Правила боя

Пролог

Кабинет президента WBC пахнет кожей и дорогим табаком — тяжёлым, терпким запахом, смешанным с ароматом дорогого одеколона и старого дерева. Стены обиты тёмными панелями; на одной из них — огромный портрет какого-то старого мексиканца в сомбреро. Ева не знает, кто это. Ей всё равно. Она пялится в одну точку, и её взгляд скользит по золотой раме, по пылинкам, танцующим в луче света из окна.

Ева сидит в глубоком кожаном кресле, поджав под себя ноги. В горле пересохло. Она не пила уже несколько часов, и язык кажется ватным. Ей кажется, что из-за нервозности топ под классическим бежевым костюмом насквозь промок от пота.

Вокруг неё все быстро говорят по-английски. Голоса накладываются друг на друга, как в плохом кино, и Ева проваливается в себя, как в чёрную воду. Она слышит слова, но не воспринимает их. Видит, как шевелятся губы мужчин, как взлетают руки, но всё это где-то далеко, словно за стеклом.

Энрике Фуэнтес, президент WBC, грузный мексиканец лет пятидесяти с заплывшим лицом и золотыми часами на пухлой руке, сидит во главе стола. Он откидывается на спинку кресла, и та жалобно скрипит под его весом. Пальцы, унизанные перстнями, барабанят по полированной поверхности стола. Энрике говорит с акцентом, растягивая гласные, и его голос звучит глухо, словно из бочки. Брови сведены к переносице, на лбу выступила испарина. Он явно не в своей тарелке.

— Listen to me, Jack. She has to disappear. Two years. Minimum. I can't protect her if she stays visible. You understand?

(— Послушай меня, Джек. Она должна исчезнуть. Два года. Минимум. Я не могу её защитить, если она остаётся на виду. Ты понимаешь?)

Он поднимает пухлый указательный палец и тычет им в сторону Джека, словно подчёркивая каждое слово.

Американский менеджер Евы, Джек Харрисон, сидит на стуле с прямой спинкой и нервно постукивает пальцами по колену. Он седой, сухопарый, в идеально отглаженном костюме, но галстук уже сбит набок, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Его лицо покрыто сетью мелких морщин, как старая карта, под глазами набрякли мешки. Он видел в этом бизнесе всё — взлёты, падения, скандалы, — но такого кошмара ещё не было. Правая рука то сжимается в кулак, то разжимается, и этот ритмичный спазм выдаёт его состояние лучше любых слов.

— Two years, Enrique? That's career suicide! She's in her prime! She can take the title next season if we just...

(— Два года, Энрике? Это убийство карьеры! Она в расцвете сил! Она может взять титул в следующем сезоне, если мы просто...)

Он делает резкий жест рукой, будто пытается перерубить невидимую верёвку. Затем проводит ладонью по лицу, словно стирая усталость.

Энрике перебивает его и стучит пухлым кулаком по столу так, что подпрыгивает стакан с водой. Вода расплёскивается, оставляя мокрый след на полировке. Его лицо багровеет, на шее набухают жилы, а подбородок, покрытый седой щетиной, дёргается в такт словам.

— If she fights, she gets sued! You know what kind of lawyers Paige hired? Fucking sharks from Vegas! They'll eat her alive in court! She doesn't have three million dollars for a settlement, Jack!

(— Если она выйдет на бой, её засудят! Ты знаешь, каких адвокатов наняла Пейдж? Грёбаных акул из Вегаса! Они сожрут её в суде! У неё нет трёх миллионов долларов на урегулирование, Джек!)

Он откидывается на спинку кресла, и оно снова скрипит. Его рука тянется к стакану, но он не пьёт, а просто сжимает его, глядя на колышущуюся воду.

Рядом с Евой, в соседнем кресле, сидит тренер Сергей Игнатьев — единственный русский в этой комнате. Он сжимает челюсть так, что желваки ходят ходуном. Его спортивное телосложение не выдаёт, что ему давно за шестьдесят. От него пахнет табаком и старым спортивным залом. Этот запах Ева знает с детства. Его светлые глаза с красными прожилками смотрят на Энрике с холодной ненавистью. Сергей медленно сжимает и разжимает пальцы, сидя на краешке кресла, готовый в любой момент вскочить. Но голос его остаётся ровным — этому Еве стоило бы поучиться.

— She called me “sovok” on live TV. Did you see that interview?

(— Она назвала меня «совком» в прямом эфире. Ты видел это интервью?)

Он говорит без эмоций, но Ева чувствует, как его плечо, к которому она привыкла прижиматься в детстве, слегка напрягается. Сергей никогда не показывает слабость. Но она знает его слишком хорошо.

Энрике разводит руками — жест, который должен означать понимание, но выглядит как сбрасывание ответственности. Его ладони раскрываются, пальцы растопырены, и он слегка пожимает плечами: мол, что поделать.

— I saw. I don't care about politics, Sergei. I care about my organization. Paige is dirty — yes, our labs confirmed it. But what Eva did... publishing those messages... that was stupid. That was emotional. Boxers don't fight with screenshots. They fight in the ring.

(— Я видел. Мне плевать на политику, Сергей. Мне важна моя организация. Пейдж грязно играет — да, наши лаборатории это подтвердили. Но то, что сделала Ева... публикация этих сообщений... было глупостью. Это было слишком эмоционально. Боксёры не сражаются скриншотами. Они сражаются на ринге.)

Он качает головой, и его двойной подбородок колышется. В голосе сквозит усталость человека, который слишком часто видел, как талантливые бойцы уничтожают себя собственными руками.

Ева нервно дёргает головой. Она слышит каждое слово, но они проходят сквозь неё, как сквозь вату. Мысль о том, что два года ей не светит никаких боёв, кроме российских, медленно сводит с ума.

Её руки лежат на коленях. Она пытается держать их неподвижно, но пальцы начинают мелко дрожать — сначала едва заметно, потом сильнее. Дрожь поднимается от кончиков пальцев к запястьям, и она чувствует, как мышцы сводит судорогой. Адреналин. Знакомый до омерзения выброс, который всегда предшествует взрыву.

Ева сжимает кулаки. Крепко. До боли в костяшках. До побелевших суставов. Но тремор не уходит. Он переходит выше, в руки, и она видит, как бинты на запястьях начинают подрагивать.

Она бормочет себе под нос, смешивая английский и русский. Голос хриплый, будто она плакала последние сутки. Губы кривятся в странной усмешке — не то саркастической, не то болезненной.

— Two years... Это просто кошмар. Я даже не знаю, что мне делать без ринга. I'll go completely crazy.

(— Два года... Это просто кошмар. Я даже не знаю, что мне делать без ринга. Я совсем сойду с ума.)

Сергей поворачивается к ней. Он видит то, чего не замечают другие: как её челюсть сжимается до скрежета, как расширяются зрачки, как трясутся руки. Он видел это сотни раз: перед боями, после поражений, в раздевалках, когда она была ещё подростком, да и при любом конфликте, если кто-то переступал черту.

Его большая мозолистая ладонь ложится ей на плечо. Сергей говорит по-русски, но громко, чтобы все слышали. Его голос низкий, хриплый, но в нём звучит та самая спокойная сила, которая всегда действовала на Еву лучше любых таблеток.

— Ева, ты слышишь, что он говорит? Ты должна исчезнуть. На два года.

Затем, не дожидаясь ответа, он медленно опускает руку с её плеча на запястья. Осторожно, словно берёт в руки птенца. Его грубые пальцы с вечными ссадинами обхватывают её дрожащие кисти. Он не сжимает их сильно, просто накрывает сверху своим теплом, по-отцовски. И Ева чувствует, как дрожь начинает утихать.

Ева смотрит на тренера пустым взглядом. Зрачки расширены, как у человека, который слишком долго смотрел в одну точку. Но его руки, сжимающие её запястья, возвращают её к реальности. Потом она медленно переводит глаза на Энрике и говорит, смешивая языки. Голос чуть ровнее, но всё ещё с хрипотцой.

— Okay. Two years. Fine. But это не значит, что she won. Это значит, я просто... I'm just taking a break. A timeout. Like in basketball.

(— Хорошо. Два года. Ладно. Но это не значит, что она победила. Это значит, я просто... я просто беру паузу. Тайм-аут. Как в баскетболе.)

Энрике поднимает бровь. На его лице — смесь уважения и жалости. Он говорит медленно, с мексиканской тягучестью, подаваясь вперёд и опираясь локтями о стол. Его пальцы сплетаются в замок.

— Timeout? You call this a timeout? You almost destroyed your career, chica. Paige is filing a defamation lawsuit tomorrow. Her lawyers say they have “experts” who will prove your evidence is fake.

(— Тайм-аут? Ты называешь это тайм-аутом? Ты почти уничтожила свою карьеру, чика. Пейдж завтра подаёт иск о клевете. Её адвокаты говорят, что у них есть «эксперты», которые докажут, что твои доказательства — фальшивка.)

Он разводит руками, и золотые часы на его запястье сверкают в свете ламп.

Джек поднимает планшет, который всё это время лежал перед ним на столе, проводит пальцем по экрану и читает с нарастающим отчаянием. Его брови ползут вверх, на лбу выступают капельки пота. Он проводит рукой по седым волосам, взъерошивая их.

— She's also threatening to file a complaint with WADA. She says she has witnesses who saw you using... you know. Substances.

(— Она также угрожает подать жалобу в WADA. Говорит, у неё есть свидетели, которые видели, как ты употребляла... ну, ты знаешь. Вещества.)

Ева резко выпрямляется в кресле. Её тело подаётся вверх, как пружина, — без всякой плавности. Глаза, ещё секунду назад пустые, вспыхивают. Она вскакивает на ноги, и кресло с грохотом отъезжает назад, ударяясь о стену.

Руки снова начинают трястись. Только теперь сильнее. Она не контролирует это. Адреналин заливает кровь, сердце колотится где-то в горле. Она чувствует знакомый жар в груди.

— What?! What the heck?! Witnesses?! Какие ещё, к чёрту, свидетели?! I never touched that stuff!

(— Что?! Что за ерунда?! Свидетели?! Какие ещё, к чёрту, свидетели?! Я никогда не трогала эту дрянь!)

Голос срывается на крик. Она сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Лицо краснеет, на шее вздуваются вены. Ева делает шаг вперёд, и Сергей мгновенно встаёт между ней и столом.

Его руки поднимаются, ладони раскрыты, и он мягко, но настойчиво берёт её за запястья — так же, как минуту назад. Пальцы смыкаются вокруг дрожащих кистей, и он слегка сжимает их ровно настолько, чтобы она почувствовала его присутствие.

— Ева, — тихо говорит он. Но в этом тихом голосе — команда. — Ева, стой. Угомонись.

Она дышит тяжело, прерывисто. Грудь вздымается. Ева смотрит на него, и постепенно дыхание выравнивается.

Сергей держит её руки. Большой палец гладит костяшки сжатых кулаков.

— Не здесь, — шепчет он.

Если Джек даже не поднимает головы на выходку Евы, потому что уже привык к этому, то Энрике наблюдает за сценой с непроницаемым лицом. Он видел таких бойцов — взрывных, эмоциональных и опасных для самих себя. Медленно поднимает ладони — жест успокоения, которым унимают дикое животное. Его лицо становится серьёзным, на лбу снова выступает испарина.

— Calm down, Eva. I know you're clean. We tested you five times this year. But WADA doesn't need proof — they need a reason. If she gives them a reason, they'll investigate you for two years. You won't be able to train. You won't be able to fight. It'll be the same as a ban, but with lawyers.

(— Успокойся, Ева. Я знаю, что ты чистая. Мы тестировали тебя пять раз в этом году. Но WADA не нужны доказательства — им нужен повод. Если она даст им повод, они будут расследовать тебя два года. Ты не сможешь тренироваться. Ты не сможешь выступать. Это будет то же самое, что дисквалификация, только с адвокатами.)

Джек устало трёт глаза. За двое суток скандала его так измотали, что он выглядит на пятнадцать лет старше своего возраста. Голос срывается на хрип, а плечи опускаются, словно он несёт невидимый груз.

— She's playing chess, Eva. She lost the title, now she wants to take you out. Permanently. That's what rich women do when you touch their money.

(— Она играет в шахматы, Ева. Она потеряла титул, а теперь хочет вывести тебя из игры. Навсегда. Вот что делают богатые стервы, когда ты трогаешь их деньги.)

Ева усмехается. В этом смехе слышится истерика, знакомая до дрожи: она начинается где-то в груди и поднимается к горлу. Ева стоит посреди кабинета, и Сергей всё ещё держит её за руки. Она смотрит на Джека, и в её взгляде мелькает что-то болезненно-весёлое.

— Chess? Это не шахматы, Джек. Это... I don't even know what this is. This is just insane.

(— Шахматы? Это не шахматы, Джек. Это... я даже не знаю, что это. Это просто безумие.)

Она поворачивается к Сергею. Её голос становится тише; в нём появляется боль, которую она никому не показывает. Руки всё ещё дрожат, но уже не так сильно. Его тепло продолжает действовать.

— Серёжа, I could've gone to her hotel. To her room. I could've... выбить дверь. Сломать ей руки. Legs. Face. Всё. But I didn't. I chose... this. I chose to be smart. And now they're dragging меня в суд. За правду.

(— Серёжа, я могла бы поехать к ней в отель. В номер. Я могла бы... выбить дверь. Сломать ей руки. Ноги. Лицо. Всё. Но я не сделала этого. Я выбрала... это. Я решила быть умной. А теперь они тащат меня в суд. За правду.)

Сергей тяжело выдыхает. Медленно снимает очки, протирает их краем свитера и снова надевает.

— Знаю, Ева. Знаю. Ты поступила правильно. Ну, более-менее правильно. Ты не села в тюрьму. Ты просто... ты просто сделала это публично. Это было эмоционально.

— Emotionally? Да я знаю, чёрт возьми. I know I'm emotional. I'm like... I'm a ticking bomb. I know that. But she called you “sovok”. She said that all Russian boxers are “doping machines from the Soviet era”. She said you, specifically you, are... “an old communist who only teaches violence”. Ты это слышал, Серёжа?

(— Эмоционально? Да я знаю, чёрт возьми. Я знаю, что я эмоциональная. Я как... я как бомба замедленного действия. Я знаю. Но она назвала тебя «совком». Она сказала, что все русские боксёры — «допинговые машины советской эпохи». Она сказала, что ты, конкретно ты, — «старый коммунист, который учит только насилию». Ты это слышал, Серёжа?)

Сергей молчит. Отводит взгляд в сторону, снова смотрит на портрет мексиканца, на потолок — куда угодно, только не в глаза Еве.

Энрике снова стучит по столу. Сильнее. Громче. Его голос становится жёстким, почти металлическим. Он встаёт из-за стола, опираясь руками о полированную поверхность, и наклоняется вперёд всем своим грузным телом.

— Eva! Listen to me. I'm going to say this one time. Paige is connected. She's friends with the president of the Panamanian federation. She has friends in the Asian federation. If you stay in the game right now, she will destroy you through bureaucracy. I don't care about your personal feelings. I care about your future.

(— Ева! Послушай меня. Я скажу это один раз. Пейдж влиятельна. Она дружит с президентом панамской федерации. У неё есть друзья в азиатской федерации. Если ты останешься в игре прямо сейчас, она уничтожит тебя через бюрократию. Мне плевать на твои личные чувства. Мне важно твоё будущее.)

Он замолкает, переводит дыхание и смотрит ей прямо в глаза. Его лицо становится чуть мягче — насколько это вообще возможно для человека с таким тяжёлым подбородком.

— This is not a punishment. This is protection. You understand? Protection.

(— Это не наказание. Это защита. Понимаешь? Защита.)

Он поднимает руку, выставляя вперёд раскрытую ладонь, — жест, означающий: «Стоп, послушай».

— And I'll make you a deal, Eva. If you disappear for two years. If you stay quiet. No interviews. No tournaments. No media. If you just... exist. I'll talk to Paige. I have... influence. I can make her back down. I can make her tell her lawyers to drop the defamation case. Not because she's good. Because I can make her understand that fighting you in court is bad for both of you.

(— И я заключу с тобой сделку, Ева. Если ты исчезнешь на два года. Если будешь вести себя тихо. Никаких интервью. Никаких турниров. Никаких СМИ. Если ты просто... будешь существовать. Я поговорю с Пейдж. У меня есть... влияние. Я могу заставить её отступить. Я могу заставить её сказать своим адвокатам, чтобы они отозвали иск о клевете. Не потому, что она хорошая. А потому, что я могу объяснить ей: судиться с тобой плохо для вас обеих.)

Он делает паузу. Лицо становится серьёзным, почти усталым.

— I can't stop her from talking. I can't stop her from hating you. But I can stop the lawsuit. That's the best I can do. The rest... is up to you.

(— Я не могу заставить её замолчать. Не могу заставить её перестать тебя ненавидеть. Но я могу остановить судебный иск. Это лучшее, что я могу сделать. Остальное... зависит от тебя.)

Ева запрокидывает голову и ставит руки на бока. Смотрит в потолок. Там хрустальные лампы, дорогие, итальянские. Она смотрит на них, и свет режет глаза, но она не моргает. Ева бормочет почти беззвучно:

— Protection. Yeah. Sure. Всё, что я слышу, — это “hide, Eva, hide”. Like I'm a cockroach. Not a champion. Not a fighter. Just a cockroach.

(— Защита. Ага. Конечно. Всё, что я слышу, — это «спрячься, Ева, спрячься». Как будто я таракан. Не чемпионка. Не боец. Просто таракан.)

Энрике встаёт из-за стола. Тяжело. Грузно. Подходит к окну, раздвигает жалюзи и смотрит на Лас-Вегас — город огней, который никогда не спит. Неон переливается на его лице, отражаясь в маслянистых глазах.

— You want to be a champion? Then learn how to lose. Not in the ring. In life. Paige won this round. She has money and power. You have... what? A good right hook? That doesn't pay for lawyers, chica.

(— Хочешь быть чемпионкой? Тогда научись проигрывать. Не на ринге. В жизни. Пейдж выиграла этот раунд. У неё есть деньги и власть. А у тебя... что? Хороший правый хук? Им не оплатить адвокатов, чика.)

Ева медленно поворачивает голову и смотрит на его спину. Широкую, массивную, в дорогом пиджаке. Её взгляд становится тяжёлым и острым, как лезвие. Она говорит очень тихо, но чётко: каждое слово — как удар. Смешивает языки, но в этом смешении слышна сталь.

— I have truth, señor. And truth... truth is like a fight. Maybe you lose the first round. Maybe the second. But в конце... в конце я выиграю. Because she's lying. And I'm not.

(— У меня есть правда, сеньор. И правда... правда — это как бой. Может быть, ты проиграешь первый раунд. Может, второй. Но в конце... в конце я выиграю. Потому что она врёт. А я — нет.)

Энрике поворачивается к ней. Качает головой, и в его глазах мелькает что-то — может быть, воспоминание о молодости.

— That's beautiful, Eva. Really. But beautiful doesn't win lawsuits. Now... go home. Just disappear for two years. And when you come back... if Paige has moved on... we'll talk about your comeback.

(— Это красиво, Ева. Правда. Но красота не выигрывает судебные процессы. А теперь... поезжай домой. Просто исчезни на два года. А когда вернёшься... если Пейдж переключится на что-то другое... мы поговорим о твоём возвращении.)

Джек встаёт, поправляет пиджак, забирает со стола планшет. Его руки трясутся — от усталости или от нервов. Он глубоко вздыхает, проводит ладонью по лицу.

— I'll arrange the paperwork. We'll release a statement that she's “taking a break for personal reasons”. Say it's mental health or whatever. Nobody asks questions about mental health these days.

(— Я оформлю документы. Мы выпустим заявление, что она «берёт паузу по личным причинам». Скажем, из-за ментального здоровья или чего-то в этом роде. Сейчас никто не задаёт вопросов о ментальном здоровье.)

Глава 1

Прошло полгода.

Ева сидела на жёсткой деревянной скамье в камере временного содержания и смотрела на облупившуюся стену напротив. Когда-то она была белой. Теперь грязно-жёлтой, с пятнами, которые больше всего напоминали карту неизведанной страны. Ева мысленно назвала эту страну «Дном». И была её президентом, министром обороны и единственным жителем.

За спиной — железная решётка, за решёткой — коридор с зелёными стенами, пахнущий дешёвой хлоркой и чужим потом. Ева уже три часа сидела здесь и успела изучить надписи на стене: «Здесь был Вася, 2018», «Мусора — козлы» и одно очень художественное изображение чего-то неприличного.

Она уже мысленно составила план побега. План был гениальным: выбить дверь ногой, оглушить охранника его же дубинкой и скрыться в неизвестном направлении. План оставался гениальным ровно до тех пор, пока Ева не вспомнила, что она в наручниках, а за дверью как минимум три здоровых мужика с автоматами.

— Бред, — сказала она вслух самой себе.

Голос в пустой камере звучал глухо и одиноко.

Она попыталась устроиться поудобнее. Скамья была твёрдой, как доска для разделки мяса, а её койка представляла собой тонкий матрас на бетонном возвышении. Ева пару раз пнула его ногой, но он даже не шелохнулся.

«Хоть бы подушку дали, — подумала она. — Или хотя бы одеяло. Или свободу. Или сигарету. Или всё сразу».

Она провела рукой по лицу. Потом снова посмотрела на костяшки, которые были ярче обычного, и на высохшую кровь под ногтями, которую не получилось до конца отмыть. Главное, что мажор, который к ней пристал, запомнил этот вечер надолго. Нос сломан, рука вывернута. Ева даже не сразу поняла, что произошло. Это уже был рефлекс. Он сказал что-то про «девушку, которая слишком много о себе думает», положил руку ей на талию, а через секунду уже лежал на полу, держался за лицо и выл, как раненый пёс.

— А могла бы и челюсть сломать, — прошептала она. — Но я же добрая.

В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Ева узнала их сразу: так ходил только один человек на всей планете. Медленно, вразвалку, с лёгким прихрамыванием на правую ногу. Последствие старой травмы, которую он никогда не показывал.

Ева выпрямилась, хотя внутри всё сжалось.

«Ну, приехали», — подумала она.

Из-за поворота показался Сергей Юрьевич Игнатьев. Он был в своём привычном потёртом свитере, поверх которого накинул старый кожаный пиджак. На ногах — кроссовки, которым было лет десять. Он так ни разу и не надел кроссовки Nike, которые Ева подарила ему на день рождения после возвращения с испанского турнира два года назад.

В руках он держал пакет с чем-то, что, судя по запаху, было едой. Следом за ним шёл участковый — молодой парень, лейтенант, который явно не знал, куда деть глаза. Он то и дело косился на Сергея с каким-то странным уважением. Ну ещё бы. Чемпион мира по боксу девяностых. Для таких, как этот лейтенант, Сергей был почти легендой.

Тренер Евы подошёл к решётке, остановился и сложил руки на груди. Лицо у него было каменным. Ева знала это выражение. Так он выглядел, когда был не зол, а разочарован. Разочарование в исполнении Сергея Игнатьева было хуже любой ругани.

— Ну, здравствуй, — сказал он.

Ева встала со скамьи, подошла к решётке и ухватилась пальцами за холодные прутья. Её лицо мгновенно преобразилось — из усталого и осунувшегося в нагло-весёлое.

— О, смотри-ка, кто пришёл! — воскликнула она. — А я уж думала, меня тут забыли. Серёжа, дорогой, ты как всегда вовремя. Сигаретки принёс?

— Не курю, — ответил Сергей.

— Я знаю. Это я курю. Ты мне принёс?

— Я принёс тебе шанс, — сказал он, кивая на пакет в руках. — И пирожки. От твоей мамы.

Ева скривилась, словно съела лимон.

— Ой, давай без этих пирожков. Она их с любовью печёт? Или с условиями?

— И с тем и с другим, — спокойно ответил Сергей. — Тебя выпустят при одном условии.

Он сделал паузу. Ева почувствовала, как внутри закипает раздражение. Она стиснула прутья решётки так, что костяшки побелели.

— Ну давай, не тяни. Какое на этот раз условие? Я должна выйти замуж за депутата? Пойти в монастырь? Или она хочет, чтобы я научилась вязать крючком и продавать носки на ярмарке?

Сергей выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза.

— Ты должна пойти работать в школу.

Повисла тишина.

Это уже обсуждалось сотню раз за последние полгода — с матерью и отцом. Хотя последний предпочитал не вмешиваться в женские разборки.

Ева переваривала услышанное. Она смотрела на Сергея так, будто он предложил ей выйти на ринг против медведя голыми руками.

— Что? — переспросила она, не ожидая, что её тренер тоже встанет на сторону властной мамаши.

— Ты слышала, — ответил Сергей.

— Я слышала, но, блин, надеялась, что ослышалась. — Ева дёрнула решётку. — Я тут мажору нос сломала за то, что он ко мне пристал. Какая, к чёрту, школа?!

— Именно поэтому, — спокойно сказал Сергей. — Потому что у тебя пыл, как у реактивного двигателя. Ты его на людей тратишь. На мажоров в клубах. На случайных прохожих, которые не так посмотрели. А надо — на спорт. Но раз спорта у тебя сейчас мало, то хотя бы будешь детям мозги вправлять.

— Вправлять мозги? — Ева фыркнула. — Серёжа, я им все мозги выбью в первый же день! Я не умею с детьми!

— А ты попробуй. — Он пожал плечами. — Хуже не будет. Ты сейчас сидишь в камере, сломала нос парню, и тебе грозит срок.

Ева закатила глаза.

— Ну срок, ну какой срок? Я же не убила его. Он просто... упал.

— Он упал, когда ты ему руку вывернула, — уточнил Сергей. — И нос сломала. И, по словам твоего адвоката, он хочет подать заявление. Тебе светит не меньше двух лет условно, если повезёт. Мы уже устали тебя вытаскивать из этих неприятностей. Когда это закончится?

Ева нахмурилась. Она прекрасно знала, что это правда. Ну, или почти правда. Она перестала считать, сколько раз её забирали за драки. Но всё равно не хотелось признавать.

Она повернулась к лейтенанту, который стоял за спиной Сергея с самым несчастным видом.

— Слышь, офицер, — обратилась Ева к нему. — Ты можешь его вывести отсюда? Я, кажется, передумала выходить. Посижу ещё, подумаю о вечном.

Лейтенант замялся. Он перевёл взгляд с Евы на Сергея и обратно, явно не зная, что делать. Сергей поднял руку, не оборачиваясь, и лейтенант замер.

— Не смей, — тихо сказал Сергей Еве. — Не смей его трогать. И не геройствуй. Ты уже нагеройствовалась.

— А кто геройствует? — Ева усмехнулась, но усмешка вышла нервной. — Я просто хочу побыть одна. В тишине. Подумать о жизни. Понять свои ошибки. Искупить грехи. Стать лучше.

Сергей скрестил руки на груди и посмотрел на неё с тем самым выражением, будто видел её насквозь.

— Ты не станешь лучше, — сказал он. — Ты станешь хуже. Я тебя знаю. Каждый день в камере будет превращать тебя в ещё более злую и неуправляемую версию себя. А если тебя посадят по-настоящему, там тебя сломают. Не потому, что ты слабая. А потому, что ты — вулкан. И если у вулкана нет выхода, он взрывается.

Ева фыркнула и отвернулась к стене. Она смотрела на тот самый рисунок с надписью «Здесь был Вася», но видела перед глазами только лицо Сергея. Упрямое и старое.

— Я не хочу делать то, что хочет моя мать, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Она уже не первый раз говорит мне про школу. Сергей, что за бред?

Сергей шагнул ближе к решётке.

— А ты не делай это для матери, — сказал он. — Сделай для себя. Хотя бы попробуй. Если не получится, мы придумаем что-то другое. Но сейчас у тебя выхода нет. А то у тебя слишком много свободного времени для... — Сергей обвёл рукой её местонахождение.

Ева резко обернулась. В её глазах снова сверкнула та самая ярость, которую Сергей знал с детства.

— Серёжа, ты серьёзно?! — крикнула она, размахивая руками в наручниках. — Ты видишь во мне учителя физры?! Я не умею объяснять! Я не умею терпеть! Я не умею быть... ну, нормальной!

Она с силой ударила ладонями по решётке. Железо гулко задребезжало. Лейтенант вздрогнул и машинально положил руку на кобуру. Сергей же, наоборот, сделал шаг вперёд и теперь стоял вплотную к решётке, глядя на Еву сверху вниз.

— Слушай меня, — сказал он тихо, но в его голосе звучала сталь. — Я не прошу тебя быть нормальной. Я прошу тебя просто попробовать. Ты же всегда говорила, что бокс и соревнования — это жизнь. А теперь жизни у тебя нет. Напомню: временно. Тебе мало одних тренировок. Ты подменяешь всё это гонками, клубами, выпивкой и драками. Ты ищешь адреналин, потому что без него ты пустая. Я знаю. Я тоже через это прошёл.

Ева замерла. Она смотрела в его уставшие глаза, всё ещё тёплые по отношению к ней. И внутри неё что-то дрогнуло.

— А если я не справлюсь? — спросила она, и голос её вдруг стал тихим, почти детским.

Сергей впервые за этот разговор усмехнулся. Он так всегда делал, когда Ева себя недооценивала.

— Если ты не справишься, я приду и устрою тебе такую тренировку, что ты забудешь, как дышать, — сказал он. — Но, Ева... ты справишься. Потому что ты моя ученица. А я, знаешь ли, плохому не учу.

Ева фыркнула. В этом фырканье было что-то похожее на смех.

— Ты говорил, что у тебя самого в универе тройка по педагогике была, — сказала она. — Ты меня так и не научил нормально уклоняться.

— Потому что тебя не надо учить уклоняться, — ответил Сергей. — Тебя надо учить, когда бить. Или, в данном случае, — он кивнул на решётку, — не бить.

Лейтенант, который всё это время стоял как статуя, наконец решился подать голос:

— Э... Сергей Юрьевич, мы, это... Что делать с оформлением?

Сергей повернулся к нему и коротко кивнул.

— Её здесь не было, — сказал он. — Она согласна.

Ева дёрнулась.

— Слышь! — возмутилась она. — А меня спросить? Я вообще-то главная!

— Ты главная дура, — спокойно ответил Сергей, не оборачиваясь. — И тебе нужен кто-то, кто будет за тобой присматривать. В школе тебя будет ждать куча детей. И все они будут смотреть на тебя как на учителя.

— Ужас, — простонала Ева.

— В том-то и дело, — сказал Сергей. — Ты боишься, что они не будут тебя уважать. Но ты не знаешь, что делать без уважения. А я знаю тебя: ты будешь его завоёвывать. И это будет первый раз за полгода, когда ты будешь делать что-то полезное, а не разрушительное.

Ева вздохнула. Долго. Шумно. Потом закатила глаза, хлопнула ладонью по решётке и сказала:

— Ладно, чёрт с вами. Согласна. Но если я там кого-то убью, это будет на твоей совести.

— Договорились, — кивнул Сергей. — А пока выходи. И пирожки поешь. Ты выглядишь как смерть, которая забыла, зачем пришла.

Ева усмехнулась.

— Ой, да ты просто вспомни, как я выглядела после боя с Сандрой, — сказала она. — Тогда я была похожа на смерть, которая пришла и решила остаться.

Сергей покачал головой, но в его глазах мелькнула тёплая искорка.

— Пошли, чемпионка, — сказал он. — К новой жизни.

Ева вышла из участка и вдохнула холодный московский воздух. Было начало октября, небо затянуло серыми тучами, и где-то вдалеке уже начинал накрапывать дождь. Она остановилась на ступеньках, глядя на проезжающие машины, на людей, которые куда-то спешили, на свою жизнь, которая, казалось, остановилась полгода назад и теперь снова начинала двигаться — только не в ту сторону, куда она планировала.

Сергей стоял рядом и закуривал, хотя говорил, что не курит, но иногда всё-таки позволял себе эту слабость, когда нервничал. Он молча смотрел на неё, давая ей время всё переварить.

«Новая жизнь начинается», — возникли в голове Евы противные слова, которые она не желала воспринимать.

Ева вздохнула и пошла к машине Сергея — новенькой «Ниве». Забралась на переднее сиденье, хлопнула дверцей и уставилась в лобовое стекло, за которым медленно начинал моросить дождь. Сергей сел за руль, завёл мотор, но не тронулся с места.

— Знаешь, — сказала Ева, не поворачивая головы. — Ты сказал: «Новая жизнь». Но я не верю в это. Совсем.

Сергей молчал.

— Потому что это не новая жизнь, — продолжила она, и в голосе появилась та самая горечь, которую она прятала за насмешками. — Это просто... замена одного дерьма на другое. Раньше я дралась в клубах и сидела в ментовках. Теперь я буду в школе. Думаешь, у меня получится сдержать там агрессию и не прибить их? И разница только в том, что раньше меня забирали, а теперь... что теперь? Будут вызывать родителей?

Она усмехнулась почти с отчаянием.

— Я не хочу туда идти, Серёжа. Я не хочу быть учителем. Я не умею с детьми. Я не знаю, что им говорить. Я не знаю, как их не прибить, когда они начинают орать или беситься.

Сергей повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но в глазах было что-то тёплое и понимающее.

— А ты попробуй, — сказал он. — Не думай о них как о детях. Думай о них как о... ну, как о маленьких соперниках. Ты же умеешь читать соперников? Умеешь. Вот и читай их. И не бей.

Ева фыркнула.

— Легко тебе говорить. Я сидела в педагогическом четыре года, понимая, что вообще там не нужна. Что пошла туда, потому что мать сказала: «Будешь как я, пойдёшь в образование, сделаешь карьеру, будешь при деле». А я... я просто хотела жить. Я хотела быть чемпионкой. А вместо этого училась методике преподавания физкультуры и здоровому образу жизни, сидела на лекциях и ненавидела каждую минуту.

Она говорила, и голос её становился всё громче, всё более нервным.

— Ты представляешь, каково это — знать, что ты можешь вырубить любого в этом зале, но вместо этого сидеть и записывать конспекты о том, как надо объяснять детям правила игры в пионербол? Ты представляешь, каково это — быть чемпионкой мира и слышать от матери: «Рано или поздно ты станешь слишком взрослой для бокса, ты должна думать о карьере, о будущем, о том, что будет после спорта»?

Она с силой ударила ладонью по торпеде. Машина качнулась.

— А теперь я здесь. Буду терпеть спиногрызов за три копейки в школе, которая появилась в моей жизни только потому, что мой отец дружит с её директором, а мать решила, что это будет мне полезно. Полезно, блин!

Ева откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Сергей молча слушал. Просто ждал, пока она выговорится. Понимал, что Еве нужно выплеснуть всё наружу, иначе она снова взорвётся.

— Мать думает, что я стану ею, — продолжила Ева, открывая глаза. — Что я пойду по её стопам. Что буду сидеть в кабинете, подписывать бумажки, командовать людьми, носить костюмы и улыбаться чиновникам. А я... я не хочу быть ею. Я даже не хочу быть рядом с ней. Она мне мозг съела за эти годы. Я слышу её голос в голове, когда пытаюсь что-то сделать. «Ева, не позорь семью», «Ева, будь как все», «Ева, ты же девочка, а ведёшь себя как хулиганка»...

Она горько усмехнулась и замолчала.

Дождь усилился, застучал по крыше, заливая стекло. В салоне было тихо — только звук капель и тяжёлое дыхание Евы.

Сергей положил свою большую, шершавую ладонь ей на плечо.

— Ты не такая, как твоя мать, — сказал он просто. — Ты вообще не такая, как все. И это твой плюс. Ты думаешь, что не умеешь общаться с детьми? А я думаю, что ты с ними договоришься. Потому что ты сама как ребёнок. Ты такая же импульсивная, такая же честная, такая же... живая. Они тебя поймут. Просто дай себе шанс.

Ева повернулась к нему и посмотрела в его старые, уставшие глаза. В них не было жалости. Была только вера. Та самая вера, которая держала её на ринге все эти годы.

— А если не получится? — спросила она почти шёпотом.

Сергей усмехнулся.

— Если не получится, — сказал он, — мы придумаем, как из школы сделать боксёрский зал. Но сначала просто попробуй. Не ради матери. Не ради меня. Ради себя.

Глава 2

Школа оказалась... ну, как сказать, чтобы не обидеть строителей. Она была новой. Очень новой. Настолько новой, что в коридорах всё ещё пахло краской и свежим линолеумом. Здание было светлым, просторным, с высокими потолками и огромными окнами, через которые лился серый октябрьский свет.

Ева шла по коридору и чувствовала себя чужой. Как будто её засунули в аквариум, а она не умела плавать. Вокруг сновали ученики. Кто-то бежал, кто-то стоял у стенки с телефоном, кто-то громко обсуждал вчерашний футбольный матч или новые мемы. И все, абсолютно все, поворачивали головы, когда она проходила мимо. Шёпот разносился по коридору, как рябь по воде.

— Это она? — слышалось откуда-то слева.

— Да, та самая боксёрша, которая...

— Тише, она услышит!

Здесь её рассматривали как какого-то экзотического зверя в зоопарке. Ну, или как клоуна, который пришёл развлекать публику. Интересно, что они знают? Что она — чемпионка, которая «взяла паузу»? Или что она часто светилась в конфликтах из-за своей неуправляемой агрессии? Что теперь будет учить их физкультуре? Или что-то ещё, чего она сама не знает?

Кабинет директора находился на втором этаже, в конце коридора. Дверь была пластиковая, с табличкой: «Игорь Семёнович Громов». Ева вздохнула, поправила сумку на плече и постучала.

— Войдите! — раздался знакомый басок.

Она открыла дверь и застыла на пороге.

Кабинет оказался просторным, светлым, с огромным Т-образным столом, на котором стояли ноутбук и несколько папок. На стене висела карта Московской области, а на подоконнике — фикус в горшке, который явно был куплен в «Икее». Всё выглядело новым, стерильным и немного безликим, как будто здесь ещё не успели поселиться человеческие запахи и тепло.

За столом сидел Игорь Семёнович Громов. Высокий, полноватый, с аккуратной лысиной и очками в тонкой дорогой оправе. Ева не удивилась бы, если бы узнала, что оправа из золота. Дорогой пиджак, белая рубашка, галстук, завязанный идеальным узлом. Но, когда Игорь Семёнович поднял голову и увидел Еву, его лицо расплылось в тёплой, почти родной улыбке.

— Ева! — Он встал из-за стола и пошёл к ней навстречу. — Ну, здравствуй! Сколько лет, сколько зим!

Ева впервые за сегодняшний день улыбнулась искренне. Она помнила Игоря Семёновича с детства. Их семьи дружили давно, ещё с тех времён, когда Ева бегала по даче с расквашенными коленками, а Игорь Семёнович, тогда ещё просто дядя Игорь, приходил к ним на шашлыки и всегда привозил ей какие-то маленькие гостинцы. Он был другом отца, частым гостем на семейных посиделках. Вместе ездили на рыбалку, вместе отмечали праздники. И сейчас, глядя на его улыбку, Ева почувствовала, что есть взрослые, которые её не боятся и не осуждают.

— Игорь Семёнович, — сказала она, пожимая его руку. — Ну, здравствуйте. Выглядите отлично. Даже лучше, чем на той рыбалке, когда вы удочку в реку уронили.

Громов рассмеялся. Последний раз Ева ездила с семьёй на рыбалку пять лет назад, и там была семья дяди Игоря. В тот день отец Евы со своим другом напились до беспамятства и чуть не утопили лодку.

— А ты всё та же, — сказал он, указывая на стул. — Садись, Ева, садись. Не стой в дверях. Чай будешь?

— Буду, — ответила она, садясь на стул. — Только без сахара. И без ваших печений. Я на сушке.

Он разлил чай по кружкам и сел напротив неё. Теперь, когда она видела его вживую, он казался не таким официальным и напыщенным, как по телефону.

— Ну, рассказывай, — сказал он, отхлебнув чай. — Как ты? Я слышал, у тебя сейчас... сложный период. Мама звонила, конечно. Всё объяснила. Сказала, что тебе нужно немного отдохнуть от спорта, переключиться.

Ева фыркнула.

— Ага. «Переключиться». Это она так называет то, что меня фактически сослали сюда.

— Не «сослали», — мягко поправил Громов. — Мы тебя приютили. Здесь тебе будет спокойно. И нагрузка небольшая, обещаю.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё со знакомой теплотой. Дядя Игорь для Евы всегда был тем самым человеком, который приносил радость в их дом и запрещённые вкусняшки, которые приходилось прятать от матери.

— Ева, я помню тебя ещё маленькой. Ты всегда была... ну, как ураган. Энергия, огонь. И я знаю, что сейчас тебе тяжело. Но верю, что здесь, в этой школе, ты сможешь найти то, что тебе нужно.

Ева отвернулась к окну. Снаружи моросил дождь, и капли скатывались по стеклу, оставляя мокрые дорожки.

— Я не знаю, что мне нужно, — тихо сказала она. — Я знаю только, что не хочу быть здесь. Но выбора у меня нет, правда?

Громов вздохнул, но не стал спорить. Он хорошо знал Еву: спорить с ней было бесполезно, когда она в таком настроении. Лучше было просто дать ей выговориться и показать, что она не одна. Но профессионализм Игоря Семёновича не позволял ему молчать в такой напряжённый момент.

— Выбора нет, — согласился он. — Но это не значит, что всё будет плохо. Знаешь, когда я начинал карьеру, я тоже не хотел быть директором. Хотел быть учителем истории, проводить уроки и уходить домой без ощущения, что на моих плечах больше двух тысяч учеников и штат из ста человек, где надо знать каждого и все его проблемы. А теперь — вот он я. И знаешь что? Мне нравится.

Ева слабо улыбнулась.

— Вы не умеете врать, Игорь Семёнович.

— И не собираюсь, — ответил он. — Просто говорю: попробуй. А если не понравится — мы что-нибудь придумаем. Договорились?

Она кивнула, и Громов открыл папку.

— Так, значит, нагрузка у тебя будет небольшая. Мы понимаем, что у тебя тренировки и другие обязательства, поэтому уроки физкультуры будут в первой половине дня. С восьми тридцати до двенадцати, три-четыре урока. В час дня ты свободна. У тебя будет пятый «А», шестой «В» и девятый «А». Это на первое время. Возможно, добавим десятый, но пока не будем усложнять.

Ева кивнула. Она слушала его голос, но слова проходили сквозь неё. Смотрела на директора, на его аккуратный пиджак, улыбку, галстук и думала:

«Это сюрреализм. Просто сюрреализм. Я стояла на пьедестале, на меня смотрели тысячи людей, мне аплодировали. А теперь сижу в кабинете директора школы и слушаю, сколько у меня уроков физкультуры. Мама дорогая, как я вообще здесь оказалась?»

Она вспомнила, как в пять лет впервые пришла в секцию бокса. Как Сергей, тогда ещё молодой и без седины, посмотрел на неё и сказал: «Будешь чемпионкой». Как она пахала на тренировках, как глотала кровь и слёзы, как поднималась после нокаутов, потому что знала: она создана для ринга. Она была рождена для того, чтобы бить и побеждать. А теперь сидела здесь и обсуждала расписание уроков.

Всё время, пока Громов говорил, она не сказала ни слова. Просто сидела, смотрела на него и кивала. И в какой-то момент это, видимо, начало его смущать.

Громов замолчал на полуслове. Поправил очки, кашлянул и внимательно посмотрел на Еву.

— Ева, — осторожно спросил дядя Игорь, — с тобой всё в порядке? Ты вообще здесь?

Ева моргнула, выныривая из своих мыслей.

— А? Да, нормально, — ответила она. — Просто слушаю. Ты говоришь, я слушаю. Я хорошо умею слушать.

Громов усмехнулся, но явно почувствовал себя неловко. Снова кашлянул и продолжил, но уже с меньшим энтузиазмом:

— Ну, в общем, договорились, что ты будешь работать до обеда. Твоя основная задача — физкультура. Никаких дополнительных нагрузок, никакого классного руководства, никаких мероприятий. Только уроки.

Он сделал паузу, а потом добавил, чуть приглушив голос:

— Твоя мама... ну, Галина Викторовна, упомянула, что средства массовой информации могут проявлять повышенный интерес к твоему приходу в школу. Понимаешь, ты публичная личность. Журналисты любят такие истории: «Звезда ушла в школу». Нам нужно максимально оградить учебный процесс от этого внимания.

Ева вздохнула. Ну вот оно.

— И что? — спросила она.

— Ну, мы решили, что лучше всего будет просто игнорировать любые вопросы журналистов, — сказал Громов, поправляя галстук. — Если кто-то будет звонить, приезжать в школу, спрашивать, мы скажем, что не комментируем. И тебе советую поменьше общаться с детьми на эту тему. Дети болтливы, сама понимаешь...

Ева усмехнулась.

— Игорь Семёнович, я вообще не собираюсь ни с кем обсуждать свою жизнь. Я телефон-то в руки беру, только чтобы на сообщения и звонки ответить, — сказала она. — Мне бы уроки провести и уйти. А журналисты... ну, пусть приезжают. Я их встречу. По-своему.

Громов нахмурился.

— Ева, мы не хотим...

— Я шучу, — перебила она, и голос её потеплел. — Шучу, Игорь Семёнович.

Ева выдавила улыбку — на этот раз почти настоящую. Громов с облегчением выдохнул и закрыл папку.

— Ну хорошо, — сказал он. — Думаю, это всё. Завтра твой первый день. Приходи к восьми тридцати. А сейчас, с твоего позволения, я проведу тебя по школе. Она большая. Чтобы завтра уже нормально ориентировалась.

Они вышли из кабинета и направились к лестнице. Основная часть работы Евы, как объяснил Громов, должна была проходить на первом этаже.

— Твои уроки в основном на первом этаже, — сказал он, спускаясь по лестнице. — Там у нас спортзалы, тренерская, раздевалки. Второй и третий этажи — классы, библиотека, актовый зал. Тебе туда подниматься почти не придётся, разве что если кто-то из администрации вызовет.

Ева кивнула, оглядываясь по сторонам. Школа внутри действительно была красивой. На стенах висели стенды с достижениями учеников, какие-то грамоты, фотографии с мероприятий. Всё выглядело так, будто школа старалась казаться современной и дружелюбной. Но Ева чувствовала себя здесь не в своей тарелке. Слишком всё правильно.

— А где все дети? — спросила она. — Почему так пусто?

— Уроки, — ответил Громов. — Сейчас как раз третий урок, все по классам. Иногда, конечно, находятся нарушители, которые бегают по коридорам, но мы с ними боремся...

Он не успел договорить. Из-за угла выскочил паренёк лет четырнадцати в расстёгнутой жилетке и с телефоном в руках. Увидев директора, он резко затормозил и попытался спрятать телефон за спину, но было поздно.

— Васильев! — строго сказал Громов. — А почему не на уроке?

— Я... ну... — Паренёк замялся. — Воды попить!

— Воды попить? — Громов поднял бровь. — А фонтанчик в коридоре тебе не подходит? Или ты решил набрать воды из моего кабинета?

Ева с трудом сдержала усмешку. Она видела, как паренёк покраснел и начал переминаться с ноги на ногу.

— Давай, Васильев, быстренько на урок, — сказал Громов. — И телефон убери. Ещё раз увижу — позвоню родителям.

— Иду, иду, — пробормотал паренёк и метнулся в сторону класса, бросив на Еву любопытный взгляд. Она поймала его взгляд и подмигнула. Паренёк улыбнулся и скрылся за дверью.

— Он тебя узнал, — заметил Громов.

— Да ну? — Ева пожала плечами. — Меня все узнают. Но я же не для того здесь. Моя надзирательница отправила меня на обязательные работы.

— Ты здесь для того, чтобы учить. Прекращай воевать с матерью.

Они спустились на первый этаж. Здесь было просторнее и светлее, чем на втором. Стены были выкрашены в приятный светло-голубой цвет. В конце коридора виднелась большая стеклянная дверь с надписью: «Спортивный комплекс».

— Вот здесь твоё основное место работы, — сказал Громов, показывая на дверь. — Но давай для начала покажу столовую. Ты же голодная?

Ева почувствовала, как желудок предательски заурчал. Она действительно не ела с утра, потому что нервничала перед встречей.

— Ну, если вы настаиваете, — сказала она с напускной неохотой.

— Настаиваю, — улыбнулся Громов.

Они зашли в столовую, которая оказалась большой, светлой, с длинными столами и аккуратными стульями. Пахло свежей выпечкой и чем-то мясным. За раздаточной стойкой стояли две женщины в белых халатах и колпаках, раскладывая что-то по тарелкам. Ева подошла поближе и заглянула в кастрюли. В одной — густой суп с картошкой и мясом, в другой — макароны, а рядом стоял поднос с котлетами, которые не вызвали у Евы никакого аппетита. Голод моментально ушёл.

— Ого, — сказала Ева, глядя на содержимое тарелок. — И этим вы кормите детей? Это же сплошной жир и углеводы!

Она повернулась к Громову с притворно-возмущённым лицом.

— Игорь Семёнович, вы издеваетесь? В моём боксёрском зале за такие котлеты меня бы тренер убил. А тут дети это едят и потом бегают по коридорам как угорелые!

Громов рассмеялся.

— Ну извини, здесь нет твоей пэпэшной еды, — сказал он, подмигивая. — Оливье с куриной грудкой и авокадо мы не подаём. Зато всё домашнее, свежее и, между прочим, очень вкусное. У нас повара с золотыми руками.

Ева закатила глаза.

— Ой, да всё вы так говорите, — фыркнула она. — Мама тоже говорит, что её борщ — лучший в мире. А я его не ем с двенадцати лет. Этот сантиметровый слой жира на борще... — Ева изобразила рвотный позыв.

— А зря, — ответил Громов. — У нас тут, между прочим, дети довольны. И ядов нет.

Ева вздохнула.

— Ладно, поверю на слово. Но я, пожалуй, воздержусь.

Громов покачал головой, но спорить не стал.

— Как хочешь. Пошли, покажу тебе спортзалы.

Они вышли из столовой и прошли по коридору. Громов открыл дверь в первый зал. Он был огромным, с высокими потолками, разметкой на полу для баскетбола и волейбола и рядами трибун вдоль стен.

— Это наш основной зал, — сказал Громов. — Здесь проходят соревнования, линейки, праздники. В твои планы он входить не будет — сюда приходит другой учитель. Ты будешь работать в малом зале.

Он провёл её дальше. Малый зал оказался меньше, но тоже просторным, с хорошим покрытием, зеркалами на стенах и шведскими стенками. Ева одобрительно кивнула.

— Неплохо, — сказала она. — Хотя мне больше нравятся ринги.

— Ну, рингов у нас нет, — усмехнулся Громов. — Но зато есть тренажёрный зал.

Он показал ей ещё одну дверь. За ней оказался небольшой, но хорошо оборудованный зал с тренажёрами: беговыми дорожками, велотренажёрами, силовыми станциями, гантелями. Всё выглядело новым и ухоженным.

— А это хорошо, — сказала Ева, подходя к одному из тренажёров. — Здесь тоже можно занятия проводить?

— Да, — кивнул Громов.

Последней остановкой была тренерская. Небольшая комната с двумя новенькими компьютерами, письменным столом, парой офисных кресел и шкафом с папками. Здесь было тесно, уютно и пахло бумагой и пластиком.

— Это твоя база, — сказал Громов. — Здесь ты будешь заниматься электронным журналом, заполнять отчёты и всё такое. Там, — он указал на два компьютера, — один твой, другой Михаила Александровича.

Ева посмотрела на компьютеры и почувствовала, что её внутренний мир снова содрогнулся. Когда она училась, электронные журналы только ввели. А теперь предстояло ещё и научиться всем этим пользоваться.

— Ну что ж, — сказала она. — Компьютер — это я хоть умею. Приложения открывать там... ну и всё остальное.

Громов усмехнулся, но в этот момент в дверь постучали. На пороге появился мужчина лет сорока — коренастый, крепкий, в спортивном костюме и с лёгкой залысиной. Он держал в руках планшет и смотрел на Еву с таким выражением, будто увидел привидение.

— Боже мой, — сказал он, и глаза его округлились. — Это правда вы? Ева Соболева?

Он быстро подошёл к ней, протягивая руку, и Ева машинально её пожала. Мужчина буквально тряс её ладонь, словно хотел убедиться, что она настоящая.

— Я не верил, честное слово! Игорь Семёнович говорил, что вы придёте, но я думал — шутит! Это просто невероятно! Вы же легенда! Я следил за вашими боями, каждый ваш нокаут — это...

— Михаил Александрович! — строго перебил его Громов. — Поменьше, прошу тебя, поменьше вот этой показухи.

Мужчина, как поняла Ева, был её будущим коллегой — учителем физкультуры. Он смутился, но всё ещё держал её руку в своей.

— Но это же Ева Соболева! — повторил он. — Она наш новый учитель! Это же сенсация!

Ева почувствовала, как щёки начинают гореть от неловкости. Она не привыкла, чтобы её так открыто боготворили — ну, по крайней мере, не в таких обстоятельствах. Здесь, в этой маленькой тренерской, среди старых компьютеров и папок, это казалось неправильным.

— Михаил, — сказал Громов, делая ударение на его имени. — Она теперь такой же учитель, как и мы. Поменьше разговоров о её прошлом. Договорились?

Михаил с трудом оторвал руку от ладони Евы и кивнул, но в его глазах всё ещё горел восторг.

— Да, да, конечно. Просто... я не ожидал. Простите, Ева... — Он запнулся. — Ева...

— Сергеевна, — ответила она, выдавив улыбку. — На работе я ваш коллега. А не та, кого вы смотрели по телевизору.

Она сказала это так, будто отмахнулась от его восторга. Но внутри у неё что-то дрогнуло. Слова Громова — «поменьше разговоров о её прошлом» — больно отозвались в груди. Потому что для неё это прошлое было единственным, что у неё было. А для других — просто историей, которую нужно забыть. Или, как сказал Энрике, «уйти в тень».

— Добро пожаловать в нашу школу, Ева Сергеевна, — сказал Михаил Александрович. — Мы рады, что вы с нами. Если нужна будет помощь — я всегда рядом.

— Спасибо, — сухо ответила Ева.

Громов посмотрел на часы.

— Ну, думаю, на сегодня всё, — сказал он. — Ева, я сегодня добавлю тебя во все рабочие чаты, пришлю расписание на завтра. Завтра в восемь тридцать жду тебя здесь же, провожу на первый урок.

Они вышли из тренерской и направились к главному выходу. По пути им снова попались двое учеников, которые в последний момент нырнули в сторону, чтобы не столкнуться с директором. Громов строго посмотрел на них, но ничего не сказал.

Когда они дошли до выхода, Ева остановилась и посмотрела на Громова.

— Спасибо, Игорь Семёнович, — сказала она. — За экскурсию и за... ну, за то, что вы так относитесь ко мне.

Он улыбнулся и похлопал её по плечу.

— Ты справишься, Ева. Я верю в тебя. А если что — я всегда рядом. И не забывай: здесь ты не одна.

Она кивнула и вышла из школы.

Прохладный ветер ударил в лицо, и Ева глубоко вдохнула. Она стояла на ступеньках, глядя на серое октябрьское небо, и в голове всё ещё не укладывалось, что завтра будет её первый урок.