Правила подводной охоты

Пролог

На них было бремя опасности, как и сейчас

Это цена, которую мужчины платят за почести.

Мери Рено

Теплый ветер шумел над головой, не давая по звуку определить путь отхода противника. Я раздвинул траву и, подтягивая карабин за гарпун, прополз чуть вперед.

— Стой! — Вовка ухватил меня за штангу боевого каркаса. — Заметят!

— Не учи ученого! — фыркнул я.

Новая позиция позволяла целиком разглядеть поляну, где по траве катились волны, как в океане. Таких ровных проплешин между деревьями было множество. Леся говорила, что они возникли от воздушных взрывов последней войны. Я ей верил хотя бы потому, что земля в подобных местах была утрамбована, а за пределами круга — рыхлая, часто изрезанная оврагами и промоинами.

Из-за облака выглянуло солнце и блекло отразилось в центре поляны.

— Кажется, мину оставили, гады, — повернулся я к Вовке.

— Идиот, — буркнул он и подполз ко мне ближе, отцепляя от каркаса бинокль. — Может, это оплавленный камень блеснул.

— Это у тебя вместо головы камень! — недовольно ответил я, выхватывая бинокль у него из руки.

Мина была самодельной, это понятно, но каждый охотник знает, что от такой штуки можно ждать любых гадостей, тогда как вылупившегося зверя можно обезвредить, узнав о нем по каталогу Вершинского.

— Ну, что там? — нетерпеливо заерзал Вовка.

— Вертится на месте. Железная.

— Понятно. — Он нахмурил брови, принимая у меня бинокль и придвигая окуляры к глазам. — Лазером щупает. Как только чиркнет по одежде, датчик отреагирует на пятнышко и активизирует детонатор.

Вовка по прозвищу "Лукич" был лучшим сапером в нашей команде, поэтому мне и в голову не пришло сомневаться в его теории.

— И что делать? — глянул я на него.

— Весла сушить. Это хорошая мина, и лучше ее обойти. — Он вновь приложил бинокль к глазам. — На краю поляны есть небольшой овраг. Можно пролезть по нему.

Идея с разминированием меня привлекала больше, но я не хотел перечить здравому смыслу. Мы тихонько перебежали к оврагу и поползли, вминая локтями влажную глину. Посредине овраг перегородила большая мутная лужа, и, переползая через нее, мы извозились, как черти. Вовка тихо бурчал, я двигался молча, цепляя гарпуном редкие стебли травы.

Вдруг я различил впереди тихий шлепок. Что-то упало в грязь.

— Засада? — вздрогнул я, готовый к обороне.

— Лежи! — Вовка вжал меня в глину. — Не вздумай поднять голову из оврага! Там мина!

Сердце у меня дрогнуло, как перепутанный зверек в клетке.

— Они знали, что мы полезем через овраг, — сквозь зубы прошипел я. — Надо было обезвреживать мину!

— Отходим, — шепнул Вовка, пятясь мимо меня. — Еще поглядим, кто кого сделает!

Получилось, что я прикрываю отход. Ползать задом у меня выходило плохо, а на корточках ничего, но это отнимало огромное количество сил, ноги моментально затекли и двигались заторможено. Зато я вовремя заметил противника.

— Лукич, они сверху! — крикнул я, разглядев на краю оврага тень человеческой фигуры. — Мина была обманкой!

— Вот гады! — с досадой выдохнул Вовка.

Я взвел карабин. Наша позиция оказалась не из лучших, но погоня была завершена, и теперь многое будет зависеть от нашей сноровки. Взяв на прицел тень на краю оврага, я был готов выстрелить, как только фигура появится на фоне неба.

Но их было двое — я услышал короткий хлопок, и мне в лицо полетели алые брызги с Вовкиного плеча. Вторая пуля попала ему в грудь и сразила наповал. Леденящий испуг овладел мной. Мне бы развернуться и всадить гарпун в неприятеля, а я рванул вперед, петляя по оврагу, словно заяц. Две пули мелькнули мимо меня, влажно вонзившись в глину.

Было понятно, что я обречен, что поверху бежать значительно легче, чем путаться в траве и вязнуть в грязи оврага. Но адреналин не позволял мне думать об этом, и я выжимал из организма все, на что был способен. Вновь за спиной хлопнуло, но и в этот раз пуля скользнула стороной. Мои нервы не выдержали. Не видя цели, я развернулся и дернул спусковой крючок карабина. Гарпун со звоном покинул ствол и ударил в грудь одного из противников.

— А-а-а! — протяжно выкрикнул он, соскальзывая на дно оврага.

Дрожащими руками я рванул с боевого каркаса второй гарпун и запихнул его в ствол. В общем-то, мне не оставили выбора — только драться. Грязный, перепуганный, я вылез из оврага, опасаясь в любой момент получить пулю из-за ближайшего дерева. Ветер кидал мне пыль в глаза, но, к моему облегчению, поляна была пуста. Дрожа от возбуждения, я шагнул к лесу, и тут же из ближайших кустов раздался характерный хлопок. Пуля чиркнула по листве и ударила меня в грудь, забрызгав красным вымазанную в грязи рубашку.

— Черт! — выкрикнул я, но решил не падать. Ни к чему театральные эффекты, когда ясно, что битва проиграна. — Это не честно!

— Что именно? — выглянула из-за кустов Леська, поигрывая ружьем.

— На самом деле должны побеждать охотники, а не пираты!

— Кто же виноват, что вы оба такие копухи? — пожала плечами Леська. — Меня раньше возьмут в охотники, чем кого-то из вас.

— Девок в охотники не берут, — буркнул я.

— Тебе-то почем знать?

— Не должны брать.

— Должны, не должны. Гадалка. Эй, Вадик! — она присела над краем обрыва, подавая руку своему напарнику, пораженному моим гарпуном. — Ты тоже хорош! От такого копухи гарпун получить!

— Да он драпал, как заяц! — Вадик был из нас самым старшим и проигрывал неохотно. — Кто мог подумать, что он пальнет с разворота?

— В бою некогда думать, — наставительным тоном заметила Леська. — Высовываться надо меньше, тогда не придется изображать дохлятину.

— Помогите кто-нибудь вылезти! — долетел снизу призыв Вовки.

Я подал ему руку, и он вскарабкался к нам, похожий на вылезшего из болота утопленника.

— Идемте на речку! — предложила Леська. — Все равно вам надо отмыться. И еще я знаю одну важную тайну.

— Как подманить охотников? — язвительно спросил Вадик.

— А если так, то что? — С хитрым прищуром она сунула руку в карман штанов.

— Попытка двадцать четвертая, — отмахнулся Вадик.

Две недели назад мы уже пытались подманить охотников, выйдя в море на надувном плотике. Леськина идея состояла в том, что, кроме охотников, вызволять нас будет некому, но вышло не так, как она задумала. Нашли нас муниципалы из Светлогорска, а мама взгрела меня так, что надолго отбила желание даже играть в охотников, не то что приманивать их.

— Никакая не двадцать четвертая, — надула губы Леська. — Вы даже не представляете, что я на этот раз выменяла у Молчуньи!

— Новый надувной плотик? — поддел ее Вовка.

— Вы оба дураки! Молчунья живет на острове!

— И что? — Вадик повесил ружье на шею и направился к речке.

— А то, что я выменяла у нее икринку!

Вадик замер. Вовка тоже остановился как вкопанный, а у меня ледяная волна пробежала по коже.

— Врешь! — Вадик неуверенно обернулся.

— А вот это ты видел? — Леська выхватила кулак из кармана и разжала ладонь.

Колышущийся зеленоватый шарик в ее руке наполнился солнечным светом, и мы рты раскрыли от неожиданности и удивления.

— Ни фига себе, — первым пришел в себя Вадик. — Откуда она у Молчуньи?

— Прибой вынес.

— Значит, дохлая, — облегченно выдохнул Вовка.

Меня тоже немного отпустило.

— Почему? — Леська нахмурилась.

— Сколько она в море пролежала и не вылупилась?

— А может, не пролежала? — Леська взяла икринку пальцами и поднесла к лицу. — На прошлой неделе во время шторма что взорвалось?

Той ночью я проснулся и закричал, не помня себя от страха. И мама тоже кричала, а занавески метались от ветра, врывавшегося через разбитые стекла. На следующее утро мы увидели в небе тяжелый гравилет охотников. Он направлялся на север, за горизонт.

— Мина взорвалась, — предположил я.

— Ромка хоть и копуха, но умный, — Леська одарила меня многообещающей улыбкой. — Что, кроме мины, могло взорваться?

— Ну, допустим, мина, — нахмурился Вадик. — Что с того? Думаешь, она при взрыве мечет икру?

Кажется, его задела Леськина похвала в мой адрес.

— Вот именно! — Она вновь зажала шарик в руке. — Иначе зачем им взрываться? Скорее всего это у них такой акт размножения. Бац! И тонна шариков в море. Так что эта икринка не дохлая, а наоборот, очень свежая. Мы можем положить ее в воду и посмотреть, что будет.

— Хочешь вырастить настоящую мину? — напряженно спросил Вовка.

— А что? — задумчиво сказал Вадик. — Мы ничего не теряем. Если икринка дохлая, то похохочем над Леськой. Кстати, на что ты ее выменяла?

Вместо ответа Леська показала ему язык. Вадик проигнорировал это и продолжил:

— А если икринка живая, то вырастет мина. И за ней обязательно прилетят охотники. Мы их сами и вызовем, тогда они наверняка дадут нам направление в свое училище.

— А может, и медаль, — вставил я.

— Из репейника, — фыркнул Вовка. — А вдруг мина вырастет и жахнет? Вы об этом подумали?

— Раньше времени не взорвется, — успокоила его Леська. — Мы же расскажем взрослым, как только она вылупится.

— Тогда никаких охотников мы не увидим, — заметил я. — Пока мина маленькая, взрослые могут убить ее баграми или лопатами. Без всяких охотников. Или вмешаются муниципалы, как в прошлый раз. Приедут и расстреляют ее из ружей.

Леська не нашла, что на это ответить. Зато Вадик легко разрешил наш спор.

— Охотники все равно прилетят, — уверенно заявил он. — Даже если мину убьют без них. Они должны будут узнать, откуда она взялась и нет ли в речке других икринок.

— Не нравится мне эта затея, — признался Вовка.

— Никто тебе ее не навязывает. — Вадик, как всегда, перевернул все так, будто идея с икринкой принадлежала ему, да и сама икринка тоже. — Можешь катиться.

— И покачусь. — Вовка закинул карабин на плечо и двинулся через поляну.

Я представил, как ему влетит за вымазанную одежду.

— Зря ты его прогнал, — сказал я.

— Тебя тоже никто не держит, — фыркнул Вадик.

— Перестань! — вспылила Леська. — Икринка, между прочим, моя. Хватит уже корчить из себя командира! Надоел.

— Может, мне тоже уйти? — он прищурился и оглядел Леську с головы до ног.

— Ну и вали!

— А ты не боишься, что я заранее расскажу про мину?

— Валяй. — Леська по-мальчишечьи сунула руки в карманы и направилась в сторону речки.

— Нашла нового жениха? — кинул ей вслед Вадик.

— Не твоего ума дело, — не оборачиваясь, сказала она. — Пойдем, Ром, пусть этот предатель что хочет, то и делает. Подманим охотников, он будет первым локти кусать.

-- Жених и невеста! -- крикнул нам Вадики поплелся за Вовкой. -- В кусты жениться пошли?

Мне захотелось догнать его и врезать как следует, чтобы Леську не обижал. Я даже дернулся было, но Леська сама удержала меня за руку.

-- Зачем тебе этот дурак? -- Спросила она. -- Пусть думает, что хочет. Это они в грязи, а мы помоемся, и вернемся чистыми.

Мы направились к реке. Ветер тянул запах тины, а за деревьями виднелась прозрачная зелень воды.

— Мы не там вышли, — вздохнула Леська. — Коряга, с которой можно прыгать, вон там.

Я нарочно шел позади, чтобы глядеть на нее. Впервые судьба подарила мне возможность остаться с ней наедине, без Вовки, а главное без Вадика. Мне от нее ничего не было нужно, просто хотелось любоваться каждым ее движением. Даже в широких мальчишечьих штанах и в маскировочной куртке она выглядела грациозно и ладно.

“До чего же девчонки отличаются от пацанов!” — подумал я, ощущая, как разгоняется сердце.

Она была крупнее меня, но это не мешало мне в мечтах и снах обращаться с ней нежно. Возникло желание порадовать ее хоть чем-то.

— Можешь попрыгать у меня с коленок, — предложил я.

— Ты меня не удержишь, — беззаботно отмахнулась она и стянула военную куртку.

Навязываться было неловко. Прежде чем освободиться от рубашки, я ослабил ремни и уложил в траву боевой каркас, сделанный из негодного дедушкиного рюкзака. На него полетели рубашка и футболка, а Леська майку, как раньше бывало, снимать не стала. Я знал почему. За прошедший год у нее здорово изменилась фигура, выросла грудь, и Леська стеснялась этого.

— Может, тогда пойдем на станцию? — предложил я. — Икринку выпускать лучше там.

— Наверное, — закинув ружейный ремень на плечо, она закатала брюки выше колен и вошла в воду. — Речка сегодня теплая.

Поначалу я хотел избавиться и от брюк, но незапланированное уединение с Леськой зло надо мной подшутило — останься я в плавках, она бы сразу поняла, какие мысли бродят у меня в голове. Это было физиологически сильно заметно. Я покраснел и принялся закатывать штанины. Управившись с этим, я закинул на плечо карабин, шагнул с берега и побрел вниз по течению, догоняя Леську.

За поворотом реки показалась станция. Ее ржавый остов торчал против течения, напоминая раненое стальное чудовище, издохшее на переправе. Хребет моста топорщился шипами кронштейнов, на которых кое-где еще сохранились древние газосветные фонари. Решетчатый блок шлюзовых держателей напоминал ребра, а опорные сваи лапами упирались в дно и берега реки. Давным-давно, еще до войны, станция работала, давая тепло и свет множеству прибрежных городков. Но сократившееся население Земли уже не требовало прежнего количества энергии, и многие станции позакрывали. Теперь стальные опоры, мосты и сваи выполняли только одну функцию — декораций для наших игр.

Возбужденные ветром волны нагнетали воздух в порожние баки, заставляя их хрипеть и охать подобно живым существам. Пахло тиной, мокрой ржавчиной и застарелым безлюдьем. Я вздрогнул от близкого всплеска и чуть не пальнул из карабина на звук, но это прыгнула в воду одна из жирных лягушек, во множестве обитавших на станции.

— Давай взглянем на Светлогорск, — предложила Леська, ухватившись за поручень вросшего в дно трапа.

Мы давно придумали такой ритуал. Когда с крыши станции видны небоскребы, любое начинание этого дня ждет удача. Если Светлогорска не видно, то лучше задуманное не начинать. Мне идея не очень понравилась, поскольку при таком ветре воздух должен быть замутнен пылью и водяным паром. А мне хотелось подманить охотников. Почему-то я был уверен, что в другой раз такого шанса уже не будет.

— Может, не надо? — предложил я, карабкаясь по ступеням вслед за Леськой.

— Хочешь обмануть судьбу?

Грохот наших шагов по железному трапу смешивался с завыванием ветра и хрипом воздуха в баках. Мы вылезли через люк на крышу, и я сразу разглядел вдали пять тонких ярко-белых нитей, поднимающихся на трехкилометровую высоту. У них на верхушках виднелись более темные кубышки антигравитационных приводов Шерстюка, из-за чего небоскребы напоминали гигантские облетевшие одуванчики. А на севере штормило море, в которое метров на триста вдавалась желтая от взбаламученной глины река.

— Зря ты боялся, — улыбнулась Леська, усаживаясь на ржавый железный лист. — Город виден, значит, будет так, как мы захотим.

На самом деле видимость была не очень хорошей. Приземный слой воздуха замутил ветер, поэтому небоскребы различались только в верхней трети. Но я решил об этом не говорить. Все равно решение принимать Леське, ведь икринка ее.

— Я вас обманула, — она достала из кармана драгоценный шарик и положила у ног. — Это не икринка, а гелевый клапан от лодочного мотора.

— Зачем? — Меня расстроил не столько обман, сколько невозможность нашей затеи.

— Хотела узнать, кто не побоится со мной пойти. Это была проверка, понятно?

— И что? — Я не мог понять, к чему она клонит.

— А то, что я действительно кое-что выменяла у Молчуньи. Ее отец не всегда ловил рыбу с катера. Знаешь, кем он был после войны?

— Охотником?! — осенило меня.

— Вот именно. Молчунья научила меня, как наверняка попасть в их училище. Она знает.

— И на что ты выменяла такую тайну?

— Пообещала ей стянуть этот клапан из отцовского эллинга. Она пытается смастерить мотор.

— Влетит же тебе!

— Влетит. Зато я знаю, почему у охотников темно-синяя форма. Она символизирует океан перед штормом.

— А пиратов они ловят или нет?

— Этого я не узнала. Садись. — Леська положила ладонь на теплое железо возле себя. — У охотников есть определенные правила. Зная их, легче поступить в учебку.

— Куда?

— Так называется их училище.

Я уселся на теплый металл, и, раскрыв рот, начал слушать Леськин рассказ.

Часть первая. Глава 1 "LESYA IN THE SKY WITH DIAMONDS"

Я свернул с бетонки и остановил открытый внедорожник у самого края обрыва, поскольку в тесных туфлях мне меньше всего хотелось идти пешком. Позади, размазанная маревом расстояния, возвышалась ажурная громада Симферополя, а впереди сверкало море — оттуда дул бриз, наполняя воздух запахом соли и пересохших водорослей. Над короткой травой висел звон цикад.

— Неужели тут можно спуститься? — спросила сидящая на правом сиденье Леся.

На ней были обтягивающие шорты и короткая маечка, а ветер мягко трепал мягкие каштановые волосы.

— Наверняка. — Я заглушил двигатель и выбрался из машины. — Следы машин редко ведут в никуда, значит, здесь должна быть тропинка.

Над капотом трепетало марево раскаленного воздуха, за которым солнце вычерчивало по воде сверкающую дорожку. Море неодолимо манило в прохладную глубину. Казалось, оно пахло именно глубиной, полутьмой и прохладой, оно рождало воспоминания о глубине и вынуждало мечтать только о ней. Но тут Леся соскочила в траву рядом со мной, и волшебство моря отступило на второй план.

— Идем? — Она посмотрела на меня.

— Идем.

Я скинул кремовую рубашку с нашивками курсанта и забросил ее на заднее сиденье, как дети забрасывают ранец в первый же день каникул.

— Здорово вас тут гоняют, — усмехнулась Леся, оглядев мое окрепшее тело.

Хорошо, что она не приехала на полгода раньше, когда нас заставляли стричься наголо. Но теперь моя прическа ничем не напоминала бритые головы салаг, так что за внешний вид можно было не беспокоиться. Мне захотелось поиграть мышцами, и я принялся рыться в багажном отсеке, медленно доставая рюкзак и проверяя, все ли я в него уложил.

— Ну что ты опять копаешься? — поторопила Леся.

Я закинул лямки рюкзака на голые плечи, подал Леське руку, и мы начали спускаться с обрыва. Узкая тропинка пологим зигзагом сбегала по отвесному склону. На середине пути послышался голос прибоя — мерный, словно дыхание, шелест волн.

— Наверняка и миллион лет назад здесь все было так же, — негромко сказала Леся, балансируя руками для равновесия. — Я чувствую себя Евой, честное слово. Словно до нас с тобой не было никаких людей.

Я не ответил. Подошвы курсантских туфель скользили в пыли, поэтому иногда приходилось садиться на корточки и хвататься за торчащие по краю тропинки стебли. Мне было не до красот.

— Давай я рюкзак понесу, — предложила Леся, легко перебирая ногами. — Мне в кроссовках удобнее.

— Вот еще, — пробурчал я, ощутив себя ужасно неловко от того, что Леська могла посчитать меня неуклюжим.

Минут через десять мы спустились на усыпанную крупной галькой полосу пляжа. По камням, в ложе из нанесенной глины, петляла хрустальная струйка родника, бьющего из-под склона. Но сам источник скрывали густые заросли тростника, его тонкие листья, опасные, словно бритва, шуршали от непрекращающегося ветра.

— Давай остановимся прямо здесь, — разуваясь, предложила Леся. — Все равно кругом ни единой души.

Я молча опустил рюкзак и сел на горячие камни, покрытые искрящейся пудрой соли. Снять туфли оказалось истинным наслаждением, я отбросил их и размял ступни, разгоряченные трудным спуском. Блеск моря резал глаза.

— С ума можно сойти, как тут красиво... — Леся закинула руки за голову и выгнулась навстречу солнцу. — Остаться бы здесь на недельку, вдали от цивилизации.

— Или на две, — согласился я. — Жаль, что у меня увольнение всего трое суток. Нельзя же не явиться на торжественный выпуск.

— Жаль, — согласилась Леся, стягивая с себя майку. — Давай окунемся, потом разберем рюкзак.

Не дожидаясь ответа, она скинула шорты, оставшись в едва прикрывающем тело купальнике. У меня замерло сердце. Мне захотелось подойти к ней и, не говоря ни слова, провести ладонью по ложбинке спины, по бедрам, по волосам, пронизанным солнечным светом. Леська показалась мне волнующе изменившейся — спортивность фигуры, раньше для меня не заметная, подчеркивала ее красоту. Не холодное совершенство, какое мы проходили на уроках искусства, а удивительную манящую силу, отстраняющую разум от управления телом. Одурманенный, я готов был встать и сделать все по велению незнакомого чувства, кроме того, во мне крепла уверенность, что Леся не станет противиться. Мне пришлось пинками разбудить парализованную волю, заставить ее вцепиться в мышцы и не дать мне подняться с места.

— Да, остудиться не помешает, — сглотнул я слюну и неловко стянул с себя брюки.

Под ними были стандартные купальные шорты, серебристые и гладкие, как рыбья чешуя. Они не могли полностью скрыть внешних признаков крепнувшего желания. Я, не разгибаясь, привстал, оттолкнулся и щучкой прыгнул в шипящую прибрежную пену. Такой прыжок был далек от совершенства, зато моментально смыл нахлынувший жар возбуждения. Открыв глаза, я проплыл под водой, наслаждаясь переливчатой игрой света на дне, затем вынырнул и повертел головой, отчего с волос слетели сверкающие бусинки брызг. На губах остался вкус моря. Сердце продолжало колотиться, как выброшенная на берег рыбешка, но задержка дыхания сделала свое дело — в голове прояснилось.

— Вода холодная! — сообщила Леся, зайдя по колено.

— Это кажется, — рассмеялся я. — Не стой, окунайся сразу.

— Подожди, дай привыкнуть.

— Да прыгай же! — Я широкими гребками направился к берегу, снова начиная воспринимать Леську как друга.

— Только не брызгайся! — предупредила она, видимо, уловив мое намерение, и тут же присела, погрузившись по шею. — Фух! До чего же тут замечательно!

Она зачерпнула воду ладонями и подбросила вверх, любуясь искристыми каплями.

— Теперь я понимаю выражение “небо в алмазах”, — улыбнулась она.

Я перевернулся на спину и раскинул руки звездой, чуть покачиваясь на волнах. Леська, казалось, не обратила на этот трюк никакого внимания. Это меня задело.

— И долго ты так можешь лежать на воде? — Леся все же решила оценить мои усилия.

— Пока не замерзну, — ответил я, довольный ее реакцией.

— И что? — съязвила она. — Будешь ставить рекорды или все-таки искупаемся?

— Ты без издевок не можешь, — улыбнулся я. — Ладно, поплыли. Там возле мыса, если верить карте, есть песчаная отмель.

Леся оттолкнулась и брассом направилась вдоль берега. Мне без труда удалось ее догнать.

— Далеко? — поинтересовалась она, по-лягушачьи толкая воду ногами.

— Отсюда метров двести.

— Можно было пройти по берегу.

— По морю приятнее. — Я продолжал плыть на спине, лениво подгребая ладонями.

— Охотник, — фыркнула Леся. — А в воду прыгаешь, как кривая коряга.

— Это я маскируюсь, — смутился я, вспомнив состояние, загнавшее меня в море.

На какое-то время те же ощущения вновь овладели мной, так что пришлось перевернуться и тоже плыть брассом. Эта неконтролируемая физиология начинала действовать мне на нервы.

— Почему около мыса столько чаек? — спросила Леся.

Мне показалось, что она видит меня насквозь и специально задает вопросы о море, чтобы отвлечь. Но я не знал, как реагировать на такую заботу.

— На отмели рыбу лучше видно и легче ловить, — охотно пояснил я. — А тот плоский камень, судя по карте, назван Рыбачьим.

Леся перевернулась на спину, щурясь от солнца, но ей приходилось работать ногами, чтобы не погружаться. По сравнению с ней я парил в водной стихии.

Скоро мы доплыли до отмели.

— Здесь можно стоять, — сказал я и нащупал ногами дно.

Над песчаной косой летали чайки. Они не обращали на людей никакого внимания, занимаясь бесконечной охотой, из которой почти целиком состояла их жизнь. Их выкрики были для меня неотъемлемой частью моря.

— Какой мягкий песок... — Леся остановилась, часто дыша от приложенных во время заплыва усилий. — Прямо как бархат.

Вода доходила ей до шеи, почти не скрывая едва прикрытую купальником грудь с затвердевшими от прохлады сосками. Я снова отвел взгляд. Мысли спутались окончательно, и я промолчал, хотя мог, конечно, ответить что-нибудь подобающее.

— Почему ты все время отмалчиваешься? — сощурилась Леся. — Мы два года с тобой не виделись, а ты ведешь себя, как чужой.

— Устал. — Мне не хотелось отвечать честно. — Знаешь, какие у нас тренировки?

— Ты же говорил, они кончились неделю назад. Может, я зря приехала? — Леся пожала плечами и отвернулась к нависающему над морем обрыву.

— Нет, ты что, — я подошел к ней и робко взял за руку, как раньше.

Только вышло совсем не как раньше. Рука у нее была теплой и ласковой, от ладони струилось нечто похожее на ветерок, только ясно было, что никакого ветра под водой не бывает. Я понял, что мог бы так простоять тысячу лет и ни разу не шевельнуться.

— Честно? — она оглянулась через плечо.

Я испугался, что она могла угадать мои мысли, и поспешно ответил, глядя в ее глаза:

— Да, для меня твой приезд очень важен.

— Ладно, — она повернулась ко мне, вновь вызвав волну учащенного пульса. — Давай попрыгаем?

— Как? — до меня не сразу дошло.

— С коленок. Ты стал ужасным занудой в своей учебке!

Я вспомнил, как мы прыгали, когда сбегали с уроков на речку.

— Давай, — мне понравилась эта идея.

Леська взяла меня за руки, я присел, и она влезла мне на колени.

— Готова? — спросил я, приседая.

–Да!

Мои ноги распрямились, как рычаг катапульты, подбросив Леську в облаке сверкающих брызг.

“Lesya in the Sky with Diamonds”, — переиначил я бессмертную строчку “Битлз”.

Моя подруга кувыркнулась в голубых небесах и, распрямившись, пробила поверхность моря. Ее тень грациозно скользнула вдоль дна, а вода в месте удара зашипела, словно откупоренная бутылка газировки. Леся вынырнула и помотала головой, разбрасывая бисер брызг.

— Как хорошо! — воскликнула она. — Совсем не так, как в реке!

— Сравнила! — рассмеялся я.

Она шутливо брызнула мне в лицо, я ответил, и между нами завязался настоящий морской бой, только вместо орудийной пальбы звучали наш хохот и визг. Наконец мы устали и выбрались на рыбачий камень, блаженно распластавшись на его гладкой поверхности.

— У нас море совсем другое, — произнесла Леся, не поднимая век.

— Конечно. В нем не искупаешься.

— Не только. Оно вообще другое. У нас оно суровое, а здесь доброе. Правда?

— Наверное, — я не очень понял, о чем она ведет речь. — Расскажи, как там дома?

— Только месяц назад снег сошел.

Трудно было представить, что где-то может быть снег.

— А моя мама?

— За два года я говорила с ней всего пару раз. Да и то не лично, а по вифону. Если в общих чертах, то она очень недовольна твоим поступлением в учебку охотников. Она думает, что я в этом виновата.

— Узнаю свою маму. — Я вздохнул.

— Она отговаривала меня ехать сюда, не хотела, чтобы я тебя поддержала.

— Хорошо, что ты решила по-своему. — Я действительно был рад ее приезду.

— Мы ведь друзья. — Леська открыла глаза и тут же сощурилась от яркого солнца. — Хотя я тоже не в восторге от твоего решения.

— Почему? — от удивления я слегка приподнялся на локте.

— Я не буду поступать в учебку охотников, — ответила Леся. — Никогда.

— Ну и дела. — Я сел на камень и отряхнул со спины приставшие песчинки. — Что случилось?

— Ничего. Просто я поняла, что в романтике подводной охоты меня манило прежде всего море, а не опасность. Я подала заявление в океанический институт.

— Рыбок изучать? — насупился я. — Не ожидал от тебя такого.

И вдруг на меня накатила волна не обиды, а совершенно другого чувства — я осознал, что решение Леси может навсегда нас разлучить. Навсегда. Это слово больно толкнуло в сердце, и у меня нос зачесался от неожиданно подступивших слез. Кажется, она не поняла, отчего я умолк.

— Обиделся? — Леся подняла на меня взгляд.

— Нет, — вздохнул я. — Но как-то грустно все.

— Может, и не грустно. — Она отвела взгляд и устремила его в сверкающую морскую даль. — Все зависит от одного очень важного обстоятельства. Я приехала, чтобы выяснить это.

От странного предчувствия у меня захватило дух. И следующая фраза Леси прозвучала как во сне, как в самой смелой из юношеских фантазий.

— Скажи честно, я тебе нравлюсь? — спросила она. — Как девушка.

У меня ком застрял в горле, и мне пришлось с усилием его протолкнуть, чтобы ответить.

— Да. — Собственный голос мне показался чужим. — Очень.

— Тогда обними меня.

Я и думать не мог, что мою мечту мне поднесут вот так, на блюдечке с голубой каемочкой. Бери — не хочу. Но я хотел. Я просто сгорал от желания.

Когда моя ладонь коснулась ее плеча, по жилам пробежала волна пламени — ни в одной из моих фантазий не было ничего подобного. Я обнял подругу и ощутил дрожь в ее теле, обнял крепче, и она прижалась ко мне в ответ.

— Поцелуй меня, — горячо шепнула она мне в ухо.

Я прижал Лесю к себе и принялся целовать, сначала робко, но понемногу все больше входил во вкус, так что скоро мы слились в бесконечном головокружительном поцелуе. Это было похоже на вознесение в небеса и на падение в бездну одновременно — я перестал ощущать пространство вокруг, перестал слышать звуки, кроме биения двух разгоряченных сердец. Я пил этот поток ощущений, я захлебывался в нем, он тянул меня дальше, но я не знал, можно ли сделать следующий шаг. За меня его сделала Леся, двумя движениями освободившись от купальника, а третьим стянув с меня шорты. Она не столько отдалась мне, сколько сама овладела мной, будто я принадлежал ей по древнему матриархальному праву.

Когда все кончилось, я еще долго не мог вернуться в привычный мир ощущений — у меня свистело в ушах, глаза ничего не видели, но в то же время вся Вселенная легко умещалась у меня внутри, и я мог с легкостью разглядеть, что творится в любом из ее уголков. Я, словно с высоты полета чайки видел, как мы с Лесей лежим на камне в объятиях друг у друга, а вокруг ни души на десятки километров вокруг. Вне пространства время скользило наискось, и я понял, что в первую минуту после близости человек становится богом. Только первую минуту, потом все проходит. Я распахнул глаза.

— Я и не думал, что может быть так хорошо, — вырвалось у меня.

— Ты можешь отказаться от распределения, — негромко ответила Леся. — После учебки охотников тебя без конкурса возьмут в океанический. Нам всегда может быть так хорошо. Каждую ночь после работы.

Если честно, то я ожидал чего-то подобного и все равно не сразу нашелся с ответом.

— Это будет предательством, — пробурчал я.

— В отношении кого? — Леся села передо мной так, что на фоне солнца был виден только ее силуэт.

Но мои пальцы и ладони помнили ощущение от ее гибкого сильного тела, дрожащего от наслаждения.

— В отношении мечты. Нашей мечты.

— Ты дурак. — Она фыркнула и соскользнула с камня на песчаную полосу пляжа. — Упертый дурак.

Я не стал смотреть, как она надевает купальник. Мне стало стыдно, но я уже точно знал, что не отступлю.

— Никогда не видела такого упрямца. Ты сам себе придумал мечту и уперся в нее, как баран! Не видишь, что все изменилось, не чувствуешь...

Она хотела что-то добавить, но махнула рукой и пошла туда, где мы оставили вещи.

— Отвези меня на вокзал! — зло крикнула Леська, натягивая майку.

Я влез в шорты и поплелся к ней.

— Мы ведь хотели подикарствовать тут дня два, — попробовал воспротивиться я.

— Ты думаешь, я смогу пробыть рядом с тобой еще хоть час? Предательство, говоришь? Вот по отношению ко мне ты действительно предатель. Отвези меня на вокзал! Можешь ты сделать хоть эту малость?

Глава 2 "НЕДОБРОЕ УТРО"

На плацу у наших ног трепетали пятнышки теплого света. В тридцати километрах на юге взгляд различал ажурные громады севастопольских небоскребов, так прозрачен был утренний воздух. Небо расчерчивали стрижи, хватая витающий тополиный пух.

— Вольно! — скомандовал командир отделения.

Его зычный голос вырвал меня из мира воспоминаний, сразу приблизив к реальности. Я закинул руки за спину и отставил левую ногу. Остальные девять человек в шеренге тоже расслабились. В тени деревьев еще витали остатки прохлады, воздух был легким и влажным, но на солнце уже начинало приятно припекать.

Командира мы звали Ушан. Не за уши, а за фамилию.

— Ремни к осмотру! — коротко рявкнул он, спугнув с ветвей отдыхающих воробьев и окончательно вытолкнув меня из полудремы.

Эта команда была для нас новой, поскольку сегодня после подъема нам впервые выдали настоящие кожаные ремни с бляхами. Форму тоже сменили с кремовой курсантской на темно-синюю, положенную охотникам по уставу. Не знаю, как других, а меня распирало от гордости, хотя брюки не были подогнаны по фигуре и висели мешком.

Я снял ремень, обмотав им ладонь, чтобы командир мог беспрепятственно осмотреть сверкающую бляху с чеканной Розой Ветров. Я натирал ее до блеска минут пятнадцать, прежде чем бронза пришла в надлежащий, зеркальный вид. Другие старались не меньше, но, несмотря на это, Витяй получил замечание за недостаточное усердие. Меня и Паса Ушан отчитал за неопрятность прически.

— Шею подбрить, — строго выговорил Ушан. — Виски подстричь. Кантик на затылке подровнять.

— Есть! — коротко ответил я.

Такого ответа требовал устав, хотя поначалу я совершенно не понимал, что именно необходимо есть в данном случае. Только позже, на уроке истории морского дела, нам объяснили, что этот ответ трансформировался из английского “Yes!”, вполне логичного при ответе начальнику.

— Десять минут на устранение замечаний! — приказал Ушан. — Р-р-ра-зой-дись! Строиться через пятнадцать минут.

Мы рванули в кубрик.

— Витяй, отбей мне кантик! — на бегу попросил я.

— Мне бляху чистить. — Грохот ботинок по трапу сделал его ответ едва различимым.

Но я понял. Мог бы и сам догадаться.

— Толик!

— Я в гальюн.

— Пас, хоть ты помоги! — Мне удалось схватить за рукав бледного, щуплого парня. — Тебе ведь тоже велели шею подбрить?

Вообще-то его звали Сергеем, но сокращение от фамилии Постригань быстро преобразилась в удобную кличку.

— Ну? — Он остановился и глянул на меня, по привычке не ожидая ничего хорошего.

— Я тебе подбрею, ты мне.

— И все?

— Да. — Я старательно улыбнулся.

— Ладно, идем. Бритва есть?

— Есть, есть! — Мне удалось окончательно его успокоить.

— Только я за качество не ручаюсь, — честно предупредил он.

— Плевать! Вперед, а то времени мало.

Я вынул из рундука безопасную бритву, Пас взял свою, и мы уединились в умывальнике, сверкающем зеркалами и белоснежной полимерной плиткой. Со своей частью работы я справился в несколько быстрых движений, удалив с шеи Паса лишние волосы. Теперь мне предстояло подставить свой затылок, но Пас словно нарочно оттягивал время — аккуратно стряхнул и промыл свою бритву, так же аккуратно уложил ее в футляр и спрятал в карман.

— Слушай, чистюля, побыстрее нельзя? — не выдержал я.

— Мылить? — спросил Пас.

— Некогда. — Я отмахнулся.

Он положил мне ладонь на темя, и я склонился над раковиной. Сухое лезвие неприятно царапнуло кожу.

— Ты не боишься распределения? — осторожно спросил Пас, подбривая мне шею.

— Ну ты даешь! — Меня удивила такая постановка вопроса. — Если дрейфишь, зачем вообще поступал в учебку охотников?

— Мне говорили, что здесь все по-другому, — признался Пас.

— На базе будет легче. Вот увидишь. — Мне хотелось успокоить его, потому что бритва в дрожащих руках заставляла меня нервничать.

— Откуда ты знаешь?

Это был серьезный вопрос, поскольку из всех людей, с кем нам приходилось общаться, на базах служили только командиры взводов. Они приезжали на два года, вели курс, а после распределения убывали обратно. Но вытянуть из них достоверную информацию о быте охотников казалось немыслимым.

— Слухи, — честно ответил я.

— Понятно. — Пас вздохнул и принялся ровнять мне кантик. — Знаешь, чего я больше всего боюсь?

— Ну?

— Попасть на базу одному. Представляешь? Все новое, непонятное, ты ничего не знаешь, а вокруг все чужие.

— Так не бывает, — ответил я. — Есть закон, по которому на одну базу распределяют не меньше двух курсантов из одного отделения.

— Точно?

— Точно, — подтвердил я. — Толик разведал, когда дежурил по штабу.

Бритва скользнула по шее еще несколькими скребущими движениями, после чего Пас отошел на шаг и придирчиво оглядел дело рук своих.

— Кривовато, — признался он.

Да ладно! — Меня утомила неудобная поза. — Главное, чтобы Ушан не цеплялся.

— Очень криво, — уточнил Пас.

Это меня насторожило. Я попробовал оглядеть затылок в зеркало, но подробностей видно не было.

— Сейчас, подожди, — дрогнувшими губами попросил меня Пас и скрылся за дверью.

Я попробовал ощупать кантик, но ничего ужасного не обнаружил. Через минуту Пас вернулся и протянул мне компактное бритвенное зеркальце. Через него я без труда разглядел отражение собственного затылка в большом зеркале.

— Фу, напугал! — Я улыбнулся. — Ну, слева чуть подровняй, и будет нормально.

— Ты не сердишься? — Пас повеселел.

— С чего бы? Ровняй поскорее.

Конечно, руки у него были кривые, нечего сказать — другой справился бы со столь простой задачей и быстрее и лучше. Но у меня не было альтернативы. Пас высунул язык от усердия и поскреб бритвой левую часть моего затылка. Кожу начало пощипывать от раздражения.

— Что-то не очень хорошо получается. — Он вздохнул.

Я взял с полочки зеркальце и осмотрел работу — теперь левая часть кантика оказалась выше правой.

— Не расстраивайся. — Я постарался сдержать растущее бешенство. — Еще справа сними. Только чуть-чуть.

Так он ровнял меня минут пять, при этом линия волос на моем затылке стремительно поднималась, пока не достигла критической отметки.

— Стой! — я вырвал бритву из его руки. — Чтоб тебя!

Мой затылок был похож на синий подбородок лежачего больного, которого бреют раз в три дня. Кантик проходил по уровню верхней кромки ушей.

— Извини, — Пас опустил глаза.

— Катись отсюда! — В отчаянии я был готов наброситься на него с кулаками.

Он вырвал из моей руки зеркальце и скрылся за дверью. Я обреченно ощупал колкую щетину на затылке, и жизнь показалась мне прожитой зря. Это же надо! Ведь сегодня торжественный выпуск и отъезд на базу, а вид у меня такой, что рыбы засмеют. Мне пришлось потереть нос, чтобы не пустить слезу.

— Строиться на завтрак! — взревел на плацу Ушан.

Я сунул бритву в карман новых брюк и выбрался из жилого корпуса в прозрачный утренний воздух.

— Раз, два, три, — считал Ушан, отбивая такт левой ногой.

На счет “десять” всему отделению надлежало стоять по ранжиру, то есть по росту. Я занял привычное место и тут же услышал хихиканье за спиной.

— Десять!

Мы замерли, вытянувшись по стойке “смирно”. Я почти физически ощущал, как шесть пар глаз буравят мой до неприличия обнаженный затылок. Наконец Влад не выдержал и фыркнул. От стыда и злобы кровь ударила мне в голову.

— Отставить смех! — рявкнул Ушан. — Нале-во! На камбуз шагом марш!

Мы тронулись. Ушан остался на месте, по обыкновению пропуская колонну вперед, а я, стиснув зубы, ждал, когда он заметит изменения в моей прическе.

— Стой! Раз, два, — наконец остановил нас он, в его голосе слышалось плохо скрытое удивление. — Савельев!

— Я! — вырвался из моей глотки уставной ответ.

— Тебе что было приказано?

— Подровнять кантик! — отрапортовал я.

— А ты что сделал? У тебя голова теперь на небритую жопу похожа!

Отделение грохнуло смехом.

Честно говоря, в тот момент я бы очень обрадовался, если бы провалился сквозь землю.

— Ладно, — Ушан насмешливо сощурился мне в лицо. — После завтрака разберемся. Отставить смешки! Отделение! Шагом марш!

Колонна тронулась с места. Я шагал, еле сдерживая слезы стыда и отчаяния.

По уставу в день торжественного выпуска завтрак и обед должны содержать праздничные элементы — шоколад, конфеты, фрукты и сладкие булочки. Но главным праздничным блюдом, которое обсмаковала вся учебка, была, конечно, моя полувыбритая голова. Мне кусок не лез в горло, но встать и выйти с камбуза я не мог. Ушан делал вид, что не замечает всеобщего воодушевления, хотя его эпитет, охарактеризовавший мою прическу перед строем, моментально сделался крылатой фразой и с хохотом передавался из уст в уста.

Ребята, которые за два года стали казаться мне друзьями, превратились в толпу, живущую по своим, не вполне человеческим законам. Я заметил, что многие смеялись не от веселья, а от страха выпасть за пределы общей эмоции, ведь любой сочувствующий моментально оказался бы на моем месте. Но были и те, кто получал удовольствие от чужой беды. Кто-то из них, как бы невзначай, заехал мне половником по затылку.

Захотелось вскочить, схватить обидчика за грудки и шарахнуть лицом о стол, так, чтобы тарелки полетели на пол. Я знал, что накопившейся во мне ярости хватит на расправу с десятком самых горячих голов, а остальные не сунутся, опасаясь быть отчисленными. Но в то же время мне было ясно, что такая победа обернется для меня поражением. Хотя бы потому, что первым отчислят меня самого.

Я решил не обращать внимания на провокации и поднес ко рту стакан с молоком. В тот же миг кто-то, уже не стесняясь, толкнул меня в спину. Содержимое стакана выплеснулось на новенькую темно-синюю форму. Все на камбузе дружно покатились от хохота.

Моя реакция на такой поворот событий для меня самого оказалась несколько неожиданной — дотянувшись до салфетки, я промокнул рубашку и рассмеялся в ответ. Прошла секунда, и мой хохот уже звучал в полной тишине — остальные умолкли. Я заметил, как испугался Ушан, встретившись со мной взглядом. От этого мне стало еще смешнее.

Больше всего я веселился от того, что понял, каким дураком был вчера, не согласившись с Леськиным предложением. Мне достаточно было отказаться от распределения и вернуться домой, тогда Пас не изувечил бы мою прическу, не было бы этих насмешек и не возникла бы ситуация, в которой мне придется кого-то убить. А так я твердо решил это сделать, поскольку ребята, забавляясь, перешли границу того, что я мог им простить.

Я промокнул салфеткой заслезившиеся от смеха глаза, вынул из бачка с кашей увесистый половник и встал, глядя в лица бывших друзей. Некоторые опускали глаза, но большинство не сводило взгляда с половника, прекрасно отдавая себе отчет, что в моих руках он может стать смертельным оружием.

И тут новый приступ хохота согнул меня пополам, я бросил половник обратно в бачок, сел на место и закрыл содрогающееся лицо ладонями.

— Закончить прием пищи! — наперебой закричали командиры отделений. — Встать, выходи строиться!

Ушан цепко оглядел меня и приказал:

— Савельев, сразу после завтрака прибыть к командиру взвода.

— Есть! — ответил я, не в силах справиться со спазмами смеха.

Остальные покидали камбуз в полном молчании.

Я был уверен, что меня отчислят, хотя не мог представить формулировку, по которой это можно сделать. За подъем из-за стола без команды полагалось максимум два наряда по кубрику, а за намерение, не перешедшее в действие, в учебке никого не наказывали.

— Стой! Раз, два, — скомандовал Ушан, когда мы вернулись на плац. — Полчаса личного времени. Всем готовиться к торжественной церемонии. Р-р-ра-зой-дись! Савельев, к командиру взвода!

— Есть. — Мне не удалось ответить сдержанно, но Ушану было без разницы.

Он утратил ко мне интерес.

Ребята бросились к дверям кубрика, а я направился в противоположную сторону. На краю плаца, неуверенно сбившись в кучу, ждали построения салаги, приехавшие вчера. Бритые, в мешковатой кремовой форме, они походили скорее на выводок мокрых котят, чем на будущих охотников. Меня они разглядывали со смесью почтения и страха. В общем-то, их можно было понять. Я вспомнил, как два года назад, по пути сюда, мои одногодки из уст в уста передавали рассказы о зверствах старших курсантов и командиров. Из-за отсутствия достоверной информации приходилось верить всему услышанному, так что у нас вид был точно такой же. Униженно-испуганный.

Проходя мимо салаг, я расслышал глухой шепоток за спиной.

— Видали, как он башку выбрил? — сдавленно просипел один.

— Это у них основные так помечаются, — тоном знатока ответил другой. — Самое зверье.

— Тише вы! — одернул их третий. — Знаете, какой у них слух вырабатывается за два года?

Голоса сделались еще тише, и я перестал их различать.

На первом этаже командного корпуса мне без труда удалось отыскать кабинет командира третьего взвода. Я позвонил.

— Старший курсант Савельев? — хрюкнула изношенная мембрана динамика. — Заходи.

Дверь сдвинулась в сторону, и я шагнул за порог. Тут же замер, вытянулся по струнке и рявкнул, тщательно скрывая всякие признаки интеллекта:

— Старший курсант Савельев по вашему приказанию прибыл!

Дверь с шипением встала на место. В кабинете воцарилось молчание, заполненное шорохом листвы за открытым окном и писком стрижей, рассекающих небо. Вдоль стен располагались стеллажи с сувенирами и трофеями — кораллы, морские звезды, сушеные рыбы фантастических форм. Другую стену украшали не очень профессиональные рисунки, в которых бушевала настоящая страсть. На одном вздымались пенные волны, на другом шла схватка охотника с торпедой, а на третьей, в темной морской глубине, притаилась донная пусковая платформа. Этот рисунок впечатлил меня больше других. Художнику с большой достоверностью удалось изобразить хищное ожидание этой твари — в переплетениях жгутовых ферм чудилось натяжение жил готового к прыжку зверя. Платформа была изображена настолько вольно, что определить ее класс я бы не взялся. Это не “Эльза”, поскольку у той шестнадцать запорных мембран, а у этой лишь восемь. Похожа на легкую “Марину”, но у нее их четыре, так что тоже не то. “Катрин” и “Регина” держатся за грунт совершенно иначе. Чушь, короче. Просто платформа. Вольная интерпретация на тему. Технические подробности художнику были не очень важны, он стремился передать именно ощущение опасности, исходящее от спрятанного в глубине чудовища.

Прямо передо мной находился стол, переделанный из командирского боевого пульта. Отсветы монитора на столе говорили о том, что электроника, по крайней мере частично, сохранила свои рабочие функции, несмотря на слепые гнезда разъемов, ведущие в никуда.

За столом в тяжелом гидравлическом кресле сидел командир.

— Вольно, — сказал он, оторвав наконец взгляд от экрана.

Он положил ладони на подлокотники и впился в меня глазами.

Из-за множества бородавок на лице и лысом черепе его звали Жабом. В принципе, это и лицом было трудно назвать — натуральная лягушачья морда, высунувшаяся из темно-синего воротника. Даже ресницы и брови у него отсутствовали. Хорошо хоть кожа не зеленая.

Я отставил ногу и закинул руки за спину.

— Мне доложили об инциденте на камбузе. — Голос у командира был дребезжащим и чуть клокочущим. — Почему ты поднялся из-за стола без команды?

— Меня кто-то толкнул, когда я пил молоко. Я хотел выяснить, кто это сделал.

Жаб задумчиво почесал лысую кожу на черепе. Видно было, что на затылке она собирается в три внушительные складки. Эта рыхлая лысина пугала в его облике больше всего, заставляя всех без исключения курсантов испытывать по отношению к Жабу почтение, смешанное с изрядной долей страха. Как выглядели командиры других взводов, мне видеть не приходилось, а трое ротных были обычными сухопутными крысами, похожими на школьных учителей.

— И что было бы, если бы ты узнал своего обидчика? — В его голосе невозможно было уловить эмоции.

— Не знаю, — ответил я.

— Понятно. — Он прищурился и вдруг рявкнул: — Кру-гом!

Я выполнил команду четко, как на плацу. Звонко щелкнули каблуки. Теперь передо мной была дверь. То ли нервы у меня окончательно сдали, то ли с губ Жаба действительно сорвался смешок.

— Кругом, — гораздо тише произнес он.

Я развернулся на сто восемьдесят градусов.

— Не повезло тебе, охотник, — змеиным шепотом протянул Жаб. — Прозвища вроде Небритой Жопы прилипают надолго, по себе знаю.

Мне с трудом удалось сдержать улыбку — его голова, на мой взгляд, имела больше общего с задницей, чем мой полувыбритый затылок. И в то же время ощущение создавалось такое, будто опасность грозит именно моей заднице.

Легкий бриз, проникая в кабинет, трепал уголки рисунков. Командир задумчиво пробежал глазами по монитору и снова поднял взгляд на меня.

— Здесь список распределений всего взвода, — сухо сообщил он.

Мне этого знать точно не полагалось. Мало того, многие из тех, кто недавно смеялся надо мной на камбузе, сплясали бы голыми на столе за возможность заглянуть в этот файл.

— Хочешь посмотреть?

На самом деле мне хотелось ущипнуть себя за бедро, но я сдержался.

— Так точно, — ответил я, стараясь ни в чем не отклониться от уставных отношений с начальством.

В принципе предложение командира почти наверняка означало мое отчисление, поскольку с такой информацией в голове мне вряд ли будет позволено перемолвиться с бывшими товарищами хотя бы десятком слов.

— Можешь взглянуть.

Я не очень уверенно обогнул стол и осторожно бросил взгляд на экран компьютера. Внутри у меня все трепетало, словно мне предложили заглянуть в файл с описанием моей судьбы, включая точную дату смерти. Взгляд выхватил лишь самое важное: Роман Савельев, уровень допуска первый, база “D-26”, Тихий океан. Со мной должны были ехать Влад, двое ребят из его прихвостней и четверо из другого отделения. Их я почти не знал.

— Доволен? — чуть насмешливо спросил Жаб.

— Никак нет, — набравшись смелости, ответил я.

— Не сложились отношения с ребятами? — Тонкие губы взводного вытянулись в подобии улыбки.

— С этими не сложились.

— Ну, после твоей утренней стрижки вряд ли что-то улучшится. — Жаб повернулся в кресле. — Если кто-то из недругов попадет с тобой на одну базу, ты до самого увольнения останешься посмешищем. Или до самой смерти. Как повезет.

Об этом я был способен догадаться и сам.

— Вы хотите меня отчислить. — Я решил произнести эту фразу без вопросительной интонации. — Пытаетесь выставить это благом для меня. Не надо.

Я умолк, стиснув кулаки, иначе все эмоции выплеснулись бы из меня наружу.

Жаб придвинулся ближе ко мне. Он наклонился так, что мое лицо от его лягушачьей морды отделяло не больше тридцати сантиметров.

— Я командир и сам способен решить, что надо делать, а что нет. — Он понизил голос до угрожающе вкрадчивого шепота. — Но сейчас, охотник, я хочу тебе самому дать возможность принять важное решение. Причем не только за себя, но и за другого человека, который о нашем разговоре понятия не имеет.

Я еще не понял, о чем пойдет речь, но холодок страха уже пробежал по моей спине. Бриз дунул в окно сильнее. Запахло морем.

— Ты можешь выбрать один из двух путей. — Голос Жаба клокотал почти в самое мое ухо. — Либо отправиться согласно штатному расписанию на базу “D-26”, либо через двадцать минут погрузиться на транспорт, идущий в Атлантику, на базу “С-34”. Там не так горячо, как у берегов Японии, и медаль, скажу прямо, заработать будет непросто. Точнее, почти невозможно, если не случится стихийное бедствие. Но с кличкой Небритая Жопа ты ее не заработаешь и на “D-26”. До конца службы просидишь помощником кока на камбузе.

Он был прав. Я долго не раздумывал:

— Я поеду в Атлантику.

Жаб довольно сощурился и занял в кресле прежнее положение — откинулся на спинку и расслабил плечи. Гидроамортизаторы зашипели, мягко принимая на себя его вес. Мерцание монитора отсвечивало на его голых надбровных дугах.

Пух от тополя влетел в окно и медленно закружился по кабинету. В детстве мы верили, что, кто поймает такую пушинку, на следующий день получит письмо. Но мне это не грозило. Не от кого.

— Теперь осталось выяснить, чью еще судьбу ты сейчас решил. — Жаб потер ладони и положил пальцы на клавиатуру. — Есть предложения?

— В смысле? — не понял я.

— База “С-34” не входит в список распределения, — пояснил Жаб. — Туда никого не собирались отправлять. Но я сам оттуда, поэтому имею право привезти с собой пополнение.

Мне стало ясно, в чем заключалась проблема.

— Вы не можете взять меня одного? — спросил я.

— Да, есть такая буква в Уставе. Понимаешь, база “С-34” не из лучших. Скучно там, а молодые охотники стремятся совершать подвиги. С тобой все ясно, ты свой выбор сделал, а вот загнать ни в чем не повинного курсанта в океанскую глухомань мне представляется не совсем этичным.

— Сергей Постригань был бы рад попасть в спокойное место! — сразу произнес я.

— Ты думаешь?

— Так точно!

— Расслабься, — насмешливо фыркнул Жаб.

— Да, я уверен. — Мне пришлось чуть понизить голос.

— Почему?

— Он сам сказал, когда подбривал мне шею.

Я спохватился, что сболтнул лишнего, но слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

— Вот как? — кожа на лбу Жаба сморщилась от удивления. — Тоже мне, Постригань! Не то что постричь, кантик подровнять не может. Похоже, ты решил с ним поквитаться?

— Нет, — ответил я, с трудом поборов въевшийся рефлекс говорить с начальством исключительно уставными фразами, в данной ситуации человеческий ответ показался мне намного уместнее. — Он просто рохля. Да еще и чистюля в придачу. Ему будет трудно на боевой базе.

Витающая по комнате тополиная пушинка зацепилась за край рисунка с ракетной платформой.

— Ладно. — Жаб на секунду задумался. — На жаждущего мести ты действительно не очень похож. — Он нажал кнопку селектора и пророкотал в микрофон: — Дежурный!

— Я! — донеслось из динамика.

— Немедленно доставьте мне в кабинет вещи старшего курсанта Савельева из первого отделения и прикажите явиться с вещами старшему курсанту Постриганю.

Я не знал, как себя вести. То ли вернуться к двери и принять стойку “вольно”, то ли остаться рядом с командирским креслом. Второй вариант казался мне теперь неуместным, а первый подразумевал передвижение в кабинете начальника без команды.

— Разрешите вернуться на место? — помучившись, спросил я.

— Да, если хочешь, — безразлично ответил Жаб и снова нажал кнопку селектора. — Дежурный!

— Я!

— Через десять минут мою машину к воротам.

— Есть!

Сердце у меня забилось так, что жилки запульсировали на шее. Буря чувств нарастала во мне — смешанных, противоречивых. Я понял, что вот-вот навсегда уеду отсюда. Это походило на отпущение грехов, ведь все, что здесь случилось со мной, все мои ошибки, неточности, неловкие ситуации, покинут меня за дверью этого кабинета. Но в то же время неизвестность, ожидающая за тем же порогом, все сильнее начинала меня пугать. Наверное, Пас попросту был более чутким, он ощутил то же самое раньше.

Жаб потер лоб ладонью, взглянул на меня и снова вдавил кнопку селектора. С удивлением я понял, что он тоже нервничает перед отъездом.

— Дежурный! — произнес он в микрофон.

— Я! — По интонации курсанта явственно слышалось, что именно он думает о столь частых вызовах.

— Свяжитесь со старшиной взвода. Пусть он доставит мне новую уставную рубашку размера “четыре-шесть”. Немедленно!

— Есть!

Уже через пару минут старшина принес рубашку в кабинет. На его лице читалось вполне объяснимое удивление.

— Доставлено по вашему приказанию, — доложил он, положив сверток на край стола.

— Спасибо, свободны! — Жаб коротко кивнул.

Старшина развернулся кругом и покинул кабинет.

Я переоделся, в принесенную рубашку, ощущая себя змеей, меняющей кожу. Казалось, грязное молочное пятно вобрало в себя все неприятности, случившиеся со мной за два года. Включая и горечь расставания с Лесей. В кармане грязной рубашки осталась стереофотография, на которой мы с ребятами сгрудились в парке — я, Леська, Вовка Лукич, Милка и Рита с Вадиком. Я хотел вытащить снимок, но не решался проявлять телячью нежность при командире.

— В утилизатор, — рявкнул Жаб, заметив мое замешательство.

“В утилизатор, так в утилизатор”, — подумал я.

Сердце на миг защемило, но тут же отпустило — я окончательно осознал, что с прошлым меня не связывает более ничего. Скомкав рубашку вместе со снимком, я швырнул ее в контейнер возле стены. В одну реку нельзя войти дважды. Захотелось наголо выбрить всю голову.

— Разрешите пройти в уборную! — мне показалось уместным вновь перейти на язык уставных фраз.

Слезы подступали к глазам.

— Ступай. Бритва есть?

— Так точно! — я хлопнул себя по карману.

— Тогда вперед, охотник!

Глава 3 "ЗА ЧЕРТУ ГОРИЗОНТА"

Когда я смывал остатки мыла со своей гладко выбритой головы, кто-то с шорохом протиснулся в приоткрытую дверь туалета. Отфыркавшись, я разглядел рядом Паса.

— Извини. — Он неуверенно пожал плечами и потер переносицу. — Жаб меня вызвал и сообщил, что забирает нас с тобой на свою базу в качестве пополнения.

— Знаю. — Я закрыл кран.

— Он сказал, что база очень спокойная.

Мне было трудно понять, какие эмоции вызвало у него это известие.

— Это правда, — ответил я.

— Почему ты попросил именно меня? — Пас остановил на мне изучающий взгляд.

— Ты что, откажешься отправиться в спокойное место без Влада?

— Нет. Спасибо. — Он снова опустил взгляд. — Но я был уверен, что ты возненавидишь меня после того, что случилось.

— Сделанного не вернешь. — Я миролюбиво отмахнулся. — Это мелочи по сравнению с глубиной океана.

— Да, — ответил Пас, поднимая взгляд.

В его глазах я заметил огонек решимости.

— Хочешь, я тоже побрею голову? — внезапно предложил он.

— Зачем? — удивился я.

— Тогда над тобой никто не будет смеяться. Как будто в учебке был карантин, и весь выпуск заставили выбриться наголо.

— Как хочешь. — Я не знал, что еще можно на это ответить.

— Тогда подожди в коридоре, ладно? — Он вынул из кармана футляр с бритвой.

Я пожал плечами и вышел.

Неподалеку, за пультом дежурного, сидел на телефоне младший курсант. Судя по двум желтым нашивкам на рукаве, до выпуска ему оставался еще год. Он украдкой бросил на меня взгляд, в котором не было и тени насмешки, и я отвернулся, сделав вид, будто разглядываю плакаты со схемой кровообращения в жаберных полостях сверхглубинных скафандров. Неуверенность в моей душе сменилась жаждой перемен и восторгом ожидающей впереди стихии.

“Барракуда меня дери! — подумалось под нарастающие удары сердца. — Скоро я буду стоять на палубе посреди океана!”

В коридор вышел Пас. Уши на его выбритой голове забавно оттопыривались, но у меня это вызвало не насмешку, а чувство почти братской солидарности лысого к лысому. Я не удержался и хлопнул его по плечу.

— Вперед, охотник!

— Вперед! — Пас расплылся в улыбке. — Мы теперь с тобой два лысых хрена.

— Точно! — подхватил я. — Может, создадим братство хреноголовых?

— Давай, — согласился Пас. — Только ты председателем.

Мы двинулись по коридору в кабинет Жаба. Дойдя до двери, я нажал кнопку звонка.

— Где вас носит так долго? — пророкотал в ответ динамик.

Дверь с шипением сдвинулась, и мы увидели Жаба, собирающего в сверкающий кейс личные вещи со стола. Он показался мне более устрашающим, чем обычно. И хотя росту в нем было меньше, чем во мне, зато он был грузным и широкоплечим — я бы не рискнул сразиться с ним в рукопашную.

— Готовы? — Он окинул нас оценивающим взглядом.

— Так точно! — отрапортовал я, заметив у стены два походных рюкзака с нашими фамилиями.

Мне показалось, что перед отъездом Жаб волнуется не меньше меня. Он захлопнул кейс, и щелчок замков повис в воздухе, как красная ракета сигнала к атаке.

— Вперед, охотники! — рявкнул Жаб хрипловатым клокочущим голосом и покинул кабинет в несколько широких шагов.

Мы подхватили рюкзаки и бросились по коридору следом за ним. Раньше наш взводный передвигался по училищу чинно, с достоинством, а сейчас бежал, не оглядываясь, словно, как и мы, старался поскорее отделаться от двух прожитых в учебке лет. Мы вырвались наружу, в теплый ветер, наполненный шелестом тополей. Тени стрижей метались под ногами, расчерчивая плац быстрыми, словно торпеды, следами.

Я разглядел машину, поджидавшую нас у ворот. Боги морские, что это была за машина! Настоящая бронированная амфибия океанского класса “KS-8”. Штурмовой вариант. Направляясь к ней, я впервые ощутил себя не курсантом, а настоящим охотником. Это было исполнением мечты, ее воплощением в самом прямом смысле слова.

Возле входа, ожидая построения, глазели на броневик наши сокурсники. Я скосил глаза, читая в их взглядах плохо скрытую зависть. Лишь кто-то из прихвостней Влада выкрикнул нам вслед:

— Куда драпаете, сыкуны?

Влад тут же отвесил ему подзатыльник.

— Они уходят за горизонт, идиот...

Это было последнее, что я услышал в учебке. Мы шагнули за ворота, словно в другой мир. Да так оно и было, на самом деле. Взревел силовой агрегат амфибии, выпуская из выхлопных труб тугие струи белоснежного пара. Подвеска напряглась, чуть приподняв машину над дорожным покрытием, сухо зашипели тормозные колодки, отпуская огромные колеса из литой рифленой резины.

— В отсек для десанта! — скомандовал Жаб.

Сам он направился к кабине водителя, где располагалось командирское кресло.

На учениях нам приходилось взаимодействовать лишь со старичками морского класса “ММ-25”, “Мымрами”, как мы их называли. А эта амфибия в сравнении с ними выглядела как кашалот рядом с катраном — броневой утес в тумане выхлопного пара. Я сбросил рюкзак на землю, нащупал руками шершавую скобу лестницы и влез в распахнутый боковой люк. Пас подал мне рюкзаки и неуклюже забрался следом. Люк с завыванием встал на место. Внутри пахло горячим металлом, амортизаторной жидкостью и застоявшимся воздухом — так может пахнуть только боевая машина. Свет исходил из зарешеченного плафона на потолке, сверху свисали брезентовые петли — за них удобно держаться во время качки. В нише на стене был устроен чемодан автономного медицинского модуля.

— Готовы? — прохрипел динамик внутренней связи голосом Жаба.

Мы уселись на длинную скамью вдоль борта и поставили ноги на рюкзаки.

— Так точно! — рявкнул я, по умолчанию взяв на себя обязанности старшего группы.

Мотор взревел громче, и машина тронулась с места.

У меня замерло сердце. Я зажмурился, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. Броневик медленно двигался по дорожке училищного городка, иногда притормаживал, иногда разгонялся, раскачивая нас на скамье.

У меня над ухом лязгнул металл. Это Пас додумался открыть герметичные шторы стрелковой амбразуры. Порыв свежего ветра ворвался в отсек, я открыл глаза и развернулся, прильнув к щели. За ней уплывали назад тополя, волейбольная площадка и буфет, в котором мы, вечно голодные, отъедались печеньем и сметаной. Рокочущий двигатель вспугнул воробьиную стаю, и через минуту мы набрали крейсерскую скорость, покидая оазис училищного городка. За бортом потянулась бесконечная крымская степь, и вскоре нам надоело пялиться в амбразуру. Броневик мягко покачивало, как на волнах.

— По-моему, имеет смысл подремать. — Я поставил ноги на рюкзак и уперся в переборку голым затылком. — А то барракуда его знает, что будет дальше.

До умопомрачения приятно было сидеть с закрытыми глазами и представлять, будто не едешь по земле, а летишь по небу или плывешь по волнам. Иногда вдоль дороги попадались длинные ряды тополей, от которых солнечный свет на опущенных веках мелькал алыми сполохами, как на тренировках по ночной стрельбе.

Так мы ехали до самого вечера. Порой мне надоедало сидеть с закрытыми глазами, и я устремлял взор в амбразуру, при этом набегающий поток воздуха врывался в нее, непривычно щекоча кожу на голове. Местность вокруг почти не менялась, однако становилась все более дикой. С трудом верилось, что лет двести назад здесь жили люди. Я попытался представить себе население Земли в восемь миллиардов человек, но в сравнении с оставшимся после войны миллиардом цифра казалась нереальной. Наверное, люди на улицах друг другу на ноги наступали.

Амфибия свернула с шоссе и запылила по давно неезженому проселку.

— Как ты думаешь, куда мы едем? — открыв глаза, спросил Пас.

— Мне почем знать? — Я неохотно пожал плечами. — Может, на точку, с которой будем грузиться, может, в обычный порт. В Одессу, к примеру.

— На прибрежной точке наверняка будут “старики” — в его голосе послышалось напряжение.

— Боишься?

— Боюсь, — признался Пас. — Говорят, они бьют молодых по поводу и без повода.

— Здесь не будут. Мы чужаки, какое им до нас дело?

— А там, на базе?

— Там нужно держаться вместе. — Я пожал плечами.

— Это не поможет. Их больше. — Пас вздохнул.

— Главное — не унижаться. Пусть лучше бьют.

— Для кого лучше?

Мне было сложно на это ответить, и я промолчал. Разговор сошел на нет, и мы с Пасом задремали под мерное взревывание мотора. Брезентовая петля покачивалась над моей головой, иногда задевая макушку. От неутихающей жары и пыльного воздуха нестерпимо хотелось пить.

Вскоре за бортом показались тонкие мачты антенн, какие обычно торчат на прибрежных точках слежения. Водитель свернул с проселка и погнал амфибию прямиком к базе, через целинную степь.

— Приехали, — глухо произнес Пас.

— Держаться вместе! — напомнил я, чувствуя, как от волнения у меня в груди чаще забилось сердце. — И не показывать страха, если что.

— Плохо, что мы лысые, как коленки, — вздохнул Пас.

— Прорвемся! — без особой уверенности пообещал я.

База была окружена редкими бетонными столбиками с натянутой между ними ржавой колючей проволокой. От кого понадобилось огораживать территорию посреди безлюдной степи, я не понял, поэтому логично было предположить, что точка слежения переоборудована из старинного военно-морского объекта. Их всегда обносили легкими укреплениями, скорее следуя букве устава, чем требованиям необходимости. Возле сторожки из белого камня в ограждении виднелись выкрашенные серой краской ворота. Амфибия остановилась перед ними, и воздух вздрогнул от мощного трехголосого воя — водитель, видимо, по приказу Жаба, включил боевую сирену, использующую давление выхлопного пара.

Едва она стихла, из сторожки лениво выбрался охотник. Его темно-синяя рубашка была выправлена вопреки уставным нормам, а вместо штурмовых ботинок на нем оказались обычные пляжные шлепанцы, неуместно яркие в кажущемся запустении базы. Но самым броским в его внешности была безупречно гладкая лысина.

— “Старик”, — шепотом произнес Пас.

— Не дрейфь! — Я тихонько толкнул его локтем. — По крайней мере, он тоже лысый.

— Вот за это нам и достанется! — хмуро предрек мой товарищ. — Может, это у них основные так помечаются.

Я с трудом сдержал неуместный смешок, вспомнив салаг на плацу учебки.

Ворота с грохотом уползли в сторону, и амфибия въехала на базу, обдав “старика” клубами пара. Двигатель умолк, наступила удивительная тишина, ощутимая лишь в таких вот диких местах. Она не была абсолютной, но все-таки это была именно тишина, наполненная утихающим к вечеру звоном цикад, едва слышным шипением воздуха в уснувших амортизаторах и мерным щелканьем остывающего мотора.

Люк нашего отсека открылся. Жаб загрохотал ботинками, спускаясь из командирской кабины.

— Эй, охотники! — послышался его голос. — На службе не спать!

Я высунул голову из отсека. Стоящий у колеса Жаб показался мне не таким, каким я привык видеть его в учебке — там он выглядел хоть и страшным, но скучным, а здесь лучился весельем, силой и готовностью к самым неожиданным ситуациям. Передо мной был боец, а не преподаватель — рубашка выправлена, одна рука в кармане, другая вертит блестящий брелок на цепочке. Из-под рубашки торчат ножны глубинного кинжала.

Я вдохнул пряный воздух и спустился по лестнице на плотный войлок короткой степной полыни. За мной выбрался Пас. Возле колес пахло перегретой броней и горячей резиной.

— Смир-на! — негромко скомандовал Жаб, и мы с Пасом вытянулись по струнке, образовав шеренгу из двух человек. — Вольно.

“Старик”, открывший ворота, осмотрел нас, задержавшись взглядом на заправленных по уставу рубашках, и ленивым шагом скрылся в сторожке. Жаб коротко глянул на глубинный вычислитель на руке.

— У вас есть час личного времени. С местными в конфликты не вступать. Если что, сразу ко мне. Я буду в штабе. Это вон там. — Он показал на большой холм, заросший травой, оттуда торчали трубы вентиляции, выкрашенные в защитный цвет. — Доступно?

— Так точно! — ответил я.

Жаб развернулся и направился к штабу. Когда он шагал по сухой траве, из-под его ног во все стороны прыгали кузнечики с ярко-красными крыльями.

— Пить охота, — сказал я.

Пас тоже облизнул губы, но никто из нас не пожелал заходить в сторожку, где сидит “старик”, чтобы спросить у него про воду.

— Смотри, похоже, там колодец. — Пас показал на металлическое корыто возле ограждения, рядом с которым виднелся решетчатый кожух водяного насоса.

— Точно! — Я обрадовался не столько возможности напиться, сколько тому, что не придется встречаться со “стариком”.

По пути к колодцу меня здорово развеселило, как затравленно и робко озирается Пас. Зачем такого взяли в охотники — непонятно. Издали, со стороны моря, доносилось еле слышное стрекотание небольшого мотора. Я невольно прислушался и различил за холмом ближайшего подземного строения два мужских голоса. Один звучал возмущенно, владелец другого спокойно оправдывался, только я не мог разобрать слов. Во втором голосе хорошо различался клокочущий присвист, свойственный Жабу.

“За что-то уже получил”, — без всяких эмоций подумал я, нажимая кнопку насоса.

Мотор загудел, заглушив прочие звуки. Когда мы с Пасом утолили жажду и вдоволь набрызгались, я остановил насос и тут же услышал из-за холма отчетливое слово “щенки”, произнесенное возмущенным голосом. Жаб продолжал оправдываться. Пас делал вид, что не слышит, но я понял, что разговор о нас. Вообще-то не очень приятно, когда о тебе отзываются подобным образом, но мной овладела не столько обида, сколько банальное любопытство.

“Не включай насос, — попросил я жестами Языка Охотников, которыми говорят в глубине. — Надо узнать, о чем они треплются”.

“Не вздумай! — показал Пас и схватил меня за рукав. — Поймают!”

Я одернул руку и изобразил средним пальцем жест, которого не найти в таблице пальцевых знаков. Это был древний знак-иероглиф, передававшийся из поколения в поколение, обозначающий понятие “Иди на...”.

На вид до холма было метров тридцать, но мне пришлось двигаться осторожно, стараясь не шуршать травой, так что на преодоление этого расстояния понадобилось больше минуты. Достигнув подножия насыпи, я сел на корточки и прислушался, хотя можно было особенно не напрягаться — теперь слова звучали отчетливо.

— ...И меня, и базу! — доносился незнакомый голос. — И сам спалишься, как салага! Ты окончательно двинулся на своей Поганке!

— Но я еще ни разу тебя не подставил! — голос Жаба клокотал сильнее обычного. — И долгов за мной больше нет.

— Ну, спасибо!

— Зря ты так трясешься, — несмотря на ощутимое волнение, Жаб не позволял себе даже немного повысить голос. — Ни один эксперт не дознается, откуда концы.

— А твои щенки? Они точно заметят ящики.

— Они так напутаны перспективами дальнейшей службы, что думают пока только о собственных задницах.

— Ладно, — примирительным тоном сказал незнакомец. — Может, ты и прав. Только будь осторожнее и не упирайся рогом, а то так и не доберешься до Индийского океана. О том, чтобы концов не нашли или нашли их в другом месте, я сам позабочусь. Ладно...

Я понял, что подоспел к самому концу разговора, и поспешил ретироваться к колодцу, чтобы меня не застали врасплох.

— Сейчас я подгоню своих на погрузку, — донеслось до меня окончание фразы, — а эти...

Дальше я разобрать не смог.

“Что там?” — жестами спросил Пас.

“Похоже, Жаб замешан в каких-то темных делах, — показал я на пальцах. — Да еще и нас собрался в них втянуть”.

Затем я догадался включить насос и под прикрытием его шума вслух пересказал товарищу подслушанную часть разговора.

— А что они будут грузить, ты понял? — спросил он мне в ухо.

— Нет.

— Жаль. Не хотелось бы с самого начала влипнуть в сомнительную историю.

Мы выключили насос и вернулись к амфибии. Солнце только что село, отчего горизонт полыхал, как заросли тростника после массированного ракетного обстрела. Я уже собрался подняться по лесенке в отсек, но услышал, как из сторожки выходит посыльный. Пас схватил меня за рукав и потянул в тень между колесами.

“Не хочется с ним встречаться”, — показал он на Языке Охотников.

“Думаешь, лучше прятаться, как пескарь в норе? ”

“Давай подождем, пока он зайдет обратно”.

По здравому размышлению я не стал возражать. От волнения мне дико захотелось есть, тем более что обед мы пропустили, а завтрак под насмешки не полез в глотку. Между тем посыльный достал из кармана черный мешочек, расшитый зелеными пятипалыми листьями, вынул из него небольшой прямоугольник бумаги и высыпал на него щепотку зеленого порошка. Затем убрал мешочек и ловким движением ладоней скрутил бумагу в рулон. В его руке я заметил обычный батарейный элемент от малокалиберной подводной ракеты, но, несмотря на сгустившуюся тьму, можно было разглядеть приделанную сбоку кнопку, от которой к контактам элемента тянулась тонкая проволока. Больше всего это походило на самодельный походный примус сверхмалых размеров, но даже наперсток воды вскипятить на нем было бы затруднительно. Охотник щелкнул кнопкой. Тонкая проволочка между контактом и кнопкой моментально разогрелась до малинового свечения, посыльный сунул бумажный цилиндрик в рот и поднес к кончику раскаленную нить. Бумага тут же начала тлеть, а зеленый порошок образовал нечто вроде рыхлого уголька. Охотник зажмурился и втянул в себя дым, затем задержал дыхание. В свете лампы над крыльцом я видел две сизые струйки, сочащиеся из его ноздрей. Это выглядело так неестественно, что я испугался.

Секунды через три посыльный резко выдохнул, выгнав дым из легких. Взгляд его выражал удовольствие. “Курит, — показал Пас. — Скорее всего коноплю”. Я испугался. Еще в школе нам говорили, что вирус, породивший Десятилетнюю эпидемию, в первую очередь убивал курящих. Именно поэтому индусы и остальные народы, массово курившие табак или другие наркотики, вымерли почти полностью. Для многих людей слова “курение” и “смерть” стали синонимами. “Как он не боится? Вдруг вирус еще где-то остался?”

“Вряд ли. Уже сто лет никто не болел”. Но я не мог справиться со своими эмоциями.

“Если мы отползем к холму, он нас не заметит”, — родилось у меня предложение.

“Давай”, — Пас обрадовался возможности оказаться подальше от “старика”.

Не думая об испачканной форме, мы на карачках заползли за холм и только после этого перешли со знаков на шепот.

— Что будем делать? — спросил я.

— Надо найти Жаба. Иначе нарвемся на кого-то из “стариков” и нам вломят как следует. Штаб в двух холмах отсюда. К тому же жрать сильно хочется, а у взводного должен быть положенный нам сухой паек.

Я не был против. Мы поднялись и почти обогнули первый холм, но резкий окрик из-за спины заставил нас обоих подпрыгнуть на месте:

— Стоять!

У меня чуть сердце не выскочило. Я резко обернулся и разглядел перед собой широкоплечего охотника с погонами без скобок. Взгляд у него был, как у глубоководной рыбы — глаза мутные, выпученные и налитые кровью. Между пальцами он сжимал такую же, как у посыльного, тлеющую самокрутку. У нас с Пасом тоже не было скобок, но выправленная по-стариковски рубашка незнакомца сразу определила нам место на иерархической лестнице.

— Деньги есть? — тихо, но грозно прорычал охотник.

— Есть, — выдохнул я, ощущая, как потоки адреналина разгоняются по моим жилам.

В ушах зашумело от частого пульса.

— Сколько? — уже более мирно спросил охотник.

— А сколько надо?

— Все.

Такой подход меня несколько озадачил, но препираться я не стал и вынул из кармана несколько мятых купюр, оставшихся после вчерашнего посещения курсантского буфета.

— А ты? — обратился охотник к Пасу, забрав у меня деньги.

— Ничего не осталось, — ответил Пас.

— Ладно. — Незнакомец спрятал мои деньги в карман и скрылся за склоном холма.

— Ты что, вчера все деньги потратил? — спросил я у Паса.

— Нет.

— А почему не дал?

— Разве я ему должен?

Вот так номер! Хлюпик Пас сумел утаить свои запасы, а я даже не подумал об этом.

— Жалко, что ли? — мне пришлось махнуть рукой.

Пас не ответил. В наступившей тишине, пронизанной трелями сверчков, было слышно, как завелся мотор нашей амфибии.

— Пошла на погрузку, — предположил я. — Ну и влипли же мы с тобой!

— Надо добраться до штаба, — напомнил Пас.

Голод и нарастающий страх не оставили во мне сил на возражения. Мы обогнули холм и наткнулись на одинокое каменное здание с темными окнами. Над запертой дверью висела табличка с надписью “Аппаратный класс”. На крыльце пахло протухшим “рассолом” и белковым эластидом. Судя по наметенной у порога пыли, дверь не открывали недели две — там даже травинки выросли. Правее двери висел выгоревший на солнце пластмассовый щит с надписью “Доска почета”. На нем красовались три пожухлые фотографии — охотники в торпедном классе, охотники в аппаратном классе и охотники возле борта гравилета.

— Нечасто они здесь тренируются, — презрительно скривился я.

— С трудом представляю идиота, который стал бы по доброй воле тренироваться с жидкостным аппаратом, — фыркнул Пас.

— А на фига тогда быть охотником, если не ходить в глубину?

— Ты серьезно? Лично я предпочту мыть тарелки на камбузе, чем ощущать приросший к телу глубинный катетер.

— Странный ты. — Я взглянул на товарища и пожал плечами.

Он пропустил мое замечание мимо ушей.

За следующим холмом мы нашли штаб, о чем свидетельствовала табличка над бронированной дверью, но воспользоваться кнопкой вызова никто из нас не решился. Зато мне на глаза попался световой указатель с надписью “Камбуз”, и я услышал, как у Паса заурчало в животе.

— Может, командир там? — с надеждой спросил Пас.

— Там и “старики” могут оказаться. А Жаб скорее всего на погрузке.

— Камбуз уже закрыт, — задумчиво произнес Пас. — А хлеборез скорее всего такой же салага, как и мы. Ну кто из “стариков” согласится торчать на камбузе? Мы могли бы выпросить у него что-нибудь пожевать.

Такой довод показался мне резонным.

Глава 4 "РИПЛИ"

Камбуз оказался приземистым бараком с соответствующей надписью над дверью. Фонарь освещал только крыльцо. Пас ткнул в кнопку звонка, и почти сразу изнутри послышался низкий женский голос, помянувший барракуду. Потом донеслось гораздо отчетливей:

— Кого еще принесло, якорь вам в задницу? Со дна морского достанут, чтоб их десять раз в ил закопало!

— Женщина, — повернувшись ко мне, горячо шепнул Пас.

Мне хотелось сказать ему, что он идиот, но я только постучал костяшками пальцев себе по макушке. В этот момент пискнул замок, и дверь с мягким шипением уползла в сторону.

На пороге стояла женщина лет тридцати пяти, крепкая и стройная, словно по два часа в день проводила на спортивной площадке. На ней была синяя майка вместо рубашки и брюки, точно такие же, как у нас. Только большего размера — росту в незнакомке было полных метр девяносто. Ее грудь под майкой казалась отлитой из пластика, как мышцы капитана Максютина на скульптуре, а смоляные волосы были острижены коротко, по-мужски. На ногах у нее были спортивные туфли.

— Чего вас тут носит? — спросила незнакомка хорошо поставленным голосом, оглядывая нас с головы до ног.

Я ощутил себя рядом с ней ребенком возле пирамиды Хеопса. Меня подавлял не только и не столько ее рост, сколько бьющая через край жизненная энергия. Я заметил, что Пас ощупывает взглядом ее фигуру.

— Мы здесь проездом, — произнес он.

— И что? — незнакомка удивленно подняла брови.

— Есть хочется, — нехотя признался Пас.

В глазах женщины мелькнул озорной огонек. Она задержала взгляд на наших заправленных рубашках и шагнула в сторону, жестом пропуская в коридор. Там было сумрачно, почти темно — из четырех зарешеченных светильников горел только один, выхватывая из полутьмы стены, покрытые коричневым композитом, и бетонный пол со следами мясных потеков. Где-то еле слышно бубнило радио, рассказывая о новом транспортном коридоре между Индией и Австралией. В стене зияли боковые проемы без дверей, они уводили в совершенно темные помещения.

— Меня зовут Рипли, — сообщила работница камбуза. — В смысле Рита, но здесь все зовут меня Рипли. За рост. Я уже привыкла, так что можете не стесняться.

Прозвище показалось мне знакомым, но где именно я его слышал — вспомнить не мог. Решил спросить у Паса, когда представится такая возможность. По штатному расписанию наша новая знакомая скорее всего была коком, но применить это слово к женщине казалось диким. Я решил называть ее про себя кухаркой.

— С Огурцом приехали? — спросила она.

— Да, — кивнул я, сообразив, что Огурцом она называет Жаба.

— Прямо из учебки?

— Да.

— Голод, как я понимаю, хронический? — В ее глазах не угасал озорной огонек. — Ладно. Только услуга за услугу. Я вам соображу пожрать, а вы мне порубите говяжьи хвосты на суп и почистите лагун лука.

Я сглотнул. Получилось шумно, так что даже Пас на меня покосился.

— Мы не против, — сказал я.

— Только чур я чищу лук, — перебил Пас.

Это у нас в учебке был такой неписаный закон — кто успел сказать первым, тот и выиграл желаемое. Я безразлично пожал плечами и уточнил:

— Как их рубить?

— Первый раз, что ли? — усмехнулась Рипли. -Ну...

Рядом с ней я ощущал себя несколько ущербным, словно неумение рубить говяжьи хвосты являлось для мужчины чем-то зазорным.

— В этом нет ничего сложного, — заверила хозяйка

камбуза. — Пойдем, — она поднялась с кушетки и направилась в коридор.

Пас остался сидеть на стуле, терпеливо ожидая дальнейших распоряжений.

Рипли добралась до одной из боковых комнат и шагнула в темный проем, шлепнув ладонью по выключателю. Внутри вспыхнул свет. Переступив порог, я увидел деревянный пень, из которого торчал мясницкий топор, а с потолка свисали распиленные трупы коров и свиней. Запах в помещении стоял тяжелый, на бетонном полу виднелись потеки крови.

Я подумал, что люди не становятся вегетарианцами из-за того, что редко видят, как разделывают туши животных.

— Вот лагун с хвостами. — Кухарка выдвинула на середину комнаты огромную алюминиевую кастрюлю литров на сорок. Та была доверху наполнена окровавленными отростками, больше всего похожими на длинные крысиные пальцы, только фаланг на них было значительно больше. У меня мурашки по спине побежали. Рипли достала один такой “палец” из кастрюли, легко выдернула топор из плахи и четырьмя ловкими движениями разрубила хвост на пять одинаковых частей. — Вот так. — Она снова вогнала топор в дерево. — Куски такой длины удобно ложатся в лагун для варки. Обрубки складывай в пустой лагун. Только пальцы не обруби.

Она широким шагом покинула помещение, а я остался, с опаской оглядывая инструмент, которым мне предстояло заработать себе еду. Кстати, сама проблема зарабатывания хлеба насущного встала передо мной впервые — с детских лет еду мне выдавали. Сначала мама, затем раздатчики в учебке. Да и теперь предстоящая задача казалась мне не работой, а забавным приключением — эпизодическим, а поэтому любопытным.

Широкое лезвие топора тускло блестело, истертое многократной заточкой и частой рубкой. Рукоять выглядела удобно. Я взялся за нее двумя руками, но с первого раза выдернуть топор из дерева не удалось, так что пришлось напрячься и потянуть, упершись ногой в пень. Орудие наконец подалось и высвободилось. Я ощутил его чрезмерный, как мне показалось, вес и попробовал рубануть.

Управляться с широким лезвием оказалось труднее, чем ожидалось, — оно постоянно норовило ударить не туда. Пару раз я действительно чуть не рубанул по собственным пальцам, но выработанная за время тренировок реакция не позволила мне покалечиться.

— Вот барракуда! — ругнулся я вслух.

Первый хвост оказался изрублен скорее на холодец, чем на суп — так получилось. Я бросил нашинкованный хрящ на дно пустой кастрюли и взялся за второй. Но на пять частей порубить хвост не вышло и в этот раз. Точнее, по числу их было именно пять, но что касается размера, то он подчинялся некой сложной нелинейной зависимости. Стало ясно, что мне мешает не столько даже топор, сколько предостережение Рипли об отрубленных пальцах.

Музыкальная программа по радио кончилась, и начались новости. В училище это было время перед самым отбоем. Вспомнилось, как только вчера мы сонно рассаживались в кают-компании на двадцатиминутное прослушивание сводки происшедших в мире событий. Все-таки, как ни крути, вырваться из столь жесткого регламента — счастье.

Я вытер пот со лба и решил не придерживать хвост рукой, а наступить на него ногой. Рубануть по грубому штурмовому ботинку с вшитой титановой пластиной было не так страшно, как по пальцам. Уложив хвост на плаху, я придавил его ступней.

Размах, удар — хрясь! Результат меня удовлетворил. Я сделал еще три удара, после каждого рывком смещая подошву ботинка. Хвост оказался порублен почти идеально. Правда, после подобной обработки он выглядел несколько измочаленным — мощный протектор ботинка оказал на него воздействие, сравнимое с ударом отбивочного молотка. Но я решил, что это никак не отразится на качестве супа.

Довольный новым методом рубки, я взялся за работу с удвоенной энергией. По радио сообщили об успешной акции береговой охраны Бразилии по предотвращению незаконного сброса в океан радиоактивных отходов. Об охотниках, как обычно, ни слова, хотя без них такие операции попросту невозможны. Может, это и правильно. Не станешь же хвалить повара за то, что он каждый день варит суп. Вот об аварии на базе, случись такая, сообщат обязательно.

Когда я порубил почти все хвосты, в помещение заглянула Рипли.

— Барракуда! — прошипела она и выхватила топор у меня из рук.

Я испугался, не понимая, чем мог так ее разозлить. Казалось, она готова вогнать широкое лезвие прямо мне между глаз. Лицо кухарки выражало такое бешенство, что у меня проснулись защитные рефлексы — тело помимо воли приняло боевую стойку.

И тут же мне досталась мощная затрещина по уху. Черные точки завертелись перед глазами, и я едва не рухнул на пол.

— Хочешь еще? — зло прошипела Рипли, стиснув кулак на уровне моей груди.

В ее стойке не было ничего необычного — стандартная атакующая позиция с уроков рукопашного боя, но я сразу понял, что ни одного из ее ударов мне отразить не удастся. И дело было не в весовом преимуществе

Рипли, а именно в ее жизненной силе, которая бросилась мне в глаза с первого взгляда.

— Нет, — я отшатнулся и потер ухо. — Ты что?

— Это ты что?! — она коротко мотнула подбородком в сторону кастрюли с расплющенными обрубками.

— С ума сошел — топтать еду говнодавами? Ты хоть раз был голодным, барракуда тебя задери?

— Да постоянно... — вспомнил я учебку.

— Ты, наверное, даже не знаешь, что такое голодать неделю. Урод.

Рипли тяжело дышала, успокаиваясь после адреналинового шторма в крови. Опущенный топор подрагивал в ее руке. Мне стало стыдно. Я и впрямь ощутил себя уродом.

— Извини... — Мне с трудом удалось смириться с унижением.

— Да на кой мне твои извинения? Это же надо додуматься, мясо ногами топтать! Ты знаешь, как убивают коров, чтобы мы могли набивать ими свои желудки? Ты хоть раз видел живую корову, гладил ее по морде? Иисусу Христу до жертвы коровьего племени так же далеко, как этой комнате до дна Марианской впадины!

Висящие на крюках говяжьи туши покачивались страшными иллюстрациями ее слов.

— Я сама не вегетарианка, — закончила Рипли, — но надо хотя бы иметь уважение к тварям, которых мы жрем каждый день!

— Разве хвосты нельзя так сварить? — осторожно спросил я.

— Можно. Но я говорю не об этом, а об уважении. Она вогнала топор в деревянный пень. “Сумасшедшая”, — мелькнуло у меня в голове.

Из коридора донесся скрежет алюминия по бетону — видимо, Пас тащил кастрюлю с очищенным луком. Рипли выглянула за порог и сказала в полумрак:

— В угол поставь, не надрывайся. Здорово же тебя прихватило!

Я не понял, о чем она говорит, пока не вышел в коридор и не увидел Паса. Он шмыгал носом, тер глаза, а его веки и ноздри выглядели так, словно их натерли смесью красного перца с песком.

— Надо было нож водой сбрызнуть! — сочувственно вздохнула кухарка и, без труда подхватив наполненную кастрюлю, унесла ее в глубину темного помещения. — Иди сюда, промоешь лицо.

В комнате вспыхнул свет, и я увидел у стены большую чугунную ванну, до половины заполненную водой и очищенной картошкой. На полу, вокруг внушительной горы очистков, стояли шесть деревянных табуретов. Рипли открыла кран и поманила Паса.

— Давай, промывай. Только промывай, а не три руками.

Пас принялся умываться, все еще шмыгая носом. Было видно, что ему очень плохо. Пару раз в жизни мне тоже приходилось чистить лук, когда я помогал маме на кухне, и слезы из глаз текли, но мне бы и в голову не пришло, что можно довести себя до подобного состояния.

— Ну как? — спросила у него Рипли через пару минут.

— Нормально, — страдальческим голосом сообщил Пас.

— Вот и славно. Пошли, я вам там кое-что приготовила.

Мы выбрались в коридор следом за ней. По радио сообщили о новом транспортно-пассажирском коридоре из Австралии в Индию.

— Что у тебя с ухом? — подозрительно покосился на меня Пас, все еще шмыгая носом.

— Расчесал, — ляпнул я первое, что пришло в голову.

Идущая впереди кухарка никак не отреагировала на мою ложь, хотя явно все слышала. Мне даже представилась усмешечка на ее губах.

Из полутемного коридора мы свернули сначала в кухню, а затем в раздаточную, за которой находился небольшой, но очень уютный зал. Это ничем не напоминало камбуз учебки — здесь столы были квадратными, а не прямоугольными, каждый был накрыт скатертью, и возле каждого стояло по четыре стула, а не по восемь.

— Это что, “глубинка”? — шепотом спросил меня Пас.

— Кажется, да, — ответил я, хотя сам ни разу не видел камбуз для погружающегося состава.

Мне показалось странным, что на такой тихой, можно сказать, захолустной базе есть люди, уходящие в глубину. Словно в подтверждение моих сомнений вспомнился запах протухшего “рассола” возле аппаратного класса. Но если есть камбуз для глубинников, то должны быть и сами глубинники. А о глубинном пайке среди курсантов ходила масса легенд. Поговаривали, что в него входят не только шоколад, творог и сметана, но еще икра и красное вино.

— Вон за тот столик садитесь, — Рипли показала на места у окна, а сама направилась к раздаточному окошку.

Мы сели.

— Интересно, она охотник или наемный персонал? — еле слышно спросил я.

— Хрен ее знает, — Пас коротко пожал плечами.

Через минуту Рипли вернулась с подносом, на котором стоял наш ужин. Она принялась расставлять тарелки, а мы с Пасом рты раскрыли, разглядев заработанное изобилие. Там были остатки недоеденного за ужином салата из помидоров и огурцов, там были холодные закуски из красной рыбы, а на горячее оказалось настоящее картофельное пюре со шницелем. Я чуть слюной не подавился, глядя на неожиданную роскошь предложенного угощения.

— Это и есть глубинный паек? — сглотнув, спросил Пас.

— Остатки, — ответила Рипли. — Если хотите, могу принести творог с изюмом. Его здесь не очень охотно едят. Остается.

— Хотим! — хором ответили мы. Кухарка усмехнулась и ушла за творогом.

— По-твоему, катетер в спине не стоит такого питания? — поддел я Паса.

Он не ответил, и мы налегли на еду. В первые же секунды мои скулы заболели от перегрузки слюнных желез. Мир вокруг сколлапсировал до ограниченного пространства стола, а сам я превратился в один сплошной, непрерывно функционирующий пищеварительный аппарат. Моему эго было вежливо предложено отступить на второй план и не вмешиваться в физиологию поглощения пищи. Эго не возражало. Оно спокойно и тихо замерло, терпеливо ожидая сладостного состояния, которое непременно наступит вслед за полным и окончательным насыщением. Время также утратило свое значение, оно словно вообще перестало существовать — наличие четвертой координаты пространственно-временного континуума выражалось только в уменьшении количества еды в наших тарелках.

Я вывалился из вселенной со столь странными свойствами лишь после того, как услышал голос Жаба:

— Рипли, привет! Двое моих щенков случайно не у тебя?

— У меня, — ответила кухарка, и я окончательно

материализовался в своем родном мире. — Не слышишь, как у них за ушами трещит?

Жаб вышел из раздаточной и строго глянул на нас с Пасом. Рипли не спускала глаз с командира, сохраняя на губах ироническую усмешку.

— Ну что, задница ракушками в учебке не обросла? — спросила она у взводного.

— Хрена с два там задница чем-нибудь обрастет, — фыркнул Жаб. — Начальство так каждый день трахает, что ракушки от вибрации сами собой осыпаются. А вот твоя задница явно сделалась шире.

— Питаюсь хорошо, — вздохнула кухарка, — а трахать некому. Вот тело жирком и подернулось.

— Впервые слышу о том, что у тебя могут быть сексуальные проблемы.

Они рассмеялись и дружески обнялись. Вообще они вели себя так, словно мы с Пасом все еще оставались в параллельной вселенной.

— Значит, тебя окончательно списали на сушу? — после паузы спросил Жаб.

— У вас, мужиков, свои расклады.

— Кто возглавлял комиссию?

— Рапан, — зло ответила Рипли.

— Хрен старый. Сама как?

— Со спортплощадки не вылезаю, чтобы не скурвиться окончательно. Еще полгода — и как охотнику мне хана.

— Я не об этом.

— А... Забей. Слух полностью восстановился. Ну, джазовым музыкантом я уже, конечно, не буду, но со спины ко мне не подкрадешься. Куда ты сейчас?

— В Атлантику.

— Обратно на острова? Там ты точно ракушками порастешь.

— Не успею, — в глазах взводного появился мстительный огонек.

— Интересно, — кухарка вздернула брови. — С чего бы такая уверенность?

— Есть у меня для нее веские причины. Если морские боги помогут, перебазируюсь в Индийский океан.

— Не можешь забыть Поганку “М-8”?

— А ты?

— Стараюсь.

— А вот я не стараюсь. Не хочу, барракуда бы ее забрала.

— Может; она уже сдохла давно.

Рипли пожала плечами и устроилась за ближайшим столиком. Жаб сел напротив.

— Эти сами по себе не дохнут, — хмуро ответил он. — Их надо только уничтожать.

— Пока Поганка молчит, и хрен бы с ней.

— Вот поэтому баба и должна родить хотя бы одного ребенка, — кивнул Жаб. — Иначе понятие ответственности перед человечеством ей не объяснить.

Рипли нахмурилась и откинулась на спинку стула.

— Ишь, как загнул. Самому-то тебе на человечество насрать. У тебя крышу сорвало, вот и все. Думаешь, я не видела, как ты ночами ползал по карте Индийского океана? Поганка — это твоя идея фикс, ничего больше. Так что давай лучше сменим тему.

— Сама начала, — хмуро ответил Жаб. — Ты знаешь координаты нового Индо-Австралийского коридора?

— На кой они мне?

— А я вот поинтересовался. Дуга проходит через пересечение двадцать седьмой с девяностым.

Рипли промолчала. Я постеснялся взглянуть ей в лицо, но воцарившееся молчание было тягостным.

— У тебя еще осталось пожрать или мои все слупили? — чуть насмешливо спросил Жаб.

— Творог с изюмом будешь? — Интонации в голосе кухарки показались мне напряженными.

— Давай. Это все равно лучше консервов из сухого

пайка.

Рипли скрылась в раздаточной, а через минуту вынесла две большие тарелки с творогом. Одну она придвинула нам с Пасом, другую поставила перед Жабом. Тот наклонился, понюхал, взял ложку и принялся есть.

Мы с Пасом тоже решили забить оставшееся в желудках место.

— О чем это они говорили? — тихонько спросил у меня Пас.

— А я почем знаю? Может, они когда-то работали вместе. Хотя баба в глубинном составе — это нелепица какая-то.

— А с чего ты взял, что Жаб из глубинников? Этот вопрос поставил меня в тупик.

— Не знаю. Но он себя ведет, как боевой офицер. И голос. Я слышал, что у некоторых от “рассола” размягчаются связки.

Жаб с Рипли продолжали беседовать, но их слова тонули в перезвоне наших ложек. Лишь одну фразу Жаба мне удалось различить:

— Значит, не собираешься перебраться поближе к Индии?

Я прислушался.

— Плевать я хотела на Индию, — ответила Рипли. — Но я бы кому угодно отдалась за возможность снова ощутить над собой километр водяной толщи.

— Я не беру с женщин подобную плату, — фыркнул Жаб.

— Да куда уж тебе.

— Но я могу пристроить твою задницу в глубинный скафандр за другую услугу.

— Думаешь, удивил? — насмешливо спросила кухарка.

— Мне плевать на твое удивление. Но я специально проторчал два года в учебке, чтобы получить привилегии в наборе новой команды.

— Значит, ты приехал специально за мной? Лестно. Только я с тобой уже наработалась.

— Если откажешься, на всю жизнь останешься коком, состаришься и сдохнешь в одиночестве, — в голосе Жаба появились знакомые мне змеиные нотки.

Рипли молчала довольно долго.

— Значит, ты хочешь меня к себе? — уточнила она. — В команду сумасшедших придурков, охотящихся за призраком в глубине океана?

— А ты хочешь снова натянуть скафандр на начинающую жиреть задницу, — кивнул Жаб. — Мы можем друг другу помочь.

— Ты же не бог! — Я заметил, что в ее словах не прозвучало особой уверенности. — Решение врачебной комиссии отменить не просто.

— Я не бог, — спокойно кивнул Жаб. — Но зато у меня есть яйца. В общем, мы с Рапаном разберемся как самец с самцом. Он уже не в первый раз хватает меня за хвост, а я этого не люблю. Короче, если ты соглашаешься, то через несколько дней Рапану придется доказывать свою медицинскую компетентность в столице, а комиссию по твоему переосвидетельствованию возглавит Макамота. В Италии, например.

— Барракуда, — шепнула Рипли. — Ты действительно можешь это устроить?

— А на кой хрен мне в команде баба без права надевать глубинный скафандр? Надеюсь, твой катетер еще не отсох?

Пас доел творог, и мы разлили какао из чайника.

— Я согласна, — твердо сказала Рипли.

— Тогда завтра к десяти утра в штаб. Там поставишь подпись о своем согласии на моем рапорте и можешь загружать чемодан в “Ксению”.

— Барракуда... — Рипли покрутила пустой стакан на столе, и я краем глаза заметил, как дрожат ее пальцы. — Барракуда тебя дери, Огурец! Почему у тебя всегда получается, как ты хочешь?

— Боги помогают психам, — хмыкнул Жаб. — Ладно, спасибо за угощение. — Он встал из-за стола и обратился к нам: — Эй, охотники! Хватит набивать утробы. Дуйте на “Ксению”, она стоит сразу за штабом. Рекомендую ночевать в десантном отсеке, а не в кубрике со “стариками”. Вы мне завтра нужны в боеспособном состоянии. Все.

Он развернулся и скрылся за дверью раздаточной. Рипли осталась сидеть, медленно поворачивая стакан в пальцах. Было слышно, как вокруг лампы гудят комары.

— Вы тоже в команде? — не глядя на нас, спросила она.

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Жаб, в смысле Огурец, ничего об этом не говорил.

— У него мозги набекрень, — спокойно сообщила кухарка. — Все его затеи так или иначе заканчиваются бедой. И в то же время он всегда добивался намеченного. Кроме одного раза. Псих ненормальный.

“Кто бы говорил, — подумал я. — У самой с головой проблемы”.

Пас потянул меня за рукав.

— Пойдем, — сказал он. — Жаб терпеть не может, когда игнорируют его приказания.

Мы покинули столовую. Над базой нависло антрацитовое небо, усыпанное крошевом звезд. Хор сверчков не умолкал, от земли начало потягивать сыростью.

От бездонности и близости космического пространства у меня по спине пробежал холодок. Казалось, что в это небо можно упасть, если не приковать себя цепью к земле.

Пас шлепнул себя по щеке. Духота уже улеглась, позволив комарам выйти на извечную войну с человеческим родом.

Мы нашли амфибию в капонире за штабом и вскарабкались в отсек. Фонарь оказался погашен, так что нам пришлось устраиваться на ощупь. Через несколько минут мы благополучно разобрали рюкзаки, достали скатанные бушлаты и расстелили их на скамьях вдоль бортов. Таким образом получились две довольно жесткие койки, разделенные расстоянием чуть больше чем в пару шагов. Люк оставался открыт, в его квадратном проеме виднелись звезды, медленно плывущие, словно в фокусе телескопа.

Плотно набитый живот создавал некоторое неудобство, поэтому надежды на быстрый сон не было. Я лег на спину и устремил взгляд в бездну космического пространства. Можно было представить, что люк — это вовсе не люк, а иллюминатор космического корабля, а трели сверчков за бортом — свист каких-нибудь гравитационных преобразователей. Я ощутил себя астронавтом, межзвездным скитальцем, лежащим в коконе противоперегрузочной системы.

Рядом ворочался Пас.

— Как ты думаешь, — спросил я, — есть среди звезд какие-нибудь разумные чудики?

— Тебе мало истории с приводом Шерстюка? — фыркнул в темноте приятель.

— Это фигня. Никто ведь не доказал инопланетную природу его озарения. Мало ли что Шерстюк наплел о своем изобретении! Таких “контактеров”, черпающих информацию из Вселенной, и сейчас полно.

— Но привод работает, — не согласился Пас.

— Да хрен с ним, с приводом! Если бы Тесла написал в газете, что его электромагнитный привод надиктован прямо из космоса, ты бы тоже поверил? Я говорю не о каком-то абстрактном вселенском разуме, а о конкретных зеленых человечках.

— Обязательно зеленых?

— Да ну тебя! — я обиделся. — С тобой хрен помечтаешь.

Пас затих. Я уже собрался перевернуться на другой бок, но приятель окликнул меня:

— А ты не хочешь узнать, что Жаб погрузил на амфибию?

Меня словно оса ужалила — я вскочил на скамейке и уставился в темноту, слушая, как брезентовые петли покачиваются над головой.

— Барракуда! Конечно, хочу! Кажется, в “Ксюхах” нет грузового отсека, так что ящики могут быть только здесь. В корме есть люк для погрузки, скорее всего они там.

Я на ощупь пробрался в заднюю часть отсека, и вскоре мои пальцы уткнулись в гладкий пластик, пахнущий застарелой складской пылью.

— Есть! Какой-то ящик. И не один.

Почти сразу я нащупал еще два таких же, но попытка поднять хотя бы одну крышку окончилась неудачей.

— Заперты! — шепнул я.

— Вряд ли Жаб мог оставить их открытыми, — заметил Пас.

— Хватит умничать! Ползи сюда. Вскоре он задышал мне в затылок.

— Как ты думаешь, что в них? — спросил я.

— Почем мне знать?

По бокам к ящикам были приделаны металлические ручки для удобства погрузки. Я попробовал потянуть за одну из них, но груз оказался настолько тяжелым, что мне с трудом удалось его сдвинуть с места.

— Камнями набиты, — от усилия у меня свело живот.

— Вряд ли, — Пас явно не понял моего юмора. — Скорее металлом.

— Может, золото? –уже всерьез предположил я.

— Смеешься?

Мы попробовали простучать ящики, но из этого тоже ничего не вышло — при ударе они издавали равномерный глухой звук, словно до отказа были набиты самым обычным песком.

— Жаль, что свет выключен, — вздохнул Пас. -Да.

Так ничего и не выяснив, мы вернулись на свои скамьи. От ощущения сытости меня начало клонить в сон, веки отяжелели и постель показалась удобнее, чем поначалу. Прошло минут десять, я почти уснул, но из дремоты меня вывел голос товарища:

— Похоже, Рипли поедет с нами.

— Ну и что? — неохотно ответил я. — Какая разница, с кем уходить за горизонт?

— Мы уже за горизонтом.

— В смысле? — я удивился и чуть привстал, опираясь на локоть. — Мы ведь не прибыли на свою базу.

— Ну и что? Учебка осталась за горизонтом.

Эта мысль показалась мне странноватой, но, раз уж беседа возобновилась, я решил выяснить у Паса то, что хотел:

— Слушай, а что у кухарки за прозвище? Что-то знакомое, но я все мозги наизнанку вывернул, пытаясь припомнить.

— Фильм был такой. Старый, еще двумерный. Там отряд десантников высаживается на планете, с которой утеряна связь. А консультантом у них была баба почти под два метра ростом. Капитан Рипли.

— Точно! — этой подсказки мне хватило. — Там еще были твари зубастые, кислотой плевались.

— Нет, у них вместо крови была кислота, — поправил меня Пас.

— Да. Я давно смотрел. Здешняя Рипли на артистку из того фильма даже лицом похожа.

— Есть такое. Она тебе понравилась?

— Ты что, совсем чокнулся? — я постучал себя пальцем по лбу. — Она же старая!

— По-моему, ей лет тридцать пять.

— Этого мало?

— Зато тело какое! Я и у молодых не видел таких упругих.

— У тебя легкая форма геронтофилии.

— Чего?

— Это изврат такой, когда старух трахают.

— Она не старуха, — возразил Пас.

— Ладно, давай лучше спать, — предложил я.

Пас притих. Честно говоря, первый день за чертой горизонта я представлял себе чуть иначе. Более героически, что ли. Хотелось стоять на палубе корабля и смотреть в пенные волны, а мы весь вечер прятались от “стариков” . Ладно, по проселку в Атлантику не добраться, так что скоро будет и море, и волны. Надо лишь набраться терпения.

Вспомнив о “стариках”, я подумал о водителе. Рано или поздно нам с ним придется столкнуться, и это меня тревожило. Я перевернулся на бок, прислонившись лбом к остывающему металлу — смотреть на звезды уже надоело. Сквозь проем люка лились убаюкивающие трели сверчков, от брони пахло машинным маслом. Через какое-то время мочевой пузырь напомнил о себе смутным беспокойством, и я решил справить малую нужду, чтобы не бегать потом среди ночи. Пас посапывал в темноте.

Я осторожно соскользнул со скамьи и шагнул в люк, стараясь не греметь подошвами ботинок по лестнице. Ночная сырость сгустилась росой, заставила воздух впитать всю горечь степной травы. Где-то вдалеке жутковато кричала ласка. Было зябко. Я соскочил в пыль и решил не отходить далеко.

Сделав свое дело, я собрался возвратиться в амфибию, но мое внимание привлекли странные звуки. Ощущение создавалось такое, будто за ближайшим холмом кто-то ищет в траве упавшие деньги — оттуда доносилось невнятное бормотание, шорох, а иногда отчетливые ругательства. Если бы голос показался мне незнакомым, я бы тихонько вернулся в амфибию, поскольку встречаться среди ночи с обкуренным “стариком” у меня не было никакого желания. Но в голосе слышался характерный булькающий присвист.

Я замер, разрываясь между желанием ни во что не вмешиваться и отчаянным любопытством. В конце концов у меня не осталось сил сопротивляться, и я, наклонившись, чтобы не маячить на фоне неба, двинулся на звук. Шуршание доносилось с открытого пространства между двумя соседними холмами, это было совсем рядом, метрах в тридцати от меня. Пришлось применять правила маскировки — присесть в траву и двигаться на корточках, коротким приставным шагом. Это давало возможность приминать траву у самых корней, не издавая практически ни единого звука. Таким образом я обогнул холм и замер, разглядев впереди смутную тень нашего взводного.

Жаб ходил кругами и громко выговаривал непонятные цифры.

— От тысячи двухсот до девятисот, — доносился его сипловатый голос.

— Стоп. Восемь-сорок. От девятисот до семисот. Стоп. Девять-тридцать. Нет, барракуда его дери!

Жаб прекратил нарезать круги, уселся и поднял из травы странный предмет. Сначала я решил, что это эластичный коврик от спинки воздушного аппарата, но уже через секунду понял свою ошибку. Это была толстая тетрадь, не обычная, электронная, а с белыми страницами из бумаги. Жаб принялся ее перелистывать, то и дело нашептывая ругательства разной степени сложности.

— Перестраховщик хренов, — сказал он неизвестно в чей адрес.

— Пескарь. Девять-тридцать! Может, еще на ручках тебя покачать?

Он жирно замазал стилом строчку в тетради.

— Девять-десять. Все. Точка. Девять-десять, барракуда тебя дери!

Жаб бросил тетрадь в траву, резко встал и снова принялся ходить кругами. На этот раз его слова не долетали до меня так отчетливо. Через какое-то время он успокоился, снова сел и взял в руки тетрадь. Только теперь он не читал ее, а принялся быстро писать сам. При этом он ерзал, грыз кончик стила, как первоклашка на уроке чистописания, а потом вдруг ни с того ни с сего выдрал лист, скомкал и бросил в траву.

— Чересчур! — фыркнул Жаб и снова принялся водить стилом по бумаге.

Но едва следующий лист покрылся вязью темных строчек, его постигла та же участь — белый комок полетел в мою сторону, упав буквально в двух шагах от лица.

Сердце у меня забилось так, что я перестал слышать трели сверчков. Дикое любопытство вновь овладело мной, но теперь мне недостаточно было смотреть на непонятные страдания Жаба, я хотел завладеть трофеем, содержавшим, как мне казалось, некую страшную тайну. И до тайны этой было, в прямом смысле слова, рукой подать. Но тянуться к цели мне не позволял страх быть замеченным.

“Хоть бы ветерком его придвинуло чуть поближе!” — взмолился я.

Но это была пустая молитва. То ли боги не желали оказывать мне содействие, то ли ждали проявлений смелости от меня самого. И я решился — осторожно вжался в траву и схватил бумагу, обливаясь потом от страха. Обратный путь дался мне не легче — я пятился, боясь выставить зад слишком высоко, иначе Жаб меня точно увидел бы, несмотря на увлеченность своим занятием. Судороги боязни разоблачения оставили меня лишь за уступом холма. Я сел и перевел дух, все еще обливаясь холодным потом. Мне не терпелось взглянуть на бумагу, но инстинкт самосохранения настойчиво требовал немедленного отступления. В этот раз мне показалось разумным ему подчиниться. Зажав скомканный лист в кулаке, я пополз к амфибии сначала на четвереньках, потом на корточках, а потом рванул, словно с низкого старта на беговой дорожке. Лишь прислонившись спиной к броне “Ксении”, я ощутил себя в относительной безопасности.

Здесь уже никакой инстинкт не мог удержать меня от изучения трофея. Я бережно развернул листок и поднес его ближе к лицу, чтобы хоть что-нибудь различить в темноте. Бумага была испещрена группами цифр, все они располагались в три столбика, причем между собой столбцы почти не различались — при беглом осмотре я обнаружил лишь пару изменений в непонятной Жабовой арифметике. Больше всего записи напоминали какую-то бухгалтерию, в которой мне самому точно было не разобраться. Короче говоря, в этих писульках я понял только одно— при движении сверху вниз большие числа уменьшались, а маленькие, наоборот, увеличивались. Никакой другой логики я не заметил. Можно было разбудить Паса, но вряд ли он обрадовался бы ночному подъему. Я решил подождать до утра, сунул бумажку в карман и забрался в отсек.

Глава 5 "ИГРА В ЯЩИКИ"

Меня разбудило пение жаворонка и гудение насоса возле колодца. Я хотел было еще подремать, раз никто не орет над ухом “Подъем!” — но вскоре скамья подо мной начала казаться излишне твердой, а рука затекла в неудобной позе. Пришлось окончательно стряхнуть с себя остатки сна и распахнуть веки.

Сквозь открытый люк в отсек проникал золотистый свет утреннего солнца, яркие пылинки трепетали в воздухе, создавая в замкнутом пространстве ощущение объема и перспективы. Паса в амфибии не было, видимо, это он умывался возле колодца.

У погрузочного люка я сразу заметил три пластиковых ящика с ручками по бокам. Они притаились в тени, словно прятались от солнечного света, они занимали всю заднюю часть отсека и накрепко приковывали к себе внимание. Они были темно-зеленого цвета и ничем не отличались от стандартных контейнеров для боевой техники, а судя по идентификационным номерам на крышках, в них покоились сверхглубинные осветительные ракеты. Но я знал, что это вранье.

Насос возле колодца умолк, и вскоре в проеме люка показалась голова Паса. Лицо его было свежим и сияющим, на бритой макушке сверкали капли воды.

— Привет! — Он забрался в отсек, снял с шеи полотенце и сунул его в рюкзак вместе с мыльницей, тюбиком пасты и зубной щеткой. — Чего ты такой угрюмый?

— Где Жаб? — вместо ответа спросил я.

— Откуда я знаю? Он мне не докладывает. А что такое?

Я мотнул головой в сторону ящиков.

— Так это же “СГОРы”, ты что, номер не видишь? — удивился Пас.

— Никакие это не “СГОРы”.

— Это еще почему? — брови Паса взметнулись вверх от удивления.

— По кочану. Тебя хоть раз припахивали к погрузке на складе вооружений?

— Нет.

— А я там всякой всячины натаскался до срыва пуза. Ящик со “светлячками” “СГОР-3” вдвоем поднять проще простого, а ты пойди, попробуй, сдвинь этот с места.

Пас сел и облокотился спиной о броню.

— Это точно? — с легким недоверием спросил он.

— Я тебе говорю.

— Странно. — Пас потер лысину.

— Жаб не похож на простачка, которого ты мог бы с такой легкостью раскусить. Хотя уловка могла быть рассчитана не на нас. К примеру, если надо что-то важное протащить через Босфор, фокус вполне может сработать, поскольку таможенники в глубинной технике разбираются хуже, чем я в доилках, а открывать ящики они не будут. Сверят номера, и все.

Это я понимал не хуже его. Если таможенники что-то и знали о глубинной технике, так это то, что ящики с ней открываются только на соответствующей глубине. Эдакая защита от несанкционированного использования — простая и очень надежная.

— Но если содержимое подменили, значит, глубинные замки уже вскрыты! — внезапно осенило меня.

— Хочешь попробовать заглянуть внутрь? — судя по голосу Паса, идея ему не понравилась.

— Пока не очень, — честно признался я. — Если попадемся, Жаб разорвет нам задницы, как акула надувной плотик. Зато у меня есть кое-какая подсказка. Вещественная улика. Может, с ее помощью мы определим содержимое ящиков без вскрытия.

— Что за улика? — Пас с любопытством наклонился ко мне.

— А вот что! — Довольный произведенным эффектом, я достал из кармана свернутый листочек и помахал им у товарища перед носом. Бумага попала в солнечный луч и засияла белоснежным пятном.

— Где взял? — Пас выхватил лист у меня из рук.

— Тебе вкратце рассказать или с подробностями? Пас пожелал с подробностями, так что рассказ занял у меня пару минут

— Офигеть, — шепнул Пас, когда я закончил.

Мы сели на скамью и принялись разглядывать записи. Вскоре стало ясно, что разобраться в трех колонках цифр, неведомо чем связанных, совсем непросто.

— Может, это карточные долги? — осторожно предположил я.

— Что-то я не знаю игры, где записи ведутся в такой манере. В любом случае, кроме цифр, должны быть имена игроков.

— Пожалуй, — мне оставалось только почесать лысую макушку. Других соображений не было.

— Похоже на какой-то счет. Я их видел достаточно, у меня мать бухгалтер, — сообщил Пас неожиданный факт своей биографии. — Вот смотри. Большие цифры — это скорее всего код товара, а маленькие — цены на каждое наименование.

У меня не было причин ему не доверять, но все же кое-что в этой трактовке меня не удовлетворило.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, коды товара специально расположены в убывающем порядке, но почему цены устойчиво возрастают от верха к низу?

Пас задумчиво повертел бумагу в руке. Мы переглянулись, оба понимая, что зашли в тупик. Похоже, мой трофей оказался не годным для раскрытия тайны зеленых ящиков. Я попробовал представить, как бы почувствовал себя Буратино, если бы его золотой ключик не подошел к двери за холстом. Но сдаваться мне не хотелось.

— Погоди-ка, — покачал я головой. — Мне кажется, я знаю, чем занимается Жаб.

Пас пристально посмотрел на меня, не в силах скрыть любопытства.

— Наркотики, — зловеще прошептал я.

У колодца кто-то включил насос, и мы вздрогнули от неожиданности.

— С чего ты взял? — недоверчиво сощурился мой товарищ.

— На этой базе охотники курят. Ты сам видел. И именно здесь Жаб затеял погрузку. Почему не в другом месте? Или ты допускаешь подобное совпадение?

— Неужели трава может быть такой тяжеленной? Сомнительно, даже если она прессованная.

— Ты забыл про собак, — мне не терпелось похвастаться своей смекалкой. — Если везешь из Европы наркотики, надо избавиться от их запаха. Иначе собаки на таможне подадут знак, они специально натасканы. Скорее всего Жаб упаковал наркотик в глубинные боксы, какими доставляют грузы на донные базы.

— Барракуда! — покачал головой Пас. — Я мог бы и сам догадаться!

— Похоже, мы влипли. Если это дерьмо всплывет на таможне, одним Жабом дело не ограничится. Нам тоже завернут ласты, как соучастникам.

Возможно, я слишком сгустил краски. Зная трусоватость Паса, можно было обрисовать ситуацию помягче, а лучше вообще придержать язык. Но сказанного не вернуть — мой товарищ стремительно побледнел и плотнее сжал губы.

— Не дрейфь, — запоздало спохватился я.

— Все нормально, — с ледяным спокойствием ответил Пас. — Но нам надо думать, как из этого выпутываться.

— А чего тут думать? — пожал я плечами. — От нас ничего не зависит.

— Это всегда ложное ощущение, — в голосе Паса прозвучала нравоучительная нотка. — Человеческой воле подвластно гораздо больше, чем многие считают.

Таким заходом он меня здорово озадачил.

— Ну и? — пристально глянул я на него.

— Пока не знаю, — признался приятель. — Ты пойдешь умываться?

— Вода небось ледяная, — скривился я. — А что?

— Мы скоро поедем, наверное.

Мне пришлось привстать, чтобы увидеть солнце через открытый люк. Действительно, оказалось около десяти часов, именно к этому времени Жаб приказал Рипли явиться в штаб. У меня сердце забилось чаще — стало ясно, что вот-вот нам предстоит снова тронуться в путь, и на этот раз уже прямо в Атлантику. Такое ощущение бывает в поезде, когда тебя провожают родственники и уже сказаны все напутствия, а вагон никак не может тронуться с места. Сердце стучит и бьется: “Скорее, скорее!” — потому что ты уже там, в пути, а родственники все еще маячат за пыльным окном. Так было, когда пацаны, Леська и мама провожали меня в учебку. Я впервые должен был ехать куда-то с чужими, совершенно не знакомыми мне людьми, меня распирало от открывающихся возможностей и от ожидающих впереди приключений, а мама с друзьями все стояла и стояла на перроне, словно якорь, не дающий поезду тронуться. Я готов был отдать частицу собственной жизни, чтобы машинист поскорее привел состав в движение. Когда же под ногами наконец дрогнуло и перрон, медленно ускоряясь, пополз назад, я ощутил себя самым счастливым человеком на свете.

— И что я такого смешного сказал? — удивился Пас, видимо, разглядев улыбку у меня на губах.

— Ничего. Просто в океан хочется дико. И жрать.

— Жрать мне тоже охота, — признался приятель.

Я достал из рюкзака полотенце, мыло и зубную щетку, выбрался из амфибии и направился к колодцу. Там гудел насос, а под струей, бившей из крана, угрюмо умывался тот самый “старик”, которому я вчера отдал деньги. Заметив меня, он вытерся полотенцем и закинул его на шею. Стойка у него была впечатляющая — руки в боки, ноги расставлены, глаза навыкате.

— Ты чего тут ходишь? — без предисловий спросил он.

— Умыться хочу.

— Офигел совсем? Пескарь мокроносый!

На этот раз я решил не сдаваться. Просто из принципа. Видно было, что охотник имел надо мной все преимущества — и в массе, и в опыте, и в напористости, но стыд за вчерашнюю слабость так распалил меня, что я готов был оказаться избитым, попасть в санчасть, а не в океан, только бы потом не прокручивать в памяти позорную сцену безропотной сдачи денег. Мне хотелось отомстить за вчерашнее.

— На себя посмотри, гимантолоф, — пренебрежительно фыркнул я и сжал в кулаке футляр с зубной щеткой.

— Кто-кто? — опешил “старик”.

Такого слова он, похоже, не знал, видно, не силен был в биологии глубинных существ.

— Гимантолоф, — спокойно повторил я, выпучил глаза и похлопал ресницами.

После такого оставалось только драться. Сердце в моей груди застучало быстрее, разгоняя насыщенную адреналином кровь, волосы на руках вздыбились, а кожа похолодела и покрылась мурашками. В таком состоянии я мог сразиться с не очень большим кашалотом, правда, выиграл бы схватку все равно кашалот. С охотником исход драки был не таким предсказуемым, хотя, если честно, у меня было мало шансов выдержать напор “старика”. Но я не хотел проиграть морально. Никогда больше. Ни при каких обстоятельствах.

— Эй, Заяц! — раздался у меня за спиной незнакомый насмешливый голос. — Опять деньги с салаг трясешь?

У меня на глазах противник словно сдулся, поник и даже сделался ниже ростом. И глаза его показались мне не такими уж выпученными.

— А ну отвали от него, дебил! — повторил тот же голос.

Я не понял, кому предназначалась последняя фраза, мне или Зайцу. Продолжая сжимать в кулаке футляр со щеткой, я шагнул влево, чтобы в случае чего защитить спину кожухом колодезного насоса. Мне хотелось понять новую расстановку сил, но я опасался оглянуться даже на миг, чтобы не потерять Зайца из виду. Страх накатил на меня с новой силой, накрыл с головой.

— Не дрейфь, салага, — снова донеслось до меня. — Это же Заяц, дурачок местный. У него только вид грозный, а на самом деле его и воробей с ног собьет.

Я скосил глаза и разглядел троих незнакомых охотников, двое из которых были люди как люди, а третий поразил меня азиатской внешностью. Представителей этой расы на Земле осталось не более нескольких тысяч.

Азиат подошел к моему обидчику и отвесил ему размашистую затрещину. Заяц захныкал и шмыгнул носом.

— А ну, пшел, давай, давай! — прикрикнул на него узкоглазый. — Зачем салагу пугаешь?

Он развернул Зайца и подтолкнул в спину, а когда тот сделал шаг, пнул его под зад, оставив на штанах пыльный след от протектора. Заяц заверещал и зигзагами скрылся за ближайшим холмом. Охотники проводили его дружным хохотом.

— Перепугался? — спросил меня узкоглазый. — Зайца не надо бояться.

Я опустил взгляд и заметил у него на поясе тяжелый глубинный кинжал в черных пластмассовых ножнах. Остальные подступили почти вплотную ко мне. Один долговязый и тощий, а у другого, широкоплечего, да к тому же лысого, на щеке виднелся большой крабовидный шрам от ожога. У них не было ни полотенец, ни других принадлежностей для умывания, только тощий держал в руках коробку из пластокартона. Я решил, что они просто проходили мимо, когда я собрался сразиться с дурачком врукопашную. Мне снова стало стыдно.

— Заяц — это наш кочегар, — пояснил тощий и поставил коробку на кожух насоса. — У него крышу перекосило после одной разборки. В суматохе по “дедовщине” получил баночкой по голове.

Остальные рассмеялись, видимо, вспомнив подробности.

— Он у нас теперь почетный “дед”, — добавил лысый со шрамом. — Заслуженный.

— Вообще ты крут, салага, — одобрительно улыбнулся долговязый и похлопал меня по плечу. — А то приезжали сюда такие, что в штаны ссались, когда Заяц на них наезжал.

Я тоже улыбнулся, хотя чувствовал себя неловко, совершенно не представляя, чего можно ожидать от нечаянных избавителей. На мой взгляд, они вели себя вполне дружелюбно, но снижать бдительность мне не хотелось.

— Зовут тебя как? –поинтересовался узкоглазый.

— Рома, — несколько замявшись, ответил я. Впервые в жизни собственное имя показалось мне

каким-то мягким, не соответствующим серьезности выбранного пути. “Старики” удивленно переглянулись.

— А прозвище? — спросил широкоплечий со шрамом.

Этот вопрос поставил меня в тупик. В учебке у меня было прозвище, как и у всех, но оно мне не нравилось, поскольку было просто сокращением от фамилии. Да еще искаженным к тому же. Я надеялся, что оно навсегда останется за воротами училища, и вдруг такой вопрос. Но с ходу придумать себе новую кличку я не смог.

— Сова, — неохотно признался я.

— Почему? — удивился узкоглазый. — На сову не похож совсем. Видишь хорошо?

— Фамилия у меня Савельев.

— Похоже, быть Совой тебе не очень нравится? — сощурился долговязый. — Приедешь на базу, там назовут по-другому. Никто не носит прозвище, которым его наградили в училище. На базе кликуху дают по заслугам, и она же становится позывным, когда приходит время уходить в океан.

Это была первая информация об особенностях жизни за чертой горизонта. В учебке нам говорили о несении службы, вдалбливали устав и тренировали до изнеможения. Мы знали, с какими тварями нам придется столкнуться, как поступать в критических обстоятельствах, как отвечать начальству и как выполнять приказания. Но нам не у кого было узнать самое важное — как мы будем жить за чертой горизонта. Как обращаться со “стариками”, в какие отношения с ними можно вступать, а в какие опасно. На каких койках нам придется проводить ночи, какую еду нам предложат, будет ли у каждого отдельная тумбочка или придется делить одну на двоих. Не говоря уже о том, что никто из нас не имел ни малейшего понятия о распорядке, по которому живут боевые базы. Ну а уж о системе раздачи прозвищ нам тем более никто не рассказывал. И никто не говорил, что сами “старики” называют себя “дедами”.

— Кушать хочешь? — участливо спросил узкоглазый.

Этот вопрос окончательно сбил меня с толку. Все рассказы о коварстве и зверствах “дедов” в действительности могли оказаться досужими байками, как большая часть из того, о чем в полутьме после отбоя говорили курсанты на Языке Охотников. Но пока я не был в этом уверен. Береженого боги морей берегут.

— Вообще-то не отказался бы, — ответил я. Широкоплечий одобрительно кивнул и сказал долговязому:

— Давай, Куст, вываливай запасы. Надо поделиться с салагой, а то неизвестно, когда Огурец надумает устроить им кормежку. Заодно и сами перехватим.

— Давай, давай, — одобрительно закивал узкоглазый, — а то в животе совсем пусто.

Долговязый Куст достал из коробки консервы и хлеб. Узкоглазый принялся ловко открывать банки — податливая жесть скрежетала под натиском стали и волнисто корежилась по надрезу. Воздух наполнился запахом приправленного перцем паштета, шпротов и ветчины.

— Хорош, Чабан, — прервал узкоглазого Куст. — Порежь хлеб, а к банкам вернемся по мере необходимости.

Лысый заглянул в коробку и довольно сощурился.

— Доставай, доставай! — подбодрил Куст. Лысый мигом достал небольшую канистру из полупрозрачного пластика. В ней было литра три темно-красной, почти черной жидкости. Такого же цвета был кисель из черники у моей бабушки. Но содержимое канистры казалось слишком жидким для киселя. Широкоплечий отвинтил крышку и потянул носом у самого горлышка.

— Барракуда тебя дери, Краб! — рявкнул на него Куст. — Еще соплей туда напусти! Лучше бы кружку достал.

Он забрал у лысого крышку и снова ее закрутил.

От всех этих манипуляций, от запаха и вида еды у меня в желудке началась авральная подготовка — там что-то забурлило, зажурчало, как в наполняемых водой балластных цистернах. Только тише, конечно.

Чабан принялся мазать паштет на хлеб. Первый бутерброд достался Кусту, второй Крабу, а третий он соорудил для себя, после чего перехватил нож за лезвие и протянул мне.

— Намазывай. Там еще много осталось.

Цилиндрическая рукоять тяжело легла в мою ладонь, и мне пришлось шагнуть ближе к насосному кожуху, чтобы скрыть охвативший меня восторг. Конечно, мне и раньше приходилось держать глубинный нож, но одно дело ощущать его тяжесть под присмотром инструкторов, а совсем другое — когда никого из командиров поблизости нет. Примерно то же самое я ощутил, когда дедушка впервые разрешил мне заправить свою старенькую “Дрофу” на водородной станции. А ведь к тому времени я наездил уже километров пятьсот под его присмотром, но самостоятельно ощущать мощь мотора оказалось совсем другим удовольствием. Не ждать окрика за слишком резвое троганье с места, не слушать причитания о стучащих амортизаторах, не смотреть на спидометр и держать руль одной рукой.

Так и с этим ножом. К тому же он совершенно не походил на пособие для обучения — на гарде виднелись зазубрины, клинок был чуть выщерблен, словно им рубили каленую проволоку, а пластиковый оклад рукояти изобиловал сколами. Видимо, нож часто пытались метать, но не всегда попадали острием в цель. В учебке такое использование глубинного инструмента было немыслимым, здесь же, судя по всему, оказалось нормой.

Намазывая паштет на хлеб, я остро ощутил освобождение от оков постоянного надзора, под которым мы находились в училище. Вот она, свобода, барракуда дери! Шататься по территории базы с ножом на поясе!

Пока я создавал бутерброд, стараясь за один заход использовать как можно больше продуктов, у меня за спиной слышался скрип свинчиваемой крышки и характерное бульканье.

— Хорош копаться, салага! — окликнул меня Куст. — Давай-ка к снаряду.

Мне пришлось обернуться и взять протянутую Крабом кружку. Она была почти доверху наполнена жидкостью из канистры. До меня вдруг дошло, что это вино, хотя мысль о возможности расфасовки столь дорогого напитка в дешевую тару привела меня в замешательство. Оставалось лишь принять версию из ночных баек — ходили слухи о вине, входящем в глубинный паек.

Я вдохнул поистине божественный аромат и, сделав небольшой глоток, хотел передать кружку по кругу, но Куст лишь усмехнулся.

— Пей все. Здесь еще три литра. На всех хватит. Не сказать, чтобы это вино было особенно вкусным.

За год до моего отъезда в учебку Ритка стянула со свадьбы брата бутылку привезенного из Европы “Порто”. Мы с Леськой, Лукичом и Милкой целый вечер смаковали вино наперстками, нюхали с видом знатоков и щелкали языками. Потом напились и хохотали, как сумасшедшие. Кажется, в тот вечер Милка Лукича и соблазнила, по крайней мере, они довольно долго пропадали в стороне от поляны, и Леся только посмеивалась по этому поводу.

Вино в кружке было довольно кислым и терпким, я с трудом выпил его до дна.

— Зачем морщишься? — покачал головой Чабан. — Люди старались, делали.

Краб хохотнул и шлепнул его по плечу, затем забрал у меня кружку, снова наполнил ее до краев и выпил в несколько гулких глотков. Я взял бутерброд, впился зубами в его слоистую конструкцию и с наслаждением начал жевать.

— По кайфу? — спросил Куст, забирая у меня нож. Я кивнул.

Вино показалось мне слабым, бутерброд кончился быстрее, чем хотелось, и я не знал, можно ли намазать еще. Куст отдал нож Чабану, тот вытер его о хлебный мякиш и сунул в ножны.

— На, — Краб снова передал мне полную кружку. — Тебя в салаги еще не принимали?

— Как это? — удивился я.

Куст хмыкнул и покачал головой.

— Чему вас в учебке учат? — пожал он плечами.

— По жопе ремнем получал? — пояснил Чабан.

— Нет.

Мое сердце забилось чаще, тревожное ощущение возникло в груди.

“Зря я с ними связался, — мелькнуло у меня в голове. — Надо было послушаться Жаба и не вылезать из амфибии. Все из-за Паса, чистюли. На фиг я поперся к колодцу?”

— На базу приедешь, получишь сполна, — со вкусом сообщил Куст. — По полной программе.

Меня чуть отпустило — стало ясно, что прямо сейчас бить не будут. Чтобы окончательно успокоиться, я залпом выпил вино до дна. По горлу прокатилась волна кислого тепла, в голове начало проясняться, и внезапный приступ тревоги показался мне смехотворным. Место открытое, утро, домик посыльного неподалеку, да и до штаба рукой подать.

Чабан вынул нож и передал мне.

— Кушай еще, поправляйся, — с ухмылочкой сказал он.

Я принялся намазывать второй бутерброд.

— Слушай! — окликнул меня Краб. — Захвати и нам по бутербродику!

Мне пришлось сделать еще три бутерброда, причем постараться, чтобы они получились не хуже, чем у меня. Двигал мной не страх, а чувство приличия, не позволяющее объедать хозяев провизии. Охотники дождались принесенных мной бутербродов и благодарно кивнули, принимая еду. Честно говоря, мне польстило, что они обращаются со мной почти на равных.

— Вот барракуда! — нахмурился Куст. — Хоть бы кто-нибудь догадался вино прихватить! Сова, ты бы притащил “дедушкам” канистру, пока не уселся.

Потом мне еще несколько раз пришлось сбегать туда и обратно, перетаскивая банки, хлеб, коробку с едой. С каждым рейсом во мне усиливалось ощущение припаханности, но в столь доброжелательной атмосфере мой отказ выглядел бы идиотским поступком. Вот если бы они меня прямо погнали, мол, давай, салага, обслужи “стариков”, тогда бы я их послал подальше, несмотря на их численное превосходство.

Когда все было готово, Краб похлопал ладонью по траве рядом с собой.

— Садись, салага, а то совсем замотался. — Он сунул мне в руку полную кружку вина.

Это было то, что нужно для тела, распаренного беготней, и для разума, загруженного бесполезными размышлениями. Эта кружка пошла лучше двух первых — вино уже не казалось мне таким кислым, как раньше.

— Забить “косяк”? — спросил у Куста Чабан.

— Под жранину — пустое дело, — отмахнулся тот. Вино снова пошло по кругу.

— Салага! — Куст помахал ладонью перед моими глазами. — Не спать, замерзнешь!

Я механически взял кружку и выпил. Несколько капель потекли по подбородку за ворот рубашки. Где-то на границе сознания мелькнула мысль о том, что лучше больше не пить. Пришлось помотать головой и взять себя в руки. С неожиданной легкостью туман отступил, и голова осталась совершенно ясной. Я вновь ощутил дуновение ветра, мягкость травы и звуки окружающего пространства. Ими дирижировал жаворонок — все вокруг так или иначе подчинялось ритмике его песни.

Уже без стеснения я намазал еще один бутерброд. Чабан мурлыкал песню на незнакомом мне языке и пожевывал травинку, Краб вытягивал за хвостик шпроты из банки и лениво отправлял в рот.

— Зря ты не хочешь в салаги прописываться, — с набитым ртом обратился он ко мне. — По правилам каждый “дед” должен ударить тебя по заднице один раз. На базе все равно пропишут, но там “дедов” больше. Пару дней даже жрать стоя будешь.

— А если я вообще не хочу прописываться? — осторожно попробовал я вытянуть дополнительную информацию.

— Никто не заставит, — лениво ответил Чабан. — Но если не будешь салагой, то и “дедом” не станешь. Свои же потом заклюют.

Пас меня бы не заклевал, это точно, но я не был уверен насчет других одногодков, которые, подобно нам, могут оказаться на той же базе. Окажись там, к примеру, Влад, он бы соблюдал все законы, установленные “дедами”, потому что наверняка захотел бы стать “стариком”.

— А как на базе узнают, что меня здесь прописали? Куст так рассмеялся, что пролил из кружки вино.

— Ну ты даешь, салага! — помотал он головой. — У тебя же язык есть. Скажешь, что тебя прописали Куст, Краб и Чабан.

— И мне что, поверят?

— А как по-твоему? Ведь охотники не служат всю жизнь на одной базе, они время от времени переезжают, так что не дрейфь, есть способы узнать обо всех накопленных тобой грехах и бонусах.

— Точно, — с улыбкой добавил Краб. — У нас тут был салага по прозвищу Говнодав. Мыться не любил, падла, как его ни учили. Когда он переехал на другую базу, думал избавиться от позорной кликухи, но у него не вышло.

— Да ладно, — недоверчиво протянул я. — Неужели охотники все обо всех знают?

— Охотников не так много, как ты думаешь, — сказал Куст. — Слухи ходят вместе с письмами и людьми с базы на базу, так что на этот счет можешь не грузиться.

— Ну что, будешь жопу подставлять, а? — приподнялся на локте Чабан.

— Действительно, Куст, — нахмурился Краб, — что-то мы долго с ним разговариваем. Вина налили, а он ломается, словно целка.

— Остыньте, — остановил их Куст. — У салаги задница не распечатана, а вы напираете, как приливная волна. Дайте человеку подумать. Может, у него с арифметикой туго.

От такого напора у меня душа ушла в пятки.

— У тебя с арифметикой туго, да? — подлил масла в огонь Чабан.

— Нет, — я шумно сглотнул слюну.

— Ну так снимай штаны, да? Есть разница, три раза получить или пятнадцать?

Разница, конечно, была, но мне бы хотелось вообще избежать экзекуции. У меня даже мелькнула мысль вскочить и убежать, но бежать было некуда. Ну, от этих еще смыться можно, тут до амфибии рукой подать. А потом что?

Я уже готов был дать согласие, но смелости все же не хватало. Прошло минуты три, Краб достал из коробки батон хлеба, забрал у меня нож и открыл еще четыре банки паштета. Мне уже ничего не хотелось, после невеселых раздумий аппетит поубавился. Куст молчал, Чабан задумчиво ковырял в зубах травинкой. Краб сделал три бутерброда и протянул один мне.

— Спасибо, — помотал я головой.

— Слушай, Куст! — возмутился Краб. — Ты когда-нибудь видел такого борзого салагу? Прописываться он не хочет, продуктами брезгует! Мне что, выкидывать открытый паштет?

— Но я не просил его открывать! — теперь мне сделалось по-настоящему страшно.

— Ладно, салага, — Куст ласково похлопал меня по плечу. — Ты действительно, борзей, да знай меру. Кушай паштет, для тебя ведь открывали. Вина выпей, легче пойдет.

Я понял, что надо тянуть время. Придет Жаб и разгонит их, как щенков. Уж в его превосходстве я нисколько не сомневался.

— Открою-ка я еще пару баночек, — почесал в затылке Краб.

“Открывай, открывай, — мстительно подумал я. — Сам же и будешь давиться своим паштетом”.

У меня словно открылся второй желудок — бутерброд пошел значительно легче. Видимо, тренированный организм перешел в боевой режим. Правильно — это был настоящий бой, но не столько физический, сколько моральный.

— Вот барракуда! — вскрикнул Краб, отбросил не до конца открытую банку и присосался губами к пальцу на правой руке.

— Что такое? — недовольно глянул в его сторону Куст. — Банку открыть не можешь, чтоб не порезаться?

— Да иди ты! Сам вчера Пню ящик на ногу уронил!

— Тоже мне, сравнил бак с баллоном! Одно дело ножиком жесть всковырнуть, а другое — вшестером затянуть три ящика с гадостью в погрузочный люк.

— Плохому пловцу все время глубины не хватает, — съязвил Краб.

Я напрягся, прислушиваясь, — очень хорошо, что кружка с оставшимися глотками вина закрывала мое лицо. Слово “гадость” в подобном контексте ни о чем мне не говорило, но ясно было, что речь идет о содержимом ящиков, лежащих в отсеке “Ксении”. Какая-никакая, а это была зацепка.

“А ведь я победил! — мелькнуло у меня в голове. — „Деды“ ничего не добьются, а я уже получил то, что надо”.

Чабан уставился на меня цепким взглядом. На миг мне представилось, что это не взгляд, а два скрещенных глубинных ножа ударили меня в лоб.

— Почему такой веселый? — подозрительно спросил он.

— Радуюсь, что появилась возможность покушать всласть, — сказал я.

— Умный, да? Вы на него посмотрите!

— Ну и что такого смешного случилось? — покосился на меня Куст.

— Вот урод! — неожиданно вспылил Краб. — Он что, надо мной прикалывается?

— И не думал! — поспешил я ответить, чувствуя, как душа уходит в пятки.

Честно говоря, такого поворота событий я ожидал меньше всего. Никогда не думал, что легкая улыбка может вызвать такую бурю негодования. Краб наклонился ко мне и ухватил за ворот рубашки. От неожиданности я выронил бутерброд.

— Он еще продуктами швыряется! — заорал Краб.

— Отпусти его, Краб! — очень спокойно попросил Куст.

Я удивился хватке Краба — вроде обычные пальцы, а держали подобно стальным тискам.

— Отпусти, говорю! — с нажимом повторил Куст. Хватка ослабла, и я отшатнулся назад, еле удержав

равновесие.

“Напился, — подумал я. — Хотя с четырех полных кружек не мудрено”.

— Он сейчас бутерброд поднимет и съест, — широко улыбаясь, прошипел Куст.

Понятно было, что это приказ, но я не спешил его выполнять. Мало того, мной овладела идея постоять за себя. В общем-то, это было чистым безумием — пробовать драться одному против трех охотников, но в той позиции, в которой я находился, теоретически можно было вообще избежать драки.

А дело было в том, что совсем рядом, рукоятью ко мне, лежал нож. Вот только духу у меня не хватало схватить предложенную случаем рукоять. Больше всего я боялся, что, взяв кинжал, я вынужден буду пустить его в ход. Мне хотелось просто попугать “стариков” — не станут же они лезть на стальное лезвие!

— Ты ведь скушаешь свой кусочек, правда? — ласково ворковал Куст. — Не станешь огорчать “дедушек”?

Я потянулся к хлебу, лежащему в пыльной траве. Нож лежал от него всего сантиметрах в двадцати, не больше, и мне предстояло решить, к чему протянуть руку. Секунда растянулась, и я представил, как Куст замахивается на меня кулаком, затем вспомнил, как Колян Соболев бил меня в школе кедами по лицу. Иногда мне хотелось Коляна убить, один раз я даже всерьез вознамерился это сделать, когда он вскарабкался на подоконник и пускал бумажные самолетики из окна пятого этажа. Хорошо, что его отца повысили в должности и перевели в центр губернии — если бы Колян остался в нашей школе еще на год, я бы привел свой приговор в исполнение.

Нет, снова получать по лицу я не хотел. Для меня это был настоящий момент истины, вспышка озарения.

“Никогда больше! — мысленно шепнул я, хватая нож. — Никто и никогда больше не ударит меня по лицу!”

— Ты что, очумел? .— Краб отшатнулся от меня и удивленно поднял брови.

Лезвие в моих руках не дрогнуло, отражая ослепительный солнечный свет. Смуглый Чабан побледнел — по его лицу это было видно особенно явственно. Лишь Куст остался недвижим, хотя к сверкающему лезвию был ближе всего.

— Решил еще баночку паштета открыть? — криво усмехнулся он и посмотрел мне в глаза.

Это было похоже на удар штурмовым ботинком — такая воля читалась у него в глазах. Это был взгляд человека, который уже повидал смерть других, причем некоторых она явно настигла от его рук. Еще в этом взгляде сквозило полное равнодушие к собственной смерти, даже, казалось, ее ожидание. Он словно распял меня и препарировал — как лягушку. Нож задрожал у меня в руках, щербатое лезвие затрепетало на солнце, отбрасывая на лица сеть причудливых бликов.

— Дай сюда! — Куст железной хваткой стиснул мое запястье и выдернул нож из онемевших пальцев. — И где только делают таких придурков?

Я ждал удара, но удара все не было. Одной рукой Куст продолжал держать меня, а другой лениво отбросил нож к ногам Чабана. Тот взял его и засунул в ножны. Жаворонок продолжал кувыркаться в океане небес, казалось, его развеселило увиденное на земле.

Мне показалось, что удара не будет, что меня, салагу, простили по неопытности. Я облегченно выдохнул и тут же получил страшный пинок в ребра — думал, умру сразу, но каким-то чудом выжил, правда, на ногах устоять не смог. Такой боли мне чувствовать еще не приходилось — внутри меня словно взорвался черный шипастый шар, поразив осколками все внутренности одновременно. Дышать не было никакой возможности, тьма застилала глаза, лишь иногда в ней расцветали огромные алые пятна. Видимо, на какой-то миг я потерял сознание и полностью утратил всякую ориентацию, как во времени, так и в пространстве. Очнулся, задыхаясь в траве, словно выброшенная из океана рыба, попытался отползти куда-нибудь наугад, но снова получил по ребрам носком ботинка. Этот удар, по сравнению с первым, показался мне ударом беспомощного ребенка.

— Отойди от него, Чабан! — словно сквозь вату различил я голос Куста. — Сейчас он блевать начнет, забрызгаешься.

— Правда, пойдем, — нетерпеливо позвал Краб. — А то, не дай бог, придет Огурец, всем нам яйца повыдергивает.

Я расслышал шорох закрываемой коробки, плеск остатков вина в канистре и шелест удаляющихся шагов.

— А он нас не заложит? — уже издалека донесся голос Краба.

Куст что-то ему ответил, но я не расслышал. У меня в желудке начал расти тошнотворный ком, ищущий немедленного выхода наружу. Судороги боли еще продолжали метаться по нервам, мне не удалось сдержать рвотных позывов, и я упустил в траву все вино и все съеденные бутерброды. Было больно, было обидно, но главное даже не в этом, а в том, что я потерпел полное и окончательное поражение. Не столько даже физическое, сколько моральное — мне убедительно доказали, что я никто и звать меня никак. Одним словом — салага. Снова получилось кедами по лицу.

С огромным трудом мне удалось подняться на ноги и отойти на несколько шагов от отвратительной лужи. Зрение постепенно приходило в норму, но боль не отпускала, просто перешла из острой стадии в ноющую. Я был уверен, что так чувствуют себя люди, сбитые на дороге грузовиком. Это сравнение мне понравилось — оно подчеркивало тщетность любого сопротивления старшим по выслуге лет. Да, драться с Кустом было равносильно попытке остановить грузовик крестьянскими вилами. Что же говорить о попытке справиться с двумя-тремя “стариками”?

Мне уже не хотелось в Атлантику. И на океан я плевать хотел, и на ветер, смешанный с солеными брызгами. Мне хотелось содрать с себя темно-синюю форму и бежать через степь, шатаясь, до самого монорельса, забраться в поезд на полустанке и никогда больше не слышать о море.

Жаворонок умолк, видно, устал. Из-за ближайшего холма до меня донеслись голоса Жаба и Рипли.

— А ты мало пострадала от сидячей работы, — хрипло булькал наш взводный.

— Иди ты! — насмешливо отвечала кухарка. — Такая задница отросла, что скоро в скафандр не влезу.

— Теперь влезешь. Я тебе такую аэробику обеспечу, что пощады попросишь.

Они вот-вот должны были появиться в моем поле зрения, поэтому я, как мог, отряхнул форму и выпрямился, несмотря на ноющую боль под ребрами. Я боялся, что Жаб узнает о происшедшем и мне придется объяснять всю цепь моих дурацких поступков, приведших к столь позорному поражению. К тому же среди курсантов ходили страшные слухи о разоблаченных стукачах, как им в “рассол” добавляли немного спирта или ослабляли пружинку в воздушном автомате дыхания. Сделанного уже все равно не вернуть, а подвергаться дополнительной опасности не хотелось.

Самым лучшим выходом для меня было залезть в амфибию раньше, чем начальство покажется из-за холма. Пришлось поднажать, и я зигзагами, словно раненая селедка, преодолел расстояние до брони. Пас высунулся из люка и подал мне руку. Несмотря на стыд, я был ему благодарен, поскольку не уверен, смог бы сам забраться по лесенке. По всему было видно, что он наблюдал за моим позором через открытую амбразуру — уж очень участливо подставил мне плечо, помогая устроиться на скамье. Мне дико, невыразимо захотелось скрыть свое очевидное поражение за чем-нибудь очень весомым.

— Мне удалось разведать про ящики, — прохрипел я голосом раненого охотника из фильма “Дно”.

В голове у меня начинало шуметь. Возможно, это сказывались последствия удара, но скорее всего мозг был одурманен выпитым на жаре вином.

— Лучше помолчи, — покачал головой Пас. — Крепко же тебе досталось!

— Это все фигня по сравнению с глубиной океана. — Мне пришлось улыбнуться, той самой улыбкой, какой улыбаются на киноэкране чудом выжившие герои. — Зато я знаю, как называется содержимое ящиков.

Несмотря на явную озабоченность моим состоянием, Пас не смог сдержать любопытства.

— Как ты узнал? — с легким подозрением спросил он.

— “Старики” говорили об этом, пока пили вино.

На последнем слове я с трудом поборол новый приступ тошноты, но аура моего поражения начала угасать по мере того, как усиливалось любопытство Паса. Я вновь ощутил себя победителем, и мне стало намного легче.

— Ну так что там? — уже не в силах ждать дольше, спросил мой товарищ.

— “Старики” называли содержимое ящиков гадостью.

— И все? — удивился Пас.

Подобная реакция меня несколько остудила.

— Это хоть что-то, — неуверенно произнес я.

— Слишком мало. Гадостью они могли называть что угодно.

— Скорее всего наркотики.

— Это как раз вряд ли. Люди, употребляющие наркотики, любят их и не станут называть собачьими словами.

— Да ладно! — я с сомнением покачал головой. — Ведь называют же штурмовые ботинки говнодавами, а гарпунный карабин — елдометом.

— Ну... — Пас неуверенно пожал плечами. — Все же мне кажется, что там не наркотики.

— А что?

— Отходы. Либо химические, либо радиоактивные. Точно гадость.

Эти слова меня словно громом поразили. Мой взгляд невольно устремился в сторону погрузочного люка, где притаились загадочные вместилища “гадости”. Легкий озноб тронул кожу, словно внезапный порыв холодного ветра.

Я не успел ответить — лесенка загремела под подошвами ботинок, вынудив меня прикусить язык. Через пару секунд в люке показалась голова Рипли.

— Привет, салажье! — поздоровалась она. — Что-то вид у вас не слишком веселый. Будто не за горизонт уходите, а на каторгу.

Сама она светилась весельем — едва заметные морщинки в уголках глаз напоминали лучики солнца. Шумно выдохнув, она просунула в люк свой рюкзак, затем влезла следом. Вместо вчерашней легкомысленной майки на ней была форменная темно-синяя рубашка и брюки, но и эта одежда скорее подчеркивала, чем скрывала женственность нашей новой попутчицы. Честно говоря, и у меня дух немного перехватило, а Пас и вовсе сидел, будто его придавило компрессией.

Через пару мгновений я понял, что Рипли подогнала форму по своей фигуре. Она чуть приталила выправленную по-“стариковски” рубашку и ушила брюки настолько, что они с некоторым даже бесстыдством подчеркивали ее половые отличия. Упругая грудь под рубашкой трепетала при каждом движении, а закатанные по локоть рукава открывали сильные, но удивительно грациозные руки. Длинные ноги были обуты в стандартные штурмовые ботинки, но и здесь имелось расхождение с уставными нормами — шнуровка имела необычный рисунок, совсем не похожий на тот “крестик”, каким мы шнуровали свои говнодавы. Однако на ней эти “стариковские” штучки выглядели иначе, чем на других охотниках базы. На Рипли они смотрелись уместно, а тот же Краб или Чабан ходили в выправленных рубашках, как щенки в эполетах. Пожалуй, только Куст оставлял столь же серьезное впечатление. Я впервые поймал себя на понимании того, что “старик” “старику” рознь. Возможно, дело в опыте или в сроке службы, но Краб от бывшей кухарки отличался не меньше, чем я от него.

— Привет, “Ксюша”, — не скрывая эмоций, шепнула Рипли, прижавшись щекой к броне. — Я и не мечтала больше влезть в твои внутренности.

Мы с Пасом переглянулись. С моей точки зрения, столь откровенное поведение охотника, пусть даже женщины, выглядело дико. Она прошла вдоль борта, ведя по броне пальцами, затем устроилась на противоположной скамье и блаженно прищурилась.

— Чего оторопели? — улыбнулась она. — Сумасшедшую бабу не видели?

Я не нашелся с ответом, а Пас стыдливо опустил взгляд. Воздух содрогнулся от звука запустившегося мотора, механизм люка взвыл, закрывая крышку. Рипли закрыла глаза и стиснула кулаки. Мне почти физически передалось ее желание поскорее тронуться с места. Для нее этот рывок должен был стать точкой отсчета новых событий, как для меня отход поезда два года назад. Рипли страстно хотела навсегда покинуть захолустную базу, уйти за горизонт, подальше от камбуза, кастрюль и коровьих хвостов. В этом была ее слабость, поскольку любая страсть и любая слабость всегда ходят рука об руку. Амфибия натужно взревела, привстала на амортизаторах и рывком тронулась с места. Рипли устроилась рядом со мной и без стеснения прижалась ко мне плечом. Дрогнула — один раз, другой. Я понял, что она плачет.

— Вырвалась, вырвалась, вырвалась... — шептала Рипли, как заклинание.

Набегающий ветер срывал с ее глаз слезинки и бросал мне в лицо. Только через пару минут она успокоилась и вернулась к себе на скамью.

— Я с камбуза еды прихватила, — сообщила кухарка. — Наверняка Огурец и не подумал вас покормить.

Она развернула припасы и протянула нам два сандвича с жареным мясом. Третий взяла себе и с наслаждением откусила большой кусок. Такие куски откусывать неприлично, тем более женщине. Но в случае с Рипли это не отталкивало, а создавало особый стиль, поскольку в каждом ее движении сквозило нечто не очень приличное. Она была неприлично огромной, неприлично сильной, неприлично развязной в манерах и жестах. В конце концов, она была до неприличия сексуальной.

Я опустил глаза, чтобы не пялиться на ее грудь. Желание ощупать взглядом ее фигуру было чрезвычайно сильным, но вместе с тем казалось мне граничащим с извращением, поскольку Рипли по возрасту была приблизительно ровесницей моей матери. Чтобы отвлечься от этих мыслей, я сосредоточился на еде.

— Нравится? — поинтересовалась кухарка. Мы с Пасом дружно кивнули.

На лежащие у погрузочного люка ящики Рипли не обращала ни малейшего внимания, видимо, сбитая с толку номерами на крышках. А мне они все больше не давали покоя. Конечно, я мог бы в момент прохождения таможни просто сказать пару слов. Машину задержат и вызовут комиссию из ближайшего штаба. Жабу тогда конец. И Рипли конец, поскольку ее, ни о чем не подозревавшую, просто вернут на камбуз.

Мне вспомнилось, как она плакала, прижавшись Щекой к амбразуре.

“Выбралась, выбралась, выбралась”, — звучало у меня в голове.

Еще я попробовал представить, как она вернется на камбуз. Мне стало страшно. Обычно человеку приходится выбирать меньшее из двух зол, а тут я не мог выбрать, какое добро мне следует совершить — застучать Жаба или позволить Рипли уйти в глубину.

Никогда раньше от меня не зависела судьба других людей, теперь же от страха и неуверенности липкий пот выступил у меня на лбу. Видимо, Рипли заметила это.

— Укачало? — участливо спросила она.

Я кивнул. Не мог же я ей рассказать, почему меня так прихватило!

Рипли сочувственно улыбнулась.

— Расслабься, — посоветовала она. — И глотай слюну, будет легче. А вообще подожди-ка.

Рипли поднялась со скамьи и, несмотря на дикую качку, легко добралась до своего рюкзака. Порывшись там, она достала Т-образную стальную штуковину размером с ладонь и, легко ступая по скачущей броне пола, направилась к створкам заднего погрузочного люка. Перешагнув через ящики, Рипли сунула штуковину в отверстие для аварийного ключа и провернула ее. Механизм под броней звонко щелкнул. Рипли уселась на ящик, двумя ногами толкнула створки люка, и они легко распахнулись, заполнив отсек ревом мотора и горячим потоком свежего воздуха. Мне стало легче, хотя сердце продолжало немилосердно колотить в ребра.

Не выпуская брезентовую петлю из рук, я поднялся со скамьи.

— Ну же! — выкрикнула Рипли и протянула мне руку.

Перехватывая петли руками, я бросился к ящику и вцепился в него руками. Сидеть у распахнутого люка оказалось веселее, чем я ожидал. Удивительный коктейль из восторга от скорости и страха свалиться за борт опьянил меня до головокружения. Чувствовалось, что Рипли тоже испытывает нечто подобное.

— Только держись за ящик! — выкрикнула она. –

А то Огурец мне голову скрутит, если свалишься.

— Не свалюсь!

Словно в ответ амфибия оторвалась от земли, совершив головокружительный прыжок, от которого все предметы в отсеке зависли в воздухе секунды на полторы.

— Ух! — невольно выдохнул я. Рипли довольно сощурилась.

— К вам можно? — крикнул Пас со своего места.

— Конечно! — повернулась к нему она.

Мой приятель поднялся со скамьи и осторожно двинулся в нашу сторону, перехватывая висящие над головой брезентовые петли. Втроем мы долго сидели молча, поскольку не могли все время перекрикивать рев мотора. Степь позади неуловимо менялась — пыль посветлела, появились редкие деревья акации. Дорога круто свернула на юг, к морю, и я ахнул от открывшегося перед нашими взглядами пейзажа. Далеко на севере, укутанный маревом расстояния, высился город. Белоснежные нити и ленты зданий, удерживаемые приводом Шерстюка, росли из-за горизонта и тянулись к небу. Это было похоже на сказочный лес, сотканный из дымки и детских фантазий. Здания выглядели прозрачными, даже призрачными, казалось немыслимым, что этот дивный полумираж является творением рук человеческих.

Приглядевшись, я заметил, что на западе от нас город выползает из-за горизонта и тянется на юг, в сторону моря.

— Одесса? –догадался я.

Рипли кивнула. Амфибию снова тряхнуло, и я крепче ухватился за ящик.

— Ну и скорость! — то ли испуганно, то ли восхищенно сказал Пас.

Наконец решение насчет Рипли оформилось в моей голове. Ничего с океаном не станет от трех ящиков гадости, а вот вернуть глубинницу на камбуз — настоящее преступление. Так что будь я проклят, если сдам Жаба. Пусть сдохну в глубине от удушья, барракуда меня дери!

Я чуть не рассмеялся от овладевшей мной легкости. Правду говорят в таких случаях — будто камень свалился с души. Моя улыбка не ускользнула от Рипли.

— Полегчало? — спросила она.

— Еще как! — радостно выкрикнул я, стараясь перекричать рев мотора. — Мне уже давно не было так хорошо!

— Везет вам, салаги, — усмехнулась Рипли. — Все впервые. Завидую.

— Думаешь, есть чему? — я наклонился к ней, чтобы не орать во всю глотку.

— А то я себя не помню, — отмахнулась она и с усмешкой добавила: — Хотя иметь за спиной приличную выслугу тоже неплохо.

— Честно говоря, я бы с тобой поменялся.

— Ну и дурак, — фыркнула Рипли. — Все мое у тебя еще будет, а вот твоего у меня — уже нет.

Она перевела дух и добавила, с трудом перекрикивая шум:

— Правда, сейчас я себя тоже чувствую, будто заново родилась. Честно говоря, я была уверена, что проведу на камбузе оставшиеся до пенсии годы.

Вспомнилось, как она в шутку предлагала Жабу отдаться за возможность снова уйти в глубину. Может быть, и не в шутку. А ведь какой-нибудь подлец на моем месте мог бы запросто шантажировать Рипли своей осведомленностью о содержимом ящиков. Только вряд ли она пошла бы у него на поводу, тем более окажись он салагой, как я. Нашла бы способ стереть его в порошок и развеять по ветру.

— Зато теперь у тебя есть шанс не дожить до пенсии, — зачем-то ляпнул Пас.

Мне пришлось толкнуть его локтем, чтобы он еще чего-нибудь не сморозил.

— Даже у ассенизатора есть шанс утонуть в дерьме! — подмигнула Рипли. — Знаете главную поговорку всех охотников?

Пас покачал головой.

— Не бери тяжелого в руки, а дурного в голову — рассмеялась она.

Глава 6 "ПЕРВОЕ ПРАВИЛО ПОДВОДНОЙ ОХОТЫ"

Амфибия начала сбавлять ход. Я поднялся с ящика и, хватаясь за брезентовые петли, добрался до амбразуры. За ней уже виднелось море — по-настоящему голубое, местами сверкающее, словно пойманная в сети рыбешка. И ветер пах морем.

— Море! — Мне хотелось сообщить об увиденном своим спутникам. — Совсем рядом!

Они пересели ко мне на скамью. “Ксения” все больше сбавляла ход, приближаясь к выезду на перегруженную бетонку — личные автомобили с лодками на крышах и на прицепах двигались к морю подобно муравьиной цепочке. Водитель включил оглушительную боевую сирену, чтобы нам позволили выехать на шоссе. Влившись в поток, амфибия была вынуждена двигаться с общей скоростью, мотор перестал реветь и теперь рокотал на умеренных оборотах. Странно, но, пока стоял рев, мы его перекрикивали, а теперь, когда появилась возможность спокойно поговорить, каждый погрузился в собственные мысли.

Водитель снова врубил сирену и начал обгонять почти замерший общий поток. Через распахнутый погрузочный люк мы ловили любопытные взгляды пассажиров, сидящих в отставших машинах. В конце концов Рипли встала и захлопнула створки.

— Что там случилось? — встревожился Пас.

Рипли прильнула к амбразуре, стараясь разглядеть происходящее впереди.

— Пробка, — сообщила она. — И патрульные машины. Лет десять такого не видела. Похоже, дорожники перекрыли движение.

Тут же на небольшой высоте с турбинным воем пролетел гравилет с ярко-оранжевым брюхом. Согласно реестру, такую окраску имели машины муниципальных служб. Метрах в ста впереди по ходу движения размахивали жезлами люди в светло-серой форме дорожного патруля, чуть ближе путь перекрывали две патрульные машины и несколько раскладных турникетных секций. Возле них суетились раздосадованные водители — мужчины и женщины в шортах, гавайках, майках, панамах, а то и просто в плавках, размахивали руками, пытаясь добиться справедливости, а главное — проезда к морю. Патрульные оставались спокойными, словно сфинксы. Насколько я мог разглядеть, они вообще не реагировали на претензии отдыхающих.

Гравилет описал в небе широкую дугу и пошел на посадку, поднимая из степной травы клубы пыли.

Сы засмотрелись, и тот в отсек со щелчком динамика ворвался голос Жаба:

— Рипли!

— Да, — ответила бывшая кухарка.

— Тебя списали с каким уровнем допуска?

— С нулевым, — зло ответила Рипли. — Иначе я бы не сидела на камбузе.

— Не кипятись. С воздушкой ты ведь можешь нырять, а большего пока и не требуется.

— С воздушкой имеют право нырять даже клубные дайверы, — невесело вздохнула она.

— Мне не нужны клубные дайверы! — прошипел Жаб. — Мне нужна ты. Успокойся, после комиссии Макамоты восстановишь свой прежний допуск. А сейчас придется поработать в пирсовой зоне. Там сложилась внештатная ситуация, я связался с базой, но они не стали высылать своих. Решили не терять время, а припахать нас, раз уж мы здесь оказались.

Пас побледнел. Честно говоря, у меня от неожиданности тоже комок застрял в горле. Жаб отключился, и тут же снова взвыла сирена. “Ксения” сбавила ход до скорости пешехода, осторожно объезжая замершие на обочине машины. Мы с Пасом переглянулись. На нем лица не было — похоже, он не ожидал, что служба начнется так скоро и сразу с внештатной ситуации. Я же был по-настоящему рад. Если уж предстоит париться на спокойной базе в Атлантике, то хоть по дороге надо совершить нечто стоящее. Похоже, судьба милостиво подкинула мне такую возможность.

Нулевой допуск Рипли позволял работать только с воздушными аппаратами на глубинах до шестидесяти метров, а наш с Пасом, первый, давал возможность уходить в глубину до ста метров с аппаратами, использующими газово-кислородные смеси. Не бог весть какое преимущество, но мало ли что.

Патрульные раздвинули турникеты, пропуская амфибию. Миновав пост, водитель вновь набрал скорость, и мы понеслись в сторону моря. Скоро оно должно было стать для нас не местом беззаботного отдыха, как для всего сухопутного населения, а объектом охоты. В общем, мои детские мечты никогда еще не были так близки к исполнению. Мечты Рипли также должны были скоро исполниться, и мы с ней, объединенные этим радостным обстоятельством, не отрывались от амбразуры. Ветер врывался снаружи тугим теплым потоком, нес с собой запах моря и подвигов, а Пас тихонько сидел рядом, думая о чем-то своем. Похоже, он сдрейфил, но я не мог его за это винить.

Примерно через полчаса мы подъехали к городской окраине. Об этом говорили длинные тени небоскребов, пересекавшие наш путь по шоссе с запада на восток. До моря оставалось около километра — оно резало глаза своим блеском.

— Рипли! — прошуршал динамик голосом Жаба.

— Да.

— Я связался с мэром и выяснил подробности. Там в порту мина. По оценкам сухопутных, довольно взрослая, набравшая вес.

— Какой класс?

— Ты хочешь, чтобы я у сухопутных это узнал? Она всплыла в полумиле от берега, почти на границе пирсовой зоны.

— Тогда у кромки прибоя тормозни.

— Добро.

Через несколько минут водитель остановил броневик и заглушил двигатель. Рипли настежь распахнула створки погрузочного люка, выпрыгнула наружу и потянулась, распрямляя плечи и спину. Мы с Пасом осторожно выбрались следом.

Машина стояла у самой воды. Еле заметные волны с шелестом набегали на берег, в небе вскрикивали чайки — вечные морские охотники. Я присел на корточки и зачерпнул горсть песка. Теплые струйки посыпались между пальцев. Под подошвами штурмовых ботинок похрустывали ракушки. Одесса нависала над нами с запада, закрывая почти половину небесного свода, но солнце стояло еще высоко, поэтому полыхало выше самых высоких башен. Композитные стрелы пирсов убегали от берега в туманную даль, вдаваясь в море примерно на полтора километра. Еще дальше на фоне неба проступали силуэты гражданских судов, вставших на внешнем рейде по плану эвакуации. Бриз был пронизан запахом соли и йода.

Жаб спустился по лесенке и мягко, как старый опытный кот, спрыгнул на берег. В руках он держал офицерский боевой планшет, на экране которого виднелась цветная карта пирсовой зоны.

— Где мина? — Рипли прикрыла глаза ладонью от яркого солнца.

Взводный ткнул в карту.

— Муниципалы обнаружили ее здесь. Класс, конечно, определить не смогли, но прикидывают вес в двадцать тонн.

— Отожралась. — Рипли хмуро устремила взгляд к горизонту.

— Но сухопутные могли ошибиться, — Жаб пожал плечами. — Скорее всего у страха глаза велики, а на самом деле это восьмитонная “Томочка”. Здесь не так много планктона, чтобы набрать больший вес.

— Смотря за какое время и какой это класс. Но и “Томочки” хватит, чтобы сорвать с фундаментов всю прибрежную часть небоскребов. А дальше дома повалятся, как костяшки домино.

— Не обязательно. — Взводный с сомнением почесал пупырчатую макушку. — Все же мина — в километре от берега. Но рисковать не стоит. Поэтому с базы нам и дали команду все разведать как можно скорее.

— Ладно, — в глазах Рипли загорелся боевой огонек. — Разведаем.

— Салаги в твоем полном распоряжении, — добавил Жаб. — Официально назначаю тебя командиром отделения. В нем эти двое и мой водитель, но его напрягать не советую.

— Перебьюсь. Так, салаги, быстренько на броню! Меня не пришлось упрашивать. Схватившись за скобы, я забрался на крышу амфибии быстрее, чем выполнял это упражнение на тренировках. Еще бы! Это было мое первое боевое задание — всамделишнее, не на учениях. Рипли вскарабкалась следом за мной, после нее на крышу поднялся Пас. Его лицо не выражало ни воодушевления, ни восторга. Пожалуй, ему действительно будет лучше на спокойной базе в Атлантике. Он выбрал место почище, сел на броню и брезгливо отряхнул брюки от приставших песчинок.

Рипли добралась до крыши командирской кабины и постучала в люк.

— Бинокль подай, — попросила она водителя, когда тот поднял крышку.

Видимо, эта просьба не оказала должного действия, потому что бывшей кухарке пришлось протиснуться в люк и самой вынуть из кабины огромный “УС-60” на штативе.

Здесь, почти на трехметровой высоте, ветер ощущался сильнее. Он свистел в скобах лестницы и запорах крышки командирского люка. Почти вся броня наверху состояла из закрытых крышками полостей. Наверное, как и в морских амфибиях, там хранились спасательные плавсредства, огнетушители, линеметы, шанцевый инструмент и другое необходимое снаряжение.

Запах моря наполнял мои легкие, сердце колотилось в предчувствии приключений, и я еле сдерживался, чтобы не зажмуриться от восторга. Рипли установила треногу бинокля на броне, присела на корточки и начала приводить устройство в рабочее положение. Зажужжал гироскоп, пискнули кнопки настройки. Мне тоже хотелось глянуть в окуляры, но теперь Рипли была моим командиром и мне не следовало обращаться к ней по пустякам. Особенно в боевой обстановке.

Хлопнула броневая дверь — это Жаб вернулся в кабину.

— Как там? — донесся его голос через отверстие открытого люка.

— Подожди, — отмахнулась Рипли. — Так, теперь нормально. Наблюдаю объект визуально. Картинка не очень. Вижу только верхнюю панцирную крышку, остальное ниже поверхности. А ну-ка, салага, как тебя...

— Рома, — поспешил ответить я.

— Как? — Рипли вытаращилась на меня.

— Сова, — пришлось поправиться.

— Зоркий, что ли?

— Нет, это сокращение от фамилии.

— Ну и мастаки же давать прозвища в учебке! Ладно, иди сюда. С каталогом Вершинского приходилось работать?

— Так точно!

— Тогда валяй. “УС-60” вам, конечно, вряд ли давали, но освоишься, он работает под той же операционкой, что и “БПН-24”. Твоя задача — опознать мину по каталогу Вершинского. Действуй.

— Есть! — отрапортовал я, довольный возложенной на меня ответственностью.

Я присел возле бинокля, а Рипли у края люка.

— Дай мне донную карту пирсовой зоны, — попросила она Жаба. — И, если возможно, запроси данные с сателлита.

Она взяла из рук Жаба планшет, а я приник к окулярам бинокля. При этом пришлось опустить машинку чуть ниже, под свой рост.

Пользоваться столь мощной оптикой мне до этого не приходилось — на учениях нам давали заглянуть лишь в двадцатичетырехкратный бинокль “БПН-24”.

Огромная мина лениво покачивалась в центре картинки, пойманная в светящуюся координатную сеть. От нее исходило такое же ощущение, как от рисунка с платформой в кабинете Жаба. Лежит, тварь, на воде, греется в лучах солнца и ждет, когда кто-нибудь из людей попадет в поле действия ее ультразвуковых сканеров.

Несколько секунд мне пришлось потратить на освоение малознакомых органов управления, но операционка действительно была привычной, и вскоре я уже начал очерчивать мину светящейся линией по всему контуру. Работа не из простых, поскольку хорошо виднелась только хитиновая макушка смертоносной громады, а сама она пряталась от меня в воде. Лишь с помощью лазерного сканера и подсказок каталога Вершинского, который предлагал мне известные контуры мин, я минут за пять выполнил поставленную задачу. Еще минута ушла у компьютера на сопоставление полученного контура с позициями Каталога.

— Это “Берта”, — сообщил я, считав данные с экрана бинокля. — Заряд тридцать тонн, общая масса сорок, искусственный интеллект фирмы “Майкрософт”, шестнадцатый уровень. Живая. Активная.

В ожидании дальнейших приказов я глянул на Рипли.

— Ни фига себе, — сказала она, отложив планшет.

Жаб высунулся из люка, как рак-отшельник из раковины.

— Умная тварь, — нахмурился он.

— Попотеем. — Рипли кивнула. — Но на кой дьявол потребовалось здесь сыпать икру океанского класса? Все равно что из елдомета камбалу колотить!

— Сволочи, — сквозь зубы процедил Жаб.

Я снова прильнул к окулярам и обомлел — мины в поле зрения теперь не было.

— Визуальный контакт с объектом потерян! — доложил я по форме, стараясь не выдать дрожь голоса.

— Тварь! — прошипел Жаб. — Почуяла неладное. Ты ее чем сканировал?

— Инфракрасным лазером, тем, что в бинокле, — доложил я.

— И зачем?

— Не рычи на него, — вступилась Рипли. — Мина из воды торчала одной макушкой, без сканера даже я не смогла бы определить ее класс. А соваться в воду, не зная броду, не в моих правилах.

— Ладно. Только бы она не взорвалась с перепугу.

— Это вряд ли. Слишком мощное устройство, чтоб взрываться от любого сканирования. Она просто решила отсидеться вблизи дна и смотала якорный жгутик. Жаль, что Куста с нами нет, он бы ее моментом вычислил.

Лично меня отсутствие Куста скорее радовало, чем огорчало.

— А сами не справимся? — поинтересовался Жаб.

— Риск большой, — качнула головой Рипли.

— Есть причины для беспокойства?

— Не знаю. Предчувствие у меня нехорошее. Здесь сложная пирсовая зона, есть расщелина с глубиной больше шестидесяти метров. Думаю, мина там и прячется, иначе бы ее давно засекли, а я без допуска соваться туда не стану. Спишут ведь на фиг за нарушение инструкций. Или ты думаешь послать своих салаг? Пока не поздно, вызывай Куста с Крабом, лучших саперов на всем побережье не отыскать.

Жаб задумчиво потер затылок.

— Давай сами попробуем, а? — В его голосе мелькнули заискивающие нотки. — Может, она не в расщелине.

— Тебе что, славы на старости лет захотелось? — насмешливо спросила Рипли.

— При чем тут слава, барракуда тебя дери? Я хочу застолбить за нашей командой репутацию самых крутых спецов. А ты Куста вспомнила.

— Он действительно круче.

— Ну и что? У нас с тобой договор, не забывай. Я тебе глубинный допуск, а ты мне свою помощь. Это честно.

— До чего же ты все-таки сумасшедший! Только не вздумай ее сканировать ультразвуком!

— Нашла кого учить! Просто послушаю в пассивном режиме. Там поглядим.

От любого сканирования такая взрослая мина действительно не взорвется. Но если попытаться ее обезвредить, тогда она рванет, подняв в небеса столб воды и распространяя вокруг себя ударную волну такой силы, что опорные балки пирсов завяжутся узлом. Ведь начинка у нее не тротиловая, а из собственного жира в смеси с азотной кислотой из специальных желез. Фактически нитроглицерин. Нам в учебке показывали фотографии с мест таких взрывов. Но то были восьмитонные “Томочки”, а “Берта” в три раза мощнее.

Наконец из люка показалась голова Жаба.

— Затаилась, барракуда ее дери! — хмуро произнес он.

Рипли убрала глаза от бинокля.

— Не засек? — спокойно спросила она.

— Нет. Тихо так, словно в этих водах никаких мин не было со времен динозавров.

— Вызывай Куста. И чем скорее, тем лучше. Если мина рванет, тебе не удастся нацепить нам медали крутых спецов, а с его помощью мы будем упомянуты в числе участников мастерски проведенной операции. Ты ведь хотел моей помощи? Так вот, этот совет — моя помощь. Серьезно. Я понимаю, что у тебя крепкие яйца, но отступление ради победы нужно применять куда чаще, чем вам, мужикам, кажется.

— Ладно. — Жаб стиснул зубы. — Должна же и от вас, баб, быть какая-то польза.

Он сполз в люк, и через секунду в небо выдвинулся метровый штырь ультракоротковолновой антенны.

— База, я Огурец, прошу связи! — раздался приглушенный броней голос Жаба.

Рация что-то невнятно прошипела в ответ.

— У нас тут сложилась нестандартная ситуация. Мина сложная, “Берта” океанского класса. Живая. Обнаружив луч сканера, смотала жгутик и ушла на дно. Пассивное сканирование результатов не дает.

Снова шипение рации.

— Да, — хрипловато подтвердил Жаб. — Нужны Куст и Краб. Буду оставаться на связи.

Он выбрался из люка и сел на броню, устремив взгляд к линии горизонта. Тень от бинокля у его ног напоминала неумело нарисованного осьминога.

— На базе тоже предчувствовали нечто подобное и заранее подготовили гравилет, — напряженно сообщил он. — Куст с Крабом уже загрузили в него свои приборы. Будут максимум через полчаса.

— Да не расстраивайся ты так. — Неожиданно для меня Рипли подсела к Жабу и обняла его за плечи. — Мы ведь не спецы по якорным минам, мы донники. Что смогут сделать Куст или Краб на глубине километра? Только обгадиться от испуга и колотиться в судорогах от чрезмерной компрессии. А мы с тобой спецы океанского класса. Так какой смысл совать нос в каждую дыру? Надо дать поработать и подмастерьям.

— Все равно нам нужен хороший акустик, — вздохнул Жаб. — Не хочу я Куста в команду, будь он неладен!

— Нам нужен хороший океанский акустик, — уточнила Рипли. — Хоть ему и не придется надевать глубинный скафандр, но в океане все иначе, нежели в море. Обучишь кого-нибудь из салаг.

— На это нужно время.

— А чего ты хотел? Быстро только рыбы икру мечут. — Рипли убрала руку с плеча Жаба и снова подсела к биноклю. — Кажется, мина успокоилась. Думает, если никто не сканирует, значит, отстали.

— Может, всплывет? — Жаб отвернулся от моря и посмотрел на нас.

— Это мало что изменит. Все равно она к себе не подпустит, пока ей не запудрить мозги. Что в глубине, что на поверхности. Это в океане мы привыкли подобные цели уничтожать турбинными ракетами, а здесь в двух шагах береговая черта. Здесь нужны саперы, а не снайперы.

Взводный вздохнул, но промолчал.

Я заметил, что Пас насторожился. У меня создалось такое ощущение, будто он к чему-то прислушивается, хотя ничего, кроме плеска волн и выкриков чаек, слышно не было.

— Кажется, гравилет, — осторожно произнес он.

Рипли и Жаб многозначительно посмотрели друг на друга.

— Может, ты еще и тип его скажешь? — Жаб не стал скрывать заинтересованности.

Пас на несколько мгновений задумался.

— Не легкий, но и не очень тяжелый. Четырехтурбинный. Может быть, “Силуэт-Астра”?

Жаб присвистнул и вновь вопросительно глянул на Рипли.

— Забавно! — Она вздернула брови. — А ну, свяжись с ними, узнай удаление.

Жаб соскользнул в люк и включил рацию.

— Куст, я Огурец. На связь. Рация прошипела в ответ.

— На каком вы удалении от базы? Снова шипение.

— Принял. Добро. Ждем.

Он выбрался на броню и сообщил:

— От нас они в двадцати километрах. Будут через десять минут.

Раньше я за Пасом подобных слуховых способностей не замечал.

— Ты что, действительно слышишь звук гравилета? — вырвалось у меня.

— Можно подумать, ты сам не слышишь. — Он лишь пожал плечами.

Жаб почесал пупырчатую макушку.

— Как твое прозвище, чистюля? — поинтересовался он.

— Курсанты прозвали Пасом. Сокращение от фамилии.

— Понятно. Будешь учиться на акустика?

— Если прикажете.

— Прикажу. — Жаб кивнул. — Еще как прикажу! Только дай до базы добраться.

— Но о глубине тогда можешь забыть, — добавила Рипли. — Всю службу будешь обеспечивать чужие подвиги.

Пас промолчал. Во мне крепло ощущение, что он врет, что не слышит он никакого гравилета и уж тем более не может определить его марку по звуку. Однако он ее все же назвал, и выглядело это довольно эффектно. Я твердо решил при первой же возможности расспросить у него об этом спектакле.

Только минут через пять я наконец расслышал свист турбин и почти сразу заметил в ярком небе едва заметную точку. Она приближалась, становилась четче, затем превратилась в темно-синее пятно, и вскоре по нему можно было легко определить модель машины. Это действительно оказался “Силуэт-Астра”. Гравилет снизился и с клекотом пролетел над нашими головами, обдав жаром и пылью соленых брызг. Затем завис над водой — видимо, пилот подыскивал подходящее место для посадки. Боковая дверь в корпусе уползла в сторону, в проеме показался Куст и помахал нам рукой. Жаб и Рипли ответили ему, мы же с Пасом воздержались от бурных проявлений радости. Пилот заставил машину вальсировать в воздухе, постепенно снижаясь, пока полозья не коснулись песка. Турбины взвыли последний раз и начали постепенно стихать, понижая звук с громкого визга до басовитого воя. Куст спрыгнул у самой воды, Краб передал ему изнутри два объемистых алюминиевых ящика, затем спустился следом.

— Не справляетесь? — Подойдя к амфибии, Куст усмехнулся. — Немудрено, когда команда на четверть состоит из работников камбуза и на половину из салаг. Мину, я полагаю, кто-то из них спугнул?

Я опустил глаза, и наши взгляды скрестились, подобно шпагам в фильмах про мушкетеров. Мне стоило огромного усилия выстоять под прицелом зрачков Куста, но, чем дольше я не сдавался, тем больше крепла во мне уверенность и тем менее острым становился взгляд “старика”. В конце концов я понял, что за усмешечкой он прячет страх. Боится, гад, что я застучал его Жабу. Я стиснул волю в кулак и выстоял.

Куст отвел глаза и поинтересовался, прикрывшись ладонью от солнца:

— Даст мне кто-нибудь карту пирсовой зоны?

Он поставил свой ящик на песок, сел на него и вальяжно закинул ногу на ногу.

— Может, тебе и сопельки еще утереть, охотник? — Рипли подошла к краю крыши амфибии и глянула на Куста сверху вниз. — Поднимись на броню и доложи о прибытии! А то распоясались!

— Ты чего? — Куст удивленно вздернул брови. — Огурец, уйми свою бестию! Она что, с ума сошла, перед салагами мной командовать?

— Я ее назначил командиром отделения, в которое вы с Крабом входите до конца операции. Так что выполняй.

— Слышишь, Краб? Куда мир катится? — горестно вздохнул Куст.

— Ты еще поговори. — Жаб нахмурился. — По ушам давно не получал? Быстро на броню!

Куст решил не накалять обстановку и лениво забрался к нам по лесенке. На меня он зыркал при любой возможности, в его взгляде вновь появилась сила, которая так напугала меня возле колодца. Пас побледнел и сидел тихо, как мышка. Краб остался внизу, а пилот гравилета закатал брюки и по щиколотку вошел в воду, щурясь на солнце. Волны с ленивым плеском накатывали на песок.

Рипли подняла с брони планшет и ткнула пальцем в границу пирсовой зоны.

— Визуально я наблюдала мину здесь, — сказала она Кусту.

— Класс по каким параметрам определили? — поинтересовался он.

— По контуру, согласно каталогу Вершинского, — счел нужным доложить я.

— Этот, что ли, определял? — Куст презрительно скривился. — Вы в своем уме?

Неожиданно и молниеносно Рипли влепила ему звонкую затрещину. Куст не удержался и грохнулся на колени.

— Урод! — прошипела Рипли, склонившись над ним. — Там, в километре от берега, мина с тридцатитонным зарядом, а ты перед салагами свою крутизну показываешь? Заткнись и занимайся работой! Еще хоть одно неуставное слово услышу, отправлю рапорт на базу. Вопросы есть?

— Нет, — Куст хмуро поднялся на ноги и помотал головой.

— Добро. Жду твоего доклада.

Куст уже начал спускаться по лесенке, когда Рипли остановила его:

— Что нужно отвечать командиру?

— Есть! — сквозь зубы процедил Куст и спрыгнул на песок.

Они с Крабом открыли один из привезенных ящиков и начали устанавливать у воды аппаратуру. Это походило на завораживающую игру, в которой каждый участник четко знал свою роль. Мне показалось, что любая спешка привела бы лишь к замедлению процесса, а так, несмотря на кажущуюся ленивую расслабленность движений, через несколько минут все было готово — на песке стояли приборы, из которых я узнал только гибридный квантовый вычислитель на колбе Марковича. Назначение других было мне неизвестно. Все они, словно пуповиной, соединялись с ящиком разнокалиберными проводами. Куст надел чуть помятый шлем, закрывший его лицо и почти всю голову. Открытым остался только затылок. Толстый провод, подключенный к шлему спереди, напоминал хоботок гигантского насекомого, и вообще вид экипированного акустика оставлял ощущение чего-то нечеловеческого. Пас переместился к краю крыши и, не отрываясь, наблюдал за происходящим.

Краб помог Кусту натянуть подключенные к компьютеру перчатки для управления системой и начал разбирать собственный ящик. В нем оказались предметы, больше всего напоминающие набор хирургических инструментов: блестящие щипцы, пилки, зажимы, захваты. У меня от их вида холодок пробежал по коже, хотя я знал, что предназначены они для вскрытия биотехов, а не человеческого организма.

Шло время. Иногда Куст произносил загадочные фразы, которые я не в состоянии был понять, но Краб понимал их прекрасно, переключал после каждой команды провода и тумблеры на приборах.

— Есть! — наконец прошептал акустик. — Триста пятьдесят по полярным, удаление тысяча двести. Сигнал не прямой. Карту на шлем!

Краб переключил нужный тумблер.

— Цель в расщелине. Глубина восемьдесят четыре метра. Десять метров до дна. Беспокоится. Крупный план с сателлита на шлем! Ультрафиолетовый диапазон. Теперь инфракрасный.

В эти минуты я совершенно забыл, что Куст меня избил. Я не видел его лица, только руки, совершающие магические пассы в перчатках. Я наблюдал за его работой, словно находился под гипнозом, ничего не замечая вокруг, ничего не слыша, кроме тумблерных щелчков по команде. Недавний обидчик казался мне теперь языческим божеством — не всемогущим, но творящим что хочет в пределах вверенного ему пространства. Во мне зародилось нечто похожее на зависть.

— Так, понятно, — бормотал Куст. — У кого есть связь с кораблями на рейде? Огурец, барракуда тебя дери! Какой-то придурок пробует щупать дно сонаром. Если вы его через десять секунд не заткнете...

Я услышал грохот ботинок Жаба по броне. Зашипела рация.

— Эфир! Здесь командир саперной команды охотников, — раздался голос Жаба. — Приказываю всем, кто меня слышит, выключить сонары, радары и прочую активную хренотень. Моряки, а ведете себя, словно сухопутные крысы, барракуда вас всех дери! Кого через пять секунд засеку, торпедирую к дьяволу!

Чем Жаб собрался торпедировать не подчинившихся, я понятия не имел, да и его полномочия на это вызывали у меня большие сомнения. Хотя, если учитывать опасность для города, может, и были у него полномочия.

Если же серьезно, то я понятия не имел, что может скрываться в полостях брони такой громадины, как амфибия океанского класса. Наверняка где-то спрятаны скафандры и другое глубинное оборудование, возможно, в командирской кабине есть даже полноценная оружейная комната, но торпеды — явный перебор.

— Затихли, — пробурчал Куст и стянул с головы шлем.

Затем он высвободил руки из перчаток и вытер взмокшие ладони о брюки.

— Ну, что? — с едва заметным напряжением в голосе спросила Рипли.

— Кранты, — спокойно ответил акустик. — Давайте команду на срочную эвакуацию города.

— А подробнее? — Жаб вылез из люка и навис над краем брони.

— Эту мину обычными средствами не обезвредить, — ответил Куст, заслонившись рукой от солнца. — Я и обнаружил-то ее с трудом. Эта тварь сканирует пространство сверхкороткими импульсами через неравные промежутки времени. Мутант, что ли? Раньше я за “Бертами” такого не замечал. Аппаратура ловит всплески, а вот точно указать направление не может. Но у меня есть свои методы.

— Выпендрежник ты. — Жаб нахмурился.

— Подожди, — мягко осадила его Рипли. — Послушай, Куст, может, у тебя есть и другие методы? Около Варны ты лихо убил шельфовую платформу.

— То платформа, — отмахнулся Куст. — К тому же старая и безумная, а здесь тридцатитонка в полном здравии и рассудке. Сами лезьте в воду, если хотите. Или Краба пошлите. Саперы все равно по статистике долго не живут.

Краб равнодушно сплюнул в песок.

— Я бы полезла, если бы не допуск, — зло ответила Рипли.

— Не мои проблемы. У меня вообще катетера нет. Я акустик, белая кость. Я мину засек? Засек. Теперь пусть Краб работает.

— Не подпустит она к себе, — вздохнул Краб. — Ну, может метров на десять, не ближе.

— Не подпустит, — подтвердил Куст. — У нее нервы на взводе, поскольку достойной цели рядом нет, а мы крутимся под боком. Один алгоритм велит взрываться, другой запрещает. Дилемма.

— И что? — осторожно спросила Рипли.

— Да ничего, — фыркнул Краб. — Жахнуть может в любой момент. Эти “Берты” вообще психованные. “Майкрософт”, одним словом. Да избави нас от глюкавого.

Жаб не спеша спустился по лесенке, и спрыгнул в песок.

— Так, — твердо сказал он. — Хорош цену себе набивать. Я ведь по морде по твоей вижу, что решение у проблемы есть. Ты мне условия решил ставить?

— А чего твоя кухарка уставщину вводит? — в голосе Куста послышались нотки обиды.

— Хочешь, чтобы я тебе кое-что другое ввел? — Интонации Жаба снова сделались зловеще-змеиными.

— Барракуда, — сквозь зубы процедил Куст и опустил глаза.

— Ну? — Жаб взял его пальцами за плечо,сделавшись похожим на сжатую пружину.

Нет, скорее он походил на мину, готовую взорваться. Или даже на донную платформу с рисунка на стене кабинета. Тихий, внешне спокойный, но готовый вспылить с непредсказуемыми последствиями для окружающих. Я был поражен, как они отличаются друг от друга — Куст и Жаб. Вроде не очень большая разница в возрасте, и опыта достаточно у обоих, но Жаб превосходил Куста, как бог тварь дрожащую. Неужели офицерские погоны дают такое немыслимое превосходство?

— Ну, есть один способ, — произнес Куст. — У “Берты” майкрософтовские мозги, а у них с многозадачностью туго. В бою я не пробовал, но на симуляторе мне удавалось довести такой мозг до состояния полной и окончательной невменяемости. Причем, невменяемости пассивной

— Как?

— Есть такая штука, как ложная цель.

— Знаю, — кивнул Жаб. — Но надо быть идиотом, чтобы ее сейчас применить. Мина нервничает и, если почувствует в пределах досягаемости крупную цель, рванет не задумываясь.

— Не рванет, — Куст поднял взгляд. — Я малость усовершенствовал эти буйки, теперь программа имитирует рыбацкий катер, а не тяжелый танкер, причем меняет амплитуду сигнала и фазу, создавая у мины иллюзию движения цели, хотя буек стоит на месте.

— А смысл? — Жаб отпустил его плечо.

— Ну, представь себя на месте мины, — начал объяснять Куст. — Ты слышишь сначала один рыбацкий катер, затем второй, третий, пятый, десятый. Каждая из целей, да и все вместе, слишком скромны для взрыва, но отнимают у тебя массу вычислительных ресурсов на просчет траекторий. Все двигаются под разными углами и разными скоростями, тебе постоянно надо за ними следить, чтобы не пропустить что-нибудь важное.

— Но у “Берты” большая вычислительная мощность.

— И все-таки ограниченная. Слава богу, наши предки так и не раскошелились на применение в биотронике квантовых алгоритмов.

— Не нравится мне твой план. — Жаб вздохнул. — Вялый он какой-то.

— Не нравится, не кури. — Куст улыбнулся. — Все будет нормально.

Я не понял, при чем тут план и курение, но тут же до меня дошло, что план может быть производной от английского “plant”, то есть трава. Значит, охотники даже не скрывают от начальства, что курят наркотики. Это меня здорово озадачило. Снова вспомнились ящики с загадочным содержимым и цифры на скомканном листе.

— У меня есть в запасе один фокус, который на симуляторе срабатывал каждый раз, — добавил Куст. — Два буйка ложных целей у меня особенные. Чабан написал программку, которая имитирует внезапное раздвоение целей и движение их по сложным, даже физически невозможным траекториям. Мина, загруженная просчетом десятка целей, начинает считать и эти, отчего сходит с ума раньше, чем дает команду на взрыв. А тут и Краб на подхвате. Щелкнет своей хромированной клешней, и все.

— А вдруг система не зависнет? — Жаб нахмурился.

— Броня “Ксюхи” выдержит взрывную волну.

— Об этом даже не думай! Если Одессу сметет, я тебя прямо здесь утоплю.

— Тогда мой план не так уж плох.

— Ладно. Согласен. Сколько времени у тебя уйдет на запудривание мине мозгов?

— От получаса до двух часов сорока минут.

Услышав это, Краб зло сплюнул в песок.

— И мне все это время надо будет болтаться под водой? — спросил он.

— Нет, — язвительно сказал Куст. — Посидишь на бережку, позагораешь. А потом, когда мина крякнет, не спеша наденешь скафандр и лениво пойдешь щелкать клешнями.

— Иди ты сам! — вспылил Краб. — Газового аппарата хватит только на сорок минут.

— А у тебя что, катетер отсох? — развеселился Куст.

Краб не ответил, снова сплюнул и залез по лесенке к нам на броню.

— Сколько человек тебе понадобится, кроме Краба? — спросил Жаб.

— Чем больше, тем лучше. У салаг первый допуск, у кухарки, насколько я знаю, нулевой. Значит, они пусть с газовыми аппаратами запускают буйки. А Краб в это время с жидкостным снаряжением подберется к краю расщелины и там прикинется булыжником. Потом поглядим.

От такой расстановки сил боевая лихорадка вновь начала накатывать на меня волнами. Теперь уже не осталось ни малейших сомнений в том, что через несколько минут мне придется принять участие в серьезной и совсем не учебной операции.

Жаб посмотрел на нас снизу вверх, прикрыв лицо ладонью. Я уже был готов подчиняться ему, как собака.

— Всем, кроме Куста, строиться на броне! — неожиданно рявкнул он, направляясь к амфибии.

Мы с Пасом первыми вытянулись по струнке, Рипли тоже оставила в покое бинокль и встала левее нас. Краб лениво втиснулся между мной и Рипли, чтобы отделение стояло по ранжиру. Жаб загрохотал ботинками по скобам лестницы и через секунду с неожиданной легкостью взлетел на броню.

— Смирно! — прохрипел он. — Вольно.

Я отставил ногу и закинул руки за спину, чувствуя, как кровь все сильнее разгоняется по жилам.

— Итак, слушайте боевое задание. — Жаб принялся прохаживаться вдоль кромки крыши, заставляя нас поворачивать головы, чтобы уследить за ним. — Рипли, под твоим началом салаги должны установить сеть ложных целей. Места установки я буду называть по полярным координатам, центром координат считается моя кабина. Ясно?

— Так точно! — по-уставному ответила наша начальница.

— Вы работаете в воздушных аппаратах. Салаг предупреждаю особо, что правом первого допуска пользоваться на время операции вам запрещается. Если кто погрузится глубже Рипли, яйца выкручу. И вообще — никакой самодеятельности. Ясно?

— Так точно! — хором ответили мы с Пасом.

Мое сердце готово было выскочить через горло.

— Краб. Погружаешься с жидкостным аппаратом и по дну, методом Бака, пробираешься к расщелине. Как только достигнешь ее, ложишься на грунт и ждешь дальнейших команд. Все свои идеи держать при себе, на связь в активном режиме не выходить. Только слушаешь, ясно?

— Так точно, — вяло выдохнул Краб.

— Все. Снаряжаетесь под командой Рипли. Затем Куст выдаст каждому ложные цели. Вперед!

Руки у меня задрожали сразу после команды, и я никаким усилием воли не мог унять эту дрожь. Рипли повернула ключ в одном из отверстий крыши, запустив механизм отпирания хранилища с аппаратами, крышка уползла в сторону, и я увидел спящие в “рассоле” туши жидкостных аппаратов “ГАЖД-27”.

— Ну, ну! — подогнала нас Рипли. — Чего встали, как замороженные?

Мы сорвались с места и вытащили из ниши сначала груду мышц самого аппарата, затем боевой каркас с гарпунным карабином и в последнюю очередь спящий хитиновый шлем. Краб за это время скинул с себя всю одежду, без всякого стеснения оставшись обнаженным перед Рипли. В его пояснице влажно краснел глубинный катетер. Это был искусственный паразит, питающийся кровью хозяина, но без него погружение в глубину не представлялось возможным, поскольку именно он объединял кровеносную систему человека с кровеносной системой жидкостного скафандра.

— А ну, влезай в панцирь! — приказала Рипли.

Краб протянул руку к биомеханическому устройству, и скафандр набросился на него, словно осьминог, обматывая антикомпрессионными жильными щупальцами. Затем в ход пошли мягкие мышцы и хитин, образовав саму ткань скафандра с защитными пластинами панциря. Свободным осталось только лицо Краба, все остальное скрылось под ровным слоем искусственной биоткани.

— Краб, ты как? — спросила Рипли.

— Норма, — ответил сапер, похожий на пятнистую мумию. — Катетер сработал.

— Не жмет кольчужка?

— Норма. Дышу пока.

— Как управление?

— Ощущаю, — буркнул Краб вместо уставного ответа “норма”.

По мышечному слою и суставам каркаса пробежала судорога — это сапер вошел в режим управления.

Теперь он ощущал аппарат, словно собственное тело, и мог управлять им, как мышцами ног и рук. Краб сделал несколько шагов, поприседал, попрыгал. Рипли внимательно следила за каждым его движением. Я тоже — мне хотелось получше рассмотреть новую модель гарпунного карабина, прицепленного к каркасу.

— Сойдет. — Краб кивнул. — Но кормить технику надо лучше, а то медленно просыпается.

Похоже, несмотря на это замечание, он остался доволен. Рипли шлепнула его по плечу, и Краб легко, как гимнаст, спустился по лесенке на песок.

Мы с Пасом взяли кассеты с “рассолом”, а Рипли прихватила шлем. Краб ждал нас у кромки воды. Я заметил, как в районе его поясницы пульсирует мышечный слой. Жаберные крышки на ребрах тоже затрепетали — аппарат беспокоился из-за отсутствия привычной среды.

— Как ты? — спросила Рипли.

— Живой. Но желательно ускорить процесс.

— Шлем! — коротко приказала Рипли, протянув мне прозрачную полусферу.

Лобовое окно шлема представляло собой толстую хитиновую линзу для компенсации искажений зрения после того, как полусферу заполнит “рассол”. Я надел “горшок” Крабу на голову, шлем проснулся и врос в скафандр выпущенными когтями.

Все. С этой секунды необходимо было действовать очень быстро и очень точно, поскольку воздуха внутри шлема не хватит и на пару вдохов, а жабры начнут работать только в воде.

Я достал из кассеты картридж с “рассолом” и приставил к соску в спине Краба. Скафандр выпустил хоботок и начал толчками высасывать жидкость из картриджа. Едва один опустел, я придвинул следующий, затем еще и еще. С каждым глотком уровень голубоватой жидкости внутри шлема поднимался — сначала она дошла Крабу до подбородка, затем до носа, затем до бровей. Последний глоток залил скафандр до отказа. Именно несжимаемый “рассол” противостоял чудовищному давлению океанских глубин, не давая воде проломить хитин шлема.

— Пас! — на всякий случай окликнул я приятеля.

Мы подхватили Краба под мышки и держали, пока он не перестал дергаться в судорогах от заполнившей легкие жидкости.

Наконец он поднял большой палец, что означало: “Норма”. С залитой глоткой говорить он мог только жестами Языка Охотников. Тут же к нам подскочил Куст, подвесил спереди к каркасу ящик с саперными принадлежностями и подтолкнул Краба в спину. Тот сделал несколько быстрых шагов и плюхнулся в воду.

Около двадцати секунд Краб не показывался, видимо, лежал на грунте, давая жабрам пропитаться водой. Затем из моря поднялся выставленный вверх большой палец. Раньше, у дайверов, еще до войны, это жест означал не "норма", а "всплытие", а "норму" обозначали пальцами, замкнутыми в кольцо, типа "о'кей". Но у охотников другая специфика, там в перчатках пальцы кренделями не особо скрутишь, поэтому система жестов была основательно пересмотрена еще Вершинским, когда он готовил свой знаменитый штурм бездны. Мне показалось, что Пас рядом со мной вздохнул с облегчением. Гравилетчик вышел из воды и улегся в тень под брюхом своей машины.

— Расчет работу закончил! — доложил я.

— “Банки” за собой приберите, — напомнила Рипли. — И давайте быстрее наверх. Куст, готовь ложные цели!

Мы с Пасом сложили пустые картриджи обратно в кассету и поднялись по лесенке на крышу амфибии. Рипли к этому времени уже достала три газовых аппарата. Именно с такими мы уходили в глубину на учениях. После двух лет тренировки облачиться в такой костюм — проще простого. Раздеваешься до плавок, влезаешь в силиконовый комбинезон, застегиваешься от пуза до шеи, цепляешь на бедра пояс с грузом, а на запястье “глубинный мозг”. Затем берешь шлем под мышку и ранец с дыхательными кассетами на плечо.

— Готов! — первым доложил Пас, косясь на почти голую Рипли.

Я чуть замешкался — ранец зацепился за пояс.

— Готов! — мне удалось рывком высвободить кассету.

— Тогда вперед! — Рипли тоже закинула на плечо свой ранец и первой спустилась к морю.

У меня сердце начало молотить, как мотор на холостых оборотах, Пас тоже нервничал — бледнел на глазах.

Куст выдал нам набрюшные сумки, в каждой из которых было по пять буйков.

— Знаете, как включать? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Выдергиваете чеку возле донышка, затем отмыкаете гидрофон.

— Ясно.

— Готовы? — оглядела нас Рипли.

— Так точно! — хором ответили мы с Пасом.

— На связь в активном режиме не выходить, — напомнила она и перешла на общение жестами.

Ладонь вниз вдоль лица — “надеть шлемы”.

Я водрузил акриловую полусферу на плечи и стянул ее двумя боковыми защелками. Затем вогнал в специальные отверстия концы трубок вдоха и выдоха. Тут же активизировались картриджи — из соединившихся порошков начала выделяться газовая смесь для дыхания. Я несколько раз вдохнул безвкусный, очень сухой воздух, закинул ранец на спину и укрепил его на теле несколькими ремнями. Большой палец вверх — “норма”.

Рипли рубанула ребром ладони в сторону моря — команда к погружению. Я зашел по колено и нырнул в прозрачную воду. Сердце на мгновение замерло от восторга — вот она какая, работа! Это вам не учения!

Глубина была небольшой, я видел под собой дюнки песка и бурые мочалки водорослей, колышущиеся в косых лучах солнца. Справа от меня плыл Пас, слева Рипли. Она повертела указательным пальцем — “включить водометы”. Я нажал кнопку на поясе, и тут же ранец упруго подтолкнул меня вперед. У Рипли и Паса за спиной тоже образовались белесые следы из пузырьков воздуха. Так мы двигались, пронизывая воду, пока начальница не дала команду “погрузиться на десять метров”. Я изогнулся дугой и начал стремительно уходить в глубину.

Восторг подводной стихии привычно овладел мной, но, достигнув нужного уровня, я вспомнил, что не на прогулке, что совсем недалеко у дна притаилась мина, способная превратить нас в окровавленный фарш.

Внутри шлема раздался голос Жаба:

— Так, охотники, слушать внимательно, за повторение мне не доплачивают. Я буду называть полярные координаты, одну за одной. Это места установки целей. Во избежание путаницы первую из указанных целей ставит Сова, вторую Пас, третью Рипли. Потом снова по кругу.

Слышимость была отменной. Это раньше с водолазами можно было общаться только по телефонному кабелю, но после создания гиперволновой связи, основанной не столько на прохождении электромагнитных волн сквозь воду, сколько на интерпретации сигнала квантовым вычислителем Марковича, удалось связываться на любых глубинах, и даже получать данные спутниковой навигации.

Жаб принялся называть цифры. Услышав свои координаты, я сверился с “глубинным мозгом” и включил водомет на полную мощность, чтобы скорее добраться до места. Совершенно неожиданно для себя, как только Рипли с Пасом пропали из поля зрения, я ощутил растущее беспокойство.

Раньше мне никогда не приходилось оставаться под водой в одиночестве. Всегда рядом был как минимум инструктор, а чаще еще кто-нибудь из отделения. Здесь же я парил в воде совершенно один, да еще без возможности выйти на связь, так как как пользоваться активным гиперволновым режимом нам пользоваться запрещалось. Слушай и молчи. Жутковато. Остатки восторга с меня как рукой сняло, глубина впервые показалась мне пугающей и враждебной. Несмотря на скорость передвижения, трудно было отделаться от ощущения, что кто-то подкрадывается со спины, а от узости доступного через шлем обзора по коже побежали мурашки. Тут же вспомнились нелепые россказни о духе черного охотника, который мстит живым коллегам за то, что его задраили в аварийном отсеке глубинной базы.

“Что за бред!” -- подумал я, пытаясь взять себя в руки.

Но не особо преуспел, надо признаться. Я с ужасом понял, что боюсь глубины. Той самой глубины, о которой мечтал ночами, ради которой расстался с Лесей. А ведь это всего десять метров ниже поверхности моря! Что же будет со мной в зоне сумерек океанских глубин?

Страх стиснул меня, словно давление на большой глубине, я понял, что начинается паника. Хорошо, что “глубинный мозг” запищал в наушники шлема — слишком участилось дыхание, а следовательно, увеличился расход воздуха. Это отрезвило и чуть успокоило меня.

Достигнув нужного места, я привел буй в рабочее положение и отпустил. Он взмыл вверх, пробив сверкающее, словно ртуть, зеркало поверхности моря. Жаб тут же выдал мне следующие координаты, так что о страхе пришлось на время забыть. Я решил разобраться с тревогой позже, выяснить ее причину и уничтожить без остатка любые ее проявления. Пока я думал об этом, проскочил нужное место — пришлось возвращаться.

— Где буй, Сова? — раздался в наушниках голос Жаба. — Не слышу сигнала, барракуда тебя дери! Сколько можно копаться?

Я достал ложную цель и рывком привел ее в рабочее состояние. Страх быть наказанным за медлительность пересилил во мне страх глубины.

“Не хватало, чтобы и здесь копухой назвали”, — мелькнула неприятная мысль.

Мне удалось взять себя в руки, выдавить дремучий ужас за пределы сознания. Однако он не исчез, остался серой ниточкой завтрашней бури над горизонтом. Жаб снова назвал координаты, пришлось свериться с “мозгом” и врубить водомет на полную мощность.

Четвертый и пятый буйки Жаб скомандовал установить недалеко друг от друга, поэтому я закончил раньше других и неподвижно завис под водой, ожидая дальнейших распоряжений. Дна здесь уже не было видно, подо мной сгущался зеленоватый сумрак, уходящий, казалось, в абстрактную бесконечность.

Глянув на дисплей “мозга”, я с удивлением понял что нахожусь под водой не десять минут, как мне казалось, а почти двадцать. Порошка в дыхательных картриджах было на сорок минут. Странно, что Жаб до сих пор не дал команду к возвращению. Сердце в моей груди снова забилось чаще, но теперь писк в наушниках не успокоил меня, а встревожил.

“Да что они там, умерли все? — подумал я и тут же испугался собственных мыслей. — А может, у меня рация сломалась? Рипли с Пасом уже вернулись, а я тут завис”.

Инстинкт самосохранения требовал немедленно направиться к берегу, но вернуться без приказания Жаба я тоже боялся. И проверить рацию было нельзя. Совсем некстати вспомнилась фраза Рипли, когда она говорила, что все затеи нашего взводного так или иначе заканчиваются бедой.

От частых ударов пульса у меня начала побаливать шея, воздух показался еще суше, чем раньше, он жег мои губы, и мне пришлось их облизнуть.

“Все, возвращаюсь, — созрело у меня твердое решение. — Пусть лучше под трибунал отдают”.

Я сориентировался по компасу и запустил водомет. От сердца сразу же отлегло, с губ сам собой сорвался мотив популярной песенки.

— Что за перемещения? — почти сразу проревел голос Жаба. — А ну, замри, барракуда тебя дери! Дайте же Кусту разобраться с целями!

Я вырубил водомет, готовый сгореть от стыда за свой страх и за то, что все теперь узнают о моей слабости. Внезапно в наушниках прозвучал минорный аккорд сигнала “сканирование”. Это либо Куст нащупал меня в активном режиме, что вряд ли, либо мина, что скорее всего. Душа у меня окончательно ушла в пятки.

“Что тебе надо?” — испуганно подумал я.

Снова прогудел скан-детектор.

“Вот тварь”, — я ощутил, как дрожат руки.

В третий раз сигнал гудел дольше — чем-то я не понравился мине, она уперлась в меня ультразвуковым лучом и держала секунды три.

— Спокойно, салага, не дрейфь, — раздался в наушниках голос Куста. — Продвинься чуть на северо-запад. Только медленно.

Я осторожно включил водомет на самую малую мощность.

— Отлично. Отклоняйся на север, три румба. Чуть прибавь скорость.

Снова провыл сигнал скан-детектора.

— Теперь разворот на сто восемьдесят и полный вперед!

Я кувырнулся под водой и вывел сектор акселерации водомета на полную. Скан-детектор продолжал выть, как сирена амфибии. Я рассекал глубину секунд пять и вдруг словно с ходу врубился в раскаленный песок, словно тысяча упругих бичей ударили по моей коже под силиконом.

Не сдержавшись, я вскрикнул от неожиданности и боли, но тут же голос Куста перекрыл завывания сигнала тревоги и мой собственный вопль:

— Стоп! Замри! И медленно, очень медленно двигайся к берегу. Старайся шевелиться как можно меньше.

— Сделай вид, что ты умер, — добавил Жаб.

Водомет у меня на спине тихонько вибрировал, толкая к берегу, кожа горела огнем, в глазах от боли плыли алые круги. Вскоре из зеленоватой мглы внизу показалось дно, серебристые стаи мальков шарахались от меня. Совсем рядом поперечным курсом прошла большая медуза. Я слышал, как получили команду на возвращение Рипли и Пас.

— Плыви, как дохлый, до самой кромки прибоя, а то снова получишь, — предупредил взводный.

Меня не надо было упрашивать. Берег уткнулся в плечо под писк опустошенных дыхательных картриджей — значит, воздуха оставалось еще на семь минут. Выбравшись на песок, я первым делом отстегнул шлем и лишь потом осмотрелся. Броневик и гравилет стояли метрах в двухстах от меня, оттуда бежала Рипли, на ходу сдирая с себя комбинезон. Длинные тени от небоскребов медленно подтягивались к кромке прибоя. Несмотря на боль, я не мог оторвать взгляд от бегущей в одних плавках и маечке Рипли. В ней, во взрослой женщине, было нечто дремуче-манящее, чего не было у Леськи, при всей ее красоте и желанности.

— Ну, как ты? — запыхавшись, спросила она, когда наконец добралась до меня.

— Хреново, — признался я. — Что это было?

— Активная защита мины. Ультразвуковая пушка. Гробит жидкостный аппарат. Жабры от вибрации рвутся, и хана охотнику, хоть и без всякого ожога. А с “воздушкой” так — задницу пришпарит немного.

Она помогла мне освободиться от аппарата. Кожа моя покраснела и чуть припухла, но выглядела не так страшно, как мне представлялось. Я-то уж думал, что превратился в пупырчатый ужас, типа Жаба

— Пойдем, надо тебя противоожоговой пеной намазать.

Рипли протянула мне шлем и грузило, а сама взяла дыхательный ранец с комбезом.

— Почему мина меня ужалила? — решил спросить я напрямую, когда мы двинулись к броневику.

— Не надо было дергаться раньше времени, — не глядя на меня, ответила начальница. — Следовало дождаться команды. Куст настроил бы цели, и мине стало бы не до нас. При большой нагрузке она считает только приближающиеся объекты.

— Что-то я не понял, — мне в душу закралось нехорошее подозрение. — Зачем же Куст заставил меня плыть на мину, да еще с атакующей скоростью?

— Чтобы она тебя шарахнула и успокоилась.

— Вот гад! — вырвалось у меня.

— Остынь, салага, — насмешливо фыркнула Рипли. — Тут выбор был невелик. С одной стороны ты, с другой Краб в жидкостном аппарате. Его жизнь в любом случае стоит больше твоей поджаренной задницы. Но главное не в этом. Хочешь знать первое правило подводной охоты?

— Да, — такая формулировка меня заинтересовала.

— Сам погибай, но товарища выручай.

Спорить было бессмысленно, и я умолк. В общем-то, под таким углом зрения я мог считать себя в некотором смысле героем. Хоть и не по доброй воле, но я спас боевого товарища от смертельной опасности. Для первого дня охоты нормально. Но Куст мог бы объяснить, что к чему, а не гнать меня на выстрел, как безмозглую кефаль на дельфина.

Когда мы добрались до “Ксении”, тень от небоскреба накрыла броневик целиком. Куст сидел возле своего ящика, делая магические движения в перчатках, гравилетчик лежал под брюхом своей машины, а Пас заканчивал сворачивать “воздушку” на крыше. Я поднялся на броню и тоже занялся снаряжением. Последней к нам присоединилась Рипли, собрав по песку разбросанные вещи.

Говорить не хотелось. В тишине из кабины доносился голос Жаба и шипение рации.

— Долго ты возишься, — рычал он.

— На симуляторе получалось, — хрипло оправдывалась рация голосом Куста.

— Ты бы еще бак с баллоном сравнил. Работай, работай!

Мы свернули аппараты, но в нишу укладывать не стали — устав запрещал выводить снаряжение из боеспособного состояния, пока хоть один член команды остается на глубине. Рипли достала из аптечки пенный спрей и начала обрабатывать меня с ног до шеи. Я заметил, что у нее дрожат руки. Столь явная тревога быстро передалась и мне, Пас тоже хмурился, сидя чуть поодаль. Время тянулось медленно, тень города все больше выдвигалась в море, напоминая тянущиеся пальцы. Ветер чуть слышно свистел в антенном штыре.

— Ну? — снова донесся из кабины голос Жаба.

— Что-то она не виснет, — ответил Куст. — Заговоренная, что ли? Или мутант.

— Что будем делать? — просипел Жаб.

Некоторое время в эфире царила тишина.

— Есть еще один способ оставить мину с носом, — осторожно ответил акустик. — Очень рискованный.

— Поясни.

— В качестве взрывателя у нее мощный мышечный жгут с хитиновым наконечником. Она им щелкает в полость с нитрожиром, и тот взрывается от удара. В общем, если тихонько подкрасться, можно пробить из елдомета нервный центр взрывателя. Обычно “Берты” подпускают к себе на десять метров, а до дна как раз столько и есть. Но стрелять можно лишь вертикально снизу, причем надо попасть в полость якорного жгута. Тут снайпер нужен, а не сапер.

— Ширина полости?

— В зависимости от возраста мины это дыра от тридцати до сорока сантиметров в диаметре. По центру идет ткань якорного жгута.

— С десяти метров можно попасть.

— С ума сошли! — Рипли отбросила пенный баллончик и нависла над люком. — Огурец, не вздумай!

— Ты можешь предложить что-то лучше? — спросил у нее Жаб. — Обернись-ка через плечо.

Я сам обернулся и увидел Одессу. Солнце садилось за небоскребы.

Рипли махнула рукой и уселась на край брони.

— Делайте что хотите... — обреченно пробурчала она.

— Краб! — в голосе взводного появились стальные нотки. — Придется тебе пострелять. Я бы пожелал тебе ни пуха, но у тебя нет возможности послать меня к черту. Просто прицелься получше. В общем, давай.

Рипли забарабанила по броне пальцами. Пас побледнел и опустил веки.

— Как мина? — спросил Жаб.

— Пока нормально, — глухо пробубнила рация голосом Куста. — Краб уже движется, ему осталось пройти сорок метров по расщелине. Только бы он не спешил, а то сближающийся курс!

— Не каркай!

Наступившая тишина показалась мне наэлектризованной, как перед штормом. Снова вспомнилась фраза Рипли о беде, сопутствующей всем начинаниям Жаба.

— Тридцать метров осталось, — комментировал Куст.

Я ощутил, как струйка холодного пота потекла у меня между лопатками. Порыв ветра высушил ее, но легче не стало.

— Вот барракуда! — зло прошипел Куст. — Она якорный жгут подергивает. Чует неладное, тварь. Ищет безопасную глубину.

Он умолк.

— Не молчи! — рыкнул Жаб.

— Да нет, вроде успокоилась. Сантиметров на двадцать поднялась, это мелочи.

Рипли перестала постукивать пальцами.

— Краб в пятнадцати метрах от жгута.

Мое сердце ухало в груди, полосы теней от небоскребов дотянулись до границы пирсовой зоны.

— Пять метров осталось.

Рипли не смогла усидеть на месте, встала и остановилась у кромки люка. Гравилетчик вылез из-под брюха своей машины и подобрался ближе к амфибии, прислушиваясь к происходящему.

— Ноль. Краб точно под миной. Есть! Прошел выстрел из карабина.

В наступившей тишине мне показалось, что замерли сердца всех членов команды. Эта секунда решала все. Мина либо обезврежена, либо взорвется.

— Попал! — радостно выкрикнул Жаб. — Язычок обездвижен!

Я хотел облегченно выдохнуть, но акустик сорвался на крик:

— Она разматывает жгут! Хочет взорвать нитроглицерин резким ударом о дно!

Я вскочил на ноги, не зная, что делать.

— Она взорвется? — выговорил Пас.

— Всем в десантный отсек!!! — проревел Жаб, не вылезая из люка. — Живо!

Меня словно парализовало. Кажется, только Рипли сохранила здравость рассудка. Она двумя ударами сшибла нас с Пасом с крыши, а когда мы, оглушенные и обалдевшие, рухнули на песок, спрыгнула следом и закинула обоих в десантный отсек. К моему удивлению, там уже сидел гравилетчик. Как он протиснулся в люк быстрее нас, одним морским богам было известно.

— Куст, в машину! — крикнула Рипли так, что зазвенела броня.

Но тот не отозвался, и ей пришлось по плечи высунуться из люка.

Я сжался в комок, ожидая взрыва. Мне представилось, как ударная волна налетает на броневик и отрывает Рипли голову.

— На двадцать метров всплыла, — доложил Куст.

— Быстро в машину!

— На тридцать всплыла. Хочет сделать рывок помощнее. На сорок. На пятьдесят.

Рипли не выдержала и убрала голову в отсек.

— Рты раскрыть! — подала она нам команду.

Но вместо взрыва раздался щелчок динамика и голос Жаба:

— Отбой, охотники! Взрыва не будет.

До меня не сразу дошло.

— Краб перерезал якорный жгут, чтоб тварь не дергалась, — добавил он. — Все, мина плавает на поверхности, как дохлая рыба.

— Молодец! — радостно прошептала Рипли. — Какой же он все-таки молодец, барракуда его дери!

Она спрыгнула в песок и бросилась к морю.

— Неудивительно, что здесь все сумасшедшие, — нервно хихикнул Пас, открывая глаза.

— Да, работенка та еще, — согласился я и вылез наружу.

Мой приятель выбрался следом. Гравилетчик как ни в чем не бывало вернулся под гравилет. Рипли сорвала с Куста шлем и звучно чмокнула в щеку.

— С боевым крещением, салажье! — Куст смущенно высвободился из ее объятий. — Считайте себя принятыми в салаги официально. Если кто наедет, скажите, что Куст принимал.

В общем-то, это была неплохая награда за час нервотрепки. Пас ничего не понял, но я решил объяснить ему позже. Мы гурьбой вскарабкались по лесенке на крышу и собрались возле люка командирской кабины. Пас под шумок прильнул к окулярам бинокля, а то ему так и не дали попялиться в оптику.

— Краб, ты как? — донесся из кабины голос Жаба.

Ответ мы слышать никак не могли, поскольку компьютер переводил знаки Языка Охотников не в звук, а в текст на экране.

— Как он? — присел возле люка Куст.

— Что-то не отвечает, — удивленно ответил Жаб. — Может, обе руки заняты?

— Вряд ли. — Рипли нахмурилась.

Неожиданно подал голос Пас:

— Ничего себе! Это выстрелом из гарпунного карабина так рыбу глушануло?

— Какую рыбу? — презрительно скривился Куст, но тут же изменился в лице. — Рыбу?!

Рипли ничего спрашивать не стала, она оттолкнула Паса плечом и сама прильнула к окулярам бинокля.

— Огурец! — выкрикнула она. — Эта тварь успела шибануть Краба из "дудки"! Давай туда! Быстро!

Ее выкрик утонул в реве мотора, амфибия сорвалась с места и огромной лягушкой прыгнула в воду. Бинокль не удержался на крыше и вместе с треногой плюхнулся за борт.

Оказывается, по морю “Ксения” могла идти почти с такой же скоростью, как по суше, — две тугие струи пены из водометов погрузили заднюю часть машины и приподняли переднюю, так что она стремительно глиссировала, оставляя по бортам воронки водоворотов. Берег с гравилетом удалялся, как в ускоренной съемке. Пас распластался на броне, я ухватился за леер, а Рипли и Кусту — хоть бы что. Возможно, они бы и вальс могли станцевать на трясущейся крыше, но сейчас им было не до этого.

— Время? — спросила Рипли, перекрывая рев мотора и ветра.

— Прошло две минуты, как я без шлема, — ответил Куст.

— Значит, Краб еще жив. Эй, Огурец! Эта развалюха может двигаться чуть быстрее?

Никакого ответа мы не услышали.

— А ведь Краб сам не всплывет, — нахмурился Пас.

Понятное дело! Если жабры полопались от ультразвука, то подъем с потерей давления вышибет из тела всю кровь через открытый катетер. Тут надо ждать, когда кто-нибудь придет на помощь, разрежет скафандр и выдернет из катетера хитиновый клапан.

Рипли, не теряя времени, открыла нишу с жидкостным аппаратом.

— У тебя допуска нет! — остановил ее Куст. — Забыла? Без сигнала “ГАЖД” на тебя не набросится!

— Значит, пойду с кислородом!

— Там глубина восемьдесят метров! — Куст повертел пальцем у виска. — Вскипишь на всплытии, как бутылка с нарзаном.

— Не лечи мне мозги!

Из люка показалась голова Жаба.

— Кто будет нырять? — спросил он.

— Я! — коротко ответила Рипли.

— Вскипишь.

— И ты туда же! — разозлилась она.

— Ладно, молчу. А допуск? Рапорт-капсула просигналит на базу о превышении глубины.

— Плевать!

— Нет уж! Списаться по дурости я тебе не дам. Куст, можно как-нибудь экранировать капсулу?

— Ну уж нет. Там такие спецы работали!

— Не надо ничего экранировать! — перебила их Рипли. — Некогда. И не надо делать из меня дуру. Думаешь, мне охота возвращаться на камбуз? Я все продумала. Готовьте четыре грузила и фал с лебедкой. Кинжал плюс два коротких капроновых шнура. Это все, что мне нужно. И еще хороший свет. Огурец, у тебя ящики со “светлячками” распечатаны?

— Нет.

— Так на кой ты их возишь? — Рипли подняла брови. — На складе их мало?

У меня сердце замерло. Я ждал, что ответит командир.

— Потом объясню, — отмахнулся Жаб. — Возьми лучше фальшфейеры.

— Ладно, — кивнула Рипли.

Еще не понимая, что она задумала, я стащил в одну кучу все наши грузила, а Куст помог достать из ниши четвертое. Жаб тоже вылез на крышу, прихватив два капроновых тросика и кинжал. Он распахнул бортовой порт и размотал метра два фала с лебедки.

— Время? — нервно спросила Рипли.

— Три с половиной минуты, — ответил Куст.

Мы почти добрались до места — бурая туша мины нелепо подергивалась в центре серебристого пятна всплывшей рыбы. Двигатель умолк, но амфибия продолжала двигаться по инерции.

— Так как ты решила заблокировать рапорт на базу? — попробовал выяснить Жаб.

— Никак. Пойду вообще без аппарата. Заодно и от кессонки избавлюсь.

— Что?! — хором выкрикнули Жаб с Кустом.

— Что слышали. Надеюсь, здесь есть чистый кислород?

— Сумасшедшая! — покачал головой Куст.

— Похоже, я в тебе не ошибся, — усмехнулся Жаб. — Сейчас сделаю кислород.

Он перелез на передок амфибии, цепляясь за леера, как обезьяна за ветки, распахнул капот и крикнул Рипли:

— Давай сюда! Присосешься к окислительной трубке.

Мы с Кустом и Пасом помогли дотащить до капота наши грузила и частично размотанный фал, а Рипли села на корточки и сунула в рот конец шланга, протянутый Жабом. Она вдыхала чистый кислород полной грудью, дышала часто, стараясь полностью провентилировать легкие. Так можно было запросто получить ожег альвеол, если с давлением не угадать. Но Рипли, похоже, знала, что делать. Она накачивала кровь чистым кислородом, что могло дать ей возможность продержаться без дыхания намного дольше, чем при гипервентиляции воздухом.

— Пять минут! — напомнил Куст. — Это предел.

Он принялся цеплять на Рипли грузила, затем обвязал ее шнуром, а другой конец прицепил к фалу. Жаб вытащил из кабины нагрудную сумку с фальшфейерами.

— Готово!

“Следите за мной, — показала Рипли жестами. — Как только достигну дна, дайте мне десять секунд на закрепление фала и расстыковку катетера. Потом врубайте лебедку”.

Она вынула изо рта шланг, зажала в зубах кинжал и без лишних слов рухнула за борт, спиной вперед. Тело ее стремительно ушло в глубину, оставив на поверхности пенный бурун. Жаб почти так же быстро нырнул в свой люк

— Куст, на лебедку! — выкрикнул он уже оттуда. — Салаги, готовьтесь вынимать Краба из панциря. База, я Огурец, прошу связи!

— На связи база.

— У меня ЧП. Поражение ультразвуком в жидкостном аппарате. Готовьте реанимационный блок.

— Кто?

— Краб.

— Что с миной?

— Угроза взрыва миновала. Давайте сюда саперов, пусть вскрывают тварюку. Краба я пришлю гравилетом. — Он высунулся из люка. — Рипли прошла сорокаметровую отметку. Половина пути. Чуть медленнее метра в секунду.

Я задержал дыхание в знак солидарности с ней, но сердце билось так часто, что воздуха в легких хватило лишь на полминуты.

Восемьдесят метров — восемьдесят секунд. Раньше я никогда не думал, как долго они могут тянуться.

— Рипли на дне, — наконец выдохнул взводный. — Считайте до десяти.

Губы Куста беззвучно зашевелились. На десяти он включил лебедку, и та завыла, стремительно выбирая фал.

— Время? — спросил Жаб.

— Минута сорок секунд, — ответил акустик. — Скорость намотки — метр в секунду. Успеваем впритык.

— Остынь. У Рипли рекорд задержки дыхания три минуты тридцать секунд без нагрузки. Здесь с нагрузкой, но она кислородом дышала. Успеем.

Жаб вытащил из кабины портативную реанимационную установку.

— Зато Краб без кислорода семь минут, — угрюмо прикинул Куст.

— В крови аппарата есть небольшой запас. Считай, четыре минуты. Даже три.

У меня холодок пробежал по спине. Представилось, как Краб сидел на дне, ожидая неотвратимую смерть от удушья.

— Я их вижу! — Акустик присел на корточки. — Готовьтесь, салаги!

Мы с Пасом нависли над краем борта, глядя, как из глубины поднимается неясное темное пятно. Но очень быстро стало понятно, что трос тянет только Краба в жидкостном аппарате. Рипли видно не было.

“Боги морские!” — подумал я, чувствуя, как сжалось сердце.

— Рипли нет! — крикнул Куст.

— Специально отвязалась! — Жаб в бессильной злобе рубанул воздух ладонью. — Хотела ускорить подъем для Краба. Дрянь!

У меня заныло в груди. Вспомнилось, как Рипли угощала нас мясом и вареной картошкой, как она радовалась, вырвавшись с базы. Лебедка замерла. Качающийся на тросе Краб походил на удавленника — сквозь хитин было видно, как изо рта у него вывалился язык.

— Спасайте же хоть его! — Жаб покраснел от злости.

Мы подскочили, отвязали и втянули Краба на крышу. Его лицо сквозь голубоватую жидкость выглядело алебастровой маской.

— Быстро, салаги! — рявкнул Куст, срезая ножом “горшок” с горловины скафандра.

Из прорехи на броню хлынул поток “рассола”, залив нас всех по колено. Жаб сунул мне кинжал, и я вскрыл им мышцы скафандра по всей длине. Руки дрожали, я уже понял, что никогда больше не увижу Рипли живой. Это была первая настоящая потеря в моей жизни, и она сразила меня наповал.

“Вот вам и первое правило подводной охоты”, — горько подумал я, не в силах сдержать слезы.

Больше всего меня поразило и разозлило, что ни Жаб, ни Куст не делают ни малейших попыток спасти утонувшую. Они поняли ее жертву, приняли и забыли о ней. Возможно, с практической точки зрения их действия были оправданны — лучше спасти одного, чем потерять обоих, но смириться с этим было выше моих сил. Наконец я высвободил Краба из плена искусственных мышц.

— Вытягивай! — поторопил меня Куст.

— Как? — спросил я, бросив кинжал и ножны под ноги.

— За задницу!

Мы с Пасом ухватили Краба за бедра и легко извлекли из объятий скафандра. Жаб уже стоял наготове с дефибриллятором.

— Разряд! — крикнул он, прикладывая пластины к груди Краба.

Мы отскочили. Тело Краба изогнулось от высоковольтного удара. Изо рта ударил фонтан “рассола”. Тут же Куст грохнулся на колени и начал делать товарищу искусственное дыхание.

— Есть пульс! — сообщил Жаб, приложив пальцы к сонной артерии Краба.

— Есть дыхание! — прислушался Куст.

Жаб раскатал на броне спальный мешок с подогревом, и мы аккуратно уложили в него Краба. Я заметил, что его щеки заметно порозовели.

И почти в тот же миг за бортом раздался надрывный кашель.

— Рипли! — выкрикнул Куст.

Мы перегнулись через борт. Рипли судорожно хватала ртом воздух, пытаясь удержаться за выскальзывающую из пальцев броню.

— Барракуда! — хрипела она, жутко закатив под веки глазные яблоки. — Вытягивайте же скорее!

Меня не надо было упрашивать, а Пас вообще проявил несвойственную ему сноровку. Мы вдвоем легко извлекли Рипли из воды и уложили на броню. Она напоминала пойманную рыбаками русалку, хватая воздух в луже “рассола”. Жаб спрыгнул в кабину, и почти сразу взревел мотор. Амфибия, развернувшись на месте, устремилась к береговой черте. Наверное, гравилетчик все это время ожидал сигнала — я заметил, как запустились все четыре турбины машины, подняв тучу песка.

— Даст мне кто-нибудь полотенце? — не в силах подняться, спросила Рипли.

Я только сейчас обратил внимание, что она дрожит, посинела и вся покрылась мурашками. Здесь, на прогретой броне, мне и в голову не могло прийти, какой холодной может быть вода на восьмидесятиметровой глубине.

— Пас! — крикнул я. — Притащи наши полотенца из отсека!

Пока он слезал к рюкзакам, мне пришлось заняться разогревающим массажем — кожа у Рипли оказалась холодной, как у мертвеца.

— Еще не хватало, чтобы и ты дуба дала! — бормотал я, усиленно растирая ее мокрое тело.

— И не надейся, — с усмешкой ответила Рипли. — Огурца я точно переживу.

Майку с нее пришлось снять, поскольку она мешала разогревающему массажу. Пас принес полотенца. Дело пошло легче — мы вдвоем вытерли ее насухо, затем растерли до покраснения. И хотя дело было сделано, заканчивать массаж не хотелось ни мне, ни Пасу. Наконец Рипли оттолкнула нас и села на броне.

— Хватит уже. -- пробурчала она. -- Дырку мне на сиськах протрете. Как там Краб?

— Дышит не хуже дельфина, — довольно сообщил Куст. — Запустился с первого разряда. Когда он первый раз утонул, мы провозились подольше.

— По себе знаю, на оживление тоже вырабатывается привычка, — улыбнулась Рипли.

— Кстати, а как ты вынырнула без лебедки? — Куст не сдержал любопытства.

— В карабине Краба оставалось тридцать девять зарядов. Если отстреливать их один за другим, получается неплохой реактивный двигатель.

— Ну ты даешь... — уважительно качнул головой Куст.

— А ты думал, что наличие катетера предполагает отсутствие мозгов? — фыркнула Рипли. — Тоже мне, блин, акустик! Белая кость!

Амфибия достигла берега, натужно взревела и выползла на песок. Вода лилась с нее струями и потоками, размывая берег, но Куст не дал нам с Пасом ни секунды роздыха.

— А ну живо, салаги! — рявкнул он, перекрикивая клекот турбин. — Взяли героически пострадавшего “дедушку” и погрузили на борт!

Это оказалось не так просто, как можно подумать, — коренастый Краб весил килограммов восемьдесят, так что мы с Пасом вспотели, опуская его по отвесной лесенке. Наконец это нам удалось, мы погрузили “дедушку” в гравилет. Куст тоже вскарабкался в чрево машины, и она легко поднялась в воздух. Сухой песок завертелся вихрем от реактивных струй, налипая на нашу мокрую кожу и плавки. Пас закашлялся. Гравилет сделал полукруг над водой и устремился в сторону базы.

— Чего застыли? — крикнула сверху Рипли. — А ну давайте укладывать аппараты!

Когда мы влезали на броневик, у меня было такое ощущение, что разминирование заняло у нас не час с небольшим, а двое суток. У меня все тело ныло от усталости и ожога, нервы были напряжены до предела.

Когда все глубинное оборудование, в том числе убитый аппарат Краба, вернулось в ниши, Рипли закрыла все крышки и принялась одеваться. Я поднял брошенный нож, сунул в ножны и понес Жабу.

— Чего надо? — недовольно спросил он, не высовываясь из люка.

— Нож вернуть.

— Оставь себе, — буркнул взводный. — Будешь старшим салагой.

Такого поворота дел я не ожидал. Глубинный нож оказался совсем новым, по крайней мере на ножнах не было ни единой царапины, а ремешок для крепления к поясу пах свежей дубленой кожей.

— Десять минут на отдых, — вывела меня из оцепенения Рипли.

Мы с Пасом рухнули на броню и блаженно растянулись на теплом металле. Кожа у меня начала невыносимо чесаться — это проявлялся лечебный эффект пены. Через часик станет полегче.

— Смотри! — с гордостью показал я Пасу оружие. — Жаб приказал оставить себе.

— Подержать можно? — он протянул руку.

— Конечно.

Он взял нож, наполовину вынул из ножен и поглядел на безупречно отполированную многослойную сталь. Затем задвинул обратно и молча вернул мне.

— Рипли, ты где? — проревел Жаб, распахнув дверцу кабины. — “Красотка” подойдет к пирсу минут через тридцать. Грузи салажье, а то они совершенно от рук отбились, ползают, как сонные мухи.

Послышался приближающийся вой гравилетных турбин. Он был басовитее, чем у “Силуэта”. Такой звук мог издавать только тяжелый “Грот-Акварель”, способный садиться на воду.

— Саперы, — Рипли прикрыла глаза ладонью от солнца. — Эй, Огурец! Они на связи?

— Да. Благодарят за содействие и просят сваливать.

— Это они умеют, — фыркнула она и повернулась к нам. — Живо в отсек! Долго копаться будете?

Мы забрались внутрь. Рипли заперла створки погрузочного люка и села напротив нас. Взревел мотор, амфибия затряслась, медленно набирая скорость. Мне казалось, что водитель должен развернуться, но он направил амфибию вдоль берега, прямо по песку. Нас вновь закачало, как на волнах.

Я заметил, что, проходя мимо ящиков, Рипли как бы невзначай пнула один из них носком штурмового ботинка. Похоже, в ее душу тоже закрались сомнения по поводу их содержимого. Слишком тяжелыми казались они для вместилища “СГОРов”.

Минут через двадцать движения по песчаному пляжу броневик приблизился к бетонному возвышению, от которого далеко в море убегали стрелы пирсов. Мне было интересно, каким образом водитель собирается туда въехать — ни лестницы, ни пандуса с нашей стороны не было. Однако, вместо того чтобы сбавить ход, амфибия, напротив, набрала скорость. Пас заерзал на скамье, не ожидая ничего хорошего. Рипли коротко глянула в амбразуру и ухватилась двумя руками за брезентовую петлю над головой.

— Держитесь, — предупредила она.

“Не на стену же он собирается въехать”, — мелькнула у меня мысль.

Не выпуская петлю из сжатого кулака, я придвинулся к амбразуре. “Ксения” мчалась по пляжу, правыми колесами вздымая песок, а левыми — водяные брызги и пену. До бетонной громады основания пирса оставалось не более ста метров, но мне не удалось разглядеть ничего, напоминающего пандус. Внезапно водитель вывернул руль влево, подняв фонтан воды, и тут же правые колеса амфибии налетели на стену, о которую при шторме разбиваются волны. Нас крепко тряхнуло, броневик угрожающе завалился набок, но центробежная сила крепко прижала его всеми колесами к плавно изогнутой стене волнолома. Так в цирке гоняют по закругленным стенам каскадеры-мотоциклисты. Но одно дело мотоцикл весом в двести килограммов, а другое — тридцатитонная бронированная громада. У меня дух захватило от восторга и ужаса, нахлынувших одновременно.

Пас зажмурился изо всех сил. Видно было, как побелели его пальцы, сжимавшие брезентовую петлю. А водитель все быстрее гнал амфибию по отвесной стене — словно это была федеральная бетонка, а не скат волнолома.

“Ну и нервы у него”, — подумал я.

Когда изогнутая поверхность стены пирса уже почти перешла в вертикаль, “Ксения” резко вывернула вверх и подпрыгнула, описав в воздухе плавную кривую. Секунды на две в отсеке возникло состояние невесомости — взлетели в воздух наши рюкзаки, ящики и мы сами. Я ждал сокрушительного удара, но то ли нам повезло, то ли водитель все точно рассчитал — броневик коснулся поверхности пирса левыми колесами, его потащило юзом, но в следующий момент и правые скаты тоже грохнулись на бетон. Инерция огромной массы еще тянула нас поперек причала, но уже ощущалось, что водитель перехватил управление у сил гравитации и трения. Завоняло жженой резиной, из-под протекторов повалил дым. Однако, описав замысловатый зигзаг, “Ксения” выровнялась и не останавливаясь помчалась вдоль пирса.

— Неплохого водилу оторвал себе Огурец, — заметила Рипли, выпуская петлю из рук.

Пас наконец открыл глаза, и мы с ним бросились собирать разлетевшиеся по отсеку рюкзаки, не дожидаясь окрика начальницы. Злополучные ящики не сдвинулись со своих мест, так что мы решили их не трогать.

Амфибия начала сбавлять ход. Прильнув к амбразуре, я наконец разглядел корабль, который должен был доставить нас в Атлантический океан. Вообще-то я был уверен, что это будет десантный корабль, однако в этот раз меня ждало разочарование. Нас ожидала посудина, с виду не имеющая никакого отношения к охотникам — нечто вроде небольшого контейнеровоза с погрузочными кранами по краям палубы. На черном борту белела надпись по-русски: “Красотка Лиза”. Судно причаливало, притираясь к эластичным выступам пирса, — скрип стоял такой, что перекрывал урчание нашего двигателя.

Броневик еще не успел окончательно остановиться, когда включился внутренний динамик отсека.

— Салаги, готовьтесь цеплять “Ксению”, — прохрипел Жаб. — Не спать! Быстро наружу!

Едва амфибия замерла у края причала, мы выбрались через люк на прогретый бетон, на котором повсюду сверкали солевые пятна высохших лужиц. Соленый ветер трепал воротники наших рубашек.

Несмотря на усталость и медленно утихающую во всем теле боль, я ощутил невероятный душевный подъем. Мне хотелось как можно скорее забраться на палубу и уйти в океан. Даже севший вдалеке на воду “Грот-Акварель” лишь на несколько мгновений отвлек мое внимание. Слишком далеко, чтобы можно было разглядеть хоть что-то, а здесь — настоящий корабль. И не просто корабль, а тот, на котором нам предстоит отправиться за горизонт.

Причаливающий маневр показался мне странным — “Красотка” не отдала швартовы, а притерлась к пирсу и держалась на месте за счет работы винтов. Стрела погрузочного крана нависла над “Ксенией”, и с нее спустился четырехлапый тросовый “паук” с крючьями на концах.

— Не спать! — кричал на нас Жаб, по пояс высунувшись из командирского люка. — Крепите стропы за броню!

“Чего он торопится, словно за ним акула гонится?” — недовольно подумал я, хватая крюк и вдевая его в специальное “ухо” на борту амфибии. Другим тросом занимался Пас. Затем мы так же закрепили еще две стропы.

— Давайте в отсек! — проревел взводный. — Живо!

Запыхавшиеся и измотанные, мы протиснулись в люк, и почти в тот же момент амфибия оторвалась от причала. Ощущение было не из приятных, но в сравнении с поездкой по стене волнолома — мелочи. Нас раскачивало, подобно тридцатитонному колоколу, крючья натужно скрежетали в петлях, заставляя сердце замирать. Пас побелел, как морская пена. Но самое удивительное было в том, что, еще не погрузив нас на борт, корабль отошел от причала. Наконец, к нашему облегчению, броневик коснулся колесами палубы.

— Стропы! — проревел динамик голосом Жаба.

Мы с Пасом выбрались из отсека и отцепили крючья. Корабль дал длинный басовитый гудок, выполняя разворот для выхода в открытое море. Никого из членов команды видно не было.

Из броневика выбрался Жаб, потянулся и глянул на нас.

— Все, можете отдыхать, — сказал он. — Разрешаю бродить везде, где нет надписи “Посторонним вход воспрещен”. Спать рекомендую в амфибии или рядом с ней. Контакты с экипажем желательно свести к минимуму. — Он подумал, вернулся в кабину и достал оттуда большую коробку из пластокартона. — Это сухой паек. Ужина скорее всего не будет, а завтрак кок принесет сюда. Вопросы есть?

— Нет, — ответил я.

Взводный удовлетворенно кивнул, поставил коробку и скрылся за дверью ближайшей надстройки.

— Угостите консервами? — высунулась из люка Рипли. — А то мои припасы закончились.

— Конечно, — смущенно ответил Пас.

— Ну так давайте сюда! После погружения всегда на жор пробивает.

Для человека, только что избежавшего смерти, у Рипли был неплохой аппетит. Она скрылась из виду, затем распахнула створки погрузочного люка, чтобы каждый раз не влезать в десантный отсек по лесенке. Мы подхватили коробку и втащили внутрь.

На палубе чужого корабля броневик показался мне настоящим домом. Ну, в смысле стенами, защищающими от враждебности окружающего пространства. Я не знал, что это за корабль, каковы люди в его экипаже и что связывает их с Жабом. Конечно, мне было любопытно, но после всего случившегося сегодня любопытство перестало быть для меня одним из главных побудительных мотивов.

Сухой паек оказался вполне терпимым. Я достал из ножен кинжал и принялся открывать им консервы. Нож был тяжелым, прочным и очень острым, я млел от восторга, орудуя длинным сверкающим лезвием.

После обеда Рипли позволила нам отдохнуть. Упускать такую возможность было глупо, поэтому, спрятав нож в ножны, я свернулся калачиком на скамье и почти сразу провалился в ленивую дремоту. Но из грез меня внезапно вывел сильный толчок в плечо.

— Хватит храпеть! Задолбал... — сонно рявкнула на меня Рипли.

— Да я даже не сплю! — возмутился я.

Начальница ничего не ответила, просто перевернулась на другой бок.

За створками погрузочного люка бушевал закат.

“Ничего себе подремал, — потер я лицо. — Часа четыре, не меньше”.

Пас тихо посапывал чуть поодаль. Судя по всему, ни он, ни Рипли в ближайшее время просыпаться не собирались.

“Ну и хорошо, — подумал я, устраиваясь поудобнее. — На сегодня впечатлений достаточно”.

Зажмурившись, я представил, как мы выйдем в океан из Средиземного моря. Ветер, соленые брызги..

Глава 7 "ТАМОЖНЯ"

— Подъем, охотники! — во всю глотку рявкнула Рипли.

Пас грохнулся со скамьи и обалдело заморгал, приходя в себя. Я тоже вскочил, ударился макушкой о броневой скат и снова сел, жмурясь от яркого солнца. Мне казалось, что я только-только уснул, но палубу за створками погрузочного люка заливал утренний свет.

В отличие от Паса, наша начальница выглядела бодрой и свежей. На ней были только майка и брюки. На плече висело влажное полотенце. Похоже, Рипли уже успела привести себя в порядок.

— Не спать! — снова продемонстрировала она мощь своего голоса. — Быстренько в умывальник! Через два часа первый таможенный пост. Не хватало, чтобы сухопутные крысы застали вас в таком виде!

— Где мы? — снимая с петли свое высохшее полотенце, спросил я.

— Варна на горизонте, — скупо ответила наша начальница.

“Ничего себе суденышко! — подумал я. — Скорость развивает, как боевой фрегат!”

Мои ноги затекли во сне, и теперь их покалывало тысячами холодных иголочек. Зато кожа после обработки заживляющей пеной почти не болела. Перешагнув через ящики, я выбрался на палубу и немного размялся. Вдалеке темнела холмистая береговая линия, над которой высились небоскребы приморского города. Следом за мной вылез из отсека недовольный и заспанный Пас.

Наш корабль действительно имел невероятно мощную для обычного судна машину — при взгляде за борт у меня голова закружилась от стремительно убегающей назад пены.

— Где ты вчера набирал воду для чайника? — спросил Пас.

— Вниз спускался.

— Идем.

Вдвоем путешествовать по незнакомому кораблю оказалось гораздо спокойнее. К тому же теперь у меня на поясе покачивались не пустые ножны, а увесистый глубинный кинжал, придающий уверенность в собственных силах. Да и мое состояние было теперь не таким измотанным, как вчера.

Спустившись в умывальник, я без особой охоты ополоснул лицо, почистил зубы и прошелся бритвой по проросшей щетине. А Пас плескался, словно только что выбрался из безводной пустыни. Я утомился ждать, пока он отмывал уши, и за ушами, и шею, а потом руки, каждый палец в отдельности, и вычищал невидимую грязь из-под ногтей.

— Тебе не надоедает каждый раз так вымываться? — насмешливо спросил я.

— Нет, — ответил Пас, вытирая лицо. — На человеческом теле огромное количество микробов. Их надо удалять. Хотя бы иногда.

— Ты такой же сумасшедший, как Рипли.

— Нет. Просто чужие привычки часто кажутся странностями.

— Пойдем завтракать? — решил я закрыть тему.

— А ты не хочешь пошататься по кораблю?

Такого предложения я от него не ожидал. Насколько я успел заметить, он старался держаться подальше от всяческих приключений. Иногда, чтобы не ввязываться в сомнительные предприятия, он показывал чудеса изобретательности и хитрости. Взять хотя бы вчерашнюю историю с гравилетом, когда Пас разыграл сцену с повышенным слухом.

— Пойдем, пошатаемся, — кивнул я. — Кстати, ты можешь мне честно ответить на один вопрос?

— Смотря на какой.

— Как ты узнал марку приближающегося гравилета? Ты ведь не мог его слышать, признайся. Думаешь, я не понимаю, зачем ты прикинулся обладателем тонкого слуха? В глубину не хочешь уходить. Что, не так?

— Так, — не моргнув глазом, ответил Пас. — К тому же специальность акустика сама по себе интересная. Что касается гравилета, то я знал его марку еще до того, как мы познакомились с Рипли.

— Как это? — удивился я.

— Вспомни: когда мы шли на камбуз, возле аппаратного класса висела доска с фотографиями. Там охотники сняты на фоне “Силуэта”. Поэтому вероятность того, что нам пришлют именно “Силуэт”, была довольно большой.

— Я бы и не запомнил. — Наблюдательность Паса меня поразила.

— Внимательность развивается тренировкой ума, — нравоучительным тоном произнес он. — Работа ума зависит от состояния тела. А ты даже умываться ленишься. Ничего удивительного.

Он вышел в коридор и остановился, решая, в какую сторону направиться.

— Направо, — напомнил я. — Снова выйдем на палубу.

— Давай налево. Любопытно, что это за корабль. Ты обратил внимание, какой на нем силовой агрегат?

— На это моей наблюдательности хватило, — буркнул я.

Внутри корабль оказался значительно больше, чем представлялось снаружи. Мы около часа бродили по стальным лабиринтам, пока не наткнулись на мастерскую, где работали автоматические станки. За ними присматривал грузный механик.

— Чего шатаетесь без дела? — Он заслонил вход в помещение своим объемистым пузом.

— Здесь нет таблички “Посторонним вход воспрещен”, — возразил Пас.

— Все равно вам здесь нечего делать, — буркнул механик. — Скоро таможня, давайте наверх.

Нам пришлось подчиниться — чужое судно, чужие законы. Из коридора, куда мы попали, наверх трапа не было. Очередная дверь вывела нас на стальную площадку, нависшую над десятиметровой пропастью трюма. Он простирался в обе стороны на всю длину корабля и был заставлен новенькими портовыми автопогрузчиками. Казалось бы, ничего особенного, однако мне показалось странным, что небольшой участок палубы свободен от машин и на нем суетятся человек десять со сварочными аппаратами.

— Пойдем отсюда, — Пас потянул меня за рукав. — Не дай бог заметят.

На площадку, где мы стояли, выходила еще одна дверь. Мы протиснулись в нее и тут же наткнулись на трап, ведущий наверх. Миновав три палубы, мы остановились, не в силах больше выдерживать такой темп.

— Что это тебя так напугало? — спросил я Паса.

— Похоже, они что-то прятали там, в трюме, — ответил он, часто дыша. — От таможенников скорее всего.

— А нам какое дело? — Я не хотел показывать, что и мне не по себе.

— Разве тебе все равно, на каком судне плыть? Вдруг это контрабандисты?

— Чушь, — я неуверенно покачал головой. — Жаб — опытный охотник, он бы сразу их раскусил.

— А если ему проще не лезть в их дела?

— У тебя больная фантазия. Зачем ему это надо, по-твоему?

— На этом судне очень мощная ходовая машина. Ты обратил внимание, что Жаб постоянно спешит?

— Ну. — С этим было трудно не согласиться.

— Значит, он зафрахтовал самый быстрый корабль в порту. Мне кажется, ему важна именно скорость, а не то, что перевозит “Красотка”.

— Он сумасшедший, но не идиот. Охотник ни при каких условиях не станет покрывать преступников.

— Что ты знаешь об охотниках? — Пас махнул рукой с таким видом, словно перед ним был несмышленый ребенок.

— Какого черта ты вообще пошел в учебку? — разозлился я.

Он отвернулся и двинулся наверх.

“Сумасшедший дом, — думал я, грохоча ботинками по трапу. — У каждого из нашей команды какой-нибудь заскок в голове. Мало ли для чего моряки могли проваривать швы? Пасу везде мерещится заговор”.

Мы вышли на залитую солнцем палубу и забрались в амфибию. Рипли уже умудрилась раздобыть где-то три подноса с завтраком.

— Вечно вас не дождешься, — проворчала она. — Трахались вы, что ли, в умывальнике? Хотя и это можно успеть за пятнадцать минут. Нельзя же быть такими копухами! Я камбуз штурмую, а их носит неизвестно где!

— Мы не трахались, — обиделся Пас. — Я умывался долго.

— Одно другого не лучше. Впервые встречаю среди охотников такого патологического чистюлю. У тебя мама врач?

— Нет, отец.

Завтрак оказался так себе — каша из концентрата, соевый гуляш и варево из сухофруктов. Вчерашний сухой паек был значительно лучше.

— Дрянная еда, — скривилась Рипли, не оставив в тарелке ни крошки. — Пойду коку шею намылю.

Она собрала на подносы всю посуду и удалилась в сторону камбуза.

— А мне понравилось, — пожал Пас плечами.

Рипли вернулась минут через пять, причем не с пустыми руками — принесла три бутерброда с маслом и мягким сыром. Судя по звуку машин, “Красотка” начала сбавлять ход.

— Таможня, — сказала Рипли.

Вскоре и я расслышал рокот приближающегося катера. Турбины нашего корабля окончательно встали. На палубе замелькали фигуры моряков. Для прибывших спустили трап.

— От нас что-нибудь требуется? — поинтересовался я у начальницы.

— Расслабься! — улыбнулась она. — Увидев охотников, таможенники не станут ничего проверять.

Через минуту у погрузочного люка показался офицер в зеленой форме. Он оглядел десантный отсек и приложил два пальца к козырьку.

— Рад приветствовать вас на таможенном пункте, — сказал он на сносном английском.

У его ног покачивал хвостом рыжий сеттер. К моему облегчению, ящики собаку не заинтересовали совершенно.

— Здравствуйте, офицер, — ответила Рипли. — Есть проблемы?

— Нет. Но нас обязывают переписывать номера глубинного оборудования, следующего с охотниками.

— С какой целью?

— Эти списки требует ваш главный штаб.

— Не буду вам мешать, — приветливо улыбнулась Рипли.

Офицер переписал номера ящиков в “компакт”, вновь приложил руку к фуражке и что-то крикнул своему помощнику по-турецки. Они вдвоем прошли по верхней палубе и проверили документы у нескольких моряков.

— Какая им разница, есть на корабле охотники или нет? — удивился я. — Судно можно было досмотреть и получше.

— В присутствии охотников это не принято, — ответила Рипли. — Дань уважения. Традиция, если хочешь. С другой стороны, проверка корабля, на котором следуют охотники, — пустая трата времени. Любой охотник, если он не салага, определит подозрительный корабль с расстояния в милю. И сам сообщит таможенникам о своих подозрениях.

— А если не доложит?

— Значит, на то есть причины, — нахмурилась начальница, смерив меня цепким взглядом. — Значит, у охотника есть стратегический план, подробности которого сухопутным офицерам знать необязательно.

Я счел за лучшее умолкнуть и вплотную взяться за свой бутерброд.

“Неужели действительно заговор? — с тревогой подумал я. — Надо же было нам с Пасом так влипнуть!”

Однако перспектива отправиться в Тихий океан вместе с Владом выглядела не лучше. Чем здесь кончится дело, еще неизвестно, а там все события можно было расписать до пенсии, как Жаб говорил. У Рипли выбор был еще хуже — между камбузом и глубиной. С Пасом тоже все просто. Про водителя я ничего не знал, но можно было предположить, что и у него похожая ситуация. Получалось, что все мы по воле обстоятельств оказались в зависимости от взводного, причем в такой, что рыпаться нам не приходится. Интересный у него способ формировать команду. А может, это вообще единственный правильный способ?..

Таможенный катер отчалил. В машинном отделении вновь завыли турбины, и “Красотка” начала набирать ход.

— Все, — сообщила Рипли. — Дальше Средиземка и океан.

— Это что, последняя таможня? — удивился Пас. — Мы ведь даже Дарданеллы не прошли!

Глава 8 "ВОДИТЕЛЬ"

“Красотка” прошла заброшенную древнюю базу охотников, которая раньше сдерживала натиск биотехов из Эгейского моря, и вошла в Дарданеллы. С разрешения Жаба мы залезли на крышу “Ксении” и глазели на холмистые берега, усеянные укреплениями, потерявшими тактический смысл.

— Жаль, бинокль утопили, — вздохнул Пас, щурясь от солнца.

Но мне было видно и так. Судно шло неспешно, оставляя по сторонам полуразрушенные бетонные причалы столетней давности и следы последней в истории человечества войны, которой стала зачистка морей от биотехнологических тварей. На холмах виднелись заросшие травой направляющие ракетно-бомбовых установок а у причала остался на вечной стоянке накренившийся ракетный крейсер, некогда защищавший пролив.

Солнце медленно опускалось к холмам, “Красотка” малым ходом двигались по проливу, соединяющему Мраморное и Эгейское моря. Розовые и алые блики заката расплывались по воде широкими пятнами, поверхность моря напоминала разглаженную цветную фольгу, в какую заворачивают шоколадные конфеты с начинкой.

Жаб высунулся из люка.

— Кажется, чистюля, ты собирался обучаться искусству акустика? — спросил он.

— Так точно, — ответил Пас.

— Это хорошо. Нам до зарезу нужен акустик. А ты, — он посмотрел на меня, — чем собираешься заниматься?

Мне и в голову не приходило, что меня об этом спросят. Но, возможно, это была одна из привилегий для члена персональной команды Жаба.

— Чем прикажете, тем и займусь, — честно ответил я.

— Чем прикажу? У тебя сносные показатели по огневой подготовке. Но симулятор в учебке — это одно, а гарпунный карабин на глубине двух километров — совершенно другое. Будешь учиться на снайпера?

— Да! — стараясь восстановить дыхание, ответил я.

— Хорошо. Но для начала тебе придется сдать экзамен на допуск до тысячи метров. Готов?

— Хотел бы повторить материал, — признался я. — Если можно.

— Можно, — командир с усмешкой протянул мне электронный планшет. — Здесь, среди прочего, найдешь “Пребывание на глубинах до тысячи метров с аппаратами линии „ГАДЖ“. На изучение сутки. Не подготовишься — шкуру спущу.

Пасу он выдал планшет помощнее, с мультимедийным вьювером и акустической гарнитурой “АБ-18”.

— Здесь кое-что для тебя, — в тоне Жаба пропали командные нотки. — Просто ознакомься, сильно не грузись. Если Рипли будет отрывать тебя от занятий, пошли ее к дьяволу. Все, занимайтесь делом.

Он соскользнул в люк и захлопнул крышку. Пас задумчиво глянул на темный экран своего планшета.

— Пойду посмотрю, что там, — сказал он и спустился на палубу.

Мне не хотелось лезть в отсек. Для того ли я так стремился в море, чтобы отгораживаться от него броней? Закат полыхал вовсю, быстро темнело. Из камбуза доносилось хрипловатое пение кока. Он напевал по-английски что-то о храбром пиратском шкипере, любившем играть со смертью. И так он это дело любил, что влюбился в саму Смерть, которая жила в океане под видом белой акулы. Желая заглянуть тварюке в глаза, он охотился на нее всю жизнь, в результате чего от ее страшных зубов погибли все его соратники, любимая женщина, а под конец и он сам. А дух его вселился в акулу и странствует с тех пор в глубине океана. Несмотря на жутковатый конец, песня была залихватской.

Минут через пять с надстроек ударили лучи трех прожекторов, высветив палубу галогеновым светом. Мир за бортом померк, превратился в темные холмистые декорации, только небо по-прежнему отливало оттенками расплавленной стали.

Я включил планшет и сразу наткнулся на описание Языка Охотников. Алфавит, специальные термины, знаки-понятия. Здесь мои познания не имели пробелов, поэтому я, не читая, сменил несколько десятков страниц. Дальше одна из глав называлась “Нейроконтроль в линии „ГАДЖ“. С этим аспектом глубинной работы я был знаком слабо, поэтому решил задержаться.

Минуты потекли незаметно, солнце давно село, но яркие прожектора не позволяли определить время по звездам. В конце концов я настолько увлекся, что вообще перестал замечать окружающее. Глава давала не только теорию, но и методики психотренинга для управления нервной системой скафандра. Затем я освежил в памяти еще несколько глав, но прошедший день так меня вымотал, что информация усваивалась неохотно.

“Утро вечера мудренее”, — подумал я и, выключив планшет, оставил его на броне.

Хотелось расслабиться, увидеть звезды. Тишину нарушал лишь рокот корабельных машин, шипение воды за бортом и вскрики буев-ревунов.

Тень обнаружилась невдалеке от амфибии, между надстройкой и ограждением борта. Отсюда звезды были

видны замечательно, но пространством владели не только они — к ним примешивались красные и белые огни маяков, буев и небольшого прибрежного городка. Плеск за бортом казался таинственным, навевая мысли о доисторических чудищах, сохранившихся в океане до наших дней.

Постепенно я привык к темноте и решил добраться вдоль надстройки до носа. Мне хотелось выяснить, можно ли смотреть оттуда вперед. Казалось заманчивым стоять на носу и глядеть, как форштевень режет черные волны. Вскоре выяснилось, что пройти вдоль борта на нос проще простого — преодолев пару коротких трапов, я выбрался на свободное пространство перед ходовой рубкой. В темноте двигаться было непросто, поскольку из палубы торчали балки, лебедки, кнехты и прочие металлические приспособления, так и норовящие подвернуться под ногу. В результате почти каждый мой шаг сопровождался стуком и руганью сквозь зубы.

Каково же было мое удивление, когда совершенно внезапно в двух шагах от себя я разглядел охотника, сидевшего на кожухе носовой лебедки. То, что это был охотник, а не кто-нибудь из команды, не вызывало сомнений — на нем была форма, которую нельзя спутать ни с какой другой. Это мог быть только водитель амфибии. Но то, что он никак не реагировал на мое присутствие, сильно меня озадачило — с такого расстояния можно было различить не только шаги, но и мое сопение.

Я замер. Надо же было попасть в такую дурацкую ситуацию!

Не оборачиваясь, водитель поднялся с кожуха и остановился на самом носу корабля. Когда он обернулся, я рот раскрыл от удивления — передо мной был не парень, а девушка. Молодая и очень красивая.

Несколько секунд я так и простоял с раскрытым ртом.

Его можно было бы и закрыть, но я с невообразимым удивлением узнал эту девушку, хотя не видел ее шесть лет, с тех пор, как опустел скалистый остров, расположенный в море недалеко от нашего берега.

“Рома? ” — спросила она на Языке Охотников.

“Привет! — осторожно показал я знаками. — Не ожидал тебя здесь увидеть”.

Самое ужасное заключалось в том, что охотница мое имя помнила, а я ее позабыл. А может, и не знал никогда, потому что все и всегда называли ее Молчуньей. Она от рождения была глухонемой.

“А я тебя сразу узнала, как только увидела из кабины. Но мне не хотелось, чтобы Огурец понял, что мы с тобой знакомы”.

“Почему?”

“Среди охотников не поощряются дружеские отношения между салагами и „дедами“.

Ее ответ поставил меня в тупик. В детстве мы не были особенно дружны, поскольку не могли нормально общаться. А тут получалось, что Молчунья сама предлагает мне дружбу, несмотря на разницу в выслуге. Я вспомнил, как она пыталась всех нас выучить языку жестов, но никто, кроме Леськи, так его и не осилил.

И тут до меня дошло. Быть немой среди обычных людей ничуть не легче, чем салагой среди “стариков”! У нее как не было друзей, так и нет, а тут какой-никакой, а все же старый знакомый. К тому же она могла быть уверена, что хорошее отношение “старика” не отвергнет ни один из салаг. И была совершенно права.

“Я дико рад тебя видеть, — сказал я, почти не кривя душой. — После твоего отъезда у нас в городке столько всего изменилось!”

Мы уселись на кожух лебедки и принялись размахивать руками, делясь впечатлениями в полной тишине. Она рассказала о внезапной смерти отца, о том, с каким

трудом поступала в учебку охотников. В глубинный состав путь ей закрыли сразу, но пренебречь ее умениями механика и водителя не смогли. И, конечно, боевое прошлое отца тоже было принято во внимание. Оказалось, что она охотится уже два года после учебки.

Я рассказал ей о жизни нашего городка после ее отъезда. О сближении Милки с Лукичом, о том, как Ритка узнала, что ее мать не родная, о том выборе, который мне пришлось сделать между океаном и Леськой. Последнее заинтересовало Молчунью больше всего, и она выяснила все подробности наших с Леськой любовных проб и ошибок. Рассказывая об этом, я ощутил невероятное облегчение, словно освободился от тяжкого груза.

“Жалеешь? ” — спросила она прямо.

“Первый год в учебке заливал слезами подушку, — признался я. — Потом как-то привык”.

“А почему Леська не стала поступать в учебку? Через несколько лет могли бы охотиться вместе”.

“Она поняла, что в океане ей нравится не охота, а сам океан. Так она мне объяснила. Потом увлеклась морской биологией. Мама сказала, что она поступила на работу в исследовательский институт”.

“У каждого свой путь, — жестами показала Молчунья. — Знаешь, что в таких случаях говорят охотники? ”

“Не бери тяжелого в руки, а дурного в голову”, — похвастался я своими познаниями.

“Вот именно. Если захочешь поболтать, я всегда рядом. Только Огурцу и Рипли о наших отношениях лучше не знать. Да и твоему чистюле тоже”.

“Заметано!” — пообещал я.

“Кем тебя Огурец взял в команду? ”

“Приказал учиться на снайпера. Дал сутки на подготовку к сдаче допуска до тысячи метров”.

“Там экзамен не столько на знание, сколько на сообразительность и внимательность”.

“Это как?” — насторожился я.

“Все зависит от ситуации, но есть несколько общих правил, как не поддаться на провокацию”.

Я наклонился вперед и принялся внимательно следить за ее жестами, повествующими о предстоящем экзамене. Молчунья сообщала важные вещи, но я помимо воли несколько раз соскальзывал взглядом с ее рук на талию и бедра, прикрытые выправленной рубашкой.

В учебке я часто думал о женщинах, но одно дело фантазии, и совсем другое — женщина на расстоянии вытянутой руки. Больше всего меня возбуждала в Молчунье физическая ущербность. Казалось, что немая, пусть и старослужащая, может быть доступней здоровой девушки. Да и где эти здоровые девушки? Рипли не в счет, ее я не мог представить сексуальной партнершей в силу огромной разницы в возрасте. Другое дело Молчунья, она лишь года на два старше меня. Я решил обдумать это позднее и с трудом взял себя в руки, переключив внимание на детали завтрашнего испытания.

После всех объяснений Молчунья велела мне возвращаться в амфибию. Она полагала, что вместе нас видеть не должны, так что дальнейшие встречи должны были происходить только по ее инициативе. Я был не в том положении, чтобы спорить.

Глава 9 "КОМИССИЯ МАКАМОТЫ"

Проснулся я от веселого крика Рипли:

— Подъем, лежебоки! — Она распахнула погрузочный люк, впустив в отсек свежий ветер. — Охотники встают вместе с солнцем! Форма “голый торс”, строиться на палубе!

— Умыться хоть можно? — сонно спросил Пас, протирая глаза.

— Водные процедуры после зарядки!

Мы стянули с себя рубашки и выбрались на прохладный утренний воздух. Восход полыхал над кормой “Красотки”, но до знойного полдня было еще далеко.

— Места мало, — сообщила Рипли, когда мы с Пасом изобразили шеренгу. — Но ничего. Сотни кругов по палубе вокруг “Ксюши” будет достаточно. Бегом марш!

Она первая рванула вдоль борта, и нам ничего не оставалось, как следовать за ней. Вскоре мы согрелись, а еще через несколько минут с нас уже пот катил градом. Рипли же никаких признаков усталости не выказывала, она была похожа на олениху, рвущуюся через дебри навстречу ветру — плечи расслаблены, грудь колесом, ноги мелькают размеренно и ритмично. В движении она выглядела великолепно, ничего не скажешь.

Кругов через шестьдесят я начал сдавать. Пасу было совсем худо, он ковылял, а не бежал, подгоняемый насмешками Рипли.

— Зачем акустику бегать? — прохрипел он, окончательно теряя силы.

— Ты еще не акустик, — отрезала Рипли и ускорила темп.

На восьмидесятом круге она позволила нам отдохнуть. Мы хотели рухнуть на палубу, но она чуть ли не пинками подняла нас и погнала скорым шагом.

— Отдых должен быть активным, салаги! Сели, продышались. А теперь прыжки охотника!

Команда, известная нам с учебки, означала следующее: следовало присесть на корточки, закинуть руки за голову и передвигаться короткими прыжками. Уже через два десятка таких скачков в глазах у меня потемнело. Пас не выдержал и рухнул на палубу.

— Встать! — нависла над ним Рипли. — За борт сброшу и скажу, что сам упал! — Она схватила его за руку и рывком поставила на ноги. — Шагом!

Это было ни с чем не сравнимое блаженство — просто идти. Но длилось оно не долго.

— Гусиный шаг!

Это означало еще одну пытку. Садишься на корточки и так, вприсядку, ходишь, обязательно касаясь коленями палубы. Руки за головой.

Я никак не мог понять, зачем нужны эти садистские упражнения. Однако Рипли не отлынивала и делала их вместе с нами. Ее разминка, похоже, забавляла, а не тяготила. Под конец она нам устроила пятьдесят отжиманий на кулаках, не ограничивая времени выполнения.

Наконец пытка кончилась.

— Для первого раза достаточно, — кивнула начальница. — Постепенно нагрузки будем увеличивать. Тебя, Чистюля, это касается до сдачи допуска на работу акустиком. Так что в твоих интересах быстрее впитывать знания. А для тебя, Копуха, после сдачи допуска все только начнется. Глубинник должен быть сильным, как кашалот, быстрым, как мурена, и выносливым, как касатка. Все! В умывальник!

Похоже, она дала нам новые прозвища. Как Рипли могла догадаться, что меня в детстве дразнили копухой? Или Молчунья ей рассказала? Если так, то это предательство. А вот Пасу новое прозвище подходило как нельзя кстати. Хотя он на него тоже обиделся.

— Не называй меня Чистюлей, — попросил он в умывальнике.

— Заметано. Если ты не будешь называть меня Копухой.

— Ладно, — заканчивая умываться, ответил Пас. На палубе нас встретил Жаб с металлической банкой

в руке.

— Готов к экзамену? — без предисловий спросил он меня.

— Так точно! — ответил я, вспомнив ночной инструктаж Молчуньи.

— Тогда на броню. Живо! Будем ставить “пиявку”. У меня сердце замерло. Я знал, что без катетера глубинником не стать, однако не был. готов к такому быстрому повороту событий. Но я сам выбрал свой путь, пришлось лезть на крышу амфибии. Взводный взобрался следом и открыл контейнер с вылупившимся катетером.

— Ложись!

Мне пришлось выполнить приказание. Я вздрогнул, когда на голую кожу упали капли “рассола”.

— Не дергайся.

Жаб опустил мне на спину катетер, и тот пополз по моей пояснице, отыскивая нужный сосуд. Добравшись до места, искусственный паразит принялся смазывать кожу антисептической обезболивающей слюной. Вскоре этот участок онемел, но я не перестал ощущать его полностью. Так что укус хоть и не был болезненным, но и приятным назвать его было сложно. Катетер вгрызался все глубже и глубже, пока не достиг сосуда. Тогда он замер, развернул устьице для аппаратного клапана и принял рабочее положение. Теперь нам с ним жить много лет, пока он не состарится и не придет срок менять его на новый.

— Как себя чувствуешь? — спросил Жаб.

— Нормально.

— Немного поболит. После обеда отек должен сойти, тогда можно будет сдавать экзамен на погружение. Все, спускайся к Рипли, она скажет, что делать.

Во всем происходящем ощущалась некая поспешность, словно еще со вчерашнего дня начальство готовило какую-то важную операцию, но не сочло нужным заранее сообщить нам детали. Еще больше меня удивило, что в отсеке Рипли начала расспрашивать меня и Паса о тактико-технических данных легкого гарпунного карабина “ЛКМГ-18”. Раньше такой инструктаж мы проходили перед учебными стрельбами.

— Прицельная дальность? — этот вопрос был адресован Пасу.

— В воде до шестисот метров, в воздухе до тысячи двухсот.

— Длина гарпуна? — Она повернулась ко мне.

— Восемнадцать сантиметров.

— Способ стабилизации?

— В воде кавитация, в воздухе — выдвижные стабилизаторы, — ответил Пас.

— Снаряженный вес?

— Три килограмма восемьсот граммов. — Характеристики этого оружия я знал назубок.

— Годится, — похвалила нас Рипли. — Приводите себя в порядок, и через пять минут строиться на броне. Будем вооружаться.

Я чуть не подпрыгнул от радости, хотя спина опухла и начала побаливать.

— Покажи, — придвинулся ко мне Пас.

Я приподнял рубашку, позволив ему поглядеть на катетер.

— Ужас, — прокомментировал приятель. — Хорошо, что акустики не погружаются.

— А я всю жизнь мечтал. Подумаешь, пиявка в спине! Разве это плата за глубинный паек и возможность совершать подвиги? — Мой тон был шутливым, но на самом деле именно так я и думал.

Одевшись, я нацепил на пояс кинжал и первым полез на броню. Рипли дожидалась нас, пристроив у ног три карабина.

— Значит, так, — оглядела она нас с головы до ног. — Оружие не учебное, поэтому всякое баловство буду пресекать в зародыше. Но если я или Огурец дадим команду стрелять, не вздумайте обосраться. А теперь слушайте боевую задачу. — Она пристально посмотрела в глаза сначала мне, затем Пасу. — Мне необходимо пройти медицинское переосвидетельствование для сдачи сверхглубинного допуска. Но медик, который должен был проводить комиссию, сейчас работает на территории Северо-Африканского альянса. Страна, мягко говоря, не очень дружественно настроенная к белым, а в связи с эпидемией холеры страсти накалились еще сильнее. Короче, не спать, слушать команды, с брони не слезать, оружие держать наготове. По боевому протоколу рубашки разрешаю выправить, две верхние пуговицы расстегнуть, рукава закатать до локтя. — Она задумалась, затем добавила: — А без протокола — ведите себя как бывалые охотники. Куста с Крабом помните? Скопируйте их манеру. Местные не должны знать, что команда у нас состоит из салаг и женщин. Понятно?

— Так точно! — с воодушевлением ответил я.

— Ошибка, — вздохнула Рипли. — Бывалые охотники по уставу отвечают только в бою. Понятно?

— Понятно, — я позволил себе улыбнуться.

— Вооружайтесь. — Кроме заряженных карабинов, она выдала нам гарнитуры для связи и смешные панамы темно-синего цвета.. — Я буду командовать из отсека, чтобы арабы не видели женщину на броне. Панамы надеть и не снимать. Здесь Африка, а с ней шутки в сторону.

Через минуту “Красотка” остановила машины и сбросила ход. Над амфибией нависла стрела погрузочного крана. Мы с Пасом закрепили крючья в проушинах, вернулись на крышу и крепче ухватились за леера. Броневик оторвался от палубы, скользнул над бортом и опустился в море, закачавшись на невысоких волнах.

— Не спать, Копуха! — услышал я в наушниках голос Жаба. — Или я за вас буду стропы отсоединять?

По боевому регламенту оружие из рук выпускать нельзя, поэтому мы закинули ремни карабинов на плечи и спустились по скобам к проушинам. Отцепив тросы, мы вернулись на крышу.

— Стропы отцеплены! — доложил я в микрофон гарнитуры.

— Принял, — ответил Жаб. — С “Красотки” глаз не спускать! Если увидите на борту хоть что-то похожее на оружие, стреляйте немедленно.

От такой команды я несколько обалдел. Во-первых, откуда на борту торговца оружие, а во-вторых, как можно было зафрахтовать корабль, с которого по охотникам могут открыть огонь? Теперь я уже не сомневался, что “Красотка” принадлежит контрабандистам.

— Что я тебе говорил? — сквозь зубы процедил Пас, словно прочтя мои мысли.

Но в данный момент меня больше волновало то, что у борта контейнеровоза начала собираться команда. Мне пришлось встать на одно колено и навести карабин на них, чтобы не пропустить возможную атаку. Я впервые целился в людей из заряженного оружия. В учебке нам категорически запрещали это делать, и я не был уверен, смогу ли нажать на спуск даже в случае явной угрозы. Скосив глаза, я заметил, что Пас тоже неотрывно смотрит в прицел.

Водитель запустил двигатель, и амфибия начала набирать ход. В координатной сетке прицела борт корабля удалялся слишком медленно, я отчетливо видел хмурые лица моряков, провожающих нас недобрыми взглядами. Пас водил стволом карабина из стороны в сторону, видимо, отслеживая нежелательные перемещения на надстройках.

— Удаление тысяча триста, — наконец сказал он, опуская оружие. — Теперь по нас если стрелять, то только из пушки.

По бортам амфибии бурунами вскипала вода. Распахнулся люк командирской кабины, и через него вылез Жаб, держа в руке увесистый глубинный контейнер. Цифровая маркировка на крышке гласила, что внутри находится малая автономная торпеда “МАТ-26” в личиночной стадии развития. Предназначена эта тварь для поражения техники на сверхмалых глубинах.

Жаб пробежал пальцами по сенсорам программатора, задавая параметры цели, поднял контейнер над головой и швырнул его в воду. Я знал, что на глубине десяти метров контейнер раскроется, выпуская личинку на откорм и формирование. Уже через три-четыре часа торпеда наберет шесть килограммов нитрожира и будет готова к поражению обшивки легкого судна. Через сутки вес боевой части составит расчетные двадцать шесть килограммов.

Я понял, что торпеда предназначалась “Красотке”, но не знал, как на это реагировать. Пас молчал. Я тоже решил не лезть не в свое дело. Взводный же вел себя так, словно ничего особенного не происходит. Выпуская на волю столь опасную тварь, он нервничал меньше, чем когда мы покидали его кабинет в учебке. Я понял, что страх, который он наводил на курсантов, имел под собой веские основания.

Жаб спустился в кабину, захлопнув за собой люк.

— Хитрый черт, — фыркнул Пас.

— Ты о чем?

— Жаб бросил контейнер, зная, что капитан наблюдает за нами в бинокль. Если “Красотка” уйдет без нас, торпеда догонит ее и утопит. Неплохая гарантия выполнения оплаченного фрахта.

— Похоже, у нашего командира на все есть такие гарантии, — поежившись, сказал я.

— Трудно придумать более прочные узы для сплочения команды, чем инстинкт самосохранения.

Амфибия набрала ход, устремившись к невидимому за горизонтом берегу. Я вспомнил Молчунью и понял, чем Жаб ее зацепил. Немой очень трудно жить среди обычных людей. Особенно среди здоровых охотников.

Через полтора часа мы достигли берега. Амфибия выползла на сушу, изливая из подвески потоки воды. За два года в учебке я привык к крымскому солнцу, но здесь, на северном побережье Африки, оно жгло гораздо сильнее. Если бы не тень от панамы, с лица наверняка начала бы слезать кожа.

— Как вы там? — спросила по связи Рипли.

— Норма, — ответил я.

Двигатель взревел, вытягивая броневик наверх по довольно крутому склону. Я закрыл глаза, чтобы через несколько секунд открыть их и увидеть настоящую Африку. Страну, о которой мои друзья, не считая Молчуньи, знали только по книгам и фильмам. Жаркий воздух веял в лицо, солнце палило, прокаливая броню.

Нас крепко качнуло, и я открыл глаза, хватаясь за леер. Перед моим взором простиралась пустыня — самая настоящая, как в кино. Песчаная, с барханами и редкими кустами каких-то колючек.

“Не ходите, дети, в Африку гулять”, — вспомнилась фраза из детской книжки.

Но я уже не был ребенком — моя рука сжимала грозное оружие для подводной охоты, подо мной была броня, способная выдержать прямое попадание сотни орудийных снарядов.

— Мы в Африке! — повернулся я к Пасу, не в силах сдерживаться.

— Прикольно, — скупо кивнул он, но я видел, что он тоже впечатлен.

Пустыня оказалась не столь дикой, как представлялось вначале. Минут через двадцать амфибия выбралась на присыпанную песком бетонку, привстала на амортизаторах и прибавила ходу.

— Копуха! — раздался у меня в наушниках голос Рипли.

— На связи, — ответил я, вздохнув от неизбежности дурацкого прозвища.

— На карте в трех километрах по ходу жилье. И водородная станция. Будьте бдительны. Нам надо остановиться и пополнить запас горючего. На провокации не поддавайтесь, но сохраняйте готовность. Рукава закатали? Рубашки выправили? Воротники расстегнули?

— Да, — ответил я не по уставу, входя в роль бывалого охотника.

Вскоре амфибия начала сбавлять ход. Из-за бархана показались несколько приземистых домиков с не застекленными окнами, водородная станция и ржавая ремонтная эстакада. На одну из ее опор вдохновенно мочилась огромная лохматая псина.

— Смотри, верблюд! — показал Пас через дорогу.

Действительно, возле глухого забора одного из домишек стоял двугорбый верблюд. Взгляд у него был не кроткий, как у большинства травоядных, а надменно-задиристый.

Заслышав мотор амфибии, из здания станции вышел араб в белом халате. Его лицо по самые глаза закрывала ткань, отчего вид у него был самый что ни на есть бандитский. Впечатление усиливало длинное ружье неизвестной мне марки, которое он нес на плече.

— Салаги, не спать! — раздался в наушниках голос Жаба.

Из густой тени за домиком шагнули еще два араба с ружьями. Один из них поднес ко рту старинную рацию и принялся что-то бубнить в микрофон. Тут же открылась левая полость в крыше амфибии, из которой с характерным воем выдвинулся тяжелый станковый пулемет “КСП-45”, оснащенный устройством для захвата цели. Другая крышка открыла нам доступ в десантный отсек.

— Это на всякий случай, — сказала Рипли, махнув мне рукой. — Пока бой не начнется, они должны видеть вас на броне, мол, вы ничего не боитесь. Ничто так не отрезвляет гражданских, как вид вооруженных охотников.

Амфибия медленно подкатилась к заправочной колонке и замерла, размеренно урча двигателем. На ярком солнце тени казались лужицами разлитой смолы. Лязгнула дверь командирской кабины, и Жаб, держась за поручень, замер на подножке.

— Ассалям алейкум! — поздоровался он.

— Алейкум ассалям, — хмуро ответил заправщик.

Привод пулемета подвывал, стволы шевелились, словно живые, держа под прицелом двоих вооруженных арабов. Взводный принялся быстро говорить по-арабски. Заправщик кивнул и потянул от колонки шланг со штуцером. Я старался не упускать командира из поля зрения, а Пас из-под панамы зыркал по сторонам.

— Не расслабляйтесь, — раздался в наушниках голос Рипли. — Подобные заправки существуют здесь в основном в качестве ловушек для путешественников. Особенно следите за домами, оттуда можно пустить ракету. Амфибия охотников, даже подбитая, стоит не меньше, чем средний городишко в этих краях.

В подтверждение ее слов за бетонкой я заметил остов шестиместного гусеничного “Круизера”. С машины сняли все, что было можно. О судьбе пассажиров думать не хотелось, поскольку если их и не расстреляли

на месте, то им пришлось проделать путь до города пешим ходом.

— Здесь что, нет полиции? — спросил Пас в микрофон.

— Есть, — ответила начальница. — В городах. А на периферии почти все живут по шариатским законам.

— Барракуда! — снова подал голос Пас.

Я повернулся и увидел десятерых всадников на верблюдах, скачущих по краю бетонки.

— Рипли! — сказал я в микрофон. — У нас нет еще одного пулемета? Сзади десять всадников, трое с ракетными ружьями.

— Огурец! — вышла в эфир начальница. — Со стороны севера опасная цель.

— Принял.

Разверзлась правая полость амфибии, и второй пулемет выскочил из нее, словно чертик из табакерки. Всадников такая расстановка сил не устроила, они придержали верблюдов, оставаясь на значительном удалении. Один поднес к глазам маломощный бинокль. Колонка урчала возле борта, заполняя баки амфибии водородом и кислородом.

— Халяс! — выкрикнул Жаб.

Араб послушно остановил колонку. Меня интересовало, станет взводный платить за топливо или нет. Несмотря на прикрытие скорострельных “КСП-45”, я тяготился численным превосходством противника. К тому же мы могли видеть не всех. Да и ракетные ружья в умелых руках могли составить неплохой противовес пулеметам. Не сказать, что я струсил, но начинать стычку из-за неоплаченного водорода казалось мне опрометчивым. К моему облегчению, Жаб протянул заправщику деньги. Тот благодарно кивнул и сказал:

— Шукран. Ма ссаляма.

Кажется, это обозначало “езжайте с миром”. Но я испугался, только теперь поняв, что все мы были на волосок от кровопролитной стычки. Я, или Пас, или кто-то другой из команды могли быть ранены или убиты на чужой земле, и я даже не знал, по какому обычаю нас похоронили бы. Несмотря на жгучий зной, у меня мороз пробежал по коже. Лицо Паса скрывала тень от панамы, так что непонятно было, о чем он думает. Но лично меня ужаснуло, как Жаб мог углубиться во враждебную территорию такими малыми силами, ведь, начнись драка, нам и помощи ждать неоткуда.

Амфибия тронулась с места и покатилась к выезду на бетонку. Я с облегчением выдохнул, отложил карабин и вытер вспотевшие ладони о брюки.

— Проскочили, — шепнул Пас.

Всадники не двигались, провожая нас хмурыми взглядами. Вдруг один из них ни с того ни с сего вскинул ружье.

— Рипли! — выкрикнул я, не помня себя от страха. — В нас прицелились!

— В отсек! — скомандовала она.

Но мы не успели. Видимо, всадники лишь выполняли отвлекающий маневр, поскольку первая ракета ударила “Ксению” не с их стороны, а с крыши ближайшего дома. Ударной волной меня сшибло с брони на бетон и оглушило так, что я перестал понимать, что кричат наушники гарнитуры. Сверху на меня посыпались детали развороченного пулемета и горящие куски эластида.

От ужаса неминуемой смерти мой разум сжался в комок, самоустранился от управления телом. Зато рефлексы, наработанные во время тренировок в учебке, проснулись сами собой. Оглушенный, ослепший от вспышки, я перекатился под брюхо амфибии и только там понял, что карабин перед попаданием ракеты я положил на броню. Где он находится, я не имел ни малейшего понятия.

Вторая ракета попала в корму. Броневик вздрогнул на амортизаторах, воздух заволокло вонючим тротиловым дымом. Когда копоть осела, я разглядел возле себя Паса.

— Держи! — крикнул он, протягивая мой карабин.

— Огонь! — ревели наушники голосом Жаба.

Я прижался к внутренней стороне колеса и взял на прицел группу всадников. Один из них целился в нас, другой вставлял ракету в ружье. В сетке прицела они выглядели как персонажи теста на симуляторе. Яркое солнце отбрасывало контрастные тени, усиливая впечатление нереальности происходящего.

В общем, когда я вжал приклад карабина в плечо, у меня не было ощущения, что сейчас придется стрелять по людям. Я просто поймал в координатную сетку одного из всадников и выжал спуск. Араб покачнулся в седле, выронил ружье и рухнул на бетон, испугав остальных верблюдов. Тут же заговорил карабин Паса, с лязгом досылая в ствол сверкающие гарпуны после каждого выстрела. Попадал он в основном по животным, вызвав среди всадников замешательство. Мне понравилась столь легкая победа, и я начал по одному выцеливать спешившихся противников. К стрельбе у меня действительно были способности — после каждого толчка прикладом в плечо один из арабов падал, некоторое время еще продолжая дергаться на бетоне. Но эти конвульсии не испугали меня, а, наоборот, раззадорили.

В колесо рядом с Пасом ударила третья ракета, пущенная с крыши дома. И в ту же секунду заговорил оставшийся “КСП-45”. Его выстрелы слились в сплошной оглушительный рев, на бетон потоком хлынули стреляные гильзы. Я не был уверен, но скорее всего им управляла Молчунья.

Первая очередь слизнула с бетона оставшихся всадников, вторая ударила в дом, укоротив забор и сметя половину крыши. Стоявший у стены верблюд разлетелся кровавыми клочьями метров на двадцать вокруг. Когда пулемет смолк, я с ужасом увидел несколько ракетных следов, устремившихся к нам с крыши почти каждого дома. Я сжался в комок и закрыл уши руками. Но долбануло все равно так, что у меня чуть кишки изо рта не вылетели. Пара ракет была нацелена под днище, от них нам досталось больше всего. Когда дым рассеялся, я увидел свой карабин на самом краю бетонки, а из левой кисти Паса толчками хлестала кровь. Тут же вновь загрохотал пулемет, делая бессмысленными любые попытки хоть что-то сказать.

“Ранило только в руку?” — спросил я на Языке Охотников.

“Кажется, да”, — ответил акустик.

Обожженный ракетными взрывами бетон скрылся под слоем кувыркающихся пулеметных гильз.

— Пас ранен! — выкрикнул я в микрофон.

Через десяток секунд под днище влезла Рипли с карабином и медицинским пакетом. Она начала перевязывать Паса, а я схватил его карабин и принялся лупить во все, что двигалось. Гарпуны, разогнанные до полутора километров в секунду, навылет прошибали не только тела, но и глинобитные стены.

“Надо перебираться в отсек! — жестами показала начальница. — Оттуда мы им дадим жару! Давай, Копуха, ты первый. Потом прикроешь нас через амбразуру”.

Я выполз из-под днища и хотел уже ухватиться за лесенку, но Молчунья перевела огонь на водородную станцию. Пробитые газовые колонки зашипели под диким давлением и взорвались, отбросив меня к обочине. Очухавшись, я увидел такое, от чего волосы на руках стали дыбом. Над домами парил в воздухе легкий “Силуэт-Вертикаль” с кумулятивными ракетометами среднего класса.

Словно в замедленной съемке я увидел, как первые снаряды прошили броню “Ксении”, заливая десантный отсек огнем, как из кабины выпрыгнули Молчунья и Жаб с горящим рукавом рубашки. Кумулятивные ракеты пробивали только первый слой брони, так что единственным спасением казалось снова забраться под днище. Я рванул туда, сгрудившись вместе с остальными на спасительном островке в океане огня. Рипли вжалась в бетон, Молчунья скорчилась, обняв ее, Жаб распластался рядом. Я отбросил карабин, рухнул между ними и закричал, не помня себя от ужаса:

— Мамочка, я не хочу умирать!!!

И вдруг все стихло. Не просто прекратилась стрельба, а наступила оглушительная, ватная тишина. Жаб поднял голову. Взгляд у него был такой, словно ему привиделось нечто невероятное.

“Неужели подоспела помощь из города?” — мелькнула у меня мысль.

Но все оказалось еще более невероятным. На бетонке возле амфибии в полный рост стоял Пас с поднятым к плечу карабином. А гравилет рухнул на дома, вспыхнул и почти беззвучно взорвался.

— Боги морские! — одними губами шепнула Рипли. — Чистюля?

Только теперь я заметил, что Пас стоит в луже крови — взрывавшиеся вокруг него ракеты посекли ему ноги осколками. Но он словно не замечал этого. Спокойно повесил карабин на плечо и поднялся по лесенке в десантный отсек.

“Молчунья, за руль! — приказал Жаб на Языке Охотников. — Рипли и Копуха — в отсек!”

Я вылез из-под днища и увидел человек двадцать арабов, опустивших оружие в немом удивлении. Воодушевленный такой реакцией, я поднял свой карабин, закинул его на плечо и поднялся в отсек. Никто из противников и не думал по нас стрелять, хотя последний пулемет бессильно обвис на турели, пробитый кумулятивной ракетой.

В отсеке висели густые клубы дыма, пол и стены заливала противопожарная пена. Через многочисленные дыры в броне врывались лучи солнца. Амфибия взревела и тронулась, факел пылающей водородной станции быстро скрылся за барханами позади. Меня словно парализовало, я все видел, все понимал, но не мог ни шевелиться, ни говорить. Рипли, вытащив из ниши в стене чемодан медицинского модуля, спешно орудовала инъектором, обкалывая обезболивающим ноги Паса. Он сидел, как и я, похожий на восковую куклу.

Закончив инъекции, начальница стянула с Паса ботинки и достала из чемодана щипцы и зажимы, с помощью которых один за другим начала вынимать мелкие осколки. Пас не двигался. Кровь из его голеней сочилась так, словно на них места живого не было. Наконец Рипли закончила с осколками и наложила бинты.

— Как ты? — спросила она.

— Хуже еще не бывало, — скривился Пас. — Но, кажется, я напугал этих арабов.

— Напугал? — нервно рассмеялась начальница. — Это ты называешь напугал? Да они так обосрались, что до конца жизни будут икать при одном упоминании об охотниках! И детям завещают не связываться! Это же надо было додуматься — под шквальным огнем выйти из-под брони и завалить гравилет из легкого карабина!

— Я испугался, что нас всех убьют, если его не сбить, — Пас виновато опустил глаза.

— Испугался! — хихикнула Рипли. — Погляди на него, Копуха, он испугался!

Я не выдержал и тоже сорвался на истерический смех.

Через час в амбразуре показался довольно большой город. Без ажурных небоскребов он выглядел приземленным и грузным и вызывал тягостное ощущение. Щелкнул динамик внутренней связи.

— Я связался с базой и доложил о перестрелке, — сообщил Жаб. — Но они сейчас не имеют возможности выслать гравилеты и сровнять гадючник с песком. Или не хотят тратить топливо на уродов. Не имеет значения. Главное, что Макамота готов нас принять. Но есть одна проблема. Чистюля сможет стоять на ногах?

— Пока действует наркоз, — нахмурилась Рипли. — Что там еще случилось?

— Родичи холерных обложили медицинский центр. Охрана справляется, но нам придется пройти через толпу. Сначала на входе, затем на выходе. Штаб запретил переть на людей броневиком.

— Барракуда! — зло выругалась начальница. — Кто бы знал, как я этого не люблю!

— Для салаг поясню суть проблемы. В этих местах женщинам без чадры появляться на улицах запрещено. Но мы должны доставить Рипли в медкабинет, где стоит программатор.

— Может, лучше купить чадру? — осторожно спросил Пас.

— И надеть на твою бестолковую голову! — вспылила Рипли.

— Ты, молодой, говори, да не заговаривайся, — прошипел Жаб. — В моей команде все охотники, даже вы, салаги. Так что если речь пойдет о чадре, то наденут ее все, включая меня. Доступно?

Мы въехали в город. Амфибия медленно пробиралась по узким улочкам, прокаленным солнцем. Большинство домов выглядело обветшалыми, некоторые совсем

развалились. Под треснувшими стенами ветер гнал змеистые струйки песка. И это была столица, самый густонаселенный район! По курящим кальяны арабам Десятилетняя эпидемия ударила крепче всего. Оставшиеся одичали, озлобились, сбились в кучу и стали выживать по своим средневековым законам. Менее чем миллионное население столицы еще как-то держалось цивилизации, но поселки возле заправочных станций превратились в мелкие бандитские государства, живущие грабежом и разбоем.

Из теней нас иногда провожали ненавидящие взгляды вооруженных мужчин.

— В медресе им говорят, что эпидемию на арабов наслали европейцы, — пояснила Рипли.

— Что же здесь делает Макамота?

— Лечит их от холеры, — пожала плечами Рипли. — Они с Жабом чем-то похожи. Только один сдвинулся на охоте, а другой — на помощи всему человечеству. И то и другое одинаково опасно для окружающих.

Пас невнятно ругнулся себе под нос.

— Не развращай мне салаг! — рявкнул Жаб. — Можно подумать, ты ни на чем не сдвинулась!

Амфибия медленно выкатилась на заполненную толпой площадь, в центре которой тянулась к небу огромная мечеть с башнями по углам стен.

— Плохо, что у нас нет гравилета, — вздохнула Рипли. — Можно было бы сесть на площадке внутри медицинского центра.

— Я бы сказал иначе, — фыркнул взводный. — Хорошо, что у нас есть броневик.

Народ расступался перед “Ксенией” неохотно. По большей части это были мужчины, некоторые с оружием, но попадались и дети, пару раз я заметил фигуры в чадре. По краю площади маячили всадники на верблюдах с тяжелыми ракетными ружьями поперек седел.

В конце концов толпа перестала поддаваться, и амфибия замерла, заглушив мотор.

Над площадью прокатился голос Жаба, транслируемый мощными усилителями. Взводный говорил по-арабски.

— О чем он? — спросил я у Рипли.

— Просит разрешения проехать, говорит, что у нас на борту раненый.

Глядя на нашу изрешеченную машину, в это было нетрудно поверить, но особого сострадания мы у местных не вызвали. В броню ударил сначала один камень, затем другой.

— Кус эмык! — заорал кто-то у самого борта. Рипли нахмурилась.

— Так, салаги, — ожил динамик внутренней связи. — Прикройте меня с брони!

Я подхватил карабин и, дрожа от напряжения, вскарабкался на крышу. Судя по индикатору, в кассете оставалось всего шесть гарпунов, слишком мало для серьезного боя. Зато Жаб вытащил из кабины многозарядный ракетомет с калиматорным прицелом. От одного вида такого оружия мороз продирал по коже. Видимо, это возымело действие — толпа поутихла. Я присел на одно колено и уперся прикладом в броню. Сверкающий наконечник гарпуна торчал из ствола, красноречиво свидетельствуя о том, что оружие заряжено.

Жаб сделал несколько шагов к мечети, на его левой руке была тяжелая компьютерная перчатка, переводящая Язык Охотников в текст для Молчуньи. Толпа расступилась. Похоже, у местных уже был опыт столкновения с охотниками и они не хотели его повторять. Я наконец осознал, какую силу мы собой представляем. Это же надо! Впятером вступить в бой с превосходящим противником и победить! Если бы не гравилет, мы могли бы убить на заправке всех бандитов одного за другим.

Пожалуй, взводный понимал, что делает, когда собирался проехать от берега до столицы. И теперь тоже знал, что делать. Он медленно двигался в выбранном направлении, а вооруженные мужчины расступались перед ним.

На крышу амфибии выбрался Пас в не зашнурованных говнодавах, из-под его брюк торчали окровавленные бинты. Заметив на броне двоих охотников с карабинами, толпа отхлынула, как вода от упавшей в море скалы.

— Не расслабляйтесь, — раздался в наушниках голос Жаба. — Это они женщину без чадры еще не заметили. Рипли! Не спать! Бери карабин и иди сюда.

Он сделал несколько жестов левой рукой. “Двигайся за нами. Если начнется стрельба, дави толпу без разбора”.

Мне опять стало страшно.

Рипли, не надевая панамы, спустилась по лесенке и направилась к Жабу. Оружие она держала на плече. В сравнении с ней арабы казались коротышками, но по толпе вновь пробежала волна истерической злобы.

— Зубби фентизык! — орали одни.

— Уалла я меньяк! — плевались другие. “Ксения” тронулась вслед за командиром и нашей

начальницей. Кто-то снова запустил камнем, но не в них, а в броню — похоже, арабам хотелось хоть на чем-нибудь выместить бессильную ярость.

— Копуха, Чистюля, давайте к нам! — приказал Жаб. — А то здесь есть непонятливые!

Слезая по лесенке, я увидел, как взводный с размаху ударил стволом ракетомета под дых араба, протянувшего руки к Рипли.

“За нее поубиваю всех на фиг”, — решил я, спеша на подмогу.

Меня догнал Пас, и мы вдвоем принялись расклинивать толпу, используя карабины как палки. Особенно резвых я припугивал торчащим из ствола гарпуном, а мирный, казалось бы, Пас заехал одному арабу прикладом в грудину. Толпа вновь отхлынула, и мы добрались до ворот.

Там нас поджидала охрана. Они электрошоковыми дубинками оттеснили слишком разгоряченных подальше, отворили решетку и пропустили нас внутрь. Под прикрытием засевших на стене пулеметчиков мы были в относительной безопасности, но хлынувший в кровь адреналин не давал мне успокоиться. Меня трясло едва не до стука зубов. Пас начал прихрамывать, видимо, действие наркоза проходило.

“Если что случится, — Жаб шевельнул пальцами левой руки, — вламывайся прямо в ворота, потом разберемся. И надень перчатку, чтобы я мог тебя слышать”.

— Уже надела, — раздался в наушниках синтетический голос знакового интепретатора. — Не задерживайтесь слишком долго.

“Обещаю. Только перепрограммируем чипы Копухи и Рипли”, — показал взводный, удерживая ракетомет одной рукой.

Внутренний двор был устелен сплошным покровом тюфяков и одеял из верблюжьей шерсти, на них лежали в основном дети и женщины. Вонь стояла ужасная. Пас скривился, видимо, представив летающих в воздухе бактерий. Оказалось, что их он боится больше, чем кумулятивных ракет.

На ступенях мечети нас встретил невысокий узкоглазый человечек в зеленом халате.

— Привет, Макамота! — Рипли пришлось чуть ли не сесть на корточки, чтобы его обнять.

— Привета, привета! — улыбнулся доктор. — Очень рад тебя видеть! Рапана сейчас знаешь где? Очень в нехорошема месте Рапана. Будут его выгонять.

— Не станет больше срать мне на голову! — мстительно сощурился Жаб.

— Надо идти, — Макамота высвободился из объятий. — Я запишу тебе допуск, только надо тебя посмотреть. Чуть-чуть посмотреть, чтоб мне быть спокойно.

Рипли пожала плечами и первая вошла в здание. Внутри больных не было, и я очень обрадовался, когда почти вся вонь осталась снаружи. Мы добрались до кабинета, в котором между беговой дорожкой и велоэргометром громоздился программатор подкожных чипов. Макамота усадил Рипли в кресло и принялся ковыряться у нее в ушах сверкающими инструментами. Жаб поставил ракетомет на пол, мы остались стоять у двери. Пас отвернулся.

— Совсем хорошо, — бормотал доктор. — Можно до тысячи метров нырять.

— До скольки?! — багровея, спросил Жаб. — Я тебе, обезьяна узкоглазая, самому уши выверну! Мы с тобой о чем говорили?

— Мы по радио говорить, — спокойно ответил Макамота. — А по радио как передать?

— Тьфу! — взводный покачал головой. — Ты меня заикой сделаешь. На, возьми.

Он достал из кармана и протянул узкоглазому толстую пачку денег. Тот снова заглянул в ухо Рипли.

— Не хорошо я смотреть. До тысячи пятисот.

— Может, тебя убить прямо здесь? — Рипли оттолкнула доктора и поднялась с кресла.

— Это никак не порючится, — улыбнулся Макамота, доставая из-под халата скорострельный “блицтригг”. — Еще денег дай. У тебя есть, знаю.

Жаб зло вытянул из другого кармана точно такую же пачку, разделил надвое и протянул половину доктору.

— Еще попросишь, я перед смертью дам команду

водителю, чтобы он сровнял твое логово пулеметами. — Взводный поднял левую руку в перчатке.

— Хорошо! — доктор взял деньги и, не опуская “блицтригг”, потянул Рипли к программатору.

Она вставила левую руку в массивный браслет и подождала, пока Макамота перепишет в подкожном чипе код ее допуска.

— Готова! — сообщил узкоглазый, размыкая браслет.

— Спасибо, — Рипли потерла запястье.

Жаб провел по ее руке браслетом хронометра, проверяя реальность проделанной работы.

— Норма, — улыбнулся он. — До четырех тысяч нам хватит. Обязательную программу можно считать законченной, но есть еще пожелание.

— Что надо? — заинтересовался Макамота.

— Вот этому до тысячи метров, — он показал на меня. — За оставшиеся деньги.

— Немного денег. Совсем немного.

— Больше у меня нет.

— Тогда надо его смотреть. А то вдруг он борьной? Меня тогда как Рапана.

Жаб взял мой карабин, а Макамота принялся прогонять меня через все тесты, включая беговую дорожку. Хоть в кабинете и работал климат-контроль, но меня все равно через пятнадцать минут бросило в пот.

— Хороший будет охотник, — покивал Макамота. — И катетер хорошо приживается. Давай деньги.

Жаб протянул ему оставшиеся купюры и дождался, когда мне перепрограммируют чип.

— Ну, спасибо, дружище! — Жаб дружески похлопал доктора по плечу.

Я начал натягивать рубашку на мокрое тело и не сразу понял, что произошло. Просто мне под ноги грохнулся “блицтригг”. Подняв глаза, я обнаружил Макамоту лежащим на полу с заломленными назад руками. На его спине сидел взводный и спокойно шарил в карманах его халата. Рипли целилась в голову доктора из гарпунного карабина.

— Зачем так? — прохрипел Макамота.

— Самого богатого нашел? — фыркнул Жаб, забирая обратно часть денег. — На сколько договаривались, столько и получишь. Шкуродер. В дерьмо вы превращаетесь в диких местах. Насмотритесь на арабов и давай бандитствовать. И кто? Потомок самураев! Копуха, разряди “блицтригг”, там сбоку запор кассеты.

Я разрядил оружие, бросил его во врачебное кресло и взял свой карабин.

“У тебя все нормально?” — спросил взводный у нашей водительницы.

— Кондиционер еле справляется, — ответил в наушниках бесцветный синтетический голос. — А так ничего. Толпа успокоилась.

— Поднимайся, — качнула стволом Рипли. — Проводишь нас до амфибии.

Макамота поднялся, со вздохом отряхнул халат и покинул кабинет вместе с нами. Мне показалось, что его задело упоминание самураев.

— Нужен будет доктор, меня найди, — сказал он на прощанье. — Нехорошо я делать, извини.

— Заметано, — кивнул Жаб. — С арабами меньше общайся. Погоди, а зачем тебе деньги, от жадности или для дела?

— Жениться буду.

— На местной?

— Нет. Знаешь Марику Тусава из северной группы?

— Знаю. Отличный охотник. Хорошо будет, если она ребенка родит. Погоди.

Жаб дождался, пока охрана отгонит толпу от ворот,

и скрылся в кабине броневика. Мы по очереди начали подниматься по лесенке. Перед тем как влезть в люк, я увидел Макамоту, прячущего под халат два увесистых золотых слитка.

— Тебе до таких глубин не добраться, а я себе еще подниму, — улыбнулся с подножки взводный. — Не забудь Марике привет передать.

Глава 10 "КРОВАВАЯ КАПЛЯ"

Амфибия разогналась по бетонке, оставив столицу далеко позади. Противопожарная пена, которой был залит отсек, подсыхала на жаре и опадала, превращаясь в снегоподобную массу. Несмотря на распахнутые люки, духота под броней казалась невыносимой — один из кумулятивных снарядов вывел из строя систему климат-контроля. Пас мучился больше нас, постанывая от боли в ногах. Его страдания в какой-то мере передались и мне, я тоже ощущал ноющую боль ниже колена.

Но думал я не только об этом. Судя по расположению пробоин в броне, один из снарядов должен был угодить в ящик у заднего борта. Попадание сорокамиллиметровой ракеты — серьезное дело. Не было бы пенных сугробов, мы могли бы увидеть не только развороченный ящик, но и остатки его содержимого. Я заметил, что Рипли тоже время от времени поглядывает в ту сторону.

— Рипли! — позвал Жаб по внутренней связи.

— Что?

— Я не хочу возвращаться по этой дороге.

— Боишься, что возле заправки бетонку уже заминировали?

— От них можно любой подлости ожидать. Как думаешь?

— Были бы пулеметы исправны, можно было бы рискнуть, — задумчиво ответила Рипли. — А так действительно стремно. Хотя объезжать поселок по целинной пустыне тоже мало приятного. С другой стороны, у “Ксюши” отличная проходимость, и водила у тебя первоклассный.

— У меня даже салаги первоклассные, — хохотнул взводный. — Так какой совет ты мне дашь?

— Тормозни и дай карту местности мне на планшет. Подумаю.

Броневик прижался к обочине, Рипли вынула из обгоревшего рюкзака планшет и включила экран.

— Можно одной торпедой утопить два фрегата, — сказала она после недолгих раздумий. — Если вернуться на семь километров в сторону города, там будет съезд на высохшее соленое озеро. Немного по песку, а дальше нормально.

— И что?

— Часа за четыре доберемся до бетонки RFK47, а она выходит прямо к морю. Судя по карте, там вообще никаких поселений. Воды нет, заправок нет. По такой дороге можно кататься и без пулеметов.

— Не слишком большой крюк?

— Крюк, может, и большой, но второй фрегат не хуже первого.

— О чем ты?

— Двигаясь к морю, мы уклонимся на триста километров к западу, то есть будем находиться всего в двухстах пятидесяти километрах от кордона северной группы. Можно будет официально запросить помощь. С базы вышлют гравилет с патронами, механиком и двумя пулеметами. Нам не помешает небольшой ремонт.

— Не зря я в тебя такие деньги вложил! — довольно сказал Жаб. — “Красотку” тоже можно подогнать западнее. Тогда по всем статьям будет выигрыш.

Мы развернулись и начали двигаться по плану

Рипли. Но боги морские, что это была за дорога! Солнце стояло в зените, броня раскалилась, а переть по песку пришлось километров двадцать, увязая колесами по самое брюхо. Даже водительское искусство Молчуньи с трудом противостояло зыбучим барханам, броневик то и дело застревал и подолгу выкарабкивался из вырытых колесами ям. Губы у всех растрескались, пить хотелось чудовищно, а Пасу в особенности, поскольку он потерял больше стакана крови.

Но нам все-таки удалось выехать на солончак, не зря Молчунья с детства копалась в моторах. Дальше пошло легче, мы набрали ход и повеселели.

— Я запросил помощь с базы, — сообщил Жаб. — Гравилет прибудет через три часа в квадрат С4. Мы там будем примерно в то же время.

— Воду хоть заказал? — облизнула губы Рипли.

— Думаешь, у нас в кабине слаще, чем у вас?

Еще через два часа амфибия выкарабкалась на бетонку. Рипли погнала нас на крышу, открыла полость с аппаратами “ГАДЖ” и заставила хлебать противный “рассол”, в котором те плавали. Меня чуть не вывернуло, но маслянистый и чуть солоноватый физраствор оказал прямо-таки магическое действие на мой иссушенный организм. Жажда перестала мучить, и в голове стих непрекращающийся свист.

Правда, через полчаса я понял, почему начальница не дала нам пить эту гадость раньше. Сначала у меня забурлило в желудке, затем в кишках...

— Мне надо выйти! — открыл глаза Пас.

— Я бы тоже сходил за барханчик! — поддержал я его.

— Огурец! — сказала в микрофон Рипли. –Тормози, а то у меня на борту два потенциальных засранца. Барракуда! Тормози, слышишь?

— Слышу, слышу, — хохотнул взводный. — Судя

по твоей настойчивости, там не два засранца, а три. “Рассол” хлестали, барракуда вас задери?

Амфибия остановилась у небольшого бархана, за которым удобно было справить все свои нужды. Мы выскочили из отсека и радостно воспользовались природным укрытием. Однако по возвращении нас ожидал сюрприз — Жаб саперной лопаткой что-то лихорадочно зарывал в песок у борта амфибии.

Рипли остановилась и удивленно на него посмотрела.

— Кроме оружия твоего, должна быть у тебя лопатка, — насмешливо процитировала она. — И когда будешь садиться вне стана, выкопай ею и опять зарой испражнение твое. Второзаконие. Глава двадцать третья, стих тринадцатый. Решил исполнять закон божий?

— Барракуда! — Взводный вонзил лопатку в песок и вытер вспотевший лоб. — Полезайте в отсек, засранцы. Команда гравилета выходила на связь, они преодолели больше половины пути, а мы еле плетемся. Капитану “Красотки” я тоже дал указание выдвинуться на запад.

— Значит, он не осмелился уходить без нас? — усмехнулась Рипли.

— “МАТ-26” — серьезный повод не делать этого.

— Барракуда тебя дери, Огурец! — вспылила Рипли. — Ты что, торпеду выпустил?

— А как иначе удержать капитана от соблазна смыться, не выполнив условия фрахта?

— Тебе никто не говорил, что ты маньяк?

— Иногда говорят. Но я следую неписаному закону подводной охоты. Не бери тяжелого в руки, а дурного в голову.

Мы протиснулись в люк. Молчунья тронула броневик и, не дожидаясь, пока все рассядутся, погнала его по бетонке в сторону моря. Я ухватился за брезентовую

петлю, обалдело глядя назад — пена у погрузочного люка была сметена лопаткой, а возле створок лежали не три ящика, как раньше, а всего два. Оба целые.

“Это не отходы, — с тревогой подумал я. — В пустыне их зарыть было бы проще, чем таскать с собой. И через тысячу лет никто не нашел бы”.

Оставалось одно — наркотики. Разбитый ящик Жаб закопал, поскольку ту часть груза спасти уже невозможно. А оставшееся забрал с собой.

Бетон дороги стонал под грубым протектором огромных колес, знойный ветер врывался в пробоины и проемы люков. Рипли вколола Пасу еще одну дозу обезболивающего, и они замерли на скамье, глядя на поредевшие ящики.

— У меня гравилет на локаторе, — хрюкнул динамик голосом Жаба. — Подъезжаем.

Через минуту над нами промелькнула огромная тень, визжа турбинами и поднимая в воздух тучи песка. Амфибия съехала с дороги на солончак. Здесь соль оказалась свежей, белой и яркой, так что невозможно было смотреть, не щурясь. После остановки я первым выбрался из отсека, глядя, как заходит на посадку транспортный гравилет. Больше всего он был похож на угловатого железного паука с турбинами вертикальной тяги на каждой из лап, с прозрачной головогрудью кабины и кубообразным бронированным брюшком. Покачиваясь, словно на паутине, он медленно опускался, раскаляя солончак до образования лужицы-миража, над которой маревом дрожал воздух. Наконец опоры коснулись грунта, турбины начали медленно затихать.

Жаб распахнул дверь командирской кабины.

— Давайте к гравилету! — махнул он нам. — Там кок с базы привез всем горячее и воду. Механикам не мешать, они сами справятся.

Нас не надо было упрашивать, но меня гнала вперед не только жажда — я никогда еще не был внутри гравилета. Забравшись по откинутой сходне, я увидел просторный транспортный отсек, заставленный у стен ящиками с патронами, бронированными листами, частями подвески и двигателя, трубами, кронштейнами...

— Проходите дальше! — махнул нам кок, выглянув в дверной проем. — Сюда будут амфибию загонять на ремонт.

Вслед за ним мы пробрались в крохотную, но уютную кают-компанию, обставленную в стиле древнего деревянного судна.

— Садитесь, — он указал нам на кресла.

Пока кок подавал обед, к нам присоединились Жаб и Молчунья.

— Она немая, — шепнул я Пасу.

— С чего ты взял?

— Видел, как они с Жабом говорили на Языке Охотников, — соврал я.

Чашки и тарелки на столе вздрогнули и медленно поползли к краю — это механики загоняли нашу “Ксению” в бокс. Но через минуту все стихло, и мы налегли на еду и питье. Лишь иногда из-за обшитой деревом переборки доносились скрежет, лязг металла и шипение плазменной сварки. Я млел не только от возможности поесть и попить, но и от свежего, прохладного кондиционированного воздуха. В телевизоре что-то наперебой кричали арабы, споря за столом в студии. Жаб слушал и тихонько посмеивался. Я так и не понял, фильм это был или передача.

Через час в кают-компанию протиснулся командир группы механиков.

— Ну, мы вас подлатали малость, — сообщил он. — Заменили пулеметы и установили новый зенитный ракетомет. Аппараты “ГАДЖ” в нишах почти все убиты, но мы их с собой не брали, так что замены нет. Два скафандра выжили при обстреле, можете пользоваться. Патронами и ракетами забили вас под завязку, климат-контроль починили. Вообще там есть еще над чем поработать, но с базы нам дали команду к срочному взлету, извини, Огурец. Из Атлантики идет сильный шторм, не хотелось бы попасть в пыльную бурю. У нас на борту сам знаешь кто. Кстати, надо по-скорому это дело обставить. Так что я выгоню броневик, а ты выводи своих строиться.

Он окинул нас хитро прищуренным взглядом и пропал в полутьме коридора. Жаб поднялся из-за стола.

— Экипажу “Ксении” через три минуты строиться возле броневика. Форма уставная, касается всех, — он посмотрел на Молчунью и Рипли. — Не забудьте заправиться, а то поясничку простудите. Все!

— Погоди, Огурец! — встревожилась Рипли. — Что-то случилось?

— Да. Но это редкий случай, когда случилось нечто хорошее. Все, берите у кока фляжки и выметайтесь!

Переборки вздрогнули от запустившегося мотора амфибии. Мы повесили на ремни фляжки с холодным чаем и выбрались из кают-компании. Я специально отстал и незаметно потянул за рукав Молчунью.

“Ты что-нибудь знаешь об этом?” — быстро спросил я, пока никто не увидел нас в клубах выхлопного пара.

“Да. Все нормально, не дрейфь”.

Пар рассеялся, мы покинули гравилет и захрустели подошвами по искристой соли.

— Строиться! — скомандовала Рипли, становясь в шеренгу вместе с нами.

В заправленной по уставу рубашке она выглядела непривычно. Жаб тоже заправился, проверил строй и подал каждому его карабин.

— Оружие к ноге! — рявкнул он.

Приклады грохнули в соль.

— На ка-ра-ул!

Отработанными в учебке движениями я вскинул карабин на плечо.

— Равнение на гравилет!

К моему невероятному удивлению, из полутьмы ремонтного бокса в сопровождении адъютанта медленно вышел пожилой адмирал.

— Привет, охотники! — негромко произнес он.

— Адмиралу, салют! — рявкнули мы в один голос.

— Вольно. Мне доложили о разгроме бандитов на водородной станции. Молодцы. Адъютант, зачитайте приказ.

Офицер включил свой планшет.

— От лица командования северной группы за умелое руководство в стычке с бандитами взводного командира по прозвищу Огурец представить к награждению Золотой Планкой. Огурец, выйти из строя!

Жаб уставным шагом направился к адмиралу и замер, вытянувшись по струнке. Адмирал повесил ему на рубашку золотой прямоугольник, и наш взводный вернулся в строй.

— За проявленное профессиональное мастерство в боевых условиях охотника по прозвищу Рипли представить к сержантскому званию с повышением денежного довольствия. Рипли, выйти из строя.

Я видел, какого усилия стоило нашей начальнице не засиять от счастья, когда ей на погоны цепляли сержантские скобки.

“Неужели и мне что-то достанется?” — мое сердце забилось чаще.

— За активное участие в стычке с бандитами представить охотника по прозвищу Молчунья к знаку Кровавая Капля. Молчунья, выйти из строя!

Жаб перевел строчки приказа на Язык Охотников. Молчунья побледнела и шагнула вперед, адмирал приколол ей к воротнику алую бусинку.

— За активное участие в стычке с бандитами представить охотника по прозвищу Копуха к знаку Кровавая Капля. Копуха, выйти из строя!

Я с трудом устоял на ногах. Боги морские! Только позавчера Жаб говорил, что в его спокойной команде медаль заработать непросто! Кровавая Капля — не медаль, но если бы кто-то из моих старых обидчиков увидел меня с этой бусинкой на воротнике, они бы полопались от зависти и досады. Вот вам и кедами по лицу! Кровавая Капля означала, что ее обладатель физически уничтожил врага. Ни много ни мало.

От адмирала пахло дорогим одеколоном, сытостью и безграничной властью. Когда он прикалывал мне Каплю, у меня защипало глаза от навернувшихся слез. Когда я возвращался в строй, мне пришлось хорошо проморгаться.

— За проявленный в бою героизм, — продолжил адъютант, — за действия, которые привели к спасению других членов команды, за готовность пожертвовать собственной жизнью представить охотника по прозвищу Чистюля к высшему ордену Подводной Охоты — Алмазному Гарпуну третьей степени.

Я обомлел. Я был готов к чему угодно, только не к этому. Я мог подумать о Золотой Планке или даже о Перламутровой, но чтобы хлюпику Пасу дали Алмазный Гарпун! Мне хотелось выкрикнуть: “Это не честно, этого ордена достойны только герои, а Чистюля выполз из-под брони от страха!” Но я сдержался, даже состроил приветливую физиономию, когда Пас возвращался с пылающим бриллиантовым наконечником на серебряном аксельбанте.

— Удачной охоты! — словно сквозь вату услышал я голос адмирала, прежде чем завыли турбины.

— Не спать! — закричал Жаб. — Быстро в отсек! Нам надо успеть на “Красотку” до шторма!