Прапорщикъ

Глава 1

Новый чин — новые хлопоты. Причём, как оказалось, хлопот невыразимо больше, чем привилегий, и я даже засомневался, стоило ли вообще рваться в обер-офицеры.

Место моё отныне находилось при знамени, прапоре, но это в бою и на параде. В остальном прапорщик, как младший из обер-офицеров, служил затычкой везде, где требовалось офицерское присутствие, но не требовался опыт. Сходить начальником караула, дежурным по полку, по лагерю, организация конвоев, транспортов, приём и вождение рекрутских команд, сопровождение казны, надзор за рабочими командами. Присутствовать при экзекуциях. Короче говоря, успевать везде, при этом никакой реальной власти у прапорщика не было.

Хозяйство ведёт капитан, ну и фельдфебель с каптенармусом, наказание назначить — капитан, командир роты. Приказание через голову поручика не отдать, из полка отлучиться нельзя. Кроме чина, по сути, ничего у прапорщика и нет, ни людей в подчинении, ни имущества, ни денег.

А вот денщика — найми. Вернее, его надо выбрать из нижних чинов, а потом кормить и содержать, за свой счёт. Мундир купи, шляпу купи. Даже горжет и шпагу — купи. Стол — вскладчину с другими офицерами, иначе выпадешь из коллектива. Мы, конечно, пехота, в лютые загулы, подобно гусарам или гвардии, не уходим, но всё равно, затраты для вчерашнего мужика неподъёмные. Это при том, что жалованье регулярно задерживают, а выплачивают, наоборот, нерегулярно, потому что деньги в полковой кассе есть не всегда. Трижды в год офицер получал деньги, чтобы тут же их потратить, и получал только за выслуженное, то есть, если меня произвели в конце августа, то первое жалованье я получу не раньше января. Засада.

После сержантских восьми рублей в год, конечно, сто рублей звучали очень солидно, но я не обольщался. Видел, как живут офицеры, даже потомственные дворяне и помещики. У них жалованье использовалось только для того, чтобы раздать долги, причём долги росли быстрее, чем жалованье.

К счастью, я пока мог обойтись сержантским мундиром и тесаком вместо шпаги. Патент на моё имя из Петербурга ещё не пришёл, так что я теперь тащил службу «за прапорщика», являясь таковым лишь по полковым спискам.

И ротное знамя, зелёное полотнище с красными лучами по углам и золотым крестом с короной на красном поле, теперь стало моей постоянной головной болью.

Теперь я выходил к строю с другой стороны.

— Здравия желаю, ваше благородие, — с ехидной улыбкой произнёс новоиспечённый сержант Жуков, когда мы следующим же утром вышли на построение.

Его произвели в сержанты, Шестакова и Григория оставили в капралах, двух старых солдат, Духонина и Кузнецова, произвели в капралы. Место подпрапорщика осталось вакантным, а вот обер-офицерских вакансий не было, я занял единственную.

— Здравия желаю, Жора, — равнодушно сказал я, хотя мне очень хотелось послать его к чёртовой матери.

В каждом таком обращении я видел насмешку, а не всамделишное уважение. Для солдат и унтеров я окончательно стал чужим, для офицеров я пока ещё не стал своим. И не надеялся, что когда-нибудь стану.

— Справляешься? — спросил я, всё ещё переживая за свою роту.

Мне даже было немного не по себе от того, что третья рота оказалась в чужих руках.

— Стараюсь, — вздохнул сержант. — Но… Даже не ожидал, что так тяжко будет.

Вот и я не ожидал.

— Крепись, Жора, — хмыкнул я и умолк, пока наш тихий разговор не заметил поручик Ефимов.

В роте я был единственным офицером, вышедшим из мужиков, из подлого сословия. В полку — нет, в полку ещё был подпоручик Попов, старый гренадёр, отличившийся в шведскую войну, а вот в нашей третьей роте, да и в батальоне вообще — единственным.

И оттого я особенно остро ощущал себя чужаком. Чужой среди своих…

— Прапорщик Гусев, займите своё место, — холодно произнёс поручик Ефимов, исполняющий обязанности командира роты.

Не привык я пока смотреть на роту с фронта, видеть лица, а не затылки.

— Виноват-с… — буркнул я, занимая положенное место.

В строю заулыбались, но до смешков не дошло, смеяться над собой я бы не позволил никому. Всеобщее внимание оказалось приковано ко мне, и от этого было немного не по себе, каждый солдат в строю, ещё вчера равный мне, теперь оказался отделён от меня сословной стеной, почти неодолимой преградой. Гораздо большей, чем один чин или несколько метров пустого пространства.

Я занял место, с которого рота смотрелась уже иначе. После Цорндорфа третья рота Троицкого пехотного полка выглядела потрёпанной, но не сломленной. Солдаты успели уже привести себя в порядок, были готовы к бою, но внимательный взгляд всё равно выхватывал свежие бинты, обгоревшие ремни или новые заплатки на мундирах. На лицах было написано, через что прошли эти люди.

Цорндорф каждому запомнится надолго, здесь ещё не бывало настолько кровопролитных сражений. И каждый из этих солдат в строю вынес оттуда новые шрамы, если не на теле, то на душе. И я тоже.

Даже те, кто ещё недавно не отличал право-лево и забывал, каким концом направлять фузею на врага, теперь считался бывалым солдатом, нюхнувшим пороха.

— Сержант, докладывайте, — проворчал Ефимов, исподлобья глядя на Жукова.

Жуков сориентировался не сразу, видно, не понял, что от него требуется. Ладно хоть ему подсказал Иваныч, а поручик не стал заострять внимание.

— Ваше благородие, третья рота… Э-э-э… Построена, — доложил сержант.

Нет, должность он и в самом деле не тянул, во всяком случае, пока что. Но других сержантов у нас нет.

— Сорок девять в строю, шестеро в карауле, э-э-э… Пятнадцать в лазарете, трое под караулом, — закончил Жуков.

— Рвняйсь! Смирна! Вольна! — рыкнул Ефимов.

Сегодня на развод он вышел трезвым, но всё равно отчего-то был злой, как чёрт.

— Ея Императорского Величества указом объявляется… — проговорил поручик. — Слышите, нет? Сюда слушайте, чтоб вас…

Строй затих. Указы государыни зачитывались перед строем регулярно, но после баталии это был первый.

— В бывшей близ крепости Кистрина при местечке Цорндорф баталии… Кхм… Многие люди, бросив фрунт, — Ефимов свирепо зыркнул на роту. — Разбили в обозе бочки и упились до беспамятства, отчего своих били наравне с неприятелем, а иные оказались взяты в плен.

Уверен, в привезённом из Петербурга рескрипте всё написано гораздо пышнее. Но поручик зачитывал краткую выжимку, то, что нужно знать нижним чинам, так что все соизволения и высочайшие повеления он опускал.

— Впредь указано. Вина и водки нижним чинам без дозволения ротного командира не продавать и не покупать, — он облизнул пересохшие губы и продолжил. — Кто в походе или в бою отойдёт от фрунта к обозу, тот беглец и осуждён будет по Артикулу.

На офицеров указ, впрочем, не распространялся.

— За людей своих отвечают капралы и сержанты. Кто не усмотрит — тому быть штрафовану наравне с виновным, — закончил Ефимов и снова оглядел строй. — Всем ясно?

Строй промолчал, прикидывая, чем чревато нарушение такого указа. Да и обидно было, пожалуй, обычно после больших баталий и побед государыня объявляла свою благодарность своим верным солдатам. А здесь, выходит, только изволила гневаться за проступок, который совершила малая часть армии, в то время, как большинство солдат честно сражалось.

— Сержант, капралы, командуйте, — бросил Ефимов. — К маршу быть готовыми, до той поры — экзерциции.

Сержантам и капралам самим учёба не помешала бы, но они принялись разводить людей, а я не знал, что делать и куда идти.

— Гусев! За мной, — тихо приказал поручик.

Я пристроился за ним и Клеркером.

— Ваше благородие, а…

— Отвыкай. Говори «господин поручик», — перебил меня Ефимов. — Ты теперь, как обер-офицер, входишь в кригсрехт. Вот и идём… Хотя ты, как лицо заинтересованное, приговор выносить не будешь, только свидетельствовать.

— Понял, господин поручик, — ответил я.

— Ничего, Василий Петрович, обтешетесь ещё, — произнёс подпоручик Клеркер. — Если что непонятно будет — спрашивайте, у меня или у господина поручика. С удовольствием ответим на любые вопросы.

По виду Ефимова так не скажешь.

— Спасибо вам, Серафим Стефанович, — сказал я.

Пожалуй, один только Клеркер не считал зазорным общаться со мной или с другими нижними чинами, если, конечно, этим нижним чинам удавалось вызвать у него интерес.

— А кригсрехт это…

— В нашем случае — полковой суд, — объяснил Клеркер. — Странно, что вы этого не знаете, с вашим-то послужным списком.

Я изобразил смешок. Послужной список у меня и впрямь такой, что с военным судом я давным-давно должен был познакомиться, в качестве обвиняемого. Хотя… Я и так уже знаком, просто слова этого не знал.

— Кто разбирательство ведёт? — спросил я.

— Мейендорф, — коротко ответил Клеркер.

Мы прошли через весь лагерь, на марше скорее напоминающий табор с бесконечными обозами и повозками, остановились около одной из палаток. Сюда, как я успел заметить, стягивались все офицеры полка, и из первого, и из второго батальона. Я в первые ряды не рвался, меня устраивало маячить за спинами, наблюдать за офицерами в их естественной среде обитания. Всё же мне предстояло влиться в их общество, закрытую касту со своими писаными и неписаными правилами и традициями, которые большинство из них впитывает с малых лет. А вот мне предстоит только догадываться.

Кригсрехт, он же полковой суд, понемногу собирался в большой офицерской палатке, рассматривать дело о пьянстве и оставлении позиций, и, судя по обрывкам разговоров, офицеры тоже были не слишком-то довольны столь чутким вниманием Высочайшей Конференции и лично государыни к этому делу.

Под караулом привели обвиняемых. Из Троицкого полка в этом безобразии поучаствовали восемнадцать человек, гораздо больше на этом поприще отличился Обсервационный корпус. Рубили бочки, пили прямо с земли, грабили. В цепочке подконвойных я увидел Никифора и двух его товарищей, Афанасия и Глеба.

Никифор меня заметил, мы встретились взглядами. Я смотрел спокойно, и он тоже не выглядел сломленным, наоборот, он живо озирался по сторонам, выискивая любую возможность увильнуть от наказания. На мне его взгляд чуть задержался и тут же скользнул дальше.

Построили их в одну шеренгу, перед столом, где председательствовал подполковник Мейендорф. Оба майора сидели рядом с ним, его высокоблагородие полковник Бессонов снова где-то отсутствовал. Тут же присутствовал полковой адъютант Зеленин, полковой аудитор фон Беренс и мой старый знакомый Затевахин.

Первым вывели старого солдата из первой роты, смутно знакомого. Кажется, один из тех, с кем я тогда играл в карты.

Он обвинялся в том, что самовольно покинул строй и присоединился к разграблению обоза, потому как после боя нашли его в дым пьяного при этом самом обозе, ещё и с чужими вещами. Тут и отпираться-то бесполезно, но солдат начал всё отрицать, дескать, от строя он оторвался из-за контузии, на обоз вышел в попытках найти свою часть, а вещи он просто нашёл. Никто из присутствующих, само собой, ему не поверил, ложь была нескладная и откровенно глупая.

— Сквозь строй из пятисот человек прогнать, четырежды, — холодно бросил Мейендорф.

Кто-то даже заворчал, что наказание чересчур мягкое, а у меня зачесались старые шрамы. Мне и сотни палок хватило, чтобы запомнить на всю оставшуюся жизнь.

Следующим вызвали молодого бледного солдатика, который бухнулся перед подполковником на колени.

— Ваше высокоблагородие! Пощадите, Христа ради! Пил, каюсь, пил! Так ведь весь обоз пил! Все пили! — сбивчиво забормотал он, пытаясь вымолить прощение. — Не было рядом неприятеля, вот мы и пили!

По лицу Мейендорфа пробежала волна отвращения, и я не мог понять до конца, из-за чего именно, из-за подобного признания или же из-за поступка на поле боя. Скорее всего, то и другое одновременно.

— К обозу каким образом попал? — спросил Рамзай.

— Кирасиры прусские ударили когда, лошадь меня с ног сбила, очнулся — уже и наших нет никого… Побрёл назад, — сказал солдатик. — Ради Бога, не губите! Ваше высокоблагородие!

Либо хорошо блефует, либо и в самом деле не врёт. Сказать наверняка я затруднялся.

— За нахождение в пьянстве при обозе прогнать шпицрутенами через пятьсот человек, — заключил Мейендорф.

Парень словно бы выдохнул с облегчением. Мягким это наказание назвать было трудно, всё же пять сотен палок, а не поцелуев любимой женщины, но меньше нельзя. Да и вину свою солдат признал, так что наказание можно было назвать вполне справедливым.

Следующим вызвали Никифора.

Обвинение ему зачитывали по моему же рапорту. Неисполнение приказа, оставление позиции во время боя, нахождение при обозе, пьянство. Про доношение ни слова, это наше с ним дело, которое к этому никак не относится.

Никифор заметно нервничал, понимая, что шпицрутенов не избежать, но от него теперь зависело, сколько их будет, и он явно собирался выкручиваться изо всех сил.

— Ваше высокоблагородие! — окинув Мейендорфа и других офицеров быстрым взглядом, произнёс Никифор. — Признаюсь, при обозе был. А как не быть, если он прямо между полками встал? Позвольте, всё вам расскажу, как было!

— Уж потрудитесь, — хмыкнул Рамзай.

— Строя я не покидал. Когда пруссаки ударили, сержант Гусев приказание дал на месте встать, а его благородие порутчик Ефимов, наоборот, значит-с, дальше шагать, вот строй и поломался, — начал Никифор, и я невольно скрипнул зубами. — Начали мы отходить, сержант Гусев часть роты за собой повёл, и от остальной роты нас дымом отрезало, и от знамени тож.

Я даже подивился тому, как он валит всё на меня, не говоря при этом ни слова лжи.

— На батарее встали оборонять, значит-с, — продолжил Никифор. — Гусев нас расставил по одному, вопреки артикулу, приказал после каждого выстрела укрытия менять. Я и менял. Фрунта я не покидал, строя не нарушал. Когда пруссаки навалились, укрытие я покинул, кроме как к обозу, бежать было некуда. А там да, выпил, каюсь в том. Дезертировать же и мысли не было, иначе бы я сейчас тут не стоял.

Ишь как всё вывернул, паскуда, гладко стелит. Долго, наверное, думал.

— Гусев здесь? — обернулся Рамзай. — Вызовите сюда.

— Здесь, ваше высокоблагородие, — отозвался я, пробираясь в первые ряды.

— Слышал? — спросил майор.

— Так точно, — ответил я.

Никифор старался на меня не смотреть, глядя поверх наших голов.

— Что скажешь? По рапорту твоему, помню, примерно так и было, — сказал Рамзай.

Я почувствовал, что судьба Никифора теперь в моих руках. Казнить, миловать, выпороть или отпустить. И пусть мы с ним два года ели из одного котла, спасать его я не собирался. Он целиком и полностью заслужил всё, что ему положено.

— Обоз, ваше высокоблагородие, от той батареи далеко был, — холодно произнёс я. — Позицию солдат покинул самовольно, товарищей своих в бою бросил, брешь в обороне нашей оставил.

— А нет ли тут, господин прапорщик, личной неприязни? — хмыкнул Мейендорф.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — сказал я.

Подполковник посмотрел на меня, на Никифора. Я напустил на себя максимально равнодушный вид. Всё-таки, мне теперь не по чину враждовать с мужиком.

— Когда в последний раз этого солдата на поле боя видели? — спросил Мейендорф.

Никифор посмотрел прямо на меня. Я встретил его взгляд полным равнодушием.

— Когда он бежал от шуваловской батареи, сверкая пятками. И эти двое — за ним, — сказал я.

— А затем? — спросил подполковник.

— Затем уже в расположении роты, в нетрезвом виде, — сказал я.

Тоже ни слова лжи. Готов повторить всё это под присягой.

— Допускаете ли, что солдат мог потерять свою часть в дыму? — спросил Мейендорф, давая мне последний шанс выгородить Никифора.

— Потерять мог. Но к обозу он побежал, имея другой приказ, — сказал я.

— Все бежали! — сорвался Никифор.

— Не все, — мрачно произнёс я, ожидая, что он сейчас крикнет «слово и дело».

Но он только ожёг меня неприязненным взглядом.

Выскочек не любит никто. А я, пришедший в роту значительно позже него, наверное, и был для него этим самым выскочкой, неизвестно как получившим чин капрала, сержанта, а теперь ещё и прапорщика.

— За преслушание приказа, самовольное оставление назначенного места и нахождение в пьянстве при обозе, прогнать шпицрутенами через пятьсот человек. Дважды, — вынес вердикт подполковник.

Никифор прикрыл глаза и склонил голову.

— При экзекуции от третьей роты быть прапорщику Гусеву, — добавил Мейендорф.

Глава 2

Для экзекуции выстроили весь полк, профос загодя нарубил в рощице свежих шпицрутенов, тонких, гибких и хлёстких. Казалось, совсем недавно я находился с другой стороны строя, привязанный к ружью, и шёл под барабанный бой, выгибаясь под ударами сослуживцев.

Теперь мне предстояло находиться с другой стороны. Ладно хоть не самому махать шпицрутеном, это будут делать солдаты. От всех прежних экзекуций мне удавалось увильнуть, в караул или ещё куда-нибудь, после собственной порки я терпеть не мог вжиканье палок. А тут уже не увильнёшь.

Ей Богу, лучше бы мы дальше маршировали через Померанию. Наша армия бестолково мыкалась к востоку от Одера, избегая ещё одного генерального сражения, прусская армия была неизвестно где. Поэтому было время и на экзекуции, и на экзерциции. Не каждый день, но было.

Шпицрутены с самой ночи замачивали в длинных корытах, чтобы палки не ломались после первого же удара, к экзекуциям тут подходили со всей серьёзностью и ответственностью. Две шеренги по двести пятьдесят человек в каждой выстроили сразу за лагерем, на пустом месте, лицом друг к другу. Унтер-офицеры пока раздавали своим подчинённым палки, а мы, обер-офицеры, оставались за строем. Тут же стоял профос с барабанщиками, Карл Францевич с двумя помощниками-фельдшерами, аудитор с тонкой папкой, в которой ждали своего часа приговоры. Я стоял между Ефимовым и Клеркером, из нашей роты сегодня наказывали троих, и мы обязаны были присутствовать.

Один только вид этого прохода между шеренгами вызывал у меня отвращение и ужас. А я получил всего сотню, тогда как сегодня счёт пойдёт на тысячи.

— Дурно вам, Василий Петрович? — тихо спросил Клеркер, заметив моё состояние.

— Нет. Вспомнилось просто, — сглотнув набежавшую слюну, ответил я.

Подпоручик кивнул и отвернулся, чтобы более меня не смущать.

Когда шпицрутены были розданы, под конвоем привели пятерых осужденных. Остальных будут пороть потом, в следующий раз, а то последним достанутся лишь слабые поглаживания вместо ударов. Я почувствовал, как у меня начали зудеть шрамы на спине.

Все пятеро были обнажены до пояса, вид у них был подавленный, каждый из пятёрки знал, чем кончается проход через строй. Тут были Никифор, Глеб, Афанасий и те двое солдат, которых судили перед Никифором. Все они, увидев длину строя и мокрые прутья в руках солдат, заметно побледнели. Даже Никифор, который старался держаться независимо и расслабленно, сжался и опустил плечи, глядя на солдат, неподвижно стоящих со шпицрутенами в руках.

Командовал Рамзай. Ему, похоже, нравилась сама процедура, барабанный бой, вжиканье палок и стоны выпоротых. Иначе я не мог объяснить блеск в его обычно снулых глазах.

— Начинайте, — приказал премьер-майор.

Вышел полковой аудитор, фон Беренс, раскрыл папку. Все тотчас же затихли, даже затаили дыхание. Он зачитал фамилии осужденных, их проступки и число проходов через строй, чтобы каждый из солдат в строю знал, за что именно наказывает. Хотя знали и так, ещё до того, как полковой кригсрехт собрался и вынес приговор. И щадить никого не собирались.

— Рядовой Свириденко! — первым вызвали молодого солдата из первой роты, которому присудили пять сотен палок.

Солдата привязали к ружью, унтер-офицеры первой роты крепко затягивали ремень, что-то говорили ему на ухо.

— Марш!

Забил барабан, осужденного повели сквозь строй. Первый шпицрутен хлестнул его по голой спине, и я невольно вздрогнул, а солдат выгнулся дугой, чтобы в этот же момент его ударил второй.

Карл Францевич механически считал удары, громко называя цифру. Присутствие лекаря было обязательно. Вдруг кто-то поранится.

Я смотрел, не в силах отвести взгляд.

— Смотрите, Гусев, смотрите, до самого конца, — тихо произнёс поручик Ефимов. — Офицер обязан видеть, что делается по его рапорту.

Издёвки в его словах я не ощутил, наоборот, поручику и самому было неприятно видеть эту экзекуцию.

И я смотрел, тихо считая удары вместе с полковым доктором. Ефимов смотрел безразлично, Клеркер морщился. Премьер-майор Рамзай поглядывал с удовлетворением и удовольствием, будто смотрел не на экзекуцию солдата, а в окно женской бани.

Если поначалу Свириденко дёргался и шипел, то к седьмому десятку ударов лишь вздрагивал. Кожа на спине лопнула, каждый новый удар приходился по голому мясу, а его продолжали вести через строй. На второй сотне ударов он начал кричать.

Сердце обливалось кровью всякий раз, когда тонкий гибкий прут опускался на его спину. Я подумал вдруг, что если бы не полученный чин прапорщика, мне пришлось бы, скорее всего, вести солдат, а не наблюдать со стороны. Подгонять или, наоборот, тянуть. Я снова сглотнул слюну, чувствуя, как подкатывает тошнота.

На середине строя он рухнул наземь кулём.

— Стой, — приказал Рамзай.

Барабан затих, экзекуция остановилась. Карл Францевич подошёл к лежащему ничком солдату, проверил пульс, осмотрел со всех сторон.

— Жив, — доложил он. — Продолжать может.

— Отлейте его водой, — брезгливо произнёс Рамзай.

Профос выплеснул ведро воды на несчастного Свириденко, тот застонал. Я вспомнил вдруг свою порку и острое желание потерять сознание, чтобы эта пытка закончилась. Не закончилась бы.

— Пощады… Умоляю… — хрипел Свириденко.

— Продолжайте, — приказал Рамзай.

Солдата потащили дальше. Каждый шаг давался ему с трудом, и под конец его уже почти волокли за собой унтеры.

— Стой! — рявкнул неожиданно Рамзай, когда до конца строя оставалось всего несколько шагов. — Кто вполсилы бьёт?! Кто ещё вполсилы бить будет, местами с ним поменяетесь, ясно?! Продолжайте.

Шпицрутены взлетали и опускались теперь гораздо быстрее и сильнее. Когда все пять сотен палок оказались выданы, Карл Францевич снова подошёл к осужденному.

— В лазарет, — приказал он, и два фельдшера потащили бесчувственное тело в сторону лазарета.

Меня даже кольнула обида. Меня выхаживать пришлось Иванычу, видимо, сотню палок здесь даже за наказание не считали.

Четверо оставшихся осужденных теперь были бледными, как полотно. Никто не знал, кто станет следующим, и эта неизвестность пугала их даже сильнее, чем окровавленные шпицрутены в руках их сослуживцев.

— Рядовой Краснов! — вторым вызвали Афанасия, из нашей роты.

Он был неплохим солдатом, особо ничем не выделяющимся, служил как все. Вот только он вместе с Никифором покинул батарею и тем самым заработал себе шпицрутены. Всего одна ошибка…

Вести его через строй предстояло Жукову и Духонину, и они теперь привязывали Афанасия к стволу ружья, а тот затравленно озирался по сторонам.

— Марш, — равнодушно приказал Рамзай.

Снова ударил барабан, второго осужденного повели сквозь строй. Первые удары он снёс молча, только дыхание сбилось. Даже когда кожа наконец лопнула и очередной удар пришёлся по мясу, он только втянул воздух сквозь сжатые зубы.

Я даже зауважал его за эту стойкость. Всё-таки я на собственной шкуре знал, как это непросто, держать лицо, когда тебя изо всех сил бьют прутьями по спине.

Ему присудили тысячу, то есть, пройти туда и обратно, и я был уверен, что он сдюжит. Если бы он не рухнул после двух сотен ударов. Рядовой Краснов упал и больше не вставал, не реагируя ни на окрики унтеров, ни на попытки его поднять.

Затевахин выплеснул на него ведро воды, но и к этому Афанасий оказался равнодушен. Тогда к нему подошёл доктор.

Карл Францевич присел на корточки рядом с ним, потрогал шею, прислонил тыльную сторону ладони к губам, встал, отряхивая руки.

— Мёртв, — заключил немец. — Сердце не выдержало, полагаю.

Тело унесли за строй, без какой-либо паузы, словно это было абсолютно рядовое событие.

— Следующего! — крикнул Затевахин.

Следующим был Никифор. Он беспрестанно озирался, облизывал губы, искал варианты, пути отхода, но никаких шансов избежать наказания у него не было. Его теперь привязывали к тому же ружью, что и Афанасия.

Никифор нашёл меня взглядом, ничего не выражающим, но я чувствовал исходящую от него ненависть. Примерно так же я смотрел на Рамзая два года назад.

Он отвернулся и пошёл, стойко выдерживая первые удары, стараясь не кричать и не шипеть. Каждый в строю знал, за что бьёт, и бил в полную силу, без сожаления.

А я мысленно прокручивал события того дня и бой за батарею. Вот ломается строй во время налёта кавалерии, вот мы вынуждены отходить, по нам из дыма бьют перепуганные казанцы. Вот мы выходим к батарее, занимаем позиции. На суде Никифор был прав, мы действовали не по уставу, но если бы мы встретили неприятеля фрунтом, то первый же залп похоронил бы все наши надежды удержаться на батарее.

Мы оборонялись рассыпным строем, и я физически не мог стоять над душой у каждого, или поставить капрала с палкой, солдаты действовали почти самостоятельно, выбирая цели и стреляя по врагу. Поэтому остановить Никифора не получилось. Он убежал к обозу, покинул поле боя. И нам повезло, что пруссак на тот момент уже выдохся. Если бы туда подошли свежие силы неприятеля, я бы тут не стоял.

Никифор шёл, получая заслуженные удары, под барабан, который настырно пульсировал где-то на краю сознания, и мне одновременно было жаль его, и в то же время я не сомневался в заслуженности этого наказания. Страшное, но в то же время справедливое.

До конца строя он дошёл на одних морально-волевых, но на этом ничего не закончилось, унтер-офицеры развернули его и поволокли обратно. Весь путь предстояло пройти заново. Вся его спина превратилась в сплошное кровавое месиво, его уже просто тащили за собой, потому как идти самостоятельно он не мог.

В ход экзекуции вмешался Карл Францевич, осужденный уже бессильно повис на руках у Жукова и Духонина. Полковой лекарь заглянул ему в лицо, осмотрел спину.

— Можете продолжать, — произнёс немец.

Как бы я ни относился к Никифору лично, к его доносу, к его предательству, но в этот момент мне даже стало его искренне жаль. Через сотню шагов он уже перестал кричать под ударами, только голова бессильно моталась из стороны в сторону. Солдаты продолжали его сечь в полную силу, потому что страшились занять его место под палками, Рамзай не шутил, когда озвучивал свою угрозу.

Последние шаги он делал уже из последних сил, мимо своей же роты, мимо своей артели, и солдаты старались не смотреть на него. Кому-то было стыдно, кому-то — противно до тошноты, Клеркер рядом со мной и вовсе позеленел, но солдаты механически опускали хлёсткие прутья на спину несчастного.

После тысячного удара он сделал ещё два шага по инерции, а затем упал лицом вниз и не шевелился. Карл Францевич снова поспешил к нему.

— Жив, — заключил полковой доктор, нащупав жилку на шее. — В лазарет немедля.

Никифора унесли, я проводил его долгим задумчивым взглядом. К строю вывели следующего осужденного, которому тоже присудили тысячу палок.

Я, как присутствующий офицер, обязан был досмотреть всё до конца. Но я почти не смотрел, думая совсем о другом, пока гремел барабан, свистели шпицрутены и кричал осужденный.

Перед глазами у меня стояла моя собственная порка и улыбающееся лицо премьер-майора Рамзая. Я вспоминал, с какой ненавистью шёл через строй, и что только она позволила мне дойти до конца, всего сто шагов, даже не тысячу. А теперь мы с ним держим друг друга за горло, и эта ненависть переродилось во что-то совсем другое, в холодную неприязнь. Рамзая было за что уважать, но и ненавидеть тоже было за что. И что самое смешное, как командир он оказался эффективнее секунд-майора Морозкина.

После экзекуции я пришёл в полковой лазарет, сразу для нескольких вещей — узнать, выжил ли вообще Никифор и навестить заодно капитана Далевского.

Сперва я пошёл к капитану.

При Цорндорфе его выбило из седла случайной пулей, и ранение считалось тяжёлым, хотя он пребывал в сознании. Вопрос стоял только в том, станет ли Карл Францевич ампутировать ему ногу, или же нет. Если да, то капитана отправят в отставку по ранению, с выплатой в треть жалованья в качестве пенсии. Если нет, то он вернётся в строй, но произойдёт это нескоро, и нам придётся тащить службу втроём.

— Разрешите, господин капитан? — я сунулся в его палатку, где Далевский пребывал целыми сутками, пока за ним ходили его денщик и фельдшеры.

— О, Гусев, — оживился капитан. — Заходи.

Судя по его виду, умирал он здесь не от раны, а от скуки.

Я вошёл, осмотрелся. Капитан лежал на жёсткой кушетке, укрытый походным тонким одеялом, и читал какую-то книгу, которую тотчас же закрыл и положил обложкой вниз.

— Прошла экзекуция? — спросил он.

— Так точно, — сказал я.

Он криво усмехнулся, поёрзал на кушетке, тут же скривился от боли.

— А у меня тут свои экзекуции. Ей Богу, лучше бы шкуру содрали, — процедил капитан. — Немец микстурами потчует, решился на экспериментальное лечение, понимаешь?

— Не будет резать? — удивился я.

— Пулю достал, сказал, пока наблюдать будем. Вот и наблюдаю, как за неприятелем, — тихо сказал Далевский. — Пока, слава Богу, неприятель в наступление не пошёл.

Я понимающе кивнул. Да, если бы рана гноилась, Далевский явно не выглядел бы таким бодрым.

— Ефимов тебя послал? — вдруг переменил тон капитан.

— Никак нет, сам зашёл, проведать, — честно ответил я.

— Ясно… Ну, ты ему не говори, про лечение-то, незачем ему знать, — сказал капитан.

Ну да, поручик спит и видит, как бы в новый чин перейти и роту себе забрать. Собственно, единственным препятствием служит как раз Далевский. И я бы предпочёл служить в роте капитана Далевского, а не в роте капитана Ефимова.

— Дай вам Бог здоровья, Владислав Мартынович, — сказал я. — Вы это… Если нужно чего будет, через денщика передайте, всё организуем.

— Всё есть, Василий, не переживайте, — отмахнулся он. — Справляетесь в новом чине? Мундир, гляжу, ещё старый…

— Справляюсь. Сержантом труднее было, — сказал я чистую правду.

Сержантом я отвечал за всю роту, прапорщиком я отвечаю только за ротное знамя, так что работы у меня убавилось в разы. Она не исчезла совсем, тем более, что обер-офицеров в роте осталось всего трое, но работы стало заметно меньше.

— Ну, дай Бог нам всем до генеральских чинов дослужиться, — слабо улыбнулся капитан.

Он немного порасспрашивал меня о делах в роте, в полку, я пересказал ему последние известия и слухи. Капитан заметно устал от недолгого разговора, но отпускать меня не хотел, так что пришлось извиниться и откланяться, сославшись на дела. Нужно было ещё посетить Никифора.

Чтобы долго не искать его среди раненых, я спросил фельдшера, и тот меня попросту проводил. Лежал Никифор в общей палатке, вместе с остальными поротыми и теми, кого ранило в баталии, и между этими двумя категориями словно стояла незримая стена, что-то вроде бойкота. Вы, дескать, пили, пока мы под пулями стояли, и это, пожалуй, служило даже большим наказанием, нежели порка.

Поротые все лежали на животах, с обнажёнными распухшими спинами, и от этого вида меня даже замутило, несмотря на то, что повидать я здесь успел немало. Чтобы не смотреть, я подошёл к изголовью и присел рядом.

Никифор очнулся, посмотрел на меня удивлённо.

— Ты? — пересохшими губами прошептал он. — Посмеяться пришёл? Доволен, вашбродь? За бумагу мою рассчитался?

— Бумага не при чём. За что пороли — тебе о том Беренс перед строем зачитал, — сказал я.

— А свидетелем ты выступил…

— Потому что так оно и было, — сказал я.

Никифор скривил лицо, то ли от невыносимой боли, то ли от отвращения ко мне, и я понял, что разговаривать с ним бессмысленно.

— Быстро ты, вашбродь, выслужился… — выдохнул он. — Поди к чёрту, видеть тебя не могу…

Я встал, ещё раз посмотрел на него, вспоминая, как спасал его и как шагал плечом к плечу. Нет, теперь это уже совсем другой человек. Так что я молча вышел из лазарета, полной грудью вдыхая свежий воздух.

У выхода из лазарета мне попался Ефимов, который мазнул по мне неприязненным взглядом.

— Серж… Прапорщик! Стоять! Ко мне шагом марш! — рыкнул он.

Пришлось подчиниться.

Поручик осмотрел меня с головы до ног и даже обошёл кругом.

— Смотр полковой послезавтра. Извольте привести себя в надлежащий вид, господин прапорщик, — произнёс он. — Мундир найди, камзол, шляпу, горжет, шпагу. А то ходишь как чучело в обносках.

Задача поставлена, способы выполнения не волнуют. Найди, роди, укради. Придётся рожать мундир.