Правежник

Глава 1. Скамья

– Уходи, а? Рубль дам.

– Не положено.

– Два дам.

– Не положено.

– Ну а чего тебе положено? Стоять положено? Стой. Мне не жалко. У меня ворота крепкие.

Так у нас начинаются вторые сутки.

Правеж дело нехитрое. Должник не платит, и к его воротам приходит человек от конторы. Чертит пяткой черту, ставит за нее ногу и стоит. Не бьет, не кричит, в дом не входит. Просто стоит, пока не заплатят.

Пока стоит, двор ничего не продаст, никого не наймет, дочку замуж не выдаст. Двор со стоящим человеком у ворот мертвый.

Уйдет стоящий сам – долг прощен на год. Ударит хоть пальцем – прощен на год, а убыток на контору. Простоит до конца – платят все, до гривны.

Отсюда все ремесло. Должник ломается сам. Человек много чего выносит, а вот когда на него молчат, он не выносит.

Я в этом ремесле подручный. Подручный носит за старшим скамью, ведро и бумагу, а сам голоса не имеет. Скамья дубовая, окованная, весу без малого пуд, и держать ее полагается на весу, оттого что ставленая скамья земли должника не касается.

Стою я, стало быть, на коленях в грязи и держу перед собой пуд дуба на вытянутых руках. Старший стоит рядом и на скамью не садится. Боится, что не встанет.

– Гляньте, люди добрые, – говорит хозяин со крыльца. – Контора привезла нам стул. Стул на весу, правежник на ногах, один я тут по-человечески сижу.

Работники смеются. Смеются вторые сутки, без души, вроде повинности.

Должники в первый день всегда смеются. Во второй начинают работать.

Утром хозяин вывел жену, чтоб она на меня поплакала. Потом привел соседей, чтоб они меня обсудили на манер лошади на торгу: тощий, до вечера не простоит. Потом посадил у черты собаку, и собака охрипла к полудню. Потом вынес щей и ел их напротив, чавкая. Потом посадил на завалинку деда, и дед вслух вспоминал те годы, когда правежников топили в пруду, и вспоминал он это с удовольствием.

Старший держался. Старшему двадцать два, он племянник целовальника и думает, что стоит на страже закона. Закона он не читал.

К обеду хозяин пустил в дело мальчишку.

Мальчишка подошел к черте с лукошком.

– Дядь, а ты пирог хочешь? С требухой.

– Не подходи.

– А ты кусаешься?

Двор заголосил. У старшего под скулой заходил желвак.

Есть примета: пошел желвак, стоящему осталось минут пять. На такой случай у подручного есть право поднять два пальца, и это значит: сходи, не выстоишь. Скамью можно опустить. Миг.

За двое суток старший не сказал мне ни слова, кроме приказов.

Я подумал: пусть.

– На, дядь.

Старший ударил мальчишку по руке.

Пирог отлетел, мальчишка сел, двор замолчал.

– Ага, – сказал хозяин в тишине. – Ага.

Он поднялся так, будто ему только что заплатили.

– Все видели? Правежник ударил. При свидетелях.

– Мне не больно, – сказал мальчишка с земли.

– Молчи. Больно тебе.

– Больно, – согласился мальчишка.

Целовальник приехал к вечеру и читал бумагу, шевеля губами.

– Ты меня в гроб вгонишь.

– Дядя, он лез за черту.

– Он лез за черту, – повторил целовальник и повернулся ко мне. – Подручный. Знак подавал?

– Скамью держал.

– Почему не подал?

– Руки были заняты. Могу показать, чем.

Хозяин хрюкнул.

– Дерзкий. Четвертной тебе на кабалу, за то, что старшего не упредил.

Он сказал это спокойно, будто про погоду. А я стоял и молчал уже долго. И вот тут в первый раз увидел цену.

Объяснить не умею. Смотришь на человека всю жизнь и видишь лицо. А тут видишь, сколько с него взять.

С целовальника взять было нечего: весь из чужих денег и одного страха. С хозяина ровно долг, и деньги лежали у него в доме, и не отдавал он их не от бедности.

И еще стало видно, чем он платить не хочет. Под баней у него лежало чужое зерно. Много. Без записи.

Пошел я к воротам и у черты остановился.

– Полсотни без малого. У тебя есть. И зерно под баней не твое.

Двор притих так, что стало слышно кочета под сараем.

А целовальник смотрел на меня, и в лице у него был не гнев. Он испугался. Не за хозяина. За себя.

Меня трясло всю дорогу до посада, и не от него.

Я хотел, чтобы старший ударил. Хотел вторые сутки. И дождался.

Четвертной, стало быть, выписал себе сам.

Глава 2. Стоят не ногами

Старшего звали Мирон, и к утру его сняли с оклада. Хозяина Гончарного двора звали Влас, и год ему подарили. Целовальника звали Куприян, и он про меня не забыл.

В правежной избе тянуло воском и мышами.

Марфа писала у окна. Макнула перо, глянула на меня, макнула еще.

– Четвертной. Прохор, Данилы сын.

– Пиши.

– Ты хоть спроси, из чего оно сложилось. Отцовых тут половина. Другая половина твоя, за девять месяцев.

– За что?

– Сапоги казенные. Прокорм. За лошадей, которых ты не запрягал. За прочее.

– За прочее.

– Мне велят, я пишу.

Она подровняла чернильницу по невидимой линейке. Потом еще раз, хотя стояла та ровно.

В углу у печи Емельян Хромой чинил хомут. Отцов напарник, единственный, кто застал отцов первый двор.

– Марфа, дай парню воды.

– Пусть сам берет, не барин.

– Воды, я сказал.

Она вышла. Ведро, между прочим, взяла пустое.

– Сядь, – сказал старик.

– Постою.

– Тебе привычно. Что ты вчера Власу сказал?

– Про зерно.

– Откуда узнал?

– Увидел.

Он плюнул в солому.

– Ну вот. Дождались. Отец твой слово в слово так же. Слушай сюда, дважды не повторю. Правежник не бьет: кто ударил, тот сошел. И правежник не уходит. Отец твой складывал это коротко: я никого не бью, я просто не ухожу.

– Слыхал.

– А теперь чего не слыхал. Цену видят не глазами, цену берут стоянием. Пока стоишь и молчишь – видишь. Заговорил – погасло до заката. Иди во двор, встань, помолчи. Потом скажешь, чего я стою.

Стоять просто, пока не начнешь стоять. Сперва затекают икры. Потом делается скучно до воя. Потом приходят мысли, которых весь год избегал, и приходят они не по одной.

Потом делается тихо.

Вернулся я в избу и посмотрел на него.

Стоил он мало. А платить не хотел не деньгами: в сундуке у него под тряпьем лежала отцовская книга, взятая после Вязового двора и никому не отданная.

– Книга у тебя.

Емельян закрыл глаза.

– Ох, парень.

– Отдашь?

– Нет. Там лист выдран. Узнаешь сейчас, кто выдрал, – пойдешь и сгинешь. А мне обещано, что я тебя доведу.

– Кем обещано?

– Не сегодня.

Он открыл глаза.

– Теперь про цену. Дар это не подарок, дар это мена. Стоишь на человека до конца – он тебе открывается весь. А что открылось, то к тебе переходит. Стыд его. Отец твой после большого правежа домой не заходил. В бане ночевал.

– Он пил.

– Он не пил. Он на вас смотреть не мог.

Дверь стукнула. Вошел Куприян.

– Ага. Сидим. А ты, кабальный, чего расселся? Гончарный сгорел на год, племянник в отписке.

– Дай наряд на Гончарный.

– Чего?

– Влас прощен на год для конторы. Не для меня.

– Подручный один не стоит.

– Стоит. Раз в год, на свой страх. Выстоял – ставленый чин. Сошел – кабала вдвое.

– Ты уложение читал, что ли?

– Скамью носить скучно. Читал. Там и про целовальников есть, глава седьмая. Хочешь, перескажу?

– Не хочу.

– Я так и думал.

Марфа поставила ведро так, чтобы не звякнуло.

– Емельян, ты его научил?

– Сам. Грамотный, беда какая.

Целовальник засмеялся животом и оборвал разом.

– Вдвое. Понял? Кабала вдвое.

– Пиши наряд.

– Мирон здоровее тебя.

– Мирон бьет детей. Пиши наряд.

Пока он писал, я глядел на притвор. Слева, на высоте плеча, там торчал гвоздь. Кованый, вбитый криво, и на нем ничего не висело. Сколько помню избу, не висело никогда.

Куприян поднял голову, увидел, куда я смотрю, и перо у него сбилось.

– Чего уставился?

– Гвоздь у вас криво вбит.

– Не твое дело гвоздь.

Он писал дальше, и перо скрипело, и я думал про то, что перья контора берет по одной цене, а записывает по другой, и что это все, что надо знать про уложение.

Ночевал в бане. Дома спросили бы.

Сидел в темноте на полке и никак не мог понять, чего боюсь. Не Власа. Не топора.

Боялся, что на вторые сутки сяду. Просто сяду на землю, и весь уезд узнает.

И тут заметил, что сижу в пустой бане с прямой спиной. Один. В темноте.

Перед кем?

Глава 3. Столб

Черту провел пяткой до света. Земля сухая, черта вышла глубокая.

Влас выкатился на крыльцо босой, в тулупе на голое тело.

– Ты, что ли, вчерашний? Ну стой. Мне не жалко.

К полудню меня перестали замечать. Кололи дрова у черты, чтобы щепа летела в лицо. Мальчишка Сенька подходил с лукошком и уходил разочарованный.

К вечеру Влас сел напротив с миской.

– Чего молчишь? Мирон хоть песню пел. С тобой скучно.

Дождался я тени на нижней доске забора.

– Полсотни без малого.

– О. Живой.

Больше в тот день ничего не сказал.

Утром на моей стороне черты лежала монета. Медная, старая, с дыркой. Ночью ее там не было, и Влас, выйдя, посмотрел на нее с тем же недоумением, что и я.

– Это не мое, – сказал он.

Верю. Влас платить не любил даже медью.

Вторые сутки начинают всерьез. Вывели жену: тихая баба с красными руками, ей было стыдно от ворот до крыльца.

– Скажи ему.

– Влас, не надо.

– Скажи, говорю.

Она заплакала, и от этого стало хуже щепы.

Потом пришли соседи и обсуждали меня вслух.

– Тощий.

– До вечера простоит.

– Спорим, до утра? На полтину.

– У меня полтины отродясь не было. На щи.

Ударили по рукам в четырех шагах от меня.

К обеду Влас сел на табурет и заговорил.

– Вот ты стоишь и думаешь: сволочь Влас, деньги есть, а не платит. А ты послушай. Мне отец оставил половину избы и хомут. Хомут! Я на чужих подводах ездил, я в Кистенево зимой пешком ходил и обратно с мешком на горбу, и каждая копейка тут моя, руками, а не бумажкой из приказа. И приходит человек, говорит: плати. А кто считал? Писарь, который живой лошади боится. Он в глаза не видел, чем мне эти…

– Тять, щи стынут, – сказал Сенька с крыльца.

– Погоди.

– Стынут.

– Погоди! Ты за них стоишь, а они за тебя постоят? Постоят, спрашиваю?

Он ждал ответа.

– Стынут, – сказал Сенька.

Влас плюнул и пошел есть. По-моему, жалел до вечера.

Потом вынес деньги. Выложил у черты рядком, серебром.

– Уйди. Никто не узнает.

Тень дошла до доски.

– Полсотни без малого.

– Дурак.

Ночью он вышел с топором.

Услышал я его раньше, чем увидел: с топором ступают короче.

– Слышь. Ты уйдешь. Я не пугаю, я объясняю. Зерно под баней. Мне теперь либо тебя, либо самому в приказ.

Луна ушла, лица не видно. Зато видно цену.

Зерно лежало не по жадности. Принял он его от человека, которому не сумел отказать. И боялся Влас не приказа. Он боялся, что жена узнает, от кого оно.

Вес я перенес с одной ноги на другую. Единственное движение за ночь.

Влас плюнул и ушел, и у дровяника дважды приложил обух к чурбаку.

Стоял я и повторял про себя на манер счета: я никого не бью, я просто не ухожу.

Через час вышла его жена с ковшом. Остановилась не доходя.

– Пей. Он не узнает.

Я смотрел мимо нее, на угол дровяника. Это все, что мог для нее сделать.

Она поставила ковш на землю и сказала в сторону:

– Зерно с апреля лежит. Я знаю, от кого.

И ушла.

Ковш простоял до утра. Влас увидел его первым делом и понял из него больше, чем из всей моей стоянки.

К вечеру он вышел в одной рубахе, серый.

– Сколько?

Тень дошла.

– Полсотни без малого.

Он швырнул кошель через черту.

– Подавись.

Я не двинулся, пока солнце не ушло за баню. Потом поднял кошель и пошел, и меня повело так, что взялся за воротный столб.

– Столб, – сказал работник. – Гляди, столб столб держит.

Засмеялись. Уже не так.

У избы меня встретила Марфа с фонарем, и я понял, что не могу поднять на нее глаза. Знал про нее то, чего она не говорила. И про письмо, которое она не относит.

– Прохор, ты чего?

– Отойди. Я тебя прошу.

В бане просидел до петухов. В кулаке первые свои деньги, а радости нет. Вместо нее внутри сидел чужой немолодой мужик, которому стыдно перед женой за чужое зерно.

Утром у ворот избы стоял высокий человек в хорошем кафтане.

– Аникей с Вязового двора велел передать. Он поздравляет.

– С чем?

– С первым двором. И спрашивает: знаешь ли ты, чье зерно лежало у Власа.

Я знал. Вторые сутки знал и все это время старался про это не думать. И у меня получалось.

Глава 4. Книга

Радоваться не стал.

Куприян отсчитал мою долю вслух, пересчитал и велел Марфе вписать в убавление.

– Не радуйся. Ставленый живет по другой цене. Сапоги свои. Прокорм свой. Оклад с гулькин нос.

Перо я взял со стола и положил обратно, чтобы занять руки.

– Куприян Степаныч. Объясни устройство.

Он откинулся и сцепил пальцы на животе. Этот человек любил объяснять больше, чем есть.

– Уезд держит губный приказ, приказу до нас дела нет, покуда идет подать. Подать с дворов. Двор это род с землей. Долг двора пишется в книгу: книга у меня, копия в приказе. Не платит – правежник. Стоит – двор платит, треть ему, остальное в казну через мои руки.

– Чины?

– Подручный, ставленый, окладной. Окладной стоит на больших дворах. Большой правежник в уезде один и ставит наряды сам, без приказа.

– Сейчас кто большой?

– Никого. Давно.

Молчал я уже долго, потому увидел.

Своих денег у Куприяна было мало, чужих много, и лежали чужие не в сундуке, а в паре дворов, которые он держал в книге ниже настоящего долга. И боялся он не проверки. Он боялся, что в уезде снова заведется большой правежник: тот ставит наряды сам и первым делом ставит туда, где книга кривая.

– А отец мой каким был?

– Окладным.

Ложь.

– Емельян говорит, большим.

– Емельян пьет с обеда. Отец твой взял с Вязового двора сверх наряда, на себя. Их люди его на том словили и поучили. В приказе покрыли, а долг на семью лег.

Вторая ложь, и он сам в нее почти верил. С теми, кто повторяет выдумку годами, так бывает: сперва помнишь, где соврал, потом только складность.

– Не веришь. Марфа, дай ему книгу. У нас правда не прячется.

Не ту. Отцовская была в коже с медным углом. Эта конторская, в холстине.

Запись нашел быстро. Данила Тихий за самовольное взятие отставлен от чина, долг переписан на двор его. Сумма. Подпись.

Подпись дело пустое, ее подделает любой писарь за полтину.

Я смотрел на сумму.

Под последней цифрой стояла черточка. Короткая, снизу.

Отец подчеркивал последнюю цифру всегда. Говорил: без подчерка дописать легко. На бересте мне так же выводил, и я до пятнадцати лет подчеркивал за ним по привычке, и в конторе меня за это гоняли.

Такого не подделаешь, глядя через плечо.

– Ну? Нашел?

– Нашел.

– То-то. Бумага не врет.

– Бумага не врет, – согласился я. – Люди врут. Кто из вас двоих?

Куприян встал и подошел близко. От него несло луком.

– Слушай сюда, ставленый. Ты стоишь дворы, я пишу цифры. Полезешь искать книгу – найдешь ее вместе с выдранным листом, и тогда я тебе не помощник.

– Откуда знаешь, что лист выдран?

Он открыл рот и закрыл.

Перо у Марфы остановилось.

– Иди работай. На Соляной двор послезавтра.

Емельяна нашел на заднем дворе. Он правил косу, которая ему не нужна.

– В том году кто книгу правил?

– Большой правежник.

– Большого не было.

– Тогда был.

– Скажи прямо.

– По уму бы сказал. Только ты сложил половину. С половиной ходить хуже, чем с ничем: с ничем ты дурак, а с половиной дурак уверенный.

– Так дай вторую.

– Вторая на выдранном листе.

Я достал из кармана монету с дыркой и положил перед ним на чурбак.

– Это на моей черте лежало. Утром.

Емельян посмотрел на монету и перестал править косу.

Долго смотрел.

– Убери, – сказал он тихо. – И никому не показывай.

– Чья она?

– Убери, я сказал.

В избе была одна Марфа. Она переписывала набело и не подняла головы.

– Емельян тебе монету велел спрятать?

Я остановился.

– Ты откуда…

– Я писарь. Я вижу, кто что кладет в карман. – Перо не остановилось. – Спрячь. И на черте больше не подбирай. Не твое это.

– А чье?

– Не знаю. – Она макнула перо. – Вру. Знаю, кому такие давали. Но не скажу, покуда ты на дворах стоишь.

– Почему?

– Потому что тогда ты сойдешь.

Хуже всего было другое. С этим не к кому пойти. Матери нельзя. Емельян знает и молчит. Отец лежит лицом к стене полгода.

А спросить надо было у одного человека, и он мог ответить в любой день.

Он не хотел.

Глава 5. До Покрова

Веревка у нас во дворе натянута от избы к дровянику, и на ней с весны висит чужая простыня.

Не одна и та же. Простыни меняются, веревка остается.

– Ешь.

– Я ел.

– При избе кашу дают в полдень, а сейчас ночь. Садись.

Нюша забралась на лавку напротив.

– А правда, что ты Столб? А тебе пироги давали? А ты?

– Стоял.

– Дурак ты, – сказала с уважением. – А если меня будут звать Столбова сестра? Это же смешно.

– Смешно.

– Я хочу, чтобы смешно.

Она у нас такая: беду надо переговорить, и она переговаривает.

Мать поставила миску и села, пряча руки в фартук. Руки красные до локтя. Я на них смотрел один раз в марте и с тех пор научился глядеть мимо.

Выложил долю на стол.

– В книгу записали?

– Записали.

– Значит, не наши.

– Наши. Это сверху, выпросил.

Она закрыла лицо руками. Посидела так и опустила: лицо сухое.

– Днем приезжали из приказа.

Достала из-за иконы бумагу.

К Покрову долг двора покрыть полностью. Иначе двор в казну, жена и дочь в зачет в дворовые, сам Данила в богадельню при монастыре.

До Покрова месяц с небольшим. Долг такой, что малыми дворами его не закрыть, хоть стой без сна.

– Чего молчишь.

– Считаю.

– Не считай при мне. У тебя лицо делается пустое, отцовское. Я его в такие минуты боялась.

С лавки у стены кашлянули.

Отец лежал там с весны, лицом к бревну, и за все время сказал слов десяток. Ноги ему собирал коновал, оттого что лекарю платить было нечем.

– Не сплю. Ты был при книге?

– Был.

– И подчерк видел.

Вот тут у меня внутри и екнуло. Не про подпись спросил.

– Видел.

– Хорошо. Рано, но хорошо.

– Батя. Там твоя рука.

– Не сейчас.

– Батя…

– Не сейчас, я сказал! – Первые громкие слова в доме за полгода. – Аглая, воды.

Пил он долго, вода шла по бороде. Нюша смотрела во все глаза: ходячим она его почти не помнит.

– Прохор. Дворы тебе дадут мелкие. До Покрова не наберешь.

– Знаю.

– И придумаешь что-нибудь.

– Придумаю.

– Не придумывай, – сказал отец. И, помолчав: – Монету на черте нашел?

Я не ответил. Мать перестала прибирать.

– Нашел. По лицу вижу. Не подбирай больше.

– Чья она?

– Того, кто хочет, чтоб ты дошел. Это хуже, чем если б не хотел.

– Батя. Ты Вязовый стоял. Сколько простоял?

Он назвал часы сразу, без счета. Годы прошли, а помнил до часа. Вот это меня напугало сильнее всего сказанного.

– А зачем ты…

Он отвернулся к стене.

Мать перенесла спящую Нюшу к печи.

– Они вдвоем приезжали. Один читал, другой считал. Все считал: окна, кадки. Сапоги у порога сосчитал. Я им щей предложила. Не взяли.

– Мам.

– А что мне было делать, они в дому стояли. – Она разгладила фартук. – Ты об одном меня послушай. На большие дворы не ходи.

– Не пойду.

Первая моя ложь матери за все время. Далась легче, чем я думал.

Во дворе было сухо и звездно. От простыни на веревке шел холод.

И тут снаружи к воротам подошли и остановились.

Стука не было.

Взял с поленницы полено, приоткрыл калитку.

В двух шагах, руки вдоль тела, стоял высокий человек в хорошем кафтане. У его ног в пыли была свежая черта.

Калитку я закрыл и постоял с этой стороны, считая.

За спиной скрипнуло крыльцо. Мать вышла босиком и молча начала снимать с веревки чужое белье. Охапками, быстро. Дверь хлопнула раз, другой.

Потом она вернулась за прищепками.

Чтобы соседи утром не увидели пустую веревку с прищепками и не поняли, что у нас правеж.

Глава 6. Аникей

Немой простоял до света и весь следующий день.

Мать вынесла ковш. Не взял. Нюша положила хлеб у черты. Не тронул.

– Дядь, а ты чей? А долго будешь? А не скучно?

Он молчал.

– Немой он, – сказал сосед Игнат. – Его Аникей держит.

Игнат при этом стоял ко мне спиной. Уже второй час. Соседи начали считать нас чужими.

Стоял он иначе. Я на Гончарном переминался, менял ногу. Этот стоял ровно, и за полдня переступил, по моему счету, единожды.

К полудню я поймал себя на том, что учусь у него, и ушел в избу.

К вечеру к матери не пришла ни одна баба с бельем. Белье это работа, работа это сделка, а двор под правежом сделок не имеет.

Аникей приехал верхом, один.

Годами он годился мне в старшие братья. Кафтан дорогой и ношеный: богатые у нас ходят в новом, а кто побогаче, тот в чиненом. Он ничего не сделал, чтобы выглядеть хозяином, и потому выглядел.

– Прохор, Данилы сын. Я Аникей.

– Знаю.

– Выйди за ворота. Через огорожу неудобно.

Вышел.

– Убери человека.

– Уберу. Сперва прочти.

Моя кабала. Вся, до последней строчки. Внизу свежая запись: передано с рук Куприяна Аникею с Вязового двора.

– Ты меня купил.

– Я купил твой долг. Это разные вещи, Прохор, и прошу их различать.

– За сколько?

– Дешевле, чем в книге. Куприян торговался полдня.

– Он и селедку торгует полдня.

Аникей усмехнулся одним углом рта.

– Немой. К лошадям.

Тот переступил через свою черту и пошел. Никогда я так не чувствовал, чего стоит один шаг.

– Теперь говорю. Я приехал рассказать, за что твоему отцу переломали ноги.

– Я знаю за что.

– Ты знаешь Куприянову сказку. Взял сверх наряда. Складно?

– Складно.

– И вранье. Твой отец с моего двора не взял ни копейки. Говорю тебе первым в уезде, остальные боятся.

Молчал я вторые сутки и потому видел все. Стоил он больше нашего посада, деньги для него давно ничего не значили. А платить не хотел одним: тем, что собирался сейчас сказать.

Он развернул передо мной вторую бумагу, держа за углы.

Выписка из приказной книги. Вязовый двор, годы подряд. Рядом с каждой суммой вторая, другой рукой.

– Мы платили дважды. Одну строку закрывали, вторую закрывали, обе считались недоимкой. Каждый год.

– Так не бывает.

– Бывает, когда книгу правит тот, у кого право правки. А право на весь уезд было у одного человека.

Он говорил ровно, и от ровности было хуже крика.

– Мать моя заложила землю у реки, чтоб закрыть недоимку, которой не было. Умерла в дороге, ехала в город доказывать, что мы платили. Твой отец пришел к нам в апреле. Один. Провел черту и встал. Выправлять тот самый второй долг. Который сам в книгу вписал.

Стоял я и понимал, что верю. Беда не в том, что он врет. В том, что не врет, и мне это видно, и видеть это моя работа.

– Мой отец вышел с людьми и сделал, что сделал. Я стоял на крыльце и не остановил. Мне за это отвечать, я отвечаю.

– Тогда зачем ты здесь?

– Затем, что твой отец за все годы ни разу не взял себе. Я проверял. Он вписывал вторые строки и деньги отдавал в казну до копейки.

– Зачем тогда вписывал?

– Вот. Единственный вопрос, который у нас с тобой общий.

Руки у меня замерзли, день стоял теплый.

– Я предлагаю дело. Покрою кабалу целиком, при свидетелях. Мать не тронут, сестру не тронут, отца не увезут. А ты выстоишь мне один двор.

Соседи придвинулись. За калиткой дышала Нюша.

Я мог спросить. Одно слово.

– Согласен.

– Не спросишь, какой?

– Называй.

Он кивнул, будто подтвердилось то, о чем думал всю дорогу.

– Двор Данилы Тихого. Твой. Долг за ним числится, стоять по уложению может любой ставленый чин. Хоть бы и сын.

Соседи молчали. Игнат наконец повернулся ко мне лицом.

– Ты не обязан, – сказал Аникей. – Но при них ты будешь думать честнее.

Мать стояла на крыльце с прищепками в руке. Слышала все.

А я слышал одно: как мой собственный голос сказал «согласен» раньше, чем спросил, за что.

Глава 7. Черта

– Нет.

– Подумай сутки.

– Нет.

– Прохор. Ты постоишь у своих ворот, мать поднесет воды. Вот и все. Через два дня я плачу.

– А она всю жизнь будет помнить, что я стоял.

– Да.

– Вот поэтому нет.

– Ты дурак. Но, кажется, понимаю, в кого.

Они уехали, и на дороге осталась черта Немого, и Нюша затирала ее ногой до темноты.

Емельяна нашел у печи.

– Слышал, – сказал он раньше, чем я открыл рот.

– Мне нужен двор на всю кабалу.

– Такие только большие. Ставленого не пустят.

– Как стать окладным?

– Через целовальника.

– Куприян меня представит на тот свет.

– Вот. – Он отложил хомут. – Есть ход. Дурной. Правежник может встать за себя, если возьмет двор, признанный безнадежным. На котором стояли и сходили все. Такой двор отдают любому, кто рискнет, и половина взятого – тому, кто выстоял.

– Какие есть?

Он доковылял до сундука и вынул книгу в коже с медным углом. Положил, открыл.

Страница разлинована отцовской рукой. Строка на двор. И под каждой суммой короткая черточка снизу.

Лист выдран под корешок.

– Безнадежный один. Вязовый. Отец стоял на нем последним, и его вынесли. По бумаге это не сход. Двор так и висит.

Куприян отказал.

– Не дам.

– Обязан. Уложение.

– Да плевать мне на уложение!

Кулаком по столу, чернильница подпрыгнула.

Боялся он не за меня. Кто выстоял безнадежный двор, тот вправе требовать книгу.

– Марфа. Ты писарь. Пиши наряд.

– Не смей.

Она подняла голову. Посмотрела на дядю, потом на меня.

– Мне велят, я пишу, Куприян Степаныч. Уложение велит.

Написала, посыпала песком, подала.

– Оба идите отсюда, – сказал целовальник тихо.

Марфа догнала меня за мостом, без платка.

– Ты знаешь, что там сходили все?

– Знаю.

– А знаешь, что последний перед твоим отцом потом руки на себя наложил?

Этого не знал.

– Я писарь. Я знаю про уезд больше дяди, и пусть он не догадывается.

Сунула сложенный лист.

– Опись Вязового. Где колодец, где вторые ворота. Ты все равно пойдешь, так иди зрячий.

Переписано ее рукой. Чернила свежие.

– Когда успела?

– Ночью.

Мне надо было сказать спасибо. Сказал другое.

– Марфа. Ты письмо второй месяц не относишь.

Она встала посреди моста. Постояла.

И пошла дальше, не обернувшись.

Дома мать собрала мешок, будто на войну.

– Хлеба положила. Сала. Луковицу. Будешь есть, слышишь.

– При должнике не едят.

– Ночью ешь.

Она сняла с гвоздя отцовский тулуп. Висел с весны, каждую неделю его выбивала, и мы делали вид, что это просто тулуп.

– Возьми. Я тебя прошу.

Взял.

Отец приподнялся на локте.

– Прохор. Спросишь меня потом. И не верь тому, что услышишь про меня раньше, чем услышишь от меня.

На мосту стоял народ. Полпосада пришло глядеть на Данилы сына, идущего на Вязовый.

Мирон у перил не смеялся.

– Не ходи. Тебе двадцать лет.

– Ты почему это говоришь?

– Ты за меня скамью на коленях держал. А ребенка ударил я.

Емельян внизу оперся на палку.

– Скажи им. Так отец делал.

Тулуп я поправил на плече.

– Меня зовут Прохор, Данилы сын. Завтра я встаю на Вязовый двор.

Тихо.

– Я никого не бью. Я просто не ухожу.

Вязовый стоял на пригорке. Ворота в полтора роста, дубовые, кованые. Пришел я затемно и ждал света в поле, сидя на мешке.

Когда стала видна колея, встал, подошел и провел черту пяткой поперек дороги.

Поставил за нее ногу.

За воротами звякнула цепь.

Створки пошли внутрь. Обе. Должник открывает ворота в конце, не в начале.

Во дворе стояли люди и молчали. Аникей на крыльце, с лицом человека, которому заранее стыдно.

Двое вынесли из сеней кресло и понесли через двор ко мне.

В кресле, укрытый до пояса, с руками на подлокотниках, сидел мой отец.

Кресло опустили у самой черты. С той стороны.

Отец поднял голову.

– Прохор. Уйди отсюда!

Глава 8. Лицо двора

– Уйди отсюда, покуда я жив. Потом стой сколько влезет.

– Не положено, – сказал я.

Отец глядел снизу, из кресла, и в лице у него не было ни злости, ни жалости. Было то, что бывает у людей, которые все посчитали заранее и ошиблись в одной цифре.

Кресло было хозяйское, с высокой спинкой и потертыми до блеска подлокотниками, и в нем отец выглядел не калекой, а человеком, который сел на минуту и сейчас встанет. Это было хуже всего. Ноги его, укрытые до пояса рядном, лежали неподвижно, и по этой неподвижности было видно, что рядно тут для приличия.

Аникей сошел с крыльца. Люди расступались перед ним без суеты, привычно, и я отметил, что двор у него выучен: никто не толкается, никто не переспрашивает, и даже собака под навесом не залаяла, а только приподняла голову и легла обратно.

Он объяснил коротко. Уложение позволяет хозяину посадить за черту лицо двора. Правежник тогда стоит не на ворота, а на человека, и что увидит, увидит в нем, и что возьмет, возьмет с него. Лицом двора Аникей объявил моего отца. С его согласия.

– Он сам попросил, – добавил отец. – Чтоб ты не думал, будто меня привезли силой. Меня привезли на телеге, с подушкой. Немой подушку держал.

Немой у ворот не шевельнулся. Подушка была из хозяйского дома, в наволочке с вышитым углом, и лежала под отцовской спиной привычно: клали ее туда не в первый раз.

– Зачем? – спросил я.

– Чтоб ты сошел.

– Не сойду.

– Тогда достоишь и увидишь. А этого я не хочу. Из двух вещей я не хочу второй сильнее.

И закрыл глаза.

Двор Вязовый стоило разглядеть, и время у меня было.

Опись Марфы не врала. Колодец слева, с двускатной крышей и новой цепью. Вторые ворота в дальнем углу, узкие, для телег с сеном, заперты на брус. Дом в два жилья, нижнее каменное, верхнее рубленое, и по камню шла трещина от угла до окна, замазанная известью года два назад. Правая створка больших ворот просела, и кол, о котором говорил Емельян, стоял тут же, прислоненный изнутри. Вынули утром и забыли убрать.

Двор был богатый и небрежный. Богатые у нас чинят то, что видно с дороги, а Аникей чинил то, что видно ему, и на дорогу ему было плевать.

Немой подошел к креслу, поправил подушку и вернулся к воротам. За весь день это была единственная его работа, и делал он ее так, будто от подушки зависел исход правежа.

Так начался первый день на Вязовом.

К полудню собрался посад.

Правежник у ворот дело обычное, а сын на отца это уже ярмарка. Шли пешком, ехали на телегах, вставали за огорожей полукругом, и полукруг этот рос и густел, и к обеду за ним не стало видно дороги. Никто не переходил черту: чужому за черту нельзя, это у нас знают раньше, чем молитву.

Сенька объявился в толпе с лукошком и торговал пирогами по копейке, и торговал бойко, оттого что народу было много, а лукошек одно. Влас стоял за ним и делал вид, что ему стыдно. Стыдно ему не было: он поставил на меня и радовался каждому пирогу на правах совладельца.

Спорили. На Гончарном спорили, до утра ли я простою. Здесь спорили, кто сойдет первым, сын или отец, и ставили по обыкновению на щи, оттого что денег в посаде ни у кого не водилось, а щи водились у всех.

Отец открыл глаза.

– Люди добрые. Кто на меня ставит, тот проиграл. Мне в этом самом дворе ноги ломали. Куда я пойду?

Спорить перестали. Ненадолго.

Стоял я и молчал. Занятие у стоящего одно: глядеть. И посад открывался мне по одному человеку, без спросу.

Мельник, ставивший на отца, был должен конторе и не платил, оттого что целовальник позволял ему это за муку. Кузнец, ставивший на меня, был должен мельнику. Бабка, торговавшаяся с Сенькой за цену пирога, не была должна никому, и это было единственное, что у нее в жизни имелось, и гордилась она этим так, что я чуть не улыбнулся.

К обеду я знал про посад больше, чем посад про себя, и ничего из этого мне не было нужно.

Из толпы выскользнула Нюша.

Ей было велено сидеть дома, и она, по всему, сидела до тех пор, пока мать не ушла на реку. Платок сбился, в руке краюха. Подошла к самой черте с моей стороны и остановилась, глядя не на меня, а на кресло.

– Тять. А ты сидишь.

– Сижу.

– А почему дома не сидел?

Отец не ответил. Толпа затихла: ей тоже было интересно.

Он велел ей идти домой и матери не говорить. А если спросит, соврать. Нюша напомнила, что врать нельзя, он это сам говорил. Отец подтвердил: говорил. А теперь говорит другое, и пусть она запомнит, в каком году.

Она положила краюху у моих сапог и ушла через толпу, и у огорожи обернулась и велела мне стоять.

Краюху я не тронул. Она пролежала до вечера, и ее склевали воробьи, и это было единственное, что за весь день кто-то с моей стороны черты съел.

За полдня отец наговорил больше, чем за полгода, и все это было не мне. С Аникеем о просевшей створке. С Немым о подушке. С Сенькой о цене на требуху. С каким-то стариком через огорожу о снеге, который в позапрошлом году лег на Медвежьем в сентябре, и они долго выясняли, в сентябре или в начале октября, и не выяснили, и оба остались довольны.

На меня он не глядел.

К вечеру подъехала телега, и с нее слез Емельян.

Он не подошел. Сел на землю у колеса, палку положил поперек колен и глядел через огорожу на отца. Отец на него.

Так они глядели друг на друга, наверное, с четверть часа. Народ притих, а те, кто стоял ближе, начали отодвигаться, будто между этими двумя стариками проходила своя черта, и переступать ее было страшнее, чем мою.

– Стоят не ногами, Данила, – сказал наконец Емельян.

– Знаю, – сказал отец. – Я и сижу.

Емельян кивнул. Ответ, за которым ехал, он получил, и больше не сказал ничего до темноты.

Тень дошла до нижней доски. Я назвал недоимку, сколько в книге, и отец отозвался, что знает, сколько в книге, оттого что сам ее писал. Толпа выдохнула. Аникей на крыльце не шевельнулся: он это знал.

С темнотой посад разошелся.

Остались Немой у ворот, Емельян у колеса и Аникей, который вынес на крыльцо табурет и сел на него на манер сторожа. Отцу принесли одеяло, он его не взял. Я и не ждал.

Ночь стояла холодная и без луны. Тулуп отцовский держал тепло плохо: он вытерся на плечах, и в этом месте ветер проходил насквозь. Отец носил его с молодости, и вытерся тулуп не от носки. От того, что отец тоже поправлял его на плече, стоя вот так у чужих ворот, и делал это столько раз, что сукно сошло.

Немой ушел к лошадям, и оттуда шел негромкий скрип: ремень, подпруга. Аникей на крыльце не спал. Емельян у колеса, по-моему, спал, но не поручусь.

Отец окликнул Аникея и напомнил про обещание: при людях рук не поднимут. Аникей подтвердил. Отец сказал, что Куприян приедет с приказными и назовет наряд кривым. Аникей ответил, что пусть называет, на его дворе. Отец удовлетворился. Я нет: Аникей ответил на все, кроме того, что именно он обещал и кому.

Мы молчали час. Потом еще.

– Ты в марте спрашивал, – сказал отец в темноту, – отчего я после правежа в бане ночевал.

Полгода прошло. Он помнил.

Ответил он так. После большого двора в человеке сидит чужое. Целый день глядел на человека, а к ночи он в тебе. И домой его не несут.

– Вот сейчас в тебе я, – сказал отец. – Я по тебе вижу: ты держишь плечи по-моему. Это не тулуп.

Я слушал.

К утру, сказал он, я буду знать про него столько, сколько он сам про себя не знает. К вечеру второго дня все. И вот этого он не хотел. Не оттого, что там стыдно. Стыдно тоже. Оттого, что там некрасиво.

– Стыдно, это когда взял. А некрасиво, когда отдал, и никто не спросил, за что. Теперь ты спросишь, а мне ответить нечем. Ответ мой сам по себе некрасивый.

Он замолчал, и я решил, что уснул.

– Ладно, – сказал отец. – Стой. Гляди.

К рассвету цену я видел ясно, и она была не та, которой ждал.

Стоил он мало. Меньше Емельяна. Ничего у него не было, кроме тулупа на мне и кресла под ним, и кресло было чужое.

А чем платить не хотел, я увидел раньше, чем стало светать, и долго не верил, и глядел снова, и было то же.

Он не хотел платить мной.

Не деньгами, не именем, не ногами. Мной. Всю жизнь. И платил.

Глава 9. Приказные

На рассвете на черте лежала монета.

Медная, старая, стертая до гладкости. Дырка пробита не по центру, а ближе к краю, будто ее вешали на шнурок, и шнурок этот носили долго. Лежала она ровно посередине черты, на моей стороне, и пыль вокруг была нетронута: ни следа, ни вмятины. Не положили. Уронили с неба.

Отец увидел ее раньше меня. Я понял это по тому, что он перестал дышать. На миг, но перестал.

– Не подбирай.

Я и не собирался.

– Он здесь, – сказал отец. Не мне. Себе.

Кто, он не ответил. Глядел на монету так, будто она могла встать и уйти сама, и он этого ждал.

Утро выдалось серое, с низким небом, и с реки тянуло сыростью. Двор просыпался: скрипел колодезный ворот, кто-то выводил лошадь, на крыльце Аникей умывался из ковша, не сходя с табурета. Просидел на нем ночь и не собирался вставать до конца. Немой стоял у ворот там же, где стоял вчера, и я готов был поклясться, что он не сдвинулся ни на вершок.

Посад сходился заново. Медленнее, чем вчера, но плотнее: те, кто вчера пришел поглядеть, сегодня пришли досмотреть.

Второй день начался с Куприяна.

Телега его показалась на дороге издалека, и посад узнал ее раньше, чем разглядел: целовальник ездил боком, свесив ноги, и телега от этого шла косо. За ней верхом ехал Мирон и глядел в землю. В телеге сидели двое в казенных кафтанах, и по их прямым спинам, не оглядывающимся на дорогу, было видно, что им объяснили, куда едут, и они этому не рады.

Куприян слез, оправил кафтан и пошел к воротам сквозь толпу. Толпа расступилась и сомкнулась за ним, и вышло так, что целовальник оказался один на пустом пятачке между посадом и чертой, и пятачок этот был размером с телегу.

– Ставленый, – объявил он на весь пригорок. – Правеж твой недействителен. Наряд писан писарем без целовальника. Стало быть, стоишь ты тут сам по себе, и это самоуправство. Сойдешь сам, кабала вдвое, и отойдет она Аникею же, он теперь твой хозяин. Не сойдешь, выведут. И это уже не сход. Это как с отцом.

Он нарочно так сказал. Толпа зашумела.

Приказные встали у черты. Крепкие мужики, с бляхами, у одного на сапоге свежая заплата, пришитая суровой ниткой крест-накрест. Заплату эту я разглядывал, пока Куприян говорил, и она мне сказала больше, чем он: человек, который сам чинит сапоги, за черту не пойдет.

– Ну, – сказал Куприян. – Ведите.

Приказные не двинулись.

– Ведите, я сказал.

– Куприян Степаныч, – сказал тот, что с заплатой. – Так за черту нельзя. Мне мать говорила.

Посад засмеялся. Куприян побагровел и повернулся к Мирону, а Мирон не слез с седла. Сказал, что объясняет: он этого человека держал на коленях двое суток и не поведет. Развернул лошадь и поехал сквозь толпу, и толпа пропустила его так, будто он тут главный.

Куприян остался с приказными, которым мать говорила, и с посадом, который ждал.

Тогда он решил вести сам.

Сделал шаг к черте и остановился. Не оттого, что помешали. Оттого, что шагнуть через нее ему было не легче приказного, и он понял это только сейчас, у самой пыли, глядя на неглубокую борозду, проведенную пяткой.

Черта, если разобраться, ничего не стоит. Ее сдувает ветром. Но в нашем уезде через нее не ходят, и Куприян прожил в уезде всю жизнь.

– Куприян Степаныч, – сказал Влас из толпы. – Ты через черту не ходи. Ты толстый, ты в ней застрянешь.

Посад грохнул. Целовальник стоял красный и не мог ни шагнуть, ни отойти, и я видел, что это ему хуже любого стояния.

Он повернулся к креслу.

– Данила. Вели ему сойти. Ты же знаешь, что он к вечеру увидит.

– Знаю.

– И дашь?

Отец молчал так долго, что Сенька успел продать два пирога.

– Дам, – сказал он. – Я его всю ночь просил уйти. Он не идет. Значит, дам.

Куприян шагнул к черте еще раз.

И тут я его увидел. Вчера я глядел на отца, и целовальник был в стороне, а сейчас он стоял в шаге, потный, с мокрым воротником, и я увидел, чем он платить не хочет.

Не местом. Это я и так знал. Место он купил, и за место был должен, и должен был не деньгами. Я поглядел на монету у своих ног. Потом на него.

Он это увидел.

Побелел. Не побагровел, а побелел, разом, от лба до воротника, и отступил на шаг, и спросил, чего я уставился. Я молчал. Мне не положено.

– Ему не положено, – сказал Аникей с крыльца. – А тебе положено уехать с моего двора. Рук на моем дворе не поднимают.

Куприян закричал, что это правеж конторы. Аникей ответил, что это правеж на безнадежном дворе, глава девятая, и если целовальник ее не помнит, племянница перескажет. Посад хрюкнул: кто наряд писал, знали все.

Приказные переглянулись. Тот, что с заплатой, снял шапку по-церковному и пошел к телеге. Второй за ним. Куприян постоял еще, один посреди пригорка, и пошел следом.

На полдороге отец окликнул его. Сказал, что лист выдрал он. Чтоб не искал. Лист у него.

Целовальник ничего не ответил. Сел на телегу, и телега тронулась, и я глядел ему в спину и видел, что спина эта стала другой: он ехал не с правежа, он ехал считать, сколько ему осталось.

Посад молчал.

Емельян поднялся от колеса. Далось ему это тяжело, и никто не помог, и он бы не позволил. Доковылял до огорожи и сказал отцу, что тот обещал сказать все сам. Довести велено было, он довел. Дальше не его.

Вот кем ему было обещано. Складывалось так просто, что было обидно: полгода этот старик молчал по слову человека, который лежал лицом к стене.

Отец ответил, что скажет к вечеру. Емельян плюнул через огорожу и пошел к телеге, и палка его стучала злее обычного.

Солнце вышло из-за туч к полудню, и двор сразу стал другой: колодезная крыша заблестела, трещина на камне обозначилась резче, а на кресле стало видно, что обивка выгорела на подлокотниках неровно, правый сильнее. Отец сидел в нем с закрытыми глазами, и рядно на коленях поднималось и опускалось от дыхания, и больше в нем ничего не двигалось.

Сенька продал последний пирог и сел на огорожу с пустым лукошком. Считал выручку долго, сбиваясь, и я его понимал: считать на людях тяжело. Потом спросил отца, можно ли один даром. Влас сказал, что мне нельзя. Сенька кивнул на кресло.

Влас поглядел на отца. Отец на Власа.

– Ему можно, – сказал Влас. – Ему теперь все можно.

Сенька перелез через огорожу, обошел черту по большой дуге, оттого что и ему мать говорила, и положил пирог отцу на колени. Отец не съел. Держал в руке до вечера, и от требухи по рядну расплылось пятно.

К полудню вернулся приказный. Тот, с заплатой. Один, без бляхи, в простой рубахе: пришел поглядеть на ярмарку. Постоял в толпе, потом протолкался к Аникею на крыльцо, сказал что-то короткое, и Аникей кивнул.

Обратно он шел мимо черты и задержался.

– Мать говорила, что за черту нельзя, – сказал он вполголоса. – А еще говорила, что стоящему можно сказать одну вещь, если по делу.

Я ждал.

Целовальник послал в город. К вечеру будет бумага от губного. С бумагой выведут, и мать тут не поможет.

Он надел шапку и ушел, и на сапоге его, когда он поднимался на телегу, мелькнула заплата.

Тень дошла до середины забора.

Я попросил отца говорить. Он же сам велел не верить тому, что услышу про него раньше, чем от него. Вот я и не верю. Пусть говорит.

Отец открыл глаза, и я впервые за все это время увидел, что глядят они не мимо. Прямо.

– Вторые строки писал я. Все, что Аникей рассказал, правда. Лист выдрал я, чтоб ты не нашел раньше срока. Монету кладу не я. Но я знаю, кто.

– Кто?

– Тот, кому я отдавал. Вторые строки шли ему.

– Зачем?

Долго не отвечал. Сенька успел бы продать еще пирог, если б было что.

– Увидишь к вечеру. Ты на меня стоишь, ты и увидишь. Словами оно выходит хуже, чем есть.

И закрыл глаза.

Аникей спустился с крыльца, прошел через двор и остановился у кресла. Заговорил с отцом, а глядел на меня.

Если бумагу привезут до заката, сказал он, меня выведут, и я не увижу, и отец опять не скажет. Тогда скажет он. Отец ответил, что Аникей не знает. Аникей ответил, что знает, кому, и не знает, за что, и скажет, что знает.

– Не смей, – сказал отец.

Они глядели друг на друга через кресло, и я понял, что эти двое договорились обо всем заранее, кроме одного: кто из них произнесет то самое вслух.

И оба надеялись на тень.

До заката оставалось часов шесть. Бумага из города шла столько же, если гнать.

Я стоял и впервые в жизни хотел, чтобы тень шла быстрее.

Глава 10. Тень

После полудня посад затих.

Так тихнут перед грозой, только грозы не было: небо стояло высокое, вымытое, с одним облаком над рекой, и облако это никуда не шло. Люди перестали спорить, перестали жевать, и даже Сенька сидел на огороже смирно, обняв пустое лукошко, и глядел туда же, куда глядели все.

На забор.

По забору шла тень. Обыкновенная, от старой ветлы за дорогой, и за лето она прошла по этим доскам сотню раз, и никто на нее не смотрел. А теперь на нее смотрел весь уезд, и под этим взглядом она ползла, по-моему, медленнее обычного. Стеснялась.

Дойдет до нижней доски, и стояние кончено. Двое суток, от рассвета до заката. Выстоял.

Успеет бумага из города раньше, и меня выведут. По закону, с понятыми, под запись.

Посад разделился. Не на тех, кто за меня, и тех, кто против. На тех, кто следил за тенью, и тех, кто следил за дорогой. Влас поставил у поворота мальчишку, и мальчишка махал шапкой каждой подводе, и каждый раз по толпе шел вздох, и каждый раз зря: везли сено, везли кадки, один раз провезли попа, и поп долго крестил нас всех через плечо, не разобравшись.

Отец сидел с закрытыми глазами. Пирог засох у него в руке.

– Батя.

– Молчи. Тебе не положено.

– Час до заката.

– Знаю, – сказал он. – Я по тебе вижу. Ты уже стоишь по-другому.

Он был прав. Последний час стояния не похож на остальные. Тело кончается. Икры каменные, поясницы нет, шея держит голову из одного упрямства. Остается то, чем стоят.

И этим, что остается, я начал видеть.

Сперва мелочь. Воск. Откуда-то потянуло воском, теплым, свечным, хотя свечей на дворе не было и быть не могло. Потом холод: не вечерний, не от реки, а тот, каким тянет из сеней в феврале, когда открывают дверь на мороз.

Потом я перестал видеть двор.

Февраль. Чужой двор, длинный, заметенный, ворота настежь. У ворот стоит человек, спиной ко мне, и снег лежит у него на плечах горкой: стоит давно. За воротами двор молчит, и молчание это не наше, не правежное. Там не прячутся. Там доедают.

Человек поворачивается и идет прочь. Сам. Через свою черту, которой под снегом не видно, и по тому, что он через нее идет, я понимаю то, что понимает и он: все кончено, чин, имя, жизнь. Большой правежник сошел с двора.

Он проходит мимо меня, и я вижу на его шее шнурок.

Дальше рывками, вроде того сна, где бежишь.

Изба. Молодой отец, руки без стариковских жил, принимает чью-то книгу в коже с медным углом. Гвоздь в притворе, свежий, только вбитый, и отец вешает на него монету. Дырка у монеты не по центру.

Ночь. Тот же гвоздь. Монеты нет. На ее месте пусто, и отец глядит на это пусто с облегчением: забрал, значит, жив, значит, дошли деньги.

Свеча. Вторая строка ложится в книгу под первой, почерк ровный, и последнюю цифру отец подчеркивает. Рука не дрожит. Дрожит пламя.

Дворы. Много дворов, незнакомых, и у каждых ворот стоит тот человек со шнурком, только стоит он теперь не за долгом. Он кладет. На черту, которой нет, кладет узелки, и из дворов выходят и подбирают, и никто не спрашивает, кто. Хлебный год, голодный год, снова хлебный. Он ходит по уезду, старея, и платит чужие долги отцовскими деньгами, которых отец не брал себе ни копейки, а брал с тех, кто не заметит.

Вязовый заметил.

И последнее. Наш двор, лето, мне лет пять: я помню эту рубаху на себе, мала уже была. Через улицу стоит старик и глядит на меня. Просто глядит, издалека, а у меня в груди делается тихо и просторно, и я делаю к нему шаг.

Отец выходит из калитки и встает между нами.

Ничего не говорит. Стоит.

Старик глядит поверх него еще с минуту. Потом кивает, поворачивается и уходит, и отец стоит лицом ему вслед, пока улица не пустеет, и только после этого поворачивается ко мне, и лицо у него такое, какого я больше не видел никогда. До вчерашней ночи не видел.

Двор вернулся разом, со звуком, с толпой, с криком.

Кричал мальчишка у поворота. Он махал шапкой обеими руками, и по дороге, вырастая, шла телега, и гнали ее так, что пыль вставала стеной.

А тень стояла в ладони от нижней доски.

Посад загудел и стих. Стало слышно, что где-то в дворах ревет недоеная корова, и что у телеги стучит расшатанное колесо, и что Емельян у огорожи дышит со свистом, в два приема.

Я глядел на отца.

Он открыл глаза, и мы посмотрели друг на друга через черту, и говорить было уже нечего. Он увидел, что я увидел. Так, наверное, глядят друг на друга после драки, в которой оба били не того.

– Некрасиво, – сказал я.

– Я предупреждал.

– Ты решал за них. Кто платит дважды, а кто не платит вовсе.

– Решал.

– Всю жизнь.

– Всю жизнь, – сказал отец. – Кто-то же должен был. Он спасал, я платил. Некрасивую часть я взял себе.

Колесо стучало ближе. Тень легла на нижнюю доску краем, тонко, с волос толщиной.

– Аникей! – закричали с дороги. – Бумага!

– Вижу, – сказал Аникей с крыльца. Он не двинулся.

Тень дошла.

Не знаю, чем это меряют, и можно ли вообще смерить то, что случается между ладонью и доской. Знаю, что в этот миг весь пригорок молчал, и что первым звуком после была не телега.

Первым звуком был отец. Он выдохнул. Длинно, со стоном, так выдыхают, снимая с плеч мешок, который несли от самого города.

– Все, – сказал он. – Достоял.

Телега влетела на пригорок и стала. С нее спрыгнул приказный, тот, с заплатой, с бумагой в поднятой руке, огляделся, увидел тень на нижней доске, толпу, кресло, меня.

И надел шапку обратно.

– Опоздали, – сказал он без огорчения. – Лошадь хромала.

Лошадь стояла здоровая, мокрая от гона, и хромать не думала. Никто ему не возразил. Посад умеет не замечать хором.

Дальше по уложению. Аникей вынес к черте кованый ларец и при понятых отсчитал недоимку двора, всю, до гривны, и половина взятого легла моей долей: столько, что кабала закрывалась с лишком, и оставалось еще, и про это остальное я не мог сейчас думать. Емельян принял деньги на верность счета, шевеля губами. Влас громко напомнил, что выиграл щи, и стал собирать с проигравших, и проигравших оказалось больше, чем спорило, но это уж как всегда.

А я стоял над своей чертой и не переходил ее.

Стояние кончено. Можно. Ноги не шли, и дело было не в ногах.

Отец глядел на меня из кресла.

– Ну, – сказал он. – Видел.

– Видел.

– И что скажешь?

Сказать было что. Про уезд, который он разложил на достойных и недостойных, про Аникееву мать, про монету, про то, что некрасивое не перестает быть некрасивым от того, что рядом лежит красивое.

Я перешагнул черту, подошел к креслу и опустился на колено. Не так, на каком стоят в грязи со скамьей. На то, с какого глаза делаются вровень.

Сухой пирог я вынул у него из руки и положил на подлокотник. Пальцы разжались тяжело: он держал его с полудня, и держал, по-моему, не пирог.

– Поехали домой, – сказал я. – Мать баню топила.

У отца дрогнуло лицо. Один раз, коротко, и стало прежним.

– Баню, – повторил он. – Ну да. Куда ж еще.

Понесли кресло к телеге. Посад расступался и не расходился, и я шел за креслом, и мне жали руку какие-то люди, которых я знал теперь до дна и не помнил по именам.

У черты я обернулся. Привычка: стоящий уходит последним.

На черте лежали две монеты.

Две. Рядом, копейка к копейке, дырками в одну сторону. Утренняя и вторая, которой час назад не было, и пыль вокруг стояла нетронутая, без следа.

Он был здесь. Весь день. В толпе, в сотне лиц, которые я читал от скуки, мельник, кузнец, бабка с пирогом, поп на подводе, кто-то из них, любой из них.

Весь день я видел цену каждого человека на этом пригорке.

Кроме одного.

Глава 11. Баня

Домой ехали долго, хотя ехать там нечего.

Телегу Аникей дал свою, с подушкой, и Немой правил, и правил он так бережно, что мы ползли шагом, объезжая каждую колдобину, а колдобин на нашей дороге столько, что по уму быстрее было бы нести телегу на руках. Отец сидел, привалившись к моему плечу. Не оттого, что ослаб. Просто дорога кренила телегу в мою сторону, и он не отодвигался, а я не шевелился, и так мы проехали весь уезд, плечо к плечу, и молчали, и это молчание было первым нашим общим делом за полгода.

Посад провожал. Это надо было видеть, и я не сумею рассказать по порядку, оттого что порядка там не было: люди выходили к обочине, кто с чем застал, баба с ухватом, мужик с недоплетенным лаптем, дед в одном сапоге, и они не кричали, не махали, а стояли и смотрели, и по мере того, где мы проезжали, снимались с места и шли за телегой, так что к мосту за нами тянулся хвост, длинный и тихий, вроде похоронного, только никто не умер, а наоборот. Я потом спрашивал Емельяна, было ли такое при отце. Он сказал: было. Один раз. Когда отца везли с Вязового в прошлый раз, только тогда шли молча по другой причине, и хвост был короче, оттого что смотреть на битого охотников меньше, чем на целого.

Про попа расскажу здесь, хотя он не к месту. Тот самый, с подводы, который крестил нас, не разобравшись. Он догнал телегу у моста, пошел рядом и некоторое время вглядывался в отца, шевеля бровями.

– Данила? Тихий?

– Я, батюшка.

– Тебя же отпели.

– Когда это?

– Да года полтора тому. Приходила женщина, заказывала. Я еще удивился, что без покойника, а она говорит: так надо.

– Какая женщина?

– Обыкновенная. В платке.

И отстал, оттого что мост, а у попа одышка. Отец глядел перед собой и больше про это не заговаривал, а я запомнил. В платке. Половина уезда ходит в платке. Мать моя ходит в платке, к слову, и вот эту мысль я тогда прогнал, а зря или не зря, тогда было не понять.

Мать ждала у ворот.

Она, само собой, все знала: уезд доносит быстрее любого гонца, и знала она, стало быть, со вчерашнего дня, что сын стоит на отца, и с сегодняшнего полудня, что достоял. Что она делала эти два дня, я узнал позже от Нюши: стирала. Перестирала все, что было в доме, свое и чужое, дважды, а когда кончилось белье, стала мыть стены. Нюша сказала: стены, Прош, она стены мыла, у нас теперь самая чистая изба на посаде, только не говори ей, что я рассказала.

Мать стояла у ворот и глядела, и я приготовился к чему угодно, к слезам, к крику, к молчанию хуже крика.

Она подошла к телеге и поправила на отце воротник.

– Застегнись. Ветер.

– Аглая.

– Застегнись, я тебя прошу.

Он застегнулся. И уже во дворе, когда Немой с этой своей подушкой топтался у крыльца, не зная, куда ее девать, мать сказала через плечо, никому:

– Баня топлена.

Вот тут отец и заплакал. Беззвучно, не меняясь в лице, и увидел это один я, оттого что стоял близко, и никому про это не скажу, и здесь пишу только затем, что из песни слова не выкинешь.

Баню нашу надо описать, а то непонятно будет, отчего вокруг нее столько всего вертится. Баня старая, старше избы, топится по-черному, и потолок в ней за десятки лет прокоптился до зеркального блеска, до того, что в него, если поднять лучину, можно глядеться, и мы с Нюшей в детстве гляделись, и рожи оттуда смотрели страшные, копченые, и мы визжали от счастья. Полок отец перестилал в тот год, когда я пошел в контору, доски еще светлые, а вот каменка сложена дедом, которого я не застал, и в ней один камень чужой, гладкий, речной, не наш, дед его откуда-то принес и положил в самый верх, и камень этот, когда поддаешь, отзывается не шипом, а коротким звоном, ни один другой камень так не умеет, и отец всегда лил ковш так, чтобы попасть на него. Зачем принес, никто уже не помнит. Вот в таких вещах и живет семья, если разобраться: не в сундуках, а в камне, который звенит, и никто не знает почему.

Мыл его я.

Про это полагалось бы промолчать, да нельзя: в этой бане половина всей истории. Я нес его от дома на руках, и он оказался легкий до жути, кости и тулуп, и в предбаннике, когда я стягивал с него рубаху, я в первый раз за полгода увидел его тело. Ребра можно было считать от дверей. На спине два старых шрама, про которые я знал. Ноги...

Про ноги не буду. Скажу одно: коновал собрал их так, что правая короче левой, и срослось все не там, где ломалось, и глядеть на это без злости нельзя, а злиться было не на кого: те, кто ломал, отчасти были правы, и в этом вся некрасивость нашей истории, отец сам это слово выбрал, и слово точное.

Я тер его лыком, и поддавал на камни, и в пару он сидел прямо, держась за полок, и вдруг сказал:

– А знаешь, чего я полгода к стене лежал?

– Спина?

– Дурак. Спина. – Он помолчал. – Я считал. Лежал и считал, все шесть месяцев, каждую строку, которую вписал за жизнь. Сводил, стало быть, книгу. Дебет с кредитом. Сколько взял с тех, кто не заметил, и сколько ушло тем, кто без этого не дожил бы до Покрова.

– Свел?

– Свел.

– И что вышло?

Отец набрал ковш и вылил себе на голову, и сидел, пока стекало.

– Вышло, что цифры сходятся, а я нет, – сказал он. – Понимай, когда вырастешь.

Потом он велел поддать на звонкий камень, и я поддал, и мы сидели в этом звоне, и он заговорил про дар, в первый раз прямо, без своих «не сейчас».

– Ты после безнадежного двора. Слышишь уже?

– Что слышу?

– Не ври. По дороге ехали, ты головой вел. Влево, у моста. Вправо, у соляновской огорожи.

Я вспомнил. Вел. У моста меня и вправду тянуло глянуть влево, в заросший заулок, где сроду ничего не было, и у соляновских тоже, и я списал это на усталость.

– Черты, – сказал отец. – Ты их теперь слышишь. Все, какие в уезде проведены и не закрыты. У моста стоял твой дед в голодный год, двое суток, двор давно сгнил, а черта осталась. У соляновских я стоял, молодой. Черта не стирается, пока жив тот, кто провел, а иные и дольше держатся, если стояние было настоящее. Уезд ими исчерчен вдоль и поперек, ходи и слушай.

– А дальше что? После черт?

Отец полил на камень еще, дождался звона.

– Дальше начинается то, про что я тебе рассказывать не буду, – сказал он. – Не из вредности. Просто туда лучше приходить незнающим. И вот что, Прохор. Ночью черты слышны громче. Услышишь ночью, что тебя зовет которая, не ходи. Днем сходи погляди, ночью не ходи. Это запомни без объяснений, объяснения потом.

В бане, между прочим, жил кот. Не наш, ничей, серый, драный, он спал за каменкой в любую жару, и отец, увидев его, оживился и долго выяснял у меня, тот ли это кот или уже сын того кота, и мы не выяснили, и оба остались довольны, и кот тоже. К дальнейшему кот отношения не имеет. Просто был.

Деньги я выложил на стол до гостей.

Долю с Вязового, все, что осталось сверх закрытой кабалы, а осталось изрядно, я в жизни столько не держал. Кучка вышла некрасивая, кривая, серебро вперемешку с медью, и мы стояли вокруг стола вчетвером и глядели на нее, вроде того, что это не деньги, а зверь, забежавший в дом, и непонятно, кусается или нет. Нюша потянулась потрогать, мать шлепнула ее по руке, потом подумала и разрешила. Нюша потрогала и сказала, что теплые, и я вздрогнул, а оказалось, она про то, что я их в кулаке нес.

– Куда их? – спросила мать. Не «откуда», заметьте. Она знала откуда. Она спрашивала ровно то, что спрашивала: куда.

Из комнаты подал голос отец. Он не спал.

– Долг конторе по мелочи закрой. Марфе за наряд снеси, что полагается, и сверху. Лекарю городскому задаток, пусть приедет, поглядит, что коновал наворотил, может, чего перекроит. Остальное...

Он помолчал.

– Остальное пусть лежит. Не тратьте. Эти деньги с Вязового, а с Вязового в наш дом уже приходило. Пусть отлежатся.

Как деньги отлеживаются и от чего, он не объяснил, а я не спросил, и мать, что удивительно, кивнула, вроде ей это было понятнее, чем мне. Женщины вообще про деньги понимают что-то свое, чего нам не говорят. Убрали в сундук, под холст. Нюша до вечера ходила проверять, лежат ли, и докладывала: лежат.

А потом начались гости, и с ними все остальное.

Первым приехал Влас. На возу у него стояли горшки, много, разномастных, укутанных в сено, и от воза несло таким духом, что Нюша вышла на крыльцо раньше, чем стукнули ворота.

– Щи, – объявил Влас. – Выигрыш. Собрал со всех, кто спорил против твоего. Восемь дворов проиграло, а горшков одиннадцать, оттого что двое отдали по два, совестливые, а один горшок я сам добавил, для ровного счета.

– Одиннадцать это не ровный счет.

– Это смотря чем мерить, – сказал Влас загадочно и стал сгружать.

Мать пыталась отказываться, он не слушал, и правильно делал: в доме, где полгода варили пустое, одиннадцать горшков щей это не еда, это имущество. Нюша ходила вдоль горшков и заглядывала под каждую крышку, и в предпоследнем нашла мосол, и с этим мослом ушла на печь, и оттуда до ночи слышалось довольное. Мосол, к слову, она потом хранила, вываренный дочиста, и на все вопросы отвечала, что это ее.

А Влас, разгрузившись, не уехал. Мялся у воза, тискал шапку и наконец сказал, для чего приехал на самом деле:

– Куприян пропал.

Я ждал чего-то такого, и все равно внутри дернуло.

– Как пропал?

– А вот так. С Вязового уехал, до конторы не доехал. Телегу нашли у брода, лошадь пасется, целовальника нет. Мужики брод прошли баграми, думали, утоп. Пусто.

– Может, сбежал? Он считать поехал, я видел его спину.

– Может, и сбежал, – согласился Влас без веры. – Только вот что. В избе-то, в правежной, прибирались вечером, Марфа велела. И на гвозде, знаешь, который в притворе, кривой такой, на нем сроду ничего не висело...

Он замолчал, и мне захотелось, чтоб он не договаривал.

– Монета висит, – сказал Влас. – На шнурке. С дыркой.

Вот теперь про монеты по порядку, а то я сам путаюсь, и вы запутаетесь.

Первая объявилась еще на Гончарном, утром второго дня. Ту я показал Емельяну на чурбаке, он велел убрать и никому не казать, я и убрал, в карман. А дома ее не стало. Карман целый, я проверял дважды, дырявых карманов у меня не водится, мать за этим глядит строже, чем поп за постом. Не стало, и все. Куда девалась, думайте сами, я устал думать.

Вторая легла на рассвете на Вязовом, при отце, и отец при ней дышать перестал. Она и лежала до конца, а на закате рядом с ней объявилась еще одна, о которой я рассказывал: пыль нетронутая, следов нет. Обе я, дурак, подобрал, хотя не подбирать велели все, кто про них знал. Подобрал, оттого что не люблю, когда велят без объяснений. Отцовское. А может, у всех так, я чужих не спрашивал.

Стало быть, вечером того дня, про который рассказываю, монет в кармане было две. Тех, вязовских. Гончарную не считаю, ее считать негде.

Я проверил при Власе, на ощупь. Две. Теплые.

Теплые, понимаете. Вечер стоял холодный, зипун я снял еще в бане, монеты лежали в кармане рубахи навылет на ветру, и им полагалось быть ледяными, а они грели, ровно и живо, вроде того, что чувствуешь, взяв в ладони воробья. Я вынул их и подержал на ладони. Медь и медь. Стертые до гладкости, дырки не по центру. Одна чуть темнее.

– Ты б их выкинул, – сказал Влас шепотом.

– Почему?

– Не знаю. Выкинул бы, и все.

Умный совет, между прочим. Я потом много раз вспоминал, что Влас, дурак дураком, посоветовал единственно верное, а все умные вокруг советовали сложное. Но тогда я сунул монеты обратно, и мы попрощались, и он уехал, оглядываясь.

После Власа, уже в густую синеву, приковылял Емельян.

В дом не пошел. Сел на крыльцо, палку положил поперек колен, этим своим движением, от которого сразу понятно: пришел говорить, а говорить не хочет. Мать вынесла ему кваса. Он выпил половину и держал кружку на колене, и кружка мелко ходила.

– Куприяна слыхал?

– Слыхал.

– Ну и все, стало быть. Отбегался целовальник. – Он сказал это без злорадства и без жалости, тем голосом, каким считают. – Я тебе вот что пришел сказать, парень. Ты теперь начнешь складывать, я тебя знаю, порода такая. Медвежий двор начнешь складывать, зиму ту, кашель мой. Так вот, не спрашивай меня про Медвежий. Не оттого, что тайна. Оттого, что я там был подручным и знак не подал. Понял? Не подал. А кому не подал и почему, это уже не твое, это мое, и я это свое донесу сам, недалеко осталось.

Он допил квас, отдал кружку и встал, и уже от ворот, не оборачиваясь, добавил:

– А девка эта, писарша. Ты ее слушай. Она из всех нас одна невиноватая.

Что он этим хотел сказать, я понял через час.

Марфа пришла в сумерках.

Пешком, без платка, с холщовой сумкой через плечо, и по тому, что пришла пешком через весь посад, я понял: не от конторы. От себя.

Мы сели на крыльце. В доме мать гремела горшками, устраивая Власово наследство, отец спал, впервые за полгода не лицом к стене, это Нюша доложила через дверь и была горда так, вроде сама его и развернула.

– Куприяна не нашли, – сказала Марфа.

– Знаю.

– Не найдут.

Она сказала это ровно, тем голосом, каким читают опись, и от этой ровности у меня прошло по хребту.

– Ты знаешь, куда он делся.

– Догадываюсь. – Она глядела перед собой. – Дядя был должен. Ты сам видел, ты мне в лицо это сказал тогда у моста. Долги такого рода не прощают на год. По ним приходят.

– Кто, Марфа?

Она открыла сумку и вынула письмо. Толстое, сложенное вчетверо и еще раз вчетверо, запечатанное воском без печати, просто каплей.

– Вот. Мне велели отдать, когда достоишь. Ты достоял.

– Кто велел?

– Я его который месяц носила и не относила, и ты меня этим попрекнул на мосту, и я чуть не швырнула его в реку тогда же. – Она перевела дух. – Не дядя. Больше не спрашивай, я слова давала.

– Погоди. Я думал, ты дядины письма носишь. Я тогда, после Гончарного, это в тебе увидел: письма и одно неотнесенное.

– Дядины я относила день в день, – сказала Марфа. – А увидел ты вот это. Оно ко мне через дядю шло, только дядя про то не знал, что я знаю, кому оно. Все, Прохор. Дальше не спрашивай.

Я взял письмо. Оно было тяжелее, чем полагается бумаге.

– Марфа. Последний вопрос, и я отстану. Откуда ты знаешь про монеты? Ты сказала тогда: знаю, кому такие давали.

Она долго молчала. Так долго, что в доме успели догреметь горшки и стихнуть.

– Я с Медвежьего двора, – сказала она. – Того самого. Мне было пять лет в ту зиму. Нас выносили из двора на руках, по одному, ночью, и человек, который нес меня, повесил мне на шею монету на шнурке и сказал: покажешь у любых ворот, тебя примут. Меня приняли здесь. Дядя принял. – Она усмехнулась краем рта. – Он не добрый, не думай. Ему монету показали, вот он и принял. Попробовал бы не принять.

– Где твоя монета сейчас?

– Отдала. Давно. Пришел человек и сказал: пора вернуть, она нужна другому. Я вернула. – Марфа поднялась, отряхнула подол. – Обе твои теплые?

Я не спрашивал себя, откуда она знает про две.

– Теплые.

– Значит, обе твои, – сказала она. – Читай письмо. И вот что, Прохор. Когда прочтешь, не делай ничего этой же ночью. Что бы там ни было. Утром все то же самое, только глупостей меньше.

И ушла в темноту, и я глядел ей вслед и думал, что эта женщина знает про мою жизнь больше меня, и неизвестно еще, про чью жизнь это письмо, про мою или про ее.

Письмо я вскрыл на крыльце, при лучине.

Воск отошел легко. Внутри бумаги не было.

Внутри лежал лист. Плотный, пожелтевший по краям, выдранный откуда-то с корнем: у корешка бахрома. Разлинован отцовской рукой. Десятый лист отцовской книги, тот самый, я узнал его раньше, чем разглядел, по тому, что у меня занялись кончики пальцев.

Отец на Вязовом сказал Куприяну: лист у меня, не ищи. А лист, выходит, ходил по посаду в холщовой сумке. Стало быть, либо отец соврал, что на него не похоже, либо «у меня» у таких людей означает шире, чем у нас с вами, и Марфа входила в это «у меня» вместе с сумкой. Я решил, что второе, и решил так, оттого что первое было обиднее.

На листе была одна строка.

Не двор, не имя, не сумма. Одна строка посередине, отцовским почерком, и чернила в одном месте расплылись, будто на них дышали.

«Двор мой. Должен: один. Срок: когда достоит».

И под словом «один» короткая черточка. Подчерк.

Я сидел на крыльце долго. Лучина прогорела, я не заметил. В доме дышали: мать у печи, Нюша с мослом, отец лицом в комнату. Одиннадцать горшков остывали в сенях. Обыкновенный двор, спящий, живой, самый обыкновенный на всем посаде, если не знать того, что теперь знал я.

Один. Не рубль. Рубли отец писал цифрами, а слов не подчеркивал сроду.

С крыльца я поднялся, куда иду, сообразил уже у ворот. Ноги сообразили раньше головы (с ними бывает, у стоячего человека они вообще умнее).

Присел на корточки и повел ладонью поперек въезда, по пыли. Пыль за сухое лето сделалась мучнистая, сверху теплая, ниже плотней и холодней, и где-то на второй горсти ладонь наткнулась. Раньше, чем я успел себе соврать, что искать тут нечего.

Борозда.

Оплывшая, вбитая годами хожденья в самую землю, а живая. Тянулась от столба до столба, через весь въезд, прочерченная когда-то одним движением. Пяткой. Мы через нее ходили, сколько я себя помню: мать с корзинами ходила, я со скамьей на плече ходил. Да все ходили. Гости, соседи, поп на Крещение. Никто не споткнулся ни разу.

Черта не стирается, покуда стоит тот, кто ее провел.

Этому не учат. Это мне ладонь объяснила, в одну секунду, доходчивей Емельяна.

Была и вторая новость, похуже первой, и узнал я ее тою же ладонью. Монеты в кармане грели, к этому я за вечер притерпелся.

Борозда грела так же.

Глава 12. Кому мешает мертвый

Проснулся оттого, что рука затекла и лежала на полу чужая, хотя я ее туда сам вчера свесил, засыпая на лавке с письмом под щекой.

Утро выдалось из тех, каких у нас в конце лета по пальцам сосчитать: без единого облака, без ветра, роса на траве такая, что Нюша прошла к колодцу и вернулась с мокрыми по колено ногами и с видом человека, совершившего подвиг. Мать доила соседскую козу, оттого что соседка захворала, и пела при этом, тихо, себе, и я лет пять не слышал, чтобы она пела, и стоял в сенях и слушал, пока не заметил, что подглядываю за собственной матерью, и устыдился, и вышел.

За ночь дом переменился. Не в убранстве, убранства у нас отродясь не было, а в звуке. Полгода этот дом звучал одним манером: мать ходила на цыпочках, дверь в комнату придерживали рукой, чтоб не хлопнула, и Нюшу за громкий смех шикали. Так ходят там, где лежит человек, который не встанет. А в то утро дверью хлопнули дважды, и никто не обернулся.

Отец сидел на крыльце. Сам вышел, на своих ногах то есть не на своих, а на костылях, которые ему еще вчера сколотил сосед из двух черенков, и вид у него был такой довольный, каким я его сроду не видел, оттого что человеку, полгода не встававшему с лавки, костыль дороже царской кареты.

– Спал? – спросил он.

– Немного.

– С письмом на щеке спал, я видел.

– Спал.

– Ну и дурак. Вставай, пойдем к воротам, покажешь.

Он уже знал. Мать, стало быть, доложила, или сам почуял, отец у нас чуткий на такие вещи даже без всякого дара.

К воротам мы шли долго, он на костылях, я рядом, готовый подхватить, и он один раз чуть не упал, на кочке, и обругал кочку так, что Нюша, шедшая следом, хихикнула и получила от матери подзатыльник за неуважение к отцовскому здоровью, хотя мать сама еле сдерживалась.

У черты он остановился и долго глядел вниз.

– Вижу, – сказал он наконец. – Не глазами. Знаю, что она там, и все.

– Твоя?

– Моя. Сорок первого года, зимнего месяца. Я ее сам провел, себе, оттого что задолжал.

– Кому задолжал? Себе же нельзя быть должным.

– Можно, – сказал отец коротко, и по тону было ясно, что дальше объяснять не станет, и я не стал допытываться, оттого что за это утро он и так сказал больше, чем за все прошлые месяцы, и жадничать не хотелось.

Он тронул черту носком костыля. Осторожно. Спящую так трогают.

– Закрою, – сказал он. – Сам. Не сегодня, ноги не те, но закрою. А ты пока других не трогай. Слышишь меня? Не трогай. Я тебе про ночь говорил.

– Говорил.

– Так вот днем можно. Гляди, слушай, запоминай, где какая. Это не грех. А ночью которая позовет, не ходи, и это не грех, а разум.

Мы постояли еще немного, и я поглядел на посад со стороны своих ворот, будто впервые, и вправду впервые: раньше я видел избы, плетни, дым из труб, а теперь видел линии. Их было много, больше, чем я ожидал, и шли они поверх домов и заборов, не считаясь ни с чем, оттого что чертили их люди, а не плотники, и каждая имела свой оттенок, если можно так сказать про то, чего не видно глазами, а чуется чем-то другим, поглубже.

Ближняя, свежая, вела к Соляному двору, туда я сам ставил ногу неделю назад, крохотная кабала на сто одиннадцать рублей, и след от нее шел слабый, вроде теплой золы наутро. Дальняя, у самой реки, была старая и тусклая, и я про нее не знал ничего и решил как-нибудь днем сходить поглядеть.

А одна была совсем близко, через два двора, и от нее шло не тепло. Холод.

Я про это не сказал отцу. Не оттого, что таился. Оттого, что не успел: со двора выбежала Нюша с криком, что Влас приехал и привез не щи, а новость, и новость такая, что Влас сам не свой.

Влас сидел на телеге у ворот, без шапки, и это меня удивило больше всего, оттого что Влас без шапки на людях это все равно что поп без рясы.

– Куприяна нашли, – сказал он, не слезая.

– Живого?

– Живого. – Влас помолчал. – Только это, парень, такое, что и рассказывать не умею. Пойдем, покажу. Тут недалеко, у брода.

Отец сказал, что тоже поедет, и никто не стал спорить, хотя ему это было тяжело: на телегу его поднимали вчетвером, и он морщился, но молчал, а раз молчал, значит, решил твердо.

У брода собрался народ, немного, десятка полтора, и стояли кругом, не подходя к тому, что лежало на песке. Круг расступился. Я увидел.

Куприян лежал на спине, живой, дышал, глаза открыты и глядели в небо, и рядом с ним сидела на корточках Марфа и держала его за руку, а он руки не чувствовал, и рука лежала в ее ладони безучастно, чужой вещью.

Волос у него не осталось ни одного. Не выбрит, не выпал клочьями, а ни единого, ни на голове, ни на бровях, и лицо от этого сделалось новое, чужое. Кукла, слепленная наспех и забытая на песке. Кожа на руках была тонкая, дряблая, стариковская, хотя ему было едва за пятьдесят, а выглядел он теперь на все восемьдесят, и когда я подошел ближе, увидел: он не лежит, он дрожит. Все тело. Мелкой дрожью, какая остается после долгой лихорадки.

– Сколько он так? – спросил отец у мужика, который его нашел.

– Со вчерашнего дня, дядя Данила. Я утром на рыбалку пошел, гляжу, лежит. Думал, помер. Подошел, а он дышит.

– Говорил чего?

– Одно слово. Все утро одно слово говорит, и то через раз.

– Какое?

Мужик замялся.

– Не по себе от него, дядя Данила. Он говорит: отдал.

Куприян на слово это отозвался, зашевелил губами, и все притихли, и он выговорил, тихо, с хрипом:

– Отдал. Отдал. Не мое дело было отдавать, а я отдал.

– Что отдал, Куприян Степаныч? – спросила Марфа, наклонившись к нему близко.

Он не ответил ей, а поглядел мимо, на реку. На реке ничего не было, кроме воды. Он глядел туда, где для нас пусто.

Отец слез с телеги сам, отказавшись от помощи, доковылял до Куприяна и встал над ним, опираясь на костыли.

– Куприян.

Целовальник перевел взгляд на него, и в глазах мелькнуло живое, узнавание, и выговорил он яснее прежнего:

– Данила. Ты ведь тоже отдал. Только тебе оставили ноги. А мне вот волосы взяли. За все годы, стало быть, за каждый год по клоку.

– Что ты ему нес? – спросил отец. – Тому, кому вез разговор?

– Не помню, – сказал Куприян и заплакал по-стариковски, беззвучно, без слез почти, одним лицом. – Ей-богу не помню, Данила. Помню, что ехал. Помню, что встретил. А дальше пусто. Вырезано.

Тут он опять уставился в небо и замолчал надолго, и мы поняли, что больше из него сегодня ничего не вытянуть.

Емельян приковылял к броду последним, пешком, и как он одолел эти версты на своей ноге, не спрашивайте, я не знаю. Встал в круг, поглядел сверху вниз и стоял, опершись на палку обеими руками, дольше, чем стоял бы человек, которому просто любопытно.

– Волос нет, – сказал он не мне, а земле под ногами.

– Нет.

– Значит, полный расчет. По клоку за год, он верно сказал.

– Емельян. Ты такое видал?

Он пожевал губами.

– Видал. Один раз. И ты за это меня спрашивать не будешь, мы вчера с тобой договорились.

– Про Медвежий я не спрашиваю.

– А больше негде такое видеть, – сказал он и пошел прочь, и вот тут я понял, что он сам себя выдал, а он понял, что выдал, и от этого палка его по песку застучала злее.

На отца он не поглядел ни разу. Отец на него тоже.

Марфа осталась при нем. Мужики сколотили носилки из жердей, понесли его в посад, к лекарке, и процессия потянулась мимо нас медленно, на похоронный манер, хотя хоронить было некого, человек был жив, и это оказалось страшнее, чем если бы не был.

К лекарке я заходил под вечер, сам не знаю зачем. Может, затем, что этот человек девять месяцев вписывал в книгу мою жизнь по строчке, и глядеть, как его несут на жердях, было тошно, а не пойти было тошнее.

Лекарка, бабка Улита, вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и сказала, не дожидаясь вопроса:

– Не помрет. И не выздоровеет. Так и будет лежать, покуда сердце не станет.

– Сколько?

– Мне откуда знать. Год. Пять. У таких сердце крепкое, они на злобе держатся, а злобы в нем теперь нету, вот это и худо.

Марфа сидела при нем в горнице, на табурете, прямая, руки на коленях. На меня не обернулась.

– Иди домой, Прохор.

– Марфа.

– Иди домой, я тебя прошу.

Она сказала это материными словами, и меня под ребро толкнуло, и я пошел.

А в сенях, уже на выходе, вспомнил и вернулся.

– Марфа. Он же тебя из милости не брал. Ты сама говорила: ему монету показали.

– Говорила.

– Тогда чего ты при нем сидишь?

Она долго молчала, и я решил, что не ответит.

– Затем, что теперь ему монету показать некому, – сказала она. – Все, ступай.

Я глядел ему вслед и думал о том, что вчера видел его страх, и страх этот был мелкий, конторский, про место и про кривые строки. А то, что случилось с ним у брода, было не про место. Это было что-то другое, большое, и оно взяло с человека не деньги и не должность, а самого человека, оставив снаружи оболочку с его голосом.

– Батя, – сказал я, когда мы остались одни у телеги. – Это тот же, кто кладет монеты?

Отец долго молчал, глядя на реку, туда же, куда глядел Куприян.

– Может, тот. А может, другой. Их не один, Прохор.

– Сколько?

– Не знаю. Я знал одного. Может, теперь больше.

– Ты его боишься?

Он повернулся ко мне, и я впервые увидел на его лице то, чего не видел даже у Вязовых ворот.

– Боюсь, – сказал отец без стыда за это слово. – И тебе советую бояться. Кто не боится того, чего не понимает, тот либо дурак, либо уже не человек.

Немой нагнал нас у поворота.

Он ехал шагом, свернул к телеге и подал мне сложенный лист, не слезая. Я развернул. Аникеева рука, четыре строки, без здравствуй и без прощай.

Правежная изба стоит без целовальника. Наряды писать некому. В губной послано, нового пришлют не скоро, а до того всякий, кто выйдет стоять, выйдет сам по себе и ответит сам.

И приписка ниже, мельче: «Прохор, тебе теперь не у кого просить наряд. Это и хуже, и лучше, чем ты думаешь».

Я прочел отцу вслух.

Он послушал и хмыкнул.

– Понял?

– Не весь.

– Контора кончилась. Значит, и треть отдавать некому, и защиты никакой. Раньше ты стоял от избы, и всякий знал: тронешь правежника, с тобой губной разговаривать станет. А теперь тронут, и разговаривать будет некому.

– И что делать?

– Ничего. Пережить. Нового целовальника пришлют к зиме, а до зимы, парень, в уезде будет весело.

Он помолчал и добавил уже другим голосом, не своим обычным:

– И он это знает. Тот, кто Куприяна прибрал. Он затем его и прибрал, чтоб в уезде на время стало тихо и безначально.

Немой все это время сидел в седле и слушал. Потом тронул коня и уехал, не попрощавшись, и я подумал, что человек, не говорящий ни слова, узнает за день больше любого болтуна.

Домой ехали молча. Влас правил, не сказав больше ни слова, что для него было редкостью небывалой, и даже про щи не заикнулся, хотя обычно за версту чуял повод их помянуть.

У наших ворот отец попросил остановить и снова долго глядел на свою черту, ту, что провел себе сам двадцать лет назад.

– Знаешь, что самое паршивое? – сказал он, не оборачиваясь ко мне. – Я всю жизнь думал, что после меня это кончится. Что я один такой дурак, который взял на себя чужие долги, и что сын мой проживет попроще. А выходит, я тебя в это же самое и втянул, только не долгами конторскими, а вот этим.

– Я сам втянулся, батя. Ты не звал.

– Не звал. Но и не отговорил как следует.

Он замолчал, и я не стал спорить, оттого что спорить было не о чем: оба правы, и оба виноваты, и от этого разговора легче никому не становилось.

Днем можно, сказал отец. И я, стало быть, пошел днем.

Взял Нюшу, затем что с ребенком идешь по посаду и это не выглядит делом, а выглядит прогулкой, и соседи не спрашивают. Нюша обрадовалась, всю дорогу считала вслух собак и допрашивала меня, правда ли, что у целовальника теперь голова как коленка, и правда ли, что это за грехи, и правда ли, что ей тоже облысеть, если она возьмет без спросу сахар.

– Правда, – сказал я. – Начнешь с макушки.

Она подумала и сахар в тот день не взяла, мать потом удивлялась.

Двор Прасковьи стоял третьим от угла. Плетень целый, калитка прикрыта, на веревке через двор висела тряпка, выгоревшая до белого, и висела она там, судя по всему, не первую неделю. Трава у крыльца поднялась и не примята. Печь не топлена: из трубы ни дымка, а по вечерам у нас топят все, и в августе тоже, хоть на час, хоть чайник согреть.

Я постоял у калитки. Черта была тут же, поперек входа, оплывшая, засыпанная, и от нее тянуло холодом ровно и негромко, вроде сквозняка из подпола.

– Прош, а чего мы стоим?

– Слушаю.

– А чего слышно?

– Пусто, – сказал я, и это была правда, и от этой правды мне стало муторно.

Я наклонился, вроде поправить обутку, и тронул землю ладонью.

Холодная. Не прохладная, как всякая земля в тени. Холодная, до ломоты в пальцах, и это в августе, в полдень, на солнечной стороне.

Стучать я не стал. Через калитку не полез. Отцовы слова про ночь я помнил, а про то, что делать, если днем у чужого двора земля стынет, отец сказать не успел.

Обратно Нюша шла молча, чего за ней не водится, и уже у наших ворот сказала:

– Прош. А тетка Прасковья мне на Пасху яйцо давала. Крашеное.

– Помню.

– Она добрая была.

Была. Ребенок сказал «была», ни с кем не сговариваясь, и я не стал его поправлять.

Вечером, когда стемнело и дом затих, я вышел во двор один, будто по нужде, а на деле затем, чтобы послушать.

Днем можно, сказал отец. Слушать можно, ходить нельзя.

Я сел на завалинку и стал слушать по отцовой науке, не ушами, а чем-то поглубже, и посад передо мной понемногу разложился на линии, светлые и тусклые, близкие и дальние, и среди них я снова нашел ту, холодную, что через два двора.

Она не звала. Не тянула, не манила, ничего такого, про что предупреждал отец. Она была, и веяло от нее тем же холодом, каким веяло вчера на Вязовом, когда я стоял последний час и видел февраль.

Я сидел и думал, чей это двор, и вспоминал, кто там живет, и вспомнил не сразу, а вспомнив, сел ровнее.

Жила там Прасковья, повитуха, принимавшая в посаде роды не одно десятилетие, жила одна, без родни, тихо, и последний раз я видел ее на Пасху, у церкви, и была она тогда обыкновенная живая старуха, крестилась и кланялась вместе со всеми.

А неделю назад, я теперь вспомнил, Нюша говорила за столом, что Прасковьи давно не видать, и мать сказала, что старая, может, и померла тихонько, дело обычное, и на этом разговор кончился, и я тогда пропустил его мимо ушей.

Померла тихонько.

А черта от ее двора шла холодная, и от такой черты, судя по всему, что я успел узнать за два дня, не хоронятся тихонько. От такой черты либо платят, либо стоят до конца.

Я сидел на завалинке долго, и холод от той черты будто прибавлялся, чем дольше я к нему прислушивался, и в какой-то миг мне почудилось, что он движется. Медленно. В мою сторону. И сам прислушивается в ответ.

Тогда я встал и пошел в избу, и не оттого что струсил, а оттого что вспомнил отцовы слова про разум. Вру. И оттого что струсил тоже.

Мать перед сном застала меня на завалинке и села рядом, не спрашивая, чего сижу.

– Пра́сковью схоронили? – спросил я.

– А ее хоронили?

– Я и спрашиваю.

Мать подумала.

– Отпевания не было, я бы знала. И поминок не было. И дома у нее никто не прибирал. – Она поправила платок. – А знаешь, что чуднее всего? Никто ни разу не сказал вслух, что она померла. Все говорят: давно не видать. И я так говорю.

Она встала и пошла в избу, и от двери обернулась.

– Прохор. Ты в тот двор не ходи.

– Я днем ходил.

– Днем ходи. А ночью не ходи.

Вот это меня и дернуло. Отец сказал так же, слово в слово, и я бы поклялся, что они между собой про это не говорили.

Спать я не мог долго. Лежал и думал про Куприяна без волос, про Прасковью, которую, может, никто и не хоронил, и про то, что уезд наш, оказывается, весь исчерчен такими вот метками, и метки эти живут своей жизнью, независимо от того, знаем мы про них или нет.

А засыпая уже, услышал сквозь дрему: во дворе скрипнула калитка.

Раз. И больше ничего.

Я хотел встать и поглядеть, да сон меня одолел раньше, чем я решился, и утром, когда вышел, ничего особенного не заметил, кроме одного: у самых наших ворот, на той стороне черты, куда я вчера залезал рукой, лежал маленький сверток, перевязанный бечевкой, и роса на нем лежала, стало быть, пролежал он там всю ночь.

Глава 13. Сверток

Поднимать я его не стал.

Присел на корточки с моей стороны и разглядывал долго, минуты две. Холстина серая, застиранная до мягкости, бечевка простая, пеньковая, узел затянут крест-накрест и еще раз перехвачен, вязал человек привычный: так стягивают мешок, чтоб не разошелся в дороге. Размером с два кулака. Лежал за чертой, на уличной стороне, и вот это было главное. Отметил я сразу. Понял позже.

Роса на нем стояла крупная, нетронутая. Ночь пролежал.

Нюша выскочила на крыльцо в одной рубахе, увидела и заорала так, что в соседнем дворе залаяло.

– Прош! Подарок!

– Не подходи.

– Почему?

– Иди в избу.

Она, ясное дело, не пошла, а встала за моей спиной и засопела в затылок, и мать вышла на этот крик, вытирая руки, и увидела, и остановилась на второй ступеньке. Не подошла. Так они и стояли обе, а я сидел на корточках, и никто не двигался, и со стороны это, надо думать, выглядело дико: взрослые люди боятся тряпичного узла.

Отец выбрался последним, на костылях, оттого что ему теперь на любое дело требовалось втрое больше времени, и он на это злился, но молчал.

Он поглядел и сказал:

– За чертой лежит.

– За чертой.

– Стало быть, не нам, – сказал отец. – Стало быть, тебе.

Я не понял.

– Черта наша. Двор наш. Все, что положено дому, кладут на эту сторону: гостинец, долг, подметное письмо, что угодно. А то, что кладут на ту, кладут не дому. Кладут тому, кто стоит.

– Я не стою.

– Ты стоишь, – сказал отец, и у меня по спине прошло холодом, и не от утра.

Мать ушла в избу и увела Нюшу, и Нюша орала всю дорогу, что ее вечно не берут в интересное, и была права.

Развязывал я узел долго, оттого что руки не слушались, а еще оттого, что с каждым оборотом бечевки мне все ясней делалось: сейчас будет что-то, после чего обратно не переиграешь.

В холстине лежала книга.

Небольшая, в четверть листа, в коже, углы не медные, а простые, обтертые. Не отцовская. Другая, старше отцовской, и кожа на ней была темная, засаленная по корешку до блеска, оттого что ее долго носили за пазухой, и я это узнал сразу: у отца была такая же полоса на его книге, и я ее в детстве трогал пальцем.

Я открыл наугад, посередине.

Строки. Ровные, но чужой рукой, не отцовской. Двор, дата, сумма. Двор, дата, сумма. И под каждой суммой подчерк, короткая черточка снизу, точь-в-точь отцовская привычка, только поставлена она была здесь лет за двадцать до того, как отец вообще взял в руки перо.

Я поднял глаза.

– Батя. Чья это привычка? Подчеркивать.

Он глядел на книгу и не отвечал.

– Батя.

– Его, – сказал отец. – Я у него перенял.

– Как звали?

– Он, – сказал отец. – Мы его так между собой и звали. Он. Имени я не скажу, и не оттого что не помню.

Дальше листать при нем я не рискнул, завернул обратно и унес в избу, и весь день книга пролежала у меня под тюфяком, и весь день я про нее думал, и день из-за этого вышел длинный и бестолковый, вроде тех, когда ждешь письма.

Дела при этом шли своим чередом, и дела были.

С утра приезжал лекарь из города, тот, за которым я послал задаток. Мужик оказался обстоятельный, немолодой, с бородой лопатой и с ящиком, в котором гремело. Отца он щупал часа полтора, мял, поворачивал, заставлял морщиться, спрашивал, где стреляет, а где тянет, и по ходу дела обругал коновала такими словами, каких я и от мужиков на пристани не слыхивал.

Потом вымыл руки, сел на лавку и сказал прямо, без обхода:

– Ходить будет. Плохо, с палкой, и правую волочить. Но будет.

Мать села. Прямо где стояла, там и села, на пол, и никто не стал ее поднимать, и лекарь молча подождал.

– Ломать заново придется, – добавил он. – Ниже колена, обе. Больно так, что не всякий выдерживает, и лежать потом месяца полтора. Думайте.

– Не думайте, – сказал отец с лавки. – Ломайте.

– Данила Григорьич, я вам не гвоздь выдергиваю.

– Ломайте, я сказал. Мне к зиме ходить надо.

Лекарь поглядел на него, потом на меня, потом на деньги, которые я выложил на стол, и сказал, что приедет через неделю с помощником. Уехал он, качая головой, и уже с телеги сказал, что за двадцать лет практики просьбы сломать себе ноги слышал дважды, и первый раз был пьяный.

Про деньги скажу отдельно, оттого что деньги в нашем доме теперь стали отдельным жильцом, беспокойным.

Лежали они в сундуке под холстом по отцовой воле, отлеживались. Мать к ним не притрагивалась вовсе. Я взял на лекаря и на Марфу, и еще по мелочи, и всякий раз, открывая сундук, ловил себя на том, что считаю, целы ли, и это меня злило, оттого что я в жизни ничего не крал и воров у нас в доме не водилось, а поди ж ты.

И еще одно. Нюша перестала играть на улице.

Заметил я это на второй день. Раньше ее с улицы было не загнать, а теперь сидела во дворе, у самого крыльца, и играла там, а на вопрос сказала, что во дворе лучше. Мать сказала: пусть. И по голосу ее я понял, что причину она знает и мне не назовет.

Причину я вытянул сам, вечером, посулив покатать на телеге.

– На улице дядька ходит, – сказала Нюша.

– Какой дядька?

– Не знаю. Старый. Он не страшный, Прош, ты не думай. Он у плетня стоит и глядит.

– На тебя глядит?

– На двор. Я ему сказала здрасьте, а он не ответил, а потом ответил.

– Как ответил?

Нюша подумала.

– Он сказал: расти большая. – Она поковыряла ногой землю. – Только он это не ртом сказал.

– А чем?

– Не знаю чем. Я услышала.

Ночь я после этого спал плохо, а матери ничего не сказал, о чем потом жалел долго, и жалею до сих пор, если совсем честно.

Влас приехал с утра, и приехал он не с новостью, а с делом, и дело у него было такое, что я его сперва не понял.

– Возьми меня в подручные.

Я поглядел на него. Мужик за пятьдесят, хозяин двора, тулуп нараспашку, стоит посреди нашего двора и мнет шапку.

– Ты чего, Влас Кузьмич.

– А чего. Конторы нету. Наряды писать некому. Ты теперь сам по себе, а сам по себе ходить нельзя, тебя на первом же дворе оглоблей встретят. – Он оглядел наш плетень с видом знатока. – А со мной не встретят. Меня в уезде знают. Я скандальный.

– Подручный скамью носит.

– Понесу.

– Подручный голоса не имеет.

Тут он задумался всерьез, и было видно, что вот это условие для него тяжелее пуда дуба.

– Это сколько же молчать?

– Все стояние.

– От рассвета до темна?

– От рассвета до темна.

Влас потоптался.

– Не, – сказал он честно. – Не смогу. А ты подумай, может, можно как-нибудь, чтоб я стоял поодаль и разговаривал не с должником, а сам с собой? Сам с собой-то не запрещается?

Я сказал, что подумаю. Он уехал довольный.

Смеялись мы с отцом потом до вечера, и это был первый раз за много месяцев, когда мы с ним смеялись над одним и тем же, и, если по правде, за это одно я Власу многое простил.

Перед обедом заходила Марфа.

Зашла на минуту, по делу: принесла бумагу от лекарки, сколько взяла и за что, и потребовала, чтоб я расписался, а я сказал, что верю и без росписи, и она ответила, что верю это не бумага, и я расписался.

– Как он?

– Ест. С ложки. Волосы не растут.

Она сказала это ровно, а руку с бумагой подержала на весу дольше, чем нужно.

– Марфа. Ты спишь вообще?

– Сплю.

– Где?

– На сундуке у него в горнице. Мне удобно, я привычная.

Я хотел сказать, что так нельзя, что человек не выдержит, что у нее уже лицо серое, и все это было бы правдой, и все это ей говорили до меня десять раз, судя по тому, с каким лицом она приготовилась слушать.

– Возьми денег, – сказал я вместо этого.

– У меня есть.

– Возьми на него. Не на себя. Лекарке на порошки, и бабе какой-нибудь заплати, чтоб тебя подменяла ночь через ночь.

Она подумала.

– Вот это возьму, – сказала она. – Спасибо.

И взяла, и пересчитала при мне, и пересчитала вслух, писарская привычка, и от этого у меня отлегло: живая.

Уже в воротах обернулась.

– Прохор. В губной послали не только про целовальника.

– А про что еще?

– Про тебя. Дядя послал, за день до брода. Бумага ушла.

– Что в ней?

– Я ее и писала, – сказала Марфа. – Под диктовку. Слово в слово не повторю, а смысл такой: в уезде объявился ставленый, который берет дворы помимо конторы, и надобно приказу поглядеть, откуда у него право.

– И что теперь?

– Теперь приедут глядеть. Не скоро, у них там свое болото. Но приедут.

И ушла, а я стоял с бумагой лекарки в руке и думал о том, что человек, лежащий без волос и без памяти, все еще дотягивается до меня через месяц вперед, и что зло, если разобраться, работает медленно и безотказно, вроде хорошей мельницы.

К вечеру пришел Емельян.

Пришел сердитый, сел на крыльцо, палку положил, и я вынес ему кваса, не дожидаясь.

– Показывай, – сказал он.

– Чего показывать?

– То, что тебе ночью принесли. Уезд к обеду знает, ты это запомни раз и навсегда.

Я принес книгу. Он взял ее в руки, и руки у него дрогнули, и он это заметил и рассердился на себя.

Открыл. Полистал. Закрыл. Посидел.

– Ну вот, – сказал он. – Стало быть, он тебя выбрал.

– Кто он?

– Тот, кто твоего отца выбрал в сорок первом. И меня в двадцать девятом, когда я был подручным, только я не сгодился.

Я сел рядом.

– Емельян. Ты вчера сказал, что видал такое один раз. Про Куприяна.

– Сказал.

– И что на Медвежьем ты знак не подал.

– И это сказал, чего ж ты меня пытаешь.

– Я не пытаю. Я складываю.

Старик допил квас и поставил кружку на ступеньку, и поставил аккуратно, и подвинул, чтоб стояла ровно, и это мне что-то напомнило, а что, я вспомнил только потом.

– Складывай, – сказал он. – Складывай, парень, все одно сложишь. Только запомни: не всякая сложенная цифра оттого верная, что сходится. Я в одну зиму сложил и вышло гладко, а потом двенадцать лет разбирал обратно.

– Кого ты не упредил, Емельян?

Он встал.

– Книгу эту от отца не прячь, – сказал он вместо ответа. – Он ее знает лучше тебя. И вот что: считай дворы, которые в ней. Считай, сколько их. Это первое, что надо сделать, а ты, я гляжу, еще не делал.

И ушел.

Отцу книгу я показал перед сном.

Он взял ее и держал на коленях, не открывая, долго. Огладил корешок большим пальцем, в одном и том же месте, взад-вперед, и я сообразил, что он не разглядывает, а вспоминает руками.

– Его, – сказал он наконец.

– Ты ее видел?

– Держал. Раз. В сорок первом, в этой самой избе, вон там, у той стены стоял стол. Он мне ее показал и убрал за пазуху.

– Показал зачем?

– Чтоб я знал, что она есть. Больше ни за чем.

Он открыл на первой странице, поглядел и закрыл.

– Прохор. Ты у меня спросишь, кто он, и я тебе опять не отвечу, и ты опять решишь, что я упрямый старик.

– Решу.

– Ну и решай. – Отец отдал книгу. – Я тебе одно скажу, а ты запомни на будущее. Он никого не заставляет. Никогда. Ни меня не заставил, ни Емельяна. Он приходит и кладет перед тобой дело, и уходит, и ты сам все делаешь, сам, своими руками, а потом всю жизнь думаешь, что выбрал.

– А ты выбрал?

– Я выбрал, – сказал отец. – В том и беда.

Считал я ночью, при лучине, когда все улеглись.

Дворов в книге было много, больше сотни, и записи шли из старых годов в старые же, и на последней странице обрывались посередине, а дальше листов с десяток стояло чистых. Считал я по два раза, сбивался, начинал сызнова.

А потом заметил другое, и от этого другого счет у меня вылетел из головы разом.

Двор Гончарный, Влас Кузьмин. Стоял он в книге дважды. Раз в старых годах, с суммой и подчерком. И второй раз внизу, на последней исписанной странице, свежими чернилами.

Вчерашними чернилами.

Я поднес лучину ближе. Сумма стояла та самая, которую я выстоял с Власа. И подчерк под последней цифрой. И дата, и дата была не старая.

Моя работа записана в чужую книгу чужой рукой.

Я сидел с этой книгой на коленях, и лучина трещала, и во всей избе спали, а у меня в голове разворачивалось медленно и скверно.

Если он записал Гончарный двор, то он там был.

Он стоял в толпе на пригорке у Вязового, это я знал и без книги, две монеты тому свидетели. А теперь выходило, что он и на Гончарном стоял в толпе, два месяца тому, когда я первый раз в жизни провел черту и не знал еще, что бывают монеты. И глядел. И потом вписал.

Я пролистал назад, ища другие свежие чернила, и нашел.

Соляной двор, сто одиннадцать рублей с полтиной. Мой.

Кистенев двор, который я стоял неделю назад, полтора суток, мелочь. Мой.

Все три моих двора были в книге, вписанные после, и у каждой записи стояла та же дата, что и в конторской. Не по слухам писано. По факту.

А в самом низу, под Кистеневым, была четвертая строка.

Без суммы. Без даты.

Одно слово: «Вязовый».

И подчерк под ним.

Сумма под Вязовым не проставлена, оттого что сумма по Вязовому еще не решена, я это понял в ту минуту так ясно, что сомневаться не стал. Первые дворы я закрыл, а с Вязовым расчет не окончен, и не окончен он не для конторы, а для того, кто ведет вот эту книгу.

Сколько там счета, я не знал.

Зато знал теперь твердо: меня ведут с первого моего двора. Не с Вязового, не с монеты на черте. С самого первого, с Гончарного, а может, и раньше, с той минуты, как я поднял скамью на вытянутых руках и подумал: пусть ударит.

Лучина догорела, я зажег вторую.

И тут во дворе скрипнула калитка.

Раз. В точности вчерашним манером.

Я сидел не шевелясь и считал вдохи, привычка у меня такая, и досчитал до сорока, и ничего больше не было: ни шагов, ни голоса, ни собак. Собаки у соседей молчали, и вот это было хуже всего, оттого что собаки у нас брешут на всякий ветер.

На сорок первом вдохе я встал.

Отцовы слова я помнил. Ночью не ходи. Он сказал это про черты, которые зовут, а меня никто не звал, и калитка была моя собственная, и двор мой собственный, и вот такими рассуждениями человек сам себя и выводит из дому среди ночи.

Дверь я открыл тихо.

Луна стояла ущербная, света хватало. Двор пустой. Веревка без белья. Поленница. Кадка у крыльца. Калитка прикрыта, но не заперта на вертушку, а я запирал ее вечером сам, я это помнил руками.

И у ворот, на том месте, где я третьего дня разгребал пыль, кто-то сидел на корточках.

Сидел спиной ко мне, неподвижно, и водил ладонью по земле, поперек въезда, вдоль борозды, туда и обратно, медленно.

Я стоял на крыльце и не дышал.

Он водил рукой еще, наверное, с полминуты. Потом положил ладонь плашмя и замер, и так сидел, и в этой позе было что-то знакомое до тошноты, а что, я не сообразил.

Потом он поднялся, и поднялся легко, без стариковского упора на колено.

И пошел прочь, за ворота, не оглядываясь.

Я стоял.

Не пошел за ним. Скажу честно, не из послушания и не из разума. Ноги не двинулись, и все тут, и я стоял на крыльце, покуда шаги не стихли на улице. Стихли быстро: шел он бесшумно, и один раз под ногой хрустнуло.

Потом я сошел во двор и подошел к воротам.

Борозда была разрыта. Не вся, кусок, локтя в полтора, в самой середине въезда, и земля лежала аккуратной горкой сбоку, а по краю ямки отпечаталась ладонь, отчетливо, вроде как в глине.

А в ямке, на дне, лежала монета.

Третья.

Я поднес к ней руку, не касаясь. Тепло шло от нее так, что чувствовалось ладонью с четверти аршина.

И еще одно я разглядел, наклонившись ближе, и вот от этого у меня в глазах потемнело, и я сел прямо в пыль, рядом с ямкой.

Борозда была перерублена.

Он не просто разрыл землю. Он снял черту в этом месте, вычистил ее до дна и вынул, и теперь поперек нашего въезда шла черта с дырой посередине, и дыра эта была ровно в ширину человека.

Чтобы кто-то мог пройти.

Не он. Он и так ходил, я видел своими глазами.

Кто-то другой, кому через целую черту хода нет.

Я просидел возле ямки до света, и не оттого, что был храбрый, а оттого, что вставать и идти в дом мне было страшнее, чем сидеть на месте: в доме спали трое, и я не знал, чего я там увижу, если войду.

Утром я взял лопату и зарыл ямку.

Землю утоптал, ровно, каблуком, и провел по этому месту пяткой заново, соединяя концы старой борозды. Получилось криво и неглубоко, и всякий, кто умеет глядеть, увидел бы, что черту латали.

Монету я оттуда вынул и положил к двум другим.

Их у меня теперь было три, и грели они, лежа рядом, сильнее, чем поодиночке.

Глава 14. Оглобля

С утра в посаде было тихо, и тишина эта мне не понравилась.

Объясню. У нас по утрам шумно: бабы у колодца, мужики у кузни, ребятня в проулке. А в то утро колодец молчал. Я сходил за водой и встретил троих, и все трое поздоровались и пошли дальше, а раньше бы остановились и полчаса выспрашивали про Куприяна, про лекаря, про то, правда ли, что мне с Вязового отсыпали столько, что сундук не закрывается.

Молчат, стало быть, считают.

Мирона я в тот день еще не звал, Влас с утра не показывался, отец сидел на крыльце и щурился на солнце, привыкая к нему заново, а мать взялась перемывать горшки, которые перемывала вчера.

– Мам, они чистые.

– Знаю.

И домывала.

Соляновские приехали за мной в обед, вшестером, и на возу у них лежала оглобля.

Оглоблю я увидел первой, до лиц. Так уж выходит: если мужики везут с собой оглоблю, а телега при этом на двух целых, то везут ее не чинить.

– Прохор, Данилы сын! – заорал от ворот старший, Гаврила. – Выдь!

Мать выронила ковш. Нюшу я отправил в избу взглядом, и она ушла, что само по себе было чудом.

Вышел.

Шестеро. Гаврила впереди, руки в бока, борода надвое. Остальные держались позади и глядели тем самым манером, каким мужики глядят на драку, куда их позвали, а зачем, еще не выяснили.

– Ты у нас на той неделе сто одиннадцать рублей с полтиной взял.

– Взял.

– По наряду конторы.

– По наряду.

– А конторы-то нету, – сказал Гаврила и оглянулся на своих, проверяя, оценили ли. Свои оценили. – Нету целовальника. Лежит без волос. И книги нету, и печати нету, и выходит, что ты те деньги взял неизвестно по чьему праву.

Вот тут я и понял, что зима будет длинная.

– Наряд у меня. С печатью. Хочешь, вынесу.

– Неси.

Я принес. Гаврила взял бумагу, подержал, поводил по ней пальцем сверху вниз на манер читающего, и я готов был поклясться, что грамоте он не обучен, а свои за спиной этого знать не должны.

– Бумага, – сказал он веско.

– Бумага.

– А целовальник, между прочим, до брода в губной писал, что ты дворы берешь помимо конторы. Это в посаде всякий знает.

Всякий. Марфа мне сказала вчера, по секрету, лицо у нее при этом было серое от недосыпа. Уезд к обеду знает, я запомнил и все равно каждый раз попадаюсь.

– Отдавай назад, – сказал Гаврила. – Сто одиннадцать с полтиной. И разойдемся.

– Треть моя была, Гаврила Иваныч. Остальные твои деньги целовальник в казну свез. Иди в казну и проси.

– Куда идти?

– В казну. Там тебе обрадуются.

Свои за его спиной переглянулись: про казну им было понятно, и понятно было, что оттуда не носят.

– Значит, свою треть отдавай.

– Не отдам.

– Прохор.

– Я у тебя двое суток отстоял, Гаврила Иваныч. С рассвета до темна, обе. Ты мне на вторые сутки козу к самой черте привязывал, помнишь? Она мне сапог жевала.

За спиной у Гаврилы кто-то фыркнул, и Гаврила побагровел.

– Оглоблю возьми, – сказал он через плечо.

Оглоблю взял молодой, лет восемнадцати, курносый, и взял ее неловко, за середину, и первый раз в жизни он брал оглоблю не для телеги, это читалось от ворот.

И вот тут, надо сказать, у меня внутри стало на удивление тихо.

Не храбро. Тихо. Я стоял у своих ворот, за латаной чертой, и считал: шестеро, один с оглоблей, Гаврила без ничего, у двоих за поясом кистени, короткие, на ременной петле. Прикидывал, кто ударит первым и с какой руки. И понимал, что ударят, и что кончится это скверно, и что дом за спиной, и в доме мать, сестра и человек, который не встанет с лавки.

Пока считал, успел разглядеть и лишнее.

Гаврила приехал не за деньгами. Деньги у него были, я их видел неделю назад, когда стоял: сто одиннадцать с полтиной он отдал тяжело, но отдал, и без них не голодал. А вот чего он отдавать не хотел, я тогда разглядел плохо, и теперь разглядел яснее. Не хотел он, чтобы в посаде помнили ту козу, привязанную к черте на вторые сутки, а под вечер вышел и заплатил.

Не деньги он приехал возвращать. Он приехал переписывать память.

Вот за такое люди и берут оглоблю. За деньги дерутся реже.

А потом сообразил другое и от этого чуть не рассмеялся вслух.

Они стояли за чертой.

Все шестеро. Гаврила подходил к ней вплотную и назад отшагивал, и ни один за нее не ступил, и оглоблю парень держал так, чтобы, если замахиваться, замахиваться с уличной стороны.

Они не могли. Не умели, и сами того не замечали.

– Гаврила Иваныч, – сказал я. – Ты через черту перешагни сперва.

Он осекся.

– Чего?

– Перешагни. И я тебе всю сумму вынесу, не треть, а всю, до полтины, свои доложу. Один шаг, Гаврила Иваныч. Вот сюда.

Тишина сделалась такая, что у соседей стало слышно колодезный ворот.

Гаврила поглядел на черту. Потом на своих. Потом опять на черту, и лицо у него пошло пятнами, оттого что он понял, куда я его загнал, и понял, что мужики за спиной тоже поняли.

– Ты мне зубы не заговаривай.

– Один шаг.

– Это твой двор!

– Мой, – согласился я. – И черта моя. Ты за ней стоишь и оттого до сих пор живой, а не оттого, что я добрый.

Врал. Нагло и с чистой совестью, оттого что человек, которому шестеро привезли оглоблю, имеет право соврать один раз. Но сказал я это ровно, не повышая голоса, отцовским его манером, и они это купили.

Курносый опустил оглоблю.

А один все-таки попробовал.

Тот, что стоял с краю, рыжий, в новых обутках, при кистене. Он не шагнул, он приставил носок к самой борозде и повел его вперед, тем манером, каким дети пробуют лед: сперва носком, потом всей ногой.

И остановился.

Лицо у него сделалось растерянное, сердитое и немного глупое, лицо человека, потянувшегося за кружкой и промахнувшегося мимо стола. Он поглядел вниз, на свою ногу, потом на меня, потом опять вниз.

– Не могу, – сказал он вслух, и сказал удивленно, самому себе, и от этого по толпе прошло нехорошее.

– Стой ровно, – велел ему Гаврила.

– Гаврила Иваныч, я не могу.

– Да ты не пьян ли?

– Не пил, – сказал рыжий. – Я, Гаврила Иваныч, в прошлом годе этот проулок каждый день ходил. Вот тут ходил, где стою. А сейчас нога не идет.

Свои переглянулись.

Двое сзади отошли на полшага.

А дальше вышло то, чего я не планировал и планировать не мог.

Из-за угла, со стороны улицы, вывернул Влас.

Пешком, в тулупе нараспашку, без шапки, и в руках у него было ведро, и ведро было полное, и шел он по делу, а не на скандал, это по походке видать. Прошел сквозь соляновских насквозь, через кусты, никого не задев, и встал рядом со мной. С моей стороны черты.

– Здорово, люди добрые, – сказал он.

– Влас Кузьмич, ты чего тут?

– Воду несу.

– Куда?

– Ему, – сказал Влас и кивнул на меня. – Я у него подручный.

Я открыл рот и закрыл.

– Подручный, – повторил Влас с достоинством. – Скамью пока не выдали, а ведро таскаю.

Гаврила растерялся. Влас в нашем уезде был величина не по деньгам, а по скандальности. Связываться с ним никто не любил, оттого что он потом ходил по дворам и рассказывал, и рассказывал талантливо.

– Мы по делу приехали.

– Ну так по делу и говорите, а оглоблю зачем привезли? Оглобля она для телеги. У тебя телега на двух целых, я гляжу.

– Влас Кузьмич.

– Или ты ею деньги считать собрался? – Влас поставил ведро на землю и оглядел соляновских по одному. – Ты, Гаврила, мне летось за овес недодал полтину. Не при них будь сказано.

Свои за спиной у Гаврилы зашевелились.

– Я отдам.

– Отдашь. Я тебя не тороплю. Я к тому веду, что если по-твоему считать, то и мне надо оглоблю брать и к тебе ехать, а я ведро взял и к нему пришел. Улавливаешь разницу?

Разницу уловили все, кроме, по-моему, самого Власа, который просто любил говорить.

Уехали.

Уехали не сразу, еще минут десять Гаврила сохранял лицо, обещал, что так это не оставит, что поедет в город сам, что там разберутся. Пусть едет. В городе разберутся не скоро, а до зимы, по отцовым словам, будет весело.

Когда воз скрылся за поворотом, Влас поднял ведро и вылил воду под плетень.

– Ты чего?

– А она грязная, – сказал он. – Я ее из лужи зачерпнул, у Кузьминых. Для виду.

Из соседних ворот, из-за плетней, из проулка выглядывали. Полпосада, оказывается, стояло и смотрело, и никто не вышел, и я на них за это не в обиде: к чужому двору с оглоблей лезть охотников мало, а поглядеть охотников всегда полно.

Первой вылезла соседка, тетка Дарья.

– Прохор! А правда, что рыжий соляновский ногу поставить не смог?

– Правда.

– А отчего?

– Оттого, что черта.

Дарья постояла, переваривая, и ушла в избу, и я знал уже тогда, что к вечеру про это будет знать уезд, и что рассказывать будут все складнее и складнее, и что через неделю выйдет, будто рыжего отбросило шагов на пять и он охромел.

Так оно, к слову, и вышло. Даже хуже: к Покрову в соседнем уезде рассказывали, что у него отсохла нога. Рыжий потом ходил и всем показывал ногу, а ему не верили.

И тут меня отпустило. Я сел прямо на крыльцо и хохотал, наверное, с минуту, и Влас стоял надо мной с пустым ведром и обижался, и от этого было еще смешнее.

Отец слушал все это из сеней, стоя на костылях, и когда я вошел, сказал только:

– Черта держит, пока в нее верят.

– А когда перестанут верить?

– Тогда, – сказал отец, – ты узнаешь, зачем правежнику нож.

Вечером мы сели считать.

Не деньги. Дворы.

Отец велел вынести стол на крыльцо, оттого что в избе ему душно, и сидел, вытянув свои ноги на скамью, а я разложил перед ним обе бумаги: наряд на Соляной двор и наряд на Гончарный, и на обеих стояла печать покойной конторы.

– Печать мертвая, – сказал отец. – Контора кончилась, стало быть, и печать никого не пугает. Сегодня сам видел.

– Сегодня черта испугала.

– Сегодня. А через месяц перестанет.

– Почему?

– Оттого, что вера держится на примере. Покуда в уезде помнят, что через черту не ходят, ее никто и не переступит. А как найдется первый, кто переступил и ушел живой, через неделю переступать будут все.

Он постучал пальцем по нарядам.

– Значит, тебе надо, чтоб первого не нашлось.

– А как это сделать?

– Никак, – сказал отец. – Найдется. Всегда находится. Тебе надо другое: чтоб он переступил и не ушел.

Я поглядел на него.

– Ты мне велишь кого-то калечить?

– Я тебе велю думать наперед. Калечить не надо, калечит тот, кто не придумал ничего лучше. Придумай лучше.

И тут он замолчал, а сидел я и глядел на эти наряды с мертвой печатью и впервые понял, чем зима будет отличаться от лета. Летом за мной стояла контора. Плохая, воровская, с Куприяном во главе, а стояла. Теперь за мной не стоял никто, и все дворы уезда это понимали не хуже меня.

Про нож я вспомнил в тот же вечер.

Мироновский, отцов, в самодельных ножнах, черенок обмотан сыромятиной. Он у меня с седьмого дня лежал в мешке, завернутый в тряпицу, и я его с Вязового не доставал.

Я достал и положил перед отцом.

– Мирон сказал, ты ему говорил: нож в нашем деле нужен один раз и не для того, для чего думают.

Отец взял нож, вынул из ножен, поглядел на лезвие против света.

– Он что, ему его отдал?

– Выпросил. В позапрошлом году.

– Ах, шельма, – сказал отец без злости.

Он попробовал большим пальцем жало и вернул мне.

– Черту чертят пяткой. Это всякий знает. А вот если земля мерзлая, зимой, пяткой ты ее не возьмешь, хоть убейся. Тогда ножом режут.

Я ждал другого. Честно скажу: я всю дорогу от моста до Вязового представлял себе что-то иное, и ожидание это грело мне спину, а тут вышло про мерзлую землю.

– И все?

– А тебе чего надо? Чтоб я сказал, что им горло режут? – Отец фыркнул. – Правежник никому не режет, у него другая работа. Нож ему нужен, чтоб в декабре на чужом дворе не стоять дураком с отмороженной пяткой.

– А Мирон-то мучился, для чего он.

– Мирон, – сказал отец, – хороший парень, только его мамка в детстве уронила.

И вот тут я решил, что Мирона надо забрать.

Мысль пришла не из жалости. Мысль пришла оттого, что шестеро с оглоблей приезжали сегодня, а приедут и завтра, и не только ко мне: со дня на день по уезду пойдут выбивать друг у друга старое, раз конторы нету. А у меня на руках чужая книга, где вписаны мои дворы, и пустая строка «Вязовый» без суммы, и я не знаю, когда за этой суммой придут.

И один я.

Емельян старик. Влас, при всей его прелести, будет разговаривать даже во сне. Марфа сидит при дяде.

А Мирон здоровый, и уложение он не знает, зато знает, с какой стороны заходить, и еще он единственный человек в уезде, который однажды сказал мне не ходить на Вязовый, зная, что за это ему ничего не будет.

Нашел я его в конюшне при избе. Он чистил стойло, и чистил зло, и по злости читалось: чистит он его четвертый день подряд, и никуда больше его не берут.

– Здорово.

Он разогнулся.

– Чего надо?

– Дело есть.

– У меня дела нету, – сказал Мирон. – У меня навоз есть. Мне за него платят полторы копейки в день и кормят.

– Полторы копейки?

– Полторы.

– Я тебе дам в неделю столько, сколько ты тут за месяц.

Он воткнул вилы в навоз и поглядел на меня исподлобья.

– За что?

– Будешь при мне.

– Подручным?

– Нет. Подручный носит скамью и молчит. Ты будешь стоять и глядеть, чтоб мне в спину не зашли.

Мирон помолчал.

– Прохор. Ты меня вообще помнишь?

– Помню.

– Я тебя на коленях держал. В грязи. Двое суток.

– Помню.

– И ребенка ударил я.

– И это помню, – сказал я. – А еще я помню, что ты мне сказал не ходить. И что знак ты подавал бы за меня, если б я тогда подал за тебя. Я не подал, Мирон. Я нарочно.

Он глядел на меня долго.

– Знаю, – сказал он. – Я догадался тогда же, у колодца.

– И?

– И ничего. Я бы на твоем месте так же сделал. – Он вытер руки о штаны. – Кормить будешь?

– Буду.

– Тогда пошли. Тут вилы казенные, я их в избу занесу, а то скажут, что своровал.

Вилы он относил долго и с лицом человека, прощающегося с прежней жизнью, и, по-моему, в чем-то он был прав.

Домой мы шли втроем: я, Мирон и Влас, который увязался неизвестно откуда и всю дорогу объяснял Мирону, что тот взят, спору нет, а старшим подручным все равно будет он, Влас, оттого что ведро было первым.

– Ведро было первым, – втолковывал Влас. – Ведро, понимаешь. Ты в это время навоз кидал.

– Я при конторе служил.

– Ты при конторе ребенка ударил.

Мирон остановился посреди дороги.

– Влас Кузьмич.

– Ну.

– Ты мне это будешь поминать каждый день?

Влас подумал, и было видно, что он взвешивает удовольствие против выгоды.

– Через день, – сказал он.

– Идет.

И они ударили по рукам, и я шел сзади и думал о том, что у меня за неделю образовалось двое людей, и оба достались даром, и оба пришли сами.

У наших ворот Мирон остановился.

Он поглядел под ноги и присел на корточки, и лицо у него сделалось такое, что я понял: видит.

– Прохор.

– Ну.

– У вас черта.

– У нас черта.

– Латаная.

– Латаная.

Он провел пальцем по моей вчерашней заплате, по кривому неглубокому шву, и поднял на меня глаза.

– Ты сам латал?

– Сам.

– Тогда у тебя беда, – сказал Мирон. – Я двор такой видел один раз, у бабки моей на родине. Там тоже черту латали. Бабка говорила, латаная черта хуже разрубленной: разрубленную видно, а латаную только тот видит, кто сам стоял.

– И что?

– А то, что через латаную ходят, – сказал Мирон. – Только не всякий. А те, кто и так через черту ходить умеет, в латаную они заходят дверью, и изнутри ее уже не заделаешь.

Влас за нашими спинами перестал говорить. Первый раз на моей памяти.

Я глядел на свой кривой шов и вспоминал утреннее свое довольство.

– Мирон. А бабка твоя не говорила, как латаную заделывают?

– Говорила.

– Ну?

– Говорила, что заделывает тот, кто рубил, – сказал Мирон. – Больше никто. Хоть ты сто раз пяткой води.

Влас крякнул.

– Стало быть, надо найти того, кто рубил, и попросить.

– Попросить, – повторил Мирон.

– А чего. Я умею просить. Я у Гаврилы полтину четвертый год прошу.

Смешно вышло, и никто не засмеялся, и это само по себе сказало больше всяких слов.

Мирон поднялся, отряхнул колени и поглядел на избу, на окна, на дым из трубы.

– Спать я тут буду, – сказал он. – Во дворе. Сена дайте.

– Мирон, ты не обязан.

– Я тебе не по обязанности. Я за харчи, – сказал он и пошел к дровянику высматривать место, и всю дорогу бурчал, что сена ему надо чистого, а не того, которым укрывают, и что он на сыром не ляжет, у него спина.

А я стоял у своих ворот и глядел на кривой шов поперек въезда.

Утром я был собой доволен. Зарыл, утоптал, провел пяткой, красиво вышло, по-хозяйски.

А в доме, за этой самой латаной чертой, спали мать и Нюша.

Глава 15. Холодный двор

Мирона за ночь продуло, и утром он ходил по двору, поворачиваясь всем телом, оттого что шея у него не гнулась вовсе.

– Сыро тут у вас.

– У реки живем.

– У реки, – он попробовал кивнуть и зашипел сквозь зубы. – Дома было хуже, я не жалуюсь.

Влас явился к завтраку не с пустыми руками: он приволок на плече скамью, сделанную ночью, и то, что делал он ее сам и в темноте, читалось с двадцати шагов. Доски разной толщины, ножки в растопырку, по углам жестяные полосы, прибитые подковными гвоздями. Весила эта красота пуда полтора, нести ее полагалось вдвоем, и об этом Влас не подумал.

– Ставленая, – объявил он с порога.

Мать прикрыла рот рукой и ушла в избу, откуда сразу донеслось.

– Влас Кузьмич, она кривая.

– Она надежная. Кривое надежнее прямого: прямое ломается сразу, а кривое уже сломалось и дальше стоит.

Отец с крыльца сказал, что это лучшее объяснение устройства мира, какое он слышал за полгода, и Влас потом весь день ходил гордый. Потом отец обошел скамью кругом, потрогал жестянку на углу и спросил, чем прибито.

– Подковными.

– Подковные мягкие, прогнутся.

– Под чем прогнутся? На нее задом садятся, а не наковальню ставят.

– Ставленая скамья земли должника не касается, Влас Кузьмич. Ее держат на весу.

Влас молчал долго, переваривая, и наконец спросил, кто же удержит на весу полтора пуда, а отец ответил, что подручный. Они с Мироном разом повернулись и поглядели на скамью, и в этом взгляде было все, чего я описать не умею.

А решил я в то утро идти к Прасковье. Решил ночью, лежа и слушая холод от ее двора, и к рассвету решение никуда не делось, а это у меня верная примета: если дурная мысль за ночь не выветрилась, значит, она не дурная, а неудобная. Отцу сказал прямо, он выслушал, помолчал и спросил только, днем ли я пойду, а услышав, что днем, ответил коротко: ну иди. И отвернулся, и вот это отворачивание мне не понравилось больше всего.

Пошли втроем, и Влас нес корзину, куда мать сложила хлеб, вареные яйца и горшок вчерашних щей, завязанный в тряпицу. Мирон нес скамью на одном плече, поворачиваясь всем корпусом, и нес ее с особым вызовом, оттого что скамью носит подручный, а он у нас был не подручный. По дороге Влас разъяснял Мирону устройство посада: вот Кузьмины, должны мне за подводу; вот Авдеевы, эти никому не должны, оттого что нечем; вот тут жил Сидор, помер, хороший был мужик, глупый.

– А вот это, – он понизил голос, – Прасковьин.

Мирон остановился первым, шагах в десяти, и сказал, что тут зябко. Влас поставил корзину, потер руки и согласился, что ветер. Ветра не было: стояло сухое сентябрьское утро, солнце било в правую щеку, и трава на обочине была теплая, я ее трогал ладонью.

Двор я осмотрел с дороги, не подходя. Плетень целый, калитка прикрыта, на веревке через двор висела та же тряпка, выгоревшая добела и нетронутая с моего прошлого прихода. Трава у крыльца стояла в полный рост, не примятая ни в одном месте. А вот из трубы шел дым, тонкий и едва заметный на солнце, и я бы его не увидел, если б не глядел нарочно.

– Дым, – сказал я.

– Где?

– Топится.

Влас сощурился, и лицо у него поехало вбок.

– Прохор, а ведь сказывали, что она померла.

– Кто сказывал?

Он открыл рот и закрыл, и я разглядел на его лице всю перебираемую вереницу: от кого слышал, от кого слышал тот, и первого в ней не находилось. Вот так оно у нас и работает: никто не говорил, а все знают.

Черта лежала поперек входа, оплывшая и засыпанная, и, наклонившись, я разглядел ее, а не разглядев, все равно нашел бы: от нее шел холод такой, что ладонь сводило до кости. Мирон присел рядом на корточки, поглядел и сказал тихо, чтоб Влас не слышал:

– Прохор, она не человечья. Человечью пяткой ведут, она снизу оплывает, а сверху вроде рубца. Эта ровная до дна. Ее не вели, ее положили.

Я встал и шагнул через черту. Прошел легко, вроде и нет ее, только по хребту протянуло холодом от затылка до пояса, в глазах на миг потемнело, а когда посветлело, я обнаружил, что стою на коленях в чужой траве и капает с подбородка. Кровь шла носом, обильно и без боли, и я зажал переносицу, отвернувшись к плетню, чтоб те двое не увидели. Утерся рукавом с изнанки, встал и обернулся уже с чистым лицом.

Влас стоял с той стороны с корзиной. Он сделал шаг, поставил ногу и замер на середине движения, точь-в-точь рыжий соляновский, с тем же растерянным и глупым лицом.

– Не пускает.

Мирон попробовал следом и тоже не сдвинулся, а потом спросил, стоял ли я на этом дворе. Я ответил, что не стоял, и он сказал, что тогда непонятно, отчего пускает меня. Ответ у меня появился к вечеру, и он мне не понравился, а тогда я просто взял корзину через черту и пошел к избе.

Дверь была не заперта, а в сенях стояла кадка, сухая до звона, а на полке лежали два пустых мешка, вывернутые наизнанку и вытрясенные до последней крупинки, и вывернуты они были не в отчаянии, а хозяйственно, и от этого мне сделалось совсем нехорошо.

– Прасковья Фоминишна. Я Данилы сын.

Из горницы донеслось шевеление, и голос оттуда спросил:

– Которого?

Вопрос был странный, и я пропустил его мимо ушей, о чем после жалел.

Горницу надо описать, а то непонятно. Там было чисто: пол метен, лавка вытерта, на окне занавеска, горшки на полке стоят донышко к донышку ровным рядом, по-хозяйски. Полтора месяца эта женщина ела воск и каждое утро подметала пол. Икона в углу без лампадки, масла нет, под иконой на гвоздике пучок сухой травы, свежей, этого лета. А у печи стояла корзина под холстиной, и из-под холстины торчал край белого, и я поглядел и отвел глаза, сообразив, что это пеленки. У повитух они всегда наготове, свои, чистые, на случай, если у роженицы не окажется. Полтора месяца никто ее не будил.

Сама она сидела на лавке у окна, укрытая до пояса зипуном, и первое, что бросилось в глаза, были руки. Руки у повитухи особенные, их ни с чем не спутаешь: широкие ладони, короткие сильные пальцы, и эти самые руки за сорок лет приняли половину посада, меня в том числе, только тогда я этого еще не знал. Теперь они лежали на коленях, и они были тонкие.

Я не сел, а поставил корзину на стол, развязал тряпицу и выложил горшок, хлеб и яйца, и она глядела на еду спокойно, без жадности, тем взглядом, каким глядят на дальнюю родню: помню тебя, а имени не помню.

– Ты давно не ела.

– С Ильина дня не ем по-людски. Сперва мучица была, потом крупа, потом кору толкла, липовую, ее можно, ее в голодный год ели. Воск жевала, воску у меня много, я свечи лила.

– Отчего не вышла?

– А ты сам-то как думаешь? Ты ведь через нее прошел.

– Прошел. Двор под правежом, я вижу черту и не вижу, кто стоит.

– И я не вижу, – сказала Прасковья. – Сорок лет глаза были хорошие, а его не вижу. Он стоит с Ильина дня, у ворот, с той стороны. Ночами подходит ближе, к самому плетню, и стоит под окном, и я его слышу, а поглядеть не могу: гляжу и вижу плетень.

– К людям почему не вышла? Тебя бы накормили.

– Кто?

Вопрос был простой, и ответить мне оказалось нечем. Позвать она не могла: двор под правежом, и всякий, кто взял бы с нее или дал ей, нарушил бы. А на крик из окна у нас выходят не сразу, сперва посудачат.

– Я кричала, – сказала она, услышав непроизнесенное. – Первую неделю кричала. Дарья подходила, соседка, стояла за плетнем и плакала, а после ушла. Она хорошая баба, Прохор, ты ее не суди.

– Я не сужу.

– Судишь, по лицу вижу.

Судил, и врать не буду, что не судил, а после устыдился.

На дворе заорал Влас, и орал он долго и с чувством: требовал показать, жива ли она, потом велел передать, что щи принес собственные, а не соляновские, потом еще четверть часа объяснял Мирону, что корзину сообразил взять именно он. Я вышел на крыльцо и помахал, от ворот донеслось радостное, и эти двое уселись на кривую скамью прямо у черты, и я подумал, что скамья все-таки пригодилась и что теперь Влас будет поминать это до самого Покрова.

Вернувшись, я застал Прасковью за хлебом. Ела она медленно, отщипывая по крошке, и я знал отчего, а она знала лучше моего: после долгого голода наваливаться нельзя.

– Прасковья Фоминишна, а ты знаешь, что тебя в посаде схоронили?

– Знаю. Дарья под плетнем сказала, плакала и сказала: Фоминишна, ты прости, у нас тебя уж поминают. А я ей: поминайте, Дарьюшка, помянутому легче. – Она поправила зипун. – Ты вот что пойми, они не злые. Дарья бы первая принесла, у нее рука легкая. Да только у нас как заведено: покуда никто не назвал вслух, вроде и нету ничего. Про меня никто вслух не сказал, что я под правежом, сказали: давно не видать. И всем полегчало.

Договорить она не успела, оттого что на дороге стало шумно.

Их пришло с дюжину, и шли они не с оглоблями, а с тем выражением на лицах, какое у наших мужиков бывает перед общим делом, которое каждому поодиночке противно. Впереди мельник Авдей, за ним Кузьмины, за ними Дарьин муж Степан, прочие держались сзади и в глаза старались не глядеть.

Я вышел на крыльцо и встал там, где стоял, за чертой.

– Прохор! – заорал Авдей от дороги. – Выдь оттуда!

– Не выйду.

– Ты чего творишь? Ты у нас всех беду накличешь!

Мирон поднялся со скамьи и встал у них на дороге, а Влас остался сидеть и поглядел на мельника снизу вверх с интересом человека, которому обещали представление.

– Авдей Семеныч, а ты сколько конторе должен? – спросил я с крыльца.

Он осекся на полуслове и заорал громче прежнего, чего с людьми и бывает, когда их прищемит при своих.

– Ты мне зубы не заговаривай!

– Я не заговариваю, я спрашиваю. Ты конторе должен без малого четыре года. Не платил, оттого что Куприян позволял тебе за муку. Так?

Толпа зашевелилась, и Авдей стал красный.

– Это тебя не касается!

– Касается. Ты у меня сейчас под воротами стоишь и учишь меня, что можно, а чего нельзя. – Я спустился с крыльца к самой черте. – А ты, Степан, у нее в позапрошлом году бабу свою вынимал. Помнишь? Ночь была, метель, я тогда мальцом бегал за лошадью. Она шла пешком, оттого что лошадь твою распрягать было некому.

Степан отвел глаза и ничего не сказал.

– У нее в этой избе полдюжины ваших жен рожали, а иные и по два раза, – сказал я, и говорил я негромко, оттого что крик в таком деле лишний. – Она полтора месяца жевала воск за двадцать шагов от ваших окон. И никто из вас вслух не сказал, что она живая, оттого что покуда не сказано, и спрашивать не с кого. Так?

Отвечать мне никто не стал.

– А теперь сказано, – сказал я. – Мной. При вас.

Младший Кузьмин, парень лет двадцати двух, из тех, что в драке лезут первыми и ложатся первыми, шагнул вперед и толкнул Мирона в грудь обеими руками.

– Уйди, тебя не спрашивают!

Толкнул он от души, Мирона качнуло, и тот со своей несгибающейся шеей повернулся всем телом, поймал парня за запястье и повел руку вниз и в сторону. Парень пошел за рукой, оттого что иначе она ломается, и лег в пыль на колени, и лег тихо. Мирон подержал его так, покуда тот не перестал дергаться, и отпустил.

– Вставай.

Тот встал, тряся кистью, красный до ушей, и больше на Мирона не глядел. Прочие задвигались, а вперед не вышел никто, и это решило дело вернее всяких слов: в посаде все считают, и посад увидел, что у ворот стоит человек, которого валить надо втроем, а таких охотников не нашлось.

– Драться будете? – спросил Влас со скамьи, не вставая. – Вы деритесь, я погляжу. Только сперва промеж себя решите, кто перед вдовой Сидоровой отчитываться станет, она мужиков с фонарями по дворам водит.

– Прохор, – сказал наконец Кузьмин-старший. – Так ведь боязно.

– Боязно, – согласился я. – Мне тоже. Только у меня боязно стоит с той стороны черты, а у вас с этой.

Первой пришла Дарья, протолкавшись сквозь мужиков, и в руках у нее был горшок с молоком, обвязанный тряпицей, и шла она прямо на черту, и у самой черты остановилась и стала плакать, оттого что ступить не могла. Я перешел, взял у нее горшок из рук и перенес, и она глядела на это и ревела в голос.

К вечеру у Прасковьина плетня набралось столько, что впору было ставить телегу. Хлеб, крупа, сало, две курицы, кто-то принес меду. Носить через черту пришлось мне одному, и я ходил туда-обратно раз двадцать, и на десятом переходе у меня снова пошла носом кровь, и я утирался рукавом за углом избы, чтоб никто не видел.

Мирон все-таки увидел, и не сказал ничего ни тогда, ни после, но с того дня ходил за мной, не отставая дальше пяти шагов.

А когда стемнело и люди разошлись, Прасковья позвала меня в горницу и велела сесть поближе, оттого что громко она не может.

– Ты сообразил, отчего тебя пускает?

– Нет.

– Оттого, что ты на нее похож.

– На кого?

– Ты меня накормил, Прохор. Стало быть, с тебя причитается. Кто кормит того, кто под правежом, тот берет на себя его долг. Это старое, этого теперь никто не помнит, а ты, дурень, вошел и выложил на стол щи.

Я сидел и глядел в ее тонкие руки.

– Ты знала.

– Знала.

– И дала мне выложить.

– Дала, – сказала она и поглядела прямо. – Я полтора месяца ела воск. Ты бы на моем месте не дал?

Спорить тут было не о чем и незачем.

– Много там долга?

– Один.

Одно слово легло в меня так, что я на миг перестал слышать двор за окном. Тот же счет: не рубль, не сотня. Отцовской рукой на выдранном листе: должен один, срок когда достоит.

– Кто у тебя стоит?

– Не знаю. Знаю, за чем. Я сорок лет принимала и в этом посаде приняла всех, кроме двоих, а те родились в дороге. Меня будили ночью, я шла. Зимой шла, в распутицу шла, никому не отказала ни разу, и говорю я это не хвалясь, а к тому, что счет у меня был чистый.

– А потом?

– А потом однажды разбудили меня не роженицы. Пришел человек и сказал: пойдешь и примешь, и сделаешь, что скажу. И я пошла и сделала.

– Что сделала?

Прасковья долго молчала, глядя в темное окно.

– Ты мать свою когда последний раз про свое рождение спрашивал?

– Никогда.

– И правильно, такое не спрашивают. Сядь-ка поближе.

Я придвинул табурет, и она сказала:

– У твоей матери в ту ночь было двое.

Я услышал каждое слово и сложил их в предложение, а смысл застрял где-то на подходе, и я сидел на табурете и глядел в ее руки, и в голове у меня было пусто и звонко.

– Двое, – повторила Прасковья. – У Аглаи, в том самом дому, где ты нынче живешь. Я принимала.

– У меня нет брата.

– Нет, – согласилась она.

– И не было.

– А вот это ты у отца спроси. Больше я тебе ничего не скажу, и не проси, и не думай меня жалеть или пугать: я полтора месяца воск жевала, меня теперь ничем не возьмешь.

Как я дошел до ворот и перешагнул черту, не помню. Мирон после сказывал, что я был белый и что он вел меня до дороги под локоть. Не верю, а спорить не стал.

На полпути к дому я остановился посреди дороги и спросил вслух, ни к кому:

– Которого?

Она ведь так и сказала, в самом начале, а я пропустил мимо ушей. Данилы сын, а которого?

Дома был обед, и обед прошел мимо меня. Мать поставила щи, Нюша рассказывала про козу, Влас с порога объявил, что Прасковья Фоминишна жива и что спас ее лично он, а скамья при этом сыграла не последнюю роль, и какую именно, он еще подумает. Мать слушала и кивала, раскладывая по мискам, и лицо у нее было обыкновенное, и я глядел на это обыкновенное лицо и не мог начать.

Отец ел и на меня не смотрел. Не посмотрел ни разу за весь обед, и по одному этому я понял, что он уже знает, о чем я молчу.

После обеда я вышел за ним на крыльцо.

– Батя. Прасковья Фоминишна велела тебя спросить.

Он поставил костыли поудобнее и стал глядеть на веревку с бельем, и белье на ветру взлетало и опадало, и глядел он на него долго.

– Не сегодня.

Раньше от этих слов у меня опускались руки, а в тот день не опустились, и я сам от себя такого не ждал.

– Ты мне это пятый раз за две недели говоришь, и каждый раз я соглашался. А сегодня не соглашусь: сегодня или завтра, не позже.

Отец повернул голову и поглядел на меня снизу вверх, хотя стоял, и было в этом взгляде что-то новое.

– Завтра, – сказал он. – Даю слово.

И мы оба знали, что до завтра в нашем доме кто-нибудь да не доспит.

Вечером я пошел к Емельяну, и пошел не за ответом, а за проверкой: старик этот врет хуже отца, и если спросить его о том, чего он не ждет, по лицу все видно раньше, чем он откроет рот.

– Емельян. Ты в нашем доме бывал, когда я родился?

Руки у него остановились над сбруей, и это было все, что мне требовалось. Дальше можно было не спрашивать, а я, дурак, спросил:

– Сколько нас было?

– Иди домой, парень.

– Емельян.

– Домой иди, – сказал он и поднял на меня глаза, и глаза у него были мокрые, чего я не видел за ним даже на Вязовом. – Я тебе за всю жизнь один раз соврал. Нынче будет второй, если ты не уйдешь.

Я ушел, и ночь эта далась мне тяжело.

Лежал и слушал, и холод от Прасковьина двора никуда не делся, а прибавилось к нему другое, чего раньше не было: от нашей собственной латаной черты, от той прорехи посередине, потянуло тем же самым холодом. Слабо, а потянуло, и этого мне хватило, чтоб не заснуть до петухов.

И в темноте я все складывал одно с другим и всякий раз получал то же. Она сказала: у Аглаи было двое. Значит, где-то в этом посаде лежит мой брат, и лежит он двадцать лет, и все эти двадцать лет я ходил мимо, не зная.

А еще я думал про то, отчего Прасковьин двор меня пустил, а Мирона с Власом не пустил.

Ответ к утру нашелся, и был он простой до тошноты.

Оттого что счет у нас с ней общий.

Глава 16. Двое

Отец разбудил меня затемно, ткнув костылем в плечо, велел одеваться и идти за ним, и вышли мы из дому до петухов. Мать не проснулась, а если проснулась, то не встала.

Шли через огороды, и посад еще спал. В этот час у нас не спит один пастух да собаки, и собаки проводили нас от калитки до калитки, каждая свой кусок дороги, и ни одна не гавкнула: отца в посаде они знали смолоду и, видно, помнили. Небо над рекой стояло цвета снятого молока, трава была мокрая по щиколотку, и костыли на сырой земле держали плохо, так что вел я его под локоть почти до самой бани.

– Топи, – сказал отец.

– Сейчас?

– Топи, мне так говорить легче будет, да и тебе слушать. В бане все честнее.

Воду я натаскал из кадки, наколол лучины и растопил, и работа эта делается руками, а голова при ней свободна. Голова моя в то утро работала скверно: я натаскал, растопил, вылил и натаскал заново, не заметив, что сделал все дважды. Отец глядел на это молча и поправлять меня не стал.

– Сперва про правеж, про то, чего ты еще не знаешь, – сказал он, когда каменка занялась. – Потом остальное. Не перебивай, я это полгода в голове складывал, дай сложу.

– Ну.

– Правежи бывают разные. Тот, что ты знаешь, конторский: долг, бумага, наряд. Это работа.

– А другие?

– Другой ты вчера видел у Прасковьи. Долг не денежный, контора такого не ставит, наряда на него не бывает, и стоит на нем не человек от конторы.

– А кто?

– Позже. – Он пошевелил кочергой в дверце. – А бывает и вовсе редкий. Его ставят не на двор и не на человека. На род.

– Это как?

– Это так, что стоящий приходит не к воротам, а к колыбели.

Каменка щелкнула, и я вздрогнул, и тут надо сказать про баню, иначе непонятно будет.

В бане человек без рубахи, и это не мелочь: в рубахе врать легче. Отец сидел передо мной в одних портах, худой, с ребрами наружу и с ногами, которые собирал коновал, и все, что он говорил, ему нечем было прикрыть. Понял я это уже после, а тогда сидел и слушал, и мне было жарко спереди и холодно со спины.

– Лет тридцать тому у нас в уезде был голодный год, – сказал отец. – Не из тех, про какие в песнях поют, а обыкновенный наш: рожь вымокла, цены встали, и к весне начали умирать старики и дети. Умирали тихо, без бунта, у нас вообще все тихо.

– Я про тот год слышал. Мать поминала.

– Что поминала?

– Что зиму пережили, и слава богу.

– Все так поминают: пережили. А спроси любого, отчего пережили, и никто не ответит, скажут: бог дал. – Он помолчал. – Уезд тогда держал большой правежник, один на все: право правки книги, право наряда, право слова. Емельян тебе говорил, что я у него подчерк перенял, и это правда.

– Он.

– Он. И в ту зиму он сделал то, чего до него не делал никто.

Отец замолчал, собираясь, и я успел подумать, что сейчас услышу про злодейство.

– Он перестал ставить правежи.

– Совсем?

– Совсем. Приказ шлет наряды, а он их кладет под сукно, двор за двором. Не платят Кузьмины, не платят соляновские, не платит полпосада, приказ пишет, а он не отвечает.

– И что?

– А то, что подать все равно шла. Каждый год в город уходила полностью, до гривны, и приказ был доволен, и в городе никто не чесался.

– Погоди. Приказ бы заметил, недоимка за недоимкой видна с первого взгляда.

– Видна, если глядеть в обе книги разом, а их две: приказная и конторская. Приказ глядит в свою и видит, что подать пришла, контора глядит в свою и видит, что двор не платит. А чтоб свести, надо, чтоб кто-то один держал обе.

– Большой правежник.

– Большой правежник, оттого он в уезде и один.

Я начал понимать, и от этого понимания мне сделалось холодно, несмотря на каменку.

– Откуда деньги?

– С тех, кто не заметит. Он выбрал дюжину дворов, самых крепких, у которых в книге все чисто, и вписал им вторые строки. Те платили дважды и не знали, и с них кормился весь уезд.

– Вязовый.

– Вязовый в том списке стоял высоко.

Отец поглядел на меня и усмехнулся, и усмешка вышла кривая.

– Я к нему пришел девятнадцати лет, годом меньше твоего, и взял он меня не за дар, дара у меня тогда никакого не было. Он меня взял за то, что я не ушел.

– Откуда не ушел?

– Со двора. Он меня испытывал: поставил на пустой двор, без наряда и без должника, а сам ушел. Я простоял двое суток перед пустым плетнем и не сошел, и в этом, парень, вся моя карьера. – Он поворочался на лавке. – Через пять лет он умер, не своей смертью, и про это я тебе сегодня не скажу. Книгу отдал мне за год до того, и все вторые строки достались мне вместе с ней.

– Ты мог их закрыть.

– Мог.

– И не закрыл.

– Не закрыл, оттого что в тот год снова была недорода, и я прикинул, сколько дворов не доживет до весны, если вторые строки убрать. Насчитал одиннадцать.

И у меня перед глазами разом встала та страница: одиннадцать строк отцовской рукой, у каждой своя дата, под каждой суммой короткая черточка снизу. И выдранный лист с бахромой у корешка. Я эту страницу помнил до мелочи и до того дня считал, что это счет, а оказалось, список.

– Это твои дворы.

– Одиннадцать дворов, которые я вытащил чужими деньгами, – сказал отец. – Каждый год я сводил счет и каждый год решал, что нынче еще нельзя, а с будущего перестану. И так семь лет, а на восьмой к нам пришли.

– Кто?

Он опять пошевелил кочергой, и я понял, что он тянет время.

– Тот, кто ставит последний правеж.

– Человек?

– Я не знаю, Прохор, – сказал отец, и в голосе у него не было ни страха, ни красивости, а была усталость. – Двадцать лет не знаю. Он приходит человеком и говорит человеком, устает: я видел его сидящим. А через черту ходит, и монета его греет, и Куприян у брода лежит без волос. – Он повернулся ко мне. – И он ничего не требует, вот это ты пойми, это самое главное. Он приходит и говорит, сколько с тебя. И уходит, а платишь ты сам.

– Что он тебе сказал?

Отец долго глядел в огонь, прежде чем ответить.

– Он сказал: у тебя одиннадцать дворов, которые живут не по правде, ты их держишь чужими деньгами. Двор живет, а счет не сведен. За каждый двор с тебя причитается.

– И сколько причиталось?

– Я спросил, – сказал отец. – Он ответил: один.

Я сидел, не шевелясь, и глядел в дверцу каменки.

– Один что, батя? Один рубль? Один год? Один двор?

Отец повернул ко мне голову, и глядел он при этом прямо.

– Он сказал: один из твоих.

Каменка гудела, и ничего, кроме нее, в бане слышно не было.

– Тогда у меня была жена и ты в ней, и ты был не один: Прасковья сказала на пятом месяце, что двое. Я торговался, ты не думай, что я стоял и молчал по-правежному. Я торговался с ним на ярмарочный манер, предлагал ему себя и все, до чего додумался за ту ночь, и он слушал вежливо. А после сказал: не мне решать, я только считаю.

– А кто решает?

– Тот, кто взял долг. Долг взял я.

Он выпрямился на лавке, упершись ладонями в колени.

– Одиннадцать дворов, Прохор, это четыре сотни душ, если по головам. Из них за семь лет умерло бы, по моему счету, не меньше сотни, и дети в основном. Дети всегда первые.

– И ты отдал.

– Я не отдал. Ты слушай точно, раз уж мы начали: своими руками я ничего не отдавал. Он сказал: один из твоих, и ушел. А через два месяца мать твоя родила двоих, и один из них не задышал.

В бане стало тихо, одна каменка гудела.

– Он был здоровый. Прасковья после клялась, что здоровый, что видала таких сотни и что не было ни единого признака. Он не задышал.

– Батя.

– Дай договорю, мне немного осталось. Вот тут и есть то самое некрасивое, про которое я тебе на Вязовом толковал, а ты решил, что я про воровство. Некрасивое не в том, что я платил чужими деньгами, а в том, что я после этого не остановился.

– Как не остановился?

– А так. Я похоронил сына, и на девятый день сел за книгу, и вписал вторые строки на следующий год. Все одиннадцать.

Я поднял на него глаза и спросил.

– Почему?

– Оттого, что четыре сотни душ. И оттого, что цена уже была уплачена, понимаешь? Я уже заплатил. Останавливаться после этого было бы глупо и обидно.

Сказал он это спокойно, и от спокойствия у меня сдавило горло.

Дальше было вот что, и я это записываю, оттого что из песни слова не выкинешь.

Встал я быстро, и лавка подо мной отъехала и стукнула о стену, и правая рука у меня сама пошла назад от плеча, и я поймал себя на замахе. На родного отца, калеку, голого, в бане, куда он меня сам привел, чтоб рассказать.

Он не испугался и не отшатнулся, не закрылся, не поднял ладонь, а поглядел на мой кулак с тем вниманием, с каким глядят на знакомую вещь.

– Бей, – сказал он. – Только сядь потом и дослушай, мне немного осталось.

Кулак я не разжал, а опустил. Между нами гудела каменка, и от нее шел жар, и я стоял и чувствовал, как этот жар сушит мне лицо, а внутри все стоит холодное.

– Ты этого ждал, – сказал я.

– Двадцать лет.

– И сидел бы?

– Сидел бы, – сказал отец. – Мне бы полегчало. Вот оттого и не ударишь, ты уже сообразил.

Он был прав, и от его правоты я озверел вовсе, и хорошо, что в бане нет ничего, что можно сломать.

– Вот про это я тебе и не хотел рассказывать. Не про то, что у тебя был брат, а про то, что я после него считал дальше.

Я вышел в предбанник, постоял там в темноте, упершись лбом в бревно, и бревно было холодное, и это оказалось единственное, что мне в ту минуту помогло. Считал я вот что: мне двадцать, значит, и ему было бы двадцать, значит, он ходил бы по этому посаду, и ел бы за этим столом, и носил бы скамью вместо меня либо вместе со мной. Мать звала бы его как-нибудь. У Нюши было бы двое братьев, и она бы нас путала в детстве, и это было бы смешно. Такие мысли приходят быстро и целиком, и отогнать их нельзя.

Кулак я разжал уже в горнице, и на ладони были четыре ровные лунки от ногтей, и одна из них сочилась.

Вернувшись, я застал отца в той же позе, и поза у него не переменилась: руки на коленях, спина прямая. Он всю жизнь сидел прямо, даже когда лежал лицом к стене, и я только теперь сообразил, что это у него тоже с правежа.

– Батя. А почему я, а не он?

Отец не ответил сразу, и я успел пожалеть, что спросил.

– Не знаю, и ты не спрашивай. Такое спрашивают один раз, а после оно спрашивает тебя всю жизнь.

– Ты спрашивал?

– Двадцать лет.

– И что?

– И ничего. Ответа нет, есть привычка к вопросу. – Он поворочался. – Как его звали, ты хочешь спросить. Никак. Не успели.

– Где он?

– За оградой, некрещеного в ограду не кладут. Покажу, только там глядеть не на что: холмик осел давно, и креста нет, крест некрещеному не ставят. Я туда хожу раз в год, весной, а мать думает, что я на Медвежий езжу.

– Мать знает?

– Мать при этом была, Прохор, мать его родила.

– Я не про то. Она знает, за что?

Отец молчал долго, и молчание это было хуже ответа.

– Нет. Мать думает, что так бывает: один родился, другой нет, и это божья воля.

– Двадцать лет.

– Двадцать лет.

Я сел обратно на лавку, оттого что ноги не держали, и в предбаннике капало с потолка в ведро, мерно, и звук этот я слышал всю жизнь каждую субботу и никогда его не замечал, а тут он мешал так, что хотелось встать и отодвинуть ведро.

– Ты мне в бане говорил, что после большого правежа не мог на нас смотреть.

– Говорил.

– Это ты не про чужой стыд говорил.

– Не про чужой.

Каменка догорала, за стенкой светало, и в щель над дверью потянуло серым. Я взял ковш и полил на камни, и дедов речной камень отозвался коротким звоном, и отец закрыл глаза.

– Вот ради этого я вас и держал: дом, камень, баня. Чтоб было куда вернуться. Ты не думай, что я тебя жалобить взялся.

– Я не думаю.

– Думаешь, все думают. – Он открыл глаза. – Теперь главное. Ты, наверно, решил, что я тебе исповедуюсь. Нет. Мне твое прощение не нужно, я его не заслужил и не прошу.

– А что тебе нужно?

– Чтоб ты знал счет. Он перешел на тебя.

– Как перешел?

– Ты взял мою книгу и мое ремесло. Ты стоял на моем дворе и достоял, ты вошел к Прасковье и выложил на стол щи. Ты теперь держишь счет, Прохор, и он придет к тебе, и спросит, и спросит не деньгами.

– Мне нечем платить, у меня своих нет.

Отец поглядел на меня так, что мне захотелось, чтоб он снова глядел в огонь.

– У тебя есть мать. И сестра.

Я сидел и глядел на догорающие угли, и злость поднималась медленно, откуда-то снизу, из живота.

– Я не заплачу.

– Заплатишь.

– Нет. Ты слушай точно, раз уж мы начали, – сказал я, и голос у меня сел. – Ты заплатил за одиннадцать дворов. Ты решил за них и за нас, и решал каждый год заново, и тебе, стало быть, показалось, что ты имеешь право.

– Показалось.

– А я не имею.

– Все так говорят сначала.

– Может, и так. Только я не из тех, кто ставит вторые строки. Я стою. Это другое ремесло, батя: ты счетовод, а я столб.

Он поглядел на меня, и в глазах у него мелькнуло непонятное.

– Ты думаешь, стояние тебя спасет.

– Я думаю, что за черту он ко мне не войдет.

– Он ходит через черту, Прохор.

– Через целую не ходит, – сказал я. – Он у нас черту рубил. Зачем-то рубил, а после ковырялся в ней ночами. Стал бы он рубить, если б мог просто войти?

Отец открыл рот и закрыл, и в первый раз за это утро у него сделалось лицо человека, который чего-то не учел.

– Об этом я не думал.

– Двадцать лет?

– Двадцать лет, – сказал он медленно. – Я двадцать лет думал про то, чем заплатить. А чтоб не платить вовсе, не думал ни разу.

Он потянулся за костылями, велел одеваться и сказал, что мать встала, он слышит. Мы вышли из бани в серое утро: от реки тянуло холодом, доска у порога заиндевела за ночь, и я подхватил его под локоть, и он позволил, и это случилось в первый раз.

Посад просыпался: где-то стучали ведром, где-то заругалась баба, у соседей лениво брехнула собака и замолчала, и все это было такое привычное и каждодневное, что не вязалось с тем, что я узнал за час до того, и от невязки мне сделалось совсем худо. Мир, оказывается, устроен так, что можно узнать про себя все и выйти во двор, а во дворе утро.

По дороге я думал не про брата: для брата у меня в голове не было места, слишком свежо. Я думал про черту, и думал жадно, оттого что это было единственное, обо что мысль не резалась.

Двадцать лет отец платил, считал и соглашался, и все это время наша собственная черта лежала поперек въезда целая. Он провел ее себе сам в ту зиму, когда пошел к старику, и с тех пор никто через нее не входил: ни Куприян, ни соляновские, ни повитуха, никто. А две недели назад кто-то пришел ночью и вырубил из нее кусок ровно в ширину человека. Стало быть, до того он войти не мог, двадцать лет не мог, и вдруг понадобилось.

Что переменилось за эти две недели?

Я отстоял Гончарный двор, после отстоял Вязовый, после вошел к Прасковье и выложил на стол щи. И еще одно, самое простое: отец перестал лежать лицом к стене.

Из всего этого я выбрал ответ, который мне понравился меньше всех: рубил он не затем, чтоб войти к отцу.

Он рубил, чтоб войти ко мне.

У самого крыльца отец остановился и придержал меня костылем.

– Прохор. Она и правда не знает.

– Я понял.

– Ты ей не скажешь.

Это был не вопрос, и я стоял и молчал, оттого что молчать умею, а солгать отцу в то утро не сумел бы.

– Прохор.

– Не сегодня, – сказал я.

В доме мать гремела ухватом, Нюша сидела на печи и болтала ногами, а во дворе Влас учил Мирона держать на весу полтора пуда кривой дубовой скамьи, и Мирон держал дольше, чем я ждал, а Влас считал вслух и сбивался на седьмом десятке.

Мы ели, и я глядел на материны руки с хлебом: буханку она прижимает к груди и режет на себя, по-старому. В этом движении двадцать лет, и ни одного вопроса за все эти годы, и ни единой догадки.

А может, и была у нее догадка.

Об этом я подумал впервые и отложил эту мысль вместе с ложкой, оттого что она была такая, что за столом ее не думают.

После обеда я взял отцов нож, тот самый, мироновский, вышел за ворота и сел на корточки над прорехой.

Резать мерзлую землю ножом учат зимой, а земля в сентябре сухая и твердая почище мерзлой. Я вел лезвие по своей вчерашней заплате, углубляя, и шел ровно, от края к краю, и нож входил хорошо, и борозда получалась глубокая и чистая, лучше пяточной.

А когда я довел до конца и отнял руку, земля за ножом сомкнулась.

Не осыпалась, а сомкнулась ровно и спокойно, вроде воды за веслом, и через мгновение на этом месте лежала прежняя прореха, нетронутая, и на ней не было ни следа от лезвия.

Резал я ее до темноты, и все без толку.

Потом сидел в пыли и глядел на свои руки: черенок сыромятный, а ладони я сбил в кровь, и правая распухла к ночи так, что ложку держал левой.

Мирон вышел из-за дровяника, поглядел и сел рядом, не сказав ни слова.

Так мы и сидели, двое, над дырой в моей черте, покуда мать не позвала ужинать.

Глава 17. Счет

Он пришел на четвертый день, и пришел днем, и это оказалось хуже всего.

Я почему-то был уверен, что ночью, и все мы были уверены. Мирон спал во дворе с топором под сеном, Влас притащил колотушку и колотил ею по забору дважды за ночь, отчего собаки в посаде сходили с ума, а Нюша не спала, и мать не спала, и в доме четвертые сутки никто толком не ел.

Про эти дни надо рассказать, а то непонятно, чего мы такие были.

В первый день мы готовились: Мирон обошел двор кругом и нашел четыре места, где плетень перелезают с телеги, а Влас объявил, что будет сторожить, и сторожил честно, и колотил так, что на вторую ночь к нам пришли Кузьмины и просили перестать. Во второй день начали ссориться: Мирон сказал, что плетень надо поднять, Влас сказал, что от такого плетень не спасет, Мирон сказал, что Влас разговаривает вместо того, чтоб работать. Обиделись оба до вечера, и вечером мы молчали за столом, а мать подавала и глядела на нас с интересом.

Накануне стало тошно, и вот это самое скверное в ожидании: человек перестает бояться и начинает злиться. Я поймал себя на том, что хочу, чтоб он уже пришел, а Мирон по глазам это понял и сказал, что и он тоже. На четвертый день мы почти не сторожили. Вот когда он и пришел, и это, по его же слову, опыт.

Про наше ожидание я сказал, теперь про то, каким он оказался, а то в посаде после наплели всякого. Ни тумана, ни холода загодя: собаки не выли, птицы не смолкали, и колодезная вода не почернела, хотя тетка Дарья до сих пор клянется, что почернела. Обыкновенный сентябрьский полдень, и в этом полдне он и пришел.

Увидела его первой Нюша, и голос у нее был обыкновенный, без испуга.

– Прош, дядька идет.

Я вышел на крыльцо и поглядел на дорогу, а по дороге шел человек, шел он неторопливо, и от него никто не шарахался, а наоборот: у колодца стояли бабы, и он с ними поздоровался, и одна ответила, и он что-то сказал, и бабы засмеялись.

Старик лет шестидесяти, может, и больше: невысокий, сухой, в сером армяке, подпоясанном веревкой. Лицо обыкновенное, из тех, какие забываешь через минуту после разговора, борода седая, стриженная коротко, чего у нас не носят. Шел он не спеша и дважды по дороге останавливался: раз посторонился телеге, раз нагнулся, поднял что-то с земли, поглядел и бросил обратно. Обыкновенный старик, идущий по своему делу.

Он дошел до наших ворот и остановился. Не перед чертой, а перед прорехой, которую я латал.

– Прохор, Данилы сын, здравствуй.

Голос был тихий и ровный, и с дороги его слышно не было, а я слышал отчетливо, вроде как вплотную.

– Здравствуй.

– Позовешь?

– Нет.

Он кивнул, вроде я ответил правильно.

– Тогда я тут постою, ты не против?

– Стой.

Вот тут и надо сказать, каково мне было, оттого что вышло не по рисованному. Рисовалось мне страшное: ночь, скрип калитки, холод, тень у поленницы. А вышло вежливо, при солнце, и от этого было тяжелее втройне. Со страшным человек знает, что делать: хватай топор и ори. А что делать с вежливым стариком, который стоит за твоей чертой и здоровается, нам никто не объяснял.

Мирон вылетел из-за дровяника с топором.

Я его не остановил и, если честно, в ту секунду не хотел останавливать. Он шел широко, топор держал высоко, и лицо у него было белое, и на бегу он не орал, что у наших мужиков бывает редко и означает, что человек идет бить всерьез. Старик на него поглядел с той же вежливостью, с какой глядел на меня, и не двинулся.

Мирон добежал до черты и не смог ее перейти.

Топор он уже занес и уже вкладывал в удар весь свой вес, а ноги встали, и удар ушел в никуда: он провернулся вокруг себя, топор пошел вниз и с маху засел в землю у самой борозды, а сам Мирон повалился на колени и на руки, и его повело так, что он выпустил топорище. Со стороны вышло так, вроде здоровый мужик поскользнулся на ровном месте. Он поднялся, схватил топор и ударил снова, уже без замаха, с колена, рубя землю перед собой, и снова, и снова, и всякий раз лезвие шло мимо черты, и всякий раз его разворачивало.

– Мирон!

Он меня не слышал и не слушал.

– Мирон, встань.

Он рубил землю дальше, и рубил зло, и я понял, что словами его не достать.

Я подошел и взял его сзади за плечи, и он рванулся, и мне пришлось обхватить его поперек груди и держать. Держал я его, наверно, с полминуты, и все это время он дергался и хрипел, и был он тяжелее меня пуда на полтора, и сладил я с ним только оттого, что он сам себя вымотал. Потом он обмяк и сел в пыль, и я отпустил его и сам сел рядом, оттого что после такого держания в руках ничего не остается.

Влас в это время сделал единственную вещь, за которую я ему благодарен до сих пор: он не подошел. Он остался на крыльце, загородив собою мать и Нюшу, раскинув руки, и стоял так, покуда все не кончилось, и был он в эту минуту смешон и страшно на месте.

– Прохор, я не могу, – сказал он тихо, и вот это было самое скверное за весь день. – Я на него иду, а ноги не идут. Я, стало быть, трус?

– Ты не трус.

– А чего тогда?

– А того, что у тебя мать была, – сказал старик от ворот. – И говорила она тебе, что за черту нельзя, и ты ей поверил. Другие не верили, и с ними проще.

Мирон поднял голову и поглядел на него, и я в ту минуту пожалел, что у нас в доме есть нож.

– Я пришел счет сказать, – сказал старик, не повышая голоса. – Больше ни за чем. Скажу и уйду, и отвечать сегодня ты не обязан.

– Говори.

– Ты уверен? При них?

Их было немало: Влас, Мирон в пыли, мать на крыльце, Нюша за ее юбкой, а на дороге уже собирались, и я видел Дарью, и Кузьминых, и мальчишек.

– При них.

– Хорошо, так лучше. При людях всякий думает честнее.

Ровно эти слова сказал мне Аникей у этих же ворот две недели назад, и я похолодел раньше, чем сообразил почему.

Старик сложил руки перед собой, и я разглядел эти руки: обыкновенные стариковские, жилистые, с коротко срезанными ногтями, ни перстня, ни ожога, ни увечья. На правой, между большим и указательным, лежала старая мозоль, какая набивается от долгого писания, и это была единственная его примета за всю нашу встречу.

Писарская мозоль, и больше ничего.

– Счет такой. Твой отец держал одиннадцать дворов чужими деньгами семь лет, и за это с него причиталось один, и он отдал, не своей волей, но отдал.

Мать на крыльце не шевельнулась, и я слышал за спиной ее дыхание и не обернулся, и это была трусость, и я знал это уже тогда.

– После того он писал вторые строки еще шесть лет, и это отдельный счет, и он на нем.

– А на мне что?

– А на тебе вот что. Гончарный двор ты отстоял на свой страх и взял свою долю, двор живой, счет сведен, к тебе ничего. Соляной двор то же самое, к тебе ничего.

– Ты и там стоял в толпе?

– На Соляном мне глядеть было не на что: ты его отстоял в силу привычки. А на Гончарном стоял. Ты в тот день на коленях скамью держал, а после сказал хозяину про зерно.

– Ты слышал.

– Слышал и записал, – сказал старик. – У меня работа такая же, каково у тебя стояние, и ты меня за нее не бей, я ее не выбирал.

Сказано это было ровно, без жалобы, и я почему-то ему поверил, и по сей день не знаю, правильно ли.

– Вязовый двор, – сказал он. – На Вязовом ты стоял на отца, а правежник берет с того, на кого стоит, и ты это знаешь. Ты взял с него все, чего он отдавать не хотел, ты это видел сам, и я тебя не пугаю, я тебе напоминаю.

– Видел.

– А вместе с этим взял и его счет. Двор живой, счет не сведен, и это твой долг. Не отцовский, а твой, собственный, взятый добровольно, при свидетелях, на глазах у половины посада.

Я стоял и молчал, оттого что отвечать тут было нечем.

– И сколько?

– Один.

На дороге кто-то громко спросил, чего он сказал, и на него зашикали.

Тут надо пояснить для тех, кто не понял сразу, оттого что я и сам не понял. Я четверо суток ждал числа: сотня рублей, две сотни, пусть тысяча, пусть двор с землей. К числу я был готов, число я бы вытянул, я правежник, я умею считать и умею стоять.

А он сказал: один, и это не число, а приговор.

– Один кто?

– Один из твоих.

Я ждал этого слова четверо суток и все равно оказался не готов.

– У меня нет своих. Ни жены, ни детей.

– Мать, – сказал старик ровно. – Сестра. Отец. Двор. Люди, которые тебе слово дали: этот, с топором, и тот, с колотушкой. Своих у тебя, Прохор, больше, чем ты думал. Своих всегда больше, чем думаешь, покуда не начнешь считать.

Влас за моей спиной сказал негромкое и неприличное.

Мать сошла с крыльца на одну ступень.

– А меня спросить?

Сказала она это негромко, и все обернулись, и старик поклонился ей, по-настоящему, в пояс, чего не делал ни разу за весь разговор.

– Аглая Тимофеевна. Тебя никто не спрашивает, это верно, и прощения за это я не прошу, оттого что просить его мне не положено. Я считаю.

– А я говорю, – сказала мать. – Один раз в жизни скажу, а ты слушай. Я своих не отдам: ни этого, ни того, ни девку. Слышишь?

– Слышу.

– И все?

– И все. Я с матерями не спорю и никогда не спорил, мне спорить нечем, Аглая Тимофеевна. Я не сила, я счет.

Мать замолчала, и это молчание было хуже ее слов.

– А выбирать кого?

– Не тебе выбирать, я только считаю.

– А кто выбирает?

– Тот, кто взял долг. Ты взял.

И вот тут я понял то, чего не понимал ни разу за эти дни, и от чего у меня внутри стало на редкость спокойно.

Он не угрожает и угрожать не может, оттого что нечем.

Он стоял за прорехой в моей черте, вежливый и сухой, и не входил, хотя дыру эту вырубил сам. Он мог прийти ночью, а пришел днем. Он говорил при людях и сам просил, чтоб при людях.

Ему нужно было, чтоб я ответил вслух.

– Ты сказал, я не обязан отвечать сегодня.

– Не обязан.

– А когда обязан?

– Никогда. Можно вовсе не отвечать: тогда счет стоит, и я стою, и мы оба ждем, сколько потребуется. Твой отец меня двадцать лет ждать заставил, я не в обиде.

– А если отвечу?

– Тогда сведем.

Я поглядел на своих, и вот тут за одну секунду у меня в голове сделалось то, чего я после никому не рассказывал, а здесь расскажу.

Я их посчитал, не нарочно, само собою, вроде того как считаешь мешки на возу: мать, отец, Нюша, Мирон, Влас, итого пятеро. И у каждого при этом была цена, и цену эту я видел, оттого что стоял и молчал четвертые сутки.

Больше всего выходило с Нюши, с одиннадцатилетней девки.

Я это увидел и отшатнулся от самого себя, и, думаю, ровно в ту секунду и решил то, что решил дальше. Не от храбрости, а от омерзения.

– Последнее, – сказал я. – Куприяна ты зачем прибрал?

– Я его не прибирал, – сказал старик с легкой досадой, первой за весь разговор. – Он вез мне разговор, а вез затем, чтоб выторговать себе место. Он предложил мне тебя.

На дороге разом затихли и придвинулись ближе.

– Как это тебя? – спросил Влас.

– Обыкновенно. Он сказал: возьми Данилы сына, он тебе годится, а меня оставь при должности. Предлагать такое не запрещено, только тот, кто предлагает чужого, отдает своего, а своих у Куприяна не было ни одного. Вот он себя и отдал.

– Волосы?

– Годы. Волосы это так, видимость.

Я кивнул и шагнул к самой черте, и встал прямо в прореху, поперек нее, лицом к нему.

– Теперь слушай мой ответ.

– Слушаю.

– Ты сказал: на Вязовом я взял отцовский счет вместе с его стыдом. Так?

– Так.

– Стало быть, счет перешел на меня целиком.

– Целиком.

– И вместе со счетом ко мне перешло все, что при этом счете было: все одиннадцать дворов, все шесть лет и тот, кто за них однажды уже заплатил.

Старик на это ничего не ответил.

– Один, – сказал я. – Ты сказал: с отца причиталось один, и он отдал. Он отдал моего брата, а брат мой теперь чей?

Сзади резко, со стуком, опустились костыли.

– Мой. Он мой брат, он был из моих, и он уже отдан. Счет уплачен двадцать лет назад одним из моих. Предъяви мне другой, если он у тебя есть.

На дороге кто-то заплакал, кажется, Дарья.

Старик стоял неподвижно, и стоял он долго, я успел сосчитать до сорока. Влас после клялся, что успел за это время прочесть про себя две молитвы и взяться за следующую, и врет: он и одной не знает.

А старик наклонил голову набок и поглядел на меня с любопытством, с каким глядят на знакомую вещь, найденную в чужом месте.

– Так, – сказал он. – Это новое.

– Верно посчитал?

– Считать ты умеешь, в отца.

Он сделал шаг назад, от ворот, и вот тогда я разглядел последнее: он устал. Не притворился и не сыграл, у него на секунду опустились плечи, точь-в-точь как у всякого, кто отработал долгий день и теперь пойдет домой, а дома ему некому налить. Отец говорил мне про это в бане, и я не поверил, а тут увидел сам.

Он был старый, и ему было тяжело, и об этом в посаде после не поверил никто.

– Мне надо свести, – сказал он. – Это не быстро, я приду.

– Приходи.

– Прохор. Ты сейчас сделал одно, а думаешь, что сделал другое. Ты думаешь, что закрыл счет, а ты его перевел на себя. Целиком, со всем, что в нем.

– Знаю, – соврал я.

Он поглядел на меня еще раз, кивнул и пошел по дороге обратно, к мосту. Народ расступался, бабы у колодца поздоровались с ним снова, и он ответил, и одна о чем-то спросила, и он остановился, ответил коротко, и она поклонилась ему в пояс.

Я после узнавал, о чем она спрашивала. Про сына, ушедшего в город два года назад и не писавшего. Старик сказал: жив, вернется на будущий год, женатый.

Сын ее вернулся ровно через год, и вернулся женатым.

С того дня к нему в посаде стали ходить. Не сразу и с оглядкой, а стали, и это, если разобраться, самая скверная часть всей истории, и я к ней еще вернусь, когда дойдет черед.

Стоял я в прорехе своей черты, покуда он не скрылся за поворотом, и ноги меня не держали, и дело было не в страхе, а в счете: четверо суток я молчал и глядел, все это время видел цену всякого, кто попадался на глаза, а под конец посчитал своих, и вот от этого меня и вело.

Мирон поднялся из пыли и подошел, хромая на обе ноги разом.

– Мы победили?

– Нет.

– А что мы сделали?

– Оттянули. И перевели на себя.

Влас надел шапку, снял и надел снова.

– Я одного не понял. Он же старик, сухонький, я таких на ярмарке по пятеро за день видал. Чего мы все стояли столбами?

– А ты шагни за черту, – сказал Мирон.

Влас поглядел на прореху, подумал и не пошел.

Руки у Мирона были сбиты в кровь о топорище, и он этого не замечал до вечера, а вечером я мазал ему ладони дегтем, и он сидел и терпел молча, и сказал всего одно:

– Прохор, ты меня в другой раз не держи.

– Он бы тебя убил.

– Может, и убил бы, а ты все равно не держи. Я не девка, я сам решу, где мне ложиться.

Я ему пообещал, и соврал, и мы оба это понимали.

Дальше расскажу коротко, оттого что длинно не могу до сих пор.

Мать стояла на крыльце прямо, руки вдоль тела, и лицо у нее было сухое и спокойное до жути, и глядела она не на меня, а на отца.

– Двое, – сказала она.

Отец на это ничего не сказал.

– Данила, я двадцать лет знала, что двое. Я его родила и не спрашивала, за что. – Она перевела взгляд на меня. – А теперь спрошу.

Отец стоял на костылях и не отвечал.

– Я его обмывала, – сказала мать ровно. – Своими руками, и в тряпицу заворачивала своими. И на девятый день, когда ты сел за книгу, я стояла у тебя за спиной и глядела на твою руку с пером.

– Аглая.

– Я не дура была, Данила. Считать не умею, а глядеть умею. – Она перевела дух. – Я тогда подумала: пишет, значит, надо. Мужику виднее.

Она повернулась ко мне и договорила.

– Двадцать лет я так думала, а нынче постояла тут, послушала этого человека и поняла, что вы оба все эти годы считали, а я ждала, покуда вы досчитаете.

– Мам.

– Не перебивай, вот мой счет, он короткий.

Мать сошла с крыльца, прошла мимо отца, не поглядев на него, и остановилась передо мной.

– Нюшу я не отдам никому и ни за что. Поэтому завтра она поедет к моей сестре, на Медвежий двор, и отговаривать ты меня не будешь.

В голове у меня стукнуло, а язык опередил мысль.

– Мам, куда поедет?

– На Медвежий, к Федосье.

Я поглядел на отца, отец глядел на мать, а Мирон, сидевший в пыли, поднял голову и сказал негромко, ни к кому:

– Медвежий двор пустой. Там с той зимы никто не живет.

Глава 18. Медвежий двор

Письма мать хранила в сундуке, под венчальным платком, и доставала их при мне первый раз в жизни.

Пачка была перевязана суровой ниткой, и ниток на ней было две: одна старая, перетершаяся, а поверх нее новая, свежая, и по этому одному я понял, что пачку развязывали и перевязывали часто.

– Вот, – сказала мать. – Федосья пишет.

Я развязал нитку, и писем оказалось двадцать с лишком, сложенных вчетверо, и бумага у самых нижних пожелтела до цвета чая, а у верхних была белая.

– Каждый год?

– К осени. Как хлеб уберут, так и приходит.

Нюша сидела на печи с собранным узелком у ног и глядела на нас сверху, и в узелке у нее лежали зипун, гребешок и мосол, вываренный дочиста.

Я поднес верхнее письмо к лучине.

«Сестрица Аглаюшка, здравствуй. У нас все, слава богу. Зиму прошли без убытка, корова отелилась в феврале, телка оставили. Мальчик растет, высокий стал, в отца. Поклон Даниле и деткам. Федосья».

Почерк был ровный, мелкий, разборчивый, и писал его человек, привыкший писать много. Я перечитал последние слова, потом поглядел на дату в углу.

Под последней цифрой стояла короткая черточка снизу.

– Мам. Когда первое пришло?

– Той осенью, в год твоего рождения, – сказала мать. – В сентябре. Я тогда только с постели встала.

Отец сидел на лавке у стены и глядел в пол между костылями.

– Данила, – сказала мать, не поворачиваясь к нему. – Ты бледный.

– Я ничего.

Я перебрал всю пачку, развернув каждое, и в каждом нашлось то же самое: корова, покос, крыша, поклон Даниле и деткам. И в каждом, ближе к концу, одна строка про мальчика. Мальчик растет. Мальчик пошел. Мальчик помогает по двору. Мальчику справили сапоги. Мальчик нынче выше меня.

– Мам. Это про кого?

– Про Федосьиного сына. У нее сын был поздний. – Мать поправила платок. – Я его не видела ни разу, они с того года к нам не ездили.

Отец поднял голову, и лицо у него было такое, что Нюша на печи перестала болтать ногами.

– Аглая. Сядь.

– Я стою.

– Сядь, я тебя прошу.

Мать села на край лавки, прямая, держа руки на коленях.

– Федосья померла, – сказал отец. – В ту самую зиму, на Медвежьем. Я ее хоронил сам, при мне заколачивали.

В избе сделалось слышно потрескивание лучины.

– Двадцать лет, – сказала мать ровно.

– Двадцать лет.

– И ты читал со мной эти письма. Ты мне их вслух читал, когда у меня глаза болели.

– Читал.

– Зачем?

Отец долго молчал, а после сказал то, за что я ему в ту минуту чуть не простил все остальное.

– Оттого, что ты от них жила, – сказал он. – Ты их ждала с весны. Ты по ним считала, когда покос и когда корова. Я один раз хотел сказать и поглядел на тебя и не сказал, а на второй год уже и не мог.

Мать поднялась, взяла у меня из рук пачку и подержала ее, взвешивая.

– Данила. А мальчик?

– Мальчика у Федосьи не было.

Мать положила письма на стол, сверху, не в сундук, и сказала одно слово, и слово это было не бабье, и я его тут писать не стану. После чего пошла к печи, сняла Нюшин узелок и поставила его обратно на лавку.

– Никуда она не едет.

Емельян приехал сам, без зова, еще до света.

Он стоял у наших ворот с мешком за плечом и глядел на прореху в черте, не переступая ее, и палка его была воткнута в землю рядом с ним. Я вышел на крыльцо, и он поднял голову.

– Собирайся, – сказал он. – Поедем.

– Куда?

– А ты сам не знаешь?

Я это знал и все равно спросил.

Выехали на двух телегах вшестером: я, Емельян, Мирон, Влас и родители. Отца отговаривать не стало ни сил, ни охоты.

Нюшу мы отвезли к Прасковье, и я сам это предложил и сам же поперхнулся на полуслове, сообразив, что веду сестру на двор, который стоит под правежом, а туда ни дать, ни взять нельзя.

– Можно, – сказала Прасковья с лавки. – Через меня нельзя, а в меня можно. Ко мне не ходит никто, вот и девку твою не достанут.

Марфа была уже там и сидела у ее ног с чашкой. Эти две женщины приняли мою сестру так, что я понял: отсюда ее не возьмет никто.

А в сенях, уходя, я остановился.

– Прасковья Фоминишна. За что у тебя правеж?

– Ты уже догадался.

– Ты приняла двоих, а записала одного.

– Записала одного, – сказала она. – Мне так велели, и я послушала. Двадцать лет за это стою, и стоять мне, по уму, еще столько же.

Мать поехала с нами, и я сказал ей, что не надо, а она поглядела на меня и спросила, своих ли я отдаю или чужих, и я сел на облучок и больше в тот день с ней не спорил.

Дорогой я вспомнил одну вещь и от нее заерзал на облучке.

Куприян, объясняя мне устройство уезда, назвал четыре больших двора, и Медвежий стоял у него четвертым, наравне с живыми. Он назвал его в настоящем времени, не запнувшись. Стало быть, в конторской книге Медвежий числился, платил подать и чем-то жил, а в посаде про него говорили, что там с той зимы никого нет.

Кто-то за него платил все двадцать лет.

Медвежий двор стоит за рекой, в стороне от тракта, и дорога туда идет полем, а после сосняком, и по этой дороге за двадцать лет никто не ездил ни разу, так что колея заросла и телега шла по целине.

Уже в сосняке Емельян заговорил сам.

– Я тебе обещал про Медвежий не рассказывать, и ты меня не спрашивал. Вот теперь расскажу сам, покуда едем, оттого что на дворе уже некогда будет.

Он сидел, свесив ногу с телеги, и глядел вперед.

– Медвежий был лучшим двором в уезде. Не Вязовый, а он. Земли вдвое, мельница своя, кузница своя, народу под сотню душ со всеми. Хозяин был Фома Игнатьич, крутой мужик и справедливый.

– И что с ним стало?

– Правеж, – сказал Емельян. – Зимний, в феврале. Стоял твой отец, а я при нем был подручным.

Отец на второй телеге ехал, не оборачиваясь.

– Правеж стоит двое суток, – сказал я.

– Обыкновенный двое. А этот стоял сорок дней.

Я обернулся к нему через плечо.

– Такого не бывает.

– Бывает, если двор берут на измор по особому наряду, – сказал старик. – Приказ дает срок, и покуда срок не вышел, правежник не сходит. Сорок дней, парень. В феврале. Двор не продает, не покупает, не нанимает и хлеба на стороне не берет, и всякий, кто ему даст, нарушит. А у них своего хлеба оставалось до середины марта.

Я считал и не хотел досчитывать.

– Емельян. Отчего они не заплатили?

– Нечем было. У них в книге стояла недоимка, какой у них отродясь не набиралось, и взялась она оттого, что их вычеркнули.

– Откуда вычеркнули?

– Из списка, – сказал Емельян. – Был список дворов, которые держали вторыми строками. Одиннадцать. А двенадцатым шел Медвежий, и его из списка вынули.

Телега шла по мягкому, и колеса не стучали, и оттого слышно было все.

– Кто вынул?

Емельян поглядел на вторую телегу и ничего не ответил, и мне ответа не потребовалось.

– На сороковой день я должен был подать знак, – сказал он после. – Подручный подает знак один раз: старший, сходи, ты не выстоишь. Я глядел на него и видел, что он не выстоит, и знака не подал.

– Отчего?

– Оттого, что знак подают, чтоб спасти правежника. А сойди он, долг простили бы на год, и на тот год одиннадцать дворов не получили бы ни гроша, и к весне не дожило бы душ сто. Я это посчитал, Прохор. Я, подручный, сидя в телеге, посчитал за старшего и решил за него. – Он помолчал. – Одиннадцать против одного. Складно вышло.

– А двор?

– А двор вымер за ту зиму наполовину. Детей выносили ночью, по одному, на руках, кто успел, и выносил их не отец и не я, а один человек, который ходил туда-сюда до света и вешал каждому на шею медяк со шнурком. – Емельян сплюнул в снег, которого не было, по старой привычке. – С той зимы я кашляю, и пусть кашляю, мне это заслуженно.

Отец на второй телеге сидел прямо и глядел перед собой, и мать сидела рядом с ним и за всю дорогу не повернулась к нему ни разу.

Двор открылся за соснами внезапно, и был он громадный. Я видел Вязовый и считал его большим, а этот был вдвое: каменный дом в два жилья под гонтовой крышей, службы на четыре стороны, остатки мельницы у воды и кузница с провалившимся верхом. Все это стояло в траве по пояс, и трава была сухая, сентябрьская, и шла она сплошняком от ворот до крыльца и дальше, за дом, и в этой траве утонуло все, кроме одной вещи.

К крыльцу через эту траву шла тропа: узкая, в одну ногу, вытоптанная до земли, и такую тропу натаптывают не за год и не за два. Из трубы над домом шел дым.

Мирон остановил лошадь и сказал негромко, что ему тут не по себе, и это было первое честное слово за всю дорогу.

Отца снимали с телеги вдвоем, и он не позволил поставить себя у колеса, а велел вести к воротам, и мы повели.

На середине он остановился и постоял, глядя на дом, на мельницу, на провалившуюся кузницу.

– Кузня работала до последнего, – сказал он. – На тридцатый день у них еще шел дым. Они подковы ковали и меняли на хлеб, а хлеба им никто не давал, оттого что я стоял.

Мать шла рядом и не держала его.

Влас в это время обошел телегу кругом, оглядел траву и высказался в том смысле, что земля тут, по уму, хорошая и пропадает зря, и что он взял бы в аренду, и что хозяину, кто бы он ни был, лучше сдать ее в работу, чем глядеть на заросшее.

– Влас Кузьмич, – сказал Мирон. – Ты вообще понимаешь, куда мы приехали?

– Я понимаю, что тут сорок десятин под паром. Одно другому не мешает.

И в этом был весь Влас, и, по правде, он один из нас в ту минуту дышал ровно.

Я слез и пошел к воротам.

Ворота стояли настежь, и створки вросли в землю, и видно было, что их не закрывали с той самой зимы. Я прошел в них, остановился посередине въезда и присел на корточки.

Черты под травой не было, и это я проверил рукой, ладонью, по всей ширине, и земля под травой была ровная, нетронутая и обыкновенная.

– Нет у него черты, – сказал я вслух.

– У него и не было, – отозвался Емельян с телеги. – Он не прячется. Ему незачем.

Тогда я вынул из-за голенища отцовский нож.

Земля тут была сырая от тени, и шла она легче, и я повел лезвием от столба к столбу, через весь въезд, одним движением, не отрывая. Борозда получилась ровная и глубокая, с чистым краем, и когда я дошел до второго столба и вынул нож, она осталась лежать и не сомкнулась.

У своих ворот я резал до крови и без толку, оттого что латаю чужую работу, а латать может лишь тот, кто рубил. А тут рубить было нечего: тут не было ничего, и я чертил на пустом месте первым.

Монеты я выложил на свежую борозду, все, сколько их у меня набралось, в ряд, дырками в одну сторону, и когда последняя легла в землю, от них пошло тепло, и тепло это я чувствовал сквозь подошву.

Я встал за борозду правой ногой.

Он вышел на крыльцо через четверть часа.

Тот же серый армяк, та же веревка вместо пояса, и шел он по своей тропе неторопливо, и у края травы остановился, не доходя до меня шагов десяти.

– Прохор, Данилы сын. Ты встал на меня.

– Встал.

– По какому долгу?

Мирон за моей спиной слез с телеги, Влас перестал дышать, а я считал удары в ушах и сосчитал до пяти, прежде чем ответить, оттого что фразу эту я складывал всю дорогу.

– По долгу Медвежьего двора.

Старик на это ничего не ответил.

– Ты сам мне правило сказал, при людях, у моих ворот, – сказал я. – Двор живой, счет сведен, к тебе ничего. А этот двор мертвый. Стало быть, счет не сведен, и по нему причитается.

– С кого?

– С того, кто взял долг.

– Долг брал твой отец, – сказал старик. – Он вычеркнул Медвежий своей рукой, и ты это уже знаешь, тебе Емельян в дороге рассказал. Ступай с моего двора, парень. Ты не на того встал.

– На того.

– Объясни.

– У моих ворот, при половине посада, я взял отцовский счет на себя, – сказал я. – Ты это слышал, ты это принял и ушел сводить. Стало быть, Медвежий теперь мой. Я пришел не вину на тебя валить. Я пришел сводить.

Трава шевелилась от ветра, и больше ничего на этом дворе не двигалось.

– Называй цену, – сказал я.

Старик молчал, и молчал он дольше, чем молчал за все наши встречи.

– За мертвый двор цены нет, – сказал он наконец.

– Как это нет?

– Так. Живому назначают и сводят, а мертвому назначать нечего. Счет по Медвежьему открыт и закрыт быть не может.

– Тогда зачем он у тебя открыт?

Он на это не ответил ничего.

– Я спрашиваю, – сказал я, и сказал негромко, оттого что кричать на правеже незачем. – Двадцать лет ты держишь счет, который нельзя свести. Зачем?

– Я считаю.

– Нет.

Вот теперь я поглядел на него и молчал, и молчал долго, и на ногах к тому часу был уже вторые сутки, и видел его насквозь.

– Ты не считаешь, – сказал я. – Ты копишь. Ты ни одного счета за двадцать лет не свел до конца. Прасковья стоит с того года и стоит до сих пор. Куприян отдал и лежит без памяти, а счет его ты не закрыл. Мальчика у матери взяли, и ты до сих пор его считаешь и ей про это пишешь. Сведенного у тебя нет ни одного, писарь.

Вот тут он и переменился, и переменился не в лице: лицо у него осталось обыкновенное. Переменилось другое, и я это увидел тем же, чем вижу цену: он перестал быть спокойным. Двадцать лет человек держал на себе одну фразу, и фраза эта была у него вместо черты, и я ее срезал.

– Как ты меня назвал?

Ответить ему я не успел.

Мать прошла мимо меня к самой борозде и встала на ней, на моей стороне, и в руках у нее была пачка писем, перевязанная двумя нитками.

– Аглая, – сказал отец сзади. – Не надо.

Она его не услышала и не обернулась.

– Это твоей руки?

Старик поглядел на пачку в ее руках.

– Моей.

– Двадцать лет.

– Двадцать.

Мать развязала нитку, и письма у нее в ладонях разъехались веером, и верхние посыпались в траву, и она их не подняла.

– Ты мне про корову писал, – сказала она. – Про покос. Про то, что крышу перекрыли с южной стороны. Я по твоим письмам год считала, я от них жила, я их под платок клала.

– Знаю.

– Ты про мальчика писал.

Старик на это не ответил ничего.

– Ты мне двадцать лет писал, что мальчик растет, – сказала мать, и голос у нее не дрогнул, и это было страшнее всякого крика. – Что он высокий. Что он в отца. Что ему сапоги справили.

– Писал.

– Это про которого?

На дворе не шевелилось ничего, даже трава перестала.

– Про твоего, – сказал старик.

Мать стояла и глядела на него, и письма лежали у ее ног.

– Ты врал.

– Нет, – сказал он. – Вот тут я не врал, Аглая Тимофеевна, и это единственное, чего я тебе не доврал. Я считаю отданное. Отданное не пропадает, оно переходит в счет и в счете растет. Твой мальчик рос. Я его считал каждый год и каждый год писал тебе, сколько насчитал.

Мать закрыла глаза и постояла так.

– Где он?

– В счете.

– Я спрашиваю, где мой сын.

– В счете, – повторил старик, и в первый раз за весь разговор в голосе у него было что-то, похожее на жалость. – Больше нигде, и я тебе другого не скажу. Я не бог, я писарь.

Имени его я не знал и не мог знать, и выговорил его сам, не думая, и вот это испугало меня больше всего, что было в тот день.

И тут заговорил отец, которого я уже не ждал.

Он стоял шагах в пяти, упираясь в костыли, и голос у него был ровный, рабочий, такой, каким называют сумму на закате.

– Со мной своди.

– С тобой сведено.

– Нет. Сорок дней стоял я, и вычеркивал я, своей рукой, и ты это знаешь лучше всех. – Отец переставил костыль. – Мальчика ты взял с меня. Двор мы с тобой уморили вместе. Парень тут ни при чем, он тогда не родился.

– Он встал на меня по своей воле, Данила.

– По моей, – сказал отец. – Все, что он за месяц сделал, он сделал по моей, только он про это не знает.

Старик поглядел на него долго и внимательно.

– Поздно, – сказал он. – Он уже за чертой стоит, и черта его, не твоя. Я в чужую не вхожу без спросу.

– А ты войди, – сказал я. – Зову.

Отец крикнул мое имя, и это был первый раз на моей памяти, когда он кричал.

– Хорошо, – сказал старик после долгого молчания. – Ты пришел считать. Так гляди.

И он шагнул через мою черту.

Прошел он ее походя, на манер лужи, и остановился в шаге от меня, и поднял руку, и я не отшатнулся, оттого что правежник с места не сходит.

Он положил ладонь мне на лоб.

Дальше я опишу как сумею, и выйдет плохо, оттого что словами оно не берется.

Я увидел счет, и увидел не цифры, а дворы, все, какие есть, и не только в нашем уезде: дворы, избы, города, и в каждом окне сидел человек, и у каждого человека был долг, и всякий долг тянулся ниткой к тому, кому он должен, и ниток было столько, что из них был соткан весь свет, и свет этот держался на них и ими же душился.

Я увидел зиму на Медвежьем: сорок дней от первого до последнего, и отца у ворот, молодого, с прямой спиной, и то, что на двадцать второй день он перестал считать дни.

Я увидел женщину в тряпье, которая выносила ребенка в метель, и ребенок был Марфа, а женщина была Федосья, и она дошла до ворот и не дошла до дороги.

Я увидел, кто писал письма, и писал их он сам, двадцать лет, раз в год, к осени, и выдумывал корову и покос, и выдумывал мальчика, и мальчик у него рос по годам правильно, год за годом, и справлял сапоги, и становился выше матери.

А после счет развернулся вперед, и я увидел то, чего понять не мог.

Дома в двадцать жилий и выше, с огнями в каждом окне. Провода поперек неба, и коробки, которые ездят сами, без лошади, и ездят рядами. И люди, у которых долг не в книге, а в стеклянной дощечке в кармане, и долг этот растет сам, покуда человек спит.

И к этим людям ходят, и я увидел, кто ходит, и у них нет ни черты, ни скамьи, ни уложения. Они не стоят. Они входят.

– Вот счет, – сказал старик где-то далеко. – Он не кончается, Прохор. Он только переносится.

Я попробовал снять его руку и не сумел поднять своей.

– Ты встал на меня по долгу Медвежьего двора, и ты прав, – сказал он. – Счет не сведен, и с меня причитается, и я тебе отдам. Я отдам тебе ровно то, что ты спросил.

– Что?

– Двор, – сказал он. – Живой. Такой, какой есть. Поди и своди.

Последнее, что я слышал на том дворе, был материн крик и стук отцовских костылей по мерзлой земле, которая в сентябре мерзлой быть не может.

Последнее, что я видел, была моя борозда.

Она смыкалась от обоих столбов к середине, ровно и спокойно, вроде воды за веслом, и я глядел на это сверху и сверху же видел, что стою уже не за ней.

А потом грохнуло так, что меня тряхнуло всего.

Грохот был такой, какого в нашем уезде не бывает: железо по железу, визг на одной высокой ноте, и визг этот шел из моих собственных рук.

Я стоял на площадке между двумя лестничными маршами, и над головой у меня горела лампа в проволочной сетке, и стены были выкрашены зеленой краской до середины, а выше побелены и исписаны.

В руках я держал машинку с круглым диском, и диск этот с воем входил в дужку замка на железной двери, и от него веером летели искры и ложились на бетон у моих ног, и несло горелым железом.

Руки, державшие ее, были не мои: крупнее, тяжелее, с синими наколками по пальцам и с перстнем на мизинце, и на тыльной стороне правой шел белый шрам от запястья к костяшкам.

Рядом, за плечом, кто-то сказал:

– Ну чего ты возишься-то, Коля.

На двери, на уровне глаз, висел номер из желтого металла, и под номером был приклеен лист бумаги, и на листе от руки написано: «Звонок не работает, стучите громче».

Диск прошел дужку насквозь, и замок с лязгом упал на бетон.

Я глядел на эту дверь и понимал одно, и это одно было хуже всего, что случилось со мной за двадцать лет.

Я стоял не за чертой.

Я входил.

Глава 19. Дверь

Замок упал на бетон, и я остался стоять с этой воющей машинкой в руках, и первое, что я сделал в новом мире, это нашел пальцем кнопку и остановил ее.

Диск крутился еще секунд пять, и визг у него делался тоньше и тоньше, покуда не кончился вовсе, и тогда стало слышно телевизор у соседей этажом ниже.

– Коль, ты че застыл?

Рядом со мной стоял парень лет двадцати пяти, худой, в черной куртке с капюшоном, и в руке он держал телефон, развернув его боком, и с экрана на меня глядел я сам.

Вот так я себя и увидел в первый раз.

Лицо было красивое: прямой нос, скулы, глаза светлые, и щетина подстрижена ровно, не по лени, а по умыслу. На этом лице любая баба задержала бы взгляд, и я, глядя в экран, понял еще одну вещь: это лицо и само про себя все знает.

А глаза в нем были пустые.

– Ты на себя, что ли, залипаешь? – сказал парень и заржал. – Ну ты дал. Я снимаю, не кривляйся.

Тело мое знало его имя: Женька. Знало, что Женька при мне вроде шестерки, что он боится и оттого много говорит, и знало еще много такого, от чего я бы с радостью отказался.

Дверь была железная, выкрашенная под дерево, и краска на ней облупилась у ручки. Номер сверху, бумажка про звонок, который не работает, и на бумажке след от скотча с четырех углов, а значит, висит она давно.

Я толкнул дверь, и она пошла внутрь.

Теперь про то, что я почувствовал, и тут мне придется объяснять долго, оттого что в прошлой жизни такого со мной не случалось ни разу.

Я входил в чужой дом ногами.

Двадцать лет ремесла стояли на одном: правежник в дом не входит. Он чертит черту и остается за ней, и в этом вся его сила, и за эту черту его не пускает не закон, а то, чем человек стоит. А тут я переступил порог чужого жилья без спросу, и ноги пошли, и ничего внутри не сделалось, и вот от этого ничего мне стало по-настоящему страшно.

В коридоре висело зеркало, и мимо него я прошел и вернулся.

Оттуда на меня глядел мужчина выше меня прежнего на полголовы и шире вдвое, и под курткой у него ходили плечи, каких у Данилы Тихого сына отродясь не водилось. Шея толстая, короткая стрижка, на горле сбоку синело начало наколки, уходившей под воротник.

Я поднял руку и потрогал свое лицо чужими пальцами, и лицо отозвалось, и это было самое мерзкое ощущение за весь день.

Тело было ладное: сильное, отдохнувшее, сытое, и стояло оно свободно, развернув плечи, и занимало в коридоре места вдвое против нужного. Такому телу не надо никого бить: такое тело входит в комнату, и комната подвигается.

В коридоре было темно и тесно: куртки на крючках, обувь в ряд вдоль стены, и обуви было много, а вся она была одного размера и мужская. Тянуло лекарством и несвежим бельем, и к этому примешивалось что-то кислое.

– Хозяева! – заорал Женька, протискиваясь мимо меня. – Принимайте гостей, Карпов Виталий Сергеич!

Фамилия стукнула мне в голову, и я за нее ухватился, оттого что голова моя в ту минуту хваталась за что попало.

Соседняя дверь на площадке приоткрылась, звякнула цепочка, и оттуда высунулось женское лицо.

– Опять вы? Я полицию вызвала.

– Вызывайте, – сказал Женька, не оборачиваясь. – Они приедут, посмотрят на вскрытую дверь должника и уедут. У нас все по закону, гражданочка, мы в дневное время.

Дверь захлопнулась, и цепочку за ней накинули обратно, и я подумал, что женщина эта никуда не звонила, а подумав, устыдился, оттого что так думают те, кто ходит с болгаркой.

В комнате горел телевизор без звука, в кресле напротив никого не было, а на диване у стены лежал старик.

Лежал он на спине, укрытый до пояса пледом, и голова у него была повернута к нам, и правая рука лежала поверх пледа, а левая была подвернута под неудобным углом, и по этому углу я понял, что он ее не чувствует.

Он глядел на нас и не шевелился.

Женька прошел по комнате хозяином, поднял с тумбочки пульт, поглядел и бросил обратно, после сунулся в сервант и погремел там чем-то.

– Виталий Сергеич, – сказал он весело, – а мы к сыночку вашему. Семьсот сорок тысяч, слыхали такое число?

Старик открыл рот, и оттуда вышел звук, и звука этого я разобрать не сумел.

– Не понял?

– Он не говорит, – сказал я.

Голос у меня оказался низкий и чужой, и говорить им было все равно что дуть в чужой рожок.

Женька обернулся ко мне всем корпусом.

– Да ладно, не говорит он. Они все не говорят, когда мы приходим. Вчера баба на Сенной тоже немая была, а как я стикеры в подъезде расклеил, так заговорила.

Он достал из сумки пачку бумажек и стал их разворачивать, и на верхней было напечатано крупно, через всю страницу, одно слово, и слово это я тут писать не стану, оттого что печатать такое на бумаге и клеить на чужую дверь может лишь человек, которому до смерти хочется быть страшным.

И вот тут я на старика поглядел по-настоящему.

Стоял я, стало быть, посреди чужой комнаты и молчал, и молчал недолго, с полминуты, но мне и полминуты хватило, оттого что человек этот был открыт весь, до дна, и закрывать ему было нечем.

Отдать он не мог ничего: пенсия, лекарства, двушка на окраине, записанная на покойную жену и переписанная сыну еще до всей этой истории.

А платить он не хотел одним, и я это увидел и перестал дышать.

Сын его оказался жив.

Жив, и старик знал, где он, и знал точно, и молчал об этом с февраля. Знал и то, что сына ищут не одни мы.

Семьсот сорок тысяч, лежачий отец и сын, который прячется, и отца этого оставили одного с чужими мужиками в коридоре.

– Жека, – сказал я. – Убери бумажки.

Он обернулся с лентой в зубах.

– Чего?

– Убери.

– Коль, ты чего. Это ж твоя тема. Ты сам говорил: первый заход мягкий, стикеры и соседям в чат.

Вот тут тело мое дернулось само.

Расскажу подробно, оттого что это важнее всего, что случилось в тот день. Правая рука у меня пошла вперед и вверх, к его горлу, и пошла она быстро и ладно, сама, без моего участия, и остановил я ее на половине дороги, и остановил с таким усилием, какого не прикладывал, когда держал на весу дубовую скамью.

Тело помнило эту работу и знало, под каким углом брать за горло, и знало, что Женька в ответ не ударит.

Руку я опустил сам, двумя пальцами за запястье.

Женька все равно отшатнулся и выплюнул ленту, и лицо у него сделалось такое, какое бывает у собаки, замахнувшейся на хозяина и тут же сообразившей.

– Понял, понял. Не кипишуй.

Он собрал бумажки обратно в сумку, и я стоял и глядел на свою руку, и рука эта лежала у меня вдоль бедра и выглядела спокойной.

Телефон у меня в кармане завибрировал. Я его достал, нашел красный кружок и ткнул, и звонок прекратился, и на черном стекле отразилось чужое лицо.

– Это Рустам звонит, – сказал Женька с опаской. – Он же в десять ждет отчет.

Имя я пропустил мимо, оттого что в ту минуту занят был другим.

Старик на диване следил за мной глазами.

Не за Женькой, который хозяйничал в серванте, а за мной, и следил он с той секунды, когда я вошел, и в этом взгляде не было той каши, какая бывает у больных стариков. Он понимал в этой комнате все.

Я подошел и сел на край кресла рядом с диваном, и сел не для разговора, а оттого что стоять над лежачим человеком у меня не вышло.

– Виталий Сергеич. Я вам сейчас скажу, а вы послушайте.

Он глядел на меня и не моргал.

– Долг не ваш. Вы не поручитель, с вас по закону взять нечего, и квартира не ваша, и описать тут нечего, кроме телевизора, который дешевле наших хлопот. Мы к вам ходим не за деньгами, мы ходим, чтоб вы позвонили сыну и сказали, что вам тут страшно. Вот и весь наш расчет.

Женька за моей спиной перестал греметь.

– Коль, ты чего ему это рассказываешь-то?

– А он и сам знает.

Старик моргнул, и это было единственное, чем он умел ответить.

– Вы его прячете с февраля, – сказал я. – Он вам звонит с чужих номеров, и вы его не выдадите, и правильно делаете, не выдавайте.

В комнате стало слышно, что в телевизоре без звука прыгают картинки.

– Коля, – сказал Женька вполголоса, и в первый раз назвал меня по имени без ужимки. – Ты сейчас сказал что?

– То и сказал.

– Ты же на той неделе у Шамиля с бабы ключи от машины забрал, у нее дочка на руках ревела, а ты…

– Жека.

– Что?

– Иди в коридор.

Он постоял, подышал и ушел, и в коридоре зашуршал куртками, и я знал, что он слушает, и это меня устраивало.

А цену его я снял еще раньше, в ту секунду, когда он выплюнул ленту.

Отдать ему было нечего, и все, что у него имелось, умещалось в карманах. А платить он не хотел одним: тем, что меня боится. Он таскался за мной полгода, выучил мои повадки, завел такую же куртку и такую же стрижку и всем в конторе рассказывал, что мы с ним кореша. А по ночам сидел и перебирал в голове то, что я при нем делал, и от перебирания этого ему было худо, и он глушил его болтовней.

Про себя я отметил, что вытащить такого человека из ямы можно, и что заняться этим надо скоро, и что с Женькой я при первой возможности поговорю без свидетелей.

А дальше пошла обыкновенная моя работа.

Я достал телефон и стал в нем разбираться, и разбирался долго, и тут мне помогло то же самое, что мешало: руки знали, куда жать, и я перестал им мешать и глядел, куда они идут. В рабочем приложении нашлось дело: Карпов Виталий Сергеевич, адрес, пометка «контакт установлен, лежачий, воздействие через родственника». Вот этими самыми словами там и написано.

Ниже шли записи предыдущих визитов, и записей было четыре.

Четыре раза в эту квартиру приходили, и приходил, судя по отметкам, я.

Я поднял глаза на старика, и старик глядел на меня, и мне сделалось нехорошо другим образом, нежели до того.

– Сколько раз я у вас был?

Он не ответил, но ответа мне и не требовалось.

Тогда я сделал то, чего в этом теле, по всему, не делали никогда: встал, прошел в кухню и поставил чайник.

Про чайник надо рассказать отдельно, оттого что он меня чуть не сгубил.

Плита в той кухне была газовая, и ручек у нее четыре, и я повернул первую попавшуюся и стал ждать огня. Огня не случилось: пошипело и перестало, и я повернул вторую, и опять пошипело, и в кухне сделалось нехорошо дышать. Руки мои в этом деле помощи не оказали никакой, из чего я заключил, что Николай у себя дома не готовит.

Спички нашлись на подоконнике, в коробке с оторванным боком, и когда я чиркнул, оно ухнуло, и брови у меня, по-моему, стали короче.

Из коридора в кухню заглянул Женька.

– Ты чего там?

– Чай ставлю.

Он поглядел на меня, на плиту, на чайник, потом опять на меня и ушел, не сказав ни слова, и это молчание было красноречивее всякого вопроса.

В холодильнике было пусто: полпачки масла, яйца, початая банка с чем-то серым и половина батона, и батон был вчерашний.

Я вернулся в комнату и сел обратно на кресло.

– У вас кто-то приходит? Соцработник, соседка?

Старик скосил глаза на тумбочку у изголовья.

На тумбочке лежали лекарства в блистерах, очки, пульт и листок бумаги, на котором крупно, печатными буквами, было написано: «Нина Петровна, 4 кв. Звонить в дверь долго».

– Она давно была?

Он прикрыл глаза и подержал их закрытыми, и я понял, что давно.

Чайник засвистел, и я пошел и снял его, и налил в кружку, и кружка была с отбитой ручкой, и заварку я нашел в жестянке над плитой. Сахару в этом доме не нашлось вовсе.

Поить лежачего человека из кружки я не умел и сперва облил ему плед, а потом сообразил подложить под голову вторую подушку и поить понемногу, и тут у меня пошло лучше.

Пока он пил, я глядел в окно.

За окном стояли дома, каких я в видении на Медвежьем дворе не разглядел толком: в двадцать жилий, серые, с рядами одинаковых окон, и в окнах горел свет, и свет этот был белый и ровный. По двору между домами ездили коробки на колесах и ставились в ряд, и люди ходили, глядя в свои стеклянные дощечки, и ни один не поднял головы.

Тысячи окон, и в каждом окне человек, и у каждого свой долг.

Кружку я отставил обратно на тумбочку.

– Виталий Сергеич. Я вам одну вещь скажу и уйду.

Он глядел на меня, и в глазах у него стояла вода.

– Я его искать не буду.

Вот тут он и заплакал, беззвучно, одним лицом, по-стариковски, без слез почти, и правая рука его поползла по пледу ко мне, и я эту руку взял и подержал, и рука была холодная и легкая.

– И эти не придут, – сказал я. – Я напишу в бумаге, что взыскание тут бесперспективно, и объясню, отчего. Меня послушают, оттого что это выгодно: ходить сюда дороже, чем не ходить.

Он сжал мои пальцы, и силы в нем было немного, а сжал он крепко.

В коридоре зазвенели чужие ключи, и звенели они по-хозяйски.

Женька влетел в комнату первым и зашипел, что внизу машина и что Рустам приехал сам, а следом на площадке хлопнула дверь лифта, и по коридору пошли шаги.

Я встал и вышел в коридор навстречу.

Тут надо сказать, что я в ту минуту ничего еще не умел в этом мире и не знал ни одного имени, кроме услышанных, и соображал я на ходу, и соображал плохо.

А из коридора в комнату шел человек в хорошем пальто, и тело мое узнало его раньше головы и сделало две вещи сразу: выпрямило спину и убрало руки за спину, и вот это было хуже всего, оттого что так стоят перед теми, кого боятся.

– Николай, – сказал человек. – Ты чего тут сидишь второй час?

Он поглядел мимо меня в комнату, на диван, на старика, на кружку с отбитой ручкой, и лицо у него не выразило ничего.

На этого я глядел недолго, с пару секунд, и за пару секунд разглядел больше, чем хотел.

Отдать он мог много: квартиры, машины, доли в конторах, а сверху всего этого лежало что-то, чего я тогда еще не умел называть и в чем разобрался позже. А платить он не хотел одним: тем, что в конторе у него ведется вторая книга, и в той книге записано, кому и сколько уходит, и держит ее он сам.

Вторая книга. Вот куда меня привезли.

– Дверь зачем резал?

– Замок менять будут, я оплачу.

– Ты оплатишь, – повторил он и усмехнулся. – Ну ты даешь. Ладно. В машину.

И тут старик на диване издал звук.

Не тот, что раньше: этот был громкий, горловой, и в нем была одна ясная вещь, и Рустам обернулся.

Старик глядел на меня, и правая рука его поднялась с пледа и показала пальцем, и палец ходил в воздухе, и рот у него открывался и закрывался, покуда оттуда не вышло то единственное, что он сумел выговорить за весь этот день.

– О-пять. Ты.

В комнате сделалось тихо до звона в ушах.

Рустам перевел взгляд с него на меня, и впервые за этот разговор в его глазах появилось что-то живое, и это было любопытство.

– Второй заход, – сказал он. – Помнит тебя дед.

– Помнит.

– Ну так и правильно, – сказал Рустам. – В прошлый раз ты у него подушку из-под головы вынул и на стул положил, чтоб он сам дотягивался.

Сказал он это ровно, с тем самым одобрением, какое достается работнику за ловкое решение.

– В машину, – повторил Рустам и пошел к выходу.

С места я не двинулся.

– Я дверь поставлю.

Он остановился в коридоре и обернулся медленно, всем телом, и Женька у вешалки стал меньше ростом.

– Что ты поставишь?

– Дверь. Замок я срезал, стало быть, мне и ставить. Вызову мастера, оплачу из своих, дождусь и уеду.

Рустам поглядел на меня долго и внимательно, тем самым взглядом, каким в моем уезде глядели на человека, который слишком быстро считает в уме.

– Коля. Ты не заболел?

– Здоров.

– Голова не болела утром?

– Не болела.

Он кивнул сам себе, вроде отметил что-то в своей второй книге, и вышел на площадку, и оттуда, уже из лифта, сказал ровно:

– В пятницу разговор.

Двери сошлись, и лифт поехал вниз, и Женька выдохнул так, что у него обвисла куртка.

– Коль. Ты понимаешь, что он тебя сейчас в работу записал?

– Понимаю.

– Нифига ты не понимаешь. В пятницу разговор это значит, что до пятницы за тобой будут глядеть.

– Пусть глядят, – сказал я. – Мне скрывать нечего. Пока.

А после они все ушли, и мастер пришел и ушел, и дверь встала новая, дешевая, с двумя ключами, и один ключ я положил на тумбочку старику под очки, а второй отнес в четвертую квартиру и звонил долго, покуда Нина Петровна не открыла.

Вернувшись, я сел на край кресла.

Старик глядел на меня, и в его глазах стоял такой ужас, какого я не видел ни на одном дворе за двадцать лет, и ужас этот был не передо мной сегодняшним, а передо мной вчерашним, и объяснить ему разницу я не мог ничем.

И вот это была моя цена.

Я просил у писаря двор, и он мне его отдал, живой, какой есть, и велел сводить.

Двор мне достался со всем, что в нем было.

Глава 20. Кто тут живет

Женька вез меня домой и трещал всю дорогу, и я его не останавливал, оттого что мне нужно было знать все, а спрашивать прямо я не мог.

Вышло у меня так: я сказал ему, что башка после вчерашнего гудит и что половины я не помню, и велел пересказать неделю по порядку. Он обрадовался до соплей: человеку, который боится, хуже всего молчать рядом с тем, кого он боится.

За сорок минут в пробке я узнал про себя столько, что к концу пути сидел и глядел в окно.

Николаю Карасеву двадцать девять лет, и отсидел он четыре года и вышел полтора года назад, и за что сидел, Женька произнес скороговоркой и тут же свернул на другое, из чего я заключил, что тема в нашей компании закрытая. В контору его взял лично Рустам, и Женька это подчеркнул дважды, с таким придыханием, с каким у нас в посаде говорили, что мужик ходит в крестниках у воеводы.

– У тебя же процент не как у всех. У тебя по старым делам отдельная ставка.

– По каким старым?

– Коль, ну ты чего. По закрытым. Которые с февраля.

Я кивнул и поглядел в окно, и в окне проезжал торговый центр размером с наш уезд.

Про Женьку надо досказать, а то он у меня выходит одной болтовней.

В пробке он вдруг притих, поглядел на меня искоса и спросил, правда ли, что я в пятницу буду с Рустамом говорить.

– Правда.

– Коль. Если тебя уберут, меня куда?

Спросил он это тем голосом, каким спрашивают про погоду на завтра, и я понял, что вопрос этот он носит в себе неделю.

– А тебя куда девать? Ты сам по себе ходить умеешь?

– Я с тобой умею, – сказал Женька.

Мы проехали перекресток и встали на следующем.

– Жень. Тебе сколько лет?

– Двадцать пять.

– А сколько ты у нас?

– Год и два месяца.

– И сколько за это время ты людей напугал?

Он поерзал на сиденье и покосился на меня.

– Коль, ты чего начал-то.

– Я считаю. Ты считай со мной. Сколько дверей вы с мной вскрыли?

– Девять, – сказал он после паузы, и сказал быстро, не задумываясь, из чего следовало, что он их тоже считает и считает давно.

Больше мы до дома не разговаривали.

Квартира у Николая оказалась в новом доме, на двадцать первом этаже.

В подъезде за стойкой сидел охранник, мужик под шестьдесят, в форменной куртке с чужого плеча. При моем появлении он привстал, сказал «Николай Андреич» и сел обратно, и все это время глядел мне в ключицу.

Я остановился у стойки.

– Как вас зовут?

Он поднял глаза и тут же опустил.

– Семен Иваныч.

– Семен Иваныч, я у вас давно живу?

– Год, – сказал он осторожно. – С осени.

– А вы меня боитесь?

Охранник молчал долго, секунды четыре. В этом доме стены были в коже, лампы в полу, и за стеклом двора росли подстриженные кусты.

– У нас не положено про жильцов, – сказал он наконец.

Вот вам и весь ответ, какого я добивался. Лифт ехал бесшумно и так быстро, что у меня заложило уши, и я, выйдя, постоял у стены, покуда уши не отпустило.

Дверь открылась от прикосновения ладони к черной нашлепке.

Вот тут и начинается то, ради чего я эту главу пишу.

В квартире не жил никто, и я объясню, отчего так говорю.

Там было чисто, дорого и пусто. Серые стены, серый диван, стол из темного стекла, на стене висела железка, по которой бежали картинки без звука. Кухня блестела нетронутой, и в шкафу, во всю стену, висели рубахи и куртки, и все одного покроя, и все черные, и висели они по росту, от короткого к длинному.

А человеческого не было ни одной вещи.

Ни книги, ни письма, ни фотокарточки. Ни чашки с отбитой ручкой, ни гвоздя в притворе, ни камня, который звенит, ни рубахи, которую штопали. В нашей избе, где у матери имущества было на полтора рубля, каждая вещь что-то про нас рассказывала, а тут стояло на пять тысяч рублей серого, и не рассказывало ничего.

В холодильнике лежали вода, яйца и банки с порошком, от которого растут мышцы.

На полу в комнате стояли гантели, и гантели были единственным в этой квартире, что имело следы пользования.

А в кладовой у входа я нашел то, от чего сел на корточки и просидел так минуты две.

Там стояла черная сумка, прорезиненная, с лямкой через плечо. Я ее расстегнул и выложил содержимое на пол.

Болгарка, запасная. Пачка дисков, восемь штук, в заводской обертке. Монтировка, короткая, обмотанная синей изолентой у рукояти. Перчатки, две пары, одни новые. Моток армированного скотча. И связка пластиковых хомутов, тех самых, которыми стягивают провода, белых, длинных, штук сорок, перехваченных резинкой.

Хомуты я вынул и подержал в руке.

Работы, при которой человеку нужны сорок хомутов и армированный скотч, я придумать не сумел. То есть сумел, и сумел мгновенно, и от скорости, с которой моя голова это придумала, мне стало нехорошо.

Сумку я застегнул и поставил на место, оттого что выбросить ее означало бы предупредить того, кто за ней придет.

В ванной я нашел зубные щетки.

Их было пять, в стакане, разных цветов, и ни одна не парная, и щетина у всех растрепана по-разному, и стояли они в стакане ровным веером, и кто-то их туда ставил и не выбрасывал.

Я стоял над этим стаканом дольше, чем над всем остальным.

Пересчитывать их я не стал, а после пересчитал и запомнил, и это число у меня потом всплывало в самых неподходящих местах.

А в ящике под раковиной лежала коробка из-под обуви.

В коробке были резинки для волос, десятка полтора, разных. Заколка с камушком. Серьга, золотая, без пары. Тюбик с краской для губ, початый. Два кольца, дешевых, с тонким ободком.

Все это лежало не комом, а разобранным по углам коробки, и разложил это человек, который не торопился.

Я закрыл ящик и постоял, держась за край раковины.

В посаде у нас был мужик, Сидор, который помер. Собирал он гвозди: ходил по дворам и подбирал всякий кривой гвоздь, и дома выпрямлял их молотком на камне, и складывал в жестянку по размеру, и над ним смеялись, и я смеялся тоже.

Вот про Сидора я и вспомнил, стоя над этой коробкой, и смеяться мне не хотелось.

Из дальней комнаты меня окликнул голос:

– Коль, ты чего там гремишь.

Голос был женский, сонный и недовольный.

Теперь про мой выход из ванной, и тут мне придется сознаться в трусости: я вышел не сразу. Постоял, поглядел на себя в зеркало, сказал себе, что двадцать лет стоял перед чужими воротами и выстою перед чем угодно, и вышел.

На кровати в дальней комнате сидела женщина.

Лет двадцати пяти, светлая, с размазанным по глазам черным, в его же, по всему, рубахе, и рубаха была ей до колена. Она сидела, подтянув ноги, и глядела в телефон, и на меня подняла глаза лениво, без испуга.

– Ты чего так рано? Ты же до шести говорил.

– Поменялось.

– Ну, поменялось и поменялось. – Она зевнула. – Кофе будешь? Я себе сделаю, у тебя машина капризная.

Она встала и пошла мимо меня на кухню, и по дороге зацепила меня плечом, не заметив.

Я стоял посреди чужой спальни и соображал.

Тут надо объяснить, в каком положении я оказался. Женщина эта была в моем доме, в моей рубахе и вела себя со мной свободнее, чем со мной за двадцать лет вела себя хоть одна живая душа, не считая Нюши. А я не знал ее имени и спросить не мог.

Прием я применил тот же, что и с Женькой.

– Слушай, – сказал я, выйдя на кухню. – Я вчера много выпил и половины не помню.

– Ты не пьешь.

Вот и все, на что хватило моего хитроумия.

Она обернулась от машины, которая шипела и капала в чашку, и поглядела на меня внимательно и не по-доброму.

– Так. Ты чего?

– Назови свое имя.

Лицо у нее стало неподвижное, и под глазами, за черным, проступило то, что бывает у человека, которого бьют не в первый раз и который знает, что начинается.

– Кристина, – сказала она ровно. – Кристина Лобова, двадцать шестое марта, паспорт у тебя в тумбочке, если ты опять забыл. Проверишь?

Паспорт и правда лежал в тумбочке, и нашел я его позже, и вот там мне окончательно и стало дурно.

– Кристина, – сказал я. – Сядь, пожалуйста.

– Я постою.

– Сядь. У меня ноги не держат, а стоять, когда женщина стоит, меня учили не садиться.

Это ее сбило, и она села на табурет, отставив чашку, и глядела на меня снизу, и в глазах у нее ходило одно: сколько будет стоить этот разговор.

А я глядел на нее и уже видел.

Отдать она не могла ничего: долг сто девяносто две тысячи с копейками, взятый в январе, набежавший с сорока. Работа посменная, съем комнаты, передачи матери.

А платить она не хотела одним: тем, чтоб мать узнала, чем она платит.

У матери в Вязниках жила ее дочка. Девочке ее шел пятый год, и мать думала, что Кристина работает в кофейне и снимает студию, и Кристина ей каждый месяц переводила, и мать этих денег ждала, и ни разу не спросила, откуда.

– Долг твой у меня, – сказал я.

– У тебя.

– Сколько осталось?

Она усмехнулась и назвала, и число было то же, с которого она начала полгода назад.

– Он не уменьшается, Коль. Ты сам так придумал: тело идет в проценты, а тело в основную сумму не идет. Ты мне это в феврале объяснял, я записала даже.

На кухне капала в чашку кофейная машина.

Я взялся рукой за стол, оттого что в ту минуту мне понадобилось за что-то взяться.

Двадцать лет я ходил по дворам и видел, чем люди не хотят платить. Я видел мужика, который не отдавал долг, чтоб жена не узнала про чужое зерно. Я видел старуху, которая ела воск. Я видел отца, который заплатил сыном.

А тут сидела баба на табурете и рассказывала мне, спокойно и по-деловому, что я придумал ей схему, при которой долг не уменьшается никогда.

– Кристина. Я больше так не буду.

Она подняла брови и усмехнулась краем рта.

– Чего?

– Долг я закрываю. Сегодня. Весь.

Вот тут она и поднялась с табурета.

Дальше пошло то, чего я не ждал, и это была моя первая серьезная ошибка в новом мире.

– Не надо мне твоих закрываний.

Сказала она это тихо, и тише у нее получилось страшнее любого крика.

– Ты сейчас чего делаешь? В хорошего играешь? Ты мне в феврале что сказал, помнишь? Ты сказал: Кристин, ты не бойся, это не навсегда, это пока.

– Я не прощаю.

– Да ты в лицо мне смотри!

Я в лицо ей и смотрел.

– Семь месяцев пока, – сказала она. – По вторникам и пятницам, в твоей машине на парковке у Леруа, чтоб тебе домой не везти. У меня этот Леруа теперь в кошмарах. Я туда за лампочками зашла и вышла, лампочки не купила.

– Кристина.

– Что Кристина? Ты мне щетку новую покупал каждый раз. Ты знаешь, сколько их там?

– Знаю.

– Нет, ты скажи сколько.

Я назвал число.

Она отвернулась к окну и стояла так, и плечи у нее ходили, а голоса не было никакого.

– Я не прощаю, – повторил я. – Прощать я не вправе, прощением тут не отделаешься. Я твой долг перекупаю на себя. Сто девяносто две тысячи уйдут в контору сегодня, бумагу принесу завтра, а должна ты станешь мне.

Она стояла посреди кухни и молчала.

– Условия такие. Срок я тебе ставлю долгий. Платить будешь по тому, что можешь: тысячу в месяц, две, сколько выйдет. Процентов нет. Ни одного дня просрочки я тебе не напишу, оттого что просрочка в нашем деле нужна, чтоб долг рос, а он расти не будет.

– А если я не буду платить?

– Будешь.

– С чего ты взял?

– С того, что ты полгода платила самым дорогим, что у тебя есть, и ни дня не просрочила, – сказал я. – Деньгами тебе будет легче.

Кристина стояла посреди кухни, и лицо у нее делалось страшное, и я понял, что она сейчас заплачет и возненавидит меня за это сильнее, чем за полгода до того.

Она не заплакала, а взяла чашку и выплеснула кофе мне в лицо.

Кофе был горячий, но не кипяток. Я стоял и не вытирался, и это, по-моему, ее добило окончательно.

– Ты меня жалеешь, – сказала она.

– Нет. Я тебя считаю.

– Это как?

– Это так, что жалость никому ничего не возвращает, а счет возвращает. С тебя причитается сто девяносто две, и я с тебя их возьму, все, до рубля, и мне не жалко тебя нисколько. А то, чем ты платила, в счет не идет и не шло никогда, и ты про это знала лучше меня, оттого и записала в тетрадку.

Она отвернулась к окну и стояла так с минуту.

– У меня дочь, – сказала она, не оборачиваясь.

– Знаю.

– Откуда?

– Работа такая.

Деньги на это дело я нашел в телефоне.

В банковском приложении у Николая лежало на карте больше, чем наш посад видел за год, и лежало оно ровными кусками, приходившими дважды в месяц, и приходили они не от конторы. Отправитель значился буквами и цифрами, и за буквами этими стояло какое-то общество с ограниченной ответственностью, и ответственность эта, судя по сумме, была ограничена изрядно.

Сто девяносто две тысячи я отправил в контору одним платежом, через то же приложение, и в назначении написал: погашение по договору Лобовой К. А., полностью.

Отправлял я его минут двадцать: сперва не туда ткнул, потом приложение потребовало подтвердить лицом, и я подставил чужое лицо под стеклянный глазок и подумал, что мир этот устроен занятно. Чужое лицо приложению подошло, и это меня отдельно задело.

– Ты чего там делаешь? – спросила Кристина из кухни.

– Плачу.

– За что?

– За тебя.

Она подошла, поглядела в экран через мое плечо и долго молчала.

– Коль. Эти деньги откуда?

Вот этого вопроса я себе еще не задавал, и задала его она, и задала вовремя.

– Узнаю, – сказал я.

Утро это кончилось звонком в дверь.

Звонили не в домофон снизу, а прямо в квартиру, и звонили длинно, не отпуская кнопку, и так звонит человек, который знает, что ему не откроют.

Кристина разом посерела лицом и села.

– Это к тебе?

– Я никого не жду.

– Коль, если это Рустам…

– Иди в спальню и закрой дверь.

Она пошла и закрыла, и я, идя к двери, успел подумать, что тело мое при этом звонке не напряглось вовсе, и что телу этому драться привычно, и что лучше бы мне было наоборот.

В глазок я глядеть не стал: глазок в этой двери я нашел позже и долго смеялся над собой.

Открыл я, не спрашивая, кто там.

На площадке стоял мужчина лет сорока, в куртке не по погоде, небритый, и в опущенной правой руке у него был молоток.

Обыкновенный слесарный молоток с деревянной ручкой.

Я поглядел ему в лицо и узнал его раньше, чем сообразил откуда: у него был отцовский подбородок и отцовская же посадка головы.

– Карпов, – сказал я.

– Карпов, – согласился он.

И ударил он меня с порога, без слова.

Бил от плеча, снизу и в висок, вложив в удар весь свой вес и всю свою февральскую бессонницу. И промахнулся на полголовы, оттого что бить не умел, а я при этом не двинулся с места ни на вершок.

Молоток ушел в косяк и застрял в нем по самый боек.

Щепки от косяка брызнули мне в шею. Он рванул рукоять на себя, молоток не пошел, и он рванул второй раз, упершись в стену ногой, и от натуги у него на лбу вздулась жила.

Вот эти две секунды я помню лучше всего, что было в том дне.

Передо мной стоял мужик сорока лет, в куртке не по погоде, и ковырял в моем косяке молоток, чтоб меня им добить. Руки у него ходили ходуном. Он четвертую ночь не спал, он доехал сюда на двух автобусах, он знал мой адрес и не знал, что делать дальше, и вся его месть упиралась в то, что инструмент застрял.

Я стоял и глядел на это, и мне было стыдно за нас обоих.

Вот теперь я расскажу про тело, и расскажу подробно, оттого что это главное.

Пока он выдирал молоток из косяка, руки мои сделали следующее: левая пошла ему под локоть, правая легла сзади на шею, колено поднялось навстречу его лицу. Все это тело проделало само, без спросу, и проделало за время, за которое человек успевает моргнуть.

Я его остановил на середине, с тем же усилием, с каким держал на весу скамью, и остановил не из добра, а из счета: этот человек имел право.

Молоток он выдрал и отскочил на шаг, и дышал он часто, и глядел на меня, и в глазах у него стояло то, что я на своем веку видел много раз. Человек пришел и сделал, и у него не вышло, и теперь он не знает, куда себя деть.

– Ну, – сказал он. – Чего ты ждешь.

– Я не бью.

– Чего?

– Я тебя бить не буду, – сказал я. – Заходи.

Он простоял на площадке с полминуты и зашел.

Дальше у нас вышло следующее: он сел на край серого дивана, положив молоток на колени, и не выпускал его весь разговор, и правильно делал. Я сел напротив на пол, оттого что единственное кресло стояло к нему спинкой, а двигать мебель в такую минуту было бы глупо.

Кристина вышла из спальни, поглядела на нас двоих и ушла обратно, не сказав ни слова, и вот за это я ей благодарен до сих пор.

– Отец жив, – сказал я.

Его дернуло на диване всем телом.

– Врешь.

– Жив. Вчера я у него был. Дверь ему поставил новую, замок мой, ключ один у него на тумбочке под очками, второй у Нины Петровны из четвертой квартиры. Чайник ему ставил, пил он из кружки с отбитой ручкой.

Карпов глядел на меня и молчал.

– Ты у него подушку вынул, – сказал он.

– Вынул.

– Он мне позвонил тогда ночью, с чужого номера, я трубку взял, а он мычит. – Голос у него пошел вверх. – Он мычит, ты понимаешь? Он мне мычал в трубку сорок минут.

– Понимаю.

– Ни хрена ты не понимаешь!

– Понимаю, – сказал я. – У меня отец лежачий. Полгода лицом к стене пролежал, ноги ему переломали на правеже, а я в это время за должником скамью носил.

Он замолчал, и в этом молчании я услышал, что сказал лишнего, и понял, что мне теперь придется жить с человеком, который это запомнил.

– Карпов. Ты эти деньги брал?

Вот тут он и поднял голову.

– Какие?

– Семьсот сорок.

– Я сорок брал, – сказал он. – В марте, на операцию отцу. Сорок тысяч, одним займом, в отделении на Светлановском. И я их отдал в июне, все, с процентами, шестьдесят две вышло.

– А семьсот сорок откуда?

– А это ты мне скажи.

Мы сидели друг против друга, и я соображал быстро, и соображал вслух, оттого что скрывать мне было нечего.

– На тебя оформлены другие займы.

– Восемь штук, – сказал Карпов. – За полтора года. Я про них узнал в сентябре, когда приставы пришли. Я в полицию ходил, заявление лежит, по нему никто не чешется. Я в контору вашу ходил, мне там сказали: вот ваша подпись. А я в тот день, когда последний брали, в Пскове был на похоронах тещи, и у меня билеты есть.

– Паспорт терял?

– Нет.

– А копию с паспорта где оставлял?

Он открыл рот и закрыл его.

– У вас, – сказал он. – В марте, когда сорок брал. Вы копию сняли.

На стекле стола отражалась железка со стены, и по ней без звука бежали картинки.

Я встал и прошел по комнате, и прошел ее два раза туда и обратно, и Карпов следил за мной молотком.

Схема сложилась у меня в голове целиком, и сложилась она без единой загвоздки, и от этой ладности мне сделалось холодно.

Человек приходит в контору и берет сорок тысяч. С паспорта его снимают копию, человек долг отдает и уходит довольный. А копия остается, и по ней за полтора года оформляют восемь займов на семьсот тысяч, и деньги эти уходят в одну кассу, и платить по ним никто не собирается, и через полтора года долг вешают на того, чье имя стоит в бумаге.

А после посылают к нему человека с болгаркой.

– Карпов, – сказал я. – Кто у тебя копию снимал? Помнишь его?

– Помню.

– Опиши.

И он его мне описал.

Описывал долго и подробно, и начал с роста, и сказал про плечи, и сказал про светлые глаза, и про то, что мужик был красивый и вежливый, и улыбался, и что он эту улыбку запомнил, оттого что она у того в глаза не шла.

Я слушал и глядел на свое отражение в темном стекле стола.

Потом он замолчал и тоже поглядел на меня.

– Ну, – сказал он тихо. – Ну вот, значит, и познакомились.

Молоток он взял поудобнее, и я его не остановил.

– Бей, – сказал я. – Я отвечу за то, чего не делал, а он за то, что делал, не ответит никогда. По счету выходит ровно.

Карпов поднялся с дивана.

Он стоял надо мной, а я сидел на полу и глядел на него снизу, и у него дергалось левое веко.

– Я ведь приехал тебя убить, – сказал он. – Я всю дорогу придумывал, чего скажу. Красиво придумал.

– Скажи.

– Да пошел ты.

Он бросил молоток на диван и пошел к двери, и у двери обернулся.

– Знаешь, чего хуже всего? Я тебя ударить не смог, а ты меня в комнату позвал. И чайник отцу ставил. А восемь займов ты на меня оформил. Вот с этим мне теперь жить, и я с этим жить не хочу.

– Карпов.

– Чего?

– К отцу съезди. Он тебя ждет. Он глазами на дверь смотрит.

Он постоял, держась за ручку новой моей двери, и ничего не ответил, и ушел.

Молоток остался лежать на сером диване, и лежал он там до вечера, и я его не трогал.

Вечером, когда Кристина уснула на диване, подобрав под себя ноги, я вернулся в кладовую.

Сумку я вытащил на свет и разобрал до дна, и на дне, в боковом кармане, под запасными дисками, лежал второй телефон.

Кнопочный, черный, дешевый, с облезлой краской на углах. Заряд в нем держался. Включился он без пароля, и вот это оказалось хуже всего: человек не ставит пароль на то, чего не боится потерять.

Записной книжки в нем не было вовсе, звонков тоже.

Была в нем галерея.

Я нашел ее не сразу, тыкая в кнопки чужим большим пальцем, и когда нашел, там стояло число, и число это я писать тут не стану.

Открыл я одну запись.

Смотрел я ее секунд восемь. На девятой я нажал ту кнопку, которая гасит, и держал ее, покуда экран не потух, и сидел в темной кладовой с потухшим телефоном в руке.

Расскажу одну вещь, а остальное пусть остается там, где лежит.

Снимали с руки, вертикально, и снимал Николай сам: его голос слышно ближе всего, и он в этом голосе улыбается.

А в нижнем углу, где показывают время, стояло число и час. Час стоял рабочий, середина дня. И в тот же день, судя по записям в приложении, он закрыл два дела и получил премию по старой ставке.

Человек в тот день поработал и поехал домой.

Я вышел на балкон, и меня там вывернуло наизнанку, и выворачивало долго, и тело Николая при этом вело себя обиженно, вроде с ним так никогда не обращались.

Потом я умылся, сел на кухне и завел книгу.

Бумажной в этом доме не нашлось ни листа, и я взял телефон и открыл там то место, куда пишут заметки, и первая запись далась мне тяжело, оттого что печатать чужими пальцами по стеклу я не умел и ошибался в каждом слове.

Записал я в ту ночь вот что.

«Карпов В. С., лежачий. Двор живой. Счет открыт. Долг мой».

«Лобова Кристина, 192 тыс. Перевод на себя. Срок долгий. Процентов нет. Счет открыт».

«Карасев Николай. Восемь займов. Семьсот сорок. Телефон в сумке».

А после я подержал палец над стеклом и дописал последнее, и рука моя при этом сама потянулась подчеркнуть, и я ей не мешал.

«С него причитается: один».

Своих у меня в этом мире набралось за сутки четверо, и я их пересчитал поименно, сидя на чужой кухне в четвертом часу ночи.

Старик на диване, сын его с молотком, баба, спящая в соседней комнате, и парень двадцати пяти лет, который считает вскрытые двери и не знает, куда ему деваться, если меня уберут.

Вот из них писарь и выберет.

Глава 21. Пятница

Женька не брал трубку с утра.

Я звонил ему в семь, в половине восьмого, в восемь и в двадцать минут девятого, и все четыре раза шли гудки до конца, а после гудков включалась баба, которая говорила, что абонент недоступен, и голос у нее был довольный.

На пятый раз он сбросил.

Один гудок. И тишина.

Вот это и есть самое поганое: не когда не берут, а когда берут и жмут отбой. Сбросить может лишь тот, кто видит, кто звонит, и решает не разговаривать.

В контору я поехал на метро, оттого что водить машину Николая мое тело умело, а я нет, и выяснять это посреди города мне не хотелось.

Про метро расскажу коротко. Под землей ездят поезда. В поездах стоят люди, и у каждого в руке стеклянная дощечка, и все глядят в них и не глядят друг на друга, и за двадцать минут на меня не поднял глаз ни один человек, кроме бабки у двери, которая поглядела и подвинулась.

Контора «Семь гривен» занимала шестой этаж в здании из синего стекла.

Там был общий зал без перегородок, и в зале сидело человек сорок, и у каждого на голове гарнитура, и все говорили разом. Над ними, во всю стену, висела доска, и на доске светились имена и числа, и числа росли.

Карасев стоял на доске вторым.

Первым стояла фамилия, которой я не знал, и напротив нее горело число вдвое больше моего, и под числом бежала строка: «лидер месяца». Я поглядел на эту фамилию и отвернулся, и зря: приглядись я тогда внимательнее, и половины дальнейшего не случилось бы.

Я нашел свое место по тому, что на спинке кресла висела черная куртка моего покроя, и сел, и соседка справа, девка лет двадцати с розовыми волосами, сказала, не отрываясь от экрана:

– Коль, тебя Рустам ждал к девяти.

– А сейчас сколько?

– Двадцать минут десятого.

Она сказала это и втянула голову в плечи, и я отметил, что в этой конторе голову в плечи втягивают при мне все, кроме Рустама.

Женьки на месте не было.

Пока я шел к кабинету, у меня зазвонил телефон.

Кристина.

– Ты где?

– На работе.

– Коль. – Она помолчала. – Ко мне в дверь звонили.

Я остановился посреди зала.

– Кто?

– Не знаю, в глазок не видно, там лампочку выкрутили. Звонили долго и ушли. Я на полу сидела в коридоре.

– Ты у меня дома?

– А где мне быть, ты сам велел не уходить.

Сорок человек вокруг меня говорили в гарнитуры. Девка с розовыми волосами втолковывала кому-то про судебный приказ. Над ней на доске светилось ее имя и число рядом, и число подросло при мне на четыре тысячи.

– Кристина. Дверь никому не открывай.

– Спасибо, я догадалась.

– И вот еще. Если в дверь начнут стучать и скажут, что от меня, все равно не открывай.

Она подышала в трубку.

– Ты во что влез?

– Узнаю в понедельник, – сказал я и нажал красный кружок.

Кабинет у Рустама был в углу, со стеклянной стеной в зал, и с одной стороны висели жалюзи, и были они опущены наполовину, и это обстоятельство, по сведениям конторы, означало многое.

– Заходи. Дверь закрой.

Он сидел не за столом, а на подоконнике, и в руках у него была бумага, и бумагу эту он мне протянул сразу, без разговора.

Распечатка. Платеж от карты Карасева Н. А. в пользу общества «Семь гривен», сто девяносто две тысячи сто сорок, назначение: погашение по договору Лобовой К. А., полностью.

Вчерашний день, четырнадцать часов двадцать две минуты.

– Объясни.

Вот тут надо остановиться и сказать одну вещь.

Я ту минуту видел заранее. Я ее видел еще вчера, когда тыкал в стекло и подставлял чужое лицо под стеклянный глазок, и в голове у меня тогда мелькнуло, что деньги в этом мире ходят по проводам и оставляют след. Мелькнуло и ушло.

Двадцать лет я считал чужие деньги до гривны. А свои первые в новом мире отправил по открытой воде, при свидетелях, под своим именем.

Дурак.

– Я выкупил долг, – сказал я.

Рустам молчал.

– Сто девяносто две я внес в кассу. Теперь она должна не конторе, а мне.

– На каких условиях?

– Срок долгий. Процентов нет.

– Процентов нет, – повторил он.

Он повторил это ровно, без удивления, и слез с подоконника, и обошел стол, и сел в кресло, и все это время я стоял и глядел ему в затылок, и цену его видел с первой секунды.

Отдать он мог много.

Платить не хотел тем, что вторая книга лежит у него, и держит он ее сам, и в ней записано, кому и сколько уходит.

Но сверху этого лежало что-то еще, и вчера я этого не разглядел, а сегодня разглядел, оттого что стоял и молчал.

Он устал бояться.

Человек семь лет держал в руках то, за что его закопают, если найдут, и семь лет не спал нормально, и семь лет искал, на кого это переложить.

– Коля, – сказал Рустам. – Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь. Ты сделал то, за что я должен тебя выкинуть. Ты своими руками, со своего счета, закрыл дебиторку конторы. Это называется перехват долга. Это у нас статья внутренняя, а по закону еще веселее.

– Знаю.

– Так какого же ты?

– Она мне иначе не отдала бы, – сказал я.

Он откинулся в кресле.

И тут он сделал то, чего я не ждал ни одной минутой раньше.

Он засмеялся.

Смеялся он недолго и невесело, и под конец потер лицо ладонями, и ладони у него были широкие и чистые, с короткими ногтями.

– Знаешь, чего смешно? Я тебя второй месяц к этому веду, а ты сам дошел.

– Куда дошел?

– Коля. Долг стоит денег. Любой долг. Мы его покупаем у других контор за гроши и выбиваем за полную. А тут ты покупаешь наш долг за полную и выбиваешь за полную же, да еще без процентов. Это дурь.

Он поднял палец.

– А теперь представь, что не ты один. Представь, что это поставлено на поток. Контора списывает безнадежное в убыток, а человек со стороны выкупает его за пятнадцать процентов и собирает за шестьдесят. Контора в плюсе, человек в плюсе, должник в плюсе, оттого что ему скостили сорок.

– А кто в минусе?

– Никто, – сказал Рустам. – В том и красота.

И тут я должен сказать неприятное.

Он был прав.

Не в целом, а в этом самом месте. Выкупи я у конторы сотню безнадежных дел за пятнадцать копеек с рубля, и сотня человек вместо ста тысяч платила бы сорок, и платила бы без звонков в шесть утра, без стикеров на двери и без болгарки на площадке. Контора списала бы безнадежное и была бы довольна. Я бы кормился с этого и кормился бы сытно.

Сто дворов живых, и счет сведен по каждому.

Отец мой на этом месте сказал бы да. Он и говорил да, одиннадцать раз подряд, семь лет кряду, и я знаю, чем кончилось.

Разница между ним и мной была в одну вещь, и вещь эта мелкая.

Он брал деньги у тех, кто не заметит. А мне предлагали брать у тех, кто заметит и не сможет ничего сделать.

Я стоял и глядел на него.

Вот тут, если бы я был поумнее, я бы согласился сразу и ушел, и книга моя была бы на двадцать глав короче.

– Врешь, – сказал я.

Жалюзи за его спиной были опущены наполовину, и полосы света лежали у него на лице поперек.

– В минусе тот, с кого потом будут собирать шестьдесят, – сказал я. – По долгу, которого он не брал.

Тишина в кабинете сделалась другая.

– Поясни, – сказал Рустам, и голос у него сел.

– Карпов Виталий Сергеевич. Лежачий. Семьсот сорок. Восемь займов на один паспорт за полтора года, и из них он брал один, на сорок.

– Ты ездил к нему.

– Я у него был.

– И копался в деле.

– Копался.

Рустам сидел неподвижно, и лицо у него было спокойное, и я видел, что он в эту минуту считает. Считал он быстро, и считал он не деньги.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Садись.

Я сел.

– Карасев, ты у меня работаешь полтора года. За это время ты закрыл двести сорок дел, и половину из них никто бы не закрыл. Я тебя взял с зоны, без рекомендаций, под свое слово.

– Знаю.

– И ты за все это время не задал мне ни одного вопроса. Ни разу. Я тебе говорил адрес, ты ехал по адресу.

Он выдвинул ящик стола.

Ящик шел туго.

Он дернул его и выматерился вполголоса, и я в ту секунду успел подумать, что мебель у них дорогая, а ящик заедает, и подумал я об этом с облегчением человека, который не хочет думать о другом.

Он положил передо мной телефон.

Кнопочный, черный, с облезлой краской на углах.

Тот самый.

Я глядел на него и считал удары в ушах, и насчитал восемь, прежде чем сумел поднять глаза.

– Что, – сказал Рустам, – не узнаешь?

– Узнаю.

– Он у тебя в сумке лежал. В кладовой, под дисками.

– Лежал.

– А теперь лежит тут. – Рустам накрыл его ладонью. – Я его забрал в марте, Коля. В марте, сразу после Пушкинской. Ты сам мне его привез и сам отдал, и сказал: держи, тебе спокойнее будет.

Пушкинская.

Слово это упало в меня и ушло на дно, и дна я тогда не достал.

– А в твоей сумке лежит второй, – сказал Рустам. – Я тебе его отдал в апреле, пустой, чтоб ты глупостей не делал. Пустой, Коля. Там галерея на четыре ролика, и на всех четырех ты моешь машину.

Теперь объясните мне, пожалуйста, одну вещь.

Я вчера сидел в кладовой и смотрел восемь секунд, и меня после выворачивало на балконе, и я написал в своей книге слова, которых писать не хотел.

А он говорит, что телефон пустой.

Значит, одно из двух. Либо я смотрел то, чего на нем нет. Либо врет он.

Прочих объяснений в тот день мне в голову не пришло, и зря.

– Так вот, – сказал Рустам. – Про Карпова я знаю. Про восемь займов знаю. Я их вел.

Сказал он это и стал глядеть, чем я отвечу.

– Ты их вел.

– Я их вел, а оформлял ты, – сказал он. – Вдвоем, Коля. Ты копии носил, я проводил. С марта прошлого года. Двадцать два паспорта, не считая Карпова. Хочешь список?

– Хочу.

Вот тут он и переменился в лице.

Люди, которые семь лет чего-то боятся, пугаются не того, чего ждут. Он был готов к тому, что я стану отрицать, торговаться, просить. А к тому, что я попрошу список, он готов не был.

– Зачем тебе список?

– Долг считать, – сказал я. – Двадцать два человека, и у каждого на шее то, чего он не брал. Я хочу знать имена.

– Ты сейчас кого из себя строишь?

– Никого. Я считаю.

Рустам встал и прошелся по кабинету, и за стеклом в зале сорок человек говорили в гарнитуры и не глядели в нашу сторону, и в этом было что-то от скотного двора, где скотина тоже не глядит.

– Карасев. Я тебя спрошу один раз, и ты мне ответь честно, и после мы это закроем.

– Спрашивай.

– Ты на кого-то работаешь?

Я поглядел ему в глаза.

– Да.

Он стал белый.

– На кого?

На этот вопрос у меня ответа не было никакого, который он сумел бы понять, и я сказал правду в той единственной форме, в какой ее можно было сказать.

– На того, кто считает.

Рустам стоял посреди кабинета и глядел на меня, и я глядел на него, и молчали мы долго.

Потом он кивнул.

Вот тут мне надо было испугаться, а я не испугался.

Ошибку с переводом я к тому часу уже признал и записал, и она была первая. Вторую я делал прямо в ту минуту, и признавать ее стал много позже.

– Ладно, – сказал Рустам. – Список дам в понедельник. А сегодня у тебя выезд, и выезд обычный, и я прошу тебя съездить и сделать по-старому, чтоб люди не шумели. Последний раз, Коля. После поговорим про твои пятнадцать процентов.

– Рустам Валерьич. Еще одно.

– Ну.

– Мне на карту дважды в месяц приходит от общества с названием из букв. Что это за общество?

Он отвернулся к жалюзи и поправил их пальцем, подняв одну полосу и опустив обратно.

– Твоя премия.

– Премия идет от конторы. А это не контора.

– Коля, – сказал он, не оборачиваясь. – Вот этот вопрос ты мне больше не задавай. Ни сегодня, ни в понедельник, никогда. Я тебе на него не отвечу, и не оттого что жадный.

– А оттого что?

Он обернулся.

– А оттого что мне самому этот вопрос задали один раз. Человек, который его задал, работал у нас старшим. Фамилия Дорохов.

– И где он?

– А вот это, – сказал Рустам, – и есть ответ.

Фамилию я запомнил и записал в книгу тем же вечером, и она там стоит до сих пор, и дальше про нее будет много.

Там же, в книге, у меня легли рядом и другие строки, и я их выписываю сюда, оттого что считать лучше на виду.

Деньги на карту приходят дважды в месяц, пятого и двадцатого.

Первый приход был в марте прошлого года.

В марте прошлого года Карпов брал свои сорок тысяч и оставил копию паспорта.

Двадцать два паспорта за полтора года. Я посчитал и получил по паспорту в месяц с небольшим, и неровности в этом было мало.

Человек, который ведет такой счет, не спешит и не рвется.

– Адрес?

Он написал на бумажке и подвинул мне через стол.

Я взял и прочел.

Улица, дом, квартира. Район знакомый, и знакомый он был не мне, а телу, и тело при чтении этой бумажки сделало неприятную вещь: у него вспотели ладони.

– Поедешь с Женькой, – сказал Рустам. – Он внизу ждет.

Женька ждал внизу.

Он стоял у машины, курил и глядел в землю, и когда я подошел, не поднял головы.

– Доброе утро, – сказал я.

– Угу.

Сели. Он завел, выехал со двора и всю дорогу молчал, и молчал он так, что мне делалось не по себе, оттого что этот человек молчать не умеет в принципе.

На светофоре я сказал:

– Жень. Ты трубку сбросил.

– Телефон глючит.

– Сбросил ты.

Он не ответил.

Ехали мы минут сорок. Город за окном менялся: сперва стекло и реклама, потом панель, потом снова панель, но пониже и постарше, с голубями на проводах и с гаражами в ряд.

Я глядел в окно и считал, и считать мне было чего.

Рустам знал про телефон, но назвал его пустым. Рустам знал про двадцать два паспорта и сказал об этом сам, без нажима. Рустам готов отдать список. Рустам не выгнал меня и не ударил, а предложил долю.

Человек, который семь лет ищет, на кого переложить, нашел наконец и боится спугнуть.

А еще я вспомнил свою ночную строку.

С него причитается: один.

Писал я ее про Николая и считал своих, и своих у меня выходило четверо. Старик, сын его, Кристина и Женька.

А теперь я ехал к пятому, и пятый был матерью того, кто меня сдал, и сидел этот кто-то от меня в полуметре и держался за руль.

А еще он при мне ни разу не произнес имени того, кому уходит вторая половина. Ни разу, ни намеком. И это значило, что над ним кто-то есть.

– Жень. А Пушкинская это что?

Машину вильнуло, и сзади нам просигналили.

Он выровнял, не сказав ни слова, и у него на скуле задергалась мышца, и дергалась она до самого поворота.

– Жень.

– Не спрашивай.

– Я спросил.

– Коль, – сказал он, глядя вперед. – Ты в марте сам сказал, чтоб я про это забыл. И я забыл. У меня хорошо получилось, я полгода не вспоминал.

– А теперь вспомнил?

– А теперь ты меня спрашиваешь.

Он помолчал и добавил вещь, от которой у меня похолодело под ложечкой.

– Там одиннадцать человек было, Коль. И ты у меня тогда тоже багажник просил открыть.

Одиннадцать.

У отца моего в списке стояло одиннадцать дворов, и он их держал семь лет чужими деньгами, и за них отдал одного из своих.

Я сидел в чужой машине, в чужом теле, и глядел на мокрые провода с голубями, и число это стояло у меня перед глазами и не желало уходить.

Писарь считает по кругу. Он мне сам говорил, что счет не кончается, а переносится, и я тогда решил, что он красуется.

Мы свернули во двор.

Двор был обыкновенный: пятиэтажка, сушилки, детская площадка с одной качелей, мусорные баки под навесом. Женька поставил машину у первого подъезда, заглушил мотор и остался сидеть, положив руки на руль.

– Приехали, – сказал я.

Он кивнул.

Я поглядел на бумажку, после на дом, после опять на бумажку.

– Квартира сорок шестая. Пойдем?

Женька молчал.

– Жень.

– Коль, – сказал он. – Это мой дом.

Я поглядел на него.

Он сидел, вцепившись в руль, и глядел прямо перед собой, и лицо у него было мокрое, и я до той минуты не видел, чтоб человек плакал, не меняясь в лице.

– Сорок шестая это моя квартира, – сказал он. – Там мать. У нее заем на двести, она брала в феврале, я не знал.

– Жень.

– Я вчера Рустаму написал.

Вот оно.

– Что написал?

– Что ты сломался, – сказал Женька, и сказал он это быстро, на одном дыхании, выталкивая из себя. – Что ты деду дверь поставил. Что ты бабе долг закрыл. Что ты меня про двери спрашивал, сколько мы их вскрыли. Я все написал, Коль. Он меня в среду вызвал и спросил, и я все написал.

Я молчал.

– Он мне сказал, что если напишу, мать не тронут.

В зеркале заднего вида стояла вторая машина.

Темная, без надписей, у второго подъезда. Двое. Не выходят. Мотор работает, выхлоп идет.

Приехали они раньше нас: под колесом натекла лужица, а мы встали минуту назад.

Я поглядел на них в зеркало, после на Женькин затылок.

– Жень. Они за кем приехали?

Он не ответил.

И вот тут я расскажу, что у меня было на выбор, и расскажу подробно, оттого что эту минуту я после перебирал по косточкам не одну сотню раз.

Ход первый. Выйти, подняться в сорок шестую и сделать все по-старому, при зрителях. Напугать бабу, которая мне никто. Женьку оставить при себе, мать его при квартире, себя при доверии Рустама и при списке на двадцать два имени. Один двор под нож, двадцать два со двора.

Ход мне был знаком. Мой отец ходил им всю жизнь.

Ход второй. Не ходить никуда. Выйти из машины, сесть на лавку у подъезда и остаться сидеть. Ни бить, ни кричать, ни входить. Правеж на самого себя, на глазах у тех двоих в темной машине, и пусть доложат.

Ход честный. Ход, по которому я прожил двадцать лет, и по которому меня зовут Столбом.

Только есть в нем одна беда.

Правеж работает, когда у тебя за спиной двор. А двор у меня остался в другом веке, и мать моя там, и Нюша, и отец на костылях, и Влас с кривой скамьей, и Мирон, и Марфа, и Прасковья.

А тут за спиной у меня сидит парень, который меня сдал, и нет у меня никого больше.

Был и ход последний, и увидел я его позже прочих, и он был хуже обоих.

Пойти в сорок шестую и сделать все по-старому так, чтоб те двое в темной машине это увидели и доложили. А после подняться еще раз, уже без них, и сказать женщине правду, и закрыть ее заем своими, и ходить к ней тихо.

То есть врать обеим сторонам и считать, что я при этом хороший.

Вот этот ход мне нравился больше всех, и оттого я его и отбросил.

Я опустил стекло.

Воздух во дворе был сырой, с реки, и голуби на проводах переступали лапами по мокрому. На площадке баба катала коляску взад-вперед по одной и той же дуге и глядела на нас.

– Жень.

– Чего.

– У матери твоей как по отчеству?

Он повернул ко мне лицо, и в лице у него не было ничего, кроме страха.

– Зачем?

– Открой багажник, – сказал я.