Прадед

Глава 1

- Гошка! Го-ошка… – Яри, тяжело дыша после прыжков через костер, сунула ладошку в волосы приятелю и шутя захватила их в кулак – до мгновенной боли, а потом отпустила и пригладила. – А бери меня в жены, а?

Она наклонилась к Гошке и прижалась к нему всем телом, жарким, податливым, зовущим. Легкое льняное платье, влажное от свежего и пока еще не духащего пота, было слишком тонкой преградой.

Парень ничего не ответил, он сидел на поваленном трухлявом стволе спиной к веселящимся и просто продолжал вглядываться в лес.

- Да не вернется прадед, все, он уже грибной, - Яри толкнула приятеля в спину так, что он чуть не упал.

Гош понимал, что она теперь от него не отвяжется. Наверняка в костер кинули горсть семицвета, для веселья. Те, кто прыгал больше всех, надышались соответственно и за себя и за других… А Яри прыгать всегда любила.

- Прадед вернется, - Гошка сорвал сухую травинку и переломил ее в пальцах. – Я с него все грибы срезал.

Хотя, конечно, девушка была права: раз уж на предке пошли грибы, а потом он сам в лес ушел – шансов что вернется сам почти нет. А силой вернуть нельзя: на возвращенных барская сила не действовала, возвращенный и кусить мог – а того, кто возвращал, в лучшем случае бы сквозь всю деревню плетьми прогнали, а в худшем могли и на оброк пустить.

- Барин едет! – заорали издалека, и все тут же всполошились.

Но зазря: Лексей Семеныч ехал не по их душу. По широкому, старинному тракту, проходящему в полутора сотнях шагов от деревенского майдана, вынесенного за околицу, ступали понуро два десятка боевых богомолов, а на их спинах покачивались изувеченные, битые да раненные дружинники во главе с самим барином.

- Завтра за оброком придут, - шепнула Яри, наклонившись к Гошке совсем близко, проминая свою грудь его плечом.

Она чувствовала свою девичью силу, свою власть над ним, над его плотью – и тем сильнее ее раздражало то, что он пытался противостоять ей.

- С меня в прошлом месяце брали, - ответил Гошка.

- Пораненные идут, проиграли, видать, так что со всех возьмут.

Гошка встал, отряхнул портки от трухи и, не оборачиваясь, пошел в сторону дома. Он прям чувствовал, как Яри прожигает в его спине дырки взглядом, и даже в какой-то момент шевельнул слегка лопатками, но так и не обернулся до самой калитки.

Когда он уже заходил внутрь, сзади обдало воздухом – Яри таки догнала его.

- Так чего, позовешь меня в жены? – вроде бы игриво, но уже и с оттенком раздражения спросила она.

- Там видно будет, - ответил он, и, обернувшись, по лицу девушки понял – с ответом он крупно просчитался.

В какой-то момент показалось, что она сейчас заорет, назовет его говнюком, а то и похуже, но Яри внезапно успокоилась, усмехнулась и даже как-то ласково заявила:

- Ну и дурак.

Отвернулась, прошла шагов десять прочь, а потом, не оборачиваясь, крикнула:

- Никуда ты от меня не денешься!

Гошка затворил за собой калитку, прошел к дому, и когда уже отворял дверь в хату, услышал низкий, скрипучий голос бати, незаметно стоящего за поленницей:

- Женись на Яри.

- Достали уже! – рявкнул Гошка, вломился в дом, скинул лапти и сел на лавку, не снимая даже, а практически срывая рубаху и портки.

- Не кричи на отца, - негромко сказала с печи мать. Рядом с ней захныкала разбуженная сестренка.

Гошка тяжело выдохнул, кинул на лавку портки и лег в жесткую кровать, пристраивая под голову руку.

Он и сам не понимал, что на него нашло. В том, что они с Яри поженятся, казалось, не сомневался никто – никто, кроме них самих.

Даже мертвый отец, по дурости застудившийся прошлой осенью и сгоревший лихорадкой в три дня, превозмогая собственную мертвую природу смог выдохнуть вот это про «женись», хотя всем известно, что предки не разговаривают – точнее, конечно, бесед не ведут. А говорить-то они могут, особенно если считают важным что-то сказать. Раз в год, ну, может, в полгода что-то скажут – пока еще свежие.

А такие как прадед, уже одервеневшие, а потом начавшие трухляветь, понятно, говорить никак не могут.

Вспомнив прадеда, Гошка чуть не заплакал. Конечно, старик давно уже не работал по хозяйству, а просто сидел на околице с другими предками – такими же трухлявыми и разваливающимися.

Но Гошка помнил его с тех пор как осознал себя. Гошка срезал с прадеда грибы, подмазывал рыбьим клеем разваливающиеся бока, подшивал прохудившуюся рубаху, чтобы предок не бродил голышом, как у некоторых.

И почему-то думал, что уж прадед-то точно в лес не уйдет. А вот нет – ушел. Гошка и сам не заметил, как с мыслей о предке перешел на жалость к себе, а потом неожиданно уснул.

**

Проснулся, когда солнце уже встало. Вышел из хаты голышом, опрокинул на себя ведро ледяной воды, заготовленное отцом специально для этого, растерся жестким утирником, и пошел одеваться.

Мать с сестрой были уже в поле – сестренка возилась в грязи, лепила куличи, курлыкала что-то на своем, детском языке.

У матери в руках были пяльцы, а в них зажата ткань – и Гошка мог даже не подходить ближе, чтобы по ярко-алой нити понять, что вышивает она ему свадебную рубаху.

В поле отец с мешком семян шел за дедом и бабкой, запряженными в плуг. Было видно, как ровно и четко плуг снимает землю. Было слышно, как отец поцокивает, управляя покойными тещей и тестем.

- Проснулся? – сурово поинтересовалась мать. – Чего вчера на отца кричал?

Гошка поморщился. Мать вообще часто делала вид, что батя не умер. Как будто предки замечают такие мелочи, как повышенный тон или небрежность в отношении. Но ругаться с ней по этому поводу было бессмысленно: она просто не поймет. Не поймет и обидится.

- Извини, - сказал Гошка. – Я из-за прадеда переживал.

Мать только повела плечом раздраженно. Ну да, для нее прадед давно уже никто, еще с тех времен, когда перестал впрягаться в плуг или ходить по воду.

- Схожу за мясными пауками, - сказал Гошка. Он чувствовал, что мать потихоньку накручивает себя, и вот-вот ее уже прорвет.

И вначале она наорет: но это полбеды. А вот потом плакать будет, и Таська, сестренка, тоже заплачет, и потом отец, как бы далеко он ни был, прекратит работать и встанет, а дед с бабкой будут тихо цокать, не понимая, почему он перестал сеять и направлять.

Все это они проходили не раз, и хотя дома сушеных «мяснинок» было уже мешка три, мать просто кивнула. Когда Гошка был при деле, но не слишком близко, мать это успокаивало. Гошка подозревал, что он просто напоминает ей отца, такого, каким он был живым.

Лес встретил Гошку сумрачной, приятной прохладой после палящего в поле солнца. Через березняк Гошка прошел даже не нагибаясь в поисках пауков – их здесь не было и быть не могло. Ближе к ручью пошел осинник, а еще дальше – ельник, и вот на границе между ними имело смысл пошукать.

Идя между осинками и елями, продираясь местами сквозь терновник, Гошка несколько раз видел стайки «мясников» - но мелких, таких, какие старухи – живые старухи – любят щелкать сушеными.

Но мяса в них считай, что и нет, это не еда, а так, забава.

А крупных «мясников» не попадалось. Гошка уже совсем было решил вернуться домой за снастью и рвануть на рыбалку, когда прямо из-под ног выскочил крупный паук и ловко дернул вперед, в самые заросли терновника.

Гошка ужом скользнул между веток, перепрыгнул через поваленную осину, затем две сотни шагов бежал за добычей, понемногу догоняя, и чуть не упал в открывшийся перед ним сразу за обрывом бочаг – озерцо, образовавшееся от летнего пересыхания речки Тайсы.

Впрочем, это бы не остановило Гошку: паук сам не смог удержаться на глинистом обрыве и свалился в воду, в которой оказался совершенно беспомощным. Это мелкие могут скользить над поверхностью, а крупняк, уже набравший мясо на свежей травке, если и не тонет, так едва барахтается на поверхности.

Гошку остановила картина, открывшаяся перед ним: в бочаге, по горло в ледяной воде, стоял прадед, а на берегу, с двух сторон от него, с камнями в руках сидели дружинники.

И в тот момент, когда Гошка едва удержался на обрыве, один из дружинников кинул камень в прадеда и попал ему прямо в висок. У прадеда там что-то сухо хрустнуло, а эти сволочи только рассмеялись.

- Что ж вы… - начал было говорить Гошка, когда пришло осознание – это не дружинники.

То есть они, как и полагается барским воинам, были в лакированных доспехах, увешанные оружием и двигались с плавной, обманчиво медленной грацией.

Вот только в отличие от нормальных дружинников, следящих за собой, эти были небриты, и оружие у них было тусклее, чем надо, и в повадках было что-то незнакомое.

- Оброк! – заорал один из «дружинников», кинувшись в сторону Гошки.

Было уже ясно, что это не барская дружина, а какие-то приблудные, и что ни о каком оброке речи не шло, и если они догонят Гошку, то возьмут не несколько глотков крови, а высосут досуха.

Причем в том, что догонят – никаких сомнений не возникало, потому что дружинник – или бывший дружинник, хотя как так могло получится, непонятно – завсегда быстрее любого селянина, и сильнее, и куда как более умел в драке, а еще и обвешан оружием с ног до головы, и в довершение нагружен доспехами, которые, как ни странно, особо его не замедляют.

Гошка еще не до конца понимал, что происходит, а ноги уже несли его вдоль обрыва, в сторону реки. Любой из дружины легко мог перейти реку через мост, но вот вброд или переплыть – никогда. Что-то у них там внутри не позволяло, о таком в волшебных сказках родители рассказывали детям по вечерам.

Так что единственным шансом для Гошки было добраться до Тайсы и переплыть ее. Через несколько десятков шагов он сообразил, где находится: правее была гать – узкая дорожка из ветхих деревянных стволов, позволяющая пройти через болото до бортника.

Бортник держал с полсотни бортей, причем не только обычных, мелких пчел, но и пчел грибных, достигающих размера в кулак, одного укуса которой селянину было достаточно, чтобы с неделю проваляться больным, а двух – отправиться прямиком к предкам.

Левее же была дорожка к Тайсе, причем к единственному в этих местах мостику. Гошка взял правее, перепрыгнул входные лаги – там были совсем гнилые доски, пару лет назад отец ему здесь показывал, что их обязательно нужно перепрыгивать, если вдруг придется идти зачем-то к бортнику – и побежал по стонущим деревяшкам вперед.

Почти сразу позади раздался треск – это дружинники встали на гнилье и оно не выдержало – но тут же по звуку шагов стало ясно, что это преследователей не остановило.

Гошка бежал размашисто, но вскоре ему пришлось остановиться – впереди, прямо посреди гати, с тонкой длинной палкой стоял предок бортника – старый, одервеневший, заросший бородой и похожий скорее на корягу, чем на человека.

Оббежать его не было никакой возможности, и Гошка остановился, обернулся – и уперся взглядом в притормаживающих «дружинников».

- Оброк-с, - с легким присвистом сообщил ближайший и усмехнулся, показав жемчужно-белые зубы, необычайно острые, сплошные клыки, и шагнул вперед, протягивая к Гошке руки в боевых перчатках с накладками из лакированного железного гриба.

Но в этот момент предок бортника из-за спины Гошки ткнул в «дружинника» жердью.

В обычной ситуации дружинник легко уклонился бы: но сейчас уклоняться с узкой доски над болотом ему было некуда, и потому он попытался ухватить свой конец, но отступил при этом на шаг, а там был второй «дружинник» и они оба рухнули в мутную, покрытую ряской воду.

Там было всего лишь по пояс, и оба тут же начали выбираться, но тут уж вышел из оцепенения Гошка, и, наклонившись, он с силой выбил лагу из замка и потянул на себя, вырывая склизкую доску из перчаток «дружинников».

- Ах ты шш говнюк деревенссский, - зашипел ближайший дружинник, пытаясь добраться до Гошки.

Но у него не получалось: трясина, кажущаяся сверху всего лишь мутной водой, под слоем жидкости была жадной грязью, неохотно отдающей полученное.

Теперь «дружинники» были в пустоте ровно между двух лаг, полтора шага в одну сторону – полтора в другую. Вроде и немного, но поди пройди их, затянутый в болото по пояс. Впрочем, дальний дружинник, так и не проронивший ни слова, к этому времени понял, что выбираться надо назад, где его не оттолкнут, и понемногу продвигался к дальней лаге.

И снова предок бортника удивил Гошку: отодвинув парня чуть в сторону, он с неожиданной яростью ткнул жердью в затылок дальнего «дружинника», затем успел убрать оружие до того, как за него успел ухватиться ближний.

Дальний на несколько мгновений откинулся назад – и этого трясине хватило на то, чтобы принять его в свои объятия по плечи, а дальше было уже поздно – он ушел под воду весь, так и не сказав ни слова.

- Вытащщи, малецсс, вытащщи, я тебя дружинником ссделаю, барссство сссвое отобьем, оба барами будем! – шипел ближний до того, как вода захлестнула его рот. – Моссгов у тебя нет, говно ты деревенссссс…

На этом ему пришлось закрыть рот, чтобы туда не хлынула вода, а потом вода накрыла его с головой, но еще несколько мгновений сквозь мутную воду было видно его бегающие яростные глаза.

Когда Гошка смог отвернуться от того места, где недавно утонули в трясине его преследователи, предок бортника уже спокойно стоял шагах в десяти и тыкал жердью в дальние стволы.

Насколько Гошка понял, предок лопал гнилушки на деревьях. Зачем он это делал – непонятно, да, в общем-то, и без разницы.

- Помоги, - попросил Гошка и тут же сообразил, что сморозил глупость: предки помогали только своим, тем, кто заботился о них до смерти, а на остальных внимания почти и не обращали, будто их не было. – Гать сломалась.

А вот это был правильный заход: предок явно тут следил за всем, чтобы все было правильно, а сломанная гать являлась очевидным непорядком.

Коряжистый предок поцокал языком, глядя на разрушенный путь. Гошка вставил свой конец лаги в замок – вставала она плохо, но хоть как-то – и попробовал попасть другим концом в лагу с противоположной стороны. Доска очевидным образом промазала на локоть, но предок своей жердью ловко поправил ее – противоположный конец встал к замку, хотя и не вошел в него.

Гошка наступил на лагу на своей стороне – и она окончательно вошла в замок. Медленно, не торопясь, прошел по хлипкой доске до противоположного конца и топнул, защелкивая дальний конец.

Предок бортника кивнул, выражая удовлетворение, и тут же отвернулся. Впрочем, Гошке тоже уже было не до бортникова предка, он уже бежал обратно, туда, где остался прадед.

Входные лаги оказались проломлены – но там можно было легко перепрыгнуть с разбегу, что Гошка и сделал.

До прадеда добрался почти мгновенно – тот все также стоял по центру бочага: мелкого по размерам, но глубокого озерца глубиной ему до шеи. Гош выломал небольшую осинку и протянул предку.

Тот некоторое время перетаптывался на месте, и пришлось пару раз тыкнуть его палкой под водой в грудь, прежде чем предок догадался ухватиться. Схватился он, впрочем, крепко, так, что Гошка без особых проблем вытащил легкого старика из воды.

- Ну и чего ты ушел? – бормотал парень, очищая коротким, «грибным» ножиком с тела прадеда наросты и плесень. – Сгниешь же в лесу! Таська вон переживает. Рубаха у тебя совсем плохая…

Сам прадед больше напоминал старую деревянную колоду, чем человека. Волосы у него перестали расти давным-давно, цвета он стал темно-коричневого, а черты лица стерлись, что стало особенно заметно после того, как нос пошел плесенью и Гошке пришлось его срезать – еще с полгода назад.

Но при этом было что-то в высохшем предке свое. Вроде и бесполезен он, и на человека совсем не похож, но – свой. Родной, близкий.

Гошка поднялся, вытер нож мокрой прадедовой рубахой и сунул за пояс.

- Домой я тебя не потащу, - сказал он негромко. – Да ты и сам не пойдешь. Об одном прошу – не уходи отсюда далеко!

Предок не обращал на Гошку внимания, а словно прислушивался к чему-то, происходящему вдалеке.

- Я тебя навещать буду, - сказал тихо правнук.

Он подумал было сломать прадеду ноги, чтобы тот не ушел: для его же блага! Но потом устыдился таких мыслей, представив, как его самого, такого же уже деревянного, с лишайником и плесенью, с покрытыми коркой глазами и стертым носом мелкие потомки лишают рук и ног… И, тяжело вздохнув, направился в сторону села.

Глава 2

По дороге высматривал мясных пауков – но так, вполглаза. Возвращаться без добычи не хотелось, но недовольство матери сейчас казалось меньшим злом, надо было срочно рассказать старосте про пришлых «дружинников», которые совсем не дружинники.

От опушки стало ясно, что Яри вчера не ошиблась: в селе были барин с дружиной. Как всегда при сборе оброка староста выставил из сарая крепкий длинный стол, покрыл его белой скатертью, на которой вблизи видны следы плохо отстиранных кровавых пятен. За столом сидели пятеро дружинников, а на стол по очереди восходили селяне.

Мелькнула мысль не ходить, прикинуться, что задержался на ловле пауков – и тут же стало стыдно. Мать там, сестренка там, Яри там – а он в лесу?

Гошка уверенно пошел вперед. Позади стола на помосте, покрытом соломой с редкими красными пятнами, лежали уже человек пятнадцать, вперемешку – взрослые и молодые, мужчины и женщины.

Перед столом выстроились данники – еще человека три, стояли молча и понуро.

За столом сидели пятеро, обычные дружинники, справа от стола стоял сам барин – Лексей Семеныч, крепкий еще мужик, в ярком дружинном доспехе и с рукоятью мощного полуторного меча за плечом.

Судя по виду, Лексей Семеныч оброк еще не брал, был он бледен, и черты лица его заострились, а губы сжались в узкую полоску, небось и зубы до боли сжал – но по честному порядку дружина оброк получает первой.

Слева от стола стояло с десяток уже получивших оброк дружинников – веселых, смешливых, с полнокровными лицами.

Подойдя ближе, Гошка обнаружил среди лежащих на помосте и Яри, и мать. Сестры нигде не было, с ней, небось, возился отец – хотя детей предкам старались не оставлять, иногда просто не было другого выхода.

- Я тебя помню, - ткнул в Гошку пальцем барин. – Ты в прошлом году колом скорпиона в рост человека забил, и через старосту мне передал.

- Да он старый был уже, - нехотя ответил Гошка, потупив глаза. С барином можно было говорить вот так, запросто, не ломая шапки – единственное, в глаза не смотреть, тут барин мог впасть в ярость, и не потому что плохой, а потому что так уж положено в дружине – самый главный любой взгляд в глаза как вызов воспринимает, это у них тоже внутрях заложено, и никак не вышибить.

- Охотился? – поинтересовался барин.

Тут Гошка понял, что Лексей Семеныч нервничает: голоден, ждет оброка, и чтобы скоротать время выбрал себе вот собеседника.

- Да тут не только охота… Встретил двух дружинников, которые не дружинники…

- Где? Когда? Они тебя не видели? Веди! – заорали дружно все уже получившие оброк. Не оторвались только те, кто сейчас получали свое с тетки Арны, присосавшись к ее рукам, ногам и шее.

- Молчать, - тяжело бухнул барин, и дружина умолкла разом, как отрубило. – Где они сейчас?

- В болоте утопли, под бортниковой гатью, - ответил Гошка.

- Ты их утопил?

- Вместе с бортниковым предком… - начал было объяснять Гошка, но барин его перебил:

- Мертвяки не в счет. Значит, если ты двоих приблудных притопил, пойдешь в дружину. Кат, Кистень, проверьте.

- Это недалеко от…

- Они найдут, - небрежно перебил Гошку барин. – Вечером придешь в поместье.

Гошка глянул на лежащих на помосте мать и Яри, к которым дружинники только что подложили очередное тело, перевел взгляд на соседку, Тари, которая забиралась на стол, и спросил:

- А если я не хочу?

- Запишем тебе в достоинства, - ответил веско Лексей Семеныч. – Не доверяю я тем, кто в дружину по своему хотению влез.

И по тону стало понятно, что он имеет в виду кого-то знанного, но вот кого именно – неясно.

**

Несмотря на то, что он вроде как теперь был почти что дружинником, оброк с него все же взяли. Как всегда, с первым укусом пришло ощущение блаженства, а со вторым Гошку выкинуло в небытие.

Очнулся он на помосте под вечер, когда рядом лежало всего трое, причем странно - среди них был и староста, который всегда сдавал оброк первым - да еще сидела рядом Яри.

- В дружину пойдешь? – спросила она холодно.

- Не хочу я в дружину, - честно ответил Гошка. В теле было ощущение легкости, в голове – пусто и покойно, а все прежние заботы словно отошли вдаль, хотя и никуда не исчезли.

Яри поднесла ему чашку с теплым вином, смешанным с грибным медом, Гошка послушно выпил.

- У дружинников, говорят, член не стоит, - задумчиво сообщила Яри. – И жениться им нельзя. И деток не бывает.

- Да знаю я все, - с досадой ответил Гошка.

- Но если ты на мне жениться не думаешь, то лучшее что я вижу для тебя – это идти в дружину, - сообщила Яри. – Будешь с меня оброк собирать?

Гошку от этих слов чуть не вырвало.

- Яри, я этого не ждал, не хочу, и если будет моя воля – откажусь, - твердо сказал он. – Все же знают, что мы с тобой по осени поженимся.

Яри внимательно посмотрела на него, и Гошке даже показалось, что сейчас она к нему придвинется – но нет, осталась на месте.

- Гош, все-то знают, а вот ты бы хоть раз прямо сказал, а? Ну не будь ты такой сволочью!

Он сам в глубине души знал, что женится, и даже отчасти смирился с этим – тем более, что Яри он любил. Представляя, как она идет под венец с кем-то другим, Гошка видел в этом крушение всей жизни.

Но в то же время сказать вслух о любви или свадьбе для него было так же сложно, как перепрыгнуть в рост самого себя.

Он уже открыл рот, но слова застряли там, словно бы выскажи он их, и они из какого-то сокровенного, нутряного, ценного знания станут вдруг мусором, хитиновыми скорлупками прощелканных паучков.

- Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, - прохрипел он.

- Громче скажи, - потребовала Яри. – Давай! Давай уже!

- Выходи за меня замуж, - повторил Гошка.

- Еще громче!

- Да иди ты к предкам! – вспылил он. – Всё я уже сказал!

- Я все слышал, - поднялся, покряхтывая, староста. – Властью, данной мне еще прежним барином, и подтвержденной нынешним, объявляю вас мужем и женой.

- А Яри не должна согласиться? – удивился Гошка.

- А она заранее согласилась, я тут уже давно лежу, жду, пока она из тебя предложение вытянет. В общем, по старинным нашим законам, с молодоженов полгода ни оброк, ни каких других повинностей требовать не могут. Все, я домой, у меня спина совсем затекла валяться тут, да и дел полно.

Гошка посмотрел на уходящего старосту, затем обернулся к Яри. Девушка смотрела на него пристально, как будто увидела в первый раз.

- И чего? Ты вот так, готова без свадьбы?

- Да все уже… Муженек. Разготовилась! Платьишко, конечно, хотелось – с вышивкой, и чтобы на тебе рубаха с красными богомолами… И застолье, и чтобы все по-человечески, по-людски…

- Вы меня обманули! – Гошка встал, обернулся, посмотрел на… На свою жену. И добавил тихо: - Ты меня обманула.

Вспомнился прадед, которому он не перебил ноги – а ведь так хотелось, для его же блага! А вот его не спросили.

- Для тебя же старались! Охолонись! Куда ты?

- Где жить будем? – обернулся к Яри набравший было ход Гошка.

Молодая жена явно подуспокоилась от такого вопроса.

- В вашей хате пока, с матерью твоей договорились, они с сестрой поживут в нашей бане, она у нас большая. За месяц предки поставят сруб за домом тетки Арны, твой отец еще не совсем омертвел, сам предложил еще с месяц назад.

- Ночью вернусь, - сказал Гошка, и зашагал прочь.

Месяц назад! А батя разговорчивым оказался… И вообще – получается, все вокруг готовились его оженить, наверняка и Ярина родня в этом участвовала – староста просто так бы не согласился помогать, хотя с другой стороны – барину насолить, да еще и по закону… Мог и без сговора решиться, староста на селе человек не последний, и каждый раз под оброк подставлять шею дружине ему явно поперек этой самой шеи…

Гошка не шел куда-то, ему просто нужно было поразмышлять, а думалось лучше всего во ходьбе.

Батя, к примеру, обожал размышлять, вырезая что-то по дереву – так в доме все деревянное в узорах, от прихваток до ставней, от лавок до разделочных досок.

А Гош предпочитал мерять родимый край ногами. Ноги вынесли к опушке – и дальше, туда, где оставался утром прадед.

Предок, на удивление, был там же, где его и оставили. Что еще удивительнее – бесчувственный в последние годы как бревно, старик явно обрадовался Гошке и даже потянул к нему руку, но, видимо, потратил на это слишком много сил, отвернулся и вновь стал безразличен.

- В общем, женили меня, - сказал ему Гошка. – Точнее, подвели к тому, чтобы я сам женился. И вроде так складно получается что ради меня самого… Да только я бы предпочел чтобы мне все по полочкам разложили и выбор дали. Я бы, конечно, подумал немного, но согласился! Сам! И это было бы мое, самое что ни на есть мое решение!

Прадед молчал, словно прислушиваясь к чему-то вдали. Гошка неожиданно подумал – а может и не вдали. Может, что-то внутри у него происходит? Какой-нибудь жук-короед потихоньку выгрызает печень, или, например, жилы, а снаружи это даже и незаметно.

- А еще барин: я, получается, обманул его. Обвел вокруг пальца. И ладно бы если бы сам, понимаешь? А получается барина обманули через меня, мною обманули, как вещью, только я ж не дурак, сам это ему рассказывать? Я скажу что это сам-один придумал, мое личное, хотя какое ж оно мое, если не мое? Ты вот как думаешь? Или дурак я, мне вот все готовое преподнесли, и просто жить и радоваться?

Прадед молчал – впрочем, на своей памяти Гошка ни слова от него не слышал, хотя одно из первых его воспоминаний – как он лежит, за окном темно, а прадед мерно покачивает его в колыбели, час за часом, без устали.

- С барином все равно разобраться надо, схожу я в поместье, - сказал Гошка. – А ты жди, не уходи никуда, хорошо?

Поблезилось? Или и впрямь слегка кивнул прадед? Да шутка, конечно, старик сейчас уже скорее гриб, чем человек. Гошка заметил, что глаза у прадеда слегка светятся в лесном полумраке, затем понял, что свет этот – от налета на веках, и осторожно, полой прадедовой дерюжки снял этот самый налет.

До поместья было недалеко. Барин властвовал над семью селами и полутора десятком хуторов, да еще над каким-то неизвестным Гошке количеством бортников, углежогов и прочих мастеров, которым проще селиться наособицу, чем вместе со всеми.

Но Гошкино село было самым близким к усадьбе, и две тетки каждое утро отправлялись туда хозяйствовать.

За богомолами – и теми, что под седлом, и теми, которые не вошли в возраст или вышли из него – ухаживали сами дружинники. Еды дружине по понятным резонам не требовалось: в мирное время достаточно небольшого оброка раз в месяц на воина, а с учетом числа сел, это значило, что не чаще единого раза в год на селянина.

Дед по матери, пока жил еще, рассказывал, что прошлый барин боевым был, и понемножку укрупнял владения свои за счет других бар и дикого поля. Вот тогда дружина чуть не каждую неделю в село за оброком заходила, бывало, кто-то и не вставал потом с помоста.

А Лексей Семеныч свои владения охранял ревностно, но на соседей не лез, за что, в общем-то, все общество было ему премного благодарно.

Гошка шел не по тракту, а тропкой, протоптанной селянами, работающими в усадьбе – короткой дорогой, сквозь лес, через брод да между скал, узкой расщелинкой.

Усадьбу поставили когда-то на холме, прямо в лесу, но с тех пор деревья вокруг рубили на дрова и хозяйство непрестанно, и теперь лес отступил далеко.

Наступал уже вечер, солнце наполовину скрылось за лесом на западе, когда Гошка вышел к усадьбе. Был это большой, двухэтажный серый каменный особняк, с десятком пристроек, липнувших к нему со всех сторон, и стрекозятней, хорошо видной на крыше – откуда дружинники пускали вестовых стрекоз по всей округе.

Двустворчатая дверь выглядела сурово, но на стук никто не вышел, и Гошка дернул створку на себя – открылась она неожиданно легко, без скрипа.

Внутри было светло – ярко горели гнилушки, которым явно сегодня подсыпали насекомых. В свете были видны старинные портреты – сейчас, насколько знал Гошка, художников ни в усадьбе, ни в округе не было, а вот раньше, видимо, заходили.

Никого не встретив, Гошка прошел сквозь громоздкие сени – или как это тут зовется? – до лестницы. Широкая центровая часть вела вверх, в темноту второго яруса, а вот две узкие боковые лестницы – вниз, в подвал, и оттуда доносились какие-то странные звуки, вроде цоканья и посвиста, а потом вдруг кто-то заорал.

Гошка бросился вниз, не раздумывая, толкнул обшитую металлическими пластинами дверь и ввалился в жаркую, дымную, скудно освещенную каморку. В центре ее на гигантском колесе, притянутый ремнями к спицам, висел утренний «дружинник» - ближний, разговорчивый, который утонул последним.

Второго присутствующего – настоящего дружинника – Гошка обнаружил не сразу, потому что стоял он в неосвещенном углу и возился с какими-то ремнями.

- Идем отсюда, тут тебе не место, - тронул за плечо Гошку вошедший за ним барин. – С тобой что-то не так, дух от тебя другой.

- Я женился, - сказал Гошка, и неожиданно для себя расплылся в улыбке.

Барин мог подумать, что в этой гримасе были смесь наглости и торжества – хотя на самом деле Гошка только сейчас, внезапно и совершенно некстати прочувствовал, что теперь они с Яри – смешливой, дерзкой, и такой родной – по-настоящему стали семьей. Мужем и женой. Близкими.

- ХитрО, - усмехнулся одними губами – глаза оставались суровыми – барин. – Но если тебе не сказали, молодоженом ты будешь только до конца осени, а потом я в любой момент смогу призвать тебя, и можешь не сумлеваться – призову. Так что цени свои последние дни в посконной человеческой ипостаси.

Они вместе поднялись на первый ярус, а затем и на второй, где барин открыл низкую дверь, а внутри оказался большой, богатый и хорошо освещенный зал, с высоким креслом на помосте, куда и сел Лексей Семеныч.

И тут Гошка заметил, глянув искоса, что у барина на ресницах вокруг глаз точно такой же налет, как у прадеда.

- Помощь ты нам оказал немалую, - продолжал между тем барин. – Вытащили мы обоих разбойников, сами бы мы по лесам их искали долго… И натворить они могли немало. А благодаря тебе просто ухнули в болото.

- Бортников предок помог…

- Это без разницы, - барин недовольно поморщился. – Власть моя держится на двух вещах – справедливости и неотвратимости. Мертвяков ни жаловать, ни наказывать я не могу – не будешь же ты колючку пороть за то, что она тебя уколола? Дело ты сделал большое, нужное и важное. В дружину, получается, я забрать тебя не могу – выскользнул ты от милости моей, на время, но выскользнул. Значит, должен я как-то иначе тебя одарить. Только – именно тебя, Гош. Не жену твою молодую – она ведь молодая, да? – не родителей, не старосту. Спрашивай.

В голове было пусто и гулко. Сзади кто-то вошел в дверь – барин жестом приказал дружиннику ждать.

Гошка понимал, что ждут они – теперь вдвоем – его. Барин да дружинник. А в голове как было шаром покати, так и оставалось.

- Налет у тебя на ресницах, барин. Скажи мне, что это.

И тут же почувствовал себя дураком. Вот нет бы спросить боевого богомола, или меч, или еще чего…

- Чего там? – Лексей Семеныч повернулся к дружиннику, будто услышав вопрос от Гошки, полностью потерял к нему интерес.

- Раскрыл тать, где лагерь их главный, день пути отсюда, должно быть их там человек пять или шесть, но не больше десятка, точно.

- Готовьтесь на утро к выезду, на усадьбе останутся Гвоздь и Краюха, остальные со мной. Выжжем гниль.

Барин обернулся к Гошке, затем осторожно снял с ресниц кусочек налета, посмотрел на него, покачал головой.

- Сложный вопрос ты выдал. Я могу раскрыть тебе такую правду, что ты ничего не поймешь, могу ответить так, что поймешь, да рад не будешь, а могу показать – так, что ты переживешь это все близ меня. Что выберешь?

Гошка чувствовал, что выбора-то на самом деле не было. Барин, как и многие остальные, просто играл с ним, создавая видимость, что он, Гошка, что-то решает. Но по таким правилам играть было не так уж и худо.

- Пережить рядом с тобой.

- Не сомневался. Утром двинемся через твое село. Как только солнце взойдет – выходи на тракт.

Гошка кивнул и пошел прочь. На первом ярусе носились дружинники, и было их неожиданно много. Среди тех, кого он уже видел, обнаружилось несколько пожилых и пара калечных – без руки или без ноги, на деревяшке.

Все они были заняты делом – таскали доспехи, перебирали ножи, собирали в мешки припасы. На Гошку не обращали никакого внимания, чем он и воспользовался.

**

До дома дошел легко – ноги помнили путь, и тропа, хоть он и пользовался ею нечасто – а может, именно потому – оказалась к нему благосклонной, даже споткнулся всего пару раз.

Открыл дверь – и с ходу попал в объятия Яри.

- Муж мой, - довольно сказала она.

- Привет… Жена.

Глянул на печь – матери там, конечно же, не оказалось. Зато была застелена новая перина, даже с виду такая мягкая, что аж зубы сводило. Ну конечно, небось, подарок – то ли от яриных, то ли от матери, она тоже может…

И всем, решительно всем без разницы, что сам Гошка предпочитает спать на твердом! Впрочем, близость ласковой и радостной Яри растопила его, тем более что по большому счету Гошке было без разницы на чем спать, к вечеру он обычно так уставал, что мог уснуть и на голом полу, и на сеновале, как случалось порой, когда к матери приезжала сестра – в пример, когда умер отец.

Платье на Яри было то самое – с вышивкой. Конечно же, Гошка этого сразу не разобрал, но теперь, снимая его с суженой, ошибиться было невозможно.

- Ты прекрасна в этом платье, - сказал он.

- Оно для тебя, - ответила Яри, а глаза ее лучились счастьем.

- И еще прекраснее без него, - добавил Гошка через несколько мгновений.

- И это тоже… Для тебя.

А потом они вкусили друг друга. Конечно, какое-то баловство случалось и ранее – но в главном Яри берегла себя, подчас грубо отпихивая Гошку.

А сегодня она не только не отпихнула его, но и прижала к себе, попросив только:

- Будь со мной ласковее.

И он был с ней ласковее.

И он был с ней.

И он был.

Глава 3

Вышел из дома засветло. Яри, конечно же, отлучке мужа не обрадовалась – но приняла ее мужественно.

- Я тебя ему все равно не отдам, так и передай, - заявила она, как будто бы барину было дело до ее слов.

Впрочем, ее слово было интересно самому Гошке: то есть теперь ему приходилось жить с оглядкой на то, что у него молодая жена. Жена, которая видит его своим больше, чем мать. Жена, за которую он теперь в ответе.

Предрассветный тракт встретил прохладой. Барин с дружиной – было их почти три десятка, в том числе и те, калечные – показались еще до рассвета, и если бы Гошка пришел к условленному сроку, то точно бы опоздал.

- На богомолах ездил? – спросил барин, когда к Гошке подвели высокое, страшное насекомое.

- Не приходилось, - честно признался он.

- Не велика наука, Кат поможет, а ты уж будь добр, не отставай.

Наука оказалась и впрямь не велика: Гошкино насекомое поводьев не требовало, держалось остальных, а седло поначалу показалось очень удобным – вот только к полуденному привалу стерло задницу местами до кровавых мозолей, а внутреннюю часть бедер, которые Гошка в нужные и ненужные мгноваения сжимал покрепче, теперь часто сводило судорогой.

- Пережил дорогу? – поинтересовался Лексей Семеныч на привале.

- Как ласку матери, - соврал Гошка.

- Кат, выдай ему подушку, - усмехнулся барин. – А ты, мелочь, не ври мне. В походе любая твоя рана может подвести остальных. Скрыть боль – не геройство, а глупость.

С подушкой ехать было куда как приятнее. С полудня Гошка ехал рядом с барином, в середине отряда, и барин почти сразу начал говорить:

- Про диких предков знаешь?

- В диком поле все предки дикие, это-то мы знаем, - ответил Гошка. – По хозяйству не помогают, а норовят в горло вцепиться, и кого укусят – тот сам становится предком.

- А отчего так, вестно тебе?

Тут Гошка уверенности не имел: на этот счет были разные разговоры, начиная от того, что у царя в Бурхе амулет есть заговоренный, который всю державу покрывает, и заканчивая тем, что каждый барин через оброк землю родимую держит, а кто на земле той живет или умирает, тот во власти барина в той или иной мере остается.

Все эти идейки – ну, и еще немножко своих мыслей – Гошка тут же и выдал.

- Вот ведь штука какая, все это правда, - удивился барин. – Но не вся, и кривая какая-то. В общем, ровно так, у царя амулет есть, но амулет этот держит не всю землю, где власть царя, а только ближние к столице имения. И не амулет это, а гриб гигантский, найденный в пещере, и вокруг той пещеры столицу-то и построили. Гриб этот кормят мертвяками, совсем старыми, которые уже полностью одервенели. Гриб не требовательный – два-три мертвяка в год, и скармливают ему обычно самых благородных, из лучших фамилий. Мне, к примеру, это не светит.

- Но если это только на ближайшие имения действует, то как у нас? – спросил Гошка.

Про гриб он, на самом деле, тоже слышал, но байка казалась настолько глупой, что верить в нее просто не хотелось.

- А вот здесь, Гош, начинаются материи куда как более сложные. Гриб этот, в отличие от других, сам не размножается, и вырастить такой же новый ни у кого не получилось, хотя можешь мне поверить, лучшие умы над этим бьются не одну сотню лет.

Но несколько сотен лет назад, а может и с тысячу, то мне не ведомо, выяснилось, что произрастает иногда такой же гриб – но мелкий – внутри у некоторых мертвяков. Как и когда – тайна сия великая, научились только использовать их. И вот здесь зачинается самая печальная часть.

Барин замолчал, и некоторое время ехали молча. Тракт к тому времени сменился высохшим руслом реки – впереди трюхал на своем богомоле старый дружинник, можно даже сказать дряхлый, из тех, кого Гошка до вчерашнего вечера не видел.

- В общем, мелкий этот гриб питается не мертвяками, а кровью. Причем не с человека, а с дружинника, который сам до этого кровь недавно выпил с селянина, то есть получил оброк. И если для селянина это совсем не страшно, то для дружинника это очень больно и неприятно.

Гошка потрясенно открыл рот: так получается, и дружина тоже оброк платит?

- И покрывает гриб этот, защищая мертвяков от безумия, не территорию – а людей. То есть тех людей, с которых дружина кормится и чью кровь передает грибу, ну и соответственно предков их. Мертвяков. И если, к примеру, ты перестанешь давать оброк, через пару лет твои предки одичают и могут кинуться на тебя. Потому что гриб наш не получил твоей крови, не признал тебя, а через тебя не остановил твоих предков. Понятно?

Гошка кивнул. Сразу вспомнилось, как бабку Марфу после смерти сразу сожгли, потому что не осталось у нее живых детей.

- А самое печальное в том, что грибы такие не вечные, - барин тряхнул головой. – Бывает, кажные десять лет находят по грибу в одних краях – и тогда мы тесним дикое поле. А бывает, что и за полсотни лет ни одного – и тогда старые грибы умирают, и дикое поле теснит уже нас. Села уходят вглубь царства, где и так земли не хватает.

- А как сейчас?

- У нас очень старый гриб, и новых давно не находили, - ответил барин.

- А при чем тут налет тот светящийся? – вспомнил Гошка.

- А вот когда сажаешь себе на спину гриб, и он из тебя кровь высасывает – налет попадает на ресницы. Если сразу стереть – может попасть в глаза, будет очень неприятно. Если подождать – сам пропадет.

Дальше ехали молча. Гошка думал о прадеде: видать, в нем как раз зрел этот самый гриб. Нужно было, верно, сказать об этом барину – но при том совсем этого не хотелось. Яри бы наверняка вывернула, как из этой истории сторговать все, что только можно, а то и даже больше того. Для Гошки же такие торги были отвратительнее протухшей паучатины.

Вскоре кавалькада встала, старый дружинник подъехал и сказал:

- До схрона татей сотен пять шагов.

- Спешиваемся, Кат и Кистень вперед, на разведку.

Гошка остался вместе с богомолами и старым, калечным дружинником. Остальные ушли вперед, через время вдали раздался приглушенный лесом крик, потом неясный шум, а затем прямо на них из перелеска выскочил подранок – заросший, бородатый и словно бы ненастоящий.

Калечный тут же бросился на него – и они закружились в поединке. Враг был гораздо сильнее – это чувствовалось – но калечный опытнее.

Дрались они так быстро, что Гошка едва замечал движения клинков и даже не мог оценить всю красоту поединка – скорее, ему было просто страшно за своего. Он поднял с земли камень, но мелькающие поединщики слишком быстро менялись местами, чтобы Гошка мог кинуть его.

А потом из перелеска выскочил Кат, метнул нож, и чужой дружинник упал на землю. Калечный наклонился над ним, и резким движением меча отсек голову.

Хотя нет: на удивление Гошки клинок пришлось опустить еще дважды, и все это время поверженный враг дергался, даже тогда, когда голова висела только на лохмотьях кожи и жил.

- Насмотрелся? – спросил барин, прихода которого Гошка даже не заметил. – Идем, продолжим разговор.

Лагерь разбойников напоминал усадьбу: вот только вместо двухярусного особняка был деревянный домина, кое-как сооруженный вокруг пары высоких деревьев, с худой крышей и кучей лачуг, теснящихся вокруг. Между лачуг валялось несколько обезглавленных тел, из грязной клетки выводили с десяток голых людей – мужчин, детей, женщин. У всех их на телах были следы взятия оброка.

- Вот, смотри, это – я, - негромко сказал барин, показывая на закованного в цепи человека. Человека, к слову, совсем на барина не похожего – старого, лысого, с неаккуратной бородой. – У них умер гриб, взбесились все мертвяки. Они попытались удержать селян на месте силой, требуя все больший и больший оброк – потому что многие селяне или сбежали или погибли. Селяне собрались и спалили усадьбу. После этого дружина с барином стали обычными бандитами. Нападали на людей окрест, выжимали селян досуха, убивая их с одного оброка. Позавчера к нам полезли – мы малой дружиной отбились, но и нас посекли. Пленных взять не удалось… И тут ты помог.

Гошка смотрел на лысого барина. Не было в лысом ни властности, ни силы как в Лексее Семеныче – но было что-то странное, глубинное, жесткое – такое, что вроде как даже смертью не перешибешь.

- Дружинник после смерти мертвяком не встает, - продолжил между тем барин. – У нас одна дорога – сразу на тот свет. По столицам да крупным городам верой наразвес торгуют, храмы разным богам ставят, причины ищут. А мы тут, на окраине – безбожники, можно сказать. Терпят нас за то, что мы границы расширяем. Но когда я ловлю вот таких вот, как он, - барин ткнул мечом в сторону закованного, - то думаю: «А может, есть высшая сила?» а потом так тихо про себя добавляю: «И мы ею прокляты?».

Гошку тряхнуло. Он совсем не собирался выведывать такие вот личные откровения барина, ему это не нравилось.

- У меня дружина не самая слабая, - молвил после долгого молчания Лексей Семеныч. – Но за последние пять лет это уже третий погасший гриб в округе. Один барин увел селян вглубь страны, и ему за это спасибо не сказали… Да ладно, что уж там: голову ему отсекли, потому что он для себя и своих дружинников оброк требовал, а как не требовать, если мы без оброка сдохнем через месяц? А там, в спокойных землях, никто кровь-то не пьет. С селян втрое против вашего зерна да рыбы да пауков собирают, а оброк – не берут.

- А другой барин? – спросил Гошка после короткой паузы.

- А другой барин напал на соседа, вырезал его дружину и отобрал гриб. Сейчас правит двойным барством, уверяет всех, что большего ему не надо.

- Врет, - хрипло сказал пленник. – Астарх мягко стелет, но новый гриб у него тоже старый. Дорожку он уже знает, дружина у него большая и верная, крови не боится, ха-хха…

Лексей Семеныч кивнул:

- Тоже так думаю.

- Что с ним будет? – спросил Гошка, кивнув на пленника.

К его удивлению, ответил сам пленник:

- В столицу меня отправят, на суд, скорый да неправый. Лексей к царю мною подмазывается, выстилает себе дорожку мягкую к отступлению.

Барин только мотнул головой непонятно – то ли подтвердил, то ли отказался.

- В общем, Гош – я по запаху чувствую, что ты мне нужен. Чутье это не обманывает, понимаешь?

- Обманывает! – выкрикнул пленник. – Врет оно! Думаешь, был бы я здесь, в цепях, если не так?

- Слушать просто не умеешь, - отрезал Лексей Семеныч. – Гош, я не ведаю, как, но ты точно в силах мне помочь. Я тебя трогать не буду. Полгода у тебя есть, а потом заберу в дружину – ты уж не обессудь, но чутье мне на тебя прямо показывает, а я не так глуп, чтобы от него отмахиваться…

**

- Что за «чутье»? – спросил Гошка, когда уже ехали обратно, одолев больше половины пути, глубокой ночью.

- Я, как и ты, как и любой из дружины – кроме Ката – родился селянином. Прошлый барин взял меня в дружину, я воевал за него. А когда он умер – собственный богомол взбесился, наевшись семицвета, и откусил ему голову – гриб выбрал меня следующим барином. Барин – это вообще не про власть… Это про чутье. Уменье чувствовать чуть больше и чуть дальше, чем другие. Смотришь на супротивника перед собой, и знаешь, куда он ударит. Или глядишь как селянин идет сдавать оброк – и ведаешь, что он еще сам не знает, а уже болеет, и кровь у него порченная, брать ее нельзя. Много всего… С летами чутье усиливается, зачинаешь понимать, кого взять в рейд, а кого дома оставить. Вот я каждый раз как на тебя смотрю – прям сжимаюсь внутри, чую, что на тебе многое завязано. Чую, что ты все изменишь.

- Ты потому мне все это рассказываешь? – спросил прямо Гошка.

- И поэтому, - барин усмехнулся. – А еще пытаюсь тебя из равновесия выкинуть, чтоб чутье мне что-то новое про тебя поведало… Объяснило хоть что-то… Раньше, бывало, помогало.

Сам Гошка уже понимал, в чем дело. Дело было в прадеде и светящемся налете. Дело было в новом грибе, который, судя по всему, уже дозревал в предке.

И когда он спешился на тракте напротив села, то, несмотря на то, что безмерно устал – не пошел домой, а направился в глубокой ночи к прадеду.

Тот стоял там, где Гошка его оставил. А когда правнук подошел, неожиданно сунул себе руку в грудь – прошибая гнилое крошево из одервеневших мышц и ребер – и вынул оттуда что-то небольшое, мелкое и нестерпимо ярко сияющее.

А Гошка смотрел на гриб и понимал, что он не отдаст его барину. Не сейчас.

Потому что если он заберет гриб у прадеда, то тот просто рухнет на месте, прекратит свое – пусть и без того давно уже бессмысленное – существование.

Но на это Гошка пойти не мог.

Не сейчас.

И он вернулся под утро на печь, под бок к Яри, и обнял ее, а она проворчала что-то беззлобное и такое же теплое, как она сама.

**

Прадед вернулся на следующий день. Впрягся в плуг вместо сына со снохой и в одиночку за день вспахал столько же, сколько те делали за несколько дней. При этом широкие постромки оставили в его груди след в два пальца глубиной – то есть удивительно, как еще не перерезали ветхую плоть насквозь.

- Темные дни настают, раз уж предки из леса выходят, - качал головой староста.

- Это от свадьбы все, от свадьбы и не такое бывает, - утверждала мать, которую новый старый работник тоже беспокоил, но при этом и радовал, особенно с учетом новой хаты, для которой только место разметили.

Селяне перешептывались, многие приходили поглазеть на прадеда, но никто не требовал прогнать его обратно в лес или сжечь.

Вечером прадед вышел на околицу и сел к остальным предкам – тем, с кем проводил последние, бездельные годы, просто сидя на поваленных ветром деревьях.

А на следующий день их никого не было. Ни прадеда, ни остальных ветхих, одервеневших стариков. Пересчитали – получалось, больше двадцати ушло в лес зараз.

- А и правильно, - сказал староста. – Нечего им тут сидеть без дела.

Яри утверждала, что точно беременна, мол, чувствует это, а мать ворчала про молодых да ранних, и что на третий день никто еще ничего такого не понимает.

- Понюхала мужика, и уже все, опытная мужняя баба, глянь-ка на нее, - прям старчески ворчала мать.

Гошка только удивлялся – куда подевалась матушкина благосклонность к Яри? Не они ли вместе его склоняли к свадьбе? А как женился – так сразу матушка ему и про то, как Яри неправильно готовит, и про то, как печь застилает не с той стороны!

Яри по этому поводу переживала ровно до того момента, пока Гошка не обнял ее и не сказал:

- Тебе теперь важно только то, что я скажу, а мне – что ты. Все остальное – ветер.

Сам он чувствовал себя куда увереннее. Под вечер пошел туда, где полтора дня назад оставил прадеда, и на том самом месте обнаружил земляной лаз. Не заленился – сходил домой за палкой и тряпьем, сделал факел, вернулся.

И в глубине пещеры обнаружил гигантский светящийся гриб. Очертаниями он повторял человеческие тела – что-то около двух десятков.

**

- Вообще ничего не чувствую, - Лексей Семеныч отнял руку от гигантского светящегося гриба. – А тебе от него хорошо, да?

- Уверенно, покойно, - ответил Гошка. – И ощущение, что я могу горы свернуть. Что вот любому прикажу – и он выполнит.

- Ну-кась, прикажи, - с сомнением сказал барин.

- Отвернись! – приказал Гошка, и Лексей Семеныч отвернулся, а потом с трудом повернул голову назад. – Я теперь что, царь?

- Было бы дело в диком поле, я бы сказал – «да», - ответил барин. – А здесь – скорее уж губернатор… Царь без тебя с этим грибом не справится, так что просить можешь что хочешь. Ты его власть, почитай, на полстраны вдаль расширишь! Но он тебе своих советчиков за то подсунет. Женить попробует на родственнице, чтобы привязать покрепче…

Гошка вышел из пещеры.

- Я женат.

- Разведет – ты только скажи.

- Не нужны мне чужие советники, ты вот есть – и ладно. И развода мне не нужно, у меня Яри есть.

С этими словами Гошка неожиданно понял: с его души словно камень упал. И вся та история с тем, когда его подвели под женитьбу, больше не имела значения: теперь он точно сам решил, что он с Яри, и останется с нею.

Он чувствовал, что теперь справится с чем угодно.

**

Лексей Семеныч отчаянно жалел, что Гош просто не взял у предка мелкий гриб, когда тот ему его предлагал.

Жалел – и понимал, что жалеть-то тут нечего.

Да, сейчас сюда понаедут попы и чиновники, переселят из центровой части державы десятки тысяч селян, а с ними придет и старая знать, со страхом и ненавистью относящаяся к тем, кто берет оброк кровью.

Да, все изменится.

Но главное – человек снова сделает гигантский шаг в дикое поле.

Лексею будет тяжело.

Зато людям – легче.

**

И летели вестовые стрекозы в столицу, по городам и весям.

И взвешивали Гошку, не подозревающего о том, на незримых весах утонченные интриганы.

И менялся мир.

Глава 4

Сквозь розовое бурхское стекло на лакированный паркет падал мягкий свет, даже ранним утром похожий на закатный.

Гош проснулся меньше двух часов назад – если верить тяжелым напольным часам, привезенным откуда-то с запада – но был уже вымотан сильнее, чем вечером последнего дня покоса.

- Мягче! Мягче! – Розе фехтовал легкой, но крепкой палкой, в руке же у Гоша была длинная, тяжелая и острая рапира. – Тяни! Тяни!

С третьего дня после открытия гигантского гриба – «полных регалий» на языке аристократов – Гоша начал получать подарки от благородных родов царства.

И среди первых подарков не было ни драгоценностей, ни благородных насекомых – стрекоз, богомолов или шелкопрядов – а только люди.

- И финт! Отлично! – Гошу отлично не было, после того, как он выполнил упражнение – раз в сотый, наверное – хотелось просто лечь и сдохнуть. – Благородный муж должен уметь фехтовать!

«Благородный муж», мать его! Розе прибыл на одиннадцатый день, с письмом, в котором его представляли как «мастера опасных танцев». Автором подарка была некая «княжна инкогнито».

Для Гоша все эти интриги и хитросплетения казались какой-то немыслимой дичью. Первые две недели приходили и приезжали специалисты: преподаватели, архитекторы, пыточных дел мастера и церемонимейстеры.

Селится им было негде, и они располагались в шатрах, рыли себе землянки некоторые спали прямо на земле.

Но многие просто выкупали у крестьян их домики, овины и сараи: среди первых «подарков» большая часть имела в карманах денег больше, чем Гош.

- Ты же не думал, что и дальше будешь жить в своей избе? – спросил Гоша Лексей Семеныч, когда подаренная графом Троифф ватага строителей разметила фундамент под трехэтажный деревянный дом. – Позже с севера кто-нибудь подарит мастеров-каменщиков, на севере каменщики хорошие. И поставят тебе нормальный замок, на века. Вот только строить его будут лет десять, а то и пятнадцать.

С третьей недели пошли бригады: строители, лесорубы, углежоги – да не простые, а лучшие. Настоящие мастера: дарить Гошу незнамо кого аристократии не позволяла честь. В царстве уже триста лет не появлялось «полных регалий», то есть событие было не просто редкое – а уникальное, выпадающее далеко не каждому поколению.

- Они не тебе помогают, они друг с другом соревнуются, - хмыкнул тогда Лексей Семеныч в ответ на гошкино «что я им хорошего сделал?».

- А теперь еще раз! В позицию! – Розе с первого дня сказал Гошу, что тот «деревянный», и что будет его «размачивать». «Размачивание» заключалось в десятках, сотнях, а подчас и тысячах повторов. Лексей Семеныч первые пару занятий наблюдал, а потом заявил Гошу, что Розе – лучший из подарков.

Со второго месяца начали приходить люди целыми селами, из центральных земель царства. По их словам здесь был настоящий рай: там-то, в центре, за каждый клочок земли шла война – причем как между аристократами, так и между самими селянами.

А здесь, на бывшей окраине государства, земли было валом. Леса было валом. Да еще и законы были не такими жесткими и суровыми как в освоенных землях.

Люди не являлись собственностью других людей: но, тем не менее, их дарили. Лексей Семеныч по этому поводу сказал:

- Из центра бедная аристократия смутьянов тебе сбагривает, обычай позволяет. Недовольных, обиженных, бунтовщиков. Людям деваться-то некуда, либо оставаться на своей выжатой земле, либо к тебе, на сочные пажити – но сдернуться с мест насиженных.

Люди приходили вместе со своими предками. Гош имел на людей большое влияние, любое его слово выполнялось мгновенно, но это даже в сравнение не шло с тем, какое влияние он имел на предков.

Те просто застывали в его присутствии и отказывались двигаться, пока Гош не уходил или не приказывал им что-то делать.

- Может кто-то догадается прислать тебе анимейстера, - сказал на это Лексей Семеныч.

- Финт! Финт! Отлично! – Розе изящно отсалютовал палкой и отступил на шаг, давая понять, что урок окончен.

Анимейстера прислал князь Рофф на исходе второго месяца. Старый, сам больше похожий на предка, чем на человека, сухопарый и жилистый Проше оказался первым, кто явным образом показал Гошу, что он недоволен тем, что его подарили.

- Вам, аристократам с регалиями, невдомек, что у людей бывают чувства, - выговаривал Проше. – Вам плевать на нас!

Поначалу Гош попытался доказать старику, что ему не плевать, что он вообще никакой не аристократ, а регалии ему достались чуть ли не случайно и совсем недавно, но анимейстер его не слушал.

И не слышал.

Потому что старику просто хотелось ворчать, ворчать не переставая, все то время, когда он не обучал Гоша работе с предками, он просто выговаривал окружающим за то, что те являлись самими собой.

Поварам за то, что те толстые и всегда при еде, строителям за то, что те потные и вечно заняты, слугам за то что бегают, Лексей Семенычу за то что бдит.

Но при этом Проше был настоящим мастером. В первый же день он научил Гоша правильно дышать: оказывается, учащая или замедляя свое дыхание, Гош мог ускорять или замедлять движение предков вокруг себя.

Чтобы предки не замирали, достаточно было держать это в уме.

- Это просто должно щелкнуть в голове, - мягко говорил Проше. – Сейчас у тебя все стоят, и чтобы они начали заниматься своими делами, нужно твое усилие. А после того, как ты перестроишь под моим началом свою голову, все станет наоборот: мертвые будут заниматься своими делами, а остановятся только по твоему приказу.

Гош дышал, Гош думал о том, что ему говорил Проше, Гош стоял в углу на одной ноге и не думал о стрекозах по заданию анимейстера.

На пятый или шестой день он уже думал послать вредного старика обратно к князю Роффу, но внезапно выяснилось, что предки перестали застывать при появлении Гоша: странные действия старика сработали.

Это не было учебой в полном смысле: анимейстер настраивал Гоша как инструмент вроде подаренного графиней Антиофф пиано, в котором требовалось подтянуть или ослабить какое-то безумное количество струн.

Опытным путем Гош выяснил, что Проше достаточно было четверти часа рядом с ним для подстройки, все остальное время старик ворчал без передышки, не нуждаясь в реакции собеседника.

Поэтому Гош не оставался рядом с анимейстером дольше, чем на нужное для подстройки время, в которое дышал, думал и не думал так, рекомендовал Проше.

Были еще «полезные люди» - чиновники и распорядители. Гош с первого дня отдал всё это на откуп Лексей Семенычу, мол, государственные дела – это твое, давай, отрабатывай.

И бывший барин, а теперь первый министр молодой губернии поначалу честно отрабатывал, расставляя прибывающих людей, отмеряя каждому, кто казался ему полезным, кусочек власти.

Но Лексей был всего лишь мелким, провинциальным барином: полусолдат-полунаместник, привыкший разбираться с текущими проблемами и подслеповато вглядываться в недалекое будущее.

Отстраивающаяся столица, тысячи переселенцев, четыре вида судов – для холопов, для мещан, военный суд и суд чести, геологи, челядь, казна – а самое страшное – дипломатические отношения с царем и главными аристократическими кланами – были выше его уровня.

И он – не сразу, а постепенно – сдал все это тем, кто готов был принять эти ядовитые дары из его рук.

Поначалу он оставил себе весь силовой кулак – ополчение, которое рано или поздно превратится в армию, милицию и тайный сыск.

Но постепенно у него отобрали и ополчение и милицию, оставив только тайный сыск.

- Сыро у тебя тут, - жаловался Гош, спускаясь перекинуться парой слов или спасаясь от ворчащего Проше в подземный кабинет Лексея Семеныча, расположенный под невзрачным домом, примыкающим ко дворцу.

- Тюрьму отстрою, поселюсь под ней, - отвечал бывший барин, и было совершенно непонятно – шутит он так или серьезно.

Больше всех переменам радовалась Яри.

- Выше! Выше поднимай, паучья немощь! – орала она на грузчиков. – А вот здесь сделайте альков! – рекомендовала строителям, употребляя слово, которое утром узнала от гувернантки.

Если Гош довольствовался тремя костюмами – домашним, на выход и официальным – Яри мгновенно захапала под наряды несколько комнат.

Утром ее учили танцам и речи, днем – письму, генеалогии и геральдике, а вечером – стихосложению, шитью и медицине.

При этом Яри умудрялась оказываться практически везде и всегда, во всяком случае такое ощущение складывалось у Гоша.

Первые аристократические гости намекнули Гошу, что от такой жены было бы неплохо избавиться – после того, как она родит, естественно, так как кровь Гоша и его родственников нынче на просторах царства ценилась на вес золота: "полные регалии" слушались всех, кто произошел от прадеда, но лучше и четче всего – его, Гоша.