Правила волшебной кухни - 3

Глава 1

Я стоял у плиты, растирая в ступке морскую соль с кориандром. Именно сегодня мне захотелось дать немножечко Кавказа и на вечер ввести в меню шашлыки. Такая вот моя шеф-поварская прихоть, и поди меня отговори. А идея пришла ещё вчера, во время закупа к банкету — увидел кусок шеи от итальянской хрюшки и всё. Искра, буря, шампуры. К моему великому удивлению, Петрович сумел замутить тоненький армянский лаваш — страшный и рваный, но вкусный как сказка. И где бы теперь саджиков вымутить, чтобы всё по канону подать?

— Так-так-так, — будто девочка-первоклашка косичку, Петрович накручивал на палец клок своей бородищи. — И чо? Маркиз Карабас тебя на счётчик поставил?

— Да не Карабас вовсе.

— А кто тогда?

— Блин, — имя вылетело из памяти. — Забыл. Как оливье, только не оливье.

— Да какая разница? Один хрен! Чтобы маркиз Оливье ровного пацана на счётчик поставил — это же беспредел!

Я невольно оторвался от ступки и взглянул на домового.

— Пьяный?

— Чего?

— Я спрашиваю: ты когда прибухнуть-то успел?

— Ничего я не прибухивал!

— Откуда тогда жаргон вылез?

— Маринарыч, чесслово, ни в одном глазу. Но за хозяина пасть порву, моргалы выколю и…

— Петрович!!!

Домовой вздохнул и потёр свой здоровенный красный нос картошкой.

— Нервное это у меня, Маринарыч, — начал он оправдываться. — Детство тяжёлое было. Игрушки деревянные…

— К полу прибитые?

— Если бы, Маринарыч! К потолку.

— Во как.

— Плюс райончик, конечно… м-м-м… опасный. Приходилось следить за тем, что говоришь и куда идёшь, иначе в один прекрасный день от тебя и твоих хоумис могут остаться лишь силуэты, начерченные белым мелом на асфальте. Мне двадцать три. Дотяну ли я до двадцати четырёх?

— Петрович, с-с-с-сука!

— We’ve been spending most our lives! — домовой начал раскачивать рукой по широкой дуге. — Living in the gangsta’s paradise! — и притопывать лаптями в такт.

— Издеваешься?! Что ты вообще такое?!

Петрович остановился и широко-широко улыбнулся.

— Да не урчи ты, Маринарыч. Должен же я был тебе как-то настроение поднять, верно? — домовой успокоился и запрыгнул на тыкву. — А вообще это всё дурное воздействие телевизора. Кухарка ваша, Ивановна, любила сериалы про бандитов смотреть. У неё телик нон-стоп работал, меня аж тошнило от него. Два раза ломал! Так она, зараза, на свою собственную зарплату артефактный купила, антивандальный. Его уж совесть сломать не позволяла, а потому смотрел. И про пасти с моргалами выучил, и «Крёстного Отца» раз двадцать пересмотрел, и про реальных гэнста узнал…

Забавное. Признаюсь, улыбку я сдержать не сумел, да и в целом на душе как-то полегче стало.

— Спасибо за поддержку, — я протянул домовому руку. — Ты настоящий друг.

— Своих не бросаем, — Петрович начал трясти мою ладонь обеими своими ручонками.

— «Своих не бросаем», — задумчиво повторил я. — Про ВДВ ты тоже по телевизору насмотрелся?

— Не, — отмахнулся домовой. — Это мне с дедом твоим пришлось повоевать.

— Оп-па! — загорелся я. — Расскажешь?

— Неа, — отрезал Петрович. — Тут помню, тут не помню. Но если вспомню расскажу. Если это не государственная тайна, конечно же…

И тут на столе появилась Женевра. В руках тряпка, в глазах огонь.

— Ты… ты чего?! — пробасила домовушка глядя на клюквенное пятно. Пританцовывая, Петрович случайно раздавил и растоптал ягоду. — Ты издеваешься надо мной, тэста ди каццо?!

Женька зарядила трёхэтажный итальянский, а Петрович в ответ лишь влюблённо смотрел на неё и глупо улыбался. «Какая женщина», — читалось во взгляде.

— Кстати! — вдруг резко остановилась Женевра и обратилась уже ко мне: — Там ваша гостья проснулась. Я мимо шла, слышала как ворочается.

— Ага, — я отложил ступку. — Надо бы кофе в постель сообразить.

— Я уже сделала, — с лёгкой улыбкой сказала Женевра. — Стоит на барной стойке.

— О как. А Петрович говорил, что ты… э-э-э, — тут я понял, что сейчас возможно ляпну лишнее, но раз уж сказал «А», говори «Б». — Что ты готовить не умеешь.

— Готовить быть может и не умею, — на меня Женевра вовсе не обиделась, а вот на домового грозно покосилась. — А вот умение варить кофе у итальянцев в крови.

— Ладно, Маринарыч, — Петрович спрыгнул с тыквы. — Нам уже спать пора, — и плотоядно облизнулся на домовушку.

Я же пожелал нечисти спокойной ночи и пока не увидел ничего такого, о чём бы в последствии пожалел, вышел прочь с кухни. На барной стойке действительно дымилась чашечка эспрессо — крохотная, прям как «надо».

— Доброе утро, — улыбаясь, я заглянул в собственную комнату и обнаружил, что кареглазка хоть и проснулась, а с постели всё ещё не встала. Она сидела, поджав под себя ноги, и смотрела в окно, на утренний Дорсодуро.

— Доброе, — Джулия смущённо обернулась на меня. Волосы всклокоченные, лицо чуть мятое… милота!

— Прошу, — я поставил кофе на прикроватную тумбочку.

— Артуро, я… я очень смутно помню вчерашний день.

— Так понятное дело, — улыбнулся я. — Ты же в обморок упала. Я отнёс тебя до гондолы, а потом привёз сюда. Не беспокойся! Сеньоре Паоло тоже предложил остаться, но она отказалась и дала тебе благословение на ночёвку.

Внимательно слушая, кареглазка сделала небольшой глоток кофе и тут вдруг подпрыгнула на постели.

— Артуро! Вчера ты дал клятву! Перед Венецией! Ты совсем…

— Совсем, — кивнул я и прислонил палец к губам девушки, заставив её замолчать.

Та потешно скосила глаза, глядя на него. А я сел рядом, наклонился к ней и…

— Я ещё зубы не чистила!

…и поцеловал. На этот раз сам. Девушка было дело попыталась отстраниться, но уже через секунду весь её протест сошёл на нет. Одна рука обвила мою шею, а другая вцепилась в волосы. Поцелуй — признание. Поцелуй — утверждение. Поцелуй — закрепление намерений. Слишком долгий, чтобы этого не понять. Слишком долгий, слишком честный, слишком правильный и слишком… задумчивый? Мы как будто о чём-то молча договаривались, без слов, на языке прикосновений и дыхания.

А когда поцелуй наконец-то закончился, Джулия посмотрела на меня распахнутыми, сияющими глазами. Ни капли паники или сомнений в них, а только лёгкая дымка счастья. Поволока эдакая. И говорить совершенно не о чем — не потому, что неловко, а потому что всем всё и так ясно. Девушка потянулась лбом к моей щеке, и это было даже более интимно, чем поцелуй.

А хотя стоп! Про «всем всё ясно» я чуть поторопился. Есть всё-таки тема для беседы, та самая, которую я прервал:

— Я всё решу, — коротко и ясно сказал я.

Кареглазка вдруг счастливо и беззаботно расхохоталась, прижалась ко мне и сквозь смех ответила:

— Боже, как же давно я ждала от мужчины этих слов.

Тут я невольно оглянулся по сторонам — не было ли где спрятана скрытая камера? Не попали ли мы с Джулией в какую-нибудь мыльную оперу про страсть и макароны? Нет! Не в том плане, что всё наиграно, а в том что всё как-то уж больно идеально.

С трудом оторвавшись от девушки, я снова обратил её внимание на кофе.

— Как надо сделал?

— Как надо, — ответила она, но тут вдруг с подозрением спросила: — А почему не любимая полулитровая кружка?

— Для тебя постарался, — пожал я плечами.

А Джулия тем временем сделал ещё один маленький глоток и на сей раз повнимательней остановилась на вкусе.

— Это не ты готовил, — и ещё больше подозрения во взгляде.

Тут я не удержался, расхохотался и сказал, что мне помогала одна девушка.

— ДЕВУШКА?! Артуро, ты…

— Тише, — попросил я. — Одевайся, спускайся вниз и я вас познакомлю.

Вперёд Джулии я пришёл на кухню и постучал по шкафчику домовых. Через дверь извинился за беспокойство и объяснил, что сегодня им придётся лечь чуть попозже. А также о том, что сейчас будет происходить.

И к моменту, когда кареглазка вошла, нечисть уже приняла образцово-показательный вид. Стояли на столе по струнке, улыбались как для семейного фото и махали ручкой. Я ожидал сцену а-ля «да ну нахер» и побег Джулии, однако девушка на сегодняшнее утро уже выгребла весь свой резерв удивления.

— Знакомься, — сказал я. — Это сеньора Женевра, а это…

— Твой друг из Химок, — вспомнила Джулия. — Любитель детей и торговец деревянными изделиями.

А-а-а-а-а! Ну точно же! Вот чего она так спокойно отнеслась. А вот Петрович, заслышав про «изделия» вскинул бровь и уставился на меня, как на врага народа.

— Потом объясню, — шепнул я ему.

В остальном же знакомство прошло на удивление гладко. Женька несмотря на голос обладала врождённым тактом, который явно импонировал Джулии. А может и не тактом? Может, менталитет совпал? Но так или иначе через пять минут они уже обсуждали, как лучше чистить столовое серебро.

— Вот только они ночные создания, — сказал я, заметив как Петрович клюёт носом. — И им уже пора спать.

Но прежде чем домовые полезли на полку, Джулия успела выдать комментарий о том-де, что до знакомства со мной при виде домовых уже бежала бы в магистратуру, высоко подбрасывая колени.

— …и без охотников обратно бы не вернулась. А сейчас, — она посмотрела на меня так мило и преданно. — Я как будто в другую реальность угодила. Мир поменялся.

— Ы-ы-ы-ы-ы, — протянул Петрович и начал особо яростно наяривать бороду, за что не преминул получить от своей дамы в бочину. — Ы-ыгх!

Тут Джулия чуть смутилась и напустила на себя деловой вид.

— А что, если, — начала она, — дать рекламу о том, что у нас аномальный повар? Ну… что в ресторане «Марина» готовит аномалия?

— Так я ведь не аномалия.

— Ты — нет, а вот они, — Джулия указала на домовых. — Да.

Петрович не оценил.

— Не-не-не-не-не! — заорал домовой и принялся нервно расхаживать из стороны в сторону. — Я на такое не подписывался! Не хватало мне тут злых селян с вилами и факелами!

— Ах-ха-ха-ха!

Не, Петрович явно в своё время телевизор пересмотрел. Однако:

— Извини, кареглазка, но идея не очень. Попробую докрутить до ума, но пока что делать этого не стоит. И вообще! Нам открываться уже пора…

Чутка поколебавшись, Джулия кивнул и направилась в зал готовить столы. Домовые полезли восвояси, а я вернулся к ступке. К ступке и к мыслям. Всё это, конечно, хорошо, но за язык меня никто не тянул и я реально поклялся перед Венецией выплатить Карабасу-Оливье бесстыдные сумму денег. А это значит что? А это значит, что хватит уже мять мягкое и искусственно сдерживать свой рост. Чтобы отдать этот долг, мне предстоит построить настоящую кулинарную Империю. Будто ослу с болтающейся перед морой морковкой, мне предстоит погнаться за прибылью и всю эту прибыль отдавать маркизу. Много-много лет.

А помимо прочего превратиться в конвейер и угробить душу. Сделать то, против чего я всегда внутренне и не очень внутренне протестовал. С самим собой разругаться, короче говоря. Продаться. Заключить, блин, сделку с дьяволом.

— Либо, — улыбнулся я сам себе, уже закончив перетирать кориандр и теперь нежно массируя свиную шейку.

Либо можно попробовать пересмотреть условия договора. Не отказываться! Нет-нет-нет. Просто найти лазейку — такую же, какую нашёл маркиз. Перевести долг из чисто денежной плоскости по что-то иное. Что-то такое, что будет ценно для Оливареса… о! Вспомнил! Так вот: что-то такое, что будет ценно для Оливареса, но при этом не убьёт душу «Марины» и мою собственную.

И раз уж дело Оливарес-Маринари ведёт сама Венеция, то и все правки нужно согласовывать непосредственно с ней. А для этого мне нужно ещё сильнее подружиться с городом. Как? А вот об этом мне и предстоит подумать…

Интерлюдия. Префект Пеллегрино

— Синьор Бардено.

— Синьор Пеллегрино.

Конечно же, мужчины были знакомы. Они вместе вели дела в прошлом, вели их сейчас и собирались вести в будущем.

— Присаживайтесь, — предложил префект, после сел сам и сказал: — Итак. На повестке дня, как я понимаю, у нас стоит чёртов Маринари?

— Скажу как есть, — Бардено поёрзал на кресле. — Надо мной смеётся уже весь город. Репутация службы практически свелась к нулю и теперь мы фикция. «Марина» ломает саму суть нашей работы.

— Объясните, — пытаясь удержать самообладание, попросил префект.

— А я объясню, — кивнул Бардено. — Оно не сложно. Туристы в курсе знаменитого ресторана прямо в аномальной зоне, и выстраиваются в очередь к охотникам и прочим службам, лишь только их провели до него.

— Так…

— Они приходят, им нравится.

— Так…

— Они смотрят на рейтинг заведения согласно городскому порталу, видят единицу и думают, что единица — это высший балл.

— Та-а-а-ак…

— В итоге прутся в заведения с похожими оценками, и теперь у нас все больницы забиты людьми с пищевыми отравлениями и зелёным цветом лица.

— Какая же нелепица, — покачала головой префект.

— А я вам больше скажу! Это мы с вами понимаем что откуда берётся, а вот СМИ накручивают драму! С их точки зрения, у нас в городе эпидемия настала! В самый разгар туристического сезона, вы понимаете, что это значит?!

Префект молчал. Префект понимал. В городе царит полный хаос, и виной тому… нет-нет, конечно же не они с Бардено. Их попытка закрыть Маринари тут совершенно не причём. Виноват именно Маринари — виноват в том, что воспротивился закрытию и посмел что-то вякать в ответ большим дядям.

И с этим надо срочно что-то делать.

— Голова разболелась, — сказал префект и принялся массировать себе виски. — Сеньор Бардено, у вас есть какие-то мысли на этот счёт?

— Признаться, пока что никаких.

— Понятно, — Пеллегрино зажмурился и начал лихорадочно соображать. Думать ему надлежало нестандартно, и мозги от этого ныли ещё сильнее. Ныли, пульсировали, однако всё-таки смогли родить идею: — Так! Мангано!

— Ой, нет-нет-нет…

— Ой, да-да-да, сеньор Бардено!

А речь сейчас зашла о коллеге Пеллегрино — префекте района Дорсодуро, сеньоре Марио Мангано. Слухи об эксцентричном чиновнике ходили по всему городу. Дескать, старик под старость лет совсем выжил из ума, а не меняют его исключительно по той причине, что ни один другой дурак не соглашается возглавить Дорсодуро. Тронутый псих.

Но есть проблема. Эксцентричность сеньора Мангано уступает лишь его честности, и попытаться сунуть взятку не вариант. Ни денежную, ни какую бы то ни было ещё. Лесть и заискивания не помогут, мужчина фанатично предан своим принципам и району.

— И вот на этом мы можем сыграть, — сказал префект. — Не знаю как, но нам нужно убедить сеньора Марио в том, что «Марина» несёт опасность самому Дорсодуро. Стравить молодого выскочку со старым безумцем, затем сесть неподалёку, открыть бутылочку вина и наблюдать за тем, что случится далее. Вопрос — как именно это сделать. Сеньор Бардено? — Пеллегрино поднял бровь. — Сеньор Бардено, что с вами?

— Ах-ха-ха-ха! — разразился чиновник самым злодейским из возможных хохотов. — Я знаю! Сеньор Пеллегино, я знаю, что делать! Для этого нам понадобится обычный…

Интерлюдия Анна

Анна Сазонова сидела за столиком на открытой террасе кафе с видом на стоянку гондол, мерно покачивающихся на водной глади. В руках у неё была маленькая чашечка ристретто. Крепкого и горького, прямо как её мысли.

У Ани была проблема. Вот уже три дня она лезет из кожи вон в попытках найти хотя бы намёк на присутствие брата в Венеции, но всё бестолку. Великий ассасин рода Сазоновых, профессионал своего дела, сейчас она не могла ничего. Это должно было бесить, но…

Не бесило.

Странное дело, Аня не злилась вообще. Каким-то шестым чувством она понимала — вина не её. Это не она разучилась, расслабилась, потеряла хватку или натворила глупостей. Нужное, как говорится, подчеркнуть. Нет! Это город. Сам чёртов город восстал против неё и делал всё, лишь бы помешать ей.

День первый — на мосту Риальто девушка встретила такую толпу туристов, в которой двигалась как пингвин. Поняла, что так дело не сделается, и решила действовать по-своему. Свернула в ближайший переулок, залезла на крышу и решила дальше двигаться «по верхам». Итог: чуть ли от первого шага старая черепица под ней проломилась, и Аня чуть было не сломала ногу.

День второй — выучив урок, Анна Сазонова как настоящая убийца решила действовать ночью, когда нет туристов. Вопреки предупреждениям вышла настречу аномалиям, вошла в туман и к своему немалому удивлению вышла из него в Падуе. То есть в восьмидесяти километрах от Венеции, на островной части Италии.

Только-только добралась обратно и вот, собственно говоря. По идее Аня должна была злиться, но… море. Солнце. Вкусный бодрящий кофе. Терраса эта, до омерзения живописная, и вид что с неё открывается. А ещё гондольеры.

— Бэлла! — наперебой кричали ей молодые мускулистые парни в тельняшках. — Сэй уно сплэндорэ! Мамма миа, кэ окки!

А Аня вместо того, чтобы достать трубку и снять одного из нахалов отравленным дротиком, вдруг послала им… воздушный поцелуй. Кто-то «ловил» его, кто-то хватался за сердце и изображал обморок, а кто-то просто счастливо смеялся и продолжал перекрикиваться:

— Иль соле оджи э мэно луминозо допо иль туо сорризо!

«Солнце меркнет по сравнению с твоей улыбкой», — перевела для себя Аня и улыбнулась. А затем подумала: «Чёрт! Да что со мной такое?!», — и хотела было разогнать эту мысль, покопаться в ней, проанализировать и найти причины поведению, но вторая мысль вытеснила первую: «А не сходить ли мне на пляж сегодня?»

— Так у меня же купальника нет! — девушка реально испугалась и жестом подозвала официнта. — Счёт, пожалуйста. И ещё! Молодой человек, вы не подскажете, где тут у вас хорошие магазины с пляжной одеждой?

Глава 2

Звонок застал меня не совсем вовремя. Как бы повара не распинались о том, что обожают процесс готовки, перебирать рыбный суповой набор после варки бульона не любит никто. Петрович в том числе. Монотонная, кропотливая и очень ответственная работа, ведь пропустить хотя бы один позвонок или косточку — значит испортить гостю впечатление о ресторане в целом.

Вот хитрожопый домовой и закончил варить только под утро, а потом рассказывал мне сказки о том-де, что руководствуется сугубо благими побуждениями — чем дольше бульон кипит, тем он вкуснее будет.

Ну да, ну да. Итак! По локоть в рыбе, я кое-как сумел ответить на звонок и сразу же был приятно удивлён.

— Артуро Маринари, — зажимая телефон между ухом и плечом сказал я.

— Здравствуйте, синьор Маринари. Вас беспокоят из городской администрации.

— Прекрасно! — ответил я с неподдельным энтузиазмом. В последнее время любое общение с венецианскими бюрократами вызывало у меня смесь любопытства и спортивного азарта. Я их, собак, продавлю. Я их всех научу работу свою делать.

— По вашему запросу готов ответ. Синьор Греко ожидает вас у себя.

Хм-м-м… и почему сам не позвонил?

— Мне нужно подойти сегодня?

— В идеале до закрытия, — ответил голос и на том наш диалог закончился, а я так и не успел спросить главного — «да» или «нет».

Переводя с человеческого на чиновничий «до закрытия» означает «прямо сейчас», а потому я отставил рыбьи кости, предупредил Джулию, закрыл «Марину», прыгнул в гондолу и со всей возможной скоростью отправился в администрацию.

Путь по каналам в это время суток чем-то напоминал слалом или игру в «шашечки» на спорткаре по хайвэю. Туристические гондолы, грузовые баркасы, частные катера — всё это двигалось медленно и величаво, создавая на воде подобие час-пика.

— Габриэль! — мимо всех окошечек и ресепшн, я сразу же направился в кабинет к моему знакомцу.

— О! Артуро! Пляши! По твоему запросу насчёт «размещения малых архитектурных форм на причальных конструкциях в каналах города», — это он зачитал с бумажки, — ответ положительный. С условием ежемесячной проверки на безопасность, соответствие эстетическим нормам и бла-бла-бла… короче говоря, делай красиво и не мешай малому судоходству.

— Ну отлично же.

Тут я заметил, что несмотря на радостные новости, Греко выглядит… нет, не подавленным. Замученным скорее. И, конечно же, не преминул спросить в чём дело.

— День, — покачал головой Габриэль. — Ужасный. Все как будто сговорились. В столовой закончился кофе, растворимую бурду я пить не могу, а кофейня по соседству закрылась. На ЧП, представляешь? Прям в разгар рабочего дня! Знакомый бармен сказал, что у них вода из-под крана начала пузыриться разноцветной слизью и петь арии. Вызвали охотников, аномалистов и аномалистов-охотников. Ох-х-х-х… Знаешь, Маринари, можешь считать, что я зависим от кофе, но у меня из-за этого всё через задницу пошло…

— Понимаю. Так это…

В голове щёлкнуло, что это отличный шанс наконец-таки заманить Греко к себе. Не корысти ради, ведь всё что хотел я уже получил, а так. По-дружески.

— Я считаю, что такое событие нельзя оставлять без внимания. Отмечать не предлагаю, но угостить обязан.

— В Дорсодуро? — Габриэля аж передёрнуло.

— Настаиваю, — я улыбнулся самой безобидной и ободряющей улыбкой, какую только был способен изобразить.

— Ну…

— В конце концов, ты же планируешь у меня свадьбу играть! А ресторан так до сих пор ни разу и не видел.

Греко колебался с минуту, но таки смог перебороть свой страх перед аномальным районом. И что в итоге? В итоге я подождал полчаса, пока закончится его служба, и вместе мы поплыли на гондоле обратно.

Когда я отчалил и уверенно развернул лодку в узеньком канале, едва не чиркнув носом по мостовой, синьор Греко ожидаемо приподнял брови.

— Уверенно держишься на воде, Маринари. Не каждый новичок так хорошо чувствует канал.

— А я и не новичок, — хохотнул я. — Плюс уважение к Венеции, сам понимаешь. С ней так проще договариваться.

Ещё полчаса, и я наконец-то усадил Греко за лучший столик «Марины». Попросил Джулию сделать нашему дорогому гостю его долгожданный кофе, а вот меню не дал. Позволил себе вольность решить за него. В таких случаях я зачастую полагался на интуицию и эдакую «кулинарную диагностику» — по виду, настроению и даже языку тела понимал, что нужно человеку. А Габриэлю сейчас нужно было что-то такое… сердитое.

— Двойной эспрессо, — услышал я, уже отходя от столика. — Благодарю вас, синьорина, вы спасаете жизни.

Готовим, значит! С ночи у меня остался экспериментальный кусок слоёного теста, которое катали домовые. То есть не та фабричная дрянь, которую недобросовестные рестораторы закупают в заморозке, лишь бы что-то на лепить, а вот прямо настоящее. Тоненькие слои, с любовью промазанные толплёным сливочным маслом — хрустящее, воздушное, пряное.

Потому я и решил сделать для Греко волованчик с тем самым «бесплатным» прошутто, которого у меня теперь в ресторане завались, грибами и нежнейшим кремом из сливок, сыра страккино и капельки трюфельного масла. На слух блюдо может показаться жирным и… так оно и есть. Самое то, чтобы подкрепиться в конце рабочего дня.

Жир! Каким разным он всё-таки может быть, а? Тот, что от плохого масла непонятного происхождения или гадости какой-нибудь ГМО-шной, ляжет в желудке камнем и станет угнетать. А тот, что от доброго сливочного масла, реально качественного сыра и правильно приготовленной свининнки, согреет, успокоит и подарит ощущение того, что жизнь прекрасна.

— Прошу, — я вынес блюдо в зал и установил тарелку перед Греко, который уже наслаждался своим кофе.

Габриэль уплетал волован, постепенно меняясь в лице. Всё с большим, так сказать, энтузиазмом.

— Синьор Маринари, — выдохнул Греко, отодвинув чистую тарелку с видом глубочайшего удовлетворения и простого человеческого счастья. — Благодарю Ещё раз окреп в выборе «Марины». Ах, да! Чуть не забыл…

Тут Габриэль начал копаться в сумке, и достал из неё записную книжку. Ретроград, не иначе. Ежедневник был потрёпанный, в кожаной обложке, сплошь в пометках, номерах телефонов и каракулях на полях. Сокровищница, блин, наработанных за годы службы городских связей.

— По поводу твоей стройки и площадок над водой. У меня есть контакт отличного плотника. Мужик он, конечно, немножечко странноватый, но гений в своём деле. Лучший краснодеревщик во всей Венеции, — Греко недолго думая вырвал листок из книжки и передал её мне.

— Леонардо «Пиноло» Валли, — прочитал я. — Благодарю за наводку, обязательно ему позвоню.

Габриэль ещё несколько раз повторил о том, что синьор Леонардо «странный» и «своеобразный», после чего извинился и стал собираться до дому. Я же не откладывая на потом, почти сразу же созвонился с синьором «Пиноло» и назначил встречу на раннее-раннее утро, чтобы успеть до открытия. Сам же телефонный разговор был лаконичным до неприличия.

— Алло? — ответил мне хриплый, невыспавшийся голос.

— Добрый день, это Артуро Маринари. Мне дал ваш контакт Габриэль Греко. Мне нужна консультация по деревянным конструкциям на воде и…

— Утром, — буркнул голос. — В семь. Мастерская в Каннареджо. Найдёшь?

— Найду, — и связь прервалась.

То есть этот человек по прозвищу «Сосновая Шишка» дал добро сразу же, даже не уточняя кто я такой и чего хочу. И договориться с «лучшим краснодеревщиком Венеции» оказалось весьма просто. Или это произнесённое вслух имя Греко так сыграло?

Короче! Так или иначе, а следующим утром в означенный час я уже спешил в его мастерскую.

Леонардо обосновался на самом севере района Каннареджо, и это подразумевало то, что сегодня мне пришлось проплыть всю Венецию насквозь. Из аномального Дорсодуро, через деловой Сан-Поло, мимо туристического Сан-Марко, вдоль спокойного и максимально «обычного» Кастелло и наконец в Каннареджо, в район, который многие считали сонным и провинциальным, но который при этом таил в себе саму душу Венеции — десятки маленьких миленьких мастерских, лавок старьёвщиков и тратторий «для своих». То есть тех самых, до которых не добирались туристы.

Тут же я впервые узнал, что в городе разбит настоящий парк, ведь его обиталище находилось буквально по соседству. А сама мастерская — невозможно милый двухэтажный домик с широкими «лупастыми» окнами и ярко-зелёными ставнями.

Причём улочки на этом отшибе были столь тихими, что я было грешным делом подумал — а не угодил я в аномалию? Широко, безлюдно, тихо, но всё так же атмосферно, как и в любом месте старой Венеции. Однако тишина здесь была какой-то другой и мне не особенно привычной. Не гнетущей, как в Дорсодуро по ночам, а умиротворяющей и почти деревенской. Слышно было лишь бормотание воды в канале, далёкий крик чаек и звуки работающего телека в открытом настежь окне. А ещё эти бельевые верёвки с чьими-то застиранными труханами! Ну милота же!

— Добрый день! — крикнул я приличия ради, зашёл внутрь мастерской и прямо с порога: — Ой…

Прямо с порога чуть было не врезался в деревянную куклу, свисающую на ниточках с потолка. Взгляд вправо, взгляд влево — такие же куклы. Пиноккио. Вся лавка была буквально завалена всевозможными Пиноккио: деревянные длинноносые пацаны сидели на полках, висели на стенах и смотрели на меня с потолочных балок. Они сидели, лежали, стояли и свисали. Кто-то под стеклом, кто-то в целлофановом пакете, а кто-то, видимо, из провинившихся, выглядывал из холщового мешка.

Сами куклы тоже будоражили воображение. Вот классический Пиноккио, в коротких штанишках с подтяжками, вот Пиноккио-байкер, вот Пиноккио в деловом бизнес-костюме, вот Пиноккио-аристократ, вот Пиноккио-доктор, а вот…

— Привет, — я чуть поклонился коллеге, Пиноккио-повару в белом колпаке и с поварёшкой в руках.

А в центре всего этого кукольного хаоса за верстаком сидел сам мастер. Коренастый мужчина лет так-эдак шестидесяти, с пигментными пятнами на лысине, в очках и с такими руками… не знаю, как именно это объяснить, но это были руки плотника. Грубые, умелые и даже издалека пахнущие лаком и свежей древесной стружкой.

Леонардо до сих пор не заметил меня и продолжал работать. Склонившись над очередным Пиноккио, он старательно вырезал по нему ножом и приговаривал:

— …сделаем тебе ботиночки, будешь самым модным. А чтобы жизнь нескучная была, я тебе потом татуировку выжгу. «За Каннареджо и двор стреляю в упор», — он говорил с куклой так, как будто та была живой. В голосе нежность, смешанная с лёгким безумием, хотя-я-я-я… уж не я ли только недавно поборол в себе привычку разговаривать с утками? Причём… ну… с не очень-то живыми утками, если начистоту. Всем моим собеседникам голову по щёки оттяпали и уже даже ощипали, но я не видел в этом повода молчать. Так что ладно.

— Кхм-кхм! — я прокашлялся как мог громко, чтобы привлечь внимание.

— О! — воскликнул он, отложил недоделанную игрушку и прыснул мне навстречу. — Синьор, по глазам вижу, что вы мечтатель! Вам необходим Пиноккио! И это не вопрос синьор…

— Да я…

— Вопрос лишь в том, какой именно Пиноккио вам нужен. Дайте-ка угадаю. Хм-м-м-м… хотите рокера? Или Пиноккио-первооткрывателя с компасом и картой? Или вон того, в цилиндре с тросточкой? А хотите, — Леонардо воровато оглянулся. — Хотите, провожу вас в комнату с Пиноккио… м-м-м… «18+»?

Так… мужик странный. А мне, признаться, и без него уже хватает странных персонажей в окружении. Я ведь с домовым дружу, а за рыбой гоняю к парню, у которого тунец на саксофоне играет.

— Прошу прощения, но мне не нужны игрушки. Я звонил вам вчера, может помните? Артуро Маринари.

— Ах да! Точно-точно! Ну и что же вы хотите, Артуро Маринари?

Каков вопрос — таков ответ. Не мудрствуя лукаво, я объяснил что хочу: небольшие, лёгкие, но при этом прочные деревянные пристройки к стенам зданий, выходящих на канал. Что-то типа балконов-причалов, только сильно ниже. Чтобы гондольеры могли подплыть к ним вплотную и не высаживая туристов на берег взять всё, что их душе угодно. И да! Чтобы при этом никаких Пиноккио.

И чем дольше синьор Валли выслушивал мою затею, тем реже улыбался. А под конец передо мной стоял мрачный задумчивый старик — совершенно не тот, что встретил меня в лавке буквально минуту назад. Он смотрел куда-то поверх моей головы, будто бы в уме уже рисуя чертежи.

— Ах-ха-ха-ха! — в какой-то момент засмеялся Лео. — Безумие! Полное и беспросветное! — заявил он. — Вообразить невозможно. Дерево и Венецианская влага? Ты хоть представляешь, что такое постоянная сырость, ночной аномальный конденсат и соль от брызг? Дерево будет разбухать и гнить. А крепления? Прости, к чему? Стены Венеции живут и дышат! У них есть настроение! Предполагай, не предполагай, в итоге всё будет именно так, как они захотят! А нагрузка? Вес сотрудников и оборудования? Это невозможно, синьор Маринари!

Что ж. Признаться, я даже немножечко обрадовался. Не потому, что моя затея «невозможна», что на мой скромный взгляд вовсе не так. А потому, что не придётся иметь дел с этим шальным кукольником.

— Что ж, — тут я пожал плечами. — Раз так, то я, пожалуй, пойду, — а тут сделал шаг к выходу, осторожно огибая свисающего с потолка Пиноккио-космонавта в костюмчике из фольги.

— Э-э-э… Куда?

— Ну… туда, — я указал на дверь. — Сперва. А потом искать другого мастера.

— Какого другого?! — возмутился Леонардо. — Я же сказал, что это невозможно!

— Сказали. Но я бы хотел убедиться и выслушать несколько мнений.

— Да каких ещё, к чёрту, мнений?! Я же сказал «невозможно»! Во-первых, — почесал затылок Пинолло. — А во-вторых, я уже принял заказ.

— Простите?

— Прощаю.

Стоим мы значит, и смотрим друг на другу, а вокруг Пиноккио висят.

— Ни черта не понимаю, — признался я.

— Я принял заказ. С того самого момента как ты переступил порог и решил поведать мне об этой сумасшедшей идее, синьор Маринари, ты стал моим клиентом. Ты эту идею родил, и выносил, и отказываться от неё теперь всё что равно что… всё равно что Пиноккио выбросить!

— Так ведь невозможно, — прошептал я, окончательно отчаявшись что-либо понять.

— Ну да! — кивнул Леонардо. — Невозможно! Но я сделаю. Взялся ведь.

«Тише, Артур, тише», — успокоил я сам себя. И тут же вспомнил, что Венеция держится на трёх китах: на воде, на туристах и на откровенном, ничем не замутнённом бреде.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда, если нетрудно, давайте прикинем по деньгам. Во сколько мне встанет стройка.

— Момент!

Леонардо вернулся за верстак, пересадил заготовку под татуированного Пиноккио на пол, а сам взялся за расчёты. Бормотал себе под нос про морёный дуб, тройную обработку от влаги и крепления из медицинской нержавейки, а через минуту выдал мне вердикт.

— О-хо-хо! — я аж присвистнул. Ценник был раз в пять выше, чем я его себе предполагал. — Благодарю, но такое я не потяну, — сказал я предельно честно и тут меня разобрало любопытство. — Простите, но… почему так дорого-то?!

— А как ты хотел? — вопросом на вопрос ответил Леонардо. — Это же за срочность! За эти деньги три первые точки будут смонтированы и установлены уже к завтрашнему утру.

И слова все вроде бы знакомые были, а мозг наотрез отказывался их обрабатывать. К утру? Серьёзно? Не просто сделаны, а уже смонтированы и установлены?

— Так ведь это…

— Невозможно, ага, — улыбнулся синьор Леонардо. — И признаться, синьор Маринари, я уже устал тебе об этом повторять. А насчёт дороговизны… хм-м-м, — плотник хитро осмотрелся вокруг. — Есть у меня система скидок.

— Скиньте с цены треть и я подумаю.

— Половину!

Тут я поперхнулся и уточнил, понимает ли синьор Леонардо саму концепцию торгов. Уже понимал, что плотник ответит мне очередным безумством, а про себя поделил заявленную сумму напополам и прикинул, что мне потребуется не три точки, а сразу же двадцать. Итог мне понравился. Да, сейчас мне немножечко не хватало, но за месяц я эти деньги наторгую без проблем с одной «Марины», в если посчитать еще и вновь открытые точки, то…

И тут я заметил, что старик уже минуту просто повторяет:

— …Пиноккио-Пиноккио-Пиноккио, — при том делает это разными голосами, и до сих пор ни разу не повторился. То басом, то фальцетом, то картавя, то чересчур растягивая гласные. Походу мужик просто развлекался, наблюдая за моей внутренней борьбой.

— Так, — улыбнулся я. — А что, если я скажу, что мне потребуется двадцать точек?

— Двадцать, так двадцать.

— И вы всё равно готовы дать мне пятидесятипроцентную скидку.

— Пятьдесят пять! — рявкнул Леонардо. — Не меньше! Но есть условие.

— Та-а-а-ак.

— Момент!

Леонардо бодро упрыгал в угол лавки, открыл пыльную коробку, покопался в ней и вернулся с маленькой деревянной фигуркой.

— Батюшки, — вырвалось у меня на русском. — Это он что же? Космодесантник?

— Ага, — гордо улыбнулся плотник. — Ультра-Пиноккио. Так вот скидку я организую в том случае, если ты сперва купишь его.

Ага. Может, мужик только притворяется сумасшедшим? А стоимость этой чудо-игрушки как раз будет равно скидке?

— Почём? — спросил я, а в ответ услышал цену столь низкую, что… я даже прикинуть не могу, а у нас в «Марине» на эти деньги вообще возможно что-либо купить? Чашечка кофе, и та дороже стоит. А потому следующий же вопрос: — В чём подвох?

— Подвоха нет.

Либо гениальный шаг с его стороны, либо беспросветный идиотизм. И заранее я этого никогда не узнаю — вот прямо точно. Но! Предоплату с меня явно не требуют, а сделка слишком соблазнительна, чтобы от неё отказываться. Даже если это ловушка, я был готов в неё занырнуть. Ну… с таким-то соотношением риска и потенциальной выгоды.

— Что ж, — вздохнул я. — Идёт.

— Ах-ха-ха-ха!!!

То, что произошло дальше, врезалось мне в память на всю оставшуюся жизнь. Вскрикнув:

— Купили! Купили! Порфирайо купили! — плотник затанцевал по лавке.

Бросился к старенькому магнитофону на полке, врубил музыку и помещение огласили звуки бодрой такой, жизнеутверждающей тарантелы. Но это не конец. Леонардо потянул за рубильник на стене, и с потолка спустился настоящий дискошар, а из-под верстака с шипением повалил густой и ароматный дым — пахло яблоком и глицерином. Дым-машина, стало быть.

— Порфирайо купили!

Леонардо схватил огромного, почти в человеческий рост Пиноккио и закружил его в танце. А я стоял и думал — тому ли человеку я доверяю свой бизнес? И странное чувство уверенности поднималась со дна. Может быть, именно такое безумие и нужно, чтобы построить невозможное в городе, который сам по себе является одной большой аномалией?

— Порфирайо, — я поглядел на игрушку, что осталась у меня в руках. — Порфирий, значит, если по-нашенски…

Сделка была заключена. Вернувшись обратно в «Марину», я поставил игрушку на барную стойку рядом с Потапычем. Один со слишком длинным носом, другой со странными ушами – парочка друг друга достойна. Надеюсь, найдут взаимопонимание.

— Это что? — поинтересовалась Джулия.

— Это Порфирий.

— А, — кивнула кареглазка и продолжила протирать столики. — Ну теперь-то мне всё сразу стало понятно, спасибо.

Молодец! Научилась наконец-то не задавать лишних вопросов.

— Так. Давай пробежимся по вечернему меню, — сказал я, раз уж расспросов относительно Пиноккио не будет. — Креветки в чесночном соусе и паста с вонголе. Вонголе, пожалуйста, предлагай в первую очередь, всё-таки скоропорт.

— Договорились, — сказала кареглазка и тут…

Прозвонил колокол Сан-Марко. По утру. Причём очень интересно — один «звонок», а следом за ним утробный такой, пароходный гудок, от которого задрожал весь район. Затем снова колокол, и снова гудок, и так четыре раза.

Джулия замерла с тряпкой в руках. Лицо… не испуганное, нет. Скорее озадаченное и самую малость раздражённое, как у человека, планам которого только что помешала какая-то непреодолимая сила типа нежданного приезда родственников.

— Артуро, — вздохнула она. — Ты же знаешь, что это значит?

— Нет, — честно признался я.

— Забудь про вонголе и креветки. До завтрашнего утра всё это не понадобится.

— Почему?

— Колокол, гудок, колокол, гудок, — сказала Джулия так, как будто бы это объясняло всё на свете. — До завтра в «Марине» будут заказывать только два блюда. Печень по-венециански и кастрадину.

— Ага, — кивнул я. — Теперь и мне вдруг стало всё понятно. Это что? Аномалия какая-то?

— Типа того, — девушка отложила тряпку и сложила руки на груди, тем самым принимая вид лектора. — Это не совсем аномалия. Это… традиция. Живая, так сказать.

— И что же получается? Аномалия запрещает есть всё, кроме печени?

— Это не запрет, — слабо улыбнулась Джулия. — Это, скорее, побуждение. Сегодня Венеция готова одаривать людей удачей, но только если они сыграют в её игру. Печень и кастрадина, кастрадина и печень. Каждый захочет урвать везения, и потому будут заказывать только это.

— И что, до завтрашнего дня…

— …только это, — поднажала Джулия. — И я очень рекомендую тебе подготовиться. Печени нужно много. ОЧЕНЬ много. И баранины для кастрадины тоже. Рынок вот-вот взвоет от спроса, и цены взлетят до небес, так что если ты не хочешь разориться на закупках, то действовать нужно быстро.

Возражать я не стал и поверил кареглазке на слово. А потому бегом рванул на кухню, чтобы набрать Бартоломео. Однако мой верный гондольер, едва сняв трубку, сказал, что он не глухой и уже на полпути к рынку. Ну красавчик же!

— Возьми как можно больше, — попросил я. — Загрузи лодку по полной, — а про себя подумал, что если что придётся морозить.

Та-а-а-ак. Ладно. Пока Бартоломео героически добывал мясо для «Марины», я быстренько распихал все ненужные заготовки по холодильникам и морозилкам. С одной стороны аврал, а с другой получается, что мне не нужно будет готовить на завтра. И чем бы в таком случае занять Петровича? Хм-м-м…

— Шеф, принимай, — спустя полчаса Бартоломео зашёл на кухню с целым ящиком печени.

Ну и понеслась. Печень по-венециански — ничего сложного. Саму печенюху вымочить в молоке, чтобы стала понежней и не горчила. Лук на соус только красный и только полукольцами, хорошенько зажарить на оливковом масле, а потом томить в белом вине. Это у нас заправка и-и-и-и… да и всё, собственно говоря.

Блюдо немудрёное. Крупные куски печени толщиной примерно с палец быстренько обжариваем на заранее калёной сковороде, соединяем с луковой заготовкой, соли дали, перца дали, капельку бальзамика для глазури дали, отставили. Готово.

А вот с кастардиной чуть помуторней. Хотя бы потому, что баранину для неё сперва следует закоптить, а это время. В остальном почти всё тоже самое, только лук — шалот, и вино — красное. Ароматы на кухне встали такие, что слюной захлебнуться можно.

— Джулия! А гарнир-то? Гарнир нужен?

— Нет! — крикнула она из зала, едва успевая принимать заказы. — Только хлеб! Много хлеба! Чтобы соус вытирать!

Итог: уже через час я превратился в конвейер по отстреливанию одного и того же блюда. Пока баран коптился, я отдавал какие-то немыслимые количества печени, а Джулия только и успевала шастать туда-сюда-обратно. Её лицо разрумянилось от беготни, а в глазах светился лютейший азарт. Кареглазка понимала, что сегодняшняя выручка будет рекордной, и что каждый клиент оставит щедрые чаевые «на удачу».

— Первый раз такое вижу, — честно признался я.

— Я же говорила. Это на удачу. Люди верят, что если сегодня съесть печень, то следующий год будет успешным. Особенно в делах, так или иначе связанных с деньгами.

— Хм-м-м…, а всё-таки? Есть какие-то другие сигналы? Когда Венеция запрещает что-то есть, например?

— Венеция никому и никогда ничего не запрещает, — улыбнулась кареглазка. — Венеция лишь советует, — и улыбка её стала загадочной-презагадочной. — Иногда очень настойчиво. Например, если в ночь перед важной сделкой тебе приснится, как ты ешь сырого осьминога, то эту сделку лучше отложить. Проверено, так сказать, поколениями.

А я задумался. Город, который не просто существует, но и активно участвует в жизни своих обитателей через сны, знаки и кулинарные предпочтения… какая-то бытовая и уютная мифология, причём абсолютно рабочая.

— Н-да…

К концу вечера мы действительно продали всю печенюху, что привёз Братоломео, и даже почти всю баранину. Продали бы всю, но я отложил кусочек специально для нас — так-то я и сам не против удачи в денежных делах, да и Петрович не откажется. Двери «Марины» закрылись, домовые вылезли лакомиться кастрадиной, и вместе с тем мне в голову пришла мысль…

— Так, стоп…

— Что такое? — Джулия, считавшая выручку, подняла на меня взгляд.

— Если я правильно понимаю, сегодня весь Дорсодуро наелся печенью на ближайший месяц?

— Кроме её постоянных любителей, я думаю, да.

— Отлично, — улыбнулся я. — Значит, завтра цена на печень будет бросовой? Ах-ха-ха-ха! Паштеты! — я воздел руки к небу. — Фарши! Ливерная колбаса! Кареглазка, ты когда-нибудь пробовала печёночные оладьи?!

— Ola… што?

— Ах-ха-ха-ха! Завтра попробуешь!

Джулия покачала головой, но всё равно улыбнулась. Кареглазка уже привыкла к тому, что мои самые безумные идеи зачастую оказываются самыми прибыльными. А я тем временем уже строил планы. Закупка печени по бросовым ценам, эксперименты с паштетами и оладьями, начало работ с Леонардо над первыми платформами…

Жизнь кипела! «Марина» работала. А Венеция со всеми своими странными ритуалами была не помехой, а скорее интересным дополнением к моему бизнесу. Ну а почему бы и да? В конце концов, удача любит смелых! А я, кажется, начинаю всё глуюже понимать правила игры в этом невероятном городе…

Интерлюдия Джулия

Внешне сказать было трудно, но Джулия до сих пор не пришла в себя после суда и всего того, что на нём случилось. С тех пор она ещё ни разу не ночевала дома — «Марина» стала для девушки не новым жильём, но убежищем. Каждый вечер, когда Артуро провожал её до двери комнаты, которую они наспех привели в порядок и даже обставили новой мебелью, Джулию накрывало ощущение безопасности и это дорогого стоило. Стены ресторана в ночи становились тихим, надёжным коконом, защищающим от внешнего мира со всеми его долгами и угрозами.

Однако в эту ночь почему-то стало тревожно. Её разбудил звук… не громкий, но назойливый и как будто бы до боли знакомый. Сперва она лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, сон это или всё-таки не сон. А потом резко распахнула их, едва поняв, что на неё падает лунный свет.

Окно! Открыто настежь! Ночью!

Недопустимая роскошь, ну а особенно в Дорсодуро. Не суеверие, а в самом прямо смысле правило выживания. Ведь кто знает, что может заплыть или залететь в окно вместе с ночным аномальным туманом?

Сон как рукой сняло. Джулия подскочила с кровати, бегом прошлёпала к окну и экстренно закрыла его. Сперва само окно, потом ставни, и чтобы уже наверняка задёрнула занавеску. Вот только тот самый звук, что разбудил её, никуда не делся.

И теперь стало понятно, что он идёт снизу, с первого этажа. Негромкий гул голосов, смех, и лязг столовых приборов.

— Какого чёрта? — прошептала девушка. — Мы же закрыты…

Сердце забилось чаще. Накинув халат поверх ночнушки, Джулия бесшумно выскочила из своей комнаты и осторожно двинулась к лестнице, что вела вниз. Ступенька, ступенька, ещё ступенька и тут…

— Полночь, господа! — услышала она радостный крик Маринари. — Ну?! Кто тут устал есть печень?!

А ответом ему были радостные овации.

— Заказы приняты, господа! Через пять минут начну выносить первые заказы!

А следом девушке открылась картина, которая заставила её замереть. Зал оказался наполовину полон. Или наполовину пуст? Не суть! Суть в гостях!

За одним столиком сидели трое. Мужчины. Бледные как сама смерть, и в чёрных одеждах старомодного фасона. А одного в петлице красовалась ночная лилия, второй вплёл точно такую же в волосы, а третий просто держал цветок в руках. Сидели мужчины неподвижно, как рептилии, и лишь изредка моргали.

За вторым столиком пара, парень с девушкой. Стройные, изящные и… «хищные» — другого слова просто не подобрать. Они были похожи на людей, на сходство это было настолько кривым, что становилось жутко. Слишком острые черты лица, слишком большие глаза, слишком плавные движения из-за которых они больше напоминали больших кошек, нежели людей. Парочка перешёптывалась, и когда девушка смеялась, её рот растягивался значительно шире, чем запланировано в человеческой физиологии, и обнажал ряд мелких, острых зубов

«Эффект зловещей долины» — вспомнила Джулия определение тому чувству, которое испытывала, глядя на них.

А за третьим столиком тем временем сидела целая толпа в простой рабочей одежде, но… все как один с ног до головы мокрые. Мутная вода стекала с них прямо на пол, но они этого, кажется, вообще не замечали.

И тут её заметили…

— О! Кареглазка! — весело крикнул Артур, как будто всё в полном порядке. — Присоединяйся! У нас тут посадка! — но тут вдруг понизил тон и в два прыжка оказался рядом с лестницей. — Или спать пойдёшь? Ты смотри, ни к чему не принуждаю.

А Джулия медленно перевела взгляд с него и снова на гостей. В голове начал проноситься калейдоскоп из городских легенд, слухов и страшилок, которые она слышала с самого детства. Все они внезапно обрели плоть и теперь как ни в чём не бывало расселись в «Марине». Внутри всё похолодело и инстинкт самосохранения, что у коренной венецианки был особенно обострён, заорал что есть мочи: «Беги! Прячься! Закрой дверь и свяжись с кем-нибудь! Зови на помощь! Зови охотников!»

Однако другой голос, тихий и настойчивый, говорил о другом. Артуро. Он здесь. Он справляется и не боится.

— Я… я лучше спать, — тихо сказала девушка и отступила на шаг.

— Вот и правильно, — улыбнулся Маринари. — Иди, набирайся сил, — опять разулыбался, развернулся и зашагал в сторону кухни.

Поднимаясь обратно, Джулия уже не боялась. Она думала о том, что человек вроде Маринари действительно сможет рассчитаться с теми долгами, что взвалил на себя по её вине. Он сможет заработать много и быстро, и даже более того! При всём при этом не нарушить слово, данное Венеции. Маринари играл по правилам города, но играл так, как умеет только он — с бесшабашной лёгкостью, юмором и с какой-то невероятной уверенностью в том, что у него всё получится.

И у него всё, блин, получится!

А она, Джулия, ему в этом поможет. Обязательно поможет как только сможет. Проблема только в том, что Артуро до конца не понимает, как и что работает в этом городе. Всё изменилось. Отныне и навсегда Венеция будет пристально следить за ним, ведь он посмел обратиться к ней напрямую.

Город принял его. Город его признал, и вот-вот начнёт испытывать на прочность…

Глава 3

Я сидел на гранитном парапете мостовой, свесив ноги над каналом. Настроение поутру было каким-то поэтическим, и потому я изо всех сил восторгался тем, что происходило вокруг. Внизу тихо булькает тёмная вода, громко причмокивая старинную каменную кладку. Солнышко встаёт. Из «Марины» невозможно вкусно пахнет свежей выпечкой и лёгкий ветерок, как говаривал классик, мои губы колышет. Я глубоко вдохнул, улавливая знакомые ноты: дрожжи, топлёное масло, жжёный сахар, миндаль

Красота, если одним словом. И рассвет сегодня какой-то ранний и… апельсиновый. Оранжевая полоса света уже ползёт по фасадам домов, хотя полноценное утро ещё не наступило. Ни для кого, кроме меня. Я на посту уже… сколько?

Часа три, не меньше.

Два из них я провёл на кухне, потому как Петрович внезапно решил дурковать, не разобрался в списке заготовок и разбудил меня с тем, чтобы узнать что такое «филе из апельсинов». Ответ: «филе из апельсинов — это филе из апельсинов» — его не устроил, и потому пришлось пойти показывать.

Домовой ругался и орал о том, что мы в своей Венеции совсем зажрались и жевал обрезки, а я тем временем обрабатывал цитрус. В чём прикол? Вечерний паштет я задумал украшать сегментами апельсинов — очищенных от кожи и косточек. Новаторство? Да вот нихрена, кто только так ни делал.

Делов на минуту — грубо срезал кожуру, а потом ножичком эть-эть и готова мякушка. Но в вечерней запаре, как можно догадаться, вообще не до этой возни, и потому я решил заготовить сегменты заранее. Сложил их в контейнер, залил слабым сиропом с добавлением апельсинового ликёра, чтобы не заветрились и-и-и… всё. Домовой не справился, а я справился, и раз уж всё равно не сплю взялся за другое не менее важное дело.

Прихлёбывая кофе, я сидел и смотрел за тем, как трудится Андрюха. Водоворот шастал по каналу туда-сюда и прерывался лишь за тем, чтобы подплыть ко мне и получить очередную порцию угощения. Со стороны, должно быть, выглядело сюрреалистично — посреди старинного канала крутится аккуратная, блестящая в рассветных лучах воронка, а рядом с ней на парапете сидит человек и кормит её из тазика, точно как уток в парке.

Да-да, из тазика. Рядом со мной стояла эмалированная ёмкость, в которую я собрал из ресторана всё ненужное.

Не помои с очистками! Нет-нет-нет! Просто то, что я по той или иной причине уже не смогу продать: чутка подуставшие фрукты, сырные обрезки и несколько порций овощей-гриль, от которых вчера вечером отказались гости. Отказались не из-за некондиции, а потому что им куда-то надо было срочно убегать. Ах да! А ещё, помимо прочего, в тазике было…

— Да вы охренели тут все совсем?! — возмущался домовой. — Прошутто?! В водоворот?!

— Петрович, оно бесплатное.

— Да вы всё равно тут все совсем охренели!

Андрюха же был счастлив.

— Бр-р-ру!

— На здоровье.

Водоворот получил то, зачем приплывал и двинулся дальше пахать. Он снова поплыл по какой-то ему одному известно траектории, методично прочёсывая дно. Время от времени он останавливался, копошился на одном месте, и со дна поднималась неаппетитная муть. А я размышлял про себя насчёт его кормёжки — могут ли аномальные водовороты уставать или Андрей просто прикидывается, чтобы нажраться на год вперёд?

Так вот. Время от времени водоворот останавливался на месте, и я с нетерпением ждал, что же он мне принесёт. А искал он, как нетрудно догадаться, ключ. Конкретный ключ от конкретного сундука — того самого, что до сих пор стоял у меня в комнате и манил своими тайнами.

Синьора Женевра указала примерно двадцатиметровый кусок канала прямо за зданием «Марины». Ширина канала в этом месте была метров шесть, да плюс поправка на течение, которое за долгие годы могло снести заветный ключик, и получалось что район поисков составляет триста квадратных метров дна.

Казалось бы — чепуха. Малая малость для волшебного водоворота, да только хрен там плавал. Андрей искал уже больше часа, и я бы заподозрил, что гад филонит, если бы не все те ключи, что он уже притащил.

Вопрос: сколько старых ржавых ключей может лежать на дне канала? Ответ: сто двенадцать! Я не поленился и пересчитал, просто чтобы осознать реальный масштаб явления. Сто двенадцать ключей! Целая связка от целого города! Каждый из них когда-то что-то открывал или закрывал, каждый был частью чьей-то жизни, а теперь валялся здесь, в холодной воде, пока волшебный водоворот по прихоти приезжего ресторатора не вытащил их на берег.

Чёрт. У меня сложилось ощущение, что вся Венеция столетиями приходила к «Марине», чтобы метнуть в воду свои ключи. И ладно бы на мосту — традиция про замочек для новобрачных мне понятна. Но здесь-то?!

Железные, медные, от чемоданов и почтовых ящиков, крошечные ключики от настольных ящиков и здоровенные — явно от сейфа. Итого я сидел рядом с горкой металла и чувствовал себя то ли медвежатником, то ли скупщиком краденного в особо крупных размерах. А нужный ключ всё так и не находился.

По первой я подзывал Женевру каждый раз, когда Андрей вытаскивал что-то на берег. Потом, когда домовушка задолбалась, а я оценил настоящий масштаб бедствия, таскал ей по десять ключей. Потом по двадцать. А потом…

— Бр-р-р-рру! — заурчал Андрей, вытянул над поверхностью канала небольшой столб воды и будто пальцем указал им в сторону. Туда, где на горизонте показалась первая утренняя гондола с первыми утренними туристами.

— Понятно, — вздохнул я и понял, что пора сворачиваться. — Тогда завтра продолжим.

— Бр-р-ру…

— Артуро! — раздался крик откуда-то сверху. — А ты чего там делаешь?

Джулия. В просторной футболке и с растрёпанными ото сна волосами, кареглазка смотрела на меня сверху вниз, с балкона.

— Ничего не делаю! — ответил я и без палева опрокинул содержимое тазика в канал. Пускай Андрюха со дна доест. — Доброе утро, дорогая! Сейчас принесу тебе кофе!

— Спаси-и-и-ибо, — разулыбалась Джулия и сладко-сладко потянулась. — Ты такой милаха.

О, да. Это я. Я чувствовал, как глупая улыбка расползается по моему лицу, и ничего не мог с этим поделать. Не мог и… чего уж? Не хотел.

Кофе был сварен так, как надо — плотный, ароматный, с правильной и крепкой пенкой. Женевра научила, и теперь я при необходимости мог варить его для своей дамы самостоятельно. Дама оценила.

Утро началось с признания о том, как же ей хорошо и здорово живётся в «Марине», как безопасно она себя здесь и чувствует, как она рада всему тому, что происходит в её жизни и… я даже подумал — а та ли это Джулия?

Ан-нет, та самая. Потому что следом понеслись вопросы, напоминания и лёгкие подколы. Вот только теперь они всё же звучали несколько иначе… как заботливое ворчание, что ли?

— Зачем ты ночью принимал гостей?! Ты же не выспался! — и всё такое прочее.

Я отшучивался, как мог. А сам поглядывал на часы и мыслями уже принимал работу у синьора Леонардо. Честно говоря, свербило. И я даже хотел по такому случаю пропустить завтрак — отправиться как можно скорее посмотреть, что же там натворил плотник. Увы, нарвался на протест:

— Артуро, Венеция следит за тобой, — на полном серьёзе заявила кареглазка. — И если у тебя есть ресторан, значит он должен кормить гостей. Если завтрак заявлен, значит он должен быть приготовлен. А иначе… ой…

— Ой?

— Не обращай внимания, — Джулия резко засобиралась вниз. — Я всё сказала.

И делать нечего, придётся работать. Отстрелялись без приключений. Куча местных, большинство из которых я уже знал в лицо и несколько восторженных «Мариной» туристов с сопровождением — вот они, наши обычные гости. Все получили свои яйца, бриони, кофе и порцию положительных эмоций.

В конце концов часы пробили десять, я закрыл двери снаружи, и мы с кареглазкой прыгнули в гондолу. Я с веслом, она напротив. Девушка устроилась поудобнее, закинула одну ногу на другую и смотрела на меня с лёгкой усмешкой. Плывём.

— Ох, чего покажу. Ух, чего покажу!

К этому времени Джулия была уже в курсе всего. Про всю концепцию задумки, про количество вбуханных в неё денег и про синьора Сосновая Шишка, который обещал собрать три платформы уже к этому утру. Кареглазка видела, как я воодушевлён, и заразилась. Теперь это был наш общий проект. Наша общая авантюра!

— Деревянные платформы на канале, в которых можно купить кофе, выпечку и незамысловатые блюда, — проговорила она вслух. — Тебе не кажется, что звучит как-то длинно?

— Кажется, — кивнул я. — Давай придумывать, — и сразу же накинул: — Bacaro sul Canale. Как тебе?

«Бакаро» — традиционная венецианская закусочная, что-то типа таверны. «Канале» — объяснять, я думаю, не нужно.

— Ну не знаю, — сморщилась Джулия. — Мне фонетически неприятно.

— Критикуешь — предлагай.

— «Terrazza sull’Acqua», — кареглазка задумчиво уставилась вдаль. — Или «Altana al Canale».

— А «Альтана»… это у нас что?

— Деревянная пристройка на крыше.

— Так то на крыше…

Я задумался покрепче. Что есть моя задумка, если попытаться обрисовать её в нескольких словах? Понтон, на котором можно поесть. Поесть и выпить. Хм-м-м…

— Понтон-бар?

— Понтон-бар!

Внезапно, это имело смысл и на русском, и на итальянском, и на английском. Это было понятно всем тем, для кого родной является славянская языковая группа, это было понятно немцам, испанцам, португальцам и туркам. А мы ведь в туристов метимся, верно?

— Решено, — улыбнулся я.

— Ага. Слу-у-у-ушай. А можно узнать, кто в этих твоих понтон-барах будет работать?

От неожиданности я чуть не влетел в поворот. Гондолу качнуло, Джулия тихонько вскрикнула и ухватилась руками за борт. А я задумался: и правда… персонала-то у меня нет. Нет! Бизнес-план, как у любого порядочного бизнесмена у меня был. И расходная графа «зарплата персонала» причиняла самую острую боль. Но! Я-то думал, что первые точки откроются в лучшем случае через месяц, а тут вона как всё вышло. Закрутился, завертелся…

— Ещё же и печень закупить надо, — невпопад сказал я.

— Артуро? — встревожилась кареглазка. — У тебя всё нормально?

Я же смотрел на неё и понимал, что она уже крепко привыкла к тому, что я решаю проблемы быстро и весело. Как бы подло судьба не подкидывала Артуро Маринари, Артуро Маринари всегда приземляется на ноги. Как чёртов кошак. А тут… ну не говорить же мне, что я тупо просохатил вопрос с персоналом.

— Одну минутку, — одной рукой управляясь с веслом, второй я достал телефон и набрал Бартоломео.

— Шеф, я всё помню! — вместо «здрасьте» сказал гондольер. Его голос был немного заглушён окружающим шумом. — Я уже на рынке, и уже забираю печень!

— Отлично! Но я по другому вопросу.

— Слушаю.

— Смотри… у вас же для управление гондолой требуются права, верно?

— Верно, — ответил Бартоломео и понизил голос до шёпота. — А что? Я же тебе уже достал… по знакомству… ещё нужно?

— Нет-нет, не о том речь. Скажи, эти права могут отобрать?

— Ну-у-у, — протянул гондольер. — Технически могут, но для этого нужно очень сильно постараться. Учитывая как у нас тут всё решается…

— Но могут? — настойчиво переспросил я.

— Могут. Шеф, ты можешь уже к делу? — по ту сторону послышался какой-то грохот. — У меня тут ящик с печенью кровоточит, я сейчас сам весь с ног до головы уделаюсь и гондолу измажу. Говори, как есть.

— Говорю как есть: мне нужны люди. Такие, что могут управлять гондолами, знают каналы и других гондольеров, а еще любят Венецию. «Свои», если можно так выразиться.

— Ха! Шеф, ты что задумал? Ать! — какое-то время в трубке воцарилась тишина, а потом: — Всё, — сказал Бартоломео. — Штаны на выброс. Так что можешь рассказывать не спеша.

Ну а я и рассказал моему верному помощнику про понтон-бары. Говорил быстро, но чётко, рисуя картину: сеть маленьких плавучих точек вдоль самых людных каналов, быстрый кофе, быстрая еда, возможно, бокал вина, и всё это с видом на воду. Сказать, что Бартоломео охренел — ничего не сказать. Однако он всё равно быстро сориентировался и принялся рассуждать вместе со мной.

— Шеф, ты планируешь торговать со своих понтонов алкоголем?

— Обязательно. И да, я знаю о чём ты сейчас подумал. Алкашей отметаем сразу.

— И буйных тоже, — добавил Бартоломео. — Хм-м-м… пенсионеры!

— Э-э-э, — протянул я.

В голове сразу же несколько мыслей. Первая — если венецианские пенсионеры в большинстве своём живут хотя бы вдвое хуже, чем сеньора Паоло, то на кой-чёрт им вообще сдалась моя работа? Вторая — если всё не так радужно, как мне кажется, то надо подключать Греко. Может, по какой-нибудь городской инициативе пройдём и за трудоустройство малозащищённых слоёв населения урвём поблажку по налогам или ещё чего-нибудь в том же духе. Мысль третья — работа в ресторане специфична, и некоторые молодые люди приходя домой со смены отстегивают до утра ноги и ищут в сети — где бы купить себе новую спину?

Вслух я озвучил только третью. А Бартоломео в ответ хохотнул и спросил:

— Шеф? Как по-твоему, во сколько гондольеры выходят на пенсию? — и не дожидаясь моих рассуждений сам же ответил: — Максимум в тридцать.

— О как…

— Работа на гондоле чуть ли не самая престижная в городе, шеф. И сам город лично следит за тем, кто представляет его лицо! Ты думал, почему все как один гондольеры молодые накачанные ребята с суровым взглядом и сахарными зубами?

— Так ведь… для антуража, наверное.

— О нет! Это прихоть самой Венеции!

— Гхм… Бартоломео…, а как же ты? Тебе самому-то сколько? Сорок? Больше?

— Шеф. Обидеть хочешь?

— Хочу понять!

Защищая собственную честь и достоинство, Бартоломео объяснил, что существуют виртуозы вроде него, которым Венеция даёт бессрочный контракт на работу гондольером. Но это не самое главное. Главное — я донёс свою мысль, Бартоломео её понял и пообещал, что вскорости у меня выстроится целая очередь из желающих. И главное теперь никого отказом не обидеть.

— Ну вот, — сказал я, убрав телефон. — Проблема решена.

А Джулия посмотрела на меня как-то странно и заявила, что у неё сложилось стойкое ощущение, что мне повезло, а план был выдуман и реализован прямо на ходу. Я хотел было как-то отшутиться, но в итоге решил рубить правду-матку. Отложил весло, наклонился к ней поближе и на полном серьёзе сказал:

— Наверное, это потому что я самый удачливый и самый ушлый русский во всей Венеции.

— Дурак, — прыснула девушка и засмеялась.

— А поцелуй?

Поцелуй мне всё-таки достался. Долгий, сладкий, пахнущий кофе и её духами. Ну а потом мы выгребли в район Сан-Марко, в нужное место и по нужному каналу. Красотища вокруг была такая, что аж дух захватывало, а посередь всей этой красотищи — она.

То есть он. Наш первый понтон-бар. Деревянная платформа висела над водой у стены старого палаццо. Небольшая, аккуратная торговая точка, вся сплошь из полированного тёмного дерева, именно с такой барной стойкой как я и хотел — прозрачная витрина на половину всего понтона, место для кофе-машины, а за спиной у бариста открытый шкаф с полками под бутылку вина.

Короче говоря — красота! Но как и всегда, есть один момент. По краям барной стойки был элемент фигурной резьбы. Будто атланты небо, столешницу держали на своих плечах два мускулистых Пиноккио.

— Синьор Леонардо, — вздохнул я, причалив к бару. — Ну мы же договаривались…

Старик как раз шебутился на понтоне и доделывал что-то со внутренней стороны. Распрямился с молотком в зубах и полным ртом гвоздей. Сплюнул их в мозолистую мозоль, улыбнулся во все тридцать два зуба и сразу же начал протестовать:

— Синьор Маринари, это не то, о чём вы подумали! Дело в том, что по условиям вашего договора с городом, вам нужно получить разрешение на стройку и жителей домов, к которым будет совершена пристройка.

— Так.

— А для этого нужно учесть их пожелания.

— Так.

— Ну вот я и учёл! Милая синьора Понце из палаццо напротив сказала, что будет не против только в том случае, если из её окон будет вид…

— На Пиноккио, — закончил я вместо Леонардо и подозрительно прищурился. — Но ты ведь врёшь.

— Я?! — оскорбился старик. — Никогда в жизни! — а затем помахал кому-то у меня за спиной.

Обернувшись, я увидел на балконе древнюю старушку, что поливала из лейки цветы в горшках. Старушка заметила Леонардо и помахала в ответ.

— Так, — вздохнул я. — Синьор Леонардо. А какова вероятность того, что если мы поплывём дальше, то на следующей же точке кто-то из жильцом тоже совершенно случайно выставил условие налепить на бар Пиноккио?

— Ну-у-у-у, — старый мастер развёл руками. — Отвечая на вопрос: вероятность не нулевая.

А глаза у самого хитрые-хитрые. Что ж… я вылез на понтон. Попрыгал на деревяшке, удостоверился что всё сделано на совесть. Удобно, красиво и чертовски крепко. Работа достойная и потому ругаться с Леонардо, даже несмотря на все его причуды, совершенно не хочется. У тому фарш невозможно прокрутить назад и что сделано, то сделано.

Однако я не я, если не попробую урвать от ситуации собственный профит.

— Ладно, — кивнул я. — Допустим. Синьор Леонардо, а можно как-то сделать так, чтобы Пиноккио…

Обращение авторов

Ваши любимые авторы жуткие слоупоки, и только сейчас доделали обложку для второй книги. Так, как вы её прочитали уже, то покажем новую обложку здесь.

И да, постараемся сделать обложку 3-й части до её окончания)

Глава 4

Раз уж мне всё равно не удастся обойтись без Пиноккио, то пусть они хотя бы будут функциональны. Пусть станут запоминающейся фишечкой заведения. Чтобы каждая зараза, у которой есть телефон с камерой, считала своим долгом заснять Пиноккио, выложить его в соцсетях, а потом отвечать на восторженные комментарии. А где это такое? А это в понтон-баре синьора Маринари.

Итак! Я попросил мастера Леонардо оживить деревянных мальчуганов ровно настолько, чтобы те могли озвучивать меню и цены на разных языках. Всё-таки у всех разная возможность коммуникации. Видал пару раз своих соотечественников, которые пытались что-то купить в местных лавках без сопровождения гида. Торговец перед ними распинается, мол, си, синьор, си. А те в ответ: «губой тряси», — и угорают.

Как это сделать технически? Я накинул Лео идею о том, чтобы у Пиноккио были пуговки с изображением флагов разных стран. Тыкнул в британские полосочки, и мальчуган с тобой по-английски заговорил. Тыкнул в немецкий триколор и Пиноккио в ответ кинул ладошку от сердца к солнцу… бгг… то есть по немецки с тобой заговорил. Но! Это так, чисто наброс. Леонардо мастер и ему виднее.

Возможно, придумает что-то более элегантное — обратится к новейшим технологиям и встроит систему голосового распознавания. Хотя-я-я-я… нет, слишком технологично для духа Венеции. Здесь всё должно пахнуть деревом, краской и старинной магией.

— Синьор Маринари, — нахмурился мастер. — Я вот уже пятьдесят лет делаю марионеток для кукольных театров, но… говорить их заставляли актёры. А вот чтобы они сами? Это же высокие технологии. Или магия! А я простой плотник и это невозможно…

— Ага, — улыбнулся я. — Невозможно.

— Невозможно! Ах-ха-ха-ха! — в глазах синьора Леонардо вспыхнул неподдельный детский восторг. — Невозможно-невозможно!

— Чего это с ним? — шёпотом уточнила Джулия.

— Всё по плану.

— Невозможно! Невозможно! Ах-ха-ха-ха!

Мастер схватился обеими руками за барную стойку, отклячил задницу как лыжник на старте, а потом в один прыжок перемахнул через неё прямо в собственную гондолу. Ещё раз крикнул, что это невозможно, схватил весло и шустро-шустро куда-то погрёб.

Мы с Джулией ещё несколько минут стояли и смотрели, как его силуэт растворяется в утренней дымке. Странный товарищ. Но! Именно такие странности и двигают вперёд если не весь мир, то уж мои бизнес-проекты так точно.

— Жаль, — всё ещё не догоняя суть вещей сказала Джулия. — Я могла бы поспрашивать насчёт артефактора, который мог бы зачаровать Пиноккио и…

— Не-не-не, — прервал я кареглазку. — Всё в порядке.

— Так ведь он сказал, что это невозможно.

— Именно, — согласился я. — Так! Давай-ка осматриваться!

С тем я начал инспектировать свой первый понтон-бар. И надо отдать должное, платформа была сконструирована идеально. Уж не знаю, когда успел, но плотник проконсультировался с кем-то, кто шарил в ресторанном деле.

Были времена, когда практика занесла меня немного поработать в фудтраке. Тесном, душном, неудобном — как вспомню, так вздрогну. Но вот конкретно здесь всё было рассчитано до сантиметра. В стойке-прилавке были все нужные углубления: для кофе-машины и сиропов наверху, для зерна, салфеток, пакетов и всякой-всячины внизу. Доступ к холодильной витрине идеальный, так чтобы не тянуться. А под ногами к дереву прибито нескользящее прорезиненное покрытие. Да, мыть его после каждой смены задолбаешься, зато травматизм сведён за ноль.

— Эргономично, — констатировал я и ещё раз подумал: откуда старый мастер всё это знал?

Плюс мысленно похвалил Греко. Мой полудруг из городской администрации сделал мне реально королевский подгон, когда отправил к Леонардо. Надо бы ему как-то отплатить, что ли? Ладно!

Все нужные выемки есть, но они пусты. Лео вонзил лишь витрину-холодильник, вокруг которой и строился понтон-бар, а вот всё остальное нужно докупать самостоятельно. Саму кофе-машину, небольшую печку для хот-догов, чтобы прогревать в ней выпечку вместо микроволновки, холодильники для напитков, и ещё целую кучу мелочи.

Вопрос: где?

— Ну что, шеф Маринари? — Джулия посмотрела на меня с едва заметной усмешкой. — Давайте поработаем? Кофе-машина у тебя в кармане, случайно, не припрятана?

— Смешно, — кивнул я. — Очень-очень смешно.

Проблема номер два. Та же самая, что и с персоналом. Я думал, что понтон-бары откроются КОГДА-НИБУДЬ, а не сегодня. Так что закуп оборудования впереди. Благо, список есть, и осталось лишь полазать по понтону с сантиметром и снять мерки, чтобы оно, то бишь оборудование, встало на свои места. Благо, сантиметр есть — знал куда иду. Тут я достал из кармана телефон и начал голосом начал диктовать в заметки:

— Ниша под кофе-машину. Ширина шысят, глубина писят, высота свободного пространства над ней так, чтобы лицо бармена было видно — сорок. Розетка справа на высоте пятнадцати сантиметров от столешницы…

А сам задумался. Как будто бы мне нужно закрыть «Марину», чтобы успеть переделать все подготовительные дела с понтон-барами. Вот только как?

— Гхм, — я посмотрел на кареглазку. — Слушай. Я правильно понимаю, что закрыть ресторан не вариант? И даже на время?

— Ты правильно понимаешь, — кивнула та. — Венеция не одобрит. Ресторан должен работать, ведь гости, они как… как сердцебиения! Остановка равно смерть.

— А если я заболею, например?

— А ты болеешь?

— Нет.

— Ну вот и всё, — Джулия нахмурилась и как понесла: — Артуро! Только последний ступидо станет обманывать Венецию! Все знают, чем это закончится!

— Я не знаю, — ответил я, как самый настоящий ступидо.

— Притворишься заболевшим — заболеешь по-настоящему! И не насморком каким-нибудь, а настоящей лихорадкой! Город не любит обманщиков! Он сделает так, что твоя ложь станет правдой!

— Ой, — смысл я понял, но на всякий случай спросил: — А что если я скажу, что у меня собака домашнее задание съела?

— Артуро!

— Понял-понял.

Короче говоря, мне предстояло передумать очень много дум. Ну а пока мы поплыли дальше осматривать другие понтоны. И были они так же прекрасны, как первый. Та же безупречная работа, те же Пиноккио и, стоит отдать мастеру должное, те же стандартные размеры выемок под оборудование. Где не надо, Леонардо усмирил творческий подход, за что ему большое спасибо.

Одинаковость в условиях сетки это эффективность. Если на одной точке сломается кофемолка, её можно будет моментально заменить другой. Если один сотрудник волею судьбы-затейницы на время перейдёт с одного понтона на другой, ему не придётся заново привыкать к планировке. Гениальная простота.

— Алло! — под конец нашего турне мне позвонил Бартоломео. — Куда людей приглашать на собеседование? В «Марину»?

— Чего? — я немного потерялся. — То есть это… уже?

— Ну да. У меня тут двадцать два добровольца набралось.

— Сколько, прости?

— Двадцать два. Это самые проверенные, те, за кого могу ручаться. Но если нужно могу подогнать две сотни. Надо?

— Стой-стой-стой! Не надо! — взмолился я. — Пускай приходят в «Марину» через два часа.

— Понял, шеф.

В ресторан я вернулся, мягко говоря, задумчивым. Пускай до обеда мы закрылись, но работу никто не отменял, и я потихонечку занялся заготовками. Джулия тем временем ушла проведать бабушку, а то совсем пропала. Взялся я, стало быть, за креветки и тут раздался ещё один звонок:

— Артуро, привет! — в трубке послышался радостный голос синьора Греко. — Новости!

— Хорошие?

— А то! Помнишь, ты подавал заявку на кредит для молодых предпринимателей? Так вот — одобрено! Деньги поступят на счёт уже завтра! Артуро? Эй, ты тут?

— Да-да, Габриэль…

Ответил я как можно сдержанней, а внутри ликовал. Ну хорошо же! И теперь не придётся превозмогать, копить, собирать, вот только… хм-м-м… удача? Какая-то вот прямо слишком удачливая и удачная. Это печёнка так сработала, что ли? То есть тот, кто её съел — тому повезло. А тому, кто помимо прочего сделал так, чтобы её кто-то съел — ещё больше.

Да-а-а-а…

С другой стороны, что толку размышлять об уже случившемся? Сидеть и гадать, не слишком ли мне везёт — занятие для параноиков и бездельников. Нужно просто принимать подарки судьбы с благодарностью и использовать их по максимуму, а если когда-нибудь госпожа фортуна отвернётся от Артуро Маринари… ну что ж? Значит, буду выкручиваться на одном мастерстве и упрямстве.

Так что радоваться надо! Тем я, собственно говоря, и занялся. И креветка чистилась в кайф, и настроение заиграло, и вообще. Поэтому через час, когда Бартоломео привёз коробки с печенью и привёл мне новых сотрудников, я был само радушие.

— Моё почтение, синьоры!

Сам Бартоломео, оставляя за собой кровавую дорожку, прошмыгнул с ящиком печени на кухню, а я смотрел как в зале рассаживаются господа соискатели.

— Ой, — это Джулия вернулась как раз вовремя и малость ошалела от происходящего. — А это… это что, всё к нам?

— Да. Будь добра, сделай синьорам кофе.

Итальянцев я уже малость выучил. Без кофе обстоятельного разговора не случится. Кофе здесь не просто напиток, а ритуал, знак уважения, а иногда и необходимая пауза, чтобы собраться с мыслями. Отказаться от предложенной чашечки — грубость, а выпить её слишком быстро — неуважение.

— Минутку.

Ну а пока кареглазка занялась делом, я заметил, что вся эта толпа как-то подозрительно перешёптывается и смотрит в одну точку.

— Ох ты ж! — вырвалось у меня, когда я понял в чём дело.

Картина! Опять изменилась! Внезапно, к Венецианке присоединились две подруги — тоже молодые фигуристые девушки, вот только лиц не видать. Обе в карнавальных масках и красивых пышных платьях. А сама Венецианка теперь, стало быть, сидит по центру тоже в новом платье, на лице улыбка, в одной руке бокал красного вина, а в другой веер. И улыбается так… призывно.

Так…

То, что она исчезать не планирует — это я уже понял. Но… что ж это такое получается? Что ж это она задумала?! Или это она так прихорошилась, когда увидела, что в зал вошли двадцать два молодчика? М-м-м… не исключено.

Ребята ведь собрались все как на подбор. От тридцати до сорока лет, писаные итальянские красавчики в самом соку. К слову! Когда Джулия разносила им кофе, каждый считал своим долгом отвесить ей комплимент.

— У них условие какое-то что ли, при поступление на службу? Только финалистов конкурсов красоты берут?

Джулия подслушала мой бубнёж, улыбнулась и поцеловала меня в щёку. Зал взорвался негодованием. Ну… таким, шуточным и ненастоящим. Экс-гондольеры начали кричать о том, что их сердце разбито, а я счастливчик. Послышались несерьёзные угрозы в мой адрес и вздохи сожаления, а атмосфера стала ещё более раскрепощённой и домашней. Отлично. Значит, ребята не зажатые, что для работы в баре ценное качество.

— Это, — Джулия указала на них. — Очень хорошо. Красивый персонал есть половина успеха.

— Так-то оно так, — согласился я. — И где бы нам теперь найти смазливых девчушек, да побольше?

— Так… это чего сейчас такое начинается?

— Красивый персонал есть половина успеха, — ответил я кареглазке её же словами. — А гости у нас ведь не только женщины, верно? Нам надо, чтобы и мужиков глаз радовался. Так ведь?

— Хм-м-м, — Джулия с подозрением посмотрела на меня, затем сказала что придумает что-нибудь, и побежала дальше по своим делам.

Ну и понеслось собеседование. Чтобы не говорить прилюдно и не смущать народ, я вызывал одного гондольера за другим на кухню, и расспрашивал о главном, то есть об опыте работы в ресторанке. Которого, понятное дело, не было.

«Никогда не стоял за барной стойкой, синьор, но я быстро учусь!» — или: «Я готовлю дома, жена говорит просто божественно!»: или же — «У меня дядя держал заведение, я ему в детстве помогал». Стандартные ответы, ничего другого услышать и не ожидал.

Хотя-я-я… с другой стороны, я очень быстро вспомнил, что для работы на понтоне сотрудникам нужно будет уметь пользоваться кофе-машиной — и это самое сложное. В остальном должностные инструкции таковы: не совать пальцы в розетку, уметь считать хотя бы до ста и наличие всех зубов в зоне улыбки. А потому выбирал я исключительно по внутренним ощущениям и исходя из личной симпатии.

Особо запомнились двое. У первого оказалась русская бабушка, о чём он не преминул мне рассказать, а следом на ломанном русском попытался воспроизвести начало сказки про колобка. «Жыль-быль дедабаба, сусек скрёстиль, пёк-калабок». Акцент ужасный, а вот улыбка абсолютно очаровательна. Туристочки будут визжать.

Ну а второй мой фаворит какой-то нереальный балабол, но балабол весёлый…

— Зачем вам нужна эта работа?

— О, синьор Артуро! Я сейчас всё объясню! Просыпаюсь я как-то раз, а мне в спину что-то такое острое колет! Руку сунул, нашарил, смотрю — ракушка! Да не простая, а социальная! Огляделся повнимательней и… мамма миа! Ну точно! Я же на социальном дне лежу! Деньги, синьор Артуро! Мне срочно нужны деньги! Но нет! Нет! Матушка не болеет, куча сестёр не сидит на шее, и я не содержу приют для маленьких миленьких бездомных щеночков! Я хочу кутить, синьор Артуро! Всё, что я заработаю на этой службе, я тут же спущу на вино и женщин!

И вот как такого человека на работу не взять?

Итог: из всех ребят я выбрал девятерых, которые могут уже приступать к работе. По трое на каждую точку, график два через два. Внахлёст, чтобы каждый работал с каждым. Ибо смены — зло. Одни за спиной бубнят на других, а те в ответ, и начинается никому ненужная вражда, а там глядишь и вообще диверсии.

Остальных я уверил в том, что позвоню им чуть позже, когда будут готовы новые точки, и взял у мужчин телефоны. В итоге все разошлись довольными, а я остался в «Марине» с тремя ящиками говяжьей печени и нерешённым вопросом с оборудованием…

— Так, — вздохнул я. — Кажется, на ближайшие несколько лет сон у меня отменяется.

— То есть? — уточнила кареглазка.

— То и есть. Даже с учётом помощи Петровича, на все точки я буду готовить нон-стоп. А всем остальным когда заниматься?

А Джулия вместо того, чтобы по своему обыкновению размахивать руками в полу-истерике и хвататься за телефон звонить знакомым и знакомым знакомых, просто сказала:

— Я в тебя верю. Ты что-нибудь придумаешь.

А затем молча ушла в зал и вернулась с моей любимой огромной кружкой, в которую приготовила мою любимую «кофеподобную бурду». Удивительные перемены, блин. Просто поразительные!

— Это тебе для умственного процесса, — рассмеялась девушка. — Пей, пока гости не видят.

— Благодарю. Так!

Думаем. На кухню «Марины» я никого не пущу. Почему? Да потому что чувствую, что это неправильно, а доверять себе нужно. Да и потом… город уже показал, что делает с моими сотрудниками на примере мадам Шаброль, Лоренцо и Джузеппе.

Выход? Стиснуть зубы и работать. И раз уж я не могу разорваться в пространстве между рестораном и подготовительной работой, то я разорвусь между кухней и залом. Ну точно же.

— Джулия, дорогая, — сказал я. — Снимай фартук.

— Что такое?

— Временно тебе придётся исполнить роль менеджера по масштабированию.

Девушка уже показала себя в деле, плюс я доверяю ей как самой себе. Так почему бы и нет? Заодно научится сложные дела проворачивать. Она знает город, знает людей, у неё есть чуйка и практическая смекалка, а что самое главное — у неё есть мотивация. Не просто отработать смену, а помочь мне построить что-то большее. Это совсем другой уровень вовлечённости.

— Справишься?

— Справлюсь, — глядя мне прямо в глаза сказала Джулия и…

***

…и с тех пор прошло уже два дня. Два очень долгих, но нельзя сказать, чтобы насыщенных дня. Работа, работа, работа.

— Ты меня в гроб загонишь, Маринарыч! — жаловался Петрович, показывая мне лапоть с протёртой подошвой. — И меня, и себя! И останутся у нас Женька с Юлькой без мужиков!

— Дорогой Петрович, — вздохнул я. — Ну-ка прекрати.

— Да что прекрати?! Я не помню, когда последний раз жрал сидя! А останавливаюсь только чтобы поспать, и то не всегда!

— Всё время ноешь…

— Это я-то ною?!

— …что-то не получается…

— Слышь?!

— …а ты вот смог бы вылечить…

— Чего?!

— …Тому Хэнксу яйца?

Домовой застыл. Распахнул глаза как можно шире, присвистнул и сказал, что у меня окончательно кукуха отлетела.

— Песня такая, — пояснил я. — Мотивирующая. А вообще согласен, некоторые проблемы действительно имеются.

— Проблемы?! Слушай, Маринарыч! Вот дед твой тоже трудоголиком был, но тем не менее знал, что отдых для повара — это святое!

— Синьор Артуро, — вся в мыльной пене, вылезла из раковины синьора Женевра. — У меня к вам серьёзный разговор.

— Слушаю.

Домовушка помялась, поглядывая на своего суженного, и как будто раздумываю — а стоит ли говорить при нём. Но в конце концов набрала полную грудь воздуха, сжала кулаки, сказала:

— В общем, — и начала рассказывать о том, как у них, домовых Венеции, жизнь складывается.

Итак. Нечисть общается с друг дружкой — не удивительно. У венецианских домовых существует некое подобие каст — уже интересней. Сама синьора Женевра родом из кулинарной касты — сюрприз-сюрприз!

— Вот только я изгой по понятным причинам, — потупив взор, вещала Женька. — Я же готовить вообще не умею, как ни старалась. А Пьетро первый, кто принял меня такой, какая есть, и потому я благодарна ему. И ему, и вам, синьор Артуро.

— Кулинарная каста домовых, — задумчиво повторил я. — Ты можешь привести мне кучу помощников?!

— Нет.

— Ач-чорт, — я ударил в ладоши. — Ладно. Но попытаться стоило, верно?

Женевра улыбнулась и продолжила свой спич. А подводила она к двум вещам. Во-первых, у неё была мысль прописать Петровича в Венеции и добиться того, чтобы его приняли в касту. По понятным причинам — мой домовой реально матёрый поварюга.

— Он достоин! — с жаром говорила Женька. — Он мастер! Пусть он не венецианец по происхождению, но он вложил сюда свою душу! Я поговорю со старшими и, может быть, они сделают исключение.

Петрович фыркнул, но в его глазах мелькнула искорка интереса. Доброе слово и кошке приятно, а быть признанным в профессиональном кругу так вообще вышка.

Но то было во-первых! А во-вторых, Женька хотела поделиться слухами. Так, мол, и так, недавно она встречалась с подружками-домовушками, чтобы похвастаться тем какого красавца в лаптях себе отхватила, а те в ответ поведали ей, что в ресторанке Венеции совсем недавно приключилась странная история.

— Совсем недавно закрылось одно заведение. Говорят, в ресторан подослали засланного поварёнка, который нарочно портил блюда и подсыпал гостям всякое… ну… всякое…

— Ага.

«Всякое» в контексте Венеции могло означать действительно всякое: от слабительного до пыльцы аномальных цветов, вызывающих галлюцинации. Ресторанный бизнес дело жёсткое, конкуренцию никто не отменял, и я в этом уже ни раз уедился.

— Поварёнка вычислили, уволили, но процесс уже пошёл. Полностью ресторан закрыть не закрыли, потому что шеф уважаемый человек и Венеция такое не одобрила бы, но самому заведению запретили принимать гостей.

— Чушь какая.

— А я о чём? Стоит совершенно рабочая кухня, а зал опечатан. Венеция видит, что это не повар ленится, а внешние обстоятельства такие, и не понимает кого наказывать, ведь вроде бы всё законно.

— Дважды чушь, — сказал я, а потом вдруг понял к чему ведёт домовушка и аж просиял. — Так! Стоп! Синьора Женевра, ты моя спасительница.

Домовушка смущённо улыбнулась, а я попросил её чуть побольше рассказать об этом странном ресторане.

Итак! Траттория «У Ламберто» находилась в самой мякушке туристического центра города — семейное заведение с долгой историей, уходящей куда-то в века. Хозяин, синьор Ламберто… к слову, Ламберто Ламбертович, ведь его отца, деда, прадеда и прапрадеда звали точно так же. Классическая венецианская история. Ресторан передавался из поколения в поколение, обрастая легендами, постоянными клиентами и, возможно, парой-тройкой собственных семейных аномалий. Падение такого заведения — беда, позор и вообще.

Но к сути: Синьор Ламберто имел эти драгоценные метры в собственности, но теперь по постановлению суда не мог принимать на них гостей и на этой почве начал прибухивать. Из чайника, как это у нас, поваров, заведено. Сам по себе именитый шеф с каждым днём уходил в тильт всё глубже и глубже, и отчаялся что-то поменять. А теперь смекаем:

Делай раз — мне нужно выбрать время, чтобы метнуться до «Траттории» и поговорить с Ламберто.

Делай два — сделать ему предложение, от которого мужик просто не сможет отказаться, если только он не полный дурак. Раз у него нет зала, он может запросто работать в формате «фабрики-кухни», было бы куда сбывать продукцию. А мне, на минуточку, есть куда.

Делай три — чтобы держать марку, я могу не только передать шефу траттории свои ТТК и рецептуры, но и заряженные позитивом продукты. Причём сделать это абсолютно беспалевно, не посвящая его в особенности моего дара. Как? Да просто-напросто зарядить соль и другие специи. Не ломая себе голову с логистикой, просто передавать ему раз в месяц мешочек на десять килограмм и попросить присаливать всю еду, выходящую с кухни, только ей.

Вариант? Вариант!

— Благодарю, синьора Женевра, — улыбнулся я, а потом обернулся к Петровичу. — Перерыв.

— Ну слава тебе яйцы!

— На два часа, не дольше. А потом обратно за станок.

И по случаю такого удачного стечения обстоятельств, и сам решил хоть на чуточку прикрыть глаза. А жизнь-то… жизнь-то налаживается!

Глава 5

Спасибо наводке синьоры Женевры, на следующее утро мне было чем заняться. Ещё до восхода солнца, в «запретное» для других жителей города время, я уже грёб на гондоле в район Сан-Марко. Лодка мягонько рассекала неподвижную муть канала, оставляя за собой недолгие, сонные волны. Идея о фабрике-кухне расцветала в голове буйным цветом. Настоящий, закалённый запарами, потомственный повар вольётся в команду Маринари, и при этом не нарушит мой налаженный рабочий процесс. Как же здорово всё складывается!

Ну… если вообще складывается, конечно.

Траттория «У Ламберто» действительно оказалась прямо на туристической тропе, в самом козырном месте города, на берегу Гранд-Канала. Я привязал гондолу к облупленному, но ещё крепкому свайному кольцу и смерил взглядом фасад. Двухэтажное, почтенного возраста здание, с коваными решётками на окнах первого этажа и веселеньким ставнями на втором. Снаружи о запустении не говорило ничего, кроме огромной вывески «ЗАКРЫТО» — в остальном заведение казалось мне рабочим от и до.

Долбиться в парадную дверь оказалось бестолку, выламывать её как-то не по-человечьи, и потому я обошёл здание со стороны переулка и нашёл чёрный вход. Толкнул дверь — открыто. Внутри пахло старым маслом и не менее старым, устоявшимся перегаром. Не так должно на кухне пахнуть, уж я-то знаю.

— День добрый.

— Закрыто, синьор, — передо мной появилась женщина лет пятидесяти с заплаканным лицом. — Навсегда закрыто. Идите своей дорогой.

— Я ищу сеньора Ламберто.

— Он вам что-то должен? — с испугом в голосе спросила женщина.

— Нет-нет, всё совсем наоборот. Я хотел бы предложить ему работу.

— Работу! — синьора на мгновение оживилась, но затем подозрительно сощурилась. — Надеюсь, что вы меня не обманываете, — и махнула рукой в сторону прохода в зал. — Он там…

Мимо кухонных стеллажей я прошёл в зал, ну а дальше искал по храпу. За барной стойкой, прислонившись спиной в полкам с вином, храпел мужчина. Шеф. Широкая, мощная грудная клетка, даже с виду сильные руки и усищи. Малость свалявшиеся по причине запоя, но всё равно пышные. Решил бы я отращивать что-то на лице, позавидовал бы этой волосатой гуще.

— Ламберто-о-о-о, — протянул я, присел на корточки и похлопал мужчину по щекам. — Ламберто, вставай.

— Мым-ум-мням-ыыыы, — ответил тот, на секунду приоткрыл красные глаза, а потом упал на бочок досыпать. — Н-дэ-э-эээ…

Разило от него знатно. Благо только алкоголем, а не немытым телом до кучи — товарищ ещё не успел оскотиниться. А значит шанс есть.

— Сейчас я тебя вылечу. Синьора! — крикнул я и женщина тут же появилась за спиной. — Вы его супруга, я правильно понимаю?

— Джорджия Ламберт.

— Гхм…

Однако. То, что шефа зовут Ламберто Ламбертович я понял ещё со слов домовушки. Но он у нас ещё и по фамилии Ламберт, оказывается. Ламберто Ламбертович Ламберт. Нихрена, как говорится, себе.

— Прошу прощения за нескромный вопрос: а вы не французы часом?

— Семья мужа приехала в Венецию из Гаскони несколько веков назад, — ответила Джорджия. — Фамилию менять не стали и хранили её на протяжении всех этих лет.

— Понял, — кивнул я. — Что ж. Когда-нибудь обязательно послушаю про вашу родословную и про создание траттории, а сейчас помогите мне, пожалуйста.

— Что делать?

— Стакан, — я огляделся и на барной стойке, конечно же, нашёл стакан. — Оп! — затем скинул с себя рюкзак и достал баночку рассола. Огуречного. Доброго. Петрович к своему засолу относился ревностно, и тайн не раскрывал, но получалось у него просто божественно. Хрустящие, крепкие, с жёлтой попкой солёные огурцы. Итальянцы не оценили, а вот мы с домовым частенько трескали их вприкуску с чем-нибудь.

Так, что-то отвлёкся. Рассол. Чудесный сам по себе, да ещё и приправленный позитивной энергией из гримуара. Позитивной энергией и… усталостью. Объясню: мне нужно чтобы товарищ не мгновенно протрезвел, поверил в себя и принялся лить алкашку в рот с новыми силами, а ещё и проспался как следует.

— Подержите ему голову, — попросил я.

Шеф Ламберто Ламберт урчал и сопротивлялся, но вместе с его женой мы всё-таки сумели влить в него не меньше полулитра живой водицы.

— Ты… ты хто? — прохрипел он, когда сознание более-менее прояснилось.

— Неважно. Пей.

Я не стал представляться. Сейчас это был бы пустой звук для человека, чей мозг пытается собраться из осколков в одно целое. И сегодня у нас с ним диалога не получится в любом случае, так что к чёрту. Через минут десять манипуляций, мы вместе с синьорой Джорджией смогли поставить его на ноги, взяли под руки и даже втащили на второй этаж траттории.

Ламберто рухнул на постель и храп возобновился. Вот только на сей раз он был глубже и… здоровее, что ли? Не алко-кома, а просто крепкий, почти детский сон.

— Что вы ему дали? — спросила женщина, принюхиваясь к мужу. В глазах теплилась робкая надежда.

— Ничего особенного, просто рассол, — ответил я. — Синьору Ламберто нужно хорошенько выспаться. Как очнётся, передайте ему, что заходил Артуро Маринари, — может быть я дохрена большого мнения о себе, но думаю, что моё имя в городе уже известно. — И скажите, что я ещё раз зайду следующим утром…

***

…поскольку работы в «Марине» столько, что мне ни на минуту отлучаться нельзя. Так вот. Задумка была хороша. Однако вернувшись на следующий день я застал ту же самую картину.

— Ламберт-Ламберт, хрен моржовый, — вздохнул я, глядя на то как шеф кочевряжится на полу, делая «снежного ангела» среди пустых винных бутылок. — Ламберт-Ламберт, вредный… так! Синьора!

— Да-да?

— Ну что же вы?

— А я что?

— Да вот же!

— Ну так я ведь…, а он… и…

— Понятно.

Женщина смотрела на мужа с такой смесью жалости и бессилия, что всё стало ясно без слов. На то чтобы не дать ему умереть у неё силы хватило, а вот на то чтобы заставить жить — нет. И так дело не пойдёт. Что ж? Проблему нужно решать кардинально, и раз уж я не могу сидеть тут и караулить талантливых алкашей, значит талантливые алкаши поплывут со мной в «Марину».

Так что где-то через полчаса я уже грёб в сторону ресторана по каналам Дорсодуро. Поравнялся с Бартоломео, который тоже спешил на смену, и похвастался уловом.

— Ахой! — я поставил ногу на бок Ламберто Ламбертовича. — Мы добыли этого кита, лопни моя селезёнка!

— А это кто?

— А это шеф «Траттории у Ламберто».

— А чего с ним?

— Приустал.

Вместе с Бартом дотащить его до «Марины» было куда сподручней.

— Это… это что такое?! — возмутилась кареглазка, когда мы затащили пьяного шефа в зал.

— Это наш будущий бизнес-партнёр, — я взял Ламберто за щёки, так чтобы голова не висела. — Глянь какой, а?

— Артуро! Он пьян!

— Правда? — я присмотрелся к шефу повнимательней. — Ой-ой, и правда. А я-то думал, что у него просто средиземноморский темперамент.

— Артуро, я не шучу! Что ты творишь?!

— Всё под контролем!

Синьора Женевра тоже оказалась не в восторге от нашего нового гостя, а вот Петрович внезапно начал Ламберто Ламбертовича защищать.

— Ну вот чего ты орёшь? Ну видишь же, мужчина что надо. Хлебнул горюшка, не выдержал, сломался чуток. С кем не бывает? Зачем его ещё дальше виноватить-то? Отдохнёт сейчас, сил наберётся для новых свершений и всё у него будет хорошо…

Тут же мы напоили его новой порцией рассола. На этот раз процесс пошёл легче — в отличии от хозяина, организм ещё сопротивлялся и, видимо, начал узнавать полезную влагу, так что принимал её почти добровольно. В течении дня Ламберт вёл себя относительно тихо — просыпался лишь затем, чтобы поудивляться и пожаловаться на то, что трубы горят. А окончательно в себя пришёл лишь только ночью.

Всю нашу коммуникацию опущу, но в конце концов шеф перестал барагозить и между нами случилась осмысленная беседа. Потягивая кофе, Ламберт сидел за барной стойкой «Марины» и оглядывался по сторонам.

— Итак! — начал я. — Давайте уже наконец-то к делу, синьор Ламберт. Ваша траттория закрыта для приёма гостей…

— Сволочи!

— Но факт остаётся фактом. Со слов вашей жены, у вас пятеро взрослых детей…

Старшего из которых звали Ламбертом, и биографию которого я уже плюс-минус узнал. Здоровенный лоб вместо того, чтобы пойти по стопам отца, игрался в художника. Не работал! Именно что игрался. Художник так-то уважаемая профессия, как по мне, и заработать ей возможно, ну а особенно в Венеции. Вон сколько народищу на мостах с мольбертами сидит, пейзажи ваяет. А сколько ещё вылавливают в толпе туристов и быстренько рисуют шаржи?

Но нет. Юный Ламберт предпочитал ныть о том, что мир не признаёт его гений и экспериментировать с жанром. Писал свои картины при помощи старой тряпки и шуроповёрта, и вкладывал в них высокие смыслы. Выражаю «диссонанс между урбанистической суетой и экзистенциальной пустотой постмодерна» или… или как там ещё себя оправдывают бездельники?

Короче… сперва бате мозги вправить надо, а там, глядишь, и до младшенького доберусь.

— …а синьора Джорджиа, насколько мне известно, уже заложила фамильное серебро, чтобы семье было чем питаться.

— Заложила? — выдохнул шеф, явно услышав об этом впервые. — Но ведь…

— Вы находитесь в одном шаге от того, чтобы начать распродавать оборудование. А там, глядишь, и саму тратторию за долги заберут.

Кажется, у мужика проснулась совесть. Ламберт опустил голову и молчал, а в тишине той — стыд, отчаяние и усталость. Я же перестал угнетать его и рассказал о своей бизнес-идее и его роли в ней.

— Я ведь… я ведь уважаемый шеф, — начал он с попыткой в былое достоинство. — Я не какой-то там подрядчик для полуфабрикатов.

— Другие варианты?

— Так ведь…

— Я предлагаю вам быть не подрядчиком, а шефом. Шефом, который кормит свою семью и спасает наследие. А полуфабрикаты… ну я же тоже не изверг, верно? Я не стану навязывать вам свои рецептуры, если вы предложите мне что-то более изысканное. Свобода творчества штука важная, уж кому как ни мне знать. Ну так что? — спросил я. — По рукам?

Ну конечно же по рукам. Под конец я на полном серьёзе сказал, что не обещаю, но обязательно попробую помочь вернуть траттории лицензию и открыть зал для гостей. Но всё это потом.

Итак! Вместе с трезвым Ламберто, у которого уже в полной мере порозовели щёчки и распушились усы, мы двинулись в путь обратно до траттории. Чтобы не гонять туда-сюда дважды, и не отвлекать Бартоломео мелкие поручениями, я сразу же прихватил с собой мешок заряженных специй.

И каково же было моё удивление, когда старый шеф сам, без объяснений, понял мою задумку.

— Она ведь не обычная, да? — ухмыльнулся он, пальцем попробовав на вкус соль.

Внезапно, у Ламберто Ламбертовича оказался зачаток магического дара. Развивать он его не развивал, но на какам-то рефлекторном уровне почувствовал энергию.

— Это сработает, — кивнул шеф. — Определённо сработает.

Прикрыв глаза, Ламберт прислушался к собственным ощущениям.

— Это как… как концентрат из эмоций? — на удивление точно определил он. — Ты не вкус меняешь, а как будто добавляешь настроение, так?

Я был впечатлён.

— Именно так. И на вашей фабрике-кухне мы сможем создавать такие-то вот «настроенные» основы, из которых уже вы станете готовить блюда.

Ламберт кивнул. И в глазах проявилась уже не покорная обречённость, а интерес и профессиональный азарт. В задумке он углядел именно то, что нужно — не унижение, а новый и интересный вызов.

— Одобряю, — буркнул он.

И вот сегодня, когда вся концентрация не была направлена на вывод шефа из запоя, я сумел в полной мере рассмотреть его тратторию. Кухня как кухня, но! С такой огромной и старинной печью, покруг которой, как мне кажется, строился весь дом. В остальном же чистота и порядочек, почти как в «Марине».

А вот в зале действительно уныние. Столы без скатертей, стулья на столах ногами кверху, и нет в нём больше жизни, и не гостей. Смотрелось всё это дело, как приговор.

— Буду готовить, — как будто бы с вызовом самому себе сказал Ламберто. — Поможешь?

— Фирменные блюда? — смекнул я.

— Конечно.

Шеф решил не ходить вокруг да около, а сразу же показать на что он способен. Итак, блюдо номер один — «Лебединая шея». Рулетики из телятины с пармской ветчиной и шалфеем. Причём тут лебеди я не понял и никакого внешнего сходства не уловил, ну да ладно.

Далее было тальятелле с трюфельной пастой и лесными грибами, которое не особо удивило, и лимонное ризотто с мориками, которое удивило ещё как! Спецом подкрашенное шафраном до яркого жёлтого цвета, с запахом лимонной цедры и кислинкой… м-м-м…

— Кайф.

— Всё дело в бульоне, — шеф подмигнул мне и добавил: — Перпетуум.

Во как. Не зря я акцентировал внимание на французской фамилии — это ведь их национальная фишка. Видать, предки что основали тратторию изначально ввели эту заготовку, а дети переняли и пустили дальше.

«Перпетуум Бульон», или же «Вечный Бульон».

В чём прикол? Кастрюлю забивают обжаренными костьми по самое не балуй и на ме-е-е-е-едленном-медленном огне держат это дело… нет, не вечно, а вплоть до нескольких недель. То есть у повара под рукой всегда есть концентрированный бульон, который он используется в готовке повсеместно: тушнуть что-нибудь, или прогреть, или просто насыщенного вкуса добавить — пожалуйста. Только не забывай вовремя подливать в кастрюлю воды. То есть так называемая «материнская закваска» из костей сохраняется, разбавляется, снова набирает вкус и не тухнет по той простой причине, что постоянно кипит.

Главное в этом деле — быть уверенным в качестве воды, чтобы за недели у тебя помимо коллагена всякая гадость не начала оседать.

— Ламберто, — сказал я, доедаю ризотто. — Вы гений. Рад, что вы приняли моё предложение, и горд, что удастся поработать вместе…

Старый шеф чуть покраснел, пробормотал что-то про ерунду и про то, что всегда так готовил, но в глазах у Ламберто Ламбертовича загорелся огонёк…

Интерлюдия. Понтон-бар

По Гранд-Каналу, среди переполненных речных траймавчиков «вапоретто» и классических туристических гондол, двигался не совсем обычный караван лодок. Аж четыре гондолы, связанные друг с другом канатами, напоминали эдакий «речной лимузин» и везли на себе шумную группу китайских туристов.

Как и подобает китайцам, те щёлкали фотоаппаратами, тыча объективом во всё подряд, и галдели на своём языке. На носу самый первой гондолы с матюгальником в руках стоял мужчина в пиджаке с бейджем, на котором были изображены иероглифы. Гид.

Тем временем гондольеры — четверо крепких парней с загорелыми лицами, лукаво переглянулись меж собой, кивнули друг дружке и начали заворачивать в сторону узенького канала.

— Эй! Это не по маршруту! — гид оторвался от заученного текста про Дворец дожей и уставился по ходу движения лодки.

— Маршрут чуть поменялся, — ответил Рука, самый ближайший из мужчин.

— Но сейчас ведь по плану остановка рядом с закусочной «Мадам Хо»!

— Мадам Хо? Ах, да-да, конечно. Прекрасная утка по-пекински в двух шагах от Риальто. Очень… очень аутентично! — сказал Лука и погрёб себе дальше.

— Эй! Так ведь мы всегда…

— …всегда заезжаем в эту забегаловку, и владелица даёт вам откат с каждого туриста, я знаю, — спокойно, так чтобы не услышали пассажиры, ответил Лука. — Но не сегодня, дружище, планы поменялись.

— ЧТО?! Нет, мы не можем! Мы должны заплыть туда, куда должны заплыть!

— Хм-м-м… ну… вот причал. Пешком оттуда до «Мадам Хо» всего-то полчаса пешком. По мостам, через толпы людей и стаи голодных чаек. О-о-о-очень интересно и познавательно. Высаживаемся?

— Вы… я…

— Или плывём по новому маршруту?

Гида прижали к стенке. В чём дело он разберётся чуть позже, но разборки при экскурсионной группе ему сейчас явно ни к чему. Десяток плохих отзывов могли в прямом смысле уничтожить всю его карьеру.

— Ладно, — прошипел он.

А Лука на минутку сжалился и протянул бедолаге визитку.

— Вот, возьми. Может, удастся договориться с синьором Маринари на эксклюзивные условия. — сказал он и улыбнулся своей самой обаятельной, чисто венецианской улыбкой, в которой было ноль угрызений совести.

Гондола-лимузин скользнула в тихий канал и вскоре причалила рядом с деревянной конструкцией, на которой было написано «Понтон-Бар Маринари».

— О-о-о-о! — вспышки фотоаппаратов слились в мерцание стробоскопа, стоило лишь китайцам повнимательней рассмотреть само явление и восхитительного вида резных Пиноккио на барной стойке.

А за стойкой тем временем стоял знойный красавец Рафаэле — тот самый, что обещал синьору Маринари сливать всю зарплату на вино и женщин. И одной лишь его улыбки хватило, чтобы китаянки в группе смущённо зашушукались. Мужчина был одет в белоснежную рубашку с расстёгнутыми верхними пуговицами и чёрный фартук — вместе всё это смотрелось на нём, как вечерний смокинг.

— Ох…

Вот только такая реакция женщин не понравилась их мужчинам. Китайцы молча хмурились ровно до тех пор, пока первый из них не сдался и не заказал у Рафаэле кофе и перекусить. Морщинистый дедушка в красной кепке взял себе бриошь с прошутто и инжирным конфитюром.

Взял. Укусил. Замер. Следом его лицо озарила широкая, совершенно детская улыбка. Он что-то очень быстро и восторженно сказал своей жене, а затем чуть не насильно вколотил бриошь ей в рот. И началась цепная реакция!

Отчаливал «лимузин» под восторженные возгласы, а Рафаэле тем временем уже пересчитывал щедрые чаевые и натыкал на специальный гвоздик записочки с телефонными номерочками. Маскулинный хам, шовинист и вообще нехороший человек, но каждую записочку он заранее пометил цифрой, которая означала его личную оценку девушки по десятибальной шкале.

— А неплохо, — улыбнулся Рафаэле и помахал туристам вслед. — Кажется, тратиться мне придётся только на вино…

***

От телефона аж ухо горячим стало. Весь день с самого утра он всё звонил, звонил и звонил без остановки.

— Синьор Маринари, меня зовут Джузеппе! Мой брат Лука говорил, что у вас есть работа!

— Артуро Маринари? День добрый, я хотел бы уточнить…

— Алло? Это Артуро? Я Франко, друг Луиджи…

А я в душе не чаю, кто такие Джузеппе, Франко и Луиджи. Короче говоря, сарафанка вышла из-под контроля, и теперь ко мне ломились все «пенсионеры-гондольеры» Венеции. И даже помимо тех двадцати двух ребят, что изначально подогнал мне Бартоломео, все они были молоды, активны, знали город как свои пять пальцев и всю свою жизнь имели дело с туристами.

— Я вам перезвоню.

Я положил телефон на стол и уставился на него, как на неразорвавшуюся гранату без чеки.

— Петрович…

— Чо?

— Мне срочно нужен секретарь. Или личный помощник. Может, бросишь спать на какое-то время?

— Да щаззз! Я и так завтраки отрабатываю уже который день!

— Ах-ха-ха-ха! — а это звонко рассмеялась кареглазка, как раз проходившая мимо с подносом. По-доброму, конечно же. Я бы даже сказал «с любовью». — Наслаждаетесь свалившейся популярностью, шеф Артуро?

— Ага…

— Ой, — внезапно Джулия стала чуть серьёзней. — Там это… Венецианка…

— Ну что ещё? — я вздохнул, предчувствуя новый виток абсурда.

— Да ничего особенного. Снова переоделась.

— И кто она теперь?

— Теперь она у нас в купальном костюме. Слитном! — добавила Джулия, заподозрив что я уже собрался идти смотреть. — В таком, знаешь, в стиле прошлого века. Соломенная шляпа с ленточкой, на плече пляжная сумка. Как будто собралась куда-то.

— Ну… скатертью дорожка. Так! — сказал я и вновь вернулся к своим мыслям.

Голова шла кругом. Гости в «Марине», фабрика-кухня Ламберта, логистика Бартоломео и его помощников, поток туристов на «Понтон-Барах», Леонардо, закупки, и всё это надо вести так, чтобы налоговая за сердце не схватилась…

— БЗ-ВЗ!!! — завибрировал телефон.

— Это Артуро Маринари, — машинально ответил я, нависая над списком закупки. — Пока что я не могу предложить вам работу, позвоните, пожалуйста, завтра, а лучше послезавтра, а лучше давайте я запишу ваш номер и…

— Артуро? — в трубке раздался знакомый голос. — Ты чего?

— О! Габриэль! Это ты?

Ради такого дела я отложил ручку, распрямился и потёр глаза.

— Кредит уже получил, спасибо. Или ты не по этому поводу?

— Маринари, ты меня пугаешь, — Греко на какое-то время замолчал. — Конечно я не по этому поводу. Звоню, чтобы уточнить количество гостей, ты же просил назвать точное число. Будет сто двадцать человек и ещё сорок человек охраны, им бы какой-то отдельный стол собрать, чтобы чуть… ну… понимаешь? Побюджетней. Но при этом не обидеть!

— Сто двадцать человек, ага, — повторил я. — Охрана. Побюджетней…

И чуть было не ляпнул: «О чём вообще речь?», — но тут вдруг спохватился и взглянул на календарь. Твою-то мать. За круглосуточной работой нон-стоп я совсем забыл про свадьбу дорогого моего Габриэля Греко. Вон, на календаре число красным кружочком обведено.

— А-а-а-а, — протянул я. — Ты про сва-а-а-адьбу…

А сам почувствовал, как рвутся мои метафорические мягкие ткани — те, что чуть пониже поясницы. Вот этого мне сейчас только не хватало.

— Погоди, — тут я вдруг понял смысл ВСЕХ слов, сказанных Греко. — А зачем тебе охрана?

— Так ведь Дорсодуро, — хохотнул Габриэль. — Мероприятие может затянуться до ночи. Я бы даже сказал, что оно обязательно затянется. А ведь ночью у вас… то есть особенно у вас… ну ты понял. Мне бы хотелось, чтобы мои гости чувствовали себя в безопасности.

— Понял, — снова схватившись за ручку я написал страшные цифры «120+40», затем пообещал Греко что всё будет исполнено в лучшем виде и скинул вызов.

— Я могу тебе помочь? — спросила Джулия.

— Можешь. Вот тебе телефон. Пользоваться умеешь?

— Ха-ха.

— Благодарю, — я чуть поклонился. — Значит запоминай: на Ламберте сегодня-завтра ВСЕ заготовки на понтоны. По вопросам закупа свяжи их с Братоломео и попроси его либо выйти сверхурочно, либо нанять ещё людей. Потом найди замену Рафаэлю, а сам он пускай дует сюда и садится в зале собеседовать новеньких вместо меня. Пока вот это сделай, а потом я ещё придумаю.

— Конечно, — внезапно очень ёмко и коротко ответила кареглазка и зачем-то добавила: — Мы справимся.

— Конечно, справимся, — я не удержался и поцеловал эту милоту в щёку. — Спасибо тебе большое. Ты у меня вообще героиня.

— Я такая, — довольно ответила девушка и вышла в зал, по пути уже набирая первый номер.

Я же толкнул в бочину Петровича, чтобы не прохлаждался почём зря и на скорости упал на заготовки. Честно говоря, я не сторонник закупать для ресторана такие продукты как уже чищенный чеснок или уже сваренную свёклу, но как будто бы всё идёт именно к этому.

— Давай-давай, Петрович! Веселее!

— Тебе и небо по плечу-у-у-у, — грустно завыл домовой. — А я работать не хочу-у-у-у… Не заставляй меня, люби-и-и-и-и…

— Артуро, там к тебе пришли, — не успела Джулия толком уйти, как вновь вернулась.

— Кто?

— Не знаю.

— Слушай, — я взглянул на настенные часы. — У меня до открытия ещё честных пятнадцать минут. Попроси подождать.

— Я пыталась не пустить, но…

Но тут мою кареглазку аккуратно, но настойчиво отодвинули в сторону и на пороге кухни возникла девушка. Пляжная шляпка, ярко-алые губы, белоснежный летний костюмчик и солнцезащитные очки на половину лица, за которыми я с трудом узнал…

— Аня?!

— Ну привет, братишка…