Позывной "Лисица": Чужие сны

Глава 1.

Первая книга цикла здесь: https://author.today/reader/631758

Немцы действительно уходили, и именно это больше всего не нравилось Александре. По дороге, уходившей на запад между двумя заснеженными перелесками, с рассвета тянулись сани, пехота и редкие машины, которым январский снег позволял ехать только там, где сотни сапог, копыт и колёс успели превратить белую целину в серую продавленную колею. В бинокль можно было разглядеть раненых под брезентом, солдат, сидевших прямо на ящиках, возниц, бивших лошадей по крупам рукавицами, а однажды среди колонны показался грузовик с привязанными к борту пустыми канистрами; он двигался медленнее саней, несколько раз буксовал на подъёме, и люди спрыгивали в снег, чтобы толкать машину плечами. Всё выглядело именно так, как должен выглядеть отход армии, которой приходится освобождать пространство под давлением противника. В этом и заключалась неприятность: последние месяцы приучили Александру с подозрением относиться не к странностям, а к вещам, слишком хорошо совпадающим с ожиданиями.

Она лежала на невысоком лесном склоне, подстелив под локти край белого халата, и чувствовала через одежду твёрдый наст. Мороз был не таким свирепым, как несколькими днями раньше, зато поднялся ветер, который бесконечно тащил с поля тонкую снежную крупу и набивал её под воротник. Винтовка лежала справа, привычная тяжесть приклада упиралась в плечо, дерево под ладонью было холодным, и Александра время от времени касалась его пальцами просто потому, что могла. После лесной станции оружие вернули ей всего несколько дней назад, формальная проверка закончилась, Савельев перестал держать карабин и пистолет под замком, а сама она снова числилась снайпером при разведке, как будто между двумя строчками в документах не помещались немецкий плен, Вайс и несколько часов, проведённых за дверью, которую нельзя открыть изнутри. Разум давно сообщил ей, что всё закончилось. Тело, как это часто случалось, решило дождаться отдельного письменного приказа.

— Третья машина, — негромко сказала Надя, лежавшая немного левее. Девушка прижала бинокль к глазам, потом чуть сдвинулась, чтобы ветка молодой ели не закрывала нижнюю часть дороги. — Первая прошла до рассвета, вторая минут сорок назад, теперь эта. Саней больше десяти, но считать уже бессмысленно, они растянулись.

Александра скосила взгляд на напарницу. Ещё в ноябре Надя после каждого подобного наблюдения обязательно повернулась бы и спросила, правильно ли посчитала, не пропустила ли что-нибудь, а сейчас просто называла то, что видела, оставляя Александре ровно ту часть работы, которая действительно была Александровой. — Не бессмысленно, просто потом Колесов скажет, что ты неправильно посчитала, и будет счастлив минут пятнадцать, — ответила она, снова посмотрев в прицел на дальний изгиб дороги. — Такие люди живут ради возможности объяснить другим, что след от трёх саней на повороте может выглядеть как след от пяти.

Надя усмехнулась, не отрываясь от бинокля. — Он вчера объяснял мне следы лошади минут двадцать. В конце я поняла только одно: если Николай когда-нибудь бросит разведку, ему надо идти учителем.

— Не желай детям зла, — серьёзно сказала Александра, и уголки губ у неё всё-таки дрогнули. — Один Колесов в классе, тридцать первоклашек и вопрос, кто из них неправильно вошёл в комнату по следам на полу. К весне выживут трое, зато будут знать лес лучше немцев.

Сзади хрустнул снег, и Колесов появился между деревьями так вовремя, что обе женщины одновременно повернули головы, а сержант сразу понял достаточно, чтобы недовольно прищуриться. На нём был тот же белый маскировочный халат, давно потерявший право называться белым на коленях и локтях, за спиной висел автомат, а на шапке застряла сухая еловая иголка. — Я даже спрашивать не буду, — сообщил он, присаживаясь между ними и принимая у Нади бинокль. — От людей, которые улыбаются при моём появлении, добра ждать не приходится. Что на дороге?

— Отход подтверждается, — ответила Надя уже без улыбки. Она показала пальцем вдоль западного изгиба, хотя Колесов и сам видел направление. — Раненые на санях, обозное имущество, не меньше трёх машин с утра. Пехота идёт группами, не одной колонной. Последняя большая группа прошла около получаса назад.

Колесов несколько секунд смотрел в бинокль, потом опустил его и протёр стекло краем рукавицы. — На северном просеке сапёры нашли две мины и растяжку. Поставлены не вчера, снег сверху старый. У моста сняли доски настила, но мост не подорван. Значит, идут организованно, времени хватает испортить дорогу за собой, но не настолько, чтобы разбирать всё до последнего гвоздя, — рассудил он, возвращая бинокль Наде, после чего повернулся к Александре. — Громов приказал до полудня проверить хутор перед развилкой. Круглов уже ушёл севернее, Митрохин с Захаровым пойдут снизу. Нам нужен взгляд на западную дорогу и на сам хутор.

Александра приподнялась на локте. Отсюда крыш деревни впереди ещё не было видно, только тёмная полоса леса, за которой дорога делала поворот. — Почему именно хутор?

— Потому что местные говорят, ночью там были немцы. Утром никто не вышел. Может, ушли вместе со всеми, а может, оставили кого-нибудь смотреть нам в лицо и считать зубы, — объяснил Колесов. Он собирался уже подняться, но задержался и перевёл взгляд на Надю. — Крылова, впереди две нормальные точки. Правая высота ближе к дороге и старая канава слева от неё. С какой пары больше пользы?

Вопрос прозвучал настолько буднично, что Александра заметила его значение только после того, как Надя уже поднялась на колени и стала рассматривать впереди местность. Раньше Колесов непременно обратился бы к ней. Даже после того, как Надя начала выбирать отдельные позиции во второй книге, существовала невидимая привычка: сперва услышать молодую наблюдательницу, потом всё равно посмотреть на Александру, как будто окончательная печать должна принадлежать человеку постарше и с оптикой на винтовке. Теперь сержант спрашивал Надю сразу, а Александру, судя по всему, собирался привлечь только тогда, когда речь пойдёт о возможности стрелять. Внутри ничего не кольнуло, и это было почти удивительно. Если бы подобное случилось месяц назад, она наверняка почувствовала бы себя инструктором, которого ученик слишком быстро перестал нуждаться в подсказках. Сейчас самой мысли о том, чтобы снова тащить все решения на себе, было достаточно, чтобы устать заранее.

Надя прошла несколько шагов к краю леса, присела за сосной и долго смотрела в бинокль. Правая высота находилась дальше и выглядела заметно удобнее: пологий заснеженный бугор поднимался над дорогой, на вершине росло несколько молодых ёлок, а ниже лежали поваленные деревья, между которыми можно было спрятаться. Слева тянулась почти незаметная ложбина, летом служившая, вероятно, стоком для воды. Она шла ниже общего уровня поля, местами зарастала кустами и выводила к узкой берёзовой посадке ближе к хутору.

— В канаву, — решила Надя, опуская бинокль. Она не стала объяснять сразу, а ещё несколько секунд изучала правую высоту и только потом указала рукой. — С бугра дорогу увидим раньше и дальше, но на фоне поля будем слишком высоко. Если у хутора оставили наблюдателя, он эту высоту тоже выбрал бы первой. В канаве западный поворот закроется метров на сто раньше, зато весь подход к хутору и дорогу с востока видно лучше. Отход назад по низине, почти до нашего леса.

Колесов перевёл взгляд на Александру, но не для разрешения, а только потому, что стрелять оттуда предстояло именно ей. — Для выстрела? — спросил он, чуть качнув подбородком в сторону выбранной позиции.

Александра оценила расстояние, мысленно провела линии от канавы к крайнему дому, к сараям и к дороге, потом ответила: — До домов будет не больше пятисот, если карта не врёт. Западный изгиб действительно хуже, но мы же не собираемся расстреливать отступающих в спину на километр. Для прикрытия своих хватит.

— Тогда туда, — решил Колесов. Он поднялся, поправил автомат и добавил уже всем: — На хутор не лезем, пока Круглов не даст знак. Немцы уходят, поэтому особенно не надо помогать им сделать из трёх оставленных солдат героев обороны. Наша задача понять, кто там и зачем.

— Какая жестокость, Николай, — заметила Александра, поднимаясь вслед за ним. После долгого лежания колено затекло, и ей пришлось несколько раз согнуть ногу, прежде чем сустав перестал неприятно тянуть. — Может, люди специально остались, чтобы достойно погибнуть, а ты не ценишь порыв.

Колесов оглянулся через плечо. — Если встретишь немца, который специально остался достойно погибнуть, спроси у него сначала документы. Может, он вообще заблудился.

Они двинулись к хутору не по дороге. Колесов с двумя разведчиками ушёл севернее, сохраняя связь с группой Круглова, а Александра с Надей спустились в полевую низину. Снег там оказался хуже, чем ожидалось: сверху наст держал несколько шагов, потом внезапно ломался, и нога проваливалась почти до колена. Александра дважды тихо выругалась, вытаскивая сапог, Надя обернулась на второй раз, но ничего не сказала. Ветер шёл им навстречу, поэтому запах дороги почти не доходил, зато в редкие минуты затишья слышался далёкий гул мотора, работающего где-то на западе. Иногда звук исчезал полностью, потом возвращался, и невозможно было понять, стоит машина на месте или просто борется с очередным подъёмом.

По пути они несколько раз останавливались. Надя проверяла хутор, Александра — края леса и любую тёмную деталь, способную превратиться в человеческую голову после того, как ты перестанешь на неё смотреть. Сам хутор появился внезапно, когда ложбина вывела их к берёзовой полосе. Четыре жилых дома стояли вдоль дороги неровным рядом, два сарая примыкали к крайнему двору, чуть дальше чернела кузница с провалившейся крышей. Снег во дворах был истоптан, возле одного дома виднелась куча недавно выброшенной золы, но ни дыма, ни людей не было. В другом месте такая картина означала бы просто брошенное жильё. После трёх месяцев войны Александра знала, что отсутствие людей всегда следовало проверять отдельно.

Надя выбрала место между двумя берёзами, где край канавы позволял видеть дорогу почти до первого дома. Они улеглись рядом, оставив между собой несколько шагов, чтобы один удачный выстрел не решил за немца проблему всей пары. Александра устроила винтовку, прижалась щекой к прикладу и сразу увидела крайнюю крышу. Расстояние получалось чуть меньше, чем она ожидала. Чердак под двускатной крышей имел маленькое окно без стекла, закрытое изнутри чем-то тёмным. Снизу казалось пусто.

— Первый дом четыреста тридцать примерно, — тихо сказала Надя, удерживая бинокль на окне. — Сарай правее около четырёхсот восьмидесяти. Кузница дальше, но она ниже. Дорогу за домами видно плохо.

— У меня первый дом примерно так же, — ответила Александра, медленно переводя прицел. — Стекла на чердаке нет. Если там кто-то сидит, он молодец, не высовывается.

— Круглов говорил, видел движение.

— Тогда подождём, пока человек устанет быть молодцом.

Ждать пришлось недолго, но даже эти несколько минут успели растянуться в знакомое, вязкое фронтовое ожидание, когда тело лежит неподвижно, а глаза постоянно ищут малейшую перемену в чужом окне. В тёмном прямоугольнике что-то изменилось: сначала Александра решила, что ветер качнул висящую внутри тряпку, потом у самого края на секунду появилось серое пятно, слишком круглое для ткани. Оно исчезло, прежде чем она успела уверенно определить голову. Надя едва слышно выдохнула, но не стала ничего комментировать. Ещё через минуту тот же человек показался с другой стороны окна, теперь уже вместе с биноклем, и стало ясно, что Круглов никого не придумал.

Александра положила палец рядом со спуском, не касаясь его. Цель была вполне доступной, особенно если немец задержится у окна, но убивать человека только за то, что он оказался виден, никакого смысла не имело. Мёртвый наблюдатель ничего больше не покажет, а живой может объяснить задачей собственное поведение, пусть и без единого слова. — Один, — сказала Надя. — Смотрит восток. — Александра чуть повела винтовкой и ответила: — Вижу. Не нас. — Немец действительно смотрел вдоль дороги назад, туда, откуда должны были прийти советские передовые части. Иногда переводил бинокль на поле, но не задерживался на нём дольше нескольких секунд. Берёзовую канаву, где лежала пара, он пока не заметил.

Сарай ожил позже. Между двумя досками у нижнего края стены мелькнул ствол винтовки, затем исчез, а через несколько минут человек перебежал от сарая к дому, пригнувшись и почти не показываясь над забором. Александра отметила его, но стрелять опять не стала. Второй немец выглядел не наблюдателем, а обычным стрелком прикрытия. Значит, хутор оставили не пустым. С северной стороны ничего не происходило. Круглов тоже не торопился обозначать себя. Колесов находился где-то ближе к дороге, а Митрохин с Захаровым обходили южный двор. Разведка постепенно обтекала хутор, стараясь не превращать проверку в штурм, и эта медленность раздражала только ту часть Александры, которая до сих пор считала каждое ожидание потерянным временем. Другая, значительно более взрослая часть уже знала, сколько людей обычно умирает от желания поскорее разобраться.

Прошло около двадцати минут, и на восточной дороге неожиданно появился Захаров. Он не должен был там оказаться, поэтому Александра узнала разведчика почти раньше, чем успела осознать, что именно её насторожило. Молодой красноармеец вышел из-за низкого перелеска метрах в трёхстах от хутора и, видимо, собирался пересечь небольшой открытый участок, чтобы добраться до следующей канавы. Вероятно, южный обход вывел его ближе к дороге, чем рассчитывал Колесов. Захаров сделал три шага, присел у куста и оглянулся, а на чердаке при этом ничего не изменилось.

— Захаров, — прошептала Надя, заметив его одновременно. Она чуть опустила бинокль и с явным недоумением добавила: — Почему он туда вышел?

— Не знаю, — ответила Александра, уже переводя прицел к сараю, потому что там блеснул металл.

Немец выстрелил первым. Снег поднялся прямо перед Захаровым, разведчик рухнул вниз, и на первое мгновение Александра решила, что попали. Потом он перекатился за низкую снежную гряду, вскинул винтовку и выстрелил в сторону сарая, скорее обозначая ответ, чем рассчитывая попасть. — Цел, — быстро сказала Надя, удерживая его в бинокле. — Двигается. Ноги целы.

Немец у сарая выстрелил снова. Теперь пуля ударила в куст, за которым Захаров пытался спрятаться. Расстояние между ними было небольшим, стрелок пристреливался быстро. Александра нашла щель, увидела тёмный ствол и край лица, выдохнула и нажала спуск. Выстрел прозвучал резко, по-зимнему сухо. Немец исчез, Александра передёрнула затвор и продолжила держать ту же точку, потому что исчезновение человека после попадания ещё не означало, что он умер. Через несколько секунд возле стены показалась рука, потом снова спряталась.

— Задела, — сказала Надя. Она чуть сместила бинокль и добавила: — Не знаю куда. Захаров ползёт назад.

Севернее выстрелил Круглов. Затем ещё раз. На чердаке наблюдатель отдёрнулся от окна, а в одном из нижних проёмов крайнего дома появилась другая фигура. Немцы, до этого спокойно ожидавшие, поняли, что хутор окружён не так плотно, чтобы сдаться, но достаточно, чтобы перестать считать себя невидимыми. Захаров продолжал ползти к кустарнику. Положение у него было скверное: снежная гряда закрывала от сарая, но человек из дома мог увидеть его сбоку.

— Нижнее окно, крайний дом, — быстро сказала Надя, переводя бинокль. — Один смотрит на Захарова, винтовка уже у рамы.

Александра поймала окно прицелом. В нём мелькнула голова, затем плечо. Человек выцеливал кого-то значительно ближе, чем она сама. Александра выстрелила, фигура исчезла внутрь, а стекла в окне не было, только рама и тёмная комната, поэтому понять результат оказалось невозможно. Захаров всё-таки добрался до кустов и скрылся. Практическая часть работы была сделана: разведчик больше не лежал под огнём. Можно было продолжать перестрелку, выбивать людей из каждого окна, а потом ползти к дому и проверять, кому именно досталась пуля. Александра осталась на месте и вернула внимание к общей картине.

— Чердак, — сказала Надя, снова переводя бинокль выше.

Наблюдатель появился снова, теперь уже с винтовкой. Он мог выстрелить по Захарову, по Круглову или по людям Колесова. Александра нашла его в прицеле и почти сразу заметила странность: немец не смотрел вниз, где только что шёл бой. Он снова повернулся на восток. На дороге появились сани. Две повозки шли со стороны советского тыла. На первой лежали ящики под брезентом, на второй сидело несколько бойцов, а рядом шёл красноармеец с винтовкой за плечом. Люди, вероятно, ещё не знали, что хутор впереди занят. Услышав выстрелы, они остановились слишком далеко, чтобы понять направление огня, и возница первой повозки начал разворачивать лошадь.

Немец на чердаке поднял бинокль, а не винтовку, и именно это заставило Александру на секунду забыть про спуск. — Надя, — сказала она, почти не меняя голоса. — Вижу, — ответила девушка сразу, не заставляя ничего объяснять. — Он смотрит обоз. — Александра продолжила держать человека в прицеле, наблюдая, как тот медленно переводит бинокль с первой повозки на вторую, задерживается на ящиках, на людях, потом снова смотрит дальше, в сторону восточной дороги. У него была возможность стрелять, но он не стрелял. Второй человек внизу, наоборот, пытался удержать подходы огнём. Роли внутри маленького немецкого поста разделялись достаточно ясно.

— Значит, этот здесь не ради того, чтобы умереть красиво, — сказала Александра, не отрываясь от прицела. — Он считает движение.

— Или смотрит, что мы уже сюда тянем, — тихо уточнила Надя.

— Одно другому не мешает, — согласилась Александра, чувствуя, как маленькая неправильность откладывается где-то внутри, пока ещё ничего не доказывая.

Слева хлопнула граната. Митрохин добрался до сарая и решил, что разговор с человеком внутри затянулся. Взрыв вышиб несколько досок наружу, из щелей повалил дым. Через секунду оттуда выбежал немец, шатаясь и прижимая руку к боку. Он сделал несколько шагов и упал. Захаров, уже добравшийся до своих, выстрелил откуда-то из кустов, но промахнулся или просто не стал целиться в лежачего. Колесов подал условный знак с южной стороны, и наступление на хутор началось без громкого приказа. Круглов с двумя людьми приблизился к крайнему дому с севера, Митрохин занял сарай, Захаров остался в кустах. Александра продолжала держать чердак, а Надя следила за окнами и двором.

— Нижнее окно пустое, — сказала девушка. Она чуть повела биноклем и сразу добавила: — За домом движение. Один, нет, двое. Уходят к западному лесу.

Александра увидела одного из них между забором и дровяником. Немец бежал согнувшись, автомат или винтовка были прижаты к груди. До леса ему оставалось меньше пятидесяти метров. Выстрел был простой. Она проводила человека прицелом, но не нажала спуск.

— Почему? — тихо спросила Надя, заметив, что ствол идёт за целью.

— Потому что он уходит, — ответила Александра, всё ещё наблюдая за человеком. — А если донесёт? — спросила Надя, но уже без прежней ученической тревоги, просто уточняя логику решения. — Для этого у них наблюдатель, — сказала Александра и наконец отпустила бегущего.

Надя уже снова смотрела на чердак. Окно было пусто. — Наблюдатель тоже ушёл, — заметила она, и вот это оказалось важнее.

Александра чуть приподнялась. Человек на чердаке не покинул позицию через видимый двор. Значит, спустился внутрь и воспользовался задней дверью, пока внимание разведчиков было на двух бегущих немцах. Северная группа Круглова ещё не успела полностью закрыть лес, да и не должна была — никто не собирался класть людей ради трёх солдат прикрытия. — Не догоняем, — сказала Александра больше себе, чем Наде. Девушка посмотрела на неё и спокойно ответила: — Я ничего не предлагала. — Александра усмехнулась: — Знаю. — Надя чуть сощурилась и спросила: — Тогда кому объясняешь? — Александра ненадолго оторвалась от приклада. — Старой знакомой.

Надя поняла и больше ничего не спросила. Через несколько минут Колесов дал сигнал прекратить огонь. Хутор был взят, но сам этот факт уже казался менее важным, чем поведение наблюдателя, которому пришлось уйти.

Хутор состоял из четырёх домов, двух сараев и маленькой кузницы, в которой давно никто не работал. Немцы заняли только крайний дом и хозяйственные постройки. Один стрелок лежал мёртвым возле окна первого этажа, второй погиб у сарая от гранаты, а наблюдателя на чердаке не оказалось. Колесов поднялся туда первым, нашёл старое одеяло, пустую гильзу и следы человека возле западного слухового окна. Крови не было.

— Твой выстрел ушёл в крышу, — сказал сержант Александре, когда спустился. Он держал в руках немецкий бинокль с треснувшим ремешком, найденный под окном. — Этот ушёл через заднюю сторону. Там снег с крыши на поленницу, потом на землю. Пока мы обходили дом, успел скрыться в лесу.

Александра посмотрела на бинокль. — Значит, побежал сообщать.

— Возможно, — ответил Колесов, пожав плечами. — Или просто жить захотел. Тоже вариант.

Они не стали отправлять людей вдогонку. Западный лес был незнакомым, беглец получил несколько минут форы, а основная задача заключалась не в том, чтобы убить каждого немца, оставшегося восточнее новой линии. Раненый красноармеец с дороги оказался жив. Пуля вошла в плечо, не задев кость. Санитар уже перевязывал его у стены дома, пока водитель одной из повозок успокаивал лошадь и ругался на немцев так подробно, будто рассчитывал, что западный фронт услышит и примет лично.

Александра подошла к Терехову и оглядел его плечо, по привычке ожидая новую повязку. — Опять плечо? — спросила она. Сержант разведки потрогал рукав и показал целую ткань. — В этот раз мимо. Видимо, устали. — Александра кивнула с серьёзным видом. — Жаль. Фельдшер уже привык. — Терехов хмыкнул и ответил: — Именно поэтому я решил его не радовать.

Колесов появился рядом и посмотрел на обоих. — Разговорились — значит, всё хорошо. Митрохин проверяет западный край. Круглов север. Мы смотрим следы и уходим, — сказал он и сразу двинулся к заднему двору, не оставляя времени на дальнейшие шутки.

Надя уже стояла возле дороги, но смотрела не на запад, а на юг. Александра подошла и спросила: — Что нашла? — Девушка не отвела глаз от снега. — Пока не знаю.

На снегу возле задней стены сарая проходила узкая цепочка следов. Один человек пришёл со стороны западной дороги, постоял у строения и потом ушёл обратно в лес, но не на запад, а южнее, через небольшой перелесок к гребню. След был свежим. Снег внутри отпечатков ещё не успел осыпаться полностью, хотя ветер здесь почти не доставал.

Колесов присел рядом. — Один человек. Может, двое шли след в след.

— Откуда? — спросила Надя.

— С дороги.

— Почему обратно не на дорогу?

Сержант посмотрел на лес. — Потому что ему туда не надо было.

— Связной? — уточнила Надя.

— Может быть.

— Сапёр?

— Может быть, — повторил Колесов, не раздражаясь.

Александра усмехнулась. — Савельев вас обоих испортил.

Колесов поднялся. — Пока у нас нет причины превращать один след в немецкий полк. Возвращаться могли за людьми, проверять пост, смотреть, не оставили ли чего.

Надя кивнула. Она не спорила, но достала блокнот и записала направление: юг, за гребень. Александра заметила это и ничего не сказала. Именно так всё обычно и работало: важная деталь сначала выглядела как ненужная мелочь, а иногда так ненужной мелочью и оставалась.

Лестница внутри крайнего дома была узкой и крутой. На полу валялись солома, разбитая миска и немецкий окурок, который кто-то затоптал в половицу. Жильцов здесь не было уже несколько дней: в комнатах стоял холод, печь не топили, на столе осталась замёрзшая картофелина, расколотая морозом. Немцы выбрали пустой дом именно потому, что не собирались задерживаться. На чердаке всё выглядело просто: одеяло возле окна, небольшая фляга, несколько гильз, оставленных человеком, который стрелял редко, и вторая позиция у слуховой щели на восточной стороне. Отсюда дорога действительно просматривалась значительно лучше, чем поле и подступы к хутору. На доске под окном карандашом стояли короткие отметки — не слова, а числа и время. Несколько строк были зачёркнуты.

Надя присела возле них. — Он записывал движение, — сказала она, проводя пальцем рядом с цифрами, но не касаясь самого графита.

Колесов нахмурился. — Уверена?

— Вот часы. Вот, похоже, количество. Утром машина, потом сани. Смотри: три одинаковых значка подряд, потом пауза, — объяснила Надя, после чего достала блокнот.

Александра встала рядом и посмотрела. Она немецкий знала слишком плохо, чтобы читать сокращения, зато цифры оставались цифрами на любом языке. Наблюдатель действительно что-то считал. Это ещё не означало большого замысла. Любой арьергард хочет знать, насколько быстро движется противник и когда по дороге появляется снабжение.

— Забираем доску? — спросила Надя.

Колесов посмотрел на прибитую половицу и хмыкнул. — Дом целиком унесём, чтобы Савельеву скучно не было. Нет, срисуй. Если есть буквы — тоже.

Пока Надя переносила отметки в блокнот, Александра выглянула из заднего окна. За поленницей начинался сад, потом редкий кустарник и лес. В снегу отчётливо виднелись следы нескольких людей. Они уходили западнее, но один след отделялся почти сразу и сворачивал южнее, к длинному невысокому гребню. Александра некоторое время смотрела туда, не пытаясь сразу придумать объяснение, а потом позвала Колесова. Сержант подошёл и ответил раньше, чем она успела показать: — Вижу.

Они спустились во двор и обошли дом. Следы здесь читались лучше. Двое немцев ушли почти по прямой на запад, туда, куда отступала основная колонна. Третий прошёл вдоль забора, пересёк старую тропу и повернул на юг. След был свежий, края ещё не осыпались, но снегопада ночью не было, поэтому точное время по одному отпечатку определить невозможно.

Надя подошла последней и сразу посмотрела не на сам след, а на направление. — За гребнем ничего нет, — сказала она, нахмурившись.

Колесов вынул сложенную карту. — На этой — почти ничего. Лесная дорога, потом старые хозяйственные постройки, дальше соединяется с западной дорогой.

— Значит, может срезать, — предположила Надя.

— Может, — согласился сержант.

— Наблюдатель? — спросила она.

Александра посмотрела на две цепочки, уходящие западнее. — Если бежал тот, кто сидел на чердаке, логичнее идти к своим по основной дороге. Хотя человек мог знать другой маршрут.

Колесов сложил карту. — Поэтому пока у нас есть один человек, который ушёл на юг. Не немецкая тайная армия, не штаб Вайса и не новая ловушка. Один человек.

Александра невольно усмехнулась. — Ты специально сказал про Вайса?

— Да, — спокойно признался Колесов.

— Очень заботливо.

— Я видел, как у тебя бровь дёрнулась.

— У меня ничего не дёргается.

Надя посмотрела на неё и совершенно невозмутимо возразила: — Дёргается.

Александра перевела взгляд с одного на другую и покачала головой. — Отлично. Я сама воспитала человека, который помогает сержанту издеваться надо мной.

— Это называется взаимодействие в группе, — совершенно серьёзно ответила Надя, а Колесов всё-таки рассмеялся.

Смех вышел коротким и сразу стих, потому что с западной дороги послышался далёкий звук двигателя. Все трое одновременно повернули головы. Сквозь деревья ничего не было видно, но мотор постепенно удалялся. Основной немецкий отход продолжался, а потому один след, уходящий в сторону, пока действительно оставался только одним следом.

Они не пошли по нему. Для этого требовалось отдельное время и отдельная задача, а группа уже установила достаточно: хутор действительно использовали как прикрывающий пост, часть немцев ушла, наблюдатель считал движение по восточной дороге, один человек направился не вслед основной колонне, а в сторону южного леса. Никакой загадки эти факты пока не создавали. Они просто лежали рядом и ждали, когда появится что-нибудь ещё.

На обратном пути Александра заметила, что Надя несколько раз оглядывается на гребень. Не тревожно, не так, как после плена, когда девушка пыталась увидеть напарницу за каждым деревом. Скорее мысленно привязывала направление к местности. — Записала? — спросила Александра, когда они остановились у края поля. — Ещё на хуторе, — ответила Надя. — Тогда чего смотришь? — Девушка поправила ремень бинокля и пояснила: — Хочу запомнить без карты. От дороги он уходит чуть левее двух высоких сосен. Если завтра снег пойдёт, следа уже не будет.

— А если завтра нас отправят в другую сторону? — спросила Александра.

— Тогда просто буду помнить бесполезную вещь, — ответила Надя и пожала плечами.

Александра кивнула. Именно так всё обычно и работало. В памяти разведчика большая часть наблюдений годами оставалась бесполезным мусором, пока однажды какая-нибудь деталь не вставала на место и не заставляла весь старый набор выглядеть иначе.

Они догнали Колесова у дороги. Сапёры к тому времени закончили работу на северном проходе и обозначили опасный участок ветками. По дороге уже двигалась следующая советская группа: бойцы шли вдоль обочин, двое толкали застрявшие сани, кто-то ругался на лошадь, которая категорически не хотела проходить мимо разбитого немецкого грузовика. Жизнь наступающей армии постепенно заполняла пространство, оставленное другой армией несколько часов назад. На хуторе уже появились санитары, раненого с дороги уложили на повозку, а местные жители начали возвращаться к домам, осторожно выглядывая из-за леса. Слишком быстро пустое место переставало быть пустым.

Александра подумала о наблюдателе на чердаке. Он видел это, видел повозки, видел людей, видел скорость, с которой дорога начинает принадлежать русским, и почему-то именно это интересовало его больше двух женщин, лежавших в поле с оптикой. Пока этого было недостаточно для вывода, но достаточно, чтобы не забывать человека с биноклем.

Громов разместился в бывшем доме председателя колхоза, который последние месяцы успел послужить немецкой комендатурой, ночлегом отступающей пехоты и теперь становился временным штабным помещением. Стол в большой комнате сохранился только один, зато стульев нашлось сразу семь, и ни один не был похож на другой. На стене висела карта района, приколотая поверх старой газеты, возле печки сушились рукавицы, на подоконнике кто-то оставил половину буханки хлеба, а под лавкой спал связист, использовав свернутую шинель вместо подушки. После лесной станции Александра успела отвыкнуть от того, насколько быстро военные превращают любой человеческий дом в место, где едят, спят, спорят, принимают решения и снова уходят, оставляя следующему хозяину запах дыма, сапог и чужого табака.

Громов стоял у карты. Его раненая ещё в первой книге нога почти не мешала на коротких переходах, но после долгого дня он снова слегка переносил вес на здоровую сторону. Александра замечала это каждый раз и давно перестала спрашивать. Если боль станет сильной, капитан скажет или не скажет, а её вопрос ничего не исправит.

Колесов закончил доклад, указав на хутор и южный гребень. — Основной отход подтверждается. По западной дороге движение продолжалось весь день. На хуторе оставили пост: трое минимум, скорее четверо. Наша группа одного убила, второй тяжело ранен и, судя по всему, до ночи не протянет. Двое ушли. Один из них сидел наблюдателем и записывал движение по дороге.

Громов посмотрел на Надю. — Именно движение? — спросил он, переводя взгляд на раскрытый блокнот.

Девушка подошла к столу и показала записи. — Вот что было на доске. Я переписала расположение знаков как смогла. Цифры похожи на время и количество, но сокращения я не читаю. Он почти не смотрел на наше поле, пока по восточной дороге не появились советские повозки. Тогда несколько минут считал именно их.

Александра стояла у края стола и наблюдала за Громовым. На словах о наблюдателе он не изменился в лице, только провёл пальцем по дороге, от хутора назад к занятой деревне. — Если прикрывают отход, им всё равно важно понимать темп нашего продвижения. Это само по себе нормально.

— Да, — согласилась Надя, и ни разочарования, ни попытки отстоять собственное открытие в её голосе не было. Александре понравилось это даже больше самого наблюдения.

— Второй факт, — продолжил Колесов. — После боя один свежий след ушёл с хутора на юг. Двое бежали на запад к основной дороге, один свернул сюда. Мы не преследовали.

— И правильно, — сказал Громов. Он посмотрел на карту, где южнее гребня действительно почти ничего не было обозначено, кроме старой лесной дороги. — Получается так: немцы уходят, прикрытие остаётся, наблюдение за нашей дорогой продолжается, а отдельные люди двигаются в сторону, которую пока не объясняем. Запишем именно так. Не больше.

— Савельев был бы горд, — заметила Александра.

Громов поднял на неё глаза. — Уже заразил?

— Половину полка.

Надя тихо улыбнулась, Колесов сел на ближайший стул и начал снимать промокшие рукавицы. Напряжение доклада ушло, но Александре не хотелось покидать комнату. Не потому, что она ждала какого-то важного приказа. После лесной станции рядом с Громовым появилось новое, почти непривычное спокойствие. Они больше не делали вид, что между ними существует исключительно служебное доверие, и оттого исчезла необходимость постоянно отслеживать собственные жесты, паузы и слишком долгие взгляды. Любопытно, насколько проще становилась жизнь, когда два взрослых человека переставали врать хотя бы друг другу.

Громов закончил с картой и посмотрел на Александру внимательнее. — С рукой всё нормально? — спросил он, и вопрос прозвучал достаточно буднично, хотя Колесов сразу поднял голову.

— Нормально.

— Сегодня стреляла?

— Три раза.

— Болит?

— Нет.

— Хорошо, — сказал Громов и только после этого вернулся взглядом к карте.

Колесов, уже натягивавший сухую рукавицу, повернулся к Наде. — Видишь, а нам он после боя такие вопросы не задаёт, — заметил сержант с оскорблённым достоинством.

Громов даже не посмотрел на него. — Ты старый и вредный, Николай. Тебя поздно беречь.

— Вот оно как, — протянул Колесов, качнув головой.

— Именно, — невозмутимо подтвердил капитан.

Александра рассмеялась. Раньше подобная сцена заставила бы её смутиться или попытаться немедленно вернуть разговор к работе, теперь только согрела сильнее печки. Надя тоже не прятала улыбку. Все давно всё поняли, и единственным человеком, который ещё мог бы официально возмутиться неподобающей близостью капитана и снайперши, оставался Савельев. Но у Савельева, к счастью, имелись немецкие бумаги, пленные и достаточно человеческих тайн, чтобы не тратить жизнь на чужие поцелуи.

Когда Колесов ушёл, Надя задержалась у двери. — Я пойду к девчонкам из медчасти, — сказала она, надевая шапку. — Мне обещали найти сухие портянки. Если не найду, украду у Митрохина.

— Он заметит, — предупредила Александра.

— Тогда скажу, что это военная необходимость, — ответила Надя, уже взявшись за ручку.

— У тебя опасно быстро растёт словарный запас.

Надя оглянулась на Громова, потом на Александру и наконец позволила себе едва заметную, совершенно нахальную улыбку. — Я вернусь не скоро.

— Крылова, — сказала Александра с угрозой, но девушка исчезла за дверью раньше, чем угроза получила продолжение.

Громов некоторое время смотрел на закрывшуюся дверь, а потом тихо заметил: — Ты действительно плохо на неё влияешь.

— Это ты сейчас её хвалишь? — спросила Александра.

— Возможно.

— Опять это слово, — пробормотала она, подходя к столу.

Он тоже приблизился и остановился по другую сторону карты. В комнате всё ещё спал связист, поэтому интимность момента имела вполне определённые пределы. Громов положил ладонь возле южного гребня и спросил: — Ты подумала про Вайса?

Александра не стала притворяться. — На секунду.

— Почему?

— Наблюдатель считал движение, отдельный след ушёл в лес, а у меня свежая привычка видеть его в каждой неприятности.

— Он может быть здесь.

— Может.

— Но пока ничего на него не указывает.

— Знаю.

Громов изучал её лицо. — Хорошо.

Александра прищурилась. — Это проверка?

— Нет. Просто месяц назад ты уже решила бы, что Вайс строит новую систему вокруг тебя.

— Месяц назад он действительно строил.

— Поэтому и спрашиваю.

Она провела пальцем по краю карты. — Если это он, тем хуже для него. Но пока у нас только немец, который зачем-то ушёл на юг.

Громов кивнул. Он хотел сказать что-то ещё, однако связист под лавкой внезапно захрапел так громко, что оба посмотрели вниз. Александра покачала головой. — Очень романтическая обстановка.

— Другой нет.

— Не жалуюсь.

Громов протянул руку через стол и на короткое мгновение коснулся её пальцев. Не больше. Этого хватило, и дальнейшие слова им обоим показались лишними.

Ночлег Александре достался в доме через дорогу от штаба. Хозяйка, пожилая женщина с двумя внучками, вернулась туда всего несколько часов назад и теперь пыталась одновременно вернуть жилью человеческий вид и накормить пятерых военных, которых ей временно подселили. В большой комнате спали Надя и две девушки из медчасти, Александре выделили маленькую боковую комнату, где раньше, судя по вышитым салфеткам и засохшему букету под иконной полкой, жила взрослая дочь хозяйки. Немцы здесь не стояли, поэтому кровать сохранилась, хотя матрас пришлось перевернуть — на одной стороне мыши успели устроить себе маленькое государство.

Дверь Александра оставила приоткрытой, и никто не спросил зачем. Надя вообще сделала вид, что не заметила. Хозяйка решила, наверное, что так теплее от общей печи, а девушки из медчасти были слишком уставшими, чтобы интересоваться чужими привычками. Винтовка лежала рядом с кроватью. Александра разделась только частично, сняла сапоги, полушубок и ремень. Потом легла поверх одеяла, накрывшись вторым, и почти сразу поняла, что сон не придёт быстро. В голове оставались дорога, наблюдатель, след за гребень и ещё один вопрос, значительно менее полезный для войны.

Последние слова Павла не давали покоя именно потому, что были произнесены без всякого объяснения. Перед тем как сесть в сани, старик назвал её настоящим именем, а потом спросил, никогда ли ей не снилась Лидия. Тогда Александра ответить не успела. Точнее, ответ существовал: не снилась. За сорок один год она видела тысячи снов и забывала большинство ещё до завтрака. Там случались знакомые люди, стрельбище, школа, автомобиль, квартира, нелепые бессвязные кошмары, в которых человек способен одновременно быть ребёнком и взрослой женщиной и не удивляться этому до пробуждения. Лидию Ветрову Александра до ноября 1941 года не знала и помнить не могла. Но память о сне была ещё ненадёжнее памяти Лидии. Если забытый сон исчез полностью, откуда узнать, что его не было?

Александра повернулась на бок и посмотрела на приоткрытую дверь. Из большой комнаты доносилось ровное дыхание. В печи тихо потрескивали дрова. На улице прошли люди, снег скрипнул под сапогами, затем снова стало тихо. — Отлично, — прошептала она себе. — Теперь ещё и сны будем расследовать. — Глазами она зацепилась за винтовку, знакомую, свою, ни у кого не отобранную, и этого оказалось достаточно, чтобы напряжение немного отпустило. Александра закрыла глаза и всё-таки уснула.

Сначала ничего странного не было. Ей снилась дорога, та самая сегодняшняя дорога, только без снега. По ней двигались сани на колёсах, что во сне казалось совершенно естественным, потом деревья неожиданно стали выше домов, а дома оказались между стволами, и Александра долго пыталась понять, зачем кто-то построил городской подъезд посреди леса. Потом лес исчез без перехода, как исчезают вещи только во сне, и она стояла на лестничной площадке собственного дома.

Настоящего дома, того, где жила до ноября сорок первого, в другой стране, другом времени и жизни, которая теперь иногда казалась воспоминанием, прочитанным в чужой книге. Лампа под потолком не горела. Перед ней находилась дверь квартиры, слева — лифт. Всё было именно таким, каким должно быть. Александра знала каждую царапину на дверной раме, знала, что металлическая накладка возле замка чуть отходит в нижнем углу, знала запах подъезда — бетон, пыль, иногда табак, если сосед снова курил на лестнице.

Она сделала шаг, и свет зажёгся резко, без прикосновения. Александра вздрогнула всем телом. Страх был сильным, но не похожим на обычное удивление человека, которого испугал внезапный свет. Лампа вспыхнула сама. Никто не поднёс огонь, не щёлкнул выключателем, не открыл заслонку. «Датчик», — подумала Александра, но мысль существовала где-то отдельно. Тот, кто смотрел её глазами, слова не понял.

Она опустила взгляд на собственную руку. В пальцах были ключи, небольшие, современные, с пластиковой головкой и брелоком. Рука поворачивала их неправильно, пыталась вставить в замок слишком медленно, долго ощупывала металл пальцами. Александра хотела исправить движение, но не могла. Лифт за стеной загудел — тихий электрический звук, который она слышала тысячи раз. Тело отступило от двери, сердце забилось быстро. Александра никогда не боялась лифта, даже в детстве.

Двери за спиной открылись. Светлая кабина, зеркало и пустота возникли там, где и должны были, но человек внутри сна смотрел на неё как на открытую пасть непонятного железного существа. «Это лифт», — снова попыталась подумать Александра, однако ответа не было. Она наконец открыла квартиру и шагнула внутрь. Свет в прихожей снова включился сам, вызвав новый всплеск страха. Тёплый воздух коснулся лица, никакой печи не было, никакого запаха дров. Просто тепло. Человек, чьими глазами она смотрела, медленно оглядывал стены и не понимал, откуда оно берётся. Александра знала: батареи, отопление, обычная квартира. Но знание опять существовало рядом, не доходя туда, где рождался страх.

На стене висело зеркало. Она повернулась к нему, ожидая увидеть собственное лицо — сорок один год, тёмные волосы, знакомые глаза. Но отражение так и не появилось, потому что сон оборвался раньше.

Александра проснулась, резко сев на кровати. Одеяло свалилось на пол, рука сама потянулась к винтовке и остановилась только после того, как пальцы обхватили холодное дерево приклада. Комната была тёмной и настоящей: 1942 год, приоткрытая дверь, дрова в печи, чужой дом и собственное тяжёлое дыхание. Несколько секунд она просто сидела, потом провела ладонью по лицу.

Сон был очевидным продолжением Павлова рассказа. Никаких чудес. Он спросил про Лидию, мозг получил тему и ночью добросовестно изготовил подходящий кошмар, используя квартиру из собственной памяти. Так работал человеческий разум, и Александра даже знала достаточно о памяти, чтобы не искать мистику в каждой странности. Только страх перед лифтом мешал. Не потому, что его невозможно придумать — во сне можно испугаться чайника, ложки или собственной ноги, — а потому что ощущение было слишком конкретным. Человек не боялся лифта как опасной вещи. Он не понимал, что это такое.

Александра снова легла, повернулась лицом к двери и закрыла глаза. До рассвета больше не уснула.

Посыльный пришёл ещё в темноте. Александра только начала забываться тяжёлым предутренним сном, когда в большой комнате заговорила хозяйка, затем кто-то постучал в косяк. Она открыла глаза сразу. — Товарищ Ветрова, капитан вызывает, — сказал мужской голос из коридора. Связной не заходил внутрь, и Александра была благодарна ему хотя бы за это.

Надя уже поднималась. Через несколько минут обе оделись, натянули сапоги, взяли оружие и вышли на мороз. Небо едва начинало сереть, деревня ещё спала, только возле штабного дома горел закрытый фонарь.

Внутри находились Громов, Колесов и Круглов. На столе лежала вчерашняя карта. Капитан посмотрел на вошедших, задержался на Александре чуть дольше, заметил, вероятно, бессонные глаза, но ничего не спросил при остальных. — С передового поста сообщение, — сказал он, когда Надя подошла к столу. — Ночью основное движение немцев продолжалось западнее. Сани, пехота, две машины. Всё совпадает со вчерашним отходом.

Александра положила ладонь на край стола. — Если нас подняли до рассвета, значит, есть вторая часть.

— Есть, — подтвердил Громов. Он провёл пальцем по западной дороге, затем вернул его обратно к хутору. — За час до рассвета наблюдатели севернее дороги увидели пятерых вооружённых немцев. Люди вышли из северного леса, пересекли дорогу и ушли сюда.

Палец остановился южнее, за гребнем. Надя сразу достала блокнот. Вчерашняя отметка находилась на последней странице, и ей даже не пришлось искать. Она положила раскрытую книжку рядом с картой. — Тот же сектор, — сказала девушка, сравнивая направление. — След от хутора уходил примерно сюда. Чуть восточнее, но мог соединиться дальше.

Колесов кивнул. — Сегодня возьмём след с дороги. Снега ночью не было, должны найти.

Александра смотрела на карту. Сон всё ещё сидел где-то внутри, неприятный и чужой, но война обладала полезным свойством: она умела отодвигать вопросы, на которые прямо сейчас нельзя получить ответ. — Пятеро шли с оружием? — спросила она.

— Да.

— С запада на восток?

— Скорее с северо-запада на юг. Пост видел их только во время перехода дороги.

— Значит, они не идут вместе с основной колонной, — сказала Александра.

Громов посмотрел на неё и слегка кивнул. — Именно это мы и знаем. Не больше.

Надя закрыла блокнот. На лице больше не было ни сонной усталости, ни вчерашней лёгкости. — Вчера один человек ушёл туда после наблюдения за нашей дорогой. Сегодня пятеро пересекают дорогу обратно и скрываются в том же районе.

— Да, — сказал Колесов, застёгивая ремень автомата. — Теперь это уже не один сапог, который решил прогуляться.

Громов перевёл взгляд на всех троих. — Проверите южный лес и старую дорогу за гребнем. Без попыток доказать заранее, что там происходит. Основной немецкий отход реальный, это подтверждают все посты. Но если часть людей остаётся или возвращается в район, который мы считаем освобождаемым, я хочу знать зачем раньше, чем по нашей дороге пойдёт весь обоз.

Александра взяла винтовку поудобнее. Приклад лёг в ладонь знакомо и просто, без всяких чужих ощущений. Здесь хотя бы всё было понятно: снег, лес, пять вооружённых людей и направление, которое вчера Надя решила запомнить на случай, если оно перестанет быть бесполезным. Так и случилось: немецкая колонна продолжала уходить на запад, раненых увозили дальше от фронта, машины вытаскивали из снега и прикрывающие посты постепенно снимались один за другим, но за спиной уходящей армии кто-то уже начинал возвращаться обратно, туда, где русские только собирались решить, что дорога наконец осталась пустой.

Глава 2.

У первого дома на развилке красноармейцы остановились перед раскрытой дверью и пропустили вперёд сапёра. Из сеней тянуло холодом, на пороге валялась брошенная рукавица, а дальше, в сумраке, белела груда тряпья, которую Александра сперва приняла за человека. Сапёр поднял ладонь, не позволяя остальным подходить ближе, присел и заглянул под опрокинутую скамью. Люди за его спиной ждали молча. Только один боец переминался с ноги на ногу и дышал в сложенные ладони, поглядывая на трубу: печь в доме ещё не успела остыть, и возможность погреться действовала на него сильнее осторожности. Когда изнутри наконец разрешили входить, он первым снял винтовку с плеча и шагнул через порог, но остановился почти сразу, освобождая проход товарищам.

В комнате немцы держали раненых. Вдоль стены сохранились три низких настила, сбитых из досок, поверх которых лежала примятая солома; возле одного темнел вмерзший в щель бинт, под другим валялись обрезки сукна. Самих людей увезли. Александра подошла к столу, на котором осталась пустая жестяная коробка, и провела пальцем возле светлого прямоугольника на пыльной поверхности. Здесь недавно стоял телефон. Шнур сняли, провод, уходивший к окну, обрезали у самой рамы, а катушку унесли вместе с аппаратом. За домом снег был продавлен полозьями и сапогами; несколько саней подводили к крыльцу по очереди, чтобы не тащить лежачих далеко. Даже в этом угадывался порядок, от которого хотелось верить, что враг действительно освобождает дорогу, а не остаётся за ближайшим забором.

Соседний двор представлял собой другую сторону того же ухода. Возле сарая стояла разобранная повозка, под навесом чернела испорченная печь, а у колодца лежало тяжёлое железное основание от какой-то машины. Забрать его не смогли или не захотели. Несколько бойцов уже присматривались к брошенным доскам, но старший лейтенант, командовавший передовой ротой, отогнал их от сарая и велел сперва проверить западные дома. Александра услышала в его голосе усталое раздражение человека, которому приходилось по нескольку раз повторять простые вещи. Он тоже видел пустые помещения и тёплые печи, однако не позволял роте рассыпаться по дворам, хотя люди смотрели на него с нескрываемой обидой.

— Котелки потом достанете, — сказал старший лейтенант, придерживая рукой ворот шинели. Ветер задувал между домами, и офицер говорил, чуть отвернув лицо. — Сейчас мне нужны глаза на западной дороге и люди у южного прохода. Кто первым разведёт печь, тот последним к ней сядет, я прослежу. — Он проводил взглядом двоих бойцов, неохотно возвращавших котелки в мешки, и только после этого заметил Колесова. Узнав сержанта, офицер подошёл ближе и кивнул в сторону разведчиков. — Громов уже здесь. В доме через двор, только не толпитесь у дверей: с запада нас ещё могут видеть.

Посёлок у развилки был больше вчерашнего хутора, но до настоящего села не дотягивал. Два десятка домов теснились вокруг широкой дороги, у перекрёстка стояла бывшая лавка, дальше тянулись огороды и несколько длинных хозяйственных сараев. На западной окраине дорога поднималась к лесу и скрывалась за пологим увалом. Северный просёлок уходил между полями, а южный уже возле последних заборов терялся в густом кустарнике. Для Александры все эти направления пока существовали отдельно. Она не могла соединить их в одну картину, не пройдя хотя бы часть местности, и потому особенно внимательно смотрела на следы у домов, на выступавшие из снега канавы и на гребень, который виднелся южнее сквозь деревья.

Надя держалась рядом, но в дом зашла не сразу. Она остановилась возле сломанного столба, с которого немцы сняли провод, осмотрела западный подъём и сделала пометку в блокноте. Александра не стала спрашивать, что именно девушка записывает. За последнее время привычка получать ответ на каждый её жест понемногу исчезла, оставив после себя неожиданное удобство: можно было заниматься собственными руками, подмерзающим ремнём и ноющей от недосыпа головой, пока другой человек делал свою часть работы. Надя закончила, убрала карандаш и молча протянула Александре завёрнутый в ткань ломоть хлеба. Тот был твёрдым по краям и чуть влажным в середине.

— С утра так и не поела, — заметила девушка, когда Александра посмотрела на свёрток. Надя поправила бинокль под полой халата, пряча его от ветра, и не отвела глаз. — Хозяйка дала на двоих. Я свою половину уже съела, так что обратно не возьму. — Александра отломила небольшой кусок, хотя есть не хотелось. Во рту ещё оставался неприятный привкус бессонной ночи, а воспоминание о внезапно загоревшейся лампе иногда всплывало так ясно, будто свет снова ударял в глаза. Она разжевала хлеб, почувствовала голод и только тогда поняла, зачем Надя не стала спрашивать, хочет ли она завтракать.

Громов находился в бывшей лавке, где на длинном прилавке уже лежала карта. Ротный успел обойти лавку через соседний двор и теперь стоял рядом с капитаном, пока молодой связист пытался пристроить телефон так, чтобы провод не попал под ноги входящим. Внутри пахло пылью, старой мукой и свежим дымом. Сохранённую немцами печь затопили, но тепла ещё не было, поэтому все оставались в шинелях. Капитан выслушал последние слова ротного, коротко кивнул и только после этого поднял голову к Александре. По тому, как задержался его взгляд на её лице, она поняла, что бессонную ночь скрыть не удалось; однако вопроса при остальных не последовало.

— Западные дворы проверили, — говорил ротный, проводя ногтем по краю карты. — Оттуда они ушли ещё до рассвета. На северной дороге тоже пусто, только двое наших видели далеко сани. Если просидим здесь до вечера, они успеют устроиться у следующей деревни, а нам потом опять выковыривать их из домов. — Он произнёс это без горячности, и Александра невольно посмотрела на него внимательнее. Лейтенант Лопатин, как назвал его Громов, вовсе не собирался гнать людей по дороге с криками о победе. Его раздражало другое: возможность пройти несколько километров без большого боя существовала сейчас, а к завтрашнему утру могла исчезнуть.

— Передовое охранение выставляйте, дорогу проверяйте, — ответил Громов, пододвигая карту ближе к свету. — Задачу занимать узел никто не отменял. Но южнее ночью видели людей, и вчерашний наблюдатель ушёл туда же. Я отправлю Колесова посмотреть, куда ведёт боковая дорога, а Круглов пройдёт восточнее гребня, чтобы не искать всем в одном месте. Кухню пока оставьте в проверенном дворе, не тащите за первой цепью. — Лопатин помолчал, потом кивнул. Ему не понравилась задержка подвоза, но капитан не требовал остановить всё движение, и спорить с необходимостью проверить собственный фланг было трудно.

Колесов наклонился над прилавком, отыскал вчерашний хутор и провёл пальцем на юг. До места ночного перехода немцев оставалось меньше километра, но дальше след уходил в пространство, которое карта показывала слишком общо. Там были две лесные дороги, старая вырубка и несколько обозначений построек без подписей. Круглов сразу выбрал восточный край: оттуда можно было проверить, не возвращались ли замеченные ночью люди к основной дороге уже позади посёлка. Колесов взял на себя боковой путь дальше на запад. Александра слушала, разглядывая между ними узкую полоску бумаги, и чувствовала, насколько мало они пока знают о южном лесу. Пятеро вооружённых людей могли оказаться кем угодно — связными, оставшейся охраной, группой, которая потеряла своих и теперь выбиралась обходом.

— Если след упрётся в пост, не ломайте его ради любопытства, — сказал Громов, складывая край карты. Он посмотрел на Колесова, затем на Надю. — Мне сейчас полезнее знать, куда они ходят, чем получить ещё два трупа и пустую тропу. Сведения присылайте сразу, если появится что-то определённое. К вечеру вернётесь сюда, я пока останусь с ротой. — Сержант кивнул и начал натягивать рукавицу, а Александра задержалась у прилавка на несколько мгновений. Громов тихо спросил, спала ли она, и получил такой же тихий ответ, что немного. Он не стал допытываться, только достал из кармана второй кусок хлеба, увидел свёрток у неё в руке и убрал свой обратно.

На улице Захаров ждал возле забора, проверяя лямку вещевого мешка. Дырку на рукаве, оставшуюся после вчерашнего выстрела, он стянул грубой ниткой; белая ткань собралась складками и теперь цеплялась за ремень. Митрохин наблюдал за его усилиями с притворным терпением, но, когда молодой разведчик в третий раз вывернул локоть, всё-таки подошёл и поправил лямку. Александра заметила, что Захаров перестал оглядываться на каждого, кто мог вспомнить вчерашнюю оплошность. Он ещё слишком старательно держал себя, зато уже не пытался рассказывать, насколько близко прошла пуля. Увидев её, он только кивнул и встал в хвост группы, уступив место Наде.

За последним двором они свернули с дороги. Сначала шли вдоль заснеженного плетня, потом спустились в мелкую ложбину и через неё вышли к месту, которое ночью наблюдал передовой пост. Следы сохранились, но оказались хуже, чем хотелось: часть затоптали бойцы, проверявшие окраину, поверх других уже прошла лошадь. Колесов задержался у края леса, проследил несколько отпечатков и повёл людей дальше, не обещая привести их к самим немцам. Александра шла за Надей и старалась не поднимать голову к освещённому небу. Иногда между елями открывался посёлок, где продолжали двигаться свои, и от этого боковой выход казался почти безопасным. Стоило пройти ещё немного, и дома исчезли совсем, оставив только чужие следы в снегу.

Лесная дорога обнаружилась в низине. По ней когда-то возили что-то тяжёлое: колеи были глубоки, по краям торчали потемневшие пни, а на одном повороте сохранился настил из брёвен. Теперь поверх старого пути лежали свежие следы шин и полозьев. Пешая цепочка, за которой они шли, влилась в них и потерялась. Колесов остановил группу, отправил Митрохина немного вперёд и присел у развороченного снега. Надя достала блокнот, быстро перенесла на бумагу изгиб дороги и принялась разглядывать несколько параллельных полос, уходивших между деревьями. Александра прикрывала открытый участок справа, но слышала, как карандаш негромко скребёт по влажной странице.

— Четыре грузовика могли пройти, — сказала Надя, не слишком уверенно, но всё же обозначив число. Она показала на внешний край поворота, где снег был прорезан отдельными бороздами. — Здесь две пары, дальше ещё след смещается. И справа другой, шире. — Колесов не ответил сразу. Он подошёл к самой дуге, проследил её обратно и остановился там, где одна из борозд обрывалась поперёк остальных. Потом подозвал Надю ближе и указал на короткий отрезок, уходивший назад почти по прямой. Девушка присела рядом, придерживая полой халата блокнот, чтобы тот не коснулся снега.

— А если один здесь не вписался? — спросил сержант. Он не трогал след, только водил пальцем над ним, показывая последовательность. — Подал назад, выровнял, потом взял шире. Передние колёса пошли по новому месту, задние продавили старое. На выходе ещё одно смещение, потому что водитель от пня уходил. Посмотри, куда эти полосы сходятся. — Надя перевела взгляд дальше по дороге и замолчала. Теперь Александра тоже увидела, что несколько линий, казавшихся самостоятельными, соединяются у узкого прохода между елями. Утверждать, что машин было четыре, по такому месту действительно нельзя.

— Тогда две? — спросила Надя после паузы, но Колесов покачал головой. — Не знаю. Одна могла возвращаться, две могли идти по одному следу, а здесь ещё сани всё порезали. Пока напиши, что автомобилем пользовались. Сколько раз и сколько машин — посмотрим дальше. — Девушка вычеркнула цифру, задержав карандаш на бумаге чуть сильнее необходимого. Александра заметила, как напряглись её губы, но сержант уже отвернулся к лесу и не стал превращать поправку в урок для всей группы. Через минуту Надя сама нашла место, где санный след уходил в сторону, и позвала его уже без прежней поспешности.

Александра была благодарна Колесову за то, что он не посмотрел на неё в ожидании оценки ученицы. Надя сидела рядом с ним на корточках, спорила о направлении одного отпечатка и работала, а не отчитывалась перед наставницей. Это следовало бы считать мелочью, но после плена Александра слишком хорошо помнила, как беспомощно ощущается человек, о котором другие разговаривают в третьем лице, пока он сидит рядом. Она проверила лес слева, затем западный просвет, позволив им закончить самим. Когда Надя поднялась, на странице уже не было уверенного количества грузовиков, зато появился отдельный санный путь, который действительно можно было проследить.

— Я поторопилась, — произнесла девушка, поравнявшись с Александрой. Она не ждала утешения и потому говорила с некоторым вызовом, словно заранее отказывалась от него. — Увидела четыре полосы и сразу решила, что четыре машины. Потом уже искала, чем это подтвердить. — Александра поправила ремень винтовки и кивнула на блокнот. — Сейчас там написано правильно. Колесов увидел разворот, ты нашла сани; пойдём смотреть, куда они ездят. — Надя ещё несколько шагов молчала, потом убрала книжку за пазуху. Разговор на этом закончился, и Александра не стала возвращать его ради красивого признания чужой ошибки.

Дорога поворачивала к северо-западу, огибая южный гребень, и постепенно поднималась. По карте она должна была соединиться с основным путём уже за западным краем посёлка, там, где советское охранение ещё не стояло. Чуть дальше в тот же путь вливался просёлок с севера. С этой стороны лес подходил к дороге вплотную, а увал закрывал соединение от занятых домов. Александра начала понимать, почему движение могло оставаться незамеченным. Те, кто смотрел из посёлка вслед отходящему обозу, видели подъём, часть поля и край леса; то, что происходило за ними, скрывала сама земля. Не требовалось ни искусного маскировочного фокуса, ни особой немецкой хитрости, чтобы небольшие сани исчезали из одного вида и появлялись в другом.

Митрохин вернулся, когда они приблизились к верхней части подъёма. Он не побежал и не замахал руками, только появился между деревьями и присел за стволом, дождавшись Колесова. Впереди была развилка; с неё слышались голоса, но людей за поворотом разведчик не видел. Сержант остановил остальных и поднялся с Надей немного выше. Александра осталась внизу, глядя на узкую полоску дороги между елями. Ветер доносил оттуда запах лошадиного пота и что-то кислое, похожее на мокрую солому. Потом раздался металлический звон, короткая ругань, и из-за поворота показалась лошадиная морда.

Сани шли из южного леса. Лошадь тянула их легко, без того медленного упорного усилия, с каким утром двигались гружёные повозки. На открытом настиле лежала только сложенная попона, возница сидел сбоку, свесив ноги, а за санями шёл немец с винтовкой. Второй находился впереди, чуть поодаль. Люди были одеты по-разному: на одном поверх шинели белел короткий маскировочный балахон, другой ограничился светлой тканью, обмотанной вокруг шапки. Александра не разглядывала лица, удерживая взгляд на руках и на расстоянии между ними. Пока никто не смотрел в их сторону, но идти дальше по тропе уже было нельзя.

Колесов вернулся к своим и жестом направил их влево, под прикрытие густых елей. Надя выбрала место чуть выше, где можно было видеть последние десятки шагов бокового пути и кусок основной дороги за поворотом. Александра сначала проверила, не зацепится ли ствол за ветви, затем легла возле корня, осторожно разгребая снег перед прикладом. Остальные расположились ниже и позади. Сержант оставил Захарова смотреть обратный подход, а сам устроился так, чтобы слышать Надю, не подползая к ней всякий раз. Сани тем временем остановились у соединения дорог; немцы не стали продолжать движение на запад и, судя по всему, кого-то ждали.

Первые минуты Александра была почти уверена, что сейчас из леса вынесут раненого. Пустые сани, попона, остановка возле дороги — всё подходило к простому объяснению, а после увиденной утром комнаты оно казалось особенно вероятным. Немец, шедший впереди, оглядел западный участок, потом вернулся и поговорил с возницей. Лошадь переступила, тряхнула головой; пар от ноздрей поднялся над оглоблей и исчез среди ветвей. Надя тихо назвала время. Александра повернула к ней голову, ожидая продолжения, но девушка только поставила отметку и снова посмотрела в бинокль. Ни раненого, ни людей с носилками пока не было.

Ждать пришлось долго. Сначала в глубине основной дороги прошли несколько пеших солдат, потом медленно протащились сани, накрытые тёмным полотнищем. Возле ожидавшей лошади никто не остановился. Один из проходивших немцев что-то крикнул вознице и показал на свободное место, но тот махнул рукой, не позволяя сесть. Человек постоял ещё немного, поддерживая левой рукой правый локоть, затем побрёл вслед остальным. Александра проводила его прицелом до поворота. Издали нельзя было понять, ранен он или просто замёрз, но идти ему было тяжело, и это делало отказ возницы заметнее. Сани держали свободными не для первого нуждавшегося.

Колесов подполз ближе, когда дорога снова опустела. Он прижал локти к снегу и несколько секунд смотрел поверх Надиного плеча, стараясь оценить не отдельные фигуры, а всё место сразу. — Ждут своих, — сказал он негромко. — Может, начальство какое вывезти собираются. Посмотрим. — Надя не ответила. На её лице осталось только напряжённое внимание; недавняя ошибка уже не мешала ей наблюдать, но теперь девушка особенно тщательно разделяла увиденное и то, что хотелось из него вывести. Александра заметила это по записи: рядом со временем стояло короткое «пустые», а дальше страница оставалась чистой.

Холод подступал снизу. От долгого лежания затекло бедро, пальцы левой ноги словно отделились от остального тела, и Александра несколько раз осторожно пошевелила ими внутри сапога. В голову некстати вернулась тёплая прихожая из сна, но на этот раз она думала не о Лидии. Вспомнила, как можно было прийти домой, снять обувь и просто сесть на пол возле стены, не проверяя ни дорогу, ни окно, ни чужие шаги. Это воспоминание оказалось неприятно соблазнительным. Она отогнала его, сменила положение локтя и заметила, что Надя тоже начинает застывать: девушка всё чаще отнимала бинокль от лица и прятала пальцы под рукавами.

Александра протянула руку и забрала у неё бинокль, не предлагая отдых словами. Надя сперва удержала ремень, потом отпустила и опустила лицо к рукавице. Минуту или две она лежала совсем неподвижно, согревая ладони у груди, пока Александра смотрела на дорогу за обеих. В прежние месяцы такая пауза могла бы вызвать у девушки стыд, будто сама необходимость отогреть пальцы доказывала недостаток выдержки. Теперь Надя лишь шепнула, что немец возле саней иногда отходит к правому дереву, и позволила себя сменить. Александра успела увидеть тот же обход дважды, прежде чем вернула ей прибор.

Один из охранников двинулся в их сторону ближе к середине дня. Он сошёл с дороги не прямо к елям, а по косой, останавливаясь у нескольких деревьев и осматривая склон. Александра увидела его сначала через просвет под веткой, потом различила серые обмотки на голенях и тёмные руки, державшие винтовку поперёк груди. Он мог просто проверять окрестности, мог искать место, защищённое от ветра, а мог заметить что-то на снегу. Разницы пока не было. За спиной Колесов едва слышно шевельнулся, предупреждая остальных, а Надя перестала смотреть в бинокль, чтобы стекло не оказалось лишним бликом перед человеком, подошедшим так близко.

Немец задержался у вывороченного корня. Отсюда он уже мог бы увидеть их, если бы сделал несколько шагов выше, но толстая ветвь и снежный вал пока закрывали людей. Александра держала винтовку направленной чуть в сторону: поднять ствол удалось бы быстро, однако это движение наверняка заметили бы. Она смотрела на солдата одним глазом, прижав вторую щёку к холодному рукаву, и слышала собственное дыхание слишком отчётливо. Человек постоял, потёр шею под воротом, потом снял рукавицу зубами и полез в карман. Когда зажглась спичка, Александра различила впалую щёку и покрасневший нос. До войны подобное лицо не заставило бы её даже замедлить шаг на улице.

Из-за дороги крикнули. Немец повернул голову, ответил коротко и сердито, но ещё несколько секунд оставался возле корня, прикрывая папиросу ладонью. Александра не знала, слышит ли он, как где-то ниже Захаров медленно отводит локоть от сухой ветки. Ей казалось, что слышит весь лес. Потом солдат затянулся, затоптал спичку и пошёл обратно. Она не повела за ним винтовку, только дождалась, пока серый затылок исчезнет за деревом. Надя рядом всё это время лежала так неподвижно, что Александра поняла, насколько ей самой хотелось протянуть руку и убедиться, что девушка дышит. Вместо этого она медленно выдохнула и снова посмотрела на развилку.

Там наконец появился обоз. С северного просёлка выбрались несколько саней, за ними — два пеших отделения вперемешку с одиночными солдатами и грузовик, тяжело преодолевавший подъём. На основной дороге все поворачивали к западу; машина шла вслед за санями и временами почти останавливалась. Часть людей сворачивала на обочину, пропуская её, кто-то пытался удержаться за борт. Ожидавший возница встал на полоз, привлёк внимание одного из пеших и показал на собственные сани. Несколько минут ничего не происходило: обоз продолжал проходить, раненые под попонами лежали неподвижно, водитель ругался на человека у колеса. Потом немец с сумкой через плечо велел грузовику остановиться чуть дальше развилки.

Надя подняла бинокль и почти сразу толкнула Александру локтем. Она не заговорила, но этого не требовалось: вместо того чтобы подсаживать на пустые сани людей, немцы начали переносить в них груз. Сначала один мешок, потом второй, затем длинный ящик, который двое солдат держали за концы. Александра смотрела через прицел и не могла определить содержимое. На дереве имелись тёмные отметки, но прочитать их с такого расстояния было нельзя. Ящик поставили поперёк настила, пододвинули к переднему борту, сверху уложили ещё два свёртка. Возница всё это время держал лошадь за повод и раздражённо одёргивал её, когда та начинала тянуться к груде сена на другой повозке.

Перегрузка не выглядела заранее разыгранным представлением. Один из солдат не хотел отдавать мешок и долго спорил с человеком, приехавшим из леса; другой присел на край кузова и не встал, пока его не тронули за плечо. Лошадь у соседних саней потянула вперёд раньше времени, груз качнулся, люди выругались и поправили верёвку. Всё это было слишком обыкновенно, чтобы само по себе внушать подозрение. Вчерашний наблюдатель тоже делал обыкновенную работу, считая чужой подвоз. Александра невольно вспомнила его склонённую над биноклем голову и снова посмотрела на боковую дорогу, уходившую в южный лес.

— Груз забирают, — прошептала Надя, не отрываясь от окуляров. Она назвала только то, что видела, и подождала, пока следующий мешок исчезнет под попоной. — Людей не сажают. Те же сани, передняя доска светлая, новая; я её ещё на пустых видела. — Александра перевела взгляд на Колесова. Сержант уже наблюдал за развилкой и не нуждался в повторении, но медленно кивнул, подтверждая, что тоже различил перегрузку. Он не начал вслух перечислять возможные объяснения. Пока повозка стояла на месте, всё ещё можно было предположить, что её просто включат в уходящий обоз.

Сани развернули к югу. Для поворота вознице пришлось отвести лошадь в сторону, а охранник упёрся руками в задний борт и помог полозьям пересечь утрамбованную колею. Александра впервые увидела повозку целиком: мешки лежали почти до края, длинный ящик выступал из-под попоны, а прежний свободный настил исчез. Грузовик пошёл дальше на запад, пешие солдаты потянулись за ним. Сани же медленно двинулись к лесу, откуда пришли. Возница теперь не сидел сбоку, а шагал рядом, придерживая вожжи; на первом подъёме лошадь наклонила голову и потянула заметно тяжелее.

Александра ничего не сказала сразу. Ей хотелось назвать увиденное простым словом, после которого всё встанет на место, но подходящего слова ещё не было. Пленные, раненые, забытые документы, оставшийся пост — для любого из них могли отправить сани, и всё-таки обратный груз выглядел иначе, чем эвакуация. Туда, куда возвращались люди, теперь везли вещи. Если это был лишь небольшой пост прикрытия, его зачем-то продолжали снабжать в тот самый день, когда советская рота уже занимала дорожный узел. Она услышала, как Надя ставит в блокноте второе время, и только тогда почувствовала, насколько долго они ждали этого поворота.

Колесов отозвал Митрохина и отправил его к Громову с первым сообщением. Разведчик повторил вполголоса, что передаст: пустые сани вышли из южного леса, получили груз от уходящего обоза и повернули обратно. Ни число немецких частей, ни содержимое ящиков он к рассказу не добавил. Сержант указал ему обратный путь, запретил сокращать через открытый склон и остался с остальными. Надя проводила Митрохина взглядом лишь на секунду, потом снова посмотрела на дорогу. После поворота саней там почти ничего не происходило, однако теперь эта пустота воспринималась совсем иначе.

Они дождались, пока последние пешие исчезнут на западе. Охранник, куривший возле вывороченного корня, ушёл вместе с санями; ещё один немец некоторое время стоял на развилке, затем тоже скрылся в лесу. Александра могла бы попытаться снять его, но такой выстрел ничего не прибавил бы к увиденному и наверняка заставил бы остальных изменить дорогу. Она смотрела, как человек поднимает ворот, смахивает снег с плеча и неторопливо догоняет повозку. На этот раз ей не пришлось объяснять себе отказ от выстрела. Палец оставался на дереве, а винтовка лежала так же неподвижно, как бинокль Нади.

Когда дорога окончательно опустела, Колесов вывел группу с лежки. Поднимались осторожно: у всех затекли ноги, и первый шаг по глубокому снегу мог закончиться падением. Александра помогла Наде спуститься за корень, потом сама опёрлась ладонью о ствол, пережидая неприятное покалывание в ступне. Сержант разрешил пройти немного вдоль бокового пути, чтобы подтвердить направление, но не дальше ближайшего перегиба. Им нужно было узнать, продолжают ли сани движение к гребню, а не войти вслед за ними туда, где охрана уже могла ждать. Никто не спорил, хотя Надя несколько раз посмотрела вперёд с тем же нетерпением, которое Александра слишком хорошо знала по себе.

След подтвердился у низкого настила. Полозья продавили снег глубже, чем до перегрузки, возле подъёма виднелись следы двух людей, подталкивавших задний борт. Дальше дорога уходила за деревья к южной стороне гребня. Что находилось там, с этого места не просматривалось. Колесов остановился, проверил карту и велел возвращаться. Александра заметила, что Захаров задержал взгляд на тёмном проходе между елями, будто хотел спросить, почему они уходят, но промолчал. Вчера он уже успел узнать, сколько может стоить один быстрый взгляд из неудобного места, и сейчас это знание удержало его лучше окрика.

На обратном пути они снова прошли мимо поворота с автомобильными следами. Надя присела ненадолго, сверила рисунок в блокноте и исправила одну линию, которую утром увела не туда. Александра стояла рядом, охраняя дорогу, и видела, что девушка делает это уже без раздражения. Ей не нужно было любой ценой возвращать себе прежнюю правоту: сани дали новый, более надёжный факт. Когда Надя поднялась, на щеке осталась тёмная полоска от карандаша, и Александра молча стёрла её краем чистого платка. Девушка поморщилась от холодного прикосновения, но позволила, а потом забрала платок и так же молча поправила Александре сбившийся под ремнём ворот.

Вайс принимал донесение в тесной комнате, где прежде хранили конскую упряжь. От стены всё ещё пахло кожей и прогорклым жиром, на гвоздях висели обрывки ремней, а вместо двери внутренний проход закрывала тяжёлая попона. На стол положили карту, но один угол постоянно загибался, и майор прижал его собственными перчатками. За стеной кашлял солдат, во дворе переставляли ящики, лошадь несколько раз ударила копытом в деревянную перегородку. Людей в окрестных укрытиях было достаточно, чтобы шум не прекращался даже тогда, когда офицеры замолкали. Большая дорога, по которой продолжался настоящий отход, находилась отсюда далеко и была скрыта гребнем.

Капитан Брандт, командовавший оставленной пехотной группой, стоял у печи и сушил мокрый край шинели. Он был ниже Вайса, широк в плечах и выглядел человеком, который последние дни слишком часто спал сидя. На стуле возле него лежали две короткие ведомости; одну он всё время переворачивал, сверяя число людей и полученный подвоз. Из нескольких потрёпанных подразделений ему собрали две неполные роты, дали пулемётчиков и миномётные расчёты, но ни знакомого состава, ни привычного порядка это не заменяло. Командиры ещё выясняли, кто из солдат способен идти далеко, у кого отморожены пальцы и кому удалось сохранить исправное оружие после предыдущего отхода.

— Сани вернулись, — сообщил Брандт, когда связной вышел. Он бросил взгляд на дверь и подвинул одну ведомость к Вайсу. — Боеприпасы получили, с продовольствием хуже. Если простоим ещё несколько дней, придётся посылать снова. Людям нельзя всё это время лежать между деревьями и ждать, когда русские сделают то, что нам нужно. — Вайс просмотрел лист, но не взял карандаш. Распределять пайки и строить пехоту было не его работой; капитан командовал группой по прямому приказу своего начальства, а присутствие майора разведки не превращало его в исполнителя чужих прихотей.

— Передовая рота уже в восточной части узла, — ответил Вайс. Он указал на дорогу, проходившую между небольшими населёнными пунктами. — Но подвоз ещё позади, и большая часть людей не прошла через развилку. Если ударить сейчас, вы столкнётесь с ротой, которая стоит у своих повозок, а не с передовой частью, оторвавшейся от них. — Брандт отошёл от печи, наклонился над картой и некоторое время рассматривал отмеченные пути. Его раздражение не исчезло, однако спор касался уже времени, а не самого замысла. Слишком ранний удар мог дать русским то предупреждение, ради сокрытия которого здесь оставались все эти люди.

Основная часть немецких подразделений действительно уходила. Раненых увозили, обозы отводили, ненужное имущество бросали или портили; Вайсу не требовалось придумывать сотни ложных следов, чтобы убедить советское наблюдение в очевидном. Оставленная группа должна была дождаться, когда русские продвинутся западнее узла, а затем выйти к единственной дороге, по которой они могли достаточно быстро подвозить боеприпасы и вывозить раненых. Брандту предстояло не удерживать весь район, а заставить передовые части оглянуться назад и оставить часть занятого пространства. Выигранное время предназначалось для других немецких подразделений, которые ещё не закончили отход к следующему рубежу.

— Я не собираюсь держать дорогу до последнего человека, — сказал капитан, выпрямляясь. Он потёр ладонью щёку, на которой темнела щетина, и посмотрел Вайсу прямо в лицо. — Если русские успеют подтянуть людей раньше, чем мы выйдем, я поведу группу назад. Мне дали задачу задержать их, а не оставить здесь ещё две роты. — Майор кивнул. В этом требовании не было ни трусости, ни неповиновения: Брандт заранее определял условие, при котором замысел переставал оправдывать потери. Вайс ответил, что именно поэтому ему нужны сообщения не о занятом доме, а о том, сколько людей, орудий и саней проходит через дорогу.

Через несколько минут привели ефрейтора с западного наблюдения. Он говорил с пересохшими губами, периодически поглядывая на печь, но стоял прямо и не пытался придать рассказу больше значения, чем тот имел. Русские появились возле бокового пути. Сколько — неясно; двоих видели вместе, один человек с винтовкой, другой с биноклем. По голосам и фигурам наблюдателю показалось, что обе женщины, хотя лица он не разглядел. Они не открывали огня. Потом на дороге заметили ещё нескольких русских, двигавшихся в стороне от основных передовых групп. Ефрейтор не знал, видели ли они возвращавшиеся сани, и на прямой вопрос повторил, что подтвердить этого не может.

Вайс задержал взгляд на карте. Сочетание винтовки, бинокля и двух женщин было знакомым, но само по себе не давало имени. Он уже слишком дорого заплатил за уверенность, будто несколько наблюдений позволяют знать человека целиком. Под шинелью лежал сохранённый блокнот; в нём оставались Ветрова, её отец и вопросы, на которые лесная станция не дала окончательного ответа. Здесь перед ним стоял замёрзший ефрейтор, а за стеной люди Брандта ждали еды и приказа. Майор не достал блокнот и не попросил выяснить цвет волос. Он спросил, откуда русские могли видеть развилку и что закрывало от них дорогу южнее.

— Узнайте, где заканчивается их обзор, — сказал Вайс, выслушав объяснение. Он показал ефрейтору два участка на карте, затем убрал руку. — Мне нужно знать, видели ли они перегрузку и могут ли наблюдать дальнейшее движение. Не гоняйтесь за ними по лесу и не снимайте людей с остальных постов ради одной пары. — Брандт, стоявший рядом, коротко посмотрел на майора, но ничего не спросил о русских женщинах. Для капитана значение имели дороги, время и состояние его солдат. Вайс проводил ефрейтора взглядом и вернулся к карте уже после того, как попона у двери опустилась на место.

К своим разведчики вышли в сумерках. Посёлок у развилки за это время изменился настолько, что Александра не сразу узнала двор, где утром ждали сапёра. Теперь там стояла советская кухня, у стены сидели бойцы с котелками, возле ворот связист отмерял провод, а в соседнем доме кто-то пытался поставить выбитую раму. На западной окраине по-прежнему держали охранение. Вдалеке несколько раз хлопнули винтовки, но стрельба быстро стихла и не заставила людей у кухни бросить еду. Они уже успели поверить в занятые дома, в выданную горячую пищу и в то, что дальше всё пойдёт тем же порядком. Александра остановилась возле ворот, пропуская сани с ящиками, и снова увидела перед собой такую же повозку, поворачивавшую в южный лес.

Громов получил сообщение Митрохина раньше их возвращения и теперь ждал полного доклада. Рядом с ним находился Лопатин, который успел занять западные дома и выставить людей на обоих просёлках. Ротный выглядел спокойнее, чем утром, но радость от продвижения держал при себе. За день ни одна большая немецкая группа не пыталась вернуть посёлок, с западной дороги продолжали сообщать об отходе, а соседнее подразделение тоже двигалось вперёд. На этом фоне рассказ о нескольких мешках, увезённых в лес, не мог перечеркнуть всё остальное. Александра понимала это заранее и потому особенно внимательно слушала, как Надя начинает говорить.

Девушка разложила блокнот не перед капитаном, а между обоими офицерами, чтобы Лопатин тоже видел рисунок. Она назвала место, откуда пришли сани, время ожидания, перегрузку и направление обратного движения. Содержимое мешков не определяла, количество находившихся в лесу немцев не называла. Колесов добавил, что дорога использовалась и автомобилем, но сколько машин по ней прошло, установить не удалось. Надя не объясняла свою утреннюю ошибку отдельно и не пыталась спрятать исправление на странице. Громов заметил перечёркнутую цифру, однако спросил только, были ли сани те же самые. Девушка указала на светлую доску переднего борта и на то, что весь поворот происходил у неё перед глазами.

— Могли снабжать оставленную охрану, — сказал Лопатин после паузы. Он склонился над рисунком, потом посмотрел на Александру. — Нам тоже, бывает, последние ящики подвозят, когда соседи уже снимаются. От этого вся часть обратно не возвращается. — Она кивнула. Ротный не отмахивался от увиденного, а предлагал объяснение, которое действительно оставалось возможным. Александра почувствовала, что благодарна ему за отсутствие раздражения: ей не пришлось доказывать собственную полезность только потому, что принесённая новость мешала удобной картине дня.

— Тогда надо узнать, где эта охрана стоит, — ответил Громов. Он перевёл отметку из Надиного блокнота на карту и задержал карандаш южнее дороги. — Пока мы видим, что люди там остаются и получают груз. Число неизвестно, задача неизвестна. Я доложу начальнику штаба отдельно, вместе с подтверждённым отходом, а не вместо него. До утра проверьте свои южные дозоры и не сводите их к самым домам, даже если дальше тихо. — Лопатин согласился и вызвал связного. Он не отменял занятых позиций, не собирался уводить роту назад, но теперь смотрел на южный гребень иначе, чем утром.

Александра закончила рассказ подробностью, которая могла показаться незначительной: пустые сани не взяли пешего солдата, хотя тот явно просил подвезти его. Громов спросил, был ли человек ранен, и она ответила, что не знает. Надя подтвердила только остановку и отказ. Это не добавляло к донесению новой силы, зато помогало удержать смысл ожидания: повозку заранее оставили для определённого груза. Капитан ничего не подчеркнул и не назвал находку решающей. Он просто записал её рядом с остальными сведениями, затем отпустил разведчиков есть, велев Колесову не расходиться далеко, пока не вернётся Круглов.

У кухни Надя долго не могла разогнуть пальцы вокруг ложки. Бинокль весь день выстужал руки, и теперь тепло возвращалось неприятными толчками, от которых хотелось спрятать ладони под мышки и вообще перестать ими пользоваться. Александра подвинула ей котелок ближе, чтобы не приходилось держать его на весу, а сама села на перевёрнутый ящик. Вокруг разговаривали тихо. Кто-то рассказывал, сколько домов нашли целыми, другой спрашивал, не осталось ли в лавке соли. Захаров стоял чуть поодаль с Митрохиным и внимательно слушал, как старший разведчик объясняет, где завтра проверят проход. О вчерашней пуле никто больше не говорил.

— Я утром уже почти дорисовала там колонну, — заметила Надя, когда смогла нормально взяться за ложку. Она посмотрела на Александру и криво улыбнулась. — Четыре грузовика, значит, много людей, значит, что-то большое. Колесову пришлось только показать, как одна машина поворачивает. — Александра проглотила горячую кашу и поставила котелок на колени. — А к вечеру ты принесла то, что видела сама. Ошибочную цифру вычеркнула ещё в лесу, так что Лопатин о четырёх грузовиках не услышал. — Девушка кивнула и вернулась к еде. Ей, кажется, требовалось именно это подтверждение, без похвалы за взросление и без обещания, что в следующий раз она обязательно окажется права.

Пока они ели, к кухне подвели лошадь, поранившую ногу на обочине. Возница ругался себе под нос, санитар отогнал любопытных, а двое бойцов перенесли ящик с боеприпасами на другие сани. Александра следила за ними почти против воли. Днём похожие ящики несли другие люди, под другим приказом, и та повозка ушла не отсюда на запад, а обратно в лес. Теперь возле собственной кухни она видела то, что оставалось за каждым условным обозначением на карте: уставшую лошадь, человека с обмороженными ушами, бойца, который не мог получить патроны, пока кто-то не дотащит к нему тяжесть по снегу. Немецкому наблюдателю на чердаке не требовалось знать их фамилии, чтобы понять ценность дороги.

Громов вышел из дома после того, как у кухни начали убирать пустые котлы. Он нашёл Александру у навеса, где она стряхивала снег с халата, и остановился рядом, не загораживая проход. Некоторое время оба смотрели на уходившие сани. Потом капитан спросил, что случилось ночью, и Александра поняла, что утренний вопрос о сне не был забыт. Отвечать при людях не хотелось, но возле них никого не оставалось, а молчание после такого дня выглядело бы слишком старательным. Она сказала, что приснился дом, и несколько секунд не могла добавить ничего к этим двум словам.

— Тот? — уточнил Громов негромко. Он не назвал ни года, ни другого имени, только положил ладонь на столб навеса, рядом с её плечом. Александра кивнула и поправила шарф, хотя тот не мешал. — Всё своё, до дверной ручки. А чувствовала себя так, будто не знаю, куда попала. Проснулась и долго не могла успокоиться. — Громов посмотрел ей в лицо, но не стал объяснять сон ни усталостью, ни Лидией. Он спросил только, сможет ли она сегодня отдохнуть, и Александра впервые за весь день улыбнулась без усилия. После долгого наблюдения и дороги сон казался уже не опасностью, а потребностью, которой тело настойчиво требовало уступить.

Она сама коснулась его руки, прежде чем он успел убрать её от столба. Прикосновение вышло коротким и немного неловким из-за рукавиц, но Громов повернул ладонь и удержал её пальцы на несколько секунд. Александра посмотрела на освещённое окно, за которым ещё работали связисты, и не стала говорить ни о Павле, ни о чашке из чужих снов. Всё это оставалось при ней, однако сейчас ей не хотелось приносить капитану ещё одну задачу, которую невозможно решить к утру. Он попросил не ждать следующего вызова у карты и лечь, как только закончится разбор Круглова. Она согласилась, а затем они вернулись к дому вместе, не отстраняясь друг от друга поспешнее, чем требовалось у входа.

Круглов задерживался. Сначала никто особенно не тревожился: его путь был длиннее, он проверял не одну точку, а край леса, и должен был вернуться после темноты. Колесов сидел у печи, молча чистил налипший снег с ремня и время от времени смотрел на дверь. Митрохин ушёл помочь у саней, Надя переписывала свой рисунок на сухой лист, потому что первая страница успела намокнуть. Александра устроилась на лавке рядом с окном. Спать здесь не собиралась, но глаза несколько раз закрылись сами, и каждый раз она открывала их от звука шагов, ещё до того, как человек появлялся в дверях.

Когда наконец вошёл Круглов, разговоры прекратились не сразу. Он пропустил вперёд бойца, державшего ладонь у щеки, отдал кому-то мокрый лист и попросил вызвать Лопатина. Только после этого Громов поднялся из-за стола. На халате младшего лейтенанта темнела грязь до самого пояса, одна завязка капюшона оборвалась, и шапка сидела косо. Боец у двери был не ранен: длинная царапина на щеке появилась от ветки, через которую он продирался почти бегом. Однако по тому, как Круглов сначала проверил, все ли вернулись с ним, а потом подошёл к карте, Александра поняла, что дело не в плохой дороге.

— Были люди у нашего подвоза, — сказал младший лейтенант, ещё не успев снять рукавицы. Он наклонился к столу, дыхнул на замёрзшие пальцы и нашёл нужное место. — Не здесь, у занятой окраины. Восточнее, между посёлком и вчерашним хутором. Вышли из южного леса уже в темноте, подошли к самой дороге и легли у канавы. Мы их увидели с обратной стороны, когда возвращались. — Громов придвинул лампу, и свет лёг на участок, по которому Александра утром пришла к развилке. Надя медленно закрыла блокнот, не отрывая взгляда от пальца Круглова.

Лопатин появился, когда младший лейтенант объяснял, что произошло дальше. Немцев было не меньше шести; точного числа в темноте не разобрали. Двое оставались у опушки, остальные приблизились к дороге. Круглов не стал атаковать их втроём, а предупредил ближайший советский пост и остановил шедшие с востока сани, не выпуская их к опасному месту. Когда немцы заметили движение охранения, произошла короткая перестрелка. Они отступили в лес, не оставив ни пленных, ни вещей, по которым можно было бы установить часть. Ничего громкого не случилось, и именно отсутствие большого боя делало рассказ тяжёлым: группа успела подойти туда, где уже считали дорогу своей.

— Могли отставших подбирать, — произнёс Лопатин, но в его голосе больше не было прежней уверенности. Круглов посмотрел на него и покачал головой. — Тогда почему двое остались смотреть на лес, а остальные заняли обочину? Никого они не звали. Дождались, когда сани покажутся, и начали разворачиваться к дороге. Мы раньше успели предупредить. — Ротный ничего не ответил, только шагнул ближе к карте. Громов вызвал связиста и велел немедленно передать сообщение в штаб, затем отправил человека к кухне: ночной подвоз должен был ждать подтверждения от постов, а не двигаться по вчерашнему представлению о свободном пути.

Александра поднялась с лавки. Сонливость исчезла, оставив после себя тяжесть в глазах и странную ясность, с которой она теперь вспоминала дневные сани. Их груз ушёл в южный лес; из того же лесного района несколько часов спустя люди вышли к советской дороге. Это ещё не доказывало, что речь об одной группе, и не давало права дорисовать за гребнем целую немецкую часть. Но отдельные наблюдения больше не лежали в разных концах дня. Надя раскрыла блокнот снова и положила его рядом с картой, чтобы Громов видел направление обратного санного пути, пока Круглов показывал место ночной встречи.

Младший лейтенант достал карандаш и отметил канаву у дороги. Точка оказалась восточнее всех занятых передовой ротой домов, почти возле того поворота, где утром Александра помогала пропускать свои повозки. Громов придержал карту, не позволяя ей свернуться, а Лопатин выругался тихо и без злости, словно только теперь представил, что могли встретить на этом участке его люди. Круглов посмотрел на обоих и ещё раз, уже медленнее, провёл карандашом от южной опушки к дороге. — Они подходили не к передовой, товарищ капитан, — сказал он. — Передовая осталась западнее. Эти вышли к нам за спину.

Глава 3.

Утром Громов отправил Александру туда, где Лидию Ветрову знали без документов. Он не сразу сказал об этом: сперва показал на карте дорогу, по которой ночью возвращался Круглов, затем провёл пальцем восточнее, к селу, лежавшему в стороне от занятой развилки. Там уже находились свои, в уцелевших домах собирали погорельцев, а к школе последние дни приходили люди из окрестных деревень. Некоторые до освобождения работали у немцев на подводах, другие прятались по знакомым дворам и могли видеть то, чего не видели передовые посты. Александра слушала, ещё не связывая отмеченное место с собой, пока капитан не придвинул карту ближе и не произнёс, что в этой школе Ветрова преподавала до отправки на фронт. После этого знакомое по чужим документам название перестало быть одной из надписей на бумаге.

Она наклонилась над столом, хотя карту и без того было хорошо видно. Внутри ничего не отозвалось: ни узнавания дороги, ни воспоминания о людях, ни той внезапной уверенности, с которой тело иногда подсказывало движение раньше мысли. Александра видела условные значки домов, ручей, два просёлка и понимала только одно — где-то между этими линиями находилось место, в котором её лицо не требовалось представлять. После разговора с Павлом она уже знала, чем может закончиться встреча с человеком, помнящим Лидию слишком хорошо. Но Павел успел увидеть её под охраной, в бою, возле раненых и за закрывающейся дверью; здешним людям предстояло встретить просто учительницу, вернувшуюся в село с винтовкой. Они могли обрадоваться ей прежде, чем она поймёт, кому следует ответить.

— Нужно расспросить о южных дорогах, — продолжил Громов, не заставляя её вслух объяснять молчание. Он указал на лесной гребень, к которому теперь сходились несколько карандашных отметок. — Не о том, что люди думают про немецкий отход, а что сами видели. Куда везли груз, откуда ночью возвращались, где ещё оставались посты. Круглов проверит восточную сторону леса, Колесов пойдёт дальше по вчерашнему пути. Вы с Крыловой поговорите с жителями и посмотрите выходы из села, которые сейчас у наших. За охранение без отдельной задачи не уходить.

Надя стояла сбоку, держа раскрытый блокнот на ладони. Она задала несколько вопросов о дороге, уточнила, кому передавать сведения, и только после этого посмотрела на Александру. Во взгляде не было ни тревожного сочувствия, ни любопытства, от которого пришлось бы защищаться. Девушка просто ждала, не захочет ли напарница спросить что-нибудь сама. Александра провела пальцем по краю карты и спросила, кто сейчас живёт при школе. Громов ответил, что точного списка нет: донесли о нескольких семьях и женщине, которая присматривает за помещениями. Никаких сведений о Марии Андреевне у него не было, и он не стал выдавать отсутствие новостей за обещание, что всё благополучно.

В село отправлялись вместе со связным Федотовым. Для них нашлось место на санях, возвращавшихся после разгрузки к восточным дворам, откуда ещё подвозили дрова и продовольствие. Громов велел ехать проверенной дорогой, останавливаться у постов и прислать первое сообщение, если появится что-нибудь, касающееся ночного движения немцев. Никакого свободного дня у Александры не возникло. Она получала ту же работу, ради которой Колесов с людьми снова уходил в лес, только вместо чужих следов ей предстояло разбираться в чужих рассказах. Это немного успокаивало: пока существовало задание, можно было не думать заранее, как именно следует вести себя в доме, где тебя помнят другой.

Когда Надя со связным вышли, Громов задержал Александру у стола. Он не приблизился и не протянул руку — в лавке оставались люди, связист уже снова звал кого-то в телефонную трубку, а у дверей ждал ротный. Капитан лишь посмотрел на неё внимательнее и негромко сказал, что отсутствие памяти не обязывает её угадывать ответы. Александра хотела отшутиться, но вместо этого кивнула. Она и сама знала, что не должна сочинять знакомство с соседями или вспоминать по подсказке то, чего в голове нет. Только знание плохо помогало, когда напротив оказывался человек, который ждал не правильного ответа, а простой человеческой радости.

Сани тронулись, когда над крышами начал рассеиваться печной дым. Александра устроилась у заднего борта, придерживая винтовку между коленями, Надя села рядом, а Федотов забрался впереди, поближе к вознице. На дороге им дважды пришлось остановиться, пропуская подводы. Бойцы у нового поста осматривали обочину и не позволяли лошадям сходить с утоптанного места; после ночного появления немцев здесь больше не считали достаточным, что вчера по этому пути уже прошли свои. Александра узнала поворот, отмеченный Кругловым на карте, и долго смотрела на южную опушку. Днём между деревьями не было видно ничего, кроме снега и чёрных стволов, но теперь даже короткая остановка на дороге заставляла прислушиваться.

Дальше стало спокойнее. Возница перестал торопить лошадь, Федотов сунул руки поглубже в рукава и повернулся к женщинам, собираясь о чём-то спросить, однако передумал, заметив выражение лица Александры. Она смотрела на придорожные дома и пыталась не проверять каждый из них на узнавание. Если начать ждать вспышку памяти от любой калитки, можно было к вечеру убедить себя, будто знакомо всё. Вместо этого Александра следила за обычными вещами: у какой трубы идёт дым, где очищен снег, откуда вынесли воду, где дверь открывается свободно, а где к ней ещё не подходили после ухода немцев. Надя сидела плечом к её плечу, и через несколько минут Александра перестала замечать, что держится слишком прямо.

— Ты знаешь, кто тебя там встретит? — спросила девушка, когда дорога повернула и голоса переднего поста остались позади. Она говорила тихо, чтобы не втягивать в разговор Федотова. — Павел Андреевич называл кого-нибудь из местных, кроме тёти Маши? Может, учителей или хозяйку, у которой Лидия жила. — Александра покачала головой и поправила сползшую с колен полу халата. Павел успел рассказать много, но сейчас из его слов вспоминались ружейный ремень, лесные тропы и сны. Фамилии здешних жителей, если он их и называл, не удержались.

— Не старайся вспомнить всех сразу, — сказала Надя после небольшой паузы. Она посмотрела вперёд, где возница осторожно объезжал выступавший из снега камень, и добавила уже проще: — Я могу начать расспросы сама. Ты послушаешь, а потом спросишь, что нужно. — Александра повернулась к ней и впервые за утро улыбнулась. — Начинай не потому, что мне страшно, а потому, что ты умеешь слушать. Если я начну мешать, наступишь на ногу. Только не на правую: она ещё после вчерашней лежки плохо слушается. — Надя тоже улыбнулась, однако отвечать шуткой не стала и чуть подвинулась, освобождая Александре больше места.

Село показалось за невысоким подъёмом. Издали оно выглядело целее, чем оказалось вблизи: крыши ещё держались над большей частью домов, но у некоторых не было окон, возле других чернели остовы сараев, а в одном дворе стояла печь без стен. Люди уже расчистили проход к колодцу. Женщина с двумя вёдрами остановилась, пропуская сани, и долго смотрела на белые халаты; мальчишка рядом с ней зачем-то снял шапку, потом получил лёгкий толчок в плечо и поспешно надел обратно. Александра проводила их взглядом. Она не узнала ни женщину, ни мальчика, зато при виде дороги, уходившей за крайний дом, вдруг почувствовала, что школа должна быть дальше, справа. Через несколько секунд возница сам показал кнутовищем именно туда, и она уже не смогла определить, успела ли вспомнить или просто заметила большую крышу между деревьями.

У школы не хватало части пристройки. На месте стены лежали почерневшие доски, сверху присыпанные снегом, а уцелевшую дверь заложили изнутри, чтобы из разрушенного помещения не тянуло в коридор. Главный вход был открыт. Возле крыльца стояли сани без лошади, на них сушилось старое одеяло; под окном двое мужчин перекладывали дрова, стараясь выбирать сухие поленья для растопки. Федотов спрыгнул первым и подошёл к бойцу у соседнего дома, выясняя, где находится старший. Надя помогла вознице отвести лошадь с прохода. Александра осталась перед ступенями, держа винтовку на плече и глядя на дверь, в которую Лидия, вероятно, входила сотни раз.

Знакомым оказался не фасад и даже не само крыльцо. Когда Александра поднялась, левая ступень подалась под ногой с глухим деревянным стуком, и она заранее перенесла вес вправо, будто давно знала, где не следует наступать. Движение было маленьким, вполне объяснимым видом старой доски, но вслед за ним пришло другое: ощущение тяжёлой стопки тетрадей у груди, мокрого рукава и раздражения на дождь, заливавший чернила. Она замерла, крепче прижав ремень винтовки. Воспоминание не развернулось в целую картину. Остались только руки, чужая досада и уверенность, что дверь надо толкнуть плечом, потому что обе ладони заняты.

В коридоре пахло сырой одеждой и варёной капустой. На стене ещё висела доска объявлений, почти пустая, а под ней стояли вёдра, один валенок и корзина с вещами, которые не поместились в комнатах. Из бывшего класса доносился детский кашель. Дверь напротив была прикрыта одеялом, за которым кто-то переставлял посуду. Александра остановилась, пропуская женщину с охапкой белья, и сразу почувствовала, как тёплый влажный запах ударил в лицо. Это был не запах госпиталя и не немецкой сушилки: холодная ткань, немного дыма, слабый остаток мыла. Она вдохнула ещё раз и неожиданно вспомнила, как такие же простыни закрывали весь двор перед сторожкой, а чья-то рука отводила их в сторону, освобождая ей проход.

— Лидия Павловна! — раздалось за спиной, и Александра обернулась слишком резко. Возле двери класса стоял худой мальчик в перешитой взрослой телогрейке; он смотрел на неё открыто и недоверчиво, словно не решался поверить собственному узнаванию. — Вы вернулись? Я матери говорил, что вас на фронт взяли, а она сказала, что учительницы не воюют. — Он произнёс последнее почти с торжеством и сразу посмотрел на винтовку. Александра почувствовала, что должна знать его имя, но в голове не появилось ничего. Она успела только улыбнуться и ответить, что приехала ненадолго, по делу, когда женщина с бельём остановилась у одеяла в дверном проёме.

— Машенька, иди сюда, — позвала она, не сводя глаз с Александры. Голос у женщины изменился так, что мальчик сразу перестал говорить. — Ты только не пугайся, здесь Лида. Сама пришла, живая. — За одеялом стукнула посуда, кто-то торопливо отставил тяжёлое, и в коридор вышла Мария Андреевна. Александра поняла, что это она, прежде чем успела разглядеть лицо: по низко повязанному платку, по короткому движению руки, которой женщина отстранила ткань от плеча, по тому, как быстро её взгляд нашёл рыжие волосы.

Мария выглядела моложе Павла и одновременно гораздо более измученной. У брата усталость скрывалась под бородой и привычной сердитостью; у неё всё было видно — впавшие щёки, сухие губы, красные веки, трещины у ногтей. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки, оглядела Александру сверху донизу и не сразу решилась прикоснуться. Потом обеими ладонями взялась за её плечи, словно проверяя, настоящая ли ткань под пальцами, и подтянула к себе. Винтовка упёрлась между ними, Александра неловко отвела её в сторону, и это простое препятствие вдруг сделало встречу мучительно живой. Нельзя было приготовиться к чужому объятию, когда человек обнимал тебя уже сейчас.

— Отец жив, — сказала Александра прежде, чем Мария успела спросить. Она почувствовала, как пальцы на её плечах сжались, и повторила, глядя прямо в лицо женщине: — Павел Андреевич жив. Его отбили у немцев, потом отправили с нашими в тыл. Я сама провожала, видела, как он садился в сани. Он шёл сам, разговаривал, всё время спорил, что ему незачем уезжать из своего леса. — Мария открыла рот, но слова не вышли. Она продолжала держать Александру, только теперь уже не подтягивала к себе, а словно не могла отпустить, боясь, что вместе с этим исчезнет услышанное.

Женщина с бельём быстро придвинула от стены табурет. Мария села не сразу; сначала ещё раз спросила, сама ли Александра видела брата, и получила такой же ответ. Потом ноги всё-таки подогнулись, и ей пришлось опуститься на сиденье, прижимая ладонь к груди. В коридоре замолчали даже дети. Александра присела перед ней, не зная, как говорить дальше, чтобы каждое слово не звучало утешением, которое сейчас слишком легко принять за ложь. Она рассказала про мешок с вещами, про отъезд, про то, как Павел досадовал на возницу и хотел остаться. Ни Вайса, ни допросы, ни собственное имя пока не упомянула.

— А руки? — спросила Мария неожиданно, всматриваясь в Александру. Женщина с бельём уже стояла рядом с кружкой, но Мария отстранила воду, не замечая её. — Ему руки не переломали? Когда увели, один всё крутил ему за спиной, я слышала, как он… — Она не закончила. Александра взяла её пальцы и осторожно отвела от скомканного края платка. — Руки у него целы. Он сам завязывал мешок, держал вожжи, когда лошадь подводили. Ушибы были, но двигался он сам, без помощи. — Только после этого Мария приняла кружку и сделала маленький глоток, половину воды пролив себе на рукав.

Надя подошла тихо, забрала из рук Александры винтовку и прислонила к стене рядом со своей, оставаясь возле оружия. Она не представилась сразу и не стала вмешиваться в разговор. Федотов появился на пороге, увидел женщин и остановился, ожидая. Александра была благодарна им обоим за это молчание. Ей не приходилось выбирать между заданием и необходимостью ещё несколько минут побыть рядом с человеком, который только что узнал, что брат не мёртв. Впервые за всю встречу она перестала думать, насколько правильно изображает Лидию. Мария сейчас смотрела не на её память, а на рот, из которого ещё могли прозвучать сведения о Павле.

Когда первые слёзы прошли, тётка вдруг подняла ладонь и ощупала Александре щёку возле зажившего пореза. Движение было таким быстрым и привычным, что та не успела отстраниться. — А с тобой что они сделали? — спросила Мария, наконец замечая и лицо, и плохо сошедший след у воротника, и чужую усталость. — Ты худая какая. Письма не было, весточки не было, я уже не знала, где спрашивать. — Александра ответила, что была ранена, теперь снова служит и приехала с разведкой. Слово «плен» произносить при мальчике и остальных не хотелось, но Мария, кажется, услышала больше, чем было сказано, и сильнее провела ладонью по её рукаву.

Женщина с бельём оказалась Варварой Егоровной. Она присматривала за школой и до войны, знала Лидию, а теперь размещала в уцелевших комнатах тех, кому некуда было вернуться. Именно к ней Мария добралась после ареста Павла. Пока знакомая говорила, тётка уже поднялась, поправила сбившийся платок и взялась распоряжаться: Наде велела снять мокрые рукавицы, Федотова отправила поставить принесённую с улицы воду поближе к печи, Александру потянула за локоть к бывшей учительской. В этих распоряжениях было столько облегчения, что возражать оказалось невозможно. Она словно только теперь получила право заняться чем-то, кроме ожидания худших новостей.

Учительская сохранилась, но почти вся мебель стояла не на своих местах. У стены громоздились узлы, поверх шкафа лежали перевязанные занавески, на двух стульях устроили корзину с посудой, а стол придвинули к печи, чтобы вокруг могли сесть люди. Александра вошла и автоматически отвела плечо, обходя то место, где когда-то выступал угол другого шкафа. Теперь там было пусто. Она заметила своё движение, замедлилась и посмотрела на пол: возле плинтуса действительно сохранилась светлая полоса, не затоптанная так сильно, как остальная доска. В памяти на мгновение возникли раскрытая дверца, стопка тонких книг и скрип, от которого всегда хотелось поморщиться.

— Шкаф переставили? — спросила она, прежде чем успела решить, стоит ли произносить это вслух. Мария, уже освобождавшая для неё стул, обернулась и кивнула в дальний угол. — Туда сдвинули. У окна дует, там человека не положишь, а добро пусть стоит. Ты всё об него рукавом цеплялась, никак не привыкнешь? — Александра посмотрела на потемневшую дверцу и не ответила сразу. Она помнила не шкаф целиком, а только ощущение задетого локтя и досаду, с которой Лидия, вероятно, отдёргивала руку. Следующей детали — что именно хранилось за дверцей — уже не было.

— После ранения я не всё узнаю, — сказала Александра, садясь. Ей хотелось объяснить это сразу, пока забывчивость не превратилась в цепь неловких ответов, но Мария отмахнулась так решительно, будто речь шла о лишней чашке на столе. — Потом узнаешь. Сейчас поешь, а уж кому как звали кошку, разберёмся без спешки. — Она поставила перед племянницей миску и посмотрела, взяла ли та ложку. Александра почувствовала странную, почти болезненную благодарность. Тётка не пыталась поймать её на старой истории, не ждала доказательства родства и не требовала вернуть прежнюю Лидию в течение первого разговора.

Еда была простой: разваренная картошка, немного капусты, горячая вода с запахом лаврового листа. Мария достала для гостей хлеб, потом сама убрала один кусок обратно, пересчитав оставшихся в комнате детей. Александра заметила это и хотела отказаться, но тётка уже пододвинула миску ближе. — Не смотри, всем хватит, — сказала она негромко, перехватив её взгляд. — Варвара варила на тех, кто дрова таскает, а двое ушли с подводой. Вы вместо них и поедите. — Надя сразу взялась за ложку, избавляя Александру от необходимости первой принять чужую заботу. Федотов сел у двери и старался занимать как можно меньше места.

За едой Мария начала рассказывать о сторожке. После ареста Павла её выгнали оттуда, разрешив забрать только то, что могла унести сама. Остальное оставалось под присмотром немцев, которым нужен был дом возле лесной дороги. На следующий день сосед подвёз её обратно на санях; она забрала бельё, немного посуды, Павлову смену и узел вещей, оставленных Лидией перед фронтом. Тётка несколько раз повторила, что не всё успела найти, словно Александра могла предъявить ей счёт за потерянное. Та слушала, держа ложку над миской, и постепенно понимала: всё время до их появления Мария ждала, что однажды придётся объяснять племяннице, почему отец остался у немцев, а она спасла только одежду.

— Я ведь думала, он вернётся, — сказала Мария, опустив руки на стол. Она говорила уже без слёз, но смотрела не на Александру, а на тёмный сучок в доске. — Придёт, увидит, что я всё вывезла, и начнёт ругаться. Ты его знаешь: где котелок, зачем с полки сняла, куда ремни делись. Поэтому сначала ничего не трогала, только своё собрала. А потом услышала, что задержанных дальше повели, и больше не смогла там сидеть. — Александра поставила ложку и коснулась её запястья. Павел действительно мог бы начать именно с котелка; она слышала его ворчание достаточно близко, чтобы представить это уже без помощи Лидии.

— Он будет рад, что ты ушла, — ответила Александра. Мария попыталась покачать головой, но она удержала её взгляд. — Вслух, может, сразу не скажет. Начнёт спрашивать про вещи, потому что с ними проще, чем с людьми. Но будет рад. Он сам не хотел в тыл, всё доказывал, что ещё нужен, а когда узнал, что могут оставить его рядом с фронтом, всё равно первым делом спросил, как дадут о себе знать родным. — Александра не обещала встречи завтра и не называла места, которых не знала. Тётка услышала отсутствие таких обещаний, однако теперь это не испугало её так сильно, как могло бы раньше: брат хотя бы существовал не в чужом слухе.

Пока Мария убирала пустые миски, Александра следила за её руками. На правом большом пальце тётка носила узкую тряпичную обмотку, защищавшую трещину; придерживая горячую посуду, она всегда подгибала его чуть внутрь. Александра неожиданно увидела то же движение над большой деревянной кадкой. Полотно поднималось из воды, тяжёлое и белое, капли летели на босые ноги, а женский голос сердился, что Лидия стоит на мокром полу и опять простудится. Картинка была короткой и лишённой лица. Вместе с ней пришло детское раздражение от бесконечных запретов и такая знакомая уверенность в присутствии тётки, что Александра едва не назвала её так, как могла называть маленькая девочка.

Она удержалась, потому что не знала этого обращения. Воспоминание исчезло, оставив перед ней Марию в чужой учительской, с горячей миской в руках. Тётка заметила, что Александра смотрит, и спросила, не надо ли ещё. Та покачала головой, потом неожиданно для себя сказала, что помнит бельё во дворе у сторожки. Мария улыбнулась, будто речь шла о самой обычной вещи, и ответила, что бельё там висело каждую неделю — попробуй проживи с двумя упрямцами, которые считают грязь на рукавах частью одежды. На этом она закончила. Не стала спрашивать, какого цвета была верёвка и где стояла кадка, не превратила вернувшуюся мелочь в проверку следующих воспоминаний.

Надя дождалась, пока Варвара выйдет с посудой, и осторожно вернула разговор к заданию. Она сказала, что им нужно поговорить с людьми, видевшими немецкое движение в последние ночи, особенно на южных дорогах. Мария сразу выпрямилась. Облегчение от встречи ещё оставалось в лице, но к нему прибавилась обычная хозяйственная собранность. Она позвала знакомую обратно и объяснила, что могут понадобиться Варварин рассказ и Илья Фомич, который сейчас чинил сани за школой. Потом спросила, можно ли ей самой рассказать, что слышала. Александра кивнула и придвинула к себе чистый лист, стараясь не показывать, насколько трудно вернуться к работе после только что пережитого.

Мария начала не с машин, а с детей. В одну из последних ночей в соседней комнате долго кашляла девочка; тётка носила ей тёплую воду и сидела у двери, пока мать пыталась уложить ребёнка. С улицы доносилось движение — скрип полозьев, голоса, один мотор, потом другой. Они уходили по большой дороге на запад, мимо крайних домов, и Мария запомнила именно это, потому что всё время прислушивалась, не начнут ли немцы снова стучать в школу и выгонять людей. Дверь не тронули. Шум постепенно отдалился, ребёнок уснул, тётка успела вернуться в учительскую и подложить дров в печь. Позже мотор снова стал слышен, но уже с другой стороны.

— Откуда именно? — спросила Надя, не называя ни гребня, ни вчерашней дороги. Она отодвинула блокнот так, чтобы Мария не пыталась читать чужие отметки, и попросила показать окно, возле которого та находилась. — Вы вышли тогда или слушали отсюда? Если только слышали, так и запишем. — Мария поднялась, провела их в соседнее помещение и остановилась у заколоченной снизу рамы. Надя встала рядом, Александра чуть позади. За стеклом виднелись школьный огород, несколько домов и тёмная полоса леса, поднимавшаяся к южному гребню.

Тётка указала не на дорогу, а на просвет между двумя крышами. Именно оттуда, как ей показалось, пришёл поздний звук. Света она не видела, машин тоже, а утверждать, будто это вернулись те же грузовики, не собиралась. Александра уточнила, могла ли шуметь печная труба или ветер. Мария обиделась на мгновение, потом подумала и ответила, что ветер слышит всю жизнь, а мотор здесь несколько раз захлёбывался и снова начинал работать. Она даже показала, как менялся звук, неловко подражая ему губами, после чего сама смутилась. Надя записала это без улыбки и спросила только, сколько времени прошло между уходом первой колонны и повторным шумом. Тётка покачала головой: часов у неё не было, по ребёнку и печи точно не определишь.

Варвара слушала свой вопрос отдельно, когда Мария ушла успокоить проснувшуюся девочку. Её рассказ оказался короче. Она ночью выходила за водой и видела на дороге два грузовика, хотя могла пропустить те, что прошли раньше. Позже, возвращаясь с вёдрами, услышала двигатель южнее села. Направление назвала не потому, что только что услышала Марию: из двора колодца были видны тёмные крыши старых хозяйственных построек на склоне, и звук шёл оттуда, дальше, к месту, где прежде работали с глиной. Варвара несколько раз подчеркнула, что не знает, ехала машина или стояла. Александре понравилось, что женщина сама отказывалась от лишнего вывода, хотя никто не требовал от неё говорить осторожнее.

— Там кирпичная артель была, — пояснила Варвара, разворачивая на столе старую газету и кладя на неё два кусочка хлебной корки вместо ориентиров. — Вот село, вот большая дорога. За лесом глину брали, а дальше сараи стояли, кирпич сушили. Только я там с довоенного времени не была, не спрашивайте, что теперь цело. Илья знает лучше: он туда с подводой ездил, когда ещё свои работали. — Надя быстро зарисовала взаимное положение дорог. Александра не добавила к этому ни одной линии по памяти Лидии. Гребень она видела вчера, а что находилось за ним, до сих пор знала только по чужим словам.

Илью Фомича нашли возле саней. Мужчина был невысоким, плотным, с короткой седой бородой и распухшими красными руками; один полоз он подпер кирпичами и пытался подтянуть расшатавшееся крепление. Федотов помог удержать передок, пока Илья закончил, и только затем передал просьбу зайти в школу. Мужчина сперва отказался, сославшись на работу, потом спросил, надолго ли. Когда услышал, что спрашивают о немецких подводах, лицо у него закрылось. Александра видела эту перемену ещё из дверей: плечи поднялись, рот сжался, а взгляд быстро прошёл от её винтовки к Надиному блокноту.

В учительской Илья сел у самого выхода. Он не снял шапку, потом заметил это, стянул её и начал мять между ладонями. Александра представилась, хотя мужчина уже узнал фамилию; на её лицо он смотрел недолго, будто сейчас ему было не до возвращения прежней учительницы. Он работал при кирпичной артели до войны, затем возил лес и сено. При немцах его несколько раз заставляли давать лошадь и самому вести подводы. Об этом Илья заговорил раньше, чем ему задали первый вопрос, и Александра поняла, чего он боится: любое воспоминание о дороге начиналось для него с необходимости оправдаться, почему вообще оказался рядом с врагом.

— Нам нужно место, где разгружали, — сказала она, пододвинув к нему лист. Говорила спокойно, не обещая того, чего не могла обещать от имени всех советских учреждений. — Кто вас посылал и с кем вы ехали, тоже запишем. Но сперва расскажите, что сами видели в последние дни. Не то, что говорят соседи, и не то, что, по-вашему, мы хотим услышать. — Мужчина посмотрел на Марию, стоявшую у печи. Та не стала отвечать вместо него, только кивнула, давая понять, что просит того же. После этого Илья немного опустил плечи и начал говорить медленнее.

Он видел перегрузку ещё до того, как немцы окончательно оставили село. Его подводой забирали дрова у дальних сараев. На обратном пути пришлось ждать возле соединения большой дороги с лесной, потому что там остановили грузовик и несколько саней. С машины переносили мешки, а потом ещё два узких ящика. Илья находился далеко не настолько, чтобы читать надписи, но достаточно близко, чтобы видеть, куда поворачивали лошади. Большой обоз шёл на запад. Небольшие сани с принятым грузом ушли в лесную сторону, к старому подъезду, которым прежде пользовалась артель. Самого Илью туда не взяли: велели отвезти дрова к домам и возвращаться.

Надя спросила, не были ли это раненые под мешковиной. Мужчина покачал головой и впервые ответил уверенно: мешки переносили за горловины, один поставили на снег, пока поправляли груз, и там точно не мог находиться человек. Что лежало внутри, он не знал. Ящики тоже не вскрывали. Александра заметила, как её собственная мысль пытается соединить его рассказ со вчерашними санями, и заставила себя спросить о дне. Выяснилось, что Илья видел движение раньше, до занятия посёлка у развилки. Он привязал время не к числу, которого не помнил, а к сломавшейся оси соседской повозки; Варвара подтвердила, что мужчины чинили её у школы за два дня до появления красноармейцев.

Таким образом, речь шла не о повторном рассказе одного и того же события. По крайней мере дважды груз уходил с основной дороги в южный лес, пока другие немцы продолжали отход. Александра не произнесла этого вывода вслух при свидетелях. Она попросила Илью показать место на рисунке и обнаружила ещё одну полезную разницу: поворот, о котором говорил мужчина, находился дальше того, где лежала пара. Боковые пути могли соединяться за гребнем, могли подходить к разным постройкам, а могли вовсе не иметь отношения друг к другу. Чтобы разобраться, требовалось выйти на местность с теми, кто её знал, а не превращать школьный стол в карту всех немецких замыслов.

Илья постепенно разговорился. Он показал старый путь к глиняному выемку, объяснил, где дорога разделялась и какое ответвление вело к сараям. Александра останавливала его всякий раз, когда он переходил от собственного знания к предположению о том, что там делают сейчас. Мужчина не сердился; напротив, возможность сказать «не знаю» явно облегчала ему разговор. До этого он ожидал, что от него потребуют немедленно назвать всех немцев, их оружие и намерения. Надя записывала направления, задавала короткие вопросы о местах, которые могли быть видны с уже занятых дворов, и ни разу не спросила, сколько солдат, по мнению Ильи, должно помещаться в старых сараях.

Мария всё это время стояла у печи и слушала. Иногда поправляла полено, иногда подавала кому-нибудь кружку, но Александра чувствовала её взгляд. Он отличался от Павлова: тётка не сопоставляла интонации с прежней дочерью, не ждала ошибки в семейной истории. Её удивляло, что Лида теперь может так спокойно расспрашивать пожилого мужика о немцах, удерживать разговор и останавливать лишние догадки. Когда Илья наконец выдохнул и перестал мять шапку, Мария посмотрела на племянницу почти с гордостью. Александре стало неловко, но не так, как при первом объятии. За этот разговор она отвечала сама, и он не принадлежал прежней Лидии.

Расспросы закончились лишь после того, как Надя сверила все три рассказа по времени и месту. Общего часа никто назвать не смог. Зато стало ясно, где находилась каждая женщина, что Илья видел собственными глазами и какие слова уже слышал от соседей. Варвара несколько раз пыталась добавить ещё чьё-то мнение, но сама останавливалась, вспоминая просьбу говорить только о своём. Александра записала имена на отдельном листе и объяснила, что к ним могут прийти уточнить сведения. Илья насторожился снова, однако Мария вмешалась раньше, чем он успел испугаться окончательно: велела не придумывать себе беду до разговора и сообщить всё так же, как сейчас. Он проворчал что-то про её лёгкость на язык, но листа уже не боялся.

После еды и тепла улица показалась особенно холодной. Они вышли с Ильёй к южному краю села, чтобы увидеть начало просёлка и место, откуда Варвара слышала ночной мотор. Федотов шёл рядом, сверяя их путь с тем, что утром показал Громов. У последних дворов стоял советский пост; дальше, к лесу, без сопровождения не выпускали. Александра не спорила и не просила сделать исключение для разведчиков. Им пока хватало того, что открывалось с проверенной стороны: изгиба дороги между огородами, небольшой насыпи, двух старых сараев и тёмного подъезда, уходившего дальше вдоль склона.

Илья показал, где раньше сворачивали сани с кирпичом, а где проход был только к огородам. На карте эти линии почти сливались, в действительности же одна дорога имела укатанный подъезд, другая заканчивалась у ручья. Надя внесла поправку и ещё раз попросила мужчину назвать ближайшие приметы, не требуя идти туда самому. Александра смотрела на гребень, но никаких полезных вспышек памяти не получила. Ей не открылся скрытый проход, не вспомнилась поездка Лидии к артели, не возникло уверенности, за каким сараем стоят немцы. Перед ней был незнакомый лес, и знание о нём приходило от живого человека, мёрзшего рядом в залатанном полушубке.

Один из бойцов поста подтвердил, что ночью отсюда тоже слышали мотор, но не видели света. Он не мог сказать, шёл звук от артели или от более дальней дороги. Это добавило ещё одно наблюдение, не сделав картину определённой. Александра отметила слова отдельно и попросила передать старшему, что Громову отправят сведения о просёлках. Боец кивнул и вернулся к своему месту за сараем. Илья некоторое время смотрел вслед его винтовке, потом вдруг сказал, что раньше по этой дороге дети бегали за черникой, и замолчал. Александра не нашла ответа, который не прозвучал бы пустым, поэтому только помогла ему перешагнуть заваленный снегом порог огорода на обратном пути.

В школу они вернулись, когда там уже начали раздавать вторую порцию горячей воды. Федотов забрал подготовленную записку и ушёл к ближайшему командиру: через него донесение должно было отправиться к Громову, не дожидаясь возвращения всей троицы. Надя осталась у стола проверить рисунок дорог, а Александра на несколько минут вышла в коридор. Ей требовалось побыть одной хотя бы настолько, насколько это позволяла школа, наполненная людьми. Утром она боялась вопросов о Лидии, но день оказался тяжёлым по другой причине. Никто не требовал от неё невозможного; её кормили, верили словам об отце и уступали место возле печи так естественно, будто она имела на всё это право.

Возле классной двери снова появился мальчик, узнавший её при входе. На этот раз он не кричал, только подошёл и показал на сложенные в углу парты. — А учиться опять здесь будем? — спросил он, стараясь выглядеть достаточно взрослым, чтобы не показаться нетерпеливым. — Мать говорит, сперва людей расселят. Я тетрадь сохранил, только она снизу мокрая. — Александра присела, чтобы не смотреть на него сверху, и ответила, что сама приехала ненадолго, а кто будет вести занятия, пока не знает. Она не стала обещать скорого возвращения ни себе, ни ему. Мальчик помолчал, потом спросил, можно ли писать на пустых листах в конце, если передние слиплись, и получил простое разрешение, ради которого, возможно, подошёл с самого начала.

Он убежал, а Александра осталась возле дверного косяка, глядя на низкую скамью у стены. Лидия здесь не была только фамилией в бумагах, отцом и странными обрывками детства. Она что-то требовала от этих детей, проверяла их работу, сердилась на мокрые рукава и могла помнить, кто пропускает занятия из-за младших братьев. Александра не собиралась заново присваивать всё это себе, но не могла сделать вид, что отношения исчезли вместе с памятью. Мальчик не спрашивал, кем она стала после сторожки. Ему было важно, можно ли использовать оставшиеся листы, и на этот вопрос она сумела ответить без чужих воспоминаний.

Надя нашла её в коридоре и негромко сказала, что Федотов передал донесение. Они могли выезжать, как только вернутся сани, обещанные для обратной дороги. Александра кивнула, но девушка не ушла сразу. Несколько секунд они стояли рядом, слушая шум за классной дверью, затем Надя спросила, тяжело ли. На такой вопрос не хотелось отвечать привычным «нормально». Александра посмотрела на неё и призналась, что ожидала всё время бояться разоблачения, а вместо этого не знает, как благодарить за то, чего не просила.

— Она думает, что кормит племянницу, — сказала Александра тихо, чтобы в учительской не услышали. Ей было неприятно произносить это вслух, но рядом с Надей можно было хотя бы не искать безопасной формулировки. — И смотрит на меня так, будто я должна обрадоваться каждому узлу со своими вещами. А я не знаю даже, что там лежит. — Надя опёрлась плечом о стену и ответила не сразу. — Зато ты знала, что Павел Андреевич жив, и сказала ей раньше, чем она спросила. Остальное сегодня можно не уметь. — Александра опустила глаза. В этом не было готового оправдания всей её жизни, только напоминание о том, что утром она действительно помогла человеку.

Мария позвала их, прежде чем разговор успел превратиться во что-то более тяжёлое. Она стояла у двери учительской с небольшим узлом и сердито спрашивала, собирается ли Лида снова уйти, не забрав ничего своего. Александра ответила, что много унести не сможет, но тётка и не предлагала много. Внутри нашлись запасные чулки, носовой платок, катушка тёмных ниток, игла в куске картона и старая наволочка, в которую всё было завёрнуто. Мария показывала вещи не как сокровища, уцелевшие в страшной истории, а с хозяйственным неудовольствием: это целое, это зашить, это не потеряй опять. От такого тона Александре стало легче дышать.

Узел пах тем самым холодным бельём, которое встретило её в коридоре. Мария встряхнула платок, проверила угол и одним движением сложила его вчетверо, прижимая ладонью к столу. Александра вдруг вспомнила этот жест настолько ясно, что сама подхватила второй край наволочки, прежде чем тётка попросила помочь. Они расправили ткань вдвоём, и на короткое мгновение чужая память не принесла ни боли, ни страха. Только привычное совместное движение, которому не требовались слова. Мария одобрительно кивнула и сразу начала укладывать вещи обратно, не придав случившемуся никакого особого значения.

— Ещё бумаги есть, — сказала она, когда Александра уже собиралась завязать узел. Тётка пошла к шкафу, отодвинула корзину и достала плоский свёрток, лежавший между сложенными рубашками. — Твои, перед уходом оставила. Я сперва думала печку ими растопить, когда сухого ничего не было, а потом посмотрела: там не ученическое. Писала себе что-то, хозяйство, школа, ещё эта чепуха ночная. — Александра замерла с концами ткани в руках. Мария говорила, не замечая перемены, и продолжала перебирать свёрток, отделяя сложенные листы от тонкой тетради.

Надя стояла у окна и сразу перестала поправлять ремень бинокля. Ни одна из них до этого не спрашивала Марию о снах, не упоминала чашку, не называла незнакомую женщину и не рассказывала, что Павел успел сказать перед отъездом. Александра почувствовала, как хочется заговорить слишком быстро, и заставила себя сначала положить узел на стол. — Какие ночные записи? — спросила она, стараясь не подсказывать ответ самим вопросом. Мария посмотрела на неё, потом на тетрадь и вздохнула с прежним, довоенным раздражением человека, которому однажды уже пришлось выслушивать непонятные жалобы.

— Сны свои записывала, — объяснила тётка. Она раскрыла обложку, убедилась, что достала нужное, и закрыла снова. — Перед отправкой не спала толком. То проснёшься среди ночи, то утром сидишь над чашкой, будто не знаешь, за чем пришла. Я сказала: записывай, раз всё одно и то же снится, потом сама перечитаешь и перестанешь голову забивать. Ты сначала смеялась, а потом взялась. — Мария пододвинула тетрадь к Александре и добавила уже мягче: — Я не всё читала. Только то, что сама показывала. Остальное так и лежало.

Тетрадь была обычной, тонкой, в потёртой голубоватой обложке. На нижнем углу расплылось старое водяное пятно, бумага слегка выгнулась, а между листами застрял короткий обрывок нитки. Александра узнала не вещь, а почерк на обложке: тот же наклон, те же тесные соединения букв, которые видела в записях Лидии о штабных совещаниях и немецких обстрелах. Но перед ней лежала другая тетрадь. В той были попытка разобраться в утечке, осторожные сопоставления времени и последняя запись перед исчезновением. Эта прошла через дом, бельё, чужие сани и школьный шкаф, ни разу не побывав в руках Савельева.

— Ты забрала её из сторожки? — спросила Александра, осторожно касаясь обложки. Мария кивнула и поправила край свёртка, словно боялась, что племянница растеряет листы. — Вместе с твоей одеждой. Ещё когда в часть собиралась, сказала убрать всё в сундук, чтобы не мешалось. Я потом выгребла, что сверху лежало, в наволочку и увезла. У немцев не спрашивала, что им нравится, а что нет; велели скорее собираться, я и собиралась. — Она посмотрела на дочь брата с лёгкой досадой. Ей, видимо, показалось, что Александра тревожится о порядке вещей, который тётка не смогла сохранить.

Александра покачала головой, давая понять, что не упрекает её. Потом спросила, показывала ли Мария кому-нибудь эти страницы после ухода Лидии. Тётка ответила, что незачем было показывать: Варвара помогла сложить вещи, когда они перебрались в школу, но читать чужую тетрадь никто не садился. Павел до ареста и сам отмахивался от рассказов про странный город, а после его ареста стало совсем не до снов. Александра слушала и не пыталась сейчас доказать, насколько точны эти воспоминания. Для проверки требовались спокойный разговор и вопросы, которые не рождаются из собственного потрясения. Надя, судя по её неподвижному лицу, думала о том же.

За дверью послышался голос Федотова. Связной вернулся узнать, готовы ли они: возница заехал за дровами, мог подождать немного и взять всех на обратном пути. Надя вышла к нему, ответила негромко и осталась в коридоре, не торопя Александру. Мария тем временем снова начала укладывать вещи. Она хотела завернуть тетрадь вместе с чулками, но Александра придержала её рукой и сказала, что бумаги понесёт отдельно. Тётка не удивилась. Для неё в этом не было ни тайны, ни неожиданного открытия — племянница просто забирала то, что оставила дома.

Александра раскрыла обложку. Первые страницы оказались заполнены короткими бытовыми заметками: что вернуть в школу, где остался платок, сколько ткани нужно на починку. На полях стояли зачёркнутые числа, под одной строкой виднелся след от сильного нажима пера. Она перевернула лист и увидела дату: 8 октября 1941 года. Ниже шли несколько строк тем же почерком, чуть менее ровным, словно писавшая женщина торопилась удержать то, что могло забыться. Александра придвинула страницу к свету и прочла начало: «Ночью опять была в том городе. На улицах светло, хотя за окнами уже темно. Дома очень высокие, и в них столько освещённых окон, что я всё время смотрю вверх».

Мария что-то говорила про завязки на узле, но Александра не сразу разобрала слова. Она смотрела на дату, потом возвращалась к первой строчке, проверяя, не изменила ли её собственная память только что прочитанное. Павел рассказывал об этом городе уже после встречи с женщиной, назвавшейся Александрой; теперь те же образы находились на бумаге, которую Лидия, по словам тётки, оставила перед отправкой в часть. До семнадцатого ноября было ещё несколько недель. Александра прижала ладонью приподнявшийся край листа и вдруг поняла, что боится перевернуть страницу, хотя ещё минуту назад не знала о существовании этой тетради.

Глава 4.

Мария потянулась к тетради, собираясь завернуть её вместе с остальными бумагами, и Александра неожиданно накрыла обложку ладонью. Движение получилось резким, почти защитным; тётка остановилась и посмотрела на неё с недоумением, а Александра почувствовала, как неприятно натянулась кожа на недавно ушибленной кисти. Она убрала руку, но тетрадь не отпустила. На странице всё ещё стояло восьмое октября, ниже начинался рассказ о ночном городе, и за то короткое время, пока Мария складывала чулки и поправляла узел, ни дата, ни слова не изменились. Александра почему-то ждала, что при повторном чтении обнаружится ошибка: другой месяц, неправильно разобранное слово, хотя бы строчка, которая позволит отнести написанное к обычным девичьим фантазиям.

— Я посмотрю сейчас, — сказала она, придвигая тетрадь ближе к себе. Голос прозвучал спокойно, и за это удалось уцепиться. — Пока светло. В дороге бумагу только помну, а там опять не доберусь. — Мария пожала плечами и отставила узел на край стола. Для неё никакой причины торопиться с чтением не существовало, однако мешать племяннице она тоже не собиралась. Тётка лишь убрала из-под Александриного локтя влажную тряпку, чтобы та не испортила бумагу, и принялась разбирать оставшуюся посуду.

Надя выглянула в коридор, где Федотов разговаривал с Варварой. Подвода ещё стояла за школой: возница помогал погрузить дрова, которые обещали отвезти в занятые военными дома, и раньше окончания погрузки всё равно не уехал бы. Девушка вернулась, коротко сообщила об этом Александре и села с другой стороны стола. Свой блокнот она оставила закрытым, бинокль положила на колени и некоторое время смотрела в окно. Александра поняла, что Надя сознательно не заглядывает в тетрадь. Это была вещь Лидии, домашняя, не предназначенная для чужих глаз, и право напарницы знать о плене и немецких позициях ещё не давало права читать всё, что попадалось ей в руки.

Александра вернулась к началу, решив просмотреть тетрадь по порядку. Первые листы занимали короткие заметки, не имевшие отношения ни к снам, ни к войне: вернуть книгу, спросить в школе про оставшуюся бумагу, починить рукав, забрать у Марии нитки. В одном месте стояли несколько чисел, два из них были зачёркнуты, а рядом приписано, что остаток не сходится и нужно пересчитать. Почерк казался одновременно знакомым и чужим. Она уже видела такие соединения букв в ноябрьских записях Лидии, но тогда вчитывалась в часы обстрелов и имена людей, от которых зависела её собственная жизнь. Сейчас перед ней находилась женщина, которая могла ошибиться в подсчёте денег, забыть книгу и рассердиться на порванную одежду. Прежде эта простота оставалась за пределами всего, что Александра успела узнать о ней.

На восьмом октября начиналось первое описание. Лидия писала, что вновь оказалась в большом городе, где тёмное небо почти не отражалось в улицах: снизу всё было освещено, окна стояли одно над другим, а по дороге непрерывно двигались машины. Она не принимала автомобили за железных животных и не удивлялась электрическому свету самому по себе. Её поражало другое — количество, высота, отсутствие привычных промежутков между звуками. «Машин столько, что я всё время жду остановки, а они продолжают ехать. Не понимаю, где переходить улицу. Смотрю на людей и хочу пойти за ними, но во сне не успеваю». Ниже почерк стал мельче, словно последнюю мысль пришлось втиснуть в оставленное место: «Наверное, что-нибудь видела в кино и забыла. Только там я всегда знала, что сижу в зале, а здесь почему-то нужно идти самой».

Александра перечитала последние слова. В них не было ни пророчества, ни попытки объяснить устройство другого времени; грамотная молодая женщина старалась описать странный сон и сама предлагала ему обыкновенную причину. Это почему-то тревожило сильнее, чем могло бы встревожить уверенное заявление о посещении будущего. Если бы Лидия писала о чуде, видении или избранности, с ней можно было бы спорить хотя бы мысленно. Здесь она сомневалась почти теми же словами, которыми Александра объясняла себе недавний страх перед лифтом. Разница заключалась лишь в том, что одна записывала свои сомнения осенью, ещё до фронта, а другая читала их уже после того, как проснулась на промёрзшей земле рядом с мёртвой Екатериной.

Следующая заметка занимала меньше половины страницы. Во сне Лидия находилась в комнате, где было тепло, хотя женщина, жившая там, только что вернулась. Печи она не видела, от одежды хозяйки ещё шёл уличный холод, а свет возникал там, куда та проходила. Лидия не утверждала, что он загорался волшебным образом; она писала, что всё время не успевает заметить движение руки. «Может быть, выключатели совсем маленькие и я их не вижу. Я пытаюсь следить, а потом опять смотрю на другое. Она ничего не ищет, всё делает сразу, как я у себя дома». Александра почувствовала, как под ладонью стало жарко. Накануне она сама видела знакомую прихожую с тем же мучительным разделением: одна часть сознания знала, что происходит, другая не успевала понять.

На краю этой страницы находилась бытовая приписка о школьных тетрадях. Лидия обещала проверить их вечером, если опять не уснёт над столом. Александра задержала взгляд на словах и вдруг представила не сон, а пробуждение после него: человек открывает глаза в знакомой комнате, вспоминает чужой город, пугается собственной памяти, а затем вынужден вставать, одеваться и идти к детям. У Лидии тоже не было возможности целый день заниматься тем, чего она не понимала. Она жила среди обычных обязанностей, и странность входила в них без разрешения. Александра невольно посмотрела на школьную дверь, за которой мальчик недавно спрашивал, можно ли писать на последних сухих листах.

Мария поставила рядом кружку с горячей водой. Александра отодвинула её подальше от бумаги и только тогда поняла, насколько внимательно следит за каждым предметом возле тетради. Тётка заметила это, но объяснила по-своему. — Не разолью, не бойся, — сказала она, вытирая руки о передник. — Дома тоже от всех чернила берегла, а сама как-то на целую стопку плеснула. Полвечера потом сушили. — Александра подняла голову и встретила её спокойный взгляд. История не вызвала никакого воспоминания, однако Мария не ждала, что племянница обязательно засмеётся или подтвердит. Она поправила ручку кружки, чтобы та не мешала переворачивать лист, и ушла в соседнюю комнату помогать Варваре.

Чашка появилась через несколько страниц. Лидия назвала её сначала пиалой, потом зачеркнула слово и написала проще: «Широкая расписная чашка у двери». Она не пыталась угадать, откуда вещь взялась и сколько стоила. Запомнила светлую поверхность, синий узор по краю и то, что женщина, приходя домой, высыпала в неё ключи. «Для чая ею не пользуются. Каждый раз кладёт туда мелкие вещи, не глядя, и потом сразу находит. Мне всё кажется, что заденет локтем и уронит, но чашка стоит на том же месте». Александра прочла это без прежнего удара, испытанного возле плетня перед Павловым отъездом. Сам предмет больше не был новостью. Новостью было то, что его описали рукой Лидии.

Она вспомнила, как отец рассказывал о снах, подбирая слова и сердясь, что дочь не могла толком объяснить, что видела. Тогда между самим сновидением и Александрой находилось несколько человеческих воспоминаний: Лидия проснулась, поговорила с Павлом, он сохранил услышанное и много позже пересказал ей. Теперь часть этой длинной цепочки исчезла. Мария не знала об их разговоре у плетня, не слышала ни про квартиру, ни про синие узоры, ни про привычку бросать ключи у двери. Она достала тетрадь вместе с чулками и нитками, даже не понимая, почему племяннице вдруг понадобилось читать немедленно. Это ещё не делало сон настоящим событием, но лишало Александру одного из удобных объяснений.

В собственной квартире чашка долго стояла почти на краю узкой полки. Александра не раз переставляла её глубже, потом снова сдвигала ближе к двери, потому что так было удобнее бросать ключи, когда обе руки заняты. В вещи не существовало ничего исключительного; наверное, тысячи людей держали похожую посуду в прихожей и использовали совсем не для еды. Она могла повторить это себе столько раз, сколько потребуется. Однако от повторения не исчезал короткий домашний звук металла о керамику, который память сейчас воспроизводила с такой ясностью, что на мгновение переставало быть слышно, как в соседней комнате стучат поленья о печной бортик.

Надя всё-таки повернулась к столу, когда Александра слишком долго задержалась на одном месте. Она не спросила, что написано, только придвинула кружку чуть ближе, напоминая, что вода остывает. Александра обхватила её ладонями, сделала несколько глотков и обнаружила, что горло сухое. Ей хотелось назвать чашку, объяснить совпадение, услышать от другого человека хотя бы удивление. Но Мария могла вернуться в любой момент, а всё, что будет сказано при ней сейчас, потом уже невозможно окажется отделить от её прежних воспоминаний. Александра поставила кружку и продолжила читать молча.

Лидия не видела свою незнакомку одинаково. Иногда женщина находилась у двери, иногда сидела в комнате или куда-то шла, а одна запись вообще не содержала её появления. Там был только освещённый город, длинная дорога и чувство, что нужно добраться до дома, которого Лидия не знает. Она сердилась на собственную забывчивость, пыталась удержать лицо после пробуждения и несколько раз оставляла место для рисунка, но так ничего и не нарисовала. «Стоит подумать о носе или глазах, и вспоминается кто-нибудь другой. Наверное, я сама подставляю знакомые лица. Во сне кажется, что знаю её давно, а утром не могу сказать, на кого она похожа». Александра прочла эти строки особенно внимательно. Никакого точного портрета, который можно было бы сопоставить с собственной прежней внешностью, тетрадь не давала.

Между описаниями попадались зачёркнутые слова и короткие поправки. Один звук Лидия сначала назвала свистком, потом исправила на звонок; в другой записи призналась, что не уверена, происходило ли всё в том же городе или уже в другом сне. Это было неудобное чтение для человека, которому хотелось получить ясную историю. Нельзя было выстроить события в последовательность, определить один и тот же вечер или даже уверенно сказать, всегда ли незнакомка оказывалась той же женщиной. Зато сомнения сохранялись на бумаге рядом с описаниями. Лидия не вычёркивала их, чтобы сделать сон убедительнее.

Имя Александра увидела на следующем развороте. Оно стояло посреди строки, без подчёркивания, ничем не выделенное среди остальных слов. «Сегодня кто-то позвал её Сашей. Не помню, кто говорил. Женщина стояла ко мне боком, и я опять не удержала её лица». Александра дочитала предложение, вернулась к началу и только тогда почувствовала, что перестала дышать. Она не ожидала увидеть полную фамилию, домашний адрес или дату рождения, но не ждала и этого простого обращения, которое в прежней жизни слышала чаще, чем собственное полное имя.

Первые секунды ей хотелось исправить прочитанное. Убедиться, что там другое слово, похожие буквы, название улицы, ошибка, оставшаяся после плохого сна. Почерк не позволял. Лидия вывела имя достаточно отчётливо, а ниже ещё раз употребила его, уже рассуждая о том, настоящее ли оно. «Может быть, это не ей сказали, но повернулась она. Имя помню лучше всего остального. Надо записать сейчас, пока опять не заменилось чем-нибудь знакомым». Александра положила пальцы рядом со строкой, не касаясь чернил. Перед ней находилось не обращение к бойцу Ветровой, не условное наименование пары и не слово, которое Громов произносил вполголоса, когда посторонние отходили. Так её звали дома.

Надя заметила перемену сразу. Она выпрямилась, оглянулась на дверь и негромко спросила, что случилось. Александра не ответила словами, только повернула тетрадь к ней и показала пальцем нужное место. Девушка наклонилась, прочитала сначала отмеченную строку, потом соседние, и медленно подняла глаза. Удивление появилось в лице без всякой попытки его скрыть. Александре стало легче и страшнее одновременно: теперь написанное существовало не только между ней и листом, другой человек тоже увидел его.

— Мария Андреевна слышала, как тебя так называли? — спросила Надя почти шёпотом. Она не произнесла имя вслух, лишь ещё раз взглянула на страницу. — Здесь, сегодня. Федотов всё время говорил «Ветрова», я тоже. А от Павла письма не было? — Александра покачала головой и подтянула тетрадь обратно. Тётка только от неё узнала, что брат жив, и эта радость ещё несколько часов назад лишила женщину сил. Нельзя было совместить увиденное с версией, будто Мария давно получила от Павла подробный рассказ и теперь разыгрывает перед ней подготовленную сцену.

Александра хотела сказать, что тётка не могла ничего придумать, но остановилась. Она знала Марию всего несколько часов собственной жизни и получала остальное через Лидию, через запахи, движения и чужую близость. Уверенность в человеческой порядочности была важна, однако не могла заменить проверку того, когда написаны строки. Надя словно поняла, почему она замолчала. Девушка не стала развивать предположение и не заговорила о подделке. Только спросила, прочитала ли Александра дальше, а потом подвинула лампу, стоявшую на другом конце стола: дневной свет начинал уходить из учительской.

Следующие страницы Александра читала медленнее, но не откладывала. Ей хотелось вернуться к имени, рассмотреть каждую букву, попробовать вспомнить все случаи, когда кто-то звал её возле двери квартиры. Она заставила себя продолжать. В тетради ещё были записи, и ни одна не становилась менее важной оттого, что посреди предыдущей стояло знакомое слово. Лидия могла дальше сама объяснить сон, вспомнить фильм, назвать человека, чьё имя подставилось ночью в чужое лицо. Александра не имела права выбирать из написанного только то, что поражало лично её.

Объяснения не нашлось. После имени шло ещё одно короткое описание квартиры, потом заметка о том, что несколько ночей ничего не снилось и удавалось выспаться. Ниже Лидия возвращалась к незнакомке, но уже без уверенности, что видела её ясно. «Она как будто знает, что я рядом. Один раз повернулась, а я проснулась раньше, чем успела понять, на меня ли смотрит. Утром казалось смешным, теперь опять не смешно». Александра узнала в этих строках часть Павлова рассказа. Отец помнил поворот женщины и ощущение, что она слышит зов, но не мог передать, насколько сама Лидия была не уверена в этом.

Последняя запись была короче остальных и заметно хуже связана. Строчки теснились у края, одно слово перечёркивало другое, а посреди предложения оставался широкий промежуток. «Сегодня её рядом не было. Сначала думала, что стоит у стола, потом только руки передо мной. Женские, старше моих. Хотела убрать ладонь, и она…» Дальше Лидия что-то вычеркнула, оставив такую плотную чернильную полосу, что разобрать прежнее слово без выдумки было невозможно. На следующей строке почерк снова выровнялся: «Нужно было взглянуть на лицо. Повернулась слишком поздно, уже проснулась».

Александра перечитала запись целиком. Чужие руки могли принадлежать женщине, стоявшей перед Лидией, могли возникнуть во сне отдельно, могли быть её собственными руками, изменившимися так, как во сне меняется всё. Слова «передо мной» ничего не решали. Так можно описать и чужую ладонь на столе, и свою, поднятую к лицу. Александра посмотрела на собственную кисть и сразу убрала её с бумаги. Сейчас она держала тетрадь рукой двадцатипятилетней женщины, но это знание слишком легко заставляло приписать старой записи точный смысл, которого в ней самой не было.

Дальше шли чистые листы. Александра просмотрела их все, перевернула тетрадь, проверила последние страницы, где нашлась только старая карандашная запись о купленной ткани, и вернулась к началу. Исписанного оказалось немного. Всё можно было прочитать за то время, пока во дворе грузили дрова, и она уже прочла. Не оставалось ни неоткрытой середины, ни отложенного письма, ни страницы, которой можно было бы поручить объяснить остальное позже. Перед ней лежало несколько домашних заметок и рассказов о снах, с одним именем и несколькими фразами, которые не становились понятнее от повторения.

Мария вернулась, когда Александра закрывала обложку. Тётка посмотрела на неё, затем на Надю и спросила, что такого они там нашли. Александра почувствовала, как трудно не ответить прямо. Можно было сейчас назвать квартиру, чашку, собственный возраст, спросить, не рассказывала ли Лидия о чужих руках подробнее. Мария наверняка захотела бы помочь и принялась вспоминать, подхватывая каждую подсказку. После этого уже нельзя было бы понять, что действительно осталось у неё с осени, а что родилось в нынешнем разговоре. Александра с усилием отвела взгляд от тетради и попросила только чистую ткань, чтобы завернуть бумагу от снега.

— Так и не вспомнила, зачем писала? — спросила Мария, доставая из узла небольшой лоскут. В её голосе было не подозрение, а простое сочувствие к чужой забывчивости. — Ты себя не мучай. Сны и до ранения забывала, сердилась потом, что вечером всё понятно было, а утром ничего. — Александра приняла ткань и тихо поблагодарила. Ответить, что помнит другую квартиру лучше собственной школы, она не могла. Тётка расправила лоскут вместе с ней, завернула углы так, чтобы обложка не торчала, и похлопала ладонью по получившемуся плоскому свёртку.

Во дворе уже звали Федотова. Надя поднялась, проверила оружие и взяла узел с вещами, пока Александра прятала тетрадь под одежду, подальше от снега. Мария проводила их до крыльца, повторила просьбу сообщить, если станет известно, куда увезли Павла, и несколько раз поправила Александре ворот. Она хотела сказать ещё что-то, но во дворе стояли посторонние, а племянница опять собиралась уходить с вооружёнными людьми. В конце концов тётка просто притянула её к себе и прижалась щекой к холодной щеке. Александра ответила на объятие, чувствуя между ними тугой край спрятанной тетради.

На дороге она не доставала бумагу. Сани трясло, снег летел с копыт, Федотов периодически переговаривался с возницей, а Надя сидела рядом и не задавала вопросов. Александра держала ладонь под полой, проверяя, на месте ли свёрток, и смотрела на уцелевшие дома. Она знала, что имя Саша встречается слишком часто, чтобы одно его появление могло что-либо доказать. Знала, что человек способен узнать свой дом в чужом описании, если уже ждёт этого узнавания. Но когда пыталась соединить все оговорки, перед глазами всё равно возникала Лидия, которая просыпается в октябре, тянется за пером и записывает имя женщины, ещё не знающей о её существовании.

Возле поста им пришлось подождать, пропуская сани с ранеными. Один боец сидел, укрытый одеялом, и держал здоровой рукой край повязки, сползавшей на глаза; второй лежал неподвижно, только из-под полотнища вырывалось дыхание. Александра проследила за ними до поворота и заставила себя вернуться к дневной работе. Громов ждал сведений о дорогах, а не её потрясения. Илья видел перегрузку раньше, чем они с Надей наблюдали сани, женщины слышали мотор за гребнем, но не могли определить расстояние. Всё это нужно было передать аккуратно, не дополнив общей тревогой из-за тетради.

Надя сама начала повторять донесение, будто почувствовала, куда ушли Александрины мысли. Она разделила то, что женщины слышали, и то, что Илья видел, уточнила место на мысленном рисунке и спросила о последовательности остановок. Александра ответила сначала с трудом, потом увереннее. Разговор вернул ей привычную возможность быть полезной без необходимости немедленно разобраться в собственной жизни. Когда они добрались до занятого посёлка, она уже могла говорить о южных путях, не перескакивая внутри к имени на странице. Тетрадь оставалась под одеждой, но перестала заслонять всё остальное.

В лавке у Громова было людно. Лопатин пришёл с западной окраины, Колесов ещё не вернулся, связист несколько раз обрывал разговоры просьбой не мешать слышать в трубке. Александра с Надей дождались свободного места у прилавка и передали собранное. Капитан выслушал обеих, спросил о времени Ильиной перегрузки и отметил, что это отдельный случай, а не рассказ о вчерашних санях. Дальше он не пошёл. Карьер и кирпичная артель пока оставались местами, названными жителями; ни численности немцев, ни их настоящей задачи никто не установил.

Только после доклада Александра попросила поговорить без посторонних. Громов заметил её руку у спрятанного свёртка и не стал спрашивать при Лопатине. Он закончил распоряжения, передал карту связисту и провёл её в маленькую комнату за перегородкой, где лежали катушки провода и мешок с запасными рукавицами. Дверь оставил неплотно прикрытой. Александра поняла, что он сделал это намеренно, но сейчас закрытая створка тревожила меньше бумаги под полой. Она достала тетрадь, развернула ткань и положила на свободный край стола, отодвинув от него железную коробку.

— Мария сохранила вещи Лидии, — сказала Александра. Начала с самого простого, чтобы голос не сорвался на главном. — Это было среди них. Домашняя тетрадь, не та, которую мы нашли в ноябре. Здесь сны, о которых говорил Павел, и ещё несколько записей, которых он мне не пересказывал. Я прочитала всё. — Громов не протянул руку сразу. Он посмотрел на неё, дождался кивка и только после этого открыл обложку на странице, которую она показала.

Капитан прочёл имя без изменения в лице, но потом вернулся глазами к началу строки. Александра следила за его рукой, лежавшей рядом с бумагой. Пальцы слегка согнулись, большой палец медленно прошёл по краю стола, будто Громову понадобилось обычное движение, чтобы не задавать вопрос слишком поспешно. Он посмотрел на дату первой записи, на другие страницы и спросил, знала ли Мария о словах Павла. Александра ответила, что та только сегодня узнала о спасении брата. Затем сама показала последнюю запись о руках, не придавая ей ещё никакого объяснения.

— Это может быть обычный сон, — произнесла она прежде, чем Громов успел заговорить. Ей не хотелось услышать разумное возражение как отказ поверить. — Всё, по отдельности. Имя тоже. Чашки у дверей ставлю не я одна, а Саш столько, что на каждую улицу хватит. Но я не рассказывала Марии ни про чашку, ни про квартиру. И ты не рассказывал. — Капитан поднял голову и тихо ответил, что вообще не встречался с Марией. В этой простой поправке не было холодности, и Александра вдруг почувствовала, насколько напряжённо ждала её.

Громов прочёл последние строки ещё раз. Он не спросил, означает ли это, что Александра может уйти обратно, и не попытался заглянуть дальше сказанного. Только уточнил, всё ли написанное на этих страницах она помнит из рассказа Павла. Александра разделила знакомое и новое, как недавно разделяла услышанные моторы и увиденную перегрузку. От этого стало немного легче. У города, чашки, имени и чужих рук появилось разное происхождение; они больше не сливались в одно огромное доказательство, которое хотелось либо немедленно принять, либо с такой же поспешностью отбросить.

— Савельеву покажешь? — спросил Громов, возвращая тетрадь. Он не отодвинул её от себя, словно опасную вещь, а аккуратно положил перед Александрой. — Не потому, что обязан забрать всё, что ты принесла. Он сможет отдельно поговорить с Марией и проверить, откуда это взялось. — Александра провела ладонью по обложке. Ей не хотелось снова отдавать часть собственной жизни человеку с карандашом и вопросами, однако теперь речь шла не только о ней. Если она сохранит тетрадь при себе и станет одна достраивать прочитанное, через несколько дней уже не различит, что было написано и что она сама захотела там увидеть.

Она согласилась и тут же попросила, чтобы Марии ничего не объясняли заранее. Ни настоящего имени, ни рассказа о другом времени, ни того, какое совпадение оказалось особенно важным. Громов кивнул без спора. Затем он осторожно коснулся её запястья, заставив поднять глаза от обложки, и спросил, хочет ли она сейчас остаться одна. Александра покачала головой. Ей не требовалось утешение, но мысль о пустой комнате с тетрадью перед собой пугала сильнее, чем возможность услышать неприятные вопросы Савельева. Капитан остался рядом, пока за перегородкой не позвали его к телефону.

Савельев появился позже, когда в лавке начали зажигать вторую лампу. Он уже получил донесение о жителях школы и собирался туда: рассказы о подводах и путях следовало уточнить, а людей, которых раньше заставляли возить немецкий груз, нельзя было бесконечно гонять к передовой ради каждого нового вопроса. Александра была благодарна, что поездка не возникала исключительно из-за её тетради. У оперуполномоченного имелось собственное дело, а её находка добавляла к нему ещё несколько разговоров. Он выслушал Громова, прошёл за перегородку и сел напротив, положив шапку на мешок с рукавицами.

Александра начала с того, кто был в учительской, когда Мария достала свёрток. Назвала Надю, Варвару, Федотова, объяснила, что успела спросить у тётки и какие подробности не произносила. Савельев записывал без комментариев. На имени Саша он не поднял бровей и не попытался скрыть удивление: просто остановил карандаш, попросил показать строку и прочёл её сам. Потом посмотрел на Александру, и в его взгляде впервые за разговор появилось то же недоумение, которое она видела у Нади. Только длилось оно меньше.

— Пока не называйте Марии ни этого имени, ни значения записи для вас, — сказал он, отложив карандаш. — И не спрашивайте, не помнит ли она ещё что-нибудь именно про чужие руки. Пусть сначала расскажет сама, сколько читала и когда. — Александра кивнула, но всё-таки спросила, допускает ли он, что тетрадь писала Лидия. Савельев посмотрел на почерк и ответил, что допускает. Он видел её ноябрьские заметки и узнавал некоторые особенности письма, однако сходство не следовало превращать в заключение после одного взгляда. Для сравнения лучше было взять обычную довоенную школьную запись, происхождение которой не вызывает такого количества вопросов.

Он перелистал тетрадь целиком, не задерживаясь пока на смысле каждого сна. Проверил, где начинаются записи, где заканчиваются, какие листы остаются пустыми, и вернулся к дате восьмого октября. Александра наблюдала, ожидая, что сейчас он скажет что-нибудь о возрасте чернил, старении бумаги или особом свойстве почерка, которое всё разрешит. Ничего подобного не произошло. Савельев положил ладонь на обложку и объяснил, что написанная дата показывает только то, какую дату автор поставил. Когда именно на лист попали чернила, по одной лампе и собственным глазам он определять не собирается.

— Но Мария говорит, что Лидия оставила это до фронта, — возразила Александра. Она услышала в голосе нажим и остановилась, прежде чем начать повторять то же самое громче. — Я понимаю, что слова тоже нужно проверять. Просто она не знала, зачем мне эта тетрадь. Вообще не думала о ней, пока не начала отдавать вещи. — Савельев не перебил. Дождался, пока она закончит, и ответил, что именно поэтому с Марией стоит поговорить сейчас, а не после того, как вся школа начнёт обсуждать загадочные сны племянницы.

Отдельно он спросил, много ли Александра рассказала Павлу о прежней квартире до его рассказа о чашке. Этот вопрос оказался неприятнее прочих. Она перебрала в памяти разговоры на кордоне, у станции, в комнате перед его отъездом и ответила настолько точно, насколько могла. Павел слышал о другом времени и взрослых сорока одном годе, но чашку назвал сам. Савельев записал это отдельно, не принимая нынешнюю уверенность за восстановленную по минутам беседу. Александра видела осторожность и злилась меньше, чем ожидала. Он не пытался разрушить её рассказ, а отказывался делать его прочнее там, где она сама не могла дать опоры.

— Это не похоже на то, что оставляют для вербовки, — сказала она, когда он дошёл до вопроса о том, могли ли немцы видеть семейные вещи. Произнести старое обвинение было противно, но хотелось услышать ответ прямо. — Здесь нет задания, нет требования кому-то явиться, нет обещания вернуть меня домой. — Савельев поднял глаза от листа. — Я вас сейчас в работе на немцев не подозреваю. Я спрашиваю, кто мог брать вещь в руки, пока она находилась не у Марии. Это разные вопросы, и один не отменяет другого. — Александра выдохнула и отвела ладонь от тетради, которую всё это время незаметно придвигала к себе.

Он попросил оставить оригинал у него до первых сравнений. Не вырывал тетрадь из рук и не объяснял, что у неё нет выбора. Александра смотрела на потёртую обложку, чувствуя неприятное сходство с тем вечером, когда после освобождения пришлось отдать оружие. Но сейчас винтовка оставалась рядом, дверь была открыта, и Савельев спрашивал, а не приказывал. Она попросила сохранить тетрадь целой, ничего не отмечать на её страницах и дать ей переписать несколько строк. Оперуполномоченный придвинул чистый лист, а сам начал собирать вещи для дороги.

Переписывала Александра медленно. Дату, имя, запись о руках, затем несколько соседних предложений, чтобы собственная копия не превратилась в набор самых удобных совпадений. Карандаш скользил по бумаге привычнее, чем когда-то в ноябре, но всё ещё оставлял не совсем тот почерк, который она помнила по прежней жизни. Она не стала задерживаться и на этом. Когда закончила, обозначила сверху, что переписала сегодня, и ещё раз сверила слова с оригиналом. Савельев дождался, не заглядывая через плечо. Только после её кивка завернул тетрадь в чистую бумагу и убрал в плоскую папку.

Перед уходом он попросил Надю отдельно зайти к нему после возвращения. Девушка не удивилась: она видела, как тетрадь появилась на столе, слышала первые слова Марии и могла подтвердить, что было сказано до чтения. Александра заметила, что больше не воспринимает эту просьбу как попытку разъединить их ради разоблачения. Надя не была продолжением её памяти и не должна была подтверждать всё только потому, что они работают в паре. От этого простого понимания не стало уютнее, зато исчезло желание заранее обсудить с напарницей правильные ответы.

Когда Савельев вошёл в школьный коридор, Мария Андреевна как раз пыталась заставить мальчишку снять мокрую обувь. Тот сопротивлялся не из упрямства: без неё приходилось оставаться на холодном полу, пока валенки сохли у печи. Женщина держала в руках старые шерстяные носки и сердито доказывала, что пятки важнее желания снова бежать во двор. Увидев незнакомого военного, она замолчала. Савельев представился, назвал Громова и сказал, что приехал уточнить рассказы о немецком движении. Только после этого Мария отпустила мальчика, велев далеко не уходить, и провела гостя в учительскую.

Он сначала поговорил с Ильёй и Варварой. Мария слышала через дверь обрывки знакомого рассказа: грузовик, мешки, поворот к артели, дорога, на которой пришлось ждать. Военный не повышал голоса и не требовал от людей точности, которой у них не было. Несколько раз возвращался к одному месту, спрашивал, что закрывало обзор, кто ещё находился рядом, как человек определил направление. Илья вышел после разговора хмурым, но не испуганным, и сказал Марии, что всё опять пересказал, теперь уж дальше некуда. Она дала ему тёплой воды и только после этого услышала собственное имя.

В учительской стало теснее, чем днём. К столу пододвинули корзину, возле печи уложили ребёнка, а на освободившееся место поставили ведро. Савельев предложил перейти в маленькую комнату рядом, где раньше держали учебные принадлежности. Мария сразу спросила, что случилось с Лидой. В голове успело возникнуть всё, от новой раны до дороги, перерезанной немцами, и она уже держалась за косяк, готовая идти куда скажут. Оперуполномоченный ответил прежде, чем она успела повторить вопрос: Ветрова вернулась благополучно, находится со своими, речь пойдёт о домашних вещах.

— Какие ещё вещи? — спросила Мария, садясь на край стула. Она увидела знакомую ткань в его руках и нахмурилась. — Я ей всё отдала. Что смогла забрать, то и сохранила. Если чего нет, так вы сначала у немцев спросите, что они в сторожке оставили. — Савельев развернул свёрток и положил тетрадь перед собой, не пододвигая её к женщине. Сказал, что Лида ничего не требует и не обвиняет её. Нужно установить, где лежали бумаги, кто мог их видеть и когда Мария сама читала эти страницы.

Женщина не сразу успокоилась. Военный говорил вежливо, однако осторожность после оккупации не исчезала от ровного голоса. Она рассказала, как собирала Лидины вещи после её отправки, где стоял сундук, какие узлы забрала из сторожки после Павлова ареста. Дату перевозки назвала приблизительно и тут же начала исправляться. Савельев остановил её, попросив не угадывать число. Ему было важнее, что происходило вокруг: кто помогал грузить, где оставляли сани, когда Мария перебралась к Варваре. На такие вопросы отвечать оказалось проще, и рассказ постепенно стал связнее.

Тетрадь Лидия оставила среди домашнего. Мария знала это не по нынешнему почерку и не потому, что увидела фамилию на обложке. Она сама находилась рядом, когда племянница убирала лишнее перед уходом, и потом перекладывала вещи, чтобы не отсырели. Несколько записей читала ещё до этого — те, которые Лида показывала, сердясь на повторяющийся сон. Что было на каждой странице, Мария не помнила. Никакой причины заучивать тетрадь у неё тогда не существовало; война уже шла, Павел мрачнел от каждой вести, а племянница готовилась уезжать.

— Про город читала, — сказала она, отвечая на очередной вопрос. Сложила ладони на коленях и нахмурилась, пытаясь не добавлять то, что могла узнать сегодня. — Про комнату ещё. Но не всё подряд, вы не думайте. Она мне давала одну страницу, я посмотрю, скажу, что перед сном надо меньше голову забивать, а она сердится. Потом тетрадь уносила. Я за ней не ходила читать тайком. — Савельев записал именно это. Не спросил, встречалось ли имя, не назвал чашку, не пересказал последнюю запись о руках.

Мария несколько раз пыталась узнать, чем именно тетрадь заинтересовала военных. Савельев ответил, что немцы расспрашивали Ветрову о довоенной жизни и ему нужно понять, какие сведения могли получить раньше, а какие стали известны только после захвата. Это было правдой, хотя не всей. Он не стал добавлять к ней историю о другой женщине и другом времени. Мария знала племянницу как раненую, забывшую часть прошлого, и сейчас её рассказ мог оставаться именно таким, каким сохранился до появления новых объяснений.

При вопросе о немцах она задумалась надолго. После Павлова ареста в сторожке всё переворачивали. Некоторые вещи лежали уже не там, где прежде, сундук был открыт, а одна рубашка оказалась на полу под кроватью. Мария не видела, брал ли кто-нибудь тетрадь, и обещать обратное не могла. Савельев не попытался заставить её выбрать более удобный ответ. Записал, что доступ посторонних был возможен, и отдельно спросил, когда она видела записи до этого. Так в его блокноте появлялись не уверенные выводы, а границы того, что женщина действительно знала.

Варвару он расспросил позже, без Марии. Та подтвердила приезд с узлами и старую школьную тетрадь среди вещей, но призналась, что не открывала её. Голубоватая обложка запомнилась только потому, что попала между бельём и могла намокнуть, когда узлы принесли с саней. О содержании Варвара узнала сегодня, услышав разговор возле стола. Савельев не стал превращать её в свидетельницу октябрьских записей. Она могла подтвердить хранение вещи в школе, но не то, что было внутри осенью, и он оставил эту разницу в записях.

Для сравнения почерка нашёлся прошлогодний школьный список с несколькими приписками Лидии. Варвара принесла его вместе с другими бумагами, которые удалось убрать из повреждённой пристройки. Савельев положил лист рядом с тетрадью и некоторое время рассматривал одинаковые слова, наклон строк, соединения букв. Мария стояла у двери и наблюдала с раздражением. Для неё авторство было очевидным, а работа военного выглядела так, будто тот пытается обнаружить ложь там, где её нет. Он заметил это и объяснил только, что сравнивает письмо, а не решает по нему, правдива ли записанная история.

— А когда чернила высохли, вы тоже увидите? — спросила Мария, не сумев скрыть насмешку. Она ожидала, что военный обидится, но Савельев поднял глаза и спокойно покачал головой. — По этой лампе и двум листам — нет. И писать, будто увидел, не буду. Мне сейчас важнее ваш рассказ о том, когда Лидия показывала записи сама. — Мария постояла ещё немного, потом подошла и переставила лампу так, чтобы свет лучше падал на стол. Сравнивать она ему не помогала, но мешать перестала.

Перед уходом Савельев попросил сохранить остальные школьные бумаги отдельно от растопки и не обсуждать содержание тетради со всеми, кто захочет послушать. Мария сразу спросила, не запрещает ли он ей говорить с племянницей. Он ответил, что не запрещает, только просит пока не пытаться восстанавливать сны сообща, строка за строкой. Женщина не до конца поняла причину, однако кивнула. Потом задержала его у двери и попросила передать Лиде, что оставшиеся вещи никуда не денутся. Если не сможет скоро приехать, Мария подождёт.

К вечеру Александра устала так, словно весь день снова провела на лежке. Голова болела от чтения, разговоров и необходимости всё время удерживать себя от поспешного объяснения. Надя ушла помогать с подготовкой следующего выхода, Федотов вернулся к связистам, а во дворе продолжалась обычная работа: носили дрова, разгружали сани, спорили из-за места у печи. Александра разобрала винтовку, проверила её и собрала обратно, хотя оружие после поездки почти не нуждалось в уходе. Руки занимались понятным делом, пока взгляд время от времени возвращался к сложенному листу с выписками.

Она не пыталась вызвать ещё одно воспоминание Лидии. Раньше можно было надеяться, что запах белья или движение Марии вернут что-то нужное, но теперь такая попытка пугала. Любой возникший образ слишком легко совпал бы с прочитанным. Александра открыла лист и ещё раз посмотрела на последнюю запись о руках. Если бы не её собственное положение, фраза могла показаться просто плохо удержанным сном. Сейчас каждая запятая обещала больше, чем имела право обещать, и от этого хотелось одновременно продолжать чтение и спрятать бумагу.

Надя вернулась ненадолго, принесла еду и села рядом, не спрашивая разрешения. Она видела усталость Александры, но не предлагала оставить всё до завтра, будто тетрадь можно было выключить вместе с лампой. Сначала они говорили о дорожной схеме и о том, что Колесову понадобится проверить один из южных проходов. Потом Надя спросила, чего Александра ждёт от Савельева. Вопрос оказался точным: до сих пор она думала только о том, что он не должен сделать — не объявить её сумасшедшей, не отобрать находку навсегда, не превратить Марию в обвиняемую.

— Хочу, чтобы он сказал, что тетрадь действительно была там раньше, — ответила Александра после паузы. Она покрутила ложку в пальцах и положила её на край миски. — И боюсь, что скажет. Если всё написано недавно, это страшно по одной причине. Если Лидия писала до фронта — по другой. — Надя выслушала, не пытаясь выбрать за неё более приятный вариант. Потом придвинула миску обратно, напоминая, что разговор не отменяет еды. Александра подчинилась почти с облегчением: у одной необходимости хотя бы существовало простое окончание.

— Ты ведь не узнала её голос, пока читала? — спросила Надя осторожно. Она смотрела не на выписки, а на Александру. — Не вспомнила, как сама это писала? — Та покачала головой. Запахи и жесты иногда возвращались, школьный шкаф сегодня на мгновение оказался знакомым, но тетрадь оставалась текстом другой женщины. Александра читала её так же, как могла бы читать письмо незнакомого человека. Именно поэтому имя действовало настолько сильно: оно не пришло изнутри, где всё уже давно было перепутано, а существовало на бумаге отдельно от её нынешнего сознания.

Надя некоторое время молчала, затем сказала, что тоже не знает, как это объяснить. Александре понравилась прямота ответа. Напарница не принялась рассуждать о душе, не уверяла, что Лидия обязательно жива где-то ещё, и не пыталась из заботы сделать непонятное менее страшным. Она доела, собрала посуду и, уходя, попросила позвать, если потребуется ещё раз сверить, что происходило в учительской. Александра кивнула. Свидетельство Нади не могло подтвердить октябрь, зато сохраняло сегодняшний день таким, каким он был, без поздних догадок.

Савельев вернулся уже в темноте. Снял шинель, отряхнул с шапки снег и сперва передал Громову уточнения о местных дорогах. Александра слышала из соседней комнаты отдельные слова — артель, поворот, подводы, — и заставила себя дождаться, пока закончится служебный разговор. В её жизни тетрадь за несколько часов заняла слишком много места, но для полка не перестали существовать немцы за гребнем и люди, которые должны были пройти по дороге утром. Когда оперуполномоченный наконец вошёл к ней, она уже стояла у стола.

Он сообщил только предварительное. Мария утверждает, что видела часть записей ещё до отправки Лидии и сама убирала тетрадь вместе с её вещами. Варвара подтверждает хранение в школе, но содержания прежде не читала. После ареста Павла к семейным вещам могли иметь доступ немцы; исключить это никто не способен. Почерк похож на письмо в школьном списке, однако для аккуратного сравнения нужно больше времени. Ни одно из этих сведений Савельев не произнёс как победу или опровержение. Александра слушала и чувствовала, как вместо желанного ясного ответа перед ней появляются несколько отдельных обстоятельств.

— Она сказала, что именно читала осенью? — спросила Александра, осторожно касаясь собственного листа. Савельев ответил, что город и комнату, но не стал приписывать Марии знание каждой строки. Имя он ей не называл. Последнюю запись о руках не объяснял и не просил вспомнить подробности под диктовку. Александра медленно кивнула. Это оставляло слишком много неопределённости, зато впервые за вечер она почувствовала, что никто не торопит находку стать доказательством того, во что хочется верить.

Савельев положил рядом со своими записями тетрадь, но пока не вернул. Он попросил оставить её у него для дальнейшего сравнения и сказал, что даст читать, если понадобится. Александра согласилась, хотя пальцы сами потянулись к обложке. Опасность заключалась не в том, что бумага исчезнет от одного чужого прикосновения. Ей было трудно расстаться с единственной вещью, которая будто существовала сразу в обеих её жизнях: написанная рукой Лидии, она содержала имя Александры и подробности дома, где та когда-то снимала мокрую куртку и не думала ни о каком ноябре сорок первого.

— Вы можете подтвердить только, что это её записи? — спросила она. Вопрос прозвучал уже без прежнего нажима. — Не то, что она действительно видела мой дом. — Савельев посмотрел на неё и ответил, что пока не подтвердил окончательно даже первое. Есть веские причины продолжать проверку, есть согласующиеся свидетельства и похожий почерк. Сами сны от этого не превращаются в посещение квартиры. Он не может установить, что происходило в голове Лидии, только потому, что несколько её описаний совпали с Александриным рассказом.

Она выслушала до конца. Возражать было нечем, но раздражение всё равно поднялось, и Александра несколько секунд смотрела на собственную копию, чтобы не вылить его на собеседника. Савельев не стал заполнять паузу. Потом тихо добавил, что различие между этими вопросами сейчас защищает и её, и Марию: ни одна из женщин не обязана объяснить невозможное только потому, что тетрадь оказалась необычной. Александра подняла голову. Впервые его осторожность ощутилась не преградой, а возможностью не давать ответ раньше, чем он появится.

Перед уходом он уточнил, какие слова Павел произнёс перед самым отъездом. Александра повторила вопрос о том, не снилась ли ей Лидия, и рассказала о собственном сне уже после этого разговора. Савельев записал последовательность отдельно: сперва рассказ отца, затем сон Александры, затем тетрадь. Он не объявил эту цепочку объяснением, но попросил в дальнейшем отмечать, что она услышала до сна, а что прочла после. Александра согласилась. Ей не нравилась мысль превращать ночи в ещё один набор записей, однако ещё меньше нравилась возможность незаметно смешать их с ожиданиями.

Громов зашёл, когда она осталась одна. Он не спросил, нашёл ли Савельев разгадку: по лицу Александры и без того было понятно, что ничего не закончилось. Капитан сел рядом, некоторое время смотрел на разложенные вещи, затем попросил дать прочесть выписку ещё раз. Она пододвинула лист и наблюдала, как он задерживается на слове «Саша». В его руках бумага выглядела маленькой и очень обычной. Александра подумала, что ещё недавно он мог считать рассказ о другой жизни чем-то, существующим только в её словах, а теперь вынужден разглядывать чужую запись, якобы появившуюся раньше их знакомства.

— Страшно стало не из-за того, что она могла меня видеть, — сказала Александра, когда он вернул лист. Она не была уверена, что сумеет объяснить точнее, и всё же продолжила: — Я всё время думала о том утре у воронки. Там началось всё, что со мной здесь произошло. До него была моя жизнь, после — Лидина. А она, возможно, писала это ещё дома, когда никто на неё не нападал и Екатерина была жива. — Громов выслушал, не перебивая. Потом спросил, значит ли это, что Александра теперь сомневается именно в начале, а не в том, что пережила сама. Она кивнула, благодарная за простоту вопроса.

Они не стали обсуждать, можно ли вернуть всё назад. Для такого разговора не хватало даже определённого значения слов «всё» и «назад». Громов накрыл её ладонь своей и некоторое время сидел молча, позволяя ей смотреть на бумагу, не оставаясь рядом с ней одной. За перегородкой снова вызвали капитана к телефону. Он поднялся не сразу, сначала дождался, пока Александра сама уберёт лист в карман, и лишь затем вышел. Она не удерживала его. На дороге оставались люди, и никакая тетрадь не давала права забыть о них до утра.

Позже, уже перед сном, Александра достала выписку в последний раз. Она больше не перечитывала чашку и не пыталась увидеть свою прихожую во всех подробностях. Смотрела на дату вверху, затем на имя, переписанное её собственной рукой. В октябре Лидия ещё могла сидеть за обычным столом, спорить с Марией, собирать вещи перед отправкой и сердиться, что ночью опять не удалось выспаться. Александра до сих пор представляла её жизнь до сторожки как прошлое, к которому сама не имела отношения. Теперь именно там обнаружились слова, от которых невозможно было отмахнуться одной ссылкой на последствия удушения.

Она сложила бумагу, но не убрала сразу. Проверка могла выявить ошибку, чужое вмешательство, перепутанное время; Савельев ещё не закончил работу, и сама Александра не собиралась объявлять сон встречей. Однако прежнее объяснение уже перестало вмещать даже вопрос. Если Мария верно помнила, когда Лидия показывала ей тетрадь, незнакомый город появился у той задолго до семнадцатого ноября. А если тогда же было записано и имя, значит, ещё до сторожки Лидия пыталась вспомнить женщину, которую звали Сашей, — в то время как Александра о ней не знала ничего.

Глава 5.

Сани перегородили двор бывшей лавки, и Александре пришлось взяться за узду, пока возница выправлял перекосившуюся оглоблю. Лошадь пятилась, косила на людей влажным глазом и никак не хотела стоять спокойно; каждый раз, когда парень опускался на колено, полоз с хрустом проходил по тому месту, где только что лежала его рука. Александра потянула повод к себе, погладила тёплую шею под спутанной гривой и сердито велела ездовому перестать подсовывать пальцы под железо. Тот поднял голову, собираясь огрызнуться, но увидел женщину с винтовкой и смутился. Правая рукавица у него была прожжена возле большого пальца, из отверстия торчала грязная шерстяная обмотка. Он спрятал руку в рукав, подождал, пока подошедший боец придержит сани, и только тогда снова полез к креплению.

Во дворе разгружали последние ящики. Возницы собирались возвращаться на восток, чтобы к утру привезти новую партию, а люди Лопатина уже уходили дальше, к западной окраине занятого района. Александра видела их через раскрытые ворота: тяжёлые мешки, покачивавшиеся за спинами винтовки, белые халаты поверх шинелей. Бойцы ступали в след друг другу, стараясь не увязнуть у обочины. За прошедшие дни знакомые дома успели остаться позади, и теперь даже ближайшая повозка отставала от передовых всё сильнее. Пока лошадь мотала головой, Александра смотрела на уходящих и думала о том, сколько раз за сегодняшний день один и тот же человек спросит, где патроны, где кухня и когда наконец привезут то, что обещали ещё утром.

Громов вышел из лавки вместе с ротным и остановился у саней. Капитан не стал торопить возницу: посмотрел на оглоблю, велел принести ремень из разгруженного ящика и только после этого повернулся к Александре. — Внутрь заходи, как освободишься. Надя уже там, Колесов тоже, — сказал он, убирая руки в карманы полушубка. — Пойдёте южнее прежнего выхода. Местные показали другой выход к южной дороге, его вечером проверили до перелеска. — Александра кивнула и передала повод бойцу, который принёс ремень. Возница неловко поблагодарил её, снова опускаясь к саням, и она заметила, что парень теперь сначала смотрит на полоз, а потом тянется рукой.

В лавке стало тесно от людей, которых ещё вчера здесь не было. На прилавке лежали чужие планшеты, возле печи сушилась шинель батальонного связного, а карту прикололи к стене выше, чтобы под ней можно было работать сидя. Часть подразделений уже прошла через узел, но основная масса людей и подвоза оставалась восточнее. Громов доложил наверх о ночном появлении немцев у дороги, о санях, возвращавшихся с грузом в лес, и о рассказах жителей школьного села. Теперь штаб разрешил дополнительную проверку южных путей, не отменяя продвижения передовых. В этом решении не было ни доверия к необычным способностям Ветровой, ни страха перед очередной хитростью Вайса. Три разных источника сообщали о движении там, где по прежним донесениям противник должен был уже уходить.

— Той перегрузки, которую вы видели, мне недостаточно, — сказал Громов, обращаясь ко всем сразу. Он придержал край висевшей карты и указал на лесистый гребень. — Здесь может оставаться пост, которому подвезли еду перед снятием. Могут вытаскивать то, что не успели увезти. Но уже был ночной выход к нашей дороге, а до того груз сворачивал с большой дороги на южную. Поэтому сегодня смотрим не только обоз. Нужно понять, кто отделяется от него, куда идут пешие и что остаётся после последней повозки. — Колесов стоял ближе остальных и несколько раз провёл пальцем вдоль отмеченного просёлка, проверяя расстояние между знакомыми поворотами.

Круглову поручили наблюдать соединение западной дороги с северным просёлком. Оттуда ещё отходили немецкие группы, не встречавшиеся с советской ротой у самого узла. Колесов должен был подойти к боковому пути со стороны южных перелесков, посмотреть укрытые хозяйственные постройки и оставить пару там, где Надя сумеет проследить возвращение саней. Далеко за гребень сегодня не посылали никого. Кирпичная артель, о которой говорили жители, пока существовала для них в виде нескольких названий и старого рисунка дорог; проверить, что там осталось, требовалось отдельно, а не между делом. Александра выслушала задачу с облегчением, которое постаралась не показать. После тетради ей хотелось получить работу, где значение каждого увиденного предмета можно хотя бы обсуждать с другими людьми.

— Если снег закроет, не сидите до вечера ради красивого донесения, — добавил Громов. Он посмотрел на окно, по которому уже скользили редкие белые хлопья. — Меняйте место или сообщайте, что наблюдать нельзя. Отсутствие движения мне докладывают только тогда, когда дорогу действительно видно. — Надя коротко ответила, что поняла, и убрала блокнот. Колесов назвал место встречи на обратном пути, повторил, кто уходит с первым сообщением, затем повернулся к Захарову, ожидавшему возле дверей. Молодой разведчик на этот раз ничего не переспрашивал, но повторил порученное полностью, и сержант удовлетворённо кивнул.

Александра поправила ремень и почувствовала под одеждой сложенный лист. Оригинал домашней тетради оставался у Савельева, с собой была только собственная выписка, которую она вечером так и не переложила. На мгновение захотелось достать её и оставить здесь, чтобы не таскать в лес. Однако пришлось бы искать сухое место, кому-то объяснять, почему эту бумагу нельзя затерять, и снова думать о чужих взрослых руках. Александра лишь застегнула карман. Надя заметила движение, но ничего не спросила, а у самого выхода негромко напомнила, что они ещё не завтракали. По дороге им выдали хлеб; обе съели его ещё до последнего занятого дома.

На южной окраине стоял новый пост. Бойцы узнали Колесова, показали, где ночью проверяли проход, и попросили на обратном пути не выходить к сараю со стороны леса без оклика. После недавней перестрелки люди нервничали, а белые халаты издали выглядели одинаково на своих и чужих. Александра запомнила не столько предупреждение, сколько лицо молодого пулемётчика: тот старательно смотрел мимо неё на деревья и явно боялся пропустить нужное движение. Она не стала отвлекать его разговором. За спиной посёлок шумел, лошади фыркали, кто-то колол дрова; впереди снег уже начал приглушать всё, кроме шагов ближайшего человека.

Первую половину пути прошли под редкими хлопьями. Лес просматривался далеко, через голые ветви виднелись противоположные склоны, и Надя ещё на подходе выбрала низину у края старой вырубки. Оттуда можно было видеть, где боковая дорога покидала основную, и затем ловить её второй раз ниже, между елями. Позиция не давала сплошного обзора, но два открытых отрезка позволяли связывать проходившие сани и людей. До дальнего съезда было несколько сотен метров, до нижнего — заметно меньше. Александра проверила пространство для винтовки, присмотрела прикрытый путь назад и легла правее Нади, оставив между ними толстый корень с налипшим снегом.

Колесов ушёл к хозяйственным постройкам с Митрохиным и ещё одним бойцом. Захаров остался ближе к паре, у развилки их обратного пути: оттуда он мог передать сообщение сержанту и одновременно следить, не выходит ли кто-нибудь из бокового леса. Они не собирались сидеть весь день, не зная друг о друге ничего. Место связи и время проверки договорили ещё до разделения, а на снегу оставались собственные следы, которыми можно было воспользоваться до сильной метели. Александра проводила людей взглядом, потом вернулась к дороге. Надя уже записывала первые ориентиры и не ждала, когда наставница одобрит каждый из них.

Поначалу всё было видно достаточно хорошо. По основной дороге прошли сани с тёмным брезентом, за ними несколько солдат, один из которых держался рукой за задний борт. На боковой дороге никто не появился. Александра успела рассмотреть сломанную вершину ели возле дальнего съезда и низкий пень у нижнего поворота; эти предметы помогали не спутать проходы, когда внимание приходилось быстро переводить. Под ногами начало тянуть холодом, но после движения ещё сохранялось тепло. Она осторожно ослабила ворот, чтобы не отсыреть от собственного дыхания, и подумала, что сегодня хотя бы не придётся вглядываться в незнакомую комнату, пытаясь понять, чьими глазами смотришь.

Снег усилился постепенно. Сначала исчезли отдельные стволы на другом краю вырубки, потом белая завеса стала закрывать сани ещё до того, как те сворачивали за дальнюю ель. Надя несколько раз опустила бинокль, вытерла стекло чистой тканью и снова посмотрела. Александра поняла, что дело не в оптике, ещё до слов напарницы: сквозь прицел она видела тот же пустой серый свет, в котором предметы теряли края. Ближняя дорога оставалась различимой. Дальний съезд то появлялся на несколько секунд, то пропадал совсем, и эти короткие просветы мешали сильнее полного отсутствия видимости, потому что каждый раз обещали, будто можно дождаться улучшения.

— Верхнего поворота больше нет, — сказала Надя, отводя бинокль от лица. Она посмотрела на Александру и указала не рукой в сторону немцев, а пальцем на собственный рисунок. — Здесь вижу сани ещё на подходе, потом теряю. Куда свернули, уже не скажу. Нижняя дорога пока открыта, но если кто-то прошёл наверху во время снегопада, мы даже не поймём, что его пропустили. — Александра проверила дальний участок ещё раз. В белой пелене угадывался тёмный выступ, который она знала как ель; человек, не видевший дерево раньше, вполне мог принять его за телегу или несколько стоящих людей.

— Сколько уже так? — спросила она, возвращаясь в укрытие. Надя посмотрела на часы, затем в блокнот и ответила, что надёжного наблюдения нет несколько минут, а до того тоже приходилось пропускать промежутки. Александра кивнула. — Тогда отмечай перерыв. Я гляну назад, ты пока держи нижний проход. Не будем ждать, пока они уедут или придут, а мы напишем, что на дороге было тихо. — В голосе не было упрёка. Позицию выбирали при другой видимости, и теперь требовалось не доказать правильность утреннего решения, а получить новое.

Надя предложила сместиться вдоль низины к группе старых сосен. Оттуда дальний съезд по-прежнему мог не открыться, зато нижний изгиб становился ближе, а между ним и верхней дорогой просматривалась узкая полоска расчищенного склона. Чтобы уйти туда, нужно было пересечь небольшой просвет, не показываясь на верхнем краю. Александра отползла назад, прошла по уже примятому снегу и проверила, не выходит ли их путь на боковую дорогу раньше времени. После лесного мешка ей особенно не нравились низины, в которых исчезало всё за ближайшим поворотом. Она задержалась, осмотрела оба края, потом вернулась к Наде и сказала, что пройти можно, но Колесов должен знать о смене места.

Захаров добрался до них по обратному следу, когда снег уже густо ложился на плечи. Он выслушал сообщение, повторил, к каким соснам они хотят перейти, и ушёл к сержанту. Александра следила, пока молодой разведчик не исчез за изгибом, после чего снова легла у винтовки. Десять минут ожидания показались лишними, однако уходить молча было бы хуже. Если бы Колесов вернулся к пустой лежке, ему пришлось бы искать их почти вслепую, а с боковой стороны оставался проход, который теперь никто не видел. Надя тем временем записала время потери дальнего обзора и закрыла страницу ладонью от летевшего снега.

Она не выглядела ни виноватой, ни довольной собой. Только губы сильнее обычного сжимались всякий раз, когда в белой завесе на мгновение проступал дальний поворот. Александра знала это чувство: после долгого выбора места хочется, чтобы оно продолжало оправдывать себя, особенно если другой человек уже согласился на твоё решение. Однако Надя сама назвала предел раньше, чем её пришлось поправлять. Александра протянула ей запасную сухую тряпицу для стекла, и девушка приняла её, коротко кивнув. Обсуждать, насколько правильно она поступила, сейчас было так же неуместно, как хвалить стрелка за то, что он не стреляет в закрытую дверь.

Колесов пришёл лично. На одном плече у него висела снежная корка, лицо было мокрым, словно он недавно задевал головой низкие ветви. Он проверил видимость, посмотрел на предложенные Надей сосны и без спора разрешил смену. Захарова сержант переставил к боковому проходу, который прежде частично просматривался с низины. Оттуда молодой разведчик должен был не искать врага самостоятельно, а заметить приближение людей и предупредить остальных. Колесов показал ему ближайшее укрытие и только после этого отпустил пару. Александра заметила, как Захаров внимательно проверил положение дороги, прежде чем лечь: открытый участок у хутора он помнил ничуть не хуже них.

Перебирались медленно. Снег не сделал их невидимыми, хотя издалека белые халаты почти сливались с землёй. Любое движение на открытом месте всё равно меняло рисунок склона, поэтому Александра сначала пропустила Надю под ветви, дождалась, пока та устроится ниже, затем двинулась следом. На середине пути сапог ушёл под наст, колено ударилось о скрытый корень, и она замерла, пережидая боль. Надя обернулась, готовая вернуться, но Александра показала ладонью, что справится. Она вытащила ногу без рывка, проверила ремень и проползла оставшееся расстояние, уже не думая ни о тетради, ни о собственном раздражении на снег.

Новая точка была теснее. Приклад приходилось держать чуть иначе, слева мешала толстая ветвь, а впереди засыпало снегом небольшой пень, через который хотелось положить цевьё. Зато боковая дорога находилась ближе, и на ней различались не только тёмные пятна, но и отдельные движения людей. Надя выждала несколько минут, пока глаза привыкнут к новому рисунку местности, потом назвала, что теперь видит и чего по-прежнему не видит. Александра проверила путь назад, где Колесов оставил молодого бойца, и лишь после этого устроилась окончательно. От утренней лежки осталось воспоминание о хорошем обзоре, которым больше нельзя было пользоваться.

Первым на боковой дороге показался немец с охапкой сухих ветвей. Он шёл без оружия в руках, но винтовка висела за спиной и цеплялась стволом за сучья. Человек несколько раз останавливался, перехватывал ношу и оглядывался назад, ожидая другого. Второй появился позже с таким же грузом. Они свернули не к основной дороге, а глубже под склон, туда, где Колесов собирался проверить хозяйственные постройки. Александра проводила их взглядом и постаралась запомнить время. Дрова могли понадобиться последнему прикрывающему посту, могли идти к раненым, которых ещё не вывезли, но пока ничто в движениях этих двух людей не напоминало торопливого сбора перед окончательным уходом.

Надя записала увиденное и продолжила смотреть. Время от времени снег становился реже, открывал кусок далёкого подъезда и снова закрывал его. На нижней дороге появились пустые сани. В передней части лежала сложенная попона, у заднего борта торчала короткая связка верёвок; возница сидел боком, а один солдат шёл впереди, изредка оборачиваясь к лошади. Александра невольно подумала о прежней перегрузке. Тогда такая повозка могла оказаться единичной, посланной забрать что-то перед отходом. Теперь сани снова выходили из того же лесного района к дороге, по которой двигался обоз.

За поворотом их потеряли. Надя сразу назвала время и не попыталась догадаться, где именно лошадь остановилась. Верхний съезд оставался за снегом, оттуда доносились голоса и иногда тяжёлый звук мотора, но происходящее они не видели. Александра поймала себя на желании приподняться, вытянуть шею ещё немного, словно лишняя ладонь высоты могла помочь сквозь белую завесу. Она опустилась обратно. Положение не становилось лучше от того, что ей хотелось получить ответ скорее; Надя уже нашла предел и честно обозначила его, теперь оставалось дождаться нижней дороги.

Ожидание затянулось. Двое солдат прошли вдоль склона с запада, остановились у толстой сосны и что-то передали человеку, которого до этого вообще не было видно. Александра различила его только по движению: белый капюшон поднялся из-за корней, рука протянулась за небольшим свёртком. Здесь находился пост. Он смотрел не на съезд, где проходил немецкий обоз, а в восточную сторону, через просвет между деревьями. Один из пришедших остался рядом, другой ушёл обратно. Александра заметила, что сменившийся человек взял с собой пустую посуду, но оставил у корня одеяло и несколько поленьев, аккуратно сложенных под ветвями.

Отсюда немец мог видеть отрезок советской дороги, который открывался дальше, за полем. Сама Александра различала его плохо и только во время ослабления снегопада, однако положение головы наблюдателя не оставляло сомнений, в какую сторону он всматривается. Он редко оборачивался к собственным саням, не проверял каждый звук с запада, зато долго задерживался на восточном просвете. Пост на чердаке хутора находился ближе к передовой и ещё мог служить обычному прикрытию. Этот пост находился уже сбоку от занятого узла. Основная немецкая колонна уходила по другой дороге, закрытой от него гребнем, а здесь продолжали смотреть туда, где начинали ездить свои повозки.

— Смена пришла, — сказала Александра, когда Надя отвела бинокль от пустой дороги. Она показала глазами на сосну, не поднимая руки. — Тот, что сидел, ушёл с котелком. Одеяло оставил. Новый устроился на том же месте и смотрит восточнее посёлка. — Надя нашла пост не сразу, потом едва заметно кивнула. Обе некоторое время молчали, проверяя направление. Убить такого человека можно было бы при следующем появлении, но тогда они уничтожили бы собственную возможность понять, зачем он продолжает сидеть здесь после прохода обоза.

Пост лежал недалеко от нижней дороги, однако ветви закрывали большую часть подхода к нему. Александре это не нравилось. Чтобы вернуться своим путём, группе предстояло снова пересечь склон, а немец находился достаточно близко, чтобы заметить движение при просвете. Она сообщила об этом Захарову, когда тот подошёл проверить пару, и попросила передать Колесову. Парень повторил место сосны и ушёл осторожнее, чем приходил. Надя не оторвалась от дороги: после потери верхнего участка она особенно внимательно держала нижний, будто могла упорством вернуть всё, чего уже не увидела.

Сани появились почти через час. Сначала между деревьями возникла лошадь, потом возница, шедший теперь рядом, и только после поворота открылся сам груз. Попона больше не лежала на переднем настиле: её растянули поверх нескольких неровных свёртков, один угол подоткнули под длинный ящик. Верёвка на заднем борту исчезла, превратившись в перевязь. Надя всмотрелась, проверила приметы и сказала, что, по всей видимости, возвращается та же повозка. Александра видела достаточно, чтобы согласиться, но они не записали содержимое. Под тканью могли находиться продукты, имущество, боеприпасы; из формы груза нельзя было выбрать то, что лучше подходит к тревожному предположению.

На подъёме лошадь остановилась. Возница натянул вожжи, немец впереди вернулся и упёрся плечом в борт. Второй солдат, всё это время шедший следом, помог с другой стороны. Сани тронулись тяжело, полоз скрипнул по старому насту, и попона на мгновение съехала, открыв деревянный край ящика. Александра увидела потемневшие доски, металлическое крепление и больше ничего. Надя всё равно поставила короткую отметку: повозку подталкивали на подъёме, груз не был пустой. Затем сани ушли под склон, в ту же сторону, куда раньше понесли дрова.

Снег на несколько минут поредел, и сквозь белую пелену открылась основная дорога. По ней двигались люди и последние повозки. Солдаты шли западнее, пригнув головы, некоторые держались за сани, другие отставали и потом догоняли на коротких остановках. Александра видела их только кусками, между ветвями, и не могла посчитать целиком. Но теперь к этой картине добавлялся нижний путь: от общего движения отделялись вещи, а за гребнем оставались люди, которым их везли. Она ещё не знала, сколько таких людей. Зато повторить прежнее «район почти пуст» уже не смогла бы, даже если бы очень хотела закончить день без новой неприятности.

Надя вдруг опустила бинокль и повернула голову влево. Александра услышала тот же звук через секунду: близкий хруст снега и шорох ветвей, совсем не похожий на далёкий обоз. На склоне выше их лежки появился человек. Он шёл по диагонали к посту у сосны, иногда останавливался и смотрел вниз. Белый халат почти скрывал фигуру, но тёмный ремень и край винтовки выдавали её при каждом повороте. Александра прижалась к прикладу, оставив палец на дереве. Если немец заметит их, стрелять придётся, однако пока любое резкое движение было опаснее неподвижности.

Человек остановился у поваленного ствола. С этого места он не видел обеих женщин целиком: низкие ветви разрывали склон на отдельные просветы, а белый снег скрывал контуры. Но на несколько секунд его лицо повернулось именно туда, где лежала Надя. Александра почувствовала, как напряглась спина. Девушка не шевелилась, бинокль уже лежал под рукавицей, глаза смотрели вниз. Немец медленно перевёл голову дальше, потом присел, словно что-то проверяя за стволом. Александра не могла понять, увидел он движение раньше или просто осматривает проход. Звать Колесова, махать рукой, менять положение было нельзя.

С дороги окликнули. Немец поднялся не сразу, ещё раз посмотрел вниз, затем двинулся к сосне. Александра держала его в прицеле, пока стволы не закрыли фигуру, и только после этого позволила себе выдохнуть. Надя осталась неподвижной дольше. Когда девушка наконец повернулась, лицо у неё было бледным вокруг носа, а на ресницах таяли снежинки. — Мог увидеть, — сказала она едва слышно. Александра не стала уверять, что их не заметили. Они обе знали, как легко человек обнаруживает чужое лицо на фоне снега, если случайно посмотрит под нужным углом.

Ждать на той же точке до явной проверки было бессмысленно. Александра отправила Надю первой по прикрытому выходу, сама осталась на несколько мгновений, удерживая склон. Девушка спустилась к обратной канаве без спешки, не поднимаясь над её краем. Александра последовала, когда ни у сосны, ни на верхнем проходе не появилось движения. Через несколько минут их встретил Колесов. Он не спросил, почему ушли до условленного времени, сначала выслушал сообщение о человеке на склоне и приказал Захарову не оставаться одному. Затем отвёл группу глубже под ели, где можно было поговорить без риска, что голоса донесутся к дороге.

Сержант нашёл хозяйственные постройки. Не всю артель, не большой лагерь, а два низких строения под склоном и навес, скрытый старой вырубкой. Подходы к ним были утоптаны, снег у двери смешался с опилками и соломой, рядом стояли сани. Людей Колесов видел немного, но они не собирались в дорогу: один нёс воду, двое разбирали принесённый груз, ещё один относил поленья внутрь. Через несколько минут к постройкам подошла группа с оружием и мешками за спиной. Рассмотреть всех сержант не смог, потому что с другой стороны появился немецкий дозор и пришлось отойти.

— Три человека на случайном посту столько дорожек не набьют, — сказал Колесов, раскладывая карту на колене. Он не обводил весь лес, только поставил две маленькие отметки там, где видел крыши. — Но сколько там сидит, пока не скажу. Внутрь я не заглядывал и на крышу не лазил. Подвоз есть, вода есть, дрова несут. Если сниматься собираются, делают это странно. — Надя добавила время возвращения гружёных саней и показала, куда они ушли. Отмеченные ею направления подходили к тому же склону, хотя сами постройки с лежки не были видны.

Александра рассказала о смене наблюдателя. Колесов выслушал, посмотрел на восточную часть карты и попросил ещё раз показать, куда был обращён пост. Она провела пальцем от сосны к просвету, через который виднелась дорога подвоза. — Он не провожает обоз, — сказала она. — Обоз уходит севернее и дальше на запад, отсюда его уже не видно. А этот сидит, еду ему принесли, сменили и оставили смотреть на наших. — Сержант некоторое время молчал. Потом сложил карту и велел готовиться к возвращению: им требовалось донести увиденное, пока оно ещё имело значение, а не доказывать число немцев собственным боем.

На обратном пути они не пользовались самой короткой тропой. Колесов вывел людей ниже по склону, затем повернул к востоку, оставляя пост у сосны в стороне. Александра шла последней вместе с Захаровым и всё время прислушивалась, не прибавились ли к их шагам чужие. Погони не было. Это не означало, что немец их не заметил, и от такой неопределённости хотелось обернуться чаще, чем следовало. Надя несколько раз останавливалась впереди, дожидаясь, пока оба появятся между деревьями. Она не звала Александру по имени и не махала рукой, только продолжала движение, убедившись, что все идут.

У согласованного места их уже ждал боец Круглова. Сам младший лейтенант оставался на западном наблюдении и послал сообщение прежде, чем закончил работу. Его люди видели, как группа немецкой пехоты дошла с обозом до соединения дорог, после чего часть солдат отделилась и ушла на юг. Сани продолжили движение к западу. Точное число назвать было нельзя: лес закрывал хвост, снег несколько раз мешал видеть, но отделившихся было больше десятка. Они не шли за забытым имуществом по одному. Свернули вместе, с оружием, и назад к обозу за время наблюдения не вернулись.

Колесов заставил бойца повторить, где именно разошлись люди и сани. Это было другое место, не та нижняя дорога, на которой лежали женщины. Надя отметила время, Александра сопоставила расстояние и почувствовала, как отдельные наблюдения наконец начинают держаться друг за друга. Сержант всё равно не стал складывать всех увиденных в одно число: люди у построек и пехота за гребнем могли оказаться одной группой. Он велел связному возвращаться к Круглову, подтвердить получение и передать, что основная разведка уходит с донесением. Александра заметила, что голос Колесова стал суше. Он тоже больше не считал находку случайным хвостом отступавшего обоза.

До своих оставалось идти ещё долго. Снег забивал следы, поле возле посёлка исчезло в ранних сумерках, и приходилось держаться тех ориентиров, которые успели проверить утром. Александра устала так сильно, что перестала ощущать ремень винтовки как отдельный предмет: он просто тянул плечо вместе со всей одеждой. Надя однажды оступилась и пошла медленнее, пряча боль в лице. Александра заметила, подошла ближе и забрала у неё бинокль с блокнотом, чтобы девушка могла опираться свободной рукой. Надя попыталась возразить, но после нескольких шагов перестала и только попросила не забыть, в каком кармане лежит сухой карандаш.

У первого советского поста их остановили ещё издали. Колесов ответил, дождался, пока часовой узнает голос, и только затем вывел людей из леса. Александра посмотрела на молодого пулемётчика, с которым они разминулись утром. Он всё ещё сидел за укрытием, только рядом появился второй человек, а на снегу лежала свежая охапка ветвей. За его спиной снова скрипели сани, шли бойцы, пахло дымом из кухонной трубы. Дорога продолжала жить так, будто южный лес был просто лесом. Александра вернула Наде бинокль и ускорила шаг вслед за сержантом.

Вайс получил донесение, когда Брандт выяснял, почему одна из его групп не сменила людей на восточном краю леса. В тесной комнате стояли двое унтер-офицеров, возле двери переминался связной, а на столе, рядом с картой, лежала мокрая рукавица с вывернутой наружу подкладкой. Капитан держал её пальцами, показывая собеседнику, до какого состояния дошло обмундирование у солдата, просидевшего на посту дольше положенного. Он не кричал, но говорил так, что оба унтер-офицера предпочитали смотреть прямо перед собой. Людей следовало менять, даже если из-за снегопада дорогу видно хуже. Замёрзший часовой не становился полезнее оттого, что его оставили ещё на два часа.

Пришедший с наблюдения ефрейтор выслушал конец разговора и дождался, пока Вайс разрешит приблизиться. На щеке у него таяла вода, ресницы слиплись, а белый халат был перепоясан чужим ремнём, слишком коротким для надетой под ним шинели. Он видел русскую пару на склоне, значительно ближе, чем в предыдущий раз. Одна женщина лежала с биноклем, вторая держала винтовку с оптическим прицелом. Лицо второй он разглядел, когда та повернула голову к напарнице; под краем шапки показались рыжие волосы. Женщины переменили место во время снегопада, потом исчезли, прежде чем он сумел проверить их отход.

Вайс задал несколько коротких вопросов. Был ли выстрел, слышал ли ефрейтор фамилии, видел ли ещё людей, сколько времени прошло до его возвращения. Ответы оказались хуже первоначального впечатления: голоса он не разобрал, оружие видел сбоку, точное новое положение пары после ухода не знал. Но сочетание признаков стало достаточно определённым, чтобы майор больше не относился к нему как к случайному сообщению о двух фигурах в белом. Ветрова работала здесь вместе с Крыловой. Он вспомнил, как на лесном кордоне пленная смотрела на отца прежде, чем тот успевал приблизиться, и почувствовал прежнее нетерпение, которое теперь приходилось скрывать даже от себя.

У него оставался небольшой блокнот и несколько человек, помнивших предыдущие операции. Переводчик находился у русских, лесная станция была потеряна, а новые сведения о Ветровой могли появиться только там, где её работа пересекалась с его собственной. Сейчас такое пересечение произошло. Пара наблюдала путь, которым снабжали оставленных за гребнем солдат. Если русские видели не только проход саней, но и разделение людей с обозом, времени у Брандта оставалось меньше. Вайс достал карту, а не записи о личности пленной. Однако ладонь на мгновение задержалась у внутреннего кармана, где лежал блокнот, и он сам заметил эту задержку.

Один из унтер-офицеров предложил снять четырёх человек с ближнего поста. Они находились недалеко от предполагаемого русского отхода и могли попытаться перехватить женщин, пока снег не уничтожил последние следы. Вайс выслушал до конца, не прерывая. Возможность выглядела соблазнительно именно своей ограниченностью: не новая большая охота, не отдельное удержание деревни, а короткий выход тех, кто уже рядом. Потом майор спросил, кто останется смотреть восточную дорогу, пока эти четверо уйдут. Унтер-офицер назвал двоих солдат, которых Брандт только что собирался отправить отогреваться, и капитан поднял голову от своей ведомости.

— Эти люди остаются на смену, — сказал Вайс. Он положил карту перед унтер-офицером и указал на дорогу, не на вероятную лежку женщин. — Русские уже смотрят сюда. Если мы уберём наблюдение, будем знать о паре больше, а о движении их частей — меньше. Мне сейчас нужно второе. — Унтер-офицер хотел возразить, но майор не оставил вопроса открытым. Группу за Ветровой не посылать. Проверить прежнее место наблюдения можно после её ухода, не отрывая людей от основной работы; если русские вернутся, сообщать прежде всего, какую дорогу они держат в поле зрения.

Брандт дождался, пока подчинённые выйдут, и подошёл к карте. Он не поблагодарил Вайса за отказ от охоты: сохранение постов было такой же необходимостью, как своевременная смена промокших солдат. Капитан спросил, следует ли раньше выводить пехоту к восточному пути. Вайс ответил, что пока нет подтверждения, будто русские поняли весь замысел. Но прежней уверенности в незаметности оставленной группы больше не было. Он предложил проверить дорогу подвоза в другом месте, не там, где ночью уже столкнулись с советским постом. Брандт согласился отправить людей, которые знали восточный лес и могли вернуться до рассвета.

Когда капитан вышел, Вайс всё-таки открыл блокнот. На странице сохранилась короткая запись о Ветровой после встречи с отцом, рядом стояла дата ноябрьского нападения. Майор некоторое время смотрел на неё, затем добавил только новое место появления пары и закрыл книжку. Вторая попытка захвата могла дать ему женщину, которую он уже однажды удерживал живой; могла стоить ещё четверых и оставить Брандта без нужных глаз. Сегодня он выбрал не проверять это ценой людей. За стеной уже разговаривали отправлявшиеся на восток разведчики, и Вайс вышел к ним, чтобы самому выслушать, как они поняли поручение.

В бывшей лавке Александра застала людей, уже готовившихся к дальнейшему движению. У дверей лежали связанные мешки, батальонный посыльный ждал приказа, а Лопатин спорил со старшиной о санях, которые требовались сразу двум подразделениям. Капитан Громов сидел за прилавком с трубкой у уха и слушал, не перебивая. Рядом находился Савельев, только что принёсший уточнения из школы. Увидев возвращавшуюся группу, оперуполномоченный отодвинул бумаги, освобождая место на столе. Александра заметила среди них плоскую папку с домашней тетрадью, но подошла к карте, не меняя направления.

Колесов начал с главного. Постройки заняты, к ним ведут свежие подходы, туда возвращаются с грузом, там меняют людей. Круглов видел, как часть пехоты отделилась от уходившего обоза, но своё окончательное донесение ещё принесёт. Александра и Надя добавили наблюдение за боковой дорогой и смену поста, обращённого к советскому подвозу. Никто не объявил точную численность немцев за гребнем. Колесов прямо сказал, что не знает, сколько человек находилось внутри строений, а Надя обозначила промежуток, в течение которого снег закрыл верхний съезд. Громов выслушал всё, потом попросил повторить время возвращения саней и сравнил его с запиской, пришедшей от Круглова.

— Этих людей нельзя просто прибавить к тем, которых видел Николай, — сказала Надя, когда батальонный посыльный начал считать по рисунку. Она подвинула к нему блокнот и показала два времени. — Между поворотом и постройками они могли пройти, пока мы ждали сани. Может быть, часть одна и та же. — Посыльный остановился и посмотрел на Громова. Капитан кивнул, а затем убрал с края листа уже начатую цифру. Ему нужны были основания для изменения движения, а не большой счёт, полученный из того, что одних людей могли увидеть дважды.

Лопатин слушал, стоя возле печи. Его передовая уже ушла западнее, а сам он вернулся за очередными распоряжениями и подвозом, который всё сильнее отставал. Ротный спросил, не могут ли у построек держать раненых или собирать отставших. Колесов ответил, что раненых не видел, носилок тоже, а подошедшие люди не искали лазарета — шли с оружием, часть потом разошлась по проходам. Это всё ещё допускало несколько объяснений. Но маленький случайный пост, который вот-вот снимется вслед обозу, уже плохо подходил к дровам, воде, повторному грузу и возвращавшейся пехоте.

Громов поднялся и провёл рукой от занятого узла к дороге на восток. — Я не утверждаю, что там батальон, — сказал он. В голосе появилась жёсткость, которой Александра не слышала с утра. — Но своих людей мы ведём дальше, а вооружённые немцы остаются сбоку от единственного нормального подвоза. Это подтверждают не одни глаза. Крылова видела сани, Колесов — занятые постройки, Круглов — пехоту, местные рассказали о более ранней перегрузке. И ночью уже был выход к нашей дороге. Следующий шаг вперёд надо делать с учётом этого, а не прежнего донесения о свободном лесу.

Ротный не стал спорить с последним. Он только напомнил, что люди, уже занявшие западные дворы, не смогут долго держаться без боеприпасов и горячего. Александра увидела, как Громов на мгновение закрыл глаза, пережидая усталость. Остановить всё было нельзя так же, как нельзя было продолжать прежним порядком. Капитан попросил связать его с начальником штаба, а сам велел разведчикам остаться, чтобы при необходимости отвечать сразу. Он не произнёс приказа задержать полк и не стал двигать чужие роты по карте. Сначала требовалось убедить того, кто отвечал за них вместе со всеми остальными.

Связь нашлась не сразу. Телефонист несколько раз повторял вызов, прижимая ладонью наушник, за дверью хлопали створки, и Александре казалось, что весь этот шум нарочно мешает услышать нужный голос. Круглов пришёл, пока ждали ответа. Он промёрз сильнее остальных, снял рукавицы зубами и первым делом попросил воды. Только отпив из кружки, смог повторить донесение достаточно ровно. Он наблюдал разделение обоза и пехоты до самого ухода последней видимой повозки. Солдаты свернули за гребень, а на прежнюю дорогу за оставшееся время не вернулись. Дальше его люди не пошли, потому что рядом обнаружилось ещё одно немецкое охранение.

Александра подошла к окну, уступая ему место у стола. Во дворе стояли те самые порожние сани, оглоблю которых утром выправлял молодой ездовой. Теперь парень сидел на полозе и зашивал прожжённую рукавицу, поднося её близко к лицу. Уходить на восток ему пока не велели: нужно было получить окончательное указание, где забирать следующую партию и куда её доставлять. Александра смотрела на его согнутую спину и думала, что немец у сосны увидел бы на дороге не мальчишку с иглой, а подвоз. Для выстрела этой разницы достаточно, для тех, кто посылает сани, — уже нет.

Начальник штаба ответил наконец, и Громов повторил сведения почти без тех слов, которыми убеждал Лопатина. Место, время, кто видел, какие ограничения наблюдения. Александра слышала только одну сторону разговора, однако по коротким ответам понимала, что наверху не отмахиваются и не собираются немедленно перестраивать всё наступление. Капитана спрашивали, сколько немцев, где именно стоят, есть ли подтверждение тяжёлого оружия. Он несколько раз ответил, что точного числа нет, орудий не видели, наличие миномётов не установлено. После каждого такого признания пауза становилась длиннее, но Громов не пытался заполнить её уверенной выдумкой.

— Прошу задержать дальнейшее выдвижение основной части батальона до проверки южного участка, — сказал он наконец. Лопатин перестал греть руки у печи и подошёл ближе. — Передовые остаются на занятых местах, дорогу прикрываем дополнительно. Нужна ещё группа на восточные подступы и возможность проверить утренний подвоз до выхода саней. Если подтверждение окажется слабее, продолжим без лишнего разворота людей. Но если там готовят выход к дороге, сейчас мы ещё можем не вытянуть туда всех. — Капитан замолчал, слушая ответ, а Александра вдруг поняла, что держит плечи так же напряжённо, как на лежке под взглядом немецкого дозорного.

Решение передали спустя несколько минут. Основную часть батальона оставляли на достигнутом участке, дальнейшее выдвижение откладывали до новых сведений. Передовые подразделения не отводили, но охрану дороги усиливали людьми из ближайшей роты. Утренний подвоз оставался необходимым: его следовало провести после проверки пути и с дополнительным сопровождением. Громов повторил распоряжение, дождался подтверждения и только потом положил трубку. В комнате никто не обрадовался так, словно закончился бой. Просто посыльный убрал прежнюю записку и начал записывать новую, а Лопатин вышел к своим, чтобы люди не ушли по приказу, который уже изменился.

Колесов сел наконец, вытянул ноги и снял промокшую рукавицу. Надя отнесла блокнот к лампе, чтобы высушить страницы, а Круглов вернулся к кружке, которую едва успел поставить. Александра почувствовала внезапную слабость. За весь день никто из них не сделал того, что можно было бы легко назвать победой: не взяли высоту, не привели пленного, не нашли готовый немецкий приказ. Они лежали в снегу, меняли место, видели отдельные куски движения и теперь добились только остановки части собственных людей. Но во дворе уже перестали готовить к западному выходу мешки, и несколько бойцов, собиравшихся уходить, вернулись к печи.

Савельев подошёл к Александре, когда остальные занялись своими вещами. Он не достал тетрадь и не спросил, снилось ли ей что-нибудь ещё. Только уточнил, видел ли немец на склоне её лицо. Александра ответила, что мог видеть, а насколько хорошо — не знает. Оперуполномоченный кивнул и сказал, что при следующем выходе это придётся учитывать. Она уже приготовилась услышать про Вайса, но Савельев называть его не стал. В лесу находились обычные наблюдатели, и любой из них мог сообщить о советской паре независимо от личного интереса майора.

После его ухода Громов остановился рядом. На несколько секунд он позволил себе смотреть не на карту, а на Александру, заметил снег в волосах и грязь у колена. — Упала? — спросил он тихо. Она объяснила про корень и добавила, что нога цела. Капитан опустил взгляд, словно всё равно хотел проверить, затем коротко коснулся её локтя. Александра почувствовала сквозь ткань знакомое тепло и впервые за день перестала мысленно видеть чужую тетрадь. Здесь рядом стоял человек, который мог спросить, больно ли ей, не пытаясь установить, кому именно принадлежит её память.

— Сегодня ничего не открыли до конца, — сказала она, глядя на новые отметки. Громов ответил, что для сегодняшнего решения им хватило увиденного, а завтра придётся идти дальше. Он не хвалил её за осторожность и не говорил, что всё будет хорошо. Александра была благодарна за это больше, чем смогла бы объяснить. Потом она спросила, ел ли он, и капитан бросил взгляд на нетронутый хлеб у телефона. Она отломила ему половину и протянула, не оставляя вопроса открытым. Громов взял хлеб, усмехнулся и впервые за вечер начал есть.

Стук в дверь раздался, когда связист переписывал распоряжение об охране дороги. Вошёл боец с восточного поста, весь в снегу, с мокрым воротником, в который он прятал подбородок на бегу. Он не стал ждать, пока освободится место у печи, прошёл прямо к Громову и сообщил, что у мостка через овраг видели немцев. Это было восточнее того места, где дозор Круглова встретил немцев, ближе к дороге, по которой возвращались порожние сани. Дозор заметил троих: двое спустились к настилу и прошли вдоль него, третий оставался на краю леса. Когда появились свои, немцы отошли, не принимая боя.

Круглов поднялся и подошёл к карте. Боец показал место, потом уточнил, с какой стороны люди спускались к оврагу и куда ушли. Они не перебегали дорогу вслед за обозом и не пытались выбраться к западу. Сначала осмотрели подход, задержались у мостка, прошли немного вдоль канавы и вернулись в южный лес. Александра посмотрела на Громова. Тот уже вызвал телефониста, велел предупредить подвоз и не выпускать утренние сани, пока не проверят участок. Только после этого он взял карандаш и поставил новую отметку.

На полке возле окна лежала записка с перечнем того, что должны были привезти к утру. Громов притянул её к карте, сверил дорогу и передал Колесову. — Здесь пойдут боеприпасы для передовых, — сказал он, прижимая пальцем край бумаги. — Другого проверенного прохода для саней у нас пока нет. — Александра взглянула в окно: молодой ездовой всё ещё сидел у полоза, протягивая нитку через прожжённую рукавицу. До этого вечера она думала, что немцы пытаются понять, сколько наших людей ушло вперёд. Теперь выяснялось, что они уже выбирают, где встретить тех, кто должен довезти им патроны.

Глава 6.

Дверь квартиры была заперта изнутри, и Александра знала, что сама повернула замок. Ключи лежали в расписной чашке возле стены, куртка висела на крючке, под ногами темнел коврик, который всё время сбивался к порогу. Ничего не исчезло и не переменилось. Достаточно было протянуть руку, взяться за небольшую металлическую вертушку и повернуть её, однако именно этого простого движения Александра почему-то сделать не могла. Пальцы ложились на гладкий край неправильно, соскальзывали, снова возвращались. Она понимала, куда должна двигаться ладонь, но между этим пониманием и собственным телом возникла мучительная задержка, похожая на ту, с которой замёрзшие руки берутся за тонкую пуговицу.

В прихожей было тепло. Через открытую дверь виднелась кухня, дальше начиналась комната, где у окна стояло кресло. Александра знала расположение мебели настолько хорошо, что могла бы пройти по квартире в темноте, и всё-таки смотрела вокруг, отыскивая что-то необходимое. Печь. Огонь. Человека, который объяснит, почему здесь тепло, хотя никто не подбрасывает дров. Эта потребность казалась одновременно нелепой и совершенно настоящей. Она знала про отопление, видела край батареи под окном, но знание не избавляло от беспокойства. Хотелось спросить у хозяйки, можно ли отойти от двери и куда поставить мокрую обувь, чтобы не испортить пол.

Хозяйки рядом не было. Александра прошла на кухню, собираясь налить воды, и почти успокоилась, когда увидела знакомую мойку. Рука потянулась к крану, пальцы легли на гладкую рукоятку, но вместо привычного движения вверх попытались что-то открутить. Металл не поддался. Она нажала сильнее, потом остановилась, испугавшись, что сломает чужую вещь, и это слово — чужую — на мгновение заслонило всё остальное. Здесь не было ничего чужого. Она сама покупала эту мойку, раздражалась из-за установки, вытирала брызги со столешницы. Но человек, стоявший перед ней или внутри неё, не знал даже, как попросить воды.

За стеной загудел лифт. Звук был негромким, обыкновенным, совершенно безопасным, однако плечи Александры поднялись раньше, чем она успела его узнать. Ей захотелось отойти от кухонной двери, чтобы не оказаться напротив входа, если кто-то сейчас войдёт. Она повернулась, увидела собственную прихожую и вспомнила запертый замок. Нужно было открыть его заранее. Нужно было понять, как выйти отсюда без помощи людей, которые могут рассердиться, увидев незнакомую женщину у своей посуды. Александра сделала шаг, попыталась сказать, что квартира её, но слова почему-то не имели значения: здесь никто с ней не спорил, никто не удерживал и никто не отвечал.

У двери она снова взялась за вертушку. На этот раз пальцы будто чужим усилием повернулись в нужную сторону, и внутри замка щёлкнуло. Вместо облегчения пришёл новый страх: за дверью тоже находилось неизвестное место, железная кабина, которая движется без человека, свет, возникающий раньше прикосновения к выключателю, и люди, способные назвать её чужим именем. Александра прижала ладонь к дверному полотну и почувствовала под кожей знакомую гладкую поверхность. Она хотела посмотреть на руку, понять, чья она, но в этот момент дерево под пальцами стало холодным и шероховатым, а рядом кто-то негромко кашлянул.

Она проснулась, упираясь ладонью в стену возле кровати. В комнате стоял предрассветный холод, из приоткрытой двери тянуло слабым теплом общей печи, а на полу темнели её сапоги. Несколько секунд Александра не убирала руку. Потом осторожно разжала пальцы, посмотрела на знакомую царапину у большого пальца и села, стараясь не разбудить женщин в соседней комнате. Лифт ещё слышался, хотя она уже понимала, что это снаружи тянут по снегу сани. Полоз скрипел, у ворот переговаривались возницы, и чей-то голос сердито требовал не волочить оглоблю по земле.

Александра опустила ноги на пол и нащупала сапоги, но надевать не стала. До подъёма оставалось время, и разумно было бы снова лечь. Она знала это с той же ясностью, с какой во сне знала устройство кухонного крана, однако тело не соглашалось. Стоило закрыть глаза, как возвращалась ладонь на дверном замке и желание спросить разрешения в собственной квартире. Вчерашнее наблюдение, немецкий пост, сани с грузом — всё это оказалось далеко. Сейчас самым тяжёлым воспоминанием была невозможность выполнить движение, которому никто никогда специально её не учил.

На стуле лежала сумка, внутри — выписка из Лидиной тетради. Александра достала её, но не развернула. Сначала следовало записать то, что помнит сама, пока не начала заново подставлять прочитанные слова в только что увиденное. Она нашла чистую оборотную сторону служебного листа, положила его на колени и несколько минут сидела с карандашом в руке, прислушиваясь к дому. Потом всё-таки поднялась, оделась и вышла в общую комнату. Возле печи уже горела маленькая лампа: хозяйка проснулась раньше военных и поправляла заслонку, стараясь не стучать железом.

Женщина молча подвинула ей табурет. Александра поблагодарила, села к столу и сначала написала, что сон приснился после чтения тетради, а не до него. Затем перечислила прихожую, закрытую дверь, кухню и попытку налить воду. На словах о руках остановилась. Во сне они казались чужими, но разглядела ли она их иначе, чем обычно, или только теперь приписывала им непривычный возраст? На странице уже стояло «чужие пальцы». Александра зачеркнула это и написала рядом, что не помнит, отличался ли их вид; помнит затруднение движения и страх испортить вещь. Исправление получилось неаккуратным, но она оставила его, не пытаясь переписать всё набело.

Слова о лифте тоже пришлось уточнить. Она слышала гул и знала, что он означает, однако не могла уверенно сказать, видела ли кабину в этом сне или взяла её из предыдущего. Зеркала сегодня, кажется, не было. Имени никто не произносил. Александра записала и это, чувствуя странное облегчение от отрицаний. Сон не дал ни нового лица, ни даты, ни адреса, которого она раньше не знала. Все предметы существовали в её собственной памяти. Необъяснимым оставалось ощущение, с которым она ими пользовалась, но именно ощущение труднее всего было предъявить другому человеку, не убедив его сперва собственным голосом.

Надя появилась, когда Александра уже закончила. Девушка стояла на пороге босиком, держа сапоги в руках, и несколько секунд смотрела на лампу, бумагу и нетронутую кружку, которую хозяйка успела поставить возле Александры. Потом подошла, села напротив и начала обуваться. Она не стала заглядывать в лист и не спросила сразу, что произошло. Александра была благодарна за эту короткую отсрочку, хотя понимала: вопрос всё равно последует. Надя слишком хорошо знала, как она обычно ведёт себя перед выходом, чтобы принять раннее сидение у стола за полезную привычку.

— Опять квартира? — спросила девушка, затягивая ремешок на обуви. Она подняла глаза только после того, как закончила с сапогом. — Ты ночью вставала, потом легла. Я думала, заснула. — Александра кивнула и сложила лист. — Заснула. Только под утро снова туда вернулась. Ничего нового, всё из того, что уже знаю. Даже страшно стало возле той же двери. — Надя посмотрела на её руку, лежавшую поверх бумаги, затем пододвинула кружку ближе. Вода была уже не горячей, но ещё тёплой, и Александра выпила несколько глотков, прежде чем поняла, насколько пересохло во рту.

Девушка предложила полежать, пока не позовут. Александра ответила, что всё равно не уснёт, и сразу услышала в собственном голосе упрямство, которого не собиралась проявлять. Надя не стала спорить. Она только попросила не сидеть больше над тетрадью до самого выхода и занялась своим снаряжением. Александра убрала запись, но с места не поднялась. Через окно было видно, как возницы выводят лошадей со двора, и она поймала себя на желании проверить, не тот ли это парень с прожжённой рукавицей. Утренние сани ещё не должны были уходить без осмотра дороги. Эта мысль вернула её к делу достаточно резко, чтобы несколько минут вообще не вспоминать сон.

У Громова уже работал телефон. Ночной дозор не нашёл немцев у мостка, а к рассвету туда направили сапёров и дополнительное охранение. Подвоз задерживали до подтверждения, что можно проходить. Передовые оставались на занятых местах, основная часть батальона дальше не двигалась, и во дворе слышалось недовольство людей, которым приходилось ждать распоряжения вместо привычного движения вперёд. Александра остановилась у двери лавки, пропуская связного, и увидела у прилавка Савельева. Перед ним лежала плоская папка с тетрадью, а рядом — несколько школьных листов, которые он привёз для сравнения.

Оперуполномоченный заметил её и показал на свободный стул за перегородкой. Александра поняла, что разговор не будет долгим: Савельев ещё не снял шинель, а у двери его ждал боец с донесением. Она достала ночную запись и положила перед ним, не начиная объяснять заранее. Савельев прочитал сначала верхнюю строку о времени сна, потом зачёркнутые слова о пальцах и только после этого посмотрел на неё. Он не спросил, уверена ли она, что видела Лидию. В листе этого не было, и Александра почувствовала, что усилия отделить пережитое от предположений не пропали.

— Вы не перечитывали тетрадь перед записью? — уточнил он, придерживая бумагу у самого края. Александра покачала головой и объяснила, что достала только свою выписку, но не разворачивала. Савельев кивнул. — Тогда так и оставим. Порядок важен. Сейчас у нас есть новый сон после разговора с Ветровым и после чтения этих страниц. Он может быть связан с тем, что вы уже услышали, и пока не даёт отдельного подтверждения ни одной версии. — Александра усмехнулась устало, но спорить не стала. Именно это она и пыталась записать, только ночью каждое слово давалось значительно тяжелее.

Савельев отложил её лист и открыл папку. По сравнению с известными школьными записями почерк в тетради соответствовал письму Лидии: одинаково соединялись некоторые буквы, повторялись привычные сокращения, совпадали движения пера в длинных словах. Рассказ Марии о хранении вещи согласовывался с обстоятельствами отправки племянницы в часть. Варвара подтверждала появление узлов в школе, хотя содержимого прежде не читала. Оснований считать тетрадь недавно подготовленной подделкой Савельев пока не нашёл. Он произнёс это ровно, не превращая предварительный результат в окончательное заключение, и Александра неожиданно обнаружила, что заранее ждала от него возражения, а теперь не знает, что делать с его отсутствием.

Она взяла один из школьных листов с разрешения Савельева и посмотрела на приписку на полях. Там были обычные слова, не имевшие отношения к квартире, снам и сторожке. Но рука, написавшая их, действительно казалась той же. Александра не считала себя способной судить о почерке лучше человека, занимавшегося сравнением, и всё же физическое сходство действовало сильнее его объяснения. Лидия писала списки для школы, затем вечером той же рукой пыталась описать непонятную комнату. Между двумя занятиями не возникало никакого особого торжественного перехода. Человек просто переворачивал лист и продолжал жить.

— Дату каждой строки это не устанавливает, — сказал Савельев, заметив, как долго она смотрит. Он вернул школьную бумагу под другой лист и подвинул к ней тетрадь. — Я не умею по виду чернил определять, восьмого октября они легли или несколькими днями позже. Мария видела часть записей до отправки Лидии, это серьёзное свидетельство. Но она не читала всё подряд и не может отвечать за каждое слово. Особенно за то, которое сейчас важнее всего вам. — Александра поняла, что речь об имени, и невольно прижала пальцем обложку. Савельев не произнёс его громче, чем требовалось, и не заглянул в щель двери, проверяя, не слушает ли кто.

Ей хотелось спросить, сколько ещё понадобится проверок, прежде чем можно будет признать очевидное. Вместо этого Александра спросила, что именно он считает очевидным теперь. Савельев ответил после паузы: Лидия до ноября рассказывала о повторяющихся необычных снах; тетрадь, по имеющимся сведениям, принадлежала ей и оставалась среди домашних вещей; содержание некоторых записей совпадает с рассказами, которые Александра уже давала о собственной жизни. Всё остальное пока требовало отдельного объяснения. Он больше не проверял, является ли Ветрова подготовленным немецким агентом. Теперь приходилось разбираться с событиями, начавшимися до того, как кто-либо из них вообще встретил женщину после сторожки.

— То есть вы тоже уже смотрите не с семнадцатого ноября, — сказала Александра, поднимая глаза. Она хотела, чтобы это прозвучало вопросом, но получилось утверждение, которого сама ещё боялась. Савельев не стал исправлять форму. — Я смотрю на всё, что может объяснить изменение. Раньше у нас не было записей о подобных переживаниях до нападения. Теперь есть основание искать их. Только не принимайте направление поиска за ответ. — Он говорил спокойно, и от этой спокойной готовности идти дальше Александре стало тревожнее, чем было бы от очередного недоверия.

Последнюю запись Савельев попросил разобрать отдельно. Он показал слова о руках, не прикасаясь к густо зачёркнутому месту, и спросил, не говорила ли Александра Марии после чтения, что думает об их значении. Она ответила, что нет. Сама ещё не знает, чьи именно руки Лидия описывала и откуда смотрела. Савельев кивнул и объяснил, что попросит тётку вспомнить последний разговор о снах без пересказа этой строки. Возможно, Лидия тогда объясняла её подробнее. Возможно, Мария ничего такого не слышала. В любом случае нельзя заранее вручить женщине нужную картину, а потом радоваться, что она её узнает.

Александра вспомнила, как тётка расправляла вместе с ней наволочку, не пытаясь выяснить, почему племянница смотрит так долго. Мысль о новом расспросе была неприятной. Мария только начала привыкать к тому, что Павел жив, а Лида вернулась и снова ушла на службу; теперь ей опять придётся сидеть перед военным и бояться, что из домашней тетради выйдет беда. Александра попросила не пугать её. Савельев ответил, что вопросы можно передать спокойно, вместе с обычным уточнением школьных бумаг, и что он не собирается сообщать Марии чужую тайну. Он не обещал сделать разговор приятным, но хотя бы не обращался с её тревогой как с помехой.

Перед возвращением тетради в папку Савельев позволил Александре ещё раз посмотреть нужный разворот. Она прочитала знакомые строки и вдруг заметила, что ждёт от них совсем другого, чем вчера. Вчера требовалось подтверждение того, что Лидия знала имя Саша. Сегодня хотелось понять, насколько страшно ей было. Испугалась ли она чужих рук так же, как Александра испугалась замка? Пыталась ли проснуться? Знала ли, к кому обратиться? В тетради не было ответов. Лидия писала торопливо, запоминая обрывки сна, а Александра сейчас пыталась получить из них чужую жизнь целиком.

Когда Савельев закрыл папку, ей впервые не захотелось немедленно забрать её обратно. Она попросила сохранить ночную запись рядом с остальными и указать, что никаких новых подробностей квартиры там нет. Оперуполномоченный согласился, затем посмотрел на неё и спросил, сколько она спала. Александра ответила уклончиво, что меньше, чем хотелось. Савельев не стал требовать цифру. Он только сказал, что дальнейшее сравнение можно продолжать днём, а ночное бодрствование не сделает воспоминания точнее. В другой момент она бы раздражённо ответила, что знает это без него. Сейчас хватило сил лишь кивнуть.

Выйдя в общую комнату, Александра остановилась у прилавка, потому что Громов был занят разговором со связистом. Подвоз после проверки мостка разрешили начать небольшими партиями, с охранением на опасном участке. Немцев там больше не видели, но это не означало, что дорога снова свободна сама по себе. Люди занимали подходы, посыльные ходили между постами, а за окном наконец потянулись первые сани. Александра смотрела на ящики и слышала короткие распоряжения, однако внутри продолжалась совсем другая работа мысли. Если Лидия не исчезла, а оказалась там, откуда пришла она сама, никто в её прежнем мире не стал бы обращаться с ней как с человеком из сорок первого года.

Её приняли бы за Александру. Назвали бы знакомым именем, спросили, почему она не отвечает на телефон, почему странно смотрит на собственную дверь и не узнаёт людей, которых должна знать много лет. У Лидии оказалось бы лицо взрослой женщины и документы на чужую жизнь, но не было бы ни Нади, ни Громова, ни даже Савельева, который сначала не верит, а потом всё-таки продолжает слушать. Александра пыталась представить человека, которому сама могла бы позвонить в таком положении, и каждый раз понимала: Лидия не знала бы, кому звонить. Даже если сумела бы включить телефон, чужие имена в нём ничего ей не сказали бы.

До этого мысль о квартире почти всегда была связана с возвращением. Собственная одежда, привычный возраст, кровать, в которой не нужно спать, держа оружие под рукой. Теперь Александра увидела ту же квартиру как место, куда попала испуганная учительница, лишённая всего знакомого. И хуже всего было то, что вокруг никто не считал бы её пленницей. Дверь можно открыть, вода идёт из крана, электричество работает; для окружающих непонятной оставалась бы только сама женщина. Александра поймала себя на попытке мысленно оставить Лидии записку — объяснить замок, показать нужные номера, предупредить, кому можно доверять. Несколько секунд она почти составляла первые фразы, прежде чем поняла, что положить записку некуда.

Надя тронула её за локоть. Перед ней лежал хлеб, который Александра взяла и так и не начала есть. Девушка уже застегнула халат, бинокль убрала под одежду, и по её собранному виду стало ясно, что скоро выход. Александра откусила кусок скорее для того, чтобы не отвечать на немой вопрос, чем от голода. Хлеб оказался сухим, жевать пришлось долго. Она смотрела на Надины руки, быстро поправлявшие завязку у воротника, и думала, что сама получила здесь хотя бы понятную работу. Лидия, если предположение имело хоть какой-то смысл, могла не иметь даже этого.

Громов поставил задачу обеим, как ставил её всегда. Нужно было проверить, куда дальше идёт движение от вчерашних построек, и установить связь бокового пути с районом, который местные называли старой выработкой глины. Не входить в него, не снимать все посты подряд и не искать Вайса среди каждого белого халата. Для наблюдения приготовили смену: сержант Мельников со своим напарником должен был подойти позже, если найденное место окажется полезным для продолжительного наблюдения. Колесов вёл группу, Круглов проверял западный край отдельно. Александра слышала всё ясно и повторила свою часть без ошибки. Утреннее состояние пока никак не мешало понимать приказ.

В лесу стало легче. Движение согрело ноги, мысли вынуждены были уступить место снегу, ветвям и людям впереди. Александра проверяла, не цепляется ли ремень за сучья, следила за просветами на склоне и несколько раз останавливала Захарова, когда тот слишком быстро выходил из-за деревьев. Делала это спокойно, без лишних замечаний. Надя шла немного левее, выбирая подход к новой лежке, а Колесов время от времени задерживался, чтобы сверить направление. Никакого внезапного провала в работе не было. Именно поэтому Александра постепенно перестала считать недосып чем-то, с чем нужно считаться отдельно.

Новая позиция находилась дальше вчерашней, но не ближе к открытому гребню. Здесь низина поворачивала, образуя пологую ложбину между двумя заросшими склонами, и дорога на коротком участке пересекала её почти поперёк. Надя выбрала место за старым выворотнем, откуда было видно появление людей со стороны построек и их дальнейший уход. Сам карьер оставался скрыт. Можно было выяснить направление движения и передать его следующей группе, но не получить одним взглядом всю картину. Александра проверила, где положить винтовку, где останется Надя и как обе будут возвращаться, затем кивнула Колесову. Всё требуемое укладывалось в обычную работу пары.

Первые полчаса дорога оставалась пустой. Снегопад закончился, но с ветвей то и дело осыпалась мелкая крупа, которую ветер подхватывал и нёс вдоль склона. Александра лежала, поджав под себя левую ногу, и чувствовала, как постепенно остывает после перехода. Обычно в такое время она устраивалась заново, меняла положение рукавицы под локтем, проверяла, не затянуло ли ворот дыханием. Сегодня оставалась неподвижной дольше, чем нужно. Надя один раз посмотрела на неё, затем вернулась к дороге. Замечание было бы преждевременным; пока всё объяснялось вниманием к новому месту.

Затем появились двое немцев с пустой посудой. Они шли со стороны дальней ложбины к постройкам, не торопясь, но и не останавливаясь. Через некоторое время в обратном направлении прошла группа с оружием. Александра насчитала восьмерых, Надя — девятерых, потому что последний человек некоторое время оставался за стволом. Они спокойно сверили наблюдение и записали число Нади, отметив, откуда возникла разница. За пехотой показались сани с грузом, затем ещё одни. Перегрузки на основной дороге отсюда не было видно, но все уходили в одно направление, дальше под гребень, и обратно за время наблюдения никто из вооружённой группы не вернулся.

Александра отметила охранение возле нижнего поворота. Человек лежал под ветвями так, что мог видеть дорогу с востока и часть склона перед собой. Он не сопровождал проходивших, не поднимался следом за последними санями. К нему подошёл солдат, передал что-то небольшое, поговорил и ушёл дальше. Наблюдатель остался. Это не доказывало численности скрывавшихся в лесу людей, но ещё раз подтверждало постоянство работы: здесь не просто проходили последние отставшие. Здесь продолжали держать подходы и обеспечивать движение к месту, которое оставалось для советской разведки закрытым.

Надя записывала каждое прохождение, но не складывала людей в огромную цифру. Часть могла вернуться другим путём, повторное появление не всегда удавалось узнать по одежде, а сани иногда закрывали тех, кто шёл рядом. Александра сама несколько раз уточнила, видели ли они этого человека раньше, и услышала честное «не знаю». Она по-прежнему работала внимательно. Только между отдельными наблюдениями стали возникать слишком длинные неподвижные паузы, в которых мысли возвращались к квартире. От пустой посуды на дороге почему-то вспоминался кран. От немецкого окрика — люди в современном подъезде, которые видят знакомое лицо и не понимают, почему женщина отступает от них к стене.

Она заметила это и заставила себя считать расстояние до нижнего поворота. Потом проверила положение винтовки, затем ещё раз посмотрела на пост. Всё получилось. Следовательно, решила Александра, состояние не мешает делу. Этот вывод был удобен, и именно поэтому она приняла его слишком быстро. Холод в ноге, боль под локтем, желание закрыть глаза хотя бы на минуту — всё это пока можно было вытерпеть. А раз можно, не стоило отвлекать других людей просьбой о смене. Сама мысль казалась привычной и почти добросовестной, хотя ещё неделю назад Александра отчитала бы Надю за такой же способ рассуждать.

Девушка протянула ей флягу, когда дорога снова опустела. Александра отмахнулась, не глядя, но Надя не убрала руку. — Пей, пока не остыло совсем, — сказала она тихо. — Ты с утра только из кружки несколько глотков сделала. — Александра раздражённо повернула голову, хотела ответить, что помнит, как пользоваться водой, и встретила спокойный взгляд. Надя не спорила и не заботилась демонстративно. Она просто держала флягу возле её локтя, как Александра прежде держала перед ней сухую ткань или хлеб. Пришлось взять, сделать несколько глотков и вернуть без замечания.

После воды стало чуть легче, но облегчение только укрепило нежелание уходить. Александра подумала, что достаточно размять пальцы, дождаться ещё одной группы и тогда можно будет передать наблюдение Мельникову. Скоро пришёл Захаров с запиской Колесова. Нижний путь подтверждён, Круглов ищет его выход дальше к западу, смена уже идёт от ближнего поста. Сержант просил передать время последней группы и сообщить, видят ли они движение после саней. Надя быстро ответила письменно, затем сказала, что обеим нужна смена, как только люди доберутся. Александра подняла голову раньше, чем девушка закончила.

— Подождём ещё, — сказала она, удерживая голос негромким. — Сейчас пехота прошла за грузом, если появятся следующие, будет понятнее, как они идут. Мельникову можно занять соседнее место, мы закончим здесь. — Надя посмотрела сначала на неё, потом на Захарова, который явно не хотел оказываться между двумя женщинами. — Мы уже установили направление, — ответила девушка. — Следующих он тоже увидит. Пусть передают, что смену принимаем. — Александра почувствовала резкую злость, совершенно несоразмерную спокойным словам. Ей показалось, будто у неё отнимают работу в тот момент, когда она ещё вполне способна её делать.

Захаров стоял на колене, ожидая, чей ответ считать окончательным. Александра заметила это и заставила себя не продолжать спор при нём. Она разрешила передать слова Нади, но добавила, что до подхода смены они остаются. Парень кивнул и ушёл, с явным облегчением исчезнув за обратным склоном. Несколько минут обе женщины смотрели на дорогу молча. Потом Надя тихо спросила, зачем Александре понадобилось ещё одно наблюдение лично. Не какой факт нужен группе, а почему этот факт должен получить именно её взгляд, если через короткое время здесь будут свежие люди.

Александра ответила, что знает место и не хочет тратить время на передачу. Даже произнося это, она понимала слабость довода. Место не было настолько сложным, чтобы Мельников не разобрался после нескольких объяснений, а Надин блокнот содержал всё необходимое. Девушка не стала перечислять возражения. Только напомнила, что Александра сама всегда требовала менять наблюдателя до того, как он начнёт пропускать движение. — Я ещё ничего не пропустила, — возразила та. Надя кивнула, не споря с фактом, и от этого раздражение стало ещё сильнее. Именно явной ошибки не хватало, чтобы можно было честно признать необходимость уйти.

Колесов пришёл вместе со сменой. Мельников двигался осторожно, не поднимая головы над краем низины, его напарник остался немного позади, пока сержант проверял подход. На Александру никто не смотрел как на больную. Колесов выслушал последние сведения, уточнил направление саней и сообщил, что найденное место будут держать дальше: Круглову нужно время, чтобы соединить два наблюдения. После этого он велел женщинам передать лежку. Александра снова предложила остаться ещё на час, уже без прежней резкости. Сержант посмотрел на неё, затем на Надю, и попросил объяснить, что изменится от этого часа.

Надя ответила раньше, чем Александра успела снова сослаться на знание места. Она сказала, что задача пары выполнена, записи готовы, Александра почти не спала и плохо ела, а сейчас предлагает продлить лежку без необходимости. Ничего о тетради, другом времени или страхе за Лидию девушка не произнесла. Колесов мог оценивать состояние людей без этих объяснений. Александра услышала собственное имя в таком простом, служебном перечислении и почувствовала обиду, от которой стало стыдно. Надя не жаловалась на неё командиру; она делала то, что должна была сделать напарница, заметившая изменение раньше остальных.

— Сменяетесь обе, — решил Колесов. Он не стал устраивать разбор у немецкого поста и не просил Александру доказать, что она ещё может стрелять. — Мельников здесь останется, вы передадите всё и пойдёте со мной. Дальше Круглов посмотрит. Если понадобится снова выходить, скажу, но сейчас нет. — Александра некоторое время лежала неподвижно, потом убрала палец от спусковой скобы и осторожно отодвинула винтовку. Приказ был нормальным. Именно это делало сопротивление особенно некрасивым. Она кивнула и начала объяснять Мельникову, какие участки дороги скрывают деревья.

Передачу выполнила внимательно. Показала пост у нижнего поворота, объяснила, где человек может исчезнуть, не покидая места, и предупредила о ветви, мешавшей стволу при развороте. Надя отдала запись времени, показала оба направления и отдельно обозначила то, чего не удалось увидеть. Мельников выслушал без замечаний о её возрасте и без шуток об усталости женщины. Когда Александра поднималась, он просто придержал ветку, чтобы та не хлестнула её по лицу. От этой обычной помощи обида немного ослабла. Никто не отнимал у неё право на службу; другим людям требовалось продолжить ту же работу.

На обратном пути Надя не пыталась помириться первой. Она шла впереди, следила за дорогой и несколько раз ждала, пока Александра выйдет из-за деревьев. Это тоже раздражало, хотя девушка делала так всегда. Александра понимала, что сердится не на действия, а на сам факт, что её состояние стало заметно. Раньше можно было считать себя усталой наравне со всеми, теперь кто-то различил в этой усталости другое. Она дважды собиралась сказать, что Надя могла поговорить наедине, потом вспоминала, что та именно это и пыталась сделать, и молчала.

Разговор всё-таки случился у ближнего поста, пока Колесов связывался с людьми Круглова. Под навесом стояли два ящика, на один Надя села, другой освободила для Александры. Та осталась на ногах ещё несколько секунд, затем опустилась рядом и почувствовала, насколько дрожат мышцы от долгого лежания и последующего перехода. Надя достала хлеб. Александра посмотрела на него и тихо сказала, что не нужно было перечислять всё при Мельникове. Девушка ответила, что перечисляла Колесову, а Мельников уже полз к месту и, скорее всего, вообще не слышал. После этой поправки спорить оказалось почти не с чем.

— Ты могла остаться одна с ним, — сказала Александра, больше по привычке защищаясь, чем действительно желая этого. — Я бы ушла, если тебе нужно было избавиться от уставшей напарницы. — Надя резко повернулась, и впервые за весь выход в её лице появилось настоящее раздражение. — Мне не нужно от тебя избавляться. Мне нужно, чтобы ты перестала соглашаться на всё, что можно ещё потерпеть. Я видела, как ты утром писала, видела хлеб, который так и лежал, и весь день смотрю, как ты ничего не меняешь, пока я не скажу. Раньше мне за это самой доставалось от тебя. — Последние слова прозвучали тише, потому что из-за стены подошёл боец, и девушка сразу замолчала.

Александра посмотрела на свои руки. Пальцы ещё слушались, винтовку она не выронила, сведения передала правильно. Ей хотелось предъявить всё это как доказательство, что Надя преувеличивает, но доказательство отвечало не на тот вопрос. Важно было не то, сколько она ещё способна выдержать, а почему сегодня так легко согласилась выдерживать лишнее. Она не могла сказать напарнице, что всё утро думает о другой женщине в собственной квартире и на этом фоне её голод и холод кажутся почти удобными. Здесь у неё хотя бы есть задача, люди рядом и понятная причина бояться. У Лидии, если предположение вообще верно, могло не быть ничего из этого.

— Я всё время представляю, как она там проснулась, — призналась Александра наконец, дождавшись, пока боец уйдёт. Она смотрела не на Надю, а на край навеса, где медленно нарастал снег. — Не знаю, была ли она там когда-нибудь на самом деле. Но стоит закрыть глаза, начинаю думать, кому бы она могла объяснить, что произошло. И потом становится стыдно жаловаться, что у меня ноги замёрзли. — Надя выслушала, не пытаясь сразу спорить с возможностью другого времени. Она только положила хлеб Александре в руку и сказала, что на дороге сегодня лежали они обе, а не Лидия. Если одна перестаёт замечать своё состояние, вторая обязана сказать об этом.

От этих слов не стало легче думать о квартире. Зато Александра наконец поняла, почему Надя не согласилась на ещё один час. Дело не сводилось к заботе о старшей женщине или к попытке доказать самостоятельность. Напарнице приходилось одновременно наблюдать немцев и оценивать, когда Александра перестанет считать собственные пределы важными. Это было лишней работой, которую та без спроса на неё переложила. Александра отломила кусок хлеба и начала есть. Извинение получилось коротким, почти сердитым, но Надя приняла его без торжества и тоже достала свою еду.

Они вернулись в посёлок раньше, чем ожидал Громов, но не раньше выполненной задачи. Колесов доложил о движении и смене пары, не делая из усталости Александры отдельного происшествия. Капитан выслушал, отметил, что Мельников продолжает наблюдение, затем отпустил Надю привести себя в порядок и задержал Александру на несколько минут. Он ещё не знал, что происходило у лежки, кроме короткой фразы сержанта о недосыпе. Александра увидела по его лицу, что он не сердится, и это оказалось почти хуже: легче было бы отвечать на несправедливый упрёк, чем на обычные вопросы.

Громов спросил, сколько она спала и когда ела в последний раз. Она ответила теперь без уклончивости. Потом он уточнил, почему предложила продлить наблюдение, если смена уже подошла. Александра попыталась объяснить необходимостью дождаться ещё одной группы и замолчала, потому что этот довод уже прозвучал в лесу и не стал лучше. Капитан не предложил ей скрытую причину вместо неё. Не сказал про чувство вины, Лидию или желание исчезнуть. Только заметил, что раньше она сама считала такую передачу работы нормальной, и попросил подумать, почему сегодня это изменилось.

— Сегодня больше никуда не идёшь, — сказал он после паузы. Это прозвучало как распоряжение на оставшуюся часть дня, а не наказание. — Винтовку не забираю, от службы не отстраняю. Ешь и ложись. Если к утру не отдохнёшь, тогда будем решать дальше. — Александра хотела усмехнуться на уточнении про оружие, но не смогла. Громов помнил, как она реагировала после плена, и заранее убрал из приказа то, что могло превратить обычную смену в новую потерю свободы. Она кивнула, чувствуя одновременно благодарность и неприятное сознание, что теперь о её состоянии приходится заботиться уже нескольким людям.

У двери капитан остановил её не словом, а лёгким прикосновением к рукаву. Александра повернулась. Громов посмотрел на неё так, как смотрел во дворе после лесной станции, когда сначала нужно было убедиться, что перед ним живой человек, и только потом спрашивать остальное. Она не стала обещать, что всё прошло. Просто сказала, что поговорит с ним позже, когда сможет связно объяснить. Он согласился и отпустил рукав. Для длинной беседы сейчас действительно не было ни сил, ни времени: на карте ещё оставалось неустановленное место, куда уходили немецкие люди и груз.

В доме Александра съела горячую похлёбку и легла, не доставая выписок. Надя устроилась в соседней комнате, попросила хозяйку не будить их без вызова и закрыла окно плотнее, оставив дверь приоткрытой. Александра долго смотрела на эту щель. В ней не было никакого обещания безопасности, но теперь хотя бы можно было не решать ничего самой. Она слышала шаги, разговоры, скрип саней и постепенно перестала различать отдельные слова. Последней ясной мыслью было то, что сон не дал ей ни одного ответа. Всё, что сегодня стало известно о немцах, увидели люди, лежавшие в снегу с открытыми глазами.

Разбудили её под вечер. Не тревогой и не резким стуком: Надя вошла, назвала по имени и подождала, пока она сядет. Александра несколько секунд не понимала, сколько прошло времени, затем заметила, что руки больше не дрожат, а в голове стало тише. Девушка сообщила, что Круглов вернулся и Громов просит подойти к карте, если она уже может. Отдельно добавила, что никакого нового выхода сегодня нет. Александра натянула сапоги, умылась холодной водой и только после этого пошла вместе с ней. Впервые с утра ей не пришлось заставлять себя замечать, куда ставит ноги.

Круглов стоял у прилавка с мокрым листом, на котором набросал увиденное. Он нашёл выход нижнего пути дальше за гребнем. Дорога не заканчивалась у двух хозяйственных построек, которые наблюдал Колесов, а шла через лес к старой площадке перед глиняной выработкой. С другой стороны туда же подходил путь, по которому отделялась пехота от уходившего обоза. Это соединение удалось увидеть с отдельного склона, не входя к немцам. На коротком открытом участке одновременно оказалось больше двадцати вооружённых людей; часть уже находилась у построек, часть подошла с грузом. Они не собирались все вместе уходить на запад.

Надя положила рядом собственный рисунок. Места не совпадали целиком, но соединялись через направление, которое пара держала утром. Круглов показал низкий перегиб и старый забор, Александра узнала последний по описанию: именно за ним исчезли вторые сани. Самого карьера она не видела. Теперь, благодаря наблюдению другой группы, у дороги появилось продолжение. На краю выработки из-под снега выступал красноватый глиняный откос, ниже темнели сараи, а к ним сходились люди и подводы. Круглов не утверждал, что осмотрел всю артель. Он принёс достаточно, чтобы назвать место, но не достаточно, чтобы считать задачу законченной.

Следом пришло сообщение Мельникова. После смены на прежнем участке прошли ещё две гружёные повозки и отдельная группа пехоты. Наблюдателя у сосны не сняли: к нему снова подошёл человек, поговорил и вернулся в сторону построек. Всё это происходило уже после того, как последние видимые сани большого обоза ушли западнее. Громов сопоставил времена, попросил не складывать людей из разных донесений без уверенности, что они разные, и начал готовить доклад в штаб. Но вопрос теперь касался не числа случайных отставших у одного поста. Южные дороги сходились к месту, где противник оставался и продолжал получать груз.

Александра смотрела на карту рядом с Надей. Несколько часов назад ей казалось, что нужно остаться самой, иначе важное движение пройдёт без неё и будет потеряно. Теперь движение было записано другим человеком, дорога соединена наблюдением Круглова, а сведения спокойно лежали перед Громовым. Ничего не исчезло оттого, что она вернулась и поспала. Надя не посмотрела на неё с напоминанием и не попыталась воспользоваться очевидным доказательством своей правоты. Она только уточнила время последних саней, помогая связисту перенести донесение без ошибки.

Громов позвал Лопатина и показал новое место. Ротный долго разглядывал глиняный карьер, который до этого был для него одним из неясных хозяйственных обозначений на южной стороне карты. Потом спросил, сколько людей могло оставаться в сараях и лесу. Круглов ответил, что не знает; он считал только тех, кто одновременно находился на открытом участке. Эта оговорка не ослабила сообщения. Даже увиденного было слишком много для одинокого дорожного поста, а повторный подвоз и сохранявшееся наблюдение на восток показывали, что люди там нужны не только для сопровождения уходящих саней.

Капитан передвинул карандаш от карьера к дороге, по которой утром с охраной провели боеприпасы. Расстояние на бумаге оказалось коротким, хотя между отметками лежали лес, снег и ещё не проверенные проходы. — Завтра смотрим сам район выработки, — сказал Громов, не отрывая взгляда от карты. — Не край дороги и не отдельную повозку. Нужно установить, что они там оставили и какие выходы держат. — Александра проследила за его рукой. Обоз действительно ушёл на запад, это подтверждали все посты, но два боковых пути привели разведчиков к одному месту, где немцы оставались с оружием, принимали новые грузы и продолжали смотреть на советскую дорогу.

Глава 7.

Красная глина показалась из-под снега раньше, чем Александра увидела постройки. Лес впереди внезапно оборвался, земля ушла вниз, и между чёрными еловыми стволами открылась высокая промёрзшая стенка, рассечённая тёмными полосами. Снег удерживался на выступах, забивал старые выбоины, лежал длинными белыми складками под корнями деревьев, но сам откос оставался красновато-бурым. Отсюда когда-то брали глину. Люди отступали в глубину склона год за годом, оставляя после себя уступы, заваленные обломками деревянные настилы и узкий путь, по которому можно было вывозить добытое. Теперь внизу стояла неподвижная зимняя тень, а над ней, с противоположной стороны выработки, чернели крыши сараев. На мгновение Александре показалось, что они пришли к заброшенному месту, где давно никто не работает, но затем возле дальней стены прошёл человек с винтовкой, и ощущение пустоты исчезло.

Колесов остановил группу ещё до края. Он опустился на колено за вывороченной елью, несколько секунд смотрел на снег впереди, потом показал, чтобы остальные оставались ниже. Александра присела рядом с Надей и осторожно отвела ветку, мешавшую винтовке. Сегодня руки слушались нормально, голова после сна была яснее, чем накануне, и сама дорога далась неожиданно легко. Это успокаивало. Вчерашняя смена, на которой настояла Надя, перестала казаться унижением, хотя вспоминать, как она спорила перед Мельниковым, всё ещё было неприятно. Александра не собиралась возвращаться к разговору в лесу. Она выспалась, поела и могла работать; хотелось, чтобы остальные заметили это без дополнительных объяснений.

Круглов уже находился западнее. Его люди ушли другим путём, пользуясь вчерашним наброском, и должны были наблюдать дорогу, связывавшую артель с немецким тылом. Колесов подходил с восточной стороны, где оставались мелкие ложбины, старые отвалы и редкий кустарник. Издалека всё выглядело достаточно укрытым, но вблизи выяснилось, что между каждым удобным углублением лежит открытый участок. Переходить их можно было только по одному, выбирая время, когда ближайшие немцы не смотрят в нужную сторону. Ни Александра, ни Надя пока не знали, откуда именно следят за восточным краем. Человек возле сарая мог быть часовым, случайным посыльным или одним из тех, кто ходил здесь весь день и замечал перемены лучше любого специально поставленного наблюдателя.

Внизу различались два длинных сушильных сарая. Один сохранился почти целиком, у другого провалилась часть крыши, и снег лежал внутри прямо на поперечных балках. За ними стоял приземистый кирпичный корпус с закопчёнными проёмами; сама печь давно не работала, над ней не поднималось дыма. Правее находились несколько небольших построек, которые с первой точки казались одной тёмной полосой. Между ними шла утрамбованная дорога, достаточно широкая для саней и автомобиля. Заезд с запада скрывался под деревьями, а с северной стороны карьера тянулась узкая насыпь с остатками хозяйственного пути. Кое-где из снега выступал рельс, но дальше белая полоса исчезала за обрывом, не позволяя понять, куда она выводит.

Александра медленно осматривала место, стараясь не назвать увиденное раньше, чем разберётся. На карте артель занимала несколько небольших значков. Здесь она растянулась вдоль выработки, ушла частью под лес и оказалась неудобной именно тем, что увидеть её целиком не получалось. Люди могли сидеть в сараях, в бывших рабочих комнатах, за отвалами, под елями на дальнем краю; пустой двор не означал пустого района. Один из немцев вышел из-за печного корпуса с двумя котелками, пересёк открытое место и исчез не в соседнем доме, а между деревьями. Значит, там тоже кто-то находился. Александра проводила его взглядом и заметила, как Надя уже переносит направление в блокнот.

— С дороги к сараям видно, — негромко сказала девушка, опуская бинокль. Она повернулась к Колесову и указала на нижнюю часть своего рисунка. — Но за печью всё закрывается. Если люди уходят в лес с той стороны, отсюда не различим, сколько их. Северный проход тоже кусками: до отвала вижу, после него нет.

Колесов забрал бинокль, посмотрел сам и несколько раз переменил положение головы, прежде чем согласиться. — Значит, здесь не собираем всё сразу. Митрохин со мной посмотрит ниже, за старым забором. Вы держите переход между лесом и карьером. Захаров останется на связке, Федотов отнесёт первое сообщение, как только будет что нести. — Он вернул прибор Наде, затем повернулся к Александре. — Стрелять без нужды не начинайте. Если нас не заметили, пусть пока думают, что мы всё ещё считаем их сани на большой дороге.

Александра собиралась ответить, но в этот момент увидела кирпичную сторожку над северным краем. Вернее, то, что от неё осталось: две стены, часть крыши и узкое окно, обращённое внутрь выработки. Строение стояло выше остальных, на вытянутом уступе, с которого открывались и сараи, и печной корпус, и полоска дороги за дальним отвалом. От их места к нему вела узкая заснеженная перемычка. Большая часть стены прикрывала бы человека от нижнего двора, а в оконном проёме, если лечь глубже, можно было наблюдать почти весь район. Александра успела представить положение винтовки, угол обзора и место для локтя прежде, чем посмотрела под сам уступ.

— Наверху лучше, — сказала она сразу. Колесов обернулся, проследил за её взглядом, а она уже продолжала, объясняя то, что только что увидела: — Из сторожки будет виден проход за печью. И северный выход не закроется отвалом. Надя останется здесь, я поднимусь туда, тогда не придётся ждать, пока кто-нибудь покажется на каждом отдельном кусочке.

Сержант ничего не ответил. Он снова взял у Нади бинокль и долго смотрел не на окно, а на основание сторожки, на полосу снега перед ней и на склон ниже. Александра ждала, чувствуя знакомое нетерпение: недостатки остальных точек были очевидны, преимущество высоты — тоже. Она не предлагала стрелять по всему двору или уходить на несколько километров одна. Нужно было только пройти вперёд, устроиться за стеной и принести сведения, которых отсюда не получить. Винтовка лежала удобно, колено после вчерашнего удара почти не ныло; она могла добраться туда.

— А обратно? — спросил Колесов, продолжая смотреть. Он произнёс это без раздражения, как обычное уточнение, и только после этого опустил прибор. — Отсюда ты к стене подойдёшь под снегом и кустами. Последний кусок голый, но можно дождаться. А если заметят уже там, куда денешься?

Александра посмотрела внимательнее. За сторожкой действительно не было второго склона, который она успела мысленно достроить. Земля обрывалась в выработку, а с противоположной стороны оставалась та же открытая перемычка. Можно было отступить к обломкам стены и ждать, пока свои помогут огнём; можно было попытаться спуститься по крутому откосу, цепляясь за корни. Ни один путь не выглядел хорошим, но в первые секунды это почему-то не отменило привлекательности окна. Она ответила, что вернётся тем же ходом, если не станет задерживаться, и услышала, насколько слабее прозвучали эти слова по сравнению с уверенным предложением подняться.

— Если не заметят, вернёшься, — уточнил Колесов. Он сдвинулся к краю выворотня и показал на уступ. — А если заметят, нам тебя оттуда снимать. Раненую не стащить, двоим рядом не пройти. Я пока даже не знаю, кто сидит под этим обрывом. Из окна, может, и видно хорошо, только польза от тебя нужна не до первого окрика.

Надя до этого молчала. Она смотрела на сторожку, потом на нижнюю дорогу и, наконец, придвинула к Александре блокнот. — Давай отсюда держать лесной проход, — предложила девушка, показывая карандашом. — Николай с Митрохиным посмотрят под крышу сарая с другой стороны. Часть перекроется, значит, сможем сверить, одних людей видели или разных. А если ты уйдёшь наверх, я не увижу, что у тебя за стеной. И предупредить не смогу, если снизу подойдут.

В её голосе не было просьбы остаться ради неё. Надя говорила о работе, которую знала достаточно хорошо, чтобы видеть границы собственной помощи. Александра перевела взгляд с рисунка на сторожку и впервые заметила, что уже выбрала себе место в окне, но ещё ни разу толком не представила возвращение. Не проверила, кто прикроет последние шаги, не подумала, как передаст сообщение, если дорогу под ней займут. Всё это она обычно требовала установить прежде, чем устраиваться, и накануне сама объясняла Мельникову каждый неудобный поворот. Сейчас же хватило широкого обзора, чтобы остальное отодвинулось.

— Хорошо, остаёмся внизу, — сказала Александра, убирая взгляд от окна. Она не стала добавлять, что всё равно считает высоту лучше. Колесов уже оценил место, Надя предложила рабочую замену, и дальнейший спор ничего не улучшил бы. — Здесь мне нужно правее, иначе ветви закроют тот проход. Отход проверю до обратного изгиба.

Сержант кивнул и больше к сторожке не вернулся. Отсутствие выговора оказалось неприятнее, чем мог бы оказаться выговор. Он не напомнил о плене, не спросил, опять ли Александра хочет действовать одна, и не сделал из её предложения доказательство непригодности. Просто отверг плохой вариант и занялся следующим. Александра поползла вдоль выворотня, чувствуя на ладонях холодный снег. Она подчинилась без труда. Странным оставалось не желание нарушить приказ, которого не было, а то, насколько поздно трудное возвращение вообще стало для неё серьёзным доводом.

Надя устроилась чуть левее. Между ними лежал толстый корень, вывернутый из земли вместе с промёрзшей глиной; сверху он удерживал снег, снизу оставлял узкое пространство для движения руки и бинокля. Александра осторожно расчистила место под винтовку, проверила, не касается ли ствол ветки, и легла так, чтобы не пришлось поднимать плечо при повороте. Отсюда дальняя половина артели по-прежнему скрывалась. Зато дорога между выработкой и лесом просматривалась достаточно ясно, и люди, пересекавшие её, не исчезали целиком за каждым сараем. Надя назвала первые ориентиры, Александра повторила только тот, по которому могли понимать друг друга неоднозначно.

Внизу наконец показались сани. Их подвели к длинному сараю, остановили под навесом и принялись разгружать не торопясь, словно до вечера оставалось много времени. Возница стоял у головы лошади, двое солдат стаскивали мешки, третий открывал дверь. Никакой толпы рядом не было. Александра могла бы увидеть эту сцену с дороги и снова решить, что перед ней снабжение небольшого оставленного поста. Но из леса уже вышли другие люди, по двое и по трое. Они забирали груз и расходились в разные стороны: один к печному корпусу, двое за дальний отвал, ещё несколько обратно под деревья.

Надя записывала направления, а не только число. Иногда она просила Александру посмотреть на определённого человека, пока сама следила за вторым проходом. Один немец отличался тёмной полосой на капюшоне, другой нёс лопату, у третьего белый халат был заметно короче шинели. Эти приметы помогали не считать их заново при каждом появлении, но надолго не хватали: человек поворачивался, закрывался грузом, исчезал за стеной. Александра не пыталась сделать из плохо видимых фигур точную ведомость. Ей было достаточно замечать, что к одному и тому же подвозу подходят люди из нескольких раздельных укрытий.

С западной стороны донёсся мотор. Между строениями медленно протиснулся грузовик, оставаясь на укатанной дороге; его не пытались вести через снежное дно карьера или поднимать по откосам. Машина остановилась у печного корпуса, и водитель сразу заглушил двигатель. Двое спрыгнули из кузова, третий перебрался к борту и начал подавать вниз ящики. Александра повернула винтовку, пытаясь разглядеть груз, но расстояние и тень под крышей не позволяли читать надписи. Она видела деревянные углы, металлические скобы, движения людей, которым было тяжело, и больше ничего. Надя записала машину отдельно, не присоединив её автоматически к вчерашним колеям.

Ожидание постепенно изменило вид артели. Поначалу между зданиями появлялось по одному человеку, и каждый казался отдельным работником оставленного хозяйства. Теперь Александра начала различать группы. Несколько солдат вышли из рабочего помещения, постояли возле двери и разошлись к разным проходам. Другие заняли их место внутри. Двое принесли котелки в лес, откуда через некоторое время вернулись уже четверо. Люди сидели не в одном сарае, который достаточно обойти и сосчитать у входа; они пользовались всем участком, прикрываясь стенами, отвалами и деревьями. Небольшая выработка оказалась удобной не для жизни, а для того, чтобы скрыть людей от тех, кто смотрит с большой дороги.

Погода понемногу прояснялась. Свет оставался тусклым, однако на красной стенке начали различаться мелкие осыпи и тёмные корни, прежде сливавшиеся в сплошную полосу. Александра посмотрела на верхнюю сторожку и увидела то, чего не заметила сразу: под открытой перемычкой проходила вытоптанная тропа, а возле одного из выступов лежало что-то длинное, прикрытое белой тканью. Оружие или инструмент — разобрать не удалось. Достаточно было самой тропы. Люди ходили под её предполагаемым местом наблюдения, и если бы кто-нибудь поднял голову вовремя, ей пришлось бы возвращаться по узкой полосе на виду у всего нижнего двора.

Она не сказала об этом Наде немедленно. Не потому, что хотела скрыть подтверждение чужой правоты, а потому что стало стыдно за собственную поспешность. Вместо того чтобы оценить место целиком, она увидела, сколько оттуда можно получить, и позволила этому перевесить цену. В мыслях не было ни смерти, ни желания встретить Лидию. Всё выглядело гораздо будничнее: возможность принести больше сведений казалась достаточной причиной недосмотреть собственный путь назад. Александра задержала взгляд на сторожке ещё на мгновение и заставила себя вернуться к нижней дороге.

Посыльный от Колесова пришёл, пригнувшись под корнями. Захаров протиснулся к ним настолько тихо, насколько позволяла обледеневшая одежда, и передал, что сержант добрался до второй точки. Оттуда просматривался край сарая, где разгружали машину. Немцы открыли один ящик и начали раздавать содержимое. Колесов просил посмотреть на лесной выход одновременно, чтобы понять, куда потом расходятся люди. Надя сразу назвала ориентир, Александра подтвердила, что видит проход, и Захаров ушёл обратно. Никакой сложной системы связи между ними не возникло: только несколько десятков шагов под укрытием, заранее выбранный путь и человек, который должен пройти его живым.

Через несколько минут из-под навеса вышел солдат с пулемётом. Он нёс оружие поперёк плеча, другой человек шёл рядом с двумя металлическими коробками. Позади появился третий и на короткое время задержался у открытого ящика, вытягивая из него тёмную ленту с патронами. На таком расстоянии Александра не могла определить каждую деталь, но сам предмет узнала. Теперь груз перестал быть просто мешками и закрытыми ящиками, которым можно приписать любое содержимое. Оружие и боеприпасы переносили от места разгрузки в глубину леса, а не укладывали в уходивший грузовик.

Она сообщила Наде, что увидела, и девушка добавила время рядом с направлением. Обе продолжили наблюдать, не торопясь превратить один пулемёт в доказательство большого подразделения. Оставленный арьергард тоже мог иметь тяжёлое оружие. Но следом из другого укрытия вышли ещё люди, и они одновременно оказались на открытом месте вместе с первыми. Александра насчитала больше двух десятков только между сараем и опушкой, Надя видела дополнительных солдат у северного прохода. За стенами и деревьями продолжали разговаривать, открывались двери, слышался стук переносимых вещей. Прежние слова о трёх-четырёх людях, забытых после отхода, уже нельзя было произнести всерьёз.

Колесов появился сам, когда первая группа скрылась. Он принёс короткий рисунок, сделанный на обороте листа, и некоторое время молча сопоставлял его с Надиной записью. Сержант видел раздачу боеприпасов ближе, различил ещё один пулемёт у стены и несколько людей, которые не выходили на дорогу вовсе. Он не складывал их с теми, кого считала Надя: часть могла повториться. Вместо этого отметил один промежуток, когда обе точки одновременно видели разные участки. Получалось уже несколько десятков вооружённых солдат, причём это были только те, кого можно было подтвердить, не выдумывая людей внутри помещений.

— Одновременно не меньше сорока, — сказал Колесов, спрятав лист от ветра под ладонь. Он произнёс число тихо, без удовлетворения, словно оно доставило лишнюю работу. — Это то, что видели с двух мест, без тех, кто за печью и под лесом. Сколько всего — пока не знаем. Вон туда ушли с лентами, значит, оружие не просто в обозе везут. Федотова отправлю сейчас, ждать до вечера нечего.

Надя быстро переписала главные сведения начисто. Александра проверила, что в сообщении отделено наблюдение от предположения: люди распределены по укрытиям, боеприпасы подвозят и разносят, посты сохраняются, часть движения идёт к восточным проходам. Последнюю фразу пришлось уточнить. Они видели, как небольшие группы уходят в сторону советской дороги, но ещё не знали, куда именно выводит каждый путь. Федотов повторил донесение по смыслу, прежде чем спрятать бумагу. Если лист потеряется, он всё равно должен был передать главное. Сержант указал ему обратный маршрут и велел не сокращать через верхний край выработки.

Когда связной ушёл, Александра впервые за утро почувствовала, что можно немного выдохнуть. Они ещё не установили замысел противника полностью, но уже принесли достаточно, чтобы штаб не полагался на прежнее представление о пустом южном лесу. Теперь даже их собственный отход не уничтожил бы результат наблюдения. Надя посмотрела ему вслед только на мгновение и снова повернулась к дороге. Она не считала передачу записки завершением работы. Из укрытий продолжали выходить люди, грузовик разгружали, а на северном проходе сменились часовые.

В стороне от печного корпуса остановились трое немцев с разобранным миномётом. Александра узнала его не сразу: сначала увидела длинную трубу, которую человек держал, перехватив ремень на плече, затем плоскую тяжёлую плиту у второго и сложенную опору у третьего. Они не собирались ставить оружие прямо во дворе. Один показал в сторону леса, и все трое пошли следом за солдатом с ящиком. Надя задержала бинокль на каждом достаточно долго, чтобы не принять инструмент за часть миномёта, а затем записала увиденное без калибра и модели. Для нынешнего донесения это было не нужно. Важно было, что к скрытой пехоте добавлялось оружие, способное поддержать её не только с ближайшей стены.

Александра проследила, как расчёт исчезает за отвалом. Ей не понравилось направление. Оно не вело ни к западному подъезду, ни к тому проходу, откуда уходили раненые и последние обозные. Люди углублялись к северо-восточному краю выработки, ближе к путям, выводившим за гребень. Она показала Наде, та сопоставила с уже нанесёнными линиями и едва заметно нахмурилась. Пулемёт, миномёт, несколько групп пехоты ещё могли оставаться для прикрытия отхода, но все они почему-то оказывались не там, откуда пришла бы советская передовая, а сбоку от неё.

Движение не прекращалось, однако постоянно считать становилось трудно. Человек мог выйти из сарая, пройти через видимый участок, скрыться за деревьями и спустя двадцать минут появиться снова уже без груза. Надя отмечала только те перемещения, которые удавалось уверенно связать с одним направлением. Александра больше следила за охраной и ближайшими подходами. После вчерашнего случая сошедший на склон немец слишком легко возникал в памяти, и она не хотела, чтобы Наде снова пришлось отвлекаться от дороги ради их собственной безопасности. Здесь у каждого укрытия имелась обратная сторона, которой они не видели.

Один из проходивших солдат сел у стены сушильного сарая и долго растирал ступню. Его товарищ стоял рядом, держал чужую винтовку и сердито показывал куда-то дальше, но не уходил. Александра видела, как сидящий пытается натянуть обувь на распухшую ногу, как пальцы не слушаются и как наконец второй нагибается помочь. Это длилось меньше минуты, затем оба поднялись и исчезли под навесом. Она не почувствовала ни внезапной жалости, отменяющей всё остальное, ни удовлетворения чужой слабостью. Просто стало понятнее, почему Брандту — имени этого командира она ещё не знала — понадобились укрытия и непрерывный подвоз. Здесь собирали не свежих людей для красивого наступления, а тех, кто уже устал и всё равно мог оказаться на советской дороге с пулемётом.

Слева негромко скрипнул снег. Захаров вернулся с кружкой тёплой воды, которую Колесов велел передать паре, и присел ниже края лежки. Александра сначала хотела отказаться, чтобы не занимать руки, но заметила Надин взгляд и взяла кружку. Девушка ничего не сказала. Вода пахла дымом и железом, на поверхности плавала маленькая соринка, однако после нескольких глотков стало легче глотать. Александра передала кружку напарнице и поняла, что сегодня сама бы вспомнила об этом слишком поздно. Вчерашний отдых вернул ясность, но не исправил ту странную готовность считать собственное неудобство несущественным.

— Ты сейчас не из-за вчерашнего молчишь? — спросила она, когда Захаров ушёл. Надя опустила кружку на снег, удерживая её рукавицей, и посмотрела на Александру. — Я смотрю дорогу. А если про сторожку, то Николай уже сказал, что туда нельзя. — Девушка произнесла это без скрытого упрёка, и Александра почувствовала неловкость. Она ждала продолжения спора, потому что сама ещё спорила внутри себя, хотя снаружи всё закончилось. Надя же приняла решение и вернулась к работе.

Александра хотела сказать, что не собиралась рисковать бессмысленно, но остановилась. Именно бессмысленным риск обычно не кажется тому, кто предлагает его первым. Она видела пользу, а недостатки отодвинула; теперь можно было бесконечно объяснять, что это случилось из лучших побуждений, но Наде такие объяснения ничего не добавили бы. Вместо этого Александра спросила, не мешает ли корень держать бинокль долго. Девушка ответила, что терпимо, и немного передвинулась. Обычный вопрос позволил снова оказаться рядом без необходимости немедленно решить то, что уже стало неприятно заметным.

Ниже по дороге открыли двери ещё одного сарая. Оттуда вышли люди с винтовками, несколько сразу сели на снег у стены, остальные начали разбирать вещи, принесённые с подводы. Лошади не подходили к самой двери: сани оставались на укатанном участке, дальше груз несли на руках. Именно эти короткие переходы и выдавали распределение людей. Издалека можно было бы счесть сарай пустым, потому что в его тени почти ничего не двигалось. Теперь на свет выходили лица, руки, оружие, и Надя успевала отмечать их, прежде чем дверь снова закрывалась.

Из западной стороны донеслись выстрелы. Сначала один, потом два почти подряд; эхо ударилось о глиняный откос и вернулось так странно, что Александра на мгновение ошиблась направлением. Она подняла голову, затем сразу прижалась ниже, вспомнив, где находится. Внизу немцы тоже остановились. Часовой у северного прохода выпрямился, один из солдат возле машины побежал за угол корпуса, а несколько человек с оружием ушли на запад между сараями. Надя повернула бинокль туда, но деревья закрывали место перестрелки. Они не знали, стреляет ли Круглов, его противник или совсем другая группа.

Колесов появился быстро. Он жестом велел оставаться на месте, сам осмотрел западную сторону и отправил Захарова к условленному месту связи. Александра почувствовала, как прежняя беззвучная работа начинает сжиматься вокруг них. До этого немцы грузили, ели, менялись на постах и могли не подозревать о близком наблюдении. Теперь кто-то уже проверял край района. Даже если выстрелы не имели отношения к Круглову, охрана станет внимательнее, а длительное пребывание на одном участке — опаснее.

Первый обход прошёл ниже их лежки. Двое немцев двигались вдоль старого хозяйственного пути, заглядывали за отвалы и останавливались у мест, откуда открывался вид на двор. Александра видела их через просветы между корнями. Один нёс винтовку в руках, второй держал автомат на ремне, придерживая его у груди. Они не шли прямо к паре, но достаточно было случайного поворота головы. Надя положила бинокль на рукавицу и прижалась к земле. Александра чувствовала её рядом, хотя между ними находился толстый выворотень, и это ощущение помогало не делать лишнего.

Немцы остановились у нижнего края того уступа, на котором стояла сторожка. Один поднял голову к пролому в стене, другой посмотрел назад, в сторону сараев. Отсюда было видно, насколько плохо прикрывается предполагаемый отход сверху. Александра представила себя у окна, с винтовкой в руках, и впервые увидела эту картину целиком: немец снизу знает, куда она должна выйти, второй остаётся у тропы, а Надя лежит далеко и не может стрелять, не выдав себя. Никто не обязан подниматься к ней немедленно. Достаточно подождать. Она отвернулась от сторожки к ближайшему проходу и почувствовала, что неприятное понимание запоздало на несколько часов.

Один из обходивших поднялся выше, к обломкам настила. Его сапог провалился между заснеженными досками, человек выругался и некоторое время возился, вытаскивая ногу. Александра могла выстрелить почти наверняка. Он находился близко, повернулся боком и был занят собственным раздражением. Но выстрел означал бы бой там, где их задача всё ещё состояла в наблюдении, а за ним внизу оставались десятки вооружённых людей. Она удержала палец на дереве. Немец вытащил ногу, отбросил мешавшую доску и пошёл дальше, не подняв головы в нужный момент.

Когда обход ушёл, Надя не сразу вернула бинокль к глазам. Она осторожно пошевелила пальцами, смахнула снег с ткани и проверила оба стекла. Александра заметила, что девушка дышит чаще, чем прежде, но руки у неё оставались спокойными. Паники не было. Был обычный страх, с которым они обе продолжали работать. Это тоже отличалось от ноября, только сейчас никто не собирался отмечать разницу словами. Внизу снова начали разгружать сани, и пропустить происходящее из-за того, что несколько минут назад рядом прошёл немец, было бы слишком дорогой платой за облегчение.

Захаров вернулся с сообщением от Круглова. Западную группу обнаружили на подходе к месту, откуда можно было видеть выезд из артели. Перестрелка была короткой, раненых у своих не было, но прежнюю точку пришлось оставить. Круглов отошёл и теперь наблюдал ниже по дороге, откуда видел меньше, зато не находился перед глазами настороженного поста. Он успел установить, что западный путь используется главным образом для подвоза и отдельных связных. Большая группа пехоты по нему не уходила. После выстрелов немцы усилили этот край, а несколько людей от сараев отправились проверять склон.

Колесов выслушал, затем присел возле Нади и велел подготовить вторую короткую записку. Первое сообщение уже ушло, но теперь к нему добавлялись оружие, продолжающееся распределение груза и направление движения людей. Сержант не собирался ждать до темноты, чтобы принести всё сразу и обнаружить, что штаб за это время сделал следующий шаг по старым сведениям. Захаров должен был отнести записку к промежуточному посту и передать дальше, после чего вернуться только по указанию. Пара оставалась ещё ненадолго, вместе с Колесовым и Митрохиным. Времени на бесконечное уточнение не было, хотя немцы ещё не начинали открытого движения.

— Сторожку тоже отметь, — сказал сержант, когда Надя закончила. Он не смотрел на Александру, только показал на верхнюю часть рисунка. — Высокая, вид широкий, отход открытый. Если потом сюда пришлют другого человека, пусть не полезет, думая, что мы просто не заметили хорошее место. — Александра почувствовала, как в лице появляется жар, совсем не связанный с морозом. Он говорил о местности, не о ней, но её собственное предложение теперь превратилось в предупреждение для следующих разведчиков. Она не стала просить убрать его и сама уточнила, где нижняя тропа подходит ближе всего к уступу.

Сержант коротко кивнул. На этом неприятность снова закончилась для всех, кроме неё. Надя перерисовала проход, Захаров спрятал бумагу, Митрохин проверил обратный склон. Люди занимались делом и не требовали от Александры признания, которое она всё никак не могла сформулировать даже себе. Ей стало ясно только одно: вчера она слишком легко согласилась остаться дольше, сегодня — уйти выше и отдельно. Это были разные предложения, оба имели разумную пользу, но в обоих собственное возвращение оказалось последним, что она захотела проверить.

Вайс выслушивал донесение у входа в низкое рабочее помещение. Внутри толпились люди, грелись у маленькой печи и по очереди сушили рукавицы; говорить там спокойно было невозможно. Майор остался снаружи, встал спиной к ветру и потребовал повторить, откуда появились русские на западном склоне. Унтер-офицер показывал направление рукой, торопился и несколько раз смешал то, что видел сам, с рассказом часового. Вайс остановил его, заставил вернуться к началу и только после этого услышал полезное: советские разведчики пытались занять место, откуда виден не уходящий обоз на большой дороге, а внутренний выезд артели.

Их не удалось задержать. Они отступили после первых выстрелов, не принимая долгого боя и не пытаясь прорваться к зданиям. На восточном краю тоже заметили признаки близкого наблюдения: человек у отвала видел движение белого капюшона и на мгновение — поднятый бинокль. Проверка не дала пленного, оружия или ясного следа всей группы. Русские могли находиться там раньше и уже уйти, могли продолжать лежать в одном из углублений. Самое неприятное заключалось не в их численности. Они больше не смотрели только на направление немецкого отхода. Их интересовал район, где отход намеренно задержали.

Брандт подошёл, когда Вайс уточнял расстояние от замеченной фигуры до нижней дороги. Капитан выглядел замёрзшим и злым, однако злость была обращена не на разведчика. Один из миномётных расчётов получил меньше положенного груза, часть ящиков ещё переносили от саней, люди у восточного выхода ждали смены. Любой новый обход, назначенный Вайсом, приходилось делать теми же солдатами, которым вскоре предстояло идти дальше. Брандт выслушал конец доклада, отпустил унтер-офицера и спросил, насколько серьёзна опасность раскрытия. Майор ответил, что прежнюю уверенность в скрытности следует оставить, но точного знания о выводах русских у него нет.

— Они видели машины и людей, — сказал Вайс, разворачивая карту на грубом дощатом ящике. Ветер приподнял край бумаги, и Брандт прижал его рукавицей. — Теперь смотрят выходы из выработки. Возможно, пока считают, что здесь осталась большая группа прикрытия. Возможно, уже поняли направление. Я не могу сказать, какой доклад ушёл к их командиру, но доклад почти наверняка ушёл.

Капитан долго смотрел на карту. Его задача зависела от времени сильнее, чем от желания разведки сохранить тайну. Советские передовые уже находились западнее узла, дорога работала, основные силы ещё не завершили перестроение. Если ждать до тех пор, пока русские полностью установят состав оставленной группы, удар потеряет смысл. Если начинать немедленно, не собрав людей у выходов, можно растерять их ещё до встречи с противником. Брандт не собирался решать это ради Лисицы, о которой слышал достаточно от подчинённых Вайса. Перед ним лежала своя задача, и за неё отвечали его люди.

— Дальше скрываться в сараях бессмысленно, если они уже смотрят внутрь, — произнёс капитан. Он убрал рукавицу с карты и показал восточные проходы. — Людей подготовим к выходу сейчас. Никакого движения всей толпой по одному пути. Сам удар — по приказу, когда получу подтверждение с дороги. До этого далеко не уходить. — Вайс спросил, понимает ли он, что русские могут использовать время для усиления подвоза. Брандт ответил, что именно поэтому не собирается ждать ещё одни сутки, кормя людей под наблюдением.

Майор не стал возражать ради сохранения прежнего плана. Он сообщил о советских разведчиках, обозначил предел собственного знания и теперь должен был помочь капитану получить последние сведения, а не подменять его командование. Вайс потребовал, чтобы наблюдение за большой дорогой не прекращалось, даже когда пехота начнёт выходить из укрытий. Если русские уже подтянули людей на угрожаемый участок, Брандт должен узнать об этом раньше, чем его передовая группа окажется между лесом и подводами. Капитан согласился и отправил связного к старшим на двух выходах. Разговор закончился без торжества: возможность внезапности сокращалась, но шанс на короткий удар ещё оставался.

Когда Брандт ушёл, один из людей Вайса спросил, не следует ли проверить восточный отвал отдельной группой. Там могли находиться обе русские женщины; после прежнего донесения о рыжих волосах такое предположение было вполне разумным. Майор посмотрел на него, затем на людей, начинавших выходить из рабочего помещения. Он помнил Ветрову перед собой, её паузы на простых вопросах и то, как менялось лицо, когда в комнату входил отец. Всё это оставалось неразрешённым. Но сейчас охота за одним наблюдателем потребовала бы снять солдат с места, где решалась судьба всей оставленной группы.

— Проверяйте только теми, кто уже держит край, — ответил Вайс. Он свернул карту и убрал её под шинель. — Не отрывать людей от дороги и не лезть за ними вслепую. Если уйдут — пусть уходят. Мне нужно знать, когда русские начнут менять движение своих частей. — Подчинённый кивнул и отправился выполнять. Майор задержался возле ящика ещё на несколько секунд, слушая, как за стеной передают приказ готовиться. Он не знал, успела ли Ветрова понять всё. Было достаточно того, что она перестала смотреть туда, куда ему хотелось направить её взгляд.

К вечеру красный откос потемнел. Дневной свет ушёл из выработки раньше, чем из верхнего леса, и белые участки снега стали казаться глубже, чем были на самом деле. Надя несколько раз поправляла рисунок видимых проходов, сверяясь с тем, что ещё удавалось различить без напряжения. Александра держала ближайший сектор. Они уже получили приказ Колесова готовиться к отходу, когда подойдёт связной с промежуточного поста, но пока оставались: внизу продолжалось движение, и последние полчаса отличались от всего, что происходило днём. Сначала это выражалось только в мелочах, которые легко было принять за обычный сбор перед уходом.

Возницы начали выводить пустые сани из-под навеса. Груз больше не оставляли у дверей сарая — его разбирали между людьми. Один солдат подошёл к лошади, снял с саней ящик и унес не внутрь, а к группе у лесного прохода. За ним пошёл другой с длинным предметом на ремне. Дверь рабочего помещения оставалась открытой, из неё выходили вооружённые мужчины, поправляя мешки и застёгивая одежду на ходу. Александра поначалу подумала, что немцы наконец снимаются вместе со всеми. Это было бы естественно после обнаружения советских наблюдателей. Она уже собиралась сказать об этом Наде, но девушка подняла ладонь, прося подождать.

— Западную дорогу посмотри, — тихо попросила Надя. Сама она продолжала следить за северо-восточным проходом. — Сани туда уходят, а эти не за ними. — Александра перевела прицел и увидела, как пустая повозка действительно поворачивает к западному подъезду. Люди с оружием оставались у отвала, не садились на неё, не помогали вознице и не выстраивались следом. Один из них показал рукой в противоположную сторону, после чего небольшая группа скрылась за красной стенкой. Надя поставила отметку времени и сразу вернулась к тому же месту.

Колесов подполз от второй точки. Он тоже заметил перемену и теперь хотел убедиться, что они видят не один и тот же эпизод с разных сторон. Под крышей сушильного сарая больше не разгружали. Там затягивали ремни, проверяли оружие, раздавали оставшиеся ящики и выводили людей по нескольку человек. Внутри ещё кто-то оставался, но прежнего хозяйственного движения — с водой, дровами, пустой посудой — почти не было. Сержант выслушал Надю, посмотрел на западный подъезд и долго молчал. Затем велел Митрохину найти вернувшегося связного: теперь требовалось отправить новое сообщение немедленно, не дожидаясь общего возвращения.

Александра увидела миномётчиков снова. Они появились из-за отвала там, где раньше скрылись с разобранным оружием, но теперь двигались ближе к восточному краю. За ними шли люди с ящиками. Она не могла сказать, собираются ли они уже занимать место для огня или только сосредотачиваются перед дальнейшим переходом. Однако это явно не был обычный вывоз имущества на запад. Надя отметила их после пехоты, оставив между двумя записями небольшой промежуток. Карандаш в её руке двигался быстро и уверенно, хотя пальцы давно замёрзли.

На нижнем пути остановился немецкий офицер. Его звание Александра не различила, лица почти не видела, но по тому, как к нему подходили люди и как он направлял их дальше, было понятно, что здесь передают распоряжения. Несколько минут он оставался у одной точки, потом переместился к другому проходу. Никакой речи перед строем, никакого сигнала на весь карьер. Обычные короткие разговоры, после которых люди переставали греться у стен и брались за оружие. Именно эта будничность заставляла Александру всматриваться ещё внимательнее. Внизу не изображали отход для чужих глаз. Там делали то, для чего собрались.

Она посмотрела на верхнюю сторожку в последний раз. Сейчас, когда свет уходил, путь к ней казался ещё тоньше. Из окна действительно можно было увидеть больше, но если бы она находилась там одна, ей пришлось бы выбирать между продолжением наблюдения и возвращением через участок, под которым уже проходили вооружённые группы. Надя не смогла бы прийти на помощь без того же риска. Александра не стала благодарить её за отказ и не собиралась устраивать разговор о собственной ошибке на глазах у немцев. Только придвинулась немного ближе к общей линии отхода, заранее освобождая место для сворачивания.

Вернулся Федотов. Первое донесение Громов получил, передал дальше и просил уточнять направления, не пытаясь добыть точное число ценой боя. Усиление на дороге готовили, но разведчиков это не освобождало от необходимости сообщить начало движения. Связной едва отдышался, когда Колесов вручил ему новую записку. На этот раз Надя писала коротко: груз разносят к выходам, пехота выходит из укрытий, пустые сани уходят западом отдельно, вооружённые люди собираются северо-восточнее выработки. Александра добавила миномётчиков и уточнила, что самого огня пока нет. Федотов повторил главное, спрятал лист и снова ушёл тем же прикрытым путём.

Надя проводила его до ближайшего изгиба и вернулась к биноклю. На лице девушки появилась та сосредоточенность, которую Александра уже умела отличать от испуга. Она больше не считала отдельных носильщиков и не пыталась распознать каждого человека по одежде. Следила за тем, как меняется направление всего движения. Там, где днём люди расходились от груза по укрытиям, теперь они выходили из укрытий к одному проходу, задерживались и уходили небольшими группами. На западе продолжали скрипеть пустые полозья. Северо-восточнее всё чаще исчезали винтовки и белые капюшоны.

Колесов велел заканчивать. Им предстояло вернуться, пока собственный обратный путь не оказался перед немецкой группой, выходившей на тот же край. Митрохин уже проверял склон, Захаров ждал ниже, готовый показать, где безопаснее пересечь последний просвет. Александра начала осторожно убирать винтовку с упора, но остановилась, услышав Надин голос. Девушка говорила негромко, однако в интонации было достаточно перемены, чтобы сержант сразу повернулся к ней. Из-за красной стены показалась новая группа, за которой шли ещё люди с пулемётом и коробками.

— Это уже не смена постов, — сказала Надя. Она оторвалась от бинокля на секунду, посмотрела на Колесова и снова прижала его к глазам. — Первые ушли за проход, вторые идут туда же. Из сарая ещё выходят. Ни один не повернул за санями. — Александра посмотрела туда, куда указывала напарница. На снегу под обрывом больше не оставляли мешки для тех, кто вернётся за ними позже. Люди забирали груз с собой, перехватывали оружие и исчезали в узком проходе, который выводил не к отступающему обозу, а в сторону советской дороги.

Глава 8.

Колесов привёл их не к лавке, а в крайний дом возле старого сада, где ещё утром находился промежуточный пост. Теперь у крыльца лежали катушки провода, под навесом сидели связисты, а из раскрытых сеней доносился голос Громова. Люди двигались навстречу разведчикам небольшими группами: двое несли ящик, ещё один придерживал станковый пулемёт на санях, за ними шли бойцы с лопатами. Никто не спрашивал, почему приказали остановиться вместо дальнейшего продвижения. Объяснение уже разнеслось по ротам вместе с новыми распоряжениями, и Александра видела его в том, как люди смотрели на южный лес. Уходившие туда теперь не считали, что им предстоит только найти удобное место для ночлега.

Они отступили от карьера, не оставив его без наблюдения. На обратном пути Колесов встретил смену Мельникова, передал ей последние сведения и показал, откуда ещё можно смотреть восточные выходы, не подбираясь к самим сараям. Круглов оставался западнее, хотя после перестрелки видел меньше прежнего. Федотов ушёл с запиской раньше остальных, поэтому к их возвращению Громов уже знал: немцы разносят боеприпасы к проходам и выводят вооружённых людей из укрытий. Пока это было приготовление к движению, а не сам удар. Но между двумя событиями могло остаться столько времени, сколько понадобится связному, чтобы пройти лесную тропу.

Александра задержалась в сенях, пропуская человека с телефонным аппаратом. Провод тянулся за ним по полу, цеплялся за полено у стены, и связист сердито попросил не наступать. Она подняла ногу, подхватила катушку, которую другой боец не мог протащить между дверью и мешком, и передала ему. От металла под рукавицей потянуло холодом. В лесу пальцы казались вполне послушными, а здесь, возле человеческого жилья, внезапно обнаружилось, что расстегнуть ворот трудно и что при каждом движении тянет плечо. Александра остановилась у стены, дала пройти следующим и только после этого сняла шапку. На волосы посыпались оттаявшие снежинки.

В комнате было тепло, но тесно настолько, что несколько человек стояли в дверях. Карту разложили на столе, поверх неё лежал Надин рисунок, доставленный с первым донесением. Громов слушал артиллерийского лейтенанта, который приехал уточнить местность, а возле окна ротный Лопатин объяснял посыльному, где теперь находится его передовая группа. Все говорили негромко, стараясь не заглушать телефон. От этого подготовка казалась особенно напряжённой: никто не тратил голос на людей, уже понявших приказ. Связист держал трубку у уха, прикрывая второе ладонью, и время от времени просил подождать, пока на другом конце повторят плохо расслышанное.

Колесов сразу подошёл к карте. Сначала доложил то, что передавали записками, затем добавил перемены последних минут. Пустые сани уходили западнее отдельно от пехоты. Вооружённые люди собирались у северо-восточного выхода, миномётчиков видели уже не возле места разгрузки, а ближе к лесным проходам. Сержант не назвал общего числа немцев, которого по-прежнему никто не знал. Он показал, где одновременно наблюдали несколько групп, и отдельно отметил, какие участки закрывали сараи и отвалы. Артиллерийский лейтенант попросил ещё раз обозначить печной корпус, потому что на его карте строение выглядело иначе, чем на рисунке Нади.

Девушка подошла к столу, сняла рукавицы и показала, с какой стороны они видели длинную стену. Александра осталась чуть позади. Ей казалось, что после нескольких часов наблюдения она могла бы закрыть глаза и всё равно различать людей у сараев, но сейчас требовалось не воспроизвести картину целиком, а помочь другому человеку понять её правильно. Лейтенант задавал простые вопросы: что закрывает дорогу, где начинается откос, на каком уровне стоят постройки. Надя отвечала, иногда оглядываясь на Колесова. Александра вмешалась только там, где рисунок мог создать впечатление, будто проход между двумя зданиями виден насквозь.

— Нет, за ним сразу поворот, — сказала она, наклоняясь над столом. — Человек появляется возле стены, а потом исчезает, хотя до леса ещё не дошёл. Если там кто-то остановится, мы с нашей точки не увидим. Сверху было бы видно лучше, но под самой сторожкой ходит охрана. — Колесов поднял голову, услышав последнее, и попросил лейтенанта не выбирать эту высоту для наблюдателя. Сам он проверил подход глазами: подойти в тени можно, уйти после обнаружения почти некуда. Громов посмотрел на отмеченное строение и перевёл взгляд на Александру, однако при остальных ничего не спросил.

Лопатин вернулся к столу, когда речь зашла о передовых постах. По приказу штаба основную часть батальона дальше не выдвигали, а людям, уже занявшим западные дома, готовили помощь со стороны дороги. Ротный хотел знать, на какую линию могут рассчитывать его бойцы, если немцы выйдут из южного леса раньше, чем подойдёт усиление. Его вопрос звучал не как просьба разрешить отход. Он заранее выяснял, где встретят людей, которые окажутся под ударом, и кто прикроет им последние открытые шаги. Громов показал два уже занятых места и велел проверить связь с ними до темноты, не ограничиваясь тем, что провод удалось протянуть.

Александра слушала и постепенно понимала, что подготовка началась задолго до их возвращения. Первый Федотов доклад заставил штаб оставить часть людей на месте, второй — развернуть их к югу и вызвать артиллеристов, теперь последние сведения уточняли, чего ждать в ближайшие часы. Никакой большой неподвижной колонны, которую нарочно держали перед немцами, не было. Подводы отводили под прикрытие, разгрузку распределяли между несколькими дворами, бойцов не оставляли у дороги только ради того, чтобы противник поверил в прежнюю беспечность. Передовые сохраняли занятую землю, но переставали быть людьми, которым в случае беды придётся самостоятельно искать своих за спиной.

Громов отпустил разведчиков поесть и привести себя в порядок, прежде чем снова идти к лесу. Колесов хотел сразу проверить новую связку между наблюдательными точками, но капитан велел сперва прислать младшего командира с участка, чтобы согласовать проход через его людей. На дороге уже было достаточно вооружённых групп, не знавших друг друга в лицо, и ошибиться ночью можно было без всякой немецкой помощи. Надя забрала бинокль, Александра подняла винтовку от стены. Громов задержал её коротким движением руки и сказал, что поговорят, пока остальные собираются. Она кивнула, заранее почувствовав, к какому именно вопросу он вернётся.

Маленькая комната за печью оказалась занята мешками с сухарями и двумя ящиками имущества. Громов вынес один в коридор, освободил табурет и оставил дверь притворённой, но не закрытой. Из общей комнаты по-прежнему доносились голоса. Александра прислонила винтовку к стене, сняла полушубок, чтобы не вспотеть перед следующим выходом, и стала развязывать тесёмку маскхалата. Узел затянулся от снега. Она возилась дольше, чем требовалось, понимая, что оттягивает начало разговора, и наконец просто оставила завязку как есть. Громов стоял напротив, не помогая и не торопя.

— Расскажи про верхнюю сторожку, — попросил он. Капитан говорил ровно, как о любой другой точке, которую предлагали разведчики. — Что ты оттуда хотела увидеть и как собиралась возвращаться? Николай сказал, что наверх вы не пошли, это я понял. Меня интересует не исполнение приказа.

Александра села и положила рукавицы на колени. Начала с обзора: из пролома было видно пространство за печным корпусом, куда не доставали ни они с Надей, ни Колесов со второй точки. Северный выход не закрывался отвалом, а между сараями открывалась дорога, на которой могли стоять люди и оружие. Всё это было правдой. Она говорила уверенно, потому что помнила каждую недоступную снизу полоску земли, и на несколько мгновений сама почти убедилась, что разговор возник только из-за разного отношения к полезной высоте. Громов выслушал, не перебивая, затем повторил вторую часть вопроса.

— Тем же путём, — ответила она и сразу отвела взгляд к двери. — По перемычке. Сначала мне показалось, что сзади есть спуск, но его там нет. Обрыв крутой, да ещё нижняя тропа проходит почти вплотную. Колесов правильно отказал. Потом я видела, как немцы ходили у самого уступа, так что спорить не о чем.

— А когда предлагала, ты это уже заметила? — спросил Громов. Он подвинул к ней кружку, принесённую кем-то из общей комнаты, и сел на край ящика. Александра взяла кружку, но пить не стала. Вода была слишком горячей, от неё поднимался пар. — Не всё, — сказала она после паузы. — Тропу увидела позже. Но открытую перемычку видела сразу.

Громов не стал повторять, что открытый путь означает опасность. Александра знала это не хуже него, а сегодня ещё и получила объяснение Колесова прямо на местности. Капитан спросил другое: почему этот недостаток не задержал её до предложения. Она обычно разбирала возможность ухода раньше, чем начинала выбирать удобное положение для винтовки; если укрытие позволяло только лечь и ждать чужого выстрела, сама же отказывалась. Александра почувствовала раздражение, потому что в вопросе не было ошибки, за которую можно было бы зацепиться. Он не приписывал ей безумия и не делал вид, будто одна опасная идея отменяет всю её работу. Просто заметил изменение.

— Мы видели слишком мало, — начала она, потом остановилась. Это уже было сказано. За стеной кто-то попросил уточнить место передового поста, связист громко повторил ответ, и короткая пауза стала особенно неловкой. — Я решила, что успею получить больше и уйти до того, как заметят. Мне показалось, можно принять этот риск. На минуту показалось, не на весь день.

— Почему сегодня он стал приемлемым? — спросил Громов, не повышая голоса. — Вчера ты просила продлить лежку, хотя смена уже подошла. Сегодня хотела уйти отдельно туда, откуда тебя потом пришлось бы вытаскивать. Я не говорю, что ты ничего не умеешь или перестала думать. Наоборот, ты всё объясняешь правильно, когда тебя останавливают. Но раньше останавливала себя сама.

Александра поставила кружку на пол, потому что держать её между ладонями стало невозможно. Ей хотелось ответить, что он ищет болезнь там, где обычная фронтовая усталость; что никто не проверяет каждое предложение Колесова на соответствие его прежнему характеру; что капитан смотрит слишком внимательно только потому, что между ними теперь существует нечто большее, чем служба. Но все эти ответы обходили вопрос. Она действительно знала, как выглядит путь, с которого нельзя уйти незаметно. Просто сегодня необходимость вернуться не сразу оказалась столь же веской, как необходимость увидеть.

— Я не ищу, где погибнуть, — сказала она тихо. Громов чуть изменился в лице, но не отвёл взгляда. Александра продолжила, пока не передумала: — И не хочу снова попасть к немцам. Мне до сих пор достаточно услышать, как дверь закрывают с другой стороны, чтобы всё внутри дёрнулось. Дело не в том, что я вдруг перестала бояться.

Он кивнул, показывая, что слушает. Отсутствие готового объяснения с его стороны заставляло говорить дальше самой, а именно этого Александра избегала последние дни. Она могла бесконечно обсуждать, правильно ли Савельев сравнил почерк, насколько надёжен рассказ Марии и что означает запись о чужих руках. Всё это относилось к тетради. Значительно труднее было признаться, что после тетради изменилось её собственное отношение к обычным вещам — к еде, ко сну, к теплу и к людям, которым нужно, чтобы она возвращалась.

— Мария меня кормила, — произнесла Александра, неожиданно даже для себя начав не с квартиры. — Я пришла, сказала, что Павел жив, и она сразу стала смотреть, где у меня порвано, когда я ела, целы ли руки. Достала вещи Лидии, которые сумела спасти. Не спрашивала, кто я, не требовала ничего доказывать. Просто решила, что племянница вернулась. И я сидела у неё за столом, ела из её миски и всё время думала, что на моём месте должна быть другая женщина.

Громов немного наклонился вперёд. Он уже слышал о встрече в школе, но Александра прежде рассказывала в основном о тетради и военных сведениях. Теперь перед ним возникала та часть дня, которая не попала ни в донесение, ни в записки Савельева. Она продолжила, не глядя ему в лицо: Павел знал правду и всё равно не оттолкнул; Надя искала её после плена; он сам пришёл за ней, хотя мог потерять людей. От этого жизнь здесь становилась всё более настоящей. И именно тогда появилась бумага, допускавшая, что Лидия не исчезла без остатка, а тоже могла оказаться где-то, среди чужих вещей и чужих требований.

— Раньше я боялась, что отняла у неё всё, — сказала Александра. Она потёрла пальцем старую царапину на кисти и заставила себя остановить бессмысленное движение. — А теперь думаю: вдруг она там, в моей квартире? Не во сне, а по-настоящему. С моим лицом, в моём возрасте, без единого знакомого человека. Здесь хотя бы все знают, что идёт война и людям страшно. Там от неё будут ждать, что она просто продолжит жить, как жила я. И никто не поймёт, почему она не умеет открыть собственную дверь.

— Этого мы не знаем, — негромко напомнил Громов. Он не говорил так, будто отсутствие доказательства отменяло её страх. Александра кивнула сразу. — Знаю. В этом-то и дело: понимаю, а всё равно представляю. Потом лежу в снегу и думаю, что мне ещё повезло. У меня есть винтовка, работа, Надя рядом. Есть ты. И жаловаться, что устала или замёрзла, становится стыдно, хотя никакой связи между этим и Лидией нет.

В общей комнате снова зазвонил телефон. Громов повернул голову к двери, прислушался, услышал, как связист принимает сообщение для Лопатина, и остался на месте. Александра заметила это короткое движение и внезапно ощутила, что разговор нельзя растягивать бесконечно. В лесу немцы собирались у выходов, свои занимали дорогу, люди ждали приказов. Если она сейчас опять ограничится половиной правды, потом появится удобная причина не договаривать. Поэтому пришлось произнести то, что до сих пор существовало только как короткая, постыдная мысль, от которой хотелось отвести собственное внимание.

— Иногда я думаю о том, как всё началось, — сказала она. Голос стал тише, и пришлось выпрямиться, чтобы Громов слышал. — Нападение, удушение, тяжёлая травма. Я очнулась после этого. Потом тетрадь показала, что что-то было и раньше, но всё равно именно тогда мы… переменились, что ли. И мелькает мысль: вдруг ещё одно сильное потрясение что-нибудь сдвинет обратно. Не потому, что есть основание так считать. Просто хочется, чтобы существовало действие, после которого всё станет понятно.

Громов несколько секунд не говорил. Александра видела, как он медленно убрал ладонь с колена и положил её на край ящика. Костяшки побелели, потом пальцы разжались. Он не отшатнулся и не попытался немедленно позвать фельдшера, но от этого его реакция не становилась слабее. Александра торопливо добавила, что не собиралась искать нового ранения и не выбирала сторожку ради такого опыта. Это было правдой. В лесу она думала об обзоре, о людях за печью, о возможности принести больше сведений. Только теперь понимала, почему за всё это оказалось легче заплатить опасным возвращением.

— Мне не пришло в голову: полезу туда, и Лидия вернётся, — сказала она, заставляя себя смотреть на него. — Такого не было. Но когда я увидела, что выход плохой, внутри не остановило как прежде. Будто это не такая уж большая цена, если я всё равно живу не совсем на своём месте. А потом Николай объяснил — и всё стало очевидно. Вот это меня и пугает.

Громов поднялся. Александра на мгновение решила, что он сейчас выйдет, чтобы прекратить разговор, который не может вести только как близкий человек. Но капитан лишь отодвинул от печи её мокрую рукавицу, начавшую дымить у самого края, и повесил выше. Обычное движение помогло ему заговорить не сразу, под первым впечатлением. Потом он вернулся к ящику, но садиться не стал. Смотрел на Александру сверху, устало, без прежней ровности, и она впервые поняла, что он тоже не подготовлен к этому разговору так хорошо, как ей казалось.

— После тетради я испугался не только за то, что ты начнёшь хуже спать, — сказал Громов. Он помолчал, подбирая слова, которые не звучали бы чужими. — Пока ты рассказывала про свою жизнь, я мог думать, что это относится к тебе одной. Ты здесь, говоришь, работаешь, возвращаешься. Потом появилась запись, которую, возможно, сделали ещё до нашей встречи. И я понял, что у этого может быть продолжение без всякого немецкого выстрела.

Александра слушала, не двигаясь. Капитан редко говорил о том, против чего не мог ничего сделать. Война приучила его хотя бы ставить задачу, искать людей, менять дорогу, требовать донесения. Здесь не было ни направления, по которому послать Колесова, ни укрытия, которое можно проверить перед выходом. Громов не знал, может ли она исчезнуть, и не имел права утверждать обратное только потому, что хотел видеть её рядом. Его страх оказался не слабее её собственного, просто до сих пор он не пытался заполнить им каждый разговор.

— Ты можешь однажды не узнать меня, — продолжил он. — Или проснуться другой. Или вообще не случится ничего, и мы зря сейчас думаем об этом вместо дела. Я не знаю. Но мне страшно именно от того, что я не смогу даже понять, куда идти и кого искать. После лесной станции хотя бы был след. Надя знала твои отметки, Колесов понимал местность. Здесь нет и этого.

Александра почувствовала желание встать и обнять его, но осталась сидеть. Слишком легко было бы закончить всё прикосновением, не договорив о главном, а потом снова уйти в лес с тем же изменившимся отношением к собственной жизни. Она спросила, хочет ли он, чтобы она перестала читать тетрадь. Громов покачал головой сразу. Он не собирался требовать, чтобы она отказалась от Лидии ради него, и не верил, что спрятанная бумага уничтожит уже возникший вопрос. Но одно дело — искать ответ, проверяя записи и память, и совсем другое — незаметно соглашаться на лишнюю опасность в надежде, что она сама что-то объяснит.

— Я могу послать тебя туда, где опасно, если без этого не выполнить задачу, — сказал он. Голос снова стал твёрже, но Александра теперь слышала, какой ценой даётся эта твёрдость. — И могу ошибиться, как любой командир. Однако я должен хотя бы понимать, какой риск мы принимаем и ради чего. Я не могу считать плохой выход допустимым потому, что после ранения, возможно, вернётся Лидия. Ни для тебя, ни для человека, который пойдёт тебя вытаскивать.

Она опустила глаза. Последние слова возвращали к Наде точнее любого обвинения в эгоизме. Девушка не знала, что именно Александра думает перед тем, как предложить подняться выше. Она слышала уверенный голос человека, которому доверяла, и должна была либо согласиться, либо снова становиться той, кто вовремя остановит. Александра представила её внизу, у выворотня, когда наверху перекрыли бы перемычку. Надя не получила бы ни ответа о Лидии, ни возможности безболезненно отказаться от спасения. Ей пришлось бы принимать ещё одно страшное решение, подобное тому, которое она уже приняла в дыму после захвата.

— Я не имею права делать это молча, — сказала Александра после долгой паузы. Она подняла голову, прежде чем Громов успел ответить. — Не только потому, что вы потом полезете за мной. Я ведь сама учила Надю говорить, где она не видит и чего не знает. А теперь приношу ей готовое решение, в котором одну часть вообще не проверила, потому что решила, что про себя можно не думать.

Он сел напротив. В этой перемене не было победы человека, добившегося нужного признания. Громов выглядел усталым и обеспокоенным, и Александре внезапно стало легче от того, что разговор не делает его мудрее и спокойнее всех остальных. Они оба не понимали, что произошло с Лидией. Разница была лишь в том, что её страх уже начал входить в решения, о которых должны были знать другие. Исправить это одним обещанием невозможно, но можно было хотя бы перестать прятать за профессиональными доводами то, что не имело отношения к наблюдению.

В дверь постучал связист. Громов вышел на минуту, выслушал сообщение о готовности линии к передовому посту и уточнил, дошли ли люди к мостку. Александра осталась сидеть возле печи. За то короткое время, пока капитан говорил в коридоре, ничего внутри неё не успело чудесным образом разрешиться. По-прежнему было страшно за Лидию, по-прежнему хотелось понять, что означают чужие руки и имя в октябрьской записи. Но впервые за последние дни она заметила, насколько удобно было превращать этот страх в безразличие к собственному холоду. Можно было не отдыхать, не просить смены и при этом считать, что расплачиваешься за что-то важное.

Когда Громов вернулся, Александра уже держала полушубок на коленях. — Я не обещаю, что больше не предложу плохую точку, — сказала она. — И не обещаю никогда не испугаться того, что могу сделать с чужой жизнью. Но ранениями я ничего проверять не буду. Если снова поймаю себя на том, что мне всё равно, как оттуда возвращаться, скажу. Наде тоже скажу, без тетрадей и длинных объяснений, но достаточно, чтобы она не принимала это за уверенность.

Громов кивнул не сразу. Он смотрел на неё, будто проверял не искренность слов, а то, поняла ли она сама их практический смысл. Потом спросил, как она сейчас собирается работать. Александра ответила: вместе с Надей, с понятным путём передачи сведений и с таким же вниманием к уходу, какое потребовала бы от неё. Это не означало держаться за одну низину, если та перестанет подходить. Если менять место — менять по обстановке, а не ради надежды, что на этот раз можно пожертвовать собой чуть легче. Произнеся всё это, она почувствовала не облегчение, а тяжёлую необходимость действительно выполнить сказанное.

Капитан взял её руку. Александра сначала подумала, что он проверяет вчерашний ушиб, потом поняла: просто держит. Она наклонилась к нему, и на этот раз он обнял её без попытки спрятать движение за заботой о воротнике или ссадине. Между полушубками было неудобно, край ремня упирался ей в бок, из коридора доносились шаги. Всё это оказалось почему-то важным. Она находилась здесь не только в чужой биографии и не только в ошибке, которой не умела дать название. Рядом с ней был живой человек, уставший бояться того, что не может ни остановить, ни приказать переждать.

— Я хочу разобраться, — сказала Александра, не отстраняясь сразу. Голос звучал глухо возле его плеча. — И я хочу вернуться сегодня. Это тоже правда, я просто последние дни сама себе почти не позволяла об этом думать. — Громов провёл ладонью по её спине, затем отпустил, чтобы она могла подняться. Он не потребовал обещания вернуться обязательно. Только поцеловал её коротко, уже без прежней осторожности людей, которым нужно притворяться, что всё между ними случайно.

В общей комнате стало меньше народу. Приказы разошлись по подразделениям, и теперь возле карты оставались те, кому предстояло связывать отдельные решения. Лопатин вернулся с передового участка, рассказал, где разместил людей прикрытия, и попросил ещё одного посыльного к самой дальней группе. Телефон туда пока не довели. Громов согласовал это со старшим по связи, затем напомнил, что предупреждение о возможном отходе должны получить все, а не только командиры ближайших отделений. В темноте человек мог принять движение собственных товарищей за бегство и остаться на месте из страха нарушить приказ. Этого следовало избежать до первого выстрела.

Александра стояла рядом с Надей и слушала, как ротный объясняет путь от западных дворов к дороге. Там готовили два прикрытых участка, между которыми можно было переводить людей, если южный выход немцев окажется слишком быстрым. Это не было приглашением оставить всё занятое. Лопатину требовалось удерживать передовую, но ему давали возможность не погибать вместе с ней только потому, что за спиной никто не приготовился принять отходящих. Громов не обещал, что каждый переход будет безопасен. Он требовал, чтобы хотя бы знали, кто прикрывает и куда идти.

Артиллерийский лейтенант снова подозвал Колесова и Надю к рисунку. Он уже сопоставил его со своей картой и теперь уточнял крайние видимые точки, чтобы не назначать огонь по месту, где могут находиться разведчики. Ни один снаряд ещё не полетел к сараям только потому, что туда хотелось ударить раньше немцев. Между передовыми постами и карьером оставались свои группы, часть местности не просматривалась, а положение противника менялось. Лейтенант говорил мало, спрашивал конкретно и несколько раз зачеркивал прежнюю отметку, когда выяснялось, что наблюдатель видел не само здание, а выступ его крыши.

— За этим отвалом мы людей не считали, — повторила Надя, придерживая пальцем край бумаги. — Видели, как туда уходят с дороги. Что дальше — закрыто. — Лейтенант кивнул, и Александра заметила, что его это не раздражает. Ему было полезнее получить честную границу зрения, чем удобный, но придуманный ориентир. Она добавила, где расположен узкий проход под верхней сторожкой, и сама попросила отметить его как место, к которому немецкая охрана подходит снизу. Колесов посмотрел на неё, но ничего не сказал. Исправление уже не требовало отдельного признания.

Связист принёс ещё одну катушку. Провод собирались дотянуть до общего укрытия ниже новой наблюдательной линии, а оттуда донесения пары должен был передавать Федотов или сменивший его боец. Это не давало Александре телефона возле каждого дерева. Зато больше не требовалось отправлять человека через весь лес ради каждого важного изменения. До аппарата оставался короткий прикрытый путь. Громов отдельно велел проверить, знает ли Федотов, где находится капитан теперь и куда идти, если линию оборвёт. Связной повторил маршрут, назвал крайний дом у сада и место запасной встречи. После стольких часов беготни ему хотелось бы надеяться на провод без оговорок, но он слушал внимательно.

Александра вышла во двор вместе с Надей. Возле саней снова сидел молодой ездовой с прожжённой рукавицей, теперь уже заштопанной неровной тёмной ниткой. Он стягивал верёвкой брезент поверх ящиков, а старшина объяснял, что до нового распоряжения лошадь останется здесь, под навесом. Парень недовольно поглядывал на дорогу: чем дольше стояли, тем позже придётся идти и тем холоднее будет возвращаться. Но старшина не обсуждал приказ. Одна партия уже ушла к передовым под сопровождением, остальным следовало ждать, пока освободят и проверят следующий участок. Подвоз не прекращали полностью и не гнали весь сразу туда, где его могли накрыть одним огнём.

Надя остановилась у стены, чтобы подтянуть ремень бинокля. Александра помогла расправить перекрутившуюся лямку, затем некоторое время держала её в руках, не решаясь начать. Девушка сама посмотрела на неё и спросила, всё ли. От обычного вопроса стало проще. Александра сказала, что зря предложила верхнюю точку до проверки возвращения. Не потому, что Надя потом доказала неудобство, а потому, что сама должна была заметить его раньше. Девушка выслушала, не торопясь отвечать, и Александра добавила, что разговор с Громовым не сделал её безошибочной. Сегодня ей может понадобиться, чтобы напарница ещё раз остановила, если доводы опять окажутся слишком удобными.

— Я и остановлю, — ответила Надя. Она забрала бинокль, убрала его под одежду и поправила капюшон. — Только давай я не буду всё время угадывать, о чём ты не говоришь. Если точку выбираешь, скажи, что в ней плохого тоже. Тогда это будет обычный спор о месте, а не… — Девушка не закончила, но Александра поняла. Надя не хотела снова лежать внизу, пока старшая женщина принимает решение, цена которого неизвестна даже ей самой. Александра кивнула и сказала, что согласна. Этого пока оказалось достаточно, чтобы они обе вернулись к снаряжению.

В кармане по-прежнему лежала выписка из тетради. Александра достала её, расправила сгиб и на секунду увидела своё имя посреди чужой строки. Затем сложила бумагу аккуратнее и убрала в сумку, которую оставляла в доме вместе с ненужными на выходе вещами. Она не избавлялась от находки и не обещала больше не думать о ней. Просто тонкому листу не требовалось идти сегодня к немецким выходам вместе с её телом. На столе под стеной он сохранится лучше, чем в мокром кармане. Александра попросила Надю запомнить, где лежит сумка, и девушка ответила без шутки.

Савельев подошёл перед самым выходом. Он собирался оставаться ближе к дороге, где принимали донесения, проверяли задержанных и могли появиться первые пленные. Оперуполномоченный уточнил у Колесова, какие люди действительно видели западный выезд, чтобы потом не смешивать их рассказы с тем, что наблюдали у восточных проходов. Александру о тетради он не спросил. Только задержал взгляд на её лице и сообщил, что оригинал находится у него, вместе с записями Марии, в целости. Она коротко поблагодарила. Сейчас было важно знать, что вопрос не исчезнет, пока она занимается тем, что происходит перед ней.

Группа ушла без торжественных слов. Колесов шёл первым, за ним Митрохин, затем женщины и двое связных, которым нужно было довести линию до выбранного места. Последним двигался Захаров. Он нёс запасной мешок и всё время следил, чтобы ничего не звякало о винтовку. Громов проводил их только до края сада. Дальше капитану предстояло вернуться к телефону и людям, ожидавшим очередных распоряжений. Александра не обернулась сразу. Только когда между деревьями уже перестал быть виден двор, остановилась на мгновение и посмотрела назад. В сумерках различался тёмный силуэт у ограды, затем и он исчез.

Вайс получил первое сообщение об изменении советского движения ещё до того, как Брандт закончил собирать людей у проходов. Наблюдатель с восточного участка донёс: большие группы русских перестали идти дальше по дороге, несколько повозок отвели к домам, а к южной опушке подошли новые солдаты. Сколько — установить не удалось. Часть закрывали постройки, часть шла ниже по снегу, где человек виден только на открытых промежутках. Майор не принял это за доказательство готовой обороны, но велел проверить другое место. Если передовой пост ошибался из-за темноты или обычной задержки саней, соседнее наблюдение могло бы это показать.

Второе сообщение пришло с опозданием и подтвердило только часть первого. Русские действительно перестали двигаться прежней массой на запад. На боковой дороге видели людей с пулемётом; дальше они ушли в лес, и наблюдатель потерял их. У мостка появилось дополнительное охранение, а провод тянули не только вдоль жилья, но и в сторону передовых точек. Это могло означать, что советское командование просто усиливает занятое после ночных встреч с немцами. Могло означать и большее: скрытая группа за гребнем уже перестала быть для противника неожиданностью, и теперь русские меняли порядок движения именно из-за неё.

Вайс вышел из рабочего помещения, чтобы самому посмотреть на дальний восточный просвет. Отсюда дорога была видна плохо, но ещё различались тёмные полосы между снегом и домами. Он успел заметить несколько движущихся фигур, прежде чем свет окончательно потерял достаточную ясность. Нельзя было по ним определить ни состав советских сил, ни готовность артиллерии, ни то, где окажется основной огонь. Именно это майор и сказал Брандту, когда капитан подошёл с двумя командирами. Прежний расчёт на вытянувшуюся колонну становился ненадёжным. Насколько быстро русские успеют завершить перестроение, Вайс не знал.

Брандт выслушал, держа карту на сложенной плащ-палатке. Его люди уже покинули часть сараев и находились ближе к выходам, как он распорядился после обнаружения советской разведки. Это ещё не означало, что вся группа пошла в бой. Несколько подразделений ждали в укрытых ложбинах, миномётчики перетаскивали оставшийся груз, связные возвращались с дороги. Капитан рассчитывал использовать более поздний час, когда русские окончательно успокоятся на занятых местах, а ближайший подвоз выйдет к передовым. Теперь ждать этого часа означало дать им время подготовиться лучше.

— Вы предлагаете отменять? — спросил Брандт. Он не прятал раздражения, но оно было вызвано не осторожностью майора. За последние сутки людям несколько раз меняли время, а солдаты, которым предстояло идти первыми, уже промёрзли в ожидании. Вайс ответил, что говорит о потере прежнего преимущества, а не принимает решение за него. Если удар всё ещё нужен, его придётся наносить по обстановке, которая есть сейчас, без уверенности, будто русские оставили дорогу без охраны. Через несколько часов эта обстановка, вероятно, станет ещё хуже для немцев.

Капитан долго смотрел на восточную сторону карты. Он не собирался возвращаться на место и объявлять, что усталость людей уже ничего не принесла, только потому, что скрытность оказалась неполной. Но и держать задачу неизменной, будто сообщения Вайса не существовали, было нельзя. Брандт вызвал связного и передал, что начало переносится вперёд. Первыми должны были выйти группы, уже находившиеся у проходов; остальных следовало подтягивать без общей толпы на одной дороге. Если советское сопротивление окажется значительно сильнее ожидаемого, о продолжении капитан будет решать по донесениям, а не из желания выполнить каждую прежнюю стрелку.

Вайс не испытывал удовольствия от того, что его опасения подтвердились. На лесной станции он потерял людей, увлёкшись возможностью получить ответ о Ветровой; теперь выполнял обычную работу и всё равно видел, как противник лишает немцев времени. Советская разведка успела уйти от карьера, передать сведения и заставить командование изменить движение. Он не знал, чьё наблюдение оказалось решающим. Ветрова могла видеть одно, её напарница другое, мужчины на западном склоне — третье. Уничтожение одной лежки уже не возвращало прежнюю скрытность.

Один из подчинённых спросил о поиске русской пары у восточного отвала. Майор велел оставить его до тех пор, пока это не мешает прикрытию движения, и не снимать ради проверки людей, уже назначенных на проходы. Брандт к разговору не прислушивался. Он объяснял ближайшему командиру, где ждать сообщения от передовой группы и кому передавать сведения, если связь с ним нарушится. Вайс убрал блокнот, который так и не понадобился открыть, и пошёл к своим наблюдателям. Теперь ему требовалось узнать, где русские встретят первые вышедшие из леса подразделения.

Приказы разошлись быстро. Люди, уже выведенные из сараев, начали поднимать оружие и груз, который оставляли рядом на время ожидания. Не все понимали, почему двигаться велели раньше; некоторые только что уселись погреть руки под полами шинелей и теперь поднимались с плохо скрытым недовольством. Сани отводили в сторону, чтобы они не мешали проходу. Брандт задержался у первой группы, проверил, дошёл ли её командир, и проводил людей взглядом. После начала движения вернуть прежние часы ожидания уже было невозможно.

К артели Александра с Надей подходили не тем ходом, которым наблюдали днём. Старые лежки могли быть обнаружены, а задача теперь состояла не в том, чтобы считать людей возле сараев. Нужно было видеть, из какого прохода пехота направится к дороге и как быстро это произойдёт. Колесов вёл их ниже по склону, пользуясь прикрытием выработки и редких деревьев. Красная стенка в сумерках стала почти чёрной. Только полосы снега на уступах позволяли отличать её от неба и не подходить слишком близко к краю.

Новая точка находилась возле старого хозяйственного пути, но не на самой насыпи. Здесь разошлись две мелкие ложбины: одна выводила к северо-восточному проходу, другая тянулась вдоль склона, постепенно теряясь в кустарнике. Снизу было видно меньше, чем из верхней сторожки. Зато от лежки оставался короткий укрытый путь к общему месту связи, а затем назад, к своим. Надя осмотрела оба выхода, попросила Митрохина пройти чуть левее и показать, где он сможет прикрывать обратное движение. Александра тем временем проверила место для винтовки и увидела в стороне знакомое кирпичное окно.

Сторожка по-прежнему стояла над выработкой. В темноте её преимущество казалось даже соблазнительнее: фигуры на снегу внизу выделялись бы яснее, а закрывавший проход отвал оставался ниже уровня окна. Александра могла представить, как подбирается туда, ложится за стеной и сразу получает недостающий обзор. Местность не изменилась от разговора с Громовым. Хорошее наблюдение оставалось хорошим, плохой отход — плохим. Ей снова захотелось видеть больше, и это желание было настоящим, профессиональным, не исчезнувшим после признания собственной вины.

Она посмотрела под уступ. Нижняя тропа теперь едва различалась, и немцы могли подойти по ней ещё незаметнее, чем днём. Если её отрежут, Надя останется здесь, у более низкой точки, не зная, жива ли она за стеной и можно ли стрелять, не выдав общий пост. Связной не доберётся к окну, а донесение о движении придётся передавать тем же открытым путём, по которому нельзя спокойно уйти. Александра задержала взгляд на сторожке ещё на секунду, затем отвернулась сама, прежде чем Колесов успел проследить, куда она смотрит.

— Остаёмся ниже, — сказала она Наде. Девушка подняла голову от рисунка. — Я отсюда держу первый проход и могу отойти к связи без подъёма. Северную сторону целиком не вижу, там понадобится Круглов или ещё одна точка. Но наверху мы получим хороший взгляд и потеряем возможность вовремя передать, что увидели. — Надя выслушала, потом показала ей другой край ложбины. Оттуда можно было на несколько шагов сместиться, если люди пойдут вдоль отвала. Не лучший сектор для дальнего выстрела, зато переход между двумя местами оставался закрытым.

Колесов проверил предложенное и согласился. Он не похвалил Александру за отказ от высоты и не стал превращать выбор в продолжение разговора у карты. Сержанта интересовало, где будут свои, что они смогут видеть и как он узнает, если противник пойдёт иначе. Александра отвечала на это без ощущения, что ей приходится уступать. Ограничения существовали, и впервые за последние дни она не воспринимала их как помеху, которую должна преодолеть личным риском. Одно из них — необходимость остаться рядом с Надей — делало работу понятнее, а не беднее.

Связисты устроились ниже, за плотным корнем и старым земляным валом. Телефон стоял в неглубоком укрытии на сложенной одежде, провод уходил назад под деревья. Пока линию проверяли, Александра слышала обрывки чужого голоса, шорох и короткое сердитое замечание человека на другом конце. Затем связист поднял голову и сообщил, что передовой пункт слышит. Федотов сразу повторил, куда пойдёт с сообщением, если аппарат замолчит. Никто не позволил ему устроиться так, будто теперь вся работа перейдёт в провод. До Громова оставался путь, который в нужный момент придётся пройти ногами.

Надя сверила ориентиры со связистом и Митрохиным. Названия выбирали те, которые уже знали по дневным рисункам, не придумывая отдельного языка перед самым боем. Красная стенка, край сарая, северный проход, насыпь — каждое слово должно было означать одно и то же для тех, кто слушает без бинокля. Александра заметила, что в темноте сама иначе воспринимает расстояние между отвалом и лесом, и сказала об этом вслух. Надя проверила, затем уточнила, какое движение они точно увидят, а какое может остаться за деревьями. В донесении следовало оставить эту границу, даже если очень хотелось обещать командованию непрерывный обзор.

Александра легла возле винтовки. Под локтями было жёстко, ворот мешал повернуть голову до конца, но теперь она занялась этими неудобствами сразу, а не решила терпеть до первого выстрела. Подвинула рукавицу, поправила ремень, попросила Надю проверить, не выступает ли белый край халата на тёмном фоне корня. Девушка помогла и устроилась рядом, на расстоянии, достаточном для работы, но таком, чтобы можно было говорить негромко. Александра посмотрела на её лицо и вдруг поняла, насколько измучила напарницу за последние дни необходимостью следить не только за немцами.

— Если потеряем северный проход, скажем сразу, — тихо произнесла Надя, не отрываясь от бинокля. — Там темнеет быстрее, чем у красной стенки. Я не хочу потом решать по звуку, сколько людей прошло. — Александра согласилась и проверила тот же участок через прицел. Теперь она не искала возможности доказать, что различит больше. В некоторых местах действительно оставалась только тёмная полоса, и требовалось принять её как неизвестность, а не заполнять ожидаемыми фигурами.

Первые люди показались у края сарая ещё до того, как группа окончательно устроилась. Несколько немцев вышли на снег, остановились у нижнего прохода и снова скрылись. Надя назвала время, Федотов передал сообщение к телефону. Ответ пришёл быстро: движение принято, продолжать наблюдение, без необходимости огня не открывать. Александра слушала, как короткая фраза уходит от них дальше, и чувствовала непривычное спокойствие. Чтобы быть полезной, ей не требовалось держать всю артель в одном окне. Достаточно было видеть свой участок и не мешать другим получать сведения с остальных.

За спиной прошли бойцы, занимавшие назначенное Колесовым прикрытие. Они двигались осторожно, иногда останавливались, чтобы не шуметь на промёрзших ветвях. Один задержался у связиста, уточнил путь возвращения, потом исчез ниже по склону. Александра запомнила направление. Если начнётся отход передового поста, эти люди появятся рядом и не должны стать для неё внезапными белыми фигурами среди немцев. Война состояла не только из умения вовремя нажать на спуск. Иногда важнее было заранее знать, кому придётся пройти перед стволом.

Надя коснулась её рукава. Внизу появилась более длинная группа. Люди шли не к месту разгрузки и не расходились по сараям, как днём. Они двигались через проход, задерживались под стенкой, затем уходили к лесу небольшими частями. Александра различала оружие только у тех, кто приближался к светлому снегу; считать всех по тёмным движениям не пыталась. Но направление уже не вызывало сомнений. Отдельные приготовления, которые они видели перед уходом, превращались в последовательное выдвижение.

Федотов снова передал сообщение. Пока он спускался к телефону, с западной стороны пришёл связной Круглова: большая дорога почти пуста, отходящих обозных нет, зато у бокового пути слышно движение пехоты. Младший лейтенант оставался на месте и просил сообщать, когда группа выйдет к восточным проходам. Колесов выслушал и сразу связал два наблюдения. Он не стал собирать всех у одной точки, чтобы лично убедиться. Митрохин с людьми сместился ближе к пути, откуда можно было прикрыть наблюдателей, а Захаров остался у связи, готовый принять бегущего посыльного, если тот не доберётся до самого аппарата.

Александра смотрела вниз и ждала, когда возникнет цель, требующая её выстрела. Пока такой цели не было. Люди двигались в стороне, не видя пары; преждевременная стрельба могла заставить их изменить направление до того, как свои успеют понять, что происходит. Она не сомневалась, что при необходимости выстрелит. Не появилось и внезапной боязни любого риска. Просто рядом находилась Надя, позади — связист, дальше — Громов и люди на дороге, а задача каждого зависела от того, сумеет ли она отличить нужный момент от желания действовать.

Внизу прошли пулемётчики. За ними показались ещё несколько солдат с грузом, потом группа задержалась, пропуская вперёд человека, который жестом указал на лес. Надя наклонилась ближе к Александре и сообщила, что видит уже третью часть, ушедшую в одно направление. Обратного движения нет. Александра подтвердила то, что могла видеть сама, и девушка повернулась к Федотову. Теперь её голос звучал иначе — всё ещё тихо, но без прежних пауз, оставлявших возможность считать увиденное очередным сбором у выходов.

— Передай Громову: они пошли дальше прохода, — сказала Надя. Федотов присел возле неё, чтобы расслышать точно, и девушка указала на свою запись. — Не просто стоят у края. Пехота с оружием уходит к дороге, следующие идут за ней. Пусть не рассчитывает, что до утра ещё будут ждать. — Связной повторил, поднялся и исчез за корнем. Александра подвинула винтовку немного левее, освобождая сектор, где могли появиться первые немцы. Когда с той стороны донеслась короткая очередь передового поста, она уже лежала на выбранном месте рядом с Надей и знала, по какому пути они обе будут уходить, если удержаться здесь станет невозможно.

Глава 9.

Первая очередь оборвалась прежде, чем Александра успела найти стрелявшего. Между деревьями ещё дрожало короткое эхо, а внизу, на снегу перед лесным проходом, уже не было людей, за которыми они следили последние минуты. Немцы легли. Один успел добраться до тёмного ствола и теперь прижимался к нему так плотно, что Александра различала только край белого халата; остальные исчезли за неровностями земли. Она удержала винтовку неподвижно, ожидая следующего движения. Надя лежала рядом, чуть выдвинувшись вперёд, и смотрела не туда, откуда стреляли свои, а на выход из выработки. Оттуда продолжали появляться новые фигуры.

Они не бросились всей массой на открытый склон. Несколько человек спустились ниже, другие свернули под деревья, а двое задержались у края отвала с тяжёлым грузом. Александра могла видеть только отдельные отрезки их пути. Темнота не скрывала людей полностью: снег сохранял слабый свет неба, иногда облака расходились, и тогда движение становилось заметнее. Но лица, знаки на форме и мелкие предметы пропадали уже на небольшом расстоянии. В прицеле не появлялось ничего, чего нельзя было разглядеть за счёт света; он лишь приближал тёмные пятна, среди которых требовалось найти настоящую цель.

Слева заговорил немецкий пулемёт. Очередь прошла через ветви выше советского поста, за ней последовала другая, короче. Александра услышала, как пули ударяют по дереву, но не могла определить, досталось ли людям. Собственный пулемёт ответил не сразу. За это время она успела представить бойцов, которых видела перед выходом: как они несли оружие, как спрашивали, где будет отход, как один придерживал коробку с лентой, чтобы не гремела о стволы. Потом из низины снова ударила очередь, и две немецкие фигуры, поднявшиеся между деревьями, рухнули обратно в снег. У Александры немного отпустило плечи. Пост ещё работал.

— От сарая подходят, — сказала Надя, не поворачивая головы. Она отняла бинокль от глаз, осторожно провела тканью по стеклу и снова посмотрела. — Первая группа легла, а следующие к ней не спускаются. Уходят левее отвала. Пока не вижу, куда дальше.

Александра перевела винтовку, но Надя сразу коснулась её рукава, возвращая внимание к прежнему сектору. Там, возле ствола, который она уже запомнила, поднялся немец с биноклем. Он не пытался стрелять, а быстро осматривал советские вспышки и несколько раз оборачивался к человеку, лежавшему ниже. Александра видела движение рук, но не слышала слов. Можно было предположить, что он передаёт наблюдения, однако расстояние и темнота не позволяли целиться уверенно. Она дождалась, пока человек снова исчезнет, и убрала палец со спуска. Стрелять в последнее место, где мелькнула голова, означало выдать себя, почти ничего не получив взамен.

Колесов появился у обратного изгиба, пригнувшись под ветвями. Он не подползал к самой лежке, только дождался, пока Александра заметит его, и показал рукой в сторону передового поста: свои начинают отходить на приготовленное место. Через несколько секунд внизу действительно возникли фигуры, двигавшиеся от деревьев к узкой ложбине. Один человек шёл почти прямо, другой держался ниже, таща что-то за собой; Александра не сразу поняла, что это второй конец пулемётной коробки. Оружие снимали не в панике. Люди отходили под прикрытием тех, кто ещё оставался на месте, и ей требовалось не помешать этому огнём.

Над лесом вспыхнул осветительный огонь. Свет медленно сместился, выхватил из темноты склон и сделал тени длинными, непривычно резкими. Александра не посмотрела вверх. Теперь немецкий наблюдатель оказался виден возле того же ствола, до которого было значительно меньше двухсот метров. Он стоял боком, прижав бинокль к лицу, и следил за отходившими красноармейцами. За его спиной не было своих. Александра поймала корпус, выдохнула и выстрелила. Человек резко пригнулся, бинокль исчез у груди, а пуля выбила щепу из дерева рядом с его плечом. Попадания она не увидела.

Немец больше не поднялся. Его товарищ, лежавший ниже, открыл огонь в сторону, откуда услышал винтовку, но пули прошли далеко левее. Александра уже отползала назад за корень, меняя положение на несколько шагов, чтобы не оставаться на прежней линии. Надя последовала за ней с биноклем и блокнотом, не пытаясь досмотреть, ранен ли наблюдатель. На короткое время тот перестал показывать, куда уходят советские бойцы, и этого оказалось достаточно: последние двое перебрались в ложбину. Через минуту немецкий пулемёт ударил снова, теперь по оставленному посту, где уже никого не было.

Александра снова легла возле винтовки. Надя находилась слева, ближе к краю небольшого земляного выступа, и смотрела на старую хозяйственную насыпь. Днём её приняли за один из путей между карьером и сараями. Теперь девушка заметила движение у самого основания, там, где снег образовывал неровную тёмную полосу. Люди шли не поверх насыпи, а вдоль неё, пользуясь тем, что земля прикрывала их со стороны основного советского поста. Сначала показалось, что это несколько отставших. Потом за первыми появились ещё, а за ними на несколько секунд выступил длинный предмет, который двое переносили между собой.

— Не туда идут, — произнесла Надя. Голос остался тихим, но Александра сразу услышала перемену. — Посмотри под насыпью. От первого прохода уходят вправо, вдоль неё. Это не те, которые сейчас стреляют по посту. Их больше, и они проходят дальше, к оврагу.

Александра нашла движение не сразу. В одном месте белые халаты сливались со снегом, в другом люди пропадали за кустарником. Но затем несколько фигур одновременно пересекли открытый разрыв между насыпью и небольшим бугром. Они не двигались к тому месту, где отходили бойцы Лопатина. Их путь выводил восточнее, к дороге позади передовых. Александра почувствовала, как холод от земли вдруг стал заметнее. Именно эту часть местности они видели хуже всего, и противник воспользовался не чужой глупостью, а настоящим промежутком между двумя участками наблюдения.

Федотов уже был рядом. Надя показала ему направление, назвала ориентиры и заставила повторить главное прежде, чем он спустится к телефону. По прежнему проходу действовала первая группа, а более опасное движение шло вдоль основания старой насыпи к дорожному оврагу. Точную численность они не знали. Федотов повторил без добавлений и исчез за корнем, где стоял аппарат. Александра продолжала смотреть на немецкую пехоту. Ей хотелось открыть огонь и заставить хотя бы ближайших залечь, но расстояние было неудобным, фигуры появлялись ненадолго, а несколько выстрелов не могли остановить всю группу.

Первый миномётный разрыв пришёлся за их спиной, дальше общего укрытия. Ветви качнулись, сверху посыпался снег, и Александра прижала голову к рукаву, не успев понять, насколько близко. Следующая мина легла левее. Немцы били не по ним лично: огонь накрывал подходы к советскому посту и тот склон, по которому могли идти подкрепления. Именно там проходил провод. Внизу кто-то коротко выругался, потом Федотов поднялся обратно к женщинам и сообщил, что связи нет. Телефонист проверил аппарат и соединения у него, но ответа с передового пункта не получил.

Надя на мгновение закрыла глаза. Не от страха перед новым разрывом — от необходимости принять, что увиденное пока осталось только здесь, среди нескольких людей на снегу. Она тут же открыла их и повторила Федотову сообщение ещё раз, короче. Связной уже понимал, что пойдёт пешком. Он спросил, добавлять ли миномёты, Александра ответила, что Громов слышит начало боя и без того, главное — новое направление пехоты. Федотов спрятал записку под одежду и уточнил место, где оставался капитан. Захаров показался ниже, выслушал и получил от Колесова другую задачу: передать предупреждение ближайшим своим, пока донесение идёт дальше.

Никто не ждал, что провод восстановится сам. Один связист ушёл вдоль линии, второй остался у аппарата и продолжал проверять вызов, а Федотов побежал по заранее выбранному пути. Тем не менее потерянные минуты уже существовали. Посыльному требовалось пройти лес, пересечь несколько низин, найти нужный дом и передать слова человеку, который имел возможность связать наблюдение с общей обстановкой. Немцам не нужно было преодолевать этот путь. Они двигались вдоль насыпи к дороге, где часть подвоза ещё не знала, с какой стороны ждать ближайший огонь.

Колесов выслушал Захарова и вернулся к краю низины. Первая немецкая группа после огня советского пулемёта начала отходить, оставляя за собой тёмные неподвижные пятна. Митрохин видел это лучше остальных и предложил податься вслед, пока они не устроились снова. Сержант остановил его рукой. Уходящие немцы оставляли видимый путь к карьеру, но справа уже шла другая группа, которую почти не слышали. Колесов показал на новый сектор и велел перевести людей к осиннику, откуда можно было выйти наперерез ближнему подходу к дороге. Их было слишком мало, чтобы удержать весь участок, зато можно было выиграть время до распоряжений батальона.

Александра осталась с Надей. Они продолжали передавать короткие сведения через Захарова, пока тот ещё находился поблизости, но дальняя связь не оживала. Первая немецкая атака у постов затихла, затем началась снова, уже с другого дерева, и по одному звуку бой мог показаться прежним. Только в бинокль было видно, что основное движение постепенно уходит в сторону. Надя несколько раз проверила обе линии, опасаясь принять возвращавшихся людей за новую группу. Ошибки сейчас стоили бы слишком дорого. Когда следующая цепочка прошла под насыпью в том же направлении, сомнений почти не осталось.

Из-за леса донёсся крик лошади. Он оказался неожиданно громким, протяжным и таким человечески испуганным, что Александра на мгновение оторвалась от прицела. Следом ударил пулемёт, но уже ближе к дороге. Там отвечали винтовками, кто-то кричал, потом голоса закрыла новая очередь. С нынешней точки повозки почти не просматривались; Александра увидела только верхнюю часть брезента, которая дёрнулась и исчезла за кустами. Она не знала, прошла ли пуля рядом или сани перевернулись. Надя продолжала смотреть на насыпь, потому что повернуться к чужому крику обеим означало потерять именно тех, кто к нему приближался.

Три повозки оказались на открытом участке в тот момент, когда немецкая группа вышла к краю леса. Их не послали вперёд без проверки. Дорогу осмотрели, сопровождение шло рядом, ближайшие посты знали о движении, а большую часть подвоза оставили под укрытием. Но сопровождение ждало опасности со стороны прохода, о котором донесли раньше, и несколько минут не знало о пехоте под насыпью. Первые пули прошли сбоку, через кусты, где ещё недавно лежала только тень. Возница головных саней попытался развернуть лошадь к канаве, задние стали, люди легли на снег, и небольшой участок дороги сразу оказался забит тем, что нельзя убрать одним приказом.

Парень с заштопанной рукавицей упал возле своей лошади, держась за вожжи. Он не был ранен, но животное тянуло вперёд, потом шарахнулось назад, и оглобля ударила его по плечу. Возница отпустил ремень и пополз к ящикам, почти не поднимая головы. Впереди лежал боец охранения, который успел крикнуть остальным и теперь больше не двигался. Парень хотел ухватить его за шинель, но новая очередь ударила по снегу между ними. Пришлось отступить за повозку. Он прижал к груди больную руку и впервые за весь день перестал думать, когда получится довезти груз и вернуться к тёплой печи.

Сопровождавшие бойцы не побежали по дороге обратно. Часть заняла канаву, другие отвечали из-за деревьев, стараясь хотя бы не позволить немцам выйти к самим саням. Лошадь у последней повозки упала на бок и загородила полозья. Сани накренились, край одного ящика раскололся от удара о землю, но никакого взрыва не произошло. Брезент сползал в снег, люди пытались вытянуть раненого из-под борта и при каждом новом выстреле бросали работу, чтобы прижаться ниже. Позади слышались окрики своих. Помощь находилась недалеко, только между ней и повозками уже простреливался тот самый проход, по которому несколько минут назад спокойно шли возницы.

Громов узнал о стрельбе у подвоза прежде, чем до него добрался Федотов. Телефон от одного из постов ещё работал, и командир отделения сумел передать, что огонь идёт сбоку, ближе к насыпи. Но расположение немецкой пехоты оставалось неясным. В крайнем доме у сада одновременно говорили в две трубки; батальонный посыльный ждал возле двери, артиллерийский лейтенант наклонился над картой и требовал уточнить, где сейчас находятся свои разведчики. Громов не разрешил бить по предполагаемому месту только потому, что на дороге кричали раненые. Там могли оказаться Колесов, Круглов или люди, отходившие с передового поста.

Федотов вошёл, держась рукой за косяк. Он прошёл последние десятки шагов бегом и не сразу смог заговорить связно. На щеке темнела кровь от ветки, дыхание вырывалось с хрипом, а сложенный лист прилип к влажной подкладке. Громов сам взял бумагу, подвинул связному стул и попросил сначала показать направление. Федотов провёл пальцем от карьера вдоль старой насыпи к оврагу, затем повторил сообщение Нади. Через прежний проход шла первая группа. Другая, более многочисленная из тех, что успели увидеть, обходила его у основания насыпи и приближалась к дороге восточнее занятого узла.

Капитан сразу передал донесение командиру батальона по исправной линии. Он назвал источник, время наблюдения и задержку, не скрывая, что пехота могла пройти дальше, пока связной добирался к дому. На другом конце задали два коротких вопроса. Громов ответил, где находится Колесов и что Круглов продолжает смотреть северные и западные подходы к артели. Затем несколько секунд слушал приказ, не двигаясь. Основную часть батальона удержали здесь заранее, и теперь из неё можно было выделить людей, не снимая всё с уже атакованной передовой. Но перенести их одним движением карандаша всё равно было невозможно.

Командир батальона направил свежий взвод к дорожному оврагу, велел ближайшему подразделению поддержать огнём охрану повозок и приказал Лопатину не увлекаться преследованием первой немецкой группы. Круглову предстояло сместить часть разведчиков к боковому проходу севернее артели, где противник мог обойти новые советские позиции; там его должны были поддержать бойцы соседнего отделения. Громов повторил распоряжения, затем распределил, кому передавать их по телефону, а к кому отправлять людей. Он видел всю картину лучше тех, кто лежал у дороги, но не имел права забывать, сколько времени каждый приказ будет превращаться в движение.

Артиллерийский лейтенант получил подтверждённые ориентиры в глубине немецкого подхода. Огонь у самой насыпи пока ограничивали, потому что туда выходили свои. Александра и Надя могли наблюдать движение, но не были единственными глазами на участке: другие посты тоже уточняли, где враг, а где возвращаются советские бойцы. Лейтенант связался со своими, несколько раз поправил неполно понятый ориентир и только после этого передал сведения для огня. Громов в это время отправлял Федотова обратно. Связной уже отдышался, выпил воды и поднялся сам, хотя колени у него ещё заметно дрожали.

— Колесову скажешь: люди к оврагу идут, — произнёс капитан, показывая на карту. — До их появления держать осинник и не лезть к дороге через открытое. «Лисица» пусть сообщает о движении вдоль насыпи, пока видит. Если обзор потеряют, меняют место вместе, через свой проход. И обязательно передай, что я получил её первое донесение. — Федотов повторил всё, остановился на последней фразе и кивнул. Громов знал, как тяжело наблюдать опасность, не понимая, услышали ли тебя, и хотя бы эту неизвестность можно было убрать.

Когда связной вышел, капитан остался у стола, прижав пальцы к отмеченному оврагу. Донесение пришло вовремя, чтобы изменить распоряжения, но слишком поздно, чтобы уберечь первые сани. Ни один человек в комнате не мог отменить этого. Громов снова взял трубку, спросил, держатся ли бойцы у повозок, и выслушал ответ. Держатся. Есть убитые и раненые. Противник ещё не на самой дороге, но огонь мешает подняться. Капитан передал, что помощь идёт, и не добавил обещания, через сколько именно она появится: такого обещания он не мог выполнить лично.

Колесов услышал стрельбу у дороги и без приказа понял, что основная неприятность сместилась. Его группа уже двигалась к осиннику, но между ними и новым участком оставалась низкая открытая седловина. Митрохин добрался до её края, посмотрел вниз и сразу подал знак ложиться. Немцы появлялись у основания насыпи, откуда можно было стрелять в сторону саней и одновременно прикрывать подход остальных. Сержант не стал ждать, пока вся пехота соберётся здесь. Он оставил двоих держать прежний проход, остальных повёл ниже, пользуясь кустами, чтобы выйти к людям охранения не с простреливаемой дороги, а сбоку.

Александра видела только часть этого движения. Место, выбранное вместе с Надей, ещё позволяло смотреть на выход из карьера, но немцы уже прошли дальше. Между двумя событиями возник разрыв: новые люди продолжали появляться возле отвала, а те, кого требовалось видеть сейчас, скрывались под насыпью. Надя дважды смещалась в пределах лежки, проверяла нижний просвет и наконец сказала, что дальше наблюдать отсюда нельзя. Не потому, что совсем ничего не видно. Видно было достаточно, чтобы продолжать делать записи, только эти записи отставали от боя на дороге.

Александра посмотрела на верхнюю сторожку. В темноте она уже почти слилась с уступом, но окно угадывалось, и с него, вероятно, можно было проследить движение до самого оврага. Мысль возникла быстро, привычно, без всякого намерения нарушить недавнее решение. Затем Александра увидела внизу вспышку немецкой винтовки и вспомнила тропу под стеной, открытую перемычку и Надю, которая останется здесь, не зная, что с ней происходит наверху. Она не стала предлагать высоту даже для обсуждения. Вместо этого попросила девушку показать нижний выход, который они проверили перед боем.

Пара снялась вместе. Сначала Надя сползла к связисту, передала, что наблюдение с прежнего места прекращается, и указала, куда они уходят. Александра оставалась у корня, пока напарница не исчезла под укрытием. Затем обе добрались до общей низины, где провод валялся на снегу, а телефонист безуспешно пытался вызвать передовой пункт. Второй связист ещё не вернулся с линии. Александра не спрашивала, долго ли осталось чинить. Сейчас вопрос был не в том, сколько они готовы ждать возле аппарата, а в том, смогут ли вообще принести сведения с нового места, если останутся здесь.

К ним подошёл Захаров. Он уже передал Колесову первое предупреждение и теперь ждал, когда понадобится бежать дальше. Надя объяснила изменение позиции и попросила сообщить сержанту, что пара выходит ближе к осиннику, не поднимаясь на насыпь. Захаров повторил направление, затем задержал взгляд на телефонном проводе. — Его всё равно снова рвёт, — сказал он, не столько жалуясь, сколько сердясь на вещь, от которой требовалась такая простая работа. — Один конец нашли, дальше ещё нет ответа. — Александра ответила, что потому и нужны его ноги, и парень криво улыбнулся, прежде чем исчезнуть между деревьями.

Переход занял больше времени, чем казалось на карте. Приходилось останавливаться после каждого разрыва, проверять незнакомые тени, пропускать своих, отходивших с ближнего поста. Один красноармеец едва не выстрелил, увидев белый капюшон Нади, но услышал её голос раньше, чем поднял винтовку до плеча. Он был бледным, с кровью на губе, и Александра не стала сердиться. В темноте обе стороны носили белое, а человек только что потерял товарища и не знал, кто идёт ему навстречу. Колесов заранее объяснил своим маршрут пары, но не каждый боец на этом участке слышал его распоряжение.

Они устроились за низким земляным выступом возле осин. Отсюда наконец был виден край дороги. Не весь путь, не все сани, а несколько неподвижных тёмных прямоугольников, колея и люди, прижавшиеся к снегу за бортами. Александра различила убитую лошадь у последней повозки. Её ноги лежали неестественно вытянутыми, голова скрывалась за оглоблей. Рядом мужчина пытался поднять другого за плечи и каждый раз бросал его, когда очередь проходила слишком близко. Надя посмотрела на сцену недолго, затем сразу начала искать, кто стреляет. Смотреть только на тех, кому плохо, было недостаточно.

Немецкий пулемёт находился дальше по насыпи, за выступом, который закрывал его от пары. Зато рядом с ним время от времени показывался человек, поднимавшийся на колено и осматривавший дорогу. Он указывал направление рукой, затем спускался к лежавшим ниже. Александра нашла его через прицел, но тёмный фон опять не давал уверенности. Она ждала не красивого силуэта, а возможности отделить тело от земли и дерева. Когда очередной осветительный огонь прошёл над дорогой, человек поднялся, глядя в сторону саней. На этот раз Александра успела увидеть весь корпус и оружие у него за спиной.

Она выстрелила. Немец резко сел, словно ему выбили опору из-под ног, и исчез за насыпью. Надя не объявила его убитым: они не видели, что произошло дальше. Пулемёт продолжал работать. Огонь не погас от одного удачного выстрела, немцы не забыли, где находятся сани, а люди на дороге не поднялись в ту же секунду. Но несколько очередей прошли выше прежнего места. Боец, тащивший раненого, воспользовался этим и стянул его за борт, а Александра передёрнула затвор и приготовилась помогать дальше, не пытаясь досмотреть собственное попадание.

Федотов вернулся через другую ложбину и едва не прошёл мимо. Он нашёл Захарова, тот показал новую точку, и связной передал, что Громов получил донесение. Александра почувствовала облегчение настолько сильное, что пришлось на секунду отнять щёку от приклада. Всё это время она продолжала работать, но внутри оставалось мучительное ощущение бесполезного знания. Теперь по крайней мере было известно: предупреждение дошло, решение принято, люди идут. Федотов передал приказ Колесову, затем остался возле телефониста, который сумел установить связь с ближайшим промежуточным постом. До капитана голос ещё не проходил, но линия уже не была совсем мёртвой.

Захаров получил новое поручение. Требовалось добраться до Круглова через ближайший свой пост и сообщить, что пехота у насыпи не только стреляет по дороге, но пытается обойти осинник с боковой стороны. Это движение Надя заметила, пока Александра прикрывала сани. Она сама показала Захарову место на маленьком рисунке, уточнила, где находятся люди Колесова, и дождалась, пока тот повторит. Молодой разведчик слушал внимательно. Ни вчерашней торопливости, ни желания доказать храбрость в нём не было; он проверил ремень, пригнулся и пошёл тем путём, который сержант уже обозначил как проходимый.

Разрыв ударил, когда Захаров пересекал короткий участок между двумя кустами. Александра сначала увидела поднявшийся снег, потом саму фигуру, которая неловко повернулась и упала на бок. Выстрела по нему не было. Мина легла дальше, но один из осколков достал человека, оказавшегося в нужном для него месте. Несколько секунд Захаров пытался подняться, упираясь ладонями в землю. Затем посмотрел на ногу и пополз, волоча её за собой. Надя уже привстала на локтях, и Александра удержала её за рукав прежде, чем девушка выбралась из укрытия.

— Вижу его, — сказала она, заставляя себя говорить достаточно спокойно, чтобы Надя услышала смысл. — Не через открытое. Митрохин ближе, он подойдёт от кустов. Ты покажи ему, я держу насыпь. — Девушка повернулась к ней, и на короткое мгновение в её лице появился тот же протест, который Александра помнила после собственного плена. Потом Надя кивнула, отодвинулась по низине и позвала Митрохина. Она не стала бросаться к раненому одна. Это не уменьшало страха, но позволяло использовать его не только для движения вперёд.

Митрохин добрался до Захарова с другой стороны. Ему пришлось проползти несколько метров по снегу, но кусты закрывали большую часть пути. Александра в это время увидела немецкого стрелка, который заметил движение и поднял винтовку. Она выстрелила раньше, чем он успел устроиться. Пуля ударила в землю у локтя, немец отдёрнулся и спрятался. Александра не стала стрелять по тому же месту вслепую, а перевела ствол немного дальше, ожидая второго человека. Слева заработал пулемёт подошедших своих, и несколько минут помощи ей больше не требовалось. Митрохин с Надей успели втянуть Захарова в низину.

Парень стонал не громко, почти сердито. Он всё ещё держал винтовку и никак не хотел её выпускать, пока Митрохин не отнял оружие, пообещав не отдавать никому другому. Белый халат выше колена темнел, на снегу оставалась короткая грязно-красная полоса. Надя прижала сложенную ткань, ожидая санитара, а Захаров пытался объяснить, куда должен был идти и что ещё не передал. Александра слышала обрывки разговора, не поворачивая головы. Сейчас ей требовалось смотреть туда, откуда могли снова выстрелить, хотя каждый стон за спиной заставлял плечи напрягаться.

Федотов взял сообщение у раненого и ушёл дальше вместо него. Никто не объявил, что задача выполнена только потому, что человек пострадал, пытаясь её выполнить. Захаров услышал, как повторяют Надины слова, и немного успокоился. Потом начал спрашивать, что у него с ногой. Митрохин ответил, что сейчас посмотрит санитар, и не стал обещать пустяков. Парню было страшно именно от этой осторожности. Ему хотелось услышать знакомое «задело», «царапнуло», «завтра пойдёшь», но вокруг слишком хорошо понимали, что по крови на одежде таких обещаний не дают.

Когда санитар подполз, Надя освободила ему место и вернулась к наблюдению. Александра посмотрела на неё лишь на мгновение. На рукавице девушки темнела кровь, бинокль она держала другой рукой, чтобы не испачкать стекло. Глаза были сухими и очень внимательными. Александре хотелось сказать что-нибудь, что снимет хотя бы часть напряжения, но подходящих слов не было. Она только предупредила, что справа от насыпи появился ещё один стрелок, и Надя сразу нашла нужное место. Их возвращение к работе выглядело почти бессердечным со стороны, зато за спиной санитар мог заниматься раненым, не оставшись без прикрытия.

Подошедший взвод не остановил немецкий удар одним появлением. Люди добирались до назначенных мест под огнём, путались в чужих следах, искали тех, кто уже лежал впереди. Командир отделения дважды возвращал бойцов, слишком далеко ушедших к дороге, и сам проводил их ниже, за складку земли. Лопатин прислал человека к Колесову, чтобы уточнить положение немецких пулемётов и не открывать огонь через собственную разведку. Всё занимало время. Но теперь на опасном участке появлялись не случайные возницы с винтовками, а подразделение, которое получило задачу удержать дорогу и знало, где искать противника.

Круглов успел к боковому проходу вместе с поддержавшими его стрелками. Немцы как раз пытались обойти осинник, чтобы выйти к тем, кто остановил их основную группу у насыпи. Первых заметили не по громкой команде и не по поднятой каске, а по движению ветвей над низким местом, где никакой ветер не дул. Круглов не отправил разведчиков проверять это вплотную. Он указал сектор пулемётчику, дождался, пока остальные займут места, и только потом открыл огонь. Немцы залегли, ответили, попытались сместиться дальше, но обнаружили, что проход уже не пуст. Бой на этом участке не был виден Александре; она узнала о нём позже, по донесениям и по тому, что из-за осин перестали появляться новые чужие фигуры.

Колесов вывел часть людей к раненым у повозок. Он не шёл по самой дороге, где пулемёт продолжал держать длинную полосу снега, а использовал небольшие углубления между деревьями. Митрохин остался ближе к паре, помогая передавать, где находятся свои. Александра несколько раз отказывалась от выстрела, потому что в том же направлении двигались бойцы, которых она теряла за кустами. Надя называла не только немецкие цели, но и своих, замеченных на подходе. В темноте эти сведения были не менее важны. Можно было попасть в противника и всё равно погубить человека, который оказался за ним или поднялся в ту же секунду.

Огонь артиллерии начался глубже, за немецкой насыпью. Александра не видела самих орудий и не знала, сколько их поддерживает участок. Слышала только далёкие выстрелы и разрывы там, где раньше подходили новые группы. Несколько снарядов легли далеко, потом огонь уточнили по другому наблюдателю. Немцы не исчезли сразу. Те, кто уже добрался до дороги, продолжали стрелять, а часть находившихся за гребнем пережидала в укрытиях. Но движение между карьером и передними группами стало рваным. Подносчики ложились, ждали, перебегали по одному, и это постепенно меняло бой сильнее, чем любой отдельный выстрел Александры.

Один из немецких пулемётов сместился. Надя заметила, как двое людей тащат оружие вдоль насыпи, пока третий прикрывает их винтовкой. Они искали место, откуда можно будет достать бок своим у осинника. Александра поймала одного из несущих, но цель исчезла за выступом раньше, чем удалось выстрелить. Она не стала подниматься выше, хотя оттуда, вероятно, увидела бы лучше. Вместо этого сообщила Наде направление и передала через Митрохина предупреждение Колесову. Через несколько минут на новом месте немецкого пулемёта ударили уже другие советские стрелки. Александра услышала короткую перестрелку и поняла, что её собственный неслучившийся выстрел не оставил цель бесхозной.

Время растянулось. Ночь не состояла из одного непрерывного броска: стрельба усиливалась, затем ослабевала, отдельные группы отходили и снова пытались подойти. Люди у саней успели стащить в укрытие двоих раненых, но третьего долго не могли достать из-за огня. Телефонисты восстановили один повреждённый участок, затем обнаружили второй, и связь то появлялась, то снова пропадала. Федотов ходил между постами, всё сильнее проваливаясь в снег от усталости. Александра несколько раз заставляла себя есть маленькие куски хлеба, пока Надя наблюдала одна. После разговора с Громовым это казалось не заботой о комфорте, а такой же необходимой частью работы, как сухое стекло прицела.

Немцы однажды почти вышли к дороге. Несколько человек добежали до канавы восточнее остановившихся повозок и начали стрелять вдоль неё, заставив возниц прижаться к земле с другой стороны. Удержаться там они не смогли. Подошедшие бойцы батальона открыли огонь от ближайших дворов, а Колесов с разведчиками вышел к их флангу. Александра увидела, как один немец попытался подняться, затем упал обратно и пополз, прикрывая голову рукой. Другой остался возле канавы неподвижно. Остальные отступили к насыпи. Дорога ещё не стала проходимой, но занять её и закрепиться у противника не получилось.

Парень с заштопанной рукавицей помогал вытаскивать раненого бойца. Он держал его за ремень и каждый раз останавливался, когда больное плечо отказывалось тянуть. Александра узнала его не сразу — по рукавице, мелькнувшей на фоне снега, и по той же неловкой попытке удержать тяжесть одной рукой. Рядом подполз человек из взвода усиления, подхватил раненого с другого бока, и вместе они добрались до укрытия. Возница сел на снег, уронив руки, и долго не двигался. Его лошадь стояла дальше, вся дрожа, с оборванной частью упряжи. Сани оставались среди пуль, а он уже не пытался к ним вернуться.

Александра посмотрела на Надю. Девушка заметила её взгляд, но не стала спрашивать, кого она узнала. Она показывала на край насыпи, где новый немецкий наблюдатель пытался подняться над прикрытием. Первый мог быть ранен или убит, Александра так и не знала; его работу уже выполнял другой человек. Это было неприятным напоминанием, что противник не состоит из одной незаменимой головы. Она дождалась, пока он действительно начнёт смотреть в сторону своих и передавать что-то лежавшим рядом, затем выстрелила. Пуля ударила в прикрытие, наблюдатель спрятался, а справа почти сразу ответила винтовка. Александра сместилась ниже, не пытаясь доказать попадание повторным выстрелом с того же места.

Постепенно их новая точка тоже перестала давать нужный обзор. У края дороги загорелся старый сарай, и дым потянуло вдоль осинника. Он не закрывал всё пространство, но то скрывал насыпь, то освещался огнём так, что лица и стволы пропадали за движущимися пятнами. Надя сообщила об этом сразу. Александра уже видела другое место чуть впереди, откуда можно было поймать нижний край дыма, однако туда пришлось бы выходить одной, не оставляя напарнице удобного прохода. Она проверила его взглядом и отказалась. Вместо этого они обе сдвинулись ниже к знакомой низине, сначала предупредив Колесова через ближайшего бойца.

Перемена отняла несколько минут наблюдения. Это было неприятно, и Александра чувствовала каждую из них, но оставаться в дыму и делать вид, что продолжаешь видеть, было хуже. Надя первой устроилась у нового корня, проверила дорогу и назвала положения своих. Александра подползла справа, опустила винтовку и дождалась, пока глаза привыкнут к изменившемуся свету. Теперь угол был меньше, зато они могли различать движение у саней и тот участок, через который Колесов собирался отводить раненых. Всё, что происходило дальше за насыпью, оставалось другим наблюдателям. Александра приняла это без нового внутреннего спора.

Вайс находился далеко от дороги, на обратном склоне возле одного из выходов артели. До него доносился бой, но по одному звуку уже нельзя было понять, где именно немецкая группа продвинулась, а где залегла. Первые донесения оказались лучше действительного положения: передовые сообщали, что вышли к подвозу и держат часть дороги огнём. Это было правдой, но не означало, что дорога занята. Майор несколько раз уточнил, есть ли люди на северной стороне, удалось ли провести туда пулемёт, сохраняется ли движение между первой группой и остальными. Ответы приходили с задержкой и всё меньше походили на успешный прорыв.

Брандт прибыл сам, когда получил сообщение о советском усилении у осинника. Его шинель была испачкана глиной, одна рукавица потерялась, и голую кисть он держал под мышкой. Капитан не выглядел человеком, которому нравится признавать неудачу. Он ещё надеялся протолкнуть к дороге вторую группу и хотя бы на короткое время закрепиться, заставив передовой советский батальон отойти. Вайс показал ему последние сведения: русские не вытянули основную массу людей дальше узла, подкрепление пришло слишком быстро, у бокового прохода появилось организованное сопротивление. Значит, перед ними не охрана нескольких повозок.

— На дороге они лежат, — сказал Брандт, слушая очередного связного. — Подвоз остановлен. Если ещё прижать оттуда, можем удержать до утра. — Вайс дождался, пока солдат уйдёт, и ответил, что остановить несколько саней огнём ещё не значит вынудить батальон оставить занятое. Люди на дороге уже получили помощь, а советская артиллерия начинает мешать подходу немецких резервов. К рассвету открытые переходы станут опаснее, чем сейчас, и отводить раненых придётся по тем же местам, которые русские постепенно пристреливают.

Капитан посмотрел на восточный склон. Там ещё продолжалась его атака, и приказ отходить означал признать, что часть людей погибла, не добившись нужного результата. Вайс не пытался облегчить это решение словами о сохранённом опыте или полезной разведке. Он сообщил, какой западный проход ещё остаётся открытым, где пришлось переставить прикрытие и через какую ложбину можно вывести ближайшие группы, не свалив всех на одну дорогу. Это относилось к его работе. Решение о прекращении удара оставалось за Брандтом.

Прежде чем согласиться, капитан послал ещё одного человека к передовым. Ответ пришёл уже под утро: закрепиться у дороги не удаётся, советские подразделения держат оба ближайших подхода, связь с одной немецкой группой ненадёжна, боеприпасы приходится подносить по частям. Брандт долго молчал, затем приказал начинать отход по очереди, оставив прикрывающих на проходах. Он не вывел всех одним сигналом. Людям, находившимся ближе к дороге, ещё предстояло узнать приказ, поднять раненых и оторваться от противника, который теперь видел их лучше.

О Ветровой Вайсу сообщили в тот момент, когда он распределял людей на западном выходе. Один из наблюдателей утверждал, что возле осинника снова работала женская пара и винтовочный огонь мешал смотреть на дорогу. Он предлагал проверить их новый склон небольшой группой: русские, вероятно, увлеклись прикрытием повозок и могли не заметить подхода сбоку. Майор не стал даже смотреть в ту сторону. Люди, которых предлагалось снять, держали путь для отхода собственной пехоты. Если они уйдут за двумя женщинами, вопрос о сохранении этой пехоты придётся решать кому-то другому и слишком поздно.

— Они остаются здесь, — ответил Вайс. Он указал на проход между складом и лесом. — Русские сейчас могут пойти следом. Если увидите движение, сообщайте и удерживайте этот выход, пока не пройдут наши. Пара у дороги сегодня не наша задача. — Подчинённый кивнул, хотя разочарование в его лице осталось. Вайс заметил его и узнал собственное прежнее чувство. Когда-то возможность снова получить Ветрову живой тоже казалась ему достаточной причиной сдвинуть людей с более важного места. Теперь он видел перед собой раненых, которых несло двое уставших солдат, и не позволил вопросу из блокнота подменить их существование.

Часть строений у артели начали оставлять. Ящики, которые ещё можно было вывезти, погрузили на сани; часть имущества бросили под навесом. Прикрывающие остались у сараев и на лесных выходах, чтобы русские не вошли в район вслед за первыми отступавшими. Вайс не видел Александру ни в прицел, ни без него. Она существовала для него только в чужом донесении о мешавшем наблюдении. Он ушёл с одной из последних небольших групп, продолжая принимать сведения о западной дороге, и унёс блокнот, так и не открыв его за время боя.

Свет пришёл медленно. Сначала снег перестал быть сплошной серой поверхностью, затем на нём начали различаться следы, куски ветвей и лежащие люди. Александра почувствовала это раньше, чем подняла взгляд к небу: цель у насыпи вдруг отделилась от фона без помощи вспышки. Немец переносил коробку, пригнувшись и оглядываясь назад. За ним ещё двое тащили раненого. Они двигались к карьеру, а не к дороге. Надя увидела то же и сразу предупредила, что пока нельзя считать отступающей всю группу. На другом участке пулемёт продолжал работать.

Колесов получил приказ не увлекаться преследованием. Требовалось окончательно очистить подходы к дороге, вывести своих из опасной низины и проверить, не оставили ли немцы людей возле мостка. Сержант уже потерял слишком много времени на попытки добраться до раненых и теперь выглядел злым, но злость не делала его торопливым. Он отправил Митрохина к повозкам, сам с несколькими бойцами сместился вдоль осинника. Александра прикрывала их, выбирая только тех немцев, кто оставался и стрелял, а не всякую фигуру, уходившую к лесу.

Один из прикрывающих поднял пулемёт на новый край насыпи. Рядом с ним находились двое, помогавшие переносить ленты. Теперь в рассветном свете Александра видела их достаточно ясно, но перед целью несколько раз мелькали свои, продвигавшиеся ниже. Она ждала, пока бойцы уйдут за выступ, и только тогда выстрелила. Немец у оружия дёрнулся и упал набок; второй сразу потянул его вниз, третий открыл огонь из винтовки. Пулемёт замолчал ненадолго, затем заработал уже с другого места. Но Колесов успел провести людей через тот промежуток, ради которого Александра и держала сектор.

Надя следила за боковым проходом. Оттуда пришло подтверждение Круглова: немцы отходят, попытка обойти осинник прекращена, на месте остаётся небольшое прикрытие. Младший лейтенант не бросил своих вслед сразу. Он видел, что противник подготовил уход и ещё способен встретить преследующих огнём. Люди его группы помогали соседнему отделению проверять ближайшие кусты и собирать раненых. Один из бойцов принёс к дороге немецкую коробку с лентой, которую бросили у дерева, но никаких папок, объяснявших весь замысел, они не нашли. Для исхода боя они уже и не требовались.

Первую повозку удалось оттащить в сторону после того, как подавили огонь у ближайшего изгиба насыпи. Лошадь шла неровно, вздрагивая от каждого выстрела, возница держал её у головы, а трое бойцов упирались в борт. Полоз зацепился за тело человека, которого не было видно под свалившимся брезентом. Пришлось остановиться, поднять ткань и вытащить убитого. Александра видела это со своей точки и почувствовала, как подступает тошнота. На расстоянии человек несколько часов оставался частью неподвижного груза. Теперь его осторожно уложили отдельно, выправили подвернувшуюся руку и только после этого снова взялись за сани.

Никакого общего крика о победе не было. Стрельба отдалялась, но ещё звучала возле леса и со стороны артели. Командиры перекликались, выясняя, кто остался на месте, кого отправили с ранеными, а кто не вернулся. Пулемётчики проверяли оружие и смотрели на ленты, которые за ночь успели испачкаться снегом и землёй. Вдоль дороги шли люди, иногда останавливались у лежащего и звали санитара, иногда молча двигались дальше. Александра продолжала держать винтовку, пока Колесов не прислал разрешение снять пару с этого места. После этого она ещё несколько секунд не могла заставить себя подняться.

Надя убрала бинокль первой. Девушка двигалась медленно, будто каждое действие требовало отдельного решения: закрыть стёкла, спрятать блокнот, проверить ремень, поднять карабин. Александра помогла ей освободить край халата, зацепившийся под корнем, и только тогда заметила, что собственные пальцы тоже плохо работают. Всю ночь они делали достаточно точные вещи, пока это было необходимо. Теперь необходимость ослабла, и усталость разом вернулась в руки, ноги, плечи. Александра поднялась не сразу, дождалась, пока перестанет темнеть перед глазами, затем пошла вслед за напарницей.

У общего укрытия телефонист уже разговаривал с передовым пунктом. Линию восстановили, но место нескольких повреждений пришлось обходить новым проводом, а один из связистов так и не вернулся с первого поиска. Его нашли ближе к дороге, возле поваленной ветви. Сейчас аппарат снова работал, и человек у трубки повторял донесение ровным голосом, не упоминая, сколько стоило вернуть этот голос в провод. Александра остановилась, выслушала, что путь у мостка проверяют, подвоз пока придерживают и никому не разрешают уходить к артели самостоятельно. Потом спросила о Захарове.

Его перенесли к санитарам в крайний дом возле сада. В ногу попал осколок, рана оказалась серьёзнее, чем он сам пытался объяснять Митрохину. Отправлять предстояло в тыл. Александра с Надей пошли туда вместе, не торопясь, потому что бег уже ничего не изменил бы. По пути им встретился Федотов. Он сидел на бревне, держал кружку обеими руками и не сразу поднял голову. Лицо связного было серым, на губах запеклась кровь, но он всё-таки спросил, дошло ли до капитана последнее сообщение. Надя ответила, что дошло, и заставила его допить, прежде чем снова куда-нибудь идти.

В доме пахло кровью, мокрой шерстью и горячей водой. Двери держали открытыми, пропуская носилки, на полу лежали снятые с людей ремни и обрезки одежды. Захаров находился ближе к стене, укрытый чужой шинелью. Он увидел Александру сразу и попытался приподняться, но фельдшер, проходивший мимо, коротко велел лежать. Парень подчинился, сердито морщась. На лице ещё сохранялась детская надежда, что сейчас кто-то из знакомых скажет, будто отправка в тыл — ошибка и он останется со своими. Александра присела возле него и не стала говорить ничего подобного.

— Сообщение передали? — спросил Захаров, глядя на Надю. Девушка кивнула и показала на дверь, за которой остался Федотов. — Он отнёс дальше. Круглов получил, люди вышли к проходу. Всё передали. — Захаров закрыл глаза на мгновение, потом снова открыл и попросил узнать, где его винтовка. Александра ответила, что у Митрохина, и увидела, как парень наконец немного расслабился. Оружие было привычным предметом, о котором можно было спросить без страха услышать плохой ответ. С ногой всё оставалось иначе.

Он не спрашивал прямо, сможет ли ходить. Сначала поинтересовался, далеко ли повезут, потом сказал, что боль уже меньше, затем попытался объяснить, будто упал неудачно и поэтому не смог подняться. Александра слушала, не перебивая, пока фельдшер не вернулся с новой повязкой. Тот ответил просто: здесь оставлять нельзя, дальше посмотрят, что с раной. Никаких уверенных обещаний не дал. Захаров отвернулся к стене, сжал край шинели, и Надя положила ладонь на его плечо. Она тоже ничего не обещала, только оставалась рядом, пока ему меняли перевязку.

Митрохин появился позже, с винтовкой и собранным вещевым мешком. Он положил всё возле носилок, проверил, что подписано, кому принадлежит, и спросил, не потерял ли Захаров свою кружку. Вопрос был настолько обыденным, что парень даже рассердился. Потом вспомнил, что оставил её у связистов, и начал просить принести. Митрохин сказал, что уже положил в мешок, просто хотел убедиться, что тот способен вспомнить хоть что-нибудь, кроме немецкой мины. Шутка вышла грубоватой и не очень удачной, но Захаров всё-таки посмотрел на него без прежнего отчаяния. Его вещи существовали, люди о них подумали, значит, отправка в тыл не означала, что его уже вычеркнули.

Александра вышла из дома вместе с Надей. У крыльца лежали двое убитых, накрытые плащ-палатками. Одного принесли с дороги, второго — с передового поста. Кто именно, она пока не знала, и ей стало стыдно, что после ночи, проведённой среди этих людей, она может помнить их движения и не помнить имён. Надя остановилась рядом. На её рукавице всё ещё оставалась Захарова кровь. Александра взяла девушку за запястье, помогла снять испачканную ткань и нашла в собственной сумке запасную. Никакого утешения из этого не получилось. Просто одной руке стало теплее.

— Мы увидели вовремя, — сказала Надя тихо, глядя на накрытые тела. Она не просила похвалы и не пыталась оправдаться. — А на дороге всё равно не знали. Несколько минут — и уже стреляли по саням. — Александра ответила не сразу. Ей тоже хотелось найти короткое объяснение, которое сделает смерть менее несправедливой: перебитый провод, длинный путь связного, неожиданный обход. Всё это было правдой и ничего не меняло для лежавших у крыльца. — Федотов ушёл сразу, — сказала она наконец. — Ты передала всё, что могла. Дальше понадобилось время, которого у них было больше, чем у людей на дороге. — Надя кивнула, но легче ей не стало, и Александра не пыталась заставить её почувствовать облегчение.

Громов появился, когда первую группу раненых уже выносили к саням. Он закончил передачу распоряжений на участке и пришёл узнать, кого отправляют, а не только увидеть Александру. Капитан выслушал фельдшера, помог записать людей, которых ещё не сумели определить по документам, затем остановился возле Захарова. Тот попытался отдать честь лёжа, запутался в шинели и сердито убрал руку. Громов не улыбнулся. Спросил, всё ли при нём, дождался ответа Митрохина и велел связному передать в тыл вместе с ранеными сведения о местах, где их нашли. После этого подошёл к женщинам.

Александра смотрела на его лицо и понимала, что за ночь он устал не меньше её, хотя не лежал под насыпью. Голос стал хриплым от разговоров, ворот полушубка был застёгнут неправильно, на рукаве темнел след чернил. Он остановился рядом, несколько секунд молча оглядывал её, затем спросил, не ранена ли. Александра ответила, что нет, и сама поправила ему ворот, расстегнув зацепившуюся не за ту петлю застёжку. Громов позволил. Вокруг продолжали ходить люди, поэтому они не обнялись; однако его ладонь задержалась у её локтя чуть дольше, чем требовалось, чтобы помочь застегнуть одежду.

— Пару раз думала, что не успели, — сказала Александра, не уточняя, о чём именно. О донесении, о повозках, о Захарове, о людях, которых Колесов вытаскивал из канавы. Громов понял достаточно. — В нескольких местах действительно не успели, — ответил он. — Но батальон не ушёл дальше, люди были рядом. Подошли до того, как немцы закрепились. — Он не называл это полной победой. Александра посмотрела на сани с ранеными и кивнула. Для тех, кого сейчас везли на восток, ночь закончилась иначе, чем для тех, кто утром получит доставленные патроны.

Круглов передал последние сведения ближе к утру. Немцы оставляли часть артели: у западного подъезда шли сани, из нескольких строений больше никто не выходил, на нижних проходах оставались отдельные стрелки. Проверять их лобовым движением не стали. Советское командование удерживало дорогу и дорожный узел, приводило в порядок передовые подразделения и готовило новое наблюдение. Карьер не превратился в захваченную одним рывком крепость. Часть сараев опустела, возле других ещё стреляли, а дальше на западе противник занимал следующую линию. Но задача, ради которой Брандт держал здесь свою группу, не была выполнена.

Погибших продолжали приносить. Числа в первом докладе несколько раз менялись, потому что кто-то оказался жив и уже лежал у санитаров, а кого-то только теперь нашли за повозкой. Александра не спрашивала окончательного счёта у каждого, кто проходил. Она помогла Наде дописать время последних наблюдений, передала сведения Громову и села на край пустых саней, ожидая, когда освободят проход. Винтовка лежала на коленях. На ложе высохли грязные пятна от рукавиц, возле ремня застряла короткая осиновая щепка. Александра вытащила её ногтем и долго держала между пальцами, не думая ни о чужой квартире, ни о сторожке над обрывом.

Надя села рядом. Её блокнот был перевязан шнурком, чтобы не потерять размокшие листы, бинокль лежал под полой халата. Девушка посмотрела на дорогу и сказала, что в следующий раз нужно иметь ещё один промежуточный пункт для донесений возле насыпи. Александра спросила, где именно, и они некоторое время обсуждали место, не превращая разговор в обещание, будто после этого провод больше не порвётся и никто не опоздает. У каждого решения оставалась цена. Но теперь Надя говорила о следующем выходе, а не только о людях, которых не успели предупредить этой ночью, и Александра поняла, что это тоже помогает продолжать работу.

Раненых повезли на восток после проверки ближайшего участка. Захаров лежал во вторых санях, укрытый так, что наружу оставалось только лицо. Увидев женщин, он попробовал поднять руку и вместо этого просто кивнул. Надя подошла, поправила край одеяла у его плеча и сказала, что Митрохин всё сложил в мешок. Парень ответил, что знает, затем неожиданно попросил не брать на его место того, кто потеряет его кружку. Александра усмехнулась и сказала, что кружка едет с ним, так что беспокоиться нужно о вознице. Захаров на мгновение улыбнулся, после чего сани тронулись, и улыбка исчезла от боли при первом толчке.

Вскоре в противоположную сторону пошёл подвоз. Не вся колонна сразу, а несколько саней после сигнала поста. Лошади осторожно переступали по разбитой колее, возницы смотрели на людей у дороги и придерживали вожжи, пропуская раненых. Парень с заштопанной рукавицей шёл пешком возле чужой повозки: свою оставил у повреждённой упряжи, пока её приводили в порядок. Он поднял голову, узнал Александру и хотел что-то сказать, но ограничился коротким кивком. Она ответила так же. На брезенте перед ним лежали ящики, которых ночью ждали западнее, и теперь они снова двигались к передовым.

У поворота обе вереницы ненадолго остановились. Сани с боеприпасами отодвинули к обочине, чтобы пропустить лежачих, потом возница поправил оглоблю и снова повёл лошадь на запад. Александра смотрела, как расходятся люди, которых ещё несколько часов назад соединял один и тот же огонь. Захарова увозили в тыл; его товарищам везли патроны; возле леса оставалось охранение, а со стороны карьера всё ещё доносились редкие выстрелы. Дорога не стала безопасной, но по ней продолжали идти свои в обе стороны. Немцы не сумели заставить их оставить её.

Глава 10.

На следующий день после боя Александра помогала вытаскивать из снега пустые сани. Их выволокли с дороги ещё ночью, чтобы освободить проход, а теперь полоз вмёрз в колею, и трое мужчин уже несколько минут безуспешно раскачивали перекосившийся кузов. Александра взялась за задний борт рядом с Митрохиным, упёрлась сапогом в твёрдый наст и потянула по его команде. Дерево под ладонями скрипнуло, сани подались, а затем один из возниц слишком рано отпустил верёвку. Кузов качнулся обратно, едва не придавив Митрохину ногу. Он выругался, возница ответил, Александра потребовала сперва договориться, в какую сторону они вообще собираются тащить, и только после этого все снова взялись за дело.

В нескольких шагах продолжали двигаться повозки. Одни шли к передовым, другие возвращались с пустыми ящиками, третьи везли раненых дальше на восток. Возле мостка стояли свои, лесную обочину проверяли, но никто больше не говорил, что дорога очищена окончательно. За ночь немцы ушли от насыпи, оставив несколько стрелков на подходах к карьеру, и теперь разведчики искали именно их, не пытаясь одним броском занять все сараи. Изредка со стороны леса доносились выстрелы. Люди у саней поворачивали головы, прислушивались, а потом снова принимались за работу. Оттого, что бой закончился для одного участка, тяжёлые вещи легче не становились.

Когда полоз наконец освободили, Митрохин велел оттащить повозку к сараю и привычно позвал Захарова. Имя вырвалось у него прежде, чем он успел вспомнить. Сержант замолчал, стоя с верёвкой в руках, потом передал её другому бойцу и снова нагнулся к борту. Александра сделала вид, что не заметила паузы. Захарова увезли накануне, вместе с мешком, винтовкой и кружкой, о которой он беспокоился почти до самого отправления. Взять с него теперь нечего было, попросить тоже, но в привычном распределении работы для него ещё оставалось место, и Митрохин наталкивался на эту пустоту всякий раз, когда требовалась лишняя пара рук.

Возница с заштопанной рукавицей подошёл, когда сани уже поставили под навес. Плечо у него болело после удара оглоблей, поэтому он держал правую руку немного приподнятой и сердился на всякого, кто замечал это. Лошадь уцелела, но часть упряжи пришлось менять, и теперь парень ходил по дворам, собирая пригодные ремни. Александра спросила, удалось ли ему поспать. Он ответил, что спал, только всё время слышал, как кто-то зовёт придержать лошадь. Произнёс это с досадой, словно жаловался не на ночной страх, а на назойливого человека, который никак не оставит в покое после выполненной работы.

— Мне тоже всё казалось, что зовут, — сказала Александра, стряхивая снег с рукавиц. Она не стала уточнять, чей именно голос слышала перед сном и сколько раз проверяла, лежит ли рядом винтовка. — Сегодня тебя опять отправляют?

— К вечеру, если эту починят, — ответил парень, кивнув на сани. Он потрогал ремень, висевший через здоровое плечо, и добавил: — Только я попросил сначала сказать, кто дорогу держит. Вчера вроде тоже сказали, что свои впереди. — Александра посмотрела на пост возле мостка, потом снова на него. Обещать, что больше ничего не случится, было бы оскорбительно после всего, что он уже видел. Она сказала лишь, что сопровождение будет и о выходе должны знать на каждом ближайшем посту. Возница кивнул, принимая не утешение, а сведения, которые можно было спросить ещё раз перед дорогой.

За сараем лежали снятые с раненых вещи. Их разбирали, подписывали, пытались установить, кому принадлежит мешок без фамилии и куда отправлен человек, оставивший шинель. Александра задержалась у стола, где боец в расстёгнутом полушубке переписывал найденные документы. Среди них лежала маленькая записная книжка погибшего связиста. Того самого, который ушёл искать обрыв и не вернулся. На раскрытой странице виднелись короткие записи и сложенный вчетверо лист письма; Александра не стала читать, только придержала край бумаги, когда ветер попытался перевернуть его. Боец поблагодарил, положил сверху перчатку и продолжил искать имя в списке.

Она слишком хорошо помнила момент, когда голос снова появился в телефонной трубке. Тогда это означало, что донесения наконец смогут идти быстрее человека, и на несколько минут стало легче. За восстановленной связью оставались чужие руки, ползавшие по снегу в поисках провода, и один человек, которого уже не могли позвать обратно. Александра не знала его до этой ночи достаточно близко, чтобы иметь право говорить о нём много. От этого было особенно неприятно стоять возле книжки: пользоваться чужой работой можно было, даже не успев запомнить лицо.

Надя нашла её у сарая и сообщила, что Громов собирает тех, кто наблюдал бой. На девушке был сухой халат, старый она отдала отстирать, а бинокль уже висел на привычном месте. Никакой торжественности в её виде не появилось. Под глазами оставались тени, пальцы двигались осторожно, когда она доставала блокнот, и на одном листе всё ещё темнело пятно Захаровой крови. Надя пыталась оттереть его ещё ночью, потом перестала, чтобы не уничтожить написанное. Теперь страница была сухой и жёсткой, сгибалась хуже остальных.

Они пошли к крайнему дому у сада. Возле крыльца больше не лежали носилки, но на снегу сохранились прямоугольные следы от них и тёмные пятна, которые никто ещё не успел засыпать. Внутри работали связисты, слышался голос Лопатина, кто-то просил принести сухую бумагу. Александра остановилась на пороге, пропуская бойца с ведром, и почувствовала, как тело заранее напряглось от знакомого запаха мокрой шерсти. Накануне здесь лежал Захаров. Сейчас на его месте стоял ящик с телефонным имуществом, и от этой быстрой перемены комната казалась не опустевшей, а недостаточно внимательной к людям, которые успели в ней побывать.

Громов сидел у карты, держа трубку возле плеча. Он дослушал сообщение, повторил, что подвоз прошёл, передовые остаются на своих местах, затем записал время и только после этого повернулся к вошедшим. Александра увидела, как он коротко посмотрел на Надин блокнот и на её собственные руки. Обычная проверка, которую он теперь почти не скрывал. Убедившись, что обе пришли без новых повязок, капитан придвинул к столу свободный стул и велел начинать с момента, когда первая немецкая группа открыла огонь.

Разбор не походил на рассказ о победе. Пришлось несколько раз возвращаться к одному и тому же промежутку, потому что Колесов слышал выстрелы с одной стороны, Надя видела людей с другой, а Громов получал сообщения уже после того, как положение менялось. Сначала на карте лежал только прежний проход от карьера. Потом Надя показала, где пехота свернула под насыпь, и назвала время. Федотов, сидевший возле двери, уточнил, когда получил записку и когда добрался до капитана. Александра слушала, как между двумя отметками возникает несколько минут, за которые немцы успели выйти к саням.

— Здесь ещё молчал аппарат, — сказала Надя, положив палец возле своего рисунка. Она не пыталась сделать задержку меньше и не объясняла её раньше вопроса. — Сообщение передала сразу. Федотов пошёл, Захаров понёс предупреждение ближайшим. А на дороге ещё не знали, что основная группа сместилась.

Громов кивнул и добавил время первого звонка от охраны повозок. Оно оказалось между отправкой связного и его прибытием. Начальник штаба, приехавший выслушать разбор, некоторое время смотрел на две записи, потом спросил телефониста о повреждениях. Тот ответил без оправданий: разрывы были в нескольких местах, первый устранили, после него обнаружился следующий. Один связист погиб на линии. Назвав его фамилию, боец замолчал, и в комнате тоже несколько секунд не говорили. Потом начальник штаба велел вписать фамилию рядом с донесением о восстановлении связи, а не оставлять человека только в списке потерь.

Колесов объяснил, почему не пошёл следом за отходившими немцами у первого поста. По прежней картине боя это могло выглядеть упущенной возможностью: враг залёг, затем начал отходить, разведчики находились достаточно близко. Но к тому моменту от Нади уже пришло сообщение о движении под насыпью. Сержант показал, куда перевёл людей, и попросил Лопатина уточнить, когда к ним подошло подкрепление. Ротный назвал не красивый общий момент, а последовательность: сперва пулемётчики, затем одно отделение, остальные позже, потому что на проходе пришлось пропускать раненых. Александра вспомнила, как в темноте эти люди появлялись для неё отдельными фигурами, и теперь впервые поняла, сколько распоряжений стояло за каждым из них.

Круглов говорил меньше остальных. Он удерживал боковой проход и не видел повозок, поэтому не пытался объяснять весь бой. Рассказал, где заметил обходившую пехоту, куда поставил своих и почему не стал сразу проверять движение вплотную. Пришедшее ему на помощь отделение заняло место вовремя. Немцы попытались сместиться, наткнулись на огонь и потеряли возможность выйти к осиннику с той стороны. Начальник штаба попросил отметить, кто именно пришёл к Круглову, а Громов добавил фамилию посыльного, передавшего распоряжение. На бумаге постепенно возникало то, чего ни один из них не мог увидеть ночью целиком.

Когда дошли до работы пары, Александра начала с ограничений. В темноте лица почти не различались, часть насыпи закрывал отвал, затем дым заставил менять место. Она стреляла по наблюдателям и тем, кто мешал перемещению своих, но не могла подтвердить каждый результат. Один человек упал, другого лишь заставили спрятаться; пулемёт после её выстрела снова открывал огонь с соседнего места. Начальник штаба спросил, помогало ли это Колесову переводить людей. Сержант ответил утвердительно и показал конкретный переход. Этого оказалось достаточно. Никто не требовал от Александры превратить всякую перестрелку в точный счёт убитых.

Надю попросили восстановить перемещение обеих лежек. Она объяснила, когда прежняя точка перестала давать обзор и как они уведомили своих перед уходом. Громов отдельно отметил, что сообщение о главном направлении пришло от неё, а стрелок в это время держал ближайший сектор. Слова прозвучали буднично. Надю не представляли командованию как неожиданно выросшую ученицу и не вручали заново право наблюдать. Она уже отвечала за эту часть работы, и теперь её спрашивали так же, как Круглова о боковом проходе или телефониста о линии.

Лопатин подтвердил, что передовые не оставили занятый район. Подвоз удалось возобновить, дорогу прикрывали, новая немецкая атака пока не начиналась. Но потери не исчезали от этого подтверждения. На стол положили ещё один список, и Александра заметила, что Митрохин смотрит не на фамилии погибших, а ниже, туда, где записали отправленных в тыл. Он нашёл Захарова, задержал палец и убрал руку. У него не было новой вести о состоянии парня. Только запись, что тот действительно прошёл через санитарный пункт и уехал дальше, а не затерялся между повозками и временными перевязочными.

Начальник штаба подвёл итог без длинной речи. Скрытое сосредоточение обнаружили достаточно рано, чтобы не вывести основную часть батальона дальше. Путь подвоза удержали, передовые не пришлось отводить из-за немцев за спиной. Сведения поступали с задержкой, местами связь не выдержала, несколько повозок попали под огонь — всё это оставалось частью того же результата. Александра слушала и впервые за утро перестала ожидать, что кто-нибудь назовёт бой безусловно удачным или столь же безусловно провальным. Люди сделали необходимое, допустили потери, избежали других потерь и теперь должны были работать дальше.

После ухода начальника штаба Громов задержал Надю у карты. На следующую смену ей поручили уточнить, просматривается ли западный выезд артели с более низкой точки, которую нашёл Круглов. Подниматься к самим сараям не требовалось. Александра получила соседний сектор, откуда можно было прикрывать наблюдение и путь назад. Капитан не попросил её подтвердить Надино решение заранее. Девушка задала два вопроса, сверила время смены и убрала блокнот. Александра заметила это привычное распределение только потому, что когда-то ей приходилось сознательно учиться не вмешиваться.

— До выхода отдохнёте, — сказал Громов, глядя уже на обеих. Он отодвинул от карты кружку, оставившую мокрый круг на столе. — Смену поставили, прямо сейчас вы там не нужны. И не надо всё утро таскать чужие сани вместо сна.

Александра покосилась на Митрохина, но тот поднял ладони, показывая, что капитану ничего не докладывал. Надя усмехнулась, а Громов пояснил, что двор виден из окна и для установления истины ему не требуется Особый отдел. Шутка вышла усталой, почти случайной, однако после разбора в комнате впервые стало немного легче. Александра забрала винтовку и пошла к двери, не пытаясь доказать, что отдых ей не нужен.

Во дворе Митрохин снова остановился возле повреждённой повозки. Работу уже закончили, и он только проверил, хорошо ли держится новое крепление. Александра спросила, будет ли он писать Захарову, когда узнают, куда того отправили. Разведчик ответил, что сперва надо узнать, а потом писать; иначе письмо будет искать парня дольше, чем они искали Ветрову. Сравнение получилось грубым, но Александра не обиделась. Она попросила сообщить и ей. Митрохин кивнул и добавил, что напишет Захарову, будто тот пропустил самый скучный разбор и теперь должен завидовать.

Надя шла рядом молча. Только у дома, где они ночевали, девушка спросила, действительно ли людям стало бы хуже, если бы она заметила насыпь немного позже. Александра не ответила сразу. Можно было сказать «конечно» и наградить её ещё одной причиной мучительно восстанавливать каждую секунду; можно было успокоить, будто командование всё равно разобралось бы. Ни того, ни другого она не знала. Поэтому сказала, что более позднее сообщение оставило бы меньше времени, а точную цену никто уже не установит. Надя приняла ответ и сняла бинокль, прежде чем зайти внутрь.

Они поели и легли. Александра не доставала выписку из тетради, хотя знала, где оставила её в сумке. После ночного боя бумага не потеряла значения, но перестала требовать, чтобы ради неё отложили всё остальное. Перед сном она услышала, как Надя двигает табурет поближе к двери и вешает на спинку мокрый ремень. Девушка спросила, не мешает ли свет из общей комнаты. Александра ответила, что нет, и закрыла глаза. В этот раз ей не пришлось обещать себе разгадать что-нибудь после пробуждения.

Вайс писал донесение за столом, под одну ножку которого подложили обломок кирпича. Дом на новом рубеже ещё не успели протопить, чернила густели от холода, и писарь держал закрытую чернильницу поближе к печи, подавая её по мере надобности. Рядом лежало сообщение Брандта: основные группы вышли, часть раненых вывезли, нескольких людей пока не нашли. Окончательного счёта потерь не было. Удержать дорогу не удалось. Огонь задержал советские повозки, но не заставил передовой батальон оставить занятый район, и это нельзя было скрыть за формулировкой о нарушении подвоза.

Майор изложил последовательность коротко. Сначала русские наблюдали уходящий обоз, затем начали проверять боковые пути, позже вышли к артели. К началу контрудара советские подразделения уже меняли порядок движения. Основная масса не ушла настолько далеко, как рассчитывали немцы, поэтому сопротивление возле дороги усилилось быстрее ожидаемого. На одном из участков удалось приблизиться к повозкам и держать их огнём, но закрепиться помешали прибывшие люди и артиллерия. Приказ Брандта отходить сохранил часть группы, не превращая это в достижение, равное невыполненной задаче.

Подполковник Штайнер прочёл донесение при Вайсе. На столе у него лежали ещё несколько бумаг о дорогах, которых не хватало для отходивших частей, и о подразделениях, не добравшихся к назначенным местам. Он не стал снова устраивать разговор о лесной станции. Та неудача уже имела последствия, ограничения действовали, и в нынешнем бою майор их не нарушил. Штайнер уточнил, почему решение о более раннем выходе не вернуло внезапность, и Вайс ответил, что русские успели передать сведения до того. Насколько полно они знали состав немецкой группы, осталось неясным, но для усиления дороги им хватило увиденного.

— Женская пара участвовала? — спросил подполковник, дойдя до короткого приложения. Он поднял взгляд не с любопытством, а чтобы понять, какое место это занимало в работе майора. Вайс ответил, что участие весьма вероятно: совпадали район, поведение и несколько наблюдений его людей. Прямого подтверждения личности в ходе боя не получили. Поиск Ветровой не проводился, людей с прикрытия ради неё не снимали. Штайнер кивнул, перелистнул страницу и вернулся к дорогам. На этом отдельный разговор о Лисице закончился.

Вайсу поручили уточнять положение советских наблюдателей на следующем участке и проверять, какие пути ещё пригодны для движения своих подразделений. Людей для самостоятельной охоты он не получил и не просил. Переводчик, потерянный на станции, оставался в советском плену, прежняя группа была неполной, а новые солдаты знали Ветрову только как одну из целей в чужих рассказах. Майор мог продолжать сопоставления в свободное время, но текущие задачи от этого не становились меньше. Он забрал донесение с пометками, вышел в коридор и остановился возле окна, где было достаточно светло, чтобы проверить последнюю страницу.

В личном блокноте всё ещё стояла дата семнадцатого ноября. До неё — школьная работа, охотничьи навыки, обычная семья, несколько неясных свидетельств о характере. После — утрата части памяти, иной способ говорить и принимать решения, человек, не помещавшийся в известную биографию. Никакой домашней тетради у Вайса не было. Он не знал ни об имени Саша, записанном до фронта, ни о просьбе русской учительницы объяснить сон, в котором её руки оказались старше. Для него ночь у сторожки по-прежнему оставалась первым событием, которое требовалось исследовать. Майор закрыл блокнот, услышав, что у крыльца ждёт связной, и пошёл получать очередное донесение с дороги.

Савельев вернул тетрадь через два дня после боя. Александра успела поспать, сходить с Надей на короткую смену и убедиться, что у западной стороны артели ещё остаются немцы. Они больше не двигались к советскому подвозу, но прикрывали свой отход и не позволяли безнаказанно подходить к оставленным сараям. Пара принесла сведения, передала место следующим и вернулась без выстрелов. После ночной кульминации такая работа могла показаться мелкой. Александра была рада именно этому: никто не падал перед глазами, не рвался провод в тот момент, когда требовалось предупредить людей, и Надя могла снять бинокль, не опасаясь, что за одну минуту потеряет целую группу.

Оперуполномоченный ждал в лавке, куда снова перенесли часть бумаг. Он сидел у прилавка, разбирая записи, и поднял голову, когда Александра вошла. Тетрадь лежала рядом, завёрнутая в ту же ткань, которую дала Мария. На обложке ничего не появилось: ни чужих пометок, ни карандашных знаков, ни углов, загнутых вместо закладок. Савельев пододвинул свёрток к Александре и сообщил, что необходимые копии у него есть. Домашнюю вещь больше незачем держать отдельно от той, кому её передали.

Она развернула ткань медленно. Потёртая голубоватая обложка, старое пятно у нижнего угла, немного выгнувшаяся бумага — всё было прежним. Александра провела ладонью по сгибу и обнаружила, что ждала возвращения тетради почти так же, как после проверки ждала винтовку. Сравнение ей не понравилось. Оружие имело понятное назначение; эта тонкая вещь пока приносила главным образом вопросы и мешала спать. Но обе почему-то ощущались предметами, без которых собственная жизнь оставалась в чужом распоряжении.

— Что теперь можно сказать наверняка? — спросила Александра, садясь напротив. Она не открывала страницу с именем, хотя пальцы сами остановились у нужного места. Савельев отложил бумаги и некоторое время смотрел на тетрадь, подбирая ответ. Он не стал начинать с того, что наверняка нельзя сказать ничего. У проверки были результаты, и обесценивать их ради осторожности было так же неправильно, как обещать больше полученного.

Письмо соответствовало известным записям Лидии. Рассказы Марии о хранении тетради не противоречили обстоятельствам отправки племянницы в часть; сама Мария видела и читала некоторые описания снов ещё дома. Варвара подтверждала появление вещей в школе, но содержимого прежде не знала. Доступ немцев к сторожке исключить было невозможно, однако никаких следов специально подготовленной недавней подделки Савельев не обнаружил. Он не объявлял точную дату каждого движения пера. Зато теперь существовали достаточные основания считать, что необычные переживания Лидии не начались вместе с Александриным появлением.

— Сами сны это не объясняет, — добавил он. Савельев говорил без прежней необходимости каждый раз напоминать о границе между догадкой и фактом: Александра уже знала её не хуже него. — Я могу сопоставить почерк, спросить, кто видел тетрадь раньше, проверить обстоятельства. Не могу по бумаге установить, где находилась женщина, когда ей снилась комната. И совпадение имени не превращает остальные строки в точную запись происходившего.

Александра кивнула. Услышать это оказалось легче, когда тетрадь уже лежала у неё в руках. Савельев не забирал находку в собственное объяснение, не требовал признать её следствием болезни и не предлагал немедленно поверить в переход между временами. Впервые появилась возможность хранить неопределённость, не отдавая её целиком ни надежде, ни страху. Она открыла последние исписанные страницы и спросила, удалось ли получить ответ от Марии. Оперуполномоченный достал из папки сложенный лист, на котором был другой, более крупный почерк.

Ответ привезли из школы утром. Савельев передал вопросы через людей, которые всё равно ходили к местным жителям уточнять дороги и расположение дворов. Он просил Марию вспомнить разговоры о снах своими словами и отдельно сказать, не объясняла ли Лидия что-нибудь жестом, когда ей не хватало описания. Ни имени Александры, ни её рассказа о чужих движениях тётке не сообщили. Саму последнюю запись ей заново не читали. Мария ответила не сразу: сначала утверждала, что уже всё сказала, потом вспомнила один домашний разговор и попросила бумагу, чтобы не передавать его через несколько уст.

Александра взяла лист. Первые строки были не о снах. Мария спрашивала, нет ли новой вести о Павле, писала, что вещи убраны в сухое место, и просила не заставлять Лиду вспоминать всё сразу, если после ранения ей трудно. От этой просьбы Александра почувствовала знакомое жжение в горле. Тётка не знала её настоящего имени и продолжала защищать племянницу так, как умела: требовала, чтобы военный не измучил девушку расспросами, пока у той ещё не прошли следы чужих рук на шее. Савельев прочёл всё письмо, но не вычеркнул эту часть и не пересказал только полезное.

Дальше Мария объясняла, что вспомнила вечер, когда Лидия рассказывала об особенно неприятном сне. Точных слов она уже не помнила и сама предупредила об этом. Во сне девушка будто бы стояла или сидела у стола; незнакомой женщины напротив не было. Мария тогда решила, что племянница запуталась в рассказе, и спросила, чьи же руки та видела. Лидия рассердилась, положила собственные ладони перед собой и стала показывать. Руки находились там, где должны были быть её, а не протягивались от другого человека.

Александра дочитала предложение и замерла, не переворачивая лист. Савельев молчал. В комнате по-прежнему слышались чужие голоса, у печи потрескивали дрова, за окном проходили люди, но всё это отдалилось, уступив место написанному. Она уже знала фразу из тетради: «Женские, старше моих». Раньше можно было представить женщину возле стола, чьи руки Лидия увидела близко, не различив лица. Мария вспоминала другое. Племянница пыталась объяснить именно положение внутри собственного взгляда, а не присутствие кого-то перед собой.

— Здесь дальше, — негромко сказал Савельев, когда Александра слишком долго не двигалась. Он не указал пальцем, позволяя ей самой найти продолжение. Александра опустила глаза. Мария писала, что Лидия показала и движение: хотела отнять пальцы от стола, и увиденная ладонь отнялась, будто выполняла её намерение. Девушка утверждала, что руки при этом оставались не её, более взрослыми. Тётка тогда ответила, что во сне человек может стать старше, и не придала разговору того значения, которое ему теперь придавали военные.

Лидия не говорила, что управляла телом Александры Морозовой. Не называла возраст, не описывала механизм, не рассказывала о двух сознаниях. Все эти слова принадлежали нынешним догадкам, а не её памяти. Мария сохранила только удивление племянницы: желание пошевелиться ощущалось своим, видимая рука — чужой. Александра перечитала рассказ до конца, затем вернулась к началу, проверяя, не пропустила ли уточнение, которое вернёт прежний смысл. Уточнения не было. В самом низу тётка ещё раз попросила не пугать Лиду тем, что ей когда-то привиделось ночью.

Александра развернула тетрадь на уже знакомом месте. Строки не изменились: «Сегодня её рядом не было. Сначала думала, что стоит у стола, потом только руки передо мной. Женские, старше моих. Хотела убрать ладонь, и она…» За этим следовала густая зачёркнутая полоса, затем запись о попытке увидеть лицо и слишком позднем повороте перед пробуждением. Никакого спрятанного продолжения не нашлось. Объяснение лежало рядом на другом листе, в воспоминании человека, который видел, как Лидия разводит перед собой руки, пытаясь сделать непонятный сон понятным.

Она невольно положила ладони на стол. Левую ближе к себе, правую дальше, пальцами к краю тетради. Кожа на правой кисти ещё хранила след удара, возле большого пальца зажила маленькая царапина; это были руки, которыми она держала винтовку, развязывала верёвку, обнимала Надю после плена. Александра чуть сдвинула пальцы и сразу остановилась. Ничего не произошло. Не возникло видения, не изменился возраст, не пришёл чужой голос. Но она вдруг поняла Лидию не как женщину, оставившую загадочное описание, а как человека, который пытался объяснить невозможную разницу между «мне хочется пошевелиться» и «я вижу не своё движение».

— Значит, она была внутри, — произнесла Александра, сама испугавшись быстроты вывода. Савельев посмотрел на неё внимательно, и она исправилась прежде, чем он заговорил. — Во сне ощущала себя внутри. Не обязательно там на самом деле. Я понимаю разницу.

— Да, — ответил он. Оперуполномоченный придвинул письмо чуть ближе к свету. — Мария вспоминает, как Лидия объясняла ощущение. Это делает смысл строки яснее, но не доказывает, что в вашей квартире действительно кто-то ходил. Тётка могла что-то неточно удержать в памяти. Лидия могла видеть обычный сон, только очень убедительный. Мы не должны вычеркнуть эти возможности потому, что другое объяснение страшнее или интереснее.

Александра не возразила. Осторожность не уменьшала значения найденного, она лишь не позволяла сделать следующий шаг без опоры. В тетради существовало описание, которое Лидия считала недостаточным; в Марииных воспоминаниях сохранилась попытка дополнить его. Оба следа уходили к одному домашнему времени, когда племянница ещё не оказалась у сторожки. Этого хватало, чтобы изменить направление вопроса, и не хватало, чтобы назвать ответ. Александра снова посмотрела на свои ладони, потом осторожно сложила письмо, стараясь не заломить сгиб.

— Она знает, почему ты спрашивал? — уточнила Александра. Савельев покачал головой и ответил, что Мария знает только о проверке довоенных переживаний после немецких расспросов. Ни чужого имени, ни другого времени ей не сообщали. — Тогда пока не говори, — попросила Александра. — Не потому, что я хочу врать ей бесконечно. Просто она сейчас пытается сохранить Лиду живой, а мы даже не можем объяснить, что именно с ней произошло.

Савельев согласился не превращать неизвестность в семейную новость. Но попросил Александру самой не подталкивать Марию к дальнейшим совпадениям, если они встретятся. Тётка хотела помочь, а человек в таком положении способен незаметно перестроить память, выбирая то, что радует или утешает собеседника. Александра знала это и всё равно почувствовала сопротивление. Ей хотелось немедленно вернуться в школу, спросить о каждом жесте, каждом слове, о том, в какую сторону Лидия повернула голову. Потом она посмотрела на последние строки письма и поняла, сколько тяжести может переложить на женщину, которая всего лишь сохранила домашнюю тетрадь.

Савельев отдал ей и оригинал, и лист с ответом, оставив у себя копию. Александра спросила, что он теперь собирается записать в своём сопоставлении. Он ответил, что изменится начало наблюдаемого периода: сведения о странностях до ноября больше нельзя считать отсутствующими. Однако дата полного изменения поведения остаётся прежней. Ничего не требовалось стирать ради нового факта; нужно было положить его рядом и проверить, что он действительно объясняет. Александра почувствовала уважение к этой терпеливости, хотя ещё недавно она казалась ей почти издевательством над человеческим страхом.

— Вы не будете опять держать меня до выяснения? — спросила она с короткой, невесёлой улыбкой. Савельев поднял на неё глаза. — Вы сегодня вернулись с обычного наблюдения, принесли сведения и отдали смене своё место. К этому я вопросов не имею. А тетрадь за вас на дорогу не ходила и приказов не нарушала. — Он помолчал, затем добавил уже серьёзнее: — Если что-то начнёт мешать работе, скажете. Не после того, как Крылова заметит первой.

Александра кивнула. Напоминание было неприятным, но справедливым. Она собрала бумаги, завернула тетрадь в Мариино полотно и поднялась. У дверей Савельев попросил передать тётке, когда представится случай, что Павловы дорожные сведения действительно помогли людям. Не торжественную благодарность от всего полка, а обычную весть, что его старания не пропали. Александра пообещала. Эта просьба вернула разговор из чужих времён к живому старому леснику, который, вероятно, сейчас сердился где-то в тылу на задержавшиеся сани и всё ещё не знал, когда сможет вернуться домой.

В коридоре она остановилась, чтобы поправить ремень винтовки. Тетрадь неудобно упиралась в бок, и пришлось переложить её под одеждой. Предмет был маленьким, но теперь Александра несла его осторожнее, чем некоторые вещи, от которых непосредственно зависела жизнь. Она не стала ругать себя за это. На страницах оставалась Лидия — не целиком, не живым собеседником, но хотя бы человеком, который успел рассказать о собственном страхе до того, как другие начали разбирать её исчезновение.

Громова она нашла возле сарая, где на ночь собирали связистов. Капитан стоял, опираясь плечом о столб, и выслушивал доклад о проводе на западный пост. После долгого дня он снова щадил раненую ногу, хотя в комнате у карты этого почти не было заметно. Александра подождала, пока уйдёт последний боец, и спросила, может ли он ненадолго сесть. Громов посмотрел на её свёрток, затем на лицо и не стал спрашивать о причине при остальных. Они вернулись в маленькую комнату за печью, где несколько дней назад говорили о сторожке и о цене плохо проверенного возвращения.

На этот раз Александра не села сразу. Поставила винтовку, сняла полушубок, расправила на столе ткань и положила сверху тетрадь. Все эти движения помогали не начинать со слов, которые звучали бы как готовая сенсация. Громов ждал. Она рассказала, что Савельев закончил необходимое сравнение, что оригинал вернули и что от Марии пришёл ответ о последней записи. Капитан выслушал, потом прочёл лист сам. Александра наблюдала, как меняется его лицо, когда он доходит до объяснения движения руки.

— Это не значит, что она теперь там, — сказала Александра, когда Громов поднял голову. Ей пришлось произнести это сразу, чтобы не дать ему услышать в её молчании уверенность, которой не было. — Но раньше я представляла, будто она просто смотрела на мою жизнь. Теперь возможно, что хотя бы во сне чувствовала себя на моём месте. И это было до сторожки. До того, как я вообще узнала, что Лидия существует.

Громов положил письмо рядом с тетрадью. Некоторое время он не говорил, и Александра позволила ему помолчать. После того как сама провела столько часов над каждым совпадением, было бы несправедливо требовать от него мгновенного правильного отношения. Он спросил, что она хочет делать теперь. Не предложил спрятать тетрадь, не потребовал успокоиться и не повторил прежний разговор о том, что ранениями ничего не проверяют. Этот вопрос уже был между ними, и Александра знала, что должна ответить не очередным обещанием, а тем, как собирается жить дальше.

Она сказала, что будет сохранять записи и отмечать порядок: что вспомнила сама, что услышала от других, что прочла до сна, а что после. Если новый сон не принесёт ничего, кроме уже известных вещей, так и напишет. Не станет каждый раз будить Надю и требовать немедленно решить, где находится Лидия. Марии задаст только те вопросы, для которых действительно есть основание, и не будет рассказывать ей заранее, какой ответ хочется получить. Пока больше сделать почти нечего. Александре было трудно признать это вслух, потому что после увиденного хотелось действия, способного приблизить другую женщину хотя бы на шаг.

— И я не буду ждать нового удара, чтобы всё проверить, — добавила она, глядя на Громова. — Тот разговор я помню. Сегодня, когда снова увидела верхнюю сторожку с дороги, мне не захотелось лезть туда ради ответа. Там просто плохой выход. Если Лидия жива, моя смерть здесь всё равно не станет помощью, пока мы не знаем вообще ничего.

Капитан медленно кивнул. Он не улыбнулся от облегчения и не объявил, что теперь всё в порядке. Один разговор не мог уничтожить вину, а найденная запись не делала будущие ночи спокойнее. Но Александра говорила о конкретных решениях, которые уже приняла, и это отличалось от попытки успокоить близкого человека любыми удобными словами. Громов спросил, понимает ли она, что может снова почувствовать прежнее, даже если сегодня уверена. Она ответила, что понимает. Именно поэтому не хочет больше скрывать, когда вопрос о Лидии начинает менять не только её мысли, но и поведение.

— Мне не нужно, чтобы ты рассказывала каждый сон до последней занавески, — сказал Громов. Он посмотрел на её руку, лежавшую возле тетради, и осторожно накрыл её своей. — Я всё равно не сумею решить, что он значит. Но если из-за него перестаёшь спать, есть или начинаешь иначе выбирать на выходе, скажи. Не заставляй нас узнавать по тому, как ты молчишь.

Александра ответила не сразу. Ей было привычнее обсуждать опасную позицию, чем признавать, что иногда самым опасным становится собственное отношение к ней. Но теперь скрывать это означало снова оставлять Наде и Громову работу, о которой они не просили. Она согласилась и попросила того же от него: не считать любой её страх признаком, что она уже уходит куда-то, откуда её нельзя вернуть. Громов посмотрел на неё прямо и сказал, что постарается спрашивать, прежде чем решать за неё. В этом ответе было достаточно осторожности, чтобы ему можно было поверить.

За стеной переставляли ящики. Кто-то позвал капитана, потом узнал от связиста, где он, и сказал, что подождёт. Громов ещё несколько мгновений оставался сидеть, не отпуская её руку. Александра посмотрела на его запястье, на след от тесного манжета и на короткую царапину, которую раньше не замечала. Он тоже состоял не только из правильных приказов и терпеливых вопросов. Уставал, мёрз, боялся, иногда хотел сделать быстрее, чем позволяла работа. После ночи у дороги это стало особенно ясно, и ей неожиданно захотелось не получить от него ещё одно объяснение, а просто позволить ему несколько минут ни за что не отвечать.

Она придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Громов обнял её осторожно, как обнимал уже не раз, но теперь Александра не подумала, кому именно принадлежит право на это движение. Лидия оставалась важной, её возможная судьба не становилась меньше от чужой близости. Однако вина больше не давала готового приказа отступить. Александра была здесь, рядом с человеком, которого хотела видеть живым после следующего выхода, и не собиралась наказывать его холодностью за событие, которого сама не выбирала.

— Я не смогу обещать, что ничего со мной не случится, — сказала она, отстранившись ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Громов ответил, что такого обещания и не ждёт. На войне оно было бы пустым даже без тетради. Александра провела пальцами по его щеке, потом поцеловала первой. Поцелуй не получился долгим: за дверью снова послышались шаги, и оба невольно улыбнулись, понимая, что несколько минут закончились. Но она не отступила в ту же секунду и не попыталась превратить близость в шутку, которую потом можно не вспоминать.

Перед выходом Громов спросил, поела ли она после возвращения. Александра ответила, что да, и сама указала на его нетронутую миску у печи. Капитан хотел сказать, что позже, но встретил её взгляд и взял ложку. Она села рядом ещё ненадолго, складывая письмо и тетрадь, пока он ел. Разговор о другом времени закончился среди самых обычных вещей: остывавшей еды, мокрого рукава, необходимости найти сухую портянку и посыльного, ожидавшего капитана за дверью. Александре это понравилось. Непонятное не исчезло, но перестало требовать, чтобы вся остальная жизнь замерла перед ним.

К ночи в доме стало тихо. Надя уже лежала, отвернувшись к стене, и только спросила, вернули ли оригинал. Александра ответила, что вернули, и пообещала рассказать утром. Девушка не потребовала немедленных подробностей. Она слишком устала после смены и слишком хорошо помнила последние бессонные ночи напарницы, чтобы превращать ещё одну в общее дежурство над чужими записями. Перед тем как окончательно уснуть, Надя напомнила, во сколько их сменят на следующем наблюдении. Александра повторила время, чтобы та не сомневалась, и услышала в ответ короткое удовлетворённое ворчание.

Она устроилась за столом подальше от кроватей. Лампа горела низко, стекло у основания немного закоптилось, и свет ложился на бумагу неровным тёплым кругом. Александра достала тетрадь, собственные записи и письмо Марии. Сначала положила всё рядом, потом отодвинула письмо. Ей не хотелось смешивать разные вещи даже положением на столе. В тетради были слова Лидии. На отдельном листе — нынешнее воспоминание тётки о старом разговоре. На третьем — сон Александры, увиденный уже после того, как она узнала о чужих снах. Порядок не отвечал на вопрос, но хотя бы не позволял незаметно поменять его на более удобный.

Она долго смотрела на обе исписанные поверхности. Чернила Лидии потемнели неравномерно, кое-где перо оставляло тонкую светлую дорожку внутри буквы; собственный карандаш Александры ложился грубее, расплывался там, где бумага отсырела. Но внешнее сходство письма было заметным. Наклон, теснота некоторых соединений, способ, которым короткое слово поднималось к концу строки, — всё это теперь казалось родственным. Александра вспомнила свой прежний почерк и поняла, что помнит его хуже, чем думала. Она писала им сорок лет, а сейчас не смогла бы уверенно воспроизвести целую страницу.

Это сходство не появилось сегодня. Оно понемногу входило в её письмо с тех пор, как пришлось пользоваться чужой рукой, держать карандаш в непривычно тонких пальцах и искать удобное положение на грубом столе. Возможно, сказывались сохранившиеся навыки Лидии; возможно, Александра подстраивалась под тело и сама не замечала перемены. Она не знала. Но несколько месяцев назад сама мысль, что её запись о современной квартире окажется внешне похожа на школьную тетрадь девушки из сорок первого года, показалась бы невозможной даже во сне.

Александра положила ладонь на край бумаги. Под пальцами чувствовались неровности стола, в коже саднила маленькая трещина, оставшаяся после мороза. Рука была молодая, тонкая, со знакомыми теперь косточками у запястья. Она могла перечислить несколько её шрамов и вспомнить, откуда появились новые, но не знала всей прежней жизни этой руки. Кого ею держала Лидия, кому писала, как поправляла ребёнку ворот, когда тот приходил в школу промокшим. Часть движений возвращалась внезапно, чаще всего в минуты, когда Александра ничего специально не искала. Остальное оставалось чужим.

На другом листе она сама описывала страх перед вещами, которые должны были быть своими. Непривычный поворот ключа, рука на гладком кухонном кране, желание спросить разрешения в собственной квартире. Ни один из этих эпизодов не сообщал ничего, чего Александра раньше не знала. Именно поэтому она не могла назвать их вестью от Лидии. Сон мог сложиться из прочитанного, пережитого и страха после плена. Но рядом лежала осенняя запись женщины, которая говорила о чужих взрослых руках ещё до того, как Александра услышала её имя.

Она прочла последние строки тетради снова, не пытаясь восстановить зачёркнутое слово. Теперь смысл действительно стал иным. Лидия, возможно, описывала не человека перед собой, а ощущение собственного места в чужом теле. Во сне это могло случиться с кем угодно. Но тётка помнила, как племянница пыталась показать движение, и такое воспоминание невозможно было просто отмахнуть в сторону только потому, что оно мешало прежнему объяснению. Приходилось оставить его рядом с остальными, не требуя немедленно стать ни доказательством, ни ошибкой.

Александра достала чистый лист и написала, что сегодня получила ответ Марии Андреевны. Затем коротко изложила новое уточнение и отдельно отметила: сама Лидия не говорила ни о перемещении во времени, ни об обмене, ни об Александре Морозовой. Всё это предполагали уже другие люди. Она остановилась, посмотрела на написанное и добавила, что лицо женщины после сна Лидия по-прежнему не помнила. От такой оговорки надежда не исчезла, зато перестала подменять отсутствующую подробность.

За дверью прошёл человек, осторожно ступая, чтобы не разбудить спящих. Александра подняла голову, прислушалась и узнала голос хозяйки, переговаривавшейся с кем-то у печи. Потом вернулась к столу. Ей вдруг захотелось представить не ночной город с огромными домами и не тёплую квартиру, а обычное утро Лидии после одного из тех снов. Молодая женщина встаёт, ищет свою одежду, идёт к детям, а вечером садится над тетрадью, пытаясь удержать странность, которую уже почти перестала понимать. Тогда она ещё могла вернуться к привычному дню. Что произошло после сторожки, не знал никто из живых людей, с которыми Александра говорила.

До этого вопрос почти всегда возвращал её к себе. Почему она очнулась здесь, как получила чужую память, можно ли когда-нибудь выйти из этой жизни обратно. Теперь на столе лежали записи, которые требовали оставить место и для другого человека. Если существовала связь, она могла быть не просто дорогой, по которой Александра пришла в тело Лидии. Возможно, с другой стороны тоже кто-то смотрел, двигал незнакомыми руками, пытался понять, почему привычное лицо больше не появляется в зеркале. Это оставалось предположением. Но впервые Александра не могла считать отсутствие Лидии в здешнем разговоре доказательством её полного исчезновения.

Она сложила собственные листы, сохранив их отдельно от тетради, и оставила оба свёртка рядом. На одном женщина из сорок первого года пыталась описать чужие взрослые руки. На другом Александра записывала недоумение перед своей квартирой, в которой знала расположение каждой двери. Между ними лежало письмо Марии, написанное в другое время, по другой причине, рукой человека, который хотел всего лишь помочь раненой племяннице. Ни один из трёх предметов не давал ответа. Вместе они уже не позволяли искать Лидию только в обрывках памяти, доставшихся её телу.

Лампа начинала потрескивать. Александра уменьшила огонь и ещё несколько секунд смотрела на собственную ладонь в тусклом свете. Она не стала ждать, что та изменится, и не попыталась вызвать сон. Завтра предстояло вернуться на наблюдение вместе с Надей, передать смене увиденное и вечером снова прийти к этим листам. Но теперь, прежде чем убрать тетрадь, Александра подумала о чашке возле двери не как о потерянной вещи. Где-то рядом с ней могла стоять растерянная взрослая женщина, которую все упорно называли Сашей, — и эта женщина тоже могла уже несколько месяцев искать, куда исчезла её собственная жизнь.