Пожарный в доме магов огня

Глава 1: Самовызов

Горел я второй раз за сутки, и второй раз мне это категорически не нравилось.

Первый был склад на Промышленной: третий этаж, сын сторожа в шкафу подсобки, дым такой, что фонарь видно на вытянутой руке и не дальше. А второй начался прямо сейчас, в незнакомой комнате, и пах он совсем не так, как пахнут наши пожары. Никакой химии, никакого горелого пластика, только шерсть, старое дерево и масло. Так, наверное, горели дома лет триста назад, когда про пенополистирол ещё никто не слышал и жить, по идее, было проще.

Глаза я открыл зря. Под потолком ходил густой жёлтый дым, тяжёлый, как мокрое одеяло, и медленно оседал вниз, а справа по стене весело полз огонь. Горел гобелен с рыцарем на коне, причём горел красиво, по краям, с золотой каймой. Художник бы оценил, а я не оценил.

— Спи, братишка, — ласково прошептали за дверью.

В замке дважды провернулся ключ, и чьи-то шаги неторопливо ушли по коридору.

Ну здравствуй, новая жизнь.

Тело немедленно предложило вскочить и бежать к двери. Тела в таких ситуациях всегда предлагают самое глупое: встанешь в полный рост, голова окажется в дыму, два вдоха — и дальше ты уже никуда не бежишь, тебя выносят. Если, конечно, есть кому. Поэтому я не вскочил, а скатился с кровати, приложившись локтем о доски, и вот тут удивился по-настоящему. Локоть был острый, как у подростка, а грохнулся я с таким звуком, будто с кровати упал неполный мешок картошки.

У пола воздух оказался чище. Горячий, едкий, но дышать можно, если через ткань. Я уткнулся носом в рукав и обнаружил, что рукав батистовый. С кружевами.

С кружевами, мать его.

— Так, — сказал я вслух, чтобы хоть что-то в этом мире было понятно. Голос вышел тонкий, ломкий, без моей прокуренной хрипотцы. — Либо я умер, либо меня переодели. И второе как-то обиднее.

Перед глазами мигнуло, и прямо в воздухе развернулись синие строчки, ровные и аккуратные, как на мониторе у нашей диспетчерши Галины Петровны.

[ВЫЗОВ ПРИНЯТ]

[Тип: пожар в жилом помещении. Ранг: 2]

[Пострадавших: 1 (вы)]

[Время прибытия расчёта: расчёт не предусмотрен]

— Самовызов, — оценил я. — Галина Петровна за такое премии лишила бы.

Удивляться было некогда. Этому я учил каждого новенького: пожар не будет ждать, пока ты удивишься. И каждый новенький на первом выезде всё равно стоял с открытым ртом. Я свой рот закрыл и огляделся уже по-рабочему.

Комната метров пять на шесть, богатая: камин, ковры, кровать под балдахином, который пока держался, но это ненадолго. Слева окно, закрытое ставнями. Прямо дверь, та самая, в которой только что поворачивали ключ. И горела эта дверь снизу, ровной полосой вдоль порога, будто кто-то прошёлся по доскам тряпкой с маслом, а потом аккуратно поднёс лучину. Сами по себе так не горят ни двери, ни гобелены. Падает свеча — горит угол. Стреляет уголёк из камина — горит у камина. А ровная полоса вдоль порога в нашем деле называется коротко и некрасиво.

Поджог.

[Обнаружен ускоритель горения: масло лампадное. Площадь розлива: порог]

— Спасибо, умная, — буркнул я. — Без тебя бы ни за что не догадался.

[Пострадавший язвит. Это нормальная реакция на стресс]

Ещё и психолог. Полный комплект.

Дверь я всё-таки проверил, хотя открывать её не собирался. Тыльной стороной ладони, сверху вниз: наверху горячая, у пола чуть тёплая, а от латунной ручки пекло так, что подносить к ней руку не хотелось. За такой дверью коридор уже горит вовсю, и стоит её открыть, как в комнату рванёт свежий воздух. Всё, что здесь сейчас тлеет и коптит, получит ровно то, чего ему не хватает, и полыхнёт разом, вместе с тем, кто открывал. Обратная тяга. Я видел, как она выносит двери вместе с людьми. Последний раз — сегодня. Или вчера, тут уж как считать.

На складе я как раз передал пацана через окно Лёхе на выдвижную лестницу, обернулся, а внизу какой-то умник выбил дверь на лестничную клетку. Помочь хотел, наверное. Воздух пошёл, склад вздохнул, и на этом всё. Тридцать один год стажа, а последнее моё слово на этой земле было «держи». Мог бы и что-нибудь поприличнее сказать, честное слово.

[Пострадавший отвлекается. Рекомендация: не отвлекаться]

— Да иду я, иду.

Я подполз к окну. Ставни были заперты изнутри на простой крюк, и я его откинул, но сами створки открывать не стал. Открыть окно сейчас — это то же самое, что открыть дверь, только с другой стороны: воздух войдёт, огонь обрадуется. Сначала надо было подготовиться, а уже потом устраивать сквозняк.

Дым тем временем опустился ещё, и между ним и полом оставалось сантиметров сорок, не больше. Пламя на гобелене добралось до верхней кромки, перекинулось на потолочную балку, и по самому слою дыма пробежала первая рыжая волна. Пробежала и погасла. Примерялась. Такие волны я видел много раз и знал, что после третьей-четвёртой вспыхивает всё сразу: дым, мебель, балдахин и тот, кто не успел уйти. Минута у меня была. Может, две, если повезёт.

На тумбочке у кровати, к счастью, стоял полный кувшин. Вода была тёплая, но мокрая, а это главное. Шёлковую простыню я отбросил сразу, от шёлка в таком деле толку как от зонтика при пожаре, зато нижняя оказалась полотняной, плотной, такой хоть корабль швартуй. Полкувшина я вылил на неё, обмотал голову и плечи, а остальное плеснул себе на грудь.

И только теперь посмотрел на руки, которыми всё это делал.

Руки были тонкие, белые, с длинными пальцами и чистыми ногтями, без единого шрама и мозоли. На запястье болтался серебряный браслет с тусклым камнем, похожим на остывший уголь. Колени, торчавшие из-под ночной рубашки, напоминали кузнечика, причём кузнечика недокормленного. Моих рук я не видел. Моих коленей с артритом и шрамом от арматуры — тоже.

И в ту же секунду голову прострелило, как ломом.

Чужие воспоминания полезли все сразу, вспышками и без всякого порядка. Высокий зал с красными колоннами, в каждой колонне горит огонь, ровно, без дыма и треска, как на картинке. Седой мужчина в чёрном с алым протягивает маленькому мальчику свечу и говорит одно слово: «Зажги». Мальчик смотрит на фитиль, смотрит изо всех сил, пока не начинает плакать, а фитиль так и остаётся холодным.

Потом двор с соломенными чучелами. Парни постарше швыряют в них огненные шары, и чучела вспыхивают, как спички. Самый красивый из них, светловолосый, оборачивается и небрежно бросает маленький огонёк мальчику под ноги. Башмак дымится, все хохочут, и светловолосый громче всех. Кассиан. Сводный брат и наследник рода.

Потом женщина в лиловом с тонким, очень правильным лицом гладит мальчика по голове и говорит отцу: «Гаррет, дай ему время, не все рождаются с искрой». Голос у неё мягкий, а ладонь холодная, как мраморная ступенька. Мачеха, леди Ивейн.

И последнее, самое свежее. Эта самая комната, вечер. Мальчик сидит на кровати и смотрит в окно, и ему так страшно, что подташнивает. Ему семнадцать. Завтра на закате Испытание Пламенем, последний его шанс: не зажжёт свечу — род Ардэн снимет с него имя и выставит за ворота. Он пьёт травяной отвар, который мачеха прислала «для спокойного сна», ложится и засыпает очень, очень крепко.

[Синхронизация памяти носителя: 14%]

[Носитель: Теодор Ардэн, 17 лет. Дар: не обнаружен]

Я выдохнул в мокрую простыню и даже засмеялся, хотя смешного было мало.

Значит, вот как. Мальчика опоили, заперли, облили порог маслом, а утром весь дом будет скорбно вздыхать над обгоревшими косточками: бедный Тео, бездарь, даже свечу уронить по-человечески не сумел. Он, похоже, так и не проснулся. Зато проснулся я. И голос за дверью, который так ласково желал мне спокойной ночи, я теперь узнал.

Плохо ты выбрал, братишка, кого жечь.

Над головой ухнуло. Балдахин наконец занялся весь и сразу, и в комнате стало светло, как в полдень. Вторая рыжая волна прошла по потолку и уже не погасла до конца, оставив в дыму синие язычки.

Ладно, пора.

Я подобрался под окно, вжался в стену сбоку от проёма и одним рывком распахнул ставни. Холодный ночной воздух ворвался внутрь, а комната за моей спиной глубоко вздохнула. Потом глухо бухнуло, и прямо над моей головой наружу выплюнуло длинный рыжий язык пламени с чёрной бахромой дыма. Мокрая простыня на мне зашипела, как сковородка. Стой я в проёме, меня бы вынесло во двор вместе с этим языком, и вторая жизнь получилась бы ещё короче первой.

Огонь ушёл вверх по фасаду, а я высунулся наружу.

Третий этаж. Внизу мощёный двор, факелы, беготня и крики. Этажом ниже тянулся карниз с каменными вазами, а чуть левее блестела черепицей крыша крытой галереи, метрах в трёх от окна. Если повиснуть на руках, лететь останется метра полтора. Для меня прежнего это была бы ерунда, для кузнечика в батисте — как повезёт.

Простыню я скрутил жгутом и привязал к ножке кровати. Кровать была дубовая, тяжеленная, и ножка, на моё счастье, стояла у самого окна. Узел я завязал простой, булинь, на него ушло секунды четыре. Руки вязали сами, хотя руки были чужие, просто тридцать лет в голове никуда не делись.

Перелез через тёплый подоконник и повис на жгуте. Жгут держал, а вот плечи едва справлялись: мышц в этом теле было как у воробья, так что спускался я не столько по простыне, сколько вдоль неё, сдирая кожу с ладоней. Сверху опять ухнуло, из окна вывалился сноп искр, и горящий лоскут балдахина шлёпнулся прямо мне на кисть.

Я стиснул зубы и приготовился. Ожоги я знаю хорошо: сначала белое пятно, потом пузырь, потом неделю не можешь согнуть пальцы и материшь всех, кто подаёт тебе кружку не той рукой.

Боли не было.

Лоскут полежал у меня на руке, ярко вспыхнул напоследок и погас. Не обуглился, не потух от ветра, просто перестал гореть, как свеча, которую накрыли колпачком. А в ладонь вошло тепло, мягкое и густое, как первый глоток горячего чая после зимнего тушения. Вошло и улеглось где-то под браслетом.

[Зафиксирован нестандартный отклик носителя]

[Анализ… недостаточно данных]

Я повис на простыне и уставился на руку. Кожа была чистая, на ней не осталось даже сажи.

— Потом разберёмся, — пообещал я руке. — Всё потом.

И разжал пальцы.

Полтора метра я пролетел вполне прилично, а вот с черепицей вышло хуже. Нога поехала, я грохнулся на бок, прокатился по скату и в последний момент поймал водосток, повиснув уже над двором. Водосток жалобно застонал, явно не рассчитанный на графских сыновей. Я разжал руки второй раз и приземлился на кучу соломы у конюшни. В больших усадьбах у конюшни всегда лежит солома, это я тоже знал, и впервые в жизни был за это по-настоящему благодарен лошадям.

Мягкой солома, правда, не оказалась. Зато она там была.

Двор передо мной плясал. Слуг было человек двадцать, и все бегали с вёдрами, каждый сам по себе: от колодца к дому и обратно, расплёскивая половину по дороге, сталкиваясь в дверях и роняя вёдра. Здоровенный конюх с бородой лопатой старательно поливал стену первого этажа, где ничего не горело. Две девчонки в чепцах стояли посреди двора и визжали в два голоса. Кто-то кричал, что надо звать господина, кто-то, что господин уже знает, а кто-то просто кричал, потому что все кричат. Классика. Первые пять минут любого пожара, на который не приехал расчёт.

Тело дрожало, ладони горели, ночная рубашка была разорвана до пояса, а простыня на голове всё ещё дымилась. Но в груди уже поднималась знакомая злость, рабочая и холодная, какая бывает, когда видишь бардак и точно знаешь, как его убрать.

Я встал на солому, чтобы быть повыше, набрал воздуха в эти цыплячьи лёгкие и рявкнул так, как рявкал на тушении двадцать лет:

— СТОЯТЬ!

Басом, конечно, не вышло. Вышло звонко, по-мальчишечьи, ещё и с петухом в конце. Но двор встал, и я сам удивился. Видимо, людям в панике неважно, какой у тебя голос. Они слушаются любого, кто кричит так, будто знает, что делать.

— Ты, с бородой! — я ткнул пальцем в конюха. — Как звать?

— Х-хорн, господин…

— Хорн, хватит поливать стенку, она не горит! Становись у колодца первым. Ты, ты и ты — за ним, в линию, шаг друг от друга. Вёдра передаём из рук в руки, ногами никто не бегает! Девочки, хватит визжать, пустые вёдра обратно второй линией! Живо, живо!

Секунду они смотрели на меня, как на привидение. Потом одна из девчонок в чепце, та, что визжала громче, прошептала:

— Это же молодой господин Тео… Он же там был… Он же…

— Был там, теперь здесь, — отрезал я. — Чудеса случаются. Линию стройте!

И они построились. Неровно, путаясь, кто-то встал не той стороной, но через полминуты вёдра пошли по рукам, и вода из колодца начала доходить до галереи почти целой. Хорн встал в голову цепи, и ведро в его руках казалось кружкой.

— Под огонь лей, — подсказал я ему. — Не в пламя, а туда, где горит. Пламя — это просто свет, тушить надо то, что под ним.

— Как скажете, господин, — пробасил Хорн с явным сомнением, но плеснул куда велено. Доски галереи зашипели и сразу почернели.

— Вот. Видишь?

— Вижу, — с уважением сказал Хорн. — А я-то всю жизнь в пламя лил.

[Задача выполнена: организация подачи воды]

[Получен опыт: 15]

[Звание: доброволец → рядовой]

Рядовой. В пятьдесят два года. В звании я, получается, понизился, а в возрасте вообще ушёл в минус.

— Молодой господин! Молодой господин! — ко мне подлетела вторая девчонка, тощая, с опалённой бровью и чёрными от сажи щеками. — Бетта! Нянька Бетта! Её комната рядом с вашей, она не выходила! Мы стучали, а она не выходит!

Бетта. Чужая память откликнулась на это имя сразу и почему-то теплом: широкие руки, запах свежего хлеба, колыбельная про лису и мельника. Единственный человек в этом доме, который называл мальчишку не «пустым», а «цыплёнком».

Я задрал голову. Окно моей бывшей комнаты горело ровно и мощно, а соседнее было тёмным, и из-под его ставен густо валил жёлтый дым. Плохой дым. Значит, внутри тлеет и копит жар. Значит, человек может быть ещё жив, если лежит низко. И значит, у меня минуты три, от силы четыре.

Здравый смысл тут же напомнил, что я рядовой в теле кузнечика, что у меня стёрты ладони, что нет ни маски, ни баллона, и что утром найдут два тела вместо одного. Тридцать один год я этот здравый смысл не слушал, и начинать сейчас было поздновато.

— Тебя как звать?

— Мира, господин.

— Мира, неси полное ведро и выливай мне на голову. Целиком.

— На вас?! — она вытаращила глаза.

— На меня. Быстрее, пока я не передумал.

Она моргнула и вылила. Колодезная вода оказалась ледяной, и я на секунду ослеп и оглох, зато окончательно проснулся. Подобрал с земли мокрый мешок из-под овса, намотал на лицо и побежал к галерее.

Лестница на третий этаж шла как раз через неё. Вниз по ступеням бежали слуги, а вверх никто не шёл, потому что сверху шёл дым. Я пошёл. Последний пролёт одолел на четвереньках, носом в ступени, там, где ещё оставался воздух. Коридор прополз вдоль стены, ведя по ней левой рукой, чтобы не потеряться: в дыму люди теряются за три метра и потом их находят в двух шагах от выхода. Дверь Бетты нашлась на ощупь, четвёртая по левой руке. Тёплая, но не горячая, и ручка терпимая. Значит, внутри не горит, а только коптит.

Я открыл, вполз, закрыл за собой и тут же лёг.

Бетта лежала у кровати на полу, лицом в ковёр. Умница: то ли сама сползла, то ли просто упала, но лежала низко, где ещё можно дышать. Дышала она хрипло и редко, и пульс на шее под моими пальцами толкался, хоть и неохотно. Вот только весила нянька килограммов девяносто, а во мне, по ощущениям, вместе с мокрым мешком набиралось от силы пятьдесят.

Поднять я её не смогу, это было ясно сразу. Значит, и не будем поднимать. Я сдёрнул с кровати покрывало, перекатил на него Бетту и взялся за углы, как учили выносить тяжёлых, когда напарника рядом нет. Она застонала.

— Тихо, мать, тихо, — сказал я тем тоном, которым всегда говорил с найденными. Голос был новый, мальчишеский, но слова остались прежними. — Сейчас выйдем. Дыши носом и не спорь.

— Цыплёнок? — сипло спросила она, не открывая глаз. — Ты ж горел…

— Горел, да не сгорел. Держись за покрывало.

По коридору я тащил её рывками, по полметра, отдыхая после каждого. На лестнице ступени били её по спине, она охала, и каждый раз я с облегчением думал: охает — значит, живая. На втором пролёте снизу вынырнул Хорн, сграбастал Бетту вместе с покрывалом, как мешок с зерном, и потащил вниз, не говоря ни слова. Я побрёл за ним на ватных ногах и на последней ступеньке просто сел. Ноги кончились.

А потом во дворе вдруг стало светло. Светлее, чем от пожара.

Посреди двора стоял высокий седой мужчина в чёрном с алым, с лицом, на котором ничего не двигалось. Тот самый, со свечой из детских воспоминаний. Лорд Гаррет Ардэн, мой, получается, отец. Он поднял руку ладонью к дому, будто отодвигал занавеску, и огонь его послушался. Пламя в окнах дрогнуло, вытянулось к нему через весь двор длинными рыжими лентами, над головами слуг, и свернулось у него в ладони маленьким ярким клубком, похожим на апельсин. Окна гасли одно за другим, галерея перестала трещать, дым повалил белый и мокрый. Лорд сжал кулак, и апельсин погас.

Слуги попадали на колени, кто с ведром, кто без. А я сидел на ступеньке и думал только одно. Ему понадобилось две минуты. Приди он на двадцать минут раньше, не понадобились бы ни я, ни Бетта, ни простыня на ножке кровати.

Где ты был эти двадцать минут, лорд?

Он повернул голову и наконец заметил меня. За его спиной стояли двое. Женщина в лиловом, в накидке поверх ночного платья, с аккуратно убранными волосами, без единой выбившейся пряди. В три часа ночи, на пожаре. И молодой человек, светловолосый и красивый, в наспех застёгнутом камзоле.

Кассиан побелел. По-настоящему, до губ, как белеют люди, которые увидели покойника. Но взял себя в руки он быстро, надо отдать ему должное, и улыбнулся широко и тепло.

— Тео! — воскликнул он. — Хвала Пламени, ты жив! Мы уж думали…

— Я знаю, что вы думали, — сказал я. Получилось спокойно, и я сам этому удивился.

Отец подошёл ближе и оглядел меня сверху вниз: рваная рубашка, стёртые в кровь ладони, мокрый мешок на шее.

— Жив, — произнёс он так, как говорят «дождь кончился». — Как ты выбрался?

— Через окно.

— Окно было закрыто ставнями. Ты бы задохнулся, пока открывал.

— А я открыл в последний момент, — пожал я плечами. — И сбоку встал, чтобы не вынесло.

Он помолчал. Что-то в его каменном лице сдвинулось, буквально на волос.

— Кто тебя этому научил?

Хороший вопрос, отличный просто. Мальчика Тео этому не учил никто.

— Жить захочешь — научишься, — ответил я.

— Гаррет, мальчик в шоке, — мягко сказала Ивейн, коснувшись руки мужа. — Ему нужно лекаря и в постель. Испытание можно и перенести…

— Не нужно, — отрезал лорд, не взглянув на неё. Потом снова посмотрел на меня. — Испытание завтра на закате, как назначено. Пожар его не отменяет. Не зажжёшь пламя — уйдёшь из дома Ардэн с тем, что на тебе.

На мне была половина ночной рубашки и мешок из-под овса.

— Понял, — кивнул я. — А штаны выдать до Испытания можно? Или это тоже входит в проверку?

Кто-то в цепи прыснул и тут же закашлялся, делая вид, что наглотался дыма. Отец не ответил и не обернулся, просто ушёл в дом. Ивейн ушла следом, но на ступенях бросила на меня через плечо короткий внимательный взгляд. Так смотрят на шахматную доску, когда противник сделал ход, которого никто не ждал.

А Кассиан задержался. Присел рядом со мной на корточки и положил руку мне на плечо. Рука была горячая, слишком горячая для обычного человека.

— Ты меня напугал, братишка, — тихо сказал он, и от этого «братишки» у меня внутри всё сжалось. — Будь осторожнее со свечами. Ты же знаешь, огонь тебя не любит.

— Ничего, — ответил я, глядя ему в глаза. — Я его тоже не очень. Как-нибудь договоримся.

Он улыбнулся, похлопал меня по плечу и ушёл. А передо мной снова загорелись синие строчки.

[Вызов закрыт. Спасено: 2 (включая вас)]

[Получен опыт: 40]

[Запущено расследование причин возгорания…]

[Причина: умышленный поджог]

[Ускоритель: масло лампадное]

[В крови носителя: отвар сонной травы, двойная доза]

[Поджигатель находится в радиусе 30 шагов от вас]

Я поднял голову и огляделся. В тридцати шагах от меня было полдвора: слуги с вёдрами, Бетта на соломе, Мира с опалённой бровью, Хорн, отец в дверях, Ивейн на ступенях и Кассиан у колодца, который как раз обернулся и опять мне улыбнулся. И ещё один человек, которого я раньше не замечал. Старик в сером стоял в тени у ворот конюшни и смотрел на меня, а точнее, на мою левую руку, ту самую, на которую упал горящий лоскут. Поймав мой взгляд, он молча шагнул в темноту.

[Поджигатель находится в радиусе 30 шагов от вас]

Строчка висела и не гасла.

Тридцать один год я тушил пожары, а расследовать их мне не доводилось ни разу. Видимо, придётся учиться. И желательно до заката.

Глава 2: Пепелище

Утро в доме Ардэн началось с того, что мне принесли штаны.

Принёс их Хорн. Постучал в дверь комнаты для гостей, куда меня ночью определили, подождал, постучал снова и только потом вошёл боком, будто опасался, что я опять во что-нибудь загорюсь. В руках у него был свёрток: серые шерстяные штаны, рубаха из небелёного полотна и куртка, потёртая на локтях до блеска.

— Ваши-то все сгорели, господин, — пробасил он, глядя в пол. — А в кладовой мне не дают, говорят, без приказа леди нельзя. Это моё. С тех пор как я был потоньше.

Штаны оказались мне велики размера на три, и подпоясываться пришлось верёвкой. Рукава куртки я подвернул дважды. В зеркале на стене отразился тощий белобрысый подросток в одежде с чужого плеча, с ободранными ладонями и с выражением лица, какое бывает у человека после ночного вызова. Выражение было моё, родное. Всё остальное пока приходилось терпеть.

— Спасибо, Хорн. Ты меня выручил.

— Это вы меня выручили, — буркнул он и, кажется, покраснел под бородой. — Я ж всю жизнь в пламя лил. А надо, выходит, под него. Тридцать лет при лошадях, а такому никто не учил.

— Будешь ещё учиться, — пообещал я. — Если захочешь.

Он посмотрел на меня странно, но ничего не сказал и ушёл.

Я сел на кровать и попробовал разложить по полочкам то, что имею. Привычка у меня такая, со службы: после выезда всегда пишешь рапорт, даже если хочется только спать. Рапорт выходил странный. Зовут меня Степан Ильич Ковалёв, пятьдесят два года, начальник караула третьей части, погиб при исполнении. Теперь я Теодор Ардэн, семнадцать лет, младший сын лорда, дара нет, имени, скорее всего, к вечеру тоже не будет. Ночью меня пытались сжечь. Кто — пока не установлено.

[Раздел «Расследование» доступен]

[Дело №1: поджог жилой комнаты. Собрано улик: 1 (ускоритель горения)]

— Одна улика, — сказал я вслух. — Негусто.

[Рекомендация: осмотр места происшествия]

Тут я с системой был полностью согласен.

Коридор третьего этажа пах так, как пахнет любое пожарище наутро: мокрой гарью, кислым деревом и тоской. Слуги уже начали выносить обгоревшую мебель, но до моей бывшей комнаты пока не добрались. У двери скучал мальчишка-лакей, приставленный, видимо, сторожить, хотя что там теперь было сторожить, я не понимал.

— Молодой господин, — он вскочил. — Туда нельзя, там пол…

— Знаю я, какой там пол, — сказал я. — Я на нём ночью лежал. Иди позавтракай, я тут сам посторожу.

Мальчишка поколебался ровно столько, сколько требуют приличия, и сбежал.

Дверь висела на одной петле. Я присел и первым делом осмотрел порог. Дубовая доска выгорела почти насквозь, ровной полосой по всей ширине, а по бокам, на косяках, огонь поднимался узким клином. Такой след у нас называли «конусом»: огонь всегда расходится вверх и в стороны от того места, где начал гореть. Вершина конуса смотрела точно в порог. Если бы загорелось от свечи у кровати, вершина была бы у кровати. Если бы от камина, то у камина. А тут она упиралась в щель под дверью, и с другой стороны, в коридоре, на досках темнело маслянистое пятно, уже подсохшее, но вполне заметное.

Лили снаружи. Под дверь. И поджигали тоже снаружи.

Я наклонился, понюхал. Лампадное масло, ошибиться было трудно: сладковатый, чуть приторный запах, каким пахнет в часовнях. Такое масло в доме держат в одном месте, и это место я знал по памяти мальчишки. Маленькая часовня Пламени на втором этаже, у покоев леди Ивейн.

[Улика добавлена: место розлива — коридор, со стороны двери]

Потом замок. Обычный, врезной, с массивным ключом. Сам ключ ночью кто-то забрал, но язычок замка так и остался выдвинутым в паз. Дверь не просто захлопнули, её заперли. Мальчик Тео изнутри запираться не любил, память говорила об этом совершенно ясно: Бетта ругала его, что спит нараспашку. Значит, заперли снаружи. Значит, ключ был у того, кто запирал.

[Улика добавлена: дверь заперта снаружи]

В комнате я долго не задерживался. Пол прогорел в двух местах, балдахин превратился в черную паутину, гобелен с рыцарем осыпался пеплом. Моя простыня так и висела, привязанная к ножке кровати, обугленная по краю окна. Булинь выдержал, приятно было посмотреть.

А на тумбочке, в куче копоти, стояла глиняная кружка. Та самая, из которой мальчик пил отвар перед сном.

Я взял её осторожно, двумя пальцами за край. На дне засохла бурая гуща. Понюхал. Мята, ромашка, что-то ещё, горьковатое, с запахом сырой земли. Памяти мальчишки этот запах ничего не говорил, а вот система говорила.

[Обнаружено: сонная трава. Концентрация высокая]

[Улика добавлена: снотворное]

Три улики. Масло из часовни у покоев мачехи, ключ, которого нет, и отвар, который принесли от мачехи. Будь я дознавателем, уже бы писал в рапорте фамилию. Но я не дознаватель, а дом этот не наш район, где все друг друга знают. Здесь за неправильную фамилию в рапорте можно лишиться не премии, а головы.

Кружку я завернул в обрывок полотна и сунул за пазуху.

Бетту поселили в каморке у кухни, на первом этаже, поближе к печам, и, когда я вошёл, она пила горячее молоко с мёдом, сидя на лавке, закутанная в три платка. Увидев меня, отставила кружку, поднялась, охнула и тут же уселась обратно.

— Цыплёнок, — сказала она и заплакала.

Плакала она недолго, по-деловому, как плачут женщины, у которых много дел. Высморкалась в край платка, ощупала мне лицо и руки, ахнула над ладонями и тут же велела кухарке принести гусиного жира. Кухарка, толстая румяная женщина, принесла, а заодно поставила передо мной миску каши и кусок хлеба с маслом. Ела я, как ест человек после ночного вызова, то есть быстро и не разбирая вкуса.

— А ты ведь не такой, — вдруг сказала Бетта, глядя, как я вытираю миску хлебом.

Я замер с хлебом в руке.

— В каком смысле?

— Ешь иначе. Говоришь иначе. Смотришь, — она прищурилась. — Ночью меня тащил, говорил «мать», «дыши носом». Ты меня так в жизни не называл. Ты меня и не слушал никогда, всё в окно смотрел.

Врать старухе, которая вырастила этого мальчишку с пелёнок, мне не хотелось. Говорить правду тоже было рано.

— Ночью я чуть не умер, Бетта, — сказал я. — После такого люди меняются. Я видел.

— Где это ты видел? — фыркнула она, но спорить не стала. Только погладила меня по голове широкой ладонью, совсем как в чужой памяти. — Ладно. Живой — и хорошо. А какой стал, разберёмся.

Мудрая женщина. Нам бы таких в часть, психологом.

— Бетта, — сказал я, понизив голос. — Расскажи мне про мать.

Она перестала гладить.

Память мальчишки о матери была тонкой, как старая фотография, выцветшей по краям. Светлые волосы, тёплые руки, песня про лису и мельника, которую потом пела уже Бетта. И большой загородный дом, который мальчик почему-то не любил вспоминать.

— Леди Элинор, — сказала Бетта и вздохнула. — Северянка. Из рода Тальвинов, это за Серыми горами. Род там старый, а денег нет, вот её и отдали за милорда. Красивая была, как утро. И добрая. Огня не любила, говорила: от огня одна копоть да беда. Это в доме Ардэн-то!

— Как она умерла?

— Сгорела, — просто сказала Бетта. — Двенадцать лет назад, в загородном доме, в Ясенях. Ночью загорелся флигель, где она спала. Милорд был в столице, на Совете. Пока доскакали… Сказали — свеча упала. Тебя я тогда вынесла, ты в другом крыле спал. А её не успели.

Свеча упала. Ну конечно. У нас в отчётах тоже любили писать «неосторожное обращение с огнём». Удобная формулировка, на ней никто никогда не спотыкается.

— А через год милорд женился на леди Ивейн, — продолжила Бетта, глядя куда-то в стену. — Она вдовой была, от лорда Ланнела. Привезла с собой сына. Кассиану тогда восемь было. Милорд его усыновил, дал фамилию.

— И Кассиан наследник.

— Наследник тот, у кого дар и кровь, — Бетта повернулась ко мне. — Кровь у тебя, Цыплёнок. А дар у него. По закону, если до семнадцати у кровного сына дара нет, наследство уходит к приёмному. Но если ты сегодня зажжёшь свечу…

Она не договорила. Я договорил за неё.

— …Кассиан теряет всё.

Бетта поджала губы, оглянулась на кухарку, которая гремела котлами в углу, и сказала очень тихо:

— Я тебе ничего не говорила.

Мотив, возможность, улики. По учебнику дознания складывается идеально. По жизни настораживает: когда всё складывается идеально, кто-то это очень старательно складывал. Но сейчас у меня не было времени на сомнения. У меня было время до заката.

— Бетта, а кто вчера принёс мне отвар?

— Агата, — сразу ответила она. — Горничная леди Ивейн. Сказала, госпожа велела, чтобы ты выспался перед Испытанием. Я ещё подумала: надо же, позаботилась.

[Улика добавлена: показания свидетеля. Отвар передан горничной Агатой по поручению леди Ивейн]

[Собрано улик: 5]

Я посидел ещё немного, дал Бетте намазать мне ладони гусиным жиром, вытерпел её причитания и пошёл обратно наверх. На лестнице было людно: слуги таскали вёдра с водой, мыли стены, кто-то уже прибивал новые доски в коридоре. При виде меня они замолкали, кланялись, но кланялись иначе, чем раньше. Раньше, судя по памяти, на мальчишку здесь смотрели как на неудобную мебель. Теперь смотрели как на человека, который ночью кричал «стоять» и которого послушались.

Одна из девчонок в чепце, вчерашняя визгунья, даже присела в реверансе и прошептала: «Спасибо, господин».

— За что? — удивился я.

— Вы нам сказали, что делать. Нам никто никогда не говорит, что делать, все только кричат.

Я хотел ответить, что кричать и говорить, что делать, это одно и то же, если правильно кричать, но не успел. Сверху по лестнице спускался Кассиан.

Он был свеж, причёсан и красив, как картинка из модного журнала, если бы в этом мире выпускали модные журналы. Белая рубашка, тёмно-синий камзол, на поясе короткий клинок в ножнах с рубином. В руках он держал длинную коробку из полированного дерева, перевязанную красной лентой.

— Тео! — он улыбнулся так тепло, что, не знай я его голоса за дверью, растаял бы. — А я тебя ищу. Как ты? Как руки?

— Заживут.

— Слышал, ты ночью командовал слугами. Отец даже удивился. А его удивить непросто, — Кассиан покачал головой с восхищением, которое выглядело совсем настоящим. — Ты меня поразил, братишка. Честно.

От этого «братишка» у меня по спине прошёл неприятный холодок. Точно таким же голосом он шептал «спи».

— Я сам себя поразил, — сказал я. — Что в коробке?

— Ах да. — Он протянул её мне. — По обычаю свечу для Испытания приносит семья. Матушка велела отдать тебе лично. Она всю ночь не спала, переживала. Это хорошая свеча, Тео. Из храмового воска, фитиль плетёный, с тремя нитями. Лучшая, какая была в часовне. На удачу.

Я взял коробку. Тяжёлая, пахнет воском и чем-то ещё, едва уловимо.

— Передай леди Ивейн мою благодарность, — сказал я. — За всё.

Кассиан на мгновение задержал на мне взгляд. Улыбка не дрогнула, но в глазах что-то промелькнуло, быстрое и внимательное, как рыба под водой.

— Обязательно передам, — сказал он. — Удачи на закате, братишка. Мы все будем за тебя.

Он похлопал меня по плечу, как ночью, и пошёл вниз, насвистывая. Рука у него снова была горячей. Слишком горячей.

Дождавшись, когда шаги затихнут, я вернулся в гостевую комнату, запер дверь изнутри и на всякий случай подпёр её стулом. Смешно, конечно. Человек, который всю жизнь объяснял людям, что двери на пожаре надо держать открытыми для эвакуации, сидит и подпирает дверь стулом. Но жизнь, как выяснилось, умеет переворачивать даже самые простые правила.

Коробку я открыл на подоконнике, при дневном свете.

Внутри на бархате лежала свеча, толстая, в два пальца, цвета сливочного масла. Красивая. Ровная. Фитиль действительно был плетёный, в три нити, тугой, светлый. Я поднёс свечу к носу. Воск, мёд, лёгкий запах ладана. И ещё что-то.

Что-то солёное.

Тридцать один год назад, когда я только пришёл в часть, у нас был старый мастер, Пал Палыч, который вёл занятия по профилактике. Он любил показывать фокус: брал две свечи, одну обычную, другую с фитилём, вымоченным в растворе соли и квасцов, и предлагал курсантам зажечь. Обычная загоралась сразу. Вторая тлела, коптила, плевалась и гасла. «Вот так, ребята, — говорил Пал Палыч, — пропитывают ткани, чтобы не горели. А вот так дураки портят себе праздничный торт». Мы ржали. Я и сейчас помнил, как пахнет такой фитиль, если поднести к самому носу. Чуть-чуть кисло. Чуть-чуть солоно.

Я взял со стола нож для бумаги и аккуратно подрезал фитиль у основания. На срезе нити были светлые, чуть сероватые, и на кончике ножа остались крошечные кристаллики, блеснувшие на свету. Лизнул. Соль и горечь.

[Обнаружено: фитиль пропитан негорючим составом]

[Улика добавлена: подготовка к срыву Испытания]

[Собрано улик: 6]

Я сидел на подоконнике и смотрел на эту красивую свечу из храмового воска, лучшую, какая была в часовне. И мне стало даже немного смешно, хотя смешного тут было мало.

Они не просто пытались меня сжечь.

Они подстраховались. На случай, если я вдруг выживу и вдруг каким-то чудом окажусь способен зажечь пламя, свеча всё равно не загорится. При всех, в Зале Колонн, перед Гильдией и отцом. И никто никогда не узнает, что дело было не в мальчике, а в фитиле.

Хорошо работают, аккуратно. С двойной страховкой, как монтажники на высоте.

Только вот одного они не учли. Мальчик Тео был тихий, боялся огня и никогда бы не стал нюхать свою свечу.

А я по профессии обязан нюхать всё, что может гореть.

Глава 3: Огонь не любит

Самое глупое, что можно сделать с испорченной свечой, это пойти с ней на Испытание. Второе по глупости — устроить скандал и кричать, что свечу испортили. Кто поверит пустому мальчишке, который за семнадцать лет не зажёг ни одного фитиля? Скажут, что выдумывает, чтобы оправдать провал. Ещё и добавят, что оклеветал мачеху, а это в доме Ардэн хуже, чем не зажечь свечу.

Поэтому я выбрал третий вариант. Пошёл на кухню.

Кухня в доме Ардэн была отдельным государством, со своей королевой. Королеву звали Марта, ту самую румяную кухарку, что кормила меня кашей. Под её началом трудились четыре поварёнка, две посудомойки и огромная печь, занимавшая полстены, с тремя топками и вертелом, на котором можно было целиком зажарить кабана. Сейчас на вертеле ничего не было, зато в топках горело ровно и жарко, а над плитой булькали котлы.

— Опять ты, — сказала Марта без всякого почтения, увидев меня в дверях. Видимо, к мальчишке на кухне привыкли. — Голодный?

— Свечу хочу сделать, — сказал я. — Можно воск и нитку?

Марта посмотрела на меня так, будто я попросил у неё корону.

— Зачем тебе? У тебя ж матушка свечу прислала.

— Прислала, — согласился я. — Красивую. Хочу на удачу вторую, свою. Вдруг первая не загорится.

Кто-то из поварят хихикнул. Марта цыкнула на него, но сама покачала головой с таким выражением, будто жалела дурачка. Воск, однако, нашёлся: огарки в корзине у двери, жёлтые, разномастные, собранные со всего дома. И нитки нашлись, обычные, хлопковые, из корзинки посудомойки.

Делать свечи я умел. Не профессионально, конечно, но в детстве у бабушки в деревне мы каждый год лили их на Пасху, а потом, уже в части, Пал Палыч заставлял нас делать свечи с разными фитилями, чтобы мы своими руками почувствовали, как горит одно и как не горит другое. Я растопил огарки в маленькой медной кастрюльке на краю плиты, скрутил фитиль в три нитки, натёр его воском, чтобы держался прямо, и начал макать. Окунаешь, вынимаешь, ждёшь, пока застынет, снова окунаешь. Медленно, слой за слоем.

Поварята сначала смеялись, потом заинтересовались, потом самый мелкий, рыжий и веснушчатый, попросил дать попробовать. Я дал. Через полчаса у нас была свеча, немного кривоватая и куда тоньше храмовой, но честная. Фитиль я вытащил из пачки ниток своими руками, никто его не трогал.

[Создан предмет: свеча восковая, самодельная. Качество: удовлетворительное]

— Ну, — сказала Марта, оглядев результат, — криво. Но гореть будет.

— Вот и я надеюсь.

Храмовую свечу я вынул из коробки и положил на её место свою, обернув для толщины полоской бархата. Если не разворачивать, не заметят. А если развернут… Ну, тогда я скажу, что бархат для удачи. Мальчишка ведь странный, все знают.

Потом пришло время для второй части плана. Проверить, умею ли я вообще зажигать.

Про дар я знал из памяти Тео ровно столько, сколько знает любой ребёнок в доме огненных магов. Дар проявляется к семнадцати годам, у кого раньше, у кого позже. У сильных магов он виден с детства: в пять лет такие дети зажигают лучину взглядом, в десять — костёр. У слабых просыпается поздно, иногда прямо на Испытании, от волнения. Нужно смотреть на фитиль, думать о пламени, представить его, почувствовать тепло внутри и «отдать» его наружу.

Мальчик Тео пробовал это тысячу раз. Ни разу не вышло.

Я пробовал три раза, сидя на табурете у печи, пока Марта отвернулась к котлам. Смотрел на свою кривую свечу, думал о пламени, представлял его, честно и старательно, как на экзамене. Ничего. Фитиль был холодный и равнодушный, как налоговый инспектор.

— Не горит? — сочувственно спросил рыжий поварёнок, которого звали Тим.

— Не горит, — признал я.

— У меня тоже не горит. Я вообще не маг. — Он пожал плечами с полным равнодушием к этому факту. — Так, может, и вы не маг? Это ж не страшно. Мы вот все не маги, и ничего, живём.

Устами младенца, как говорится.

[Попытка активации дара: неудача (3)]

[Анализ: отклик на внешний источник не проверялся]

Внешний источник. Я задумался. Ночью горящий лоскут лёг мне на руку и погас, а тепло ушло в ладонь. Значит, дело не в том, чтобы отдавать. Может, дело в том, чтобы брать?

Я встал, взял с крюка у печи железные щипцы и вынул из нижней топки уголь. Небольшой, с грецкий орех, ярко-оранжевый, с белым пеплом по краям. Поварята замерли. Марта обернулась, увидела и всплеснула руками.

— Ты что творишь! Положи, обожжёшься!

— Я аккуратно, — сказал я и поднёс к углю ладонь. Не касаясь, на палец выше.

Первое, что я почувствовал, — жар. Обычный жар раскалённого угля, от которого любая кожа отдёргивается сама. Я не отдёрнул. Держал. И через несколько секунд жар изменился. Он перестал давить на ладонь и потёк в неё, как вода в воронку. Мягко, густо, без всякой боли. А уголь на щипцах начал темнеть. Сначала по краям, где был пепел, потом к середине. Оранжевый стал красным, красный стал вишнёвым, вишнёвый — бурым.

Через полминуты на щипцах лежал холодный чёрный камешек. Его можно было взять голой рукой. Я взял.

На кухне стало очень тихо, только котлы булькали.

[Зафиксирован отклик носителя: поглощение тепла]

[Накопление: 12%]

— Святое Пламя, — прошептала Марта и машинально начертила в воздухе знак, похожий на язык огня.

— Это фокус, — быстро сказал я. — Мне один старик показывал. Уголь был сырой.

— Сырой уголь из моей топки? — Марта упёрла руки в бока, и вот тут в ней проснулась королева кухни. — Да у меня в топке сырого отродясь не было!

Я хотел ответить, но тут меня накрыло.

Тепло, которое ушло в ладонь, никуда не делось. Оно поднималось вверх по руке, к локтю, к плечу, растекаясь под кожей, как горячий чай по пищеводу, только чай этот всё прибывал. Лицо загорелось. На лбу выступил пот. В ушах зазвенело, и пол под табуретом слегка поплыл.

[Накопление: 12%. Носитель не адаптирован. Рекомендация: сбросить излишек]

Сбросить. Куда? Как?

На лавке у стены стояло ведро с колодезной водой для мытья котлов. Тело сообразило раньше головы, как ночью с узлом. Я шагнул к ведру, сунул обе руки в воду по локоть и почувствовал, как тепло рвануло из меня туда, в холод, жадно, будто давно этого ждало.

Вода зашипела. Сначала у самых рук, потом по всему ведру. Через несколько секунд со дна пошли пузырьки, а потом вода закипела, по-настоящему, с паром, с бульканьем, как в чайнике. Я выдернул руки. Кожа была розовая, но целая, ни пузыря.

Рыжий Тим смотрел на меня круглыми глазами. Посудомойка уронила миску.

— Фокус, — повторил я и улыбнулся, как мог. Улыбка, наверное, вышла кривая, потому что меня ещё шатало. — Старый северный фокус. Матушка моя с севера была, вот и научила.

Марта долго смотрела на ведро, из которого валил пар. Потом на меня. Потом снова на ведро.

— Ну, — медленно сказала она, — котлы мыть, значит, горячей будет. Тим! Неси сюда котёл, пока не остыла. А ты, — она ткнула в меня поварёшкой, — иди отсюда. И я тебя не видела.

Хорошая женщина. Повезло мне в этом доме с женщинами, если не считать одной.

Я вышел на хозяйственный двор. Там было пусто, только куры возились у сарая да сохло на верёвке бельё. Я сел на бочку у стены и долго дышал, пока не перестало звенеть в ушах. Руки ещё помнили тепло. Было в нём что-то приятное, если честно, вроде горячей ванны после зимнего тушения, когда ты наконец отогрелся. И что-то пугающее. Если двенадцать процентов от одного уголька, то что будет с целым гобеленом?

— Ничего хорошего, — сказал рядом сухой голос. — Если возьмёшь лишнего, сгоришь изнутри. Медленно и некрасиво.

Я обернулся.

У поленницы, в тени, стоял старик в сером. Тот самый, что ночью смотрел на мою руку. Высокий, сутулый, с длинным лицом, морщинистым, как печёное яблоко. Седые волосы стянуты в хвост, на носу круглые очки в медной оправе, плащ старый, пыльный, будто он только что пришёл пешком из другого города. Глаза за очками были светлые и очень цепкие.

— Вы кто? — спросил я.

— Тот, кто ночью видел, как ты погасил лоскут балдахина, — сказал старик. — И кто только что видел через окно кухни, как ты погасил уголь. Неосторожно, молодой человек. Очень неосторожно. В этом доме окна есть не только у кухни.

— Вы кто? — повторил я.

Он улыбнулся одними губами.

— Неважно. Пока неважно. Важно другое. Вечером ты пойдёшь в Зал Колонн, и там будет Гильдия. Вся Гильдия, Тео. Казначей Вейн, магистры, старейшины. Если они увидят то, что я видел сейчас, тебя не выгонят из рода. Тебя убьют. Тихо, вежливо, с соболезнованиями отцу.

— За что? — Я и правда не понимал. — За то, что я гашу уголь?

— За то, что ты Гаситель, — старик произнёс это слово медленно, с трудом. — Сто лет назад Гильдия Пламени объявила таких, как ты, проклятыми. Все записи сожгли, кроме тех, что успели спрятать. Знаешь почему?

— Догадываюсь, — сказал я. — Если кто-то умеет гасить огонь без всякой магии и без всякой платы, Гильдия ему не нужна.

Старик посмотрел на меня с интересом. Долгим, оценивающим взглядом.

— А ты не такой дурак, каким тебя тут считают. Интересно. Очень интересно. — Он помолчал. — Твоя мать знала. Она тоже умела немного. Совсем немного, но умела.

У меня внутри что-то дёрнулось. Не моё, мальчишеское: память о тёплых руках и о песне про лису. Мальчик очень хотел спросить. Я спросил за него.

— Что с ней случилось на самом деле?

— Не сейчас, — сказал старик и посмотрел на окна верхнего этажа. — Здесь говорить о ней опасно. Если доживёшь до завтра, найди меня. Колокольня на Рыбном спуске, в Нижнем городе. Спросишь мастера Орвина.

— А если не доживу?

— Тогда и искать не придётся, — сухо ответил он. — На Испытании ничего не бери. Что бы ни случилось, не бери. Слышишь? Держи руки при себе и думай о чём-нибудь холодном. О снеге. О реке. О долгах.

— О долгах — это помогает?

— Мне всегда помогало.

Он кивнул, развернулся и ушёл за поленницу. Когда я через пару секунд заглянул туда, за поленницей был только забор, калитка в сад и куры. Старика не было.

[Новый контакт: мастер Орвин. Отношение: неизвестно]

Я посидел ещё, переваривая. Гаситель. Проклятый. Мать знала. Колокольня на Рыбном спуске. Прекрасно. Сутки назад у меня был караул, план выездов на неделю и больная спина. А теперь у меня тайный дар, тайный враг, тайный учитель и свеча из кухонных огарков.

Ладно. Начнём с того, что ближе всего. С заката.

День тянулся медленно. Меня никто не трогал: отец не появлялся, мачеха прислала узнать о здоровье через ту самую Агату, худую женщину с бесцветным лицом и бегающими глазами. Агата спросила, хорошо ли я спал. Я сказал, что прекрасно, лучше не бывает, спасибо госпоже за отвар. У Агаты дёрнулся уголок рта. Мелочь, но я её запомнил.

[Отношение: Агата — страх]

К вечеру Хорн принёс мне приличную одежду. Видимо, кто-то в доме всё-таки решил, что на Испытание пустой сын лорда не может явиться в штанах конюха. Тёмно-красный камзол, чёрные брюки, сапоги. Камзол был великоват в плечах, явно с чужого плеча, но выглядел достойно. Хорн помог застегнуть пуговицы — пальцы у меня ещё плохо слушались после верёвки.

— Господин, — сказал он вдруг, застёгивая последнюю. — Вы это… не бойтесь. Если что, я…

— Если что, ты что?

Хорн подумал. Долго и честно, как думают люди, которые нечасто это делают.

— Если что, я рядом буду, — сказал он наконец. — Ну, во дворе. Лошадей держать.

— Спасибо, Хорн. Это много.

Он кивнул и ушёл. А я подошёл к окну.

Солнце висело над крышами Верхнего города, огромное и рыжее, будто кто-то раздул его мехами. Через час оно коснётся шпилей храма Пламени, и в Зале Колонн зажгут вечерние огни. Потом позовут меня. Я выйду в центр, встану перед жрецом, и мне дадут в руки мою свечу, кривую, честную, из кухонных огарков. Скажут: зажги.

И тут до меня наконец дошло, во что я вляпался.

Фитиль-то теперь честный. Его никто не портил. Если он не загорится, значит, дело не в фитиле и не в мачехе, а во мне. Я сам убрал из этой истории единственное оправдание.

А зажигать я не умею. Совсем. Тридцать один год я занимался только тем, что гасил. Мой дар, если это дар, тоже гасит.

Я стоял у окна в чужом камзоле, смотрел на закат и думал, что впервые в жизни мне нужно не потушить пожар, а развести огонь.

И понятия не имел, как это сделать.

Глава 4: Испытание Пламенем

Зал Колонн я видел раньше только в чужих воспоминаниях, и там он казался огромным. Вживую он оказался ещё больше.

Двенадцать колонн из красного камня шли двумя рядами к возвышению в дальнем конце, и в каждой, в нише на высоте человеческого роста, горел огонь. Ровный, высокий, без дыма и без треска, цвета спелого абрикоса. Вечный огонь рода Ардэн, если верить памяти мальчика. Его зажёг основатель рода триста лет назад, и с тех пор он не гас ни разу. Ни разу за триста лет. Я, как человек, который всю жизнь подсчитывал, сколько стоит потушить, невольно прикинул, сколько стоит три века держать такое пламя. Выходило, что дорого. Очень дорого. Но огонь горел, а под ним стояли люди, и люди эти явно не считали, во что он им обходится.

Людей было много. Человек шестьдесят, может, больше. Мужчины в камзолах тёмных и красных тонов, женщины в платьях с высокими воротниками, на груди у многих поблёскивали знаки Гильдии — золотой язык пламени в круге. Они стояли вдоль колонн, разговаривали вполголоса, пили что-то из высоких бокалов, и когда я вошёл, разговоры стали тише. Все головы повернулись в мою сторону, и я почувствовал себя так, как чувствует новичок на первом построении, когда начальник части проходит вдоль строя и вдруг останавливается именно напротив тебя.

— Теодор Ардэн, сын Гаррета, из рода Ардэн, — объявил распорядитель у дверей сухим голосом. — Для Испытания Пламенем.

Я пошёл по проходу между колоннами. Свечу в коробке нёс перед собой, как полагалось. Сапоги стучали по камню громко, почти неприлично.

Отец стоял на возвышении, справа от алтаря. Тот же чёрный с алым, та же неподвижность на лице. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх моей головы, на вход. Рядом с ним, на полшага позади, стояла Ивейн, в лиловом, с жемчугом на шее, спокойная и прекрасная. Кассиан стоял чуть ниже, у первой колонны, со скрещёнными на груди руками, и улыбался. Когда я проходил мимо, он подмигнул. Дружелюбно так, по-братски.

У алтаря ждал жрец Пламени: старый, очень прямой, в длинной красной мантии, расшитой золотом, с бритой головой и лицом без бровей. Брови у него, наверное, когда-то обгорели и больше не выросли, но спрашивать я, конечно, не стал. Рядом с алтарём на треножнике стояла широкая каменная чаша с водой, освящённой, как я понял, по случаю, а на самом алтаре — подставка для свечи, бронзовая, в форме раскрытой ладони.

А чуть в стороне от жреца, у самого возвышения, стоял человек, которого я раньше в памяти мальчика не встречал. Полный, круглолицый, с мягкими розовыми щеками и маленькими весёлыми глазками. Камзол на нём был тёмно-зелёный, дорогой, и на каждом пальце по перстню, на некоторых по два. На груди висел знак Гильдии крупнее, чем у остальных, а под ним маленький золотой ключ.

[Новый контакт: Сайлас Вейн, казначей Гильдии Пламени. Отношение: неизвестно]

Казначей. Тот, кто считает деньги Гильдии. Я посмотрел на него, и он мне улыбнулся тепло и приветливо, как улыбаются хорошие продавцы на рынке, когда видят покупателя без денег. Сочувственно, но без интереса.

— Теодор, — сказал жрец глубоким, хорошо поставленным голосом, который заполнил весь зал. — Тебе исполнилось семнадцать лет. По закону Пламени и по обычаю рода Ардэн ты должен показать свой дар перед лицом предков и Гильдии. Есть ли у тебя свеча от твоей семьи?

— Есть, — сказал я и открыл коробку.

Свеча лежала на бархате, обёрнутая полоской ткани. Жрец взял её двумя пальцами, развернул бархат, и мне на секунду стало не по себе. Но он только чуть приподнял бровь, то есть место, где бровь когда-то была, и поставил кривую кухонную свечу на бронзовую ладонь.

Ивейн на возвышении едва заметно повернула голову. Совсем чуть-чуть, на волос. Но я это заметил. Она смотрела на свечу, и в её лице впервые что-то изменилось. Губы сжались. Она узнала, что это не её свеча.

Кассиан тоже узнал. Улыбка у него осталась, но глаза перестали улыбаться.

— Зажги, — сказал жрец.

Я встал перед алтарём и посмотрел на фитиль.

В зале было тихо. Где-то позади кто-то кашлянул и тут же замолчал. Огни в колоннах горели ровно, и их отсвет лежал на всём: на камне, на лицах, на моих руках, на фитиле, который оставался холодным и белым.

Я думал о пламени. Честно думал, как учили мальчика: представлял его, маленькое, жёлтое, дрожащее, на кончике фитиля. Чувствовал тепло, которое нужно отдать. Представлял, как оно выходит из груди, через взгляд, туда, на нить. Отдай. Отдай.

Ничего.

Прошло, наверное, полминуты. Потом минута. Кто-то в зале вздохнул. Кто-то тихо, почти неслышно засмеялся, и на него зашикали. Жрец стоял неподвижно, сложив руки на животе, и ждал с лицом человека, который видел такое много раз и знает, чем кончится.

— Время Испытания — пока горит вечерняя звезда, — произнёс он негромко. — Не торопись, сын рода Ардэн.

Вечерняя звезда за витражным окном над алтарём уже висела над крышами. Сколько у меня? Полчаса? Меньше?

Я закрыл глаза. Может, так лучше. Может, мальчик всю жизнь делал это неправильно, смотрел и ничего не видел. Я подумал о самом жарком огне, который знал. Склад на Промышленной. Газовая котельная на Заводской в девяносто восьмом, когда мы три часа держали оборону, пока не перекрыли трубу. Лесной пожар под Лугой, когда горел торф, а ветер гнал огонь на деревню, и мы копали полосу лопатами, в дыму, без отдыха, сутки…

И тут я почувствовал их.

Огни в колоннах. Двенадцать огней вдоль стен. Я почувствовал их кожей, как чувствуешь в морозный день открытую дверь в тёплый дом: тепло тянется к тебе. Только здесь всё было наоборот. Я тянулся к теплу. Что-то внутри меня, в груди и в ладонях, вдруг очнулось, разинуло рот и потянуло.

Нет. Нельзя. Орвин сказал: ничего не бери.

Думай о холодном. О снеге. О реке. О долгах.

Я подумал о снеге. О зимних выездах, когда вода в рукавах замерзала, и мы отбивали лёд с касок. Подумал о реке, о Неве в январе. Подумал о долгах: ипотека, которую мы с Ниной так и не закрыли, кредит за машину, алименты, которые я честно платил, пока Катя не выросла…

Не помогло. Тепло всё равно тянуло. Огни в колоннах дрогнули, и я услышал, как кто-то в зале ахнул.

Я открыл глаза.

Двенадцать огней наклонились ко мне. Все сразу, как трава под ветром. Длинные абрикосовые языки вытянулись из ниш, перегнулись, потянулись через зал, над головами гостей, к алтарю, ко мне. Люди шарахнулись от колонн, кто-то вскрикнул, кто-то уронил бокал. А пламя всё тянулось, тянулось, становилось тоньше и длиннее, будто его вытягивали из колонн, как нитку из клубка.

Отпусти. Отпусти их!

Я попробовал. Я сжал кулаки, стиснул зубы, представил, что закрываю задвижку. Это было как пытаться остановить воду, которая уже хлынула в пробоину. Тепло влилось в меня разом, со всех двенадцати сторон, ударило в грудь, в руки, в лицо, и я покачнулся.

Огни в колоннах погасли.

Одновременно, все двенадцать. Вечный огонь рода Ардэн, который не гас триста лет. Зал Колонн погрузился в полумрак, и только витражное окно над алтарём ещё пропускало последний розовый свет заката.

[Поглощение тепла: 64%]

[ВНИМАНИЕ: перегрев]

Горел я изнутри. По-настоящему, не в переносном смысле. Кожа на руках стала красной, под ней что-то пульсировало и жгло. Лицо пылало. Дыхание стало коротким, горячим, будто я вдыхал воздух прямо из печи. Ещё немного, и у меня начнёт плавиться кровь, если она вообще способна плавиться.

Вода. Нужна вода.

Каменная чаша стояла на треножнике в двух шагах от меня. Я не помню, как сделал эти два шага. Помню только, что опёрся о край чаши обеими руками, сунул их в освящённую воду по самые локти и отпустил.

Тепло рвануло из меня. Вода в чаше вскипела мгновенно, как на кухне, только во много раз сильнее. Взметнулся столб пара, белый, густой, до самого потолка, окутал алтарь, жреца, меня, отца на возвышении. Чаша загудела и пошла трещинами. Вода бурлила, выплёскивалась через край, шипела на каменном полу.

[Сброс тепла: 64% → 9%]

Я выдернул руки и отступил. Ноги дрожали. В зале было темно, сыро и очень тихо, только шипела выплеснутая вода.

Первым заговорил Вейн.

— Проклятие, — сказал он громко и отчётливо, и в голосе его не было ни капли того сочувствия, что было в улыбке. — Пустой погасил Вечный Огонь. Вы все это видели. Он погасил Пламя основателя.

По залу прокатился шёпот, нарастая, как прибой. «Проклятый». «Погасил». «Триста лет». «Знамение». Кто-то в задних рядах уже творил знаки Пламени, кто-то торопился к дверям.

И тогда отец поднял руку.

Он сделал это совершенно спокойно, будто поправлял манжету. Просто поднял правую руку ладонью вверх. И на его ладони вспыхнул огонь, маленький, яркий, почти белый. А потом от этой искры, одна за другой, вспыхнули все двенадцать колонн. Абрикосовые языки снова встали в нишах, ровные и высокие, и зал наполнился светом.

Отец опустил руку. На лице у него не изменилось ничего.

— Вечный Огонь не гас, — сказал он, и голос его был холоднее, чем лёд в чаше. — Двери в притвор открыли, и сквозняк сбил пламя. Я разжёг его заново. Огонь рода Ардэн горит.

— Милорд, — мягко начал Вейн, и улыбка вернулась на его лицо, как кошка на тёплое место. — Мы все видели, как пламя потянулось к мальчику. Это не сквозняк. Гильдия обязана расследовать…

— Гильдия обязана слушать главу Гильдии, — сказал отец, не повышая голоса. — Мальчик пуст. Свеча не загорелась. Испытание провалено. Это всё, что здесь случилось.

Вейн замолчал. Кивнул, как кивают торговцы, когда торг ещё не окончен, просто отложен. Ивейн на возвышении стояла неподвижно, только жемчуг на её шее чуть поблёскивал. Кассиан смотрел на меня. Не улыбался. Я впервые видел его лицо без улыбки. Оно было неожиданно некрасивым.

Жрец, мокрый от пара, тяжело дышал. Брови у него, если бы были, наверняка бы сейчас торчали дыбом. Но он был профессионалом, это стоило признать. Он выпрямился, поправил мантию и посмотрел на свечу на бронзовой ладони. Свеча стояла мокрая, холодная, фитиль так и не почернел.

— Испытание завершено, — объявил жрец. — Дар не явлен.

Отец спустился с возвышения на одну ступень. Теперь он стоял прямо надо мной, и я видел его лицо вблизи. Морщины у рта, жёсткие, глубокие. Седина на висках. И глаза, тёмные, внимательные, в которых я на секунду увидел что-то, чего не ожидал. Не гнев. Не презрение.

Страх.

Только длилось это меньше секунды.

— Теодор, — сказал он, и голос его разнёсся по всему залу. — По закону Пламени ты лишаешься имени рода Ардэн. С этой минуты ты не сын мне и не наследник. Ты покинешь этот дом до рассвета. С тем, что на тебе.

На мне был чужой красный камзол, великоватый в плечах. Не так уж и плохо, учитывая, что утром было хуже.

[Носитель лишён родового имени]

[Новое имя: Тео (без рода)]

[Достижение: «Без страховки». Вы лишились всего за один вечер]

Я посмотрел на отца. Он уже отвернулся и уходил по возвышению прочь, в боковую дверь. Ивейн последовала за ним, на прощание скользнув по мне взглядом, в котором не было ни торжества, ни злости, а только лёгкое любопытство, каким смотрят на сломанную игрушку: интересно, можно ли её ещё починить или пора выкинуть. Гости начали расходиться, шепчась и оглядываясь. Вейн задержался, что-то сказал жрецу на ухо, и жрец закивал.

Я стоял у алтаря, мокрый, в чужом камзоле, и думал одно: Орвин был прав. Я взял. Не хотел, но взял. И если бы не отец со своим сквозняком, которого не было, сейчас меня бы уже вели куда-нибудь в подвалы Гильдии.

Сквозняк. Отец сказал «сквозняк», хотя видел, как огни тянулись ко мне. Зачем?

Над ухом кто-то вздохнул, и меня обдало запахом дорогих духов.

— Неудачный день, братишка, — сказал Кассиан тихо, почти ласково. Он стоял совсем рядом, за моим плечом, и, кроме меня, его никто не слышал. — Ты уж прости, что так вышло. Но правила есть правила. Ворота закрываются на рассвете, так что не задерживайся. И будь осторожен внизу.

— Внизу?

— В Нижнем городе, — пояснил он. — Куда тебе ещё идти без имени? Там, знаешь ли, по ночам опасно. Дома деревянные, тесные. Горят как солома.

Он помолчал и добавил совсем тихо:

— Особенно для тех, у кого не горит.

Глава 5: С тем, что на нём

Собирать мне было нечего, поэтому сборы заняли ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы снять чужой красный камзол и надеть обратно штаны Хорна. Камзол я аккуратно сложил на кровати в гостевой комнате. Не из вежливости, а из принципа: уходя, уходи чисто. У нас в части за брошенную боёвку можно было получить нарядов на месяц вперёд.

Кружку с остатками отвара и испорченную храмовую свечу я завернул в полотно и сунул за пазуху. Улики. Пусть пока ни один судья в этом мире их и не примет, я своё дело знаю: собрал — храни.

[Улики сохранены: 2 предмета]

Бетта ждала меня у чёрного хода, у кухни, и плакала. На этот раз тихо и горько, как плачут старые женщины, когда уже нечего сказать. Она сунула мне в руки узелок, тяжёлый и тёплый.

— Хлеб тут, сыр, сало, — шептала она, вытирая глаза концом платка. — Нож. Платок матушкин, она его тебе ещё в колыбель клала, я сберегла. И вот…

Она вложила мне в ладонь маленький кожаный мешочек. Внутри звякнуло.

— Три серебра и двадцать медяков, — сказала Бетта. — Всё, что накопила. Не спорь! Мне тут ничего не надо, меня кормят. А тебе там… — Голос у неё сорвался.

Я хотел вернуть мешочек, но посмотрел на её лицо и не стал. Есть подарки, от которых нельзя отказываться, это оскорбление. Я обнял её, неловко, худыми руками, которые не доставали ей до спины.

— Я верну, Бетта. С процентами.

— С процентами, — она засмеялась сквозь слёзы. — Ты ж в жизни слова такого не знал, Цыплёнок.

— Научился.

Я хотел ещё что-то сказать, но сзади хлопнула дверь, и по ступенькам скатилась Мира. В руках у неё был свой узелок, поменьше, на плечах старый шерстяной платок, а на лице выражение такой упрямой решимости, что я сразу понял: спорить бесполезно.

— Я с вами, господин, — заявила она с порога.

— Я больше не господин.

— Тогда с тобой, — тут же поправилась она, нисколько не смутившись. — Я сказала экономке, что ухожу. Она сказала, что без рекомендаций меня никуда не возьмут. А я сказала, что мне не надо никуда, мне надо с тобой.

— Мира, — начал я, — там, куда я иду, нет жалованья. Нет комнаты. Нет еды по расписанию. Есть деревянные дома, которые горят, и люди, которые меня, возможно, хотят убить.

— Здесь тоже есть люди, которые тебя хотят убить, — резонно заметила Мира. — А жалованье мне три месяца не платили, всё обещают. Вот бровь. — Она ткнула пальцем в опалённое место над глазом. — Это мне вчера дверь горячая приложила, когда я Бетту звала. И кто меня послушал, кроме тебя? Никто. В этом доме я сгорю раньше тебя.

Мне нечего было возразить. Логика у неё была железная, как у хорошего диспетчера.

— Ладно, — сказал я. — Но если начнётся пожар, будешь слушаться с первого слова.

— С первого, — серьёзно кивнула она. — А со второго можно?

— Нет.

— Поняла.

Хорн ждал у ворот с фонарём в руке и мешком за плечами. Он ничего не сказал, ни про экономку, ни про лошадей, ни про то, что его, наверное, уволят без жалованья. Просто пошёл рядом, на шаг сзади, освещая дорогу. Я оглянулся на него, и он пожал плечами.

— Говорил же, рядом буду, — пробасил Хорн. — Лошадям тут и без меня хорошо.

Трое. Бывший конюх, бывшая служанка и бывший сын лорда. Неплохой расчёт для начала. У нас в части бывали смены и похуже.

Мы вышли за ворота дома Ардэн, когда на колокольне храма пробило десять.

Верхний город ночью был красив, этого у него не отнимешь. Каменные улицы, широкие и чистые, фонари на чугунных столбах, в каждом горит ровный огонёк, явно не масляный, а магический: не коптит, не мигает, не требует фонарщика. Дома в три-четыре этажа, с лепниной и балконами, с гербами над дверями. Тихо, сухо, тепло. Даже воздух здесь пах иначе, дорого, как в хорошем магазине.

А потом улица пошла вниз, и всё изменилось.

Верхний город стоял на холме, Нижний лежал у его подножия, вдоль реки, и граница между ними была проведена так чётко, будто кто-то провёл её линейкой. Каменная мостовая кончилась, и под ногами захлюпала утоптанная глина. Фонари кончились тоже, и дальше светил только фонарь Хорна да редкие окна. Дома стали деревянными: двухэтажные срубы, лепившиеся друг к другу так тесно, что верхние этажи нависали над улицей и почти смыкались. Над головой висело бельё. Пахло рекой, рыбой, дёгтем и печным дымом.

Я шёл, смотрел по сторонам и чувствовал, как у меня внутри нарастает профессиональный ужас.

Деревянные дома. Деревянные крыши, крытые где дранкой, где соломой. Улицы шириной в два шага. Верхние этажи нависают над нижними, так что огонь с одного дома перекинется на соседний через улицу без всякого ветра. Во дворах поленницы, сено, бочки с дёгтем. Печные трубы короткие, без искроуловителей, и над некоторыми я своими глазами видел, как вылетают искры и падают на соседние крыши.

Это был не город. Это была растопка. Огромная, на несколько тысяч человек, аккуратно сложенная растопка, ждущая одной спички.

— Ты чего? — спросила Мира, заметив моё лицо.

— Считаю, — честно сказал я.

— Что?

— Сколько минут нужно огню, чтобы пройти отсюда до реки.

Мира посмотрела на дома, потом на меня, и, кажется, впервые испугалась.

На многих домах, на дверях или над окнами, я заметил таблички. Квадратные, медные или жестяные, размером с ладонь, с выдавленной на них руной: круг, внутри что-то вроде языка пламени, перечёркнутого двумя линиями. На одних домах таблички висели, на других нет. Те, где висели, выглядели чуть получше: подновлённые ставни, чистые окна. Те, где не висели, были беднее.

— Что это? — спросил я у Хорна, показав на табличку.

— Печать Гильдии, — сказал он. — От огня. Кто купил, у того не горит.

— А кто не купил?

Хорн помолчал.

— А у того горит, — сказал он.

[Новое явление: «Огнезащитная печать Гильдии». Статус: требует проверки]

Ночевать нам было негде. На три серебра и двадцать медяков можно было, наверное, снять комнату на неделю, но я не знал здешних цен, а спрашивать на улице у прохожих не хотелось. Прохожих, впрочем, почти не было, а те, что были, шарахались от фонаря Хорна, как кошки.

— Тут таверна есть, — сказала Мира. — «Мокрый петух», у Кожевенного проулка. Я туда однажды бегала, меня Агата за элем посылала. Говорят, там хозяйка хорошая. Злая, но хорошая.

— Злая, но хорошая — это как? — уточнил Хорн.

— Это когда кричит, но кормит, — объяснила Мира.

Такая характеристика меня устраивала.

«Мокрый петух» оказался приземистым двухэтажным срубом на углу двух улиц. Над дверью висела вывеска с нарисованным петухом, нахохленным и действительно мокрым, будто его только что окунули в бочку. Внутри было дымно, тесно и шумно: человек двадцать за длинными столами, пиво, рыба, громкий спор в углу. Печь в углу дымила, потому что заслонку прикрыли слишком рано. Я машинально отметил, где выход, где окна, где бочки с элем и насколько далеко они от печи. Привычка.

За стойкой стояла женщина лет сорока пяти, крупная, с толстой рыжей косой, уложенной вокруг головы, и руками, которые, судя по всему, могли поднять бочку. На ней был фартук, а на лице — выражение, с каким смотрят на трёх незнакомых оборванцев в дверях в десять вечера.

— Мест нет, — сказала она, не дожидаясь вопроса.

— Мы не за местами, — сказал я. — Нам бы угол. Хоть в конюшне.

— В конюшне у меня лошадь. Лошадь платит.

— А мы заплатим, — я выложил на стойку один медяк. Потом, подумав, второй.

Женщина посмотрела на медяки, потом на меня. Прищурилась.

— А ты не Ардэнов ли пустой сынок? Про которого сегодня всё Верхнее болтает? Вечный огонь погасил?

Новости здесь разносились быстро. Быстрее, чем огонь, что о многом говорило.

— Был сынок, — сказал я. — Теперь просто Тео.

— Просто Тео, — повторила хозяйка, пробуя слово на вкус. — И что мне с тобой делать, просто Тео? Если Гильдия узнает, что я пустила к себе проклятого, у меня не то что печать отберут, у меня таверна сгорит к утру.

— У вас есть печать?

— Есть, — она кивнула на дверь, где над притолокой изнутри действительно поблёскивала медная табличка. — Два серебра в месяц, как у всех порядочных. А у тебя что есть, кроме двух медяков?

— Есть совет, — сказал я. — Бесплатный. Откройте заслонку в печи на два пальца.

Она моргнула.

— Чего?

— Заслонку. Вы её прикрыли, чтобы тепло не уходило. А дым теперь идёт в зал. Ещё час — и у половины ваших гостей будет болеть голова, а у кого-нибудь отключится. Это угар. Он без запаха, сначала просто клонит в сон.

Хозяйка посмотрела на печь. Потом на гостей. В углу двое рыбаков действительно клевали носами над кружками, хотя пили, судя по всему, немного. Она молча вышла из-за стойки, подошла к печи и сдвинула заслонку. Через пару минут дым в зале начал вытягиваться, и рыбаки в углу встрепенулись.

Хозяйка вернулась за стойку. Смахнула мои медяки в ладонь и сунула их обратно мне.

— Розалин, — сказала она. — Сеновал над конюшней. Лошадь не трогать, сено не жечь, если ты, конечно, вообще умеешь что-то жечь. Ужин в долг. Утром поговорим.

— Спасибо, Розалин.

— Не за что, просто Тео. Иди уже, пока я не передумала.

Сеновал был тёплым, пыльным и пах летом. Внизу, в стойле, вздыхала толстая серая кобыла. Хорн устроился у самого люка, положив рядом мешок и фонарь, но фонарь сначала потушил, а потом посмотрел на меня, проверяя, правильно ли. Я кивнул. Мира зарылась в сено с головой, только нос торчал, и через минуту уже сопела.

А я лежал на спине, смотрел в щели между досками на звёзды и не мог уснуть.

День был длинный. Слишком длинный. Утром у меня было имя, отец, дом и испорченная свеча. Вечером имени не было, отец меня выгнал, а дом остался там, наверху, за линией, проведённой линейкой. Зато у меня были два человека, которые пошли за мной просто так. Это больше, чем было у мальчика Тео за все семнадцать лет. И больше, чем было у меня в последние годы прошлой жизни, если честно. Нина ушла. Катя звонила по праздникам. Часть была, ребята были, Лёха был. А дома меня никто не ждал, кроме кота, да и кот, если начистоту, ждал не меня, а корм.

Я подумал о Лёхе. Успел ли он передать того пацана вниз? Наверное, успел. Лёха всегда успевал.

Глаза наконец начали слипаться.

И тут снаружи кто-то закричал.

Сначала один голос, высокий, женский, потом второй, мужской, хриплый. Потом залаяла собака, за ней вторая, потом хлопнула дверь, ещё одна. И сквозь щели в досках сеновала, туда, где только что были звёзды, вдруг пробился оранжевый, дрожащий отсвет.

— Горим! — орал кто-то на улице. — Кожевенный горит! Горим!

Я сел. Хорн уже стоял у люка с фонарём в руке. Мира выбралась из сена, вся в соломинках, и смотрела на меня круглыми глазами.

[ВЫЗОВ ПРИНЯТ]

[Тип: пожар в жилой застройке. Ранг: 3]

[Расстояние: 80 шагов]

[Время прибытия расчёта: зависит от вас]

Нижний город загорелся через три часа после того, как я в нём поселился.

Точно по расписанию.

Глава 6: Первый вызов

Когда горит деревянный город, первым делом надо понять, куда дует ветер. Всё остальное потом.

Я выскочил из конюшни во двор и задрал голову. Над крышами, за два дома от «Мокрого петуха», поднимался столб дыма, подсвеченный снизу оранжевым. Столб клонился вправо, к реке. Значит, ветер с холма, северный, несильный. Хорошо и плохо одновременно. Хорошо, потому что огонь пойдёт к воде, а не в глубину квартала. Плохо, потому что между пожаром и рекой стояло ещё домов двадцать.

— Мира, — сказал я, не опуская головы. — Сможешь залезть на крышу таверны?

— Смогу.

— Лезь. Смотри, куда летят искры, и кричи мне. Если загорится соседняя крыша — кричи сразу. Если начнёт гореть наша — слезай и беги к реке. Поняла?

— Поняла!

Она уже карабкалась по поленнице на навес, с навеса на крышу конюшни, оттуда на крышу таверны, ловко, как белка. Я на секунду порадовался, что не взял с собой в этот мир кого-нибудь потолще.

— Хорн, со мной.

Кожевенный проулок оказался тем, чем и должен был оказаться: щель между двумя рядами срубов, шириной в три шага, с канавой посередине, куда кожевники сливали свои растворы. Пахло кислятиной даже сквозь дым. Горел дом в середине проулка, двухэтажный, с покосившейся крышей, и горел уже хорошо: весь нижний этаж, окна, двери, из-под стрехи валил чёрный дым, и пламя лезло на второй этаж по наружной лестнице. А по обе стороны от него, вплотную, стояли соседние дома. Справа — лавка с вывеской, на которой были нарисованы травы и колба. Слева — сарай, за сараем ещё один дом.

Вокруг метались люди. Человек тридцать, может, больше. Кто-то тащил узлы, кто-то выводил детей, кто-то бегал с вёдрами к реке и обратно, один за другим, поодиночке. Женщина в ночной рубашке сидела прямо в канаве и выла. Мужик с топором рубил дверь горящего дома, и я сразу понял, что сейчас будет.

— Стой! — заорал я, но было поздно.

Дверь подалась, мужик отскочил, и из проёма вырвался огненный язык, длинный, рыжий, с гулом, точь-в-точь как ночью из моего окна. Мужика отбросило, он покатился по земле, хлопая себя по горящей рубахе. Кто-то кинулся тушить его ведром.

Обратная тяга. Вторая за сутки. Этот мир, кажется, решил устроить мне экзамен по всему курсу сразу.

[Анализ: очаг — дом бондаря. Площадь горения: 2 этажа. Угроза распространения: высокая]

[Рекомендация: остановить распространение на соседние строения]

Правильно. Этот дом уже не спасти, он сгорит. Спасать надо соседей. Это первое, чему учат на тушении в частном секторе: горящий дом ты уже потерял, твоя задача, чтобы он не утащил за собой улицу.

Я вскочил на перевёрнутую бочку у стены, набрал в грудь воздуха и рявкнул так же, как прошлой ночью:

— СТОЯТЬ! ВСЕ, СЛУШАТЬ МЕНЯ!

Сработало хуже, чем вчера. Здесь никто не знал меня в лицо, здесь не было слуг, привыкших слушаться. Но человек десять обернулись, и этого хватило.

— Кто в доме? Люди есть?

— Ян с женой выскочили! — крикнул кто-то. — Дети у соседей!

— Хорошо! Дом не тушить, он сгорит! Тушим соседей! — я ткнул пальцем в сарай слева и в лавку справа. — Вёдра — цепью от реки, сюда, по проулку! Не бегать с вёдрами, передавать из рук в руки! Мужики, у кого багры есть, лодочные крюки, всё что длинное и с крюком, — тащите!

— Ты кто такой? — крикнул мужик с топором, тот самый, обожжённый, поднимаясь с земли.

— Тот, кто знает, что делать, — сказал я. — А ты, если ещё раз откроешь горящую дверь, получишь не рубахой, а лицом.

Мужик открыл рот, закрыл и пошёл за багром.

Цепь собиралась медленно. Люди не понимали, зачем стоять на месте, когда горит, им хотелось бегать. Хорн взял это на себя. Он просто ставил людей в линию, как ставил лошадей в стойло, одной рукой за шиворот, другой указывая место, и люди почему-то не спорили. Через пять минут от реки до проулка тянулись два ряда: в одном вёдра шли полные, в другом пустые обратно. Ещё через пять первые вёдра дошли до сарая.

— На сарай не лить, — кричал я. — Сарай ломаем! Хорн, сарай!

Сарай стоял слева от горящего дома и уже начинал дымиться со стороны пожара. За ним был ещё один жилой дом. Если сарай загорится, огонь пойдёт по нему, как по фитилю, дальше. Если сарая не будет, огню придётся прыгать через пустое место шириной в пять шагов. На таком ветру он, скорее всего, не допрыгнет.

Хорн взял у кого-то лодочный багор, зацепил им угол крыши сарая и потянул. Сарай заскрипел, но устоял. Хорн упёрся ногами, побагровел, и тут к нему подскочили ещё трое с крюками. Вчетвером они рванули, и крыша сарая съехала на землю с треском, взметнув облако пыли и трухи. Потом стены. Через несколько минут на месте сарая лежала куча досок, а между горящим домом и следующим зияла пустота.

[Создан противопожарный разрыв. Угроза распространения влево: снижена]

— Растаскивайте доски! — крикнул я. — Подальше, к реке! И мокрым всё, что можно, на ту крышу!

Справа была проблема серьёзнее. Лавка с травами стояла к горящему дому вплотную, стена к стене, и разрыв там не сделаешь, разве что разломать саму лавку. А лавка уже горела: со стороны пожара её стена занялась, и дым валил из-под крыши.

— Тео! — донеслось сверху, с другой стороны проулка. Мира. Она каким-то образом перебралась с крыши таверны на соседнюю, и теперь сидела на коньке, держась за трубу. — Искры! На тот дом летят, на красную крышу! Там уже дымится!

— Мокрые мешки туда! — заорал я. — Кто на крышу полезет?

Полезли двое пацанов, лет по четырнадцать, совершенно одинаковых, будто их отлили в одной форме. Я не успел их рассмотреть, но заметил, как быстро и ловко они взбираются по стене, и подумал, что эти двое явно лазили по чужим крышам не первый раз и не всегда с добрыми намерениями. Им подали мешки, намоченные в реке, и они растянули их на скате, там, где дымилось. Дымиться перестало.

— А в лавке кто? — спросил я у ближайшей женщины. — Хозяин где?

— Феб? — она оглянулась. — Да старый Феб… он же не ходит почти. У него ноги. Он там, наверху, спит…

Чёрт.

Я посмотрел на лавку. Дверь была закрыта. Окна первого этажа закрыты ставнями. Дым шёл из-под крыши и из щелей у стены, примыкавшей к пожару. Значит, внутри тлеет, но в саму лавку огонь ещё не прорвался. Значит, старик наверху может быть жив.

— Вода! Мне на голову!

Женщина, к её чести, не стала спрашивать зачем. Сунула мне ведро. Я опрокинул его на себя, ледяную речную воду, пахнущую тиной, и пошёл к двери лавки.

Тыльной стороной ладони: дверь тёплая, но не горячая. Ручка терпимая. Можно.

Я открыл дверь не рывком, а медленно, на ладонь, и сразу присел. Изнутри вывалилась волна дыма, серого, едкого, но огня не было. Хорошо. Я протиснулся внутрь и тут же закрыл дверь за собой, чтобы не давать воздуха.

Внутри было темно, жарко и пахло так, что у меня закружилась голова. Травы. Сотни трав, развешанных пучками под потолком, сложенных в мешки, насыпанных в банки. Сухие травы горят лучше любой растопки. А дальняя стена, та, что смыкалась с горящим домом, уже светилась красным по швам между брёвнами. Ещё немного, и она прогорит, и тогда всё это сухое богатство вспыхнет одним махом.

Лестница наверх была справа. Я пополз к ней на четвереньках.

На полпути я увидел огонь. Небольшой язык пламени пробился через щель в стене и лизал пучок сухой мяты, свисавший с балки. Мята задымилась, затрещала, и через секунду вспыхнула, а от неё побежал огонь по верёвке к соседнему пучку.

Нельзя. Если займутся травы под потолком, мне отсюда не выйти.

Я встал на колени, протянул руку к горящей мяте и взял.

Тепло пошло в ладонь сразу, жадно, как вода в воронку. Мята почернела и погасла, огонь на верёвке съёжился и пропал. Я повёл рукой вдоль стены, туда, где светились щели, и почувствовал, как жар уходит из них в меня, тонкими нитками, одна за другой. Щели потемнели. Ненадолго, я это понимал: за стеной горел целый дом, и всё его тепло я взять не мог. Но на минуту хватит.

[Поглощение тепла: 28%]

Стало жарко. Сразу, сильно, будто я выпил стакан кипятка. Ладно. Двадцать восемь — не шестьдесят четыре. Переживу.

Наверх. Лестница была крутая, узкая, ступени скрипели. Второй этаж оказался одной комнатой под самой крышей, заставленной ещё большим количеством трав и банок. В углу, на низкой лежанке, лежал старик, худой, лысый, с длинной белой бородой, и кашлял. Живой.

— Дед, — я тронул его за плечо. — Пожар. Надо уходить.

— Ноги… — прохрипел он. — Ноги не держат, сынок…

— Значит, понесу.

Старик весил меньше Бетты раза в два, и я поднял его на спину, как поднимают ребёнка. Поясница у меня в этом теле была, к счастью, молодая. Я уже повернулся к лестнице, когда старик вцепился мне в плечо и прохрипел:

— Клетка… Клетка на полке… Не оставляй его…

— Кого?

— Его…

На полке у окна, между банками, стояла маленькая клетка из тёмного железа, размером с кувшин. Прутья клетки покрывали какие-то знаки, выбитые в металле, и от них тянуло холодом, это я почувствовал даже на расстоянии, даже в этой жаре. А внутри, на дне, свернувшись в комок, лежало что-то маленькое и тускло-рыжее, как остывающий уголь.

Я снял клетку с полки свободной рукой. Холодная. Ледяная просто, будто её только что вынули из погреба. Существо внутри не шевелилось.

Спуск по лестнице с дедом на спине и клеткой в руке я помню плохо. Помню, что дым внизу стал гуще, и дальняя стена снова светилась, и что-то гудело за ней, как печь. Помню, как толкнул дверь плечом и вывалился на улицу, прямо в чьи-то руки, и кто-то забрал у меня деда, а кто-то опрокинул на меня ещё одно ведро.

И помню, как сразу за моей спиной дальняя стена лавки прогорела, и травы под потолком полыхнули все разом, с таким звуком, будто в небо вылетела стая птиц.

Мы потушили всё к рассвету.

Дом бондаря Яна сгорел дотла. Лавка старого Феба тоже: остались только печь, обугленный остов и запах, который ещё неделю будет стоять над проулком, сладкий запах сгоревших трав. Сарай мы разобрали сами. Больше ничего не сгорело. Красная крыша, на которую летели искры, осталась целой благодаря близнецам и мокрым мешкам. Дом за сараем — благодаря разрыву. Мужик с топором отделался ожогом на спине и, кажется, впервые в жизни задумался о чём-то серьёзном. Никто не погиб.

[Вызов закрыт]

[Спасено: 1 человек (Феб), строений: 4]

[Получен опыт: 120]

[Достижение: «Первый вызов в Нижнем городе»]

Я сидел на земле у канавы, прислонившись спиной к уцелевшему забору, мокрый с головы до ног, и меня трясло. От холода, от усталости и от жара, который я так и не сбросил. Двадцать восемь процентов. Под кожей пульсировало, лицо горело, но в реку лезть сил уже не было.

А на коленях у меня стояла железная клетка.

Я открыл дверцу. Существо внутри было похоже на ящерицу, длиной с ладонь, если не считать хвоста. Рыжее, с чёрными пятнами, как у пятнистой саламандры с картинки в детской энциклопедии. Только кожа у неё была сухая и шершавая, и на ощупь холодная, как камень зимой. Глаза закрыты. Бока еле-еле поднимались.

[Обнаружено существо: огненная саламандра, детёныш]

[Состояние: истощение. Причина: длительное содержание в клетке с ледяными рунами]

Ледяные руны. Старик держал огненную ящерицу в холодильнике. Зачем? Ладно, потом спрошу.

Я осторожно взял её в ладонь. Она была почти невесомая. И вдруг, когда она коснулась моей кожи, её бок дрогнул. Потом второй раз, сильнее. Голова приподнялась, глаза открылись, жёлтые, с вертикальным зрачком, совсем как у кошки. Саламандра посмотрела на меня. Потом на мою ладонь. Принюхалась.

И укусила меня за палец.

Не больно, скорее чувствительно, как кусает котёнок. А потом прижалась к ладони всем телом и замерла. И я почувствовал, как тепло, которое мучило меня с ночи, начинает уходить. Не рывком, как в воду, а тонкой струйкой, ровно и спокойно. Прямо в неё.

Саламандра на глазах наливалась цветом. Тусклое рыжее стало ярким, чёрные пятна заблестели, как полированный уголь, кожа потеплела. Через минуту она светилась изнутри, мягким оранжевым светом, как фонарик.

[Накопление: 28% → 11%]

[Существо: огненная саламандра. Отношение: привязанность]

— Ну здравствуй, — сказал я ей. — Голодный, значит, был.

Саламандра чихнула искрой и зарылась носом мне между пальцев.

— Уголёк, — решил я. — Будешь Угольком.

Возражений не последовало.

Солнце уже поднялось над рекой, когда в проулке появились двое в серых плащах с красной каймой. Люди перед ними расступались, и я сразу понял, кто это, даже раньше, чем увидел у них на груди знак Гильдии, маленький, медный. Один нёс под мышкой толстую книгу в кожаном переплёте. Второй держал в руке перо и чернильницу на цепочке.

Они прошли мимо пепелища дома бондаря, не останавливаясь. Остановились у сгоревшей лавки Феба. Тот, что с книгой, раскрыл её, полистал.

— Феб Ракитник, травник, — прочитал он вслух. — Печать оплачена до конца месяца.

— И где ваша печать? — хрипло спросил старый Феб. Он сидел на ступеньках соседнего дома, завёрнутый в одеяло. — Где? Лавка-то сгорела!

— Печать защитила вас, уважаемый, — вежливо сказал клерк. — Вы живы, не так ли? Огонь пришёл от соседа, у которого печати не было. — Он кивнул на пепелище бондаря и обвёл взглядом толпу. — Вот так бывает, добрые люди, когда экономят на защите. Огонь, знаете ли, не разбирает, где чей дом. Печать надо было покупать.

По толпе прошёл ропот. Не возмущённый, а испуганный. Кто-то опустил голову. Женщина, что выла в канаве, вдруг перестала выть и отвернулась.

Я смотрел на клерка и думал о том, что у нас таких называли страховыми агентами, но даже страховые агенты наши были честнее.

Тогда клерк заметил меня.

Наверное, было трудно не заметить: тощий мокрый парень в чужих штанах, с рыжей светящейся ящерицей на ладони, сидящий у забора посреди пепелища. Клерк прищурился. Наклонился к напарнику, что-то шепнул. Напарник тоже посмотрел, долгим взглядом.

— Пустой Ардэн? — негромко сказал клерк, и в голосе его мелькнуло что-то вроде весёлого удивления. — Надо же. Ну-ну.

Он закрыл книгу, кивнул напарнику, и они ушли, не оглядываясь.

А я сидел у забора и смотрел им вслед, и Уголёк на моей ладони светился всё ярче.

Глава 7: Печать

. Розалин накормила нас яичницей с салом и луком, поставила по кружке горячего травяного взвара и села напротив, сложив на столе руки, похожие на два окорока.

— Ну, — сказала она. — Рассказывай, просто Тео.

— Что рассказывать?

— Всё. Мне тут с утра уже полпроулка на рассказывало. Что ты ночью командовал, как воевода. Что сарай велел ломать, и ломали. Что к Фебу в лавку полез, когда там уже стена светилась, и деда вынес на горбу. Что ящерица у тебя светится. — Она покосилась на Уголька, который сидел у меня на плече и грелся о щёку. — Это правда светится или у меня в глазах двоится после ночи?

— Правда, — сказал я. — Когда сытый.

— А чем ты его кормишь?

Я подумал, как бы это сказать так, чтобы не соврать и не рассказать лишнего.

— Теплом, — сказал я. — Он ест тепло.

Розалин посмотрела на меня долгим взглядом. Потом на Уголька. Потом снова на меня.

— Ладно, — сказала она. — Не моё дело. Моё дело вот какое. Ты ночью полпроулка спас, а мне за это ни медяка не причитается, а сеновал у меня один. Так что давай договариваться.

— Давай.

— Живёте у меня, сколько надо. Кормлю. А ты мне за это… — Она помолчала. — А ты сделай так, чтобы у меня не загорелось. Хоть как. Хоть советом, как с заслонкой.

— У тебя же печать, — сказал я.

Розалин фыркнула так, что Уголёк на моём плече вздрогнул.

— Печать, — повторила она. — У Феба тоже была печать. Ты видел, что от неё осталось? — Она понизила голос, хотя в зале с утра никого, кроме нас, не было. — Слушай, просто Тео. Я тебе скажу, а ты, если что, не от меня слышал. Пять лет назад в Гильдии сменился казначей. Пришёл этот, Вейн, весь в перстнях. И через месяц по Нижнему пошли его люди в серых плащах с книгами. Ходили по домам и предлагали печать. Два серебра в месяц. Для Нижнего, считай, всё равно что последнюю рубаху.

— И что, все взяли?

— Не все. Кто-то отказался. Мельник Ферт, например, отказался, сказал, что огня отродясь не боялся. — Розалин помолчала. — Через месяц мельница сгорела. Ночью. Ферт с семьёй еле выскочили. Потом ещё двое отказались. Тоже сгорели. Потом уже никто не отказывался. Ну, почти никто. Кто совсем бедный, кому платить нечем, у тех и так ничего, кроме дома, нету. Вот у них и горит.

— А Гильдия тушит?

— Если печать есть, присылают своих. Маги в красном. Приходят, руками машут, огонь слушается, гаснет. Красиво. — Она скривилась. — Только приходят, когда уже полдома сгорело. И не всегда. А к тем, у кого печати нет, не приходят вообще. Говорят: печать надо было покупать.

[Улика: схема «печатей». Статус: подтверждается свидетелем]

Я сидел и молча думал. Схема была простая, как топор. У нас такое называлось крышеванием, и на нашем районе лет двадцать назад был похожий случай, только там поджигали ларьки. Потом пришли люди в масках, и ларьки гореть перестали, зато владельцы стали платить не двум серебрам, а гораздо больше. Методы везде одинаковые. Меняются только костюмы.

— Розалин, — сказал я. — Мне надо посмотреть пепелище Яна.

Пепелище бондаря ещё дымилось кое-где, тонкими струйками из-под обугленных балок. Сам Ян, коренастый мужик с опалёнными бровями и перевязанной рукой, сидел на чурбаке у своего бывшего забора и смотрел на то, что осталось от его дома, с выражением человека, который ещё не понял, что произошло. Жена его была у соседей, с детьми.

— Ты Тео? — спросил он, когда я подошёл. — Который ночью командовал?

— Я.

— Спасибо, — сказал он неловко. — Сарай-то ты верно велел сломать. А то бы и Михеев дом пошёл.

— Ян, можно я посмотрю тут?

— Смотри, — он махнул рукой. — Чего уж теперь.

Я обошёл пепелище по кругу, а потом пошёл внутрь, по углям, туда, где была дверь. Порог сгорел полностью, но под ним, в земле, сохранилось то, что я искал: тёмное, жирное пятно, пропитавшее глину. Я присел, растёр щепоть земли между пальцами и понюхал. Масло. Не лампадное, другое, похуже, с примесью дёгтя. Но масло. На пороге. Под дверью.

[Обнаружен ускоритель горения: масло с дёгтем. Место розлива: порог]

[Совпадение с делом №1 (поджог в доме Ардэн): метод — да, ускоритель — нет]

— Ян, — сказал я, поднимаясь. — Ты печать покупал?

Бондарь посмотрел на меня исподлобья.

— Нет, — сказал он. — Приходили месяц назад. Я сказал, что у меня два серебра на всю семью до зимы, и на эти деньги я лучше детям сапоги куплю. Они записали в книгу и ушли. А что?

— Ничего, — сказал я. — Береги детей, Ян. И сапоги купи.

Колокольню на Рыбном спуске я нашёл не сразу. Рыбный спуск оказался крутой улочкой, сбегавшей к реке, мощёной кое-где плоскими камнями, скользкими от рыбьей чешуи. По обе стороны лепились лавки рыбаков, сети сохли на заборах, пахло так, что Уголёк на моём плече чихнул два раза подряд. А в самом низу, у воды, торчала она.

Башня. Каменная, единственная каменная постройка на всём спуске. Квадратная, высокая, этажей в пять, с узкими окнами-бойницами, со стенами, почерневшими от времени и речной сырости. Наверху открытая площадка под шатровой крышей, и под крышей висел колокол, большой, позеленевший, с длинной трещиной сбоку. Дверь внизу была деревянная, обитая железом, и на ней висел замок, ржавый и, судя по всему, бессмысленный, потому что рядом в стене зиял пролом, в который вполне мог пролезть человек.

Я постучал в дверь. Подождал. Постучал снова.

— Открыто, — сказал сухой голос откуда-то сверху. — Через дыру. Дверь тридцать лет не открывалась.

Внутри было темно и пахло старой бумагой, свечным воском и почему-то корицей. Узкая каменная лестница вела наверх по спирали. На втором этаже лестница выходила в комнату, и комната эта была вся, от пола до потолка, заставлена книгами. Книги на полках, книги стопками на полу, книги на подоконниках, книги на столе. Среди книг стояла узкая кровать, печурка и кресло. В кресле сидел мастер Орвин в своих круглых очках и читал.

— Дожил, значит, — сказал он, не поднимая глаз от страницы. — И даже не сгорел. А я, признаться, ставил на то, что сгоришь. Ещё в Зале Колонн.

— Вы там были?

— Конечно нет. Мне в Зал Колонн дорога закрыта уже двадцать лет. Но новости, знаешь ли, ходят. — Он перелистнул страницу. — Погасил Вечный огонь. Все двенадцать колонн. Святое Пламя, мальчик. Я же тебе сказал: не бери.

— Я не хотел. Оно само.

— Оно всегда само, — вздохнул Орвин и наконец посмотрел на меня поверх очков. Взгляд упал на Уголька. Брови у старика поползли вверх. — А это у тебя что?

— Саламандра. Из лавки Феба. Он её в клетке с ледяными рунами держал.

— Феб, старый жмот, — фыркнул Орвин. — Огневой пот собирал, значит. Саламандры потеют, когда им холодно, а их пот — лучшая основа для зелий от ожогов. Только держать их в холоде долго нельзя, они от этого гаснут. Повезло зверю, что ты его подобрал. — Он прищурился. — И тебе повезло. Саламандра ест жар. Тебе это пригодится, когда опять наберёшь лишнего.

— Уже пригодилось.

— Вот и славно. Садись.

Я сел на стопку книг, потому что больше было некуда. Орвин отложил свою.

— Ну, задавай вопросы, — сказал он. — Я вижу, они у тебя на лбу написаны, как на вывеске.

Я достал из-за пазухи то, что подобрал на пепелище лавки Феба: медную табличку, закопчённую, слегка оплавленную по краю, с той самой руной в круге. Печать.

— Как это работает? — спросил я.

Орвин взял табличку двумя пальцами и поднёс к очкам. Повертел. Потёр пальцем руну. И засмеялся. Тихо, сухо, без всякого веселья.

— Никак, — сказал он.

— В смысле?

— В прямом. — Он положил табличку на стол и постучал по ней ногтем. — Смотри. Руна Ограждения. Настоящая, древняя, хорошая руна. Если вырезать её правильно, с каналом, вот здесь и здесь, — он провёл ногтем по краю круга, — и раз в месяц заряжать силой мага огня, она действительно будет держать пламя. Не пустит его на дом. Слабо, но будет. А это… — Он снова постучал по табличке. — Это штамповка. Отлито в форме, тысячами. Ни канала, ни заряда. Рисунок. Ты с тем же успехом мог бы повесить над дверью картинку с петухом.

— То есть она не защищает от огня.

— Она защищает от Гильдии, — поправил Орвин. — А это, как ты уже, наверное, понял, одно и то же.

[Улика добавлена: «огнезащитная печать» — подделка, магической силы не имеет]

[Дело №2 открыто: поджоги в Нижнем городе]

Мы помолчали. Где-то внизу, у реки, кричали чайки.

— Расскажите про Гасителей, — сказал я.

Орвин снял очки, протёр их краем плаща, снова надел. Это у него, видимо, было вместо того, чтобы закурить.

— Гасители, — сказал он. — Были, есть и будут, хотя Гильдия очень старается, чтобы их не было. Дар редкий. Один на десять тысяч, может, реже. Гаситель забирает жар. Из огня, из углей, из раскалённого металла, из всего, что горячо. Забирает в себя, а потом может отдать. Сильные Гасители в старину гасили целые улицы. Говорят, один, по имени Тальвин Северный, погасил лесной пожар длиной в двадцать вёрст. За одну ночь.

— Тальвин? — переспросил я. — Мать была из Тальвинов. Бетта сказала.

— Знаю, — кивнул Орвин. — Род Тальвинов — это и есть род Гасителей. Был когда-то. Теперь там почти никого и не осталось, а у кого осталось, те молчат. — Он помолчал. — Сто двадцать лет назад в Вельмаре случился Великий пожар. Сгорела треть города. Гильдия Пламени тогда уже была сильна, но не всесильна. И Гильдия объявила, что пожар был наказанием Пламени за то, что в городе живут Гасители, которые оскорбляют священный огонь. Король поверил. Или сделал вид, что поверил, потому что Гильдия пообещала ему денег на отстройку. Гасителей объявили проклятыми. Кого выгнали, кого сожгли. Записи уничтожили. Почти все.

— Почти?

Орвин обвёл рукой свою комнату, свои книги.

— Я был архивариусом Гильдии. Тридцать лет. Мне поручили сжечь последний архив о Гасителях, когда я был ещё молод. Я сжёг. Только сначала переписал. — Он усмехнулся. — Двадцать лет назад кто-то об этом донёс. Меня выгнали. Не казнили, потому что тогда глава Гильдии, отец твоего отца, был человек старой закалки и не любил казнить архивариусов. Но выгнали. И вот я здесь.

— А мать?

Орвин посмотрел на меня долго, и в его светлых глазах за очками что-то изменилось.

— Твоя мать пришла ко мне, когда ей было двадцать два. Через год после свадьбы. Пришла тайком, в плаще с капюшоном, и спросила то же, что ты сейчас. Как это работает. Я учил её три года. Она была слабой Гасительницей, могла взять жар от свечи, от камина, не больше. Но умела. И очень хорошо понимала, что будет, если Гильдия узнает.

— Что с ней случилось?

— Не сегодня, — сказал Орвин неожиданно жёстко. — Сначала научись не падать в обморок от одного уголька. Потом поговорим о ней. Обещаю.

Я хотел возразить, но посмотрел на его лицо и не стал. Есть люди, на которых бесполезно давить. Он был из таких.

— Можно подняться наверх? — спросил я вместо этого.

— К колоколу? — Орвин пожал плечами. — Иди. Только на четвёртом пролёте третья ступенька шатается. И на пятом тоже. И вообще, там всё шатается, кроме колокола.

Наверх я поднялся, держась за стену. На четвёртом пролёте третья ступенька действительно шаталась. На пятом — вторая и четвёртая. А потом лестница вывела меня на открытую площадку под шатровой крышей, и я остановился.

Отсюда был виден весь Нижний город. Весь, целиком, от реки до подножия холма, от старого моста на западе до рыбацких причалов на востоке. Крыши, крыши, крыши, тысячи деревянных крыш, серых, бурых, соломенных, тесно прижатых друг к другу, с кривыми трубами, из которых поднимался утренний дым. Узкие улочки между ними, как трещины. Река, широкая и серая, с лодками. Кожевенный проулок, где ещё дымилось пепелище. И над всем этим, на холме, Верхний город, каменный, светлый, с храмом Пламени и шпилями.

С этой высоты любой дым будет виден в первые же минуты. Любой. В любой точке Нижнего города.

Я положил руку на холодный позеленевший колокол. Трещина шла по нему сбоку, но не насквозь. Звонить он, наверное, мог. Глухо, с дребезжанием, но мог. И звук от него разойдётся над всеми этими крышами.

У нас в старых городах такие башни назывались каланчами. На каждой каланче днём и ночью сидел дозорный и смотрел. Увидел дым — ударил в колокол. Сколько ударов — такая часть города. И пожарная команда выезжала, ещё когда хозяева горящего дома не успевали проснуться. Двести лет назад это была самая передовая технология на свете.

Здесь двести лет назад, судя по всему, ещё не наступило.

Я спустился вниз. Орвин сидел в кресле с книгой, но не читал, а смотрел на меня поверх очков. Ждал.

— Мне нужна эта башня, — сказал я.

— Зачем?

— Чтобы смотреть.

Орвин поднял брови.

— Башня принадлежит городу, — сказал он медленно. — Точнее, никому. Колокольню закрыли, когда построили новый храм наверху. Гильдия дважды просила разрешения её снести, она им глаза мозолит. Магистрат дважды отказывал, просто по лени.

— Отлично, — сказал я. — Значит, у Гильдии я её и не прошу.