Правила подачи. Стук тишины

Глава 1

Москва никогда не спит. Этот древний город, раскинувшийся на семи холмах, дышит тяжело и шумно, как огромный, уставший от вечной беготни зверь, загнанный в бетонные джунгли собственного величия и амбиций. К вечеру, когда солнце медленно, словно нехотя, плавится где-то далеко за горизонтом, окрашивая стеклянные высотки Москва-Сити в кроваво-оранжевые тона, напоминающие расплавленный металл, звуковой фон мегаполиса достигает своего апогея. Это не просто шум, не просто хаотичный набор звуков - это сложнейшая, многоголосная симфония жизни, в которой переплетаются тысячи различных голосов, звуков, ритмов, тембров, интонаций, создавая уникальную, неповторимую мелодию большого города.

Гудки машин, застрявших в бесконечных, кажущихся безнадежными пробках на Садовом кольце, на Тверской, на Ленинградском проспекте – эти гудки бывают разными: сердитыми, нетерпеливыми, усталыми, отчаянными, предупреждающими. Они сливаются в единый мощный басовый аккорд, который вибрирует в воздухе, проникает сквозь закрытые окна, отдается в груди каждого, кто находится в радиусе нескольких километров. Шипение шин по мокрому после недавнего, только что прошедшего дождя асфальту – этот звук напоминает шипение огромной, разъяренной кошки, запертой в клетке городских дорог, лишенной свободы и простора. Обрывки разговоров тысяч и тысяч прохожих, спешащих по своим бесчисленным делам: где-то взволнованно обсуждают проблемы на работе, где-то ссорятся с любимыми людьми по телефону, переходя на крик, где-то просто смеются, делясь с подругой последними сплетнями, где-то шепчутся влюбленные, не замечая никого вокруг. Гул метро, доносящийся из вентиляционных шахт – этот глубокий, низкий, вибрирующий звук проникает в самые недра земли, напоминая о том, что под ногами, глубоко внизу, кипит своя, особая, подземная жизнь, полная своих тайн и загадок. Музыка из открытых окон автомобилей, стоящих в многочасовых пробках: здесь и тяжелый, агрессивный рок, и легкая, беззаботная попса, и величественная классика, и непонятные, пульсирующие электронные биты, от которых вибрируют стекла в соседних домах. Стук каблуков молодых, красивых, уверенных в себе девушек, спешащих на свидания, на встречи, на работу, просто по делам – этот стук ритмичный, кокетливый, привлекающий внимание. Дрель из соседнего дома, где который месяц делают бесконечный, изматывающий ремонт – этот звук способен свести с ума кого угодно, но москвичи давно научились его не замечать, отключать, как ненужный раздражающий фон. Гул самолетов, заходящих на посадку во Внуково, в Шереметьево, в Домодедово – они проплывают высоко в небе, оставляя за собой белые инверсионные следы, напоминающие о том, что где-то там, далеко, есть другой мир, другие страны, другие люди. Свист ветра в высотках, в узких улочках, в арбатских переулках. Лай собак в парках и скверах. Плач детей в колясках, в квартирах, в песочницах. Звон трамваев, проходящих по заржавевшим рельсам. Шуршание шин по асфальту, по брусчатке, по плитке. Все это сливается в единый, монотонный, но в то же время постоянно меняющийся, живой, дышащий гул.

Для обычного человека, родившегося и выросшего в этом городе, этот шум – просто привычный фон, такая же неотъемлемая часть жизни, как воздух, как вода, как еда. Раздражающий, порой утомляющий, но привычный, неизбежный, даже где-то успокаивающий своим постоянством. Мы настолько привыкаем к этому бесконечному звуковому сопровождению, к этому акустическому кокону, что перестаем его замечать, как не замечаем собственное дыхание, как не слышим биение собственного сердца. Но для того, кто лишен возможности слышать, этот привычный мир превращается в немую киноленту, в черно-белое кино без звука, в безмолвный фильм, где смысл происходящего приходится угадывать по едва уловимым движениям губ, по мельчайшим изменениям выражения лиц, по языку тела, по жестам, по позам. Где каждый жест становится словом, а каждое движение – целым предложением, полным скрытых смыслов и эмоций.

Матвей Кольцов сидел в глубоком кожаном кресле перед огромным панорамным окном своей роскошной квартиры на двадцать пятом этаже элитного жилого комплекса «Берег», расположенного на живописной набережной Тараса Шевченко, в самом сердце деловой Москвы. Вид из этого окна открывался поистине потрясающий, захватывающий дух, достойный кисти художника или объектива лучшего фотографа мира: Москва-Сити, подсвеченный тысячами разноцветных, переливающихся огней, отражался в темной, почти черной, бездонной глади Москвы-реки, создавая иллюзию второго, перевернутого, уходящего в бесконечную глубину города. Стеклянные башни делового центра сверкали и переливались в лучах заходящего солнца, словно гигантские, бесценные кристаллы, вмурованные в темнеющее вечернее небо. Где-то там, в этих сверкающих башнях, кипела своя, невидимая отсюда жизнь – бесконечные совещания, сложные переговоры, многомиллионные сделки, амбициозные проекты, интриги, взлеты и падения. А здесь, в уютном, защищенном от всего мира коконе его квартиры, было тихо. Абсолютно, стерильно, ватно, беспросветно тихо.

Квартира Матвея, как зеркало, отражала его внутреннюю суть до мельчайших деталей, до последней черточки. Это был дорогой, продуманный до миллиметра, выверенный с математической точностью минимализм. Серые и черные тона безраздельно господствовали в интерьере: стены цвета мокрого асфальта после дождя, черная кожаная мебель с идеально ровными, геометрически выверенными линиями, стеклянный журнальный столик, на полированной поверхности которого не было ни пылинки, ни отпечатка пальца, ни одной лишней, случайной вещи. Только строгая, продуманная функциональность. Техника: огромный, во всю стену, монитор последнего поколения, за которым можно было работать с самыми сложными графическими редакторами и обрабатывать терабайты данных, ноутбук последней модели на специальной, эргономичной подставке, аудиосистема, стоимость которой могла сравниться с ценой хорошего, престижного автомобиля. Включена ли она была когда-нибудь? Матвей и сам не мог вспомнить. Он покупал ее в те далекие, счастливые времена, когда еще слышал, когда музыка была неотъемлемой, важнейшей частью его жизни, когда он мог часами слушать любимые симфонии, джазовые импровизации, рок-баллады. Теперь это был просто красивый, дорогой предмет интерьера, немое, холодное напоминание о безвозвратно ушедшем прошлом, о мире, который существовал когда-то, но исчез навсегда.

Его мир был тишиной. Абсолютной, стерильной, бескомпромиссной тишиной, которая для обычного, слышащего человека стала бы невыносимой пыткой, медленным сходом с ума, но для Матвея давно превратилась в привычную, почти комфортную среду обитания, в которой он научился не просто существовать, но и находить свои, особые радости.

Он медленно провел ладонью по гладкому, прохладному подлокотнику кресла. Кожа была идеально обработанной, дорогой, невероятно приятной на ощупь. Тактильные ощущения давно стали для него главным, основным каналом связи с окружающей реальностью. Он научился «слышать» руками – различать мельчайшие, невидимые глазу неровности поверхностей, определять температуру предметов с точностью до долей градуса, чувствовать тончайшие текстуры тканей, дерева, металла, пластика так, как другие люди различают тембры голосов и интонации. Мир без звука оказался вовсе не беднее, не площе – он стал глубже, объемнее, интимнее, что ли. В нем не было места фальши, пустым, ничего не значащим словам, ненужным, навязчивым интонациям, лживым, приторным ноткам. Только суть. Только правда.

Год. Прошел ровно один год, триста шестьдесят пять дней, восемь тысяч семьсот шестьдесят часов с того самого момента, как он в последний раз в своей жизни слышал голос своей матери. Она звонила ему по видеосвязи, как делала это каждый вечер, что-то говорила про погоду в их маленьком, уютном подмосковном городке, про то, что он, наверное, совсем ничего не ест, потому что ужасно похудел, а она, как любая мать, всегда переживала, чтобы сын был сыт, одет и счастлив. А он смотрел на яркий экран телефона, видел ее любимое, родное лицо, движущиеся губы и с ужасом понимал, что это кино. Беззвучное, проклятое кино, в котором он отныне обречен жить вечно, до самого конца. Он пытался улыбаться в ответ, кивать, делать вид, что все прекрасно слышит, но мать, кажется, догадывалась. Матери всегда догадываются. Они чувствуют сердцем то, что невозможно скрыть.

Операция по удалению злокачественной опухоли слухового нерва считалась рутинной, обычной, хорошо отработанной. Профессор Гордеев, светило мировой медицины, человек с усталыми, мудрыми глазами и золотыми, хирургическими руками, спасшими не одну сотню жизней, успокаивал его на предоперационном осмотре, говорил уверенным, спокойным голосом: «Матвей, не переживай, риск минимален, один к тысяче, мы делаем такие операции каждый день, это наша работа. Ты молодой, здоровый, сильный, все будет просто отлично, вот увидишь». Матвей верил. Он вообще привык верить только фактам, только точным цифрам, только выверенной статистике. Это была основа, фундамент его профессии: точные, проверенные данные, безупречные, выверенные алгоритмы, предсказуемые, ожидаемые результаты. Один к тысяче – это же почти ноль, практически полная гарантия, правда?

Почти ноль никогда, ни при каких обстоятельствах не равно ноль. Это простейшее, жестокое математическое правило он усвоил теперь навсегда, выучил на собственной шкуре.

Опухоль удалили успешно, жизнь ему спасли, но слуховой нерв... нерв был поврежден во время операции. Сначала он думал, что это просто последствия тяжелого, изматывающего наркоза, что уши просто заложило, как в самолете после взлета, что сейчас все пройдет, восстановится само собой. Он лежал в стерильно-белой палате и терпеливо ждал, когда же, наконец, вернутся звуки. Ждал один день, второй, третий, неделю. Но проходили часы, дни, недели, а противная, глухая вата в ушах не исчезала. Она становилась плотнее, глубже, тяжелее, невыносимее, пока однажды ранним утром он не проснулся и не понял с леденящей душу ясностью: тишина. Полная. Абсолютная. Бесконечная. Вечная.

Он не озлобился. Это было бы слишком просто, слишком банально, слишком по-человечески – озлобиться на весь белый свет, на врачей, на проклятую судьбу, на того самого знаменитого профессора с его обнадеживающей статистикой. Матвей был прагматиком до мозга костей. Если это случилось – значит, надо принимать, адаптироваться, учиться жить дальше. Надо найти способ существовать в этом новом, непривычном, беззвучном мире, найти в нем свои плюсы, свои радости.

Он научился читать по губам всего за две недели – врожденная, отточенная годами способность к анализу, к логическому мышлению, помноженная на отчаянное, животное желание выжить, дала потрясающие, феноменальные результаты. Он настроил все свои бесчисленные гаджеты так, что они сообщали о любых событиях не звуком, а вибрацией и яркими вспышками света: телефон вибрировал при входящих звонках и сообщениях, умные часы на запястье начинали мигать красным, даже дверной звонок был хитроумно подключен к специальному самодельному устройству, которое зажигало яркую лампу в прихожей. Он собственноручно написал уникальное приложение, которое в реальном времени переводило любую речь в текст и мгновенно выводило его на экран его смарт-часов. Технологии, которые он сам создавал и совершенствовал, стали его новыми ушами, его новым голосом, его единственной надежной связью с внешним миром.

Мир не рухнул. Он просто стал другим. Без лишнего, назойливого шума.

Сегодня, в этот обычный, ничем не примечательный вечер, Матвей работал над финальным, самым сложным модулем для крупного, солидного заказчика – уникальной системы распознавания человеческих эмоций по микроскопическим движениям лицевых мышц, по так называемой микромимике. Крупная транснациональная корпорация, занимающаяся маркетингом и рекламой, хотела иметь возможность точно понимать, что именно чувствует потенциальный потребитель, глядя на тот или иной рекламный ролик: искреннюю радость, неподдельное удивление, легкое раздражение, смертельную скуку или подсознательное отвращение. Это была сложнейшая, многоуровневая задача – научить бездушную машину, набор алгоритмов, распознавать едва уловимые, длящиеся доли секунды движения крошечных мышц лица, которые выдают истинные, глубинные эмоции человека, даже если он пытается их скрыть. Матвей был уже практически у финиша. Оставалось только отладить пару сложных алгоритмов, убрать неизбежные мелкие погрешности, провести финальное, тщательное тестирование, и можно было сдавать готовый, блестяще выполненный проект.

Его длинные, чуткие пальцы легко и быстро забегали по удобной клавиатуре. Строки сложного кода лились на огромный экран стройными, ровными колонками – зеленые символы на черном фоне, как в старых, культовых фильмах про гениальных хакеров. Для Матвея это была настоящая, высшая поэзия: строгая, безупречно логичная, математически выверенная. Здесь, в этом бесконечном, безграничном цифровом пространстве, он был полновластным, абсолютным хозяином. Никаких дурацких случайностей, никаких проклятых «один к тысяче». Только строгие, незыблемые причинно-следственные связи, только абсолютная предсказуемость, только четкие, выверенные до миллиметра алгоритмы.

Умные часы на его левом запястье внезапно завибрировали: коротко, три раза. Уведомление о новом, только что пришедшем письме.

Матвей мельком покосился на яркий экран. Электронная почта. Можно было, конечно, проигнорировать – все срочные, важные рабочие вопросы он давно решал исключительно в мессенджерах, а назойливый спам его никогда не интересовал. Но что-то странное, необъяснимое, какая-то внутренняя интуиция, которой он не особо доверял, но которая, однако, редко его подводила, заставила его ткнуть пальцем в дисплей.

Письмо пришло с совершенно незнакомого электронного адреса. Тема сообщения: «Матвей, срочно нужна твоя помощь».

Он удивленно нахмурился. Странно. Очень странно. Кто-то явно знает его личное имя, но при этом пишет на сугубо личную, нерабочую почту, а не в официальные, проверенные рабочие каналы. Спам? Но слишком уж личная, слишком конкретная тема для обычного спама.

Матвей открыл письмо и начал медленно, вдумчиво читать.

«Здравствуй, Матвей! Пишет тебе твой старый тренер, Николай Иванович Серегин. Надеюсь, ты меня еще помнишь? Я тренировал тебя много лет назад, лет, наверное, пятнадцать, в нашем старом, добром спортклубе "Заря", что в Сокольниках. Ты тогда еще совсем пацаном бегал, лет тринадцать, наверное, тебе было, но уже тогда показывал отличные, просто блестящие результаты. Кандидат в мастера спорта, между прочим, в таком юном возрасте – это дорогого стоит. Я всегда говорил и продолжаю говорить, что из тебя вышел бы большой толк, если бы ты не бросил спорт. Но ты выбрал учебу, науку, и это твое полное право, я уважаю любой выбор. Знаю, слышал, ты теперь человек очень занятой, большой начальник, известный программист, про тебя даже в новостях пишут и в солидных журналах, и это просто замечательно. Я всегда тобой гордился, хоть ты и не стал профессиональным спортсменом. А у нас тут, Матвей, стряслась большая беда. Клуб наш любимый, "Зарю", хотят безжалостно снести. Землю, на которой он стоит, продали с молотка под новую застройку, какой-то огромный торговый центр будут строить, или офисное здание, точно не знаю. Если до самого конца этого года мы не покажем достойный результат на ежегодном городском любительском турнире – всё, конец. Закроют нашу "Зарю" навсегда, сотрут с лица земли. А ведь сколько замечательных поколений здесь выросло, сколько талантливых ребят в люди вышли, в большой спорт ушли, в жизнь нормальную, человеческую... Может, зайдешь как-нибудь, Матвей? Посоветуешь что-нибудь умное? Может, у тебя, как у большого специалиста, есть какие-то свежие идеи, как нам выжить в этой неравной борьбе? Помнишь еще, как ракетку в руках держать? Буду безмерно рад тебя видеть, хоть одним глазком. Клуб наш все там же, в Сокольниках, сразу за парком. Приезжай, если будет свободное время, не пожалеешь. С огромным уважением, твой старый тренер, Николай Иванович Серегин».

Матвей перечитал это длинное, эмоциональное письмо дважды, а потом еще раз, медленно, внимательно, вчитываясь в каждое слово, в каждую фразу, пытаясь уловить, прочувствовать те искренние эмоции, ту боль, ту надежду, которые стояли за этими простыми, безыскусными строчками.

Николай Иванович... Серегин...

Память, как яркая вспышка, как старый, добрый кинопроектор, услужливо подкинула перед его внутренним взором удивительно яркую, живую картинку, такую отчетливую, будто все это было только вчера: прокуренный (тогда, в те далекие времена, еще можно было курить в общественных помещениях, и тренер, грешным дело, иногда позволял себе закурить, хоть и ругал за это других) спортивный зал, пропитанный насквозь запахами резины, пота, старого, вытертого до блеска дерева и разогретого пластика; старые, видавшие виды деревянные столы с потертой до белых пятен поверхностью, на которой уже давно не видно никакой разметки; желтый, уютный свет больших ламп дневного света под самым потолком, от которого слегка рябило в усталых глазах; и этот ни с чем не сравнимый, завораживающий звук – веселый, быстрый гул десятков маленьких целлулоидных мячей, цок-цок-цок, быстрый, заливистый, как неутомимый стук дятла по старому, сухому дереву. И высокий, чуть сутулый, седой мужчина с большими, пышными, всегда чуть взъерошенными усами, который постоянно орал на весь зал своим зычным, прокуренным голосом: «Кисть работай, кисть, я кому говорю! Не дубьем машем, а играем! Чувствовать мяч надо, чувствовать, каждой клеточкой!»

Николай Иванович. Тренер. Наставник. Человек, который когда-то давно поверил в него, простого пацана из самой обычной школы с далекой окраины, и вытащил в большой, серьезный спорт. Который гонял его на тренировках до седьмого пота, до дрожи в ослабевших мышцах, не давал ни малейшего спуску, постоянно требовал, строго ругал, но никогда, ни разу не унизил, не оскорбил. Который первый сказал тогда: «Из тебя выйдет большой толк, Матвей. У тебя голова работает совсем не как у всех, ты стратег, ты мыслитель».

Матвей закрыл глаза и вдруг, впервые за долгие, бесконечные месяцы абсолютной тишины, ему отчетливо показалось, почти почудилось, что он слышит. Не физическими ушами, конечно, это невозможно, а самой памятью, самыми кончиками нервов, чем-то глубоко внутри, что не поддается никакому описанию. Тот самый, ни с чем не сравнимый стук: цок-цок-цок. Ритмичный, быстрый, невероятно завораживающий. Он чувствовал его каждой клеточкой своего уставшего тела, каждой мышцей, каждой косточкой, каждой жилкой.

Он резко открыл глаза. В комнате было по-прежнему тихо. Абсолютно, ватно, мертво, беспросветно тихо. Только едва уловимая, почти неразличимая вибрация от мощно работающего холодильника на кухне чуть ощущалась босыми ступнями, если сильно-сильно сосредоточиться.

Матвей внимательно посмотрел на свои руки. Длинные, красивые пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, небольшие, но твердые мозоли от долгой работы на клавиатуре на самых подушечках, никаких видимых следов его далекого, бурного спортивного прошлого. Когда-то, в прошлой жизни, эти руки умели не только печатать сложнейший код со скоростью звука. Они умели крепко и правильно держать маленькую ракетку, чувствовать пульс мяча, крутить его так хитро, что самый опытный соперник ничего не мог противопоставить. Они знали, помнили на мышечном уровне, что такое хитрый топ-спин, коварная подрезка, мощный накат, обманная свеча. Они помнили, как послать маленький белый мяч в нужную, единственно верную точку стола даже с закрытыми глазами.

Он бросил спорт в восемнадцать лет, когда с легкостью поступил в престижный МГТУ имени Баумана. Спорт казался ему тогда, в пору юношеского максимализма, недостаточно интеллектуальным, слишком простым, примитивным для его мощного, аналитического ума, рвущегося к великим свершениям. Код, языки программирования были куда сложнее, бесконечно интереснее, намного перспективнее. Код открывал любые двери в большое будущее, в огромный, манящий мир, в большие, настоящие деньги.

Код и открыл. Большие деньги, высокий социальный статус, роскошная квартира с умопомрачительным видом на сверкающий Сити, престижная машина, глубокое уважение коллег и партнеров. Все, о чем только можно было мечтать.

А теперь код был всем. А его рукам... рукам отчаянно не хватало чего-то еще. Чего-то живого, настоящего, физического, осязаемого, настоящего. Чего-то, что можно почувствовать не через холодные, бездушные клавиши, а через живые мышцы, через кожу, через бешеное, радостное сердцебиение.

Матвей глубоко вздохнул и решительно захлопнул крышку ноутбука. Срочная, важная работа подождет, никуда не денется. Он резво встал с удобного кресла, быстро прошелся по комнате, остановился у огромного встроенного шкафа-купе во всю стену. Рванул тяжелую дверцу, заглянул на самую верхнюю антресоль, где аккуратно хранились старые, почти забытые вещи, которые рука так и не поднялась безжалостно выбросить. Там, в самом дальнем, пыльном углу, одиноко пылилась его старая, видавшая виды спортивная сумка – еще с тех незапамятных времен, когда он часто ездил на спортивные сборы, когда вся его жизнь была совсем другой, наполненной событиями и победами.

Он ловко достал сумку, расстегнул туго заедающую молнию. Внутри, на самом дне, бережно завернутая в старое, выцветшее полотенце, лежала ракетка. Не та, первой, которой он играл еще в юниорах и завоевывал свои первые, самые памятные награды, а та, что купил потом, когда уже окончательно бросил профессиональный спорт, но иногда, по ностальгии, ходил в простые любительские залы просто размяться, вспомнить молодость. Старая, с изрядно потертой резиновой накладкой, с чуть стертой, отполированной до блеска рукояткой, но своя, родная, любимая. Он бережно провел кончиками пальцев по отполированной деревянной рукоятке. Древнее дерево, казалось, до сих пор хранило тепло его молодых, сильных рук. Казалось, даже спустя долгие годы, даже после всего, что с ним случилось.

Рядом с ракеткой, в том же полотенце, лежал одинокий мяч. Обычный, стандартный, белый мяч для настольного тенниса, слегка пожелтевший от неумолимого времени, с парой мелких царапин на гладкой, блестящей поверхности. Матвей осторожно взял его, бережно сжал в своей теплой ладони. Легкий, почти невесомый, пустой, полый внутри. Идеально круглый.

Наверное, все-таки стоит съездить. Просто из простой человеческой вежливости. Просто чтобы немного развеяться, ненадолго вырваться из этого стерильного, душного кокона, в который он сам себя заточил. Просто чтобы вспомнить, каково это на самом деле – чувствовать живой, быстрый мяч, слышать его звонкий стук, видеть его стремительный, красивый полет, ощущать всем телом упругий, сильный удар.

Он аккуратно положил ракетку и мяч обратно в сумку, закинул ее на плечо. Быстро взял ключи от машины, теплую куртку.

Уже выходя из квартиры, на пороге, он на мгновение оглянулся на огромный монитор, где так и замер на полуслове его недописанный, гениальный код, незаконченная строка, недоделанный алгоритм. Потом перевел взгляд на темное, огромное окно, за которым ярко сиял огнями его родной город, живущий своей привычной, бурной жизнью.

Он тогда еще не знал, не мог даже предположить, что этот внезапный, спонтанный вечерний порыв самым коренным образом изменит всю его дальнейшую жизнь. Что где-то там, в старом, пыльном, полузабытом зале старой спортивной школы в далеких Сокольниках, его терпеливо ждет она. Та самая, единственная, которая заставит его не просто с грустью вспоминать безвозвратно ушедшее прошлое, а по-настоящему захотеть жить дальше, в настоящем, строить будущее.

Та самая, которая понимает его тишину лучше, чем кто-либо другой на этой огромной земле.

Глава 2

В то же самое время, всего в двадцати километрах от элитного, сверкающего огнями жилого комплекса «Берег», где в своей стерильной, беззвучной квартире обитал Матвей Кольцов, в совершенно другом, старом, почти забытом районе Москвы, который назывался Сокольники, на старой, облупившейся деревянной скамейке в глубине огромного, вечернего парка сидела девушка.

Ника Воронцова смотрела на то, как игривый, прохладный осенний ветер забавляется с огромными кучами опавших, разноцветных листьев. Был уже самый конец октября, самое красивое, живописное и одновременно самое грустное, щемяще-тоскливое время в Москве, да и во всей средней полосе России. Деревья в парке, еще недавно пышные, зеленые, стояли уже почти совсем голые, безропотно сбросив свои богатые, разноцветные осенние одежды, и только кое-где, на самых верхушках, на самых тонких ветках еще каким-то чудом держались последние, золотые, багряные листья, упрямо и отчаянно цепляющиеся за уходящую жизнь. Весь асфальт, все дорожки, все газоны были густо усыпаны толстым, мягким, влажным желто-багряным ковром, еще мокрым после недавно прошедшего, холодного, осеннего дождя, и этот бесконечный, разноцветный ковер громко и аппетитно шуршал под ногами редких в этот час прохожих, создавая тот самый, ни с чем не сравнимый, особый осенний шум, который одни люди нежно любят, а другие считают грустным, тоскливым напоминанием о неумолимо приближающейся холодной, темной зиме.

Ника любила. Она искренне обожалаэтот уютный, успокаивающий звук – мягкое, ласковое, убаюкивающее шуршание палой листвы под ногами, похожее на тихий, интимный шепот. Любила далекий, едва слышный, счастливый детский смех, доносящийся с детской площадки, расположенной где-то в глубине парка, где самые маленькие, самые беззаботные жители города еще продолжали весело играть, несмотря на пронизывающий холод и сырость. Любила ритмичный, успокаивающий стук колес далекого поезда, идущего по Ярославской железной дороге, – этот знакомый с раннего детства звук был таким родным, таким привычным, что давно стал неотъемлемой, важной частью ее самой, ее внутреннего мира. Любила громкий, заливистый лай собак, которых заботливые, ответственные хозяева выгуливали в любую погоду. Любила тихие, интимные голоса влюбленных парочек, уютно устроившихся на соседних, укромных скамейках, их нежный шепот, их счастливый, беззаботный смех, их робкие, неуклюжие объятия. Любила случайные обрывки чужих, незнакомых разговором, негромкую музыку, доносящуюся из припаркованных у обочины машин, даже далекий, монотонный гул пролетающих высоко в небе самолетов.

Весь огромный, многообразный мир звуков был открыт для нее полностью, без остатка, во всей своей удивительной полноте и многогранной красоте. Она слышала буквально все, ее обостренный слух, насильно лишенный возможности говорить, за эти два долгих года молчания развился до невероятных, почти сверхъестественных пределов.

Но она не могла, не имела физической возможности ответить этому огромному, шумному, многоголосому миру.

Ника медленно, задумчиво вынула из ушей большие, черные наушники. В них, вопреки всеобщему заблуждению, никогда, ни разу не играла никакая музыка. Наушники были ее единственной защитой, ее надежным, непробиваемым щитом, ее единственным способом вежливо, но твердо сказать окружающему миру: «Пожалуйста, не подходи ко мне, не трогай меня, не пытайся со мной заговорить, я очень занята, я слушаю что-то невероятно важное и не могу отвлекаться». Люди, проходя мимо, видели эти большие, заметные наушники и автоматически проходили дальше, не решались приставать с глупыми вопросами, не пытались завязать случайный, ни к чему не обязывающий разговор, не смотрели с той ужасной, невыносимой, унизительной жалостью, которую она так ненавидела. А она тем временем внимательно слушала. Слушала ту звенящую, абсолютную тишину, которая навсегда поселилась глубоко внутри нее. Тишину, которую она сама же для себя и создала, которой она была вынуждена дорожить.

Два долгих, бесконечных года назад все в ее жизни было кардинально, до неузнаваемости по-другому.

Два года назад Ника Воронцова была совсем не той затравленной, молчаливой девушкой, которая сейчас сидела на холодной скамейке в пустынном осеннем парке. Она была Никой Воронцовой, ярко восходящей звездой российского настольного тенниса, главной надеждой всей юниорской сборной страны, той самой уникальной спортсменкой, про которую все опытные, видавшие виды тренеры говорили с придыханием и благоговением: «Это редчайший, божий талант, врожденное, абсолютное чувство мяча, которое невозможно развить никакими, самыми изнурительными тренировками, такое рождается раз в сто лет, если не реже».

В спортивных кругах ее еще в совсем юном возрасте прозвали «Моцартом ракетки». Это красивое, громкое прозвище придумал один известный, маститый спортивный журналист после того, как она, будучи совсем еще пятнадцатилетней девчонкой, сенсационно выиграла престижный взрослый международный турнир в Санкт-Петербурге, уверенно обыграв в сложнейшем финале титулованного мастера спорта международного класса, женщину, которая была ровно вдвое старше ее. Она играла тогда на корте с невероятной легкостью, с изяществом, будто вовсе не прилагая никаких видимых усилий, будто маленький, упругий мяч сам, по собственному желанию, слушался каждого ее движения, будто она не била по нему со всей силы, а нежно, любовно вела его за собой в красивом, завораживающем танце, заставляя полностью подчиняться своей сильной воле. Это было настолько красиво, настолько гармонично. Это было не просто спортивное достижение – это было настоящее, большое искусство.

Она непременно должна была ехать на престижный молодежный чемпионат Европы. Должна была без вариантов взять там чистое, бесспорное золото. Должна была, наконец, стать по-настоящему знаменитой, громко заявить о себе на весь мир, войти в историю мирового спорта. Все шло строго по намеченному плану, все было расписано на долгие годы вперед, утверждено на самых высоких уровнях, согласовано с тренерами и чиновниками.

Но один-единственный страшный вечер перечеркнул все. Навсегда. Бесповоротно.

Ника до сих пор, просыпаясь в холодном поту посреди ночи, помнила тот отвратительный, тошнотворный запах. Запах дешевого,палёногоалкоголя, приторного перегара и застарелого, немытого человеческого тела, от которого у нормального человека сводит скулы. Помнила тот страшный, темный, безысходный переулок между гаражами, которым она по глупости, по молодости решила опасно сократить путь от станции метро до своего дома, лишь бы не идти лишние пять минут по хорошо освещенной, безопасной улице. Помнила троих отвратительных парней, внезапно, как страшные призраки, вышедших из густой, непроглядной темноты, из той самой глубины того страшного, враждебного мира, о существовании которого она раньше только мельком читала в криминальных новостях, не придавая им особого значения. Помнила их мерзкие, сальные ухмылки, их грязные, пошлые шутки, их липкие, скользкие взгляды, их грубые, сильные руки, которые грубо хватали ее, больно тянули в разные стороны, больно сжимали, безжалостно рвали на ней одежду.

Она отчаянно закричала. Она кричала тогда так громко, так пронзительно, как, наверное, не кричала никогда в своей благополучной, счастливой жизни. Кричала истошно о помощи, кричала от дикого, животного страха, кричала от острой, пронзительной боли, от полного, беспросветного отчаяния, от ледяного ужаса непонимания того, как такое страшное, немыслимое могло происходить именно с ней, с Никой Воронцовой, у которой впереди была целая, счастливая, распланированная жизнь. Кричала так, что, наверное, было отчетливо слышно за целый километр вокруг.

Кто-то наконец-то услышал. Кто-то вовремя пришел на помощь. Кто-то спугнул перепуганных нападавших, вызвал и полицию, и скорую помощь. Ее чудом спасли.

Серьезных телесных повреждений, к счастью, почти не было. Несколько болезненных, но не опасных синяков, неглубокие ссадины, порванная в клочья куртка, сильнейший испуг, глубокая истерика. Полицияпоймала тех троих парней всего через неделю, их судили и посадили в тюрьму на долгие сроки. Казалось бы, эта страшная история благополучно закончилась, жизнь по идее должна продолжаться дальше, надо просто постараться забыть этот кошмар, вычеркнуть из памяти, жить дальше, радоваться.

Но голос... ее собственный, родной голос бесследно пропал.

На следующее утро Ника проснулась в своей постели, открыла рот, чтобы позвать маму, которая, как обычно, уже хлопотала на кухне, готовя завтрак, и с ужасом поняла, что не может произнести ни единого звука. Тишина. Звенящая, ледяная, абсолютная тишина вырвалась из ее пересохшего горла.

Лучшие врачи только беспомощно разводили руками. Ее обследовали вдоль и поперек в лучших, самых дорогих клиниках Москвы и даже за границей: лучшие фониатры, опытнейшие неврологи, психотерапевты, психиатры, даже экстрасенсов и знахарей пробовали, уже от полного, безысходного отчаяния. Ее голосовые связки, по заключениям специалистов, были в полнейшем, идеальном порядке. Гортань абсолютно здорова. Головной мозг, все отделы, отвечающие за сложную речевую функцию, не повреждены. Все внутренние органы работают идеально, как хорошо отлаженные дорогие часы.

Но самого главного – голоса – не было.

Психогенная афония – так это сложное, страшное состояние называется по-научному, сухим, бездушным медицинским языком. Тяжелейшая, глубочайшая психическая травма намертво, как мощный замок, заблокировала важнейшую речевую функцию. Защищаясь от повторения страшного кошмара, мозг принял чудовищное, иррациональное решение: если Ника совсем перестанет говорить, то с ней больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не случится ничего плохого. Мощнейший, непреодолимый замок, который невозможно открыть никаким известным ключом. Только самым главным – неумолимо бегущим временем. Или чем-то другим, совершенно особенным, что пока никто не мог ни объяснить, ни найти.

Ника отчаянно пыталась. Честно ходила к разным психологам, психотерапевтам, даже к модным гипнотизерам и сомнительным шаманам, когда отчаяние достигло своего предела. Платила бешеные, просто невероятные деньги, старательно выполняла все, даже самые дурацкие упражнения, изо всех сил старалась, свято верила, отчаянно надеялась. Но ничего, абсолютно ничего не помогало. Она могла издавать отдельные, неконтролируемые звуки – громко кашлянуть, чихнуть, застонать во сне, даже искренне рассмеяться, если было действительно очень смешно. Но стоило ей только захотеть осознанно произнести какое-то слово, как горло мгновенно сжималось в болезненном, мучительном спазме, сковывалось ледяными, железными тисками, и заветный звук умирал, так и не родившись на свет.

Она постепенно, шаг за шагом, научилась жить в этом новом, чудовищном качестве. Обычный мобильный телефон стал ее единственным голосом. Быстрые заметки в блокноте, короткие сообщения в мессенджере, просто протянутая рука с ярким экраном, на котором крупно написано то, что она хотела бы, но не могла сказать. Она давно привыкла к тому, что большинство людей сначала смотрят на нее с легким недоумением, потом с той ужасной, унизительной жалостью, а потом просто отворачиваются и проходят мимо, потеряв к ней всякий интерес. Жалость была самым страшным, самым невыносимым. Ника ненавидела, когда ее вот так жалели. Лучше бы откровенно боялись, лучше бы открыто презирали, лучше бы просто демонстративно игнорировали, только не жалели бы этой лицемерной, фальшивой жалостью.

Настольный теннис она так и не бросила. Не смогла. Не захотела. Не имела морального права.

Это было единственное, что еще хоть как-то осталось у нее от той, прошлой, счастливой жизни, от той прежней Ники, которую все когда-то знали и любили. Единственное укромное место на всей земле, где ей совсем не нужны были никакие слова. Когда она уверенно брала в руки любимую ракетку, когда упругий мяч с характерным стуком касался гладкой поверхности стола, когда этот звонкий стук приятной вибрацией отдавался в ее сильной руке, проходил по разгоряченным мышцам, достигал самого сердца – она снова, пусть и ненадолго, чувствовала себя настоящей, полноценной, живой. На корте ей не нужна была человеческая речь. Там громко и внятно говорило ее сильное, тренированное тело. Там говорил быстрый, живой мяч. Там говорил ее собственный, внутренний ритм.

Ника упорно тренировалась каждый божий день в своем старом, обшарпанном клубе «Заря», где бессменным тренером уже много десятилетий работал Николай Иванович – единственный человек во всем мире, который никогда, ни разу не смотрел на нее с этой невыносимой, унизительной жалостью. Он смотрел на нее исключительно как на спортсменку. Как на ту самую гениальную Нику, «Моцарта ракетки». Он безжалостно гонял ее на тренировках по полной программе, никогда не делал никаких скидок на ее ужасную «особенность», безжалостно заставлял выкладываться до седьмого пота, до противной дрожи в обессиленных мышцах, до полного, сладкого изнеможения. И Ника была благодарна ему за это строгое, требовательное отношение больше, чем за любые, даже самые душевные, слова поддержки и утешения.

Сегодня она специально пришла в любимый парк пораньше, чтобы немного спокойно отдохнуть перед вечерней, изнурительной тренировкой, в тишине собраться с тяжелыми мыслями, послушать красивые, успокаивающие звуки уходящей осени. Сидела на старой, удобной скамейке, задумчиво смотрела на медленно падающие с деревьев листья, внимательно слушала. Думала о том, что их любимый, родной клуб могут совсем скоро закрыть, если ничего не изменить. Николай Иванович вчера снова говорил об этом, уже далеко не в первый раз, но теперь, кажется, все было по-настоящему серьезно, окончательно и бесповоротно. Приходили какие-то неприятные люди в очень дорогих костюмах, важно показывали какие-то официальные бумаги с большими печатями, уверенно говорили про скорый снос, про новую элитную застройку, про то, что уже ничего, совсем ничего нельзя изменить. Старый тренер места себе не находил от переживаний, ходил мрачнее темной тучи, но изо всех сил старался не показывать вида перед детьми, перед их родителями.

Ника понятия не имела, чем конкретно она может помочь родному клубу в такой сложной ситуации. Денег у нее практически не было, полезных связей – тем более, голоса – и вовсе нет. Оставалось только одно – выкладываться на корте по полной. Может быть, если они все-таки сумеют выиграть этот важный турнир, о котором постоянно говорил тренер, что-то чудесным образом изменится? Звучало, конечно, наивно, почти по-детски. Какая, в сущности, разума каким-то важным, богатым застройщикам до какого-то там любительского турнира в каком-то старом, никому не нужном клубе?

Но старый тренер очень просил ее сегодня обязательно прийти. Сказал, что будет один очень важный, нужный гость, его бывший талантливый ученик, известный программист. Может быть, этот умный человек хоть что-то дельное придумает, дельный совет даст, поможет современными технологиями или даже деньгами. Ника не особенно верила в какую-то реальную помощь со стороны, особенно от программистов, которые, как ей казалось, очень далеки от реального спорта, но спорить с уважаемым тренером не стала.

Она быстро взглянула на наручные часы. Уже пора. Встала со скамейки, привычным движением поправила глубокий капюшон своей любимой, теплой толстовки и медленно, не спеша, побрела в сторону старого, облупившегося здания, которое хорошо просматривалось в глубине пустынного, осеннего парка.

Спортклуб «Заря», как обычно, встретил Нику тем самым, до боли знакомым, родным, неповторимым запахом. Сложная, ни с чем не сравнимая смесь запахов: едкого человеческого пота, въевшейся в стены резины от бесчисленных мячей, старого, высохшего дерева, из которого были сделаны столы и скамейки, разогретого от постоянного трения пластика, мела, которым кое-где еще посыпали скользкие места, и еще чего-то такого неуловимо родного, уютного, что есть, наверное, в каждом настоящем спортивном зале, где прошло чье-то счастливое, беззаботное детство, где были пролиты первые, горькие слезы обидных поражений и пережиты первые, радостные слезы долгожданных побед. Ника инстинктивно глубоко, с наслаждением вдохнула этот терпкий, пряный воздух, и на израненной душе у нее сразу стало чуточку теплее, спокойнее, уютнее. Здесь, в этих обшарпанных, старых стенах, под этим тусклым, желтоватым светом старых ламп, она была не какой-то жалкой, немой девушкой, не несчастной жертвой, не беспомощным инвалидом, а прежде всего сильной, волевой спортсменкой.

В зале, по обыкновению, было довольно шумно и многолюдно – самый пик вечерних тренировок. Несколько старых, видавших виды столов, и за каждым из них кипела своя, особая жизнь: кто-то сосредоточенно отрабатывал сложные удары, кто-то просто играл для души, для удовольствия, кто-то терпеливо обучал маленьких детей азам великой игры. Знакомый, ритмичный стук десятков маленьких мячей создавал ту самую хаотичную, но на удивление стройную, ритмичную мелодию, в которой угадывался свой, особый, внутренний порядок, своя неповторимая гармония. Ника искренне любила эту веселую, энергичную мелодию. Она была абсолютно честной, в ней не было ни капли фальши, притворства, лжи. Цок-цок-цок – каждый отдельный удар рассказывал здесь свою маленькую, но важную историю, каждое сложное вращение имело свой глубокий, потаенный смысл.

Николай Иванович, как обычно, стоял у самого дальнего стола и терпеливо, в сотый раз, показывал какому-то несмышленому, но старательному мальчишке лет десяти, как правильно, технично делать сложную подачу с сильным, коварным нижним вращением. Сам он был все такой же, как много лет назад, ничуть не изменился: седые, чуть взлохмаченные усы, знакомые, добрые морщинки в уголках глаз, старый, вытертый до дыр тренировочный костюм, который, казалось, помнил еще самого Ленина, и та самая, неповторимая манера общения – одновременно и строгая, требовательная, и по-отечески добрая, заботливая. Завидев входящую Нику, он мгновенно расплылся в широкой, радостной улыбке и энергично замахал рукой, подзывая ее к себе.

— Ника! Пришла, наконец! – громогласно закричал он на весь зал, перекрывая общий шум. Кричал он всегда, даже когда его собеседник находился в двух шагах. Старая, въевшаяся в кровь привычка, выработанная долгими годами работы в этом вечно шумном, гулком помещении, где иначе тебя просто никто бы не услышал.

Ника тепло улыбнулась в ответ и, подойдя поближе, привычно достала из кармана мобильный телефон. «Как у вас дела?» – крупно высветилось на ярком экране.

Николай Иванович только безнадежно, устало махнул рукой, и этот жест получился каким-то совсем безнадежным, даже трагичным.

— Да какие уж теперь дела! – снова закричал он, хотя Ника стояла уже совсем рядом. – Бьемся тут, как несчастные рыбы об этот проклятый лед! Денег совсем нет, инвентарь старый, разваливается на глазах, родители теперь тащат своих драгоценных детишек в эти новомодные, сверкающие фитнес-центры с кондиционерами и джакузи, а не к нам, в эту разруху! – Он тяжело, обреченно вздохнул и машинально почесал затылок, поправляя остатки когда-то густых седых волос. – Да ничего, авось не пропадем. Есть еще, как говорится, порох в пороховницах! Ты-то сама как, Ника? Как жизнь молодая?

Ника только равнодушно пожала плечами. «Нормально,» – коротко высветилось на экране.

—«Нормально», – недоверчиво передразнил он, прекрасно, как опытный психолог, зная, что это дурацкое «нормально» у Ники на самом деле означает «все очень плохо, но жаловаться и ныть я ни за что не буду, потому что это бесполезно». – Знаю я твое дурацкое «нормально»! Вон, посмотри внимательно на себя, одна кожа да жалкие кости! Ешь-то хоть нормально, по-человечески?

Ника для убедительности кивнула, хотя на самом деле ела она последнее время просто отвратительно, через силу, без всякого аппетита. Противно вспоминать, но кусок в горло совершенно не лез. Горло... оно вообще, казалось, утратило способность пропускать что-либо, кроме необходимого для жизни воздуха. Иногда ей начинало казаться, что она постепенно разучится не только говорить, но и нормально есть, и пить, и даже дышать. Превратится в бездушную статую. В немую, холодную статую, застывшую на долгие, бесконечные века.

— Ладно, бог с тобой, – смягчился, наконец, старый тренер. – Раз уж пришла, давай-ка лучше разомнись как следует. Вон там, в углу, стол свободный, как раз для тебя. А я тут сейчас одного очень важного человека поджидаю. Может, хоть он нам поможет, ума палата.

Ника удивленно, вопросительно подняла тонкую бровь.

—Программист один, – принялся терпеливо объяснять Николай Иванович, тщательно, с расстановкой артикулируя каждое слово, чтобы она без труда могла читать по губам. – Очень талантливый парень, между прочим. Я его когда-то тренировал, еще совсем зеленым пацаном. Матвей Кольцов, может, слышала случайно? Он теперь важная шишка, знаменитый программист, нейросети всякие сложные пишет, про него даже в новостях недавно рассказывали, в умных журналах пишут. Думаю, может, подскажет нам, как правильно пиар раскрутить, или сайт современный, красивый сделать, или что-то еще в этом роде придумает. Технологии, понимаешь ли, нынче вообще всем правят.

Ника скептически, чуть насмешливо усмехнулась. Программисты и живой, эмоциональный настольный теннис? Сочетание, мягко говоря, странное, почти нелепое, но в этой сложной жизни, как известно, всякое, наверное, бывает. Она согласно кивнула тренеру и медленно направилась к свободному столу в углу, машинально взяла с полки первую попавшуюся, старую, потрепанную ракетку (свою собственную, любимую, проверенную, она всегда носила с собой, в той же самой сумке, что и телефон) и привычно начала набивать маленький, белый мяч.

Раз-два-три-четыре-пять. Мяч послушно, ритмично прыгал на туго натянутой резине ракетки, полностью подчиняясь каждому, самому малейшему движению ее гибкой, сильной кисти. Ника блаженно закрыла глаза. В этом простом, привычном ритме ей совсем не нужны были никакие слова. Только чистое, ничем не замутненное чувство. Только она и этот маленький, послушный мяч. Только его звонкий, успокаивающий стук. Цок-цок-цок.

Она совершенно не заметила, как незаметно пролетело больше получаса. Не заметила, как из зала постепенно ушли почти все посторонние посетители. Не заметила, как в дверях, наконец, появился тот самый высокий, статный темноволосый мужчина в строгом, дорогом черном пальто, с небрежно перекинутой через плечо спортивной сумкой. Не заметила, как Николай Иванович радостно бросился его приветствовать, трясти руку, хлопать по плечу.

Она просто продолжала играть. Самозабвенно набивала мяч, ловко перекатывала его с одной стороны ракетки на другую, делала красивые, обманные ложные замахи, терпеливо отрабатывала сложные кистевые движения, с наслаждением чувствовала, как приятно разогреваются уставшие мышцы. Она была полностью в своем собственном, особом мире – мире, где не нужно мучительно подбирать слова, мире чистого, живого ритма и совершенного, отточенного движения.

Но он, этот незнакомый мужчина, заметил ее сразу. С того самого момента, как только переступил порог этого старого, пропахшего потом зала.

Матвей, войдя в зал, сразу же почувствовал себя как-то неуютно, не в своей тарелке. Тот нестерпимый шум, которого он, к счастью, не слышал, невыносимо давил на глаза, на психику, создавал какое-то странное, непривычное ощущение полного диссонанса. Он ясно видел, как вокруг беспокойно двигаются люди, как широко открываются их рты в беззвучном крике, как они по-дружески хлопают друг друга по плечам, как заразительно смеются, как яростно спорят, размахивая руками, как оживленно жестикулируют. И это странное, безмолвное, лишенное всякой звуковой дорожки кино невероятно утомляло его, заставляло до боли напрягаться, постоянно вглядываться, вчитываться в каждое, даже самое мимолетное движение чужих губ.

Николай Иванович, сияя от радости, тут же подбежал к нему и что-то взволнованно заговорил, активно, энергично жестикулируя, его морщинистое, но такое родное лицо светилось неподдельной радостью от встречи. Матвей сосредоточенно смотрел на его губы, изо всех сил стараясь не пропустить ни одного, даже самого малозначительного слова.

«—...спасибо тебе огромное, что приехал, Матвей! Очень, очень рад тебя видеть! Вырос-то как, возмужал, настоящим мужчиной стал! А я уж, грешным делом, думал, что не приедешь, занятой небось, дел по горло...»

Матвей приветливо кивал, вежливо улыбался в ответ, крепко пожил протянутую для рукопожатия руку, но его внимательный взгляд уже давно блуждал по залу, жадно выхватывая из окружающей обстановки знакомые с детства детали. Старые, безнадежно потертые, с глубокими выщерблинами столы, с облупившейся во многих местах краской. Лампы дневного света под высоким потолком, некоторые прерывисто мигают, некоторые и вовсе не горят. Выцветшие, пожелтевшие от времени плакаты на стенах, еще с незапамятных, советских времен, с изображениями великих теннисистов прошлого. Запах... этот ни с чем не сравнимый запах он сейчас чувствовал особенно остро, как дикий, затравленный зверь. Запах его безвозвратно ушедшего, счастливого детства, запах бурной, энергичной юности, запах соленого пота и громких, славных побед.

И вдруг его внимательный взгляд резко замер, прикованный к одной точке.

У самого дальнего стола, в одиноком, ярком луже желтоватого света от единственной работающей над ним лампы, стояла девушка. Совершенно одна. Ее плавные, грациозные движения были какими-то завораживающими, почти гипнотическими, от них невозможно было оторвать взгляд. Маленький белый мяч ритмично взлетал и плавно падал, снова взлетал и снова падал, и в этом простом действии не было и тени скучной механичности, не было тупой, бездумной отработки, не было утомительного автоматизма. В этом действе чувствовалась какая-то особая, древняя, как сам мир, магия, какой-то глубокий, интимный диалог, какая-то незримая, но прочная связь. Девушка не просто тупо набивала мяч – она вела с ним осмысленный, доверительный разговор. Каждое неуловимое движение ее ракетки было отдельным, веским словом. Каждый точный отскок – понятным, искренним ответом.

Матвей завороженно смотрел и не мог, не в силах был оторваться. Он, конечно, не слышал этого звонкого стука мяча, но он его отчетливо видел. Ясно видел тот внутренний ритм в том, как ритмично напрягались и расслаблялись тренированные мышцы ее красивой руки. Видел тот живой пульс в том, как едва заметно, в такт ударам, покачивалось ее гибкое, стройное тело. Видел саму жизнь в том, как она, даже не открывая глаз, безошибочно чувствовала мяч, чувствовала окружающее пространство, чувствовала саму себя.

Кто же она такая? Почему она здесь, в этой старой, забытой богом дыре? Почему от нее совершенно невозможно оторвать взгляд?

Николай Иванович, проследив за его пристальным взглядом, понимающе, чуть хитровато усмехнулся в свои пышные усы. Он осторожно тронул Матвея за плечо и заговорил медленнее, намного четче обычного, чтобы тот ничего не упустил.

«— Это Ника, – старательно, по слогам прочитал Матвей по движению его губ. – Воронцова Ника. Необыкновенно талантливая девочка, очень, очень способная. Была... – тут тренер неожиданно запнулся на полуслове, его лицо на какое-то мгновение омрачилось, стало серьезным, почти печальным. – Тоже моя лучшая ученица. Только... у нее, понимаешь, большая беда приключилась».

Матвей уже хотел было спросить, что значит это дурацкое «была» и что за беда могла приключиться с этой удивительной, талантливой девушкой, но в тот самый момент она, словно внезапно почувствовав на себе его пристальный, тяжелый взгляд, широко открыла глаза и посмотрела прямо на него, в упор.

В этот самый миг время для них обоих остановилось.

Ника внезапно почувствовала на себе чей-то тяжелый, пристальный взгляд еще до того, как успела увидеть его обладателя. У нее вообще за эти два долгих, мучительных года невероятно обострились все чувства, кроме одного – утраченного голоса. Она давно научилась безошибочно ощущать чужие эмоции буквально кожей, спиной, затылком, по едва уловимым, незаметным для других изменениям в окружающем воздухе. Сейчас кто-то пристально смотрел на нее совсем не как на спортсменку, не как на просто девушку, не как на обычный объект любопытства или, не дай бог, жалости. Кто-то смотрел на нее так, будто отчаянно пытался прочитать что-то очень важное, глубоко скрытое внутри нее. Будто он ясно видел ее настоящую, ту самую, которую никто и никогда не видел.

Она медленно, с замирающим сердцем обернулась.

У самой стойки, рядом с ее старым тренером, стоял высокий, статный, незнакомый мужчина. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем, дорогом черном пальто, которое, без сомнения, стоило намного больше, чем весь жалкий инвентарь этого клуба, вместе взятый, включая все старые столы, все мячи и все ракетки. Его темные, чуть взлохмаченные волосы, словно он только что снял шапку или просто в задумчивости провел по ним рукой. Лицо волевое, с четкими, мужественными линиями, с легкой, небрежной небритостью, но вовсе не грубое, не накачанное стероидами, не пошлое. Красивое. Очень красивое той особой, мужской красотой, которая совершенно не нуждается ни в какой рекламе, ни в правильном, выгодном освещении, ни в модной, дорогой одежде. И глаза... серые, на первый взгляд холодные, даже колючие, но в их глубине явственно горел живой огонь. Огонь неподдельного, глубокого, искреннего интереса.

Этот незнакомый мужчина смотрел на нее в упор. Не отрываясь. Не моргая, словно боялся пропустить что-то важное. Смотрел так, будто видел в ней сейчас что-то такое, чего больше нигде, во всем остальном мире, не существовало.

Ника вдруг почувствовала, как жаркая, обжигающая краска медленно приливает к ее щекам, к шее, даже к ушам. Эта жаркая волна поднялась откуда-то из самой глубины, из самого сердца, и мгновенно залила все лицо. Она смутилась. Смутилась по-настоящему, сильно, до противной дрожи в ослабевших коленях, чего с ней не случалось уже очень, очень давно. Она быстро отвела взгляд в сторону, сделала вид, что сосредоточенно поправляет ракетку, но сердце ее уже бешено колотилось где-то в горле, мешая нормально дышать. В том самом проклятом горле, которое упорно отказывалось говорить.

Николай Иванович снова энергично замахал ей рукой, настойчиво подзывая к себе. Ника глубоко, успокаивающе вздохнула, убрала мяч в карман и медленно, словно нехотя, направилась к ним. С каждым новым шагом ее сердце билось все сильнее, пульс бешено отдавал в висках, в кончиках онемевших пальцев. Почему, ну почему она так сильно волнуется из-за какого-то случайного незнакомца? Он просто никто, просто программист, которого старый тренер позвал для дельного совета. Просто очередной, тысячный человек, который сейчас увидит ее неизменный телефон с бездушным текстом и начнет ее невыносимо жалеть, или глупо удивляться, или, что еще хуже, брезгливо отворачиваться.

Она, наконец, подошла. Тренер широко улыбался и что-то оживленно говорил, но Ника совсем не смотрела на него. Она во все глаза смотрела на этого странного, незнакомого мужчину. И вдруг она поняла нечто очень важное, такое, отчего внутри у нее все похолодело и разом оборвалось.

Он не просто пристально смотрел на нее. Он внимательно следил за движением ее губ. В тот самый момент, когда она подошла поближе, его пронзительный взгляд скользнул по ее лицу и надолго замер именно на губах. Он отчаянно пытался прочитать то, что сейчас говорит тренер, но при этом ни на секунду не сводил глаз с ее рта. Именно так всегда ведут себя люди, которые... которые лишены способности слышать.

Ника быстро, почти незаметно перевела взгляд на его уши. В ушных раковинах не было никаких слуховых аппаратов. Никаких заметных, видимых приспособлений. Значит, глухота у него полная? Или, может быть, почти полная? Врожденная или, как и у нее, приобретенная?

Мужчина мгновенно перехватил ее быстрый, оценивающий взгляд и чуть заметно, одними уголками губ, горько усмехнулся. Эта едва уловимая усмешка вышла какой-то понимающей, почти интимной. Он сразу понял, что она все поняла.

Николай Иванович, по своему обыкновению, ничего вокруг не замечал, продолжая оживленно говорить, представляя их друг другу, рассказывая, кто есть кто и зачем они здесь собрались. Но Матвей уже ловко достал из кармана мобильный телефон, быстро, почти незаметно набрал короткий текст и развернул яркий экран прямо перед Никой.

«Привет. Я Матвей. А ты, судя по твоей бурной реакции на меня, тоже не говоришь?»

Ника медленно прочитала эти простые слова и вдруг почувствовала, как к глазам неудержимо подступают предательские слезы. Совсем не от острой жалости к себе. От какого-то неожиданного, почти невозможного, почти чудесного, запоздалого узнавания. Он понял. Сразу, без лишних объяснений, без неловких, затянувшихся пауз, без этой ужасной, унизительной жалости в глазах, без глупых, бестактных вопросов. Он сразу, безошибочно увидел в ней родственную, глубоко несчастную душу. Они были абсолютно разными – она немая, он глухой. Но именно в эту самую минуту они впервые в жизни заговорили на одном, общем, понятном им двоим языке.

Ника облегченно выдохнула, взяла дрожащими пальцами телефон и, изо всех сил стараясь, чтобы они не тряслись, медленно, по буквам напечатала свой ответ:

«Привет. Я Ника. Я, к сожалению, не говорю. А ты, я правильно понимаю, не слышишь?»

Матвей быстро прочитал и согласно кивнул. Его горькая, понимающая усмешка мгновенно исчезла с красивого лица, сменившись чем-то совершенно новым, неожиданным. Чем-то очень теплым, почти нежным, почти родным. Он снова застучал по экрану:

«Не слышу. Уже целый год. А ты?»

«Два долгих года».

Они пристально, не отрываясь, смотрели друг на друга поверх маленьких экранов своих телефонов. Николай Иванович растерянно переводил недоуменный взгляд с одного на другую и совершенно ничего не понимал в этой странной, безмолвной сцене.

— Вы чего это там застыли? – громко, на всякий случай, спросил он. – Познакомились уже, что ли? Или что у вас там происходит?

Но ему, как обычно, никто не ответил.

Матвей уверенным жестом убрал телефон обратно в карман и выразительно показал рукой на стол, за которым только что так самозабвенно играла Ника. Потом ловко сложил ладони вместе, изображая ракетку, и вопросительно, чуть насмешливо поднял одну бровь.

Ты, вообще, играешь? Хочешь, может, сыграть? Со мной?

Ника поняла его без единого слова. Она радостно кивнула и широко, искренне улыбнулась. Впервые за эти два бесконечных, мучительных года улыбнулась по-настоящему, от всего сердца, счастливо и свободно.

Ей сейчас совсем не нужны были слова. Ему – звуки.

Будет только этот веселый, звонкий стук мяча. Только они двое. И та глубокая, все понимающая тишина, которая связывает людей намного крепче любых, даже самых правильных, слов.

Глава 3

Стол, за который они вдвоем подошли, был старым, видавшим не одно поколение теннисистов, с многочисленными выщерблинами на поверхности и стертой до белых, неясных пятен разметкой. В некоторых особо запущенных местах краска облупилась окончательно и бесповоротно, обнажая некрасивую серую фанеру, на которой уже отчетливо проступили темные, въевшиеся пятна от бесчисленных ударов многолетней давности. Но, что самое главное, сетка была натянута туго, как струна на хорошей гитаре – за этим Николай Иванович следил свято, можно сказать, с маниакальной тщательностью, это было для него делом принципа, делом чести, – и желтоватый свет от единственной, чудом работающей лампы над этим конкретным столом падал удивительно ровно, не создавая досадных, слепящих бликов, идеально освещая всю игровую зону. Для настоящих, опытных игроков, для которых теннис не просто развлечение, а образ жизни, этого вполне достаточно. Более чем достаточно, можно даже сказать – в самый раз.

Матвей, не торопясь, аккуратно снял свое дорогое, безупречное пальто и остался в простом, но очень элегантном черном свитере крупной, фактурной вязки, который идеально обтягивал его широкие, мощные плечи и рельефные, тренированные мышцы рук, невольно приковывая к себе женские взгляды. Ника, сама того не желая, задержала свой взгляд на его сильных предплечьях чуть дольше, чем позволяли приличия. Настоящий теннисист всегда безошибочно видит другого теннисиста – такие руки просто не могут быть у человека, далекого от большого спорта, от постоянных, изнурительных тренировок. Развитые, мощные мышцы-сгибатели, сильная, уверенная кисть, длинные, чуткие, музыкальные пальцы, которые словно сами знают, что им нужно делать. Таким красивым, сильным рукам просто положено профессионально держать ракетку. Такие руки от природы умеют делать самые сложные, хитрые вращения, мгновенно чувствовать стремительный мяч, безошибочно управлять его полетом.

Матвей, конечно, заметил ее короткий, но очень выразительный взгляд и снова чуть усмехнулся – теперь уже чуть иронично, но без малейшей издевки, скорее с легким, понимающим одобрением. Ника тут же смутилась еще больше и поспешно отвернулась, делая вид, что сосредоточенно проверяет инвентарь: деловито перекладывает маленький, белый мяч из одной руки в другую, озабоченно крутит в руках ракетку, внимательно изучает резиновую накладку, хотя накладка была в полном, идеальном порядке – за этим она всегда следила с особой тщательностью.

Николай Иванович, по своему обыкновению, суетливо крутился рядом, пытаясь что-то объяснить про правила, про тактику, дать какие-то, как ему казалось, важные советы, но Матвей мягко, но очень решительно взял старого тренера за локоть и аккуратно, но настойчиво развернул в сторону выхода из зала. Этот красноречивый жест был предельно четким и не терпящим никаких возражений: мы хотим побыть вдвоем. Мы хотим играть сами. Не нужно нам мешать, пожалуйста.

Тренер только тяжело вздохнул, понимающе махнул рукой и покорно удалился к другим своим многочисленным ученикам, оставив их, наконец, вдвоем.

Наедине в этом шумном, многолюдном зале, полном посторонних людей. Но для них двоих, для Матвея и Ники, это сейчас и было самое настоящее, желанное одиночество. Они были словно отгорожены от всего остального мира невидимой, но очень прочной стеной глубокой тишины, которую никто и ничто не могло преодолеть. Вокруг вовсю кипела своя, бурная жизнь, ритмично стучали десятки мячей, звонко кричали увлекшиеся дети, о чем-то переговаривались взрослые, но для Матвея все это было лишь беззвучным, немым кино, а для Ники – просто привычным, фоновым шумом, который она уже давно научилась не замечать, полностью отключать, как ненужный, раздражающий фон.

Матвей взял в руки ракетку, которую ему предусмотрительно дал тренер (старую, с изрядно потертой накладкой, но еще вполне живую, способную на многое). Он задумчиво покрутил ее в руке, привыкая к забытому весу, к незнакомому балансу. Ракетка оказалась заметно легче, чем он смутно помнил по прошлому, или это просто его руки успели отвыкнуть от такой специфической, спортивной нагрузки? Потом он уверенно посмотрел на Нику и коротко кивнул: давай, мол, начнем.

Ника мгновенно, на одном только рефлексе, встала в классическую стойку. Левая нога чуть впереди, корпус слегка наклонен вперед для лучшего равновесия, рука с ракеткой замерла в напряженном ожидании, взгляд остро сфокусирован на столе, на сетке, на воображаемой точке будущего удара. Идеальная, отточенная годами бесчисленных, изнурительных тренировок позиция, доведенная до автоматизма, до устойчивого, пожизненного рефлекса. Матвей по достоинству оценил ее профессиональным, все понимающим взглядом, отметив про себя каждую, даже самую мелкую деталь. Он тоже уверенно встал напротив, принял знакомую с детства стойку, и его тело, его мышцы сразу же, будто только этого и ждали, все вспомнили. Мышцы приятно напряглись в ожидании нагрузки, глаза остро сфокусировались на столе, на сетке, на воображаемой точке идеального удара, давно забытые, но не умершие рефлексы мгновенно, радостно включились.

Небольшой, белый мяч мирно лежал на гладкой поверхности стола. Кто из них будет подавать первым?

Ника вопросительно, чуть растерянно посмотрела на него. Матвей только равнодушно пожал плечами: мне, мол, без разницы, давай ты. Тогда она решительно взяла мяч в руку, ловко подбросила его вверх и сделала самую простую, разминочную подачу.

Мяч легко взлетел вверх, с сухим стуком ударился о ее половину стола, плавно перелетел через туго натянутую сетку и мягко шлепнулся на половину Матвея. Самая простая, тренировочная подача. Разминочная, без всяких хитростей, без коварного вращения.

Матвей без труда, на автомате, принял этот мяч и отправил его обратно, к Нике. Тоже без всяких затей, просто чтобы потихоньку размяться, вспомнить забытые, но такие приятные ощущения, снова почувствовать живой, упругий мяч.

Началась неторопливая, спокойная перекидка. Цок-цок-цок. Ритм этого стука постепенно, незаметно нарастал, как постепенно набирает скорость тяжелый, мощный поезд. Сначала медленно, убаюкивающе, как спокойное сердцебиение крепко спящего человека. Потом немного быстрее, как уверенный пульс легко бегущего человека. Потом быстро, как торопливый стук колес мчащегося на всех парах скорого поезда.

Маленький, упругий мяч быстро метался от одной стороны стола к другой, описывая в воздухе ровные, почти идеальные, выверенные траектории. И в этом красивом, стремительном полете не было и тени агрессии, злости, спортивной злости. Было только взаимное, осторожное знакомство. Было внимательное, заинтересованное изучение. Они оба сейчас внимательно присматривались друг к другу, осторожно прощупывали слабые и сильные стороны, но делали это не с помощью слов, как все обычные люди, а с помощью точных, выверенных ударов. Каждый новый удар был немым, но очень понятным вопросом. Каждый ловкий прием – честным, прямым ответом.

Ника с наслаждением чувствовала, как постепенно разогреваются ее уставшие мышцы, как в кровь, наконец, выбрасывается тот самый, давно забытый, сладкий адреналин, как все ее тело наполняется привычной, но почти забытой радостью от чистой, красивой игры. Давно, очень давно она не играла вот так, просто для себя, для чистого удовольствия. Обычно ее ежедневные, изнурительные тренировки были тяжелой, необходимой работой, единственным способом не сойти с ума от отчаяния и тоски, своеобразной, спасительной терапией, горьким, но необходимым лекарством. А сейчас это была самая настоящая, живая Игра. С живым, сильным, очень интересным, загадочным соперником.

Матвей испытывал сейчас точно такие же, давно забытые чувства. Он не играл по-настоящему уже много долгих лет, но его тренированное тело, к счастью, все помнило. Сильные руки помнили. Зоркие глаза помнили. Каждый новый, точный удар неумолимо возвращал его в то далекое, счастливое прошлое, в те замечательные времена, когда большой спорт был для него главной, настоящей жизнью, а скучное программирование – лишь скучным, необязательным хобби. Он остро чувствовал, как радостно оживают его мышцы, как просыпается в крови спортивный азарт, как закипает адреналин, как включаются все те рефлексы, что мирно дремали в нем долгие, бесконечные годы.

Они оба играли в полном, абсолютном молчании. Им обоим сейчас совершенно не нужны были никакие слова. Этот веселый, звонкий стук маленького мяча говорил за них намного лучше всяких слов.

— Ого, да вы просто звери, ребята! – восхищенно крикнул кто-то из местных мальчишек, случайно проходя мимо и останавливаясь, чтобы поглазеть на необычную игру.

Ника невольно вздрогнула от неожиданности. Чужой, незнакомый голос грубо вырвал ее из того особого, почти трансового состояния, из того самого спасительного состояния полета, в котором она только что находилась. Она едва не пропустила летящий в нее мяч, но в последнюю, решающую долю секунды все же успела кое-как подставить ракетку. Прием, конечно, получился откровенно корявым, неуклюжим, и мяч, вместо того чтобы красиво вернуться к Матвею, жалко улетел куда-то далеко в сторону.

Матвей, конечно, сразу заметил ее внезапное замешательство. Он мгновенно остановился, ловко поймал непослушный мяч и обеспокоенно, вопросительно посмотрел на Нику. Ника быстро мотнула головой: все, мол, нормально, не обращай внимания, продолжай играть. Но он уже привычно доставал из кармана телефон.

«Сильно отвлекает?» – быстро напечатал он, коротко кивнув в сторону шумной компании проходящих мимо людей.

Ника честно кивнула. Да, черт возьми, отвлекает, и еще как! Когда ты по-настоящему играешь, ты должен быть полностью, без остатка в процессе, в текущем моменте, в игре. Любой, даже самый незначительный посторонний звук, любой случайный, чужой взгляд, любое лишнее движение на периферии мгновенно выбивает из колеи, безжалостно разрушает ту самую хрупкую, спасительную магию игры.

Матвей быстро, внимательно огляделся по сторонам. Вокруг зала и правда было многовато постороннего народа. Кто-то увлеченно тренировался за соседними столами, кто-то просто бесцельно слонялся туда-сюда, кто-то откровенно стоял и с любопытством пялился на них. Все эти люди постоянно мельтешили перед глазами, невольно отвлекали внимание, создавали ненужный, визуальный хаос. Для него, глухого, это было, в общем-то, неважно – он их, конечно, видел, но не слышал. А для Ники, болезненно чувствительной сейчас к любым внешним раздражителям, это было просто критично, невыносимо.

Матвей решительно поднял вверх указательный палец: подожди меня минутку. Потом быстро подошел к соседнему столу, за которым шумно тренировались те самые мальчишки, и что-то коротко сказал их тренеру (вернее, быстро прочитал по губам и так же коротко ответил, потому что говорить он, к счастью, мог вполне сносно, просто не слышал ответной речи). Тренер понимающе кивнул и сразу же увел всю свою шумную команду в другой, дальний конец просторного зала.

Матвей уверенно вернулся к терпеливо ожидающей Нике. Снова взял в руки телефон:

«Я тут, понимаешь, заказал для нас тишину. Сам я её, конечно, не слышу, но для тебя очень постарался».

Ника медленно прочитала эти простые, но такие важные слова и широко, благодарно улыбнулась. Он сделал это специально для нее. Просто так, без всяких просьб с ее стороны. Без каких-либо условий. Без тени ожидания благодарности. Просто он сразу, безошибочно увидел ее проблему и быстро, эффективно решил ее. Без лишних, пустых слов.

И от этого внутри у Ники вдруг стало невероятно тепло. Тепло не от приятной физической усталости, не от хорошей игры, а от чего-то другого, гораздо более важного и глубокого. От элементарной, человеческой заботы. От внимания. От того, что этот совершенно незнакомый, чужой человек вдруг захотел посмотреть на окружающий мир именно ее глазами и, не задумываясь, сделал этот мир хоть немного, но лучше, уютнее специально для нее.

Она быстро, растроганно набрала в ответ всего одно, но очень емкое слово: «Спасибо».

Матвей довольно кивнул и снова уверенно взял в руки ракетку. Их игра продолжилась. Но теперь, после этого маленького, но очень важного эпизода, в ней появилось что-то совершенно новое, доселе незнакомое. Какое-то особенное, приятное напряжение, которое уже не имело никакого отношения к спорту.

Матвей начал играть заметно жестче, агрессивнее, требовательнее. Он хитро посылал маленький мяч то резко вправо, то неожиданно влево, заставляя Нику активно двигаться, тянуться изо всех сил, полностью выкладываться, быстро бегать от одного угла стола к другому. Он настойчиво испытывал ее, проверял ее физические и моральные границы, настойчиво искал ее слабые, уязвимые места. Она, не оставаясь в долгу, отвечала ему тем же. Ее ответные удары становились все более изощренными, коварными, непредсказуемыми: то хитрая подрезка с сильным, обманным нижним вращением, то мощный топ-спин с бешеной, почти пулеметной скоростью, то неожиданная, обманная свеча, когда маленький мяч высоко взлетает под самый потолок и потом отвесно, почти вертикально падает вниз, коварно обманывая все ожидания соперника.

Они оба напрочь забыли о дурацком счете. Они просто играли, самозабвенно, с полной отдачей. Десять минут. Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят.

Горячий пот уже градом катился по разгоряченным лицам. Дыхание сбилось, участилось, но останавливаться сейчас не хотелось совершенно. Это был тот самый, долгожданный кураж, то самое, ни с чем не сравнимое состояние потока, когда ты уже не думаешь, не анализируешь, не просчитываешь каждый шаг, а просто каждой клеточкой чувствуешь быстрый мяч, чувствуешь сильного соперника, чувствуешь тот самый, единственно верный ритм, становишься неотъемлемой частью самой Игры.

В какой-то прекрасный момент Матвей сделал невероятно сложную, хитрую подачу с бешеным, коварным боковым вращением. Маленький мяч, едва коснувшись гладкой поверхности стола, должен был, по задумке, резко, неожиданно уйти далеко в сторону, коварно обмануть соперника, увести в пустоту, заставить неминуемо промахнуться. Но Ника каким-то совершенно невероятным, почти невозможным, фантастическим движением, на самом пределе человеческих возможностей, все же сумела его достать – и мгновенно отправила обратно с такой чудовищной, сокрушительной силой, что Матвей еле-еле успел хоть как-то подставить ракетку. Мяч, конечно, отскочил от ракетки неизвестно куда и весело покатился под соседний, давно пустующий стол.

Они оба замерли на месте, тяжело, прерывисто дыша, и пристально, не отрываясь, смотрели друг на друга через туго натянутую сетку.

В глазах Матвея сейчас ярко горел неподдельный, искренний азарт, смешанный с огромным, искренним восхищением. В глазах Ники – дерзкий, веселый вызов, огромная гордость за себя и ни с чем не сравнимая, чистая радость. И еще кое-что, очень важное. Что-то такое, от чего у Матвея вдруг перехватило дыхание намного сильнее, чем от этой бешеной, изматывающей игры.

Ника медленно подошла к столу вплотную, крепко оперлась разгоряченными руками о его твердый край и внимательно, испытующе посмотрела на Матвея снизу вверх. В этом ее долгом, открытом взгляде было сразу все: и легкая злость на то, что он совсем не дает ей никакого спуску, и огромная, искренняя благодарность за эту его требовательность, за то, что он сразу, безошибочно увидел в ней равную себе, за то, что совсем не жалеет, не щадит ее, а играет по-настоящему, честно, на равных. И еще что-то... Что-то такое, чего она и сама в себе пока боялась до конца признать и понять. Какая-то странная, необъяснимая искра, вдруг явственно пробежавшая между ними, какая-то незримая, но очень прочная связь, родившаяся вот здесь и сейчас, в этом звонком, радостном стуке маленьких мячей.

Матвей, не отрываясь, смотрел на нее сверху вниз. Ее разгоряченные игрой щеки ярко раскраснелись, темные волосы давно выбились из небрежного хвоста и мокрыми, тяжелыми прядями прилипли к разгоряченному лбу, большие, выразительные глаза горели ярким, внутренним огнем, высокая грудь часто, тяжело вздымалась после этой бешеной, изматывающей гонки. Она была просто невероятно красива той особой, естественной, спортивной красотой, которая совсем не нуждается ни в какой косметике, ни в дорогих, модных украшениях, которая идет изнутри, от здорового, сильного тела и чистой, светлой души. Красива по-настоящему, без единой капли фальши.

Он, не раздумывая, снова достал телефон и, с трудом попадая дрожащими от перенапряжения пальцами по нужным клавишам, быстро набрал всего два слова:

«Ты великолепна».

Ника медленно прочитала эти короткие, но такие важные слова и замерла на месте, как вкопанная. Ее сердце на мгновение словно остановилось, пропустило один важный удар, а потом забилось где-то в висках, в ушах, в кончиках пальцев, радостно заглушая собой все остальные, ненужные сейчас звуки окружающего мира.

Она медленно, с трудом подняла на него глаза. В них уже стояли крупные, прозрачные слезы.

Ника, не в силах совладать с собой, дрожащими пальцами набрала ответ:

«Ты первый, самый первый человек, кто сказал мне это. Не про мою игру. А просто про меня, про Нику».

Матвей медленно прочитал эти горькие, искренние слова и вдруг остро почувствовал, как в его собственной груди что-то больно сжимается, как вдруг перехватывает дыхание. Эта удивительная девушка, такая невероятно сильная, уверенная на корте, такая быстрая, такая несгибаемая, была на самом деле такой ранимой, такой беззащитной в своей непростой, искалеченной жизни. Он ясно видел это. Он глубоко чувствовал это. Потому что он и сам был точно таким же. Сильным, уверенным снаружи и глубоко несчастным, разбитым внутри.

Он медленно, осторожно протянул свою сильную руку через туго натянутую сетку и кончиками теплых пальцев осторожно, почти невесомо коснулся ее разгоряченной, влажной щеки. Осторожно, почти нежно стер дорожку от упавшей слезы.

Ника блаженно зажмурилась. Это его легкое, осторожное прикосновение буквально обожгло ее. От него по всему ее телу побежали тысячи мелких, сладких мурашек, таких сильных, неожиданных, что ей вдруг безумно захотелось громко закричать от переполнявших ее чувств. Но она, как всегда, не могла. И в эту самую минуту эта ее вечная, проклятая невозможность закричать была самой настоящей, мучительной пыткой. Ей жизненно необходимо было сказать ему сейчас что-то очень важное, самое главное в мире, но слова, как всегда, безнадежно застревали в пересохшем горле колючим, непроходимым комом.

Она снова открыла глаза и с надеждой, с мольбой посмотрела прямо на него. В этом ее отчаянном взгляде была лишь одна немая, но очень понятная просьба: пожалуйста, пойми меня без всяких слов. Пойми, что я сейчас чувствую. Пойми, что ты уже значишь для меня, в эту самую, единственную минуту.

Матвей, к ее огромному счастью, понял. Он осторожно убрал руку и снова взял телефон:

«Не надо никаких слов, слышишь? Я и так прекрасно слышу тебя. Каждый твой точный удар был для меня отдельным, важным словом. Я все, абсолютно все понял без них».

Ника, прочитав это, разрыдалась окончательно. Прямо здесь, у этого старого стола, при всех этих посторонних людях. Беззвучно, но от этого еще более отчаянно, еще более пронзительно, еще более безнадежно.

Матвей, не раздумывая ни секунды, быстро обошел стол, подошел к ней вплотную и просто крепко, надежно обнял. Так, как обнимают в жизни только самое дорогое, самое любимое, самое нужное.

Ника, обессиленная, уткнулась разгоряченным лицом ему в широкую, надежную грудь и горько, облегченно плакала. Плакала впервые за эти два бесконечных, мучительных года. Плакала совсем не от боли, не от отчаяния. Плакала от неожиданного, огромного облегчения. От того, что ее, наконец-то, по-настоящему услышали. Тот единственный человек, который тоже, как и она, давно живет в этой проклятой, спасительной тишине. Тот, кто действительно понимает.

Николай Иванович, издалека наблюдавший за всей этой трогательной, безмолвной сценой, только понимающе покачал седой головой и довольно, по-отечески улыбнулся в свои пышные, седые усы. Эх, молодость, молодость...

Глава 4

Они просидели вдвоем на тех самых старых, скрипучих деревянных скамейках в пустой, гулкой раздевалке, наверное, около часа. Ника понемногу успокоилась, пришла в себя, но от Матвея не отходила ни на шаг, мертвой хваткой вцепившись в его теплую, надежную руку, словно в спасательный круг, брошенный ей тонущей. Ей было по-настоящему страшно, что если она сейчас отпустит его руку, то все это чудесное, невероятное мгновение вдруг бесследно исчезнет. Окажется лишь красивым, сладким сном, навеянным долгим одиночеством и беспросветным отчаянием. Слишком уж невероятным, почти фантастическим было это неожиданное знакомство, слишком уж правильным, слишком уж вовремя.

Матвей сидел молча рядом и с интересом наблюдал, как она сосредоточенно водит своим тонким, изящным пальцем по его широкой, теплой ладони. Она медленно, старательно, с какой-то особой, трепетной нежностью выводила кончиком пальца на его коже букву за буквой, слово за словом. Свое короткое имя. Потом его имя. Потом очень важное слово «спасибо». Потом снова свое имя. И снова его. Словно пыталась навсегда закрепить, намертво впечатать в свою благодарную память эти простые, но такие важные сейчас слова.

Он довольно, довольно улыбался про себя. Давно, очень давно он не чувствовал себя таким живым, таким по-настоящему нужным кому-то. Таким настоящим, а не просто успешным, богатым, но глубоко одиноким человеком.

Наконец Ника, немного успокоившись, взяла в руки свой верный телефон. Ей нужно было спросить у него о чем-то очень важном, что не давало ей покоя.

«Скажи, а почему ты вообще пришел сюда, в эту нашу забытую богом дыру?» – быстро напечатала она и вопросительно посмотрела на него.

Матвей прочитал и глубоко задумался. Как ей сейчас правильно, доступно объяснить? Как описать словами то сложное, противоречивое чувство, которое неожиданно привело его сюда, в этот старый, пыльный зал? Он медленно, тщательно подбирая слова, напечатал:

«Мне неожиданно написал Николай Иванович. Попросил срочно помочь спасти его любимый клуб. Я вдруг сразу вспомнил свое далекое, счастливое прошлое. Захотелось снова вспомнить, каково это на самом деле – уверенно держать в руках ракетку, чувствовать живой, упругий мяч».

Ника понимающе кивнула. Потом снова застучала по экрану:

«Ты сегодня просто великолепно играл. Очень, очень хорошо. Ты, наверное, долго и упорно тренировался в детстве?»

Матвей чуть заметно усмехнулся своим теплым, приятным воспоминаниям, которые вдруг нахлынули на него теплой, уютной волной.

«Двенадцать долгих лет. С пяти лет, можно сказать, с пеленок. Кандидат в мастера спорта, между прочим. Все бросил, когда поступил в престижный университет, в Бауманку. Тогда, по глупой молодости, мне казалось, что спорт – это все несерьезно, неважно, что надо заниматься настоящим, серьезным делом, менять этот мир к лучшему».

Ника удивленно подняла тонкую бровь: несерьезно? Как можно вообще так неуважительно отзываться о любимом спорте, о деле всей своей жизни, которое сформировало его как личность?

Он только философски пожал плечами.

«Молодой и глупый я тогда был, сам теперь понимаю. Казалось, что сложное программирование намного важнее. Что я непременно изменю весь мир с помощью своего гениального кода, а не с помощью какого-то маленького, дурацкого мяча. Что умные технологии – это и есть настоящее будущее, а спорт – всего лишь глупое, бесполезное развлечение».

Ника снова быстро напечатала:

«Ну и как, изменил в итоге?»

Матвей надолго задумался, пристально глядя на яркий экран своего телефона. Потом медленно, с какой-то горечью, напечатал:

«Даже не знаю, если честно. Мой сложный код, безусловно, отлично работает. Деньги у меня есть, и много. Квартира шикарная, машина престижная, высокий социальный статус, глубокое уважение коллег. А вот внутри... пустота, Матвей, сплошная, звенящая пустота. Ты хоть понимаешь, о чем я говорю? Как будто живешь не своей, а чьей-то чужой, навязанной жизнью».

Ника, не говоря ни слова, молча взяла его сильную руку и крепко прижала к своей горячей груди, туда, где под тонкой тканью толстовки ритмично, уверенно билось ее живое, любящее сердце. Он сразу почувствовал этот ровный, спокойный, удивительно уверенный ритм.

Она, не отпуская его руки, другой рукой быстро набрала на телефоне:

«Слышишь? Здесь, внутри, совсем не пусто. Здесь громко, уверенно стучит. Это самый главный, самый важный стук во всем мире, пойми».

Матвей, не отрываясь, смотрел на нее и с огромным удивлением чувствовал, как от этих ее простых, искренних слов внутри у негомедленно, по капле, разливается живительное тепло, как постепенно тает тот прочный, многолетний лед, который так долго сковывал его израненное, озябшее сердце. Она была абсолютно, на сто процентов права. Все его громкие достижения, весь его гениальный, сложный код, все его хваленые алгоритмы – что они, в сущности, значат без главного – без искренней, настоящей способности глубоко чувствовать? Без великой способности по-настоящему любить? Без этого самого главного, единственно важного стука?

— Ника! Матвей! Вы где там, ау! – в пустую раздевалку пулей влетел запыхавшийся, раскрасневшийся Николай Иванович. – Я уже обыскался вас везде!

Они оба, как два провинившихся, нашкодивших школьника, застигнутых на месте серьезного преступления, мгновенно отпрянули друг от друга. Старый тренер бесцеремонно ввалился внутрь и сразу же замер на месте, увидев их смущенные, виноватые лица, ярко раскрасневшиеся щеки, чуть растрепанные, взлохмаченные волосы. Потом хитро, понимающе прищурился и довольно, по-отечески усмехнулся в свои пышные усы.

— Ага, – многозначительно, с пониманием протянул он. – Вот оно, значит, как, дела какие молодые. Ну, дело, в общем-то, житейское, я все понимаю. Только вы это, ребята... сильно-то не отвлекайтесь пока. У нас, между прочим, дело есть. Очень важное, серьезное дело.

Матвей, не мешкая, быстро набрал текст и молча показал яркий экран старому тренеру:

«Говорите спокойно, я прекрасно читаю по губам, не волнуйтесь».

Николай Иванович согласно кивнул и начал говорить медленно, тщательно, с расстановкой артикулируя каждое слово, чтобы Матвей ничего, ни одной буквы не пропустил, не потерял:

— Дело у нас, ребята, такое, прямо скажем, дрянь. Клуб наш любимый, «Заря», на самом краю гибели. Вы уже, наверное, и сами в курсе, я вкратце рассказывал. Если до самого Нового года мы чудом не выиграем ежегодный городской турнир среди любительских клубов – всё, хана, полный конец. Землю эту давно продали, здание наше снесут к чертовой матери, построят на этом месте очередной дурацкий торговый центр. Или офисное здание. Или элитный жилой комплекс. Какая, в сущности, разница.

Матвей нахмурился. Ника заметно побледнела.

— Но у нас, сами понимаете, совсем нет сильных, опытных игроков, – с горечью продолжал старый тренер. – Молодежь наша совсем сырая, никакого опыта, никакой серьезной техники, никакой психологии. А на том злополучном турнире будут очень серьезные, опасные соперники, с настоящими профи, которые в свое время поиграли на самом высоком уровне, есть даже заслуженные мастера спорта. – Он выразительно перевел тяжелый взгляд с Матвея на Нику и обратно. – Вот если бы вы двое, ребята, могли бы...

Матвей не дал ему договорить до конца. Он категорически замотал головой и решительно встал.

«Нет, Николай Иванович. Я играть не буду, даже не просите. Я пришел вам помочь советом, современными технологиями. Могу быстренько сделать отличный, современный сайт, могу грамотно настроить рекламу во всех соцсетях, могу привлечь внимание богатых спонсоров. Но играть... нет, не просите, я просто не могу».

Николай Иванович сразу сник, заметно расстроился, это было видно невооруженным глазом – по тому, как сразу безнадежно опустились его уставшие плечи, как потух внимательный, живой взгляд, как осунулось морщинистое лицо. Но спорить и уговаривать не стал, не его это было дело. Он слишком хорошо знал этого упрямого, своенравного парня: если Матвей раз и навсегда сказал твердое «нет», значит, это действительно нет. Упрямым, характерным он был с самого раннего детства.

— Ладно, Бог с тобой, – устало, обреченно вздохнул старый тренер. – Тогда помоги нам, чем сможешь. Сделай, пожалуйста, этот обещанный сайт. И, может быть, с ребятами нашими позанимаешься немного? Тактике всякой поучишь, стратегии? Ты же, Матвей, стратег от самого Бога, я это всегда говорил. У тебя башка работает совсем по-другому, не как у всех этих горе-спортсменов.

Матвей молча, согласно кивнул. Это он вполне мог сделать. Это было для него безопасно, спокойно, привычно.

Ника все это время сидела молча, как каменная, судорожно сжимая в разгоряченных руках свою любимую ракетку. Она внимательно, не отрываясь, смотрела на Матвея и напряженно думала о том, что он только что сделал. Он сразу, не раздумывая, отказался от игры. Отказался, хотя только что играл просто великолепно, хотя было прекрасно видно, как он по-настоящему горит на корте, как ему это все безумно нравится. Но почему, почему?

Она быстро, решительно взяла телефон.

«Почему ты наотрез отказываешься играть?» – спросила она прямо, без обиняков, глядя ему прямо в глаза.

Матвей долго, мучительно молчал, пристально глядя на яркий экран. Потом, видимо, приняв какое-то важное решение, медленно, тщательно подбирая каждое слово, словно они были на вес золота, напечатал:

«Потому что когда я всерьез начинаю играть – я сразу чувствую слишком много, слишком остро. А чувствовать, поверь, бывает очень больно. Особенно сейчас, после всего того, что со мной случилось».

Ника сразу, без лишних слов, поняла. Она молча кивнула и убрала надоевший телефон в карман. Больше она ни о чем не спрашивала. Некоторые важные вещи в этой жизни не требуют никаких нудных объяснений. Некоторые вещи надо просто принять, как данность, и жить с этим дальше.

Вечер незаметно подходил к своему логическому концу. Николай Иванович устало побрел закрывать опустевший клуб, старательно проверять все старые замки, выключать везде свет, экономить электричество, оставив их вдвоем в длинном, пустом, гулком коридоре. За окнами уже давно наступила глубокая, темная ночь, и старые, полуслепые фонари во дворе отбрасывали на облупившиеся стены длинные, дрожащие, почти мистические тени.

Они оба нерешительно стояли у самого выхода и никак не решались попрощаться, расстаться.

Наконец Матвей, собравшись с духом, напечатал:

«Можно, я тебя провожу до дома?»

Ника молча, благодарно кивнула. Ей совсем не хотелось, чтобы этот удивительный, ни на что не похожий вечер так быстро заканчивался. Совсем, ни капельки не хотелось.

Они вместе вышли на пустынную, темную улицу. Прохладный, осенний воздух был удивительно свеж и прозрачен, как чисто вымытое, идеально прозрачное стекло. Пахло мокрыми, прелыми листьями, сырой, замерзшей землей и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом близкого, неминуемого дождя. Ника по привычке натянула поглубже капюшон и глубоко засунула озябшие руки в карманы любимой, теплой толстовки. Матвей уверенно шагал рядом, засунув руки в карманы своего дорогого, элегантного пальто.

Оба молчали, погруженные каждый в свои мысли. Но это их обоюдное молчание вовсе не было тягостным, не давило на психику, не вызывало острого желания заполнить его какими-то пустыми, ненужными словами. Оно было каким-то удивительно уютным, согревающим, как любимое, теплое одеяло в самый холодный, промозглый вечер. Им двоим сейчас вовсе не нужно было говорить. Им было вполне достаточно просто уверенно идти рядом, чувствуя тепло друг друга даже на расстоянии.

Никин старый, обшарпанный дом оказался совсем рядом с клубом, буквально в двух шагах. Самая обычная, типовая московская пятиэтажка, облупленная, с давно покосившейся, скрипучей дверью подъезда, с облезлыми, крашеными скамейками во дворе, с вечно орущими под окнами кошками. Она молча остановилась у входа и внимательно, с надеждой посмотрела на Матвея.

Он снова достал телефон:

«Скажи, а можно я завтра снова приду? В клуб, конечно. Просто так, без всякого дела. А просто... чтобы снова увидеть тебя».

Ника радостно, согласно улыбнулась и кивнула. Потом, вдруг повинуясь какому-то совершенно неожиданному, но очень сильному внутреннему порыву, который оказался намного сильнее ее вечного страха и привычной застенчивости, она резко встала на цыпочки и быстро, порывисто чмокнула его в колючую, небритую щеку.

И тут же, испугавшись собственной смелости, отпрянула назад, смутившись до самых корней волос. Ее щеки мгновенно запылали ярким, алым огнем.

Матвей на мгновение замер, не в силах поверить в реальность происходящего. К его щеке, к тому самому месту, которого только что коснулись ее теплые, мягкие губы, мгновенно прилило приятное, разливающееся по всему телу тепло. Он изумленно, не веря своим глазам, смотрел на нее. Эта удивительная, ни на кого не похожая девушка, такая хрупкая, беззащитная и одновременно такая невероятно сильная, такая молчаливая и так красноречиво говорящая без всяких слов, только что сама, без принуждения, поцеловала его.

Он медленно, осторожно протянул руку и кончиками теплых пальцев нежно коснулся ее задрожавшего подбородка, заставляя ее снова поднять на него свои огромные, выразительные глаза. В ее глазах сейчас отражалось сразу все: и животный страх, и огромная, трепетная надежда, и немой, отчаянный вопрос, и готовый, ясный ответ.

Он не стал, как обычно, писать что-то в телефоне. Он просто медленно, осторожно наклонился и нежно, бережно поцеловал ее сам.

Медленно, бесконечно осторожно, словно смертельно боялся нечаянно спугнуть это хрупкое, внезапное счастье. Его теплые губы бережно коснулись ее губ, и весь остальной, огромный мир вокруг них мгновенно перестал для обоих существовать. Не стало больше ни этого старого, обшарпанного дома, ни покосившейся двери подъезда, ни ледяного, пронизывающего ветра, ни шума редких, далеких машин. Остался только этот их первый, такой долгожданный поцелуй в полной, абсолютной тишине. Самый честный, самый долгожданный поцелуй во всей его прежней, пустой жизни.

Ника блаженно зажмурилась и без остатка растворилась в нем. Она, конечно, не слышала его прерывистого дыхания, но всем своим существом чувствовала, как бешено колотится его большое, горячее сердце. Оно билось сейчас в унисон с ее собственным, измученным сердцем. Стук-стук-стук. Самый главный, единственно важный стук во всей Вселенной.

Когда они, наконец, оторвались друг от друга, в глазах у них обоих стояли крупные, прозрачные слезы.

Матвей, с трудом попадая дрожащими пальцами по клавишам, напечатал:

«Я пока сам не знаю, что это сейчас было. Но я точно знаю одно: я совершенно не хочу, чтобы это когда-нибудь заканчивалось».

Ника, сквозь слезы, счастливо улыбнулась ему в ответ. Она быстро взяла телефон и написала всего несколько коротких, но очень важных слов:

«Тогда пусть оно никогда, слышишь, никогда не заканчивается».

Она быстро, легко скрылась в темном, пропахшем кошками подъезде. А Матвей еще очень долго стоял под одиноким, тусклым фонарем, не в силах оторвать счастливого взгляда от светящегося теплым, уютным светом окна на пятом, последнем этаже. Стоял и счастливо, довольно улыбался сам себе. И впервые за эти долгие, бесконечные месяцы глубокая, звенящая тишина вокруг него вовсе не казалась ему пустой, враждебной и беспросветной. Она была, наконец, наполнена.

Наполнена ею, его Никой.

Глава 5

Утро следующего дня встретило Матвея каким-то совершенно новым, давно забытым, но безумно приятным чувством. Он медленно, нехотя открыл глаза и вдруг с удивлением осознал, что довольно, по-глупому улыбается. Просто так, без всякой видимой причины, без особого повода. Просто потому, что за окном уже давно наступило яркое, солнечное утро, и в этом новом, только что начавшемся дне обязательно, непременно будет ОНА.

Яркие лучи утреннего солнца настойчиво пробивались сквозь плотные, дорогие шторы, рисуя на идеально чистом полу длинные, золотистые полосы, которые медленно, незаметно перемещались по комнате вслед за движением светила. Матвей сладко, довольно потянулся в своей удобной, широкой кровати, с наслаждением хрустнул затекшими за ночь суставами и вдруг, как яркая вспышка, вспомнил ВСЁ: вчерашний удивительный вечер, старый, пыльный клуб, их первую, незабываемую игру, ее прекрасное, одухотворенное лицо, ее мягкие, нежные губы, их первый, такой долгожданный поцелуй...

Он резко сел на кровати и устало провел разгоряченной ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. Что это вообще сейчас с ним происходит? Он, Матвей Кольцов, убежденный, прожженный циник, талантливый программист, привыкший задолго наперед просчитывать и тщательно анализировать каждый свой шаг, ведущий математик сложнейшего проекта, человек, который давно и прочно не верит ни в какие глупые случайности и тем более в дурацкую судьбу, вдруг ведет себя как самый настоящий, влюбленный по уши, прыщавый подросток.

Но упрямо отрицать очевидное, даже перед самим собой, было совершенно бессмысленно и глупо. Ему просто физически не терпелось снова, как можно скорее, увидеть ее. Прямо сейчас, сию же минуту, не откладывая ни на секунду. Ему было жизненно необходимо лишний раз убедиться, что она действительно существует на этом свете, что она настоящая, из плоти и крови, а не просто прекрасный, чудесный сон, навеянный долгим, мучительным одиночеством.

Матвей нетерпеливо глянул на электронные часы на прикроватной тумбочке. Было всего восемь утра. Проклятый клуб откроется только в десять, не раньше. Черт, черт, черт!

Он резво вскочил с постели, принял бодрящий, контрастный душ, быстро сварил себе крепкий, черный кофе – без сахара, как он любил, – но все его мысли, все его существо были уже далеко, совсем в другом месте. Он непрерывно думал о Ней. О том, как она грациозно, завораживающе двигается на корте. О том, как пристально, с интересом смотрит на него своими огромными, выразительными глазами. О том, как ее тонкие, изящные пальцы быстро, привычно выводят букву за буквой на холодном экране телефона. О том, как ее теплые, мягкие губы сладко дрожали под его губами.

Ровно в девять утра он, не в силах больше ждать ни минуты, отправил ей короткое, но очень емкое сообщение: «Доброе утро, Ника. Ты уже проснулась?»

Ответ пришел практически мгновенно, хотя он втайне боялся, что она еще сладко спит и не сразу увидит его сообщение: «Да, уже давно. Честно говоря, почти не спала всю ночь. Все время думала о тебе».

Матвей довольно, счастливо улыбнулся своему отражению в темном экране телефона. Его сердце сразу забилось быстрее, радостнее.

«Я тоже. Представляешь, только о тебе и думаю. Можно, я прямо сейчас заеду за тобой? Мы могли бы вместе позавтракать где-нибудь в уютном месте, а потом уже поехать в этот наш клуб».

«Да, конечно, приезжай. Буду с нетерпением ждать».

Ровно через полчаса его черный, мощный внедорожник уже стоял напротив ее старого, обшарпанного подъезда. Матвей, волнуясь, как мальчишка перед первым свиданием, вышел из машины и прислонился спиной к прохладному капоту, нетерпеливо вглядываясь в темный дверной проем. И вот, наконец, она вышла. У Матвея буквально перехватило дыхание от внезапно нахлынувшего восхищения.

На ней были самые обычные, потертые синие джинсы, которые так шли к ее стройным, длинным ногам, просторный, уютный серый свитер, в котором она, казалось, совсем утопала, и эта нелепая, но безумно милая, смешная вязаная шапка с огромным, пушистым помпоном на самой макушке. Ее густые, темные волосы живописно рассыпались по плечам, большие глаза радостно сияли, на пухлых губах играла легкая, чуть застенчивая, счастливая улыбка. Она была такой... Живой. Настоящей, без всякой фальши. Не с глянцевой обложки модного журнала, не из дурацкой рекламы, а живой, теплой, своей, невероятно близкой и понятной.

Она быстро, легко подбежала к нему, и он, не говоря ни слова, снова достал телефон:

«Ты сегодня просто невероятно, сказочно прекрасна. Ты это знаешь?»

Ника, прочитав, густо покраснела – он уже успел заметить, что она краснеет легко и часто, и это было в ней безумно, трогательно мило – и быстро застучала в ответ:

«Ну, ты тоже, в общем-то, ничего. Так куда мы, собственно, поедем?»

Матвей молча, с гордостью показал на свою шикарную машину. Ника, увидев этот черный, мощный внедорожник, мысленно присвистнула – свистнуть вслух, к сожалению, не могла, но ее красивые брови удивленно взлетели вверх. Неплохо, очень неплохо живет этот загадочный программист. Даже очень.

Оба удобно устроились в просторном, комфортабельном салоне. Матвей уверенно завел двигатель, и мощная машина плавно тронулась с места. В салоне сразу же заиграла приятная, ненавязчивая музыка – он специально, специально для нее, включил погромче мощные, упругие басы, чтобы усилить приятную вибрацию, чтобы она могла всем телом, каждой клеточкой чувствовать этот бодрый, живой ритм. Ника, конечно, сразу заметила эту его трогательную заботу и благодарно тронула его за теплый рукав. Потом радостно показала большой палец: отличная, классная музыка. Спасибо тебе огромное.

Матвей довольно, довольно кивнул и широко, счастливо улыбнулся в ответ. Ему было безумно приятно, что она по достоинству оценила его скромный, но такой важный жест.

Они вместе заехали в одно уютное, маленькое кафе в самом центре Москвы, где, как говорили знающие люди, подавали лучшие во всем городе, божественные круассаны и варили божественный кофе по особым, секретным рецептам. Место было уютное, камерное, почти пустое в это раннее время, с мягкими, удобными диванами и приятным, интимным, приглушенным светом. Просто идеальное место для долгого, задушевного разговора. Для разговора без единого слова.

Матвей быстро, уверенно сделал заказ, жестами доходчиво объяснив понимающему официанту, что его очаровательная спутница будет писать свой заказ в телефоне. Официант понимающе кивнул, отнесся к этой маленькой особенности совершенно нормально – в огромной, многонациональной Москве, кажется, уже привыкли решительно ко всему.

За столиком они, как обычно, активно переписывались.

«Ты всегда так сытно, основательно завтракаешь?» – с легкой иронией поинтересовалась Ника. – «Или это ты сегодня специально для меня так стараешься?»

Матвей довольно усмехнулся:

«Честно говоря, для тебя. Обычно я на ходу выпиваю чашку черного кофе прямо перед компьютером и напрочь забываю поесть. Могу спокойно просидеть весь день на одном только эспрессо, даже не вспомнив о еде».

Ника тут же нахмурилась, строго, по-учительски сдвинув тонкие брови:

«Это же ужасно вредно, ты понимаешь? Я теперь буду за тобой строго следить, понял?»

Матвей удивленно поднял одну бровь:

«Следить? Это как, интересно? Прямо как строгий надзиратель за провинившимся заключенным?»

Ника важно, с серьезнейшим лицом кивнула:

«Именно так, дорогой. Будешь у меня плохо, нерегулярно питаться – буду безжалостно наказывать».

Матвей от души, радостно рассмеялся. Давно, безумно давно он не смеялся вот так легко, свободно, открыто, совершенно не контролируя себя. Ника с огромным удовольствием, счастливо смотрела на него. Ей безумно нравился его заразительный смех. Даже если она, к сожалению, не слышала его своими ушами, она прекрасно видела, как весело, довольно смеются его лучистые, серые глаза. Для нее это сейчас было самым главным.

После вкусного, сытного завтрака они, наконец, отправились в родной клуб. Николай Иванович, как всегда, был уже на своем посту и деловито хлопотал над бесценным инвентарем: задумчиво перебирал старые ракетки, терпеливо чинил порванную сетку, тщательно подметал пол. Увидев их, он сразу расплылся в радостной, довольной улыбке.

— Явились, наконец, голубки мои сизокрылые! – громогласно заорал он на весь зал. – А я уж, грешным делом, подумал, что вы сегодня и вовсе не придете, загуляете! Матвей, ты, между прочим, обещал нам сайт сделать! Работать надо, дорогой, работать, а не по уютным кафешкам целыми днями прохлаждаться!

Матвей понимающе кивнул и, не мешкая, достал из сумки свой мощный ноутбук. Ника привычно взяла любимую ракетку и послушно отправилась разминаться к своему столу. Но каждые пять минут, нет-нет, да и поглядывала украдкой в сторону Матвея. Он сидел за маленьким столиком у самой стены, сосредоточенно, быстро стуча по клавишам, иногда озабоченно хмурил высокий лоб, поправлял модные очки (она с удивлением заметила, что для долгой работы за компьютером у него есть специальные очки, которые он надевает, когда нужно читать особенно мелкий текст или писать сложный код). Он был в эти минуты таким невероятно, умопомрачительно красивым, что у Ники каждый раз захватывало дух.

Она, наконец, поймала себя на том, что бессовестно пялится на него уже, наверное, минут десять, совершенно забыв про несчастный мяч, и заставила себя с огромным трудом отвернуться. Надо, обязательно надо тренироваться. Скоро ведь этот важный турнир, а ее спортивная форма еще далеко не та, не та, что была когда-то.

Но непослушные мысли снова и снова, как заколдованные, возвращались к нему. Каждые пять минут ее глаза сами собой, против воли, скользили в его сторону.

Матвей, впрочем, тоже постоянно отвлекался от работы. Он честно пытался сосредоточиться и писать код для нового сайта – простой, но удобный, функциональный, с яркими фотографиями, свежими новостями, удобной формой для быстрой записи на тренировки, подробным расписанием. Но его длинные пальцы то и дело замирали над клавиатурой, а внимательный взгляд невольно, снова и снова, скользил в сторону корта, где Ника, словно прекрасная, грациозная бабочка, легко порхала вокруг старого стола. Ее пластичные, завораживающие движения просто гипнотизировали его. Он мог, кажется, смотреть на нее бесконечно, не отрываясь ни на секунду.

Ближе к обеду в клуб, по обыкновению, пришли дети на плановую тренировку. Матвей, наконец, с облегчением отложил надоевший ноутбук в сторону и вышел к ним. Николай Иванович тут же попросил его показать ребятам пару-тройку эффективных приемов, немного поработать с ними, объяснить простейшую тактику.

Матвей, без особого энтузиазма, но согласился. Он уверенно встал у стола, взял в руки ракетку и наглядно показал завороженным ребятам, как правильно, технично делать мощный топ-спин с сильным, коварным вращением. Его отточенные, четкие движения были безупречны, уверенны. Мяч летел именно туда, куда нужно, точно ложился в нужную зону, бешено вращался, как маленький, упругий волчок. Дети смотрели на него, раскрыв от восхищения рты.

— Ничего себе, вот это да! – восхищенно выдохнул один из мальчишек.

— Дяденька, а вы случайно не мастер спорта? – тут же с надеждой спросил другой, помладше.

Матвей отрицательно покачал головой и быстро набрал на телефоне, показав яркий экран детям: «Всего лишь кандидат. И то, играл очень, очень давно, почти забыл уже все».

— А покажете нам еще что-нибудь? – наперебой, радостно загалдели восторженные дети.

Матвей вопросительно, с легкой улыбкой посмотрел на Нику. Она стояла в сторонке и одобрительно, радостно улыбалась ему в ответ. Он понимающе кивнул и снова повернулся к детям.

Ника с огромным удовольствием, не отрываясь, наблюдала за ним со стороны. Она ясно видела, как Матвей разительно преображается на корте. Мгновенно исчезает его привычная, привычная замкнутость, исчезает этот дурацкий, показной цинизм, исчезает привычная отстраненность. Остается только спортсмен, до мозга костей. Только талантливый игрок. Только уверенный в себе мужчина, который точно знает истинную цену каждому своему удару, каждому точному движению, каждой драгоценной секунде.

Когда долгая, изнурительная тренировка, наконец, закончилась и счастливые, уставшие дети веселой гурьбой разбежались по домам, Матвей подошел к терпеливо ожидавшей его Нике. Он тяжело, прерывисто дышал, на высоком лбу выступила обильная испарина, любимый свитер противно прилип к взмокшей спине.

«Ну и нагрузка, – довольно улыбаясь, напечатал он. – Совсем отвык я от таких серьезных нагрузок. Устал, как последняя, нашкодившая собака».

Ника ласково, заботливо улыбнулась и молча протянула ему початую бутылку с прохладной водой. Он с благодарностью взял, жадно, с наслаждением отпил несколько больших глотков, красиво запрокинув голову. Она, не в силах оторваться, завороженно смотрела на его сильный, мужественный кадык, ритмично двигающийся в такт жадным глоткам, и снова чувствовала, как ее сердце бешено, радостно забилось где-то в груди.

«Ты сегодня просто фантастически, великолепно играл, – искренне, от души написала она. – Честно говоря, намного лучше многих профессиональных игроков, которых я в своей жизни видела».

Матвей скромно покачал головой:

«Это всего лишь хорошо отработанная техника. Мои руки просто хорошо помнят, что и как нужно делать. А вот у тебя – настоящая, живая душа. Ты играешь не тупыми рефлексами, а своим горячим сердцем. Это, поверь, намного ценнее любой техники».

Ника, смутившись до слез, быстро отвела загоревшийся взгляд в сторону. Он умудрялся видеть в ней то, чего она сама в себе пока не замечала. Или, возможно, просто боялась когда-либо заметить.

Вечером, когда шумный, многолюдный клуб, наконец, опустел, они, как по традиции, снова остались совершенно одни. Сидели на тех же старых, скрипучих скамейках в пустой, гулкой раздевалке, пили дешевый, но такой вкусный чай из обшарпанных пластиковых стаканчиков и подолгу, задушевно переписывались в своих верных телефонах.

«Расскажи мне, пожалуйста, подробно о себе, – попросил Матвей. – Всю, самую настоящую правду. Как ты, Ника, стала... такой, какая ты сейчас есть?»

Ника надолго замолчала, пристально глядя на тускло светящийся экран своего верного телефона. Потом, глубоко вздохнув, решительно начала быстро, сосредоточенно печатать.

Она подробно, ничего не скрывая, написала ему о своей блестящей спортивной карьере, о первых, самых памятных победах, о громком прозвище «Моцарт ракетки», которое ей дали восхищенные журналисты, о предстоящем чемпионате Европы, о своих смелых, радужных мечтах, о любящих родителях, которые всегда, во всем ее поддерживали, о старом тренере, который искренне, свято в нее верил. Написала о том самом, страшном вечере, о том темном, проклятом переулке между гаражами, о тех трех подонках, о своем отчаянном крике, который, к счастью, кто-то, наконец, вовремя услышал. О том, как она навсегда замолчала на следующее утро и больше никогда не могла произнести ни единого, самого простого слова. О бесчисленных врачах, о шарлатанах-психологах, о годах беспросветного, черного отчаяния.

Матвей медленно, вдумчиво читал и всем своим существом чувствовал, как внутри негомедленно, по капле, закипает тяжелая, холодная, бессильная злость. Злость на тех подлых уродов, которые одним страшным вечером навсегда, безвозвратно сломали ей всю дальнейшую жизнь. Злость на этот жестокий, равнодушный мир, который спокойно допускает такие чудовищные вещи. Злость на самого себя, что его не было рядом в ту страшную минуту, что не смог защитить, не смог помочь.

Но одновременно с этой тяжелой злостью он остро чувствовал и огромное, безграничное, искреннее восхищение. Настоящее восхищение. Она сумела выжить. Она не сломалась, не сдалась, не озлобилась на весь свет. Она нашла в себе силы продолжать упорно бороться, продолжать жить, продолжать играть. Она была, без сомнения, намного сильнее всех тех, кого он когда-либо знал в своей жизни.

Когда Ника, наконец, закончила свою печальную, трагическую исповедь, Матвей осторожно, бережно взял ее разгоряченное лицо в свои теплые ладони и пристально, не отрываясь, посмотрел прямо в ее заплаканные, но такие родные глаза.

«Ты, Ника, самая сильная, самая мужественная из всех людей, кого я когда-либо встречал в своей жизни», – одними губами, беззвучно, но очень отчетливо произнес он, прекрасно зная, что она обязательно, без труда прочитает эти важные слова по движению его губ.

Ника медленно, со слезами на глазах, прочитала. И снова горько, облегченно разрыдалась. Но это сейчас были совсем другие, светлые, очищающие слезы. Слезы огромного, долгожданного облегчения. Она, наконец, рассказала самому близкому человеку самое страшное, самое постыдное, самое болезненное, что было в ее жизни, и он, к ее огромному счастью, не отвернулся от нее. Он не испугался ее темного, трагического прошлого. Он не стал унизительно жалеть – он искренне, от всей души восхитился. Он просто остался с ней, здесь и сейчас.

Матвей, не говоря больше ни слова, крепко, надежно обнял ее и бережно прижал к своей широкой, надежной груди. Им обоим сейчас были совершенно не нужны никакие, даже самые правильные, слова. Их обоюдная, понимающая тишина красноречиво говорила за них. Та самая глубокая, спасительная тишина, в которой они оба, по воле злой судьбы, давно жили, но которая теперь, наконец, стала их общим, уютным, родным домом.

Глава 6

Прошла всего одна неделя.

Всего одна короткая неделя, которая, однако, сумела самым коренным образом перевернуть жизнь обоих с ног на голову, изменить все их привычные представления о счастье, одиночестве и любви.

Матвей и Ника с того самого памятного вечера виделись теперь абсолютно каждый день. Утром он, как заведенный, заезжал за ней на своей шикарной машине, они вместе завтракали в том самом уютном кафе с божественными круассанами (которое уже давно стало «их» особенным, интимным местом), а потом дружно отправлялись в родной клуб. Днем Матвей сосредоточенно работал над обещанным сайтом и по мере сил помогал Николаю Ивановичу проводить тренировки с детьми, а Ника самозабвенно, до седьмого пота, отрабатывала свои коронные удары, безжалостно гоняла себя до полного, сладкого изнеможения. А по вечерам, когда суетливый, шумный клуб, наконец, пустел, они подолгу, счастливо гуляли по пустынному, тихому парку, или сидели в уютных кафе, или просто подолгу болтали в его просторной, теплой машине, слушая ту самую музыку, которую Ника тщательно выбирала, а Матвей с удовольствием чувствовал всем телом, каждой клеточкой, через приятную, успокаивающую вибрацию.

Они с каждым днем становились все ближе, все роднее, все понятнее друг другу. Их долгие, задушевные разговоры в телефонах становились все более откровенными, доверительными, интимными. Они с жадным интересом узнавали друг друга – не просто сухие факты биографии, а душу, самые сокровенные привычки, потаенные страхи, сокровенные мечты, смешные слабости.

Матвей, в свою очередь, подробно рассказывал о своей внезапно наступившей глухоте. О том, как безумно, невыносимо тяжело ему было первое время. О том, как он до одури ненавидел эту унизительную, лицемерную жалость в глазах окружающих. О том, как он намертво замкнулся в себе и возвел вокруг своей искалеченной души высокую, неприступную стену, которую теперь, с ее помощью, отчаянно пытался разрушить.

Ника внимательно, сочувственно слушала и прекрасно понимала каждое его слово. Она слишком хорошо знала это гнетущее, тяжелое чувство. Ту самую спасительную, но такую одинокую стену, которую волей-неволей строишь вокруг себя, чтобы не дай Бог кто-то чужой, равнодушный не увидел твоей страшной боли, случайно не прикоснулся к ней, не сделал ее еще более невыносимой.

— Знаешь, Ника, – написал он как-то поздним вечером, когда они, по обыкновению, сидели в его теплой машине на красивейшей набережной, задумчиво глядя на темную, таинственную воду, в которой, как в зеркале, отражались разноцветные, яркие огни ночного города, – когда я впервые увидел тебя в том старом, пыльном зале, я сразу, безошибочно понял: вот он, тот самый единственный человек, который меня по-настоящему понимает. Которому не нужно ничего долго и нудно объяснять. Который и без слов знает, что у меня на душе. И я, как видишь, ни разу не ошибся.

Ника довольно, счастливо улыбнулась и быстро, радостно застучала в ответ:

«А я, представь себе, подумала точно так же: вот он, наконец-то, тот самый человек, который умеет по-настоящему видеть. Который смотрит не на то, что у меня снаружи, а на то, что глубоко внутри. Которому для полного счастья совсем не нужны никакие слова, чтобы все понять».

За грязным, мокрым от дождя стеклом машины мерно моросил мелкий, осенний дождь, ритмично, успокаивающе стучал по железной крыше, медленно стекал по стеклу мутными, извилистыми ручьями. Ника отчетливо, с удовольствием слышала этот уютный, живой стук. Матвей чувствовал его приятную, успокаивающую вибрацию через прочный кузов машины. Им обоим сейчас было невероятно хорошо, уютно, тепло вдвоем.

— Ника, – снова напечатал он спустя какое-то время, заметно волнуясь, и решительно повернулся к ней. – Я хочу тебе кое-что очень важное предложить.

Она удивленно, вопросительно подняла тонкую бровь.

— Я, видишь ли, разработал одну уникальную программу. Сложную нейросеть, которая способна профессионально анализировать игру в настольный теннис. Она может детально разложить любой, самый сложный удар на простейшие составляющие, безошибочно найти досадные ошибки, подсказать, как лучше, эффективнее улучшить технику. Я, честно говоря, думал, что это будет просто очередной коммерческий проект, для быстрой продажи, для легких денег. Но теперь, после встречи с тобой...

Он взволнованно замолчал на минуту, тщательно подбирая нужные, единственно верные слова.

— Теперь я очень хочу использовать эту нейросеть исключительно для тебя. Чтобы ты могла тренироваться намного эффективнее, чем раньше. Чтобы смогла быстро, уверенно вернуться на тот высочайший уровень, на котором когда-то была. Чтобы... чтобы ты, наконец, снова смогла по-настоящему поверить в себя, в свои безграничные силы.

Ника, не веря своим ушам, широко раскрытыми глазами смотрела на него. Такого удивительного, неожиданного предложения она не ожидала совсем. Он не просто хотел быть все время рядом. Он искренне хотел помочь ей, наконец, вернуться к полноценной, счастливой жизни. Вернуть ту самую, прежнюю Нику, которую когда-то все вокруг восхищенно называли «гениальным Моцартом ракетки».

«Но скажи, зачем, зачем тебе все это нужно?» – дрожащими от внезапного волнения пальцами быстро напечатала она.

Матвей, не говоря ни слова, бережно взял ее тонкую, изящную руку и медленно, с бесконечной нежностью поднес к своим губам. Он поцеловал каждый ее пальчик по отдельности – медленно, смакуя, словно пробуя на вкус что-то безумно дорогое, долгожданное.

«Потому что я, Ника, безумно люблю тебя», – только и напечатал он после этого долгого, красноречивого молчания.

Ника, прочитав эти короткие, но такие важные слова, замерла на месте, словно громом пораженная. Эти три простых, но таких ёмких слова гулким, радостным эхом отдавались в ее взволнованном сознании, множились, бесконечно отражались от стенок черепа. Люблю. Он, наконец, сказал ей это самое главное слово. Не банальное «ты мне очень нравишься», не дежурное «ты мне симпатична», не пустое «ты мне жутко интересна». А настоящее, искреннее, выстраданное – люблю.

А сама она? Что же сейчас чувствует она?

Она внимательно, не отрываясь, посмотрела на него. На его глубокие, серые, лучистые глаза, в которых сейчас, как в зеркале, отражался мягкий свет уличных фонарей и влажный, мокрый блеск пустынной набережной. На его чувственные, красивые губы, которые только что с такой нежностью целовали каждый ее пальчик. На его сильные, надежные руки, которые умеют быть одновременно такими мощными и такими бесконечно нежными.

И в эту самую минуту она, наконец, отчетливо, ясно поняла: она тоже его безумно любит. Любит так сильно, так глубоко, как, наверное, не любила еще никого в своей прежней жизни. Любит до противной дрожи в коленях, до сладких мурашек по всему телу, до временной потери пульса. Любит так, что порой становится трудно дышать.

Она уверенно, без тени сомнения, взяла свой верный телефон и быстро, решительно написала всего одно, но самое главное, емкое слово:

«И я».

Матвей медленно, счастливо прочитал этот ее короткий, но такой исчерпывающий ответ. И широко, довольно, бесконечно счастливо улыбнулся той самой своей улыбкой, от которой у Ники сразу сладко подкашивались слабые колени, от которой внутри у нее разливалось приятное, живительное тепло, от которой ей сразу, немедленно хотелось жить дальше, дышать полной грудью, любить и быть любимой.

Он медленно, уверенно потянулся к ней и крепко, сладко, безвозвратно поцеловал. Долго, бесконечно нежно, глубоко, смакуя каждое драгоценное мгновение этой близости. За окном мерно, успокаивающе стучал по крыше осенний дождь, создавая для них свой, особый, интимный ритм. Два их любящих сердца бились сейчас в унисон, в одном, общем ритме. И та глубокая, спасительная тишина, что окружала их, вдруг зазвенела от переполнявшего их огромного, безбрежного счастья.

Глава 7

На следующее утро Матвей приехал в клуб "Заря" не с пустыми руками, а с огромным, тяжелым чемоданом на колесах, который он с трудом затащил по старым, скрипучим ступенькам. Внутри этого внушительного багажа находилось самое настоящее сокровище для любого профессионального спортсмена, мечтающего о серьезном прогрессе: четыре высокоточные видеокамеры, способные снимать с частотой 240 кадров в секунду, что позволяло разглядеть малейшие нюансы движения, которые не увидит невооруженный глаз; комплект специальных датчиков движения, которые крепились на тело и фиксировали каждое сокращение мышц, каждый угол наклона суставов; мощный игровой ноутбук последнего поколения с уникальным программным обеспечением, которое Матвей разрабатывал и совершенствовал долгих три года; складные штативы, способные удерживать камеры в любой, самой неудобной позиции; и целый километр различных проводов, переходников, зарядных устройств и запасных аккумуляторов.

Ника, увидев все это техническое великолепие, которое Матвей с гордым видом водрузил на пол возле ее тренировочного стола, застыла в полном недоумении, которое, впрочем, быстро сменилось жгучим, неподдельным любопытством. Ее большие, выразительные глаза удивленно расширились, брови взлетели вверх, а на губах заиграла легкая, чуть насмешливая улыбка.

— И что это за секретный, шпионский арсенал ты нам приволок? – быстро набрала она на телефоне, протягивая экран Матвею. – Мы тут в теннис играем, а не в шпионов, между прочим.

Матвей довольно, с гордостью усмехнулся. Он обожал этот момент, когда мог блеснуть своими техническими достижениями перед тем, кто действительно способен оценить их по достоинству. Особенно перед Ней.

«Это, моя дорогая, не просто какой-то там арсенал, – начал он терпеливо объяснять, быстро набирая текст и периодически показывая на отдельные элементы своего сложного оборудования. – Это моя уникальная, авторская разработка. Специализированная нейросеть для глубокого анализа игры в настольный теннис. Такого, поверь, нет больше ни у кого в мире. Я три долгих года корпел над этим проектом, вкладывал в него душу, силы, бессонные ночи. И вот сегодня, наконец, настал тот великий день, когда мы начнем его настоящее, практическое применение. Ты, Ника, готова к серьезной, научной работе?»

Она, не раздумывая ни секунды, решительно кивнула. Готова, конечно, готова! Ради него, ради них, ради их общего будущего она была готова сейчас на все, на любые, даже самые безумные эксперименты.

Матвей, получив ее молчаливое, но такое красноречивое согласие, тут же с головой погрузился в привычную для него стихию – стихию настройки сложной аппаратуры. Он действовал быстро, четко, уверенно, как опытный хирург, готовящийся к ответственной операции. Сначала он тщательно, с особой тщательностью, установил все четыре камеры по периметру игрового стола – с таким расчетом, чтобы каждая из них захватывала игру под своим, уникальным, неповторимым ракурсом. Потом аккуратно подключил их к мощному ноутбуку, терпеливо дожидаясь, пока система опознает каждое устройство. Затем запустил сложное программное обеспечение и приступил к долгой, кропотливой калибровке, вводя в программу бесчисленные параметры, регулируя чувствительность датчиков, настраивая углы обзора.

На огромном, ярком экране ноутбука тем временем замелькали бесчисленные цифры, сложные графики, причудливые схемы, разноцветные линии, которые для непосвященного человека выглядели полнейшей, бессмысленной абракадаброй, но для Матвея были понятным, логичным, стройным языком его любимой науки.

Ника терпеливо стояла рядом и с огромным, неподдельным интересом наблюдала за всеми этими сложными, загадочными манипуляциями. Ей было, честно говоря, немного страшновато от такого обилия сложной, непонятной техники. Слишком уж все это выглядело технологично, сложно, даже пугающе. Но рядом с ней был ОН, уверенный, спокойный, знающий, что и зачем он делает, и это присутствие рядом любимого человека действовало на нее удивительно успокаивающе, вселяло уверенность и надежду.

— Ну все, калибровка успешно завершена, – наконец, удовлетворенно кивнул сам себе Матвей, когда на экране загорелась долгожданная зеленая надпись "System Ready". – А теперь, Ника, самое интересное. Встань, пожалуйста, за свой стол и сделай несколько самых обычных, привычных для тебя подач. Не надо ничего специально выдумывать, играй, как обычно играешь на тренировках.

Ника, послушно кивнув, заняла свое привычное место у стола. Она глубоко, успокаивающе вздохнула, отбросила прочь все лишние, мешающие мысли, взяла в руку маленький, белый мяч, привычно подбросила его вверх и сделала несколько обычных, разминочных подач – сначала простую, потом с легким вращением, потом чуть сильнее, быстрее.

На ярком экране ноутбука, подключенного ко всем четырем камерам, мгновенно, в реальном времени, начала разворачиваться настоящая, захватывающая картина. Тонкие, разноцветные линии послушно вычерчивали сложнейшие траектории полета мяча, фиксируя каждую микросекунду его стремительного движения. Рядом с траекториями тут же появлялись сухие, точные цифры: скорость полета в километрах в час, количество оборотов в секунду, угол наклона ракетки в момент удара с точностью до десятых долей градуса, ускорение мяча после соприкосновения со столом, положение центра тяжести тела спортсменки в каждый конкретный момент времени, распределение нагрузки на правую и левую ноги, высота подъема мяча над сеткой, глубина падения после отскока. Все было разложено по строгим, математическим полочкам, оцифровано, тщательно проанализировано, превращено в понятные, наглядные графики и диаграммы.

— Ничего себе, вот это да! – одними губами, беззвучно, но с огромным восхищением произнесла Ника, во все глаза глядя на экран, на котором творилось настоящее, высокотехнологичное волшебство. – Это же просто невероятно, Матвей! Ты сам, своими руками, все это создал?

Матвей довольно, с гордостью, но без тени хвастовства, улыбнулся:

«Это, дорогая моя, только самое начало нашего большого, увлекательного пути. Понимаешь, чем больше ты будешь играть, тем больше данных будет накапливаться в моей нейросети. А чем больше данных, тем точнее, безошибочнее она сможет предсказывать твои типичные ошибки, находить твои слабые места и, самое главное, подсказывать, как их можно быстро и эффективно исправить. Смотри внимательнее».

Он уверенно ткнул пальцем в экран, где, как по мановению волшебной палочки, высветились конкретные, практические рекомендации, сгенерированные сложным алгоритмом на основе только что полученных данных: «Оптимальный угол наклона ракетки при данной подаче следует уменьшить на 3 градуса для достижения максимальной эффективности». «Рекомендуется увеличить скорость замаха на 15 процентов для усиления вращения мяча». «Целесообразно сместить центр тяжести на 2 сантиметра влево для улучшения баланса и устойчивости». «Траектория замаха требует незначительной коррекции во избежание потери энергии».

Ника, пораженная до глубины души, молча смотрела на экран и лихорадочно соображала. Это же, по сути, могло самым коренным образом изменить все в ее спортивной жизни, в ее будущем! С таким уникальным, точнейшим анализом, с такими бесценными, научно обоснованными подсказками она могла бы тренироваться в несколько раз эффективнее, продуктивнее, чем раньше. Могла бы, наконец, быстро и уверенно вернуться в ту самую, прежнюю форму за считанные, самые короткие месяцы. Могла бы снова, как в старые, добрые времена, стать той самой Никой, "гениальным Моцартом ракетки", о которой когда-то с восторгом писали все спортивные газеты и журналы.

«А ты сам? – вдруг спросила она, резко подняв на него свои огромные, лучистые глаза, полные благодарности и надежды. – Ты сам, Матвей, будешь мне помогать? Не только эта твоя удивительная, умная нейросеть, но и ты сам, лично?»

Матвей, не колеблясь ни секунды, твердо, уверенно кивнул:

«Я буду рядом с тобой всегда, слышишь? Каждый день, каждый час, каждую минуту. Я торжественно обещаю тебе это, Ника».

И он, как показало ближайшее будущее, сдержал свое слово с лихвой.

Следующие две недели, четырнадцать долгих, но таких счастливых, наполненных дней и ночей, они вдвоем практически безвылазно провели в старом, обшарпанном, но таком родном клубе "Заря". Утро у них начиналось с тяжелых, изнурительных тренировок под неусыпным, электронным контролем умной нейросети: бесконечные подачи, удары, перемещения, анализ каждой, даже самой мелкой ошибки, кропотливая отработка техники до полного, седьмого пота. Днем Матвей ненадолго отвлекался от тренировок, чтобы немного поработать над обещанным сайтом для клуба, и одновременно с удовольствием общался с местными ребятишками, которые очень быстро, буквально за пару дней, искренне полюбили этого спокойного, немногословного, но такого доброго и терпеливого дяденьку за его удивительное умение объяснять даже самые сложные вещи простым, понятным языком, без крика и нервов. А поздно вечером, когда утомленный, опустевший клуб, наконец, погружался в спасительную тишину и покой, наступало их с Никой самое любимое, интимное время: они вместе, не торопясь, скрупулезно разбирали ошибки прошедшего дня, тщательно планировали программу на завтра, и, конечно же, награждали друг друга долгими, сладкими, ни с чем не сравнимыми поцелуями в пустом, безмолвном зале, когда никто, абсолютно никто не мог им помешать или случайно подсмотреть.

Ника, к ее собственному огромному удивлению и радости, прогрессировала просто с пугающей, фантастической скоростью. Ее удары с каждым днем становились все точнее, вывереннее, профессиональнее. Движения – быстрее, пластичнее, увереннее. Реакция – острее, почти молниеносной. Умная нейросеть Матвея исправно, день за днем, фиксировала все эти несомненные, положительные изменения, выдавая на экран все более радостные, оптимистичные графики и диаграммы, которые наглядно, без слов демонстрировали ее стремительный, неуклонный прогресс.

Но Матвей, помимо этих сухих, объективных цифр, замечал в Нике еще кое-что очень важное, что не могли зафиксировать никакие, даже самые чувствительные, датчики.

Самая сильная, самая впечатляющая, почти магическая игра у Ники была вовсе не тогда, когда она злилась на свои досадные ошибки или была максимально, до предела сосредоточена на сложной технике выполнения того или иного удара. Самая лучшая, самая вдохновенная игра у Ники была всегда именно тогда, когда она хотя бы краем глаза, мельком, но видела ЕГО, Матвея, находящегося где-то рядом, в поле ее зрения.

Ему стало безумно интересно, и он решил проверить это свое субъективное наблюдение строгими, научными методами. Он тщательно перепроверил все накопившиеся за две недели данные. Скрупулезно проанализировал всю имеющуюся статистику, сопоставил десятки графиков и диаграмм. Результаты этого тщательного, кропотливого анализа его самого поразили до глубины души, но факт оставался неопровержимым фактом: общая эффективность подач и ударов Ники неуклонно повышалась в среднем на целых тридцать процентов всякий раз, когда объект, обозначенный в программе как "М.К.", то есть он сам, Матвей Кольцов, неизменно находился в ее поле зрения. Тридцать процентов – это была просто гигантская, колоссальная цифра в мире профессионального, большого спорта. Это была та самая разница между почетным вторым местом и абсолютной, безоговорочной победой.

Матвей, озадаченный до крайности, нахмурил свой высокий лоб. Что же это такое получается? Может быть, это просто какой-то досадный, случайный баг в его сложном алгоритме? Или неизбежная, досадная ошибка в работе программного обеспечения? Или просто глупая, ничем не объяснимая случайность?

Он, не мешкая ни минуты, с головой погрузился в изучение своего собственного, сложнейшего кода, пытаясь хоть как-то рационально объяснить эту странную, необъяснимую закономерность, заставить умную нейросеть работать по-другому. Он снова и снова перепроверял все до единого алгоритмы, заново, с особой тщательностью, откалибровал все четыре камеры, даже перезагрузил всю сложную систему несколько раз подряд. Но все его отчаянные попытки ни к чему, ровным счетом ни к чему не привели. Упрямые, безжалостные данные раз за разом, с завидным постоянством, твердили ему одно и то же, неопровержимое: Ника Воронцова играет намного, в разы лучше именно тогда, когда видит его, Матвея Кольцова.

На следующее утро он, немного взволнованный и смущенный собственным открытием, принес Нике объемистые распечатки всех этих неопровержимых графиков, запутанных таблиц, разноцветных диаграмм.

Ника долго, внимательно, с интересом вглядывалась в эти бесконечные цифры и линии, пытаясь вникнуть в их сложный, научный смысл, в эти непонятные пики и резкие спады на графиках. Потом, наконец, оторвавшись от бумаг, медленно подняла на Матвея свои лучистые, понимающие глаза.

— Похоже, твоя драгоценная, умная нейросеть просто-напросто влюбилась в тебя без памяти, – с легкой, чуть насмешливой, но бесконечно нежной улыбкой написала она ему.

Матвей только отрицательно, но мягко покачал головой в ответ:

«Нет, Ника, моя нейросеть, к сожалению, не умеет и никогда не научится по-настоящему любить. Она просто бездушная программа, набор сложных алгоритмов. Это ты, моя хорошая, в меня по-настоящему влюбилась».

Ника, услышав такое прямое, неожиданное признание, густо, до корней волос, покраснела и поспешно, смущенно отвернулась в сторону, пряча от него свои горящие щеки. Он, как всегда, безошибочно, попал в самую точку. Она действительно влюбилась в него. По самую макушку, без всякой памяти, без малейшей оглядки, навеки. И эти его дурацкие, научные графики, эти разноцветные диаграммы только лишний раз, совершенно объективно, подтвердили то, что она и без них прекрасно знала и чувствовала каждой клеточкой своего любящего тела.

— Ну и что же теперь? – наконец, решившись, написала она, все еще не решаясь поднять на него глаза. – Это, по-твоему, какая-то серьезная проблема?

Матвей медленно, уверенно подошел к ней почти вплотную. Осторожно, но настойчиво взял ее за подбородок и ласково, но решительно заставил поднять на него свои прекрасные, чуть влажные от набежавших слез глаза.

«Это, моя самая любимая, совсем не проблема, – одними губами, но очень отчетливо, чтобы она без труда могла прочитать, произнес он, глядя ей прямо в самую душу. – Это самый настоящий, бесценный, божественный подарок, который только может выпасть в этой жизни человеку».

И он, не долго думая, крепко, сладко, со всей накопившейся нежностью поцеловал ее прямо там, на виду у всех этих четырех бездушных, но таких умных видеокамер, которые продолжали исправно, день и ночь, фиксировать каждое, даже самое интимное их движение.

Глава 8

Николай Иванович, старый, опытный, видавший виды тренер, заметил разительные, положительные перемены в своей любимой ученице Нике практически сразу, с первых же дней ее тесного общения с Матвеем. Она стала заметно увереннее в себе, намного быстрее и, что самое главное, по-спортивному злее на корте. В ее игре появилась та самая, необходимая для больших побед, спортивная агрессия, которой ей так не хватало все эти долгие, мучительные два года. Но самым главным, самым важным изменением было даже не это. Главное было в ее глазах – в них, наконец, появился тот самый, давно погасший, радостный, живой блеск, который бесследно исчез два года назад, после той страшной, трагической истории. Блеск самой жизни, блеск светлой, искренней надежды, блеск настоящей, большой любви.

— Матвей, – сказал старый тренер однажды, специально поймав его в пустом коридоре и тщательно, с расстановкой артикулируя каждое слово, чтобы тот ничего не пропустил, – ты, знаешь, на нее очень хорошо, благотворно влияешь. Честное слово, я тебе безумно благодарен за это.

Матвей только молча, скромно кивнул в ответ. Ему, по большому счету, не нужно было никакое спасибо, никакая благодарность со стороны. Ему нужно было только одно, самое главное – чтобы его любимая Ника была, наконец, по-настоящему счастлива. Чтобы она чаще и искреннее улыбалась. Чтобы она жила не жалким, полурастительным существованием, а полной, насыщенной, счастливой жизнью.

— Слушай меня внимательно, Матвей, – продолжил, чуть понизив голос, Николай Иванович, хитровато прищурившись. – А что, если бы вы двое, ты и Ника, выступили на этом злополучном турнире вместе? В смешанном парном разряде, а? У нас, сам знаешь, сейчас совершенно нет сильной, достойной пары, которая могла бы реально побороться за первое место. А вы бы... Я же вижу, как вы друг на друга смотрите, как вы вместе на корте двигаетесь. У вас, ребята, настоящая, редкая химия, искра божья. На корте вы, поверь моему старому опыту, одно целое, единый, слаженный организм.

Матвей, услышав такое неожиданное предложение, решительно замотал головой, выражая категорическое несогласие:

«Нет, Николай Иванович, даже и не уговаривайте. Я же вам уже ясно сказал: я играть не буду, ни за что. Я только помогаю, чем могу. И точка».

— Да знаю я, знаю, что ты говорил, – устало, но без обиды, вздохнул старый тренер. – Только ты, Матвей, пожалуйста, все-таки подумай хорошенько над моими словами. Не для меня, не для клуба даже, а для нее, для Ники подумай. Ты же сам видишь, как она рядом с тобой прямо на глазах расцветает, как тянется к тебе на корте. Вы, ребята, просто созданы друг для друга, идеальная пара. Я не в том, пошлом смысле, ты меня правильно пойми. В спортивном, высоком смысле этого слова.

Матвей глубоко, задумчиво замер на месте, обдумывая услышанное. Он действительно, своими глазами, видел, как Ника на глазах расцветает, преображается, когда они вместе, когда он рядом. Но сможет ли он сам, Матвей, морально и физически выдержать такую серьезную, ответственную игру? Сможет ли он совладать с теми сильными, противоречивыми эмоциями, которые она в нем неизменно вызывает? Сможет ли он не подвести ее в самый ответственный, решающий момент, не провалиться, как последний трус?

Вечером того же дня он осторожно, деликатно поделился с Никой этим неожиданным, но очень заманчивым предложением старого, мудрого тренера.

Она медленно, внимательно прочитала его длинное сообщение и надолго, глубоко задумалась, устремив свой задумчивый взгляд куда-то вдаль. Потом перевела взгляд на него, потом на свою любимую, верную ракетку, зажатую в разгоряченных руках, потом снова на него, на его взволнованное, ожидающее ответа лицо.

«А ты, Матвей, сам-то этого хочешь?» – наконец, решилась она спросить напрямую, глядя ему прямо в душу.

«Я, Ника, хочу только одного – чтобы ты была по-настоящему счастлива, – честно, без утайки, ответил он. – Я хочу только того, чего по-настоящему хочешь ты. Только это для меня сейчас имеет значение».

Ника снова долго, пристально, не отрываясь, смотрела на него. Смотрела так, будто пыталась прочитать его самые сокровенные мысли, заглянуть в самую глубину его широкой, щедрой души. Потом, наконец, приняв какое-то очень важное для себя решение, твердо, уверенно написала:

«Я очень хочу, Матвей, играть с тобой. Вместе, как одна команда. Как одна, единая, нерушимая пара».

Матвей, не колеблясь больше ни секунды, согласно, радостно кивнул. Если она этого так сильно хочет, значит, он обязательно, во что бы то ни стало, сделает это. Ради нее. Ради их общего будущего.

«Только у меня, к сожалению, совсем нет подходящей спортивной формы, – вдруг вспомнил он о прозаическом, но важном препятствии. – И ракетка у меня старая, не чета твоей, профессиональной».

Ника, услышав это, довольно, радостно улыбнулась:

«Это, мой дорогой, вовсе не проблема. Завтра же с утра поедем и купим тебе все необходимое. Самую лучшую форму, самую лучшую ракетку, какие только существуют в природе».

На следующее утро они, полные радостных надежд, отправились в огромный, трехэтажный спортивный супермаркет в самом центре Москвы, где, как говорили знающие люди, можно было найти абсолютно все, что только душа пожелает, для любого, самого экзотического вида спорта.

Ника, оказавшись в этом настоящем раю для любого спортсмена, с головой погрузилась в любимую, привычную для нее стихию. Она выбирала Матвею новую ракетку с такой тщательностью, с такой скрупулезностью, с такой любовью, словно от этого выбора зависела сейчас вся ее дальнейшая жизнь. Она перебрала, наверное, не меньше трех десятков различных вариантов, тщательно проверила каждую резиновую накладку кончиками чутких пальцев, несколько раз взвесила каждую рукоятку на специальных весах, придирчиво простучала каждое деревянное основание, вслушиваясь в едва уловимые, но такие важные оттенки звука. Продавцы-консультанты, наблюдавшие за этим ответственным, почти священнодейственным процессом, только с глубоким уважением молча переглядывались между собой – такие взыскательные, знающие покупатели попадаются в их практике, мягко говоря, не часто.

Матвей тем временем молча, с бесконечным умилением и гордостью, наблюдал за ней со стороны. Она была сейчас в своей абсолютной, природной стихии. Она знала о теннисе решительно все, до самых последних, мельчайших деталей, до самых сокровенных секретов. Каждая, самая незначительная мелочь имела для нее огромное, принципиальное значение, каждая, самая мелкая деталь была по-своему важна и уникальна.

Наконец, после долгих, мучительных часов поисков и сомнений, окончательный, бесповоротный выбор был, наконец, сделан. Самая дорогая, самая престижная японская ракетка с уникальным, пятислойным карбоновым покрытием, невероятно легкая, но при этом безумно чувствительная, с идеально, филигранно сбалансированной, удобной рукояткой, которая, казалось, сама ложилась в руку. Матвей осторожно, с благоговением взял ее в свои руки и сразу, безоговорочно понял: это именно то, единственное, что ему было нужно. Она словно сразу, органично, продолжила его собственную руку, стала ее неотъемлемой, живой частью.

— Спасибо тебе, Ника, огромное, – растроганно напечатал он. – Ты у меня просто настоящая, добрая волшебница.

Ника, смутившись до слез, быстро спрятала свою счастливую, довольно улыбку в мягкий, пушистый воротник своей любимой, теплой куртки.

Они вместе, взявшись за руки, вышли из этого шумного, многолюдного магазина на свежий, прохладный воздух. Матвей бережно, крепко сжал ее тонкую, изящную ладонь в своей большой, надежной руке. Просто так, без всякой особой причины. Просто потому, что он, наконец, мог это делать, мог чувствовать тепло ее родной руки. Просто потому, что ему с ней было бесконечно, невыразимо хорошо.

Ника, в ответ, благодарно, нежно сжала его сильные пальцы. Ей тоже было сейчас невероятно, бесконечно хорошо. Спокойно, уютно, радостно, надежно.

Впервые за эти два долгих, мучительных, бесконечных года она, наконец, перестала думать о своем трагическом, страшном прошлом. Перестала с ужасом вспоминать тот темный, проклятый переулок, тех гнусных, подлых парней, тот леденящий душу, животный страх. Она теперь думала только о будущем. О своем новом, светлом, счастливом будущем, в котором обязательно, непременно, каждую минуту будет ОН.

Глава 9

Подготовка к решающему, судьбоносному турниру сразу же, с первых же дней, пошла полным, бешеным ходом. Матвей и Ника теперь тренировались не просто много, а фанатично, самозабвенно, по шесть, а то и по восемь часов в сутки, не жалея ни себя, ни друг друга. Умная, всевидящая нейросеть работала теперь практически без остановки, круглые сутки, исправно фиксируя каждую, даже самую мелкую, незначительную деталь их сложной, комбинационной игры, каждую, даже самую незначительную досадную ошибку, каждое, даже самое незначительное, но удачное, результативное движение. Данные бесконечным, непрерывным потоком накапливались в мощных недрах ноутбука, тщательно, скрупулезно анализировались сложнейшими алгоритмами, и на их основе тут же, в реальном времени, генерировались новые, еще более точные и эффективные практические рекомендации.

Они оба, Матвей и Ника, день за днем, час за часом, учились понимать друг друга без единого слова, без малейшего намека, на каком-то совершенно новом, почти мистическом, интуитивном уровне. По одному только, самому беглому взгляду, по едва заметному, мимолетному наклону головы, по легкому, почти неуловимому движению корпуса, по внезапному, неконтролируемому напряжению тех или иных мышц. Ника теперь безошибочно чувствовала Матвея, где бы он ни находился, буквально спиной, затылком, каждой клеточкой своего тренированного, чуткого тела. Он же, в свою очередь, безошибочно читал ее самые сокровенные намерения по тому, как едва заметно менялось выражение ее прекрасных, выразительных глаз.

Это было удивительно, ни с чем не сравнимое чувство – быть одним целым на корте. Это было похоже на самый красивый, самый завораживающий, страстный танец, который только можно себе вообразить. Танец двух любящих, понимающих друг друга без слов душ.

Николай Иванович, старый, мудрый тренер, теперь подолгу, не отрываясь, наблюдал за их совместными тренировками и только согласно, довольно качал своей седой, умудренной опытом головой:

— Такое удивительное, редкое единение, такая потрясающая гармония рождается, пожалуй, раз в сто лет, если не реже. Идеальная, божественная пара. Просто не разлей вода, одно целое на двоих.

По вечерам, когда утомленный, опустевший клуб, наконец, погружался в долгожданную, спасительную тишину, они неизменно оставались вдвоем. Сидели, как заведенные, на тех же старых, скрипучих скамейках в пустой, гулкой раздевалке, не спеша, с наслаждением пили дешевый, но такой вкусный чай из тех же обшарпанных пластиковых стаканчиков и подолгу, задушевно, переписывались в своих верных телефонах. Или, что еще лучше, просто подолгу молчали, не отрываясь, глядя друг другу прямо в глаза. В такие бесценные, редкие минуты Нике иногда начинало казаться, что бешеное, неумолимое время вокруг них чудесным образом останавливается. Что нет больше ни этого тяжелого, страшного прошлого, ни этого пугающего, неизвестного будущего. Есть только одно, бесконечно дорогое, бесконечно счастливое Настоящее. Только ОН, ее любимый, родной Матвей. Только они вдвоем во всей этой огромной, необъятной Вселенной.

Однажды, в один из таких уютных, интимных вечеров, Матвей, немного волнуясь, написал ей:

«Я хочу тебе, Ника, сказать кое-что очень важное. То, что давно уже ношу в своей душе».

Ника, почувствовав неладное, слегка насторожилась, но продолжала внимательно, с надеждой смотреть на него.

«Я, видишь ли, никогда, ни разу в своей прежней жизни не думал, что когда-нибудь смогу вот так, по-настоящему, полюбить. После того, как я неожиданно оглох, я сразу, навсегда поставил на себе жирный, окончательный крест. Решил твердо, что буду теперь жить один, как сыч, только работать, никого к себе не подпускать близко. Ну зачем, скажи на милость, я такой, с изъяном, кому-то нужен?»

Он на минуту замолчал, тщательно собираясь с нелегкими мыслями, подбирая самые нужные, правильные слова.

«А потом, совершенно неожиданно для себя самого, в моей жизни появилась ты. И я вдруг, с удивлением, понял, что все эти долгие годы жестоко, беспросветно ошибался. Что можно быть по-настоящему счастливым, даже если ты, к сожалению, ничего не слышишь. Что можно искренне, глубоко любить, даже если твоя любимая женщина не может говорить. Ты, моя родная, своими руками вернула меня к настоящей, полноценной жизни. Ты на своем примере наглядно показала, что глубокая, все понимающая тишина – это вовсе не страшный, беспросветный приговор. Спасибо тебе за это огромное, человеческое спасибо».

Ника, читая эти его горькие, но такие искренние, правдивые слова, тихо, счастливо плакала. Плакала от неожиданного, огромного счастья. Плакала от бесконечной, светлой благодарности судьбе, что свела их вместе. Плакала от той огромной, всепоглощающей любви, которая сейчас переполняла все ее существо.

Она, не говоря больше ни слова, бережно взяла его сильную, теплую руку и крепко, нежно прижала к своей волнующейся груди, туда, где под тонкой тканью толстовки ровно, уверенно билось ее любящее сердце.

«Слышишь, Матвей? – быстро, дрожащими от волнения пальцами, написала она другой рукой. – Это бешено стучит только для тебя. Слышишь? Всегда, каждую минуту, каждую секунду».

Матвей, растроганный до глубины души, молча притянул ее к себе и крепко, надежно, как самое дорогое, бесценное сокровище, обнял.

За грязным, мокрым окном устало, монотонно моросил унылый осенний дождь. В пустом, темном зале было тихо, уютно, безлюдно. Только ровный, ритмичный стук двух их любящих, слившихся в унисон сердец уверенно, радостно нарушал эту глубокую, спасительную, все понимающую тишину.

Глава 10

До решающего, судьбоносного турнира, который должен был определить дальнейшую судьбу старого, любимого клуба "Заря", оставалось много времени. Казалось бы, самое время для спокойной, планомерной подготовки, для оттачивания мастерства, для накопления сил перед решающей битвой. Но жестокая, непредсказуемая жизнь, как это часто с ней бывает, приготовила для Матвея и Ники очередное тяжелое испытание, очередной удар, который должен был проверить на прочность их еще такие хрупкие, только зарождающиеся отношения.

Это был самый обычный, ничем не примечательный вечер вторника. За окнами старого, обшарпанного клуба "Заря" уже давно сгустились густые, непроглядные сумерки, плавно переходящие в глубокую, темную ночь. Старые, полуслепые фонари во дворе, как всегда с трудом, отбрасывали на облупившиеся стены длинные, дрожащие, почти мистические тени, которые, казалось, жили своей собственной, таинственной жизнью. За окнами моросил мелкий, противный, осенний дождь, создавая за мутными стеклами сплошную, серую, непроницаемую для глаз завесу, за которой ничего не было видно, кроме этой бесконечной, унылой водяной пыли.

В самом зале, напротив, было уютно, тепло и, что самое главное, совершенно спокойно. Только Матвей и Ника, как это уже вошло у них в привычку, заканчивали свою очередную, изнурительную, но такую приятную вечернюю тренировку, с упоением отрабатывая все новые и новые, все более сложные комбинации в парном разряде. Умная, всевидящая нейросеть, как всегда, была подключена к мощному ноутбуку и исправно, не пропуская ни единой мелочи, фиксировала каждое их движение, каждый точный удар, каждый, даже самый незначительный, шаг, выводя на яркий экран все новые и новые сложные графики, замысловатые диаграммы и бесконечные столбцы цифр, которые для постороннего, непосвященного человека были полнейшей, бессмысленной тарабарщиной, но для Матвея являлись самым настоящим, подробнейшим пульсом их общей игры, ее детальной, научной анатомией.

Ника только что, с огромным трудом, но с блеском выполнила невероятно сложную, хитроумную подачу с просто сумасшедшим, головокружительным боковым вращением. Маленький, белый мяч, едва коснувшись гладкой поверхности стола, вместо того чтобы послушно отскочить прямо, как этого следовало ожидать, резко, неожиданно, коварно ушел далеко в сторону, описав в воздухе замысловатую, почти нереальную дугу. Матвей, несмотря на всю свою великолепную, от природы данную реакцию, подкрепленную годами упорных тренировок, едва-едва, в самое последнее мгновение, сумел хоть как-то, кое-как достать этот непослушный, словно заколдованный мяч и отправить его обратно неточным, корявым, совершенно некрасивым ударом, который, конечно же, не достиг цели и жалко упал где-то в стороне.

Ника, глядя на его тщетные, отчаянные попытки, вдруг громко, заливисто, совершенно беззвучно для него, но очень красноречиво для себя, рассмеялась. Рассмеялась одними только своими лучистыми, счастливыми глазами и этой своей неповторимой, широкой, открытой улыбкой, но так радостно, так заразительно, так по-детски непосредственно, что этот ее безмолвный, но такой красноречивый смех сразу же отразился во всем ее гибком, тренированном теле, в сияющих, как два солнышка, глазах, в соблазнительном изгибе ее пухлых, чувственных губ, в расслабленных, чуть приподнятых от удовольствия плечах.

Матвей, увидев эту восхитительную, ни с чем не сравнимую картину, просто залюбовался ею, забыв на какое-то время обо всем на свете. В последнее время, надо честно признаться, он все чаще и чаще ловил себя на этом приятном, но отвлекающем занятии – мог смотреть на свою любимую Нику бесконечно долго, забывая и про мяч, и про тренировку, и про этот бренный мир вообще. Она была в такие минуты просто неописуемо, божественно прекрасна – раскрасневшаяся от приятной физической нагрузки, чуть взъерошенная, с непослушными прядями темных волос, выбившимися из наскоро сделанного хвоста и соблазнительно прилипшими к разгоряченному, влажному лбу, с огромными, выразительными глазами, в которых ярко горел неподдельный, живой азарт и такая знакомая, родная, безмерная радость от их общего, любимого дела.

Он, не в силах больше сдерживать свои чувства, подошел к ней поближе, вытирая со лба выступившую от напряжения испарину.

«Ты сегодня, моя радость, просто в ударе, просто летаешь над кортом, – восхищенно напечатал он на своем верном телефоне и протянул яркий экран Нике. – Я, честно говоря, еле за тобой поспеваю, так и хочется сдаться на милость победителя».

Ника, быстро пробежав глазами по экрану, довольно, кокетливо улыбнулась и тут же, не мешкая, быстро застучала в ответ:

«Это, мой дорогой, ты меня сегодня так раззадорил своей великолепной игрой. А хочешь, продолжим? Еще чуть-чуть, самую малость?»

«Еще? – притворно ужаснулся Матвей, округляя глаза. – Ты меня, женщина, совсем, что ли, убить решила своими бешеными темпами? Я же после таких нагрузок завтра просто не встану с постели».

«Слабак, – поддразнила она его в ответ, и в ее красивых, лучистых глазах тут же весело, озорно заплясали знакомые, чертовски привлекательные чертики. – А еще кандидат в мастера спорта называется!»

Матвей, глядя на эти ее озорные, дразнящие огоньки, только довольно, согласно усмехнулся про себя. Ему безумно, до сладкой дрожи в коленях, нравилось, что она наконец-то может вот так, запросто, шутить, кокетливо дразнить его, играть с ним – не только в этот бешеный, стремительный теннис, но и в их такие новые, такие пока еще хрупкие, но такие безумно дорогие для них обоих отношения.

Он уже снова потянулся к спасительному телефону, чтобы написать ей какой-нибудь остроумный, игривый ответ, как вдруг, совершенно неожиданно, громко, с оглушительным грохотом, с такой силой, что, казалось, задрожали стены, распахнулась тяжелая, старая входная дверь.

Ника от неожиданности громко, испуганно вскрикнула и резко, всем телом, обернулась на этот страшный, пугающий звук. Матвей, к сожалению, не слышавший самого звука, но всем телом, каждой клеточкой, остро почувствовавший сильнейшую, неприятную вибрацию от этого мощного, грубого удара, которая мгновенно передалась через старый, деревянный пол, тоже резко, настороженно, всем корпусом, развернулся в сторону внезапно распахнувшейся двери.

На самом пороге, в проеме ярко освещенной двери, стояли трое незваных, явно враждебно настроенных гостей.

Высокий, холеный, самоуверенный мужчина в очень дорогом, явно итальянском, черном пальто с пушистым, меховым воротником, в начищенных до зеркального блеска дорогих ботинках, с холеным, надменным, почти аристократическим лицом и холодными, пустыми, ничего не выражающими, кроме глубочайшего презрения ко всему окружающему, глазами. А за его широкой, уверенной спиной, как две безмолвные, механические тени, застыли двое типичных, до боли знакомых по криминальным сводкам, "быков" в дешевых, потертых кожаных куртках, с тяжелыми, квадратными челюстями, короткими, тюремными стрижками и совершенно пустыми, ничего не выражающими, тупыми глазами профессиональных охранников, которым глубоко безразлично, кого и зачем охранять, главное – исправно получать за это свои деньги. Они стояли, по-хозяйски широко расставив ноги, заложив могучие руки за широкие спины, и лениво, равнодушно сканировали пустынное помещение своими ничего не выражающими глазами.

Матвей, мгновенно оценив опасность ситуации, инстинктивно, не думая ни секунды, сделал быстрый, решительный шаг вперед, заслоняя своим телом любимую, беззащитную Нику от возможной угрозы. Он, конечно, понятия не имел, кто эти трое подозрительных людей и что им, собственно, здесь нужно, но по их наглым, уверенным позам, по их тяжелым, раздевающим взглядам, по той тяжелой, гнетущей ауре грубой, животной силы, которая от них исходила, он сразу, безошибочно, понял одно: добра от таких визитеров ждать не приходится, совсем не приходится.

Мужчина в дорогом, шикарном пальто с ленивой, брезгливой, пренебрежительной миной медленно, не торопясь, оглядел своим холодным, оценивающим взглядом все это убогое, обшарпанное помещение, всю эту жалкую, нищенскую обстановку, которая, судя по выражению его холеного лица, вызывала у него лишь одну эмоцию – глубокое, искреннее отвращение. Его взгляд скользнул по старым, исцарапанным столам, по облупившимся, грязным стенам, по тускло, уныло мигающим лампам дневного света под самым потолком, по выцветшим, пожелтевшим от времени плакатам былых спортивных побед. Потом, наконец, остановился на Матвее и Нике, застывших в напряженных позах у дальнего, единственного освещенного стола.

—Так-так-так, – наконец, лениво, с откровенной, унизительной насмешкой, растягивая каждое слово, произнес он. – И кто же у нас тут такие интересные? Звезды, так сказать, местного, никому не нужного разлива? Кто это у нас тут так упорно тренируется, о чем-то наивно мечтает, на что-то глупо надеется?

Матвей, не отводя от говорившего тяжелого, немигающего взгляда, быстро, незаметно, достал из кармана телефон и быстро, уверенно набрал короткий, но очень важный текст, развернув яркий экран прямо перед носом у незваного, наглого гостя:

«Кто вы такие, черт вас возьми, и что вам, собственно, здесь нужно?»

Мужчина в дорогом пальто с нескрываемым, брезгливым удивлением уставился на яркий экран телефона, потом медленно, недоверчиво перевел свой тяжелый взгляд на Матвея, потом вдруг громко, неестественно, фальшиво расхохотался. Этот неприятный, лающий смех эхом разнесся по пустому, гулкому залу.

— О, надо же, глядите-ка, люди! – с пафосным, наигранным удивлением воскликнул он, театрально обернувшись к своим безмолвным спутникам, ища у них дешевой, никчемной поддержки. – Да он у нас, оказывается, еще и глухонемой, прикиньте! Сплошной, дешевый балаган, цирк шапито какой-то, а не спортивный клуб. Слышь, ты, глухарь несчастный, ты хоть в курсе, чья это, мать твою, земля? Чье это, интересно, здание?

Матвей, услышав (вернее, прочитав по губам) эти наглые, оскорбительные слова, внутренне похолодел. Застройщики. Конечно же, это они, проклятые застройщики, о которых их предупреждал старый, мудрый тренер. Кто же еще мог заявиться сюда в такое позднее, неурочное время с такой наглой, непробиваемой уверенностью в своей безнаказанности.

Он, собрав всю свою волю в кулак, чтобы руки не дрожали, снова быстро застучал по экрану:

«Земля, на которой стоит этот клуб, по документам принадлежит городу Москве. А у нашего клуба имеется официальный, законный договор аренды, заключенный на пять долгих лет».

Мужчина в пальто снова, теперь уже с откровенной, злобной гримасой, прочитал написанное и брезгливо, как от зубной боли, скривился:

— Был у вас, дураков, договор, – раздельно, с нажимом, процедил он сквозь зубы. – Был, да весь вышел, милые мои. До сегодняшнего самого дня был. А с сегодняшнего дня эта земля, со всеми своими жалкими постройками, законно продана с честного аукциона моей уважаемой компании. У меня, если хочешь знать, имеется официальное решение суда, имеются все необходимые документы, все нужные подписи и все до единой печати. А вы, голубчики, тут, значит, тренируетесь, своими дурацкими мячиками стучите, о великом по-прежнему мечтаете. Умора, да и только.

Ника, услышав эти страшные, убийственные слова, тоже сделала решительный шаг вперед и встала плечом к плечу со своим любимым Матвеем, безмолвно, но очень красноречиво демонстрируя их общее, нерушимое единство перед лицом общей, смертельной опасности. Она судорожно, до побелевших костяшек, сжимала в разгоряченной руке свою любимую, верную ракетку, а в ее огромных, выразительных глазах ярко, неукротимо горел не трусливый, животный страх, а самый настоящий, праведный, святой гнев.

Мужчина в пальто, заметив это ее смелое, решительное движение, перевел свой тяжелый, липкий, оценивающий взгляд на нее. И в ту же секунду выражение его холеного, надменного лица самым коренным, отвратительным образом изменилось. Стало вдруг маслянистым, приторно-сладким, липким, скользким, как у давно не мытого, патологического извращенца. Он медленно, с нескрываемым, сальным интересом оглядел Нику с головы до ног – раздевающе, по-хозяйски, нагло, как вещь, как товар на прилавке.

— Ого, а это у нас кто же такая красивая? – сладко, с приторной, липкой интонацией протянул он, делая шаг по направлению к Нике, и его глаза при этом жадно, похотливо заблестели. – Тоже, небось, немая, как и твой дружок, да? Какая же это огромная, непоправимая жалость. Такая замечательная, аппетитная мордашка – и молчит, как рыба об лед. Но я, знаешь, милая, вообще-то люблю тихих, молчаливых. Они, как показывает мой богатый жизненный опыт, намного сговорчивее. Покладистее, так сказать, во всех отношениях.

Он медленно, с явной угрозой, протянул свою холеную, ухоженную руку, чтобы нагло, бесцеремонно коснуться ее бледного, перепуганного лица, провести жирным, противным пальцем по ее нежной, бархатистой щеке.

Матвей среагировал на это наглое, оскорбительное действие мгновенно, быстрее, чем его мозг успел хоть что-то осознать. Быстрее, чем его любимая, умная нейросеть могла бы просчитать траекторию этого мерзкого, оскорбительного жеста. Он молниеносным, неуловимым движением перехватил протянутую руку нахала прямо в воздухе, мертвой, стальной хваткой сжал холеное запястье и резко, с силой, вывернул его так, что мужчина громко, пронзительно, по-бабьи взвыл от неожиданной, острой, пронзительной боли.

— Руки свои поганые, мразь, немедленно убрал, – одними губами, но очень отчетливо, раздельно, с холодной, ледяной ненавистью произнес Матвей, глядя ему прямо в подлые, трусливые, бегающие глаза.

Двое тупых, здоровенных амбалов, стоявших за спиной своего хозяина, услышав его жалобный, истошный вопль, тут же, как по команде, рванули вперед, готовые в любую секунду броситься на защиту своего драгоценного босса, но тот, морщась от дикой, невыносимой боли и отчаянно потирая пострадавшее, уже начинающее синеть запястье, резким, властным жестом свободной руки остановил их на полпути.

— Стоять! – злобно, с ненавистью, прошипел он. – Не здесь, не сейчас, не при каких-то свидетелях!

Он с огромным трудом, с ненавистью, вырвал свою многострадальную руку из железного, мертвого захвата Матвея, все еще не веря, что какой-то жалкий глухарь посмел поднять на него, на самого Леонида Костенко, свою грязную лапу. Его лицо перекосилось от дикой, неконтролируемой злобы и унижения.

— Ты, глухая тварь, еще горько, горько пожалеешь об этом, – злобно, с придыханием, прошипел он, буравя Матвея ненавидящим, испепеляющим взглядом. – Ты даже представить себе не можешь, сопляк, с кем ты только что так глупо связался. Через каких-то жалких месяц, слышишь, месяц, от этого вонючего, паршивого клуба камня на камне не останется, сровняют с проклятой землей. А твоей расфуфыренной подружке я настоятельно советую крепко подумать о своем туманном, никчемном будущем. Такие вот красивые, длинноногие курочки, как она, долго, ох как долго, в одиночку не живут. Сами по себе, без серьезной, мужской защиты.

Он с силой, с ненавистью, плюнул себе под ноги, резко, как ужаленный, развернулся и, не говоря больше ни слова, быстро зашагал к выходу, громко, со всей дури, хлопнув напоследок тяжелой, старой дверью так, что жалобно, пронзительно задребезжали старые, трухлявые оконные рамы. Двое его тупых, безмолвных охранников, бросив напоследок тяжелые, угрожающие взгляды на Матвея и Нику, молча, как две бездушные тени, потопали следом за ним.

В огромном, опустевшем зале повисла гнетущая, мертвая, почти осязаемая, как свинец, тишина. Тяжелая, густая, давящая на плечи, как многопудовая гиря.

Ника стояла, бледная, как мел, не в силах пошевелиться, словно внезапно окаменев, превратившись в безмолвную, мраморную статую. Она, не отрываясь, с ужасом, смотрела на ту самую дверь, за которой только что скрылись эти страшные, чужие, враждебные люди, и в ее широко раскрытых, прекрасных глазах плескался самый настоящий, животный, леденящий душу ужас. Тот самый ужас, который она, как ей казалось, навсегда, бесповоротно похоронила в себе два долгих, мучительных года назад, глубоко, на самое дно своей истерзанной души, залила толстым слоем бетона из несгибаемой воли и любви к спорту. Тот самый леденящий ужас, который сейчас, как страшное, злое чудовище, неожиданно вернулся и с новой, небывалой силой сжал ее горло ледяными, беспощадными пальцами, намертво перекрывая доступ кислорода, не давая сделать даже самый маленький, спасительный вздох.

Матвей, придя в себя первым, мгновенно повернулся к ней, бережно, но крепко взял за вздрагивающие плечи и заставил, наконец, оторвать свой полный ужаса взгляд от проклятой двери и посмотреть прямо на него, в его глаза.

— Ника, любимая, посмотри на меня, умоляю, – одними губами, но очень четко, раздельно, чтобы она без труда могла прочитать, заговорил он. – Посмотри на меня внимательно, слышишь? Я здесь, я рядом с тобой, я никуда не денусь. Ты меня видишь?

Она, словно сквозь густой, тяжелый туман, медленно, с огромным трудом, перевела на него свой отсутствующий, полный животного ужаса взгляд. Ее зрачки были неестественно, пугающе расширены, бледные, бескровные губы мелко, противно дрожали, а по бледным, холодным, как лед, щекам уже катились крупные, прозрачные, соленые слезы.

— Я тебя, слышишь, никому, никогда, ни за что не дам в обиду, – продолжал он говорить, беззвучно, но с такой силой, с такой непоколебимой уверенностью, что это, кажется, можно было почувствовать даже кожей. – Никогда, слышишь? Ни за что на свете! Обещаю тебе это, любимая!

Она, наконец, с огромным трудом, словно очнувшись от страшного, затянувшегося кошмара, слабо, едва заметно, кивнула ему в ответ, но ее несчастные, искусанные губы все еще продолжали противно, мелко дрожать, а все ее стройное, гибкое тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, которую она была совершенно не в силах унять, как ни старалась.

Матвей, не раздумывая больше ни секунды, крепко, изо всех сил, прижал ее к своей широкой, надежной груди, чувствуя, как бешено, испуганно, как заячье сердечко, колотится ее бедное, измученное сердце. Стук-стук-стук – как тот самый испуганный, мечущийся по столу мяч, от которого она только что так виртуозно защищалась. Он бережно, успокаивающе гладил ее по вздрагивающей спине, по спутанным, мокрым от слез волосам и беззвучно, одними губами, но от всей своей любящей души, шептал:

— Все будет хорошо, родная моя, слышишь? Все обязательно, обязательно будет хорошо. Я всегда, слышишь, всегда буду рядом с тобой. Мы теперь с тобой вместе, и это самое главное.

Она, наконец, обессиленно уткнулась своим разгоряченным, мокрым от слез лицом ему в широкую, надежную грудь и горько, отчаянно, беззвучно разрыдалась. Рыдала, выплакивая весь тот невыносимый, леденящий ужас, который накопился в ее израненной, истерзанной душе за эти долгие, бесконечные два года, и тот новый, еще более страшный, который только что безжалостно, грубо ворвался в их пока еще такую хрупкую, беззащитную, но уже такую безумно дорогую для них обоих жизнь.

Глава 11

Ночь после того страшного, незабываемого визита непрошеных гостей выдалась для Ники бессонной, мучительной, полной кошмарных, липких сновидений, которые то и дело сменялись периодами тяжелого, тревожного забытья, не приносящего ни капли желанного отдыха или облегчения. Она ворочалась с боку на бок на своей узкой, скрипучей кровати, сбивая в огромный, неудобный ком влажную от пота простыню, и никак не могла найти того самого спасительного, удобного положения, в котором можно было бы, наконец, провалиться в глубокий, спокойный, освежающий сон без сновидений. Но сон, как назло, не шел, убегал от нее, словно пугливый, дикий зверь, прячущийся в густой, непролазной чаще. Вместо него в ее воспаленном, уставшем мозгу снова и снова, как заезженная, старая пластинка, прокручивались одни и те же страшные, леденящие душу картинки: наглое, самодовольное, холеное лицо того страшного человека в дорогом, черном пальто, его маслянистые, липкие, похотливые глаза, которыми он откровенно, бесстыдно раздевал ее прямо там, в старом, темном зале, его грязные, оскорбительные, сальные намеки, его протянутая к ней рука с длинными, холеными, противными пальцами, и та нечеловеческая, всепоглощающая ненависть, которой горели его глаза, когда Матвей так смело, так отчаянно защитил ее от его гнусных, мерзких притязаний.

А еще перед ее внутренним, измученным взором то и дело, как страшный, навязчивый кадр из старого, черно-белого фильма ужасов, всплывали лица тех троих подонков из того самого проклятого, темного переулка, которые два долгих, бесконечных года назад одним махом перечеркнули всю ее прежнюю, счастливую, беззаботную жизнь, навсегда лишили ее самого главного – голоса, возможности говорить, выражать свои мысли и чувства, как все нормальные, обычные люди. Они были другими, совсем не похожими на этого холеного, лощеного типа, но глаза у них были такие же – пустые, холодные, равнодушные, злые, жестокие, не видящие в ней человека, живую, страдающую душу, а только лишь беззащитный, доступный объект для удовлетворения своих гнусных, низменных, животных инстинктов.

Она снова и снова, в сотый, в тысячный раз, переживала весь тот невыносимый, леденящий душу ужас, который, казалось, уже давно был похоронен глубоко в подсознании, залит толстым, надежным слоем бетона, но который сейчас, с появлением этого нового, не менее страшного чудовища, неожиданно ожил, восстал из мертвых и с новой, утроенной силой обрушился на ее и без того израненную, истерзанную душу, разрывая ее на части, не оставляя живого, здорового места.

Каждый шорох за стеной, каждый скрип старой, трухлявой половицы в коридоре, каждый отдаленный, приглушенный расстоянием звук проезжающей под окнами машины заставлял ее вздрагивать всем своим напряженным, как струна, телом и с ужасом вглядываться в темноту своей маленькой, убогой комнатушки, боясь увидеть там нечто страшное, непрошеное, враждебное. Она в который раз за эту бесконечную, кошмарную ночь порывисто садилась на кровати, нащупывала дрожащей, холодной рукой мобильный телефон и смотрела на его темный, безжизненный экран, мучительно раздумывая, не написать ли Матвею, не попросить ли у него хоть какой-то поддержки, хоть капли спасительного, живительного тепла. Но каждый раз, поразмыслив, она с тяжелым вздохом откладывала телефон в сторону, понимая, что не имеет никакого морального права будить его посреди ночи, отрывать от заслуженного, спокойного сна, тревожить своими глупыми, безосновательными страхами, липкими, как паутина, ночными кошмарами, которые, в конце концов, могли оказаться всего лишь игрой ее больного, уставшего, издерганного воображения.

Только под самое утро, когда за окном, наконец, начало заметно сереть, предвещая скорый, долгожданный рассвет, она, совершенно обессиленная, измученная этой бесконечной, изнурительной борьбой с собственными страхами, ненадолго, всего на пару коротких, тревожных часов, провалилась в тяжелое, забытье, похожее больше на глубокий обморок, чем на спасительный, освежающий сон.

Матвей, в отличие от Ники, почти не спал в эту ночь, но по совсем другой причине. Он не спал не от страха – Матвей Кольцов вообще редко чего-либо по-настоящему боялся в своей жизни, – а от холодной, расчетливой, кипящей где-то глубоко внутри него злости, которую он, как опытный, умелый боец, старательно, изо всех сил, сдерживал, не давая ей вырваться наружу и захлестнуть его с головой раньше времени. Он не имел сейчас никакого права на бездумные, импульсивные, неконтролируемые эмоции. Ему нужно было мыслить ясно, трезво, рационально, холодно, как всегда мыслил, когда работал над сложнейшими алгоритмами для своих уникальных программ. Нужно было разработать четкий, продуманный, эффективный план действий, чтобы защитить самое дорогое, что у него сейчас было в этой жизни – его любимую, беззащитную, такую ранимую Нику.

Он лежал на своей широкой, удобной кровати в полной, абсолютной темноте, пристально глядя в потолок невидящими, отсутствующими глазами, и в его голове, словно в хорошо отлаженном, мощном компьютере, лихорадочно, одно за другим, проносились множество различных мыслей, версий, предположений, возможных вариантов дальнейших действий. Он прокручивал в памяти, как замедленную, детальную кинопленку, каждое, даже самое незначительное мгновение сегодняшнего страшного вечера: каждое произнесенное этим мерзавцем слово, которое он, к счастью, сумел прочитать по губам, каждое его движение, каждый взгляд, брошенный на Нику, каждую интонацию его гнусного, липкого, омерзительного голоса.

Этот человек, назвавшийся Леонидом Костенко, был, без сомнения, очень опасным, влиятельным противником. Не каким-то там мелким, уличным хулиганом, которых можно просто прогнать или припугнуть, а серьезным, матерым хищником, привыкшим всегда и везде получать то, что он хочет, не считаясь ни с какими моральными или юридическими нормами, не останавливаясь ни перед чем. У таких людей, как он, обычно имелись огромные деньги, обширные, надежные связи в самых разных, в том числе и в правоохранительных, структурах, и, что самое страшное, полное, абсолютное отсутствие каких-либо моральных принципов, тормозов, ограничений. Они были способны на любую, самую грязную, подлую, жестокую, низкую мерзость ради достижения своих корыстных, грязных целей.

Матвей прекрасно, отчетливо осознавал, с каким страшным, беспощадным противником им двоим, ему и Нике, пришлось сейчас столкнуться. Но, что самое удивительное и важное, этот леденящий душу страх, это острое, как бритва, осознание смертельной, реальной опасности ни на йоту не уменьшили его решимости бороться до самого конца, защищать свою любимую женщину любой ценой, чего бы ему это ни стоило. Наоборот, они лишь подлили масла в огонь, лишь усилили, закалили его волю, его решимость, его готовность идти до конца, не сдаваясь, не отступая, не предавая.

Он думал о Нике, о том, какой невыносимый, животный ужас она, должно быть, испытала сегодня, снова столкнувшись лицом к лицу с тем самым страшным, темным, жестоким миром, который два года назад так безжалостно, так грубо сломал ей всю жизнь, лишил голоса, украл ее светлую, счастливую молодость. И от этих мыслей его холодная, расчетливая злость превращалась в настоящую, испепеляющую, всепоглощающую ярость, с которой он с трудом, изо всех сил, боролся, загоняя ее глубоко внутрь, чтобы она не помешала ему мыслить здраво, рационально, продуманно.

"Я найду на тебя управу, Костенко, – мысленно, про себя, поклялся Матвей, глядя в темный, безмолвный потолок. – Я тебя, гада, достану из-под земли, чего бы мне это ни стоило. Ты у меня ответишь за каждую слезинку моей Ники, за каждый ее ночной кошмар, за каждый миг этого невыносимого, животного страха, который ты посмел ей сегодня причинить. Я тебе этого никогда, слышишь, никогда не прощу".

Наступившее утро, такое долгожданное, такое спасительное после этой бесконечной, кошмарной ночи, встретило Москву хмурым, серым, неприветливым, промозглым небом, с которого не переставая, монотонно, уныло моросил мелкий, противный, холодный дождь, смешанный с противной, липкой, холодной моросью. Город, казалось, погрузился в какую-то серую, безрадостную, безнадежную пелену, сквозь которую с трудом, нехотя, пробивался тусклый, больничный свет наступающего дня.

Ника, измученная, разбитая, с тяжелой, чугунной головой и красными, воспаленными от бессонницы и слез глазами, кое-как, на негнущихся, ватных ногах, доковыляла до ванной, долго, бессмысленно стояла под тугими, обжигающе-холодными струями душа, пытаясь смыть с себя хоть часть этого липкого, противного, ночного кошмара, хоть немного прийти в себя, взбодриться, собраться с мыслями перед новым, таким страшным, неизвестным днем. Вода больно хлестала по уставшему, измученному телу, но не приносила никакого облегчения, никакой желанной свежести. Страх, казалось, въелся в каждую клеточку ее организма, в самую ее душу, и никакая вода, никакой душ не могли его оттуда вытравить, вымыть, уничтожить.

Она машинально, на автопилоте, оделась в первую попавшуюся под руку одежду, даже не глядя, что именно надевает, и села на край своей неубранной, измятой кровати, уставившись невидящим, пустым взглядом в одну точку на противоположной, обшарпанной стене. В голове у нее было совершенно пусто, ни одной связной, разумной мысли. Только глухая, безысходная, всепоглощающая тоска и липкий, противный, животный страх, сковавший ледяными тисками все ее внутренности, не дающий ни вздохнуть полной грудью, ни пошевелиться, ни принять какое-то решение.

Внезапно тишину ее маленькой, убогой квартирки пронзила настойчивая, вибрирующая трель мобильного телефона. Ника вздрогнула всем телом, как от удара током, и испуганно уставилась на ярко загоревшийся экран. На нем высветилось имя, которое сейчас, в эту страшную, безнадежную минуту, было для нее самым дорогим, самым желанным, самым спасительным во всем мире: "Матвей".

Она трясущимися, непослушными пальцами схватила телефон, с трудом, с третьей попытки, попала по нужной кнопке и поднесла его к уху, забыв на мгновение, что он все равно не сможет услышать ее голос. Но Матвей и не ждал от нее голоса. Он просто хотел убедиться, что она взяла трубку, что она жива, что с ней все более-менее в порядке.

"Ника, любимая, это я, – быстро застучал он пальцами по клавиатуре, отправляя ей срочное сообщение. – Как ты? Ты как там, родная? Очень за тебя волнуюсь. Можно я сейчас к тебе приеду?"

Она, прочитав эти его короткие, но такие важные, такие нужные сейчас слова, почувствовала, как к горлу снова подступает тяжелый, соленый ком, а на глазах выступают предательские, горячие слезы. Но это были уже не те слезы – слезы безысходного, животного страха и отчаяния. Это были слезы огромного, светлого, всепоглощающего облегчения от того, что он есть, что он рядом, что он думает о ней, переживает за нее, любит ее.

"Да, пожалуйста, приезжай, – быстро, дрожащими от волнения пальцами, набрала она ответ. – Мне сейчас очень, очень страшно одной. Пожалуйста, приезжай скорее".

Матвей примчался к ее дому меньше чем через полчаса, хотя в утренних, забитых машинами, московских пробках это расстояние обычно занимало никак не меньше часа. Он, видимо, летел как сумасшедший, нарушая все возможные и невозможные правила дорожного движения, рискуя правами, машиной, всем на свете, лишь бы поскорее оказаться рядом с ней, поддержать, защитить, спасти от этого липкого, всепоглощающего ужаса.

Увидев его, Ника, не сдерживаясь больше ни секунды, бросилась ему на шею, крепко, изо всех сил, обняла, прижалась всем своим дрожащим, несчастным телом к его широкой, надежной, теплой груди и горько, облегченно разрыдалась, уткнувшись лицом в его мокрую от дождя куртку.

Матвей молча, не говоря ни слова, гладил ее по вздрагивающей спине, по спутанным, влажным волосам, целовал ее мокрую от слез макушку и чувствовал, как постепенно, медленно, но верно, успокаивается бешеный стук ее испуганного, заячьего сердечка, как перестает мелко, противно дрожать ее хрупкое, беззащитное тело.

— Я здесь, родная, – беззвучно, одними губами, но с такой огромной, всепоглощающей любовью и нежностью, шептал он, прижимая ее к себе еще крепче, если это вообще было возможно. – Я с тобой, Ника. Я никуда, никогда от тебя не уйду. Я всегда, слышишь, всегда буду рядом. Мы все преодолеем, все страхи, все трудности, все преграды. Вместе. Только вместе. Ты и я. Навсегда.

Глава 12

Николай Иванович, старый, мудрый, видавший на своем долгом, непростом веку всякое, но никогда не терявший присутствия духа и оптимизма человек, узнав на следующее утро от Матвея (Ника так и не смогла заставить себя подробно пересказывать все эти страшные, унизительные подробности, только молча, с ужасом в глазах, кивнула, подтверждая его страшный рассказ) о том, что произошло вчера вечером в его любимом, родном клубе, заметно помрачнел лицом, осунулся, сгорбился, словно в одночасье, за какую-то одну ночь, постарел сразу на долгих, тяжелых десять лет. Он долго, мучительно молчал, сидя в своей тесной, заваленной до самого потолка старыми, никому не нужными ракетками, пыльными, выцветшими грамотами и пожелтевшими, старыми фотографиями, тренерской комнатушке, и только тяжело, прерывисто вздыхал, машинально, не глядя, крутил в своих натруженных, мозолистых руках старую, видавшую виды ракетку, с которой, казалось, не расставался ни на минуту всю свою долгую, нелегкую жизнь.

Наконец, собравшись с мыслями и тяжело, обреченно вздохнув, он поднял на Матвея свои усталые, выцветшие, но все еще по-молодому зоркие, внимательные глаза и заговорил глухим, надтреснутым, полным безысходной горечи голосом, тщательно, с расстановкой, артикулируя каждое слово, чтобы Матвей, не дай Бог, ничего не пропустил, не потерял:

— Это, Матвей, как я понимаю, сам Костенко к нам пожаловал. Леонид Костенко. Местный, так скажем, авторитетный предприниматель, который теперь в строительный, доходный бизнес плотно подался. Скупает, понимаешь, по дешевке землю в разных районах города, строит на ней свои элитные, дорогие высотки и беспощадно выживает оттуда простых, ни в чем не повинных людей, как тараканов нечищеных. У него, поверь моему слову, везде, абсолютно везде, свои надежные, проверенные люди, везде свои обширные связи: и в городской администрации, и в полиции, и в прокуратуре, и даже, говорят, повыше. Если уж он, как зверь, за что-то серьезное взялся – просто так, по-хорошему, не отстанет, будет до конца грызть, пока своего не добьется. Зверь, а не человек, каких поискать.

Матвей внимательно, не перебивая, слушал старого, опытного тренера и чувствовал, как внутри него снова, с новой, небывалой силой, закипает та самая холодная, расчетливая, хорошо контролируемая злость, которая не раз помогала ему в самых сложных, запутанных, безнадежных жизненных ситуациях. Он привык, закаленный годами тяжелой работы, всегда и везде, во что бы то ни стало, добиваться своего, находить единственно верный, оптимальный выход, каким бы сложным, запутанным, невозможным он ни казался на первый взгляд. И в этот раз он, Матвей Кольцов, тоже не собирался сдаваться без боя, покорно, как баран на заклание, отдавать этому наглому, беспринципному выродку самое дорогое, что у них с Никой сейчас было.

«А что нам, собственно, грозит с чисто юридической, формальной точки зрения?» – быстро, четко, по делу, напечатал он на своем верном телефоне, протягивая экран старому тренеру.

Николай Иванович устало, безнадежно развел в стороны свои натруженные, узловатые руки:

— С юридической, говоришь, точки зрения? Да все, Матвей, у них, у подлецов, чисто, как стеклышко, не подкопаешься. Землю-то нашу, родимую, действительно законно, с молотка, на аукционе продали. Аукцион тот, как водится, выиграла его драгоценная компания, предложившая городу, видите ли, самые выгодные, лучшие условия. Все документы, как полагается, оформлены, все подписи нужные поставлены, все печати важные проставлены. Формально, по бумажкам, все шито-крыто, комар носа не подточит. Остается у нас, ребята, одна-единственная, призрачная надежда, одна соломинка, за которую можно ухватиться.

— Какая же? – одними губами, но очень выразительно, спросил Матвей, впившись взглядом в побелевшее, осунувшееся лицо старого наставника.

— Турнир, Матвей, – с какой-то затаенной, отчаянной надеждой в голосе, произнес Николай Иванович. – Тот самый ежегодный городской турнир среди любительских спортивных клубов, о котором я вам с Никой уже не раз говорил. Понимаешь, если мы его, не дай Бог, проиграем – все, крышка, конец нашей "Заре". А вот если, паче чаяния, выиграем – будет, может быть, большой общественный резонанс, шум в прессе поднимется, телевидение приедет, журналисты разные. Мэр города, говорят, лично будет победителям кубок вручать. Может, под таким мощным общественным давлением, под прицелом телекамер, удастся хоть что-то изменить, привлечь внимание нужных людей к нашей беде, заставить этих жадных чинуш пересмотреть свое несправедливое, преступное решение.

Он тяжело, обреченно, снова замолчал, уставившись невидящим, потухшим взглядом в одну точку на пыльном, захламленном полу.

— А если мы, не приведи Господь, проиграем... – не договорил старый тренер, только безнадежно, обреченно махнул своей узловатой, натруженной рукой. И так все, без лишних слов, было предельно ясно, понятно, страшно.

Проигрыш в этом злополучном, решающем турнире означал для них всех только одно – неминуемый, окончательный, бесповоротный конец. Конец их любимой, старой "Зари". Конец его, Николая Ивановича, самого главного, святого дела всей его долгой, нелегкой жизни. Конец целой эпохи, длившейся больше полувека. Конец всему, чему они все вместе служили, во что свято верили, на что надеялись и уповали.

Ника все это время сидела, не поднимая глаз, на той самой старой, скрипучей скамейке в углу тесной, душной тренерской, сжавшись в тугой, беззащитный комочек, обхватив себя за плечи руками, словно пытаясь хоть как-то, хоть чем-то защититься от всего этого огромного, страшного, враждебного мира, который снова, как и два года назад, неожиданно и жестоко обрушился на ее хрупкую, беззащитную жизнь. Она не смотрела ни на Матвея, ни на старого тренера, уставившись невидящим, отсутствующим взглядом в одну точку на грязном, захламленном полу, и казалась сейчас такой маленькой, такой беззащитной, такой невероятно, бесконечно потерянной и одинокой.

Матвей, заметив ее состояние, мгновенно подошел к ней, мягко, но решительно оторвал ее руки от вздрагивающих плеч, сел рядом на скамейку и крепко, нежно, ободряюще сжал ее холодные, безжизненные пальцы в своих больших, теплых ладонях.

Она вздрогнула всем телом от этого неожиданного, но такого родного, спасительного прикосновения, медленно, словно сквозь густой, вязкий туман, подняла на него свои огромные, полные животного ужаса и отчаяния глаза, но руку свою не убрала, не отдернула. Наоборот, изо всех сил, отчаянно, как утопающий за спасительную соломинку, вцепилась в его сильные, надежные пальцы, ища у него, у своего единственного защитника, хоть капли успокоения, хоть чуточку спасительной, живительной уверенности в завтрашнем дне.

«Я так боюсь, Матвей, – одними побелевшими, дрожащими губами, прошептала она, глядя на него с такой мольбой, с такой надеждой, с такой отчаянной, животной верой в его силу, что у него самого на мгновение перехватило дыхание. – Мне так страшно, родной. Я не знаю, что мне теперь делать, как жить дальше с этим ужасом».

«Я знаю, любимая, – одними губами, но очень четко, уверенно, твердо, ответил он ей, глядя прямо в самую глубину ее прекрасных, измученных, полных слез глаз. – Но мы с тобой обязательно, слышишь, обязательно со всем этим справимся. Вместе. Только вместе. Ты и я».

«Ты даже не представляешь, Матвей, какие у него были страшные глаза, – продолжала она, не в силах остановиться, выплескивая наружу весь тот ужас, что копился в ней всю эту бесконечную, кошмарную ночь. – Точно такие же, как у тех, тогда... Такие же пустые, холодные, равнодушные, жестокие, злые, голодные...»

Матвей, не перебивая, дал ей выговориться, выплеснуть, выпустить наружу весь этот невыносимый, смертельный ужас, что разрывал ее израненную, истерзанную душу. Потом, когда она, наконец, замолчала, обессиленная, опустошенная этой мучительной исповедью, он снова крепко, с огромной, всепоглощающей нежностью, сжал ее ледяные, безжизненные пальцы.

«Я все, все прекрасно видел, Ника. И я клянусь тебе, слышишь, клянусь самым дорогим, что у меня есть, – тобой, – что никогда, ни за что на свете, не дам ему и пальцем тебя тронуть, приблизиться к тебе, причинить тебе хоть малейшую боль. Обещаю тебе это, любимая. Твердо, нерушимо, навеки».

Она медленно, с огромным трудом, подняла на него свои прекрасные, полные слез и невыразимой благодарности глаза. В этом ее долгом, пристальном, полном любви и надежды взгляде сейчас был лишь один-единственный, немой, но очень понятный вопрос: «Как? Как ты можешь давать такие страшные, ответственные обещания? Ты же глухой, я немая, мы с тобой просто никто, абсолютно никто в этом жестоком, равнодушном мире. Что мы можем сделать против него, против его огромных денег, его бесчисленных связей, его неограниченной, безнаказанной власти?»

Матвей, конечно же, без труда, безошибочно, прочитал этот ее немой, отчаянный вопрос в ее лучистых, полных слез глазах.

«У меня, Ника, есть деньги, и немало, – твердо, уверенно, без тени хвастовства, начал он перечислять, загибая пальцы. – У меня есть обширные, надежные связи в самых разных кругах. У меня есть лучшие адвокаты, которые способны разобраться в любой, самой запутанной, сложной ситуации. И, самое главное, самое важное – у меня есть ты, моя любимая, моя родная, моя единственная. Мы теперь с тобой вместе, а вместе мы – огромная, несокрушимая, непобедимая сила».

Ника, слушая его такие простые, но такие убедительные, такие важные сейчас слова, впервые за эти долгие, мучительные часы, слабо, робко, едва заметно, но все-таки улыбнулась ему в ответ сквозь все еще текущие по бледным щекам крупные, прозрачные, соленые слезы.

«Пойдем, Матвей, тренироваться, – вдруг решительно, твердо, как отрезала, написала она, вытирая мокрые от слез щеки тыльной стороной ладони. – Если мы, не дай Бог, проиграем этот злополучный турнир, то все наши разговоры, все наши смелые, радужные планы, вся наша надежда – все это не будет иметь ровным счетом никакого, абсолютно никакого значения. Нам, во что бы то ни стало, нужно выиграть. Только так. По-другому нельзя».

Матвей, услышав это, согласно, твердо кивнул. Она, как всегда, была абсолютно, на все сто процентов права. Как всегда, в самую точку.

Они вместе, рука об руку, вышли из душной, тесной тренерской в пустой, темный, холодный, безмолвный зал. Игра началась. Сначала все получалось из рук вон плохо, рвано, неуверенно, сбивчиво, с бесчисленными, глупыми, досадными ошибками. Мяч летел совсем не туда, куда нужно, удары были неточными, слабыми, корявыми, ноги, казалось, налились свинцом и отказывались слушаться, заплетались, подкашивались. Но постепенно, шаг за шагом, удар за ударом, гейм за геймом, тот самый спасительный, живительный, привычный ритм понемногу, медленно, но верно, возвращался к ним. Маленький, упругий мяч снова застучал по старому, исцарапанному столу, отбивая тот самый, единственно верный, спасительный такт, и в этом его звонком, ритмичном, успокаивающем стуке было для них обоих сейчас единственное, настоящее, бесценное спасение от всего этого огромного, страшного, жестокого, враждебного мира.

Они играли самозабвенно, фанатично, не жалея себя, до полного, сладкого, спасительного изнеможения, до той приятной, сладкой дрожи в натруженных мышцах, до той приятной, тупой, успокаивающей боли во всем теле, до полного, абсолютного физического и морального истощения. Им обоим сейчас это было жизненно необходимо, как воздух, как вода, как хлеб – выплеснуть, выпустить наружу, оставить на этом старом, затертом до дыр столе вместе с едким, соленым потом и горькими, облегчающими душу слезами весь тот невыносимый, леденящий ужас, всю ту черную, беспросветную тоску, всю ту святую, праведную, испепеляющую злость, что переполняли их измученные, истерзанные души, не давая ни минуты покоя.

Глава 13

Следующий день после того страшного, судьбоносного разговора с Николаем Ивановичем в тесной, душной, пропахшей старым потом и пылью тренерской комнатушке, когда старый, мудрый тренер подробно, со всеми страшными, леденящими душу подробностями, рассказал им о том, кто такой на самом деле этот страшный, опасный человек по фамилии Костенко, и что именно он на самом деле из себя представляет, выдался для Матвея невероятно тяжелым, напряженным, выматывающим до предела, полным самых разных, противоречивых, порой исключающих друг друга мыслей и чувств. Он, можно сказать, практически не сомкнул глаз за всю эту бесконечную, кошмарную, полную тревожных, гнетущих раздумий ночь, ворочаясь с боку на бок на своей широкой, удобной, но сейчас казавшейся ему невыносимо жесткой и неуютной кровати, и никак не мог найти того самого единственного, спасительного, верного решения, которое могло бы раз и навсегда, окончательно и бесповоротно, решить все их насущные, тяжелые, практически неразрешимые проблемы, защитить его любимую, беззащитную Нику от этого страшного, беспощадного, всемогущего хищника, навести, наконец, порядок в их такой хрупкой, беззащитной, но бесконечно дорогой для них обоих жизни.

Утро, такое долгожданное после этой бесконечной, мучительной, полной тяжелых, гнетущих мыслей ночи, встретило его не ярким, радостным, живительным солнечным светом, как это часто бывало в его прежней, спокойной, размеренной, безмятежной жизни, а каким-то тусклым, серым, безрадостным, безнадежным, пронизывающим до самых костей холодом, который, казалось, проникал не только сквозь толстые, надежные стены его шикарной, дорогой квартиры, но и глубоко, в самую душу, в самое сердце, заполняя собой все его измученное, истерзанное сомнениями существо ледяной, всепоглощающей, безысходной тоской. Он кое-как, с огромным трудом, на негнущихся, ватных, ничего не соображающих ногах, доковылял до ванной, долго, бессмысленно, механически стоял под тугими, обжигающе-холодными струями контрастного душа, пытаясь, хоть немного, хоть как-то, взбодриться, проснуться, прогнать, наконец, эту гнетущую, давящую на плечи, как многопудовая гиря, усталость, собраться с мыслями перед предстоящим, таким важным, таким ответственным, судьбоносным днем. Но вода, как назло, совсем не помогала, не приносила никакого желанного, спасительного облегчения. Мысли в его уставшей, измученной, воспаленной голове по-прежнему путались, натыкались друг на друга, как слепые, беспомощные котята, и никак не хотели выстраиваться в тот единственный, верный, стройный, логичный ряд, который был ему так необходим для принятия единственно правильного, выверенного, продуманного до мельчайших деталей решения.

Он механически, на совершенно бездумном, почти бессознательном автопилоте, наскоро, кое-как, проглотил чашку обжигающе-горького, черного, как сама ночь, кофе без сахара, даже не почувствовав, не заметив его привычного, бодрящего, живительного вкуса, и, не в силах больше оставаться в этой душной, давящей на психику, ставшей вдруг невыносимо чужой и неуютной квартире, поспешно, почти бегом, выскочил на свежий, прохладный, чуть влажный после недавно прошедшего дождя воздух, сел в свой мощный, надежный, как танк, черный внедорожник и, не раздумывая больше ни секунды, решительно, твердо, направил его по уже давно ставшему привычным, родным, почти интимным маршруту – к дому своей любимой, своей единственной, своей бесценной Ники.

Она ждала его на своем обычном месте – на той самой старой, облупившейся, покосившейся от времени скамейке возле своего такого же старого, обшарпанного, унылого подъезда, закутавшись в свой любимый, огромный, теплый, бежевый шарф, из-под которого были видны только ее огромные, лучистые, но сейчас такие печальные, такие тревожные, такие беззащитные глаза и бледный, чуть искусанный от волнения лоб. Увидев, наконец, знакомый, такой родной, такой долгожданный, черный силуэт его машины, медленно, осторожно подъезжающей к ее дому, она мгновенно, как по команде, вскочила со скамейки и, забыв обо всем на свете, почти бегом, на негнущихся от долгого, неподвижного сидения ногах, бросилась ему навстречу, на ходу вытирая ладонью неожиданно набежавшие, предательские, противные, соленые слезы, которые она так отчаянно, так безуспешно пыталась сдержать все это бесконечное, мучительное время ожидания.

Они встретились ровно посередине пути от ее скамейки до его машины, и Матвей, не говоря ни слова, молча, крепко, изо всех сил, прижал ее к своей широкой, надежной, спасительной груди, чувствуя, как бешено, испуганно, как пойманный в силки заяц, колотится ее бедное, измученное, любящее сердце, как мелко, противно, неконтролируемо дрожит все ее хрупкое, беззащитное тело, как судорожно, отчаянно вцепились ее холодные, как лед, пальцы в ткань его теплой, мягкой куртки, словно боясь, что он сейчас исчезнет, растворится в воздухе, как страшный, мучительный, но такой сладкий сон.

— Я здесь, родная, – беззвучно, одними губами, но с такой огромной, всепоглощающей, бесконечной любовью и нежностью, на какую только был способен, прошептал он, касаясь губами ее растрепанных, пахнущих утренней свежестью и чем-то неуловимо родным, интимным, волос. – Я с тобой, Ника. Я никуда, никогда от тебя не денусь, не исчезну, не предам. Я всегда, слышишь, всегда, каждую минуту, каждую секунду, буду рядом с тобой. Мы теперь с тобой навсегда, навеки, до самого конца.

Она, наконец, немного успокоившись, отстранилась от него на шаг, подняла на него свои заплаканные, красные, опухшие от бессонницы и слез, но такие любимые, такие родные, такие бесконечно дорогие глаза и, глядя на него с такой надеждой, с такой верой, с такой безграничной, всепоглощающей любовью, от которой у него самого на мгновение перехватило дыхание и сладко, но больно защемило в груди, молча, одними глазами, спросила его о самом главном, самом важном, самом сокровенном: «Что же нам теперь делать, Матвей? Как нам быть? Как нам жить дальше с этим страшным, всепоглощающим, леденящим душу ужасом, который поселился теперь в наших сердцах?»

Матвей, прекрасно, безошибочно, поняв ее немой, отчаянный, полный надежды и страха вопрос, твердо, решительно, без тени сомнения или колебания, взял ее за руку и, не отпуская ни на секунду, повел к своей машине, усадил на переднее сиденье, сам сел за руль, завел двигатель и, не говоря больше ни слова, тронулся с места, направляясь вовсе не в сторону их любимого, родного, но ставшего вдруг таким опасным, таким беззащитным клуба "Заря", а в совершенно противоположную сторону – в сторону делового, шумного, вечно спешащего куда-то центра огромной, многомиллионной Москвы.

Ника, конечно, сразу же заметила это странное, неожиданное изменение привычного, давно устоявшегося маршрута и удивленно, вопросительно, с легкой, едва заметной тревогой во взгляде, посмотрела на Матвея, ожидая хоть какого-то, хоть самого краткого, объяснения этому внезапному, непонятному маневру. Но он, не отрывая сосредоточенного, напряженного взгляда от мокрой, скользкой, опасной дороги, только коротко, но уверенно, ободряюще сжал в ответ ее тонкие, холодные пальцы своей большой, теплой, надежной ладонью и одними губами, беззвучно, но очень отчетливо, раздельно, чтобы она без труда могла прочитать, произнес всего одно, но очень важное, значимое слово: «Адвокат».

Они ехали долго, не меньше часа, лавируя в бесконечных, утомительных, московских пробках, то и дело останавливаясь и снова трогаясь, но Ника, вопреки своим обычным привычкам, совсем не замечала этой утомительной, изнурительной дорожной суеты, не обращала никакого внимания на мелькающие за окном серые, унылые, однообразные многоэтажки, на бесконечные, раздражающие рекламные щиты, на унылые, мокрые от дождя улицы. Все ее мысли, все ее существо, все ее внимание было сейчас приковано к нему, к ее Матвею, к этому удивительному, необыкновенному, родному человеку, который, не раздумывая ни секунды, взял на себя такую огромную, тяжелую, практически непосильную для одного человека ответственность за ее жизнь, за ее судьбу, за ее будущее.

Она смотрела на его сосредоточенный, чуть нахмуренный, такой мужественный, такой красивый профиль, на его сильные, уверенные руки, спокойно, твердо лежащие на руле, на его глубокие, серые, задумчивые глаза, устремленные куда-то вдаль, сквозь мокрое, залитое дождем лобовое стекло, и чувствовала, как в ее израненной, истерзанной, измученной страхами душе постепенно, медленно, но верно, снова разгорается тот самый спасительный, живительный, всепоглощающий огонек надежды, который, казалось, уже почти погас, почти исчез, почти умер под тяжестью всех этих страшных, невыносимых, обрушившихся на них событий.

Наконец, после долгой, утомительной, изнурительной поездки, они остановились возле огромного, сверкающего стеклом и бетоном, современного офисного здания в самом центре Москвы, на одной из тех тихих, зеленых, престижных улиц, где в дорогих бутиках и элитных ресторанах кипела своя, особая, недоступная простым смертным, жизнь. Матвей уверенно, по-хозяйски, припарковал свой мощный внедорожник на специальной, охраняемой стоянке, помог Нике выйти из машины, бережно, не отпуская ни на секунду, взял ее за руку и повел внутрь этого величественного, неприступного, сверкающего стеклом и сталью здания, в котором, по всей видимости, располагались офисы самых разных, серьезных, дорогих компаний.

Они поднялись на лифте на один из верхних, самых престижных, этажей, прошли по длинному, широкому, устланному мягкой, пушистой, бежевой ковровой дорожкой коридору мимо множества одинаковых, закрытых, неприступных дубовых дверей с солидными, блестящими, медными табличками, и, наконец, остановились возле одной из них, ничем, на первый взгляд, не отличающейся от остальных. Матвей уверенно, без тени сомнения или колебания, нажал на кнопку звонка.

Дверь почти сразу же, словно их уже давно и с нетерпением ждали, распахнулась, и на пороге появился высокий, чуть выше среднего роста, чуть полноватый, лысоватый, но очень симпатичный, интеллигентный, приятной наружности мужчина лет пятидесяти, с умными, внимательными, чуть насмешливыми, живыми глазами за модными, дорогими очками в тонкой, изящной, золотистой оправе, и с той самой неизменной, доброжелательной, располагающей к себе, открытой улыбкой на свежевыбритом, холеном, ухоженном лице, которая сразу же, без слов, вызывала к нему доверие и симпатию. Это и был тот самый знаменитый адвокат, старый, верный друг и надежный, проверенный годами деловой партнер Матвея – Андрей Валерьевич Смирнов, человек, который вел все самые сложные, запутанные, ответственные юридические дела Матвея уже много долгих лет и, что самое главное и важное, никогда, ни разу, ни при каких обстоятельствах, не подводил его, не обманывал, не предавал, всегда находя единственно верный, правильный, законный выход из самых, казалось бы, безвыходных, безнадежных, тупиковых ситуаций.

— Матвей, дорогой! – радостно, с искренним, неподдельным дружелюбием, воскликнул он, широко, по-дружески, раскрывая объятия для приветствия. – Сколько лет, сколько зим! Очень, очень рад тебя видеть! Заходите, пожалуйста, заходите скорее, не стойте на пороге. А это, я так понимаю, и есть та самая, знаменитая Ника, о которой ты мне столько рассказывал?

Матвей, не вдаваясь в долгие, ненужные сейчас объяснения, только коротко, но многозначительно кивнул в ответ, красноречиво давая понять своему старому, проверенному другу, что сейчас совсем не время для долгих, пустых, ничего не значащих, светских разговоров, что у них есть к нему очень важное, срочное, не терпящее никаких отлагательств дело, которое требует незамедлительного, самого серьезного, самого пристального внимания. Андрей Валерьевич, прекрасно, по одному только беглому взгляду, поняв состояние своего старого друга, сразу же посерьезнел, перестал улыбаться, жестом пригласил их обоих пройти в свой просторный, светлый, уютный, со вкусом обставленный кабинет, плотно, наглухо, закрыл за ними тяжелую, дубовую, звуконепроницаемую дверь и, усадив их в удобные, мягкие, кожаные кресла напротив своего огромного, полированного, заваленного бумагами письменного стола, приготовился внимательно, сосредоточенно, не перебивая, слушать.

Матвей, немного помедлив, собираясь с мыслями и тщательно подбирая нужные, единственно верные, правильные слова, которые могли бы наиболее точно, полно, исчерпывающе описать всю ту сложную, запутанную, практически безвыходную ситуацию, в которой они с Никой оказались по милости этого страшного, опасного, всемогущего человека по фамилии Костенко, взял в руки свой верный телефон и начал быстро, уверенно, сосредоточенно набирать длинное, подробное, обстоятельное сообщение, в котором постарался изложить все известные ему факты, все важные, значимые детали, все свои опасения и сомнения, все свои страхи и надежды, связанные с этим сложным, запутанным, опасным делом.

Он писал долго, минут двадцать, не меньше, тщательно, скрупулезно, вспоминая каждую, даже самую незначительную, на первый взгляд, мелочь, каждое слово, каждую интонацию, каждый взгляд, брошенный этим страшным человеком на его любимую, беззащитную Нику. Ника все это время сидела молча, не шевелясь, как каменное изваяние, сжавшись в комок в своем удобном, мягком кресле, и только огромные, полные тревоги и надежды глаза ее неотрывно, пристально следили за каждым движением Матвея, за каждым его словом, за каждым его жестом.

Наконец, Матвей, закончив свое длинное, подробное, обстоятельное послание, протянул ярко светящийся экран телефона своему старому, проверенному другу. Андрей Валерьевич, надев для верности свои модные, дорогие очки, медленно, внимательно, сосредоточенно, не пропуская ни единой буквы, ни единой запятой, вчитался в написанное. По мере того как он читал, его обычно веселое, добродушное, приветливое лицо постепенно, неумолимо, становилось все более серьезным, сосредоточенным, озабоченным, мрачным, а в умных, внимательных, живых глазах за толстыми стеклами дорогих очков загорались, разгорались все ярче и ярче какие-то новые, незнакомые, опасные, тревожные огоньки.

— Леонид Костенко, – наконец, медленно, с расстановкой, с каким-то особенным, тяжелым, мрачным значением, словно пробуя это имя на вкус, повторил он вслух, отрывая, наконец, тяжелый взгляд от яркого экрана телефона и переводя его на встревоженного, напряженного, ожидающего приговора Матвея. – Знаю, Матвей, прекрасно знаю я этого типа. Слышал о нем много разного, и хорошего, и плохого, но, скажу тебе честно, без утайки, как старому, верному другу, больше все-таки плохого, чем хорошего. Тот еще, скажу я тебе, фрукт, тот еще, матерый, опасный хищник. Грязный, беспринципный, жестокий делец, каких поискать, но, надо отдать ему должное, очень хитрый, осторожный, изворотливый, как уж на сковородке. Все свои грязные, темные, неблаговидные делишки он всегда, заметь, старается обставлять по закону, формально, с подписями, с печатями, с официальными одобрениями нужных людей. Не подкопаешься, понимаешь, голубчик, юридически, формально, все у него чисто, гладко, как стеклышко, комар носа не подточит.

«А если, – быстро, взволнованно, с надеждой в глазах, застучал по клавишам Матвей, – попробовать поднять вокруг этого дела как можно больше шума? Пресса, телевидение, интернет, социальные сети, блогеры всякие? Может, это сработает, а?»

Андрей Валерьевич, услышав такое неожиданное, смелое, рискованное предложение, глубоко, задумчиво замер на месте, задумался, поглаживая пальцами свой гладко выбритый, холеный подбородок.

— Шум, говоришь? – медленно, раздумчиво, словно пробуя это слово на вкус, повторил он. – Да, шум – это, безусловно, хороший, действенный вариант. Сильный, мощный, эффективный инструмент в умелых, грамотных руках. Но для того, чтобы этот самый шум действительно сработал, чтобы он привлек к себе должное, нужное внимание, нам необходим очень серьезный, весомый, значимый, громкий информационный повод. Что-то такое, яркое, запоминающееся, трогательное, что могло бы зацепить за живое не только местных, мелких журналистов, но и федеральные, крупные средства массовой информации. Что-то, что заставило бы самых разных людей, от простых обывателей до важных, высокопоставленных чиновников, искренне, от всей души, сопереживать вам, вашей непростой, тяжелой ситуации.

«Турнир, – вдруг, неожиданно для самого себя, но с какой-то внутренней, непоколебимой, железобетонной уверенностью, напечатал Матвей, в упор глядя на старого, мудрого адвоката. – Если мы с Никой сумеем выиграть этот злополучный, решающий турнир».

Андрей Валерьевич, услышав это, заметно оживился, его глаза за толстыми стеклами модных очков радостно, одобрительно заблестели, на холеном, ухоженном лице снова, как по волшебству, заиграла та самая, добрая, одобрительная, располагающая к себе улыбка.

— Вот это, Матвей, уже дельный, толковый, грамотный, продуманный разговор! – воскликнул он, одобрительно, по-дружески, хлопнув ладонью по полированной поверхности своего огромного, дубового стола. – Победа простых, никому не известных людей, да еще и с такими непростыми, тяжелыми, трогательными судьбами, как у вас с Никой, в престижном, значимом турнире, да еще и спасающих при этом свой любимый, родной, старый клуб от жадных, беспощадных, беспринципных застройщиков – это просто идеальный, отличный, замечательный, великолепный сюжет! Это настоящая, золотая жила для любого уважающего себя журналиста. Это то, что нужно, то, что обязательно привлечет к себе самое пристальное, самое заинтересованное внимание общественности. Особенно, если добавить в эту историю еще и красивую, трогательную, романтическую линию, человеческий, искренний, живой интерес.

Он вдруг, неожиданно для Ники, хитро, по-доброму, прищурился и, переведя свой внимательный, понимающий, чуть насмешливый взгляд с Матвея на покрасневшую, смутившуюся до корней волос девушку, многозначительно, с легкой, едва заметной улыбкой, добавил:

— У вас там, насколько я наслышан от нашего общего друга Матвея, роман, кажется, намечается? С этой замечательной, очаровательной, талантливой молодой теннисисткой?

Матвей, услышав такое неожиданное, прямое, бестактное замечание от своего старого, обычно тактичного, воспитанного друга, густо, ярко, до самых корней волос, покраснел и, не в силах больше выносить этот его понимающий, насмешливый, пронизывающий взгляд, поспешно, смущенно отвернулся к окну, делая вид, что его вдруг невероятно, безумно заинтересовал унылый, серый, мокрый от дождя пейзаж за стеклом. Ника, сидевшая рядом, тоже смущенно, стыдливо опустила свои огромные, лучистые глаза в пол и теребила в руках край своей любимой, теплой, бежевой кофты, не зная, куда себя деть от внезапно нахлынувшего, острого, жгучего, сладкого стыда.

— Ладно, ладно, ребята, не смущайтесь вы так, – добродушно, успокаивающе, примирительно засмеялся Андрей Валерьевич, видя их искреннее, неподдельное смущение. – Мое дело, сами понимаете, – бумажки разные умные писать, законы изучать, а не в сердечные, интимные, тайные дела чужих людей вмешиваться. Вы главное сейчас – сосредоточьтесь на тренировках, на подготовке к этому важному, решающему, судьбоносному турниру, нарабатывайте форму, технику, тактику, а я тем временем, со своей стороны, потихоньку, незаметно, подготовлю для вас благодатную, надежную почву для мощной, эффективной, продуманной информационной атаки на этого подлого, беспринципного Костенко. Найду проверенных, надежных, толковых журналистов, договорюсь о нужных, важных публикациях с влиятельными, авторитетными изданиями, подготовлю грамотные, продуманные пресс-релизы, раскручу эту историю в социальных сетях, привлеку внимание нужных блогеров. Если вы, не дай Бог, проиграете – тогда, конечно, ничего не поможет, Костенко свое черное дело сделает. А вот если выиграете – вот тогда, поверьте моему богатому опыту, он еще горько, горько пожалеет, что вообще посмел связаться с вами, с такими упрямыми, настойчивыми, целеустремленными людьми. Общественное мнение, Матвей, Ника, – это страшная, неумолимая, беспощадная, всесокрушающая сила, с которой вынуждены считаться даже самые высокопоставленные, неприкосновенные, всемогущие чиновники и бизнесмены. Запомните это раз и навсегда.

Матвей, услышав эти мудрые, обнадеживающие, вселяющие веру и надежду слова своего старого, верного, проверенного друга, молча, благодарно, с огромной, искренней признательностью во взгляде, кивнул ему в ответ, крепко, по-мужски, пожал его надежную, дружескую руку на прощание и, бережно, нежно, поддерживая под локоть все еще немного смущенную, но заметно повеселевшую, воспрянувшую духом Нику, вышел из этого светлого, уютного, вселяющего уверенность кабинета.

По дороге обратно, в их любимый, родной, но ставший вдруг таким беззащитным, уязвимым клуб "Заря", он напряженно, сосредоточенно, лихорадочно думал о Нике, о том страшном, невыносимом, леденящем душу ужасе, который она, должно быть, снова, как и два года назад, испытала при одной только фамилии этого страшного, опасного человека. О том, как она, несмотря ни на что, все равно нашла в себе силы, мужество, отвагу выйти на тренировку, снова и снова, день за днем, час за часом, бить по этому маленькому, непослушному, упругому мячу, потому что спорт, теннис были для нее единственной, последней, спасительной соломинкой, единственным убежищем, единственным смыслом ее искалеченной, израненной, но такой дорогой для него жизни.

Он любил ее. Любил так сильно, так глубоко, так бесконечно, так всепоглощающе, что эта огромная, светлая, чистая любовь временами, особенно в такие тяжелые, критические, переломные моменты, начинала причинять ему почти физическую, острую, невыносимую боль. Любил до противной, сладкой дрожи в ослабевших коленях, до внезапного, неконтролируемого головокружения, до сладкого, томительного, почти забытого ощущения полной, безоговорочной, абсолютной потери самого себя в другом, любимом, родном, бесконечно дорогом человеке.

Глава 14

Дни после визита к Андрею Валерьевичу, старому, проверенному, надежному другу и адвокату Матвея, потекли для них обоих с какой-то пугающей, неумолимой, почти физически ощутимой быстротой, словно кто-то невидимый, всемогущий, безжалостный переключил скорость течения времени на самый быстрый, необратимый режим, не оставляя им ни малейшей возможности перевести дух, остановиться, оглянуться назад, проанализировать уже пройденный путь, подумать о том, что ждет их впереди. Каждый новый день был до краев наполнен до такой степени, что, казалось, в сутках физически не хватало тех самых привычных двадцати четырех часов, чтобы успеть сделать хотя бы половину из того, что они с таким упорством, с такой фанатичной, почти маниакальной настойчивостью планировали сделать.

Утро у них теперь начиналось не с приятного, нежного, расслабляющего пробуждения в объятиях друг друга, не с долгих, сладких, ни с чем не сравнимых поцелуев и нежных, ласковых прикосновений, как это, наверное, должно было быть у двух безумно, бесконечно, всепоглощающе любящих друг друга людей, а с резкого, безжалостного, противного, дребезжащего звука будильника, который безжалостно, бесцеремонно вырывал их из глубокого, спасительного, но такого короткого сна и снова, в который уже раз, безжалостно бросал в самую гущу этой бешеной, изнурительной, бесконечной гонки за призрачной, но такой необходимой, жизненно важной победой.

Они встречались с Никой теперь не тогда, когда им этого безумно, невыносимо хотелось, а строго по графику, по давно, тщательно, продуманному до мельчайших деталей, расписанию, в котором каждая минута, каждая секунда была на строгом, неумолимом учете. Матвей, как по команде, ровно в восемь утра, минута в минуту, подъезжал на своем мощном, черном внедорожнике к ее старому, обшарпанному, покосившемуся от времени подъезду, она, уже полностью готовая, одетая в спортивную форму, с сумкой, в которой лежали ее любимые, верные, испытанные ракетки и запасная форма, уже ждала его на улице, несмотря ни на какую, даже самую отвратительную, холодную, промозглую, дождливую погоду, и они, не тратя ни минуты драгоценного времени на пустые, ничего не значащие разговоры и нежности, сразу же, не мешкая, отправлялись в их любимый, родной, но ставший теперь для них обоих еще более дорогим и значимым клуб "Заря".

Там, в этом старом, пропахшем потом, резиной и многолетней историей зале, их уже с нетерпением ждал Николай Иванович, старый, мудрый, умудренный богатым жизненным и тренерским опытом наставник, который, несмотря на свой почтенный возраст и связанные с ним многочисленные болезни и недомогания, ни разу, ни на минуту, не позволил себе опоздать или, не дай Бог, пропустить хотя бы одну их совместную, такую важную, такую ответственную, такую судьбоносную тренировку. Он, как заботливый, внимательный, требовательный, но справедливый отец, следил за каждым их шагом, за каждым, даже самым незначительным, движением, за каждым, даже самым незначительным, изменением в их сложной, комбинационной, отточенной до автоматизма игре, и тут же, не откладывая в долгий ящик, давал свои ценные, мудрые, проверенные многолетним опытом советы и наставления, которые они с Никой, затаив дыхание, внимательно, благодарно слушали и старались тут же, не откладывая, воплотить в жизнь, на корте, в реальной, живой, стремительной игре.

Сам зал, несмотря на свою кажущуюся запущенность, бедность и обшарпанность, в эти утренние, предрассветные часы, когда за окнами было еще совсем темно, а над старыми, трухлявыми деревянными столами горел только тусклый, желтоватый, уютный свет нескольких старых, мигающих время от времени ламп дневного света, казался им с Никой каким-то особенным, почти сакральным, священным местом, настоящим храмом, в котором они, как самые преданные, самые верные, самые ревностные служители, неустанно, день за днем, час за часом, возносили свои молитвы великому, прекрасному, вечному божеству по имени Спорт. Здесь, в этом старом, обшарпанном, нищем, но таком родном и любимом зале, они чувствовали себя в полной, абсолютной безопасности, защищенными от всего того огромного, страшного, враждебного, беспощадного мира, который оставался там, за этими тонкими, хлипкими, давно не крашенными стенами, там, где их поджидал страшный, опасный, беспощадный, всемогущий хищник по фамилии Костенко.

Игра с каждым днем, с каждой новой, изнурительной, выматывающей до предела тренировкой становилась для них все более слаженной, отточенной, филигранной, доведенной до такого высокого, почти совершенного, божественного уровня, который доступен далеко не каждому, даже самому титулованному, самому заслуженному, самому знаменитому спортсмену, посвятившему этому нелегкому, тернистому пути всю свою сознательную, долгую, полную лишений, травм и разочарований жизнь. Они, кажется, научились понимать друг друга не то что без слов, а вообще без каких-либо видимых, заметных, уловимых посторонним глазом сигналов, на каком-то совершенно новом, недоступном простым смертным, почти мистическом, телепатическом, интуитивном уровне. Матвей уже безошибочно, с закрытыми глазами, чувствовал, куда именно, в какую точку стола Ника пошлет свой следующий, молниеносный, неотразимый удар, а она, в свою очередь, безошибочно, кожей, спиной, затылком, каждой клеточкой своего гибкого, тренированного, натренированного до предела тела, ощущала, в какую именно сторону он сейчас переместится, чтобы прикрыть ее, подстраховать, создать для нее максимально удобную, выигрышную, безопасную позицию для нанесения следующего, решающего, победного удара.

Умная, всевидящая, всезнающая нейросеть Матвея, которую он, не жалея ни сил, ни времени, ни бессонных ночей, продолжал неустанно совершенствовать, оттачивать, настраивать, день за днем, час за часом, исправно, без устали, без перерывов на обед и сон, фиксировала малейшие, незначительные, почти незаметные для простого, невооруженного глаза изменения в их совместной, парной игре. На ярком, большом экране его мощного, производительного игрового ноутбука непрерывно, без остановки, мелькали, сменяя друг друга, все новые и новые, все более сложные и запутанные графики, разноцветные диаграммы, длинные столбцы непонятных, замысловатых цифр, и эти сухие, бездушные, математические данные наглядно, объективно, неумолимо свидетельствовали об одном, самом главном, самом важном, самом обнадеживающем факте: они с Никой с каждым днем, с каждой новой, изнурительной, выматывающей до предела тренировкой становились все сильнее, все быстрее, все увереннее, все ближе к заветной, манящей, но такой далекой, почти недостижимой цели – победе на этом проклятом, злополучном, решающем их общую судьбу турнире.

Но, помимо этих объективных, бесстрастных, математически точных цифр, помимо этих разноцветных графиков и замысловатых диаграмм, Матвей, как человек, безумно, безоглядно, всепоглощающе любящий, замечал в своей любимой Нике еще кое-что очень важное, значимое, трогательное, нежное, что не могли зафиксировать никакие, даже самые совершенные, самые чуткие, самые чувствительные электронные датчики и сенсоры, что не могли отразить никакие, даже самые подробные, самые точные графики и диаграммы.

Самая сильная, самая вдохновенная, самая прекрасная, самая неотразимая игра у Ники была вовсе не тогда, когда она, стиснув зубы до скрежета, до боли в челюстях, сосредоточенно, фанатично, с каким-то остервенением отрабатывала очередной, сложный, коварный, обманный удар, и не тогда, когда она, разозлившись на себя за какую-то досадную, глупую, непростительную ошибку, с удвоенной, утроенной энергией, с яростью, достойной разъяренной львицы, бросалась исправлять ее, наверстывать упущенное, доказывать самой себе и всему миру, что она, Ника Воронцова, по-прежнему лучшая, по-прежнему непобедимая, по-прежнему "Моцарт ракетки". Нет, самая лучшая, самая прекрасная, самая вдохновенная игра у Ники была всегда, неизменно, неукоснительно именно тогда, когда она, хотя бы мельком, краем глаза, искоса, но видела ЕГО, своего любимого Матвея, находящегося где-то рядом, в поле ее пристального, внимательного, заинтересованного, любящего зрения.

И это его простое, но такое важное, такое трогательное, такое бесконечно дорогое для него наблюдение каждый раз, снова и снова, заставляло его сердце биться быстрее, наполняло его душу ни с чем не сравнимым, теплым, светлым, всепоглощающим чувством огромной, безграничной, чистой, настоящей любви и такой же огромной, безграничной, чистой, искренней благодарности к этой удивительной, необыкновенной, хрупкой, беззащитной, но одновременно такой сильной, мужественной, стойкой, несгибаемой девушке за то, что она есть, за то, что она рядом, за то, что она позволяет ему, Матвею Кольцову, быть частью ее такой сложной, такой трагической, но такой прекрасной, такой удивительной жизни.

Вечерами, когда изнурительные, выматывающие до предела тренировки, наконец, заканчивались, когда последние, самые стойкие, самые преданные своему делу посетители покидали старый, обшарпанный, но такой родной, такой уютный, такой безопасный клуб, когда Николай Иванович, устало, обреченно вздыхая, пересчитывал выручку и, пожелав им спокойной ночи, уходил к себе домой, в свою маленькую, тесную, холостяцкую квартирку неподалеку, они с Никой, по давно заведенной, ставшей уже привычной, родной, почти интимной традиции, оставались в зале еще на некоторое время, иногда на час, иногда на два, а иногда и до глубокой, темной, непроглядной, бесконечной ночи.

Они садились на те самые старые, скрипучие, видавшие виды деревянные скамейки в пустой, гулкой, темной, безмолвной раздевалке, пили дешевый, но такой вкусный, такой согревающий, такой живительный чай из тех же самых обшарпанных, старых, мутных пластиковых стаканчиков и подолгу, задушевно, не торопясь, переписывались в своих верных, надежных, никогда не подводящих мобильных телефонах. Или, что было еще лучше, еще дороже, еще интимнее, просто подолгу молчали, не отрываясь, пристально, внимательно, с огромной, всепоглощающей любовью и нежностью глядя друг другу прямо в самую душу, в самые сокровенные, потаенные, скрытые от посторонних глаз глубины своих любящих, истерзанных, но таких счастливых сердец.

В такие бесценные, редкие, уникальные минуты полного, абсолютного, ничем не нарушаемого покоя и умиротворения Нике иногда начинало казаться, что бешеное, неумолимое, безжалостное время, которое до этого мчалось с такой пугающей, нечеловеческой, неконтролируемой скоростью, вдруг, чудесным образом, по мановению какой-то неведомой, доброй, всемогущей волшебной палочки, останавливалось, замирало, застывало на месте, словно огромный, тяжелый, многотонный маховик, лишившийся своего главного, приводного ремня. Что нет больше вокруг них ни этого страшного, тяжелого, гнетущего, травмирующего, незаживающего прошлого, которое до сих пор, как страшный, злой, беспощадный рок, тяготело над их судьбами, ни этого пугающего, неизвестного, туманного, непредсказуемого, полного самых разных, порой самых невероятных, опасностей и неожиданностей будущего. Есть только одно, единственное, бесконечно дорогое, бесконечно любимое, бесконечно счастливое, бесконечно прекрасное Настоящее. Только ОН, ее любимый, родной, единственный, неповторимый Матвей. Только они вдвоем, рука об руку, плечом к плечу, сердце к сердцу, во всей этой огромной, необъятной, бесконечной, равнодушной, холодной Вселенной, которая вдруг, на мгновение, стала для них уютной, теплой, родной, безопасной, гостеприимной.

И в эти минуты полного, абсолютного, ничем не омрачаемого счастья Ника снова и снова, в сотый, в тысячный раз, мысленно, беззвучно, одними губами, но от всего своего любящего, благодарного, огромного сердца, благодарила ту неведомую, добрую, всемогущую силу, которая, в конце концов, после стольких долгих, мучительных, бесконечных лет страданий, одиночества и отчаяния, послала ей этого удивительного, необыкновенного, нежного, заботливого, мужественного, бесконечно родного человека, который стал для нее не просто любимым мужчиной, не просто верным другом и надежным защитником, а самой настоящей, единственной, спасительной путеводной звездой в этом темном, страшном, безнадежном, беспросветном, полном опасностей и разочарований мире.

Глава 15

Однажды, в один из таких уютных, интимных, ни с чем не сравнимых вечеров, когда за окнами старого, обшарпанного клуба уже давно сгустились глубокие, темные, непроглядные, почти осязаемые на ощупь сумерки, плавно переходящие в такую же глубокую, темную, бесконечную, полную тайн и опасностей ночь, а в самом зале царила та самая спасительная, благословенная, абсолютная, ничем не нарушаемая тишина, которую они оба, измученные долгим, беспокойным, полным страхов и тревог днем, так ждали и так ценили, Матвей, немного волнуясь, сбиваясь, тщательно подбирая самые нужные, самые правильные, самые точные, самые сокровенные слова, написал ей, своей любимой, своей единственной, своей бесценной Нике, длинное, подробное, искреннее, идущее от самого сердца сообщение:

«Я хочу тебе, моя родная, моя любимая, моя единственная Ника, сказать сегодня кое-что очень важное, значимое, сокровенное. То, что я уже давно, очень давно, с самого первого дня нашей встречи, ношу в своей душе, в своем сердце, в самых потаенных, сокровенных, скрытых от посторонних глаз глубинах своего существа».

Ника, почувствовав по его взволнованному, напряженному, сосредоточенному лицу, по тому, как дрожали его сильные, надежные, но сейчас такие беззащитные пальцы, набирая эти важные, значимые, судьбоносные слова, что сейчас произойдет что-то очень важное, значительное, судьбоносное, переломное в их и без того непростых, запутанных, но таких бесконечно дорогих для них обоих отношениях, слегка насторожилась, затаила дыхание, но продолжала внимательно, не отрываясь, с огромной, всепоглощающей любовью и надеждой, смотреть на него, ожидая продолжения.

«Я, видишь ли, Ника, – продолжал он, тщательно, медленно, с расстановкой, выстукивая каждое слово на своем верном, никогда не подводящем телефоне, – никогда, ни разу, ни в одной самой смелой, самой фантастической, самой невероятной мечте, не думал, не предполагал, не мог даже вообразить себе, что когда-нибудь, в этой своей долгой, полной самых разных, порой самых неожиданных, поворотов судьбы жизни, смогу вот так, по-настоящему, глубоко, сильно, бескорыстно, безоговорочно, всепоглощающе полюбить. После того, как я, по воле жестокой, несправедливой, равнодушной судьбы, неожиданно, в одночасье, оглох, потерял способность слышать этот прекрасный, многоголосый, удивительный мир, я сразу же, навсегда, бесповоротно, поставил на себе, на своей дальнейшей, личной, человеческой жизни, жирный, окончательный, беспощадный крест. Решил твердо, раз и навсегда, что буду теперь жить один, как старый, битый жизнью, никому не нужный, одинокий волк, только упорно, фанатично, не покладая рук, работать, работать и еще раз работать, никого к себе не подпуская близко, никому не открывая своей израненной, истерзанной, озябшей души. Ну скажи мне, Ника, пожалуйста, ответь мне честно, откровенно, без утайки, зачем, для чего, для какой такой надобности, я, такой, с огромным, неизлечимым, уродливым изъяном, с этим страшным, неизлечимым, пожизненным дефектом, такой неполноценный, ущербный, никчемный, кому-то вообще, в этом жестоком, равнодушном, циничном мире, могу быть нужен?»

Он на минуту, на секунду, замолчал, собираясь с нелегкими, тяжелыми, но такими необходимыми мыслями, тщательно, кропотливо, как ювелир, обрабатывающий бесценный, редкий, уникальный алмаз, подбирая самые нужные, самые правильные, самые точные, самые единственные слова, которые могли бы наиболее полно, наиболее точно, наиболее исчерпывающе выразить всю ту сложную, противоречивую, невыразимую гамму чувств, что переполняли сейчас его измученную, истерзанную, но такую счастливую душу.

«А потом, Ника, совершенно неожиданно для самого себя, для своих собственных, давно устоявшихся, закостенелых, непоколебимых убеждений и принципов, в моей такой серой, унылой, безрадостной, однообразной, лишенной всякого смысла и радости жизни, совершенно случайно, по чистой, глупой, ничем не объяснимой случайности, появилась ты. И я вдруг, с огромным, ни с чем не сравнимым удивлением, с радостью, с надеждой, с трепетом, понял, осознал, прозрел, что все эти долгие, мучительные, бесконечные, одинокие годы, которые я прожил после потери слуха, я жестоко, глубоко, беспросветно, непростительно ошибался. Что можно, оказывается, быть по-настоящему, глубоко, искренне, безоговорочно счастливым, даже если ты, по воле злого, жестокого, равнодушного рока, лишен способности слышать этот прекрасный, удивительный, многоголосый мир. Что можно искренне, сильно, глубоко, преданно, беззаветно любить, даже если твоя самая любимая, самая родная, самая единственная во всем мире женщина, к сожалению, временно или навсегда, по той же злой, несправедливой прихоти судьбы, не может отвечать тебе словами, не может говорить, не может выражать свои самые сокровенные, самые нежные, самые трепетные чувства так, как это делают все остальные, обычные, нормальные, здоровые люди.

Ты, моя родная, моя любимая, моя единственная Ника, своими собственными, такими нежными, такими заботливыми, такими любящими руками, шаг за шагом, день за днем, час за часом, вернула меня, потерянного, одинокого, замерзшего, ожесточившегося на весь мир человека, к настоящей, полноценной, счастливой, наполненной глубоким смыслом и радостью жизни. Ты на своем собственном, таком тяжелом, таком трагическом, таком поучительном примере наглядно, ярко, убедительно, неопровержимо показала мне, доказала, что глубокая, всепонимающая, всепринимающая, спасительная тишина, в которой мы оба с тобой, по воле судьбы, теперь живем, – это вовсе не страшный, несправедливый, беспросветный, смертельный приговор, не безысходность, не конец, не приговор, а всего лишь иная, другая, непохожая на общепринятую, но от этого не менее прекрасная, не менее наполненная, не менее счастливая форма существования, форма бытия, форма жизни. Спасибо тебе за это огромное, бесконечное, ни с чем не сравнимое, человеческое спасибо, моя родная, моя любимая, моя единственная Ника».

Ника, медленно, внимательно, со слезами на глазах, читая эти его горькие, пронзительные, искренние, идущие из самой глубины его израненной, но такой любящей души слова, тихо, беззвучно, но от этого еще более пронзительно, еще более отчаянно, еще более безнадежно, плакала. Плакала не от боли, не от жалости к себе, не от отчаяния, как это было еще совсем недавно, каких-то несколько недель назад, а от внезапно нахлынувшего, огромного, всепоглощающего, ни с чем не сравнимого счастья, от той бесконечной, светлой, чистой, искренней благодарности, которую она испытывала сейчас к этой неведомой, доброй, всемогущей судьбе, которая, в конце концов, после стольких долгих, мучительных, бесконечных лет беспросветного, одинокого, безысходного, бессловесного страдания, сжалилась над ней и послала ей, наконец, этого удивительного, необыкновенного, нежного, заботливого, сильного, мужественного, бесконечно, безгранично, безоговорочно родного человека, который стал для нее не просто любимым мужчиной, не просто верным, преданным другом и надежным, непробиваемым защитником от всех бед и напастей этого жестокого, равнодушного, враждебного мира, а самой настоящей, единственной, путеводной, спасительной звездой, которая освещает ее такой темный, тернистый, опасный, запутанный, полный неожиданностей и разочарований жизненный путь, не давая сбиться с верной, правильной, единственно возможной дороги к счастью.

Она, не говоря больше ни слова, не в силах выразить словами (да и какими словами можно было бы выразить всю ту бурю чувств, что бушевала сейчас в ее душе?) всю ту огромную, всепоглощающую, бесконечную благодарность и любовь, что переполняли сейчас все ее существо, молча, бережно, трепетно, с огромной, ни с чем не сравнимой нежностью, взяла его сильную, надежную, теплую, родную руку и крепко, изо всех сил, прижала ее к своей взволнованно вздымающейся, горячей, любящей груди, туда, где под тонкой, мягкой тканью ее любимой, теплой, уютной толстовки ровно, уверенно, сильно, неумолчно, как неутомимый, вечный двигатель, билось ее огромное, любящее, благодарное сердце.

«Слышишь, Матвей, слышишь ли ты меня сейчас, моим сердцем, моей душой, моей любовью? – быстро, дрожащими от волнения, от нахлынувших чувств, от переполнявшего ее счастья пальцами, написала она ему другой, свободной рукой на своем верном, никогда не подводящем телефоне. – Это бешено, неумолчно, радостно стучит сейчас только для тебя одного, мой любимый, мой родной, мой единственный Матвей. Слышишь, слышишь ли ты этот ритм, этот пульс, эту музыку моей души? Оно будет стучать для тебя всегда, слышишь, всегда, каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение моей жизни, до самого последнего, до самого конца».

Матвей, прочитав эти ее такие простые, но такие бесконечно важные, такие значимые, такие судьбоносные для него слова, почувствовал, как к его собственным глазам неудержимо, предательски подступают крупные, горячие, соленые, мужские, скупые, но такие искренние слезы, которые он, сильный, мужественный, уверенный в себе, привыкший всегда и везде полагаться только на себя и ни на кого больше человек, не сдерживал и не стыдился уже давно, очень давно, с самого раннего, беззаботного, счастливого, но безвозвратно ушедшего детства. Он, не говоря больше ни слова, молча, бережно, трепетно, с бесконечной, всепоглощающей, ни с чем не сравнимой нежностью и любовью, притянул свою любимую, свою единственную, свою бесценную Нику к себе и крепко, надежно, навсегда, прижал к своей широкой, сильной, такой надежной, такой родной, такой спасительной груди, чувствуя, как бьется в унисон с его собственным ее бедное, измученное, но такое счастливое, такое любящее, такое благодарное сердце.

За грязным, мокрым, давно не мытым окном старого, обшарпанного, но такого родного и любимого клуба "Заря" устало, монотонно, безнадежно, без конца и края, моросил тот самый унылый, холодный, промозглый, бесконечный осенний дождь, который, казалось, будет идти теперь всегда, вечно, без остановки, до самого скончания времен, до самого последнего, страшного суда. В пустом, темном, безмолвном, гулком зале, погруженном в глубокую, спасительную, абсолютную, ничем не нарушаемую тишину, было тихо, уютно, тепло, спокойно, безопасно, как в материнской утробе. Только ровный, ритмичный, неумолчный, как вечный двигатель, стук двух их любящих, слившихся в едином, общем, прекрасном, божественном порыве сердец уверенно, радостно, счастливо, победно нарушал эту глубокую, спасительную, всепонимающую, всепринимающую, бесконечную, вечную, божественную тишину.

Глава 16

Следующие несколько дней после того судьбоносного, переломного, полного самых разных, порой самых противоречивых и неожиданных, эмоций и переживаний вечера, когда Матвей и Ника, наконец, в полной мере, без остатка, открыли друг другу свои израненные, истерзанные, но такие любящие, такие жаждущие любви и понимания души, пролетели для них обоих с какой-то совершенно невероятной, почти мистической, необъяснимой, пугающей своей стремительностью быстротой. Казалось, еще только вчера они, обливаясь соленым, едким потом, до седьмого пота, до полного, сладкого, изнурительного изнеможения, отрабатывали на старом, исцарапанном, видавшем виды столе очередную, сложнейшую, хитроумную, почти невыполнимую комбинацию, а сегодня, оглянувшись назад, с удивлением, смешанным с легкой, едва уловимой, но вполне объяснимой тревогой, обнаруживали, что позади осталось уже пять, шесть, семь таких же бесконечно длинных, изнурительных, но одновременно с этим таких счастливых, наполненных до краев самым главным, самым важным, самым дорогим, что только может быть в жизни двух по-настоящему любящих друг друга людей, дней.

Каждый новый день теперь был для них не просто очередным, ничем не примечательным, серым, унылым, однообразным, быстротечным отрезком времени, который нужно было как-то прожить, перетерпеть, перестрадать и, по возможности, побыстрее забыть, вычеркнуть из памяти, как ненужный, обременительный, утомительный хлам. Нет, каждый новый день был для них, для Матвея и Ники, совершенно особенным, уникальным, неповторимым, бесценным даром, драгоценным подарком той самой загадочной, непостижимой, неведомой, но, видимо, не такой уж и жестокой, не такой уж и равнодушной, как им обоим когда-то казалось, судьбы, которую они теперь, с каждым прожитым вместе днем, с каждым совместным ударом по маленькому, непослушному, но такому родному, такому любимому мячу, с каждым долгим, сладким, ни с чем не сравнимым поцелуем в пустом, темном, безмолвном зале старого, обшарпанного, но такого родного и любимого клуба "Заря", благодарили мысленно, беззвучно, одними только любящими, благодарными, счастливыми сердцами, за то, что они, в конце концов, после стольких долгих, мучительных, бесконечных лет страданий, одиночества, отчаяния и безысходности, все-таки встретили друг друга, нашли, обрели, наконец, то самое, единственное, настоящее, огромное, всепоглощающее, бесконечное счастье, которое, как оказалось, совсем не в деньгах, не в славе, не в громких, пустых, ничего не значащих словах и обещаниях, а в чем-то другом, гораздо более важном, глубоком, сокровенном, интимном, в чем-то таком, что невозможно ни купить, ни продать, ни выпросить, ни украсть, а можно только выстрадать, вымолить, выстрадать долгими, бессонными, полными слез и отчаяния ночами и, наконец, обретя, беречь, холить, лелеять, как самое дорогое, самое бесценное, самое хрупкое, самое уязвимое сокровище во всей этой огромной, бесконечной, равнодушной, холодной Вселенной.

Утренние часы, которые раньше, еще совсем недавно, каких-то несколько недель назад, были для Матвея самым ненавистным, самым тяжелым, самым мучительным временем суток, временем, когда нужно было с огромным трудом, через силу, через не хочу, через не могу, вытаскивать свое измученное бессонницей, тяжелыми, гнетущими, безысходными мыслями и переживаниями тело из теплой, уютной, спасительной, как материнская утроба, постели и снова, в который уже раз, безжалостно, бездушно, равнодушно погружаться в эту бесконечную, безрадостную, серую, унылую, однообразную, лишенную всякого смысла, радости и надежды круговерть бесконечных, никому не нужных, кроме него самого, дел, забот, проблем, обязательств, которые, как тяжелые, чугунные, ржавые гири, тянули его ко дну, не давая выплыть, вздохнуть полной грудью, почувствовать себя живым, настоящим, нужным кому-то, кроме самого себя, человеком, превратились теперь, с появлением в его жизни Ники, в самое любимое, самое долгожданное, самое радостное, самое счастливое время, когда он, предвкушая скорую, совсем уже близкую встречу со своей любимой, со своей единственной, со своей бесценной Никой, вскакивал с постели еще до того, как успевал противно, дребезжаще, безжалостно зазвенеть ненавистный, дурацкий, дурацкий будильник, и сломя голову, забыв обо всем на свете, мчался в ванную, принимал быстрый, освежающий, бодрящий, живительный душ, наскоро, кое-как, на бегу, проглатывал чашку обжигающе-горького, черного, как сама безысходность, кофе без сахара, и, схватив в охапку свою старую, верную, никогда не подводившую спортивную сумку, вылетал из квартиры, даже не заперев за собой дверь, как будто за ним гналась целая свора голодных, злых, безжалостных, беспощадных псов, готовых в любую секунду разорвать его на части, лишь бы не дать ему встретиться с Ней, с его Никой, с его счастьем, с его жизнью.

Она, Ника, впрочем, тоже не отставала от него в этом безумном, счастливом, радостном, нетерпеливом ожидании встречи. Матвей, подъезжая на своем мощном, черном, как смоль, как сама ночь, внедорожнике к ее старому, обшарпанному, покосившемуся от времени, ветхости и, видимо, от бесконечного, беспросветного, безысходного одиночества и тоски, подъезду, уже издалека, еще не успев как следует приглядеться, разглядеть, заметить, различал в предрассветных, серых, тусклых, безрадостных, промозглых сумерках ее стройный, хрупкий, беззащитный, но такой родной, такой любимый, такой желанный силуэт, терпеливо, смиренно, но с затаенной, глубоко внутри, огромной, всепоглощающей, нетерпеливой радостью и надеждой ожидающий его на том самом, уже ставшем для них обоих привычным, почти родным, почти интимным, почти священным месте – на старой, облупившейся, покосившейся от времени, ветхости и бесконечных, беспросветных, московских дождей, деревянной скамейке возле ее подъезда.

Она всегда, несмотря ни на какую, даже самую отвратительную, самую холодную, самую промозглую, самую дождливую, самую ветреную, самую невыносимую, самую адскую погоду, ждала его именно там, на улице, а не в тепле, не в уюте, не в безопасности своей маленькой, тесной, но такой уютной, такой родной квартирки, потому что не могла, физически не могла, не в силах была, не имела никакой моральной возможности находиться от него дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, в те бесконечно долгие, мучительные, невыносимые минуты ожидания, которые отделяли их друг от друга каждое утро. Она должна была, обязана была, просто не могла иначе, видеть, как его машина, наконец, появляется из-за поворота, как она медленно, осторожно, плавно подъезжает к ее дому, как он, ее Матвей, ее единственный, ее любимый, выходит из нее и, широко, радостно, счастливо, по-детски открыто и беззащитно улыбаясь, спешит к ней навстречу, чтобы, наконец, после долгих, мучительных, бесконечных, невыносимых часов разлуки, заключить ее в свои крепкие, надежные, спасительные, родные объятия.

И эти их каждодневные, ни с чем не сравнимые, ничем не заменимые, ни на что не похожие, утренние встречи, эти их долгие, сладкие, как самый вкусный, самый изысканный, самый дорогой в мире мед, объятия, эти их нежные, трепетные, как первое, робкое, несмелое, еще не умеющее летать, но такое прекрасное, такое желанное прикосновение весны, поцелуи, которые, казалось, длились целую вечность, целую бесконечность, целую жизнь, и в которых они оба, Матвей и Ника, забывали обо всем на свете: о времени, о пространстве, о неумолимо приближающемся, судьбоносном, решающем их общую, такую хрупкую, такую беззащитную, но такую бесконечно дорогую для них обоих судьбу турнире, о страшном, опасном, беспощадном, всемогущем хищнике Костенко, о его грязных, подлых, мерзких, липких, как паутина, угрозах, о его страшных, пустых, холодных, равнодушных, жестоких, беспощадных глазах, которые до сих пор, по ночам, являлись Нике в ее кошмарных, тяжелых, изнурительных, бесконечных снах, – были для них обоих тем самым спасительным, живительным, живым, пульсирующим источником, из которого они черпали силы, мужество, надежду и веру в себя, в друг друга, в свое общее, пусть такое туманное, такое неопределенное, такое непредсказуемое, такое пугающее, но такое желанное, такое долгожданное, такое счастливое будущее.

Сам клуб "Заря", старый, обшарпанный, пропахший за многие десятилетия своего существования едким, соленым, ни с чем не сравнимым запахом человеческого пота, резины, старого, высохшего, как столетний баобаб, дерева, разогретого от бесчисленных, ежедневных, изнурительных тренировок пластика и еще чего-то такого неуловимо родного, знакомого, близкого, интимного, что есть, наверное, в каждом настоящем, не на показ, а для души, для сердца, для жизни созданном спортивном зале, стал для них с Никой за эти несколько недель не просто местом для тренировок, не просто работой, не просто обязанностью, а настоящим, вторым, общим, родным, любимым, единственным, неповторимым домом. Домом, в стенах которого они чувствовали себя в полной, абсолютной, ничем не нарушаемой безопасности, защищенными от всего того огромного, страшного, враждебного, беспощадного, жестокого, равнодушного мира, который, как злой, ненасытный, безжалостный, беспощадный, голодный хищник, поджидал их там, за этими тонкими, хлипкими, давно не крашенными, местами прогнившими, трухлявыми стенами, готовый в любую секунду наброситься, растерзать, уничтожить, стереть с лица земли их такое хрупкое, такое беззащитное, но такое бесконечно дорогое для них обоих счастье.

Николай Иванович, старый, мудрый, умудренный богатым жизненным и тренерским опытом наставник, который, казалось, за свою долгую, нелегкую, полную самых разных, порой самых неожиданных, событий и поворотов судьбы жизнь, видел уже все, что только можно было увидеть, и знал все, что только можно было знать, об этом нелегком, тернистом, полном опасностей, разочарований, травм и обид, но таком прекрасном, таком захватывающем, таком ни с чем не сравнимом пути, который называется большим спортом, теперь, наблюдая за Матвеем и Никой со стороны, со своей обычной, привычной, удобной, наблюдательной позиции – стоя у стеночки, опершись спиной о прохладную, шершавую, давно не беленую поверхность, и задумчиво, с легкой, едва заметной, но такой теплой, такой родной, такой отеческой, такой понимающей улыбкой на усталом, морщинистом, но таком добром, таком мудром, таком родном лице, наблюдая за их совместными, такими слаженными, такими гармоничными, такими прекрасными, такими вдохновенными, такими совершенными действиями на корте, – только молча, но очень выразительно, многозначительно, с пониманием и одобрением, покачивал своей седой, умудренной опытом, усталой, но такой родной головой и думал про себя, глубоко, в самых потаенных, сокровенных, скрытых от посторонних глаз и ушей уголках своей старой, усталой, но такой мудрой, такой опытной, такой понимающей души: "Эх, молодость, молодость... Золотая, беззаботная, счастливая, прекрасная, невозвратная пора... Как же вы мне обоих напоминаете, ребята, меня самого, молодого, глупого, горячего, бесшабашного, безумно, бесконечно, безоглядно, безрассудно, безответственно, но так чисто, так искренне, так свято, так преданно влюбленного в свою первую, единственную, ненаглядную, незабвенную, навсегда ушедшую, но вечно живую в моем сердце, в моей душе, в моей памяти, девушку... Эх, если бы вы только знали, ребята, если бы только могли себе представить, как же я за вас обоих, за ваше такое хрупкое, такое беззащитное, такое бесценное, такое драгоценное счастье рад, как я за вас, за вашу любовь, за вашу верность, за вашу преданность друг другу, за ваше взаимное, такое трогательное, такое нежное, такое трепетное, такое бережное отношение счастлив, как я за вас, за ваше будущее, за вашу судьбу, за вашу жизнь бесконечно, безгранично, безоговорочно, всецело, всей своей старой, усталой, но такой любящей, такой понимающей, такой сочувствующей душой рад..."

Но вслух, конечно же, ничего этого не говорил, не произносил, не выдавал своих сокровенных, потаенных, глубоко личных, интимных мыслей и переживаний. Только молча, но с каждым днем все более одобрительно, все более тепло, все более по-отечески, все более понимающе, все более сочувствующе поглядывал на них, на своих любимых, на своих самых талантливых, на своих самых перспективных, на своих самых многообещающих, на своих самых дорогих сердцу учеников, и, при случае, когда они, уставшие, измотанные, измученные, выжатые, как лимоны, после очередной, изнурительной, выматывающей до предела, до седьмого пота, до полного, сладкого, блаженного, спасительного изнеможения тренировки, присаживались отдохнуть, перевести дух, выпить водички, перекурить (хотя никто из них, слава богу, не курил), подходил к ним поближе, садился рядышком на ту самую старую, скрипучую, видавшую виды, пережившую на своем долгом, нелегком веку, наверное, не одно поколение таких же молодых, горячих, бесшабашных, безумно, бесконечно, безоглядно, безрассудно, безответственно влюбленных спортсменов, скамейку, и начинал неспешный, неторопливый, обстоятельный, задушевный, отеческий, мудрый разговор, давая им свои бесценные, проверенные многолетним, нелегким, тернистым, полным самых разных, порой самых неожиданных, опасных, травматичных, обидных поворотов судьбы опытом, житейские, тренерские, человеческие, мудрые, нужные, важные, полезные, бесценные советы и наставления, которые они, Матвей и Ника, благодарно, с огромным вниманием, с огромным уважением, с огромной признательностью, с огромной любовью, слушали, впитывали, запоминали, и старались, по мере сил и возможностей, тут же, не откладывая в долгий ящик, не затягивая, не медля, воплотить в жизнь, в реальную, живую, стремительную, прекрасную, захватывающую, ни с чем не сравнимую игру.

Глава 17

Однажды вечером, когда они уже собирались уходить, Ника вдруг остановилась и посмотрела на Матвея с каким-то новым, незнакомым выражением в глазах.

— Что случилось? – спросил он, заметив эту перемену.

Она долго молчала, потом взяла телефон и начала печатать. Пальцы ее дрожали, когда она набирала сообщение.

«Я хочу тебе кое-что рассказать, – написала она. – То, о чем никогда никому не рассказывала. Даже родителям. Даже Николаю Ивановичу».

Матвей насторожился, но кивнул, давая понять, что готов слушать.

«После того, что случилось со мной в том переулке, – продолжала она, – я долго не могла спать. Вообще. Каждую ночь я закрывала глаза и снова видела их лица, слышала их голоса. Я боялась темноты, боялась закрытых дверей, боялась оставаться одна. Мама дежурила у моей кровати по ночам, но я все равно просыпалась с криком, который никто не слышал, потому что я не могла кричать».

Матвей сжал ее руку, чувствуя, как больно ему это слышать, но понимая, что ей нужно выговориться.

«Я думала, что сойду с ума. Что не выдержу. Что лучше умереть, чем жить вот так – в страхе, в тишине, в одиночестве. И однажды ночью я чуть не сделала это. Не спрашивай, что именно – просто поверь, что была на грани».

Она подняла на него глаза, полные слез.

«Но в последний момент я вспомнила о теннисе. О том, как беру в руки ракетку, как чувствую мяч, как он стучит по столу. Это был единственный звук, который я еще могла слышать внутри себя. И я поняла, что не могу уйти, не могу предать то единственное, что у меня осталось».

Матвей обнял ее, прижал к себе.

— Ты сильная, – прошептал он одними губами. – Самая сильная из всех, кого я знаю.

Она покачала головой.

«Нет, – написала она. – Я не сильная. Я просто нашла то, за что можно держаться. А теперь у меня есть ты. И я держусь за тебя».

Он поцеловал ее в макушку, в висок, в мокрую от слез щеку.

— И я держусь за тебя, – ответил он. – Мы держимся друг за друга. И это главное.

После этого разговора между ними словно рухнула последняя стена, которая еще могла их разделять. Ника стала еще доверчивее, еще открытее, еще роднее. А Матвей почувствовал ответственность, которую раньше не знал, – ответственность за счастье другого человека.

Они стали не просто любовниками, не просто партнерами по игре – они стали семьей. Еще не оформленной официально, но уже настоящей, крепкой, нерушимой.

Глава 18

За неделю до турнира к ним в клуб приехали журналисты. Не местные, из районной газеты, а настоящие – с центрального телевидения, с огромными камерами, софитами, микрофонами на длинных штангах.

Ника, увидев эту делегацию, растерялась. Она не привыкла к такому вниманию, не знала, как себя вести, что говорить. Матвей, напротив, держался спокойно и уверенно – он давно привык к публичности, к интервью, к камерам.

— Не волнуйся, – написал он ей, пока журналисты готовили аппаратуру. – Просто будь собой. Отвечай на вопросы, как считаешь нужным. Если что-то пойдет не так – я рядом.

Она кивнула, глубоко вздохнула и постаралась успокоиться.

Интервью получилось трогательным и искренним. Ника рассказывала через телефон о своей карьере, о трагедии, о двух годах молчания, о встрече с Матвеем. Он дополнял, рассказывал о себе, о своей глухоте, о том, как они нашли друг друга в этом старом зале.

Журналистка, молодая женщина с добрыми глазами, слушала их с неподдельным интересом и сочувствием.

— Это удивительная история, – сказала она, когда интервью закончилось. – Настоящая история любви. Я уверена, что она тронет многих людей. Спасибо вам, что поделились.

После ее ухода Ника долго сидела молча, глядя в одну точку.

— Ты как? – спросил Матвей.

«Странно, – ответила она. – Как будто заново все пережила. Но теперь это не так больно. Почему?»

— Потому что ты не одна, – ответил он. – Потому что теперь у тебя есть я, есть мы, есть наша любовь. А с любовью любая боль становится легче.

Она улыбнулась и прижалась к нему.

— Ты прав, – сказала она одними губами. – С тобой все легче.

Вечером того же дня статья вышла в интернете, а на следующий день – в газете. Заголовок гласил: "Немая и глухой: история любви, которая спасет старый клуб".

Ника, читая эту статью, снова плакала. Но теперь это были слезы благодарности и надежды.

«Смотри, – написала она Матвею, показывая комментарии под статьей. – Люди пишут слова поддержки. Желают нам удачи. Обещают прийти поболеть на турнир».

— Это хорошо, – ответил он. – Значит, мы не одни. Значит, за нас есть кому переживать.

Она кивнула, и впервые за долгое время почувствовала, что действительно не одна. Что есть не только он, но и множество незнакомых людей, которым небезразлична их судьба. И это придавало сил.

Глава 19

Последняя неделя перед турниром, отделявшая их от момента истины, от того самого дня, который должен был навсегда изменить их жизнь, тянулась для Матвея и Ники с какой-то совершенно особенной, почти физически ощутимой медлительностью. Казалось, само время, сжалившись над ними, над их измученными бесконечными тренировками, тревогами и переживаниями душами, решило замедлить свой бег, дать им возможность еще немного побыть в этом подвешенном состоянии, еще немного насладиться друг другом, еще немного помечтать о будущем, еще немного побыть просто счастливыми, не думая о том, что ждет их впереди.

Каждое утро теперь начиналось для них не с бездумного, механического пробуждения под противный, дребезжащий звук будильника, как это было еще совсем недавно, в их прошлой, такой далекой и такой чужой теперь жизни, а с осознания того, что этот день, этот новый, только что начавшийся день, приближает их к чему-то очень важному, очень значимому, очень судьбоносному, но при этом дарит им еще один шанс побыть вместе, еще одну возможность насладиться обществом друг друга, еще один день их общей, такой непростой, но такой счастливой жизни.

Матвей, просыпаясь в своей огромной, пустой, бездушной квартире, которая только благодаря присутствию Ники, ее вещей, ее фотографий, ее ауры, наконец, начала превращаться из просто дорогого, стерильного интерьера в настоящий, живой, уютный дом, первым делом тянулся не к телефону, чтобы проверить рабочие сообщения и электронную почту, как он делал все предыдущие годы своей одинокой, размеренной, лишенной всякого смысла жизни, а к своему сердцу, которое начинало биться быстрее при одной только мысли о том, что совсем скоро, через каких-то пару часов, он снова увидит ЕЕ, свою любимую, свою единственную, свою бесценную Нику.

Он лежал в постели, глядя в высокий, белоснежный потолок, и мысленно перебирал в памяти каждую минуту вчерашнего дня, каждый их разговор, каждое прикосновение, каждый взгляд, каждую улыбку. Он вспоминал, как она смеялась (беззвучно, но от этого еще более трогательно и прекрасно), когда он неуклюже, специально для нее, изображал какого-то нелепого, неуклюжего медведя, пытающегося играть в теннис. Как она смотрела на него во время их вечерних посиделок в пустой, темной раздевалке, и в этом ее долгом, пристальном, полном такой огромной, всепоглощающей любви и нежности взгляде можно было утонуть, раствориться, исчезнуть без остатка, и это было бы самым прекрасным, самым желанным, самым счастливым исчезновением в мире. Как она, засыпая у него на плече во время долгих, ночных поездок по пустынной, темной Москве, доверчиво, по-детски, прижималась к нему, ища защиты и тепла, и он чувствовал себя в эти минуты самым сильным, самым нужным, самым счастливым человеком на земле.

Ника, в свою очередь, тоже просыпалась с мыслью о нем. Ее маленькая, тесная, обшарпанная квартирка, в которой она прожила почти всю свою сознательную жизнь, теперь, с тех пор как в ней появился ОН, казалась ей не просто местом для ночлега, а настоящим, уютным, теплым гнездышком, наполненным его присутствием, его запахом, его аурой. Она вставала, подходила к окну, смотрела на серое, хмурое, московское небо, на редкие машины, проезжающие по пустынной улице, на одиноких прохожих, спешащих по своим делам, и думала о том, что совсем скоро, через каких-то полтора-два часа, она снова увидит ЕГО, своего Матвея, и этот серый, унылый, безрадостный день сразу же станет ярким, солнечным, праздничным, наполненным смыслом и счастьем.

Она одевалась, тщательно, с особой тщательностью, выбирая, что надеть, хотя, в сущности, было совершенно неважно, в чем она пойдет, потому что он любил ее любой, в любой одежде, с распущенными волосами или собранными в хвост, с макияжем или без него. Она знала это, чувствовала это каждой клеточкой своего тела, но все равно не могла отказать себе в маленьком женском удовольствии – покрасоваться перед ним, удивить его, понравиться ему еще больше, хотя больше уже было просто некуда.

Она брала в руки ракетку, свою любимую, верную, проверенную годами ракетку, с которой была неразлучна с самого детства, и чувствовала, как от одного только прикосновения к гладкой, отполированной деревянной рукоятке, по всему телу разливается приятное, знакомое, родное тепло. Ракетка была для нее не просто спортивным инвентарем, не просто инструментом для достижения побед, а частью ее самой, частью ее души, ее жизни, ее судьбы. И сейчас, в преддверии решающего, судьбоносного турнира, это чувство единения с ракеткой, с мячом, со столом, с самой игрой, становилось особенно острым, особенно важным, особенно значимым.

Она выходила на улицу, садилась на ту самую старую, облупившуюся, покосившуюся от времени деревянную скамейку возле своего подъезда, и начинала ждать. Ждать с нетерпением, с волнением, с трепетом, с замиранием сердца, вглядываясь в даль, в ту самую сторону, откуда должен был появиться его большой, черный, мощный внедорожник. Она не обращала внимания ни на холод, ни на ветер, ни на моросящий дождь, ни на косые взгляды редких прохожих, удивленно оглядывающихся на странную девушку, которая в такую рань, в такую непогоду, сидит на скамейке и смотрит куда-то вдаль, как будто ждет самого главного человека в своей жизни.

Она действительно ждала самого главного человека в своей жизни. И когда, наконец, из-за поворота появлялся знакомый, такой родной, такой долгожданный силуэт его машины, сердце ее начинало биться быстрее, в груди разливалось тепло, на губах появлялась счастливая, ни с чем не сравнимая улыбка, и весь мир вокруг переставал существовать. Был только он, только его машина, только их скорая, неизбежная, такая желанная встреча.

Они вместе ехали в клуб, и эти полчаса в машине были для них обоих особенным, почти сакральным временем. Они не могли разговаривать, как обычные люди, но им это было и не нужно. Они слушали музыку, которую выбирала Ника, и Матвей чувствовал ее вибрацию всем телом, каждой клеточкой. Они держались за руки, и это прикосновение было красноречивее любых слов. Они просто были вместе, и этого было достаточно для полного, абсолютного, ничем не омрачаемого счастья.

В клубе их уже ждал Николай Иванович. Старый тренер, несмотря на свой почтенный возраст и связанные с ним многочисленные болезни и недомогания, никогда не опаздывал, никогда не пропускал ни одной их тренировки. Он встречал их у входа, приветливо улыбаясь в свои пышные, седые усы, и сразу же начинал суетиться, проверять, все ли готово к тренировке, не нужно ли чего, не забыли ли они чего.

— Ну что, орлы, – говорил он, хотя Матвей не слышал его, а читал по губам, но это было уже неважно, главное – интонация, забота, отеческое тепло, которые исходили от этого старого, мудрого, умудренного богатым жизненным и тренерским опытом человека. – Готовы сегодня горы свернуть? Потренируемся как следует? Чувствую, сегодня будет хороший день, продуктивный.

И они начинали тренироваться. Часы летели незаметно. Они отрабатывали подачи, удары, перемещения, комбинации. Нейросеть Матвея работала без остановки, фиксируя каждое их движение, каждую, даже самую незначительную ошибку, каждый, даже самый незначительный успех. Данные текли непрерывным потоком, превращаясь в графики, диаграммы, цифры, которые для постороннего человека были полнейшей, бессмысленной тарабарщиной, но для Матвея являлись самым настоящим, подробнейшим, детальнейшим пульсом их общей игры, ее анатомией, ее физиологией, ее душой.

Ника с каждым днем играла все лучше и лучше. Ее удары становились точнее, быстрее, неотразимее. Ее перемещения – легче, грациознее, незаметнее для соперника. Ее реакция – молниеносной, почти нечеловеческой. Казалось, она чувствует мяч еще до того, как он коснется стола, еще до того, как соперник успеет замахнуться ракеткой. Это было не просто мастерство, не просто талант, это было что-то большее, что-то выходящее за рамки обычного человеческого понимания, что-то божественное, мистическое, необъяснимое.

Матвей, глядя на нее, на свою любимую, на свою единственную, на свою гениальную Нику, испытывал огромную, ни с чем не сравнимую гордость. Гордость за нее, за их совместные достижения, за то, что они смогли, несмотря ни на что, несмотря на все преграды, трудности и препятствия, добиться такого высокого уровня, такого совершенства, такого мастерства. Он понимал, что завтра, послезавтра, через несколько дней, наступит тот самый день, когда все это, все эти месяцы изнурительных тренировок, бессонных ночей, бесконечных переживаний и сомнений, должно будет, наконец, принести свои плоды. День, который решит все.

По вечерам, когда изнурительные, выматывающие до предела тренировки, наконец, заканчивались, когда последние посетители покидали старый, обшарпанный, но такой родной и любимый клуб, когда Николай Иванович, устало вздыхая, пересчитывал выручку и, пожелав им спокойной ночи, уходил домой, они оставались в зале одни. Это было их время, их личное, интимное, ничем не нарушаемое время.

Они садились на те самые старые, скрипучие деревянные скамейки в пустой, гулкой, темной раздевалке, пили дешевый, но такой вкусный, такой согревающий, такой живительный чай из тех же самых обшарпанных, старых, мутных пластиковых стаканчиков и просто молчали. Молчали, глядя друг на друга, чувствуя друг друга, ощущая каждое движение, каждый вздох, каждое биение сердца друг друга.

В эти минуты они были по-настоящему счастливы. Счастливы не потому, что у них было что-то особенное, не потому, что они чего-то достигли, не потому, что у них были деньги или слава, а просто потому, что они были вместе. Вместе в этом огромном, холодном, равнодушном, враждебном мире, вместе перед лицом всех опасностей, трудностей и препятствий, вместе навсегда, до самого конца.

— Я люблю тебя, – написала как-то Ника, глядя ему прямо в глаза, и в этом ее взгляде было столько нежности, столько тепла, столько любви, что у Матвея перехватило дыхание.

Он прочитал, улыбнулся и ответил:

— А я люблю тебя больше жизни. Больше всего на свете. Больше, чем можно выразить словами.

Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо, и они замерли, слушая, как за окнами шумит ветер, как редкие машины проезжают по пустынной улице, как где-то далеко лает собака, как тикают старые, настенные часы в коридоре. И в этом простом, обыденном, ничем не примечательном наборе звуков была своя, особая, ни с чем не сравнимая музыка. Музыка их жизни, их любви, их счастья.

— А что мы будем делать после турнира? – спросила она вдруг, не поднимая головы.

Он задумался. Вопрос был неожиданным, но очень важным. После турнира... Если они выиграют, клуб останется, их жизнь продолжится, они смогут тренироваться дальше, готовиться к новым турнирам, к чемпионату Европы, к чемпионату мира. Если проиграют... Об этом лучше было не думать, но мысль эта, черная, липкая, страшная, то и дело возникала в подсознании, отравляя минуты счастья, напоминая о том, что счастье это может быть очень недолгим, очень хрупким, очень легко разрушаемым.

— После турнира мы будем жить, – ответил он, стараясь, чтобы голос его звучал уверенно и спокойно, хотя внутри у него все дрожало от страха и неизвестности. – Просто жить. Тренироваться, играть, любить друг друга. Может быть, съездим куда-нибудь отдохнуть? Ты была когда-нибудь на море? На настоящем, теплом, ласковом море?

Ника покачала головой. В ее жизни, до встречи с Матвеем, были только спорт, тренировки, соревнования, бесконечные переезды, гостиницы, залы. Море, отпуск, праздность, безделье – все это было из какой-то другой, незнакомой, чужой ей жизни, о которой она читала в книгах или видела в фильмах.

— Значит, поедем, – решительно написал Матвей. – Я покажу тебе море. Настоящее. Теплое, ласковое, с пальмами и белым песком, с прозрачной, бирюзовой водой, с разноцветными рыбками, которые плавают прямо у берега. Ты будешь лежать на пляже, пить коктейль через трубочку и ни о чем не думать, кроме того, какой сегодня чудесный день и как тебе повезло в жизни.

Она улыбнулась, представив эту картину. Это было так далеко от их нынешней реальности, от этого старого, обшарпанного зала, от этих бесконечных тренировок, от этого вечного напряжения и страха, что казалось почти сказкой, почти миражом, почти несбыточной мечтой.

— А если мы проиграем? – спросила она тихо, почти шепотом, одними губами.

Матвей помолчал, собираясь с мыслями. Потом взял ее за руку, крепко, надежно, как будто хотел передать ей частичку своей силы, своей уверенности, своей веры в лучшее.

— Если мы проиграем, – сказал он, тщательно подбирая слова, – мы начнем сначала. Где-нибудь в другом месте. Построим новый клуб, новый зал. Найдем новых учеников, новых друзей, новых единомышленников. Главное, что мы будем вместе. А все остальное – дело наживное. Деньги, слава, успех – все это приходит и уходит. А любовь остается. Наша любовь. Навсегда.

Она посмотрела на него с такой благодарностью, с такой любовью, с такой надеждой, что у него самого на глаза навернулись слезы. Он умел находить нужные слова. Он умел вселять надежду. Он умел быть ее опорой, ее защитой, ее каменной стеной.

Глава 20

За три дня до решающего, судьбоносного турнира произошло событие, которого они никак не ожидали, которое застало их врасплох, которое выбило их из привычной колеи и заставило по-новому взглянуть на себя, на свою историю, на свое место в этом огромном, равнодушном, но иногда, очень редко, проявляющем чудеса внимания и участия мире.

В тот вечер, когда они, уставшие, измотанные, вымотанные до предела, но, как всегда, довольные и счастливые, уже собирались покинуть старый, обшарпанный, но такой родной и любимый клуб "Заря", в дверях неожиданно появился Николай Иванович. Он был не один. Рядом с ним стоял незнакомый мужчина – высокий, представительный, солидный, в дорогом, безупречно сидящем костюме, в начищенных до зеркального блеска ботинках, с аккуратной, ухоженной бородкой и цепким, внимательным, профессиональным взглядом опытного журналиста, который, кажется, видел человека насквозь, читал его мысли, угадывал его тайны.

— Вот, знакомьтесь, ребята, – сказал Николай Иванович, сияя от гордости, как будто привел в клуб самого президента страны. – Это Игорь Петрович, собственный корреспондент "Спорт-Экспресса", одной из главных спортивных газет страны. Узнал о вас, о вашей истории, и очень хочет взять интервью перед турниром. Говорит, материал отличный, читателям будет интересно.

Матвей и Ника переглянулись. Интервью? О них, о простых, никому не известных спортсменах из захолустного, полузабытого клуба, будут писать в главной спортивной газете страны? Это было неожиданно, непривычно и немного пугающе.

Игорь Петрович оказался приятным, обходительным, интеллигентным собеседником. Он не задавал глупых, бестактных вопросов, не лез в душу, не пытался выведать сенсационных подробностей их личной жизни. Он просто слушал. Слушал внимательно, сосредоточенно, с искренним интересом, время от времени делая пометки в своем кожаном блокноте.

Ника рассказывала через телефон, медленно, тщательно подбирая слова, стараясь не упустить ни одной важной детали. Она рассказала о своей спортивной карьере, о том, как начала играть в пять лет, о первых победах, о прозвище "Моцарт ракетки", о страшном вечере в темном переулке, о двух годах молчания, о встрече с Матвеем, о том, как он вернул ее к жизни, к любви, к счастью.

Матвей дополнял, рассказывал о себе, о своей глухоте, о своем одиночестве, о том, как встреча с Никой изменила все, как она стала для него светом в окошке, надеждой, спасением.

Игорь Петрович слушал, не перебивая, и в его глазах, за толстыми стеклами дорогих очков, появлялось все больше и больше уважения, восхищения, симпатии к этим двум удивительным, необыкновенным, сильным духом людям.

— Это не просто материал, – сказал он, когда они закончили. – Это настоящая история. История о любви, о преодолении, о вере в себя. Такие истории нужно рассказывать людям. Они нужны людям. Чтобы они знали, что даже в самые темные времена, даже когда кажется, что все потеряно, даже когда мир рушится на глазах, есть место для чуда, для надежды, для любви.

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил:

— Завтра статья выйдет на первой полосе. С фотографиями, с крупным заголовком. А после турнира, если вы выиграете, а я почему-то уверен, что вы выиграете, я договорюсь о большом репортаже на телевидении. На центральном канале. Чтобы вся страна узнала о вас, о вашей истории, о вашем клубе. Чтобы те, кто хочет его снести, поняли, что с такими людьми, как вы, шутки плохи.

— Если выиграем, – усмехнулся Матвей, но в его усмешке чувствовалась не столько неуверенность, сколько скромность, нежелание загадывать наперед.

— Вы выиграете, – твердо, уверенно, без тени сомнения сказал Игорь Петрович. – Я в этом абсолютно уверен. Такие истории, такие люди, как вы, не могут проигрывать. Это было бы несправедливо. А мир, в конце концов, справедлив. Иногда, очень редко, но справедлив.

Когда он ушел, Ника посмотрела на Матвея с надеждой в глазах. В ее огромных, лучистых, прекрасных глазах, которые всего несколько месяцев назад были полны только боли, страха и отчаяния, теперь светилась вера. Вера в лучшее, вера в будущее, вера в них.

— Ты думаешь, это поможет? – написала она, протягивая ему телефон. – Нам? Клубу? Нашей истории?

— Должно помочь, – ответил Матвей, обнимая ее за плечи. – Чем больше людей узнают о нас, о нашей борьбе, о нашем клубе, тем сложнее будет Костенко провернуть свое грязное дело. Общественное мнение – страшная сила. С ним вынуждены считаться даже те, кто считает себя выше закона.

Она кивнула, прижалась к нему, чувствуя, как спокойствие и уверенность, исходящие от него, передаются и ей. Но в душе, глубоко-глубоко, в самых потаенных, сокровенных уголках ее израненной, истерзанной, но такой любящей души, все равно оставалась тревога. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком многое зависело от этого турнира. Слишком долгим и трудным был путь к этому моменту.

Глава 21

На следующее утро статья действительно вышла. Матвей, как обычно, проснулся рано, задолго до будильника, и первым делом, еще не вставая с постели, потянулся к телефону, чтобы проверить новости. И замер, увидев знакомый логотип "Спорт-Экспресса" и крупный, броский заголовок на первой полосе: "Немая и глухой: история любви, которая спасет старый клуб".

Он медленно, с волнением, с трепетом, с замиранием сердца, начал читать. Статья была большой, подробной, занимала почти целую полосу. Игорь Петрович, как оказалось, был не просто журналистом, а настоящим мастером своего дела. Он сумел передать не только факты, не только события, не только хронологию их встречи и развития отношений, но и атмосферу, настроение, эмоции. Он сумел рассказать их историю так, что она трогала за душу, заставляла сопереживать, заставляла верить в чудо.

Рядом со статьей были фотографии: их совместное фото на фоне старого, обшарпанного, но такого родного здания клуба "Заря", фото Ники с ракеткой в руках, с ее знаменитым, вдохновенным, прекрасным выражением лица, фото Матвея за компьютером, с его неизменным, сосредоточенным, глубоким взглядом.

Ниже, под статьей, уже было множество комментариев. Люди писали слова поддержки, восхищались их мужеством, желали удачи на турнире, обещали прийти поболеть, спрашивали, как можно помочь клубу, перечисляли деньги на счет, указанный в статье.

Матвей читал и чувствовал, как к глазам подступают слезы. Не от жалости к себе, не от умиления, а от огромной, всепоглощающей благодарности к этим незнакомым людям, которые, узнав их историю, откликнулись, поддержали, поверили в них.

Он тут же, не мешкая, переслал статью Нике с коротким сообщением: "Смотри, что о нас пишут".

Ответ пришел через минуту. Ника, судя по всему, тоже уже не спала, тоже ждала этого момента, тоже волновалась и переживала.

"Я плачу, – написала она. – Это так неожиданно. Так приятно. Так трогательно. Спасибо тебе. Спасибо, что ты есть".

"Это не мне спасибо, – ответил он. – Это нам. Вместе мы сделали это. Вместе мы справились. Вместе мы победим".

Через час они встретились, как обычно, у ее подъезда. Ника выглядела взволнованной, но счастливой. Глаза ее сияли, на щеках играл румянец, губы улыбались.

"Ты видела комментарии?" – спросил Матвей, когда она села в машину.

"Да. Люди такие добрые. Пишут слова поддержки, обещают помочь. Я даже не думала, что это возможно".

"Это только начало, – сказал он. – Если мы выиграем, таких статей будет еще много. И не только статей, но и телепередач, и интервью, и репортажей. Мы станем знаменитыми".

"А я не хочу быть знаменитой, – вдруг сказала она. – Я хочу быть просто счастливой. С тобой".

Он улыбнулся, взял ее за руку.

"Будешь. Обязательно будешь. И счастливой, и знаменитой, и любимой. Все сразу".

В клубе их уже ждал Николай Иванович. Старый тренер сиял, как начищенный самовар, и размахивал свежим номером газеты.

— Видали? – кричал он, хотя Матвей его не слышал, а Ника читала по губам. – Видали, что про вас пишут? Я же говорил, что вы особенные, что вы добьетесь своего! Теперь вся страна будет знать про нашу "Зарю"!

День пролетел незаметно. Тренировка, разбор ошибок, обсуждение тактики, короткие перерывы на обед, и снова тренировка. Ника играла, как никогда – вдохновенно, мощно, красиво. Казалось, статья придала ей сил, уверенности, окрылила ее.

А вечером, когда они уже собирались уходить, в клуб ворвалась целая делегация: местное телевидение с камерами, софитами, микрофонами, еще несколько журналистов из разных газет и интернет-изданий, фотографы с огромными, профессиональными камерами. Все хотели взять интервью у "той самой пары", сфотографировать их, заснять на тренировке, запечатлеть для истории.

Ника растерялась. Она не привыкла к такому вниманию, к таким ярким софитам, к таким настойчивым вопросам, к такому пристальному интересу к своей личной жизни. Матвей, наоборот, держался уверенно, спокойно, с достоинством. Он отвечал на вопросы (через телефон, конечно), рассказывал их историю, объяснял, почему этот турнир так важен для них, для клуба, для всего района.

— Как вы познакомились? – спрашивали журналисты.

— Как вы понимаете друг друга без слов?

— Что для вас значит этот турнир?

— Как вы готовились?

— Какие у вас планы на будущее?

Они отвечали, как могли. Ника писала в телефоне, Матвей читал по губам, переводил, объяснял. Это было утомительно, выматывающе, но они понимали: каждый такой репортаж, каждая статья, каждое упоминание в прессе – это дополнительный шанс на победу, дополнительный голос в их защиту, дополнительный камень в огород Костенко и ему подобных.

Когда журналисты, наконец, ушли, забрав с собой массу фото- и видеоматериала, Ника обессиленно опустилась на скамейку в раздевалке.

— Я не думала, что это так выматывает, – написала она, протягивая телефон Матвею. – Голова кружится, в ушах шумит. Как будто целый день стирала белье вручную.

Матвей усмехнулся, сел рядом, обнял ее за плечи.

— Привыкай, – сказал он. – Если мы выиграем, таких интервью будет еще много. И не только интервью, но и телепередачи, и ток-шоу, и встречи с поклонниками. Мы станем публичными людьми.

— А если проиграем? – спросила она, и в голосе ее снова послышалась тревога.

— Тогда не будет ни интервью, ни телепередач, ни клуба, ни нас, – честно ответил он. – Так что давай лучше выиграем. Ради себя, ради клуба, ради всех этих людей, которые в нас поверили.

Она кивнула, взяла в руки ракетку, покрутила ее, привыкая к весу, к балансу.

— Тогда нужно еще потренироваться, – написала она. – Самую малость. Часок. Чтобы снять напряжение.

Он не стал спорить. Они вышли в пустой, темный, безмолвный зал, включили свет над одним столом и начали играть. Мяч стучал ритмично, успокаивающе, завораживающе. И в этом стуке, в этом знакомом, родном, ни с чем не сравнимом звуке, они находили успокоение, находили силы, находили друг друга.

Глава 22

За день до турнира, когда до решающего, судьбоносного, переломного момента в их жизни оставались считанные часы, Матвей и Ника, как ни странно, впервые за долгое время почувствовали небывалое, почти забытое, удивительное чувство – чувство полного, абсолютного, ничем не омрачаемого покоя. Это было странно, неожиданно и даже немного пугающе – после стольких недель бешеного, изнурительного, выматывающего до предела ритма, после стольких бессонных ночей, после стольких тревог, сомнений и переживаний, вдруг ощутить внутри себя эту удивительную, благословенную, спасительную тишину.

Но причиной этого неожиданного, почти чудесного спокойствия был вовсе не их собственный внутренний настрой, не их умение справляться со стрессом и волнением, не их огромный, приобретенный ценой неимоверных усилий и потерь жизненный опыт, а старый, мудрый, умудренный богатой событиями жизнью тренер Николай Иванович, который с самого утра, едва они появились на пороге клуба "Заря", категорически, непререкаемым тоном, не терпящим никаких возражений, запретил им даже приближаться к тренировочным столам.

— Никаких тренировок сегодня! – заявил он, грозно нахмурив свои кустистые, седые брови и для пущей убедительности уперев руки в бока. – Даже не думайте! Я сказал – нет, значит, нет! Выметайтесь отсюда оба, и чтобы я вас здесь сегодня не видел! Идите гуляйте, дышите свежим воздухом, развлекайтесь, делайте что хотите, но только не смейте трогать ракетки! Завтра важнейший день в вашей жизни, и вы должны подойти к нему свежими, отдохнувшими, полными сил, а не выжатыми как лимоны после очередной изнурительной тренировки! Это приказ!

Матвей и Ника переглянулись. В глазах Ники мелькнуло недоумение, смешанное с легкой, едва заметной тревогой. Она привыкла к ежедневным, изнурительным, выматывающим до предела тренировкам, к этому бешеному ритму, который стал неотъемлемой частью ее жизни, ее существования, ее самой. День без тренировки казался ей потерянным, пустым, бессмысленным. Как будто она что-то упускала, что-то теряла, что-то безвозвратно упускала.

Матвей, напротив, прекрасно понимал мудрость старого тренера. Он сам, будучи профессиональным спортсменом в прошлом, знал, как важно дать организму отдых перед решающим стартом, как важно не перегореть, не перетренироваться, не потерять ту самую, необходимую для победы, остроту и свежесть восприятия. Он согласно кивнул, взял Нику за руку и, не давая ей возможности возразить, потащил к выходу.

— Тренер прав, – написал он ей на телефоне, когда они вышли на улицу. – Нам действительно нужно отдохнуть. Выспаться, расслабиться, переключиться. Завтра будет тяжелый день.

Она вздохнула, но спорить не стала. Она доверяла ему, доверяла его мнению, его решениям, его выбору. Если он сказал, что нужно отдыхать – значит, нужно отдыхать.

— Куда пойдем? – спросила она, с надеждой глядя на него.

Он задумался на минуту, перебирая в голове возможные варианты. Москва огромна, в ней столько интересных мест, столько укромных уголков, столько возможностей для приятного, незабываемого времяпрепровождения. Но что выбрать? Куда пойти, чтобы действительно отдохнуть, расслабиться, отвлечься от мыслей о завтрашнем дне?

— Пойдем гулять по Москве, – решил он наконец. – Просто гулять, без цели, без плана. Смотреть на город, на людей, на архитектуру. Давно я так не делал. Давно не позволял себе просто быть, а не бежать куда-то.

Она улыбнулась и кивнула. Ей эта идея понравилась. Она тоже любила Москву, любила бродить по ее улицам и переулкам, впитывать ее атмосферу, ее энергию, ее неповторимый, ни с чем не сравнимый дух. Но в последние годы, после той страшной, трагической истории, она редко позволяла себе такие прогулки. Боялась. Боялась темных переулков, боялась чужих взглядов, боялась всего, что напоминало о прошлом. Но с Матвеем, рядом с ним, под его защитой, под его надежным крылом, страх отступал, таял, исчезал, как утренний туман под лучами яркого, жаркого, летнего солнца.

Они сели в машину и поехали в центр. Погода, как назло, выдалась на удивление хорошей – солнечной, почти весенней, хотя на календаре была глубокая, хмурая, промозглая осень. Солнце, редкий гость в это время года, щедро заливало улицы золотистым, теплым, ласковым светом, заставляя прохожих улыбаться и подставлять лица его живительным, целебным лучам.

Они припарковались где-то в районе Патриарших прудов, этого удивительного, тихого, уютного, почти деревенского уголка в самом центре огромного, шумного, вечно спешащего мегаполиса. Вышли из машины, взялись за руки и медленно, не спеша, побрели по дорожкам, усыпанным золотисто-багряной, шуршащей под ногами листвой.

Ника с наслаждением вдыхала прохладный, свежий, чуть влажный воздух, слушала, как шуршат под ногами листья, как перекликаются где-то вдалеке птицы, как тихо, умиротворяюще плещется вода в пруду. Она чувствовала себя... свободной. Впервые за долгое, очень долгое время она чувствовала себя по-настоящему свободной. Свободной от страхов, от тревог, от прошлого, от всего того, что так долго тяготило ее, давило на плечи, не давало дышать полной грудью.

Матвей тоже наслаждался прогулкой. Он не слышал звуков окружающего мира, но он их чувствовал – вибрацией, движением воздуха, игрой света и тени. Он видел, как улыбается Ника, как горят ее глаза, как развеваются на ветру ее волосы, и это было для него лучшей музыкой, лучшей симфонией, лучшим звуком на свете.

Они долго бродили по парку, потом зашли в маленькое, уютное кафе, выпили кофе, съели по пирожному. Ника, глядя, как Матвей ловко орудует вилкой, пытаясь отломить кусочек от своего эклера, вдруг рассмеялась – беззвучно, но так заразительно, что он невольно улыбнулся в ответ.

— Что смешного? – спросил он, откладывая вилку.

— Ты такой неуклюжий, – написала она, протягивая телефон. – Как большой, добрый медведь, который пытается есть изысканное пирожное.

Он усмехнулся:

— Зато честный. Не то что некоторые, которые делают вид, что они такие изящные и утонченные.

Она шутливо толкнула его в плечо, и они оба рассмеялись. Это было так легко, так просто, так по-человечески – сидеть в уютном кафе, пить кофе, есть пирожные и смеяться над глупыми, ничего не значащими шутками. Именно в такие моменты они забывали обо всем: о турнире, о Костенко, о страхах, о тревогах, о прошлом и будущем. Оставалось только настоящее. Только они. Только этот момент.

После кафе они снова пошли гулять. Зашли на Патриарший, постояли у воды, покормили уток. Ника, как ребенок, радовалась, когда утки подплывали поближе и с жадностью набрасывались на брошенные кусочки хлеба. Матвей смотрел на нее и чувствовал, как сердце переполняется любовью, нежностью, благодарностью за то, что она есть, за то, что она рядом, за то, что она позволяет ему быть частью ее жизни.

Потом они поехали на Воробьевы горы. Поднялись на смотровую площадку, откуда открывался потрясающий, захватывающий дух вид на Москву – на сталинские высотки, на Москву-Сити, на изгибы реки, на бесчисленные крыши и купола.

Ника замерла, пораженная открывшейся панорамой. Она много раз видела Москву с разных ракурсов, но такой – огромной, величественной, прекрасной, раскинувшейся у ног, как на ладони, – видела впервые.

— Красиво, – одними губами прошептала она, но Матвей понял, прочитал.

— Очень, – ответил он. – Но не красивее тебя.

Она улыбнулась, прижалась к нему. Они стояли так, обнявшись, глядя на город, на заходящее солнце, на медленно темнеющее небо, и молчали. Им не нужны были слова.

Вечером, когда они вернулись к ее дому, долго не могли расстаться. Стояли у подъезда, держась за руки, и смотрели друг на друга.

— Я люблю тебя, – написала Ника.

— Я люблю тебя больше жизни, – ответил Матвей.

— Завтра важный день. Я боюсь.

— Я тоже боюсь. Но мы справимся. Вместе. Ты и я. Одно целое.

Она кивнула, поцеловала его на прощание и скрылась в подъезде.

Матвей постоял еще немного, глядя на светящееся окно на пятом этаже, потом сел в машину и поехал домой. Спать. Отдыхать. Набираться сил перед завтрашним днем.

Ночь прошла спокойно. Впервые за долгое время им обоим снились хорошие сны.

Глава 23

Утро турнира выдалось хмурым, серым, неприветливым, промозглым – таким, каким и должно быть настоящее, классическое, московское, осеннее утро. Небо, с самого рассвета затянутое тяжелыми, свинцовыми, низкими тучами, не предвещало ничего хорошего. Моросил мелкий, противный, холодный, как иголки, дождь, который, казалось, проникал сквозь одежду, пробирал до самых костей, до самого нутра. Ветер, порывистый, злой, безжалостный, гнал по лужам, по тротуарам, по проезжей части мокрые, пожухлые, грязные листья, срывал последнюю, уцелевшую кое-где листву с деревьев, завывал в проводах, заставлял прохожих зябко кутаться в воротники и ускорять шаг.

Но Ника, стоя у окна своей маленькой, тесной, но такой уютной и родной квартирки и глядя на эту серую, безрадостную, унылую картину, на этот мокрый, хмурый, неприветливый мир за стеклом, чувствовала не страх, не тревогу, не подавленность, как можно было бы ожидать, а странное, почти необъяснимое, ни с чем не сравнимое спокойствие. Глубокое, внутреннее, всеобъемлющее спокойствие человека, который сделал все, что мог, который прошел долгий, трудный, тернистый путь до конца, который готов к любому исходу, к любой развязке, к любой судьбе.

Она сделала все. Абсолютно все, что было в ее силах. Тренировалась, как никогда в жизни, как одержимая, как безумная, как будто от этого зависела не просто победа в турнире, а сама ее жизнь, ее будущее, ее счастье. Отдала этому турниру, этим тренировкам, этой подготовке все силы, всю душу, всего себя без остатка. Выложилась до дна, до капли, до последнего вздоха. И теперь, когда оставалось только одно – выйти на корт и сыграть, она чувствовала не страх, а удивительную, благословенную, спасительную пустоту внутри. Пустоту, которую нужно было заполнить игрой. Только игрой. Ничем другим.

Матвей, как и обещал, заехал за ней ровно в семь утра, минута в минуту, секунда в секунду. Его черный, мощный, как танк, внедорожник бесшумно подкатил к подъезду, и Ника, уже одетая, готовая, с сумкой, в которой лежали ее любимые, верные, испытанные ракетки и запасная форма, вышла на улицу, не дожидаясь, пока он выйдет из машины, села на переднее сиденье, повернулась к нему и посмотрела в глаза.

Он тоже выглядел спокойным, сосредоточенным, уверенным. Ни тени сомнения, ни капли страха, ни грамма неуверенности в его глазах не было. Только твердая, непоколебимая, железобетонная решимость. Решимость победить, решимость не подвести ее, решимость сделать все возможное и невозможное ради победы, ради них, ради их будущего.

«Готова?» – спросил он, протягивая телефон.

«Готова», – ответила она, и это короткое слово вместило в себя все: и долгие месяцы тренировок, и бессонные ночи, и страхи, и сомнения, и надежды, и любовь, и веру.

Они ехали молча, погруженные каждый в свои мысли, в свои переживания, в свои ощущения. Но это молчание, как и всегда в последнее время, не было тягостным, не было напряженным, не было чужим. Наоборот, оно объединяло их, делало еще ближе, еще роднее, еще понятнее друг другу. В этом молчании было столько сказанного, столько пережитого, столько прочувствованного вместе, что слова были просто не нужны. Они были лишними.

Дворец спорта, огромное, величественное, современное здание из стекла и бетона, расположенное на окраине Москвы, встретил их нестройным, многоголосым, нарастающим, как прибой, шумом. Сотни, тысячи людей – участников, тренеров, судей, организаторов, болельщиков, журналистов, фотографов – заполняли просторные коридоры, фойе, раздевалки, трибуны, создавая неповторимую, ни с чем не сравнимую, праздничную, но одновременно с этим напряженную, нервозную, тревожную атмосферу большого, серьезного, ответственного спортивного соревнования.

Кто-то сосредоточенно разминался в специально отведенных для этого зонах, разогревая мышцы, настраиваясь на игру. Кто-то, собравшись в небольшие группки, возбужденно, оживленно, жестикулируя, обсуждал предстоящие матчи, шансы соперников, тактику и стратегию. Кто-то, нервно затягиваясь, курил в специально отведенных для курения местах, пытаясь унять дрожь в руках и волнение в груди. Кто-то просто сидел в углу, закрыв глаза, и медитировал, настраиваясь на нужный лад, на нужную волну.

Ника и Матвей, пройдя регистрацию, получив стартовые номера и пропуски, направились в раздевалку. Там было тихо, пусто и спокойно. Белые кафельные стены, белые пластиковые скамейки, белые шкафчики для одежды – все стерильно, чисто, безлико. Ника переоделась в спортивную форму, ту самую, которую они с Матвеем вместе выбирали в спортивном магазине, которая стала для нее символом новой жизни, новых надежд, новых побед. Матвей переоделся рядом, и она, глядя на него, на его сильное, тренированное, красивое тело, снова почувствовала, как сердце забилось быстрее.

Они вышли на разминку в общий зал, и тут началось нечто неожиданное, невероятное, почти невозможное. Их узнавали. К ним подходили совершенно незнакомые люди – участники, тренеры, болельщики, журналисты, просто зрители – и, улыбаясь, жали руки, желали удачи, говорили слова поддержки, просили автографы, фотографировались на память.

— Это вы те самые? – спросила пожилая, симпатичная женщина в строгом, спортивном костюме, с добрыми, лучистыми глазами и теплой, приветливой улыбкой. – Я читала про вас в газете, видела репортаж по телевизору. Такая трогательная история! Дай Бог вам удачи, ребята! Мы все за вас болеем!

Ника растерянно, смущенно улыбалась, не зная, как реагировать на такое внимание, на такую неожиданную, приятную, но немного пугающую популярность. Матвей, напротив, держался уверенно, спокойно, с достоинством, кивая, улыбаясь, пожимая протянутые руки. Он понимал: это не просто так, это не случайно. Это результат их истории, их борьбы, их веры в себя. И это придавало сил.

Разминка прошла хорошо. Они чувствовали себя уверенно, легко, свободно. Мяч слушался, тело слушалось, мысли были ясными и чистыми. Ника поймала себя на мысли, что не боится. Совсем. Впервые за долгое время.

Первый матч, второй, третий... Они играли, как никогда. Слаженно, мощно, уверенно, красиво. Соперники сменяли друг друга, но результат был неизменен – победа за победой. Ника чувствовала, как с каждым матчем, с каждой победой, в ней растет, крепнет, наливается силой та самая уверенность, которой ей так не хватало все эти долгие, мучительные годы. Уверенность в себе, в своих силах, в своем праве на победу.

К финалу они подошли без единого поражения. Без единого. Пять матчей – пять побед. И впереди – главный бой, решающий, судьбоносный, от которого зависело все.

Глава 24

Финальный матч против пары из элитного, сверкающего, богатого клуба "Олимп" был самым тяжелым, самым напряженным, самым изнурительным за весь этот долгий, бесконечный, полный самых разных событий и переживаний день. Соперники были молоды, сильны, наглы, самоуверенны до крайности, до неприличия, до отвращения. Они смотрели на Матвея и Нику, на этих "выскочек" из какого-то захолустного, никому не нужного клуба, с плохо скрываемым, пренебрежением, с высокомерием, с презрением, как на случайных гостей на их празднике жизни, которым просто повезло, которые случайно, по чистой случайности, добрались до финала.

— Ну что, глухонемые, – усмехнулся один из них, высокий, блондин, с накачанными, как у культуриста, мышцами и пустыми, как у рыбы, глазами, перед самым началом игры, глядя на них сверху вниз. – Готовьтесь проигрывать и валить отсюда подобру-поздорову. Здесь вам не ваш вонючий, паршивый подвал, здесь большой спорт, здесь серьезные люди, здесь профессионалы.

Матвей, услышав (вернее, прочитав по губам) эти оскорбительные, унизительные, гнусные слова, почувствовал, как внутри него закипает холодная, ледяная, всепоглощающая, праведная ярость. Он сжал кулаки, сделал шаг вперед, готовый ответить, защитить честь свою и Ники, но она, его любимая, его единственная, его Ника, остановила его, мягко, но решительно тронув за руку. Она покачала головой: не надо. Не обращай внимания. Не опускайся до их уровня. На корте все решит игра, а не пустые, ничего не значащие, никчемные слова.

Матвей глубоко вздохнул, заставил себя успокоиться, выбросить из головы все лишнее, все ненужное, все мешающее, и сосредоточиться только на игре. Только на ней, на Нике, на их общей цели.

Игра началась.

Первый сет они проиграли вчистую, разгромно, со счетом 7:11. Соперники давили мощью, скоростью, агрессией, не оставляя им ни малейшего пространства для маневра, ни малейшего шанса на контратаку. Казалось, еще немного, и они сломятся, рассыплются, проиграют.

Но они не сломались. Второй сет они взяли с огромным трудом, на пределе возможностей, на зубах, на характере, со счетом 12:10. Ника играла, как заведенная, как одержимая, как будто от каждого ее удара зависела жизнь. Матвей прикрывал ее, подстраховывал, отдавал точные, выверенные до миллиметра пасы.

Третий сет снова проиграли – 8:11. Соперники, почувствовав слабину, усилили натиск, взвинтили темп, заставили ошибаться.

Четвертый выиграли – 11:9. Ника, собрав всю волю в кулак, переломила ход игры, заставила соперников уважать себя.

Счет 2:2. Решающий, пятый сет.

Ника чувствовала, как дрожат ноги. Не от страха, нет – от неимоверного, запредельного, почти нечеловеческого напряжения. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком долгим и трудным был путь к этому моменту. Слишком много людей в них поверили, поддержали, помогли. Слишком много.

Матвей подошел к ней, взял за плечи, заглянул в глаза. В его взгляде была такая сила, такая уверенность, такая вера, что у Ники перехватило дыхание.

— Помнишь, как мы начинали? – спросил он одними губами, но она поняла каждое слово. – В старом зале, в тишине, когда никто в нас не верил, кроме нас самих? Когда был только мяч, только стол, только мы?

Она кивнула, не в силах отвести от него взгляда.

— Сыграем так же, – продолжал он. – Слышишь? Так же. Только ты и я. Без зрителей, без шума, без судей, без соперников. Только мяч, только стол, только наш ритм. Тот самый, который мы чувствуем друг в друге.

Она улыбнулась сквозь слезы, которые, несмотря на все усилия, предательски наворачивались на глаза.

— Хорошо, – одними губами ответила она. – Как тогда. Только ты и я.

Они вышли на пятый сет.

Игра была бешеной, невероятной, запредельной. Мяч летал с такой скоростью, что зрители на трибунах не успевали следить за ним, только ахали и охали при каждом ударе. Удары были точными, как выстрелы снайпера, мощными, как удары кузнечного молота, хитрыми, как самые изощренные ловушки.

Счет 5:5. 7:7. 9:9.

Матвей подает. Он подбросил мяч, занес ракетку. Замер на секунду, глядя на Нику. Она стояла в стойке, готовая к атаке, к защите, ко всему. В ее глазах горел огонь. Тот самый огонь, который он так любил, которым восхищался, ради которого был готов на все.

Он ударил. Мяч полетел с сумасшедшим, бешеным, головокружительным вращением. Соперник принял, но слабо, неточно, неуверенно. Ника, молнией, пулей, вихрем, рванула вперед, к сетке, и мощным, неотразимым, убийственным ударом добила мяч на сторону противника.

10:9. Матч-пойнт.

Ника подает. Она подбросила мяч, ударила. Мяч пошел по сложной, замысловатой, обманной траектории – с боковым и нижним вращением одновременно, с неожиданным отскоком, с коварным изменением направления. Соперник попытался принять, изогнувшись всем телом, но не смог. Мяч, как живой, как заколдованный, ударился о стол, сделал немыслимый кульбит и улетел далеко в аут.

11:9. Победа.

Они выиграли турнир.

Ника закричала. Закричала так громко, так пронзительно, так отчаянно, как никогда в жизни. Зал взорвался аплодисментами, криками, свистом, топотом. Люди вскакивали с мест, махали руками, плакали, смеялись, обнимались. Даже судьи, даже соперники, даже те, кто только что желал им поражения, аплодировали стоя.

Она бросилась к Матвею, повисла у него на шее, обняла, расцеловала, прижалась изо всех сил, чувствуя, как слезы счастья, облегчения, благодарности текут по щекам, не в силах остановиться.

— Мы сделали! – кричала она, не в силах сдерживать эмоции. – Мы сделали это, Матвей! Мы выиграли! Мы чемпионы!

Он смеялся, кружил ее по залу, целовал ее мокрые от слез щеки, глаза, губы, лоб, волосы. Слезы текли и по его щекам, но он не стеснялся их, не вытирал, не прятал. Это были слезы счастья. Самого настоящего, самого большого, самого заслуженного счастья в его жизни.

На пьедестале им вручили золотые медали и огромный, сверкающий, тяжелый кубок. Ника смотрела на них, на эти награды, на этот символ их победы, и не верила своим глазам. Неужели это правда? Неужели это происходит с ней, с Никой Воронцовой, которая два года назад потеряла голос, потеряла веру, потеряла себя?

— Спасибо, – прошептала она Матвею, глядя на него с такой любовью, с такой благодарностью, с такой нежностью, что у него снова перехватило дыхание. – За все, Матвей. За жизнь. За любовь. За победу. За то, что ты есть.

— Это только начало, – ответил он, обнимая ее за талию и прижимая к себе. – У нас впереди вся жизнь. И мы проживем ее вместе. Навсегда.

Глава 25

Когда первый, самый сильный, самый бурный, самый неудержимый поток эмоций от только что одержанной, такой трудной, такой выстраданной, такой долгожданной победы наконец-то немного схлынул, уступив место более спокойному, более осознанному, более глубокому чувству радости и удовлетворения, Матвей и Ника, все еще не в силах разжать объятия, все еще чувствуя, как бешено колотятся их сердца в унисон, все еще не веря до конца в реальность происходящего, медленно, словно нехотя, отстранились друг от друга, чтобы посмотреть в глаза, чтобы увидеть, прочитать, почувствовать то, что сейчас переполняло душу каждого из них.

Глаза Ники, эти огромные, лучистые, прекрасные глаза, которые еще совсем недавно, каких-то несколько месяцев назад, были полны только боли, страха, отчаяния и безысходности, сейчас сияли таким ярким, таким ослепительным, таким невероятным счастьем, что, казалось, могли осветить собой весь этот огромный, залитый светом софитов зал, все эти тысячные трибуны, весь этот шумный, ликующий, обезумевший от восторга Дворец спорта. В них отражалась не просто радость победы, не просто гордость за себя и за него, не просто облегчение от того, что этот бесконечно долгий, изнурительный, выматывающий до предела день, наконец, закончился. В них была Любовь. Огромная, всепоглощающая, бесконечная, вечная, та самая любовь, которая помогла им пройти через все испытания, через все трудности, через все преграды, которые щедро, не скупясь, подбрасывала им судьба.

Матвей смотрел в эти глаза, такие родные, такие любимые, такие бесконечно дорогие, и чувствовал, как его собственное сердце, еще недавно готовое выскочить из груди от напряжения и азарта, постепенно успокаивается, входит в привычный, ровный, спокойный ритм. Но вместе с этим спокойствием приходило и другое, не менее сильное, не менее важное чувство – чувство огромной, ни с чем не сравнимой, всепоглощающей благодарности. Благодарности ей, его Нике, его девочке, его воину, его ангелу-хранителю, за то, что она есть, за то, что она рядом, за то, что она поверила в него, за то, что она позволила ему поверить в себя.

Он хотел сказать ей что-то очень важное, что-то такое, что выразило бы всю глубину его чувств, всю его любовь, всю его благодарность, но слова, как назло, застревали где-то в горле, не желая выстраиваться в нужные, правильные, единственно верные предложения. Да и какие слова могли бы сейчас, в эту минуту, в этом месте, передать то, что они оба чувствовали? Какие эпитеты, какие метафоры, какие сравнения могли бы описать это ни с чем не сравнимое, абсолютное, всеобъемлющее счастье?

И тогда он просто обнял ее снова, крепко, изо всех сил, прижал к себе, чувствуя, как бьется ее сердце, как дышит она, как пахнут ее волосы, как она вся, целиком, без остатка, принадлежит ему, так же, как и он принадлежит ей. И этого было достаточно. Более чем достаточно.

Награждение было торжественным, пышным, красивым. На специально сооруженный пьедестал, на самую верхнюю, самую почетную, самую желанную ступень, под звуки гимна России, который играл для Матвея, но который Ника слышала и кожей чувствовала каждую ноту, поднялись они – Матвей Кольцов и Ника Воронцова, новые чемпионы Москвы, новая надежда российского настольного тенниса, новая, удивительная, трогательная, вдохновляющая история любви, о которой теперь, после сегодняшнего дня, после их триумфа, узнает, наверное, вся страна.

Кубок, который им вручил лично мэр Москвы, высокий, представительный, чуть уставший, но искренне улыбающийся человек в дорогом, безупречно сидящем костюме, был огромным, тяжелым, сверкающим тысячью огней под светом софитов. Ника взяла его в руки и почувствовала его вес, его значимость, его ценность. Это был не просто кубок, не просто спортивный трофей, не просто награда за первое место. Это был символ их победы. Победы над обстоятельствами, над страхами, над сомнениями, над прошлым, над самими собой.

Она посмотрела на Матвея. Он смотрел на нее. И в этом взгляде было все.

После церемонии награждения началось то, что они меньше всего ожидали и к чему были совершенно не готовы – настоящий, бешеный, неудержимый шквал внимания со стороны журналистов, фотографов, телевизионщиков, болельщиков, просто зрителей. Их окружили плотным кольцом, со всех сторон защелкали камеры, зажужжали диктофоны, засверкали вспышки, посыпались вопросы, вопросы, вопросы без конца и края.

— Ника, Матвей, какие у вас ощущения после победы?

— Как вам удалось обыграть таких сильных соперников?

— Расскажите о ваших отношениях! Это правда, что вы пара?

— Как вы готовились к турниру?

— Что вы чувствовали в решающий момент пятого сета?

— Какие у вас планы на будущее?

Ника растерянно оглядывалась по сторонам, не зная, на какой вопрос отвечать первым, кому улыбаться, кому махать рукой. Это было слишком, слишком много, слишком быстро, слишком неожиданно. Она не привыкла к такому вниманию, к такой популярности, к такой публичности.

Матвей, напротив, держался спокойно, уверенно, с достоинством. Он взял на себя роль пресс-секретаря, отвечал на вопросы (через телефон, конечно, но это никого не смущало), улыбался, кивал, пожимал протянутые руки. Он понимал: это не просто так, это не случайно. Это результат их победы, их истории, их борьбы. И это нужно принять, это нужно использовать, это нужно обратить себе на пользу – ради себя, ради Ники, ради клуба, ради будущего.

— Мы очень рады, что смогли победить, – говорил он, а Ника читала по его губам и согласно кивала. – Это была тяжелая, очень тяжелая победа. Но мы верили в себя, верили друг в друга, и эта вера помогла нам.

— А что вы скажете о ваших отношениях? – не унимались журналисты. – Это правда, что вы пара?

Матвей посмотрел на Нику. Она покраснела, но глаз не отвела.

— Да, – просто ответил он. – Мы вместе. И мы любим друг друга.

Зал одобрительно загудел, захлопал, засвистел. Ника почувствовала, как слезы снова подступают к глазам. Но это были хорошие слезы.

Когда, наконец, удалось выбраться из плотного кольца журналистов и поклонников, когда они, уставшие, измотанные, вымотанные до предела, но бесконечно, бесконечно счастливые, сели в машину Матвея и выехали со стоянки Дворца спорта, наступила, наконец, та самая долгожданная, блаженная, спасительная тишина. Тишина, в которой можно было просто быть, просто дышать, просто чувствовать друг друга рядом.

Ника откинулась на сиденье, закрыла глаза и позволила себе, наконец, расслабиться. Все мышцы, все сухожилия, все связки, каждая клеточка ее многострадального, измученного, но такого счастливого тела ныли, гудели, требовали отдыха. Но вместе с этой приятной, успокаивающей усталостью в ней жило и другое чувство – чувство глубокого, внутреннего, абсолютного удовлетворения. Она сделала это. Они сделали это. Вместе.

Матвей вел машину медленно, осторожно, не спеша, наслаждаясь каждым мгновением этой поездки. Он не хотел, чтобы этот день заканчивался. Он хотел продлить его, растянуть, сделать бесконечным. Он посмотрел на Нику – она спала, откинув голову на подголовник, чуть приоткрыв губы, такая беззащитная, такая красивая, такая его.

Он улыбнулся и поехал еще медленнее.

Глава 26

Утро следующего дня началось для них не с будильника, не с привычной спешки и суеты, а с удивительного, почти забытого, блаженного чувства полного, абсолютного, ничем не нарушаемого покоя. Они проснулись в квартире Матвея, куда приехали поздней ночью, уставшие, счастливые, и сразу провалились в глубокий, спокойный, освежающий сон без сновидений, без кошмаров, без тревог.

Ника открыла глаза первой. Она лежала, не шевелясь, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это мгновение, и смотрела на Матвея. Он спал рядом, такой родной, такой любимый, такой беззащитный во сне. Она смотрела, как ровно вздымается его грудь, как чуть подрагивают веки, как шевелятся губы, словно он что-то шепчет во сне. И чувствовала, как сердце переполняется любовью, нежностью, благодарностью.

"Мы сделали это", – подумала она. – "Мы выиграли. Мы чемпионы".

Мысль эта, такая простая и такая невероятная, все еще не укладывалась в голове. Еще вчера они выходили на корт, еще вчера боролись за каждое очко, еще вчера победа казалась такой далекой, такой недостижимой. А сегодня они – чемпионы. Золотые медали висели на спинке стула, куда она их повесила на ночь, и тускло поблескивали в лучах утреннего солнца, пробивающегося сквозь шторы.

Матвей пошевелился, открыл глаза, увидел ее, улыбнулся.

«Доброе утро, чемпионка», – написал он, протягивая руку к телефону.

«Доброе утро, чемпион», – ответила она.

Он притянул ее к себе, поцеловал в макушку. Они лежали так, обнявшись, и молчали. Им не нужно было слов.

Потом был завтрак, который Матвей приготовил сам – яичница, тосты, кофе. Ника смотрела, как он ловко орудует сковородкой, и улыбалась. Он был таким разным – гениальным программистом, сильным спортсменом, заботливым мужчиной, и сейчас, в фартуке, с лопаткой в руках, он был особенно трогательным и милым.

А потом началось то, что они меньше всего ожидали – телефонные звонки, сообщения, уведомления в социальных сетях. Оказалось, что за одну ночь они стали настоящими знаменитостями. Новость об их победе, об их удивительной истории любви разлетелась по всем СМИ, по всем интернет-порталам, по всем социальным сетям. Их поздравляли, им желали счастья, их приглашали на интервью, на телепередачи, на ток-шоу.

Первым позвонил Николай Иванович. Старый тренер, судя по голосу, был на седьмом небе от счастья.

— Ребята! – кричал он в трубку, которую Матвей прижал к уху, хотя все равно не слышал, но видел счастливое лицо Ники, которая слушала и улыбалась. – Вы просто молодцы! Я вами горжусь! Вы не представляете, что сейчас творится! Нас атакуют журналисты, спонсоры, чиновники! Все хотят помочь клубу, все хотят с вами познакомиться! Костенко, говорят, уже бегает по судам, пытается оспорить решение, но ему никто не верит! Победа!

Потом звонили родители Ники, которые смотрели финал по телевизору и плакали от счастья. Потом звонила мама Матвея, которая тоже плакала и говорила, что всегда знала, что у него все будет хорошо. Потом звонили друзья, знакомые, даже те, с кем они не общались много лет.

К середине дня усталость от этого бесконечного потока внимания стала нарастать, но они понимали: это плата за победу. И они готовы были ее платить.

Вечером они поехали в клуб "Заря". Николай Иванович организовал настоящий праздник – с шампанским, с тортом, с воздушными шарами, с музыкой. В зале собрались все: дети, родители, старые друзья, бывшие ученики. Все хотели поздравить чемпионов, пожать им руки, обнять, сфотографироваться.

Ника смотрела на все это, на эти счастливые лица, на этот старый, обшарпанный, но такой родной зал, на Николая Ивановича, который светился от гордости, и чувствовала, как сердце переполняется благодарностью. Благодарностью к этим людям, к этому месту, к этой жизни.

Когда праздник закончился, когда гости разошлись, а зал опустел, они остались вдвоем. Сидели на тех самых старых, скрипучих скамейках в раздевалке, где когда-то, казалось, целую вечность назад, впервые говорили по душам, пили чай из тех же пластиковых стаканчиков и молчали.

— Я так счастлива, – написала Ника. – Что даже не верится.

— Я тоже, – ответил Матвей. – И знаешь, что самое главное?

— Что?

— Что это только начало. У нас впереди еще столько всего. Чемпионат России, чемпионат Европы, чемпионат мира. Мы будем тренироваться, играть, побеждать. Вместе.

Она улыбнулась, прижалась к нему.

— А еще? – спросила она.

— А еще мы будем просто жить. Любить друг друга, радоваться каждому дню. Может быть, заведем детей. Маленьких теннисистов.

Она рассмеялась.

—Теннисистов? А если они не захотят играть в теннис?

— Захотят, – уверенно сказал он. – Куда они денутся с такими родителями?

Она засмеялась еще громче, и этот беззвучный, но такой счастливый смех заполнил пустую раздевалку, заполнил их сердца, заполнил весь мир.

Глава 27

Прошел месяц после победы на турнире. Месяц, который пролетел как одно мгновение, как один короткий, но бесконечно насыщенный день. Месяц интервью, фотосессий, телепередач, встреч с поклонниками, благотворительных мероприятий, приемов у чиновников и спонсоров.

Ника поначалу уставала от этого бешеного ритма, от этого непрерывного потока внимания, от этой публичности, к которой она совершенно не привыкла. Но постепенно, шаг за шагом, она училась принимать это, училась радоваться этому, училась использовать это во благо – во благо себя, Матвея, клуба.

Клуб "Заря" процветал. После победы и последовавшей за ней шумихи в прессе, поток желающих записаться в секцию вырос в несколько раз. Николай Иванович едва успевал принимать новых учеников, составлять расписание, решать организационные вопросы. Появились спонсоры, готовые вложить деньги в развитие клуба, в ремонт, в новое оборудование. О Костенко и его планах сноса все давно забыли – под таким мощным общественным давлением он предпочел ретироваться и больше не появляться.

Матвей и Ника продолжали тренироваться, но теперь уже не с тем отчаянным, фанатичным напряжением, как перед турниром, а спокойно, размеренно, с удовольствием. Они готовились к новым соревнованиям – к чемпионату России, который должен был состояться через три месяца. Цель была ясна – победа, путевка на чемпионат Европы, новые вершины, новые достижения.

Но помимо спорта, в их жизни появилось и другое, не менее важное, не менее значимое – просто жизнь. Они гуляли по Москве, ходили в кино, в театры, в рестораны, встречались с друзьями, проводили время с родителями. Они учились быть просто счастливыми людьми, а не только спортсменами.

Однажды вечером, когда они, как обычно, сидели на крыше дома Матвея и смотрели на заходящее солнце, окрашивающее небо в розово-золотистые тона, Ника вдруг сказала:

— Матвей, я хочу тебе кое-что сказать.

Он повернулся к ней, вопросительно подняв бровь.

— Я хочу, чтобы ты знал. Если бы не ты, меня бы сейчас здесь не было. Не было бы этой победы, этого счастья, этой жизни. Ты спас меня. Ты вернул меня к жизни.

Он покачал головой:

— Нет, Ника. Это ты спасла меня. Ты вернула мне веру в себя, в людей, в любовь. До тебя я был просто машиной, программой, алгоритмом. Ты сделала меня человеком.

— Значит, мы спасли друг друга, – улыбнулась она.

— Значит, мы спасли друг друга, – согласился он.

Они замолчали, глядя на город, на огни, на звезды, которые начинали загораться на темнеющем небе.

— Матвей, – снова написала она. – Я хочу тебя спросить.

— Да?

— Ты веришь в судьбу?

Он задумался на минуту.

— Раньше не верил, – ответил он честно. – Считал, что все в жизни зависит только от нас самих, от наших решений, от наших действий. Но теперь... Теперь я не знаю. Слишком много случайностей, слишком много совпадений, слишком много необъяснимого привело нас друг к другу.

— Я тоже раньше не верила, – сказала она. – А теперь верю. Верю, что все было не зря. Все эти годы боли, одиночества, отчаяния – все это было нужно, чтобы привести меня к тебе.

Он обнял ее, прижал к себе.

— Значит, так и есть, – сказал он. – Судьба.

Глава 28

Чемпионат России по настольному теннису проходил в Казани, в новом, современном Дворце спорта, построенном специально к каким-то международным соревнованиям. Съехались сильнейшие пары со всей страны – от Калининграда до Владивостока. Уровень был запредельный, конкуренция – бешеная.

Ника волновалась, хотя старалась не показывать виду. Все-таки это был ее первый крупный турнир после возвращения в спорт. Первый серьезный экзамен после долгого перерыва, после двух лет молчания и отчаяния. Но рядом был Матвей, и это придавало сил.

Первый день прошел успешно. Они выиграли все матчи в группе, уверенно, красиво, без особых проблем. Второй день – четвертьфинал, полуфинал. Здесь пришлось тяжелее, соперники были сильнее, опытнее, злее. Но они справились. Выстояли. Выиграли.

Финал. Соперники – пара из Санкт-Петербурга, действующие чемпионы России, мастера спорта международного класса, фавориты турнира. Высокие, мощные, уверенные в своей победе до такой степени, что даже не смотрели в сторону Матвея и Ники, считая их случайными выскочками, которым просто повезло на предыдущих этапах.

Но они ошибались.

Первый сет – 9:11. Проигрыш. Второй – 11:8. Победа. Третий – 7:11. Снова проигрыш. Четвертый – 11:9. Победа. Счет 2:2.

Решающий, пятый сет.

Ника чувствовала, как дрожат руки. Не от страха – от напряжения, от адреналина, от ответственности. Слишком многое стояло на кону. Слишком долгим был путь.

Матвей подошел к ней, взял за плечи, заглянул в глаза.

— Помнишь, как мы начинали? – спросил он одними губами. – В старом зале, в тишине. Когда был только мяч, только стол, только мы.

Она кивнула, чувствуя, как спокойствие и уверенность, исходящие от него, передаются и ей.

— Сыграем так же, – сказал он. – Только ты и я. Без зрителей, без судей, без соперников. Только наш ритм.

Она улыбнулась.

— Хорошо.

Они вышли на пятый сет.

Игра была бешеной. Мяч летал с невероятной скоростью, удары сыпались со всех сторон. Соперники не уступали, давили мощью, опытом, наглостью.

Счет 9:9. Матвей подает.

Он подбросил мяч, занес ракетку. Замер на секунду, глядя на Нику. Она стояла в стойке, готовая к атаке. В ее глазах горел огонь. Тот самый огонь, который он так любил.

Он ударил. Мяч полетел с сумасшедшим вращением. Соперник принял, но слабо, неточно. Ника рванула вперед и добила.

10:9. Матч-пойнт.

Ника подает. Она подбросила мяч, ударила. Мяч пошел по сложной траектории – с боковым и нижним вращением одновременно. Соперник попытался принять, но не смог. Мяч ударился о стол и улетел в аут.

11:9. Победа.

Они чемпионы России.

Ника закричала. Закричала так громко, как никогда в жизни. Зал взорвался аплодисментами.

Она бросилась к Матвею, обняла его, расцеловала.

— Мы сделали! Мы чемпионы России!

Он смеялся и кружил ее по залу. Слезы текли по его щекам.

На пьедестале им вручили золотые медали и кубок. Ника смотрела на них и не верила своим глазам. Неужели это происходит с ней? С ней, которая два года назад потеряла все?

— Спасибо, – прошептала она Матвею. – За все.

— Это только начало, – ответил он. – У нас впереди Европа.

Глава 29

Чемпионат Европы должен был состояться через три месяца в Дортмунде. Подготовка началась сразу же, с удвоенной энергией, с утроенным энтузиазмом. Теперь они были не просто парой, не просто влюбленными, не просто спортсменами – они были чемпионами России, и на них лежала огромная ответственность.

Но жизнь, как это часто с ней бывает, снова решила вмешаться в их планы, проверить их на прочность, бросить им новый вызов.

Матвей почувствовал себя плохо примерно через неделю после возвращения из Казани. Сначала подумал, что простуда – обычная, сезонная, ничего серьезного. Потом – что переутомление от тренировок, от постоянных переездов, от бесконечных интервью и встреч. Но когда начала кружиться голова и появилась слабость в руках, он забеспокоился всерьез.

Ника заметила неладное сразу. Она видела, как он бледнеет, как замедляются его движения, как он чаще обычного садится отдохнуть, как теряет аппетит, как осунулось его лицо.

— Что с тобой? – спросила она, глядя на него с тревогой. – Ты плохо выглядишь. Ты бледный.

— Все нормально, – отмахнулся он. – Просто устал. Не бери в голову.

Но она не поверила. Она слишком хорошо знала его, слишком хорошо чувствовала, чтобы поверить в это дежурное "все нормально". Она заставила его пойти к врачу.

Обследование длилось несколько дней. Анализы, МРТ, консультации разных специалистов. Ника места себе не находила. Она почти не спала, почти не ела, только смотрела на Матвея, на его осунувшееся лицо, на его усталые глаза, и ждала. Ждала приговора.

Когда они пришли за результатами, врач – пожилой профессор с усталыми, мудрыми глазами и седыми, как лунь, волосами – долго молчал, глядя в бумаги, перекладывая их с места на место, вздыхая и покачивая головой.

— Матвей, – наконец, сказал он, и голос его звучал глухо и печально. – У меня для вас плохие новости.

У Матвея внутри все похолодело.

— Что случилось? – спросил он, хотя уже догадывался, уже чувствовал, уже знал.

— Опухоль, – сказал профессор. – Вернулась.

Мир рухнул.

Ника слышала каждое слово. Каждое. Они врезались в ее сознание, как раскаленные иглы, как острые ножи, как пули. Опухоль. Вернулась.

Она побледнела, схватилась за стену, чтобы не упасть.

— Но... но я же оперировался, – выдавил Матвей. – Мне сказали, что все чисто, что опасности больше нет.

— Рецидив, – развел руками профессор. – К сожалению, такое иногда бывает. Очень редко, но бывает. Нужна срочная операция. Чем раньше, тем лучше.

— Я оглохну окончательно? – спросил Матвей, и в голосе его звучал не страх, а скорее обреченность.

— Есть риск, – честно ответил врач. – Большой риск. Но если не оперировать – риск летального исхода стопроцентный.

Матвей закрыл глаза. Он не слышал тишины вокруг. Он чувствовал ее внутри. Черную, холодную, беспросветную.

Ника подошла к нему, взяла за руку. Ее пальцы дрожали, как осиновые листья на ветру.

— Мы справимся, – сказала она. Громко, четко, уверенно. – Мы все преодолеем. Слышишь? Мы вместе. Мы справимся.

Он открыл глаза и посмотрел на нее. В ее взгляде была такая сила, такая вера, такая любовь, что он поверил.

— Да, – сказал он. – Мы справимся. Вместе.

Глава 30

Операцию назначили через две недели. Эти две недели стали для Ники настоящим испытанием, проверкой на прочность, на верность, на любовь. Она металась между больницей, где лежал Матвей, проходя бесконечные предоперационные обследования, между тренировками, которые она не могла бросить, потому что спорт был ее жизнью, ее опорой, ее спасением, и между домом, где ее ждали пустота, одиночество и бессонные ночи, полные тревожных мыслей и молитв.

Она почти не спала. Почти не ела. Худела на глазах, и Николай Иванович, глядя на нее, только головой качал и вздыхал, но ничего не говорил – понимал, что словами тут не поможешь, что только дело, только вера, только любовь могут поддержать человека в такой ситуации.

Каждый день она приезжала в больницу, садилась рядом с кроватью Матвея, брала его за руку и сидела так часами, молча, глядя на него, на его осунувшееся, побледневшее лицо, на его запавшие глаза, на его руки, такие сильные, такие надежные, такие родные, которые сейчас лежали неподвижно поверх больничного одеяла.

Матвей, видя ее страдания, ее усталость, ее самоотверженность, корил себя, ругал, ненавидел за то, что причиняет ей такую боль, за то, что она вынуждена проходить через это, за то, что их счастье, такое долгожданное, такое выстраданное, такое хрупкое, снова оказалось под угрозой.

— Не надо, – писал он ей, когда видел, что она снова плачет, украдкой вытирая слезы. – Не надо, Ника. Не плачь. Все будет хорошо.

— Я знаю, – отвечала она. – Я верю. Я в тебя верю.

И эта ее вера, эта ее любовь, эта ее преданность были для него сильнее любых лекарств, любых процедур, любых обнадеживающих слов врачей.

За два дня до операции к ним в палату пришел профессор. Он был серьезен, сосредоточен, но в глазах его читалось участие и надежда.

— Матвей, Ника, – сказал он. – Я должен вас предупредить. Операция сложная, очень сложная. Риск велик. Но вы должны знать: я сделаю все, что в моих силах. Абсолютно все.

— Мы знаем, – ответил Матвей. – Мы вам верим.

Профессор кивнул, помолчал, потом добавил:

— Есть еще один момент. Возможно, после операции слух не восстановится. Возможно, вы оглохнете окончательно. Вы должны быть готовы к этому.

Ника почувствовала, как земля уходит из-под ног. Окончательно. Навсегда. Тишина. Вечная, беспросветная, бесконечная тишина.

Но Матвей, казалось, был спокоен.

— Я готов, – сказал он. – Я уже был в тишине. И я выжил. А теперь у меня есть Ника. А с ней я выживу где угодно и при любых обстоятельствах.

Профессор посмотрел на них обоих с уважением и вышел.

Ночью, накануне операции, Ника осталась в палате. Медсестры разрешили, видя, как она переживает, как не может оторваться от Матвея, как боится потерять его.

Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и молчали. Молчали, потому что слова были не нужны. Молчали, потому что все уже было сказано. Молчали, потому что только так, в тишине, можно было почувствовать друг друга по-настоящему, глубоко, полностью.

— Я люблю тебя, – одними губами прошептала Ника, касаясь губами его плеча.

Он почувствовал, понял, ответил:

— И я тебя. Больше жизни.

Утром, когда солнце только начало пробиваться сквозь плотные шторы, за Никой пришла медсестра. Пора.

Она проводила Матвея до дверей операционной. Он был уже в больничной пижаме, бледный, но спокойный. Она держала его за руку и не могла отпустить.

— Я буду ждать, – сказала она. – Сколько нужно. Я буду ждать.

Он кивнул, потом вдруг притянул ее к себе и поцеловал. Крепко, отчаянно, жадно, словно в последний раз.

— Я люблю тебя, – прошептал он ей в губы.

— И я тебя, – ответила она.

Его увезли. Двери операционной закрылись.

Ника осталась одна в пустом, длинном, стерильно-белом коридоре.

Глава 31

Часы тянулись бесконечно. Казалось, время остановилось, замерло, застыло, превратилось в густую, вязкую, липкую патоку, в которой тонешь, захлебываешься, не можешь вздохнуть. Каждая минута длилась час, каждый час – вечность, каждый миг – целую жизнь.

Ника сидела на жесткой, неудобной пластиковой скамейке, привинченной к стене, и смотрела на большие, белые, настенные часы напротив. Секундная стрелка дергалась, перепрыгивала с деления на деление, но двигалась так медленно, так лениво, так нехотя, словно тащила на себе тяжелый, неподъемный, многопудовый груз.

Она не замечала, как мимо проходят медсестры, санитарки, врачи, родственники других пациентов. Не замечала их сочувствующих взглядов, их тихих, участливых вопросов. Не замечала ничего вокруг. Весь мир для нее сузился до размеров этой двери, этой таблички "Операционная", этого коридора, в котором она, казалось, провела уже целую вечность.

Она молилась. Впервые в жизни она молилась по-настоящему, не механически повторяя заученные с детства слова, а выкрикивая их из самой глубины души, из самого сердца, из самого нутра. Она молилась всем богам, в которых не верила раньше, всем святым, о которых слышала краем уха, всем высшим силам, которые могли существовать где-то там, за пределами этого страшного, безжалостного, равнодушного мира. Она просто просила, умоляла, требовала, чтобы он выжил. Чтобы он остался жив. Чтобы он был с ней.

Она обещала, что будет самой лучшей, самой преданной, самой любящей женой, что никогда, ни за что не причинит ему боли, что будет беречь его, холить, лелеять, оберегать от всех бед и напастей. Она обещала, что если он выживет, они уедут куда угодно, хоть на край света, и будут жить тихо, спокойно, счастливо, только вдвоем, только для себя. Она обещала все, что угодно, лишь бы он остался жив.

Пять часов. Шесть. Семь.

На седьмом часе, когда Ника уже перестала чувствовать время, перестала чувствовать свое тело, перестала чувствовать что-либо, кроме этой тупой, ноющей, всепоглощающей боли в груди, дверь операционной, наконец, открылась.

Она вскочила так резко, что у нее закружилась голова, и пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Из дверей вышел профессор – усталый, осунувшийся, с красными от бессонницы глазами, в помятой, мокрой от пота хирургической пижаме. Он снял маску, и лицо его было серым, изможденным, но на губах играла легкая, едва заметная, но такая долгожданная, такая спасительная улыбка.

Ника бросилась к нему, заглянула в глаза, пытаясь прочитать ответ раньше, чем он успеет открыть рот. Сердце ее колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая жить.

— Ну? – выдохнула она. – Как он? Как Матвей?

Профессор посмотрел на нее и улыбнулся. Устало, но искренне.

— Операция прошла успешно, – сказал он. – Опухоль удалена полностью. Чисто. Мы взяли все, до последней клетки. Слух... слух сохранен. Ему повезло. Нам всем повезло.

Ника замерла. Слова доходили до нее медленно, с трудом, как сквозь густой, вязкий, непроходимый туман. Успешно. Полностью. Сохранен. Повезло.

А потом она разрыдалась.

Прямо в коридоре, на глазах у медсестер, у санитарок, у проходящих мимо людей. Разрыдалась в голос – громко, отчаянно, навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь, не контролируя себя. Слезы текли ручьем, заливали лицо, капали на пол, но это были слезы счастья. Самого огромного, самого настоящего, самого выстраданного счастья в ее жизни.

— Спасибо, – шептала она сквозь слезы, хватая профессора за руки, целуя их, прижимая к груди. – Спасибо вам огромное. Спасибо.

Профессор, растроганный, участливо похлопал ее по плечу:

— Все хорошо, девочка. Все хорошо. Жить будет. И слышать будет. А ты иди, отдохни. Его сейчас переведут в реанимацию, до завтра туда не пустят. Приходи завтра утром. Все будет хорошо.

Ника кивнула, но уходить не собиралась. Она не могла уйти. Не могла оторваться от этого места, от этой двери, за которой сейчас боролся за жизнь самый дорогой, самый любимый, самый родной человек на земле.

Она опустилась на колени прямо на холодный, кафельный пол, прижалась лбом к стене и заплакала снова. Но теперь это были другие слезы – слезы облегчения, слезы благодарности, слезы надежды.

Она просидела в коридоре до утра. Всю ночь. Не могла уйти, не могла заставить себя покинуть это место. Только под утро, когда за окнами начало сереть, а медсестры стали поглядывать на нее с сочувствием и беспокойством, она, наконец, поднялась с колен, размяла затекшие ноги и побрела к выходу.

Нужно было поспать. Хотя бы немного. Чтобы завтра, когда она увидит его, быть сильной, быть бодрой, быть готовой поддержать его, помочь ему, быть рядом.

Глава 32

Утром ее пустили в реанимацию.

Матвей лежал на кровати, опутанный проводами, трубками, датчиками. Лицо его было бледным, осунувшимся, под глазами темные круги, губы пересохли и потрескались. Но он был жив. Он дышал. И он спал.

Ника тихонько подошла, села на стул рядом, взяла его за руку. Рука была теплой, живой, родной. Пальцы чуть дрогнули в ответ на ее прикосновение, и у Ники снова защипало в глазах.

Она сидела и смотрела на него. Просто смотрела. Смотрела, как ровно, спокойно поднимается и опускается его грудь, как чуть подрагивают веки во сне, как шевелятся губы, словно он что-то шепчет. Смотрела и не могла насмотреться. Смотрела и молилась про себя, чтобы все было хорошо, чтобы он поправился, чтобы они снова были вместе.

Через час, а может, через два – она потеряла счет времени – он открыл глаза.

Сначала мутные, непонимающие, расфокусированные. Потом, постепенно, они сфокусировались на ней, на ее лице, на ее глазах, и в них появилась улыбка. Слабая, усталая, но такая родная, такая долгожданная, такая любимая улыбка.

— Привет, – прошептал он. Губы пересохли, голос был хриплым, чужим, едва слышным.

— Привет, – ответила она, сжимая его руку. – Как ты?

— Жив, – усмехнулся он. – Слышу тебя. Странно, но слышу.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб, в щеку, в губы.

— Слава богу, – прошептала она. – Слава богу.

Он улыбнулся слабой улыбкой:

— Ты плакала?

— От счастья, – ответила она. – Дурак ты, Матвей Кольцов. Как же ты меня напугал.

— Прости, – прошептал он. – Больше не буду.

Она рассмеялась сквозь слезы:

— Смотри у меня.

В палату вошла медсестра:

— Больному нужен покой. Посетителям пора.

Ника поцеловала Матвея еще раз:

— Я завтра приду. Рано утром приду. Отдыхай, набирайся сил.

— Подожди, – остановил он ее, чуть сжав пальцы. – Спасибо. За то, что была рядом. За то, что ждала. За то, что верила.

— Всегда, – ответила она. – Я всегда буду рядом. Всегда.

Глава 33

Восстановление шло медленно, но верно. Матвей был молод, силен, спортивен, и организм его, несмотря на тяжелейшую операцию, боролся и побеждал день за днем.

Первые дни он почти все время спал – сказывался наркоз, слабость, истощение. Но когда просыпался и видел рядом Нику, на лице его появлялась та самая слабая, но счастливая улыбка, ради которой она была готова на все.

Она приходила каждый день, с утра до вечера, пропуская тренировки, забросив все дела. Николай Иванович только рукой махнул: "Сиди, девонька, сиди. Спорт никуда не денется, а человеку твоя поддержка сейчас нужнее". Она сидела, читала ему книги, рассказывала новости, просто держала за руку и молчала. Иногда он засыпал под ее тихий голос, и она продолжала сидеть, глядя на него, чувствуя, как с каждой минутой, с каждым часом, с каждым днем он становится сильнее, здоровее, ближе к ней.

Через неделю его перевели из реанимации в обычную палату. Еще через неделю разрешили вставать и ходить по коридору, держась за стену и за руку Ники. Он делал первые, неуверенные, шаткие шаги, как ребенок, который только учится ходить, и Ника поддерживала его, ободряла, хвалила за каждое достижение.

— Смотри, ты уже до окна дошел, – говорила она. – Еще немного – и до конца коридора дойдешь. А там и до выписки недалеко.

Он улыбался, благодарно сжимал ее руку и делал следующий шаг.

А через две недели его выписали.

Ника встречала его у выхода из клиники с цветами, с улыбкой, со слезами на глазах. Матвей вышел – бледный, похудевший, с заметной слабостью в движениях, но с живыми, сияющими глазами, с улыбкой на губах, с надеждой в сердце.

Он обнял ее, прижал к себе, и они стояли так, не в силах разжать объятия, не в силах поверить, что этот кошмар, наконец, позади.

— Домой, – сказал он. – Наконец-то домой. К тебе.

Они поехали в его квартиру. В их квартиру.

Глава 34

Дома все было по-другому. Ника подготовилась – купила продуктов, приготовила ужин, навела идеальный порядок, создала уют, тепло, атмосферу любви и заботы. Встретила его, как самого дорогого гостя, как самого родного человека, как мужа.

Они сидели на кухне, пили чай с лимоном и медом, и разговаривали. Просто разговаривали, как обычные, нормальные, счастливые люди. Ника говорила уже почти свободно – с легкими запинками, с паузами, но свободно, без прежнего напряжения, без страха. Ее голос, такой родной, такой любимый, звучал все увереннее с каждым днем, с каждым часом, с каждым словом.

— Знаешь, – сказал Матвей, отставляя чашку. – Я там, в больнице, лежал и много думал. О нас. О жизни. О том, что мы потеряли столько времени. Столько лет жили каждый в своей тишине, каждый в своем одиночестве, когда могли быть вместе, поддерживать друг друга, любить друг друга.

Ника улыбнулась:

— Зато теперь мы вместе. И ценим каждую минуту. Каждую секунду. Каждое мгновение.

Он кивнул:

— Это точно. Я теперь по-другому на все смотрю. На жизнь, на людей, на отношения. Понимаешь, когда проходишь через такое, начинаешь ценить то, что действительно важно. А важно только одно – чтобы рядом был любимый человек. Остальное – суета.

Она взяла его за руку, прижалась к нему.

— Ты у меня самый важный, – сказала она. – Самый любимый. Самый родной.

Он обнял ее, поцеловал в макушку.

— И ты у меня.

Вечером они сидели на крыше – Матвей чувствовал себя уже достаточно хорошо, чтобы подняться на лифте, а там и на крышу выйти. Москва сияла огнями внизу, шумела, жила своей жизнью. А они стояли вдвоем, обнявшись, и смотрели на этот бесконечный, прекрасный, завораживающий город.

— Помнишь, как мы здесь сидели в первый раз? – спросила Ника.

— Помню, – ответил Матвей. – Ты тогда сказала, что любишь меня.

— И до сих пор люблю.

— И я тебя.

Они замолчали. Им не нужны были слова.

Глава 35

Чемпионат Европы, который должен был состояться через месяц после выписки Матвея, пришлось пропустить. Врачи категорически запретили ему любые физические нагрузки, не то что серьезные спортивные соревнования. Но они не расстроились. В конце концов, здоровье было важнее. А спорт – дело наживное, турниры будут и в следующем году, и через год, и через пять лет.

Вместо этого они посвятили это время восстановлению, реабилитации, и просто – жизни. Много гуляли по Москве, которую Ника, оказывается, совсем не знала, несмотря на то, что родилась и выросла в этом городе. Матвей показывал ей свои любимые места – тихие переулки в центре, старые парки, набережные, мосты. Они ходили в театры, в кино, в музеи. Просто бродили по улицам, держась за руки, и разговаривали, разговаривали, разговаривали, наверстывая те два года молчания, что разделяли их до встречи.

Ника говорила все лучше и лучше. Страх постепенно уходил, таял, исчезал, уступая место уверенности, свободе, радости. Иногда, правда, она еще запиналась, сбивалась, но Матвей никогда не торопил ее, не поправлял, не делал замечаний. Он просто ждал, смотрел на нее с любовью, и это было лучшей поддержкой.

К весне Матвей полностью восстановился. Они снова начали тренироваться, сначала легко, осторожно, потом все интенсивнее, все серьезнее. Готовились к новому сезону, к новым победам.

Клуб "Заря" процветал. После их победы и всей этой истории с Костенко, который, кстати, исчез с горизонта и больше не появлялся, в клуб потекли не только ученики, но и спонсорские деньги. Николай Иванович сделал долгожданный ремонт, купил новые столы, новый инвентарь, нанял еще одного тренера в помощь. Теперь "Заря" была не просто старым, обшарпанным клубом на окраине, а современным, престижным центром настольного тенниса, куда стремились попасть дети со всего района.

Матвей, помимо тренировок, продолжал работать над своей нейросетью, совершенствуя ее, добавляя новые функции, новые возможности. Теперь это был не просто коммерческий проект, а их общий инструмент, их общее дело, их общая гордость.

Ника часто помогала ему, тестировала новые алгоритмы, предлагала идеи, вносила правки. Работать вместе было легко и приятно – они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда, с полужеста.

Однажды вечером, когда они, закончив тренировку и работу, сидели на крыше и пили чай, Ника вдруг сказала:

— Матвей, я хочу тебя кое о чем спросить.

Он повернулся к ней:

— Да?

— Ты никогда не жалеешь, что встретил меня? – спросила она. – Что связался с такой, как я? С немой, с проблемной, с больной?

Он нахмурился, взял ее за руку:

— С какой такой? С той, которую я люблю больше жизни? С той, которая вернула меня к жизни? С той, без которой я не мыслю своего существования? Нет, Ника, я ни о чем не жалею. Никогда. Особенно о тебе.

— Но я не идеальна, – прошептала она.

— Идеальных не бывает, – ответил он. – Бывают родные. А ты для меня – самая родная. Самая любимая. Самая единственная.

Она улыбнулась сквозь слезы:

— Я тебя люблю.

— И я тебя. Очень.

Они обнялись, и в этом объятии было все: прошлое, настоящее, будущее.

Глава 36

Чемпионат Европы, на который они не попали в прошлом году из-за болезни Матвея, состоялся снова. В этом году он проходил в немецком городе Дортмунде, и они были полны решимости не просто участвовать, а победить.

Подготовка была серьезной, интенсивной, почти фанатичной. Они тренировались по шесть-восемь часов в день, оттачивая каждое движение, каждую подачу, каждую комбинацию. Нейросеть Матвея работала без устали, фиксируя, анализируя, подсказывая. Николай Иванович, несмотря на возраст, тоже не отставал, проводя с ними столько времени, сколько требовалось.

За три дня до отъезда они пришли в "Зарю" попрощаться с клубом, с Николаем Ивановичем, с ребятами. Старый тренер встретил их с распростертыми объятиями.

— Ну что, орлы? – спросил он, сияя. – Готовы покорять Европу?

— Готовы, – ответил Матвей.

— Готовы, – подтвердила Ника.

— Я в вас верю, – сказал тренер. – Вы сможете. Вы уже столько смогли. Вы друг друга спасли, клуб спасли, теперь Европу спасете.

Они обнялись на прощание, и Ника почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Это были слезы благодарности – этому человеку, этому месту, этой жизни.

Глава 37

Дортмунд встретил их прохладой и мелким, моросящим дождем. Типичная немецкая погода – серая, влажная, неуютная. Но огромный, современный спортивный комплекс, где должен был проходить чемпионат, сиял огнями, создавая праздничное, торжественное настроение.

Они поселились в небольшой, уютной гостинице недалеко от арены. Номер был скромным, но чистым и уютным. Две кровати, которые они, конечно же, сдвинули вместе, чтобы спать рядом, чувствовать тепло друг друга, слышать дыхание друг друга.

Первый день ушел на акклиматизацию, на легкую тренировку в тренировочном зале, на знакомство с ареной. Второй – на официальную жеребьевку и торжественное открытие. Третий – на первый, самый важный, самый ответственный матч.

Уровень соревнований был запредельным. Сюда съехались сильнейшие пары со всей Европы: немцы, французы, шведы, итальянцы, испанцы. Каждая пара была настроена только на победу, готова биться до последнего, до конца.

Первый матч – против шведов. Высокие, светловолосые, спокойные, невозмутимые, как викинги. Они играли мощно, технично, уверенно, без лишних эмоций.

Ника волновалась. Матвей чувствовал себя не в оптимальной форме – руки еще не слушались так, как хотелось бы, реакция подводила, но он старался не подавать виду, держался уверенно, спокойно, подбадривая Нику взглядом, улыбкой, легким прикосновением.

Первый сет они проиграли – 7:11. Слишком сильное давление, слишком быстрый темп, слишком мощные удары.

Второйсетвыиграли с огромным трудом, на пределе возможностей, на зубах, на характере – 12:10.

Третий, решающий – 11:8 в их пользу. Победа.

Ника, обессиленная, но счастливая, бросилась к Матвею:

— Мы выиграли! Первый матч! Мы справились!

Он улыбался, обнимал ее, но чувствовал, как дрожат ноги от усталости, как ноют мышцы, как гудит голова.

— Это только начало, – сказал он. – Надо восстановиться. Отдохнуть. Завтра новый бой.

Второй матч – против французов. Легче. Третий – против румын. Еще легче.

Они вкатывались в турнир, набирали форму, вспоминали, как играть вместе, чувствовать друг друга, побеждать.

Четвертьфинал. Полуфинал. Финал.

Глава 38

В финале их ждали немцы – хозяева турнира, действующие чемпионы Европы, фавориты, любимцы публики. Двое молодых, сильных, уверенных парней, за спиной которых был весь зал – тысячи зрителей, скандирующих, свистящих, хлопающих, топающих, создающих невероятный, оглушительный шум.

Зал ревел. Это было море звука, которое давило на уши, на психику, на нервы. Ника слышала этот рев, чувствовала его каждой клеточкой, каждой мышцей, каждым нервом. Матвей не слышал, но видел открывающиеся рты, размахивающие руки, плакаты, флаги, и понимал: это давление, это вызов, это испытание.

— Не обращай внимания, – сказал Матвей перед выходом на корт, глядя Нике в глаза. – Играй для нас. Только для нас. Слышишь? Не для них, не для зрителей, не для судей. Для нас.

Ника кивнула. Она посмотрела на него, на его решительное, сосредоточенное лицо, на его глаза, полные веры в нее, и поняла: они выиграют. Не могут не выиграть. Слишком долгим был путь. Слишком много они пережили. Слишком сильно любили друг друга.

Первый сет – 11:7 в пользу немцев. Заряженные поддержкой зала, они давили мощно, агрессивно, не оставляя ни малейшего пространства.

Второй сет – 11:9 в пользу России. Ника и Матвей собрались, включились, начали играть в свою игру – умную, хитрую, изобретательную.

Третий сет – 12:10 снова Россия. Тяжелейшая, изнурительная борьба, каждый розыгрыш – на грани фола, каждый удар – последний.

Четвертый сет – 8:11 немцы. Счет 2:2.

Решающий, пятый сет.

Ника чувствовала, как дрожат ноги. Не от страха – от напряжения, от ответственности, от понимания, что сейчас решится все. Слишком многое поставлено на карту. Слишком долгим был путь сюда. Слишком много они пережили вместе.

Матвей подошел к ней. Взял за плечи, заглянул в глаза.

— Помнишь, как мы начинали? – спросил он одними губами, но она поняла каждое слово. – В старом зале, в тишине, когда никто в нас не верил, кроме нас самих?

— Помню, – ответила она.

— Сыграем так же. – сказал он. – Только ты и я. Без зрителей, без шума, без судей. Только мяч, только стол, только наш ритм. Тот самый, который мы чувствуем друг в друге.

Она улыбнулась:

— Хорошо.

Они вышли на пятый сет.

Игра была невероятной. Мяч летал с такой скоростью, что зрители не успевали следить за ним. Удары были точными, как выстрелы из снайперской винтовки. Перемещения – молниеносными, почти неуловимыми для глаза.

Счет 5:5. 7:7. 9:9.

Матвей подает. Он подбросил мяч, занес ракетку. Замер на секунду, глядя на Нику. Она стояла в стойке, готовая к атаке, к защите, ко всему. В ее глазах горел огонь. Тот самый огонь, ради которого он был готов на все.

Он ударил. Мяч полетел с сумасшедшим, бешеным, головокружительным вращением. Немец принял, но слабо, неточно, неуверенно. Ника, молнией, пулей, вихрем, рванула вперед и мощным, неотразимым, убийственным ударом добила мяч на сторону противника.

10:9. Матч-пойнт.

Ника подает. Она подбросила мяч, ударила. Мяч пошел по сложной, замысловатой, обманной траектории – с боковым и нижним вращением одновременно, с неожиданным отскоком, с коварным изменением направления. Немец попытался принять, изогнувшись всем телом, но не смог. Мяч, как живой, как заколдованный, ударился о стол, сделал немыслимый кульбит и улетел далеко в аут.

11:9. Победа.

Они чемпионы Европы.

Ника закричала. Закричала так громко, как никогда в жизни. Зал взорвался аплодисментами – даже немцы, даже проигравшие, даже те, кто только что желал им поражения, аплодировали стоя, признавая величие этой победы, величие этой пары, величие этой любви.

Она бросилась к Матвею, обняла его, расцеловала, прижалась изо всех сил, чувствуя, как слезы счастья, благодарности, любви текут по щекам, не в силах остановиться.

— Мы сделали! – кричала она, захлебываясь слезами. – Мы чемпионы Европы! Мы сделали это, Матвей!

Он смеялся и кружил ее по залу. Слезы текли по его щекам, но он не стеснялся их, не вытирал, не прятал. Это были слезы счастья. Самого настоящего, самого большого, самого заслуженного счастья в его жизни.

На пьедестале им вручили золотые медали и огромный, сверкающий, тяжелый кубок. Ника смотрела на них, на эти награды, на этот символ их победы, и не верила своим глазам. Неужели это правда? Неужели это происходит с ней, с Никой Воронцовой, которая два года назад потеряла голос, потеряла веру, потеряла себя?

Она посмотрела на Матвея. Он смотрел на нее. И в этом взгляде было все: прошлое, настоящее, будущее. Все их страхи и надежды. Все их победы и поражения. Вся их любовь.

— Спасибо, – прошептала она одними губами, но он понял, прочитал, почувствовал. – За все, Матвей. За жизнь. За любовь. За победу. За то, что ты есть.

— Это только начало, – ответил он, обнимая ее за талию и прижимая к себе. – У нас впереди вся жизнь. И мы проживем ее вместе. Навсегда.

Глава 39

Они вернулись в Москву героями. Настоящими, народными, любимыми героями – о них писали все газеты, их показывали по всем телеканалам, их узнавали на улицах, их приглашали на ток-шоу, на интервью, на встречи с болельщиками. Золотые медали чемпионов Европы открывали любые двери, давали любые возможности.

В аэропорту их встречали толпы поклонников, журналисты, телекамеры, цветы, воздушные шары, плакаты с их именами. Ника и Матвей улыбались, махали руками, давали интервью, фотографировались, раздавали автографы.

— Что вы чувствуете? – кричали журналисты, перебивая друг друга.

— Каково это – стать чемпионами Европы?

— Правда, что вы поженитесь?

— Какие у вас планы на будущее?

Ника смотрела на Матвея и улыбалась. Ей не нужно было отвечать – он отвечал за двоих, спокойно, уверенно, с достоинством.

Но главное ждало их впереди. То, ради чего они прошли этот долгий, трудный, тернистый путь. То, что было для них важнее любых медалей, любых титулов, любых наград.

Николай Иванович организовал торжественную встречу в клубе "Заря". Когда они вошли в зал, он взорвался аплодисментами, криками, свистом, топотом. Здесь были все: дети, родители, друзья, знакомые, даже те, кого они не знали. Все хотели поздравить чемпионов, пожать им руки, обнять, сфотографироваться.

— Молодцы! – кричали со всех сторон. – Гордость нашего клуба! Слава! Спасибо вам!

Николай Иванович подошел к ним с огромным букетом цветов – пышных, красивых, ароматных роз. Глаза его блестели, губы дрожали, руки тряслись от волнения.

— Ребята, – сказал он, и голос его срывался от переполнявших его чувств. – Я горжусь вами. Вы не просто спортсмены. Вы – семья. Вы – пример для всех нас. Для этих пацанов и девчонок, которые смотрят на вас и мечтают. Спасибо вам. Спасибо за все.

Ника обняла его, прижалась к нему, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам.

— Спасибо вам, Николай Иванович, – сказала она. – Если бы не вы, мы бы никогда не встретились. Если бы не вы, не было бы этой победы. Вы – наш ангел-хранитель.

— Это судьба, – ответил он, вытирая глаза платком. – Чистая судьба.

Вечером, когда гости разошлись, когда зал опустел, когда стихли последние аплодисменты, они остались вдвоем. Сидели на тех самых старых, скрипучих деревянных скамейках в пустой, гулкой раздевалке, пили чай из тех же пластиковых стаканчиков и молчали. Молчали, потому что слова были не нужны. Молчали, потому что все уже было сказано. Молчали, потому что только так, в тишине, можно было почувствовать друг друга по-настоящему.

— Знаешь, – сказала Ника, наконец нарушив молчание. – Я никогда не думала, что буду счастлива. После всего, что со мной случилось... после той ночи, после двух лет молчания... я думала, жизнь кончена. Что я буду просто существовать, доживать, тянуть лямку.

— А теперь? – спросил Матвей, глядя на нее с любовью.

— А теперь я самая счастливая женщина на земле, – ответила она. – Потому что у меня есть ты. Потому что мы вместе. Потому что мы победили.

Он взял ее за руку, сжал пальцы.

— И я самый счастливый мужчина, – сказал он. – Потому что у меня есть ты. Потому что ты верила в меня, когда никто не верил. Потому что ты ждала меня, когда все отвернулись. Потому что ты любишь меня.

Они долго сидели молча, глядя друг на друга. Им не нужны были слова. Они и так слышали друг друга. Слышали сердцем, душой, каждой клеточкой своего тела.

Глава 40

Прошел год.

Ника и Матвей стояли на крыше своего дома, откуда открывался тот самый, любимый, бесконечный вид на ночную Москву. Город сиял огнями внизу, шумел, дышал, жил своей привычной, бурной жизнью. А они стояли вдвоем, обнявшись, и смотрели на него сверху вниз, чувствуя себя самыми счастливыми людьми на земле.

За этот год многое изменилось. Они продолжали тренироваться, выступать, побеждать. Стали чемпионами мира, добавив к своей коллекции еще и эти золотые медали. Их имена знала теперь вся страна, их фотографии висели в спортивных школах, их историю рассказывали как пример мужества, любви и преданности.

Но главное было не в медалях, не в титулах, не в славе. Главное было в них самих, в их любви, которая с каждым днем становилась только крепче, глубже, сильнее. Они научились ценить каждую минуту, проведенную вместе, каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое слово.

— Помнишь, как мы здесь стояли год назад? – спросила Ника. – Ты тогда только выписался из больницы, был еще слабый, бледный.

— Помню, – ответил Матвей. – Ты сказала, что любишь меня. В первый раз по-настоящему, вслух.

— И до сих пор люблю.

— И я тебя.

Она повернулась к нему. В ее руках была маленькая коробочка, обтянутая синим бархатом.

— Матвей, – сказала она. – Я хочу тебя кое о чем попросить.

Он нахмурился, не понимая:

— О чем?

Она открыла коробочку. Там, на бархатной подушечке, лежали два простых серебряных кольца – гладких, без камней, без узоров, без вычурности. Просто два кольца, переливающиеся в свете фонарей, символизирующие вечность, верность, любовь.

— Выходи за меня замуж, – сказала она.

Матвей замер. Потом рассмеялся – громко, счастливо, удивленно:

— Это обычно парни предлагают.

— А мы не обычные, – улыбнулась она. – Мы особенные. Мы всегда были особенными. С самого первого дня, с первой встречи, с первого удара.

Он взял ее за руку, посмотрел в глаза:

— Ника Воронцова, ты выйдешь за меня?

— Я же первая спросила, – засмеялась она.

— А я отвечаю: да. Да, да, да!

Она надела кольцо ему на палец. Он – ей. Они поцеловались под звездным небом, и этот поцелуй был слаще любого вина, любых побед, любых медалей, любых наград.

— Я люблю тебя, Матвей Кольцов.

— А я люблю тебя, Ника Кольцова.

Она улыбнулась:

— Звучит красиво.

— Очень красиво.

Они обнялись и долго смотрели на город. На город, который свел их вместе. На город, в котором они нашли друг друга. На город, который стал свидетелем их любви, их борьбы, их побед.

Где-то вдалеке играла музыка. Но им не нужна была музыка. У них был свой ритм. Ритм двух сердец, бьющихся в унисон.

Стук-стук-стук.

Стук тишины.

Стук любви.

Эпилог

Свадьба была скромной, но очень трогательной. Только самые близкие: Николай Иванович, родители Ники, мать Матвея, несколько друзей. Ника была в простом, но элегантном белом платье, Матвей – в строгом, идеально сидящем костюме.

Они стояли в загсе, держась за руки, и смотрели друг на друга, не веря своему счастью. Казалось, еще вчера они были просто двумя одинокими, потерянными людьми, каждый со своей тишиной, каждый со своей болью. А сегодня они – муж и жена. Одно целое. Навсегда.

— Объявляю вас мужем и женой, - сказала регистраторша, улыбаясь. – Можете поцеловаться.

Они поцеловались. Им аплодировали.

Николай Иванович, сидевший в первом ряду, не скрывал слез.

— Ну вот, дожил, – бормотал он, вытирая глаза платком. – Еще одну пару своих учеников поженил. Теперь можно и помирать спокойно.

Мать Матвея обнимала Нику и плакала от счастья:

— Сынок, какая же она у тебя замечательная. Красивая, добрая, умная. И как она на тебя смотрит! Береги ее.

Родители Ники, которые долго не могли принять ее немоту, теперь смотрели на зятя с благодарностью и уважением. Он вернул их дочери голос. Он вернул их дочери жизнь.

А вечером, когда гости разошлись, когда стихли поздравления и тосты, они снова поднялись на крышу. На свое любимое место. Туда, где принимали самые важные решения. Туда, где клялись друг другу в любви. Туда, где были только они вдвоем и бесконечное, звездное небо над головой.

— Ну что, миссис Кольцова, – сказал Матвей, обнимая жену. – Каково это – быть замужем?

— Здорово, – улыбнулась Ника. – А тебе?

— Лучше не бывает.

Они смотрели на звезды и молчали. Им не нужны были слова.

Внизу шумела Москва, огромный, бесконечный, вечно спешащий город. А они стояли над ним, обнявшись, и чувствовали себя самыми счастливыми людьми на земле.

Потому что у них было все.

Потому что у них была любовь.

Потому что они были вместе.

Навсегда.

Конец. Спасибо за внимание!