Правила измены

Глава 1

Дворец Люмьер — белокаменная столичная резиденция правящей династии Альденбургов — завершал последние приготовления перед первым балом сезона.

В этом году пышное торжество приурочили к знаменательному событию: великая княжна Есения, наконец, завершила заграничное обучение и возвращалась ко двору, чтобы в полной мере приступить к выполнению обязанностей дочери императора и второй претендентки в линии престолонаследия.

Сегодня все старались сохранять видимость спокойствия и размеренности — княжна, двор, слуги и, пожалуй, вся империя. Но на деле подданные сгорали от нетерпения. Простой люд жаждал поглазеть на княжну поближе и подольше — ведь четыре года она провела в учёбе за границей, лишь изредка мелькая в новостных сводках на телевизионных экранах. Император сознательно ограждал дочь от назойливого внимания прессы, позволяя ей сосредоточиться на образовании.

Дворянство затаило дыхание в предвкушении: какой окажется эта юная барышня, уже облечённая властью по праву рождения? Станет ли она плести политические интриги, пытаясь влиять на решения отца-императора и брата-наследника? Или же превратится в прекрасное, но лишённое воли украшение трона, ограничиваясь церемонными улыбками и формальными рукопожатиями на бесчисленных светских мероприятиях?

— Ты меня сейчас загарпунишь! — фыркнула княжна, морщась от укола шпильки.

— Простите, моя госпожа, но ваши волосы сегодня невероятно гладкие — так и норовят выскользнуть, — осторожно льстила стилистка. Слуги всё ещё не могли понять, чего ожидать от молодой княжны, поэтому осторожничали.

Голубые глаза Есении встретились в зеркале со взглядом помощницы:

— Расскажи, милая, что говорят о сегодняшнем вечере?

— Вне всяких сомнений, вся страна бурлит от ожидания, моя госпожа, — тихо и смущённо ответила девушка.

Именно это больше всего тревожило и княжну — оказаться в центре всеобщего внимания. В университетских стенах она успела позабыть, каково это — быть третьим по знатности человеком в стране. Это даже звучало непросто, а на деле становилось пожизненным испытанием, которое не каждому по плечу. Вся жизнь — под пристальными колкими взглядами, оценивающими каждый жест, каждое слово.

— Моя госпожа, а вы видели списки приглашённых? — раздался тонкий голосок стилистки, выводя Есению из нелёгких раздумий.

Она задержала ответ, мысленно перебирая знакомые имена:

— Мельком. Светлейшие князья, графы... — перечислила Есения. — Хотя для меня это не столь важно. Едва ли я знаю в лицо хотя бы десяток человек из списка.

Ей было восемнадцать, когда она покинула родину, отбыв на учёбу. Ещё совсем зелёная девица, тогда её мало интересовали вельможи и дворяне. Успешно закончить школу — вот была задача государственной важности, поставленная перед ней императором. Над ней Есения усиленно и работала, пропуская мимо ушей и глаз имена и лица важных господ, которых ей представляли на мероприятиях, где она изредка сопровождала отца или брата.

Стилистка промолчала, но на её губах мелькнула мечтательная полуулыбка.

— Почему ты улыбаешься? — мягко поинтересовалась княжна, слегка повернув голову к девушке.

— Простите мою дерзость, — робко начала девушка, — но я подумала о том, кто из молодых титулованных мужчин пожалует сегодня, моя госпожа. — Она не удержалась и тихонько хихикнула.

Княжна улыбнулась, вновь отвернувшись к зеркалу:

— Тебе кто-то особенно интересен?

— Говорят, бал посетит князь Феликс Хендерсон, — мечтательно протянула помощница. — Вы непременно должны были слышать о нём, моя госпожа.

Зрачки княжны расширились, затмив лёд голубых глаз; она потупила взгляд.

Слышала ли? Видела! Отец дружил со светлейшим князем Филиппом Хендерсоном, отцом Феликса, властительным наместником обширной области на самом юге империи. Император часто проявлял благосклонность к старому другу — будь то остановки в его имении по пути в летнюю резиденцию или приглашения пожить во дворце, когда требовалось присутствие князя в столице.

Феликс — единственный наследник князя — был совершенно несносным мальчишкой, задиравшим нос выше, чем цесаревич. За неделю гостей княжонок успевал так издергать Есению за косички, что нянька всерьёз опасалась за сохранность княжеских волос. Синяки от их потасовок и вовсе не поддавались счёту. Светлейший князь краснел и бледнел перед монархом, регулярно вычитывал сыну нотации, но мальчишка упорно противился наставлениям.

С годами они виделись всё реже. Высокий титул давал привилегии, но требовал высокую цену. Детство кончалось преждевременно, уступая место бесконечным урокам о том, что значит быть высокородным дворянином.

Лет с одиннадцати она не видела Феликса и не думала о нём; воспоминания были княжне неприятны. Честно признаться, с детства она испытывала некоторое смутное беспокойство при виде наглого княжеского сына, но со временем это стало абсолютно неважным.

Есения нахмурилась, и тонкая, еле заметная морщинка залегла на переносице. Помощница одним неосторожным рассуждением всколыхнула старые воспоминания и давно забытые чувства.

Интересно, каков он теперь? Ребёнком-то он был препротивным...

Размышления прервались внезапно. Дверь в будуар бесшумно отворилась, и в зеркале Есения увидела отражение своего секретаря.

— Ваше Высочество, государь ожидает вас в гостиной, — ровным голосом произнесла молодая женщина в строгом костюме. Все мысли о старом заклятом товарище тут же испарились; морщинка на переносице разгладилась.

Стилистка торопливо закрепила последнюю прядь.

— Готово, моя госпожа.

Княжна не стала смотреть — ещё успеет — и поспешила на выход.

На диване в гостиной покоев сидел её отец.

Император Северии, спокойный и могучий, но лишённый жестокости, Константин Михайлович правил страной уже 42 года.

Правление его не отличалось ничем невероятно выдающимся; государство и его граждане жили по накатанной. Главная заслуга государя — рациональное и мудрое управление полезными ископаемыми, месторождениями которых изобиловала огромная Северия. Благодаря рачительности императора экономика поднималась и росла, как дрожжевое тесто в миске, успешно переживая мировые кризисы. Подданные только диву давались: какой цепкий и вертлявый ум у государя, ведь он вовсе не экономист по образованию, а военный, а им, как известно, гибкость ума не присуща.

Девушки приблизились; секретарь бесшумно склонилась в книксене и вышла за дверь. Есения подошла ближе и сразу поняла, что спокойствие отца напускное: сидел он будто вольготно, но меж бровей залегла беспокойная складка, в точности как у неё пять минут назад; правая рука слегка сжималась и разжималась в кулаке. Его что-то тревожило, но он стремился сохранить маску безмятежности перед праздником, впрочем, как и весь двор сегодня.

В его левой руке, лежавшей на колене, княжна заметила лакированную шкатулку из тёмного дерева. Весьма массивную.

— Добрый день, отец, — Есения сделала реверанс, стремясь угодить императору.

Но мужчина недоумённо свёл брови, поднимаясь:

— Какой я тебе отец? Я — папа. Прибереги политесы для вечера, моя дорогая. Я принёс тебе кое-что. Открой-ка сама. — Он протянул ей шкатулку.

Крошечная застёжка поддалась девичьим пальцам с тихим щелчком. На сливочном шёлке лежала тиара в форме невысокого заострённого кокошника, усыпанная рубинами. Камни — от крошечных, размером с бисеренку, до вполне увесистых лесных орехов — сплетались, образуя причудливые цветы.

— Но... Это же мамина, — голос резко сорвался на шёпот; тут же начали душить слёзы. — Её любимая. Едва ли я заслуживаю такой чести, Ваше Величество, — горячо зашептала девушка, не отрывая завороженного взгляда от драгоценности.

Она коснулась пальцем центрального рубина, самого крупного, обвела его. Камень подмигнул ей, играя светом в острых гранях.

— Я не думал, — тихо начал отец, и его голос, едва хриплый от курения, эхом отразился от высоких стен, — когда дарил эту роскошь твоей матери, что встречу кого-то прекраснее неё. Дочь моя, ты единственная на свете, кто достоин этой вещи.

Он бережно извлёк тиару. Ослабевшие руки Есении опустились, не в силах выдержать тяжесть деревянной шкатулки.

— Теперь она твоя. Однажды ты сможешь передать её уже своей дочери. Или сыну в день его свадьбы.

Он водрузил тиару на её голову с такой торжественностью, будто короновал.

Нос девушки покраснел, и слёзы крупными каплями всё-таки потекли по щекам.

— Ну-ну, — не властительный император огромной державы, а чуткий отец похлопал девушку по спине, приобнял правой рукой. — Сегодня праздник и плакать не положено. Ты волнуешься, я знаю. — Мягко сказал он, левой рукой ловко снимая тиару и целуя дочь куда-то в район макушки.

Она лишь сильнее сжала объятия и расплакалась уже по-настоящему, со всхлипами, от этой незамысловатой родительской нежности.

— Вся империя так ждала твоего возвращения, Есения, — мужчина крупной ладонью гладил дочь по спине. — Никто не посмеет сказать дурного слова. Я и брат будем рядом. А мама присмотрит за нами сверху.

Она кивнула, всё ещё не доверяя голосу, оторвалась от него, заглядывая в глаза. Он улыбнулся, вытер слёзы с её покрасневших щёк большим пальцем, расцеловал и попрощался, сетуя на время, которое поджимало.

Солнце катилось по небосводу; день неумолимо перетекал в вечер. Волнение усиливалось, билось кровью в висках и заходилось ускоренным ритмом сердца, подступая комом к горлу. Но великая княжна лишь плотнее сжимала зубы. Расторопные служанки одевали её и красили, тщательно скрывая следы слёз на припухших глазах.

По традиции балы в столичной резиденции начинались в девять, но императорская семья появлялась лишь к десяти–одиннадцати. Монархи никогда не приходили первыми — это считалось дурным тоном.

В половине десятого приготовления были окончены. Рубиновую тиару надёжно закрепили на причёске. Тяжёлая и прохладная, она давила на виски, но вместе с тем придавала невероятной уверенности в себе. Она на своём месте; сомнений быть не может. Сегодня её задача состояла в том, чтобы продемонстрировать это подданным короны.

Прямой спиной, горделивым разворотом плеч и взглядом, смотрящим сквозь, — всеми поверхностными признаками аристократки первой крови Есения обладала с самой ранней юности. Образ эталонной великой княжны огромной империи завершили ловкие стилистки, создавшие для Есении наряд, соль которого заключалась в крайне роскошных материалах, а не вычурности кроя. Отец добавил подлинную драгоценность — тиару матери, ценность которой заключалась не в кратности каратов рубинов и не в пробе платины, а в демонстрации преемственности поколений.

Из-за двери неуверенно выглянула секретарь, вопросительно взглянула на Есению.

Время пришло, поняла княжна.

Глава 2

К парадному входу дворца Люмьер цвет общества традиционно начинал подтягиваться ровно за час — как по писаному.

Первыми спешили нетитулованные — те, кто фактически покупал свои места на этом празднике жизни: промышленные магнаты и финансовые воротилы с семьями, а также обласканные властью кумиры толпы. Их встречали слуги с профессионально-дежурными улыбками и провожали в зал, где можно было спешно наполнить животы изысканными закусками и запить их игристым, в расчетливой надежде, что титулованным тогда достанется меньше. Делали это больше из вредности — едва ли в столичной резиденции императора переведутся закуски и напитки.

Титулованная же знать, как водится, демонстративно задерживалась. Толкаться на входе с простолюдинами негласно считалось дурным тоном. Дворянство изволило появляться минут на тридцать позже, а уж князья и светлейшие князья — истинная соль земли — являлись аккурат ко времени, значащемуся на приглашении, неспешно и величественно, всем своим видом показывая: «Мы не опаздываем. Это вы томитесь в ожидании нашего появления».

На сей раз бал проходил в самом помпезном зале дворца — Хрустальном. Название говорило само за себя: бесчисленные зеркала в золочёных рамах, опоясывающие стены, призваны были умножить и без того немалую толпу, а двадцать четыре многоярусные хрустальные люстры сияли ослепительно, словно солнце в зените. В глубине, на резном балконе, притаился камерный оркестр. Вдоль стен тянулись столы, застланные белоснежными скатертями, на которых красовались не только шикарные блюда, но и настоящие произведения искусства из фруктов, цветов и льда — услада для глаз, а не для желудков.

С появлением первых гостей полилась негромкая музыка, служившая фоном для светских бесед. Зал начал потихоньку оживать: мужчины обменивались крепкими, деловыми рукопожатиями, дамы — легкими, почти незаметными поцелуями в щёку. Завязывались первые, осторожные беседы: стандартные расспросы о делах, дежурные вопросы о здоровье домочадцев, обязательные комплименты нарядам и, конечно, самые осторожные предположения — когда же почтит своим присутствием императорская чета? Учинит ли цесаревич кому-нибудь выволочку за расстёгнутый парадный мундир? И с кем он изволит танцевать? Ему всё-таки пора жениться, а повторяющиеся приглашения на танец — верный признак скорой помолвки со счастливицей. В каком наряде предстанет молодая великая княжна Есения? Ходят слухи, мол, она за период учёбы выучила два иностранных языка? Интересно, так ли это, или корона всего лишь бахвалится своей прелестной второй наследницей?

Через двадцать минут голос церемониймейстера впервые прорезал гул, возвещая прибытие первого титулованного гостя из высших аристократов. Музыканты, встрепенувшись, заиграли на порядок бодрее и громче. С этого момента представления посыпались одно торжественнее другого, первые по значимости гости, как всегда подтягивались последними.

Зал стремительно наполнялся. Музыка смешивалась с искусственным смехом, притворными восклицаниями, звоном бокалов и стуком каблуков по паркету, образуя привычную какофонию. Как и полагалось по негласному протоколу, аристократия первые полчаса томилась в гордом одиночестве, обмениваясь томными взглядами и едкими замечаниями в адрес тех, кто посмел надеть прошлогодний кринолин. Нетитулованные богачи, в свою очередь, кучковались в своих углах, с завистью поглядывая на «благородных», но делая вид, что им абсолютно плевать, у них и своих дел по горло.

Впрочем, и те, и другие постепенно таяли под натиском игристого. Вскоре зал превратился в пёстрое полотно, где золотое шитьё мундиров смешивалось с яркими шелками платьев обеспеченных дамочек. Эти балы были изощрённой игрой: под маской невинного празднества завязывались нужные знакомства, заключались сделки и плелись интриги.

Внезапно композиция завершилась, музыканты замерли, и голос церемониймейстера, набравший за вечер солидную торжественную хрипотцу, гулко прокатился под сводами:

— Достопочтимые гости! Имею честь возвестить — через полчаса зал удостоится присутствия Его Императорского Величества и Их Императорских Высочеств!

Людское море вдруг застыло, а затем в едином порыве, отставив бокалы, начало растекаться, выстраиваясь в строгой иерархии — кто по рангу, а кто и по толщине кошелька. Беседы продолжились, но тон понизился. Воздух сгустился, пропитавшись запахом трепетного предвкушения низкопоклонства.

***

— Здравствуй, Иоанн, — у золочёных дверей бального зала девушка поравнялась с высоким молодым офицером. Все гости уже прибыли и двери были плотно сомкнуты, отчего шум весёлой кутерьмы бала был плохо различим.

— Сестра, — он едва склонил голову.

Они неловко помолчали.

— Знаешь, — начал мужчина, — я вчера имел удовольствие, — на этих словах его губы слегка искривились в презрительной ухмылке, — побывать в салоне у одной немало известной барышни.

Есения оторвала взгляд от своего силуэта, отражавшегося в начищенной до блеска позолоте дверей, и посмотрела на брата.

Они ждали отца. Как только явится император, дворцовые гренадёры вновь распахнут огромные двери зала, церемониймейстер прочистит горло, чтобы перебить гомон тысячи голосов и объявит в микрофон выход императорской семьи. Девушка видела, как за спиной Иоанна из-за поворота коридора высунулась голова помощника распорядителя бала: тот выжидал появления его императорского величества, чтобы дать знать, что семья в сборе.

Брат посмотрел на неё пронзительными зелёными глазами — точь-в-точь мамиными. Но Есения не припоминала, чтобы во взгляде покойной императрицы когда-либо отражалось такое презрение. Или это лишь почудилось ей? После паузы он продолжил:

— С момента твоего возвращения домой столичная знать только о тебе и болтает. Вот и вчера гости салона прямо-таки извелись, обсуждая, какой же предстанет на первом балу княжна великой династии.

Его тихий смешок поглотили тяжёлые портьеры на окнах. Отчего-то и тон брата показался Есении едким.

— Надеюсь, ты не выставишь себя, а заодно и семью, в дурном свете? — до этого его голос звучал спокойно, лишь с нотой сарказма, но сейчас княжна почувствовала нажим.

— Не беспокойся, — дипломатично, но коротко отрезала она.

В голове тут же всплыла мысль: «В искусстве вытворять непотребства мне тебя не переплюнуть». Но она прикусила язык — не рискнула язвить в адрес старшего брата.

— У Воздушно-космических сил новая форма? — спросила она светским тоном, снижая градус разговора.

— Да, тебе нравится? — неожиданно спросил он.

— Определённо, — любезно выдавила княжна. В сущности, ей было абсолютно плевать; всё, о чём сейчас думала Есения, — так это о том, чтобы поскорее пришёл отец и диалог с братом наконец окончился.

— Да? — Он одёрнул китель, расправив плечи. — Ты тоже прекрасно выглядишь, — брат расщедрился на комплимент. Того и гляди, снег в сентябре пойдёт. Он окинул её взглядом с головы до ног, и княжна напряглась, готовясь к колкому замечанию, однако брат всё-таки сжалился: — я бы сказал ослепительно... — отметил Иоанн с одобрительной ухмылкой и перевёл взгляд на её голову. Он рассмотрел ближе украшение, улыбка сползла с губ, а на лицо наползла тень. — Это «Рубиновый цветок»? Мамина любимая тиара.

— Отец сделал мне роскошный подарок, — она позволила себе колкость. Брат скривился.

— Будет видно, заслуживаешь ли ты чести носить самую ценную драгоценность императорской сокровищницы, — холодно сказал брат и перевёл взгляд на лакея, который слегка переминался с ноги на ногу у дверей в зал.

— Эй, милейший, где же наш государь? — вопрос был риторический; лакей не мог этого знать. Брат просто хотел проучить его за нарушение дисциплины. Слуга в присутствии господ должен стоять спокойно, не выказывая усталости или нетерпения.

Есения видела, как мужчина замер, на секунду выпучил глаза, силясь с ответом, и уже открыл было рот, но брат перебил:

— Ноги уже так и просятся в пляс! — хохотнул цесаревич, отрезая потребность в ответе.

Княжна ухмыльнулась: помиловал беднягу на эшафоте, но таки ввернул шпильку. Брат себе не изменяет.

Есения снова посмотрела на лакея. Тот замер по стойке смирно, украдкой переводя дыхание. Она тоже выдохнула: они оба знали, чем могла окончиться такая оплошность. Иоанн увольнял слуг без рекомендаций и за меньшее.

По всей Северии ползли слухи, мол, цесаревич обидчив и мстителен как старая дева. А Иоанн с лихвой их оправдывал — без конца отчитывал слуг, язвительно подкалывал дворян и чиновников, выплёскивал порции яда на Есению с самого детства.

Осмелься кто-то из подданных — пусть даже намёком — парировать, и можно было навсегда забыть о расположении наследника.

Император — вот единственный человек во всём государстве, от кого Иоанн стерпит замечание. И то скрипя зубами.

***

Ровно через полчаса музыка замерла, будто перехватив дыхание.

— Прошу внимания! — Голос церемониймейстера, достигший вершины пафоса, прокатился по залу. — Его Императорское Величество Император Северии Константин Михайлович Альденбург!

Грянул государственный гимн. Двое гренадёров, не шелохнувшиеся до этого ни разу, скрывая усилие, наконец распахнули исполинские двери — и в зал ступил государь император.

Это был высокий, крепко сложенный мужчина в годах, ещё крепкий и прямой, как мачта. Лысина, обрамлённая волосами с сединой на висках и затылке, блестела, как начищенный самовар, но император нисколько не смущался: подкупающе искренняя улыбка полных розовых губ и радушие, светившееся в выцветших голубых глазах, с лихвой компенсировали этот недостаток внешности. Предыдущие славные правители династии Альденбург раздавали ордена; Константин Михайлович же отличившихся предпочитал награждать своим расположением.

Облачённый в парадную форму военно-морских сил — белоснежный мундир с золотым шитьём, — он через плечо нёс голубую ленту ордена «Лазурного Голубя», настойчиво напоминая, что его должность в первую очередь миротворческая. Зал ответил ему взрывом столь же искренних, сколь и обязательных оваций.

— Его Императорское Высочество Цесаревич Иоанн Константинович Альденбург!

Следом в зал вошёл великий князь — выше и куда стройнее отца. Если император был мягким в чертах, то Иоанн был остёр и угловат.

Его волнистые каштановые волосы и насмешливый прищур зелёных глаз составляли разительный контраст с добродушной импозантностью императора. На нём была обновлённая парадная форма Воздушно-космических сил империи — тёмно-синий мундир, украшенный не золотом, а холодным серебром. Через плечо — алая лента ордена «Алого Клинка», который цесаревич получил не за миротворчество, а за нечто прямо ему противоположное. Отец пожаловал орден сыну несколько лет назад, когда тот вернулся со службы в горячей точке на другом конце земного шара. Аплодисменты, приветствующие его, были громкими, но приправленные шепотком: дамы отмечали, как неприятно блестят глаза наследника при видимом добродушии. Никто не обманывался его улыбкой.

— Её Императорское Высочество Великая Княжна Есения Константиновна Альденбург!

Своим появлением княжна ослепила публику. Буквально. Её плавная фигура была усыпана миллионами крошечных кристаллов. Они переливались всеми цветами радуги, преломляя свет от хрустальных люстр. Под кристаллами угадывалась ткань цвета утреннего неба, служившая основанием для крепления камней. Платье мягко струилось по изгибам тела, подчёркивая то, что положено подчёркивать молодой особе. Корсет туго стягивал талию, а через левое плечо на бедро спадала нежно-зелёная лента перевязи. «Орден Благоденствия», — шепнул кто-то. Орден основали монахини много веков назад для помощи рыцарям в священных войнах, которые гремели тогда практически по всей территории нынешней объединённой империи. Пуще всего монахини блюли чистоту — как духовную, так и телесную. Этим орденом императоры награждали инфант своей династии за вклад в благотворительность.

Но всё меркло перед главным.

На её голове сияла тиара. Красные рубины остро контрастировали со смолью волос.

По залу прокатился синхронный выдох, публика взорвалась бурными и самыми искренними овациями.

В широко распахнутых голубых глазах, обрамлённых чёрными ресницами, читалось игривое кокетство. Княжна явно наслаждалась возвращением к придворной жизни. Губы, повторяющие формой отцовские, растянулись в приязненной улыбке, и на зарумянившихся щёчках проступили ямочки.

«Вылитая мать», — пронеслось по залу сдержанным, но единодушным шёпотом.

Вот она — главная диковинка вечера. Молодая дочь императора, наконец-то возвратившаяся в лоно семьи.

Глава 3

Власть императора отнюдь не была спущена с небес по божественной милости — такого мнения, во всяком случае, придерживались антимонархисты. За последнее десятилетие правления самого миролюбивого императора из династии Альденбургов их в Северии развелось немало. Они изволили считать монархию пережитком прошлого, театрализованным представлением для толпы и откровенным фарсом.

Что же требовалось от императорской семьи в этом фарсе? Ничего сверхъестественного. Всего-то и дел — сиять на людях благосклонной улыбкой, снисходительно взирая на подданных, порхать по балам да стараться не слишком обременять казну своими прихотями. Один лишь император изредка принимался за непыльную работу: открывал парламент, подписывал законодательные акты или накладывал на них вето. Никакой более работы короны её противникам припомнить не удавалось. Они мялись, изображая усиленную работу мысли, но тут же находились с ответом, переводя тему: нехитрая, в общем-то, работа у помазанников, призванных лишь играть свои роли в вечном спектакле под названием «империя».

Вот и сейчас: император, цесаревич — прибывший, кстати сказать, в удивительно благодушном расположении духа — и блистательная в своём изысканном наряде великая княжна изображали одинаково приязненные улыбки, обходя семьи подданных, удостоившихся получить приглашение на первый бал сезона в столичной резиденции династии.

Возглавлял шествие сам император. За ним, отставая на шаг, следовал наследник. И лишь после него парила, словно едва касаясь начищенного паркета туфельками, Есения. Звон её каблучков, отчётливый в наступившей после оваций тишине, разносился по залу. Они строго блюли протокол: наследник не смел опередить своего сюзерена-отца даже на полшага, а вторая наследница — собственного брата.

Высокородные семьи выстраивались для приветствия монарха в строгой последовательности, определённой их титулами. Первыми император удостаивал вниманием князей императорской крови — своих двоюродных братьев Николая и Леонида с супругами и отпрысками. Беседа с ними была сугубо светской, ведь они состояли на службе у короны и, проживая в столице, виделись с правителем практически еженедельно.

Затем наступала очередь светлейших князей. С ними император беседовал несколько дольше, вежливо осведомляясь о службе, делах в подконтрольных владениях — если таковые имелись — и о здоровье домочадцев. Однако и эти разговоры оставались сдержанными и краткими. Константин Михайлович предпочитал всегда быть в курсе дел, а потому подобные беседы служили ему лишь для подтверждения тех сводок, что ежедневно ложились на его стол от доверенных лиц.

Графы, бароны и ильбеки — представители знатных родов малых народностей — довольствовались формальными приветствиями, и лишь некоторым из них император милостиво протягивал руку в белоснежной перчатке для традиционного поцелуя. Это считалось выражением монаршего расположения. Разумеется, никто не осмеливался по-настоящему лобызать руку правителю: всего лишь быстро чмокали воздух у самой ткани и на мгновение почтительно касались кисти лбом.

А уже за ними, чуть в отдалении, теснились нетитулованные подданные, заслужившие приглашение на бал исключительными заслугами перед короной.

На сей раз император задержался с приветствиями дольше обычного — причина тому в затянувшейся беседе с семьёй одного из светлейших князей. По залу тут же поползли шепотки: отчего это государь вновь удостоил пристальным вниманием чету адмирала Хендерсона? Не потому ли, что в невесты наследнику прочат его блаженную дочку? Или, того пуще, император задумал выдать великую княжну за этого дерзкого выскочку и шута — Феликса Хендерсона? Они как раз подходят друг другу по возрасту.

— Светлейший князь! — Император расплылся в улыбке и протянул руку. — Рад видеть вас, друг мой! — Его Величество по-дружески похлопал мужчину по плечу. — Как обстановка на наших южных морских рубежах?

— Всё спокойно! — по-военному чётко отрапортовал командующий Южным военно-морским флотом империи, вице-адмирал Филипп Николаевич Хендерсон — наследный светлейший князь и наместник Корсуни, обширной южной провинции. Это был высокий мужчина с гордой осанкой; прожитые годы не сумели ни согнуть его, ни ссутулить. Взгляд тёмных глаз оставался цепким и проницательным. Одет адмирал был в парадную форму, идентичную императорской, но с другими знаками отличия и орденская лента через плечо была алой, как у цесаревича. По левое плечо от него стояла невысокая женщина с тонкими, пожатыми губами и меланхоличной заученной улыбкой. Госпожа княгиня Мария Хендерсон, супруга адмирала, сухая и равнодушная, всю жизнь она провела скованно, скрывая свои эмоции даже от мужа. Разве что при виде собственных детей её взгляд теплел, а губы растягивались в искреннем подобии улыбки.

— Это радует. Спокойствие на границах сейчас особенно важно, — заметил император.

— Служу Вашему Императорскому Величеству! — Адмирал отдал честь, затем улыбнулся. — Мой государь, безмерно счастлив видеть вас и ваших детей в добром здравии и прекрасном расположении духа. Моё почтение, Ваше Высочество, — он склонил голову перед цесаревичем.

Тот изогнул губы в подобии улыбки. Многие бы смутились такой реакции, но те, кто знал цесаревича хотя бы дольше пяти минут, понимали — так он выражает своё почтение. Иоанн испытывал глубокую приязнь к военным любого ранга, если те исправно несли свою службу.

Адмирал перевёл взгляд на Есению. На мгновение ей показалось, что в глазах мужчины мелькнуло нечто лукавое.

— Я помню вас совсем юной, прелестной девочкой, а сейчас, моя княжна, вы подобны отблеску заката на морских волнах — поистине прекрасны. — Да, князь был удивительно красноречив для военного.

Девушка смутилась: выдавила благосклонную улыбку, коротко поблагодарила. Внезапно собралась с духом и открыла рот, весомо уронила взвешенные слова: — Светлейший князь, я пребываю в восторге от мгновения нашей встречи, столько всего связывает наши семьи! — Она заметила, как Иоанн подавил смешок, а император кинул на неё благосклонный взгляд. — Кстати, как поживают ваши дети, Фаина и Феликс? — Имя Феликса легко слетело у неё с языка, а вот имя его сестры-двойняшки пришлось припоминать.

Хендерсоны вели свой род от иностранного герцога, прибывшего ко двору прапрадеда нынешнего императора. Путем успешного командования наступлением на тогда ещё населённую степными племенами Корсунь, он сумел выслужить титул светлейшего князя. Император распространил свою власть на богатые южные земли и назначил первого светлейшего князя Хендерсона наместником, милостиво разрешив передавать землю по наследству.

Строго говоря, по наследству передавалась именно должность наместника — земля оставалась во владении короны, — однако князья получали немалую долю от налогов, взимаемых с южан. По всей Корсуни, как грибы после дождя, росли предприятия, ведь сами Хендерсоны имели привилегию не платить земельный налог. Так что вот уже два века обширное княжеское семейство каталось как сыр в масле, с каждым годом лишь укрепляя своё положение.

Они очень любили подчёркивать своё иностранное происхождение и потому предпочитали называть отпрысков диковинными для слуха северийца именами.

Адмирал сдержанно ухмыльнулся и перевёл взгляд на молодого человека, стоявшего у него по правую руку.

— Мой государь, позвольте представить: мой наследник, князь Феликс Хендерсон, и моя дочь... — адмирал сделал искусственную паузу, прежде чем закончить с лёгким театральным жестом, — ...княгиня Фаина.

Есения быстро всё поняла. Это представление было не для императора и не для цесаревича — те отлично знали младших Хендерсонов. Адмирал знакомил с ними именно её. Интересно, на какую пользу от этого знакомства рассчитывает светлейший князь? — промелькнуло у неё в голове. — Не будь в нём нужды, адмирал не утруждал бы себя церемонией. Молодёжь и сама бы как-нибудь перезнакомилась.

Княжна уже открыла рот для ответного приветствия — после поклона Феликса и безупречного реверанса Фаины, — но лишь в этот момент по-настоящему увидела молодого человека... и осеклась на полуслове. Хорошо, что сумела закрыть рот.

На Феликсе был чёрный смокинг, но без бабочки, да ещё и верхняя пуговица рубашки была расстёгнута. Волосы — специально взъерошенные, будто он прискакал верхом, а не доехал в респектабельном автомобиле. В глазах — весёлые искорки; молодой князь явно был доволен своим эпатажем. Весь его вид откровенно бросал вызов этикету. Явиться на мероприятие такого уровня вот так было неслыханной дерзостью. А уж предстать так перед императорской семьёй — и вовсе немыслимым пренебрежением ко всем нормам приличия.

О, как же сейчас злится её братец! — невпопад подумалось Есении, и от этой мысли ей стало почти весело.

Она расслабилась и внимательнее всмотрелась в его лицо: высокие скулы, четко очерченные губы, прямой нос, чуть нахмуренные брови, придававшие ему легкое выражение раздражения, и ямочка на подбородке. Его поза выглядела расслабленной, но Есения заметила и прямую спину, и плечи, развернутые в сторону сестры, и то, как он слегка постукивал носком туфли. Казалось, будто он бросал вызов и напряженно ждал ответной реакции.

Для кого же ты устраиваешь этот спектакль, Феликс? Неужели для меня? — повис немой вопрос в голове у Есении. Или ты хочешь подначить наследника, который так остро реагировал на любые нарушения порядка? Но брат лишь молча сжимал челюсти, играя желваками, не поддаваясь на очевидные провокации. Или ты... ты таким образом просто бунтуешь? Но против кого? Против отца? Или, того пуще, против самой короны?..

Девушка принялась судорожно перебирать в голове возможные стратегии поведения. Вспылить? Игнорировать? Ответить колкостью? Она вновь украдкой посмотрела на брата, взгляд задержался на сжатых челюстях. Да, цесаревич вспыльчив и заносчив, но не глуп. Его сдержанность сейчас — лучший ответ. Надо полагать, что холодность ударит южного наглеца ниже пояса. Он явно ждёт от неё взрыва, помня, как легко она вспыхивала в детстве из-за его выходок. Но они уже не дети.

Решив последовать примеру цесаревича, она вновь натянула на лицо маску благодушия и плавно перевела взгляд на Фаину.

Младшая сестра, родившаяся на несколько минут позже Феликса, была приятнейшим созданием, хоть и выглядела несколько... необычно для девушки своего круга. Невероятно длинные, до самых ягодиц, прямые каштановые волосы были убраны в аккуратную причёску лишь на макушке, в то время как основная масса ниспадала на плечи и ниже. Светлое платье отличалось простотой, но с налётом историчности: короткие рукава-фонарики скрадывали острые плечи, а высокая сборка под грудью лишь подчёркивала отсутствие пышных форм. От сборки книзу расходился прямой подол — никаких драпировок, рюш или сложных оборок. Высокие шёлковые перчатки скрывали тонкие руки. И ни единого украшения.

Есения не припоминала, чтобы Хендерсонам была присуща скромность. Она перевела взгляд на лицо девушки. Фаина смотрела на неё, не моргая, огромными глазами цвета южной ночи, похожими на совиные. Её пристальный взгляд был немыслим для светской беседы. Чёткий контур полных губ, высокие скулы, как у брата, и трогательная родинка на кончике носа. Косметики на её лице почти не было.

В этот момент великая княжна почувствовала себя безвкусной барышней, напялившей всё лучшее сразу. Но тут княгиня Фаина улыбнулась, словно прочитав её мысли. Улыбка вышла ободряющей и — как ни странно — одобрительной.

— Как приятно вновь встретить старых друзей! — вымолвила Есения, едва вновь обретя способность говорить. К счастью, пауза получилась на удивление короткой, и никто, кажется, не заметил замешательства, в которое её повергли эти двое. Вот уж детишки уродились у князя… Один краше другой.

Какие уж там друзья! — сменилась мысль в голове Есении. Фаину она практически не знала. Ту ещё в семь лет властные родители сдали в пансион святой Екатерины, откуда та так и не выбралась до самого выпуска. Но на редких встречах за общим столом с императорской семьей княгиня почему-то отзывалась о заточении исключительно в восторженных тонах. И это лишь подтверждало чудаковатость Фаины. Ведь в пансионе святой Екатерины царили суровые правила и столь же суровые наказания за их нарушение. Однако бытует мнение, и надо сказать не безосновательное, что, не смотря ни на что, этот пансион — всё таки лучшее учебное заведение для молодых аристократок. Его выпускницы могли бы поспорить в величине багажа знаний и остроте ума с юношами из Царского Лицея.

— Ваше Высочество, не передать словами, как мы счастливы вновь видеть вас! Поздравляем с окончанием обучения! — говорил Феликс, в то время как Фаина переключилась на цесаревича, чуть хмуро буравя того взглядом. Неудивительно, что он ей не нравился. Будущий император мало кому приходился по душе.

— Благодарю, я уже получила поздравления от вашего отца, — прохладно ответила княжна.

— Так вы, Феликс, не пошли по стопам вашего прославленного отца? — неожиданно вмешался император. Видимо, он мало интересовался младшими Хендерсонами, хотя те уже вполне доросли до самостоятельных фигур на политическом поле.

— Нет, Ваше Величество. Я избрал политику предметом своего призвания, — с приязнью проговорил Феликс. Адмирал не вмешивался, наблюдая за детьми взглядом одобрительным, но холодным. Оно было понятно: едва ли светлейший князь одобрял эпатаж сына или странности дочери, но ему больше ничего не оставалось — Феликсу и Фаине было уже по двадцать шесть лет, воспитывать уже поздно.

— Политика... — Император загадочно улыбнулся. — Чтобы быть хорошим политиком, нужно уметь балансировать и держать нос по ветру. Но, думаю, вы — умный молодой человек и сумеете отделить зерна от плевел.

Внезапно Есения уловила напряжение в воздухе: светлейший князь вдруг поджал губы, отводя взгляд, а цесаревич не сумел подавить злобную ухмылку. Лишь Феликс продолжал улыбаться, глядя на императора ясными, выражающими бесконечное почтения глазами. Все будто замерли в напряженном ожидании развития разговора, одна Есения не улавливала сути проблемы. Но государь, лишь похлопав молодого мужчину по плечу, невозмутимо продолжил свой путь обхода гостей.

И вот: церемония наконец-то окончилась. Застоявшиеся на одном месте подданные приободрились и поспешили объединиться в пары, выстроиться для первого танца.

— Да начнётся бал! — громко провозгласил его величество, вернувшись с детьми на исходную позицию, и раскинул руки в широком жесте.

Выстроившиеся пары оставили центр зала свободным — там по традиции первым танцем бал открывал сам император.

Есения осталась стоять и улыбаться гостям, пока отец что-то шептал на ухо цесаревичу. Тот скривил губы в явном неодобрении и быстро растворился в гуще толпы.

Подданные, словно завороженные, вновь и вновь возвращались глазами к великой княжне. Она даже заметила, как в её сторону, сдерживая смущение, направился совсем молодой офицерик в алом мундире. Но юнец широко распахнул глаза и поспешно ретировался, когда император развернулся к дочери.

— Прекрасная княжна, окажете мне честь? — Он нарушил все мыслимые правила протокола, склонившись перед Есенией в изящном полупоклоне с протянутой рукой. Девушка сдержанно рассмеялась.

— Разве я могу отказать вам, Ваше Величество? — Она вложила кисть в сухую тёплую ладонь отца, и он повёл её в центр зала. Из толпы вынырнул Иоанн с каменным выражением лица, ведя под руку озадаченную Фаину Хендерсон. Так вот от чего он кривился.

Гости почтительно расступались, сопровождая императорскую семью поклонами и реверансами. Есения на мгновение поймала взгляд Феликса, но не успела разглядеть, что он выражал.

Отец и дочь замерли в центре, рядом встал цесаревич со своей загадочной партнёршей. Остальные пары тут же сомкнули ряды, образовав идеальный круг. Прозвучали первые аккорды вальса. Они танцевали молча: император с нежной гордостью смотрел на дочь, а та старательно считала шаги, чтобы не сбиться.

Когда темп музыки замедлился, император тихо заговорил: — Я прожил долгую жизнь и давно понял, что ты и твой брат — мои единственные слабости.

— Что ты имеешь в виду, отец? — Девушка напряглась и слегка отстранилась, заглядывая ему в глаза.

— Когда наш танец закончится и я отпущу твою руку, за ней выстроится очередь из потенциальных женихов. Ты уже взрослая, и учить тебя поздно, но прошу об одном: выбирай кавалера тщательно. Не поддавайся первому порыву. — Он нежно погладил её по щеке, грустно улыбнувшись. — Узнаю этот лукавый взгляд. У твоей матери был точно такой же.

— Я не подведу вас, Ваше Императорское Величество, и не опозорю нашу семью. Обещаю, — горячо ответила она.

— Прежде всего я твой отец, и лишь потом — самодержец. Поэтому больше всего на свете я хочу, чтобы ты была по-человечески счастлива, моя дорогая.

Музыка закончилась, они замерли в финальной позе. — Я тоже тебя люблю, пап, — она нежно улыбнулась.

— Наслаждайся танцами. — Император вернул улыбку дочери, развернулся и удалился. Люди расступались перед ним, точно льдины расходятся под натиском ледокола.

Глава 4

Бал набирал обороты, входя в свою главную, шумную фазу. Императора оказалось прав: Есения танцевала, не зная ни минуты покоя. Кавалеры сменялись так быстро, что она едва успевала рассмотреть их лица, а сбившись после пятого кавалера, перестала запоминать имена. Парадные мундиры всех возможных цветов сменялись одинаково черными смокингами.

В этом калейдоскопе её взгляд постоянно выхватывал из толпы одну и ту же фигуру — князя Феликса Хендерсона. Он, казалось, заряжался энергией бьющего через край веселья, танцуя с неистовой, почти вызывающей страстью. И каждый раз его партнёршей была новая девушка — то румяная, с восторженно округлёнными глазами, то надменная красавица, старающаяся сохранить томное равнодушие, но неспособная скрыть довольную улыбку. Он танцевал и с беспристрастной матушкой, и с Фаиной, без умолку что-то шепча сестре на ухо. Она то смеялась в ответ, то хмурилась и неодобрительно качала головой. Рядом с братом она будто скидывала с себя ореол таинственности, превращаясь из загадочной чудачки в самую обычную девушку. Есения, впервые увидев их вместе, почувствовала лёгкий укол зависти: столь простой и близкой связи у неё с братом не было никогда.

В редкие минуты передышки Есения отступала к стене, позволяя одной из фрейлин поправить её причёску. Она лишь пригубливала ледяное игристое вино из высокого бокала, ощущая, как пузырьки щекочут нёбо. Ни капли больше строго дозволенного — опьянеть было делом абсолютно недопустимым. Её улыбка, отточенная до автоматизма, оставалась неизменной и благосклонной, пока внутри всё замирало в напряжённом ожидании следующего приглашения.

Вдруг перед княжной возникла молодая барышня. Это была графиня Александра Орленко — её подруга и камер-фрейлина, та самая, с кем Есения ещё девочкой сворачивала кровь гувернанткам, прячась в дворцовых лабиринтах.

История возвышения Александры была делом вполне простым и понятным, но со своей изюминкой. Её матушка, вдова поместного дворянина, имела неосторожность потерять мужа, не успев обзавестись наследником. Имение, разумеется, тут же прибрали к рукам «заботливые» родственники. Не долго думая, вдова плюнула и отбыла в столицу — служить на благо короне. Ведь при дворе точно голодным не останешься.

Устроилась она гофмейстериной к тётке императора, княгине Софии. Александра родилась уже при дворе и, да помилует господь, вне брачного союза. Своего папеньку Александра так никогда и не видела, а её мать таинственно улыбалась, не отвечая на расспросы дочери.

Пока девицы были малы, их дружба никого не смущала. Но едва они стали подрастать, как по дворцу поползли разговоры: дескать, негоже второй наследнице престола водиться с… ну, с кем-то, чей отец, как бы помягче сказать… Инкогнито.

Есения, со своим обострённым чувством справедливости, после своего восемнадцатого дня рождения явилась к отцу с настоятельной просьбой сделать что угодно, лишь бы слухи о верной подруге прекратились. Император высоко оценил службу матери Александры, перемножил это на многолетнюю дружбу великой княжны с девчонкой и получил ответ: проще всего даровать Александре титул и должность подле дочери. Так что теперь подруга княжны была не только графиней, но и камер-фрейлиной. Должность была пожизненной — на случай, если какой-нибудь смельчак всё-таки рискнёт повести её под венец.

В отличие от прочих девиц, чьи наряды напоминали взбитые безе и глазурь на именинных пирогах, на Александре было платье скромного, светло-зеленого оттенка, по фигуре, без лишних рюш и драпировок. Её светлые волосы были убраны в строгую причёску, что лишь подчёркивало ясность и спокойствие её больших, тёплых, как спелый мёд, глаз.

Подруга, будто угадав её тоску, протянула ей полный бокал лимонада — единственное спасение от обезвоживания и назойливых кавалеров, предлагавших игристое.

— Пей, — коротко приказала Саша, — а то сейчас с ног свалишься от жары и любезностей.

Они на секунду отвернулись к высокой пальме в кадке, создав подобие уединенного уголка. Есения с наслаждением сделала глоток прохладной кислинки, а Саша принялась язвительно комментировала наряды проходящих мимо дам, заставляя княжну прятать смех в платок. В момент, когда маска на мгновение сползла и она почувствовала себя просто собой, её взгляд, скользнув через зал, наткнулся на Феликса. Он уже не парил в вихре вальса, а стоял, непринуждённо опираясь о косяк двери в зимний сад, и смотрел прямо на неё. Не на княжну — на молодую барышню, которая только что так неприлично хихикала. В его глазах читалось не насмешливое веселье, а пристальное, изучающее любопытство.

Он ловко уклонился от очередной порывистой барышни и, не сводя с неё взгляда, твёрдо пошёл к барышням.

— Ваше Высочество, — произнёс он, останавливаясь на почтительной дистанции, — осмелюсь предположить, что весь этот парад мундиров уже изрядно вам наскучил. Не соизволите ли рискнуть и довериться моему руководству? Обещаю, будет не скучно.

Саша смерила Феликса взглядом, которым смотрят на внезапно появившееся пятно на шёлке платья. Её лицо осталось бесстрастным, лишь лёгкий вздох выдал её отношение к происходящему. Во вздохе читалось недвусмысленное: «Явился, выскочка. Ну, держись, подруга».

Феликс, не дожидаясь ответа взял княжну за руку, увлекая за собой.

— Графиня, не скучайте без нас, — бросил он Александре через плечо с беззаботной ухмылкой. — Обязательно верну её — может, даже в лучшем расположении духа.

И повёл княжну прочь. Но не танцующим парам, а мимо, прямиком ко выходу в зимний сад. Люди расступались, их лица непроизвольно вытягивались.

Александра лишь покачала головой, сделала глоток лимонада и зорко окинула зал.

Рядом с графине вдруг оказалась Фаина. Проводила пару глазами, перевела невозмутимый взгляд на камер-фрейлину.

— Кажется, мой брат пожелал насладиться танцем с Её Высочеством в более… камерной обстановке, — произнесла она, лёгким движением веера указывая в сторону зимнего сада. Её лицо оставалось бесстрастным, лишь в уголках губ таилась тень улыбки.

Александра, не меняя позы, ответила с лёгкой насмешкой:

— Надеюсь, Его Светлость помнит о пределах дозволенного. Ваша семья всегда славилась… настойчивостью в достижении целей.

Веер Фаины замер на мгновение.

— Мы просто верим, что некоторые союзы заслуживают того, чтобы быть замеченными. — Её взгляд скользнул по лицу Александры. — Как, впрочем, и некоторые беседы.

Александра чуть повернула голову, золотой браслет на её запястье мягко звякнул.

— Император высоко ценит откровенность. Особенно когда речь идёт о благополучии его дочери.

— Как и следует, — мягко парировала Фаина. — Именно поэтому я уверена, что все значимые детали будут известны тем, кому следует. — Её веер снова пришёл в движение. — В конце концов, милая графиня, разве не в этом заключается истинная забота о репутации короны?

Их взгляды встретились на мгновение — ледяной и непроницаемый. Воздух вокруг зарядился молчаливым пониманием.

— Будем надеяться, что танцы останутся всего лишь танцами, — наконец легко произнесла Александра, отводя взгляд.

— О, я уверена, что всё будет именно так, как должно, — легко ответила Фаина, исчезая в толпе с изящным кивком.

Дорожка, выложенная из светлой плитки, увлекала вглубь сада, Феликс и Есения выбрались на свободный пятачок среди раскидистых тропических растений.

Тут царила влажность и таинственный полумрак: лишь приглушенно горели садовые фонари, воткнутые кое-где в землю, да летали светлячки, невесть как оказавшиеся в сердце столицы. Музыка доносилась приглушённо, ритм был едва различим. Пахло влажной землей и мхом.

Они замерли друг напротив друга: на губах князя играла улыбка, княжна сохраняла подчёркнутую невозмутимость. Внезапно тишину спугнул мягкий шлепок — у ног княжны упал крупный спелый мандарин. Княжна опустила взгляд, легонько подтолкнула плод носком туфли. Мандарин покатился по плитке.

— Нет, определённо это вы, — нарушил паузу Феликс. Он наклонился, подобрал фрукт, покрутил в руках, не отрывая взгляда от княжны. — Та самая Есения, что гоняла меня по парку с садовыми ножницами. Или мне показалось, Ваше Высочество?

Он ловко, почти не глядя, ногтем большого пальца поддел шкурку у черенка, брызнул сок, пачкая манжеты белоснежной рубашки, но князя это не смутило. В воздухе остро пахнуло цитрусами.

Она внимательно наблюдала, как он чистит плод, а затем подняла взгляд на мужчину. В его темных глазах отражались огоньки снующих в воздухе светлячков.

— А это определённо вы, Феликс. Вижу, вам по-прежнему нипочём приличия. И, судя по виду, вы теперь ещё и пренебрегаете услугами портного. Как ваша матушка это терпит?

Он лишь рассмеялся, позволив взгляду скользнуть по её наряду, продолжая разделываться с мандарином.

— А вы всё так же бьёте больно. Но сегодня, надеюсь, ограничитесь словесными уколами? Или в складках платья припрятаны те самые ножницы? — Она сделала шаг назад, но он тут же сократил дистанцию.

Очистив плод, он бегло огляделся в поисках урны. Не нашёл и тут же сунул кожуру во внутренний карман смокинга. Княжна лишь невозмутимо наблюдала за ним.

— Не искушайте судьбу, князь. Или вы забыли, чем закончилась ваша последняя попытка поиграть в догонялки?

— Как же! — притворно вздохнул он, прикладывая чистую ладонь к груди. — Любимый матушкин подсвечник работы неизвестного гения... Разбит вдребезги. На память мне даже шрам остался.

Он аккуратно разделил очищенный фрукт пополам и протянул одну половинку Есении.

— Перемирие? — Он закинул в рот сразу две сочные дольки.

— Жаль, что только один, — парировала Есения, с трудом скрывая улыбку. Она на секунду задумалась, но взяла угощение. Сок тут же окрасил белые бальные перчатки на кончиках пальцев. Отправила одну дольку в рот. Фрукт оказался невероятно сладким.

— О, не сомневайтесь, я всегда открыт для новых свершений, — он подкрался ещё на шаг, одним махом сунул в рот оставшееся и усиленно заработал челюстями. — Но сегодня, пожалуй, обойдёмся без драк. — Сказал он, прожевав, и принялся вытирать руки о шёлковый нагрудный платок. — Потанцуйте со мной. — То ли просьба, то ли требование. — Обещаю вести себя… почти прилично.

— «Почти» — это как именно? — она подняла бровь, доедая последнюю дольку. — Без жуков в перчатках? Без лягушек в карманах?

— Как вы злопамятны, Ваше Высочество, это же было один раз! — он засмеялся, и в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. — Ладно, уговорили — сегодня обойдёмся без земноводных. Только прекрасные принцессы.

— Как мило, — съязвила она, протягивая освободившуюся руку для танца. — Но помните: одно неверное движение — и вам придётся вспоминать не только тот подсвечник.

— Не сомневаюсь, — тихо произнёс он, принимая её руку.

Он не просто взял девичью ладонь: его пальцы тут же переплелись с её. Музыка из зала долетала сюда приглушённым, искажённым эхом, будто доносилась из другого измерения. Он притянул её вплотную к себе, нарушив все границы приличий. Драгоценные кристаллы её платья с тихим шуршанием царапали ткань его смокинга.

Его вторая рука обняла её за талию, и по её спине пробежала волна мурашек. Он повёл её в медленном кружении. Ей казалось, будто они парят над землей.

Его взгляд, тёмный, бездонный, был прикован к её губам, и она затаила дыхание, зачарованная моментом. Внизу живота зародилось давно забытое, но знакомое томление — сладкая и тревожная тяжесть. Она нервно закусила губу, и тогда он отпустил её талию, чтобы большим пальцем, с грубой нежностью, провести по её нижней губе. Мир сузился до взгляда глаза в глаза.

Этот поцелуй длился бесконечно — он был похож и на падение, и на полёт. Её спина покрылась влажным жаром, а в животе разгорался пожар. И вдруг сокровенный момент взорвался громом аплодисментов, грохочущим прямо у её уха.

— Браво, Есения! — из-за зарослей папоротника вдруг возник Иоанн. Знаки отличия на его мундире холодно блестели серебром в слабом свете садовых фонариков. — Я знал, что ты не справишься.

Феликс разжал пальцы, и её рука бессильно упала. Он отступил с ироничным, театральным поклоном.

Она не успела ничего понять, как брат уже оказался рядом. Его пальцы, словно клещи, впились в её подбородок. — Я просил тебя об одном: не позорь семью! — прошипел он.

Последовал удар — сильный, наотмашь. Так уже бывало прежде. Тиара слетела с её головы; рубины не выдержали падения, треснули, осыпаясь драгоценной крошкой.

Она не вскрикнула — лишь почувствовала, как в горле встал знакомый ком унижения и боли. По лицу потекло горячее. Из разбитого носа кровь сочилась прямо на прекрасное платье, расплываясь пятнами, цвета орденской ленты брата.

— Прекрасно, дочь, теперь без лишних уговоров состряпаем свадебку! — раздался бархатный, довольный голос адмирала Хендерсона. Он стоял в стороне, на том самом месте, где они с князем делили сладкий плод, оказавшийся запретным; его лицо искажала самодовольная ухмылка.

— Виданное ли дело: великая княжна трётся по углам с кавалерами! Твой брат хитёр, Фаина, а эта… глупа как овца.

— Да, отец, — прохихикала Фаина, и её голос прозвучал как скрежет стекла. — Выпускницы пансиона Святой Екатерины никогда бы не позволили себе такого падения. Но с этой-то что взять? — Некогда доброжелательное лицо девушки кривила гримаса. Она презирала княжну.

Есения провалилась в оглушительный хохот. Тропический сад поплыл, расплылся и исчез, а её, брошенную на колени в самый центр зала, окружило море чужих лиц. Они шептались, они смеялись, они тыкали в неё пальцами, презрительно скалились.

В конце бесконечной перспективы паркета возвышался императорский трон — огромный, будто высеченный из цельного золотого самородка гигантских размеров. На нём, внезапно постаревший и ссутулившийся, сидел император, точно столетний дед. В нём не осталось былой духовной силы. Его глаза, обычно ясные, смотрели на неё с бездонной печалью и бесконечной усталостью, в которой тонула последняя надежда.

— Я просил тебя лишь об одном… — прошептал он слабым голосом.

Слова, похожие на приговор, бились в висках.

Княжна попыталась закричать, что-то объяснить, но из горла вырывался лишь беззвучный хрип. Она ловила ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Сердце бешено колотилось, в глазах темнело от удушья. Корсет до боли стягивал грудь. Княжна рухнула навзничь, судорожно пытаясь разорвать его, но руки вдруг обмякли и тяжело упали на пол. И тут же пальцы ощутили под собой не грубые доски, а переплетение тонких нитей — гладкую, прохладную ткань.

Она вскочила в своей постели, сбивая ногами одеяло на пол, и судорожно сжала себя за горло. Она силилась вздохнуть, но воздух никак не хотел проталкиваться в лёгкие.

Закашлялась, согнулась пополам. Её едва не вырвало, так сводило горло судорога.

Откашлявшись, упала обессиленная обратно на подушки. Она едва могла пошевелиться; даже моргать было сложно — веки отказывались смыкаться. Вдруг девушка осознала: нет ни привкуса крови во рту, ни издевательского хохота толпы, ни запаха проклятых мандаринов. Вокруг была тишина, запах свежего постельного белья и срезанных цветов в вазе. Веселое осеннее солнышко, ещё яркое и теплое, робко заглядывало в спальню через велюровые портьеры. Над столицей стояло высокое голубое небо. Княжна не видела его, но отчетливо ощущала, что столица дышит дремотой и спокойствием, купаясь в лазури небосвода.

Вот только ей было совсем не спокойно. Ей было дурно.

Кошмар таял клоками, мучительно медленно, постепенно теряя власть над девушкой, растворяясь в солнечной дымке восходящего солнца.

Вчера они станцевали один танец в полумраке сада, и Феликс провёл её обратно в зал. Там же, где они и расстались, так и стояла Саша.

Графиня остро взглянула на парочку, осмотрела с головы до пят. Взгляду было не за что зацепиться, поэтому она тихо цокнула, когда Феликс и Есения приблизились, попрощалась с князем и отвернулась к столику с напитками — с одним явным, но, увы, не исполнимым желанием: никогда более не видеть наглеца.

Феликс Хендерсон галантно, согласно этикету, поцеловал руку княжне, плутовато подмигнул и ушёл размашистыми шагами.

На этом всё. Не было никакого поцелуя, никакого брата, снова бьющего её по лицу, не было гогота толпы, разочарования в глазах отца. И тиара тоже не разбилась. Вчера после бала слуги аккуратно сняли её с головы княжны и унесли в лакированной деревянной шкатулке обратно в хранилище.

Она с трудом повернула голову. Над входом в спальню висели часы; они показывали почти ровно девять утра. А легла она в три часа ночи. Да, выспаться ей не удалось. Сон слетел, как и не было. Она перевернулась на спину, принялась разглядывать полотно балдахина, натянутого над кроватью, чтобы окончательно вернуться в реальность.

В дверь постучали. Это было так внезапно, что княжну подбросило над простынями. Адреналин ещё не выкипел в крови, и тело реагировало избыточно на любые мелочи, ведь стук вышел неуверенным.

Княжна нахмурилась, выдыхая: кого принесло?

— Войдите, — просипела она, — почти прошептала, — всё ещё сведённым от спазма горлом.

В спальню протиснулась Саша в халате, неловко стянутом на талии поверх шёлковой пижамы. Взъерошенные длинные волосы кудрями рассыпались по плечам. Она прошла напрямик и присела на край кровати.

— Прости за вторжение, дорогая. Мне на ухо стрекнули кое-что интересное. Решила будить — а ты уже не спишь.

Саша замолчала, её взгляд стал пристальным, острым. Она разглядела капельки пота на висках подруги, скомканное одеяло, тёмные тени под глазами. Она сдержанно качнула головой.

— Говори, — коротко бросила княжна, опережая расспросы.

Саша пожала губы, но не стала спорить и перешла к делу.

— Слуги шепчутся, что сегодня вы обедаете с гостями.

Но прежде чем подруга успела назвать имена, Есения уже поняла, кого ждать к столу.