Пожарная застава квартала Одэнматё, том II

Глава 1. Дом, преданный огню

Согласившись тем утром возглавить пожарную заставу нашего квартала, я и думать не мог, чем это обернется уже к вечеру…

А сейчас человек, нанявший меня постричь его сад, был готов меня зарубить на месте и уже меч из ножен потащил. А у меня в руках только ножницы для стрижки кустов!

— Ну-ка повтори, что ты сказал, — проговорил человек с мечом.

Познакомившись с господином Курода в мой первый день на пожарной службе кварталу Одэнматё и, как я надеялся, в последний раз работая садовником, я и предположить не мог, чем это неприятное знакомство завершится.

— Господин Курода, — как мог сохраняя самообладание, произнес я, делая шаг назад от пьяного в дым хозяина дома, поднимая ножницы, словно танто. — Право же, не стоит так переживать. Все у вашей дочери будет хорошо. У нее будет достойный муж.

Курода пьяно моргнул, как кабан, покачнулся, сунул не вытащенный полностью меч обратно в ножны и, отвернувшись от меня, побрел к террасе перед домом, где у него в подносе остывала бутылка дешевого сакэ.

— То-то же, — буркнул он, не оборачиваясь, наливая себе с горкой и опрокидывая вино в бездонное горло.

Вот был отличный момент либо уйти, бросив работу незавершенной, либо ему в горло лезвие ножниц воткнуть, но я-то сюда не убивать его пришел, и даже не то чтобы денег заработать. Я здесь, чтобы решить один щекотливый вопрос…

Но хозяин дома был явно не готов к появлению щекотливых вопросов, а уж решать их он тем более не собирался.

Когда я пришел сюда, Курода уже был изрядно навеселе, и даже не первый, наверное, день.

Что он там услышал в обычной вежливой речи, я понять не брался, — что услышит пьяница в простых словах, никто ожидать не может.

А это я всего лишь опрокинуть с ним чарочку за свадьбу дочери отказался. Я на службе не пью…

Я вздохнул и, стараясь не терять из виду хозяина дома, вернулся к прерванной работе, стриг кусты в маленьком садике на задах дома, в квартале Одэнматё, что неподалеку от скакового круга на тракте Ёчу-Дочу, на востоке Эдо, столичного города дома Токугава, что лежит на берегу моря в долине Мусаси в землях Канто.

Не стоило мне говорить, что дочь Курода сделала хороший выбор. Отец ее был будущим зятем тоже недоволен. Хотя таким не угодишь. Вон с мечом на меня пошел… Свой меч я оставил в доме, как полагалось, посещая чужой дом, не предполагал, что он мне здесь понадобится. Курода, конечно, пьяный и, как нынче водится, плохо обучен, но кончилось бы это все при любом исходе очень неприятно для всех.

— Ты, что ли, садовник? — приветствовал он меня у входа в дом этим утром; видно было, что он уже начал праздновать грядущую свадьбу. — Это про тебя Окасукэ говорил? А чё это ты при мечах? Ничего себе, садовники с мечами ходят… Ты их сложи вон там, на стойке. Жена! Прими мечи достойного господина да проводи его в сад! А то ишь ты, садовник…

Жена его, запуганная, с ненадежно запудренным синяком на лице, низко торопливо кланяясь, приняла у меня оба меча и проводила вокруг дома в сад. Подальше от пьяного с утра отца невесты.

Курода, человек угрюмый и вздорный, был самураем одного из приближенных к дому Токугава семейств, недавно прибыл на службу в конную эстафету. Привез в Эдо с севера жену и дочь. Дочь рассчитывал выдать тут выгодно замуж за стоящего молодца, сослуживца по конной почте. Курода решил, как и многие, сэкономить и поселился с семьей в доме на задах Одэнматё.

— Жена! Еще сакэ неси! Как нету? Я же давеча на серебряный бу набрал! Как кончилось? Куда дела? Я, что ли, все выпил? Ты мне поболтай тут! Давай, живо в корчму метнулась, у дочери свадьба скоро! Вот-вот торгаш кимоно, что мы приглядели для свадьбы, принесет! Чего тебе не нравится? Да тебе какое дело, дура старая, откуда он его выкопал, не тебе платить! Ну, отдал кто в заклад, тебе-то что? За сакэ иди! Что значит в долг не наливают? С деньгами-то кто угодно сможет! А ты уговори! Уговори! Давай, стерва старая!

Я слушал все это, щелкая ножницами, придавая кустам классический абрис, что образуют хвойные леса на склонах горы Хиэй, которую я сам никогда не видел…

— Батюшка! — услышал я девичий голос, дочь видимо. — Торговец пришел!

— Иду, милая! — Курода тотчас оставил чашку с недопитым сакэ и полез на террасу в дом. — Иду!

А дочь любит без памяти и желает ей только лучшего. И ни перед чем для того не остановится. Беда-человек.

А еще он всем должен. Буквально всем. Окасукэ сказал, из его долговых расписок можно кимоно пошить.

Долги воинов дело обычное, но даже тут можно перейти грань приличий, если три года их не платить.

И мое дело к нему не со стрижкой кустов связано. Курода нанял через Окасукэ братьев Хиракодзи сделать под домом обмазанный глиной схрон, какие делают в богатых домах Эдо как раз на случай пожара, для сокрытия ценностей.В прошлом году еще. И как за ним водится, не заплатил. Свадьба дочери на носу, не до таких мелочей заботливому отцу. Братья, прознав, что за мной сговорена здесь работа по саду, просили меня вступиться, поговорить…

— Ну что, дочка! Давай смотреть, что торгаш принес! — донеслось из дома.

— Батюшка, кимоно! Прекрасное какое!

— Во-от, обещал же купить тебе самое лучшее! Сколько хочешь за него, человечишка? Сколько-сколько?! Да ты страха не имеешь, что ли? Откуда ты его взял? С плеча китайского императора снял? Ты ж заложенное продаешь, а цена — словно сам расписывал! Окстись! Давай забирай свое барахло и катись отсюда!

— Батюшка!

— Катись отсюда, я сказал!

— Батюшка!

Было плохо слышно, как торговец глухо оправдывается, но хорошо слышно удары, с которыми его покаянный лоб врезался в расстеленные на полу дома татами. Торговец кланялся и извинялся как мог. Господин Курода грозен, напугает кого хочешь.

— Ну вот, а говорил, скинуть не можешь. Доча, возьми в схроне деньги, отдай торгашу. А когда остальные? А остальные с жалования! Чего тебе? Мало? Иди давай! И не ной тут! Иди, я когда пьяный, меры не знаю!

Курода вышел из дома, довольный уселся на террасе, трубочку раскурил, дым душистый выпустил:

— Ну вот. Дочке свадебное одеяние прикупил, — довольно проговорил он. — А ты закончил, я смотрю?

— Так и есть, господин Курода.

— Ну, славно, славно, — Курода протянул руку к подносу, взял бутылочку и налил сакэ в две чашки. — Давай выпьем по такому делу.

— У нас осталось нерешенным одно дело, господи Курода, — ответил я, нарушая все порядки вежливости. Пить я с ним не стану.

— Это ты о чем? — нахмурился Курода, взяв чашку и поднося ее ко рту.

— Вы заказали в свой дом в прошлом году еще схрон от огня. Окасукэ вам рекомендовал работников, но вы не расплатились с ними сполна.

Курода скривил бровь, выслушав меня, усмехнулся, запил смешок сакэ, бросил чашку на поднос, а мне пробурчал недовольно:

— Ты их слушай больше, работников этих. Пропили все без счету, а все туда же. С них и спрашивай.

Я только вздохнул:

— У вас изрядно долгов, господин Курода. Я понимаю, свадьба дочери, но ваши траты уже давно вышли за пределы приличных…

Взяв вторую чашку, Курода неприятно прищурился, бросив на меня острый прицеливающийся взгляд.

— Ты, садовник, не траты мои считай, ты кусты стриги. Для того ты сюда зван.

— Моя работа здесь окончена, — отозвался я, даже с некоторым интересом ожидая, чем это все кончится.

— Ага, — нахмурился Курода. — Ну да…

Он выпил чашку, поставил ее и крикнул в дом:

— Дочка. Дочка! Проводи господина садовника, а то он сам выхода не найдет.

— Вы действительно намерены решить это дело так? — уточнил я, просто на всякий случай.

— Идите отсюда, господин садовничий, — пробурчал Курода, вколачивая прогоревший табак из трубки в пепельницу. — В гневе я удержу не знаю. У меня удар — что молния, знаете ли. Один замах — и мертвый падает. Не гневи меня, садовник.

— Вы действительно можете позволить себе так обходиться с займодателями? — вслух удивился я, скорее пораженный его молодецкой дерзостью, чем расстроенный. Терять мне здесь было уже нечего. Сам я платы тут точно не получу.

— Ты мне тут зубы не заговаривай, — беззлобно отозвался Курода и обвел сад рукой с пустой трубкой, а точнее, весь квартал за оградой сада. — У них у всех дело-то простое — кормить и обеспечивать. Это нам воевать, если прикажут. Ну а пока войны-то нет…

Курода сосредоточенно забил в трубку щепоть табака и раскурил от уголька из жаровни. Обо мне он словно и забыл. За его спиной в глубине дома стояла дочь его со страдальческим выражением на лице, словно умоляющим меня не начинать скандала.

— Ну что ж, — произнес я. — Славного мужа вашей дочери.

— Иди-иди, — выпустил Курода дым из ноздрей. — Все деньги потом, может, останется чего от жалованья…

Да, а следующее жалованье у нас осенью... Как рис уберут. Не раньше.

С тем я и ушел из этого дома.

На улице, около дома старика-плотника, у которого я брал порой ножницы и другой инструмент для работы по саду, меня нашли оба брата Хиракодзи:

— Так как и что, господин Исава? Удалось ли? Сладилось?

Я только вздохнул, понимая, что ничем им не помог:

— Обещал расплатиться с жалованья.

Братья тоже знали, что это значит, и тоже помрачнели.

А старик-плотник засмеялся, принимая у меня садовые ножницы.

— А-а! Так наш всеквартальный сирота господин Курода-Должен-Всем теперь должен и вам, господин Исава?

— Похоже, что так, сэнсэй, — вздохнул я.

— Есть в этом что-то ободряющее, когда не только ты должен, но и тебе должны. А?

Для меня это было действительно свежее впечатление. Но братьев Хиракодзи слова старика не воодушевили.

— Должок в чашку не нальешь, — буркнул малыш Тогай. — Что ж делать-то теперь? Ни монетки денег.

Я посмотрел на них на обоих, таких угрюмых и печальных, и сказал:

— Идемте со мной в храм. У меня есть к вам еще одно дело.

***

Кабы знать, чем кончится твой замысел, возможно, люди бы и не замышляли ничего и никогда. В случае поражения — отринь печали, встань и иди. Но как же тяжко следовать от поражения к поражению…

Вчера я получил деньги. Окасукэ отсчитал нам с Нагасиро девятьсот медных дзэни за дело в «Обанава», а уже на следующий день я был готов призвать всех достойных, на мой взгляд, вступить в пожарные квартала Одэнматё.

Братья Хиракодзи поначалу были очень ошеломлены моим предложением.

Они сидели напротив, не понимая, смеяться или пугаться, им никогда не предлагали ничего подобного, и сами они не искали себе такой службы.

— Бороться с огнем? Гасить пожары? — повторил старший, Хаято. — Ходить по улицам в любое время дня и ночи? Носить меч?

— Носить меч? — удивился я.

— Ну а как же? — быстро выпалил Хаято. — Пожарным позволено носить оружие в городе — на них же нападают все время то погорельцы, то грабители…

— Я уточню это обстоятельство, — пробормотал я, скрестив руки на груди. Признаться, не подумал ни о чем подобном, соглашаясь на эту службу, как-то это дерзко с моей стороны будет мечи подчиненным раздавать...

За моею спиной весьма громко хмыкнул Нагасиро. На правах самого первого и потому самого старшего члена моей дружины он занял место за моим левым плечом — как положено при наборе новобранцев. Хотя старшинству его было ровным счетом полдня. Мы не обсуждали то, что произошло между нами ранее, просто он занял это место слева от меня — молча, решительно, безусловно.

Когда-то и я так вот сидел за плечом господина старшего садовника…

Мы собрались у меня в каморке при храме с разрешения настоятеля и обсуждали предложение почтенных жителей квартала.

В общем, никто не был против. Скорее наоборот — все горели воодушевляющим рвением.

Я отсчитал каждому из братьев по сотне дзэни с общей связки:

— О-о! — восхитился малыш Тогай, дико выгнув брови к потолку.

— Это за последнюю работу, — объяснил я, ободряюще им улыбаясь. — Нам положена награда за каждый погашенный пожар. Ежедневного содержания нам не дают, так как команда Икимару как раз так и работала, лежа на пузе, а когда их лишили довольствия — начали грабить пожарища и погорельцев.

— То есть нам еще и Икимару с этого места нужно выгнать? — Тогай сделал большие глаза. — У-у-у!

— Труды наши за награду будут, — объяснил я. — Не служба. И не рабочая поденщина, как в порту грузы разгружать или крыши выводить. То награда за усердие от хозяев сохраненного имущества. В благодарность. Такую благодарность, что кому угодно принять пристало. Так людей, что на помощь пришли, благодарят. Только нас благодарить будут. А Икимару — нет. Думаю, однажды нам придется с ним потому столкнуться...

— Хм. — Тогай сел, скрестив ноги, подпер выпяченные губы заросшими волосом пальцами и глубоко задумался. — Сложно нам будет…

— Я намерен этим заниматься, — ответил я ему. — Я уверен, что мы справимся куда лучше Икимару. Особенно если не будем отлеживать бока в храме.

Братья кочевряжиться не стали.

— Конечно! — в один голос воскликнули оба и глубоким поклоном с полным доверием передали мне всю власть над своим временем и занятостью на время договора. Если такой почтенный человек, как господин Исава, берет на себя руководство, то они, конечно, просят и их взять на эту службу. Они, конечно, не воины, но люди крепкие и в деле себя уже показали.

Сердце мое дрогнуло от такой искренности и от тревожного чувства — справлюсь ли я? Достоин ли я такого доверия? Ведь недостоин…

Но придется стать.

Переглянулся с Нагасиро: нет ли невзначай каких возражений? — и тот, естественно, не был против. Берем-берем. Всех берем! И я поклонился братьям в ответ, принимая на себя всю ответственность.

Другой вопрос, за что я сам-то принял ответственность? Как ее вообще несут, эту пожарную службу?

— Что ж, нам нужно подумать о том, как мы будем исполнять наши обязательства, — произнес я.

— Инструмент нужен, — заявили братья. — Всенепременно. Багры там, ломы — ломать стены, рушить горящий дом, пока огонь дальше не перекинулся.

— Вы же строители? У вас же есть какие-то инструменты?

— Да какие там у нас инструменты. У меня вон пила, а у Тогая рубанок. Не тот это инструмент. Но мы знаем человека, у которого все, что нужно, есть, работали с ним на стройке. Да, собственно, его инструмент мы и брали, когда «Обанава» гасили. Вы же помните? Может, он отдаст за сходную цену…

— Что ж, — поднялся я с пола. — Значит, не будем терять время. Идем к нему.

И мы пошли к этому человеку. Им оказался Саторо Оки — бывший храмовый строитель. Здоровенный детина — такому бы в поединках сумо выступать. И вроде как он даже когда-то этим и занимался. Жил он в тупике за Рыбным рынком, в убогом месте, где обретались рыночные нищие и неприкасаемые. Жуткое место. Но нам был нужен его инструмент.

— Нет, — коротко отрезал Оки, сидя на пороге своей убогой комнаты. — Самому надо.

— Зачем он тебе? — удивился Тогай. — Тебя же, как всех, выставили со стройки. Что ты им делать будешь?

— А без него? — здраво спросил Оки. — Мне его дед завещал. А то, что докупить пришлось, — много денег стоило. Не. Не отдам.

Но славный бронзовый лом и здоровенная деревянная кувалда из комля красного дуба, а также совершенно бесполезный набор резцов и стамесок не давали нам отступить так просто.

Братья усердно давили на здоровяка, а я и Нагасиро стояли в отдалении, наблюдая схватку упорства с непоколебимостью.

— Нам такой парень пригодился бы, — вдруг заметил Нагасиро, морщась, потирая больной висок. — Это когда злой и голодный Икимару придет наконец бить нас по головам рукоятками мечей.

— Гм? — задумался я. Потом понял, как он прав. Икимару рано или поздно пожалует, и лишняя пара сильных рук будет весьма к месту. Я подозвал Тогая и попросил передать Оки наше предложение:

— Мы возьмем его на работу вместе с инструментом.

Тогай малость удивился сначала, но передал все в точности.

Саторо Оки передал в ответ, что подумает.

— Что тут думать! — воскликнули братья Хиракодзи в один голос. — Соглашаться надо!

Но проще было сдвинуть этого человека-скалу, чем в чем-то его убедить.

— Простите нашу настойчивость, — шагнул я вперед и поклонился за всех. — Мы придем в более удобное для вас время.

Оки только молча кивнул в ответ. И мы ушли.

— Упертый болван здоровенный, — ругался малыш Тогай, пока мы возвращались вдоль канала к воротам нашего квартала. — К нему со всем радушием, а он... Эх!

***

Пока мы шли обратно, уже по своему кварталу, я сначала бездумно, а затем уже и с присмотром, начал видеть, обращать внимание, замечать в памяти места возможного пожара, шел озираясь, крутил головой, останавливаясь в сложных местах, и чем дальше, тем более начинал понимать, что мест, откуда могло полыхнуть пламя, было не перечесть: бани, закусочные, жаровни, угольный склад, склад рапсового масла — то еще проклятие... Ну хоть река Сумида рядом.

Но внезапно я перестал ощущать себя уверенно, потому что понял: я на самом деле не знаю места, которое взялся оборонять…

— Я думаю, нужно обойти квартал кругом, — произнес я. — Обойти и составить план. Зарисовать все опасные места, отмерить расстояние от храма и время, которое уйдет на наше прибытие, если вдруг где что-то загорится.

— Надо так надо, — согласились братья Хиракодзи. Они, потратив горсть медяков и впервые поев рису за долгое время, были довольные и на все согласные.

Купили в книжной лавке большой лист бумаги, тушечницу, кубик туши, кисть погрубее для уличных записей и пошли зарисовывать поле своей деятельности. Проходили так полдня, измазали все пальцы в туши, но план вчерне начертили, пути шагами измерили.

А Нагасиро нас очень быстро покинул, заявив, что ему лень сбивать ноги в этих хождениях по переулкам — он лучше пойдет в храме полежит. Вдруг туда прибежит кто, или еще чего...

И мы пошли дальше уже без него.

Так я с братьями к полудню добрался до другой особой радости крепкого рабочего мужика — на окраине нашего района, куда я ни разу не забирался, но совсем рядом, за рвом, неожиданно оказался высокий забор веселого квартала Тростниковое Поле — Ёсивара. Высоченный прочный забор, наглухо прятавший своих девочек и веселье внутри от всего прочего мира. Братья тут же начали скабрезно острить и вообще вести себя всячески похабно, не стесняясь натурных, образных сравнений, словно крестьяне… Каковыми они, собственно, и были… Не обращать внимания на их дурачества было трудно. Не думал, что веселый квартал так близко к нам. А кто же его от пожаров бережет? Ведь бережет же? А еще дальше, за Ёсивара, — малые княжеские усадьбы и дома района Канда, что там точно уже не наше дело, там свои пожарные должны быть…

А потом скабрезные выкрики моих спутников как-то увяли, затихли, и когда я обратил на это внимание и оторвал взгляд от листа, на котором зарисовывал край канала, окружавшего Ёсивара, то сразу наткнулся взглядом на нее. Она словно заняла все пространство в мире, изящно шествуя мимо пускавшей слюни банды грубых пожарных в сопровождении свиты юных учениц, под длинным огромным зонтом, что нес богато обряженный слуга, вдоль канала, по которому рядом следовала изящная лодочка, с которой и сошла эта звезда темнеющих небес, алый цветок Тростникового Поля, пройти по стенавшей от наслаждения земле, попираемой маленькими изящными ножками.

Братья Хиракодзи от явления им алого призрака Ёсивара словно языки закусили, только глядели вслед огромными круглыми глазами.

Мне показалось, даже встретилась со мною взглядом черных оглушающих глаз, но такого, конечно, не могло быть, ибо незачем блистательной деве-юдзё смотреть на такого человека, как я, а мне ни к чему смотреть на нее. Весьма не по карману мне это зрелище…

Но все же какое восхитительное! Угол подкрашенных алым губ слепил, а изящно обнаженная изящная шея сражала на месте! Плачьте, древние поэты, сосланные на далекие заснеженные острова:

— Как звать тебя?

— В поле шиповник? Как больно

— Уже не видеть тебя…

Кумушки, идущие вдоль канала по своим делам, смотрели вслед юдзё неодобрительно, а их дочки — с неприкрытым интересом.

— Ах, батюшка, гляньте, какие узоры! Какая вышивка!

— Не пялься, — услышал я знакомый с утра раздраженный голос господина Курода. — Неча тебе на эту бесстыдницу пялиться.

Мы все разом обернулись и узрели, как Курода с дочерью переходят по мостику через канал к нашему кварталу.

— Ага, — тут же тихо ухмыльнулся под нос Тогай. — Тут-то тебе в долг точно не обломится.

Я мог только сдержанно поклониться, когда в ответ на дерзкий смех братьев Курода резко обернулся.

— Шагай давай! — рявкнул он на дочь, груженную деревянным ведерком, полным бутылочек с сакэ. — Бутылки не урони! И где твоя мать шатается?

По всему, ходили за вином в лавку подальше, где нашего господина Курода-Должен-Всем еще не знают…

— Этак он свадьбу дочкину до свадьбы пропьет, — заметил старший, Хаято, и братья веселились насчет господина Курода весь наш обратный путь до храма.

Вернувшись, мы застали в главном зале дремлющего на полированных досках пола Нагасиро и неподвижно сидевшего в галерее храма человека-гору Саторо Оки.

— Я согласен, — вместо приветствия произнес Оки.

— Это замечательно, — удивился я. — Но что вас подтолкнуло к этому решению?

Оказывается, после нас к Оки в тупик явился один из холуев Икимару — видать, следил за нами. Начал угрожать, ставить условия, с кем человеку-горе разговаривать в этом районе, а с кем не надо. Оки его за это немного побил. Грубости он не ценил. Потом еще немного подумал и решил в нашу пользу. Все равно другой работы нет.

Так у нас в хозяйстве завелся кое-какой инструмент и крепкий малый для его надежного применения.

***

Мой первый день на пожарной службе начинался неплохо, а заканчивался скверно.Эдо, великий город в долине Мусаси, щедро одаривает своими цветами верных поклонников.

— Не подходить! — хрипло выкрикнул закопченный Курода на пороге своего горящего дома, ткнув в нас мечом. — Стоять на месте!

Мы все, те, кто сбежался гасить пожар, разом сделали шаг назад, чтобы не попасть под внезапный удар безумца.

Мы когда примчались сюда, даже не сразу заметили убитого отчаянием Курода, он безвольной сломанной куклой сидел в пыли улицы и смотрел, как полыхает его дом, меч его был забрызган красным.

А дом перед ним медленно разгорался.

— Господин Курода, — позвал я, опасаясь подойти ближе, в пределы досягаемости его меча, — пьяный же, — что случилось?

Курода опустил взгляд на окровавленный меч и прошептал:

— Молния ударила. Прямо в мою девочку. Пополам. Пополам. Все в крови…

«У меня удар — что молния, — вспомнил я. — В гневе я удержу не знаю».

— Господин Курода, посидите пока здесь, — попросил я. — Мы сделаем все сами.

Курода сначала не отозвался, потом медленно обернулся и, заметив, как мы развязываем связки с баграми, как разбираем шесты с крюками, подобрался, во взоре его нечто полыхнуло, он вдруг ожил, вскинулся, вскочил, задрал над головой кривыми пальцами окровавленный меч и неловкой куклой бросился на нас:

— Назад! Все назад!

Преградил нам путь. Мы отступили. Не рубить же его. Явно не в себе...

— Уберите меч, почтенный, — произнес Нагасиро. — Мы здесь, чтобы помочь вам.

Курода на горящем пороге тепло ему улыбнулся, а затем безумно захохотал, глубоко, радостно, от души, запрокинув лицо к небу:

— Да никто уже не поможет! — выкрикнул он, внезапно оборвав веселье. — Этот дом обречен! Обречен! Обречен! Убирайтесь!

Мы с Нагасиро переглянулись: кажется, хозяин дома сошел с ума от горя…

— Ваш дом сгорит, — очень серьезно сказал ему Нагасиро. — Сгорит дотла.

Курода только захохотал в ответ:

— Пусть так! Молния ударила! Все! Пусть горит! Пусть все горит! Самими богами дом предан огню! Пусть так!

Не показалось, совсем с ума сошел...

Я проверил опору под сандалией, чуть склонился для рывка, Нагасиро совершенно естественно, не сговариваясь, повторил мое движение, мы даже не переглянулись. Бросимся вперед, прижмем меч баграми к полу, собьем с ног и скрутим…

В этот момент безумец махнул нам рукой, развернулся и ушел во всколыхнувшееся в коридоре дома пламя, никто из нас даже рта раскрыть не успел. Только затрещали стриженые волосы в воинской прическе на его голове. Все только испуганно выдохнули…

Никто броситься за ним не успел.

Ни крика, ни вопля, только гудело пламя и обдавало нас невыносимым жаром. А мы стояли только разинув рты и ничего не сделали.

— Славься, Будда Амида, — услышал я наконец, как кто-то нашел в себе силы произнести эти пристойные такому горю слова, и только потом понял, что это я сам и сказал.

— Зачем? Зачем он это сделал? — напугано спросил за всех нас Хаято, старший из братьев Хиракодзи.

Я надеялся, что у Курода были важные на то причины…

— Повредился рассудком, — буркнул младший Хиракодзи, Тогай. — И должок его нам того…

— Это не важно, — отозвался я. — Теперь уже не важно. Мы должны закончить зачем пришли.

Да, мы сюда гасить огонь явились. В этом наше дело.

К нему мы и приступили.

— Я первый, остальные за мной, — скомандовал я и пошел к огню.

Да, такие вещи должны решать старшие. Решать и брать на себя ответственность. Дом полыхал уже слишком долго, чтобы осталась надежда погасить его быстро и просто.

Ну, мы были готовы. Насколько это было возможно.

Кровля дома занялась всерьез, дым валил в небо, искры пронизывали его клубы — следовало поспешить, а то вот-вот соседние дома займутся. Я внезапно почувствовал взгляды остальных, все ждали только меня.

— Ну, все! — выдохнул я. — Собрались! Вперед!

И мы с ревом бросились вперед, как на врага, единым строем, словно в бою.

Дом мы развалили до основания.

Обвалили кровлю, повалили стены, растаскали тлеющие куски, затоптали или стащили баграми по каменистому берегу тлеющие куски прямо в реку. Кашляя в дыму, затаптывали тлеющие пучки соломы с кровли — она совершенно не желала гаснуть. Но мы победили и ее.

Погасили наконец. Собравшийся со всей окраины народ радостно зашумел.

— Отлично, — устало произнес я, уронив руку с тяжеленным багром. — Мы все молодцы!

Мы победили пожар. Наш первый пожар. Впервые мы выступили на общее дело и проявили себя наилучшим образом! Я совершенно воспарял духом.

Когда мы уже заканчивали, со стороны Рыбного рынка примчалась женщина в семейном кимоно, увидев, что стало с домом, упала на колени, вцепилась ногтями в белые щеки, вонзив ногти в кожу до крови, и взвыла, как чумная собака. Собравшиеся соседки едва удержали ее от того, чтобы она кинулась на тлеющие угли пожарища.

— Доченька-а! — вопила она.

Ее вопли невозможно было слышать…

Мы ничем ей помочь не могли. Мы сделали все, что от нас зависело. Дальше уж ей самой решать, как быть, или не быть…

В толпе шептались, что в доме сгорели ее муж и дочь. И это накануне свадьбы. Горе-то какое…

Вот тут-то на дым уже истлевающего пожарища и нагрянула банда Икимару. Пожарных по названию, мародеров по сути, людей без чести, но со славным аппетитом.

Они не спешили. Не ожидали нас тут увидеть. В этой части города у них не осталось соперников, и они подутратили хватку…

Впрочем, мы здесь оказались лишь потому, что увидели дым рядом на соседней улице…

Мы их даже и не сразу заметили, пока нам в потные спины не закричали:

— Э! Вы чё тут вытворяете?

Мы обернулись. Позади нас из переулка вылетела, запыхавшись от быстрого бега, шайка Икимару, пожалуй что в полном составе — человек двадцать. И стало понятно, что как-то многовато их против нас-то.

— Вот как… — произнес Нагасиро, окинув взглядом приближающихся соперников, сделал шаг им навстречу, положив руку на ножны меча. Глядя на него, и Хаято с Тогаем подняли по деревянному обломку с земли.

Сам Икимару, белая голова, шел нам навстречу, грозно оттопырив локти. Грозный и злой. Но здоровенный бугай, я его уже видел раньше, Бурункай, кажется, спешивший слева от главаря, вырвался вперед и истошно заревел:

— Вы это, кто такие? Вы чего тут творите, а? Страха нет совсем?

— Уймись, Бурункай, — сквозь зубы процедил Нагасиро, расправляя плечи и грудью встречая напор бугая. — А ну, сдал назад! Не забывайся.

— Нагасиро? — аж опешил бугай. — Ты-то тут что делаешь? А?

Икимару стоял за спиной своего бугая и внимательно следил за Нагасиро. Я занял позицию прямо за Нагасиро, готовый прикрыть его слева. Саторо Оки, наш молотобоец, неожиданно встал справа, мягко и легко удерживая тяжеленную кувалду в огромных ладонях. Икимару окинул его взглядом с ног до головы.

— Дела у меня здесь, — неопределенно ответил Нагасиро. — Вас чего принесло?

— Так по понятию наша доля тут, — насупился бугай, чувствуя, что ступает на неверную почву. — Где что горит — там наше.

— Тут так уже не будет, — мягко, но непреклонно произнес Нагасиро, и я прямо ощутил гордость за него. Я сделал шаг вперед — и все взгляды сосредоточились на мне. Неприятно.

— По договоренности с кварталом Одэнматё заниматься пожарами здесь отныне будем мы, — произнес я, внимательно озирая наших противников. Мечи, ножи, доспехов нет. Но много их…

Здоровяк Бурункай отступил назад, к своим, словно возникшее между нами противостояние оттолкнуло его, заставило сделать шаг назад…

Икимару, не меняя выражения лица, следил за всем разом.

Сейчас начнется…

— Бурункай, — произнес внезапно Икимару.

— Да, Икимару?

— Уходим.

— Да чего вдруг?! — аж возмутился Бурункай.

— Ты хорошо меня слышал?

— Конечно, хорошо, Икимару. Как скажешь.

Прежде чем уйти вслед за своими людьми, Икимару исподлобья бросил на меня черный взгляд:

— Значит, Одэнматё платит теперь вам…

— Как это было бы неудобно для кого-то еще, — подтвердил я.

— Посмотрим, — бросил Икимару, поворачиваясь к нам спиной и удаляясь спокойным шагом.

Смел, злодей. Не отнять.

Бурункай не удержался, напоследок грозно сверкнул прищуренным взором:

— Мы сюда еще вернемся!

И ушел следом за остальными.

С шумом выдохнув, Хаято уронил наземь обугленную деревяшку, и я отстраненно подумал, что нужно подобрать что-то более весомое для обоих братьев…

— Тут в народе толкуют, какое-то жуткое дело там свершилось, в доме-то, — сказал чуть погодя малыш Тогай. — Кричали там, перед пожаром. То ли Курода дочь убил, то ли сама она убилась. Да все концы теперь сгорели.

— Надзирателя уже вызвали, — отозвался я, — он разберется.

— Неладно было в том доме, — сухо треснул каркающий голос. Я обернулся. Это наш господин плотник, один из старейшин квартала, стоял, согнутый временем, на краю толпы, опираясь на кривоватую палку, угрюмо уставился на дымящую груду развалин. — Неспроста дом предается огню. Что там еще надзиратель найдет, а вы побереглись бы уж, ребятки.

— Обязательно, сэнсэй, — почтительно отозвался я. — Что будет с этой женщиной? Ей есть куда пойти?

— О ней позаботятся, — сухо отозвался старик. — Своими делами занимайся.

Зашумела толпа, — это со своего поста вызванный вестовыми двигался к нам наш квартальный надзиратель, Ёсида Мацувака. Мы, конечно, не были ранее представлены друг другу, но он знал уже, кто я, а мне, конечно, показывали его раньше.

— Пожарный? — спросил надзиратель, приблизившись ко мне и окидывая острым взглядом раскинувшееся пепелище. — Ты здесь старший? Благодарю за труды. Что там случилось, в этом доме?

Я с поклоном рассказал все, что видел. И все, что слышал. Но не то, что думал, конечно, это не мое дело.

— Удар молнией? — удивился надзиратель. — В это время года? Действительно?

В его отставленной руке — упертое в землю копье с крюками под узким наконечником и перекладиной для обездвиживания задержанных. Видимо, по привычке прихватил, прежде чем выдвинуться на дело в город. А может, и действительно могло здесь пригодиться. Очень сподручное пырялово для того, чтобы замысловато, с выдумкой так орудовать на расстоянии. Я рассматривал миротворческий инструмент с отстраненным интересом, что-то подобное очень даже могло пригодиться в нашем огнеборческом деле, где-то на горящей крыше…

— Так сказал хозяин дома перед смертью, — произнес я. — Ничего сверх того мне не известно.

Даже если Курода был убийцей и поджигателем, он уже в ином мире и сам дает ответ за свои дела. А его выжившим близким, жене его ни к чему еще страдать за деяния мертвеца. На ней и без того долгов осталось от мужа без счету…

Ёсида бросил на меня косой, свойственный его званию недоверчивый взгляд, но, ничего более не спросив, меня отпустил. Неприкасаемые, явившиеся с надзирателем, бродили по пепелищу в поисках улик и тел. Хорошо, что братки Икимару убирались в свое логово до их появления…

Ну, вот все и кончилось. Дальше уже не наша ответственность.

И мы оказались в некотором недоумении. Дело сделано. Что дальше?

И все опять решил Нагасиро.

— Ну что? — спросил Нагасиро легко и просто, так, словно только что ничего не произошло, принюхиваясь к собственной хорошо прокопченной подмышке. — Теперь в баню?

***

И мы действительно пошли в баню.

…Было заметно, что народ после этого случая на пожаре Нагасиро-то зауважал. Всерьез. А еще у нас после сегодняшнего совсем не осталось чистой выходной одежды. Та, что была, оказалась вся в мелких прожженных дырочках от искр и провоняла дымом.

Пришлось не только в баню идти, еще и одежду в стирку отдавать! И думать о том, что далее носить на службе. Или мы после следующего пожара уже останемся без повседневной одежды. А у каждого из нас ее немного, прямо сказать… и взять особо негде, да и пока не на что.

Расходы росли. Количество дзэни на связке таяло… Та же баня встала нам весьма немало, за пятерых-то. Но принять ее после давешних беспокойств было весьма кстати. Горячая вода и пар смывали все тревоги. Хорошо было лежать в горячей воде, расслабившись и отрешившись от суеты. Так и лежал бы, если бы влетевший в парилку брошенный могучим броском наш человек-гора Саторо Оки не приземлился прямо в общую купальню, едва не сломав дощатый борт и подняв тучу воды и тем почти осушив ее.

— Саторо! — зарычал могучий голос, напуганные люди покидали обмелевшую купальню, пришлось вылезти и мне встречать неведомую опасность самому. Саторо едва поднялся за мной с мокрых досок вплеснувшейся напрочь купальни.

Человек, ворвавшийся следом, был потрясающе, нечеловечески огромен. Великан, гора, Фудзияма на ногах.

— Саторо! — зарычал он так, что мощь его голоса едва не потащила меня по скользкому полу. — А ну вернись, шавка! Я с тобой еще не закончил!

— В чем дело? — громко выкрикнул я, одновременно понимая, что место и время не самые удачные для противостояния, мечей-то у меня в бане нет. А у этого ходячего ужаса оружие как раз всегда при себе, прямо под кожей. Огромные мускулы перекатывались на плечах толщиной с мой торс. Зеваки восхищенно шептались. Волосы у меня на затылке шевелились.

— Ты еще кто такой? — грозно нахмурившись, пророкотал, наклоняясь надо мной, человек-Фудзияма. — Смерти ищешь?

За моей спиной вновь сомлевший Оки, поскользнувшись, сполз без сил обратно на мокрый пол.

— С некоторых пор я начальник этого человека, — с каким мог достоинством ответил я. — Все, что вы имеете к нему, теперь следует решать со мной.

Гора Фудзи усмехнулась в затянутом паром поднебесье:

— Староват ты для посыпанного рисом круга, дедуля, но ценю за решительность. А теперь сделай шаг в сторону, почтенный, будь добр, и я быстро и безболезненно пришибу этого твоего подопечного, никто даже и не заметит, и на том закончим.

Вот тут я очень сильно пожалел, что оставил мечи у входа, под присмотром банщика…

— Никто никого здесь не пришибет, — негромко, но веско произнес новый голос. — Не в моем присутствии. Приказываю всем разойтись.

Я и человек-гора разом посмотрели на нового участника. А это оказался не кто-то, а сам надзиратель квартала Одэнматё, господин Ёсида! Тоже изволили посетить баню после грязного и пыльного занятия на пожаре. Уже чистый, выбритый, свежий, в свободно накинутой верхней одежде — видно, только что спустился на грохот и крики по лестнице сверху, со второго этажа бани, где в приятной компании сослуживцев вкушал послебанный отдых за игрой в сёги и пересказами слухов из Замка…

Человек-гора право на грозный взор надзирателя оценил, а может, по натуре был законопослушен. Кидаться мимохожими борцами в бане это одно, это удаль дурная, но какая ни на есть, а вот кидаться на представителя власти — это другое. Это уже глупость.

— Увидимся еще, Оки, — произнес человек-гора и отбыл в покое на восток.

Оки повозился в бассейне и смог подняться на ноги.

— Что вы не поделили, Оки? — раздраженно спросил я.

— Простите, господин Исава, — громким шепотом повинился мой самый крупный и младший подчиненный. — Не разошлись вот в узком месте, человек уж больно большой. Важный… Место ему я уступил, по-вежеству, а вот спину ему тереть, я уж не обяза. Я хоть и младше, да не из его школы. Вот и порешали, кто кого первым из бани-то вытолкнет…

— Просто не знаю, что сказать, — ошарашенно проговорил я.

— Исава, — не мигая, проговорил господин Ёсида, и от его равнодушного голоса мне стало не по себе. — Полагаю, что в дальнейшем вы сможете внимательнее следить за своими людьми и никто из них больше не потревожит мой послеобеденный отдых. Я очень на это рассчитываю.

— Простите, господин надзиратель, — кланяться в пояс голым было странно… — Приложу все старания…

— Если в остальном все в порядке, я удаляюсь, — произнес почтенный Ёсида и степенно отбыл наверх.

Ох я потом Оки накостылял. По-отечески, в воспитание. Все высказал, что на душе накопилось! И банщику пришлось доплатить за разлитую воду и беспокойство. Расходы одни…

А еще на обратном пути в храм пришлось пройти мимо давешнего еще не остывшего пепелища, и там мы увидели, как копается в пепле парочка людей Икимару! Ничего себе! Совершенно возмутительно!

— Эй вы! — выкрикнул малыш Тогай. — Вы чего там делаете?!

А эти двое как раз ломали лезвием короткого танто крышку деревянного ящика, который достали из схрона под домом. Никто после нас это схрон, видимо, не искал или не догадались, как найти, а эти ловкие в своем деле ребята его раскопали, пока никто не видел!

— Эй вы! — крикнул уже я, ступая на пепелище, невзирая на только что принятую ванну. Я чувствовал, что остальные следуют за мной не колеблясь, и даже не оборачивался. Я был уверен.

Тут эта парочка сломала крышку, и крепкий голоногий, с длинной щетиной на лице молодец запустил в ящик руку и вскочил со свертком белой ткани в руках. Сверток развернулся, когда он взялся за рукоять меча при нашем приближении. Это оказалось длинное сложенное вдвое белое кимоно из белого ясного шелка, в ярком узоре из цветов, подобных языкам пламени, кажется, это были стремянники долины Мусаси…

Товарищ молодца, малолетка, совсем пацан еще, оглядел, как мы развернутым полукругом приближаемся, и дал деру.

Молодец с добычей, к чести его, не дрогнул, только отступил от ящика, наматывая кимоно на руку.

— Тише, — отозвался, он, — тише, дедуля. Мы же со всем почтением, безо всякого умысла.

— Положи что взял, — приказал я.

— Ну, это нет, — отозвался молодец, пряча сверток в запах своего короткого юката. — Что в руки попало, то пропало. Не взыщи.

— Это вещи женщины, у которой ничего в жизни больше не осталось, — сказал я.

— Свадебное кимоно ей тем более ни к чему, — отозвался молодец, делая еще шаг назад.

— Сухэй! — крикнул его более молодой товарищ, мальчишка, который, оказывается, и отбежал не так уж и далеко. — Давай уже, тут нет никого!

А. Так он и не сбежал, дорогу проверил, нет ли засады со спины. Разумно сработано.

Сухэй дернул краем рта, вроде как улыбнулся, махнул нам рукой и дал деру, вздымая голыми ногами облака пепла.

Мы за ними гнаться, конечно, не стали.

— Вот же низкие людишки, — в сердцах бросил я. — Как так можно опуститься? Как так? Подберем ящик, нужно вернуть его владельцу.

Забрав ящик с собой, нагрузив им провинившегося Саторо, мы пошли в сторону храма Кэйтёдзи.

— Опять стираться, — пробормотал я, глядя на измазанные пеплом рукава. — А время уже обеденное…

— О! Поесть, это было бы неплохо, господин Исава, — подхватил малыш Тогай. — Конечно-конечно, обязательно нужно! Как же иначе-то? Вот только бы вкусно и недорого…

— Я знаю такое место, — мгновенно дал ответ Нагасиро. А он показывал себя отличным старшим. Ну, таки бандой театральной молодежи крутить нужна хватка…

И мы пошли есть.

Еда целых два раза в день! Что может быть более обнадеживающе?

Глава 2. На пути огня

После обеда я поставил отобранный нами ящик в нашей каморке, вышел в низкую деревянную галерею храма и задумался.

Нам была нужна рабочая одежда. Пожарные из Каммигасэки — района княжеских усадеб между заливом и Замком, которых мне уже довелось повидать, носили настоящие доспехи, полный комплект, как на войне. Черные лакированные панцири в разноцветной шнуровке, шлемы, наручи, поножи с гербами их владений — все в наилучшем виде. Ничего подобного мы себе позволить не могли: доспехи стоят непомерных денег, даже самые простые, из прессованной бумаги и покрытые лаком, вроде тех, что когда-то носили пехотинцы Одноглазого Дракона Датэ. Несмотря на вроде бы несерьезный материал, такая кираса держала аркебузную пулю, хотя и не в упор. Нам требовалось что-то проще, конечно, но чтобы защищало от искр, жара и ударов падающей черепицы, что-то на голову и тело, что-то прочное…

Нужно было это что-то придумывать. Простеганные тканевые накидки на тело и плоские прочные пехотные шляпы дзингаса на головы, например. Но так нужно идти к торговцам хлопком и поношенными доспехами. С деньгами.

Окасукэ денег больше дать не мог.

— Простите, господин Исава. Но пока денег нет. Кое-кто у нас и вовсе против сбора новых пожарных, от прежних-то непонятно как избавиться, войдите в положение, прошу. А уж такие траты, да разом, могут привести к неприятным разговорам. Лучше подождать, повременить.

— А что же делать, почтенный Окасукэ? Следующий пожар может быть уже завтра…

— Может быть, обратиться к ростовщику? Если вы этот следующий пожар погасите — деньги будут.

— Вы предлагаете мне самому вложиться в это дело? — удивился я. — Впрочем, я вас понимаю.

Я задумался. Если мне нужна эта работа — мне нужно держаться за нее, делать для нее все и даже более того…

— Вы правы, — со вздохом согласился я. — Где мне найти подходящего ростовщика?

— Я дам вам рекомендательное письмо, — заулыбался Окасукэ.

Ростовщик обитал недалеко от устья реки Сумида. От его дома был хорошо виден остров Рэйгандзима далеко в заливе, с двускатными соломенными крышами приземистых рыбацких домов, весь берег в длинных сохнущих на бамбуковых рогатках сетях. Там жили исключительно поставками макрели ночного лова к столу сёгуна. Тамошних рыбаков, как рассказывал Нагасиро, даже переселили сюда специально откуда-то…

Ростовщик жил в квартале неприкасаемых-эта. И это оказалось неожиданно. Но предсказуемо, кому же еще, кроме купцов, заниматься столь сомнительной деятельностью? Без Нагасиро я это место не нашел бы — узкий проход между домами с улицы, а там, за ними под склоном, оказывается, еще целая деревня притаилась. Внизу, в заросшей ивами в пойме реки. Скрытая и неприглядная.

— Что там у вас? — недовольно спросил ростовщик, хозяин довольно большого дома, какой себе мог позволить отнюдь не каждый приличный горожанин выше по склону, и весьма прилично одетый, и в целом весьма ухоженный, что оказалось второй неожиданностью. — Письмо? Давайте сюда.

Ростовщик прочел письмо, крепко задумался.

— Сколько вам нужно? Десять моммэ серебром? Однако! Отдавать чем будете? Медью? Ха! Давайте так, почтенный господин. Я организую вам сразу поставку товара, что там вам нужно? Простеганный хлопок, выделанная оленья кожа, ремни, медные пряжки. Вот все это и доставлю. А денег я вам не дам, слишком это. Могу со скидкой организовать и пошив. Сами справитесь? Ну как скажете, было бы недорого, а здешние шьют за бесценок. Не хотите? Ну, дело ваше.

Я получил от него накладную на склад, нацарапанную на белой древесине с внутренней стороны ровно расщепленного на дощечки обрезка бамбука, к купцу в районе моста Рёгубаси. Получив обрезок со списком товара, я, чувствуя неуместность вопроса, все же поинтересовался:

— Почтенный, а почему вы живете в таком месте?

— Неприкасаемым выбирать не приходится, — процедил через губу ростовщик. — Беднякам тоже. Накладная у вас? Прошу пожаловать за товаром, и всего доброго. И не забывайте о платежах, я ценю, когда все делается аккуратно.

— Тэ-тэ-тэ, — процедил через губу Нагасиро. — Какие мы важные.

Но трогать наглеца не стал и меня увел. Похоже, что и заемщикам выбирать не приходится…

— Странное занятие и странный человек, — сказал я на пути к складу с товаром. — Не боится ничего.

— Да уж, в Эдо неприкасаемые вконец обнаглели, — ответил Нагасиро, вновь ставший моим проводником. — Ставка за ними присматривает и защищает. Они неплохо тут имеют с должников. Этот поселок здесь давно, когда даже города тут еще не было, а берег заливало разливом реки. Привезли с юга, работают с кровью, мясом и кожей, хоронят мертвецов, наш надзиратель берет из них себе помощников на задержания и вынос тел.

— Да, я слышал. Думал, слухи.

— Правду говорят. Так и есть.

На складе получили материал, носильщики принесли два тяжелых тюка вслед за нами в Одэнматё, а после мы за два дня пошили себе прямо в храме защитные одежды на руки и плечи. Получилось мешковато и душновато, но надежно.

— Ох, жарко будет, — попрыгал нагруженный снаряжением Тогай. — Семь потов сойдет, и в баню не нужно.

— Так лучше, — ответил я. — Целее будем.

— Спасибо, господин Исава, — хором поклонились братья.

***

Настоятель Окаи снял из-под края храмовой кровли два висевших там бронзовых изогнутых одноручных багра, приготовленных на случай пожара, и вручил мне:

— Под вашу ответственность, господин Исава, пока не заведете собственные.

— Премного благодарен, почтенный Окаи!

Я собирался вернуть храмовое имущество при первой же возможности.

А покуда мы как могли мы готовились к грядущим трудам, занимая, доставая по знакомым, делая сами.

Как было договорено с Окасукэ и настоятелем Окаи, местом нашего сбора стал задний двор храма Кэйтёдзи. В еще одной выделенной каморке мы хранили инструмент, в другой народ спал вповалку, кроме Саторо Оки. Тот ночевать упорно ходил к себе на Рыбный рынок, но каждое утро первым являлся на сбор и будил остальных. А еще мы получили право пользоваться храмовой кухней в обмен на текущий ремонт по храму и помощь в повседневной уборке.

Я снял с походного ящика горшок с уже вполне зазеленевшим саженцем сосны, вытащил из своих вещей пачку неиспользованных расписок моего бывшего княжества — их мы пустили на заплаты для обклеенных бумагой внешних перегородок храма, разорванных ветром. Строители наши тем временем чинили кровлю, перебирая черепицу. Нагасиро остался клеить мучным клеем бумагу на перегородки, а я взобрался по приставленной лестнице на крышу, разогнулся, оглянулся и вот тут-то и увидел вдруг весь район как на ладони! Вон ворота, вон река и каналы, вон «Обанава» уже под новой, еще светлой, кровлей из дранки среди темных соломенных крыш длинных домов, почти закончили возводить…

Вот, оказывается, где нужно держать человека, дозорного, чтобы следил за дымами!

— Замечательно, а! — прокричал старший, Хаято, полуголый, с повязкой на голове, со стопой плесневелой черепицы в руках, потный от работы. — Как видно-то далеко, а?! Вот за что я свою работу люблю! Высоко! Далеко видно!

Я улыбнулся его рвению.

Потом меня учили ходить по черепичной кровле. Это искусство оказалось не таким простым. Ну, не в последний раз на крышу вылезаю. Еще придется, если буду этим делом заниматься. Но на работу в деревянных гэта никому из нас больше не ходить — не устоишь на крыше.

Проходивший в храм настоятель Окаи кивнул мне снизу.

— Нам пора где-то попробовать свои силы, — произнес я, задумчиво глядя на блещущее вдалеке, за устьем реки, море. — Все так воодушевлены. Нам нужно наше первое настоящее дело.

И за делом дело не стало, потому что Хаято, бросив возиться с черепицей, прищурился, пригнулся, приложив ладонь ко лбу от солнца, и выкрикнул, ткнув рукой:

— Эй! Смотрите! Дым!

И это действительно был дым, черный, однозначно пожарный, угрожающий. Горело пышно, горело совсем рядом.

Народ сначала застыл в удивлении, потом мы ссыпались с крыши, потом заметались, хватая то то, то это, роняя и снова поднимая, и сам я, к своему стыду, в этом участвовал по мере сил и слабого разумения.

Потом мы бежали к месту пожара, обремененные баграми, инструментом и защитной одеждой, роняя по пути части снаряжения, возвращаясь и подбирая потерянное. Хвост из соседских мальчишек с гиканьем и песнями тянулся за нами следом.

Да. Тот наш новый выход на пожар оказался собран не лучшим образом. Неприятно и вспоминать.

А в довершение всего Икимару и его молодцы оказались на пожаре раньше нас.

Мы столкнулись с его бандой прямо у Рыбного рынка, за их спинами подымался дым пожара, там уже шустрили его подручные. А сам Икимару с вооруженными баграми товарищами молча преградил нам дорогу. И по всему было видно, что им не впервой бить конкурентов. А нас было мало.

— Стойте где стоите, — спокойно посоветовал нам Икимару издали.

Я не решился скомандовать в атаку и прорвать их строй.

И нам только и оставалось смотреть, как наши соперники возвращаются с дела продымленные, подкопченные, веселые и пьяные, нагруженные прихваченным добром.

— Учитесь бегать, дурачье, — проорал нам верный подручный Икимару, закопченный дымом, потный от работы, тяжело груженный добычей Бурункай. — С дороги!

Очень хотелось дать ему по зубам рукояткой меча. Но я отступил в сторону. И все мои отступили вслед за мной.

Мы разошлись, скаля друг на друга зубы как собаки, по разным сторонам улиц.

Неприятно было.

Потом, спотыкаясь о собственное снаряжение, мы уныло брели к себе на зады, в храм. Чувствовали мы себя до предела униженными.

— Начальник, — несмело спросили меня. — Пожрать бы…

Пришлось еще и вести их кормить.

А деньги опять начали кончаться — на пять-то ртов…

Глава 3. Огненные рукава

Женщину, чей ящик мы принесли с пожарища ее дома, нашли не сразу. И не сразу она пришла в Кэйтёдзи.

— Мы отобрали этот ящик у людей Икимару, когда они копались в развалинах. Нам не все удалось спасти, что-то они утащили, какую-то праздничную одежду, — объяснил я настоятелю. — Неужели нельзя прекратить эту порочную деятельность?

— К сожалению, тут все очень непросто, — покачал головой настоятель Окаи. — И всем будет спокойнее, если удастся сохранить видимость приличия. Это наше дело, и мы должны решить его сами.

— Понимаю, — поклонился я. — Надо бы передать этот ящик несчастной женщине, у нее же совсем ничего не осталось…

— Я дам знать людям, ее приютившим, — кивнул настоятель Окаи. — Ее пригласят. Сейчас у нее другие хлопоты, а средств у нее и не было… Эх, Курода, беспутный муж и отец. В долг жил, в долг похоронили…

Прошла еще пара дней, прежде чем несчастная женщина показалась в воротах храма.

То утро в храме Кэйтёдзи началось как обычно, уборка на прихрамовом кладбище, а затем сотня взмахов мечом, как раз перед скромным завтраком из целого рисового шарика. В походах времен Междоусобицы это был дневной запас пищи пехотинца.

И тогда она пришла. Было это уже сильно после полудня, когда все уже разошлись после обеда, и настоятель Окаи пригласил ее присесть в галерею храма, задавая утешающие вопросы.

Она прошла, не поднимая глаз, словно избегая приближаться к кому-то, кроме настоятеля, осторожно присела на край террасы галереи и робко сгорбилась, словно мокрый воробушек.

Я принес из нашей каморки ящик с пожарища, поставил перед нею:

— Посмотрите, почтенная, мы нашли ваши вещи.

Она не сразу робко подняла глаза. Но она сразу заметила ящик, впилась в него взором, и чувство робкой надежды на лице вдруг разом обрушилось в черную пропасть непередаваемого ужаса, ее рот переломило гримасой немого крика, она громко икнула, подалась назад, и из ее горла вырвался хриплый, как вопль чайки, крик:

— Оно там! Оно все еще там! Нет! Нет! Уберите его от меня! Нет!

И бросилась бежать, безоглядно и бесстыдно оголив ноги, я только ошарашенно проводил ее взглядом.

У ворот она поскользнулась, упала, настоятель Окаи поспешил за нею, помог встать, потом о чем-то расспрашивал или утешал, но она вырвалась и умчалась через ворота прочь. Настоятель потерянно смотрел ей вслед.

Наконец он обернулся и подошел ко мне.

Снял крышку с ящика, переложил несколько вещей, имевших, видимо, какую-то ценность: бронзовое зеркало, пара писем, короткая связка квадратных бронзовых монет — ничего такого, что могло объяснить такую вспышку ужаса.

— Вы говорили, отсюда что-то забрали, — произнес тихо настоятель, глядя на вещи в ящике. — Какую-то одежду.

— Да, один из людей Икимару забрал кимоно, праздничное.

Настоятель резко поднял на меня глаза, его лицо переменилось мгновенно и необратимо, словно у лучника, заметившего цель.

— Свадебное? — негромко спросил он.

— Может быть... Белое такое.

От моих слов лицо настоятеля исказилось так, что я испугался; скрипнув зубами, словно от боли, он мгновенно усмирил в себе непокорные чувства. Кончиками пальцев настоятель медленно опустил крышку ящика и поднял на меня пытливый взор.

— Белое свадебное кимоно? — настойчиво повторил он. — Расписанное узорами по рукавам?

— Именно так, — подтвердил я, сомневаясь, стоит ли. Мне уже было ясно, что все это оказалось очень и очень неладно.

— Вы его видели лично?

— С небольшого расстояния и мельком.

— Она сказала, что ее дочь убила не молния, — произнес настоятель Окаи. — Ее зарубил Курода из-за этого самого кимоно.

— Так ее там не было. Ее за сакэ послали.

— Да, — глухо произнес настоятель Окаи. — Я хотел бы, чтобы вы взглянули кое на что. Я вам покажу.

Он ушел в храм, а вернувшись, вынес бумагу формального вида, с красными цензорскими печатями по краю, а на ней неожиданно изящно изображенное одним движением кисти фурисодэ, праздничное богатое кимоно с длинными рукавами, с огненными языками из цветов долины Мусаси на них.

В прихотливых языках пламени горели, или порхали, мотыльки...

— Фурисодэ белое, китайского шелка, — добавил настоятель. — Узоры красные и черные по рукавам. Я хотел, чтобы вы взглянули. Это оно?

— Да.

У настоятеля словно сердце остановилось, он осунулся, отвернулся, замкнулся, тяжко задумался, запечатав рот рукой так, словно боялся закричать.

А я боялся прервать его глухое молчание.

— Его необходимо найти, — проговорил наконец настоятель Окаи. — Человека, укравшего кимоно. Он в страшной опасности. Он и все, кто может быть рядом.

Помолчав, он добавил:

— Вы помните имя? Того человека?

— Э-э, — я был не готов к такому вопросу. — Кажется, его называли Сухэй…

— Я знаю его, — кивнул настоятель Окаи. — Идемте. Нам нужно спешить.

Он собрал и сложил в стопку бумагу с описанием кимоно и еще несколько листов, кажется, это были каллиграфически исполненные отрывки из Сутры Ядов, печати, защищающие от эманаций скверны. Со времен моего пребывания в монастыре не видел таких…

— Вижу, вы ожидаете худшего...

— Эту вещь ищут уже очень давно. — Настоятель сложил пачку бумаг вдвое и спрятал за запах своего кимоно. — Мы готовились. Идемте.

***

Мы подошли к укрытию Икимару, когда солнце уже клонилось к закату, наливаясь алым в дымке над горами, почерневшими до неразличимости деталей. День заканчивался.

И там, на гребне разрушенного забора, мы первым встретили сидевшего в дозоре того мальчишку, сопровождавшего Сухэя.

Пацан вскочил, ловко покачиваясь на камнях стены, готовый дать деру.

— Эй, малец! Подожди! — крикнул я, когда понял, что тот вот-вот сбежит. — Да стой ты! Мы не собираемся тебя ловить! Сухэя позови.

— Ага, щаз, — дерзко отозвался пацан. — Уже побежал. Вы тут никто, проходите куда шли.

— Мальчик, — произнес настоятель Окаи. — Кажется, твое имя Кинтоки? Ты же знаешь, кто я. Нам Сухэй не нужен. Ему досталась одна вещь… очень плохая вещь. Она уже не одного человека сгубила. Мы опасаемся за Сухэя. Или за того, кому он ее отдаст. Ты просто передай ему это, мальчик. Мы будем ждать его в храме Кэйтёдзи. Идемте, господин Исава. Надеюсь, беды не случилось…

Я медленно повернулся и в недоумении последовал за настоятелем. Я бы настаивал на встрече...

— Эй вы, — раздалось внезапно за спиной. — Банда Кэйтёдзи. Стойте.

Мы повернули обратно. Пацан спрыгнул с забора, как воробей с жердочки, и встал от нас на той стороне дороги, чтобы не дотянуться было.

— Я где Сухэй не знаю, он мне не докладывает. Но в Ёсивара у него есть зазноба, он ей это фурисодэ и подарил. Я ее видел, она добрая.

— А где? В каком доме? — быстро спросил настоятель. — Кто хозяин дома?

— Не знаю, — бросил малец. — Я ее на прогулке видел. А внутрь, в бардаки, меня не пускают. Мал еще.

Помявшись, малец добавил главное:

— Сухэй сказал давеча, что заболела она. Врача ей ищет. Онсэн ее звать.

— Найди Сухэя, — приказал мальчишке настоятель Окаи. — А мы идем искать девушку. Может быть, мы успеем вовремя…

***

Солнце быстро закатилось за горы, и к воротам Ёсивара, веселого квартала города Эдо, мы подходили уже в темноте, в самое горячее время.

— Эй, воробушки! — развязно бросил нам веселый сторож, когда мы прошли через ворота, увешанные огромными алыми фонарями, как волшебными многообещающими плодами. — Шляпы возьмите! По дзэни штука!

Он протягивал нам круглые соломенные шляпы с низко загнутыми краями, скрывающими лицо, — обычная мера для гостей, не желавших, чтобы их узнали на этом торжище удовольствий.

— Ты знаешь девицу по имени Онсэн? — спросил его настоятель. — Говорят, она болеет.

— На больных девиц у нас тут спрос небольшой, — ухмыльнулся сторож. — А вам-то она на кой, да еще двоим сразу? Я вам подскажу свежих, здоровых и веселых девушек, никаких болезней!

— Понятно… — проговорил настоятель. — Мы тут пройдемся, посмотрим.

— Прыгайте, воробушки, — махнул рукой сторож.

Воробушки — это завсегдатаи Ёсивара, из тех, что без гроша и ходят хотя бы посмотреть на недостижимое, там, куда их никогда не пустят...

— А он не знает меры в своей надменности, — пробормотал я обескураженно, когда мы отошли по главной улице квартала чуть дальше от ворот. — Он так однажды вдруг останется без головы.

— Тут много охраны, — ответил настоятель. — И они всех знают. Сама Ставка за ними присматривает. Ему бояться нечего. К тому же мы же не собираемся ничего оплачивать. А значит, действительно тут на птичьих правах…

Мы останавливались у каждого дома с решетчатой оградой на низком балкончике, за которым сидели девушки, и задавали им свои вопросы. Те смеялись в широкие рукава и не говорили ничего полезного. Мы шли дальше.

До тех пор пока не дошли до огороженного священной рисовой веревкой со сложенным из бумаги белыми лентами квадрата дикого тростника посреди квартала — остатка того самого тростникового поля, давшего название кварталу, места обитания местного духа, перекрестка всех путей здесь, и где за нас взялась та самая охрана.

Пяток мужичков с копьями, под началом толстенького старшего при мечах, вышел на нас из переулка с недовольными лицами.

— И чего вы тут шатаетесь? Не платите, пристаете к девушкам, работать не даете? А? Так, давайте на выход, это вот туда.

— Простите, — кланялся настоятель Окаи. — Мы ищем девушку!

— Уже давно могли найти, если бы искали, — сварливо отозвался старший в карауле.

— Она больна!

— А ты же не врач, — удивился старший. — И у нас вроде никто пока не умер, для священника дел нет. Подожди своей очереди.

— А вы не слишком приветливы к посетителям, — нахмурился я, коснувшись локтем рукояти меча.

Но на старшего это не произвело должного впечатления.

— К посетителям мы со всем расположением, — бросил он, нахмурившись. — Но ведь и вы не посетители. И никто вас сюда не звал.

И его люди сгрудились за его спиной, дерзко выставив челюсти. Давно на меня так не смотрели. С войны, пожалуй…

Дело шло к потасовке, и я только мог надеяться, что обойдется ударами меча в ножнах и что сам получу не слишком много ударов тупым концом древка, прежде чем нас отсюда выкинут с позором.

— Их пригласила я.

Твердый, хотя и нежный, голос остановил едва не начавшуюся драку.

Все обернулись, и я мог увидеть ту самую юдзё, деву веселья, прогулку которой наблюдал несколько дней назад на краю канала, охватывающего Ёсивара.

Она вошла через ворота квартала из города, сегодня в неброском кимоно, но с необычайно богатой, изощренной даже, прической, напоминающей из-за множества заколок скорее паука, чем волосы женщины. За нею следовала скромная служанка, а далее следовал, как всегда, молодец со сложенным зонтиком.

Женщина, дама, юдзё остановилась перед нами, поклонилась старшему, потом настоятелю.

— Настоятель Окаи, — произнесла она.

— Дама Магаки, — настоятель радостно поклонился в ответ.

Она разогнулась, заметила меня и поклонилась и мне, очень благовоспитанная дама:

— Господин пожарный…

Я поклонился в ответ, размышляя, что от нас понадобилось женщине самого высшего разбора в этом месте.

Я уже достаточно пожил в Эдо, чтобы знать, кто ходит в таком сопровождении, и скромный наряд меня не обманул: бант ее пояса все равно был вызывающе повязан впереди.

— Вы ищете Онсэн, — утвердительно произнесла дама Магаки. — Я как раз иду к ней. Ей нездоровится.

— Мы надеялись, что вы нам поможете, — быстро отозвался настоятель. Интересно, как произошло их знакомство…

— Так это ваши гости, госпожа Магаки, — почтительно отозвался старший, кланяясь. — Прощения просим, обознались.

И охранники быстро один за другим скрылись в полутьме своего переулка.

— Следуйте за мной, — бросила дама Магаки, царственно поворачиваясь и следуя по главной улице квартала. Путь перед нею очищался словно сам собой…

А мы шли следом, не чуя ног. Я видел слой белой пудры на ее тонкой шее под пышной прической и ослепительно белую кожу под пудрой…

— Это здесь, — дама Магаки провела нас на зады очередного дома и остановилась перед задним входом. — Входите.

— А вы, — обратилась она к слугам, — ждите здесь.

Мы вошли в темный молчаливый дом. Звуки музыки и веселого говора, звуки веселого квартала доносились словно издалека, через широкую холодную реку…

Дама Магаки забрала фонарь у своего слуги и вошла следом за нами.

— Старайтесь говорить тихо, — негромко произнесла она, — Онсэн очень плоха, она не переносит громкого шума. И не пытайтесь зажигать еще свет, она мучается и прячется от солнца.

— Что случилось? — так же тихо спросил настоятель Окаи. — Чем она больна?

— Ее укусила лиса, — ответила дама Магаки и ушла в темноту вместе с фонарем под подолом платья. Она шла словно светящийся в темноте призрак. Нам пришлось последовать за нею.

— Лиса? — произнес я, недоумевая, ступая в темноте. — Здесь, в городе?

— Некоторые мужчины безрассудны в выборе подарков, — голос дамы Магаки негромко раздвигал тьму. — Мы пришли. Соблюдайте тишину.

С едва слышным стуком она отодвинула двери в темную комнату.

— Кто здесь? — раздался из темноты сиплый хрип, не похожий на человеческий. Мне страстно захотелось взять меч за рукоять и вытащить его из ножен. Так надежнее.

— Это я, Онсэн. Скоро будет врач.

— Кто это с тобой? — прохрипел сиплый голос.

Настоятель Окаи осторожно приблизился к постели больной, расстеленной посредине комнаты.

— Ты страдаешь, Онсэн, — произнес он.

— Монах? — сипло отозвалась простоволосая женщина в постели. — Я умираю? Я не хочу… Нет…

Настоятель Окаи сел около постели и взял ее бледную ладонь в свои руки.

— Крепись. Вспомним сутру Закона. Повторяй за мной…

Она повторяла слоги санскрита, и губы ее дрожали. Ее черные неприбранные волосы лежали блестящими в слабом свете фонаря водорослями.

Это было настолько неприличное и пугающее зрелище, что захотелось отвернуться.

— Насколько она плоха? — шепотом спросил я через слабый свет укрытого платком фонаря.

— Она не может пить, — печально отозвалась дама Магаки.

Она все понимала и сама, и я не стал ничего говорить. Врач тут уже не нужен…

Это было настолько печальное и угнетающее зрелище, что грохот отброшенной входной двери заставил меня подскочить.

— Онсэн! — орал мужчина у входа в дом, орал так, словно боялся опоздать. — Онсэн! Я пришел! Я врача привел!

А потом Сухэй ворвался в комнату с огромным сияющим шаром бумажного фонаря в руке, и дикий вопль Онсэн, залепившей себе оба глаза длинными белыми пальцами от этого режущего света, заставил настоятеля Окаи отпрянуть от постели.

— Вы кто?! — заорал на нас Сухэй, дико вытаращив глаза, похоже, от ужаса, задрав руку с фонарем к потолку. — Вам что здесь нужно?

А другой рукой он вцепился в рукоять меча за поясом.

— Погасите фонарь! — выкрикнула дама Магаки.

Онсэн нечеловечески завыла, охватив голову руками, ее искаженный рот напомнил грубую маску старухи, она каталась в постели, пытаясь спрятаться под одеялом. У отодвинутой двери стоял ошарашенный человек — врач, похоже, — голова бритая и в руках ящик с лекарствами, — переводит испуганный взор с одной мечущейся тени на другую.

— Убери этот свет, Сухэй! — выкрикнула дама Магаки. — Я прикажу не пускать тебя сюда больше!

— Что? — заорал Сухэй. — Ты? Меня? Да я плачу за все золотом!

— Сухэй! — настоятель Окаи сделал шаг вперед. — Убери фонарь.

— Настоятель? — Сухэй сунул фонарь Окаи в лицо. — Вы здесь откуда? Вам тут нечего делать! Уходите! Давайте-давайте, прочь отсюда, вам тут нечем поживиться!

Сухэй оставил меч и оттолкнул настоятеля ладонью в плечо.

Онсэн верещала на постели в объятиях Магаки, которая пыталась укрыть ее от света под рукавом кимоно.

Я сделал тихий шаг в мечущихся тенях, протянул руку, выдернул меч в ножнах из-за пояса Сухэя и сунул конец ножен обратно, ему в живот, прямо в чакру Манипура под ребрами, добавив тычок ладонью в конец рукояти. Сухэй задохнулся, едва не уронив фонарь на пол. Настоятель Окаи подхватил фонарь обеими руками и выскочил из комнаты, где, судя по тени на бумажной загородке, не с первого раза, но смог фонарь задуть.

Стало темно.

Кожаный шнур на ножнах Сухэя просто болтался непривязанный, как следовало бы. Он ведь как раз от таких приемов к поясу вяжется, чтобы не выдернули в бою, разгильдяй молодой…

— Благодарю вас, — тихо произнесла дама Магаки, в полутьме гладя по спине сдавленно завывавшую Онсэн.

— Не стоит благодарности, — так же тихо отозвался я. — Это было нетрудно.

— Что здесь происходит? — выдавил наконец врач у дверей, прервав наш неуместный обмен любезностями.

— Идите сюда, — отозвалась дама Магаки. — Больная тут.

Врач поспешил к больной, а я, взяв скрюченного Сухэя под локоть, а в другой у меня был его меч, вытащил еще не задышавшего толком любовничка из комнаты.

— Сиди тихо, — я пристроил скрюченного от боли Сухэя на пол в коридоре. — Дыши глубже.

Едва различимый в темноте настоятель поднял Сухэя за плечи, усадил. И когда тот наконец смог вдохнуть, задал тревоживший его все это время вопрос:

— Сухэй, где кимоно? Куда ты его дел?

***

Кимоно было рядом. Где-то в этом доме.

Озабоченный любовным пылом мальчишка подарил его девушке, за время которой платил почасовую плату. Старая глупая история…

— Я столько для нее сделал, — надрывался Сухэй, избивая пол кулаками. — Я ей подарки дарил! Все ее время выкупил, все деньги на это извел! Угри копченые, рыба царская. Куклы… Прозанимался весь! Мне уже никто в долг не дает! Пояса шелковые! Фурисодэ это еще! Врачей к ней со всего города собрал! А она? Умирает…

Из коридора в комнату, в которой мы укрылись, отодвинулась дверь, и вошла дама Магаки с глиняным масляным светильником в длинных пальцах.

— Что там? — спросил настоятель Окаи.

— Онсэн уснула. Врач дал ей снотворное. Сейчас врач следит за ее состоянием. Он не готов ручаться, что ей станет лучше. Все слишком далеко зашло.

Сухэй упал на сложенные руки и беззвучно забился в рыданиях. Мы с настоятелем Окаи переглянулись.

— Что вы ищете? — произнесла дама Магаки, осторожно установив светильник между нами.

Настоятель Окаи вытащил пачку бумаг. Отделил лист с описанием и показал даме Магаки:

— Мы ищем это.

— Вы полагаете, этот предмет одежды способен наносить вред владельцу?

Это дама умела видеть суть вещей…

Настоятель неуверенно пожевал губами и сказал:

— Так думают некоторые знающие люди...

Дама Магаки перевела взгляд на Сухэя:

— И ты принес это сюда?

Сухэй ударил кулаком по упругому татами, на котором сидел:

— Это был подарок!

— Как и все остальное, что ты приносил Онсэн…

Дама Магаки подняла светильник двумя пальцами и поднялась с восхитительной легкостью. Движение темного воздуха принесло мне запах трав, исходивший от ее одежды.

— Я знаю, где оно. Прошу за мной.

Мы последовали за мечущимся огоньком в ее пальцах, как мотыльки.

Фурисодэ было там, подвешенное на распорках на стене, едва не касаясь длинными рукавами пола, блестело белым, отражая блики огня на шелке, с черными в темноте узорами.

Сухэй молча ежился за нашими спинами.

А ведь ему пришлось его от пепла очистить...

Настоятель тем временем сравнил узоры с бумагой, кисть передала их на удивление весьма точно.

— Мы нашли его, — произнес настоятель.

Некоторое время мы смотрели на найденное кимоно молча.

— Что мы сделаем? — не выдержал наконец я общего молчания.

— Мы побережемся, — пробормотал настоятель. И добавил: — Найдутся в этом доме палочки для еды? И ящик!

***

— Вам следует поспешить, — сказала дама Магаки, проводив нас к выходу из дома, где переминались с ноги на ногу ее слуги. — Ворота квартала скоро закроют до утра.

Я нес обклеенный печатями с мандалами ящик, — настоятель Окаи отважно палочками снял кимоно с распялок, сложил его в кедровый ящик из-под душистых трав, из которого все выбросили прямо на пол. Захлопнул и опечатал листами с мантрами со всех шести сторон.

Я перевязал ящик платком фуросики, который подала мне дама Магаки, и поднял его. Ящик был не тяжелый.

Сухэй остался в доме рядом с больной вместе с врачом. Врачу было уплачено за бдение у постели больной до утра.

— Чей это дом? — спросил я, прежде чем уйти.

— Мой, — ответила дама Магаки. — Буду молиться за вас.

И ушла, задвинув за собой дверь.

А настоятель объяснил, что работница, достигшая высшего ранга в иерархии Тростникового Поля, получает долю в деле… И откуда он такие подробности знать может?

— Нужно доставить ящик в родительский храм, — произнес настоятель Окаи. — Я совершенно не уверен в своих силах. Да и в том, сделал ли все верно, тоже...

И мы поспешили к выходу из Ёсивара. Времени до момента, когда во всем городе начинают закрывать ворота между кварталами, почти не оставалось.

Мы выбежали из Ёсивара, и стало ясно, что в родительский храм нам этой ночью уже не добраться.

— В Кэйтёдзи! — выпалил настоятель. — Скорее!

И мы помчались по набережной вдоль реки к Одэнматё.

И мы опоздали совсем немного. Но ворота родного квартала закрылись перед нами.

Нас не впустили.

— Не велено, — отвечали нам сторожа. — Ищите ночлег с той стороны, как положено.

— Но мы не можем остаться здесь на всю ночь! Вы же знаете, кто мы такие.

— Ну, знаем. А потом Мацувака с нас головы снимет. Он у нас служака. Переждите где-то снаружи, там вон забегаловка еще работает. Выпейте, закусите, там и утро придет. Делов-то...

Я уже почти всерьез размышлял, что нам действительно придется провести ночь в гнусной забегаловке у реки среди пьяных рыбаков и разорявших их на выпивку нечистых на руку игроков в кости, и понимал, что добром это не кончится, как вдруг заметил в глубине квартала человека, способного нам помочь.

— Господин Сакуратай! Господин Сакуратай, помогите нам!

Сакуратай приблизился. Алый огонек на конце его трубки ало вспыхнул, когда он втянул душистый дым. Сторожа молча следили, как он не спеша приближается к ограде.

Окинув нас взором сквозь бамбуковые прутья забора, Сакуратай вынул трубку изо рта и сказал:

— О. И как вы там оказались?

Действительно, как? Почему я стою здесь, в ночной духоте, с этим ящиком в руках?

Я просто следовал своим путем...

Сакуратай указал на ящик.

— Что это?

Мы объяснили.

Сакуратай некоторое время размышлял. Затем, бросив короткий взгляд на мнущихся сторожей, обнадёжил:

— Я позову Мацувака.

И скрылся в темноте.

Ждали мы около половины стражи. Сохранять равновесие духа становилось все тяжелее.

Но вот он наконец появился. Надзиратель квартала, Ёсида Мацувака, в строгом рабочем кимоно, при мечах и копье, собранный и спокойный духом, словно не мы грубо прервали его отход ко сну.

Сторожа истово ему кланялись.

Встав напротив нас по свою сторону забора, надзиратель обвел нас спокойным взором, потом взглянул на ящик в моих руках.

— Это оно?

— Да…

Он, помолчав, задал вопрос, на который у меня не было ответа:

— Полагаете, это то, что мне следует пропустить ночью в мой подответственный квартал?

Мне на это сказать было нечего. Он был прав.

Наше молчание прервал настоятель Окаи:

— Я не знаю, что станется с нами ночью на улице. И мы не могли оставить его там, где нашли.

Мацувака прищурился:

— И что вы намерены предпринять, когда пройдете в эти ворота, господин настоятель?

— Я поставлю ящик на алтарь в храме и буду молиться всю ночь до утра в надежде, что ничего не случится, — просто ответил настоятель Окаи. — И надеюсь, я буду там не один.

Мацувака подумал и что-то решил:

— Хорошо. Откройте ворота, впустите этих людей.

Сторожа бросились распутывать запоры на бамбуковых воротах, и вот мы входим в свой квартал, словно возвращаемся домой после битвы.

Мацувака, проследив, что ворота за нам за надежно заперты, поднял свое копье на плечо, бросил нам:

— Идемте.

Затем, заметив наше удивление, усмехнувшись, добавил:

— Ну вы же не думаете, что я оставлю вас одних на всю ночь в моем квартале с таким опасным предметом?

Я-то точно ничего не успел особо подумать. Но мы все были приятно удивлены.

И мы поспешили в Кэйтёдзи вместе и под присмотром надзирателя.

Почти незаметный в темноте, погасив свою трубку, за нами следовал Сакуратай.