Правда зеркал

Killed By Death

Шимон Брайер снял очки и потер пальцами уставшие глаза. Было поздно, но он продолжал работать. Сроки и без того поджимали, да еще и племянник слег с простудой. По первости болезнь не останавливала молодого человека, но кашлял он и сопливил так, что антиквару угрозами пришлось отправить его к доктору. Не хватало еще самому подхватить заразу.

Аукцион назначили на послезавтра, результаты оценки антикварного имущества покойного графа Энгельберта требовалось подать уже утром. И это при том, что обратились к Шимону буквально вчера. Он не раз пожалел, что взялся за столь срочную работу, но предлагали слишком хорошие деньги.

Покойный граф не был особым ценителем старины, но его род был достаточно древним, знатным и богатым, проживал в Нейзене с середины позапрошлого века. За такой срок в особняке Энгельбертов скопилось много чего интересного. Шимону даже сделалось несколько обидно за усопшего, тело которого не успело остыть, а безутешная вдова уже принялась распродавать наследство. С другой стороны, лезть в чужие семейные дела антиквар не хотел – своих проблем хватало.

Часы пробили полночь.

Антиквар вздохнул, подавляя зевоту, и все-таки сдался. Он положил очки на чистую еще страницу журнала, поставил ручку в чернильницу и встал из-за стола размять кости и сходить за кофе. Благо Шимону осталось оценить только семифутовое серебряное зеркало в позолоченной багетной раме на массивной дубовой подставке. Возле него антиквар и остановился, взглянув на свое отражение. Потянулся, пару раз взмахнул руками, разминая затекшие суставы в плечах, и, повинуясь ребяческому порыву, скорчил рожу и показал самому себе язык. Чуть мутное, оттого гротескное отражение в точности повторило дурацкий жест, немного развеяв тоску от рутинной и монотонной работы в час, когда все порядочные люди давно уже в кровати.

С мыслью о спящей дома в одиночестве супруге и скором получении оставшейся части обещанного гонорара Шимон отвернулся от серебряной поверхности зеркала и вышел из кабинета, оставив открытой дверь.

И не заметил, как повернувшееся вместе с ним и шагнувшее отражение замерло у самой рамы, глянуло ему вслед, злобное скорчилось и показало в спину неприличный знак.

Мигнул голубоватый свет кристаллического светильника, и отражение сошло с зеркальной поверхности, размывшись и исказившись еще больше, утратив четкое сходство с Шимоном Брайером.

Воровато оглянувшись на открытую дверь, отражение бесшумно прошло по кабинету и склонилось над рабочим столом. Словно бы прислушиваясь к едва слышимой возне и звону посуды в тесной кухоньке за стеной, фантом всмотрелся в разложенные на лакированной поверхности стола листы бумаги. То были заметки по описи комплекта дуэльных шпаг из Деерро, нательного пламени предположительно двенадцатого века, якобы принадлежавшего какому-то святому, и маршальского жезла самого Тилленхофа, по семейной легенде, взятого трофеем в битве под Вайсгаартом, но явная подделка, хоть и весьма искусная. Отражение заметки не заинтересовали.

Оно протянуло мерцающую в полумраке, слабо просвечивающую руку к журналу, дотронулось до очков, однако бесплотные пальцы прошли сквозь. Призрачное лицо раздраженно скривилось, фантом попробовал снова взяться за очки – с тем же результатом. После нескольких неудачных попыток отражение пару минут стояло неподвижно, после чего, вернув самообладание, сосредоточило взгляд пустых, без зрачков глаз на оправе и напряженно смотрело на них еще минут пять.

Когда очки наконец дрогнули и неохотно сдвинулись к краю страницы журнала, из кухни послышалось бормотание антиквара. Отражение сбилось, резко разогнулось и повернулось к дверному проему. Из коридора донесся звук шаркающих шагов и звон чайной ложки, бьющейся о керамическую кружку, а чуть погодя порог переступил, широко зевая и щуря подслеповатые усталые глаза, и сам Шимон. Призрак моментом растворился, будто его и не было.

Не заметивший ничего антиквар прикрыл локтем дверь, направился к рабочему месту, но раздумал и подошел к окну, глянул на ночной Нейзен, который вторую неделю без остановки заливали дожди. Неудивительно, что люди валятся с простудой. Обычно март в хартланде Империи гораздо суше и теплее, а в этом году до сих пор стоял холод, с Герады дул ледяной ветер, а концу недели обещали снег и заморозки.

Шимон размешал сахар, шумно отхлебнул ароматного напитка, пару раз причмокнул. Постоял еще немного и решил больше не тянуть.

Антиквар вернулся к столу, но у зеркала задержался снова. Сперва рассмотрел резьбу рамы, небольшой скол в верхнем углу, провел пальцами по серебряной поверхности, на которой кто-то оставил глубокие царапины. При желании в них можно было разглядеть странный рисунок и даже надпись. Вечером, когда Шимон обследовал зеркало, ему показалось, что сделана она на арамском. Впрочем, языка предков он почти не знал – его семья жила в Империи уже пять поколений, давно утратила связь с корнями и отреклась от старых верований.

Антиквар улыбнулся единственному своему компаньону этой ночью, молча поднял тост, отхлебнул кофе и повернулся к зеркалу спиной. Отражение брезгливо поморщилось, заглянуло в кружку и небрежно швырнуло ее за раму, но Шимон этого не увидел.

Он уселся, поставив перед собой кружку. Немного порывшись в заметках, он отыскал собранные выписки и принялся перечитывать, надев очки и прихлебывая кофе. После взялся за заключение.

– «Предмет номер тридцать семь, – проговорил антиквар вслух, выводя на странице журнала заголовок. – Зеркало ростовое серебряное, состояние хорошее. Рама и подставка середины прошлого века, между пятидесятым и пятьдесят четвертым годами – установить дату точнее в столь сжатые сроки возможности не представляется. Произведены на Энгеленской мебельной мануфактуре в единичном экземпляре по специальному заказу. Повреждения незначительные, реставрация не требуется. Оформление…»

Шимон почесал ручкой наморщенный лоб, обмакнул перо в чернила.

– «…Оформление стилизовано под работы Паоло Витрайо последней четверти четырнадцатого века», – продолжил он рассуждать. – Если бы не ушлость мебельщиков, – добавил антиквар не для протокола, – можно вообще принять за оригинал, но им захотелось нагреть заказчика. Вот и заменили альбарский дуб на наш, ведельвенский, а заказчик не углядел. Само же полотно… – Шимон опустил взгляд на страницу журнала, где по-прежнему имелся лишь заголовок, и отложил ручку. – А вот полотно зеркала совершенно точно изготовлено в четырнадцатом веке. В семидесятых годах в Порто-Сета в мастерской Витрайо. Если бы я не был уверен в обратном, – с сомнением проговорил антиквар, подняв очки на лоб, – то решил бы, что оно принадлежало Амадею из Аушена. Но я уверен, ибо инквизиция в те времена не дремала. Хотя…

Шимон глянул на свое отражение и устало вздохнул, вновь потирая глаза.

– Будь у меня больше времени, провел бы более тщательное исследование, – виновато сказал антиквар зеркалу, отхлебывая кофе. – Но эксцеллендаме Энгельберт куда-то спешит и торопится, что я могу в таких обстоятельствах? Надеюсь, моя любезная фрау простит мне невольную недобросовестность. Все равно зеркал работы Витрайо осталось во всей Ландрии не больше дюжины. За это зеркальце она выручит приличную сумму, что сделает самой завидной и желанной вдовой на выданье. – Шимон задумчиво потряс почти опустевшую кружку в расслабленной руке. – Вот только… – нерешительно протянул он, глядя в отражение.

Отражение пристально всмотрелось в задумавшегося антиквара.

– Вот только зеркало Амадея бесценно, – все же докончил Шимон и тут же возразил сам себе: – Но его не может быть – Крамер собственноручно уничтожил его. Если верить легендам, разумеется. А повода им не верить в первом часу ночи у нас нет, ведь так? – с надеждой спросил он отражение.

Отражение не ответило, а молчание – знак согласия.

Антиквар допил остатки кофе, отставил кружку на край стола, приглушенно покашлял, вернул очки на нос, устроился в кресле поудобнее и взялся за перо. Еще раз обдумав все сказанное, он полностью погрузился в составление отчета торговому дому и не замечал ничего вокруг, энергично скрипя по бумаге и отвлекаясь лишь на то, чтобы пополнить чернила.

Мигнул свет, кристалл потускнел, в комнате сделалось почти темно. Шимон скосил глаза на настольную лампу, недовольно постучал ручкой по стеклу. Древнейший метод ремонта подействовал – кристалл ожил и заработал, как прежде. Антиквар продолжил работу, но не успел дописать и строки, как свет потускнел вновь. Шимон выпрямился в кресле и хотел уже прибегнуть к более радикальным способам починки.

Боковое зрение выхватило в полутьме какое-то движение. Антиквар медленно поднял голову, настороженно повернулся, но не увидел ничего и никого – в кабинете он по-прежнему находился один.

Но не сразу осознал степень своего одиночества.

Шимон уставился на зеркало, в котором отражалась стена, книжный шкаф, стол, спинка кресла, но не он сам. Отражение попросту отсутствовало.

Не успел антиквар подумать о вампирах, как глаз снова заметил движение. Свет моргнул. Шимон испуганно напрягся, оглядываясь по сторонам, и, когда в кабинете стало светлее, увидел перед собой… себя.

Размытое, искаженное отражение перегнулось через стол, заглянуло в заполненную страницу журнала и покачало головой. Затем приблизило призрачное лицо к Шимону. Антиквар вжался в спинку кресла, похолодел, беззвучно раскрывая рот. Из трясущейся руки на журнал упали очки. Призрак на мгновение приобрел четкую форму и очертания, в нем проскользнуло нечто чуждое, зловещее, как будто на лицо Шимона наложилось чье-то другое, незнакомое. Антиквара посетила пугающая догадка.

Это было последняя мысль в его жизни.

Отражение яростно оскалилось, протянуло бесплотные руки и схватило антиквара за горло. Шимон попытался вскочить, но его сковало по рукам и ногам, вдавило в спинку еще сильнее. Фантом навис над ним, растаял дымом и впитался в человеческое тело.

Антиквар сипло вздохнул, хватая воздух, почувствовал болезненный укол в груди. В глазах поплыло. Шимон тяжело навалился на стол, а после сполз на пол и застыл.

В зеркале появилось его отражение. Оно уселось за отражаемый стол, притянуло к себе чернильницу, взяло ручку и принялось писать в журнале справа налево и снизу-вверх, стирая в настоящем журнале на настоящем столе целые строки, пока страница не стала чиста.

I. Becoming

Кронланд Риназхайм, Нейзен,

март 1637 года от Сожжения Господня

Альберт Лафаард не любил понедельники. Вторники не любил тоже, равно как и среды, да и к четвергам симпатии не питал. Немного лучше дела обстояли с пятницами, ведь за ними идет суббота, но в воскресенье деканус нейзенского ArcanumDominium впадал в страшную меланхолию от осознания, что завтра понедельник.

Причины такой нелюбви были до банального просты: в понедельник ничего хорошего случиться не может. А поскольку понедельник шел первым, то и соответствующий настрой оставался на всю рабочую неделю.

Утро сегодняшнего дождливого понедельника в очередной раз доказало эту простую истину.

Деканус неуютно поерзал на жестком стуле за своим бюро и осторожно выглянул из-за стопки бумаг. В пентаграмме в центре приемного зала стояли двое и заливали пол стекающей с плащей водой. Первый был молод, едва ли тридцати лет, довольно высок и хорошо скроен от природы, вот только худое лицо с бакенбардами фавори было болезненно бледным. Из-под плаща виднелся стоячий ворот голубой, с черной окантовкой мантии Ложи. Второй человек был еще выше – больше шести футов на глаз, – широким в плечах и крепким на вид. Деканусу он не понравился сразу. Было что-то неприятное в неподвижной физиономии с застаревшим шрамом, рассекавшим правую бровь и щеку под глазом. Почему-то становилось тревожно за свою жизнь, несмотря на надежные охранные печати и сигили отделения Ложи.

Оба приехали в Нейзен с первой почтовой каретой. И оба первым делом явились в Arcanum Dominium. Такая целеустремленность внезапных столичный гостей, да еще в понедельник, не сулила ничего хорошего.

– Так значит, – кашлянул деканус, сверяясь с предъявленным документом, – вы – инспектор, кхм, Центрального отдела Комитета Равновесия Гедеон Шпильманн?

– Все верно, магистр Лафаард, – располагающе улыбнулся молодой и поправил модно стриженые черные волосы. Улыбка деканусу очень не понравилась.

– А вы, значит… – Альберт перевел настороженный взгляд на второго.

Тот как будто не услышал и не соизволил даже пошевелиться. Ему было гораздо интереснее смотреть куда-то вдаль застывшими глазами и не моргать. Шпильманн покосился на витавшего где-то коллегу и едва слышно вздохнул.

– Рихард Ниманд, – представил его инспектор, стряхивая с дорогого цилиндра капли дождя на пол. – Стажер на испытательном сроке.

Деканус подозрительно пригляделся к «стажеру», возраст которого не угадывался, однако совершенно точно перевалил за четвертый десяток. Лафаард многозначительно хмыкнул, пытаясь хотя бы примерно понять, сколько раз этакого рудиса оставляли в университете на второй год. К тому же под распахнутым плащом у него был обычный черный сюртук, хотя стажерам полагалась зеленая мантия.

– Кхм-кхм, – неловко покашлял Лафаард. Обычно твердый и уверенный голос куда-то пропал, а в горле стало чертовски першить. – Ну что ж… кхм, магистры, чем… кхм… да, чем обязан вашему визиту? Да, если вы с инспекцией, – засуетился деканус, – то не извольте беспокоиться – я подам всю надлежащую документацию по первому вашему требованию…

– О, нет, мы не ревизоры, – заверил Шпильманн, небрежно махнув рукой в замшевой перчатке. – Мы прибыли по иному поводу.

– Вот как? – удивился деканус и насторожился еще больше. – По какому же?

– По поводу недавнего убийства.

– Убийства? – занервничал Лафаард. – Какого, кхм, убийства?

– Неделю назад в Нейзене был убит хэрр Брайер, антиквар.

Деканус замер, лихорадочно вспоминая, кто такой Брайер, на кой ляд тому приспичило отправиться на тот свет на его, декануса, участке и за каким дьяволом ему, деканусу, нужно вообще об этом помнить. Спустя несколько секунд напряженных размышлений Лафаарда наконец-то осенило и плечи передернуло от злости. Тем не менее ему удалось сохранить спокойный и непринужденный вид. По крайней мере, так хотелось думать.

– Ах, это… – протянул деканус. – Да-да. Простите, запамятовал. Извините, сие происшествие не в моей компетенции – им занимался магистр Бренненд. И осмелюсь заметить, вы зря, кхм, приехали. Дело уже закрыто.

– Закрыто? – прищурился инспектор. – Почему?

– По причине отсутствия состава преступления, – пожал плечами деканус. – Никакого убийства не было. Хэрр Брайер скончался от естественных, кхм, причин. Инфаркт, да. Медицинское заключение не вызывает никаких, кхм, сомнений. Хэрр Брайер злоупотреблял кофейными напитками, врачи не раз предупреждали его, да он не слушал, и вот результат…

Деканус умолк под пристальным взглядом стажера, имени которого не упомнил. Да и сам инспектор смотрел как-то… неприятно, колюче. Лафаард оттянул тугой ворот рубашки под голубой мантией Ложи и потянулся к стопке бумаг.

– А даже если и допустить – чего я, кхм, делать не склонен, – что преступление имело место быть, – проговорил он торопливо, – то оно все равно не по части Ложи, да. На месте смерти хэрра Брайера не обнаружено ни малейших следов магического вмешательства. Магистр Бренненд проверял лично, а сомневаться в его заключении нет никаких причин. Но позвольте испросить, магистр Шпильманн, – резко перевел он тему, укрывшись за стопкой бумаг от вездесущего, пронизывающего насквозь взгляда «стажера», – отчего Комитет Равновесия заинтересовался подобным, кхм, рядовым происшествием? Мне всегда казалось…

– Комитет Равновесия интересуется многими происшествиями, магистр Лафаард, – холодно ответил инспектор. – Вопреки расхожим слухам, в наши задачи входит не только слежка за членами Ложи и обвинение их в должностных преступлениях.

– Ну что вы, инспектор, я никогда… – льстиво заулыбался деканус. – То есть, кхм, всегда, да, всегда был уверен, что это не более чем пустые наветы, да-да. Но я все же не понимаю…

– Из вашего Arcanum Dominium поступил запрос на содействие в провидении расследования причин смерти Шимона Брайера. И вот, – развел руками каэровец, – мы здесь.

– Запрос? – деканус похолодел, перебирая в голове, кто из подчиненных осмелился плести интриги и заговоры за его спиной. – Уверяю вас, мы не отправляли никаких запросов ни в «Каэс», ни в «Каэр». По крайней мере, я, кхм, не давал подобной санкции и ничего не подписывал…

– Я их вызвал.

Деканус повернулся на хриплый голос. На пороге двери во внутренние помещения Arcanum Dominium стоял чародей в мантии с красной окантовкой и нашивкой огненного кулака на плече. Выглядел он на пятьдесят, хотя был значительно старше. По всей левой стороне лица от виска до подбородка тянулись три глубокие борозды грубо зашитых шрамов, которые чародей скрывал густой пегой бородой и длинными распущенными волосами.

– Магистр Бренненд! – возмутился деканус, выпрямившись за столом.

– Я уже сорок четыре года магистр, – проворчал чародей. – Спасибо, что напомнили, Лафаард. Доброе утро, комиссары.

Шпильманн молча кивнул и улыбнулся. Как показалось деканусу, чуть искреннее, чем следовало ожидать. Стажер продолжил стоять неподвижным изваянием.

– Почему я об этом ничего не знаю, магистр Бренненд? – чопорно испросил Лафаард. – Вы были должны…

– Я вам ничего не должен, – перебил чародей. – Если не забыли, я – старший инспектор нейзенского отделения Комитета Следствия и отчитываться перед вами о своих решениях не обязан.

– Но ставить в известность – обязаны, – высокомерно парировал деканус. – Через час жду объяснительную у себя на столе. А вас, магистр Шпильманн, прошу немедленно запротоколировать сей факт грубого нарушения должностной инструкции.

Каэровец сунул цилиндр под мышку, деловито откинул полу плаща и извлек из внутреннего кармана блокнот и карандаш. Лафаард самодовольно уставился на Бренненда, мстительно поблескивая глазами, едва инспектор принялся спешно водить грифелем по странице. Если бы деканус мог заглянуть в блокнот, то сильно удивился бы, узрев схематично рисуемый воротник мантии с горделиво возвышающейся головкой мужского полового члена, эякулирующего лозунгом «C'est moi, qui est le pouvoir et la loi!»

– Правильно ли я понял, – говорил инспектор в процессе сотворения бессмертного шедевра, – вы обратились за содействием в расследовании, но при этом уже закрыли дело?

– Дело я не закрывал, – хмыкнул Бренненд.

– Но магистр Лафаард уверял нас в обратном, – Шпильманн поставил восклицательный знак.

– Нет-нет, магистр Шпильманн, я не, кхм… – затараторил побледневший деканус. – Я не это имел в виду! Я лишь сказал, что дело не в моей компетенции…

– Вы отчетливо сказали, что и убийства не было вовсе, – добавил инспектор к протоколу пару деталей в виде крошечных тестикул.

– Да я… ох… – Лафаард обтер лоб и бросил молящий взгляд на Бренненда.

Чародей цокнул языком, покачал седеющей головой и закатил золотистые с медными крапинами глаза.

– Деканус, видимо, не так понял мои слова и сделал поспешные выводы. Я лишь говорил ему, что на месте смерти Брайера нет очевидных следов магического вмешательства. А вот с чего он решил, что я закрыл дело, – хитро усмехнулся Бренненд, поглядывая на инспектора «Каэр», – право слово, ума не приложу.

– В самом деле, – серьезно покивал Шпильманн, закончив с протоколом. – Ну раз с недопонимаем и неурядицами мы разобрались, предлагаю не тратить более времени. Магистр Бренненд, не будете ли вы так любезны ознакомить нас с материалами предстоящего дела?

– Всенепременно, комиссар, – сквозь зубы выдавил чародей. – Однако вынужден просить отсрочку на пару-тройку часов. Разумеется, если вы желаете проинспектировать наше отделение, я немедля распоряжусь предоставить вам отчеты за прошлый месяц...

Бледное лицо Шпильманна чуть позеленело от тоски.

– Нет, пожалуй, нет, – тактично улыбнулся он. – Хэрру Брайеру в любом случае торопиться уже некуда, да и мы согласны подождать лишнюю пару-тройку часов. Заодно обустроимся в гостинице и позавтракаем.

– А где вы остановились, если не секрет?

– В «Цур Руе Гебеттет», тут, неподалеку.

– Знаю-знаю, – задумчиво огладил бороду Бренненд. – Значит, договорились? Как только покончу с делами и, – он мстительно покосился на притихшего декануса, – объяснительной, немедленно отправлю к вам гонца.

Шпильманн тоже бросил колючий, как острая иголка, взгляд на Лафаарда и, манерно огладив волосы, надел цилиндр.

– Договорились.

Инспектор откланялся и вышел за дверь, а следом за ним бесшумной тенью приемную покинул и стажер с незапоминающимся именем, о существовании которого деканус успел позабыть. И, если честно, даже сомневался, что в приемной был еще кто-то, кроме подозрительного инспектора. Во всяком случае охранная печать утверждала, что в Arcanum Dominium приходил лишь один человек. Нужно будет сделать выговор артефактору за халатность и начислить ему штраф, но это потом, когда минует опасность.

– Что за фокусы, Ульрих? – хлопнул по столу Лафаард. – Мы же обо всем договорились!

– Я с тобой ни о чем не договаривался, – спокойно возразил чародей, скрестив руки на груди.

– Не тычьте мне, будьте так добры, магистр! – потряс пальцем деканус и вскочил из-за стола. – Что ж вам все неймется, а? Ясное дело – старик выжил из ума, об этом весь Нейзен знал, а вы… Вы, именно вы, своими безрассудными действиями накликали на нас ревизию! И не абы какую, а из самого «Каэр»! Я почти уверен, что этот… инспектор сами знаете кто и уже наверняка знает все наши мысли. Теперь точно полетят головы, – обреченно вздохнул Лафаард, падая на стул.

– Я-то за свою спокоен, – тихо рассмеялся старый следователь. – Хуже, чем сейчас, мне уже не будет.

– Ах, простите! – всплеснул руками деканус. – И что же вас заставляет страдать и мучиться, можно узнать?

– Вы, Альберт, вы.

II. Laid To Rest

Он полулежал в глубоком кресле возле камина, безвольно свесив голову набок. Пребывал в вязком состоянии на грани сна и бодрствования. Все вокруг – комната гостиничного номера, серый Нейзен, дождь за окном – да и он сам было нереальным и тянулось, словно патока. Отяжелевшая голова плыла, избавившись от ненужных мыслей и боли.

На столике стояла полупустая зеленая бутылка, заткнутая пробкой, и пустая стопка – единственное, чего боялась постоянная боль, единственное, что ее отгоняло, пусть и ненадолго.

По полу скользнула черная лента. Большая naja atra бесшумно вползла в комнату из приоткрытой двери в ванну, проскользила по мягкому ворсу ковра возле кровати, по паркету, огибая резные ножки обеденного стола, на котором еще стояли пустые тарелки и чашки после недавнего завтрака, остывали глиняные и фарфоровые чайники. Змея проползла под столиком возле кресла и остановилась у раскинутых ног мужчины, который несколько часов назад зарегистрировался в гостинице «Цур Руе Гебеттет» как Гедеон Шпильманн и снял два дорогих номера на последнем этаже. Кобра сплелась кольцом, поднялась, плавно качаясь, словно в танце, впилась в жертву неподвижными черными глазами. Затем скользнула вверх по ноге инспектора, по его животу и груди, выросла, грозно возвышаясь, раскрыла капюшон и приблизила плоскую голову к его лицу, щекотнула раздвоенным языком по щеке.

И тут кобра стала стремительно меняться. Из краев капюшона выделились маленькие руки с узкими ладонями. Утяжелилась голова, увеличились и сместились глаза на проступающем человеческом лице с мелкими, тонкими чертами, вырос нос, пасть наоборот сузилась. Удлинилась шея, тело змеи раздалось, обретая формы женской фигуры, набухли маленькие остренькие грудки, хвост разделился на две стройные ноги с крепкими бедрами, округлились ягодицы. Блестящие чешуйки втянулись и растворились в белой гладкой коже, на спину упала тугая, длинная коса черных волос, и над инспектором уже склонялась невысокая худенькая и подвижная девушка, почти совершенно и полностью голая. Из всей одежды на ней была только черная ленточка, подчеркивающая длину гибкой шеи.

Она приблизила лицо к лицу инспектора, приоткрыла рот. Из-под верхней губы все еще выступали игольчатые клыки. Они менялись последними, как и язык, кончиком которого оборотень провела по щеке Гаспара.

Он вяло пошевелился, невнятно промычал сквозь полусон и поднял ватную от лауданума голову. Девушка оперлась коленом о мягкое сиденье кресла, ловкие пальцы расстегнули верхнюю пуговицу рубашки, за ней – следующую. Менталист приоткрыл пьяно блестящий глаз, встретился с темно-карими, почти черными большими глазами с характерным для байфанок разрезом. Спросонья решил, что ему мерещится, и не придал особого значения.

Пока не почувствовал, как ослабла пряжка ремня и расстегнулась пуговица на брюках.

– М-м-м… нет, – сонно пробормотал Гаспар. – Не сейчас, Майсун.

Девушка выпрямилась и капризно наморщила нос. Затем повернула голову к столику, презрительно бросив взгляд на бутылку.

– Не начинай, – сонно буркнул менталист. – А то прямо как она. Да, и самомнение у тебя не ниже…

Майсун приоткрыла губы и совсем как змея высунула язык.

– А с этим не поспоришь… – признал Гаспар.

Он тряхнул и помотал головой, хлопнул себя по щекам, прогоняя сонливость, и болезненно поморщился от уколовшей виски боли. Майсун протянула к нему руку, но он мягко отвел ее в сторону.

– Нет, не подождет, – возразил Гаспар и широко зевнул. – Я в порядке. Не забывай, мы по делу, а не на отдыхе.

Майсун опустила глаза на расстегнутые брюки, лукаво улыбнулась и беззастенчиво выпятила маленькую грудь. Гаспар проследил за ее взглядом, строго посмотрел на нее снизу-вверх и кашлянул, смущенно сводя ноги. Байфанка ловко влезла в кресло и бесцеремонно уселась менталисту на колени, крепко обхватив бедрами. Гаспар вжал гудящую голову в спинку кресла и прикрыл глаза, тактично избегая встречи с аппетитными коричневыми сосками.

– Ты вот настолько близка к аресту за совращение инспектора при исполнении.

Майсун выпрямилась и по-змеиному улыбнулась, плотоядно блестя черными глазами. Гаспар неуютно передернул плечами, углядев в них пугающие образы.

– Пожалуй, обойдемся без цепей, – поморщился он. – И без этого. А без этого – уж точно.

Байфанка поджала дрогнувшие губы и всхлипнула.

– Не стану я тебя наказывать, не надейся, – раздраженно буркнул Гаспар и отстранил Майсун за плечи.

Та извернулась змеей и налегла на менталиста грудью, оплетясь руками вокруг его шеи. Гаспар безнадежно вздохнул.

– Шпильманн, – поправил он. – Инспектор Шпильманн, запомни уже. Ну и что, что не нравится. Придется.

Майсун недовольно надулась.

– Как зачем? – усмехнулся Гаспар. – Чтобы я сам не забыл. Знаю, но не я выбирал, а твой дражайший папочка.

Байфанка брезгливо фыркнула.

– Знаешь, ты слишком наглая для рабыни, купленной на туджаррском рынке за пятнадцать накуд, – с осуждением заметил менталист. – И говорливая. Знал бы Паук, что творится в твоей дивной головке…

Девушка нахально блеснула глазами и плотнее прижалась к Гаспару.

– Это верно.

Он сдался и опустил ладони на ее бедра. Майсун, чувствуя близкую победу, привстала, запустила пальцы левой руки ему в волосы и, гипнотизируя взглядом, наклонилась, почти коснулась губами его губ. Свободная ладошка скользнула в брюки…

Дверь в комнату раскрылась. Майсун оттолкнулась от Гаспара, обернулась через плечо. На пороге стоял «стажер» в мокром плаще. Девушка недовольно прищурилась, состроила обиженную гримаску, вся сжалась, почернела – кобра соскользнула по ноге менталиста с кресла и уползла к кровати.

– Явился, – проворчал Гаспар.

Сигиец молча скинул плащ, повесил его на вешалку у двери, снял цилиндр, пролив с полей на паркет струйку дождевой воды.

– Ты где был? – спросил Гаспар, торопливо, насколько это возможно, застегивая пуговицу брюк непослушными пальцами. – Знаешь, я тоже не в восторге, что меня назначили тебе нянькой, но Паук хочет сделать из тебя человека. Так что хочешь, не хочешь, а терпеть нам друг друга придется. Он считает, что ты можешь быть полезным, я уверен в обратном, но спорить с ним не привык. Уж постарайся не расстроить начальство.

Сигиец выслушал речь менталиста с тем видом, с каким обычно пропускают все мимо ушей. В случае кого-то другого, Эндерна, например, так оно и было бы. В случае сигийца могло быть что угодно. Гаспара до сих пор нервировала звенящая пустота, полнейшая глухота и непроницаемая тишина, в которой не услышать ни единого обрывка, хотя отголоска мыслей сигийца. Он никак не мог к этому привыкнуть, хотя со дня знакомства, о котором навсегда осталась напоминанием в пальцах левой руки, прошла уже уйма времени.

Сигиец приблизился к креслу. Его движение выдали только мокрые следы на паркете.

– Он – твое начальство, – сказал Ниманд. – Мне он обещал предоставить помощь в поисках Машиаха.

– Раз обещал, значит, предоставит, – Гаспар завернулся в расстегнутую рубашку. – И уже наверняка ищет. А пока ищет, тебе тоже не стоит сидеть без дела, верно? Кстати, первый экзамен на человечность ты благополучно провалил.

Сигиец взглянул на менталиста. В зеркальной поверхности серебряных бельм блеснул отраженный дневной свет. Гаспар неуютно поежился.

– Ты напугал декануса, – пояснил он, – а я, между прочим, просил вести себя естественно и улыбаться.

Ниманд чуть прищурился и нахмурил брови. Спустя непродолжительное, но напряженное раздумье сказал:

– Улыбка это не более чем сокращение лицевых мышц. Каким образом она влияет на взаимодействие с людьми?

– Самым прямым. Не думай – просто улыбайся, со временем сам все поймешь. Так куда ты смылся? – сменил тему Гаспар и милосердно перевел на доступный для понимания сигийца язык: – То есть ушел.

– Ты счел поведение Альберта Лафаарда подозрительным.

Гаспар потер пальцами переносицу, затем ноющий висок.

– Я счел, что он какой-то нервный и дерганный. Но в этом нет ничего удивительного: к нему нагрянул страшный комиссар «Каэр». Да еще и в твоей компании, – добавил Гаспар после короткой паузы. – И как только тебе в голову не пришло проделать любимый фокус с глазами. Да, не мог бы ты… Спасибо.

Сигиец моргнул, возвращая глазам обычное состояние. Уютнее от этого стало немногим больше.

– В этом не было необходимости, – сказал Ниманд. – Аура тревоги и страха Альберта Лафаарда ощущалась и так.

– Разумеется, – не сдержал смех менталист. – Каэровцы, как известно, существуют исключительно трахать мозги и выискивать за честными, исправно несущими службу Равновесию магистрами Ложи должностные преступления. А не выищут – придумают.

– Это шутка, сарказм или ирония?

– Все вместе и горькая правда в придачу, – покачал головой Гаспар. – Ну и что же ты? Стой, не отвечай. Сам догадаюсь. Ты битый час мок под дождем и таращился на Dominium, так?

– Три.

– Что «три»?

– Три часа.

Гаспар тяжело вздохнул. В виске началась неприятная пульсация. Головная боль расползлась по сосудам и перетекла в основание черепа, где взялась за тупую ржавую пилу.

– Слушай, – кисло усмехнулся менталист, – а если я попрошу тебя сутки на одной ноге простоять, простоишь?

– Если у этой задачи есть четко обозначенная рациональная цель, требующая подобного решения, – да, – ответил сигиец, ни секунды не задумываясь.

Гаспар безнадежно махнул рукой.

– Ну и что же ты увидел?

– Шесть поврежденных печатей, ослабленное охранное поле…

– Нет, в тебе точно пропал лучший аудитор. Деканус, что деканус-то?

– Занимался канцелярской работой.

– И никаких внезапных встреч, вспышек ужаса и паники, все пропало, нас раскрыли?

– Нет.

– Ну вот, – Гаспар пожал плечами. – Оказывается, даже твое всевидящее око и чутье на людское двуличие не всегда оказывается полезно. А даже если нервный деканус в чем-то и замешан, – начал рассуждать он, – это не наше дело. Паук велел разобраться с убийством Брайера. Как только мы закончим – немедленно уберемся и забудем о Нейзене с его паршивой погодой.

Сигиец склонил голову набок, пристально глядя на Гаспара, щека со шрамом коротко дрогнула, скривив его губы в чем-то похожем на ухмылку. Хотя это могло быть и обычное, ничего не значащее сокращение поврежденных когда-то давно лицевых мышц.

– Что? – раздраженно буркнул менталист. – Больше никакой дотошности ради сомнительного чувства морального удовлетворения за раскрытие никому не нужных тайн.

Сигиец повернул голову к кровати, изменив зрение.

– На это как-то повлияла твоя связь с ней?

Из-под одеяла послышалось злое шипение.

– На это как-то повлияло то, что я старею, – холодно возразил Гаспар. – А ты меньше слушай нашу многомудрую Графиню. И где уже этот чертов курьер? Неужто наш старший инспектор забыл?

– Курьер не придет.

– Да? Откуда такие сведения?

Сигиец не ответил. Молча подошел к двери и распахнул ее перед самым носом занесшего постучаться руку Ульриха Бренненда.

Чародей несколько растерялся, но быстро вернул самообладание и справедливо решил, что, раз открыто, то можно входить уже без стука.

– Добрый день, магистр, – непринужденно поздоровался Гаспар. – А мы только о вас вспоминали.

Бренненд нехотя переступил порог, исподлобья с прищуром поглядывая на посторонившегося сигийца. Чародею показалось, что глаза того подозрительно блестят, но внимание привлекло странное движение на кровати. Как будто только что свисавшая на пол черная лента втянулась под одеяло.

– Добрый, комиссар, – ответил Бренненд. – Прошу прощения, пришлось отлучиться по срочному вызову.

Гаспар неловко поднялся из кресла и покачнулся на нетвердых ногах.

– Что-то серьезное?

– Да нет, – небрежно отмахнулся чародей, – заурядные бытовые проблемы торгашей колдовскими побрякушками. Удивлены меня видеть?

– Немного, – признался менталист, застегивая рубашку. – Не стоило утруждаться, магистр. Мы уже подумывали зайти к вам сами.

– А я вас опередил и явился с повинной, – мрачно ухмыльнулся Бренненд.

– Полно те, магистр, – располагающе улыбнулся Гаспар. – Мы с вами не враги, не стоит так шутить. Мы здесь, чтобы помочь, а не обвинять всех подряд без разбору.

– Я не шучу, комиссар. В смерти Шимона Брайера виноват я.

III. Paranoid

– Я в Нейзене недавно, полгода как перевели подальше от столицы за какие-то заслуги.

Они переместились в гостиничный ресторан и расположились у самого окна за круглым столом, накрытым белой скатертью. Посетителей было немного – обедала супружеская пара, деловой человек укрывался за свежим выпуском нейзенской газеты и коротал время за сигарой, два богато одетых молодых человека бурно спорили о скачках, выясняя, чья лошадь быстрее. Их досуг скрашивал музыкальный автоматон, тихо наигрывающий что-то популярное в три цепко повторяющиеся ноты. На улице не прекращался дождь, и смотреть на унылый серый городской пейзаж и редких прохожих, сжавшихся, сгорбившихся, прячущихся под сдуваемыми ветром зонтами, хотелось меньше всего.

Гаспар и Бренненд заказали себе арамский кофе. Сигиец пустым, неподвижным взглядом таращился в исходящуюся паром чашку чая. Обсуживал их черно-белый официант, которого Эндерн определил бы «вылизанным, как яйца у кота», дотошный до того, словно от количества заказанных блюд зависело его будущее, детей, внуков и всей Империи.

– За участие в раскрытии дела о краже талисманов возврата в прошлом июле? – невзначай спросил Гаспар, культурно отпив из фарфоровой чашечки.

Чародей насторожился, но тут же расслабился и неприятно ухмыльнулся в бороду.

– Ах да, конечно, – проговорил он. – Задача Комитета Равновесия – знать все и обо всех.

Менталист снисходительно улыбнулся.

– Вы не в восторге от назначения?

– Да как сказать, комиссар... – вздохнул Бренненд, крутя на блюдце чашечку за ручку. – Какой из меня начальник? Я всю жизнь пробыл обычным следователем, сорок лет на улицах, а тут вдруг повысили до старшего инспектора. Жулье ловить, убийц сажать, огнем швыряться – это я могу. Но командовать? Нет, – цокнул языком пиромант, – не умею.

– Если Собрание решило, что вы достойны повышения, значит, начальником из вас будет толк.

Бренненд поднял на Гаспара подозрительно сверкнувшие глаза, но бледное лицо менталиста осталось непроницаемым.

– Да… – пожал плечами старший инспектор, – им виднее. В Нейзене не так плохо, признаю, – сказал он, отпив кофе. – Тихо, спокойно – отличное место, чтобы досидеть до отставки. Самое страшное, что происходит, – жалобы на некачественные бирюльки да свары фрайцауберов. Хотя вру, – усмехнулся чародей, – месяца три назад накрыли мелкую шайку фарцовщиков – торговали в одном борделе «банками». Ну и конечно Брайер, – добавил он, немного помолчав.

– Почему вы решили, что в его смерти виноваты именно вы?

– Потому что виноват, – мрачно усмехнулся чародей. – Он мертв из-за моей халатности. Если бы я своевременно прислушался к словам Энгельберта, может, ничего бы не произошло.

– Энгельберт? – нахмурился Гаспар. – А кто это?

Бренненд недоуменно взглянул на него, перевел взгляд на не шевельнувшегося ни разу сигийца.

– Вас не ввели в курс дела? – осторожно спросил чародей.

– Нет. Уверили, что подробности получим на месте.

Бренненд о чем-то задумался. Менталист уловил отголосок подозрений и сомнений в его сознании.

– Нас откомандировал в Нейзен примо антистес Манфред фон Хаупен, – признался он честно. – Насколько мне известно, вы подали прошение о содействии в расследовании лично ему.

Бренненд несколько расслабился и покивал, развеивая сомнения.

– Граф Хартвиг фон Энгельберт, – пояснил чародей. – Скончался на позапрошлой неделе.

– Причина?

Старший инспектор откинулся на спинку стула, поднял левую руку и принялся загибать пальцы:

– Гипертония, стенокардия, диабет, панкреатит, почечная недостаточность, мочекаменная болезнь, геморрой, суставы… восемьдесят восемь лет, – развел он руками, когда пальцы закончились. – Хотя по официальному заключению – второй инсульт. Допускаю, что эксцелленхэрр дожил бы и до восьмидесяти девяти и до третьего инсульта, но второй настиг графа ночью, а слуги обнаружили его лишь утром в самом дальнем и захламленном углу подвала.

– В столь почтенном возрасте покойный умудрялся самостоятельно передвигаться? – искренне удивился Гаспар.

– В возрасте чуть менее почтенном покойный умудрился в четвертый раз жениться на двадцатилетней, – серьезно проговорил Бренненд, хитро сверкая глазами. – Говорят, по взаимной любви.

Гаспар потер пальцами ноющий висок, искренне завидуя старику, которого не знал. Лично себя менталист если и видел после сорока, то исключительно в состоянии прикованного к постели неподвижного тела, дотягивающего до следующего утра исключительно на введении лошадиной дозы олта. А уж до женщин… Они иногда тяготили Гаспара в неполные тридцать.

– В наше время не каждый чародей арта доживает до такого возраста, – прокомментировал он, справившись с потрясением.

Бренненд подпер голову кулаком.

– У графа было много друзей в Фрайцаубере, которые охотно занимались его здоровьем, как духовным, так и физическим. Сами знаете, комиссар, так часто бывает, когда человек богат, знатен и безгранично наивен. Иногда ему даже везет и среди друзей находится не шарлатан. Графу повезло, – чародей отхлебнул кофе. – Отчасти.

– Почему отчасти?

Инспектор снова покрутил чашечку на блюдце.

– На закате жизни он сильно увлекся… «тайными искусствами». Его постоянно окружали эзотерики, медиумы, спиритисты, гадатели, заклинатели духов и прочие балаганные шуты и клоуны в седьмом поколении, которые горазды наладить прочную связь с загробным миром, сферами иного бытия и приоткрыть завесу непознанного, – не скрывая брезгливости и неприязни, проговорил Бренненд.

Чародеи Ложи не питали любви к так называемым свободным и независимым экстрасенсам, медиумам-предсказателям и целителям. Причина была проста: подавляющее их большинство были обычными показушниками, устраивающими перед доверчивой публикой зрелищное представление. Бороться с ними Ложа пыталась, но безуспешно, и прекратила окончательно после того, как пару десятков лет назад проиграла громкую судебную тяжбу с одним таким медиумом. Приписать ему незаконное занятие магией суд не смог по причине отсутствия этой самой магии, а обвинения в шарлатанстве медиум опроверг простым умозаключением: если он шарлатан и его необходимо заключить в Турм, значит, следом за ним туда же нужно отправить всех цирковых и ярмарочных фокусников, так как те занимаются ровно тем же самым. Единственное, чего добилась Ложа, – закона, по которому подобным деятелям театрально искусства запрещалось называться чародеями, магами, колдунами, волшебниками, ведьмами и ведьмаками. Так Ландрию в одночасье наводнили спиритисты, медиумы, экстрасенсы, доктора психоэнергетики и профессоры-метафизики. Юридически подкопаться к ним было нельзя, а простые люди разницы не видели. Более того, как правило, питали больше доверия, чем к настоящим чародеям.

– Мода? – участливо поинтересовался Гаспар. – Или у такого увлечения иные причины?

Бренненд задумчиво поцокал языком, подбирая слова. Менталист уловил отзвук сложной моральной дилеммы между прямолинейностью, тактичностью и банальной опаской перед комиссаром Комитета Равновесия.

– Мягко скажем, эксцелленхэрр был немного не в себе и имел определенные причуды с детства – следствие какой-то душевной травмы, – все-таки произнес он сдержанно. – Подробности мне не известны, я не копался в его делах семейных, да и узнал о графе где-то за месяц до его смерти, когда он принялся заваливать меня требованиями защитить от магического вмешательства. Проще говоря, изгнать поселившегося в его доме призрака.

– И вы…

– Отреагировали, само собой, – прервал Бренненд и добавил без особого энтузиазма: – Ложа не может стоять в стороне, когда гражданин подвергается опасности со стороны полтергейста.

Менталист почесал кончик носа, припоминая все, что когда-то давно слышал на лекциях первого курса университета. А помнил плохо, потому как не считал нужным заучивать – всегда мог прочитать в мыслях более прилежного и ответственного студента.

– Призрак это просто запись в памяти места, отражение или эхо чьего-то сознания, проявляющееся в магически активных зонах, – не слишком уверенно сказал Гаспар. – Одним словом, он не представляет опасности для физических тел.

Бренненд смерил его типично учительским взглядом из-под бровей, и Гаспар едва сдержал улыбку, ожидая излюбленной фразы вечного магистра-следователя, что не выйдет с него никогда толку, однако чародей промолчал. Видимо, статус инспектора «Каэр» давал к ней иммунитет.

– Вот именно, – подтвердил Бренненд. – А мы проверили особняк Энгельбертов от чердака до подвала. Не помню дома спокойнее и тише в магическом смысле.

– Может, медиумы оказались не такими уж шутами и клоунами?

– Они оказались теми еще гиенами, – проворчал чародей, – и всучивали несчастному графу соломенное чучело по тысяче крон за штуку.

– Недурно, – одобрил Гаспар. – А как граф отреагировал на ваш вердикт?

– А граф позабыл, что вызывал нас избавиться от призрака, и потребовал изгнать из его дома демона.

Сигиец впервые за весь разговор проявил некое подобие участия и оторвал прикованный к чашке взгляд, от которого чай, казалось, уже остыл до температуры за окном.

– Для очистки совести я оставил у него пару людей, – продолжал Бренненд. – Они продежурили сутки – само собой, ничего не происходило. Граф устроил нам сцену, обвинил нас в бесполезности и потребовал вызвать настоящего эксперта – магистра фон Хаупен.

– Манфреда? Или Фридевигу?

– Георга, – усмехнулся чародей. – То, что девятый ритор Собрания уже почти тридцать восемь лет как в земле, граф за оправдание не принял, не успокоился и продолжил бомбардировать меня требованиями и угрозами жалоб через день. Его заявлениями камин можно растапливать год, ей-богу.

– А что каббалисты-спиритисты, некроманты-гадатели?

– Да в том-то и дело, что ничего, – сварливо пробормотал Бренненд. – Граф с ними со всеми разругался, оттого и сел мне на шею. Якобы демон тот, или призрак, облюбовал его дом лет пятьдесят назад, если не больше. Долгое время сидел тихо, а потом начал веселиться. Ну а вокруг графа сразу же образовался кружок экспертов. Эксцелленхэрру потребовалось всего-то несколько лет, чтобы понять, что толку с них никакого.

Гаспар скупо улыбнулся, все же дождавшись желаемого.

– Как давно демон начал веселиться? – неожиданно спросил сигиец.

Чародей растерянно посмотрел на него, удивляясь его присутствию. Хотя, казалось бы, забыть о сидящем напротив шестифутовом мужике с физиономией убийцы крайне проблематично, на деле, и Гаспар не раз в этом убеждался, было не настолько фантастично.

– Об этом, пожалуй, – покашлял Бренненд, – знал только сам Энгельберт, но он совершенно потерялся во времени. Лет десять, может, пятнадцать, может, меньше – показания разнились от заявления к заявлению.

– Это не демон, – констатировал Ниманд. – Сапртке перестали проникать в самкаро на рубеже позапрошлого и прошлого веков. Можно допустить, что я не локализовал и не устранил угрозу своевременно. Но в таком случае, сапртке находится здесь от ста тридцати до ста пятидесяти лет. А за такой срок без ларнаки он уже угас бы и растворился в общем фоне самкаро.

Гаспар тяжело вздохнул. В висках противно запульсировало. Глаза Бренненда забегали от одного «каэровца» к другому, а в голове растерянность и недоумение боролись со злостью и желанием высказать накипевшее очередному балаганному шуту в седьмом поколении.

– Магистр Ниманд немного сведущ в демонологии, – немного сгладил неловкость менталист.

– Ага, – нехотя согласился Бренненд, справедливо решив, что комиссару Комитета Равновесия лишних вопросов лучше не задавать. Во всяком случае пока. – Понять бы еще, что он имел в виду.

– Демон без сосуда не может существовать в вашем мире настолько долго, – перевел сигиец.

Бренненд постучал ногтем по краю опустевшей чашечки.

– Давайте не будем о демонах, – наконец сказал он. – За сорок лет, что я в «Каэс», каждый год где-нибудь обязательно объявляется очередной демон, за которым тянется кровавый шлейф трупов. А копнешь поглубже, сразу выяснится, что единственный демон – в голове очередного психопата, которого мать в детстве наряжала в платья или насиловал отчим. Или просто безнаказанность и вседозволенность.

– Дьявол из Вайскирха? – догадался Гаспар, спрятав левую руку под столом.

– Тоже вели это дело? – недоверчиво спросил Бренненд.

– Нет, – ответил Гаспар. – Тогда я только начинал службу в Комитете Следствия Ангеррана. Но слышал – дело было громким. Кажется, там была замешана политика…

– И любимый сын той политики, – угрюмо хмыкнул чародей. – Но как-то так вышло, что крайним оказался один молодой следователь, который очень хотел докопаться до истины. Смешно, но вы, комиссар, мне чем-то его напоминаете.

Гаспар сжал под столом задрожавшие пальцы в кулак и послал Бренненду легкий сигнал. Чародей моргнул, выпрямился на стуле, вдруг понимая, что откровенничать с «каэровцем» – не самая разумная идея. Блокнота под рукой комиссара он не видел, что в общем-то еще хуже. Так не то что не узнаешь, не догадаешься даже, какие откровения попадут на страницы.

– Так каким же образом покойный граф связан со смертью Брайера? – вернулся к начальной теме Гаспар.

– Как только Энгельберт скончался, – охотно подхватил Бренненд, – его вдова на следующий же день решила распродавать все имущество с молотка. За оценкой антиквариата обратилась в контору Брайера.

– Работу, по понятной причине, он не выполнил.

– Практически выполнил. Скончался, не успев оценить лишь одно старое серебряное зеркало.

– Вы были на месте происшествия?

– Был, – кивнул Бренненд, – нас часто вызывают. Полиция так и норовит спихнуть чуть ли не каждое убийство Комитету Следствия. Но все чисто – Брайера убила не магия, ручаюсь.

– И все же подозреваете, что заключение о его смерти не совсем верно?

– Не подозреваю. Я знаю, что оно верно. Я общался с его врачом, он подтвердил, что у Брайера было слабое сердце. Несколько приступов он уже пережил, но глотать кофе без меры не прекратил – избытки ночной работы. Казалось бы, ничего необычного, антиквар просто не выдержал нагрузки. Но… – Бренненд вздохнул. – Что-то дернуло меня в тот день прочитать последнее письмо эксцелленхэрра.

Гаспар достал из-под стола руку и сцепил пальцы в замок.

– Каюсь, последний десяток его заявлений я даже не открывал, – виновато проговорил инспектор. – А то письмо прислали за день или два до смерти графа. В нем он не жаловался, не угрожал и не требовал, а предупреждал. Предупреждал, чтобы в случае его кончины старое зеркало ни в коем случае не покидало пределов его дома. И связаться, пока не поздно с неким Манфредом Гора́том или Го́ратом. Вскоре граф умер, а зеркало все же покинуло его дом, и спустя пять дней образовался новый труп. Ну а мне не осталось ничего кроме как связаться с Манфредом, пусть и не Горатом. А прибыли вы.

На автоматоне давно и не раз сменилась мелодия на нечто такое же трехнотное, с трудом отличающееся от предыдущих. Вылизанный официант все же отыскал себе подходящую жертву и выпытывал, какое вино закажет несчастный к гарниру, тем самым решив судьбу континента. За окном понурая лошадь протащила по дороге сырой и холодный, замызганный грязью экипаж. Сигиец окончательно заморозил взглядом чай в чашке.

– Вам не кажется, что это не более чем совпадение и стечение обстоятельств? – нарушил тишину Гаспар.

– Может и так, – пожал плечами Бренненд. – А может, меня просто совесть гложет. Но вот какое дело: графа Энгельберта нашли мертвым возле того же самого зеркала.

IV. A Perfect Day To Die

В каждом крупном имперском городе помимо Имперского проспекта обязательно имелся гедский квартал. В Нейзене жило около пятидесяти тысяч человек, в число крупных он не входил, но квартал, как и проспект, все же был. Хотя вернее улица с именем местночтимого святого, в чем Гаспар видел забавную иронию.

Идти пришлось пешком – последний свободный экипаж, дежуривший у гостиницы, под самым носом перехватили спорщики. От подобной идеи менталист был не в восторге, но мысль задерживаться в Нейзене восторга вызывала еще меньше. И не то чтобы город в чем-то перед Гаспаром провинился... он просто ненавидел такую погоду. От нее у менталиста раскалывалась голова сверх обычного. А когда у него раскалывалась голова, портилось настроение, а в плохом настроении Гаспар начинал сильно злиться, отчего голова раскалывалась просто невыносимо, настроение портилось еще больше. Единственное, о чем Гаспар мог и хотел думать в дождь и слякоть, – о хижине на берегу одного из островов Надежды и Спасения, где тихо и всегда светит солнце.

Закутавшись в плащ и вооружившись зонтом, получив в лицо бодрящую пригоршню дождя и холодного ветра, менталист зашагал за сигийцем, который на погоду реагировал примерно так же, как на все остальное, кроме упоминания Машиаха.

С Имперского проспекта они вышли на набережную Герады, где сильный порыв ветра почти сразу вероломно и беспринципно выкрал из нетвердой руки Гаспара зонт, понеся его над свинцово-серыми водами неширокой, но быстрой реки. Дальше пришлось идти, вцепившись в поля натянутого по самые уши цилиндра. К концу набережной ладони обледенели и онемели, и, когда менталист вступил на мост, в Гераде чуть не оказался и цилиндр.

За мостом Гаспара окатила встречная телега, колесо которой как будто специально с силой ухнуло в пенящуюся рытвину. Менталист едва не сорвался, но встретился взглядом с насквозь вымокшим возницей, обернувшимся на козлах, и сразу понял, что у него не самое паршивое настроение в этот день, а лучший способ выиграть битву – не вступать в нее.

На соседней улице Гаспара облаяла бродячая псина, до того тощая, как анатомическое пособие, и мокрая, что вызвала лишь жалость, а не злость. На паре следующих улиц злоключений не встретилось, как и прохожих, зато, свернув за угол, Гаспар едва не угодил под ливень помоев. Угодил бы, но сигиец вовремя одернул его, а после невозмутимо перешагнул маслянистый ручеек, стекающий в придорожную канаву. Менталист задрал голову, выглядывая в окне ленивую хозяйку, но никого не заметил ни на одном из трех этажей и заподозрил, что то была вовсе не лень, а намеренная акция человеконенавистничества.

А дальше менталисту захотелось взвыть от отчаяния, злости и обиды.

С полчаса побродив по не самым приглядным улицам Нейзена и почувствовав, как под промокшим до нитки плащом сутулится похолодевшая от сырости спина, ноги начинают гудеть, а в брюках поджались скукожившиеся от холода яйца, Гаспар завел сигийца в вонючий переулок, встал, как вкопанный и признал, что заблудился, не так поняв дорожные указания Бренненда.

Сигиец не отреагировал на это никак, и Гаспар с тоской вспомнил Эндерна, который в такой ситуации уже вовсю матерился бы и изливал желчь. Ниманд же молча постоял, сверкая серебряными бельмами, и быстрым шагом пошел по переулку, ловко перескакивая через лужи. Гаспар, испугавшись остаться один и потеряться насовсем, зашлепал по ледяной воде, поскальзываясь на грязи. Ко всем несчастьям добавились еще и вымокшие туфли.

За углом под навесом к стене жалась пара оборванных бездомных и культурно проводила время за распитием бутылки чего-то кустарно произведенного. Ниманд приблизился к ним, вызвав заметное напряжение и намерение возразить на все обвинения непробиваемым «Ничего не докажешь», но лишь спросил дорогу до гедской улицы. Бродяги быть дорожным указателем отказались. Гаспар, вспоминая Анрию, приготовился уже к особым методам расспросов, но сигиец молча запустил руку в карман сюртука под плащом и вынул отсыревшую смятую купюру. Мутные глаза одного из бездомных округлились. Он протянул дрожащую ладонь с отсутствующим мизинцем, но сигиец не одернул предсказуемо руку. Бродяга выхватил купюру, поднес к носу. На пропитой физиономии отразился шок. Он ткнул приятеля в бок и сбивчиво залопотал с такой скоростью, что Гаспар отставал в восприятии на три-четыре слова. Сигиец же – и это менталиста удивляло – отличался поразительным умением слушать. Иногда казалось, что у него не мозг, а чародейский вокс, записывающий каждое слово.

Дослушав указания, Ниманд молча развернулся и зашагал в переулок. Бродяги испытывать удачу не решились, спешно выбрались из своего укрытия и, качаясь и поскальзываясь, поддерживая друг дружку, убрались из поля зрения странного мрачного типа.

– Я думал, ты прижмешь их к стенке или начнешь душить, как обычно, – проговорил Гаспар, когда сигиец поравнялся с ним.

– В этом нет необходимости, если информацию можно обменять. У людей наблюдается нелогичная привязанность к кускам бумаги или нескольким граммам драгоценных металлов, не имеющих практического назначения.

– А какой номинал был у того куска бумаги, можно спросить?

– Пятьдесят крон.

Гаспар проглотил недовольство и поежился под тяжелым от влаги плащом.

– Интересно, как бы ты поступил, если бы Паук не открыл нам доступ к его счетам?

– Вежливо спросил бы.

– А если бы не ответили?

– Ответили бы.

– Ну да, – хмыкнул Гаспар. – Иначе ты прижал бы их к стенке и начал душить.

– Взаимная вежливость делает людей людьми. Не отвечать на вежливый вопрос невежливо, ведь так?

– Ага, – понуро кивнул менталист, придерживая цилиндр. – Только невежливость еще не повод выписывать их из людей, на которых распространяются принципы гуманизма.

Через двадцать минут они вышли на гедскую улицу.

V. Mirror Mirror

Антикварная контора Брайера находилась на последнем этаже многоквартирного дома. Дом сам был тем еще антиквариатом. Хоть Гаспар в старине и не смыслил, но готов был поспорить, что строили его пару веков назад, да и выглядел он на все свои пару веков. Помимо конторы в здании на первом этаже располагалась мебельная мастерская, брадобрейная, бакалея и, кажется, святилище старых арамских богов, впрочем, популярностью явно не пользующееся.

Дверь открыл молодой человек крайне болезненного вида, впустил комиссаров Комитета Равновесия без особых расспросов и препирательств – хватило медальона с песочными весами Ложи и поникшего от сырости ворота мантии с черным кантом. Звали его Аарон Зухс, он приходился покойному племянником по матери и, очевидно, готовился принимать дела в дядиной конторе. На вид ему было немногим больше двадцати и все в нем выдавало вчерашнего студента.

– Выпускник Кефе́рского университета, окончил с отличием факультет истории и философии, – хвастливо заявил он гнусавым голосом и трубно высморкался в платок. – В прошлом году имел честь побывать на археологических раскопках ховитского городища в окрестностях Седеса под руководством самого профессора Клемента Нойгериха, – добавил он к резюме, шмыгая крупным носом через слово и порываясь чихнуть.

– Потрясающе, – холодно оценил далекий от истории в целом и археологии в частности менталист.

Зухс смерил его оскорбленным взглядом больных глаз и хрипло закашлялся. Гаспару стало не по себе – в довершение чудесного дня не хватало еще подцепить простуду.

Контора занимала двухкомнатную квартиру. Большая комната, где стояли Гаспар, сигиец и Зухс, была заставлена высокими книжными шкафами, полки которых прогибались под тяжестью старых книг и видавших виды тетрадей. Чтобы добраться до верхних полок приходилось пользоваться лестницей. То пространство, что не занимали шкафы, занимали витрины, за которыми находились тоже книги, но в более печальном состоянии. Некоторые, судя по обгоревшим краям страниц, пережили пожар, а то и не один. Где побывали другие – знать не хотелось вовсе.

– Дядя специализировался на книгах, – пояснил Зухс, заметив интерес Гаспара. – Но имел широчайшие познания и в иных областях старины. Его услугами оценщика пользовались коллекционеры со всей Ландрии. Доводилось слышать о выставочной галерее Борха в Вермелле?

– Нет, – еще холоднее ответил менталист.

– Дяде удалось установить подлинность девятого тома «Ars daemonica», считавшегося утраченным… – Зухс покашлял, растеряв заряд энтузиазма, и снова высморкался. – Так чем могу служить господам магистрам? Вы касательно смерти дяди?

– Верно, – Гаспар оторвался от надорванной гравюры, хранящейся под стеклом ближайшей к двери витрины.

– Не пойму, почему Ложа так заинтересовалась им, – прогнусавил Зухс. – До вас уже приходил инспектор с парой следователей. Все тут осмотрели, ничего не обнаружили, подтвердили, что дядя скончался от… естественных причин. Если смерть вообще можно считать чем-то естественным.

– Возникли некоторые детали и обстоятельства, в которых нам хотелось бы разобраться, – сказал менталист, для пущей убедительности и значимости достав из кармана блокнот и карандаш. – Вы работали с дядей, правильно понимаю?

Зухс все же не удержался и оглушительно чихнул, резко отвернувшись.

– Не с, скорее – на, – ответил он, помучив несчастный платок, который можно было уже выжимать. – Я отучился в прошлом году, и дядя предложил поработать на него, поднабраться опыта, завести знакомых, наладить связи, доказать свою полезность, одним словом, – Зухс снова чихнул. Гаспар предусмотрительно отступил к дверям и встал вполоборота. – Может быть, – покряхтел и пошмыгал носом Зухс, – не случись с ним несчастье так внезапно и неожиданно, через несколько лет он и завещал бы мне свою контору. А так…

Гаспар важно и профессионально поводил грифелем по странице. Еще в Сирэ, на заре своей следовательской карьеры, до перевода в Империю из-за начавшейся революции, он уяснил простую мудрость: тщательно записывающий каждое слово следователь вызывает куда как больше доверия, а когда и банального страха, что делает опрашиваемых свидетелей хоть немного, но искреннее и словоохотливее.

– А кому он ее завещал? – оторвался от конспекта менталист.

– Никому, – ответил Зухс, наконец-то сунув в карман жилетки сырой платок и достав из другого свежий и сухой. – Дядя умирать не собирался, поэтому не оставил завещания. Пока что все наследует его жена, но как вступит в права наследства, за контору возьмется дядя Соломон. И это печально, доложу я вам, – тяжко вздохнул антиквар.

– Почему так?

Зухс потрепал край платка кончиками пальцев, решая, стоит ли посвящать инспектора «Каэр» в дела семейные. Но было в нем что-то… располагающее.

– Дядя Соломон не питает любви к старине и истории, а тетя Рахиль… ну, тетя Рахиль, – пожал плечами Зухс. – Он быстро уломает ее продать всю коллекцию книг и контору. И это будет катастрофа! – воскликнул антиквар, но вышел сиплый писк отчаявшегося птенца. – Дядина коллекция… он собрал десятки редчайших книг, многие из которых в единичном экземпляре. Они бесценны! У него есть даже первое издание опулентской псалтыри тысяча триста пятнадцатого года, отпечатанной в издательстве братьев Фрассини, и оригинал каменского Артэма, – Зухс дернулся к одному из шкафов, но замер на месте, понимая, что инспектора «Каэр» таким не впечатлишь. – Боюсь представить, что с ними станет, когда уйдут с молотка. Эх, были бы у меня деньги…

Гаспар пристально взглянул на впадающего в праведный гнев искреннего фанатика, воспринимающего все тяготы материального мира как личное оскорбление.

– Я смотрю, вы преданы своему делу, – располагающе улыбнулся менталист, постукивая по блокноту карандашом.

Зухс рассопливился, торопливо утирая платком красный, распухший от насморка нос.

– Конечно! – невнятно прогнусавил он. – История – мать всего. Тот, у кого ключ к прошлому, владеет настоящим и будущим…

– Скажите, – перебил Гаспар, не позволяя антиквару соскочить на любимую тему, – вы не замечали ничего странного, перед тем как ваш дядя…

Зухс почесал затылок и развел руками.

– Да нет. Не думаю, что кому-то пришло бы в голову наводить на него порчу или что-то в этом роде…

– Почему вы вспомнили о порче? – прищурился Гаспар.

Антиквар занервничал, втягивая голову в плечи.

– Ну… вы же из Ложи, не просто так задаете такие вопросы. Но уверяю, в нашем городе никому и в голову не пришло бы ничего подобного.

Гаспар скупо улыбнулся.

– А враги или недоброжелатели у вашего дяди были? – спросил менталист.

– Нет, – сдержанно ответил Зухс. – По крайней мере, мне он ни о ком таком не рассказывал, а я ни разу не замечал, чтобы он с кем-то ссорился.

– Но вы все-таки…

– Геды? – подхватил Зухс. Гаспар кивнул. – В Нейзене к нам отношение попроще. Во время последней вспышки горровой чумы доктор Махарэль Готтхильф спас многих от неминуемой смерти, об этом до сих пор помнят. Да и с чего бы к дяде питать вражду? Он занимался оценкой антиквариата, в конце концов, а не ростовщичеством.

От наивности парня становилось неловко и неуютно. Кого-то он Гаспару незамутненным видением жизни напоминал, но кого именно – вспоминать никак не получалось. Менталист почувствовал взгляд, покосился на сигийца. Мысли он читать не умел, это точно, но равнодушные ко всему глаза почему-то вдруг вызвали сомнения и лишили уверенности.

– В торговле предметами старины вертятся крупные деньги, – заметил менталист, отвлекаясь от паранойи.

– Ваша правда, – согласился Зухс, от чиха согнувшись пополам. – Однако все, с кем работал дядя, не опустились бы до убийства, тем более колдовством, – уверенно прошмыгал он носом. – Он ведь только оценивал и подтверждал подлинность. Если клиент не согласен или его терзают сомнения, он мог пойти к другому специалисту. И если уж дядя признавал допущенную ошибку, то возвращал деньги. Но ошибался он редко, поэтому к нему и обращались.

– А что скажете об имуществе покойного графа Энгельберта?

– Боюсь, ничего. Меня подкосила простуда, будь она неладна, до сих пор не оправился, как видите. Дядя работал один, а жаль. У графа было несколько интересных книг, с которыми мне очень хотелось ознакомиться…

– А старинное зеркало? Насколько нам известно, его ваш дядя оценить не успел.

Зухс отчего-то занервничал. Перемялся с ноги на ногу и поспешил отвести глаза под видом того, что ему нужно срочно высморкаться. Гаспар почувствовал укол боли в виске, сосредоточившись на антикваре и плотнее подбираясь к его мыслям.

– Оно оказалось не настолько старинным, как хотелось вдове графа, – заверил Зухс. – Середина прошлого века, не ранее.

Гаспар постучал карандашом по блокноту, улавливая тревогу и волнение, но пока что «колоть» антиквара не собирался.

– Значит, его оценкой занялись вы? – спокойно спросил менталист.

– Ну… – смутился Зухс. – Большую часть работы сделал дядя, я лишь закончил по его выпискам и сделал заключение... Хотя фрау Энгельберт все равно отменила аукцион – получила заманчивое предложение покупки наследства, на которое она сразу же согласилась.

Гаспар закрыл блокнот, убрал его в карман и заложил руки за спину.

– Не возражаете, если мы тут осмотримся?

Зухс чуть успокоился, понадеявшись, что избежит дальнейших расспросов.

– Не возражаю. Желаете кофе? – вдруг вспомнил о гостеприимстве антиквар.

– Было бы неплохо, – улыбнулся Гаспар, потирая висок.

Зухс напоследок сдавленно чихнул и исчез между шкафами, откуда раздался громогласный звук сморкания в платок. Ниманд посмотрел ему вслед серебряными бельмами.

– Здесь ничего нет, – вынес он вердикт почти сразу.

– Уверен?

Сигиец перевел жуткий взгляд на менталиста, и тот прикусил язык.

– Да, – сказал Ниманд. – С уверенностью подтверждаю, что здесь нет следов, которые указывали бы на присутствие демона.

Из-за шкафов донесся звон посуды, заглушаемый натужным кашлем.

– Что и следовало ожидать, – Гаспар провел пальцами по стеклу витрины, за которым лежала страница с оккультным символом. – Да и этот хлюпик не похож на того, кто спланировал бы магическое убийство, чтобы получить дядино наследство, – вполголоса добавил он. – Внешность бывает обманчива, но это не наш случай. Он безобиден, хотя темнит. Заметил, как он засуетился, едва заговорили о зеркале?

– Он лгал о середине прошлого века.

– Н-да? – цокнул языком Гаспар. – Ты у нас стал экспертом по антиквариату?

Сигиец медленно повернул к нему голову.

– Ладно-ладно, – кисло сморщил лицо менталист. – Я в курсе, что ты эксперт по душам человечьим. Интересно, он лгал или добросовестно заблуждался, как думаешь?

Гаспар вздохнул, понимая по постной физиономии «стажера» всю нелепость своего вопроса.

– Хэрр Зухс!

За шкафами снова зазвенела посуда и послышалось чихание. Гаспара удивляло, почему стены еще не пошли трещинами, а полки не надломились.

– Да-да? – показался из дверного проема шмыгающий носом антиквар.

– Позвольте взглянуть на кабинет вашего дяди.

Зухс раскрыл рот с намерением возразить, но сразу же одумался и покорно поманил ладонью:

– Прошу. Не знаю, право, что вы надеетесь отыскать…

– Кто знает, – загадочно проговорил Гаспар, искоса поглядывая на сигийца, – кто знает.

Кабинет находился в конце коридора, рядом с тесной кухней. Стены коридора были увешаны старыми картинами, наверняка имевшими незатейливые названия вроде «Дама в белом», «Дворянин на охоте», «Банщица» или «Избалованная фифа с мерзким облезлым грызуном, по недоразумению относящимся к собачьему роду-племени». На вкус менталиста, картины были так себе. Как-то раз ему довелось оказаться в столичном доме Графини, где хранился ее портрет работы Жан-Люки Ангерэ – единственное напоминание о давно забытой прошлой жизни. Та картина поражала поразительным сходством с оригиналом и реалистичностью, хотя художник допустил пару больших и увесистых вольностей. Все-таки человечество не стоит на месте, и Гаспар искренне не понимал, отчего некоторые так страдают по старью.

Сам кабинет был не особо большим, да еще и заставленным мебелью. Свободного пространства едва хватало, чтобы протиснуться к рабочему столу, заваленному папками с документами. Покойный, несмотря на любовь к старине, был человеком прогрессивных взглядов и пользовался кристаллическим освещением. Люстру с пятью голубыми кристаллами Гаспар отметил еще в большой комнате, здесь же на краю стола ютился только небольшой светильник. На дальней стене висели лосиные рога, на полу лежал шамситский ковер довольно-таки потасканного вида, со следами кофейных пятен. В углу стоял глобус. Карта с отсутствующей большей части Салиды и неотмеченной Тейминой выдавали в нем начало прошлого века – это Гаспар определил легко, поскольку к географии относился гораздо благосклоннее, нежели к истории.

Едва сигиец переступил порог, как сразу оживился. Не дав Зухсу сказать ни слова, Ниманд оттолкнул его в сторону и бесцеремонно прошагал к рабочему столу, затем отмерил несколько шагов к стене с рогами. Встал, повертелся по сторонам, отступил и присел, отогнул край ковра и коснулся ладонью пола. Резко поднялся и обернулся на стоявших в дверях Гаспара и антиквара. Зухс испуганно вздрогнул, заметив в глазах Ниманда подозрительный отблеск кристаллического светильника.

– Что здесь стояло? – спросил сигиец, указывая на пол.

Молодой антиквар помялся. В голове вновь заворочались тревожные мысли.

– Хэрр Зухс, вам задали вопрос, – дружелюбно напомнил менталист.

– Зеркало Энгельбертов, – нехотя признался антиквар. – Дядя работал с ним в ночь, когда скончался. А что… что-то не так?

– Где оно?

Зухс растерянно поморгал, раскрыл рот, чтобы чихнуть, но позабыл, убедившись, что отблеск ему не померещился.

– Увезли еще три дня назад, – шмыгнул носом антиквар. – Я же сказал, фрау Энгельберт поступило выгодное предложение по продаже антиквариата покойного мужа, а конкретнее именно этого зеркала. Думаю, у него уже новый владелец…

– В таком случае новый владелец приобрел вместе с панджара серьезные неприятности.

– Пан… что, простите? – растерялся Зухс.

Гаспар всецело поддержал бы его в непонимании, но сохранил уверенный и спокойный вид.

– Ты оценивал зеркало Энгельберта вместо умершего Шимона Брайера и установил, что оно середины прошлого века, – сказал сигиец, впившись в Зухса серебряными глазами.

Антиквар вздрогнул, отступил ближе к порогу.

– Да, – сглотнул он. – Изготовлено на Энгеленской мануфактуре, хотя стилизовано под работы Паоло Витрайо. Это знаменитый мастер из Порто-Сета четырнадцатого века. Но совершенно точно это лишь качественная стилизация…

– Лжешь.

– Нет-нет! – Зухс отступил еще на шаг. – Я несколько раз проверил. Дядя, видимо, подозревал, что само полотно действительно работы Витрайо, но это явный новодел. Я…

– Лжешь.

Антиквар расправил плечи и глянул на сигийца с вызовом:

– Прошу прощения, но кто из нас оценщик старины?

– Ты. Но это не мешает тебе лгать.

Зухс ссутулился, приложил платок к текущему носу.

– Да зачем мне это? – прогнусавил он. – Зачем мне рисковать репутацией?

– Это вы нам и объясните, хэрр Зухс, – с доброжелательной улыбочкой сказал Гаспар, опиравшийся на дверной косяк.

Загнанный в угол антиквар обернулся на него и совсем сник, почувствовав, что скрывать дальше – себе дороже.

– Хорошо, – всхлипнул Зухс. – Я… позволите сесть?

Гаспар сделал великодушный жест, еле держась, чтобы не укусить кулак от острой боли в висках. Антиквар, шаркая по полу, прошел к столу и повалился в отодвинутое кресло. Менталист и сигиец тоже приблизились. Зухс потрепал пальцами край платка, кусая губу. Наконец яростно потер свербящий нос и глубоко вздохнул.

– Сразу после смерти дяди ко мне пришел один человек, – заговорил он. – Представился агентом интересов фрау Энгельберт и предложил две тысячи крон, если я сделаю оценку зеркала, но по его… изысканиям. И я сделал, – опустил голову Зухс. – Рама действительно изготовлена в пятидесятых годах, а вот полотно… – он выдержал напряженную паузу, глядя на магистров исподлобья. – По всем признакам это зеркало Амадея из Аушена.

Гаспар переглянулся с невозмутимым сигийцем, затем опустил взгляд на напряженного антиквара. Тишину нарушило неловкое шмыганье носом.

– По всем признакам вы ждете, что нам это о чем-то говорит, – сказал побледневший менталист, держась за голову.

– Как? – ошарашенно сипнул Зухс. – Вы не знаете Амадея из Аушена? Это же знаменитый чернокнижник и алхимик, осужденный на костер лично Томасом Крамером в тысяча триста семьдесят девятом году! О Крамере вы, надеюсь, слышали? – осторожно осведомился антиквар.

Гаспар почесал кончиком пальца влажные волосы на затылке.

– По-моему, это был какой-то сумасшедший поп, который пережег и перевешал уйму народа и довел где-то до восстания.

– В Бодене, – уточнил Зухс. – В тысяча триста восемьдесят втором году. Он обвинил в колдовстве и связях с дьяволами четырех дворянок, в том числе кронгерцогиню Вестура. Восстание возглавил лично кронгерцог…

– Хэрр Зухс, давайте опустим исторические детали, – холодно сказал Гаспар.

– Как скажете, – огорченно шмыгнул антиквар. – Так вот, Амадей из Аушена был, если можно так выразиться, личным врагом Крамера. Крамер много лет пытался его осудить, но Амадею удавалось защититься от всех обвинений. Как утверждается, с дьявольской помощью. Но в конце концов Крамер нашел повод для очередного следствия, на котором Амадея оговорили и в конце концов сожгли в Бодене. Такова официальная версия. По неофициальной, Амадей выжил. Незадолго до следствия он создал это зеркало и заключил в него нескольких демонов, с которыми заключил сделку: они помогут ему избежать казни, а он станет собирать для них души. Демоны, как гласит легенда, выполнили свою часть уговора, забрав душу Амадея в зазеркалье. Но план не сработал – Крамер обо всем узнал и лично уничтожил зеркало, чтобы проклятый колдун не смог вернуться.

– Хотите сказать, в этом зеркале два с половиной века просидел древний колдун? – усмехнулся Гаспар, скрестив руки на груди.

– Да нет, конечно, – торопливо заверил Зухс. – Это только жуткая легенда, не более. Да и возникла она спустя полвека после его казни. Скорее всего, ее сочинили немногие ученики и последователи Амадея, которые годами пытались повторить опыты знаменитого чародея. Но даже без легенды это зеркало стоит баснословных денег. Зеркала Витрайо сами по себе редки, а это было сделано по специальному заказу. Оно уникально. Я проверил выписки дяди, и с большой долей вероятности это именно оно! – больные глаза Зухса фанатично загорелись.

– И сколько же фрау Энгельберт могла бы за него выручить?

Зухс высморкался, глянул на платок и сунул его в карман.

– Боюсь, в Ландрии вряд ли найдется покупатель. Разве что кабирский султан…

Гаспар задумчиво потер гладко выбритый подбородок.

– Значит, к вам пришел агент фрау Энгельберт и предложил провести «правильную» оценку, – подытожил менталист и хитро ухмыльнулся: – Он точно представлял ее интересы?

Зухс с обиженным видом покачал головой, поджав губы:

– Да я сразу догадался, что меня втянули в аферу. Я же не совсем дурак. Но поймите, мне очень нужны деньги, а он обещал, что никто не узнает, моя репутация не пострадает. Я хочу спасти хоть что-нибудь из наследия дяди Шимона. Он всю жизнь собирал эти книги, – Зухс обвел руками кабинет. – Я не хочу, чтобы они попали к тем, кто вряд ли понимает их ценность. Для них это просто красивые вещи, для меня же – частица самой истории. Если мне удастся спасти хотя бы две, это уже достижение.

– Поэтому принесли одну частицу истории в жертву другой.

– Мне нечем гордиться, знаю. Но фрау Энгельберт все равно избавилась бы от вещей покойного мужа. И даже с такой оценкой продала зеркало очень выгодно. Тысяч пять-шесть, не меньше. Если бы не плачевное состояние…

– Конкретнее, – вмешался сигиец.

Зухс похлопал на него глазами, совсем позабыв о его присутствии, но справился с приступом тревоги и суеверного страха.

– Полотно сильно повреждено, – не глядя на Ниманда, проговорил антиквар, зажав нос. – По всей плоскости выцарапаны знаки…

Сигиец дернул щекой со шрамом, моргнул – глаза вернулись в обычное состояние – и бесцеремонно вытянул из первой попавшейся папки лист бумаги, перевернул его на чистую сторону, выхватил из чернильницы ручку, брызнув на стол чернилами, и принялся рисовать. С пугающей и нечеловеческой быстротой.

– Продолжайте, – поторопил сбившегося с толку Зухса Гаспар.

– З-знаки, – поперхнулся тот, не в силах оторваться от поглощенного творческим процессом Ниманда. – Мне не удалось определить их принадлежность, а инспектор… инспектор…

– Бренненд, – подсказал менталист.

– Да-да, он самый. Инспектор Бренненд тоже не сказал ничего определенного.

– Такие знаки? – сигиец развернул залитый кляксами лист бумаги к Зухсу.

Антиквар снова поморгал и наклонился. Гаспар тоже подался вперед.

Это была шестеренка. По крайней мере, Гаспар решил, что круг с множеством завернутых по часовой стрелке зубцов – шестерня. Внутри нее был ромб, который перекрывала шестиконечная звезда или два вписанных друг в друга треугольника. Звезду перекрывал косой крест, а его, в свою очередь, перечеркивал полумесяц, похожий на улыбку одного обожающего исчезать кота.

– Д-да, – испуганно подтвердил Зухс.

– Было что-то еще? Цифры? Письмо? – спросил сигиец.

– Надписи.

– Какие именно?

– На арамском. Какая-то бессмыслица, если честно. Я изучал арамский, но не смог прочитать ни одного слова. Мне кажется, это просто набор бу… – Зухс не удержался и громко чихнул, успев отвернуться в самый последний момент. На пол с мерзким шлепком полетели брызги. Гаспар брезгливо поморщился. – Букв.

– Нужно знать в точности, какой набор букв, – не отставал сигиец.

– Слушай, у него ведь не твои мозги, – заступился за антиквара Гаспар. – Так он тебе и вспомнит. Да еще в точности.

– Я их записал, – признался Зухс. – На всякий случай.

– Тогда будьте любезны, – улыбнулся Гаспар.

Антиквар возился несколько минут, переворачивая вверх дном содержимое ящиков стола, пока не обнаружил искомое в самой первой папке под рукой. Сигиец снова, не отличаясь тактом и вежливостью, вырвал лист бумаги из руки Зухса, бегло прочитал крупную надпись, склонился над столом, положив лист перед собой, и принялся быстро переставлять угловатые арамские буквы тут же, на свободном месте. Антиквар с тоской наблюдал, как его заметки, способные, возможно, когда-нибудь сдвинуть с места историческую науку и приоткрыть завесу тайны прошлого, покрываются кляксами и чернильными пятнами.

– «Сим ключом малым запираю зло великое», – прочитал расшифрованную анаграмму Зухс, когда сигиец разогнулся и бросил ручку. – Что это? Какое-то заклинание?

– Это малый ключ Шумрей’саф, – сказал Ниманд.

Гаспар придвинул к себе лист бумаги и глянул на обе строчки. Различий в них было исчезающе мало.

– И что, по-твоему, этим ключом заперли?

VI. Identical To None

Уже темнело, когда они вышли из конторы Брайера. Погода чуть смилостивилась. Дождь перестал поливать и перешел в мелкую, холодную изморось, противно щекочущую замерзшие щеки. Отогреться Гаспар решил в кафе на набережной, все еще работавшее в сгущающихся промозглых, туманных сумерках. Вывеска ни о чем не сказала и не запомнилась, вероятнее всего, была невообразимо изобретательна, почти так же, как «У Ганса, Петера, Франца». Из залитого дождем окна открывался тоскливый вид на угрюмую и мрачную фабрику ниже по течению Герады, пронзающую низкие тучи своими трубами.

Кафе явно пользовалось популярностью у небогатой молодежи, полдюжины представителей которой открыто и без оглядки проводили сравнительный анализ монархической и республиканской формы правления, и Гаспар отчетливо слышал отзвуки речей покойного ныне Жана Морэ. Однако менталиста это волновало несильно. Он грел ладони о горячую кружку чая и с сосредоточенно разглядывал изъятый у Зухса лист с расшифрованным малым ключом.

Ключ упрямо виделся ему набором крестиков, занимающихся гимнастикой.

Гаспар отодвинул лист, чтобы не ломать и без того ноющую голову, потянулся к булочке, которая была мягкой и сдобной разве что в прошлой жизни.

– Ты слышал об этом Амадее? – наконец спросил он.

Сигиец сидел напротив и смотрел в свою кружку, не понимая, что с ней делать. С концепцией попить чаю не для утоления жажды он был знаком слабо.

– Да, – сказал Ниманд. – Аарон Зухс рассказывал о нем сорок семь минут назад.

– Я серьезно, – раздраженно фыркнул Гаспар и бросил черствую, пресную булку на блюдце. – Ты знаешь что-нибудь о великом и ужасном алхимике-чернокнижнике, наколовшем самого́ великого и ужасного бешеного пса инквизиции?

– Нет. Подобная информация если и имелась, то хранилась в биртви, а я от него отключен.

– Но такое вообще возможно? Я имею в виду, чтобы человек переместился в зеркало и остался там?

– Человеческое тело материально, а ключ Шумрей’саф способен запереть только сули́. Зеркало – всего лишь панджара. Она может быть чем угодно.

Гаспар потер пролегшую на лбу морщину. Если бы он чаще общался с этим типом последние три месяца, морщина перестала бы разглаживаться вообще. По счастью, сигийцем было кому заняться. До вчерашнего дня.

– Ты можешь изъясняться понятней? – вздохнул менталист. – Я не знаю твоего языка.

Ниманд нахмурил брови.

– Панджара это… – он умолк, подбирая слово. – Дверь. Точнее, окно в шенаква – участок ограниченного пространства между Гранями с единственным входом и выходом.

Гаспар покивал, придвинув лист с арамскими буквами. Помогло несильно, но начало хотя бы положено.

– А мог Амадей переместить туда свою душу?

Сигиец молчал несколько секунд, затем проговорил монотонно, механически безжизненно:

– Человеческая сули слишком слаба, распадается и растворяется практически мгновенно. Она не просуществовала бы двести пятьдесят восемь лет без телесной оболочки ни в каких условиях. Кроме того, она не предрасположена к перемещению из одного тела в другое. Человеческая психика этого не выдержит.

Менталист поднял глаза к потемневшему от времени, гари из кухни, табака и грязи потолку. Молодежь расходилась, резюмировав бурное обсуждение, что ни при монархии, ни в республике невозможно построить справедливое общество, поэтому будущее за анархией.

– На лекциях вроде рассказывали, что раньше каким-то чародеям нечто подобное удавалось, – не без труда припомнил студенческие годы Гаспар.

На сей раз сигиец раздумывал дольше, а ответил живее, если в его случае такое определение вообще было уместно:

– С наибольшей долей вероятности, выдавали желаемое за действительное. С наименьшей – это был сапртке. Они ведут паразитическое существование. Поражают сули, сливаются с ней, поглощают воспоминания и формирует новую личность. Кто-то из них по тем или иным причинам мог проделать подобную мистификацию.

Гаспар отхлебнул подостывшего чая, на удивление оказавшегося не таким уж и плохим.

– Выходит, и вправду демон? Хоть ты и заверяешь, что они в наш мир уже не пролезают. А если… хм… – задумчиво постучал он ногтем по кружке. – А если его заперли гораздо раньше?

– Это возможно, – согласился Ниманд. – Шумрей’саф обладали подобными знаниями и способностями запирать сапртке в шенаква, пока не прибудет цариэлеби и не отправит в Обратную Сторону. Однако Шумрей’саф прекратили существовать почти пятьсот лет назад, когда Альмукады захватили Седес, запретили и окончательно уничтожили все старые культы и изгнали гедов из Арамы и Рахарарум.

Менталист снова с умным видом уставился в арамские буквы.

– Их знания могли попасть к тому же Амадею. Он мог ими воспользоваться и запереть демона, чтобы тот служил ему и исполнял его желания. Как такой вариант?

– Никак, – отозвался сигиец. – Сапртке запирают для того, чтобы он был изолирован и не мог проникнуть в самкаро. А подчинить демона своей воле не удавалось ни одному чародею. Демоны подчиняли чародеев.

Гаспар потер виски. Сосредотачиваться и думать под вечер становилось все труднее.

– Но кто-то ведь запер что-то или кого-то в этом зеркале, – побарабанил пальцами по столу менталист. – Не ради же смеха нацарапали магические символы, согласись. Двое человек умерло возле него с разницей в несколько дней. Один от инсульта, другой – от инфаркта, но в такие совпадения сложно поверить.

– Это не означает, что их убил демон, – возразил сигиец. – Для демона подобное поведение атипично. Если допустить, что кто-то когда-то запер именно сапртке, а сейчас ключ взломан, демон не стал бы убивать двух потенциальных ларнаки.

– Графу было восемьдесят восемь, – подметил Гаспар. – Такой себе кандидат. А у Брайера – больное сердце.

– Возраст и здоровье не имеет значения. Подойдет любое жизнеспособное тело, чтобы переместиться от панджара на максимально возможное расстояние и захватить новое, моложе и выносливее, которое прослужит не один десяток лет.

– Неужто на Той Стороне так плохо, что даже черти бегут? – тихо рассмеялся Гаспар.

Сигиец пристально посмотрел на него, и под изучающим взглядом менталисту стало не по себе.

– Если бы после нескольких лет заключения в тяжелых условиях тебе удалось сбежать, ты бы остался рядом со своей тюрьмой? – спросил Ниманд.

– Я бы нашел зарытый клад кардинала, сменил имя и внешность и положил жизнь на то, чтобы отомстить тем, кто засадил меня за решетку, – натужно улыбнулся Гаспар.

– В этом сапртке от людей не отличаются. Проникнув в самкаро, в материальный мир, они обретают индивидуальность и самосознание, а живые организмы, которые они захватывают, позволяют им чувствовать, ощущать и испытывать эмоции. В Обратной Стороне они всего этого лишены. Тебе бы хотелось быть частью бесконечного потока информации и энергии, существующих без назначения и конечной цели? Существовать, не осознавая себя?

Гаспар хотел было пуститься в рассуждения, что, если это гарантирует отсутствие постоянных головных болей, то не такая уж и плохая альтернатива. Однако возразил себе, что у живого организма с индивидуальностью и самосознанием слишком много нехороших привычек, от которых не так просто отказаться.

– Нет, – честно признался менталист, допивая чуть теплый чай.

– Им тоже не хочется, – сказал сигиец. – Граф Хартвиг фон Энгельберт мог скончаться из-за слабого здоровья, когда демон освободился и пытался захватить его, но в этом случае он не вернулся бы в шенаква, а завладел кем-то из живых обитателей дома графа и уже скрылся бы.

– А ты бы смог его выследить?

– Биртви больше нет, без него это сложная задача, но не невыполнимая. Однако в антикварной конторе нет ни одного следа. Я бы почувствовал.

– Так что же в этом чертовом зеркале сидит? Или вернее уже сказать, сидело?

– Чтобы делать какие-либо конкретные предположения нужно найти панджара.

– А кто-то не без помощи нашей заливающейся соплями надежды исторической науки увел его по дешевке у нетерпеливой вдовы покойного, – тоскливо проговорил Гаспар. – А это значит, скоро где-нибудь всплывет еще один труп. Слушай, – оживился менталист, – может, зеркало убивает потому, что не выносит глупых вопросов? Ну там, кто на свете всех милее?

Сигиец склонил голову набок, нахмурил брови.

– Зачем задавать вопросы зеркалу?

– Понятия не имею, – пожал плечами Гаспар. – Но кто-то ведь задает. – Он встал из-за стола, надел цилиндр. – Надеюсь, инспектор Бренненд организует нам встречу с фрау Энгельберт.

Гаспар замер, вздрогнул от воспоминаний.

– И очень надеюсь, у покойного не было дочек-близняшек.

VII. Crawl Through Knives

Наверно, если бы Гаспара не угнетала погода, хвост он почувствовал бы и раньше. Однако менталист преждевременно решил, что на сегодня провидение над ним смилостивилось, и очень скоро он согреется в ванной, а после и вовсе забудется сном до утра. Если, конечно, мысли о мутном и неясном деле, в очередной раз подкинутом Пауком, дадут заснуть.

Но долгий день так просто заканчиваться не хотел.

В промозглой темноте и холодном тумане еще таились приключения.

Отголоски недобрых намерений Гаспар уловил еще на выходе из кафе, но не придал значения. Мало ли о чем кто из немногочисленных прохожих, которых обстоятельства выгнали на улицу, думает в такую погоду. А те трое, подпиравшие одинокий мутный фонарь, могут и вправду просто кого-то ждать.

Не оборачивался Гаспар и идя по набережной. Вперед них с сигийцем ушла компания молодежи, делавшая ставки на того, кто победит на предстоящих выборах в парламент Республики.

Сомнения начали терзать, когда троица отлипла от фонаря и, сунув руки в карманы, пошла в ту же сторону. А когда к мосту следом за Гаспаром и сигийцем, стало очевидно, что компашка дождалась.

Гаспар сосредоточился, терпя усиливающуюся в висках боль, запустил ментальную волну. Та отразилась от непроницаемой глухоты сигийца и разошлась по кругу, улавливая более четкие намерения преследователей и отголоски их мыслей.

– За нами идут, – вполголоса сказал Гаспар.

– Да, – невозмутимо подтвердил сигиец. – От гедской улицы.

– И ты молчал? – зашипел менталист.

– Ты не спрашивал.

Гаспар сжал задрожавшие пальцы в кулак. За спиной ускорился слаженный шаг троицы. Мозга коснулось очень громкое и недвусмысленное намерение.

– Ты, надеюсь, понимаешь, что они не время у нас спросить хотят?

Сигиец не замедлил и не ускорил шага.

– Могу устранить их, если необходимо.

– Угу, – угрюмо хмыкнул Гаспар, – знаю я тебя. Ты же их перебьешь.

– Так они гарантированно перестанут нас преследовать.

– Надеюсь, когда-нибудь до тебя дойдет, что убийство решает не все проблемы в этой жизни, – проворчал Гаспар под нос и сдержал порыв обернуться. – Подождем. Может, раздумают…

– Эй, любезные!

Сигиец скосил глаза, и менталист невольно поморщился. Иногда его невыразительная, неподвижная физиономия умудрялась быть до отвращения красноречивой.

– Не вмешивайся, – шикнул Гаспар. – Попробую без крови обойтись.

Он остановился. Медленно повернулся. Троица тоже остановилась на середине моста. В слабых отсветах далеких фонарей едва ли удавалось разглядеть их светлые лики под глубоко натянутыми шапками и за поднятыми воротниками потасканных сюртуков и курток. Но Гаспару этого особо и не требовалось – он отлично помнил типаж жителей окраин городов и неблагополучных районов, рос среди таких в Белльжардане Сирэ. И хорошо знал, почему тип посередине держит руки в карманах.

– Табаку не найдется?

Гаспар растерялся от банальности и неизобретательности повода и не сразу нашелся, как ответить.

– Не курим…

Тип выдернул руки из карманов. Щелкнуло и сверкнуло лезвие выкидного ножа. Двое других расступились, беря сигийца и Гаспара в полукольцо.

– Тогда и кошелек сгодится! – заявил тип, грозя ножом.

Гаспар пару раз моргнул, сосредотачиваясь на лезвии. Поводил головой, вглядываясь в промозглую темноту. Как на зло, прохожих рядом не было – разве что вдали кто-то шел по набережной.

– Ты оглох? – рявкнул тип. – Гони кошелек! И ты тоже! – погрозил он ножом сигийцу. – Ты богатенький – не убудет!

Ниманд без интереса покосился на острие.

– Зачем? – спросил он.

– Э? – растерялся тип.

– Зачем отдавать тебе кошелек?

– Издеваешься?! – захрипел грабитель и остановил лезвие в опасной близости от живота сигийца.

– Тебе предлагают обменять жизнь на не имеющие практического применения куски бумаги, – пояснил Гаспар.

– Зачем мне его жизнь?

Грабители переглянулись. Ограбление рисковало обернуться кровавым фарсом.

– Не усугубляй, – мученически простонал менталист, приложив пальцы к виску.

Левую руку он осторожно и демонстративно просунул между пуговиц застегнутого по горло сюртука. Подельник грабителя насторожился, приготовился в случае чего действовать, но чувствовал, что этого не потребуется. Гаспару не нужно было особо лицедействовать, чтобы казаться пьяным или болезненным.

Менталист потянул руку из-под сюртука, ловя отголоски предвкушения от легкой добычи. Крепко прижал пальцы к виску.

И вонзил «иглу» в мозг типа с ножом.

– Ох… – издал тот механически, ссутулил спину, опустил руки и уставился в пустоту потухшими глазами.

Его подельники переглянулись. Один схватил Гаспара за локоть, занес кулак.

Дальнейшее прошло настолько быстро, что менталист не успел оправиться от растекающейся по сосудам к основанию черепа боли от «укола».

По камням зазвенел металл. Раздался страшный вопль, оборвавшийся всплеском воды где-то близко и далеко одновременно. Хватка на локте ослабла. Противно хрустнуло. Сдавленный вскрик. Грузно упало что-то мягкое, отрывисто подвывая.

Когда Гаспар проморгался от навернувшихся на глаза слез, все уже кончилось. Сигиец стоял, раскручивая на пальцах выпавший нож типа. Сам тип продолжал таращиться вникуда, раскрыв рот, в краешке которого собиралась слюна. Второй тип сидел на мостовой и прижимал правую руку, кисть которой стремительно опухала. Третьего видно не было. Зато отлично слышно – он вопил где-то внизу под мостом и отчаянно плескался в ледяных водах Герады.

– Молчи, – зашипел Гаспар, ткнув пальцем в пострадавшего.

Тот мгновенно умолк, лишь тихонько поскуливая сквозь сжатые губы.

– Ну я же просил… – недовольно проворчал менталист, подрагивая от боли, растекшейся от висков к затылку.

– Обошлось без крови, – сказал сигиец.

Гаспар с сомнением глянул на выкидной нож в его руке и воздержался от напрашивающегося комментария.

– Ты этому руку сломал, – кивнул менталист на сидящего грабителя.

Сигиец смерил того равнодушным взглядом.

– Он может временно мастурбировать левой.

Гаспар вздохнул, решив не спорить с очевидным, и протянул ладонь.

– Ну-ка дай сюда.

Ниманд безропотно вложил в нее нож. Менталист без интереса повертел его в руке и швырнул в Гераду.

– Ты. Подойди.

Тип без ножа сделал два деревянных шага вперед. Гаспар коснулся его лба пальцами, проник в мягкое и податливое сознание. Пришлось чуть повозиться, чтобы отмести мысли о базовых потребностях, но отыскать в памяти нужное удалось быстро.

Грязный кабак.

Пара знакомых нищих, трясущих деньгами.

Короткий разговор за стопкой.

Жесткое уговоры за углом.

Гедская улица.

Час под проливным дождем.

Двое выходят из конторы.

Еще час слежки и ожидания на холоде.

«Эй, любезные…»

Гаспар отнял пальцы и брезгливо обтер их о лацкан сюртука своей марионетки.

– Забирай своего приятеля и вали отсюда, – приказал он.

Тип втянул слюну.

– Да… господин…

Он наклонился и взял пострадавшего за шиворот. Неудачник зашипел.

– И не забудь выловить второго, – добавил Гаспар.

– Слушаюсь, господин.

Менталист напрягся, затаил дыхание от беспощадно заработавшей в основании черепа тупой, ржавой пилы, грызущей саму кость.

– И да, пока не заживет перелом, будешь служить этому правой рукой, понял?

– Понял, господин.

Переломанный поднял на менталиста испуганный взгляд. Гаспар сохранил на побелевшем, напряженном лице непреклонное выражение, всем своим видом подтверждая догадку. Жаль, через полчаса-час внушение прекратит действовать и забудется.

Гаспар повернулся и качнулся на ослабевших ногах, схватился за рукав сигийца.

– В следующий раз… – выдавил он. – В следующий раз, когда затеешь обмен, спроси сперва о покупательной способности куска бумаги.

VIII. Criteria For A Black Widow

Деканус Лафаард звонко хлопнул ладонью по своей конторе в приемной. От вибрации на пол спорхнуло несколько листов крайне важных документов. Лафаард не заметил и подскочил, возмущенно вскрикивая:

– Безобразие! Двух магистров Ложи грабят посреди ночи!..

– Только пытались, – поправил инспектор Шпильманн.

– Это не важно! – по слогам отчеканил деканус. – Ограбление почти в центре города! Немыслимо! Необходимо бросить все силы и срочно найти этих преступников!

– Разумеется, магистр, – снисходительно улыбнулся Шпильманн. – Но, думаю, с этим можно немного повременить. В конце концов, на преступников был оказан должный педагогический эффект…

– Да о чем вы говорите, магистр? – задохнулся негодованием Лафаард и упал на стул, потянул пальцем душащий его тугой ворот. – Должный или не должный, а их до́лжно поймать и наказать по всей строгости! – заявил Лафаард. – Они создали прецедент! Нападение на магистров Ложи! Теперь всякий криминальный элемент Нейзена почувствует безнаказанность!.. Магистр Бренненд! – деканус хищно впился глазами в стоявшего на пороге в коридор инспектора. – Я прошу… Нет, требую… Нет! Приказываю, да! Да, приказываю немедленно заняться этим! Обратитесь к своим связям! Вы, я слышал, дружны с полицмейстером, потребуйте от него действий – пора бы уже полиции заняться своими прямыми обязанностями, а не только спихивать всю работу на Ложу!

– Ага, уже иду, – флегматично отозвался чародей.

– Магистр Бренненд!

– Что? Иду оформлять обращение. Пройдемте, комиссары, в мой кабинет, – он посторонился, пропуская каэровцев в коридор. – Опишете мне тех иди… кхм, правонарушителей. У них были какие-нибудь особые приметы?

Шпильманн задержался у двери, приложив палец к подбородку.

– Было темно, у них был нож... – неуверенно проговорил он и повернулся. – Стажер Ниманд, вы запомнили нападавших?

– Да, – сказал стажер. – У одного цирроз печени и тахикардия. Второй болен начальной стадией туберкулеза. Третий…

– Ах да, – спешно перебил инспектор «Каэр», – один из них поскользнулся и при неудачном падении сломал себе руку. Это сойдет за особую примету?

Бренненд хмуро посмотрел на стажера исподлобья, бросил взгляд на поправляющего документы на столе декануса.

– Уверен, что да, – усмехнулся чародей.

Закрыв дверь и пройдя по коридору пару шагов, Бренненд сунул руки в широкие рукава голубой мантии с красным кантом.

– Я слышал, – проговорил он в глухой тишине коридора, – прошлой ночью над Вильгельмовым мостом видели летящего человека, которого потом вылавливали из Герады. Это как-то связано с педагогическим эффектом?

– Не припомню такого, – ответил Гаспар со всей честностью пойманного за руку шулера. – А вы, стажер?

– Нет, – сказал сигиец. – Вероятно, он тоже поскользнулся.

– На десяток футов вверх? – хитро прищурился Бренненд.

– Было очень скользко.

– Ага, – кивнул чародей. – Чертова погода.

– Ваша правда, магистр, – подтвердил Гаспар и передернул плечами.

Спина все еще зудела от иглоукалывания, которым его в целях профилактики простуды Майсун мучила до двух ночи. А от волос, казалось, до сих пор тянуло курениями. Но ее медицина помогала. Хоть Гаспар за вчерашний день продрог до костей, сегодня никаких признаков пугавшей простуды он не ощущал. И даже головная боль на время отступила.

Arcanum Dominium Нейзена был довольно крупным – в нем служило около трех десятков магистров. В основном академиков, но была и дюжина чародеев арта. Шестеро состояли в отделении Комитета Следствия – магистры четвертого-пятого кругов на должностях рядовых следователей. Один специализировался на следственной некромантии, но чтобы получить разрешение на ее применение следствию пришлось бы прости все семь врат Бездны. Имелась пара артефакторов, один магистр медицины, один ведермакер – Гаспару было очень интересно, чем он занят и почему еще не выпорот за халатность – и двое-трое на все руки мастеров, обычно занимающихся оказанием разноплановых магических услуг населению. Разумеется, за отдельную плату. Чаще всего они разъезжали по городу и занимались ремонтом кристаллического освещения. Деканус Лафаард был академиком, как это обычно и бывало, и имел лишь четвертый круг, что не мешало ему смотреть на старшего инспектора Бренненда как на равного и время от времени преисполняться чувства превосходства. Такова уж специфика должности декануса – быть маленьким винтиком, на котором держится вся большая машина Ложи. По крайней мере, так скажет любой деканус.

В целом, Arcanum Dominium работал, как всегда, незримо оберегая Нейзен от магических угроз. Что отражалось и внутри стен отделения – здесь было тихо и пустынно. Единственным звуком, нарушившим идиллию, стал цокот каблуков выскочившей из чьего-то кабинета секретарши – молодой женщины с собранными в тугой узел русыми волосами, в подогнанной по фигуре мантии и с охапкой бумаг. Завидев инспектора, она издала тонкое «Ой» и подбежала за подписью. Пока чародей с уставшим видом что-то подписывал не глядя, секретарша с интересом пробежалась за блестящими в свете кристаллов очками глазками по Гаспару. Но, различив черный кант на стоячем вороте его мантии, испугалась и сделала вид, что ее очень заинтересовали носки собственных туфель.

– Скажите, магистр Бренненд, а деканус всегда такой… гиперактивный? – спросил менталист, когда секретарша торопливо зацокала по коридору к двери в приемную.

– Только в присутствии ревизоров с блокнотом, – ответил чародей и растер оставшиеся на пальцах капли чернил.

– Но мы же не ревизоры.

– А блокнот есть.

Кабинет инспектора был небольшим. Окна отсутствовали. Из всей мебели имелись только шкафы под документы, стол с небрежно лежащими на нем папками и пара стульев для ведения приема. Аскетизм вполне себе в духе Ложи. Гаспар когда-то сидел в таком же, только еще более тесном – младшему следователю большего не требовалось.

– Прошу, – Бренненд указал на свободный стул.

Гаспар сел. Стул показался до боли знакомым, даже скрипнул почти так же, как почти шесть лет назад, хотя на месте просителя менталист оказался впервые. Сигиец остался в дверях и приготовился в скором времени исчезнуть из общего поля зрения.

– Надеюсь, вы позвали нас не ради вчерашнего пустяка, – сказал Гаспар, когда Бренненд уселся за столом напротив.

– Нет, – усмехнулся чародей. – Но приметы все-таки попрошу. Как-никак, неудавшееся ограбление. Лафаард в чем-то прав: пусть полиция хоть вид сделает, что бережет граждан Империи.

Гаспар не прекращал улавливать исходящее от инспектора ощущение дискомфорта в присутствии пары «каэровцев», но природная прямота и искренность скатываться до заискивания не позволяли. Наверно, поэтому за сорок лет инспектор так и не продвинулся по карьерной лестнице, а внезапное повышение рассматривал исключительно как подставу, которая очень скоро аукнется.

– Вы обещали встречу с графиней Энгельберт, – напомнил менталист. – Она согласна?

– Фрау Магдалена? – невесело рассмеялся Бренненд. – Она мало на что согласна, но комиссаров «Каэр» примет – выбора нет. Я отправил ей извещение и назначил визит завтра на полдень.

Гаспару очень захотелось сморщиться, как от трех фунтов лимонов, но он сдержался, философски успокаивая временностью бытия и всего сущего.

– Я вам тут подготовил материалы по делу Брайера, – чародей заглянул под папку, снял пару сверху из стопки, а нужную заметил на другом краю стола. – Но, боюсь, ничего существенного или сверх того, что я вам уже сказал, вы в них не найдете. А вы? Узнали вчера что-нибудь от его племянника?

Гаспар раскрыл придвинутую папку и хмыкнул под нос. Почерк у Бренненда стал еще хуже, чем был когда-то. «Кура лапой» было в сравнении верхом читабельности.

– Меньше, чем хотелось бы, – уклончиво ответил менталист, решив умолчать об афере Зухса. – Разве что у зеркала уже новый владелец.

– Как я и говорил, – сложил перед собой руки Бренненд. – Аарон дядьку боготворил и в рот ему заглядывал. Вот родственнички у парня это, конечно, да, но… Были б мы в столице, может быть, а в Нейзене… Нет. Да и как? – пожал плечами инспектор.

– Брайер собирал книги, в том числе оккультные.

– Поглядел в эти книги, – махнул рукой Бренненд. – Если не фальсификации, так бредни надышавшихся паров ртути алхимиков. Есть парочка магических справочников, но вполне легальных. Брайер собирал книги только из белого списка – ему проблемы с Ложей были ни к чему. Да и чтобы воспользоваться книгами заклинаний нужны способности или хотя бы предрасположенность. А у нас тут нет ни колдунов, ни ведьм. Даже Фрайцаубер – одно название. Так, две бабки-повитухи да мастер по фонарикам.

– Это включая шутов и клоунов? – поднял голову от протокола обследования места происшествия Гаспар.

– Исключая, – сказал Бренненд и не скрыл брезгливости. – Шутов с клоунами на каждой улице по две штуки отыскать можно. Но то-то и оно, что шутов. Если уж Брайера и графа прикончили магией, то настолько высокого порядка, что ее следы только в памяти места и искать.

– Хэрр Зухс сказал, что зеркало было покрыто магическими знаками и символами. Вы их видели?

– Видел. В отчете я их указал. И даже прикрепил к запросу в столицу, – укоризненно добавил Бренненд и откинулся на спинку стула. – Лично ни с чем подобным не сталкивался. Да и не похожи они ни на один концентрирующий сигиль или охранную руну.

Гаспар перевернул несколько листов и действительно увидел знакомую шестеренку с квадратами и крестами. Зарисована была несколько топорно, но точно. А вот упоминания арамских закорючек менталист не нашел.

– Как мы установили, это малый ключ Шум-саф…

– Шумрей’саф, – поправил сигиец.

Бренненд, как и ожидалось, удивился присутствию третьего участника разговора, но виду не подал. Гаспар быстро перехватил его внимание, со знанием дела покивав.

– Впервые слышу, – развел руками чародей. – А что это?

– Не что. Кто, – сказал Ниманд. – Арамская организация наблюдателей, состоявшая из жрецов Огшурга и в вашем понимании магов…

– Распущенная, – перебил менталист, пока не посыпались лишние подробности на незнакомых языках, от которых неподготовленный слушатель захочет на всякий случай прошептать охранную молитву. – Задолго до появления Ложи.

– Тогда понятно, – признал Бренненд, соображая, что к чему, и задумчиво поскреб бороду. – Ну, может, кто из друзей эксцелленхэрра и нацарапал убедительности ради письмена старой гедской секты, о которой узнал от астролога-лавочника. Не удивлюсь, если в переводе те закорючки означают что-нибудь вроде «Здесь был Авраам».

Гаспар коротко улыбнулся.

– Спросите вдову – она должна знать лучше меня, – предложил чародей. – Или слуг. Они не первое поколение служат Энгельбертам, может, о чем-то слышали. Но им я бы доверять не стал.

– Слуги не в ладах с хозяевами?

– Не в этом дело, – потянул носом воздух Бренненд. – Достоверность их слов на уровне «Мне бабка в детстве перед сном рассказывала, о чем слышала, но сама не видела».

– Это самый достоверный источник.

– Угу, – хмуро кивнул чародей. – Мы, когда проводили экзорцизмы, опрашивали домашних графа. Дворецкий рассказал мне одну такую историю.

– Надеюсь, интересную?

– С какой стороны посмотреть, – покачал головой Бренненд. – Рассказывал, что, когда граф был еще от горшка два вершка, якобы в особняке начала твориться какая-то чертовщина. Причин никто не помнит, да и что за чертовщина не знает, но вроде как тогда умер отец графа, а сам эксцелленхэрр с тех пор начал видеть жизнь… живописно. Усмирить разбушевавшихся чертей удалось только могучим и страшным чародеям Ложи.

– Уж не самому ли Георгу фон Хаупену, которого так настоятельно требовал покойный? – догадался Гаспар.

– Под определение могучих и страшных в прошлом веке много кто попадал, а конкретных имен никто не помнит.

– Почему вы вчера об этом не упомянули? – сощурил глаза менталист.

Бренненд спокойно выдержал его взгляд, подался вперед.

– Потому что как сам услышал, сразу полез в наш архив, а после еще и в столичный запрос сделал, – ответил он. – За последние сто лет нет ни одного упоминания о подобном происшествии. Ну и тот факт, что эксцелленхэрра утром беспокоили демоны, вечером – призраки, а ночью в спальню крались тьердемондские шпионы-провокаторы, доверия точно не добавлял.

Гаспар закрыл папку, поставил на нее локти.

– Вам не кажется все это слишком уж странным? Умирает граф, а его вдова чуть ли не на следующий день распродает все его имущество?

– Этот вопрос многих волнует, – согласился Бренненд. – Слухи всякие бродят, да толку с них… А что до вдовы… Она законная наследница, граф завещал ей все имущество. Право наследования, по его завещанию, вступило в силу сразу по его смерти. Графиня может делать с наследством все, что пожелает. А если намекаете, не приложила ли она руку к его смерти, то очень навряд ли. Она не самая приятная особа, но на сговор с кем-то с целью убийства не пошла бы.

– Ну как сказать. Она еще молода, насколько я понял, а граф был весьма почтенного возраста.

– Увольте, комиссар, – поморщился Бренненд, – я не хочу обсуждать досужие сплетни и уж тем более распространять их. Слухи и сплетни к делу не прикрепишь, сами знаете.

– Понимаю, но все-таки, – упрямо наклонил голову Гаспар. – В подобных делах всегда первым делом стоит проверить ближайших родственников, сами знаете. Если язык черный – значит, жена.

Бренненд подозрительно посмотрел на менталиста исподлобья, но лишь дернул шеей и побарабанил пальцами по столу.

– Я знаю лишь то, что покойный граф позволял любимой супружнице все, что ей вздумается, – произнес он чуть погодя. – Она и дома-то последние годы почти не бывала – все по важным поездкам заграничным. Если уж совсем на чистоту, – Бренненд перевел на Гаспара взгляд, – своей смертью граф сильно подпортил ей красивую жизнь. При нем живом графиня ни в чем не нуждалась. Он спускал на нее все свое состояние. Я имею в виду то, что оставалось от его увлечений «тайными искусствами».

– А дети у графа есть?

– Сын. От первого или второго брака. Сейчас ему было бы под пятьдесят, наверно. Эксцелленхэрр разругался с ним и выдворил, выписав из родственников и наследников. С тех пор точно не известно, где он и жив ли вообще.

– Это как-то связано с женитьбой графа?

– Не думаю, – сказал Бренненд. – Говорят, на ножах отец с сыном были чуть ли не всю жизнь. Когда появилась очередная мачеха лет на двадцать помоложе пасынка, он уже несколько лет дрейфовал на волнах жизни по необъятным просторам Ландрии.

Они немного помолчали. В тишине Гаспар пытался сделать хоть какие-то выводы, и пока не получалось. Имелось два трупа и одно зеркало с запертым внутри неизвестно чем, а кругом, по заверению инспектора, не было никого, кому эти смерти были бы выгодны. А ведь сам Ульрих Бренненд всегда учил, что так просто не бывает.

– Как думаете, инспектор, кто в Нейзене мог бы купить старое серебряное зеркало середины прошлого века? – нарушил молчание менталист.

– Нашли кого спросить, комиссар, – буркнул чародей. – Я ж не барахольщик. Те, у кого есть деньги, само собой. А что? Подозреваете, что причина смертей все-таки в зеркале?

– Подозреваем, – честно ответил Гаспар, – поэтому и хотим хотя бы взглянуть на него. Жаль, что вы не сочли его магическим предметом, потенциально опасным для жизни и здоровья гражданских.

Бренненд тяжело вздохнул, и менталист пожалел о брошенных вскользь словах, когда его обдало волной самоедских мыслей и чувства вины.

– Если бы от зеркала исходила хоть какая-то магия, – проговорил старший инспектор, – мы бы уже изъяли его и обмотали обструктовыми цепями. Но оно было полностью чистым – оснований у нас не нашлось никаких. А богачей в Нейзене не так уж много, но вламываться к каждому в дом и требовать сдать все зеркала, – мрачно усмехнулся чародей, – вряд ли хорошая идея. Да и точно ли в Нейзене оно? Может, уже на пути в Арренбург. Или в Улен. Но, наверно, стоит поинтересоваться у графини. Хотя сомневаюсь, что она сама в курсе, кому продала. Ее такие мелочи не интересуют.

– С ваших слов, рисуется очень занятная и специфичная особа, – подметил Гаспар.

– Ну почему же? – Бренненд состроил выражение лица ловеласа, познавшего все тонкости сложной женской натуры. – Самая обыкновенная дворянка, которая живет в мире волшебства, где еда готовится сама собой, белье всегда чистое, а деньги берутся из воздуха.

IX. 'Til Death Do Us Part

Графиня Магдалена фон Энгельберт была, без сомнения, красивой женщиной. Из тех, с которых немедленно хочется писать картину. Высокая грудь, тонкая талия, округлые бедра, покатые плечи, длинная шея, очаровательное лицо с правильными, мягкими чертами, строгим носом, упрямым ртом, надменными глазами. Она даже сидела на софе в просторной гостиной – уже и наверняка пока еще – своего особняка так, что не хватало только рамы вокруг и подписи «Аристократка на софе».

Магдалена была рослой, породистой блондинкой, чем-то неуловимо напоминавшей госпожу консилиатора Фридевигу фон Хаупен. Только глаза были обычными зелеными. И разница в возрасте лет в сорок. Но в остальном – вне всяких сомнений, обе посещали одного и того же столичного эксперта по лепке лица и тела. На свои неполные тридцать графиня не выглядела, сохраняя юношескую свежесть, замороженную во времени косметическими чарами, мазями и декоктами.

Даже пристрастия в одежде были схожи. Графиня носила строгое, закрытое черное платье с длинным рукавом и воротом по самое горло. Выбор цвета мог объясняться трауром, но что-то Гаспару подсказывало, что фрау Магдалена и при иных обстоятельствах предстала бы в черном. Возможно, траур был и вовсе не по мужу, а по ушедшей юности.

– Мне бы очень не хотелось бередить свежие раны, инспектор, – холодно сказала графиня. – Поэтому очень прошу сделать нашу встречу как можно короче.

– Уверяю, Эксцеллендаме, много времени мы не отнимем и воздержимся от бестактных вопросов.

Графиня высокомерно фыркнула и повернула голову, демонстрируя точеный профиль.

Насчет вопросов Гаспар и сам сразу понял, что погорячился, а вот время излишне тратить ему действительно не хотелось. Софа, на которую усадили его, была низкой и до того мягкой, что менталист чувствовал, как уже тонет, и невольно позавидовал предусмотрительности сигийца, который предпочел стоять безучастным столбом у подлокотника.

Они устроились в углу гостиной. Софы стояли «Г»-образно и почти касались друг друга. Небольшом квадрат между подлокотниками занимал канделябр на длинной ножке с пятью погашенными свечами. В гостиной царил полумрак – серый и тоскливый дневной свет нехотя проникал в большое окно, по стеклу которого медленно стекали капли дождя, и отражался от натертого до блеска паркета. Графиню от Гаспара отделял низкий квадратный столик из черного дуба, на котором лежало только серебряное блюдце с колокольчиком для вызова слуг. Скоро должны были поднести кофе.

Над камином висел портрет покойного в полный рост. На нем графу Энгельберту было под пятьдесят. Это был рослый и статный мужчина в напудренном парике, с гладко выбритым морщинистым лицом, одетый по моде конца прошлого века в шелковый красный с золотыми отворотами и обшлагами камзол, кремовые бриджи, белые чулки и черные башмаки с золотыми пряжками. Грудь пересекала голубая лента, на левой стороне груди висел орден Золотой Звезды – высшая гражданская награда Империи. Граф стоял в вильгельмовской позе, очень популярной в портретном искусстве в эпоху царствования Вильгельма Второго. Чуть небрежно опирался отстраненной правой рукой на навершие элегантной трости и упирался левой в бок, в которой держал черную треуголку без плюмажа.

– Магистр Бренненд уже задал все интересующие следствие вопросы, как тактичные, так и бестактные, – высокомерно проговорила графиня. Голос отдавался легким эхом в стенах гостиной. – Не понимаю, почему Ложа вообще начала это следствие? Я не просила. Как будто мало мне тревог и потрясений, так еще и постоянные допросы следователей!

Гаспар закинул ногу на ногу, положил на колено блокнот и коснулся страницы грифелем карандаша.

– Не стану скрывать, майнедаме, – произнес менталист сухим следовательским тоном, – у нас есть подозрения, что ваш супруг скончался не совсем от… естественных причин.

Графиня резко повернула голову. Глаза вспыхнули.

– Что вы имеете в виду?

– Мы подозреваем магическое вмешательство.

Гаспара обдало горячей волной возмущения. Он надеялся на подобную реакцию и получил ее, однако не почувствовал в отголосках мыслей того, что ожидал.

– Я так и знала, – покривила чувственные, красивые губы графиня. – Эти шарлатаны и мошенники все-таки свели Хартвига в могилу. А я не раз предупреждала, что общение с ними добром не кончится!

– Вы подозреваете кого-то конкретного? – Гаспар зачеркнул верхнюю строчку в своих немногочисленных пометках.

– Я никого не подозреваю, – графиня презрительно скривила упрямый рот, – я их прямо обвиняю!

– Может быть, вы назовете имена?

– Имена… – фыркнула Магдалена. – Если бы они сами их называли. Они скрывались под нелепыми псевдонимами: доктор Мефис, викарий Шандор, телемолог Айластер... Хотя, – графиня сцепила длинные пальцы благородных, белоснежных рук в замок, – однажды Хартвиг приглашал некоего, кажется, Ривайяля… Да, Алла́на Ривайяля, тьердемондца. Якобы знаменитого спиритиста. Но насколько это имя настоящее – я не знаю.

Гаспар едва заметно блеснул глазами и зачеркнул уже начатое записывать имя.

– К сожалению, майнедаме, ни насколько, – сказал он. – Его фамилия Кардэ. Он действительно знаменитый, но не спиритист, а авантюрист и гипнотизер. Не раз попадал в поле зрения Ложи, получал условный срок.

И уже года три как в гробу. Сел за карты не с тем оборотнем, когда в зале заливал горечь не тот сын промышленника, проигравший не ту любовницу, хотел добавить Гаспар, но не стал.

– Вот видите, – графиня поправила кружевную манжету траурного платья. – Хартвиг был так наивен, так чувствителен. Его слабостью постоянно пользовались.

Менталист глянул на нее исподлобья, погрузившись в занесение пометки в блокноте, и спрятал проступившую было ухмылку.

Высокие двери с эхом открылись. В гостиную вошла служанка с подносом и молча поднесла его к столику. На подносе стояли кофейник, фарфоровые чашки на блюдцах, ваза с кусковым сахаром, серебряные столовые приборы. Служанка расставила посуду и чуть замешкалась, недоумевая, для кого предназначена третья чашка. Подняла глаза и растерянно похлопала глазами на безмолвного сигийца, которого явно приняла в полутьме за торшер и пыталась вспомнить, откуда он тут взялся. Впрочем, Ниманд и отреагировал на девушку, как самый образцовый торшер. Горничная не стала задаваться вопросом, зачем светильнику кофе, и разлила благородный напиток по всем трем чашкам. Графиня пила с сахаром, с двумя кусочками. Гаспар жестом дал понять, что ему не нужно. Еще по аромату он догадался, что кофе – высококачественный, арамский, прямиком из Шамсита, портить не хотелось. Как употреблял его сигиец – никто не знал. Он как-то назвал кофе неплохим средством для экстренного восполнения энергии. Гаспар не удивился бы, если бы Ниманд наворачивал его ложками в сухом виде.

Менталист взглядом поблагодарил служанку. Девушка присела в книксене и безмолвно удалилась. Графиня за все время не шелохнулась, не отреагировала даже движением глаз.

Гаспар отложил блокнот на сиденье софы, взялся за кофе. Когда-то он гасил и смягчал им откаты от «проколов», когда те были всего лишь легкой усталостью. Сейчас, когда захлебывался нестерпимой болью, с трудом помогала стопка лауданума.

– Скажите, Эксцеллендаме, с чем было связано увлечение вашего мужа оккультизмом? – спросил менталист, отхлебнув из чашки.

Графиня стукнула серебряной ложечкой по стенке своей чашки на блюдце. Чересчур громко, как могло показаться.

– Инспектор, не делайте вид, будто не слышали, – сказала Магдалена, почти пряча раздражение. – Нейзен полнится слухами и сплетнями.

– Следствие опирается не на слухи и сплетни, майнедаме, а на факты, – твердо заявил Гаспар, притянув к себе блокнот.

Магдалена размешала сахар, постучала ложкой по краю чашки, но пить не стала, а так и застыла, позируя для картины «Графиня на утреннем кофе».

– Это связано с его болезнью, – все-таки ответила она. – Хартвига всю жизнь преследовали видения. Иногда обострялись, на несколько лет могли прекратиться вовсе, но всегда возвращались. Последние пять лет Хартвиг страдал от них постоянно, каждую ночь и даже днем.

Гаспар снова глянул на портрет графа над камином. Вчера менталист наводил кое-какие справки и выяснил, что с нынешним кайзером, Фридрихом, у Энгельберта отношения не сложились. До опалы не дошло, но последние тридцать с лишним лет граф прожил в Нейзене почти безвыездно и в столице появлялся едва ли раз в десяток лет. Но при Вильгельме граф занимал высокие государственные должности, входил в кабинет министров и одно время возглавлял дипломатическое посольство в Тьердемонде и был частым гостем при дворе Филиппа Шестого. Одним словом, граф Энгельберт ни своим видом, ни биографией не производил впечатление человека, видевшего жизнь живописно. Правда, портрет все-таки передавал сильную усталость во взгляде и легкую отрешенность, запечатлевшуюся на лице.

– А в чем они проявлялись?

Графиня культурно отпила из чашки, поднеся ее ко рту вместе с блюдцем.

– Я же сказала: преследовали, – все же соизволила ответить она, больше уделяя внимание кофе, в котором ее привередливая натура углядела что-то неладное. – Именно видения довели Хартвига до первого удара. Ему казалось, что он кого-то видит, за ним кто-то наблюдает. Особенно рядом с зеркалами. Оттого, как вы могли заметить, в моем доме зеркал не так много, а те, что имеются, по его распоряжению почти всегда были закрыты.

Гаспар заметил и вовсе только одно – ростовое в вестибюле, накрытое плотным чехлом.

– Я думал, это связано с трауром.

– Сейчас – да, – величественно кивнула графиня. – Но так было всегда. Это одна из его причуд, с которой можно было только мириться. Хартвиг, – она вздохнула, поставив чашку и блюдце на колени, – и мне разрешал пользоваться зеркалами только на утреннем и вечернем туалете, а сам никогда в них не заглядывал.

У каждого человека полно причуд, и чем он богаче, тем их больше. У Гаспара в знакомых имелась чародейка с причудой ходить по дому голой, с чем тоже можно было только мириться.

– Это как-то связано со смертью его отца и… неким инцидентом, произошедшим когда-то в вашем доме? – осторожно спросил менталист, тщательно прислушиваясь к мыслям графини.

Та осталась спокойна.

– Хартвиг был скрытен, а в этой теме – особенно, – ответила фрау Магдалена. – Может быть. Он много раз обращался в Ложу, проходил лечение у магистров, но безрезультатно. Поэтому и стал пользоваться услугами мошенников, которые каждое воскресенье проводили сеансы и обряды по усмирению призраков, духов места, нелепых языческих божков и пришельцев из иных – упаси Единый, – измерений. В отличие от Ложи, они говорили Хартвигу то, что он хотел услышать, а он им верил. Наверно, это давало ему иллюзию покоя.

Гаспар, отставив чашку на край стола, сделал несколько пометок в блокноте. Графиня следила за движением карандаша из-под прикрытых век.

– Очевидно, даже такая форма лечения перестала действовать, – менталист разогнул спину и с трудом удержал равновесие на волнах мягкого сиденья софы.

Графиня задумчиво стерла большим пальцем губную помаду с краешка чашки.

– В конце прошлого года видения стали невыносимы, – заговорила она тихо. – Хартвиг почти не спал, каждый вечер приказывал чертить вокруг кровати круг из соли и сидел до утра в обнимку с шютцем, заряженным серебряной дробью. Пару раз мы даже в ужасе подскакивали посреди ночи, когда он стрелял в стену.

– Майнедаме разбирается в оружии? – улыбнулся Гаспар, потянувшись за чашкой кофе.

Графиня бросила на него короткий взгляд, снисходительно усмехнулась и приосанилась.

– Разбирается. Два года назад, когда я навещала родственников в Дюршмарке, я познакомилась с маркизом де Шомвер. В изгнании. А он страстный охотник, и пару раз брал меня на охоте...

Гаспар чуть не поперхнулся и с трудом проглотил глоток, не вовремя решив пить.

– К сожалению, – вздохнула графиня, не заметив оговорки, – собеседник он не столь пылкий, а из тем для общения предпочитал только истории о поездках по свету в поисках интересной добычи или обсуждение оружия. Я не сторонница рассказов об убийстве животных в красочных подробностях, так что выбор у меня был невелик.

Менталист вернул чашку на стол, предпочтя больше не рисковать.

– Надо полагать, тогда же ваш муж разругался со всеми экспертами-экзорцистами?

– Чуть позже, в середине января, – немного подумав, сказала графиня. – Хартвиг наконец-то понял, что его обманывают. Но… – ее пальцы дрогнули. – Но я уже не совсем уверена.

Чашка зазвенела о блюдце. Графиня поспешно поставила ее на стол и смущенно рассмеялась:

– Вы сочтете меня сумасшедшей. Я иногда и сама так думаю в последнее время, поэтому никому не рассказывала.

– Уверяю, Эксцеллендаме, не сочту, – серьезно проговорил Гаспар.

Она недоверчиво глянула на него, сжала кулаки и упрямо повела покатым плечом.

– Незадолго до смерти Хартвига… Точно не упомню… – заговорила она неуверенно. – Но это случилось уже после того, как к нам перестали ходить «эксперты» и «доктора». Кажется, я что-то видела, но… – графиня вздохнула, подняла лицо. – Я была пьяна, признаюсь. Я была на балу, вернулась поздно. Перед тем как лечь приняла ванну. Я… – она осеклась, поджала губы. – Мы с Хартвигом немного повздорили… Я просто так устала от его причуд… Одним словом, оставила открытым зеркало в ванной комнате. Тогда-то мне и показалось, что на меня… кто-то смотрит. Я испугалась и заметила, наверно, заметила, что в зеркале как будто не мое отражение. Чье-то другое. И как будто… как будто выглядывает, тянется ко мне. Но наваждение длилось секунду, не более, я не успела даже крикнуть… – графиня опустила голову, стиснула задрожавшие пальцы.

– В котором часу это произошло?

Магдалена не подняла головы. Не поняла даже, что вопрос задан другим голосом.

– После полуночи, кажется… – пожала она плечами и вдруг встрепенулась. – Нет-нет, забудьте! Я перенервничала накануне, была на взводе из-за постоянных мучений Хартвига…

– Разумеется, – кивнул Гаспар и убрал от виска пальцы, ослабляя давление. – Скажите, Эксцеллендаме, почему вы решили так срочно распродать имущество?

Графиня устроилась поудобнее, возвращаясь в картинную позу, украдкой потерла кончиками пальцев нос и с вызовом глянула Гаспару в глаза.

– Потому что в конце месяца уезжаю из Нейзена. Удивлены? – усмехнулась она, изменившись в лице. – Я испортила вам самую страшную городскую тайну последних недель?

Гаспар поставил локоть на подлокотник софы, подпер голову, надавливая подушечками пальцев на бьющуюся в виске жилу. Нужно было лишь мягко подтолкнуть.

– Одна?

– Вы обещали воздержаться от бестактных вопросов, – надменно напомнила графиня и холодно продолжила: – Нет, не одна. С любовником. Наша связь длится уже полгода, я жду от него ребенка. Имени не скажу, даже если начнете угрожать Кодексом или еще чем-нибудь, – нагло усмехнулась Магдалена. – И не смотрите на меня так. Хартвиг был о ней прекрасно осведомлен. Он был осведомлен о всех моих связях и не препятствовал им. Вы же сами понимаете, что он годился мне в прадеды. Ни о какой супружеской жизни и речи быть не могло. Наш брак… Хартвиг предложил заключить его, дабы спасти мою честь. Уж извините, в подробности вдаваться не стану. Со мной приключилась одна неприятная история восемь лет назад, а он меня выручил. За это я безгранично благодарна своему супругу. Я не любила его, но уважала. Прежде чем зададите следующий бестактный вопрос, инспектор, нет, я ни за что и ни при каких обстоятельствах не решилась бы его убить. И это сам Хартвиг настоял на том, чтобы в случае его смерти я уезжала из Нейзена как можно быстрее и как можно дальше. Поэтому и составил завещание соответствующим образом. Я ответила на все ваши вопросы, инспектор?

У графини зарумянились щеки. Она часто дышала и сидела с растерянным и напуганным лицом от неожиданного наплыва откровенности. Но так было нужно. Так было правильно. Она так устала от постоянных обвинений. Подозрений. Молвы и пересудов за спиной. Ей стало хорошо. Спокойно. Да, смелость пьянит, хоть и немножко пугает. Она готова была рассказать все, раскрыть все свои тайны и потаенные желания, чтобы захмелеть еще сильнее. Ощутить легкость. Хотелось расслабить шнуровку корсета и дышать полной грудью от переполняющего чувства свободы…

Гаспар незаметно смахнул проступившую каплю пота, потер наморщенный лоб и пару раз глубоко вздохнул, терпя расползающуюся от бешено пульсирующей жилы в виске боль по всей голове.

– Осталась еще пара, – он сел ровно, вернул на колено сползший блокнот. – Вы что-нибудь знаете о сыне вашего супруга?

– О Вальраме? – графиня поправила выбившийся из прически пшеничный локон, унимая нахлынувшие чувства. – Нет, почти ничего. Я и видела его всего лишь однажды, а узнала, что это мой пасынок, – она саркастично улыбнулась, – случайно. Он приезжал спустя год или около того после свадьбы. Кажется, просил Хартвига о примирении, но их разговор быстро закончился громким скандалом. Потом Вальрам уехал и больше не возвращался. Не знаю, почему они разругались когда-то, Хартвиг говорить об этом запрещал тоже, а я не интересовалась.

– И последний, графиня. Кому вы продали зеркало?

– Зеркало? – нахмурилась фрау Магдалена. – Какое зеркало?

– То, возле которого скончался ваш супруг.

– Ах, это, – безразлично прокомментировала она. – Не знаю, – торопливо сказала она. Ей очень хотелось, чтобы назойливый инспектор отстал уже от нее. Ей очень хотелось выдворить его или самой уйти. Ей хотелось напиться. Ей хотелось пьяной ввалиться к любовнику и заняться любовью прямо на пороге. Ей хотелось чего угодно, лишь бы не отвечать на дурацкие вопросы. – Неужели вы думаете, я занималась этим лично? Я только оплачивала расходы, а обязательства по выгодной продаже моего имущества взял на себя Никлас Гераан. Мне его посоветовали знакомые. Он назначил торги на аукционе, нанял оценщика, который, между прочим, не выполнил свою работу.

– Шимон Брайер мертв.

– Кто?

– Оценщик.

– Как невежливо с его стороны, – возмутилась графиня. – Он мог бы сначала отработать потраченные на него деньги.

– Аукцион вы отменили.

– Хэрр Гераан предложил мне выгодные условия, которые меня полностью устроили. Меня волнуют, в первую очередь, сроки.

– Вы доверяете хэрру Гераану?

Графиня засверкала зелеными глазами и нетерпеливо потрясла коленом, явно считая про себя последние вопросы.

– Целиком и полностью, – твердо заявила она. – У меня нет причин для недовольства его работой. А что, у вас возникли какие-то сомнения?

– Нет, это стандартный вопрос, майнедаме, – сказал Гаспар, чиркая карандашом в блокноте. – Продажей дома тоже занимается он?

Графиня напряженно замерла, но сразу же расслабилась.

– Нет, этим занимаются другие люди, – призналась она. – Покупатель уже нашелся, вот-вот должны оформить документы.

– Не подскажете, как можно связаться с хэрром Герааном?

Фрау Энгельберт посмотрела на Гаспара с таким выражением, что менталист сам чуть не признал вслух очевидное. Графиня нервно хрустнула суставом пальца.

– У Отто должен быть адрес его агентства, – нехотя решила она, немного подумав.

Магдалена манерно потянулась к колокольчику и требовательно позвонила. По гостиной пронеслось эхо тонкого серебряного звона.

Двери распахнулись спустя несколько секунд. В гостиную вошел низенький, круглый мужчина в черной ливрее и чеканным шагом, как солдат на плацу при параде, прошествовал к хозяйке, поклонился.

– Отто, будьте любезны, запишите господину магистру адрес агентской конторы хэрра Гераана, – не глядя распорядилась графиня.

Дворецкий вновь молча поклонился.

– На этом, надеюсь, все? – с нетерпением поинтересовалась Магдалена.

– Последний вопрос, Эксцеллендаме.

Графиня закатила глаза и всплеснула руками, откидываясь на софу.

– Ох, инспектор, сколько еще последних вопросов вы мне зададите? – раздраженно проворчала она.

– Это самый последний, – улыбнулся Гаспар. – Вы позволите осмотреть подвал, где хранилось это зеркало?

Графиня удивленно хмыкнула и безразлично пожала плечами.

– Там только грязь и пыль, но воля ваша. Отто, проводите господина магистра.

Она не заметила, а Гаспар сделал вид, что не заметил, как дворецкий на мгновение испуганно выкатил округлившиеся глаза, перед тем как отвесить третий поклон.

X. Evil In A Closet

Вход в подвал располагался на улице, а значит, опять пришлось мокнуть. Настроения у Гаспара от этого не прибавилось, а головная боль и вовсе толкала на очень нехорошую дорожку.

– По вашему виду, вы хотите что-то сказать, гражданин, – заметил менталист.

– Нет, господин магистр, – сухо отозвался дворецкий в накинутой шинели, деловито перебирая ключи на кольце.

Ему было около шестидесяти. Он был лыс, обширную лысину обрамляли пегие волосы. Жидкие бакенбарды намокли от дождя и обвисли, как усы и шерсть обиженного на что-то толстого кота. Но, несмотря на возраст и комплекцию, Отто оставался энергичным, подвижным и еще очень крепким человеком стоического характера. Даже задувающий под полы не застегнутой шинели ветер его нисколько не волновал.

Вдруг дворецкий чуть не выронил ключи и все же соизволил поднять глаза, почувствовав на себе сверлящий взгляд сигийца.

– Я бы не рекомендовал вам спускаться в подвал, господин магистр, – неуютно передернул плечами Отто. – Как сказала фрау Магдалена, там только грязь, пыль и еще мыши.

– Ничего, я бывал в местах и похуже, – отмахнулся Гаспар.

– Как вам угодно, господин магистр, – покорно склонил голову дворецкий.

– И все же мне кажется, это не совсем та причина, хэрр Отто, – мягче и дружелюбнее продолжил пытку менталист, чуть склонив голову набок, чтоб вода с полей цилиндра стекала на плечо, а не за шиворот.

Дворецкий прикрыл левый глаз, правым взглянул на инспектора с видом, всем говорящим, что подобные фокусы он знает и на него они не работают.

– Это не лучшая часть дома майнхэрра Энгельберта, – тем не менее ответил Отто, лишь бы отстали. – Скверная. И то зеркало было скверным. Я рад, что эксцеллендаме соизволила продать его.

– Несмотря на то, что покойный запрещал?

Дворецкий нашел нужный ключ, вставил в скважину и повернул.

– Майнхэрр Энгельберт запрещал многое, господин магистр, – сухо ответил он, распахнул дверь и ступил во мрак.

Сигиец, не тратя времени, вошел в подвал следом. Менталист поднял воротник плаща и, покашляв, тоже погрузился в темноту, еще более темную с непривычки.

Жалкий уличный свет быстро иссяк, и спускаться по бетонной лестнице дальше пришлось по наитию. Памятуя о грязи и пыли, Гаспар весь сжался, пригнул голову и подобрал полы плаща, чтобы во что-нибудь не вляпаться. Однако его нос улавливал только запах уличной сырости и угля.

Отто, профессионально ориентируясь в темноте не хуже кота, уже ждал внизу, поскрипывая дверцей лампы. Здесь же при входе в старом шкафчике хранились спички. Дворецкий чиркнул одной из них. В подвале загорелся рыжий свет, пахнуло горелой серой и керосином. Отто настроил пламя в лампе, закрыл скрипучую дверцу, обернулся. Вздрогнул, выхватив из тьмы физиономию безмолвного сигийца, которая в неярком свете показалась чересчур бледной, неживой, потусторонней. Дворецкий сделал вид, что не заметил, как в неподвижных глазах Ниманда парой огоньков отразился горящий фитиль перед тем, как тот моргнул и сощурился.

Гаспар спустился. Оглянулся вокруг и многозначительно хмыкнул. Его понимание только грязи и пыли значительно отличалось от представлений о том же у хозяйки и дворецкого.

В подвале было чисто. В углах пыль виднелась, но в детстве Гаспар за такое душу бы продал. Потолок был высоким – по сути, подвал был вовсе не подвалом, а цокольным этажом, но использовался, как и полагается, кладбищем ненужных вещей, которым из нелепой веры во вдруг пригодится никак не дадут заслуженного упокоения. Вдоль правой стены стояла старая мебель, накрытая чехлами, – комоды, шкафы, в темноте угадывался стол с перевернутыми на нем стульями. Друг на друге стояли старые кресла. Слева на полу лежали жестяные трубы для дымоходов и сливов с крыш. В углу стояли обрезки труб железных и патрубки. Гаспар и раньше догадывался, что в особняке Энгельбертов паровое отопление, а значит, где-то дальше должна быть и котельная.

– Прошу за мной, господин… ы магистры, – сухо пригласил дворецкий Отто и, заложив свободную руку за спину, повел за собой пришельцев из верхнего мира в мир подземный, разгоняя лампой мрак и мертвое безмолвие.

Длилось оно недолго.

– Хэрр Отто, вы давно служите гражданам Энгельбертам? – спросил Гаспар, чуть пообвыкнув в полумраке.

– Всю жизнь, – ответил дворецкий не оборачиваясь. – Последние тридцать два года – на должности дворецкого. Майнхэрр назначил меня после моего отца, когда тот скончался. Граф был сентиментален и испытывал привязанность к людям. Он был хорошим господином. Служить ему было одно удовольствие.

Отто вошел в темный коридор. У входа лежали пыльные мешки с углем. В углу покоились ящики с чем-то, что могло быть только отработавшими свое осветительными кристаллами. Из самого верхнего торчал медный отрог побитой кристаллической люстры.

Гаспар не рассчитал и чиркнул едва не свалившимся с головы цилиндром о бетонную притолоку.

– Значит, вы знаете этот дом, как свои пять пальцев? – он снял шляпу и пригнул голову, чтобы не расшибиться. Для верности еще и поднял руку.

– Разумеется, господин магистр, – отозвался Отто, бесстрашно шагая во весь рост.

– Лучше просто «магистр». Магистры Ложи никогда не были господами.

Дворецкий свернул за угол, успев одарить Гаспара всезнающим, с плохо скрываемым ехидством взглядом.

– Как вам угодно… магистр.

Сразу за углом в стене темнел проем без двери. В озарившим на мгновение свете Гаспар заметил, что вместо пола там голая земля, а из приямка у дальней стены в особняк входит железная, покрытая коррозией, влажно отсвечивающая труба. Она выходила из проема и разветвлялась: одна скрывалась в простенке напротив, другая, врезанная, шла у самой стены по полу коридора и скрывалась в темноте. Вроде бы Энгельберты жили неподалеку от одного из притоков Герады. За их особняком даже виднелась водонапорная башня. А даже если бы и не жили, все равно отыскали способ водоснабжения, пробурив под домом скважину до подземного ключа. Впрочем, наверняка где-то в подвале такая скважина имелась, откуда брали питьевую воду.

– Бьюсь об заклад, вам известны и все секреты этого дома? – перешагнув через трубу, не отставал Гаспар.

– В этом доме нет секретов, магистр, – сухо заявил Отто.

Менталист усмехнулся себе под нос:

– В таком случае вы не раскроете никаких секретов, если я спрошу об отце графа?

Дворецкий остановился, обернулся через плечо.

– Майнхэрр Энгельберт запрещал распространяться на эту тему.

– Покойный изъявил волю следовать запрету и после его смерти?

– Нет, но фрау Энгельберт тоже не любит, когда интересуются делами ее фамилии.

Гаспар мог бы на него надавить, но не хотелось тратить зазря силы и вознаградить себя еще большей головной болью. Менталист чувствовал, что дворецкий по натуре своей довольно болтлив, но сдерживается из разумных опасений.

– Хэрр Отто, – Гаспар остановился в шаге от него, глянул сверху вниз. – Мы считаем, что граф умер не своей смертью. Он был не единственным: антиквар, который оценивал то зеркало, тоже мертв. Возможно, их обоих убили. Мы пока не знаем, как, но очень хотим докопаться до сути. Поэтому в интересах следствия очень прошу рассказать, что произошло здесь когда-то и как умер отец графа.

Дворецкий смерил Гаспара снизу-вверх, нервно притопывая ногой. Осторожно выглянул из-за него. Взгляд устремился сквозь бесшумно ступавшего сигийца. Отто оглянулся вокруг, заметил лениво капающую из стыка протянутых труб воду, недовольно поворчал на ремонтников, которых загонял сюда еще несколько недель назад.

– Не в интересах следствия, а только потому, что я любил майнхэрра, – сказал он наконец. – Но я не могу знать о том, что случилось за двадцать лет до моего рождения. Мне рассказывала бабка, она состояла горничной при супруге хэрра Вальрама.

– Прошлого графа тоже звали Вальрам?

– Да. Майнхэрр Хартвиг, согласно традиции, назвал сына в его честь.

Гаспар тоскливо покачал головой. Он считал это не традицией, а скудностью родительской фантазии в выборе имен для своих чад и отпрысков, особенно в дворянских и королевских семьях. Менталист недоумевал, как они на старости лет умудряются не путаться, кто кому сын, а кто – брат или дед. Хотя своего отца Гаспар не знал вовсе. Как не знала его и матушка – пятнадцатилетняя проститутка из Сирэ, родившая Гаспара Франсуа Этьена де Напье в одном из грязных борделей Белльжардана, и решившая не гадать понапрасну, а прагматично назвать новорожденного в честь последних трех клиентов в порядке обслуживания. Если бы она дожила до сего дня, то очень сильно удивилась бы своей прагматичности.

Отто развернулся на каблуках и зашагал по коридору вдоль трубы.

– Хэрр Вальрам-старший не умер, – заговорил он, освещая путь лампой в высоко поднятой руке. – Он исчез одной ночью, не выходя из дома, и больше его никто не видел. Берегите голову.

Гаспар почти присел и опасливо посмотрел на потолок, откуда торчал ужасающего вида острый крюк. В мыслях сразу возникло несколько нехороших предположений, для чего его можно использовать.

– Ну, так говорили, – как ни в чем не бывало продолжил Отто, когда опасный участок остался позади. – О нем вообще ходило много слухов. Говорили, что он был чернокнижником и занимался черной магией, пытался вызвать дьявола. Еще говорили, что он сам был дьяволом и просто вернулся на Ту Сторону. Но сомневаюсь, что это правда. Если бы это было так, Ложа пресекла бы преступную деятельность, а клеймо позора никогда бы не смылось с фамилии Энгельберт.

Менталист переглянулся с поравнявшимся сигийцем. Ниманд, блестя серебром вместо глаз, отрицательно помотал головой.

– Дети не несут ответственности за поступки родителей – таков один из основных принципов Кодекса Ложи, – повторил заученную фразу Гаспар, звучавшую слишком наивно, особенно для дворянского сословия. – Но, так или иначе, фамилия Энгельбертов никогда не фигурировала в архивах Ложи.

– О чем я и говорю, магистр, – подтвердил Отто с облегчением. – А моя бабушка вдобавок недолюбливала хэрра Вальрама. По ее рассказам, это был не самый мягкий господин, исключение он делал только для сына. А после его смерти или исчезновения в доме начались странные и жуткие вещи. Сюда, прошу.

Дворецкий вошел в небольшое, но просторное помещение, в котором, однако, имелся лишь узкий проход. По обеим сторонам штабелями складировалась жестяная кровля и фанерные щиты. Кровли было почти до потолка. Пришлось протискиваться бочком, внимательно глядя вниз, чтобы не порезать об острые углы брюки и колени и не зацепиться полами плащей.

– Двигалась мебель? – предположил Гаспар.

– Возможно, – легко пожал плечами Отто и вышел в новый коридор. – Бабушка называла это «ночью дьявола», но не распространялась о подробностях, а моя детская фантазия рисовала всякое, сами понимаете. К утру все прекратилось. Вернее, прекратили некие чародеи. Об инциденте больше никогда не говорили и не вспоминали. Только моя бабушка, но очень смутно и путалась в деталях.

– Ага, – монотонно отреагировал Гаспар, размышляя о том, что для дома без секретов у Энгельбертов слишком часто не распространяются о деталях, помнят смутно или избегают тем. – Скажите, а как давно и кто приобрел это зеркало? Или это фамильная реликвия с незапамятных времен?

– Граф Вальрам. Бабушка рассказывала, что с него все и началось. Когда оно появилось в доме, старый граф начал меняться. Стал раздражителен, вспыльчив, жесток. Начал избивать слуг, поднимал руку на супругу. Исключение, как я сказал, делал только для майнхэрра Хартвига. И, как я сказал, все это происходило до моего рождения, за достоверность тех событий не ручаюсь. Ну а майнхэрра с тех пор преследовали тени и видения. Сюда. Стойте, – скомандовал Отто и замер, как вкопанный.

У выхода в очередное помещение он заметил где-то вверху паутину и нетерпеливо порвал ее властным взмахом руки. Глянул на ладонь, осуждающе покачал головой и обтер о шинель. Кажется, сегодня кому-то из слуг придется краснеть.

Гаспар переступил порог следом за дворецким и почувствовал, как на левое ухо что-то налипло. Он торопливо взялся за ушную раковину и скатал лоскут порванной паутины.

– Вы сами что-нибудь когда-нибудь видели? – бросив комок на пол, спросил менталист.

– Нет, никогда, – быстро и сухо ответил дворецкий. – Традиция закрывать зеркала была в этом доме сколько себя помню. Ее завел еще покровитель, воспитатель и друг майнхэрра Манфред Го́рат.

Помещение было небольшим и, кажется, наконец-то последним. Гаспар понимал, что особняк Энгельбертов огромен, едва ли не самый крупный в Нейзене, но и представить было сложно, насколько он огромен, если брести по темному подвалу из одного конца в другой.

Комнату поделили надвое, построив из кирпича перегородку, которая в бетонных стенах смотрелась дико и неуместно. Как и крепкая железная дверь, запертая на увесистый амбарный замок. Здесь было пусто, если не считать единственного старого комода, и действительно пыльно – на полу остались четкие следы туфель Отто, подошедшего к двери.

– Как-как, вы сказали? – Гаспар отвлекся от разглядывания потолка, с которого под тяжестью пыли свивали оборванные гирлянды мух на паутине.

– Горат, магистр, – Отто повесил лампу на крючок у двери и полез в карман. – Вы его знаете?

– Нет, но, кажется, где-то слышал о нем.

Дворецкий достал ключ и принялся возиться с замком.

– Пока хэрр Горат был рядом, болезнь майнхэрра проявлялась слабо и редко, – говорил он. – Однако вот уже больше сорока лет хэрра Гората никто не видел. Скорее всего, он давно скончался. Он и во времена моей молодости был уже немолод.

Отто отпер замок и толкнул ладонью тихо скрипнувшую дверь.

– Прошу, осматривайтесь, магистры. Заранее извиняюсь за беспорядок. В связи с ухудшением здоровья майнхэрра Хартвига мы совсем позабыли об уборке и убирались здесь в последний раз полтора месяца назад.

– Ничего, ничего.

Здесь и не было ничего. Комната была совершенно пуста. На полу в слое пыли остались лишь полосы и грязные отпечатки сапог и башмаков нескольких грузчиков, которые вытаскивали отсюда то самое зеркало, которого Гаспар еще не видел, но уже хотел размозжить вдребезги чем-нибудь тяжелым. В центре комнатенки виднелся еще узкий прямоугольник, где пыли осело чуть меньше, чем вокруг. Там оно, очевидно, и целый век, если не больше.

Сигиец, по своему бесцеремонному обыкновению, войдя последним, сразу же растолкал Гаспара и дворецкого, шумно шмыгая носом и втягивая пыльный, затхлый воздух. Отто остался не возмутим. Менталисту тоже пришлось лишь смириться.

– Зеркало хранилось здесь почти всю жизнь графа Энгельберта?

– Именно так, магистр, – подтвердил дворецкий, настороженно следя за сигийцем который принялся ходить из угла в угол, сверкая в свете лампы серебром. Отто вытянул руку и отвернулся к Гаспару, чтобы лишний раз не видеть подозрительные огоньки. – И сколько себя помню, ни разу не покидало это помещение, а доступ сюда имели только майнхэрр, мой отец и пара проверенных слуг, занимавшихся уборкой.

Сигиец встал в центре, на месте, где когда-то стояло зеркало, и быстро вертел головой, то задирая ее к потолку, то опуская к полу.

– Наверняка ходили и страшные истории о мрачном подвале с тайной комнатой? – непринужденно рассмеялся Гаспар.

– Мать пугала меня тем, что тут запирают непослушных детей, – скупо улыбнулся дворецкий.

– Представляю, хэрр Отто, ваше разочарование, когда вы впервые тут оказались.

– Боюсь, магистр, не представляете.

Сигиец пронесся перед Отто, едва не сшибив лампу, встал к стене почти вплотную и начал водить по ней, сухо шурша ладонями. Затем почти прижался физиономией и принялся обнюхивать.

– А граф не водил сюда своих друзей? – Гаспар с трудом отвлекся от наблюдения за его нелепыми действиями.

– Нет, насколько мне известно, магистр.

– Значит, и вы не знаете, кто выцарапал на зеркале магические знаки.

– Простите, магистр, какие знаки?

– Арамские. Что-то вроде печати, я полагаю.

Сигиец резко вскочил с корточек, на которых сидел, простукивая стену у самого пола.

– Нет, магистр, никто вообще ничего подобного не царапал, – убежденно проговорил дворецкий.

– Это точно?

Отто вздрогнул, испуганно обернулся, увидев Ниманда почти вплотную. Похоже, больше всего напугали его не серебряные бельма, в которых горели отраженные огоньки лампы, и не бесшумность перемещений сигийца, а то, что он еще и разговаривает. Однако Отто моментом совладал с собой, вытянулся, едва доставая Ниманду лысой макушкой до подбородка, и монотонно проговорил с постной миной:

– Я тридцать два года входил сюда каждый месяц и следил, чтобы никто не касался того зеркала, и лично протирал его. Ключ от этого помещения имелся только у майнхэрра Хартвига и у меня. Поэтому заявляю со всей ответственностью, на зеркале не было никаких знаков и печатей, ни магических, ни арамских.

Сигиец коротко дернул щекой со шрамом.

– Это плохо? – поинтересовался Гаспар.

– Если малый ключ проявился, – сказал Ниманд, – это означает, что его взламывали изнутри, а не снаружи.

– А это значит?..

– Зеркало не должно было покидать пределов этой комнаты. – Сигиец впился неподвижными бельмами в дворецкого. – Нужен лом.

Отто раскрыл рот и часто поморгал.

– Простите, магистр, зачем?

Сигиец склонил голову набок, и дворецкий щелкнул зубами, каким-то чудом различая в его неподвижной, с не меняющимся выражением физиономии то самое, красноречивое.

– Чтобы ломать, – ответил Ниманд.

– Прошу прощения, – пробормотал Отто, ища поддержки у Гаспара, – но… Кхм, одну минуту, – быстро сдался он, поняв, что еще несколько секунд, и сигиец прожжет на нем дыру.

Дворецкий торопливо прошагал к двери, повесил возле нее лампу и скрылся в темноте.

– Ты что собрался делать? – устало вздохнул Гаспар. Сигиец указал на участок стены, который обнюхивал. – Только не отвечай, что ломать.

– Помнишь, что я говорил о панджара?

– Э… – чуть растерялся менталист. – Это окно… куда-то…

– В шенаква, да.

– И?

– Это помещение и есть шенаква. Оно полностью покрыто замка́ми Шумрей’саф. Искаженными, но работающими до сих пор.

– Видишь их, конечно, только ты, – саркастично изогнул бровь менталист.

– Их и должен видеть только я, – ответил сигиец.

Гаспар недовольно цокнул языком и глянул на голые стены.

– А Бренненд утверждал, что в особняке никакой магии.

– Он утверждал верно, – сказал Ниманд. – Здесь нет никакой магии. Замки Шумрей’саф это идеальный ноль. Они поглощают и разрушают любые чары.

– Хм, – Гаспар потер кончик носа, в котором свербело от пыли, – как меч, который Паук у тебя забрал?

– Практически.

– Великолепно, – менталист скрестил руки на груди. – И что нам все это дает?

– Узнаю, когда принесут лом.

Гаспар недовольно потряс цилиндром и раздраженно потряс ноющей головой.

– Ты хоть представляешь, – проворчал он, – что устроит эта сучка, если ты раздолбишь ей стену и откроешь портал в иное измерение?

– Ты хочешь докопаться до сути и побыстрее?

– Хочу.

– Тогда не думай о сучке и бери второй лом.

Гаспар поперхнулся, с опаской взглянул на участок бетонной стены.

– Ну, – кашлянул он, – не настолько мне и к спеху…

– Тогда не мешай.

Гаспар сдался – спорить бесполезно. Все равно что с зеркалом.

За стеной послышались торопливые шаги, и в комнату вкатился Отто с увесистым стальным прутом, чеканно прошествовал к сигийцу и протянул ему лом, словно гвардеец фузею на досмотр требовательному офицеру.

– Прошу, магистр.

Ниманд молча взял его, взвесил в руке, звонко постучал об пол. Затем отступил, перехватив в обе руки, приблизился к намеченному участку стены, расставил ноги, замер на миг, прицеливаясь, и без слов с размаху вогнал лом в бетон на все острие.

У дворецкого зашлось сердце от ужаса и грохота.

– Что вы делаете? – возопил он, бросаясь к сигийцу, невозмутимо вынувшему лом и вогнавшего его в стену заново.

Гаспар схватил Отто за плечо, мягко касаясь его сознания.

– Все в порядке, хэрр Отто, – успокоил менталист. – Ложа проводит следственный…

Сигиец расшатал в дыре лом. На пол упал и раскрошился отслоившийся кусок бетона. Взвилось облако пыли.

– Кхм-кхм, эксперимент, – докончил Гаспар и болезненно сморщился от пульсации в виске и очередного громоподобного удара в стену.

Отто поник и послушно развернулся, не желая видеть подобного варварства.

– Фрау Энгельберт будет очень недовольна, – сник дворецкий и вздрогнул, сжимаясь от беспощадного грохота, который потряс основание особняка.

– Гражданка Энгельберт может обратиться с жалобой в ArcanumDominium Нейзена, где после рассмотрения жалобы ей возместят весь материальный ущерб, – холодно произнес Гаспар голосом бездушного бюрократа.

– Всенепременно, магистр, – покорно склонил голову Отто.

– Пойдемте, – менталист подтолкнул его к выходу, – не будем магистру лома мешать. Нет, фонарь ему не потребуется, а нам пригодится.

За дверью Отто, вздрагивая при каждом ударе, поставил лампу на пыльный комод и сложил перед собой руки. Когда сигиец вогнал лом в стену в очередной раз, дворецкому показалось, что посыпалась с потолка бетонная крошка, а где-то наверху забегала в гневе и панике гражданка Энгельберт, у которой буквально по кускам отдирают солидный капитал.

Гаспар на всякий случай надел цилиндр и встал подальше от кирпичной стенки, чтобы вдруг выпавший из кладки кирпич не отдавил бы ногу.

– Хэрр Отто, можно еще один вопрос?

Дворецкий направил на него утомленный взгляд.

– Слушаю, магистр.

– Вы знаете, почему граф разругался с сыном?

– Мне бы не хотелось отвечать, магистр.

Гаспар заметил на левом рукаве скатавшуюся нить паутины, брезгливо стряхнул ее, смахнул воображаемую пыль. На дворецкого не смотрел. За стеной ухнул и заскрежетал в бетоне лом. На пол гулко вывалился целый тяжелый кусок. Отто втянул голову в плечи, нервно перебрал большими пальцами и горестно вздохнул.

– Майнхэрру не везло с детьми. У первой жены случилось три выкидыша. Четвертых родов она не пережила, а ребенок вскоре умер. Много лет граф прожил вдовцом, но затем влюбился по-настоящему и женился на фрау Элизе. Чувства были у них взаимными, что среди людей положения майнхэрра большая редкость. Граф был счастлив, однако фрау Элиза долго не могла зачать, а когда все же забеременела и родила, ее забрала родильная горячка. Но ребенок выжил.

– Хэрр Вальрам?

– Хэрр Вальрам, – эхом повторил Отто, когда за стеной утихло. – Граф женился в третий раз и даже в четвертый, но детей у него больше не было. А любил всю жизнь он только фрау Элизу и никогда не простил сыну ее смерть, хоть и понимал умом, что вины хэрра Вальрама в том нет. Из-за этого отношения у них были холодные. Они и увиделись впервые по-настоящему, наверно, когда Вальраму исполнилось девять или десять лет – он почти все детство пробыл в столице. Его воспитанием занимался упомянутый уже хэрр Горат. С одиннадцати лет хэрр Вальрам пробовал жить здесь, в Нейзене, с отцом. Тогда и начались трудности.

За стеной посыпалось. Отто вытянулся, тревожно заглядывая в дверной проем, и пугливо вздрогнул, когда сигиец снова заработал ломом, монотонно и неумолимо разламывая стену. Задребезжала дверца комода, всколыхнулось пламя лампы.

– Хэрр Вальрам с детства отличался сложным характером, – продолжил Отто. – Мы списывали все на обычную детскую жестокость, но мне кажется, в этом крылось нечто большее. Юный господин часто мучил животных, но когда в три года выколол няньке глаз…

– Граф распорядился выслать его в столицу на попечение того самого Гората, – догадался Гаспар.

– Именно так, магистр.

– Мне кажется, я догадываюсь, что подозревал покойный граф.

– Бабушка прямо называла хэрра Вальрама маленьким дьяволом, – поделился Отто полушепотом, воровато оглянувшись вокруг. – Помню, однажды, когда ему было уже лет пять или шесть, хэрр Вальрам устроил одно непотребство. Окропил, так сказать, икону на утренней молитве. Его отвели к священнику, который проводил над ним экзорцизмы. Не знаю, насколько это правда, но говорят, Вальрам хохотал демоническим хохотом и чуть не откусил святому отцу палец, а кровью успел нарисовать на стене языческий знак. Возможно, его заперли бы в монастыре, но вмешался хэрр Горат и вновь увез его в столицу на пять лет. Когда вернул, нам показалось, что все наладилось. Но только показалось.

Сигиец притих. Гаспара обуяло любопытство и желание заглянуть в комнату, но только повернулся, как лом заработал снова, долбя по ушам и самому мозгу. Из распахнутой двери выползло облако пыли.

– Однажды утром, когда хэрру Вальраму было уже двенадцать, он просто исчез, – сказал Отто, приноровившись к ритму ударов. – И только случайно нашли его в этой комнате. Ему как-то удалось выкрасть отцовский ключ, хотя майнхэрр хранил его очень надежно. Когда граф вбежал сюда, то увидел сына разговаривающим с зеркалом. Это был самый страшный день в моей жизни, – вздрогнул дворецкий. – В первый и последний раз видел майнхэрра в таком бешенстве. Он выволок сына к конюшне и велел конюху высечь его кнутом, как холопа. Секли юного господина так, что у него вся кожа на спине лопнула. А что самое ужасное – Вальрам при этом смеялся, как будто не чувствовал боли. Тогда вновь приехал хэрр Горат, а мы не видели Вальрама еще три года. Граф впал в меланхолию, болезнь его обострилась. Не знаю, как он выжил и не сошел с ума.

За стеной противно лязгнул упавший на пол лом. Вновь посыпался расколотый бетон. Иных звуков не доносилось, и Отто это нервировало. За долгую службу ему наверняка не раз приходилось надзирать за строительными или ремонтными работами и слышать всю полноту и глубину народной речи. Магистр лома крушил стену молча.

– Хэрр Вальрам вернулся на свое пятнадцатилетие, но ненадолго. Вскоре вновь уехал – поступил в кадетский корпус. В девятнадцать закончил с отличием, был записан лейтенантом в кирасирский полк лейб-гвардии. Ему прочили блестящую военную карьеру. Но…

– Petit diable вновь разбушевался.

– Не знаю, что произошло в ту ночь между ним и майнхэрром. Кричали они страшно. Хэрр Вальрам выбежал из его кабинета, а граф кричал вслед, дескать, он ему больше не сын и может не возвращаться.

– Графиня говорила, что он приезжал после ее с графом свадьбы, – напомнил Гаспар.

– Да. Это было шесть с половиной лет назад. Мы едва узнали молодого господина – настолько он изменился.

– О чем они тогда снова скандалили вы, конечно, не в курсе.

Отто хотел что-то добавить, но передумал и лишь поклонился.

– Это дело майнхэрра и его сына, магистр, не мое.

– Нужен свет.

Гаспар обернулся. Сигиец стоял в проеме. Короткие редкие волосы припорошило пылью, мелкая бетонная крошка налипла на мокрый распахнутый плащ. На коленях остались грязные пятна. Грязью были перемазаны ладони и физиономия. Но дышал сигиец почти ровно и, вопреки ожиданиям, не раскраснелся, как вареный рак, обливаясь ручьями пота.

– Докопался до сути? – ехидно усмехнулся Гаспар.

Ниманд обтер лицо ладонью, размазав по нему грязь еще больше.

Отто подхватил лампу и зашагал к двери. Сигиец бесцеремонно выхватил у него светильник и скрылся в комнате. Гаспар остался один в неуютной темноте и, ориентируясь на отсветы, заторопился к источнику света, как мотылек.

– О Господи Единый Вседержитель! – воскликнул Отто и осенился себя спасительным знаком.

Менталист подбежал к разбитой стене, едва не споткнувшись крупный кусок бетона, и протиснулся между столпившимися у огромной дыры сигийцем и дворецким.

В стене была неглубокая ниша. В углу весь покрытый паутиной и вековой пылью сидел давно истлевший человеческий скелет с отпавшей нижней челюстью. Руки были скованны браслетами из странного металла, который обошло даже неумолимое время. На них не осело ни пылинки, они по-прежнему матово и неестественно сверкали в свете лампы.

– Что… – пролепетал дворецкий. – Кто это?..

Сигиец не ответил, лишь сплюнул под ноги вязкую слюну.

– Хм, надо думать, – проговорил в тишине Гаспар, – бесследно исчезнувший не выходя из дома граф Вальрам фон Энгельберт.

XI. Peace Sells... But Who's Buying?

Карету тряхнуло на кочке. Гаспар подскочил на сиденье и вырвался из полудремы, в которую погрузился несколько минут назад, уйдя в свои мысли. Он проморгался, помотал гудящей головой. В висках от тряски и неудобной позы стучало и ныло, а от пробуждения заныло и застучало еще больше. Менталист выглянул в грязное окошко, за которым все еще оставался унылый дождливый Нейзен. А ведь на какой-то миг показалось, что карета увозит их подальше от этого города.

«Я займусь этим лично», – говорил он, недовольно подумал Гаспар. «Просто разведайте, что там к чему, а я через денек подъеду…»

Он подавил зевок и взглянул на сидевшего напротив сигийца, каким-то образом даже в кабине трясущейся кареты умудрявшегося почти не двигаться. Глаза были закрыты, казалось, Ниманд спал, но только казалось. Он сразу же уставился на Гаспара в ответ, почувствовав на себе его взгляд. Поначалу такие его выходки пугали, сейчас менталист ко многим привык.

– Поправь меня, если я ошибся, – проговорил он, чтобы просто разбавить тишину. – Это зеркало – дверь в тюремную камеру, в которой заперли что-то или кого-то. А дверь поставили в самой камере, чтобы то, что заперли, если каким-то образом сможет сорвать замок и выйти в дверь, вошло бы обратно же в свою камеру. И так до бесконечности, пока дверь не вынесут из камеры, тем самым нарушив замкнутый круг. Я прав?

– Да, – сказал сигиец.

– У кого-то было очень извращенное чувство юмора, – пробормотал Гаспар и облокотился на облезлую стенку. – Я бы тоже тронулся и кидался на первого попавшегося, если бы лет сто бегал вокруг себя. Вопрос, кто именно этим занимался в подвале графа?

Сигиец промолчал. Серебряные бельма скрылись под веками.

– Пока только два кандидата, – принялся рассуждать Гаспар. – Первый – давно мертвый или не мертвый алхимик. Но, как ты сказал, если бы ему удалось каким-то образом заключить душу в панжару, или куда там, два с половиной века он бы там все равно не просуществовал. Есть еще пропавший лет восемьдесят назад отец покойного графа, который был не то чернокнижником, не то дьяволом во плоти и просто вернулся домой. Но опять же, как ты сказал, дьяволы не сильно стремятся на Ту Сторону, им и на этой хорошо.

Ниманд шевельнулся, что можно было расценивать как кивок. Или просто карета въехала колесом в выбоину.

– Да и не пропал он вовсе, – говорил сам с собой Гаспар, – а, как выяснилось, пролежал все эти годы в тайной комнате у себя в подвале, закованный в обструкторы. У всех, конечно, есть скелеты в шкафу, но чтоб буквально… Как думаешь, мадам сильно обрадовалась, спустя столько лет познакомившись с тестем?

Сигиец никак не думал, предпочитая не мешать заниматься этим другим. Или просто отключился.

– Но вот зачем старого графа заковали в обструкторы? – наморщил лоб Гаспар. – Они ведь блокируют колдовство и доводят чародеев до истерики одним своим видом. Выходит, он и вправду баловался черной магией? Тогда понятно, почему никто ничего толком не помнит и неохотно говорит о «ночи дьявола» – поработал менталист. Догадываюсь, почему и в архивах Ложи нет об этом упоминаний. Кто-то очень влиятельный не хотел, чтобы из-за проделок отца пострадала репутация сына. Но был ли отец в чем-то действительно виноват?

Был или нет – сигийца это совершенно не волновало.

– Дворецкий рассказывал, что бабка рассказывала, что старый граф изменился после покупки чертового зеркала, в котором, по легендам, сидит очень хитрый давно мертвый алхимик. Может быть все-таки… Как думаешь?

Гаспар тоскливо вздохнул. Ему вдруг стало лень даже придумывать за собеседника ответы.

– А может, мы вообще не там ищем? – он отвернулся к окну, за которым лениво пробегал тоскливый городской пейзаж. – Может, и нет здесь ничего сверхъестественного, а только ловкая мистификация? А кто мистификатор? Слабоватая на передок графиня? Вполне. Но вот зачем? Она и так порхала бабочкой по членам маркизов-эмигрантов чаще нашей Графини. Ради наследства и чтоб поскорее свалить из этого тоскливого городишки? Тоже вполне себе мотив, самый банальный, но самые банальные мотивы и толкают людей на самые изощренные преступления. Правда, она и так почти не бывала дома, а покойный граф-рогоносец оплачивал все ее развлечения и содержал ее любовников. И совсем уж тогда не понятно, зачем ей было платить, а затем убивать антиквара? Как вообще Брайер причастен к истории с этим чертовым зеркалом? Откопал что-то, чего не должен был?

Карета въехала под мост, и сигиец на несколько мгновений исчез, полностью слившись с темнотой.

– И есть у нас еще один подозреваемый, – не прекращал рассуждать Гаспар, – бесноватый наследник без наследства, любивший в детстве разговаривать с зеркалами и писаться на иконы. У него и мотив самый очевидный и самый крепкий. Вот только никто не видел его уже шесть с половиной лет. Да и что он приобрел бы от убийства нелюбимого папы? Наследство? Из наследников он вычеркнут. Даже если убьет графиню – все равно останется ни с чем. Банальная месть за все обиды и порку на конюшне, ради которой он ждал, наверно, дольше, чем я живу?

Карету тряхнуло. Локоть менталиста соскочил со стенки, и Гаспар щелкнул зубами от тряски, зашипел от обострившейся головной боли.

– А есть ведь еще и некий таинственный благодетель по имени Манфред, – потер он висок. – Мы с тобой знаем одного Манфреда, но сомневаюсь, что это он. Нашему в этом году исполнится шестьдесят четыре, хотя мне кажется, что ему навсегда осталось пятнадцать, а этому должно быть лет сто пятьдесят, не меньше. Ну, не молчи. Что ты обо всем этом думаешь?

Сигиец распахнул глаза, повернул голову к окошку.

– Я думаю, мы приехали, – сказал он.

Карета остановилась на Триязыкой улице.

Выйдя из кареты, Гаспар первым делом увидел купол церкви над черными от сырости крышами домов. В промозглой тишине слышались редкие удары ее колокола, хотя кого созывали в четыре вечера – оставалось бы загадкой, если бы менталист этим вопросом серьезно озаботился. Улица пустовала. Лишь по противоположенной стороне кто-то бежал вниз по склону, накрыв полотном голову. Может, спешил в ближайшую лавку или просто соревновался наперегонки с каплями дождя.

Контора Никласа Гераана располагалась в пятом доме по правой стороне. Идти до нее пришлось пешком – извозчик отказался подниматься по склону, пусть и довольно пологому, сославшись на усталость лошади, но хоть согласился ждать. За грабительские двадцать крон. Пришлось унять недовольство – выловить на пустынной улице экипаж Гаспар даже не надеялся.

Дома были низкими, но длинными, и за те десять минут, что пообсохший было менталист брел под дождем, норовя через шаг поскользнуться на мокрых камнях, успел заново вымокнуть. Когда он подошел к крыльцу агентской конторы, скверное настроение стало совсем паршивым.

«Никлас Гераан. Агент-посредник. Ваша выгода – моя жизнь!» – красноречиво гласила невзрачная вывеска, обычная дощечка с выцветшими буквами. Гаспар ожидал, что агент, услугами которого пользуются нейзенские дворяне, окажется побогаче. Да и устроится где-нибудь поближе к центру. А этот район находился на южной окраине и вряд ли входил в число благополучных. Хотя, может, Гераан был из тех книг, которые не стоит судить по обложке.

Дверь оказалась не заперта, и Гаспар, пожалуй, впервые возблагодарил всех известных ему богов, что хоть в чем-то повезло и не придется еще пару дней вылавливать агента по городу.

Как и Брайер, Гераан занимал квартиру, но на единственном первом этаже. Сразу за дверью начиналась приемная, в которой за ветхой конторкой заседал суетливого вида старичок и усердно делал крайне занятый и важный вид, украдкой пряча потрепанный томик. Скорее всего, недавно полулегально вышедшей в Империи «Божьей кары, или Исповеди влюбленного аббата» Анри Домэ. Книга имела оглушительный успех у всех возрастов и полов во всех слоях общества, обученных хоть как-то читать, несмотря на жесткую критику цензоров. Оно и не удивительно: «Исповедь» позволяла пережить яркий и незабываемый сексуальный опыт с самой королевой Тьердемонда, олицетворявшей собой в общем-то всех королев и императриц. Хоть напрямую королева и не называлась королевой и имела множество воплощений, все всё прекрасно понимали.

– Добрый вечер, – поздоровался секретарь, спрятав «пошлое» чтиво под расчетным журналом и накрыв его руками. – Чем могу быть полезен? У вас назначено?

– Нет, – с каменно-надменным лицом ответил Гаспар, неторопливо расстегивая вымокший плащ. – Мы к гражданину Гераану вне очереди.

– Мне очень жаль, но без записи… – старичок осекся и, словно бы уменьшаясь в размерах, уставился поверх очков на висевший под плащом Гаспара медальон Ложи. – А… вы знаете… Он вышел. Да, – соврал секретарь. – Буквально недавно. Уехал на встречу с клиентом…

Сигиец покосился на двери, надежно охраняемые привратником.

– Он там. С кем-то.

– Ох, я сказал «уехал»? – засуетился секретарь. – Я имел в виду «вышел». И уже встретил. Сейчас проводит консультацию…

В виске противно пульсировало, при повороте шеи в позвонки впивались тупые зубья ржавой пилы, от которых оставалось только морщиться и стискивать зубы.

– Нам кажется, консультация подходит к концу, – надменно проговорил Гаспар, подняв ворот голубой мантии с черным кантом.

Старичок весь сжался на стуле и сделался совсем маленьким. Сглотнул. Облизнул губы. В конторке что-то стеклянно задребезжало.

– Будьте любезны, обождите минуту, – пролепетал он. – Я доложу о господах магистрах…

– Сидите, сидите, – снисходительно махнул рукой Гаспар. – Мы сами доложим.

– А-а-а… но-о…

– На какой главе вы остановились?

Старичок опустил взгляд на стол, стыдливо прикрыл журналом выглядывающий переплет «Кары».

– «Благочестивая блудница», – робко признался пойманный за руку секретарь.

– А, – покивал Гаспар со знанием дела. – Интересная глава, интересные рассуждения о природе благочестия. Но следующая, «Блудливая праведница», – еще интереснее. В ней приводятся поразительно тонкие наблюдения о триязыком пламени и женской анатомии. Очень рекомендую.

– С… пасибо… – кашлянул старичок, отводя взгляд.

В кабинете было прохладно. В приоткрытое окно задувал ветер, играя с занавесками. Пахло дождем и старой бумагой. Первым «господ магистров» встретил диплом юриста, скорее всего, полученный за большую взятку, и рекомендательное письмо от некоего барона, выставленные на всеобщее обозрение за стеклом на полке книжного шкафа. За письменным столом сидели двое друг напротив друга. На месте хозяина – долговязый тощага в распахнутом вишневом клетчатом сюртуке с резкими чертами хитрого лица и крупным носом. Русые волосы с проседью были зачесаны набок и прикрывали появляющуюся уже лысину. Гаспар сразу понял, что Никлас Гераан именно та книга, о которой можно судить по обложке. На месте клиента сидел непримечательный мужчина. Услышав, как двери в кабинет раскрылись, клиент обернулся, заметил медальон Ложи, побледнел. До Гаспара донеслись отголоски панических мыслей об упрямой теще и совсем не нужном ей домике, за который дают четыре тысячи.

– Не припомню, чтобы назначал на сегодня еще кому-то, – сказал напрягшийся, но не испугавшийся Гераан.

– Вы и не назначали, гражданин Гераан, – ответил Гаспар, подходя к столу.

Сигиец прикрыл дверь.

– В таком случае не понимаю…

– У нас к вам всего один вопрос, гражданин.

Посредник присмотрелся к Гаспару, заметил пугающие песочные весы на его груди. Напрягся еще больше, но пока не проявлял признаков тревоги.

– Вы не видите? Я работаю с клиентом, – сказал он спокойно. – Обождите немного.

– Ваша теща согласилась на три тысячи и уже подписывает документы, – бросил менталист.

Мужчина недоуменно поморгал, потер глаза, хватил ртом воздуха и подскочил с кресла, обитого потертым выцветшим бархатом.

– Ах ты ж старая падла! – сжал он кулаки и побежал к выходу.

– Хэрр Миллер! – потянулся за ним вслед Гераан, но тот не услышал. Посредник опустился в кресло, когда дверь захлопнулась, пригладил волосы. – Знаете, магистр…

– Шпильманн, – представился Гаспар.

– Это бестактно, магистр Шпильманн, подслушивать мысли гражданских. И не совсем законно.

Гаспар придвинул едва не опрокинувшееся от спешки клиента кресло и с облегчением уселся напротив торгового агента, поставил локоть на подлокотник и подпер голову, прикладывая указательный и средний палец к виску.

– Он думал слишком громко, – улыбнулся менталист. – Я лишь сделал смелое предположение. И мне кажется, вы несильно расстроитесь из-за потери такого клиента. Вряд ли вам стоит рассчитывать на хорошие комиссионные.

Гераан недовольно поджал губы и взглянул на часы. Менталист обволок его сознание и сразу же отступил. Гераан был из тех людей, у кого от природы сильный ментальный блок. А это значит, вместо отголосков его мыслей Гаспар слышал только неразборчивый шум, как оживленная улица за плотно закрытым окном. Сломать его и проколоть, конечно, он мог, но уж точно не незаметно, а за откат придется расплатиться такой болью, что лучший способ ее пережить – отключиться.

– Чем обязан вашему визиту? – постарался вежливо улыбнуться Гераан, приняв еще больше помрачневшее лицо менталиста за обычную комиссарскую суровость.

Гаспар сел в кресле ровно.

– Недавно вы занимались продажей имущества покойного графа Энгельберта по распоряжению его вдовы.

– Да, занимался, – спокойно признал Гераан. – Буквально вчера оформил последнюю сделку. А что-то не так? Графиня чем-то недовольна? Мне казалось…

– Графиня в полном восторге от проделанной вами работы, – холодно перебил Гаспар. – Уверен, она обязательно порекомендует вас своим знакомым, если тем захочется быстро избавиться от наследного имущества.

Гераан уловил издевку, но виду почти не подал.

– Так в чем проблема, магистр? Графиню Энгельберт волновала скорость продажи, я обрисовал ей ситуацию, предупредил о финансовых потерях и своих комиссионных за срочную работу…

– Нас интересует одно проданное графиней старинное зеркало.

– Зеркало… зеркало… – нахмурился посредник, небрежно изображая задумчивость. – А! Припоминаю. Так, и что же вас интересует?

– Нас интересует имя покупателя.

Гераан выпрямился за столом.

– Прошу прощения, а в связи с чем оно вас интересует?

– Мы проводим расследование, – сказал менталист. – Это зеркало проходит по нему как важная улика.

– А у вас есть ордер?

– Нет. Пока нет.

Посредник сделал самое виноватое лицо из всех возможных и развел руками.

– Мне жаль, но ничем не могу вам помочь, – сокрушенно вздохнул он. – Возвращайтесь, когда получите ордер. Мой клиент пожелал сохранить анонимность. Без соответствующих санкций, согласно статьям Кодекса Ложи, раскрывать его имя я не намерен. Коммерческая тайна, – снова развел руками агент.

– Понимаю-понимаю, – покивал Гаспар. – И все же не могли бы вы пойти следствию навстречу? Мы не без причины полагаем, что это зеркало опасно для жизни и здоровья нового владельца.

Гераан на миг по-серьезному задумался.

– Хм, – поерзал он в кресле, – у вас имеется заключение с указанной категорией опасности?

– Нет, – честно признался Гаспар.

– А у меня имеется, – криво усмехнулся агент. – Старший инспектор Следственного Комитета Нейзена Бренненд обследовал данную «улику» и заключил, что зеркало не представляет никакой угрозы. Пока я не увижу официального заключения об обратном, у меня связаны руки.

– Несмотря на то, что для заключения необходимо провести повторное обследование, а вы не назовете имени покупателя из соображений сохранения коммерческой тайны? – криво усмехнулся Гаспар в ответ.

– Не я придумывал законы, магистр, не мне их нарушать, – пожал плечами Гераан.

Менталист опустил руки на подлокотники, побарабанил по ним пальцами.

– Может быть, все-таки есть какой-нибудь способ развязать вам руки? – с надеждой спросил он.

– Есть. Официальный ордер, – сухо ответил посредник.

– Думаю, – заулыбался Гаспар и сунул руку за пазуху, – у нас все же найдется еще один, помимо этого.

– Ну что вы, магистр, – поморщился Гераан, – ей-богу, это же просто смешно!

Гаспар с невозмутимым видом вынул из внутреннего кармана блокнот.

– Я похож, гражданин, на шутника? – холодно осведомился менталист.

– Ни в коей мере, магистр, – заискивающе улыбнулся посредник, сглаживая неловкость, и пригладил волосы.

Гаспар деловито полистал блокнот, нарочито громко шелестя страницами. Посредник отвернулся к окну, явно размышляя, не стоит ли его прикрыть, а чересчур уж похолодало. При случае можно в него и выскочить – как-никак, первый этаж.

– До нас дошли слухи, – заговорил менталист, найдя нужную страницу, – что не так давно вы нанесли визит Аарону Зухсу, племяннику ныне покойного Шимона Брайера, и за две тысячи крон предложили ему провести оценку зеркала Энгельбертов по вашим изысканиям. Благодаря им гражданин Зухс установил, что зеркало – середины прошлого века, рама выполнена на Энгеленской мануфактуре и прочее, прочее.

Гераан дернул себя за жидкую прядь.

– Кажется, да, но точно не припомню, – проговорил медленно, растягивая слова. – Деньги… да, предлагал, графиня согласилась на дополнительные расходы. Но изыскания? Нет, никаких изысканий я не проводил. Я ведь не специалист, в антиквариате не разбираюсь.

Гаспар выслушал как бы вполуха.

– А еще до нас дошли слухи, что это зеркало может быть гораздо старше и принадлежало некоему Амадею из Аушена, алхимику, жившему в четырнадцатом веке.

– Так, – кашлянул посредник. – К чему вы клоните, магистр?

– Да все просто, гражданин Гераан, – улыбнулся менталист, – чем старее вещь, тем она дороже. Знаете, кабирский султан очень расстроится, если в его сокровищнице так и будет пустовать место для настолько старой вещи.

Гераан опять поерзал на стуле. Не нужно было читать его мысли, чтобы понять – он чувствовал себя загнанным в угол.

– Сочувствую великому султану, – тем не менее спокойно и уверенно сказал он, – но у меня есть официальное заключение эксперта, где все четко указано. Может, вам не стоит верить слухам?

– Мы и не верим, – перелистнул страницу Гаспар. – Но вот графиня Энгельберт… Она тоже сильно расстроится, если заподозрит, что вместо пятидесяти-шестидесяти выручила каких-то шесть или того меньше тысяч. Ну вы знаете этих аристократов, они так легковерны. Живут в мире волшебства, где еда готовится сама, а простыни всегда чистые.

– Вы мне угрожаете? – прямо спросил Гераан, подняв глаза на неподвижного сигийца у двери. Мысль об окне прямо-таки отразилась на хитрой физиономии агента.

– Ни в коем случае, – кристально честно заверил Гаспар, заложив пальцем страницу и закрыв блокнот. – Я лишь вежливо прошу пойти навстречу следствию и надеюсь на ответную вежливость.

Посредник шумно втянул носом холодный воздух.

– Не надейтесь, магистр, – твердо произнес он, – и не утруждайтесь шантажом, иначе я обращусь с жалобой в Arcanum Dominium.

– Невежливо, гражданин Гераан, – покачал больной головой менталист, – очень невежливо.

– Прошу, покиньте мой кабинет и без ордера не возвращайтесь, всего хорошего, – отчеканил посредник на одном дыхании.

Наверно, он ждал в ответ угроз или обещаний нагрянуть с аудиторами, но Гаспар просто молча встал. Посмотрел на сидящего агента.

– Стажер Ниманд.

Сигиец бесшумно подошел к столу. Гераан смерил глазами его немалый рост и вцепился в подлокотники.

– Вы помните выводы из наших уроков вежливости?

– Да, – сказал сигиец.

Гаспар заложил руки за спину и развернулся к двери.

– В порядке исключения разрешаю вам их забыть, – произнес он.

– Кто купил зеркало? – спросил сигиец.

Гераан упрямо вытянулся.

– Уйдите из моего кабинет… а-кха-а-а!..

Глаза сигийца заполнило серебро. Он вскинул левую руку, крепко сжимая кулак. Гераан взбрыкнул в кресле, схватился за горло и захрипел, стремительно краснея и выпучивая глаза.

– Бёттгер! Кхе-кхе!.. – засипел и закашлял он, колотя по столу ладонью. – Себастьян… кхе… Беттгер!

Гаспар неторопливо повернулся.

– Ну вот видите, это было несложно, – улыбнулся он. – Стажер Ниманд, хватит. Думаю, наша беседа продолжится в вежливом ключе, я прав?

Сигиец разжал кулак. Гераан упал на стол, сипло и жадно втянул воздух и мучительно закашлял, сплевывая вязкую слюну.

– А теперь соблаговолите сказать, кто этот гражданин Беттгер, – распорядился Гаспар, когда агент откашлялся, разогнулся и привалился к спинке кресла, вращая очумелыми глазами.

– Один… кхе… тип из Фрайцха-кхаубера, – прокашлял он, держась за горло. – Пришел ко мне, когда Брайер преставился. Предложил, кхе, одну схему провернуть…

Гаспар скрестил руки на груди, постукивая по сгибу локтя блокнотом.

– Зухс должен сделать фальшивое заключение, чтобы Беттгер выкупил зеркало по дешевке?

– Угу… кхе…

– Изыскания проводил сам Беттгер?

– Угу.

– Из любопытства, за сколько он купил это зеркало?

– За семь.

– А сколько получила графиня?

– Чет-хыре…

– Выходит, она еще и сама приплатила за схему. Ловко, гражданин Гераан, очень ловко, – одобрил менталист.

– Да не осталась она в накладе, – просипел все еще красный посредник, утерев рот от слюны. – У старика хлама набралось тысяч на сорок. А еще дом, земля, кое-какие активы… под миллион наберется. Что ей какая-то трешка лишняя? Без схемы она бы это зеркало до вознесения продавала.

Гаспар раскрыл блокнот, вырвал страницу и демонстративно разорвал ее на мелкие кусочки.

– Это все равно не наше дело, оставим на вашей совести, – сказал менталист, ссыпав клочки на стол. – Как и слухи.

– Вот спасибо, кхе… – буркнул Гераан.

– Беттгер проживает в Нейзене?

– В Нейзене.

– Не будете так вежливы и не запишете адрес?

Агент с опаской покосился на сигийца, вздохнул и, продолжая держаться за горло, потянулся за чистым листом бумаги.

Через сорок минут Гаспар с сигийцем были на улице Апостола Арриана и звонились в дверь Себастьяна Беттгера. Злая ирония заключалась в том, что жил чародей нейзенского Фрайцаубера буквально в квартале от Имперского проспекта, где находилась гостиница «Цур Руе Гебеттет», в которой остановились менталист, Ниманд и Майсун. Настроение этот факт не прибавил.

А то, что дверь спустя пять минут так и не открылась, поставило промокшего нитки под проливным дождем Гаспара на грань взрыва небольшого порохового склада.

– Может, его все-таки нет дома? – заворчал Гаспар, отступая на пару шагов и заглядывая в окно второго этажа.

– Есть, – сказал невозмутимый сигиец, на которого лило с навеса над крыльцом, и указал на правое крыло дома. – Он вон там. Предположительно ужинает.

– Один?

– Да.

Гаспар вернулся под навес и громогласно поколотился в дверь кулаком.

– C'est le pus tapettes! – зарычал менталист, когда и это не дало результата.

– Могу вскрыть дверь.

Гаспар обернулся на него через плечо, догадываясь, что сигиец подразумевает под «вскрыть».

– Знаю, что можешь, но даже не думай. Это тебе не барыгу прижать. Мы в центре города. Хочешь, чтобы завтра трепались, что уважаемому фрайцауберу разворотили всю недвижимость и низвергли на самое дно Бездны?

– Можно сослаться на грозу.

– В марте? – поперхнулся менталист.

– Аномально раннюю грозу.

Гаспар растер холодный мокрый лоб.

– Нет, это тоже вряд ли сработает. Надо подумать… – Он помолчал, вышел под дождь, разглядывая из-под полей цилиндра дом Беттгера. – Хм… Ты же все видишь? – вдруг осенило Гаспара. – Что по защите и барьерам?

– Дверь укреплена, – почти сразу ответил сигиец. – Магический замок. На пороге – блокирующая печать.

– Значит, без спросу не войти?

– Я войду.

– Не. Думай. Даже, – грозно наставил палец Гаспар. – Хотя бы пока. А что с окнами?

– Окна тоже укреплены и заблокированы.

– И на втором этаже?

– Да. Стены – нет.

– Ну, сносить их точно не стоит, – вздохнул Гаспар, тряся хлюпающей туфлей. – Не мог же он законопатить каждую дырку…

Сигиец молча поводил головой, еще раз оглядывая дом Беттгера серебряными глазами.

– Чердак не заблокирован.

– Чердак, говоришь? Хм, – Гаспар задумчиво погладил колючий от проступившей к вечеру щетины подбородок. Потряс тяжелой от воды полой плаща. – Знаешь, нам уже все равно – мокрее не станем. Пойдем-ка прогуляемся вокруг недвижимости гражданина Беттгера.

XII. My Sweet Shadow

К ночи дождь прекратился, но ненадолго. Вскоре вновь принялся моросить, затем полил, затапливая Нейзен, как во времена катаклизма, по предположению, расколовший много тысяч лет назад Терра-Магну и утопивший всю южную часть, от которой теперь остались лишь разбросанные в бескрайнем океане архипелаги.

Ночную тишину нарушили чьи-то шаги, которые выдавали только лужи. В свете фонарей на улице Апостола Арриана промелькнули две тени. Запоздавший прохожий не успел бы их толком различить, понял бы только, что мимо прошел кто-то большой и маленький, но не разобрал бы их фигур. Тени двигались быстро, по возможности избегая фонарей, одеты были в плащи и скрылись во мраке, полностью слившись с ним.

На улице Арриана нередко видели кого-то незнакомого и подозрительного поздно вечером и глубокой ночью. Только здесь жили двое прорицателей и ведьма, упорно называвшая себя не ведьмой, а «консультантом по семейным делам». Эти часто устраивали ночные сеансы по предсказанию будущего или связи с духами удачи, а ночь – лучшее время для разговоров с Ква-Бахати-Нзури. Видели здесь и дам из разных сословий, тщательно скрывавших лица. А после на очередном приеме с аппетитом смаковали свежие скандалы из-за очередного адюльтера или распавшейся семьи успешного мануфактурщика, ушедшего к внезапно появившейся любовнице.

Жил здесь и настоящий чародей, однако ночью к нему не ходили. Разве что совсем иногда, но это могли быть и просто злые наговоры.

Тени на улице Святого Арриана проигнорировали квартиры прорицателей и консультантки, значит, у них было все хорошо с удачей и семейной жизнью. Обошли стороной и дом мастера Беттгера.

Случайный прохожий, если бы хорошо присмотрелся, заметил бы две фигуры только в самом конце улицы под стеной приземистого домишки. Раньше там кто-то жил, потом дом сдавали, а потом и вовсе забросили. Вроде бы владельцы все же имелись, но уже несколько лет дом пустовал, ветшал и портил облик приличной нейзенской улицы.

Майсун скинула плащ и бросила сигийцу. Девушка была одета в черную эластичную, плотно облегающую ее тонкую и хрупкую фигуру одежду, легкие туфли с плоской подошвой. Голова Майсун не была покрыта. Черные волосы она собрала и закрутила в тугой узел, заколотый несколькими длинными шпильками. Плечи и грудь хитроумно обматывала веревка, которую при необходимости достаточно потянуть за конец, чтобы пустить в ход. К узкому поясу крепились подсумки и узкий листовидный клинок.

Майсун поежилась от пробравшего холода и сырости, предельно расслабила мышцы, чтобы быстрее привыкнуть. Глаза уже привыкли к темноте достаточно – она видела ровно столько, сколько нужно.

Она взглянула на сигийца. Наверно, он бы ей даже нравился, но слишком отталкивал. Майсун любила жизнь, она манила ее, как горячий камень змею в солнечный день, а в сигийце жизнь почти отсутствовала. Однако с ним девушка быстро нашла общий язык. Им как-то удавалось понимать друг друга вообще без слов, обходясь исключительно языком тела. А вот за привычку бесцеремонно вламываться и оставлять ее без законной добычи Майсун очень часто хотелось его укусить, да только ее яд на него не действовал.

Сигиец прижался к сырой стене хозяйственной пристройки, сцепил руки в замок и присел. Девушка взялась его плечи, поставила ногу ему на пальцы и, крепко держась, попрыгала, напружиниваясь. Два отрывистых вздоха, три удара сердца – и сигиец подбросил ее вверх. Инерции и силы хватило, чтобы достать и зацепиться за карниз. Но пальцы в перчатке соскользнули, девушка повисла на левой руке, упираясь ногами в стену. Майсун уже решила отцепиться и попробовать вновь, но почувствовала, как ноги обволокло плотной силой, придавшей ей твердой опоры. Девушка перестала двигаться, взялась за карниз обеими руками, убедилась, что держится крепко. Сила подтолкнула ее вверх. Майсун подтянулась и влезла на крышу, ощутив неосязаемое прикосновение к ягодицам, придавшее ей ускорение.

Девушка села на корточки, пружинисто развернулась и выглянула с края вниз. Сигийца уже не было. Он умел растворяться и исчезать, оставаясь на виду, чему Майсун завидовала.

Она встала, ощупала уязвленное место, трогать которое разрешалось очень немногим. Прислушалась к тишине.

Дождь барабанил по прохудившейся крыше, где-то струилась и капала вода. Но Нейзен молчал.

Майсун оглянулась в темноте, ощупала носком туфли не внушающую доверия кровлю и сделала легкий осторожный шажок. Затем еще один. Обретя уверенность, девушка прошла по пологому скату к торцу основного здания. До крыши было невысоко, но не для роста Майсун. Пришлось прыгать. Схватиться получилось только с третьего раза – пальцы упрямо соскальзывали. Девушка напряглась, подтянулась, едва удерживаясь. Кое-как, собрав всю природную гибкость и натренированную ловкость, ей удалось закинуть на двускатную крышу правую ногу и неуклюже влезть, угодив во что-то мокрое. Штанина тотчас пропиталась ледяной водой.

Майсун снова подтянулась и залезла на узкий конек, благо нащупала подошвой выбоину в черепичной кровле. Встала, непринужденно балансируя, и пробежала по коньку, невесомо ступая с носка на пятку, до жестяного дымохода. Взявшись за него, проскользнула мимо, измазав живот и правое бедро в сырой ржавчине. Девушка остановилась и, недовольно ворча под нос, принялась отряхиваться. Внезапная яркая мысль о ванне отозвалась приятными мурашками. Майсун во всех подробностях представила, как сбросит сырую грязную одежду и растает в горячей воде, отогревая продрогшее тело. Мысль воодушевила и заставила улыбнуться, не размыкая губ. Майсун пошла по крыше дальше, пока та не кончилась.

Дома разделяло футов шесть-семь. Девушка шмыгнула носом, отступила, разбежалась, упруго, пружиняще отталкиваясь от крыши, и прыгнула с самого края, поджимая ноги и размахивая руками. Приземлилась на соседнюю крышу мягко, почти идеально, но нога соскользнула. Майсун едва не скатилась вниз по черепице, но смогла удержаться, вцепившись руками в скользкий конек.

Удержавшись, Майсун села перевести дух, стиснув мокрые скаты бедрами, и сидела, пока не замерзла промежность. Девушка с тоской размышляла о своей змеиной натуре и завидовала другому оборотню хозяина, которому повезло получить крылья. С крыльями все было бы куда как проще. Но она рождена ползать, а крылатым змеем может стать лишь тот, в чьих жилах течет божественная императорская кровь. Хотя и последний дракон-император жил за десять тысяч лет до ее рождения.

Майсун встала и продолжила путь по крышам.

До следующей она добралась быстро и без приключений. Вновь пришлось прыгать, на сей раз удачно. Майсун все же скатилась вниз, на коническую крышу эркера со шпилем, а с него соскочила на балкон. Из любопытства заглянула в окно. Это была, наверно, домашняя библиотека. Книг за свою жизнь она не читала ни одной, но у девушки зачесались руки, которые она когда-то едва не потеряла за любовь влезать в чужие дома. Майсун все-таки удержалась, а может, удержала нехорошая мысль, промелькнувшая где-то на периферии сознания.

С перил балкона Майсун запрыгнула и ухватилась за подоконник следующего эркера, вскарабкалась на его крышу, отталкиваясь ногами от угла стены. Вновь передохнула, держась за шпиль. Затем поднялась на крышу и дошла до конца дома.

До следующего допрыгнуть не получится – слишком далеко. Да и высоко. Соседи жили в трехэтажном фахверковом особняке, на отвесную стену которого смотрела Майсун.

Девушка потянула за конец веревки. В руках у нее мгновенно оказалось пятнадцать футов прочного каната с острым клинком.

Майсун раскрутила дротик и точно метнула его в стену под крышей. Клинок впился и надежно засел в дереве. Девушка подергала канат, проверяя надежность, взялась за него обеими руками и спрыгнула.

Столкновение со стеной она самортизировала ногами. Повисела пару секунд, от души надеясь, что канат выдержит – очень не хотелось начинать все сначала, и ей повезло. Майсун быстро и ловко поднялась по стене, помогая себе ногами, залезла на крышу и легла под флюгером, с трудом выдирая глубоко засевший дротик. Затем села на колени и принялась сматывать на локоть канат.

Дождь усиливался, хотя, казалось, уже некуда больше. Майсун чувствовала себя мокрой кошкой, и это угнетало вдвойне: кошек она не любила. Разве что одну. Она была большой и теплой, с ней было приятно играть и зарываться в мягкую черную шерсть, слушая урчание.

Майсун скатала веревку и повесила ее через плечо. Было не так удобно, но переснаряжаться слишком долго.

Дом она прошла быстро, перепрыгнула через квадратный кирпичный дымоход. Крыша была как будто создана для того, чтобы по ней гулять. Благо и дом был последней преградой. Практически. Оставалась еще одна – пропасть, отделяющая Майсун от особняка Беттгера.

Девушка глянула вниз – высоко. Если падать, то в лучшем случае переломаешь ноги о неровные булыжники мостовой. Майсун прищурилась, оценивая расстояние. Каната хватало едва-едва, но хватало. Пожалуй, стоило больше доверять глазомеру сигийца, который насчитал четырнадцать футов и семь дюймов.

Майсун размотала канат, раскрутила его, целясь в стену рядом с узким круглым окошком на чердаке, оставленным для вентиляции. Единственным входом, через который можно попасть внутрь. Возможно, Беттгер закрыл бы и его чарами, но птицы не чувствуют магию и все равно будут ломиться в любую заветную дырку на чердак. А никому не охота каждый день начинать с уборки трупиков ласточек и голубей вокруг своего дома.

Дротик бухнул в стену. Майсун натянула канат, проверяя, как держится. Затем отцепила от пояса второй клинок, присела на колено и с размаху вогнала его в конек крыши. Закрепила кольцо каната в натяг. Встала и наступила носком промокшей туфли, оценивая натяжение. Девушка вздохнула, хрустнула шеей и размяла озябшие пальцы. Затем села на самом краю крыши спиной к улице, взялась за карниз и соскочила.

Майсун повисла, собираясь с силами, ловко схватилась за канат сперва одной, потом второй рукой. Веревка опасно провисла. Девушка испугалась, что не выдержит ее пусть небольшого, но все-таки веса. Но пока держала. Не тратя время, Майсун принялась быстро и ловко перебирать руками, преодолевая расстояние между домами. О камнях внизу старалась не думать. Она вообще запретила себе думать и старалась дышать ровно столько, чтобы только не сбить дыхание.

Путь не занял и полминуты, но это были очень долгие полминуты. Когда Майсун оказалась у стены, то почувствовала, что крепление едва держится. Девушка раскачалась, зацепилась ногой за окошко. Веревка от вибрации провисла. Майсун торопливо зацепилась второй ногой, взбрыкнулась, пропихивая обе, уже срастающиеся в чешуйчатый змеиный хвост. Крепление на противоположенной крыше не выдержало, клинок выскочил. Майсун полетела вниз, успевая разжать меняющиеся пальцы, вся сузилась, скрутилась в черную ленту и проскользнула в окошко.

Кобра со злым шипением упала на сырые опилки и замерла.

Далеко не сразу змея пошевелилась. Приподняла плоскую голову, высовывая раздвоенный язык. В змеиной форме мир виделся иначе, ощущался глуше, но боль чувствовалась так же. Майсун изменилась. Тяжело навалилась на руку и плотно сжала губы. Ощупала отбитую грудь и живот, осторожно продохнула и задрала голову, оценивая высоту, которую пришлось пролететь. Футов десять, не меньше.

Девушка села, подогнув ноги, и дождалась, пока боль поутихнет. Затем поднялась, тихонько охая и держась за ушибленное бедро. Выдернула из волос опилку, осмотрелась в кромешной темноте, завидуя зрению любимой кошечки хозяина. Хотя, с другой стороны, вряд ли бы та протиснула сюда свою огромную задницу, а если бы и протиснула, точно застряла бы необъятными сиськами. Майсун представила себе это и заботливо погладила ладошкой скромную грудь. Хорошо иногда быть маленькой, хоть не каждый ценит.

Майсун раскрыла поясную сумку, извлекла из нее кристалл. Хорошо встряхнув, дождалась, пока тот загорится тусклым голубым светом.

Упади она чуть левее, то крепко ознакомилась бы со старым сундуком, и приземление оказалось бы не столь мягким. Майсун посветила себе, выхватывая из мрака кучу старого хлама: железные спинки от кроватей, ветхое кресло-качалка, ящики с медными трубками, склянками, банками, разноцветными стекляшками, обрезки досок, стопки пожелтевших газет. Ласточкины гнезда все-таки тоже были под самой крышей, по которой глухо стучал дождь. Майсун его уже ненавидела тоже.

Спуска она не видела, зато кристалл осветил дверь – на чердаке была просторная комната. Девушка сгорбилась и мягким, беззвучным шагом направилась к ней.

У двери она остановилась, потянулась к ручке, но резко одернула руку. Взяла кристалл в рот, крепко зажала зубами и полезла в поясную сумку, достала из нее складную медную раму с аметистовым грузилом на цепочке. Разложив ее, Майсун поднесла маятник к двери и щелкнула по нему пальцем. Маятник закачался, однако быстро утратил заряд и встал намертво. Девушка подождала еще с минуту. По своему хоть и небогатому, но все же опыту – это был не первый ее дом в Империи, более того, не первый дом чародея, – Майсун знала, что ловушки и охранки часто бывают с обманками, даже маятники не всегда их замечают. У нее он был лучшим и самым надежным, но риск оставался велик.

И все же маятник продолжал свисать мертвым грузом спустя минуту, две и даже три, хоть Майсун водила им над самыми очевидными и неочевидными местами. Наконец, она решилась и осторожно притронулась к ручке.

Руку не обожгло, она не примерзла, ее не прошибло насквозь молниями, даже током не ударило. Майсун толкнула, затем потянула дверь, удостоверяясь, что та заперта. Девушка сложила маятник, спрятала в сумке. Вынула изо рта кристалл, сглотнула слюну и сунула вновь, нашаривая в кармашке отмычки. Опытный глаз воровки определил, что замок элементарный. В конце концов, ласточки не самые лучшие взломщики, а оборотни в Ландрии большая редкость.

Майсун стянула перчатки, устроилась на коленях, вставила отмычку в скважину. Замок сдался очень быстро. Девушка приоткрыла дверь, не забыла перед этим бросить на пол восьмигранный кубик люцидума. Никаких сюрпризов не поджидало. Майсун протиснулась в узкую щель, словно была бескостной, осторожно, прикрывая ладонью кристалл, посветила себе.

Наверно, это была лаборатория. У себя на родине Майсун довелось побывать в лаборатории алхимика, но там было все по-другому. И на лабораторию хозяина похоже не было. Скорее, кабинет звездочета. Возле большого окна стоял телескоп. Майсун заметила астролябию, карту небесных тел. Реторты и перегонные кубы тут тоже имелись, но устройство вполне могло оказаться обычным самогонным аппаратом.

Майсун уже приготовила маятник, который в чародейском кабинете ожил и принялся раскачиваться, нарушая игнорируя привычный и естественный ритм колебаний и движений. Девушка шумно потянула носом спертый воздух. Вытянула руки и повертелась, определяя, откуда может исходить опасность. Маятник заметно клонился к окну, запертому не только на щеколду, но и на магию. Туда Майсун и не нужно, но в случае чего можно быстро сбежать – у охранных чар обычно задача никого не впускать, а не выпускать стремятся разве что маньяки-садисты, у которых в подвале оборудована пыточная.

Люк в полу по центру комнаты Майсун заметила первым и с облегчением выдохнула – не придется искать тайные проходы, которыми любят пользоваться некоторые параноики, и крысиные дыры. Ползать в простенках и терять драгоценные чешуйки с хвоста хотелось меньше всего.

Майсун подкралась на цыпочках, бросила на люк подобранный люцидум. Кубик замер и тускло засветился. Опасных ловушек нет, но это значит, что люк заперт. Девушка облизнула губы. К подобным трудностям она была готова.

Майсун уселась на полу, сузила раму на пару делений, настраивая маятник на более тонкий поиск, наклонилась к люку и принялась водить руками над самой поверхностью, почти касаясь ее. Зубы снова вцепились в кристалл.

Провозиться пришлось минут десять, если не больше. Самым сложным было сохранять терпение и не терять самообладание. Приходилось кропотливо обследовать всю крышку люка и по нескольку раз, обращая внимание на каждое, даже самое незначительное изменение колебаний, замечать в них закономерность и систему, что вовсе не гарантировало промашки и ошибки. Их причиной мог быть и окружающий фон.

Майсун все же удалось отыскать запирающую руну. К счастью, она оказалась всего одна. Девушка села ровно, смахнула со лба капли пота и улеглась на бок, чтобы дать отдохнуть коленям. Из отдельной сумки она извлекла устройство, похожее на циркуль и сделанное из сплава, от которого почти любого чародея арта кидает в дрожь. Обструкт. Он даже отказывался отражать магический свет кристалла, предпочитая жадно впитывать его. Майсун насадила на ножку маленький заостренный камушек, расставила плечи. Радиус она определила на глаз, но небольшая погрешность особого вреда не причинит. Девушка села, вынула изо рта кристалл, положила на пол, достала из кармашка отсыревший платок и затолкала себе между зубов импровизированный кляп. Определила, где примерно центр руны, воткнула в него иголку, прижала камень к поверхности люка. Несколько мгновений ничего не происходило, затем камень начал медленно накаляться. Но не обычным красным огоньком, а ядовито-зеленым. Майсун дождалась, пока «грифель» не накалится до предела, и медленно повела ножку, очерчивая окружность.

Поднялся противный белесый дымок, щекочущий ноздри, потянуло мерзкой химической вонью. Майсун зажала нос, чтобы не расчихаться. И вообще пришлось затаить дыхание, стиснуть на кляпе зубы, лишь бы не надышаться ядовитого дыма, который сильно раздражал глотку и вызывал приступы мучительного кашля. На трети круга стало совсем невмоготу, но Майсун держалась, зажмурилась, чувствуя, как наворачиваются слезы. Но ускориться нельзя, нужна осторожность и размеренность.

На двух третях девушка начала задыхаться, но не сдалась.

Когда оставалась четверть дюйма, инстинкты почти взяли вверх, но Майсун удержала их и довела начатое.

Окружность вспыхнула зеленым пламенем. Девушка упустила циркуль и стремительно отползла от люка, разжимая нос и жадно втягивая провонявший химией воздух. Ее скрутило, она легла на полу, сжалась и только чудом не раскашлялась на весь дом. Позволила себе лишь тихонько покряхтеть, вынув кляп, и утерла слезы.

Дождалась, пока дым не рассеется, после чего подползла на четвереньках к люку. На досках от руны остался след жирной сажи – причудливый рисунок в круге. Майсун стерла его платком. Хозяин дома, если у него нет привычки каждый день проверять охранные печати, заметит взлом еще не скоро.

Майсун собрала инструменты, спрятала кристалл в сумку, подождала еще немного, чтобы уж наверняка не нанести в дом въедливой вони горелой магии, и потянула за кольцо люка.

Он оказался тяжелее, чем она рассчитывала. Пришлось поднатужиться. Откинув деревянную крышку, Майсун аккуратно выглянула и сразу втянулась обратно.

Лаз вел в плохо освещенный пустой коридор. Людей не было, хотя Майсун предупреждали, что Беттгер один. Она выглянула вновь, уже смелее и огляделась внимательнее. Затем тихо спустилась по крутой лестнице, прикрыв за собой люк.

Майсун сразу же окунулась в усыпляющее тепло. По телу побежали мурашки. Захотелось прилечь под лестницей и вздремнуть немного в тепле, в сухости…

Девушка дала себе хлесткую пощечину, не поддаваясь искушению. Это всего лишь побочное действие охранных чар, этакая дополнительная защита от непрошенных гостей, которым все же удалось проникнуть без спроса. Майсун встрепенулась, присела на корточки, наклоняясь к полу, и скрутилась в черную ленту кобры.

Змея высунула язык и бесшумно поползла по коридору, придерживаясь стены.

Остановилась между двух закрытых дверей. Кобра прислушалась к тишине и поползла дальше.

Коридор разошелся надвое. Змея немного подумала и заструилась лентой налево. В конце коридора находилась спальня. Весьма аскетичная, с односпальной кроватью. Кобра осмотрелась, никаких зеркал, ни старых, ни новых, не заметила и решила, что женщина если здесь и бывает, то только в качестве гостьи и крайне редко.

Змея вернулась и проползла по коридору направо до конца. У очередной двери поднялась, превращаясь в девушку. Майсун осторожно покрутила ручку, тихонько приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Наверно, мастерская, где чародей собирает артефакты, но Майсун не была уверена. В любом случае никого. Она обернулась змеей и поползла вглубь дома.

На втором этаже обнаружилась еще пара комнат, тоже запертых. Кобра не стала тратить на них время, не улавливая за ними никаких звуков. Зато чешую неприятно покалывало – за дверьми было что-то магическое. В змеиной форме Майсун была чувствительна к чарам.

Она доползла до лестницы, спустилась по ковру на первый этаж и оказалась в просторной прихожей.

И сразу же услышала шум.

Кобра насторожилась, подняла голову, определяя направление. Прижалась к стенке и поползла, огибая вешалки и комоды, ныряя под столики и струясь между ножек стульев.

Звуки доносились из-за двойных дверей. Змея остановилась возле них, поднялась, ручки коснулась женская рука. Майсун чуть приоткрыла одну створу – в прихожую пахнуло табачным дымом – и заглянула одним глазом.

– …не ори на меня, – тут же услышала она. – Я тоже умею орать!

Наверно, это была гостиная. Довольно просторная, хотя о ее размерах не позволял судить полумрак, в котором терялись дальние стены, где висели картины, по крайней мере, их можно было принять за картины. Окна были плотно занавешены тяжелыми шторами. Мебель почти отсутствовала – в узком поле зрения единственного глаза уж точно. Все, что заметила Майсун, – зеркало. Высокое, ростовое и довольно старое, обращенное вправо. На полу оно было обставлено белесыми кристаллами по кругу.

Говорившего она не видела – голос доносился из угла. На паркете лежала только вытянутая тень. Майсун пригнулась, прикрыла дверь, оставив совсем узкую щелку, в которой видела только торец рамы зеркала.

– У нас был уговор, Эрмий, – раздался второй голос, механически бесцветный, сильно искаженный и прерывистый. Чародейский вокс.

– Ну и что? – спокойно спросил хозяин гостиной.

В ответ наступила тишина. Вокс не передавал эмоций, но Майсун готова была поспорить, что тишина потрясенная.

– Как это что? – наконец заговорил вокс. – Мы договаривались.

– Так, – усмехнулся Беттгер. – Дальше-то что?

– Янус будет в бешенстве.

– Да плевал я на него и его пылающий афедрон, – резко сказал чародей. – И тебе, Дион, советую. Он не сделал ровным счетом ничего, я ему ничем не обязан. Это я – Я! – все устроил и все оплатил. От него не увидел ни единого нидера! Теперь он имеет наглость чего-то требовать? – фыркнул Беттгер. – А не пойти бы ему!

Наступила краткая тишина, нарушаемая механическим кряхтением и шипением в динамике вокса.

– Но ведь это для общего дела… – послышался прерывающийся и захлебывающийся помехами голос.

Беттгер неприятно рассмеялся. Майсун почувствовала вибрацию тяжелых шагов и легла, вжимаясь в пол. За дверьми вальяжно прошествовали домашние туфли, выглядывающие из-под мантии. Или пестрого халата.

– Смешные вы, – говорил чародей четче и громче. – Как выгоды считать, так общее дело, а как расходы и убытки – каждый сам за себя.

– А если… – голос прервался, но не из-за помех, – если он все расскажет Амадеусу?

– Ну и пусть, – сказал чародей, закусив что-то.

– Да как же так? Если узнается, нас исключат из ордена…

– И на орден ваш я плевал, – равнодушно сказал Беттгер, проходясь в обратную сторону. – Устал я от вашей клоунады. Считай, что выхожу.

– Ты принос клятву верности, – быстро заговорил вокс. Механический голос в нем противно истончился, отчего Майсун заскрипела зубами. – Ты не можешь так просто выйти. Никто не покинет орден даже в смерти.

Щель между дверьми закрыли мужские ноги, табачный запах усилился. Майсун вся напряглась, готовясь откатиться в сторону, однако Беттгер раздумал, развернулся и пошел к зеркалу, окруженный облаком табачного дыма.

– Значит, буду первым.

– Не будешь, – зашипел вокс. – Я все доложу Амадеусу. На ближайшем сборе тебя исключат с позором и предадут имя анафеме.

Беттгер встал возле зеркала, и Майсун умудрилась его кое-как рассмотреть. Это был мужчина среднего роста, но довольно плотный, одетый в шерстяной халат. В одной руке он держал раскрытую коробочку, другой – держался за раскуриваемую трубку.

– Да на здоровье, – хохотнул Беттгер, выпуская изо рта и носа густой дым. – Всех благ и большой удачи.

– Ты об этом пожалеешь, Эрмий.

– Да, да, не вызывай меня больше, – небрежно бросил Беттгер, отвернулся от зеркала и скрылся в углу, где что-то металлически прогремело. – Видишь, с кем приходится иметь дело? – громко проговорил невидимый чародей. – Ну-ну, не прячься, я же знаю, что ты тут.

У Майсун кровь застыла в жилах. Она уперлась в пол руками, готовая вскочить. Но не пришлось.

С поверхности зеркала сошел… Себастьян Беттгер. В таких же домашних туфлях и шерстяном халате, только размытый и нечеткий, словно бы светящийся в полумраке изнутри. И эфемерный, бестелесный. Майсун заметила, что сквозь него видна тяжелая штора.

Оригинальный Беттгер подошел к зеркалу, но не переступил очерченного кристаллами круга. Затянулся трубкой.

– Видишь, насколько тебя хотят, что уже грозят мне анафемой, – проговорил чародей в клубах дыма. – Но ты мой. Ты обошелся мне слишком дорого, чтобы с кем-то делиться.

Отражение исказилось, теряя человеческие очертания, и бросилось на оригинал, но врезалось в невидимую преграду. Кристаллы ярко вспыхнули, ослепив Майсун, фантом отлетел в зеркало и исчез.

– Ну-ну, дружок, хватит, – назидательно погрозил мундштуком колдун. – Тебе самому-то не надоело? Ты все равно ничего мне не сделаешь, так что не злись и не строй страшные рожи. Они тебе не к лицу, – поморщился Беттгер. – Несолидно в твоем-то возрасте. Выбор у тебя небольшой: подчиниться или так и сидеть взаперти до скончания времен. А времени у тебя не так чтобы много, – рассмеялся он. – Сам знаешь, это зеркало долго тебя не выдержит. Что будет, когда оно рассыплется – предугадать сложно. Я ставлю на то, что ты попросту распадешься. Тебе же этого не хотелось бы, верно? Подумай над моим предложением. Я-то потеряю лишь деньги, а вот ты, друг мой, – все.

Беттгер повернулся и шагнул к дверям, не заметив – или не захотев заметить, – как из зеркала вытянулись гротескные руки и показали вслед неприличные жесты. Чародей открыл дверь и вышел в прихожую, не заметив – он и не мог заметить в темноте – исчезнувший под вешалкой черный змеиный хвост.

Спустя минуту кобра покинула свое укрытые, огляделась и поползла за поднявшимся по лестнице человеком.

Беттгер зашел в одну из запертых комнат. Дверь за собой не закрыл. Майсун вползла за ним в уютный кабинет, заставленный книгами и журналами. Чародей уселся в кресло и погрузился в чтение при ночном светильнике. Сидел удачно – спиной к дверям, лицом к окну, за которым заливало ночной Нейзен. Кобра бесшумно подползла к креслу, справа, оставаясь в тени. Поднялась, раскрывая капюшон и превращаясь в девушку. Майсун поднесла руку к затылку, взялась за одну из шпилек, медленно потянула ее. Внутри была доза концентрированного яда, почти мгновенно парализующего человека и вводящего его в оцепенение, сродни смерти. Достаточно лишь вонзить в шею и нажать на поршень.

Нет.

Девушка отогнала мысль. Раскрутила шпильку на пальцах.

Майсун, нет.

Другого шанса не будет.

Планы изменились. Мы поступим иначе. Уходи.

Беттгер что-то заподозрил. Словно почувствовал чье-то присутствие за спиной. Обернулся, но никого не увидел и решил, что просто показалось. Он устроился поудобнее и перелистнул страницу тома сочинений мэтра Листада о свойствах саламанова кварца, быстро увлекся противоречивым, но занимательным чтивом. Уползшую из кабинета кобру он не увидел и не услышал.

Выбраться из особняка Беттгера тем же путем оказалось значительно проще, чем войти. Майсун вернулась на чердак. До вентиляционного окошка она взобралась с ящика, отталкиваясь от угла крыши и стены, прыгнула к нему от бруса, зацепилась и повисла. Затем с силой подтянулась и выскользнула змеей через окошко в холод, ночную тьму, дождь и неизвестность.

Змея зависла в воздухе, обернулась девушкой вновь и свалилась на подхватившего ее сигийца. Майсун крепко вцепилась в него, обхватив руками и ногами, вжалась, вся дрожа под бешеный стук сердца.

Сигиец настойчиво отцепил ее от себя и поставил на землю. Майсун судорожно втянула ночной воздух, пропитанный дождем и обхватила себя за плечи. Ниманд накинул на нее плащ.

– Xièxiè, – сбивчиво поблагодарила Майсун и заметила у него смотанный канат.

Через несколько минут мимо особняка Беттгера пробежал случайный припозднившийся прохожий и не заметил никаких теней.

Дождь лил не прекращая до самого утра.

XIII. Left Hand Path

– Магистр Шпильманн, обождите минуту!

Зря Гаспар надеялся обойтись одним лишь сухим приветствием. Он чувствовал, что деканус, едва завидев его, начал активно рыться в бумагах на столе неспроста. Но все же надеялся, что Лафаард делает занятой вид в присутствии злого инспектора «Каэр». Зря.

– Магистр, – привстал со стула Лафаард, всматриваясь в бумажный лист, – мне бы не хотелось отвлекать вас от важных дел, но…

– Что такое, магистр? – вздохнул Гаспар и отпустил ручку уже приоткрытой в коридор Arcanum Dominium двери.

Деканус встал и вышел из-за стола.

– Вчера… м-м-м… – начал он робко. – Вчера в Arcanum Dominium пришло срочное письмо. От графини Энгельберт. Графиня подала жалобу.

– Жалобу? – нахмурился менталист. – Какую жалобу?

Сигиец сощурил глаза, и Лафаард оттянул тугой ворот рубашки.

– Э-м-м… кхм, на вас, инспектор, – промямлил деканус. – Да. Вот, извольте ознакомиться.

Гаспар подошел к бюро, глянул на протянувшего жалобу Лафаарда, на саму жалобу, поморщился.

– В двух словах, пожалуйста, покороче.

– Ну-у-у… – деканус сел, положил документ перед собой. – Кхм, графиня жалуется, что вы провели несанкционированную перепланировку в одном из помещений ее особняка.

Гаспар наморщил лоб, растер висок. Голова сегодня просто раскалывалась после тяжелой ночи.

Лафаард глубоко вздохнул и осмелился прямо заглянуть менталисту в глаза.

– Вы раздолбили стену у нее в подвале, магистр, – произнес он.

– А, – равнодушно прокомментировал Гаспар. – А гражданка Энгельберт не упомянула, что мы нашли ее давно потерянного родственника по мужу?

Деканус растерянно поморгал, поерзал на стуле.

– Хм… нет, – признал он. – Графиня указала, что вы нашли некий скелет…

– Ну так вот, этот скелет – ее родственник, – теряя терпение, сказал Гаспар. – Вопрос исчерпан?

– Боюсь, нет, – возразил деканус с тяжелым вздохом. – Кого вы нашли – решит экспертиза специальной комиссии, если графиня Энгельберт соизволит обратиться за опознанием останков. А у вас в любом случае не было права покушаться на частную собственность без соответствующей санкции Комитета Следствия. Или хотя бы разрешения полновластной хозяйки. Это нарушение статей Кодекса…

– Чего вы от меня хотите, Лафаард? – раздраженно перебил Гаспар, не желая слушать список десятка статей, которые нарушил.

– Я? – изумился деканус. – Абсолютно ничего, магистр. Но должностная инструкция требует, чтобы вы написали объяснительную, принесли графине личные извинения за недопустимые преступные действия, а также возместили ей материальный и моральный ущерб из вашего жалования, – монотонно перечислил Лафаард. – И хорошо поразмыслили о своем поведении, порочащим моральный облик Ложи, – добавил он уже менее официозно и как-то уж особо въедливо.

Гаспар прикрыл глаза и сосчитал до десяти. Играть против декануса на его же поле – идея не самая здравая.

– Хорошо, – сдался менталист. – Попозже этим займусь.

– Нет, магистр, вы займетесь этим сейчас, – твердо заявил Лафаард.

В виске противно застучало. Боль усилилась.

– У меня нет времени, – бросил Гаспар. – Мне нужно срочно увидеться с инспектором Бреннендом.

– Это подождет, магистр. Сперва соизвольте объяснить…

– Иди ты в жопу, – Гаспар оттолкнулся от бюро и зашагал к двери. – Не до тебя!

Деканус раскрыл рот. Закрыл рот, щелкнув зубами. Побелел и покраснел.

– Что-о-о? – протянул он, оттянув ворот трясущейся рукой. – Что вы себе позволяете? Я немедленно подам на вас жалобу в Кабинет Равновесия!

– Хоть десять!

– Шпильманн! – вскочил деканус.

Сигиец махнул рукой сверху вниз, и Лафаарда вдавило в опасно затрещавший стул.

– Sucer la bite ratatinée, la morue de fosse chauve! – бросил Гаспар и скрылся за дверью.

– Да я… – пискнул деканус и прикусил язык.

Ниманд, подозрительно блеснув в кристаллическом свете глазами, погрозил ему пальцем перед тем, как молча выйти в коридор следом за менталистом.

До кабинета Бренненда Гаспар почти добежал, по счастью для обитателей отделения, никого не встретив. Влетел за дверь и зашипел от обострившейся головной боли. Старший инспектор оторвал от заполняемого документа голову.

– У вас вид, комиссар, как от своры собак бежали, – констатировал он с ухмылкой.

– Хуже, – буркнул Гаспар и приблизился к стулу, держась за висок. – Пробивался с боем мимо цербера.

Бренненд бросил на бумагу ручку, выпрямился за столом.

– Лафаард прицепился с объяснительной за вашу вчерашнюю выходку? – догадался он.

– Вы уже в курсе?

– Конечно. Я же там был – осматривал находку. Вы уверены, что это старый граф?

Гаспар тяжело упал на стул и подпер ватную голову. В кабинет бесшумно вошел сигиец.

– Если честно, инспектор, я уже ни в чем не уверен. Но сейчас это и не важно.

Бренненд присмотрелся повнимательнее. Менталист был небрит, всклокочен, небрежно одет, красные глаза все еще подозрительно поблескивали. Следователь поцокал языком и наклонился к нижнему ящику стола, из которого достал графин и стакан.

– Беру свои слова назад, – сказал он, наливая воды. – У вас вид, будто вы всю ночь олт горстями в десны втирали.

Бренненд поставил стакан перед Гаспаром, и тот жадно опрокинул целиком. Очень хотелось спросить, как бы он выглядел, если бы полночи просидел в голове ручной змеи, да еще и на огромном расстоянии, но менталист не стал.

– Пока нет, но, чую, скоро начну, – утер рукавом рот Гаспар, перевел дух. – Инспектор Бренненд, – сказал он решительно, – мне срочно нужен ордер на арест Себастьяна Беттгера и обыск в его доме.

Инспектор с хрустом поскреб бороду на шее, выпятив подбородок.

– Это чем он успел провиниться? – спросил Бренненд. – Я намедни, аккурат как вы приехали, разбирался с его претензиями к конкуренту.

Гаспар решился идти почти в лоб.

– Вчера мы установили, что именно он купил зеркало Энгельбертов.

– Рад за него, но поздравительную открытку не пошлю.

Лоб не расшибся. Гаспар сжал левую руку в кулак, унимая дрожь в пальцах.

– Инспектор, вы забыли наш разговор?

– Не забыл, – спокойно ответил Бренненд, – а вот вы, комиссар, похоже, забыли. Я сказал, что зеркало чистое, а это значит, графиня вольна делать со своим имуществом все, что сочтет нужным.

– Беттгер выкупил зеркало через мошенническую схему. Он связался с ее агентом, пошел с ним на сговор, выдал фальшивые исследовательские материалы, а тот уговорил Зухса сделать по ним заключение. Зухс по неопытности и наивности доверился, ну и Беттгер урвал зеркало за бесценок, нагрев вдову на много тысяч крон.

Золотистые с медными крапинами глаза чародея хитро заблестели, но лицо осталось беспристрастным.

– Даже если и так, – пожал он плечами, – финансовые махинации не в юрисдикции Ложи. Вот если бы Беттгер спекулировал на артефактах…

– Это зеркало и есть артефакт! – устало протянул Гаспар.

Бренненд подался вперед.

– У вас есть доказательства?

Менталист сделал лицо, словно собирался разрыдаться.

– Инспектор, – хныкнул он, – как я предоставлю вам доказательства, если мне для этого нужно стоять рядом с этим проклятым зеркалом?

– Хм… – Бренненд почесал затылок. – Ну, попробуйте зайти к Беттгеру и вежливо попросить, чтобы он пустил вас постоять рядом.

– Пробовали, – махнул рукой Гаспар. – Он заперся и никого не пускает.

– Тогда у меня идей больше нет, – пожал плечами чародей.

Менталист потер влажный лоб и решился на последний приступ.

– Инспектор, послушайте, этот кретин жив еще только чудом. В этом зеркале заперто нечто очень опасное, – говорил Гаспар медленно. – Оно убило уже двух человек и убьет неизвестно еще скольких, если его не остановить. Вчера ночью Беттгер вызывал из зеркала духа, призрака, демона – не могу пока сказать наверняка – и общался с ним. Беттгер хочет подчинить его себе. И если там действительно заперт демон, думаю, мы оба прекрасно понимаем, чем это закончится.

Бренненд выслушал, поцокал языком, постукивая ручкой по бумаге.

– А откуда вам известно, что происходило ночью у Беттгера? – неожиданно спросил он хмуро.

– Это не важно, инспектор.

– Да это-то как раз очень важно, комиссар, – мрачно сказал Бренненд. – Я не Лафаард, сделаю вид, что ничего не слышал. На первый раз. Но вы-то сами понимаете, надеюсь, что улики, добытые незаконным способом, уликами не являются?

Гаспар встал.

– Инспектор, вы хотите, чтобы на вашей совести оказался еще один труп?

– Нет, не хочу, но помочь ничем не могу, – упрямо повторил чародей. – Сходите отдохните, комиссар, приведите себя и голову в порядок. А к завтра, может, я что-нибудь придумаю. И да, – усмехнулся Бренненд, – напишите объяснительную, а то Лафаарда удар хватит. Не хватало мне еще на его место сесть.

Объяснительную он так и не написал. Во-первых, потому что не собирался. Во-вторых, декануса на месте не оказалось. Может, испугался пересекаться второй раз со злым комиссаром, может, отправился исполнять приказ, а может, жаловаться.

Гаспар и сигиец вышли на улицу. День, как предыдущие, был серым и холодным, но хотя бы пока без дождя.

– Ну ладно, – прошипел менталист, отойдя от дверей подальше. – Я пытался, ты – свидетель. Не хотите так, пойдем другим путем. Нанесем Беттгеру визит вежливости еще раз, – объявил менталист с нехорошей ухмылкой.

– Мы были у него вчера, – сказал сигиец. – Ты запретил входить в его дом. Что изменилось?

– Вчера было вчера, а сегодня уже сегодня, – небрежно пояснил Гаспар.

Сигиец остановился, уставился на него с красноречиво невыразительным видом, но очевидно неочевидный факт оставил без комментария.

– Не понимаю, зачем люди все усложняют, – сказал он.

Гаспар задумался, но ответа так и не нашел. Он поднял воротник плаща и придержал от ветра цилиндр.

– Вчера я надеялся хоть что-нибудь сделать не через задницу, – признался менталист. – Но, видимо, судьба у меня такая.

– Надежда это не более чем случайное совпадение результата и ожидания результата.

Гаспар невесело рассмеялся:

– Когда поймешь, что такое надежда, жить тебе станет очень тяжко.

– Тогда зачем понимать?

– А как еще стать человеком?

XIV. Downfall

Гаспар впервые обрадовался дождю. Более того, уже начал нервничать, когда темнело, а за окном лишь бродили хмурые тучи. Улицы на какое-то время даже наполнились людьми, спешившими переделать свои дела, пока погода смилостивилась.

Но в десятом часу все-таки начало моросить, а к полуночи полило, как из ведра. Нейзен опустел окончательно, и лишь тогда к особняку Себастьяна Беттгера на улице Апостола Арриана подошли двое.

– Ты уверен, что его нет дома? – спросил Гаспар, вглядываясь в окна. Ни в одном не горел свет.

– Нет, не уверен, – сказал сигиец. – Вижу, что его нет дома. Дома нет ни одной живой души.

– Ладно, ладно, – скривился менталист. – Не цепляйся к словам. Так даже лучше. Мы войдем, и когда эта ерунда появится, ты засосешь ее – и все.

Ниманд повернул на него голову, сверкая отражениями дальнего фонаря.

– Это сложнее, чем ты думаешь.

Гаспар встряхнул левую руку и сжал дрожащие пальцы.

– Если не получится, просто разобьем зеркало. Ты сказал, что это возможно.

– Я сказал «гипотетически возможно», – возразил сигиец, – но за неимением достаточной информации спрогнозировать последствия не могу. Если зеркало не уничтожили восемьдесят лет назад, значит, на то были причины.

– Давай разбираться с причинами по мере их поступления, идет? – раздраженно поморщился Гаспар. – Надо сперва попасть внутрь. Может, Беттгер скоро вернется, и мы с ним вежливо побеседуем.

– Улики, добытые незаконным путем…

– Не будь занудой, – замахал руками менталист. – Он ни о чем не вспомнит, ручаюсь. Все, – он кивнул на дверь, –пойдем.

Сигиец молча поднялся по крыльцу, потянулся к ручке.

– Стой! – зашипел Гаспар. – Ты обещал не шуметь, забыл?

Ниманд обернулся. Менталист запустил под плащ руку и достал зажатый под мышкой ломик. Сигиец взял его, равнодушно посмотрел и просто потянул на себя дверь.

– Та-а-ак, – нервно протянул Гаспар, заглянув в дверной проем. – Это что за фокусы? Либо Беттгер не запирает двери, либо…

Сигиец без слов переступил порог. Менталист приготовился услышать разряд молнии или что-нибудь в этом роде, но ничего не произошло. С сигийцем и не могло ничего произойти.

– Ловушки сняты, – донеслось из темноты.

Гаспар на всякий случай оглянулся на пустынной дождливой улице и вошел следом, встряхивая осветительный кристалл.

Сразу же на полу в прихожей менталист увидел грязные и мокрые следы сапог. Двери в гостиную были распахнуты. У порога виднелась царапина. Сигиец, ни на что не отвлекаясь, зашел в комнату. Гаспар нащупал для храбрости карманный пистолет, заглянул из-за двери и утробно зарычал.

Хорошая новость была в том, что зеркало не убило Себастьяна Беттгера. Плохая – он все равно был мертв.

Беттгер сидел на диванчике в углу гостиной. В расслабленной руке держал давно погасшую трубку. Рядом на сиденье лежал раскрытый вокс. Чародей запрокинул голову и как бы смотрел остекленевшими глазами на гербовый щит и скрещенные шпаги на противоположной стене между занавешенными окнами. Из груди торчала рукоятка ножа.

Но была и третья, самая паршивая новость – у зеркала Энгельбертов выросли ноги. Оно отсутствовало. Его попросту не было. О нем напоминал лишь защитный круг на полу, выложенный из кристаллов. Можно было бы подумать, что Беттгер спрятал его в кладовку, однако Гаспар видел зеркало, пусть и не своими глазами. Оно отнюдь не вызывало желания каждое утро и вечер двигать его куда-то по дому даже вдвоем, не говоря уж о том, чтобы одному.

– Ну что ж, похоже, из какого-то там ордена и впрямь выходят только вперед ногами, – полушепотом пробормотал Гаспар, освещая кристаллом гостиную. – Как думаешь, давно он уже?..

Сигиец повернулся на труп, оглядел его мельком и вернулся к тому, чем занимался – стоял в кругу из кристаллов и шумно принюхивался.

– Не менее двух часов, – сказал он.

– Следов борьбы нет, взлома – тоже и, готов поспорить, ничего не пропало, – констатировал Гаспар. – Кроме зеркала. Если оно не научилось ко всему прочему еще и ходить, получается, Беттгер сам пустил убийцу и хорошо его знал. Или вернее их – в одиночку этот гроб зеркальный отсюда не вынесешь.

Сигиец присел, взял один из семи кристаллов и разглядел его, постукивая по граням ломиком.

– Это не имеет значения.

– Да, пожалуй, уже не имеет, – со вздохом согласился Гаспар. – А как Беттгеру вообще удалось запереть обитателя зеркала? Я же видел, как его отшвырнуло обратно, когда он пытался выбраться. Тоже техники твоих старых знакомых?

Сигиец небрежно бросил кристалл, поднялся.

– Нет. Обычная магия. Сильная. Но долго она бы не смогла сдерживать. Типичная ошибка демонологов.

– Ты, часом, не сможешь отследить, куда это зеркало ушло? – с надеждой спросил менталист.

– Нет.

– Но ты же чуешь его.

– Потому, что панджара находилась здесь некоторое время.

– Ясно. Давай отсюда убираться, пока…

Позже, когда Гаспар от скуки копался в себе, он пришел к выводу, что нужно было следовать мудрому совету старшего инспектора Бренненда и просто отдохнуть, приводя голову в порядок. Второй раз провидение отчетливо намекнуло, что не стоило делать глупостей, когда сигиец спокойно открыл дверь Беттгера. Гаспар вновь не послушался. На третий раз предупреждать его никто не стал.

Менталист осекся, слыша за дверью грузные шаги – кто-то взбегал по крыльцу, и кого-то явно было больше одного. Сама дверь загрохотала так, что было удивительно, как она не сорвалась с петель.

– Прекрасно, – проворчал, нервно подрагивая, Гаспар. – Только этого еще не хватало! Не делай глупостей, – бросил он сигийцу, стоявшему совершенно спокойно, расслабленно и не похожему на того, кто вообще хоть что-то собирается делать. И если бы не ломик в его руке…

Ниманд дернул щекой со шрамом, коротко кривя губы. По счастью, в гостиную ворвались люди в мокрых плащах и с фонарями. Гаспар увидел на киверах блестящие бронзовые кокарды полиции. У двоих первых в руках имелись обнаженные сабли. Еще у двоих были ружья со штыками. Последним вошел усатый офицер с саблей на плече.

Полицейские мигом оценили обстановку и направили в Гаспара сабли. Двое других опустили штыки, сорвали с замков чехлы-полунагалища и взвели курки. Менталист послушно поднял руки, стараясь не думать о лежащем в кармане блеффере.

– Оружие на пол!

Сигиец глянул на ломик в своей руке.

– На пол! – рявкнул офицер.

– Делай, как говорят, – шикнул сквозь зубы Гаспар.

Ниманд послушно бросил монтировку и отпнул ее ногой.

– Офицер, произошло недоразумение… – начал менталист.

– Молчать!

– Офицер, мы – представители Ложи, – упрямо заговорил Гаспар, модулируя голос. – Я – инспектор Центрального отдела Комитета Равновесия Гедеон Шпильманн…

Может, у него и получилось бы. Офицер уже начал сомневаться в правильности своих действий и часто моргать от якобы попавшей в глаз дождевой капли. Он уже склонялся к мысли, что надо хотя бы дослушать, чтобы не совершить ошибку.

Но вперед шагнул полицейский с ружьем. Даже если чехол был надет небрежно, даже если отсырел порох, кремень или пистон, острый штык недвусмысленно намекал, что лучше заткнуться.

Офицер встряхнул головой, встопорщил мокрые усы.

– В участке разберемся, – объявил он.

– Офицер, вы совершаете ошибку…

– Н-да? – хмыкнул сержант и покосился на труп Беттгера. – А я вот не думаю. Ганс! В цепи их!

XV. Free Fall

Гаспар зловеще зыркнул в сраный угол, откуда заблестели перепуганные глазенки бугая, упавшего с вершины пищевой цепи холодной и вонючей тюремной камеры. Менталист очень злился, когда его посадили под замок, так и не соизволив выслушать. Злость требовала выхода, а местный пахан с сакраментальными вопросами подвернулся под руку. Пришлось заплатить носовым кровотечением и чудовищной головной болью, но Гаспару сразу сделалось легче.

Помимо бугая в наколках срок тянули еще двое, но с этими проблем не возникло. Смену власти пережили легко и вроде бы даже не заметили. Видимо, в тюремном микросоциуме были тем самым безмолвным большинством, которому в общем-то все равно, какая элита им руководит и эксплуатирует.

Хотя уснуть так и не получилось – обстановка не располагала. Гаспар до утра пролежал на жестких нарах, тоскливо глядя в потолок, и размышлял о сложившейся ситуации. Очень неприятной ситуации. Он перепробовал массу вариантов, но так и не смог внятно объяснить даже самому себе, как оказался на месте кражи с убийством в компании сообщника, вооруженного ломом. А ведь предстояло еще объясняться с Бреннендом. Декануса в расчет Гаспар не брал.

С сигийцем их рассадили по разным камерам. Что там происходило, менталист не знал, но слышал посреди ночи хлесткие удары, металлический звон и крики о помощи. Потом бегали тюремщики, пока все не затихло. По отголоскам проносившихся мимо мыслей Гаспар примерно восстановил предысторию и причины перевода «конченого в одиночку».

Сколько было времени Гаспар не знал – часы у него изъяли, как и все, оставив чуть ли не в одной рубахе. Но в камере стало немного светлее, значит, промозглая ночь сменилась промозглым утром. Менталист какое-то время развлекался, заставляя бугая видеть в ведре давно забытую первую любовь, но и это быстро надоело. Да и тупая пила боли раскрошила все шейные позвонки и взялась за кость черепа.

К счастью, в коридоре все-таки загремели ключи, и дверь в камеру открылась. Тюремщики развели всех по углам, глянули на бугая с ведром, затем заковали Гаспара и вывели. Конвоировали довольно долго, хотя могло просто казаться. Когда менталист оказался в тепле, если сразу же сморило в сон, ноги отказались идти, и его потащили почти волоком, подгоняя дубинкой. Гаспар имел удовольствие любоваться разве что обшарпанным полом, по которому таскали из камеры в допросную не так чтобы редко и не первое столетие – тюрьма располагалась в старой крепости на берегу Герады.

Спустя еще вечность менталист оказался таком же обшарпанном, как и пол, кабинете с голыми стенами, на которых слой неопределенного цвета краски пошел трещинами, а на потолке виднелись язвы плесени. По центру стоял исцарапанный стол и два стула. Лицом к двери сидел Ульрих Бренненд. В Гаспаре ожила надежда и сразу же скончалась, стоило заглянуть в золотистые с медными крапинами глаза чародея, прежде чем тот опустил голову.

Менталиста подвели к свободному стулу, усадили, гремя цепями, и приковали к вмурованному в каменный пол кольцу.

– Доброе утро, инспектор, – кисло поздоровался Гаспар.

– Доброе, гражданин, – хмуро ответил Бренненд, постукивая большими пальцами по папке.

Гаспар похолодел, предчувствуя недоброе.

– Свободны. Я позову, если что, – распорядился чародей, не поднимая головы.

– Рад вас видеть, инспектор, – все же непринужденно улыбнулся Гаспар, когда конвоиры вышли и заперли кабинет на замок. – Я уж решил, что Ложа о нас позабыла.

– Ложа никого и ничего не забывает, но на вашем месте я бы не спешил радоваться, гражданин Шпильманн, – зловеще посулил Бренненд, раскрыв папку.

Гаспар поелозил на неудобном стуле, звеня цепями. Звон получился настолько громкий и отвратительный, что заложило уши, а в мозг вонзили острые иголки.

– Неужели за ночь меня успели разжаловать в гражданских? Это все из-за того, что я забыл написать объяснительную? Или из-за жалобы магистра Лафаарда?

Бренненд все-таки соизволил отвлечься от документов и протоколов в папке и посмотрел на пытающегося сохранять оптимизм Гаспара. Покачал головой. Менталисту вдруг подумалось, в какой по счету сотне таких же весельчаков на стуле в допросной находится он. Если в третьей или четвертой, то, наверно, даже хорошо. Всяко лучше, чем размазывать сопли и слезы или грозить очень важными связями.

– Из-за него, но не из-за жалобы, – ответил наконец Бренненд и, смочив палец, вынул из папки верхний лист. – Вчера после вашего ухода он навел кое-какие справки. Отправил в Центральный отдел запрос.

Гаспар промолчал, сохраняя полнейшее спокойствие.

– В Центральном отделе Комитета Равновесия, – продолжил инспектор, не дождавшись реакции, – действительно состоит на службе инспектор Гедеон Шпильманн. Одна беда: в Нейзен его не отправляли.

– Я вам уже говорил, нас откомандировал лично примо антистес Манфред фон Хаупен.

– Причина не в этом, – возразил Бренненд и вчитался в текст на листе. Затем поднял глаза. – Для пятидесяти трех лет вы хорошо сохранились, должен отметить.

Гаспар звякнул цепями, пожимая плечами.

– Свежий воздух и здоровое питание творят чудеса, инспектор.

– И для покойника с десятилетним стажем чрезвычайно бодры и деятельны.

– Долг перед Равновесием даже могила не помешает исполнить, – ухмыльнулся Гаспар.

– Не смешно, гражданин, – цокнул языком Бренненд.

– Знаю.

– Куда занимательней вопрос, – чародей сложил руки на папке, – кто этот ваш стажер-рудис Рихард Ниманд. В Ложе нет ни стажеров, ни рудисов, вообще никого с таким именем. Кто он?

Менталист рассмеялся. Искренне и непринужденно.

– Не поверите, инспектор, я тоже больше полугода задаюсь этим же вопросом.

– Ваша правда – не поверю, – хмуро сказал Бренненд, супя брови.

Они немного просидели в молчании. У Гаспара зачесалось ухо. Он попытался унять зуд плечом, гремя и звеня цепью.

– Так как же вас величать, гражданин самозванец? – заговорил вновь Бренненд, когда звон унялся.

– Да какая уже разница, инспектор? – отмахнулся Гаспар. – Свое имя я назову только в присутствии правозащитника.

– Он у вас появится, не сомневайтесь, – кивнул чародей. – Но вы же в курсе, что выдача себя за магистра Ложи это девяносто восьмая статья Кодекса? Вам известно, гражданин, какая мера наказания за нее полагается?

– Лучше, чем вы себе представляете, магистр, – криво усмехнулся менталист.

Если Бренненд что и заподозрил, то не подал виду. Он откинулся на скрипучую спинку стула, вытянул ноги, скрестил руки на груди.

– Ну и зачем вы устроили этот маскарад? Без протокола, мне просто интересно.

– Вы и так знаете, зачем, – спокойно ответил Гаспар. – Мы приехали расследовать убийство графа Энгельберта и Шимона Брайера.

– А магистр Хаупен в курсе, что отправил заниматься этим невесть кого и покойника в придачу?

– Разумеется, нет.

– А как вы узнали о моем обращении?

– На некоторые вопросы, инспектор, лучше не отвечать даже без протокола.

Бренненд фыркнул и сел ровно, придвинувшись к столу.

– Беттгера убили вы?

– Нет, он был мертв до нас. Не менее двух часов.

– А зеркало?

– Очевидно, его унесли те, кто убил Беттгера. Откровенность за откровенность, инспектор, – звякнул цепями Гаспар. – Как там оказалась полиция, едва мы вошли?

Бренненд задумчиво пожевал губами, поскреб бороду на подбородке.

– Поступило донесение, что в доме Беттгера будет совершено преступление, – нехотя ответил он. – Но полиция, как всегда, опоздала.

– Разумеется, опоздала! – возмущенно грохнул цепью менталист. – Оно совершалось за два часа до нас. Донес либо тот, кто его и совершил, либо…

Он умолк, уставившись на инспектора.

– Либо тот, кто следил за нами.

Бренненд нехорошо усмехнулся, медленно поставил руку на локоть. Ладонь вспыхнула ярким огнем, ослепив Гаспара и вынудив зажмуриться.

– Не пытайся провернуть со мной свои фокусы, парень, – проговорил Бренненд, грозно наставив пылающий палец. – Все равно не будет толку. Я тебе не по зубам, а ты и так еле держишься. А вот спалить тебя мне раз плюнуть. Не доводи до греха.

Он сжал кулак, задавливая пламя. Гаспар проморгался, позвенел цепью, но в нем самом загорелся страшный огонь, отзывающийся пульсацией в висках. И левой ноздри потекла тонкая струйка крови.

– Я предупреждал, инспектор, что будет труп, – нахально сказал менталист. – И он на вашей совести. А вы вместо того чтобы помочь…

Бренненд хлопнул ладонью по столу и вскочил.

– Ты меня, щенок, не совести! – рявкнул он. – Кто ты такой еще разобраться надо, а что до трупов… Кто знает, может, ты с твоим подельником все это и устроил. Кто поручится, – чародей оперся о край стола, – что вы не охотники за артефактами старины из кружка вольных и ренегатов? Прознали, что в Нейзене есть один такой, довели старого графа до гроба, перехватили в пути отправленных следователей... Как знать, сколько на твоей совести трупов, – криво ухмыльнулся в бороду Бренненд, и белые шрамы отчетливо проявились на его покрасневшем лице.

– К сожалению, немало, инспектор, – не моргнул глазом Гаспар, – но отнюдь не тех, которых вы пытаетесь мне навязать. Вы не на того время тратите. Ищите убийц Беттгера. Ищите зеркало, пока они не освободили то, что в нем заперто. Позапрошлой ночью Беттгер общался с кем-то через вокс. Как я понял, он состоял в какой-то секте. Он что-то не поделил с собратьями и грозился выйти. Скорее всего, они его и убрали…

Бренненд подошел, протягивая чистый платок.

– Поберегите красноречие, гражданин, для правозащитников и обвинителей, – сердито сказал чародей, возвращаясь к стулу. – Вы, зеркала, Энгельберт, Брайер, Беттгер – уже не моя забота. Вами займется «Каэр». Дознаватель уже приехал. На этот раз настоящий, это уж точно, – усмехнулся Бренненд, усевшись. – Мне поручено только конвоировать вас и передать из рук в руки.

– Послушайте, инспектор… – прогнусавил Гаспар, зажав кровоточащий нос.

В коридоре зазвенели ключи. Дверь открылась, и конвоиры втолкнули в допросную звенящего и лязгающего цепями сигийца. Замотали его так, что для полной картины не хватало только гири на ногах – и хоть сейчас на дно Герады. Ниманд еле двигался и звенел просто невыносимо. Даже терпеливого Бренненда перекосило, он заскрипел зубами.

– Я второго еще не вызывал! – крикнул чародей.

– С твоего позволения, Ульрих, второго вызвал я.

За конвоирами в кабинет прошел высокий мужчина с худым, угловатым, скуластым лицом, с острой бородкой-эспаньолкой, с большими залысинами в русых, поседевших на висках, но все еще густых волосах. Одет он был в черный, все еще сырой после дождя плащ и черный цилиндр, опирался на трость с замысловатым набалдашником. Следом за ним вошел ребенок. Вернее, коротышку в черном плаще и шляпе можно было бы принять за ребенка, если не присматриваться к его грубой физиономии с крючковатым носом, как у гномов с древних гравюр.

– Магистр Хаупен… – поднялся Бренненд.

– Да-да, я. Сиди, – небрежно махнул рукой Манфред, – а то я в твоем присутствии комплексую.

Роста они были примерно одинакового, однако чародей не счел нужным акцентировать на этом внимания. Он послушно опустился на стул с несколько смятенным видом.

– Ну что ты смотришь, как дьявола увидал? – раздраженно поморщился первый мастер. – Рога у меня только на доске почета в университете – постоянно паршивцы-студенты пририсовывают.

– Магистр Хаупен, – кашлянул Бренненд, – я не совсем понимаю, что привело вас сюда…

– Ну как же? – Манфред снял цилиндр, сунул карлику. – Кто-то поимел наглость послать от моего имени пару самозванцев, имеющих наглость порочить доброе имя «Каэр» в частности и бросать тень на светлый лик Ложи в целом. Вот меня и привел долг объяснить сим двум наглецам, что Ложе не нужны помощники по части порока и бросания теней – она прекрасно справляется с этим сама.

– Прошу прощения, магистр, – склонил голову Бренненд, – но у меня приказ доставить арестантов в Arcanum Dominium и передать их…

– Да я знаю, – непринужденно перебил Манфред, блестя аквамариновыми глазами. – Как раз прибыл по поручению дознавателя. Он срочно требует тебя к себе, а мне поручил заняться их перевозкой.

Бренненд перевел взгляд на Гаспара, на подведенного к столу сигийца, гремевшего цепями, на Манфреда. Инспектор был человеком неглупым и уже начал кое-что понимать, но выражать свои догадки вслух не стал бы ни при каких обстоятельствах.

– У вас есть приказ в письменном виде?

– Э-э-э… – протянул Манфред, косясь на карлика, – да. Сейчас будет.

Карлик, неразборчиво ворча под нос, достал из-под плаща блокнот и карандаш и уже что-то торопливо записывал. Затем вырвал страницу и протянул Манфреду.

– О! Благодарю, Максим, – заулыбался чародей, бегло перечитывая записку. – Вот и приказ.

Примо антистес передал лист бумаги Бренненду. Тот взял и тоже бегло перечитал. Дойдя где-то до пятой строчки, он поперхнулся и перечитал заново, уже внимательнее. После чего растерянно уставился на Манфреда.

– Все в порядке? – поинтересовался тот, опираясь на трость.

– В полном… – покашлял Бренненд. – Магистр.

– Ну, тогда до скорого, – сказал Манфред непринужденно, но с серьезным видом.

Бренненд кивнул и, быстро собрав документы в папку, вышел из кабинета. Конвоиры отправились следом.

– Эй, поручик! – пощелкал пальцами Манфред и указал на арестантов. – Снимите с этих побрякушки.

Один из солдат, удивленный внезапным повышением, вздрогнул и с опаской обвел взглядом Гаспара и в особенности сигийца.

– Господин чародей, не можно, – сбивчиво затараторил он. – Комендант не велел. А этот, – он ткнул в сигийца связкой ключей, – вообще буйный.

Ниманд передернул плечами, наполнив кабинет противным звоном железа. Манфреда перекосило, он поковырял в ухе мизинцем.

– Уж мне ли не знать, насколько, пробормотал фон Хаупен. – Но если не снять, он и дальше будет греметь, как призрак революции, а у меня уже в ушах звенит. Снимайте, полковник.

– Но… – стушевался новый полковник нейзенского гарнизона.

– Генерал, – закатил глаза Манфред, – если бы он хотел свернуть нам всем шеи, уже свернул бы. Его отнюдь не цепи останавливают, поверьте мне.

Может, поручик дослужился бы и до фельдмаршала, но особым чутьем почувствовал, что терпение странного колдуна не безгранично и лучше не доводить до лимита. Конвоир отыскал нужный ключ и вскрыл кандалы Гаспара. Затем осторожно подкрался к сигийцу и снял цепи с него. После чего покинул кабинет, низко раскланиваясь.

Манфред дождался, пока дверь закроется. Испытующе поглядел в полной тишине на менталиста, растиравшего запястья. Вскользь прошелся по сигийцу. Молча прошел к свободному стулу и упал на него, распуская ворот плаща.

– Ну что арестанты мои горемычные, – горестно вздохнул он.

Гаспар виновато опустил голову. Сигиец не пошевелился.

– Вас на пару дней нельзя оставить без присмотра, – продолжал изливать недовольство Манфред. – Вы на бильярдном столе умудритесь найти лужу и сесть в нее. Максимилиан, – обратился он к молчаливому карлику, – вот ты – свидетель. Я же просил их: без фанатизма, просто разведайте обстановку, я приеду – со всем разберусь. Ну да, задержался, – виновато развел руками чародей, – но на то была веская причина. Целых три: София, Фредерика, Доротея, – отогнул он пальца. – У них уехали мужья, я не мог оставить их в тоске и одиночестве. Уж такой я человек – хлебом не корми, дай всем помочь. Но вот я здесь, и что я вижу?

Манфред поднялся, важно прошагал к сигийцу.

– Недовольная графиня, которой ты, – он ткнул его набалдашником трости в грудь, – раздолбил стену, и деканус в предынфарктном состоянии, которому ты, – Манфред хлестнул сидевшего Гаспара тростью по животу, – не только отказался священную объяснительную писать, так еще и аутофелляцией повелел заняться. И за что я вам только плачу… – вздохнул чародей.

– Вы нам не платите, – робко подал голос менталист.

– Именно! – воскликнул Манфред. – Представляете хоть, во сколько вы мне бесплатные обходитесь? И ладно бы деньги – то презренный металл. Ты сюда глянь, Гаспар, – он оттянул прядь с виска, – каждый день все больше седых волос. И каждый третий из-за тебя! – обвинительно наставил палец он и заложил руки за спину. – Подумать страшно, во что превратился бы этот несчастный городок, окажись здесь вся компашка в полном сборе…

Манфред прошел по допросной, уселся на стул.

– Но да ладно, – он махнул рукой. – Я тут, а значит, еще не все потеряно. Попробую свести разрушения к минимуму. Да, как тюремная баланда, гражданин Шпильманн? – резко перевел он тему.

– Не знаю. Меня не кормили, – ответил растерявшийся Гаспар.

– И правильно делали, – одобрил Манфред. – В воспитательных целях я тоже тебя кормить не стану. Подержать бы вас тут еще пару деньков, да времени в обрез. Собирайтесь – черная карета ждет.

– И куда она нас повезет? – насторожился менталист.

– Когда-нибудь очень далеко и подальше от людей, – мечтательно проговорил Манфред. – Но не сегодня. Поедем разбираться с тем, что вы, два бесплатных кадра, тут наворотили. И пусть тебе будет стыдно. За то, что так продешевил, – заблестел он аквамариновыми глазами.

– Не понял?

– Объяснительная – слишком малая цена для аутофелляции.

XVI. Master Of Puppets

В приемной Arcanum Dominium собрался весь штат отделения, все двадцать восемь магистров Ложи. В первом ряду стояли двенадцать чародеев арта во главе с Бреннендом. За ними в одну массу сливались серые мантии академиков, занимавшихся в отделении административной работой. Гаспар заметил всего пять женщин, включая виденную ранее секретаршу, которая испуганно хлопала глазами и не понимала, что вообще происходит.

В центре приемной в пентаграмме стоял деканус Лафаард, смертельно бледный и близкий к обморочному состоянию. Перед ним важно, заложив за спину руки, расхаживал мужчина в голубой мантии с черной окантовкой. Гаспар его сразу узнал – Бальтазар Гайстшписен, магистр-дознаватель Комитета Равновесия, непробиваемый педант, штабная крыса и карьерист, делающий в «Каэр» головокружительные успехи, при этом считался еще и одним из сильнейших, если не самым сильным менталистом Ложи. Гаспару он не нравился. Не только и столько потому, что Гайстшписен являл собой то, чем Гаспар мог бы стать, умерь он гордость и упрямство, сколько из-за того, что дознавателю было около тридцати пяти. И к своим годам он еще не прошел даже кофейную стадию, а Гаспар в неполные тридцать заканчивал с лауданумовой.

За дознавателем стояли еще двое в черных мантиях – рядовые каэровцы. Одна была предположительно женщиной, но в случае оперативников Комитета Равновесия часто можно ошибиться. По крайней мере, этот – тонкий, худой и совершенно плоский в любой проекции – явно вел протокол, вооружившись планшетом и карандашом.

– …преступная халатность и наплевательство на должностную инструкцию – есть злейшее преступление против Равновесия, – громко, хорошо поставленным голосом вещал Гайстшписен. – А вы, магистр Лафаард, что можете сказать в свое оправдание?

Дознаватель обернулся, заметил в дверях Манфреда и его компанию. Появление первого мастера чуть сбило настрой, однако Манфред милостивым жестом велел продолжать, не обращая внимание. Персонал Arcanum Dominium принялся перешептываться. Инспектор Бренненд помрачнел.

– Ну так что, магистр Лафаард? – откашлялся Гайстшписен.

– Я… – хныкнул деканус. – Я не понимаю… Все отчеты я предоставил…

– Отчеты? Ха! – хохотнул дознаватель и властно протянул к секретарю руку. Та или тот вручил ему несколько листов бумаги. – Вот результаты тайной ревизии, проводимой инспектором Шпильманном на протяжении двух дней, – потряс он документами.

В среде магистров поднялось встревоженное роптание. Гаспар вдруг стал центром всеобщего внимания, ему захотелось немедленно стать в три фута, чтобы укрыться за стоящим впереди Максимилианом.

К самозванцу я давно привык, подумал он, сохраняя лицо, привыкну и к должности крысы-стукача…

– Двадцать восемь нарушений! – Гайстшписен шлепнул по бумагам ладонью. – Среди них: шесть поврежденных охранных печатей, отсутствие сети «Бэ-тринадцать дробь шесть», ослабленное подавляющее поле, многочисленные опоздания сотрудников отделения, в том числе и ваши. Я уж молчу, что ни один из сотрудников вашего отделения не дорабатывает рабочий день и имеет обыкновение уходить на два, а то и на три часа раньше. Это вы завели такой порядок, а, магистр Лафаард?

Деканус стал белее белоснежного воротничка своей рубашки.

– А что происходит в вашем бухгалтерском отделе? – возмутился Гайстшписен. – Не думал я, что должность главного бухгалтера совмещает в себе консультанта по моде при королевском дворе в Деерро.

В рядах серых мантий академиков послышался тонкий писк.

– И это не говоря о многочисленных нарушениях протокола, – продолжал вошедший во вкус Гайстшписен. – Ни один документ не заполнен правильно, а подаются, за редким исключением, с большим запозданием. И где отчеты о магическом сканировании Нейзена за прошлый месяц?

Лафаард завертелся, выискивая среди чародеев поддержку, но тщетно.

– Я все могу объяснить! – громко прошептал он.

– Н-да? – строго глянул на него исподлобья дознаватель. – Лучше потрудитесь объяснить, где вы были вчера с двух до семи вечера? Соблаговолите объясниться, с какой целью вы отвлекли от выполнения обязанностей четверых сотрудников отделения? Хотя не трудитесь. Я возьму на себя этот труд. Вы задействовали ресурсы вверенного вам Arcanum Dominium в личных интересах и установили слежку за инспекторами Комитета Равновесия без надлежащей на то санкции!

– Инспекторами? – возопил Лафаард, выпучив ошарашенные глаза, и замахал руками. – Да это самозванцы и преступники! Взгляните на ответ из Комитета Равновесия, магистр дознаватель! Нет там никакого Шпильманна! А этот… этот… – ткнул он в Манфреда.

Фон Хаупен изогнул бровь и подкрутил кончик острой бородки. Лафаард понял свою ошибку и понял, что большинству присутствующих прошло сильно поднапрячься, чтобы заметить за первым мастером Ложи безмолвно возвышающегося сигийца. Деканус принялся наливаться красной краской стыда.

– Вы решили напомнить Комитету Равновесия, кто в нем состоит? – надменно осведомился Гайстшписен. – Комитет Равновесия обойдется и без посторонней помощи. Инспектор Гедеон Шпильманн – самый верный и надежный сотрудник…

– Да он умер десять лет назад! – схватился за всклокоченную голову Лафаард.

– А вы разве не знаете, что даже смерть не может считаться оправданием не исполненному перед Равновесием долгу? – нравоучительно заметил Манфред. – Вот поэтому бывших магистров и не бывает.

– Но это же абсурд… – простонал Лафаард.

– Абсурд? – хищно оскалился Гайстшписен. – А сомневаться в инспекторе Комитета Равновесия не абсурд? Ваш запрос послужил сигналом к действию. Вчера вечером инспектор Шпильманн, в целях продвижения расследования прибегнув к экстраординарному праву «Statera super omnium», отбыл на место происшествия, а вы из страха перед разоблачением не только установили за ним слежку, но и пытались подставить его! Как знать, возможно, вы сами и причастны к убийству мастера Беттгера.

– Убийству? – присел Лафаард. – Да о чем вы гово…

– Инспектор Шпильманн в числе прочего было направлен в Нейзен, дабы расследовать и пресечь ваши махинации и преступные схемы.

– Какие махинации? Какие схемы?! – отчаянно взвыл трясущийся от ужаса деканус.

– Какие... – фыркнул Гайстшписен и прошелся взад-вперед. – В декабре прошлого года благодаря своевременному вмешательству Комитета Следствия под руководством старшего инспектора Бренненда в Нейзене была ликвидирована преступная группа, промышлявшая незаконным производством сосудов и торговлей эссенцией, – напомнил дознаватель. – Однако несмотря на доблесть и профессионализм магистров-следователей, руководителям удалось сбежать. Но их настигли в феврале в Аустурии. Они дали показания и назвали имена сообщников. В числе прочих и ваше, магистр Лафаард.

Лафаард тяжело задышал, раскрывая рот, как выловленный из реки сом.

– Вздор! – взвизгнул он.

– Они показали, – спокойно продолжал Гайстшписен, – что в течение трех последних лет вы состояли с ними в преступном сговоре и покрывали незаконную торговлю эссенцией, из которой в последствии производили «Iris Lacrima», получая за свое покровительство немалый процент…

– Клевета!

– А что хуже всего, не платили с теневых доходов ни взятки, ни налоги, – добавил Манфред, разглядывая ногти. – Это просто возмутительно и недопустимо! Из-за таких вот бесстыдников в бюджете Ложи за прошлый год образовалось слишком много дыр и консул Фооль не смог прикупить себе виллу под Порто-Сета. Недаром всегда говорю, – наставил палец чародей, – нельзя доверять людям с именем Альберт. С какой стороны ни подступись – кругом если не измена, то обязательно угроза. Но продолжайте, магистр Гайстшписен, – виновато склонил голову он, – очень увлекательно.

Дознаватель кивнул и гордо расправил плечи.

– Подозреваемые так же указали, – сказал он, – что именно благодаря вашему вмешательству им удалось своевременно скрыться и избежать правосудия…

– Это все ложь и клевета! Я протестую! – завопил Лафаард.

– Да неужели? – Гайстшписен хищно впился в него глазами, как филин в мелкого грызуна. – А как вы объясните свои доходы за последние три года? Как вы объясните строительство дома в пригороде столицы, оформленного на вашу супругу?

Деканус качнулся, прикрыл глаза и предпринял попытку скрыться в обмороке. Однако к нему подскочили двое нейзенских чародеев и подхватили под руки.

– Да, магистр Лафаард, потрудитесь объясниться, – подал голос Манфред с галерки. – Неужто не знаете, что скрывать доходы, переписывая имущество на ближайших родственников, дозволено только членам Собрания?

– Я невиновен… – пробормотал задыхающийся Лафаард. – Меня оговорили!

– Разумеется, магистр Лафаард, пока что вы только подозреваемый, – согласился Гайстшписен, требуя у неопределенного каэровца документ. – Вашу вину или невиновность установит лишь справедливый суд Ложи. А до тех пор вы, – дознаватель прочитал врученный лист бумаги, шагнул в пентаграмму и поднес ордер на арест к глазам Лафаарда, – снимаетесь с должности руководителя Arcanum Dominium Нейзена и направляетесь в столицу для предварительного заключения под стражу. Вам все ясно? У вас есть претензии?

– Да! – подскочил Лафаард. – Это все ваш сговор против меня! Я ни в чем не виноват!

Гайстшписен высокомерно поморщился и коснулся двумя пальцами макушки декануса. Тот оцепенел, качнулся и опрокинулся на руки уже бывших коллег.

– Напоминаю, – дознаватель обтер подушечки пальцев от пота, – что преднамеренная клевета и беспочвенные обвинения магистров Ложи караются сроком до пяти лет и штрафом в размере ста пятидесяти рейхскрон.

– Я невиновен! – всхлипнул Лафаард.

– Бальтазар, – страдальчески простонал Манфред, отходя от дверей, – уведи уже этого Альберта – у меня аллергия на него сейчас обострится.

Гайстшписен сделал хозяйский жест, и оперативники «Каэр» грозно вступили в пентаграмму, взяли под руки полубесчувственного гражданина Лафаарда и поволокли его в немой тишине к выходу.

– Я невинове-е-е-ен! – отчаянно провыл бывший деканус, прежде чем за ним гулко захлопнулись двери.

Гаспар проводил его долгим мстительным взглядом, но когда мимо проходил дознаватель, предпочел отвернуться.

– Та-а-ак, – протянул Манфред, встав в пентаграмму и постукивая по полу тростью. – Ну что ж, кажется, у нас только что освободилась вакансия надзирателя сей обители для скорбных духом. А это значит, нужно срочно подыскать замену, – задумчиво покрутил он кончик бороды и принялся обводить аквамариновым взглядом собравшихся. – Самого работящего, самого ответственного, самого честного, самого неподкупного, самого ценного, самого-самого…

– Я подаю в отставку, – твердо и быстро отчеканил Бренненд, когда взгляд примо антистеса остановился на нем, а вокруг внезапно освободилось пространство.

Манфред недоуменно уставился на него исподлобья.

– Чего ты там собрался делать, Ульрих? – спросил он. – Винище хлестать и девок тискать? Ты ж со скуки помрешь. А разврату и алкоголизму можно предаваться не отходя от рабочего места – бери с меня пример. Хочешь, отпишу свою секретаршу?

– Нет!

– Ну извини, – развел руками Манфред. – Секретаря не отдам, а сестру отписать не смогу, хотя в разврате она после меня первая.

– Ни за что! – упрямо завертел головой Бренненд.

– Ну не кривляйся и не заставляй себя упрашивать, – раздраженно поморщился фон Хаупен. – Это временное назначение…

– Угу, – угрюмо буркнул старший инспектор, – то есть постоянное?

Манфред тяжко вздохнул и закатил глаза.

– Вот как с ними работать? – спросил он приковылявшего карлика с портфелем подмышкой. – Все наперед знают. Не переживай, Ульрих, – Манфред подошел, положил чародею руку на плечо, подводя к конторе декануса, – посидишь полгодика ИО, а там, глядишь, найдется неудач… э, – он быстро почмокал губами, – драгоценный кадр, идущий на повышение, а ты и дальше продолжишь возиться со своими ведьмами-не ведьмами, колдунами-не колдунами, гонять лавочников и гедских аптекарей, фарцующих из-под полы запрещенкой.

Бренненд хмуро посмотрел на первого мастера. Максимилиан достал из портфеля лист бумаги и подергал Манфреда за рукав плаща. Тот взял бумагу и поднес к лицу Бренненда. Старший следователь бегло прочел документ о назначении его исполняющим обязанности главы нейзенского Arcanum Dominium, где не хватало только его подписи.

– Ну-у-у? – протянул Манфред, потрясая переводом. – А? А-а? А-а-ааа?

Бренненд обреченно вздохнул, взял ручку и подписал.

– Вот и славно, – расплылся в самодовольной улыбке Манфред, взял Бренненда под руку, подвел к стулу и усадил на новую должность. – Первым делом, деканус Бренненд, – холодным официозным тоном сказал он, – как глава этого отделения прикажете старшему инспектору Бренненду навести справки у полицмейстера по поводу вчерашнего убийства и кражи у этого… как его…

– Беттгера? – проворчал новый деканус.

– Точно, – прищелкнул пальцами Манфред. – Сдается мне, магия там не замешана, а значит, это дело полиции. Пора бы уже ей заняться своими прямыми обязанностями, а не только спихивать всю работу на Ложу. Но Ложа всегда готова протянуть светским властям руку помощи. Пусть поспрашивает полицмейстера – я слышал, старший инспектор с ним иногда чаи гоняет да в «тойфельшванц» перебрасывается, – проговорил Манфред заговорщицким полушепотом, – наверняка кто-то что-то видел, что-то слышал, что-то знает, ну или думает, что знает. Да не мне его учить, – махнул он рукой.

– Будет исполнено, магистр, – покорно склонил голову деканус Бренненд. – Я немедленно отправлю старшего инспектора Бренненда на встречу с полицмейстером в приказном порядке.

– И в письменном виде, не забудьте. А то знаем мы этих старших инспекторов. На вашем месте, – Манфред осекся, быстро глянул на свидетельствующий смену руководства отделения штат. – На вашем месте, – зашептал он, наклонившись к уху Бренненда, – я бы к нему присматривался повнимательнее. Какой-то он… неблагонадежный. Не внушает доверия. Возможно, на самом деле его тоже зовут Альберт.

– Непременно, магистр, – поклонился Бренненд, пропустив мимо теории о своей тайной жизни. – И в трех экземплярах.

– Ну недаром вы, деканус Бренненд, – последняя надежда Ложи и Равновесия, – потер руки Манфред.

Бренненд поднялся и с понурой головой поплелся к двери в коридор. Манфред жестом подозвал Гаспара и сигийца.

– А мы, дети мои, пошушукаемся пока, – сказал он строго. – Эй, магистры! Где у вас тут укромный уголок, в котором меньше всего народу подслушивает?

XVII. What Dwells Within

Максимилиан болтал ножками, не доставая до пола со слишком высокого для него стула за круглым столом. Пустая и серая, со скудным освещением и очень толстыми стенами без окон комната навевала тоску похлеще недавно посещенной допросной, но была в Arcanum Dominium залом совещаний для решений важных вопросов. У чародеев в принципе были специфические понятия комфортной обстановки, которые всегда ставили менталиста в тупик.

Манфред устроился на стуле декануса и явно подумывал о том, чтобы закинуть ноги на стол, но побрезговал. Максимилиан сидел рядом и разбирал документы и записи, вываленные из портфеля. Гаспар с сигийцем устроились по левую руку и уселись через стул друг от друга.

Менталист не выдержал гнетущей тишины, в которой лишь шуршала бумага и сварливо ворчал немой карлик-секретарь.

– А Лафаард что, и вправду был замешан в незаконной торговле «банками»?

– Тебе-то, Гаспар, не все ли равно? – скучающе проговорил Манфред. – Главное, теперь на что угодно согласится, лишь бы не Турм или хуже – ссылка в провинцию с конфискацией, – оживился он и добавил строго: – Ну а тебе урок будет не злить маленькие винтики. Один такой расшатаешь – вся машина полетит.

– Извините, – склонил голову Гаспар. – Я был вчера немного на взводе, а он под руку подвернулся со своей объяснительной…

– Ну и написал бы, ничего страшного не случилось бы, – фыркнул Манфред. – Ну извинился бы перед графиней пару раз – должность у тебя такая, языком работать. А теперь… – тоскливо вздохнул он. – Теперь мне тебя убивать опять придется, – зло бросил чародей. – А ты знаешь, как это хлопотно, как я не люблю запоминать ваши новые имена. Только привык, а ты такую легенду сломал…

– Виноват. Но я надеялся избежать лишних трупов…

Манфред посмотрел на Гаспара как на неразумное чадо.

– Лучше бы воспользовался советом Ульриха, отдохнул и голову в порядок привел, – махнул рукой чародей. – Дал бы Майсун сделать успокаивающий массаж – она большая мастерица по массажам. Я ее для этого к тебе и приставил, чтобы ты поменьше думал и горячку порол. А ты на бедную пташку даже не смотришь, – упрекнул Манфред. – Все по малышке нашей страдаешь?

Гаспар не ответил.

– Впрочем, мне твои амурные терзания без разницы, – равнодушно сказал чародей, – сам с ними как-нибудь разберешься. Давай рассказывай, что вы тут накопали в мое отсутствие.

Менталист покосился на неподвижного сигийца, которого больше интересовала противоположная стена, и понял, что в очередной раз весь доклад и оправдания ложатся на его плечи. Он пересказал кратко, опуская излишние подробности обо всем, что произошло за четыре дня. Манфред слушал молча с совершенно незаинтересованным видом и уделял больше внимания возне карлика или собственной трости, набалдашник которой казался ему гораздо важнее. Гаспар не отвлекался – таковы уж были особенности поведения начальства, которые можно было лишь принять и смириться.

– …и теперь я все же думаю, – заключил менталист, – в этом зеркале заперт Амадей из Аушена, но пока не понимаю, как ему удалось времени выживать.

Манфред взглядом дал ему понять, что думает о том, что он думает. Гаспар неуютно передернул плечами.

– Ну а ты что думаешь, эксперт по дьяволам и душам? – подкрутил кончик бороды чародей, наклонившись к столу и выглядывая на сигийца.

– Ничего, – сказал Ниманд.

Манфред самодовольно усмехнулся.

– Гаспар, бери с него пример и попроси обучить этому бесценному навыку. Хотя нет, отказать, – возразил себе же он, посерьезнев. – Если вы все станете такими же, как он, я с вами со скуки загнусь, а мне и в Собрании скуки хватает.

Максимилиан гортанно харкнул и передвинул короткой ручонкой пожелтевшую страницу рукописного текста. Манфред благодарно кивнул.

– В этом зеркале сидит не Амадей из Аушена, – объявил он, подтянув рукава сюртука и рубашки и открыв витиеватые узоры татуировок, спускающихся к запястьям. – И вообще это зеркало не его.

– Зухс уверен, что его, – осторожно возразил Гаспар.

– Он ошибся, потому что ошибся его дядька. Брайер был хорошим антикваром, но даже лучшие допускают ошибки. Это не зеркало Амадея из Аушена, – твердо повторил Манфред. – То расколошматил – без всяких «предположительно» и «официальных версий» – со всем религиозным пылом и рвением Томас Крамер, а Аушенского развеял по ветру. И правильно сделал.

– Но ведь Крамер был…

– Да-да, садистом, психопатом, фанатиком, ненавидевшим чародеев и видевшим след их заговоров даже в собственном ночном горшке, – скучающе перечислил Манфред. – Но иногда его паранойя попадала в точку. Это, конечно, – он едко усмехнулся, – не отменяет пять тысяч девятьсот девяносто девять аутодафе сварливых старушек, чья вина лишь в косоглазии и любви к черным кошкам. А вот Аушенского он спалил за дело. Ведь он тоже был садистом, психопатом, фанатиком. Даже странно, что у них не завязался бурный роман, – искренне удивился Манфред и небрежно махнул рукой: – Но да не беда. Какая-нибудь юная отроковица обязательно когда-нибудь осчастливит нас своей интерпретацией тех бурных и противоречивых взаимоотношений.

Максимилиан передал хозяину еще несколько страниц с порвавшимися углами. Манфред скучающе полистал их и протянул Гаспару. Менталист даже не удивился тому, что это были протоколы допроса и следствия двухсотпятидесятилетней давности.

– Амадей из Аушена только по официальной версии следствия замучил и пустил под нож сотню человек, – сказал Манфред, сложив руки на столе. – А скольких замучил крепостных и бродяг – кто их считал-то в те времена.

– Для чего? Времена тогда, конечно, были жестокие, но…

– Гаспар, – разочарованно покачал головой Манфред, – ты в «Каэс» шесть лет прослужил, пока тебя не казнили, а все еще наивно задаешься вопросом «Зачем темные убивают людей»? Аушенский был самым классическим, банальным и скучным темным магом, а темные маги так боятся смерти, что готовы перерезать весь белый свет, если есть хоть малый шанс протянуть подольше. Амадей искал секрет вечной жизни. Кто-то ему подсказал, или сам додумался, один вариантик, сомнительный, но его устроило.

– Переместиться в зеркало, – догадался Гаспар, переглянувшись с сигийцем.

– Что-то вроде того, – неуверенно покивал чародей и покрутил кончик бороды, поглядывая на Ниманда. – Скорее… хм, как бы ты выразился? Записать на него образ своей души. Да, – прищелкнул Манфред пальцами, – наверно, так – образ души. Когда он преставится, то преставится, но в случае чего всю его память можно будет впихнуть в чье-нибудь тело, и он продолжит с того, где остановился. Что скажешь? – заблестел глазами чародей.

– Теоретически это возможно, – сказал сигиец. – Это отчасти похоже на то, как я забираю сули. Однако о переносе ее из одного тела в другое у меня информации нет.

– И ни у кого нет, – подхватил Манфред. – Получилось бы у Аушенского или не получилось – никто уже не скажет. Зеркало разбили, а самого его спалили. Хотя после его смерти какое-то время ходили слухи, что он вернулся и начал мстить, – сказал чародей, раскрыв переданную Максимилианом старую книгу. – Так уж совпало, что спустя год точнехонько день в день с казнью Амадея скончался при загадочных обстоятельствах епископ Боденский. Хотя самой большой загадкой было, как святой муж умудрялся в его-то возрасте исповедовать трех монашек за раз, но слухи поползли. И потом в тот же день находили мертвых людей. Люди умирают ежедневно сотнями и тысячами, но когда ползут слухи – тебя точно прикончил мстительный колдун, явившийся с того света, – поморщился Манфред. – А один писарь, любивший прикладываться к бутылке, так и вовсе заявлял, что стал летописцем у ветра… Но потом всем стало не до историй, что ветер нашептывал алкоголику с делирием. Крамер совсем страх потерял, покусился на кронгерцогиню Вестурскую, а кронгерцог был мужчина горячий… Одним словом, – Манфред закрыл книгу и небрежно спихнул ее на край стола, – как все закончилось историки расскажут получше меня. А о Амадее все забыли. Ну почти все, кроме тех несчастных дурачков, узревших в нем величайшего чародея эпохи, пострадавшего ни за что от злобной церковной машины репрессий. Кстати, – поднял палец Манфред, – схема прекрасно работает до сих пор и будет работать вечно, только введи в единство и борьбу страдальцев и машины что-нибудь актуальное.

– Так чье же это зеркало, если не Амадея из Аушена? – спросил потерявший нить рассуждений Гаспар.

Манфред набрал воздуха в грудь.

– Амадея из Аушена, – выпалил он.

Гаспар терпеливо подождал.

– Почти точная его копия, если быть точным, – пояснил расстроенный эффектом чародей. – Его сделали в пятидесятых годах пятнадцатого века последователи Аушенского, которым очень хотелось довести эксперимент великого учителя до конца. Но и у них тоже ничего не получилось – их кружок разогнала молодая еще Ложа, а само зеркало пропало лет на сто и всплыло в пятидесятые уже века прошлого. Догадываешься, где?

– Его купил Вальрам Энгельберт.

– Ага, – протянул Манфред и раскрыл потрепанный дневник, который ему вручил карлик. – И вот тут начинается самая интересная часть нашей истории, за что спасибо моему папуле, ударившемуся в мемуары на старости лет. Видишь ли, – Манфред откашлялся, – граф Энгельберт умирал. С философской точки зрения, жизнь нас всех медленно убивает, едва продерем глотку, но Вальрам Энгельберт серьезно болел. Чем именно сказать трудно, но болезнь буквально сжирала его. Однако ему удалось протянуть лет двадцать, благодаря появившемуся в его окружении загадочному доктору, который пичкал его волшебными пилюльками. Что за доктор – тоже сказать сложно, следы его быстро теряются среди множества имен, но догадка у меня одна есть. Короче говоря, несмотря даже на целебные клистиры граф уже готовился к свиданию с гробовой доской. И тогда ему подсказали один вариантик.

Манфред отлистал несколько страниц до ближайшей закладки.

– Где и как он отыскал это зеркальце, только сам граф и знает, но как-то отыскал, – продолжил он. – Страшно представить, сколько он на него денег угробил. Почистил, подкрасил и приготовился к сеансу записи.

– Для подобного нужно обладать сильными познаниями в магии, – заметил Гаспар.

– Познания у него были, – заверил Манфред, держа палец между страниц. – За двадцать лет он перезнакомился с кучей подозрительных личностей, среди которых нашлись живые еще ученики Вис-Эзена Эхет ар Мустали шайех-Джахира, больше известного нам как Виссенетт. Гениальный в своем безумии был экземпляр, горевший идеями улучшения человечества, – неприятно ухмыльнулся Манфред. – Мой героический папуля всю молодость положил на то, чтобы покончить с его экспериментами и в конце концов покончил где-то на полпути в Орсаг. Но дело Виссенетта живо до сих пор, до сих пор расхлебываем последствия его улучшений. Наша малышка Аврора многое могла бы о них рассказать, да лучше лишний раз не спрашивать – целее будем. Не удивлюсь, если те знакомые и подсказали графу, где искать зеркальце.

– Я так понимаю, и у графа ничего не вышло.

– А вот у графа-то все как раз вышло, да не вошло, – рассмеялся Манфред. – Ему-то как раз удалось записать свою память и личность в зеркало. Но вот перенести себя в новое тело – нет. Пока что, – добавил он сухо, листая дневник. – Дело в том, что увлечения Вальрама Энгельберта, хоть он их тщательно скрывал, от бдительного ока Ложи не укрылись. О них прознал мой папуля и однажды ночью нагрянул с внезапной ревизией. Ревизорил так сильно, что Вальрам Энгельберт ревизии не пережил, но сдернуть в зеркало все-таки успел. И моему папуле не осталось ничего, кроме как запереть его там насовсем. Да так, чтобы никто не смог вытащить его оттуда при всем желании.

– Малый ключ Шумрей’саф, – сказал сигиец.

– Малый ключ, – повторил Манфред.

– Откуда Георг Эрнст фон Хаупен о нем узнал?

– О, мой папочка знал очень много всего, – с гордостью проговорил чародей. – У нас это семейное.

– Это объясняет, почему замки искажены. Он модифицировал их таким образом, чтобы удерживать в шенаква человеческую сули.

Манфред сидел с гордым видом. Момент гордости за предков испортил карлик Максимилиан, нацарапавший мелом на табличке одно слово и показавший хозяину. Чародей кисло скривился и состроил недовольную рожу. Карлик невозмутимо стер и вернулся к разбору записей.

– А почему он просто не разбил зеркало? – спросил Гаспар.

– Потому что не мог, – развел руками Манфред. – Это убило бы восьмилетнего Хартвига фон Энгельберта, а главный принцип Кодекса Ложи – дети не несут ответственности за грехи отцов, иначе отпрысков Фриды в младенчестве стоило бы удавить. Вальрам, или кто-то из его друзей-приятелей, привязал зеркало к своим потомкам. Выражаясь простым языком, проклял их: если с зеркалом что-то случится, то умрет и ближайший потомок. Поэтому его просто заперли на ключ в самом дальнем и темном углу подвала и никого к нему не подпускали.

– Это все равно довольно сомнительный способ, – сказал сигиец. – Даже если Вальрам Энгельберт смог записать свою сули в зеркало, перенос ее в новое тело приведет к необратимым изменениям в психике. Либо новый носитель поглотит все воспоминания и перестанет различать свои и чужие, либо старая память отторгнет новое тело, а поврежденная личность, выражаясь простым языком, сойдет с ума и, вероятнее всего, покончит с собой.

Манфред подозрительно поглядел на него, щелкая пальцем странице.

– Знаешь, для социопата, способного только саблей махать и прошибать лбом стены, ты иногда говоришь поразительно разумные вещи, – заметил он недовольно. – Уж не умнее ли ты, чем кажешься? Недаром постоянно молчишь.

Сигиец промолчал, став в глазах чародея еще подозрительнее.

– Да, все так. Но есть одна небольшая лазейка, которая позволяет если не избежать, то свести необратимые изменения к минимуму. Кровные родственники. То есть дети.

Максимилиан подал Манфреду книгу в переплете из кожи. Гаспару хотелось бы думать, что не из человеческой, но с семьей фон Хаупенов уверенным быть до конца нельзя было ни в чем.

– Вальраму Энгельберту было за пятьдесят, когда у него родился сын, – Манфред поводил пальцем по строчкам. – Были у него, конечно, дети и раньше, но все они не доживали до года. Можно было бы списать на паршивую медицину, но уже в те времена состоятельные люди могли себе позволить почти не бояться высокой детской смертности. Вальрам Энгельберт мог, однако выжил только Хартвиг Энгельберт.

Гаспар не стал комментировать, терпеливо дожидаясь продолжения.

– У папочки были подозрения, которые позже подтвердились, – продолжил Манфред. – Тот сомнительный доктор, вероятнее всего, провел кое-какую операцию над Вальрамом Энгельбертом. Выделил ген памяти, который может передаться потомкам. Это довольно сложная и почти невозможная на практике теория Виссенетта, но доктору удалось. Что и наталкивает меня на определенные мысли о его личности.

Манфред немного помолчал, задумчиво подкручивая кончик бороды. Максимилиан написал на табличке два слова. Чародей небрежно отмахнулся.

– Этот ген не то чтобы переносит одного человека в другого при зачатии – тогда бы и зеркало не понадобилось, – но заметно облегчает принятие чужой памяти, которая со временем подавит основную личность и восстановит предыдущую. Насколько она, правда, будет соответствовать предыдущей и станет ли предыдущей вообще – еще неизвестно, но когда это экспериментаторы останавливались? – презрительно фыркнул Манфред. – Ген проявился в Хартвиге Энгельберте, в отличие от остальных детей. И в ночь ревизии сын едва не стал собственным папой, но вовремя подоспел мой. Он прекратил безобразие, Вальрама объявили пропавшим без вести, а произошедшее… да ничего и не было. Но Хартвига Энгельберта всю жизнь в буквальном смысле преследовала тень отца, отголоски его воспоминаний. Папуля долго возился с ним, пытаясь заглушить их, но так и не преуспел.

– Так вот кто этот загадочный благодетель Манфред Горат.

– Одна из многих личностей моего папочки, доставшаяся в наследство мне, – без особого удовольствия признался чародей. – Он с молодости любил ввязываться в сомнительные авантюры, а мой дедушка очень переживал за честь семейства.

– Но на этом история не закончилась.

– К сожалению. Иначе мы бы здесь не сидели. Проклятье дедушки никуда не делось. У Хартвига тоже начались проблемы с детьми, пока ген памяти не проявился в Вальраме-младшем и гораздо сильнее. Если Хартвига лишь преследовали кошмары о чужой прошлой жизни, а в зеркалах он иногда видел своего папу, то вот сын с младенчества ощущал себя не тем, кто он есть. Папуля до смерти пытался хоть что-то с этим поделать, хоть как-то сдерживать и уделял Вальраму-младшему внимания побольше, чем нам. А мы с Фридой по глупости думали, что у нас завелся единокровный братишка или сестренка и заочно ненавидели его.

– А когда ваш отец скончался, больше ничто не сдерживало память Вальрама-старшего.

– Да, – протянул Манфред. – Тут бы началось самое веселое, да вот только Вальрам-младший благополучно исчез на добрые тридцать лет после этого. Его то тут, то там видели в сомнительных компаниях по всей Ландрии, но за последние шесть с половиной лет о нем не было слышно вообще ничего. А теперь Хартвиг Энгельберт мертв, а зеркало с дедушкой отправилось в путешествие.

– Значит, все-таки Вальрам-младший? – сказал Гаспар.

– Вопрос в том, насколько он уже младший, – поцокал языком Манфред. – Страшно подумать, что за столько лет у него в голове творится. Но куда важнее, где его искать и не успел ли он уже вытащить себя-не себя? Хотя насчет последнего уверен, что нет, – быстро возразил он себе. – Для подобной процедуры требуется уйма энергии. Если бы это произошло, мы бы все уже почувствовали.

– Беттгер состоял в какой-то секте. Может быть…

– Может быть, – чародей громко захлопнул книгу и выпрямился за столом. – Ладно, хватит с тебя на сегодня. Иди отдохни, а то на тебя смотреть страшно, – усмехнулся он снисходительно. – Если что выяснится, я вас найду.

Менталист послушно поднялся вслед за сигийцем.

– И, Гаспар, – щелкнул пальцами Манфред, – сделай одолжение, постарайся хоть чуть-чуть ни о чем не думать – мне твоя голова еще пригодится, когда потребуется сделать очередную глупость.

XVIII. Snake Bite Love

Майсун тихонько охнула, напряглась, упираясь Гаспару в грудь, зажалась, затаив дыхание, и с блаженной улыбкой обмякла. По хрупкой девушке прошла мелкая дрожь, она сильно наклонилась, почти касаясь лицом лица Гаспара. Менталист крепко взялся за ее бока, не желая отпускать, потянулся поцеловать. Майсун капризно засопела, ловко извернулась, приподнялась, выскользнула из его рук и спорхнула, оставив одного. Девушка перекатилась по постели до края, встала в полный рост, расправила худые плечи и, по-змеиному извиваясь, качая бедрами, плавно запрокинула руки, потянулась. Майсун обернулась через плечо, улыбнулась не размыкая губ и облизнулась кончиком языка. Хитро блестящие глазки пробежались по груди и животу Гаспара до самого низа. Он уловил громкую смущающую мысль о деликатесных змеях и подтянул одеяло.

– Ты очень говорливая, – укорил он с усмешкой.

Майсун смущенно хихикнула, повернулась, сложила руки на животе и присела со смиренным поклоном. Затем перекинула тугую черную косу со спины на грудь и прошлепала босыми ногами в ванную комнату, чересчур уж призывно крутя и виляя крепкой, подтянутой попкой, пока не скрылась за дверью.

– Вертихвостка, – полусонно пробормотал Гаспар, подложив под подушку руку.

В ванной зажурчала вода, а он лежал, действительно ни о чем не думая.

Майсун вернулась все еще влажная, пахнущая ароматным мылом, прошмыгнула под одеяло, нависла над Гаспаром, опираясь на локоть, и крепко поцеловала. После улеглась, пристроившись на его плече, плотно прижалась и потерлась упругим бедром о его ногу.

– Да я же не спорю…

Майсун приподняла голову и, щурясь, возмущенно раздула крылья маленького носа.

– Слушай, он точно купил тебя на туджаррском рынке? – растерялся менталист. – Иногда мне кажется, что он эту историю просто выдумал.

Девушка взяла его за руку положила себе пальцы на лоб.

– Нет, спасибо, – Гаспар погладил ее по волосам. – У тебя в голове слишком много мыслей, которые я не хочу знать. И эти тоже. Эти – тем более. А… – он осекся и недоверчиво спросил. – Ты можешь?

Майсун самоуверенно покивала.

– Как хорошо, что я не орех, – облегченно вздохнул Гаспар.

Дверной замок оглушительно щелкнул. Майсун ойкнула и нырнула под одеяло. Прежде чем Гаспар что-либо сообразил, почувствовал, как пропадает ее приятная тяжесть, а на плече что-то зашевелилось. Когда же сообразил, в гостиничную комнату бесцеремонно прошел Манфред фон Хаупен.

– Вот, значит, как, – сердито проговорил он, строго глядя на смятенного Гаспара. – Уж полдень на дворе, а Гаспара все нет. Не надоело еще валяться без дела?

– Полдень? – кашлянул менталист и тревожно повернул голову к занавешенному окну.

– Ну пожалуйте, – возмутился Манфред. – Спроси еще, какой сегодня день.

Гаспар раскрыл рот и промолчал, теряясь в догадках. На плече осторожно шевельнулось.

– Сегодня воскресенье, – буркнул чародей. – Ты что, третий день лауданумом заливаешься? Или…

Манфред принюхался, опустил глаза и как будто только сейчас заметил небрежно валяющийся на ковре под кроватью черный шелковый халат. Шевеление на плече стало отчетливее.

– Та-а-ак, – протянул Манфред, постукивая тростью по полу. – Ну-ка вылезай.

Под одеялом обрисовалась женская фигура. Майсун опасливо выглянула из-за края, хлопая полными раскаяния глазами.

– Бесстыжая, – покачал головой Манфред. – Вот, значит, какими массажами вы тут занимаетесь. Майсун, у тебя совсем совести нет? Ты ж мне так с парня весь яд сцедишь и совсем испортишь.

Девушка медленно опустила голову, прячась под одеялом.

– Ну, конечно, естественно! – всплеснул руками Манфред. – Вот он, твой рецепт решения проблем на все случаи жизни. А ты, – ткнул он пальцем в Гаспара, – даже не думай играть в благородство и защищать эту змею. Как будто я свой зверинец не знаю! И вообще, объясни-ка мне. Ты ж зануда, Гаспар, как на тебя девки вешаются?

– Она… – Гаспар крепко прижал Майсун, – кхм, она считает меня своей добычей…

– Добытчица… – проворчал Манфред. – Вычту. За каждый ваш массаж вычту из жалован… Ах да, – спохватился он и безнадежно махнул рукой. – Ну что ж с вами поделать. Пользуйтесь моей добротой и друг другом. Но потом. Одевайся, – он подцепил кончиком трости халат. – Нет, сперва сходи помойся, а то от яда не продохнуть. Карета подана. Жду внизу через пол… – Манфред глянул на осмелевшую Майсун, усевшуюся на кровати. – Через час.

Гаспар вышел из гостиницы через пятьдесят девять минут. У кареты дожидались Манфред и сигиец. День еще не успел испортиться, хотя выдался ветреным. Фон Хаупен встретил менталиста ехидной ухмылкой, но ничего не сказал и только пригласил в карету.

– Полиция не хочет браться за убийство Беттгера, – заговорил он, когда кучер хлестнул кнутом, и экипаж тронулся с места. – Я просто в восторге от их логики: раз убили чародея из Фрайцаубера, нам до него дела нет, разбирайтесь сами. А что нож из него торчит, так это волшебный нож. Но ведь найдут обгоревший труп, так сразу бегут в Комитет Следствия. И ведь не докажешь, что обжегся, когда прикуривал. Но Бренненд отбивается, и отобьется, я в него верю. Ну а мы, пока они там воюют, немного поможем обеим сторонам.

Карету тряхнуло на кочке. Манфред придержал цилиндр и пробормотал что-то об извечных имперских проблемах.

– Пока ты массажам предавался, – отряхнул он рукав от невидимой пыли, – удалось кое-что разузнать. В день убийства к Беттгеру кто-то заходил. Очевидцы утверждают о разном времени, но в среднем около пяти. Ничего необычного в том нет – заказчики обращались к Беттгеру иногда напрямую. Он впустил посетителя, беседовали они где-то с час, может, чуть меньше, потом посетитель ушел. Но к восьми вернулся в компании пары человек. Эти пробыли совсем недолго и ушли, да не просто так, а вынесли зеркало. Тяжеленное, еле волокли. Соседи значения не придали, решив, что Беттгер его перепродал, поскольку намедни то же зеркало к нему волокли в потемках и вчетвером. Больше никто не приходил, кроме двух балбесов с монтировкой в двенадцатом часу ночи, – ухмыльнулся Манфред.

Гаспара уколола совесть, но оставалось только смиренно терпеть. И довольно долго.

– А наутро хозяина вынесли вперед ногами, – сказал чародей, положив на колено планшет с бумагами, – а полиция оперативно объявила, что убийцы уже схвачены. Надеюсь, отдаешь себе отчет, – Манфред поднял на менталиста глаза, – скольких стоило трудов убедить полицмейстера в обратном? Он ведь уже готовился поставить галочку в сводке о повышении раскрываемости за текущий квартал и представлял, как обер-полицмейстер его в лысину поцелует за усердную службу.

Гаспар смиренно покивал.

– Грузчиков, разумеется, никто не опознал в темноте, – Манфред взялся за карандаш. – Куда ушло зеркало – тоже никто особо не интересовался. Но Бренненд проявил настойчивость, пообещал услугу за услугу и заверил полицмейстера, что никто не узнает о крупной взятке в прошлом году и его регулярных походах по борделям. В общем, полиция, как это говорится, навела шороху и выяснила, что один Дятел беспробудно пьет три дня.

– Дятел? – удивился менталист.

– Дятел, – серьезно повторил Манфред. – Что ты на меня так смотришь? Я тоже теряюсь, когда речь заходит о природе кличек. Меня вот любят величать Пауком, хотя не возьму в толк, с чего бы это. Но вернемся к нашим дятлам. Так вот, он пьет, а нигде не работает. Ну я и вызвался съездить и вежливо поинтересоваться, откуда деньги.

– А если он откажется сознаться?

– Гаспар, ну не мне же учить вас вежливости, – устало проговорил чародей и потряс карандашом. – А теперь будь любезен, немного помолчи. Подумай о чем-нибудь приятном. Мне надо решить пару вопросов, а Максима пришлось сдать в аренду Бальтазару. Без его все помнящей головы я как без рук.

Дальнейший путь в полчаса они провели в молчании. Манфред что-то увлеченно записывал и подписывал на планшете, изредка шурша бумагой. Карету качало и трясло. За окошком пробегал серый в своей невзрачности Нейзен. С набережной они съехали почти сразу и все дальше углублялись в жилые кварталы, похожие друг на друга, как дождевые капли. Гаспар в городе ориентировался плохо и только позже узнал, что ехали они на север, на окраину. Район оказался настолько беден и непригляден, что мощеная дорога практически сразу закончилась, и карета потащилась по раскисшей грязи, опасно кренясь вправо. Манфред даже прервал канцелярскую работу и уперся в стенку. Гаспар навалился на сигийца.

Миновав опасный участок, карета выровнялась, но поползла еще медленнее. Менталист вновь выглянул в окно и от увиденного лишь вздохнул. Улица тонула в лужах. Где кончалась дорога и начиналась обочина сказать наверняка было нельзя. Вдоль проезжей части тянулись редкие черные деревянные домишки. Некоторые были заброшены и уже либо разваливались сами, либо растаскивались добрыми соседями.

Остановилась карета прямо посреди глубокой лужи, за которую тут принято было считать дорогу. Сигиец открыл дверь и молча соскочил, тихо плеснув грязной водой. Манфред великодушным жестом велел Гаспару выходить следом. Сам не шелохнулся, лишь бегло выглянул на улицу.

Гаспар кое-как выскочил на относительно сухую землю, забрызгав грязью обе штанины.

– Какой миленький райончик, – сухо прокомментировал Манфред, усевшись на сиденье поудобнее, – какая дивная архитектура декаданса. Интересно, недвижимость продается? Я прикупил тут… все, дабы снести и понизить общую бедственную и криминогенную обстановку по Империи. Так, – кашлянул он. – Если память не изменяет, вам туда, – он указал карандашом на дом в сотне ярдов дальше по улице, – а я вас тут подожду. Я бы пошел, но, признаюсь честно, просто брезгую.

Сигиец шагнул в указанном направлении, меся грязь.

– Стой, – окрикнул его Манфред.

Ниманд обернулся. Из раскрытой двери кареты выглянула трость. Не та обычная, с которой ходил чародей, а другая, с головой усатого байфанского змея.

–Возьми – пригодится, – сказал Манфред, – а то ты уже, небось, соскучился.

Сигиец подошел, шлепая по луже, взялся за трость, перекинул ее в левую руку. Немного подождав, ухватился за рукоятку, повернул голову и извлек из ножен узкий клинок.

– Понятия не имею, как Механику удалось его перековать, а пытать бесполезно, но как-то ведь удалось, – сказал Манфред из темноты кабины. – Я просто подумал, ты все равно не прекратишь скакать с саблей и прошибать лбом стены, а так хоть внимания меньше привлечешь. Ну и выглядеть будешь солидно.

Сигиец несколько раз взмахнул своим мечом, со свитом рассек холодный воздух и вложил клинок в ножны, закрыв на замок.

– Знаю-знаю, не благодари, а то еще раскраснеюсь, как первокурсница, – смутился Манфред и величественно повел рукой. – Все, идите. И, пожалуйста, хотя бы постарайтесь, чтобы на пол попадало как можно меньше тел.

XIX. Bodies

Идущее полным ходом веселье дало о себе знать еще на улице. Вокруг дома собрались люди. Толпа человек пять стояла кругом и что-то бурно обсуждала, активно жестикулируя и размахивая передающейся из рук в руки бутылкой. Чуть дальше у стены велась вялая дискуссия парой собеседников. На мокрых ступенях крыльца сидели еще двое и молча курили. По запаху это был точно не табак. Из раскрытого окна лился хриплый, скрипучий шум музыкального автоматона. Именно шум – разобрать мелодию почти не представлялось возможным. Да и глушили ее громкие голоса, нескладно выводящие что-то похожее на пение, в котором тонул звон стаканов.

На Гаспара и сигийца внимания почти не обратили – обсуждение оказалось важнее. Отвлекся только один из собеседников у стены, умолк, смерил менталиста подозрительным взглядом. Гаспар кивнул, якобы придерживая цилиндр, и скользнул пальцами по виску. Собеседник поморгал и широко улыбнулся, узнавая старого знакомца, имени которого не помнил или вообще не знал, но так ли уж для хороших знакомств важны имена?

Гаспар вежливо поинтересовался, где найти Дятла. Очень хороший знакомый пропустил очевидную шутку и кивнул на окно. Новые гости поблагодарили и подошли к крыльцу. Курильщики флегматично подняли на них пустые глаза. Крайний слева глубокомысленно затянулся, выпустил облако густого дыма и молча подвинулся, освобождая путь. Гаспар подошел к двери, но задержался, привлеченный подозрительным шумом. Перегнулся через перила и заметил за крыльцом ухажера, припершего к стенке и тискавшего попискивающую толстушку. Доставляют ли ей слюнявые домогания или остается только смиренно терпеть – сказать было сложно.

Гаспар переступил порог следом за сигийцем. Нос сразу поразило тяжелое амбре табачного перегара, дешевого алкоголя, несвежей пищи, прогорклого масла, людского пота и нестиранной одежды. В доме имелось три комнаты. Одна была спальней, где на узкой кровати лежало храпящее тело в обнимку с бутылкой. Напротив была кухня, прикрытая сальной шторой. Оттуда сильно тянуло гарью и помойным ведром.

Прямо располагалась большая комната. В буквальном смысле большая и просторная. Хотя почти все пространство занимали составленные дощатые столы, накрытые самой лучшей скатертью – старыми газетами, служившими такой, судя по жирным масляным пятнам, довольно давно. Разнообразие меню было небольшим, в основном, соленая речная рыба, прошлогодние соленья, жареный картофель, вареная курица, от которой остались только кости, и хлеб. Хлеба было в избытке, крошки усеивали столы и пол под ними, но куда как меньше основного потребляемого продукта – самогона. Пустыми и полупустыми бутылками было заставлено все. Оценив примерное количество выпитого, Гаспар пришел к выводу, что местные самогонщики озолотились на год вперед.

Вдоль голых стен и вокруг столов стояли лавки и стулья. В основном пустующие. Занимали сейчас только одну трое застольщиков. Они сидели, обнявшись за плечи, качались из стороны в сторону, не попадая в такт хрипящей и захлебывающейся мелодии из механического автоматона, и на три глотки орали известную тюремную балладу про без вины виноватого вора, очень любящего маму. То, что мелодия совершенно не соответствовала тексту, певцов нисколько не волновало. Сам несчастный автоматон, старый, с отвалившейся боковой панелью и без ножки, оказавшийся в заключении не по своей воле, стоял рядом с окном, и его верхняя крышка использовалась подставкой для пары пустых бутылок.

Единственной слушательницей хорового пения была чья-то пассия – сухая и тощая девка с немытой головой, опухшим лицом и желтеющим бланшем под левым глазом. Она сидела на единственном в комнате диване, подперев кулаком подбородок, и держала сигариллу, истлевшую почти до желтых от никотина пальцев.

Гаспар вдохнул аромат застолья и чуть за сердце не схватился от нахлынувшей ностальгии – настолько повеяло детством. Ему часто доводилось бывать на подобных мероприятиях в Белльжардане. Нередко это был единственный способ хоть чем-то набить пустой желудок, но он был даже счастлив. Вот только музыкальных автоматонов в его детстве еще не было.

Кто из певцов Дятел Гаспар определил сразу. Это был сидевший на лавке справа мелкий, сухопарый и жуликоватый пропойца с длиннющим острым носом. Менталисту инстинктивно захотелось окрестить его именно дятлом, но он все-таки терпеливо дождался, когда у автомата кончится завод и прекратится грустная баллада.

– Кто из вас Дятел? – спросил Гаспар для верности.

– А кто спраашиваает? – протянул длинноносый.

– Я спрашиваю.

Он икнул, качнулся, держась за собутыльника. Сдвинул пустой стакан к остальным, звякнув о край. Третий с готовностью разлил по всем трем самогонку.

– Я тебя не знааю, – протянул Дятел.

– Гаспар Франсуа Этьен де Напье, – представился менталист. – Теперь мы знакомы.

– Нааапьеее… – затянул жулик с удивлением и почесал впалую грудь. – Как там дала леварюси-сии? Свобода, равенство, блядство победило?

– Разгромно, – сухо ответил Гаспар. – Так кто из вас Дятел?

– Ну я Дятел, – представился Дятел и захихикал: – Тук-туук, я твой лучший друг.

Он звонко чокнулся с приятелями, поднес стакан ко рту.

– У нас пара вопросов…

Дятел опустил стакан, едва не плеснув мутным содержимым.

– Я легашам не отвечааю, – твердо протянул он.

– Я не легаш, – сказал Гаспар.

– А я не Дятел.

Менталист потянул носом воздух. Подошел к столу и сдвинул пару свободных стаканов.

– Давай выпьем. Все знают, что легаши не пьют.

Дятел поскреб сизую щетину на щеке и не сумел оспорить железную логику.

– Эт моожно, – кивнул он собутыльнику с краю.

Тот послушно разлил самогон в пару лишних стаканов. Гаспар поманил сигийца. Ниманд приблизился, без слов взял стакан. Менталист поднес свой ко рту, в душе надеясь, что крепости хватит, чтобы продезинфицировать тару и не подхватить какую-нибудь заразу. Он выдохнул и, крепко зажмурившись, опрокинул стакан.

Когда его скрутило от обжигающего глотку сивушного огня, а из глаз брызнули слезы, Гаспар лишний раз убедился, что самогон везде одинаков. И этот вкус детства он предпочел бы не вспоминать.

Сигиец выпил, почти не поморщившись, и вызвал замешательство бывалых алкоголиков и некое подобие уважения.

– По какому поводу праздник? – прокашлявшись, отдышавшись и занюхав рукавом, поинтересовался Гаспар.

Дятел неторопливо зажевал выпитый стакан холодной картошкой, утопленной в застывшем жире.

– День прошел, а мы живые, – ухмыльнулся он. – Чем не поовод?

– А деньги откуда? – шмыгнул носом Гаспар.

– Бог подал.

– Исключительный вы ваарианнин, – заметил менталист. – С остальных Господь обычно собирает десятину.

– У одних берет, другим – дает, – философски пожал плечами Дятел.

– Так откуда? – настаивал Гаспар, мягко подтолкнув на путь истины.

– Зарабоотал, – протянул Дятел.

– Вы же нигде не работаете.

– А зарабааатываю.

– Надеюсь, исключительно честно?

– Обижаааешь, – возмутился Дятел. – Я – самый честный вар-ваанинн…

За окном прогремел взрыв оглушительного хохота.

– Празднуете уже третий день? – осведомился Гаспар.

– Э?

– Сегодня воскресенье.

– А, – тупо поморгал Дятел, поднес подрагивающую руку к носу и загнул пальцы. – Ну д-дааа…

– Подзаработали, выходит, где-то в четверг?

– Нуууу…

– Полагаю, под вечер?

Дятел вскинул голову. Изо рта выпал зубчик маринованного чеснока и закатился под стол.

– Слышь, Напью-пью-ю, – пробормотал самый честный ваарианнин, – ты подозрительнй какой-то… Точн не легаааш?

– Нет, – заверил Гаспар. – Я из Комитета Следствия.

Собутыльники Дятла недовольно зароптали, тот, что в центре, поплевался, поняв, что пришлось пить с харей легавой.

– Так где вы, гражданин, были в четверг вечером? – спокойно переспросил менталист.

– Не-а… – замотал головой Дятел, вяло размахивая руками, и заехал приятелю по уху. – Не, не, не-а. Не буду. Не скажу.

– Неужели?

– Я ваш Кодекс знаааю и чту, – свесил он голову и внезапно нашел на штанине ломоть картошки. – Ниче не скажу, пока не увижу эту… самую… ну ее…

– Белую горячку? – предположил сигиец.

– Паве-ве-с-т-ку, – по словам проговорил Дятел и закинул картошку в рот.

– С повесткой разговор будет совсем иным, – холодно предупредил Гаспар.

– Будет и будет, – Дятел толкнул приятеля и потряс пустым стаканом. – А без повес-т-ки совсем не будет. Все-го хорошего-го! Эй! – требовательно махнул рукой он. – Как тя там… заводи машину, а то груустно стаало…

Крайний потянулся к ручке в торце автоматона, взялся за нее, прокрутил по часовой стрелке.

Гаспар услышал два последовательных щелчка рядом с собой. Одним был взведенный курок, вторым – удар бойка по капсюлю. Зашипело, вспыхнуло, громко грохнуло, заклыдывая уши. Комнату наполнил густой и едкий сизый дым, в нос пополз острый запаха пороха. Автоматон издал печальный звон лопающейся струны, что-то внутри него упруго стукнулось о дерево и на пол опрокинулась простреленная лицевая панель, из-за которой посыпались шестеренки, молоточки и пружины, а следом отвалились и боковые. Автоматон осел грудой металлолома и дерева, об пол разбились стоявшие на нем бутылки. Крутильщик поднес к физиономии оставшуюся в руке ручку. В тарелку с рыбой упала срикошетившая от потолка медная пружинка.

Центровой собутыльник медленно встал с лавки. И тут же рухнул, прикладываясь носом о край стола, но на пол не сполз.

На улице послышался топот и крики. Друзья-приятели ввалились в короткий коридор, ворвались в комнату. Во главе был дюжий тип с перехваченной за горлышко бутылкой.

Сигиец взялся за рукоятку трости, повернул голову дракона и резко обернулся на носках туфель, широким размахом вытягивая клинок из ножен. Острие сверкнуло у самого лица верзилы, он инстинктивно отпрянул. На пол упало и разбилось вдребезги срезанное донышко бутылки.

Ниманд плавно качнулся, толкая раскрытой ладонью прокуренный воздух, и верзилу опрокинуло на друзей и отшвыривая в коридор. Успевший отскочить Гаспар не заметил, как и когда в левой руке сигийца успел появиться второй из четырех пистолет. Услышал лишь предупреждающий щелчок взводимого курка.

– Вон, – скомандовал Ниманд, почти не повысив голоса, и коротким движением головы захлопнул дверь.

Пьяная дева на диване подняла осоловевшие глаза. Посмотрела на потухшую сигариллу, бросила ее на пол и, возмущенно промычав, завалилась на бок.

Гаспар потер пальцами уши, дождался, когда утихнет звон.

– Еще раз, – сказал он. – Где ты был в четверг вечером? И давай без фокусов.

Дятел моргнул, пытаясь одновременно коситься на острие скрытого меча и пистолет в руках повернувшегося Ниманда.

– Ра… работ-ал! – икнул он.

– Где? У Беттгера?

– А?

– В доме колдуна?

– Хрен зна-а-ет. В центре где-это. В доме, ага.

– На сколько ты его отработал?

– На кус-о-ок, – отрывисто выпалил Дятел.

– Что вынес?

– Ниче не вынес! Зеркало только. Но мы не вор-ровали! Мы вынесли…

Гаспар жестом повелел сигийцу убрать оружие. Ниманд поставил курок на предохранитель и вложил пистолет в кобуру на груди под расстегнутым сюртуком. Менталист заложил руки за спину.

– Рассказывай.

Дятел раскрыл рот, но только икнул, моргая на прыгнувшие с пола в руку Ниманда ножны.

– Да че рассказывать-то? – послушно забормотал Дятел. – Без дела слонялись на Крестовой. Подошли хмыри, предложили кусок. Перетащить кое-что.

– За кусок? – удивился Гаспар.

– Да хер их, богатых, разберет, – почесал затылок жулик, – а нам-то че? Ну мы с корешем и подорвалися.

– А где кореш?

Дятел растерянно поводил длинным носом, нагнулся под стол.

– Понятно, – махнул рукой Гаспар. – Дальше.

Дятел разогнулся и надкусил найденный маринованный чеснок.

– Пришли куда надо, встретил другой хмырь, завел куда надо, показал, че тащить надо, мы утащили, куда надо. Все! Мамой кляну-усь! – вскинул он дрожащую руку.

– Это зеркало под двести фунтов весит. Как вы его вдвоем утащили?

– Как… каак… – заворчал Дятел. – За кусок.

Гаспар усмехнулся.

– А вас не смутило, что в доме сидел другой хмырь с ножом в грудине?

– Не-а, – замотал башкой Дятел. – Можт, ему так удобно было. Мы ж не спрашивали.

– Что за хмырь вас завел?

– Хмырь и хмырь. Не баба румяная, чтоб глядеть. И темно было.

– И кусок платили, – понимающе добавил Гаспар.

– И кусок.

– Зеркало куда утащили?

– Ну к другим хмырям. Через пару улиц ждали, – указал куда-то Дятел. – В телегу погрузили, расплатились – и фьють.

– Что за хмыри ты тоже не разглядел?

– Мона-ахи, – икнул пьянчуга, тяжело навалившись на стол.

– Монахи? Монахи воруют зеркала?

Дятел брякнул по столу ослабшей рукой и опрокинул пустой стакан.

– Одеты монахами были, – терпеливо пояснил он. – Морды под этим, фьють, – он изобразил накидываемый капюшон, – прятали. Ну монахи и монахи. Один, как расплачивался, перстеньком светил. С печаточкой. Вроде золотым, а присмотришься – медяха.

– С какой печаточкой? – насторожился Гаспар.

– Ну такой… – Дятел потер безымянный палец на левой руке.

Менталист торопливо залез во внутренний карман, достал блокнот и вытряхнул на стол вложенный рисунок малого ключа.

– Такой? – Гаспар сунул рисунок Дятлу под нос.

Тот смотрел на него, то одним, то другим глазом.

– У-угу, – наконец признал он. – Вроде. Без шестеренки тольк. И этого… Вот этого тоже-же не было. Квадратик перевернутый с крестиком, о!

Гаспар быстро нарисовал на пустой странице ромб и перечеркнул его крест-накрест. Показал Дятлу. Тот оценил кивком.

– Благодарю за сотрудничество, гражданин, – менталист отобрал рисунок, вложил в блокнот и сунул в карман. Немного поразмыслив, достал из кошелька купюру и оставил на краю стола. – Это в знак признательности. И сделайте одолжение, если какие-то хмыри опять предложат вам косарь – не соглашайтесь. Вам сильно повезло уйти живыми, но в следующий раз может не повести. Доброго дня.

Выйти удалось без особых проблем, хотя провожали их не только взглядами довольно долго. Чувство тревоги отступило лишь тогда, когда до кареты оставалось меньше полусотни шагов. На обочине даже появились люди, привлеченные поднявшимся переполохом и провожающей делегацией, но от своих жилищ отходить не спешили.

– Как думаешь, твои Шумрей’саф еще могут тайно существовать? – спросил Гаспар, держа руки в карманах.

– Маловероятно, – ответил сигиец. – В них больше нет необходимости. Но даже если кто-то из их потомков все еще наблюдает за Гранями, то не стал бы одеваться монахом и обвешиваться малыми ключами. И уж точно не стал бы воровать панджара.

– Но кто-то ведь своровал, – Гаспар неловко перепрыгнул через лужу. – Неужто тебе об этом ни одной мысли в голову не приходит?

– Нет, – сказал Ниманд. – Для этого есть ты и Манфред фон Хаупен.

– Ну наконец-то! – упомянутый чародей выглянул из кареты. – Вас только за смертью посылать! Где вы пропадали столько времени?

Гаспар оглянулся на расходящуюся и возвращающуюся толпу угрюмого эскорта.

– Вели вежливые беседы с пролетариатом, – сказал он, подняв воротник сюртука.

– Сколько жертв вашей вежливости? – серьезно спросил Манфред.

– Практически ни одной. Только один плохой музыкант больше не будет мучить соседей.

– Туда ему и дорога. А вы меня удивляете, – чародей похлопал по ладони. – Этак скоро завяжете с глупостями и станете до скучного скучными. Что выяснили?

– Зеркало выкрали сектанты…

– Я так и знал! – нетерпеливо воскликнул Манфред. – Везде, где есть Альберт, обязательно будут и сектанты. И я уже знаю, что за сектанты.

– Знаете?

– Нет. Но знаю, кто знает, а это одно и то же. Поехали.

XX. Threshold

– Конечно знаю, – сказал Бренненд. – Это Привратники Чего-То-Там. У них в Нейзене тайный орден или что-то вроде того.

Новое рабочее место угнетало его. Сидеть в приемной, не защищенным от посторонних взглядов ничем, вызывало у нового декануса желание закутаться в шубу и замотать голову плотным полотенцем, лишь бы никто не заметил ненароком еще тайных мыслей. Но Бренненд стоически сносил пытки всеобщим обозрением и исправно заполнял какие-то бумаги, услужливо поднесенные секретаршей.

– Скажи-ка, Ульрих, – постучал тростью Манфред по центру пентаграммы, – почему у тебя под боком тайный орден, а ты ни разу не обмолвился об этом даже, а?

Бренненд поставил голубую печать на документ и отложил в стопку на краю бюро. Стопку очень невысокую. В отличие от могучей башни, выросшей на противоположенном. Бывший старший инспектор послюнявил палец и шелестнул следующим документом.

– Он настолько тайный, магистр, что о нем весь город знает, – сказал Бренненд.

– Это лучшая маскировка для обделывания тайных и темных делишек из придуманных человечеством, – покрутил кончик бородки Манфред, хитро блестя глазами.

– Да какие тайные делишки, магистр… – тяжко вздохнул чародей и шлепнул по бумаге печатью. – Это шайка великовозрастных дурачков – мелкие чиновники из городской управы, купчишки, богатые бездельники. Они безобидные. И безвредные. Собираются по вечерам, наряжаются в балахоны, жгут свечи…

– Устраивают оргии, совершают жертвоприношения и содомизируют трупы? – настороженно дополнил Манфред.

– Нет, магистр, – спокойно возразил Бренненд, всмотрелся в документ и отложил в совсем низенькую башенку перед собой.

– Фе, – брезгливо высунул язык первый мастер, – скучные и унылые. Что, даже друг друга не содомизируют? – с надеждой спросил он.

– Нет, магистр, – терпеливо повторил Бренненд и подписал документ. – В игры играют. Я же сказал: наряжаются в балахоны, представляют, что великие волшебники… – он вчитался в следующий.

– И-и-и?.. – поторопил его Манфред.

– И отправляются в увлекательные приключения на поиски утраченных реликвий древности, – закончил Бренненд гулким буханьем тяжелой печати. – Или сбежавших принцесс.

– Это как? Напиваются вусмерть и олт в десны втирают?

– Садятся кружком и рассказывают друг другу, кто куда пошел, кто что сделал.

Манфред растерялся. Гаспар, наверно, решил бы, что даже искренне.

– И меня еще смеют называть странным, – пробормотал чародей, – а я всего-то поигрываю иногда в «Юный отрок и ослица».

Бренненд сделал вид, что не расслышал. Гаспар расслышал, но сделал вид, что не понял. Хотя последний раз, когда Манфред играл в любимую игру, по странному совпадению, во избежание скандала в отставку подал один из министров при кайзере.

– Ну я же и говорю, – Бренненд отбраковал еще один документ, – шайка великовозрастных дурачков, которые до сих пор не наигрались в тайные собрания.

– Напоминаю, Ульрих, если ты забыл, – серьезно сказал Манфред. – В Тьердемонде одни такие любители поиграть в тайные собрания отчекрыжили последнему королю голову, а сейчас Республикой управляют. Так что насчет их безвредности и безобидности ты сильно погорячился.

– Эти если что кому и отчекрыжат, магистр, – усмехнулся в бороду деканус, – то лишь себе палец, когда колбасу начнут резать.

– Ривье был пекарем и алкоголиком, в войну стал народным генералом, а к лету будет президентом.

Бренненд монотонно бухнул по столу печатью.

– Уверяю, магистр, эти до такого не додумаются, – сказал он. – С политикой не имеют ничего общего. Разве что с обострением конфликта Цветочного королевства и царства Полей из-за ускакавшей на единороге принцессы.

– Кто обычно в роли принцессы? – невзначай осведомился Манфред. – Самый красивый или самый любимый?

– Кукла чьей-то дочки, – разбил надежды Бренненд гулким ударом печати. – И к магии даже не притрагиваются. Все их колдовство это разыгравшаяся фантазия на почве прочитанных книжек.

– Каких это книжек?

– Ну там, про поиск Святого Огня, Филипа Бермёрка и затерянный город, Башню шутов…

– По крайней мере один настоящий чародей среди них был, – напомнил о себе сигиец. – Себастьян Беттгер.

Бренненд поднял на него глаза, успев привыкнуть к его внезапным появлениям ниоткуда.

– Они пускают к себе всех желающих, – сказал деканус. – Я тоже был на их тайном собрании, когда меня сюда перевели. Исключая, что едва не сгорел со стыда, ничего предосудительного не заметил.

– Тебя тоже наряжали в балахон и заставляли играть в куклы? – загорелись глаза Манфреда.

– Нет, я был Передуром.

– Ослом?

– Рыцарем, – терпеливо пояснил Бренненд. – Вся их задумка в том, чтобы хотя бы вечер побыть не тем, кто ты в обычной жизни.

– Как мило, уже хочу к ним, – сухо проговорил Манфред. – Хотя бы вечер побыть вишневым штруделем.

– А вам не показалось странным, что их символика совпадает с теми знаками на зеркале? – осторожно вмешался Гаспар.

– Нет, не показалось, – холодно ответил Бренненд, уделив все внимание документу. – Сегодня у них полумесяц, завтра – звезда, а послезавтра – подвязка любимой тещи. Все от игры зависит, а какой-то конкретной символики нет вообще.

– Но, так или иначе, Беттгер мертв, – сказал менталист, пользуясь тем, что Манфреда увлекли собственные ногти. – За день до убийства он разговаривал с кем-то из ордена. Ему угрожали, напоминали о клятве крови и что из ордена живыми не выходят. А к следующему вечеру в Беттгере нашлось семь лишних дюймов стали.

– Вы, инспектор Шпильманн, упускаете, что Беттгер перехватил зеркало Энгельбертов, – официозно напомнил Бренненд. – Может, причина в нем, а не кровавой клятве? Кстати, клятвой крови они называют совместное распитие кагора. Если кому-то из них палец уколоть, он тут же в обморок свалится, – деканус проставил печать, красноречиво демонстрируя, с каким звуком.

Гаспар искренне пытался смириться, что его не слушают.

– Среди них есть некто по имени Амадеус, Дион или Янус?

Бренненд немного подумал. Или просто со страхом поглядел на не желающую уменьшаться стопку бумаг, ждущих печати и подписи.

– Насчет остальных не знаю, а Амадеус точно есть, – наконец ответил он. – Их гроссмейстер. В миру – Бернд Штилер, стряпчий в городском суде. Если хотите, вызову его в Arcanum Dominium на допрос.

– Не стоит нарушать порядок правосудия в этом славном городке, – оторвался от ногтей Манфред. – Съездим сами, не гордые. Время… А сколько сейчас времени? – он спохватился, похлопал себя по карманам и достал именные часы компании «Векер Геверк» на золотой цепочке. – О-о-о, нет, не сегодня, – объявил Манфред, глянув на циферблат. – Сегодня у меня еще пара дел неоконченных. Навестим гроссмейстера завтра. Продолжайте исправно бдеть за Равновесием, деканус Бренненд, – с улыбкой захлопнул часы чародей и надел цилиндр.

Оставшись в одиночестве, Бренненд шмыгнул носом, устало откинулся на спинку стула, запрокинул голову и громко крикнул:

– Клара!

Дверь тотчас открылась и в приемную из коридора прошмыгнула секретарша с очередной пачкой документов на подпись и печать. Новый деканус страдальчески зажмурился и приложил ко лбу ладонь.

– Вам не кажется, что деканус-инспектор Бренненд уж слишком защищает этот орден? – спросил Гаспар на подходе к карете, дожидавшейся у Arcanum Dominium.

– Не кажется, – легко и беззаботно возразил Манфред. – Ты сам-то веришь, что шайка передуров-любителей поиграть в кукол способна на убийство? Если каждым таким любителям уделять все внимание, когда настоящих преступников ловить?

– Дятел…

– Дятел увидел то, что увидел, но не увидел, что увидел, – перебил, быстро затараторив, чародей. – Если кто-то любит воровать зеркала, наряжаясь в хламиду с капюшоном, еще не значит ровным счетом ничего. Надо сперва поинтересоваться у главного, а уже потом делать какие-то выводы.

Менталист с надеждой глянул на сигийца.

– Может, нам все-таки вдвоем съездить и переговорить с этим… гроссмейстером, пока не поздно?

– Гаспар, – ткнул его тростью в грудь Манфред и забрался в кабину, – если он еще не сбежал из города, то никуда и не денется. До завтра уж точно. А вот сыр к утру испортится. Знаешь, что я в своей жизни ненавижу? Альбертов, – сразу же ответил он. – Знаешь, что ненавижу больше Альбертов? Черствый сыр. Не будь как черствый сыр, очень прошу тебя. Свободны, – махнул он рукой и захлопнул дверь.

Кучер щелкнул кнутом.

XXI. Cult

– Гроссмейстер Амадеус?

Спустившийся по ступеням здания Нейзенского суда толстяк обернулся, обтер платком круглое лицо. Был он огромен, заметно выше шести с половиной футов, и необъятен – черный сюртук едва сходился на нем и чуть ли не трещал в плечах. Раскрасневшееся лицо с маленьким носом и глазками блестело от обильно проступивших бисерин пота, хотя на улице было прохладно.

– Да?.. – тяжело выдохнул он и поправил под мышкой увесистую и толстую папку.

– Добрый день, рад встрече, – подлетел к нему Манфред и вцепился в свободную руку, энергично тряся ее в рукопожатии. – Мы слышали о вашем тайном ордене и очень хотели бы записаться. Где поставить крестик полпинтой крови?

– Какой крестик? – испуганно округлились глаза Амадеуса. – Какой кровью?

– Ну как же? – изумился чародей. – Какой тайный орден без кровавой клятвы?

– Господи Боже, что вы такое говорите? – пролепетал гроссмейстер, суетливо оглядываясь. – А, собственно, кто вы?

– Я – мэтр Шарлей, – представился Манфред. – А это, – обвел он ладонью подходивших Гаспара и сигийца, – брат Ренар и брат Панург.

Брат Панург приподнял цилиндр в знак приветствия. Брат Ренар никак не отреагировал, молча остановился и сложил ладони на голове дракона своей трости. Гроссмейстер настороженно пробежался по нему глазками и на всякий случай отступил.

– Братья дали обет молчания, – заговорщицким тоном поделился Манфред, – пока не вступят в орден предбанников…

– Привратников, – поправил Амадеус и запоздало сообразил: – А как вы о нас узнали?

– От ментора Диона, – не моргнув глазом соврал Манфред.

Гаспар вдруг поймал себя на мысли, что так могло и быть на самом деле – кто знает, куда чародей укатил вчера около пяти вечера, а вернулся в гостиницу только под утро.

– Командора? – насторожился гроссмейстер.

– Ну, это для вас он командор, – непринужденно рассмеялся Манфред, – а для нас – ментор. Великий учитель тайного знания, – со значением добавил он. – Ментор Дион пристрастил нас к вашему движению, когда посещал столицу.

– Какому движению? – совсем потерялся от наплыва откровений о внезапной бурной деятельности и известности своего тайного ордена. – Мне он ничего не говорил. Да и не бывал он в столице.

– Как же не бывал? Бывал! – оживленно возразил Манфред и дернул шеей, невзначай глянув на брата Панурга. – Аккурат в прошлом месяце. Неужели он не рассказывал?

Брат Панург потер висок кончиками пальцев. Амадеус поморгал, в голове всплыл туманный разговор когда-то недавно или давно...

– Ах да, припоминаю… кажется, – пробормотал гроссмейстер, обтирая лицо платком. – Простите, совсем замотался.

– Ничего, бывает, – понимающе заулыбался Манфред. – Сам не помню, что вчера было. А уж что было завтра – тут же и забудешь в суматохе дней.

Амадеус решил не обращать внимания на бессмыслицу.

– Я не совсем понимаю, о каком движении вы говорите…

Манфред воровато оглянулся, дождался, когда мимо пройдет чересчур подозрительный прохожий, подступил к гроссмейстеру ближе и украдкой извлек из-под сюртука медную бляшку на цепочке. Быстро спрятал, делая вид, что поправляет зеленый шейный платок, когда в обратную сторону совсем близко прошла совсем чересчур подозрительная пара человек и поднялась по ступеням в суд. Амадеус удивленно поморгал и покосился на свой медный перстень на безымянном пальце правой руки.

– Мы, скажем так, самозваный столичный филиал вашего ордена, – тихо проговорил Манфред. – И вот решили разоблачиться пред самим основателем и смиренно просить, если потребуется, на коленях, о принятии нас в альма-матер.

Чародей сделал такое движение, что гроссмейстер испуганно замахал рукой с платком:

– Нет, не нужно на коленях.

– Не переживайте, гроссмейстер, – Манфред подступил еще ближе, нарушая все границы личного пространства, – основы мы знаем и даже имели наглость и смелость провести пару поисков самостоятельно. Последним был «Безумный ум в саду Рассудка».

– Какое… хм, необычное название.

– О, поиск еще необычнее, – энергично заверил чародей и почти буквально сел гроссмейстеру на ухо: – Все начинается с того, что герой-искатель оказывается заперт в голове давно мертвого короля и должен найти выход, исцелив семь детских психологических травм покойного.

Амадеус перемялся с ноги на ногу, выслушав с неподдельным интересом.

– А какова же награда?

– Помимо возможности вернуться? – подкрутил кончик бороды чародей. – Возможность видеть серый и скучный мир обыденности под новым углом.

– Ага, значит, поиск себя? – догадался гроссмейстер. – Тоже любопытно.

– Себя или головы отрубленной любовницы, так ли уж это важно, если весь смысл в самом приключении? – пожал Манфред плечами.

Амадеус неуверенно покивал, не видя смысла спорить с очевидным доводом.

– Так, а сколько же вас всего? – спросил он с осторожностью.

Чародей широко улыбнулся. Черты его угловатого лица заострились, вызывая справедливые опасения, что студенты-паршивцы подрисовывают ему рога отнюдь не просто так.

– Мы – скромная община, – виновато склонил он голову, – но надеемся скоро набрать новых членов. Нас пока только трое и юный послушник Атра. Чудесный юноша со множеством скрытых дарований и сюрпризов.

Брат Панург сдавленно кашлянул в кулак.

– Ну что ж… – нерешительно помялся Амадеус. – Добро пожаловать, мэтр Шарлей, и… братья. Думаю, никто не станет возражать, если наши ряды пополнятся.

– Чудесно! – жадно потер руки Манфред. – Просто великолепно! Ждем с нетерпением, когда можно скрепить наш союз кровью!

– Пожалуйста, прекратите о крови, – взмолился гроссмейстер, промокая лоб платком.

– Прекращаю-прекращаю, гроссмейстер, – молитвенно сложил руки чародей и отступил, покорно кланяясь.

Амадеус потер кончик носа, поправил выскальзывающую папку.

– Церемонию можно провести на ближайшем собрании, – решил он. – Оно состоится в эту субботу. Точнее, в ночь с пятницы на субботу. Но где – пока и сам не знаю. Подготовкой занимаюсь не я.

– Уступаете дорогу молодежи?

– Можно и так сказать, – робко улыбнулся гроссмейстер, – хотя и не по своей воле. Работа затянула, – показал он папку.

– Понимаю, – полушепотом заверил Манфред со всей участливостью. – Тогда предлагаю собраться самим и отпраздновать наше скорое вступление, – добавил он громче, перебирая пальцами.

Гроссмейстер от такого внезапного предложения опешил, с надеждой посмотрел на захлопнувшиеся за кем-то тяжелые врата здания суда. Неуверенно пробормотал:

– Мне еще нужно подготовить дело к слушанью, которое состоится через…

– Не прямо же сейчас, гроссмейстер, – перебил Манфред чуть возмущенным тоном. – Во сколько вы освободитесь?

– Ну… суд закрывается в семь…

– Превосходно! – хлопнул чародей в ладоши. – Значит, в восемь ждем вас в «Монастырской лозе». Я пришлю за вами карету.

Амадеус опешил еще больше. «Монастырская лоза» считался самым дорогим и представительным рестораном Нейзена, куда просто так попасть было почти невозможно. И уж тем более обычному стряпчему Бернду Штилеру с жалованием двадцать крон в неделю.

– Хм… – повел он могучими плечами, и сюртук жалобно затрещал. – Ну, только если заседание не затянется допоздна…

– Ни в коем случае, – заверил Манфред и вцепился в руку Амадеуса. – До встречи, гроссмейстер.

Затряс ее так, что от вибрации пришли в движение телеса гроссмейстера и создали такую волну, что папка выскользнула из подмышки, устремившись в земную твердь. Но не коснулась ее. Брат Ренар скользнул безмолвной тенью и подхватил в полудюйме от мостовой.

– Ах, простите, я такой неловкий, – схватился за голову Манфред. – Клятвенно обещаю, что к ближайшим поискам поднаберусь сноровки, дабы не оплошать при встрече со злом!

Сигиец протянул папку. Амадеус схватил ее, покивал на прощанье и заторопился по улице. Брат Панург успел заметить, что перстня на его пальце нет и невольно повернулся к статуе правосудия – безликой и слепой античной богине, державшей в руках меч и весы.

– До вечера, гроссмейстер! – помахал ему вслед Манфред, чуть ли не подпрыгивая. – Ровно в восемь!

Отойдя от Нейзенского суда на пару домов, чародей сбросил личину доброжелательности и открытости. Подбросил в ладони медный перстень и насадил на средний палец, согнул его и глянул на печатку. Затем показал Гаспару, качая головой и поджав губы. На перстне была геральдическая лилия.

– Если наш великий во всех смыслах гроссмейстер кого и мог прикончить, – сказал Манфред, пряча перстень в кармане, – то только лишних пять фунтов жареных колбасок. А самое страшное, что в своей жизни украл, – лишнюю кружку пива. И то потом мучился угрызениями совести. Нет, это не он, – чародей потянул носом прохладный воздух и укрыл шею платком. – Остается только познакомиться с нашим ментором. Эту встречу организуем завтра, а сегодня…

…сегодня в «Монастырской лозе» считали прибыль, суетясь вокруг эксцентричного господина из столицы, который заказал не только отдельный столик на двоих, но и все вокруг, отгородившись от остальных посетителей. Управитель пытался возмутиться, но господин лишь осведомился, сколько ресторан обычно получает с них прибытку, и заплатил в два раза больше. Претензий у администрации больше не возникло.

Вечер быстро набирал обороты. Если поначалу гроссмейстер еще и был удивлен и растерян, что его привезли именно в ресторан, а не куда-нибудь в пригород, по соседству с обиталищем памятного Дятла, то спустя пару бокалов и блюдо печеной свинины в соусе под сыром перестал даже беспокоиться об извечном вопросе «За чей счет банкет и кто оплачивать будет?» Человеком он был добродушным и безвредным, любил вкусно поесть и попить, а вот платить – не очень любил. Тем и попался в сети Паука, но даже не заметил этого.

– Интересное имя вы выбрали, гроссмейстер, – отметил Манфред после второй бутылки вина. – Уж не связано ли оно с Амадеем Аушенским?

– Напрямую, – признался раскрасневшийся Амадеус, энергично закусывая бокал хереса свининой. – Я назвался в его честь. Это был великий чернокнижник своего времени!

– Непризнанный гений, невинно пострадавший от репрессий?

– Невинно или виновно – сейчас уже и не скажешь, – пожал плечами гроссмейстер. – Да и так ли уж это важно? Куда интереснее сложившиеся вокруг него легенды. Они интригуют, поражают воображение. Человек, обманувший не только заклятого врага, но и саму смерть! Кому не хочется хоть иногда побыть таким же хитрым, умным и расчетливым? Представить, как он все распланировал, провернул свой хитрый план, какие мотивы им двигали, на что пришлось пойти, чтобы достичь цели…

– Даже если была цель не самая благородная?

– Благородство от бесчестия отличается лишь тем, как о нем запишут потомки.

– Бернард Уленский?

– Он самый, – покивал Амадеус со счастливой улыбкой, что нашел такого же начитанного собеседника. – Да и какое уже имеет значение, какие на самом деле двигали Амадеем мотивы? Речь ведь даже не о нем, а о том образе, вдохновленном его жизнью и борьбой за свои идеалы. В том и есть сила искусства – дорисовывать то, что скрыто от глаза…

– Облагораживать негодяев, порочить героев, выставлять тьму светом, а зло – добром и наоборот, – мечтательно проговорил Манфред, крутя за ножку бокал. – Да, искусство – самое сильное оружие, поражающее свою цель даже сквозь века.

– Что-то вас, мэтр, посещают мрачные мысли, – забеспокоился гроссмейстер.

– О нет, нисколько, – заверил чародей, блестя глазами по-над краем бокала. – Пропаганда это весело, особенно когда ее семена прорастают в благодатной почве. Выпьем же за силу искусства!

Они выпили, и вечер продолжился, пока не закончился херес. Как-то так вышло, что херес сменился настойкой. Гроссмейстер не стал возражать – его больше увлекла смена блюд и разговор о тайных собраниях ордена Хранителей Порога Страны Дальних Странствий и Грез. О том, какое это веселое времяпрепровождение, какая там собирается компания и как участники обретают смысл дальнейшего существования в череде бесконечных однообразных дней. Манфред кивал, сочинял на ходу бессмыслицу, в которой захмелевший гроссмейстер находил смысл.

– Признайтесь, гроссмейстер, вам хотелось хоть раз отправиться на поиски наследия великого чернокнижника? – поинтересовался чародей, когда бутылка наливки опустела наполовину.

– Множество раз, – закивал Амадеус, энергично орудуя ножом и вилкой. – Однажды мы уже даже пробовали найти его.

– В самом деле?

– Угу, – пропыхтел он, прожевав кусок. – Зеркало, куда злой волшебник заточил доброго, было спрятано в старом замке на берегу моря, в самом глубоком подземелье за чередой хитроумных и опасных ловушек, под охраной полчищ злобных врагов, которыми управляет древний дракон.

– Немыслимо! – восхитился Манфред. – Ну и как? Нашли?

– Разумеется, но многие погибли.

– А какую же награду выдал выжившим спасенный добрый волшебник?

– Разве опасное приключение не сама по себе награда?

– Действительно.

– Ради этого мы и собираемся, – улыбнулся Амадеус, обтерев блестящие губы салфеткой. – Я восемнадцать лет работаю в суде. Семью так и не завел, обвенчался с работой. С утра до вечера бумаги, подготовки дел, слушанья, прихожу домой, где меня снова ждут бумаги. Мой отец выслужился до Фрай-аделя и я вроде как фрайхэрр, но повышения мне все равно не видать. До конца дней так и буду в кругу бумаг, слушаний, бумаг, – вздохнул он и задумчиво поглядел в пустую стопку, которая тут же, как по волшебству наполнилась наливкой. Возможно, и вправду по волшебству – Бернд Штилер увлекся ночным пейзажем за окном. – А ведь хочется из этого вырваться. Хоть иногда. Хоть ненадолго. Я нашел спасенье в книгах. С детства зачитывался рыцарскими романами и поэмами, уходил в мир приключений, а потом представлял себя на месте Филипа Бермерка, Робера Седьмого или Менниша Первого. Представлял, что бы я сделал, дабы не пасть от копий саабиннов или стрел босков. Потом увлекся историей Амадея из Аушена, жизнью Иеронима Иуса. Думал, как бы я избежал суда Крамера или предательства кайзера. И вот как-то в библиотеке у нас с приятелями завязался спор, уж и не помню, по поводу чего. Кто-то предложил решение, мне оно показалось глупым, я объяснил, к чему оно привело бы. Слово за слово, я сочинил сцену с правильными и неправильными решениями, которые мог принять взявший на себя роль героя, в ближайший вечер мы ее разыграли, нам понравилось – ну и вот, уже пять лет собираемся и отправляемся в мир приключений. Продумываем сценарии. Со временем они стали все больше сказочными, все меньше стали напоминать о постылой рутине, от которой так хочется скрыться там, где нет бумаг, слушаний и бумаг. Хотя бы на вечер.

Он смущенно улыбнулся, стыдясь откровенности и выпил. Манфред промолчал, и в его молчании улавливалось нечто искреннее. Что именно и насколько, пожалуй, сказала бы только его сестра, и то вряд ли.

– Хотя на этом собрании нас ждет нечто необычное, – объявил Амадеус, разделавшись со второй тарелкой свинины.

– Неужели? – оживился Манфред.

– Угу. Но я пока и сам не знаю, что именно. Командор Дион и посвященный Янус держат все в строжайшем секрете. Даже от меня. Я удивлен, что вас они раскрыли раньше срока! Я и подумать не мог, что у нас нашлись единомышленники за пределами Нейзена. Это приятный сюрприз.

– О, я уверен, гроссмейстер, вас ждет гораздо больше сюрпризов, – заулыбался Манфред.

– Вы что-то такое знаете? – подозрительно прищурился Амадеус.

– Может быть, – уклонился от ответа чародей.

– Понимаю, понимаю, – закивал гроссмейстер. – Нужно все держать втайне, чтобы церемония прошла грандиознее обычного.

– Естественно. Надеюсь, мы все еще приглашены?

– Разумеется. Вы все приглашены, даже ваш послушник.

– Но он даже не член!

– Это не важно, – авторитетно заявил Амадеус. – По такому поводу оформим ему членство. Гроссмейстер я или нет, в конце-то концов!

Манфред смиренно склонился перед могуществом владыки тайного ордена.

– Кстати, пока не забыл, – он поставил локти на край стола и зажал в пальцах медный перстень. – Вот символ вашей власти.

– Ох, – выдохнул Амадеус и потянулся за перстнем, обтерев пальцы, – где вы его нашли?

– Вы обронили его по моей неуклюжести, – сознался Манфред, – но так быстро убежали по делам, что я не успел вернуть. Исправляю упущение.

– Спасибо, – горячо поблагодарил Амадеус и насадил пропажу на безымянный палец, – а то я уж испугался, что потерял. Он мне дорог. Моя награда за первый поиск, а никакой не символ власти.

– Ага, – усмехнулся чародей, – все-таки материальные награды у вас есть?

– Ну как… – помялся Амадеус, – мы иногда позволяем себе кое-какие мелочи для героев, вроде этих. Ничего серьезного. А у вас, в нашем филиале, разве не так?

– Мы используем наш знак как символ нашей исключительности. Чтобы находить единомышленников.

Гроссмейстер почесал кончик носа и опрокинул налитую официантом стопку.

– Неплохая идея, – отметил он, – мне как-то в голову не приходило. Надо попробовать.

– Раз такое дело, гроссмейстер, не окажете одну услугу? – покорнейше испросил Манфред.

– Какую?

– Подскажите, у кого из наших будущих братьев по приключениям такой вот символ?

Чародей обмакнул мизинец в рубиновую настойку и принялся вырисовывать на салфетке ромб, разделенный крестиком.

– У командора Диона, – сразу же узнал Амадеус. – Он теперь на должности командора Ордена Звезды Неведомого. А разве он вам не показывал? Он никогда не расстается со своим, – гроссмейстер усмехнулся, – символом власти.

– Не показывал. Наверно, решил, что непосвященным лучше не знать о командоре звездного ордена.

– Это на него похоже, – рассмеялся гроссмейстер. – Дион очень серьезно относится к нашему… как вы сказали? Движению.

– А не окажете ли еще одну услугу? Устроите нам встречу с ментором Дионом и посвященным Янусом?

– Зачем? Для чего?

– У нас… свой собственный небольшой поиск доброго и многомудрого волшебника, который обязательно наградит нас ответами на самые важные вопросы.

– А! – просиял Амадеус. – Поиск для вступления в орден. Как же я сразу не догадался?

Он причмокнул губами в раздумье.

– Хм, посвященный Янус в отъезде, вернется только к собранию, – сказал гроссмейстер. – А вот командор… Дион занят подготовкой. Его можно застать в городской библиотеке. Это наш тайный штаб, где мы строим планы покорения мира. Мы почти все там часто бываем, а он – в особенности. С некоторых пор именно Дион руководит проведением поисков…

– А относится к этому очень серьезно, – перебил Манфред и взглянул на часы. – Что ж, тогда завтра идем в библиотеку, гроссмейстер.

– Ну это вряд ли, – убежденно произнес Амадеус, выбираясь из-за стола и звеня пустой посудой. Получилось не сразу.

– Но, гроссмейстер, разве смеем мы проводить тайные собрания без вашего участия? – изумился чародей.

– У меня завтра два слушанья, я просто не смогу…

– О, нет, нет, – небрежно замахал рукой Манфред. – У вас завтра выходной. Я уже обо всем договорился с их честью. Он изволил вас отпустить и ни капли не возражал оплатить рабочий день.

Амадеус от неожиданных известий тяжело опустился на стул.

– Н-да?

– Ну конечно, – заулыбался чародей. – Дело в том, что их честь тоже некоторым образом причастен к нашему движению, но не хочет, чтобы кто-то узнал, как сильно он любит играть с племянником в игру «Епископ и мальчик-певчий».

XXII. Read Between the Lies

В библиотеке командора Диона не оказалось. Как показали завсегдатаи, он не появлялся с прошлой недели. Гроссмейстер этим фактом озадачился, но не расстроился и предложил отправиться к командору домой. Его радовал внеочередной, да еще и оплаченный выходной. А вчерашние возлияния на нем практически не отразились.

В миру командора звали Хуго Тиллен, был он мелким служащим в нейзенском отделении Имперского банка. Как без умолку трещал гроссмейстер, командор Дион приобщился к движению – Амадеус оценил это слово и полюбил всем сердцем – пару лет назад и втянулся с горячим рвением неофита. Не пропускал ни одного собрания, очень рьяно следил за соблюдением правил и быстро проявился себя как не дюжий сочинитель, предлагая свои сценарии для игр. Амадеус не возражал, хотя были они не особо сложные и изобретательные, почти не требовали решения загадок, но отличались от привычных поисков обилием сражений с ордами страшилищ и особо злобных наймитов и падающих к ногам искателей красавиц, что остальным членам ордена пришлось по вкусу. Оканчивалось приключение командора Диона обычно спасением самой красивой королевы, к финалу поисков оказывающейся безутешной вдовой в минимуме одежды, почему-то вешающейся на шею овдовившего ее героя-победителя. Которым, как правило, выбирался беспринципный наемник, кровавый вождь воинственного племени, дикарь из джунглей, очень похожих на описание дебрей Салиды, или кочевник, прискакавший из далеких степей за границей цивилизации.

Брат Панург слушал неумолкающего толстяка, занявшего почти все противоположное сиденье кареты Манфреда и потеснившего ее владельца, и невольно закрывал лицо ладонью. Его мучил один лишь вопрос: «Доводилось ли этим скитальцам по неведомым странам и кровавым дикарям, одолевшим полчища врагов и чудовищ, хотя бы трогать живую женщину?» Брат Ренар вряд ли о чем-то думал, однако было странно видеть его слишком уж часто хмурящееся лицо. Возможно, он даже о чем-нибудь спросил, если бы не дал обет молчания.

А мэтр Шарлей чарами безмолвия скован не был. Без конца поддакивал гроссмейстеру. И бессовестно врал, как их скромная община самоотверженно раскрывала заговоры, спасала султана от наемных убийц, сбегала от королевы льда и оказывалась в гареме, полном женщин-кошек. Хотя, может, и не врал. Или врал не обо всем, а о чем не врал, о том умалчивал. Амадеуса особо заинтересовал гарем и женщины-кошки. Шарлей клятвенно пообещал, что когда-нибудь заведет туда отчаянных героев, а для гроссмейстера подберет самую пушистую.

Когда карета остановилась, Гаспар уже отчаянно боролся с желанием повеситься и первым вылетел на улицу в тишину, покой, холод и под дождь. Противно моросящий, но менталист невероятно обрадовался ему. Но радость длилась недолго. За сигийцем на улицу вышел Манфред, а за ним вывалился пыхтящий Амадеус, которому от бесконечной болтовни уже не хватало воздуха, но ссаживаться с ушей столько благодатной публики не собирался. Гаспар непроизвольно потянулся к ноющему от боли и пульсации виску, но Манфред властно погрозил пальцем, и менталист поправил цилиндр.

– Должно быть здесь, – пропыхтел Амадеус, обтираясь платком. Гаспар заметил, как от его красной физиономии исходит пар. – Я бывал у командора всего пару раз, но ошибиться не должен.

– Не верим, что великий гроссмейстер способен на ошибку, – польстил Манфред, хитро подмигивая менталисту.

Амадеус откашлялся, расправил могучие плечи и указал пухлым пальцем:

– За мной, мои верные соратники! Ринемся в пролом над Бездной!

Верные соратники поглядели на деревянный арочный мост через мелкую речушку, за которым начиналась сонная извилистая улица, вдоль которой выстроились фахверковые домики.

Зашагал гроссмейстер на удивление бодро, легко и быстро для своих габаритов. Мэтр Шарлей зашагал предельно героическим шагом, размахивая тростью в такт.

– Mon Dieu, пристрелите меня… – хныкнул поплетшийся следом брат Панург и с опаской глянул на брата Ренара, но пистолета в его руке, к счастью или сожалению, не заметил.

Гроссмейстер все же не ошибся и с первого раза нашел нужный дом, в котором командор снимал квартиру. Хотя тесную комнатенку на первом этаже назвать квартирой было сложно, но одинокого банковского служащего все устраивало.

Амадеус постучался, подергал дверную ручку и без церемоний ввалился в дверь.

– Приветствую тебя, о хранитель тайного и светоч непознанного! – прогремел с порога он. – Мы снова встретились на неведомых тропах нескончаемого поиска истины!

– Гроссмейстер? – вскочил со стула Дион. – Такая встреча…

Командор был худым и невысоким, с изрытым оспинами и следами псориаза лицом человеком в круглых очках. Ровесник Гаспара, возможно, чуть старше на пару лет. Он был всклокочен, небрежно одет в потасканный шерстяной халат, на ногах – уличные туфли, вполне возможно, единственная его пара на все сезоны и уже отслуживающая свое.

Обстановка в холодной комнате была скудная: не заправленная кровать, шкаф с одеждой, в котором висела едва ли пара костюмов, письменный, он же обеденный стол, на котором немытые тарелки соседствовали с книгами, тетрадями и огарком свечи.

– Очень неожиданная, – сказал Тиллен, поправляя очки, и торопливо добавил: – Я собирался отправить вам весть с почтовым вороном о встрече в тайном штабе в этот четверг, но…

– Ничего-ничего, – помахал платком тяжело дышавший Амадеус, – я… мы по другому поводу. Я просто помогаю вашим друзьям.

– Друзьям? – сглотнул Тиллен и взялся за спинку стула, когда «друзья» вошли в комнату.

Его смутило веселое и добродушное лицо мэтра Шарлея, хмурый брат Панург застаивл насторожиться, а мрачная и неподвижная физиономия брата Ренара вызвала безотчетный страх.

– Ах да, конечно, – похлопал себя по потному лбу Амадеус. – Не друзьям, а новым искателям. Ловко вы это придумали, командор, – засмеялся он и пожурил пальцем, – но могли бы хоть намекнуть, чтоб не держать меня в полном неведении.

Тиллен сел, крепко сжимая дрожащими пальцами спинку стула.

– Мэтр Шарлей, – обернулся Амадеус и широким жестом указал на командора, – вот ваш Добрый волшебник.

– Премного благодарен, гроссмейстер, – кивнул Манфред и выступил вперед, оперся на трость. Затем снял цилиндр и картинно раскланялся. – Приветствую могучего и многомудрого Доброго волшебника в его непреступной цитадели откровений и великих тайн! Мы – всего лишь скромные путники, которых вела звезда, аки мудрецов к всезнающему младенцу-пророку. Нас ждало множество трудностей в пути, опасностей и препятствий, но мы все преодолели и теперь стоим здесь, пред вами, Добрый волшебник, смиренно просим на коленях, – Манфред опустился на одно, прикрываясь цилиндром, – своей награды – ответа всего лишь на один скромный вопрос.

Тиллен встал. Сел. Снова встал. Оттенки эмоций на его лице не успевали задержаться надолго и плавали от паники до полной растерянности.

– Эм… ну… кхм, – забормотал он, держась за спинку, но все же откашлялся, приосанился и протянул руку с медным перстнем. – Добрый волшебник великодушно позволяет скромным путникам задать всего лишь один Главный вопрос, но предупреждает, чтобы путники выбирали с умом.

Манфред поднялся, подкинул цилиндр и чуть наклонился, ловя его головой.

– Где зеркало Энгельбертов, о великий Добрый волшебник? – спросил он вдохновенно, закрыл глаза и раскинул руки, готовясь впитывать откровение.

– З-зеркало? – заикнулся Тиллен и сел. – Какое зеркало?

Манфред открыл левый глаз, засверкавший аквамарином, сдвинул цилиндр на затылок. Плечи его сникли, он оперся на трость обеими руками и сокрушенно покачал головой.

– Ну нет, это никуда не годится! – вознегодовал чародей. – Мудрый Добрый волшебник не может отвечать вопросом на вопрос, да еще и двумя, к тому же. Это некрасиво, во-первых. А во-вторых, против всех правил.

– Видимо, я запамятовал… – втянул голову в плечи Тиллен и огладил растрепанные волосы.

– Видимо, придется напомнить сценарий, – сварливо проворчал Манфред, – который давеча предложили нам разыграть командор Дион и посвященный Янус, чья роль в полной мере пока не определилась. Позволите? – указал он тростью на стул.

Тиллен вскочил, отшатнулся к окну, закутываясь в халат.

– Спасибо, – Манфред уселся, закинул ногу на ногу, сложил руки на навершии трости.

Гроссмейстер, не спрашивая разрешения, подошел к кровати и бухнулся на нее. Хлипкие деревянные ножки страдальчески затрещали. Братья Панург и Ренар остались стоять.

– Итак, завязка! – щелкнул пальцами Манфред. – Ночь. Ветер. Ливень. Сверкают молнии. В мрачном замке на обрывистом берегу моря внезапно умирает старый король, – он сделал выразительную паузу, дав прочувствовать момент. – С королями и прочими власть имущими такое часто происходит, – быстро и чуть виновато добавил он, – если не приступ желчи, так обязательно кинжал из-за портьеры. Особенно если у старого короля прескверный характер и Мрачная тайна. А у нашего характер был самый скверный и тайн хватало, – зловеще затих Манфред. – Молодая королева, враз получившая огромное наследство, горевала, места себе не находила, разрывалась между юным бароном и герцогом среднего возраста, но здесь на сцену выходит подлый дворецкий Альберт, – чародей театрально указал на дверь.

Амадеус повернул голову, ожидая явления Альберта, но Альберт не явился.

– Он подговаривает безутешную вдовицу распродать все королевство и уехать подальше, – продолжил Манфред, – а главное – главное! – избавиться от старого уродливого зеркала, которое король хранил у себя в подвале и заклинал ни при каких условиях никогда не продавать. Ибо в том зеркале некогда один могучий светлый волшебник древности заточил не менее могучего и темного древнего волшебника. Если кто-нибудь когда-нибудь его освободит, то миру наступит конец.

– Ого, – поерзал Амадеус и покосился на Тиллена, – вы тоже вдохновлялись историей Амадея из Аушена?

– Не один вы из присутствующих здесь большой его поклонник, гроссмейстер, – заулыбался Манфред, подкручивая бороду.

– А дворецкого у нас никогда не было, – задумчиво почесал первый подбородок толстяк.

– Большое упущение, – укоризненно проговорил чародей. – Это чрезвычайно важный персонаж на все случаи жизни. Ведь дворецкие и Альберты всегда первейший источник сплетен о хозяевах, интриг и заговоров против хозяев, ну а если не знаете, как закончить историю, Альберта всегда можно назначить на должность убийцы.

Амадеус покивал, запоминая каждое слово наставления.

– А в этой истории он кто?

– Не торопите события, гроссмейстер, имейте терпение, – взмолился Манфред.

– Молчу, – покорился Амадеус, беззащитно вскинув пухлые руки.

– Так вот, – чародей покашлял в кулак, – королева поверила Альберту и распродала все королевство, а чтобы получить за зеркало побольше и на новые туфельки-чулочки вопреки всем уговорам обратилась к одному большому знатоку зеркал. Он сразу обо всем догадался, понял, кто в нем заточен, и уже хотел бежать к потомкам древнего могучего светлого волшебника, но тут, – Манфред взмахнул тростью, – темной дождливой ночью в темной мрачной подворотне на углу трактира к нему подкрался подлый Альберт и, – он хлопнул себя по ладони вычурным набалдашником, – заколол.

– Каков подлец! – воскликнул Амадеус. – Но зачем ему это? Неужели он главный злодей?

– О нет, гроссмейстер. Альберт – всего лишь мелкая сошка, скользкий прихвостень и уже получил по заслугам.

– Наконец-то! Кто же покончил с его гнусностями?

– Свои же, – заблестел глазами Манфред. – Дело в том, что Альберт состоял в очень плохой секте древнего злобного божества тоже по имени Альберт.

– Альберт служит Альберту? – нахмурился гроссмейстер.

– Они там все сплошные альберты, – отмахнулся чародей, брезгливо поморщившись. – Дабы заявить преданность богу, требующему от приспешников душ и содомского греха, на разнузданных церемониях инициации они приносят клятву верности на черством сыре и все берут себе имя Альберт.

– Как же они не путаются меж собою?

– А очень просто – называют друг друга «Альберт Номер Один», «Альберт Номер Два», «Самый Любимый Альберт», «Самый Красивый Альберт»…

– Мне кажется, это не очень практично, – заметил гроссмейстер, – вызовет путаницу…

– Почему же? – с искреннем непониманием похлопал на него глазами Манфред. – Это подчеркивает безмозглость фанатиков, их безликость и готовность беспрекословно отдать жизнь за Самого Главного Альберта. Но вернемся к нашему Альберту Номер Сорок Семь, сиречь дворецкому. Он давно планировал свои гнусные козни против короля и, когда убил его кинжалом из-за портьеры, на радостях растрезвонил собратьям, что зеркало уже у них в руках.

– А зачем им зеркало?

– Ох, гроссмейстер, – вздохнул Манфред, – в нем же заточен злой волшебник, который хочет уничтожить мир. Чем не верный союзник такому злобному и гнусному божеству, как Альберт?

– Ах, да-да, – спохватился Амадеус. – Тогда все закономерно.

– Но жадная королева нарушила планы, обратилась к знатоку зеркал, которого пришлось тоже убить. Однако было уже поздно: знаток успел передать весть потомку светлого волшебника, и тот отправил на поиски наших героев…

Манфред умолк, интонацией выделяя многозначительное многоточие, за которым обязательно последует первая глава.

– Какое интригующее начало, – обмахнулся платком Амадеус. – У вас поразительный талант рассказчика, мэтр Шарлей.

– Я тоже так думаю.

– Вы обязательно должны провести ближайший поиск! Но что же ждало наших героев? Запутанное расследование?

– В числе прочего, – наклонил голову Манфред. – Но куда чаще им приходилось биться с врагами: с беспринципными наемниками, бандитами, злобными карликами, мышами-переростками, гарпиями-тещами, что охраняют гарем, полный женщин-кошек, прислужниками кровавой герцогини, обожающей купаться в крови девственниц, безумными богами, полчищами альбертов, всегда готовых нанести подлый удар спереди и сзади, и задерживаться в гареме с тысячей и одной наложницей. Последнее было самым сложным и изнурительным испытанием, – поделился Манфред, косясь на брата Панурга, который почему-то не сомневался, что одной наложницей была змея. – А вот расследование легло на плечи их заботливого дядюшки. Ему-то и пришлось разгадывать загадки, головоломки и идти по следу похитителей злосчастного зеркала с заточенным в нем злым волшебником. Но не переживайте, он слишком скромен, поэтому вся слава достанется нашим героям. Если, конечно, они не сгинут в процессе.

– Так-так, – заерзал, скрепя ножками и поперечинами кровати, Амадеус, горя интересом, как ребенок. – Что же выяснил заботливый дядюшка?

– Много чего и в первую очередь, что зеркало обманом наивной королевы все-таки попало в лапы альбертов. Но тут произошло страшное предательство! Раскол среди Альбертов! – драматично воскликнул Манфред. – Альберта Номер Пятьдесят Три обуяла алчность, спесь и амбиции. Он не захотел отдавать зеркало братьям-альбертам, захотел сам освободить злого волшебника и служить ему. Братьям-альбертам это очень не понравилось, они принялись угрожать Альберту, напоминать о клятве на сыре, но Альберт не слушал, и тогда альберты ворвались в келью Альберта и закололи Альберта.

– Так ему и надо, Альберту этому, – грозно потряс кулаками Амадеус. – Но что же зеркало? Что с ним?

– К сожалению, никто не знает, гроссмейстер, – виновато развел руками Манфред и встал. – Поиск еще не окончен. Герои только-только вошли в непреступную цитадель откровений и всех великих тайн. Теперь от Доброго волшебника зависит, удастся ли им отыскать свою цель, или же он окажется очередным Альбертом?

Бледный командор Дион, которому предстоял сложнейший выбор роли, весь сжался.

– Да, командор, не будь Альбертом, – поддакнул Амадеус, вцепившись в него маленькими глазками. – Мне уже интересно, чем все закончится.

Тиллен судорожно сглотнул, оперся о край стола.

– Думаю, – огладил бороду Манфред, улыбаясь на зависть любому черту, – Добрый волшебник должен шепнуть ответ героям на ушко, иначе под угрозой окажется ближайшее собрание. Гроссмейстер, – Манфред подошел к входу, – не будете ли так любезны обождать за дверью?

Амадеус расстроенно поджал губы, но быстро понял, что упрашивать бесполезно.

– Жаль, – вздохнул он, поднимаясь, – но тайна поиска превыше всего. Обещайте, что расскажете, чем он окончится.

– Обязательно, гроссмейстер. Как-никак, вы теперь тоже его часть.

Как только Амадеус вышел, Манфред запер дверь на замок, щелкнувший уж слишком громко.

– У вас, командор Дион, выбор небольшой, – сказал Манфред, достав и раскрыв часы, и взглядом указал Тиллену на стул. – Либо вы станете Добрым волшебником и любезно ответите, где спрятали зеркало Энгельбертов или, вернее, уже Беттгера, либо Альбертом. Тогда брат Панург вскроет вам голову и узнает все сам, пока брат Ренар вас держит. Предупреждаю сразу, это крайне болезненная и неприятная процедура, которую вы, скорее всего, не переживете. У вас, – он показал циферблат, – тридцать секунд на раздумье.

– В поместье Гёцев, – сразу же сознался Тиллен, бессильно упав на стул.

– Кто это?

– Владельцы фабрики его сын прелат Корвус… то есть Клеменс Клеменс Гец член нашего ордена и предложил провести собрание у них в эту пятницу, – протараторил он на одном дыхании.

– Ну вот, пожалуйста, – усмехнулся Манфред и показал часы Гаспару, прежде чем закрыть их. – Учись, брат Панург, всего тринадцать секунд. Ну а теперь, командор, – оперся он на трость, – давайте разберемся в нашем сценарии и установим, кто какую роль исполняет.

XXIII. Mirror's Truth

Тиллен перевел затравленный взгляд с обступивших его Гаспара и сигийца на Манфреда.

– Я не убивал Альберта! – подскочил он. – Ну то есть Эрмия… ну то есть…

Манфред усадил Тиллена навершием трости.

– В среду вы с ним связывались и угрожали, – сказал Гаспар. – А в четверг вечером его убили. Незадолго до того, как вы выкрали зеркало из его дома.

– Я ничего не крал! – Тиллен хотел вскочить вновь, но нарвался на предупреждающее цоканье языком чародея. – Я даже не знал, что Эрмий… ну…

Чародей состроил брезгливое, кислое лицо.

– Вы что, газет не читаете? – недоверчиво спросил Гаспар.

– Мне некогда, – свесил голову Тиллен. – Я весь день работаю, а если не работаю, то готовлюсь к собраниям, пишу сценарии, – он вяло кивнул на свежие записи, – придумываю ситуации, сюжеты, героев, злодеев…

– А сейчас почему не на работе?

– Взял отпуск, чтобы было больше времени.

Гаспар потер лоб. Не нужно было читать мысли или хотя бы слышать их, чтобы понять – этот верный и рьяный последователь тайного ордена, помешанный на сражениях и необузданных варварах и льющий реки крови, в реальной жизни вряд ли способен ответить начальнику, который задерживает жалование.

– Но Беттгеру угрожали именно вы, – сказал Гаспар.

– Угрожал, – подтвердил Тиллен. – Он забрал зеркало себе, из-за него чуть не сорвалось собрание. Так не делается! Он обещал… И предал нас! Конечно, я ему угрожал!

– И это делает вас главным подозреваемым.

– Я его не убивал!

– А кроме того, вас видели неподалеку в вечер убийства.

– Да потому что я там был! – теряя терпение, воскликнул Тиллен, но встретился с ледяным взглядом сигийца и предпочел взять себя в руки. – Утром я все рассказал Янусу, – сказал он тише. – Думал, он будет в бешенстве, но он пообещал, что убедит Эрмия отдать зеркало. Оно не его, оно принадлежит ордену, всем нам!

– А платил за него кто? – вмешался Манфред.

– Мы все и платили, – быстро ответил Тиллен. – Ну почти все. У нас в ордене есть членские взносы. Добровольные и необязательные, кто сколько сможет. Мы берем из общей кассы, чтобы… ну…

– Покупать всякие мелочи для собраний, – подсказал чародей.

Тиллен покивал и прикрыл пальцами медный перстень.

– Соглашусь, там было не так немного, бо́льшую часть внес Эрмий. Но все равно это некрасиво и неправильно! – упрямо заявил он. – Вот я и вспылил. Угрожал, что расскажу гроссмейстеру и Эрмия исключат с позором. Нельзя плевать на коллектив, который доверился тебе.

Манфред подкрутил ус, хитро подмигнул Гаспару.

– Я так понимаю, гроссмейстер не был в курсе, что вы растратили общую кассу на столь ценное и нужное приобретение, – предположил чародей.

– Не был, – признался Тиллен. – Я испугался, что Янус все ему расскажет, ведь касса хранилась у меня, а значит, я и виноват в растрате…

– А что там было про, – Манфред нетерпеливо пощелкал пальцами, – невозможность покинуть орден даже после смерти?

Тиллен побледнел и вжался в спинку стула. Гаспара обдало волной смятенных, панических мыслей. Командор напряженно думал, вспоминал и наконец расслабился.

– Ах это, – вздохнул он. – Ну, Эрмий… первый жрец Непознанного Эрмий был как бы моим подчиненным. На прошлых поисках я принял его в Орден Звезды, и он принес клятву. А по правилам, мудрецы и жрецы Звезды после смерти сливаются с Непознанным и это дает им возможность подсказывать оставшимся игрокам и облегчать поиски. Я подумал, что хотя бы это его вразумит, но Эрмий…

Манфред покосился на сигийца. Тот покрутил головой, моргая и пряча серебряные глаза. Тиллен и вправду не врал – Гаспар чувствовал исходившую от него искреннюю убежденность, что это должно было сработать.

– Ну а возле дома Беттгера вы как оказались-то? – спросил чародей.

– Янус пришел ко мне днем и сказал, что обо всем договорился, уладил все разногласия, Беттгер все отдаст, – сказал Тиллен. – Останется только забрать зеркало вечером. Мы наняли возчика…

– Мне вот интересно, – резко перебил Манфред, – как вы втянули уважаемого вроде фрайцаубера в ваше движение и пристрастили к играм в куклы?

Тиллен растерянно поморгал.

– Никого мы не втягивали, – пожал он плечами. – Мы же не секта… альбертов. Они сами к нам втянулись, Эрмий и Янус, вступили в конце прошлого года.

– Хм, – задумчиво протянул Манфред.

– Графиня Энгельберт говорила, что примерно тогда же обострились видения покойного графа, – подтвердил Гаспар.

– Продолжайте, командор, – махнул рукой чародей. – Очень увлекательно.

– Беттгер сказал, что Янус – его старый друг, они познакомились до того, как Беттгер переехал в Нейзен. Мы их приняли, почему бы нет? Гроссмейстер всегда рад новым единомышленникам. Но они нечасто посещали собрания, провели всего-то пару поисков, хотя Эрмий… Беттгер нам помог. Приносил реквизит, безобидные талисманы, которые когда надо светились или пускали дым, щелкали, фигурки двигались сами собой, в общем, подарил нашим играм немного настоящего волшебства и сделал их лучше, зрелищнее, интереснее. Ну и поучаствовал в создании Ордена Непознанного, само собой, подсказал, что к чему… Но серьезно ни к чему не относился, – вздохнул Тиллен. – Тем более было удивительно, когда он… они сами предложили провести очередные поиски.

– В эту пятницу? – догадался Манфред.

Тиллен покивал и продолжил:

– Еще с месяц назад. Разыграть сценарий с поисками зеркала, только совсем по-новому. По-настоящему театрально в большом помещении, с большим количеством участников и зрителей. Уговорили Геца провести собрание у них в поместье. Тогда я и узнал, кто такой посвященный Янус на самом деле.

– И кто же он?

– Вальрам Энгельберт.

– Ну пожалуйте, – ухмыльнулся Манфред. – Блудный сын вернулся, а любящий папа так и помер, ничего не зная.

– Он сказал, что у него есть настоящее волшебное зеркало и готов пожертвовать его для проведения игры, которая будут просто незабываемой. Но все пошло не так, как мы планировали, – тяжело вздохнул Тиллен. Поднял глаза. – Граф внезапно скончался, а графиня решила все распродать на аукционе. Торги мы бы ни за что не потянули…

– И тогда кому-то из наших альбертов пришла в голову гениальная идея, – торжественно объявил Манфред, – заколоть знатока зеркал, пока тот не успел установить настоящую стоимость волшебного зеркала с заточенным в нем злым волшебником.

– Вопрос в том – как? – нахмурился Гаспар. – Бренненд говорил, что Брайер умер не насильственной смертью.

– Вопрос, – наставил палец чародей, – и очень интересный, но над ним подумаем потом, брат Панург. А вот дальше, – он засиял, – к игре подключился ушлый торговый агент, сел на уши Зухсу, тот наплел графине, что зеркало – дешевка, и его перехватил тоже покойный уже Беттгер, но почему-то не захотел делиться добычей. Решил, что в зеркале заключен джинн, исполняющий желания, а может, подумал взять старого приятеля за самое дорогое и возместить все убытки? Кто знает.

Тиллен от понимания, во что ввязался, продолжал белеть, хотя краски на его лице уже не осталось вовсе.

– Мы к нему приходили, – сказал он тем не менее. – Беттгер показал зеркало, а потом выставил меня за дверь. Сперва говорил с Янусом, ну, Энгельбертом, потом разругался. Кричали, чуть до драки не дошло. Потом Беттгер выставил и его и несколько дней вообще ни с кем не разговаривал, пока я с ним не связался.

– А где вы взяли вокс?

– Купил у Беттгера. Он их производил и сделал мне скидку.

– Где сейчас Энгельберт?

– Не знаю, – развел руками Тиллен. – Я его с четверга не видел. Говорил, ему надо выехать, но к собранию обещал вернуться. В четверг он велел нам ждать вечером в паре улиц от Арриана с телегой и деньгами. Сказал, что зеркало принесут. Нам только расплатиться и увезти к Гецам.

– Вам – это кому?

– Мне и Корвусу, то есть Клеменсу.

– А кому из вас пришло в голову нарядиться в… облачение для тайных собраний? – поинтересовался Манфред.

– Мне, – сознался Тиллен. – На улице постоянно дождь, а у меня последний плащ порвался – пришлось портному отдать. Идти было не в чем, вот я и…

– Ну, поздравляю, молодые люди, – чародей саркастично похлопал в ладоши, – вы стали соучастниками убийства и ограбления. А еще говорят, что игры – безвредны.

– Но мы же никого не убивали и ничего не воровали! – запротестовал Тиллен, подскакивая со стула.

– Да, – улыбнулся Манфред, подкручивая кончик бороды, – вы только увезли чью-то собственность, на которой уже три покойника числится, в том числе и последний владелец. Это не убийство и не воровство, согласен, это соучастие. Кроме того, это вы разговаривали с Беттгером последним и это вы ему угрожали. И это вы были рядом с местом происшествия, вас опознали. А у Энгельберта – алиби. Он ведь срочно уехал, кто знает, во сколько и куда. Любому следователю этого достаточно, чтобы посадить вас под замок.

Тиллен в который уже раз бессильно упал на стул.

– И что мне теперь за это будет? – глухо спросил он.

– Ничего хорошего, боюсь.

– Вы меня заберете в тюрьму?

– Надо бы, но этим займутся специально обученные люди. И попозже.

– Только не говорите ничего гроссмейстеру, – всхлипнул Тиллен.

– Мы бы и рады, да только он уже все слышал сам. Эй, гроссмейстер! – обернулся Манфред. – Хватит притворяться мышкой и жаться к двери – она все равно не заперта.

Прошло несколько секунд прежде чем дверь смущенно и виновато приоткрылась, затем распахнулась, но не на всю ширину, а только так, чтобы хватило протиснуться могучим телесам Амадеуса. Штилер вошел в комнату. Вид у него был убитый. Будто только что сообщили, что вечный город пал, а прах последнего центуриона давно развеялся по ветру.

– Вы все слышали, гроссмейстер?

– К сожалению, – пробормотал Штилер, не зная, куда деть руки. – Дион… Хуго, что это значит?

Тиллен ничего не ответил. Он не смог бы при всем желании – сидел, тупо и бесцельно уставившись пустыми глазами в голую стену. Болезненно сморщившийся брат Панург незаметно убрал задрожавшие пальцы от виска и оперся на локоть брата Ренара.

– Это значит, гроссмейстер, что вы в своем тайном ордене пригрели пару змей, – пояснил за него Манфред. – Пора бы вам уже ввести процедуру выбраковывания при наборе новых членов в ваше движение.

– Да какое движение? – возмущенно потряс кулаками Штилер. – Они человека убили! Я слышал, что Эрмий… тьфу, Себастьян умер, но думал… Что это за… Теперь же… Теперь же и я…

– Вы-то, гроссмейстер, ни при чем, – успокоил Манфред. – Благо, вашему командору хватило ума не посвящать вас в детали, так что даже самый въедливый следователь при всем желании ничего вам не предъявит. Хотя вам ли не знать.

– Да что мне следователь? Они все разрушили! Из-за какого-то зеркала…

– Не какого-то, а волшебного, в котором заточен злой волшебник, – возразил Манфред.

– Не смешно, мэтр Шарлей!

– Я похож на шута? – угрожающе повысил голос чародей и сразу смягчился: – Ну да, похож. Мой племянник прочил мне должность главного шута, но, к сожалению, скончался, не успев вынести это предложение на общее рассмотрение. А сейчас я чрезвычайно серьезен. Вы же большой поклонник Амадея из Аушена. Ну вот, у вас появился шанс прикоснуться к живой легенде, так сказать.

Штилер уставился на чародея в полной растерянности.

– В этом зеркале заключен ваш кумир, – пояснил Манфред. – Не совсем он, если быть предельно честным, но это и не существенно. Сожалею, что испортили вам сюрприз и раскрыли тайну грандиозной церемонии в эту пятницу. Или субботу.

Штилер обтер рукавом мокрый лоб.

– Посвященный Янус и почивший первожрец Звезды Эрмий собирались освободить заключенного, которого там заперли не просто так, – терпеливо пояснил чародей. – С вашей, гроссмейстер, помощью.

– Боже Единый Вседержитель! – всплеснул руками Штилер. – Какая от нас помощь? Мы просто собираемся по вечерам и представляем себя не теми, кто мы есть. Какие из нас помощники?

– Самые лучшие, – заверил Манфред с улыбкой. – Вам ведь хотелось немного волшебства в серой и скучной жизни? Вот оно, волшебство, самое настоящее. Никто же не утверждал, что оно обязано быть светлым и радужным. Конец света, разумеется, не наступит, но лучше перестраховаться и не позволить альбертам осуществить задуманное. Вот мы этого и хотим.

– Кто вы, мэтр Шарлей? – подозрительно спросил Штилер.

– Я? – ткнул себя в грудь Манфред и воровато оглянулся на молчаливых Гаспара и сигийца. – Просто добрый дядюшка и немного волшебник. Не самый добрый, не самый светлый, но я всегда держу слово. Я обещал провести ближайший поиск и выполню обещание.

– Это уже не просто игра, а самое настоящее колдовство и преступление!

– Игра, гроссмейстер, еще какая! – Манфред приблизился к Штилеру, взял его под руку. – Самое интересное только начинается, – проговорил он, светясь энтузиазмом. – Нет, вы, конечно, можете, воспользоваться своей властью и все отменить, – заверил он. – Мы отправимся к Гецам, конфискуем зеркало, замотаем цепями, зальем цементом и утопим на самом глубоком дне океана. Но тогда Самый Главный Альберт останется на свободе и продолжит гулять, так и не получив по заслугам. А вы, – Манфред дотронулся навершием трости до груди Штилера, – до конца дней будете жалеть, что упустили шанс поучаствовать в самом настоящем приключении, в конце которого вас ждем гарем с женщинами-кошками.

Штилер обвел ошарашенным взглядом всех собравшихся.

– Ну же, гроссмейстер, на вас вся надежда, – подбодрил Манфред, похлопывая его по плечу.

Гаспар задержал дыхание, плотно сжал губы и настойчиво подтолкнул гроссмейстера Амадеуса к пролому над Бездной, придав уверенности.

– Хорошо, – расправил плечи гроссмейстер. – Что я должен делать?

XXIV. Tempo of the Damned

Поместье Гецев находилось в получасе езды от Нейзена на юг. Это был большой и старый особняк, построенный лет сто назад еще при Сигизмунде Льве, даже больше дома Энгельбертов, хотя дворянами Гецы то ли не были, то ли были Фрай-аделями в первом-втором поколении. Однако деньги у них, как и у многих имперских шнельрайков, водились в избытке, и, как многие имперские шнельрайки, Гецы не боялись ими трясти перед зазнавшимся родовым дворянством, у которого зачастую кроме титулов и родовой чести ничего не оставалось.

Особняк не обладал барочной пышностью и помпезностью вильгельмовской эпохи и больше напоминал мрачные и холодные замки давно ушедших темных веков, эпидемий горровой чумы и времен феодалов, ведущих между собой непрекращающиеся войны.

Земельный участок был обширным, обнесенным где каменным, где кованым забором. Решетчатые ворота тоже чем-то напоминали замковые, не хватало лишь подъемного моста и глубокого рва, в котором обязательно должны белеть кости всех тех, кто не раз безуспешно покушался на непреступную крепость.

Было уже почти десять. Давно стемнело, обещал начаться дождь. Заканчивалась последняя неделя марта, но теплее не становилось.

К воротам все еще подъезжали кареты припозднившихся участников и гостей предстоящего собрания. По примерным подсчетам, их ожидалось около полусотни, хотя самих привратников тайного ордена было всего не больше двух десятков. Гецы использовали повод похвастать театральным представлением перед состоятельными друзьями. Правда, нейзенских дворян в списках не было.

За воротами раскинулся сад. На деревьях едва-едва набухли хилые почки, голая живая изгородь лишь кое-где начинала неуверенно зеленеть, а в клумбах все еще пустовала голая черная земля. На полпути к особняку, на небольшой круглой площадке стоял фонтан с безвкусной репликой распространенной статуи античного героя, разрывающего пасть какому-нибудь чудищу. У Гецов была змеерыба с нелепо выпученными глазами, словно ей рвали не пасть, а тянули за хвост. По случаю гостей фонтан включили, и несчастная рыбина плевалась в бассейн струйками мутной воды.

Сами гости шумной толпой проходили за распахнутые двери парадного входа. Слуги лишь спрашивали имена приглашенных и героически сохраняли невозмутимое лицо, отмечая прибытие очередного хельда Готфрида Львиное Сердце или мудреца-чародея Мирддина Эмриса. Оживление царило и в прихожей, где слуги принимали верхнюю одежду гостей, развешивали по вешалкам и рассовывали по шкафам под чутким наблюдением управителя.

Припозднившимся гостям предлагали пройти в бальный зал в левом крыле особняка, где их ждали остальные… сотни. Так Гаспару подумалось в первый миг, едва он вошел в шумное помещение, размер которого было сложно оценить. Но, осмотревшись внимательнее, менталист сообразил, что народу собралось не больше трех десятков, да и зал не настолько огромен. Иллюзию гигантизма и заполненности людьми создавали зеркала, выставленные вдоль стен друг напротив друга. Менталист насчитал их дюжину.

Сам же зал мало чем отличался от остальных, в которых Гаспару довелось побывать, не то чтобы слишком много и часто, но все же. Паркетный пол, стены с лепниной, окна почти до высоких потолков. Всю мебель вынесли, наверно, чтобы гости в эмоциональном порыве не начали бить зеркала стульями.

А вот что удивило это освещение. Гаспар ожидал практичного кристаллического, однако Гецы не поскупились на свечи. Много свечей. Впрочем, это было ожидаемо: с некоторых пор, когда волна ажиотажа вокруг новшества Ложи сошла, мода стала серой и скучной обыденностью, бессовестно богатые люди вернулись к свечам.

Стоило войти, как Гаспар, сигиец и Майсун оказались в центре внимания. Прежде всего, из-за Майсун.

– Ага, – согласился менталист, тоже отмечая, что женщин среди гостей нет. – Не доросли вы до поисков великой истины.

Байфанка недовольно сморщила нос. Хотя и ее половая принадлежность вызывала у окружающих вопросы. Майсун надела черное платье по самое горло, сильно утягивающее и без того незначительную, скромную грудь, но достаточно свободное, чтобы скрывать ее фигуру. Голову с собранными в тугой узел волосами накрывал капюшон, а нижнюю часть лица скрывала шелковая полумаска.

– Ты серьезно думаешь, что этим могучим королям, отважным рыцарям и мудрым волшебникам есть до вас дело? – усмехнулся Гаспар.

Не в меньшей степени троица из столичного филиала привлекала внимание из-за одежды. Менталист отказался рядиться наотрез, и был в этом не одинок. Многие гости также прибыли в вечерних костюмах, но решили, что намечается бал-маскарад, поэтому их лица скрывали маски. Предположительно, животных, однако чтобы понять, каких именно, нужно было обладать недюжинным абстрактным мышлением. Кто-то был облачен в мантии, логично предположив, раз собрание тайное и орден тайный, значит, и выглядеть нужно соответственно для тайного собрания тайной ложи, тайно руководящей миром. Другие же гости… Гаспар считал себя бывалым, но сегодня понял, что видел далеко не все.

Один из членов тайного ордена носил грубую серую робу, сшитую, скорее всего, из холщовых мешков, на голове – широкополый колпак с печально свисающим концом. В руках держал сучковатый кривой посох, выструганный из рассохшейся палки. Другой, тощий жердина, носил на лысой голове обруч с проволокой, привязанной на манер зубцов короны. Чуть дальше из толпы выделялся тип в халате, обвешанном блестящими значками настолько густо, что искрило в глазах каждый раз, как он поворачивался и отражал огни свечей, размноженных зеркалами. Еще один искатель вырядился в жилетку с нашитыми или наклеенными жестяными пластинками и боевито размахивал палкой. За ним виднелся некто в парике и с подвязанной мочалкой бороды, которая постоянно норовила отвалиться и открыть морщинистую физиономию.

Из всего паноптикума разве что гроссмейстер выглядел более-менее по-человечески. Он нарядился в черную мантию, похожую на судейскую, однако серьезное впечатление портила широкополая шляпа, похожая на ту, в которых обычно ходят бисульцистские проповедники. Амадеус стоял в глубине зала и общался с мужчиной в накидке и маске хряка и, пожалуй, единственной, кроме Майсун, женщиной полумаске с ушами и мордой лисицы. По крайней мере, наиболее вероятно, что лисицы.

– Ну что? – вздохнул Гаспар. – Попробуем не рехнуться раньше срока?

Карие глаза девушки вспыхнули.

– Угу, – пробормотал менталист. – Мне бы твой оптимизм.

Они направились к Амадеусу, однако дорогу им преградил тип с посохом, отделившийся от компании лысого жердины и чудака в жилетке с пластинами.

– Мир вам, странники! – выпалил он пафосно и напыщенно. – Мы встретились на неведомых тропах нескончаемого поиска истины!

– И поиск наш вечен, – угрюмо пробормотал Гаспар отзыв тайного ордена.

– Добро пожаловать к нам. Я – мудрец Вайзальв Длиннобород, – представился тип, важно опершись на посох.

Майсун аккуратно выглянула из-под капюшона на куцую жидкую, чуть тронутую сединой бородку Длинноборода.

– Вы, должно быть, и есть наше пополнение? Из столичного филиала?

– Да. Я – брат Панург, это брат Ренар, а это послушник Атра, – представился и представил Гаспар.

Брат Ренар интереса у мудреца не вызвал. В отличие от послушника, державшегося за менталиста. Длиннобород окинул маленькую фигурку девушки. Гаспар уловил несколько очевидных мыслей.

– Помню-помню. Гроссмейстер позавчера о вас говорил. Приятно видеть новые лица. Говорят, сегодня будет много новых лиц. А вы, должно быть, назвались в честь персонажа известного романа? Так же хитры и изворотливы?

– Нет, в честь любимого осла моего начальника, – отозвался Гаспар, едва поспевая за ходом мыслей мудреца Длинноборода. – Иду туда, куда укажут морковкой.

Майсун тихонько хихикнула. Мудрец озадаченно огладил бороду и задумчиво оглянулся на свою компанию, которая подступила незаметно для него. Гаспар прикрыл глаза и сосчитал до десяти, успокаивая себя тем, что все в этом мире временно, в том числе и стыд за человечество.

Лысый жердина оказался безумным королем Леоригом, который в каждом видел врага и угрозу своему трону. Тип в жилетке был его верным генералом, проигравшим все сражения и учинивший с его величеством ссору до смерти. Чуть погодя к разговору подключилась и причина раздора – епископ Лазариус, из-за которого пропал единственный наследник и последняя надежда короля. А после представился и герой, что в одиночку спустился в катакомбы проклятого собора, пробился сквозь полчища скелетов, живых мертвецов и демонов и отыскал пропавшего наследника, ставшего дьяволом.

Сигиец выслушал с озадаченным видом, но хвастать своими профессиональными знаниями душ и дьяволов не стал.

Вырвавшись из окружения безумных королей и подлых епископов, Гаспар сразу же наткнулся на падшего принца, отдавшегося во власть злого волшебного меча. Мечом оказался бутафорский кинжал, неведомыми путями добытыми из реквизита нейзенского театра. Ему тоже пришлось ответить о вечных поисках и представиться. Брат Ренар точно так же оставил принца равнодушным, а вот юный послушник заинтересовал. Гаспар честно признался, что послушник прибыл из далеких земель, ни слова не говорит, но все прекрасно понимает. Принц высоко оценил эти, бесспорно, высокие навыки и мечтательно понадеялся, что когда-нибудь ими овладеет и его принцесса.

Через пару шагов на менталиста напал потомок мертвого бога смерти в компании пожилого вампира-травника, набившегося в сопровождение ватаги угрюмых героев, ищущих предназначение. Их Гаспар уже сам подловил на неведомых тропах. Вампир вежливо поинтересовался, каким был последний поиск в столичном филиале. Менталист признался, что давеча искал в брюках змею. Вампир высоко оценил тонкий юмор и оставил за Гаспаром право на секретность, а Гаспар в очередной раз убедился, что слишком часто правда воспринимается людьми фантастичнее лжи.

Когда и вампир с падшим принцем не добились от будущих посвященных ничего вразумительного, они предпочли удалиться и завязать разговор со знакомыми. Сигиец проводил их пристальным взглядом, сверкая отраженными огоньками свечей.

– Эти люди говорит так, будто у них деменция или шизофрения, – сказал Ниманд. – Однако не вижу в их сули признаков психических расстройств.

– Остается надеяться, тебе не придется услышать, как говорят политики и чиновники, – мрачно усмехнулся Гаспар. – Иначе просто сломаешься.

Несколько шагов им удалось проделать без нападок. Менталист заметил Тиллена в обществе, скорее всего, младшего Геца, безумного величества и мудреца Длинноборода. Выглядел командор несколько потерянным и до сих пор искал пропавший час жизни в минувший вторник. Гаспару пришлось с ним повозиться, завязывая память, что и в лучшие годы удавалось не лучшим образом. Все-таки он никогда не работал точечно и ювелирно, это ему обычно и не требовалось ни в Комитете Следствия, ни после. Но менталист сделал все, что смог, и от переутомления провалялся до ночи, удерживая вместе разваливающиеся от боли кости черепа.

Гроссмейстер наконец-то обратил внимание на будущих членов ордена и энергично помахал рукой.

– Добро пожаловать… – скрипуче протянула женщина из-под лисьей маски, едва те подошли.

Гаспар натянул на напряженное лицо вымученную улыбку и смиренно выдержал плотоядный взгляд фрау Гец. В том, что гроссмейстер переговаривался с хозяевами особняка, сомнений не возникло.

– Добро пожаловать в наше Зеркальное королевство! – изменив тон на более подобающий моменту, приветствовала фрау Гец. – Мы встретились на кончаемых дорогах… ах, нет! – рассмеялась она. – Гросс-мастер, как будет правильно?

– Мы встретились на неведомых тропах нескончаемого поиска истины, – подсказал Амадеус.

– Мы встретились на неведомых тропах нескончаемого поиска истины! – повторила фрау Гец театрально, с обольстительными нотками.

Хоть маска и скрывала большую часть лица, было видно, что фрау разменяла шестой десяток, но относилась к категории тех женщин, которые упрямо отказываются признавать возраст и убеждены, что способны обольстить любого, как и тридцать лет назад. Хотя по части обольщения фрау Гец большой искусницей тоже вряд ли была, что ее ни капли не расстраивало и не могло остановить.

Хэрр Гец, прятавшийся за красным свиным пятаком, разделял мысли Гаспара, но годы супружества научили его держать их при себе.

– Чудесно! – воскликнула фрау Гец. – Когда сыночка рассказал, чем занимается вечерами, я сперва не поверила и решила, что он связался с дурной компанией! Но потом мы познакомились с Янусом! Чудесный человек, замечательный! Он раскрыл нам некоторые тайны, нас так заинтересовало, правда, Генричек? И это был только вопрос времени, когда собрание проведут у нас! По такому случаю я заказала себе и всем нам подобающие наряды! Скажите, вам нравится? Я красивая?

Фрау Гец взялась за полы своей темно-синей мантии с оторочкой из заячьего меха, выкрашенного так, чтобы походил на горностая, и покрутилась. Хэрр Гец сложил на животе руки и отвернулся – менталист был далеко не первым, кого за этот вечер приговорили к оценке его жены со всех ракурсов.

– Вы изумительны, – выдавил из себя Гаспар. – А маски по какому поводу?

– Ну как же! – всплеснула руками фрау Гец. – Идея ваших собраний в том, чтобы быть не тем, кто ты в жизни! А мне всегда хотелось быть лисичкой! Вот так! – она согнула пальцы с ухоженными ногтями и оскалилась: – Я – лисичка! Мяу!

– Дорогая, – чуть виновато сказал хэрр Гец, беря жену под руку, – лисы не мяукают.

– А я – волшебная! – хохотнула фрау Гец. – Но простите. Вы же еще не представились! Гроссмейстер, представьте нам членов вашего ордена!

Амадеус откашлялся в кулак и выглянул из-под полей шляпы.

– Это брат Панург и брат Ренар, – представил он гостей. – Они из нашего столичного филиала.

– Ах да, да! Сыночка говорил, что сегодня примут новых членов! Но вы, гроссмейстер, говорили, что их четверо!

– Мэтр Шарлей не смог прийти – его отвлекли важные дела, – сказал Гаспар. – Он был очень опечален тем, что не сможет побыть хотя бы вечер вишневым штруделем.

– Ах, какая жалость! – покачала головой фрау Гец. – А я так надеялась с ним познакомиться! Гроссмейстер описывал его как весьма и весьма талантливого рассказчика!

– Возможно, все изменится, и он явится в самый последний момент.

– Это было бы чудесно! А позвольте угадать, вы, – глаза под маской лисицы пробежались по Гаспару, – суровый комиссар, которому предстоит раскрыть страшно запутанное преступление?

– Почему вы так решили? – насторожился менталист.

– Сама не знаю! – пожала плечами фрау Гец и добавила игриво: – Но если бы увидела вас на улице, непременно решила бы, что вы – юный следователь, которому так и хочется сдаться под следствие! А вы? – вцепилась она в сигийца. – Кем вы решили стать сегодняшним вечером?

– Тем, кто есть, – сказал Ниманд, опираясь на трость.

– Как? Вам не хочется побыть кем-то другим?

– Если я стану кем-то другим, меня необходимо сразу убить.

– Ах-ха-ха! – кокетливо рассмеялась фрау Гец, приложив к груди ладонь. – Вы такой юморист!

Сигиец повернул голову на Гаспара, который изо всех сил пытался улыбаться и не выглядеть кретином.

– Ну а кто же это? – она указала на Майсун.

– Послушник Атра.

– Послушник? – задумчиво протянула хозяйка особняка, изучая девушку. – Хо-хо, гроссмейстер! Неужто вы решили наконец-то разбавить вашу суровую мужскую компанию женским обществом?

– Простите?

– У этого послушника явные проблемы с верхними пуговками, – заговорщицки проговорила фрау Гец.

Майсун вздохнула, сдернула с головы капюшон накидки, спустила к шее полумаску и улыбнулась совсем уж по-змеиному. Фрау Гец завистливо впилась взглядом черные волосы девушки, уложенные тугим узлом на затылке.

– Кхм, – закашлялся Амадеус. – Кажется, теперь я понял, что имел в виду мэтр Шарлей…

– А разве с этим какие-то проблемы? – осведомился Гаспар. – Атра станет ценным приобретением для вашего ордена. В нем столько скрытых талантов и достоинств…

– Достоинств? Ну-ну, – двусмысленно хмыкнула фрау, нагло таращась из-под маски на плоскую, как у мальчишки, грудь Майсун. – Очень тщательно скрытых! – хохотнула она.

Байфанка взглянула на хозяйку особняка и миленько улыбнулась, как образцовая дурочка из далекой страны, не понимающая ни слова по-менншински, и уважительно поклонилась. Гаспар уловил в ее черной головке мысль, за которую захотелось дернуть говорливую змейку за хвост.

– Да понимаете, – Амадеус поскреб наморщенный лоб, сдвинув шляпу на затылок, – наш орден, как бы это помягче…

– Сугубо мужское братство?

– Вроде того, – робко улыбнулся гроссмейстер. – Видите ли, многие из нас хотя бы на вечер хотят вырваться из семейного круга, сбежать подальше от жен, дочерей…

– Любовниц! – воскликнула фрау Гец.

– Любовниц, – повторил Амадеус. – Да и потом… В общем, перефразируя известное выражение, легче верблюду пройти в игольное ушко…

– Ну, в ушко послушник не пройдет, это точно, – согласился Гаспар. – А если…

Майсун указала на дальнюю стену и изобразила пальцами ходьбу.

– Что? Через весь зал? – удивился Гаспар.

Девушка застенчиво кивнула.

– А если послушник пройдет через весь зал на руках?

– Ха! – воскликнула фрау Гец. – Но это же слишком просто! Давайте поднимем ставки! Пусть послушник пройдет на руках через весь зал, не расплескав ни капли жертвенной крови!

– Это мы о вине, – смущенно пояснил хэрр Гец.

– Пусть будет так, – принял условие Гаспар. – Если послушник пройдет на руках и не расплещет кровь, примете его, гроссмейстер?

– Ну… – косолапо перемялся с ноги на ногу Амадеус.

– Ну давайте, гроссмейстер! – вцепилась в него фрау Гец. – Ну что вы потеряете? Взгляните! Никто ничего и не заподозрит! А вашему ордену обязательно пригодится такой симпатичный гарсон!

Фрау замурлыкала с намеком на эротизм, но настолько отвратительно, что гроссмейстер не выдержал подобной пытки и быстро сдался.

– Чудесно! – захлопала она в ладоши. – Немедля распоряжусь подать жертвенную кровь!

Фрау бесцеремонно схватила Майсун за руку и потащила за собой. Девушка не успела даже пискнуть.

– Господа! – громогласно и пронзительно объявила хозяйка особняка на ходу. – Прошу минуту вашего драгоценного внимания! Сейчас состоится небольшое представление!..

– Все хорошо, гроссмейстер? – спросил менталист, когда толпа потянулась за фрау Гец и Майсун.

– Спасибо, брат Панург, – утер лоб Амадеус. – Вы меня очень выручили.

Он воровато оглянулся, натянул шляпу поглубже.

– Не извольте беспокоиться, – полушепотом проговорил он, – все идет согласно плану мэтра Шарлея. Никто ни о чем не догадывается.

– А где Энгельберт?

– Я его еще не видел, – развел руками Амадеус. – Да и никто, по-моему, не видел.

– Немудрено, – усмехнулся Гаспар. – Я бы на его месте давно уже был на полпути в Салиду вместе с зеркалом.

– Вы удивитесь, но зеркало здесь, – возразил гроссмейстер, поправляя шляпу. – Его должны принести ближе к началу поисков. Я спрашивал фрау Гец, она заверила, что Янус в Нейзене. Обещал появиться неожиданно в самый последний момент и всех поразить.

– Кажется, сегодня все решили появиться в самый последний момент, кроме нас. А во сколько начнется игра?

– В полночь.

Гаспар раскрыл часы. Стрелки очень неохотно ползли к одиннадцати.

– У нас еще час, чтобы осмотреться, – объявил он, переглядываясь с сигийцем. – И постараться не сойти с ума… от нетерпения.

– Утешайтесь тем, что сегодня вы официально вступите в наш орден, – похлопал его по плечу не заметивший издевки Амадеус.

– Тем и живем, гроссмейстер.

Амадеуса окликнули.

– О, кажется, наш послушник готов к испытанию.

– Мы сейчас догоним, – пообещал Гаспар.

Гроссмейстер торопливо засеменил вглубь зала, где пронзительно скрипела фрау Гец, красноречиво расписывая публике подробности предстоящего испытания послушника.

– Что скажешь? – тихо спросил менталист.

– Панджара здесь, – сказал сигиец.

Гаспар всмотрелся в ближайшее зеркало.

– Не в зале, – возразил Ниманд.

– Значит, Энгельберт и впрямь что-то задумал на тайном собрании. Понять бы, что конкретно.

– Если он хочет изъять память своего деда, ему потребуется много энергии. Людская толпа может ее обеспечить.

– Да, я помню, что говорил Паук. И не скажу, что прямо уж в восторге от его задумки.

– Я тоже.

Гаспар от удивления замер.

– Неужели? – усмехнулся он.

– Слишком много ненужных трудностей.

– А что бы ты сделал?

– Дождался бы, когда появится Вальрам Энгельберт, и убил бы его.

– Да ну? А как бы ты ушел?

– Через дверь.

Гаспар вздохнул. Было бы удивительно, услышь он нечто другое.

– То есть ты хочешь убить человека на глазах толпы и просто уйти?

– Да, – сказал сигиец.

– А тебе не приходит в голову, что тебя попытаются задержать?

– Зачем, – нахмурился Ниманд, – если они не сообщники Вальрама Энгельберта?

– Не продолжай, – махнул рукой Гаспар и зашагал дальше. – Напомнить, что мы вообще-то должны его повязать и отдать под суд? Или ты из тех, кто не верит в исправление преступников?

– Если Георг фон Хаупен на протяжении пятнадцати лет не смог его исправить, предполагаешь, что это под силу исправительным учреждениям Ложи?

– А ты так сильно веришь в фон Хаупенов?

– Нет. Но если бы это было возможно, тот, кто смог переписать ключи Шумрей’саф, добился бы положительного результата.

– Только не говори, – прищурился Гаспар, – что ты знаешь что-то такое, о чем мне не хочется знать.

Ответа он не услышал. Оглянулся и встретился взглядом с длиннобородым мудрецом.

– Да как ты это делаешь… – пробормотал под нос менталист.

Гости разошлись по сторонам, освободив пространство в центре. Слышались перешептывания о возмутительности самой мысли, что в таком серьезном и важном обществе есть место женщине. Кто-то, разглядывая послушника, все еще терзался сомнениями и считал, что происходящее не более чем шутка. Майсун стояла в конце бального зала, гроссмейстера и хэрра Геца поставили у дверей – им предстояло стать пунктом назначения. Фрау Гец подозвала слугу с подносом, полным бокалов вина. Гаспар занял место в толпе по правую руку и как-то так вышло, что оказался рядом с Тилленом и его безумным величеством.

– Приступим! – пронзительно взвизгнула фрау.

Байфанка отстегнула юбку, открыв стройные ноги в рейтузах. Близ стоящие, если еще и сомневались в чем-то, то мигом прекратили, оценив то, что рейтузы обтягивали. Майсун поправила волосы, закрепила их шпильками, хрустнула шеей и ловко перевернулась, встав на руки и держа идеальное равновесие. Затем согнула стопы так, чтобы они держались параллельно полу. Фрау Гец лично взяла с подноса бокал с вином и поставила на плоскую подошву туфли Майсун. Немного подумав, взяла второй и опустила на соседнюю подошву.

Майсун выдержала баланс, дождалась, когда фрау махнет платком, и в полной тишине пошла по залу на руках. И прошла. Все пятьдесят с лишним ярдов, по прикидкам Гаспара. Где-то на середине пути чуть не показалось, что Майсун не справится, но вино в бокалах качнулось лишь чуть сильнее, так и не выплеснувшись через край. Девушка спокойно, без видимых усилиях дошла до ошарашенного гроссмейстера, остановилась, развернулась, поднесла ногу к его рукам. Амадеус взял бокал. Майсун оттолкнулась от пола, подпрыгнула, подбрасывая второй бокал, и, пока тот был в воздухе, ловко перевернулась, встала на ноги с поклоном и подхватила бокал у самого пола, так и не пролив ни капли. Подала его хэрру Гецу. Хэрр Гец отпил, причмокнул губами под свиным пятаком и поднял бокал.

В толпе зрителей послышались редкие, неуверенные хлопки, которые подхватила расхохотавшаяся фрау Гец.

– Чудесно! Изумительно! – заскрипела она на весь зал.

– Бернд, кажется, девушка прошла испытание, – заметил Гец.

Амадеус спорить не стал.

Дальнейший час прошел оживленно. Майсун развлекала публику акробатикой, публика сдержанно оценила представление, нагружаясь вином. Фрау Гец продолжала пронзительно скрипеть, очаровывая вобравшихся. Гаспар постиг некоторые тайны бывалых искателей. Например, что при выборе двух путей не стоит выбирать левый, кроме тех случаев, когда настойчиво советуют идти вправо. И что следует остерегаться сундуков, вокруг которых подозрительно тихо спокойно. Или что в пещерах зачастую самым опасным врагом оказывается живущий там кролик. А уж если дружелюбный незнакомец предлагает отправиться на поиски сокровища, то никогда не стоит соглашаться.

Сигиец же растворился в толпе, и о том, что где-то в зале есть некий брат Ренар все вообще как будто позабыли.

А без десяти двенадцать двери распахнулись. Четверо слуг под руководством дворецкого внесли накрытое чехлом зеркало. Фрау Гец захлопала в ладоши и повелела гостям занять свои места. Толпа послушно собралась в конце зала, оставив проход для надрывающихся носильщиков. Другие по приказу хозяев потушили свечи, пока зал не окутал пропахший вином, духами и воском полумрак.

Гаспар занял место во втором ряду вместе с Майсун. По соседству стоял падший принц и епископ Лазариус. У стены заняли места руководителей гроссмейстер и командор Дион, для таинственности натянувший на голову капюшон своей мантии.

– Панджара, – сказали рядом, когда мимо пронесли зеркало.

Менталист повернулся на епископа, но вместо него увидел сигийца.

– Возьми в привычку предупреждать, когда решишь исчезнуть в никуда появиться ниоткуда, – шикнул Гаспар.

Ниманд поучение нахально проигнорировал. Он стоял, крепко держась за трость-ножны левой рукой, правой – сжимая рукоять-шею дракона. Неподвижные серебряные глаза уставились на зеркало Энгельбертов, которое слуги поставили между гроссмейстером и командором, неотрывно смотревшим на часы.

– Что-то происходит, – сказал сигиец.

Гаспар приложил к виску пальцы, сосредоточился, но не уловил ничего, кроме восторженного ожидания, скуки, желания поскорее вернуться домой или предвкушения веселья.

– Друзья-искатели! – прогремел на весь зал голос гроссмейстера. – Мы рады приветствовать вас на сорок девятом собрании! Вот-вот немного – и начнется очередной поиск, ради которого мы, герои и злодеи, простые странники и целеустремленные искатели, собрались в сорок девятый раз, а кто-то, дорогие зрители и просто наблюдатели, впервые! Я от души надеюсь, что многие из вас останутся с нами и в будущем разделят с нами радость побед и прекрасно проведенное время!

– О да, гроссмейстер! Чудесно! Давайте уже начинать! – проскрипела из первого ряда фрау Гец.

Амадеус сделал жест, означающий терпение, картинно взмахнул руками, переводя внимание публики на зеркало. Дион стянул с него чехол. Всеобщего восторженного вздоха не последовало. Падший принц критически оценил полушепотом исцарапанную поверхность и заметил, что реквизит могли бы найти и поцелее.

– Долгое ожидание подошло к концу! – нараспев затянул Дион, воздев руки к потолку. – Сотни лет минуло с того дня, как великий Чародей проиграл свою последнюю битву и был заточен недругами в небытие! Никто не знал, где находится его темница! Множество мудрецов и книгочеев корпели над книгами и древними свитками в надежде отыскать подсказку! Множество искателей сложили головы в попытке найти последнее пристанище узника! Множество поисков были тщетны! Множество, кроме одного! Лишь нам, хранителям Порога Страны Дальних Странствий и Грез, удалось отыскать то, что было давно утрачено! И сегодня, ровно в полночь мы освободим Чародея из его волшебной темницы, дабы он открыл на Тайну и указал путь, где сокрыты великие сокровища и знания! – Дион театрально повел руками на зависть любому ярмарочному фокуснику и выкрикнул: – Portas aperire! Invoco te, Veneficus!

Последние свечи внезапно угасли все разом. На несколько мгновений в зале сделалось темно. Публика заволновалась. Гаспар почувствовал прикосновение маленькой руки Майсун. Сзади на него навалился, кажется, длиннобородый мудрец. Где-то сбоку заскрипела фрау Гец.

А затем вспыхнул свет. Ровный и тусклый, исходящий с поверхности зеркала Энгельберта, в котором исчезли все отражающиеся человеческие фигуры. Все, кроме одной.

Чье-то отражение зажилось своей жизнью, направилось к зрителям и просто-напросто сошло в зал. Поначалу нечеткое и размытое, эфемерное и неосязаемое, оно как будто сбросило призрачную кожу и обрело четкость и плоть.

– Доброй ночи, господа, – проговорил в тишине Вальрам Энгельберт. – Надеюсь, вы еще не успели заскучать?

XXV. I Will Live Again

Если ему под пятьдесят, хотелось бы мне сохраниться так же хотя бы к сорока, с завистью подумал Гаспар.

Возраст Энгельберта угадать было сложно. Хотелось назвать его молодым, но седина в волосах выдавала, что он старше, чем хотел казаться. С другой стороны, чтобы поседеть не обязательно доживать до глубокой старости. А вот в чем Гаспар не сомневался, так в том, что сын вообще не похож на отца. Вальрам обладал совершенно иным лицом, не имеющим ничего общего с родовыми чертами Энгельбертов. Лицо у него было грубым, но все же не лишенным аристократических черт, да и осанка выдавала в нем остатки былого благородства. Если бы не обстоятельства, Гаспар сомневался бы, что это именно Вальрам Энгельберт. Но менталист не сомневался – кому еще пришла бы идея появиться перед публикой, эффектно сойдя с фамильного зеркала? Вопрос лишь в том, которому из Вальрамов.

– Это точно, ­– пробормотал менталист.

Майсун прижалась к нему, чтобы не потеряться, вся напряглась.

– Нет, не сейчас, – возразил Гаспар. – Еще рано.

Девушка хмыкнула. Он сделал вид, что ничего не понял.

Сигиец никуда не делся и неотрывно таращился серебряными бельмами на Чародея древних времен, явившегося прямо из зеркала. Публика ошарашенно молчала. Больше остальных был потрясен командор Дион, явно не ожидавший, что его заклинание, выдуманное в обеденный перерыв, окажет подобный эффект. Чтобы лучше видеть результат он даже стянул с головы капюшон. Гроссмейстер, помнивший больше Тиллена, побледнел и отступил чуть подальше от зеркала.

В толпе кто-то захлопал в ладоши. Хлопки поддержали откуда-то слева. Затем справа, и вот уже вся толпа рукоплескала. Чародей древности картинно поклонился.

– Это просто иллюзия, – неуверенно прокомментировал падший принц, делясь впечатлениями с его безумным величеством. – Правильно расставленные зеркала…

– И свет, – добавил епископ. – Не зря же его потушили.

– А что было бы, добавь они дыма… – мудро заметил Длиннобород.

Энгельберт театрально раскланялся, поднял руки, призывая к тишине.

– Друзья! – воскликнул он, когда рукоплескания смолкли. – Я рад, что вы собрались здесь в эту прекрасную ночь! Отдельно хочу выразить благодарность хозяевам этого дома за то, что приютили нас всех и позволили провести собрание в честь великого свершения! Сегодня на ваших глазах состоится долгожданное освобождение чародея, заточенного в темницу коварными и подлыми врагами…

– А вы разве не тот самый чародей? – проскрипела фрау Гец.

– Ну что вы, – улыбнулся Энгельберт. – Я всего лишь скромный ученик и посвященный в тайны ордена. В моих силах только сотворить немного магии!

Он вскинул руки, развел их в стороны. Выставленные вдоль стен зеркала загорелись белым светом. От первых двух эстафету переняли следующие два и до тех пор, пока не вспыхнули все шесть пар, наполнив зал ярким освещением. Фрау Энгельберт восторженно хохотнула. Зрители и участники вновь зааплодировали.

– Никто из вас отсюда не выйдет, – сказал сигиец.

Гаспар, щурясь от слишком яркого с непривычки света, повернул голову.

– Зал окружен барьером, – пояснил Ниманд. – Но его возвел не Вальрам Энгельберт.

– Может, дым и зеркала? – невесело усмехнулся Гаспар.

– Зеркала, – серьезно ответил сигиец, отказавшись воспринимать иронию. – Магия исходит от них.

– Волшебно! Чудесно! – скрипела фрау Гец, стараясь звучать как можно обворожительнее. – Когда все закончится, прошу вас, оставьте декорации! Они произведут настоящий фурор на всех наших будущих гостей!

– Непременно, фрау Лисица, непременно, – заверил Энгельберт и повернулся к притихшим Амадеусу и Диону. – Ну что? Готовы к приключениям, гроссмейстер?

Амадеус вздрогнул, выйдя из оцепенения.

– Эм… да, конечно, – сбивчиво проговорил он. – Конечно, посвященный Янус. Мы всегда готовы к новым поискам и приключениям. Для этого мы здесь и собрались? Значит… хм, объявите же условия, великий Чародей!

– Я же не чародей, – возразил Энгельберт. – Я – его посланник, и в моих силах лишь объявить его волю!

– Ну, тогда… Тогда мы внимательно слушаем! – подключился к постановке опомнившийся Дион.

– Не станем терять времени, ибо оно дорого!

Энгельберт откашлялся.

– Сегодня я приглашаю вас в далекую страну! – объявил он. – Опасную и враждебную, но полную тайн и сокровищ! Однако пройти через порог сможет далеко не каждый. Вот почему здесь, в этом зале, в этот час собрались только отчаянные герои!

– И злодеи! – выкрикнули из толпы собравшихся.

– И злодеи, а также просто странники и наблюдатели, – согласился Энгельберт с неприятной ухмылкой. – Вы же отчаянные герои и злодеи?

Герои и злодеи, оправившиеся от эффектного появления посвященного Януса, загудели.

– А как иначе! – гордо заявил тип в жилетке с жестяными пластинками, кажется, известный в своих кругах хельд Готфрид, и боевито потряс палкой, едва не заехав по уху соседу – мудрецу-чародею Мирддину Эмрису.

– Я в этом даже не сомневался! – расхохотался Энгельберт, и с его хохота как будто срезонировали зеркала, чуть заметно моргая светом. – Но сегодня нам понадобятся самые отчаянные из отчаянных. А дабы в этом убедиться, с вашего позволения, устроим небольшое испытание.

Поднялся оживленный гомон. Гаспар уловил тревожное напряжение в общей массе мыслей.

– Искатели готовы, посвященный, – сказал гроссмейстер. – Поведай же, какое испытание их ждет?

– Простое и сложное одновременно, – поведал Энгельберт. – Дабы выявить лучших из лучших и отчаяннейших из отчаянных искателям потребуется сразиться с агентами врагов Чародея! Покажите себя, приспешники!

Он ткнул пальцем в толпу. Туда, где стояли Гаспар, Майсун и сигиец. Хотя последний вновь незаметно растворился. Это уже начинало основательно раздражать.

– Выходите же, мы знаем, что вы прячетесь среди нас! – приказал Энгельберт.

Гаспар на провокацию не поддался и удержал Майсун, которая уже порывалась сделать что-то необдуманное. А через пару мгновений он понял, что агента и приспешника Энгельберт в нем не раскрыл.

Из толпы вышли люди в мантиях. Те самые, которых менталист принял за друзей Гецев. Не больше десятка, но Гаспар почувствовал исходящую от них явную угрозу. Майсун тоже и тихо зашипела змеей. А когда они выстроились перед публикой в линию, то достали из-под мантий мечи. Очень старые, похожие на те, которыми били и резали язычников пламенные рыцари и храмовники во времена каритатисов, а после посвящали неофитов на тайных собраниях в секретные ячейки внутри орденов. Гаспар ни на секунду не усомнился, что это не бутафория. В отличие от публики, которая все еще находилась в блаженно-идиотском неведении и готовилась к увлекательной игре в приключения.

– Вот они, агенты и приспешники! Кто осмелится бросить им вызов? – вопросил Энгельберт голосом, полным пафоса.

– Я осмелюсь! – вызвался хельд, расталкивая соседей. – Я, Готфрид Львиное Сердце, вызываю приспешников и агентов на поединок!

– Прекрасно! – потере руки Энгельберт, широко улыбаясь. – Вызов принят!

– Не стоит этого делать, – пробормотал Гаспар.

– Не переживайте так, брат Панург, – похлопал его по плечу епископ.

– Агентов все равно останется еще девять штук, – рассмеялся его безумное величество. – Хватит на всех.

Менталист не стал ничего говорить. Воздействовать на идиота с палкой тоже: было слишком поздно.

Хельд вышел на свободное пространство, скосил своим грозным оружием воздух и встал в позу фехтовальщика. Крайне нелепую и карикатурную даже по театральным меркам, но публика, орденская ее часть, одобрительно похлопала. Наблюдавший за вызвавшимся героем Энгельберт величественно махнул рукой, и один из «агентов-приспешников» вышел Готфриду навстречу. Встал спокойно и расслабленно, держа меч в опущенной руке. Хельд отсалютовал, агент кивнул, паскудно ухмыляясь. В толпе скрипуче расчудеснилась фрау Гец, энергично хлопая в ладоши.

– Начинайте! – распорядился Энгельберт.

«Агент» поманил хельда пальцами.

– Ха-ха! – воскликнул Готфрид. – Бойся, приспешник! На мой меч наложены всеубивающие чары!

Хельд прытко для своих лет сорока, хоть и несколько неуклюже сократил дистанцию до противника приставным шагом и легко ткнул его концом палки в грудь под возгласы всеобщего одобрения.

– Приспешник поражен в сердце! – объявил Львиное Сердце, победно салютуя оружием с всеубивающими чарами. – Приспешник падает замертво!

– Не падает, – возразил Энгельберт. – На приспешника наложено мощное защитное заклинание.

Публика зашепталась. Мудрец Эмрис возмутился жульничеству.

– Чем же можно развеять такие чары? – спросил побледневший гроссмейстер.

– Боюсь, ничем, – развел руками Энгельберт. – Ваш ход, приспешник!

Агент поднял меч, широко размахнулся. Хельд инстинктивно прянул, прикрываясь палкой. Приспешник подступил, выбил грозное оружие из нетвердых рук героя, наскочил на него, хватая за шиворот обшитой пластинками жилетки, и вонзил ему в живот меч. Да так, что острие вышло из спины.

В толпе недоверчиво вскрикнули. Когда приспешник отступил, выдернув меч, герой обильно сплюнул кровью, качнулся и упал.

Вальрам Энгельберт передернул плечами, глубоко вдохнул и удовлетворенно выдохнул, стуча зубами.

– Хельд Готфрид получил рану, несовместимую с жизнью, упал замертво и не прошел испытание, – прокомментировал он в наступившей тишине. – Следующий!

Из толпы осторожно вышел длиннобородый мудрец.

– А! – радостно воскликнул Энгельберт. – Отрадно видеть, что герои горят энтузиазмом! Назови себя, претендент!

Претендент бросил на него испуганный взгляд, но не назвался, а подступил к лежащему навзничь Готфриду, присел рядом, опираясь на посох, и нащупал пульс.

– Он мертв! – вскочил и отшатнулся мудрец и едва не растянулся по полу, запутавшись в холщовой рясе.

– Ну конечно он мертв! – громко рассмеялся Энгельберт. – В этом весь смысл!

Толпа зашумела и попятилась к дверям. На месте осталась стоять лишь фрау Гец с мужем, Гаспар, Майсун и возникший рядом сигиец. Впрочем, он мог вообще никуда и не уходить.

– Та-а-ак! – проскрипела на весь зал фрау Гец. – Это что такое творится в моем доме?!

– Ничего такого, фрау Лисица. Просто игра!

– Игра?! – испуганно возопил его величество. – Да это убийство! Бедный Юрген…

– Он сам вызвался и проиграл, потому что не был лучшим!

– Что ты несешь, Энгельберт?! – неожиданно взревел Штилер.

Энгельберт от неожиданности втянул голову в плечи и медленно обернулся. Амадеус как будто стал еще больше, от него исходила сила и власть.

– Гроссмейстер, зачем же так кричать? – дружелюбно сказал Энгельберт, блестя глазами.

Штилер выступил вперед, прикрывая собой Диона.

– Ты что вытворяешь?!

– Ничего, – холодно повторил Энгельберт. – Просто привнес немного остроты в ваши детские посиделки. Так гораздо веселее и интереснее!

– Ты совсем сдурел?!

– Отнюдь! – рассмеялся Энгельберт.

Его наемники встали плотнее. Один приблизился к гроссмейстеру и командору. Амадеус враз уменьшился. Дион и вовсе схватился за его рукав, чуть ли не падая в обморок.

– Держите этих убийц! – взвизгнула фрау Гец. – И кто-нибудь зовите немедля полицию!

Казалось бы, Энгельберт и его подручные оказались меж двух огней. Десяток против толпы в четыре десятка если что и противопоставит, то только если это десяток гренадер Ворейской роты. Однако оставшиеся гости и искатели отреагировали совершенно иным образом. Большинство уже столпились возле дверей, тянули за ручки и барабанили в них кулаками.

– Кажется, фрау Лисица, вашему желанию не суждено сбыться, – заметил Энгельберт, скрестив руки на груди. – Не пытайтесь, господа! – крикнул он, поднеся ладони рупором ко рту. – Отсюда никто не выйдет, пока я не захочу!

Он топнул ногой, и из ближайшей к дверям пары зеркал вырвались потоки света, заструились между людей и оплели дверные ручки. Тех, кто не успел одернуть руки, ударило током. Толпа закричала, отхлынула к центру зала, сметая Гаспара и прижавшуюся к нему Майсун, поглощая сигийца. Остановилась перед стеной подельников Энгельберта, выставивших мечи.

– Я требую немедленно все это прекра!.. – надломившимся голосом взвизгнула и захлебнулась визгом фрау Гец, получив от мужа воспитательный шлепок по заду.

– Да ведь мы только начали! Все только впереди! – крикнул Энгельберт.

– Как он это делает? – зашипел Гаспар. В бок ему заехал локтем падший принц. Длиннобородый мудрец чуть не огрел обломком посоха по челюсти. Кто-то отдавил ногу. – Надо с этим что-то делать…

– Чего ты хочешь? Что ты задумал? – услышал сквозь гомон взволнованный, дрожащий от страха голос Штилера.

– Испытание для наших собратьев по ордену, – сказал Энгельберт. – Все же просто: победите приспешников – и получите награду. Можете уйти, если захотите. А можете отправиться со мной навстречу приключениям.

– А если они откажутся?

– Тогда их перережут, как телок на бойне, коими они, собственно, и являются!

– Надо что-то с этим делать, – повторил Гаспар, косясь на пробившегося к нему сигийца.

– Манфред фон Хаупен велел не вмешиваться, – напомнил тот.

– Считаю до десяти! – прогремел голос Энгельберта. – Один!

– С каких пор тебя волнует, что там кто велел? – огрызнулся Гаспар.

– Два!

– Не волнует, – сказал сигиец. – По его плану…

– Три!

– Драть его и его план кверху жопой! – сквозь зубы прорычал менталист. – Останови этого шизофреника!

– Четыре!

– Как?

– А как ты думаешь?

Майсун кровожадно сверкнула глазами. Ниманд оглянулся на нетерпеливо помахивающих мечами наемников.

– Пять!

– Это плохая идея, – сказал сигиец.

– А ты собрался просто стоять и смотреть? – теряя терпение, чуть не завопил Гаспар.

– Шесть!

Ниманд молча дернул щекой со шрамом и бесцеремонно, немилосердно растолкал столпившихся людей.

– Наконец-то! – обрадовался Энгельберт. – У нас есть новый претендент, отчаянный смельчак! Назовись, герой или злодей! Как тебя зовут?

Сигиец остановился в нескольких шагах от линии подельников, оперся на навершие трости. За его спиной отчаянно перешептывалась напуганная толпа, жутко фальшивя противным скрипом впадающей в истерику фрау Гец.

– Это не имеет значения, – сказал сигиец.

– А! Герой без имени! Отлично! Вызов принят!

– Я не буду играть в твои игры.

– Значит, я прикажу тебя просто зарезать.

– Можешь, но не советую.

– Я все-таки попытаюсь, – усмехнулся Энгельберт и взмахнул рукой.

Тот же тип в балахоне, что несколько минут назад убил хельда Готфрида, вышел вперед. Сигиец смерил его коротким, ничего не выражающим взглядом и поманил его тем же жестом. Тот ухмыльнулся, подступил еще ближе. Ниманд не шелохнулся. Подельник Энгельберта ткнул его острием меча в грудь.

– Думаю, Безымянный герой поражен в сердце и должен пасть замертво, – прокомментировал Энгельберт. – Что скажете, гроссмейстер?

Амадеус ничего не сказал. Сигиец падать не подумал.

– Что ж, – пожал плечами Энгельберт, – придется его заставить.

Наемник перехватил меч обеими руками, коротко замахнулся. Сигиец скользнул в сторону быстрым, бесшумным движением. Агент среагировал, начал поворачиваться, однако Ниманд сменил направление и оказался у него сзади, поворачивая рукоять трости, выдернул из ножен узкий клинок и с широкого размаха ударил наискось снизу-вверх, распарывая на спине мантию и оставляя глубокую рану. Сообщник вскрикнул от боли, а Ниманд, едва закончив удар, нанес следующий с разворота в шею. Крик оборвался. По полу лязгнул выпавший меч. Наемник раззявил рот, выпучил глаза. Голова съехала с шеи, упала и покатилась по полу к ногам первых рядов гостей и зрителей, оставляя кровавый след. Затем рухнуло и тело. Кому-то сделалось плохо, кого-то вырвало, но оцепеневшая толпа не двинулась с места.

Сигиец стряхнул с клинка капли крови, но меч не убрал. Повернулся к Энгельберту, которого снова лихорадочно затрясло. Ниманд блеснул серебром глаз и сделал шаг к Энгельберту, но наемники преградили путь.

– Вот так так, гроссмейстер, – проговорил Энгельберт. – Да у тебя в друзьях не только великовозрастные идиоты! Так даже лучше. Убейте его!

Наемники переглянулись, не горя желанием разделись участь слишком самоуверенного коллеги.

– Неужто боитесь?

Трое все же выступили вперед, направив в сигийца мечи. Ниманд проигнорировал их, глядя серебряными бельмами только на Энгельберта.

– Отзови своих людей, Вальрам Энгельберт, и сдайся, – сказал он. – В этом случае ты гарантированно доживешь до суда.

– Как великодушно! – рассмеялся тот. – А что же будет, если я откажусь?

– Тогда я убью их и заберу тебя. Живым или мертвым.

Наемники замешкались, косясь на теплый еще труп подельника.

– Ну же! – подстегнул их Энгельберт. – Тому, кто отрежет ему башку, плачу втройне!

В двери снаружи заколотились что было сил. Послышались глухие, неразборчивые голоса, но при желании можно было уловить отдельные звуки, складывающиеся в требования немедленно открыть чьим-то там именем. Энгельберт бросил в конец зала взгляд, переменился в лице и вскинул руки, проделывая замысловатый жест.

Ближайшая к нему пара зеркал вспыхнула. Высвободившиеся потоки света соткались в полупрозрачную стенку. За мгновение до этого сигиец метнул в Энгельберта ножны, но те лишь отскочили от плотной преграды. Две других пары зеркал тоже испустили свет, лучи которого устремились в сгрудивших людей, завихрились, собираясь во вращающееся кольцо, которое охватило толпу и принялось сужаться. Кто-то вскрикнул от боли и вжался в соседа.

Сигиец рванулся к заложникам, но не дали пройти окружившие его наемники Энгельберта. Уже пятеро. Ниманд напал первым. Подскочил к одному, хлестко выбивая меч. Выбросил левую руку, сшибая второго телекинетической волной с ног. Сзади на него напал третий. Ниманд ушел от удара меча, просвистевшего у самого уха, ткнул первому острием в глазницу. Парировал выпад четвертого и, не оборачиваясь, успел отбиться от очередного укола третьего, заведя клинок за спину. Лезвие соскользнуло, а сигиец стремительным ударом из-за головы рассек четвертому лицо, отскочил, с полуоборота атаковал пятого, но тот оказался слишком далеко. Сигиец не стал тратить на него время и переключился на поднявшегося второго, чтобы не оказаться зажатым между ним и третьим. Рванулся на него, но резко ушел в сторону, налетел на пятого. Пару раз обменявшись с ним ударами, Ниманд отскочил и не позволил себя окружить снова, держа всех троих в поле зрения. Передышки не дал и опять атаковал. Повалил телекинезом второго, пятого лишь оттолкнул. Третий напал сам, но сигиец подловил его на обманном движении, закрутил его меч, выбил из рук, полоснул по горлу и с разворота вспорол пятому живот.

Оставшиеся подельники Энгельберта нападать не решились: за прошедшую пару минут трое из них были уже мертвы, один ранен и истекал кровью. А сигиец, выставив окровавленный, разгорающийся потусторонним светом меч, отступил к паникующей толпе, где уже начиналась давка, и рубанул клинком по кольцу призрачного сияния. Лезвие накалилось, засияло зло, голодно и жадно поглощая враждебную магию.

Энгельберт, глядя на происходящее из-за барьера, схватил Штилера за грудки.

– Кто это такой? Что это за фокусы?!

Белый, как полотно, гроссмейстер не смог бы ответить, даже если бы сильно захотел. Энгельберт оттолкнул его, метнул взгляд на зеркало. За серебряной поверхностью, исцарапанной следами малого ключа, отчетливо различалось какое-то движение.

Сигиец собрал мечом почти все колдовство, окружавшее толпу. В зале повис тяжелый, удушливый химический запах разлагающейся магии. Стало темнее – свет вновь исходил только от зеркал и мерцающего тонкой завесой барьера, за которым остался Энгельберт, Штилер и лишившийся чувств Тиллен.

Наемники попятились к барьеру, не желая связываться с пошедшим на них сигийцем.

– Эй! – окликнул их Энгельберт. – Чего встали?

Наемник за номером два демонстративно бросил меч и поднял руки.

– Ну на хер! – сплюнул он. – Я не на такое подписывался!

– Он один, а вас шестеро!

– Тебе надо – сам и пляши с этим мясником! – поддержал номер пятый, бросив оружие.

Энгельберт заскрипел зубами, сжал кулаки. Об пол лязгнул следующий меч, затем еще, пока все шестеро не остались безоружными. Толпа людей набралась чуть смелости и подступила ближе, но держась в нескольких шагах за спиной сигийца и подальше от светящихся зеркал. В двери снаружи бального зала уже не колотили, кажется, смирившись, что заперто на чересчур крепкий замок. Где-то заскрипела помятая и растрепанная фрау Гец, лишившаяся маски. Кто-то требовал врача, полицию, священника и введения в Нейзен императорской армии.

Сигиец приблизился к мерцающему барьеру, чиркнул по нему острием меча, оставив рваную, искрящуюся борозду. Затем ударил наискось, сжигая защиту клинком.

Энгельберт этого не заметил. Он стоял, весь дрожа от напряжения, и не замечал ничего вокруг. В особенности того, как между ножек зеркала по полу проскользнула черная лента кобры, подползла к нему сзади и поднялась, раскрыв капюшон, из которого вытянулись человеческие руки. Майсун обратилась, выдернула из волос шпильку и почти вонзила ее Энгельберту в шею.

Что-то перехватило ее руку в запястье. Майсун дернулась и с запозданием поняла, что ее держит… она сама. Ее отражение, сошедшее со старого зеркала, исцарапанного арамскими письменами. Двойник замахнулся и ударил Майсун кулаком в грудь, но девушка оказалась ловчее, извернулась, каким-то образом смогла выкрутиться из хватки и обернулась змеей.

В зале поднялся крик. Отражения сошли с других зеркал и набросились на всех без разбора. Его безумное величество оказался не слишком расторопен. Чей-то двойник нагнал его, крепко схватил, словно пытался обнять, и слился с ним. Король безумно выпучил глаза, раззявил рот, его перекосило, и он упал, не успев даже крикнуть. На одного из наемников накинулось сразу два отражения и буквально разорвали его пополам. За фрау Гец погнался собственный сын, но углядел в длиннобородом мудреце более привлекательную цель.

Гаспар, которому в толпе едва не выдавили все внутренности, враз оказался один и на него сразу же напрыгнул епископ. Полупрозрачный и гротескно размытый, но все же узнаваемый. Сбил с ног и впился в сердце. У Гаспара перехватило дух от острой боли в груди, поплыло в глазах. И тут епископа пронзил узкий клинок, горящий белым светом. Фантом вспыхнул, пошел трещинами и осыпался то ли пылью, то ли белесым дымом. Гаспар кое-как сел, вращая одуревшими глазами.

– Я предупреждал, что это плохая идея, – сказал сигиец и рассек надвое еще одно взбесившееся отражение, увидевшего в нем добычу. – А теперь…

Раздался громкий хлопок и звон, утонувшие в волне воплей и криков. То ли случайно, то ли намеренно, но кто-то из разбегающийся по залу людей разбил одно из зеркал центральной пары. Или же оно просто не выдержало струящейся сквозь него магии. Возле него остались лежать трое гостей, посеченных осколками.

Мимо сигийца пронесся мудрец Эмрис, но далеко не убежал – столкнулся с падшим принцем, они повалились, и на них набросился голодный фантом. Ниманд подскочил за два шага и с размаху снес отражению голову. Не глядя насадил на острие еще одного, напавшего сзади.

– А теперь он напитается еще больше, – договорил сигиец и рванулся в конец зала, расталкивая людей локтями или отшвыривая их движением ладони.

Воздух вокруг Энгельберта вибрировал. Мерцающий барьер потемнел и растаял. В зеркале позади него началось отчетливое движение. Энгельберт поднял руки, развернулся и со всей силы ударил кулаком по поверхности. Зеркало треснуло и промялось, а на месте вмятины образовалась небольшая дыра, сыплющаяся осколками. Из дыры протянулась рука. По крайней мере, нечто похожее на человеческую руку. Энгельберт схватился за нее, вытягивая из зеркала призрачную фигуру.

И тут о себе напомнил гроссмейстер. Штилер накинулся на него сзади, крепко сжал и оттащил его, но не далеко. Энгельберт на миг стал бесплотным. От чрезмерного усилия гроссмейстер потерял равновесие и всей своей могучей массой рухнул на пол, а Энгельберт подбежал к зеркалу и вновь схватился за руку, которую затягивало вглубь треснувшей поверхности, подобно трясине. Он уперся ногами в основание зеркала и рванул, что было сил.

Из треснувшей поверхности высвободилось нечто. В полумраке в воздухе зависло газообразное облако, блестящее в тусклом свете зеркала невесомой пылью. Определенной формы оно не имело, но при желании в нем можно было разглядеть чье-то страшно деформированное и размытое лицо с гротескными провалами глаз и хищно раззявленной пастью.

Сигиец отбился от напавшего на него отражения одного из гостей, отсек ему руку и снес половину сгорающего туловища. После вновь занялся барьером, который не успел проломить до начавшегося хаоса.

Побледневший и словно постаревший на несколько лет Энгельберт отступил от зеркала, благоговейно рассматривая облако призрачной пыли, издал тихий вздох. А оно поднялось, сжалось и вытянулось, принимая форму схематичной человеческой фигуры, и снизошло на него. Накрыло целиком, впитываясь в кожу Энгельберта, втягиваясь дымом в глаза и рот. Он зажмурился, стиснул зубы, взялся за голову, лихорадочно задрожал и закачался. А когда открыл глаза, огляделся совершенно иначе, растерянно и смятенно, словно впервые оказался здесь. Посмотрел на свои руки, оказавшие чужими. Шагнул и с непривычки, не привыкнув и не рассчитав собственной массы, роста и габаритов тела, едва не упал, но устоял.

И счастливо рассмеялся.

Но момент триумфа цинично оборвал узкий клинок, вышедший из живота под грудиной. Энгельберт вскрикнул. Сигиец выдернул меч, размахнулся и полоснул его по спине еще раз. Энгельберт от шатнулся, рухнул на пол, истекая кровью. Ниманд вскинул левую руку, сжал в кулак и сделал движение, от которого Энгельберта перевернуло на спину. Он с ужасом увидел приближающегося сигийца, увидел его пустые серебряные глаза и окровавленный меч в руке. Энгельберт спазматически согнулся, кашлянул, зажимая рану, уперся пятками и свободной рукой в пол, намереваясь отползти. Ниманд раскрутил меч, перехватил его лезвием книзу и, упав на колено, пришпилил Энгельберта к полу, пробив грудину у самого сердца. Тот издал беспомощный стон и обмяк.

Сигиец опустил на его белое лицо ладонь. Указательный и безымянный пальцы положил на глаза, средний – на лоб, большим и мизинцем обхватил впавшие щеки. Сосредоточившись на несколько секунд, он медленно и напряженно до дрожи отнял руку, вытягивая из Энгельберта сули, темную и пульсирующую от напитавшей ее крови и смерти вокруг, которую никто кроме него видеть не мог. Затем резко выдернул, зажал в кулаке отчаянно трепыхающуюся, рассыпающуюся, стремящуюся раствориться в небытие душу и поглотил ее.

Но произошло то, чего он не ждал. Энгельберт открыл глаза, злобно скорчился, оскалив зубы, схватил сигийца за рубашку и повалил на пол, а сам вскочил на ноги. Взялся за рукоятку торчащего из груди меча. Ладонь обожгло, но он стерпел и вытащил из себя клинок, отбросил в сторону. Сигиец не смог встать – подавлял забранную душу, загонял ее в глубину сознания, туда, где были заточены другие, уже давно утратившие индивидуальность и собственную волю.

На Энгельберта бросилась черная кобра и вцепилась в ладонь, впрыскивая яд. Однако это не возымело должного эффекта – он схватил Майсун под шеей и отшвырнул. Извивающаяся и шипящая змея упала, касаясь пола уже руками, перекувырнулась, вставая на ноги, и тут же прыгнула, выдергивая из распустившейся косы вторую шпильку, вонзила Энгельберту в основание шеи. Но тот не почувствовал и этого. Майсун растерялась на мгновение и получила тяжелую оплеуху, от которой свалилась, как подкошенная.

– Я БУДУ ЖИТЬ! – проревел Энгельберт.

Двери сорвались с петель и рухнули с оглушительным грохотом, в зал ворвались люди в голубых мантиях. Энгельберт испуганно крикнул, беспорядочно взмахнул рабочей рукой. Зеркала лопнули и взорвались, взметнулась туча осколков и устремилась в появившихся чародеев Ложи. Но Ульрих Бренненд, вбежавший вперед них, сложил перед собой ладони и резко развел их в стороны, отгораживаясь поднявшейся до потолка стеной огня.

Энгельберт, воспользовавшись заминкой, собрал последние остатки сил, ударил кулаком по старому зеркалу и…

Провалился в него.

Зеркало погасло, а вместе с ним все прекратилось. Зал погрузился в непроглядную тьму, в которой вспыхнули факелами ладони пиромантов. Наступила тишина, нарушаемая только стонами раненых и короткими командами старшего инспектора нейзенского Комитета Следствия.

– Ну и бардак вы тут устроили, – проворчал вошедший последним Манфред фон Хаупен и оперся на трость.

XXVI. Behind The Mirror

Манфред со знанием дела постучал навершием трости по треснувшей поверхности зеркала, в котором отражалось несколько его искривленных и деформировавшихся лиц. Подкрутил ус.

– Для эфемерного образа души с восьмидесятилетним стажем Энгельберт оказался чересчур прыгучим и ловким, – задумчиво заметил он и недовольно сморщился. – Кажется, мой героический папа забыл кое о чем упомянуть, а вместо того чтобы исправить свою недоработку взял и помер.

– Тридцать восемь лет назад, магистр, – напомнил Бренненд.

Манфред отвернулся от зеркала, смерил инспектора едким взглядом и махнул рукой:

– Всю жизнь, сколько себя помню, у него на все всегда есть отговорки и причины.

Бренненд отреагировал каменным выражением лица. Гаспар мрачно усмехнулся. Сигиец и Майсун никак не отреагировали. Ниманд был непривычно вымотан и неподвижно сидел возле зеркала на коленях с закрытыми глазами. Майсун старалась не попасться под грозные очи хозяина и пряталась за менталистом, склонив голову. От оплеухи Энгельберта правая щека у нее опухла и наливался синяк.

По залу бродили чародеи Комитета Следствия и оказывали помощь пострадавшим. Когда все закончилось, посчитали жертв. К удивлению, их оказалось меньше, чем следовало ожидать в начавшемся хаосе и неразберихе. Погибло восемь человек, не считая подельников Энгельберта, из которых выжил лишь один и, кажется, от пережитого немного повредился в рассудке. Однако раненых в давке, при взрыве зеркал и нападении взбесившихся отражений было много, почти три десятка, некоторые тяжело. Ими занимались прибывшие со следователями «Каэс» медики. Лишь совсем немногим повезло не получить почти ни царапины. Одним из них был гроссмейстер, который сидел в углу и тупо пялился в стену, теребя поля шляпы. Повезло и Гаспару. Если не считать отдавленных ног, помятых ребер и боков и чудовищно болящей от чьего-то локтя челюсти.

– Ну а ты, – повернулся Манфред к сигийцу, – объяснись-ка, как так вышло, что ты упустил Энгельберта? Я думал, ты забираешь сули целиком и полностью.

– Да, – сказал Ниманд, раскрыв глаза. – Но их оказалось две. И они не успели слиться. Я забрал только младшего Вальрама Энгельберта.

– А старший остался и показал нам всем неприличный жест.

Бренненд мудро предпочел не вникать в подробности разговора первого мастера.

– Меня больше удивляет, – заметил он, – как ему удалось выжить после стольких…

– Это-то совсем не удивляет, деканус, – перебил Манфред. – Резать насосавшегося под завязку черного мага – та еще затея. И мне интересно, кому из вас, бесплатных кадров, пришла в голову идея устроить здесь бойню. Хотя не отвечайте, я уже догадался, – усмехнулся чародей, впившись глазами в Гаспара.

– Нам нужно было стоять и смотреть? – спросил менталист, не выдержав взгляда.

– Да, – твердо сказал Манфред. – Так жертв было бы значительно меньше. Но уже бессмысленно говорить, что было бы. Надо подумать над тем, что есть. А есть у нас сбежавший неизвестно куда преступник против Равновесия и нам надо как-то его поймать. С удовольствием выслушаю ваши предложения, господа магистры.

Сигиец ничего предлагать не собирался. Деканус-следователь ничего предлагать не стал. В мыслях он уже готовился к грандиозному скандалу и выслушиванию долгих тирад о некомпетентности на ковре перед всем Собранием Ложи, и если крупно повезет, отделается разжалованием в рудисы и ссылкой на незавидную должность мойщика пробирок в самом далеком отделении.

– А не проще ли окончательно разбить его и запереть Энгельберта насовсем, где бы он ни был? – предложил Гаспар, глядя на свои сломанное отражения в разбитом зеркале. – Потомки у него вряд ли есть…

– Проще, – согласился Манфред. – Сломать всегда проще. Если, конечно, хочешь, чтобы от этого милого домика не осталось вообще ничего, а в эпицентре взрыва не образовался пролом, в который засосет все на ближайшую милю. Ты видел, что произошло с проводником, подумай, что случится с источником.

– Но ведь Томасу Крамеру как-то удалось разбить зеркало Амадея из Аушена, а это – полная его копия.

– Верно. Но, во-первых, Крамера среди нас нет, а мне не хочется, чтобы меня расщепило – я слишком красивый, умный, талантливый и скромный. А во-вторых, где гарантия, что Энгельберт не найдет – или уже не нашел – другой выход? Нет, ломать мы ничего не будем.

– Тогда остается отправиться за Вальрамом Энгельбертом, – сказал сигиец.

Аквамариновые глаза Манфреда заблестели.

– Вот только как?

– Вальрам Энгельберт знает.

– Он от тебя ускакал, если не заметил. В этом вся проблема.

– Младший остался. Он знает, как открыть дверь.

Манфред подкрутил кончик бородки и широко улыбнулся, заостряя черты лица.

– Не будешь ли так любезен и вежливо не попросишь его поделиться этой ценной информацией?

Сигиец заговорил. Еще монотоннее, чем обычно. Так, словно зачитывал доклад по магическому искусству – нудный, долгий, перегруженный словами и понятиями, в которых разберется только профессор университета, угробивший сорок лет на изучение предметов и дисциплин, у непричастного человека вызывающих оторопь. Гаспар причастным не был и не понял ни слова. В отличие от Манфреда, который – удивительное дело, – ни разу не перебив, молча слушал и усердно кивал, как самый прилежный школьник. Бренненд тоже молчал и слушал, но выводы делал совершенно точно никак не связанные с темой открытия врат и переходов.

– Время… Сколько сейчас времени? – Манфред торопливо полез за часами.

Бренненд взглянул на циферблат своих часов. Гаспар сам, повинуясь стадному чувству, раскрыл свои. Было без семи минут первого ночи.

– Еще можем успеть. Ульрих, – Манфред щелкнул пальцами, – выводи посторонних и зови сюда всех своих – потребуется энергетический канал.

Инспектор покорно кивнул, стараясь не смотреть в его сторону.

– Избавь меня недовольных мин, – поморщился Манфред, сунув подошедшей Майсун трость. – Объявляю всем недельный отпуск на реабилитацию в случае успеха. А в случае неуспеха… – он расстегнул пуговицы сюртука, – по крайней мере, Ложе не придется тратиться на слишком большую коробку.

Манфред хозяйски бросил сюртук на голову Гаспара и принялся закатывать рукава белой шелковой рубашки, открывая спускающиеся к кистям концентрационные линии на руках, белую – на правой и на левой – темно-синюю.

– Будет, о чем рассказать внукам, а, гроссмейстер? – весело сказал он и подмигнул проплевшемуся мимо Штилеру.

Амадеус задержался, апатично взглянул на чародея.

– Вы все шутки шутите, магистр Хаупен… – тихо проговорил он.

Когда вскрылось, кто такой мэтр Шарлей на самом деле, Штилер отреагировал никак. Может, при других обстоятельствах его реакция была куда как бурнее, однако Амадеус просто покивал и сел в угол, откуда его выпроводил только оказавшийся по близости чародей Ложи.

– Не вижу ни одной причины не шутить, – чуть обиженно сказал Манфред. – И вам не стоит быть мрачнее тучи. Взбодритесь! Вы живы, а это уже повод веселиться.

– Да… жив… – глухо отозвался Штилер. – Но сегодня погибло много других…

– Зато какой сюжет для следующих поисков!

– Каких поисков? – всхлипнул гроссмейстер. – Да после такого… Никакого ордена больше нет. Все, хватит!

– Ну нет, гроссмейстер, как же так? – обиженно надулся Манфред. – Вы не можете так запросто распустить орден. Вы еще не приняли нас официально!

– Принимаю, – сказал Штилер. – И назначаю вас новым гроссмейстером. Теперь это ваш орден.

Чародей растерянно повращал глазами, ошарашенный столь внезапным повышением. Глянул на Гаспара, Майсун, собирающихся вокруг чародеев Ложи с постными физиономиями, у которых не было ни малейшего желания делиться силой арта вплоть до полного истощения.

– Мне нужен символ власти, – закапризничал Манфред, скрестив татуированные руки на груди. – Я не могу занимать такой ответственный пост без знака моего могущества.

– Символ… – пробормотал Штилер, опустил глаза на небрежно зажатую за поле шляпу в своей руке и протянул ее чародею. – Ну что ж, вот вам символ.

Манфред принял ее, рассмотрел со всех сторон и водрузил на голову. Повернулся к зеркалу.

– А что, неплохо, – подбоченился он и покосился на следователей нейзенского «Каэс». – Буду аки пастырь вести за собой овец неразумных. Хотя моя сестрица любит это дело побольше моего, а двух поводырей Ложа не выдержит, – тоскливо вздохнул он и поклонился: – Сердечно благодарю, гроссмейстер. Обязательно приглашу вас на наши посиделки, как только разберемся здесь. Я же все-таки обещал вам самую пушистую женщину-кошку.

Штилер покивал и поплелся к дверям, понуро свесив голову.

– И советую не отказываться от столь бесценного опыта, – бросил ему вдогонку Манфред. – Возьмитесь писать книги, что ли. Я бы и сам взялся, – виновато развел он руками, – но среди множества моих талантов, к несчастью, нет ни одного в складывании букв… складно.

Стоявший рядом Бренненд ничего не сказал. Манфред обвел чародеев горящими энтузиазмом глазами, встряхнул и жадно потер ладони.

– Ну что, господа магистры, готовы? Тогда становимся кружком и беремся за ручки.

***

Вспышка белого света, и окружившие зеркало Энгельберта, словно собрались водить хоровод, чародеи едва устояли на ногах. Кого-то повело, кого-то зашатало, у кого-то свесилась голова, а кто-то повис на руках товарища. Но цепь никто так и не разорвал. Что было бы, если бы бесконтрольно высвободилась энергия полудюжины чародеев арта, никому из них объяснять не требовалось.

Манфред напитался их силой, концентрационные линии ярко засияли, глаза вспыхнули парой аквамариновых огней. Он направил всю общую энергию в зеркало Энгельберта. Повеяло холодом, поднялся ветер. Разбитая зеркальная поверхность пошла вязкой рябью, стала матовой, словно ртуть, и перестала отражать что-либо, поглощая свет и магию.

Манфред прервал отдачу, и круг сразу же распался. Чародеи попадали на пол. Кто-то застонал, кто-то заныл. Бренненд выругался. А кто-то просто замер, лишившись от истощения чувств. Манфред устоял. По бескровному, белому и пористому лицу покатились крупные капли пота.

– Долго проход не продержится, – натужно и напряженно сказал чародей. – Не факт, что приведет куда надо. И не исключено, что и вовсе билет в один конец. Ну, кто смелый?

Сигиец молча приблизился к зеркалу, коснулся поверхности. Рука погрузилась в вязкую массу небытия, но преграды не встретила. Он видел и чувствовал магию, агрессивную и опасную, но прямой угрозы не ощущал.

И просто шагнул в зеркальную поверхность, утонув в вязкой массе.

Вышел он в яркий, слепящий, обжигающий свет чистой, первородной энергии. Сигиец зажмурился, меняя зрение и возвращая обычное. Пару секунд стоял, дезориентированный, привыкая к краскам и тонам простого зрения. А едва привык, сразу потянул из ножен меч, различив вокруг себя движение. Однако подавил инстинкт, запоздало отмечая, что это просто его собственные отражения.

Сигиец стоял в комнате. По крайней мере, это место наиболее близко подходило под это определение. Но ее размеры и количество углов и стен определить было невозможно – комната вся состояла из зеркал. Фактически зеркалом она и была.

С отражениями что-то было не так. Сигиец не сразу это понял, а после взглянул на свои руки. Ножны он держал в правой, за рукоятку держался левой, хотя ощущения оставались прежними. Но сигналы от глаз заставляли мозг диссонировать, и требовалось время, чтобы привыкнуть к порядкам зазеркалья. А времени было немного.

– Кто ты? – донеслось отовсюду сразу. – И как сюда попал? Никто, кроме меня, не знает сюда дороги!

Сигиец не стал отвечать. И не двигался. Неподвижно смотрел на свое такое же неподвижное отражение прямо перед собой.

– Отвечай! Не то…

Повисла пауза, которая свела угрозу на нет.

– Что? – спросил сигиец, улавливая боковым зрением движение.

– Не знаю, как ты сюда проник, но выйти ты уже не сможешь, – заверил Энгельберт, проигнорировав вопрос.

– Смогу, – сказал сигиец.

– Не слишком ли ты самоуверен?

– Нет.

Сигиец выдернул сияющий меч и с разворота разбил зеркальную поверхность. На пол со звоном осыпались крупные фрагменты лица расхохотавшегося Вальрама Энгельберта.

– Не слышал, что бить зеркала – к семи годам несчастий?

Осколки растворились, а на месте разбитой поверхности оказалась целая. Прямо перед сигийцем вышли сразу три Энгельберта и окружили так, чтобы на всех разом смотреть было нельзя.

– Хаупен думал, что сможет разделаться со мной в моем же доме! – зло прошипел он. – Даже привел своего пса, но ему это не помогло. А кто ты и откуда взялся? Тебя я не видел.

Сигиец вложил меч в ножны.

– Ты не мог меня видеть. Меня в ту ночь не было.

– В какую еще ту ночь? – насторожился Энгельберт. – Это было…

– Это было восемьдесят лет назад, – сказал Ниманд. – Георг фон Хаупен разделался с тобой в твоем же доме и замуровал твое тело в подвале. Ты мертв уже восемьдесят лет, Вальрам Энгельберт.

Отражения Энгельберта замерли, буравя сигийца наливающимися яростью глазами, в которых гнев мешался с непониманием.

– Врешь! – хрипнул он. – Я жив! Живее, чем когда бы то ни было! Мое новое тело почти готово, осталось подождать всего пару лет…

– Твое новое тело прожило восемьдесят восемь лет и скончалось месяц назад. И это тело тоже не твое, а твоего внука. Ты мертв, Вальрам Энгельберт, – повторил сигиец.

Непонимание сменилось растерянностью. Энгельберты посмотрели на свои руки, ощупали лица и волосы.

– Нет… – упрямо покрутили головами отражения. – Я…

– Что последнее ты помнишь? – спокойно спросил Ниманд.

Энгельберт растворился в неправильных отражениях сигийца, у которых шрам так и оставался на правой щеке.

– Хаупен… – раздался неуверенный голос. – Они ворвались в мой дом… сработали охранные печати… Я заперся у себя, запер дверь... они… Они начали вскрывать… Потом… потом…

– Тебя убили, – сказал сигиец.

– НЕТ-НЕТ-ЕТ-ЕТ-ЕТ-Т-Т! – рявкнул возникший в тысяче зеркал Энгельберт тысячей голосов. Сигийцу потребовалось сделать большое усилие, чтобы не оглохнуть. – Должно быть, оглушили, – добавил Энгельберт тише и спокойнее. – Особо отвратным заклинанием. Но я вырвался и укрылся здесь…

– Ты здесь потому, что твой внук, которому передались искусственные гены отца, провел ритуал и высвободил образ твоей души, чтобы слить его со своей, – сказал сигиец. – Однако процесс не завершился. Я забрал его душу, и ты остался в пустой оболочке, которая действовала по остаточным сигналам и рефлексам.

Энгельберт отступил от зеркальной поверхности. К растерянности примешался страх.

– Нет…

– Что самое раннее в твоей жизни ты можешь вспомнить?

– Какое тебе дело?! – вскричал Энгельберт.

– Детство? Или юность? – невозмутимо продолжал сигиец. – Что было за двадцать лет до твоей смерти? Или за десять? Что было за день? Ты можешь вспомнить что-нибудь до той ночи, когда тебя убили?

Отражения Энгельберта промолчали. Исчезли все, кроме одного, прямо напротив неподвижного сигийца.

– Как и предполагалось, ты уже распадаешься, – сказал Ниманд. – И очень быстро. Ориентировочное время до полного распада – около получаса.

Энгельберт стиснул зубы и вновь размножился, окружив сигийца собой со всех сторон.

– Это тебе не поможет, – предупредил Ниманд. – Ты – всего лишь суррогат личности, не более чем сохраненные до твоей смерти воспоминания. Они стремительно стираются, поскольку в этом теле нет сули – сознания и разума, – с которыми они могли бы объединиться и сформировать нечто новое. Но даже если бы и была, человеческая душа к этому не предрасположена. Неизбежно начался бы конфликт между настоящей и суррогатной личностью.

– Я не понимаю ни слова, – небрежно усмехнулся Энгельберт. – Он предупреждал, что могут возникнуть побочные эффекты, но то, что говоришь ты…

Сигиец осторожно отступил, не поворачивая головы.

– В таком случае мне здесь делать нечего, – сказал он. – Достаточно подождать, чтобы ты исчез. Твой эксперимент не мог иметь положительного результата, Вальрам Энгельберт. Могу только прервать твое существование до того, как псевдоразум угаснет.

– Прервать? Здесь нет времени! – расхохотался Энгельберт. – Ни прошлого, ни настоящего! Есть только здесь и сейчас, так что времени у меня предостаточно! А когда я разделаюсь с тобой и выйду…

– Не выйдешь. Этот ларнаки сильно поврежден. Существует только за счет заемной жизненной силы, но скоро она иссякнет, а ты перестанешь быть. Окончательно.

Со всех сторон на сигийца выглянул Вальрам Энгельберт, протягивая руки. Ниманд не шелохнулся. И в том была его ошибка. Одна из пар ладоней прошибла его насквозь, крепко стиснула пальцы на сердце и сдавила. Сигиец напрягся, глуша боль. Выдернул меч, отсекая руки. Клинок прошел сквозь плоть легко. Ее и не было. Была лишь примитивная энергия, из которой состояло это место, даже не магия, а то, что было до нее. Меч не смог ее поглотить, смог лишь нарушить форму. Этого хватило: сжатое сердце заработало, разгоняя по жилам кровь, сигиец отскочил. Энгельберт расплылся в зеркале и исчез. А следом треснула зеркальная поверхность, лопнула изнутри, и во все стороны полетели крупные осколки. Сигиец взмахнул левой, но правой рукой с ножнами и… ничего не произошло. Острый осколок вонзился ему в плечо, впился бедро и в бок, мелкие посекли лицо.

– Это мой мир, а ты здесь – всего лишь незваный гость! – рассмеялся Энгельберт отовсюду. – Твои фокусы тут не работают!

Сигиец утер едва проступившую на рассеченной щеке кровь. Энгельберт вновь атаковал. И вновь отовсюду. От страшного мельтешения зарябило в глазах. Ниманд слепо отмахнулся мечом, резко обернувшись.

И снова ошибся. Послышался тихий, на грани слышимости звон. Энгельберт схватил сигийца сзади и принялся душить. Но в этот раз руки были материальны. Сигиец выпустил меч, вцепился Энгельберту в запястье, оттянул его руку насколько смог. Затем дернул и насадил ладонь на торчащий из своего плеча осколок зеркала. Надавил со всей силы. Осколок погрузился в плоть еще глубже, скрипя о кости. Энгельберт терпел долго, пока не хлынула кровь, но вскрикнул и ослаб. Сигиец взялся за его шею, рванул, перекидывая через себя. Энгельберт вывалился из треснувшей зеркальной поверхности, рухнул на пол и провалился с тем же едва слышным, но отчетливым звоном, чтобы появиться вокруг.

– Ты все равно останешься здесь! – посулил он.

Сигиец поднялся с мечом. Боль он заглушил, чтобы не мешала, но левая рука по ощущениям, правая – зрительно, уже не работала. Глаза тоже лишь мешали. Сигиец закрыл их, вслушался. Тихий звон раздался слева. За ним последовал резкий удар. Сигиец выдержал его, почти не обратив внимания. Тут же прозвенело с противоположной стороны и резануло по правой руке. Сигиец отмахнулся с запозданием. Затем последовало сразу два удара, которые он пытался предугадать, но тщетно. Раздался смех, глуша звон стекла. Сигиец сосредоточился, больше не воспринимая ничего, кроме этого звона, хаотично перемещающегося вокруг.

Пока не раздался спереди. Очень близко.

Этот удар сигиец не пропустил. Ускользнул, насколько позволило поврежденное бедро. Полоснул клинком по зеркалу. Звон сменился скрежетом. И, не доведя меч до конца, сменил направление его движения и вогнал по рукоятку.

Раздался треск надломанного стекла. Сигиец открыл глаза. Прямо перед ним замерло отражение Вальрама Энгельберта. Единственное во всей комнате. Он держался за живот, пробитый насквозь узким клинком. Во все стороны расползались паутиной трещины, раскалывая зеркало на куски. Сигиец выдернул горящий клинок, отступил, готовясь нанести решающий удар. Но он не потребовался. Энгельберт вздрогнул, поднес ладонь к лицу. Крови не было. Не было ничего, кроме трещин. Зеркало лопнуло и с хрустальным звоном осыпалось переливающимися в свете меча кристаллами.

Сигиец опустил меч. Огляделся. Со всех сторон на себя смотрел только он сам. И в какую бы сторону ни шагнуть – все равно упрешься в себя же.

Ниманд тяжело оперся на меч, опустился на колено, подобрал валяющиеся на зеркальном полу ножны и кое-как вложил в них клинок. Левая рука полностью онемела. Некоторое время он еще сможет сдерживать боль и кровотечение, а потом… Потом уже не имеет значения. До тех пор стоит искать выход из зазеркалья, если…

Одно из отражений исказилось и поплыло. За ним возник размытый силуэт и высунулась рука, проделывая ладонью требовательные, манящие жесты. Сигиец встал и, хромая правую ногу, заторопился к образовавшемуся порталу. Схватился за руку, и Манфред фон Хаупен вытянул его в реальный мир.

Едва они оба обессиленно упали на пол приемного зала особняка Гецев, как вся зеркальная комната затрещала, лопнула и рассыпалась в темноте. На мгновение где-то вдали мелькнул призрачный свет высокого шпиля башни, упирающегося в небо с шестнадцатью хаотично вращающимися лунами.

– Мы все видели, – пробормотал Манфред, – можешь ничего не говорить и не оправдываться.

– Не собирался, – сказал сигиец.

– Разумеется, – едко ухмыльнулся чародей и тяжело поднялся. – Кто-нибудь, – бросил он, бредя к дверям, – кто еще на ногах стоит, подлатайте его, чтобы он не истек кровью до того, как я лично его четвертую.

– Ты бы в любом случае не узнал от него ничего, Манфред фон Хаупен.

Манфред не задержался. Сигиец прикрыл глаза и не увидел встревоженных лиц склонившихся над ним Гаспара и Майсун, которая, зажав в зубах бинт, принялась вспарывать пропитывающийся кровью рукав его рубашки.

***

– А все-таки ты кого-то мне напоминаешь, Шпильманн, – наконец-то решился Бренненд.

Гаспар обернулся. Старший инспектор, исполняющий обязанности нейзенского ArcanumDominium, стоял на ступенях крыльца особняка Гецев и сверлил его пристальным, изучающим взглядом.

– Где-то мы встречались раньше.

– Встречались, магистр, – признался Гаспар. – И не раз. Когда-то вы сказали, что из меня выйдет толк, но упрямство и твердолобость сведут меня в могилу раньше. Вы были правы.

Менталист кивнул и оставил нахмурившегося Бренненда наедине с мыслями и воспоминаниями, позволив Майсун вести его за руку по тоскливому саду к воротам, за которыми ждала черная карета.

Post Mortem

– Говори. Я же вижу, ты хочешь что-то сказать.

Сигиец поднял в темноте кареты голову.

– Твой отец не подавлял память младшего Вальрама Энгельберта, – сказал он. – Он готовил его к проведению подобного же эксперимента. И в случае успеха собирался повторить его с поправками на себе.

– Ох, неужели? Не может быть! – фальшиво испугался Манфред, натянув шляпу Амадеуса на уши. – Конечно, я папу любил… попробуй его не любить, если не хочешь побыть глыбой льда с недельку. Но делить с ним это прекрасное, мужественное тело? Ни за что! У него были чудовищные вкусы, особенно в женщинах. Я бы с ума сошел, если бы считал, что это я сношал собственную маму, а хуже всего – сестру Вильгельма. Она же страшная была. Ей-богу, ослицы и то привлекательнее.

Сигиец привалился к стенке кареты и устало прикрыл глаза. Гаспар тоже никак не отреагировал.

– Ну хорошо, ты поймал моего папочку за руку, – серьезно произнес Манфред. – Мне за него покаяться? Не буду. Или ты думал, он за столько лет не нашел бы способа избавить мальчишку от кошмаров о чужой жизни? Папа не страдал милосердием. В конце концов, просто выжег бы ему мозг и списал все на врачебную ошибку.

– Почему он не использовал для этих целей Хартвига Энгельберта? – спросил сигиец.

– Не знаю, – пожал плечами чародей. – Об этом он не писал. Или писал, но спрятал записи так, что даже я не сумел их найти. Может, его пробило на сантименты или тогда еще не думал ни о чем подобном, но на всякий случай решил оставить на потом. У него была дурная привычка копить всякий хлам.

– А для чего вашему отцу это было нужно? – вмешался Гаспар.

– Видишь ли, Гаспар, мой папа тоже умирал, – сказал Манфред. – От старости. Он не дожил чуть-чуть до ста пятнадцати, а планировал задержаться на этом свете подольше. Не мог позволить себе просто так взять помереть. На нем держалась вся Ложа, а она уже в те времена отчаянно пыталась развалиться и прихватить с собой парочку стран. Собственно, – вздохнул Манфред, – так почти и случилось, когда папа потерял хватку и дал слабину: навязчивые идеи магократии, заговор виолаторов, шаг до очередной гражданской войны в Империи, кризис Ложи… Да чего уж там, даже в семье завелась парочка бунтовщиков, – усмехнулся он, – которые громко заявляли о разрыве родственных связей по политическим разногласиям, а как все закончилось, приползли молить папу на коленях о прощении. Когда его не стало, Ложа сразу превратилась в то, чем является сейчас – сборищем мелочных лавочников и политиканов, где каждый Альберт перетягивает одеяло на себя, совсем не заботясь, что у ближних уже ноги обледенели, и убежден, что шутовской колпак на его голове это корона. Недавняя история с Ванденхоуфом, покойным твоими, мой дражайший душесосущий социопат, стараниями, – прямое тому доказательство. Очень надеюсь, что Кальтшталь окажется умнее.

– А чего хотел ты от Вальрама Энгельберта? – спросил душесосущий социопат.

– Уж точно не секрет, как стать записанными на зеркало воспоминаниями о моих былых заслугах, о которых даже священнику стыдно рассказать, – едко усмехнулся Манфред. – Да и нет у меня детей, о которых я бы знал, во всяком случае. У Фриды их еще семь штук осталось, но вряд ли она поделится хотя бы одним. И я не так наивен, как мой папуля. То, что я хотел, уже не имеет никакого значения. Ты же предпочел прекратить страдания второго – или первого – Энгельберта, несмотря на то, что я тебя очень просил этого не делать.

Карета проехала мимо уличного фонаря, выхватив из темноты лица пассажиров.

– Я бы не забрал ничего, – сказал сигиец. – Без сули младшего Вальрама Энгельберта старший сразу начал распадаться и исчезать. Фактически столько лет он просуществовал только благодаря искаженным ключам Шумрей’саф, наложенным на панджара твоим отцом.

– Ты говорил, что панджара это только дверь, – напомнил Гаспар.

– Дверью она и была, но при этом была хранилищем памяти Вальрама Энгельберта. Каким-то образом ему удалось создать шенаква, пригодный для существования в нем физической оболочки. Непродолжительное время, однако время там течет иначе. Так ему удавалось оттягивать смерть двадцать лет.

– А еще ты говорил, что все это невозможно.

– Я не говорил о невозможности. Я говорил о том, о чем у меня была информация. Сейчас ее больше. Люди обратились к знаниям, которые не были предназначены для них, и применили их для противоположенных изначальным целей. Этого я не мог знать.

– Человеческий разум, если извращен в достаточной мере, способен на немыслимые вещи, – заметил Манфред. – Кто-то зовет это прогрессом, а кто-то – преступлениями против человечества.

– Значит, в том и был весь замысел? – спустя несколько сотен ярдов нарушил молчание Гаспар. – Позволить Энгельберту устроить резню на собрании сказочников, чтобы он напитался их энергией и слился с памятью своего деда, а он, – менталист кивнул на замершего сигийца, – ее забрал?

Манфред выглянул из-под полей шляпы.

– В целом да, – признался он. – И, пожалуйста, Гаспар, не строй щенячьи глазки обиженного поборника справедливости. Я сегодня немного устал, а твои мины ужасно утомляют.

Гаспар отвернулся к окну и принялся считать проползающие мимо фонарные столбы одной из нейзенских улиц, названия которой он не удосужился выяснить.

– Майсун, я тебя накажу, – строго проговорил Манфред.

Сидевшая на одном с хозяином сиденье девушка испуганно сжалась.

– Ты плохо работаешь, – пояснил чародей. – Ты должна была избавить его от отроческой дурости. Вы третий месяц массажами занимаетесь, а результата не вижу. Еще вопрос, кто кого от чего избавляет.

Майсун виновато охнула, покорно склонив голову, но в свете фонаря хитро блеснули ее глаза.

– Ну давай, – зевнул Манфред, – начни свои нотации о неповинно убиенных.

– У меня и в мыслях не было, – запротестовал Гаспар. – Неповинные гибнут каждый день и с этим ничего не поделаешь.

– Именно. Гаспар, неужто взрослеешь?

Майсун льстиво прижалась к чародею.

– Даже не думай, змейка моя, – погрозил он пальцем. – Именно, Гаспар, с этим ничего не поделаешь – так уж мир устроен. Всегда и везде есть какой-нибудь Энгельберт, который для достижения сомнительных целей готов устроить резню. Не здесь, так где-то еще. Конечно, мы могли бы изъять зеркало, но где гарантия, что Энгельберт явился бы в Нейзен не с мелкой шайкой, а с целой бандой? Захватил бы людное место и начал резать заложников по одному, пока не получил бы желаемое. А как получил бы – дорезал тех, кого не зарезал. Но не получил бы – Ложа с террористами переговоров не ведет. Все окончилось бы штурмом, а ты знаешь, насколько в таких случаях обычно превышен процент допустимых потерь среди заложников. Наш вариант был самым разумным. К тому же, на собрании моего ордена были вы, – усмехнулся Манфред.

– Вы приказали не вмешиваться.

– Гаспар, – закатил глаза чародей, – ты хоть раз в жизни сделал так, как приказали? Разумеется, я учитывал, что в тебе разыграется героизм, и отталкивался именно от этого. Да и мы подъехали почти сразу и наблюдали снаружи. И почти сразу начали ломиться внутрь. Я не учел только, что у Энгельберта припасена солидная «банка», которую он не постеснялся пустить в ход. Это было неприятной неожиданностью.

– Ну, допустим, у него бы все получилось, – сказал менталист. – А что дальше? После резни у Гецев Ложа объявила бы его преступником номер один и бросила бы все силы на его поиски.

– Это его не интересовало, – подал голос сигиец. – У него была только одна цель: вернуть якобы отнятую часть себя. На ее достижение Вальрам Энгельберт потратил тридцать лет и совершал преступления, нарушив практически все статьи Кодекса Ложи. У такого человека не было будущего. Даже и в особенности если бы он исполнил желаемое.

Манфред оперся локтем о стенку кабины.

– Был бы я сентиментальным, – зевнул он вновь, – наверно, даже пожалел бы его. Несчастный ведь человечек, обреченный медленно сходить с ума еще до собственного рождения. К счастью, я таких слабостей лишен. И очень хорошо, что ты избавил этот несчастный мир от очередного психопата. Их и без него вокруг хватает. Магия – штука опасная, особенно когда ей балуются не предназначенные для этого умы.

– И все же как ему удалось убить отца и Брайера?

– Магией, – сказал сигиец.

– Бренненд говорил, что магии на местах убийства не было.

– Потому что на местах убийства было только ее отражение. Этому Вальрам Энгельберт обучился в круге Сибиллы ван Хетлевен.

– Ну пожалуйте, – фыркнул Манфред. – Чего ни коснись, а все потрогаешь старые мощи этой шизофренички с манией величия. И моя сестрица еще хотела посадить ее на поводок с прицелом приручить и кормить с руки. А дураком считают меня. Но хватит об этом. У нас еще будет время сделать правильные выводы и написать историю жизни Энгельберта. Желательно с указанием всех его сомнительных связей, – недвусмысленно глянул он на сигийца. – А ты, надеюсь, не проваляешься слишком долго из-за пары пустяковых царапин. В прошлый раз, помнится, ты на редкость бодро бегал по моему дому с голым срамом от царапин посерьезнее.

Майсун тихонько хихикнула и прикрыла ладошкой рот. Сигиец поправил сползший с раненого плеча сюртук.

– На полное восстановление мне потребуется от двух до трех недель.

– Очень хорошо, – улыбнулся Манфред. – По совершенно случайному стечению обстоятельств, через пару-тройку недель у меня будет к тебе одна маленькая просьба…

– Такая же, как эта?

– Нет, – тоном клятвенного заверения возразил чародей. – Совсем пустяковая…

– Сколько еще будет пустяковых просьб перед тем, как ты выполнишь свое обещание, Манфред фон Хаупен?

Чародей обиженно надул губы и сдвинул шляпу на глаза.

– Вот уж не думал, что ты настолько мелочен. Если бы я знал, где Машиах, я бы уже завтра подал его на блюдце, но я не знаю. Пока. Ищу в поте лица, а ты меж тем будешь сидеть без дела?

Гаспар бросил на непроницаемого сигийца короткий взгляд.

– Ну… – расплылся в подхалимской улыбке Манфред, – ну-у-у, сам же понимаешь, что не будешь. Заржавеешь без любимого занятия пробивать лбом стены. Да и потом, неужели кто-то из вас может пожаловаться, что я плохо плачу за оказание скромных услуг?

– Ты не платишь, – сказал сигиец.

– Вечно забываю, – Манфред виновато постучал себя по лбу. – Хорошо. Ради тебя сделаю исключение. Проси что и сколько хочешь.

Свет уличного фонаря упал на неподвижное лицо Ниманда, и Манфред заметил, куда направлен его взгляд. Гаспару показалось, что дрожь щеки со шрамом задержала его губы в искривленном состоянии чуть дольше.

– Вот как, – кисло пробормотал Манфред, подняв глаза на поля шляпы. – Покушаешься на символ моей власти? Ну что поделать, – тоскливо вздохнул чародей, стягивая шляпу с головы, – забирай, раз обещал.

Манфред протянул убор. Сигиец взял шляпу здоровой рукой и надел, насколько мог ровно.

– Zhè dǐng màozi tā bǐ nǐ gèng shìhé, – тихо сказала Майсун.

Чародей бросил на нее недовольный взгляд и махнул рукой.

– Даже спорить не буду, – зевнул Манфред.

Forward Momentum

О произошедшем у Гецев мало кто мог сказать хоть что-то вразумительное уже на следующее утро. Очевидцы и непосредственные участники были слишком напуганы, заверяли, что все произошло слишком быстро, неожиданно, а лично он, да-да, непосредственный участник и очевидец, стоял слишком далеко, был занят увлекательной беседой, в тот момент выходил, а потому и посчастливилось выжить. Ложа, как всегда, комментариев не давала.

В газету попала наиболее часто повторяемая – непонятно, кем и как часто, но если «часто повторяемая», то наиболее заслуживающая доверия – версия. Дескать, кому-то взбрело в голову приволочь на собрание известных в Нейзене любителей литературы и импровизированных театральных постановок настоящий магический артефакт. Как обычно на подобных мероприятиях все перебрали кагора и принялись лицедействовать, наплевав на технику безопасности при обращении с магическими артефактами, не прошедшими обследование и сертификацию экспертов Ложи. Результатом подобных драматургических импровизаций стал мощный взрыв, унесший жизни восьмерых человек.

К имперским газетам население проявляло поразительную двойственность, с одной стороны, считая источником раздутых сплетен и слухов, призванных отвлечь людское внимание от пустеющих полок в бакалейных лавках и растущих цен. Но с другой, те же граждане не сомневались в истинности печатного слова. И чем это слово нелепее, тем меньше сомнений. Если бы Нейзен был крупнее, в нем за читательские умы и внимание боролась хотя бы пара газет, какое-нибудь мелкое, но жадное до сенсаций издательство на полулегальном положении у кого-то в подвале непременно осветила бы свою версию тех событий. Обязательно включив такие слагаемые успеха, как разнузданная оргия, содомских грех, жертвоприношение, вызов дьявола с Той Стороны. Разумеется, это была бы версия, далекая от официальной, осмеянная и опровергнутая официальной прессой и властями, но думающие люди все прекрасно понимают. А мы с тобой, дорогой читатель, люди думающие…

К счастью, в Нейзене газета была одна, спонсировалась муниципалитетом, а руководил ей скучный человек, внимательно следивший, чтобы на страницы попадали только самые скучные новости о скучной нейзенской жизни. Оттого о трагедии в особняке Гецев быстро позабыли и без нужды не вспоминали.

***

Бернд Штилер, бывший гроссмейстер Амадеус, а ныне просто стряпчий в нейзенском суде, возвращался домой позже обычного. Было это спустя неделю, а может, и две после известных событий. Наступил апрель, день заметно прибавился, потеплело, тоскливый Нейзен торопливо одевался в зелень и выглядел уже не настолько тоскливым.

Штилер зашел в свою квартиру, запер дверь и прошел в комнату. Еще краем глаза он заметил что-то неладное, но так часто бывает, когда в рутинную картину мира и распорядок дня врывается что-то, в распорядок и картину не вписывающееся, мозг отказывается это что-то принимать.

Штилер обернулся. Нечто большое и черное прыгнуло на него с кровати, сбило с ног. Уже на полу Штилер понял, что в квартире у него откуда-то завелась черная пантера, хотя и бродячих кошек на своей улице и в окрестностях ему ни разу не доводилось видеть. Пантера придавила его лапами и склонила голову почти к самому его лицу. Все окружающее пространство сузилось до раскрывшейся клыкастой пасти и золотых кошачьих глаз. Зверь предупреждающе утробно зарычал, Штилер зажмурился, вжимаясь в пол, чувствуя, как в плечи впиваются острые когти. И тут пантера шумно обнюхала его и лизнула красным языком в нос. Затем замурлыкала, облизывая щеки и губы Штилера, пока тот не понял, что лежит не под большой кошкой, а под женщиной. Смуглой, черноволосой, мясистой, с необычными золотыми глазами. Из одежды на ней были только сережки и, как чуть позже выяснилось, изумруд в пупке.

Примерно через год Бернд Штилер оставил службу в нейзенском суде и уехал в неизвестном направлении. А спустя еще пару лет некто под именем Амадей из Нейзена начал публиковать в одном из журналов Нойенорта «Странные истории, свидетелем которых я был, но сам не верю тому, что увидел». Короткие рассказы с говорящим названием, наполненные мистикой и необъяснимым, потусторонним, быстро завоевали популярность и еще быстрее переросли в нечто большее.

К тому моменту, как Штилер перестал пользоваться псевдонимами, он уже был известным автором, из-под пера которого вышло несколько романов и множество рассказов, наполненных мистикой, приключениями, необъяснимым и потусторонним. Всего за тридцать лет своей писательской карьеры Штилер успеет создать больше трехсот больших и малых произведений.

***

В дверь постучали, и Аарон Зухс тоскливо вздохнул. Сегодня был последний день конторы Шимона Брайера, и он занимался тем, что готовил документы, помещение и, конечно же, дядину коллекцию книг новым владельцам, а точнее их агенту и посреднику Никласу Гераану. А раз стучатся, это, должно быть, он и явился.

Однако на пороге стоял не Гераан, а женщина. Поразительной красоты шатенка с кукольным лицом и необычными бирюзовыми глазами. Аарон даже отступил, ему почудилось, что от женщины исходит некое сияние, как от ангела. Но он чихнул – и наваждение исчезло.

Женщина недовольно покривила губы, заглядывая с порога в контору.

– Добрый день, – шмыгнул носом Аарон. – Чем могу помочь?

– Bonjour. Я к хэрру Аарону Зухсу, – сказала шатенка с тьердемондским акцентом. – Думаю, это вы?

– Я. Но, боюсь, ничем не смогу вам помочь… мадам.

Шатенка нахмурилась.

– Контора продана и закрыта, – спешно пояснил Зухс. – Жду новых хозяев…

– Вы дождались, – надменно перебила шатенка и переступила порог.

Следом за ней, смешно переваливаясь, в контору вошел уродливый карлик с пухлым портфелем под мышкой.

Зухс кашлянул.

– Если честно, я ждал хэрра Гераана…

– Он не приедет, – холодно сказала шатенка. – У него возникли срочные неотложные дела, а я привыкла сама осматривать приобретенное имущество.

Аарон почесал затылок, не зная, как бы намекнуть, однако шатенка поняла сама и, жеманно закатив глаза, властно пощелкала изящными тонкими пальцами аристократки. Карлик раскрыл портфель и протянул Зухсу несколько купчих с проставленными печатями нотариуса и подписями. Аарон успел разобрать, что новой владелицей стала какая-то графиня и…

Он вчитался.

Кашлянул.

Потер глаза.

Вчитался снова.

– Это какая-то ошибка?

– Никакой ошибки.

– Контора принадлежит… мне?

– Не жадничайте, – слабо улыбнулась графиня. – Только половина.

– Да ведь я даже…

– Знаю. Так уж вышло, что я не разбираюсь в древностях, а книги нахожу скучными и безынтересными. Но мне срочно нужен кто-то, кто в древностях разбирается и не разделяет моего мнения о книгах. Мне рекомендовали вас.

– И вы решили купить меня вместе с дядиной конторой? – оскорбился Зухс, хоть и не слишком убедительно.

Графиня отступила от двери.

– Я вас не держу, – равнодушно сказала она. – Вы вольны уйти и забрать ту половину конторы, которую сочтете нужной. Но на вашем месте я бы осталась. Максим, будь любезен, покажи ему.

Карлик заворчал что-то неразборчивое под нос и достал из портфеля что-то завернутое в холщовую ткань. Подал графине, а та, с видимым усилием удержав в руках, передала Зухсу. Он развернул ткань, недоверчиво поморгал.

– Это… это то, что я думаю? – потрясенно пробормотал он.

– Вот вы мне и скажите, – лукаво улыбнулась графиня, сверкая бирюзой глаз. – Партнер.

С.-Петербург,

23 апреля – 3 июля 2024 г.