Прагматичные гости, или поворот оверштаг

Глава 1. Первая встреча

12 апреля 1854 года, раннее утро, около 3 часов. В восточной части Чёрного моря.

Мустафа Чавушоглу улыбался в темноте: дела шли превосходно. Он уже около тридцати лет гнал похищенных из-за границы невольников на север Османской империи. И всё это время ему приходилось сталкиваться с постоянной опасностью со стороны флотских и сухопутных дозоров. С тех пор, как гяуры сцепились между собой, и кое-кто из них стал поддерживать правоверных, дела у Чавушоглу пошли в гору. Под прикрытием французских и британских кораблей он, как и другие подобные лица, мог теперь свободно заниматься своим делом. «Подольше бы продолжалась эта война, а ещё лучше – окончилась бы она нашим решительным успехом», с тихой радостью думал Мустафа, и от этого становилось теплее, что ли.

Тем временем фелюга с верной командой находилась уже совсем близко от того места, которое было назначено заранее с доверенными людьми на берегу, когда внезапно спокойное доселе море словно подпрыгнуло, заходило ходуном. Продолжалось это совсем недолго, всего несколько мгновений, а затем постепенно сошло на нет. Но зато вдалеке, где-то в стороне, появились странные огни… или не огни, но какой-то свет, хотя и непривычный — явно не от солнца или костров.

От волнения Мустафа втянул носом воздух, не осознавая зачем. Однако обоняние не предвещало ничего тревожащего. Правда, в том месте, куда они прибыли, почему-то не ждал их никто, хотя бухта оставалась всё такой же тихой и укромной. Поэтому команда «торговцев», раздалиськороткиенедоумённыевозгласы,и все решительно двинулись вперёд. В ту сторону, где самый зоркий из всех Селим углядел какие-то темнеющие строения… но не к ним самим, а чуть наискосок, чтобы всё проверить.

- Может быть, мы ошиблись и причалили не там, где надо? – вслух произнёс один.

- Похоже на то, – откликнулся Чавушоглу. В этом сумраке порой сбиться очень легко…

И он оказался прав. Действительно, они приплыли совсем не туда, куда собирались...

В своей ошибке контрабандисты убедились быстро и бесповоротно, так что ничего не успели сделать. Патрульные с ближайшей заставы к тому времени заметили уже незнакомцев, высадившихся на берег с лодки, не несущей опознавательных огней. Здесь знали: честным людям незачем пробираться тайком мимо погранзастав.

Пройдя всего шагов сто, шайка внезапно оказалась ослеплена, всем даже показалось, что вокруг вспыхнуло яркое солнце. Лучи прожекторов позволили пограничникам выиграть драгоценные секунд десять, окружить банду и разрезать её на три неравные части. Те, кто первыми пришли в себя и попробовали махать острыми клинками, оказались ранены сразу же.

При этом настоящим сюрпризом для патруля стала фелюга, которую использовали нарушители. Всё-таки столь примитивные лодки не были в ходу даже у контрабандистов. А применять их для шпионской или диверсионной акции – нелепица вдвойне, для этого точно нашёлся бы транспорт гораздо лучше. Старший тревожной группы терялся в догадках. Что всё это значит?Почему задержанные смотрят на них не только со страхом и ненавистью (что было бы вполне понятно…), но ещё и, в первую очередь, с недоумением.

В 03:40 захваченных доставили на заставу. Стеречь старую, даже нелепо старую, фелюгу, поставили караул — порядок есть порядок. Да и мало ли кто опять попытается проникнуть из-за границы. Впрочем, допрос пленных не дал какого-то определённого результата, и только ещё больше запутал дело – те несли всякую околесицу, одновременно отрицая, конечно, всякую свою вину. Сразу после доклада о результатах разбирательства пришёл приказ – срочно отправить задержанных в управление МГБ.

- Мда, судя по всему, дело действительно серьёзное развивается, иначе бы просто в погранкомендатуру забирали – пробормотал командир заставы капитан Рукавишников. Впрочем, офицер сразу выбросил это соображение из головы, так как появились иные заботы. Следовало немедленно подготовить официальное сообщение о происшествии на имя начальника погранотряда. Вдобавок, внезапно стало светать – слишком рано для 18 ноября 1949 года, да ещё и начиналось неожиданное потепление.

Капитан начал писать: «18.11.1949 года в 03:15 в безымянной бухте патрулём была замечена и захвачена группа неизвестных лиц числом 6 человек, самовольно высадившихся с судна типа фелюги с косыми парусами, не имевшего опознавательных знаков. У задержанных изъяты: холодное оружие – 6 кинжалов из стали низкого качества, огнестрельное оружие – 2 однозарядных пистолета с кремнёвыми замками, явно старинных образцов. Пленные утверждают, что являются подданными султана Османской империи, что вышли из окрестностей Трабзона 10 апреля 1854 года, и что должны были встретиться с неустановленными сообщниками для передачи рабов. Каких-либо документов или записей не обнаружено».

Поставив точку и шлёпнув печать, Рукавишников передал документ своему заместителю, который должен был передать его лично в управление. Затем начальник вернулся к своим обычным делам – требовалось составить ещё несколько других документов, а также распорядиться об отправке новых дозоров, чтобы они сменили предыдущие. Капитан взглянул на часы и поморщился, как от зубной боли – стало намного светлее, чем в середине ноября должно быть в районе пяти часов утра. Ночь не должна была уйти так рано...

Внезапно тарахтение грузовика во дворе сменилось какими-то криками, началась возня и беготня. Выглянув туда, командир заставы увидел, что задержанные не идут в кузов, как положено. Нет, они отчаянно упирались, хотя стволы оружия пограничников были устремлены на них. До командира донёсся истошный вопль: «Шайтан!». Затем двое вырвавшихся, среди которых был и Мустафа Чавушоглу, упали на колени. Даже остальные, кто не мог этого сделать, начали в один голос громко выкрикивать: «Би-сми-Лляхи, таваккальту ‘аля-Ллахи, ва ля хауля ва ля куввата илля би-Ллях» («Во имя аллаха, я уповаю на аллаха, и нет силы и мощи, кроме как в аллахе»).

Видя, что происходит что-то не то, капитан вышел быстрым шагом во двор и стал расспрашивать пленных: он немного знал турецкий, что весьма полезно на границе. Выяснив сразу же, в чём дело, раздражённо мотнул головой, а потом распорядился:

- Ладно. Пилюгин! Раз эти ненормальные не хотят ехать на грузовике, перегоните их пешим порядком. Ещё не хватало потом с их художествами разбираться.

Сержант в ответ только пожал молча плечами и принялся выполнять приказ. Идти пешком турки с видимым облегчением согласились. Это было для них не так страшно, как подходить к грузовику. Однако по пути они вновь начинали громко бормотать «бисмиллях» при виде каждого встречного автомобиля или мотоцикла.

Когда они добрались, наконец, до управления, дежурный с видимым неудовольствием пробурчал:

- Ну, где вас столько времени носило? Тут весь Краснодарский край на ушах стоит, не то что мы, собираются военное положение вводить…

Лицо сержанта вытянулось:

- Что, нападение, опять?

- Да никто ничего не знает, все бегают и мечутся! Через десять минут назначено срочное совещание, но что именно на нём будут обсуждать, неясно.

Затем дежурный оглянулся, увидел, что никого рядом нет, и вполголоса заговорил:

- Никакой связи со столицей нет. Даже по ВЧ. А заставы на юге сообщают какую-то ахинею, что перед ними якобы другая местность теперь. И что их уже несколько раз пробовали атаковать в разных местах какие-то типы с древними карамультуками.

- А отчего это сюда сообщают, а не в Генштаб…, спросил было сержант, но затем осёкся. В самом деле, если никакой связи с центром нет, поневоле будут военные пытаться узнать всеми способами, ото всех, что произошло.

10:15.Командующий Воронежским военным округом генерал-полковник Шумилов никогда не был настолько потрясён. Ни когда в марте 1917-го шёл в бой во Франции в составе Кременчугского полка, ни в следующем, 1918-м, когда отступал к Перми, ни за шесть месяцев на юге Сталинграда. Потому что всякий раз прежде обстановка могла быть насколько угодно угрожающей, даже могла быть прямая угроза собственной смерти… но это было хотя бы понятно. Вот враг, которого надо бить, вот свои силы, которые должны это делать. А сейчас – творилось нечто принципиально необъяснимое.

На столе командующего лежали несколько пакетов с приказами, запросами... Адресованы они были не ему – а в Крым, людям, о которых он разве что в учебниках истории мог прочитать. Только что практически, четверть часа назад, эти бумаги доставили срочно вылетевшим самолётом, и что с ними делать, генерал-полковник не понимал. Но вдруг пришла спасительная мысль, за которую он и ухватился.

- Будем действовать пока, как окружённая, отрезанная армия – сама собой вырвалась фраза.Руки сами собой легли на край стола, будто проверяли, прочен ли он.

Тем временем, пока военные и органы государственной безопасности пытались восстановить контроль, у периметра перемещённой зоны люди пробовали понять сами, что произошло. И порой им приходилось разбираться с обстоятельствами весьма неприятными, даже трагичными…

18 ноября 1949/ 12 апреля 1854 года. Станция Шаршки Липецкой области (близ одноимённой деревни).

Ранним утром сюда сбежались все местные жители. И было отчего – внезапно раздавшийся жуткий грохот не расслышал бы только абсолютно глухой.Даже в лесу, километрах в двух, можно было понять, что что-то произошло. Один из скорых поездов, который должен был проследовать небольшую станцию без остановки, не успел затормозить, когда машинист увидел, что впереди внезапно кончились рельсы. Колёса выбрасывали искры, но ничего было сделать уже нельзя, крушение оказалось неизбежным. Теперь приходилось тащить и держать людей, оказывая им помощь.

Конечно, кто-то побежал звонить по единственному имевшемуся телефону… но пока ещё поддержка придёт, пройдёт, ещё около часа, наверное. А пока – приходилось самостоятельно разбираться с проблемой. Стонущих, окровавленных и побитых пассажиров, проводников принимали и отводили в сторону, промывали и обрабатывали раны. Местный фельдшер взял последнюю марлевую салфетку и на мгновение замер, глядя на толпу стонущих людей. Запасы перевязочных материалов закончились, оставалась лишь ткань.

Вдруг кто-то выкрикнул:

- Рядом ведь аэродром сельхозавиации! Пошлите кого-нибудь скорее туда!

Участковый вскочил на мотоцикл и покатил полным ходом к аэродрому. Спустя полчаса первый экстренно вылетевший самолёт забрал нескольких наиболее «тяжёлых» раненых. С ними на борту он и отправился далее в ближайший районный центр: для полёта до крупных городов не хватило бы горючего. Минут через десять после этого на дороге послышались и первые сирены.

Не успели кареты скорой помощи отъехать, как следом появились новые люди. С севера подкатили один за другим два обоза. В первом из них, следовавшем из окрестностей Нижнего Новгорода, везли кожаные сапоги, заказанные для действующей армии, а в другом – шло несколько телег с кирпичом и алебастром. Грузы самый обычные, но теперь смотрящиеся несколько диковато и чуждо посреди развернувшегося бедствия. Чуть позже, в половине седьмого утра, подкатила повозка с чиновником консистории, которого из Ярославской губернии переводили в Харьковскую. Все эти люди, въехав на неведомую и непонятную землю, остановились в растерянности, не зная, что делать дальше – то ли продолжать путь, то ли возвращаться назад, то ли ещё что.

12 апреля 1854 года. Около 11:30.

Генерал-полковник Шумилов только что завершил очередной телефонный разговор с командованием другого «уцелевшего» военного округа, и облегчённо выдохнул:

- Во всяком случае мы не одни. И никто нас пока не атакует, что уже хорошо. Значит, будет время разобраться обстоятельно во всех деталях.

Лишь трубка коснулась рычага, как он почувствовал, словно исчез давящий на плечи мешок с камнями.

Но долго размышлять на эту тему ему не пришлось. Уже на 11:40 было назначено экстренное совещание между всеми руководителями перемещённых территорий. Все прежние рутинные заботы и решения, естественно, отставили пока на второй план; к тому времени в штабе, собрав воедино разрозненные сведения, сложили из донесений хоть какую-то чёткую картину происходящего– вокруг действительно 1854-й год. За эту новость ухватились как за соломинку: появилась определённость, пусть и самая минимальная. Осталось решить, что именно сделать дальше, какими должны быть хотя бы первые шаги.

Обсуждение шло по радиосвязи, открытым текстом. Тратить время на шифрование и меры защиты, когда буквально секунды утекают, было попросту неприемлемо; перехватить всё равно никто бы не сумел. Когда руководитель Краснодарского исполкома Пантиков предложил ввести военное положение, поначалу другие собеседники пришли в замешательство – ведь это означало превысить свои полномочия, принимать такие решения вправе лишь высший законодательный орган. Пришлось срочно подключать к беседе нескольких региональных прокуроров, и те подтвердили, немного подумав: теперь, когда всё настолько сильно и круто изменилось, промедление попросту непростительно. Всё тот же Пантиков снова решил высказаться:

- Если всё вернётся «как было», как раз за бездействие могут и спросить со всей строгостью. Сейчас, когда никто ничего не понимает, нужно объяснить хотя бы самое главное. Плюс – прикрыть границы, чтобы из-за них никто не лез. А то это совсем не дело, если всякие сомнительные личности оттуда начнут шататься свободно у нас, станут грабить и людей похищать. А они станут, как только поймут, на какую «золотую жилу» наткнулись…

Постепенно разговор перешёл с тревожных обобщений на дела практические. Решили пока не трогать название государства и не затевать административные реформы: хватало и других забот.Только те части областей по периметру, которые переместились не целиком, присоединить к присутствующим целиком регионам, чтобы не создавать лишней проблемы.

В качестве импровизированной «столицы» пока что решили использовать Ростов. Туда должны были переехать на время все главы областей и республик,а также командующие военными округами, оставив вместо себя своих заместителей. Согласились также, что этот импровизированный орган чрезвычайного управления будет действовать ровно до тех пор, пока не будут сформированы через обычную процедуру привычные структуры управления.

Военное положение решено было ввести на всей имеющейся территории, а комендантский час – только в 20-километровой пограничной полосе. Мобилизацию объявлять не стали; как заявил Шумилов:

- Уже тех сил, которые есть, хватит, чтобы объяснить кому угодно вокруг, что мы невкусные и жевать нас не надо. И даже сами войска – если за ближайшие двое суток не произойдёт ничего тревожного– надо перевести обратно на постоянную боеготовность. Нет нужды их попросту перенапрягать.

Потом согласились ещё ввести временно карточное обеспечение товарами первой необходимости. Не только из-за самой по себе чрезвычайности обстановки, но и ради того, чтобы меньше использовать купюры. Ведь Гознак теперь совсем недоступен, и заменить его получится только через 3–4 месяца в лучшем случае.

Потом обсудили ещё короткое обращение, которое должно было объяснить случившееся. В обращении было всего два тезиса – первый про само сложившееся положение, а второй – про уверенность в том, что все трудности будут преодолены. И отдельно подчеркнули, что все законодательные нормы остаются в силе.

Наконец, перешли к делам внешнеполитическим. Хотя мнения, что предпринять, поначалу разошлись, но в итоге утвердили некую базовую доктрину из двух пунктов. Во-первых, решили не устанавливать контроля над какими-либо территориями соседних государств – и не только ради того, чтобы завоевать некое доверие, но и потому, что со своими бы землями управиться как-нибудь. Во-вторых, согласились, что надо придерживаться нейтралитета и не влезать во внешние конфликты. Естественно, если они не затронут союзную территорию или своих граждан напрямую.

Внезапно инициативу взял в свои руки глава Сталинградского обкома Гришин. Будучи также руководителем строительства Волго-Донского канала.Он настаивал, что судьбу стройки надо решить сразу: продолжать,заморозить её или вовсе прекратить. Довольно быстро пришли к выводу – каналу всё-таки быть, причём в первоначально запроектированном виде. И не только потому, что он был важен для перевозок, но и по целому ряду других причин. Этот водный путь позволял в перспективе наладить орошение засушливых земель, построить новую гидроэлектростанцию. Впрочем, едва ли не важнее было иное обстоятельство – успешное завершение проекта неизбежно сплачивало оказавшихся в 1854-м. И, наконец, оно являлось бы неоспоримым доказательством дееспособности страны, поднимало бы её авторитет – и внутри, и за границей.

И тут всплыла проблема, от которой нельзя было отмахнуться.На строительстве занято было около 100 тысяч немецких военнопленных. Вставал вопрос – что с ними делать дальше? Не прямо сейчас, конечно, а со временем. Вернуть-то в Германию попросту невозможно, её просто нет.

- А ничего с ними делать не придётся специально. Они и сами уезжать не станут просто так.

- Это с чего вы взяли?

- С того, что никто в здравом уме без причины весомой не отправится туда, где постоянно рискуешь подцепить холеру, тиф или ещё что-нибудь, например. А если и захочет кто – что ж, скорбные главою сами себе путь избирают.

- А то, что они знают и умеют?

- Неважно. Всё равно, ещё несколько лет пройдёт, пока строительство завершится. За это время любые тактические секреты и исторические события станут неважны. К тому же всё, что они смогут (или с их помощью сумеют) создать на зарубежной промышленной базе, не представляет для нас серьёзной угрозы уже сейчас – и ещё меньше будет угрожать в дальнейшем.

Тут же всплыл не менее тягостный вопрос. На перенесённой территории оказались тысячи военнослужащих, призванных из многих других местностей, которые были теперь неизвестно где. В итоге постановили – таких в первую очередь демобилизовывать (и, кстати, заодно поручить военным подготовить соответствующие новым условиям планы мобилизационного развёртывания), а дальнейшую их участь – передать в распоряжение территориальных военкоматов и местных властей. Так же решили поступить и с теми из отбывавших наказание, кому уже некуда было бы после освобождения возвращаться.

Также на уровне районов и населённых пунктов предписали расселять и устраивать тех, кто оказался здесь случайно — по службе, по личным делам или просто проездом.

Совещание, затянувшееся почти до часу дня, завершилось обсуждением внешних контактов. Первым высказался командующий Северо-Кавказским военным округом генерал-полковник Трофименко.

- Никуда никакие делегации лучше пока не посылать, потому что в этом нет никакого смысла. Для всех «местных» мы пока никто, а у нас самих много неустройств имеется. Взять хотя бы новую границу на севере, западе и востоке. Нужно её укрепить, явно обозначить, чтобы не было там проходного двора. Без этого – о каком же серьёзном государстве может речь идти? Да и с хозяйственными делами много чего сделать предстоит…

Гришин возразил:

- Но и без дипломатии тоже – в середине 19 века – нельзя считаться серьёзным государством?

В разговор включился Пантиков:

- Нет никаких целей у дипломатии прямо сейчас, вот в чём соль. О том, что из себя представляют страны остального мира в данный момент, и чего хотят их правительства, мы знаем чуть ли не лучше этих правительств – без всяких посольств. А добиться, например, официального отказа европейской коалиции от нападений на наши суда и прибрежные города будет гораздо проще, если слова на переговорах будут подкреплены фактами. А ещё лучше – непосредственными впечатлениями. Пусть приезжают и договариваются сами.

Его поддержал Шумилов:

- Согласен. Тем более что на ближайшие дни у нас всех и без того забот хватит. И, сверх того, пусть проявят заинтересованность местные тоже. Один из первейших законов переговоров – проситель сам себя ставит в слабую позицию. Нам это ни к чему.

Да, пока вокруг привыкли месяцами выстраивать дипломатические комбинации, вести долгую неспешную переписку, тут решали вопросы стремительно.

Борисоглебское авиационное училище, 16:00.

Курсанты были крайне ошарашены внезапно обрушившейся на них новостью. И – горячо обсуждали её, даже те, кто приехал издалека. Громче всех говорили те, кто из-за случившихся событий лишился своего дома, родных, друзей… Всех будоражило одно – мобилизуют ли их срочно, поставив «под ружьё», или, наоборот, станут распускать и сокращать, так как в новых условиях никакого смысла как будто пополнять авиацию не было.

- Да нам и полусотни самолётов хватит за глаза!- горячились одни – хватит и полусотни самолётов, чтобы полностью обеспечить безопасность. Пехота на грузовиках, танкисты и артиллеристы и без того куда подвижнее, чем любая иностранная армия.

- Да с чего вы взяли, что ВВС сокращать будут? – возражали им другие. – Наоборот, именно теперь «длинная и быстрая воздушная рука» нужна как никогда прежде. От такого не отказываются!

Точку в спорах поставил вызов на общий сбор. Начальник училища Орлов не стал разводить церемонии. Коротко и жёстко он объявил:

- Несмотря на невероятное происшествие, планы теоретической и практической подготовки остаются неизменны. Меня уже заверили, что необходимые для полётов ГСМ будут предоставлены в полном объёме, а в течение года максимум наладят выпуск недостающих запчастей и инструментов для обслуживания техники. Продолжаем учиться.

За два часа до построения в Борисоглебске, на военном аэродроме 34-й воздушной армии,базировавшейся под Баку, споров и растерянности не было. Там шёл на взлёт самолёт-разведчик, экипажу которого поставили задачу –пройти по маршруту Баку-Тебриз-Мосул. Предыдущие вылеты доходили только до предместий Тебриза и сразу поворачивали назад. Теперь же командование распорядилось – так как обстановка стала гораздо яснее, и противодействия ПВО либо истребительной авиации ожидать не приходится, надо проникнуть заметно дальше, чтобы уточнить интересующие штаб детали.

Да, хотелось бы послать авиаразведку в район Басры, Дамаска или Бендер-Аббаса, например. Однако Ту-2Р, обладавший полной дальностью всего в 2000 километров, не смог бы вернуться из такого полёта. Поэтому приходилось довольствоваться тем, что есть.

Сам перелёт проходил спокойно и буднично – как только и может происходить перелёт военного самолёта, которому заведомо ничто не мешает. Выслушав доклад лётчиков и дождавшись проявления отснятых плёнок, командование воздушной армии стало сверять полученные данные со срочно доставленной из архива картой образца 1889 года (более старые не сохранились, но хоть что-то). Итог звучал коротко и совершенно недвусмысленно:

- Как минимум в радиусе 1000 километров на юго-запад действительно чистый XIX век...

Глава 2. Следующие дни

Только 13 апреля 1854 года, во второй половине дня, к губернатору санджака Трабзон примчался на изнурённом от долгой скачки коне гонец, уведомивший о непонятных событиях на востоке. Военные на окраине попросту не сразу поверили в произошедшее,слишком оно выбивалось из всех привычных рамок. Но – наткнувшись на солдат в невиданной форме, которые осмелились заявить, что «охраняют государственную границу», попросту опешили. Когда же они убедились, что «северные гяуры совсем обнаглели», то попробовали атаковать Аджарию сами, не дожидаясь подкреплений. Потому как за подобный провал стамбульские начальники по головке не погладят, конечно.

Наткнувшись на мощный огонь из винтовок, ручных и станковых пулемётов, атакующие потерпели сокрушительный разгром. Однако преследовать немногочисленных бежавших в беспорядке турок никто не стал – это специально запрещал недавний приказ, изданный, чтобы не провоцировать османскую сторону и её европейских союзников сверх меры. И вот теперь губернатор с недоверием выслушивал рассказы про «адских солдат, каждый из которых стреляет так часто, как целый взвод». И – решал, стоит ли посылать экстренного курьера к падишаху, или все-таки нет… В итоге он решился: если не отправить известие сейчас, может получиться так, что кто-то другой сообщит первым, и тогда несдобровать. Султан очень не любит, когда от него пытаются что-то утаивать.

14 апреля 1854 года. Около 20:00.

Владимирский губернатор Анненков пытался разобрать хоть слово, выслушивая свидетельства людей, увидевших совершенно необыкновенные вещи. Они говорили сбивчиво, путано, перебивали друг друга, и в этом хоре отдельные голоса почти полностью терялись. Пришлось даже рявкнуть:

- По одному! По очереди!

Толпа притихла, и можно было начинать разбираться в деле.

Первым губернатор потребовал говорить самого бойкого из всех – купца второй гильдии Федосеева. Тот и сам рвался вперёд, отчаянно размахивая руками, словно отбивался от невидимых насекомых.

- Так, ваше превосходительство, фармазоны там, и знамёна ихние фармазонские, и одеты все непонятно как, а девицы и вовсе по-срамному — проговорил Федосеев, глотая от нахлынувших на него переживаний слова.

Больше ничего особенно ценного Анненков узнать не смог – купец понес всякую чепуху, цепляясь за пустяки, совсем не интересовавшие чиновника.

Губернатор развернулся к становому приставу Гаврилову. Тот оказался более толковым свидетелем, не сбивался, не путался, а сразу начал рассказывать:

- 11 апреля ко мне прислали от помещика N записку, в которой тот просил явиться срочно, поскольку его крестьяне отбились от рук, не хотят платить положенный оброк, и надо их вразумить. Я и ещё несколько человек сразу выехали и восстановили порядок. Время было позднее уже, около девяти вечера, и я предпочёл заночевать в селе.Возвращаться думал утром: при свете путешествовать удобнее, и крестьянам вразумление от присутствия властей выходит.

Рано утром разбудил нас громкий и непонятный шум. На улице стояла чудная колымага без упряжи – я подумал, что это паровой экипаж, и оттуда подавали гудки. Приехавшие таращились на нас, как будто мы актёры в театре, а потом стали настойчиво спрашивать, где находится какое-то Заготзерно. Я сразу сообразил, что это – тайный пароль карбонариев, и решил во всём разобраться, выследить шайку, которая округу баламутит. Неспроста в деревнях смятение, значит, надо с этими людьми опасными разобраться.

С этого места Анненков моментально насторожился, поскольку дело и впрямь принимало нехороший оборот. Пристав же продолжил:

- Своих сотских я отозвал в сторону и вполголоса приказал им ехать вместе со смутьянами, обнаружить их логово, и затем осторожно, не подавая вида, что что-то заподозрили, вернуться назад. Что с ними произошлозатем, и поймали ли они кого-то, я не знаю…

- То есть как?

- Я, ваше превосходительство, выждал немного, пока они уедут, да и двинулся в ту же сторону верхом. Спустя три версты дорога стала как грифельная какая-то…

- Что значит грифельная?

- Твёрдая, на карандаш похожая — Гаврилов начал вертеть пальцами, будто и в самом деле сжимал карандаш.

Губернатор вопросительно посмотрел на исправника, тот понял всё правильно, и громко сказал:

- Да не пахло от него ничем, когда он с докладом ко мне явился!

Анненков коротко кивнул, взмахнул рукой слегка, и Гаврилов продолжил:

- А затем, ваше превосходительство, я заметил странное селение. Сначала подумал, что барский дом на околице самой, хотя где такое видано. Но только крохотный он был…

- Отчего же ты тогда решил, что это барский дом? – быстро спросил губернатор.

- Датам стёкла в окнах и крыша железом обита была. У крестьян такого нет, сами знаете.

- А дальше-то что? – с нажимом произнёс начинающий терять терпение Анненков.

- А дальше – я прошёл немного, осторожно, хорошо, на улице никого не было. Видать, все уже в поле на работы разошлись как раз. А дальше, куда ни посмотрю, все дома точно такие же со стёклами и без соломы.

- И ты сразу назад развернулся, когда всё это выяснил?

- Да. И решил немного дорогу срезать, чтоб быстрее доложить. А там как раз карбонарское кладбище даже при селе.

- И как ты понял, что оно карбонарское?

- Да где ещё встретишь столько могил нехристианских? И надписи на них…

- А с надписями-то что не так?

- А надписи, ваше превосходительство, все с ошибками грубыми, да с годами сумасбродными...

Отпустив этих людей, Анненков немедленно распорядился пригласить теперь ещё двоих – жандарма и своего чиновника по особым поручениям Виноградова. Этим людям губернатор вкратце рассказал о странных докладах, пропавших сотских, непонятном селении и кладбище.

- Воинскую команду я уже послал, но ваше задание не только в том, чтобы найти зачинщиков бунта и примерно наказать их. Скачите быстрее, опередите военных, но чтобы я раньше знал, что именно случилось.

Оба только гаркнули, пожирая его глазами и стоя навытяжку:

- Рады стараться!

Они прекрасно понимали, с чем связано такое задание. Уже через неделю во Владимирскую губернию должен был приехать флигель-адъютант, и к тому времени Анненков хотел бы, конечно, подготовить обстоятельный доклад о подавлении беспорядков и о том, как он, губернатор, печётся о спокойствии вверенного ему края. И – ещё о том, чтобы доклад военных не выставил его в дурном свете.

По дороге чиновник и жандарм постоянно возвращались к услышанным ими необычным известиям. Но оба склонялись к тому, что это просто нелепый обман.Вот только чей и с какой целью?

- Обдурили-то Гаврилова,коротко выпалил жандарм. Спектакль перед ним разыграли, а он и поверил.

- Похоже на то. Каков бы ни был бунт, а дороги, дома странные и кладбища чудные оттого сразу не зарождаются.

- Вот и я о том же.

Вдруг Виноградову пришла в голову неожиданная мысль:

- Если Гаврилова обманули, то куда же сотские-то делись?

- Приедем – увидим, меланхолично ответил жандарм.

Доехать до нужного места им не удалось. 15 апреля, около 10 часов вечера, когда оба уже располагались на постоялом дворе, ожидая, что завтра чуть рассветёт продолжат путь, вдалеке раздался звон колокольчиков, затем ещё, ещё и ещё бубенчики вплелись своим перезвоном. Жандарм заинтересовался этим непонятным наплывом экипажей и, насторожившись, вышел на улицу. Свет фонаря был тускл, выхватывал только небольшую часть двора, но сразу было видно — приехали несколько помещичьих семей. А вдалеке уже мелькали ещё какие-то силуэты повозок.Явно что-то не так, раз столько человек пустились в дорогу в заведомо неурочный час.

Увидев его форму, прибывшие моментально расслабились, но даже впотьмах они выглядели перепуганными до полусмерти.

- Беда. – Прохрипел один из приехавших в последней повозке. – Пугачёвщина.

Когда хоть немного спало напряжение, и приехавшие поняли, что, во всяком случае, прямо сейчас за ними никто не гонится, они смогли рассказать подробности. От их повествования и у жандарма, и у чиновника начал расти комок ужаса.

- На юге губернии – заговорила седая румяная графиня Тизенгаузен,голос которой дребезжал, а руки выбивали крупную дробь– на всех дорогах уже посты стоят и никого не пропускают туда. Даже в лесу по тропинке, сказывают, не пробраться теперь – там тоже заставы появляются.

- И не только отдельным повозкам не проехать – ввернул её сосед, словно боявшийся остаться неуслышанным – но даже и полицейских заворачивают.

- Что значит «полицейских заворачивают»?, слегка удивился Виноградов.

- А то, мон ами, и значит, что не проехать даже и с оружием никак – с нервным смешком закончила тираду Тизенгаузен. Больше она добавить ничего не могла.

Жандарм обратился к стоявшему в стороне молчаливому, рослому и плечистому мужчине,моментально распознав «военную косточку».

- Вы, видно, служили?

Собеседник одёрнул невидимый мундир.

- Смоленского пехотного полка поручик Михайлов к вашим услугам!

- Расскажите-ка, что вы видели и знаете?

Отставной поручик явно оживился:

- Я видел самые эти посты, которые выставлены. Сразусъездил туда, чтобы опытным взглядом посмотреть.

Все остальные напряжённо замолчали, ловя каждое слово.

Михайлов же немедленно продолжил свою речь:

- Строятся крепко, как на границе. Никого и в самом деле не пускают, но и дальше не идут. Ружья двух видов – короткие и длинные, ближе подойти никак не мог, потому больше не скажу. Есть ещё то ли большие ружья, то ли крохотные пушки – на двух постах видел. Одеты как канарейки во всё зелёное, никакого тебе армейского шику и удали. Собаки везде есть ещё.

- Про собак потом – даже притопнул от нетерпения жандарм. Что-нибудь ещё приметили?

- Да у них ещё какой-то непонятный обряд в ходу. Сам видел пару раз вдали: раздаётся звон, человек на посту берёт что-то в руку, и как будто сам с собой говорит…

Выслушав всё это, оба посланца губернатора переглянулись, утратив былую уверенность.Чтобы не тревожить никого и обдумать свои действия, они отошли в сторону. Там было темно, но зато отсутствовали посторонние уши. Жандарм первым прервал тягостную паузу.

- Итак, похоже, выполнить поручение его превосходительства никак невозможно?

- Да – в тон ему ответствовал Виноградов. Там, где бессильна узнать истину оказалась вся полиция, где захвачены, возможно, несколько уездов уже, что могут сделать два человека?

- Вопрос в другом, откуда столько волтерьянцев взялось в тылу глубоком…

- Может, это британские лазутчики или польская интрига?

Жандарм посмотрел на чиновника особых поручений так, словно услышал бред:

- И как бы столько лазутчиков пробралось бы через границы, через целые губернии, да ещё так, что никто ничего не заметил? Или как столько поляков незаметно сбежало из Сибири или пробралось опять же извне в пределы империи?

- А волтерьянцев столько – на ковре-самолёте прилетело?

- Да не знаю я! – вспылил вдруг жандарм. Нужно разбираться. Нужно подойти поближе и взглянуть, возможно, пробраться на землю, которую заняли мятежники. Там и только там – ключ.

Они задержались, чтобы наскоро перекусить на постоялом дворе. На этом настоял Виноградов:

- Неизвестно ведь, что нас ждёт впереди, и когда ещё мы сможем вновь сесть за стол.

Его спутник собирался было взять первых сменных лошадей и укатить в сторону цели, но спустя несколько секунд махнул рукой:

- Ваша правда, сударь. Кидаться сразу в серьёзную разведку, не подкрепившись, глупо.

Блюда выставлял сонный смотритель. Он насупясь смотрел на «господ», разбудивших его в очередной раз. Сами они молчали, продолжая ломать голову над появившейся загадкой. Не успели далеко отъехать, как все эти догадки моментально испарились сами собой, и осталось лишь ощущение, что скоро разгадка будет получена.

Оба направлялись тем же путём, про который рассказывал Гаврилов. Впрочем, добраться до цели им не получилось. Лишь только экипаж, на котором они ехали, дремля, прокатился двадцать минут по лесной дороге, как путешественников вернули к реальности внезапный шум, ослепительный свет и испуганный вскрик возницы:

- Батюшки, что это деется?

«Так глупо попались», подумал Виноградов.

«А бунтовщики-то половчее, чем я считал», с горечью заключил жандарм.

Впрочем, на сожаления им не дали и минуты. Всех троих передали в погранотряд, а затем– на милицейский автомобиль перевёз их в районную комендатуру. Вскоре они уже превратились в строчку в очередной статистической сводке.

Никто из них не знал, конечно, что эти цифры в 10 часов утра 16 апреля 1854 года доложат первому секретарю Ростова Патоличеву. Из-за объявления этого города столицей тот стал временно исполняющим обязанности главы СССР. В отчёте значилось, что число задержанных на границах превысило уже две тысячи человек, среди них – пятьдесят два чиновника, тридцать шесть армейских и флотских офицеров, восемьдесят четыре полицейских, тридцать восемь торговцев - от купцов второй гильдии до мелких разносчиков товара, одиннадцать иностранцев из нейтральных стран…

«И это – за четыре неполных дня. Дальше будет больше. Уже скоро начнётся, возможно, через пару дней, большая суета из-за всего этого, вот-вот встревожатся и в Петербурге, и в Стамбуле… далее – везде. Похоже, время сидения в скорлупе подходит к концу даже раньше, чем думали».

Патоличев немедленно по спецсвязи позвонил Шумилову, боевому опыту которого доверял. Кратко изложив суть дела, уточнил:

- Как вы полагаете, чем это нам угрожает?

Генерал-полковник, поразмыслив несколько секунд, коротко и сухо ответил:

- Пока – ничем. Но если всё так, то самое большее через сутки-полтора в Петербурге поймут, что кто-то другой контролирует обширные территории, причём чуть ли не в опасной близости от столицы. Масштабной войны сразу начать не смогут независимо от желания – нужно и сам Петербург с Финляндией прикрывать, и западную, и южную границу усиленно обеспечивать. Но столкновения тогда– неотвратимы.

- И лучше было бы их избежать…, заключил глава государства.

- Так точно. Стрелять только из-за недоразумения очень не хотелось бы.

- Хорошо, тогда на сегодня на 14 часов назначаю новое радиосовещание насчёт предстоящих переговоров, вы тоже будете участвовать.

- Слушаюсь!

Помолчав,Патоличев продолжил:

- А что с Турцией, тоже считаете нужным договориться поскорее?

- Полагаю, что с ней во вторую очередь. Но тоже – отложить можно максимум до 18–19 числа.

Когда совещание началось, схлестнулись две точки зрения. Руководители Азербайджанской, Армянской и Грузинской республик – Багиров, Арутинов и Чарквиани соответственно, поддержали «активный нейтралитет» Пантикова, Гришина и Муратова (Астрахань). Они говорили:

- Безусловно, воевать на чьей-либо стороне в развивающемся сейчас конфликте нам нет никакой необходимости. Но – следует разрешить проход российских войск и доставку военных грузов по нашей территории. Это будет, между прочим, вполне соответствовать известному нам ходу истории – и потому не может считаться даже особой мерой военной поддержки.

- Это же просто уловка, - произнёс один из оставшихся в меньшинстве. — В Европе сразу будут недовольны.

Багиров ехидно заявил:

- Боитесь газет? Да они нас грязью обольют в любом случае, как ни сделай.

Тут один из критиков ухватился за последний, непрошибаемый козырь:

- Вы что, хотите поддержать систему,основанную на крепостном праве? Неужели вам всё равно, что с людьми делают?

- Не надо искажать. Нам крепостные порядки неприятны не меньше вашего. Но именно пропуск войск – и вообще возможность прямого посещения нашей территории – окажется наиболее эффективна. Да в Петербурге завоют, словно голодные волки, когда поймут, какую бомбу замедленного действия получили.

- Но там обязательно будут настаивать на том, чтобы никакой агитации и пропаганды для проходящих войск и гражданских лиц не велось…

- Специальной агитации нам не потребуется. Одних живых впечатлений более чем достаточно будет.

Однако оппонент не унимался:

- Ну и что же, по-вашему, увидят войска? Не станешь же их водить везде и всюду, показывать одно, другое, третье… Да и, опять же, будут настаивать, чтобы они были изолированы от всего, только побыстрее и следовали к цели…

- Вот это-то подойдёт идеально.

- Не говорите загадками…

- Не стоит всё-таки – перегружать впечатлениями. Достаточно самого малого, если подойти правильно. Приличные казармы. Полноценное довольствие в пути. Будут настаивать, чтобы войска быстрее приходили куда нужно? Значит, они увидят вагоны и грузовики, а не станут шагать на своих двоих. Кое-где можно и автобусы выделять.

- А если солдат случайно в окно вагона комбайны увидит… - вставил один из спорящих.

После этого дискуссия сразу завершилась.

В тот же день, 16 апреля 1854 года, капитан Рукавишников беседовал со своим заместителем во время обеда.Пилюгин с ноткой напряжения спросил:

- Ну, сейчас, наверное, вся история перекосится и пойдёт иначе… Не будет высадки в Крыму точно.

- Может быть и будет – отреагировал капитан.

- Отчего же так? – заинтересовался Пилюгин.

- Ты знаешь,что взаимная диспозиция сторон не поменялась. И их цели и проблемы – тоже. Не на Камчатку же теперь основное столкновение перенесут… Нет, может быть, и не в Крыму, но точно где-то на Чёрном море – ведь именно выход через проливы есть камень преткновения.

- А почему бы тогда не начать большую сухопутную войну европейцам?

- А они уже пробовали 42 года назад, и тогда было разом 700 тысяч войска, а не 500 тысяч за все 1854-1856 годы. Результат ты знаешь, как и я. Да и зачем тогда Англия с её флотом особо, если воевать собираешься в глубине суши?

- А значит, - хмыкнул Пилюгин, - без транзита через нас имперцам трудновато обойтись будет.

- Рад что ты меня понял.

17 апреля 1854 года. Работали на земле предстояло решать свои, особые проблемы, не менее важные, чем внешняя политика, но проявляющиеся гораздо быстрее и бившие без промаха. Так, дополнительные тёплые месяцы, это, конечно, приятно, но – когда такой сюрприз происходит внезапно, это ломает все планы аграрных работ. Вместо привычных осенне-зимних дел – селяне«в пожарном порядке» готовили форсированную вспашку полей и весенний сев.

- Машины не подвели бы, вздыхали механики и руководители машинно-тракторных станций. Зимой рассчитывали перебрать, подлатать поломки. А теперь за одним летом другое сразу навалилось.

С животноводством на поверхностный взгляд дела шли лучше. Но и там хватало треволнений:

- Как такое прежде необыкновенное совершенно событие повлияет на поголовье? Весной, конечно, хорошо… но ведь к таким встряскам животные могут и не приспособиться.

Охотники и рыбаки, понимая, что ничего не поделаешь, всё равно не могли скрыть недовольства.После внезапного перескока из ноября в апрель, им пришлось сразу же зачехлить ружья, капканы и сети.Власти распорядились остановить охотничий сезон ещё накануне, 16 числа. Но если охотник хотя бы умом понимает, что произошло, то вот в самой дикой природе, среди животных, а отчасти и среди растений, наступило смятение. Животные метались, не понимая, что делать: биологические часы оказались начисто сбиты.

В человеческом хозяйстве тоже обнаруживались неустройства и беспорядки разные. Интенданты военного и других ведомств лихорадочно носились, пытаясь поскорее выдать летнюю униформу. С каждым днём солнце пригревало сильнее, и тёплая амуниция превращалась в орудие пытки. Котельные сбрасывали нагрузку, котлы топили по-минимуму, сокращали прокачку воды на тепловых пунктах.

- Да какой к лешему регламент! — кипятились одни энергетики. — Меньше месяца и топили. Обслуживать сети по полной программе глупо.

- А если трубы начнут лопаться? Никогда такого не было, значит, надо всё проверить. Заморозим следующей зимой людей, что тогда?

На транспорте тоже бурлила работа. Но если в автохозяйствах и на железной дороге, по сути, наибольшей головной болью стала быстрая замена зимних технических жидкостей и смазок на летние, то в речных и морских портах дела пошли наперекосяк. Регулярный ремонт и техобслуживание, традиционно намечаемые на декабрь-март,пришлось отбросить. В лучшем случае на устранение критических поломок оставалось дней десять-пятнадцать. Уже с 30 апреля вновь открывалась навигация.Оставалось надеяться, что машины не подведут.

И перевозок – что по суше, что по воде – ожидалось очень много. Правда, меньше, чем боялись транспортники и их начальники. Большинство санитарных врачей склонилось ко мнению, что не следует, вопреки очевидности, начинать немедленно массированные курортные программы. Они сочли, что даже и для людей, не то что для животных, сразу после сдвига естественного цикла, особенно вредно окажется менять климат. Это соображение одобрили и ответственные за содержание самих санаториев и морских курортов, которые тоже не желали бы подобной встряски – уже для себя. Наконец, к подобной точке зрения присоединились военные, представители МВД и МГБ:

- В нынешних условиях обеспечить полную безопасность на курортах, особенно на черноморском берегу Краснодарского края, а также на Азовском море, будет практически невозможно. Нельзя исключить отдельные эксцессы, несмотря на все принимаемые по защите побережья меры.

Впрочем, недовольных решением не начинать курортный сезон до особого распоряжения практически не нашлось, во всяком случае, среди ответственных людей, привыкших думать наперёд и учитывать последствия. Даже если бы кто-то желал отправиться на отдых в ближайшее время, и пусть даже мог бы это как-то организовать, перевешивало обычно другое соображение.

- Если один раз нас швырнуло в прошлое, значит, может произойти такое и второй, и третий раз.Поедешь на курорт, и можешь оказаться вообще неизвестно где и когда. Конечно, это может произойти даже когда будешь дома или на работе, но всё-таки так лучше, чем в отъезде. Провалишься, и ни денег, ни документов, ни знакомых, ни жилья, ничего. А то ещё в каменный век угодишь какой-нибудь.

18 апреля 1854, полдень. Солнечные лучи били в окна, но дело не желало становиться яснее ни на йоту. Владимирский губернатор Анненков пребывал в состоянии полнейшей растерянности. Ещё вчера должны были вернуться посланные им чиновники – но о них по-прежнему не было ни слуху ни духу. Невесть куда пропал и военный отряд, посланный им во взбунтовавшийся уезд – во всяком случае, вчера вечером или сегодня утром должны были доставить сообщение о том, что именно произошло, но никаких вестей от войска не поступало. А в губернский город стекались беглецы, сообщавшие о разразившемся бунте. Первоначально Анненков думал, что это какое-то преувеличение всё-таки, «у страха глаза велики». Но буквально час назад прибыл курьер из Нижнего Новгорода с сообщением, от которого у губернатора дух перехватило на минуту. Оказывается, неизвестные мятежники перекрыли уже судоходство по Волге. Несколько пароходов, которые направлялись из Самары и Симбирска в Астрахань, не добрались и до Царицына – им пришлось повернуть обратно.

Правда, «меланхолия» длилась недолго, считанные несколько минут,пока губернатор не взял себя в руки. А затем созрело решение – не только не скрывать случившееся от флигель-адъютанта, но и вперёд него послать курьера. Потому как происходящее явно выходило за пределы его, владимирского губернатора, возможностей и полномочий.

По улицам Владимира катили пролётки исправников, грохотали гружёные телеги. Дворники, как обычно, подметали улицы, стояли на постах городовые, а почтальоны разносили письма. Но видимая безмятежность вот-вот должна была рухнуть.

Глава 3. Выход на сцену

18 апреля 1854 года, Ростов.

Недавно – полтора дня назад назначенный – министр государственной безопасности просмотрел очередные доклады с мест. Они были неутешительны: сквозила отчётливо тревога за самые ближайшие дни, когда изоляция страны поневоле будет прервана – не изнутри, так снаружи. В одной из докладных записок даже содержался подробный расчёт сроков реагирования заграничных правительств. Вывод автора записки оказался однозначен: если за 19–21 апреля не послать в Санкт-Петербург, а до 25–27 апреля в Стамбул делегацию и не обозначить «кто мы такие есть на самом деле», неизбежны боевые действия на границах.

- Можно подумать, это и без того неясно, – пробурчал министр. Делегации-то послать несложно, а вот чтобы им поверили – тоже уйдёт не один день. Ведь если даже для нас этот временной провал стал шоком, то чего же ждать от местных, которые ещё и с литературой-то на эту тему ещё почти незнакомы.

Однако предмет ещё одних размышлений этого человека был весьма далёк от этой темы, а равно и от ближайших иностранных столиц. Министр вызвал к себе нескольких достаточно опытных сотрудников – в разных званиях, от капитана до полковника. Сначала он уточнил, как скоро они разберутся с текущими задачами и передадут дела сменщикам. Офицеры переглянулись, сразу почувствовав, что сейчас будет озвучено очень серьёзное задание.

Начальник спросил, как будто невпопад:

- Как вы думаете, если наша страна договорится с египетскими властями о сооружении Суэцкого канала, как отреагируют в Лондоне, Париже и в остальной Европе?

- Понятное дело, негативно.

- А если за это строительство возьмётся акционерная компания из США?

Офицеры переглянулись, не понимая, куда клонится разговор. Затем один из них всё же сказал:

- Ну, тоже недовольны будут, что не они держат это дело в своих руках. Однако затем смирятся со временем.

- В таком случае, - откинулся в кресле с загадочной улыбкой министр, - почему бы вам не стать главными акционерами этой компании?

Около минуты стояла тишина, пока люди свыкались с новой, неожиданной мыслью. Наконец, полковник проговорил, явно волнуясь:

- Но для этого понадобятся значительные суммы денег. Откуда мы их возьмём?

- Не беспокойтесь, всё уже предусмотрено. Ещё до вашего приезда туда – другая группа отправится в совершенно иную страну, в Западную Европу. Естественно, никаких связей с нашим ведомством – обычная внешняя торговля. Они продадут ткани, другие повседневные вещи. Выручку сдадут, как обычно. Потом эти деньги наши офицеры разменяют несколько раз в разных государствах, чтобы надёжно затереть следы. Наконец, передадут вам. Разумеется, весь чистый доход от последующей эксплуатации канала тоже будете передавать в союзный бюджет, не афишируя это.

- А если англичане, французы или сами американцы докопаются? Тогда международный скандал, а то и кризис, неминуем.

- И это учтено. Можно создать ещё один слой маскировки – найдите и завербуйте тех, через кого сможете рулить, не проявляясь открыто. В конце концов, вас этому учили. Естественно, начнётся активная фаза операции не сейчас, а через пару месяцев. Пока же – готовьтесь.

- Как именно?

- Изучайте «современный» английский и французский в совершенстве. Знакомьтесь с зарубежным законодательством, с судебной и деловой практикой в интересующей нас строительной и финансовой сфере – нужные материалы для вас подготовят. И так далее.

Внезапно один из офицеров спросил:

- А если англичане те же попробуют использовать «специалистов по организации неприятностей»? Они ведь на такие штуки мастера великие, когда юридически не подкопаться и предъявить официальные претензии нельзя.

У министра, как оказалось, был ответ и на этот вопрос подготовлен.

- Уже готовится к отправке за рубеж ещё человек тридцать – наших совместно с военной разведкой.

- Но тридцати человек не хватит…

- А они и не будут бегать с оружием сами. Их задача – для начала – найти какого-нибудь «делового» британца или француза, у которого дела идут неважно. И – сделать ему интересное предложение, «поменять профиль». Он будет набирать молодых крепких людей, потом их на нашей территории обучат, вооружат, снабдят амуницией и всем необходимым. Далее вы заключаете с ним договор, а он к вам этих «сторожей» и присылает.

- И в чём же интерес этого человека?

- Да хотя бы в том, что заказы у него будут всегда, независимо от состояния биржи. Ну и в том ещё, конечно, что такая охрана вообще нарасхват будет, конечно.

Один из офицеров заметил:

- Это получается весьма многообещающий инструмент, пригодный далеко не только «лоуренсов аравийских гонять», но и во многих других случаях.

- Вы всё поняли верно.

В тот же самый день и час, совещалось руководство военно-воздушных сил. Обсуждение начал командующий ВВС – и сразу с радостной для всех своих подчинённых новости:

- Как только что мне сообщили, принято принципиальное решение – не только не сокращать авиацию, но и совершенствовать её по мере сил. По крайней мере, к 1860 году на аэродромах появятся новые типы бомбардировщика, разведчика, транспортника и многоцелевого вертолёта, а к 1862 году перевооружение должно быть завершено.

- Мда, а я боялся, что наш род войск сочтут слишком дорогим и предпочтут обычные наземные силы, - протянул командир одной из авиадивизий.

- Наоборот, именно в этой необычной обстановке, когда нет никакого противодействия в воздухе – и не предвидится как минимум в ближайшие 20–30 лет, очень важно использовать этот инструмент со всей возможной энергией. Более того, указано, что истребительные подразделения даже сократят всего лишь вдвое, а интенсивность учебных полётов у них со следующего года вообще возрастёт на 15%. Потому как нужно быть готовыми ко всему, вплоть до того, что противники создадут собственные воздушные силы раньше, чем мы рассчитываем.

- Или нас перешвырнёт туда, где без истребителей никак не обойтись будет, - вставил другой командир.

- И это, конечно, тоже.

Совещание продолжалось после этого уже в приподнятом настроении. Распределяли и тасовали – какие части куда перебросить. Размышляли, как организовать снабжение аэродромов в новых условиях. Увы, надвигалась серьёзная проблема – могло не хватить ряда запчастей (из-за отсутствия специальных сплавов и мест их производства), а также особых технических жидкостей. Химики уже приступили, конечно, к разработке аналогов, готовились предприятия, которые выпускали бы такую продукцию, но первые результаты ожидались не раньше чем через 6–8 месяцев.

Командование армейской авиацией Воронежского военного округа предложило даже ввести поощрения для пилотов и техников, которые будут экономить эти ценнейшие ресурсы. Главком ВВС одобрил такую инициативу, но не преминул предупредить:

- Это ни в коем случае не должно снижать боеспособность частей и ухудшать безопасность полётов. Отвечаете головой.

Все понимали, что «ответ головой» никак не фигура речи, а самая прямая реальность.

Завершил обсуждение важных тем главнокомандующий новым заданием:

- Только что, как мне сообщили, сняты ограничения на разведывательные полёты за пределами советской территории. Более того, дано указание – произвести несколько демонстративных вылетов над близкими окрестностями Санкт-Петербурга – на небольших скоростях, на эшелонах 700–1000.

- Снижаться до километра и менее – чтобы всё это заметили? – догадались некоторые из присутствующих.

- Именно так. Уже в ближайшее время, как вы понимаете, до Зимнего докатятся сведения о том, что что-то не так. Наглядная демонстрация очень облегчит задачу собирающейся сейчас в дорогу делегации, позволит убедить, что мы не взбунтовавшиеся крепостные или кто там ещё, а действительно из 1949 года.

И уже вскоре, вечером 18 апреля 1854 года, над Петербургом, Ораниенбаумом, Петергофом, Гатчиной, Царским Селом и другими пунктами Санкт-Петербургской губернии, а также Новгородской, Псковской, Тверской губерниями – заметили необычные явления. Какие-то непонятные штуки, с рычанием и грохотом, пролетали в небесах. Ясно было только одно – это не воздушные шары, не птицы…

Появились было слухи о драконах, но продержались они очень недолго. Скоро стало известно, что ряд офицеров, да и иные наблюдатели, у кого оказались под рукой зрительные трубы, распознали явно механический облик мнимых «чудовищ» и характерный металлический блеск. Само собой явилось предположение весьма жуткое – что это какое-то новое британское оружие. Нашлись, правда, скептики, и не в таком уже малом числе, которые заявляли, что даже и англичанам не под силу построить этакие штуки, добирающиеся, судя по направлению полёта, аж из Турции и с Балкан, или вообще из Персии с Индией. Однако сомнениям противопоставлялся зачастую неразрешимый для скептиков вопрос – что же это тогда такое?

Естественно, кроме предположения о драконах или английских происках, появились мгновенно и ряд других причудливых мнений, выглядевших более или менее обосновано. Так, некоторые люди объявили, что это какой-то особый род атмосферной иллюзии. Другие, и в первую очередь, медики, предполагали скорее массовое помешательство. Во врачебных кругах по этому поводу разгорелась даже ожесточённая дискуссия, и противники тезиса о психической аномалии выдвигали сразу четыре контраргумента:

- события начались резко и без явной причины;

- никаких других отклонений в поведении и суждениях «больных» нет;

- слишком уж много людей подвержено этому заблуждению;

- и, наконец, то, что «феномен» наблюдается даже через оптические приборы.

Но, разумеется, были в ту пору и те, кто не думал об англичанах, оптических иллюзиях или даже помрачениях ума. Им виделось в происходящем нечто гораздо более жуткое. Некоторые настойчиво повторяли, что «недаром началась война – то уже вышел конь рыжий, и всадник на нём уже снял мир с земли, чтобы убивали друг друга». А в московской Рогожской слободе некоторые проповедники зашли ещё дальше: они уверяли, что «то действительно был дракон – большой красный дракон с семью головами и десятью рогами», и что «в ближайшие ночи он, как и предсказано, увлечёт с неба третью часть звёзд и повергнет их на землю».

Естественно, при таких кривотолках начались кое-где сумятицы: отдельные люди – и даже в городах порой! – отказывались платить положенные сборы, подчиняться требованиям установленных властей и проявлять к ним должное почтение. До того ли тут, когда весь мир летит в пропасть… Столь же естественно, что таковых стали водворять в каталажки и подвергать надлежащему наказанию шпицрутенами и батогами. Однако же главного – доискаться, откуда пошли ненужные странные речи – сбивающимся с ног полицейским удавалось далеко не всегда.

К прискорбию, даже и некоторые низшие чины полиции, а также отдельные служащие 12-14, а порой и более высоких классов, проявили в те часы и дни тоже изрядное легкомыслие. Оставляли они дела свои, покидали службу и уходили неведомо куда. Так, коллежского регистратора Елисеева – прежде добропорядочного и отличавшегося беспорочной службой жителя Замоскворечья – отыскали только спустя три месяца в каком-то староверском скиту в глухом уголке Тульской губернии. Долго потом судачили и о поступке драгунского подполковника Беклемишева, который вдруг решил, что ему снизошло откровение, позволяющее проповедовать совершенно новую веру.

Обо всём этом, правда, не знали ещё на территории СССР. Однако же резонно, пусть и по своим соображениям, решили вступать в контакт как можно быстрее. Ключевой довод был таков:

- Вот сейчас мы показали пролёт самолётов. Нужно пользоваться эффектом немедленно. А то, чего доброго, передаваемая конными курьерами весть о мнимом бунте опередит наше появление. Это было бы позором.

Потому – ещё не успела эскадрилья, посланная «обозначить присутствие», долететь до границы Санкт-Петербургской губернии, а на аэродроме в Шаршках уже раскручивали винты четыре Ли-2. Делегация отправлялась в рейс не с пустыми руками – в самолёты загрузили немало вещей. Там были и сборники документов по начавшейся только что войне, и небольшой мотоцикл с запасом бензина, и карманные фонари, и консервы, и другие интересные вещи.

Первоначально была мысль взять с собой побольше разного стрелкового оружия, чтобы продемонстрировать его. Однако консультанты из числа историков напрочь забраковали такую идею. Они настояли, что стоит брать не вооружение, а образцы парадной формы – именно то, что больше всего по вкусу императору. А пистолеты, винтовки и прочее создадут ненужный ореол воинственности.

Садиться перед самым дворцом – всё-таки не стали. Как заявил командир авиаполка, планировавший операцию:

- Зачем эти дешёвые цирковые эффекты? Садиться надо на ближайшей свободной площадке, а не рисковать угробить пилотов, пассажиров и сами машины.

Поэтому посадка производилась на Марсово поле. Его длины кое-как хватило, несмотря на весь опыт пилотов, чтобы оттормозиться при посадке. Солнце клонилось к закату, и тени уже начали удлиняться, когда машины снизились и выпустили шасси; как только первый самолёт оказался на высоте двадцати метров, в казармах расположенного рядом Павловского полка трубы запели боевую тревогу.

Солдаты окружили незнакомцев густой цепью – но держались на почтительном расстоянии, взяв всех вышедших из самолётов на прицел. Они ещё только успели выстроиться кое-как, а издалека, от Михайловского замка и из казарм на Фонтанке уже выдвигались спешно подкрепления. В это же самое время наблюдавшие необычное зрелище на расстоянии метров 700 офицеры поднимали тревогу и в самом Зимнем дворце.

Через пару минут по соединявшей дворец и Марсово поле Миллионной улице помчался всадник, которому поручили выяснить, что всё-таки происходит. Вслед за ним быстрым шагом выдвинулись ещё несколько караульных с той же целью. Прошло ещё около минуты, прежде чем торопившийся всадник остановился у самого оцепления и спешился; его конь раздражённо фыркнул, как всегда бывает после быстрого бега. В этот же самый момент другой всадник помчался куда-то вдаль – вероятно, чтобы привести ко дворцу ещё больше подкреплений.

… Переговоры проходили чрезвычайно тяжело. Причём, вопреки обычному положению вещей, основные трудности возникли даже не в самом начале, а ближе к середине. Сначала неизвестных нарушителей спокойствия хотели было отправить в Петропавловскую крепость, но обнаруженные при них вещественные доказательства и сами самолёты заставили изменить это решение.

Ошеломляющие известия о перемещении во времени огромной территории приняли не сразу. Гостей даже осматривал лейб-медик, который заключил, что они трезвы и вроде как не похожи на сумасшедших. Точку поставил полевой телефон, по которому два офицера Павловского полка – один на Марсовом поле, другой на входе во дворец – обменялись приветствиями. И всё было бы хорошо, но…

Всплыл – не мог не всплыть – июль 1918 года. Сразу после этого делегация на несколько дней осталась наедине с мелкими чиновниками министерства иностранных дел. И только 23 апреля – видимо, получив наконец доклады с мест и убедившись окончательно, что договариваться придётся – принимающая сторона вновь вернулась к диалогу.

Да, доклады с мест были получены. Но ещё более весомым фактором стала стремительно разгорающаяся – и притом в крайне неблагоприятном направлении движущаяся – война. Вместе с сообщениями Меншикова – всё это выглядело уже откровенно угрожающе. Потеря ряда южных губерний, Кавказа, Кубани, низовьев Волги и сама по себе могла стать катастрофой, а уж теперь-то и тем более. Ничего не оставалось, кроме как пытаться сократить ущерб и скорее возместить его.

А для этого требовалось – для начала – признать статус кво. В 18 часов вечера 23 апреля утвердили предварительные соглашения о пограничной линии и о взаимном признании. Вместе с тем, от полноценных посольских отношений Петербург корректно, но жёстко уклонился, ограничившись пока обменом единственными представителями и их помощниками.

- Как-то пришла мне в голову одна мысль, – заметил в беседе среди своих один из делегатов. – Выглядит это крайне неприятно: свалились из ниоткуда, покорёжили и обкорнали страну, подрываем самим присутствием её обороноспособность.

- Да, поддержал его другой. Сколько тех же рекрутов теперь не будет набрано в войска, сколько важнейших сельскохозяйственных угодий они потеряли. Но ничего поделать с этим мы, увы, не могли бы при всём желании.

К огромному облегчению всех сколько-то видных сановников, никаких особенно радикальных требований на переговорах не прозвучало. Более того, делегаты согласились обеспечить снабжение действующей армии и пропускать маршевые части через свою территорию. С точки зрения официального Петербурга, это был громадный дипломатический успех и прорыв изоляции. А в аристократических салонах даже заговорили о том, что всё, на самом деле, не так уж и плохо идёт. Высказывалась надежда, что удастся со временем побудить неожиданных визитёров перейти от умеренно-доброжелательного нейтралитета к более активной позиции. Одни перебирали возможных кандидатов в послы, которые могли бы добиться этого, а другие и вовсе порывались сами броситься и «открыть глаза на подлое коварство врагов и бескрайние мучения балканских славян».

Однако наиболее дальновидные и сообразительные – те, кто были в курсе всех подробностей, а не только самых общих слов и отдельных обрывков информации – понимали отчётливо, какой вихрь испытаний ждёт Российскую империю в самое ближайшее время. Единственная надежда высокопоставленных военных теперь была связана исключительно с «аджарским вопросом».

- Турки обязательно пожалуются, что «эти» их землю оттяпали. Джоны и Жаки сгоряча кинутся вперёд и будут, конечно, побиты. А уж самих турков как-нибудь побьём, всегда ведь громили.

И только некоторые высказывали резонное опасение:

- Так ведь в Европе сразу в столь невероятное известие не поверят. Нас же и обвинят в случившемся, конечно.

Только во второй половине дня 24 апреля, после долгих согласований и совещаний, наконец, появилась окончательная редакция высочайшего манифеста. В нём кратко и необычно для таких документов сухо констатировалось сложившееся положение дел. И – выражалась уверенность в том, что все подданные как один, стойко и нерушимо, будут противодействовать любым враждебным проискам. Завершался документ вполне традиционно – упованием на высшую милость.

Около трёх часов пополудни заправленные доставленным на грузовиках топливом самолёты отправились в обратный путь. Почти весь груз остался в Петербурге, а на юг, кроме основной части делегации и официального имперского представителя, вылетели ещё и несколько офицеров – с заданием лично ознакомиться с армией и флотом непрошеных гостей, чтобы составить о них непредвзятое впечатление, хотя бы самое общее.

Тем временем, 23–25 апреля до европейских столиц добрались, наконец, первые смутные известия о «захвате Аджарии». Никто не сомневался, ни военные, ни журналисты, ни светская публика, кто именно тому виной.

- Мало им показалось Дунайских княжеств, шипели повсюду. Теперь уже и за саму Турцию принялись. Вот и вся цена уверениям в своих благих намерениях!

Даже когда 25–27 апреля 1854 года пришли дополнительные подробности произошедшего – несколько быстроходных парусников доставили новые сведения и отчёты турецкого командования, уверенность только окрепла.

- Действуют, значит, под откровенно фальшивым, никогда не существовавшим флагом, - судачила публика. – Вот это вся низость византийского коварства!

А между тем, как только на севере забрезжили хоть какие-то контуры соглашения, 24 апреля утром советская делегация вылетела из Кутаиси в Стамбул. Там реакция на появление неведомых летающих машин поначалу соответствовала петербургской. Однако, как только диван убедился – окончательно и неоспоримо – к вечеру того же дня, что всё сообщённое является истиной, как настроение из настороженно-тревожного сразу стало откровенно враждебным.

Естественно, обо всём этом, о деталях переговоров даже – немедленно узнал британский посол Каннинг. Он и стал первым англичанином, которому довелось вживую увидеть новых визитёров, и даже недолго побеседовать с ними, хотя так толком ничего и не понял. Затем посол сразу заверил Решид-пашу, что Турция сможет по-прежнему рассчитывать на всемерную английскую поддержку, и немедленно кинулся строчить объёмное сообщение в Лондон. В нём уже содержалась чуть более близкая к реальности версия происходящего.

«Санкт-Петербург от отчаяния сделал ставку на особо яростных чартистов своих. Те изобрели какие-то летающие штуки в глубокой тайне, и теперь пытаются ими нас и турок запугать».

Хотя делегация и не могла знать, что именно сообщат европейские послы в свои столицы, но провал переговоров был налицо, и как раз это беспокоило больше всего. Ведь как раз мирное урегулирование конфликта являлось основной целью, однако надежды на посредничество почти растаяли.

- Что ж, - заметил один из дипломатов, усаживаясь в кресло самолёта. – Раз не удалось договориться с османами, может быть, хотя бы их покровители окажутся понятливее и сговорчивее…

- Маловероятно, - ответил его собеседник, пристёгиваясь. – Но попробовать, думаю, всё же стоит.

Обратный полёт проходил без происшествий. Однако по прилёту в Батуми делегацию ждал сюрприз. Ещё с воздуха они заметили, что периметр морского порта оцеплен, в нём стоят два пограничных катера, издалека полным ходом приближается военный корабль. А в гавани качается на волнах парусник под французским флагом, по палубе которого расхаживают сотрудники милиции.

Как выяснилось, получившие уведомление о «вторжении» адмиралы союзников отправили пару кораблей обстрелять «этих вконец обнаглевших русских». Поэтому-то один парусник и был захвачен, а второй, как оказалось, затоплен.

- Сейчас поднимать готовимся, отметил комендант района. Нельзя никак такой «подарочек» на рейде оставлять. Все суда днище перепортят.

Это событие вызвало оживлённые разговоры среди делегатов – сразу как только они сели в поезд «Батуми – Ростов».

- Интересно, отдадут ли парусник обратно французам?

- Чтобы его отдать, нужно сначала с самой Францией контакт найти. А она-то, как известно, настроена особо непримиримо как раз, и желает именно что войны.

- Не надо важничать, ключевую работу о нынешней дипломатии не вы один проштудировали перед поездкой. Я тоже знаю, что Наполеону III ах как важно подкрепить свой авторитет хоть каким-то успехом. Вопрос в том, что нашей стране с этим всем делать?

- Известно что, для начала полностью раскрыть себя как есть. Один раз уже помогло же?

- Ну, Санкт-Петербург мы просто поставили перед фактом. Да и, в отличие от него, Париж, Лондон, Берлин и прочие – не находятся отнюдь в отчаянном положении. Более того, сама коалиция сейчас как раз чувствует себя окрылённой, и просто так её не пронять.

Глава 4. Кулисы подняты, а зрители свистят

Суб-лейтенант Жан Лефевр считал себя очень отважным моряком – и, надо признать, не без оснований. Уже десятки раз он бывал в штормах, бывал и на Мадагаскаре, и на Цейлоне. Сейчас же артиллерист пребывал в откровенно смятенном расположении духа. Начиналось-то всё весьма здорово, даже прекрасно!

Лефевр помнил, как блестяще – вместе с остальными – выполнял приказ императора о переходе из Тулона в Архипелаг. Как потом одно появление кораблей союзных флотов вызвало у врага приступ паники, и только что одержавшая блистательную, надо признать, победу над османским флотом эскадра повела себя, как перепуганная лисой курица, спрятавшись в гавани. Конечно, ощущать себя в такой ситуации той самой лисой приятно… но как же тогда проявить свою боевую натуру?

Поэтому суб-лейтенант даже с радостью воспринял известие о внезапном нападении русской армии на какую-то провинцию Adjaria. «Ну и словечки у этих турок, все зубы вывихнешь, пока выговоришь», подумал он. В то, что угроза сколько-то серьёзна, Жан не верил. Да, он понимал – турецкое войско однозначно слабее, и в бою один на один неизбежно проиграет, но ведь именно затем флот сюда и явился, чтобы показать, кто устанавливает правила.

Во время похода, впрочем, думать о предстоящем столкновении Лефевр не стал. Есть ведь и гораздо более приятные мысли: о своём доме, о пропавших полынью и залитых солнцем прованских равнинах, ну и о прочем таком же. Именно такие размышления и согревали его, что было очень даже кстати. Ведь в этом Чёрном море конец апреля – как середина марта в Марселе…

В тот день внезапно спокойное настроение улетучилось в один момент – как только вперёдсмотрящий закричал:

- Пароходы по курсу!

Однако практически сразу же стало понятно – это если и пароходы, то очень странные.

- Где же труба? – вопрошали друг друга напрасно офицеры.

Ответа не было. Более того, никому не удалось даже приблизительно определить вид приближающихся кораблей! Ничего удивительного в этом не было: не могли же сколь угодно толковые французские моряки ранее знать про бронекатера серии МБК…

Но не только в самом виде кораблей было дело. Лефевра, как старшего по артиллерии, капитан спросил:

- Что это за пушки у них?

Жан и сам охотно схватил подзорную трубу, затем около минуты разглядывал палубу ближайшего неизвестного корабля. Потом столько же всматривался в другой. Наконец, вынес свой вердикт:

- По пять орудий на каждом. Причём одно из этих пяти орудий – довольно крупного калибра и может быть очень неприятным, если за ним встанет хороший расчёт. Да, есть ещё по два больших толстых ружья, закреплённых зачем-то (так Лефевр обозначил пулемёты калибра 12,7 мм).

Капитан, взяв подзорную трубу сам, навёл её на наибольшее увеличение, и затем пробормотал:

- Гм, о такой морской форме я даже и не слышал.

В попытке понять, кто же перед ними, все устремили взгляды на флагшток – свой последний шанс. Но и там ждала неудача.

- Что за ерунда?

Старший помощник секунд двадцать морщил лоб, затем неуверенно изрёк:

- Может быть, это корабль какой-то кузнечной гильдии?

Капитан решительно отверг такую версию:

- Где это видано, чтобы кузнечная гильдия владела боевым флотом? И да, если так… Он поднял опять трубу. – То она бы иначе себя обозначила. Цвет, понятное дело, подходит – как раскалённый горн. Но вот сам герб должен быть развёрнут на 90 градусов, чтобы была видна сама ковка. Да и про наковальню забыли отчего-то.

Внезапно с расположенного впереди корабля прозвучала очень громкая речь:

- Внимание! Вы незаконно пересекли государственную границу! Немедленно покиньте наши территориальные воды или следуйте за нами в ближайший порт!

Эти фразы прозвучали сначала на французском – причём все офицеры позднее вспоминали, что краем сознания зацепили какие-то мелкие неправильности произношения – а затем на английском.

Однако в тот момент все, конечно, сосредоточились на самом смысле того, что было им сказано. Точку в попытках разобраться вполне закономерно поставил капитан Френель:

- Адмирал Гамлэн ясно сказал мне перед отправкой, что ближайший берег захвачен армией императора всероссийского. Мы находимся с ним в состоянии войны. Да, у врага два корабля, а у нас один. Да, неприятельские моряки одеты непонятно как. Но всё это уловка, чтобы сбить нас с толку! На этих пароходах – десять орудий, а у нас – двадцать четыре. Слава императору! К бою!

- Слава императору! – взревели разбегающиеся по своим местам моряки.

Неизвестные, между тем, ничего не предпринимали, даже не маневрировали, хотя и находились на опасно близком расстоянии. Правда, их матросы, как заметил мельком капитан Френель, тоже готовились к бою, но это только раззадорило французов.

- Поздно спохватились! Сейчас мы их к Нептуну отправим!

Навели орудия чётко, как на параде, удивляясь, что противник не сделал ещё ни одного выстрела. Впрочем, результат первого же залпа обескуражил. Напрасно Лефевр и Френель с помощником обшаривали взглядом борта неизвестного корабля. На них появились после удара ядрами только едва заметные царапины, хотя должны были быть – глубокие проломы.

В ответ, наконец, загрохотали вражеские пушки – всего лишь с одного корабля, и притом наименьшего калибра. (Это были 37-миллиметровые зенитные автоматы 61-К, наскоро переведённые в режим стрельбы по наземным целям). Удары слились в одно беспрерывное стаккато, но на палубе никто не пострадал – все выстрелы пришлись в борт. Лефевр ошеломлённо подумал:

«Эти пушки стреляют так быстро, словно внутри каждой спрятана крупная эскадра».

Но следом его мысли прервали вопли вылезших из трюма:

- Полундра! У нас полно раненых! Борт как дуршлаг!

Капитан Френель опешил, кинулся было проверять в трюм, но там уже хлестала вовсю вода из дырок, а навстречу поднимался поток раненых – кто ещё мог это сделать. Ничего не оставалось, кроме как спешно, лихорадочно поднять белый флаг. Дальнейшее слилось для моряков в какой-то калейдоскоп картинок – как перекинутые насосы начинают откачивать воду, а снаружи подводят пластырь. Как неизвестные разоружают их. Как парусник буксируют в порт. Причём сам порт по прибытии стал окончательным ударом – ни где-либо в Европе или Азии, ни на российских и турецких берегах они не видели ничего даже близко подобного.

Ну а что же ждало второй парусник? Как уже известно, он будет потоплен… но обо всём порядку.

Когда пришло известие о новом наступлении русских войск, вместе с Френелем вызвался идти в показательный рейд и капитан Джосайя Уорд. Он не мог не воспользоваться таким случаем, потому что где это видано, чтобы гордый бритт не поспешил бы разделить честь важного мероприятия с лукавым французом? Да и демонстрация силы Королевского флота для временного союзника – явно не лишняя.

Правда, корабль Уорда не мог похвастаться той же скоростью, как корабль Френеля – но зато и орудий на нём было гораздо больше, целых пятьдесят пять штук. Поэтому англичанин твёрдо решил: независимо от того, что сделает французский капитан, он, Уорд, устроит в захваченном порту решительный разгром!

Может возникнуть вопрос – как же ему всё-таки посчастливилось прорваться в акваторию Батумского порта вообще? Дело в том, что, несмотря на всё техническое превосходство перенесённой территории, сколько-то значимых военно-морских сил (не только боевых, но и патрульных) оказалось очень немного, поскольку основная черноморская база флота осталась в 1949 году. Отчасти выручала авиация, конечно, но и её возможности были ограничены. А длина побережья – огромна. И, по мнению командования, основные удары флота коалиции должны были быть направлены гораздо севернее – против Таманского полуострова и восточного берега Азовского моря. Поэтому на юге остались лишь слабейшие и сильно рассредоточенные второстепенные части ВМФ. Сочли, что одиночный рейдер или разведчик смогут отогнать и обычные пограничные катера.

Ну а почему же сам Уорд ничего не заподозрил, пока не стало слишком поздно? А он пришёл на рейд Батуми рано утром, когда над гаванью и берегом ещё не успел рассеяться туман. В его разрывах капитан заметил только какие-то силуэты кораблей и береговых строений. И – немедленно приказал открыть огонь по всем обнаруженным целям.

Неожиданно начавшаяся стрельба оказалась почти вся малоэффективна – потому как велась именно что при плохой видимости и по площадям. Но почти – не значит совсем. Наряду с ядрами, летевшими «в молоко» или причинявшими ничтожный ущерб второстепенным постройкам, был и «золотой выстрел». Одно из калёных ядер угодило в нефтехранилище, и оно (не ядро, хранилище, конечно же), почти мгновенно заполыхало. В сочетании с начавшим уже откровенно припекать солнцем жар разгорающегося пламени помог разогнать туман быстрее.

Но смотреть на детали открывшейся картины Уорд и его подчинённые не могли, вернее, их заинтересовало совсем иное – откуда вдруг начали бить по ним с берега орудия какого-то совершенно немилосердного калибра? По всем понятиям, после таких выстрелов чуть ли не половину побережья должно было скрыть облако дыма, но ничего подобного и близко не наблюдалось. Впрочем, размышлять об этом британскому капитану долго не пришлось – уже четвёртый выстрел оказался для его парусника и значительной части команды роковым.

Когда подошли спешно выдвинувшиеся из порта катера, над водой кое-как оставалась в лучшем случае треть экипажа. Потому как взмах плетью был гораздо более привычным занятием для английского морского офицера, нежели обучение своих подчинённых плаванию и другим всяким навыкам. Сам Уорд каким-то чудом тоже уцелел, и даже не был ранен. Всё время, свободное от допросов, он проводил, отвернувшись к стене.

Тем временем в Санкт-Петербурге созрело – к 28 апреля – решение оставить Дунайские княжества. Об этом уже через полтора часа после сообщения официальному представителю через МИД знали уже, конечно, и в Ростове. Такое сообщение вызвало вполне закономерную реакцию:

- Всё начинает меняться.

И в самом деле, по любым известным материалам выходило, что вывод войск из княжеств должен был быть произойти только 20 июня 1854 года! А теперь – в представительство были переданы сразу два официальных документа исключительной важности. Первый – это собственно нота, предлагавшая «сменить уходящие войска, не дожидаясь их вытеснения австрийцами». Второй – приказ для самого Паскевича, который, согласно прилагавшейся к нему записке, считали желательным передать «вашим быстрым воздушным способом». Естественно, лично в руки, в оригинале, чтобы не было никаких сомнений.

На немедленно начавшемся заседании правительства сразу пришли к выводу, что Николай решил воспользоваться нейтральным посредничеством, чтобы избежать критической фазы войны, уйти от самой главной опасности. Оставалось решить, что же делать дальше.

- Похоже, наступает пора показаться открыто и в Европе, заключил один из министров. – Иначе как же мы можем попробовать стать таким посредником, если нас там вообще не знают?

- Что ж, – в тон ему ответил другой – рано или поздно пришлось бы всё равно выступить явно. И сейчас – наиболее удачные обстоятельства.

Между прочим, императорский манифест, утверждённый 24 апреля, в тот же день – по аналогичной просьбе – доставили в Ригу, Варшаву, Минск и Киев по воздуху. Всё равно туда отправлялись самолёты – с заранее согласованными консульскими миссиями – так почему бы не воспользоваться этим было? Но в сопредельных странах об этом всём ещё не знали, и потому необычайно быстро полученный в Пруссии текст манифеста сочли сначала какой-то грандиозной фальсификацией или дипломатической игрой. И только 26 апреля, когда картина с «захватом» части Турции стала более явной, решились передать его по телеграфу в другие европейские столицы – просто повторив, и отметив, что «это непонятно что значит, но может быть довольно важно».

Однако и 27, и 28 апреля как правительства, так и публика в Париже и Лондоне пребывали ещё в полном неведении. Экстренные письма, отправленные британским послом Каннингом и его французским коллегой 24 апреля, всё ещё ехали на конных повозках по Балканам. Поэтому от «дурацких сказок» попросту отмахнулись.

А вот в Петербурге изрядная часть славянофильских кругов была просто взбешена новостью об уходе с Дуная. Начались разговоры о вялости и нерешительности правительства, о том, что следовало бы гораздо быстрее и сильнее взяться, напротив, за решение турецкого вопроса. И именно тот факт, что внезапно объявился, да ещё и на коренных имперских землях, сосед крайне неблагоприятного для славянофилов свойства, побуждал как раз действовать максимально интенсивно. Логика выглядела простой: «если туда не продвинемся мы, туда продвинутся они, и тогда перспективы нашего дела окончательно рухнут». И, добавляли некоторые более сообразительные – именно сейчас турки и западные европейцы окажутся отвлечены вскоре, так почему бы не провернуть в это время интересную комбинацию?

Тем временем, наиболее спокойно и эффективно среди прочих заработало в конце апреля официальное советское представительство в Тегеране. Там восприняли неожиданные новости по другую сторону границы, конечно, с долей священного ужаса – но раз ничего поделать с этим всё равно было невозможно, оставалось лишь смириться с реальностью, и – присматриваться к неожиданному посольству. Так как его линия была спокойная и уверенная, вскоре персы выдохнули с облегчением, поскольку могли теперь не опасаться завоевательных планов.

Через Тегеран была предпринята ещё одна попытка косвенно прозондировать турецкую позицию. Однако же диван и султан, подталкиваемые всё тем же Каннингом, продолжали проявлять неуступчивость и не желали даже вступать в переговоры. Только в окраинных военных гарнизонах и среди их командиров проявилось смятение, случившееся из-за неудачных попыток «наката» на границу и их закономерных последствий.

Надо заметить, что британский посол в Персии оказался более осторожен и внимателен, чем британский посол в Турции. Он провёл несколько встреч с новыми представителями, аккуратно записал всё узнанное, хотя и оставил ряд пометок про сомнительные, по его мнению, вещи, и – отослал всё это срочной депешей. А особо он подчеркнул усилия по прекращению рабовладельческих набегов на черноморское побережье, которые уже фактически поставили такую преступную деятельность на паузу. Хотя и не до конца, к сожалению – всё-таки сказывалась ещё ограниченность военных сил на этом направлении. И, увы, около трёх десятков мирных жителей перенесённой территории в первые самые заполошные дни всё-таки были успешно похищены и доставлены на турецкие базары.

Естественно, предпринимались все возможные усилия для розыска и освобождения украденных. Однако действовать официальным порядком по понятным причинам было невозможно, а проводить масштабные войсковые операции на турецкой территории – значило подорвать всякую надежду на статус нейтральной державы и тем более миротворца. Удалось до конца апреля организовать всего две операции, в результате которых полевые разведгруппы освободили четырёх человек; результат мог бы оказаться куда лучше, если бы агентурная разведка наладила уже свою деятельность в обычном объёме, но до этого было ещё далеко.

Конечно, о таких вылазках британскому послу в Персии никто сообщать не стал, но уже и доведённых до него сведений об усиленном патрулировании прибрежной зоны, о комендантском часе и даже вынужденном временном отселении ряда небольших приморских деревень вполне хватало, чтобы оценить всю серьёзность намерений.

Но, помимо вопросов безопасности, в СССР решали и ряд иных проблем, подчас довольно неожиданных. Так, 28–29 апреля почти везде обсуждалось, проводить ли вскоре обычные праздничные мероприятия, или нет. Победила в итоге точка зрения, что их обязательно нужно организовать. Лишь в населённых пунктах вдоль Черноморского побережья пришлось усилить меры безопасности, а в остальном всё оставалось точно так же, как и прежде.

Вот и в ставшем теперь приграничным даже селении Шаршки усиленно готовились. Особенно бурную энергию проявлял директор местной школы Сергей Филимонов – человек, который пользовался неизменным уважением во всей округе. И вышло именно так, что как раз во многом из-за его усилий заглянувший было в эту деревню Константин Аксаков укатил оттуда в состоянии глубокой подавленности.

Незадолго до этого вышел острый спор, предметом которого была – устойчивость предполагаемых коренных свойств, той самой «народности». Константин отстаивал как раз ту точку зрения, что «никакие мудрствования теоретиков и прочее насилие над жизнью не переломят её». И, чтобы лично убедиться в этом, отправился в поездку, специально выбрав маршрут по небольшим, тихим сёлам, где исконная цельность должна была сохраниться особенно нерушимо. И надо было такому случиться, что его приезд в Шаршки пришёлся как раз на утро первого числа.

Впрочем, в школах и других учебных заведениях было и немало иных забот, помимо подготовки и проведения праздников. Тому же Филимонову, как и многим тысячам других директоров и педагогов вообще, приходилось экстренно перекраивать учебные планы. Решили, конечно, в общем виде разумно – продолжать занятия до 25 мая, а потом, с приходом осени, открыть уже обычный учебный год. Но при конкретной реализации этого намерения на местах возникало множество вопросов – как перераспределить нагрузку, как скорректировать графики занятий, чтобы уложиться в срок и при этом соблюсти целостность программы, не рвать разделы учебной подготовки без необходимости.

При этом ещё и сама программа в предстоящем 1854/1855 учебном году должна была претерпеть некоторые изменения. Так, учебные пособия в части политической географии, конечно же, пришлось резко скорректировать, поскольку зарубежные страны были уже «совсем не те». А для тех, кто собирался уехать в соседние страны после обучения, вводились факультативы по их укладу и порядкам.

29 апреля, около полудня.

Фельдмаршал Паскевич с глубокой неприязнью смотрел на прибывших к нему людей. И только одно удерживало его от решения – швырнуть их под арест и забыть об этих смрадных словесах навсегда. Да, только одно – прямое указание сверху предотвратило такой исход. До опытного военачальника и раньше доходили отдельные слухи, что на востоке и северо-востоке дела обстоят неладно. Первоначально в Дунайской армии в эти рассказы не верили, считая их досужими сплетнями, вот только количество фактов всё умножалось. Уже несколько дней как поступили и вполне официальные подтверждения – когда неоднократные попытки посланцев Меншикова обнаружили, что это не причудливые слухи.

И если и была вещь, которая хотя бы отчасти примиряла стратега с его посетителями, то это – только их предложение скорее уйти и не злить более Австрию. Те же мысли уже довольно давно преследовали и самого Паскевича, и теперь он надеялся, что ещё не поздно, что удастся избежать закладки роковой коалиции.

Так или иначе, но войска Российской империи уходили из этих земль. Вместо них пришли другие – согласно принятому в Ростове решению, должные стать миротворцами. И вот это-то и вызвало самые разные рассуждения среди местных жителей и турок. Если первые просто опасались поначалу совершенно неизвестных военных – как-то они ещё себя поведут – то вот вторые оказались попросту взбешены. Причём страсти кипели гораздо больше даже не среди командования, а скорее среди большинства османского войска. В нём пересказывали множество диких и неправдоподобных утверждений, приводить которые смысла нет совершенно. Однако же самой распространённой версией явилось то, что «враг, отчаявшись крайне плохими для себя событиями, призвал к себе на помощь силы самого ада».

Но, естественно, на расстоянии, из основных европейских центров, всё это виделось совершенно иначе, чем на месте – или даже в Стамбуле и тыловых турецких гарнизонах. Там привыкли уповать на силу фунта и франка, на свои пушки, ружья и пароходы. Всё остальное – вздор. Показательна в этом плане статья, опубликованная 30 апреля 1854 года в одной из французских газет:

«Враг получил уже тяжкий удар, как только явились наши корабли на защиту унижаемой и раздираемой на части Турции. В одно мгновение рухнул морок мнимого всемогущества державы, столько лет нависавший над всей Европой. Долго, очень долго существовало это пагубное заблуждение – поддерживавшееся не только легендами о былых победах, но и деньгами, щедро сыпавшимися в карманы разных клевретов, распространявших ложные убеждения повсюду. Стоило же грянуть грому, как все эти наёмные певцы российского императора в одночасье смолкли, и даже в гостиных и салонах не слышно уже речей, внушённых петербургской канцелярией.

В отчаянной попытке спастись, неприятель выдвинул уже совершенно фантасмагорические бредни и слухи. Некоторое количество легковерных людей подпало под это влияние опять. Говорят про каких-то республиканцев, служащих Николаю, создавших для него необыкновенно мощное и крепкое войско…

Однако даже в Англии, столь долгое время обманываемой русскими, подпадавшей под их влияние временами – чего стоит хотя бы пагубное участие в Наваринском морском бою – здравые умы стряхнули с себя паутину заблуждений. Даже в Австрии и Пруссии, которые казались уже практически провинциями России, судя по их политике, отшатнулись от неё и признали: дальше смиряться с грозной опасностью нельзя. Попытки о чём-либо договориться, которыми привыкла заниматься европейская дипломатия, разбились вдребезги.

Да, они разбились, не выдержав столкновения с бескрайними притязаниями санкт-петербургского двора. На опыте убедились мы – даже заняв какую-то одну землю или город, не переставали там косить жадным глазом на следующий, потом ещё и ещё. Пора положить этому конец. И пусть какие угодно армии меняет это правительство, пусть как угодно переодевает своих солдат, уже только самые глупые поверят в этот спектакль. Довольно!»

Глава 5. Пора открываться

Вместе с тем, в той же Англии и Франции были люди, способные пойти дальше, чем просто написать газетную статью. Это были, естественно, военные этих государств. И ещё 25 апреля 1854 года, как только растущая угроза для Турции, по их представлениям, стала особенно острой, решило командование обеих государств – немедленно принять меры. Началось ускорение военных приготовлений, поскольку, раз «противник уже вторгся на коренную турецкую территорию», значит, пора вмешиваться активнее. И вот уже 30 апреля того же года авиаразведчик, вылетевший из окрестностей дунайского русла, сообщил о появлении трёх военных пароходов в Эгейском море: они явно торопились доставить какие-то грузы, а возможно, и солдат.

Само по себе это не было очень грозным признаком. Но вместе с другими обстоятельствами ситуация выглядела куда как более неприятной. Например, в тот же самый день, 30 апреля, было замечено движение австрийских войск к юго-восточной границе, а только что полученные из той же Австрии сведения (газетные статьи и частные письма от влиятельных лиц), показали, что эта страна отчётливо склоняется в сторону поддержки англо-французского блока. И – делает это тем энергичнее, чем шире становятся сведения о продвижении мнимых русских войск.

Но ещё хуже ситуация стала выглядеть через двое суток. 2 мая 1854 года границу пересекла новая австрийская корреспонденция. Там – уже в газетной публикации – говорилось о принятии Веной всех ключевых условий, которые Франция видела как основу для будущего мирного договора. А именно: выдвигалось требование полностью очистить Молдавию и Валахию, передать контроль над ней коалиции великих держав, обеспечить свободу судоходства на Дунае, сделать покровительство христианским подданным султана «общим европейским делом, а не привилегией отдельной страны», а также – полная свобода прохода как мирных, так и военных судов через черноморские проливы. Иначе говоря, становилось вполне ясно, что события катятся по уже хорошо знакомой траектории. Пройдёт несколько недель, и союзные войска из Галлиполи начнут перебрасывать в Варну, а адмирал Непир станет производить нападения на разные балтийские форты.

Вечером 2 мая из Воронежа выехала на запад целая вереница грузовиков. Она добралась до австрийской границы около 18 часов 5 мая, и пересекла её на удивление легко. Пограничная охрана своими глазами убедилась, что перед ней, во всяком случае, не какой-то фокус или ловкий обман. На всём пути до Вены – куда машины прибыли около полудня 6 мая 1854 года – их движение приходилось поддерживать, доставляя горючее и другие необходимые средства по воздуху.

И на окраине австрийской столицы развернулась наглядная демонстрация. Первоначально мало кто верил в подобное, многие ехали и шли, чтобы «опровергнуть мистификацию». Но потом, в следующие 5 дней, поток посетителей всё возрастал.

Там не было боевой техники или оружия, но уже и то, что имелось, поражало не в меньшей степени. Жужжали различные станки. Экскаваторы – обычные и шагающие – ковыряли землю. Копры забивали сваи. Катки – выравнивали площадку и покрывали её асфальтом. И это была – только одна половина экспозиции.

На другой половине расположились макеты зданий. Впрочем, некоторые из них приходилось подвозить вновь и вновь, потому что они были предназначены не для показа архитектуры, а для наглядной демонстрации работы пожарных расчётов и различных единиц спецтехники. Далее толпа не знала, куда идти. Всем хотелось побывать и на площадке, где делают моментальные фотографии. И там, где раз в полчаса каждый желающий мог услышать граммофон или посмотреть на стенды с видами различных городов. Или поучаствовать в коротком сеансе радиосвязи. Или просто получить порцию газированной воды.

Такая программа сложилась как-то сама собой. Впоследствии, когда пытались разобраться, кто именно был её инициатором в большей степени, так это выяснить и не удалось. Что-то предложили инженеры, что-то – военные и… в итоге получилось то, что получилось. Однако же самое главное – результат был налицо. Жители Вены и её окрестностей оказались не просто впечатлены; рухнула выстраиваемая очень тщательно и казавшаяся непроницаемой информационная картина. Более того, когда корреспонденты французских и британских газет, прочие приезжие из стран Западной Европы – вновь попробовали «открыть глаза наивным и одураченным», им просто показывали эту самую выставку. А потом, когда она 11 мая 1854 года уехала, то демонстрировали уже лишь её материальные следы – выработанные на станках детали, фотоснимки и другие вещи.

Также важной деталью стала, ни много ни мало, сама организация радиообщения. Для неё отбирали людей, безупречно знающих немецкий, в самых разных областях и городах страны – от севера, где находились кусочки бывшей Липецкой области, до сёл вдоль турецкой и персидской границы. Затем они в условленный день и час включились в сеанс радиосвязи, руководствуясь напоминаниями, развешанными на стенах повсюду. Там говорилось о многом, даже о том, как начинать и заканчивать разговор. Так появился первый (пусть и недолго проработавший) контакт-центр, когда это ещё не было мейнстримом...

Выставка не уехала назад, как можно было бы подумать. Наоборот, она отправилась дальше – сначала в Мюнхен, затем в Кёльн. А из Кёльна – уже 24 мая 1854 года переместилась… нет, не в Париж и не в Лондон, конечно. Обе эти столицы хранили попросту гробовое молчание, пытаясь разобраться, что же им делать дальше. Экспозиция 26 мая 1854 года открылась в Брюсселе, и к тому моменту она приняла характер более упорядоченный и системный, утратив первичный налёт непосредственности. Но надо признать, что во многом это пошло на пользу. Благодаря подключению различных ведомств, проектных и научных организаций, крупных предприятий – состав экспозиции значительно расширился, стал куда более представительным.

Например, если в Вене демонстрировались всего семь моделей станков, то в Брюсселе можно было ознакомиться с различными вариантами обработки металла – шлифовкой, фрезеровкой, паянием. Демонстрировались и сварочные системы – как газовые, так и электрические; ради работы последних, да и многих других устройств, пришлось подвезти немало дизель-генераторов и топлива для них. Кстати, чтобы меньше возить дизельное горючее и больше – вещей более практических, предназначенных для демонстрации, пришлось даже поставить ряд ветряков; заодно – от них протянули миниатюрную линию электропередач длиной около полутора километров. Конечно, же всех сколько-нибудь подкованных технически или могущих принимать решения посетителей предупреждали, что этот способ генерации имеет крайне низкую продуктивность и подходит только для совершенно особых условий, когда другие варианты выработки электричества невозможны или очень затруднены. Возвращаясь к промышленному оборудованию, стоит отметить, что не только металлообработка была представлена на выставке. Там нашлось место и для приспособлений, обрабатывающих древесину, и для камнерезной аппаратуры.

По какой-то не вполне понятной причине, даже те, кто были равнодушны ко всякого рода индустриальной технике, не упускали случая посмотреть на работу промышленного вентилятора. Сразу вслед за «крупнопромышленным» участком начинался блок, отведённый для легковых автомобилей, мотоциклов, грузовиков и специальной техники. Всё это не просто стояло, но иногда и ездило, хотя ради каждого такого выезда приходилось чуть ли не упрашивать сгрудившуюся публику отступить назад и освободить пространство. Ни разу, конечно, не оставались пустыми и трамваи, которые пускали по наспех оборудованному 400-метровому кольцу.

Впрочем, соперничать по популярности с трамвайным кольцом вполне мог следующий блок экспозиции. Там около холодильников даже пришлось выставить вооружённую охрану, чтобы их не держали открытыми постоянно. Отвлёкшиеся от этого места или обошедшие его стороной оказывались далее в двух открытых кинозалах.

Кое-что пришлось воссоздавать исключительно в виде макетов, конечно. Например, недавно выстроенные жилые районы или плавильные печи. Но несколько железнодорожных вагонов – купейный, цистерну, рефрижератор и даже паровоз каким-то чудом, вернее, совершенно невероятными усилиями, доставили. Хотя они лишь стояли на месте, но всё-таки тоже не были обойдены вниманием.

Наконец, уставшие от чрезмерного шока зрители оказывались в ещё одном сегменте выставки. Там демонстрировались вещи гораздо более спокойные, надо сказать – и поэтому не такая уж малая часть степенной публики предпочла именно их. Например, можно было посмотреть на различные растения новейших сортов (и даже попробовать их плоды). Чуть далее демонстрировались ранее неизвестные бельгийцам и вообще европейцам породы животных.

Рядом располагался стенд с образцами тканей, а ещё далее – можно было осмотреть образцы одежды, обуви и головных уборов, которые из этих тканей делают. Наконец, в самом дальнем уголке скромно притулились образцы мебели, велосипеды, коньки, лыжи и другое спортивное и туристическое снаряжение – до резиновых лодок и термосов включительно.

Успех собственно информационной компании стал окончательным, когда 21 мая 1854 года на выставку в Кёльне явились представители прусских властей. Они сразу разыскали организаторов и открыто заявили: на обратном пути это мероприятие должно обязательно пройти и в Берлине. В отправленном срочно в центр сообщении говорилось: «За согласие предлагают заплатить солидную сумму, в противном случае – обещают использовать всё влияние, чтобы задержать наше возвращение через земли Германского союза». Сразу стало понятно – цель не просто достигнута, она уже превзойдена.

В общей дирекции проекта, расквартированной в Воронеже, где уже вроде бы всё устоялось, восприняли такую новость с восторгом. Но после коротких мгновений торжества закипела новая суматоха, ведь требовалось срочно переделывать весь график и многие решения принимать заново. Из кабинета в кабинет носились как заведённые…

- Согласуйте с властями в Минске – завтра поедет не шесть грузовиков, а восемь.

- Уточните, где в окрестностях Берлина можно разместить полевой аэродром для срочной доставки грузов.

- Константинов, уточните, когда будут доставлены ящики.

- Алло, это строительный трест? Говорит Рихматулин, дирекция по организации зарубежной выставки. Можете выделить четырёх человек для монтажа конструкций?

- Нет, это я подписывать не буду. Согласуйте сначала в отделе по составлению программы, а то вашего декоративного стекла в расписании нет. Под свою ответственность неизвестно что отправлять не стану!

В разгар выставки в Вене, между прочим, приехал и один из корреспондентов английских газет – отправленный просто так, для галочки, чтобы не упустить упоминание и написать заметку на 2–3 строки. Собственно, он следовал в Грецию, но полученные известия заставили редакцию оставить его на месте и распорядиться о новых репортажах. В Мюнхен приехало уже два корреспондента специально, в Кёльн – шесть, а во время демонстрации в Брюсселе не было, наверное, сколько-нибудь значительного органа британской печати, который не прислал бы своего представителя. Официальное молчание свидетельствовало только об одном: в правительственных канцеляриях что-то назревает, но вот что именно – пока оставалось неясным.

Пресса в соседней Франции из-за суровых ограничений не имела возможности освещать происходящее, вынуждена была отделываться туманными полунамёками. Однако то, что с каждым днём поток желающих побывать на столь необычной площадке рос – даже несмотря на отсутствие публичной информации, железная дорога, соединяющая Париж и Брюссель, оказалась вскоре перегружена! – говорил о многом.

Хотя во Франции и не печаталось почти ничего, сам факт игнорировать – между собой – правительство, конечно же, не могло. И пришло к выводу, что нужно для начала выяснить и прозондировать обстановку, чтобы понять, что произойдёт вскоре. Потому 28 мая на выставку явился французский посол, целью которого являлось, конечно, не столько ознакомление с экспонатами, сколько «выход на значимых людей». Первые полуофициальные консультации прошли уже в полдень 29 числа, и по их итогам французские представители констатировали – рассчитывать на какую-либо иную позицию, кроме как нейтральную, не приходится. Это немного успокоило Париж, конечно, но в то же время, поближе знакомясь с «новым игроком», делегация пришла к выводу, «неизвестно кто хуже – Николай или вот эти».

И всё-таки, ничего не оставалось, кроме как пытаться выстроить дипломатическую игру, глубже прощупать неожиданных участников процесса. В дорогу отправился многоопытный министр иностранных дел Люис, который недаром слыл человеком очень искушённым в хитросплетениях внешней политики, и, более того, способным мастерски выбираться из любой западни, из опалы. Если уж он не добьётся решительного успеха – говорили в канцеляриях между тем – то действительно прежний мир окончательно рухнет.

Задача, стоявшая перед отбывавшим на нейтральную территорию – в Копенгаген – внешне не выглядела очень уж сложной. Требовалось всего лишь добиться вновь изоляции Российской империи и прекращения всякого сотрудничества с ней. Решающим аргументом в дискуссии должны были стать весьма значительные возможности Франции и то, что она более развита в технологическом и культурном плане. Именно на эти вещи предложили делать упор те чиновники, которые собирали предварительную информацию для своего начальника.

Переговоры начались 4 июня 1854 года. На встречу с главой французского МИД выехал, конечно же, руководитель того же ранга – Алексей Демьянов. И между ними состоялась весьма примечательная беседа. Стоит привести наиболее значительную часть её, последовавшую после дежурного «обмена любезностями» и прочих дипломатических экивоков.

- Итак, чем можно объяснить, что ваша страна, столь настойчиво кичащаяся своим причудливым государственным устройством, склонилась к сотрудничеству с примитивным оплотом варварства? Почему она не избрала путь более приличных стран, защищающих от этого варварства цивилизацию?

- Собственно, мы не выбирали никакой путь, и ничего не собирались делать тут…

- Не надо делать вид, что вы, месье Демьянов, не понимаете, что именно я имею ввиду. Не само ваше, гм, появление, а – те шаги, которые вы предприняли уже после него. Солдаты императора Николая снуют через вашу территорию так же легко, как через свою собственную. Вы активно налаживаете торговлю с ним же. И, без сомнения, ещё немало вещей подобного рода сокрыто от глаз всего мира.

- Взглянув на карту, нетрудно убедиться, что у императора Николая остаётся ещё более чем достаточно дорог, чтобы двигать свою армию и помимо нашей земли, так что это не принципиальный вопрос вовсе. Развитие торговли как раз и должно максимально способствовать позитивным изменениям на имперской территории. Как только она войдёт в более или менее широкое международное общение, это станет лишь вопросом времени. Мало того, мы УЖЕ добились ухода российской армии из Дунайских княжеств.

Люис печально улыбнулся:

- Вы всего лишь заменили эту армию своей, и теперь ваши штыки будут способствовать колонизации края. Если они останутся там надолго, то это будет чистая оккупация, если уйдут быстро – силы Российской империи опять вернутся туда. Вы не собираетесь, как уже понятно, возвращать эти земли их исконному владельцу – Турции.

- Не секрет, что и до Турции этими землями много кто владел, да и сама Турция стала их обладательницей посредством силы оружия; да и все свои земли, раскинувшиеся по трём континентам, она получила также отнюдь не мирными средствами. Это в газетах очень хорошо говорить, что она является невинной овечкой, мы же с вами прекрасно знаем истинное положение дел.

Француз, на несколько мгновений задумавшись, ответил:

- Не так важно, что было когда-то раньше, важно то, что сейчас эта несчастная страна может оказаться захвачена гораздо более подлыми и коварными людьми. И вы этому невольно способствуете?

- Каким же образом мы этому способствуем, интересно? Повторяю, СССР добился уже ухода императорских частей из занятых недавно районов. Более того, мы уже ясно дали понять – любые подобные попытки далее окажутся нетерпимы.

- Вы либо недооцениваете византийское коварство Петербурга, либо ведёте ту же линию, но более тонко. Нет смысла делать вид, что на вашем гербе не изображён весь земной шар.

- Так, господин Люис, чего же вы от нас хотите – по сути?

- Очень немногого, на самом деле, господин Демьянов. Закройте границы для российских войск. Прекратите эту пагубную торговлю. Гарантируйте полную безопасность Османской империи вообще и черноморских проливов в особенности, присоединившись к англо-французскому соглашению.

- Ответ на эти требования будет дан вам в течение одной недели.

Тем временем, новостей ждали в нетерпении и сотни тысяч, миллионы людей в разных уголках страны. В их числе был и уже знакомый нам капитан Рукавишников, который теперь был командирован в миротворческую группировку. Там ему предстояло, в общем-то, нести уже привычную пограничную службу, следить за тем, чтобы никто посторонний не проник на вверенный участок и не просочился наружу. При этом всех предупреждали, что нужно действовать максимально аккуратно и осторожно; жителей самих Дунайских княжеств, конечно, не обижать, но в то же время не давать даже малейшего намёка на постоянное покровительство или даже долговременное присутствие.

- Помните, наша задача – всего лишь попробовать избежать дальнейшего развития войны, а не присоединить эти территории к себе в качестве внешнего анклава. Особенно будьте осторожны при общении с иностранцами, а уж тем более с журналистами и дипломатами. Эти субъекты ловки и любую оговорку могут обернуть в свою пользу, чтобы ложно обосновать тезис о «бесконечной тяге к экспансии».

И вот капитан ехал вперёд, преодолевая скуку. Да, потому что пейзаж вокруг был очень уж унылым – на северо-восток от Одессы, где их отряд двигался сейчас, людей почти не было. Здесь отсутствовали и обычные земледельческие угодья, и признаки оживлённой торговли, которая до этих мест почти не доставала. Основные дороги, шедшие в морские порты, располагались заметно восточнее, а здесь – только редкая бричка ямщика или казённая повозка чиновника могла встретиться. Хотя, нет… пару раз попадались телеги с припасами, в которых были впряжены одна-две лошади; пусть Рукавишников и не был большим знатоком конских дел, но даже на его поверхностный взгляд эта «тягловая сила» отнюдь не выглядела крепкой и упитанной.

Капитан вспомнил, в каком состоянии пришлось ему увидеть впервые освобождённую недавно землю; тогда, в 1944-м, их едущая на фронт часть, проходила примерно вот так же через Ростовскую область. Несмотря на уже шедшее полным ходом восстановление – то и дело встречались руины выгоревших дотла построек, опустошённые сёла и станицы. Даже короткие беседы с местными жителями во время остановок показывали одну и ту же картину – везде говорили, что в лучшем случае треть от того, что было до войны, уцелела. И всё-таки тогда уже оживало всё постепенно. А сейчас – впечатление было даже хуже, хотя никакой войны через эти места уже давно не прокатывалось.

Тем не менее, колонна двигалась вперёд, мерно шумели моторы грузовиков, солнце грело уже совсем по-летнему, и Рукавишников задремал. Ему снились жаркие бои, когда против их дивизии враги бросили танковый «кулак», активно поддерживая его артиллерийским огнём. Тогда их дивизия прокладывала путь к Люблину, штурмуя созданные врагом укреплённые районы. Внезапная остановка, разбудившая капитана, прервала это «зрелище» как раз в самый разгар немецкой контратаки, едва не достигшей успеха.

Как оказалось, остановились они не просто так – впереди сапёры наводили переправу через Днестр. Ждать пришлось довольно долго, почти до самого позднего вечера, когда солнце уже начало закатываться, и всё это время сидели в расставленных тут и там палатках, хоть как-то укрывавших от зноя. Ехать через переправу пришлось в сумерках, а на другом берегу реки двигались уже в полной темноте. Дорога заняла больше времени, чем ожидал капитан: машины не разгонялись более пятнадцати километров в час, а водители чуть ли не каждую минуту подавали сигналы. При приближении к любым строениям останавливались, и только дождавшись возвращения посылаемых вперёд солдат, вновь ехали вперёд.

Естественно, Рукавишников заинтересовался такой странной манерой езды, не предусмотренной уставом и вообще ранее ему не встречавшейся. Шофёр пояснил ему:

- Да ведь местные совсем непривычны к нашему транспорту. Чего доброго, ещё задавим кого случайно – оно нам нужно?

Впрочем, жалующихся на задержку не нашлось, благо что после заката стало гораздо приятнее. Воздух уже не был таким раскалённым, как прежде, наоборот, оказался даже уютным и напоённым ароматами трав. Где-то в стороне от дороги мерно стрекотали кузнечики, пели птицы; а по самой дороге – вернее, по грунтовому направлению – ехал и ехал военный транспорт. Кроме грузовиков, шли штабные и санитарные автомобили, самоходки, ехали танки и БТР-152.

Наконец, в 11:17 1 июня 1854 года отряд Рукавишникова прибыл в назначенное место. Там их уже ждали передовые части, начавшие обустройство палаточного городка; от сооружения капитальных казарм и других военных объектов отказались именно по той причине, что это могло бы дать лишние поводы для обвинения в экспансии, а не только из-за сложности подобного строительства. Тем не менее, сама создаваемая группировка выглядела весьма солидной.

Когда около полудня капитан, разместив наскоро своих подчинённых, отбыл на совещание в штаб, он с изрядным изумлением заметил сразу пять прибывших САУ-152 – видимо, снятых недавно с консервации. Эти грозные машины, как прекрасно знал офицер, предназначались для борьбы с танками в первую очередь. Впрочем, загадка тут же и разъяснилась, в беседе с одним из артиллеристов:

- Да просто нужно произвести впечатление на тех же турок и остальных. А они тут, как известно, меряют силу артиллерии исключительно калибром. Поэтому большие пушки – отличный способ остудить горячие головы.

На совещании вновь повторили то, что Рукавишников слышал уже во время инструктирования перед походом. Поэтому он невольно заскучал было, и встрепенулся лишь когда объявили о самых последних новостях. Выяснилось, что за последние недели полторы задержано четверо только австрийских офицеров, пытавшихся заполучить ту или иную стреляющую штуку. Поэтому командование предупредило: о любых случаях потери оружия или боеприпасов к нему, другого военного имущества, о любых новых людях, интересующихся армейскими делами, даже под самыми невинными предлогами, следует немедленно сообщать непосредственным начальникам либо представителям контрразведки.

Одновременно сообщалось, что завтра, 5 июня, приедет группа иностранных журналистов, которая собирается освещать присутствие советских частей в районе Дуная и всё, что с этим связано. Поэтому командующий заявил:

- Надеюсь, вы понимаете, что любой из ваших подчинённых должен быть всегда в идеальном порядке. Малейшее упущение даже в форменной одежде и внешнем облике – совершенно непростительно в нынешнее время, когда о войсках судят как раз по внешности. И, конечно, трижды подумайте, прежде чем то или иное корреспондентам сказать.

В остальном же обсуждались самые обычные вещи: какие ещё части вскоре прибудут, как должна быть организована охрана периметра, сколько человек может одновременно получить увольнение за пределя гарнизона, и всё в таком духе.

Между тем, в промежутке между обычной армейской суматохой капитан успел ещё ознакомиться бегло с новым выпуском газеты – воссозданных после хронокатаклизма «Известий». В нём говорилось, к примеру, о решении существенно укрупнить размер сельхозпредприятий: в новых условиях столько управляющих, как прежде, содержать было уже просто нельзя. Также подчёркивалось, что, несмотря на все трудности, перевод железных дорог с паровой тяги на электрическую будет продолжаться, и первоначально высказанная идея о расширении выпуска паровозов однозначно отвергнута. При этом высказывались и замечания – к Ростовскому судостроительному заводу, который слишком инертен и не готов обеспечить нужные темпы строительства и ремонта судов.

Естественно, офицер не мог не уделить внимания и разделу международной хроники. Он был непривычно скромным по объёму – сказывалось то, что налаживать сеть корреспондентских пунктов и радиосвязи приходилось фактически с нуля. Но тем важнее были два появившихся всё же материала. В одной заметке сообщалось, что «для поддержки независимости Персии ей передаётся партия винтовок системы Бердана – в обмен на поставки фруктов и плодов». В другом материале говорилось, что вскоре, 15 июня, в Стокгольме должна будет начаться международная конференция, на которой будут обсуждать первую советскую инициативу в новом мире – о досрочном утверждении конвенций 1864, 1899 и 1907 годов – с преимущественным упором на статус военнопленных, некомбатантов, нейтральных стран, а также на запрет химического оружия.

Следующий день, 5 июня 1854 года. Оборонный завод в Сталинграде.

Сергей Павлов сбросил в ящик последнюю на сегодня деталь и начал вытирать руки. Вот уже четыре дня их цех перешёл на выпуск «берданок»: оружия, безнадёжно устаревшего задолго до 1949 года. Но здесь, вернее, сейчас, в 1854-м, оно неожиданно вновь стало актуальным. Предельно простое и технологичное, как ничто другое подходило для поставок за рубеж – когда требовалось снабжать какое-либо иностранное государство оружием. Да, оно одновременно превосходило всё, что сейчас находилось на вооружении за границей – и в то же время не усиливало получателя сверх меры.

Поэтому-то и выбрали эту модель. Её предстояло произвести в значительных объёмах: говорили, что только «персидский» заказ – на 200 тысяч штук, а ведь наверняка и ещё желающие или нуждающиеся найдутся, да и резерв на всякие случаи непредвиденные тоже создать не помешает. Поэтому Павлов ушёл с работы в твёрдой уверенности, что ничего не поменяется и завтра, он всё так же будет вытачивать свои детали, из которых станут собирать винтовки. А затем обладатели оружия – встанут буфером, отделяющим территорию страну от бескрайних притязаний Британской империи. Ну и сами, соответственно, будут более устойчивы к этим притязаниям.

Глава 6. Обновление порядков

4 июня 1854 года в пригороде Лондона, в одном из особняков, собралась большая компания джентльменов. Сии почтенные люди съехались, конечно, не просто так, они собирались обсудить важнейшие дела, жизненно важные для интересов Британской империи. Предметом их живейшего интереса стали, естественно, самые последние новости – и то, как на них отреагировать.

Хозяин тепло поприветствовал явившегося одним из последних гостя, не выказав никак своего недовольства, поскольку у того были более чем веские поводы задерживаться. Он только что прибыл утренним поездом, и хорошо что вообще успел к началу представительного собрания. Джеймс Коллингвуд – так звали этого последнего посетителя – был одним из самых выдающихся выпускников Оксфордширского колледжа 1827 года. С юных лет он примкнул к твёрдым консерваторам, и с тех самых пор от этого направления не отлипал, однако даже самые рьяные оппоненты на политической арене не нашли бы повода упрекнуть его в недостаточной наблюдательности или малой проницательности.

И неудивительно, что именно Коллингвуду выпала важнейшая миссия – побывать на востоке Турции, посмотреть вживую на непонятную страну, если получится. А если не получится, то хотя бы собрать какие-то сведения о ней со стороны.

Хозяин сразу же спросил визитёра, на которого тут же устремились все взгляды:

- Скажите, Джеймс, не томите, каков же ваш общий вывод?

- Общий вывод мой, Чарли, однозначен. Эти «новые русские» такие же лукавые твари, как и «старые». Только ещё более опасные – опасные уже тем, что не замыкаются только на своих целях, а могут распространить крайне скверные направления. Подать пример пагубной дерзости презренной черни – даже в нашем ведомом провидением Альбионе, не говоря уже о других государствах.

- Всё так плохо?

- Именно, друг мой. Этот «чи-чи-чи-пи», как они там изволят себя называть, цепко держит в своих лапах часть Турции - Аджарию. Которую оттяпает к себе будущий император Александр в 1878 году – а наши политики, к несчастью, не смогут отстоять достаточно энергично. То, что они не поступаются ею, лишь дополнительное доказательство устойчивости извечного русского экспансионизма, который может сохраняться, как мы убедились недавно, под любыми лозунгами…

Всего на два часа раньше в одном из особняков около Парижа состоялось точно такое же по сути собрание. На нём обнаружилась неожиданно прагматическая, или, вернее, осторожная позиция. Большинство склонялось к тому, что следует сначала прозондировать обстановку как следует, прояснить ситуацию, взвесить все за и против каждого выбранного варианта.

- Если мы кинемся в бой бездумно, то можем очень многое потерять. Если же попытаемся заключить соглашение, то можем получить, вероятно, очень серьёзные преимущества. Пусть в Лондоне «бодаются» за свои турецкие интересы, для нас это не так существенно. Собственно, и войну-то мы начинали, чтобы закрепить власть правительства. Но в этих внезапных обстоятельствах, возможно, получится укрепиться и иначе. Если предоставить фабрикантам доступ к невиданным, непредставимым прежде машинам, если узнать заранее, где и сколько ценных залежей таится в недрах земных – эта польза будет несомненна. Возможно, ничего и не получится из такой затеи, но попробовать, во всяком случае, мы обязаны.

Между тем, конечно, посетители выставки из числа английских и французских дипломатов интересовались чуть ли не больше, чем доступом к технологическим новинкам, совсем иным вопросом. Их интересовала позиция советской стороны по поводу разгорающегося конфликта – позиция, которая всё ещё не была явно сформулирована официально. Ни в комментариях для российской, немецкой и австрийской печати, ни в конфиденциальных консультациях с дипломатами Австрии и Германского союза не содержалось даже намёка на неё.

Посовещавшись между собой, представители Англии и Франции выработали, во всяком случае, единую платформу. Они решили настаивать, как минимум, на полном устранении черноморской эскадры, установлении совместного протектората пяти держав над Дунайскими княжествами, свободе плавания по Дунаю и его притокам. Также собирались отстаивать твёрдые гарантии существования Османской империи, в том числе особо оговаривая отмену всех договоров, каким-либо образом ограничивающих её распоряжение проливами, и не допуская впредь подписания новых таких же договоров. Наконец, покровительство христианским подданным султана также должно было теперь возлагаться на конгломерат Англии, России, Франции, Пруссии и Австрии, а не на один только Санкт-Петербург, как прежде. При этом послы получили дополнительное указание ещё – оговорить, что в дальнейшем полностью сохраняется возможность расширять этот список требований.

Как только сведения о выдвинутых претензиях достигли Ростова, там начали активно обсуждать их. Почти моментально возобладала точка зрения, что никоим образом присоединяться к этой позиции англо-французского блока нельзя. Как выразился один из чиновников МИД:

- Нас рассматривают всё ещё как дойную корову, которая должна по свистку выдать, видите ли, угодные им технологии. И заодно – как пассивный, послушный инструмент, вся роль которого – только лишь помочь добиться от Петербурга согласия на предложенные условия. Какое-либо участие с нашей стороны в происходящих событиях не рассматривается вообще. Совершенно очевидно, при этом, что в Петербурге не примут таких требований добровольно. Нас же загоняют в узкий коридор как будто. «Либо давите на Российскую империю, либо считайте себя нашими врагами», как бы говорят нам. Выходов вижу только два – или придумать какой-то совершенно новый, нетривиальный внешнеполитический манёвр, или использовать уже совершенно иные, не дипломатические отнюдь средства, грубую силу, чтобы показать, что нами помыкать нельзя.

В итоге появилось всё же официальное заявление, оглашённое в полдень 5 июня 1854 года. Начиналось оно с тезиса о неучастии в начинающемся конфликте каким-либо образом, и о том, что требования взять на себя любые обязательства в ходе его не будут рассматриваться. Далее говорилось, что СССР при этом оставляет за собой право любыми доступными средствами оборонять свою территорию и территориальные воды, а также весь транспорт, находящийся за пределами своих границ. Наконец, высказывалось собственное требование к участникам вероятного конфликта, если он всё же возникнет – соблюдать ранее переданные всем зарубежным конвенции о правилах боевых действий, плюс делалось предложение нейтральным странам – сформировать совместные комиссии для контроля за их соблюдением. Все потенциальные нарушители заранее предупреждались, что будет сделано всё возможное для привлечения их к ответственности.

Естественно, сразу же последовали новые попытки добиться «благосклонности» со стороны неожиданного игрока. При следующем «подходе» дипломаты союзных держав попытались апеллировать к «общей республиканской всё же идее».

- Как вы можете защищать это византийское варварство? – вопрошали англичане.

- Никакое варварство мы не защищаем. Но у вас нет никаких прав добиваться от независимых государств односторонних уступок. Ваши цели – цели чисто меркантильные – прекрасно известны нам. И мы их не разделяем ни в какой мере.

- Николай желает заграбастать себе Турцию, и вы собираетесь ему в этом помогать?

- Ваша страна взнуздала Турцию, и ездит на ней верхом, как на коне. Британский посол в Стамбуле пишет фирманы, под которыми султан только ставит свою подпись.

- Это ложь и инсинуации!

- Это непреложные факты, отрицать которые глупо. Однако даже не в том дело, а в том, что мы не позволим принуждать себя ни к какому произвольному действию по чужой воле.

- Я всё понял, вы поддерживаете всецело Николая, а всё остальное – словесные увёртки для маскировки действительных намерений.

Этот разговор, помимо прочего, имел и ряд важных последствий. Так, в Ростове окончательно и бесповоротно убедились, что иметь никаких серьёзных дел с британцами и французами, не считая чисто торговых соглашений, попросту невозможно. Любое политическое или военное согласование с ними либо увязнет в огромной липкой массе совершенно ненужных деталей, либо окажется настолько общим, расплывчатым и ни к чему не обязывающим, что смысла особого заключать такой договор попросту нет. И даже если договорённости будут, что называется, выглядеть железобетонными, ничто не мешает в нужный момент просто заявить, что они недействительны, или иную хитрую уловку придумать. Всё, чтобы максимально обезопасить свои интересы и ни за что не отвечать.

Что с этим делать? А в качестве ответной меры решили – поступать точно так же. Раз позиции официального Ростова вообще никак не учитываются, то нужно стремительно изменить подход: ни в коем случае не угождать и не подлаживаться, а просто следовать ранее принятому курсу, чтобы получить хороший результат. Хотят получить перспективные технологии и просто товары? Значит, пусть добиваются, договариваются, идут, в свою очередь, на уступки, чтобы не было игры в одни ворота.

Но вместе с тем назрело и совсем иное решение, резко повернувшее официальный курс. Ранее предлагавшееся намерение – тайно вложиться в строительство Суэцкого канала через подставных лиц – отвергли.

- Незачем заниматься такой конспирацией без всякой необходимости, когда можно и нужно поступить более толково. Кому этот самый канал нужен? Египту. Следовательно, он и будет заказчиком, и совладельцем, наряду с нами. А впутывать в это дело Соединённые Штаты, тем более Англию с Францией не стоит. Пусть стоят в сторонке и наблюдают… да нам же с египтянами пополам и платят за использование канала. А то, что использовать будут, это и гадать не требуется, их же судовладельцы и грузоотправители своё правительство без соли съедят, вздумай оно запрет издать.

- Это что же получается? – Спросил немного обеспокоенно начальник военной разведки, - Вся операция отброшена?

- Нет, конечно. И сама идея ваша с подставным акционерным обществом неплоха очень даже. Но – для иного, не для глобальных действий, а для ваших разведывательных шагов. Пусть будет отличное прикрытие, если что, а вот в мировую политику лезть всё-таки исподтишка не следует. Там надо или выступать открыто, или тихо молчать в стороне.

Но, разумеется, прежде чем что-то такое решить, предстояло договориться не с одним Египтом. Серьёзной преградой являлась позиция Турции, а также маячивших за ней Англии и Франции. Пока эти субъекты не соизволят дать согласия на свободный проезд, ни о каком начале обычного строительства на Суэце речи быть просто не может. Конечно, оставалась возможность – силой проложить себе дорогу, однако именно этого делать категорически не следовало пока, потому что в таком случае претендовать на статус действительного миротворца и полностью нейтральной державы не получалось.

6 июня 1854 года раннее утро в тихом пригороде Берлина началось не с кофе, а с серьёзных взглядов – лица собравшихся людей были хмуры и сосредоточены. Да, для военных это вроде бы вполне обычное состояние… вот только повод, по которому они сейчас совещались, очень даже необычен оказался. Генералы и военные чиновники обсуждали – не что иное, как радио. Естественно, его появление внушало большие надежды, а вот то, что это мощное и эффективное средство всецело находится в чуждых руках, вызывало огромные опасения. И не только в том плане, что предполагаемый противник теперь сможет вызвать, например, подкрепление, или сообщить о внезапной атаке, даже будучи полностью окружённым и изолированным.

Не менее серьёзный повод для беспокойства высказал один из высокопоставленных военачальников, отличившийся ещё на излёте наполеоновских войн – собственно, именно тогда его карьера и пошла ощутимо в гору. Он заявил:

- Господа, очень худо то, что теперь нас можно услышать – и даже чуть ли не увидеть – на любом совещании. Где бы мы не разместились, никогда нельзя быть уверенными теперь, что все звучащие слова за несколько мгновений доберутся до Ростова, или до тех столиц, с коими в Ростове пожелают поделиться этим мощнейшим шпионским средством. И обнаружить это, вдобавок, у нас нет почти никакой возможности, разве что случайно…

Начальник генерального штаба немного подумал, а затем заявил:

- Когда-то давно, стоило появиться заразной болезни в какой-нибудь местности, и сразу появлялось распоряжение – не выносить из неё какие-либо вещи и даже не торговать там, не пронеся предварительно подозрительные предметы через огонь. Я советовался в университете, мне посоветовали уже – на всех важных встречах не вносить ничего, что бы перед этим не подержали бы в разогретой печи. Каждому прибывающему на такие обсуждения впредь придётся основательно выкупаться, а затем сменить всю одежду и обувь, прежде чем войти в зал или даже полевую палатку.

В тот же самый день в Ставрополе собрались руководители железных дорог со всей переброшенной территории. Им предстояло решить сразу несколько значимых проблем – например, перераспределить подвижной состав в соответствии с новыми условиями работы – и, более того, решить, как именно его доставить в нужные места. Впрочем, часть вагонов и паровозов предстояло использовать даже за формальной границей.

Решение переоснастить железную дорогу Москва – Петербург выглядело авантюристичным и нелепым на первый взгляд. Когда о нём объявили, с мест раздались возгласы:

- Что же это получается, мы для этих помещиков будем транспорт улучшать?

На что последовал не менее чёткий ответ:

- Не для помещиков, а по необходимости. Только представьте, какие перспективы открываются, когда мы будем держать в руках ключевую артерию, соединяющую столицу с остальными землями. Да получится буквально верёвки вить из них!

- Но зачем всё переделывать и столько работы проводить? Нельзя ли просто локомотивы и вагоны использовать?

- Нет, нельзя. Если наши поезда погонять месяц по этой линии – в том виде, в каком она пребывает сейчас – то все пути проще окажется построить заново, чем отремонтировать.

И вот, 8 июня 1854 года первая группа строителей прибыла в нужное место. Её стоянку сразу окружили войсками – на всякий случай, чтобы избежать несанкционированных контактов с местными жителями. Впрочем, это обстоятельство ничуть не беспокоило никого, и даже являлось вполне предсказуемым шагом. Как и другое непременное условие, поставленное перед доставкой самих локомотивов – перекрасить их, нанеся герб. Что ж, раз так, можно пойти навстречу такой претензии: в конечном счёте каждый человек всё понимает, и главное – чтобы машины приносили пользу, а не простаивали без дела.

А вот у влиятельных лиц в Англии имелись свои заботы, и не только в плане того, как защититься от предполагаемой военной угрозы. Они обсуждали – всё в тот же день, и даже в то же самое время – как переменить схему работы своей разведки. Основной вопрос стоял так: скопировать ли основную структуру, имевшуюся у непрошеных визитёров, или же постараться создать что-то своё. Как водится в таких случаях, мнения разделились. В различных собраниях, решавших политические вопросы, закипел ожесточённый спор:

- Вы предлагаете отступить от наших традиций, тем самым ослабив страну, хотите рабски подражать иностранцам.

- Нет, это вы упорствуете напрасно. Как мы будем следить за зарубежными странами и убережём свои секреты, если оставим всё как есть? Нет, пришла пора серьёзных перемен, и нужно думать о том, что поменять, чтобы предотвратить худшее.

9 июня 1854 года капитан Рукавишников шагал по песчаному берегу – ведя за собой очередной патруль. Возглавлял его командир заставы лично не просто так: обстановка выглядела очень тревожной. Появилась информация, что англо-французская коалиция всё же направляет войска в Варну. Сползание к войне неостановимо, неумолимо продолжалось, и становилось ясно, что слабый контингент может в любой момент оказаться между двух огней.

«Ясно», думал офицер, «иного и ждать не приходится – ведь мотивы вражды слишком существенны, чтобы её можно было так просто взять и отменить. Максимум перекроят некоторые планы военных действий обе стороны, чтобы их противник не мог читать их как открытую книгу, да сдвинут сроки атак, вот и всё. Для Парижа по-прежнему важен престиж, для Лондона – необходимость сохранять своё доминирование в Турции и на Ближнем Востоке в целом. Что ж, нам остаётся только ждать и готовиться».

Возвращаясь из своего обхода, капитан с изумлением заметил вблизи пункта расположения прекрасно знакомые силуэты. Как оказалось, пока он был в патруле, для усиления группировки прибыла танковая рота. Её командир сразу же сообщил в ответ на вопрос, почему теперь начинают перебрасывать тяжёлые вооружения:

- Опасность растёт, и ограничиться теми мерами и силами, которыми предполагали обойтись изначально, не выйдет. Раз предстоят серьёзные бои, нужно готовиться отражать вражеские атаки. Крупные силы пехоты направить сюда пока не можем – приходится их держать и на северной границе, и на юге, где турки пошаливают иногда. Потому вот так решили – не числом, так огневой мощью взять.

О том, как турки «пошаливают», Рукавишников и сам прекрасно знал. Только на его участке в какой-то момент, несмотря на все меры предосторожности, позавчера башибузуки ухитрились просочиться, а затем обстреляли автоцистерну, сожгли несколько домов и повалили плакаты с предупреждением о недопустимости пересечения охраняемой границы. Да, их довольно быстро окружили, и частью уничтожили, частью взяли в плен, но нельзя было рассчитывать, что нападения на Дунайские княжества прекратятся. Несколько веков османы привыкали считать эти земли своими, пусть и подчинёнными не официально, а по вассальной присяге, но всё же…

Вот поэтому переброска дополнительных сил сразу обрадовала капитана. Он начал даже прикидывать, куда какой отряд могут направить, но в итоге бросил такие размышления: всё равно, пока не появится приказов, о дальнейших шагах командования можно только гадать.

А вот о чём гадать не следовало, что он понимал отчётливо, так это то, что отряды коалиции непременно попробуют атаковать Севастополь. Просто уже потому, что именно там находится столь неприятная для британцев стоянка флота. Не сокрушив её – или хотя бы не перенеся боевые действия на собственно российскую территорию в принципе – английская дипломатия не могла бы добиться вступления в войну Австрии и Швеции. Собственно, теперь у неё оставалось куда меньше шансов на это, чем в реальной истории, однако же надежды переломить развитие событий оставались.

И в тот же самый день гремели выстрелы не только на Дунае, но и в Берлине. Себастьян Лекорню, преподаватель школы в Меце, был убеждённым приверженцем своего императора, и считал, что Франция действительно заслуживает большего, нежели те рамки, в которые её ввели по итогам Венского конгресса. Когда произошло «Событие», Лекорню первоначально не поверил в те неясные смутные слухи, которые добирались до него. А вот как только окончательно убедился, что всё это не враки, то стал внимательно изучать всё, что удавалось узнать о ближайшем – и даже отдалённом – будущем своей страны.

Прочитанное не понравилось ему настолько, что Себастьян в первую ночь после того, как узнал о самых тяжёлых испытаниях, приготовленных как будто для Франции, практически не спал. Уроки он проводил на следующий день вяло, с чугунной, раскалывающейся головой. Однако же игнорировать представившиеся факты было невозможно, как и примириться с ними.

Одно лишь имя Себастьян Лекорню твердил то и дело, когда рядом не было других людей. Он вспоминал его – своего теперь самого ненавистного врага – погружаясь в сон и просыпаясь, начиная обед или ужин, просто идя по улице. Раздобыть револьвер не составило благонамеренному обывателю особого труда, как и пересечь с ним границу, взяв короткий отпуск в школе. Единственное, о чём впоследствии жалел Себастьян, так это о том, что он только ранил будущего канцлера...

Это покушение, конечно, не прибавило любви и обожания между Пруссией и Францией. Более того, взаимоотношения между этими странами стремительно ухудшились, причём с немецкой стороны громко раздавались голоса о «двух оккупациях» со стороны Франции (в 1918 и 1945 годах). Между тем, эти разногласия имели и позитивную сторону: из-за распрей выступить единым фронтом оказалось невозможно, и все призывы к официальному Берлину и Вене присоединяться к коалиции остались без ответа.

Коалиционная армия накапливалась в Варне, и маялась там без дела. Не было даже возможности отправить экспедиционный отряд на север для стычек с отступающими казацкими силами, ввиду отсутствия самих этих казаков. Холера явилась со всей своей сокрушительной мощью в первые же дни «варненского стояния», и казалась каким-то совершенно беспощадным палачом, истреблявшим всё и вся.

Среди солдат – и даже среди офицеров – в союзных войсках начались разного рода пересуды. Сводились они к одному простому тезису: «зачем мы здесь, что сможем сделать теперь, когда все наши карты открыты?». Высшее командование – английское и французское – хранило ледяное молчание довольно долго. Наконец, 10 июня 1854 года появляется приказ – готовиться к посадке на корабли. К тому моменту холера перекинулась уже с армии ещё и на флот, что изрядно снижало шансы на успех высадки, но делать было нечего, оставалось лишь идти вперёд.

Призывая солдат и матросов «решительно и стойко идти вперёд, сражаться за правое дело против азиатского деспотизма», Раглан и Канробер, Сент-Арно, Гамлэн и Дондас не упустили необходимости развеять серьёзнейшие возражения, мол «эта атака так же обречена, как и известная нам». Упор делался на два момента – что место высадки будет изменено, и что сама она начнётся раньше, следовательно, больше шансов нанести удар по неподготовленному противнику.

До всего этого не было особенного дела полковнику Бланшетту – одному из немногих сравнительно подготовленных британских командиров, а не типичному покупателю офицерского патента. Полковник готовился сугубо к выполнению своей задачи: высадке полка на отведённом участке и его дальнейшим действиям. Между тем, свои самые сокровенные мысли Бланшетт рискнул доверить своему дневнику, о котором никто не знал. Там была оставлена, к примеру, следующая запись:

«Этому врагу доверять нельзя. Ни под каким предлогом и видом. Петербургские канцелярии и штабы думают, что теперь мы отступим ввиду необыкновенных обстоятельств, и, вероятно, не ведут настоящей подготовки к столкновению. Именно это и есть наш шанс – ударить там и тогда, где и когда нас ждать не будут, быстро сокрушить неприятельские силы, принудить их беспорядочно отступать. Только после этого можно вести речь о каких-либо переговорах, обязательно на наших условиях».

То же самое примерно, пусть и в иных выражениях, обсуждалось и в тылу. Типичной точкой зрения тех дней среди высших чиновников в Англии и Франции стало такое суждение:

«Никакие гарантии этой новой непонятной страны не имеют ни малейшего значения. Она в любой момент может снять свою условную завесу с Дуная, сговорившись с Санкт-Петербургом, и тогда императорская армия опять получит свободу рук в действиях против Турции. Больше того, она резко усилится, и с каждым месяцем её силы станут только возрастать во всё большей степени. Поэтому необходимо как можно скорее атаковать противника и вывести империю из игры хотя бы на несколько лет. Лишь в этом случае её поползновения будут надёжно остановлены, а о соперничестве с нами и вовсе позабудут».

Глава 7. Громыхает гроза

По улицам Новороссийска поздно вечером 10 июня 1854 года ехали несколько грузовиков – они направлялись в район порта. Туда выдвигалась группа топографов, которым предстояло вести съёмку, чтобы наметить контуры будущего строительства. Внезапное происшествие, случившееся в апреле, потребовало срочно создать полноценную военно-морскую базу; хотя боевых кораблей пока было очень мало, не оставалось сомнений, что эта ситуация изменится, и тогда без военной гавани обходиться уже будет нельзя. Следовательно – рассудили военачальники – чем скорее начнётся стройка, тем лучше; в идеале года через три выстроить уже надёжную инфраструктуру. Потому на складах уже резервировали места для стройматериалов, прикидывали предварительно, сколько строителей понадобится, какое количество спецтехники и инструмента нужно отправить на объекты.

Правда, уехав назад, один из водителей грузовиков, на которых прибыли топографы, вынужден был сразу же отправиться к директору автохозяйства. И – сообщил с видимым сожалением:

- Движок менять нужно. Не тянет уже, особенно в гору и под нагрузкой.

- Да знаю я! – сердито отозвался директор, - вот только откуда я тебе запчасти возьму? В море удочкой наловлю, что ли?

В самом деле, спустя 2–3 месяца после перемещения отовсюду начались жалобы: то в одной, то в другой организации приходилось «ставить на прикол» всё новые автомобили, причём только оттого, что для них не находилось сменных деталей и расходников. И стало понятно – в числе первостепенных дел теперь должно быть начало выпуска автомобилей, потому что вскоре обойтись одним лишь производством составных частей для них не получится; машины начнут выходить из строя, катастрофически изнашиваясь.

Правда, никто не знал ещё даже, где будет создано новое предприятие. Если одни предлагали разместить его во Владикавказе, то другие считали необходимым создать производство в Воронежской области, и у каждой стороны имелись свои аргументы. Если южный вариант потенциально упрощал доставку грузов морем (когда понадобится получить сырьё извне или отправить запчасти далеко за границу), то северный позволял опереться на большой потенциал промышленного города – там легче было найти и подходящие помещения, и оборудование, и специалистов.

А тем временем противостояние разгоралось всё сильнее. Посовещавшись, английские и французские военачальники однозначно постановили, правда – воздержаться от действий в восточной части Чёрного моря, как и в Азовском, поскольку это было слишком опасно. Но вот намерение атаковать на севере, нанести тяжёлый удар по Российской империи, только окрепло. И что характерно, немаловажную роль тут сыграли сведения о последующих событиях, из которых вычленили главное для себя. В Лондоне и в Париже, в меньшей степени в других центрах Европы, говорили про «неоспоримое подтверждение русских экспансионистских устремлений». Так именовали там теперь установление контроля над Средней Азией в 1860–1880-х годах – которое оценивалось даже не по самому собственному значению, а по тому, насколько близко, с их точки зрения, была опасность для британских интересов.

Поэтому-то 12 июня и началась посадка войск на корабли, которые должны были перевезти их из Варны через море, к северному берегу. На командующих уже явственно давили из столиц, чтобы те как можно скорее одержали решительную победу. Из того, что в ходе войны, как он описывался в «тех» источниках, удалось добиться только очень блёклого и посредственного результата (с чисто военной точки зрения, если сопоставить приложенные усилия, масштаб потерь и достигнутые успехи), сделали вывод простой и незамысловатый: следует как можно раньше перейти к активным действиям, а не ждать непонятно чего, оставаясь в прежнем лагере.

Закономерно, раз требовалось в кратчайшие сроки устроить генеральное сражение, то все варианты высадки, сколько-либо отдалённые от самого Севастополя, отвергли. Решено было произвести морской десант в том примерно месте, где позднее должен был возникнуть посёлок Кача. И, надо сказать, что присутствовал во всей этой спешке ещё и сугубо личный мотив. Сент-Арно вознамерился лично руководить сражением, которое определит исход борьбы в целом – раньше, чем неумолимая болезнь доконает его. Поставить, так сказать, красивую точку в карьере полководца.

На Балтике, казалось бы, ничего не изменилось, ход событий оставался прежним, хорошо известным – эскадра Непира в нескольких местах подходила к берегу, устраивала обстрелы и иногда короткие высадки, но ровным счётом ничего не достигла существенного, ни одного форта, даже второстепенного, взять не удалось. Однако вскоре разница всё же проявилась – во время атаки на Бомарзунд. Гарнизон не стал укрываться в крепости, не стал бросать пушки на внешних батареях – наоборот, разгорелось сражение крайне упорное и ожесточённое. Да, поражение всё равно оказалось неизбежным, и почти все защитники острова полегли в бою, лишь горстка, по большей части тяжело раненых или лишившихся оружия, попала в плен. Но потери французских войск тоже оказались весьма велики – хотя бы оттого, что в первой части столкновения огонь крепостных орудий был вполне результативен, в отличие от другого варианта, в котором снаряды просто не долетали до цели из-за малых калибров артиллерии. И не только в характере битвы дело было, не только в соотношении потерь. Такое развитие событий усилило колебания в Швеции и Норвегии, правительства которых получили убедительное доказательство: ни один клочок суши не станут сдавать без боя. Расширить свои владения, а то и вернуть Финляндию, для Стокгольма казалось вполне соблазнительно… однако цена такого успеха представлялась несоразмерно высокой теперь.

Мало того, в Париже дали своим войскам приказ – сразу после победы в Бомарзунде оставить его и возвращаться скорее в пределы самой Франции. Таскать каштаны из огня для британцев отнюдь не входило в планы Наполеона III, который уже строил амбициозные планы самому стать одним из решающих мировые дела игроков. Ошибки свои, как ему представлялось теперь, он учёл, и мог воистину казаться себе непобедимым – тем меньше могли быть, по мнению императора, уступки по отношению к интересам Лондона.

Тем временем, происходили и мелкие с виду, но весьма символичные события. Так, австрийский таможенный чиновник Алоис Шекельгрубер поклялся, что никогда не будет иметь детей. А младший директор 1-го отделения монетного двора Лев Перовский получил высочайшее указание – всех своих потомков отправлять в привилегированные учебные заведения, наподобие Смольного института. Такой подход казался «сравнительно выгодным».

Спустя несколько дней после бомарзундской эпопеи, убедившись, что взятый было остров союзники полностью оставляют, предварительно уничтожая там все укрепления, а также зная наперёд, что какого-то глобального успеха коалиция всё равно не добьётся, в Стокгольме решили придерживаться строгого нейтралитета и не вдаваться в авантюры; не из-за принципиальности особой, а из-за осторожности.

Однако именно это обстоятельство заставило Париж и Лондон идти ва-банк. В черноморских водах находилась лишь небольшая часть британского флота, и, естественно, этого количества теперь казалось мало. 15 июня Непир получил приказание идти срочно на юг, туда же стягивались английские военные корабли отовсюду, откуда только возможно. В Петербурге, между тем, проявляли пагубное благодушие, полагая, что, раз противнику известно уже, насколько малы шансы на успех, тем более на глубокое развитие успеха, то все манёвры и сосредоточение войск, концентрация флота означают всего лишь способ хитроумного запугивания. Переходить к реальным действиям враги не станут, или ограничатся чисто символическими акциями – такое мнение преобладало и среди министров, и среди генералов и адмиралов.

Поэтому дополнительные приготовления к обороне оказались слабы и малоэффективны. Заранее отправили в Севастополь некоторое количество морских мин системы Якоби, прислали туда два эскадрона кавалерии и несколько артиллерийских батарей дополнительно, попробовали ускорить строительство укреплений. Думали про закупку винтовок системы Бердана и камуфляжной униформы, но эти дела продвигались неспешно и вяло, так что к моменту начала боёв ни новое оружие, ни новая форма ещё не были доставлены к предполагаемой линии фронта.

Как оказалось, все эти шаги безнадёжно запоздали – и при этом создали опаснейшую иллюзию, что вот-вот и ситуация окажется переломлена. Поэтому-то Меншиков и решил попробовать разбить неприятеля на суше, как бы учтя ошибки «прошлого раза». Но то ли он их изучал невнимательно, то ли его переиграли тактически – и оттого высадку всё так же прошляпили, но теперь уже с бравадой, мол, стоит подтянуть побольше сил, и одним ударом с англо-французским отрядом удастся покончить. Соображение более общего плана также стояло за этим: генералы не собирались упускать решающей чести в борьбе с врагом флоту, и именно это соперничество заставляло их всё больше навязывать противнику сухопутную борьбу. Вернее, это они думали, что навязывают, а на деле английские и французские военные с глубоким удовлетворением смотрели, как русские войска идут в прекрасно известную им ловушку.

А вот союзные командующие не стали, напротив, повторять свою критическую ошибку. Несмотря на вызванное первыми прибрежными столкновениями неустройство войск, несмотря и на то, что часть армии всё ещё не прибыла, они стремительным маршем уже на следующий день вышли к северной стороне Севастополя. Удар оказался страшен – укреплений почти не было, а скромный гарнизон не мог, конечно, сколько-то долго сопротивляться. Уже через три дня он капитулировал, хотя и почётно, выговорив право благодаря жёсткой борьбе – оставить себе знамёна. Тем не менее, это не помешало очень быстро овладеть также Инкерманом и Балаклавой. И тут коалиция внезапно обнаружила, что больше ничего толком сделать не может. Произвести решительное движение на север и овладеть всем полуостровом? Значение такого шага и в военном, и в политическом плане оказалось бы ничтожно, зато он привёл бы к распылению имеющихся сил. Пытаться проникнуть дальше через Перекоп? Тогда пришлось бы зависеть от тонкой нити перешейка, снабжение через который чрезвычайно затруднительно; даже если наступать влево и вправо вдоль берега, чтобы сохранять поддержку с моря, просто растянешь войско в тонкую линию. Что касается стремительного удара вглубь и выхода к основным уязвимым центрам, то до них было слишком далеко, и не с имеющимся войском следовало думать о достижении такой цели.

Даже генеральный штаб в Ростове оказался озадачен масштабом происходящих перемен. Стало понятно, что время, когда можно было ориентироваться на свои познания о грядущих событиях, стремительно заканчивается; но – делать же что-то нужно?

24 июня 1854 года, окрестности Евпатории, высота – 1500 метров над уровнем моря.

- Пошёл!

- Пошёл!

- Пошёл!

С каждым возгласом очередная фигура вываливалась из самолёта за борт. Последним туда шагнул майор Потапкин – и сразу увидел, что небо до горизонта вокруг также усеяно белыми и чёрными точками. Он вспомнил последний инструктаж перед вылетом, на котором говорили прямо:

- Что-то, кажется, пошло не так. Английское и французское правительство могут поверить в себя и наделать кучу ненужных глупостей. Вплоть до того, что обзаведутся своими владениями, иметь которые рядом с собой для нашей страны категорически нежелательно. Поэтому решено: предотвратить, насколько возможно, дальнейшее продвижение коалиционных войск. Вам предстоит быть в первых рядах, потому что разведка докладывает: англичане и французы торопятся, они также опасаются нашего вмешательства, и могут совершить быстрый рейд на другие значимые пункты, овладев ими легко из-за полной беззащитности. Ни по морю, ни по суше перебросить войска в кратчайшие необходимые сроки нет возможности, поэтому вам предстоит быть авангардом и приостановить дальнейшее движение противника до прибытия основных сил.

Глава 8. Жёсткие шоки

Естественно, десантники появились не просто так, они вылетели лишь после дипломатических согласований – всё-таки действовать предстояло на территории независимого государства. Однако саму идею о вмешательстве, как ни странно, предложили именно представители Петербурга. Известие о стремительном падении крепости и морской базы, которую за долгие десятилетия привыкли считать неприступной твердыней, потеря всяких флотских сил на Чёрном море заставили проявить недюжинную уступчивость, срочно запросив военную поддержку. И немало людей в генеральном штабе говорили:

- Мы оказались в том же положении, в каком пять лет назад была Австрия. Тогда только благодаря нашим усилиям она вообще сохранилась… теперь же нам самим приходится запрашивать помощь – и у кого спрашивается?

Между тем, численность войск и полиции в Евпатории и её окрестностях была очень невелика. Поэтому в столицу потянулись тревожные сообщения: пресечь контакты десантного контингента с местными жителями не получается, и даже больше – в случае длительного размещения присланных войск нельзя будет уже вполне положиться и на собственную армию. Не требовалось большой сообразительности, чтобы оценить разницу между даже самыми крупными собственными постоянными госпиталями – и развёрнутыми полевыми санитарными пунктами. И конечно, срок воинской службы 3–4 года (против 20 лет), в течение которого ни разу не рискуешь столкнуться с плётью и розгами, говорил сам за себя.

Но одними разговорами дело не ограничивалось, конечно. Десантникам пришлось через несколько часов после высадки вступить в бой с наступавшими на Евпаторию турецкими силами. Город имел для них буквально священное значение – ведь именно там располагалась огромная мечеть, в которой ханы присягали на верность султанату. Столкновение выдалось потому хотя и коротким, но очень жёстким. Потапкин после боя был мрачен – в его роте трое погибли, ещё пятеро оказались ранены… ведь оружие, даже безнадёжно устаревшее, не становилось от этого менее опасным. После окончания боя десантный отряд удовлетворился зрелищем отходящих турок, не став преследовать их, чтобы не попасть в ловушку и не рассеивать своих сил.

Конечно же, одержав эту победу, военные решили ознакомиться с самим городом. Хотя в архитектурном плане он не представлял из себя ничего особенно выдающегося, всё же в нём была одна интересная черта – очень большое количество ветряных мельниц.

Местные жители смотрели на них со смешанными чувствами. Конечно, очень хорошо было, что теперь сюда не доберутся ни англичане, ни французы, ни турки тем более – но вот что ещё принесут эти неизвестные ранее войска… которые говорят вроде и на привычном языке, но как-то чуднО, что ли. До далёкой окраины империи добирались раньше только отрывочные слухи, один другого «интереснее»; как ни странно звучит, хотя географически эти места были ближе, жители Петербурга и Москвы раньше встретили непонятных визитёров вживую. И вот теперь евпаторийцы могли наблюдать, наконец, вживую таинственных личностей, и не просто наблюдать, но и общаться с ними.

Разумеется, отступившие в полном беспорядке остатки турецкого войска добрались вскоре до французско-британских позиций. И – навели там изрядную панику, ведь никто не ожидал появления экспедиционного корпуса так быстро. Среди солдат и младших воинских начальников возникли споры: одни утверждали, что «ЭТИ» обладают некими необычайно быстроходными кораблями, а другие стояли на том, что войска были переброшены заранее, и уже скрытно находились на месте. Иных объяснений столь стремительного их появления поблизости быть не могло, причём второе казалось более вероятным, потому что берег был плотно обложен дозорными судами, и проскочить незамеченным вряд ли кто-то сумел бы.

Высшее командование – как британское, так и французское – оставалось более хладнокровным, пусть и оказалось также, конечно, раздосадовано внезапным появлением третьей силы. И сделало то же самое, что постарались сделать любые воинские начальники в такой ситуации – прояснить, для начала, что происходит, и с какой целью явились новые войска.

Между командующими состоялся такой разговор:

- Зачем вы встаёте у нас на пути? Ваше правительство заявило как будто о своём нейтралитете, и сейчас мы видим всю цену этих речей. Мало того, что вы влезли в Дунайские княжества, так теперь и в Евпаторию припёрлись. А дальше что будет? Завоюете несчастную Турцию и отдадите её Петербургу, чтобы заслужить его благосклонность? Или – станете властвовать там сами, устанавливая свои глупые и никчёмные правила?

- Странно слышать такие высказывания после того, как вы сами явились сюда, за сотни миль от британской земли, и активно наступаете повсюду, где только можно. Это вы всюду проникаете и устанавливаете свои правила, вернее, добиваетесь полного подчинения.

Англичанин побагровел от возмущения, но после некоторой паузы его пунцовость прошла. Затем он продолжил:

- От имени её величества настоятельно требую убраться отсюда и не мешать нам защищать турок. Чем скорее вы это сделаете, тем лучше.

- Аналогично, вам следует самим как можно скорее покинуть захваченную территорию.

Поскольку беседа ощутимо зашла в тупик, и решения могли быть приняты теперь лишь на гораздо более высоком уровне, военачальники разошлись и направились каждый в свой лагерь.

Точно в то же самое время, пока они расходились, в Ростове происходило совещание высокопоставленных руководителей уже по совершенно другому поводу. Горячка первых дней прошла, и настало время продумывать стратегии действий для решения тех или иных проблем. Начали с самого близкого территориально и наиболее чувствительного в плане общественно-политическом вопроса – соседства с территорией, где всё ещё сохраняются крепостные порядки. Конечно, добиваться их упразднения, притом возможно скорейшего, было необходимо, в этом не сомневался никто. Трудность состояла в другом: каким образом действовать?

Уже предварительные оценки показывали какую-то совершенно астрономическую сложность «подтягивания» имперских земель к хотя бы минимально допустимым для конца 1940-х годов стандартам жизни и хозяйствования. Не было сомнений, что изучение более точное – покажет ещё больше скрытых минусов у такого подхода, поэтому вариант с полным установлением контроля оставили на самый крайний случай.

И вот, наконец, в дискуссии забрезжил луч света.

- Необходимо выкупать крепостных массово и освобождать. Всё по закону.

- А на какие деньги выкупать?

- Создадим совместные предприятия с торговцами, живущими на имперской территории. Будем перепродавать в нейтральные страны разные товары, распространение которых не представляет угрозы для нашей обороны. Патефоны там, примусы, швейные машины, ткани, мебель. Постепенно, быть может, создадим и простейшие производства там же. Свою долю чистого дохода будем пускать как раз на выкуп.

- А почему бы нам самим не продавать всё то же самое за рубеж, чтобы ни с кем не делиться?

- Ага, и потратить лишние месяцы и даже годы на налаживание торговых контактов с иностранными покупателями, тогда как у местных уже всё выстроено.

- Хм, а если из-за массовой скупки крепостных цены на них вырастут, и придётся тратить слишком много?

- Тогда применим антимонопольные меры. В смысле, будем проводить манёвры вблизи границ тех губерний, где помещики начнут жадничать. Думаю, такой намёк они поймут.

Между тем, 25 июня 1854 года проходило уже иное совещание – в Зимнем дворце, под непосредственным председательством императора. Он и открыл, естественно, обсуждение, начав его со следующих слов:

- Как вы все уже знаете, господам финляндцам и господам полякам окажутся свойственны пагубные страсти. Как первые, так и вторые не просто склонны к мечтаниям о вольности и об образовании собственных государств, но даже и самый характер этих государств, ежели таковые появятся, неизбежно будет крайне зловредным. Они станут обязательно стремиться к расширению своих пределов за счёт коренных российских земель, и, более того, к превращению жителей этих земель в своих бесправных данников. Таковое устремление, безусловно, совершенно нетерпимое, возникнет вследствие необъяснимой мягкости и податливости предшественника моего, предоставившего Великому Княжеству Финляндскому и Царству Польскому избыточные, необыкновенно щедрые поощрения, привилегии и выгоды всяческие.

Сей порядок, который, как мы теперь убедились, является смертельно опасным, должен быть в кратчайшие сроки изменён. Гангрену следует вылечить в самые ранние дни её, иначе – беда неминуема. И мы должны сделать всё, чтобы пушки финляндские никогда не обстреливали бы Васильевский остров, и чтобы костёл не мог буйно своевольничать. Потому, с 1 августа сего года учреждаются новые губернии – Привислинская и Северо-Балтийская. От вас же я жду предложений, как именно их лучше обустроить, какие правила установить, кого куда назначить в этих губерниях.

Далее и в самом деле перешли к решению «сугубо технических» вопросов. Новые императорские указы, между тем, были восприняты в Ростове сдержанно, то есть – ни осуждать, ни одобрять их публично не стали, ограничившись перепечаткой в рубриках международных новостей, не давая никакой специальной оценки. Но, разумеется, столь крупное событие не могли не обсуждать повсюду, уже из-за его значения хотя бы, независимо от отношения к нему.

Затронули его и дипломаты, конечно же. Да, как раз с начала июня в Санкт-Петербурге функционировало уже новое представительство, по понятным причинам вызывавшее неустанный интерес у послов иных стран. В разговоре со шведским посланником Густавом Нордином (а именно через представителей нейтральных стран, конечно, только и можно было как-то донести свой взгляд до Лондона и Парижа) посол Огурцов высказался примерно так:

- Ни малейшего резона в поддержке польских притязаний нет. Перед моей страной сейчас стоит громадное количество неотложнейших внутренних проблем и неудобств, которые и нужно решать в первую очередь, выделяя лишь наиважнейшие международные дела. На сегодняшний день, летом 1855 года, никаких шансов на обретение независимости собственными силами у польских энтузиастов нет. Соответственно, это может быть достигнуто только за счёт какого-то внешнего могущественного вмешательства. Но нашу поддержку – если таковая и была бы предложена – подчёркнуто аристократическое эмигрантское сообщество и его внутрипольские единомышленники всё равно отвергли бы. Следовательно, им пришлось бы стать зависимыми в плане внешней политики от Англии и Франции, даже если бы их авантюры каким-то образом удались. И это никоим образом не помогает нашим целям, наоборот, затрудняет и отдаляет их.

Также 25 июня 1854 года происходило ещё одно важное совещание в Ростове – на этот раз в министерстве обороны. Там собрались командующие родами войск, представители специализированных конструкторских бюро и другие специалисты, которым предстояло решить – каким будет облик вооружённых сил, к каким целям следует стремиться. Начали, предсказуемо, с основы основ, то есть с пехоты. Слово взял командующий сухопутными войсками, естественно:

- В сложившихся обстоятельствах необходимо сохранить все наши ключевые преимущества, и, более того, постараться усилить их. Потому считаю желательным сокращение численности стрелковых частей на 1/3 – даже после этого они будут вполне достаточны для отражения любой возможной агрессии. Особенно если одновременно повысить интенсивность подготовки, увеличить количество грузовиков и бронетранспортёров в частях, а также завершить, наконец, переход от самозарядного оружия к автоматическому.

Последовали возражения:

- Сейчас все судят о силе армии, прежде всего, по числу пехоты как раз. И слишком понижать этот показатель – значит выставлять себя в невыгодном свете. Кроме того, именно при нынешней, гм, необычной ситуации – боевые возможности стрелковых частей оказываются очень ценны. Производить достаточное количество бронетехники, самолётов мы сможем не сразу, а с военным кораблестроением дела вообще обстоят печально. Хорошо бы хоть к 1860-му всё начало выправляться… Так что сокращать, быть может, и нужно, но далеко не на треть!

Так и не придя ни к какому определённому мнению, решили отложить пока обсуждение этой темы до другого совещания. Перешли сразу же к обсуждению будущего облика танковых сил – и тут тоже столкнулись две точки зрения. Один из конструкторов заявил:

- Сейчас, когда ни у кого нет средств противотанковой борьбы, следует сделать упор на высокую подвижность и огневую мощь, а для этого стоило бы даже перейти обратно к противопульной броне.

Другой возразил ему:

- Этот подход лишает смысла саму концепцию тяжёлой бронированной машины. Кроме того, если сейчас нигде на Земле, кроме как у нас, нет средств борьбы с танками, то совершенно неизбежно они появятся. Пусть далеко не сразу, но нет никаких сомнений, что каждый генеральный штаб уже поставил такую задачу. И хотя возможности промышленности середины XIX века очень ограничены, изобретательность человеческую недооценивать нельзя!

Дальше речь зашла про военную авиацию. И вновь столкнулись две точки зрения. Одни говорили:

- Следует и дальше выпускать те же типы самолётов, которые сейчас состоят на вооружении. Всё равно только через 40–50 лет у кого-либо может появиться нечто подобное. Следовательно, всё это время у нас будет абсолютное превосходство без всяких дополнительных усилий…

Другие выдвигали противоположный тезис:

- Да, какое-то время, пока промышленность не вышла из кризиса, пока не воссоздано полноценное производство авиатехники, можно ограничиться уже существующими самолётами. Но долго так продолжаться не может! Если остановиться и почивать на лаврах, то, когда понадобится – пусть даже не через 40–50, а через 70–100 лет даже, не сможем сделать тот самый «шаг вперёд». Потому как школа конструкторская окажется полностью утрачена. Поэтому следует при первой возможности создавать новые летательные аппараты – более мощные, более скоростные, и, конечно, с улучшенными боевыми характеристиками.

Ещё более острой вышла полемика насчёт перспектив развития артиллерии. Некоторая часть совещающихся полагала, что нужно сделать как можно больший упор на автоматические скорострельные орудия, которые производят потрясающий психологический эффект, подрывает моральный дух вражеской армии. Они ссылались на недавние примеры, когда именно быстрая стрельба способствовала успехам на поле боя:

- Именно автоматические пушки произвели колоссальное впечатление на турецкую пехоту и британских моряков. Об этом говорят даже и сами свидетельства пленных…

Впрочем, подавляющее большинство участников встречи придерживалось иной точки зрения:

- Интересно, с чего это вдруг вы решили, что артиллерия должна будет воевать только с легковооружённой пехотой и небронированными кораблями? Неужели можно исключить случаи, когда она понадобится, например, для штурма крепости, для городских боёв, для действий в горах, наконец? И неужели вы понимаете, что уже прямо сейчас везде за границей работают над усилением укреплений, что в любом предстоящем конфликте фортификация будет стремительно совершенствоваться?

Наконец, завершили обсуждением перспектив развития флота. И тут уже, в отличие от сухопутных сил, решено было брать не количеством, а качеством. Всё равно создать значимое число надводных кораблей высокого уровня, без того чтобы не надорваться в этой гонке вооружений, не получится, но есть более простые и эффективные решения.

- Зачем напрасно тратить сотни тысяч тонн первоклассной стали, если можно решить ту же задачу гораздо изящнее? Нет, конечно, некоторое количество артиллерийских кораблей построить стоит, просто для баланса. Однако основную роль в ближайшее время, да и в обозримом будущем, должны играть в нашем флоте – подводные силы. Кроме того, следует как можно скорее разработать морские самолёты-снаряды с ныряющей боевой частью и активным радиолокационным наведением.

Но не только военные были вынуждены реагировать на неожиданные, непредставимые прежде обстоятельства. По-своему к ним должны были приспосабливаться даже и в кругах церковных. Поскольку прежние высшие должностные лица остались в Москве 1949 года, а подчиняться петербургскому Синоду было невозможно, то решение напрашивалось только одно – выборы нового патриарха, которые прошли на следующий день, 26 июня.

Впрочем, Елене Малковой, которая была шофёром сельской автолавки на севере Воронежской области, ни о решении создавать крылатые ракеты морского базирования, ни о делах церковных тогда ничего не было известно, конечно. А если бы и было вдруг, то от этого ничего бы не поменялось – своих дел имелось слишком много, чтобы ещё о чём-то чужом думать. Тем более что предстояло дело достаточно важное, как оказалось.

В полдень 26 июня её вызвал как раз начальник, который и сообщил:

- 28 числа в Липецке будет проходить так называемый «петровский торг». Это нечто вроде очень большой ярмарки. Есть договорённость о том, чтобы прислать туда несколько машин с товарами, сделана уже разнарядка по разным организациям. Поедешь?

Не без колебаний, но она всё же согласилась. И потому ещё очень рано утром, до рассвета, выехала на север. Не в одиночку, естественно, а в составе небольшой колонны таких же грузовиков. Их сопровождали милицейские автомобили, причём даже не до границы, а всё время, пока не добрались до места. И даже там, на подходе к рыночной площади Липецка, сопровождавшие тоже оставались весь день, пока не завершился торг. Возвращались назад также с эскортом, что было неудивительно – встретить разбойников на дорогах или столкнуться с мелкими ворами на самих торгах в середине XIX века дело самое обычное.

Наряду с закреплёнными за ними силами, было на самой рыночной площади и второе своеобразное «кольцо охранения», на этот раз из числа липецкой полиции. И эта мера, надо сказать, также оказалась очень даже к месту. Хотя бы потому, что иначе приехавших бы могли попросту растоптать – так велик оказался интерес. В этом не было ничего удивительного – всё-таки событие даже для губернского города из ряда вон выходящее.

Возвращаясь, Елена не знала, что двое липецких полицейских, встретившихся на следующий день в трактире, начнут разговор о произошедшем событии именно с упоминания её, а ведь так и будет. Причём выскажется старший в сочувственном духе:

- Худосочна и волосы короткие. Зачем больных отправляют в дальнюю дорогу, не пойму…

Потом обсуждение плавно свернуло в другую сторону – заговорили о привезённых товарах, вернее, о том, что говорят в городе.

- Соль какая-то странная, слишком светлая, что ли, ни единого комка. И вкус не такой, как обычно.

- Ещё и в коробках этих…

- А те сахарные кубы, видимо, ювелиры вытачивают.

Они помолчали. Затем, спустя пару минут, неспешная беседа возобновилась.

- Я говорил с двумя подручными, которых отправили на разгрузку товаров по приказу градоначальника. Они божатся, что никакой крамолы вроде бы не слышали. Подметили, что ящики – слишком лёгкие какие-то. И не поймёшь из чего, вроде дерево, а вроде и нет...

А капитан Рукавишников в то же самое время находился в штабе. Его туда вызвали, чтобы вручить памятку по актуальным наградам и знакам отличия в основных иностранных армиях. В штабе, между прочим, обсуждали между собой установление двух новых дополнительных высших наград – ордена Отваги и медали Содействия – предназначенных специально для вручения за границей, если вдруг такое понадобится.

- А что, толково придумано. Зачем лишний раз провоцировать попусту. Да и глупость это и нелепость, давать существующие знаки отличия видному деятелю какого-нибудь королевства…

Но от подобных торжественных моментов разговор в штабе быстро перешёл в более практическое русло.

- Остался ли у вас ещё кофе? Я последнюю порцию три дня назад сварил.

- У меня он ещё раньше закончился. А новый взять просто неоткуда теперь.

- Значит, нужно скорее налаживать какие-никакие поставки.

- Да, с чаем-то как-нибудь справиться можно, даже со своим, а вот с кофе – никак.

- И не только с ним, кстати. Вчера поступил приказ – до особого распоряжения убрать из довольствия шоколад.

- Но чтобы доставлять грузы издалека, нужно, как минимум, чтобы прекратилась эта война.

- Верно. Тем более что она и так уже зашла в тупик. Вот только на что-то надеются в Лондоне и Париже… может быть, думают, что всё само собой вернётся в прежнее русло, что ли…

- Значит, с каждым днём выше вероятность, что придётся простимулировать их мыслительную деятельность хорошим толчком. В смысле – каким-нибудь показательным ударом. А то они так и зависнут, быть может, на месяцы, не имея желания что-либо решать.

На следующий день, 30 июня, владимирский губернатор Анненков готовился принять у себя почтенных людей – представителей купечества. Сумятица окончательно улеглась, хотя до сих пор была непривычна мысль, что теперь губерния является приграничной. Однако это, увы, было именно так – с юга теперь располагались спешно созданные заставы и посты.

Губернатор раздражённо мотнул головой. «Заставы… посты. Какое это вообще имеет значение теперь? Одна видимость, или, вернее, надежда на добрую волю. Захотят перешагнуть линию – за три минуты всё будет кончено. Одна надежда, что не захотят. Южный сосед, обкорнавший империю на четверть, слишком опасен, чтобы с ним открыто враждовать… и может быть слишком полезен, чтобы просто не замечать. Значит, как раз о торговле и стоит заботиться в первую очередь».

Вот, наконец, явились вызванные на встречу явились вызванные. После обычных вступлений рассказывать о своих делах первым начал широко известный в городе Назар Муравкин.

- Я, ваше превосходительство, в целом доволен. Приезжали ко мне представители общества… хмм… тьфу… «объединения» «Плодоимпорт». Мои огороды и парники одобрили, а особенно те дыни и арбузы, которые в них растут. Обещали какую-то переделку большую произвести, вернее, с кем-то договориться, кто всем этим там, на юге, занимается. Пока только одного агронома прислали, правда. Что скажу… вроде не разгильдяй и дело знает, а как дальше будет – бог ведает.

Андрей Никитин, который славился своими отлично выполняемыми подрядами по строительству мостов и дорог, был куда более оптимистичен:

- Все дорожные работы, которые на этот год назначены, уже скоро будут завершены. К середине июля – точно.

- Так вы же говорили, - взглянул на него с недоумением Анненков, - что договорились о присылке всего десяти человек?

- Истинно так, - покладисто согласился Никитин, и, вытащив откуда-то из кармана бумажку, начал по слогам читать только недавно узнанные слова, - три буль-до-зе-рис-та, два грей-де-ри-ста, три скре-пе-ри-ста и два механика.

Анненков попробовал повторить, запнулся пару раз, но не выругался, а только лишь сердито засопел, пару раз тяжко вздохнул, сжал кулаки и, спустя ещё несколько мгновений, перешёл к более привычной теме.

- Так, а что у нас с товарами продовольственными? Что мы купить сможем, а что продать?

В разговор вступил ещё один молчавший прежде купец – Евсей Пряников.

- Так, ваше превосходительство, я весь кофий уже сбыл, и ещё могу поставить по цене очень хорошей, если сумею заполучить вскорости новый груз. Архангельские селёдки ещё славно идут.

- Да, и как же торгуешь-то, откуда деньги якобинские берёшь?, - полюбопытствовал губернатор.

- А я меняю потихоньку…

- На что же меняешь?

- Картофель вот подвезли на прошлой неделе. Ровный – такого и на выставке не встретишь. Да что картофель, яблоки и те прибыли дня два назад, сразу в Москву отправил…

- Яблоки? В конце июня?

- Вот вам истинный крест!

Глава 9. Решающие дни

30 июня 1854 года в Ставрополе прошла конференция инженеров воссоздаваемой автомобильной промышленности. Главным предметом обсуждения было – какой основной грузовик выпускать. От производства ЗиС-150, с его жёсткими, но часто ломающимися рессорами, ненадёжной рамой, и особенно – с рвущим на высокой скорости тормозную магистраль карданом – решили отказаться поскорее. Выбор однозначно пал теперь на ГАЗ-51 – машину максимально простую (можно даже сказать, «шофёроустойчивую») и отличающуюся высокой проходимостью, что было особенно важно в реалиях 1850-х годов, когда по меркам середины 20 столетия даже в самых развитых странах преобладали «уже не направления, но ещё не дороги».

Но, всё-таки, как бы ни были важны мирные моменты, затянувшийся и упёршийся в тупик военный конфликт, казалось, будет продолжаться ещё год или два в вялотекущем режиме. Пока ещё там стороны договорятся, как и в реальной истории даже после изнурения при осаде Севастополя, после его взятия, не сразу коалиция согласилась на переговоры. А здесь и сейчас, добившись быстрого успеха, она вообще решила, что затягивание борьбы ей выгодно, поскольку ослабляет позиции противника. Расчёт выглядел совершенно неоспоримым, ведь и по общему экономическому потенциалу, и по мобилизационным возможностям англо-французский блок однозначно выигрывал. И, соответственно, «стратегия измора» позволяла ему, вроде бы, добиться ещё более глубокого поражения Российской империи, даже не прибегая к масштабным боям в Черноморском регионе. Постепенно это противостояние могло бы «выгореть» естественным образом, как оно и произошло в действительности, но – ситуация в очередной раз резко повернулась. И, как в основном бывало в ту войну, главный разворот приключился на море.

Ввиду нехватки грузовых судов и отсутствия возможности быстро построить новые – Сочинское морское пароходство вынуждено было зафрахтовать несколько сравнительно новых колёсных парохода в Бердянске и Одессе. Их спешно модернизировали, хоть и по минимуму: оснастили котлы клапанами безопасности, улучшили огневую и термическую изоляцию котлов за счёт новых материалов, добавили радиорубку, увеличили число мест в шлюпках до полной численности экипажа (и сами шлюпки, естественно, заменили), хотя это и уменьшило и без того невеликую грузоподъёмность судов. Наконец, согласно специальному регламенту, принятому для эксплуатации деревянных или частично деревянных морских судов и кораблей с механическими двигателями, оснастили эти пароходы тройным против обычного для того же водоизмещения числом огнетушителей.

И вот, 10 июля 1854 года один из таких пароходов вышел в сторону Бердянска. Погода стояла прекрасная, и волнение на море не превышало двух баллов. Рейс проходил совершенно нормально до тех самых пор, пока судно не приблизилось к проливу. Там его встретил британский дозорный корабль, командир которого – Джонатан Смолл – распорядился сначала флажными сигналами, а потом и предупредительным огнём по курсу, остановить пароход. Ссылку на принадлежность к нейтральному государству он отверг, заявив, что «усматривает в этом случае произвольную подмену флага и подозревает доставку военной контрабанды», под предлогом чего пароход был задержан и на него высадилась призовая партия; далее судно вынуждено было следовать в направлении севастопольского рейда.

Своевременно переданное благодаря радиооборудованию сообщение о захвате заставило сразу же реагировать. Уже через 15 минут ушла дипломатическая радиограмма в советскую миссию в Нидерландах; оттуда – по телеграфу – сообщение спустя ещё полтора часа достигло Лондона. Однако в Уайтхолле отреагировали на протест со злорадством; за строками ответной ноты так и представлялось, что составлявший её дипломатический чиновник, а затем и телеграфист, передававший сообщение в Амстердам, откровенно ухмыляются. Захваченное судно удалось отбить уже 12 июля 1854 года, когда его попытались перегнать в Варну; сопровождавший военный корабль потопила торпедой подводная лодка, она же забрала и немногих уцелевших при этом британских моряков. Но это было только одно из двух событий, повлиявших на ход войны.

Уже 12 июля, ввиду явно обнаружившейся открытой враждебности британского правительства, пара Ту-4 (самые дальние самолёты из числа имевшихся) была переброшена на оперативно оборудованный полевой аэродром в окрестностях Варшавы. Противник был об этом также немедленно предупреждён, однако же руководители английского военного ведомства сочли, что «это пустая угроза, раз она не была исполнена немедленно же». В свою очередь, сторонники решительного продолжения войны, не исключая и премьер-министра Пальмерстона, полагали, что произошедший в Чёрном море инцидент – незначительный сам по себе, и по сравнению с их «великой миссией по защите Турции» ровным счётом ничего не значит. Наконец, вся пресса, решительно независимо от своего направления, а также и все влиятельные джентльменские сообщества, и даже ведущие английские физики и инженеры заявили, что «создать летательную машину с такими свойствами, о которых нам твердят, можно будет только разве через лет 500, но никак не через 90», и что, соответственно, в принципе никакой опасности, кроме как на словах и нет.

Между тем, боевые действия продолжались, и 14 июля 1854 года ещё один британский военный корабль задержал встреченное по пути русское судно, следовавшее из Темрюка обратно в порт приписки Бердянск. Немедленно была отправлена новая радиограмма, которая ссылалась на то, что теперь нарушены сразу два пункта установленных норм.

Во-первых, статьи 2 конвенции 1907 года о правах и обязанностях нейтральных держав в случае войны, воспрещающей захват, в том числе с целью осмотра, судов в водах нейтрального государства. И, во-вторых, другой конвенции того же 1907 года, воспрещавшей захват судов, используемых исключительно для рыболовства или мелкого местного судоходства. На этот протест в Лондоне даже не сочли нужным отвечать. А один из чиновников Уайтхолла в сердцах даже произнёс:

- И к чему так постоянно зудеть, как комар, ссылаясь на какие-то воображаемые правила...

Когда спустя 24 часа никакой реакции так и не последовало, было принято единственно возможное решение. Как выразился министр обороны, подписывая приказ:

- Никто не может упрекнуть нас, что мы специально желали этого. Более того, были использованы решительно все иные средства. Значит, не остаётся иного выхода. Пробить кору, луб и камбий типичного британского мышления можно только собственно бомбардировкой.

… И спустя ещё 18 часов в Скапа-Флоу и в Портсмуте гремели взрывы. Находившиеся там военные моряки могли воочию, на высоте временами не более 250–300 метров, убедиться, насколько «не существует» опасность.

Ещё продолжали пожарные гасить отдельные языки пламени, выбивавшиеся из-под заваленных зданий складов и других портовых сооружений, а пальмерстонов кабинет уже пал. Его отставка потребовала ровно столько времени, сколько понадобилось для поспешного сбора обеих палат в полном составе и процедуры голосования. В дневных и вечерних выпусках решительно всей прессы – опять же, лишь с незначительными оттенками – экс-премьера и его подчинённых всячески пылесосили за авантюристический образ действий, привёдший страну на грань катастрофы. Пылесосили с тем же усердием, с каким ещё недавно пели ему сладостные дифирамбы, но старательно делая вид, что не помнят этого. А одновременно сыщики Скотланд-Ярда и примкнувшие к ним военные (не исключая порой и высоких чинов!) чуть ли не на коленях ползали по местам происшествия, собирая всякий обломок. Ну то, что всех свидетелей событий, до оказавшихся поблизости бродяг включительно, допросили с пристрастием, выискивая малейшие подробности, и так понятно...

Очень скоро последовала и международная реакция – вполне закономерная, конечно. Не прошло и нескольких часов, как французское правительство заявило, что согласно на прекращение огня и перемирие. Власти остальных европейских государств, как только составляли более-менее полноценную картину произошедшего 14 июля в Британии, немедленно сообщали, непосредственно или через третьи страны, что не окажут впредь какой-либо прямой поддержки англичанам в турецких и даже, возможно, балканских и ближневосточных делах. Сам «диван» сначала собирал подтверждения отовсюду, и лишь когда окончательно убедился, что никакой ошибки или преувеличения нет, распорядился выслать на северо-восток самый быстрый из имеющихся пароходов, чтобы сообщить о согласии на переговоры. При этом султан распорядился, чтобы до начала этих самых переговоров не проводилось никаких встреч с французскими и английскими представителями, за исключением протокольных.

Само собой, в Петербурге и Москве это известие вызвало отчасти смешанные чувства. Но даже те, кто сам мог бы опасаться авиаудара, были, естественно, удовлетворены тем, что мишенью оказался принципиальный противник. На улицах городов, в армейских казармах, в кубриках и кают-компаниях, даже в сёлах и деревнях реакция была куда как однозначнее – и не только потому, что внезапно удалось выскочить чуть ли не из катастрофической трясины, но и оттого, что, похоже, осталось лишь поставить формальную точку в начавшейся крайне неудачно войне в целом.

15 июля 1854 года, как только прозвучало по установленному в специально отведённом месте во дворце радиоприёмнику переданное из Ростова официальное заявление о бомбардировке, с ним, конечно, ознакомился одним из первых сам император. И, прежде всего, распорядился незамедлительно опубликовать это заявление во всех официальных изданиях, включая губернские газеты. Более того, указал, что в качестве исключения оно должно быть напечатано в неизменном виде, без орфографической адаптации.

Сразу вслед за этим появилось несколько новых указов. По первому из них, следовало вручить всем участвовавшим в полёте наивысшие воинские награды. По второму, указывалось, что в честь этого события должны быть установлены памятники в Москве и Санкт-Петербурге, для чего призывались к участию в конкурсе все известные скульпторы. И, в-третьих, объявлено было об отмене режима усиленного полицейского надзора над всеми, приезжающими с юга, кроме случаев, когда имеются прямые основания для подозрений в их адрес.

А вот среди военных и государственных руководителей в Ростове настроение было куда более спокойным, и они уже озаботились новыми проблемами, пусть отчасти и связанными с этим вылетом. Конечно, очень хорошо иметь бомбардировщики, способные достичь со своей или союзнической территории практически любую точку в Европе, значительную часть Азии и Северной Америки… Но таких машин всего две. Следовательно, нужно сделать дополнительные экземпляры, ещё как минимум десять, просто на случай какого-то очень серьёзного конфликта.

Два других вопроса вызвали куда больше споров. Первый – отказ от первенства в создании делящихся боеприпасов – как ради предотвращения ненужных последствий, так и ввиду заведомой и абсолютной избыточности такого шага в чисто военном плане, а также чрезвычайной сложности и ресурсозатратности проекта – решили ещё относительно быстро. А вот со вторым пришлось возиться дольше. Некоторая часть совещающихся не желала экспериментировать с реактивной авиацией, ссылаясь на то, что даже среди имеющихся образцов Ил-28 однозначно проигрывает перед Ту-4 в радиусе полёта. Но в итоге победила точка зрения, что переход в основном на турбинные двигатели в конечном счёте всё равно неизбежен.

Правда, тут возникала ещё одна проблема – выпуск горюче-смазочных материалов, подходящих для обеих самых мощных машин в ВВС. Что ж, решить эту задачу предстояло, как осознали вскоре, двумя способами, поскольку универсального шаблона быть не могло. Во-первых, следовало провести химический анализ имеющихся ещё остатков топлива и смазки, чтобы разработать технологию их получения; или же даже двинуться более длинным и извилистым путём – разработать требования к ГСМ, учитывая характеристики техники и режимы эксплуатации. Во-вторых, где только можно, обойтись – временно! – выпуском более простых и давным-давно освоенных образцов авиатехники. Всё равно для борьбы с любыми существующими и перспективными (на горизонте 15–20 лет) вражескими силами – как самостоятельной, так и ведущейся любыми союзниками – 100% хватит возможностей ТБ-3, Ил-2 и И-16. А когда этот срок пройдёт, можно будет уже спокойно перейти на уровень или даже два выше. Разумеется, это должно касаться только армейской авиации, не стратегической…

Похожий вывод сделали и в отношении иных вооружений. Не стоит выдавать пока что союзникам, даже наиболее тесно сотрудничающим, что-то сложнее трёхлинейки, пулемета Максим или Гочкис, Т-26 или БТ-5, а также орудий уровня начала ХХ века. Всё равно как раз такого оснащения с избытком хватает для решения поставленных задач. Если же начать отправлять более поздние вооружения, то они также мало того что могут попасть в руки врагов преждевременно, так ещё и потребуют слишком уж квалифицированного обращения. Без него же – скорее всего будут попросту угроблены ещё до первой попытки боевого применения, и возможно, при этом будут жертвы и пострадавшие. Такая «реклама» поставляемому оружию и в целом сотрудничеству уж точно не нужна!

А вот настроение императора Николая постепенно становилось всё хуже. Нет, это нельзя было назвать банальной депрессией в медицинском смысле, тут феномен оказывался посложнее. О чём сам Николай I не преминул поведать своему наследнику уже 20 июля 1854 года.

- Саша, чувствую я, что срок мой подходит, ускользает, как в песочных часах каких-то. Много я пробовал сделать, но нигде, как оказалось, не преуспел особо. Но даже не только в этом дело…

- Батюшка, берегите свои силы, вы хворы…

- Молчи и слушай, что говорю! Долго думал я в последние дни и недели, пытаясь понять, зачем провидение такую необыкновенность нам подкинуло. Сначала крепился, надеялся, что просто как помощь от врагов коварных да сильных. А сейчас понимаю, что дадено это как испытание всем – и империи нашей, и Европе, и прочим частям света. И даже самим гостям…

Государь немного помолчал, откинувшись на постели и закрыв глаза. Затем продолжил – уже неуловимо более слабым голосом:

- А главное – всё, к чему я стремился, всё, на чём возводил политику свою – даже надежды на дух Священного Союза – оказалось воздушным замком. И обнаружил я это, когда слишком поздно что-то менять. Надеюсь, тебе получится сделать больше, чем мне…

- Доктор Арендт говорит, что вам покой требуется…

- Не прерывай меня! Послушай лучше о главных вещах.

На лбу Николая выступила испарина, однако он спустя минуту всё же продолжил:

- Монархию сохраняй, сколько посчитаешь нужным. Если почувствуешь, что слишком многое против тебя, не греби против вихря, не провоцируй лишних жертв. Лучше уйди. Коли предложат почётную должность, прими, но сам не выпрашивай! Узнавал я через верных людей потаённо, и заверили меня, что ломать извне ничего не будут. Но сам понимаешь теперь, фундамент-то трещинами покрывается уже. Запомни это, и потомкам заповедай!

- Сделаю!

- Скупку и освобождение крепостных подхвати и расширь, то дело умное. В европейские интриги не лезь, но всегда знай, что там происходит. С Англией и Францией не дружи, обманчиво приятельство сиё. На соседей южных не гневайся без нужды и не гони, даже если покажется, что сможешь. Потому как не по-христиански так: «вытащил меня из трясины, а теперь ступай, куда глаза глядят». Советников, которые хоть полслова такого скажут – вытуривай сразу, предадут они и тебя точно при первой же беде!

21 июля 1854 года, после предварительных консультаций, делегация из Ростова отбыла в Стамбул – договариваться с турками об условиях мирного соглашения. В коридорах султанского дворца, на тесных улочках старого города, в кофейнях и отдельных домах – всюду ходили одни и те же тревожные слухи:

- Неверные разделят халифат на части и раздадут каждую своему властителю.

- Раз появились драконы в небесах, значит, мы переполнили меру грехов, и мерзки перед глазами аллаха, он отвернулся от нас.

- Враки. Гнев божественный пал на землю Инглизлер, султанша которой дерзнула думать, что может своротить нас с праведного пути.

Нередко приверженцы первых двух точек зрения временно объединялись, чтобы помериться силой кулачного удара со сторонниками третьей версии…

Разговоры утихомирились лишь на следующий день, когда ближе к вечеру огласили первые итоги переговоров. Все прежние спорщики были посрамлены, но традиционная народная забава – выяснение истины в яростном диспуте – никуда не делась. Теперь основным предметом разногласий стало то, считать ли произошедшее благословением свыше или ловким искушением адских сил.

- Не могут неверные предлагать правоверным такие заманчивые условия, в этом явно какой-то подвох. А кто отец обмана? Конечно, дадджаль!

- Вы что, сомневаетесь во всесилии и благости создателя? Не видите, какими щедротами он нас одарил?

- Ага, оттяпывание целого санджака так щедро выглядит!

На этот последний аргумент обычно словесного контраргумента не находилось, или же в лучшем случае обсуждение переходило в такие глубины исламской теологии, что никакого смысла разбираться в них специально нет. Но что же за позиции выдвинула советская делегация?

Очень простые, для начала. Закрепление фактически существующей границы. Заключение договора о взаимном ненападении и неучастии в любых военных союзах, направленных против другой стороны. Соглашение об общих условиях торговли и мореплавания между странами. И… и всё. Единственное, что никто не понимал даже в диване толком, что за зверь такой – торговое представительство, и зачем нужен...

И вот на фоне всех этих событий прошла ещё и встреча с английскими и французскими представителями. Она была организована следующим образом: развёрнутая в Брюсселе (конечно, с согласия властей) радиостанция передала несколько специальных сообщений – и приняла также кодированные уведомления. После их расшифровки по шифроблокнотам одна из дипломатических телеграмм направилась в Париж, другая через него же в Лондон. Через 12 часов в Ростов отправилась ещё одна специальная радиограмма, по получению которой автомобили с представителями делегации выехали на аэродром и вылетели в Лозанну. Туда же, навстречу им, уже катили поезда с британскими и французскими дипломатами.

Представители обеих стран, как и турки, ожидали столкновения с каким-то грандиозным давлением, но в итоге, к их огромному изумлению, требования также были весьма просты и незамысловаты. Взаимное признание, закрепление фактически существующих границ и подписание всех тех базовых конвенций, о которых заходила речь. В депешах в обе европейские столицы зазвучали примерно одинаковые слова: или перед нами какие-то блаженные, или же это часть некоего невероятно жуткого замысла.

Между тем, ограниченность размера претензий объяснялась элементарно. С этими государствами пока не рассчитывали в дальнейшем иметь какие-либо особые отношения, кроме чисто посольских, и потому не видели смысла нагнетать обстановку.

Однако не только суть высказанных тезисов звучала откровенно непривычно. В парижских салонах и джентльменских клубах обсуждали возмутительные манеры прибывших с востока:

- Одеты в какие-то серые мешки.

- Галстуки как у босяков каких-то, ещё и затянуты словно удавка.

- Никаких перчаток, ни одного жилета даже. Безобразие!

- Совсем не кланяются.

- Постоянно руками машут.

- Это были не переговоры, а какие-то торги на базаре. Это же надо додуматься – сразу начинать с главного!

Глава 10. Уплотнение контактов

Между тем, 23 июля 1854 года в Новочеркасск прибыли официальные представители Московско-Петербургской железной дороги. Целью их визита стало согласование параметров новой модели облегчённого паровоза, который будет обладать всеми техническими преимуществами, характерными для середины ХХ века, но при этом не станет ломать слабые пути. Первоначально были возражения против разработки такой техники, потому что-де вскоре всё равно переложат пути и усилят их. Но в итоге эту критику уничтожили, выдвинув такие контраргументы:

переделка всех возможных путей – дело не быстрое;может понадобиться такой паровоз даже во многих других странах;наконец, облегчённый локомотив подойдёт для временных или второстепенных путей с малой загруженностью. Ровно в полдень капитан Рукавишников шагал по взлётному полю. Да, уже по почти настоящему взлётному полю – оно ещё оставалось грунтовым, но было точно известно, что скоро его начнут бетонировать. Хотя войска из Дунайских княжеств начинали выводить, взлётно-посадочные полосы всё равно должны были быть созданы. Тут собирались разместить уже полноценный аэродром – по согласованию и с местными властями, и с османским центром, конечно.

- А вдруг опять усвищем куда, и это всё пропадёт? - спросил капитан у лётчика, когда они беседовали, стоя в ожидании приказа на взлёт. Руководитель полётов сейчас как раз был сильно занят, он давал указания сразу двум бортам, заходящим на посадку, причём у одного самолёта были какие-то проблемы с маслопроводом.

Пилот же, обведя взглядом окружающее пространство, одёрнул свою форму и спокойно, даже нехотя как будто, ответил:

- Не усвистали же? Уже больше трёх месяцев мы тут, скоро четвёртый пойдёт. Сам понимаешь, такое событие – вселенская редкость была, и нас угораздило под раздачу попасть. А снаряд два раза в одну воронку не попадает… Эй, ты куда прёшь, Константинов?

Последняя фраза относилась уже явно к самолёту, который в этот момент заходил на посадку на необыкновенно высокой скорости. Рукавишников полюбопытствовал:

- Что, любитель погонять?

- Вроде того. Уж и объясняли ему, и начальники, и на общих планёрках разбирали, и выговор объявляли, нет, видите ли, не может не пофорсить, «я такой крутой, что всегда сяду впритык – на предельно допустимой скорости посадки отторможусь на двух третях полосы».

Но дальше разговаривать им времени уже не было – поступила та самая долгожданная команда взлетать. И спустя четверть часа под мерное гудение моторов капитан незаметно уснул. Проснулся он лишь на подлёте к восточному берегу, когда самолёт снизился по команде диспетчера до 2000 метров и сразу попал в «болтанку». Продолжалась турбулентность минуты две, но нервов пассажирам помотала изрядно.

Сразу после посадки Рукавишников отправился в штаб, получать новое назначение. Как выяснилось, на прежнюю заставу ему возвращаться уже не надо, а следует отправиться куда-то на север. Куда именно – никто ещё точно не знал. Это было вполне понятно и предсказуемо: граница северная только обустраивалась, и начальники застав могли меняться очень часто, да и вообще людей там пока не хватало. Так что решения о командировании того или иного офицера в конкретную точку могли приниматься порой в последнюю минуту.

Точно так почти вышло и в этот раз. Капитан прошатался как будто зря часа три по штабу, посматривая в окно, прислушиваясь к обрывкам разговоров. И уже почти уверился, что до завтрашнего дня никаких подвижек не произойдёт, как вдруг его позвали в какой-то кабинет, расположенный в конце коридора. Там Рукавишникову назвали уже то самое место, вручили сопроводительные документы, и сказали ещё – самолёт уходит через час. Поэтому пришлось спешно бежать на стоянку такси, обливаясь потом от жары.

Когда офицер прибыл на место, оказалось, что застава пока что представляет собой три сборно-щитовых дома и пять больших армейских палаток. Впрочем, военные строители уже работали, и в котловане шипели газовые горелки, при помощи которых сваривали арматуру фундамента строящегося нового здания. Но уже в нынешнем своём состоянии застава всё равно работала, и притом очень напряжённо. Так оказалось, что она размещена в аккурат на довольно оживлённой дороге, и туда-сюда едут самые разные люди.

Для начала, в первый же час на новом месте службы Рукавишников увидел впервые в жизни настоящую – не не книжной иллюстрации или сцене театра! – помещицу. Она ехала за покупками, и, пока капитан проверял документы и заполнял бланки, до его слуха доносилась из кареты беседа личного слуги и кучера:

- Ох уж эта колдовская смородина! Нет, всё-таки дело тут нечисто. Не могут быть ягоды такими большими и сладкими.

За последующие дни капитан насмотрелся на самых разных людей. Встретились ему и странники, шедшие к какой-то святыне (собственно, им бы выбрать маршрут в обход, по собственно имперской территории, но привычка выбирать именно такой путь возобладала даже сейчас). Видел он и купца, который собирался приобрести керамическую посуду и продать её в Петербурге. И университетского профессора, желавшего ознакомиться с последними достижениями в своей области. И даже каких-то ремесленников, которые рассчитывали заработать изготовлением деревянной посуды.

25 июля 1854 года, Краснодар. На окраине города шла напряжённая работа – там забивали сваи будущего автомобильного завода. Уже было известно, что его продукция получит марку КрАЗ, и что среди неё будут преимущественно тяжёлые и средние грузовики повышенной проходимости. Как нетрудно догадаться, немалая часть такой техники предназначена для армии – и потому представляла бы большой интерес для иностранных разведок.

Об этом, впрочем, не знал Джеймс Финч – один из британских секретных агентов в Турции. Когда начались все эти пертурбации – он почти сразу начал пытаться проникнуть через границу. И ради этого даже пошёл на отчаянный шаг: выдал себя за подданного Греции. Так как документы сумел приобрести реальные, язык знал отлично, а проверить его легенду ещё не было возможности у контрразведки, то «торговец вином Хризопулос» сумел въехать – и даже сбывать привезённую продукцию понемногу. Для него было, конечно, странно, что покупателями выступают разные официальные учреждения только, но, казалось ему, это позволит узнать какие-то важные тайны.

Получилось же наоборот: он решительно не представлял, где и что именно искать. Общаться можно было только с теми людьми, которые входили в его сферу, но работники торговых предприятий (и даже их директора), понятное дело, не могли ничего знать про военные приготовления. Вдобавок рекомендательные письма, как теперь отчётливо понимал агент, не имели никакого веса в глазах окружающих – никто просто не мог знать их авторов.

Наконец, перед Финчем вроде бы забрезжил рассвет. Он узнал о крупной промышленной стройке (случайно мелькнуло упоминание в разговоре), и сообразил, что это может быть интересно для британского правительства. Агент стал ездить на трамвае в нужную сторону, потом отираться около места стройки и пытаться найти того, кто бы предоставил ему информацию. Но на часто ездящего в одном направлении иностранца обратил внимание кондуктор, а потому ничего узнать Джеймс Финч так и не успел.

26 июля 1854 года. Липецк.

Местные минеральные воды влачили жалкое существование. Вот уже долгое время доступность иностранных курортов для платёжеспособной публики снижала их популярность. «Фи, ездить сюда, когда можно выбраться в Карлсбад или во Францию». Однако для перемещённых, понятное дело, такой предрассудок был нехарактерен, в отличие от сливок московского и петербургского общества.

Поэтому-то тихий обычно уездный город стремительно переставал быть таковым. Нет, отправлять сюда отдыхающих сразу было нельзя, требовалась подготовка. И она-то сейчас кипела в полную силу. Геодезисты проводили съёмку, химики изучали пробы самих минеральных вод (чтобы оценить их качество сейчас), проектировщики рассчитывали необходимое количество ресурсов, вплоть до отдельной лампочки.

Между прочим, именно тут впервые выявилась очень серьёзная проблема. Хотя все автомашины, которые привлекали к обеспечению проекта, двигались сравнительно медленно (чтобы сократить опасность всяких происшествий), но без проблем не обходилось всё равно. То птицу подавят, то корову собьют, то спровоцируют панику, нажав на клаксон. Но 26 июля – был особый случай для тревожного обсуждения. За вчерашний день произошло три наезда на пешеходов – это при той очень скромной интенсивности движения-то! Что же будет, когда автомашины станут заезжать чаще на имперскую территорию? И почему это так происходит вообще? И что можно сделать?

Эту-то тему и обсуждали между собой руководители автотранспортных предприятий сейчас. Не так просто удалось им в напряжённом графике выделить окно, и поэтому каждый спешил высказаться. В итоге решили принять две главных меры: устраивать выезды в сёла с разъяснением мер предосторожности и по возможности больше ездить в безлюдных местах.

Правда, насчёт первой меры единодушного одобрения не было. Кто-то заметил:

- Местные жители просто не готовы. Когда автомобиль только появился, он был очень медленным сам по себе, и имелось время привыкнуть к нему, не подвергая себя риску. Скорости потом росли более или менее плавно. Однако сейчас в стране, где ещё нет, можно сказать, промышленности, сразу начали появляться быстроходные мощные грузовики. А местные жители не готовы ещё, к примеру, сразу на взгляд прикидывать скорость машины и расстояние до неё. Животные – тем более не готовы. Так что, если мы продолжим ездить по путям общего пользования (а мы не можем отказаться от них), такие трагедии, увы, будут повторяться.

Тем временем, в этот же день несколько грузовиков подъезжало до определённого места на лесной дороге в Липецкой губернии, из них выгружали опоры ЛЭП – и сразу начинали устанавливать. Всё-таки курорт без электрического освещения не курорт. А ведь проект предусматривал ещё создание радиостанции, телефонной сети, организацию бытового обслуживания, и всё это потребовало бы электроэнергии. Питать те же промышленные холодильники от дизель-генераторов, понятное дело, был не вариант.

- Осторожней! Смотри, не перетяни!

Предупредив напарника о возможном риске, бригадир осмотрелся по сторонам. Вокруг находился лес, причём такой, что впору было писать картину с историческим сюжетом. Выедут из-за деревьев три богатыря и проедут дальше по своим делам… «Уф… Ну и дурацкие же мысли в голову лезут! Одно слово, жара. Хорошо, что уже завтра должно быть прохладнее», пронеслось в голове бригадира. И он скользнул взглядом далее по моткам алюминиевого провода, сложенным в кузове.

Собственно, их бригаде было не впервой строить линии электропередач, но не в таких необычных обстоятельствах, конечно. «Ничего, со временем привыкнут, и начнут воспринимать нормально», успокоил себя начальник. Он-то знал о слухах, которые распространялись в деревнях, что это «дьявольские нити» или что-то наподобие. Пока что нападений на монтажников не случалось, но нельзя было ни на что положиться, поскольку при последнем заезде в соседнее село – тогда требовалось узнать дорогу и раздобыть немного продуктов для бригады – на них смотрели уже откровенно враждебно.

Глава 11. Отладка

27 июля 1854 года. На окраине Москвы остановился первый междугородный автобус. На нём прибыл, помимо прочего, один из представителей министерства финансов СССР Гаспарян – который должен был добраться ещё до Петербурга. Поскольку вопросы, которые ему предстояло решить, не выглядели срочными, он решил совершить поездку именно в таком формате, выехав в столицу империи поездом. Тем более что, оставшись ожидать попутного самолёта в Воронеже, он потерял бы немногим менее времени. А тут – ещё и возможность соприкоснуться с настоящей историей.

Администратор взял билет во второй класс, поскольку рассчитывал ещё и на то, что удастся взглянуть на реальных путешественников из числа местных. И взглянуть-то в течение 20-часовой поездки ему удалось, это факт. Вот только то, что его игнорировали боязливо, не вступая особо в разговоры, убедительно показывало как раз – это реальные люди, а не подобранные или проинструктированные имперскими чиновниками подставные пассажиры.

«Всё-таки нас ещё боятся и стесняются», с сожалением думал Гаспарян. «И очень удачно то, что мы смогли договориться с властями. Если бы гнули линию бескомпромиссную, то тем более оттолкнули бы от себя людей. Всё-таки они привыкли к существующему укладу и образу управления, и привычка эта слишком прочна, чтобы рухнуть в короткий срок. Если даже сейчас, когда официальная имперская пропаганда не настроена против нас специально, всё-таки воспринимают негативно, то что бы было, постарайся власти накачать тех же крестьян злостью?».

Впрочем, сойдя с поезда на петербургском вокзале, финансист сразу дал себе обещание – впредь не совершать подобных экспериментов без крайней необходимости. Уж слишком некомфортной выдалась поездка, и, как он подозревал не без оснований, даже в первоклассных вагонах ситуация была бы не намного лучше.

Но если Гаспарян просто пережил некие неудобства, то за границей царили совсем иные ощущения, куда более острые – чувство полной беспомощности перед обнаружившейся угрозой. Если армии и флоты иного уровня это, можно сказать, вещь всё-таки понятная, и можно надеяться хотя бы какой-то урон им нанести в бою, то вот атаки с воздуха – совсем иное дело. И всё-таки начались сразу поиски способов ответа… или хотя бы возможности приблизиться к нему.

Так, ещё недавно прозябавший в унынии и почти полном забвении Анри Жиффар получил срочный правительственный заказ на строительство целых восьми дирижаблей своей конструкции. Понятно, что аэростаты с паровым двигателем – это «ни о чём» практически, но хотя бы первый шаг был сделан. А все зарубежные представители Франции, как легальные, так и нелегальные, получили распоряжение как можно скорее получить образцы лёгких моторов, их схемы и прочую документацию.

В то же самое время почти – первый пароход регулярного сообщения готовился к выходу из Нижнего Новгорода в Астрахань. И на нём планировалось перевезти за этот рейс круглый лес, в обратном же направлении – получить консервированную и сушёную рыбу, листовой металл, некоторые другие товары. Однако команда была взбудоражена отнюдь не перевозимым грузом, а тем, что отправляться приходилось хотя и по Волге, но… не по той самой реке, к которой они привыкли. Как всё это уложить в голове, никто не знал, и потому решили просто отложить выяснение истины до удобного момента. Самим же – наблюдать за происходящим, внимательно во всём разбираться.

Первая часть пути прошла совершенно спокойно, а вот для следующего участка пришлось уже даже взять на борт лоцмана – иначе безопасно провести судно в незнакомых, кхм, водах оказалось бы практически невозможно. Однако самое интересное, разумеется, касалось не течения реки, а тех судов, которые по ней сновали, и особенно жизни на берегу. Вид городов, даже деревень порой ввергал в изумление – настолько он отличался от всего привычного и устоявшегося.

Но если эти путешественники только изумлялись и пугались, то были и другие – гораздо более радовавшиеся. В тот же самый день, 27 июля 1854 года, первая группа военнопленных – взятых при потоплении британского и французского кораблей в Чёрном море – взошла на борт большого теплохода, который должен был вывезти их за пределы страны. Не в Англию или Францию, конечно же, во избежание захвата судна и экипажа: всё-таки слишком велик был для тех государств соблазн овладеть перспективными секретами техническими. Рейс назначили только до Афин, причём на последних участках пути – в Мраморном и Эгейском морях – теплоход должны были непрерывно сопровождать самолёты-наблюдатели.

28 июля 1854 года. Диковинно было видеть караван верблюдов на улицах современного, пусть и небольшого, городка. И всё-таки это зрелище являлось самой что ни на есть реальностью. Совсем недавно заключённый договор, закономерно, подтолкнул иностранных торговцев к мысли проверить, чем на новой земле можно торговать, что там могут им продать. Правда, самый характер сделок пришлось изменить. Предложить турки могли теперь разве что сапоги собственного производства. Сёдла и пояса мало кому были нужны, шёлк и специи оказалось возможным завозить напрямую из Ирана, не прибегая к транзиту. Ткани заинтересовали покупателей чуть больше, но требовалось сначала проверить, действительно ли у них стабильное качество. В обратный же путь пустились караваны, гружёные не только мёдом и воском, но и некоторым количеством промышленных товаров. Одни швейные иглы чего стоили…

А вот Мустафа Чавушоглу, в отличие от тех торговцев, которые заключили неплохие довольно-таки сделки, как раз 28 июля не радовался отнюдь. Да и отчего было радоваться, если его приговорили в этот день к длительному сроку заключения. Помощнички, чтоб их… Каждый спасал свою шкуру, с горечью думал Мустафа, и в результате-то мы друг друга и затопили. Ему пришлось расстаться уже и со всякой мыслью о скором освобождении османской армией и её союзниками. И не только из-за слухов о заключении мира и прекращении боёв, но и потому, что он убеждался постепенно – справиться с его пленителями вряд ли какое-то войско сумело бы вообще. Находясь в тюрьме, разобраться с этим было бы довольно мудрёно… если бы не личный опыт и не рассказы заодно других людей, которые попытались проникнуть сами на удерживаемую врагами землю.

Губернатор санджака Трабзон в этот же день совещался с преданными людьми из числа своих подчинённых, а также с несколькими улемами, слывшими особо ловкими проповедниками. По-восточному витиевато обсуждали они, как теперь действовать, и не только в смысле прямой торговли. Возникла было мысль об обретении независимости, но кто-то нашёл сильнейший аргумент: соседям не понравится такой подход. Сразу после этого все споры резко умолкли, и перетекли опять же в чисто практическое русло. Вернее уже, не «чем и в каком объёме торговать», а «кому должна доставаться максимальная выгода от таких торговых оборотов».

У станового пристава Владимирской губернии Гаврилова не было подобной проблемы, так как торговать чем-либо он не собирался. Зато появилась острая необходимость испытать в деле и отстрелять свой новый пистолет. После некоторой дискуссии в министерствах обороны и внутренних дел в Ростове приняли решение о передаче всё же некоторого количества такого оружия за рубеж.

- Всё равно, никакого кардинального усиления оно нигде не произведёт. При этом те же офицеры полиции, армии и флота везде охотно купят его. И им польза, и нам выгода, в конечном итоге. Пусть средства пойдут в наш бюджет, а не в казну какого-либо государства или иностранного оружейного предприятия, всё плюс.

Между тем, до подобных отвлечённых рассуждений уж кому не было дела, так это работавшим в полях. Урожай заставлял держаться с осторожным оптимизмом; всё-таки если яровые злаки относительно удались, то вот озимые дали куда более скудный результат. К тому же, несмотря на все старания механиков и других специалистов, то тут, то там техника вставала намертво в самые неподходящие для этого моменты. Приходилось буквально биться за её восстановление, чего стоила хотя бы организация подвоза деталей! Даже в обычные годы в страду из-за них кипели нешуточные баталии между аграриями и поставщиками, а теперь уж и вовсе проблема закипела сверх всякой меры. Поэтому можно было сказать, что за блестящим фасадом новейшей техники проступали явственно уже пятна назревающего продовольственного кризиса.

В Астраханском же речном порту утро 28 июля началось с настоящей «лихорадки». Выяснилось, что два крупных пассажирских судна и одно транспортное – неработоспособны. В их двигателях вышли из строя какие-то части, изготовить которые в портовой мастерской принципиально невозможно. Сказывались последствия необычно продолжительной эксплуатации без обычных зимних работ. Сталинградские судостроители обещали поставить несколько новых двигателей, но – только через 2–3 недели, когда навигация пойдёт на убыль, и явно будет уже не особо польза от подобной техники. А ведь их надо ещё установить, обкатать, затем подготовиться… останется ещё меньше времени, так что по-настоящему полезны такие моторы станут лишь в следующем сезоне.

29 июля 1854 года, вечер, Афины. В окрестностях королевского дворца стихал натиск жары, весь день сковывавшей город. Однако, несмотря на спадавший зной, в совсем ином смысле внутри дворца оставалось всё так же жарко, более того, атмосфера становилась всё накалённее. Спорили ожесточённо об очень важной теме: сотрудничать ли с новой, неожиданно объявившейся силой, или всё-таки нет… Казалось бы, выбор ясен, но были три веских контраргумента. Дипломаты подчёркивали:

- Эти сотрудничают с турками.

Церковные иерархи ссылались на иное:

- Они опасны для нашего духа.

Наконец, всё-таки привычные опасения английского и французского вмешательства никуда не делись. В конечном счёте, даже зная, что неожиданные дальние соседи могут помешать легко такому вмешательству… кто же даст гарантию, что они станут мешать, что для них участь Греции окажется сколько-нибудь значима? Поэтому высшее руководство встало перед выбором очень даже тяжким.

Изменилось отношение только на завтрашний день. И поводом для принятия решения, хотя и очень осторожного, стала конфиденциальная встреча с французским послом. Дипломат предложил королю Оттону пойти на умеренное сближение с новым игроком. Ничего удивительного в таком подходе не было, ведь посол получил только что новые инструкции из Парижа, в которых прямо говорилось:

«В видах противодействия возможной британской интриге, следует поддерживать, хотя и с оговорками, укрепление греческой автономности. К тому же через посредничество Афин, возможно, удастся наладить постепенно общение с новой страной, преодолев то странное нежелание её поддерживать и углублять контакты с государствами Европы».

Примерно то же самое, пусть и в более дипломатичных и обтекаемых выражениях, посол донёс и до самого короля – тем более что прямых ограничений на такое информирование у него не было. И поэтому-то уже 30 июля приняли власти королевства новое решение: налаживать всё-таки контакты поскорее, тем более им и самим стало интересно, что же теперь может получиться…

Поэтому в порт покатила вскоре карета из дворца, на которой ехал специальный посланник греческого правительства, которому были даны довольно широкие полномочия, но самое главное – поручалось заключить соглашения о взаимном признании и о торговле. Тем более что как раз торговые дела греческого королевства на фоне разгоревшейся войны шли очень даже неважно, и любая возможность улучшить это положение казалась ценной.

Между тем, в Англии нашлись несколько человек, особенно живо заинтересовавшихся новостями в области авиации. Например, Уильям Хэнсон, который ещё в 1842-м представил (и запатентовал) свой проект парового самолёта. Хэнсона некоторое время осаждала пресса, потому что его сочли чуть ли не экспертом в области «настоящей» авиации. Но сам изобретатель, осатанев буквально от напористости журналистов (за те деньги, которые они уплатили суммарно на проезд к нему и отправку корреспонденции можно было бы, наверное, объехать вокруг света), всё-таки вынужден был и сам знакомиться постоянно с газетами, выуживая из них любые технические детали, касающиеся устройства самолёта. Этих моментов очень мало имелось, потому как особой инженерной грамотностью газетные работники начала викторианской эпохи особенно не отличались, да и ценность непосредственных свидетельских показаний оказывалась очень мала.

- Что толку от всех этих россказней про «шумы в небе» и «необыкновенную скорость»?, ворчал Хэнсон. Мне бы про двигатель узнать, про крылья, про материалы, из которых всё это сделано.

И вскоре, к его счастью, необходимые сведения – в самом общем, конечно, виде, оказались предоставлены ему. Всё же утаить эту информацию, которая в конце 1940-х годов была доступна в любой публичной библиотеке, от внешнего мира оказалось бы попросту невозможно. Но поскольку к тому времени о действительном положении дел в мире прекрасно узнало уже и правительство, оно поставило изобретателя перед фактом: отныне он должен будет работать исключительно для улучшения обороны королевства.

С одной стороны, теперь Хэнсон мог чувствовать себя почти не стеснённым в средствах, помощников у него тоже стало немало. Однако при этом, конечно, требований «сделать всё как можно быстрее» тоже стало больше. И изобретателю говорили ещё и так:

- Мы понимаем, мистер Хэнсон, что вы не сможете просто так исправить ситуацию, что слишком серьёзна проблема, что британская техника не позволяет пока сделать хотя бы вполовину равные вражеским машины. Но всё-таки нужно делать максимум, возможный для нас сейчас. Чем скорее мы построим хоть какие-то летательные аппараты тяжелее воздуха, тем сильнее станут позиции королевства в мире!

И ведь объяснять ему это вроде бы не было необходимости, однако всё равно – повторяли эти рассказы о важности скорейшего получения хоть каких-то успехов каждый буквально день. А 30 июля дело окончательно переменилось. Хэнсона пригласили влиятельные лица, отказывать которым в аудиенции в Британии категорически недальновидно. Даже сами монархи не защитили бы – да и как, если именно столь влиятельным людям как раз и доверяются все королевские поручения высокого уровня, а каждый отлично знаком со всеми остальными, всё – единая сцепленная буквально прочнейшим цементом корпорация? Вот и Хэнсон не стал играть в героя-одиночку, противостоящего злому государству (что поделаешь, не смотрел, бедняга, типичного американского кинофильма – любого – позднейших времён), и потому просто отправился на вызов, прекрасно понимая, с чем это связано.

Изобретатель ожидал, конечно, что ему выделят ещё больше денег, или поставят более жёсткие условия сотрудничества. Мог он опасаться и того, что в дальнейшей поддержке откажут, предпочтя более опытного либо обладающего более солидной протекцией человека. Но то, что он услышал от солидного лица, облечённого полномочиями в сфере тайной власти, превзошло все его ожидания.

- Вы, мистер Хэнсон, должны будете поменять своё место жительства. Для вас уже приготовлен дом в другом графстве, и вы должны будете там скрытно производить свои опыты. И не один, а вместе с несколькими другими подданными королевства, которые добились также отличных успехов в создании летающих машин.

У изобретателя даже не сразу нашлось, что именно ответить на такое необыкновенное предложение. Только спустя минуты три он осторожно заметил:

- Это серьёзно?

Собеседник хладнокровно кивнул, словно речь и в самом деле шла о чём-то необыкновенно простом, о покупке продуктов на рынке, что ли. Затем хозяин дал знак, которым продемонстрировал всё своё нетерпение и занятость. Приглашённому ничего не оставалось, кроме как подчиниться этой неукротимой и свирепой воле, воспринять её не удар судьбы, а как шанс по-настоящему серьёзно заняться своим делом.

Хэнсон ушёл – сопровождаемый двумя крепкими людьми со сбитыми кулаками. В карманах у них лежало по паре пистолетов, которые, без сомнения, были бы сразу пущены в ход, вздумай кто-либо напасть на изобретателя. Впрочем, если бы он сам решился вдруг побежать в сторону от шедших за ним на некотором состоянии, то спустя очень короткое время мог бы тоже свалиться от пущенной меткими руками пули (или даже двух).

Пока же Уильям Хэнсон шествовал в сторону стоянки кэба, радуясь умеренно тёплой погоде и яркому солнцу, но не собирался бежать куда-либо, ему ничего не угрожало. Слабый западный ветер и не думал крепчать, превращаясь в разрушительную бурю. А в это самое время тот человек, который и решил только что судьбу изобретателя, угрюмо думал:

«Если иностранные злоумышленники захотят вдруг похитить его, то всей королевской армии не достанет, чтобы предотвратить эту потерю. Но если они его НЕ станут похищать, то это может значить отнюдь не их мягкость или легкомысленность. Это может значить, что любые усилия, которые предпримем мы, любые самые большие достижения, которые получим, не помогут нам отстоять нашу независимость и уберечь наши колонии от зловещей руки.

Персы и турки уже думают, как отдалиться от нас, они перестают бояться. Вот что страшно! И ведь эта эпидемия смелости заразительна до ужаса может оказаться. Малейшая неудача наша, малейший успех врага, внушающий окружающим народам непочтение перед нами – сразу ухудшат положение. Потому нужно действовать хоть быстро, но при этом практически безошибочно. Или же, как минимум, постараться выдать всякий промах за блестящий результат… за этап пути к блистательному успеху!».

Глава 12. Новые результаты

1 августа 1854 года, на берегу Москвы-реки, шли двое рыбаков, которые проверяли ранее выставленные сети. Солнце пригревало уже хорошо, хотя чувствовался тот неуловимый поворот к осени, который знаком любому жителю средней полосы. Однако простым сбором улова на этот раз дело не ограничилось. Чуть поодаль от той крайней точки, где располагались их неводы, рыболовы заметили вдруг появившуюся недавно вышку, на которой прямо сейчас монтировали радиоретранслятор.

Естественно, оба рыболова не представляли, что за штуковину там делают, и в итоге сплюнули только раздражённо:

- Опять эти фармазонские отродья со своими дурацкими выходками всюду лезут! Ну чего им в своей земле дурной не сидится-то, а? Могли бы уже понять, что в нашей земле православной нечего им делать…

Однако вслед за этим ничего не произошло, и рыболовам только и оставалось, что двинуться назад со своим грузом, не озираясь на непонятное сооружение. А около него продолжали суетиться люди. Они и не подозревали о том, какой негатив только что вызвали. Если бы и знали о нём, то лишь отмахнулись бы – к чему какие-то пакости слушать, когда нужно очередную порцию бетона заливать, формируя дорожное покрытие.

А вот бывшим военнопленным, которые возвращались в эти дни в свои государства, подвалило немало дополнительных хлопот. Вернее, им приходилось теперь настойчиво и терпеливо объяснять следователям каждый интересующий их нюанс. Вопросы сыпались как из дырявого мешка:

- Кто с вами разговаривал?

- Какое оружие было у вражеских войск?

- Что вы запомнили о корабле, который вас подобрал?

- Что спрашивали пленители о нашей стране?

И так далее, всё в том же духе. Неудивительно, что после таких напряжённых расспросов, предпринимавшихся ещё по дороге домой (когда роль импровизированных следователей брали на себя дипломаты и официальные чиновники британского и французского правительств за рубежом), экс-пленные чувствовали себя изрядно вымотанными. И даже те из них, кто понимали логичность и неизбежность таких расспросов, оказывались очень раздражены. Среди них, впрочем, оказалась парочка таких высокопоставленных персон, от одного упоминания титулов которых у допрашивавших начало рябить в глазах. И как раз этих-то людей допросили крайне вежливо и учтиво, не допросили даже, а скорее – расспросили, потому что каждый чиновник, каждый следователь, отчётливо понимал: если вызвать неудовольствие подобной персоны, ни о какой карьере говорить более не придётся.

Но если эти служащие ещё могли на что-то рассчитывать, то вот посол Каннинг – уже нет. Его сделали одним из «козлов отпущения», и в прессе началась весьма едкая кампания, призванная выставить всё дело так, что вот-де дипломаты дезинформировали, не приняли вовремя правильные решения, и в итоге Альбион оказался в великой опасности.

3 августа 1854 года. По радио объявили о завершении обмена пленными и о том, что вскоре последние воинские силы, ещё остававшиеся кое-где за пределами страны, окончательно вернутся в ближайшие дни. Это сообщение десантный батальон, присутствовавший ещё на окраине Евпатории, выслушал необыкновенно тихо и спокойно. Только затем, во время обсуждения между собой, кто-то из военных высказался так:

- Пришли первыми и уходим, можно сказать, последними. Порядок навели и мир восстановили, так что теперь наше дело полностью завершено.

И всё же, когда последние самолёты с ними на завтрашнее утро оторвались от земли, в иллюминаторы то и дело смотрели многие не без сожаления. Всё-таки именно здесь им пришлось не только постоять гарнизоном, но и повоевать, и потерять своих даже...

Впрочем, если уходившие домой, в свои постоянные казармы советские части скорее радовались всё же, то для возвращавшихся к себе на родину англичан и французов были характерны совсем иные настроения. Упаднические… с вкраплениями откровенно злобных и реваншистских.

А вот в правительственных совещаниях в Ростове зазвучали также несколько другие, чем прежде, нотки. Прежде всех новую идею подкинул министр финансов, пусть и невольно. Он перед началом очередного заседания подсчитал баланс и пришёл к несомненно тревожному выводу:

- Если будем и дальше тратить средства с такой же эффективностью, как в минувшие месяцы, никакого бюджета не хватит. Нужно сокращать расходы…

Против этого, однако, единым фронтом выступили все отраслевые министры, руководившие той или иной сферой промышленности:

- У нас только начинают оживать программы развития, а тут вы хотите их просто так зарубить? Не выйдет! Бухгалтерские соображения важны, но мы не позволим сделать из них культа.

Но просто так дать отпор политике жёсткой экономии показалось недостаточно. Тем более что вскоре возникли уже совершенно потрясающие воображение идеи. 5 августа 1854 года министр транспорта заявил, ни много ни мало:

- У нас есть проект – форсированного восстановления железных дорог, утраченных из-за перемещения.

- Что значит «утраченных»? Мы вроде ничего не теряли!

- В границах территории нашего анклава – да. Но на остальной территории, контролируемой имперцами, можно сказать, никаких рельсовых путей почти нет, а там, где всё-таки есть, они чисто символические по нашим меркам.

- Вы, стало быть, предлагаете как можно скорее построить для самодержавного государства железные дороги за наш счёт? Вот уж воистину царская щедрость с вашей стороны!

- Совсем не так. Как вы знаете, запланирована программа по освобождению крепостных через выкуп сверху, но выручка от торговли с зарубежными странами позволит лишь очень медленно выполнять её… А если совместить приятное с полезным? Следите за руками: в Санкт-Петербурге могут ведь выпустить новые деньги? Да, могут. Так вот, пусть они сразу пойдут пакетом на финансирование железнодорожного строительства. И заодно – как статья расходов на это строительство – выкуп нескольких сотен тысяч будущих работников сразу же. По фиксированной ставке. Можно раздуть штат и хоть даже миллион или два сразу выкупить за несколько недель.

- И что с ними делать дальше, когда работы завершатся?

- А дальше – им предоставить следует наделы из казённых земель в Сибири. Предоставить подъёмные, но не в денежном выражении, а сразу в виде сельскохозяйственного инвентаря и прочей натуральной помощи из казны. Разумеется, тем, кто не пожелает более оставаться в промышленности или строительстве, а предпочтёт всё же отправляться землю ковырять в полях и стада выпасать.

- А будет ли им где оставаться в промышленности и строительстве?

- Будет! Сейчас подготавливаем программу нового строительства каналов имени Москвы, Беломорско-Балтийского. Наши коллеги из министерства энергетики могут предложить сооружение ряда крупных ГЭС. Шоссейное строительство тоже должно вырасти, причём существенно. И ведь не только в границах империи строить придётся, по всей видимости. Точнее, её границам самим пора увеличиться.

- Что вы имеете ввиду?

- Нужно – в тех же российских интересах как можно скорее продвинуться в Среднюю Азию. Крепкой ногой вставать на Дальнем Востоке. Сохранить присутствие в Северной Америке – обязательно. Во всём этом мы и должны содействовать, если понадобится, мирными средствами, но при необходимости – также и военными.

Этот план вызвал поначалу замешательство, по рядам в зале пронёсся напряжённый гул. Однако выступающий не успокоился, просто так расставаться с отстаиваемым им многострадальным проектом он не собирался. Поэтому, когда ропот улёгся, докладчик продолжил:

- Задачей-минимум для нашей страны является создание блока государств, которые более или менее плотно привязаны к нам экономически. Во всех хозяйственных базовых отношениях, а не просто финансово, подчёркиваю именно этот момент, чтобы не поняли меня превратно! Одними долгами никого не удержишь, только ненависть и презрение к себе же вызовешь. Как минимум, через 5 лет, к началу 1860 года, СССР должен иметь плотные интеграционные связи не только с Российской, но также с Османской и Персидской империями. Это позволит нам обеспечить внешний пояс безопасности, а также:

- получить стабильные каналы сбыта промышленной продукции, в том числе предметов группы А (и даже технически сложных изделий, возможно!);

- оторвать эти страны от зависимости от Англии, Франции и других основных лидеров нынешнего мира;

- сформировать плацдарм для дальнейшего экономического наступления и выстраивания независимой от текущих лидеров международной хозяйственной модели.

Кто-то иронически заметил с места:

- Ага, можно подумать, вот так вот просто будут в Европе почтенные господа хлопать ушами и смотреть пассивно, как у них одна позиция утрачивается за другой…

- А вот если они не захотят смотреть и пожелают всё-таки залезть, то тогда в дело вступят наши доблестные вооружённые силы. Не раньше.

Критик не унимался:

- Могут же просто выборочно снять нужных нам людей посредством интриг и насилия сменить. Особенно с монархами легко этот манёвр провернуть.

- Вот поэтому нужно организовать для них настоящую охрану. И заодно предоставить наше полноценное медицинское сопровождение, кстати. По сравнению с которым любые, даже самые умелые, «лейб-медики» с дипломами европейских университетов – просто шлак.

Обсуждение, однако, вернулось к прежней теме – что всё-таки делать с крепостными ещё. Выступил один из недовольных:

- Вы, надеюсь, понимаете, что всех расселить к востоку от Урала не выйдет? Условия попросту не те, одно снабжение организовать та ещё морока. И что они там выращивать будут, ведь агротехнику как следует не знают, да и у нас едва ли могут подсказать – что именно и как сейчас выращивать в Сибири и на Дальнем Востоке с ТЕМИ орудиями и аграрными приёмами, которые сейчас есть? А сколько жилья, пусть даже хотя бы временного понадобится? И как они туда доберутся, для начала, если пока ещё нет никаких дорог практически, по которым можно было бы путешествовать? Забросим строителей – так и строителям снабжение опять же понадобится, не станем же самолётами поголовно всё возить…

- Да, - подчеркнул ещё один из присутствующих – всё так и есть. Более того, если мы просто освободим крестьян, но не позаботимся об их санитарной культуре и о создании сколько-то гигиеничной среды обитания, весь пар уйдёт в свисток. Да и чем мы тогда будем отличаться принципиально от александровских реформаторов оригинальных, если просто начнём освобождать без земли?

- Вы что, предлагаете не освобождать вовсе?

- Как вы могли о таком подумать? Конечно, освобождать нужно, однако же следует сделать процесс более плавным и управляемым. Без дурацкой «временнообязанности», конечно, но с куда более гибким распределением: кого в ту же Сибирь и на Дальний Восток (если человек готов), кого – в новые хозяйства с более высокой производственной культурой, кого – как резерв для промышленного развития… Кстати, в этом случае, чем сильнее мы форсируем это самое развитие, тем больше понадобится рабочих рук, которых может «всосать» индустрия.

Дальше разговор потёк уже в более практичном русле. Размышляли, где и сколько каких предприятий нужно создавать, какова должна быть их мощность, и так далее. В общем, расставляли приоритеты и сыпали цифрами. Никто из совещавшихся, впрочем, не подозревал, что вскоре ситуация изменится кардинально.

И причиной к тому станут – внезапные набеги с османской территории. Ну как внезапные… очень даже инспирированные всё теми же англичанами. В качестве обоснования говорили очень просто: «ну вы же видите, что они ушли, всё-таки с нами связываться не стали, значит, и вам никакого риска нет. Просто лихой грабёж, разживётесь добычей» и всё в таком духе…

Как только стало ясно, что дипломатическими средствами подобные набеги не устранить, то пришлось решать проблему гораздо более кардинально. И уже буквально через сутки на границе раздался рёв танковых колонн. Естественно, этому предшествовал (вернее, сопутствовал) целый ряд интенсивных консультаций – прежде всего с Петербургом. Раньше проделать этот разворот было невозможно – мешало отсутствие взаимопонимания и глубочайший консерватизм во внешней политике империи. Всё изменилось буквально за несколько дней «до того как», когда произошла давно ожидаемая уже коронация Александра II.

В Ростове, в кулуарах, эту ситуацию обсуждали, конечно, очень внимательно, потому что она прямо затрагивала самые ближайшие перспективы.

- Не выйдет ли плохо, если мы только что договорились с теми же турками, англичанами и французами о том, что не будем вводить на турецкую территорию войска?

- Нет, плохо не выйдет! Более того, выйти плохо может в том случае, если мы их всё-таки НЕ введём! В этой ситуации, после того как только что достигнута договорённость, и она сразу же попрана с той стороны, следует действовать незамедлительно. Они сами нарушили все условия мирного соглашения, и следовательно, могут пенять исключительно на себя же. С другой стороны, убрать угрозу кардинально, не производя глубокую «реконструкцию» турецкой действительности, также невозможно. А её, эту самую «реконструкцию», имеет смысл разворачивать, когда вся интересующая нас территория будет под полным контролем.

- В этом случае, конечно, противопоставить нам что-либо в военном плане европейские державы не смогут. Криков, естественно, в прессе будет выше крыши… если уж даже скромные продвижения того же Николая на Дунае спровоцировали настоящую вакханалию. Но после такого ни о каком экономическом сотрудничестве – по крайней мере на несколько лет вперёд – с ними речи быть не может.

- И не нужно! Ровным счётом ничего технологически ценного они нам поставить не могут. Сырья по-настоящему значимого в самой Европе просто нет. Зато есть несколько правительств, которые отчаянно хотели бы воспользоваться паузой, передышкой. Переждать десять, двадцать, да хоть пятьдесят лет. Технически переоснаститься, перевооружить свои армии и флоты, встать примерно наравне с нами, и тогда уже – устроить военный реванш. Без всякой пощады. Возможно, если бы дошло до такого, мы бы недавнюю войну сочли бы по-настоящему гуманистической даже.

- Да ладно, всё-таки с чего такие выводы делаете?

- А с того, что мы не просто мешаем им, не просто препятствуем самим своим присутствием всякие выгодные дела крутить! Мы – объективно, вне своего желания даже – ломаем саму основу их ключевой модели, их многовековой мечты. Мечты доминировать и безраздельно править повсюду, разделив весь остальной мир на колонии. И за попрание надежд на такой успех они готовы мстить беспощадно. Значит, надо сделать так, чтобы не было возможностей отомстить у них, чтобы не укрепились они в достаточной степени, даже не думали приблизиться к этому успеху когда-либо.

- Но ведь не все, конечно, об этом мечтают…

- Не все, согласен. Но что ж поделаешь? Когда речь идёт о выживании одной из сторон в итоге, не до сантиментов. И те, кто против такого подхода, могли бы сделать уже многое, чтобы яснее и чётче выразить свои намерения. Но ведь не выступают открыто, значит, нужно к этому побудить. А без лишений и страданий, увы, этого никак не сделать. Пока не продемонстрируешь среднему европейцу, что стремление стать «царём горы» и тихо-мирно жить на колониальную ренту означает только потери, что это путь в никуда, на словах никого ни в чём не убедишь. Они могут соглашаться для вида, кивать, но вот только – стоит расслабиться и поверить в благодушие, очень скоро ощутишь клыки на собственной шее.

- А самодержавие, выходит, более гуманно и ответственно, что ли?

- Учитывайте обстановку, пожалуйста. Нельзя сейчас говорить о «чистом самодержавии» в его исходном виде. Всё, что ранее писалось в книгах и брошюрах, не подходит напрямую для нынешней, невообразимой ситуации… её никто прежде и представить-то не мог, даже в порядке бреда! У нас есть уникальная возможность – опираясь на то же самое самодержавие, оседлав его, провести в соседних имперских землях целый ряд глубочайших, радикальных реформ, причём не прибегая к излишнему насилию. Точечно, конечно, придётся «гасить» очаги излишнего консерватизма, всякие махинаторские гнёзда. Придётся переделывать и административный аппарат у «соседей»… если бы он был вполовину от нашего уровня, хоть тот и недостаточен тоже, можно было бы любые горы сворачивать!

- Хм, и какие конкретно «горы» вы рассчитываете свернуть?

- Для начала, у нас достаточно доказательств того, что сохранение прежнего курса – губительно, что именно стремление любой ценой удержать прежний статус-кво сословности вызвало массовое раздражение и в итоге стало ахиллесовой пятой империи. Что надежды на благосклонность дворянства и возможность вечно править, опираясь на него, были иллюзорны.

- И что отсюда следует? Как будет это самое, отреформированное, самодержавие строиться, если не с опорой на поместное дворянство? Что-то я совсем перестал понимать эту логику.

- Очень просто. Оно будет держаться на теснейшем симбиозе с нашей страной. А внутри самой империи – соответственно, постепенно повиснет в воздухе. Получится забавно: то, что воображали себе народники позднее, ту самую «не имеющую никакой опоры и держащуюся только силой традиции и привычки монархию», увидим на самом деле. И вот именно такое-то положение будет для нас крайне полезно: можно будет легко уговорить на любую меру во внутренней и во внешней политике, потому что все поймут быстро, что без нашей поддержки ровным счётом ничего из себя не представляют.

- И вы считаете, что этого достаточно, чтобы они покорно следовали по тому маршруту, который мы для них пропишем? Не будут пытаться вырваться и обособиться?

- Конечно, этого будет достаточно – если мы правильно себя поставим и не станем слишком уж сильно форсировать события. Да, дальним итогом, безусловно, должен стать переход к полноценному республиканскому устройству и вообще стирание различий между империей и нами. Но эта трансформация будет происходить планомерно, и без чрезмерного фанатизма!

- Хорошо, что же станет началом для такой трансформационной политики?

- Для начала нужно предложить имперцам то, что для них выгодно. Пусть они возьмут под свой контроль Балканы, это всё равно лучше для нас, чем автономные, склоняющиеся к подмятию под европейцев державы там. Что Турция ещё недавно была такой, что будущие как бы независимые страны именно такими же и будут – это к гадалке не ходи. Для Петербурга такой шаг вполне естественный, ведь они обезопасят тем самым южные окраины империи. Заодно канализируем всякую славянофильскую шелуху. Пусть попробуют «приобщить к своему делу» не вымышленных, а вполне реальных южных славян. Здорово такое занятие – и его неизбежные результаты – прочистит мозги. Те же, кто и после этого ничего не поймёт, совершенно безнадёжны.

- Идея-то хорошая, но вот что мы «продадим» тому же дворянству? Оно ведь не станет просто так смотреть на то, как его системно лишают всякой роли, убирают от реальной власти, даже от имущества начинают отодвигать? Как бы тут нам не нажить «бомбистов справа». Мы их, конечно, ловить сможем… но не подумать ли о том, как снизить подобные эксцессы – в зародыше.

- Во-о-т, вы уже тоже, как я вижу, соображать неплохо начали! Моё мнение таково – для обоснования своих целей перед дворянским сословием нужно продвигать схему, что мы предотвращаем своими действиями – насильственную кровавую смуту. Ради этого, чтобы просто пережить трансформацию, а не биться в ожесточённых и напрасных боях, и не улепётывать затем в эмиграцию, и стоит им сохранять хотя бы нейтралитет. Потому что, если попробуют рыпаться, тогда у нас не останется уже выбора. Тогда – только через кровь и жесть удастся вколотить в головы почтение к нашим основным целям. Кстати, всякого рода духовенства, да и купцов тоже, это не в меньшей степени касается. Пусть выполняют свои привычные дела, но в политику не ногой. Никакого финансирования хитровыдуманных «кадетов» и прочей шелупони мы не потерпим, и пусть не думают, что смогут скрытно эту поддержку осуществить!

- Хорошо, а какова будет во всей этой оригинальной системе – роль императора?

- Как ни странно, это будет нечто похожее на идеализированное в позднейшей монархической пропаганде положение дел. Монарх – верховный руководитель и представитель всей страны в целом, как внутри, так и за её пределами. Под полным внешним контролем, конечно же. А то вдруг ещё чего выкинет, то, что нам совершенно ни для чего не нужно…

- Ясно, а что будем с турками делать?

- Сначала предложим также «по-хорошему варианту». Кто готов просто торговать, заниматься ремёслами и прочим полезным делом, тех поначалу оставить. Естественно, всякие башибузуки и прочие ненормальные элементы не должны надеяться на такие условия. Их – под суд, как положено, и полная ответственность за всё содеянное. Свидетелей и потерпевших найти не проблема, как только те же российские войска придут на Балканы, а наши собственные – займут турецкую территорию.

- Кто же попадёт в ненормальные элементы?

- Всякие работорговцы, содержатели и организаторы гаремов, всевозможные палачи, вдохновенные проповедники газавата как минимум. Заметная часть прежних чиновников, а уж в высшем и среднем звене практически все – также пойдут сюда. Опять же, сколько-то высокопоставленные военные как минимум сюда подпадают, все поставщики султанского двора, все торговцы, привыкшие кормиться на османской системе и связанных с нею сделках.

- Хм, а справимся ли с таким объёмом работы? Вытянут ли его наши МВД и МГБ?

- Должны, по идее. Особенно если упростить хотя бы отчасти судопроизводство для таких случаев, где всё практически очевидно. Опять же, не до сантиментов сейчас, нужно проблему решать, и очень быстро. Надеюсь, вы тоже это понимаете, что разводить бумажную канитель сейчас совершенно неприемлемо будет?

- А если вдруг не получится, если начнутся, например, массовые бунты и прочие эксцессы? Тем более то же отстраняемое от власти духовенство турецкое явно может стать питательной средой для агрессивных настроений, плюс люди военные, плюс чиновники… и из-за рубежа им станут, безусловно, помогать при любой возможности.

- Нууу… тогда, если малой кровью обойтись не удастся, в этом случае придётся нам оскалиться всеми зубами, клыками и молярами сразу. Для начала – сплошные оцепления войсковые и прочёсывание местности по квадратам. Каждый, у кого будет найдено оружие, подрывная литература, кто станет укрывать мятежников и британских агентов, тот на ближайшие 25 лет будет признан коренным жителем Нарымского края. Все подозрительные караваны – подвергать авиационным ударам. Все места, где скапливаются мятежники – подвергать таким же ударам или воздействию артиллерии, только затем, когда основной риск устранён, действовать личному составу. Ещё не хватало попусту терять людей из-за какого-то там дикого фанатизма и национализма! Да, предусмотреть стоит ещё одно правило – если кто из числа болгар, греков и других покорённых османами народов сам активно в бандформирование пойдёт или станет его поддерживать, то в таких случаях уже только петля!

- Ну а как быть с хозяйствами, которые при таком подходе опустеют?

- Во-первых, сами виноваты, нечего Джонов слушать было. Во-вторых, на пустеющие земли можно перенаправлять часть тех самых крепостных, которых выкупать станем. И, кстати, можно подумать и об освоении пока бесхозных земель в той же Турции. Там хозяйство уже около двухсот лет деградирует, множество полностью или частично заброшенных угодий уже есть. Да и при нашей агротехнике можно ещё дополнительно расширить освоенную полосу. Мелиорация там, удобрения…

- Ого, а ведь если всё как следует развивать и осваивать, то блестящее хозяйство станет постепенно лучшим аргументом в нашу пользу. Пусть эмиссары из Британии и сладкоголосые проповедники из Мекки говорят всё, что угодно, но если можно будет продуктивно работать на земле и получать от неё настоящую отдачу, все их слова будут обесцениваться.

- Верно. Но это – только потом. Поначалу, же, думаю, без грубой силы никак. Пусть злобятся, но главное чтобы осознавали – никакой аллах от наших сил не защищает. И если вздумаешь пойти в банду, то путь твой окажется короток и бесславен. Короче, кто с нами сотрудничать станет, тем плюшки, а кто против пойдёт – тем свинцовые и взрывчатые «плюхи» достанутся.

- Хорошо, а что же с теми же храмами делать, кстати? Наверняка имперская церковь пожелает получить их под своё крыло, вернуть, так сказать, после осквернения статусом мечети?

- Тут нужно думать особо, каждый раз принимать отдельное решение. Конечно, с имперским духовенством ладить нам нужно, но и слишком безоглядно идти на поводу у него тоже не стоит. Потому как, раздражая излишне мусульманский фанатизм, нам придётся сильнее давить его… и чаще рисковать получить кинжал, яд или пулю изз-за угла. Не стоит недооценивать изобретательность и мстительность мулл и их учеников. Танки и самолёты это хорошо, но лучше не давать повода лишний раз убивать наших людей, которых и без того не слишком густо. Каждый милиционер из 1949-го, каждый почтальон или даже писарь в штабе – на вес золота, а то и покруче. Наши враги знают об этом.

- Да, а отчего же вы тогда, если не желаете всячески сотрудничать с европейцами, не выступили против выставок оборудования промышленного за рубежом?

- Потому что эти выставки и не преследовали цель организовать последующие поставки. Их задача была – убедительным образом продемонстрировать, что мы – не николаевская Россия, и не какая-то из её масок. И заодно показать, что мы обладаем грандиозным технологическим перевесом в целом. С такими задачами выставки справились более чем, вот поэтому-то я их и поддерживал полностью. Но если только возникнет у кого идея разжиться за счёт продажи производственной техники в ту же Европу – а заодно и в США, кстати! – то я буду твердейшим непримиримым противником такого подхода.

Внезапно к обсуждению присоединился ещё один собеседник, который до сих пор молчал, перелистывая разложенные на столе бумаги и делая в них какие-то, одному ему ведомые, пометки. Теперь же этот администратор поднял голову и прервал своё затянувшееся изрядно молчание.

- Но до каких же пределов мы станем распространять своё присутствие на Ближнем Востоке? Не вызовет ли это обвинений в беспринципной экспансии и в том, что мы по сути ничем не отличаемся от николаевского подхода, действуем точно так же?

- Ну, очевидно же, что нас будут оплёвывать – и стараться укусить побольнее при первой же возможности – совершенно независимо от того, что мы будем делать. Даже если чисто экономически подминать ту же Османскую империю и помогать силой только эпизодически, только против самых крайних и наиболее опасных башибузуков. Лондонская и парижская пресса будет всё равно переполнена нападками против нас, всё равно будет расстреливать нас из реактивного лапшемёта…

- В Германии уже некоторые газеты, которые склоняются к радикально пробританскому образу мыслей, успели нас облить грязью за последнюю неделю, - меланхолично добавил ещё один из министров, знакомившийся с очередным докладом.

- Вот именно! Мы ещё ничего толком не начали, а уже оказались кругом виноваты и выставлены источниками вселенского зла! Более того, неужели вы не помните, что и в 1940-е точно так же всё было. Только возможностей у наших недоброжелателей куда как меньше. И надо обязательно этим воспользоваться, не дожидаясь, пока они основательно укрепятся. А ведь европейцы, как ни крути, ребята талантливые, что есть, то есть. Смогут относительно быстро наверстать отставание… если мы позволим им это сделать и станем хлопать ушами, конечно же.

- Но всё-таки, каков должен оказаться предел для нашего продвижения? Какие территории мы должны взять под контроль? Ведь от этого зависит хотя бы, тупо, содержание приказов для войск и администрации, которые станут заходить на новые земли! Не можем же мы дать людям неконкретные указания.

- Очень просто, чем больше, тем лучше. Это в общем случае. Как минимум вся собственно Турция, плюс Ближний Восток, плюс Саудовский полуостров должны быть под нашим контролем. Это ключевые стратегические регионы, владея которыми, мы сможем легче навязывать той же Британии наши условия. И да, я понимаю, что это будет трудно и долго. Что советизировать бедуинов аравийских – чрезвычайно нелегко окажется, да и где-нибудь в Сирийской пустыне тоже. Но мы просто обязаны это сделать, от успеха или неудачи таких мероприятий зависит наша собственная безопасность в конечном итоге!

- Ну вы и загнули тоже… Наша безопасность обеспечивается сейчас военной силой в полном объёме, и важно заботиться о сохранении технологического превосходства прежде всего, а не о территориальной экспансии!

- И тем не менее, отказываясь от наступательного курса, когда есть возможность, очень легко потерять или обесценить технологическое превосходство даже… Тот же Ближний Восток – это просто огромное количество нефти и газа, да и иных ценных ресурсов тоже. Важно, чтобы они приносили пользу НАМ, а не лондонскому Сити или кому-то ещё! Я уже узнавал – британцы торопятся, они собираются поскорее подмять под себя эти перспективнейшие регионы. И если мы позволим им это сделать, то выбивать придётся с боями.

- После такого шага в Британии уже невозможно будет кого-либо разубедить, что мы не претендуем на присутствие в Индии. Никакие аргументы не сработают.

- А и не нужно убеждать. Тем более что Индию они объективно потеряют вскоре. Теперь Британская империя слабее, и нам достаточно предоставить будет, когда всё начнётся, некоторое количество оружия её противникам, чтобы все «пробковые шлемы» с визгом неслись к спасительным пароходам. Да, там начнётся уже игра на десятилетия, но в итоге результат уже будет предрешён: те силы, которые склонятся к поддержке нашей линии, могут и должны одержать верх. Да, страна останется независимой ещё довольно долгое время – но в тесном сотрудничестве с нами.

- Это всё как-то очень дорого выходит и сложно. Сколько сил и средств на подобные прожекты придётся ухлопать?

- Долой этот мелочный бухгалтерский подход, на одном дебите и кредите далеко не уедешь! И я же не предлагаю вообще всё и сразу брать под контроль, весь остальной мир, то есть. Должна быть просто какая-то приличная база, на которой нам следует укрепиться и обосноваться, а потом уже, с опорой на неё, идти вперёд.

- Но всё-таки, а если где-то оппозиция окажется чрезмерно сильна и активна, и справиться с ней будет трудновато?

- В таком случае в итоге эту оппозицию ждёт та же участь, что и басмачей каких-нибудь. Они могли быть довольно сильны и грозны, одерживать локальные победы порой… но в итоге история расставила на свои места всё. Где те самые беки и мурзы, которые похвалялись своими кинжалами, которые устраивали набеги на города и гарнизоны? Это притом, что тогда наша страна и близко не обладала теми возможностями, которые у неё имеются сейчас.

- Это-то ясно, но какова будет отдача от таких шагов – для каждого отдельного гражданина? Не получится ли так, что в результате возведём блестящее и мощное здание, но пользы от него наши люди ощущать не будут? И именно это станет катастрофическим подкопом под самые наши основы, которые отвергнут и оплюют, объявят дикостью по сравнению с подходом великолепной Европы?

- Опасность такая есть, безусловно. Но избежать её получится, если действовать именно что по уму. Пусть изделия бывших османских ремесленников поступают в наш внутренний оборот. Пусть финики и другие плоды из пустынных районов тоже придут в торговую сеть. И пусть – желательно бы даже поскорее – откроются первые полноценные санатории на Мёртвом море. Чем быстрее и полнее мы всё это сделаем, тем лучше, тем ощутимее наши сограждане будут понимать, что всё не зря. А те из местных, кто станет всё же с нами сотрудничать, получит тоже неоспоримую пользу.

- Но всё-таки мусульманский фанатизм…

Критика вежливо, но твёрдо перебил представитель Азербайджана.

- Мусульманский фанатизм может быть опасен и суров, да. Но – только до тех пор, пока не знать, как с ним обращаться. Опыт нашей страны, и к югу от Кавказа, и в Средней Азии – причём не только наш собственный, но даже в отдельных моментах и дореволюционный! – прямо подсказывает, как надо выстраивать взаимоотношения, чтобы свести негатив к минимуму. От себя добавлю лишь, что можно будет через более-менее умеренное духовенство распространять мысль в духе: «раз Кааба не улетела обратно на небо, не унесена туда посланным срочно архангелом, то, значит, смена образа правления на святой земле не враждебна небесам».

Через гражданских же чиновников, торговцев, старейшин и просто авторитетных людей старательно доносить мысль – лучше жить тихо и мирно, нежели гнить в пустыне, поддавшись на посулы зарубежных эмиссаров. И обязательно акцентировать внимание на том, что те же англичане, французы, и кто там ещё станет пробовать выстраивать интриги против нас – отнюдь не желают блага тем же ближневосточным жителям отнюдь, а действуют исключительно ради собственной выгоды. Чтобы желающие им услужить, если таковые и найдутся, считались не «героями борьбы за чистоту веры», а теми, кем и на самом деле являются – банальными наёмниками, прикрывающими красивым лозунгом своё гнилое нутро!

- Если бы всё было так просто…

- А я и не говорю, что всё окажется просто! Даже больше подчеркну – обязательно найдутся сотни и тысячи тех, кто не послушает никаких предупреждений, кто уже встроен в англо-французские схемы и костьми ляжет за то, чтобы своих хозяев ублажить. Вот именно таких подонков мы и должны искоренять беспощадно. При помощи милиции, органов государственной безопасности, а если понадобится – то и при помощи вооружённых сил. Потому что они представляют угрозу не только нам, но ещё и своим собственным соотечественникам, которых лишают права на нормальную жизнь, которых собираются превратить в своё пушечное мясо во имя пустых амбиций.

- Но, в таком случае, не худо было бы тех же соотечественников самих организовать – чтобы они тоже помогали подобных злыдней обезвреживать. Не всё одним нашим солдатам и милиции рисковать…

- Само собой, безопасность местных без вклада со стороны самих же местных не обеспечить никак.

- Да, кстати, а пойдут ли они за нами, учитывая, хмм, наши отличия? Ведь тем же купцам едва ли удобно и приятно будет наш подход к хозяйствованию встречать. Даже если «временный нэп» организовать там, то всё равно поймут, что их век недолог, и придётся всё-таки меняться… или упираться. Вот вам и очередная оппозиция на ровном, казалось бы, месте.

- Ну, ради стратегической цели можно переходный период и подлиннее сделать. Даже специально закрепить на уровне закона, что он продлится до 1870 года, к примеру, и не отступать от этого правила. Разве только раньше ясно не станет, что ограничение себя исчерпало, и что местные жители в целом готовы его отбросить.

- А в пределах самой империи, кстати, как?

- Как ни парадоксально, в Российской империи с этим попроще даже будет. Представьте себе, сейчас там нет ни одного коммерческого банка, к примеру! Соответственно, сила сопротивления со стороны частного сектора – разрозненного и плохо организованного – может почти не приниматься в расчёт. Более того, чёткие и однозначные правила игры, упрощённые законы, более качественная администрация, менее склонная к вымогательству «подношений», и заодно возможность перехода на более высокие технологии – вот те крючки, за которые мы можем в основном зацепить даже и частный интерес.

- Но ведь всё это может сработать и на бывшей османской территории?

- Безусловно. Там даже в какой-то степени поболее, как только те же торговцы убедятся, что мы, в отличие от англичан, не стремимся к односторонней выгоде и стараемся всё же заключать обычно равноправные договоры.

… В то же самое время, пока шёл этот разговор, на границе уже завершился первый бой. Ну как бой – мелкая стычка, по меркам советских вооружённых сил. Всё-таки бронированная техника куда как грознее оказалась, чем ожидали турки, переброшенные незадолго перед этим из глубин имперских земель, и оттого ещё не знавшие, с чем им предстоит столкнуться. Поваленные в нескольких местах пограничные столбы наскоро сфотографировал кто-то из штабных офицеров. Сразу вслед за этим танкисты вновь завели свою технику и немедленно начали продвигаться дальше вглубь турецкой территории. Наступление шло строго согласно приказу и скорее напоминало пока что марш с периодическими перестрелками. Правда, захваченные в плен османские военные выглядели довольно грустно… но никто им особенно не сочувствовал, и, в отличие от первых дней, церемониться не собирался. Не желаете забираться в грузовик и ехать в лагерь для военнопленных добровольно? Значит, будем загонять прикладами и собаками…

В небе пронеслись одна за другой две эскадрильи фронтовых бомбардировщиков. Их пилоты явно получили задание причинить добро и нанести пользу жителям более отдалённых районов. Или, говоря проще, приказ на уничтожение более дальних крепостей, чтобы, когда туда доберутся наземные силы, они просто осмотрели руины, закрепились на достигнутых рубежах и пропустили следующие за собой отряды вперёд.

Глава 13. Грандиозный скандал и его последствия

О том, что вводятся войска в Турцию, по радио не сообщали в течение первых двух суток вообще ничего. Поэтому у англо-французских дипломатов, аккредитованных в Вене, Берлине, и даже недавно вернувшихся в Санкт-Петербург – не было никаких известий об этом. Но скрыть сам факт вмешательства продолжительное время было, конечно, невозможно – и никто особенно и не думал таиться. Потому ледяное молчание 12 и 13 августа 1854 года сменилось краткой информацией о том, что «в качестве ответа на враждебные действия османских вооружённых сил пришлось начать мероприятия по поддержанию мира и восстановлению порядка на сопредельной территории».

Даже эти глухие сообщения – без указания, куда и какие силы вводятся, что вообще происходит толком – моментально взбудоражили иностранное дипломатическое сообщество. Послы забегали, задёргались, начали лихорадочно выяснять, что же, собственно, происходит. Но по-настоящему встревожились они на следующий день, 15 августа 1854 года, когда на просьбу передать срочно уведомления по радио в свои столицы – получили мягкий по форме, но непреклонный по существу отказ.

- Мда. Недолго мы тут пребывали. Похоже, всё-таки новый этап войны начинается ещё прежде, чем успели хоть как-то завершить предыдущий – таково было всеобщее практически мнение среди иностранных представителей.

Но даже они ещё не до конца понимали всё же, что происходит. Толковой официальной информации не было, правительственные запросы также пока не приходили.

Между тем, обстановка стремительно менялась, и не в пользу союзников отнюдь. К 10:00 16 августа все восточные вилайеты, до самого Трабзона включительно, уже «поменяли хозяев». Паши, убеждаясь один за другим, что противостоять наступающим армиям не могут, стремительно подписывали соглашения о сдаче и передаче постепенно всех полномочий. Однако же пока их не трогали, не меняли – войска стремительно продвигались вперёд, и предельно важно было завершить это наступление хотя бы в основном прежде, чем в Европе опомнятся и начнут хотя бы какие-то дипломатические телодвижения совершать.

Около полудня 17 августа авангард продвигающихся советских войск вошёл в Конью. Одновременно с этим части российской императорской армии вновь пересекли границу и вошли в Дунайские княжества опять. Но не успели австрийские дипломаты выдвинуть протест и потребовать их ухода со своих границ, как новое известие буквально привело их в неистовство.

16:20, 17 августа 1854 года. Отряды «мухафизе» - являлись к тому времени довольно давно уже основной силой, обеспечивавшей безопасность султанов от всевозможных покушений. Считалось, что уж эти-то воины, вооружённые по последнему слову эпохи и носившие униформу французского образца, точно не подведут. И они, надо признать, не подвели – точнее, выполняли свои обязанности до того самого момента, пока не стало слишком поздно.

В ту минуту, когда гвардейцы, печатая шаг, обходили периметр дворца, в небе появилось несколько быстро движущихся точек. Военные, приглядываясь к быстро растущим силуэтам, издававшим всё более явственный и громкий шум, заметались: одни пробовали стрелять в сторону нарушителей спокойствия, другие – постарались вывести защищаемых лиц и переместить их в какое-то более безопасное место, третьи – наиболее слабые духом – всё-таки разбежались. Так или иначе, никому из них не удалось предотвратить неизбежное: спустя пару минут бомбардировщики стали один за другим пикировать на цель, и ещё через несколько мгновений во дворце загремели взрывы. Сразу после этого там началась лютая суета и беготня: обитатели престижных кабинетов и их прислуга одинаково стремились забиться в какую-либо щель, но при этом даже тем, кому удавалось где-то скрыться, нельзя было уберечься от поднимаемомй разрывами пыли и от запаха сгорающей взрывчатки. Некоторых заваливало обломками рушащихся зданий, но спасать недавних властителей османского государства никто особенно не торопился. Себя бы самих спасти… Не один из числа этих доблестных охранников мог бы похвастаться в тот момент, что бежал с совершенно необыкновенной для себя скоростью в сторону городских улиц, а там – не менее быстро постарался раствориться в толпе. Впрочем, уже и в самом Стамбуле начиналась сумятица: пролёты бомбардировщиков и последовавшие взрывы видели очень многие, что вызвало настоящий шок. То и дело раздавались возгласы:

- К оружию! Отразим атаку гяуров!

- Тебе надо, ты и отражай! – рявкнул кто-то со стороны (в ответ, правда, словивший нехилую такую затрещину, так что едва устоял на ногах после этого).

- Караул! Спасайся кто может! – взревела новая толпа, которая примчалась со стороны порта.

И было отчего, надо признаться! Как раз в той стороне начала греметь что есть силы морская артиллерия. Редкие выстрелы османских пушек, раздававшиеся ещё в первую минуту, быстро перестали быть слышны. Зато усиленно тарахтели моторы катеров: то подходила к берегу морская пехота, которая, которая сходу высаживалась то в одном месте, то в другом. Иногда издалека доносился мушкетный или револьверный выстрел, но этот огонь сразу затмевался шквальной стрельбой наступающих частей. Всё-таки османы не были, конечно, готовы к тому, что их будут обстреливать и из тяжёлых корабельных орудий, и из пулемётов. А ведь именно так и будет – планировавшие эту операцию отнюль не собирались проявлять «предварительный гуманизм» к противнику. Вот когда часть обороняющихся уцелеет, затем согласится сдаться – вот тогда и можно будет ими заняться более основательно. Но не раньше: ведь терять солдат из-за подобных благоглупостей вообще никому не хотелось.

Морпехи – один за другим – шагали в воду через опускавшиеся люки, и волнами неслись к берегу. Там то и дело им приходилось вступать в бой с беспорядочно подбегавшими османскими солдатами и полицейскими. Хотя стычки и проходили при явном превосходстве десанта в огневой мощи, в 16:39 по радио передали скорбную новость:

- У нас два двухсотых…

Как оказалось впоследствии, растянувшийся цепочкой отряд нарвался одним из своих флангов на довольно сильное и хорошо подготовленное османское подразделение. Британские винтовки новейшего (на середину 1854 года) образца сделали своё дело, и морская пехота понесла свои первые в этой реальности потери. Правда, радоваться этому успеху турки могли лишь менее минуты: очень скоро их накрыли подоспевшие к месту действиям основные силы, так что уйти к своим и предупредить их уже было невозможно. Огонь из автоматов и скорострельных карабинов делал понемногу своё дело, и продвигавшиеся вперёд войска овладевали одним рубежом за другим. Правда, всё вновь изменилось, как только они оказались в плотной городской застройке: там пришлось вступить в напряжённый бой уже довольно скоро.

Прилетевшие на вызов Ил-2 помогли смять два гнезда сопротивления, но уже в районе 19:30 командование дало приказ остановить дальнейший прорыв. Где-то в полусотне километров от берега на кораблях следовала вторая волна советских войск, но высадиться она могла бы только утром, во всяком случае – при свете дня. Овладеть же малыми десантными силами огромным городом с хаотической застройкой нечего было и думать, поэтому и решили пока остановиться и окопаться на уже достигнутой линии.

Да, в одной из точек берега около 20:00 пришвартовалась плоскодонная баржа, с которой сразу съехали 4 танка и 2 грузовика, забитых снарядами до отказа. Но это крайне мало по меркам нормальной боевой практики, даже можно сказать – ни о чём. Потому и после известия об успешной разгрузке бронетехники командующий высадившейся группировкой однозначно запретил дальнейший прорыв:

- Не нужно вам никуда двигаться. Мало войск пока, кем те же танки прикрыть, как положено по уставу? И вот только не говорите мне, что у турок нет гранат! А если уже есть? Разведка докладывала недавно, что французская военная промышленность уже вроде бы планирует выпускать гранаты. И если хотя бы одну машину подобьют, мне что делать – посылать целый батальон на её прикрытие? Нет уж, лучше остаться на месте и подождать усиления, а потому уже устраивать глубокий прорыв. И да, я знаю, что в других местах на суше наступают прямо сейчас ещё. Но не надо меня уговаривать – сами ведь понимаете, что и там не согласятся никого отпустить просто так. Везде будут сражаться только в светлое время суток, потому что каждый потерянный боец – теперь это кошмар, понимаете вы это или нет, наконец?

Вот так и получилось, что морская пехота ЧФ провела эту ночь в своеобразном полевом лагере. Вдоль линии охранения горели костры и шарили редкие прожекторы, да пару раз бухнула куда-то вдаль артиллерия. Вперёд уходила полевая разведка – видимо, как раз по её наводке артиллеристы и вели огонь. При каждом выстреле расположившиеся поблизости морпехи вздрагивали и просыпались, но, убедившись, что боя нет и приказа на дальнейшее продвижение тоже – вновь погружались в сон. Османские военные убедились к тому моменту вполне в мощи свалившегося на них врага, и потому и не думали малыми силами проводить атаки. Подтянуть же сколько-нибудь крупные отряды они не могли бы до позднего утра, чем и объяснялось видимое благополучие и отсутствие крупных стычек. Впрочем, среди командования группировки не были обмануты такой приятной обстановкой: было ясно, что далее, как только они выйдут за пределы радиуса поддержки корабельных орудий – и не смогут вовремя примчаться к ним, если что, даже быстроходные самолёты – действовать придётся с особой осторожностью, не дробя группировку сверх необходимости на мелкие отряды.

- Как же, не дробя…, - проворчал седой полковник, выслушав этот приказ. – Нужно ведь множество точек занять и обширные пространства прочесать, а все вместе мы это прочёсывание и за полгода не завершим.

- Ну уж как-нибудь постарайся, всё-таки не мельчи, организуй поддержку… Скоро ещё один танковый батальон подойдёт, к вечеру ближе, правда. Тогда проще будет. Летунов вызывать не бойся, заявок у них сейчас мало должно быть из штаба, основные цели уже обработаны. Так что, если подадите обращение вовремя, то помощь придёт быстро, не сомневайтесь.

18 августа 1854 года, 11:35. Передовой дозор танкового полка ещё вчера днём, после обеда, останавливался на берегу озера Ван. Ну как на берегу… километрах в трёх южнее этого берега, так что даже самые шустрые танкисты едва ли решились бы рвануть и выяснить, ловится в озере рыба сейчас или нет. Ведь во время таких привалов приказ двигаться вперёд может прийти неожиданно, а без части экипажей танки не уйдут. Но и не возобновлять движение нельзя: они – лишь часть грандиозного механизма, которая должна вовремя оказаться точно в назначенном месте. Там, где её ждут пехотинцы, артиллеристы, лётчики и даже само верховное командование. Потому увлечение увлечением, но вспоминать о нём можно лишь с сожалением, в промежутке между очередными маршами.

Новое распоряжение, между тем, выглядело крайне удивительным, даже на взгляд самых опытных военных.

- Двигаться на Мосул и занимать его? Но это же совсем иная страна, Ирак вроде бы? – с сомнением покачал головой один из механиков-водителей.

- Ты что, инструктаж пропустил недавний?, - с беспокойством спросил у него командир.

- Так точно, пропустил. По болезни, в медсанбате два дня провёл.

- Ну тогда просто тебе скажу так – отдельного Ирака сейчас нет. Та же Турция, или, вернее, вассал её… в общем, в их этих восточных взаимоотношениях чёрт ногу сломит, придётся ему гипс накладывать. Главное – то, что мы в своём праве!

Тем временем, в Мосульском пашалыке уже царил переполох. Туда успел прибыть – ещё впереди, перед основной группой войск – официальный представитель, передавший и договор, и султанский указ о передаче всех полномочий. Хотя ни малейших сомнений в легитимности такого шага вроде бы не было, но на гостя смотрели откровенно недружелюбно. Его появление означало автоматически крах всех надежд сохранить выстраиваемый долгие годы механизм управления. И, что скрывать, надежд на то, что это управление и дальше будет оставаться всё столь же выгодным для руководства пашалыком.

Но если для самих турецких начальников происходящая перемена грозила обернуться только неприятностями, необходимостью как-то исправлять свой подход к управлению (разумеется, при условии, что конкретный чиновник или военный сохранит свои полномочия), то для европейских их шефов раскручивалась настоящая катастрофа. Между тем, только 20 августа рванувший спешно из Стамбула утром 18-го числа пароход сумел добраться до Тирренского моря, и лишь утром 21-го мчавшийся остаток дня и всю ночь изрядно изнурённый правительственный курьер сумел отправить телеграмму в Вену. Новости о приближении войск к Стамбулу не поверил почти никто, настолько она казалась невероятной.

Однако новые сообщения, посыпавшиеся как раз в конце дня 21 августа и далее, с 22-го числа, не оставляли более сомнения: советские войска занимают турецкую территорию. Около полудня 22 августа перестали скрывать всю эту ситуацию и официальные посольские представители. Они направили правительствам стран пребывания краткие ноты и коммюнике, уведомлявшие как раз о «мерах по борьбе с разбоем». Это заявление, между прочим, спровоцировало настоящую бурю негодования. В прессе так и писали открытым текстом:

- Сами вы разбойники! Пусть на вас напали кое-где даже, но это же не повод захватывать Стамбул, Измир, Эрзурум…

Спустя ещё несколько часов, когда вечерние выпуски газет окончательно были отпечатаны, и уже ничего нельзя было бы в них изменить – представители СССР направили новый официальный документ. В нём прямо говорилось уже гораздо строже, чем в предыдущих обращениях. Сказано было, в частности, о «непримиримо агрессивном характере Османской империи», о необходимости «провести её культурную реконструкцию и модернизацию», и о том, что для выполнения этой задачи устанавливается контроль над всей территорией этого государства. Момент для вручения нот был выбран идеально: правительства не могли в это время, и ещё как минимум несколько часов, воспользоваться поддержкой общественности, воззвать к прессе. А ещё тогда, когда только поступил сигнал из центра, означавший необходимость извлечь текст документа из сейфов и готовить его к вручению властям стран пребывания, передовые колонны уже приближаются к Багдаду и Бейруту.

Напрасно британский консул в Багдаде протестовал против такого «вопиющего попрания суверенных султанских прав». Его протест был попросту отклонён без последствий. Более того, дипломату дали обескураживающий ответ, настоящую внешнеполитическую пощёчину.

- Мы действительно берём под контроль османскую территорию. Да, и весь Синайский полуостров, как и Аравийский полуостров – тоже. Да, вы правильно поняли, западная граница будет теперь проходить по берегу залива Акаба. И да, не бледнейте вы так – Аден тоже станет нашим городом, и это уже не подлежит обсуждению.

До отдельного дипломата доносить новости о всех вообще планах советского правительства пока что было невозможно, да и не нужно (ещё чего, его удар хватит, отвечай потом за это, за то, что довели до приступа солидного человека:). Но вот проинформировать все иностранные правительства было совершенно необходимо всё-таки. И поэтому 23 августа вечером появился «распределительный манифест». Согласно этому документу со сравнительно невинным названием в число владений Российской империи теперь должны были войти Румыния (пока ещё не созданная из Молдавии и Валахии, и называемая так по привычке скорее), Албания, Босния и Герцеговина, Болгария, Крит, Фессалия и Македония. Сербия и Черногория объявлялаись «союзническими постоянно государствами» (что бы это не значило). С другой стороны, сам Ростов объявлял также, что «во время реконструкции всё влияние в Египте, Ливии, Тунисе и Судане у османского государства будет сохранено, а по возможности – даже и расширено». После таких новостей назвать состояние духа европейских властителей и влиятельных финансистов скверным – значит ничего не сказать.

Но если среди лиц влиятельных и почтенных, которые привыкли принимать выдающиеся решения – и получать не менее выдающиеся результаты – царила паника, то вот среди журналистов она доходила до степени прямо истерической. «Нас окружают со всех сторон», «жуть наползает неистово», «гибель цивилизации, всего светлого и прекрасного», «Россия сорвалась с цепи»: вот лишь несколько примеров ярких сентенций, которые выдала пресса в те незабываемые дни. Особенно бесновались, конечно, те публицисты, которые были связаны плотно с торговыми кругами, и те компании, которые стремились вкладывать максимум средств в колонии. Судя по их умонастроению тогда, со дня на день ждали буквально уже и вторжения в Индию, отнятия Малайзии и других жутчайших, с точки зрения типичного рантье, поступков.

Подобная реакция выглядела совершенно предсказуемой – и потому не вызвала какого-то эмоционального всплеска в ответ. Тем более что предстояло решить куда более серьёзные проблемы в короткий срок… После того как началась чуть более глубокая и детальная проработка разворачивающейся крестьянской реформы, постепенно становилось ясно, что шаблона в ней быть не может. Мало того, чуть ли не по двум соседним имениям второй проходил решительный водораздел: в одном случае представлялось более целесообразным выкупить крепостных «за полную рыночную цену», в соседнем же владении, где дела оказывались откровенно запущены, могло подойти лучше иное решение – изъять всю собственность в казну за накопившиеся долги, после чего уже от имени ведомства государственных имуществ – дать крестьянам вольную. Но при этом желательно бы как-то так это провернуть, чтобы владельцы не разозлились и не устроили каких-нибудь насильственных выходок. С них станется ещё даже расправу над администраторами учинить, а то, что потом за это отвечать по полной придётся, скорее всего, так ответственность и самые суровые наказания не вернут погибших и не оздоровят покалеченных… И что ещё не менее плохо, так это то, что такие недовольные могут стать мощным источником внутренней оппозиции. Очень хорошо замаскированной оппозиции, которая и под «своих» мимикрировать может, и шпионажем и диверсиями в пользу европейских государств заняться способна. Ведь чем-чем, а отсутствием вкуса к интригам поместное дворянство российское уж никогда не отличалось…

Между прочим, именно обострение международной обстановки, дошедшее вскоре уже до грани разрыва дипломатических отношений, показало наглядно обеим государствам, как именно к ним и к их решениям относятся во внешнем мире. До поры до времени даже самые рьяные англоманы и франкофилы угомонились, хотя бы по внешнему виду… но оставалось понятно – при любой «нормализации» они могут очень легко вновь активизироваться. И более того, даже сейчас, оставаясь скрытными, они могут внести свои завиральные идейки даже и в следующее поколение. Что делать с этим, казалось решительно неясно. Ведь никаких сил не хватит выявлять все такие скрытые манипуляции. И в итоге, подумав о поисках «противоядия», махали рукой.

- Будь что будет! Сейчас для нас важнее всего укрепиться и выдержать натиск. Потом, усилившись, сумеем найти ответ и на этот вопрос. Если нас не смогли войной гораздо более серьёзные враги поломать, то уж дурацкими словами и тем более не навредят…

Впрочем, не все разделяли столь благодушный настрой. Находились осторожные люди, которые говорили примерно так:

- Надо больше упирать на разницу между нами и остальным старым миром. «Там» приоритетом является личный успех, даже в ущерб всему остальному, всем прочим людям. «Здесь» же целью выступает последовательное, кропотливое преобразование внешнего мира, а не сиюминутная выгода. И горе будет, если мы сойдём с этого пути, если начнём соблазняться быстрыми результатами. А ведь именно как раз по такому «быстрому» пути – декларируя немедленное удовлетворение всех запросов – и движутся современные европейские страны. Как бы мы не старались, сравняться с ними и сейчас-то едва-едва можем, несмотря на все технологические преимущества…

- Да о чём вы таком говорите, если у нас комфорт в среднем куда выше даже выходит…

- Вот то-то и оно, что «в среднем»! А каждый непризнанный гений – хоть от искусства, хоть в государственном аппарате, хоть в спорте – может вообразить, что ему – именно ему конкретно! – недодают. Что там, за бугром, ему откроются широчайшие перспективы, а у нас – одни лодыри всех подобных «мудрых да умелых» объедают, а «тупые чиновники» покрывают всё это дело…

Глава 14. Контуры преображения

Между тем, в министерстве юстиции шли свои разговоры, как всё правильнее обустроить – с чисто юридической стороны, прежде всего. Какие «настройки задать», чтобы получить оптимальный результат. И вот тут уже выяснились вскоре крайне интересные вещи…

- Необходим какой-никакой парламент. В смысле… тьфу, конечно, не парламент западноевропейского образца, с его обязательной аристократичностью сейчас. Но и не так, как в Российской империи до сих пор делали… вводили только разве что законосовещательные органы, да и те половинчатые. Нужно полноценное представительство!

- Верно. И чтобы обязательно – только одна палата была.

- Отчего же вдруг? Во всех странах, даже у нас, палат обязательно две.

- А вот не путайте эти вещи, пожалуйста! В Российской империи сейчас условия совсем иные, чем у нас. И цели наши отличаются. Классические две палаты появились в той же Британии отчего? Оттого что там земельная аристократия цеплялась за сохранение властной монополии. В создаваемой нами сейчас системе никакой земельной аристократии не будет вовсе, факт! И упирать на национальное деление тоже никакого смысла нет. Нации не созрели ещё отнюдь, не готовы стремиться к обособлению – так и нечего искусственно разжигать их страсть к этому. Пусть сразу чувствуют себя исключительно частями единого, мощного механизма: до такого состояния наша страна доработалась долго и трудно, и не факт, что так уж надёжно. Если удастся в империи обойти этот барьер и сразу перейти к унитарному государству, просто превосходно.

Один из участников совещания поднял руку и задал вопрос, неожиданный, но вполне животрепещущий.

- Раз собираемся вводить парламент, с одной ли палатой, с двумя ли, или ещё как – в любом случае понадобится всеобщее избирательное право. Но… готово ли к такому само население Российской империи, по большей части неграмотное или, в лучшем случае, малограмотное? Не получится ли так, что оно просто будет голосовать за тех, за кого укажут финансовые тузы, латифундисты и церковь? И в этом случае у нас ведь не будет формальных контраргументов к тому, чтобы отменить такое голосование или опротестовать его? Наши противники, те же землевладельцы, отнюдь не глупы. Они обязательно воспользуются таким шансом, если мы им его предоставим.

Оппоненты на несколько минут задумались, и в зале заседаний воцарилась тишина, в которой даже шелест перебираемых страниц документов звучал практически оглушительно. Наконец, один из собеседников решился прервать молчание и заявил:

- Увы, в нынешней обстановке неукоснительное следование принципу всеобщего избирательного права может нанести больше вреда, чем пользы. Как и всякий догматизм, между прочим. Необходимо проявить гибкость и отступить от шаблона – ради того, чтобы затем ввести более полезные и толковые порядки.

В наэлектризованной атмосфере зала назревала уже явственно суровая буря. И она не замедлила вскоре разразиться!

- То есть вы считаете, что надо как можно дольше удерживать подданных империи в их нынешнем статусе подданных? Не стремиться превратить их в полноценных, полноправных граждан, решающих свою судьбу самостоятельно?

Однако на эти гневные восклицания нашёлся тут же ответ чёткий и подробный, не оставивший от всех возражений камня на камне.

- Выбирать как следует смогут только те, кто понимает, за кого голосовать и что это даст. Сначала надо будущих избирателей подготовить, чтобы они всё это реально знали. Хотя бы самый общий ликбез провести, что ли! В общем, работы на 10–15 лет впереди с этим. Только затем и можно будет начинать переход в политике. А то если прямо сейчас выбросить лозунги – даже самые грамотные и чёткие!, то никакого авторитета они не завоюют.

- Ну, и за что же всё-таки в итоге голосовать-то предполагается?

- Самое лучшее, что можно предложить имперцам в ближайшее время, это так называемый социал-монархистский блок. Не партия, а именно блок, потому что пока что его расплывчатость и всеохватность будут не слабостью, а силой. На ближайшие десятилетия у него будет задача максимально охватить пестроту интересов и не упустить никого, насколько возможно! Потому что каждый, кто проголосует за кого-либо иного, или вовсе уклонится от голосования, получается, поддержит тем самым ориентировку на европейский курс. Поддержит зависимость страны от внешних игроков, а не её независимую политику.

- И – за что же собственно должен будет этот самый блок выступать?

- Для начала, необходимо ввести в его программу пункт об учреждении независимых от исполнительной власти судей. При этом все они обязательно должны быть подчинены императору, по крайней мере в ближайшие 40 лет точно. Вот не готова ещё юридическая система империи и стоящее за ней сообщество – к автономному регулированию! Это в нашей стране и других государствах середины ХХ века может существовать более или менее автономная судейская корпорация. Сейчас же для неё, объективно, никакой почвы нет, и учреждение такого института означает, что мы забежали бы вперёд, дискредитировали бы и те здравые моменты судоустройства, которые вздумали бы ввести одновременно с этим порядком.

- Ну и чем это отличалось бы от самой обычной практики самодержавия? Там ведь именно так и поступали всегда, и стоит ли огород городить со всеми этими дополнительными учреждениями, если ничего по сути не меняется?

- Отличие громадное должно быть, ведь вторым пунктом в программе блока следует зафиксировать – обязательную выборность императорской персоны. В формате, хотя бы, Земского собора. Назовём это так, кинем заодно сахарную косточку господам славянофилам. А то у них вообще никакого утешения, даже чисто символического, нет. Пусть радуются, что хотя бы такое им дадено!

- И вы всерьёз полагаете, что тот же Александр на это пойдёт?

- Думаю, что пойдёт. Потому как любой минимально вменяемый политик будет одобрен жителями империи в большинстве своём. Особенно если он к моменту избрания уже хорошо себя зарекомендует. Хочет монарх своего наследника возвести на трон – нет почти проблем! Пусть тот войсками хорошо покомандует, или успехов в качестве губернатора добьётся, или хотя бы просто каким-нибудь ведомством поруководит. Чтобы приходили на высший пост в стране люди, которые уже многое знают, которые готовы реально управлять, а не просто погружаться в чувственные наслаждения или гонять подчинённых ради своих амбиций. И заодно не поддастся на самые хитрые уловки иностранцев, потому что будет прекрасно знать, что как в стране работает, поймёт, что нельзя те же самые европейские учреждения, пусть и внешне прекрасны они, перенести на российскую почву.

- Но самое главное, каким же образом вести хозяйствование, всё-таки! Об этом вы позабыли, кажется, задумываясь об устроении своего блока, ха-ха!

- Вовсе нет, просто я проследил за тем, как и о чём думают сами жители империи, и соответственно их вкусам и расставил приоритеты в программе. С экономикой всё вполне продумано будет. Самое главное, ключевые командные высоты, будут полностью национализированы, как и сейчас. Впрочем, можно чуть смягчить и замаскировать: выпустить акции, но с таким условием, чтобы в казне оставалось не менее 2/3 всего имущества, и чтобы этот объём владения невозможно было бы легально размыть или ослабить. Земля (и недра), водоёмы, электростанции, дороги, типографии, военное производство, конечно, и близко не должны переходить в частные руки.

- Ну а в остальном что же?

- Постепенно надо будет так же, как и у нас разворачивать подход. То есть владение всеми сколько-нибудь крупными негосударственными предприятиями должно перейти в руки их непосредственных работников. При этом надо будет возводить не просто суровые, а прямо драконовские ограничения, чтобы не допустить фактического захвата таких кооперированных организаций крупными купцами и директорами. Никакого наследования. Никакого акционирования. Распределение дохода – исключительно по мере личного участия в деятельности, а не по денежному вложению или контролируемому объёму имущества.

- Ну, конечно, купцы всяческие взвоют белугой. Это же надо, отнять такую золотую жилу, возможность практически быть чистыми рантье. Руководить придётся реально, нести ответственность, а не только кутежи в трактирах устраивать и жеребцов в шампанском на потеху публике купать!

- Что ж, могло быть и хуже. Ведь всё-таки не в древнерусские времена угодили, а, можно сказать, практически в культурную эпоху. Осталось сцепить зубы и немного продержаться, не поддаться искушению в чём-либо принципиально важном уступить.

- Тут как бы и самого монарха не ударили невзначай табакеркой в висок. Опыт уже есть у аристократии, велико желание повторить будет. Так что, если у неё это удастся, останемся мы у разбитого корыта, и придётся начинать сначала, или даже в гораздо худших условиях. Протолкнут своего человека на престол, тот всё поотменяет, возможно, придётся даже крепко стукнуть и за многими гоняться, привлекая к ответственности, чтобы вернуть империю на путь преобразований.

- Вы как-то уж очень мрачно смотрите на дело. Ведь и у нас есть возможность принять контрмеры, упредить опасную ситуацию… Поможем в налаживании охраны императора, которого пожелаем продвинуть. И пусть наши специальные службы тренируются… и заодно тренируют местных. Важно, чтобы не только прямая физическая охрана была на уровне, но и система по выявлению заговоров и интриг. С этим сейчас дела обстоят не очень, потому что то же третье отделение и малочисленно, и состоит по преимуществу из всё тех же аристократов, например. А нам нужно, чтобы за государственную безопасность в империи отвечали по-настоящему профессиональные люди! И чтобы они оказались хорошо подготовлены, иначе любой удар сможет обезоружить нас и обесценить все приложенные усилия.

- Угу, так жандармы те же и захотят с нами сотрудничать, тем более – учиться у наших специальных служб. Вот у меня доклад, что они прямо волком смотрят на наших, даже чисто на гражданских. Крамольники, мол. Вообще не по их правилам действуем и живём.

- Что ж, им придётся наступить на горло собственной песне. Если не смирят гордость – им же хуже в итоге. Постарайтесь объяснить, что на ближайшие несколько десятков лет наши стратегические цели полностью совпадают. Пусть поймут, что сейчас нам отнюдь не нужно развешивание жандармов и чиновников по фонарям. Наоборот, хаос в имперских землях для интересов Союза противопоказан категорически. Потому что он выгоден только внешним «доброжелателям», любителям половить рыбку в мутной воде.

- Хорошо, с жандармами и чиновниками разобрались, но вы кажется, забыли об одном. Александр II может всё-таки взбрыкнуть и пойти даже из принципа на упорное сотрудничество с французами и британцами. Если только мы нажмём слишком сильно и проявим излишнее нетерпение в достижении своих целей… Если покажем, что стремимся глубоко трансформировать имперские порядки, и именно это для нас является приоритетом, а не материальная выгода, как сейчас полагают многие сановники даже.

- Что ж, верное замечание. До тех пор, пока мы не можем привести к власти реально дружественного нам человека, человека принципиального и разделяющего наши основные цели, придётся действовать осторожнее. Лавировать. Не передавливать. Даже порой уступать в отдельных моментах, чтобы в итоге провести главную линию возможно более чётко. И самое главное при этом – чтобы у имперцев сохранялся собственный интерес во всём этом. Приоритет потому – взаимовыгодному сотрудничеству. Только убедив этого своенравного союзника в том, что мы не стремимся загрести всё в свои руки немедленно, выработаем постепенно какое-никакое доверие…

- Ну а получится ли «своего человека» постепенно выдвинуть, возьмётся ли он вообще откуда-то?

- Да, возьмётся. И не «откуда-то», а из всё того же личного интереса и интереса страны своей. Как только пройдёт несколько лет и станет имперцам ясно, что мы – за равноправное взаимодействие. Как только подрастёт новое поколение, которое других порядков и привычек знать не будет. Вот тогда среди него и выдвинутся те руководители, на которых мы сможем уже более сознательно и чётко опираться.

- А до того момента, выходит, всё сшито практически на живую нитку.

- Что поделаешь, другого выбора нам история не оставляет.

- И кто бы мог подумать ещё каких-нибудь полгода назад, что мы вот так будем сидеть сейчас за столом, и обсуждать, как нам усилить жандармерию… Точно бы к нам санитаров прислали.

- С точки зрения самих жандармов, кстати, тоже не лучше выглядим сейчас. Ведь это мы же, как представляется, уничтожили династию не только политически, но и прямо физически. А теперь собираемся выступить по отношению к ней этакими благодетелями. Впору слезу пускать от умиления прямо!

- Проблема, да… Но что ж, значит эту проблему нужно как-то решать. Во-первых, следует теперь заминать эту тему и обходить, насколько возможно. Во-вторых, если уж разговоры такие пойдут, надо валить всё на эсеров и на местный бандитствующий элемент вообще. Упирать на то, что на местах учудили всякое, и тогда мы ещё не контролировали обстановку в полной мере.

- Мда, непросто будет. Ведь с точки зрения настоящего монархиста, что мы, что эсеры – особой разницы нет, прямо скажем. Да и то сказать, тогда ведь сотрудничали во многом, а уж если посмотреть на время дореволюционное, то и вовсе имели довольно неплохие взаимоотношения.

- Ну, надеюсь, в такие глубины никто сразу нырять не будет. А когда будут готовы те же жандармы всё это как следует изучить – тогда же у них выработается, наверное, и более-менее осторожное отношение к проблеме. Не рубить сплеча главное сейчас, не вести залихватскую пропаганду вовне в духе «ух, всё поменяем как надо!». Спокойнее следует быть, трезвее. И тогда доберёшься до нужных целей гораздо надёжнее, чем при кавалерийском наскоке.

- Так, с этим вроде бы разобрались. А что ещё обсудить следует?

- Ещё одна безотлагательная проблема – то самое купечество, и особенно – винные откупщики.

- И что же в них такого особенно проблемного, что требуется их чуть ли не наравне с другими делами ключевыми обсуждать?

- Хотя бы то, что именно эти самые откупщики являются едва ли не первостепенными хищниками, по сравнению с действиями которых бледнеют, пожалуй, и прославленные казнокрадские сообщества империи. Что там какой-нибудь Политковский с его жалким украденным миллионом! Я навёл справки: за текущий 1854 год эти самые откупщики внесли в бюджет 150 миллионов рублей налоговых поступлений, причём их собственный чистый доход составил 750 миллионов рублей. То есть, даже за вычетом расходов на сбор акциза, выручка от него может составить 400–500 миллионов рублей. Доход бюджета можно почти удвоить, таким образом, всего лишь проведя одну сравнительно простую реформу!

- Ну, насчёт простой реформы это преувеличение всё же. Ведь когда на кону стоят такие деньги, даже благоговение традиционное перед персоной императора куда-то отступает. Если попробуем инициировать сворачивание откупов, то это вызовет такой визг и такое недовольство мощное, что даже и страх перед нашими силами, пожалуй, может не удержать от всяких выходок.

- Что ж, значит вот и первое поле, на котором наши специальные службы и местные жандармы смогут поработать вместе. Вторым же полем станет купечество в целом, прежде всего первая гильдия, а уж те, кто из них торгует с зарубежной Европой вообще все должны будут под пресс попасть. Надо доходчиво и наглядно им объяснить, что так делать нельзя, и что торговать следует не там, где выгоднее сейчас, а у себя в отечестве, или хотя бы с теми странами, на которые укажем.

- Вот это вызовет настоящий припадок злобы, и не один! Будут корчиться, как от эпилепсии, от одной мысли, что им кто-то такое указывает! И ведь все их миллионные капиталы – окажутся на противоположной нам стороне. А уж то, что сколотившие такие состояния люди очень изворотливы, не вызывает сомнения. Как бы не нарваться на крупные неприятности из-за всего этого.

- Не нарвёмся. Ведь мы уже знаем о том, что произойдёт, и можем принимать упреждающие меры. Они же ещё и не подозревают, что наша сторона готовится к противодействию тем выпадам, которые ещё и не задуманы даже. Кроме того, на нас играет тот факт, что мы можем опереться на множество людей, в конечном счёте, сыграть на их интересе и нуждах, а наши противники, как бы не были сильны и влиятельны, могут действовать лишь интригой, подкупом и грубым насилием. Конечно, не вызывает сомнений, что не одного присланного даже и нами администратора они разложат и подкупят, и что подкупать царскую администрацию ещё легче будет им. Но в конечном счёте придётся уступить. А ещё через несколько лет в поддержку наших начинаний явится уже и широкое трезвенническое движение. На нём тоже получится сыграть, корректируя и направляя в нужное русло, не полного запрета, а умеренного регулирования оборота спиртного.

- Заодно отработаем первый опыт регулирования целой отрасли – в непривычных для себя условиях XIX столетия.

- Да, конечно, это я как-то упустил даже из виду, хорошо, что обратили внимание. И отсюда ещё и можно одну выгоду извлечь: упирать, что наводим элементарный порядок, что то же алкогольное производство переводим на почву твёрдого стандарта, и что меньше будет становиться жульничества со всякими сомнительными рецептурами.

- Ого, этак мы и трактирщиков прищемим всяких. И тех же помещиков даже опять же с их домашними винными заводиками.

- А что делать, решать-то что-то надо. И лучше уже сейчас, а не откладывать в долгий ящик.

Глава 15. Вектор - вперёд

Свои соображения имелись и в министерстве финансов. Там подошли уже со своей особой стороны. И эти рассуждения проявились в полный рост на совещании, происходившем 24 августа 1854 года.

- Как мне представляется, в существующем имперском порядке есть неплохая сравнительно черта – отсутствие коммерческих банков. Обязательно следует настаивать, чтобы они и впредь не появлялись ни под каким видом. Даже под самыми благими предлогами не стоит их учреждать вовсе!

- Так-то оно так, но ростовщичество на низовом уровне тоже забывать не следует. И как раз именно в отсутствие широко доступного банковского кредита нет у многих людей выбора – приходится идти закладывать имущество в сомнительных сделках.

- Что ж, тут остаётся только «с двух сторон двигаться». Во-первых, сделать более культурным и управляемым само ростовщичество. Ограничить процент, отрегулировать величину требований, установить другие ограничения, чтобы хоть как-то обуздать аппетиты. Во-вторых, приближать сами банки к людям, открывать больше филиалов на местах.

- Ростовщики, узнав только о таких запретах, станут нашими злейшими врагами. Я тут ознакомился с инициативами, которые в министерстве юстиции выдвинули, так в сочетании с вашим предложением, получается, мы настроим против себя чуть ли не всех влиятельных лиц, сколотивших свои состояния. И куда в таком случае денутся надежды на мирное, эволюционное развитие империи?

- Ладно, нам не в первый раз вызывать лютую ненависть. А если не устранить эти «тормоза», то о поступательном развитии и тем более говорить не приходится. А что у нас с другими отраслями?

- Важнее всего, думаю, добыча полезных ископаемых. И в ней, увы, всё то же коммерческое участие на каждом шагу встречается. Государственные предприятия есть, но если ещё и коммерческие организации национализировать… в сочетании с прочим, это тем более вызовет взрыв негодования.

- И не нужно. Вообще, конечно, стремиться к такой цели следует, но без избыточного фанатизма. Все существующие государственные предприятия в горнорудной отрасли, безусловно, должны оставаться таковыми. То же самое касается всей земли вообще, а также строительства дорог и каналов. Но при этом следует постепенно снижать долю коммерческого сектора в добыче полезных ископаемых.

- Как именно вы предполагаете это делать?

- Для начала – можно и подемпинговать, даже с подкачкой средств из бюджета. Потом, после занятия рынка, казна получит гарантированный приток средств. Далее – повышение качества работы и продуктивности. Тут уже наши специалисты, машины и технологии очень даже полезны будут. Можно даже взяться местами за освоение бросовых по нынешним меркам руд и отдельных отработанных как будто месторождений – и наглядно продемонстрировать, кто в доме хозяин. Далее, что немаловажно, это выпускники имперских вузов и те, кто обучился по специальности в Европе. Можно обязать их отработать какое-то время на национальных предприятиях. И заодно – создать более привлекательные условия, которых нет и не будет у коммерсантов.

- То есть никаких наказаний, никаких специальных ограничений, только поощрения тех, кого хотим развивать?

- Именно так. Но, естественно, придётся со всей тщательностью наладить охрану создаваемых государственных предприятий и их руководства, а также ведущих специалистов. Тут уже для наших МВД и МГБ непочатый край работы. А то ведь не только обойдённые «местные», но и иностранные конкуренты могут злобой запылать. Диверсии и покушения нам отнюдь не нужны.

- Хм, а останется ли у наших «безопасников» достаточно сил, чтобы свою страну защищать? Ведь судя по тому, что за последние дни предложено, они чуть ли не все должны будут за границу переехать…

- Это не более чем ложное впечатление. Главное – качественно организовать работу… а также обучить тех, кто готов учиться и овладевать новыми методами контрразведки.

- Хорошо, а нужно ли создавать в империи что-то вроде Внешторга нашего?

- Хрммм! Что-то, кажется, мы с вами заигрались в радикальные реформы. Конечно, в дальней перспективе нечто подобное возникнет неизбежно. Но точно не раньше 1870 года где-то. Пока же – пусть ограничится дело усиленным законодательным контролем и административным надзором. Пусть приучаются торговать по правилам чётким, хотя бы. Уже толк будет. И пора, кстати, пошлинами и правовыми нормами ориентировать в нужную сторону. Чтобы торговали в первую очередь с нами, во вторую – с зарубежной Азией, и в третью лишь – в той мере, в которой сразу не смогут отказаться от подобного занятия – с европейцами.

- Хорошо. А может быть, тогда осторожно намекнуть, с кем связываться, а с кем нет – династически. У нас же ведь должны быть какие-то сведения на этот счёт, кто болен, кто бесперспективен и так далее?

- Вот это можно. Только максимально осторожно и дозированно. Не про всех сразу, а только если имперцы сами спросят. И информацию должен преподносить непосредственно лейб-медик. Никаких чиновников, дипломатов и других отвлечённых персонажей – так доверия больше появится.

- Да, в этом что-то есть, согласен. Однако же – раз уж заговорили о династических браках, то почему бы и их не использовать для усиления своей страны имперцам? Например, получать в качестве «приданого» какие-нибудь незамерзающие порты в азиатских странах, месторождения и всякое подобное. Наше участие в такой схеме будет – надёжная защита и прикрытие владений с моря и с суши. Уж с этим-то как-нибудь справимся.

- А вот это – не самая хорошая идея. Всё-таки сейчас приоритет отдаётся в империи в этом плане сотрудничеству с европейскими странами. И азиатские династии даже тёмный лес сейчас для императорского двора. Спроси у какого-нибудь шталмейстера или гофмейстера, кто есть кто в условном Сиаме теперь, просто вылупит глаза и не сможет ничего ответить. Да и вообще, в этой сфере нам лучше как раз проявить самостоятельность. Теперь, когда есть у СССР прямые выходы на Средиземное море и в Индийский океан, самое то – заняться постепенно продвижением своих интересов ещё дальше. Торговля, военное присутствие, исследования – всё в одном флаконе. Чему-то в одних случаях приоритет, чему-то в других. Естественно, для гражданских судов и военных кораблей, принадлежащих Российской империи, будут преимущества, но не такие большие, как для наших собственных.

- Да, и для тех же британцев мы создали уже превосходное такое напряжение. Выкинули их из Турции всей, можно сказать, заняли её сами. Из Персии планомерно выживаем… кстати, как там идут дела?

- Не так уж и плохо, вообще-то. Например, британские и французские товары широкого спроса уверенно вытесняем. Строим первое асфальтированное шоссе, которое соединит наши приграничные города с портами на южном персидском побережье. С железной дорогой сложнее: наши специалисты указали, что в готовом виде взять существующие схемы нельзя, они рассчитаны только на колониальный вывоз оттуда. Сейчас изыскатели уже начали работать, но хоть какие-то первые чертежи будут готовы не раньше весны. Всё-таки нужно ещё и экономическое обоснование проработать для этого проекта.

- Да, а кто будет на этой железной дороге работать?

- Все сколько-нибудь сложные обязанности и управление пока придётся взять в свои руки нашим людям. Что попроще, землю там копать и всё в таком духе, можно поручить самим персам. Постепенно среди них тоже можно найти людей толковых, обучать и подготавливать, не всё же одним нашим специалистам тащить на себе этот воз целую вечность.

- Что ж, идея хорошая, заодно покажем себя точно, не как британцы. Те в аналогичной обстановке постарались бы снять максимум сливок, а о перспективах для местных жителей и не подумали бы.

- Только будьте осторожны и разборчивы. Очень не хотелось бы привлечь к работе всяких сомнительных личностей, а то ведь в Персии той же и разбойники могут найтись, и английские или французские агенты, и исламские фанатики, и соглядатаи шаха…

- Ну, от последних нам в любом случае никуда не деться. Они могут ведь и вполне открытый надзор устроить, и помешать им мы не можем. Нельзя запретить независимому государству контролировать то, что происходит на его территории, пусть даже это просто сотрудничество. Им-то откуда знать… они по прежним образцам судят и будут внимательно проверять, не порабощают ли их опять же.

- Вот поэтому линия поведения должна быть очень умеренной и осторожной. Чтобы не давать подозрений малейших в колонизаторских намерениях, но в то же время и не умалять собственного достоинства. Объяснять это следует каждому из наших граждан, кто отправляется туда, пусть понимают, что их поведение и то, как они поставят себя по отношению к местным жителям – не их только лишь частное дело, это прямо влияет на репутацию страны в целом.

- Да, - один из собеседников встрепенулся, - тут меня подчинённые спрашивают, как быть с поставками материалов для строительства железной и шоссейной дороги? Завозить наши или использовать местные, персидские?

- Пусть решение всякий раз принимают отдельно. Что наиболее целесообразно, смотрите. Проверяйте при этом не только стоимость, но и качество. Очень не хотелось бы приобрести какую-то ерунду, а потом из-за этого страдать и вообще всё переделывать с нуля.

25 августа 1854 года, Анталья.

Традиционно тихие улицы городка, заштатного даже по меркам загибающейся Османской империи, теперь резко перестали быть тихими. По ним катались грузовики, от одного вида которых у горожан возникло одно общее побуждение – как можно скорее укрыться в своих домах и не отсвечивать. И было отчего – всё-таки впервые на эту землю пришла иностранная армия. Нет, даже сюда дошли уже сведения о поражении англо-французских войск. Но то, что теперь неведомые нападающие так легко, шутя, разберутся с османской армией, никто не мог ожидать.

Одно то, как неведомые прежде иностранцы преспокойно ездили туда и сюда, не опасаясь практически ничего, говорило о произошедшем красноречивее любых возможных газет, проповедей в мечетях и воззваний официальных лиц. Теперь уже не оставалось сомнений – войско османское смято и ровным счётом ничего не может противопоставить такому противнику. В начале этого дня над Антальей пронеслись несколько летающих чудищ, которые нанесли свой ужасающий удар по резиденции губернатора. Тот, к счастью для себя, в это время находился в другом месте, но, узнав о случившемся и увидев руины, как-то подобрался и решительно уехал «докладывать ближайшему воинскому начальнику, за подкреплением».

- Как же, за подкреплением! – ворчали раздражённые таким поведением антальцы. – Просто удрал от опасности, несмотря ни на какие пафосные слова.

В самом деле, всем памятно было то, что сказал этот самый губернатор при начале войны, в 1853-м. Он цветасто рассказывал, какая незавидная участь ждёт врага. Когда стало понятно, что османское государство поддерживается открыто Англией и Францией, этот чиновник ещё больше расцвёл и казался очень бодрым. В середине и конце весны нынешнего года он сохранял по-прежнему лоск и старался всячески демонстрировать свою решительность. Однако же в какой-то момент неуловимо начал бледнеть и съёживаться, уже не говорил красивых пылких речей, а старался просто выполнять свою обычную служебную деятельность.

И вот теперь губернатора и след простыл. А чужаки, пришедшие вместо него, вели себя вполне уверенно и спокойно. Сразу стало понятно каждому, даже не совсем сведущему в военных делах, что они чувствуют себя пришедшими надолго – и уходить просто так не собираются, что их смогла бы выкинуть отсюда только ещё какая-нибудь более грозная сила.

В антальской гавани качались несколько парусников, застигнутых внезапным нашествием. Впрочем, далеко не сразу дошло дело до них и их груза у новых властей города. Поначалу ограничились выставлением патруля на пирсе, заворачивавшего турецких матросов, пытавшихся было попасть на свои суда, да ещё выставлением нескольких часовых на палубе двух крупнейших парусников. Одному судёнышку, несмотря на все эти принятые меры, всё равно удалось ускользнуть… вот только капитан и команда зря ликовали – они не знали тогда ещё, что в другом порту, куда идут, тоже уже в тот момент нет султанской власти.

Только на следующий день, 26 августа 1854 года, представители военной комендатуры начали составлять описи имущества, находившегося на судах, а также списки команд и портовых служащих. Как оказалось к полудню, их невольными трофеями стали около полутора тысяч бочек оливкового масла, тонн тридцать воска, изрядное количество необработанной шерсти и выделанных кож. Что касается завозных товаров, то среди них больше всего насчитали сахара и кофе, имелось также небольшое количество тканей, сделанных на европейских мануфактурах. Всё это поделили на две части: если владелец груза сбежал в неизвестном направлении, имущество объявлялось изъятым в казну, а в противном случае – вручали капитану или самому владельцу предписание в трёхдневный срок зарегистрировать в комендатуре и внести пятнадцатипроцентный подоходный налог с оборота, как только сделка будет завершена.

Торговля на крытом рынке шла почти что своим чередом, не считая того, что некоторые из торговцев тоже предпочли скрыться куда-то. Впрочем, в отношении них никаких ограничений не выдвигалось. Потому как было понятно – это скорее не выражение лютой лояльности по отношению к отстранённому султанскому правительству, а всего лишь привычная для Востока мера предосторожности. Мало ли что новые начальники, пришедшие извне, учудят. Потом, когда всё более-менее станет ясно, торговцы вернутся – практически все. Поэтому солдаты и офицеры, обходившие базар время от времени, не вызывали практически никакой тревоги. Во всяком случае, они вели себя даже лучше, чем многие из султанских чиновников, с их спесью и стремлением показать своё доминирование. И всё-таки даже в Анталье чувствовалось отчётливо, что очень многое меняется, что привычная жизнь, при которой время тянулось неспешно, как выжимаемое из-под пресса масло, скоро уйдёт в прошлое.

Внешне – поначалу всё оставалось почти по-прежнему. Всё так же скрипели повозки, катившиеся по немощёным улицам городка. Всё так же рыбаки забрасывали неводы и ставили ловушки в прибрежных водах, а затем раскладывали пойманную рыбу сушиться прямо на каменных крышах домов. Но в это самое время вблизи окраины города землемеры внимательно подбирали площадку для будущего лётного поля – именно тут решили разместить ключевой военный аэродром. Вдоль берега прошло два катера: они следовали не на полном ходу, а на малой скорости, потому что производили промеры глубин и наносили на карты рельеф дна. Сведения об этом тщательно собирали в занятой городской администрации, опрашивали также рыбаков и капитанов, потому что кто же лучше них мог дать готовую информацию на этот счёт…

27 августа 1854 года над Антальей прошёл военно-транспортный самолёт: но он не улетел в более далёкие края, а сел недалеко от города. На нём прибыли уже несколько специалистов, которые должны были начать авиационное строительство как раз. Планировщики обходили и объезжали окрестности, искали достаточно ровное место, на подходе к которому не будет серьёзных препятствий, которое не придётся слишком долго и старательно выравнивать. Подходящую площадку удалось найти очень быстро – и она находилась как раз в достаточной степени далеко от ближайших населённых пунктов, чтобы затруднить непосредственное шпионство. На закате ушла в центр радиограмма с координатами нового объекта, и шестерёнки административной машины начали вращаться – сначала медленно, а потом всё решительнее и настойчивее. К полудню следующего дня поступило уже распоряжение в штаб группировки: выделить некоторое количество военных строителей и просто добровольцев из числа солдат, чтобы выравнивать площадку и готовить её к приёму первых воздушных судов.

К вечеру 28 августа в то же самое место прибыли уже два бульдозера и грейдер; дело сразу пошло веселее. На работу с помощью этих машин с удовольствием посмотрели бы местные турецкие зеваки, если бы площадка не была основательно охраняема по периметру, и не предпринимались другие надлежащие меры секретности. А у коменданта будущего аэродрома уже имелся чёткий план, в котором обозначили – где что будет находиться в нём. Нашлось место на схеме даже для сторожевых будок и прилегающих дорог, которые ещё предстояло, правда, отсыпать щебёнкой и уплотнить, чтобы по ним могли спокойно ездить тяжёлые грузовики.

А в порту Антальи её новый комендант как раз в течение 28 августа обходил и осматривал вверенное в свои руки «хозяйство». Ходить по каменным молам, сделанным из природного камня (и не содержащим ни кусочка бетона!), к тому же помнившим ещё византийские времена, и лишь слегка подлатывавшимся османскими строителями, было… непривычно. Ещё менее привычно оказалось, впрочем, знакомиться с деревянными понтонами и побывать на зашедшей сюда случайно с Родоса бригантине. Осмотрев эти необычные для себя места, комендант начал знакомиться далее с портовыми складами – приземистыми каменными и деревянными постройками, которые выглядели подчёркнуто архаично даже для середины 19 столетия. Учёт инжира, мехов, изюма и других запасов, имевшихся на этих складах, занял почти весь остаток дня. Потом ещё комендант, занявший таможенную контору (в которой временно ещё оставался главным распорядителем местный чиновник – грек, каковой, впрочем, уже начинал передавать дела) – придирчиво осмотрел свой кабинет и стал думать, как бы его получше обставить.

Глава 16. К западу от моря - и не только

Утром 29 августа передовые части войск Российской империи начали высаживаться в Варне. Перед этим по военным целям в городе отработали несколько самолётов и катеров – впрочем, уже и без того османская администрация оказалась полностью деморализована развитием событий. Новости о большом наступлении приходили со всех сторон – и всюду турецкие войска не могли оказать хоть какого-то существенного сопротивления, потому что ещё до того, как они вступали в бой, по ним наносились удары с воздуха. Вроде бы и не слишком многочисленные даже, но эти атаки выбивали командование, выводили из игры основные крепости, военные склады. Дошло до того, что даже просто появление самолётов в воздухе приводило к немедленному разбеганию идущих маршем войск, и сдержать эту паническую реакцию не могли даже самые грозные окрики командиров, суровые наказания для дезертиров.

Впрочем, от заморских незваных гостей основная часть варненского населения – болгары – ничего особенно позитивного не ожидала. До него уже дошли слухи о произошедшем по другую сторону Чёрного моря, но слухи эти означали мало утешительного. В основном толковали про «диковинное нашествие странных людей», однако даже это было бы полбеды. Куда менее приятным обстоятельством оказалось то, что неизвестные – как будто отняли у России изрядную часть её земли… и при этом, между прочим, не были её последователями в плане духовном отнюдь! Именно последнее обстоятельство особенно огорчало представителей болгарского духовенства и вообще хранителей местных традиций. Допустим, неизвестные принесут освобождение от османского ига… но что они дадут взамен, и не получится ли намного хуже, вот что занимало умы и сердца тысяч людей!

Торговцы оказались настроены в целом более оптимистично. Они полагали, что необходимость в хлебе, шерсти, воске и мёде едва ли исчезнет, и потому к каменным причалам порта станут приставать по-прежнему грузовые суда, а расположенные по соседству склады останутся полны при любых возможных обстоятельствах. И вот теперь сюда как раз входили те неизвестные, в спорах о которых сломано было столько копий.

Ушедшие недавно английские и французские войска оставили после себя обширные кладбища разве что – на них лежали сотни и даже тысячи жертв холерного мора. Имущество военное, лазареты, склады с оружием оказались спешно вывезены, и уже по той скорости, с которой это происходило, легко оказалось понять: союзники сильно напуганы, и не рассчитывают справиться хоть как-то с неизвестным ранее противником.

Не рассчитывали на сколько-то успешную оборону и турки: тем более что в их распоряжении имелись лишь слабые, старые укрепления, которые безнадёжны оказывались даже на войне 19 века. Появление частей российской императорской армии вызвало скорее одобрительную реакцию – во всяком случае, местные хотя бы понимали, кто это и что от них ждать. А всякие там летающие штуки и прочие удивительные вещи пусть и пугают османов до полусмерти… но не менее того наводят ужас и на местное население.

Так или иначе, русские солдаты сходили на берег – один за другим, строились в колонны и шли занимать оставляемые турками спешно позиции. После только что проведённой артподготовки и авианалётов они только и могли разбегаться. Но стоило пройти первым колоннам – которые приветствовались всё-таки радостными возгласами – как явились уже и «причудливые гости». Они отличались от всех привычных армий более чем существенно – не похожи были на турок, ни на обычных русских, ни на французов с англичанами – и, хотя и вели себя подчёркнуто корректно и спокойно, но всё-таки вызывали изрядную настороженность. Только со временем, спустя несколько часов, она начала проходить – как только увидели, что российские военные общаются с неведомыми пришельцами сравнительно спокойно, и что они действуют, в общем-то, практически заодно.

Так или иначе, за 29 августа практически все высадившиеся войска прошли через Варну и либо расположились лагерем на некотором отдалении за городской чертой, либо отправились дальше. Подразделения СССР туда не вводились, потому что до сих пор шли переговоры и консультации – кого можно и нужно направить. Да руководство в Ростове и не собиралось форсировать процесс, более того, исходило из концепции умеренного вмешательства. Огневая поддержка силами лётчиков и моряков, возможно – единичные расчёты артиллерии для поддержки наземных сил это одно, а вот отправка подразделений сухопутных войск – совсем иное.

Впрочем, не только военные ехали по дороге Варна – Шумен, но и некоторые гражданские. Среди них находился и корреспондент одного из ставропольских изданий Шумаков, который в первой же своей путевой заметке, отосланной в редакцию, упомянул о весьма бледном виде и плохом состоянии этой самой дороги. Вот что могли узнать читатели из первой полноценной статьи, опубликованной в газете:

«Трасса тут очень пыльная и грязная, неказистая, прямо скажем. К ней примыкают тут и там просёлочные тропы (назвать их даже грунтовыми дорогами никак не поворачивается язык). Когда добрались до Пловдива, то обнаружилось, что мост очень дряхл и ненадежён. Даже самые обычные гружёные телеги шли через него с опаской. Что уж говорить, когда впервые понадобилось провести по этой переправе грузовик, загруженный униформой – его взяла напрокат императорская армия, чтобы ускорить доставку грузов. То и дело, пока отряд добирался до нужного места, нас обгоняли то и дело мулы и лошади – это ехали местные болгары, иногда даже отдельные турки, которые осмелились остаться на занятой русской армией территории.

Как-то раз, 31 августа, дивизия, которую я сопровождал, остановилась сразу после прохода Шумена. Там, помимо прочего, мне довелось осмотреть постоялый двор – один из множества появившихся тут во времена султанского владычества. Теперь, конечно, это будет уходящая натура, однако же только спустя годы от таких дворов не останется почти следа. Что же увидит путешественник, которого вдруг занесёт в подобное место?

Обнаружит же он здание высотой один, редко два этажа. Строят его чаще всего из самана – таким был и тот постоялый двор, где я оказался. Как рассказали мне несколько купцов, проезжавшие как раз в тот момент через это место, в других городах дворы сделаны из грубого камня и перекрыты не соломой, а черепицей – но такое встречается очень нечасто, только в крупнейших центрах. А вот высокая стена, которой обнесена эта импровизированная гостиница, встречается повсеместно: она призвана задержать как разбойников, так и диких зверей, которые вздумали бы напасть на постояльцев.

Я мог бы ещё рассказать немало о конюшне, в которой содержатся лошади, числящиеся на этом постоялом дворе, о комнатах для гонцов, о мухах и грязи, которые тут летом в изобилии. Но не буду огорчать читателя, тем более что есть ещё немало интересного.

Дорога из Варны в Шумен невелика, каких-нибудь 80 километров. Однако это расстояние, пусть и кажущееся скромным даже при небольших скоростях, при медленной езде на лошади – не должно вводить в заблуждение. Сначала путь проходит через прибрежную равнину, затем сразу начинаются холмы, сменяющиеся постепенно предгорьями. И, хотя Балканы отнюдь не так суровы, как Гималаи, не так величественны, как Кавказ или Анды, всё же это настоящее преддверие гор.

Первые километры пути напоминали мне скорее южносибирские бескрайние степи. Мелководные озёра и болотца поросли кувшинками и камышом, над которыми взлетают журавли и утки. Среди зарослей то и дело можно заметить лису; как говорят местные охотники, тут можно добыть зайцев, а по ночам иногда ходят и на волка. Потом – холмы, покрытые уже довольно густым смешанным лесом. Наконец вершины с сосновыми борами, известковые пещеры и панорамные виды на окрестности с высот, вплоть до самого морского берега».

В те минуты, когда эта корреспонденция писалась, в порту Варны впервые за всю её долгую уже историю впервые появился теплоход. Он доставил около двух батальонов пехоты и три артиллерийских расчёта из Николаева. Военные, не исключая даже и офицеров, оказались очень рады возможности быстро добраться до нужного места – причём с необыкновенным ранее, заведомо недостижимым для парусных судов удобством. Среди ехавших этим рейсом были и те, кто ранее участвовали в учебных морских десантах, так что они могли сравнивать условия «проезда» с полным на то основанием.

Высадка заняла около четырёх часов – несмотря на немного усилившийся ветер и волнение, достигшее уже трёх баллов, моряки и портовые специалисты уверенно справились. Они вовремя выгрузили даже орудия и снаряды из трюма судна, свезли на берег также ружейные патроны для пехотных сил. Между прочим, эти самые два батальона были вооружены ещё «по-старому», дульнозарядными ружьями, использовавшими чёрный порох. Просто до них ещё не дошли руки – поставки винтовок системы Бердана только начинались. Да, именно начинались, и не только оттого, что их производство восстанавливали, вернее даже возрождали заново после долгого забвения. Пока их закупят, пока снабдят, обучат и так далее… Но не только в этом было препятствие, а ещё и в том, что лишь недели две назад, в начале августа, приняли принципиальное решение о поставке такого оружия с обоих сторон – в Ростове согласились передавать, а в Петербурге принимать.

И вот сейчас колонны пехоты медленно тянулись, маршируя вперёд по пыльным дорогам восточной Болгарии. Темп движения в жару удавалось поддерживать хорошо если километра три в час. С завистью командир сводного маршевого полка, состоявшего ещё из нескольких кавалерийских соединений, перешедших сюда с севера несколько ранее, думал про то, как двигались бы в подобных условиях союзники, располагавшие грузовиками и транспортёрами. Но скоро эти мысли ушли вглубь, потому что марш продолжался, и только одна новинка помогала в какой-то степени улучшать состояние войск во время похода – присланные недавно обеззараживающие таблетки. В этот раз, в отличие от обычной обстановки, пострадавших от дизентерии из-за набора воды прямо в реках практически не было. Палатки военное ведомство не выдавало – потому что доставить их в обозах по плохим болгарским шоссе всё равно было бы практически невозможно, пришлось бы тогда отказаться взамен даже от вещей принципиальных – продовольствия, пороха или ружей. Поэтому по традиции останавливались вблизи деревень, выбирая согласно уставу места, которые не могла бы обстреливать вражеская артиллерия.

На очередном привале между двумя офицерами состоялся весьма примечательный разговор:

- Отчего это, интересно, у нас до сих пор нет множества полезных вещей, которые вполне можно было бы закупить?

- Как будто сам не понимаешь! Неповоротливо военное министерство, да и казна не слишком-то щедра. Пока обо всём договорятся, пока выделят деньги, война вообще закончится. Скажи спасибо, что хоть что-то удалось закупить да доставить вовремя!

- Будем надеяться, что хотя бы к следующей войне подготовимся лучше.

- Неплохо бы. Но кто знает, получится ли, или нет…

А в это самое время, 31 августа, официальные советские представители с большим интересом знакомились с тем, что можно будет закупить на болгарской земле – хотя бы потенциально. Пшеничные поля не выглядели особенно привлекательно, поскольку видели эти люди и гораздо более интересные, продвинутые образцы аграрной культуры. Впрочем, главное было не в том, какие успехи были достигнуты. Главной задачей миссии являлось выяснение того, что вообще можно было здесь вырастить. В блокнотах то и дело появлялись записи:

«В случае необходимости можно будет снабжаться тут перцем».

«Пожалуй, виноградники особенно интересны – стоит с ними потом ознакомиться поближе».

«В речных долинах есть немного грецких орехов… Возможно, если взяться потом за дело по-настоящему, получится хотя бы в несколько раз увеличить их урожай».

Раннее утро 1 сентября 1854 года, окрестности Дамаска. Никогда прежде за всё время после события – в этот район ещё не добирались самолёты. При прежних разведках они пролетали в стороне, но вот теперь целых 4 воздушных судна приземлились поблизости от города. В самом Дамаске уже находилось некоторое количество войск, пришедших накануне поздно вечером или подтянувшихся в течение ночи, поэтому-то авиаторы прилетали совершенно спокойно: они понимали, что ничего им теперь тут более не угрожает.

Появление советских частей взбудоражило горожан преизрядно, однако же постепенно переполох среди них проходил. Безусловно, среди мастеров, изготавливавших парчу, или профессиональных вышивальщиков, или дубильщиков кож, а также между рыночными торговцами, оружейниками и гончарами, разговоры всё равно продолжались, но постепенно они становились всё более спокойными и размеренными. Да и острота впечатлений проходила…

Чего никак нельзя было сказать о размахе происходивших событий!

Например, ещё около полудня 1 сентября тут начали обустраивать радиостанцию – никто ещё не понимал, правда, что это такое и зачем делается, но сам по себе размер осваивавшейся площадки и высота устанавливаемых вышек сразу были оценены по достоинству. Хотя поначалу большинство сочло это своего рода проявлением экзотического культа, что вызвало горестные восклицания, поскольку казалось, что так начинается попрание устоявшихся традиций.

Впрочем, наученные опытом минувших месяцев, строители сразу постарались объяснить окружающим, что именно тут происходит. Получалось не сразу, тем более мало кто мог в такое поверить, но всё-таки большинство постепенно, уже к середине месяца, перестало видеть в радиобашнях признаки каких-то необычных храмов.

Куда более интересные события, однако, в это же самое время разворачивались южнее – в Иерусалиме. На его старинных узких улочках завязывались в начале осени 1854 года ключевые узлы мировой политики, стремительно перестраивавшейся на новый лад. Да, мухтадир спешно бежал, поскольку даже не надеялся сопротивляться. Да, паломники поначалу опасались идти сюда теперь – и некоторые вообще спешно возвращались, опасаясь быть застигнутыми непонятными людьми. Однако же большинство людей поневоле осталось на месте, и не все из них руководствовались лишь позитивными устремлениями. Пока носильщики доставляли разные грузы и просто воду, пока по мощёным улочкам спешили прохожие, продолжавшие свои обычные дела, тут же шагали и совсем иные люди, которые преследовали совсем иные цели. Под личинами консулов, купцов и даже «просто паломников» иногда скрывались агенты иностранных разведок, перед каковыми ставилась цель – сохранить по возможности влияние европейских держав, а если получится, и вовсе приумножить его. Эта задача, которая оказывалась не под силу армиям и флотам, теперь была поручена силе тайной, и оттого не менее свирепой.

Впрочем, оттого, что борьба сейчас переносилась в своеобразный подпольный формат, между её участниками разногласия отнюдь не исчезли. Посмотрим, например, на подданного французского императора Жака Валансье – человека, глубоко убеждённого в том, что именно Франции должно принадлежать доминирующее влияние на Ближнем Востоке. Не за страх, а за совесть он в тихий день 2 сентября 1854 года шёл на очередную встречу со своими конфидентами из числе местных жителей. Сейчас, впрочем, перед ним стояла задача не устроить диверсию, не организовать какой-либо мятеж или создать тайное профранцузское общество. Валансье намерен был, прежде всего, основательно разузнать, что именно сейчас происходит, и что делают представители новой власти – только буквально накануне вечером приехавшие сюда и ещё не успевшие толком обжиться.

Встреча состоялась в довольно глухом уголке, в частном доме одного из тех людей, на которых французский агент мог положиться в полной мере. Разговаривали неспешно и обстоятельно, так, как привыкли обсуждать любую тему на востоке. Как бы не было важно Жаку Валансье получить информацию максимально быстро, он вынужден оказался примириться с местными обычаями.

Идя назад в свой дом, француз думал сосредоточенно:

«Удалось узнать очень немного. Трудновато будет выяснить, сколько пушек и солдат здесь разместят, какие задачи поставит это причудливое правительство… Но ничего – придётся стараться. Есть у меня немало друзей: в местной полиции, среди купцов, даже с одним арабским шейхом удачно познакомился некоторое время назад. Чем больше у меня контактов, тем лучше я смогу осведомиться о тех делах, которые тут вскоре начнут происходить».

Прошло ещё около полутора часов, и по противоположному концу города шёл совсем другой человек, Генри Томпсон. И вопреки своему имени он едва ли был бы сочтён настоящим англичанином. Нет, конечно, когда Томпсон ходил по улицам родного Эдинбурга, он являл собой истый образец викторианского джентльмена – невозмутимый и с тростью, скрывающей в себе заточенное до необыкновенной остроты лезвие. Эта же трость была с ним и сейчас, но теперь даже самые лучшие знакомые едва ли бы признали его – настолько ловко агент умел менять не только свой гардероб, но и манеру поведения.

Нет, британец, подобно своему французскому «коллеге», не собирался никого специально убивать – но в случае необходимости, конечно, пустил бы смертоносное средство в ход не задумываясь. Генри Томпсон намерен был как можно скорее создать прочную оппозиционную структуру, которая создаст серьёзные проблемы новым обладателям края.

«Только сословный порядок единственно прочен», размышлял про себя агент, решительным пружинящим шагом идя на встречу к одному из своих добровольных помощников. То был человек совсем не привлекательный в моральном плане, но именно такая личность – суровый и беспринципный разбойник – как раз и оказался очень нужен британской разведке. Повернув за угол очередного здания, Томпсон вынужден был потесниться, чтобы дать проехать повозке.

Именно эта встреча навела его на новые мысли, продолжившие только что прерванное размышление. «Весь этот вздор и чепуха, с которой мы столкнулись, просто не могут быть жизнеспособны. Фанатики могут много дел наворотить, конечно, но только твёрдая и уверенная в себе аристократия ровным счётом ничего не должна бояться от них. Летающие и ездящие машины… фи, как пошло и глупо! Но ничего, даже эту грозную силу мы сумеем купить и поставить себе на службу. Обязательно только так и произойдёт – как только дурман начнёт рассеиваться и всё вернётся на круги своя. Возвышение над другими – единственное реальное побуждение человека, которое невозможно выкорчевать никакими усилиями, никаким оглуплением. Вот на этой-то гранитной основе, на которой возведена наша великая империя, и получится преодолеть самую страшную опасность. Переждём пару десятков лет, уйдут основатели зла окончательно, и тогда-то мы и предложим то, чего на самом деле нужно реально деятельным людям. А всё остальное тупое быдло, невесть что о себе возомнившее, заставим позабыть о кретинских измышлениях».

Встреча в доме, однако, явилась лишь прелюдией к гораздо более крупным переговорам. Вечером того же дня Томпсон в кофейне встретился сразу с двумя людьми – которых считал максимально полезными для своего дела. Это был, прежде всего, бывший начальник местной полиции (который хорошо знал как своих подчинённых, так и, гм, решительно настроенных молодцов, умело орудовавших ножом и пистолетом). Но также агент посчитал необходимым встретиться ещё с одним местным купцом, который давно, уже больше полутора десятков лет, оказался плотно завязан на британские тайные и явные дела.

На встречу Генри Томпсон пробирался в обычном европейском костюме, ничуть не выглядевшем роскошным. Что только не сделаешь ради блага империи, ради того, чтобы другие люди – в Лондоне, Ливерпуле и других благословенных местах – могли бы спокойно носить шикарную одежду, кататься по театрам, торговать и заниматься прочими, соответствующими образу почтенного джентльмена делами. Разговор шёл в обычном для восточной «разведко-дипломатии» той поры манере. И вряд ли случайные свидетели, сидевшие за соседними столиками, а также сам содержатель кофейни, мог бы распознать, о чём на самом деле идёт речь. Например, что фраза «как здоровье такого-то человека в Александрии» означает «постарайтесь больше узнать о том, где будут размещаться приходящие войска». Или что вопрос о цене на оливковое масло на самом деле означает «необходимо устроить несколько несчастных случаев с пилотами и аэродромным персоналом».

Может показаться странным как будто, что вся эта схема не была разоблачена сразу же. Но дело в том, что в тот момент у сотрудников контрразведки имелось огромное количество других дел. Например, отработка сбежавших представителей османской администрации, отыскание всех возможных тайных и замаскированных складов оружия (и захват тех, кто мог бы подобными складами попробовать воспользоваться). Следить за всеми подозрительными турками и иностранцами не было ещё никакой возможности. Да о чём говорить, если они пока что не изучили и самый город! И что толку в микрофонах, автомашинах и прочих преимуществах, если пока не знаешь, куда может попробовать сбежать тайный агент, где его искать, да и кто будет его укрывать от преследования. Пройдёт немного времени, и все эти «детские хитрости» (по меркам середины 20 века), такие как простейшие шифры, псевдонимы и письма, написанные лимонным соком – будут щёлкатьсчя как орешки. Но пока что, в первые дни, британская разведка чувствовала себя в полном спокойствии, и могла ещё действовать совершенно невозбранно. Могла обмениваться свёртками, и полагать при этом, что держит ситуацию под полным контролем.

Разумеется, кроме тех, кто был вовлечён во все эти тайные коварные дела, по улицам старинного города ходило немало других людей, которые ни о чём «этаком» вовсе могли и не подозревать. И в тот самый день, 2 сентября 1854 года, когда Томпсон и Валансье раскручивали свои замыслы, купцы по-прежнему занимались своей обычной деятельностью. С раннего утра, наскоро позавтракав, они начинали торговать, раскладывая по прилавкам или открывая лавки, по-прежнему полные специй и мыла, тканей и чернил, кувшинов, медных ламп и прочих товаров. Также по традиции с наступлением жарких полуденных часов торговля приостановилась. Военные, прибывшие в Иерусалим и его окрестности, в лавки и на базары пока почти не заглядывали, не считая немногочисленных патрулей. Был твёрдый и однозначный приказ: пока что занимать отведённые для постоянного размещения точки и пользоваться исключительно тем снабжением, которое было уже получено официально. Слишком мало ещё пришло солдат, чтобы можно было вот так спокойно перемещаться всюду по городу, и если бы с кем-то что-то приключилось, вытаскивать из опасной зоны оказалось бы крайне нелегко. Потому торговцы видели «пришельцев» только издалека. Да и зачем тем было ездить и ходить повсюду…

Правда, уже под вечер, когда торговцы начали подсчитывать свои запасы в амбарах и принимать новые партии груза, прибывшие с караванами, над городом прошло несколько разведывательных самолётов. Но провожавшие их взглядом и не подозревали нисколько, что целью этого вылета является не сам Иерусалим, а совсем другой район – местность в полусотне километров к югу от города. Разведка получила сведения о том, что там идёт караван, в котором укрыты несколько важных беглецов из числа бывшей османской администрации. Они – вот наивные! – намерены были скрыться в Египте, не подозревая ещё, что и он окажется вскоре под контролем новых властей, и что уже завтра к северному побережью, аккурат в устье Нила, подойдёт несколько наскоро переоборудованных кораблей, с которых высадится морской десант. Но тем не менее, перехватить бегущих сочли необходимым именно сейчас. Вдруг они попадут в руки британцев или французов, а это уже прямо совсем неприемлемо для национальной безопасности.

Поэтому точно на пути движения каравана расположилась – очень даже вовремя – маневренная группа, прибывшая сразу на пяти грузовиках. Лётчики обнаружили и подтвердили, что добыча идёт точно в приготовленный для неё капкан, и караванщики, расслабившиеся уже оттого, что их не стали внезапно бомбить, продолжали свой путь. Впрочем, они и не могли сойти с него, потому что двигаться можно было только от одного источника воды к другому. Опередить, оповестить вовремя об опасности путников всё равно никто бы не сумел – машины двигались явно быстрее.

Когда до назначенной точки перехвата оставалось около пяти километров, грузовики начали тормозить. Вперёд устремился разведывательный дозор во главе с лейтенантом Чакветадзе. Примерно спустя полтора часа основные силы получили по рации подтверждение: караван действительно приближается, его численность и вооружение соответствуют ранее полученным данным. После этого сообщения капитан Харитонов шумно выдохнул. Ему не очень-то нравилась эта ситуация – попробуй перехвати врага сравнительно малыми силами посреди пустыни. Но всё же пока шло сравнительно неплохо их дело, и офицер немедленно отдал распоряжение:

- Выдвигаемся вперёд и на фланги. Без команды не стрелять! Как только скажу, отделяйте хвост и голову колонны. Двум ЗИСам – перекрыть пути к отступлению, чтобы точно никто не ушёл.

… Всё завершилось даже быстрее, чем можно было рассчитывать. Верблюды из-за внезапно начавшегося мощного огня и вида рычащих чудовищ откровенно запаниковали, попытки погонщиков хоть как-то восстановить порядок не увенчались успехом. Уже через полторы минуты начался обыск каравана, и среди шедших в нём, к удовольствию Харитонова, обнаружилось два человека, соответствовавших выданным описаниям. Ещё один – сложивший голову при отчаянной попытке прорыва – был закинут в грузовик и отправлен одним из первых в сторону базы. Составив наскоро опись находившихся в обозе товаров, капитан перешёл к самому важному – изъятию оружия. Как оказалось, в караване было четыре сравнительно неплохих винтовки, у двух путников имелись даже два «Кольта Петерсона» и один «Лефоше».

«Что ж», подумал удовлетворённо офицер, отмечая это обстоятельство в своём докладе, «значит действительно были важные птицы нами схвачены, раз они вооружены настолько хорошо по меркам этой эпохи. Пока молчат – но ничего, в контрразведке, как только убедятся, что их дела плохи и никто к ним не придёт на помощь, запоют курскими соловьями».

Отряд перехватчиков, закончив свою миссию, вновь пустился в дорогу, теперь уже на постоянную базу. Двигаться приходилось сравнительно медленно, потому что следовало ещё и перегнать захваченных верблюдов. Когда военные прошли около трёх километров, солнце вошло в аккурат в зенит, а над крышами далёкой Вены оно ещё только недавно поднялось. И в этот утренний час в салоне при французском посольстве собралась очень представительная компания.

Как полагалось в таких случаях, встреча была согласована официальными нотами ещё за несколько дней до того, как повозки с дипломатами выдвинулись к назначенному месту. Солидные и уверенные в себе мужчины неспешно рассаживались по местам, занимая строго симметричные кресла. И, по всё той же традиции, около четверти часа обсуждались совершенно посторонние темы. В зале то и дело звучали рутинные как будто реплики.

- Как здоровье уважаемого монарха?

- Что вчера показывали в театре?

- Не правда ли, сегодня превосходная погода?

Ну и всё далее в точно таком же духе. Потом, словно невзначай, один из присутствующих встрепенулся и «вспомнил о деле».

- Моё правительство считает необходимым, чтобы все действовали заодно. Сейчас только вместе, общими усилиями, получится противостоять коварному Левиафану.

- Согласен. Надо продемонстрировать твёрдость и решительность, не идти ни в коем случае на сделки, какие бы выгоды не сулил компромисс.

- Да, и желательно попытаться произвести корректировку границ в нужном для нас направлении. Сейчас, когда она уже начата с той стороны, не может быть никаких преград, чтобы и нам не заняться тем же самым – но, естественно, в свою пользу.

- А не получится ли так, что от обеспечения порядка выиграет только кто-то один?

После этой фразы, на деле обозначавшей «кто должен получить наибольшую пользу от интервенции», в зале повисла неуклюжая тишина. Переговоры явно приблизились к взрывоопасной точке, по-прежнему разделявшей стороны, несмотря на изменившуюся обстановку. Назревавший срыв предотвратила реплика австрийского представителя:

- Мы уже начинаем действовать на юге. И готовы рассмотреть все просьбы со стороны тех, кто пожелал бы к нам присоединиться.

В переводе с языка дипломатических эвфемизмов на обычный человеческий это означало, что Австрия пробует под шумок прямо сейчас оттяпать для себя хотя бы кусок балканской территории – и чтобы успокоить другие заинтересованные стороны, предлагает им совместное владение и управление этими землями. Ещё после нескольких малозначительных реплик, означавших принципиальное согласие, подали ликёр – что означало сигнал о завершении встречи.

Разумеется, к этому моменту о выдвижении австрийских войск через границу в Ростове уже знали – над регионом регулярно пролетали военные самолёты-разведчики, да и «обычные» агенты с радиостанциями начинали понемногу внедряться. Однако никакого конкретного решения – ни о вытеснении этих войск и требовании им более не появляться на занимаемых территориях, ни о принципиальном согласии с такой экспансией – пока не было. Поскольку Балканский полуостров согласно ранее заключённым общим договорённостям передавался в ведение официального Петербурга, решили оставить эту тему на усмотрение Зимнего дворца. Однако понимали при этом, что пройдёт не менее суток – несмотря на быстроту оповещения по радио – прежде чем последует хоть какая-то принципиальная реакция. Что ж, какое решение на берегах Невы в итоге примут, такое и станут поддерживать.

Но уж во всяком случае «свою сферу» в СССР упускать отнюдь не собирались. Потому поздно вечером 4 сентября 1854 года колонна из трёх десятков военных грузовиков, дополненных некоторым количеством бронемашин – авангард движущейся вперёд армии – вошла в Тобрук. Ночная мгла уже сгущалась ощутимо, и потому появление этой колонны выглядело откровенно зловеще-сюрреалистично. Бедуины, рыболовы и немногочисленные купцы с изумлением смотрели на эту картину: ранее до них добрались разве что отдельные отрывочные и крайне смутные слухи, и вот теперь они могли лицезреть новых для себя людей воочию. Приехавшие военные, конечно, больше всего заинтересовались естественной гаванью – большой редкостью в этой части Средиземного моря.

Именно здесь, около этой гавани, они и остановились на ночной привал, потому что дальнейший проезд по пескам пустыни был крайне опасен. Как оказалось, самые тщательно проверенные топографические карты, опережавшие время на 95 лет, не соответствовали всё же действительности. В штаб ушло уже пять сообщений о случаях, когда в показанном на картах месте не обнаруживалось ничего похожего на долговременную караванную стоянку. Маршрутные листы приходилось то и дело корректировать.

Головной разведвзвод ехал, вопреки уставу, выдерживая расстояние всего лишь 10 метров между бронемашинами. Опасаться удара артиллерии или подрыва на минах не приходилось, риск заблудиться или оторваться друг от друга при внезапно начавшейся песчаной буре был гораздо ощутимее. Ремонтно-эвакуационную машину поставили в середину колонны, исходя из того же самого соображения, чтобы не потерять её случайно, если пустить вдруг в хвосте или впереди всех.

Механики-водители то и дело дёргали за рычаги, снижая скорость на спусках или увеличивая её на подъёмах по крутым склонам. И, к сожалению, в подобных условиях даже та техника, которую тщательно проверяли и тестировали перед отправкой, зачастую давала сбои. Два грузовика пришлось временно отослать назад, а ещё один – даже бросить, после того как он перевернулся на особенно крутом подъёме и оказался необратимо повреждён. К концу дня 7 сентября медленно пробиравшиеся сквозь пустыню отряды добрались уже, как определили прикомандированные к ним топографы, примерно до западной оконечности ливийской территории. Впереди находилась уже территория Алжира, прочно контролировавшегося Францией. Поэтому после условленного кодового сообщения по радио, означавшего достижение этой линии, последовал вполне ожидаемый приказ остановиться, закрепляться и ни в коем случае пока не продвигаться глубже. Командир экспедиционной группы про себя размышлял обо всём этом так:

«Положим, пойти вперёд и выкинуть французскую армию из всего Алжира не составило бы особенного труда. Но именно это означало бы огромную глупость. Мы и так овладели уже гигантской территорией, с разнородным очень населением, с чрезвычайно трудными природными условиями. И стремление расширять свои пределы без конца – свойственно лишь авантюристам, таким как те же западные европейцы, которые видят в любой новой земле лишь источник для собственного обогащения. Нам же нужно стать правопреемником Османского государства, и весь хоть как-то относящийся к нему, пусть даже формально, простор, превратить постепенно в обычную часть своего государства. Да, это потребует колоссальных усилий, но результат стоит того – мы получим в итоге не только богатейшие источники природных ресурсов, не только уникальное растительное сырьё, но и нечто гораздо более важное. А именно – многие миллионы людей, которые будут приносить пользу именно нашему делу в итоге, а не колониальному. Пусть трансформация эта займёт много лет, пусть будет временами сопровождаться кровавыми эксцессами, но всё равно – раз есть возможность наступательной политики, возможность формировать постепенно свою систему, то нужно этим воспользоваться».

Во время стоянки тот самый командир, майор Куваев, сначала обошёл весь временный лагерь, убедился, что водители и механики начали обслуживание техники, что выставлено надлежащее охранение вокруг. Однако постепенно текущие заботы разрешались, и сменялись они совсем иными вещами. Два командира взводов, которые после ночного «отбоя» вызвались быть дежурными по лагерю, беседовали между собой.

- Как думаешь, согласятся ли в Париже признать эту границу или нет?

- Конечно, согласятся. Наше появление тут, безусловно, напугает их до икоты. Но пока они там получат сведения, пока смогут принять хоть какое-то решение… Было бы уже поздно протестовать и добиваться отвода войск, даже если бы не имелось у нас того колоссального превосходства над ними, которое сейчас есть. Меня больше заботит то, как сами местные воспримут эту перемену.

- А что местные, у них разве будут особые поводы для недовольства? Наоборот, сейчас перед ними открываются необыкновенные возможности. Ведь кто пожелает ограничить себя исключительно бедуинской жизнью той же, если можно заняться гораздо более интересным делом и в куда более хороших условиях…

- Так-то оно так, но вот прежние племенные лидеры, чиновники, торговцы будут недовольны очень сильно.

- Для такого случая у нас есть МГБ. И оно, совершенно точно, справится. Впрочем, в большинстве своём хватит и самой обычной милиции, да и мы, армия, поможем, если вдруг понадобится. Даже попробуй какие-нибудь британские или французские провокаторы расшатать обстановку, у них вряд ли что-либо прочное получится.

- А как будем границу обустраивать, уже известно?

- Пока ничего особенно конкретного. Со штабными говорил, правда, но знают и они только одно – будем сразу ставить железобетонные столбы. И прочно, и современно, и долговечно, и чётко обозначает, что это именно наша пограничная линия, а не какая-то другая. Пусть думают и боятся, меньше нарушений будет.

- Наверное, сами заставы оборудуем у водопоев и в оазисах…

- Пожалуй, что так. Ту же воду толком не навозишься на десятки и сотни километров.

- Минные поля закладывать будут?

- Вот чего не знаю, того не знаю. Скорее нет, чем да. Зачем нам зря причинять вред кочевникам и пустынным животным, тем же диким верблюдам, к примеру?

- Но как тогда защищаться от диверсантов, лазутчиков и контрабандистов?

- Обыкновенно защищаться. Пешими и моторизованными патрулями, авиацией, постами. В общем, это сугубо человеческое дело, которое нельзя переваливать на бездушное железо.

5 сентября 1854 года, Сталинград.

Штабс-капитан Полынин сосредоточенно шёл по городу в компании сопровождающего – из числа «местных» как раз. Опытный военный, с реальным боевым опытом – поучаствовавший пару лет в борьбе на Кавказе – он сейчас сосредоточился только на одном, как бы не потерять своего провожатого, не остаться в одиночестве в этом крайне непривычном для себя месте. В городе, где перемещаются то и дело самоходные повозки, где нет ни одного знакомого ориентира… Потеряться тут было бы поистине страшно.

Полынин приехал сюда не по своей собственной инициативе отнюдь. Ещё в середина августа было заключено соглашение о сотрудничестве между вооружёнными силами двух стран. Если для советских войск основной интерес вызывала возможность использовать частично базы, казармы, размещать корабли в портах, оборудовать полевые аэродромы, то имперская армия стремилась скорее получить оружие, снаряжение, и заодно – улучшить свою подготовку.

Штабс-капитан считался в своём полку умелым фехтовальщиком, да и стрелял сравнительно неплохо. Поэтому он был отобран в числе кандидатов для расширенного обучения. Несколько десятков человек уже приехали ранее в то же самое место, но Полынин задержался: долго пришлось сдавать дела, потом на двух почтовых станциях не нашлось вовремя свободных лошадей. Правда, уже от границы перемещённой зоны он проехал на поезде совершенно спокойно, но время было уже совершенно упущено.

Потому, когда офицер наконец толкнул нужную дверь и вошёл в здание, ранее прибывшие уже приступали к третьему дню своих занятий. Впрочем, сам Полунин вскоре забыл о подобном обстоятельстве, как только «ощутил вкус» учебной программы. Ему довелось заниматься и стрельбой из пистолета, превосходившего все его ожидания, и тем, что интересовало гораздо больше – ножевым и рукопашным боем. У Полунина было твёрдое убеждение: каким бы важным и значимым не оказывалось оружие, следует всегда быть готовым к тому, что останешься без него, что патроны иссякнут, а клинки затупятся. Поэтому искусству отбиваться от внезапно атакующего противника, можно сказать, голыми руками, а заодно и всеми доступными подручными средствами, он стал обучаться с настоящим энтузиазмом!

Естественно, только этими тренировками дело не ограничилось. Новоявленных курсантов учили пользоваться картами как следует и ориентироваться по азимуту, преподавали основы выживания в дикой местности и основы тактики управления войсками. Особый восторг у них вызвала, однако, совсем иная новость: поскольку именно их части первые в императорской армии будут оснащены радиостанциями по полному штату, весь командный состав подготовят к использованию этой техники. А вот от уроков вождения всё-таки почти полностью отказались. Как пояснил руководитель организованных курсов:

- Автомашин поначалу всё равно почти не будет у вас. Для этого целое хозяйство нужно создавать, чтобы они нормально использовались, да снабжать много чем полезным. Стоит такое весьма дорого, поэтому будет в ближайшие года два-три только в гвардии да кое-где у пограничников. Потом, если ваша казна расщедрится и сумеет выделить нужную сумму, обучение расширим. Если же сейчас подготовить, то к моменту, когда это вам понадобится, все навыки попросту позабудете, и придётся всё равно по новой обучаться.

7 сентября 1854 года, окрестности Хартума.

Передовой отряд ещё одной наступающей группировки добрался наконец до этой точки – которая согласно приказу теперь должна была стать официальной границей. Путь оказался совсем даже непростым: то и дело перегревались на жарком солнце моторы, фильтры забивались песком. Несколько раз пришлось выталкивать грузовики, застрявшие посреди барханов: этим занимались солдаты, и без того обливавшиеся потом от зноя. Увы, не обошлось и без несчастного случая: одному из военных не посчастливилось столкнуться со скорпионом, и принятые наспех меры не помогли; пришлось срочно вызывать транспортный самолёт, а для этого – остановить движение. И, к сожалению, помощь прибыла слишком поздно, ещё на подходе к аэродрому укушенный погиб.

Поэтому пришлось срочно подыскать местных проводников, а всему личному составу провели инструктаж:

- Не разбивать лагерь и не останавливаться даже на временную стоянку там, где есть каменистые россыпи. Обходить все поваленные стволы деревьев, а если это невозможно, проверять их каждые несколько часов. По возможности периметр стоянки посыпать золой или известью, которая раздражает вредных животных и заставляет их удалиться. За пределами этой черты будьте предельно осторожными, особенно в густой траве.

- Осматривать всю обувь и одежду, перетряхивать её утром и вечером. Не снимать высокие сапоги даже в самую сильную жару. Всегда проверять палатку, куда входите, даже если очень спешите; при выходе, понятно, тоже внимательно смотрите, куда ступаете. Следите за одеялами, матрацами, подушками, стульями. В тёмное время суток обязательно, перед тем как куда-то шагнуть или взять какой-то предмет, посветите фонарём. Если нужно собирать дрова, косить траву, набирать воду или искать плоды растений – один светит, другой работает, и не отходит далеко.

Из этого похода немало было отправлено фотоснимков удивительной пустынной природы. На некоторых фото запечатлели и появлявшихся вдали львов, гиен; понятное дело, желающих поблизости ознакомиться с этими зверями не находилось. Из-за опасности такого столкновения приходилось ещё и тщательнейшим образом подбирать площадку для каждого лагеря: обязательно с круговым обзором, подальше от трупов крупных животных и основных звериных троп.

Впрочем, был случай, когда пришлось именно что пойти навстречу грозным «зубастикам» и специально столкнуться с ними. Это произошло уже на следующий день, 8 сентября 1854 года, во время рутинного, казалось бы, патрулирования местности. От встретившихся дозору местных жителей узнали, что только несколько часов назад, в самое тёмное время, на одно из поселений как раз совершил свой коварный набег один из львов. Зверь утащил за одну ночь сразу двоих, и это был не первый его подобный визит. Поскольку никакой возможности противостоять ему не было, пришлось срочно уходить, рассчитывая основать деревню на новом месте. Не прошло и суток, как шкуру злобного зверя, подстреленного охотниками из числа размещённого гарнизона, уже передали местным жителям.

10 сентября 1854 года. Очередная колонна грузовиков, посланная для снабжения и усиления отрядов на юге контролируемой зоны, ехала по пустынной местности в северной части Судана. Вдруг командующий движением колонны начал тормозить, вслед за ним стали останавливаться и другие машины.

- Что случилось?

- Барометр падает, приближается холодный фронт.

Все уже заранее знали, что это означает…

Немедленно начали искать укрытие, где можно было бы переждать надвигающуюся грозную стихию. Около скалистого уступа начали зарывать в землю снаряжение, прикрывать воздухозаборники и прятать радиостанции. Наконец, когда стена мглы показалась уже на горизонте, стали обматывать лица заранее приготовленными кусками ткани. Как только буря прошла, произвели перекличку, заново вычистили и смазали оружие, продули двигатели во всей технике. Затем продолжили движение, как только вновь определили требуемый курс.

А вечером того же дня отряд французских зуавов, обходивший приграничную зону (вернее, двигавшийся между двумя оазисами, из форта в форт), обнаружил внезапно выставленную по другую сторону пограничную завесу. Её появление стало по-настоящему холодным душем для офицера, командовавшего патрулём. О произошедшем следовало, конечно, известить Париж, но сведения туда дойдут лишь через несколько дней…

А между пограничниками вышла весьма показательная беседа после той встречи.

- Интересно, когда мы двинемся дальше на запад? Ведь смести эту жидкую преграду – раз плюнуть. Это даже не регулярная армия…

- Смести-то можно. Но вот что мы дальше будем делать? Насильно мил не будешь! Нужно сначала на уже взятой земле что-нибудь сделать, показать наглядный пример, как можно всё развивать и жить. Тогда по ту сторону сами захотят со временем добиться того же самого, а для начала – изгнать французских колонизаторов.

- А мы, стало быть, так и будем стоять и смотреть, как этих желающих независимости долбят пушками и расстреливают из ружей…

- Вовсе нет. Тогда можно будет передать оружие то же. Пусть сами, собственными силами, хотя и при внешней поддержке, добиваются успеха. Заодно больше будут ценить ту самую независимость, которой достигли через преодоление трудностей, а не получили в готовом виде.

- Хм, и передать оружие будет очень даже несложно…

- Конечно, ведь все эти туареги и прочие кочевники так и привыкли шастать через границу по привычным маршрутам. Помешать им делать это Франция не может, мы тоже… впрочем, это и не требуется. Как только пойдут первые успехи ощутимые хотя бы, это станет самой надёжной рекламой нашему делу.

- Да, и притом неоспоримой. Тот же Париж привык кичиться своей «великой культурной миссией», своей цивилизацией.

- Англичане тоже лопаются от подобной гордости. «И лучших сыновей на тяжкий труд пошлите за тридевять земель». И хватает же у них на подобное наглости…

- Ничего, это временно. Интересно, что они запоют, когда буквально через границу появятся автомашины, электрическое освещение и прочее, чего нет даже в самих Париже и Лондоне… Тогда все бравурные речи мигом потускнеют – потому как и на самих жителей метрополий не особенно будут действовать.

- Ну, на жителей метрополий вряд ли. Тем более сразу. Поначалу-то, естественно, перекроют всю информацию, постараются, вернее, это сделать. Будут потчевать всех страшными баснями газетными. Но вот только это долго, опять же, не продлится.

- Да, точно, ведь и мы, конечно же, не будем стоять на месте. Не позволим просто так себя догнать.

- Верно, будем создавать новые машины, строить и вообще идти вперёд во всех отношениях. И только что присоединённые земли станут не пассивным балластом, а опорой в этом движении.

- Да, если учесть, сколько всякого полезного скрыто в недрах тут хотя бы, какой урожай можно собирать в тёплых краях, если всё организовать по уму… Да за одно то, что это позволит надёжно обеспечить себя продовольствием, и ещё останется, уже стоило заняться подобным делом!

- Не только из-за этого. Чем больше населения у нас будет, тем больше всяких полезных дел сможем сотворить.

- Ну а сотрудничество с Санкт-Петербургом – неужели побоку?

- Нет, конечно! Места и дела хватит всем, только успевай поворачиваться.

Между прочим, насчёт «нескольких дней» для передачи информации в Париж оказалось явным преувеличением. Только 25 сентября 1854 года военный министр получил соответствующее донесение. И оно произвело, конечно, эффект разорвавшейся бомбы – ведь, хотя о сокрушении Османской империи уже было известно, как и о том, что её территория будет занята, но полагали всё же, что ситуация не зайдёт настолько далеко. Конечно, успокаивало немного то, что не произошло прямого военного покушения на господство в Алжире, однако тревога от этого только выросла. Что там ещё произойдёт вскоре – оставалось совершенно неясным… И что самое серьёзное было – под влиянием таких известий европейские правительства одно за другим стали разрывать только что налаженные дипломатические отношения. Они рассчитывали, в общем-то, на то, что эта коммуникация станет каналом получения новейших технологий, хотя бы даже просто в отдельных мирных сферах, что позволило бы сгладить отставание и постепенно, может быть, сокращать его. Но теперь, когда появился благовидный предлог – так называемая экспансия – а пользы от дипломатии так особо и не обнаружилось, надобность в ней, по мысли большинства европейских политиков, полностью отпала. Пресса и радикальные круги бились в безудержной истерике… И в самом деле – теперь получалось так, что и южная Европа (включая всю основную территорию Франции), и значительная часть Африки оказывалась в зоне прямой досягаемости авиационных ударов – даже без учёта вылетов с территории Российской империи. Соответственно, «в случае чего» можно было за считанные часы нанести там любой армии или флоту совершенно неприемлемый ущерб. И вот это-то как раз и пугало до полной трясучки. Ведь одно дело, когда может произойти нечто нехорошее где-то там, далеко. И совсем иное, когда под угрозой оказывается самое ценное и дорогое. В воображении самых рьяных пропагандистов, вроде недоброй памяти Уркварта, уже рисовалась жутчайшая картина «внезапного и неспровоцированного нападения даже на саму цивилизацию». Да, через третьи страны пробовали прояснить дальнейшие намерения – на что получили, предсказуемо, заверения в том, что никаких продвижений на новые территории не будет, и что даже произошедшее стало всего лишь законным ответом на провокационные действия османских отрядов. - А по праву победителя мы сочли необходимым взять под контроль всю территорию агрессора, чтобы в дальнейшем полностью и заведомо исключить любую исходящую оттуда опасность, - подчёркивали всячески дипломаты. Их слова выслушивали, но – ни на йоту не верили. Потому как с типичной европейской точки зрения той поры это полностью противоречило самой базовой логике. Как так – иметь возможность заняться грабежом и насилием, и не воспользоваться ею? Да не, бред вшивого мерина. Не бывает так, и точка. 12 сентября 1854 года разведывательный самолёт, поднятый для контроля обстановки, впервые достиг восточного побережья Африканского Рога. Экипаж даже рискнул пролететь ещё с полсотни километров на восток над морем, за что получил выговор – такого полётным заданием отнюдь не предусматривалось. Но невольным последствием такого нарушения стало, между прочим, то, что о появлении поблизости ещё и авиационных частей узнали моряки самых разных стран. В ту пору, когда ещё не было и намёка на Суэцкий, они во время прохода в обход Африки вынуждены были прижиматься поближе к берегу. Иначе не получалось ни пополнять запасы воды и продуктов, ни воспользоваться муссонными волнами, ни избежать встречных течений, которыми изобиловал открытый океан. Поэтому самолёт видели и англичане, и французы, и испанцы, и голландцы: прибрежные воды просто кишели парусниками и пароходами, шедшими в обе стороны. Да, до своих европейских они донесли это сообщение только спустя примерно месяц с небольшим, во второй половине октября. Однако оно стало последней каплей, лишь усугубившей настроение тяжёлое и безвыходное. В представлении викторианских и наполеоновских публицистов такое известие лишь подтверждало «неукротимую волю ко всё новым захватам»…

15 сентября 1854 года, около Рыбинска. Над этими местами уже второй день подряд летали самолёты, но не военные и даже не пассажирские (хотя люди в их салонах всё-таки находились). Они не собирались, правда, приземляться где-либо поблизости, а – вели аэрофотосъёмку и наблюдение за местностью. Да, ранее имевшиеся планы и схемы вполне могли пригодиться, но лишь частично. Всё-таки нельзя было не считаться с разницей во времени – документы, карты и проекты были составлены несколькими десятилетиями позднее, поэтому их требовалось существенно скорректировать.

Немалая работа велась и непосредственно на земле. Точнее было бы сказать, правда, «на воде», потому что пришлось создавать целый ряд водомерных постов, собирать пробы самой воды, заново рассчитывать максимальные и минимальные объёмы стока для расчёта ориентировочной мощности «новой-старой» электростанции. Даже скважины для геологоразведки пришлось бурить заново, чтобы собрать самую точную и актуальную информацию.

Бурили простейшим, ударно-канатным способом – чтобы максимально быстро перейти уже к следующему этапу подготовки. Только в одном месте сразу применили мобильную буровую машину на шасси тяжёлого грузовика: ограничить их использование пришлось оттого, что не было подобной техники в достаточном количестве. Воссоздаваемая впопыхах автопромышленность пока ещё не могла обещать даже примерных сроков, когда подобные установки начнут вновь выпускаться. Тем более что у неё имелось немало других, гораздо более неотложных задач: прежде всего развернуть выпуск, как минимум, универсального ГАЗ-51 для многих отраслей, создать автобус… Вернее, не создать, а адаптировать уже известный и имевшийся ГЗА-651, однако и с ним всё оказалось не так просто, как хотелось бы. Не было достаточно полной конструкторской документации, ряд деталей предстояло подвергнуть реверс-инжинирингу, в том числе химическому анализу, а затем ещё воссоздать процесс получения соответствующих сплавов. Только после этого можно было бы на существующих авторемонтных мощностях выпускать понемногу такую важную и нужную технику.

Конец сентября 1854 года. Хартум. В городской тюрьме находились уже четверо местных влиятельных торговцев – которые недоумевали, за что же их наказывать собираются. Подумаешь, какая-то там работорговля и сбор налогов для османской администрации… неужели это что-то плохое? И тем не менее, «кошмарный сон» не проходил. С другой стороны, некоторые племена пребывали не в меньшем недоумении. Что же это завоевание, когда не требуют собирать дань в обмен на мир и спокойствие? Не говоря уже о том, что практически сразу было объявлено – их не рассматривают как «неверных», запрещают не только захватывать в качестве рабов, но и подвергать наказаниям без суда.

Глава 17. Обустройство

17 сентября 1854 года, около Рыбинска.

- Ну что ж ты будешь делать, опять обсадных труб не хватает!

Возглас старшего геолога не был особенно громким, однако сейчас, когда работа действительно вынужденно приостановилась, его услышали все. И – сразу поняли суть проблемы. Предстояло-то пробурить не одну, а целую серию скважин для более точного изучения свойств грунта. Но доставленные накануне обсадные трубы быстро закончились, а новые должны были прийти только завтра примерно к полудню. Соответственно, возникал незапланированный простой, а из-за этого неизбежно сдвигались и все сроки строительства в целом. А в полевой лаборатории в это же самое время кипела своя, невидимая со стороны, жизнь…

- Так, образец №7 мутноват что-то, примеси пошли. И воды чуть больше, чем нужно. Следующую скважину пусть поглубже сделают, как бы на внезапный плывун не нарваться.

Спустя минут двадцать другой лаборант объявил:

- В пробах 9 и 11 – стабильный грунт. Окислов железа достаточно много, может быть, даже чуть больше нормы. Органики не обнаружено. Пластичность по Аттербергу нормальная.

А начальник изыскательской партии в это же самое время сосредоточенно, хмуро писал отчёт. «Сегодня утром в толстом слое ила было потеряно два долота. Необходима срочная доставка нового инструмента, в противном случае геологоразведка будет приостановлена».

18 сентября 1854 года, раннее утро, примерно в тридцати километрах южнее.

Здесь уже работали не геологи, а инженеры-изыскатели, в том числе и Алексей Громов – оказавшийся на перемещённой территории, можно сказать, случайно. Из-за непогоды непосредственно перед Событием отправление теплохода, который должен был доставить его из Баку на другую сторону Каспийского моря, задержали, и потому-то он теперь и оказался тут. Опытного специалиста, который измерил первый уклон ещё в 1933-м, сразу выделили и решили привлечь к наиболее ответственным проектам.

- Так, ударный зонд перенесём метров на двести влево. Там профиль пути лучше будет, и надо проверить, каков грунт внизу, - распорядился Громов.

А затем подумал про себя:

«Сейчас, когда нет почти ничего не известно про эту местность в геологическом смысле, нет готовых документов по прежним изысканиям… да и самих этих изысканий, прямо скажем, не производилось ещё, на нас лежит особая ответственность. Любая ошибка при замерах обязательно создаст массу проблем». Пока же Громов об этом размышлял, он машинально продолжал посматривать вокруг и зарисовывать абрис местности. Потом, во время краткого перерыва в работе, вновь задумался: «Хорошо хотя бы про сезонные условия у местных жителей узнать удалось, на безрыбье и рак рыба».

Радовало лишь одно – наличие газогенераторного грузовика. Благодаря ему хотя бы не приходилось тащить на себе лишний груз, те же палатки и запас консервов на месяц. При этом приходилось всё же не расставаться с винтовками – местность, хотя и не как сибирская тайга, но изобиловала дикими животными.

Пока же Громов и его подчинённые продолжали вести изыскания, чуть далее за ними, километрах в двадцати позади, уже формировалась трасса будущей дороги. Там расставляли вешки, там звенели пилы, которыми срезали деревья. Потом на арену вышли тракторы: они выкорчёвывали самые сложные и упрямые пни. И именно на этом этапе нашлась уже работа и для местных жителей: срезать и распиливать сучья, убирать подлесок, сгребать и сжигать древесную кору. Ещё дальше, в самом начале, шли катки, разравнивавшие полотно на ширину до 5 метров, а также обустраивали кюветы.

19 сентября 1854 года. Посёлок Семилуки, Воронежская область.

Полным ходом шла подготовка к зиме в районе шамотного завода – основного предприятия в этом месте. Уже после События решено было оборудовать тут котельную, чтобы избавиться, наконец, от печного отопления. Её строительство шло полным ходом, поскольку холода уже ощутимо приближались. И для подпитки котлов водой решили использовать асбестоцементные трубы – новейшую на тот момент технологию. Как заявляли строители:

- Получится дёшево, быстро и без коррозии. Самое то, что требуется.

Быстро разворачивать теплоснабжение, действительно, оказывалось совершенно необходимым делом. По справкам, которые проектировщики получили от метеорологов и из архивных управлений, уже в октябре должны были начаться ранние заморозки, а снег ожидался на две недели ранее обычного срока. Радовало лишь то, что сама зима вроде бы не должна была стать особенно морозной.

21 сентября 1854 года, Краснодар, недавно созданный центр радиотехнических исследований.

В главной лаборатории царило оживление: готовился экспериментальный запуск только что разработанного усовершенствованного магнетрона. Изготовить устройство, основанное на керамике и содержащее высоковакуумную область, оказалось непросто даже для специально оборудованного производственного участка. Однако же предыдущий пуск подтвердил, что ресурс удалось гарантированно сделать больше как минимум на 100 часов – по сравнению с уже производившимися серийно образцами. Руководитель проекта вместе с другими специалистами включился в подготовку, а пока выполнял обычные действия, отработанные уже до автоматизма, думал про себя:

«Не всё так просто будет, как кажется. Только испытываем пробные образцы – как-то они ещё себя покажут? Потом ещё была идея доработать их, чтобы проверить не только импульсный, но и непрерывный режим. Со всем этим хорошо бы к весне или даже к лету следующего года управиться. А потом ещё придётся, в случае успеха, внедрять технологию в серийное производство, и там уже огрехи вылезут, конечно, как у любой сырой методики».

23 сентября 1854 года, примерно в 7 километрах от Дарданелл, между деревнями Калафат и Тевфикие.

Совместная экспедиция Ростовского, Ставропольского и Ереванского университетов, отправленная в срочном порядке примерно месяц назад, уже завершала временно свою работу. Приближался сезон, явно неподходящий для дальнейших изысканий. Удалось только примерно привязаться к координатам, полученным при помощи теодолита и нивелира, сфотографировать местность, установить металлические столбы для обозначения границ, составить базовую документацию. Теперь же оставалось только уехать, оставив на месте лишь вооружённую охрану. Укладывая вещи, исследователи беседовали между собой.

- Да, впереди ещё масса дел, на десятилетия хватит.

- Точно. И просто замечательно, что этот прусский дебил уже не испортит весь холм своими варварскими траншеями...

- Полностью согласен. Ты сам, кстати, в следующем году отправиться собираешься?

- Ещё не решил – наверное, буду Тушпу всё-таки изучать.

- А я – вернусь как раз сюда. Возьмёмся по-настоящему за дело, лабораторию развернём, а если получится, даже снимки с воздуха будут.

Оба ещё не подозревали на тот момент – их навыки исследования керамики в следующем году будут нужны в совсем ином месте, и им предстоит тогда встретиться вновь, уже во время работы поблизости от Минусинска, в поисках следов тагарской культуры...

25 сентября 1854 года, Бердянский порт.

Именно эту гавань, как наиболее близкую, выбрали в качестве первостепенного объекта для модернизации. Естественно, не просто так: строительное объединение, выполнявшее сейчас работы, стало фактически совладельцем гавани, причём приобретало солидную долю – около трети всего предприятия. Бывалые моряки и портовики скептически смотрели на бетонные волнорезы, которые один за другим монтировались в порту. Другим нововведением стало появление электрического освещения – ради развёртывания которого в ускоренном порядке проложили новую ЛЭП.

Строители во время короткой паузы в работе размышляли между собой:

- Тут ведь зерно в Европу возили в основном, в огромных объёмах, как я узнавал, а теперь того не будет. Демонстративно все там переходят на американские и аргентинские поставки, заявляют даже, что будут лучше не получать продовольствия, нежели платить Петербургу или нам. Выходит, теперь этот порт всё равно не нужен, так зачем его улучшать, модернизировать?

- Чудак человек. Раз есть море, значит, и перевозки по нему будут. А уж к европейцам ли или куда ещё – то дело второстепенное. Тем более теперь, когда проливы никакие британцы перекрыть не смогут.

Молчание, наступившее после этой реплики, прерывал уже только шелест газеты. Затем один из собеседников вновь обратился к другому:

- Вон, пишут, что уже решено строить сразу две ключевые железные дороги на юг. Одна пойдёт через восточную Турцию и ближневосточные земли до самых южных наших земель теперь, до этого, как его… Хартума, да!

- Что ж, дело хорошее, нужное. Потянем ли только всё сразу, вон сколько всего задумано уже?

- Так ведь не «всё сразу», а постепенно, по мере возможности. И когда отдача пойдёт от одного дела, будут следующие разворачиваться…

27 сентября 1854 года, Ростсельмаш.

При нажатии рычага электромотор токарного станка начал раскручиваться – что было вполне привычно. Необычно выглядело иное: одновременно стал вращаться и барабан. Как только на барабане зажало контакт, ток пошёл на специальный электромагнит зажимного патрона. Контролирующий механизм крутился дальше, пока не включился следующий контакт, по команде которого началась подача заготовки. Ещё спустя несколько секунд сработал конечный выключатель, и резец соприкоснулся с поверхностью детали. Ровно 29 секунд, как и было предусмотрено, он врезался в толщу металла, а затем пошёл в обратном направлении. Наконец, реле подало новый сигнал, и в дело вступил уже отрезной механизм. Как только барабан провернулся полностью, цепь разомкнулась. Сразу после этого пришлось крепить новую заготовку и опять нажимать на рычаг.

- Что ж, задумчиво произнёс заведующий цехом. – Теперь можно будет больше продукции изготовить, и нехватка умелых людей станет менее болезненна. За такой аппарат можно поставить уже после месяца обучения.

28 сентября 1854 года, город Владимир.

Губернатор Анненков впервые за долгое время чувствовал себя удовлетворённым. И было отчего – плоды сотрудничества с «южным соседом» давали о себе знать. Пока они выглядели сравнительно скромно – всего в трёх бывших имениях, которые «гости» скупили за долги под обязательство в течение года погасить всю недоимку перед казной – успели что-то сделать существенное, пусть и не до конца. Удобрения какие-то начали вносить, машины пригнали… местным поручали, правда, пока самые простые работы только, но и тех нашлось не так уж мало.

Как ему сказали, лишь со следующего, 1855 года, получится начать какое-то «травосеяние»; что это такое, чиновник понял далеко не сразу, но уяснил главное, чисто практическое, то, что такое нововведение позволит лучше кормить скот и птицу. Сами породы животных также, как сообщали подчинённые, придётся поменять, и подготовка к этому в тех бывших имениях уже идёт. Правда, поместное дворянство начинает потихоньку побулькивать по этому поводу…

29 сентября 1854 года, совещание в министерстве обороны в Ростове.

- Итак, чего мы добились за минувшие уже почти полгода – и чего предстоит добиваться дальше?

- Самое главное – удалось полностью ликвидировать потенциальную опасность со стороны Османской империи и тех, кто стоял за ней и подзуживал. Агрессоры убедились неоспоримо, что с нами шутки плохи, и более того, что никакие усилия не позволят им устоять в борьбе, если такая окажется развязана. И к тому же – бывшая султанская территория из «прорехи на человечестве» постепенно начинает превращаться в нечто полезное. Тоже плюс огромный.

- Хмм… а за океаном растёт и крепнет хищник не менее жёсткий и свирепый, нежели Британская империя.

- Ну, таким хищником США могли бы стать в перспективе. Но уже не станут, потому что мы им этого не позволим сделать.

- Что, ещё и их территорию брать под контроль?

- Нет. Пока – на обозримую перспективу – точно нет. Нам бы с тем, что сейчас есть, разобраться как следует. С той самой Турцией и её владениями, да с российскими территориями. Над одним этим хватит работы лет на 30–40. Всё остальное будет уже позднее, или по мере возможности…

- Или в тех случаях, когда невмешательство окажется совершенно неприемлемо.

- Да, или в таких. Но, думаю, как раз «османский казус» станет страховкой от подобных обстоятельств. Как бы ни было важно и интересно, какую бы прибыль не сулили вероятные эксцессы, выходящие за обычные рамки приличий, теперь или откажутся от такого, или станут гораздо более скрытно действовать, что тоже создаст массу неудобств злоумышленников.

- Хм, вы имеете ввиду «Свободное государство Конго»?

- Да, но не только его, разумеется. Любой «новый Кавеньяк» теперь по умолчанию тоже будет невозможен. Потому как в ответ на голову может упасть бомба, и не одна. Будут скрипеть зубами, пыхтеть от гнева, но как по-прежнему, действовать уже не смогут.

- Хорошо, а что делать с «обычными делами», которые куда как менее предосудительны сейчас, более того, считаются нормой очень многими людьми?

- Вот эти-то дела и дадут нам почву для последующих шагов. Начнём усмирять зарвавшихся ковбоев в зародыше, пока они ещё не слишком сильно раздухарились. И первым шагом станет – защита китов.

- В смысле, что-то не совсем понимаю?

- Я навёл справки. Оказывается, прямо сейчас в северной части Тихого океана шарится постоянно около четырёхсот китобойных судов – это не все, а только число одновременно присутствующих там! И Российская империя тупо не имеет возможности всему этому разгулу помешать. Три патрульных парусника на огромные морские просторы – это просто курам на смех! Будем посылать свои патрульные силы, которые хоть в какой-то степени ограничат произвольный промысел. В том числе и неразумных охотников на морскую выдру тоже не мешает урезонить.

- Придётся строить дальние корабли, создавать промежуточные базы и оборудовать стоянки на том же Дальнем Востоке и на Аляске опять же, да и авиабазы тоже делать…

- Всё это так или иначе всё равно бы понадобилось, причём уже достаточно скоро. Пусть не сразу, пусть постепенно, но раз уж стали глобальным фактором, приходится соответствовать. Никто не обещал, что сразу будет легко…

- Понятно, что китов и выдр истреблять ради выгоды плохо. Ну а почему бы не побороться, в первую очередь, с работорговлей?

- Потому, что это не приблизит особо к главной нашей задаче – предотвращению чрезмерного взлёта Соединённых Штатов. Они попросту не зависят от завоза новых невольников в настоящий момент, и такая мера, если бы даже и была применена, то не сказалась бы на них. Гораздо больше патрулирование Атлантики, начни мы его, могло бы повлиять на Бразилию. Поэтому нужно действовать иначе.

- Как же?

- Будем разворачивать всеми мерами собственное производство тканей. Можно даже в соседних имперских губерниях его создавать. Убиваем сразу двух зайцев – и находится дело для заметной части освобождаемых крепостных, хотя бы простейшее, и американский хлопок потесним как ценой, так и качеством.

- Гм, вискоза, ацетат и нейлон против рабства… звучит неплохо.

- Не обязательно только они. Тот же хлопок, раз у нас есть теперь Египет и Турция, можно тоже начать выращивать активнее, с опорой на все современные технологии.

- Да, а если Александр II решит пойти в Среднюю Азию (в чём почти нет сомнений, поскольку опасаться Британии ему больше нет оснований), то и там можно будет создать постепенно нормальное производство.

- Ну, это когда ещё удастся сделать! Более реально выглядит как раз упор на синтетические волокна. Особенно потому, что это однозначно наша ниша – никто другой не сумеет быстро создать что-то подобное. И даже подделать толком вряд ли сможет.

- Это, конечно, весьма интересно всё. Но не забудьте и о самой обычной шерсти. Её качество у нас также выше, чем где-либо ещё, и глупо будет не воспользоваться этим преимуществом.

- Верно! И даже то, что внедрение нашего текстиля повсюду здорово подорвёт эту отрасль в разных странах, нам на руку. Пусть те же лионские и манчестерские ткачи хорошенько задумаются. Солидная встряска им точно не помешает, а то слишком кучеряво живут. И прочие пусть голову напрягут немного, им нелишне разобраться, что нельзя вечно наслаждаться за чужой счёт.

- Да, кстати! Следует в кратчайший возможный срок создать и затем наращивать ещё производство ДДТ. Нам самим пригодится, в империю продавать можно, и да и в дальнем зарубежье нарасхват будет.

- Точно, как мы могли об этом позабыть! Тех, кто получат стопроцентную защиту от малярии, сложновато, мягко говоря, станет повернуть против нас. Интересно, кстати, где у «соседей» сейчас эта зараза особенно свирепствует?

- Уже собрал сведения – максимально она распространена в Пензенской, Симбирской, Казанской и Оренбургской губерниях. Но и в иных местностях тоже широко встречается, хотя и не в такой степени.

- Не всё так просто. Важно ещё о том позаботиться, чтобы не травились сами, кто будет всё это применять. Придётся хорошенько инструктировать людей, просто при продаже объяснять. Особенно тем, кто станет заниматься обработкой постоянно.

- Желательно тогда больше липких приманок продавать. И от мух помогут, и от тараканов.

- Что ж, неплохая мысль. Уточню лишь: тем, кто будет с нами только торговать – предоставлять как раз такие приманки и ловушки. Тем, кто станет активнее сотрудничать, по мере возможностей содействовать в более кардинальном решении проблемы. Чтобы отходы вывозили, санитарный порядок поддерживали, ограничивали скотобойни.

Глава 18. Новые шаги

30 сентября 1854 года, Стокгольм.

У книжной лавки собралось немало людей – и они пришли сюда отнюдь не затем, чтобы приобрести новую книгу. Их привлекла сюда игра. Казалось бы, что может быть особенного в прессованном картоне, фишках и прочем… однако именно те, кто распробовал настольные игры, приходили в совершенный восторг. Количество желающих самим ознакомиться с подобной штукой росло день ото дня – причём спрос возник как со стороны взрослой, солидной аудитории, так и, естественно, среди детей. И именно последний момент вызвал в свою очередь ещё и волну недовольства.

- Господин директор, я не могу совладать с классом! Все во время занятий стараются играть в эти глупые карточки. Розги уже не особенно помогают… порешь одних, другие порой даже не смотрят, сидят и кидают кубик в углу.

Так начал свой горестный монолог преподаватель одной одной из столичных школ. Он не подозревал тогда ещё, что не одинок, и что скоро в газетах, в церковных проповедях, в ратушах даже начнут обсуждать подобное нововведение.

Может показаться странным, что если СССР не торговал пока что напрямую с европейскими странами, то как же все эти игрушки начали попадать в них? Ответ оказывался весьма прост – они шли своеобразным кружным путём, через Российскую империю, а также, в последнее время, через Сербию – куда начали прилетать периодически самолёты с теми или иными миссиями. Взять с собой небольшое количество настольных игр поначалу было вполне возможно. Однако востребованность их только росла, и стало понятно – теперь уже придётся отправлять грузы по-серьёзному, тем более что «торговля вкруговую» в целом неуклонно поднималась.

Но, естественно, все понимали отчётливо: «жить Европой единой» было теперь невозможно. Поэтому уже 1 октября 1854 года первый грузовой пароход, модернизированный с учётом новейших технологий, добрался до Буэнос-Айреса. Он привёз туда не только настольные игры, но и некоторое количество одежды и обуви, консервы, медикаменты – правда, некоторые из привезённых лекарств оказались совершенно неизвестны даже самым искушённым аргентинским врачам и провизорам. Живой интерес вызвали и иные грузы, доставленные пока в совсем небольшом количестве, как образцы. Их расхватывали словно горячие пирожки, и в обратный путь судно ушло уже с солидным объёмом новых заказов. Больше всего аргентинцев заинтересовали ножи, ножницы, иглы и другие повседневные вещи из металла – которые оказались, хоть это и выглядело невероятным, неоспоримо лучше западноевропейских изделий.

Покупатели с тугим кошельком обратили внимание, в свою очередь, на механические часы, хрусталь. С остервенением на лице и жадным огнём в глазах листали они мебельные каталоги. Капитан и находившиеся на борту внешнеторговые представители тоже радовались – ведь именно им предоставился случай открыть эту потенциальную золотую жилу.

3 октября 1854 года, Каир.

Группа технологов швейного производства, прибывшая сюда в командировку, придирчиво рассматривала образцы купленных на рынке тканей. Особый интерес у них вызвал не хлопок, впрочем, а самый обычный лён. Тот, хоть и выглядел невзрачно, но был сочтён наиболее перспективным для местного производства тканей. Вернувшись на военную базу (другого более обустроенного места пока не было, да и гулять где попало без сопровождения казалось совершенно недопустимым), специалисты начали совещаться между собой. Вскоре их разговор вовсе перешёл в узкоспециальные дали: принялись рассчитывать, сколько понадобится станков для будущей швейной отрасли, и как можно будет максимально обеспечить войска униформой за счёт местной ткани, без дополнительного завоза.

4 октября 1854 года. Москва.

На окраине города закончили, наконец, обустраивать довольно обширный участок земли. Прораб Михаил Луговцев ещё раз осматривал только что достроенный автовокзал. И мог не без оснований гордиться за себя и своих подчинённых. Вроде бы и дело-то пустяковое, выполнить типовой проект, слегка адаптировав его, немного упростив, но всё же приятно видеть, что результат производит такое впечатление! Ещё в момент, когда не были сняты строительные леса, по «первопрестольной» поползли слухи, и немало людей сочло своим долгом побывать тут, чтобы увидеть всё собственными глазами.

Да, металлические скамейки пришлось заменить на деревянные, которые заказали у московских же столярных мастерских. На этом настояли городские власти, которые старались хоть таким способом обеспечить прибыли местного купечества. Однако в остальном постройка смотрелась вполне себе чужеродно на фоне окружающих деревянных домиков. Даже можно сказать, вызывающе дерзко врывалась в этот ансамбль, будоража воображение. Да и примыкающая территория тоже приковывала взгляды: где ещё, спрашивается, москвич 1854 года мог бы увидеть асфальтированную площадку с бордюрами и ливнёвой канализацией (которую, к слову, пришлось проектировать и прокладывать отдельно, существовавшая в городе инфраструктура никак не могла потянуть такую нагрузку)?

Для создания наибольшего возможного эффекта не поскупились в этом случае на обустройство автовокзала громкоговорителем. Обустроили и вполне приличный буфет, который не стали также отдавать на откуп местным торговцам. Правда, «любители лёгкой выручки» просто не могли упустить такой случай, конечно же! На подходах к автостанции выстроились стихийные торговые ряды из наскоро сколоченных лавок – и оставалось лишь удивляться тому, что они не завалились сразу же, как только их поставили. Сюда же съезжались, само собой, и московские извозчики. Получая достаточно солидную плату от тех, кто решил всё же съездить «к соседям» или пересечь их территорию ради какой-либо цели, они при этом сурово смотрели на само автобусное движение. Потому как вполне справедливо видели в нём могильщика собственного промысла, даже несмотря на то, что пустить эти самые автобусы широко ещё не было никакой возможности.

Олегу Бринкелю, впрочем, не было особенного дела, в свою очередь, до того, что о нём думают «работники упряжи». Около 16 часов 4 октября он, изрядно посигналив и дождавшись, пока городовые несколько оттеснят толпу зевак, с досадой сочно выжал педаль сцепления, начав разгон. Следующие шесть часов он проведёт в рейсе, в пути, рассчитывая добраться вовремя до временной стоянки, обустроенной на полдороги от Москвы до тех мест, где вновь начинается асфальт.

Олег не переставал следить за спидометром и то и дело, к своему огорчению, вынужден был притормаживать немного. Всё-таки состояние дорог, по которым пришлось теперь ездить, не выдерживало даже самой скромной критики. И это – после того, как в начале лета было «высочайшее повеление» как можно скорее приводить пути сообщения в порядок… Водитель хмыкнул: это ведь совершенно невозможно, за такой короткий срок сделать что-то приличное, если изначально всё в столь запущенном и отсталом вдобавок состоянии. Но хорошо хоть взялись, может ухабов меньше станет, и то уже хлеб.

Кстати, о хлебе… Интересно, не зачерствеют ли те бутерброды, которые он взял сегодня утром с собой? Погода конечно, осенняя, свежая, но попробуй только упусти время, и они станут твёрдыми, словно подошва кожаного сапога. Остановиться в дороге та ещё задачка, и без того приходится медленно ползти, словно засыпающая черепаха. Однако же Бринкель был полон решимости доехать до цели без происшествий. Ведь как-никак первый рейс по заграничной территории! Просто нельзя ударить в грязь лицом. И себя опозоришь, и всё автомобильное движение, и страну под монастырь подведёшь…

Кстати, о монастыре. Шофёр вспомнил, с какой серьёзностью смотрели все собравшиеся на торжественном открытии автовокзала жители Москвы, когда его начали освящать. Ни одной иронической улыбки или насмешливого взгляда. Представители автохозяйства тоже сохраняли глубочайшую серьёзность, да и Олег тоже последовал их примеру. Но эти два строгих облика, конечно, имели разную природу. Тогда как одни просто воспринимали происходившее как данность, как вполне актуальное и очень важное дело, другие старательно делали вид, что всё это никак не касается их вообще.

Однако если на московской автостанции работы были уже завершены, то вот на Санкт-Петербургском вокзале они находились в самом разгаре. Ещё Николай, скрепя сердце – и одновременно пользуясь выпавшим уникальным шансом – повелел существенно преобразить это здание, даже если для его доработки понадобится полностью остановить движение. К счастью, такое не потребовалось – для посадки и высадки пассажиров, обработки багажа прямо сейчас сооружали рядом временные крытые ряды, наподобие базарных. Естественно, не из легко загорающейся древесины, а из добротного нержавеющего металла.

Возводить капитальные бетонные стены ещё только предстояло. Однако проектировщики уже активно работали. Они рассчитывали всё, выверяли каждую деталь. То и дело обменивались озабоченными репликами.

- Если сдвинуть башню с часами, как вы предлагаете, она заставит делить поток пассажиров на две части.

- Да как же её не двигать, если иначе нагрузка на почву слишком велика окажется?

- Думайте. Меняйте конструкцию. Облегчайте сам фундамент, в конце концов!

- Так, а если отказаться от мраморных полов и сделать более лёгкие в основном здании?

- Нельзя. Это основное требование к эстетике проекта. Вот не хотят имперцы видеть вокзал без мраморной облицовки, и хоть ты тресни, хоть как угодно извернись, но произведи им её!

А инженеры-энергетики в другой комнате вели собственные расчёты. Как обеспечить полноценное электрическое освещение здания и прилегающего пространства, да и откуда взять энергию на работу насосов и других необходимых механизмов. Всё это требовало тщательного обоснования, подготовки, но сроки в то же время были очень жёсткие. Требовалось, чтобы до 1 января 1856 года реконструкция и перепланировка были завершены, и толпы путешественников хлынули бы в обновлённые залы. А ведь немало работы предстояло также строителям, не говоря уже о том, что все представленные проекты даже в своей черновой форме однозначно показывали: придётся переносить пути, усиливать основание и произвести целый ряд других необходимейших работ.

6 октября 1854 года, Лондон.

Разрушенные после удара авиации доки уже починили, а пару затопленных кораблей – подняли и вновь вернули в строй. Сделать это требовала даже не прямая необходимость, а собственно логика противостояния. Не нашлось бы такого лорда адмиралтейства, который не осознавал важность морального фактора. Да и что им ещё оставалось, спрашивается…

По улицам города всё так же катились конные повозки, шагали прохожие. Чистильщики обуви орудовали ваксой, машинисты кидали уголь в топки пароходов и паровозов, деловые люди заключали биржевые сделки… Но над всем этим нависла уже неуловимая тень грядущего краха. И отменить его уже никак не представлялось возможным – потому люди и перестали резко задумываться о каких-то далеко идущих планах.

Вечер 6 октября 1854 года. Красноярск.

На окраине города гремели машины, валившие лес. Однако же это были не банальные лесозаготовки, как можно было бы подумать. То шла подготовка к строительству аэропорта, который по совместительству должен был стать и аэродромом подскока. Не так уж легко оказалось «уломать» на подобный шаг императорское руководство, и не менее сложной задачей оказалась доставка тяжёлой техники в столь далёкий край. Машины пришлось разбирать и собирать опять на месте, везли их довольно мощными грузовиками, и всё равно, несмотря на продуманную вроде бы процедуру, не всё прибыло вовремя, кое-что оказалось испорчено и потребовало немедленной замены.

Прораб с раздражением посмотрел на очередное распоряжение. Оно гласило, что нужно будет вынуть больше земли, чем планировалось изначально…

- Да как я их вам выну «больше», эти кубические метры! – в сердцах высказался он. – Тут не нормальное хозяйство, а всё какие-то подрядчики, и каждый буквально норовит объегорить и нагреть руки. А уж о том, чтобы дополнительные работы без доплаты произвести, и речи быть не может!

И тем не менее, прораб отчётливо понимал, что проблему всё равно придётся решать, так или иначе. И, более того, придётся как-то обустраивать дренаж, и притом завершить работы обязательно нужно в очень жёсткие сроки. Даже несмотря на то, что всё ещё неясно, как удастся «протолкнуть» по слабым имперским путям сообщения большое количество асфальта и других необходимых грузов.

Возчики, в то же самое время, уже рассчитывали, сколько смогут заработать, перевозя часть грузов на своих телегах. Никто не подозревал из них пока, что принято официальное решение – по мере возможности организовать перевозки автотранспортом всего, что только можно. Потому как такой подход, по мысли ростовских руководителей, максимально подчёркивал серьёзность намерений страны и её уровень возможностей. Зависимость же от «местных» решено было как можно скорее снижать, даже если то или иное готовое предложение сулило вроде бы экономию времени и сил.

А пока прораб гневался на неожиданно появившиеся распоряжения, в нескольких тысячах километров от него проектировщик Михаил Сойкин напряжённо раздумывал над иным «экономическим» соображением. Заложить ли арматурную сетку 10 или 12 миллиметров? Вроде бы мелочь, но не для человека с инженерной подготовкой. Сделаешь слишком мало, и может оказаться так, что через пару лет покрытие надо будет переделывать опять. Сделаешь слишком много, а аэропорт вдруг не пригодится, или нагрузка на него вырастет меньше, чем ожидается, и тогда потраченные средства уйдут впустую.

7 октября 1854 года, окрестности Варшавы.

Ещё недавно тут располагалась банальная взлётная полоса всего лишь, которая использовалась, в частности, для памятного вылета бомбардировщиков, атаковавших Лондон. Но с тех пор очень многое изменилось тут, и переменилось более чем разительно. Несмотря на то, что вокруг стояло мирное время, а воздушной угрозы вроде бы не наблюдалось, тем не менее, согласно уставу и установленным правилам строились бетонные капониры.

Командующий аэродромом полковник Савинов прошёл по взлётному полю – именно что полю теперь, настоящей бетонной площадке, а не просто утоптанному и укатанному грунту или каменным плитам! – и поспешил опять в свой кабинет, писать доклад о работе радиолокатора. Именно это от него и требовали сделать срочно, настаивали уже очень серьёзно… даже ещё утром звонили по телефону из штаба военно-воздушных сил, и не терпящим возражений тоном заявили:

- Полковник, что ты там медлишь? Боишься доложить, что что-то идёт не так? Или, небось, думаешь, что эта техника не понадобится в войне, и потому можно её игнорировать? А вот и нет: в любом случае она понадобится. И не думай, что можно расслабиться и ждать, что мы перестанем тебя дёргать. Для обороны очень важно такое, пойми ты это, наконец!

Раздражённый офицер хлопнул дверью, заходя внутрь ангара. Пока ещё капитальные здания только лишь строились, ожидалось, что они встанут в строй уже в текущем году, но всё-таки строители банально не успевали. Винить в этом их Савинов не желал: ведь и без того на страну обрушилось громадное количество работ, задач, и справиться с ними требовалось «уже вчера».

Когда отчёт был уже дописан – и в нём особенно отмечалось, что режим электропитания надо тщательно настраивать, что инструкции по использованию того же радиолокатора пока недостаточно полны – полковник выглянул в окно. Там шёл сварщик, который вскоре скрылся за углом: ясно было, что он отправлялся работать с опорами большой топливной цистерны. Эти опоры в последнее время начали шататься, и требовалось их как можно скорее укрепить.

В кабинет заглянул дежурный по взлёту, который, сияя, сообщил командиру аэродрома:

- Три эскадрильи, согласно вашему приказу, готовы к взлёту!

Полковник довольно усмехнулся. Такой вылет готовили уже в течение двух суток, причём программа вылета была довольно серьёзной. Планировалось добраться до центра Балтийского моря, произвести там в нейтральных водах произвести учебное бомбометание, поразив условные линейные корабли, а затем вернуться обратно. Со стороны звучит просто, но только те, кто знает, как всё это готовится и происходит, поймут, насколько серьёзная подготовка потребуется для подобной тренировки.

Савинов был доволен не просто тем, что он лично добился какого-то солидного успеха. Он понимал, что это – серьёзный вклад в защиту страны. «Пусть у нас есть самолёты, но без обучения и практики лётчиков вся эта сила ровным счётом ничего не значит. Стоит нам перестать готовиться к отражению опасности, как враги этим немедленно воспользовались бы».

В небе мелькнула тень идущего на посадку истребителя: пилоты таких машин тренировались не менее усердно, чем лётчики бомбардировщиков, транспортников или самолётов-разведчиков. К полосе уже шагали техники, которым следовало осматривать планёр самолёта, вызывавший некоторые опасения из-за износа. Однако именно их вид напомнил Савинову об ещё одной проблеме. До сих пор не было обустроено полноценное освещение взлётной полосы, и эксплуатационная служба никак не могла наладить его, не обещала пока даже, что эти работы завершат в конкретный срок.

9 октября 1854. Рязань. Училище для детей канцелярских служителей.

По коридору шли несколько учеников, которые готовились сдавать вскоре экзамены. Но не только подготовительными занятиями они интересовались сейчас; не меньшее внимание было приковано к происходящим в мире событиям. Да, перемены продолжались, и они становились всё разительнее!

Вот только что, например, сегодня, по «радио», установленному на главной городской площади – штуке безмерно удивительной, конечно – объявили о расширении поставок персидского шёлка. Как объявлялось, благодаря использованию «чистых линий», поставленных неожиданным «южным соседом» империи, удалось в короткий срок почти полностью устранить угрозу от страшного вредителя, уничтожавшего тутовых шелкопрядов чуть ли не товарными вагонами. Подобная мера, между прочим, вполне логично ложилась в схему мероприятий, проводившихся советским правительством: раз решено нанести удар по хлопковому промыслу американского Юга, а через него, косвенно, и по рабовладению, то тут уже всякое лыко в строку, что называется. Не говоря уже о том, что, получая вполне приличное ткацкое сырьё из-за рубежа, можно хоть немного высвободить рабочие руки, которые очень остро требовались буквально во всех областях и сферах…

Естественно, об этом не думали сами школьники, а вот руководство в Ростове вполне себе осознавало, что делает. И – не намерено было отступать ничуть со своего пути. Цель выглядела вполне чёткой: превращение страны не просто в «технологического лидера вульгарис», но и в локомотив развития, прямо или косвенно меняющий мир вокруг себя.

Взять тот же шёлк… Персидские крестьяне, торговцы и прочие знатоки ахали, конечно, от восторга, видя, как «почти та же самая» гусеница вырабатывает более прочную и качественную нить. А вот селекционеры, да и технологи шёлкового производства, смотрели на дело совсем иначе… Между ними уже сложилось прочное мнение:

- Разворачивая такие производства в ближнем зарубежье, помогая другим странам и народам избавляться от архаического наследия и двигаться вперёд, мы помогаем в конечном счёте и себе. Ведь трудно представить, что, вкусив реальной независимости и успеха, кто-либо согласится вновь стать покорной пешкой в британских, французских или каких угодно иных руках.

11 октября 1854 года, Искендерун.

Никто не подозревал прежде, что почтенный и солидный горожанин, владелец добрых двух десятков лавок, в которых что только не продавалось, был способен на такой исступлённый гнев и крайне громкие, но бессвязные выкрики. И всё-таки, как выяснилось, есть вещь, вполне способная разрушить благообразную маску, причём очень даже быстро и бесповоротно.

Мустафу буквально выжгло огнём только что произошедшее судебное заседание, которое велось уже согласно ужасным, невообразимым, ни с чем несообразным нормам, введённым этими жуткими захватчиками. Его, солидного человека, верного слугу султана, истового правоверного, унизили и растоптали, поставив на один уровень с каким-то гадёнышем, который при власти падишаха и высунуться не смел бы. Собственно, этот подлый «зимми» и не высовывался, однако каким-то образом зловредная «прокуратура» (ох уж это очередное порождение Иблиса) сумела разнюхать про «причинённый вред», и обратилась в суд от имени так называемого потерпевшего. Этому потерпевшему не руку бы вывихнуть следовало, а всю его жизнь испоганить или вовсе отнять… Так нет же – стоит, хоть и робко, но высказывается, и самое главное, его гнусные слова эти так называемые судьи принимают безоговорочно!

А из столицы дошли недавно слухи ещё более ужасающие, в которые отказывался верить практически кто угодно. Но – пришлось поверить, когда их публично подтвердили новые власти. Оказывается, султана и его приближённых, тех, кто не успел или не захотел сбежать, отдали под суд самих, обвиняя во владении рабами, в развязывании захватнических войн и прочей ерунде. Хотя кто бы мог представить, что поставленных небом властителей халифата станут подвергать таким унизительным издевательствам? И кто – не просто неверные, но безродные неверные, и мало того, ещё и те, кто этой самой безродностью хвалится и её выпячивает!

В отчаянии шагал выплативший огромный штраф Мустафа по улицам города, и понимал всё отчётливее с каждым шагом: теперь его собственная страна ему же не принадлежит. Поэтому он решил всего лишь сосредоточиться на том, что казалось по-прежнему незыблемым…

- Пусть в городе, на корабле, в судебном зале я теперь жалкий и ничтожный пигмей, лишь тень былого величия осталась у меня. Но зато в своём собственном доме, в лавках и мастерских я по-прежнему единоличный распорядитель, и никто не дерзнёт отнять у меня эту власть!

Однако и в этом он всё-таки ошибался, причём ошибался самым что ни на есть решительным образом. Убедиться в этом Мустафе пришлось буквально через пару дней.

14 октября 1854 года новый градоначальник – конечно же, из презренной черни, приезжий, так называемый «комендант», прислал к купцу двух своих подручных. Даже не явился сам, ирод проклятый! Согласно которой, теперь в городе действовали какие-то дурацкие правила, запрещавшие назначать те сроки работы, которые владелец сочтёт оправданными. И поговаривали, что вскоре учредят ещё множество сковывающих правил всякого рода, из-за которых и шагу нельзя будет ступить купцу. Мустафа не стал скандалить сразу… да и что толку выражать недовольство перед этими халдеями.

Он просто решил действовать «по-старому», но вскоре выяснилось, что регламенты не просто вводят, за их соблюдением следят очень зорко, как сокол за грызуном, бегущим в траве. И уже 10 ноября вновь пришлось войти в зал суда, после заседания которого он не вернулся в тот же день домой, в чём был всё равно непоколебимо уверен до самого объявления решения.

А на стамбульских улицах судачили с округлёнными глазами о совсем иных новостях, не менее жутких с точки зрения типичного османа той поры.

- Слышали ли вы о той мерзости, которую вздумали сотворить с Топкапы?

- Век бы не слышать о ней! Дом богоустановленного падишаха превращают в какой-то «музей», где будет слоняться никчёмная и бездарная чернь!

- А мне знакомые рассказали, что в Йылдызе собираются училище сделать, да ещё и парк разбить. Тьфу на них!

15 октября 1854 года, Варна.

Полковник Российской императорской армии Чесноков осматривал Никополь. Не в бинокль при осаде, а прямо изнутри. Войска уже прочно заняли эти территории и активно обустраивались, поэтому и понадобились новые коменданты для бывших турецких крепостей. Генерал, который при поддержке союзнических сил брал Никополь, уже некоторое время назад ушёл далее, его армию перебрасывали в другое место. Поэтому теперь Чеснокову выпала задача – всё как следует обустроить и подготовить к обороне.

Месяцем ранее, на закрытом совещании «секретного комитета», созданного при военном министерстве, приняли решение – как можно активнее использовать военную поддержку и всячески модернизировать свою оборонную линию. Просто чтобы не остаться в одиночестве и без должной защищённости, если вдруг опять «всё вернётся, как было раньше».

- Легко пришло, легко ушло, - говорили генералы на том совещании. Нужно торопиться и не упускать представившейся возможности ни в коем случае!

Правда, сказать это и даже записать в документах – несколько проще, чем выполнить утверждённое решение. Например, уже ясно, что требуется использовать высококачественный бетон, а также развернуть пункт радиосвязи; при удаче – закупить также полевую артиллерию, пулемёты… Однако сейчас Чеснокову (вместе с прибывшими военными инженерами обеих вооружённых сил) приходилось ломать голову над тем, как все эти намерения воплотить.

- Мда, не предусмотрели господа турки правильного с нашей точки зрения обустройства крепости. Всё как-то криво и косо сделали! – пошутил мрачно один из военных специалистов.

И в самом деле: поставить, например, пушку образца 1902 года (каковые орудия не без скрежета, но согласились поставлять имперским войскам, и даже, по некоторым сведениям, уже готовились выпускать в Ставрополе), можно, конечно. Но выдержит ли укрепление такое орудие, да ещё если придётся вести долгий интенсивный огонь? Вряд ли, ведь османские проектировщики и понятия не имели о подобных ситуациях. Предстояло всё основательно изучить и, скорее всего, переделать.

А вот рядовой Тимофей Куликов, который незадолго до прибытия Чеснокова в Никополь пришёл туда же вместе с новым пополнением, был очень доволен. В Рязани, откуда его полк вышел маршем сюда, уже успели развернуть первое кирзовое производство («лицензионное», конечно). И потому солдат мог с полным основанием – пусть и временно, конечно! – гордиться:

- У нас есть новая обувь, которую не требуется разнашивать, а в других полках об этом могут только мечтать!

И не только в том дело было, что это новинка. В долгом пешем переходе сразу обнаружилось, что шагать легче, меньше устаёшь. На это обратили внимание почти сразу же и высокопоставленные военные чины.

- Пусть наша армия будет лучше готова к бою, даже сразу после марша. Надо обязательно использовать этот опыт и всячески расширять его применение.

Однако же от изменения формы в целом категорически отказывались. И даже в этом полку, который переобули одним из первых, по-прежнему носили тесные яркие мундиры, положенные по уставу. Причём сам командир полка высказался чётко и определённо:

- Всех этих новомодных штучек я не потерплю! И того, кто мне предложит их ввести, самолично выгоню со службы с позором!

17 октября 1854 года, полигон Охтенского завода.

Стрельбы, проводившиеся добрых полдня, наконец, завершились. Журналы наблюдений пополнились массой записей, а военные, которые наблюдали за ходом испытаний, сложили уже свои подзорные трубы, угломеры и имевшиеся у двоих офицеров полевые бинокли новейшего образца – в повозки. Вся эта разношёрстная кавалькада устремилась в Петербург, чтобы в своих кабинетах ещё раз обдумать увиденное и сделать определённые выводы. Как ни странно звучит, но «имперский патриотизм» в этот раз не сработал. За основу обновляемой артиллерии решили взять не 76-миллиметровое орудие 1902 года, а – 45-миллиметровое орудие образца 1937 года (пусть оно и могло быть, пока что, только экспортируемым; о создании собственного производства нечего было ещё и думать). Главными достоинствами оказались, в глазах оценивающих, лёгкость и возможность быстрого перемещения на другую позицию, простота перевозки по дорогам, а также высокая эффективность против всех существующих и вероятных в ближайшем будущем укреплений любого противника...

18 октября 1854 года, Армавир.

В этом трёхэтажном здании теперь размещалась специальная типография, а рядом уже строилось второе, дополнительное здание. Там предполагалось поставить дополнительные машины, которые печатали бы ещё больше… денег. Причём не только денежные знаки, предназначенные для использования на прежней и новой советской территории выпускались тут. Только что поступил совсем новый, необычный заказ: в Петербурге заинтересовались очень, конечно, возможностью защитить свои денежные знаки от подделки. И поэтому сейчас готовилась печать первой пробной партии, с нанесённым на неё микротекстом.

Прорабатывать внешний вид этой самой партии пришлось совместными усилиями, поскольку обе стороны всё-таки воспринимали происходящее очень даже серьёзно. Но при этом имперским контролёрам досталась лишь наиболее простая часть работы, а именно – внимательно проверять эскизы и экспериментальные образцы, потому что они, хотя и пытались вникнуть честно в особенности технологического процесса, но… не получалось.

Сюжеты поневоле пришлось избрать максимально нейтральные. В итоге Александр II лично утвердил такие варианты:

- для рублёвой монеты – московский Кремль в актуальном виде;

- для трёхрублёвой – схематическое изображение волжского русла;

- для пятирублёвой – Медный всадник;

- для десятирублёвой – Летний сад;

- для двадцатипятирублёвой – солдат периода Полтавской битвы;

- для пятидесятирублёвой – панорама Невского проспекта;

- и для сторублёвой – Петропавловская крепость.

Естественно, эти новые денежные знаки, которые начали распространяться с ноября 1854 года, вызвали настоящий ажиотаж. И одновременно – волну яростных проклятий среди фальшивомонетчиков. Некоторые из последних даже грозились «найти и убить тех, кто подобную гадость придумал».

19 октября 1854 года, резиденция губернатора Анненкова.

Начальник Владимирской губернии пребывал в превосходном расположении духа. Хотя и не без проблем, но его регион успешно преодолевал новое смутное время. Купечество тоже оказывалось довольно. Губернатор вспомнил слова, прозвучавшие на недавней встрече с крупными торговцами. Они говорили:

- Ваше превосходительство, кофий влёт идёт, и даже кожи невыделанные стали покупать теперь. Дела в гору пошли, вроде бы, так что не жалуемся сейчас.

- Рыбу-то архангельскую возите?

- Как же не возить-то, возим! Правда, приходится всё строго проверять, следить, бумаг уйму заполняем…

- Что ж, так, вымогают у вас, что ли, что-то? – даже привстал от неожиданных сведений Анненков. Он даже собирался внутренне возликовать: «вот тебе и новые идеи какие-то там, в итоге всё одно к мздоимству сводится». Однако же истина оказалась весьма далёкой от его циничных подозрений.

- Так, ваше превосходительство, бдят, чтобы вреда от рыбы той не было. Чтобы всякие невидимые жучки в ней не заводились, бают.

- Ох уж эти рассказы о невидимых существах, - проворчал для вида губернатор. А про себя всё-таки подумал: «Наверное, стоит и подобный порядок использовать для себя, пусть постепенно и без такой излишней строгости». И, чтобы получше узнать, как и что именно делают «соседи» в этом плане, осведомился:

- А что же ещё от вас требуют?

- Да вот говорят, что скоро пришлют своих людей даже и на самый север, и даже по дороге будут проверять, как везут, достаточно ли чисто, не нарушается ли какой запрет…

- Ого какие строгости! – невольно вырвалось у чиновника. И затем он продолжил:

- Но как же вы справляетесь-то со всем этим?

- Ну как-то справляемся, потихоньку живём, - ответил один из купцов, почтенный человек в костюме из добротного сукна.

- А торгуете-то как, всё по-прежнему, с обменом? – вновь уточнил Анненков.

- Уже нет, вот открыл я счёт в ихнем государственном банке, и всё пока что в порядке. Ну а как дела пойдут далее, так то одному только господу богу и ведом будет.

Мустафа Чавушоглу на следующий день, 20 октября 1854 года, проснулся, как уже привык, по тюремному порядку. Его ещё весной признали виновным в работорговле и похищении людей, и вдобавок, в незаконном пересечении границы, так что отвечать пришлось по полной программе. Жестокосердные мучители (иначе он своих недругов и не называл), словно нарочно издевались над ним… Требование предоставить халяльную пищу вызвало только заведомое недоумение, и, естественно, его и не подумали выполнять. Так что пришлось, поголодав и поупиравшись, всё же соглашаться с установленными правилами.

Захвативший Чавушоглу капитан Рукавишников, напротив, чувствовал себя очень даже спокойно и уверенно. Застава работала уже неплохо, количество нарушителей границы оказалось невелико. Пограничники то и дело гадали между собой:

- Отчего это, интересно? Мы настолько страшными кажемся, что ли, или откровенно чуждыми?

- Да, скорее всего. Вон, целую Турцию отоварили и оприходовали, можно сказать. Да и сами свалились из ниоткуда, как будто, добрую пятую часть страны заняли, жизнь взбаламутили… вот так нас видят с той стороны, конечно же. И потому даже самый рьяный контрабандист трижды подумает, прежде чем с нами связываться.

- Верно. Говорил я с одним из командировочных, кто «на ту сторону» ездил, так он рассказал, что про наше оружие ходят совершенно необыкновенные слухи. Типа что из винтовки можно на десять километров стрелять, причём чуть ли не глядя, и что выстрел обязательно найдёт свою цель. А пушки как будто и вовсе на полсотни километров стреляют по десять раз в минуту, и никогда не изнашиваются…

- Ой умора!

Глава 19. Шелест времени

Генерал-полковник Шумилов 21 октября 1854 года готовился к торжественному вступлению в новую должность. Да, именно что новую – ведь ранее её попросту не существовало. Только три дня назад решили, наконец, упразднить устаревшее деление на военные округа; теперь округов оставили лишь два – Северный (до будущего Волго-Донского канала) и Южный. Почему только сейчас приняли это решение, генерал-полковник понял сразу – вероятно, далеко не сразу дошло дело до подобной реорганизации, были и более первостепенные заботы. А может быть, существовала и ещё более глубокая причина, подумалось вдруг ему. Надежда, которая оставалась до сих пор у многих людей. Надежда, что всё-таки вернётся жизнь в привычное устоявшееся русло.

Однако Шумилов для себя решил тут же твёрдо:

- Нужно не тешить себя иллюзиями, что всё придёт в порядок, а просто действовать так, как нужно. Тогда и потребность надеяться на миражи отпадёт.

А на станции Шаршки, которая вот уже больше полугода являлась приграничной, и относилась теперь не к Липецкой, а к Воронежской области, произошло событие, которого ждали уже несколько месяцев. Первый поезд, пришедший со станции, расположенной по ту сторону границы. Не только саму станцию, но и пути к ней пришлось строить с нуля, но эту задачу успешно решили. Поэтому с раннего утра жители, все, кто оказался свободен, украшали свои дома, собирались на торжественное мероприятие.

Но не менее важная новость, которую радио озвучило сразу же, касалась всей страны одинаково. Восстановили окончательно, хоть и на усечённой территории, всю структуру государственного управления, существовавшую ранее. В Сталинграде открылось первое заседание новосформированного ВС СССР. Да, именно в Сталинграде! Первоначально выбранное размещение столицы в Ростове сочли неудобным и оправданным лишь первоначальными экстренными обстоятельствами. Как говорилось в официальном комментарии по этому поводу:

«Расположение столицы – не должно быть случайностью. Теперь она будет находиться в месте, символизирующем нашу стойкость даже перед лицом самой грозной опасности. В месте, которое стало также символом возрождения из пепла и руин, что должно быть теперь примером для всех и каждого».

При формировании повестки дня того самого первого заседания, между прочим, встал вопрос не менее важный: создавать ли специальный общегосударственный проект по подготовке к возможным повторениям События? И, несмотря на то, что такая идея имела немало сторонников, оппоненты сумели опровергнуть её. Они говорили, в частности, так:

- Мы до сих пор не знаем ни природы катаклизма, ни его вероятных признаков, ни того, как и где он произойдёт.

- Судя по тому, что такое событие исключительное, во всяком случае, за всю писаную историю ранее достоверно не происходившее, никакого смысла готовиться к нему специально нет.

- Самой лучшей мерой станет достижение новых успехов вообще. Моральная подготовка к подобному развитию событий полезна, но она не требует отдельных действий. Достаточно, если этот момент учтут при составлении учебных программ в школах, в работе газет, радиостанций и так далее. Да и каждому теперь ясно – такое может случиться, значит, надо всегда быть готовыми внутренне к такой катастрофе.

23 октября 1854 года, полоса строительства Волго-Донского канала.

К месту стройки подъезжала очередная колонна грузовиков, заполненных цементом. Их уже ждали с нетерпением, потому что требовалось заливать бетоном очередной участок. Машины рыли дальше, конечно, шли и огромные земляные работы вручную параллельно, однако же во всём этом не было бы никакого смысла, если бы не удалось укрепить стенки и заложить достаточно прочное основание.

И, надо сказать, сама по себе стройка вызывала бурные возражения заграничных скептиков. Среди европейских инженеров, прежде всего в Британии и Франции, но также и в ряде других стран, распространялось убеждение, что реализовать проект невозможно, что он представляет собой напрасную трату времени и сил. Мысли звучали самые разные:

- Где это видано, чтобы плотину ставили не на твёрдой скале, а на мелкозернистом грунте? Размоет ведь попросту, и следа не останется от неё.

- Да это вообще ерунда абсолютная. Невозможно выполнить столько работ в такой короткий срок. Хорошо если в пятнадцать-двадцать лет уложатся, а раньше этого времени ждать соединения рек наивно.

- При подобном уклоне никакие насосы и шлюзы не справятся, просто вода утечёт туда, где ниже, и останется только одна река и затопленные берега другой. Ха-ха-ха.

Но если подобные мысли высказывались техническими специалистами, людьми вроде бы подготовленными, то вот среди обывателей царили иные настроения. Причём мысли эти усердно подогревались реваншистской прессой, пусть и с разными оттенками. Так, издания, придерживавшиеся по-прежнему линии защиты «попранных и растоптанных турецких прав и вольностей», сурово заключали:

- Чужие страдания десятикратно отольются слезами мучителям вольнолюбивых пашей и султанов. Костью в горле станет каждая капля воды, каждая переплывшая по каналу рыбка, каждое зерно пшеницы и плод, который вырастят с помощью этого замысла.

Пресса более свободолюбиво-радикального толка пела чуть иначе:

- Деспотическое правительство, отрицающее свободу торговли и другие неотменимые устои человеческого общества, не может добиться успеха. Провалятся его начинания обязательно, и будет ряд выкопанных бесплодно ям грозным напоминанием каждому: нельзя обойтись без инициативы человеческой, и никакие самые свирепые наказания не заставят людей долго выполнять волю тиранов. Чудовище только кажется прочным и незыблемым, однако же на деле рухнет, если его немного подтолкнуть, при первом же серьёзном испытании этот Голиаф завалится и уже не встанет.

Существовал и ещё один тон:

- Попрание установленных свыше правил – это новая вавилонская башня. Мерзко уже то, что в этой варварской стране не существует дня и ночи, как должно быть по всем устоям. Ведь сказано же: «и отделил свет от тьмы...». А теперь ещё и перекраивание карты, переделка того, что изначально создано и служит целям высшего блага. Соответственно, любая такая попытка обречена на провал, и уже очень скоро будет уничтожена гневом небес. Более того, каждый, кто соглашается с ней или пытается рассматривать её всерьёз, попросту бунтовщик против всех духовных законов!

24 октября 1854 года, выпускной класс средней школы в Кутаиси. Во время перемены.

- Как думаете, стоит ли отмечать приближающуюся дату?

- Конечно, а почему нет?

- Так ведь она ещё не состоялась и близко!

- Это для внешнего мира не состоялась, а для нас очень даже. И кто что там подумает, вообще десятое дело. Пусть умоются со своим мнением и не лезут.

26 октября 1854 года, чиновник по особым поручениям Виноградов.

Вот уже который раз после катаклизма он ездил на «карбонарские земли», доставляя различные бумаги или обсуждая определённую тему. В последнюю пару месяцев, правда, ездить приходилось всё реже, потому как в губернской канцелярии появилась так называемая радиостанция. Ещё до конца года ожидалось, что во Владимире появится и ещё одно сумасбродное изобретение – какая-то телефонная линия. Однако же дел пока хватало, и оттого отправляться в дорогу приходилось в очередной раз.

Поначалу-то Виноградов боялся, что его в очередной раз схватят, станут допрашивать, или, чего хуже, склонять к разного рода заговорщическим делам. Однако втягивать служащего в крамолу никто и не пытался. С ним обсуждали просто текущие дела, ставили свои подписи на документах. Делалось это с необычной поспешностью, как казалось ему, и только постепенно чиновник ощутил, что и сам словно стал жить и чувствовать гораздо быстрее. Во всяком случае, на эту перемену в нём начали жаловаться сослуживцы, с которыми приходилось пересекаться в своей канцелярии.

- Слишком он шустр стал, не успеваем теперь. Только попробуй угонись. Заслужил благорасположение начальства, а мы отдувайся.

Такие высказывания стали совершенно обычным делом. Однако сам Виноградов ничего особенно плохого не подозревал и не ждал до того момента, пока его не подозвал к себе начальник. Тот отчитал своего подчинённого за какие-то провинности, а чиновник думал с тоской, что, похоже, его карьера близится к завершению. И в самом деле – она подошла к концу как раз через несколько минут, поскольку «шеф» открыто объявил:

- Вы явно на моё место метите со своим непомерным усердием. Такого я терпеть не собираюсь в принципе.

И уже спустя четверть часа Виноградов в растерянности шагал по мостовой. Собственно, кое-какие сбережения у него имелись, но их хватило бы разве что на три-четыре месяца. А затем пришлось бы складывать зубы на полку или… а вот этого «или» не просматривалось вовсе. Места толкового найти во Владимире было нельзя: с тех пор, когда прервались торговые связи с европейскими странами, даже коммерческие лавки сократили набор нового персонала или вовсе сокращали штаты.

Неожиданно на глаза бывшему чиновнику попалось объявление, наклеенное на стену. С недавних пор такие объявления стали вешать вполне легально, просто требовалось подать заранее заявку в полицейское управление и обозначить адреса. Полиция имела право, конечно, содрать все листки, содержание которых хоть немного отличалось бы от согласованного, а затем подвергнуть крупному штрафу тех, кто пожелал отойти от установленных правил. Правда, желающих пока что не находилось. Виноградов машинально прочёл объявление, просто чтобы знать, что происходит, кому что потребовалось. И буквально обомлел. Там говорилось о создании нового совместного предприятия – которое как раз набирало целый ряд служащих из числа местных жителей.

- Что ж, само небо буквально послало ко мне такую удачу, - сразу повеселел он. И уже спустя каких-нибудь полчаса входил в здание конторы, адрес которого был обозначен в объявлении. Когда он оказался там, то обнаружил, что пришёл как раз вовремя: коридор стремительно заполнялся людьми. Сюда шли, видимо, все выучившиеся хоть чему-нибудь и желавшие поскорее занять перспективное место.

28 октября 1854 года, Санкт-Петербург.

На подходе к городу снижался самолёт – он шёл на заранее согласованную площадку, где уже готовились встречать официальную делегацию. О содержании предстоящих переговоров было известно заранее, особой тайны из этого не делалось. Планировали заключить несколько соглашений о таможенном режиме, уточнить схему пограничного контроля, урегулировать налогообложение… Однако обо всём этом речь пойдёт потом. А пока что – снижение начиналось только.

- Нева-центр, Аэрофлот, борт №159, эшелон 400. Прошу разрешения на заход на глиссаду.

- Аэрофлот, борт №159, снижайтесь до 240, курс 183, скорость 350, сообщайте о визуальном контакте с полосой.

- Капитан, видимость 1000.

- Второй, шасси вниз!

- Капитан, высота 200.

- Посадочные щитки 20 градусов.

- Выравнивание!

- Касание!

- Реверс!

Ещё спустя минут 10 крылатая машина уже была откачена в ангар, где с ней начали работать техники. А пока они осматривали крылья и закрылки, проверяли крепления и контролировали работу топливопровода, несколько мощных автомобилей устремились к центру города, в Зимний дворец. Их путь был заранее продуман до мельчайших подробностей. На каждом повороте, на каждом пересечении с другими дорогами по всему маршруту следования стояли городовые и специально проинструктированные гвардейцы, которые заворачивали прохожих и повозки, чтобы исключить какие-нибудь происшествия и наезды.

Густыми цепями пехоты было оцеплено и лётное поле. Конечно же, гостей встречал ещё почётный караул – из самых рослых гвардейцев и гренадёр, с ружьями и примкнутыми штыками. Был и артиллерийский салют – 10 орудий сделали по 8 холостых выстрелов каждое. Непривычно и дерзко смотрелись два флага рядом, но от обычного церемониала решили не отступать. Как только этот обычный ритуал завершился, кавалькада автомашин немедленно отправилась в путь.

Дипломаты оказались в совершенно непривычной, неожиданной для себя обстановке. Конечно, не в том смысле, что они не готовились к предстоящей миссии, но всё-таки проведение переговоров не в конференц-зале с телефонами, микрофонами и прочим, а в солидном, но безнадёжно устаревшем дворце – выглядело своего рода вызовом. Как и то, что Александр II запретил своим подчинённым вести стенограмму встречи, и прибывшим гостям также пришлось отказаться от этой возможности, чтобы не ставить местных в неловкое положение. Встреча на высшем уровне планировалась позже, через два дня – когда прибудет ещё один «спецборт». О времени его прилёта официально не объявлялось, как и о маршруте следования. Ради соблюдения секретности решили провести этот решающий аккорд переговоров в одном из пригородных особняков, который ведомство императорского двора специально взяло напрокат именно под такой случай.

Суб-лейтенант Жан Лефевр, вернувшись после пленения в родные места, не пошёл вновь на флот. Слишком тяжёлые и жуткие воспоминания были связаны у него с недавно пережитыми событиями, к тому же на него обрушилась слава, пусть и своеобразная. Издатели немедленно начали осаждать моряка с потопленного корабля, требуя от него поскорее подготовить мемуары. С ними конкурировали газетчики, норовившие взять интервью у новоиспечённой знаменитости. Дошло до того, что полицейским пришлось пресекать хаотическое столпотворение и разгонять зевак, даже неоднократно.

Джосайя Уорд также недавно вернулся к себе на родину – и, в отличие от французского моряка, не бросил военно-морскую карьеру. Он только подал рапорт о том, чтобы его перевели поскорее в колониальные воды, где как раз остро требовалась демонстрация флага. До него уже доходили слухи о первых брожениях в британских колониях, о том, что растёт количество случаев безмолвного отторжения, которое вполне способно перерасти в последующий мощнейший взрыв.

- И пусть вот эту силу я не могу перебороть, как не сможет и весь королевский флот, но как раз в отдалённых землях, где наши парусники и пароходфрегаты являются настоящей силой, я буду особенно нужен Британии. Там я стану защищать её от распада и от тяжелейших потерь. Вроде бы пришельцы не возражают, чтобы мы оберегали свои интересы любыми предусмотренными средствами, поэтому сила там ой как необходима. Пришла пора дать знать начинающим борзеть туземцам, что британский лев всё ещё очень больно кусается, и при необходимости – намять им бока как следует.

30 октября 1854 года. Порт Пирей, Греция.

Сухогруз «Полюс» стоял у причала уже третий день. К нему то и дело устремлялись портовые шлюпки, а судно не было ещё загружено и наполовину. Приходилось мириться с подобной медлительностью местного способа погрузки, потому что не будешь же везде просто так ставить нормальное портовое оборудование за свой счёт. Капитан тяжко вздохнул: он прекрасно помнил, как хорошо работал переоборудованный недавно бердянский порт, и по сравнению с этим афинская система выглядела абсолютно архаической.

Так или иначе, в трюмы постепенно закладывали груз. Кроме бутылей оливкового масла, туда помещали смоквы, фессалийский и македонский табак, изюм, небольшое количество мрамора даже. Сюда «Полюс» прибыл совершенно пустым, ну практически. Только перед прибытием в Пирей сутки отстоялся в другом греческом порту в Салониках, где с него сгружали рулоны тканей, доски, дверные замки, столярные инструменты...

Глава 20. Другие важные вещи

Майор Потапкин 2 ноября 1854 года рассматривал открывшийся перед ним простор. Десантники тренировались теперь в крайне жёстких условиях – аж на самом Таймыре. Самолёты, которые доставили их сюда, пришлось переоснащать, менять не только гидравлические жидкости, но даже отдельные компоненты. Да, на аэродроме сооружали уже один обогреваемый ангар, однако его точно не хватило бы для всех крылатых машин. Как рассказал один из лётчиков, с которым майор пересёкся на аэродроме во время вынужденного ожидания вылета:

- Пару самолётов там разместим, но это скорее дежурное звено, просто чтобы было кому взлетать на перехват в случае чего.

- На перехват? – удивился десантник. – Так ведь ни у кого больше авиации нет, кого вы там перехватывать собрались?

- Ну, по уставу положено, значит, должно быть. И меры предосторожности, к тому же, вообще никто не отменял. Кроме того, может понадобиться разведка… или экстренная помощь в критических случаях.

- Тоже верно, согласился Потапкин, закутываясь поплотнее. В этот день как раз дул северный пронизывающий ветер, а идти между палатками им пришлось довольно долго. Хорошо ещё, не охватила всё и вся вокруг сплошная белая мгла.

Когда десантное отделение направилось к самолёту, его обогнал торопившийся, буквально запыхивающийся рослый лётчик, делавший широкие шаги. Даже на глаз его обувь казалась очень большой – сорок пятый размер, никак не менее. Шлемофон на пилоте, как и на двоих его спутниках из того же экипажа, был меховым.

Но вот мотор прокрутили, прогрели, и самолёт медленно, как будто нехотя, стал разгоняться по сплошному снежному полю. Ещё спустя минуты четыре пилоты взяли штурвалы на себя, и вскоре внизу, под крылом, замелькали бескрайние белые просторы. Десантники поёжились поневоле: хотя в салоне было относительно прохладно, этот дискомфорт явно не шёл ни в какое сравнение с тем, что ждало их там, внизу, после того как ноги коснутся земли. Хорошо ещё, что ветер практически отсутствовал, но никаких оснований надеяться, что он не разгуляется уже очень скоро, не было. Арктика она такая, крайне коварная, то и дело подбрасывает людям суровые испытания, справиться с которыми нелегко даже при использовании современной техники.

Командование поставило перед группой важную задачу: отработать не просто приземление и марш в заданную точку, но и захват укреплённого сооружения противника, а также встречу самолётов с условным подкреплением. Если бы началась реальная большая война в полярных – или иных суровых районах – подобные навыки точно не оказались бы лишними.

Когда группа всё-таки добралась до земли, Потапкин и двое других десантников не сразу смогли встать ровно: они увязли в рыхлом снеге, и не просто просели по колено, как можно было бы подумать, нет! Они засели более чем по пояс, и пришлось энергично откапываться, чтобы скорее продолжить путь. Согласно легенде проходивших учений, спустя десять минут по той точке, где сейчас находились, начнёт работать артиллерия. И оттого, что её снаряды существуют исключительно в воображении, да ещё в документах планировщиков, лучше не становится. Провалишь всё дело, значит, подставишь полк под удар. Будут с тобой, с командирами и сослуживцами, разбираться, что же пошло не так. Да и само Заполярье ошибок не прощает отнюдь.

Спустя часа три началась, увы, магнитная буря. Сквозь треск помех радист группы кое-как уловил сообщение из штаба. Прочитав радиограмму, майор помрачнел:

- Компасы будут, если всё верно, врать в ближайшие часов двадцать как минимум. И потому нам придётся ориентироваться по звёздам. Ну да, как тем, кто на деревянных парусниках и даже чуть ли не на гребных лодках в эти широты забирался.

Повезло, что практически сразу удалось отыскать контейнеры, в которых лежали запасы дополнительных патронов, консервов, батарей для раций и сухого горючего. Правда, всё это пришлось сразу же навьючивать на себя, а потом постепенно приноравливаться к движению по бескрайним заснеженным просторам. Да, согласно требованиям текущих учений, часть пути группа должна была пройти даже не по суше, а по ледовым полям. И вдобавок следовало уложиться ровно в 40 часов, не заблудившись, выйдя ровно в ту точку, которую майору перед отправкой показывали на карте. И ещё ему сказали, что за каждое обморожение будут понижать оценку. Так что офицеру предстояло решать очень даже непростую задачу со многими неизвестными.

5 ноября 1854 года, полигон в Сталинградской области.

Взрыхляя землю своими гусеницами и ревя надсадно мощным мотором, мчался вперёд экспериментальный образец танка. Он получил условное название «объект 54» (по году, в котором начал испытываться… хотя претерпел очень даже существенные изменения по сравнению с первоначальным замыслом). На танк поставили 100-миллиметровое орудие нового образца, которое разработали в рекордно короткие сроки уже после События.

- Почти как в войну, шутили конструкторы.

А вот от использования стабилизатора пришлось пока отказаться. Первые опытные экземпляры таких узлов ничем хорошим себя не проявили, хотя и увеличили массу машины. Военная приёмка дала понять: хотя сейчас ни у кого бронетехники за рубежом нет вообще, требования по бронепробиваемости снижать не станут, наоборот, их будут теперь только наращивать.

Порадовали разработчики радиооборудования: им удалось завершить, наконец, создание УКВ-радиостанции, которая в целом удовлетворяла требованиям военных. Эта система связи могла «добивать» на 4 километра, работать при температурах наружного воздуха от – 45 до + 42 градусов.

В паре десятков километров отсюда, в другом секторе полигона, шла интенсивная обкатка пробного образца дивизионной пушки. Её «гоняли» как на колёсном, так и на гусеничном шасси, чтобы выявить максимум вероятных слабостей на самом раннем этапе. И, конечно же, вели стрельбы. То и дело раздавались команды:

- На вершину холма, затем тремя фугасными, бегло, огонь!

- Закрепиться на скате, одиночный зажигательный, огонь!

- Встать на открытой позиции, по условным танкам, пли!

11 ноября 1854 года, Ростсельмаш.

На заводскую испытательную площадку выкатили трактор, который был, по сути, ещё почти макетом. Но его уже видели конструкторы выходящим на поля и распахивающим огромные пространства чернозёма, мягкого и рыхлого как будто, однако создающего громадную нагрузку на механизмы. Потому-то главный конструктор, закусив от волнения губу, смотрел, как машина взбирается на бугорок, а затем пересекает ров. Да, в действительности нечасто ей придётся бороться с такими вызовами, но чем лучше подготовить все агрегаты, тем меньше жалоб будет от аграриев.

Взволнован оказался и глава отдела по разработке двигателей. Впервые его подчинённые создали мотор такой мощности: по сравнению со своим предшественникам он давал добрых 30 «лошадок» дополнительно. Но не только сама силовая установка была поводом для тревоги. Как-то ещё покажет себя – последняя техническая новинка, гидравлический усилитель руля.

14 ноября 1854 года, Мекка.

Шериф аль-Мутталиб мрачно взирал на шагавших по улицам древнего священного города солдат. Пришли они сюда сравнительно недавно, после того, как великий султанат был ими в одночасье сокрушён. В отличие от многих других, шериф не собирался просто так считать новых посетителей – созданиями духа зла. И не оттого, что так уж хорошо к ним относился, а просто потому, что считал их порождениями гнева аллаха на правоверных. Вернее, на тех, кто лишь притворяются правоверными, но на деле творят всякие непотребства и отступают от духа корана. Однако подобное мнение почтенного деятеля, хотя и повторяли его проповедники во всех храмах города, довольно многие не разделяли. И лишь заслуженный им за долгие годы авторитет, да неоспоримая мощь иноземцев, препятствовали тому, чтобы обойтись с ним по-свойски…

Солдаты двигались среди разноязыкой толпы, в которой далеко не каждый взгляд, падавший на них, был дружественным, мягко говоря. Однако они имели твёрдые инструкции, как именно действовать, чтобы избежать ненужных дополнительных проблем. Например, военным строго запретили даже приближаться к району, где находилась самая главная святыня. Им пришлось ограничиваться патрулированием дорог и проверкой тех, кто заселялся в гостиницы, кто ходил по рынкам.

Правда, и среди самих паломников настроение было неоднозначным. В том смысле, что не все из них знали, получится ли в следующем году организовать «египетский караван», поскольку османских войск, которые обеспечивали его прикрытие, уже не было. Станут ли новые властители поддерживать это, или просто позволят традиции тихо умереть, или же начнут с ней яростно бороться – вот что больше всего занимало умы. Что точно было известно, так этот тот факт, что они запретили посещение аравийских портов британским и французским пароходам. Бывшие османские паровые суда ходили пока ещё в Джидду, но только из других портов присоединённой турецкой территории. Так что добраться из Суэца оказалось практически невозможно, по крайней мере, легально.

20 ноября 1854 года. Железная дорога Петербург – Москва.

Вновь по этому маршруту, как и несколько лет назад, двигались проектировщики. Они уже знали, где конкретно пройдёт дорога после модернизации, но придётся ещё не так уж мало поработать, прежде чем она примет сколько-то приличный по меркам середины ХХ века вид.

- Так, здесь профиль пути вообще никуда не годится. Если по такому участку гонять наши поезда, угля не напасёшься.

А в самой Москве уже огромную территорию отвели под складирование специально доставленных рельсов повышенного качества. «Легированные марганцем», так значилось в документации на этот металлопрокат. Впрочем, руководители строительства ворчали порой:

- Вот незадача, придётся даже балласт возить наш. Или очень тщательно всё отбирать и сортировать. Местный-то сплошь да рядом непригоден. Только и успевай отбирать.

25 ноября 1854 года, КБ нового Ставропольского автомобильного завода.

Инженеры ломали головы над тем, какими быть будущим автомашинам, которые начнут отправлять за рубеж – как для поставок союзническим странам, так и на собственной территории. Слово взял начальник бюро:

- Как оказалось, даже самые лучшие наши грузовики и транспортёры, при всех своих достоинствах, слишком тяжелы и мощны для дорог этого мира. Они попросту ломают их, и потом приходится фактически строить всё заново. Поэтому нам нужно спроектировать что-нибудь полегче, но при этом не менее практичное и надёжное. Потребуется целая линейка: не одни грузовики, но также автобусы, легковые машины, вездеходы и специальный транспорт.

- Наверное, следует также упростить до предела конструкцию. Даже в ущерб техническим характеристикам. Потому как работать с этой техникой станут часто неквалифицированные специалисты, едва обученные, да и встреча с суровыми дорожными условиями неизбежна.

- Слишком сильно упрощать всё же нельзя, возразил начальник. Этак можно доупрощаться до чего-то подобного Форду Т – курятнику на колёсах. Кроме того, прошу обратить внимание: продумывайте все детали и их взаимодействие как следует. Тогда и упрощать особо почти не понадобится.

- А сплавы-то приличные будут? – обеспокоенно спросил заведующий отделом разработки двигателей.

- Будут, конечно. Об этом-то позаботятся, мне уже обещали наладить выпуск необходимых материалов.

- И с чего же мы начнём? – полюбопытствовал двигателист.

- Самой первой нашей задачей станет создание грузового мотороллера. Учтите, что эта машина должна быть спроектирована с расчётом не только на гражданское, но и на военное применение. А то представьте, наши войска наступают… и сразу же оказываются без должного снабжения, потому что дороги и мосты не выдерживают нагрузки, а переправы постоянно атакуют местные инсургенты!

Далее дискуссия приняла уже более оживлённый оборот, но свелась скорее к техническим моментам: что именно куда прикрутить, какова должна быть мощность мотороллеров и автомобилей. Ну и всё в таком духе.

- Это что же, значит, танки окажутся не нужны? – вдруг спросил один из участников совещания.

- Конечно же, нужны. Вот только одной тяжёлой бронетехникой не обойтись. Нам потребуются ещё и легко проникающие повсюду транспортные средства. Кстати, пора уже думать вам о том, какими сделать внедорожные бронированные автомобили. Следите внимательно за нагрузкой на ось и за сечением колёс, чтобы эти машины не разрушали дороги, по которым поедут!

7 декабря 1854 года. Ставрополь.

Тяжёлые «хопры» одну за другой вгоняли мощные сваи в грунт. Чуть дальше уже закладывались первые ряды кирпичных стен и сверкала сварка: то соединяли трубы, которые окажутся в основании постройки. Генеральный план создавался в спешке, ради того, чтобы поскорее запустить завод и начать выпускать столь необходимую продукцию, упор сделали на ранее проработанные решения. Отчасти помогало и то, что изыскания были уже завершены, даже временные дороги для обеспечения строительства подведены – ещё до наступления Катаклизма. Правда, тогда планировалось, что тут встанут жилые кварталы, а не индустриальные корпуса, склады и тому подобные объекты…

На стройке присутствовали, между прочим, корреспонденты нескольких петербургских изданий – каковые мало что понимали в происходящем, и едва ли могли толком проинформировать читателей о самом важном. В их сообщениях говорилось о том, какова была униформа строителей, но не о мощном фундаменте, рассчитанном на тяжёлые прессы и штамповочные станки. Много говорили про «огромные застеклённые окна», которые встанут тут в стенах (об этом узнали от одного из строителей), но не уделяли внимания аппаратам контактной сварки, которые стояли прикрытыми брезентом поблизости, однако не выглядели как соответствующая нравам столичной публики новость.

Журналисты много писали при этом об огромном, по меркам этого времени, цехе, протянувшемся на добрую сотню метров в длину. Каркас, обшитый стальными листами, уже сварили, и отчего-то авторы статей решили, что именно этот объект станет сердцем будущего автомобильного завода, что как раз тут легковые машины и другую малую технику станут собирать. Однако реальность была куда как более прозаичной – тут должны были выпускаемые транспортные средства окрашивать.

Корреспонденты уехали, а монтажники начали устанавливать в стенах люминесцентные лампы. Изредка проходивший для контроля качества бригадир останавливал строителей и указывал им на огрехи крепления, на неправильный угол поворота.

- Ты что, за шиворот себе светить, что ли, собрался? Тут максимум света должен падать на конвейерную ленту, а не в дальний угол. Перемести чуть в сторону, я обязательно проверю.

В то же самое время двое инженеров внимательно следили, как именно создаётся вентиляция в красильной камере. Потому как понимали: если она будет сделана неправильно, не то что машины не удастся покрасить как следует, может вообще произойти трагедия.

Но они не знали ещё, что как раз в тот самый момент за сотни и тысячи километров от них происходит трагедия совсем иного рода. Трагедия британской и французской инженерной школы, которые вынуждены расписываться в своём бессилии перед внезапным вызовом. Лучшие специалисты, собравшиеся на большой конгресс в Лионе, открыто признали поражение. Как резюмировал один из них:

- Мы не можем расточить цилиндры двигателя внутреннего сгорания с необходимой точностью. Нам неоткуда взять бензин в необходимых количествах. Не получится взять и создать прочные и лёгкие поршни, да и изоляция от утечки масла и топлива не выходит никак. И это лишь небольшая часть тех проблем, которые мы разрешить не в состоянии.

А ещё один из специалистов добавил:

- Электрическое зажигание и даже насосы наша промышленность тоже осилить не в состоянии.

Двумя днями ранее Анри Жиффар вынужден был отказаться от доводки своего очередного проекта. Гигантских размеров дирижабль, который планировали приводить в движение паровой машиной, как оказалось, едва был способен перемещать около 1% от своей собственной массы. И то лишь при полном штиле. Это оказалось полное фиаско, и самые амбициозные среди правительственных агентов не скрывали своего разочарования. Более того, публика, ещё недавно рассчитывавшая, что «этот человек спасёт честь империи в области воздухоплавания хоть отчасти», тоже отвернулась от него. Как и влиятельные дарители, которые теперь прозрачно намекнули: ввязываться в авантюры и тратить средства на то, что обречено на неудачу, они не собираются. Лучше уж поддерживать в порядке обычные железные дороги и пароходы… да надеяться, что получится избежать внезапного нового нападения.

Глава 21. Интеллектуальный надлом и его проявления

Марсель Жуанвилье с отвращением отбросил только что полученный журнал. Для опытнейшего хирурга, который вот уже лет 30 как бороздил своим скальпелем раны и язвы, написанное там звучало абсолютной ересью…

- Эти журналисты совсем с дуба рухнули! Надо же такое позаимствовать у восточных варваров… Обвинять благотворный гной в гибели пациентов, только полный кретин мог до такого додуматься!

В статье, которая его так возмутила, рассказывалось о поездке, которую корреспондент ухитрился совершить на недавно занятую турецкую территорию. Там он сумел ещё даже поговорить обстоятельно с прибывшими уже медиками, и выяснить несколько важных вещей.

Джеймс Каррингтон, заведующий одной из лечебниц для душевнобольных в Бирмингеме, перечитывая утреннюю газету, испытал не меньшее отвращение. В самом деле, кому же приятно, когда тебя вдохновенно обливают грязью, и не просто обливают, но и объявляют, что обливание холодной водой, слабительные средства и вращающиеся кресла это не лечение, а только и исключительно лечение.

Каррингтон не успокоился на этом, а решил всё же изучить и предыдущую публикацию, вышедшую двумя днями ранее, но отчего-то не попавшую в его поле зрения. И уже там обнаружилось нечто такое, что и вовсе привело его в ярость…

- Эти твари выдумали, что нет дурных соков! И отвергают истинно благородные методы лечения – кровопускание и пиявок.

Да, между прочим, подобные суждения не были уделом одних только маргиналов, хотя и раздражённых растаптыванием привычных представлений. Даже многие из тех, кто ещё недавно бравировали своим свободомыслием и широтой представлений, пришли к выводу, что «новая сила» им откровенно чужда. И такие вчерашние радикалы становились в одночасье пугающе неотличимы от мейнстрима. Более того, их мысли, подчас откровенно завиральные, получали всё более широкую аудиторию.

18 декабря 1854 года, Перпиньян, публичная лекция Французского этнографического общества.

Выступающий обвёл взглядом зал, готовясь к самому важному, к тому итоговому выводу, к которому он и готовил слушателей всей своей речью.

- Итак, как мы с вами только что убедились, на границах нашего европейского пространства существует обширная полоса туранских кочевых племён. Они способны даже искусно прикидываться земледельцами – что уж там говорить о присвоении чужих языков и народных названий! – но ряд опытных знатоков, в том числе вице-президент нашего общества, сумели разоблачить этот коварный замысел и раскрыть их истинную природу. Временные и случайные успехи этих варваров не должны смущать нас…

С места раздался возглас:

- Так какие же земли исконно европейские, а какие пропитаны азиатским духом навеки?

Лектор мягко улыбнулся, он, собственно, и ждал как раз примерно такого вопроса.

- Как теперь твёрдо установлено, оправданной восточной границей Европы являются Новгород, Смоленск и далее на юг. Священной миссией европейских народов является овладение этими территориями и удаление варваров в пределы восточнее этой линии. Но следует остерегаться всячески проникновения далее, даже если оттуда для заманивания будут производиться хищнические набеги. Малейший шаг вперёд – и целостность нашего типа начнёт разрушаться как в весеннее половодье разрушаются снежные сугробы. Туранцы хитры и злобны, они только этого и ждут.

22 декабря 1854 года, Аден. Британская база чувствовала себя… откровенно неуютно. И нет, не от погоды – наоборот, как раз в это время там наступил настоящий рай, можно сказать, по сравнению с летними месяцами, когда солнце жарило беспощадно. Ветер утих, дождя почти не выпадало, но это не мешало воздуху быть относительно свежим и приятным.

Однако же поблизости происходило совсем не то, что прежде. Хотя никто не покушался на саму территорию города и порта, но султанат Лахедж, не имея возможности официально разорвать соглашение, сам стремительно «менял покровителей», и помешать этому Лондон, вообще-то, не мог. Первоначально британцы обрадовались такому ходу событий, потому что их никто не собирался выкидывать оттуда силой. Однако же, чем дальше, тем яснее доходила до них простая и пугающая мысль:

- Нас пока только терпят. В случае, если рыпнемся, или если просто чем-нибудь не угодим, сразу попадём под удар.

Этот вывод угнетал даже сильнее, пожалуй, чем давило бы явное открытое поражение немедленно. Ведь, получалось, что в чуждых руках держится теперь не только само присутствие тут, но и существование королевства вообще, его возможность уверенно сообщаться с той же же Индией. Торговцы напряжённо размышляли:

- В случае чего буквально за пару часов мы можем лишиться всех наших оборотов. Кофе, жемчуг, пряности полностью пропадут. Да что там говорить, если не будет даже и самой угольной станции.

Некогда грозно смотревшиеся форты и их артиллерийские батареи, прикрывавшие узкую горловину прохода в гавань теперь, конечно, уже ничего толком прикрыть не могли. Как в основном британском квартале, так и в районах, где бушевала стихия восточного базара, разливалась бурной рекой неясная тревога. И постепенно, впрочем, она обретала очень даже явные очертания. Теперь, когда влияние Лондона на северо-востоке Африки, на Аравийском полуострове и на Ближнем Востоке стремительно таяло, появлялось понимание: поддерживать транзит в Индию станет чрезвычайно, катастрофически тяжело. Пароходы-то дойдут, но только разве что на пределе. Однако для полноценной торговли, для уверенной переброски войск это никуда не годится. Вот так, даже без всякого прямого военного воздействия на ключевую аденскую базу, её значение оказалось сведено почти к нулю.

Да, в Адене всё так же рыбацкие лодки уходили в море, где сетями ловили рыбу. Да, в солидных домах продолжали заключать сделки. Да, корабли по-прежнему приходили в эту гавань, а судьи, чиновники и просто другая солидная публика – действовали внешне так, как будто вообще ничего не поменялось. Однако для любого внимательного наблюдателя было ясно, что это просто видимость прежнего порядка.

Например, непокорный Зейдитский имамат со своим гордым и жёстким властителем давным-давно, вернее, изначально, вовсе не признавал соглашение, подписанное Лахеджем. Соответственно, в этом бурлящем котле, который пока что вовсе не напоминал будущий более или менее единый Йемен, могло найтись достаточно сил, которые желали бы сбросить англичан в море. Ранее у них просто не было такой возможности, однако теперь она появилась.

Нет, конечно, передавать сколько-нибудь серьёзное оружие местным войскам никто не собирался (потому как нельзя было положиться, что оно не окажется в руках врага). Да, были уже проданы несколько сотен карабинов для элитной гвардии, однако это была лишь капля в море. Главным источником тревог оказалось иное – появление авиационной и военно-морской баз в этом государстве. Как раз в ноябре 1854 года там появились первые несколько самолётов. Правда, до размещения хотя бы полудюжины катеров со скорострельными пушками должно было пройти ещё не менее полугода – слишком сложную задачу предстояло решить при этом. Однако обольщаться не имело смысла: этот выигрыш по времени ничтожно мал, и использовать его для укрепления положения Англии в регионе никак не получалось бы.

Ещё больше встревожились бы в Лондоне и в местной колониальной администрации, если узнали бы, что военные инженеры уже работают над модернизацией укреплений в Сане. Задача стояла вполне чёткая: добиться того, чтобы столица страны оказалась вовсе неприступной практически даже без активной внешней поддержки. Но имелся ещё один повод постоянно скрипеть зубами, даже без учёта военно-стратегического кризиса. В порт Моха стали заходить небольшие транспортные суда, забиравшие по контрактам кофе, сорго, финики, гранаты, помидоры, люцерну… Ходили слухи, что вскоре начнут вывозить мясо, шерстяные и хлопковые изделия, мёд, столовую керамику, серебряные украшения. Взамен подвозились промышленные товары. Да, пока этот двусторонний поток выглядел ничтожно малым, но самая главная неприятность заключалась в том, что он – размывал британскую монополию на торговлю в регионе. И что именно, в каком количестве ехало прямо сейчас внутри континента, по сухопутным дорогам, оставалось совершенно неизвестным; ясность была лишь с тем, что такие перевозки идут с каждым месяцем всё активнее.

Беседуя между собой, британские поселенцы мрачно заключали:

- Самое плохое в том, что врагу вовсе не понадобится даже брать Аден штурмом или устраивать осаду. Он просто начнёт скупать вскоре все товары у местных жителей. И тогда, без пищи, без соли и даже без воды – что толку во всех наших пароходах, ружьях и прочем? Город придётся бросать, и повезёт тем, кого успеют вывезти на судах.

И после этого грозного вывода, с которым непонятно что было делать теперь, расходились в крайне скверном расположении духа. О делах в других частях побережья предпочитали не разговаривать особо вовсе, потому как там они обстояли ничуть не лучше. Султанаты Катири и Куайти, естественно, предпочитали теперь обменивать свою скромную земледельческую продукцию отнюдь не на британские товары. И хотя этот разворот спроса пока выглядел, опять же, слабым, не оставалось сомнения: спустя короткий срок, максимум год-два, он проявится в полной мере.

27 декабря 1854 года, в глубине синайской территории.

Дорожный мастер Ибрагимов тяжело вздохнул, осматривая полевой лагерь, который использовали строители. Собственно, к самому лагерю у него претензий не было, однако же то, что пришлось работать в столь непривычных условиях, раздражало гораздо сильнее. Начать стоило с того, что в этот район их доставили в два этапа. Прежде всего, забросили по морю на север полуострова, а потом уже на тяжёлых грузовиках они прибыли в это глухое, отдалённое место. На обширной территории насчитывалось всего несколько сотен кочевников, и в случае какой-либо опасности положиться на кого-либо возможности не было; оставалось надеяться на свои силы и ждать прибытия помощи извне.

Колодец, около которого разбили полевой лагерь, давал прохладную солоноватую воду. Её после проведения экспертизы забраковали поначалу и думали даже, что будут возить издалека, однако в итоге проще оказалось наладить очистку непосредственно на месте. Это немного радовало, но не делало окружающий пейзаж сколько-либо приятным. Повсюду, куда ни глянь, бескрайние сухие пески и редкие колючие кустарники.

Когда строителей инструктировали, что предстоит делать, им объяснили так:

- Вы будете сооружать этот участок трассы на наших новых землях, а навстречу вам двинется другая группа, которая начнёт строить в сирийской пустыне. Постепенно будут подключаться и другие участки. Задача – чтобы в итоге к лету 1857 года появилась магистраль, связывающая Каир с Батуми. А то непорядок натуральный: земля уже наша, но если нужно, то привезти туда любой груз, доставить-забрать войска можно только морем и по воздуху.

Строительство на сухом, сыпучем песке – то ещё «удовольствие», однако, оказалось. Ибрагимов вспомнил, как на прошлой неделе ставили три километра высокого забора, хоть как-то сдерживавшего свирепую ярость ветра, и заодно обрабатывали барханы битумом, чтобы на время стройки избежать хаоса, чтобы вечно подвижные песчинки не заносили полотно. Рядом уже бурили скважину, рассчитывая добраться до водоносного пласта, однако, хотя прошли сейчас 170 метров, так ещё до него и не досверлились.

- А ведь воды, - подумал мастер – понадобится вскоре ещё больше. Вот начнётся посадка саксаула, чтобы тот же песок сдерживать, а он ведь должен укорениться, как и всякий саженец.

Впрочем, несмотря на жару, на иссушающе знойный ветер, строители не унывали. Поблизости, километрах в пятнадцати на север от места нынешней стоянки, располагался крохотный монастырь – мимо него то и дело проезжали колонны грузовиков, доставлявшие необходимый груз из порта. И именно его пример, как ни странно, один из руководителей строительства решил использовать, чтобы воодушевить подчинённых. На одном из совещаний заявил так:

- Эти люди живут тут, в местных жутких условиях, не имея ничего, аж с шестого века. У вас есть всё необходимое, чтобы как можно быстрее завершить дорогу. Чтобы её стрелки работали полностью исправно! И вы сможете справиться и преодолеть трудности – ничуть не хуже.

29 декабря 1854 года. Тегеран, один из крытых базаров.

Тут всё так же, как и прежде, торговали сухофруктами, овсом, тканями и коврами, а жители многих домов спешили приобрести уголь или дрова: погода ожидалась довольно сырая и ненастная, потому требовалось как следует прогревать жилища. Однако, если пройти чуть дальше, то можно было обнаружить чуть в стороне от привычного базара – двухэтажный каменный дом, который недавно перестроили и перепланировали. Внутри располагался магазин экспортного торгового объединения, куда покупатели только начинали заходить, ибо и открылся он недавно.

Новая торговая точка не просто выглядела непривычно, радикально отличаясь от всего, что персы знали прежде. Внутри их также встречало немало необычного. Чего стоили хотя бы металлические печи из добротной листовой стали. Приобрести их решились поначалу лишь единицы, однако же слухи о необыкновенно хороших очагах множились, разрастались как снежный ком. Постепенно поток потребителей рос, несмотря на известное, устоявшееся уже недоверие ко всему иностранному. Кого-то привлекали столярные инструменты, кого-то – швейные иглы из нержавеющего сплава, редкие ткани или карманные фонари. Пока ещё возможностей магазина хватало, но пора было уже задуматься о скором открытии ещё одного или двух…

Но если в Тегеране просто думали, что же купить себе в ближайшее время, то вот в Париже гремел грандиозный скандал. Министерство юстиции, заполучив в руки обратные переводы произведений Флобера и Бодлера, выдвинуло против обоих авторов обвинения в подрыве общественных устоев. Публика благонамеренная и почтенная также преисполнилась гнева по адресу этих омерзительных смутьянов, грозящих уничтожить нравственные идеалы второй империи. Противники такой позиции возражали, и одним из важнейших аргументов у них был, между прочим, следующий:

- Недопустимо обвинение в поступке, который ещё не совершён, поскольку это полностью противоречит даже самым элементарным нормам правосудия. Они сами ещё не публиковали свои труды, даже не завершили их создавать, следовательно, и претензий выдвигать не стоит.

Множество иных писателей и поэтов, между прочим, в это самое время сталкивалось с другим парадоксом. Они становились порой ещё более известны, чем прежде, буквально в считанные недели после того как начинали распространяться их ещё не созданные произведения. Однако же многих тревожил и иной вопрос:

- Что же теперь делать, имеет ли смысл создавать что-то новое далее?

Вдобавок, разразились и обсуждения – кто же в таких случаях вообще имеет право претендовать на художественное авторство.

30 декабря 1854 года, Белград.

В оставленных турками после недавнего поражения казармах теперь размещались прибывшие маршем российские части. Толстые стены, с крохотными, неплохо защищавшими от пуль окнами, пришлись им по вкусу. Правда, состояние многих зданий оставляло желать лучшего, поскольку дни османского владычества и так оказывались сочтены, их годами не ремонтировали, особо не заботились. А прибывшие вместе с русской армией военные советники и вовсе рассматривали эти сооружения критически. Как заявил прямо один из них:

- Лучше бы их сразу снести, разве что пару оставить просто в качестве памятника архитектуры, и только. Ничего хорошего, полезного, всё равно нет. Чтобы привести ту же кухню в хоть сколько-то приличное состояние, соответствующее санитарным требованиям, надо будет её перестраивать с нуля. В других помещениях ситуация получше, конечно, а плац так и вовсе неплох, если его ещё немного доработать, вообще конфетка выйдет. Но всё равно, слишком много всего потребуется улучшить, чтобы тут что-то нормальное в итоге получилось.

4 января 1855 года. В Лондоне трудно удивить кого-то заседанием Королевского общества. Даже если это общество создано вот буквально только что, с конца прошлого года, и сейчас собралось на своё первое совещание. Но куда интереснее было то, что его деятельность не афишировалась, о ней невозможно было прочесть в очередном выпуске Таймс или Гардиан, не судачили особо о том пока и в джентльменских клубах.

Но это не значило, что тут собрались для решения чисто декоративных вопросов. Наоборот, собравшиеся в одном из особняков в элитном районе Кенсингтон были настроены максимально серьёзно. Обсуждение повестки дня не затянулось надолго: Королевское общество по устранению дурных влияний постановило единодушно, что страна находится в величайшей опасности, и угроза исходит не только снаружи, но и изнутри. Как заявил глава общества:

- На нашей земле есть немало приверженцев дурных и пагубных мнений, плоды которых доставляют нам сейчас столько неудобств. Среди них есть не только иностранцы, пользующиеся британским гостеприимством, но и, к великому прискорбию, даже отдельные подданные её величества. И, более того, нельзя не заметить, что число таковых вскоре может существенно вырасти…

Один почтенный участник правления общества перебил председателя:

- Так нельзя ли, по крайней мере, выслать всех сомнительных зарубежных гостей, чьи списки, как известно, уже составлены? Да, полиция уже усилила за ними наблюдение, но если число злоумышленников начнёт разрастаться, то она может и не справиться. Пора действовать, пока гидра анархии не успела разрастись до немыслимых масштабов!

Председатель простил эту дерзость не только потому, что перебивший его обладал куда более высоким весом в правительственных кругах. Это предложение ещё и соответствовало его собственным мыслям. Однако начальник продолжил свою речь:

- Хотя одним из устоев нашей страны является неотъемлемость и непреложность подданства, грозная опасность позволяет мне заявить – пора, пусть и в отдельных случаях, отклонить этот принцип в сторону. Те, кто выступает против интересов Британии, кто старается подорвать сами основы нашей жизни, не заслуживает покровительства закона и порядка. Таковых необходимо удалять за рубеж, и чем скорее, тем лучше. Если мы опоздаем, если не устраним смутьянов со своего пути, то можем вскоре обнаружить, что ампутация этой гангрены уже бесполезна. Могут спросить, не получится ли так, что придётся выгонять слишком многих, не оскудеет ли наш Альбион от этого? Нет, не оскудеет, наоборот, если прибегнуть к спасительной мере вовремя и разбить коварные заговоры в самом начале их пути, обезглавить опасное направление, то нам не придётся позже прибегать к гораздо более крутым и опасным мерам!

И – завершил он своё выступление – у меня имеются точные сведения, что на континенте тоже согласны с нами. Готовится конвенция о том, чтобы нигде не принимать и не поощрять подобных разрушителей спокойствия и гармонии. Удалять их лучше всего туда, где им самое место, туда, где они могут в полной мере нахлебаться плодов своего сумасшествия!

6 января 1855 года. Министерство финансов, Сталинград

Сотрудники ведомства, которое только что, как и многие другие, перестало лихорадить после События, начали обдумывать дальнейшие действия. Кое-как удалось свести предыдущие сумасшедшие восемь месяцев, добиться приличного баланса. Но, конечно, следовало уже заглянуть теперь чуть подальше. Вот и беседовали сотрудники министерства об этом:

- Англия будет стремиться оправиться от понесённого поражения, постарается максимально извлечь выгоду отовсюду. Уже известно, что требования к колониальным поставкам резко выросли там.

- И в Лондоне не понимают, что это может вызвать антибританские выступления?

- Понимают, но выхода у них нет, надо возмещать потери и убытки как для казны, так и для отдельных коммерсантов. Более того, следует ожидать резкого усиления их нажима на других направлениях, попыток расширить свои колониальные владения. Не только со стороны Англии, но и со стороны Франции, вообще-то. Потому как обе эти страны не то что не добились никаких успехов, но и потратили массу сил на недавнюю войну, понесли огромные расходы, а результат – даже не нулевой, а отрицательный для них. Поэтому им требуется срочно компенсировать неудачу, и это вопрос не ближайших лет, а нескольких месяцев буквально!

- И что же они предпримут в первую очередь?

- Постараются подгрести что-нибудь поближе и поудобнее. Например, активнее проникнуть в Африку.

- Ну это преувеличение! Тропические болезни и другие трудности проникновения туда являются вполне надёжным стражем, который эффективнее войска сдерживает экспансию.

- Ну, сейчас утекло немало ценных сведений, как с ними бороться, с этими самыми тропическими болезнями. Потому как – об этом говорится чуть ли не в каждой энциклопедии, тайну сохранить невозможно.

- Значит, специалисты в Европе уже вовсю работают над тем, чтобы развернуть эти общие знания в что-то конкретное, получить скорее нужный результат.

- Получается, что мы, уничтожив британское и французское влияние на территории бывшей Османской империи и её вассальных стран, невольно способствуем усилению колониальной гонки?

- Выходит, что так.

Молчание, наступившее после этой короткой и жёсткой формулировки, было оглушительным.

- И что же нам с этим делать?

- Специально – ничего. Ну или почти ничего. У нас и так слишком много дел и задач. Требуется развивать Российскую империю и «воспитывать» её жителей и влиятельных лиц. Заниматься интеграцией бывших турецких владений. Осуществлять крупные проекты – такие, как уже строящийся Волго-Донской канал, перспективный Суэцкий. Масштабные научно-технические программы тоже пора создавать. Это не говоря о том, что у нас самих ещё не до конца восстановлен, к примеру, довоенный жилой фонд! Где уж тут вступать в борьбу с крупнейшими и мощнейшими странами этого мира, да ещё и при отсутствии флота.

- Ну, наш флот не так уж плох, скорострельные пушки продырявят любую посудину, которая попробует подойти к нашим берегам…

- Вот то-то и оно, что «подойти к берегам»! Чтобы серьёзно бороться с теми же колонизаторами, требуется, как минимум, серьёзное присутствие в открытом море, а не просто защита берегов. Даже если представить, что решили мы защитить какое-то побережье – как те же катера там окажутся, если они просто не могут добраться за сотни и тысячи километров? Что они будут делать, если нет подходящих морских баз? Да, конечно, авиация это грозная сила – но и для авиации нужны аэродромы или авианосцы, а для авианосцев военно-морские базы и эскадры сопровождения, для аэродромов же… опять же далёкое снабжение по морю.

- То есть, вы хотите сказать, что шансов нет, и что вмешаться и препятствовать колониальным усилиям мы никак не сможем?

- Сможем, вообще-то, если будем действовать – с умом. Да, у нас нет полноценного военного флота по меркам середины 20 столетия, и даже по меркам нынешних времён. Однако есть то, что позволит хотя бы отчасти компенсировать эту проблему и начать решать её…

- Что же именно?

- Да собственная судостроительная промышленность. Можно попробовать использовать опыт окружающих стран, которые вооружают при необходимости обычные гражданские суда. Воткнуть туда какую-нибудь артиллерию, пулемёты, не составит особой сложности.

- Конечно, такие эрзацы – позволят увереннее чувствовать себя на море. Однако сравнятся ли они с полноценными боевыми кораблями, а их команды – с опытными боевыми моряками?

- Не вполне уверен, но надо же с чего-то начинать. К тому же даже в «наших» морях вполне могут завестись британские, французские или иные рейдеры. Да и своими рейдерами подобного рода обзавестись не мешает.

- Есть ещё одна возможность, которую вы упускаете. Это использование «современного» судостроения.

- Что вы имеете ввиду?

- На Средиземном море у турок было значительное число парусников и ряд верфей, которые их строили. Ну и моряки, конечно же. Можно же парусные корабли, способные совершать дальние переходы, переоснащать, перевооружать: поставить пушки новые, радиостанции, подучить команду. Или даже взять за основу типичные проекты местных военных парусников, кардинально переработав их… впрочем, это уже дело инженеров, что и как там улучшать. Неплохо бы ещё и посмотреть, что там делают сейчас на балтийских верфях. В любом случае, это намного быстрее, чем авианосцы или эсминцы дальнего радиуса действия, и притом в короткий срок можно начать такие суда – со стальными корпусами и другими улучшениями – выпускать крупной серией. А для противостояния с «местными» более чем достаточно.

- Это хорошо, конечно. Однако тоже временная и второстепенная мера. Потому как такие же примерно суда (плюс-минус, с учётом ограничений по вооружению и без радиостанций) англичане и французы тоже могут делать сотнями и тысячами, да и с полноценным фрегатом они не сравнятся. Главной же силой должны всё равно стать настоящие морские боевые суда. Да, мы не можем изготовить целую эскадру уровня конца 1940-х, но можно же спуститься на пару уровней ниже. Клепать аналоги «Микасы», «Аскольда» или «Гебена» более чем достаточно, всё равно и хоть что-то отдалённо похожее в Портсмуте, Тулоне и Киле появится лет через 10-15 в самом лучшем для противника случае. Этого выигрыша по времени более чем достаточно, чтобы обеспечить преобладание на море.

- Отлично, но – куда отправится наш флот, где ему предстоит действовать, каким бы он не оказался в итоге?

- Очевидно, как раз туда, куда будут лезть колонизаторы, чтобы препятствовать им. С этого ведь мы начинали беседу, кажется?

- Штука в том, что колонизаторы будут лезть повсюду, да уже и сейчас у них баз и колоний полно во всех частях света. Ресурсов же у нас не то чтобы очень много, поэтому поневоле придётся расставлять приоритеты.

- Но ведь боевые корабли могут добраться в принципе до любой точки океана…

- Вот именно что «в принципе»! Им нужны собственные базы и пункты снабжения, в идеале контролируемые нами, в качестве компромисса подойдут и союзнические или нейтрально-благожелательные гавани. Впрочем, это уже вопрос внешней политики, с кем там нашим дипломатам удастся договориться о допуске ВМФ.

- Само собой, нужно максимально использовать сотрудничество с Российской империей. Как минимум, присутствие на той же Балтике, в северной части Чёрного моря, на Адриатике, в Северном Ледовитом и даже отчасти Тихом океане это нам обеспечит.

- Петербург потребует взаимности, в том числе, наверное, использования нашей транспортной авиации в его интересах. Всё-таки доставить груз или пассажиров за 2–3 дня на Дальний Восток гораздо приятнее, чем когда приходится минимум полгода, а то и целый год, тащиться по суше через Сибирь и Урал. О той же Аляске и вовсе говорить не приходится…

- Да, конечно, Аляску отдавать ни в коем случае нельзя. Одно золото чего стоит…

- Там есть вещь поважнее золота. Контролируя её, можно держать за собой Берингов пролив и заодно – северные районы Тихого океана. Иными словами, весь Северный морской путь будет в одних руках. А это, как минимум, обеспечит транспортную связность европейской части Российской империи (и нас заодно) с тихоокеанскими водами дополнительно.

- Но как снабжать флот, ту же авиацию, береговые поселения на Тихом океане – нефтепродуктами? Всё придётся опять же тащить отсюда…

- Не придётся. Нефть и в Южной Калифорнии точно есть. Есть вроде бы и на Аляске, по крайней мере, смутные упоминания первооткрывателей о выходах нефти на поверхность известны, я наводил справки. Но геологоразведка займёт немало времени, и не факт, что там этих запасов сколько-то много.

- Тю, так ведь Калифорния-то американская сейчас уже, что же вы предлагаете, воевать с США? Прямо сейчас, когда нет ни флота у нас океанского ещё, ни возможности доставить туда сколько-то крупную армию?

- Так и войск САСШ там очень немного, прямо скажем, и сами они те ещё воины, мягко говоря. Обычные же пастухи и горожане с «кольтами» не противник для наших сил. Более того, индейцы и те же поселенцы периода мексиканского присутствия, которых сейчас сгоняют с земли, будут только рады.

- Хорошо, а повод для ввода наших войск?

- Мошенничество. Банальное мошенничество со стороны покупателя, который «товар»-то получил, а деньги так до сих пор и не передал. Отмена закона о выдаче беглых рабов на Юг, вдобавок.

- Варианты неплохи, конечно. Вот только – не получится ли чрезмерное распыление сил, если делать это прямо сейчас?

- А «делать это прямо сейчас» лишь один из возможных вариантов. У нас есть ещё два решения – либо отложить вмешательство на более поздний срок, когда станет чуть посвободнее с ресурсами и армейскими силами, либо же – не занимать Калифорнию самим, а поддержать мексиканский реванш (под условие получения концессий). Заодно, может быть, получим лояльное государство в Новом Свете, с которым можно будет сотрудничать.

- Я бы лучше присмотрелся к Южной Америке. Точнее, к Парагваю и соседнему с ним Уругваю (в котором как раз идёт противостояние различных сил). В этих странах, вроде бы, мы можем найти не просто обычных союзников, но и принципиальных.

- Как известно, они проиграли.

- Потому, что остались в изоляции, а на противоположной стороне были интересы могущественнейших держав этого времени. Сейчас обстановка принципиально иная. Достаточно даже небольшой поддержки, чтобы переломить ситуацию.

- Да, а что же такого есть в этих странах, кроме принципов, чтобы стоило ими заниматься?

На этом беседа временно прервалась, потому что один из участников пошёл выяснять необходимую информацию. Возобновился разговор лишь на следующий день.

- Итак, что у нас всё-таки есть в Парагвае и Уругвае?

- Хлопком занимаются, например, сейчас, овцеводство развивают.

- Хлопок и овцеводство, значит… Просто отлично. Мы же собираемся теснить американцев экономически, следовательно, именно такой выброс текстиля на мировой рынок будет крайне полезен.

- Хорошо, а что у нас по другую сторону Тихого океана? Япония, вроде бы, уже твёрдо пробританская?

- Нет, не так. Это распространённое мнение, основанное на её позднейшей политике. Сейчас же ещё ничего не предопределено, она пытается лавировать и заключать договоры с разными странами, чтобы не попасть в одностороннюю зависимость. На этом можно вполне сыграть. Тем более, кстати, внутри самой Японии раздрай: сёгунат в одну сторону тянет, местные князья и самураи в другую, есть и отдельное движение «возвращаем императора, выгоняем иностранцев». Только через 12 лет, в 1867-м, там появится по-настоящему централизованное правительство, контролирующее всю страну, а до этого об едином курсе во внутренней и внешней политике говорить просто нельзя. Так что ничего ещё не предопределено!

Один из обсуждающих вдруг сказал:

- Япония, это, конечно, хорошо. Даже прекрасно. Однако же напоминаю вновь – всем подряд у нас заниматься не получится. Одна точка для систематического приложения сил определена, это юго-восток Южной Америки. Всего же стоит выбрать, думаю, не более 3–5 приоритетных точек, которые наиболее перспективны – или же просто наиболее важны для продвижения нашего курса в мире. И Япония для нас будет уже только на втором месте, в лучшем для себя случае. Что ещё можно выбрать?

- Кстати, что у нас по другую сторону моря, в Китае?

- Тайпинская гражданская война, войска оппозиции сейчас менее чем в сотне километров от Пекина.

- Так, и что же они из себя представляют, эти тайпины, к чему стремятся?

- На контролируемых территориях отменяют сословные привилегии, а также привилегии для манчжур, устанавливают христианство как государственную религию, конфуцианство, буддизм и даосизм запрещают, также вводят тотальный сухой закон, распространяя его также на табак и всё в таком роде (даже для причащения – чай вместо вина).

- Оригиналы, ничего не скажешь! Впрочем, в любом случае посвежее выглядят, чем протухшая династия Цин, так что к ним стоит присмотреться. Особенно ещё и потому, что им всего ничего не хватило до победы.

- Ну, я считаю, что нужно основательно всё разузнать и подготовиться, прежде чем выходить на контакт.

- Хорошо, пусть на второе место пока будет два кандидата – Япония и тайпины. А что у нас дальше на юг?

Там, прежде всего, Вьетнам, он же сейчас именуется Аннам. Франция к нему постоянно прикапывается, требуя прекратить давление на миссионеров, в ответ, конечно, получает постоянные отказы. В 1858 году франко-испанская эскадра должна будет захватить Дананг, в 1859-м французы займут Сайгон и по договору отберут три провинции.

- Как бы это всё ранее не началось… А что ещё?

- Далее – Кампучия, часть которой удерживает Лаос, а часть – Вьетнам. В поисках поддержки король обратился к Наполеону III, но сейчас ещё покровительства (в смысле, конечно, протектората) окончательно не добился.

- Что ж, потенциально неплохой момент, чтобы вклиниться.

- Далее – Сиам, который подписал уже неравноправные договоры с Англией и Францией.

- Значит, влезать туда особенного смысла нет. Потому как гораздо проще и надёжнее поискать сейчас тех, кто ещё действительно независим. Вроде бы, Корея такова?

- Да, но она отвергает всякие внешние контакты, кроме как с Китаем и чуть-чуть с Японией.

- Понятно, вычёркиваем. Индонезия?

- Полностью голландская, лишь внутренние части островов пока ещё независимы кое-где.

- Не годится.

- Новая Гвинея?

- Никому не принадлежит, есть голландский форт, изредка британцы и немцы суются, но европейцы знали до нашего появления только географию побережья, жизнь там как в каменном веке прямо. Даже колеса и железа не знают.

- Ясно, значит и для нас особого интереса нет.

- Кажется, вроде ничего особенно привлекательного и нет…

- Не скажите! Имеет смысл – с точки зрения стратегии – взять под контроль территорию будущих Чада и Камеруна.

- И что это даст?

- Как минимум, сильнейший удар по работорговле дополнительно – раз. Именно через эти регионы ведётся транссахарская торговля – два. Мы рассекаем континент посередине, мешая потенциальным колонизаторам соединиться – три. Практически любая точка континента становится достижимой для наших ВВС – четыре. Получаем прямой сухопутный коридор между Атлантическим и Индийским океанами – пять. Камерунские алюминий и железная руда – шесть. Чадский хлопок – семь.

- Это всё?

- Нет, стоит ещё присмотреться к Мадагаскару и Эфиопии. Мало того, что они рядом у нас, так ещё и окажутся особенно стойкими в противостоянии с колонизаторами. Мадагаскар удержится до 1896 года, даже сам по себе. Пока что – торговлей займёмся, а на том же Мадагаскаре разместим военно-морскую базу.

- Хорошо, а что с Британией – если она попытается влезть вперёд нас, или чем-то активно помешать? И как мы её можем «достать», не считая авиационных ударов, пока у нас нет полноценного флота?

- Что ж, придётся тогда воевать с ней-по серьёзному, частью своими силами, частью чужими, местными руками.

- Так ведь индийцы толком ничего из себя не представляют в боевом плане. Даже те же пресловутые сипаи в итоге позорно продули.

- Надо будет просто заняться подготовкой и организацией как следует. Северная граница той же Индии и так дырявая, только в единичных точках присутствуют британские посты и силы их сателлитов. Просачиваться через эту линию не составляет особенного труда. И вот представьте, туда будут спокойно уходить наши разведывательно-диверсионные группы, или их станут забрасывать на самолётах… Да англичане замучаются джунгли прочёсывать!

- И откуда же эти самолёты прилетят? Даже из Мешхеда толком не достать!

- Можно иначе поступить. Например, предложить Российской империи форсированное продвижение в Средней Азии. Войска просто сядут на поезда, доберутся до Баку или Астрахани, пересядут на теплоходы, пересекут море, а там уже побережье Туркмении будет взято под контроль нами, хотя бы основные точки вероятного сопротивления. Останется им только занять территорию и продвигаться на восток, при нашей поддержке же. Ответная услуга – пусть будет как раз предоставление мест под аэродромы. Из Каракумов или с Памира уже не так далеко окажется.

- Можно даже в Гоби обосноваться.

- Да, тоже вариант. Транзитом через Алтай, оборудовать там площадки подскока, и все дела. Добраться до этих мест сколько-то многочисленная британская экспедиция незамеченной не сможет, а с малыми группами желающих поквитаться сможет справиться и обычная аэродромная охрана.

- Но какова же роль местных жителей во всех этих комбинациях?

- Больше, чем может показаться. Мы, конечно, можем их немного поднатаскать всяким полезным вещам и снабдить кое-чем интересным, однако же многое будет зависеть от их собственных усилий.

- И как же они всё-таки станут противостоять регулярной армии?

- А им особо не нужно противостоять регулярной армии. В Индии британцы проложили, на свою голову, массу железных дорог. Всей их армии во всех их владениях, включая метрополию, может не хватить, чтобы патрулировать прилегающие к ним участки. И это, заметьте, я ещё не упомянул грунтовые дороги, порты, склады, резиденции мелких чиновников. Да и те же офицеры и солдаты, знаете, не всегда большой толпой ходят. А что там купец какой или просто контрабандист на базаре в Кабуле, Тибете, Бухаре или Бирме купит, так это его дело. Как и то, чему будут учиться в таких торговых караванах во время стоянок за границей. Восточные базары они такие, там всё хочешь можно приобрести, хоть осколочную мину или снайперскую винтовку, хоть курс подготовки по овладению оными…

- Вот ужас-то, и куда только МГБ и военная милиция смотрят, тут на базарах за границей целый арсенал появится, а они и ухом не ведут.

- Вы меня правильно поняли. Да, кстати, а что вы думаете насчёт того, чтобы нам раскочегарить европейские дела?

- В смысле?

- Ну чтобы там драка свирепая пошла. Чтобы они между собой отношения больше выясняли, а о нас (и о внешнем мире вообще) поменьше думали.

- То, что мы можем сделать, это недопустимо. Например, попробовать подтолкнуть Австрию, чтобы она зажевала Германию. Вот будет веселье в Париже и Лондоне, казалось бы… но нет, нельзя. Единая Германия, и не под нашим контролем, даже если она австрийская, а не прусская – спасибо, не надо, нахлебались. Как ни странно, в наших интересах скорее поддержание «европейского концерта» в его нынешнем состоянии, и цели наши совпадают (в этом и только в этом!) с британскими и французскими.

- Можно и без Германии воду взбаламутить. Например, почему это Гибралтар – британский? Одного десантного батальона хватит, чтобы изменить положение, и не обязательно даже занимать его прочно самим. Можно и прежнему обладателю передать. Тогда Испании и Англии раздоров на полстолетия хватит.

- Хм, а не попробовать ли поддержать итальянское сопротивление – уже против Австрии?

- Тупо не выйдет, там всё направляется из Лондона, либо же пьемонтским правительством, которое тоже на Лондон и Париж ориентировано прочно. Туда не просунуться даже со самым скользким мылом.

- Да, а почему в Южной Америке нам не занять тогда Панамский перешеек? Построим канал, получим возможность переброски грузов и военных кораблей между океанами.

- Смысла особо нет. Особо торговать с европейскими странами напрямую мы не собираемся, разве что через посредство Российской империи и её торговых кругов. Все довольны, в том числе московские и петербургские купцы: та наценка, которую они получают за сбыт наших товаров, примиряет их с нами хоть отчасти. Уже существующих путей сообщения вполне хватает.

- А если понадобится с Дальнего Востока отправить грузы в Новый Свет? Или если мы, как предложено, займёмся Японией, тем более?

- В этом случае проще, если на западное побережье, отправить корабль прямо через Тихий океан. Если на восточное – то через ревущие сороковые, тем более что там только наши корабли сейчас и могут по-настоящему пройти. И да, даже если и строить канал – то не на Панамском перешейке отнюдь. А между заливами Теуантепек и Кампече.

- Так там ведь земля шире!

- И намного шире. Однако она равнинная, а не гористая, проклятых комаров поменьше. И грунт мягкий, а не скалистый. И канал можно без шлюзов делать, более простой, потому что уклона нет.

8 января 1855 года.

Анри Жиффар, между прочим, недолго оставался не у дел. Да, его проект по созданию парового дирижабля провалился, однако же, вскоре изобретателя взяли в оборот уже совсем иные правительственные чиновники. Ему просто и без обиняков заявили:

- Вы, голубчик, изволили потратить уйму государственных денег на свой прожект. Так что теперь, не обессудьте, будете отрабатывать, а ежели не захотите, то пойдёте в долговую тюрьму, как злостный должник и неплательщик.

Подобный поворот Жиффара не устраивал категорически, и поэтому он уныло поплёлся вслед за чиновниками, которые как будто потеряли к нему всяческий интерес, предпочитая обсуждать недавно произошедшие в столице конные бега. Повозка тащилась очень медленно, как будто, и инженер подумал внезапно, что это хорошо. С чем связано такое соображение, понять он не успел: возница повернул направо, и перед ними открылось большое, недавно только построенное здание вокзала.

В поезде они ехали молча, потому как разговаривать было вообще не о чем. Сошли на какой-то небольшой станции, где их уже ждали крепкие мускулистые мужчины, сопровождавшие далее верхом карету, куда их посадили. Окна в карете были закрыты, и Жиффар глубинным чутьём понял, что просить, чтобы их открыли, или пытаться самому распахнуть – вовсе не следует.

Приехали они в большой кирпичный особняк, вокруг которого был разбит яблоневый сад. Но, естественно, приглашать специалиста по новейшей отрасли техники для любования цветением деревьев и культивирования самих плодов никто бы не стал. Это предположение полностью оправдалось. Внутри Анри Жиффар с удивлением для себя обнаружил, что там уже присутствует ещё четыре крупных специалиста в области паровых машин.

Навстречу изобретателю поднялся высокий, довольно одутловатый человек в сером цилиндре.

- Приветствую вас! Я Оливье Протазан, начальник специального бюро министерства военного и морского флота.

Инженер с удивлением отметил, что это явно какое-то новшество: видно, увлёкшись сначала своими разработками, а затем приходя в себя после оглушительной неудачи, он явно что-то упустил из вида. Чиновник, между тем, продолжил:

- Нашему бюро поручили собрать вас и других лучших мастеров Франции, чтобы поскорее разработать как можно лучшие паровые машины. Под это дело правительство оформило специальный займ. В Англии уже создано подобное нашему ведомство, и нам крайне важно не уступить хотя бы британским снобам.

Когда 10 января 1855 года тот же Протазан приехал вновь, инженеры могли только сухо доложить ему:

- Мы изучили те обрывки данных, которые вы нам предоставили. Но даже этого понятно, чтобы сказать – в ближайшее время крупных подвижек можно не ждать. Чтобы перейти хотя бы к двойному расширению, нужно создать качественную сталь. Железо, которое используют сейчас, категорически не годится для такого конструкции. И даже если металл появится, то расточить его и на лучших из имеющихся станков не выйдёт. Допуск в одну десятую миллиметра слишком велик, нужны куда более строгие требования к качеству.

- И это всё? – деловито уточнил администратор.

- Нет, не всё. Уплотнения, которые используются в нынешних паровых машинах, совсем непригодны станут, если увеличить давление. Да, и смазывать такие механизмы тоже нечем – нефти-то, которой «гости» пользуются, у нас нет.

- У англичан её тоже нет, хоть это утешает, - процедил сквозь зубы Протазан.

Тут Жиффар и нашёл, что вставить:

- Немалым подспорьем, к счастью, для нас стало так называемое второе правило термодинамики. Нашей науке оно до сих пор не было известно, но, думаю, хоть немного ускорит процесс и позволит вычислять параметры нового котла более эффективно.

- Так сколько же времени понадобится, чтобы хоть что-то сделать? – с волнением спросил чиновник.

- К началу следующего года у нас может быть уже первая экспериментальная компаунд-машина. Расчёты сложные, изготовление и подгонка цилиндров вещь тоже непростая. Затем понадобится подгонять фазы, настраивать аппарат. При удаче в феврале-марте 1856 года сможем продемонстрировать работу такого устройства. Но надёжные машины двойного расширения, пригодные для использования непосредственно в море, ранее 1860 года не ждите.

- Ого! – только и смог произнести Оливье Протазан.

11 января 1855 года, Лондон, Совет по вооружению.

- Итак, нам необходимо как можно скорее внедрить новомодный унитарный патрон. Конструкция Смита-Вессона дороговата… но вот только ничего лучшего у нас просто нет, и в перспективе на ближайший год-два не появится. Следовательно, нам остаётся внедрить эту штуку в производство, причём действовать надо как можно скорее, иначе даже в стрелковом бою шансов у наших войск не будет.

- Однако не всё так просто. Медь, которую мы используем для патронов, даёт нестабильное качество. Улучшить её выплавку и добиться более устойчивого результата пока не выходит никак.

- А если попробовать латунь?

- Можно, но она менее удобна. Технологи плюются, говорят, что получить тонкую стенку никак не получается.

- Ох уж эти синие воротнички! Вот если бы их пороли, как в Итоне, то результат был бы намного лучше.

- Придётся ограничиваться, значит, бумажным патроном.

- Нет, конечно! – улыбаясь, сообщил один из военных.

- Что вы имеете ввиду?

- Нам удалось купить у одного из персидских офицеров винтовальное ружьё нового образца. Совсем не того уровня, что у гостей, но всё-таки очень хорошее. Его называют «системой Бердана №1 1868 года».

- Нужны ли для неё патроны с тонкостенной гильзой?

- Да, но необходимые разработки вполне можно завершить через пару лет примерно. И вот тогда на вооружении у нас появится вполне приличное оружие, на голову выше нынешнего.

14 января 1855 года, Берлин.

Фридрих Крупп, поправив свой монокль, листал присланный ему отчёт группы инженеров, которым поручили изучить всю информацию о возможности выпуска зенитного орудия. Вывод специалистов, к его огромному сожалению, был неутешительным:

«Унитарная гильза толком ещё не разработана, при раздельном заряжании никаких шансов даже выстрелить в сторону воздушной цели вовремя нет. Углы возвышения всех существующих в Пруссии и других европейских орудий недостаточно велики, фактически придётся создавать принципиально новую пушку для этой задачи. Скорострельность в 5 раз ниже требуемой, механизмы наводки тоже сильно замедляют стрельбу, а сделать качественно новые системы управления не получится. Прицел тоже требуется разрабатывать заново, а мортирные трубки дают слишком низкую точность при выстреле. До 1858 года можно получить лишь подобие зенитной пушки с полностью ручным управлением. К сожалению, ранее чем через 7–10 лет появление даже пробных образцов такого оружия исключено».

А в это самое время другие его технологи, разбирая свои расчёты, говорили о перспективах создания новой плавильной печи:

- Нам понадобится много магнезита и доломита. Которые потребуется не просто найти, а ещё и обжечь.

- Не это главное. Генераторы газа придётся делать намного более мощными, а затем ещё испытывать их при повышенной температуре.

- Кстати, о температуре. Проследить за ней мы достоверно не сумеем. Единственный шанс – что наши плавильщики окажутся достаточно опытны и внимательны, чтобы уловить изменения в оттенках цвета.

- Да, а ещё – химический анализ выплавляемых образцов займёт долгие часы. Вот бы у нас была быстрая методика его выполнения… но нет, такой нам никто не предоставит.

15 января 1855 года, зал заседаний Британского медицинского общества.

- Итак, как неопровержимо гласят сведения, просочившиеся от, хм, «гостей», виновниками малярии следует считать комаров. Для защиты от них следует всячески осушать болота везде, где только можно. Все окна и кровати завешивать сетками. Рекомендую также скорее нарастить выпуск хинина. Для продвижения в тропиках нам также обязательно понадобятся:

водопроводы с песчаными фильтрами;канализации;выдача солевого раствора всем заболевшим холерой;строгая проверка чистоты воды – для защиты от дизентерии.16 января 1855 года. Заметка для научного журнала, подготовленная Марселеном Бертло:

«Доставленный нам случайно неразорвавшийся артиллерийский боеприпас представлял огромный риск, конечно. Однако вскрытие его и тщательное исследование содержимого позволили раскрыть лишь часть загадки. В некоем подобии пороха, плавящемся при 80 градусах, есть углерод, водород, азот и кислород. Доказано также, что это вещество растворяется в органических растворителях, а при ударе не взрывается. Но, к сожалению, наши методы не позволили раскрыть его состав достаточно хорошо, а без этого даже попытки воспроизведения этой жёлтой массы не имеют ни малейшего значения».

18 января 1855 года, у побережья Оркнейских островов.

Старое рыбацкое судно видало виды, прошло через массу штормов. Но теперь по просьбе военных его использовали как мишень для испытаний нового оружия. Когда матросы на палубе вскрыли ящик, капитан фрегата даже выругался:

- Это что за продолговатая похабень такая? Что вы мне подсовываете вместо честных ядер?

Однако же, скрепя сердце, отдал команду:

- К учебной стрельбе приступить!

Правда, к огорчению инженеров (и к потаённой радости капитана), лишь третий «выстрел» сжатым воздухом из трубы, закреплённой на палубе, поразил цель. В первые два раза «сигара» булькнула на дно слишком рано.

19 января 1855 года, Стокгольм.

По набережной шли два человека неприметной, незапоминающейся наружности. Один сказал другому:

- Помнишь, как месяц назад мы с тобой в Каире этот «шкаф» на себе пёрли?

- Как же не помнить, такое не забывается. Хорошо, что на улице никто не встретился, когда мы его выламывали из стены.

А в это же самое время в университетской лаборатории содержимое «шкафа», аккуратно разложенное на столе, внимательно рассматривали.

- Так… катушка индуктивности… звонок… диск с цифрами… кажется, кое-что проясняется.

Глава 22. Спокойствие и уверенность, или всякая всячина

21 января 1855 года появился новый высочайший указ – согласно ему, теперь создавалась новая Липецкая губерния. Однако уже несколько месяцев на пограничной линии таможенником служил Василий Кульканов – который считался человеком опытным и знающим, как-никак, имел приличное образование по меркам того времени. И всё-таки даже его в этот день сумели удивить две вещи.

Заезжавшие на имперскую территорию грузовики и легковые автомобили уже не вызывали к тому времени прежнего изумления, конечно, и даже местные обыватели несколько привыкли к ним. Однако мотороллер с прицепом всё-таки оказался в новинку, и публика вновь охала и ахала при встрече с такой машинкой. Кульканов поразился не меньше других людей, и всё-таки, гораздо больше его поразило иное. То, что «южные», как теперь всё чаще именовали новых соседей в самых разных местах, от уличных забегаловок до солидных канцелярий, горазды на всякие механические штуки, не вызывало сомнения. А вот при составлении описи груза таможенник наткнулся на нечто доселе неведомое, вовсе непонятное.

- Йо-ди-ро-ван-ная соль, прочитал он нараспев по слогам. – Это что же, такую дохтура используют?

- Вроде того, покладисто согласился водитель, который и так уже отставал от графика и не был намерен вступать в ненужные препирательства.

22 января 1855 года, Российская империя, окраина Липецка. Несмотря на стужу, экскаваторы продолжали надрывно реветь, переворачивая слои грунта. Чуть позади от них, по льду реки Воронеж, подъехала пара тяжёлых грузовиков. Из передней машин выскочил водитель, осмотрелся…

- Ого, пока мы возили щебень, вы здорово продвинулись!

- Да, - не без гордости ответил бригадир, - если всё так пойдёт, то к концу февраля начнём уже укладку магистрали за станцией. Будет всё как положено, двухпутка полного профиля, рассчитанная на повышенную нагрузку.

Чуть впереди заработал снегоочиститель – требовалось расчистить очередной участок. А из вагончика уже торопились новые строители. Шофёр вдруг обратил внимание на двоих из них:

- Это что, местные, что ли?

- Именно так, ответил бригадир, глядя на характерные окладистые бороды обеих. Они у нас тут на подсобных работах, на подхвате то бишь. Сам понимаешь, для «подай-принеси-копни» кого-то квалифицированного использовать, как гвозди телескопом заколачивать.

23 января 1855 года, Мосул.

Дом бывшего британского консула (покинувшего эту местность в знак протеста против установления советского контроля) внимательно осматривала комиссия. Добротное здание с толстыми каменными стенами привлекло внимание новых городских властей не просто так. Сейчас как раз активно подыскивали место для детского дома. Начальник милиции, также входивший в комиссию, высказался об этом так:

- Только за минувшую неделю мы забрали с улиц десяток беспризорников. Ещё троих несовершеннолетних – забрали из домашнего рабства, двоих из тайного гарема… к сожалению, такую заразу моментально вывести не получается.

23 января 1855 года, Сталинград, комитет по перспективным технологиям.

Собравшиеся тут обсуждали, какой именно предстоит быть технике в ближайшее время, а может быть, даже и не ближайшее. В первую очередь встал вопрос о работах над ракетным проектом. Докладывавший специалист, охарактеризовав сначала текущее положение дел, добавил:

- Ввиду прекращения разработки специальных боеприпасов, считаю необходимым ограничить масштаб проекта. Сейчас конструкторы ведут работу над моделью Р-2, способной поразить площадную цель типа «эскадра» или «крепость» на расстоянии до 500–600 км. Этого оружия более чем достаточно, чтобы обеспечить тактическое и отчасти даже оперативное преимущество на поле боя.

- А как же ракеты морского базирования? – прозвучал вопрос из зала.

- Это отдельная тема, ею собирается заниматься сам флот, и там пока ещё не определились даже с возможным носителем боеприпаса – будет ли он подводным или надводным. В любом случае, только к 1865–1868 годам тот проект может дойти до активной фазы. Пока – лишь расчёты и единичные эксперименты в лабораторных условиях. Создание зенитных ракет тем более не имеет смысла в настоящее время: абсолютно все воздушные цели, которые предстоит поражать даже спустя 50–60 лет, могут быть успешно уничтожены огнём артиллерии, разработка новых средств поражения нецелесообразна.

- А какие проблемы вообще возникают у ракетчиков сейчас?

- Прежде всего с двигателями сложно. Они недостаточно надёжны, заправлять сложно, часто обнаруживается, несмотря на все принимаемые меры, коррозия. Далее, сами ракеты громоздки, подготовить их к запуску менее чем за 3–4 часа невозможно. Полагаю, что нужно создать ещё один образец ракеты, уже не военный, а в исследовательских целях. Изучение верхних слоёв атмосферы и регистрация электромагнитных полей на высоте 100–200 километров никто, кроме нас, осилить не сможет, поэтому надо обязательно использовать это преимущество. При этом все разработки метеорологических, других высокоатмосферных и, в перспективе, заатмосферных ракет должны быть жидкостными, смысла возиться со сложными и дорогостоящими системами на твёрдом топливе нет. Исключение можно сделать для военно-промышленного комплекса.

Начальник комитета передал слово другому специалисту, курировавшему автомобильную промышленность.

- Сейчас всё, что мы выпускаем либо готовимся выпустить, это модели, которые разрабатывались ещё до «События», в крайнем случае – развитие и адаптация таких моделей. Полагаю, что из-за ограниченных ресурсов нет смысла создавать с нуля новые образцы автомашин как минимум до 1862 года. Лучше сосредоточиться на воссоздании автопромышленности, которая ещё не достигла необходимых показателей. Лишь затем, когда она восстановится и наберёт обороты, а также когда появится возможность переоснащать станочный парк новыми образцами, можно будет подумать об изменении модельного ряда. Причём приоритет, даже в предварительных конструкторских наработках, стоит сейчас отдавать образцам с повышенной проходимостью, вездеходам, армейским четырёхосным грузовикам и грузовым мотороллерам. Всё остальное, особенно модели повышенной комфортности, пока должно быть отложено в сторону. Также важно, чтобы конструкторы использовали любую возможность сэкономить топливо и смазочные материалы – хотя сейчас нефти у нас, как кажется, очень много стало, но ещё только предстоит развернуть переработку того же сырья на Аравийском полуострове, к примеру. Да и транжирить ресурсы в любом случае глупая и опасная манера.

Далее выступал руководитель радиотехнического направления:

- По понятным причинам были временно приостановлены. Однако нужно их немедленно возобновить, потому что своевременное обнаружение морских целей остаётся крайне актуальной задачей. Для вражеских флотов единственной возможностью нанести нашему пассажирскому и транспортному флоту, населённым пунктам и промышленным объектам какой-либо существенный, хотя и локальный, вред, остаётся проведение скрытных рейдов в ночное время, под прикрытием дождя, тумана, снега. Необходимо как можно скорее разработать компактные радиолокаторы, которые можно будет поставить на любой корабль или гражданское судно.

Что касается радиовещания, то сейчас наиболее актуальной задачей будет расширение присутствия в мире. До сих пор даже не в каждом крупном городе на наших новых территориях, а также в Российской империи, развёрнута радиостанция. Это грубейшая ошибка! Да, подобные работы сложны, и, кажется, как считают многие, поглощают слишком много ресурсов. Однако достигаемый результат полностью оправдывает эти усилия и потери. Пусть получают информацию от нас, а не от иностранных газетчиков или из слухов. Обязательно стоит продолжать эксперименты по тропосферной связи и работы по созданию радиоаппаратуры на основе германиевых элементов. Также не стоит отказываться от развёртывания радиорелейных линий и сооружения телевизионных центров – это не менее могучее оружие в борьбе за умы людей. Пусть зловредные писаки сколько угодно изощряются, выдумывая бесполезность и нереальность наших проектов и целей – если показать наглядно тот или иной результат, это ложное убеждение не будет внедрено. Да даже сама возможность услышать, а в перспективе и увидеть то, что происходит за сотни и тысячи километров, является исключительно мощным аргументом в нашу пользу.

- Хорошо, а что у нас с оптическими приборами? – поинтересовался глава комитета.

- Уже разработаны и активно внедряются лантановые стёкла. Ведущие специалисты экспериментируют с так называемым просветлением оптики, которое потенциально улучшит её характеристики. Правда, технологический процесс будет небезопасным, поскольку использовать приходится фтористый магний, но пытаемся всячески снизить вредность.

Следом настала очередь куратора холодильного направления.

- Сейчас разрабатываем новые компрессоры с повышенной степенью герметичности. Прилагаем все усилия, чтобы они были максимально защищены от утечек. Инженерная экспертиза ряда проектов показала, что они потенциально годятся как для промышленного, так и для бытового использования. Дополнительно снизить потери энергии и сократить вероятность поломки позволят новые магнитные замки: уже поставлена задача перейти к ним и полностью отказаться от механического запирания к 1858 году.

Куда более внушителен оказался доклад руководителя сектора материаловедения.

- Есть все основания полагать, что новый тип материалов – фторопласты – в скором времени, буквально через год-два, покинет стены лабораторий и начнёт массово использоваться. К этим разработкам уже проявила живой интерес химическая индустрия, которой крайне важна защита от едких и агрессивных сред. Специалисты полагают, что фторопласты найдут ещё применение в перспективных образцах подшипников, в конденсаторах и в спецодежде для экстремально влажных условий.

Также мы планируем создать целый ряд силиконовых смазок и планомерно заменять ими в течение ближайших 3–5 лет устаревающие типы смазочных материалов. Эти новейшие составы полностью гидрофобны, что очень ценно для речного и морского флота, для полярных районов и военной техники всех видов. Их можно смело применять на огнеопасных производствах, а ещё они отличные диэлектрики. Кстати, и в Арктике, и в Антарктике силиконовая смазка тоже может оказаться крайне полезна. Да даже на той же Аляске – уже ходят разговоры, чтобы налаживать там полноценную промышленную золотодобычу. Смазывать механизмы морозостойкими смесями – что может быть лучшим подарком для эксплуатантов?

24 января 1855 года. Сталинград. Итоговое заседание комиссии по обследованию вооружения и снаряжения бывшей турецкой армии и флота.

- Итак, нашими трофеями в недавней скоротечной войне стали сотни тысяч единиц стрелкового оружия. Оно для нас, и даже для армии Российской империи, по существу, бесполезно. Десятки музеев по всей стране уже получили и гладкоствольные ружья турецких и египетских конструкций, и Браун Бесс, и даже ещё более старые – включая ружья, отобранные турками в 18 веке в различных стычках у русских или австрийцев. В центральный музей вооружённых сил переданы редкие образцы – винтовки Литтиха, Энфилды и Минье. Кое-что получили также киностудии, но этого, конечно, крайне мало. Подавляющее большинство перечисленного оружейного барахла годно только на переплавку.

Однако у подобного мнения нашлись и оппоненты.

- Вполне можно изрядную часть указанного, как вы выразились, барахла, использовать по назначению. Да, не нашими вооружёнными силами, конечно, и не российскими, а теми же мексиканскими. Отобрать надо, понятно, хоть сколько-то приличные модели, к которым есть достаточное количество зарядов. Условием передачи оружия можно сделать, к примеру, отказ Мехико от претензий на юг Калифорнии.

- Как же она должна будет использовать это оружие?

- Ну, у неё не только Калифорнию отобрали в недавнем конфликте. Ещё и Нью-Мексико, Аризону, Неваду и Юту. Так что они будут рады вернуть эти земли… а нам, если передать оружие, можно больше ничего не делать. Всё-таки встревать в этот новый конфликт напрямую совсем не нужно.

- Ну, кое-что можно сделать и без непосредственного участия в боях. Например, вести воздушную разведку в интересах мексиканской армии – это уже станет существенным подспорьем, и притом не слишком затруднительно окажется.

- Ну и в чём же смысл, если эти территории будут мексиканскими, а не частью США? Наша выгода в чём?

- В том, что после предполагаемых событий укрепление США окажется существенно затруднено. И дело не только в том, что они потеряют много плодородных земель, что не смогут выйти нормально к Тихому океану. В следующем десятилетии залежи серебра Комсток-Лоуд в Неваде привлекут в западные штаты в целом массу эмигрантов. Без меди и нефти, имеющихся в тех же землях, американцам будет труднее развиваться. Ни тебе статуса экономической сверхдержавы, ни форсированной электрификации, ни промышленной революции.

- Кстати, не мешает вместе с теми же мексиканцами создать совместные предприятия по освоению всех этих ресурсов. В конце концов, нигде лучших горнодобывающих машин они не найдут, да и участие наших инженеров оценят. Взамен можно брать себе пятую часть получаемых объёмов серебра.

- Не мало ли?

- Не надо слишком уж жадничать. У тех же европейцев хоть оборудование и пожиже нашего, но они могут влезть, если мы станем чрезмерные аппетиты выдвигать. Тем более есть возможность получать стабильный доход за обслуживание самих горнорудных машин.

26 января 1855 года. Урал, Гороблагодатское месторождение.

Старые, опытные мастера и новички с одинаковым изумлением смотрели на то, что происходило на руднике. По нему катались грузовики, ездили экскаваторы, в паре мест гремело вонзающееся в землю долото. Правда, пока породу просто… складировали «про запас». Необходимые для её переработки флотационные установки, магнитные сепараторы и другое оборудование требовали электроснабжения. К середине лета должна была вступить в строй небольшая гидроэлектростанция, которую прямо сейчас начинали сооружать поблизости. Но – до её запуска питать электротоком аппаратуру оказывалось решительно невозможно. Если ещё и начать возить сюда топливо, используя дизель-генераторы… платина обещала стать «платиновой» уже на этапе добычи!

28 января 1855 года. Красноярск.

Над городом пронеслась… нет, не тень стремительно несущегося самолёта. В небе появился увесистый, слошно туша кита, жёсткий дирижабль. Собственно, возвращение, хотя и временное, этих аппаратов, оказалось практически предрешено. Слишком много грузов и пассажиров теперь требовалось возить. Поэтому-то и вспомнили об управляемых аэростатах.

Самолёт всем вроде бы хорош, и летает быстро, но вот только дальности ему категорически не хватает. Поразмыслив об этом, авиационные власти и решились на эксперимент. Пришлось, правда, собирать крупную команду «ловцов», иначе приземлиться дирижабль бы так и не смог. Но даже с учётом этого недостатка первый же пробный рейс наглядно показал: решение для доставки довольно крупных количеств грузов и определённого числа пассажиров на очень дальнее расстояние было найдено.

Правда, этот же успех сопровождался, как обычно и бывает, возникновением новой проблемы. А именно – как высчитывать время в самых разных местах, если появляется возможность относительно быстро перемещаться между ними. То, что поясного времени ещё не было, экипаж цеппелина уже прекрасно знал, но куда большим откровением для него стало то, что о самой необходимости «согласовывать часы» в различных районах и местностях тут почти никто не задумывался! Жизнь-то текла неспешно, и, пока основными транспортными средствами оставались лошади и парусники, это было кое-как терпимо…

Однако, вернувшись, аэронавты сообщили:

- Надо срочно решать проблему с этими разнобойными часами. А то нигде никакого порядка, даже и не сориентируешься толком. Конечно, справочники и прочее это, конечно, хорошо, но гораздо лучше, если сразу прописать чёткие правила, а не пытаться разбираться в хаосе.

… И в самом деле, хаоса обнаруживалось с каждым шагом всё больше. Чего стоило хотя бы то, что даже на железных дорогах, которые считались чуть ли не эталоном упорядоченности, то и дело натыкались на недостаточно стандартизированные вещи? Что уж говорить о других моментах.

Так, казалось бы, что сложного – поручить местным мастерам или даже промышленным предприятиям изготовление второстепенных по важности предметов, чтобы «разгрузить» свои основные мощности для более значимых и ценных дел? Просто договориться, всё чётко расписать и периодически контролировать получаемый результат. Именно так думали поначалу, и, как оказалось, жестоко ошиблись. Очень скоро посыпались уже жалобы:

- Да тут просто не представляют, что такое настоящий стандарт, как надо выдерживать допуски при работе! Резьбу на болтах и ту не могут как следует сделать, на каждом почти предприятии она своя!

С другой стороны, владельцы промышленных предприятий и их главные инженеры всё чаще начинали ворчать:

- Думали, можно будет просто сделать приличную вещь и поставлять её как обычно, так нет же, сами не знают, чего, собственно, желают и к чему стремятся! И нам не могут объяснить, какого чёрта лысого им вообще нужно!

Из этого тупика следовало поскорее выйти, и потому 30 января 1855 года в Санкт-Петербург вылетела новая делегация – с целым пакетом предложений об актуальных реформах. Ключевым из этих предложений стало учреждение «комитета по стандартам и требованиям к промышленности». Аргумент в его пользу был железным, как казалось:

- Хотя бы в оборонной отрасли пора навести порядок. Чтобы все ружья, пушки, корабли, сапоги и военные здания по всей империи были взаимозаменяемы, а не представляли собой продукт индивидуального творчества. Тогда даже без особого технического перевооружения вы станете намного сильнее и сможете противостоять врагам.

Но именно такая инициатива вызвала яростное, пусть и не афишируемое публично, недовольство. Слишком много поставщиков привыкли манипулировать и извлекать выгоду из своего сотрудничества с армией и флотом, более того, ставить эту выгоду на первое место. Сидит такой купец, и соображает горестно:

- Вот раньше я мог по-всякому мерить сукно для солдатской формы, да и проверял его качество на глаз, что называется. Тут же пытаются взнуздать, подчинить свирепым правилам… А как же мне доход-то получать?

Естественно, в открытую высказывать подобные мнения никто не решался, даже «за рюмкой чая» в трактире. Однако «оппозиция» реформе проявилась сразу же, пусть и по-другому. Поползли слухи, направляемые явно личностями ушлыми и решительными, и были те слухи воистину крайне изобретательны, они били по самому больному:

- Нас как будто завоёвывают без боя, коварно и надменно унижают, заставляют отказаться от всего того, что составляет основу духа нашего народа!

- Если так пойдёт и дальше, то просто выкрутят руки и введут «стандарт для отбора министров», и Царь Самодержавный превратится в простую куклу на верёвочках.

- Это истинно антихристово знамение, подгон всех порядков под одно есть верный знак конца времён.

Перечислять все подобные и многие другие слухи можно было бы долго, но суть в том, что они выражали не просто какую-то «тёмную нутряную стихию». Нет, за ними стоял липкий страх потерять выгодные контракты, выстраивавшиеся не просто годами – десятилетиями! – схемы. И это-то и внушало больше всего опасений. Потому как враги, идущие с оружием в руках, это одно. А вот попробуй поборись с тем, кто под благожелательной маской солидного делового человека или ответственного госслужащего выступает. Тут уже даже самые мощные пушки совершенно бесполезны.

Но, всё-таки, тем же полётам дирижаблей подобное противодействие ничуть помешать не могло. Высоко в небе все мелкие страстишки человеческие не имели никакой силы.

Один из первых срочно созданных аппаратов как раз 30 января 1855 года нёсся над западно-сибирскими просторами. Мерно гудели многосотсильные моторы, и, казалось, нет дела тем, кто летит внутри «пузыря с газом» до всего, что происходит далеко внизу, до всех этих заснеженных равнин и чернеющих лесов. Однако ещё три дня назад, когда завершалось наполнение баллонетов гелием, а техники в последний раз обследовали двигатели перед полётом, командир воздушного судна получил чёткие указания, прямо говорившие:

это даже не обычный пассажирский рейс, пусть и в нестандартных условиях, а дело гораздо более важное. Требовалось доставить из Москвы (транзитом через которую вылетевший из Майкопа дирижабль С-16 должен был добраться до Петропавловска-Камчатского) полтора десятка солдат, двух армейских офицеров и трёх чиновников. В обычных условиях они оказались бы на месте спустя 6–8 месяцев в самом лучшем случае, но теперь петербургское правительство уцепилось за новую возможность. И решило, как было понятно, проверить на прочность обещания нового партнёра. Чтобы выяснить, насколько основательны те самые утверждения о покорении неба и прочем.

Ударять в грязь лицом было сейчас, поэтому, категорически нельзя – в Петропавловск срочно перебросили попутными самолётами элементы причальной мачты, а пароходы доставляли туда части ангара. Первоначально была мысль оборудовать ещё промежуточную посадочную площадку где-нибудь в районе Красноярска, но потом от этой идеи отказались. Ведь, если бы что-то пошло не так, то надеяться на подобную посадку можно было только в одной точке – что не гарантировало никак безопасность полёта в целом; на остальной части маршрута пришлось бы всё равно надеяться только на качество техники и мастерство команды. Конечно, имелись на борту и якорь, и грунтозацепы… однако зимняя Сибирь есть зимняя Сибирь; если и удастся успешно приземлиться, то это не гарантирует отсутствия неприятностей в виде морозов, волков и прочего. Даже единственный пассажир, получивший обморожение, сразу обрушит репутацию всего дела; да и что будет, если неполадка возникнет не над долиной, а посреди бескрайнего леса или при перелёте над горными хребтами?

Вот почему командиру твёрдо приказали следить за всей техникой предельно тщательно, чтобы не возникло той самой критической поломки, чтобы надутая машина добралась обязательно до конечной точки маршрута, нигде не касаясь земли, кроме как в самом крайнем случае. И, по возможности, проложить маршрут по местам, где меньше деревьев и горных пиков, где нет болот. Ну а где же такие свободные и ровные районы найдёшь, да ещё на всём протяжении пути длиной несколько тысяч километров? Вот и пришлось экипажу напряжённо продумывать траекторию своего движения, закладывать в неё порой зигзаги и петли даже, чтобы хоть как-то упростить посадку в случае чего. Чтобы оставался хоть минимальный шанс дотянуть до ровного открытого участка местности.

Командир потому был крайне строг и требователен в этом рейсе. Вводя в курс дела радиста, он добавил сразу же:

- Следите, чтобы все ваши устройства были постоянно исправны. И только попробуйте мне упустить хотя бы одну сводку погоды!

Также он потребовал, чтобы механики имели двойной (по сравнению с расчётным) комплект запасных частей и инструментов. Ради этого пришлось писать докладные, звонить ряду людей и даже лично ездить по отдалённым складам и предприятиям, но результат того стоил. Утренняя вахта на подлёте к Тобольску проходила совершенно нормально, показатели приборов оставались в пределах нормы. Смущали только сообщения по радио – о холодном фронте, который начал просачиваться из Арктики в районе Енисея и восточнее. Перед командиром и штурманом стояла нелёгкая задача, как поступить. Имелось три решения, и каждое имело явные минусы. Так, если ускориться до предела и рассчитывать побыстрее проскочить полосу непогоды, то можно было нарваться на неприятности: или загруженная до предела техника подведёт где-то, или стихия разгуляется не на шутку, и как бы не над самыми неприветливыми районами наподобие Хамар-Дабана или Сихотэ-Алиня. Можно было, напротив, притормозить и надеяться на то, что погода улучшится. А если это не произойдёт в ближайшие 2–3 дня? Запас топлива, продовольствия, воды на С-16 хоть и большой, но ограниченный, этак можно и оскандалиться, уйдя на вынужденную, не добравшись до места назначения. Наконец, был ещё один выход – попробовать изменить траекторию – но тогда придётся лететь, возможно, над территорией других государств, и, в случае чего, рисковать аварийной посадкой уже там. А потом, даже в случае если бы всё обошлось, пронестись не только над сравнительно небольшим Охотским морем, но и над обширной полосой открытого океана.

Поразмыслив немного, командир принял решение – совершенно неожиданное, на первый взгляд: продолжать движение по заранее проложенному маршруту и с соблюдением скорости согласно графику. Мотивировал он свой выбор так:

- Мы уже предусмотрели максимум неожиданностей, которые могли избежать. Ухудшение погоды – как раз та неприятность, которую крайне сложно или почти невозможно предвидеть. Поэтому самое лучшее будет придерживаться изначально придуманного плана, чтобы исключить лишние опасности. А буйство небесных стихий просто встретим так, как получится.

Пассажиры тем временем дивились необыкновенным открывающимся сверху видам – и были, безусловно, горды тем, что именно им первым из людей выпала возможность увидеть сибирские снега с высоты пары тысяч метров. От подъёма на большую высоту пришлось отказаться, потому что командир опасался чрезмерного разгула ветров и сноса в сторону. Чиновники и офицеры почти всё время проводили в большой каюте-ресторане, тогда как солдаты предпочитали не покидать своей собственной жилой каюты, ставшей на время своего рода небесной казармой.

- Хоть вместе поживём ещё, - говорили они.

Эти люди опасались, что дирижабль попросту «шмякнется с неба», поскольку это «не по устоям летать-то». Однако моторы всё время продолжали работать ровно, полёт продолжался без происшествий, и потому обстановка постепенно успокаивалась. Ожидания какой-то беды не ушли совсем, но отступили всё же в сторону, в том числе и оттого, что их оттеснили туда красоты природы. Один из чиновников оказался, правда, страдающим воздушной болезнью, и почти всё время вынужден был пользоваться лекарствами, которые ему давали в лазарете С-16. В результате насладиться блюдами «высотной кухни» этот человек едва сумел.

На подлёте к Томску дирижабль попал в зону серьёзной турбулентности, и болтало его около получаса. Даже те, кто до сих пор отличался похвальной крепостью желудков, теперь вынуждены были слегка пожалеть о том, что вступили на борт воздушного судна. Капитан и штурман заспорили было о том, не является ли эта тряска предвестником более грозных погодных явлений, но так и не смогли прийти ни к одному окончательному выводу. К счастью, их худшие опасения не оправдались, однако же над Охотским морем всё же пришлось столкнуться с разбушевавшимися ветрами. Чтобы хотя бы отчасти противостоять ярости разыгравшегося шторма, командир вынужден был подняться на высоту полторы тысячи метров. Этому не помешали вопли отдельных пассажиров, которые заявляли, что «этот фармазон решил нас окончательно погубить», и требовали, напротив, поскорее снижаться. Экипажу было не до таких возмущений: то и дело приходилось сверяться с небесными светилами и другими ориентирами, чтобы точнее определить местоположение воздушного судна.

А в Санкт-Петербурге, не дожидаясь, пока С-16 доберётся до своей конечной цели, активно заседал комитет по введению стандартов и новых мер. Да, именно переход на метрическую систему впервые был поставлен на повестку дня, несмотря на яростные возражения любителей старины. «Высочайшая воля» теперь была однозначной: реформе единиц измерения – быть!

Начать решили с малого: ввести новые порядки в вооружённых силах, на таможне, затем сделать их обязательными для торговли. Правда, окончательный переход планировали совершить только к 1870 году, но это касалось лишь самых отдалённых и труднодоступных районов. В столицах и крупных городах отказаться от фунтов, вершков и прочего следовало, согласно опубликованному только что указу, не позднее начала 1860 года. В остальных губерниях до Урала – к 1864 году, в Сибири и на Дальнем Востоке, «а также в других землях, принадлежащих империи или могущих стать её частью в дальнейшем» новые меры должны были утвердиться не позднее конца 1866 года. Исключение делалось лишь для церковных нужд и ювелирной отрасли.

Ещё один императорский указ гласил, что с 1858 года все вооружения для армии, флота и полиции должны быть также стандартизированы: не только по калибру, но и по длине, по мощности выстрела и используемым боеприпасам. Наконец, 1 февраля 1855 года появилось новое решение, теперь на уровне правления железных дорог. На всём их протяжении теперь устанавливалось в качестве единого санкт-петербургское поясное время. Появились и слухи, что вскоре государь соберёт крупнейших заводчиков для решения задачи: когда именно и как они смогут перейти на выпуск типового крепежа. Отговорки любого рода при этом, естественно, приниматься никоим образом не будут, а те, кто станет их выдвигать, испытают серьёзные проблемы с казёнными поставками. Но инженеры и другие специалисты лишь улыбались, слыша такие досужие толки охочей до сплетен толпы, даже той её части, которая называется журналистами и просто обожает напускать на себя вид знатоков всяческих тайн. Потому как профессионалы-то отлично знали, что начать планируется с упорядочивания электричества, телеграфа и идущего ему на смену телефона.

Но, между тем, политические бури разыгрывались не на шутку, и, как оказалось, теперь они представляли опасность даже для многих высокопоставленных персон…

5 февраля 1855 года, Санкт-Петербург.

Министерство финансов империи разным людям представлялось в своём свете. Кто-то видел его мощным и результативным инструментом государственной политики, кто-то – обвинял в постоянных растратах или, напротив, в чрезмерной скупости и нежелании удовлетворять сиюминутные запросы отдельных учреждений и ведомств. Однако в этот день двор министерства и вход в него стали ареной событий крайне драматичных и напряжённых.

Поутру, как обычно, министр и другие высокопоставленные руководители подъезжали к зданию один за другим. Но стоило только им пройти в свои кабинеты и начать разбираться с текущими делами, как поблизости остановилась подъехавшая откуда-то повозка. Поначалу никто не придал значения тому, что приехавшие на ней начали вдруг воровато озираться. Когда эти визитёры подогнали свой транспорт поближе к самому зданию, это приняли за неуместное озорство, и несколько чиновников поспешили, к своему несчастью, выбраться наружу и обрушить яростный гнев на головы нахалов. Происходящее казалось только лишь выходкой неуместно активной столичной молодёжи, и то, что повозку отцепили, а сами побежали куда-то вдаль, воспринималось как банальная часть очередного розыгрыша в духе Козьмы Пруткова. Будь наблюдатели более внимательны, они могли бы заметить, что, перед тем как вскочить на спешно выпряженную лошадь, возница повернул какой-то рычажок, неведомо что делающий в составе кареты. Однако же и в этот момент они едва ли бы смогли понять, к чему в итоге всё это приведёт…

Спустя примерно час от здания – фасад которого оказался довольно сильно искорежён – отъехала последняя пожарная телега. Зеваки также начали постепенно расходиться, но не потому что петербургская полиция особенно усердно их разгоняла. Даже её сил не хватило бы, пожалуй, чтобы навести порядок в такой кутерьме. Тем более что происшествие грянуло буквально среди бела дня, и о произошедшем толковали вскоре и в грязноватых кухмистерских, и в солидных аристократических гостиных, и в иностранных посольствах. Только пресса не успела дать никакой реакции на происходящее, отчасти из-за своей медлительности, отчасти потому, что было ясно – правительство на подобные публикации посмотрит, мягко говоря, неодобрительно.

Кто же мог такое совершить? Кто стоял за неслыханным доселе преступлением, кто дерзнул поднять руку на один из столпов имперского порядка? Вот что занимало умы людей едва ли не больше, нежели любые детали самого по себе события. Как ни странно, отыскать сбежавших с места атаки злодеев не составило особого труда. Тот, кто направил их, постарался, чтобы не пришлось полицейским долго разыскивать покушавшихся – правда, следствию оттого ничуть легче не стало. Да и какой толк, действительно, от совершенно и безнадёжно мёртвых – чья смерть наступила ещё задолго до того, когда их настигла погоня? Потыкавшись и помыкавшись, пришлось жандармам соглашаться всё же на предложенную «со стороны» помощь – которую поначалу, вдохновляясь ложно понятой имперской гордостью, отвергли.

Однако сталинградское правительство сделало из произошедшего свои выводы, совершенно особые.

- Нам нужно впредь особенно тщательно готовить каждый международный визит. Ведь все интересанты сохранения отживших порядков – что в самой Российской империи, что за её пределами – не могут не понимать, что именно в нас они видят, с полным на то основанием притом, опасность первостепенную. И то, что мы, в конечном счёте, добьёмся успеха, потому как дело наше правильное и нужное, их не остановит от самых ужасных, хотя и совершенно бесплодных, преступлений. Потому как они не могут отказаться от своего образа мыслей и от своих интересов, просто так перечеркнуть всё то, что складывалось веками, даже тысячелетиями, скорее. Привычка «играть в людишек», воспринимать всех остальных как пассивный ресурс для воплощения своих задач – отомрёт не сразу. И потому нам нужно принимать меры разумной предосторожности.

Так говорил на одном из очередных совещаний министр внутренних дел. Его слова не пропали даром – срочно была создана группа экспертов, которой поручили просчитывать все риски и продумывать меры безопасности. В числе первых рекомендаций общего плана оказался совет – перемещаться повсюду, даже по собственно советской территории на всякий случай – только в бронированных автомобилях. И, кроме того, приготовить такие же машины для всех руководителей зарубежных стран, которые могут оказаться хоть сколько-то полезными в противостоянии с хаосом. Ну и, разумеется, предложили немало других рекомендаций – от дезинформации потенциальных злоумышленников о маршрутах передвижения тех людей, кто мог подвергнуться атаки, до улучшения пропускного режима.

7 февраля 1855 года в МИД в Сталинграде проходило совещание, на котором подводились краткие итоги последних месяцев.

- Итак, чего мы уже точно добились?

- Налажены устойчивые дипломатические отношения с Российской империей, с Персией. Мы сможем, вероятно, в скором времени объявить об открытии таких отношений и с другими азиатскими государствами. На европейском направлении дела хуже, но это и неплохо, со своей стороны, потому что при том неадекватном настрое, который там продемонстрирован, любое взаимодействие с ними бесперспективно. Должен признать, что первоначально, в ходе той выставки, я рассчитывал, как и многие другие, что она позволит завоевать доверие и наладить прочные контакты, но теперь ясно, что эта надежда была иллюзорна.

- А что у нас в других частях света?

- Наша страна уже признана как минимум тремя государствами в Африке, которые теперь соседствуют с нашей территорией там. Но и тут проявляется неадекватная злокозненность европейцев, которые изо всех сил пытаются ставить нам палки в колёса. Уже установлено, что они употребляют всё своё влияние, чтобы помешать дальнейшему расширению дипломатических контактов.

- Ну, это просто от отчаяния. Они пытаются сделать то немногое, что может, по их мысли, хоть как-то притормозить наши успехи.

- А как обстоят дела в Южной Америке, кстати?

- Ну, в Мексике, Уругвае и Парагвае сидят уже наши послы. Отправку торгового представителя в Бразилию одно время обсуждали, но сейчас отвергли в итоге. Не только потому что там рабовладение, но и оттого ещё, что она пока не является для нас приоритетом. И без того слишком много всякого на себя взяли.

- Хорошо, результат в целом понятен. А дальше какие шаги предпримем?

- Пока проработана детально только стратегия по сотрудничеству с имперцами. Ключевое внимание в нашем замысле уделено собственно торговле и модернизации промышленности. Но не только в плане введения новых станков и поставок оборудования вообще. Нам необходимо максимально добиваться улучшения самих условий работы, на этом концентрировать внимание! Мотивировать даже и самих фабрикантов, владельцев непроизводственных предприятий, в конце концов, что техника безопасности им же самим в итоге окажется выгодна.

- Ну, это очевидно теперь. Хотя бы потому что со сложной техникой управиться могут лишь квалифицированные специалисты, разбрасываться которыми попусту явная глупость.

- Так-то оно так, но поначалу эффект может оказаться даже резко обратным. Пытаясь отчаянно соперничать с нами, многие коммерсанты проявят пагубную самонадеянность, выжимая все соки максимально свирепым образом теперь. Как и было в прежней истории в слаборазвитых регионах, которые пытались удержаться в конкуренции с технологически передовыми. Только даже, возможно, в намного большем масштабе.

- И как нам это положение хоть немного исправить, на примере той же Российской империи?

- Единственный способ это сделать, привязаться к закономерному интересу самих высших властей. Чтобы они понимали: единственный шанс не потерять свой статус и не лишиться всего в итоге – им надо перемещать точку опоры всё же. Ею должны стать не сиюминутные интересы жадности отдельных владельцев фабрик и рудников, а гораздо более насущная и живая вещь – нужды многих миллионов других людей.

- Да, я недавно узнал, что, оказывается, не так далеко, в Туле штыки точат откровенно варварским способом, так что выделяются моря пыли… и в итоге крепкие, здоровые работники за несколько месяцев делаются инвалидами необратимо.

- Что штыки… можно подумать, в других сферах и отраслях ситуация лучше - принципиально?

- Ладно, хватит об этом! Что необходимо сделать, и что мы можем со своей стороны?

- Не так уж и мало. Например, при поставках промышленного, горнодобывающего оборудования и прочей техники оговаривать сразу: гарантийные обязательства действительны только при условии строгого соблюдения мер ТБ. Если же персонал этому не обучен, не предоставлены необходимые средства защиты, например, были, то тогда извините… ой.

- Не совсем хорошо выглядит, скорее напоминает недобросовестную конкуренцию с навязыванием дополнительных товаров и услуг. Кроме того, тогда уж проще и выгоднее будет тем же заводчикам покупать привычную технику, которая пусть менее производительна, но зато не так накладна.

- Что ж, правильнее действовать опять же через тот самый интерес самодержавия. Пусть принимают законы и учреждают регламенты, формируют органы надзора за безопасностью на производстве. Первостепенное внимание, полагаю, надо уделить металлургии. Там обращение с расплавленным металлом откровенно ужасающее, нужно добиваться, чтобы хотя бы ограждения и предупреждающие знаки ставили.

- Обучение основным навыкам – да и мерам предосторожности тоже – следует поставить на более прочную основу, нежели сейчас. А то основной принцип царит «Смотри на опытного и повторяй, как он». Но со сколько-то сложной техникой это, конечно, уже не пройдёт!

- Думаю, не только в металлургии требуется нечто подобное. Очень важно не упустить из вида и металлообработку, и вообще всю обрабатывающую промышленность. Поставить задачу: до 1860 года перейти на употребление только безопасных станков со всеми защитными средствами! Акцизы, прямые налоги регулировать так, чтобы владельцам стало выгодно приобретать нормальную современную технику и использовать её правильно, а не просто демонстрировать покупку. А то знаю я этих хитрецов.

- Не только одной промышленностью стоит заниматься в этом плане. Железная дорога что, сильно лучше? Пусть она и вся государственная пока что, но и там условия работы, прямо скажем, не ахти. Хорошо хоть, тут не нужно будет уговаривать-упрашивать разных частных интересантов, а можно просто издать распоряжение по министерству путей сообщения: с такого-то дня переходим, например, на автоматические тормоза. А строительство? Силикоз, конечно, не сахар, но тяжёлые падения с высоты и их последствия – что, сильно лучше?

- Мда, сколько всего предстоит переменить… И ведь за одно только введение инспекций нового уровня, которые будут иметь право не только систематически контролировать состояние предприятий и организаций, но и временно или постоянно закрывать их в случае серьёзных нарушений, нас возненавидят! И не какие-нибудь ростовщики или помещики, а самые что ни на есть серьёзные и солидные «деловые люди».

- Да, вся эта шобла может пойти на что угодно, лишь бы попытаться свои односторонние выгоды сохранить. На то, какие проблемы это несёт для окружающие, ей плевать из стратосферы. Тех же фабричных инспекторов будут убивать. Или стараться подкупать.

- Ну, одним надзором и даже обеспечением его безопасности ограничиваться нельзя. Надо менять само мышление, которое привыкло отталкиваться от мнимой неисчерпаемости «людского ресурса», мол, «эти работники испортились, за забором ждут новые». А оно, это мышление, очень даже плотно сидит.

- Да, и не только у тех же фабрикантов и их приказчиков. Оно же даже у архитекторов наблюдается сплошь и рядом! Привыкли эти люди проектировать здания, исходя из финансовой целесообразности и своих представлений об

эстетике, и только. А всё остальное, включая расчёты прочности, пожарную безопасность, санитарные условия – как будто и неважно. Не только одни заводские цеха так проектируют, жилые дома, торговые лавки, учебные заведения и всё прочее – точно в таком же духе строят.

- Мда, немало ещё придётся нам разгребать всё это, прежде чем сумеем добиться минимально приличного результата.

- И окончательно закрепить успех, по всей видимости, удастся лишь спустя одно или два поколения. До этого момента, пока не придут те, кто изначально был лишён старых представлений, рецидивы архаики совершенно неизбежны.

- Что ж, значит тем активнее нужно напирать на них и всячески сдерживать, в том числе и прямым наказанием, соответственно возникающим последствиям.

Глава 23. Эпилог первой части

10 февраля 1855 года. Санкт-Петербург.

Утренняя работа градоначальника Игнатьева началось – уже вполне привычно – с изучения тех сводок, которые ему предоставляли помощники. Радиосообщения он сам не слушал, поскольку зачем выполнять всю эту обязанность, если можно спихнуть её на подчинённых. Тем более что в своих людях Игнатьев был вполне уверен, и понимал, что они не будут склонены ни в какую дурную сторону «сладкоголосыми призывами».

- Так, что у нас произошло? - пробормотал градоначальник, откидываясь в кресле. Новости о подготовке машин к посевной, о прохождении «отопительного сезона», а также об итогах завершившегося вчера вечером шахматного турнира не особенно впечатлили чиновника, скорее навевали на него скуку.

- Вот ну что за люди, - с раздражением высказался Игнатьев, - нет бы о балах написать или ещё о чём толковом… О вчерашнем визите принца Ольденбургского в наш город уведомляли? – спросил он у помощника.

- Никак нет! – бодро вытянулся во фронт тот.

Внезапно в кабинет громко постучали.

- Ну кто ещё там?, - раздражённо отозвался градоначальник.

- Это я, ваше превосходительство! – послышался голос чиновника по особым поручениям. Тот явно запыхался (чиновник, а не голос, конечно).

Причина спешки выяснилась практически сразу же, как этот человек вошёл.

- Его императорское величество соизволили утвердить мнение государственного совета о том, чтобы коронацию пригласили «южных» хроникёров. Этих… радиохроникёров, уточнил чиновник.

- Всё-таки придётся слушать мне самому. Долг верноподданного обязывает…, с грустью подумал Игнатьев.

Глава 24. Новые повороты

12 февраля 1855 года. Вена.

Ну и что нам теперь делать? - спросил почтенный генерал, который помнил ещё, как зелёным лейтенантом он испытал горечь поражения при Ваграме. Тогда грохот наполеоновских пушек казался самым страшным, что только может быть. Но грандиозная мощь Первой Империи оказалась пшиком, хотя и не сразу, и ещё не одна сотня тысяч человек должна была погибнуть, прежде чем наконец в Париже решились сложить оружие. Потом год проходил за годом, Австрия крепла и совершенствовала своё оружие. По её территории зазмеились телеграфные провода, там и тут начали стучать колёса поездов, в столице грохотали паровые молоты, а из типографий выходили ежедневные газеты. Казалось потому, что этого вполне достаточно, чтобы страна вполне достойно перенесла противостояние с любыми внешними противниками. Однако же — именно только казалось!

После случившегося менее года назад События первой реакцией было — непонимание и недоверие. Потом, по мере осознания, это чувство сменилось священным ужасом, потому как на фоне нового «глобального игрока» не только сама Австрия, но и все европейские страны вместе смотрелись откровенно блёкло и невыразительно. И не было даже оснований рассчитывать, что в ближайшем будущем — и даже в более отдалённом — ситуация как-то изменится; потому и первые признаки приближающейся весны, которые отчётливо угадывались в окружающей природе, не радовали многоопытного офицера.

Свой вопрос он адресовал теперь другим таким же военным, большая часть из которых была не намного моложе его самого. И, внезапно, как раз второй по старшинству — и не только в смысле воинского звания, но и по числу лет — высказался вполне определённо, подводя как итог, ту мысль, которую все остальные уже сформулировали про себя, но боялись высказать.

- А никак. Никакими средствами и усилиями мы не сможем одержать верх, если нам придётся вступить в борьбу с «новым юго-восточным соседом». Даже если эта борьба будет идти не напрямую, а первоначально столкнёмся с силами Петербурга, который покровительствуется этим новым участником мирового концерта… будь он неладен.

- Но, получается тогда, наша политика будет откровенно скована этим самым ограничением. Мы не можем хотя бы помешать упрочению российского господства на Балканах!

- Выходит, что так. Однако, если мы решимся и рискнём, то в итоге потеряем намного, намного больше, а успеха так и не достигнем. Это попросту гарантировано, и точка!

- И что нам со всем этим теперь делать?

- Остаётся только одно: приспособиться и попробовать поиграть по сменившимся правилам. Раз силы уже настолько неравны, нужно ждать своего часа и «не дразнить гусей», а стараться извлечь максимум из своего положения. В том числе и в самом прямом смысле.

- То есть вы предлагаете стать площадкой, на которой внешние силы смогут вести переговоры?

- Не только в переговорах дело! Для «южных» очень важна будет скрытая торговля. И мы сможем стать каналом для негласного сотрудничества ещё и в этом плане.

- Ну так ведь «южные» уже дали понять, что не пожелают торговать с Англией, Францией, даже с той же Пруссией.

- Любое решение может быть изменено, если они почувствуют, что альтернатива выгоднее. Тем более что через нас можно торговать также с итальянцами, например…

- Ну, они могут легко через посредничество того же Петербурга – торговать, просто переправляясь через Адриатическое море. И даже больше того – напрямую возить грузы через бывшую турецкую землю – вполне удобно для них.

- Охх, вы правы. А я слишком увлёкся.

13 февраля 1855 года. Новороссийск.

Сотрудники управления МГБ осматривали несколько новых автомашин, которые теперь предстояло использовать. – Кустарная сборка, не иначе.

- Зато делают прямо у нас в городе! – не без гордости сказал один из них.

- Да ладно?

- Вот истинно говорю вам!

В самом деле, за всеми хлопотами последних недель – скрылось как-то, что возникло в начале года небольшое предприятие по выпуску автотранспорта. Особой технологичностью оно не отличалось, и скорее занималось, как сказали бы сегодня, отвёрточной сборкой. Однако же куда важнее было то, что такое производство отличалось повышенной гибкостью, и потенциально позволяло быстрее реагировать на изменения быстролётного запроса публики. Поэтому, несмотря на то что это был не привычный формат предприятия-гиганта, шла дискуссия, не попробовать ли сохранить такой вариант, максимально используя его преимущества. Спор шёл даже и среди самих работников автокомбината…

- Ну, эта кустарщина ненадолго. Вот помяни моё слово. Обязательно поставят множество станков. Соорудят длинные и высокие корпуса. И будем мы красой и гордостью индустрии!

- Станки, это, конечно, хорошо. Но сколько можно гигантизмом увлекаться.

- Так ведь выгоднее и проще, сам знаешь, издержки раскидываются. А при наших нынешних объёмах выпуска каждое авто дороговато выходит.

- Зато можно работать тщательнее. Доводить каждый экземпляр до совершенства. И не становиться придатком машины, способным только выполнять одну операцию. Завинчивать гайки это тупо по-фордовски, а нам такое не нужно!

Так ни к чему спорщики и не пришли. Но зёрна размышлений отчётливо начинали восходить.

Аналогичный поиск перспективных решений шёл, конечно, не в одном Новороссийске.

- Что это? – с изумлением спросил начальник одного из бакинских автохозяйств, когда ему показали новинку, предложенную местными умельцами. Этот таксомотор и в самом деле выглядел… крайне оригинально, прямо скажем. Чего стоили хотя бы миниатюрные колёса, явно рассчитанные только на городскую среду или сухую и чистую грунтовку.

- По раскисшей грязи не пройдёт, застрянет…

- Ну так в городской черте и нужно использовать. Не придирайтесь, пожалуйста, по пустякам.

Директор всё же задумался.

- Так, а что под капотом?

- Будем ставить переделанные мотоциклетные моторы. Можем показать чертежи со всеми внесёнными изменениями. Всё рассчитано – пять мест, 6 литров бензина на 100 километров, 550 километров с полным баком. Уже на опыте проверили расчёты, кстати.

(Примечание – за основу была взята реальная модель НАМИ-050 «Белка», адаптированная к конкретным условиям).

13 февраля 1855 года, окрестности города Диарбекир.

Пришедшие сюда в прошлом году войска, казалось бы, просто прошли дальше. Ровным счётом ничего – внешне – не менялось, да и самих военных с тех пор практически никто не видел, они разместились намного западнее и южнее, а тут появлялись лишь изредка. Разве что по ночам гудел тот или иной грузовик, ехавший по каким-то одному шофёру известным делам. Ездили, конечно, и днём – однако же не в том была суть; главное-то – нечего было делать тут войскам!

Конечно, казалось совершенно невероятным, что этими землями вообще будут распоряжаться не падишах и его подчинённые, а совсем другие люди, иностранцы, вдобавок ещё и гяуры. Однако же для самих местных жителей как будто ничего не менялось, на фоне великих мировых событий до реформирования дело дошло далеко не сразу. И вот теперь это, наконец, произошло. Новое, едва ли не большее прежних, потрясение обрушилось на сельскую глубинку северо-востока Анатолии.

- Как же так? Разве можно обойтись без вакуфов? Воистину, мир перевернулся начисто…

Именно эти слова звучали то и дело в самых разных селениях – и не только около Диарбекира, но и во многих других местах. Суть нового регламента выглядела очевидной: устранить все «крючки», при помощи которых духовенство контролирует основную часть формально принадлежащей местным общинам земли. Её предполагалось до конца 1855 года передать в действительное распоряжение жителей, а чтобы те могли воспользоваться предложением и извлечь из него максимальную выгоду, планировалось учредить специальный кредитный центр. Он должен был предоставлять беспроцентные займы, используемые для покупки простейшего сельскохозяйственного инвентаря и удобрений. От идеи поставлять сразу сельхозтехнику приходилось пока отказаться: её попросту не делали пока в необходимых количествах.

Естественно, таким «преображением» оказались довольны отнюдь не все. Хасан-бей, видный землевладелец, кипел от ярости, словно чайник на мощном огне. Впрочем, свидетелей у его гнева почти не было… а те, кто всё-таки были, как раз вполне были согласны с этим недовольством. Только домашние Хасана и те слуги, которым он имел все основания доверять.

Почтенный землевладелец не собирался просто так попусту выплёскивать раздражение словами. Он готовился к решительным делам, и замыслы его выглядели весьма мрачно. Сам Хасан уже точил свою саблю, его людям были розданы и ятаганы.

- Посмотрим, - бормотал про себя бей, расхаживая по дому и теребя от возбуждения окладистую бороду, - кто кого. Враг силён, это да. Но его презренная солдатня смертна. И другие слуги иблиса – все эти проклятущие милиционеры и прочие – тоже. Ещё посмотрим, как они запоют, когда испытанная османская сталь вонзится кому-нибудь в брюхо. Хасан следы заметать умеет, так что не один гяур лишится головы!

Готовившиеся к переходу надевали на себя, по привычке, несколько хлопковых рубашек, а поверх них – тёплые капаничи. В седельные сумки сгребли вяленое мясо, бурдюки с водой, пистолеты, лечебные травы. В собравшемся отряде имелись не только лошади, но и два выносливых мула. Доспехи не брали, решили полагаться лишь на скорость ног и копыт, на остроту клинков и меткость стрельбы…

Но начал Хасан-бей отнюдь не с военных или других явных врагов. Он всё же решил наведаться для начала на диарбекирский базар, узнать, какие новости там есть, что ещё враги истины замышляют против правоверных. Увиденное его поначалу успокоило и даже обрадовало. На прилавках по-прежнему продавали кинзу и дрова, перец и финики. Люди в халатах и прочей одежде толпились вокруг, то и дело кто-то начинал безудержно галдеть. Естественно, на базар землевладелец-заговорщик явился не в полном боевом снаряжении – ещё не хватало, чтобы кто-то его заподозрил, или эти мерзавцы вообще схватили прежде, чем он успеет хоть одного прирезать. Вот это был бы непоправимый позор.

И вот, идя между рядами, Хасан-бей увидел наконец свою будущую жертву. Нет, сначала-то он заметил всего лишь кучку покупателей, сгрудившихся у очередного прилавка – и такое зрелище ничего особенного не предвещало. Однако же взгляд помещика упёрся в блестящий предмет, стоявший на краю прилавка. Он уже слышал мельком о подобных пакостях, но раньше не приходилось видеть ничего подобного. Это были богомерзкие весы! И кто бы вы думали стоял у них? Известный всей округе Карим, продавец овощей! Он, как положено, улыбался всем подходящим, весело и мило общался с ними. Всё было почти как обычно, но… Получается, этот человек использует дьявольское орудие добровольно, и не видит в том ничего зазорного для себя.

Но Хасан-бей внешне не подал виду, хотя его щека и дёрнулась от гнева. Он вышел с базара поскорее, купив только для отвода глаз немного приправ. Затем разыскал своих подручных и приказал им:

- Расспросите-ка кого-нибудь, что этот Карим думает, и отчего стакнулся с захватчиками! Только осторожно, чтобы не попасться!

Сам же он остался ждать свою шайку в кофейне. Хотя бы благородный напиток и привычная обстановка позволяли скрасить тягостные мысли.

Наконец, вернулся Ришат-эфенди. И сообщил:

- Уроды установили новый порядок. Теперь каждый торговец должен использовать весы, которые ими присланы. Иначе, с первого дня осени, у них будут отбирать деньги.

Хасан пробурчал, подавляя гнев:

- А Карим всё-таки скотина, он вперёд многих поскакал исполнять гяурские указы. И он поплатится за это, помяните моё слово!

Пояснять, что это означает, не требовалось. Подельники и так понимали: слишком покорному торговцу грозила теперь опасность посерьёзнее, чем взыскание. И сами они полностью разделяли, между прочим, взгляд своего начальника. Тот, кто трудится на врагов истинного бога, кто добровольно исполняет их волю даже быстрее, чем сами мерзавцы требуют, тот просто обязан поплатиться жизнью за свои грехи. Оставалось решить, как провернуть это дело вернее, и строить замыслы подобного рода следовало точно не в кофейне, где могли быть нежелательные свидетели.

Поэтому шайка аккуратно, не спеша, покинула Диарбекир и устремилась в глухое, отдалённое место, точно защищённое от посторонних ушей и глаз. Там, в тишине, они и начали переговариваться, выясняя, как именно заманить ещё ничего не подозревавшего торговца в ловушку. Первоначальная мысль – наблюдать за ним, была отвергнута. В итоге решили просто подкараулить по дороге к дому из лавки, оглушить, вывезти опять же за город и там уже с пристрастием расспросить. Выслушав своих сообщников, Хасан-бей довольно ухмыльнулся, и добавил:

- Отменно всё измыслили. Только вижу, что нужно будет скрыться где-то ещё. Пошарьтесь по округе, приищите удобное местечко. Заодно пусть не видят нас в самом Диарбекире хоть пару дней, потом никто не скажет, что мы охотились за этим омерзительным предателем!

И бандиты принялись шариться поблизости, стараясь не попадаться на глаза людям. Мало ли кто может попасться, увидит тебя склонившийся под кафирское иго, и потом – пиши письма из тюрьмы. Вскоре им и в самом деле посчастливилось напасть на превосходное логово: местечко среди скал, где почти не заподозришь тайного убежища. Даже если пройдёт патруль или поиск рядом, не зная секрета, может и не сунуться сюда.

… Захватить ничуть не встревоженного Карима и привезти его в импровизированный схрон не составило труда. И тут уж Хасан-бей проявил себя во всей ярости. Он подступился сразу же:

- Ну что, отступник, всё ещё рад, что перестал торговать, как положено правоверному, взвешивая всё на окко? Иноземных манер захотелось? При султане таких пороли, а я не султан, я гораздо хуже, так что теперь тебе моего клинка понюхать придётся...

В этот-то момент несчастный торговец ощутимо струхнул – дело принимало скверный оборот. И – всё-таки – он, трепеща от страха, спросил:

- Что же ты, Хасан, от меня хочешь? Я просто продаю плоды земли на рынке, и не мне решать, что ставить на свой прилавок. В мечеть я хожу исправно, у кого угодно спроси. Когда был падишах, я верно выполнял его волю. Если же теперь всевышнему угодно, чтобы было иное на турецкой земле, то уж не мне, с моими скромными силами, противостоять воле небес.

Облизнув губы, Карим замолчал, и уставился на своего пленителя. Казалось, выражение лица у того не изменилось, но на деле за этим видимым спокойствием крылась настоящая буря. Наконец, Хасан-бей заговорил, и от его слов веяло арктическим холодом.

- Ты всего лишь козявка, а не купец. И сейчас твои любезные гяуры тебе не помогут. Они – далеко, а я – тут. И, Карим, знай, я долго тебя оставлять тут не станут. По частям разбросаю в округе, чтобы всем, кто чужакам прислуживать решит, неповадно были. Чтоб куста боялись, и тени, и шороха в ночи. Но не сразу, конечно. Следующим вечером только за дело примемся, чтобы и ты помучался как следует. А то это не дело, так легко тебя губить. Изведись в ожидании, и вот тогда…

18 февраля 1855 года, Стамбул.

Начальник управления внутренних дел по недавно созданной Турецкой области рассматривал доклад, который представил его заместитель.

- Итак, за последние недели удалось схватить несколько десятков преступников и тем самым изрядно оздоровить климат на вверенной территории?

- Да. Особенное внимание мы уделяем шайкам башибузуков и других сторонников прежнего порядка, которые всё ещё пытаются местами поднимать головы. Тем не менее, по сообщениям с мест, несмотря на ограниченное количество сил, через 6–8 месяцев можно будет отменять постепенно военное положение, и привлечение армии к патрулированию населённых пунктов и дорог более не понадобится до особого распоряжения. Конечно, не везде это сразу получится сделать.

- И какие местности более, а какие менее благополучны?

- В целом территория, соответствующая границам Турции 1922 года, которая и контролируется нашим управлением, может быть поделена на 2 части. Юг и запад сравнительно спокойны, там размах криминала ещё даже в период султанского правления не так велик. Конечно, в ходе неизбежного хаоса при переходе этой территории под наш контроль произошли определённые эксцессы, но сейчас ситуация прочно взята под контроль. Исключение составляют, конечно, крупные города, такие как Стамбул и портовые центры. Тут существует давняя и устойчивая преступная среда, прежде всего воровская. Но ещё больше тревоги вызывает восток. Там против нас играет не только редкость культурных центров (даже по меркам нынешнего времени), но и редкость населения, труднодоступность ряда мест, большое количество оружия на руках, в том числе сохраняемого до сих пор, несомненно, бывшими помещиками. В частности, поблизости от Диарбекира выслежена и разгромлена банда, совершившая убийство одного из местных купцов с особой жестокостью. Поскольку участники бандгруппы явно готовились к ведению борьбы против местных властей, и даже не стали этого скрывать на допросах, все эти субчики были переданы нами в МГБ.

- Какова позиция исламского духовенства?

- Около трети занимает умеренную или сдержанную позицию, потому как не знает, что делать дальше, и просто плывёт по течению. Больше половины – не участвует активно в антиправительственной деятельности или криминале только потому, что осознаёт нашу силу и опасается за свои жизни, понимает, что прямая вооружённая борьба невозможна. Но даже среди оставшейся части лишь на очень немногих можно было бы, и то с рядом оговорок, положиться. Эти люди в основном пытаются как-нибудь пристроиться в новых условиях, сохранить влияние на паству, но в то же время – не поступиться принципами ислама, так как они их представляют. В христианских милетах, конечно, ситуация получше, но там другая проблема – жители часто насторожены и не понимают, как вообще с нами себя вести.

19 февраля 1855 года группа сотрудников всесоюзного сталинградского радиоцентра находилась в Каире. Именно этот город сочли подходящим для развёртывания радиовещания на весь север Африки и Ближний Восток. Впрочем, сейчас специалисты находились отнюдь не на рабочих местах, усердно налаживая аппаратуру. И даже не в отведённой для них гостинице, которую спешно, в экстренном порядке, соорудили военные строители – специально для командированных и некоторой части постоянно размещённых тут офицеров. Естественно, в редкую свободную минуту они предпочли побывать на улицах старого города, присмотреться повнимательнее к этой уникальной обстановке. Их интересовало всё, и базары с их многоцветьем красок, гулом голосов, и мастерские, и сама повседневная жизнь вокруг. Сейчас же, впрочем, прибывшие заняли место в харчевне, где поедали кебабы, и тихо беседовали между собой обо всяких разных вещах. Постепенно разговор как будто сам собой свёлся к одной теме – выпуску радиоламп.

- Я полагаю, - заявил один из техников, - оксидные катоды всё ещё не сказали своего последнего слова. Так как они дают отличную эмиссию при слабом нагреве, это очень экономично и практично, и нужно всячески развивать это направление.

Другой всё-таки спокойно возразил:

- Нет, приятель, уже в ближайшее время начнётся совсем другое радио. Точечный и плоскостной транзистор идёт на смену колбе с вакуумом.

- Ну, это когда ещё будет! Пусть теоретики и инженеры работают, конечно, всякое достижение полезно. Однако просто так отказываться от ламп никто не будет, помяни моё слово.

К их беседе давно прислушивался человек за соседним столиком, который жевал варёные бобы, извлекая их из расписной миски, стоявшей на невысоком трёхногом столе. По внешнему облику то был типичнейший египетский араб, который проявил интерес не просто так. Завершив свою трапезу, он подошёл к месту, где сидели радиотехники, и, чудовищно коверкая слова, дававшиеся ему с большим трудом, объяснил, что он – телеграфист, и почти сразу после События начал узнавать всё, что только можно о новейшем способе связи. Увы, именно плохое знание языка помешало начать увлекательнейшую беседу между представителями совсем разных эпох. Нелишне будет, впрочем, упомянуть, что дополнительным препятствием стали волшебные ароматы, распространявшиеся из стоящей в углу помещения жаровни.

А далеко на севере, по дороге в Олонецкой губернии, бодро катили выездные сани. Они двигались прямо по льду замёрзшей реки, и в санях сидел чиновник, которому поручили срочно провести ревизию в одном из отдалённых уездов. Однако не он один был ездоком в этой повозке – также в ней находился ещё и офицер военно-воздушных сил, майор аэродромного обеспечения Игорь Бочкин. Ему предоставили казённый транспорт и прогонные деньги не просто так. С недавних пор командование имперской армии решило создать, с помощью «соседей», конечно, несколько авиационных баз, вернее даже, позволить разместить таковые, и вместо оплаты за аренду территории – получить доступ хотя бы к некоторым возможностям таких объектов. Чтобы можно было, к примеру, срочно отправить офицера или курьера на большое расстояние, чтобы перебрасывать в случае внешней угрозы войска и вести воздушную разведку.

Вот ради организации такого аэродрома в Олонецкой губернии и ехал в санях майор Бочкин. Направлялся он туда, где, судя по картам, имелось сразу несколько отличных площадок: ровных и легко доступных. Предстояло, однако, всё основательно выбрать, изучить и саму местность, и её ветровой режим. А то всякое может случиться, вплоть до выпирающих из земли камней, что отнюдь не редкость в Карелии. Когда военного направляли в путь, ему дали чёткую инструкцию:

- Смотри внимательно ещё, чтобы от рек сильно не отдаляться. Тут это основные дороги наземные, и будут они такими ещё очень долго, потому что построить качественные шоссе мы сможем нескоро. Не сразу смогут руки до всего дойти, сам понимаешь.

И Бочкин понимал. Теперь, когда стране предстояло не только завершать восстановление, но и поднимать до сколько-то приличного уровня обширные территории бывшей Османской империи, приходилось чётко распределять приоритеты. Вот и ему самому ошибиться нельзя, потому что неверный выбор места для будущей взлётной полосы попросту израсходует бесценные силы, время и стройматериалы. И всё-таки, даже несмотря на столь утилитарный настрой, офицер не упускал случая полюбоваться изяществом замороженного зимнего леса.

«Нет, кто бы что не говорил, а я никогда не желал бы жить на далёком юге. Пусть там тепло круглый год, что очень удобно, но… вот не тянет, и всё тут. Я – человек, ценящий заснеженный простор, и всякие там тропические моря и джунгли только посетить могу, но не более того».

На месте майора встретил уже чиновник Управления государственными имуществами – суровый человек, который говорил коротко, сухо, отрывисто и лишь по делу. Сразу стало ясно, что эта встреча его отнюдь не радует, и что он хотел бы поскорее расстаться со своим визави. Проектировщик мысленно пожал плечами: он понимал, что для типичного представителя прежнего мира крайне неприятен и он сам, и его страна, и всё, что с этим связано. Однако оказалось всё же, что к делу чиновник подошёл вполне ответственно. Даже ухитрился откуда-то получить наставление по основам аэродромного строительства, и, хотя и понял его с пятого на десятое, кое-что важное усвоил, и это помогло несколько ускорить процесс. Вскоре к ним присоединились губернский и уездный землемеры, сразу приступившие к своему привычному занятию – межеванию и разметке территории. Как оказалось, на выбранном для застройки месте часть земли принадлежала ближайшей сельской общине, и требовалось всё очень тщательно нанести на план, чтобы потом из казны выплатить надлежащую компенсацию, не переплатив, однако, сверх меры.

Впрочем, Бочкин не питал ни малейших иллюзий. В ближайшее время сюда должен был прибыть землемер более высокого уровня, лучше знакомый именно со спецификой аэродромного строительства. Не полагаться же при подготовке документации на межевые планы 1855 года? Перед мысленным взором офицера представало и иное: он уже сразу прикидывал, где лучше делать шурфовую разведку грунтов, сколько и каких проб надо отобрать, дабы взлётная полоса в дальнейшем не подвела.

Конечно, была и своеобразная «подсказка» в виде тех сведений, которые получили изыскатели в «несостоявшемся ХХ веке». Однако же – они были отрывочны и требовали уточнений. Помнили, например, лётчики об аэродроме, строившемся примерно там-то, но ведь за добрую сотню лет многое могло сильно поменяться. Без маршрутной рекогносцировки непосредственно на местности никак не обойтись.

И ещё, как всё глубже убеждался военный, без бурения скважин не обойтись тоже. По всей сетке координат придётся пройти, чтобы не нарваться потом на сюрпризы из-за какого-то пропущенного плывуна. Поэтому Бочкин начал продумывать и другое важное дело: как организовать подход грузовиков к месту строительства, чтобы засыпать дренаж. Затем, немного представив себе эти шаги, он сосредоточился на ещё одной мысли: стоит ли широко использовать гидросамолёты, и на каких соседних озёрах и реках их можно было бы базировать. Однако ни к какому окончательному выводу майор прийти не смог, поэтому просто махнул рукой и отправился на обед.

14 апреля 1855 года, Казань.

На площадке, где строился свечной завод братьев Крестовниковых, было необычно шумно. Сами владельцы, как и многие другие, были ошарашены Событием… но потом начали постепенно думать, как приспособиться к новой ситуации. Выход напрашивался сам собой – проект застройки придётся переделывать, а предприятие с самого начала модернизировать и строить согласно уже изменённому плану, как мыловаренное. Сейчас тут кипела стройка, гремели копры, забивавшие сваи. Один из присланных строителей во время короткого перерыва, когда заправляли машины, перекинулся с другим парой слов:

- Как думаешь, успеем всё сделать до конца лета?

- Вполне. Пусть работ гораздо больше, чем «в прошлый раз», но и возможности у нас куда как шире.

- Да, и то, что именно здесь строим, а не у себя, очень важно. Пусть что угодно думают, но – когда будет результат, когда выпустим первое мыло, то бишь, это совсем иной оборот наступит.

- Ну а пока что всё равно смотрят косо некоторые. Ведь и одеты мы не так, как принято тут, и даже в самом обычном разговоре… вот не такие и всё!

- Ничего страшного, как-нибудь переживём.

Этот диалог прервался, когда прораб объявил:

- За работу.

Тем временем сотрудники создаваемого казанского мыловаренного комбината находились на комбинате «Главрасжирмасло» в Воронеже. Они знакомились с усовершенствованными мыловаренными котлами, с механизацией отдельных этапов работы. Приехали, что характерно, и сами Крестовниковы, выступившие соучредителями совместного предприятия. Вывод специалистов был вполне ясен – хотя изменения понадобятся довольно существенные, в основе своей дело не изменилось.

А вот в Анталье, в порту Калеичи, в тот же самый день, 14 апреля 1855 года, появился четвёртый бронекатер. Его командир, капитан Бутаков, вместе со своим помощником, лейтенантом Зедгенидзе, всматривался в береговую полосу во время первого патрулирования. Хотя оно считалось учебным, обстановка на море была неспокойной, моряки то и дело поговаривали о замеченных то в одном, то в другом месте британских судах. Их видели за последнюю пару недель сразу три разных парусника, совершавших каботажные переходы. Поэтому боекомплект взяли усиленный, действовали крайне бдительно.

Бутаков не упустил случая провести учения по спасению «терпящих бедствие на воде», каковых изображали несколько матросов, плававших в спасательных жилетах. Их пришлось поднимать на борт, заложив крутой манёвр во время передвижения полным ходом. Благодаря всех, кто поучаствовал в деле, капитан подумал, что всё-таки их база ещё далеко не готова к реальным военным действиям, буде таковые начнутся. Так, запаса топлива для катеров хватило бы только на 50 километров пути, а потом… всё. И главное, увеличить резерв пока невозможно, хранилище ещё тоже предстоит построить. Обходятся завозимыми периодически цистернами.

«Ну ничего», подумал про себя капитан. «К осени тут уже появится всё необходимое, и в случае чего будет стоять в бухте и сторожевой корабль, не чета нашим пукалкам». Впрочем, его мысли сразу перетекли в русло более деловое: Бутаков уточнил местоположение катера и, убедившись, что они уже почти достигли крайней западной точки, предусмотренной приказом, распорядился вскоре поворачивать к югу. Ещё спустя минут пять сигнальщик доложил о замеченном пароходе, следовавшем под испанским флагом. Судно предпочло не скрываться, а продолжить свой курс.

- Интересно, куда же они держат путь, неужели думают всё же привезти какие-то товары в наши порты? – удивился капитан Бутаков. И приказал радисту:

- Запроси штаб, что они знают об этом визитёре, и что нам с ним делать.

Ответ пришёл через считанные минуты.

- Пароход не с товарами идёт. На борту – 344 паломника, следующих в Иерусалим. Проход судна согласован, продолжайте вести наблюдение по назначенному маршруту.

- А почему нам ничего не сообщили об этом заранее?

- Испанцы задержались в пути, вообще должны были пройти пятью часами ранее.

Пока паломники ещё только находились в двух днях пути от Бейрута, в нём самом по-прежнему кипела жизнь. И не только в порту, где как раз заканчивалось обустройство полноценного таможенного пункта, а территорию в тёмное время суток освещали теперь прожекторами. Прямо на улице, у фонтана, остановились две повозки, которыми правили возницы-марониты. На телегах везли яблоки и виноград, выращенные на одной из плантаций практически рядом с городом.

- Бутрос, далеко ли ещё ехать?

- Нет, Ибрагим, через пару кварталов уже склад покупателей.

- Что же они не прислали свои зверь-повозки за товаром?

- Кто ж их знает? Там всё не как прежде, неизвестно, о чём думают, что и почему решают.

В самом деле, на въезде в сам Бейрут их повозки не стали досматривать, как это не преминула бы сделать, конечно, выставленная османами стража. Дозорные просто проверили наличие пропусков и сделали знак – мол, проезжайте. Улицы выглядели почти так же, как прошлой весной, лишь в паре мест встретились вывешенные над входами в здание флаги, да пророкотал наперерез обозу на перекрёстке мотоцикл, обдавший их напоследок клубами дыма. Сразу было заметно, что сами горожане уже не особенно обращают внимание на все эти кунштюки, а просто живут, как и привыкли десятилетиями. Повозки приходилось то и дело притормаживать, разворачивать, чтобы объехать разложенные прямо на пути ковры или корзины с продуктами.

Приехав на склад, оба возницы обнаружили ещё одну деталь, не умещавшуюся в окружающий пейзаж. Перед ними распахнулись высокие сварные ворота, которые открыл сторож, обутый в кирзовые сапоги. Далее началась тягомотина с проверкой накладной и пометками в ней. Эта непривычная процедура заставила приехавших слегка заметно вздыхать. Ну а приёмка едва не вызвала шок – это же надо додуматься, из разных ящиков наугад извлекать отдельные плоды и каждый слой за слоем проверять. Для людей, привыкших к безусловному почти доверию в торговых делах, такой подход казался люто оскорбительным. Впрочем, когда за ними вновь закрылись ворота, заведующий складом, машинально поправив воротник, глухо проговорил:

- Пусть приучаются. Через пару лет будут и акты приёмки подписывать, как миленькие, и претензионные акты читать.

Служащие склада начали сразу сортировать и перебирать доставленный груз вновь. Увы, у заведующего нашлось полно лишней работы – двое помощников, набранных тут же, на месте, ещё не приучилось как следует пользоваться термометрами и гигрометрами, тем более записывать их показания правильно на прежде незнакомом языке. Оставалось утешать себя тем, что они, набив руку на черновой складской работе, всё же станут более полезными со временем, да ещё тем, что уже сейчас меньше приходится таскать самому.

Глава 25. В старом мире

Георг Кранц, старый, опытный банкир, горестно подсчитывал убытки. Конца и края им, казалось, не было, и даже те фирмы Вены и окрестностей, которые вроде бы пережили нормально это загадочное Событие, от его последствий начинали изрядно крениться. Керамика, музыкальные инструменты, прочие вещи… Всё это годами, десятилетиями шло, в том числе, российским покупателям. И вот теперь этот ёмкий рынок оказывался всё менее доступен – появился сильнейший конкурент, противостоять которому австрийские производители никак не могли. Казалось бы, не так много теряется… но вот нарастит соперник своё производство, развернёт и наладит промышленность в Москве, Санкт-Петербурге и других городах, и тогда уже начнёт теснить венцев, возможно, даже в их собственной стране. И уж точно – на других рынках, в том числе в Азии.

Да, дела шли всё хуже, пусть и по мелочам вроде бы – там проблема, тут неудобство… Но именно из-за этого становилось тревожно и зябко. Да, зябко, несмотря на то, что в апреле 1855 года вроде бы стояла тёплая, радующая душу погода. Однако положение дел было явно хуже, чем оказалось бы и в случае войны – тогда хоть понятно, куда вляпалась Австрия и что ей собственно грозит. А сейчас, без всяких боёв, налицо затяжной кризис, потому что торговые обороты будут рушиться ещё долго.

Кранц бегло просмотрел очередную порцию отчётов. Наконец, закончив с этим делом, управляющий перешёл к знакомству с утренними газетами – они, к его успокоению, никаких знаковых новостей не опубликовали, что уже было неплохо: «хватит с меня этих изменений, и без того тревожно». Вскоре карета, в которой он сидел, бодро покатила уже к конторе банка. Там, когда Кранц вышел и стал отпирать двери, его ждали двое промышленников, которым была назначена встреча несколько дней назад – планировали обсудить источники вложений в новую фабрику и в рудник где-то в Тироле.

После этих переговоров управляющий несколько минут провёл в тишине и покое, обдумывая результаты заключённой сделки. Его банк теперь был заинтересован в капитале нового ткацкого предприятия, а вот с горнодобывающей компанией дело обстояло посложнее, требовалось ещё привлечь опытных инженеров для консультации, чтобы понять – стоит задумка вкладываемых средств или это пустышка. Потом настало время разбирать внутренние бумаги банка, требовавшие подписи самого Кранца. Несколько раз за день пришлось выйти и в операционный зал – понаблюдать, как там работают кассиры. День банкира завершился в клубе, в котором обсуждали, помимо прочего, всё-таки, новости о строительстве «проклятого канала», как его часто называли в официальных и приближенных к Шёнбрунну кругах. Однако же тема быстро угасла, просто потому, что никаких свежих новостей не имелось, а обсуждать по второму кругу сообщения, поступившие месяц назад, не имело ни малейшего смысла. Поэтому говорили больше о вещах милых сердцу: скачках, сортах вина, чьём-то предстоящем браке.

А вот Жиль Дезомбре начал свой день даже раньше, чем Кранц, хотя и жил западнее. Велев подать себе на завтрак горячий омлет, владелец текстильной фабрики раскрыл свежий выпуск «Универсального монитора». К его вящей радости, официальное издание сообщило, что пошлины на хлопок в следующем квартале понизят. Пока утренний поезд, который вёз Жиля из Сен-Дени, пробирался по парижским окраинам, коммерсант мог зримо убедиться, что слом кварталов, намеченный по плану Хаусмана, идёт более чем уверенно, несмотря на все пертурбации последнего сумасшедшего года.

Когда Дезомбре оказался, наконец, на своей фабрике, он увидел, к полному удовлетворению также, что станки исправны, все работники на месте. Директор доложил, что и сырья на ближайшие дни запасено вдоволь.

- Ну и отлично! – воскликнул фабрикант.

Затем ему пришлось выслушать жалобы мастеров, и, наконец, настало время для самого приятного занятия: работы с накладными и контрактами. Немного огорчали только присланные вчера счета, но ничего с этим поделать было нельзя: попробуй не заплати за то же самое сырьё, или свечи для конторы, или ещё что-нибудь… Обычное течение дня нарушилось лишь однажды, когда Дезомбре съездил на деловой обед, за которым беседовал с представителями префектуры. А весь вечер заводчик ломал голову над тем, как всё-таки купить пару новых паровых котлов, и при этом не влезть в долги.

Джеймс Харрингтон был на ногах в этот день уже в 7 часов – и причину своего необычного, на час раньше, чем привычно, пробуждения, не мог бы объяснить даже и себе. Закидав маленькими кусочками яичницу с беконом в рот, сей почтенный джентльмен покатил в клуб, бывший центром и смыслом его жизни. Там с другими завсегдатаями Харрингтон обсуждал последние столичные новости. За доброй порцией ростбифа и вина затем разговор пошёл гораздо живее и непосредственнее. То и дело раздавались реплики:

- А вы слышали про отставки на железных дорогах?

- Интересно, сколько будет стоить земля в Глостершире этой осенью?

- Послезавтра еду в Манчестер, проведу там всё лето.

Около часа потратили, обсуждая недавно дошедшие всё же кружным извилистым путём до Альбиона книги. Пришли к выводу в итоге, что «Улисс» есть абсолютная муть, недостойная истинного джентльмена, как и «Жерминаль», а вот насчёт «Капитана Фракасса» и «Будденброков» мнения разделились, и спорщики так и не смогли прийти к единому вердикту.

Жозе, старший надсмотрщик на плантации в Параиба, встал очень рано утром – ему предстояло очень скоро доложить владельцу кофейных угодий, как именно идёт работа. Как назло, погода не радовала, урожай ожидался меньше, чем в прошлом году. Стало быть, если патрон узнает, что работники прохлаждаются, он мне голову открутит запросто, думал про себя Жозе, пока объезжал верхом на коне все владения, за которые отвечал.

И особого повода для нареканий, как будто, всё же не обнаруживалось. Зёрна сушили и чистили, при этом работая сравнительно ритмично, хотя и без стремления разогнаться. «Что ж», подумалось надсмотрщику, «главное, чтобы побольше сохранили и отправили покупателям, а всё остальное второстепенно». На одном из участков пришлось проверить инвентарь: как и опасался Жозе, нерадивость бригадиров давала о себе знать. Ножи затупились, несколько корзин продырявлены. В уме он сделал себе пометку: обязательно заехать сюда же в послеобеденные часы, чтобы посмотреть, не мешаются ли зелёные и спелые ягоды. С такой недобросовестностью вот вообще всего можно ожидать.

Надсмотрщик был твёрдо намерен приобрести вскоре хороший, крепкий домик, в котором можно будет жить до конца своих дней. А для этого требовалось как можно больше выжать из плантации, потому как вся плата Жозе – это два с половиной процента от её оборотов. Приехав к плантатору и рассказав ему об увиденном, старший надсмотрщик был несколько удивлён, увидев в руках у «патрона» новомодную безопасную бритву. «Видно, оттуда доставлена», подумал он, но взгляд на невиданной ранее вещи не задержал.

Джон Грейвз считался человеком крутого нрава, и совсем недаром. По меньшей мере в трёх округах Миссисипи твёрдо знали про случай, когда он и его люди столкнулись в дороге с шайкой крайне злобных бандитов. И тогда преступники имели повод убедиться, что Грейвз не только стреляет метко, но и бьёт крепко, да и с ножом боуи вполне себе в ладах. Джон, как и обычно, не стал поручать первичный объезд угодий надсмотрщикам или другим помощникам, а предпочёл лично сесть на коня и отправиться в путь.

На плантациях, к вящей радости их хозяина, работа бурлила. Вредных насекомых нигде не было замечено, и после своего объезда латифундист отправился обратно в дом с колоннами. По дороге туда Грейвз придирчиво осмотрел мост, перекинутый через крупный ручей – и не нашёл ни малейшего повода для претензий. В своём кабинете землевладелец сразу начал писать письмо агенту в Мемфисе, чтобы узнать о предстоящем изменении цен. Внешне всё обстояло как будто спокойно, но в воздухе чувствовалась разлитая неуловимая тревога. Поселилась она примерно полгода назад, когда новости удивительные и необычайные, наконец, были полностью подтверждены.

Вечером на семейном ужине говорили о том, сколько хлопка удастся отправить, много ли понадобится заплатить за фрахт судов, чтобы перевезти собранный урожай через Атлантику. После этого, оставшись один, Грейвз наконец дал себе отчёт в своей потаённой тревоге. Враг самый страшный и жуткий ворочался в отдалении. И, пусть не мог он пока добраться сюда, но всё же самим своим присутствием нервировал. Да и не только им… Со злостью Джон взял кулаки, пальцы даже побелели от напряжения. «Эх… ну что стоило повернуться иначе делу в Геттисберге в 1863-м». Но затем он взял себя в руки, оборвал цепочку тягостных дум коротким: «Хватит! Ещё поглядим, чья возьмёт».

А вот Уильям Харрис не тревожился ничуть. Несмотря на все циркулировавшие вокруг слухи, он не унывал отнюдь. Торговля в лавке шла бойко, от покупателей не было отбоя, а воры, к огромному счастью, не посещали его скромное жилище. Весь день Харрис продавал сыр, молоко, крупы, кофе и другие съестные припасы. Как обычно, к нему заглядывал разный люд: докеры, обветренные матросы, почтенные отцы семейств, даже кто-то из университета заглянул – что в Нью-Йорке не такая уж и редкость, если честно. Торговец писал мелом цены и при этом думал: «ну уж с этим ничего не поменяется, до наших краёв всякие новомодные поветрия вряд ли когда-нибудь доберутся». Точно те же слова Харрис повторил про себя, когда вечером пересчитывал прибыль.

Глава 26. Старый знакомый - и другие обстоятельства

Бывший чиновник по особым поручениям, а теперь – служащий в тресте «Североторг» Виноградов ехал на бричке из Липецка в сторону границы. Мимо него проносились поля, которые сейчас начали уже боронить, а кое-где – сажали и картофель. Вот в окошке, вставленном в дверцу, промелькнул какой-то сад с яблонями, которые начинали пробуждаться после зимы. Повозка Виноградова опередила дветяжело нагруженных глиной телеги – вероятно, где-то поблизости начиналась стройка, или кому-то потребовался кирпич. Впрочем, самому пассажиру было всё равно, что именно будет делаться с грузом, одна мысль преследовала его – удастся успеть на поезд, идущий на юг, в сторону Воронежа. Бывал там Виноградов уже не в первый раз, и всё-таки ехал сейчас не без робости, потому что предстояло поучаствовать в деле очень даже серьёзном. Требовалось договориться об едином положении по оценке качества товаров, которые трест собирался закупать в Московской и Владимирской губерниях. Ему уже удалось обсудить основные моменты, на коих настаивала дирекция, втолковать чиновникам и купцам в общих чертах, как будут проверять продукцию и какие документы надо будет вести. Теперь же предстояло все собранные пожелания и отзывы о предложенном регламенте – представить на совещании.

Виноградов поморщился, вспоминая, как сложно было привыкать к «фармазонской» орфографии. А ведь пришлось, как пришлось и обучаться владению невиданными прежде орудиями для письма. Пусть и гораздо более удобными, нежели типичное стальное перо, но всё же требовавшими некоторой сноровки. Впрочем, долго пребывать в раздумьях не получилось, через каких-нибудь пятнадцать минут впереди показался уже и пограничный переход.

Хотя империя и не могла заведомо противопоставить что-либо южному соседу, но всё-таки старалась хоть внешне соблюсти приличия и не ударить в грязь лицом. Поэтому рубежи тут охраняли гренадёры, среди которых постарались отобрать, похоже, наиболее крепких. За минуту до того, как бричка подкатила к границу, через неё в противоположном направлении проехал автобус – и, судя по поведению солдат, для них подобное зрелище уже не являлось чем-то особо заслуживающим внимания. Не стреляют и ладно…

А вот с советской стороны досмотр был не формальным, а весьма тщательным. Кроме пограничной охраны, на посту присутствовали и таможенники. Экс-чиновник мысленно поставил галочку: значит, ходящие сейчас упорные слухи о какой-то крупной контрабандной шайке это вовсе не домыслы, и именно её пытаются усиленно ловить сейчас. И, может быть, даже кто-то из встретившихся по пути людей тоже был втянут в ту шайку. Впрочем, это не его дело, одёрнул сам себя путешественник. Найдётся кому со все творящимся разобраться, помимо него, а геройствовать попусту совсем не хотелось. Ведь нарушители, несомненно, не просто бумаги подделывают и тайники в своих самоходных повозках готовят, они без колебаний пристрелят или прирежут всякого, кто попытается им помешать.

Проехав, наконец, границу, Виноградов вздохнул немного спокойнее: самое сложное позади, теперь требовалось только добраться до цели – сначала до ближайшей станции, а потом уже, сойдя с поезда, до конторы, где его ждут. Билет он взял в общий вагон, просто потому что не испытывал особого желания с кем-либо общаться. А по своему опыту, когда проехал в купе в первый раз, наивно полагая, что это спасёт от расспросов, знал, что изоляция тут не особо помогает, и даже наоборот. Комфорта по сравнению с прошлыми поездками стало меньше – чудные «дизель-поезда» более не ездили, их заменили на паровозы… но и те оказались далеко не так просты, как казалось со стороны. Виноградову вспомнились слова одного из имперских железнодорожников, который ездил на «усвоение опыта». Тот неизменно подчёркивал в беседе со своими попутчиками, «насколько всё сильнее стало». И вот теперь – мог убедиться в этом сам, воочию.

Вокзал Воронежа оказался тесен и переполнен пассажирами, но жаловаться служащий не стал, даже мысленно, он ведь уже прекрасно знал, почему приходится вот уже несколько лет, пока восстанавливают основное здание, принимать поезда в бывшем управлении железной дороги. Но даже в такой «спартанской» обстановке была деталь, выбивавшаяся начисто из повседневного опыта Виноградова. То были – репродукторы, через которые то и дело звучали какие-нибудь объявления. Даже в Петербурге и Москве, где вокзалы перестраивали сейчас, такие «штучки» должны были появиться только в следующем году.

Добравшись до цели, Виноградов зашёл в уже хорошо знакомый кабинет, и занял отведённое ему место за столом, покрытым зелёным сукном. Так как уже наступил вечер, помещение было залито лучами искусственного света («лжеогненного», как часто говорили в империи). Пару раз за время обсуждения звонил телефон, и, когда начальник брал трубку, чтобы ответить на какой-либо срочный вопрос, в голове проносилась мысль: «ко всякому диковинному делу можно привыкнуть, выходит». Наконец, когда дошла очередь до самого Виноградова, тот взял слово, и, несколько волнуясь, озвучил то, что хотел донести. Пару раз во время своего выступления вынужденно спотыкался о трудно произносимое слово, но главную суть высказал всё же. В итоге решили, что лучше не налаживать вывоз продукции из Воронежа на север на конных подводах, а использовать автотранспорт, развернув у границы импровизированный перевалочный пункт. Как подчеркнул начальник:

- Это гораздо проще будет, тем более что вскоре грузовики смогут и дальше заезжать.

Что именно крылось за этими словами, никому пояснять не требовалось – в Липецке готовились строить небольшое хранилище топлива и разворачивать СТО. Значит, не так уж далёк тот день, когда первые машины смогут свободно доезжать в любой уголок губернии.

А вот со смягчением регламентов вопрос решили отрицательно. Большинство склонилось к выводу, что всё равно придётся приучаться к новым порядкам, улучшать пресловутый санитарный контроль…

Тем временем в Липецке готовился к заезду первый санаторный корпус, выстроенный форсированными темпами по «новым стандартам». Как вполне закономерно в подобных случаях, спешка строителей привела к целому ряду казусов. Комиссия, принимавшая здание, заставила даже задержать само открытие на полторы недели, поскольку выявила ряд отклонений.

- Почему тут вентиляция сосёт плохо?

- Так, эту стену придётся перекрасить.

- Когда расставите всю мебель во врачебных кабинетах? Ах, ещё не привезена? Тогда акт подпишем только после того, как доставите её. И поторопитесь – нам ещё несколько объектов проверить надо в этом месяце.

Из-за необходимости спешить пришлось даже свести к минимуму посадку растений. А ведь изначально думали, что всё получится, но – не вышло. Отдельной головной болью директора, уже после отъезда комиссии, стало – как наладить подвоз лекарств и даже простейших продуктов. Вроде их и в окрестностях Липецка найти не проблема, как будто. Но вот что произойдёт, если посетители схлопочут проблемы из-за недоброкачественного мяса или овощей, а уследить за всем пока нельзя. Санитарную службу-то создать можно, но даже попытки ввести её обернулись скандалами с местными купцами. Те обещали особенно упорному проверяющему вообще подпустить красного петуха.

Однако же и возить всё необходимое грузовиками с союзной территории – тоже вариант такой себе, прямо говоря. Тут уже на дыбы, словно цирковой конь, начинало вставать руководство автохозяйств. Оно требовало беречь ресурс, а некоторые директора вообще срывались на крик почти, доказывая, что такими темпами да по плохим дорогам весь автопарк очень легко угробить в считанные месяцы, переменить же его куда как сложнее.

«И зачем же мы вообще взялись за эту ношу», как-то вздохнул горестно директор санатория – в краткий миг, когда стало немного посвободнее. И сам же себе ответил:

- А для того, чтобы показать имперцам, кто мы есть и что полезного преподнести можем. Нигде, ни в Карлсбаде, ни в других местах в Европе нет и ещё несколько десятилетий не будет – кварцевых ламп, рентгеновской диагностики и прочего. Вот и пусть к нам едут все эти купчики, чиновники и землевладельцы, пусть. Каждый их взнос – помогает нашему бюджету получать валюту. Скоро, может быть, начнём и какое-то количество иностранцев принимать… хотя это уже вряд ли. И подданных Александра достаточно наберётся, чтобы забить все номера. Заодно убедятся лишний раз, что мы не какие-то дикие звери-разрушители, а совсем даже наоборот.

Пока же дирекция санатория ломала головы над решением возникающих в нём проблем – и над тем заодно, как привлечь побольше отдыхающих – свои трудности имелись и в ставропольском автомобильном КБ. Только привыкли к мысли, что их продукция предназначена для военных, и тут вдруг новое задание – подготовить машину аэродромного обслуживания, причём с таким расчётом, чтобы она была эффективна и на гражданских аэродромах.

- Это же сколько эскизов дополнительно придётся делать, - воскликнул главный конструктор, узнав о таком решении.Инженеры рангом пониже только кивнули, хотя они думали более о дополнительных расчётах, а не о том, как слепить из пластилина пригодный макет кузова. И параллельно требовалось ещё и испытать одну из ранее спроектированных моделей, причём полигон для заездов был импровизированный – постоянный пока не успевали подготовить. Сразу же, конечно, полезли косяки. Как заявил глава комиссии, принимавшей тестовый образец:

- Шумит больно громко. Представьте, каково будет водителям этого чуда техники изо дня в день на нём колесить по дорогам. Да и шины что-то быстро износились, а ведь всего только погоняли по бездорожью пару дней.

- Так ведь подшипники мы улучшили, не горят они так сильно, как на предыдущей версии, - пытались оправдываться инженеры.

- Очень хорошо, что напомнили. На смазку этих подшипников уходит слишком много масла. Надо бы как-то сократить, а то никаких нефтепродуктов не хватит. Дорабатывайте! И не забудьте ещё сделать руль менее тугим. Иначе водители утомляться будут, и аварии даже могут быть из-за несвоевременного поворота.

Когда этот разбор завершился, проектировщики разошлись. И кто-то из них пробормотал вполголоса:

- Попробуй создай что-нибудь приличное с первого раза. Методик численных подходящих нет, причём нигде. Точнее, это где-то там, где без нас 1950-й идёт, они, может быть, и появляются уже. А тут, как ни крути, всё придётся самостоятельно делать. С нуля. Никто не подскажет и ниоткуда не возьмёшь даже общего принципа или направления. Хорошо хоть центр тяжести уже определять не составляет труда. Да и то, материалы-то непредсказуемые, то шов в стали при сварке поведёт, то стекло слишком тяжёлое. Ещё и штамповка неоднородная, попробуй угадай, как что получится во время рейса.

Главный конструктор при этом также оказался резко недоволен своими подчинёнными.

- Фантазёры, да и только. Постоянно пытаются протащить свои проекты, которые не учитывают всех трудностей. Забывают то и дело, каковы станки, насколько квалифицированы люди на заводах. Наверное, всё-таки придётся эти новые разработки представлять сырыми, чтобы их максимально быстро запустить в работу. Согласовать тоже будет непросто, чувствую.

26 апреля 1855 года. Ярославль, Большая мануфактура.

Директор внимательно рассматривал, как чинят приобретённый по очень высокой цене в конце прошлого года грузовик, который позволил быстро отправлять грузы потребителям. Но вот только – машина, какой бы не казалась блестящей и мощной поначалу, от езды практически по бездорожью вышла из строя. Хорошо, что нанятый водитель сумел хотя бы довести её до самого предприятия. И вот сейчас присланный мастер менял панель, высверливая что-то. В заранее развёрнутой мастерской уже готовили к работе сварочный аппарат: сварщик придирчиво перебирал электроды.

29 апреля 1855 года. Гиссарлык, бывшая Османская империя, а ныне Турецкая область.

На холме начинала сезон археологическая экспедиция, присланная новосозданной академией наук. Ещё в феврале руководитель экспедиции получил открытый лист. Его подчинённые составляли чертежи и планы, расхаживали по окрестностям, выделяли квадраты и нумеровали их на бумаге. Где-то в паре сотен метров лежала куча тачек, которые предстояло катать нанятым местным жителям. Но – никто ещё не был нанят, правда, и это стало очередной заботой руководителя изысканий.

Спустя пару дней археологи сняли дёрн и внимательно разобрали те вещи, которые встретились в нём – попросту чтобы оценить состояние верхнего слоя. Потом, шаг за шагом, убирали пласты примерно по 10–15 сантиметров. Время от времени раздавался возглас:

- Золу нашли.

- В 19 квадрате глиняный черепок.

- Сито, пожалуйста, надо просеять почву.

Никита Емельянов, подающий надежды аспирант, волновался: ещё бы – попасть не просто в необыкновенное событие, но и поучаствовать в раскопках одного из самых знаменитых археологических памятников, что может быть привлекательнее? Ради этого можно было примириться даже с бытовыми неурядицами. Какая разница, что носишь воду из реки, что приходится разводить костёр и каждый день основательно драить котелки, если можешь зато прикоснуться к настоящей истории.

Местным турецким рабочим доверяли, конечно, только самую простую работу. И те, даже несмотря на относительно приличную оплату, ещё опасались немного, потому что работать на «кафиров» было боязно. И даже согласившиеся начинали хмуриться, когда видели привозящий припасы грузовик, или слышали стрёкот пишущей машинки в палатке.

2 мая 1855 года. С раннего утра ничего не предвещало то открытие, которое предстоит сделать. Более того, в предыдущие дни никаких находок не было. И вдруг, в 11:24 – мелькнул из-под земли кусочек слоновой кости.

Немедленно чуть ли не все исследователи стянулись к месту, где её увидели, и начали осторожно, робкими движениями шпателей и кистей сбрасывать почву, стремясь не нажимать даже на край обнаруженной вещи. Перед тем как окончательно обкопать её и приготовиться вынимать, поставили фотоаппарат и сделали несколько снимков с разных ракурсов. Емельянов помогал более опытным научным работникам заворачивать находку в бумагу и закладывать в картонную коробку, пересыпая сосновой стружкой. Потом руководитель срочно вызвал грузовик с тентованным кузовом, чтобы довезти её до места назначения без повреждений.

И вот, 4 мая 1855 года, в недавно созданной лаборатории в предместьях Стамбула, двое специалистов начали очищать привезённый экспонат. Один из них, закусив губу, водил мягкой кистью, одновременно направляя тонкую струйку воды. Спустя минут двадцать другой покачал головой, рассматривая открывшийся предмет:

- Пересушено. Нужно идти за парафином, иначе не сохраним.

- Как думаешь, это средневековое или всё-таки из конца античности? – задумчиво спросил напарник.

- Пока даже не представляю. Будем разбираться и советоваться с коллегами.

3 мая 1855 года, на пути к порту Яффо. Сухогруз, застигнутый непогодой, отчаянно маневрировал, пытаясь надёжнее укрыться в бухте, не становясь на якорь, и радовало только то, что барометр предвещал быстрое окончание бури. Ожидания оправдались, хотя пришлось выдержать мучительные два с половиной часа, прежде чем ветер утих и тучи разошлись. Сразу стало заметно жарче, и судно начало приближаться уже к пирсу.

Когда оно причалило, матросы ощутили запах соли, смолы и раскалённого железа – он распространялся от двух других транспортов, стоявших на якоре. Перекрикивающиеся грузчики катали бочки, несли ящики, а на входе в один из складов внимательно рассматривали пломбы на каком-то грузе.

Как только содержимое трюмов сухогруза перекочевало на берег – чему немало помог установленный два месяца назад мощный кран – начали загружать колонну грузовиков, не только старых «Додж три четверти» и «стопятидесятых» ЗИСов, но и совершенно новеньких, марку которой едва ли мог бы определить и опытный инженер. Это была одна из тех машин, которые начали создавать небольшие мастерские и второстепенные заводы в разных уголках перенесённой части СССР.

Водители напряжённо готовились к переходу, они знали, что малейший недочёт может обернуться даже большой бедой во время поездки. Каждый подтягивал ремни двигателя, наливал воду в радиатор доверху и брал запас для долива. И вот прозвучала команда «по машинам», после которой люди разошлись и заняли свои места. Один за другим моторы начинали кашлять, затем переходили на ровный ритм, и спустя какую-нибудь пару минут колонна начала своё движение.

Автомобили направлялись в сторону строящейся железной дороги, но вокруг вид был совсем не индустриальный. Пыль, когда выехали в пустыню, начала подниматься стеной. Даже там, где грузовики уже проехали, она окончательно оседала только за 5–7 минут. Радиоприёмники молчали, поскольку вещание в этом районе ещё отсутствовало, ловить далёкие, едва уловимые передачи, не было никакого желания. Да и зачем, когда важно ехать чётко, выдерживая ритм движения.

5 мая 1855 года.

На судостроительном заводе в Новороссийске сверкали дуги сварочных аппаратов – от них решили не отказываться, не возвращаться к старому способу клёпки. Пока собирали ещё только первую секцию будущего артиллерийского корабля. Одновременно инженеры продолжали чертить и спорить, как лучше расположить орудия, чтобы обеспечить и прочность, и эффективность огня.

А в то же самое время, пока в Новороссийске старались восстановить хотя бы отчасти мощь военного флота, к Рио-де-Жанейро подходил вполне себе гражданский транспорт «Балтика». Он должен был забрать большую партию кофе, заказанную у одного из бразильских купцов, Мануэля Родригеса. Тот оказался удивлён, когда к нему обратились внезапно представители «заморской анархии», и пожелали приобрести напиток. Но сразу смекнул, что это может стать очень выгодным делом, особенно если удастся стать постоянным поставщиком на новом направлении. Во время переговоров торговец настоял на том, чтобы нести всю ответственность только до погрузки, а затем переложить её на покупателя. Такое требование покупатели охотно удовлетворили.

«Балтика» пришла в порт во второй половине дня 6 мая 1855 года. Сошедшие с неё приёмщики придирчиво осматривали каждый мешок.

- Так, этот штопали. Не берём, не пойдёт.

- Вон те два отправьте по назначению.

- Что это за пятна? Явно брак.

В итоге отбраковали около десяти процентов партии. Родригес то и дело протирал лоб платком, и отнюдь не от жары. «Вот неуступчивые! Ну ничего, как-нибудь приноровлюсь».

12 мая 1855 года «Балтика» уверенно двигалась вперёд. Погода стояла прекрасная, что позволяло проветривать трюмы, сохраняя кофейные зёрна в полном порядке. Так как никаких нарушений на судне не обнаружилось, капитан и старпом вполголоса беседовали на мостике.

- Как думаешь, скоро ли получится выстроить устойчивую торговлю на этом направлении?

- В следующем году, скорее всего, уже начнём регулярные рейсы. Правда, придётся немного переоборудовать порт… или же мириться вот с такими медленными погрузками, как сейчас была.

- Это-то ладно, а вот как нашей стране освоиться с новыми территориями вообще?

- Постепенно что-нибудь сделаем. Не в первый раз, вообще-то. В Средней Азии тоже туго было, басмачи всякие, да и в других местах – и Лиговка, и Хитровка, и всякие мусаватисты да дашнаки…

- Так сейчас дело посложнее даже окажется. И в разы посложнее, потому как в той же Средней Азии можно было хоть на кого-то опереться. Тут же – никто нам опорой не станет особо.

- Мда, и стоило ли тогда лезть в подобное дело?

- Да, безусловно, стоило! Потому как если бы этого не сделали мы, ту же Османскую империю ускоренно раздробили бы на части британцы и французы. Да и австрийцы, без сомнения, тоже подсуетились бы. Просто потому, что это позволяло бы им проще ставить нам палки в колёса. Или – могли просто поддержать для виду султана и пашей, чтобы всякие отряды совершали набеги на нашу территорию. Граница большая, пробраться можно, если найти какую-то слабину. А если и не нашли бы, всё равно подобное взрывоопасное соседство неприемлемо.

- А если начнутся какие-то религиозные мятежи, если фанатики устроят недовольство?

- Тогда – решат дело по ситуации. Могут разогнать врагов силой оружия, скорее всего. Но, думаю, постараются сыграть на упреждение, что ли. Объяснят всяким мусульманским деятелям, что идея воевать с нами – очень, очень скверная.

- В Российской империи так поступить не выйдет. Всё ж таки независимое государство.

- Пока – независимое. Спустя несколько лет там поймут, что никуда от нас не деться, постепенно прикипят и сделают правильный выбор. Каждое наше совместное предприятие – шаг к интеграции.

Боцман в эту минуту шагал в резиновых сапогах по трюму, держа фонарь в одной руке и психрометр в другой. Время от времени он говорил следовавшему за ним вахтенному, что именно записывать в блокноте. Голос приходилось повышать, потому что вентиляция шумела довольно громко, и чем дальше они удалялись от люка, тем сильнее становился её звук. Напоследок боцман осмотрел огнетушитель, висевший в дальнем углу – тот был опломбирован как положено и имел все необходимые пометки.

Вечером барометр начал снижаться. К утру стало ясно: судно идёт прямо навстречу мощному, широкому шторму. Капитан сразу приказал задраивать все люки, проверить исправность переборок. Матросы стали крепить все предметы. Спустя пару часов по морю шли уже по-настоящему высокие волны, и, когда начало чувствоваться смещение груза в трюме, старпом вместе с несколькими матросами пошли осматривать его. Так как вентиляцию вынужденно ограничили, чувствовался заметный влажный, давящий запах. О происшествии сразу же отправили радиограмму в центр. Ответ пришёл очень быстро: требовалось идти вперёд как можно скорее, по возможности не заходить в порты иностранных государств, если будет такая возможность.

14 мая 1855 года. Париж.

Салон мадам Дюмурье был не из самых известных, но и не из самых захудалых. Тем не менее, столь представительная публика встречалась тут, пожалуй, впервые за последнюю пару лет. Беседовать собрались несколько генералов из национального штаба, дипломаты, десятка два промышленников из ведущих отраслей. Присутствовала по традиции и пара журналистов из крупных газет, которые сразу навострили уши, поняв, в какой компании оказались. Тем не менее, беседе, которая началась вскоре под аккомпанемент лёгкой музыки, так и не суждено было попасть на страницы периодической печати.

- Может быть, - начал сахарозаводчик Жан Легран – попробовать расшатать эту диковинную страну и истощить её? Раз наша армия не может покончить с ней, вероятно, помогут многочисленные укусы и уколы?

- Вы, Жан, - сказал протяжно граф Валансьен, приехавший специально из Шампани, чтобы продать своё имение, и заодно – переговорить о важных делах с людьми, которых хорошо знал – кажется, раньше хотели как будто продавать проклятым гостям свой сахар, хотя и бы и не напрямую, а через цепь посредников?

- Я пробовал это сделать, - со вздохом ответил фабрикант, и зачем-то погладил кисть своей руки. – Однако у меня ровным счётом ничего не вышло. С первой же попытки дали ясно понять, что никакой заинтересованности в моём товаре не то что нет, но и «эти» - при произнесении такового слова голос зазвенел, как литавра, которую ударили о другую литавру – постараются сделать всё, чтобы лишить меня и уже имеющегося сбыта за границей.

- Мда, и отчего только у них такая слепая, безотчётная ненависть по отношению к нам, - добавил ещё один из собеседников, державший на коленях пухлого кота мраморной расцветки.

- Очень плохо, - вмешалась в разговор хозяйка салона, подошедшая с крошечной фарфоровой чашечкой, из которой на ходу отхлебнула исходивший паром кофе. – Да, очень плохо, - повторила она, что наша армия и флот не в силах хотя бы в какой-то мере противостоять новой угрозе.

- Стало быть, дело теперь за дипломатией, в том числе особого рода, - глубокомысленно проговорил Жюль Вобан, одетый в тёмно-синий фрак, плотно подогнанный по фигуре. Он был сам дипломатом весьма опытным, видавшим ещё хитросплетения большой политики времён Ункяр-Искелесийского соглашения. Никто не мог предположить, что этот исполнительный сотрудник МИД Франции, впрочем, станет одним из авторов новой политики страны. Тем не менее, ко словам Вобана прислушались сразу же. И он немедленно продолжил:

- Так как противостоять мерзкому Голиафу напрямую не можем ни мы, ни британцы – важно потянуть время и выиграть шанс на решение проблемы. Надо создавать проблемы врагу. Разбивать его союзы. Разоблачать каждое слово. Устраивать неприятности. Чтобы ни один корабль не мог войти в нейтральный порт. Чтобы не продавали им ничего, не читали их газет, не смотрели этих… как их – а, кинофильмов. Ну и всё в таком духе. Употребить всё влияние на достижение этой цели!

- Кажется, они сейчас начали кофе закупать в Бразилии, - меланхолично высказался один из видных виноторговцев, отошедший на время от ломберного столика.

- О! – оживился ещё больше дипломат. – Надо сделать так, чтобы ни кофе, ни чая, ни иных заморских товаров они не получали ни крошки!

- Да получится ли? – засопел находившийся в центре рыжий верзила. То был Мишель Грандье, известный в Нанте и Париже рантье, который также имел на руках около двух процентов акций пароходной компании Мессанжери Маритим.

- И почему же вдруг может не получиться? – с лёгким изумлением, перемешанным с раздражением, ответил ему Вобан. Несмотря на спокойную обстановку, казалось, что его жилет напрягается от волнения.

- А потому, - коротко заявил предприниматель, - что эта страна как раз очень сильна. И может получиться так, что с нашими призывами считаться не будут. А с их требованиями – охотно согласятся, потому как себе дороже это выйдет.

Дипломат только хитренько улыбнулся и слабо колыхнул рукой, как будто удалял практически незаметное препятствие со своего пути. И сразу же разъяснил свою реакцию:

- Чай можно завозить сейчас только из Китая и Формозы. Вроде бы что-то в Индии начинают выращивать, но она прочно держится британцами, так что этим мерзавцам не светит ничего.

- А кофе?

- Это Индия, Индонезия, Ямайка и Гваделупа. В общем, всё, что подвластно нам или нашим европейским собратьям. Перед лицом общего врага следует проявлять непоколебимое единство. Сиюминутная выгода сейчас может обернуться неисчислимыми потерями в дальнейшем. Правда, у них есть ещё кофейные плантации на крайнем юге бывшей турецкой земли, там где Сана и Аден, но ниоткуда больше чтобы взять не могли. Да и урожай там так себе, если честно - и по объёму, и по качеству. А уж чая они и вовсе ниоткуда получать не должны извне, пусть только "копорский" пьют, будь они прокляты!

Грандье вновь встрепенулся.

- Это понятно. А есть ли какие-то планы у вашего ведомства, кроме причинения пришельцам мелких неудобств?

- Ну конечно же, такие планы у нас имеются. Конечно, во все детали я вас посвящать не могу, и даже в самых общих чертах. Укажу лишь, что вскоре произойдёт несколько пожаров, а определённое количество важных для нашего врага лиц будет выкинуто из игры.

- На кого же может обрушиться гнев небес? – одарила Вобана лучезарной улыбкой мадам Дюмурье.

- Мы постараемся – очень постараемся – дотянуться до тех, кто создаёт новые летающие машины или оружие. Также неугодны богу могут оказаться успешные военачальники, неподкупные чиновники, журналисты и служащие высших органов правительства. Ну и, разумеется, те, до кого добраться попроще – разные там начальники местных гарнизонов в захваченных странах, прочие присланные деятели…

- Да, тряхнула седеющей головой хозяйка, - чем больше этих гадов отправится к отцу своему Люциферу, тем лучше и чище будет в нашем подлунном мире. А провидение точно окажется на нашей стороне.

Грандье сразу поинтересовался:

- Полагаю, для вашего ценного и важного дела лучше будет, если посланные люди смогут воспользоваться пароходами компании, в которой я состою акционером?

- Конечно же.

- В таком случае я обязательно постараюсь договориться, чтобы для них предоставили-таки места в каютах первого класса.

- А вот первый класс совсем не обязателен! – наставительно поднял руку Мишель Вобан. – Тем людям предстоит, быть может, путешествовать неделями и даже месяцами по Турции, по Африке или по другим диким странам, где можно найти подходящие инструменты для нашей задачи. Пусть привыкают к суровым условиям заранее.

- И где же, по всей видимости, провидению угодно будет излить своё негодование на отступников от христианского пути? – спокойно, даже с нотками нежности проворковала Дюмурье.

- Прежде всего, в Африке. Господу богу крайне больно смотреть, как детей природы, едва начавших вкушать плоды цивилизации, развращают всякими пакостями и глупостями. И он, несомненно, окажется рад, если все препятствия для внесения света нашими проповедниками будут убраны с дороги. Тем более что там, по воле того же провидения, полно густых лесов, быстрых рек, ядовитых растений и зубастых хищников…

- И ещё и болот да пустынь, - поддакнула ему владелица салона.

И тут Грандье вспомнил то, что, казалось бы, меняло немного их подход:

- Постойте! До меня доходили ведь слухи, что мерзавцы выращивают у себя на Кавказе чай.

- Ну и пусть выращивают! - ощерился дипломат. - Всё равно получится только одна гнилая бурда. Настоящий чай - только в жарких краях растёт. Наши враги должны страдать, и если они сами этого хотят, что ж!

Произнося эту тираду, Мишель Вобан встал в позу триумфатора, задрал голову и сцепил руки на груди, охватывая зал оценивающим взглядом. Гости не могли сдержать лёгких смешков.

Пока в Париже только строили планы, британская нелегальная резидентура в Стамбуле уже начала действовать. Работала она, надо признать, с размахом и выдумкой. Поскольку рисковать лишний раз посылать джентльменов в глубинку бывшей империи никто не желал, «пауки» оставались в центре, а на задания отправлялись теперь обычно проинструктированные надлежащим образом агенты из числа местных доверенных людей. Но сначала требовалось всё разузнать, и только потом – приступить к решающей части плана.

15 мая 1855 года. В окрестностях Эрзурума бодро катил по дороге купеческий караван. Ну, как бодро… зной и сушь всё же давали о себе знать, так что лошади плелись, да и возницы не особенно старались взгреть их кнутами. В караване находился, помимо многих других людей, ещё и некто по имени, допустим, Арам. Он и сам не знал, точнее, каким именем ему придётся представляться в тот или иной раз, но сейчас – было именно так. У ворот селения его окликнул сомлевший от жары сторож.

- Чего надо?

Арам медленно, словно нехотя, развязал свою сумку.

- Хозяин просил привезти кебабы для дежурных.

И такое нехитрое угощение вполне сработало. Рядовая сельская стража – совсем не то, что какие-нибудь охранники султанского дворца. Они будут любой лепёшке рады, а хороший кусок мяса откроет путь к их сердцам и языкам сразу же. Сторож краешками губ улыбнулся:

- Проходи.

И путник отправился слоняться по деревне. Там, шаг за шагом, он приблизился к дому бывшего паши, который, тем не менее, лишившись былой власти, оставался пока ещё крупным землевладельцем и мог содержать целый особняк. Первоначально Араму пришлось разговаривать с поваром – тот горько сетовал на понизившуюся оплату, на свою несчастную судьбу и на то, что теперь вообще непонятно, как жить и что делать дальше. Наконец, вернулся и сам экс-паша, который ездил продавать ценные вещи на базаре. С угрюмым окаменевшим лицом он поинтересовался, едва повернув голову в сторону гостя, мазнув по нему мимолётным взглядом:

- Кто таков?

Лишь затем, примерно через полчаса беседы, полной экивоков и неясных намёков, оба пришли к выводу: они нашли друг друга. Паша мог надеяться на поддержку со стороны британцев, пусть и через «шестёрку», а резидент в Стамбуле через пару недель получит донесение об очень перспективном агенте, который станет вносить смуту и разлад в тылу ужасного противника...

Глава 27. Реки, реки...

24 мая 1855 года.

Шкипер Новиков с волнением следил за проходящими мимо судами. Их пароход, который ещё недавно мог считаться чуть ли не лучшим на всей Волге, теперь смотрелся откровенно убого на фоне ходящих по ней дизельных монстров. Но тем сильнее Новикову и его палубной команде хотелось показать, что и они тоже на кое-что способны! Поэтому шкипер буквально с ног сбивался, стараясь уследить за сохранностью груза. На его загорелом от постоянного пребывания на солнце лице то и дело образовывались складки, если он замечал какой-либо непорядок. И горе было тому матросу, который этот самый непорядок допустил!

А вот старший механик Повидлов, напротив, вёл себя необыкновенно меланхолично теперь. Даже вступал с Новиковым порой в ожесточённые споры:

- Чего это ради я буду драть машину почём зря? Куда нам теперь гнаться, если всё равно не угонимся и первыми не будем? – вопрошал этот рыжеватый крепыш, и при этом не упускал случая задорно поднять нос, как бы показывая всё своё достоинство и важность.

Разумеется, такие дискуссии не могли быть долгими. То стармеху приходилось кричать «Полный ход» или приказывать стопорить машину. То шкипера отвлекало какое-то совершенно неотложное дело, которое никак не удавалось разрешить без его участия.

Ещё на подходе к той части реки, которая была занята «южными соседями», на борт парохода поднялся лоцман. Он поначалу робел, пытаясь приноровиться к жизни в этой непривычной для себя среде, но довольно быстро был принят вполне за своего.

- Строг, но не чванится, вроде бы, - говорили про него матросы, качая головой.

А пока лоцман направлял судно, чтобы оно вернее прошло узкие места и быстрее добралось до цели, в трюме кочегары неустанно продолжали швырять уголь и дрова в топки. От прежних рейсов, которые пароход совершал в прошлом сезоне, этот отличался лишь тем, что команда при выходе на берег заготавливала дополнительные дрова уже при помощи улучшенных пил, да ещё носила чуть более удобную одежду, благодаря которой в кочегарке чувствовала себя немного легче.

Путь до Астрахани занял около пяти дней, и, прибыв туда, команда получила – неслыханное дело! – целый свободный день. На следующие же сутки предстояло выгружать из трюма рулоны шерсти, потом отмывать все отсеки и загружать туда же ящики с патронами – их заказало военное министерство.

Пока же речники воспользовались подвернувшимся удачным случаем и отправились гулять по городу. Правда, вернулись они довольно скоро, во всяком случае, раньше, чем рассчитывали. Когда шкипер, остававшийся в порту (ему предстояло решить ряд вопросов с бумагами) – спросил у них, что же они собственно увидели, то те только лишь пожимали плечами. Лишь один, посмелее, кочегар откуда-то из Смоленской губернии, густо пробасил:

- Дык это… дома все каменные, дерева как будто не знают. Хотя деревьев полно, ровно по господскому парку какому идёшь. И кареты эти скороходные на каждом шагу, зазеваешься, сразу подавят, и виду не оставят.

С заходом солнца на палубе зажгли бортовые огни, причём, по настоятельному требованию портового начальства, выставили и новомодные электрические фонари, а не только масляные лампы, как привыкли. Тем не менее, на пароходе было очень темно, даже на волжской воде, которую освещали лишь отсветы довольно далёкого города, и то казалось светлее. Фонарщик Игнат обходил лампы и фонари, проверял их, вполголоса бормотал:

- Эх, сила басурманская, светильная…

Что именно он думал про эту «силу», вслух не произносил, только шёл дальше, решительно чеканя пружинящий шаг. Для молодого матроса, только в конце прошлой осени взятого в команду – были резкие и грубые слова нетипичны. Мимо него прошагал рулевой, который отправился осматривать швартовы: не оторвало ли их, не начал ли пароход дрейфовать и разворачиваться поперёк русла. Не одно бедствие уже приключилось из-за такой неосмотрительности команды.

Так как погрузка и выгрузка должна была продлиться не менее пяти дней, трюмная команда с облегчением погасила котлы… и в то же время с раздражением думала, как тяжело будет их раскочегарить вновь, когда придёт срок. Добрых полдня ухлопают, чтобы развести пары и вновь двинуться в путь, уже с новым грузом. Однако пока до этого было далеко, и все «трюмники» спали своим беспокойным, неглубоким сном, ворочаясь и вздыхая.

На следующий день, рано утром, спешно начали пополнять запасы. Прежде всего, следовало набить помещения около кочегарки дровами, которые привезли по заказу пароходства сразу на нескольких грузовиках. Речники изрядно косились на эти «самоходы», но вслух ничего опять же не говорили, чтобы не вступать в перепалку с водителями. А пока основная часть команды таскала поленья, боцман и шкипер внимательно проверяли те припасы, которые предстояло также отнести на борт. Они с изрядным недоверием рассматривали жестяные банки с тушёной говядиной, а вот ячневая и пшённая крупа, лук, сухари и другие бакалейные товары пришлись им вполне по нраву. Но всё равно эти люди чувствовали себя не слишком уютно посреди чуждого пока ещё города, где встретили слишком много впечатлений. И – торопились поскорее вернуться назад, в свои привычные и понятные каюты.

Купец, которому принадлежал пароход, и так понёс немало дополнительных расходов против обычного при его отправке. Поэтому, узнав ещё и о том, что «у южан принята иная посуда на борту», гневно сморщил нос, и просопел, показывая кому-то невидимому комбинацию из трёх пальцев. Затем, откинувшись на стуле и закинув ногу на ногу, коротко процедил приказчику:

- Офицеры пусть что хотят, то на своё жалованье и берут. Запрещать не буду. А вот баловать матросню попусту всяким люминием бесовским не позволю!

Потому лишь в кают-компании в течение всего плавания стучали металлические ложки и такие же миски. Большая часть экипажа по-прежнему довольствовалась толстыми керамическими блюдами.

Игнат Мельников же, выходец из Костромской губернии, не жаловался отнюдь на суровые условия на борту. Наоборот, как бы трудно не бывало на пароходе, всё равно это оказалось не в пример лучше прозябания в вечно полуголодной деревне в тридцати шести верстах на запад от Костромы. Мельников твёрдо знал, что этот переход – лишь готовит его к следующему месту, что осенью, когда пароход встанет на прикол, он сам отправится искать ещё какой-нибудь отхожий промысел.

За весь день Игнат не произнёс и полусотни слов, но на это никто особого внимания не обращал. Потому как все знали – этому кажущемуся нелюдимым и угрюмым человеку вполне можно доверить даже собственную жизнь. Вот и сегодня он пару часов потратил лишь на одно то, чтобы починить и распутать снасти. Ничтожная мелочь, как покажется горожанину, но на судне, обдуваемом крутыми речными ветрами и обливаемом холодными волнами, это отнюдь не ерунда! Как и то, что нельзя посвистывать, находясь на палубе или даже в трюме: в будущего «волгаря» эту науку вбили крепко ещё тогда, когда он был лодочником на Ветлуге. Сойти ещё раз на берег Мельников отнюдь не горел желанием: хватило увиденной несколько раз за первый выход «позорной» моды. Нет, решил он для себя твёрдо, я не опозорюсь и не полезу вновь в это гнездо порока без нужды.

28 мая 1855 года. Русло Камы, на участке от впадения Чусовой до Перми.

Медленно полз по водной глади «железный караван», направляющийся с одного из уральских заводов. Со стороны как будто ничего и не поменялось в нём, несмотря на все пертурбации, произошедшие в мире. Собственно, до этих мест даже новости о потрясениях докатывались с огромной задержкой. Больше двух месяцев, к примеру, понадобилось, чтобы в дальнем селении на Чусовой узнали о сокрушительном разгроме Османской империи. Воспринималось, впрочем, такое событие сдержанно – приятна победа над давним заклятым врагом, но при этом горько было осознавать, что плоды победы достались «басурманам невиданного покроя».

Всё это не помешало, однако, жителям подзаводских деревень собрать и отправить множество барок – ради успешного прохода которых даже открыли до максимума шлюзы заводских прудов. Только такая поддержка и позволяла преодолеть массу порогов, мелей, торчащих из воды скал, напоминающих крутолобых быков. Теперь избыток воды был всюду сброшен, и барки, воспользовавшись таким подпором, пробрались уже в Каму; по самой же Чусовой могли теперь пройти лишь судёнышки с максимально скромной осадкой.

Пётр Шилов, возглавлявший команду одной из таких барок – её выпустили в поход одной из последних, когда подпор уже почти завершился – проходил по реке уже двадцать два года. Начав свою карьеру безусым ещё юношей, он с тех пор изрядно окреп и стал кряжистым, словно увесистый тюлень. Однако во всей его гигантской фигуре не было и намёка на нездоровую полноту, напротив, Шилов мог бы и с самыми задорными кулачными бойцами сразиться, и положить их на обе лопатки. Предложить такое ему, при этом, никто точно не решился бы. Наоборот, личности самые залихватские и ухарские сочли бы за честь ходить под его началом: так точно не пропадёшь.

Вот и теперь, как всегда, выйдя на Каму, караван стал перестраиваться. Шиловская барка догнала другие суда, вернее, они задержались немного, поджидая задерживающихся. На стоянке люди переходили с одной барки на другую, причём теперь смотрели кормчие не на то, кто из сплавщиков лучше знает пороги, а на то, кто крепче телом да твёрже духом. Нескольких человек на одной посудине отправили вперёд, чтобы заранее договариваться в деревнях по пути, когда проходить, как становиться у пристани, и где просто к берегу причалить созволят. В ожидании перехода время зазря не тратили. Два матроса – Михаил Зотов и Яков Артемьев – были всего на семь лет младше самого Петра Шилова, и в случае чего, пожалуй, смогли бы вместо него довести барку до цели. Именно они и следили зорко за остальной командой, покрикивая время от времени:

- Вишь, дыра не заперта! Больше пакли толкай, не жалей!

- Железо перекладывайте, иначе перевернёмся.

И, как и принято среди сплавщиков было, они не только командовали, но и сами брались за инструмент, сами помогали тягать тяжёлые металлические листы и чушки. Одновременно два приказчика обходили караван, записывая, где кто пострадал, сколько груза потеряли. В ведомость внесли и пару разбившихся при сплаве барок – но это было совершенно обычным делом, так что их просто начали пилить на дрова для костров. Наконец, капитаны, лоцманы и штурвальные совещались между собой, как поставить вахты, чтобы и в Нижний Новгород к сроку выйти, и команды не утомить сверх необходимого. Всё-таки переход по Чусовой давал о себе уже знать.

На следующий день, 29 числа, караван продолжил движение, и уже через часа четыре барка, которой правил Шилов, приткнулась к берегу. Жители расположенной рядом деревни заказали прежде железо, и требовалось выгрузить его немного, потом – переложить опять груз, чтобы судёнышко не вихлялось по воде, не качалось, как безрассудный юноша.

Михаил, как раз и бывший лоцманом, не упустил случая во время этой короткой стоянки – он сразу отправился в местную церковь. Постоял там немного и, поскольку время не ждало, поспешил вернуться к остальным, чтобы не остаться в одиночестве. Дезертиров-то и ненадёжных людей среди сплавщиков очень даже не любили, и принцип «семеро одного не ждут» соблюдали неукоснительно. Им ещё предстояло пройти трудный путь, и сделать это строго вовремя. А ведь предстояло ещё и погрузиться, взять на борт немного рыбы и хлеба взамен отданного железа. Побывать в храме остальная часть команды тоже была не против, однако же собиралась сделать это позже, на чуть более дальнем участке пути.

Когда барка отчалила, Зотов почти не говорил. Только изредка он коротко командовал рулевому:

- Держи влево!

И каждый знал: взгляд лоцмана только кажется рассеянным. На деле он видит всякую набегающую волну, оценивает качку, следит за порогами и мелями. Другие матросы ещё не могли сравниться с ним по опыту и близко. Вон тот участок – кто знает, что на нём скрывается, не сидит ли в воде камень, способный пропороть днище? Разумеется, только лоцман. А выйдешь на широкий плёс, так там своя тревога подстерегает. Стоит подняться ветру, и надо зорко глядеть, чтобы бодрая камская волна не раскачала барку или не швырнула её вовсе на скалу.

В том же направлении, что и караван, шли несколько барж, которые тащили на бечёвке. Бурлаки провожали барку взглядами, даже не прекращая тянуть свою лямку. Тащились вперёд по водной глади и беляны, которые были сами себе грузом – по прибытию на место их разберут и получат отличный строевой лес.

Под вечер одна из барок начала слишком сильно прижиматься к берегу. Раздались тревожные возгласы:

- Руль не держит!

Сразу же взгляды всех были прикованы к терпящим бедствие. Но вперёд остальных среагировал именно Зотов: он отстранил рулевого, развернул судно и первым подвёл его, даже прежде, чем раздался треск ломающейся о скалу древесины. Артемьев же начал направлять других матросов, указывая, кому в какой части палубы вернее будет бросить в воду канат, чтобы подобрать спасающихся. Груз собирать не стали после этого: и без того порядочно задержались, а впереди был ещё один довольно протяжённый плёс, который хотели пройти до темноты, чтобы остановиться на ночлег в более удобном и уютном месте. Они ещё не подозревали, что встанут на якорь не одни.

В тот же самый день в противоположном направлении шёл гидрографический катер «Окунь-12». Задача перед экспедицией была поставлена чёткая: пройти по Каме и Чусовой, исследовать, как изменилось русло и берега этих рек, поскольку имеющихся данных катастрофически не хватало. И, когда стало вечереть, капитан начал подбирать также подходящее для стоянки место. Водя глазами, он прикидывал: «Так… Тут ветер легко начнёт нас кидать из стороны в сторону. Здесь чуть лучше, но если что, высадить на берег кого-то из матросов сложно будет. А вот тут – самая превосходная площадка». Проверенными движениями капитан Николаев начал вращать штурвал, одновременно крикнув в висящий рядом раструб переговорного трубопровода:

- Стоп машина! Якорь отдать!

Затем он осмотрел ещё раз окрестности в бинокль и распорядился выставить усиленную вахту – не из двух матросов в дополнение к основному вахтенному на ночь, а сразу из четырёх, и потребовал, чтобы у них было наготове ружьё. Мало ли что может приключиться в этом отдалённом краю…

Хотя заводь была тиха, вода непрерывно шумела, клокотала у борта. Расползался запах тины и мокрого дерева. Николаев мысленно оставил себе пометку: завтра утром перед тем как сниматься с якоря – обязательно осмотреть всё вокруг. Ещё не хватало, если первоклассное гидрографическое судно столкнётся с топляком. Ну а часть команды уже переправлялась на берег, ставила там палатки и разводила костры, что было очень кстати – и сумерки сгущались, и тучи гнуса начинали слетаться на представившийся роскошный пир. Запасов же дихлофоса с собой было не то чтобы слишком много...

Когда же прибыли сплавщики, стемнело ещё более – но тем заметнее в лучах фонарей и отсветов костров казался «Окунь-12», размеренно качавшийся на волнах. Изумление у речников каравана оказалось перемешано с тревогой – что же принесут эти диковинные гости, о которых прежде они слышали только самые неопределённые и смутные слухи? Тем не менее, присмотревшись немного, Пётр Шилов махнул рукой от досады:

- А, была не была, всё одно, в такой тьме не поплывёшь. Причаливаем!

Кормщики других барок последовали его примеру.

Вскоре на берегу завязался тихий, неуверенный поначалу, разговор. Немало помогла налаживанию контакта совместная трапеза. Конечно, уральские речники чувствовали себя весьма неуютно, а от целого ряда угощений отказались. Особенно смутили их консервы в жестяных банках и сгущёное молоко. Отвергли, вежливо, но настойчиво, также различные концентраты. А вот галеты, перец, сушёные грибы пришлись вполне ко двору: всё-таки это была вполне привычная, можно сказать, пища. Михаил Зотов взялся даже рассматривать примус, но в итоге отступился от него; по лицу пробежала только мимолётная тень, но и это внимательному человеку говорило о многом. В голове же у лоцмана пронеслось: «никонианский огонь мне не надобен».

Утром они разошлись, продолжив свой путь в противоположные стороны. Капитан Николаев ещё с вечера распорядился отправить срочную радиограмму о встрече с грузовым караваном. Около полудня гидрографы добрались уже до крохотного селения, расположенного поблизости от места слияния двух рек. Местные жители оказались не особо рады появлению чужаков, которые столь сильно, даже по манерам поведения, отличались от них. И – всё-таки – после довольно напряжённых уговоров – согласились сменять запасённые путешественниками иглы, гвозди и топоры на яйца и творог. Капитан выдохнул, когда этого удалось добиться.

- Ты видел? – спросил он коротко у старпома.

- Да, - без раздумий ответил тот. Сначала послали людей в деревню, потом вышли к нам – всего двое.

- И ещё присматривали за скотиной и домами всё время, пока наши были на берегу. А у двоих даже и топоры наготове имелись.

- Мда, туговато придётся.

- Ничего, и не такие проблемы решали. Пообвыкнутся уральцы, глядишь, и оттают понемногу.

Вскоре, впрочем, капитан Николаев о своём «огорчении» позабыл. Пришлось вновь браться за основную работу. Старпом сразу же направился в трюм, проверять сохранность груза, а рулевые под началом самого капитана начали промерять глубины на пути. Несколько раз в первой половине дня пришлось пришвартоваться к берегу, а однажды «Окунь-12» чуть было не сел на мель. Вот начальник гидрологической партии выкрикнул:

- Готовься!

И его помощники сразу сосредоточились, осознавая, что приближается решающий момент. Когда же он наступил, начальник скомандовал:

- Бросай!

Сразу же в воду полетел лотлинь, а с противоположного, более мелководного участка реки, стали замерять глубину шестом. Когда этот промер вроде бы был завершён, капитан распорядился:

- Разворачиваемся!

И катер встал поперёк русла, а потом двинулся немного вбок, чтобы промерить глубину и на продольных галсах, иметь представление о ней по всей ширине русла, а не только по небольшому участку. При этом один из матросов мерил уровень воды у самого берега, а другой следил ещё за часами, чтобы максимально точно зарегистрировать проведённое наблюдение. Стоявший на корме техник то и дело бросал взгляды в воду, потом делал пометки в отдельном журнале – где галечное дно, а где покрыто песком. Пару раз наткнулись на довольно глубокую подводную яму – перепад глубин был сразу с 3 до 8,5 метров, и её постарались очертить на схеме предельно тщательно. Как заявил один из гидрологов:

- Всё может случиться. Кто знает, вдруг уже через несколько лет тут купаться начнут, так хоть заранее знать будут, где опасно.

Несмотря на то, что был уже самый конец весны, команда ходила в брезентовых штормовках и галифе из плотнй ткани, а все участники промерной партии имели ещё и резиновые сапоги. Несмотря на это, однажды измерителям пришлось промокнуть практически до нитки. Лот завяз между двумя корягами, и снять его, дёргая с лодки, никак не выходило. Только соскользнув в воду, исследователи сумели высвободить своё орудие труда.

3 июня 1855 года катер двигался уже по основному руслу Чусовой. Крупные караваны к тому времени давно прошли, и встретить хотя бы каких-нибудь путешествующих навстречу людей было бы теперь настоящей удачей. Именно это, впрочем, и произошло довольно скоро. Под вечер попался первый «шитик», в котором сидели два человека, одетых в грубые холщовые рубашки; первоначально капитан даже удивился:

- И чего это они босые? Ног не жалко, что ли?

Старший помощник, оторвав взгляд от карты, коротко ответил:

- Так лучше опору чуешь под водой, меньше опасность поскользнуться. Обувь размокнет, если что, а сушить её тут особо негде.

Тут же разъяснилась и причина, побудившая выходить вечером на воду: оба начали тянуть за концы ячеистую сеть. Николаев спросил в рупор:

- Кого ловим?

Сняв картузы и ощутимо робея, едва сдерживая намерение поклониться, рыболовы ответили:

- Так это, барин, нам ёрш надобен, уклея да плотва.

И сразу замерли, внимательно пожирая глазами незваного гостя. Капитан чуть-чуть усмехнулся, отмахнулся рукой:

- Добро. Мы дальше идём. Ни хвоста, ни чешуи!

Они вытаращились на него, даже толком не зная, что ответить, как реагировать. Но задерживаться, пока рыбаки справятся с недоумением, катер не стал: впереди было ещё очень много работы.

Глава 28. Вокруг ароматной чашки – и рядом с тканью

Утро 4 июня 1855 года началось для нескольких агрономов, присланных из разных областей страны на её новые территории, очень рано. И не только потому, что в горах, на высоте около 2 километров, воздух был иным, чем на равнине. Команде предстояло изучить на опыте тонкости выращивания кофе, а затем попробовать как-то улучшить этот процесс. За вчерашний день они уже успели убедиться, что едва ли не главное – это высадить кусты под защитой фруктовых пальм и других высоких растений, чтобы предохранить их от солнечного жара и иссушающего ветра. Также подметили, обсуждая накануне вечером:

- Тут не знают никаких удобрений, как будто. Хотя террасы эти замечательная вещь. Надо будет её обязательно сохранить.

- Вот только придётся ещё продумать, как все эти удобрения привозить…, - задумчиво добавил другой, водя пальцем по стене хижины, покрытой копотью.

- Да прежде чем продумывать, давайте рассчитаем всё как следует, - отозвался ещё один. И, уже гораздо решительнее, добавил, - мы ещё даже не изучили состав местных почв, не проведён их анализ. Только затем можно будет сказать, сколько и каких удобрений надо вносить на гектар угодий. Тем более что с машинами всё плохо, очень плохо. В Союзе кофеуборочные комбайны никогда не делались, за ненадобностью, и опыта по этой части у наших конструкторов никакого нет. Да и приоритетом явно будет сбор злаков пока что.

Взрыв смеха был ему ответом. Утерев слёзы, один из присутствующих наставительно сказал:

- Запомни раз и навсегда, сбор кофе в принципе не может быть механизирован. Даже через миллионы лет снимать урожай можно будет только вручную.

- Почему ж так?

- А потому, что созревает ягода в разные сроки, расположена так, что срезать, не повредив растение, никак нельзя. На ветках плоды прямо растут, да ещё и разрозненно и под разными углами. Так что никакие валы, ножницы или прочие металлические инструменты не помогут. Да и того мало: станешь трясти или мять ветку слишком сильно, урожай потрескается, и тогда качество сразу в минус уходит.

- Что ж, - вновь проговорил энтузиаст спустя некоторое время, - тогда надо будет подумать об улучшении сушки зерна, об его сортировке.

- Вот это уже совсем другой разговор!

А пока агрономы обсуждали тонкости производства, в министерстве сельского хозяйства в Сталинграде шло совещание, на которое пригласили, в том числе, товароведов. Один из них и вёл свой доклад:

- Классическим южноарабским сортом считается удаини. Как говорят гурманы, там и фрукты чувствуются, и что-то на вино похожее. Туфахи похож, но это скорее с красным яблоком сравнивают. Даваири оставляет после себя ощущение шоколада, а джаади – говорят, кислятина на любителя.

- А какой же сорт сажают чаще всего? – прозвучал вопрос из зала.

- В основном стараются смешивать. Тогда получается напиток более интересный, как принято считать.

Потом, когда все дискуссии были завершены, заместитель министра распорядился:

- Нужно образцы всех упомянутых сегодня сортов передать профессиональным дегустаторам. Пусть изучат и сделают окончательные выводы. И не забудьте ещё проанализировать точный химический состав. Для экспертиз различного рода в дальнейшем очень пригодится.

Вечером того же дня проходила встреча и в министерстве транспорта.

- Так, как же мы этот самый кофе возить-то будем?

- Самое лучшее – пока что, отправлять его в порт, а оттуда морем до Суэца. Или, в крайнем случае, до Бушера.

- Почему в крайнем случае?

- Потому что Красное море мы ещё худо-бедно контролируем. А вот путь в Персию – уже нет. Да и в самой Персии резвится немало британских агентов всё ещё. Они не преминут случая подорвать транзит, а то и, чего доброго, отравить партии напитка. Дороги строить, конечно, будем, но это дело не быстрое отнюдь. А сейчас, пока отправить грузовик или поезд нельзя будет в Йемен отправить, значительную часть пути придётся везти верблюжьими караванами, а то и носильщиков привлекать.

- Мда, действительно, гораздо разумнее кажется отвозить урожай в порт… как его там?

- Моха.

- Да, и кто же там живёт поблизости?

- Исмаилиты.

- Что-о? АССАСИНЫ?

- Да не пугайтесь вы так, это просто название одного из множества течений и ветвей, как говорится. Да, в этом месте много воинственных и крепких людей, умеющих применять оружие. Но какой-то особенной грозности и свирепости именно за ними не замечено.

- В таком случае нужно будет в самой этой Мохе складами заняться. Чтобы их состояние отвечало всем современным требованиям. И заодно вохровцев поставить, хотя бы на основных хранилищах.

- Да, - поднялся со своего места один из специалистов, - надо ещё упаковкой заняться. Пусть исследуют джут этот, разберутся, можно ли его улучшить, как тару стандартизировать.

5 июня 1855 года, по улице на подходах к самаркандскому базару, шла цепочка лошадей и верблюдов, которые были тяжело навьючены. Погонщики выглядели измотанными, но при этом казались откровенно необычными для этих мест – потому как и в самом деле это был караван, пришёдший из Индии. Путь, пройденный торговцами, оказался крайне непростым – за плечами они оставили Пешавар, Хайберский перевал, Кабул, Мазари-Шариф, Бухару. Купцы доставили партии специй, уникальных ситцев, элитного чая, рассчитывая купить перед обратной дорогой кожу, шёлк и другие необходимые товары.

Даже несмотря на сложнейшие условия, индусы решились пройти, не смиряясь с опасностью от кочевников, с таможенными сборами и даже с нестабильностью цен. Но в этот раз купцам предстояло договориться не только об обычных сделках. В чайхане несколько из них узнали, где и как на обратном пути заберут оружие и патроны. Сделать это предстояло в индийской глуши, уже после пересечения Гималаев, куда вооружение забросят по воздуху. Если передать его здесь и сейчас, среднеазиатские, афганские и английские таможенники потенциально могут спалить схему. Тем более что достаточно кому-то проговориться, и это произойдёт совершенно неизбежно: не каждый согласится мириться с подобным риском для самого каравана. А уж в таком регионе, где переплетены интересы целого ряда стран…

Пока же в Самарканде закручивались дела, которые в скором времени причинят боль изрядному числу английских солдат и подорвут доходы лондонского Сити, в Астраханском порту параллельно проверяли суда. Команда сухогруза «Азимут» осматривала трубопроводы, контролировала давление, а механики пошли осматривать винты, на которые вполне могли намотаться коряги и их обломки. Капитан ломал голову: как же выдержать график перевозок, одновременно соблюдая штатное расписание капитальных проверок. Ведь если поставить судно в сухой док и начать тестировать те же форсунки двигателей, уйдёт не один день, и всё это время – придётся записать как простой. А навигация выдалась напряжённая, хотя бы потому ещё, что приходится пропускать ещё и устаревшие колёсные пароходы и даже парусники, потому что они не могут двигаться быстро. И не пропускать нельзя, потому как ссориться с имперскими соседями откровенно глупо.

А вот одному из пассажирских судов избежать отправки на капремонт не удалось. Как ни настаивал его капитан, как ни метался, всё равно пришлось переходить на площадку судоремонтного завода, где, посреди спокойного затона, можно было и водолазов спустить, и исследование образцов провести. Днище-то не просто обросло водорослями, на нём заметили ещё и серьёзные механические дефекты, которые требовалось осмотреть более тщательно. Наконец, эксплуатационная служба пароходства желала, чтобы переборки и внешние стенки корпуса тоже усилили, на случай, если придётся идти по сложным участкам русла.

Капитан Харитонов к тому времени уже добрый десяток лет командовал судами, ходившими из Нижнего Новгорода, и неудивительно, что именно настолько опытному речнику купцы доверили переход за грузом в Астрахань. Харитонов точно знал каждую мель, каждый перекат… но даже он не мог бы пройти по новопоявившейся территории – если бы не сопровождение опытным лоцманом. Двигался пароход медленно, поскольку даже и наиболее подготовленные волгари не могли сразу приноровиться к проходу по новым фарватерам, по водохранилищам ГЭС и прочим резко изменившимся местам.

Сам город тоже, конечно, резко отличался от всего, что было им привычно. И это касалось даже самых обычных, как будто, мелочей. Капитан смотрел, как его матросы начинают грузить ящики на пароход. Точнее – мнутся и даже не знают, как к ним подступиться…

- Что такое? – подошёл Харитонов к толпе быстрым шагом.

- Да вот ящики чудные…

И в самом деле, капитан не мог не обратить внимание, что они выглядят совсем не так, как должны были бы. Составлены из каких-то тонких дощечек; когда речник попробовал приподнять один из них, то поразился, насколько тот легче ожидаемого. На поверхности были выведены чёткие чёрные буквы, которые выглядели даже не написанными, а словно оттиснутыми. Во время погрузки Харитонов стал свидетелем ещё одной сцены, которая раскрыла ему новую грань происходящего. Один из ящиков упал и оказался поломан. Капитан увидел сразу же, что щепок появилось сравнительно немного, и этому помогли, видимо, металлические уголки по периметру конструкции.

Капитан решил всё же немного проветриться и, пользуясь короткой передышкой, посмотреть на саму «новую Астрахань», узнать лично, что же там такого есть. И на всё про всё у него было примерно три часа. Однако в городе Харитонов пробыл лишь чуть больше часа, причём его больше всего подавила отнюдь не архитектура, а сам облик людей. До последнего речник надеялся, что хотя бы в небольшом провинциальном городке скромность и приличие останутся в полной силе. Однако – ни в одном силуэте он не увидел корсета, зато то и дело натыкался на короткие рукава. Хотелось плеваться, потому что капитан искренне был убеждён: такие наряды уместны разве только для домашних покоев, для пребывания среди самых-самых близких, да и то под вопросом.

Да и типичная мужская мода его как-то не очень впечатлила, прямо скажем. Даже те, кто входили в учреждения или выходили из них, не имели жилетов, вдобавок носили короткие пиджаки. «Безобразие! Любой коллежский регистратор сгорел бы от стыда!». Впечатление дополнительно портилось плотной посадкой брюк и частым отсутствием головных уборов.

Харитонов вспомнил, какие разговоры ходили в Нижнем Новгороде уже почти весь последний год. Там обсуждали горячо образцы тканей, попадавших в город, но, всё же, они были очень редки. А вот сахар, привозимый с юга, вызвал куда больший ажиотаж. Никаких тебе «голов», зато масса песка или «кубиков», причём, что особенно поражало даже знатоков и поваров, всё очень чистое, необыкновенно белое, так что поначалу даже не доверяли, полагали, что это какая-то подделка.

Пока же купцы и речники с верховьев Волги продолжали адаптироваться, в той же Астрахани шло куда более серьёзное событие – выездное совещание по ближайшему курсу оборонной политики. Ну или не по совсем ближайшему – требовалось вновь осмыслить изменившуюся обстановку и глубже адаптироваться к ней…

- Итак, теперь, контролируя всю территорию бывшей Османской империи, мы получили доступ к огромным по протяжённости побережьям, массу незамерзающих портов, что открывает множество перспектив как в гражданском, так и в военном плане.

- И заодно – массу проблем! Потому как это побережье словно магнитом будет притягивать желающих его отобрать. Или, в случае какого-нибудь конфликта, просто налететь и пожечь-пограбить-порушить. Конечно, можно сказать, что это несущественно в военном плане, однако такой вывод глуп – и не только потому, что несущественного у нас нет, что любые людские и материальные потери просто недопустимы, и их надо стремиться минимизировать. Но ещё и потому, что, бездействуя в защите от таких возможных вылазок, мы поощряли бы их продолжение и расширение, отдавали бы противнику инициативу, и подрывали бы свой авторитет среди местного населения.

- Да. И ещё – война на коммуникациях. Пусть на земле и в воздухе мы сильнее любого противника, то вот флот только начинаем, по сути, воссоздавать. И даже строительство копий броненосных крейсеров и броненосцев образца начала ХХ века идёт не так уж легко и быстро. Они начнут становиться в строй не ранее 1857 года. Тут главная проблема даже не в том, чтобы само «железо» изготовить – промышленность-то осилит корпуса, машины, орудия и взрывчатку для снарядов, а с бронёй, учитывая наработанный опыт, даже лучше будет, чем в оригинальных моделях. Моряков, имеющих необходимый опыт нет, и учить их – именно на таких боевых кораблях – некому! Так что придётся пока набивать шишки…

- Да, что вы там сказали о машинах? Ведь в начале века те самые боевые корабли были сплошь ещё паровыми. Вы это собираетесь сохранять?

- Да. Потому как переделывать проекты с постановкой работающих на жидком топливе двигателей – долго, сложно, проще использовать уже проверенные решения.

- Положим, определённые перемены всё-таки придётся вам в конструкции вносить. Потому как надо обязательно ставить радиооборудование, модернизированные системы борьбы за живучесть. Опять же из-за скорректированной брони, иных орудий и прочего, развесовка и центровка будут немного не такими.

- Вот спасибо, а мы-то не догадались. Вы нам прямо глаза открыли.

- Хватит пикироваться, давайте по-серьёзному обсуждать! Тем более у нас ещё один немаловажный момент есть – защита тех самых коммуникаций. Надводные корабли это хорошо, конечно, как и авиация, и береговые орудия. Но нельзя забывать и о создании подплава.

- Это да, но не стоит, думаю, увлекаться таким направлением всерьёз. Пары десятков подлодок хватит более чем на всё побережье, это с учётом уже имеющихся в распоряжении нескольких штук, которые ещё «там» построили и ввели в состав флота.

- Нет, такого количества не хватит. Нужно к 1860 году иметь как минимум полсотни субмарин малых и десятка три – крейсерского типа. Пока ни у кого за границей нет должных мер противолодочной защиты, простым и высокоэффективным средством обороны на море пренебрегать никак нельзя. Пусть противник нигде и никогда не чувствует себя в полной безопасности, пусть в любой гавани – и даже просто на маршруте – его тревожит мысль, что вот-вот появится торпеда.

- Это да, но не повторим ли мы ошибку кайзермарине с их чрезмерной ставкой на неограниченную подводную войну?

- Нет, не повторим. Потому как действовать будем без распыления сил и без метаний в духе «драться, но умеренно», и причём сосредоточим все усилия на противодействии именно военному флоту наших противников, а не торговому мореплаванию.

- Это отчего же?

- А оттого, хотя бы, что выбить его будет даже ещё более глупой затеей, чем расчёт того же кайзермарине на лодочную блокаду Англии в 1917-м. Морских судов сейчас, количественно, намного больше. При этом парусники ещё и не шумят отнюдь, искать их намного труднее. На месте вражеского адмирала я бы вообще дал поэтому рекомендацию своему правительству и судовладельцам – не форсировать распространение пароходов в транспортном флоте пока что…

- Ладно, количество подлодок, их типы и специфику использования обсудят потом профильные специалисты. А где мы их размещать-то будем, на Каспии, полагаю, и в других внутренних водоёмах, для большей защищённости и секретности пока что?

- Да, но не только там. Надо с самого начала настраиваться на то, что базы подводного флота будут расположены и на Средиземном море, и на берегу Индийского океана, чтобы нам максимально использовать эти преимущества. Условия – и в базах, и в море – там не такие, как на Каспии, опять же, так что пусть наши подводники приучаются к ним. Заодно и отучаются от привычки жаться к берегу, от этого бича отечественного флота во все времена.

- Всё это хорошо, конечно, но тогда возникает вопрос – к чему же мы готовимся, ради какой цели будем разворачивать подводные и надводные силы? Какую военную доктрину сформируем?

- Прежде всего, абсолютным приоритетом должна стать концепция активной обороны. Подразумевающая в случае возникновения угрожающей обстановки – упреждающий удар по базам, казармам, выдвигающимся эскадрам и коммуникациям врага, по ключевым предприятиям военно-промышленного комплекса наших противников.

- Тогда, получается, прежде всего важны скорость, дальность и автономность?

- Для флота – да. Для авиации – скорость и совокупная бомбовая нагрузка. Чтобы наиболее эффективно выбамбливать все сколько-нибудь значимые цели.

- Только не забудьте, что для флота ещё и совокупный вес залпа важен. Категорически нельзя допустить, чтобы сокращался разрыв в мощности и эффективности артиллерии, если дадим хотя бы один корабль или несколько подловить и легко разгромить, будет очень плохо.

- Да, стоит предупредить разведку, чтобы она особенно старательно собирала сведения даже не о машинах или орудиях, которые за границей вздумают ставить на корабли, а прежде всего об исследованиях акустиков и об оптических прицелах да дальномерах.

- Так, это всё прекрасно, но к какому же сценарию конфликта нам готовиться в целом?

- Самый худший вариант, конечно, это если все прежние гранды подтянутся, нарастят мускулы и набросятся на нас сообща. Где-то примерно лет через 25.

- Это понятно, а что может помешать такому развитию событий?

- Во-первых, если мы не будем почивать на лаврах и продолжим развиваться, то тогда опасность будет существенно меньше. Во-вторых, очень важно постараться расколоть единство противников и сыграть на их противоречиях. Это позволит, как минимум, оттянуть начало конфликта до более благоприятного момента. И, наконец, вектор – противостояние колонизационным попыткам. Если удастся за ближайшие лет десять-пятнадцать сформировать своего рода «клуб независимых стран», то это станет очень важным противовесом курсу европейских столиц.

- Вот на третье и четвёртое я бы особо не рассчитывал. В Европе и США мастерски умеют работать с общественными настроениями, как мы уже знаем, и постараются всячески перекрыть нам доступ, конечно же. Это не значит, что работа на таком направлении неважна, однако чрезмерных иллюзий испытывать не стоит. А что касается «клуба»… приятно, конечно, если кто-то иной станет хотя бы отчасти оттягивать на себя силы коалиции, задерживая её формирование и концентрацию против нас. Но – не распылим ли мы в свою очередь собственные боевые возможности, если станем увлекаться такими действиями сверх меры?

- Нет, не распылим. Более того, создавая и поддерживая точки напряжения для наших врагов, мы можем, думаю, избежать даже прямого столкновения лоб в лоб, действуя там и тогда, где и когда нам удобнее, выбирая поле противостояния и подходящие условия. Противодействовать же нашим усилиям, например, подвозу оружия и боеприпасов по воздуху, никакой враг не сможет, так что надо этим воспользоваться обязательно. В конце концов, не всё одним нашим солдатам гибнуть в боях, если те же британцы, голландцы или американцы с французами будут «стачиваться» о кого-то другого, а мы окажем лишь посильную поддержку, чем это плохо?

- Что ж, задумано неплохо. Тем более таким способом можно будет дозировать напряжённость в мире и не лезть напрямую поперёк текущих интересов, тем самым создавая иллюзию благополучия колониальных империй. При этом у самых лютых «ястребов» будет меньше аргументов – и в прессе, и в солидных собраниях, и просто на улице.

- Да, кстати, а под каким «соусом» мы могли бы работать с самой европейской и американской публикой?

- Самый главный и самый убедительный подход сейчас, думаю, будет – не рыпайтесь, не лезьте, иначе выйдет слишком кроваво. Упирать на потери, изолировать и третировать милитаристские настроения.

- А если…

- Никаких если! Европейцы и американцы – насквозь пропитаны спокойным подчинением и консерватизмом, уж об этом опыт следующего века даже говорит прямо. Всё, что бы мы им не сказали о себе и своих подходах хорошего, будет разбито и перемолото, всё-таки там пресса, церковь, школа и прочее – работают как часы, у них многовековой опыт дрессировки людей. Что этому можно противопоставить со стороны? Да ничего! Скажет любой падре или пастор - «там на востоке слуги дьявола», и толпа, разинув рты, хлопнет себя по лбу, «ну как же мы сами не догадались...».

- Ну тогда ничего не выйдет и с недовольством последствиями военных действий вряд ли что-то выгорит.

- Знаю. Уж как было думали там, что Never Again после 1918 года, но стоило пальчиком поманить, и всё миролюбие рассосалось и испарилось. Так что - это только временно и второстепенно. Прочно на нашей стороне там никого нет и не будет в обозримой перспективе. Разве что редкие маргиналы какие, но ни в коем случае не заметные количественно и качественно силы.

- Но, может быть, на фоне хотя бы военных поражений...

- Нет и ещё раз нет. Это не работает. Совсем. Абсолютно. Европейцы были, есть и будут непроницаемы для наших пропагандистских усилий. Вспомните, как несколько лет назад... по нашему прежнему счёту - мы их колотили и гоняли. И что? Совсем ничего, ни малейшего просветления. Ни одного даже самого скромного возмущения и беспокойства в тылу. Если кто-то и выкидывал белый флаг, то только будучи полностью и бесповоротно разбитым. Совершенный монолит, который продолжал сражаться до самого конца. И если и были какие-то сомнения и иные мысли, то только "лучше мне персонально сдаться, а то убьют". Вот и вся мотивация. Уж сколько мы тогда этих листовок ухлопали и прочих призывов! Впустую. Не в коня корм лез. Лучше бы снарядов побольше подвезли, толку бы не в пример больше оказалось.

- Да, - добавил после некоторой паузы ещё один. - Помню, как первых пленных увидел. Им тогда как раз, на втором месяце войны, пробовали что-то объяснить... сами к Смоленску отступая. А он на "разъясняющих" смотрит, хлопает глазами, слушает, так же, как собака радио слушает, может, рассчитывает, что колбасу дадут. Смотришь на эту сцену и понимаешь - всё напрасно. Они как были врагами, так и остались, и нет на свете ничего, что могло бы повлиять. Это только в фильмах красиво получалось, а в жизни не так, в действительности призывы любые никогда нигде не работают в принципе.

Глава 29. Мировые разломы и постепенное срастание эпох

Совещались, между прочим, и представители военно-морского командования.

- У нас есть два крейсера 68-К. На них нет документации, но можно попробовать её реконструировать на основе самих моделей. Задача – подготовить выпуск дизельных боевых кораблей с 4–5 орудиями калибра не менее 152 миллиметров, с 10 станковыми пулемётами (ДШК, скорее всего) и нормальным бронированием.

- Лучше всё-таки вместо ДШК брать ШКАСы или пулемёты Владимирова. Но в любом случае такие крейсера мы начнём получать только спустя 5–6 лет.

- Что ж, можно даже отложить дополнительно. Всё равно ещё через четверть века корабли с подобными возможностями будут исключительно эффективны, и никакие паровые машины не смогут сравниться с надёжной турбиной. Создать же действительно рабочую турбину в Европе смогут самое лучшее к 1895 году.

- В любом случае сейчас следует продолжать работу над выпуском устаревших моделей, потому что они позволят закрыть побережье быстро.

- Хорошо, а что у нас с подлодками?

- Необходимо не просто наладить производство отработанных моделей. Их придётся изменить: примерно в полтора раза сократить калибр торпед, отказаться от артиллерийского вооружения. Всё для того, чтобы можно было эффективнее перетопить больше вражеских кораблей, дать максимальное число залпов. Командирам и торпедистам дать чёткую инструкцию: они должны стремиться не потопить врага любой ценой, а вывести его из боя, это позволит обойтись минимальным количеством субмарин.

- Ясно, а что с эсминцами?

- Возьмём за основу проект 30-К.

- Зенитное вооружение сохраняем?

- Да, безусловно. Оно может примениться в дальнейшем, кроме того, позволит вести автоматический огонь на значительном удалении, чтобы хотя бы падающими снарядами поражать крупные эскадры или сухопутные районы сосредоточения войск.

- Авианосцы строить будем?

- Нет. Это – типичные «белые слоны». Лучше создать побольше хороших артиллерийских и десантных кораблей, возможно с вспомогательными авиационными возможностями. Но делать флот зависимым только от использования бомбардировочной авиации не следует. У нас уже достаточно сухопутных авиабаз – и мест для их дальнейшего размещения – чтобы достаточно эффективно воздействовать на любого врага.

- А как мы обеспечим береговую оборону?

- Сейчас надо формировать узлы из стационарных башен, оснащённых мощной артиллерией, прикрытых пулемётными точками. Разместим их в Босфоре и Дарданеллах, как минимум, а также на севере Туниса. Если в первом случае можно будет наглухо перекрыть проход, то во втором – существенно затруднить проход судов между африканским и итальянским побережьем. Также, хотя это относится больше к нашим сухопутным коллегам, требуется сформировать и наращивать воздушные силы в той же Северной Африке и на Ближнем Востоке, потому что такой шаг позволит максимально быстро обрушить на европейские государства нашу мощь.

Афины 6 июня 1855 года по-прежнему оставались городом, где процветала уличная торговля. Но для пассажиров повозки, едущей по греческой столице, не были интересны хаотичные ряды палаток и лотков, раскинувшиеся на площади Синтагма и в квартале Монастираки. Не хотели они покупать зелень, овощи, свежую рыбу. Не собирались взглянуть на оливки или сыр, на керамическую посуду и вещи из кожи. Более того, путешественники стремились поскорее проехать шумные районы с торговыми лавками, и отнюдь не для заселения в гостиницу.

Возница направлял лошадей в сторону дворца короля Оттона, который уже ждал британскую делегацию. По пути дипломаты видели, как берут на караул выставленные гвардейцы. Как только карета подъехала к дворцу, и прибывшие покинули её, раскрыв дверцу, их встретил старший придворный, сверивший точные титулы и ранги посланников.

Новый посол, согласно устоявшемуся этикету, двигался по залу спокойным шагом. Встав на предусмотренное протоколом место, он наклонил голову в сторону короля, после чего начал довольно длинную речь на французском. Когда церемониал, наконец, завершился, началась беседа по существу, причём посол и монарх одинаково подумали: как было бы хорошо обойтись без всех этих прелюдий, подобно тому, как действуют пришельцы.

- Ваше Величество, Британская империя желает знать, готовы ли вы заключить с нами оборонительный договор, проект которого некоторое время назад передали вашим представителям.

- Господин посол, давайте без чинов, это во-первых. Во-вторых, вы же знаете, в каком положении оказалась моя несчастная страна. В любую минуту по ней могут ударить эти ужасные летающие машины, а стреляющие черепахи – вслед за ними пересекут границу. И все наши, да и ваши, войска, едва ли сумеют этому помешать. Даже точнее так: заведомо не сумеют, как бы ни готовились к бою.

- Дело в том, что порой важнее показать саму решимость давать отпор, нежели вступать в бой. Ужасные республиканцы самого жуткого пошиба, угрожающие спокойствию Греческого королевства, очень не любят нести потери. И если сделать так, что они начнут расти…

Оттон нетерпеливо перебил посланника.

- Я догадываюсь, куда вы клоните. Вам нужно, чтобы Греция превратилась в поле ожесточённой битвы, чтобы её жители вынуждены были вести малую войну против врага. А Британская империя воспользовалась бы таким положением дел.

Дипломат мягко улыбнулся:

- Ну, это крайности. И, в конце концов, любые средства могут быть хороши, если придётся действительно защищать незыблемый европейский порядок.

- Предположим. И что же вы конкретно желаете?

- Ровно то, что указано в проекте соглашения. Полный отказ от торговли и любого взаимодействия с пришельцами. В том числе – запрет на вход их судов и боевых кораблей в греческие территориальные воды. Размещение британской эскадры на Лемносе. Совместная работа разведок против подлого врага. Создание оружия нашими общими силами.

«И закупка оружия только у британцев же», подумал с горечью король. А вслух сказал:

- Что ж. Великая опасность, грозящая нашей Греции, и в самом деле не оставляет иного выбора, кроме как готовиться отстаивать свою честь – или же достойно пасть в бою. Соглашение будет утверждено в самом скором времени.

А в Мекке 7 июня 1855 года всё текло размеренно, и только недавно завершившаяся в Афинах встреча никоим образом не затрагивала пока горожан. Как и в любой день ушедших в прошлое столетий, тут продолжали возить продовольствие из других мест, в том числе Таифские финики, которые выращивали в добрых шестидесяти километрах от городской черты. По-прежнему, даже вне сезона хаджа, на улицах можно было встретить немало паломников, совершавших «малое поклонение», что радовало владельцев караван-сараев и различных возчиков. И что с того, что Мекка теперь в руках иноверцев – событие сие горестное, безусловно, но жизнь продолжается, и если небеса отвернулись от султана и руководимого им государства, то уж не обычным людям оспаривать эту волю.

Правда, кое-какие перемены всё же происходили и тут. Например, чиновники, назначенные султаном, практически все были сменены на новых, доселе незнакомых. И это откровенно пугало, потому что новое начальство ещё не успело никак проявить себя. Всё так же на улицах, впрочем, продавали жареное мясо, варили похлёбку. Или, если клиент желал, то мог заказать щедрую порцию риса, сдобренного пряными травами. Однако на постоялых дворах всё становилось немного иначе, чем прежде. Кроме кумганов и глиняных мисок, на кухнях появлялись новые вещи…

Как раз сейчас повар одной из харчевен недоверчиво рассматривал кастрюлю, которая была привезена из дальних, прежде совсем незнакомых, мест. Кулинар постучал, прикинул на весу: точно металл, и тяжело, и звенит. Но – откуда тогда эти ярко-синие рисунки, и почему сосуд гладок, словно сделан из драгоценного фарфора? Отчего он сверкает на полуденном свету? С большим сомнением повар всё же взялся за готовку.

Он не знал – и знать не мог, что далеко на севере уже принято решение. В десяти километрах на восток от Мекки будет размещаться теперь и танковый полк. Ещё предстоит найти для него точное место, оборудовать парки, склады, соорудить казармы, наладить охрану, но – в любом случае он появится.

7 июня 1855 года проходила и ярмарка в Вологде. Она выглядела тоже весьма пёстро. Привычные возы, прямо с которых крестьяне ближайших деревень продавали муку, мясо, сливочное масло, чередовались с несколькими автолавками, которые вызвали настоящий ажиотаж. Кроме того, работал теперь и стационарный павильон, где демонстрировали, например, новейшие породы кур. На импровизированной выставке в качестве экскурсоводов выступали – селекционеры и техники по уходу за животными. Подходя к павильону, посетители могли ознакомиться ещё и с картофелем, причём не тем мелким «уродцем», к которому привыкли, не к узловатому кому, облепленному землёй со всех сторон, а к гладкому клубню, который словно полировали самые внимательные ювелиры.

14 июня 1855 года в Сталинграде, в министерстве обороны, было оживлённо. Готовилась большая закрытая конференция, на которую пригласили представителей всех родов войск и начальников военных округов. С начала этого месяца, кстати, их кардинально реформировали. Вся территория, которая ранее делилась между несколькими округами – от крайних северных точек до бывшей южной границы СССР – теперь именовалась Северным военным округом. Далее располагался Восточно-Средиземноморский – охватывавший Турцию в границах 1922 года плюс весь Ближний Восток. По одну сторону от него находился Аравийский военный округ, а по другую, от границы с Алжиром до Суэца включительно и далее на юг, до самого Хартума – Южно-Средиземноморский. Как говаривали остряки про последний, «там самый слабый флот, но зато самые сильные ветры».

Также в кулуарах встречи, которая должна была вот-вот начаться, обсуждали и общую административную реформу:

- Не слишком ли сильно мы увлеклись экономией средств и упрощением государственного управления?

- Нет, не слишком. Да, с 1 июля останется только три республики – РСФСР, ЗСФСР и ЮжССР. В составе последней – Каирская, Стамбульская, Дамасская, Багдадская, Западно-Средиземноморская области. Чем меньше инстанций, тем проще.

- А что же Александр-то задумал, тоже свою реформу вроде бы проводит?

- Да. Причём ещё более суровую, чем изначально задумано было. Полагали-то создать, например, Привислинскую губернию вместо так называемого Царства Польского. Теперь же будут эти земли в составе губернии Витебской. А «финляндское княжество» также понижают не до отдельной губернии, а до части губернии Санкт-Петербургской. Причём в именном рескрипте её губернатору прямо указано: в ближайшие 5 лет не назначать главами уездов тех, кто ими же руководил ранее.

- Как бы это не подхлестнуло всё, напротив, волну сепаратизма особо жёсткого.

- Поживём-увидим.

Когда конференция стартовала, как водится, столкнулись два взгляда на соотношение различных родов войск. Одни говорили:

- Артиллерия не только была в прошлом решающим средством победы на поле боя, но останется таковым и впредь – что на суше, что на море. Никакие воздушные флоты и другие новые рода оружия не смогут выкинуть её с пьедестала. Поэтому абсолютным приоритетом должно быть создание мощных частей самоходной артиллерии. Роль мотопехоты – разведка, нанесение первого удара, преследование отступающего противника и прикрытие орудийных расчётов от вражеских атак.

Другие же заявляли:

- На первое место следует поставить штурмовую авиацию. Именно она способна нанести не просто мощные, но и крайне стремительные удары. При этом, в отличие от тех же снарядов, она бьёт на огромные расстояния и может быть легко перенацелена на поражение совсем новых целей, не тех, которые были указаны до взлёта.

Так как свои аргументы нашлись у обоих сторон, и выводы даже подкреплялись как будто математическими выкладками, решили назначить на ближайшую зиму большие общеармейские манёвры. Одна из сторон на них должна была действовать почти исключительно штурмовиками, другая – полагаться на артиллерийские удары. Потом собирались сравнить и сделать выводы, что эффективнее. Правда, существовали ещё и крошечные группы, настаивавшие на особой роли десантных формирований и войск специального назначения, ракетных систем или танков, но их никто не собирался принимать всёрьез. Фактически, количество сторонников таких точек зрения не превышало число командиров подобных сил, а то и уступало им.

В итоге же, как часто бывает, пришли к совершенно иному решению, нежели предполагалось. Каких-либо резких перемен в уже имеющейся структуре делать не стали, по причине того, что это повлекло бы очень большие расходы. Стало известно, что министерство финансов буквально насмерть готово встать, но не допустить рискованных экспериментов. К тому же упёрлись и представители сухопутных войск, не желавшие уступать пальму первенства. Оказавшись меж двух огней, министр обороны и объявил свой «соломонов вердикт» в итоге.

- Основой основ будем, как и прежде, считать пехоту. Все остальные рода войск должны быть подчинены её нуждам и задачам. Артиллерия и танки – расчищают перед ней дорогу, авиация – ведёт разведку и доставляет грузы (как для снабжения своих войск, так и для ударов по врагу), флот – перевозит пехоту через море и прикрывает её от ударов флотов противника.

Поэтому работы по созданию дальних бомбардировщиков должны быть приостановлены. Это – отрыжка дурацкой доктрины Дуэ, которая никогда нигде не работала. От конструкторских бюро я требую, чтобы они работали только над проектами штурмовиков, пикировщиков. Разрешаю также создавать модели транспортного самолёта. Узнаю, что создаётся что-то ещё сверх этого, обязательно добьюсь, чтобы за растрату ответили со всей строгостью. При этом важно, чтобы техника отвечала требованиям войск, и при этом могла быть легко обслуживаема на аэродромах. Авиация дальнего действия, в отличие от фронтовой, для нас сейчас - дело отдалённого будущего. Где-то лет через 5-10, разобравшись с первоочередными делами и освоившись, мы, может быть, вернёмся к ней. Сейчас же попытка создать самолёт стратегического класса, способный летать бомбить другой континент, только приведёт к напрасному расходованию наших отнюдь не бездонных ресурсов.

По танкам – основным нашим танком должен быть Т-80. Если кто попытается протолкнуть более тяжёлую машину, пусть пеняет на себя – гнев мой будет безмерен. Единственное, для союзнических армий, пока российской и персидской, разрешаю развернуть выпуск более старых моделей. Желательно, что-нибудь вообще из противопульного поколения, не более чем Т-27. Главное, чтобы критически важные новинки даже теоретически с такой техникой не утекли к основным врагам. Даже хорошие пулемёты и то жалко, а если ещё орудия приличные достанутся противнику, совсем плохо будет. Больше внимания уделяйте лёгким транспортёрам, которые позволят обеспечить маневренность наших войск и быстро подвозить их к полю боя. Поэтому запас хода и проходимость важнее уровня бронирования и характеристик штатного вооружения. Хотя, конечно, если можно будет сохранить прежнюю бронезащиту за счёт исключения средств радиационной и химической защиты – делайте без колебаний.

По артиллерии – дальнобойность, дальнобойность и ещё раз дальнобойность. Во всех классах и калибрах предпочтение надо отдавать системам, которые способны поражать цели на предельно возможном расстоянии. Миномёты внедрять максимально на уровне батальона и полка, более крупные минометные системы – держать в строгой тайне, не применять по возможности в локальных конфликтах. Реактивные системы залпового огня полезны, но основную их часть лучше держать как стратегический резерв, чтобы в критический момент обрушить на неприятельские силы всю мощь этого оружия.

Корабли и их вооружение – ещё раз пересмотрите и обсудите. Выясните, вместе с представителями кораблестроительных заводов, насколько сложно будет развернуть каждый предложенный вариант, удобно ли будет обслуживать конкретную единицу флота в походе. Подумайте, сколько пулемётов ставить на рейдеры, сколько - предусмотреть для подлодок или катеров береговой охраны. Проведите по возможности учения, проверьте те или иные варианты, прежде чем что-то решать.

Кстати, о подводных лодках. Нужно добиться, чтобы торпеды на них были новые, повышенного могущества. Что хотите делайте, хоть как старайтесь, но чтобы взрывчатка была как можно мощнее. Именно на подводные лодки ляжет ключевая задача – воздействие на коммуникации противника и дальнее охранение ключевых морских баз, а также наших собственных коммуникаций. Субмарины должны патрулировать, гидросамолёты – выявлять приближающиеся скопления вражеских сил, линкоры, наводимые этими гидросамолётами – разбираться с агрессором. Что касается авианосцев, то их использование – оправдано только для воздействия на заведомо отсталого противника в колониальных целях, своего рода дипломатия канонерок. Наша страна подобными делами не занимается и заниматься не собирается. То есть, авианесущие корабли, в принципе, нужны, но только не как единственная функция. Не менее 50–60% полезного водоизмещения (за вычетом корпуса и топлива) в любом случае должно приходиться на штатную артиллерию и боеприпасы корабля плюс десант и средства для его высадки. Да, чуть не забыл, о самом главном, о пехоте. Надо решить, каким будет её основное оружие. Жду в течение месяца расстановки приоритетов, что нам всё-таки важнее - скорострельность или возможность за счёт выучки эффективно поражать выбранные цели. В условиях вооружённой борьбы в 19 веке, как мне представляется, карабин уже не так сильно проигрывает ранее принятому на вооружение образцу, но окончательное решение ещё предстоит принять.

18 июня 1855 года в Конье проходила тоже, своего рода, конференция. Совещались на ней уже не военные или чиновники, а представители исламского духовенства. Спор шёл весьма ожесточённо, и в итоге даже не смогли прийти к минимально единому мнению – пытаться ли сотрудничать с новыми властями, стремясь повлиять на них, или же демонстративно отстраниться и сохранить видимую самостоятельность. По сути, договорились только, что к этой теме вернутся вновь, когда будет уже более благоприятный случай. Как минимум, встречу отложили до конца года. В чём не сомневался никто, так это в том, что надо настаивать на продолжении финансирования медресе из официального бюджета, хотя подобный подход, как все уже поняли, будет крайне сложно протолкнуть...

А вот цех ковроткачества в Конье испытывал свою, особую тревогу. Там размышляли, что значит новая реформа – объединение всех ремесленников под загадочным названием «трест». Даже купцы, которые частенько бывали за границей, ни о чём подобном не слышали. Тревожило и то, что теперь заниматься делом будет невозможно без оформления большого количества документов. Ведь практически никто из мастеров не умел читать и писать. Да, те самые люди, которые умели создать впечатляющий по изяществу узор, не сумели бы оставить подпись или прочесть вывеску! Ходили слухи, что будут вскоре учить, но это только усиливало переживания: ремесленники начали грустно подсчитывать, сколько им придётся выложить за подобное обучение. В то, что оно начнётся безвозмездно, несмотря на ряд заявлений, никто особенно не верил…

- Где ж это видано такое? Даже в харамных землях ничего подобного нет.

А ещё в тот же самый день в медпункте села Шаршки усталый врач размышлял, и думы его были крайне печальны. «Думал, будут приходить из-за рубежа, чтобы лечиться. Ну да, приходят. Но – вот попробуй только заставить их соблюдать рекомендации! Не то что лекарства правильно принимать не хотят, а у многих и часов-то нет, например. Объясняли недавно одной приехавшей семье, объясняли, что туго пеленать нельзя, но сразу, по глазам ясно: хоть кивают и для виду соглашаются, но всё одно по-своему делать будут. Много ещё сил на это уйдёт...».

20 июня 1855 года в Багдаде, на окраине, комиссия отдела образования обследовала дом бывшего османского вельможи. Что с ним сталось, никто не знал: «некто Сулейман», как он числился в розыскных документах милиции, сбежал очень вовремя, при первых признаках тревоги, видимо, уже заранее находился «на низком старте». С собой он забрал практически все ценные вещи и деньги, находившиеся в усадьбе. Поговаривали, что Сулейман сложил голову в какой-то стычке с арабскими племенами, или же убежал всё-таки в далёкую мусульманскую страну, возможно, в Индию. Но всё это не так уж сильно интересовало служащих, вошедших на его двор.

В городе имелись сотни беспризорников, и их предстояло где-либо разместить. Первым делом как раз и обратили внимание на подобные дома, которые принадлежали беглецам. Комиссия придирчиво осматривала всё, что встречала на своём пути. То и дело обменивалась репликами:

- Так, фонтан, это очень хорошо. Хоть какая-то прохлада посреди здешней жары.

- Точно, даже у нас в Армавире такого палящего зноя не бывает.

- Думаю, перегородки между мужской и женской половиной придётся сломать. Но вот само разделение оставить, пусть и использовать по-другому. В одной части – расположится директор и педагоги, а в другой – классы и иные помещения для воспитуемых.

- Надо ещё посоветоваться с санитарными врачами, хороши ли эти стены из сырцового кирпича, позволят ли они создать приличный микроклимат.

- Решётки на окнах точно убрать придётся. Всё ж таки это не тюрьма, а просто интернат.

- Так, как же распределим комнаты? Что-то никак не находится место для санпропускника по всем правилам. Придётся достраивать с нуля.

- Да тут многое придётся дорабатывать! Нет ни канализации, ни водопровода – а значит, минимальных условий тоже нет.

- Сад нужно обязательно сохранить. Хорошо, что садовник не сбежал, потому что у нас некому особенно ухаживать за финиками и пальмами, не умеет никто этим заниматься.

- Садовник пусть обучает своему ремеслу. Всё больше толку выйдет.

- Ну, я боялся, что хуже окажется. Но всё равно – пусть ещё архитекторы посмотрят, санитарный и пожарный надзор. Почти наверняка пространство придётся перераспределить.

- Дом всё-таки не новый, в 1840 году построенный. Обратите внимание архитекторов, чтобы они проверили, нет ли где ветхих конструкций. И вентиляцию в любом случае с нуля придётся создавать.

Мехмед аль-Бустани, торговец, давным-давно занимавшийся мебелью – ещё до того, как взошёл на престол свергнутый чужаками султан, он уже был довольно знаменит в городе – шагал по окраинной улице Багдада, сопровождая воз, гружёный скамьями и парой увесистых кожаных диванов. Столь ценный груз везли шагом, чтобы точно не повредить его в дороге. Мехмед благодарил небеса за свою находчивость, за то, что даже после перемены правительства он ухитрился сохранить статус официального поставщика. Везти абсолютно всё издалека было бы абсолютной глупостью, как он отчётливо понимал, и именно поэтому прибывавшие в город чиновники, офицеры и прочие лица – заказывали себе зачастую меблировку у местных же мастеров.

А вот племянник Мехмеда, не тяготевший отнюдь к его занятию и не желавший делать мебель, ухитрился найти себе занятие иного рода. Теперь он учился направлять повозки и людей на улицах, как купец понял из его сбивчивого, торопливого рассказа. Поэтому-то мебельщик и рассматривал внимательно одного из пришельцев, занимавшегося тем же самым, пока не миновал перекрёсток. Пройдя чуть дальше, Мехмед опустил немного голову, словно пытался рассмотреть булыжную мостовую. А на самом-то деле он размышлял о своём:

- Теперь Юсуф, выходит, будет вот так же махать руками у всех на виду. Сам не пойму, это позор или нет. С одной стороны, вроде глупость, недостойная мужчины, с другой же – он теперь при власти, что может быть очень полезно.

Глава 30. В воздухе и на земле

Два месяца тому назад Олег Кудахтин сосредоточенно взглядывался в простирающуюся под крылом бескрайнюю пустоту. Пустоту величественную, чего стоили хотя бы одни горы, над которыми приходилось лететь. А ведь и кроме них было на что посмотреть, например, на искрящиеся в лучах яркого солнца фьорды, кедровые леса. Впрочем, сейчас лётчика занимало отнюдь не это, а то, как именно предстоит садиться: на Аляске всё ещё не было никаких аэродромов, и именно экипажу Кудахтина выпала непростая задача: первыми приземлиться на необорудованной местности. О том, какие тут ветры, где какой грунт, знали только очень приблизительно, но именно это будоражило авиаторов, они чувствовали себя точно так же, как ощущали в своё время участники первых дальних рекордных перелётов.

Рекорда в этот раз не ждали, первоначально самолёт добрался до участка на севере Камчатки, где уже было оборудовано подобие лётного поля ранее прибывавшими экипажами. Теперь же пилоты пересекли Тихий океан в сравнительно узком месте и углублялись внутрь суши, выбирая по возможности площадку менее болотистую.

Да, всего лишь шестьдесят дней, но какой путь проделан за это время! Сейчас Кудахтин мог наслаждаться видом вполне утрамбованной взлётной полосы. Её уплотняли совместно экипажи прибывавших самолётов, группы аэродромного обслуживания и отдельные жители Ситки, которых привлекли к этой работе. Большой сложностью было привезти сюда, практически через половину мира, стальные перфорированные листы, чтобы начать обустраивать полосу как следует. Корабли, дирижабли, самолёты – всё это использовали понемногу, но всё равно, оборудование аэродрома шло медленнее, чем хотелось бы. Даже по меркам глухих районов СССР эта воздушная гавань выглядела пока ещё крайне примитивно. Трое строителей за время работы получили различные травмы, потому что очень уж непросто оказалось всё оборудовать. Среди пострадавших двое были местными жителями, которые вдобавок ещё и не имели, конечно, опыта аэродромного строительства, даже того представления о нём, каковое имел почти каждый школьник на переместившейся территории.

Лётчик, садясь в кабину 6 августа 1855 года, вспомнил и другое: как он в первый раз, преодолевая волнение, возвращался из полёта уже на этот аэродром. Десять дней назад, определив, что находится примерно на удалении полсотни километров, Олег запросил диспетчера по радио, и получил указание совершить второй круг: прибывал дирижабль, который из-за попутного ветра прилетел ранее назначенного срока, и его следовало принять первым. Потом, когда всё же пришло время садиться, всё внимание авиаторов было приковано к ветроуказателю на полосе и к линии близких холмов. Как позже заявил руководитель полётов:

- Вам повезло, что коснулись земли вовремя. Ещё на полсотни метров дальше, и могла бы получиться жёсткая посадка.

А саму машину сразу же взяли в «оборот» авиамеханики, которые и «обрадовали» экипаж известием:

- Мотор перегрелся, нужно его более тщательно осмотреть, вдруг какая ещё неполадка обнаружится.

Работать на Аляске было непросто и по другим причинам: самый обычный подход к самолёту или выход из ангара означал, что необходимо буквально сверху донизу опрыскиваться репеллентами… и даже после этого – долго стоять на одном месте не выходило. Кудахтин внутренне ворчал на всех, кто описывал романтику Северной Америки. «Это хорошо быть кабинетным учёным или строчить приключенческие романы. Там-то всё прекрасно: смелые ковбои, решительные индейцы, свирепые гризли, стада оленей, шелест листьев и скачка мустангов по лугам. Тут же – комарьё, сырость и зябкость одна».

Погода заботила, конечно, далеко не только лётчиков, оказавшихся на крайнем западе Нового Света. В Москве она тоже живо интересовала каждого человека, но тут уже, опять же, перемешивались две эпохи. В старообрядческих подворьях, в отдельных усадьбах помещиков, среди части мастеровых и золоторотцев, и даже у некоторых мелких чиновников, усиливалось раздражение.

- Ну и что эти антихристы своими трубками пытаются промысел провидения нащупать? Ничего не выйдет.

Но люди более практического склада, а равно и просто более образованные, с удовольствием говорили друг другу:

- Вот помяни моё слово, завтра точно станет жарче.

Или:

- Дождь местами… лучше бы не на наше Замоскворечье, а на ваш Арбат этот ливень упал.

14 августа 1855 года на Невском проспекте публика столкнулась с совершенно незнакомым, непредставимым ранее зрелищем. После злополучного подрыва министра финансов, а также памятуя об определённых деяниях некоторых лиц, которые могли состояться в дальнейшем, Александр II, поскрипев зубами, согласился изменить кое-что в своём укладе. Ещё несколько дней назад обратили внимание, что за императором теперь неотрывно следуют не менее трёх человек, под длиннополой одеждой которых отчётливо угадал бы знающий человек – пистолет-пулемёты. Держались они на почтительном расстоянии, но в то же время зорко смотрели вокруг, оценивая каждый жест, каждую начинающую внезапное движение фигуру.

Но в этот день не только эти люди выполняли обязанности. Ещё за час до того как правительственная карета выкатилась из Зимнего дворца, всё протяжение проспекта было тщательно осмотрено. Заглядывали в каждую подворотню, в каждую парадную, не упустили из виду даже подвалы и чердаки. Среди толп, которые император всё же строго запретил убирать, заявив, что «я в своей стране, а не в осаждённой врагами крепости!», мелькали ещё несколько человек, которые время от времени говорили в извлекаемый из кармана микрофон:

- Всё чисто, подозрительных шевелений нет.

И, разумеется, на каждого, кто хотя бы периодически по службе бывал в императорских резиденциях, теперь заводилось обстоятельное досье.

Эти меры оказались, между прочим, очень даже своевременными.

12 августа в особняке, расположенном на уютной Ильинке, было темно, плотные портьеры полностью задёрнули. Но не оттого, что там собрались какие-то вурдалаки, нет, просто присутствующие не хотели, чтобы их лишний раз видели вместе. Пять человек не обращали никакого внимания на настойчивый запах воска, и даже табачная вонь не заставляла их морщиться особо. По улице катились телеги, шли прохожие, но и эти отдалённые звуки не отвлекали компанию от весьма серьёзного дела. Даже слуги были заранее удалены, и солидные господа не побрезговали тем, чтобы сами себя обслуживать. На столе стоял штоф с рябиновкой, то и дело плескавшейся в толстые хрустальные стаканы.

Первым заговорил самый старший из всей компании, купец первой гильдии, который сумел ранее раздобыть откупа сразу в пяти уездах Тверской губернии. Дожевав груздь и выразительно стукнув пальцем по скомканной газете, он произнёс:

- В Петербурге под влиянием этих совковых выродков опять мутят воду. Собираются ввести акциз. Уже и министерство внутренних дел готовит указания для полицейских начальников, как исполнять новые правила.

Голову поднял другой, человек немногим моложе, который и так много потерял в прошлом году – он-то старался обзаводиться откупами аж в Тамбовской губернии, в чём теперь искренне раскаивался. Но самое горькое для него было то, что теперь придётся считаться с казной и её интересами.

- Акциз! – с яростью прошипел он. И если бы злостью можно было реально убивать, то в этот момент его настроение могло бы уничтожить целый пехотный полк.

Ещё один, рябой и близорукий, промолвил с изнурённым вздохом:

- Ну, теперь за каждую бутылку нам будут доставаться гроши. Славное спокойное время уходит безвозвратно. Скоро власти начнут следить за каждой бутылкой.

- Мда, и ведь не получится просто так накрутить денежку, повлияв на нужных людей. Сейчас мы ещё можем поговорить кое с кем в управах, в полиции, в канцеляриях губернаторов даже…, - добавил ещё один, поражавший всех необъятностью своего живота.

Старший тут же прервал его:

- Мы не должны ждать. Нельзя допустить того, чтобы такой указ был утверждён. Надо не с отдельными чиновниками разговаривать, а с людьми повыше, с теми, кто может действенно повлиять на самодержца. Пусть убедят его оставить эти опасные бредни. Или, хотя бы, немного растянуть срок. Не рубить сплеча, а ввести новый порядок лет через пять-шесть. За это время мы найдём способы, как защитить своё дело.

«Пузатый» горько рассмеялся, но в этом смехе чувствовалось уже нечто иное, не только горечь и ирония. Затем, взяв вилкой солёный огурец и надкусив его жёлтыми кривоватыми зубами, этот человек проговорил:

- Ну а если не выйдет оттянуть, и если примутся всё же нас как семечки лузгать, значит, пора не только словом работать...

15 августа 1855 года колёсный пароход «Тайфун», бывший «Падишах Мехмед IV», встретил утро в сорока семи милях от Мадагаскара. Военное судно оказалось в стороне от основных портов империи, когда по ним наносились сокрушительные удары, оно попросту рейдировало в море в районе Кипра, и, вернувшись в гавань, оказалось сразу захвачено. На него наставили свои орудия сразу два боевых корабля невиданного размера и мощи, так что никакой возможности противостоять им не было. Предупредить османских моряков о падении халифата было некому, да и нечем – до эпохи радио любой корабль или гражданское судно были полностью изолированы от внешнего мира.

Капитан Фуад-эфенди тогда пережил несколько дней глубочайшего ужаса, и чудом было то, что он вообще не поседел. Новости, с которыми он столкнулся, и порядки, которые вводили завоеватели, потрясли его так, как сильнейшее землетрясение колеблет хлипкую хибару с истончившимся фундаментом. Тем не менее, оказалось, что он сам и его команда всё-таки нужны победителям, так сказать, по прямому профилю. Одержав победу на суше и в воздухе, те не имели хоть сколько-то приличных собственных морских сил. И оттого – предложили перейти к себе на службу.

Фуад подумал и… дал согласие. В конце концов, какая разница аллаху, станет ли он служить под британским началом, или же станет помогать новым победителям. Произошло всё это очень просто – по крайней мере внешне. Даже штандарт не пришлось менять, только перекрасили ту часть, на которой ранее размещался полумесяц. В первые несколько месяцев, правда, пароход переделывали, поставили на него новую, более мощную паровую машину, работать с которой трюмной команде пришлось заново фактически.

Отправка «Тайфуна» в дальний поход была связана, как сказали Фуаду в штабе, с тем, что более новые и совершенные корабли требовались для сдерживания британцев и французов. И, как он узнал незадолго до отправления в путь, их хотели ещё и сберечь, не износить преждевременно, чтобы оставить в полной силе для возможных больших боёв на море. А вот откровенно устаревший, но при этом вполне надёжный, пароход – совсем иное дело. Даже необходимость оборудовать для него несколько промежуточных складов не отпугнула адмиралов, наоборот, они постарались выполнить всё как следует. Турецкий капитан в целом был доволен, потому как теперь за ним стояла сила действительно выдающаяся, которая способна громить сильнейшие державы. Единственное, что его немного напрягало, так это присутствие «надзирателя», или «начальника по чести», как перевели незнакомое слово на турецкий новые командиры. Этот человек имел право отменить любое распоряжение Фуада, если бы счёл приказ опасным или неподобающим.

К капитану «Тайфуна» внезапно быстрыми шагами подошёл радист. Турки всё ещё немного побаивались радиотехники и не понимали её как следует, поэтому остерегались входить лишний раз в радиорубку – и даже просто проходить рядом. Однако по спешке радиста несложно было понять, что приключилось нечто весьма важное. Новость и в самом деле впечатлила весь экипаж:

- Решено не просто зайти в порт и продемонстрировать флаг, но и провести переговоры. Ожидайте другой корабль, союзнический.

Разумеется, всем было крайне интересно, кого направили на переговоры дополнительно. Но в короткой радиограмме ничего об этом не говорилось. Интрига исчезла 17 августа, когда со стоящего на рейде «Тайфуна» увидели приближающий и начинающий швартовку балтийский фрегат «Аврора», шедший с Дальнего Востока в Кронштадт, и по требованию командования завернувший к Мадагаскару. Он привёз ещё и нескольких офицеров, ранее переброшенных в район Петропавловска по воздуху.

Нельзя сказать, что переговоры проходили очень уж легко. Мадагаскарские власти проявили изрядную настороженность при появлении новых, ранее невиданных чужеземцев, о которых едва слышали. К тому же французская и английская миссии, естественно, приложили просто титанические усилия, чтобы помешать установлению контакта. Расторгать «Хартию Ламбера» в Таматаве не пожелали, как и предоставлять береговые базы для кораблей. Однако же удалось договориться всё-таки, что гражданский и военный флот союзников может в дальнейшем заходить в территориальные воды свободно, делать краткие стоянки в портах и закупать все необходимые для продолжения перехода припасы, а также пополнять запас воды.

Когда правительственная канцелярия в Сталинграде получила известия о договоре, то немного расслабилась. Но полностью озабоченность не проходила.

- Вот теперь главное, чтобы следующие мадагаскарские правительства не расторгли этих соглашений внезапно, сочтя их невыгодными.

А вот у дорожников недавно созданного объединения «Зарубеждорстрой» были совсем иные заботы, чисто практические. Потому как если соглашение можно отменить, то вот застройку просто так не отменяют. 3 сентября 1855 года строители вели работы на будущей магистрали, которая должна была соединить Закавказье с персидским Бушером, а далее – зайти в Басру. Пока что дорога добралась лишь до подходов к Тегерану, и на ней усердно работали экскаваторы, срывавшие высокие холмы. Чуть поодаль рыли почву вручную несколько десятков нанятых персов. Позади был участок, где уже выложили дорожную одежду, которая была готова к нанесению битума.

Прораб, который руководил процессом, то и дело беспокоился:

- Где же эти водопропускные трубы? Когда их начнут возить регулярно? Почему не понимают, что вот-вот каналы и дамбы размоет, если всё быстро не смонтировать!

- Восьмая бригада где? Почему не завершила работу вовремя?

- Битума не хватает, что там это начальство вообще о себе думает?

Навстречу же строящейся дороге двигались повозки, гружёные фруктами и другими плодами. Купцы, отправлявшие этот транспорт, были готовы уже к тому, что придётся оформлять множество бумаг. Поначалу они думали, что это – просто способ «выклянчить благодарность», как часто практиковали и шахские чиновники, но постепенно убедились, что требования вполне официальные, и отменять их никто не будет. Более того, объявили, конечно, что первоначальные послабления и отступления от обычной строгости вскоре начнут отменять.

Санитарный врач Константин Колпакиди, дежуривший 3 сентября на пропускном пункте в Ленкорани, обо всём этом не думал. Вернее, думал, но только в том смысле, как в рамках облегчённого порядка не пропустить в страну опасные или вредные продукты. Работать приходилось особенно усердно, беря образцов вдвое и втрое больше обычной для ХХ века нормы. Константин только успевал связываться с лабораторией.

- Сколько тяжёлых металлов в партии айвы, поступившей вчера?

- Когда уже выясните микробное число во фруктах, которые вам три дня назад передали?

- Ага, записываю, условия транспортировки не нарушены, содержание вредных веществ в норме.

- Понятно, готовлю акт с претензией на партию рыбы… Какое там количество сальмонеллы, повторите, пожалуйста, помехи на линии были!

Впечатлившись въедливостью этого контроля, персы реагировали по-разному. Пока одни, горестно вздыхая, всё же пытались приспособиться, другие торговцы предпочли перейти на оборот непродовольственных товаров, того же шёлка, скажем. Но обнаруживали, что и в этой сфере свои тонкости.

26 сентября 1855 года в Хартуме произошло не менее знаковое событие, там «перерезали ленточку» в первом многоквартирном доме, который отвели под офицерское общежитие. Однако это здание оставалось пока лишь каплей в море, буквально терялось посреди всего немаленького традиционного города с его глинобитными хижинами и базарами сколь пышными, столь же и грязными. Правда, нильские воды уже разбирали теперь и для мытья автомобилей, но по берегам реки, как и ранее, можно было встретить немало рыбаков. Некоторые из них даже бравировали тем, что они используют старомодные орудия лова. В мастерских вращались гончарные круги, грохотали молоты, тянулись нити различных материй…

Комплекс зданий, который ранее занимал египетский наместник, теперь облюбовала комендатура, постепенно сменявшаяся обычными органами управления. Часть складов пришлось укреплять и перестраивать, чтобы использовать их в качестве гаражей. Жилые комнаты поделили на две части: одну оставили и решили теперь превратить в гостиницу для командировочных – разумеется, после тщательной доработки и адаптации под новые вкусы и стандарты. Другую же часть предпочли сделать служебными кабинетами или просто оставить про запас – как именно распорядиться некоторыми помещениями, ещё не совсем было понятно.

В московском же ресторане «Яр» кипела своя жизнь, не менее жаркая, чем посреди африканской пустыни. Шефы торопились: как раз в этот день должен был состояться шикарный банкет, на который собирался ряд сливок купечества с разных уголков Первопрестольной, и ударить в грязь лицом было ну никак непозволительно теперь! Вот и можно было видеть, как солидный шеф-повар сломя голову несётся в пролётке на базар, чтобы восполнить недостаток стерляди или подвезти побольше дичи, которой, как оказалось, не хватает. В это время повара рангом пониже уже топили печи, разводили огонь под котлами, резали заготовки. Над всем этим витал звон медной посуды.

И, как водится, далеко не каждый принял охотно «новомодные штучки» типа алюминиевой посуды, за которую приходилось отваливать баснословные деньги, точных весов или печатных рецептов. Опытные, искушённые кулинары нередко ворчали:

- Да на какого лешего нам всё это надо? Работали всегда руками и все довольны, а тут ещё какие-то непонятные кунштюки!

Пока же повара работали, готовясь удовлетворить запросы искушённых «отцов Москвы», на тульский автовокзал прибыл очередной автобус. Его приезд стал практически обычным делом, и уже не вызывал былого ажиотажа, не служил предметом толков по всему городу. Из автобуса вышел Сергей Павлов, которого командировали из Сталинграда для помощи в налаживании военного производства. Как оказалось, несмотря на все таланты и искреннее усердие местных мастеров, несмотря на появление отдельных станков и инструментов с подробными вроде бы инструкциями – дело не особо трогалось с мёртвой точки.

Павлов огляделся, оценивая внешний облик города. Как-то раз, в 1940 году ещё, ему довелось проехать через «иную» Тулу, так что станочник мог смело сравнивать их. И, на его поверхностный взгляд, всё смотрелось… конечно, не так солидно, как в знакомом городе, но всё же вполне неплохо. Правда, когда Сергей пересекал привокзальную площадь в направлении стоянки извозчиков, ему пришлось пройти мимо выгребной ямы, около которой орудовали двое золотарей со своими черпаками. Гнедые битюги, которые стояли перед большой деревянной бочкой, поставленной на колёса, прядали ушами, и, складывалось впечатление, полностью привыкли к весьма специфическому «амбре».

Павлов вздохнул про себя: «Ну ничего. Главное – обеспечить безопасность. А потом уже и порядок придёт, и коллекторы с трубами построим, как полагается».

Прибыв, наконец, на оружейный завод, прежде всех, даже раньше директора или мастера, он встретил… жандарма. Тот, проверив документы специалиста, сверив их с записью в каком-то своём служебном журнале, разрешил проходить внутрь, за импровизированный КПП. Какой-то особенно кислой мины жандарм не демонстрировал, но сразу было ясно, что особого расположения к «лютому волтерьянцу» он отнюдь не испытывает, и был бы рад скорее, если бы можно было обойтись без такого визитёра. Но – воля начальства, продиктованная целями защиты страны, есть закон.

Павлов попал в замочный цех. Там его обступили со всех сторон, словно некую диковину. Всё-таки встретить человека «оттуда» было для тульских оружейников ничуть не менее удивительно, чем узреть какого-нибудь гуманоида. Несколько дней подряд Сергею пришлось тщательно, скрупулёзно объяснять, как пользоваться микрометрами и метчиками, как обращаться с другими инструментами. Увы, поскольку электроэнергии – и линий электропередач – пока ещё не хватало и для самого Союза, особенно во вновь присоединённых территориях, станки в Туле пока оставались ручными, в лучшем случае, с паровыми приводами. Но, что обрадовало прикомандированного специалиста – местные инженеры тоже не лаптем щи хлебали, во всяком случае, пытались что-то улучшить по мелочи, используя просочившиеся знания.

Павлову, к слову, туляки завидовали. Договор, по которому он и другие специалисты должны были оказывать поддержку российскому военно-промышленному комплексу, чётко предусматривал обязательный выходной день. Поэтому в ближайшее же воскресенье Сергей отправился в городской театр, держа наготове кошелёк с мелкой серебряной монетой: как он уже знал, ассигнации, в отличие от советской территории, тут не очень-то в ходу, потому что было много подделок. Улучшенный тираж ещё не успел вытеснить полностью старые, ужасно плохо защищённые банкноты.

По случаю воскресного дня, впрочем, выбор представлений был небогат – и все благотворительные. Из интереса Павлов взял сразу билеты и на лёгкий водевиль, название которого ему ни о чём не говорило, и на драму некоего Крюковского – это имя он тоже слышал впервые. Зрительный зал выглядел как-то… теплее и романтичнее привычного, что ли. Свет газовых рожков падал на отделку, изготовленную вручную. Но и публика вокруг вела себя… уж слишком непосредственно, что ли. Кто-то то и дело принимался хлопать, другие свистели, если им что-то не нравилось в постановке, прямо по ходу спектаклей обсуждали игру актёров. В нескольких рядах позади – Павлов не мог сказать, насколько далеко, кто-то что-то жевал.

А вечером 1 октября 1855 года, в Ярославской губернии, собрались люди, желавшие посмотреть не на театральную сцену, а на вещи гораздо более старые и почтенные. Они готовили свои инструменты, завозили запасы – причём часть из них по-прежнему была вынуждена пользоваться конными повозками, тогда как вторая привозила всё необходимое на автомашинах. Увы, даже бюджет Пулковской обсерватории был не каучуковым, и обзавестись этим удобным транспортом она покамест не могла. Вместе с астрономами присутствовали и геодезисты, которые делились примерно так же: не только применяемый инструмент, но и самая одежда красноречиво показывала - «кто из какого временного отрезка».

Однако был тут и человек, который одинаково привлекал внимание всех, независимо от года рождения. Василию Струве даже пришлось несколько осадить тех, кто высказал ему уж слишком активные славословия. Затем разговор перетёк в более академическое русло. Струве говорил:

- Ну-с, уважаемые коллеги, по поводу размеров мироздания я с вами соглашусь. В конце концов, какой смысл спорить с замерами при помощи точных приборов? А вот эта ваша чудная небесная механика от швейцарского нотариуса уж слишком необычна. Возможно, есть путь проще, без таких экстравагантных допущений.

В это же самое время несколько астрономов более молодых с азартом обсуждали возможности – и ограничения – спектрального анализа. Но вот, наконец, начали сгущаться сумерки – время самое интересное для любого наблюдателя за небесными явлениями – и, прильнув к своим инструментам, они начали работу…

А в зале Ярославского Дворянского собрания, напротив, старались изо всех сил рассеять тьму, используя множество свечей и ламп. Под звуки вальса по паркету кружились пары. Когда был сделан краткий перерыв, организаторы бала обрадовали его посетителей, выставив на столы стеклянные банки с вишней. Бордовые ягоды, густо налитые соком, казались чем-то не менее сверхъестественным, нежели полёты по воздуху или стремительное излечение чахотки. И это было не варенье, а как раз плотная, упругая ягода, словно только утром снятая с ветки!

6 октября 1855 года в Кутаиси ранние прохожие смотрели, как стелется туман над рекой Риони, а вот в городской котельной было совсем не до того. Там сейчас усердно готовились запускать агрегаты – несмотря ни на какие мировые пертурбации, на решения политиков и приказы генералов, на переписку дипломатов и учёные трактаты, если не выдать вовремя тепло, ничего нормального не будет. Всю предыдущую неделю трубы и котлы промывали, затем выполнили решающее гидравлическое испытание. Увы, обнаружилось две течи, которые пришлось экстренно заваривать. Трудности были и с заменой нескольких барахлящих манометров: заказали-то их заранее, но изготовители ещё не отошли от шока, экономика только завершала адаптацию к новым правилам игры.

Начальник котельной и его заместитель нервничали ещё и из-за того, что не удалось создать большого резерва горючего. Тем не менее, запускать котлы всё равно пришлось, погода резко ухудшалась, и прогноз оказался неблагоприятен. Мерно гудели насосы, прокачивая через себя тонны воды; за её уровнем следили сразу несколько человек, прильнувших к водомерным стёклам. В это же самое время топка усиленно проветривалась, потому что иначе можно было опасаться детонации скапливающихся газов. Когда котёл начал гудеть, пришлось ещё несколько часов подождать, прежде чем главный инженер сказал:

- Нужные значения есть. Открывайте задвижки.

Сырой воздух, как обычно, доставил неудобства. Во второй половине дня тяга в трубах резко упала, и пришлось регулировать оборудование, чтобы избежать разлада. Тем не менее, отопительный сезон, хоть и со скрипом, набирал обороты.

2 ноября 1855 года, Ростсельмаш.

- Что у вас там с этой линией? – гневно вопрошал директор.

- Да никак не можем настроить толком. Роторы то слишком толстые, то чересчур тонкие получаются. Уж двух инженеров из заводского КБ пригласили, всё равно, за неделю не справились.

- Да это-то я знаю! Но и вы меня поймите – всем техника нужна. Отовсюду дёргают, что мы поставки срываем.

- Так со всей этой новой технологией мороки всегда полно. Что, не помните, как года три тому назад мучились с колёсными катками улучшенного образца. Уж больно о них аграрии просили, а мы сделать всё никак не могли.

- Вы это бросьте! Сейчас нам нужно ещё больше машин, чем раньше делать! Устроили тут, понимаешь, вечер воспоминаний. Ещё один раз попробуете своими вздохами меня разжалобить, пойдёте сами гайки крутить. А то в кабинетах расселись, папками с бумагами обложились, рейсфедерами крутите, а дело стоит.

- В следующем году обязательно будет результат.

- А нужно – не в следующем году, а уже вчера! Обозначаю последний рубеж: если до середины декабря качество в норму не приведёте, будете отвечать по всей строгости.

Капитан Фуад же – давал отчёт адмиралу о совершённом переходе. Он и сам был рад тому, как прошло это плавание, не в пример предыдущему опыту, когда из похода моряки не возвращались в полном составе никогда. Теперь же, благодаря принятым мерам, сколько матросов и офицеров ступило на палубу при отправлении, столько и сошло по трапу, когда пароход вернулся в порт приписки. Даже цинга, бывшая столь грозной и непобедимой как будто силой, отступила, а о бурях и возможных атаках врагов неизменно предупреждали по радио. Тем не менее, была и тревожная новость: время таких колёсных пароходов безвозвратно уходит. Ещё буквально 2–3 года, и от них не останется и следа, попросту отдадут на слом, в лучшем случае – поставят в качестве плавучего «музея». Следовательно, мореходам вообще и самому Фуаду в особенности, предстоит сделать выбор – переучиваться ли на более совершенные корабли или же круто менять свою жизнь, сходя на берег.

11 ноября 1855 года в Петербурге выдалось туманным и неуютным. В одном из салонов, служивших точкой притяжения практически для всего «общества», по привычке читали журналы. Медленно шелестели страницы, публика рассматривала гравюры, которые раскрашивались чуть ли не вручную. Лежавшие в другой стопке издания, которые содержали черно-белые снимки, почти никто не брал. Вернее, поначалу ими интересовались, как и всякой совершенно экзотической вещью, но потом… потом утратили почти всякий интерес. Слишком уж тематика таких изданий отличалась от всего привычного на тот момент. Просматривали эту часть зарубежной прессы чиновники, жандармы и цензоры (по долгу службы), заглядывали туда купцы и инженеры, да и вольнодумцы всякие, конечно же. Однако и там, посреди репортажей, сводок и других статей не могло быть рассказано, конечно, о событиях, разыгрывающихся прямо в эти минуты в Восточной Сибири.

Над хребтами шёл, размеренно гудя моторами, Ли-2, углублявшийся в мало кем хоженые просторы Иркутской губернии. Внезапно эта размеренность сменилась хриплым чиханием, потом внезапно один из двигателей заглох: засорился маслопровод. Попытки лётчиков вновь запустить мотор ни к чему не привели, даже хуже того – вторая силовая установка, на которую теперь приходилась вся нагрузка, быстро перегрелась. И в дополнение ко всему, погода начала портиться: нужно было срочно садиться, чтобы не попасть под удар стихии.

Им, можно сказать, повезло – встретилась довольно широкая пойма реки. Радист срочно отправил короткое сообщение на базу, но экипаж знал – не менее суток даже в случае полного успеха посадки придётся выживать самим. Когда колёса Ли-2 покатились по земле, они то и дело подпрыгивали на кочках, при этом корпус самолёта содрогался, словно он мчался по какой-то стиральной доске. Сразу после остановки командир потребовал перекрыть краны, закрепить самолёт – так как они оказались в опасной близости к склону оврага. Экипаж разошёлся недалеко, начав рубить дрова и ставить навес.

Тревожные радиограммы, тем временем, уже запускали механизм быстрого реагирования. Увы, не такого быстрого, как хотелось бы всем. Ближайший самолёт, который можно было бы использовать для поисков, находился ещё на расстоянии более семисот километров западнее, и как раз выполнял свой рейс: просто так перенацелить его было бы невозможно, попросту не хватило бы топлива, чтобы добраться в нужную точку. В Иркутск должен был спустя десять часов добраться дирижабль, который вполне можно было сдёрнуть с маршрута и отправить на спасательную миссию. Однако же ему предстояло затем ещё от самого Иркутска взять курс на северо-восток и пролететь на полной скорости не менее полутора часов, прежде чем командир сможет отрапортовать о начале осмотра района. Обо всём этом потерпевшие могли лишь догадываться, вдобавок – не зная конкретных сроков. Впрочем, думать о подобных вещах им и некогда особо было: начинался угрюмый, мрачный дождь, хорошо ещё, что без молний.

Не размышлял о непогоде посол Григорьев, направлявшийся на приём к кокандскому хану. Для миссии точно так же использовали самолёт Ли-2 – чтобы точно впечатлить всех местных и сразу показать им, с какой грозной силой они имеют дело. На аудиенцию посол и его заместитель отправились на отполированном до идеального блеска ЗИС-110. Водитель же думал не столько о предстоящих переговорах, сколько о том, как провести машину к цели и не испортить, не повредить её: запчасти для такого транспорта были буквально на вес золота.

Диалог продолжался очень долго, целых пять с половиной часов, и Григорьев после них чувствовал себя как пересушенный сухофрукт. Хан охотно соглашался на налаживание торговых связей, даже на открытие консульства и упорядочение визового обмена. Однако же к размещению авиационной базы отнёсся куда как более настороженно, поскольку почувствовал в том некую угрозу для своей независимости. И – хотя и говорил спокойно, в витиеватых восточных выражениях, но чувствовалось, что уломать его будет ой как непросто. Не особо желали кокандские власти и размещать радиостанцию, даже аргумент, что они смогут быстро получать новости из внешнего мира, не слишком-то хорошо работал. Посол отчётливо понимал: тут не только стремление к некоей самостоятельности может быть, нельзя исключать, что за негативом хотя бы отчасти могут торчать британские уши. Тем не менее, дипломат не терял присущего себе оптимизма, ведь достижение поставленных целей являлось теперь лишь вопросом времени.

А Сергей Павлов 12 ноября 1855 года зашёл – на короткий срок, чисто для делового разговора – в литейный цех винтовочного завода. Увиденное там поразило его. Да, после События там попытались было установить какие-то экраны и защитные элементы, чтобы хотя бы брызги расплава меньше долетали до находящихся около печи. Но выглядели эти средства безопасности откровенно жалко, и даже на взгляд неспециалиста защищали скорее условно. Сразу было ясно: их конструировали на основе слухов и смутных догадок, как подобное должно делаться. К тому же принятие закона о мерах защиты затягивалось: сенаторы прорабатывали его с привычной неспешностью, исписывая кипы бумаги своими соображениями, а фабриканты не упускали каждого удобного случая, чтобы затормозить процесс.

Павлов подошёл к одному из новеньких:

- Как, объяснили тебе, что делать и что не делать?

- Погуторили немного, потом сказали идти и лить железо.

«Погуторили», горько усмехнулся про себя станочник. «Вот так своеобразно тут понимают инструктажи по технике безопасности. Видимо, пока не настучат по мозгам всерьёз, по-настоящему за дело не возьмутся. Да и с вентиляцией ещё не начинали даже работать, это и без специальной подготовки понятно». В механических цехах дело обстояло получше, там хотя бы станки ограждать начали – и то лишь потому, что на этом категорически настояла присылающая специалистов сторона.

Глава 31. Средства новые - задачи старые

Михаил Шумаков с волнением, даже с дрожью в руках, взял в руки крошечный отрезок листа. Пару лет назад, заполучи он подобный образец, просто высушил бы, измельчил и залил спиртом. Затем – процедил бы через ткань и сходу дал паре десятков пациентов, чтобы посмотреть, как такое средство повлияет. Но вот сегодня, 4 декабря 1855 года, всё было иначе. Лаборатория при Санкт-Петербургском университете, где находился сейчас Шумаков, должна была извлечь «лечащее начало», как он для себя по привычке именовал действующее вещество, используя экстрактор Сокслета – аппарат, который обещал взрыв в аптекарском деле. И это была только самая простая, в общем-то, часть работы. Выделенные образцы предстояло отправить к «южным соседям», тщательно следя, чтобы они не испортились по дороге. Там бы их подвергли какой-то таинственной «хроматографии». Шумаков искренне пробовал вникнуть в суть дела, но только ещё больше запутался и махнул рукой. «Ладно, это точно выше меры моего разумения, значит, буду делать то, к чему вполне способен – готовить препараты под началом более опытных людей». И ведь надо было не только действовать очень аккуратно, но и – вести как следует сами записи, чтобы не допустить фатальной ошибки.

Беспокоился о своём деле и Григорий Айриянц. Корреспондент союзного радио находился в Санкт-Петербурге уже добрых три месяца, но от этого его занятие не становилось легче. Чего стоил хотя бы один катушечный магнитофон, микрофоны, кабели и батареи, которые приходилось таскать на всякое интервью, на всякий репортаж. И, в отличие от привычных условий, тут невозможно было даже толком координировать работу с редакцией по телефону или телеграфу. Нет, телеграф-то был, и даже телефонную линию уже успели протянуть… но вот связаться со Сталинградом можно было только из пары мест во всём городе. Туда просто так не наездишься, тем более что желающих полно, и у всех намерения не менее серьёзны, чем у него, корреспондента. Вот и придётся следовать строго редакционному заданию, не имея возможности его уточнить. Подразумевало же эта задача теперь - выяснить, как обстоят дела у ряда крупных торговцев, насколько хороши деловые обороты в опте и рознице.

Матвею Каменеву, солдату Смоленского полка, расквартированного в Белграде, было отнюдь не до проблем радиокорреспондента. Более того, даже если бы звучали сейчас из репродуктора самые сладостные мелодии, это не дошло бы до его сознания, скорее всего. Сейчас для Каменева существовала только его нога, пронзённая острой болью, и перед этим – явственно захрустевшая. Ротный фельдшер, склонившись над ним, ощутимо нахмурился, и начал накладывать вощёную нить, после чего прикрепил лубок.

Солдата понесли в лазарет, где его сразу же принялся осматривать врач. И – покачал головой: отёк явно нарастал, значит, фиксацию придётся ослабить, иначе нога станет отмирать. Последовал удар молоточком по большому пальцу, заставивший Каменева вскрикнуть и заскрежетать зубами. Медик ещё больше посерьёзнел: перелом не просто был налицо, он ещё и оказался неустойчив. «Значит, нужно посылать в штаб, чтобы забрали больного в госпиталь при официальном представительстве. Там – скорее всего помогут. А если оставить здесь, придётся калечить почти наверняка, ведь избежать гангрены теперь мудрёно».

И в самом деле, Каменев в конце месяца явно шёл на поправку. Однополчане навещали его несколько раз… и даже и не думали о том, как проводят святочную неделю ученики главной рязанской гимназии. Конечно, они ходили на горки, чтобы скатываться вниз на «ледянках», как это происходило буквально каждый год. И, как и в прошлые сезоны, инспекторы учебных заведений зорко следили, чтобы никто из школяров не появился у входа в театр. Опять же, как и всегда, в гимназическом пансионе ставили «живые картины». Но в конце 1855-го кое-что начало меняться даже и в этом, донельзя привычном, казалось бы, моменте. Во дворе перед гимназией залили каток, оставив только сравнительно узкие проходы по краям, и теперь по льду то и дело рассекали на коньках. Прежде подобные развлечения существовали лишь в Петербурге, на Дворцовой площади, и то исключительно для отпрысков самых знатных семейств.

В Шаршках тоже вполне себе был каток. И там – в одной из первых «совместных школ» учились и приходившие «из-за рубежа». Так как постоянно передвигаться в обе стороны им было попросту невозможно, да и не нужно, то таких – размещали в корпусе полуинтернатского типа. Оттуда воспитуемые уезжали лишь на каникулы… но не все. Алексею Ягодкину ехать было всё равно некуда – он был круглым сиротой, воспитывавшимся в казённом приюте. В первые несколько недель после перевода в новое учебное заведение он ощущал себя каким-то лунатиком скорее, тем более что «сбагрили» его из сиротского института по причине неуспеваемости: раньше-то переводить некуда было, а теперь появился такой шанс улучшить отчётность.

Даже когда ученик немного «оттаял», перестал пугаться любой непривычной для себя манеры поведения, перестал ожидать наказания за любой проступок и просто так – всё же привык к новой обстановке далеко не сразу. Но и теперь на катке Алексея нельзя было увидеть ни минуты, он нашёл совсем иное увлечение: фотографию. В Смоленской-то губернии имелось менее дюжины фотографов, а о том, чтобы заниматься чем-либо подобным в школьных стенах, никто даже и не мечтал. Этот интерес заметили, и Ягодкину предложили старшие ученики – поучаствовать в подготовке школьной выставки, чем он сейчас и занимался.

О нём, между прочим, упомянули даже бегло в рождественской заметке в «Московских ведомостях». Автор статьи, человек безукоризненно благонамеренный, не преминул завершить свою публикацию такими рефреном:

«Несчастных детей не только пичкают всякого рода сомнительными науками. Их же, даже во время, которое как будто свободно от уроков, превращают ещё и в маленьких старьёвщиков, причём без малейшего вознаграждения».

9 января 1856 года в порту Бейрута было… непривычно. Нет, суда по-прежнему сюда приходили и уходили, однако сам облик моряков существенно поменялся. И если торговцы из числа армянской общины ещё оставались, и даже не все татары ушли, то вот встретить теперь в порту итальянского, французского, испанского или британского купца стало почти невозможно. Лишь единицы таковых, невзирая на явное недовольство своих правительств, отваживались посещать ближневосточные гавани, и то в основном чтобы завершить дела, забрать последние грузы согласно действующим контрактам. Новых сделок не заключали, и торговля огромного региона, пусть и со скрипом и скрежетом, поворачивалась в иную сторону.

Разворачиваться пришлось и группе лыжников, совершавших переход между Казанью и Нижним Новгородом. В ней шли туристы, представлявшие сразу две эпохи. И, хотя на вид студенты из Москвы, рискнувшие поучаствовать в этом переходе, были людьми физически крепкими, да и потренировались в конце осени и начале зимы, но – разница в уровне подготовки закономерно дала о себе знать. Слабейшая часть команды попросту запыхалась, выбивалась из сил, и пришлось искать убежище, в котором можно будет провести ночь. Туристы разбежались по сторонам, как только выбрали площадку – требовалось ещё и дрова ведь заготовить. Через полчаса у разбитой палатки весело пылал костёр, а в подвешенном над ним котелке грелась вода. Кто-то уже открыл свой рюкзак, в нетерпении ожидая, когда можно будет сыпануть в кружку чайный лист и залить кипятком.

Сам поход согласились пропустить далеко не сразу. Лишь после очень тщательной проверки, когда жандармерия убедилась, что каких-либо крамольных мыслей нет у участников, она «дала добро». И даже после этого появилось указание: в каждом более-менее крупном населённом пункте не вести никаких речей, по крайней мере, без присутствия чинов полиции. Руководитель похода про себя морщился: по сравнению с привычной процедурой допуска через туристические клубы такой контроль выглядел излишне суровым, пожалуй. Но ничего не поделаешь, таковы правила игры.

Сами же «москвичи» были в совершеннейшем восторге, несмотря на утомление. Всё-таки они познакомились вживую с крайне интересными людьми, участвуют в действительно необычном деле. И пусть в «свете» ходят о том пересуды и кривотолки, какое это имеет значение? И даже тяжёлая зимняя одежда, жёсткие крепления лыж, труднопроходимый снег – сущая мелочь. Они уже почти у цели, они преодолели себя и смогли кое-чего добиться, показать, на что способны. И, более того, приобщиться к маячащей вдали перспективе.

Днём позже, 10 января 1856 года, впервые в истории, два самолёта прошли над Новосибирскими островами. Прошли, понятное дело, не просто так: лётчикам поставили задачу не только разведать эту местность, но и выбрать место для посадки там, где можно будет оборудовать полноценную базу. При этом – требовалось ещё и определить, где же лучше подходить судам будет.

Самолёты улетели... На обратном пути пилоты то и дело представляли, как было бы всё через несколько месяцев. Тогда бы они прибыли, сразу изрядно напугав своим шумом птиц, с тревожными криками разлетевшихся с «птичьих базаров»; но сейчас внизу, под крылом, было тихо и пустынно, ни одна встревоженная тень не метнулась в небо, спасаясь от невиданного зрелища. В следующие несколько суток материалы разведки внимательно изучали, сопоставляя с известными ранее данными. И вот, 16 января, вновь прилетели авиаторы, на этот раз уже на семи самолётах сразу. Машины доставили не только полярников, но и десятка два военных – в качестве импровизированного охранения. Мало ли что может приключиться в этом месте. Нельзя было исключить, что противники попытаются нанести удар как раз в таком малонаселённом, труднодоступном участке, куда нельзя оперативно перебросить крупное подкрепление.

Следующие рейсы в течение нескольких дней должны были доставить основную часть грузов и недостающих зимовщиков. Задача перед базой стояла комплексная, очень сложная. Предстояло изучать движение льдов, вести наблюдения за перелётными птицами, регистрировать изменения погоды, собирать образцы пород, и так далее, и тому подобное. Когда решение о создании такой базы принималось – во время, прямо скажем, зимнее, совсем даже неудобное, возобладала логика спешки:

- Нам точно необходимо застолбить присутствие на этой территории. Чтобы никакие британские поползновения не коснулись их внезапно. И да, пусть полярная ночь, но другого выбора нет, выберем момент, когда лунный свет хоть как-то помогать будет.

Поэтому-то и ставились сейчас щитовые разборные дома, а их строители дополнительно ходили по земле, высматривая, где же поблизости удобнее будет поставить радиостанцию и ангар для аэросаней. Уже с первым улетевшим на следующий день самолётом на Большую землю отбыли и первые фотоснимки окрестностей, а также записи об атмосферном давлении, влажности воздуха, составе морской воды. Завершив основные работы, радист немедленно отправился в свою будку – предстояло срочно дать «квитанцию» в базовый радиоцентр, развёрнутый сейчас на Камчатке. Один из домиков пока оставили пустым: его займут чуть позже новые исследователи, на этот раз геологи, которым поручено искать полезные ископаемые и составлять общее представление о горных породах.

В Бейруте же ничего не напоминало, конечно, о холодном севере, и носильщики всё так же привычно загружали и выгружали парусники – разве что им приходилось теперь работать ещё с пароходами и теплоходами. В какой-то момент портовые грузчики подняли головы: над городом проносилось большое авиационное соединение, которое направлялось на юго-восток. Какую задачу поставили на этот раз военные и куда летят самолёты, никто в Бейруте и его окрестностях тогда не знал.

А между тем, это начиналась операция «Вбитие клина», которой предстояло кардинально изменить ход истории. Добравшись до Синая, самолёты круто повернули на запад. В Бенгази из них выгрузились нагруженные, тащившие своё оружие и изрядное количество патронов, десантники. Они разместились в казармах, специально построенных за последнее время для размещения гарнизонных солдат. Пока же войска отдыхали после перелёта, а в порту выгружали дополнительное вооружение, в штабе размышляли, как лучше добиться поставленной цели, как избежать излишних потерь и при этом завершить всё дело максимально быстро. Уже точно было понятно, что действовать придётся смешанными силами: высаживать войска как с воздуха, так и с моря. Оставался открытым лишь один вопрос – сначала атаковать укрепления огнём корабельных орудий или прежде высадить первую волну десанта с подводных лодок? Оба варианта имели как поклонников, так и противников. В итоге решили подготовить сразу комплексное воздействие с разных сторон, да вдобавок ещё предварительно нанести удар с воздуха.

20 января 1856 года.

Джордж Сандерс только что завершил обход часовых, выставленных на перешейке, и отправился обратно в штаб – докладывать своему непосредственному командиру, что всё в полном порядке. Руки капитан держал в карманах, и, проходя мимо казарм, насвистывал негромко весёлую песенку. Внезапно до его слуха донёсся звук, который британец поначалу не распознал. Лишь через несколько секунд, когда шум стал отчётливее и ближе, он насупился: о подобных звуках говорили в последнее время часто, и свидетелями их появления были некоторые офицеры, переведённые из Турции. Это был явный признак начинающегося авиационного налёта.

Первая мысль – что это какая-то ошибка – пропала почти сразу. Донеслись уже и звуки разрыва сбрасываемых «ядер»… значит, коварный враг нанёс удар по британским судам, стоящим на внешнем рейде. Долго размышлять о происходящем и проклинать нарушителей мирного договора Сандерс не стал – он стремительно побежал назад в сторону штаба. Но – не успел, да и что бы мог сделать в такой-то ситуации.

Тишина в Гибралтаре резко разорвалась – самолёты вышли уже на саму территорию крепости и начали атаку. Капитан увидел, как майор Томлинсон с искажённым от гнева лицом палит куда-то вверх из своего револьвера, однако понимал, что это совершенно бесполезно сейчас. Через пару мгновений ударная волна отшвырнула их обоих в сторону.

Пока они пребывали в «отключке», обстановка вокруг стремительно менялась. Группа армейского спецназа, высаженная с двух подлодок в укромном месте, пользуясь суматохой, ворвалась в штаб. Выбивать её оттуда было некому, так как англичане и так не знали, какую атаку пробовать отразить первой. На артиллерийские позиции обрушился шквал огня морских пушек, на южной оконечности острова высаживались морпехи, на востоке новая группа самолётов выбросила две десантных роты. Крепость, считавшаяся неприступной, пала примерно за час, чему немало помогло использование ручных бомбочек со слезоточивым газом, позволившим в ряде секторов полностью избежать всякого сопротивления. Из 6-тысячного гарнизона 4827 человек были взяты в плен, остальные (кроме нескольких человек, сумевших вовремя удрать на лодках в сторону испанского берега) – уничтожены. В ходе боя пришлось дополнительно поработать и штурмовикам, заходившим на неподавленные изначально цели.

Однако это была лишь часть задуманной комбинации. Ещё отстреливались кое-где последние обороняющиеся, ещё только приступали сапёры к осмотру территории, а глава специально отправленной в Мадрид миссии уже входил во дворец, готовясь к аудиенции. Он знал, что сделает королю предложение, от которого невозможно отказаться. Передачу крепости, столь значимой для испанского морального духа, в обмен на договор о благожелательном нейтралитете сроком на 50 лет. Один из потенциальных игроков вражеской коалиции тем самым выпадал из неё.

Сказать, что известия вызвали среди англичан шок и ярость – значит погрешить против истины. Там разразился настоящий циклон, причём с осадками совершенно неистовыми. В пабах и джентльменских клубах, на верфях и в уютных шотландских поместьях – всюду проклинали на все лады «проклятых воров и клятвопреступников». Биржу лихорадило. Королева, министры, депутаты обеих палат парламента теперь надели траур и публично поклялись не снимать его, пока «форпост империи не вернётся под Юнион Джек». Риторика газет выглядела ещё более грозной, и даже те, кто год или два назад робко высказывали надежду на примирение, окончательно замолчали, или стали визжать почище иного «ястреба». Общий лейтмотив прессы оказался предсказуем:

- Никакого мира не будет. Нам двоим тесно на одной планете.

Похожим образом, хотя и чуть более цветасто и изысканно, высказывались издания наполеончиков. Однако всё это не особо выходило за пределы самих европейских государств. Туда, где люди продолжали заниматься своими обычными делами. И даже, прямо скажем, не совсем обычными.

Так, в совместном сельхозпредприятии, созданном прошлой осенью во Владимирской губернии, шла напряжённая работа. Ожесточённо, до хрипоты, спорили, сколько площадей отдать под ту или иную культуру, чтобы получить возможно больший результат. Директора думали каждый о своём. Один всё корпел над графиками и нарядами, готовил запросы, чтобы прислали запасные части и улучшенные семена. Также он то и дело разговаривал с механизаторами, добиваясь, чтобы они точно починили и отладили вверенную технику. Потом, обратившись к своему напарнику, обеспокоенно проговорил:

- Льну подкормка потребна. Калийные удобрения я заказал, но пока ещё ту заявку удовлетворят.

Его собеседник, заведовавший «старой» частью хозяйства, благодушно махнул рукой:

- Да что вы трясётесь, Николай Терентьич? Всё прилично будет. Чай, не впервой пашем. Лошадки наши добры, сена и овса вдоволь. И семена мы перебрали да протравили, так что, если погода не подведёт, урожай отменный маячит.

А вот в Воронеже инженеры наконец подготовили пробный образец лампы СБ-242. Представляя её потенциальным потребителям, говорили так:

- Поглядите, насколько меньше она стала против прежнего. Теперь и приборы в целом гораздо компактнее станут. Скоро, где-то к концу весны, доделаем и прототип вибрационно стойкой модели. Такую хоть на ракету ставить можно будет, хоть на торпедный катер.

При этом «сверху» настойчиво требовали больше сосредоточиться на лампах бегущей волны.

- Знаем мы вас. Закопаетесь в свои узкие диапазоны и пичкаете нефункциональными клистронами.

30 января 1856 года прошло совещание при академии наук. Таких собраний бывало немало, но именно это впоследствии будут считать одной из значимых вех в развитии радиоэлектронной отрасли. Основной темой стали идущие предварительные работы по транзисторам. Кроме того, выступали и специалисты, которые доложили о возможных залежах германия и методах его переработки. Вердикт совещания оказался вполне предсказуем: оно выражало сдержанный оптимизм. И – указало, что требуется больше и лучше сосредотачивать на лабораторных работах с монокристаллами, чтобы пробные экземпляры были мощнее и функционировали стабильнее. Одновременно высказывалось пожелание, чтобы на действующих радиотехнических производствах уже начинали проектировать первые цеха под выпуск монокристаллов по методу Чохральского. Ведь ясно становилось: пройдёт всего несколько лет, и эти производственные мощности всё равно придётся разворачивать, так почему бы не начать подготовку уже сейчас? Тем более что поступали сообщения – от разведки, прежде всего – что главные противники прилагают максимум усилий, чтобы сократить разрыв в средствах связи, и что уже в этом году армии и военные флоты начнут получать построенные по обрывочным сведениям искровые передатчики.

Да, безусловно, эти передатчики поначалу будут, мягко говоря, очень плохого качества, в этом не сомневался ни один инженер. Однако не вызывало сомнений и иное: в Европе обязательно добьются успеха, пусть не сразу, а через 3–5 лет, когда качество радиоаппаратуры вырастет, когда начнётся, вдобавок, её серийное производство. И готовиться к меняющейся реальности следовало уже сейчас, не уповая на то, что ранее достигнутое превосходство сохранится автоматически сколько-то долгий срок. Как в плане радиосвязи, так и в плане тех же двигателей или новых материалов европейских и американских инженеров недооценивать было бы крайне плохо.

А в Мексике тем временем начиналась разработка серебряного рудника Церро Колорадо. Группа геологов, прибывшая согласно договору, изучала залежи, буря и просеивая рыхлую почву, скопившуюся в подземных полостях. Параллельно технологи ломали головы над тем, как же улучшить основные механизмы, как продуктивнее выплавлять металл, модернизируя имеющиеся печи и не вкладываясь в их замену преждевременно. Экскаваторы, которые должны были вскоре прибыть сюда, всё ещё не были погружены в портах, а потому ожидать быстрых перемен пока что не ожидалось. Не хватало и взрывчатки: пытались сначала использовать чёрный порох, однако его быстро расходовали, да и пришли к выводу, что такой способ проходки мало на что пригоден. Рядом с рудником начали строить обогатительную фабрику, на которой собирались применять метод цианирования с предварительным обжигом. Опять же, никакого оборудования ещё не было, его только предстояло изготовить. Но строители не сомневались: потом их нынешние усилия отдадутся сторицей, ведь гораздо проще будет выставить технику в полностью готовом комплексе, нежели спешно сооружать его с нуля.

2 марта 1856 года. Марсель.

- Шагом марш!

Батальон, только что построенный в коробку, пошёл вперёд. Офицер, командовавший учением, зорко смотрел, не нарушается ли строй, не выбивается ли кто-то из солдат в сторону. Подойдя к подножию холма, пехотинцы рассыпались в редкую цепь и начали учебную стрельбу, вернее, имитировали выстрелы, щёлкая курками. Генеральный штаб настоятельно требовал: следует разучивать прежде всего такие приёмы теперь, которые хотя бы сократят потери при внезапной атаке противника. Отработку движения в сомкнутой колонне прекратили, несмотря на то, что офицеры были жёстко недовольны такой практикой. И всё-таки их несогласие было сломлено тем очевиднейшим фактом, что плотное построение в атаке – и даже на марше просто! – теперь из преимущества превращается в фатальный недостаток, что войска сами себя превращают в пассивную мишень. Поговаривали даже, что генштаб собирается готовить армию к партизанской войне, раз хоть какой-то устойчивости в войне обычной всё равно не будет. Эти слухи яростно опровергали, но они всплывали вновь и вновь, несмотря ни на что.

В другой части полигона тренировались артиллеристы, которым приходилось отражать то и дело наскоки кавалерии. Отступаться от этой части программы французские военные были ещё категорически не готовы. Потому как она создавала хоть какую-то иллюзию, что всё под контролем, что солдаты и офицеры заняты полезным делом. Разбирали уроки последней боевой кампании, а также все те крупицы сведений, которые просочились с перемещённой территории, и в Сен-Сире. Да, там пока не понимали толком, что же теперь делать и как хоть в какой-то мере защититься от возможных угроз. Однако пути решения проблемы уже искали, и даже академия наук объявила по всей Франции конкурс на 5 лучших идей насчёт обороны – победителям должны были выплатить по 3000 франков, а если бы они не нуждались в таких средствах, на 15 лет освободить от подоходного налога.

10 марта 1856 года. Воронеж.

Наступившее весеннее похолодание, хотя и огорчило немалое число горожан, для части людей стало новостью самой что ни на есть желанной. То были хоккеисты, работники стадиона и фанаты этого зимнего вида спорта. Вот если бы пришла оттепель, иное дело, тогда можно было бы опасаться и срыва соревнований. В ожидании матча обе команды – и местная воронежская, и ставропольская – самым внимательным образом изучали друг друга, и, разумеется, напряжённо тренировались.

На матч заглянули, было, не только местные жители, но и несколько чиновников и купцов, находившихся в городе проездом. Однако они быстро заскучали и, уже на первом перерыве, покинули трибуны. Естественное побуждение – узнать, что же так привлекает горожан – сменилось непониманием, как подобное зрелище вообще может быть кому-то интересным. Как позже, вернувшись домой, рассказывал один из торговцев:

- Нет, ну что это за потеха такая? Носятся друг за другом несколько человек в перчатках, шлемах и брюках, да и все дела. Лучше бы скачки устроили или блинов напекли и на площади раздали, ей-богу.

На следующий день в особняке, расположенном в десяти минутах ходьбы от Елисейских полей, было многолюдно – и собравшиеся там были озабочены, само собой, не исходом воронежского матча. Первым заговорил о деле, слегка кашлянув, генерал Лариве:

- Господа, как вы прекрасно знаете, мы ничего не можем противопоставить пока что новой ужасной силе. Однако военное министерство уже имеет ряд замыслов, которые позволят хотя бы немного лучше противостоять мерзавцам. Прежде всего, надо как можно скорее, не жалея средств, перевести армию на казнозарядные винтовки.

С места поднялся отставной генерал Карпантье, чья военная карьера началась ещё в период Директории:

- Я полагаю, вы слишком торопитесь! – жахнул он кулаком по столу, отчего бокалы и кружки слегка вздрогнули. – Если, как вы, Лариве, предлагаете, вбухать казну в закупку ружей прямо сейчас, наши войска будут возиться с бумажными патронами, размокающими даже при слабом дожде. Я считаю, что лучше отложить перевооружение хотя бы на год-полтора, чтобы заказать сразу заряды с металлической гильзой и рассчитанные на неё винтовки. Нам в любом случае они понадобятся, так что лучше не заниматься второсортными прожектами, а сразу переходить на оружие, которое прослужит сколько-то долго.

- Хм, и как долго оно будет служить? – ироническая усмешка искривила губы Лариве. – То ружьё, которое Левиафан поставляет персам и русским, мы приобрели, конечно. Но – эта система Бердана – однозарядная, пёс бы её разорвал! А заполучить хотя бы пятизарядную винтовку, чтобы уже её передрать и использовать как образец, пока ещё не получилось, не говоря уже о чём-то более совершенном!

В спор вмешался лорд Уинсли, стоявший, скрестив руки на груди, вблизи кадки с пальмой. Советник британского посольства напряжённо внимал каждому слову говорящих, но теперь решил сам выразить точку зрения – не только свою, но и кабинета, и даже, что куда важнее – Сити.

- Милостивые государи! Да будет мне позволено сказать, что вы оба ошибаетесь. Не с оружия для пехоты надо начинать, а с артиллерии прежде всего. Мы уже знаем, что время чугунных стволов ушло окончательно и бесповоротно. Так какого лешего ради французские оружейники продолжают клепать эту рухлядь, вместо того чтобы скорее перейти на нормальное, железное дело?

Тут уже Карпантье насупил брови и счёл нужным вступиться за честь императорской военной промышленности:

- Я полагаю, что наше военное министерство основательно изучило уже, что именно заказывать на ближайшее время. Орудия со стальным стволом и улучшенными лафетами уже готовятся, наши инженеры работают над ними. Но – просто пока нет возможности начать их изготавливать, а прежние пушки и мортиры вполне подойдут для привычных полей сражений, когда придётся гонять диких кафров или туарегов. И, кроме того, осмелюсь спросить – а что же правительство её величества делает? Почему оно до сих пор не отказалось от использования военных парусников и даже закладывает несколько новых пароходфрегатов, вместо того, чтобы применять теперь одни чистые пароходы?

Бритт горделиво вскинул подбородок и картинно подбоченился.

- Наша империя – не собирается механически подражать якобинским мерзостям, а в смысле состава флота – особенно. Тем более, неприятельские подводные лодки не смогут нащупать парусники своими, кхм, сонарами, а поставить искровые распознаватели кораблей на них нельзя, под водой колебания эфира очень быстро гаснут.

Владелец салона – сухонький, слегка скрюченный и молчаливый маршал Лепелетье – подошёл к горячо рассуждающим гостям:

- Я вижу, лорд, вы удивительно осведомлены в делах, касающихся новейшего оружия, - удивлённо проговорил он.

Уинсли только блаженно ухмыльнулся:

- Ну, Скотланд-Ярд и наши джентльмены-дипломаты в разных государствах не зря своё жалованье получают. Взамен корона может знать то, что другим недоступно. И, между прочим, мы уже учредили единую службу Ми-6, которая тоже усердно вгрызается во вражеские тайны теперь, и поэтому наша империя может считать себя надёжно прикрытой от неприятельских коварств!

Лариве лукаво подмигнул чопорному лорду:

- Ну и как же эта ваша Ми-6 уберегла Гибралтар?

От ответного взгляда могли бы, наверное, загореться ярким огнём гранитные скалы, обладай он хоть немного разрушительной силой! Но затем аристократ всё ж таки взял себя в руки и проговорил сдержанно:

- Мы только начали свой путь к спасению. И те, кто дерзнул бросить нам вызов, ещё будут ползать перед нами на коленях и умолять о прощении.

Конфликт утих сам собой, выгорел спустя четверть часа, в течение которых насупившаяся публика размеренно работала челюстями, поглощая кушанья, составлявшие гордость хозяйских поваров. Затем разговор возобновился, поскольку решить-то проблему нужно было! В этот раз первым высказался полковник Трошю:

- Я, как артиллерист, должен бы отстаивать честь своего рода оружия и его первенство в любом боевом деле. Но – не стану. Потому как хоть как-то ответить неприятелю мы сможем лишь в том случае, если станем действовать продуманно и самыми разными средствами. Мне кажется, что в первую очередь для пехоты нужны даже не новые ружья, а скорострельные митральезы. И желательно, по опыту волтерьянской армии в их минувших войнах, поставленные на повозки.

- Хм, а найдётся ли у вас достаточно подрессоренных повозок, чтобы с них можно было вести огонь прямо на ходу? – заинтересованно подался вперёд лорд.

- Сделаем! – с непоколебимой уверенностью заявил полковник. Затем продолжил:

- Также нам понадобятся, конечно, как можно больше метких стрелков. Снайперов, как их принято называть в стране выродков. Чтобы вражеским солдатам было страшно, чтобы понимали они – никакие их громовые повозки и летучие машины от неминуемой смерти защитить неспособны. Кроме того, требуется в кратчайший срок начать выпуск мин, рассчитанных на борьбу не только с пехотой, но и с этими, как их, ах да, танками.

- Я бы, - не преминул вставить свои семь шиллингов Уинсли – больше не на прямые мины надеялся, а на скрытые. Чтобы противник трепетал и везде мог наткнуться на горячий взрывной подарочек. Пусть такие мины меньше и не могут как следует противостоять вражеской мощи, но зато способны беспокоить подобно комариным укусам.

- Мы обязательно примем это к сведению, - торопливо прогнусавил француз, и вернулся опять к прерванной линии:

- Разумеется, очень важно позаботиться и о морских минах. И – о том, чтобы появились первые самобеглые повозки в войсках.

Англичанин перестал быть хладнокровным, несмотря на всю выучку, старательно вбивавшуюся в него в Кембридже.

- У вас уже есть такие транспорты? – пересохшим мгновенно от волнения горлом прошелестел он.

- Да, есть. Месье Ленуар, получив поддержку от правительства, совершил невозможное – изготовил пару бричек, приводимых в движение светильным газом. Правда, сделать хотя бы штук тридцать можно будет лишь за пару лет, и то согласно его обещаниям.

- Эти изобретатели, - сочно чавкнул успокоившийся Уинсли куском ростбифа, - сущие дети и умеют только обещать. А вот с воплощением намерений у них вечно не всё благополучно.

Лариве покачал головой:

- Военное министерство, сэр, сделает всё возможное, чтобы внушить этому изобретателю необходимость работать быстрее. В помощниках и материалах у него также недостатка не будет. (О том, насколько пригодно такое транспортное средство для реальной армии, особенно двигающейся не по хорошей дороге, а где-нибудь по разбитой грунтовке или на поле боя, генерал благоразумно умолчал. Как и о том, что едва ли двигатель сможет проработать без замены хотя бы одни сутки).

Карпантье прибавил:

- А ещё, как я узнал только пару часов назад, наш соотечественник Мартен сумел всё-таки осилить печь, носящую его имя…

Презрительной гримасой исказилось лицо британца:

- Я всё-таки полагаю, что вам, вместо сомнительных опытов, следовало бы улучшать плавку железа при помощи уже проверенного метода нашего инженера Бессемера. Ещё осенью, получив подсказки разрозненные, он сумел добиться отличных результатов.

- Нет уж! – запальчиво выкрикнул Лепелетье с темпераментом, который едва ожидаешь в его возрасте. – Франция будет полагаться на собственный ум, которого у неё вполне достаточно, и не станет зависеть от вашей милости.

Так в итоге они и не смогли прийти к хоть какому-то согласию по этой теме. Однако в чём оказались полностью едины, так это в том, что необходимо как можно скорее вводить новые вооружения. Даже ценой – больших расходов, потому как любое промедление снижает шансы, что Британии и Франции удастся устоять. И, как не хорохорились французские участники совещания, они прекрасно понимали – без английского угля не получится поддержать военный флот.

3 апреля 1856 года в Ставропольском крае множество людей ходило по полям. Не просто так, конечно – они проверяли, готовы ли угодья к полевым работам, смотрели, в каком состоянии пшеница и ячмень. К большой радости, зимовка завершилась успешно, а потому можно было начинать вносить минеральные удобрения. Пока их вынимали из хранилищ и раскладывали по поверхности земли, агрономы размечали, где что сеять, в каком количестве...

Увы, последствия катаклизма всё ещё давали о себе знать. Мало было разрушений, причинённых войной, так теперь ещё и вот это всё. Хотя предприятия в Ростове и Сталинграде напряжённо работали, не хватало машин, а для тех, что всё-таки были, недоставало топлива, запасных частей. Не хватало также и людей, даже говорили порой, что нужно на какие-то второстепенные операции приглашать людей с севера. Но в итоге решили не заниматься подобными сомнительными экспериментами.

Сам апрель вдобавок начал испытывать на прочность, как и всегда. Погода стояла сухая, осадков за зиму выпало не так уж и много, поэтому агрономам приходилось ломать головы, когда же назначить срок сева, чтобы обеспечить более-менее приличный урожай. И сразу говорили механизаторам:

- Работайте так, чтобы за трактором сразу же двигалась и сеялка, чтобы меньше горючего потратить и больше зерна заложить, пока в земле ещё достаточно влаги.

Александринский театр был напряжён и сосредоточен ничуть не меньше, чем ставропольские аграрии: он готовился, ни много ни мало, к поездке на выступления в Ростов. Репертуар решили не корректировать, ограничившись тем, что отобрали в программу исключительно беспроигрышные классические пьесы, которые, как удалось разузнать, были вполне себе востребованы и «на юге», как теперь говорили. Кое-кто опасался, что манера игры может показаться откровенно плохой и слабой, однако же на эти возражения решительно отвечало руководство театра:

- Решение уже принято. Да, и список тех, кто поедет, утверждён.

Директор театра пытался было «пробить» хотя бы пару грузовиков для перевозки реквизита. Однако на его просьбу министр двора строго отрезал:

- Поездка, сударь, и без того тяжела для казны, как вы, конечно, понимаете. Так что обойдёмся по старинке, подводами-с, и поедем в Нижний Новгород.

Директора передёрнуло от мысли, что придётся трястись на карете в Нижний.

- А отчего же именно туда? Почему не в Москву по чугунке? – с робкой надеждой спросил он.

- А оттого, что из Нижнего вы отправитесь на юг на судне, а уже потом, прибыв в порт, перегрузитесь и отправитесь уже по ИХ железной дороге до места назначения.

Это сразу приободрило почтенного администратора: как-никак он был наслышан о приличных вполне условиях поездок на теплоходах и понимал, что даже необходимость колесить по грунтовым дорогам хоть немного искупается.

И в самом деле, его ожидания оказались полностью оправданы. Сходя с корабля в Сталинграде, артисты и служащие театра были более чем удовлетворены, несмотря на то, что им теперь предстояло в короткий срок выгрузить весь реквизит на берег и срочно отправляться в дальнюю дорогу опять. Как только судно причалило, одним из первых по трапу поднялся бригадир присланных грузчиков. Он, вместе с руководителем труппы, стал внимательно сортировать, что взять в первую очередь, как наиболее хрупкое или самое важное, а что разумнее будет оставить на потом. Ещё какое-то время заняла сверка накладных, и только после этого началась собственно разгрузка.

Часть артистов уехала вперёд, ближе к вокзалу, практически сразу, как только подошёл предоставленный автобус. Хотя мест там хватило бы всем, но некоторые предпочли остаться пока тут и оказать посильную помощь, тем более что поезд всё равно должен был отправляться только вечером, а сейчас было лишь раннее утро. Когда основная часть работы была завершена – примерно к часу дня – задержавшиеся тоже отправились размещаться в гостинице. Туда они направились, как ни странно, на своих двоих, потому что гонять автобус повторно никто не стал, да и знакомство с городом при пешей прогулке выглядело более предпочтительным. В итоге, впрочем, театралы оказались скорее разочарованы: по сравнению с центральными улицами Петербурга или Москвы увиденное ими выглядело далеко не так уж презентабельно и изысканно. В гостинице всё-таки им понравилось больше, даже несмотря на отсутствие горячей воды – у себя дома они и холодную-то не видели, но этого оказалось слишком мало, чтобы кардинально исправить впечатление.

В Ростов труппа прибыла утром 4-го апреля, и практически сразу же руководитель её отправился в местный театр, чтобы выяснить, как лучше развернуть декорации. Там ему пришлось весьма по душе то обстоятельство, что можно не мелочиться, место хватает и ничего подрезать не нужно. Правда, обнаружилось, что уже с самими декорациями придётся поупражняться, чтобы они спускались и поднимались при помощи установленных аппаратов, отличающихся от привычных подъёмников. Но – это всё равно позволяло обойтись «малой кровью».

Затем пришлось договариваться с осветителями, причём это оказалось даже сложнее, чем ожидали: те ведь не знали сколько-то глубоко особенностей пьес, на которых придётся работать. Сама возможность обойтись без свечей и масляных ламп хороша, безусловно, но ведь и её надо использовать с умом. А параллельно сами актёры уже щебетали с гримёрами, выясняя, как лучше подготовиться к предстоящему представлению и какие детали облика показать публике.

6 апреля 1856 года навсегда запомнилось купцу второй гильдии Федосееву. Да, именно тому самому, который одним из первых доставил во Владимир новость о «мятеже фармазонов». С тех пор утекло немало воды, и почтенный торговец сумел кое-как привыкнуть к резко изменившейся обстановке. Даже приобрёл для своего дома несколько бытовых мелочей, которые понравились ему. Однако в этот день, 6 апреля, Федосеев не покупал что-либо для себя. Нет, он ехал, чтобы заказать немного ткани для перепродажи в своих лавках. Также ему хотелось бы пополнить ассортимент и другими товарами: чаем из окрестностей Екатеринодара (тьфу на эти фармазонские названия!), свечами из непонятного «стеарина» и тому подобным товаром. Особенно во Владимире шли новомодные безопасные бритвы, любой чиновник или военный считал своим долгом всегда иметь под рукой подобное полезное средство. Нет, сам купец подобного не одобрял, и в жизни не согласился бы избавиться от своей шикарной бороды, однако продать вещь для стрижки кому-то другому – почему бы и нет?

Теперь он шёл по базару в одном из приграничных городков и зорким взглядом оценивал товары, выложенные на прилавках. Сюда Федосеева привёл, можно сказать, профессиональный интерес, надо же знать, чем «живёт» торговля по другую сторону рубежа. И да, он знал, что она ведётся «не по-человечески», но посмотреть-то всё равно полезно…

Вот то, что у самого входа расположен рукомойник, торговцу пришлось по душе. Запах и внешний вид торговых рядов ему оказались практически привычны, а вот то, что рядом с тем же входом расположился караульный, он же и отвечающий за порядок и чистоту повсюду, несколько озадачило путешественника. Двое «городовых» встретились Федосееву, когда он заглянул на мясной ряд: оба двигались навстречу, выполняя обычный обход. Это его немного успокоило, по крайней мере, можно меньше опасаться карманных воров и прочей шушеры. Связываться с сомнительным людом нижегородец не собирался, потому как был уже наслышан про весьма свирепые нравы его, по сравнению с которыми всякие каторжники, привычные ему, пожалуй, могли бы считаться людьми тихими и благонравными. «Нет уж, обойдусь без мазуриков и перекупщиков», думал Степан Федосеев, пробираясь к выходу между рядами, заставленными бидонами со сметаной, грибами. Его взгляд рассеянно цеплял то и дело вязанки пряников, вывешенные прямо на какие-то крючья. Уже почти уйдя, купец всё-таки присмотрелся к живой рыбе, плескавшейся в довольно глубоком чане. «Надо будет обязательно и в своей лавке что-то подобное завесть», подумал он. Но подумал лениво, потому что сгустившийся свирепый зной заглушал и тормозил все мысли.

А вот отставной поручик Смоленского пехотного полка Михайлов, который в 1854-м пробовал самостоятельно разведывать неожиданно возникший «бунт», в эту самую минуту, когда Федосеев покидал рынок, готовился туда прийти, причём не за покупками. Раньше-то он был смотрителем хлебных магазинов, вот только такая служба, необходимость ездить туда и сюда по губернии, раздавать хлебные ссуды и проверять, насколько хорошо они расходуются, начинала тяготить. Тем более что и здоровье уже было не то, что в молодые годы, и ранения, полученные в стычках с абреками, напоминали о себе всё чаще. Вот поэтому Михайлов, получив неожиданно предложение стать ночным сторожем на рынке, подумал и… согласился. В конце концов, никуда мотаться не нужно, просто знай себе обходи всё как в карауле, да в случае непорядка какого сразу поднимай тревогу. Всё просто и понятно, всё знакомо, как ещё в юности было.

О своих прежних размышлениях про «очень мелкие пушки» и «странные обряды на постах» экс-поручик вспоминал теперь с усмешкой. Как и о том, с каким волнением в первый раз в жизни сам разговаривал по телефону. Правда, к «новоиспечённой орфографии» Михайлов всё ещё не до конца привык, но внешне это никак не проявлялось, а большего начальству от него и не требовалось, в общем-то. Да, требовалось ещё кормить вверенного Тузика, но это ничуть не тяготило бывшего офицера, наоборот, только добавляло красок в каждое дежурство и позволяло чувствовать себя более спокойно.

Владимирский же губернатор Анненков в краткую минуту спокойствия, когда немного прервался поток документов, которые требовалось подписать или отклонить, встал из-за стола и выглянул в окно. Где-то в канцелярии глухо стучали две печатные машинки – но, как тихо не звучали их клавиши, они всё-таки заглушали неумолчный скрип перьев по бумаге. Начальник губернии думал о том, стоит ли подавать жалобу «южным соседям» по поводу троих беглых крепостных, которые на минувшей неделе, несмотря на все усилия полицейских сыщиков, ухитрились всё-таки перейти границу и получить там убежище. Ранее он, Анненков, уже связывался с «той стороной» по специально проложенной телефонной линии, но получил в итоге отрицательный ответ. Как ему объяснили, чётко и недвусмысленно:

- Мы во всём разобрались и выяснили, что бежавшие подвергались ранее истязаниям. Об этом говорит заключение судебно-медицинской экспертизы. Ни о каком возвращении речи быть не может.

Однако губернатор знал и другое: владельцы оскудевающего поместья, откуда и удрали эти крестьяне, подают на него самого жалобу в сенат за бездействие. Он, Анненков, оказался тем самым между двух огней. Всё, что мог сделать, так это только запросить всё же официальный ответ «оттуда», и получить подобающий случаю документ. Затем – положить его в пакет, запечатать сургучной печатью и отправить в тот же самый сенат. А что перевесит в итоге, пока ещё неизвестно. Да, претензий, что он, губернатор, не смог надавить на соседнее государство, никто не выдвинет, зато могут придраться к тому, что полиция плохо несёт свои обязанности, недостаточно хорошо ловит беглых. И ведь не примут во внимание, сколько сил прилагается, чтобы все эти бегства предотвратить. Что те же полицейские готовы даже рисковать жизнью, лишь бы вовремя остановить нарушителей. Что этой весной один из стражей даже едва не погиб, когда выбежал на тонкий речной лёд, преследуя не подчинившихся приказу беглых, и что даже провалившись уже в полынью он сначала выстрелил в воздух, а потом уже начал пробовать выбираться. В тот раз одному из удиравших всё же удалось сбежать и оказаться вне досягаемости имперского правосудия; помещики просто пеной исходили от гнева, и только опасения неизбежной плохой участи помешали им самим предпринять вылазку для возвращения «блудных слуг своих». Про себя Анненков подумал: вот сто лет тому назад в Польшу они бы за милу душу налёт сделали, да ещё и гордились бы этим. А вот теперь – не-е-т, дурных не имеется.

Однако не только всё это беспокоило губернатора и внушало ему тревогу. Только что, специальным курьером, в полицейский стол была доставлена эта, как её… ах да, «ориентировка»! На двух особо опасных беглых преступников, которые могли, по сведениям южного следствия, податься в бега на земли империи. Туда, где полиция слаба и плохо вооружена, отнюдь не готова как следует к их хитрым коварным приёмчикам. Сообщение занесли в регистрационный журнал как положено, но вот что делать дальше, никто толком не представлял. От того, что уведомление получили вовремя, мастерство полицейских и жандармов на местах, во всяком случае, не вырастет. А обыватели городские и сельские, выходит, в страшной опасности теперь, ежели с этими, на ком клейма ставить негде, повстречаются.

Джосайя Уорд же не думал о том, какие бумаги подписать и что кому поручить. Под его началом не было ни одного человека, а сам он превратился уже довольно давно из командира корабля имперского флота в самого обыкновенного арестанта. Отвечать ему пришлось за подожжённое нефтехранилище, и блестящий морской офицер, которого кое-кто прочил уже и в контр-адмиралы в самом скором времени, теперь отбывал длительный срок. Вместо крика чаек и мерного плеска волн о бушприт – поскрипывание колёс металлической тачки с цементом, которую Уорду приходилось толкать перед собой. Так что теперь англичанин по ночам поскрипывал зубами, представляя, как было бы хорошо, если бы тогда то калёное ядро пролетело всего на несколько ярдов в стороне. Тогда бы его, как и многих других, вернули бы, ведь французиков-то вернули, и теперь те у себя дома хрустят багетами да слоняются по монмартрским кафе. «Тоже мне, национальные герои!», хотелось крикнуть во всё горло, чтобы разбудить спящих и перебудоражить их. Но делать этого Джосайя, естественно, не стал, потому как оказаться в изоляторе для особенно буйных злоумышленников, где можно сделать не более трёх шагов в одну сторону, дело очень даже неприятное. Только и оставалось теперь что считать дни, которые ещё остались до выхода на свободу. И надеяться, что к тому времени Британия всё же сумеет оправиться от тяжкого нападения, ожить и стать такой же могущественной и влиятельной страной, которой она была прежде. В этом пленник ничуть не сомневался, потому что полагал – стойкость и готовность с хладнокровным духом встречать испытания однозначно перевесит любые бедствия.

Сергей Филимонов, меж тем, готовил свою школу уже ко второй волне выпускных экзаменов после События. Даже самые авторитетные физики в стране не могли толком ответить на вопрос, что же оно из себя представляло и чем было вызвано. Ну а там, где невозможна даже передовая академическая дискуссия, рядовому школьному администратору и вовсе нечего делать. Тем более что и своих дел у него хватало выше крыши: как всегда, в апреле приходилось выстраивать сложный баланс, чтобы ученики и работали по дому, и всё же не отрывались слишком сильно от самого обучения, не забывали то, что им преподали. А управление образования уже твёрдо дало знать: вольностей не допустит, будет строго контролировать ход экзаменов… то есть, как обучат теперь, таковы окажутся и перспективы выпускников. А времени-то всё меньше до тех самых проверок знаний остаётся, и нужно ещё как следует подготовить к ним классы!

Только что, кстати, Филимонов вернулся с лесной делянки, которую подобрал для заготовки дров на следующий год. Теперь предстояло ещё подать заявку в лесничество, чтобы этот участок оставили именно для школьных нужд – а то, как он слышал несколько дней назад, в районе планируются этим летом крупные лесозаготовки, и облюбованное место, если не позаботиться специально, могло пойти «под топор». Но и этим заботы далеко не ограничивались. Так, ещё было неясно, где сколько школьников будет работать ближайшим летом, а ведь надо ещё подготовить направления и всё согласовать с организациями, чтобы внезапности не вышло. А то получится, как в одной из школ в соседнем районе в прошлом, 1855-м: прислала она троих учеников выпускного класса в МТС, двоих на стройку, но ни там, ни там не были готовы к подобному свалившемуся сюрпризу. Только спустя дней пять разобрались, как именно использовать практикантов, но время было уже упущено. За такую профанацию провинившимся педагогам крепко влетело, и они попали на особый контроль. И ведь справки, ведомости, а также подготовку к ежегодной весенней инспекции никто не отменял.

10 апреля 1855 года в Эдинбурге выдалось солнечным, хотя жители ожидали по привычке тумана и смога. Из главного здания университетаАтенеум вышел Джордж Бэкхем, считавшийся одним из самых перспективных студентов по части инженерных наук. Здесь, в этой части чопорной Британии, всё равно нельзя было представить, несмотря на степень шотландского вольнодумства, существование полноценного инженерного факультета. Однако он вполне существовал, пусть и неофициально, а после Катастрофы и вовсе стали поговаривать, что его создадут уже вполне серьёзно, даже присвоят всему университету статус Королевского. Пока же ректор только старался максимально улучшить подготовку специалистов в сфере гражданского строительства и инженерии.

Сейчас у него был мощнейший, непробиваемый аргумент в этом споре, способный побеждать даже самое упорное нежелание расходовать средства, самую ожесточённую меланхолию консерваторов. Звучал он так: если не хотите тратиться на техническое образование, готовьтесь в скором времени встречать на улицах английских городов иностранных солдат. Ректор сам едва ли был уверен в том, что такое завоевание нужно врагу, но довод «иначе придётробеспьеровское иго» работал безотказно, открывая все двери и даже сейфы казначейства.

Джордж обо всём как будто позабыл, да и не воспринимал заботы старших наставников сколько-либо серьёзно. Для него происходящее имело только одно значение: раз выделяют больше средств на инженерное образование, значит, это вполне полезно. Значит, ему, Бэкхему, удастся отучиться лучше, провести больше учебных работ и стать крутым специалистом. Таким, которого любая пароходная или железнодорожная компания оторвёт с руками и ещё добавки попросит, ведь Джордж собирался стать инженером по паровым котлам. Как и все приверженцы такой механики, он оказался искренне огорчён тем, что обводы паровиков и свист сбрасываемого пара вскоре уступят мерной дрожи двухтактных и четырёхтактных моторов. Однако же, он полагал, что на ближайшие лет 20 паровозов и пароходов ещё хватит, а к тому времени он уже переучится постепенно на более актуальное направление, тем более машины есть машины, и самая общая база у них всё равно одна.

Идя по улице, он вспомнил, что вчера вечером, в коридоре, Чарльз Блейк рассказал ему наскоро про «новейшую штуку», усовершенствованный спектральный анализ. Даже крохи полученных знаний позволили британским специалистам немного улучшить метод и более точно распознавать линии. Впрочем, до всего этого Джорджу Бэкхему не было особенного дела, ведь он был твёрдо уверен, что двигатели – как раз и есть подлинный путь в будущее, а не вся эта возня с сомнительными фотопластинками.

В Вене, в дворце на Банхофгассе, по-прежнему пытались найти выход из сложившейся ситуации, чтобы куда-то да продвинуть свои интересы. Фактически империя оказалась теперь в полукольце враждебных или не особо дружественных государств. И это было страшнее всего, даже страшнее, чем если бы туркам вновь довелось подступить к венским предместьям, обложить город плотной осадой и разогнать первые армии, спешащие на выручку осаждённым. Потому как в таком случае угроза была бы пусть жуткой, но хотя бы вполне понятной и осязаемой. Теперь же… когда смерть в случае чего могла прийти с небес, и отразить этот удар точно не получилось бы какими угодно стараниями, когда даже и на земле вражеские пушки стреляют в несколько раз быстрее и точнее австрийских, становится жутковато.

- Итак, что же мы должны предпринять, чтобы спастись?

- Да что мы можем предпринять-то? – нервно хохотнул хозяин, князь Алоиз. – Мы уже пробовали под сурдинку хотя бы взять что-нибудь на Балканах, но нас одёрнули и не позволили даже символической пары селений присоединить. Следовательно, нам не позволят что-то сделать и далее, а уж о том, чтобы попробовать прогнать заклятых врагов тем более речи быть не может.

- Значит, даже в самом лучшем случае мы обречены теперь на то, чтобы быть жалкими задворками. Которые не смеют хотя бы спросить разрешения что-то сделать, потому как знают – разрешение дано не будет…

- Не всё так уж плохо,как кажется… Есть одна мысль, как нам выйти из сложившегося затруднительного положения и хоть немного ослабить удавку, которая сжалась на шее страны.

- И что же вы задумали? – князь подавлся вперёд так стремительно, что пламя свечи, горевшей на столе, колыхнулось.

- Необходимо, прежде всего, получить свободу рук в Италии, раз на Балканах не получилось. И как раз там наш интерес и интерес «восточников» сейчас совпадает. Итальянские «объединители» поддерживаются Англией, поддерживаются Францией против нас. Даже тогда, когда Лондон делает вид, что он не причём, а в Париже усиленно показывают, что они на стороне законных властей против республиканского беззакония, помощь деньгами и оружием не прекращается. Да, это делается как бы под флагом частных лиц и отдельных беглецов, но понятно ведь, что те страны ведут свою игру. И им важно нас сломать, помешать нашему усилению, а не разрушить полностью. Вот почему они и не действуют против нас полностью открыто и смело.

Поэтому мы можем попробовать договориться об усилении нашего присутствия в Италии, о том, чтобы установить контроль и над остальными частями этого региона. Обладая той же Сардинией, например – в чём нам могут помочь с востока так же, как помогли с Гибралтарским вопросом Испании – мы получим возможность подавить центр сепаратистского движения, всей этой ирреденты.

Алоиз задумался:

- Но в таком случае… парижские и лондонские интриганы могут просто передвинуть центр своих игр в другую часть полуострова или вовсе уйти за границу, где мы их никак не достанем. И остаётся неясным, как далеко нам идти на юг, стоит ли, к примеру, брать в свои руки Королевство Обеих Сицилий – ведь таким шагом мы, хотя и упрочим своё положение дополнительно, но противопоставим себя Мадриду, так как лишим власти родственников тамошней династии. Более того, на востоке сейчас сблизились отчасти с Испанией самой, и поэтому там тоже могут оговорить условие – не вмешиваться настолько далеко.

В этот момент зацокали копыта на улице, зазвенел колокольчик. А спустя пару минут дежурный лакей возвестил:

- Его сиятельство граф Буоль!

Прибытие главы МИД сразу изменило общее настроение, стало понятно, что многоопытный игрок политической арены почуял нечто важное и решил немедленно вмешаться. Выслушав же кратко, какие споры шли в салоне до его приезда, дипломат сразу заявил:

- Главной трудностью будет отнюдь не уточнить тот или иной рубеж, на который выйдут наши солдаты. Важнее всего и сложнее всего будет получить согласие сталинградского правительства на подобную комбинацию вообще. Кто знает, как далеко простираются их собственные намерения насчёт Италии, не хотят ли они сами перехватить эту страну из британских и французских рук?И как раз в этом смысле сотрудничество с испанцами им окажется очень даже полезно, потому как позволит проще проникнуть в Сицилию и Неаполь. И ещё, сверх того, есть несколько причин, по которым на востоке могут отказаться от такого предложения, даже если мы будем действительно покладисты и готовы на уступки.

- Каковы же эти причины, граф? – поинтересовался хозяин салона.

- Первое – это свойственная их политической религии догма о необходимости и даже строгой обязательности самоопределения народов, каждого в своём отечестве. Даже та мера господства, которую мы проявляем на итальянском северо-востоке сейчас, с позиции этой догмы является нетерпимым и совершенно недопустимым ущемлением, которое должно искореняться всеми доступными средствами при малейшей возможности. Содействовать же расширению нашего могущества и присутствия на полуострове является жутчайшим политическим грехом.

Второе – это их сотрудничество всё более плотное с Российской империей. Естественно, в интересах взаимодействия с Петербургским кабинетом, что гораздо более важная задача для сталинградской дипломатии, нежели даже достижение любой цели в Европе, повышение нашего могущества не должно допускаться, в том числе и при самых благоприятных вроде бы мотивах.

И третье – большая занятость восточного государства множеством дел на других направлениях, ведь они буквально ко всем континентам проявляют интерес, правда пока скорее прагматичный, торговый… Но что будет через считанные годы, когда они окрепнут. Тогда начнут играть сразу на многих «досках», а европейские «шахматы» забросят. И, лишившись даже их мимолётного покровительства, мы точно не сможем тогда противостоять натиску других мощных держав.

- Да Наполеон ляжет костьми и скорее потратит пятую часть казны, утратит треть армии, нежели будет хладнокровно на происходящее смотреть. И британцы также не упустят любого способа надавить на нас, даже если такая комбинация и будет действительно вырисовываться, - подметил хозяин салона.

- Вот именно! – глава австрийской дипломатии поднял палец вверх и подержал его около двадцати секунд. – Так что мы, конечно, попробуем воплотить эту смелую идею. Но никакой гарантии успеха тут нет и быть не может. Более того, даже если мы сошлёмся на то, что возьмём обязательство впредь противостоять Пруссии и её поползновениям, это едва ли успокоит другую сторону. После тех столкновений невообразимых, которые они имели с единой Германией, особенно последнего для них, вполне разумно – и единственно возможно даже – стремиться предотвратить такое объединение. Впрочем, повторю, окончательно всё станет ясно только после того как мы попробуем.

Глава 32.Извилистые маршруты истории

12 апреля 1856 года капитан Рукавишников находился в увольнении. Ещё позавчера вечером он сдал все дела своему заместителю, лично проверил, чтобы всё оружие было опечатано, но при этом полностью готово к применению в случае чего. Вообще, служба на северной границе теперь считалась практически «лафой» в погранвойсках, потому что оттуда не исходило никакой военной опасности; совершенно нельзя было представить, чтобы имперцы хотя бы попробовали сделать вылазку, не говоря уже о настоящем крупном вторжении. И незачем попросту, и слишком опасно, опрометчиво предпринимать такие поступки. Однако же требования порядка никто не отменял, и поэтому-то лишь после подписания всех необходимых документов капитан смог покинуть расположение вверенной части.

Сегодня, 12 числа, был второй – и последний – день его увольнительной. Военный решил устроить себе теперь максимально раннюю побудку, примерно в три часа ночи – как раз ко второй годовщине с момента, который разделил историю его страны на «до» и «после». Причём разделил едва ли даже не бесповоротнее, чем это сделала война. Капитан не сомневался, что многие тысячи людей в самых разных местах встречают этот день с точно такими же мыслями. Но, наскоро побрившись и позавтракав, он задумался и о совсем другой грани происходящего. О той, которая ранее не приходила ему в голову.

«Раньше мы знали, что произойдёт в этой истории. Но самим своим появлением здесь – спутали все карты, перекорёжили всё. Уже сейчас ценность тех познаний, которые зафиксированы в наших учебниках и академических изданиях, стремится к нулю. К 1860 году они будут представлять, в свою очередь, интерес только лишь для историков науки. Ну а нам придётся жить, как и всем остальным, без предвосхищения будущих событий, на ощупь прокладывая дорогу вперёд».

В этот день Рукавишников решил особо не торопиться с делами. Посмотреть пару фильмов в кинотеатре военного городка, посетить баню, побывать на приёме у врача – не потому что что-то беспокоит, а просто для общей проверки здоровья. Ведь пограничник себе не принадлежит, и сохранность его организма приравнена к сохранности страны.

А начальник стройки Волго-Донского канала в то же самое утро бодро отрапортовал наверх:

- Готовность строительства 77%. График полностью выдержан, несмотря на все приключения и трудности, и потому мы можем уверенно заявить – пуск объекта точно состоится не позднее следующего лета.

Для подполковника десантных войск Потапкина – его повысили ещё тогда, сразу после успешного завершения евпаторийского десанта – этот день запомнился тем, что он совершил сразу пять прыжков. И не где-нибудь, а в Архангельской губернии, куда для проведения учений временно перебросили их батальон. Место было выбрано (и согласовано сторонами), конечно же, совсем не случайное. Это должно было показать растущую мобильность «крылатой пехоты», её способность эффективно противостоять врагам, быстро прибывая даже в самые отдалённые уголки суши. После Гибралтарской эпопеи в этом, собственно, никто и не сомневался, но разве лишнее – напомнить супостату очередной раз, что связываться с тобой не стоит?

Вот поэтому-то подразделение и прыгало усердно. Позднее об этом учении появится короткая, сухая заметка в «Красной звезде». Никто не сомневался, что уж её-то в столицах дальних и ближних стран читают со всем вниманием, с карандашом в руках. И подобного рода намёки считывают сразу же, потому как игнорировать их – себе дороже. Потому как за буквально парой строчек – целая эпопея: как пилоты отрабатывают сам перелёт, как оборудуется полевой аэродром, как упражняются войска перемещаться по пересечённой и труднодоступной местности, и многое, многое другое. И страшно представить, что будет, если вот такие вот крепкие и решительные солдаты внезапно свалятся на голову любой европейской воинской части, тут уже никакие пушки и корабли не помогут.

О каком-либо ударе по советской территории и не помышляли солдаты и офицеры французской армии, расквартированные в Алжире. Единственной их надеждой было вообще то, что удар не будет нанесён уже противником, что они смогут прожить, тем самым, ещё какое-то время. Теперь, когда в любой момент грозила гибель ужасная и неотвратимая, на повседневную жизнь все смотрели совершенно иначе, чем прежде. Капитан Дюмениль, например, переведённый недавно из Марселя, не вспоминал со вздохами о своём привычном крае, даже несмотря на то, что там воды было вдоволь и не было столь изнуряющей жары. О привычной пище, вместо которой тут были только хлеб и бобы, капитан тоже не вспоминал почти. Всё что угодно, но только не гибель от авиационной бомбы или сверхдальнего артиллерийского снаряда. Так что лучше всего не зарываться, а просто нести свою службу. И – надеяться на то, что в Париже понимают всё то же самое, что там не забудут: если заняться сомнительными игрищами и искушать судьбу, то можно запросто лишиться не только одного Алжира, но и, возможно, других заморских территорий.

Нет, Дюмениль не верил в безграничный экспансионизм советских войск, что бы там не писалось в газетах, которые изредка доставлялись в передовой форпост Второй Империи с обозами. Он попросту был реалистом, и отчётливо понимал: обрушить шквал огня можно, ввести войска тоже можно. Но вот только – что ты потом станешь делать со всеми своими достижениями? У восточных соседей и без того море хлопот по сращиванию громадной территории, только недавно присоединённой, в единое целое. Так что, даже если и есть в этом далёком Сталинграде политики, думал капитан, которые хотели бы дальнейшего расширения, прямо сейчас его точно не будет. Сначала должно появиться поколение, которое уже станет считать себя частью единой страны, и вот только его-то и можно будет смело посылать в бой. А к тому моменту многое поменяется, конечно же, и прелестная Франция тоже не станет зря сидеть сложа руки.

Он же, Дюмениль, со своими солдатами просто продолжит выполнять свой долг. И – насколько возможно – убережёт страну от проблем...

15 апреля 1856 года в австрийском МИД получили ответ на своё «заманчивое» предложение. Там говорилось сухо и чётко:

«Наша страна не заинтересована ни в чрезмерном ослаблении Австрии, ни в её неоправданном усилении. Самое лучшее, чего мы хотели бы достичь, так это максимального баланса и спокойствия в европейских делах. Если венский кабинет сумеет удержать в своих руках северо-восток Италии и сохранить свою степень влияния в Германском союзе, мы не станем ему мешать, но готовы и к ситуации, когда это у вашего правительства не выйдет. Надеемся, что австрийское государство проявит благоразумие и не станет пытаться вести интриги против наших интересов. В делах торговых мы, отчасти, готовы поработать, в том числе обеспечивая таким образом прочный мир и баланс интересов, но окончательное решение по списку допускаемых к обороту товаров будет приниматься дополнительно».

Прочитав этот лаконичный ответ, Буоль раздражённо выкрикнул:

- Славиш швайн! Для этих господ с востока милее выглядит Дания, с которой они вместе сейчас собираются перекрыть балтийские проливы и выстроить полосу торговли! Или даже Испания, порты которой они желают использовать, как я понял, опять же для облегчения прохода судов и доставки грузов! О этот торгашеский дух!

И, в конце концов, словно натолкнувшись на невидимую стену, завершил уже гораздо более спокойным голосом, от которого, однако, мороз по коже мог бы пойти:

- Они ещё запляшут у нас. Ещё затанцуют кадриль самую свирепую! Дайте только время. Ещё пожалеют в этом Сталинграде, в Петербурге, что нас не стали добивать, что позволили сохраниться. Нет, за такое унижение, за растаптывание всех шансов и надежд они просто обязаны будут ответить.