огне!

— Моё прекрасное палаццо, — прошептал он. — Мои прекрасные вещи…

— Не переживайте, маркиз, — сказал дворецкий. — Дом был застрахован, и вы получите компенсацию. Купите новый, ещё лучше прежнего, может быть ещё и сверху оста…

— Ты правда думаешь, что меня волнуют деньги?! — заорал Гильермо. — Нет! Нисколечко! Деньги это просто инструмент! И дело вовсе не в них, а в репутации!

Конечно же, маркиз помнил, что дом вместе со всеми ценностями застрахован. И на приличную, надо сказать, сумму. Но репутация, о которой он говорил… удар! Удар по ней, и по его гордости! Что о нём теперь будут говорить? Неужели во всех высоких домах отныне будут шептаться о том, что маркиз Оливарес экономит на огнетушителях! Позор! ПОЗОРИЩЕ!

Сплетни, пересуды, ухмылки за спиной. Это было куда хуже, чем потерять палаццо.

— А-ну стоять! — услышал маркиз откуда-то со стороны.

Обернулся и увидел, как его начальник службы безопасности поднял за грудки какого-то бедолагу.

— Куда собрался?!

— Я курьер, синьор! — задёргался парень. — Просто курьер! У меня письмо для синьора Гильермо Оливареса!

— Давай сюда!

Охранник выхватил у парня конверт, а затем взглянул на босса. Дождался пока тот позволительно кивнёт, и вскрыл письмо. Убедиться, что внутри нет яда, взрывчатки или проклятий — совершенно обычная практика.

— Чисто, — сказал СБ-шник, но его лицо, обычно невозмутимое, почему-то вдруг вытянулось и побелело. Никакой угрозы для маркиза письмо явно не представляло, но что-то такое он там увидел, что…

— Дай сюда!

Маркиз отобрал у охранника конверт. Вытащил из него сложенный пополам листочек бумаги, развернул его и прочитал: «Первый взнос в уплату долга Джулии Бачокки, который взял на себя Артуро Маринари считаем уплаченным», — а дальше стояли печати и подписи важных синьоров из городской администрации.

— Не понял, — сказал маркиз и перечитал письмо ещё раз. — Какого… хрена?

И тут он нащупал в конверте что-то ещё. Монетка. Золотая. Одна единственная, причём не самого крупного номинала. Гильермо Оливарес вытряхнул её на ладонь, затем внимательно посмотрел на неё, перевёл взгляд на сгоревшее палаццо, а потом аж оскалился от злобы.

— Я его уничтожу! — заорал маркиз. — От Артуро Маринари не останется даже мокрого места!

Грёбаный поварёнок сжёг его дом! Ну точно же! В этом не было никаких сомнений! Сперва сжёг, а потом прислал вот эту монетку будто бы в насмешку, и тем самом… о-о-о-о, тем самым он разбудил зверя, которого бы лучше не будить!

— Алло? — внезапно у дворецкого маркиза зазвонил телефон. Он припал ухом к трубке, послушал что-то с минуту, а потом сказал: — Маркиз, это вас. Из страховой компании. Будете говорить лично?

— Конечно же я буду говорить лично! — крикнул Гильермо и: — Дай сюда! — вырвал телефон из рук слуги. — Алло?! Говорит маркиз Оливарес, у меня для вас страховой случай! Сгорел дом! Полностью! Хочу подать заявку на компенсацию!

В трубке на секунду воцарилось молчание, а затем… смех. Весёлый такой, хриплый, заразительный.

— Ты что, смеёшься надо мной?! — заорал маркиз в трубку. — Я что, сказал что-то смешное?! Ты считаешь, что надо мной можно смеяться?! Да я тебя…

— Нет-нет-нет, синьор маркиз, простите великодушно, — наконец отозвался собеседник. — Я не над вами смеюсь, а над ситуацией. Понимаете, какое интересное совпадение. Два дня назад наша контора тоже сгорела. Вместе со всеми документами, деньгами и…

Тут страховщик не сдержался и зашёлся в гомерическом хохоте.

— У-ууууу, — будто чайка протянул он. — У-у-у-у… Не могу, простите. Ай, — Гильермо не видел, но был уверен, что синьор страховщик прямо сейчас утёр слезу. — Короче говоря, наша страховая компания разорена и закрыта, так что ничего мы вам выплачивать не будем, — а потом вдруг спел: — Пара-бара-пам! Пум! — и свистнул.

— Так…

— И вообще, меня теперь зовут не синьор Леонардо Риччи, а сЕньор Хулио Гомес! И живу я теперь в Колумбии, и шлю вам пламенный привет! Так что до новых встреч, маркиз, удачи вам там с вашим пожаром! Вертитесь, как хотите! Ах-ха-ха-ха-ха!

— Стоп! — рявкнул Гильермо. — Вы говорите, что ваша контора сгорела?

— Ну да!

— К вам что, тоже являлась эта грёбаная кукла?!

— Кукла? — переспросил новоиспечённый сеньор Хуило Гомес. — Не знаю, о чём вы говорите. Не было у нас никакой куклы. Просто мы, чтобы не выплачивать деньги таким как вы, заказали из Китая подержанную противопожарную систему за копейки. Застраховали свою страховую контору у другой страховой конторы, а потом сами себя сожгли ко всем чертям! Ах-ха-ха-ха-ха! А вам, синьор, что?! Кукла дом подпалила?! Ах-ха-ха-ха-ха! Какая прекрасная история в копилку! Теперь вам наверняка будет о чём рассказать вашим богатым друзьям! Ладно, маркиз, всё! Мне принесли стейк!

А следом пошли гудки. Дрожащими от злобы руками маркиз передал телефон дворецкому.

— Ладно, — прошипел он, глядя на пепелище. — Этого страховщика я тоже найду. Сперва Маринари, а потом его…

Тут дворецкий, который всё это время стоял молча, решил вставить свои пять копеек:

— Маркиз, на вашем месте я бы сосредоточился на Маринари и не искал страховщика.

— Это почему же?!

— Ну, — дворецкий замялся. — Это же Колумбия.

— И что?!

— Это не та страна, в которой стоит искать людей, которые не хотят, чтобы их нашли. Там всё… сложно.

Маркиз махнул рукой. Сложно, не сложно. В любом случае, сперва Маринари…

Глава 7

Интерлюдия. Перфект Пелегрино

Префект Пеллегрино сидел в своём кабинете и наслаждался тем, что вообще может в нём сидеть. Пускай чёртову гору мусора убрали уже давно, запах выветрился буквально только-только. Всё наконец-то встало на круги своя, и администрация снова смогла приступить к работе.

Окно было показательно открыто настежь, свежий ветер гулял по кабинету, и начиналось внеочередное собрание. Накануне вечером префект приказал всем своим людям взять в разработку одну проблему и предложить свои варианты её решения.

— Вот, — один из подопечных положил перед Пеллегрино стопку бумаг. — Здесь всё, как вы и просили. По той проблеме, которую… ну…

— По проблеме Маринари, — сказал префект. — Говори, как есть.

— Да, синьор префект.

Мужчина сел обратно к остальным, и на какое-то время воцарилась тишина. Пеллегрино взял первый лист, пробежал по нему глазами, и сморщился так, будто ему только что предложили какое-то непотребство.

— Вы издеваетесь?! — рявкнул он, потрясая бумажкой. — Кто это написал?!

Вверх робко поднялась рука, принадлежащая маленькому тщедушному человечку в огромных очках с перемотанной синей изолентой дужкой.

— Это я, синьор префект, — сказал он. — Я старался. Думал, что это оригинальная идея и…

— «Старался»?! — Пеллегрино повысил голос. — Ты называешь это «старался»? Три слова! Тут написано: «давайте посадим Маринари». И всё. Точка. Во-первых, неужели ты думаешь, что я уже не пытался? А во-вторых, раз уж предлагаешь, то предлагай с конкретикой. Где сам план?!

— Простите, синьор префект.

— Ладно… едем дальше, — Пеллегрино взял второй листок, прочитал и ледяным тоном велел: — Андриано, ну-ка встань.

И Андриано встал. Парень был одет в чрезмерно узкие джинсы с дырками на коленях и свитер с оленями. На вырост и не по погоде. Волосы Андриано были уложены замысловатыми вихрами, а в руке он держал стакан с чем-то, от чего пахло кофе и… тыквой.

— Да-да? — Андриано сделал глоток.

— Андриано, мальчик мой, — Пеллегрино устало посмотрел на него, и понял, что устал от этой внутренней борьбы. Борьбы нежных отеческих чувств по отношению к племяннику и здравого смысла, который подсказывал, что было бы неплохо уволить Андриано к чёртовой матери и никогда, ни за что на свете не подпускать его к руководящим должностям. — Ты не против, если я зачитаю твоё предложение вслух?

— Читайте, дядя.

— Кхм-кхм… «Давай не будем заказывать в „Марине“ еду, чтобы показать, как мы их презираем».

— В точку! — Андриано щёлкнул пальцами и сделал ещё один глоток тыквенной бурды. — Если мне не нравится какое-то место, то я ничего в нём не заказываю. Это же логично!

Пеллегрино закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Логично, мальчик мой, логично. Напомни мне, кстати, а кем ты у меня работаешь? Как называется твоя должность?

— Я пиар-менеджер по развитию развития инновационных инфраструктурных структур и коммуникаций для коммуникаций, — без запинки выпалил Андриано. На какое-то время в кабинете снова повисла тишина. Кто-то из чиновников постарше восхищённо цокнул языком. Молодые же, наоборот, обречённо вздохнули.

— Интересная должность, — кивнул Пеллегрино, потирая виски. — Как заклинание практически звучит. А чем ты занимаешься?

— Чёрт его знает, дядя, — Андриано пожал плечами.

— Понятно. Садись…

Пеллегрино отложил предложение племянника и снова взялся за стопку. Перелистнул несколько страниц, просматривая их по диагонали, и наконец-то нашёл то, что показалось ему интересным.

— Марсель? — префект оглядел своих подчинённых. — Можешь не вставать, я тебя и так прекрасно вижу…

Синьор Марсель был не просто стар. Синьор Марсель был суперстар. Мужчина сидел сгорбившись и мелко трясся, будто собака-головокивака на торпеде трактора. Но не от страха, а просто потому, что не мог иначе. Однако мутные слезящиеся глаза старика смотрели на префекта с неподдельным детским энтузиазмом.

— Я здесь, синьор префект! — крикнул он. — Я готов!

— К чему ты готов, Марсель?

— Ко всему!

— Ладно…

Пеллегрино ещё раз перечитал предложение синьора Марселя. Пожалуй, единственное предложение, которое было расписано подробно, в мелких деталях и даже с иллюстрациями авторства самого Марселя.

— Вот как ты думаешь? То, что ты написал, это вообще адекватно? Ты как? В своём уме?

— Я считаю, синьор префект, — твёрдо и очень гордо заявил Марсель, — что моё предложение в силах решить вашу проблему раз и навсегда. Радикально, кардинально, и без компромиссов.

— Ну конечно! — взорвался Пеллегрино и скомкал листок. — Ты предлагаешь выстрелить по «Марине» из корабельной пушки! Гениально, Марсель! Просто гениально!

— Спасибо, синьор префект.

— А ты вообще представляешь себе логистику подобного мероприятия? Сперва нам нужно волшебным образом найти пушку. Потом каким-то чудом притащить её к «Марине». А потом… всего-то делов, да? Зарядить её и выстрелить в ресторан. Средь бела дня, да так чтобы никто ничего не понял. Причём Маринари будет наблюдать за всеми нашими приготовлениями в режиме онлайн…, а так — да, конечно, проблема будет решена.

Марсель нисколечко не смутился. Кивнул и сказал:

— Я старался, синьор. Я думал, что это будет неожиданно.

— О, да! Это будет очень неожиданно, особенно для прокуратуры…

Пеллегрино устало откинулся на спинку кресла, провёл ладонью по лицу и сказал:

— Молодцы. Вы тут вообще ВСЕ молодцы, — а затем начал быстро-быстро перелистывать оставшиеся бумаги, выхватывая самые интересные идеи: — «Давайте не будем платить крысоловам Дорсодуро, чтобы в „Марине“ было много крыс». Хорошо! Прямо вот отлично! Только что мы будем делать с другими заведениями, которые будут жаловаться на крыс?

— Застрелим крыс из пушки! — нашёлся Марсель.

— После того, как сами же их и разведём?

— Ну да.

— Марсель, прекрати нести чушь! — рявкнул префект, и старик обиженно замолчал.

Пеллегрино ещё раз обвёл взглядом всех своих подчинённых. В целом, люди они были нормальные, всё же неспроста на своём месте. Марсель, например, был отличным архивариусом, и помнил наизусть все документы, что проходили через него за последние пятьдесят лет. А племянник префекта несмотря на свой идиотский свитер, адекватно справлялся с организацией городских праздников.

Но когда речь зашла о диверсиях, все эти люди потерялись. Никто не знал о том, как правильно закопать конкурента, при этом не запачкав рук, и потому несли чушь. Идиоты. Очень креативные, но всё-таки идиоты. Пушки, крысы…

Префект продолжил читать. «Поджечь ресторан», «подкупить поставщиков, чтобы не работали с Маринари», «распустить грязные слухи», и так далее, и тому подобное. Однако вдруг от самого последнего предложения сотрудников префекта повеяло адекватом.

— А это кто написал? — спросил Пеллегрино, потихонечку начиная улыбаться. — Альфредо, это ты?

Волонтёр. Молодой парень с длинными сальными патлами и блаженной улыбкой, одетый в футболку с пацификой. Местная знаменитость в узких кругах. Вегетарианец и борец за всё хорошее против всего плохого.

— Да, синьор префект, — сказал Альфредо. — Это я.

— То есть вместо того, чтобы закрыть Маринари, ты предлагаешь платить ему из городского кармана? Это невероятно, но… годно! — рассмеялся Пеллегрино. — Чёрт возьми, да это же гениально! И вот это действительно может сработать!

«Предлагаю сделать так, чтобы все бездомные города Венеция могли получить бесплатный обед в ресторане „Марина“. Владельца ресторана заставить выполнять условия договора в принудительном порядке. Обязать ресторан обслуживать бездомных по первому требованию, а в случае неповиновения закрыть заведение по статье о дискриминации, а также нарушении общественного порядка».

И ведь есть! Есть такая практика! Что во всей Италии, что непосредственно в Венеции. Социальные программы работают на отличненько, вот только как правило бездомных кормят в дешёвых столовках, на полевых кухнях или прямо в приютах. А вот чтобы в ресторане? Да ещё и в ресторане уровня «Марины»?

Да, это будет дорого, и Пеллегрино придётся постараться, чтобы выбить на это бюджет. А с другой стороны, чего жалеть казённые деньги? Они же не его собственные, верно? К тому же есть очень хороший обоснуй — Пеллегрино всего лишь заботится о бедных, несчастных и обездоленных, а если вы в чём-то его подозреваете, так у вас просто сердца нет.

О, да! Постоянные гости «Марины» буду просто в восторге от того, что им придётся сидеть рядом с вонючими, грязными, а зачастую, — чего уж греха таить? — весьма агрессивными бомжами. Которые на харчи Маринари слетятся со всего города, как мотыльки на огонь! Будут ходить, вонять, плевать, кашлять, а если очень повезёт, может быть, даже блох с собой принесут. Идеальная атмосфера для ресторана высокой кухни!

А что самое главное, Маринари просто не сможет отказаться. Даже если префект что-то напортачит с бумагами, как он будет смотреться со стороны?

— Артуро Маринари, — широко-широко улыбаясь, сказал Пеллегрино. — Бомжененавистник! Отлично! Это просто восхитительно! Молодец, Альфредо!

***

Сутки прошли, а рука всё никак не заживала. Я уже трижды сменил повязку, наносил всевозможные мази и натравливал на ожог самые позитивные эмоции из тех, что были у меня в арсенале, но всё никак.

Я чувствовал, как там, под кожей, всё ещё бурлит что-то тёмное. Остатки метки? Или что-то типа эха? Чёрт его знает, но боль была сильной, жгучей и пульсирующей. Однако я старался не обращать на неё внимание, потому что Артуро Маринари — профессионал. А профессионал воспринимает боль просто как проверку на прочность.

Тысячи раз до этого, когда у меня были проблемы я не сдавался, а тут вдруг сдамся? И из-за чего? Из-за болячки? Да не будет такого ни в жизнь.

У меня есть чёткая цель — стать самым лучшим поваром в мире. Не самым богатым, не самым знаменитым, а именно что самым ЛУЧШИМ. Казалось бы, категория сугубо умозрительная, и нет каких-то чётких критериев оценки моей «лучшести», но сам-то я всё понимаю — достаточно просто взглянуть на лица гостей, попробовавших моё блюдо.

А ещё у меня есть страсть. Готовить, творить, и делать людям хорошо. И совершенно без разницы, что встанет на пути к моей цели, я справлюсь со всем.

Итак, утро! Приняв смену у Петровича, я стоял на кухне, нарезал овощи на минестроне, и мысленно составлял себе план на день. Наивный! Я ведь действительно думал, что этим планам суждено сбыться, но тут на кухню залетела Джулия.

— Артуро, — сказала она тихо, но при этом с таким напрягом в голосе, что я невольно отложил нож. — У нас проблема. Большая-пребольшая проблема.

— Впрочем, как и всегда, — улыбнулся я. — Ну? Рассказывай. Синьор маркиз изошёл на всякое после первого платежа?

— Нет, — Джулия отрицательно мотнула головёшкой. — Не маркиз. Хуже. Мне только что позвонили из городской администрации…

Я внутренне напрягся. Администрация — это администрация. Это не какая-нибудь там контора, и даже не префектура района. Это реальная сила, с которой лучше не шутить.

— Нас закрыли? — прямо спросил я.

— Нет. Или да, — хохотнула Джулия. — Смотря с какой стороны смотреть на проблему. Дело в том, что нам только выделили деньги из городской казны. Специальный грант. И теперь мы обязаны кормить любого бездомного, который придёт в «Марину» и попросит еды. Любого, Артуро, и по первому же требованию.

— Чего? — я сперва не поверил тому, что услышал.

— Да-да, — Джулия оскалилась и сжала кулаки. — Кормим, собираем чеки, отправляем их в администрацию и получаем компенсацию. И это приказ, Артуро. Отказаться мы не можем.

Новость следовало хорошенько обдумать, чтобы понять как к ней относиться. Но Джулия, по всей видимости, свои выводы уже сделала. Девушка была расстроена и уже жила в режиме катастрофы. Понимаю… прекрасно понимаю.

— То есть мы, конечно, можем ПОПЫТАТЬСЯ отказаться, — продолжила кареглазка. — Можем написать жалобу или найти лазейку в законе, но…

— Но это ударит по нашей репутации, — закончил я мысль за неё. — Если мы откажемся кормить бездомных, когда город сам предлагает нам за это деньги, это прям… такой себе поступок.

— Гнилой?

— Как есть гнилой, — кивнул я. — И «Марина» станет символов жадности. Н-да-а-а…

И тут Джулия как-то подозрительно замолчала. Начала мять край своего фартука, и я прекрасно понимал, что она хочет сказать что-то ещё, но никак не решается.

— В чём проблема?

— Ну… Я…

— Если не готова отвечать, не отвечай. Но тогда давай скажу я, ладно?

— Угу, — кареглазка коротко кивнула.

— Мне вообще без разницы бедный человек или богатый, есть у него десяток дворцов или нету даже десяти квадратных метров, на которых он мог бы жить. Вообще плевать, понимаешь? Я не делю людей по кошелькам. Ко мне приходят гости, которые хотят есть. Точка. И даже если ко мне придёт не бездомный человек, а вполне респектабельный, и скажет: «синьор Маринари, я голоден, но у меня нету денег», — то я считаю своим долгом накормить его. И поверь! Поверь мне на слово — он будет есть блюдо такого же уровня, как и все остальные. Я не дам ему объедки, и не накормлю просрочкой. Он получит то же самое, что и любой другой гость. А именно: качественный, свежий и вкусный продукт.

За время моего вдохновенного спича Джулия несколько раз переменилась в лице. Сначала она была напряжена, потом удивлена, а потом… засияла, что ли? Смотрела на меня теперь так, будто я только что спас мир, не меньше. На глаза девушки навернулись слёзы, вот только не грусти, а радости.

— Знаешь, Артуро…

— Что?

И тут кареглазка на меня напала. Схватила, крепко-крепко прижалась и чмокнула в щёку. А затем отпустила и начала быстро-быстро тараторить:

— Я так боялась, что ты не согласишься! Так боялась! Ты не представляешь, как мне жалко всех этих людей, Артуро! Они же не виноваты в том, что живут вот… так! Им просто не повезло! И я так рада, что мы их накормим! Я думала, что тебе эта идея встанет поперёк горла, и ты скажешь что-нибудь типа «нет, у нас все гости разбегутся», а ты на самом деле такой… такой…

— Погоди, — улыбнулся я. — Почему я вообще должен был так сказать?

— Ну как? — пожала плечами Джулия. — Это же Венеция! Здесь не очень-то любят возиться с бездомными. Они же портят вид и отпугивают туристов. Их прячут, гоняют, штрафуют, а иногда даже пытаются вывезти из города, а ты… ты готов их покормить, Артуро!

— Да брось, — буркнул я, чувствуя некоторую неловкость от всех этих восторгов. — Никто не должен голодать. Только не в мою, как говорится, смену…

Что ж! Джулия счастлива, а я счастлив потому, что счастлива она. В целом, мне ведь действительно всё равно кого кормить.

— Слушай, — сказал я. — Насчёт того, что бездомных «гоняют». Получается, что проблема в том, что они… ну… не совсем опрятно выглядят, так?

— Ну да, — Джулия тяжко вздохнула. — Неопрятно выглядят и воняют. Но они же не виноваты в том, что им негде помыться, Артуро! Негде постираться и привести свою одежду в порядок! В Венеции нет общественных душевых, а водой из канала… ну ты понимаешь.

— Понимаю, — кивнул я и задумался. Сперва про себя, а потом и вслух: — Есть одна идея. Ты только не подумай, что я сейчас даю заднюю и всё такое! Наоборот. Я хочу подойти к вопросу комплексно. Бездомных мы накормим, и это не обсуждается. Но хороша бы ещё и… привести их в порядок.

Гореликов! Господин посол во время памятного банкета с князьями, в какой-то момент присел мне на уши и рассказал про то, что нашёл в Венеции баню. Ну то есть настоящую, русскую. С вениками и всяким таким. Рассказывал, что дыхальце в скамейке — это нечто сказочное. А ещё рассказывал, что баня эта скоро закрывается из-за собственной нерентабельности. Так, мол, и так, местные не понимают всей прелести банных процедур и вообще не понимают, от чего отказываются.

И я… понимаю. В чужой монастырь, как говорится, не лезь. И людям очень не нравится, когда их пытаются убедить в их собственной неправоте — это нормально.

— И вот что я думаю, — сказал я, глядя на Джулию. — Да, мы будем зарабатывать меньше. Но я попробую договориться с владельцем бани. Пусть его заведение работает и дальше, а мы будем оплачивать его услуги за счёт городской казны. Чтобы наши новые гости перед рестораном смогли прийти в баню, помыться, попариться, и привести себя в порядок. Надо бы прикинуть калькуляцию, но я думаю, что тех денег, что мы заработаем с обедов, вполне должно хватить на всю эту авантюру.

— Артуро, это же…

— Я ни на ком не наживаюсь! Просто недополучу часть выручки. Это не благотворительность, а… социальная ответственность, во! Ну или что-то в этом роде. Хм-м-м, — а мысли уже понеслись вскачь и меня теперь было не остановить. — Осталось теперь найти нормального цирюльника. Или барбера. Или… короче говоря того, кто не побрезгует работать с бездомными. Разберёмся, короче говоря. Не в первый раз.

Да-а-а… Всё-таки Венеция — это удивительное место. В городе полным-полно замечательных людей. Ну и не только людей, да. Но вот что меня больше поражает: каждый раз, когда какая-то сволочь пытается навредить мне или ресторану, всё оборачивается так, что эта самая сволочь помогает или мне, или другим, нормальным людям.

Мистика, не иначе.

И ещё! Я вовсе не собираюсь приводить бездомных в порядок по той причине, что они могут распугать других гостей. Я просто хочу, чтобы им было приятно. Так ещё и за счёт городской администрации, ну не чудо ли?!

— Да-а-а, — протянул я, а затем вспомнил слова деда.

«Баня — это самое то!» — говорил он. — «После хорошего ужина, до него или во время, ха-ха! Запомни, внук, баня никогда не бывает лишней…»

Глава 8

Я сидел за столиком в пустом зале «Марины», потягивал кофе и наслаждался тишиной. Непривычно даже как-то. По идее, прямо сейчас должна была набирать обороты обеденная запара, а вот же — пустота. Фестиваль. Причём какой именно я не знаю, и если уж совсем честно, то устал их мониторить.

Фестиваль того и фестиваль сего. Не удивлюсь, если как-нибудь случайно ворвусь на фестиваль фестивалей. Ладно, не суть.

Я отдыхал, а за соседним столиком сидела Джулия. Перед девушкой громоздились целые горы бумаг — чеки, накладные, техкарты, журналы уборки, смены масла и прочее. Она что-то бормотала себе под нос, бодро тыкала пальчиком по калькулятору, и периодически вздыхала.

— «Просто так», — пробормотала она, глядя в накладную, потом на всякий случай протёрла глаза, перечитала и спросила: — СКОЛЬКО?! Артуро, ты в курсе что Матео продал тебе пять килограмм «просто так» за…

— Да-да-да, в курсе, — успокоил я девушку. — Это он так осетрину в накладных помечает. Что-то с лицензией, он объяснял, а я не понял. Не бери в голову.

— Ладно…

Джулия продолжила возиться с бумажками, я же смотрел на неё и думал, что за одно лишь это стоит её боготворить. Потому что сам я терпеть не могу бухгалтерию. Не потому, что не умею — за годы работы шефом волей-неволей учишься всему. Просто это дело съедает целую кучу времени, которое я предпочёл бы потратить на готовку или не придумывание новых блюд. Ну… или вот как сейчас — на кофе.

Короче! Все профессии важны, все профессии нужны, и хорошо, что у меня есть Джулия. А пока девушка воевала с дебетом и кредитом, сам я размышлял о бездомных. О том, что поначалу мне казалось — решить вопрос синьоров из низкой социальной прослойки будет непросто. Однако нужно. Потому что делать я всё это собрался от души, и, что немаловажно, за счёт города.

Но в итоге-то? В итоге всё срослось! Вчера вечером я уже успел сбегать в баню и побеседовать с её владельцем. А звали мужчину… Джузеппе Иванов. Здоровый такой, весёлый, краснорожий и усатый — именно такой, каким на мой скромный взгляд и должен быть банщик. Когда я пришёл к нему со своим предложением, сперва он опешил. Подумал, что я шучу, но потом, когда понял, что разговор идёт всерьёз очень обрадовался.

— Вы хотите сказать, что будете платить мне за то, чтобы я бил бомжей вениками?

— Не «бомжей», синьор Джузеппе, — поправил я. — Людей, попавших в трудную жизненную ситуацию. И да, я буду вам за это платить.

Тут банщик начал смеяться и… обниматься.

— А знаете, синьор Маринари! — сказал он, хлопая меня по плечам. — Мой дед ведь был русским!

— Правда? Какая неожиданность, синьор Иванов, какая же неожиданность!

— О, да! Это ведь он приехал в Венецию и основал эту баню. И именно он привил мне любовь ко всему этому делу! Пар, веники, купели. Чёрт! Можете мне не верить, но я сейчас на грани банкротства и хотел было уже закрываться, а тут вы…

— А тут я.

— Это судьба!

— Не иначе, синьор Иванов.

— Решено! Я согласен! Я так ваших бомжей отпарю, что аж хрустеть будут!

Так что с баней вопрос решился. Джузеппе счастлив, я счастлив, бездомные получат возможность привести себя в порядок, ситуация вин-вин, с какой стороны на неё не посмотри. А хотя стоп… есть всё-таки один «проигравший». Бедняга Джулия будет страдать, потому что все движения казённых денег нужно фиксировать с особенной тщательностью. Ни шага в сторону, всё должно быть чётко, прозрачно и понятно.

Так… что ещё? Баня хорошо, но для полноты картины нужен ведь ещё и парикмахер. Причём найти его непросто, ведь это отдельный вид искусства. Это ведь не просто про «постричь», а ещё и про доверие. Человек с ножницами смотрит на тебя, патлатого и заросшего, и понимает — сейчас он может сделать тебя либо красивее, либо несчастнее. И берёт ответственность. И риск берёт. И вообще!

А найти мастера, который станет возиться с бездомными, разбираться с их колтунами и запахами, так вообще было практически невозможно. Но я нашёл такого человека.

Конечно же, самым первым делом я направился в лучшую парикмахерскую Дорсодуро. Туда, куда запись распланирована на месяц вперёд, в место, которое посещает сам синьор Марио Монгана. По слухам, там работал всего один мастер. И это подкупало, потому что человек не хотел организовывать конвейер, и кому как не мне понимать почему. Ну и… чего мелочиться-то? Раз уж договариваться, то с лучшими.

Парикмахерская действительно оказалась небольшой. А вот насчёт «одного мастера» — тут меня отчасти дезинформировали. Синьор Лоренцо Висконти держал учеников, причём сразу аж пятерых. Молодые ребята в специальных фартуках, забитых всяческими парикмахерскими штуками так же плотно, как рабочий наряд моей сестры ножами и ядами, наблюдали за работой своего мастера.

Сам же мастер выделялся сразу. Сапожник без сапог — это не про синьора Висконти. На голове у него была пышнейшая, объёмная мужская стрижка с синей крашенной прядкой, носить которую в обычной жизни, как по мне, можно было лишь из огромной любви к собственному ремеслу.

Долго не расшаркиваясь, я с порога изложил синьору свою идею. Бездомные, баня, обеды за счёт города и так далее. Попросил его присоединиться к нашей команде.

— Сделаем венецианских бездомных великими снова!

Он же молчал, пока слушал. Смотрел на меня своими серыми бездонными глазищами, которые не выражали никаких эмоций. И да, после того как я закончил он тоже молчал. Секунду, две, десять, минуту…, а потом вдруг парикмахерскую наполнил смех.

Ученики Висконти, прикрывая рты руками, принялись заливаться хохотом. А один из них, самый наглый, решил, что вправе говорить за мастера:

— Синьор Маринари, — сказал этот наглец, не убирая ухмылку с лицо. — Вы хоть понимаете, куда вы пришли? Вы хоть понимаете, К КОМУ вы пришли? У нашего мастера заказы расписаны на несколько месяцев вперёд! У нему хотят попасть все! А вы предлагаете ему стричь бомжей? Вы серьёзно, синьор?

Ученики засмеялись ещё громче, а вот потом произошло то, чего никто не ожидал. Синьор Лоренцо взял и отвесил своему говорливому ученику подзатыльник. Звонкий такой, сочный. А потом резко выхватил из кармана пульверизатор, прокрутил его на пальце будто револьвер, и дважды пшикнул наглецу в лицо ароматной водичкой.

— Ты, — плохо скрывая своё презрение сказал Висконти. — Ты больше не мой ученик. Собирай свои вещи и проваливай отсюда к чёртовой матери. Немедленно!

— Мастер! — закричал парень, вытирая лицо. — Но я же… Я ведь просто…

— Пшик-пшик! — Висконти «выстрелил» вновь. — Что «ты же просто»? Ты только что смеялся над людьми, у которых нет дома. Тебе смешно. Ну так посмейся ещё, прошу тебя…

— И-и-и-иии! — взвизгнул парень, когда Лоренцо схватил его за чуб, и в руках мастера появились ножницы.

— Видишь эти ножницы? — спросил он, улыбнулся и принялся отстригать парню волосы. — Этими ножницами работал мой отец. Он передал их мне. А ему их в свою очередь передал его отец, который до того как открыть эту парикмахерскую, не поверишь, был бездомным. Мой дед спал на набережной, ел что придётся и мылся в канале. У него было ни денег, ни дома, ни-че-го. Однако он смог подняться. Он выучился, открыл эту мастерскую, и с тех пор бесплатно стриг людей, у которых не было денег. А вы смеётесь, — Висконти вручил ученику клок отстриженных волос, развернул за плечо и влепил добрый поджопник. — Не зная истории этого места, вы осмеливаетесь смеяться над теми, кто волею судьбы оказался в самом низу! Позор вам! Позор!

Глядя на собственные волосюшки, ученик синьора Лоренцо начал шмыгать носом. Но уходить пока что даже не собирался. Тогда мастер рывком стянул с него штаны, схватил фен, скрутил длинный шнур вдвое и полоснул его прямо по заднице.

— Пошёл вон!

А парень, чтобы и дальше не обострять, молча выбежал прочь из парикмахерской. Ну… как сказать «выбежал»? Усеменил, одной рукой удерживая портки. Оставшиеся ученики вдруг резко разбежались по парикмахерской и изобразили бурную деятельность, а синьор Лоренцо повернулся ко мне:

— Прошу прощения за то, что вам пришлось стать свидетелем этой сцены, — сказал Висконти, снова провернул на пальце бутылочку с водой и убрал её обратно в «кобуру». — А что насчёт вашего предложения, то я согласен. Для меня это будет символичным возращением к корням. Спасибо вам, синьор Маринари, что напомнили мне о главном…

Итого: баня есть, парикмахер есть, и социальная программа набирает обороты. Осталась только подождать, пока Джулия доведёт до ума всю бумажную волокиту, и можно будет принимать наших первых бездомных гостей.

— Бедолага, — шепнул я, глядя на кареглазку и вспомнил, как дедушка объяснял мне разницу между участием и вовлечённостью.

«Смотри, внук», — говорил он мне, указывая на яичницу с беконом. — «Видишь? Курица поучаствовала в создании этого блюда, а вот поросёнок был вовлечён».

Так что надеюсь, что Джулия психанёт в один момент. Не хотелось бы нанимать бухгалтеров со стороны, уж больно я их брату не доверяю. Ладно. Допив свой кофе, теперь я рассуждал о том, что мне очень хочется придумать свою собственную пасту с печёными каштанами и надо бы придумать годное сочетание продуктов…

И тут зазвонил телефон. Не мой, а тот, что дежурный, на баре. Конан в этот момент выскочил из «Марины» по своим лепреконским делам, и я на минутку понадеялся, что на звонок ответит Джулия, однако девушка сказала:

— Возьми, пожалуйста. Не хочу отвлекаться, а то цифры убегут.

Я хотел было хохотнуть, представляя себе как цифры могут разбежаться, но тут же вспомнил, что я по-прежнему нахожусь в Венеции, и тут такое может быть в порядке вещей. Может ведь статься так, что это вовсе не фигура речи.

Поэтому я подошёл к стойке, взял телефон и…

— Ать-с-с-с…

…и тут же его выронил. Правую руку пронзила острая, прямо-таки невыносимая боль. Пальцы разжались сами собой, телефон выпал и упал на стойку. Я же схватился за правую руку левой, зашипел и постарался совладать с болью. Как минимум для того, чтобы не пугать Джулию. Однако:

— Что случилось? — кареглазка отреагировала мгновенно. — Артуро, что-то не так?

Я же окончательно потушил боль, улыбнулся как можно беззаботнее и ответил, что:

— Ничего страшного. Просто трубка выскользнула, не обращай внимания…

Джулия же подозрительно прищурилась.

— Это как-то связано с тем нападением? С тем мужиком, который рассыпался?

Петрович! Зараза такая, надо бы ему за его длинный язык леща прописать. Зачем ему вообще было рассказывать Джулии про того «песочного» человечка? Будет теперь переживать, вопросы задавать и лезть туда, куда не надо. А ведь мне меньше всего на свете хотелось обсуждать с ней всякие чёрные метки.

— Всё нормально, — повторял я. — Правда нормально, — и чтобы поскорее закончить этот совершенно ненужный разговор, снова схватился за трубку: — Алло, ресторан «Марина», слушаю вас.

Ответил мне приятный женский голос. Приятный и интересный — с лёгкой джазовой хрипотцой и какой-то… м-м-м… не шепелявостью, а именно что с шипящими модуляциями.

— Здрас-с-ствуйте…

— Слушаю вас, — повторил я ещё раз, хотя сам про себя думал о другом. А если конкретнее о том, что я и сам не понимаю, что со мной сейчас происходит. Чёртова метка. Тёмная энергия вошла в меня, и я вроде бы пытаюсь с ней совладать, но всякий раз чуточку недожимаю, потому что она прячется. И больно, блин! Да, иногда мне теперь бывает очень больно. А что, да как, да почему? Вопросов куча, ответов нет.

— Я бы хотела заказать у вас корпоратив, — тем временем сказала женщина. — На сегодня. На вечер. А если уж совсем точнее, то на ночь.

— На ночь? — переспросил я. — Вы не ошиблись?

— Ни в коем разе, — мне показалось, что женщина улыбнулась. — Мы с девочками хотим посидеть и отдохнуть. У одной нашей подруги день рождения, юбилей, ей сегодня исполняется…, а впрочем не важно, сколько ей исполняется. Возраст это всего лишь цифры, а цифры… это важно! Но сколько лет нашей подруге — не важно.

— Ну… ладно, — ответил я.

Далее спросил на какое именно время синьора хочет заказать столики, и сколько мы ждём гостей. Записал всю нужную информацию в блокнот, и хотел было уже повесить трубку, как всплыл ещё один момент:

— У нас есть условие.

— Слушаю.

— Мы хотели бы устроить тематический праздник, — сказал синьора. — Весь персонал, который будет находиться в ресторане должен плотно завязать глаза. И не подглядывать.

Что ж… в Венеции я слыхал и более странные условия.

— Хорошо, — сказал я, не раздумывая ни секунды. — Это не есть проблема.

— Правда?!

— Ну да, — я пожал плечами. — Это ваш праздник и ваши условия. Надо завязать глаза, значит завяжем глаза.

— Ух ты, — женщина восхищённо вздохнула. — Понимаете ли, последние три года мы не можем найти место, чтобы посидеть. Другие рестораторы, как только слышат это условие, сразу же бросают трубку. Либо начинают говорить о том, что это невозможно или опасно.

— Ну а мы не другие рестораторы, — ответил я. — И мы не отказываемся. Если вас устроит тот факт, что повар будет готовить вслепую, а официантка вслепую разносить заказы, милости просим.

— То есть это для вас не проблема? — уточнила женщина. — А вы точно справитесь?

Я усмехнулся. Слепой или зрячий, в себе я был абсолютно уверен.

— Справимся, — ответил я. — Без вопросов.

— Ну тогда… тогда мы придём. Спасибо, синьор Маринари.

— Ждём, — сказал я и положил трубку.

— Ну? — а Джулия уже ждала подробностей.

— День рождения, — сказал я. — Тематический, на десять человек, в ночь.

— А что там за условие такое?

— Все сотрудники должны завязать глаза.

Джулия моргнула раз. Моргнула два. И ещё раз десять моргнула.

— Ты шутишь, что ли?

— Нет.

— Артуро, но это ведь…

— Погоди!

Во избежание очередной истерики и криков о невозможном, я слово в слово пересказал кареглазке всю нашу беседу. Про три года отказов и так далее. Джулия слушала, хмурилась, грызла карандаш и наконец сказала, что:

— Это подозрительно, Артуро. Очень подозрительно. Ни один нормальный человек не потребует, чтобы персонал завязал глаза. Если только…

— Что?

— Если только этот человек не хочет, чтобы его видели. Может эти люди в розыске, а? Может быть они бандиты?!

— Джулия, — тяжко вздохнул я. — Мы просто завяжем глаза и просто будем работать. Всё.

Девушка покачала головой, но спорить не стала и снова вернулась к бумагам.

День пролетел незаметно. Людей, как и предполагалось, сегодня почти не было — фестиваль отобрал у нас почти всех гостей. Зато я успел много чего полезного сделать! Например заготовки на завтра, плюс поэкспериментировал с соусами, плюс в кои-то веки обзвонил все понтоны и собрал с ребят предложения, пожелания, жалобы и заявки на отпуска. Ну а к десяти вечера бы были готовы. Я, Джулия и Конан повязали на глаза чёрные повязки из плотной ткани, проверили чтобы ничего не просвечивало, и даже потренировались перемещаться по залу.

А в означенное время в дверь раздался стук. Три чётких, уверенных удара.

— Ну что? — спросил я. — Все готовы?

— Нет, — честно ответила Джулия, а Конан сказал, что на такое не подписывался и лучше бы пошёл в клуб джентльменов.

А как по мне — всё нормально. Темнота, в которую я погрузился, было привычной темнотой — моей, так сказать, собственной. И зрение в темноте моего собственного ресторана мне было совершенно не нужно, я и так помнил всё до мельчайших деталей. Где стоит плита, где висят ножи, где двери, где ступеньки, где и какие столики. Я мог шастать по ресторану с закрытыми глазами даже лучше, чем с открытыми.

Да и Джулии, к слову, тоже всё получалось. Тренироваться она начала ещё днём. Ходила туда-сюда, считая шаги и запоминая расположение столиков. Профессионал одним слово. Ответственно к вопросу подошла.

— Ладно, — сказал я, протянул руку к двери и нащупал ручку. — Да будет тематический праздник!

Глава 9

Готовить вслепую — явный вызов. А я вызовы люблю. В целом я уже экспериментировал с этим, и никаких проблем не возникало. Шинковать или резать, не глядя на доску — это базовый навык самого обычного повара, ну а я и подавно справлюсь.

И более того, я даже находил в этом своеобразное удовольствие! Как только обостряются другие чувства, узнаёшь о себе много интересного — слышишь как масло на сковороде, перекаляясь, начинает шипеть чуть иначе. Чувствуешь как за секунду до того, как начать гореть, меняется запах чеснока. Интересно, чёрт его дери, очень интересно!

— Добрый вечер! — торжественно сказал я… э-э-э… кому-то. — Добро пожаловать в «Марину»!

Послышались шаги. Лёгкие, почти невесомые, и по моим впечатлениям принадлежащие десятку женщин. Ну… плюс-минус. Я чувствовал присутствие гостей, а слышал пока лишь шипение. Странное такое, едва уловимое.

— Здравствуйте, синьор Маринари, — наконец-то меня удостоили приветствия. — Благодарим за радушный приём, — это была та самая женщина «с хрипотцой», с которой я общался по телефону.

— Ваш столик уже готов! — включилась Джулия и ориентируясь по памяти повела синьор к подготовленным специально для них местам. Я слышал, как шуршат юбки, как скрипят стулья, как женщины постепенно рассаживаются и… да, шипение я по-прежнему тоже слышал. Однако старался не обращать на него внимания.

— Какая прелесть! — воскликнула одна из барышень. — Какой же у вас уютный зал!

— А какая картина! — подхватила другая. — И эти куколки на барной стойке просто чудо…

— Девочки, тише, — снова взяла слово их «главная». — Синьор Маринари, вы готовы принять заказ сразу же?

— Конечно, — кивнул я и медленно подошёл к их столику. — Чего изволите?

Внезапно, барышни решили прогнать меня по базовым рецептам греческой кухни — сувлаки с дзадзи… кой? Дзадзиками? С дзадзикой? Короче! Не знаю как правильно склонить «дзадзики», учитывая что это белый йогуртовый соус, но именно его они и заказали. А ещё мусаку, пастицио и пахлаву в качестве десерта. Короче говоря, Петровичу будет чем заняться, пока я готовлю всё остальное.

Записывать заказ мне было некуда, потому что… ну понятно почему. Поэтому я стоял, внимательно запоминал заказ и тут один голос, более молодой игривый нежели у «главной», перебил всех остальных:

— Синьор повар, а вам разве не интересно взглянуть на нас? — спросила юная синьорина, и в её голосе слышалась усмешка. — Может взглянешь одним глазком, м-м-м? Может, приоткроешь повязку? — а после звонко рассмеялась.

— Гера! — рявкнула на неё главная. — Ну-ка успокойся! Это единственное заведение, в которое нас впустили за последние три года! Не смей всё портит!

— Да я же просто…

— Просто молчи! — отрезала барышня. — Синьор Маринари, извините нас. И не обращайте на Геру внимания, она у нас… особенная.

— Да ничего страшного, — ответил я, а про себя подметил имя. Гера, значит. Интересно.

Итак! Заказ был сделан, я ушёл на кухню и принялся готовить. Не без помощи Петровича, но всё оказалось ещё проще, чем я думал изначально. Ручки, как говорится, помнят. Я полагался на запах, на звук, и безошибочно определял продукты на ощупь. Джулия тоже оказалась большим молодцом.

Ни одной ошибки. Ни одной разбитой тарелки или бокала. Всё было чётко настолько, насколько это вообще возможно. А когда последнее горячее блюдо было отдано, я вдобавок ко всему решил сделать нашим полуночным гостьям комплимент. Наскоро нарезал фруктовую тарелку — в центр гроздь крупного сладкого винограда, а вокруг неё по мелочи клубники, голубики и ломтиков свежего ананаса. До столика я донёс блюдо самостоятельно. Установил его на край стола и вдруг услышал:

— Ты сейчас серьёзно? — это снова говорила Гера.

— Ну… да, — кивнул я. — Вполне. Комплимент от заведения. Фрукты под вино.

— Я вообще-то не ем виноград!

— Ага, — я замолчал и прислушался, а спустя пару секунд спросил: — Я так понимаю, что тарелка уже пуста?

— Вы правильно понимаете, синьор Маринари.

Странно. Очень странно. А дальше так вообще абсурдно — как и было велено не снимая с глаз повязки, я устроился за баром и волей-неволей принялся слушать разговоры наших странных гостей.

— …а ты уже подала декларацию за третий квартал?

— Подала, конечно, а ты?

— А мне пришлось платить штраф за задержку. Когда-нибудь эти налоги меня окончательно доконают…

И прочее, прочее, прочее. Насколько я понял, все синьорины работали бухгалтерами. И прямо сейчас, помимо прочего, решали свои профессиональные проблемы — обсуждали разного рода отчётность, налоги, штрафы, новую налоговую реформу которая с их слов «шарахнет по малому бизнесу», и всякие другие циферки. Причём звучало всё это настолько реалистично, что я и впрямь был готов поверить, что у нас в гостях сегодня бухгалтера. Однако и странностей тоже хватало. Например, с тех пор как я осел в зале, Гера то и дело пыталась убедить меня снять повязку.

— Ну, синьор Маринари! Ну признайся! Хочешь ведь посмотреть на нас, да? Ну ведь хочешь! Ну интересно же!

— Не понимаю, почему мне должно быть интересно, — спокойно отвечал я. — Вы сами задали условие закрыть глаза, и я его соблюдаю.

— Гера, прекрати! Ты что, хочешь, чтобы нас больше никогда сюда не пустили!

— Да я же просто…

— Молчи!

И так до следующего эпизода. Гера замолкала ровно на минуту, а потом начинала заново. Синьор Маринари, а вы женаты? А у вас есть девушка? А вам блондинки нравятся или больше брюнетки? А как вы относитесь к женщинам старше вас?

Кожей чувствуя, как напрягается Джулия, я отшучивался как мог и уводил разговор в сторону кулинарии. В какой-то момент Гере это наконец-то надоело, и она решила переключиться на Конана. Сказала, что:

— Ваш необычный бармен действительно может снять повязку, если захочет. Мы ему разрешаем.

— Не-не-не-не! — запричитал Конан, перед этим чуть было не подавившись чем-то. — Спасибо большое, но я лучше откажусь! Я лучше так, с повязкой. Мне так спокойней.

Банкет шёл, пустых тарелок прибывало, и в какой-то момент мы с Джулией вдвоём оказались на кухне.

— Артуро, — прошептала она, схватив меня за руку. — Ты хоть понимаешь, кто это?

— Нет, — так же шёпотом ответил я. — Но интересно, конечно. Очень.

— Ты хочешь снять повязку?

— Не-а, — усмехнулся я. — Ни малейшего желания не имею.

— Так значит ты всё-таки знаешь, кто это?

— Ну-у-у-у… имеются догадки.

— Поделишься?

— Нет. И вообще! С чего это вдруг у меня есть догадки, а у тебя нет? — спросил я кареглазку. — Это ведь ты постоянно втюхиваешь мне всякие книги про магию, аномалии и странных существ. Сама не читаешь разве?

— Читаю, — судя по тону, явно возмутилась Джулия. — Вот только в половину того, что в этих книжках пишут, не верю. И думаю, что это всё сказки…

— Сказки?! — я аж хохотнул. — На минуточку, у нас на кухне домовые работают. Самые что ни есть настоящие. А ты по-прежнему в чём-то сомневаешься?

— Ну… да. После знакомства с тобой сомнений стало поменьше.

Ну и что в итоге? В итоге довольные, а что самое главное сытые женщины попросили у нас счёт. Расплачивались они долго — шипели, шептались, снова шипели и снова шептались. Причём на слух я не грешу, и могу со всей ответственностью заявить, что шептались они на незнакомом мне языке.

— Спасибо, синьор Маринари, — наконец сказала та самая главная, с джазовым голосом. — Это был чудесный банкет. Спокойной вам ночи.

— Благодарю, синьора.

— И поверьте, — добавила от себя Гера. — Эта ночь для вас будет действительно спокойной. И берегите свою руку, пожалуйста. Вы слишком хорошо готовите, чтобы она пострадала.

— Что вы имеете в виду? — уточнил я.

— Я оставлю вам свою визитку, синьор Маринари, — сказала Гера и я почувствовал, как в нагрудный карман кителя мне скользнул картонный прямоугольничек. — Если вам потребуется консультация, сразу же обращайтесь. И не затягивайте, прошу вас.

— Кхм… признаться, я думал, что вы все бухгалтера, — удивился я. — Как же вы сможете мне помочь?

— Я не бухгалтер, — рассмеялась Гера. — Я работаю по другой… скажем так — «профессии». А теперь поверьте мне, вам нужно особенное лечение. И как бы это лечение не стало хуже самой проблемы.

— Ничего не понимаю.

— Поймёте, синьор Маринари. Всему своё время. А пока просто берегите руку.

Опять топот, опять шипение, а затем дверь закрылась с той стороны и наступила тишина. Я практически сразу же снял повязку, проморгался и увидел на столе целую стопку золотых монет. Подошёл поближе, взял одну и внимательно рассмотрел.

— Однако…

Монетка была увесистой, но что гораздо более интересно — древнегреческой. С одной стороны были выбиты буквы, а с другой изображён мужчина в шлеме и со щитом. Причём сам щит был так сильно отполирован, что в нём я увидел собственное отражение.

— Артуро, это же драхмы, — заглянула мне через плечо кареглазка.

— Вижу…

Драхмы, шипение, Гера, виноград, зеркальный щит и нежелание показывать собственные лица.

— Кажется, я всё-таки знаю, кто это был.

— И кто же?

— Не суть важно, — я сгрёб монеты со стола. — Главное, что они заплатили и остались довольны.

Тем временем с улицы донёсся развесёлый звукоряд. Заливистый хохот и целый хор женских голосов, который выводил какую-то интересную песню на незнакомом мне языке.

— Ой, — насторожилась Джулия. — А чего они там поют-то?

— Так они перед выходом четыре бутылки просекко заказали, — отозвался Конан, тоже снимая с себя повязку.

— Ну что ж? Решили дамы загулять до рассвета, с кем не бывает? Может у них свой собственный фестиваль сегодня.

И вот как-то так закончился сегодняшний день. Джулию поднялась к себе, Конан отчалил играть в покер и курить сигары, а я закрыл ресторан и направился спать. Наконец-то спать! В небытие я провалился практически сразу, и снилось мне солнце, море и креветки. Причём такие… жирные! Размером с московскую сторожевую. Креветки сами выходили из моря, сами помогали друг дружке снять хитиновый панцирь, а потом сами прыгали в костёр. Запахи стояли… м-м-м-м, сказка!

Однако продолжалось всё это недолго, и уже через двадцать минут я проснулся от жгучей, невыносимой боли в правой руки.

— Ах-ты-ж…

Я схватился за ожог и стиснул зубы. Сосредоточился, выровнял дыхание и постепенно обуздал эту боль, вот только спать… спать больше не хотелось. Да и не получилось бы. Как бы я ни старался, рука всё равно ныли и пульсировала.

— Ладно, — сказал я сам себе. — В таком случае прогуляюсь.

Оделся наскоро и вышел прямиком в прекрасную, ночную Венецию. Аномальный туман в кои-то веки вёл себя как обычный и стелился над каналами, фонари едва заметно моргали, а откуда-то издалека доносилась музыка. То ли фестивальная, то ли аномальная, а то ли фестивально-аномальная.

Аномалии бушевали вокруг, но как-то по-доброму, что ли? Вот, например — под водой мимо меня пронеслась стая разноцветных медуз. Обычное дело для Дорсодуро.

Чуть прогулявшись вдоль набережной, я решил сегодня не останавливаться на любимой скамейке, а именно что побродить. Остановился на середине моста, вдохнул полной грудью влажный ночной воздух и тут… вой.

Протяжный, тоскливый, а что самое главное — рядом. Он доносился из тумана на другом конце моста. И из этого же тумана, медленно шаркая по мостовой, на меня надвигалась призрачная человеческая фигура. Ноги призрака были закованы в тяжёлые колодки, которые волочились по камням и скрежетали в такт шагам. Лицо было изуродовано так, будто его пытали калёным железом, а одежда… я чёрт знает, можно ли вообще называть эти тряпки «одеждой». Ну а ещё, — само собой! — от призрака буквально таращило негативной энергией.

И шаркал он в мою сторону. Медленно и неотвратимо. Причём видно было, что этому бедолаге с трудом даётся каждый шаг, а всё туда же — пытается добрых людей погубить. И воет, конечно… протяжно так. Безнадёжно. И ручонки свои скрюченные в мою сторону тянет.

А мне что с этим призраком делить? Да ничего, по сути. Поэтому я хотел было уже просто развернуться и уйти, но шаг сделать не удалось. Внезапно, мои ноги были затянутыми каким-то особенно густым туманом. Мерцающий зеленовато-гнилушечным светом, он поднимался всё выше, выше, и вот я уже не видел свои собственных колен.

— Вот оно что, — пробормотал я.

Интересная способность у синьора каторжника. Даром что медленный, призрак лишал свою жертву возможности двигаться, и от того ей должно было быть ещё жутче — мало приятного в том, чтобы смотреть как на тебя ме-е-е-е-едленно-медленно надвигается неминуемая смерть.

— Ы-ы-ы-ы-ы!!! — в очередной раз протянул призрак.

— Ну и что ты ручонки свои ко мне тянешь? — спросил я. — Поздороваться хочешь? Обняться? Ну давай обнимемся, чо?

Я протянул к призраку руки ладонями вперёд и…

— Ы-ы-ы-ы? — тут призрак заприметил мой ожог.

И… передумал. Изуродованное лицо резко изменилось, вой стал суетливым, и синьор каторжник начал неуклюже разворачиваться, путаясь в колодках. А затем насколько мог быстро заковылял прочь.

— Эй! Ну ты куда?!

— Ыы-ы-ы-ыы!

Призрак на секунду обернулся, запнулся, упал и ка-а-а-ак приложился со всей дури башкой о мостовую. Однако тут же резко вскочил и снова посеменил в туман.

— Ы-ы-ы-ы!

Я же усмехнулся. Поднял здоровую левую руку, сосредоточился и создал на руке маленький сгусток света. Кинул его себе прямо под ноги и рассеял туман.

— Вот так-то лучше…

Дальнейшая моя прогулка прошла без приключений, и где-то через часик я снова нагулял сон. Вернулся в «Марину», лёг, закрыл глаза, а потом вдруг наступило утро. Как бы мне не хотелось снова поглядеть на гигантских креветок, которые жарят сами себя, сна мне сегодняшней ночью не перепало. Рука до сих пор ныла, но терпимо. Сменив бинт, я на всякий случай натянул перчатку и спустился вниз готовиться к завтраку.

К особенному завтраку. Ведь именно сегодня по задумке начинала действовать социальная программа имени Артуро Маринари, и именно сегодня ко мне должна была прибыть первая партия бездомных бедолаг…