Позывной Лиса восемь-три Том 3

Глава 1

Белый шум Таймыра

1987 год.

Дрейфующая метеостанция.

Таймырский полуостров.

Время высадки: 08 часов 14 минут по местному часовому поясу.

Группа майора Белова с позывным: «Лиса восемь-три» оказалась на месте ровно за две минуты до намеченного расписания. Гудя винтами в бушующих вихрях турбулентных потоков, вертолет отвалил в сторону, показав Вите Савушкину железное брюхо. Еще минута, и мощный корпус винтокрылой машины растворился в свинцовом небе, оставив внизу вечную мерзлоту, по которой, казалось, никогда не ступала нога человека. Верный пес Буян, спущенный на тросах в специальной корзине, уже обнюхивал незнакомую землю.

— Та-дааам! — развел руками младший боец. — Вот мы и прибыли, едрен батон, к чертям в задницу, — и стал обозревать окрестности.

Когда последний гул винтов исчез за далеким горизонтом бескрайней тундры, Паша-бурят нахально выдал своему другу прямо в его мечтательную физиономию:

— Твой харя долго будет рожей глядеть в снег?

— Подтянуть рюкзаки. Собрать вещи с запасом провизии, — отдал распоряжение Белов. — Мир вокруг нас, братцы мои, куда мы попали, не видал человека по крайней мере со времен неандертальцев. Потому и таким негостеприимным кажется.

— Это взаимно, — буркнул Витя, поправляя лямки рюкзака. — Просвети-ка нас, магистр хренов, каким-таким паровозом нас сюда занесло? — обратился он к Головкину, который в это время сверялся с картой местности. — А то вон наш оленевод от радости начнет тут своих оленей разводить.

Сам Витя, оказавшись в неуютной ему вечной мерзлоте, казалось, чувствовал себя немножко тараканом, на которого немножко наступили и немножко раздавили немножко грязным ботинком. Такое с ним бывало, когда местность с первых же минут не доставляла ему удовольствия.

— Не бзди, боец, — откликнулся умудренный опытом Кирилл Борисович, бегло просматривая данные, переданные им в Четвертом отделе КГБ генералом Лебедевым. — Глядя на тебя, назвать осла человеком, язык не поворачивается. А вот человека ослом, это как раз твой случай.

Паша-бурят с людоедской радостью заржал от души, отчего верный пес Буян навострил уши.

— Категорически хочется врезать вам обоим по рожам, — среагировал на безобидную шутку младший боец, все еще воюя с лямками рюкзака. — По вашим сытым наглым рожам. Так, по-моему, в каком-то фильме говорилось?

— Отставить, бойцы! — пресек перепалку командир группы. — Он прав, Кирилл Борисович. Мы с тобой уже знаем от Лебедева цель задания, а этим двум чертям надо дать вводные данные.

— Да-к я еще в вертолете хотел им зачитать, так они, балбесы, в карты резались.

— Давай-давай, не изображай пробку от задницы, — подтрунил Витя. — Нам с этим хреновым оленеводом тоже положено знать, в какую чертову жопу нас занесло. Имею право! — поднял он назидательно палец.

— Тогда слушаем внимательно, бойцы, — углубился в листы старший коллега. — Дважды повторять не буду. Источник — операторы радиоразведки. Дублирующие каналы подтверждают…

Он перевернул страницу.

— …Что три недели назад метеорологические станции северного сектора начали передавать аномальные показатели. Температура воздуха… — он сделал паузу, сверяясь, — скачкообразные изменения в пределах от минус двадцати до плюс трёх за интервал в восемь минут.

Витя тихо свистнул.

— Это не ветер, — добавил Головкин. — И не фронт. При таких скачках должна быть буря. А в отчетах фиксируется полный штиль.

Он поднял глаза.

— Приборы сходят с ума. Барометры дают противоречивые значения. Влажность — вне шкал. Некоторые рации передают… — он слегка нахмурился, — нулевые данные. Полностью. Как будто измеряют пустоту.

— Это как? — не выдержал Витя, наконец-то справившись с рюкзаком.

— Это значит, боец, что прибор фиксирует отсутствие среды. Ни воздуха, ни давления. Ничего.

— Хренасе. А дальше чё?

— Через двое суток после начала аномалий в эфире появился устойчивый белый шум.

Кирилл Борисович слегка постучал пальцем по строке.

— Не радиопомехи. Повторяю: не радиопомехи. В шуме фиксировались голосовые фрагменты. Чёткие. С повторяемостью.

— Какие?

Пока командир выискивал в бинокль очертания станции, сверяясь с компасом, Головкин отыскал нужную страницу:

— Передавали что-то типа такого, м-мм… вот, здесь зафиксировано дословно:

«Теряем связь…»

«…Климов… Эй… старший техник, ты где?..»

«…пятнадцатое марта… доклад принят…»

«…смена вторая… давление падает…»

«…Лебедев… товарищ генерал, не слышу вас…»

«…ой! А-ааа… помогите! Нас… нас засасывает в ка… какую-то дыру…»

— И последняя запись в эфире, сквозь бури магнитных полей:

«…просим помощи…»

— Дальше сигнал SOS азбукой Морзе, — захлопнул папку Головкин. — Обрыв связи на истошном крике кого-то из операторов станции.

Он поднял взгляд.

— Фразы повторялись с разными интервалами, иногда наслаиваясь друг на друга.

— Запись? — спросил Витя.

— Хренапись, — отрезал Головкин. — Интонации, боец, различаются. Как будто… — он замялся, подбирая слово, — как будто разговор, который продолжается снова и снова.

Никто ничего не сказал. Белов махнул рукой, призывая жестом следовать за Буяном. Собака уже шла по брюхо в снегу, направляясь к едва заметным строениям на горизонте. Там ожидалось увидеть ту самую замолчавшую станцию, к которой их направил генерал Лебедев. Вертолет не смог высадить группу ближе, так как мешала местность, занесенная недавно снежным бураном. Приходилось идти в снегоступах, таща на спине всю амуницию.

— Кроме голосов, — продолжил Головкин уже на ходу, — там фиксируются даты. Несколько временных отрезков в разные годы. От восьмидесятых до… до текущего месяца, — он глянул на вмиг поскучневшего Савушкина, — эй, боец, я кому это рассказываю?

— Языком чешешь всякую хрень, — отмахнулся тот. Они там чё, говорят из разного времени?

— Я зачитываю факты, балда. Не от себя придумываю. А факты, как говорится, тебе налицо. Мы-то уже с Андреем знаем всю эту чертовщину от Лебедева, а вы с твоим другом в карты резались, вместо того чтобы внести в память вводные данные.

Он поправил заплечную сумку. Паша-бурят, перекидывая автомат через спину на грудь, показал Вите кулак. Улыбка проводника напоминала могильную плиту, не предвещая младшему бойцу ничего хорошего, поскольку последний проигрыш в карты сулил Вите одну сплошную неприятность.

— Следующий объект, — продолжил на ходу Головкин, — метеорологическая станция номер тридцать семь-Б. Координаты указаны. Район — северо-восточный сектор, удаленность от ближайшего населенного пункта, м-мм… где-то сто двадцать километров.

Он провел пальцем по строке.

— Территория представляет собой основной корпус, антенное поле, резервный генераторный блок, склад. Периметр огражден. Охраны штатной нет.

— Штат? — уже заинтересованно спросил бурят.

— Девять человек, — ответил Головкин. — Начальник станции Климов Сергей Андреевич. Старший техник, два оператора, метеоролог, радист, инженер по оборудованию. Водитель. Дежурный механик.

Он перечислял фамилии, как будто читал список погибших.

— Все… — сделал паузу, — пропали из связи двадцать восемь дней назад.

— Совсем? — уточнил Витя.

— Полностью. Ни одного сигнала. Ни аварийного, ни штатного.

— И после этого начался… как ты там брякнул? Белый шум?

— Нет, — покачал головой Головкин. — Шум начался раньше. За трое суток до исчезновения.

Глянул на впереди идущего командира.

— Андрей, давай перекурим? Не могу я так на ходу с папкой сверяться. А этим балбесам нужна установка.

— Пять минут, — согласился Белов, наведя бинокль на уже заметные ориентиры станции.

Витя свистнул Буяну, тот сразу сделал круг, вернувшись к хозяевам. Впереди маячили крыши четырех строений, занесенные снегом после бурана, за которыми в свинцовое набухшее небо уходили шпили антенн, радарный узел и маяки релейной подстанции. По бокам расстилалась ее величество тундра, скованная вечной мерзлотой еще на заре человечества. Головкин закрыл папку, потом снова открыл, выискивая нужную информацию.

— Ага… вот еще нашел. Короче, последний зафиксированный выход на связь, судя по данным эфира, оказался настолько коротким, что радист едва успел передать фразу: «Приборы не совпадают… Помогите…». После этого все забило помехами, пошел обрыв.

Витя наконец заинтересованно открыл рот, в который мог бы поместиться футбольный стадион средних размеров.

— Задача группы Белова, — продолжил Головкин уже жёстче, — установить причину потери связи, проверить наличие персонала, оценить обстановку и, при возможности, восстановить канал.

Он перевернул последнюю страницу.

— Маршрут. Ну, тут вы знаете… Вылет из столицы. Первая точка — Владимир. Далее — Нижний Новгород, Казань, Пермь. Пересадка в Тюмени.

— Я все время дрых, нифига не помню, — закрыл рот Витя.

— Мой тебя будить, а ты без задних ног, — ехидно осклабился Паша-бурят. — Жена с майором на Аляске сниться?

— А в зубы? — тут же среагировал младший боец.

— Цыц! — перебил Головкин, пока командир отмечал что-то в походном блокноте. — Вы оба дрыхли, даже когда Омск пролетали.

— Помню Новосибирск. Потом Красноярск, — зевнул Витя. Там тоже приземлились.

Головкин не отреагировал.

— Далее Иркутск. Пересадка. Якутск.

— О! Точно, Якутск! — повеселел младший боец. — Как раз там я этому узкоглазому «шестерки» на погоны повесил.

— Мой русский, а не узкоглазый. Ща в харю заеду.

— Последняя фиксированная посадка была в поселке Талакан, — Головкин слегка постучал по бумаге. — Оттуда нас перебросили вертолетом сюда. — Конечная точка высадки — район той самой метеостанции, по которой недавно прошелся буран.

— И чё?

— Через плечо. Погодные условия на момент высадки стабильные. Отклонений не зафиксировано.

Кирилл Борисович закрыл папку.

— Это всё, что передал генерал Лебедев.

Витя оттолкнулся от чахлого деревца.

— И ты сам в это веришь, академик ходячий?

Вопрос повис в воздухе.

— Я верю в документы, боец, — ответил Головкин. — А документы говорят, что девять человек исчезли. Приборы фиксируют невозможное, зато… — он показал на далекие строения, от которых, казалось, веяло пустотой с запахом смерти, — зато в эфире все это время… кто-то продолжал говорить, — сделал он эффектную паузу, подчеркнув слово «кто-то». — И этого достаточно, чтобы не верить в совпадения.

Прошелестела поземка. Где-то в тундре ухнула полярная сова. Бросив на командира взгляд, Головкин аккуратно убрал папку.

— У тебя все, Кирилл Борисович? — спросил тот.

— Так точно. Бойцы введены в суть дела, можем идти.

— Перекур закончен, — отдал распоряжение Белов. — Вводные данные вы получили. Что именно нам предстоит там увидеть, один черт знает. Связи нет, так как буран, видимо, разрушил антенны. Но вот почему их до сих пор не восстановили, и отчего столько дней молчит эфир — это нам и предстоит узнать. Ясно, команда?

— Так точно! — подтянулись по форме оба приятеля.

— Мы не раз попадали и в куда более загадочные обстоятельства, так что не мне вас учить. Как только войдем в расположение станции — ты, Павел, берешь под обзор правый сектор, ты, Савушкин, левый. Кирилл Борисович центр, я замыкаю. Буян даст нам ориентир по нюху. Двери открывать осторожно. Мало ли… вдруг там у них какое-нибудь неизвестное для нас заражение. Так или иначе респираторы держать наготове. Вопросы?

— У меня, товарищ командир.

— Так и знал, боец Савушкин. Только коротко.

— М-мм… А если там из-под мерзлоты вылезет какая-нибудь хрень в виде огромной пиявки… ну, или осьминога, мать его в яйца? Можно я гранатами его зафигачу?

У Белова брови поползли вверх.

— Чего-о? — едва не взревел он. Головкин с бурятом уже покатывались с хохота. — Ты опять на складе гранаты спер?

— Никак нет. Тут следует указать не спер, а запасся.

— И Лебедев, конечно, снова не знает?

— Так точно. Не знает. Иначе, на гауптвахту бы отправил.

— Не он отправит, так я, — тоже едва сдерживаясь от хохота, погрозил кулаком командир.

— Сколько в этот раз? — сквозь выступившие слезы почти простонал Головкин.

— А тебе-то чё? Все мои. Потом как всегда спасибо еще скажете.

— Сколько?

— Ну… — замялся младший боец. — Штук восемь, короче.

Тут уже заржали все вместе.

— Если Лебедев узнает, что ты опять без его ведома сделал набег на арсенал — считай, гнить тебе в карцере.

— Ладно, — спустя несколько секунд смеха посерьезнел майор. — Потом разберемся. А сейчас вперед. Как только войдем в зону действия передатчика, Кирилл Борисович, соединишь меня со штабом дислокации. Там и определимся на месте.

Вся группа двинулась в снежные массивы бескрайней тундры, оставляя за собой в сугробах следы снегоступов.

— Постарайся, — осклабился напоследок бурят, — чтобы тот тварь под землей не стал говорить с тобой на русский язык. — И поспешил за Буяном, опасаясь получить под зад прикладом Витиного автомата.

Четыре строения, как и было в папке, стояли, вдавленные в снег, будто их пытались утопить в вечной мерзлоте, но так и не дожали. Крыши скрывались под сугробами, окна были заколочены изнутри или просто залеплены льдом. Антенны тянулись вверх, перекрученные, словно их кто-то пробовал скрутить руками, да не довёл до конца.

Буян остановился, замер, вытянувшись струной, и тихо, едва слышно, заскулил.

— Не нравится мне это, — пробормотал Витя. — Когда собака становится умнее нас, это плохой знак. И тихо тут как у негра в жопе.

— Тебе в принципе часто такое угрожает, — отозвался Головкин, не отрывая взгляд от станции.

— Стоп! — поднял Белов руку. — Осматриваемся. Всем перейти в режим ларингофонов. Респираторы держать наготове. Раз-два… Вперед!

Группа сделала шаг, разделившись по секторам. А тишина, надо сказать, и в самом деле была какой-то неправильной — не той, что в поле или в лесу. Там тишина живёт, дышит, шевелится, а здесь она лежала как надгробная плита на каком-нибудь кладбище, с той лишь разницей, что кладбище это находилось в вечной мерзлоте. Даже ветер, казалось, обходил это место стороной.

— Слышь… — не понял Витя. — А где звук?

— Какой ещё звук? — буркнул Паша, проверяя свой ларингофон.

— Любой. Ветер. Скрип. Да хоть какая-то хрень.

Он снял перчатку и хлопнул в ладоши. Звук вышел глухой, как будто его сразу же кто-то захлопнул крышкой. Головкин извлек из кармана датчик «чужого присутствия».

— Поглощение. Или… искажение.

— Или нам всем хана, — бодро подытожил Витя, обводя автоматом внутренний двор.

— Работаем! — раздалась в наушниках команда Белова. — По схеме. Буян — вперёд.

Пёс сделал несколько шагов и вдруг резко свернул в сторону антенного поля, проигнорировав главный вход.

— Чё это он? — удивился Витя. — Там же, по идее, пусто.

— Пусто в твой постель с женой, — не забыл подколоть своего друга бурят.

Все четверо двинулись за собакой, и чем ближе подходили, тем страннее становилась сама станция. Снег вокруг антенн был не тронут, не виднелось ни следов, ни заносов, а вместо этого под ногами лежала ровная, гладкая поверхность, как стекло. Сами антенны не стояли, а чуть-чуть покачивались, причем без ветра, едва заметно, как будто дышали.

— Мой такого не любит, — сплюнул в сторону проводник.

Буян остановился у основания одной из антенн. Головкин, присев у цоколя по колено к снегу, провел по металлу ладонью.

— Тёплый… — пробормотал он. — А такого резонанса тут быть не должно…

— Чего-о? — не понял Витя. — Не тяни кота за яйца, Ломоносов, говори толком.

— Температура выше окружающей на несколько градусов.

— Ну и чё?

Головкин поднял на него взгляд.

— Мы в тундре, боец. Здесь ничего не должно быть тёплым, а тем более спустя месяц без обслуживания. Усек?

Белов обвел взглядом территорию.

— Ты хочешь сказать, станция… работает? — донеслось в ларингофоне Головкина.

— По крайней мере что-то уж точно работает в ней, — откликнулся тот.

В этот момент в рации за спиной бурята что-то треснуло. Все замерли. Из динамика самопроизвольно, без какого-либо вмешательства, раздался искаженный помехами голос:

— …вторая смена… давление… не совпадает…

Витя побледнел.

— Эт… щас чё было, мать вашу?

Бурят едва не перекрестился, спешно снимая аппаратуру с плеча.

— Шайтан побери. Сама говорить на морозе.

— Ты ее не включал?

— Как? Через жопа? Он за спиной у меня висеть.

— Стоп! Тишина! — резко бросил Белов.

Голос повторился, теперь уже громче.

— …Климов… ответь… ты где?..

Кирилл Борисович сжал автомат.

— Командир…

Белов не ответил, вперив пристальный взгляд на главное здание станции, в фасаде которого виднелась дверь. Она была приоткрыта, и медленно, почти незаметно, продолжала открываться сама.

— Андрей… раз-раз, — прочистил микрофон Головкин. — Командир…

— Да?

— У меня созрела идея.

— Докладывай.

— Вариант первый. Локальная аномалия пространства. Станция застряла между временными слоями, а то, что мы сейчас слышали, вовсе не запись — это реальные фрагменты, повторяющиеся в замкнутом цикле. Персонал… — он сделал паузу, — может быть там. Но не в нашем времени.

— Ты в сосну ударился, академик? — выдохнул Витя. — А второй вариант?

В микрофонах было слышно, как Головкин сглотнул.

— Вариант второй, полагаю, будет хуже. Станция представляет собой источник поглощения сразу двух состыкованных между собой измерений.

— А в зубы? Опять по ушам своими научными терминами чешешь?

— Погоди, боец, дай объяснить. Главная антенна, м-мм… как бы не ловит сигнал, а создает его сама по себе.

— Как может принимающая антенна создавать что-то сама по себе? Она же для приема, идиот в третьей степени! — протянул озадаченно Савушкин. — Тут даже мне понятно, а не то, что нашему оленеводу.

— Что-то вышло из-под контроля, — беспомощно развел руками старший помощник. — И антенна использует голоса как… хм… как приманку.

— То есть нас зовут, хочешь сказать?

— Возможно.

Дверь здания скрипнула. Паша-бурят с опаской опустил коробок рации на снег, смотря на открывшийся коридор внутри черной пустоты. Голос в рации вдруг стал совсем близким, почти рядом.

— …товарищ Климов… ребята… где вы?

Белов резко поднес рацию к губам.

— Представься! Я майор Белов. Кто вы?

Ответа не было.

— Призраки тут что ли, едрит их в жопу? — поежился от смутного страха младший боец. — Эй! Хоттабыч, или кто ты там — явись свету. Обещаю, стрелять не буду. Не на курорте.

— Замолчи! — пресек его шутки командир.

Глава 2

А потом каким-то непонятным образом исчез сам Витя Савушкин. Только что стоял справа от бурята, как всегда, отпуская свои глупые шутки, только что сжимал в руках автомат, водя им из стороны в сторону, как вдруг — бац! — миг, легкий хлопок, пространство сжалось в едва заметную точку, и на его месте образовалось белое облачко. Пши-иифф! — прошелестело рядом с бурятом — секунда – раз! – и Буян стал нюхать пустой воздух. Собака сначала не поняла, куда делся только что стоявший рядом с ней хозяин, продолжая крутить головой. Он стоял слева от антенны, что-то бормотал про «хреновый курорт» и уже собирался пнуть ногой сугроб, как вдруг… его просто не стало.

— Эй! Мой твой не видеть в упор, — не сразу понял Паша-бурят.

Буян рванул вперед, но остановился, как врезался в невидимую стену, и заскулил.

— Савушкин! — резко крикнул Белов.

Дверь входа откликнулась зловещей тишиной. Прошла секунда-вторая… потом вдруг раздался знакомый голос.

— Командир? — хрипло, срываясь, словно младший боец куда-то бежал. — Командир, вы меня слышите?!

Все замерли.

— Савушкин? — обвел вокруг взглядом Белов. — Доложить обстановку.

— Я… — голос дрогнул. — Я здесь… но вас не вижу… Нет, стоп! Вижу… но как будто… как будто вы сквозь стекло… нет… не стекло…

— Шайтан тебя взять, — пробормотал вконец потрясенный бурят. — Мой твой рожу не видеть. А кому в зубы бить?

Головкин поднял голову к шпилю антенны.

— Граница двух измерений.

— Какой нахрен граница?! — рявкнул Паша. — Где этот псих?! Он мне в карты должен…

— Я рядом! — откуда-то из пустоты заорал Витя. — Я прямо рядом стою! Командир, ты… ты повернись… нет… не туда… ты… ты как будто… не совпадаешь!

Белов медленно повернулся, перекладывая автомат из рук в руки. Кругом было пусто, если не считать самих строений и зияющей черной дыры дверного проема. Но голос был рядом, прямо перед ним.

— Дыши ровно, — отдал он команду. — Не ори. Что видишь? Можешь описать?

Секунду-две голос молодого бойца молчал, потом сразу выдал речитативом, как если бы боялся забыть.

— Ох, ёптыть… Людей вижу, командир. Людей, еще людей… А вы нет? Это что ж хрен всем в жопу выходит? Я отделен от вас какой-то хренью? Как там Головкин сказал — границей? А я как? Как к жене своей вернусь?

Было слышно, что Витин голос срывается почти до детского всхлипа.

— Перечисли все, что видишь, не паникуй.

— Я же говорю… Людей вижу. — Они на станции… — Витя говорил уже шёпотом. — Все девять, как написано в папке

— Дальше.

— Я… я вижу их…

Головкин резко сделал шаг вперёд.

— Опиши.

— Они живые… Стоп! Не-не-не, не живые… они… — голос сорвался. — Они повторяются!

Кирилл Борисович выругался сквозь зубы.

— Как это — повторяются?

— Они делают одно и то же! — почти закричал Витя. — Один и тот же момент! Снова и снова! Вот… не, погоди. Ага… вот тащат какой-то узел к антенне. Потом… стоп! Блин, тут какая-то запись что ли… Отматывается назад, и снова тащат узел к антенне. И опять. Чёрт. У меня в глазах мельтешит от их повторений — раз за разом, друг за другом, как дублирующиеся кадры фильма. И не видят меня… но… но я вижу, что происходит…

И затем почти шёпотом:

— Их… разрывает.

Буян взвыл.

— Как? — спросил Белов. — Повтори, как понять «разрывает»?

— Не сразу… — дышал тяжело младший боец. — Сначала, вроде как тяжесть… нет, стоп, не тяжесть. Но их чем-то прижимает к полу, к стенам, к цоколю антенны. Я вижу все в повторной съемке… Один… — он сглотнул, — один поднялся, и его как нитку потянуло вверх…

Головкин закрыл глаза.

— Гравитационный сдвиг…

— Сам ты сдвиг, идиот! — резко выкрикнул Витя. — Это не просто тяжесть! Это… как будто их тянет в одну точку! Тут какой-то магнит, что ли…

— Гравитация, — кивнул сам себе Головкин.

— Шайтан их в жопу, — выругался проводник.

— Где сейчас люди, которых ты видишь, боец? — резко спросил Белов. — У нас тут пусто.

— В центре станции, командир. Мне-то что делать?

— Пока наблюдать.

— А можно я эту хренову антенну гранатой захерячу?

— Я те захерячу! — показал кулак в пустоту Головкин. — Вдруг нас тоже снесет вместе со взрывом?

— К жене хочу, — всхлипнул Витин голос из другого пространства. — Домой. Там картошка жареная с огурцами.

— Не бзди, солдат. Вытянем.

В этот момент рация у ног проводника зашипела помехами, шкала настройки качнулась в сторону, ловя какую-то внутреннюю волну — причем, сама собой, её никто не трогал. Белый шум усилился.

— …давление падает… — …Климов… не трогай… — …нас тянет… тянет…

Голоса наложились друг на друга. Сверху с антенны упал сугроб снега. Буян, отскочив в сторону, зарычал в направление входа двери. Стены станции, казалось, пришли в движение: несколько забитых изнутри окон пошли треском.

«Кстати, а почему они изнутри заколочены? — на миг мелькнуло у Головкина. — Сами сотрудники забивали? Зачем? От кого прятались?»

Рация тут же умолкла. Паша смотрел на нее как на выпущенного из лампы джинна, оторопело уставившись в точку, где исчез его друг.

— Оно открывается! — почти завопил Витя.

— Что?! — одновременно все подались вперед.

— Воронка! — голос младшего бойца захлебнулся. — Прямо в воздухе! Командир… это… это не дыра… это… как будто… пространство сворачивается!

Белов шагнул к двери.

— Стоять, — схватил его за локоть Головкин. — Если он прав, Андрей…

— Он прав, — отрезал Белов.

— Тогда ты сейчас зайдешь прямо в эпицентр.

— Командир! — голос Вити стал резким. — Не входи! Они туда… они все туда уходят!

— Куда?

— В дыру. Их засасывает! Потом снова появляются уже с другой стороны и снова их тянет внутрь. Я же говорю, бляха-муха, как пылесосом, чтоб ему в жопу! Р-раз — и нет никого. А потом… потом — хрясь с другой стороны. Войдёшь, и тебя тоже затянет.

Следом за его словами из рации донесся истошный крик:

— Помогите!!!

Звук был таким, будто его разрывали пополам каким-то острым инструментом.

— Я его вижу! — закричал Витя. — Это… Климов! Он… он пытается держаться!

— Откуда знаешь, что именно Климов? — удивился Головкин. — Ты ж его никогда не видел.

— Слышу, как к нему обращаются. Тут вроде собираются чинить антенный блок, но все повторяется раз за разом, как будто туда-сюда крутят пленку. А этого Климова всасывает в…

— Куда?! — крикнул Паша.

— В жопу! Его… тянет! — Витя уже срывал голос. — Он держится за стол, но… его… его руки… Они, блин… о, черт! Они вытягиваются!

Буян начал метаться.

— Кости… — голос Вити дрожал. — Командир, у него кости как резина… его… его разрывает пополам! Бляха-муха, меня щас вывернет наружу.

— Не блевать, сапоги запачкаешь, — попробовал вставить свои пять копеек бурят.

Головкин на миг отвернулся от входа, следя за Буяном. Тот неистово лаял в пустое пространство, откуда доносился голос его младшего хозяина.

— Он смотрит на меня… — прошептал Витя. — Климов… он меня видит… Ох, ёптыть, командир, дай команду. Я им чачу захерячу… ща вот только гранаты достану.

— Отставить гранаты! — пресек все действия Белов. — С ума сошел? Тебя же может разнести на куски…

— Кто потом мой с тобой в карты играть? — встрял проводник.

— Хрена с два тебе карты, дятел оленеводский, — среагировало пустое пространство.

Голос вдруг изменился, стал тише, удаляясь куда-то в помехи эфира.

— Помогите…

Буян пуще прежнего зашелся в лае, с верхнего узла радиорелейной антенны сорвался ком снега, едва не накрыв проводника с головой. Откуда-то повеяло ледяным морозом.

— Кто-нибудь… кто нас слышит… помогите-е…

Голос из рации теперь раздавался сквозь статику, совершенно не похожий на их младшего друга.

— Это не Витя, — попытался выровнять шкалу настройки Головкин. — Эй! — прокричал он в мембрану микрофона. — Кто на связи? Ответьте!

— Климов? — перехватил микрофон Белов. — Климов? Прошу подтверждения. Мы прибыли к вам с помощью. Где вы? Где люди? Сейчас с вами рядом находится наш сотрудник спецназа, но вы его не видите. Мы попытаемся вас вытянуть из этой воронки. Прием!

— Нас… нас тянет внутрь. Мои люди… ох черт! Просим помощи!

Дальше пошел беспрерывный код морзянки: SOS… SOS… SOS…

Паша стал пятиться к двери, уставившись на прибор, словно в нем находилась нечистая сила.

— Климов, — прокричал Белов в рацию, — ели меня слышишь, назови дату.

— Пятнадцатое марта… восемьдесят седьмой.

Головкин резко вдохнул воздух.

— Не совпадает. Промежуток почти в месяц.

— Все верно, он назвал то число, когда они пропали с эфира. Объяснить сможешь?

— Видимо, тот отрезок пространства, куда попал боец Савушкин, застрял во временной петле, а их измерение сдвинулось в сторону. Короче, сплошная физика, командир. Тут я бессилен.

— Нам от этого не легче. Савушкина надо вытягивать. Паша, — обернулся Белов к проводнику, который держался за дверь. — Да брось ты эту железку. Внутрь пока входить не будем — люди Климова, судя по всему, находятся здесь, снаружи, только параллельно нам, в их собственной временной петле. Усек?

— Не-а. Мой шайтан звать на помощь.

— Прекрати коверкать язык, боец, сколько раз тебе повторять! Савушкина нет, он не слышит, чтобы ты кривлялся перед ним, а на русском ты прекрасно говоришь не хуже нас.

— Протестую! — раздался из пустоты почти обиженный голос младшего бойца, — Как это я не слышу, командир? Если меня не видно, это не значит, что меня нет. Тута я. А тому оленеводу хренову передайте, что как только вернусь, заеду ему в его наглую харю…

— Не отвлекаться! Что еще наблюдаешь? Мы не можем войти внутрь, прежде чем не узнаем, что тут творится снаружи.

— Помогите… — донеслось сквозь помехи.

— Ты тоже слышишь их призывы о помощи?

— Так точно. Не только слышу, а и вижу… — голос Вити замялся. — Вот едрит в жопу, как бы это объяснить… Головкина тут не хватает, он бы сразу своей хреновой философией все по полочкам разложил. Короче… м-мм… вижу, как бы два слоя двух разных временных промежутков. У антенны работает передатчик, над ним склонился оператор, но… блин… — Витя, очевидно, подбирал слова, — этот чертов оператор и тут и… как бы там, во втором слое. Вижу, как он отстукивает морзянку, но в то же время… он, второй дубликат, висит в пространстве внутри станции, а не тут, рядом с антенной.

— Дальше, — потребовал Головкин.

— Тут же в снегу под антенной и сам Климов, и еще семь человек из его команды. Но все они… как бы… черт, не могу подобрать слова… короче, он все двойные, тройные… в разных, как их там?

— Измерениях?

— Во-во. Измерениях.

— Кто посылает голосовой сигнал помощи?

— Сам Климов. Меня они так и не видят. Во дворе станции настоящий аврал. Все мечутся, сталкиваются между собой, но проходят сквозь самих себя. Понимаешь, командир? Они как бы прозрачные. А воронка за ангаром, где стоят снегоходы, продолжает всасывать их дубликаты… вот не поверите — один за другим пропадают там, но на их месте возникают другие… то есть, они же, вторые-третьи. И всех разрывает на части какая-то сила, давление — хрен его знает…

— Гравитация, — подсказал Головкин.

Белов подтолкнул бурята вперед, все еще топтавшегося у двери.

— Мы входим, — обратился он к пустоте. — Слышишь меня, боец Савушкин?

— Так точно. Я стою рядом с вами, в пяти шагах.

— Как только будем внутри, докладывай все, что видишь снаружи. Вопросы?

— А гранатой можно зафигачить?

— Я те зафигачу! — сунул кулак в пустоту Головкин.

Коридор, тянущийся за черным провалом двери, был узкий, с облупленной краской, с проводами вдоль стен, с табличками на дверях, на которых виднелись надписи: «Проход в правый сектор», «Раздевалка», «Подсобное помещение» — дальше все терялось в темноте. На всякий случай надели респираторы, проверив связь через ларингофоны. Буян остался снаружи, рядом с невидимым голосом своего младшего хозяина, а Паша-бурят двинулся вперед, шагая вдоль стен с наведенным на них автоматом. Головкину долго пришлось уговаривать мистически настроенного бурята, чтоб тот снова нацепил на плечо рацию, из которой, по мнению честного обитателя тундры, доносились голоса исчезнувших духов. Нет, достойный сын бурятских просторов заканчивал, конечно, техникум в Норильске. Но к призрачным голосам из потустороннего мира относился крайне скептически. И вот, шагая впереди группы, он вдруг замер, приняв охотничью стойку. Идущий в десяти шагах позади него Головкин, предупредительно поднял руку, отчего замыкающий группу командир мгновенно среагировал. В ларингофоне раздался голос проводника.

— Вижу людей. Трое.

Теперь увидели и Белов с Головкиным.

Три, почти прозрачных силуэта, медленно двигались в их сторону, рывками, дергаясь как испорченная пленка. Один шел с папкой, другой тянул провод, третий стоял у двери, обернувшись в их сторону. И все повторяли друг за другом движения. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Движения были какими-то механическими, словно все трое сотрудников станции, сделав шаги, неизменно натыкались на прозрачную стену невидимой границы между двумя измерениями.

— Они застряли… — выдохнул снаружи Витя. — Они не могут идти дальше, командир…

Вдруг раздался щелчок, как если бы кто-то переключил режим перемотки. Коридор вздрогнул, воздух стал сжиматься в плотный кусок пространства. Того, кто шел с папкой, резко прижало к полу так, что колени его сложились в обратную сторону. Тот не успел даже закричать — его лицо просто вдавило в бетон.

— Ох, блин… — донесся из пустоты Витин голос. — Ма-ммочки…

Другого подняло вверх, закрутило в сторону, тело вытянуло, как резину, руки потянулись вперед, пальцы разошлись, как проволока, и вдруг — хлоп! — Тело рассыпалось серой, мелкой, как пепел, пылью.

— Шайтан… — выдохнул Паша.

— Никому не двигаться! — резко скомандовал Белов.

Но Витя уже кричал.

— Командир, оно усиливается! Их тянет к центру! Там… там не пол… там… воронка!

Головкин шагнул ближе к порогу.

— Мы не видим никакой воронки.

— А я вижу, бляха-муха! Вы там в своем отрезке времени, а я тут в другом. Понял, магистр хренов? Их уже всасывает, они расползаются на атомы…

— Выходит, нарушена геометрия? — пробормотал сам себе старший помощник. — Пространство не складывается… оно… стекает?

— Кирилл Борисович, назад, — приказал Белов.

— Если это гравитация, — не слышал тот его, — то источник не точечный… он… распределен…

— Назад, я сказал!

Головкин остановился, продолжая мысленно высчитывать возможные варианты, и в этот момент один из людей внутри станции повернулся к вошедшей группе. Повернулся медленно, с усилием, как будто преодолевая некий непроходимый барьер. Вязкость воздуха стала настолько плотной, что, по мнению бурята, можно было вешать топор.

Лицо сотрудника станции было перекошено от страха, глаза были расширены, рот открыт в безмолвном крике. Это был Климов.

— Я вижу его! — закричал Витя почти в ухо Головкину. — Он… он на меня смотрит!

— Мы тоже видим, — уставившись на призрачный силуэт, подтвердил Белов.

— Материализовался из воздуха, — ошарашенно выдохнул старший помощник.

— Шайтан всех в жопу, — едва не перекрестился бурят, не имевший до этого привычку впадать в православную веру.

Климов поднял руку в сторону, где стоял Савушкин.

— Он тебя видит, — сквозь зубы подсказал Головкин.

— Ага, ептыть… — голос Вити дрожал. — Он знает, что я здесь…

Климов закричал, хотя звука никакого не вышло. Губы отчаянно и судорожно двигались, рот раскрывался в безмолвном ужасе, и только через секунду, с запозданием, как эхо, по воздуху дошел голос:

— Уходите!!!

Сразу раздался удар, невидимый, мощный, способный раздавить в хлам даже бетонную стену, что окружала коридор со всех сторон. Климова сорвало с места, тело вытянуло как тряпку, как ртутную каплю, сложило пополам, позвоночник выгнулся дугой, руки разошлись в стороны — и его потащило в жерло воронки.

— А-аа!

В центре коридора пространство ушло в спираль как вода в сливе.

— Командир… — прошептал где-то рядом Витя. — Оно… оно живое, блин. Зуб даю.

— Не нести херню, — автоматически бросил Паша, как всегда, не удержавшись, чтобы не подцепить друга, к сожалению, все еще невидимого.

— Оно… оно идет на меня, — почти всхлипнул младший боец, не обратив внимания на подначку своего товарища.

Второй мощный удар сотряс стены, прокатилась акустическая волна, уши заложило так, что, казалось, барабанные перепонки унесло на соседнюю улицу.

— А-а-а!!! — в тон Климову заорал младший боец.

Буян припал на брюхо, рванулся вперед, но врезался в невидимую преграду.

— Витя! — рявкнул Белов. — Держись!

— Меня… тянет! — задыхаясь, кричал тот. — Командир, я… я не стою! Я как будто… скольжу!

Головкин резко сорвал с пояса трос.

— Это бесполезно! — бросил он. — У него нет физической привязки! Отрезки времени-то разные!

— Заткнись и делай! — отрезал Белов. — Надо вытаскивать оттуда бойца.

— Как, черт возьми? Он в другом пространственном векторе!

Глава 3

Бурят в эту минуту уже кидал трос в пустоту. Но куда, каким образом? По всем научным постулатам физики в этой чертовой точке сингулярности, где исчез его друг, не было и не могло быть ничего из их нынешнего реального мира. Скорее, что-то от потустороннего, параллельного, не сопряженного с их собственным пространством. Потому трос и падал все время под ноги, не пробивая сопряженную границу двух измерений. Так, во всяком случае, смог бы попытаться разъяснить Головкин, если бы и сам понимал всю эту чертовщину с пересечением двух временных векторов. Одним словом, бред сивой кобылы — на языке Вити Савушкина.

В следующую секунду младший напарник вдруг замолчал, и когда заговорил снова, его голос стал каким-то глухим, тихим, как из запечатанной банки.

— Я… я, блин, внутри…

— Где? — резко спросил Белов.

— В центре…

Головкин побледнел.

— Это невозможно…

— Здесь как-то тихо… — продолжал Витя. — Очень тихо, как будто никого нет.

И вдруг сразу добавил шепотом:

— Стоп! Отставить. Ох ёбсь… Командир… они теперь все здесь, не снаружи, а внутри. Прямо перед вами, вокруг вас, сквозь вас… я хрен его знает, как еще объяснить. Они повсюду! Двое-трое, пять, десять, двадцать.

— Считать не уметь, — съязвил проводник. — Их всего быть девять живых на станций.

— Не коверкай язык, Павел! Приказываю! — осадил Белов.

— Так точно, командир. Но этот олух по-другому не понимает.

— Да, умник хренов? А по-твоему, откуда они все тут появляются? Я ж вижу, как они отделяют от себя дубликаты — по пять-шесть сразу.

— Да кто, черт возьми? — повысил голос Белов.

— Те, кто пропал там, под антенной, снаружи, — было слышно, как Витя сглотнул. — Они не исчезли… они тут застряли во времени между, м-мм… как бы там академик наш хренов сказал? Ага, вот… Короче, застряли между двумя мирами.

Белый шум в рации снова ожил.

— Давление не совпадает… — …мы здесь… — …слышите?..

Каждая фраза обрывалась, потом секунду-две шла обычная статика, затем слышалась новая оборванная фраза. Голоса стали ближе, и среди бушующих помех эфира прозвучало, казалось бы, совсем уже неуместное для такой ситуации обращение:

— Майор Белов.

Трое спецназовцев замерли, Буян припал брюхом к бетонному полу, по которому в отдалении прошмыгнула крыса.

— Кто это? — поднял брови командир.

— Сергей Андреевич Климов.

Головкин сжал зубы, Паша-проводник уставился на рацию, как на вынырнувшего из воды покойника. Если бы сейчас из прибора, как из лампы Аладдина, вылез джинн со всеми его атрибутами, честный бурят удивился бы гораздо меньше.

— Ох, шайтан… — выдохнул благородный оленевод, пятясь с автоматом к двери. Белов в это время смотрел в темные лабиринты коридора, где уже не было никаких дверей с табличками, не было привычной геометрии, стены уходили не туда, а пол вообще, казалось, перестал существовать под ногами, словно их подошвы висели в пустоте. И всё это без каких-либо движений, зато в самом конце черного провала шевелилось что-то большое, тяжелое, похожее на сгусток расплавленного каучука.

— Я ждал вас, — прошелестел ветром голос Климова.

Головкин тихо выдохнул сквозь зубы.

— Ложь, — прошептал он. — Автоматизм ответа. Говорит не он, а какая-то запись на пленке.

— Погоди, Кирилл Борисович, — майор поднял руку. — Витя, что у тебя?

— Командир… — помехи забивали эфир. — Сам хрен знаю. Этот начальник станции щас стоит прямо перед тобой, я вижу.

— А я нет.

— Не слушай его. Он не так говорит…

— Как не так?

— Он… — голос Вити дрожал. — Он говорит, как будто его уже нет в живых, бляха-муха. — Из рации донесся почти детский всхлип. — Домой хочу. К жене, чтоб им всем в яйца…

Внутри станции Климов сделал шаг навстречу группе. Теперь его силуэт стал различаться на фоне бетонных стен, по которым тут и там сочилась вода. Под ногами прошмыгнула вторая крыса, за ней третья, следом еще одна. Буян навострил уши, но атаковать команды не было, поэтому просто следил за ними своим острым взглядом, готовый кинуться по первому приказу.

— Я здесь, — проговорила расплывчатая фигура голосом Климова. — Я стою среди вас.

В этот момент его лицо поплыло, черты сместились, словно кто-то сдвинул пальцами эскиз на портрете. Нос оказался выше глаз, рот перекосился отвратительной маской, сползая на шею, даже едва заметный шрам на щеке сместился к меховому воротнику куртки. В несколько мгновений лицо полярника превратилось в обновленную версию чего-то омерзительно-жуткого, отталкивающего, вызывающего приступы рвоты.

Паша выругался, наводя автомат на расползающуюся по частям фигуру:

— Да ну нахрен, шайтан тебя в жопу. Мой тебе очередь в харю…

— Стоп! — остановил рукой Головкин. — Не стрелять! Он не в своем теле.

— Командир, — зашептал Витя. — Они все здесь такие… у них нет формы. Распадаются на атомы. Киснут как кисель, ёптыть! Расползаются по воздуху, превращаются в… черт, как их там — как в ртутные капли.

И совсем уже детский всхлип:

— Я к маме хочу…

— Боец Савушкин, — резко оборвал Белов. — Сконцентрируйся. Где ты относительно входа?

— Я… — Витя задыхался. — Я не понимаю. Здесь нет расстояния. Я… я как будто сразу везде.

Головкин кивнул сам себе, сверяясь с компасом. Потом чертыхнулся — прибор не работал.

— Декогеренция… — пробормотал он. — Его координаты не фиксируются…

— По-русски, Кирилл Борисович, — отрезал Белов.

— Он не привязан к точке возврата, — быстро пояснил тот. — Он внутри структуры, которая не подчиняется нашему пространству.

— Значит, вытащим.

— Мы не знаем как!

— Узнаем.

В этот момент очертания Климова дернулись, пошли зыбкими волнами, как будто его потянули за невидимую нить, тело начало вытягиваться в ту самую ртутную каплю, о которой упомянул младший боец, пальцы стали длиннее, руки обвисли, плечи пошли в стороны, как растянутая жевательная резинка. Лицо уже напоминало нелепую кашу слепленного детскими руками комка пластилина, а двое других сотрудников за его дугообразной спиной покрылись какими-то непонятными наростами, постепенно растворяясь в пространстве. Коридор наполнился удушающими миазмами трупного разложения. Так воняют расчлененные туши мяса на скотобойне.

— Командир… — Витя уже почти шептал. — Меня сейчас вырвет… К маме хочу…

В следующую секунду Климова, или того, что от него осталось, просто не стало. Тело разорвало мощным силовым ударом гравитации, размазало по стенам, брызнуло сотнями ошметков прямо под ноги спецназовцев. Начальник станции перестал существовать в этом мире, его буквально вычеркнули.

Буян взвыл. Головкин закрыл глаза.

— Фрагментация…

— Да хватит уже! — рявкнул Витя. — Говори нормально, а то вернусь, в харю заеду!

— Его сознание может быть разделено, — быстро сообразил Головкин. — Частично здесь, частично там, в его собственном измерении. А у нас и он и другие его соратники просто не выдерживают давления. Их расплющивает, размолачивает как в мясорубке.

В этот момент воздух как-то странно вздрогнул, перед входом обвалился сугроб снега, закрывая проем двери.

— Назад! — рявкнул Белов.

Все отступили на шаг, как раз вовремя. Там, где только что стоял Паша-бурят, пространство вдруг провалилось на долю секунды, как будто из реальности вырезали кусок дыры, раздался жуткий хлопок — вшу-уух! — и сразу все вернулось обратно.

Паша замер.

— Я… — он сглотнул. — Мой сейчас чуть не обделаться…

— Не бзди, боец, — коротко усмехнулся Головкин. — Забыл, как под Семипалатинском подземного солитера разнесли автоматами? Там похуже было.

— Эй, академия, слышишь меня? Ой… — голос Вити стал паническим. — О-ё-ёй, оно… оно, блин, расширяется! Оно уже не только внутри! Дыра воронки… она пошла к ограждению станции. К забору, едрит его мать!

Головкин резко обернулся к антеннам.

— Поле! Эта чертова дыра не позволяет гравитации вырваться наружу. Стабилизирует.

— Что стабилизирует?! — майор рванулся вперёд, но наткнулся на такой же невидимый плотный рубеж, мягкий как губка, но до чертиков прозрачный.

— Это! — Головкин как раз указывал на дымку субстанции. — Она держит границу! Пока держит!

— А если не выдержит?

Старший помощник не успел ответить, антенны синхронно дернулись все сразу, одним махом, белый шум в ларингофонах взорвался одним сплошным потоком обрывочных незаконченных фраз, будто вопили сотни и сотни людей — нет, не людей — дубликатов!

— …давление… — …не совпадает… — …мы здесь… — …помогите… — …НЕ ЗАХОДИТЕ…

Голоса наложились друг на друга, превратившись в один непрерывный вой, сквозь который прорвался истошный крик Вити.

— Командир!!! Оно меня тянет обратно!!!

— Держись! — крикнул Белов. — Держись, слышишь?! Мы работаем, чтоб тебя вытянуть!

— Я… о, черт! Я не могу! — задыхался тот. — Здесь нет опоры! Я… я скольжу во все стороны сразу!

— Сконцентрируйся! — резко прокричал в пустоту Головкин. — Найди точку! Любую! Зацепись!

— Да… — прошептал Витя. — Да… я… иду к тебе…

Воздух между ними подернулся рябью, как это бывает, когда в болотную жижу от нечего делать бросишь камень – так, во всяком случае, охарактеризовал бы это состояние пустоты невидимый сейчас Витя.

— Командир… — пролепетал он жалостливым голосом. — А если… я выйду… я… буду тем же?

Никто не ответил, даже его закадычный друг проводник не нашелся подколоть какой-нибудь глупой шуткой. Белов отвёл взгляд от пустоты перед собой.

— Выходи, — сказал он.

— Да? Тогда, если что… скажите моей жене… нет, лучше маме, что я…

— Заткнись, — жёстко оборвал Белов. — Выйдешь — сам скажешь. Кирилл Борисович, что там у нас с пульсатором?

— Настроил.

— Включай!

— Ты хочешь опробовать его здесь, Андрей? Прямо сейчас? — щёлкнул кнопкой старший помощник. — Мы же никогда им не пользовались. Эта штука предназначена для прокола пространства сопряженного вектора, который...

— Я знаю, для чего предназначен пульсатор, — оборвал на полуслове командир, не желая выслушивать целую лекцию, — вместе проходили испытания. Забыл?

— Да… но то было просто тестирование на полигоне, но сейчас же там, за границей… м-мм… наш оболтус, а вокруг него другое измерение.

— Вот и испробуем прямо на деле. Недаром же наши горе-ученые корпели в лаборатории над его разработкой. Лебедев одобрил, комиссия тоже. Направь пучок энергии на то место, где слышны были голоса. Витя, отойди на шаг от того места, где ты сейчас стоял.

— Я уже давно сдрыснул оттуда.

— Где ты сейчас?

— Около Пашки, у него за спиной.

Бурят хотел было перекреститься, но вместо этого изобразил руками несуществующий бубен, как бы пускаясь в ритуальный пляс своих предков-шаманов, очищая пространство от духов. Верный пес Буян озадаченно гавкнул.

— Боец Савушкин, замри! — велел командир. — Кирилл Борисович, наводи пульсатор.

— Сделано.

Головкин навел на точку пустоты карманный генератор, излучающий направленные пучки силового поля — новейшую разработку секретной лаборатории их Четвертого отдела КГБ. Прибор едва слышно загудел, завибрировал, гамма-лучи направленным вектором ушли в наведенную точку, пространство перед ними колыхнулось, разорвалось как ткань, которую дернули руками, и из этой рванины начали проявляться какие-то размытые силуэты: один, второй, за ним третий. Бесформенными ртутными каплями, сплющиваясь и ту же растягиваясь в некие подобия нитей, похожих на волокна скрученного троса, они заново собирались в атомы, молекулы, затем в телесную оболочку всех девятерых пропавших полярников. Материализуясь в плоть из пустой оболочки, они обретали вполне человеческий вид. Где-то среди них должен был находиться и начальник станции Климов, непонятно каким образом выходивший до этого в эфир. За спиной Паши-бурята, сначала неясно, затем с каждым новым импульсом генератора, с каждой новой секундой, стали проявляться более четкие очертания их младшего бойца.

Гул пульсатора стал плотнее и, удерживая его обеими руками, Головкин обвел им по стенам коридора. Воздух дрогнул, раздался хлопок — бац! — пространство словно натянулось — секунда, вторая — и оно начало проваливаться внутрь себя.

— Ё-моё… — выступил из точки сингулярности Витя. Сделал шаг, второй. Закашлялся, поправляя автомат. — Кхры-рр… Не поверите, братцы… — разинул рот, чихнул. — Вот уж бля… Не поверите, братцы… как в жопе у негра побывал.

Буян с веселым лаем кинулся к младшему хозяину. Паша-бурят на всякий случай перекрестился, по-своему, по-шамански, но на всякий случай потыкал пальцем живого-невредимого друга. Витя сунул ему кулак под нос. Белов тут же подошел к бойцу, пока Головкин отключал генератор.

— Товарищ командир, — отрапортовал тот, расплываясь в оскале. — Был в жопе у негра. Видел призраков. Баб голых нет, спирта тоже. А врезал бы грамм сто. Доклад окончен.

— А на гауптвахту? — с показным гневом зыркнул на него глазами майор, пряча улыбку. — Два наряда вне очереди.

— За каким хреном, товарищ командир? — сползла улыбка у Вити.

— За тем хреном, что гранаты чуть не использовал, — сдерживая хохот, сурово ответил Белов.

Головкин сгрёб младшего друга в охапку, поддавая пинком в зад. Пространство перед ними сомкнулось, силуэты пропали, точка сингулярности свернулась в исчезающий узел. Коридор станции снова стал коридором, антенны антеннами, двор со снегом вернул свои очертания, а сама станция была, как и прежде, покрыта сугробами. Силуэты полярников вместе с начальником Климовым остались в другом измерении. Живыми или нет — предстояло разобраться ученым. Выключив пульсатор, Головкин уже настраивал рацию на связь с генералом.

— Позывной «Лиса восемь-три» на связи! Приём!

— Слушает Лебедев! — донеслось из динамика.

— Товарищ генерал, — начал доклад командир группы. — Нами обнаружена аномалия прокола во времени. Девять полярников, которых нам удалось увидеть в другом измерении, остались там же. Теперь дело за вашими аналитиками.

— Поясни, Андрей.

— Я не физик, товарищ генерал, вы знаете. Но тут и ежу ясно, что станция и экспедиция Климова подверглась какой-то временной петле, пропав в другом измерении. Они каким-то образом выходили на связь, но глушились помехами. Магнитные бури забивали всю статику. Но, скажу вам, мы их воочию видели. Правда… м-мм… — Белов на секунду замялся, подыскивая слова.

— Что?

— Правда, они все были… как бы это точнее сказать…

— Да говори уже, Андрей. Тебя сейчас слушают мои аналитики.

— Они, все девять, были… э-ээ… не в своих телах, что ли…

— Короче, как мумии, — влез Витя.

— Да. Вот боец Савушкин побывал там, за границей пространства, — оттолкнул Витю Белов, изображая гнев на лице. Головкин зашипел, сунув кулак.

— Не понял? — донеслось от генерала. — Ты говоришь, боец Савушкин побывал в их другом измерении?

— Так точно. И благополучно вернулся обратно.

— Как в заднице у верблюда, — буркнул боец, отчего получил увесистый пинок от бурята.

— Каким образом вернулся? — спросил кто-то в рации, видимо, из ученых.

— Мы применили разработанный вами пульсатор. Впервые.

— И что?

— Навели на точку, где исчез Савушкин, послали пучок энергии, пространство, м-мм… как бы это сказать… разомкнулось, что ли… потом боец Савушкин вышел обратно. Сейчас перед нами.

Возникла долгая паузы. Было слышно, как на той стороне связи совещаются несколько голосов.

— А что с полярниками, — донесся голос Лебедева.

— После того, как все вернулось назад, они снова пропали, товарищ генерал.

— Но вы их кратковременно видели?

— Так точно.

— Значит, живые?

— Надо полагать.

— А Климов?

— Его мы увидели и услышали в первую очередь.

— Хм…

Воцарилось молчание. Паша-бурят дёргал за ухо лучшего друга. Головкин сворачивал прибор, косясь по углам коридора, отмечая каждую деталь вернувшегося обратно пространства. Буян терся у ног возникшего ниоткуда бойца.

— Вот что, Андрей… — наконец вернулся в эфир Лебедев. — Мне тут подсказывают, что оба сопряженных измерения могут все еще находится рядом друг с другом. Понимаешь меня? Как бы параллельно. Это значит, что экспедиция Климова всё ещё жива, просто находится где-то рядом с вами в сопряженном векторе времени.

— А по-русски? — буркнул Витя, не любивший такие научные завихрения. Но тут же замолк, унюхав под носом кулак старшего помощника.

— Хотя, ты прав, Андрей, — заключил Лебедев. — Вы там не физики и не ученые. Теперь разбираться будут мои аналитики. Высылаю два вертолета с командой зачистки. Станция подлежит оцеплению, дальше дело за физиками. Ваша миссия окончена, разведка завершена. Ждите прибытия. Потом доклад мне на стол. Вопросы?

— Когда ждать?

— Уже отдал команду. К вечеру вертолеты будут у вас. Захватят провизию, палатки, аппаратуру, мощный генератор излучения — в общем, ученые сами разберутся, как выудить из того измерения Климова с его экспедицией. На то у меня и ученые, етит их в душу, целый штат бездельников. Пускай теперь занимаются, вызволяют людей из потустороннего мира. Постой… — через паузу. — Вот, мне докладывают. Вертолеты уже вылетели.

— Здесь негде садиться, товарищ генерал. Мы сами спускались на тросах, когда не долетели до станции.

— Ну, братец, теперь это уже не твоя забота. Группа зачистки высаживалась и не в такие районы, сам должен помнить. Еще вопросы?

Белов шутливо переглянулся с Головкиным, покосился грозным взглядом на поникшего Витю. Чуть прикрыв улыбку, добавил в эфир:

— Тут боец Савушкин снова хотел использовать гранаты, товарищ генерал.

— Что-ооо? — заревел динамик голосом начальника Четвертого управления КГБ. — Снова гранаты? Да я его… да он… да я… — было слышно, как генерал задохнулся от мнимого возмущения, хотя в его крике проскальзывал хохот. — На гауптвахту, засранца! Как прибудет — пять нарядов вне очереди!

— За что, товарищ гене…

— Молчи, дурень! — ткнул разом поникшего Витю Головкин. — Молчи, балбес, а то все десять будут.

— Да я же…

— Заткнись, курилка!

— Но, позвольте…

— Твой дятел, забыть, как в прошлый раз про гранаты узнать генерал? — вставил свои пять копеек лучший друг оленеводов.

Рация продолжала бесноваться уже пустыми помехами, когда бедный Витя уныло побрел к антеннам. Там ему предстояло ждать вертолеты.

— Вот, ёптыть… побывал, называется, в жопе. — Пощупал карманы, гранаты были на месте. — Ну его нафиг. К маме хочу. — Подумал секунду. — Нет, лучше к жене.

Буян весело гавкнул.

…Предстояло новое задание, новый поход в неизвестность.

Глава 4

1987 год, апрель-месяц.

Западная Сибирь.

Место слияния двух старых русел Оби.

Время событий: 8 часов 11 минут по местному часовому поясу.

Прошло две недели отдыха, во время которых Витя Савушкин успел навестить супругу, покатать её на аттракционах, поесть шашлыков. Командир Белов, отчитавшись рапортом у генерала, посетил баню, бильярд, Головкин погонял двух друзей утренними кроссами на учебном полигоне, а у Паши-бурята в эти дни состоялось важное событие — его День рождения. По этому поводу неразлучный друг всех оленеводов страны не преминул выдать легендарную фразу, которая, по его мнению, должна была остаться в анналах истории: «Вместо того, чтобы бегать с бубном со своими шаманами вокруг костра, ты нам глаза тут мозолишь. За это и вмажем!» — поднял бокал, похлопав бурята по плечу. После отсидки Вити на гауптвахте — по его мнению, совершенно незаслуженной — лучший друг оленеводов получил в подарок от бойца Савушкина личную гранату, припасенную им из арсенала Северной дислокации Четвертого отдела КГБ. Как умудрился Витя — щедрой души парень — пронести через охраняемую проходную новый запас «лимонок», так и осталось неизвестным. Так или иначе, теперь Паша стал обладателем собственной гранаты, которую и захватил с собой, когда Кирилл Борисович по поручению командира огласил новое задание от генерала Лебедева. Собравшись после полигона и, врезав по две рюмки коньяка в честь именин их товарища, группа Белова приступила к экипировке, попутно слушая вводные данные.

— Генерал передал папку, — начал Головкин, пробегая глазами первые страницы. Майор Белов в это время проверял амуницию, состояние оружия, пульсатора и наличие прочих атрибутов любого похода, в которых им приходилось сталкиваться с необъяснимыми аномалиями. Буян от безделья чесал задней лапой за ухом.

— Не томи, Склифосовский, — тайком ощупывая карманы с гранатами, подгонял старшего помощника младший боец. По правилам Четвертого отдела наличие гранат не было предусмотрено инструкцией, но неутомимый Витя все время ухитрялся каким-то образом пополнять запас из арсенала, отчего нередко получал от командования внеочередные наряды с отсидкой гауптвахты. Вот и сейчас, тайком от всех, он рассовывал по карманам заначку, но, если быть до конца честными, боец Савушкин, тем самым, не раз спасал команду Белова с помощью этих запасов, рискуя по окончанию задания снова попасть на губу. Да и черт с ним! Зато вот буряту одну подарил, пусть гордится, тундра.

— Куда в этот раз? — спросил он Головкина.

— Зачитываю, — неодобрительно покосился тот на карманы бойца. — Западная Сибирь. Слияние старых русел Оби. Полетим самолетом до Омска, там пересадка до Салехарда, прямо к разливам Обской губы. Лебедев отдал команду, чтобы нас там встретили, потом возьмут на борт вертолета, доставив до места высадки.

— Так это ж почти у белых медведей! — возмутился младший боец, запихивая последнюю гранату в сапог. — Заполярье, болт им всем в жопу. Замерзнем.

— А твой привык Ташкент вспоминать? — не забыл съязвить Паша-бурят, хоть и получил подарок от лучшего друга. — Вот скажу твой жена Люда, пусть валенки спицами вяжет.

— Вяжут носки, идиот. Валенки валяют. Учи русский.

— А в харю?

— Отставить, бойцы! — повысил голос Белов. — Слушать вводные. Продолжай, Кирилл Борисович.

— По сведениям разведотдела, в Обской губе близ слияния притоков, наметилась природная аномалия. Старые русла, обозначенные ранее на картах, непонятным образом вдруг стали, м-мм… пропадать. Вместо них пустые извивы некогда бывших бурлящих потоков. Тут вот указаны координаты, — ткнул он пальцем в листок. — Одним словом, были притоки, теперь их нет.

— Каким хреном?

— Не перебивать, боец! — испепелил его взглядом командир.

— Таким хреном, — ответил Головкин, — что по данным спутников исчезло шесть притоков. Просто ушли вниз без следа, и никто из аналитиков Лебедева пока не знает, что там случилось. Нас, как всегда, посылают разведать, не появилась ли там очередная аномалия. Дальше читать, или уже все уяснил в свою кукуху, боец?

Витя осклабился:

— Один черт, ты же щас опять начнешь научными данными сыпать. А мне еще перед этим шаманом в карты отыгрываться, — кивнул он на бурята, отчего тот сунул кулак ему в нос.

С тем и собрались. Спустя два часа самолет, принадлежавший Северной дислокации Четвертого отдела КГБ, поднялся с группой Белова в воздух, взяв курс на Омск. Весь перелет команда спецназовцев отсыпалась, на дозаправках выходили перекусить, а оставшееся время до Омска Витя резался в карты с бурятом, неизменно получая «на погоны» шестерки. Потом была пересадка до Салехарда. По истечению вторых суток их пересадили на вертолет, и вот группа уже подлетала к точке высадки. Вертолет снижался, почти цепляя лыжами верхушки редкого леса. Тайга под ними казалась выжженной, пустой, ни дыма, ни каких-либо зверей, ни птиц. Даже снег в конце апреля выглядел здесь как-то неправильно, расстилаясь по еще не растаявшим болотам слипшимися пластами, словно его когда-то укатали катком, да так и забыли.

Пилот матерился вполголоса, удерживая машину в странных воздушных потоках турбулентности.

— Не нравится мне такое снижение, — пробурчал он. — Тянет вниз, как будто кто-то за брюхо хватает.

— Работа такая, — коротко ответил Белов, не отрывая взгляда от иллюминатора.

Внизу тянулись русла сразу нескольких рек, вот только рек в них не было, вместо которых из вечной мерзлоты выступали серые, выеденные полосы земли. Замерзшая влага местами блестела, но не текла, как это бывает при бурлящих потоках. Стояла, как застывшее стекло, как замерзший расплавленный каучук.

— Это и есть та хрень с пустыми реками, куда мы летели? — спросил Витя через бешеный рев винтов, пока вертолет делал посадку.

— Она самая, — кивнул Головкин, выглядывая из раскрытого люка, как под днищем бушуют снежные вихри, поднятые винтами.

— А мне зарплату повысят, если я тут утону?

— Твой, когда будет мёртв, мой тебе на венок даст, — осклабился Паша, кидая из люка рюкзак. Тот упал на промерзший лишайник, за ним последовал второй третий, а следом и сам проводник. Потом спрыгнули остальные, Буян сразу же припал брюхом, нюхая мерзлый воздух. Корпус машины качнулся, взмыл с ревом вверх, напоследок в ларингофонах раздался голос пилота:

— Ни пуха ни пера, братцы. Лебедев сказал забрать вас из этой точки через пять дней. Не замерзнете?

— У него жена валенки спицами вязать, — ткнул рукой в сторону Вити бурят. — А сама на Аляска с майором бежать.

— Ща в харю заеду, шаман хренов! — под смех пилота огорчился младший боец. Машина, сделав вираж, ушла за дальние сопки.

Почва под ногами была до странности мягкой, а ведь кругом должна была находиться вечная мерзлота, но она как будто пружинила, как мокрый мох без воды. Витя топнул ногой.

— Фу, ёптыть… как будто по кишкам ходишь.

— По свой кишкам ты и ходить, — не преминул уточнить Паша. Проводник хоть и любил младшего друга, но не забывал вставлять свои пять копеек.

— Что у нас, Кирилл Борисович? — осведомился Белов.

Головкин уже стоял на колене, настраивая приборы.

— Компас мёртв, командир. Дозиметр щёлкает, но нестабильно. Гравиметр дрожит.

— Докладывай.

— Гравитация гуляет не сильно, но равномерно. Как будто под нами пустоты.

— Полости?

— Так точно. Огромные. Похоже, что не статичные, зато как будто под мерзлотой целая дыра подводного озера. Точнее, то, что от него осталось. Пустой котлован.

— Поясни, Склифосовский, — Витя с подозрением обвел взглядом слежавшийся пласт снега. — А то я щас сразу к маме поеду обратно.

— Эти пустоты, хм… они как бы двигаются у нас под ногами.

— В смысле?

— В смысле, ходят под нами туда-сюда, вверх-вниз, вправо-влево. Датчик присутствия чужеродной энергии зашкаливает, стрелка бешено пляшет. Усек, боец?

Витя присвистнул, Буян отрывисто гавкнул, Паша посмотрел себе под ноги, наведя автомат на мерзлую почву.

— Если щас из мерзлоты вылезет мамонт, мы его на шашлыки и зажарим, — от предвкушения чего-то необычного у Вити аж веснушки сползли на носу. — Чур, мне хобот — он самый мягкий.

— А твой что, хобот мамонта жрал? — съязвил проводник.

— Не-а. Зато медвежью лапу пробовал. Хрень, скажу тебе, преотличная. Особенно, если с самогоном.

— Отставить, бойцы! — оборвал обоих Белов. — Кирилл Борисович, дай связь со штабом.

Головкин настроил передатчик. Пока спецназовцы осматривали пустое русло одного из притоков, водя автоматами в стороны, майор вышел на связь:

— Позывной «Лиса восемь-три». Товарищ генерал, прием!

— Слушает Лебедев! — сквозь магнитные возмущения сразу откликнулся тот, будто не отходил от приемника. — Докладывай, Андрей.

— Группа на месте. Наблюдаем скрытное движения пустот под ногами. Внутри мерзлоты что-то двигается, и датчики чужого присутствия показывают, что под мерзлотой огромные пустоты.

— Каверны? — послышался чужой голос, очевидно, кого-то из аналитиков генерала.

— Я не физик. Но то, что под нами пустое озеро без воды, об этом говорят все приборы. Кирилл Борисович сейчас делает пробы грунта. Странная вещь, вокруг мерзлота, а там, где мы приземлились, почва мягкая, сочится водой. Но русло притока, повторяю, сухое. Вода куда-то ушла.

— Принято. Возьмите грунт на пробу, потом передадите моим лаборантам. И будьте на связи. Сейчас со мной тут штат ученых, они будут вас слышать.

— Так точно! — отключился Белов. — Кирилл Борисович, взял пробу?

— Взял, — отложив совок пробника, завинтил крышку ампулы старший помощник. — Паша, сохрани в рюкзаке, — передал ампулу буряту.

В этот момент воздух как-то странно вздрогнул, швырнув на них порыв ветра. Буян припал брюхом к лишайнику. На небе не было видно ни одной птицы, хотя в этих краях разлива Обской губы должны были обитать и полярные гуси, и совы, и куропатки, и прочие виды. Внезапно исчезнувшее русло одного из притоков Оби, как бы забрало всех птиц с собой, неизвестно куда.

Земля под ногами сместилась в сторону, целый пласт мерзлого грунта потянуло вперед, к пустому каналу реки. Буян вдруг резко поднялся и двинулся следом за сместившимся пластом.

— Стоят! — дал команду собаке Белов.

Пёс не остановился, что было до крайности странным. Он как будто не слышал команды, идя вперед, прямо к центру русла, где земля выглядела гораздо темнее, чем у них под ногами.

— Назад, Буян! Ко мне! — крикнул Савушкин.

Собака даже не обернулась. Под её лапами поверхность пошла рябью, проступила вода, но сам пёс продолжал идти по черной глади без отражения, не проваливаясь, а как бы идя по твердой земле, только теперь по воде.

— Вы это видите? — ошарашенно уставился Витя на поразительный феномен природы.

Буян благополучно пересек пространство выступившей водной глади без угрозы утонуть. Витя сел прямо в грязь, снял шапку, провел рукой по лицу и шумно выдохнув:

— Не-не-не, ну это уже перебор, товарищи офицеры… Я, конечно, всякого насмотрелся, но, чтобы собака гуляла по воде, как по асфальту… — он нервно усмехнулся. — Это уже, знаете, не служба, а экскурсия в дурдом. Наш пёс что, в Иисуса Христа превратился? Тот тоже гулял по воде.

— Встань, боец, — коротко велел Белов. — Штаны замочишь.

Витя поднялся, отупевшим взглядом следя за Буяном, который как ни в чем не бывало остановился, бросив назад взгляд на хозяев, как бы приглашая идти за ним туда, где ничто не подчинялось законам природы. Ветер дал новый рывок, водная гладь пошла рябью, что-то плеснуло, как если бы из омуты махнула хвостом огромная рыбина. Там, где остановился Буян, поверхность слегка вздыбилась шаром, покатилась от собаки прямо в их направлении, а следом сразу же ударил мощный хор человеческих голосов. Все четверо спецназовцев застыли на месте, рефлекторно наведя автоматы в сторону катящегося шара. Геометрически он был настолько идеален, что у Вити отвисла челюсть. Жаль мух в это время года тут еще не было, а то бы под смех Паши-бурята в Витином раскрытом зеве мог бы уместиться целый рой.

— Эт-чё за колобок, мать вашу? — оторопело воззрился младший боец на катящийся водный сгусток. — Не-не, я в такие кубики не играю. — И полез впопыхах за гранатой.

Вместе с хором чьих-то голосов воздух вокруг сгустился, отчего стали проступать отчетливые обрывки чьих-то восклицаний, выкриков, ругани, а то и стенаний. Докатившись почти вплотную до бойцов спецназа, когда Паша-бурят уже хотел всадить в эту непонятную структуру автоматную очередь, шар вдруг раздулся в размерах, на мгновение замер, расширился, вспучился, раздался резкий хлопок — бац! — и он разлетелся на части, обрызгав всех крупными каплями.

— Кислота? — заорал Витя, отпрянув от водяного потока.

Все с ошарашенным видом принялись срочно отряхиваться, но через секунду поняли, что это была просто вода, такая же обычная, как текла в кране каждого дома.

— Хренасе напугал, колобок… — ошалело осматривал свою одежду младший боец. По брюкам комбинезона стекали крупные капли, рюкзаки, подсумки и прочая амуниция были мокрыми, а ведь еще минуту назад в пустом русле не было никаких намеков воды.

Хор голосов между тем превратился в настоящий гул сотен людей. Первым их силуэты увидел Головкин. В том месте, откуда к ним вернулся Буян, из воды еще недавно высохшего русла, вдруг стали проявляться силуэты. Один, за ним второй, третий. Секунда-две, и их уже были десятки. Они стояли под поверхностью совершенно бездвижно, зато рты открывались в такт одной им слышной мелодии. Паша тоже открыл рот:

— Шаман мой взять в жопу… они же петь… все вместе…

Теперь и Белов увидел, как десятки силуэтов в один общий такт разевали рты, хотя кроме гула ничего не было слышно.

— Бляха-муха, — вытаращился Витя в призрачную толпу под водой, — да они же, едрит их в пень… поют!

— А мой чё сказать, дятел? — осведомился с отвисшей челюстью друг-проводник.

Из глубины, как из вязкого расплавленного стекла, один за другим начали подниматься силуэты — сначала размытые, похожие на жидкие капли, потом всё плотнее и плотнее, превращаясь в настоящих людей, не живых, а скорее, обездвиженных трупов, как будто там, под водой был еще один берег. Одна из фигур медленно подняла руку, приложив к стеклянной границе ладонью в том месте, где стоял Буян. Пёс озадаченно гавкнул, сделав шаг навстречу непонятному призраку.

— Не-ет! — заорал Витя, рванувшись к собаке.

— Стоять! — Белов схватил его за рукав, со всей силы дернув назад.

— Он же влипнет в эту хрень!

— Стоять, я сказал!

В этот момент фигура под водой повернула голову, Витя ошарашенно замер, уставившись на размытое лицо призрака.

— Да ну на хрен…

— Что? — резко спросил Белов.

— Я… — он сглотнул. — Я его знаю…

— Кого?

— Да вот этого… — голос младшего бойца сорвался. — Это… вот блин, чё за хрень… это я.

Под гул голосов и неслышного пения прокатилась волна тишины. Мир вокруг, казалось, замер в едином порыве чего-то потустороннего, мертвого, пустого в своем безмолвии.

— Ей богу, командир… это же… я, — вконец выпал в осадок младший боец. — В прошлый раз в невидимку превращался, теперь в зеркального двойника под водой. Так, к черту, и кони можно двинуть.

Под поверхностью воды стоял точно такой же Витя, в той же форме утепленного комбинезона, с тем же лицом изумления, как бы отражаясь зеркально от потустороннего мира — только вот глаза смотрели вверх на прозрачную границу стекла совсем не Витиным взглядом. В их вертикальных зрачках отражалось всё то, что возвышалось над ним на поверхности — берег пропавшего русла, собака и, собственно, четыре потрясенных лица с наведенными на него автоматами. Буян, сделав шаг, присел, коснувшись лапой стеклянной границы. Внизу второй Витя тоже синхронно присел, протянув навстречу ладонь, коснувшись изнутри водной глади. Жидкое стекло пошло рябью. Оба — и пёс и призрак его младшего хозяина, как бы коснулись друг друга — один своей лапой, второй пальцем, как это написано кистью Микеланджело в Сикстинской капелле — Бог касается пальцем с рукой человека, только тут был не Бог, а хозяин и пёс. Виртуальный двойник и его верное животное-друг.

Онемевший от потрясения Витя вдруг почувствовал, как по его телу прошла дуга электричества. Две разные сущности — одна живая вверху, другая мертвая внизу коснулись друг друга через стеклянную поверхность границы, образуя противоположные магнитные полярности, оба измерения пришли в сопредельный контакт, и бойца Савушкина стало засасывать внутрь.

— Не смотри на себя! — резко выступил вперед Головкин, приводя в действие пульсатор.

— Поздно… — как бы эхом, под парами гипноза, отреагировал Витя. — Я должен быть там…

— С ума сбрендил, боец? — заорал старший помощник, пока Белов пытался разбить прикладом неподдающуюся, оказывается, твердь стеклянной границы. Со всего маху майор стал колотить по поверхности, отчего плёнка глади только стала плотнее. Внизу силуэты пришли в движение, словно их пробудили после вечного сна. Только тут все увидели, что фигуры были в разных одеждах прошедших веков — кто в крестьянских лаптях, кто в кафтанах, кто в придворных камзолах, а женщины в расписных сарафанах, бальных платьях, на иных даже висели украшения.

— Мне надо туда… — загипнотизированно молвил Витя, бессознательно делая шаг к точке контакта собаки с его двойником под водой.

Глава 5

Собаку назад! — крикнул буряту Белов, пока Головкин с усилием удерживал младшего бойца, уже готового шагнуть с головой под воду.

Да, собственно, и воды-то, как таковой, не было. Вся стеклянная поверхность представляла собой как бы кусок другого пространства, которое пыталось вырваться назад, в свою чужеродную реальность. Зеркальная фигура Вити, зовущая к себе под стеклянной поверхностью, стала расползаться, перевоплощаясь в какой-то бесформенный сгусток, с точностью до наоборот копируя своих соседей. Вот она трансформировалась в ближайшего лакея в дворцовой ливрее, потом растянулась, собралась в узел, перевоплощаясь в крестьянскую женщину, а сразу за ней, прямо на глазах потрясенных спецназовцев, материализовалась в какого-то бородатого барина конца XVIII века. Рядом с барином стояла карета, запряженная четверкой лошадей, на дверце которой был инкрустирован императорский герб государыни Екатерины Великой. По бокам на лошадях красовались могучие кавалергарды, украшенные орденскими лентами, а сзади кареты, обнажив головы, пали ниц несколько крепостных, восхваляя матушку-императрицу. Вся эта дикая метаморфоза происходила настолько стремительно, меняясь формами и очертаниями силуэтов, что у Паши зарябило в глазах. Недолго думая, он подскочил к остолбеневшему Вите, которого безуспешно пытался тянуть на себя Головкин, и со всего маху, даже с каким-то воодушевлением, с разворота засадил звонкую оплеуху. Раздался оглушающий шлепок по щеке — бац! — настолько унизительный для Вити, что тот сразу «протрезвел», хлопнул глазами и, издав дикий вопль, полез с кулаками на друга.

— Ударить? Меня? — взвыл он, оскорбленный столь бесцеремонным отношением к себе.

— Спасибо сказать, дятел, что мой тебе врезать. А то бы уже под водой раков кормить из кареты.

— Как… как-ких раков? Из к-какой кареты? — окончательно приходя в себя после гипноза, округлил глаза Витя, и только тут увидел внизу под зеркальной границей и карету, и лошадей, и крестьян, и все остальное, что трансформировалось под водой.

— А… а где я сам… ну, тот, двойной, что тянул руку к Буяну?

— Твой превратиться теперь в лошадь, — со злорадством констатировал лучший друг. — Жаль, что не в осёл.

Витя непонимающе перевел взгляд на Головкина, который уже отпустил его руку. Буян в это время, вцепившись зубами в штанину, на всякий случай удерживал хозяина, чтобы тот не захотел вторично уйти с головой на ту сторону чужеродной границы. Логика верного пса была простой, как забитый гвоздь: если твоего хозяина подвергают гипнозу, то он непременно может уйти в другое пространство, а этого допускать в данном аспекте развернувшихся событий, ну никак не положено.

— Слышь, академия, — повернулся он к Головкину, пока Белов опускал автомат. — А ты-то чё скажешь? Откуда там внизу карета, лошади какие-то лакеи в ливреях? Вон, глянь, видишь? Один в лаптях, другой в шинели, третий вообще хрен пойми в чём. Как будто их туда из разных времен течением смыло.

Головкин подошел ближе к краю, но встал рядом с командиром на безопасной дистанции, внимательно глядя на поверхность.

— Не смыло, — сделал заключение он. — Хочешь услышать мое мнение? Изволь, братец. И ты слушай, Паша, оба мотайте на ус. По всей видимости, в этом пространственном векторе, куда мы приземлились, скопились отрезки сразу нескольких временных эпох. Это похоже на накопительный эффект. Вода здесь выступает в роли носителя инородной среды, и, если она перестает течь, вся информация, которую она переносила… подвергается метаморфозе — такому себе природному феномену, который мы наблюдали, пока ты, боец, — щелкнул он Витю по носу с веснушками, — летал где-то в гипнозе, чуть не шагнув туда к ним в гости. Любая среда, способная к движению, переносит структуру, температуру, давление, химический состав… и, возможно, не только это.

Паша покосился на него:

— Опять умничает.

— Перевожу, — вздохнул Головкин. — Здесь под нами огромная полость с водой, которая не течет сама по себе, а, судя по показаниям датчиков, гравитация внутри пропавшего русла распределена иначе. Не вниз, а… во все стороны сразу.

— Как у Вити в башка, — вставил бурят.

— А в харю, тундра ходячая? — огрызнулся тот. — Я хотя бы понимаю, что у нас сейчас тут полнейшая жопа.

— Ладно, вот, смотрите все, — Головкин присел на корточки, зачерпнув в ладони горсть серой массы с поверхности, которая оказалась до жути холодной, влажной и странно упругой, как если бы еще не до конца определилась — быть ей землей, или все-таки оставаться водой.

— Видите? — сжал он ее в кулаке, однако жидкость не выступила. — Это не ил. Но и не вода. Переходная фаза между двумя сопряженными структурами обоих пространств. Возможно, из-за давления снизу. Там огромный объем.

— Насколько огромный, Кирилл Борисович? — спросил Белов, косясь на пленку границы, под которой уже пропали лошади с каретой, заменившись метаморфозой солдат в шинелях времен Второй мировой войны.

Старший помощник посмотрел на прибор, потом на горизонт.

— Судя по данным… — он помедлил, — под нами может быть каверна в несколько километров. И теперь — повторяю — теперь она, хм… не пустая. Индикаторы чужого присутствия беснуются, зашкаливая выше критической нормы. Все эти кареты, лошади, застывшие фигуры в ливреях восемнадцатого века, крестьяне в лаптях — все они являются фрагментами заброшенного в нашу реальность отрезка минувших веков. Они как бы живые и неживые одновременно, а высохшее русло реки выступает в качестве такого себе катализатора. Нет? Не въезжаете, бойцы?

— Мой только въехать, как этот дятел превратиться в лошадь, — съехидничал Паша. — А я хотеть, чтоб в осла.

Головкин обреченно отмахнулся.

— Я имел в виду, что пропавшие излучины рек в этом участке Обской губы, куда нас направил генерал Лебедев, являются точкой пересечения сразу нескольких эпох, это-то хоть понятно?

— Йес, сэр! — козырнул младший боец, за что получил от Белова подзатыльник.

— Понимаете? — не остановился Головкин. — Исчезнувшие русла сразу нескольких притоков Оби спровоцировали контакт между двумя противоположными мирами, создав между собой некую защитную пленку границы, а мы сейчас как раз и наблюдаем последствия этого контакта. По сути, перед нами соприкоснулись сразу несколько временных отрезков различных эпох — отсюда и эти крестьяне в лаптях, кареты, а заодно с ними и солдаты минувшей войны… — Кирилл Борисович беспомощно посмотрел на двух бойцов, которые ни в зуб ногой ни черта не въезжали, о чем им толкует их «ходячий справочник» — как любил выражаться Витя. Ведь именно для этих двух оболтусов сейчас, фигурально выражаясь, выворачивал себя наизнанку их старший товарищ, а они оба лишь показывали глупое усердие, что понимают каждое его слово. Поэтому, сделав вздох, Головкин предпринял последний шанс, чтобы эти два урода наконец его поняли. Набрав воздух в легкие, он великодушно выпустил его обратно, присовокупив такие слова:

— Даже возможно, бойцы, мы только что открыли для человечества новую форму жизни. Одним словом… — он сделал эффектную паузу, — одним словом, товарищи, перед нами сейчас совершенно другая… цивилизация. Точнее — под нами.

Последняя фраза была произнесена с ударением.

Глаза Вити пошли колесом, спуская разум с цепи.

— Интеллигентно до усрачки ты объясняешь, Кутузов. Может мне наконец-то представится возможность с ума спрыгнуть? Придумать что я лимон, например.

— Кактус ты, а не лимон, — озарился ехидной улыбкой Паша-бурят.

— А ты неандерталец. Оставался бы на деревьях, нехрен было на землю спускаться.

— Неандертальцы не лазили по деревьям, — глубокомысленно отпарировал проводник. — На них мамонты не водились…

Старший помощник, он же по совместительству и ходячий академик, лишь обреченно развел руками. Вся лекция, предназначенная для аудитории, прошла, очевидно, впустую.

— Стоп, бойцы! — пресек назревающую перепалку Белов. — Всем смотреть вниз, там что-то меняется.

Солдаты Великой Отечественной войны, растворяясь в инородной структуре, стали на глазах пропадать, смешиваясь сами с собой, а когда исчезли всадники с крестьянами, следом за ними провалилось в каверну и остальное видение потустороннего измерения: кареты, лапти, женщины в сарафанах и бальных платьях. Буян коротко гавкнул, прижавшись к ноге Вити, который ласково почесал его за ухом:

— Все, брат, гулять по воде отменяется. Хватит нам одного Иисуса Христа, а то еще плавать научишься — вообще беда будет…

Но, как видно, он ошибался. Время на миг спрессовалось в один плотный сгусток, раздался ощутимый хлопок — бам! — и пленка границы разлетелась в куски. Теперь перед глазами спецназовцев начала разворачиваться совсем иная картина.

— Эх, понеслось дерьмо по трубам! — с азартом полез в карман Витя, где были припасены любимые гранаты. — Ща как захерячу им вниз!

Вместо исчезнувших карет и лакеев в ливреях, на сцене подводного мира исчезнувшего русла стали появляться изображения танковых прорывов Курской дуги 1943 года, которые тут же менялись в хаотическом порядке сразу взятием Берлина, парадом Победы на Красной площади, мелькающими на трибунах лицами Булганина, Сталина, Кагановича, Молотова. Следом за ними в кадры пошли отрывки «оттепели Хрущева», полетом Гагарина в космос, стройкой БАМа, и прочих мелких картинок. По всем вытекающим выводам, если быть ближе к народу, сейчас перед бойцами спецназа развернулся настоящий кинофильм со стремительно проносящимися кадрами минувших эпох. По сути, если быть уж более точным, им кто-то прокручивал некие специально подобранные съемки архивов, которые сменялись друг другом с поразительной быстротой, отчего у Вити зарябило в глазах.

— Ё-моё, бляха-муха… — ошарашенно выдавил он, с потрясением опуская автомат дулом под ноги. — Мы ща чё делаем, а? Кинофильм смотрим? Бесплатно? А где вход в кинотеатр?

Головкин резко включил индикатор излучения, бросив взгляд на Белова.

— Нам нужно внутрь, командир, пока нам предоставляют такую возможность. Пока еще крутятся кадры.

— К-кто предоставляет? — икнув, разинул рот младший боец.

— Лекцию надо было внимательней слушать, — огрызнулся старший помощник, — а не мамонтов с бурятом на деревьях считать.

— Не-не-не, ты мне скажи, Ломоносов, кто предоставляет возможность?

— Очевидно, те, кто управляет контактом между двумя мирами — нашим и их измерением. Неизвестная нам цивилизация.

Витя выкатил глаза, ставшие размером с Бразилию.

— Охренел, что ли? Какая еще, к бесу, цивилизация? На Земле уже существуют две — мы и женщины.

— Так, стоп! Отставить! — оборвал обоих майор. — Что предлагаешь, Кирилл Борисович?

Тот сверился с индикатором излучения, проверил пульсатор, бросил взгляд на датчик чужого присутствия, который бешено плясал стрелкой. Все это время Паша-бурят продолжал искоса следить, как под пленкой стеклянной границы, там, под водой — а может, и не водой — продолжали мелькать отрывочные кадры минувших эпох: после тройки БАМа изображение сменилось Съездом Политбюро, на котором им были замечены Суслов, Брежнев, Косыгин и прочие деятели Коммунистической партии, за которыми в кадры, мелькая и наслаиваясь друг на друга, как в кинопленке, полезли съемки закрытия Олимпиады, похорон Брежнева — и далее, далее, далее, вплоть до нынешнего отрезка времени, когда в стране уже полным ходом шла Перестройка при Горбачеве. На миг кадры застыли, изображение подернулось дымкой, и в хронологическом порядке начало прокручиваться в обратную сторону. Так ведет себя магнитофон, если включить кассету на реверсную перемотку.

— Шайтан мой возьми… — попытался перекреститься по православному благородный проводник, отступая и пятясь к Буяну. Верный пес должен был прикрыть его от столь непонятного ему наваждения.

— Я предлагаю спуститься внутрь, командир, — по-прежнему настаивал Головкин.

Витя повернулся к нему, увеличив глаза, теперь уже размером с Австралию:

— Ты ща это серьезно, Кулибин? Мы же только что еле собаку оттуда вытащили, а ты предлагаешь нам самим туда лезть?

— Иначе мы не поймем, с чем имеем дело, боец.

Паша, на удивление, почему-то кивнул:

— Внизу есть правда.

— И ты туда же, шаман хренов? — закатил глаза Витя. — Какая, к чертовой матери, правда? Внизу, в непонятно какой воде — да и вообще ли в воде? Не видел, что ли, как Буян по ней шел, словно тот парень из Библии?

— Хватит разговоров, — поднялся от кромки русла Белов. — Осматриваем периметр, ищем естественный спуск, трещины, провалы, старые берега. Держим дистанцию от воды. Без команды ни шагу внутрь.

— Есть! — ответили трое, причем Витя довольно огорченно. Ну, не хотелось, понимаешь ли, парню идти хрен знает куда, да еще и мочить свои гранаты, тайком припасенные в карманах его необъятного комбинезона. Зря что ли на гауптвахте сидел?

Он попытался послать Паше-другу ехидную улыбку, но вышло как-то криво, не успел. Сбоку что-то сильно дернуло его в сторону, невидимым толчком бросив так, что подготовленный, в общем-то, во многих тренировках боец едва не уронил автомат.

— Холера всем в задницу… — вырвалось у Вити.

Черная поверхность «воды-не воды» синхронно дрогнула, как будто в глубине зашевелилось что-то огромное. На пленке вспучился шипящий пузырь, расплескивая кипящие брызги, а ветер, казалось, переменил направление. Земля под ногами оставалась твердой, но временами отзывалась едва заметной дрожью, словно глубоко внутри перекатывались тяжелые ленивые массы чего-то бесформенного, не поддающегося человеческому разуму. Белов поймал себя на том, что вслушивается в шум перекатов, где-то там, под землей, где, как утверждал Головкин, зияет пустота километровой каверны.

— Офонареть! — возмущенно просуфлировал Витя, наводя автомат на шипящий пузырь. — Это уже не просто колобок, братцы. Это, как если бы у нас весь мир решил по очереди подышать: вдох — с воды, выдох — в землю. И кто тут, спрашивается, главный — мы или вот этот шарик? — сделал он глупый смешок.

Младший боец вообще всегда смеялся первым, когда становилось не по себе, и этим спасал остальных, но сейчас смех его прозвучал с каким-то неестественным надломом.

Бурят на удивление промолчал, не выкинув в адрес друга никакой нелепой шутки, вместо этого бросая прищуренный взгляд на линию прибоя. Там, где волны должны были разбиваться равномерно о берег, вдруг начали возникать провалы — вода словно обрывалась вниз водопадами, обнажая камни, а потом с удвоенной силой возвращалась назад. Под общим гулом проступал другой звук, низкий, тянущийся, как далекий раскат грома, родившийся под ногами, в толще самой земли.

Витя перестал улыбаться, провел ладонью по лицу, стирая остатки прежнего настроения.

— Замуровали, демоны…

Белов обменялся взглядом с Головкиным. Тот стоял чуть поодаль, опершись на приклад автомата, и наблюдал за кипящим клубком, который, чуть прокатившись, с оглушительным хлопком разлетелся на тысячи обжигающих брызг: вшу-уух!

Дождавшись, когда последняя кипящая капля растворится в клокотавшем потоке, он осторожно приблизился к обрыву, остановился рядом и посмотрел вниз:

— Надо бы приготовиться к ночи, командир. И подальше отсюда. Вот чует мое сердце, ночка нам предстоит не из легких. Здесь таких недоразумений природы, куда ни плюнь.

— Приеду домой, ужрусь до состояния готовальни, — вставил сзади Витя. — Ну, у тебя и рожа, Шарапов, — толкнул он старшего друга в бок. — О каких недоразумениях вещаешь?

— Тут, боец, не до шуток. Все феномены, которые мы сейчас наблюдаем, не вписываются ни в одни законы природы. Понимаешь, салага? Тут бы и старик наш Эйнштейн не разобрался без пары литров самогона, — впервые позволил пошутить себе старший помощник.

Витя напустил на себя глубокомысленный вид.

Глава 6

— Не, ну слушай, Кутузов, нас же в школе всегда учили, что быстрее скорости света ничего нет в природе, не бывает летающих тарелок, мысли на расстоянии передаются по телефону, а время движется только в одном направлении. Тогда что выходит? Все эта научная срань, что нам вбивали в головы с самого детства, здесь не работает?

— Умно говоришь, боец. Но ты прав, тут в этой местности Обской губы все перевернуто с ног на голову. Постулаты природы и законы физики здесь пошли в другом направлении. Нет, точнее, не пошли, а они вообще здесь не действуют. Заметил, что внизу у нас, под условной границей пленки, уже все исчезло? «Фильм» в кавычках нам показали, дали понять, что мы на нашей матушке Земле не одни, теперь, видимо, будут ждать от человечества адекватного вывода.

— Это какого такого вывода, Шарапов?

— Ну, предположим, возьмем с самого малого — не загрязнять хотя бы эту Обскую губу, не сбрасывать в воду токсичные отходы, сократить промысел исчезающих видов рыб, тюленей, нерп, а там уже будет выход и к океану — сохранение китов, экологии, почвы, запрет на испытания ядерных взрывов на Новой Земле. Это лишь мои предположения, боец. Нам дали понять, что человечество как вид, не одно заселяет планету, а параллельно нам существует на Земле еще кто-то. Вот эти «кто-то» и доказали нам свое существование, продемонстрировав только что тот «фильм» из разных наших эпох, собрав его вместе единым сеансом. Ясно выразился, боец?

— А мне по сараю, Кутузов. Жрать охота. Пора костер разводить.

Головкин сокрушенно вздохнул. Вся лекция прошла напрасно, зря только потратил время на этого болвана.

— Ладно. Ты хоть и бестолочь, но в боевой обстановке с тобой можно в разведку ходить.

И обреченно отмахнувшись от бестолкового бойца, Кирилл Борисович присоединился к Белову.

Паша тем временем послал командой Буяна вперед, который немного покрутился на выбранном месте и сел, дав понять, что тут безопасно для ночлега. Предстояла долгая напряженная ночь.

— Чума на оба ваших дома, — ворчал Витя, разводя костер. — Не могли подходящего места выбрать подальше от этих чертовых призраков под водой.

– Там уже нет вода, дятел. Весь уйти под землей, – констатировал лучший друг оленеводов.

— А ты вообще варежку закрой, сын мамонта.

Поужинав, с тем и уснули, оставив верного пса охранять их покой.

Если не считать того, что Буян пару раз настороженно поднимал уши, ночь, собственно, прошла на удивление спокойно. Утром ветер разогнал свинцовые тучи, дав возможность солнечным лучам согреть замерзшую с зимы местность. Апрель, в общем-то, уже подходил к концу, но здесь, на Обской губе температура еще держалась низкой, отчего изо рта спецназовцев вырывался пар. Наскоро позавтракав и приведя приборы в рабочее состояние, группа майора Белова перешла к новому участку, чтобы взять пробы, которые укладывал в рюкзак Паша-бурят. Именно там они второй раз стали свидетелями точно такого же «фильма» в кавычках, проектируемого им под водой неизвестной науке цивилизацией. Кадры были другими, времена менялись от эпохи Древней Руси, Золотой Орды Чингисхана, минуя правления Ивана Грозного, Петра Великого, Елизаветы, Екатерины Второй, Александра Первого, нашествия Наполеона, и далее-далее-далее, вплоть до свержения Николая Второго с последующей за ним Революцией. Во все время показа Витя не забывал поддерживать отвисшую челюсть хотя уже и не так потрясенно, как выпало ему чувствовать себя в прошлый раз на «премьере». Паша тоже уже не собирался бегать с бубном шаманов, а Головкин просто записывал в походный блокнот весь ход сеанса. После второго «показа» они перешли к новому высохшему руслу, где все повторилось сначала. Граница невидимой стены — кокон — пленка соприкосновения двух измерений — контакт — прозрачное как бы стекло — непонятная вода в качестве экрана — и, собственно, сам показ «фильма». Так повторялось несколько раз, когда они переходили от одного притока к другому, и везде сначала были высохшие русла исчезнувших потоков, потом они заполнялись не то водой, не то каким-то черным раствором, по которому безопасно продвигался Буян, и в конце все четверо уже наблюдали очередную «серию» хронологии всего человечества. Им давали понять, что люди не одни на планете. Паша снимал все на фотопленку, заменяя уже третью катушку и складывая их в рюкзак вместе с образцами проб.

Последний заход перед вторым ночлегом они сделали у кромки левого русла, который когда-то втекал в бесчисленные притоки Оби. Занося в блокнот новую запись кадров о падении Рима, Крестовых походах и взятия Иерусалима Саладином, Головкин в который раз восхитился, потрясенно делясь с друзьями своими выводами:

— Это непостижимо! Невероятно! Понимаете? Таких съемок нет ни в одном документальном, или художественном фильме! Такого никогда и нигде, — сделал он ударение, — никогда и нигде, ни один режиссер не снимал! Нам здесь показывают такую технологию, до которой человечеству еще как чайной ложкой туннель до Китая копать. Понимаете, о чем я? Вот скажите, кто мог в реальном времени тех веков снять кадры открытия Америки Колумбом, а? Кто мог в натуральном режиме снять на камеру высадку Кортеса или, скажем, концерт Моцарта при дворе Людовика Пятнадцатого в Версале восемнадцатого века? Тогда же просто-напросто не существовало никакой техники, братцы! А нам показывают кадры реальных живых съемок!

По этому поводу он провел целую лекцию двум неразлучным друзьям, и когда Витя втихаря намерился смыться к одному из берегов исчезнувших русел, там он его и настиг. Кто? Друг-бурят, разумеется.

— Твой очередь разводить костер, — напомнил ему лучший оленевод по обеим сторонам Ледовитого океана.

— Аминь, — прискорбно и покорно, с долей соболезнования, сложил ладони младший боец.

Белов в это время, настроив рацию, как раз выходил на связь с генералом. Когда он закончил свою часть доклада о состоянии группы, оружия и прочих деталей, передал слово старшему помощнику.

— Лиса восемь-три, тебя слушает весь штат моих аналитиков, — донесся из мембраны голос Лебедева. — Говори, Кирилл Борисович, аналитики будут записывать.

И Головкин, с присущим ему интеллектом, стал подробно докладывать об удивительных технологиях неизвестной человечеству цивилизации.

— Товарищ генерал, по совокупности наблюдений мы имеем дело не с локальной аномалией, а с устойчивым феноменом, указывающим на наличие параллельной формы организации материи… возможно, с признаками превосходящего нас разума. Причем, полагаю, по всем категориям.

— Ну, понеслась вода по кочкам… — уныло просуфлировал Витя. — Теперь этот Ломоносов разовьет такую полемику, что до утра выспаться можно. Пойду-ка я отолью за кусты.

Доклад Головкина затянулся почти на два часа, во время которых на той стороне связи его переспрашивали, спорили, развивали целые научные диспуты, а Паша тем временем успел приготовить на костре их нехитрый ужин — тушенка, каша, по сто грамм припасенного коньяку и на закуску в тюбиках творожную массу. После доклада, когда все, насытившись, уже позволили себе покурить, а Буян возился с банкой собачьего корма, Головкин перешел с лекцией к младшим друзьям. Белов уютно устроился между их двумя рюкзаками и тоже приготовился слушать, пуская дым в темное звездное небо, на котором играли отблески пламени.

— Прежде всего, — начал Головкин, — хочу еще раз восхититься и подчеркнуть ту потрясающую технологию неизвестных нам хозяев, которую нам, а теперь через нас и всему человечеству они показали. Повторюсь, никто и никогда не мог снять кадры распятия Иисуса или казнь Пугачева при Екатерине Великой. Никто и нигде не мог записать на видеопленку в реальном режиме того времени, как адмирал Орлов сражается в Чесменской бухте с флотом Османской империи. Не существовало ни техники, ни самых допотопных кинокамер, чтобы снять для потомков первую высадку на неизученные еще берега ледяной Антарктиды, или ту же Гражданскую войну между Севером и Югом в Америке. Пока ясно я выражаюсь, бойцы?

— До усрачки, — подавил зевок Витя. — Это и ежу понятно, я не такой тупой, как наш оленевод из тундры.

Паша-проводник попытался было сунуть свой сапог в раскрытый рот друга, пока тот зевал, но Белов, как всегда, осадил обоих приятелей, приказав слушать дальше.

— Не-не-не, командир, — запротестовал Витя, ткнув пальцем в старшего помощника, — пусть этот интеллигент мне лучше расскажет, а каким-таким паровозом, они — эти, как их там… ну, хозяева неизвестного нам подводного мира, до сих не имеют желания показаться нам на глаза?

— Ну, вероятно, мы как человечество для них еще не созрели. Ждут более подходящего момента. Возможно, после какой-нибудь катастрофы… чтобы, значит, помочь… и объявить о себе.

— Да? А сейчас, значит, мы для них еще тупые? Не готовы к контакту? Подсовывают, понимаешь ли, какие-то сомнительные технологии, а сами игнорируют все человечество? Я, например, такие фильмы и в кинотеатрах могу посмотреть.

— Там актеры играют, дурья башка, — безысходно вздохнул старший помощник. — В наших фильмах все основано на постановках, режиссуре, сценарии, съемках. А тут нам показывают все в реальном режиме, все вживую, когда оно происходило в те времена, понимаешь, курилка картонная?

— А по мне, так до фени, что в реальном, что в постановках. Фильм «Чапаев» смотрел? Или «Неуловимые мстители»? Вот там, дядя, размах! Нет, конечно, бляха-муха, не спорю, что и тут интересно…

— Интересно?! — чуть не взревел его старший друг. — Да тут… да там… да тебе… — задохнулся он от возмущения.

— Давай короче, а, Кутузов? — безмятежно потянулся младший боец. — Кстати, вот Кутузова нам еще не показали.

— Полагаю, — пришел на помощь Головкину командир, пока тот задыхался от гнева на нерадивого бойца, — пробудь мы тут еще с месяц-два, и нам непременно прокрутили бы в хронологии всю историю человечества. Так, Кирилл Борисович?

Тот отдышался, добавив уже без ярости в голосе:

— Точно так. Если бы нам суждено было тут задержаться, то уверен, нам бы прокрутили в реальном режиме всю историю человечества с момента его зарождения на планете Земля. А возможно, прокрутили бы еще кадры зарождения самой Земли, космоса… — он секунду-другую подумал, — а возможно, чем черт не шутит — и сам момент Большого взрыва, когда зародилась вселенная. Понимаешь, ты, бестолковый элемент ошибки природы? — уставился он гневным взглядом на Витю, который от скуки пересчитывал гранаты в кармане. Жаль, что не пришлось их использовать, — мысли бравого бойца были заняты совершенно другим. Вот, помнится, как он закидал ими полярного червя… или отбивался от мутантов-медведей на задании под кодовым названием «Химический комбинат». А под ядерным полигоном Семипалатинска? Там тоже был подземный монстр-солитер, которого он, именно Витя, закидал гранатами, тем самым спасая своих сослуживцев.

— А? — вышел из состояния памяти бравый боец, когда получил кулаком в ухо.

— Слушать старших, — назидательно напомнил ему Паша-бурят, убирая кулак.

Между тем Головкин продолжил:

— Вот лишь несколько отсылок к тому, что мы не одни на планете. Прошу заметить, это лишь те, что я помню.

— Валяй, академия, — с барского плеча разрешил Витя, принимая позу лежачего кактуса. Или дятла — это уже на усмотрение Паши.

— В подтверждение своих выводов, — начал Кирилл Борисович, — позволю себе привести ряд зафиксированных ранее фактов, происходивших на планете в разные ее периоды истории. Итак, первый. Так называемый Тунгусский феномен 1908 года. Отсутствие кратера при колоссальной энергии взрыва, а также аномальные магнитные возмущения в течение нескольких дней. Тут явно побывала чужеродная нам технология. Не берусь утверждать, инопланетная или параллельная нам здесь, но факт присутствия чего-то чужого, как удалось доказать, налицо.

— А м-можно помедленнее? Я записываю, — потянулся к несуществующему блокноту Витя.

Старший помощник беспомощно развел руками.

— Цыц, холера! — ткнул Витю в бок Паша. — Мой слушать, а ты мешать, дятел.

— Второй факт, — продолжил Головкин. — Экспедиции в район перевала Дятлова в 1959 году. Характер травм, не соответствующий ни одной известной природной или техногенной причине, а также зафиксированные световые явления. Тут явно просматривается чужое присутствие. Не наше, не людское.

— Уже веселее… — хмыкнул младший боец.

— Третий факт. Наблюдения неопознанных летающих объектов, выскакивающих из среды океанов и систематически фиксируемые как военными, так и гражданскими службами, в том числе с подтверждением радиолокации. Четвертый. Глубоководные исследования в Марианской впадине, где фиксировались объекты, перемещающиеся со скоростями, недоступными известным аппаратам.

— Нормально… — выдохнул Витя. — Они ещё и плавают…

— Пятый. Серия экспериментов в секретных лабораториях на Аляске с измененными состояниями сознания, где испытуемые описывали схожие структуры и формы неизвестной науке субстанции, что мы наблюдаем здесь, в Обской губе.

При упоминании Аляски Паша толкнул Витю в бок:

— Твой Люда-жена щас там, на Аляска, с майор КГБ любоваться.

— За майора ответишь! — полез на него с кулаками ревнивый муж Люды.

Головкин сделал паузу.

— И, наконец, шестое. Многочисленные этнографические свидетельства северных народов, включая текущий регион, о «соседях», живущих «рядом, где-то внизу, под ногами» — цитирую по памяти. Сообразили? Упоминания народов так называемых сиртя или сихиртя, ушедших под землю еще на заре человечества. Это тоже учитываем.

— Записал, — послюнявил несуществующий карандаш младший боец.

В то время, пока его старший помощник читал двум лоботрясам научную лекцию, Белов, настроил рацию на передачу, и теперь в штабе Северной дислокации Четвертого отдела КГБ генерал Лебедев с его аналитиками слышал каждое слово Головкина.

— Все эти факты по отдельности можно было бы списать на совпадения, — заключил он в конце лекции, когда Витя начал уже засыпать. — Но в совокупности, с учетом наблюдаемого нами феномена, они складываются в… м-мм... как бы это правильно вам объяснить…

— Не томи, академия, — сонно вымолвил Савушкин, еще не предполагая, что Белов, давясь от смеха, тайком включил рацию на передачу, и теперь каждый Витин нюанс был слышен генералу с его помощниками.

— В заключении, товарищ генерал, — тоже, давясь от смеха и заметив, как командир включил рацию, поспешил добавить Головкин, — вынужден полностью признать и подтвердить наличие параллельной цивилизации, взаимодействующей с нашей средой через нестабильные участки пространства.

— К-как генерал? Какой г-генерал? — вмиг заикаясь, встрепенулся младший напарник.

В рации повисла тишина. На счастье бедного бойца, генерал не уделил ему внимания. Пока.

— Вы осознаете, что сейчас говорите, Кирилл Борисович? — вместо обращения к нерадивому бойцу, произнес Лебедев.

— Полностью, — ответил Головкин.

— Принял, — коротко сказал генерал. — Группа аналитиков уже в пути. С ними будет команда зачистки. Ваша задача — показать все точки контакта. Теперь будут разбираться мои академики, а не вы. Разведка твоей группы, Андрей, закончена. Слышишь, Белов?

— Так точно!

— Буду ждать тебя с полным докладом.

— Есть, товарищ генерал!

Наступила короткая пауза.

— А с бойцом Савушкиным у нас еще предстоит серьезный разговор, — Лебедев немного подумал, добавив: — На гауптвахте с засранцем.

Связь отключилась. Головкин посмотрел на командира, тот на него, и только тут, глядя на оторопевшего солдата, разразились безудержным хохотом, к которому подключился и предательский Паша.

— То есть, — вытаращил Витя глаза, — вы все это время знали, что рация включена?

— Ага.

— И Лебедев слышал, как я подкалывал этого Кутузова? — ткнул он пальцем в старшего друга.

— Ага.

— И… и он слышал, как я зевал?

— Ага.

— И… и все это время, пока академик читал лекцию, а я не слушал ее, вы все надо мной потешались?

— Ага, — уже все хором ответили три товарища по оружию.

— Ох, бля… — обреченно схватился за голову Витя.

— Твой теперь на губу попадать, — съехидничал злорадно друг-проводник. — А мой тебе передачки носить.

— Да пошел ты в задницу, сын мамонта… тоже мне предатель нашелся. Ну, ладно бы они, командиры, но ты?

— А я чё?

— Предупредить мог хотя бы…

— Ага. Хрена с два. Как ты мой подкалывать, так и я твой.

— Да? Отвечаешь? Ладно, хорошо. Заметано. Вот прибудем в штаб дислокации, так сразу расскажу генералу, как ты русский язык коверкаешь, паразит. Ты же техникум в Норильске кончал, и по-русски можешь чесать не хуже нас всех!

— А мне так по приколу, понял? — уже на чисто русском ответил хитрый бурят. — Хочу, по нормальному говорю, хочу — коверкаю назло тебе. Ты же злишься, когда я так прикалываюсь. Вот и мне доставляет удовольствие, когда ты в ярости. Сам меня постоянно обзываешь то мамонтом, то оленеводом, то тундрой…

— А ты меня не обзываешь? Я у тебя и кактус, и осел, и дятел… Ща как в харю заеду!

Назревала новая стычка.

— Отставить, бойцы! — пресек их Белов. Отсмеявшись, он посмотрел на серую поверхность бывшего русла. — Всем спать. Завтра нас заберут вертолеты.

…Утром Буян спокойно обнюхивал ящики с аппаратурой, вызывая улыбки у солдат из прибывшей группы. Один из техников протянул ему сухарь, пес с достоинством принял подарок и важно уселся рядом с Витей.

— Во! — обрадовался Савушкин. — Хоть кто-то в этой экспедиции ценит нас с тобой за заслуги. Видал, Буян? Может, орден дадут.

— Тебе еще губа светит, боец, — напомнил Белов. — Особенно после гранат.

— Товарищ майор, — оскорбился Витя. — Ну сколько можно вспоминать, а? Я же ими никого не взорвал.

— Весь комплект мне под опись. Усек?

Вертолет оторвался от земли, унося группу Белова от исчезнувших рек Обской губы, под которыми, возможно, действительно существовало что-то древнее, разумное, обогнавшее человечество своей технологией.

А где-то внизу, под черной неподвижной поверхностью, будто на мгновение мелькнуло отражение чьего-то огромного… глаза.

Глава 7

Объект «Реликт-17»Локация: Забайкалье, закрытый НИИ гидродинамики.

…Наступил май 1987 года.

Кирилл Борисович Головкин съездил в краткосрочный отпуск на дачу, Паша-бурят раздобыл новый словарь по русскому языку (назло своему закадычному другу), Белова пригласили в штаб Северной дислокации, где Лебедев поручил ему на две недели погонять по учебному полигону новое пополнение молодых бойцов, которым предстояло работать параллельно группе Белова с позывным «Лиса восемь-три». Природных и неопознанных аномалий в стране было еще до черта, и Летучий отряд уже самостоятельно не успевал распыляться во все стороны, поэтому срочно требовались дублирующие команды, способные бороться и разведывать то непонятное, неизученное, неизвестное науке, с чем сталкивалась группа майора на протяжении всей своей секретной деятельности. Сам же Витя, будучи примерным семьянином — как он полагал — побывал дома, приласкал любимую супругу, которая однажды ночью, после бурных излияний, как-то поинтересовалась:

— А почему у вас позывной так называется: «Лиса восемь-три»? Все хотела спросить.

— Ну, козочка моя… — усмехнулся в трусах Витя. — Ты когда лаборанткой работала у Лебедева, помнишь? Когда он еще полковником был, а наш Белов капитаном?

— Помню. И не называй меня козочкой, козел. Мы ж тогда с тобой как раз познакомились. Ты еще совсем салагой был.

— Не салагой, а младшим бойцом.

— А сейчас ты кто?

— Хм… — Витя глубокомысленно почесал репу. — Да, в общем-то, и сейчас я младший боец. Не перебивай!

— Ага.

— Короче, «восемь-три» в нашем позывном означает год основания группы. Значит, что?

— Что?

— Значит, «Летучий отряд Белова», как нас называют в Географическом обществе Академии наук СССР как раз и был создан в восемьдесят третьем. Все просто, как два пальца об асфальт. А потом мы уже с тобой любовь закрутили. Кстати, как там поживает майор на Аляске?

Верная жена, надо полагать, ушла от ответа — во всяком случае, что было потом, всемирной истории сей факт неизвестен. Через несколько дней Витя был уже в лагере. Тут-то Паша-друг и показал ему новый русский словарь, отчего получил по зубам, а Головкин зачитал новое задание от Лебедева. Предстоял долгий путь в Забайкалье, на этот раз поездом, так как собственный самолет Четвертого отдела КГБ стоял на ремонте в одном из ангаров Северной дислокации.

Ехали долго, уныло, состав шел обычным пассажирским маршрутом, останавливаясь на каждой станции, отчего у Вити создалось меланхолическое настроение. Обедали и ужинали прямо в купе, но иногда удавалось выходить в кафе при вокзалах, где поезд стоял особенно долго.

— Считай, половину Союза едем на жопе, — бурчал Савушкин, когда проигрывал в карты своему другу-оленеводу. Делать в пути было нечего, хотелось эмоций.

— Гранаты в этот раз спер? — грозно поинтересовался Белов, уткнувшись в карту Байкала.

— Не спер, а реквизировал, товарищ командир.

— Я вот удивляюсь, — засмеялся Головкин, — как ты избежал у генерала «губы»?

— Покаялся. Прошу простить, помиловать, дать шанс на исправление.

— И все равно спер?

— О вас же забочусь, нехристи. Вдруг понадобятся, как это было под Семипалатинском или на острове Вайгач. Забыли, как от мутантов отстреливались? Я тогда их штук восемь использовал.

— А сейчас сколько рассовал по карманам?

— Не скажу. По уставу обязан хранить молчание.

Так и ехали, иногда меняя локомотивы на станциях. Минуя три часовых пояса, на восьмой день пути за окнами потянулись выжженные солнцем сопки, редкие лиственницы, серые ленты дорог, которые вели непонятно куда, вихляли непонятно, где — и заканчивались непонятно каким тупиком. Лежа на верхней полке, в перерывах между сном и резанием в карты со своим лучшим другом-оленеводом (так он его называл), боец Савушкин предавался унынию. Ни по харе кому-то дать, ни гранату кинуть — сплошная качка вагонов с монотонным стуком колес.

— Я вот одного не пойму, — протянул он. — Мы что, опять в жопу негра едем, чтоб потом после нас все эти хреновы аналитики Лебедева взяли лавры открытий себе?

— Это, боец, география, — ответил Головкин, не поднимая глаз от папки. — Советую иногда открывать атлас, а не только бутылку.

— Атлас я открываю, когда на него стакан чая ставлю, чтобы не качался.

Паша хмыкнул, сидя у окна.

— Твой география знать: там, где жрать дают — там и Родина.

— Во! — оживился Витя. — Золотые слова, между прочим, хотя наш шаман и спит с оленями. Запиши, Ломоносов, в свои научные труды.

Белов молча слушал. Он уже знал: если Головкин молчит с папкой в руках — значит, дело будет не из простых.

Наконец старший помощник поднял голову.

— Слушайте вводные.

Витя демонстративно перевернулся на живот и уставился вниз, отхлебнув из фляги ощутимый глоток. Кирилл Борисович открыл папку.

— Объект «Реликт-17», который значится у нас в вводных данных, числился в секретных картотеках как закрытый научно-исследовательский комплекс гидродинамики, основанный в 1962 году неким профессором-физиком Дубровиным Иваном Яковлевичем. Кому интересно, биография ниже. Нет? Не интересно? Тогда идем дальше. Локация представляет собой удаленный сектор, координаты которого строго настрого засекречены. Основная задача опытов, проводимых в этом лимитном комплексе, было создание замкнутой автономной экосистемы, основанной на получении мыслящей биомассы.

— Чего-чего, не понял? — зевнул Витя. — Типа теплица с говорящими арбузами?

— Типа искусственная биосфера, боец, полностью независимая от внешнего мира. С собственным циклом воды, воздуха, питания и развития.

Паша нахмурился.

— Это как… маленькая тундра?

— В тундре арбузы не растут, олень ты сибирский.

— Именно так, пусть будет участок тундры, — кивнул буряту Головкин. — Только в контролируемых условиях с совершенно иным климатическим поясом.

Он перелистнул страницу.

— Эксперимент шел три года. Затем объект был экстренно закрыт по непонятным причинам. Персонал эвакуировали, а куда затем все подевались, тут под грифом «секретно». Документация частично уничтожена.

— Ясень пень, что сотрудники давали подписку о неразглашении, а их потом, после эксперимента, куда-нибудь в Антарктиду отправили. Чтоб молчали.

— Твой бы тоже молчать, а то зубы потом болеть от удара, — почесал кулак Паша.

— Почему документация уничтожена? — спросил Белов, не обращая внимания на перепалку двух закадычных друзей.

Головкин сделал карандашом какую-то пометку на полях документа.

— Формулировка гласит так: «непредсказуемая эволюция экосистемы».

Витя присвистнул.

— Ну все, блин. Приехали. Опять арбузы стали расти не туда.

— Если конкретнее, — перелистнул следующую страницу Головкин, — то растения начали проявлять признаки хищного поведения вместе с признаками коллективного разума.

— То есть? — уточнил Белов.

— Координация, обмен сигналами, совместные действия, командир. Не стая. Не стадо. Что-то ближе к… — он на секунду замялся, подыскивая подходящую формулировку, — ближе к единому цельному организму. Ну, что-то типа организованного муравейника — один общий на всех интеллект.

В купе стало тише, даже Витя перестал хлебать из фляги коньяк. Пока они не были на задании, Белов иногда позволял бойцам немного расслабиться, но на самом задании спиртное было запрещено. Только в качестве санитарной обработки ран и порезов.

— А люди? — спросил Паша.

— Люди ушли.

— Или их ушли, — осклабился Витя.

Головкин не ответил, перевернув еще одну страницу.

— Месяц назад объект подал сигнал. Самостоятельно. Через старые линии связи.

— Кто подал? — резко спросил Белов.

— В том-то и вопрос, — пожал плечами старший помощник. — Потому что система связи, по всем отчетам, должна была быть полностью изолирована, отключенная от питания.

— А сигнал что? — Витя сел.

— Фрагменты речи. Отдельные слова, обрывочные фразы, интонации, команды.

— Чьи? — спросил Белов.

Головкин закрыл папку.

— В том числе, хм… и генерала Лебедева.

Витя замер. В купе на миг воцарилась тишина. Буян, спавший всю дорогу под нижней полкой командира, навострил уши.

— Так… стоп. Это уже не смешно, бляха-муха. А Лебедев-то там каким боком? — открыл рот младший боец.

— Вот это он нам и поручил узнать, — пожал плечами Головкин. — По всем вытекающим выводам, в шестидесятых годах Лебедев был еще капитаном, как наш командир три года назад. И там он никак не мог находиться. У меня все.

Поезд дернулся, замедляя ход. Снаружи показалась заброшенная станция с одним единственным перроном, одним столбом, одним облезлым домиком дежурного.

— Прибыли, товарищи офицеры, — выглянул в окно Белов. — Выгружаемся быстро, четко, как на учебном полигоне. Лебедев уговорил машинистов, чтобы они сделали здесь остановку для нас, незапланированную по маршруту. Амуницию в руки, рюкзаки на плечи — Буян, вперед!

Не прошло и минуты, как группа Белова уже стояла на пустом полустанке. Издав прощальный гудок, пассажирский состав покатил дальше, набирая скорость в окружавшей тайге.

Дальше был вертолет. Их встретили на взлетной площадке, после того как они на заказанной генералом машине добрались к месту вылета. Гул винтов резал воздух, поднимая пыль с сухой земли. Забайкалье с высоты выглядело еще более чужим — пустые пространства, редкие леса, одинокие скалы, ветер, и полное отсутствие каких-либо людей. Даже охотники за пушниной не заходили в эти места, которые на карте белели пустым пятном в радиусе трехсот километров.

— Баргузинская зона, — отметил Головкин. — Нечто вроде Бермудского треугольника, только не на самом Байкале, а в прилегающей территории. Такие зоны отчуждения называют тут «Баргузинским заповедником».

— Хренасе, заповедник, без людей, без животных, — буркнул Витя. — Прямо курорт. Не хватает только пальм и коктейля.

— Тебе коктейль из лопаты сделать? — предложил Паша.

— С зонтиком?

— С лопатой.

Через три часа полета над сопками, болотами и сплошными лесными массивами, показался объект. Пилот повел вертолет на снижение. Спецназовцы увидели сначала высокий забор с ржавой колючей проволокой, за ним бетонные корпуса, вросшие в землю, потом из-за ограждения вырос купол, который стоял в центре комплекса, полупрозрачный, мутный, как застывшее стекло.

— Это он? — спросил Витя.

— Похоже, да, — ответил Головкин. — Основной модуль экосистемы.

Вертолет сел за пределами периметра, выгрузил группу, взвыл винтами и, закручивая вихри турбулентности, пошел обратным курсом к себе на базу. Попрощавшись, пилот крикнул из кабины что-то ободряющее, но был заглушен грохотом, от которого у всех заложило барабанные перепонки. По договоренности с Лебедевым, спецназовцев должны были забрать на следующий день, когда они отчитаются по связи об успешно проведенной разведке.

Дальше двинулись пешком, прокладывая путь сквозь давно нехоженые заросли пихты, кедра, сосен и чего-то еще, совершенно непроходимого, похожего на колючие кустарники какой-нибудь неизвестной планеты из жанра научной фантастики. Идущий впереди Паша-проводник, обогнав Буяна, нюхающего вход, толкнул створки ворот, которые с трудом открылись, скрипнув неприятным скрежетом давно несмазанных петель.

Буян первым проскользнул внутрь, втягивая в себя непривычный запах воздуха. Повел носом в одну сторону, в другую, бросил вопросительный взгляд назад на хозяев и тихо зарычал.

— Чует, — высказал свою мысль Головкин, извлекая из рюкзака датчик чужого присутствия. Тот щелкнул, издавая тихий зуммер, шкала скакнула вверх, но тотчас опустилась: пока было чисто.

— А ты думал, Кутузов, что тебя тут с оркестром начнут встречать? — съязвил Витя, наизготовку беря автомат. — Баб в фургон, цветы в машину, автографов не даю?

Внутри двора за бетонной стеной было тихо, ни ветра, ни птиц, никаких других посторонних звуков.

— Система замкнута в собственном цикле, — сделал заключение старший помощник. — Внутри свой климат.

Они подошли к куполу, поверхность которого дрожала едва заметной вибрацией. Головкин достал прибор, провел поверхностное сканирование.

— Давление внутри выше нормы. Влажность повышена. Газовый состав отличается от внешнего.

— А дышать-то хоть можно? — спросил Витя.

— Ну, ты же дышишь сейчас, боец.

— Это сейчас. А вдруг потом кони двину?

Впереди них неожиданно автоматически открылся шлюз, видимо, запрограммированный автоматикой на посещение, когда чей-то ботинок касается подножного коврика с датчиком нажима. Постояв секунду-две и обводя взглядом периметр, все четверо, с автоматами наперевес, двинулись внутрь, и…

И встали как вкопанные, дико уставившись на то, что предстало их потрясенным взглядам. В каком-нибудь родовом могильном склепе и то, наверное, было бы не так жутко, чем в этом замкнутом помещении, внутри которого, бурля и разветвляясь во все стороны, кипела полноценная масштабная… жизнь.

Хотя, стоп! — пожалуй, нет… не жизнь. Во всяком случае, не та, к которой они все привыкли, а нечто абсолютно другое, совершенно не поддающееся человеческому разуму. Нечто абсурдное и невероятное до такой степени, что не только у Вити, но даже у командира Белова, повидавшего за свои годы не один десяток различных природных аномалий, глаза начали вылезать из орбит от возникшего потрясения. Савушкин округлил глаза больше других, поддерживая прикладом автомата отвисшую челюсть. Улыбка исчезла, сползла с лица, из которого, казалось, выползло новое обличие, как молодая змея из старой кожи, потом поменялось, приняв облик изумленного кактуса (так бы охарактеризовал состояние младшего бойца его закадычный друг Паша). И было от чего…

Пренебрегая всеми законами природами, постулатами физики и прочими догмами различных наук, все помещение шевелилось корнями, стлалось под ногами лианами, колыхалось стеблями сотнями и сотнями растений, которые медленно, но осмысленно… передвигались по полу.

Растения двигались!

Листья поворачивались к ним, слегка изгибаясь зелеными нитями щупалец, тянулись в их направлении, словно давно не чувствовали присутствия человека. Некоторые соцветия раскрывали свои уродливые огромные лепестки, усеянные рядами полноценных зубов, почувствовав запах человечины. Десятка два растительных создания, похожих на окровавленные ошметки чьей-то разорванной плоти, нацелили свои заостренные шипы прямо в лица вошедших. Одно из мыслящих существ в образе колоссального кактуса, усеянного длинными иглами, потянулось в сторону Вити. Тот, пятясь к двери и теряя опору, едва не вывалился спиной назад, прямо под лапы Буяна, который скалил свои клыки на невиданное зрелище.

— Эт-чё еще за ботанический сад с цирком… — заикаясь, успел сохранить равновесие Витя.

— Кактус кактуса нашел. Свой брат видеть собрата, — заключил с ехидной улыбкой друг всех оленеводов страны.

Где-то в глубине неожиданно послышался странный звук, от которого у всех четверых спецназовцев засосало под ложечкой. Буян уловил какое-то скрытое движение, что-то среднее между ветром и шагами, после которого вдруг раздался, как бы искаженный помехами голос, причем, узнаваемый настолько, что у Вити на голове неприятно зашевелились волосы.

— Группа Белова… приступить к осмотру…

Паша побледнел, пытаясь нащупать под курткой древний талисман в виде засохшей лапки куропатки, который подарил ему в детстве знакомый шаман.

— Эт-то… это же… о, хрень небесная, я ща обделаюсь, — почти всхлипнул Витя, бестолково водя автоматом в разные стороны. Голос, казалось, шел ниоткуда.

Белов сжал челюсть. Головкин резко повернул голову в сторону звука. Голос повторился, теперь уже гораздо отчетливее, с ноткой приказа.

— Действовать по инструкции…

Витя сглотнул.

— Слышь, академия… с-скажи, что это не он… не н-наш Лебедев, — предательская икота выдала младшего бойца, что он изрядно напуган.

Головкин, глядя вглубь купола, шагнул вперед, прислушиваясь всем своим организмом.

— Так… стоп… Если система замкнута, — стал он лихорадочно размышлять вслух, — значит, она должна была развиваться в пределах заданных параметров. Биология, химия, климат. Тут пока все понятно, по законам. Но, черт побери…

Он поднял взгляд на дрожащие стенки купола.

— Здесь появился новый фактор.

— Какой? — спросил Белов.

Старший помощник, озираясь на шевелящиеся стебли растений, иные из которых просто двигались и ползали по полу, невесело скривился в улыбке.

— Теперь, когда мы вошли в изолированный купол, мы занесли с собой еще и часть информации из своего мира.

Витя моргнул.

— Чего-чего?

— Погоди, дай объяснить, — озадаченно осмотрелся по периметру старший помощник. — Любая экосистема, это не только материя, а еще и обмен сигналами. У растений, например, он химический. У животных — поведенческий. У человека — речь, символы, память.

Он постучал пальцем по виску, обведя всех спецназовцев взглядом, включая командира.

— А теперь представьте себе замкнутую живую систему, которая начинает… копировать информацию извне, из незнакомого ей мира — в данном случае нашего, из которого мы проникли сюда, считай, что без приглашения. Некие электромагнитные волны, которые впитывают эти живые растения на уровне мыслей. Понимаете — мыслей!

Паша нахмурился.

— Как радио, что ли?

— Хуже, — покачал тот головой. — Как губка. Как мочалка у тебя в ванной, или как накопительный блок ЭВМ. Как хочешь это называй. У нас тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год на дворе, а я в данном случае ни бельмеса не шарю, как сказал бы твой друг. Соображаешь, Паша? Фигурально выражаясь, каждый из нас имеет свой потолок, выше которого уже не прыгнуть. Я достиг своего потолка, и дальше не черта не смыслю. Можете пристрелить меня на месте, но совершенно не лезет в голову, как могут растения мыслить, передвигаться по полу, да еще и накапливать информацию. Тут я пас, братцы.

Он на секунду задумался.

— Хотя…

Глава 8

Витя поежился, начиная незаметно продвигаться свободной рукой к карману, где находились гранаты. Чего греха таить, с ними он чувствовал себя гораздо увереннее.

— Мне уже не нравится, куда ты ведешь, Кутузов. И этот голос Лебедева тут в придачу…

— Причем, молодого, — кивнул в знак согласия командир, — которого, по всем законам природы тут быть не должно.

— Помните, он нам перед отправкой сюда, как раз и говорил об этом? — пожал плечами старший напарник. — Что полученные в эфире сигналы, датированные невесть каким образом еще шестидесятыми годами, содержали его собственный голос? Вот сейчас мы услышали его наяву. Но, будь я проклят, если могу уловить хоть какое-то объяснение данному феномену.

— Ага, — повел автоматом во все стороны Витя. — Все эти ходячие рододендроны, кактусы, фикусы. Они чё, мать их в жопу, еще и в футбол начнут тут играть? А я на воротах?

Он вскинул автомат к потолку, откуда стелились щупальца зеленой субстанции, шевелясь разветвленными нитями.

— Эй, кто там есть? Скиньте нам мяч, я ща как зафигачу один ноль в нашу пользу!

— Прекрати! — оборвал его шутку Белов. — Кирилл Борисович, что у тебя еще есть?

— Да вот думаю, что сигнал, который получили в эфире, — продолжил тот, — не мог возникнуть внутри системы. Значит, она его где-то из чего-то взяла.

— Где?

Головкин посмотрел командиру прямо в глаза.

— У нас. У людей.

Он сделал паузу.

— У всего человечества.

Где-то рядом медленно сдвинулся куст, протягивая к ним свои шипастые ветки в желании уколоть чем-то ядовитым. Савушкин с потрясением выдохнул:

— То есть… вся эта хренова ботаника нас сейчас слушает? Понимает?

— Не просто понимает, боец, — с каким-то зловещим присвистом ответил Головкин, ткнув пальцем в тянущийся к ним кустарник. — А запоминает. Анализирует. Воспроизводит накопившуюся информацию голосами людей. В данном случае мы слышали голос молодого Лебедева, которого здесь никогда — повторяю — никогда не было. Он просто физически здесь не мог быть в шестидесятых годах.

Повисла тяжелая пауза. Кусты шевелились, расползаясь по полу, иные из которых пытались вслепую, ориентируясь, очевидно, только на запах, добраться к ногам группы. Буян отскочил в сторону от одного самого настырного щупальца, которое уже хотело обвить его лапу. Грозно зарычав, пес яростно поскреб когтями по полу.

— Прекрасно, — буркнул Витя. — Просто офигеть. Значит, если я сейчас скажу этой живой клумбе: «Эй, подскажите, а как нам пройти в библиотеку?»

— Она это выучит, — подтвердил Головкин.

В этот момент как бы ниоткуда, из пустого пространства, прозвучал все тот же молодой голос Лебедева:

— Белов… подтвердить статус…

Командир резко повернулся.

— Источник?

Головкин показал вперед. Там, между стеблями, что-то двигалось, какая-то бесформенная масса, похожая сначала на тень, потом она приняла очертания расплывающейся в тумане фигуры, будто кто-то пытался вспомнить, как выглядит человек, но ошибся в деталях. Так ваяет еще незаконченную скульптуру мастер по мрамору, делая и переделывая первичный набросок — что-то до такой степени абсурдное, отвратительное, вызывающее тошноту, неправильное по своей анатомии, что Витю невольно потянуло вырвать прямо под ноги.

— Оба-на… — протянул он с позывами рвоты. — Не-не-не, бляха-муха… я на такую срань не подписывался.

За первым уродливым силуэтом из зелени выступил второй, за ним третий, деформируясь и меняя форму прямо на глазах оторопевших бойцов. Савушкин навел автомат, сразу потянувшись к карману с гранатами.

— Ну и урод же ты, Шарапов, — взял он первого мутанта на мушку, готовый вот-вот нажать на спусковой крючок.

— Отставить! — скомандовал Белов.

— Да я им ща чачу захерячу, командир!

— Стоп! Посмотрим, какие у них намерения.

Между тем, фигуры сразу нескольких уродливых сгустков, то меняя, то приобретая облик человека, расплываясь в стороны и снова собираясь в формы, казалось, совершенно не видели людей, появившихся у них в оранжерее. Окутанные зелеными щупальцами, переливаясь и дрожа в воздухе как жидкий кисель, они мутировали с каждой секундой, превращаясь то в студенистый пудинг, то в застывшую на мгновение цементную массу, чтобы тут же снова обрести очертания человека. Прямо перед Пашей две или три фигуры — тут было не разобрать — вообще уже трансформировались в одно цельное тело с несколькими парами рук, ног, а вместо одной головы, из расплавленного как жидкий пластилин сгустка, выросло что-то похожее на огромный мыльный пузырь с четырьмя парами глаз и несколькими ушными раковинами — одно выше другого. Рот отсутствовал напрочь, или подвергся метаморфозе где-то сзади сгустка, а те самые глаза, то перемещаясь, то сползая вниз, очевидно, были слепыми, так как распадавшиеся фигуры постоянно натыкались на столы, перегородки, падая и тут же собираясь в один единый организм, как жидкая ртутная капля. Вся трансформация происходила настолько быстро, что Витя не успевал прицеливаться, в то время как Головкин лихорадочно настраивал датчик чужого присутствия.

— Они же слепые как черви, эти уроды! — только сейчас сделал вывод младший боец. — Не видят даже собственной жопы. Если она у них есть, конечно, — уточнил он.

— Потому и велел тебе не стрелять, — молвил командир, сам опуская автомат. — Похоже, они безобидны.

— Ага, как же. А если они мясом питаются? Кроме нас же здесь никого нет, а мне нежелательно оказаться у них в качестве белкового протеина.

— Умничать? — вставил свои пять копеек друг-проводник.

Буян тряс шерстью, сбрасывая с себя налипшие лепестки чего-то живого, ползущего, а Головкин с удивлением смотрел на шкалу датчика.

— Странно, но прибор ничего не показывает. Только нас и органику растений. Мыслящей формы ноль.

— А он и не покажет, Кирилл Борисович, — озарился догадкой Белов. — Помнишь, как месяц назад мы на Обской губе в исчезнувшем русле наблюдали под водой виртуального двойника бойца Савушкина? Там было другое измерение, верно? Вот и эти мутирующие твари, по всей видимости, тоже из другого отрезка пространства. Из параллельного времени. Смотри, — он закинул автомат за плечо, нагнулся, поднял с пола какую-то ветку и, размахнувшись, бросил в сторону пульсирующей массы, которая продолжала делиться на несколько человекоподобных фигур. — Видишь?

Ветка, не встретив сопротивления, пролетела сквозь сгусток, словно перед ней не было никакой преграды, прошла прямо внутрь, и упала по ту сторону шевелящегося пузыря. Глаза мутанта съехали в сторону, от правого бока отпочковался какой-то фрагмент, похожий на каплю, и вся масса, вобрав в себя колышущихся в воздухе человекоподобных фигур, пульсируя, уползла в кусты, где и просочилась сквозь узкие щели в пол. Несколько секунд, и помещение лаборатории очистилось, оставив после себя только зеленые щупальца растений.

Несколько минут было тихо. Буян перестал трясти шерстью, Паша вернул свой шаманский амулет под куртку, Витя захлопнул отвисшую челюсть, все еще продолжая сжимать автомат, а у Головкина появилась новая версия.

— Хм… надо же. А ведь ты прав, командир. Хорошо, что я не задействовал пульсатор. Видимо, эта мутирующая органика действительно была слепа и безобидна для нас. И если она была лишь фантомом из другого пространственного вектора, то тогда все объясняет.

— Кому объясняет, ты, министр науки? — взвился Савушкин. — Вам с командиром может и объясняет, а вот нам с этим оленем, — ткнул он пальцем в сторону Паши-друга, — ни черта непонятно.

— За себя говорить, дятел, — предательски примкнул к старшим товарищам лучший друг оленеводов. — Мой техникум в Норильске кончать, так что я все понимать.

— Мы, братцы, — продолжил Головкин, — только что стали свидетелями невероятного феномена природы. Перед нами были не организмы в прямом понимании этого слова. Сейчас на наших глазах происходила некая реконструкция.

— Чего… то есть, кого? — не понял Витя.

— Нас.

Как бы в подтверждение его словам, из щели пола под дальним кустом донесся голос:

— Группа Белова, доложить о результатах разве… разве… разведки.

Голос заикнулся несколько раз, будто на чьем-то магнитофоне зажевало пленку, и она прокручивалась заново снова и снова.

— Слышите? — поднял палец Головкин. — Эти мыслящие растения, используя параллельное нам измерение, пытаются имитировать и самих нас, и голоса людей — в данном случае мы узнаем тут голос нашего генерала Лебедева из шестидесятых годов, когда он еще был капитаном. Здесь все ясно. Органика единого цельного разума растений пытается реконструировать нас, в то же время имитируя человеческий голос. — Он секунду подумал. — Остается невыясненным только одно. А именно: каким-таким образом растительный мыслящий организм мог в шестидесятых годах, когда тут проводили эксперимент, слышать голос Лебедева, если того здесь никогда сроду не было, — закончил он последнюю фразу с нажимом. — Вот это-то мне и непонятно.

— А мне понятно, энциклопедия ты ходячая? — не отставал вконец разъяренный младший боец.

Смысл изречений Головкина понять для Вити было так же трудно, как поймать в женском монастыре голую бабу. Или увидеть новогоднюю елку на башне военного танка. Или сопоставить яичницу на завтрак с косинусом гипотенузы. Короче, хрень еще та.

Кирилл Борисович, вздохнув, на миг задумался. Сейчас они стояли все рядом, подальше от растений, которые вслепую продолжали шевелить своими зелеными стеблями, как бы ощупывая пространство в поисках живой плоти. Особой угрозы пока не было, поэтому старший помощник позволил себе на минуту отвлечься, разъяснив этому бестолковому бойцу свои выводы.

— Ладно, — вторично вздохнул он. — Пока нам вроде бы ничего не угрожает, так что попытаюсь тебе разложить все по полочкам, — угрожающе посмотрел он на Витю. — Ты разрешишь, командир?

— Буян спокоен, растения пока не проявляют агрессии, так что валяй, Кирилл Борисович, мне самому интересно, к каким выводам ты пришел. А ты, Паша, не выпускай из поля зрения сектор обзора, — велел он буряту. — Но тоже слушай, чтобы потом не задавать глупых вопросов как твой безалаберный друг.

— Так точно! — на чистом русском отчеканил хитрый друг-проводник, отчего у Вити зачесался кулак.

— Начну по порядку, — продолжил Головкин, принимая позу лектора где-нибудь на кафедре института. — Итак… Кто-нибудь из вас двоих, — обратился он к друзьям, — читал книгу «День триффидов»? У командира я не спрашиваю — знаю, что читал.

Белов кивнул утвердительно, начав заинтересованно слушать.

— Читали?

— Нет, — хором ответили те.

— Хм… значит, придется объяснять еще глубже. — Скосив взгляд на шевелящуюся массу зелени, он закурил сигарету. — Думаю, эти хозяева оранжереи будут не против. Короче, слушайте. В 1951 году некий английский писатель Джон Уиндем опубликовал у себя на родине роман, который впоследствии станет бестселлером по всему миру. У нас в стране он появился лишь в 1966 году, очевидно, как раз тогда, когда в этих стенах лаборатории начали проводить тот самый эксперимент с мыслящими растениями, пытаясь привить им человеческий разум. Чтобы долго не углубляться в роман, суть там была такая: некая форма жизни посетила нашу планету в образе странных существ, похожих на ходячие соцветия выше человеческого роста, которые начали охотиться на людей, завоевывая под себя все пространство Земли. Растения передвигались с помощью нижних конечностей, постепенно истребляя все человечество. Если коротко — то земляне скрывались в колониях. Финал с хеппи-эндом пересказывать вам не буду, но саму суть сюжета, надеюсь, вы поняли. Нет?

— Они там чё, эти арбузы тоже в футбол играли? — с долей сарказма попытался уяснить для себя Витя.

— Не в футбол, бестолочь. Впрочем, для тебя, неуча, и футбол сгодится. А я, в общем-то, о другом. Паша, слушаешь?

— Мне интересно. Продолжай, — на чисто русском отреагировал тот.

Витя мстительно уставился на предателя, готовый отвесить тому оплеуху, но Белов показал кулак.

— Формально выражаясь, Уиндем описал почти то, что мы сейчас здесь наблюдаем, — поднял палец Кирилл Борисович. — У него там растения как бы и не обладали коллективным разумом, в нашем человеческом понимании этого слова, но все же подчинялись некой разумной структуре, вроде как муравьи у нас на планете. Если быть более точным, рядом с нами существует муравьиная цивилизация, имеющая своих солдат, фермеров, рабочих, милицию, врачей, нянек, и собственную королеву. Но мы не замечаем их, а они не знают о нас. Так и с этими растениями. Буду, наверное, прав, если предположу, что во время эксперимента неким подопытным экземплярам здесь привили зачатки человеческого интеллекта, а уже сам весь растительный биом сумел его развить до нынешнего состояния, когда мы своими глазами увидели, как этот коллективный разум может управлять некой субстанцией из другого временного портала, способной делиться и почковаться на человекоподобных мутантов. Плюсуем сюда же и имитацию человеческой речи — в нашем случае, почему-то именно голоса генерала Лебедева. Сейчас пока ничего не смогу объяснить, но надеюсь, что, когда после нас сюда прибудут его аналитики, они и займутся расшифровкой столь непонятного для меня феномена. Пока ясно выражаюсь?

— Валяй дальше, — тоже закуривая, с барского плеча разрешил Витя.

— Эта биоценозная система научилась копировать человеческую речь и сами повадки человека. Она также способна воспроизводить форму, используя растительную биомассу. Она не просто копирует, а еще, видимо, и адаптируется в этой новой для нее среде. Иными словами, улучшает саму себя, — сделал он ударение. — Но, по всем вытекающим выводам, тогда, в шестидесятых годах, эксперимент, вероятно, вышел из-под контроля, сам того не предполагая, что создал… — он помедлил секунду, — создал… новую форму жизни.

— Параллельную нам, человечеству, — добавил Белов.

Прошло несколько секунд, прежде чем Витя обрел дар речи.

— Слышь, Тимирязев, а она нас не сожрет?

— Она нас заменит, — беззаботно пожал плечами старший помощник.

Наступила зловещая пауза.

— Чё-то я передумал радоваться, — почесал за ухом дулом автомата младший боец. — К маме хочу. — Немного подумал. — Нет, лучше к жене.

В течение еще трех часов они обследовали почти каждый уголок секретного объекта. Растительная масса, похожая на зеленый кисель, больше не появлялась, просочившись куда-то в нижние этажи канализации. Пропал и голос генерала Лебедева, когда он еще был молодым капитаном. Проходя по отсекам с надписями «Лаборатория №1», «Лаборатория №2», «Блок анализов», «Цех обработки», «Радиорубка», «Комплекс технического обеспечения», все четверо тщательно осматривали каждую ампулу, каждый прибор, покрытый залежавшейся от времени пылью, раскрывали уже давно не работавшие холодильники и отключенные от сети морозильные камеры, заглядывали в пустующие комнаты отдыха, составляя собственное мнение о царившей здесь когда-то хлопотливой работе двух десятков сотрудников станции. Витя умудрился влезть головой в остановившуюся когда-то центрифугу, да так неудачно, что его пришлось вытаскивать за ноги всем коллективом, отчего Паша-бурят тут же не преминул выдать заслуженный упрек.

— Надо быть жопой влезть, а не башкой.

Кругом в запустении царила разруха — видимо, живые растения побывали и здесь, поскольку повсюду виднелись засохшие когда-то следы их присутствия. Было видно, что станцию после неудавшегося эксперимента, в спешке закрыли, а сам штат сотрудников покидал ее впопыхах, бросая на произвол судьбы и высокоточную аппаратуру, и новейшие по тем временам разработки приборов, и сами результаты проводимых здесь опытов в виде пробирок, запаянных ампул и прочих химических приспособлений. Несколько образцов Паша-бурят уложил в рюкзак. Вероятно, здесь побывали и не только растения, так как Головкин обнаружил еще несколько застывших остатков чего-то высохшего, сморщенного, как истлевшая мочалка — как будто по полу когда-то проползло что-то склизкое и бесформенное, похожее на огромный фрагмент желеобразной медузы.

— Эта чертовщина… как бы ее так назвать, чтобы было понятно для всех… — почесал он рукой затылок. — Короче, эта, будем называть ее «протоплазма», ползла тут по полу, делясь на почкообразные части, как ящерица отбрасывает свой хвост в момент крайней опасности. Разделилась там, у коридора, отпочковалась здесь, уже внутри, потом уползла в щель, где на нижних уровнях, видимо, и продолжала размножаться. Нет?

— У меня спрашиваешь, Кулибин? — огрызнулся Витя, все еще злой на предателя-Пашу. — А ты чё зубы скалишь, шаман в неизвестно каком поколении? Вот встречу тех зеленых придурков с двумя головами, сразу дам твои координаты — будешь у них на закуску.

Обследовав два этажа некогда работавшего комплекса и не найдя больше ничего интересного (за исключением брошенных костюмов химзащиты, испорченных временем противогазов и прочей лабораторной амуниции), группа вернулась в отдел оранжереи, где впервые столкнулась с неизвестной доселе формой жизни. Несколько кустов передвинулись ближе к выходу, две-три лианы, извиваясь вслепую, пытались вытянуть свои щупальца навстречу свежему дыханию ветра, но в остальном вся зеленая масса продолжала вести себя мирно, шевелясь в разные стороны. Видимо, у них происходил мысленный процесс общения, делясь друг с другом поступающей снаружи информацией. Остановившись у тумбы с микроскопом, на котором висели сгустки зеленых шевелящихся нитей, слово взял командир.

— Судя по их мирному поведению, эти существа нам пока не страшны. Так что предлагаю устроить ночлег в комнате отдыха и выйти на связь с генералом. Сменяя друг друга через каждые два часа, проведем эту ночь внутри, а Буян будет помогать сторожить наш сон. На утро вызовем вертолет, пуская потом уже аналитики Лебедева разбираются тут. Разведку мы сделали, задание считаю выполненным. Вопросы, товарищи офицеры?

Вопросов не было. Все отправились в комнату отдыха готовиться к отдыху. Поужинав, расположились на ночлег.

А наутро…