Пожар несостоявшейся полыни

Эпиграф

Нас топят и жарят, нас жгут, как заразу, но знаете, что я скажу?

Мы будем жить. Будем жить и смеяться над теми, кто предан ножу.

Кто глуп или слаб, кто жаждет прощения – что же, отведай огня!

Мир живёт чародеями – хочешь ли знать, что станется с ним без меня?

Пролог

839 год, Поднигородское княжество

Месяц травный

Во тьме мелькали высокие тени: два человека медленно двигались в сторону леса, стремились скрыться от горевшего в окнах деревенских домов света, от нежелательных свидетелей. Порывы ветра сносили капюшоны, чтобы звёзды и деревья лучше видели личины и замысел в горящих глазах. Шли люди осторожно, опасаясь то ли погони, то ли слежки, порой даже казалось, что они парят над землёй, настолько тихо шелестели шаги сапог, хруст проминаемого подмёрзшего слоя почвы. Полы плащей скользили по ещё по-весеннему оголённой земле в иглах инея. Зима вернулась и расцеловала всё, до чего смогла дотянуться.

— Давай просто оставим их в деревне, – прозвучало тихо. – Никто не узнает, потому что никто не видел.

Человек по правую руку испуганно прижал указательный палец к губам: молчи, мол. Заговорщически наклонился вперёд и шикнул:

— Тихо! У стен тоже есть уши.

Мужчина, Волеслав, хмыкнул и показно покрутился, осматриваясь. Стен вокруг них не было, впрочем, как и людей. Но так могло показаться только на первый взгляд.

Деревья перешёптывались, звенели кроной в тонкой изморози, пересказывая друг другу весть о странных незнакомцах. Окружение поглощала ночная тьма, и крошки света не было. Круглый звёздный пастух – Луна или серебряный лик Нави – скрылся за одним из курчавых облаков, потому звёзды, словно барашки, разбрелись по синеве небесного луга и светили беспорядочно. Создавалось ощущение овечьей прогулки. Сверчки пели свою убаюкивающую песню-трещотку. Ночь дышала жизнью, а Волеславу казалось, что она вдыхала их жизнь, пропускала через решето ветвей над головой и возвращала обратно всю искромсанную в назидание. Рассудок предавал, подкидывая образы смерти в разных обличьях: вот за кустом сидит разбойник, за молодой порослью крапивы лежит тварина, жадная до крови, а вдалеке мелькает огонёк чьих-то потусторонних глаз.

— Волков бояться – в лес не ходить, – смеялся Волеслав.

— Не волков нужно бояться. В лесу и кое-что пострашнее водится, – угрюмо отвечал дед. – Вот помню, словно вчера это было. Девка одна жила у нас, Марья, клюкву собирать любила да за белками с ёжиками гоняться. Говорил я ей, нечего деви́це по лесам одной ходить, заплутаешь. Помрёшь ведь, никто на помощь то даже не придёт, если поплохеет... Да куда там: «Я в лесу рождена, деда. Здесь родилась – здесь и помру, отдам тело и душу Хозяину болот». Ну вот и пошла она в очередной раз по клюкву на болота эти, да и не вернулась. День искали, два искали, всё бестолку.

— И как, бать, нашли девку эту? – Он наклонился ближе.

— Нашли, нашли. Через седмицу. В болотах и утопла. Не сама она только – достали её перекорёженную, а заместо глаз шишки ввёрнуты, ладони и ступни все в иголках еловых, точно ежи, исколоты, из разбухших ран вытекал – Промыслитель помилуй – клюквенный сок. Это Леший её так. Не леса надо бояться, а того, чьим домом он является, к чьим домовинам мы подношения носим...

Воспоминания угасли так же внезапно, как и нахлынули, оставив после себя кисло-горькое послевкусие Марьиного клюквенного настоя. Волеслав поморщился, провёл языком по зубам, поудобнее перехватил корзину. Попытался собраться с мыслями, но это давалось с трудом. В сердце поселились сомнения, в груди защемило – стоит ли заканчивать дело, когда на кону стоит драгоценная жизнь?

— Я предлагаю лучший выбор для нас обоих... всех. – Волеслав рвано выдохнул сизые облачка, переводя дух. – Сама же мне потом спасибо скажешь.

Душица дёрнулась, встала и недобро посмотрела на мужа.

— Я скажу? А что скажут другие? Как ты объяснишь им внезапную пропажу? – Не слова – чистый яд. – А может, это лучший выбор для тебя, сын Мораны, а?

Душица тихо всхлипнула и тут же зажала рот ладонью, от испуга вцепившись в кожу. Глаза бегло осмотрели заросли, выискивая очевидца прогулки в ночное время. Волчье время. Душица содрогнулась, губы приоткрылись и окончательно искривились в немом рыдании, вторую руку пробила дрожь. Обе руки взлетели вверх, потянулись к небу в крошках звёзд, будто в безмолвной молитве.

Волеслав запустил ладонь ей под капюшон и ласково провёл мозолистыми пальцами по дрожащей макушке. Несколько волос зацепилось за обломанные ногти.

— Ну Душица, дорогая моя, тихо, тихо. Такое могло случиться с кем угодно...

— Но почему именно с нами? Почему со мной?! – Душица зашлась рыданиями. Слишком громко. На её щеке остались лунки от ногтей. – Чем я прогневала Промыслителя? За что я должна выстрадать и лишать себя чего-то столь дорогого сердцу?

Плач мог привлечь внимание – нет, не людей – Навьих тварей, и Волеслав знал это как никто другой. Он вскинул руку, поставив ладонь перед носом Душицы. Она глянула на него с ненавистью, выдохнула – стараниями Волеслава слёзы прекратились.

Душица шмыгнула носом.

— Это ведь всё ты... – Горячий шёпот вышел струйками пара из обкусанных губ. – Ты, ты виноват! – Злость в шипящем голосе нарастала. – Если бы... Если бы не ты... И твоё проклятое знахарство. Ты осквернил меня, моё тело, теперь я вынуждена выбросить ношу и бежать, словно разбойник! А я ведь даже не чародейка!

Душица утёрла покрасневшие от слёз глаза. Щёки лихорадочно пылали багряным, взгляд потеряно блуждал по деревьям, будто она только-только пробудилась ото сна. Из приоткрытого рта вырывались облачка прерывистого дыхания.

Волеслав оглядел её и, убедившись, что истерика миновала, направился чуть глубже в чащу. Душица, словно заворожённая, покорно последовала за ним.

...Кусты и деревья, сливаясь в одну полосу, оставались позади. Редкие совы с громким «уху» проносились низко над головами. Хвойный запах дурманил разум и оседал накатывающей тошнотой.

Кусты сменялись новыми, высокими. Стали попадаться кривые деревья, низкие дубы и липы уродливо щерились лапами-ветками в брызгах синей плесени. Пропали прямые статные берёзы, остались лишь срощенные и поваленные.

«Дурной знак, здесь чья-то могила. Не наша ли будущая?» – от проскользнувшей мысли Душица содрогнулась.

Облака расступились, на небе объявилась надкушенная Луна. Округа осветилась, будто на землю и листья плеснули голубым серебром, стали заметны тонкие звериные тропки. Одна из них могла привести тебя к Огниву, другая – к землянке ведьмы, третья – к смерти, выбирать нужно с умом. Владения Древобога испокон веков славились своими запутанными тропинками – Леший старается на славу.

Из-за деревьев вынырнула прогалина. Посередине высился треснувший резной столб, вокруг – вытянутые врытые в землю камни, местами вырванные и поваленные, выстроившиеся полукругом дома богини.

Волеслав возвёл глаза к небу с сияющими звёздами и скалящейся луной. Душица наблюдала, как он согласно качает головой, причмокивает губами, будто пробуя ночь на вкус, проводит ладонью по светлой бороде. Затем коротко шепчет:

— Пора.

Два увесистых свёртка вынули из корзины. Старая ткань, оборачивающая их, была грязной, а в темноте уже не различишь, красная она или коричневая. Волеслав ещё раз осмотрелся, чтобы убедиться в полном отсутствии людей, и положил свёртки к подножию столба. Одёрнул капюшон плаща, закрываясь от луны – Душица знала, что это обязательно, – и прикрыл глаза. С его губ полились тягучие, словно мёд, слова. Язык – чужой, старый, Душица не понимала речь, но внутри нехорошо трепетало – творилось тёмное чародейство. Корзина не могла защитить от липких чар, но Душица всё равно прижимала её к груди как щит.

Воздух стал осязаемым слишком незаметно. Поднялся ветер, взметнул подолы плащей. Камушки под ногами зашевелились, норовя зарыться глубже в землю. Деревья закачались так сильно и размашисто, что того и гляди, упадут и преградят все пути отступления. Отовсюду долетал шёпот, шелест трав и лесных духов. Даже казалось, среди кустов мигали жёлтые глаза, вспоротые вертикальным зрачком.

А может, и не казалось.

Порывы воздуха оглушали. Ветер рвал и рвал только отросшую листву, швырял ту в лицо, а Волеслав продолжал читать, пусть ему и было едва слышно самого себя. Неколебимый, острый камень в ревущем море. Речь неожиданно сорвалась на хриплый крик, долетевший даже до Душицы.

Ломаные тени прыгали и подначивали радостными выкриками. Когтистая рука пронеслась слишком близко у лица Волеслава. «Чтобы сорвать капюшон, – отстранённо подумала Душица. – Им нельзя позволить это сделать. Иначе увидят неуверенность и беспокойство. Что тогда будет?..»

Волеслав глубоко вдохнул и рявкнул:

— Давай!

Душица спохватилась, тряхнула головой и начала рыться в карманах висевшей на плече сумы. Окоченевшие пальцы плохо различали очертания вещей, непослушно соскальзывая с гладких поверхностей, но нужно закончить начатое, пока не стало поздно.

Наконец, она нашла, что хотела. Из сумы показался нож в кожаной обёртке. Развязав наспех выдуманные ножны и держа нож за железную часть, Душица провела остриём по внутренней стороне предплечья, оставляя длинную неглубокую метку обряда. Горячая кровь зазмеилась на землю. Не теряя больше ни мига, Душица подскочила к свёрткам и вскинула руку над ними, позволяя крови стекать на ткань, мгновенно впитывавшую алую жидкость.

Одна из теней подползла к ногам и лизнула кровавую каплю на сапоге, довольно урча, ну точно кошка. Душица скривилась. Кошка, как же. Если бы не рога, клочковатые волосы и туча клыков по всей пасти, может, она бы и умилилась. А сейчас было желание только отпихнуть как можно грубее.

Душица не раз видела действие чар и заговоров, не единожды общалась с духами и просила помощи. Уяснила одно: разрушения, беспорядки, страдания – вот, что несёт чародейство. То же приносят и твари Нави. Потому сейчас видела подтверждение своих мыслей во всей красе.

Мгновение – и тени замерли, развизжались и с хохотом растворились в лунном свете. Ветер постепенно затих. Исчезли и следы погрома, лес успокоился, будто и буря, и смех, и чужое роптание были лишь в голове.

Из глубины чащи донёсся мелодичный гул, оборвавшись на высоте. Следом воздух взорвался сверчковой трелью.

Волеслав облегчённо выдохнул – значит, Навь благословила, разрешила уйти, пообещала защитить.

Постояв немного и слушая тишину, глубоко вдыхая стылый ночной воздух, Волеслав зашагал прочь к поселению, даже не оглянувшись на супругу. И шёл он уверенно и стойко, будто заговор не отнял у него большую часть сил. Хотя, Душица знала, он мог повалиться в траву в любой миг. Перетянутая тесьмой повыше раны рука онемела. Другой, здоровой, Душица стянула капюшон, и ветер тут же принялся за почти расплетённую рыжую до поясницы косу – лента с неё ушла на раненую конечность. Она последний раз печально осмотрела капище, старую ткань, и последовала за мужем.

Уже на подходе к деревне до неё донёсся крик. Потом ещё один. И теперь тишину разрывали два далёких плача и чей-то скрежещущий смех. Но обернуться ни Душица, ни Волеслав не решились – сердце не выдержит.

Всё было решено.

Часть 1 - Сила, что никогда не дремлет. Глава 1

Запомни ночь, что как торфяники горела:

Стон дерева, вой смерти, крики матерей.

Под погребальные слова на чьё-то тельце

Ложился пепел от костров из сыновей.

858 год, деревня Желтоворота, Новославь

Месяц травный

В большой горнице пахло всегда вкусно и по-разному: тушённое с овощами мясо, развешенные под потолком грибы скорее для красоты, чем для сушки; пряники с заморской корицей, иногда привозимой кораблями. Обычно запах извещал о нахождении в печи съестного, поэтому Кристалина забежала в дом, уверенная, что удастся ухватит кусок хоть чего-то – завтрак пришлось пропустить, – но наткнулась на маму, почти сбив ту с ног: женщина с трудом перемещалась с горой плошек, мисок и горшков. Поставив посуду на стол, мама — ах, как Кристалине нравилось её имя — Любица! — подняла весёлые глаза на дочь.

— А ты чего тут делаешь, коза? — рассмеялась женщина. — Пожевать нечего, жди обеда. — Речь её звучала необычно, с характерным звоном и будто бы жужжанием на «д», и Кристалине это нравилось — никто, кроме мамы, так не говорил в деревне.

— А я к тебе, матушка, — с лукавой улыбкой приблизилась Кристалина. — Ты тут всё одна хлопочешь, вот думаю, помочь тебе надо. Надо ведь?

Нос уловил тонкий запах снеди, и Кристалина неосознанно громко втянула воздух.

— Ох и хитрая же ты, — улыбнулась Любица и вручила Кристалине часть посуды. — Ну, раз решила мне помочь, натри деревянное льняным маслом, а глиняное промой хорошенько от пыли и копоти. Только смотри, не побей ничего. А то знаю я, как ты с водой баловаться любишь.

Кристалина скорчила обиженное лицо, наигранно выпятила нижнюю губу.

— Да полно тебе, матушка, уж мне то сложно что-то разломать. В отличие от Онагоста. — Кристалина звонко хихикнула своей маленькой остро́те.

Любица шуточно замахнулась тряпкой на Кристалину за нарочное «матушка», но девушка уже умчалась прочь с горой посуды.

В широкое открытое окно с ветром попадали крупные облачка пуха и тут же вылетали в распахнутую дверь, чудом не цепляясь за узорный косяк. Громоздкая белая печь, вычищенная до блеска, занимала четверть горницы. Большой стол у красного угла, множество старых крюков в стене, полки для трав и настоев. Лестница, ведущая наверх, была устлана слоем листьев и лепестков — заготовки даров ранней весны переносили вниз, чтобы разложить по холщовым мешочкам. Запах цветов и зелени перебивался запахом пирога из печи — всё-таки кое-что от Кристалины упрятали.

Уборка шла полным ходом, и вот уже пыль серым облаком вылетала из двери, от чего соседский кот расчихался и, недовольно мяукнув, пошёл подальше от дома.

На очереди были подушки.

— Мама! Промыслитель помилуй, зачем же с порога выметать? — Онаго́ст недовольно смотрел на неё из дверного проёма, одну руку уперев в бок, другой прикрыв рот и нос натянутым рукавом. — Дышать просто невозможно!

Любица охнула:

— Ну прости, так быстрее, кто же знал, что ты так скоро явишься. — Одеяло и табурет полетели наружу, во двор. — Там отвар твой с утра остался, допей.

Онагост оглядел слегка опустевшую кухню, про себя отметив, что стало гораздо светлее, и прошёл к столу. В кружке действительно осталось немного снадобья, но на поверхности плавала пыль. Он скривился и, пока мама отвернулась, вылил отвар у порога.

В узкую, но грубоватую на ощупь женскую ладонь легла деревянная выбивалка. Любица вышла во двор и подобрала табурет и одеяло, которые успели облюбовать муравьи. Одним движением руки она накинула ткань на протянутую от забора к забору верёвку, расправила и принялась тщательно проходить выбивалкой. В небо взметнулись серые клубы пыли.

Онагост закашлялся и поспешил уйти туда, где воздух чистый и никто не шумит, но по-прежнему было с кем поговорить, а может, и кому помочь — к сестре.

И найти её оказалось не сложно. Идти на реку к другим девушкам, полоскающим бельё, Кристалина не захотела, потому сидела у ручья, бьющего недалеко от дома, и полоскала очередной глиняный кувшин. Вода в нём появлялась и тут же выливалась из опрокинутой вверх дном девичьей рукой посудины. Потом снова набиралась и снова оказывалась за бортом. Кристалина внимательно следила, как струя сбивает куски нагара. Она поставила сухой кувшин на траву и принялась ополаскивать горшок от чёрного слоя гари, оттирая застарелые пятна тряпицей.

Онагост присел рядом, сложил руки лодочкой, зачерпнул в ладони холодной воды и плеснул на сестру. Та не шелохнулась, лишь поняла на него глаза, глядя исподлобья.

— Ты, по-моему, кое-что забыл. Нахождение на ярмарке у тебя память отшибло или уверенности прибавило, тебе не кажется?

— Нет, не кажется. — Онагост весело улыбнулся, опять зачерпнул воды и махнул рукой на Кристалину.

Но вода не успела долететь до сарафана. Капли остановились в паре вершков от ткани и вернулись обратно к хозяину, намочив рубаху и порты.

Улыбка на лице Онагоста стала хитрой. Он прищурился, переступил одной ногой через ручей так, чтоб вода протекала ровно между голыми ступнями.

— Ты не посмеешь… — ахнула Кристалина.

— Поспорим?

Он наклонился к ручью и принялся быстро перебирать руками, забрызгивая сестру.

— Ой! — только и успела пискнуть Кристалина и закрыла лицо ладонями.

Онагост весело хохотал, ничего не различая из-за капель и шума. Он яростно загребал воду под громкие девичьи визги, и та летела прямо на Кристалину. В очередной раз руки скользнули по низу и загребли песок и камни. Онагост непонимающе уставился вниз.

Ручья под ногами не оказалось, лишь сырое каменистое дно, блестящие от влаги.

Онагост вскинул голову и увидел размером с телёнка шар воды, а затем и Кристалину за ним.

— Я предупреждала, — нараспев произнесла она с усмешкой.

Онагост мгновенно подскочил и собрался бежать, но брошенный шар оказался быстрее. Парня окатило ледяной водой с головы до ног. Снесённый волной, он повалился на землю и попытался хотя бы уползти, но руки и босые ступни заскользили по мокрой траве. Онагост беспомощно забарахтался в луже, задыхаясь от досады. Он рывком перевернулся на спину, попытался освободить глаза от прядей, но мокрые налипшие на лоб волосы плохо поддавались таким же мокрым пальцам. Через образовавшуюся щель он увидел второй шар воды, стремительно летящий в его сторону.

Город Станецк, Новославь

— Житеслав, эй, гляди!

В маленькой ручке блеснуло золотом. Девчушка вдела что-то в отверстие в шраме под его нижней губой и придирчиво осмотрела.

Житеслав осторожно потрогал место языком. На вкус это «что-то» отдавало железом и немного солью — руки девочки были покрыты свежими царапинами. Наверное, упала где-то.

— Я нашла её у одного из прилавков на ярмарочном развале, видать, обронил кто-то из княжеских господ. Серёг я не ношу, а тебе в самый раз. — Она поглядела на его растерянное лицо и заливисто рассмеялась.

Житеслав вмиг смутился. Он не нашёлся, что ответить. Ещё никто не делал ему таких простых подарков, никто не украшал его изъяны, а наоборот, всегда тыкал, всегда напоминал, мол, гляди, ты красив, но недостаточно.

— Спасибо?.. — неуверенно и тихо сказал он, дивясь сам себе. Неужели его так просто смутить обычной девичьей забавой?

Девчонка хихикнула.

— Не за что! — Она хитро прищурилась, убедилась, что шалость удалась, и убежала в стайку ребят, таких же, как она: рыжих и темноглазых. Стражник тут же прикрикнул на неё и замахнулся копьём.

Он не знал её имени, да и не мог: такие обычно прячутся в подполе и не показываются на людях.

Ребятишки что-то бойко обсуждали, старались перекричать друг друга, иной раз кто-то кого-то толкал. Из многоголосья доносились обрывки детских разговоров. Неоперившиеся птенцы. Им бы в куклы и догонялки играть, а не...

Житеслав снова коснулся языком посторонней вещицы. Круглое. Пальцами он нащупал серьгу, тонкую, словно кольцо. Она была вдета в изодранную и уродливо зажившую тонкую прорезь под губой по правой стороне, протыкая её и замыкаясь, будто опоясывая. Сообразив, что серьга эта могла лежать неизвестно где, он снял её и убрал в карман, подумав, что потом помоет побрякушку, а то и искупает в крепком настое.

Житеслав снова перевёл взгляд на детей. Какие же они весёлые, беззаботные, будто и не было никакой войны, не было никаких нападений на семью князя, не было пожара во дворце, угля из людей в большой печи, что топилась день и ночь бывшей прислугой.

Пусть веселятся, бесенята. На рассвете всё равно их казнят.

Деревня Желтоворота, Новославь

Промокшие до нитки, но довольные настолько, что, ещё немного, и начнут светиться, Онагост и Кристалина стояли на пороге, держа в руках посуду. Любица встретила их горячим обедом и неодобрительным взглядом, но посуда была чиста, а значит, отчитывать за игры бесполезно. Такие стычки происходили если не постоянно, то раз в седмицу точно.

Посуда с грохотом оказалась на лавке у стены.

— О, мой по закону положенный пирог! — Кристалина подскочила к столу и с шумом втянула воздух. — Мой родимый…

Онагост снял рубаху, оголив верх, и показно отжал её перед порогом, прожигая укоризненным взглядом мать и сестру. Мама этого не заметила, она только подняла доску с пирогом и пронесла мимо носа дочери, убрав его на полати.

— Ну ма-а-ам, — протянула Кристалина.

Женщина была непреклонна. Пирог мигом оказался в дальнем углу спального места.

Кристалина наконец повернулась в сторону брата, который всё ещё старательно выжимал досуха свою рубаху, задумчиво смотря куда-то вниз. Стройный, бледный, с огненно-рыжими волосами, чуть вьющимися сверху и сильнее — на концах, и несколько мягкими чертами лица, чем следовало бы иметь мужчине. Он был словно пламя костерка на морозе. Рыжая копна закрывала уши и едва касалась плеч, прикрывая старый рубец на шее. Левую скулу украшала родинка.

По нему страдала половина девушек соседней деревни, Полынной, хоть им и строго-настрого запретили даже думать в сторону замужества с «сыном Любицы». В Желтовороте почти все любили и принимали такого странного, не похожего на других парня (единственный закат среди золотого рассвета и летней ночи, - шутили девушки про его волосы и глаза).

Старожили с опаской относились к рыжим и кареглазым людям, и в первую очередь из-за его схожести с бунтовщиками, что устроили погром во дворце много лет назад — такие же рыжие и темноглазые. Люди всё ещё помнили события двадцатилетней давности, помнили угольно-чёрного мёртвого сына князя, княжича Михаила, которого вынесли из главного входа под надрывистый полуплач-полувой княгини Марии. Помнили они и многочисленные костры, в которых сжигали людей, превращённых в уголь. И теремную печь, топившуюся денно и нощно телами бывших чернавок и поваров. Эту ночь стали называть ночью Огнёвицы, в честь людей, павших горелыми памятниками, а именно — огненных чародеев.

Люди хорошо это помнили, а потому боялись его, — такими мыслями Онагост делился с Кристалиной. Но девушка видела, как оно на самом деле, и думала иначе.

Онагост поднял глаза на сестру, пересёкся с ней взглядом.

— Стыдно не стало тебе? — Он ещё раз отжал рубаху, выдавливая изо всех сил последние капли. — Напала на меня почём зря, а мне и защититься нечем.

Желание помочь убрать влагу вмиг пропало. Кристалина задохнулась от возмущения и раскраснелась, досадливо сжимая кулаки.

— Да я!.. Да!.. А ты мог бы мне и ответить, а не просто в луже валяться, умеешь же! — выпалила девушка.

— Я-то тебе отвечу, но за такое меня мгновенно в поруб закинут, если не повесят, — угрюмо ответил Онагост и накинул почти сухую мятую рубаху на дверь. — Сама же знаешь, что не могу, ещё и подстрекаешь. — Цыкнул. — Нехорошо такой быть.

Кристалина повела раскрытой рукой по воздуху — остатки влаги с рубахи каплями перетекли ей в ладонь, затем вылетели в окно.

Онагост грустно улыбнулся, провёл рукой по шраму на шее, стирая капли, затем потянулся к родимому пятну на правом углу челюсти. Коричневое, оно напоминало искривлённый лист берёзы. Ровно такое же пятно на том же месте у Кристалины. Клеймо на всю жизнь. Тяжёлую и тревожную из-за этого жизнь, но кто давал выбор?

Из раздумий его вырвал мамин голос:

— Гостя, иди хоть поешь горячего, замёрз ведь. Не дай Промыслитель, сляжешь ещё, кто мне помогать будет?

Онагост рассеянно оглянулся на плошки с чем-то жидким, стоящие на столе полукругом, и только тогда понял, насколько сильно проголодался. Сжав губы от досады, парень прошёл к лавке.

«Здесь мог бы сидеть кто-то другой, но никак не я». — От внезапной странной мысли Онагост нахмурился и перевёл взгляд на сестру, уже успевшую плюхнуться на лавку.

Кристалина была бела, как снег, и румяна, как вино. Её не брал ни холод, ни лёд, потому она стойко переносила зиму, подолгу купаясь нагишом в снегу и ледяной проруби.

В её жилах текли прохладные бурные реки, на кончиках пальцев играли ледяные искорки, а в глазах плескалось пустое голубое небо. Жёлто-белые волосы она заплетала в лёгкую косу, вплетая обычно голубую или зелёную ленту, а то и вовсе ходила простоволосая. Она была бешеным потоком воды, водопадом, юрким изворотливым ручейком, быстрой рекой. Однако, в отличие от Онагост, эти чары не причиняли ей той болезненности, но её тело всегда ощущало холод, как бы горячо не было снаружи.

Если Кристалина — бурный поток, то Онагост — очаг, то едва горящий, то полыхающий выше деревьев.

Любица отломила кусок хлеба и положила у печи, рядом с чёрной заслонкой. В углу послышалось пыхтение, и, разметав по полу мелкий сор из-за печки, наружу выскочил домовой, с урчанием вцепившись зубами в хлебный ломоть и сверкнув золотыми глазами.

***

— Ети твою мать, — тихо выругалась Любица и швырнула на стол прялку, зубья которой были сплошь увешаны колтунами шерсти. Крикнула: — Кристалина, а ну иди сюда!

Сверху послышался топот, и на лестницу выглянула растрёпанная Кристалина, подхватив подол льняного серого сарафана, вопросительно вскинула подбородок.

Любица махнула рукой, чтобы та подошла.

Кристалина мигом спустилась, оказавшись рядом с матерью, и нахмурилась.

— Это не я. Я твоё рукоделие не трогаю, ты же знаешь, — предупреждая обвинения сказала девушка и взяла в руки прялку, покрутила, внимательно осматривая, и начала потихоньку распутывать нити.

Жгутики не поддавались и, казалось, только туже завязывались. Кристалина упорно раскручивала каждый узелок, ища проход. Она потянула за очередной конец, и нитка, натянувшись, с надрывным писком лопнула. Кристалина застыла на мгновение, всё ещё смотря на клубок пряжи, но вдруг жутко и одновременно грустно улыбнулась.

— Топи печь, мам, у нас новые дрова, — она положила прялку на стол, хотя хотелось швырнуть её на пол и раздавить.

Любица вскинула бровь.

— Зачем это? Я и сама могу распутать, если тебе так не хочется…

— Да не в этом дело. — Кристалина помолчала мгновение, затем досадливо плюнула: — Курвья мамо́шка эта кикимора…

— Думаешь, она? — Любица взяла в руки прялку и грустно огладила пряжу. Вздохнула. — Что же, тогда и впрямь в печь.

Кристалина выхватила прялку, глянула на мать и развела руки, позволив упасть вещи на пол. Прыгнула на донце, чуть не свалившись — изделие оказалась сделано на совесть и доски не сразу поддались. Наконец, послышался хруст ножки и лопаски, и довольная девушка подняла обломки с остатками теперь уже перепачканной кудели и пряжи, закинула в устье печи и раздула огонь.

Любица неодобрительно покачала головой, но ничего не сказала, хотя — Кристалина могла поклясться — ей очень хотелось возразить насчёт выходки.

Лучше всегда избавляться от вещи, над которой ворожила кикимора — мало ли, какие чары на ней могли остаться, — и Кристалина не могла упустить такую возможность поглумиться над старой вещью, мозолившей глаза.

Кикимора, какая бы она ни была: болотная, лесная, заселившаяся в избе — всё одно, только зло и разрушения.

Кристалина фыркнула и откинула на спину длинную русую косу, заплетённую от плеч. Поправила понёву и уставилась на огонь, с треском пожирающий нитки и осыпавшиеся с нижнего края лопаски резные серёжки. Жаль было, конечно, мамин труд, но избавляться от чего-то осквернённого девушка любила не меньше, чем чаровать воду.

Ни для кого в Новослави не было тайной, что если утром случается несчастье — жди их и в течение дня. То кошель потеряешь, то в новом наряде в лужу уронят, то корова заблудится на лугу. Если задобрить кого-то из богов, то напасти с тобой не случатся, а может, и наоборот, будет весь день погожим и везучим. Только вот Богиня плодородия и земли давно обходила эти края стороной — со времён ночи Огнёвицы. Богине не понравилось, как княжьи люди обращаются с искрящимися людьми, её сыновьями и дочерьми, вот и отвернулась от Новославских земель. А следом за ней ушли и остальные боги. Так и живут люди с тех пор: подношения на капища приносят, но не находят такого желанного спасения. Некому стало народ защищать.

***

На ярмарке, как обычно, было шумно, а с наступлением месяца травня ещё и жарко. Народ вечно спорил, пытался сбить цену, предложить что-то взамен, а то и вовсе похитить приглянувшийся товар. Кричали торговцы, мычали коровы, кудахтали куры, зазывали лоточники с расписными пряниками, звенели височными кольцами лавки с украшениями, лаяли собаки, своровавшие большую свиную ногу... Весь островок торговли гудел, словно большой улей. Пахло мёдом, брагой, дорогой тканью и караваями.

Онагост направлялся к тихой части, подальше от тревоги, суеты и сутолоки. Ему нужны были ростки для огорода, а найти их можно было лишь у одного человека, хорошо известного в городе и около — Цветавы.

Старая женщина как и всегда стояла в смешной остроконечной шапке с широкими полями, щедро украшенной всевозможными сухоцветами, из-за чего та вечно неудобно сползала на лоб при наклоне, и даже завязанные под горлом ленты не помогали. Расшитый красными защитными знаками сарафан подметал землю вокруг лавки, — сама Цветава не замечала этого, пока не начинала пачкать людей. Руки были чёрными от земли, и казалось, уже никогда не отмоются.

Она с улыбкой встречала каждого, интересовалась, как дела, рассказывала истории. Всю жизнь цветочница провела в путешествиях по государствам и княжествам, так и не заимев детей. Зато имела дорогое ей дело и так заразительно о нём говорила, что неволей задумываешься: а не пойти ли к ней работать?

Цветава могла оживить цветок, грядку или целое поле, поддерживая невидимую связь с землёй, общаясь с ней на одном, лишь ей понятном, языке, но земельной искрящейся не была, хотя находились и те, кто подозревал её в чародействе. Она не представляла жизни без помощи другим, но помогала редко, лишь тем, кого видела «смелым росточком». Онагост был одним из таких. Казалось, во всей деревне лишь цветочница видела в нём что-то хорошее, потому как не раз повторяла ему: «Ты сильный, сильнее любого ветра, любой горы, позволь этой силе проявить себя, только тогда тебя смогут принять и полюбить, уж поверь мне».

Онагост не верил ей. Он всегда считал это лишь способом заманить покупателя.

— Мальчик мой, ты вернулся. Что на этот раз? — с задором спросила женщина.

Онагост крепко сжал губы от накатившей боли, раздиравшей грудь, и молча оглядел её горшочки, пытаясь вспомнить, как выглядит всё то, что просила купить мама, но сейчас не смог припомнить ни одного названия, не то что определить по виду — перед глазами немного плыло и сверкало звёздами. Онагост наугад ткнул в несколько ростков, всё ещё неуверенный, что поступает правильно. Стоило вернуться домой и прийти сюда потом. Например, когда пройдёт приступ, и он снова начнёт соображать.

— Давненько я Любицу не видела, как она? Здорова? — Цветава поставила в его короб четыре горшочка.

Онагост судорожно вдохнул и чуть поморщился.

— Да, вполне. На днях затеяла большую уборку, да всю деревню облаком пыли накрыла. — Он рвано рассмеялся и протянул Цветаве монеты. — Как-нибудь придёт. Может, даже завтра…

Получить от матери не хотелось. В душе всё же теплилась надежда, что в коробе стояло то, что нужно.

Что вырастет, то вырастет, устало подумал Онагост. Будем летом морковь, значит, собирать.

А всё из-за странно начавшейся весны, то подмораживающей до хруста, то топкой и жидкой. И если с последним ещё можно было как-то совладать, ведь Кристалина умело убирала воду, то отследить равномерное распределение тепла в земле Онагост был не в силах. Все посадки просто сгнивали или замерзали, не успевая толком взойти.

Народ не торопился домой и толпился возле прилавков, создавая давку. Один из мужиков неловко развернулся и ударил Онагоста локтем под рёбра, угодив в самое сердце колючего жжения.

Онагост согнулся, едва не упав — колени подкосились, — на глазах выступили слёзы. Осторожно выпрямившись, он сделал шаг, проверив, крепко ли держится на ногах. Его немного покачивало, очертания перед глазами плыли и пульсировали. Взгляд зацепился за мужичка в чёрной накидке в паре шагов от него — единственное, на чём удалось сосредоточиться. Тот заметил это, что-то испуганно прошептал, замахал рукой, вырисовывая какие-то знаки в воздухе, а затем поспешно убрался, то и дело беспокойно оборачиваясь на Онагоста.

…Дорога до дома пролегала через полынное поле, мимо реки, чуть дальше разделившейся на отдельные ручьи, один из которых и протекал недалеко от дома. Это, наверное, было самое безопасное место во всей Новослави — Навьи духи боялись полыни, потому на поле было пусто. Ни одного Полевика, ни одного Ауки, а Луговички ещё спали. Только Полуденица могла застать тебя в это время, да и от той есть заговор.

Онагост шёл медленно, выжидая, когда подействует обезболивающий отвар, наслаждаясь отсутствием Навьих тварей, вдыхая запахи молодых трав. Ещё немного, и поле покроется яркими цветами, станет пёстрым, как восточный ковёр, а пока можно было довольствоваться сизыми лапами и жёлтыми гроздьями молодой горькой полыни. Ноги гудели от усталости — сегодня он очень много прошёл, но ничего с собой поделать Онагост не мог. Только шум ярмарки отвлекал от мыслей, от приносимой тёкшей по жилам силой неприятной боли, колючей и горячей даже для огненного чародея. Иногда хотелось проделать в себе дыру и вынуть внутренности, чтобы хоть на лучину почувствовать облегчение.

По ночам он вскакивал от кошмаров, где и самого Онагоста, и всю семью пожирал огонь, или в их дом врывались Белочники с обжигающей заговорённой — искрящейся — водой и выводили всех домочадцев на виселицу. Страшный сон, случившийся со всеми чародеями, попавшими в руки к этим охотникам.

Людей, творивших огонь, не просто считали ужасными — на них объявили охоту, а заодно отлавливали чародеев воды и земли. И вот уже два десятка лет все искрящиеся прячутся от рук княжьих людей, от простого народа, а порой и от близких.

Онагосту и Кристалине несказанно повезло. Любица была обычной простолюдинкой и ей удалось скрыть наличие сил у детей, а взамен она попросила их никогда не колдовать хотя бы на глазах у других. Вот только чары Онагоста в разы отличались от чар Кристалины. Если та могла использовать их для домашних дел настолько часто, насколько могла, израсходуя все силы до дикой усталости, то Онагосту приходилось держать себя в руках, чтобы не подпалить что-то или кого-то, и порой это давалось с неимоверным трудом. Со временем он почти перестал колдовать, но жизнь от того спокойнее не стала.

Кристалина забирала воду из всего, до чего могла дотянуться и о чём могла помыслить. Так она научилась сушить фрукты и овощи, травы и мясо, попросту убирая из них влагу. Она могла играть с дождём, при большом усердии — создавать сухой путь через неглубокую реку прямо по дну. Кристалина наполняла почву водой лишь одним движением руки, а в сильные ливни в их доме всегда было сухо.

И тепло, конечно, тепло.

Онагост брал его извне: из очага, нагретой солнцем земли, просто из воздуха, — сужал тепло до крохотной плотной точки, и та вспыхивала искрой, поджигая суховьё или сверкая язычком пламени между пальцами. По первости, когда едва вступивший в четвёртое лето мальчишка пытался чаровать, холодно в горнице становилось даже в самый жаркий день. А прожжённый пол остался напоминанием о неловких попытках колдовства. Но Онагост не только разрушал — его силы облегчали болезнь: он убирал лишний жар из тела или раненой конечности, обязательно решившей нагноиться и воспалиться. Мог нагреть воду для мытья, а в хлеву и сарае всегда было тепло зимой — так скот оставался жить там, за неимением сеней, а запасы сухих фруктов, овощей, трав и мяса, заботливо высушенные сестрой, никогда не портились от холода или влаги.

Онагост набрал воздуха в грудь и судорожно, с шумом выдохнул.

По-прежнему жжёт. Всё так же неприятно.

Онагост вспоминал, как его и Кристалину в малолетстве привели к знахарю. Это была последняя надежда на лучшую жизнь и защиту. Онагост помнил, как холодные сухие пальцы старика обвивали его запястья, лодыжки, шею, оставляя неприятные ощущения, — (рыбьи, как он впоследствии их назвал). Как старик громко шептал заклинания прямо над ухом. Как в груди потихоньку разгоралось жалящее чувство сродни пожару, отдавая пульсирующей болью в висках и ломотой в костях.

Знахарь ослабил их силу, надел невесомые оковы. Онагосту, как ребёнку с самыми неуправляемыми чарами, досталось больше заговорённых узлов, но даже это не помогло надолго. Со временем они ослабли, а вместе с вернувшейся силой пришёл и страх.

Страх животного, загнанного в силки.

— Как же я устал… — утомлённо протянул Онагост.

Поле кончилось, и под ногами зашуршали камни. До поворота к дому оставалось совсем немного.

В высокой траве сидел и внимательно наблюдал за людьми Полевик. Онагост взглянул на его светящиеся солнцем жёлтые удивлённые глаза и нервно хмыкнул. Иногда даже духи опасались искрящихся людей, но жидкий огонь в человеке был манок, желание обладать им перебивало страх. Убив чародея, Навь жадно впитывала кровь и чары, обжигаясь и кривясь. Она не хотела отдавать свою силу кому-то ещё и потому пыталась вернуть то, что потеряла.

Полевик почесал бороду из ржаных колосьев, качнулся и, опрокинувшись назад, покатился сквозь траву, распугивая бабочек и стрекоз. Вслед за ним, будто оберегая, с клёкотом полетели мелкие птицы.

Полевик боится огня, это знают все, а потому встреча с человеком, создающим искры, не сулила ничего доброго. Ведь любопытного духа могло привлечь что угодно и, от неожиданности, поджечь пушистые космы. А горящая Навья тварь способна спалить целое поле урожая, оставив людей без муки на зиму.

Но людей, что творили искры, было крайне мало, а то и вовсе не осталось, поэтому за урожай почти не боялись.

Где теперь найти таких же, как Онагост? Остались ли вообще в Новослави чародеи?

Глава 2

Что тебе сон и что тебе явь, мальчишка?

Что тебе в вязкой ночи и что тебе днём таить?

Смерти боишься - так боль под туманом выжги,

А сумеешь последствия ярости предотвратить?..

Вдалеке наконец мелькнула родная калитка.

Их дом находился в конце деревни, у самой кромки леса, — будто нарочно строили подальше от чужих глаз. Потёртый и изломанный временем, местами поеденный жуками, хотя резные узоры на ставнях, наличниках и двери сохранили первородный вид. Любице он достался от старого рыбака, потому, как помнил Онагост, всё детство на стенах висели сети и крючки, а вонючая сухая рыба смотрела своими блёклыми глазами с потолка, разевая в предсмертном вдохе зубастые рты.

Мама много лет боялась тронуть пожитки давно ушедшего старика, и дело тут даже не в почтении к мертвецу: это служило каким-никаким оберегом и создавало хоть какую-то историю её пребывания в Желтовороте.

Вести о внезапной кончине старика и новоиспечённой хозяйке дома быстро разлетелись по деревне, а немногим позже вышли за её пределы.

У людей возникало много вопросов, и на все Любица отвечала исчерпывающе, мол, рыбак был её дедом, а дом перешёл в хозяйствование как последней внучке, — а по совместительству, и единственной живой наследнице. И что пришла она, уже с детьми, из другого княжества — Среброгородского. И что старик сильно захворал и нуждался в уходе. И что недуг таки сгубил старого человека, потому что («ах, как можно так жестоко с немощным!») боги не пожелали спасти его душу.

Но мало кто знал, что Онагост и Кристалина — не её родные дети. А те, кто знал, или боялись заговорить об этом с Любицей, чтобы узнать больше, или не считали такие разговоры достойными обсуждения не за спиной. А может, за два десятилетия эта мысль просто изжила себя.

По деревне когда-то гуляло много слухов насчёт их семьи. Кто говорил, будто Любица прибыла с Горячих островов вместе с рабами, и на самом деле её кожа черна, как сажа; кто считал её ведьмой, скрывающейся от закона; кто — беглой заключённой, что понесла от разбойника. Были и такие, что пытались уличить детей в чародействе, но не могли — Кристалина и Онагост хоть и были малы, но не глупы, а мама ловко подменяла искрящуюся воду на обычную.

О своём происхождении слишком мало знали и сами ребята. Не потому, что им нельзя было рассказывать, нет — Любица бы с радостью поведала эту занимательную, про её словам, историю, только мама сама не имела понятия о природе их появления, а теряться в догадках очень не хотелось. Ещё больше ей не хотелось запутывать ребят, потому в свою едва исполнившуюся девятнадцатую весну они знали лишь, что Любица нашла детей в лесу.

Дом смотрел на Онагоста тёмными провалами окон в обрамлении резных ставен-ресниц. Окружённый зеленью яблочного и вишнёвого сада, он ждал своего непутёвого сына, чтобы крепко обнять теплом печи, запахом старых дубовых брусьев и мёда. Из трубы тонкой струйкой шёл дым — мама опять стряпала в горнице. Белый плющ затянул правый угол дома паутиной природы. Вдалеке в огороде под молодым низкорослым кустом смородины притаился Полевик, сверкая жёлтыми глазами, баюкая тихим шелестом, приглашая улечься под сенью деревьев. Был ли он здесь с самого начала или парень случайно привёл его за собой из полей — загадка, однако, Полевик из года в год охранял посевы от птиц и мелких грызунов. Онагост украдкой глянул на него и прошёл по вымощенной мелким камнем тропинке к двери. На удивление, та оказалась приоткрыта.

— Мам, я вернулся.

Ветер погнал в распахнутую дверь пух. Печь гудела, но ни котла, ни любой другой посуды в ней не оказалось. На пол с треском встал тяжёлый короб. Онагост взлетел вверх по лестнице и досадливо нахмурился.

Дома было пусто.

Онагост сел на скрипящий табурет возле печного проёма, служивший подпоркой при подъёме на полати, и принялся вязать пучки из набранной по дороге полыни — будущие сухоцветы. Горькие цветы окропили пол жёлтыми каплями пыльцы. Чистое солнце, с улыбкой думал Онагост. Твоя единственная защита, горько ответил голос в голове.

«Всё пытаешься убежать от себя, но нутро ведь не спрячешь».

Ветки травы послушно ложились одна к одной. Пахло горько. Постепенно весь сноп полыни сошёл на нет, а вместо него появились маленькие, перевязанные тонкой тесьмой пучки. Скоро они будут висеть наверху, создавая укромные места для пауков, а затем снова усыпят лестницу обломками своих солнечных цветов, чтобы позже ярко сгореть в руках огненного чародея.

Мирно потрескивала печка, развлекая нестройными танцами языков рыжего пламени.

Огонь. Такой манящий, близкий и вместе с тем недосягаемый. Онагост смотрел на перепляс словно заворожённый, не смея шелохнуться.

И за что ему довелось родиться в такое время? Появись Онагост на свет вёсен сорок назад, он бы горы свернул, небосвод опрокинул, снял бы всё звёздное крошево с густой, как кисель, ночной синевы. Его бы наверняка любили и уважали, а может, и взяли бы на службу к князю — огненные чародеи очень ценились в военном деле.

Но то было раньше. В нынешнем положении в Новослави, в своей деревне Онагост считался чудовищем. Такими, как он, пугали по ночам малых детей. Таких сажали в поруб, но гораздо чаще изощрённо казнили, — о да, заплечных дел мастера любили пытать чародеев до полусмерти и дарили облегчение лишь когда наиграются с телом, словно с тряпичной куклой — за людей искрящихся не считали вовсе. Смерть ещё никогда не казалась такой сладкой и долгожданной.

Чародеи огня редко появлялись на свет, ещё реже выживали во младенчестве: ребёнок просто-напросто сгорал от собственного жидкого жгучего пламени, растекавшегося по жилам. Считалось, что такие дети приходили в эту жизнь, если в прошлой совершили много плохого, — Навь отвергала скверную душу, возвращая расплачиваться за все злоключения.

Так за что же ему довелось родиться?

Скрип двери оторвал Онагоста от размышлений, всё чаще возникавших в мгновения тишины. Как жаль, что он не мог заполнить уши звуками навсегда.

— О, ты уже здесь! — Кристалина широко улыбалась — казалось, ещё немного, и губы треснут на кроваво-красные лоскуты. Она подобрала подол и впрыгнула в комнату, мягко приземлившись на стопу. Затараторила: — А мы с матушкой отошли на речку, бельё полоскали. У меня столько новостей оттуда! А девчонки про тебя выспрашивали, мол, чего на вечорки не ходишь? Соскучились, особенно Инка.

Инку Онагост знал давно. Одна из подружек сестры и дочь землепашца. С чего бы ей любопытствовать о его приходе?..

***

Кристалина указала подбородком на короб:

— Уже принёс ростки? Надо посадить, как только тени станут длиннее. Потом сходить к Купаве, она звала помочь отнести муку на базар. Нам, кстати, тоже мука не помешала бы, так что зерно на мельницу… — Сбилась и недоумённо спросила, вскинув бровь: — Ты чего это?

Онагост всё так же сидел, неотрывно смотря в жерло печи. Руки лихорадочно перебирали оставшуюся голую ветку полыни — цветы с неё давно осыпались на пол.

— Скажи, Снежка, — начал он медленно, — тебе не надоело это всё? — Онагост повернулся и широко обвёл рукой горницу.

Кристалина в растерянности осмотрелась. Странное дело — брат назвал ласково-насмешливым прозвищем, но тон не предвещал ничего хорошего.

— Я не понимаю, о чём ты.

Онагост поставил руки на колени и выпрямился, глядя в глаза Кристалине. В ладони он сжимал всё ту же растрёпанную ветку.

— О нас. — Онагост медленно шагнул к ней. — О тебе, обо мне, о матушке — как ты изволишь о ней отзываться. — (Это он-то порицал её за нарочное прозвище? — усмехнулась про себя Кристалина). — Мы живём в этой глуши и каждый день трясёмся, чтобы нас не нашли Белочники. Посмотри на себя, в тебе огромная сила. А на что ты её тратишь? На забавы и домашние дела? — Трава в пальцах легонько треснула, вспыхнула и тут же погасла, осыпав пол серым пеплом.

Онагост схватил Кристалину ниже локтя и потянул в сторону печи.

— Посмотри внутрь. Что ты видишь?

Кристалина присела и терпеливо заглянула в печной проход, но не увидела ничего особенного, кроме пламени и стонущих поленьев. Она непонимающе посмотрела на брата, будто пыталась удостовериться, что тот не растерял рассудок, а затем снова в печь.

— Огонь? — спросила глухо. Слово гулко отозвалось в груди.

Онагост скривился, будто кто-то больно кольнул его в рёбра.

— Огонь. Такое красивое и одновременно опасное слово. — Он протянул ладонь к очагу. Языки пламени податливо потянулись, лизнули пальцы. Парень жутко заулыбался. — Ты видишь огонь? Нет. Ты видишь меня. — Онагост больно сжал плечо Кристалины чуть выше локтя, под пальцами стало горячо, но он этого не заметил. Кристалина невольно зашипела. — Меня, меня ты видишь. Моё нутро, моё существо. Не узнаёшь?

Его улыбка пугала Кристалину, но сильнее страшило пламя, с нежностью оглаживавшее ладонь Онагоста. Девушка поспешила отстраниться.

Онагост вдруг резко и громко приказал:

— Сядь! — От неожиданности Кристалина вздрогнула и замерла. Испуганно глядела, изучая строгое лицо напротив. — Я не разрешал тебе уходить. Так что ты скажешь, дорогая сестрица. Каково тебе жить здесь, ничего не умея, ничего не зная о себе?

Грубый окрик не на шутку заставил её встревожиться и перебрать самые нехорошие исходы переговоров.

— Я понимаю, к чему ты ведёшь этот разговор. И так же я понимаю тебя, — поспешила заверить Кристалина. — Но ты же знаешь, что нам никак нельзя…

— Ты ни черта не понимаешь! Никогда не понимала!

Онагост отпрянул от огня. Тот вытянулся, норовя выскочить и добраться до дерева, до льняного сарафана и русой косы. Онагост подскочил с места и отошёл к другой стене избы, подальше от печи, в раздумье прикрыв рот ладонью. Пламя не на шутку разбушевалось, потому он выставил руку вперёд, успокаивая его, как если бы ладонь лежала на морде беспокойной кобылы.

Кристалина грустно взглянула на брата.

— Я живу так же под гнётом запретов, как и ты…

— Нет, — перебил он. — Ты — всевластная водная чародейка! Тебе дозволено использовать чары. И ты благополучно это делаешь! — Онагост беспокойно размахивал руками, словно помогая себе говорить. — Ты не видишь еженощные кошмары, в которых сгораешь изнутри от собственного жара! Твоё тело никогда до боли в костях и мышцах не пылало от огня в крови, которому и деться-то некуда. Ты никогда не хотела вырвать себе все внутренности, чтоб хоть немного вдохнуть глубже и не почувствовать страшного жжения! Ты и я — не одно и то же, не смей сравнивать!

В его глазах плескалось пламя, а языки из печи бликовали на влажной радужке. Казалось даже, что ещё немного, и огонь опалит ресницы, расплавит тонкую кожу. Или это был не огонь, а слёзы?

Онагост моргнул, и горячие, как пламень — от капель шёл пар, — они вдруг потекли по проявившейся тонкой кровяной сеточке на щеках. Злость на лице растаяла, точно воск, сменилась испугом. Трясущейся рукой Онагост стёр со щёк солёные капли, но вслед за ними побежала новые, как по протоптанным дорожкам.

— Да что же это… — Он попытался утереть лицо ладонями — слёзы не усыхали.

Онагост взглянул на свои руки и пусто моргнул, видимо, не сумев их рассмотреть — от слёз перед глазами всегда плывёт. Будто осознав безвыходность положения, он беспомощно заплакал, обняв себя за плечи, и по стене медленно осел на пол, зарываясь лицом в сгибы локтей.

Дверь открылась, колыхнув рыжие пряди, и хлопнула за спиной.

Кристалина выскочила наружу, тут же повалилась спиной на траву, тяжело дыша. Плечо ещё саднило, на тонкой руке виднелся алый отпечаток мужских пальцев — знала, знала ведь, что стоит спустить рукава к запястьям! Она перевернулась на живот и уткнулась носом в сплетённые перед лицом пальцы, протяжно со свистом выдохнула. Кристалина не раз видела брата в плохом расположении духа, но впервые испугалась, что он может причинить ей вред — а след на руке лишь был тому подтверждением.

Ей так странно было видеть Онагоса таким... беспомощным и одновременно всесильным. Бояться его и хотеть окружить защитой, как когда-то в детстве. Но таким противоречивым он был всегда, всегда вызывал неоднозначные чувства, да и сам был собранием противоположностей: рыжий и резкий, словно огонь, но чуткий и нежный, как вишнёвые цветы. За это его тоже любили в деревне, хоть Онагост или предпочитал упорно этого не замечать, или всерьёз не видел.

«Не надо было его оставлять, нет, это неправильно и подло, — корила себя Кристалина. — Зря я убежала. Испугалась как дурочка. Он же мой брат, он не будет делать мне больно. Не сделает ведь?»

Взгляд упал на почти остывший след на руке.

Она поднялась на трясущиеся ноги, колени сводило. Кристалина поджала губы и осторожно, покачиваясь в попытке удержать равновесие, подошла к двери по каменной тропке. В нерешительности взгляд скользил по резным узорам на дереве: речные рыбы крутились на косяке, длинный змей сверкал лакированной чешуёй и высовывал раздвоенный язык, жар-птица распахнула крылья, — искусная резьба гордо украшала даже ручку — деревянных дел мастер постарался на славу. А Онагост добавил от себя мелких жучков, хрущей с пышными усиками, которых выжег тонкой иглой.

Дверь легко поддалась, отворилась с тихим скрипом. Онагост по-прежнему сидел у стены, опираясь локтями о колени, опустив голову, обнимая себя за чуть вздрагивающие от редких всхлипов плечи, несмотря на то, что уже не рыдал. Напуганный пустой взгляд был устремлён вниз, в никуда.

Кристалина присела рядом. Убрала повисшие длинные рыжие пряди за ухо и, крепко зажмурив глаза, опасливо обняла Онагоста.

— Я чудовище, — громко выдохнул он ей чуть ниже шеи. — Огонь почти коснулся тебя и стен. Я чуть не прожёг тебе плечо до черноты, когда насильно держал. — (Ну не так уж прямо до черноты, хмыкнула про себя Кристалина). — Хотел по-хорошему поговорить, но… — Онагост перешёл на шёпот: — Меня вдруг понесло, и я уже не смог остановиться, вывалил всё, что тревожило. Прости, если сможешь.

Кристалина заглянула в карие глаза в обрамлении слипшихся от слёз стрелочек медных ресниц, готовые вот-вот снова разлить реки кипятка, и снова обняла его, как самый хрупкий цветок из тончайшего льда. Онагост посмотрел на неё облегчённо и несколько удивлённо и обнял в ответ, крепко зажмурившись. В нос ударил знакомый запах сирени — отвар для волос, приготовленный по маминым записям. Рукав рубахи Кристалины стала мокрым от слёз — она и сама плакала, хотя не понимала, от чего: вновь нахлынувшего спокойствия и безопасности, или того, как на самом деле ей были близки переживания Онагоста.

***

Раз в седмицу было принято ходить в храм возносить молитвы и класть подношения Промыслителю — на смену всем богам пришёл новый, единый для всех. Но даже спустя столько лет люди не принимали его полностью, продолжая тайком ходить к опустевшим кумирням старых богов. Считалось, что дары эти могли уберечь население от нашествий войны, спасти посевы от засухи, принести удачу в дом, вылечить все болезни. Жизнь превратилась в постоянные попытки не потерять то, что осталось.

Онагост никогда не придерживался обычая посещать храм. Отчасти потому, что глубоко в душе понимал — ему — и не только — это мало поможет. Верил он лишь в заговоры и травы, зажжёнными скрутками которых старательно окуривал углы дома, распространяя густой сизый дым. Особенно Онагост чтил полынь. Горькие цветы всегда были при нём: мошна с сухоцветами на поясе, незаметные украшения зипуна, даже в ворот рубахи были вшиты цветы, от чего ткань в этих местах красилась в жёлтый при дожде, пачкая шею — вина сестры порой в этом тоже была, чародейка воды всё же таки.

Кристалина верила в Промыслителя самую малость, но не отрекалась от старых богов, хотя и не застала их.

С детства Кристалине были интересны чары, масла, отвары, подношения Навьим духам на праздники или, как домовому, в знак уважения. Ей в целом нравилось помогать людям: иссушать сорные травы, поливать чахнущие деревья, убирать лишнюю воду, накопившуюся от проливных дождей, коих в месяц травень было сполна, хоть и приходилось делать всё незаметно.

Может, потому народ так сильно верил в ушедших богов и Промыслителя?

Грудной мужской голос читал молитву, иногда крестясь.

Во время службы в храме Кристалину всегда клонило в сон — однозвучный гул поющих голосов убаюкивал, а от запаха свечной гари и воска мутило. В небольшом зале было душно. Она чуть было не упала, задремав, но её придержал парень в длинном плаще цвета запёкшейся крови, обняв за плечи. Кристалина тихонько извинилась и поспешно покинула храм.

Свежий утренний воздух, наполненный цветочным духом, привёл её в себя. Кристалина вдохнула полной грудью, как вдруг почувствовала резкую боль в правом боку. Невольно айкнув, девушка присела на землю возле выбеленной стены, оглядела снующих по своим делам людей и оттянула ворот рубахи, приспустив шитьё на груди и развязав пояс.

«Ещё кровоточит», — Кристалина приложила руку к ране, едва успевшей зарубцеваться, но от глубокого вдоха открывшейся вновь. Кристалина прикрыла глаза, тихо застонав. В голове сам собой всплыл образ нападавшего...

…Она кличет корову, ступая по густой молодой поросли мягкого луга. Останавливается, умывается в ручье, наслаждаясь прохладной водой. Сбрасывает с пальцев лишние капли. Потом — мгновение — что-то со свистом пролетает и впивается чуть ниже локтя, под рёбра. От боли в глазах темнеет, и Кристалина валится на траву, успевая заметить лишь чёрные доспехи Белочника и длинные белёсые, почти как у неё, волосы.

Просыпается не сразу, замечает, что стрелы нет и, глядя на удаляющегося Белочника, убегает, зажимая липкую рану. Голову ведёт, будто она пьяна.

Дома Кристалина никому не говорила об этой встрече. Страшно, хотя она понимала, что если на неё объявили охоту — поймают в любом случае.

Рана была неглубокой — то ли стрелок оказался неопытным, то ли Кристалина далеко стояла, но стрела не смогла пропороть мясо достаточно, чтобы задеть что-то внутри и, более того, наконечник вошёл лишь на одну свою треть. Кристалина старательно обрабатывала рану мазями, а кровь с одежды смывала водой, благо, она могла найти её где угодно. Только Онагост подозрительно косился, когда Кристалина внезапно уходила из дома в сарай, а после возвращения комната наполнялась запахами календулы и мёда. Конечно, несколько раз он пытался разузнать насчёт мокрой от сукровицы рубахи и, конечно, Кристалина быстро сводила разговор на нет. Онагоста это задевало, но он терпеливо молчал, выжидая, когда она сама всё расскажет, — но Кристалина не хотела рассказывать. Она прекрасно понимала, что стоит только заикнуться о возможной опасности, и Онагост станет нервным и будет опасаться каждого куста, каждого разговора, а это вызовет ещё больше подозрений, если Белочник ходит среди простых людей. А мама... Мама тоже натерпелась столько, что угроза её дочери может довести Любицу до срыва или смерти.

Над ухом прозвучал глубокий мужской голос:

— Тебе плохо?

Кристалина удивлённо вскинула голову. Над ней нависал тот самый парень из храма, что придержал её. Тень от капюшона закрывала лицо, но можно было различить, как беспокойно он поджимал губы. Судя по голосу, парень наверняка был старше неё.

Кристалина пролепетала:

— Нет, всё хорошо, просто не выспалась.

Попыталась встать, но слишком резво, и боль в боку заставила согнуться. Парень тут же наклонился придержать её за плечи.

— По-моему, всё же стоит иногда проявить слабость перед мужчиной, — сказал он и слабо улыбнулся.

— Я не доверяю незнакомцам. — Кристалина попыталась освободиться, но крепкие руки не пускали. Такая напористость начинала её раздражать, и она небрежно бросила: — Я даже лица твоего не вижу, мужчина.

Он улыбнулся и одной рукой снял капюшон.

Кристалина, ахнув, прикрыла рот рукой: челюсть обрамляла отросшая белая щетина, белые же волосы были собраны в хвост на затылке, несколько длинных прядей висели у висков. Цепкие голубые глаза, смотрящие с насмешкой, густые брови едва заметно хмурились.

Противоположность брату. Какая нелепица!

— Это же ты… — прошептала Кристалина.

Белые брови взметнулись вверх, мужчина — теперь не было сомнений, что он в полтора раза старше неё — склонил голову вбок.

— Кто — я?

Кристалина покраснела от возмущения и с силой толкнула его от себя. Мужчина сделал два шага назад, но равновесие удержал. Взволнованность на лице сменилась недоумением.

— Ты! Ты тогда стрелял в меня у ручья!

Мужчина нахмурился, а затем лицо его посветлело, и он расхохотался.

— Так это была ты! — сказал сквозь смех. — Я, видимо, спутал тебя с Полуденницей, прости.

— Полуденница — старая уродливая женщина, меня невозможно с ней спутать, — отметила Кристалина.

— Не соглашусь. Там, откуда я родом, её всегда считали красивой молодой девушкой. Она могла свести с ума любого парня. — Он хитро улыбнулся и подмигнул.

Кристалина лишь повела бровью.

— И много девушек ведётся на такие сладкие речи, господин охотник?

Мужчина вдруг посерьёзнел. Почти бесцветные голубые глаза стали льдистыми, северными, ещё немного, и разрежут холодным взглядом, точно лезвием.

— Ты смеешь сравнивать меня с этими помойными дворцовыми псами? — прошипел он. От любезности и след простыл. — Да будет тебе известно, то, что у меня чёрные одежды, ещё совсем не значит, что я принадлежу к Белочникам.

Мужчина стоял напряжённый, словно струна, сжав кулаки, верно, готовый ударить любого, кто посмеет приблизиться.

Кристалина немного расслабилась и позволила себе победно улыбнуться.

Оказывается, вывести из себя наглого мужика так легко.

— Что это ты так? Чародей, что ли? — ехидно спросила. — Имя-то хоть назови, любитель старух по-страшнее.

— Да не старая она и не страшная… — Мужчина замялся. — Боремир. Я не искрящийся и никогда к ним принадлежал. Зато брат чародей. — Подумав, добавил: — Был.

Кристалина охнула. И спрашивать не нужно, она прекрасно знала, что происходит с теми, кто попадает к Белочникам. Онагост не раз бывал на казнях и во всех красках описывал расправу над несчастными, чем до слёз и истерик пугал сестру.

Кристалина задумчиво рассматривала лицо Боремира, гадая, могла ли она видеть его раньше в Желтовороте, — такого точно невозможно пропустить — не захочешь, а всё равно внимание обратишь.

Мужчина слегка улыбнулся её внимательному взгляду, и Кристалина, заметив это, сделалась серьёзной.

— Я тебе совсем не нравлюсь? — с долей разочарования спросил Боремир.

— Я живу с братом. У меня высокие требования к жениху, и помимо внешности у него должны быть другие хорошие качества. По крайней мере, хороший человек не оставит девушку одну без сознания после того, как забрал свою стрелу.

Она резко развернулась — коса рассекла воздух и легла на грудь с другой стороны, — и пошла прочь от храма, не желая продолжать разговор.

— …Значит, всё-таки понравился, — тихо сказал Боремир, оставшись в одиночестве.

***

Огонь, огонь, огонь. Всё было в рыжем свете. Языки пламени задорно плясали перед глазами, норовя сожрать, утащить в вечную пустоту. Не было видно ничего, кроме оранжевого зарева, горячего, испепеляющего.

Жарко, душно, воздуха перестало хватать. Каждый вдох давался с трудом и отдавал судорогой в лёгких, сжимал глотку, выходил с рваным сухим кашлем, будто царапая раскалённым песком. Изо рта кусками вылетал пепел. Одежда тлела пятнами, и вот уже пламя подобралось к горлу, сдавливая, не давая вдохнуть. Внутри всё горело от едкого дыма и бессилия. Глаза слезились, Онагост безостановочно кашлял, пока рот не наполнился вкусом железа и соли, а на ладонь не брызнула кровь. Он шёл вперёд, не разбирая пути, а огонь всё кусал и жёг его. Стало больно настолько, что захотелось упасть замертво прямо сейчас. Онагост набрал полные лёгкие воздуха с гарью и пеплом и из последних сил закричал.

Он резко сел, чуть не запутавшись в тонком одеяле. Оранжевое свечение постепенно пропадало, перед глазами становилось темно. Онагост всё это время спал, и хвала богам, что это был всего лишь дурной сон. Щёки были мокрыми от размазанных слёз, значит, и кричал он, наверное, по-настоящему?

Жжение почти прошло, дышать стало намного легче. Рукой Онагост нащупал край тонкого покрывала и натянул его повыше, до самой макушки, прячась от остатков дурного сна, которые, казалось, пропитали воздух.

«Как же я устал, — думал он. — Как же я хочу хоть раз проспать до самого утра, я не прошу уже хороших снов, дайте хотя бы темноту. Перестать бы задыхаться во сне, перестать сгорать…»

Онагост беспокойно вынырнул из-под одеяла, сел и осмотрелся. В доме было темно, и что-то не давало ему покоя, скреблось где-то в груди, будто предвещая скорую беду.

Кристалина мирно сопела рядом, свернувшись калачиком, на лавке спала Любица — женщина не терпела жару, копившуюся за день у потолка, потому её место на полатях иногда занимал Онагост, не преминув лишний раз побесить сестру. В углу копошился домовой, залезая под веник после ночных бдений. Снаружи ветер гонял сухие прошлогодние листья, шуршали под окном анчутки. Стрекотали сверчки, у ручья свою причудливую трещащую песню пели жабы. Мир был таким живым, словно Онагост стал с ним одним целым. Будто парень растворился в воздухе, и порыв ветра лихо разнёс его по косым поворотам деревни, затолкал в щели домов, смешал с водой, дразня Водяного. Он чувствовал шелест трав, будто сам был травой, зелёной и мягкой; слышал треск сосен в лесу, кожей ощущал их шершавость и липкие смоляные рубцы.

Это-то и насторожило — таким живым для него мир не был никогда.

Онагост тихонько спустился вниз и выскользнул на улицу в надежде успокоиться. На удивление ночь оказалась прохладной. Босые ступни щекотала трава, ветер принялся играться со спутанными прядями — Онагост попытался зачесать их пальцами, и те застряли. Вдалеке плескалась речка, а в ней Водяной мирно спал на дне, лес болтливо шумел листвой и хвоей, яблони в огороде наращивали молодые зелёные доспехи, кусты пушились, предчувствуя скорый солнечный пир. Среди них по-кошачьи блестели знакомые жёлтые глаза.

— Непутёвый, — прошелестел травный дух. — Сам сгинешь и семью в могилу сведёшь.

Онагост глянул в сторону Полевика, сведя брови к переносице, и тяжело вздохнул. В чём-то тот был прав, хоть и неприятно было это признавать. Всё-таки он привык слушать духов скорее как рассказчиков-баятелей, нежели советчиков — иногда они говорили довольно занятные вещи. Но что вообще знал Полевик о его душевных переживаниях и боли?

Сумеречная промозглость привела Онагоста в себя, стало даже зябко — ночами ещё было прохладно несмотря на дневную жару. Лес в отдалении внимательно изучал парня, не зная, поприветствовать его или оставить в гордом молчании. Это единственное место, куда Онагост старался не ходить без надобности. Но сейчас хижина Лешего стояла перед ним, рассматривая и будто проверяя на прочность чёрными провалами диких глаз.

На мгновение в лесу вспыхнуло что-то золотом, как если бы кто-то зажёг лучину, и тут же погасло. Парень отшатнулся к двери, шагнул на скрипящие доски, испугавшись, что его, бродящего ночью босого и в исподней неподпоясанной рубахе — а вдруг ворожит? — заметили. Но никаких огней больше не было, да и никто не стремился выйти навстречу. Онагост нервно передёрнул плечами и поспешил вернуться в дом, чтобы не наткнуться на кого-то постороннего — даже не хотелось знать, кого. Круто развернулся на пятках и отпер дверь, выпустив наружу спёртый воздух.

Убедившись, что не разбудил ни мать, ни сестру, он снова лёг и попробовал заснуть. Мысли кружились в голове недружным бешеным хороводом: мама, Кристалина, пожар, Белочники, вспышка в тёмном лесу, мама, Кристалина…

«Нет, так нельзя. — Онагост нервно перевернулся на другой бок. — Если я буду чаровать по-серьёзному, это обязательно кто-то заметит. Но, с другой стороны, лучше попытать счастье, чем мучиться в неведении до конца жизни. Но как же семья?..»

Онагост коснулся пальцами сливочно-белой стены печи, ощущая её неровные, вытесанные из грубой породы края. Ему никак не давала покоя кипевшая за окном ночная жизнь. Она перебивала звенящие мысли, но недостаточно.

«Да как же так, из-за того, что я треклятый искрящийся с треклятым, лешева матерь, огнём, должны страдать мои близкие и я сам. Это несправедливо, несправедливо! Боги, как же я устал. Если и остался на этой земле хоть один из вас, ответьте, что мне делать?»

Онагост умоляюще посмотрел куда-то вверх, будто боги сидели на крыше и только и ждали вопроса. Никто не ответил. Ненависть накатила с новой силой.

«Да гори оно всё чародейским пламенем, я так больше не могу! Как же меня все достали. Эта деревня, люди в ней живущие, этот старый рыбацкий дом. Сжечь бы здесь всё к лешевой матери! Своими руками бы испепелил каждого!»

В комнате становилось всё холоднее, пока на окне не появились витые колючие узоры инея. Кристалина зябко поёжилась. Ладони с каждым мгновение светились всё сильнее, пока не побелели совсем, раскалившись. Онагост не замечал этого всего.

Одеяло, которое он сжал в порыве ненависти, вспыхнуло мгновенно.

Онагост вскочил, скинул с себя полыхающую ткань, отбросив к печи, подальше от Кристалины. Попытался сбить пламя, но по-прежнему горячие ладони не могли его затушить — не умели, лишь сильнее разметали искры. Огонь перекинулся на стену, сенную подстилку. Громко ругаясь, Онагост спихнул одеяло с полатей вниз. По деревянному полу быстро поползли горящие янтарные змеи.

Онагост наспех растолкал Кристалину и спрыгнул на табурет, точно кошка.

— Что такое, уже рассвет? Почему так светло? — Кристалина потёрла глаза и сквозь щёлочки сонных сощуренных век удивлённо уставилась на выросший костёр. Она соскочила с печи и потянула за руку едва проснувшуюся мать, вытаскивая на улицу.

— Гостя, что произошло? — Мама чуть не упала, споткнувшись о порожек в густом чёрном дыму. — Это ты сделал?

Воздух холодил раскрасневшееся обожжённое теплом лицо. Онагост стоял и тупо смотрел, как его дом постепенно поглощает пламя точно жиж, дух огня, искря и урча от радости и великолепия. Тело будто сковало льдом. Кристалина размахивала руками в воздухе, собирая воду из растений и земли, бочек и канавок, пытаясь затушить огонь, но толку было мало: пламя ревело и рвало их дом на части.

Глава 3

За макушкой леса забрезжил рассвет, когда стены верхнего яруса дома обрушились, поглотив остатки сизых дымных воронок. За ними рухнули последние надежды на прежнюю жизнь. На разносившийся по деревне запах гари начали сходиться люди: кто кричал, кто обеспокоенно спрашивал о произошедшем, кто пытался развеселить хозяев неудачными шутками. Толпа хотела зрелищ и справедливости — она их получила.

Онагост с ужасом ощупал ворот рубахи, но тут же выдохнул, обнаружив там твёрдые шарики — то была одна из рубашек с цветами полыни. Навьи твари ему не страшны, значит, он будет жить. И Кристалина, и мама тоже. Пожар отнял последние крупицы мироощущения, всё остальное стало не так важно, как безопасность, хоть и хрупкая.

Кристалина, покачиваясь, стояла в одной ночной сорочке, босая и простоволосая, жалась к матери. Длинные пряди у лица с концов чуть подпалил огонь, оставив грязные дымные разводы. Она обводила толпу мутным взглядом красных и опухших от слёз глаз. Тонкие белые пальчики в кляксах сажи беспокойно теребили край рубахи Любицы, а женщина в ответ нежно поглаживала руку Кристалины, собственные ладони её тоже тряслись.

Онагост первым пришёл в себя. Тряхнул головой, стараясь сбросить оцепенение. И без того спутанные рыжие пряди водопадом закрыли лицо. Онагост с раздражением откинул их назад, попытался собрать волосы в хвост, чтобы отвлечься, но подвязать оказалось нечем.

— Дядька, возьми.

Онагост опустил взгляд и увидел маленькую девочку, Марфу. Голубоглазая, в привычном белом сарафане с алым передничком. Она смотрела на него без ненависти, без страха или упрёка в отличие от других деревенских. Маленькая ручка протягивала зелёную ленту с вышитыми красной нитью узорами и невинно хлопала глазками. Ну что за милый ребёнок!

Онагост осторожно взял ленту в свою ладонь, улыбнулся и коснулся кончика носа Марфы в знак благодарности, оставив тёмный сажевый след. Обхватил волосы и наконец закрепил.

К девочке подбежала женщина, и Онагост узнал в ней Заряну. Обняла её, крепко прижав к себе, глянула с долей враждебности на парня, как показалось Онагосту, подхватила и унесла ребёнка в сторону. Но сомнения рассеялись, когда она отчитала дочь, что та пристала со своими подарками к чужому горю. Значит, злость предназначалась не ему.

Надо было что-то делать. Просто так стоять среди толпы зевак и развлекать их ему надоело. Но что Онагост мог один против всех этих любопытных людей? Разве что напугать и разогнать по домам… Да, точно. Хотя, наверное, будет трудно подобрать правильные слова, но попытаться стоит.

Он громко кашлянул, привлекая внимание.

— Я бы попросил вас разойтись, — Онагост громко чеканил каждое слово, но люди и так внимали его речи. — Огонь может вспыхнуть снова и задеть вас. Пострадают дети, а может, и дома. Лучшим решением сейчас будет пойти к себе и на всякий случай быть готовыми к возгоранию. Ну, если только вы не хотите повторить участь многих сгинувших в огне деревень.

Он говорил что-то ещё, а что, и сам не помнил, настолько его вымотала эта ночь, но люди внимали ему, как посаднику с грамотой от князя.

Толпа запричитала. Кто-то ушёл почти сразу, некоторые медлили и напоследок с любопытством рассматривали горелый остов дома, а те, кто уходить не был намерен, предлагали помощь. Не Онагосту. Любице. Женщина любезно беседовала с каждым подходящим, выдавливая улыбку, больше походившую на болезненный оскал.

К Онагосту подходили мужики и парни и даже деревенский голова Берлей, предлагали начать работу прямо сейчас, но Онагост лишь отмахнулся, сказав прийти позже, но, удивлённый добротой, поблагодарил. Ему бы успокоить маму и сестру, что плакала одна, пошатываясь и неловко пытаясь скрыть наготу. Кто-то накрыл её узорным покрывалом, и Онагост узнал в нём Воиду, своего побратима. Тот заметил, что на него смотрят, и кивнул. Онагост кивнул в ответ.

Глядя на Кристалину, такую до странности притихшую и беззащитную, как когда-то в детстве перед шайкой злых мальчишек, Онагост острее чувствовал вину за нарушенное обещание, за нависшую над его семьёй угрозу, за все ожоги, за неосторожность, за предательство. За то, что он разрушил их единственное жилище в конце концов.

Кристалина робко осмотрела толпу и задержала вмиг переменившийся взгляд на Онагосте. В заплаканных глазах застыл немой вопрос: «За что?». Онагост не понимал, ему ли он был задан или это была обида на судьбу. Однако, Кристалина направилась в его сторону, то и дело спотыкаясь о собственные ноги и наталкиваясь на снующих то тут, то там людей. Те возмущённо оборачивались, но, увидев, кто перед ними стоит, тут же сочувствующе охали.

Она остановилась всего в нескольких шагах от Онагоста.

— Скажи, — её голос охрип, — ты же не нарочно это? Ты же не хотел умереть и утащить с собой в могилу нас тоже? — В глазах стояли слёзы. — Скажи, что это всё случайно. Ты же обещал никогда не колд… — Кристалина запнулась, затравленно глядя на толпу. Никто не услышал. — Не совершать зла. Ты же обещал, Онагост, обещал!

Последние слова Кристалина почти прокричала и окончательно разрыдалась, чем привлекла внимание остальных. Её хрупкое тело трясло от каждого всхлипа, а плачь больше походил на вой. Руками, перепачканными в саже, она раз за разом стирала слёзы, но те снова катились градом.

Онагост частенько совершал ошибки, часто подвергал семью опасности. Они знали, что когда-нибудь настанет день, и он оступится окончательно. Но никто не знал, что этот день настанет так скоро. Они не были готовы.

Любица проводила со двора последних людей и вернулась к детям. Сама она выглядела ничуть не лучше Кристалины: растрёпанная, в запачканной сажей ночной сорочке, и только глаза гневно сверкали на раскрасневшемся лице. По крайней мере, так она выглядела живее, чем с натянутой улыбкой.

— Та-ак, — протянула Любица. — Онагост. Я требую объяснений. Немедленно.

Она сжала губы до белой полосы.

Под грозным взглядом матери Онагост вжал голову в плечи, из-за чего наверняка стал походить на нахохлившегося воробья. Он виновато смотрел то на зарёванную сестру, то на разозлившуюся мать, готовую, наверное, задушить его, так сильно у той тряслись кулаки. И без того сильное чувство стыда обострилось ещё сильнее. Хотелось прямо на месте схлопнуться, пропасть и больше никогда не появляться. Так же неимоверно хотелось, чтобы сжалились, но жалеть никто не будет, сам виноват.

— Это…

Голова Онагоста развернулась вбок от удара. Пощёчина заставила вздрогнуть не только его. Любица занесла руку для второго удара, но вдруг переменилась в лице, замерла и опустила её, видно, испугавшись того, что делает — она никогда ни на кого не поднимала руку, тем более на своих детей. Мама виновато поджала губы, отвела взгляд, а затем снова вернула, сделавшись ещё строже.

Кристалина ошарашено наблюдала за этим зрелищем, даже перестала плакать.

Онагост коснулся опалённой щеки пальцами. Между бровями пролегла складка, рот удивлённо приоткрылся. Осознание пришло не сразу, как и способность говорить, в горле пересохло.

Что же, это лишь малая часть того, что он заслужил.

— Да, я… кое-что сделал. Неосознанно, — предупредил он. Каждое слово давалось с трудом, язык будто прилипал к нёбу. — Я много думал в последнее время и как-то так вышло, что… — Глубокий вдох — выдох. — Одеяло воспламенилось, и я не смог сбить огонь. Я его скинул. Не подумал и скинул вниз, на доски, чтобы не навредить Кристалине. А дальше… Вы и сами знаете, что было дальше. — Взгляд невольно покосился в сторону обломков. — Я чудовищно виноват.

— Я тоже виновата, — тихо, точно мышь, пропищала вдруг Кристалина. Она покачивалась, хватаясь за плечо матери. Онагост удивлённо вскинул брови. — Если бы я сразу затушила пол, то дом был бы целым. Ведь, когда я проснулась, пожара толком-то и не было. Я замешкалась и просто сбежала. — Голова безвольно упала на грудь.

— Ох, горе луковое, что же мне с вами делать. — Любица осела на траву и обхватила голову руками, сжимая волосы так, будто вот-вот их вырвет.

Онагост опустился рядом на корточки.

— Мам, я всё восстановлю, а мы пока можем пожить у кого-то.

— Не ставят дом на погорелом месте, примета плохая.

— Мы уже столько примет не соблюли, и всё равно живы остались. Отстрою я дом, а пока гарь выветривается, можно пожить у кого-нибудь пару дней.

— Не найдём мы, у кого пожить.

— Как это?

Как можно было не найти, у кого заночевать? Деревня большая, все друг друга знают, все помогают как одна большая, пускай и не всегда дружелюбная, но всё же семья.

— Не найдём, потому что я не позволю. – Любица подняла взгляд. – Ты, когда что-то идёт не так, людей сторонишься, как бог знает кого, умертвий каких-то. И сейчас у тебя на душе отнюдь не спокойствие. Ещё не хватало, чтобы ты в таком состоянии и чужой дом спалил.

Сердце ухнуло в пятки. Снова Онагост приносит неудобства, снова из-за него всё катится в никуда. Он — сплошная воспламеняющаяся ошибка.

— Идите без меня. – Онагост серьёзно смотрел на мать. – Я здесь жить буду, в сарае устроюсь.

— Нет. Чтобы мать бросила своего ребёнка? Никогда и ни за что! — Любица грозно обхватила руками ноги ребят так крепко, что они едва не потеряли равновесие. — Все здесь будем. Куры живы, и на том спасибо.

Огонь не тронул огород, растения остались целыми и невредимыми, сарай тоже. Разве что пушистые макушки деревьев и крыши серели от седых хлопьев пепла. Да, думал Онагост, долго дождь будет смывать эту краску.

Дом стоял чёрный, точно смоль, смотрел тёмными провалами окон уцелевшего нижнего яруса. Печная труба возвышалась над погребёнными чердаком и горницей, точно домовина над курганом. Внутри царил полнейший бардак.

— О нет, нет-нет-нет, — Онагост раскинул в стороны обгоревшие доски и подхватил на руки странной формы смятую меховую треуху. — Нет, дорогой мой, живи, мы без тебя никак.

Треуха слабо трепыхнулась и чихнула облачком сажи. На Онагоста посмотрели два золотых сверкающих глаза. Домовой что-то недовольно проурчал, ловко соскочил на завалы и убежал в едва сохранившийся угол за печью. Оттуда клубами полетела гарь.

— Да тут не продохнуть, всё обгорело и провоняло. Даже дыра вместо крыши не помогает, — Кристалина с сухостью выкашливала каждый слог. Она лихо разгребала угольные завалы, недовольно морща носик. В очередной раз руки подхватили обломки и короткие ногти с неприятным скрипом, зачерпнув слой сажи, скользнули по гладкой кожаной поверхности, едва тронутой огнём. — О, надо же, сундук!

— Очень странно. — Любица осмотрела стены бывшей горницы. — Пожар был сильный, но сохранилась основа дома и некоторые вещи. Особенно меня поразило, что не затронуло сарай, да и деревья вообще не опалены, хотя от тепла должны были свернуться листья.

— Это я постарался.

Две пары глаз обернулись на Онагоста. Тот с озабоченным видом поднимал поеденные пламенем доски и перекидывал через стену прямиком во двор. И будто не замечал внимательных взглядов.

О нет, пусть Онагост и не славился внимательностью, но краем глаза всё прекрасно видел. Видел и молчал, выжидая, как робкие птахи перед бурей.

И буря не заставила себя ждать.

— Что значит постарался? — медленно, с нажимом выделив последнее слово, проговорила Любица.

Онагост поднял взгляд на мать. Несколько мгновений он молчал, пытаясь вспомнить события прошедшей ночи, которые неспешно плавали в мутном, загустевшем, как кисель, сознании.

— Ну, когда я понял, что в дом мы больше не войдём, а Кристалина не может его потушить, я попробовал сам убрать пламя.

— Убрать? То есть, как?

— Ну, убрать. — Онагост говорил с неохотой — зря он решил встрять. — Затушить. Самому. И у меня получилось. — На миг по лицу скользнула радостная гордость. — Огонь исчез за одно мгновение. Растворился в ночной прохладе, — нервно рассмеялся, ожидая, что скажет мать.

Любица немного помолчала, а затем сделала непонимающий жест рукой.

— Давно защитные знаки перестали действовать?

Онагост так и застыл, опешивший. Надо же, сколько в голове прокручивал, а вышло всё совершенно неожиданным образом. Рука сама невольно потянулась к груди, опустилась к животу и ниже. Накрыло липкое противное чувство чужих грубых пальцев. На этих местах некогда маслами были нарисованы защитные руны — как выразился старик, — которые должны были сдерживать силу. Но они всё сильнее слабели. Не слабела только боль.

— Давно, мам, давно. Не колдовать больше не получается. — Онагост сокрушённо развёл руками, виновато улыбаясь. Теперь мама будет ещё больше бояться за их жизнь. А может, и его самого опасаться начнёт.

— Я и сама это успела заметить, но, наверное, гораздо позже тебя. Когда ты вдруг начал чаще уходить в себя и реже касаться легко вспыхивающих вещей.

В голове зароились мысли, вгрызаясь в последние островки здравости. Много, мелкие, назойливые. Стоило вообще не заикаться о том, что он был способен на что-то, кроме разрушения. Стоило послушать Полевика, что сидел теперь на обломках клети и плёл сухой венок. Стоило давно научиться усмирять чувства, особенно ярость. Боги, стоило вообще сбежать из дома ещё несколько лет назад и не мучить семью! Стоило… А действительно ли оно стоило того?

Обугленные доски ломались с противным сипящим скрипом, заставляя ёжиться и морщиться; засыпали всё вокруг тяжело оседавшей смольной крошкой. Пол был покрыт чёрной пылью, лица и одежда перемазаны росчерками сажи. Глаза заливал пот. Они походили на ладных темнокожих статмунов с Горячих островов — рабов, что привозили для знатных господ. За работой день прошёл быстро — над головой, где когда-то был потолок, сверкал ярким заревом закат, в свете которого плескались пушистые облака-барашки.

— Надо бы на речку сходить помыться до ночи, — Кристалина брезгливо осмотрела своё отражение на оплавленном медном поддоне. — Водяной же не будет против?

— Если правильно попросить, то он только за, — рассмеялся Онагост, и резко переменился в лице, — или нет.

Конечно, он шутил.

Кристалина нервно сглотнула, взглянула на свои ладони и вытерла их об подол и без того замаранной сорочки. Она подошла к сундуку, который так и остался стоять в стороне. Два других — Любицы и Онагоста — составили в уцелевший красный угол. Одним движением Кристалина откинула крючок и распахнула крышку. Кристалина была не многим больше сундука, он мог проглотить её целиком — так широко ящик раскрывал свою пасть. Сестра нырнула в него по пояс, лихорадочно ощупывая дно под вещами.

— Да! Уцелело! — В руке что-то поблёскивало. Кристалина потрясла вещицей в воздухе, и стены заполнил мелодичный серебряный звук.

Височные кольца. Чужие. Откуда они взялись и когда появились, не знал никто, кроме Кристалины. Медные тонкие и серебряные, состоящие из трёх колец, с резной огранкой и самоцветами. Такие кольца в Новослави простые девушки не носили — их могли привезти лишь зажиточные купцы с севера для княгини.

— Их можно продать и заплатить плотникам.

— Откуда ты эти кольца только взяла? — Любица отряхнула ладони и подошла ближе. — Неужели, украла?

Кристалина обиженно фыркнула.

— Я же не карманолюбец какой-нибудь. Их принесло течением к берегу Маковой. Может, кто потерял, а может, и нарочно кинули, а Водяной, вот, подсунул. — Украшения звенели, и девушка поспешила убрать их вглубь мошны, а ту повесила на пояс, подумала, и убрала в сундук, прикрыв платьями и тулупом.

В углу из-под завалов бывшего голбца послышалась возня. Груда досок разошлась поперёк, образовав зазор: из него показалась большая куриная лапа, а затем жёлтая, точно воск, рука с длинными тонкими пальцами. Послышалось едкое тихое хихиканье, переходящее в хриплые стоны.

— Гадина! — Кристалина схватила обломок доски и принялась бить по торчащей костлявой руке. — Чтобы я не видела тебя больше здесь! Гадость такая.

По ушам ударил надрывный писк. Из-под досок выскочила худая сухая старушка с длинной тонкой мордой. Её тело опутывали старые тряпки и рваные цветные покрывал. Куриные ноги оставили борозды на полу. Глазки-бусины зло смотрели то на обидчицу, то на Онагоста. Кикимора противно завизжала, махнула острыми пальцами в воздухе и кинулась прочь в развалившееся окно, чудом протиснувшись сквозь узкую косую дыру. Поднялись тучи пыли и грязи.

— Мам, а прялки-то опять, получается, нет. Сгорела, — Кристалина откинула палку в сторону. В воздух взметнулись клубы сажи и пепла, отчего Любица прикрыла нос, но всё равно несколько раз чихнула.

— Не сгорела. Её эта тварь унесла, не заметила? — Любица поставила руки на поясницу и, прогнувшись назад, потянулась с тихим мычанием. — Пора бы уже на речку. Дальше поздно будет, не хочу проснуться и не увидеть себя в темноте сарая.

Она провела по лбу Кристалины пальцем, оставляя густую осыпающуюся полоску сажи.

— Думаю, после нашего купания речка будет зваться не Маковая, а Чёрная. — Онагост увернулся от ловкой ладони матери, замахнувшейся в попытке измазать его нос. Он засмеялся и обхватил щёки женщины грязными руками, от чего та ахнула и взъерошила его волосы. Рыжая макушка вмиг покрылась сажей.

— Но всё-таки баня была бы лучше. Тем более, дров для растопки более чем достаточно, — он обвёл рукой развалины горницы.

Любица присела, подняла глаза.

— В какую баню? Ты о чём вообще? Позабыл, что ночная баня — время, когда анчутки вместе с банником парятся? А, почуяв от тебя недавние чары, они ещё хлеще налетят и искусают. На тебе и так живого места нет, вечно в синяках, ожогах и царапинах.

Онагост тяжело вздохнул. Что ему эти анчутки, когда у реки живут твари пострашнее? Защититься от крохотных злющих духов проще, чем от тех же прошлогодних утопленниц, чьи рёбра почернели от времени и ила, а кожа на лице лопнула, подёрнувшись вязким тленом. Их волоокие глаза смотрели мутными зрачками в молочной поволоке, и не было в этом взгляде ни добра, ни ненависти — так, лишь игривое желание порезвиться и бросить надоевшую цацку. Тонкие костлявые руки синюшного цвета тянулись в попытке утащить в свой вечный подводный хоровод, а голоса — боги, какие у них были голоса! — сладкие, тягучие, с отдалённой хрипотцой, будто в мёд насыпали песчаную крошку.

Мерзость.

Второй сундук был доверху набит нарядами Любицы. Женщина радостно захлопала в ладоши, обнаружив сохранившиеся вещи и наконец достав на смену прожжённой чёрной сорочки свежую рубаху. Поднеся к лицу, вдохнула запах выстиранной ткани.

Онагост вперил взгляд в ворох этих вещей, туда, куда не доставал неверный закатный свет.

Правильно говорят — не поминай всуе.

В тёмном углу сундука притаилось маленькое существо, покрытое редким красным мехом. Оно медленно пережёвывало кусок шёлковой ткани, с тихим свистом кромсая его в труху. Заметив взгляд Онагоста, существо осклабилось, заурчало и жадно облизало ряд мелких зубов. Тонкие лапки вцепились в края ящика, царапая, подражая скрежету древоточца. В один миг оно подлетело вверх и устремилось в сторону парня.

Онагост схватил его на лету, в пяди от лица. Навья тварь впилась зубами в палец и спустилась ниже в попытке прогрызть мякоть ладони. По руке потекла капля крови.

— Что ты говорила об анчутках? — Ладонь вдруг засветилась белым, и существо, жалобно пища и воя, начало вырываться. В воздухе запахло жареным.

— Отпусти её, фу, Промыслитель помилуй, — Кристалина скривилась и прикрыла нос рукавом.

Онагост разжал руку, и анчутка зашуршала обгоревшими крыльями и улетела прочь, оставляя за собой тоненькую нить дыма.

Женщины пошли к реке первыми, пока было достаточно светло. Онагост остался ждать их на развалинах дома. В сумраке летали мотыльки, где-то во дворе хозяйничал Полевик, за печкой шуршал домовой. Онагост прикрыл глаза и прислушался получше.

В вечерней тишине едва слышно завывал ветер в лесу, среди деревьев бродила лесавка, а вдалеке в реке плескался Водяной. Жизнь в Новослави кипела даже ночью. На душе становилось мирно, но что-то всё равно не давало покоя, скреблось где-то под рёбрами и горлом, отзывалось колотьем в плечах и кончиках пальцев.

Да, Онагост хорошо помнил это чувство. Будто кто-то наблюдает за тобой, прячась среди листвы, стволов деревьев, за обломками дома. Этот кто-то был везде и одновременно нигде. А может, просто голод давал о себе знать. Только оставшись наедине с собой Онагост понял, что со вчерашнего дня так ничего и не ел. Мама пыталась заставить его проглотить хоть что-то, но он упорно отказывался. А сейчас пустота в животе ощущалась особенно сильно. Он потянулся к корзине с пирогами, вытащил один, надломил. С рыбой.

В стороне стояла крынка молока, заботливо переданная Мавой через своего сына, немногим младше Онагоста. Он наклонился было за ней, но замер, заметив движение в кустах смородины за забором.

Нет, ему не примерещилось — всё это время за ним действительно наблюдали.

До человека было не меньше двух саженей. Онагост медленно поднялся, сделал шажок вперёд и напролом побежал на заросли, надеясь навалиться на неизвестного, но тот успел выскочить на дорогу. Споткнувшись о порожек забора, Онагост чуть не налетел на калитку. Взгляд пытался разобрать что-то в полутьме последних закатных лучей. Безуспешно. Беглец успел скрыться. Пару мгновений назад он ещё стоял посреди дороги, но сейчас будто растворился. Было ещё достаточно светло, чтобы спрятаться и остаться незамеченным, как он смог и куда?

Онагост громко выругался и прошёл обратно к дому.

«Кто бы то ни был, нутром чую, он следил именно за мной. Стоит быть осторожнее при колдовстве, может, он ищет доказательства, чтобы вздёрнуть меня на виселицу», — подумал Онагост. Перед глазами промелькнули все казни за последние несколько лет. Самой яркой оказалась пытка маленькой белокурой девочки, неимоверно сильно похожей на Кристалину. Может, поэтому она произвела такое впечатление на Онагоста? Как бы то ни было, ещё несколько дней парень не мог спокойно смотреть на сестру — в голове сразу всплывало перекошенное лицо казнённой и до тошноты мерзкий восторженный рокот толпы, когда глаза несчастной с противным хрустом лопались под натиском зажимов, а руки беспомощно хватали воздух и подол кафтана палача.

Пирог уже не лез в глотку, перед глазами стоял образ человека из зарослей. Тёмные волосы, чёрный плащ. Скорее всего, мужчина, ведь плечи были широкими. Оружия при себе вроде не было, а если и было, то он явно не намеревался нападать, иначе бы сделал это без промедления. Кто ты, Навь тебя побери, такой?

Несколько раз ещё Онагост выходил за калитку, всё надеясь уловить какое-нибудь движение. Ничего, только тишина. Кое-как угомонив тревогу и дрожь в пальцах, он решил всё-таки съесть пару пирожков. На завтра нужны были силы — предстояла тяжёлая работа. «Был бы жив отец…». Да, лишние мужские руки в доме не помешали бы.

Странно, но Онагост помнил только отца и с возрастом всё чаще жалел, что того не было рядом, вспоминая его с теплом чего-то родного и такого далёкого. Со временем образ стал размытым и, вероятно, сильно исказился, но суть осталась. Коренастый русый мужчина с бородой. Кристалина точно пошла в него. А мать? Он совсем её не помнил, но его рыжина, скорее всего, от неё. Кто из них был кареглазым? Кто из них был чародеем? Он никогда не узнает ответов. Может, родителей уже и вовсе не было в живых, а скучать по мёртвым — самому свалиться в могилу. Но Онагост не мог забыть отца, его улыбки. Парень был уверен, что отец улыбался именно ему, своему сыну. В груди защемило. Так почему же они решили их бросить? Кто или что заставило родителей согласиться на такой шаг?

Издали послышались весёлые песни. Любица и Кристалина уже возвращались обратно, сестра даже размахивала мокрой и ныне чистой одеждой. С волос стекала вода. Кристалина запросто могла бы иссушить лишнюю влагу, но никогда не спешила это делать. «Всё, что создано матушкой природой, должно быть таким, каким она задумала. Если мы вмешаемся в её задумку, то совершим ошибку», — говорила она нарочито шутливым тоном. «Мы и есть ошибка», — мысленно с горечью отвечал ей Онагост.

Кристалина отжала волосы перед калиткой.

— Гостя, вода тёплая, как парное молоко. Иди скорее на речку, уже и спать пора будет, как вернёшься.

Онагост коротко кинул и сглотнул. Хотелось остаться и никуда не идти, ведь кто-то недавно следил из кустов, а вдруг он нападёт, как только Онагост отойдёт достаточно далеко? Но он всё же решил не говорить о чужаке — Кристалина сама на кого захочешь нападёт. Да и не на долго он отойдёт. Подхватив с пня у бани приготовленную заранее рубаху и порты, Онагост молча направился в сторону Маковой. Идти предстояло недолго, но сумерки, казалось, с каждым шагом сгущались всё сильнее. Совсем скоро Онагост почти перестал различать дорогу перед собой без усилий и шёл только на блеск и звук воды.

На старой мостовой сидела голая бледная девушка с бурыми пятнами гнили и торчащими молочными, с запёкшейся коркой крови и ила, рёбрами. Её кожа словно отсвечивала перламутром в лунном свете, сияя. Завидев Онагоста, она ощерилась и спрыгнула в воду. Наверняка будь на его месте какой-нибудь Микула, так под водой оказалась бы не только эта русалка, но и он сам. Однако у реки стоял Онагост, горе-чародей, которого Навьи твари на дух не переносили. У духов вообще было странное отношение к парню. Чаще они досаждали по мелочи или просто тихо наблюдали, но иной раз могли и убежать в ужасе. Боялись они огня, что тёк в крови Онагоста, свет которого просачивался сквозь тонкую кожу. Такой незримый для людей и такой яркий для мира Нави. Он был живой, горячий, мог опалить любого, кто коснётся сочащейся пламенем раны, но такой манящий и сладкий. Давно забылось, какие они — чародеи огня — на самом деле.

Грязная одежда осталась лежать в стороне, на поваленном дереве. Онагост по колено зашёл в воду, и по коже побежали мурашки.

— Тёплая, ага, как же, — буркнул он себе под нос, медленно продвигаясь всё дальше от берега. — Для чародейки воды любая яма со снегом будет теплее самого горячего очага.

Ил и водоросли лениво лизали и оглаживали ноги, будто всё глубже и глубже утягивая. Оказавшись по рёбра в воде, Онагост вдохнул, насколько позволяла тянущая боль в груди, и нырнул. Вода приятно холодила ноющее от дневной усталости тело. Перед глазами проплывали запоздалые рыбы, сверкая серебристой чешуёй. Где-то в глубине водоёма пела Богиня рек, одна из тех, что помогала, но не защищала. Таких богов, а точнее, божков, было много. Но ни от войны, ни от смерти спасти они не могли. Попросту не умели.

Совсем рядом проплыл большой зелёно-голубой пузырь, сметая всё на своём пути потоком воды. Скользкие жабьи лапы оттолкнули, нарочно развернули вбок, громоздкое тело духа поплыло в сторону камышей.

«Чтоб Навь тебя поглотила», — Водяного Онагост не любил. Тот вечно норовил утащить его ещё мальчишкой на дно. Не утопить, нет — напугать, а затем нахлебаться силы, которой в ребёнке всегда было куда больше, чем в других чародеях. Став старше, Онагост научился отпугивать хозяина рек и озёр, зажигая воду, заставляя её светиться ярким золотистым заревом, за что Водяной не раз грозился вырвать ему глаза и язык и пустить на корм ракам. Но пучеглазый склизкий гад понимал, что рано или поздно поплатится за такие выходки — Белочники не любили духов так же сильно, как и искрящихся, уничтожали по любому поводу, а если повода не находилось — придумывали и всё равно уничтожали, — Любице ничего не стоило донести стражникам на Навью тварь за пострадавшего сына. Хорошо что за пределами города эти головорезы могли оказаться только проездом, оставаясь на ночлег в какой-нибудь корчме, если имелась.

Онагост вынырнул на поверхность, глубоко вдохнул и поплыл в сторону берега. Ночная мгла делала воду ещё темнее, направление приходилось держать на русалок на мосту — их кожа отражала лунный свет, из-за чего казалось, что мёртвые девушки светятся.

Мимо вальяжно проплыл Водяной.

— Не спится, костерок? — промурлыкал он. Слова выходили с противным бульканьем, от зубастой пасти несло тиной. — Правильно, зло никогда не дремлет. — И осклабился.

Онагост раздражённо хмыкнул. Сказал:

— Поэтому ты решил устроить ночной заплыв? Что тебе опять нужно? Мы приносили тебе кур пару седмиц назад.

Водяной ничего не ответил, только подтолкнул Онагоста волной ближе к берегу, от чего тот хлебнул воды и закашлялся, едва удержавшись на плаву. Ноги коснулись мягкого илистого дна, плыть больше не было смысла да и находиться в воде тоже: грязь и пот смыты, а искупаться с щёлоком можно и завтра. Из-за облаков показалась луна, чей бок откусило время — ничего, скоро отрастит новый. Она давала достаточно освещения, чтобы не споткнуться на кочке, но и вызывала у всяких тварей непреодолимое желание побродить по окрестностям. Плохо было тому, кто попадёт в руки Полуночнице, или Навке, или ещё кому хуже. Мир Нави полнился всякой гадостью. Даже сейчас в зарослях камыша сидело большое лохматое существо, сверкая лысиной, прицениваясь к звукам в ожидании непослушной жертвы.

Бабай — так звали то, что пряталось в камыше — знал о детях всё, мог с одного вскрика или полувзгляда определить, что из себя представляет едва рождённый человечек — это помогало ему точнее выбирать себе пищу для поздней трапезы, ведь, по поверью, холёные, толстые дети богачей были более привлекательными. Он всегда знал, кто и что замышляет, у кого и что на уме. Ночами Бабай приходил к капризничающему чаду, но Онагост-то уже не ребёнок, бояться духа ему не стоило.

Хотя порой опасаться приходилось даже самых безобидных тварей.

Рубаха быстро намокла в холодной реке. Крепкие руки тёрли края ткани друг о друга, дабы стереть пятна прошедшего дня. Сажа довольно легко сходила со льна, и вскоре сырая отжатая одежда лежала на траве в ожидании хозяина, впитывая уже осевшую вечернюю росу. Вслед за рубахой на землю небрежно полетели порты.

Пару недолгих мгновений, и со стороны выстиранной одежды послышалось шуршание. Онагост обернулся и увидел призрачные светящиеся тела русалок. Те пытались утащить его вещи, уже навешав их на свои сизо-зелёные синюшные плечи. Онагост шикнул на них и угрожающе вскинул руку — с пальцев сорвался сноп горячих искр, но он этого не заметил.

Утопленницы ощерились, но положили вещи и попятились к мосту.

Сухая одежда приятно касалась уставшего от дневных работ тела. Немного раскалив ладони, Онагост высушил волосы, проводя руками на небольшом расстоянии от лоснящихся в лунном свете прядей. Закатив рукав, закинул мокрые вещи на предплечье и направился в сторону дома.

— Откуда взялся?

Голос прозвучал с утробным рычанием из зарослей. Камыши затрещали и закачались, пропуская вперёд лохматого духа. Косматая лапа потянулась в сторону Онагоста, будто указывая, мол, я говорил о тебе.

— Что? — Онагост опешил, не ожидавший, что Навья тварь заговорит с ним. — Ну, родился здесь, — чуть помедлив, ответил.

— Кто.

— Что – кто?

— Кто породил огонь? — Чудище лениво облизало лапу и почесало за ухом, совсем как кошка.

— Человек?..

— Кто.

— Моя мать, — догадался парень.

— Кто, — повторил бабай.

— Мать моя, — сквозь зубы процедил Онагост. Беседа начинала его напрягать. — Чего ты хочешь от меня?

— Кто, — упрямо рычал дух.

— Да что ты заладил всё, кто да кто. Не знаю я. Никто не знает, только… — Глаза удивлённо расширились. Внезапная догадка вонзилась мозг и застряла в нём, словно тупая стрела.

Кто мог знать, откуда появился Онагост? Его мать, а если быть точнее, та, что вырастила его, заменив родную.

Чудище удовлетворённо мурлыкнуло, погладило волосатый живот. Оно уже собралось было уходить, но в стороне послышался далёкий плач младенца, и дух повернул голову в сторону звука. Большие жёлтые глаза хищно сверкнули в лунном свете, ноздри расширились, жадно вдыхая воздух. Бабай поднялся на лапы и, нелепо переваливаясь, как большая птица, быстро пошёл к домам, что лежали за лесом, оставляя дорожку из примятой травы и кое-где на кустах клочки шерсти.

— Откуда взялся огонь… — прошептал Онагост.

***

— Дверь надо приоткрытой оставить, воздух спёртый вывести.

Любица всё думала, как сделать их житьё в сарае ещё приятнее. Припасённые одеяла уже лежали на заготовленных кучах сена, рядом с местом Онагоста стояла кадка с водой — противопожарные меры. Она призадумалась, сощурившись.

— Наверное, лучину стоит зажечь, ни зги не видно.

Онагост коснулся пальцем тонкого конца длинной щепки, вставленной в светец, и та надрывно затрещала, отравляясь огнём. Узкая часть огарка начала тлеть, освещая пространство временного пристанища, разгоняя по тёмным углам духов Нави.

На небе ярко светила луна, предвещая безоблачную ночь. Лес тяжело вздыхал под порывами ветра. Лето крепко хваталось за бразды правления, вытравливая последние куски зимы, выжигая время Мораны крепким солнечным кнутом и тёплым дыханием дурманящих ночных полей. Скоро наступит месяц изок.

Кристалина распустила сырую косу и принялась распутывать волосы гребнем. Чёрные концы она постаралась срезать ножом — теперь пряди снова имели равномерный светлый русый цвет, будучи чуть тёмными лишь у корней — отросли за холодное время года. Девушка осторожно расправляла колтуны, стараясь оставить копну волос как можно целее.

Любица недовольно цыкнула и подхватила второй гребень, взялась расчёсывать другую половину волос Кристалины, попутно придирчиво осматривая комнатку.

Онагост удобно устроился в получившейся постели. Заложив руки за голову и глядя в потолок, он морщил лоб и щурился, будто силясь вспомнить что-то очень старое, настолько далёкое, что, возможно, оно уже и стёрлось, оставив привкус прелых переживаний.

Любопытно, о чём же Онагост думал сейчас?

Не важно, главное, чтобы не грыз себя — не виноват и всё тут. Это было ясно как летний день — Любица знала, на что шла, когда согласилась приютить особенных малышей.

Онагост опустил глаза и встретился взглядом с матерью. Тут же резко сел, глядя в упор, и, сделав вдох, выпалил на одном дыхании:

— Мам, а скажи, кто наши родители? Откуда мы всё-таки у тебя взялись?

Вопрос прогремел в тишине. Женщины замерли. Кристалина извернулась, выпутавшись из рук Любицы, и обернулась на неё, с интересом глядя на растерянное лицо матери.

— Я же много раз говорила, что не могу сказать точно…

— А точно и не надо. Ты толком-то никогда и не рассказывала, как мы вообще к тебе попали. Только, мол, пришла в этот дом уже с детьми на руках. Этого мало...

Онагост задумчиво крутил сухую травинку меж пальцев. Медленно моргнув, он уставил взгляд на мать. Боги, какие же у него глаза! Цвета свежего спила ольхи. Любица всегда невольно любовалась своими детьми, пусть и неродными.

Кристалина отложила работу.

— Слушай, а может нашим отцом был жиж? — хихикнула она.

— Ага, а матерью Морана. — Короткий смешок сорвался с губ Онагоста. — Ах, какая пара! А может, ты втайне жизни чужие собираешь, а, сестрица?

Кристалина прыснула и чуть не свалилась со своего места, влекомая накренившейся кучей сена.

Любица тихо вздохнула и потёрла виски. Она не оценила выпады детей, лишь сидела, сжав губы в тонкую нить, будто сдерживая потоки слов, которые она даже не подобрала. Руки беспокойно перебирали зубцы гребня, и те с глухим звоном возвращались на место. Наверняка было видно, что ей не особо приятен предстоящий рассказ, однако, она задумалась, падая всё глубже в воспоминания, словно в тёмные воды озера.

***

Душная сырость не давала сделать вдох, горечью и солью оседая в горле. Земля под ногами грозилась разверзнуться и утащить на глубину всякий раз, как нога оскальзывалась на камне или бревне. Посох потерялся где-то далеко за спиной, проверять глубину топи стало нечем, а ходить на ощупь было опасно. Под ногами хлюпал сырой мох. Болото казалось бескрайним, а сил оставалось пугающе мало. Подгонял вперёд лишь страх так нелепо утонуть, успев убежать от самой смерти.

Нога скользнула по сырой подмёрзшей листве, и девушка сорвалась в холодную грязную воду, чудом уцепившись за куст брусники. Страх волной подкатил к горлу. Дрожащими руками она хваталась за ломкие ветки, молясь всем богам, чтобы корни выдержали её. Шёлковый сарафан намок и тянул вниз. Кожа на ладонях саднила, в глаза и рот назойливо лезла мошкара. Последний раз она подтянулась на руках. Колено коснулось земли, и девушка перевела дух, нервно рассмеявшись. Она потянулась вперёд, хватаясь за следующий куст, наконец вытащив ноги из вязкой холодной жижи, и села под близ стоящей сосной, тяжело дыша. Болотные твари сегодня были в хорошем расположении духа, иначе бы не дали так просто выбраться и давно утащили на дно.

Сколько уже она бегает по лесу в надежде скрыться и запутать преследователей? Она потеряла счёт времени, гонимая судорожным страхом. Луна давала достаточно света, чтобы не наткнуться на дерево или ещё на что, но не отгоняла тревогу. Казалось бы, совсем скоро, по подсчётам Видогоста, она выйдет на деревню, где сможет схорониться. Только это «совсем скоро» должно было наступить премного лучин назад. Девушка беспробудно блуждала, путаясь в тонких звериных тропках и знаках, которым научили её приятели. Здесь ли живёт Аука? Где Леший оставил взгорочек с запасами для путника? Какие узоры рисовать на запястьях для защиты?

Ещё пару дней назад она сидела в тёплом теремке со своими названными братьями и сёстрами по несчастью, обслуживая знатных людей. Яркие тонкие сарафаны, весёлая музыка гусляров и пьяные приставания. Хоть она и не была чародейкой, её руки тоже заковали. Держали в одном подполе со всеми, будто в порубе — для безопасности. Если бы князь прознал, чем занимается знать, отлучаясь из города, он бы сжёг корчму дотла. Потому за девушкой запросто могли устроить погоню — она слишком много слышала и видела, а такой человек был опаснее чародеев.

В очередной раз ком подкатил к горлу. Она сдерживала слёзы в течение всего пути. Нельзя плакать, не смей, иначе взгляд помутнеет и, не приведи Промыслитель, утонешь или собьёшься с пути — хотя куда уже больше. Но сил держаться осталось мало. Она столько ещё не высказала, столько не успела выплакать, потому что не время для нытья.

Время для спасения своей шкуры.

Противный до тошноты запах гнили, куча комаров, затхлый воздух. Её мутило. Безумно хотелось и спать, и есть, но останавливаться нельзя. Если ты двигаешься, значит, жив. Рассвет ещё не скоро, дотянуть бы до него…

Ноги наконец нащупали твёрдую почву, и девушка облегчённо выдохнула.

Тропа петляла меж деревьев в высокой поросли и, судя по следам недавнего присутствия людей: примятая трава, щепки и остатки пирования, — должна была вывести к поселению. В противном случае, она отсюда никогда не выйдет.

Не выйдет живой.

Ночная тишина была нарушена внезапным визгом и хохотом. Девушка замерла, испуганно озираясь. В полутьме взгляд едва цеплялся за дальние деревья. Птицы взметнулись, лес наполнил грай. Где-то совсем близко заухала крупная сова, слетев с ветки и скинув несколько шишек. Неизвестное препятствие находилось на намеченном пути к выходу из леса. Отступать нельзя — впереди деревня, позади же — прямая дорога к смерти.

Она устала. Чувства притупились настолько, что не осталось ни страха, ни отчаяния — всё вытравил лес. Беглянка решительно направилась в сторону звука, повторяющегося из раза в раз, то раздаваясь надрывным плачем, то стелясь по траве тихим завыванием. Что бы там ни было, волк или лесавка — она готова, пусть даже лес заберёт её себе.

Девушка твёрдо ступала по траве, а обувка вторила ей, чавкая от набравшейся внутрь болотной жижи. От каждого дуновения ветра по коже то и дело гуляли мурашки — намокшее тонкое платье, пристывшее к липкой коже, совсем не грело, лишь очерчивая через чур тонкий девичий стан, — шутка ли разгуливать в таком наряде морозной ночью, хоть и весной.

Впереди показались камни. Находясь на возвышении, они составляли нестройный хоровод могил. В самом центре стоял столб — тонкая работа резчика оставила на деревянном капи лик богини, покорёженный в страшной улыбке, смотрящий пустыми глазницами. Но взгляд едва ли приковывала богиня.

Два шевелящихся тюка, лежавших у её подножия, растягивали тугую ткань в попытке выбраться. Они-то и визжали всё это время.

Девушка осмотрелась, не стоит ли кто за её спиной, устроив ловушку, — тишина, только противное шуршание со стороны капища. Беглянка неспешно приблизилась к одному из свёртков. Раскрыть и посмотреть, кто в них лежал, мешал узел, но, даже не развязывая, она догадалась, и от догадки бросило в холодный пот. Ломая остатки ногтей, девушка разодрала ткань. Луна осветила лицо младенца. Пальцы покрылись липкой жижей, в нос ударил запах человеческого железа — ткань оказалась облита кровью. Пару мгновений, и другой свёрток явил на свет второго ребёнка.

Кто-то решил провести обряд и оставил в качестве откупа живых детей. Немыслимо!

Младенцам было не больше двух месяцев от роду, мальчик и девочка. На головах у обоих росли короткие мягкие волосы. Девушка бережно обернула детей в остатки ткани и подхватила. Ноша оказалась тяжёлой.

На небе сгущались тучи, закрывая свет. В лесу стало темно, воздух отсырел и садился на кожу и волосы. Небо расколол золотой всполох, на мгновение осветив дорогу. По всей видимости, скоро должен начаться дождь, он как раз заметёт следы. Не разбирая пути и надеясь на счастье, беглянка бросилась вперёд, что есть мочи.

Дальше от капища.

Ближе к спасению.

Тропа вела косо с горы, через кусты и кривые сосны. Терпкий запах смолы перебивался запахом железа от детей. В голове застучало, нога едва не подвернулась на очередной кочке. По лицу били ветви кустов, подол платья оказался весь в колючках лопуха. Она перестала понимать, от чего бежит — от людей или страшной кумирни, которая в свете молнии смотрела на неё пустыми глазницами.

Девушка не поверила своему счастью, когда выскочила на поляну под открытым небом. Слёзы навернулись при виде срубов и неяркого света в окнах. Она заметила дом, стоявший ближе всего к лесу, окружённый невысоким забором и раскидистыми пахучими яблонями — внезапные заморозки не побили едва распустившиеся цветы. В него и постучалась.

Неловко переминаясь с ноги на ногу, девушка ждала хоть какого-то признака гостеприимства, но дверь, как назло, всё не открывалась. Надежда наконец заночевать в тепле под крышей начала таять, как лунная рябь на воде с приходом утра.

Дверь тихонько отворилась, из маленькой щёлочки на девушку посмотрел внимательный глаз.

— Кто такая? Зачем ко мне?

Сухой старческий голос звучал напугано, хоть дед и пытался придать ему уверенности. Во взгляде — ни капли жалости. Ну конечно, кто мог заявиться при полной луне посреди ночи в дом на окраине леса? Жалость к Навьим тварям не проявляют, а выглядела она под стать умертвию: худая и бледная в свете луны, в колтуне из русых волос листья, иголки и ветки, на запястьях красные следы от верёвок, платье грязное, в руках два кровавых младенца, да и пахнет от неё отнюдь не цветочками, а самым настоящим гниющим болотом. И кровью.

— Мне ночлег нужен, я сбежала, — севшим голосом проговорила девушка. — Платить мне нечем, но в долгу не останусь — помогу по хозяйству. Только прими меня.

Щель стала немного шире, и девушку рассматривали уже два глаза. Из дома пахнуло вяленой рыбой. Старик криво усмехнулся, показав гнилые жёлтые зубы, задержал взгляд на детях, но дверь отворил, сделал приглашающий жест рукой, слегка наклонившись.

Девушка прошмыгнула мимо старика вглубь дома.

Лучина освещала просторную горницу с клетью, в углу стояла большая печь, недалеко от печи — лестница, наверняка вела к верхним горницам. С противоположной стороны всё было завешено рыбой, сетями, снастями.

Рыбак — как окрестила его про себя девушка — прошёл от двери к столу и молча достал кувшин с чем-то жидким и разлил по двум глиняным кружкам. Запахло дрожжами, послышалось шипение. Следом на стол лёг хлеб и солоница — даже при слабом свете девушка разглядела на ней мелкую резную ознамёнку.

— Ну, угощайся, коль с добром пришла. — Старик сел на лавку, похлопал по месту рядом. — Звать меня Боян. А тебя как, лесная девка?

— Лю-Любица, — едва слышно проговорила она.

Что-то недоброе скрывалось в этой гнилой улыбке. Глаза всё жадно рассматривали её, замирая то на просвечивающиеся через платье груди, то на тонких ногах. Он облизнулся, сцепив руки в замок. Наконец, его взгляд снова упал на два молчащих свёртка.

— Такая молодая, а уже с детьми. Нагуляла или кто помог?

— Ну что ты, я же на самадайка какая-то. — Любица стыдливо прикрыла грудь руками, стараясь не пересекаться с жутким взглядом Бояна. Так вот почему он так странно смотрел — рыбак принял её за блудницу!

— Самадайка? — Старик недоумённо изогнул бровь. — Ты не отсюда, что ли? И буквы произносишь чудно́ так, со звоном.

— Не отсюда.

— Тебе сколько уже?

— Шестнадцатая весна минула.

Беглянка подошла к столу, но садиться не стала, побоялась. Взяв ломоть хлеба, замешкалась — соли не хотелось, но отказ от неё означал бы, что она не человек, а Навья тварь, умертвие. Подумав, всё же опустила кусочек в солоницу и быстро съела, сделала большой глоток из кружки. Пиво оказалось на удивление прохладным. Хлеб ушёл быстро. От пищи и хмеля начало клонить в сон.

— Я, наверное, на лавку лягу. — Она широко зевнула, прикрыв рот рукой. Тревогу как рукой сняло. — Но сначала нужно накормить малышей. У тебя не найдётся рожок и молоко?

— Найдётся, козье, только с вечерней дойки. — Боян потянулся к крынке на столе, прикрытой тканью. — Разбавить водой и можно кормить. А ты что титьку-то не даёшь? Грех это. — Двумя пальцами — указательным и средним — он коснулся левого плеча, правого, живота и провёл вверх, ко лбу, будто рассекая невидимой линией верхнюю половину тела пополам.

— Так нет у меня молока, пропало. — Соврала и глазом не моргнув. — Вот, перебиваемся тем, что боги посылают.

Будто почувствовав скорую трапезу, малыши зашевелились и закапризничали. Первой Любица взяла девочку. Волосы у неё были светлые, почти белые, точно молоко, но всё же в кровавых разводах. Рожок удобно лёг в ладонь, и девочка жадно обхватила ручками надетое на него вымя. «Такая невинная, светлая… Пускай будет Кристалина — словно хрусталь льда на озере», — невольно подумала Любица и ласково улыбнулась своим мыслям.

Мальчик оказался более изворотливым и всё никак не хотел лежать на руках, капризничал и размахивал ручками. Кормить пришлось на силу. Ребёнок норовил отвернуть голову, смотрел по сторонам внимательными карими глазами, глядя то на новоиспечённую мать, то на старика. Боян всё стоял, скрестив руки, и криво усмехался, когда мальчик отворачивался и марал щёки в молоке.

— Ну что, накормила? Хватило им? — ехидно спросил рыбак.

Любица уложила мальчишку на соседнюю лавку, к сестре, и посмотрела исподлобья. Не нравился ей этот тон и подозрительный взгляд.

— Да. Теперь можно и самой спать лечь, — с вызовом ответила она и снова зевнула, на этот раз, не прикрываясь.

Боян всё стоял и смотрел, а потом вдруг присел рядом с Любицей. Широкая морщинистая ладонь легла на бедро девушки.

— А платить чем будешь?

Любица испуганно посмотрела в лицо старика, встретившись глазами со взглядом голодного волка. Ладонь слегка сжала тонкий подол. Любица чувствовала чужое тепло на коже, казавшееся обжигающим поверх холодного мокрого платья. Её начала бить мелкая дрожь.

— Я же сказала, что помогу по хозяйству…

— Нет, так дело не пойдёт. Хозяйства у меня и нет вовсе, помогать не с чем. Зато есть, чем я могу воспользоваться взамен. — Злой оскал смотрелся трещиной на некогда добром лице.

Ладонь сжала бедро до боли. Второй рукой рыбак старался задрать подол платья. Лавка закачалась, почти перевернулась. Любица вскочила как ошпаренная, метнулась к столу, натолкнувшись спиной на угол. Поясницу прошила резкая боль. Любица схватилась за неё правой рукой. Другой зашарила по столу в надежде найти что-нибудь длинное и острое.

— Что же ты, красавица. Боишься меня? — Боян зло рассмеялся. — Правильно. Лесным девкам стоит бояться речного служителя.

Шаг за шагом он медленно приближался к Любице. Одним прыжком настиг девушку, повалил на твёрдый стол, задрал подол. Мозолистые руки лихорадочно зашарили по её ногам, оглаживали живот, грудь. Любица старалась не трепыхаться, замерев от омерзения и ужаса.

— Умница. Будь послушной девочкой, и тогда я и детишек твоих не трону. — Нарочито ласковый тон пугал пуще грозного рёва. В глазах застыли слёзы. Опять её хотят обесчестить, опять никто не придёт на помощь, хотя, проживая в тереме на окраине княжества, могла бы и привыкнуть.

Старик развязал узел пояса, стянул порты.

Девушка подтянула колени к груди, с силой толкнула его ногами в живот и отпрянула к стене со снастями, забравшись на лавку.

Рыбак ощерился и бросился на девушку. От резкого удара в шею он пошатнулся и отступил на пару нетвёрдых шагов. Из глубокой раны, пульсируя, била струйка крови. Боян попытался зажать её ладонью.

— Ах ты сука, — с противным клокочущим звуком выплюнул Боян и скривился.

Старик осел на пол, всё ещё держась за шею. Он зашёлся рваным кашлем, изо рта брызгала кровь, с уголка губ змеёй потекла алая жидкость, мякоть дёсен и зубы окрасились в цвет рябины. Комнату наполнил противный запах железа. Ещё мгновение — и он повалился на живот, уткнувшись носом в пыльные доски. Тело начало медленно расслабляться, будто растекаясь на залитом кровью полу, изредка подрагивая. В горле еле слышно булькал хрип.

Со звоном наконечник гарпуна выпал из девичьей ладони. Любица поставила ноги на пол, стараясь не наступить в огромную всё ещё натекающую лужу крови, которую с жадностью впитывало дерево. Она наклонилась к старику и потрогала пальцами жилку на шее. Не бьётся. Сдавленно выдохнув, Любица прошла к двери и подпёрла её лавкой. Опустилась на неё, поджав ноги, и тихонько завыла, раскачиваясь из стороны в сторону, закрыв лицо ладонями, баюкая себя в немом рыдании.

Глава 4

Когда же вы все передохните, чтобы разом скинуть в одну яму кваситься и не заморачиваться.

Житеслав.

Когда же вы все передохните, чтобы разом скинуть в одну яму кваситься и не заморачиваться.

Житеслав.

— Бать, ну объясни мне, в чём сложность погрузить самому? Я-то тебе зачем здесь? Развлечения ради?

Тяжёлый мешок повалился в телегу, сено полетело в стороны, качнулась палка с большой жировой лампадой.

Взмахнул пальцами, продолжая:

— Я же травник, а не знахарь, и тем более не священнослужитель из храма — отпевания не провожу.

Вожжи стеганули бока лошади, и колёса двинулись, с противным скрипом рассекая холодный ночной воздух. Мерный цокот копыт успокаивал, раз за разом дарил ощущение устойчивости мира и окружения за пределами телеги. Редкие мошки жужжали и пищали у самого уха, норовя укусить. Лениво приминалась к земле трава под тяжестью телеги, с хрустом застревая в колёсах, будто цепляясь своими руками-былинками в желании остановить, заставить подумать ещё разок и оглянуться.

— А для того, сынок, чтобы ты знал, что жизнь — это не только скляночки-травочки. — Мужчина сморщился, будто прожевал что-то горькое. — Она пропитана не только запахом сухоцветов и измельчённой коры. В ней есть и приторная гнилостная вонь тех, чей век подошёл к концу. И не важно, где подошёл: дома в ложнице или на болоте, среди трясины и комаров. Поэтому заткнись и не ной. За нас этого никто не сделает.

— Ну и гнили бы себе дальше, — пробубнил Житеслав. — Может, для них стать частью леса — это великая честь. Может, здесь обряд проводили. А мы этот обряд нарушили. Не по-божески как-то.

Колёса телеги отсчитывали расстояние до деревни Полынной. Там уже ждал стол с разложенными пахучими травами, а в соседнем доме собрались справлять тризну — костры ночами горят красивее.

— На болотах не лес заведует. Другие духи, — угрюмо процедил мужчина. — Болотница с Лешим не особо дружит, так, соседи. А обряды на болоте только сумасшедшие совершают. Да и для этого недалеко столб Богини жизни есть. Только смысл в ней? Кумирня настолько старая, что землю под какими-то камнями размыло и они повалились чуточку. Люди всё забросили — людям это на хрен не надо. Старые боги нас кинули, а новые всё никак не объявятся. — Он сплюнул наземь. — В общем, обряды — это брехня всё для баловства детишек и девушек на святках. Не действуют. Чародеев бы в нашу дыру…

До дома оставалось рукой подать, и слава богам — Житеславу всё равно не нравилось коротать время в обществе отца. Любой разговор с ним сводился к нравоучениям и порицаниям. Особенно когда дело касалось работы Житеслава. Хоть отец и сам был знахарем, но к использованию трав прибегал редко, чему и учил сына: лечить людей заговорами и лишь изредка — мазями, настоями и примочками.

Житеслав тряхнул головой, закрыв лицо прямыми и чёрными, как воронье крыло, волосами. За их длиной строго следил отец — не ниже плеч, не выше шеи; сейчас они были до середины. Так он больше напоминал ему жену и покойную мать Житеслава. Неждана всегда коротко обрубала косу — в знак несогласия с обычаями, касавшимися женщин. Вот и Житеслава заставили перенять от неё эту внешнюю черту. Всем Житеслав пошёл в мать: ростом, телосложением — узковатые плечи и тонкая шея; лицом, цветом волос и глаз, а главное — делом всей жизни.

Колесо телеги наехало на камень, и светильник качнулся, попав раскалённым жиром на руку. Житеслав зашипел и потёр пульсирующий красный круг между указательным и средним пальцами. Он не знал, было ли так в самом деле, но лампадка, вероломно взятая из полузаброшенной церквушки, должна была разгонять умертвия и остатки смерти, чтобы разум человека не помутился от её паров. На его памяти, она разгоняла только волков да лишние вопросы насчёт груза в телеге, ведь увидишь двух мужчин с этой лампадкой — а во всей округе носили её только они — значит, едут служители смерти, лекари, перевозчики горя.

— Бать, слышал, дом на краю леса сгорел прошлой ночью.

Мужчина тихонько хмыкнул, а может, это ветка лязгнула о бок телеги.

— Это тот, где живёт ведьма с подкидышами? Которая Бояна со свету сжила.

— Да, он. — Житеславу не понравилось сравнение женщины с ведьмой. Он часто видел её на торгу, и на страшную ведунью она не была похожа совсем. — Любопытно, как скоро они дом отстроят…

— Да забудь про них. Ведьма всегда найдёт способ сделать всё полегче да побыстрее. — Отец дёрнул вожжи. Лошадь недовольно зафырчала и мотнула головой. — И сынок этот её рыжий. Не нравится он мне. Бледный как смерть, а глаза злющие, колкие. Взглядом так и норовит приковать к месту. Я клянусь, у этого ублюдка в них чистый огонь ярости плещется! — взмахнул рукой. — Он так на меня смотрел на ярмарке седмицу назад, как будто я его мать убил и сожрал, меня только знаки защиты и спасли — вовремя рисовать их начал, а то, может, и наслал бы беду какую. Но девка их… — Он блаженно прикрыл глаза. — Ух, девка. Я б её в жёны взял. Вот прямо на этой телеге взял бы…

— Бать, — жёстко осёк его Житеслав.

Мужчина громко расхохотался, запрокинув голову. Указательным пальцем стёр с глаза слезу и продолжил хихикать.

— А что ты так вдруг заговорил об этом доме? Ну, сгорел и сгорел, мало ли окрест таких срубов. Порой и целые деревни выгорают, а тут — поглядите-ка — дом один. Ещё и ве-е-едьмовский! — Последнее слово он выделил с особенно злым восхищением. — Может, она сама его и подожгла.

— Кто?

— Ну ведьма, кто ж ещё-то! — всплеснул руками отец, чуть не выронив вожжи. — Ты своей травой-муравой последние кусочки ума вытравил. А должен понимать отца с полуслова. Иначе какой из тебя наследник?

Наследовать, конечно, было что: гниющую хибару да грамоту на проезд в любое княжество. Этим не прокормишься. Житеслав безрадостно хмыкнул. Когда мать была жива, в доме всегда было чисто, сухо, не воняло гноем из нескончаемых ран односельчан. Даже жили как-то побогаче. И почему отец упрямится и не хочет жениться вновь?

Они остановились у ветхой землянки. Спрыгнув на землю, мужчина жестом подозвал к себе Житеслава и заговорщически зашептал:

— Пойди в дом, где сидят родные этого, — указал подбородком на мешок в телеге, — прокисшего чучела, и позови всех наружу... Ну, ты знаешь. — Хлопнул его по спине: — Действуй.

Житеслав коротко кивнул и направился к резному терему справа от землянки.

«Действуй». Он хорошо знал, что это значит: сказать родным, мол, надо попрощаться с умершим, прежде чем сколотить погребальный костёр. А самому, в то время как все вышли, тащить всю снедь, что можно унести.

Соврать ничего не стоило — это первое, чему научил отец ещё много лет назад. Тогда парень, будучи не сильно выше стола, воровал золото и серебро. Через половину колеса года пойдёт его двадцать третья зима, но Житеслав по-прежнему действовал по указке отца, хотя порой это раздражало его до зубовного скрежета.

Вытащить людей наружу было легче лёгкого, уж слишком в Поднигородском чтили обряды. Все боялись кары богов, но Морана, богиня смерти и единственная не покинувшая людей, не щадила никого, даже самого праведного священника. Смерть боялись, а потому уважали и трепетали при упоминании Богини-Пряхи, ведь нити судеб крепко тянулись к её рукам, и только она могла решить, когда оборвать их или переплести. Вот только Житеслав давно понял, что у смерти лицо — не прекрасной лунной богини, а страшной уродливой старухи, что пирует на костях всех мёртвых и кривыми пальцами в хмельной от чужих жизней дрожи держит полотно, неловко и нечаянно обрывая ниточки обломками острых ногтей — а как иначе ещё объяснить несправедливые погибели? Порой заядлый пропойца и преступник жил в десятки раз дольше малого дитя, ещё не успевшего вкусить жизнь.

Стол ломился от мисок и плошек с едой. На мгновение даже показалось, что праздновали свадебную тризну, а не похоронную. Заприметив всё самое сухое, Житеслав двинулся к угощениям. Пряники, пироги, хлеб — всё, что можно было унести не пролив и не замаравшись. Сума в миг стала тяжёлой. Напоследок он закинул в рот большой кусок мяса с красивого фарфорового блюда и довольно заурчал.

Поправив угощения, чтобы была незаметна пропажа, Житеслав на пятках развернулся к порогу и оторопело замер, увидев маленькую девчонку. Та совсем тихо хныкала и испуганно смотрела на чужака, зажавшись в красном углу, почти сливаясь со стеной в своём тёмном сарафане — вот почему он её не заметил! Показалось, что лики святых, стоявших на полке над головой девчонки, укоризненно смотрели на наглеца, будто тот собирался снасильничать над несчастной.

Житеслав лихорадочно оглядел комнату — хвала Моране, никого больше не было — и шикнул на девчонку, что если та расскажет, то он придёт к ней и своими руками положит родителей на костёр живьём. Она всё так же испуганно закивала, поджимая губы.

Житеслав поспешил покинуть терем. Сума приятно тянула плечо. Во дворе отец уже пожимал руку родным умершего и принимал скромные дары за помощь, бережно укладывая их на дно телеги, под сенный настил. Скоро это барахло отправится на ярмарку, и в доме появится что-то съедобное, а не только гнилые повязки и травы.

Житеслав хлопнул отца по плечу, коротко кивнул на его вопросительный взгляд и запрыгнул в телегу, угодив в мокрое, склизкое от зловонной жижи трупа сено. Он грубо выругался, но ничего не оставалось, кроме как терпеть — чистая накидка была дома. Вот только домой совсем не хотелось. Но сидеть в корчме в мокрой вонючей одежде не хотелось ещё больше. Хотя иной раз там стоял такой смрад, что даже переспевший и треснувший, как наливное яблоко, труп пах цветущим лугом.

Корчма находилась в Станецке, в нескольких вёрстах от дома. Дойти до неё не составило бы труда, но если есть извозчик, то почему бы и не воспользоваться случаем? Главное, чтобы отец молчал, что случалось крайне редко. Заткнуть его могла разве что мать, но та уже второе десятилетие кормила прахом червей или гуляла среди умертвий, леший её знает. Вот только за столько лет Житеслав не раз видел живых мертвяков, и среди них не было ни одного похожего на матушку, хотя, что скорее всего, смерть изломала её до неузнаваемости, и теперь даже родная мать не признала бы. А по-другому и не могло быть: тех, кто знался с колдовством, Навь радостно принимала и превращала в своих неупокойных детей. Вот и травница теперь танцевала среди них у ночных костров в лесу, пленяя путников. Или не танцевала. Никто не мог знать наверняка.

Отец часто вспоминал её, но чаще недобрым словом — в мгновения наставления сына. Указывать на недостатки он любил так же сильно, как и своё дело. Ещё сильнее он любил жену, потому и в Житеславе души не чаял, ведь он пошёл в мать всем: и плохим, и хорошим. Иной раз мужчина напивался так сильно, что путал Житеслава с покойной Нежданой — в пивном угаре мысль заменить жену сыном на одну ночь казалась славной.

Дорога пролегала через большак, с двух сторон окружённый лесом. Этим путём купцы ездили в соседние княжества, везя полные телеги всякого добра, купленного в каменных городах, а затем проданного втридорога на местной ярмарке. На этой дороге зимой замёрзло насмерть много людей — Житеслав лично погружал на сено каждого. По этой же дороге предстоял путь до корчмы.

Большак был умиротворённым местом, живи да радуйся. А пахло здесь просто чудесно: зимой — морозом и соснами, осенью — прелой листовой и ягодами, летом — травами, корой и диким зверем. Сейчас же это были молодая зелень, цветы и, к огорчению, гниль.

Частенько по дороге летали совы, сверкая большими чёрными глазами. Пели птицы. Кричали лесные звери. Ветер шумно пересчитывал деревья.

Но было и то, что пугало парня до дрожи.

Житеслав слышал его так давно, но узнал бы из тысячи. Голос матери. Она звала его то надрывно плача, то грозясь выпороть, то ласково распевая колыбельные. Казалось, что вот она, живая, только пройди чуть глубже чащу и увидишь, почувствуешь тепло человеческого тела. Вот только тело матери располовинили и верхнюю часть предали огню много лет назад, а вторую похоронили в кургане, высыпав пепел рядышком. Значит, в лес зазывало что-то другое, чужеродное. Тот, кто жаждал человеческой крови, жаждал поиграться с путником, заставить творить немыслимые, жестокие вещи. Ох, сколько же таких несчастных Житеслав повидал. Все же знают, что нельзя в лесу идти на знакомые звуки, и всё равно каждый раз оступаются.

И всё же голос пугал его. Не потому, что то, что говорило за его мать, могло убить — а Аука вполне мог. Скорее Житеслав боялся, что это и впрямь будет она. Такая живая. Такая счастливая. Подойдёт и обнимет, пахнёт запахами ели и дымом костра. Но руки будут холодны, как сталь, а глаза — глядеть помутневшими бельмами. Кожа потрескается, сойдёт лоскутами, обнажив гнилое мясо, изуродовав красивое лицо. Руки незаметно провалятся в мягкую женскую плоть…

Нет, только не так.

От картинки в голове замутило. А голос всё звал, и казалось, что кроме Житеслава его никто не слышал. Может, так оно и было. Но тогда почему отца никто не зазывал в лес? Неужели старый дятел не интересовал их как нажива? Или Лешему требовалась молодая кровь?

Скорей бы уже залить мысли чем-нибудь крепким!

Корчма находилась на самом краю города, почти выходя за его пределы, — так в питейной всегда были посетители и комнаты не простаивали. Хозяин не боялся Навьих гостей — те приходили в человеческом обличье, пили и закусывали, как обычные люди. Вот только, уходя, платили старыми потёртыми монетами, часто в земле или плесени. Не принять духа или принять с пренебрежением — навлечь на себя гнев Нави. А вот о том, что бывает с теми, кто его навлёк, стоило говорить шёпотом или не говорить вовсе: такие люди сходили с ума, в семье начинался раздор, в доме мог поселиться игоша или хованец. В конечном счёте человек убивал себя или его убивали, что случалось не реже.

Распрощавшись с отцом, Житеслав направился к уже знакомой обшарпанной двери, которую не раз выбивали с ноги — по разным причинам. Корчма встречала его тёплым пряным дыханием и горьким пивом. Но сейчас в окнах едва горел свет, гусли не пели, а из трубы не шёл густой дым.

Житеслав толкнул дверь.

— Хозяева, — эхом отразилось от стен светлицы. — Есть кто живой?

Сверху послышался торопливый топот, а затем по лестнице спустилась маленькая девушка.

— Отца нет, я за него сегодня.

Житеслав знал, что девушку звали Ружана. Две широкие длинные медные косы небрежно были закреплены на макушке красной лентой. Потрёпанный коричневый сарафан слишком оголял пышную грудь, облегал округлые бёдра и был явно не по ней сшит. Грубые руки в ссадинах и мозолях, коротко обкусанные ногти. И ясные синие глаза, выражающие ехидное лукавство. Ей бы танцевать в тереме с княжьими сыновьями, а не таскать тяжёлые кадушки да намывать посуду. Но судьба распорядилась иначе.

Заметив стол в дальнем углу у очага Житеслав направился к нему, попутно выбирая, какой ужин он хотел бы сегодня, а точнее, на какой хватит денег. Шершавая ладонь коснулась стола, явно не чисто вымытого. Он наклонился к нему, втянул носом воздух и скривился. «Как будто здесь кто-то сдох». Житеслав брезгливо вытер руку о подол уже испорченной накидки, присел на лавку и устало осмотрел полутёмный зал. Его не особо волновало, почему корчма, прежде набитая людьми до отказа, так пуста, но и не спросить он считал невежливым. А за невежеством следует наказание. Так учил отец.

— Сегодня как-то тихо, тебе не кажется?

Наверное, следовало бы задать вопрос по-другому, но что уж поделать. Слово — не воробей.

Ружана поставила перед ним миску с дымящейся пшённой кашей и кружку с пивом.

— Да. Кажется. — Она сдула с лица упавшую прядку и облокотилась на стол. — А ты чего здесь делаешь?

— Как это что. Поесть пришёл, разве не видно? — Житеслав недовольно свёл заострённые брови — в пиве отразилась гримаса, — не понимая, почему его тут быть не должно.

— Сегодня вообще-то большой праздник. Забыл?

Праздник? Ах да, день, когда приняли закон об уничтожении чародеев. Как нелепо было назвать это праздником и заставлять людей танцевать, петь и играть в казнь неугодных.

— Нет, не забыл. — Житеслав судорожно сжал ложку и побыстрее набил рот кашей, чтобы появилась причина молчать — да, всё-таки забыл. — Просто не считаю нужным идти. Мне этих костров и вонючей гари и в жизни хватает.

Ружана одобрительно кивнула, видимо, оставшись довольной ответом, поднялась, отряхнула руки и прошла к лестнице.

— Ты, если что нужно, зови. Наверху почти всё занято, даже сейчас кто-то умудряется спать. Но комнату я тебе не дам, отец против. Боится за меня.

Она показно хмыкнула и зашагала по широким ступенькам, повиливая бёдрами.

Пресная каша не лезла в глотку, а пиво уже согрелось — садиться у очага было плохой мыслью. Из головы всё не уходил этот пожар ночью. Как так вышло, что никто не погиб, да и сгорел только старая изба, а баня и сарай остались целыми. Может, и впрямь ведьма там жила? А если и ведьма, почему же тогда не поймали ещё?

Дверь грубо ударилась о стену, впустив прохладный воздух в зал. В проёме показалась белёсая макушка и два насмешливых глаза. Белые брови весело поднялись.

Чтобы унять гневную тряску в руках Житеслав принялся передвигать ложкой остатки каши.

— И ты здесь. — Он громко швырнул ложку в миску — ни к чему вся эта показуха, не перед этим человеком. — Что? Не терпится поделиться своими любовными похождениями? Давай быстрее, я сегодня не в духе. — Раздражение скрывать получалось плохо, поэтому лучше вывалить всё недовольство сразу.

Он не был намерен разговаривать с кем-либо, а человек перед ним, судя по взгляду, задумал обратное. Когда-нибудь Житеслав проживёт хоть один день в спокойствии и счастье, а пока...

Хитро улыбаясь, Боремир показался полностью. От сапог остались грязные мокрые следы на пыльном дощатом полу.

— Ты где был? В дерьме купался? Разит, как от помойной ямы. — Житеслав помахал ладонью перед носом, отчего чёрные волосы разлетелись в разные стороны и защекотали уши.

— А ты всё так же добр, мой хмурый собрат. — Боремир хрипло рассмеялся, откашлялся, и голос его стал чистым. — А у меня для тебя но-о-овости!

Он опустил взгляд в почти пустую миску.

— Я доем?

— Да пожалуйста. — Житеслав подвинул деревянную посудину ближе к другу.

Подхватив миску одной рукой, Боремир обошёл стол по кругу и приземлился на лавку рядом с Житеславом. Парень скривился и отодвинулся от него.

— Что? Не нравится со мной сидеть?

— Да я бы вообще предпочёл держаться от тебя подальше. Ты, наверное, забыл, что такое мыться?

Воевода расхохотался, вскинув голову.

— Какой ты прозорливый, дружище. Да, я упал в помойную яму. Скажи спасибо, что хотя бы в речке искупался. А ты чего такой недовольный? Опять отец?

Житеслав недовольно цыкнул и отвернулся, подперев кулаком щёку: да. Боремир кивнул, вздыхая. Он не спешил делиться новостями, и Житеслава это раздражало. Пустые разговоры парня сейчас мало волновали. Но то был друг, тем более голодный. Пусть тогда переведёт дух, что уж там. От него не убудет.

— Что там снаружи? Пляшут и поют небось? — Житеслав криво ухмыльнулся. Праздник праздником, а хмельное веселье он всё-таки не любил. Потом ищи неосторожных по кустам и берегам рек, собирай остывшие тела.

— Да, пляшут. Хороводы у костров, чучела в рыжих тряпках жгут. Всё как обычно, — с чавканьем поделился Боремир.

— Только блинов не хватает, мать их за ногу. Устроили балаган, — скривился Житеслав.

— И не говори. Пожаров нам в городе ещё не хватало.

Боремир зачерпнул очередную ложку и ненадолго застыл, прежде чем закинуть кашу в рот.

— К слову, о пожарах. — Боремир неспешно жевал, будто был в глубокой задумчивости. — Вот ты знаешь, что на окраине Желтоворота дом сгорел?

— Пресвятые боги, да кто ж об этом не знает? — Житеслав вскинул руки к потолку, отчего широкие рукава его накидки подпрыгнули, оголив тонкие белые предплечья с закатанными рукавами подрясника, все сплошь от локтя до кисти в царапинах и синяках. — Кажется, ещё лучина, и об этом узнает вся Новославь.

— Это конечно оно так, но… — Боремир обернулся, сверкнув серьёзными голубыми глазами. — Тебе ничего не показалось подозрительным?

Житеслав придвинулся ближе, заговорщически наклонился, спросил:

— Ты о чём?

Хитро щурясь и широко улыбаясь, Боремир отвернулся на мгновение, а потом продолжил:

— Ну смотри. Вспомни, когда последний раз горел чей-то дом. Что оставалось на его месте? — Он вопросительно вскинул белые брови. — Мало что, правда? Практически ничего, всё превращалось в уголь, кроме печи. А теперь взгляни, если не видел ещё, на этот дом — как его там кличут некоторые особо скудоумные? — ведьмовский.

— Ты-то откуда взял, что там ведьма живёт? Вы с отцом из одной могилы выбрались? Он тебя науськал?

— Да не это важно. — Боремир нервно пригладил волосы на макушке. — Я видел дочку её. В церкви. Ей плохо стало, она вышла, и я за ней следом. Поговорили немного… Но самое интересное, — Боремир понизил голос, — самое интересное, что она ни капли на мать не похожа нравом. И испугалась меня из-за того, что я на Белочника похож.

Житеслав укоризненно покачал головой.

— Так ты же и есть Белочник.

— Да это не важно! Важно то, что они её пугают. А ещё…

— А ещё, — прервал Житеслав, — ты слишком большое значение придаёшь мелочам. Кто в наше время не боится этой горе-стражи, которая только и делает, что грабит, насилует и убивает? Ты же сам оттуда родом и прекрасно знаешь, как это всё происходит.

Боремир смерил его хмурым взглядом.

— Не забывай, из-за чего я там оказался, — сухо выплюнул, а затем снова расслабился. — Так вот, за пару седмиц до этого я видел её на поле. Ты же знаешь, что я страсть как люблю стрелять из лука. Вот и выстрелил в неё. Думал, промахнусь, внимание привлеку и заговорим. Но промахнулся я в своих ожиданиях и попал ей в бочину. — Боремир ткнул себя чуть ниже рёбер. — Ну, казалось бы, что такого — просто неглубокая рана, быстро заживёт. Но нет. — Опять перешёл на шёпот. — Она обмякла и повалилась на траву. А знаешь, в чём подвох?

— В чём? — Житеслав склонил голову. — В том, что ты дерьмовый стрелок, хоть и хвалишься, как кукушку в глаз бьёшь?

— Да завались ты уже. — Боремир грубо схватил Житеслава за макушку и дёрнул вниз, почти ткнув друга носом в свои колени. — Стрелы эти были не мои, мне их дали в отряде. Ты же знаешь, что искрящаяся вода делает с чародеями? Так вот стрелы у нас вымачиваются в этой воде. Обычных людей они ранят как обычные, а вот чародеев… Невозможно потерять сознание от такой раны, ну никак. Смекаешь?

— Да уж смекаю. — Житеслав недовольно поправил волосы. — Тогда какого лешего ваш отряд только и делает, что шатается опьяневший по нашим деревням? Что это за прихвостни князя такие, раз не могут уследить за горсткой людей?

Боремир задумчиво почесал щетину на горле.

— На девку плевать, у меня на неё свои виды, а вот мамка её… — Он глубоко вдохнул. — Ты вообще помнишь, как она сюда пришла? Все говорят, что это внучка Бояна. А спросишь, откуда знают, так ответ один — она сама и сказала.

— Ну так может оно так и есть. — От глотка пива Житеслав скривился — тёплое, словно моча. — Уже девятнадцатая зима минула, как его не стало.

— Какой же ты узколобый, я тебе удивляюсь.

— Я просто не забиваю голову всякой требухой. Даже если она ведьма и чародейка, что ты сделаешь? Погрозишь пальчиком? Рассказать-то всё равно не сможешь — тебе же шею свернут за то, что ты тут столько лет живёшь, а чародейское логово обнаружил только сейчас.

— Эй, Ружана! — Боремир вскинул руку в чёрной кожаной перчатке, помахав спустившейся девушке. — Подай-ка мне то же, что и этому угрюмому гостю!

Дочь хозяина корчмы будто бы не услышала его и прошла мимо к большим бочкам от пива и кваса.

— Ну милая, прости. Нам не суждено было быть вместе. Я — вольная пеструшка-птица, а ты — верный маленький щеночек воеводы…

— Так красиво сукой меня ещё никто не называл, — язвительно отозвалась Ружана и грохнула на стол рядом с собой пустую кружку. — Только ты маленько ошибся. Петух не пёстрый, он просто цветастый.

Житеслав тихо рассмеялся удачной остро́те.

Боремир сел, притихший. Когда-нибудь его любвеобильное большое «сердце» успокоится и выберет женщину на всю жизнь. А пока Боремир довольствовался случайными встречами, меняя девушек чаще, чем порты, хотя многие в его возрасте уже имели по несколько детей, но что такое для воеводы неполные двадцать восемь лет?

— Я задумал кое-что, — тихо сказал Боремир. — Но только обещай, что не будешь мешать.

Житеслав откинулся назад, уперев лопатки в стену, осмотрел друга с головы до ног и деловито кивнул.

— Вот ты говоришь, меня повесят за то, что не уследил, да? — начал Боремир. — А что если кто-то другой прознает и донесёт? Мне же ещё хуже будет, ты только подумай. Я должен, нет, обязан рассказать всё. Меня и так и так из отряда выкинут, только в случае с доносчиком со стороны ещё и высекут, а то и вовсе из Станецка вышлют. — Он поморщился и встрепенулся, точно птица.

— Как знаешь. — Житеслав невольно поднёс кружку к губам, но опомнился и поставил обратно. — Так как же всё-таки вышло, что за столько лет они ни разу не выдали себя? Я и рыжего часто видел — совершенно обычный человек. Людей не сторонился, охотно разговаривал со всеми. Может, ты ошибся? — Мозг потихоньку пьянел, Житеслав чувствовал, как мысли становились грузными, как намокшая шерсть.

Боремир смотрел невидящим взглядом куда-то вдаль.

— Хотел бы я, чтоб это было так…

— Держи своё пиво и свою кашу, обманщик, — Ружана грохнула миской и кружкой о стол так, что напиток расплескался по сторонам.

— А, спасибо! — Боремир широко улыбнулся, но девушка даже не взглянула на него.

Он вдруг повернулся к Житеславу, осмотрел его, недовольно цыкнул и покачал головой.

Житеслав пьяно поднял взгляд. Спросил:

— Что?

— Где твоя серьга?

— Какая серьга?

— Не прикидывайся. — Воевода скрестил руки на груди. — Ты думал, я не заметил, как одна из девчонок тебе её сунула? А разомлел-то как. Небось, никогда девки ничего не дарили?

Житеслав взъерошил тёмные волосы, отвернулся.

— Ну так где?

— Дома она. — Голова плохо соображала, но язык говорил чётко. — Не могу носить. Странно это. Выгляжу как-то… не так.

— Вот кому-кому, а тебе бы лишняя серьга не помешала. Да и не только она.

Житеслав резко развернулся, обжёг друга злым взглядом.

— Ну да, конечно, это же тебя боги наградили красивым лицом, а мне остаётся только дырок побольше наделать да серьгами обвеситься. — Рука потянулась к проткнутой губе.

— Да ладно тебе. — Боремир заложил руки за голову, откинулся на стену. — Ты вон посмотри на тех, кто за моря плавает. Они эти серьги вообще в ушах как девицы носят.

— Моряки много чего ещё делают, мне что, тоже прикажешь так поступать? Вспомним-ка историю про карпов…

Боремир замотал рукой в перчатке.

— Так, вот только без карпа пожалуйста. — Он скривил губы. — Я после этого в жизни больше рыбу есть не буду. И так на ярмарке рыбные лавки стороной обхожу. Как гляну на эти мутные мёртвые глаза, так сразу в голове всплывает тот мужик со спущенными портами.

— А ведь кому-то было вкусно…

— Хва-а-атит! — взвыл Боремир, схватил кружку с пивом и разом осушил половину. — С тобой захмелевшим невозможно разговаривать, вечно всякую дрянь вспоминаешь и настроение портишь.

— Я и в обычное время это делаю, если ты не успел заметить.

Житеслав обвёл зал скучающим взглядом, пересчитал стулья и прикрыл глаза.

Странно было жить бок о бок с чародеями, встречаться с ними где-то на дорогах, или пашне, или у реки. Ещё страннее казалась шальная мысль сродниться с ними. Она пугала и будоражила, заставляя сердце пропускать удар.

Когда Житеслав узнал, что погорельцами из Желтоворота возможно были те, о ком со страхом и ненавистью говорили в пол тона, то стал подбивать клинья. Он всегда хотел быть причастным к чему-то великому и запретному, и вот судьба представила ему такую возможность, упустить которую мог лишь самый большой дурак. Дело оставалось за малым: сродниться с сыном ведьмы, став ему другом, а дальше…

Житеслав не знал, что дальше. Ничего не знал. И от этого хотелось выть. Но стать хранителем тайны хотелось тоже.

Рыжий парень — Онагост, вроде — казался ему скрытным и тихим, но охотно идущим на разговоры, — так он всегда вёл себя в людных местах, где они иногда пересекались. Волосы он то распускал, и ветер трепал их, как шкурку на верёвке; то собирал в тугой хвост, перехватывая его широкой белой лентой, и Житеславу казалось, что от рыжих волос должно пахнуть золотом и осенними яблоками. Иногда сын не-ведьмы внезапно сгибался и начинал поверхностно и часто дышать, как в приступе головокружения, но быстро приходил в себя и продолжал идти, хоть и пошатывался, словно пьяный.

Житеслав опять потрогал шрам. Да, первая его попытка встать на другую сторону оставила след на всю жизнь и лишила побратимов. В ушах снова зазвенели крики, а звук рвущейся плоти вызвал тошноту (или виной тому было пиво?).

Когда-то у него была большая семья, много названных братьев. И была тайна, которую Житеслав, как и все, поклялся унести с собой в могилу.

Маленькие дети очень любили чародеев, ценили каждого, а взрослых считали глупцами, отвергающими такой удивительный дар богов или природы. Так они начали водить дружбу с ведьмой.

Она научила их многим заговорам, но ребят мало интересовало чарование воды и земли. Они хотели большего, хотели жути и мощи. И ведьма пообещала научить их ворожбе на чужой крови, а взамен просила лишь проткнуть палец и немного поделиться своей.

В назначенную полнолунную ночь все собрались на поле. Только Житеслав немного задерживался, не сумев вовремя улизнуть из дома, но ведьма клялась позже научить и тех, кто не сможет дойти.

Житеслав пришёл, как он предположил, на середине обряда, наблюдая из-за кустов, будто пригвождённый к месту.

Доверившись, ребята сделали так, как велела им старуха. Капли крови падали в стеклянный сосуд, словно брусничный сок. Она прочла над ним несколько слов на неизвестном наречии и затихла, выжидая.

Первым за голову схватился рыжий мальчишка с подбитым глазом. Протяжно завыл, будто его пронзила стрела, и упал. За ним последовали ещё несколько ребят, а затем повалились все, корчась и кривясь.

Ведьма знатно поглумилась над ребятами. Она прекрасно знала, что маленький черноволосый мальчик смотрел, как уничтожают то, что ему дорого. Знала, и всё равно продолжала насылать морок, рвать тела возникшими откуда ни возьмись камнями, торчащими из земли, с хрустом ломать детские кости, чвякая свежим мясом, читая жуткие заговоры на непонятном языке, отчего вокруг мёртвых или ещё живых тел крутились ломаные тени и вороны. Чёрные птицы довольно каркали и выклёвывали глаза и куски плоти, жадно набивая зобы. А старая карга всё хохотала и пела свои жуткие убаюкивающие колыбельные, наслаждаясь представлением.

Одна из ворон налетела Житеславу на грудь и с большим нажимом порвала нижнюю губу, неуклюже ткнувшись клювом в мокрый рот в попытке вырвать сладкий тёплый кусок, но птица знатно просчиталась: рука с силой сжала пернатое тело, ухватившись за тонкую чёрную шею. Пальцы бессознательно провернули маленькую голову вокруг себя. Птица судорожно хлопнула крыльями и обмякла, упав в заросли под ногами.

Помнил Житеслав и то, как сам же грузил в отцовскую телегу тела бывших друзей, размазывая по щекам слёзы вперемешку с кровью с пальцев и рваной раны. Как обнимал и целовал каждого мёртвого друга, извинялся перед ними, что не пришёл раньше, не смог помочь, остановить. Всех, всех, с кем он был близок много лет, унесла эта грёбаная старая чародейка, эта грёбаная ночь.

Так точно ли из благих побуждений ты хочешь сродниться с сыном Любицы, дружок?

Житеслав ничего не знал наверняка. Но воспоминания о той ночи отдавали горьким железом в горле и острой болью на месте длинного шрама. На мгновение ему даже почудилось, будто ладони снова запятнаны кровью. Житеслав поспешил избавиться от этого вкуса и воспоминаний и вырвал из рук Боремира кружку.

— Эй, ты чего, тебе уже хватит. — Боремир заботливо придержал отнятое пиво, не давая другу сделать глоток.

Житеслав злобно зыркнул на него глазами, полными слёз. Дёрнул кружку сильнее, отчего напиток немного пролился на чёрную накидку и залил стол, и отвернулся с добычей, снедаемый вновь нахлынувшим горем.

Сложно сказать, что было у друга на душе — Житеслав почти никогда не делился переживаниями и порой старался держаться отстранённо, но Боремира всегда слушал охотно, а позже открывался и сам. Боремир не мог понять, с чем это связано, и порой печалился, что не может ничего сделать, как бы ни старался расположить к себе Житеслава. Но от Боремира не укрылась глубокая печаль на его лице. Поддерживать он не умел, да и не получалось никогда — Житеслав всё равно грубо отпихивал его или молча выходил наружу. В такие мгновения друг не терпел нежностей, хотя порой вид его говорил об обратном: частенько он обнимал себя за плечи или легонько теребил волосы на макушке, будто гладил.

— Ты только, — Житеслав дёрнул головой, шмыгнул носом, — лишних дел не натвори. Не перестарайся.

Боремир понимающе кивнул, хотя знал, что сделает гораздо больше, чем предполагал его друг. Он не был дураком и не хотел вылететь из дружины Белочников из-за одной ошибки. Хоть Житеслава он уважал и ценил, а всё же подставлять себя под угрозу не мог. Попасть в ряды убийц почти стоило ему жизни.

— Ты бы пил поменьше. Порой непонятно даже, из-за чего у тебя настроение испортилось — пиво или вспомнил чего. — В голосе Боремира сквозила забота. Не мог мужчина видеть друга таким расстроенным и молчать, слишком уж он дорожил близкими людьми и старался хоть как-то помочь.

— Спасибо, мамочка, я без тебя разберусь. — Житеслав поставил дрожащей рукой кружку на стол, встрепенулся и плотнее закутался в накидку, морща нос. Его колотило. — Что-то здесь зябко стало. Можешь дров подбросить?

Боремир протянул руку к огню, проверяя, хватает ли тепла, если сесть на пол у очага, и задумчиво выдохнул. Жара поленьев вполне хватало на обогрев всей комнаты, но, видимо, Житеслав перебрал и ему стало нехорошо — иначе внезапную лихорадочность Боремир объяснить не мог.

На дверь обрушился град ударов, и она отворилась, чудом не соскочив с петель. В корчму ворвался встревоженный дружинник.

— Воевода! Боремир! — Невысокого роста мужчина в кольчуге беспокойно топтался на месте, теребил русо-рыжую бородку — Выгал. — Я такое узнал, такое!

Боремир нахмурился и медленно встал, опираясь кулаками в стол. Взгляд по ощущениям вмиг стал ледяным. Он заговорил вдруг стальным голосом:

— Без истерики и вычурности. Что-то серьёзное?

— Серьёзнее некуда, воевода. — Выгал провёл языком по сухим губам. — В одной из деревень чародеи живут! Я только что сам видел, как у сгоревшего дома парень сидел, а потом он же с духами на реке говорил. А русалки-то как взбесились, когда его увидели! Ну чистой воды искрящийся, обычных людей они не боятся. Разберись, воевода, прошу тебя, разберись! — Последние слова дружинник провыл.

Боремир громко выругался.

— Для начала не ори об этом на всю округу, — шикнул он и боязливо покосился на лестницу, ведущую к комнатам. — И никому больше ни слова, ясно? Увидел — хорошо, донёс — молодец. Ты своё дело сделал, можешь спать спокойно. А мне, — Боремир повернул голову в сторону Житеслава, — придётся сделать то, что и хотел. Предупреждал же, что что-нибудь случится, и хорошо ещё, что мой соглядатай гулял у реки. А если бы простой деревенский? — Он покачал головой.

— Я не гулял, я нарочно следил. — Выгал гордо выпятил грудь и широко улыбнулся.

Боремир сплюнул на пол и махнул рукой, мол, свободен, можешь идти. А затем опустился на лавку, подперев кулаком висок.

Дружинник выскочил вон. Наверное, всё ещё восторгался своей внимательностью и настырностью. Скотина.

— И что теперь прикажешь делать? Не хотел их сильно трогать, так вынуждают же. Леший бы их побрал эти законы. Вон семья чародеев жила тут два десятка лет и зим, и ничего, никто не умер. И надо же было кому-то из них устроить поджёг.

— Может, кто-то другой его устроил? — Житеслав широко зевнул, вытер рот рукавом. — Чтобы искрящихся заметили. Не хочешь этим заниматься — разверни так, будто все всё перепутали и на самом деле ничего не было.

— Ага, скажи это тем, кто, пронюхав про чародеев, примчится с водой для проверки. Всё равно узнают и меня отстранят. Мне придётся это сделать, пойми уже наконец!

Боремир встал, тяжело вздохнув, накинул тонкий плащ и, даже не обернувшись, молча вышел из корчмы, яростно чеканя каждый шаг. Настроение любезничать пропало в один миг. Надо делать дела.

…На столе осталось несколько серебряных монет, и Житеславу показалось, что одна из них — в земле.

Глава 5

Бессонная ночь в обдумывании маминого рассказа давала о себе знать: работа текла не то чтобы вяло — очень медленно. Не в пример быстро пробегали мысли и воспоминания.

— То есть, ты беглая блудница? — Кристалина ещё несколько лучин назад готова была уснуть прямо на дне реки, но сейчас не могла усидеть на месте: то беспокойно подскакивала и ходила из угла в угол, то присаживалась на сенную лежанку, теребя край исподней рубахи.

Любица задумчиво дёрнула плечами.

— Наверное, так и есть. — Она отстранённо посмотрела в темноту, просочившуюся через неплотно прикрытую дверь. — Но блудницами становятся по своей воле, а я... Мне не нравилось так себя называть.

— А тот парень, что помог тебе. Он жив? Видогост вроде. — Онагост сидел мрачнее тучи — ведь это он заставил мать вспомнить страшные для неё времена.

Мама с мгновение подумала и неопределённо мотнула головой.

— Это было так давно, что я вообще не уверена, был ли он на самом деле. Единственный парень-чародей среди всей ватаги украденных девушек. Может, и примерещился.

— Как ты только не понесла от этих ублюдков. Как же хочется что-нибудь... — Кристалина закипала, сжимала кулаки так сильно, что костяшки белели. — Найти бы каждого, выпотрошить и насадить на столб под солнцем в поле.

— К сожалению или счастью я не могу иметь детей. Никогда не могла и слава богу. Понёсшие ребёнка вытравливали плод отварами или поднимали тяжести, а потом умирали от кровотечения. А меня вот как-то миновала участь роженицы. И если ты, Кристалина, не заметила, то и крови у меня никогда не было.

— Я заметил, — задумчиво качнул головой Онагост. — Я удивлён, что ты просто взяла детей с кумирни и не убила нас, когда поняла, что с нами что-то не так.

Расчистить доски, выкинуть наружу кучу пепла.

— О, поняла я это почти сразу, — протянула мама. — Тогда везде слухи ходили, что особые метки — рыжие волосы, карие глаза и одинаковые родимые пятна у двурождённых — чародейские черты, а точнее — особо опасных чудовищ.

— Наверное, очень страшно было растить нас, подставляя под угрозу себя. Каждый день трястись, что вот-вот к тебе нагрянут Белочники, — грустно предположил Онагост.

— Не страшнее, чем оказаться в когтистых лапах насильников и жить в подвале, как дикий скот...

Утереть пот со лба, откинуть метёлку в сторону.

— Видогост был чародеем земли. Не знаю, зачем им понадобился парень, хотя догадываюсь — блудилище всё-таки. Но если бы не он, то и я бы умерла в сыром подполе или под кем-то, и вы бы погибли от заморозков и голода. Если удастся с ним встретиться — что вряд ли — я отблагодарю его, как следует. Хотя даже не знаю, что с ним сталось.

— Как думаешь, в том доме всё ещё живут похищенные девушки?

Разбить стену, прикатить уцелевшие брёвна в кучу.

— До меня дошёл слух, что этот дом сгорел вместе со всеми, кто там был. Князь прознал про то, что там творилось, и спалил хибару к лешевой матери. Приказал запереть всех в подполе и поджечь.

— Значит, с Видогостом нам не судьба встретиться...

Расчистить обгоревшие доски, топором проломить проход в подпол.

— А если он всё же таки успел сбежать?

— Тогда ему несказанно повезло.

Выбить ногой провисшие доски, снова ударить топором.

— Он как-то сказал, что, если бы не вся эта заварушка с чародеями и блудилищем, то женился бы на мне.

Расчистить пол от наколотых досок. Удар топором, чтобы расширить очередную брешь...

— Ай! Да чтоб тебя леший побрал!..

Кровь брызнула алыми веснушками на землисто-серый пол, залила губы, потекла по короткой медной щетине вниз, к груди. Рубашка окрасилась в красный — опять останутся грязные разводы. Онагост зажал нос пальцами, откидывая ногой древко топора — обух отлетел прямо в раскрасневшееся лицо и сейчас валялся среди обломков пола, хищно посверкивая наточенным лезвием.

— Мам, — гнусаво прокричал парень. Звук болезненно отдал звоном в лоб и скулы. — У тебя не остался кровоостанавливающий отвар? Очень нужен, прям очень.

Он густо сплюнул стёкшую по задней стенке горла кровь на доски и выскочил из дома, если его ещё так можно было назвать: то, что осталось от прежнего жилища, больше походило на старые грызенные развалины.

— ...А я давно говорила, что нужно уплотнить, рассохлось топорище. Нет же, и так сойдёт. Получил за своё упрямство? — Булькающий звук — ветошь намокла, запахло звездчаткой. — Хорошо хоть тупой частью влетело, а то был бы писаный красавец.

Онагост ощупал нос — опух. Задел пальцем вставленный в ноздрю жгут из смоченной ветоши, и в череп отдало калёной болью. Ну ладно, не сломан — и на том спасибо. Ушиб быстро пройдёт.

Любица стряхнула с пальцев кровь и отвар. Посмотрела на траву, орошённую алыми каплями-бусинами, словно болотный мох — клюквой, покачала головой, и Онагост прочитал в этом: «Всё-то идёт не так, промах на промахе».

— О, тебя опять омывают отварами? — улыбнулась Кристалина. — Прямо как в детстве, когда вечно бился обо что-то. Годы идут — ничего не меняется.

— Кристалина, ещё хоть слово, и умываться отварами будешь ты, —зло выдохнул Онагост. Звуки «м» и «н» предательски терялись в носоглотке.

Кристалина прыснула и расхохоталась.

— Давай, — выдавила сквозь смех, — скажи: «мама мыла малину», — и согнулась пополам в приступе хохота.

— Кристалина! — Любица упёрла руки в бока. — Прекрати смеяться над болью. Он твой брат!

— А разве братья не для того и нужны, чтобы над ними смеяться? — Она стёрла накипевшую в уголке глаза слезу, ещё изредка подхихикивая. — Да и что ж мне, плакать прикажете? В нашем положении только и остаётся, что смеяться.

Вина опять больно кольнула. Сколько бы Онагост за эти пару дней не извинялся, легче ему не становилось. Парень прикрыл глаза и отвернулся, глубоко вздохнул через рот. Кристалина вовсе не хотела его задевать, это была просто брошенная фраза, но метко попавшая по совести.

Скорее бы уже всё закончилось.

— Так, Гостя, — мама махнула рукой, — можешь идти, мне ещё Кристалине надо рану обработать.

Онагост полуобернулся в сторону сестры.

— А у тебя что? Небось пальчик уколола, пока дыру штопала?

— У неё глубокая рана в боку. От стрелы.

Онагост застыл, глядя то в глаза сестре, то на место, куда могла попасть стрела. Он догадывался, что неспроста от неё тянет кровью вот уже пару седмиц — и уж этот железный запах он прекрасно мог отличить от обычной девичьей ежелунной крови. Догадывался, и ничего не делал. И она ничего не сказала. Хороша сестрёнка, с которой они делили тайны и переживания с самого детства, ничего не скажешь.

Онагост постарался придать голосу учтивости, хотя сейчас готов был разразиться громкой бранью:

— Сама расскажешь или мне маму расспросить?

Онагост надеялся, что она всё поняла по взгляду, — уж он то постарался, чтобы тот выглядел как можно более выразительным. Поняла, что зря нарушила давнее обещание — позабыла, быть может, как они условились ничего друг от друга не таить и рассказывать о малейшей опасности? Предала, значит. Испугалась или брат уж стал не мил? В последнее верилось с большим трудом.

А потом почти хлопнул себя по лбу: сам-то не лучше, утаил вчерашнего чужака.

И Кристалина рассказала. Про поле и корову, про светловолосого Белочника, про стрелу и встречу у храма. И что вчера у Маковой, раздевшись, она совсем забыла про рану, а мама вот заметила.

— Ты совсем тупая, скажи мне? — выплюнул Онагост. — Утаить, что на тебя напал Белочник, который, может, уже дружину собирает для казни. Утаить, что у тебя глубокая рана. А если бы она загноилась? Ты думаешь, знахарь из Полынной тебя спас бы? Ничего подобного! Он только заговоры читает, а потом мертвяков собирает, за которых ему платят щедро. — Дрожащей от гнева рукой он заправил за ухо прядь. — Кому ты лучше сделала этим?

— Я хотела тебя защитить, — пропищала Кристалина. — Ты же сам не свой в последнее время. И так бед хватает, зачем ещё масла в огонь подливать? Захотели бы прийти — пришли бы уже давно, и не стали бы ждать.

Онагост печально покачал головой.

— Всыпать бы тебе, да рука не поднимется.

Наверное, сейчас он выглядел смешно с двумя тканевыми вставками в носу, но ему было не до смеха. Какой дурак, боги, какой же он дурак! Чему его учили деревенские мальчишки? Если глупая девка не слушается, можно и побить. Чушь и блажь это всё, думал тогда он. Но такая ли блажь? Может, стоило прибегнуть к силе? Вот только то была не глупая девка, а его смекалистая сестра, и бить он никого не собирался, а вот надавить словами — о, это он умел искусно. Слова для него, что булатный меч в руках закалённого войнами дружинника.

Какой же он дурак! — но Кристалина оказалась не лучше.

Он с трудом поднялся — голова на мгновение закружилась, — глянул на сестру, на мать, недовольно цыкнув отвёл взгляд и ушёл к своему месту. Пусть обработаются, пусть… Времени на разговоры у них предостаточно.

Отброшенное древко раскололось сильнее. Даже пропитать для крепости насадки было нечего — кусок дерева просто отпал, да и нечем — бутыли с маслом оказались похоронены под обвалами.

Вздохнув, Онагост поднял обух и принялся отрубать им остатки бывшего укрепления-креста с топорища, чтобы потом выточить новый, подходящий для проушины. Времени уйдёт много, но купить новый топор выйдет дороже — лишних средств у них не водилось.

Со стороны домов на улице послышался гомон. После ночных гуляний люди были такими бодрыми? Странно, обычно праздничное веселье сменялось на спокойную тихую работу.

Не выдержав шума, Онагост поднял глаза и застыл, лицо его вытянулось.

В их сторону направлялись трое в тёмных одеждах, один из них — светловолос.

Онагост почувствовал, как со щёк схлынула краска, как похолодели руки. Парень лихорадочно огляделся, облизнул пересохшие губы и тихонько заскулил.

Не успеет предупредить женщин, ох, не успеет. Слишком поздно заметил.

Онагост решил, раз не получается быстро придумать решение, то надо хотя бы держать себя уверенно, будто ничего не произошло. Пожар? Да, был. Поджёг ли это? Ох, не знаю, наверное, лучину плохо загасили. Мог ли это быть чародей?..

Руки предательски дрожали, и Онагост почти промахнулся мимо дерева, чудом не попав по пальцам. Пока кости ещё цели, он отложил обух и просто уставился в одну точку, беспокойно ожидая расправы. В голове было пусто, но ведь пока ничего не произошло. Так почему же так сильно колотится сердце и давит в груди?

Может, они всё-таки пройдут мимо? Может, они вообще заблудились и брели хоть куда-нибудь в пьяной мути?

Сердце пропустило удар, когда мужчины обернулись на него, и белобрысый махнул на дом, что-то коротко сказав напарникам. Видимо, «сюда».

Тяжёлый скрип сапог по ещё мокрой от утренней росы траве. Накидки, которые весело подкидывал ветер, но лица были грозные настолько, что даже мёртвый поднялся бы и поклонился в ножки. Точно Белочники. Самые что ни на есть охотники за чародейскими головами.

Онагост подскочил, вынул ветошь из носа — благо, кровь больше не шла, — и скрестил руки на груди. Где-то позади шуршали неуверенно приближающиеся шаги.

Белобрысый оглядел парня сверху вниз, чуть нахмурился, вскидывая подбородок в отросшей белой щетине, и взмахнул чёрной перчаткой, снятой с руки, — и как им только не жарко ходить в полном облачении?

— Мать где? — Слишком молодой голос для такого взрослого мужика.

— Сейчас придёт. В чём дело? — Онагост полуобернулся назад, кивнул Кристалине на сарай, и та умчалась за мамой.

— Ах, дело в чём? — улыбнулся белобрысый. Видно, его позабавил вопрос. — Ваш домишко? — Он мотнул головой в сторону развалин.

— Ну наш. Другие бы хозяйничать вряд ли стали.

— А живёте здесь давно?

— Всю жизнь. В чём дело? Объяснись. — Онагост вскинул бровь и нетерпеливо перекатился с носка на пятку, благо, колени не подкосились.

— Всю жизнь? Чудесненько. И как вам живётся здесь, в Желтовороте? В город не думали перебраться?

Помощь подоспела вовремя, иначе перепалки было бы не избежать, ведь лучшая защита — нападение.

— Не думали, — рыкнула Кристалина. Она тоже явно была настроена на раздрай. — А ты что здесь делаешь? Старух своих разыскиваешь?

Напарники тихо рассмеялись, а глава — так про себя его окрестил Онагост — и бровью не повёл:

— Старухи мои меня сами ищут. А вот что ищу я — другой вопрос. И ответ на него — надо же! — стоит прямо передо мной.

Он вышел вперёд, откашлялся и со слащавой улыбкой произнёс:

— Мой дозорный имел честь наблюдать за вашей семьёй несколько дней. И, как выяснилось, не беспричинно. Вы обвиняетесь в колдовстве, дорогие мои.

На короткий миг потемнело в глаза, и пропали все звуки — даже показалось, что Онагост потерял сознание. Кто-то вцепился ему холодной рукой в запястье, вжимая ногти до красных лунок. В шею дохнуло прохладой — Кристалина решила подойти сзади, чтобы удобнее было наблюдать за прибывшими, но затем уверенно шагнула вперёд, всё ещё не выпуская его руку.

…Кристалина была в ярости.

Вот же ж мерзавец. Не Белочник, как же! Про брата напел ещё, а она поверила. Вот дура-дура! Надо спасать всех и спасаться самой.

Кристалина незаметно дёрнула брата за рукав и прошептала в самое ухо:

— Отвлеки их, займи разговором.

Медленно отступив на несколько шагов, Кристалина внимательно взглянула на парнишку справа от Белочника. Толстая кольчуга поверх чёрного кафтана, а под ним, под клетью костей, тихо бьётся сердце, разливая по жилам горячую вязкую кровь. По бокам от него пара мешков, в которых влажно перекатывается воздух. Кристалина чувствовала это так явно, будто сама запустила руки под рёбра дружиннику. Она прикрыла глаза и представила, как всё жидкое по капле выдавливается из лёгких и перетекает ей на ладонь, собираясь в неровный пульсирующий шар. Небрежно махнула пальцами, пустив сноп синеватых морозных искр, и чары начали своё дело.

Дружинник вздрогнул, тяжело задышал, прижал ладони к груди, будто силясь выдавить весь воздух. Он сухо закашлял и схватился за горло, лицо приобрело синеватый цвет. Парень беззащитно открывал рот, точно рыба на суше, и повалился набок, продолжая хрипеть. Второй напарник наклонился и приподнял того за плечи, испуганно бормоча молитву. Боремир всполошился и вынул меч из ножен, направил его острый конец успевшей подойти маме в живот.

Кристалина махнула пальцами второй руки, но её предплечье ожгла резкая жалящая боль. От испуга она распахнула глаза и встретилась со взглядом карих. Онагост резко отнял пальцы от её руки и отряхнул, будто коснулся чего-то мерзкого. На коже остался багровый след, тут же начали набухать волдыри.

— Какого хрена здесь происходит? — резко отозвался Боремир: остриё меча он переводил то на Кристалину, то на Онагоста.

Кристалина закусила губу и всхлипнула, нежно касаясь саднящего ожога. По лицу заструились горячие злые слезы.

— Не смей его убивать. Я предупреждал тебя, — зашипел Онагост так, чтобы его слышала одна лишь Кристалина. — Предупреждал не делать ничего.

— Ты дурак! — В сердцах крикнула Кристалина. Могла бы, так вцепилась бы ногтями в его руку, чтобы почувствовал то же, что и она. — Нас теперь всех засадят, что ты творишь?! Бестолочь!

— Что я творю? — низко пророкотал он. — Что я творю?! Жизни нам спасаю. Всё благодаря тебе между прочим. Если бы ты раньше сказала об этой встрече, ничего бы этого сейчас не было!

— Да ты достал уже, раньше да раньше, сделанного не вернёшь!

— В твоём случае не сделанного...

Кристалина перевела взгляд за плечо брата.

Боремир внимательно наблюдал и слушал, о чём они говорили, а его напарник поил упавшего водой из меха. Мама наклонилась и что-то спросила у него, но тот лишь отмахнулся.

Взгляд Белочника вдруг недобро сощурился.

— А ну замерли оба.

Он шагнул к ним, и Онагост отступил назад, вслед за ним неосознанно отошла подальше Кристалина. Они переглянулись и двинулись спиной к дому.

— Именем княгини Марии, я приказал вам стоять! — взревел Боремир.

Мужчина подлетел к ним, грубо схватил за подбородок Кристалину и развернул правой стороной к себе. То же проделал и с Онагостом, но тот вырвался, лязгнув зубами у самой ладони в перчатке.

— Боги, как же я сразу не заметил, — хлопнул себя по лбу Боремир. — Вы двурождённые?

— Нет, троеумерщвлённые, — съязвила Кристалина. — Если ты не только слеп, но и туп, я понимаю теперь, почему ты оказался среди этих... Как ты выразился? Ах да, помойных псов. Ножки князю лизать нравится?

Боремир резко скривился, и едва ли от того, что князь был стар настолько, что его кожу покрывали пятна гнили, слишком походившие на мертвецкие. Он перехватил меч в свободную от перчатки руку.

— А будешь дерзить воеводе, до-ро-гу-ша, — ласково произнёс он, — то снесу твою тупую головку и воспользуюсь твоим наглым ртом на глазах у всей твоей семьи.

Какой же он слепой глупец! – думал Боремир. Родимое пятно на подбородке у девки, и точно такое же у паренька. И как же он сразу не заметил! Какие закономерности рождения чародеев? «Братья и сёстры, двурождённые, имеют одинаковые пятна на одних и тех же местах». У этих же они ещё и на видных местах. Он действительно был слеп — не заметить такое сокровище!

Не хотел никого убивать? Вот тебе и возможность.

Она — чародейка воды, он — пламени. Решение само складно выстраивалось в ряд в его светлой головушке: забрать обоих под свою опеку и использовать, а мать бросить в темницу до скончания веков. Ай да воевода, ай да дружинников сын!

Он кивнул напарникам на Любицу, и те грубо опустили её на колени, связывая по рукам. Хорошо, что они были юны и зелены, как этот сад за домом, иначе бы беды не миновать. Таких запугать проще, чем закостенелых дружинников.

— Я вот что решил. — Боремир попытался улыбнуться, но улыбка, вероятно, вышла безумной. — Вы оба собираете свои пожитки и идёте за мной.

— А если не пойдём? — вскинулась Кристалина.

— Тогда... — Он сжал свою шею рукой в том месте, где обычно крепилась удавка. Подумал, и с вызовом провозгласил:

— На службу ко мне пойдёте. Я так решил.

Кристалина охнула и замерла.

— А как же мама? Что вы с ней сделаете?

— Я никуда не пойду, — жёстко отрезал Онагост. — В логово таких, как ты? Да проще сразу утопиться.

— Ну и чудесно! — улыбнулся Боремир. — Одной бедой меньше. Сестра твоя не сказала, что против, значит, ты один остаёшься.

Боремир промокнул рукавом взмокший лоб. Ну и жара, надо было одеться легче.

— А мамку вашу в темницу. Не переживайте, кормить там будут да и сенная подстилка всё же мягче голых досок.

— Скотина, — выплюнул парень. — Почему ей нельзя здесь остаться? Она ведь ничего не сделала, она же даже не чародейка!

— Чародейка она или нет, решат думные. А пока всё будет так, как я сказал, иначе отправитесь на плаху всей вашей большой дружной семейкой.

Боремир с важным видом стёр с рукава пыль.

— Сестра твоя присягнёт на верность князю, мать будет коротать деньки под замком, а ты останешься тут, отстраивать новый дом и новую жизнь. Или ты предпочтёшь её обрыв?

Онагосту хотелось врезать по этой наглой роже, стереть с лица ухмылку, заставить умыться собственной кровью. И он ведь почти замахнулся, но в последний миг замер. Как бы сильно Онагост ни злился на воеводу, мужчина всё же был прав. Если угроза действительно стояла прямо перед ними, сверкая белёсой макушкой, не лучше ли и впрямь сделать так, как он велит? Всё-таки не на казнь ведут, а всего лишь разделят. А если он сейчас влезет со своими опасениями, то, кто знает, может, воевода и сменит поганую милость на гнев.

Онагост схватился за горло, будто его уже опоясывала тугая верёвка и сокрушённо опустил голову. До ужаса не хватало кого-то старшего и сильного, кто мог бы за него сделать выбор. Правильный выбор.

Онагост отрешённо смотрел, как Кристалину толкнули в сторону сарая, как маму подняли на ноги, держа за верёвку на запястьях как овцу — за поводок. Ему было ужасно стыдно, что он не мог ничего изменить.

***

Кристалина нарочно медленно перебирала вещи в сундуке, оттягивая время. Не так она себе представляла уход из дома и уж явно не к такому человеку.

Все эти платья, понёвы, рубахи были наполнены воспоминания и из-за того казались такими неподъёмными. Уходить всегда грустно, но радовало то, что когда-нибудь она сюда вернётся, снова обнимется с братом и мамой. То, что их так подло разделят, разорвут, как лоскутное одеяло, ещё не означало раздрай семьи. В конце концов, не воеводе решать, кто и где будет жить — напро́сится домой и будет с братом, а там и маму вытащит. И никто не будет ей указывать. Любица растила не подстилку под ноги, а крепкий булатный меч, что колет и режет как ему вздумается.

Вдох — выдох. Руки плавно закрыли крышку и задвинули крючок. Кристалина решила, что возьмёт с собой всё, особенно найденные височные кольца. Ей казалось, что это не просто украшения, а колдовская вещица, и она обязательно её защитит, а если не защитит, то Кристалина будет бороться до последнего, как это делала мама — теперь-то она знала, какой та в самом деле была сильной.

Онагост тоже хорош, оставляет её одну неизвестно на кого. Но винить его она не могла. Прав был брат — отправиться в самое сердце ненависти к таким, как Белочники, сродни выходу в гущу сражения без брони и меча. Но так хотелось бы не разлучаться, знать, что после тяжёлого дня она может прийти к кому-то, положить голову на плечо и поведать обо всех переживаниях и знать, что не отринут, выслушают и дадут любовь.

Встрепенуться заставили громкие шаги.

— Что ты вошкаешься? Быстрее, а то сам за шиворот выволоку. — Боремир стоял в проходе сарая и прожигал её взглядом.

— Я молюсь, — соврала Кристалина.

Воевода громко усмехнулся:

— Кому ты там молишься? Сундуку с тряпками? Тащи сюда свою котомку. Кстати, где она? Там? — Он привстал на носочки и всмотрелся в темноту за её спиной.

— Какая котомка? Я побираться иду или жить... где-то... Где вообще я буду жить?

— Потом, всё потом, — отмахнулся Боремир. — Выволакивай давай всё, что берёшь, и не орошай мне мозги. — И ушёл.

Вот тебе и воевода. Даже помощь не предложил, а ведь сундук тяжёлый — затаскивать в сарай пришлось вдвоём с Онагостом. Позвать брата? Он сам не свой после объявленного приговора, ещё уронит на ногу себе или ей по рассеянности, или подожжёт что-то. Мало им горя, а больше добавлять и не хотелось. Как же его вытащить?

Как почувствовав, Онагост всё-таки пришёл к ней. Сам понял, что нужна помощь, и молча поднял одну сторону. Кристалина же ухватилась за вторую, и вдвоём они выставили сундук на траву.

— Спасибо, Гостя, — прошептала она и чмокнула брата в родинку на скуле.

Онагост взглянул на неё, коротко кивнул и подошёл вплотную к воеводе, с вызовом вперился в его лицо. «Наверное, он сейчас его ударит», — туманно промелькнуло в голове.

— Поможешь Кристалине донести её вещи. — Девушка ужаснулась, не узнав голос брата. — На чём хочешь, возницу позови, запряги своих дружинников. Да хоть сам на горбу тащи, но чтоб не смел её заставлять.

Боремир ухмыльнулся. Хоть он и был чуть ниже брата, но шире в плечах, а всё равно умудрялся смотреться внушительно.

— А вот это уже не тебе решать, мальчик, — он небрежно махнул перчаткой в сторону, — гуляй.

Онагост опустил голову, но Кристалина успела заметить, что лицо его стало мрачнее тучи.

***

Народ высовывался из окон, выходил из калиток, громко задавал вопросы и показывал пальцем и, наверное, преградил бы путь дружинникам, если бы те выглядели чуть менее сурово. Кидавшихся под ноги детей они отволакивали и швыряли к воротам. Любицу всё так же вели под локти, но путы на руках ослабили и спрятали под плащом — Кристалина выпросила, дабы не порочить честь своей семьи почём зря. Сундук взвалили на чьи-то выпрошенные волокуши и тянули двое напарников Боремира, накинув верёвки на плечи.

— Ну дорогая, я не мог иначе. Поступило указание, а отозваться и никого не привезти — прямой путь на улицу, — рассказывал Боремир.

— И потому решил связать невинную да ещё и прихватить игрушку, — со злостью прошептала Кристалина. — Хорош воевода, нечего сказать. Кинешь меня на растерзание своим дружинникам или сам воспользуешься? Учти, зубки у меня острые, откушу и не побрезгую.

— Зато твоего брата пощадил. Это мой тебе подарок в честь заступления на службу будет. — Боремир пригладил волосы. — Хотя имел полное право прямо на месте снести ему рыжую голову, да и тебе заодно, и мамке твоей — за сокрытие преступников. Мы ещё недалеко отошли, можем развернуться и свершить суд, раз ты считаешь, что тебе будет плохо в приказной избе.

Кристалина смолкла и потупила взгляд. Да, думала она, быстро воевода понял, от чего она готова прикусить свой длинный язык.

Приказная изба? Звучало знакомо, только Кристалина всё никак не могла вспомнить, что та из себя представляет. Ну, хотя бы не казарма с дружинниками, уже хорошо.

Идти предстояло до самого Станецка, а это вёрст восемь, не меньше, и ведь ещё неизвестно, сколько по городу, до избы и темницы. Тяжело будет маме столько идти с верёвками в полусогнутом положении.

Кристалина решила весь путь упорно пытаться вызнать хоть что-то о её новом месте житья, обязанностях и, главное:

— Что будет с мамой и братом?

Боремир остановился, лицо его стало нечитаемым.

— А тебе какое до них дело? Ты свой выбор сделала. И вообще, не доставай меня, — отмахнулся от неё. — Всю дорогу только и делаешь, что болтаешь. Голова уже трещит.

— Хорош выбор без выбора... — тихо сказала Кристалина.

Боремир оказался не расположен к разговору, либо решил не рассказывать больше, чем ей следовало знать сейчас.

Голова болела от собственной трескотни и попытки придумать вопрос, который наверняка должен был разговорить воеводу. Кристалина стиснула пальцами виски и глухо простонала. Это не укрылось от Боремира.

— Ты болеешь чем-то? То за бока, то за голову хватаешься. Учти, лекарей при дворе раз-два и обчёлся. — Он сощурил глаза. — Как твоя рана? — Протянул руку и коснулся платья в месте, где ещё утром мама наложила повязку с мазью.

Кристалина дёрнулась, как при ударе, скривила губы.

— Не твоё дело. Не трогай меня, если хочешь, чтобы пальцы были целы.

Боремир хмыкнул и мерзко ухмыльнулся. А мог бы и указать её место, как и любой другой девке.

Ей следовало бы быть более осмотрительной в выборе выражений, но Кристалина всё ещё помнила ту встречу у церкви и его обман. А начинать знакомство с обмана — не лучшее решение. Жаль, что он это не понимал или только делал вид. Как бы там ни было, доверять Белочнику она не собиралась ни за какие коврижки.

Навстречу из города ехали телеги с возницами, — наверняка везли свежий товар на торг в их дереве. Как хотелось бы сейчас снова прогуляться мимо прилавков с тканями и украшениями, купить пару пряников у лоточников: один пряник себе, второй — брату.

Да, прежняя жизнь пока остаётся только в мечтах. Хотя хорошее в путешествии тоже было: узнать побольше о жизни богачей, помелькать лицом перед знатными господами, и может, кто-нибудь из них да захочет взять девушку замуж и помочь освободить маму. А пока Кристалина будет стараться всеми силами вызнать хоть что-нибудь.

Спустя несколько лучин показалась высокая белая стена и далёкие золотые маковки собора. На подходе к воротам Кристалина заметила лучников по верху смотровых башен. Из огромной, высотой в несколько саженей щели тянуло дымом, пылью и чем-то ненастоящим, будто редкие каменные домишки в городе были мёртвыми, в отличие от добротных деревянных изб и теремов в деревне.

Встретили их, как встречают преступников перед казнью. Осмотрели вещи, у Кристалины ощупали пояс и голенище сапог, рукава. То же самое проделали и с мамой и дружинниками. Когда очередь дошла до Боремира, он молча вынул из-за пазухи потрёпанную жёлтую бумагу, развернул её и небрежно ткнул в нос стражнику. Тот несколько раз прочитал кривые строчки, сощурился и посмотрел на воеводу. Боремир раздражённо постучал пальцем по печати в углу листа, и стражник, убедившись в подлинности письма, кивнул и пропустил мужчину.

Город, как и ожидала Кристалина, оказался богат на украшения и каменные постройки. То и дело мимо неё сновали конные и пешие гонцы — это она поняла по особой броши на груди: жаба в кафтане верхом на голубке. К ним несколько раз заезжали такие в деревню, чтобы зачитать с бумажки новые законы или донести семье известие о гибели мужа. Однажды, будучи совсем ребёнком, Онагост почти попал под копыта коня одного из них, и конь встал на дыбы, сбросил хозяина и умчался в сторону Маковой. В тот день Кристалина выучила несколько новых бранных слов, а потом успокаивала брата, пока тот, со слезами обиды на глазах, пытался вырваться и наподдать шельмецу за ругань.

Где-то справа галдели люди — наверное, там был базар или большая ярмарка. Даже у ворот, поросших ранней травой и крапивой, гуляли красивые холёные женщины. Дома пестрели изразцами и разрисованными печными трубами.

Вот бы обсудить увиденное с мамой! Кристалину пугало, что женщина уже давно молчала. Будто вместе с руками ей стянули в узел и язык. Будто она своим молчанием даёт понять, что принимает судьбу. И это её мама-то! Та, что зубами выгрызала свой путь, та, что убила и похоронила старика в мёрзлой земле в подполе. Та, что выбрала растить детей под угрозой виселицы. И та, что сейчас безропотно шла в темницу. Потому Кристалину потряхивало от мысли, что, возможно, у дома она слышала маму в последний раз.

Сердце бешено заколотилось, когда воевода произнёс:

— Ну что ж, на этом, девушки, разрешите откланяться: ваши пути расходятся и, я очень надеюсь, сойдутся когда-нибудь ещё.

От нарочно учтивого тона хотелось сломать ему нос.

Вдруг на её голову накинули тёмный мешок и скрутили руки — сильнее, чем могли бы.

— Что вы делаете?!

Кристалина шумно вдохнула воздух с пылью и взбрыкнула, надеясь попасть в живот тому, кто её держал.

— Это для твоей же безопасности, дорогуша. Так ты не запомнишь дорогу до терема и не сможешь сбежать. — Боремир положил руку ей на голову — судя по его близкому голосу. — Лучше не дёргаться, иначе придётся тебя связать по ногам и тащить волоком. Ты же не хочешь ободрать спину об камни?

Кристалина не хотела ничего, особенно куда-то идти, но кто её спрашивал?

***

Всю дорогу Кристалину вели под локти почти на весу, и всё равно пару раз она споткнулась о камни, которыми была вымощена улица. В темноте её провели и до комнаты, где стянули мешок и оставили чего-то дожидаться. Глаза недолго привыкали к свету, льющемуся из широкого окна, и Кристалина поспешила к нему, чтобы проверить высоту, но мгновенно сникла: до земли было по меньшей мере три косых сажени, хотя по ступенькам она насчитала только одну. Выпрыгнуть-то можно, но на сломанных ногах далеко ли убежишь?

Сама комната — темница, как окрестила её девушка, — в которую швырнули Кристалину, была не на много больше их кухни в сгоревшем доме. На полу лежал ковёр, расшитый гнутыми полосами. У левой стены стояла кровать и зеркало, у правой — стол и несколько табуретов. В углу поставили её сундук.

Окно действительно было большим, наверное, одним из самых больших в тереме — а может все окна здесь были большими? Это же она выросла в деревне, где если в срубе удалось продолбить слуховое окошко — уже хорошо.

Не успела пройти и четверть лучины, как отворилась дверь, и в комнату шагнул Боремир. Мельком Кристалина заметила, что следом за ним вошёл щупловатый юноша с котомкой и усталым взглядом. Боремир хлопнул его по плечу и обратился к Кристалине:

— Ну что, не обманул я тебя? Не к дружинникам закинул? — Сверкнули почти белые зубы в улыбке.

Кристалина скривилась от его любезного тона. Боги, лучше бы Боремир злился и рычал, так хотя бы не было бы желания пробить ему горло.

— Я тебе тут помощь привёл, — кивнул Боремир на паренька. — Смотри, если навредишь ему — шкуру спущу. Ну а ты, — Боремир ещё раз хлопнул парня по плечу, — постарайся не обидеть нашу гостью, она — не твои гнилухи.

— Да уж постараюсь, — язвительно ответил тот. Голос у него был молодой, но глубокий, как у некоторых парней в семнадцать лет.

Воевода кивнул и вышел, захлопнув дверь.

Парнишка поставил котомку на стол и присел на край кровати, осматривая Кристалину. Она безо всякого стеснения пялилась на него в ответ.

Парень был в чёрном, но наряд не был похож на облачение Белочников — скорее монашеская ряса или одеяние лекаря. Всё его тело тёмным полотном покрывала одежда, кроме, пожалуй, длинных широких рукавов, которые наверняка часто сбивались до локтя. Прямые чёрные волосы до середины шеи, которые он постоянно заправлял за ухо, но те упорно лезли — (подвязал бы он их лентой, как делал Онагост). И взгляд. Такой обычно бывает у стариков, отживших по меньшей мере семь десятков лет и готовых добровольно уйти на покой — таким погасшим он был.

Парень встал, прошёл к столу и развернул котомку, открыв взору Кристалины кучу пузырьков, баночек и кусочков ткани. Затем он протянул ей руку:

— Житеслав. Мог бы назвать себя придворным лекарем, но это слишком высокое звание.

Он поднял бровь и кивнул на протянутую руку. Кристалина нехотя пожала её, и Житеслав продолжил:

— Мне наказали обработать твои раны, — парень бросил красноречивый взгляд на видневшийся из-под рукава ожог на предплечье.

Ах вот оно что! О ней решили позаботиться? Весьма похвально.

Житеслав без слов взял её руку в свою ладонь, тёплую и грубую, зачерпнул маленькой ложкой облепихового масла, вылил на ожог и осторожно смазал покрытое волдырями место. Затем вытер руку об тряпицу, взял другую банку, понюхал содержимое и только после этого зачерпнул немного мази пальцами.

— Давай, поднимай платье. Я знаю, что у тебя незаживающий рубец на боку.

Кристалина задохнулась от такой наглости.

— Ещё чего. Не буду!

Житеслав посмотрел на неё как на блаженную, изогнул бровь.

— Что не так?

— Ты мужчина.

Он развёл руками: кто, дескать, спорит?

— Слушай, — начал Житеслав раздражённо, — мне нет дела до твоих девичьих мыслей. Сказали сделать — я делаю. Плевать я хотел на твои сиськи, мне все люди — что нагретая мертвечина. Достали вы, ей богу. Задирай платье! Или ты хочешь, чтобы я сам его с тебя стянул? — Он угрожающе шагнул в её сторону.

Кристалина прищурилась.

— Мертвечина... Это не ты случайно с отцом ползаешь по деревням, собирая трупы?

Лицо Житеслава вытянулось, вмиг став изумлённым.

— Ну я.

Недовольный стоит, шельмец. Не нравится, видимо, слава такая.

Кристалина скривилась, сморщила носик.

— Ты хотя бы руки помыл после них? — Она вдруг придумала, как отделаться от Житеслава: — А вообще, утром уже помазали всё. Твоя помощь не требуется.

— Мне сказали лечить всё, и плевать, что там у тебя где помазано. — Кристалина хотела было возразить, но Житеслав невозмутимо продолжил: — И оставлять я тебе ничего не буду. Сам всё сделаю.

Вот как. Ну что ж, насильничать над ней, вроде, никто не собирался, а если он лекарь — хотя едва ли он смыслил в травах больше мамы, — то пусть лечит. Из княжеских запасов не убудет.

Кристалина присела на кровать и осторожно, стараясь не открывать много тела, приподняла подол до груди, обнажив бордовый грубый рубец размером с медяк. С него нехотя отходила кровавая корка, но рана не заживала, а будто бы открывалась вновь.

Житеслав присвистнул, но покорно размазал жёлтую мазь.

— Значит, всё-таки чародейка... — прошептал парень.

— Чародейка, — эхом повторила Кристалина. — Это что-то значит?

— Это значит лишь то, что Боремир рехнулся, но сейчас не об этом. — Житеслав обтёр пальцы о край накидки. — Ты особо не обольщайся, что он тебя в терем взял. Таких, как ты, у него прорва была, и ещё столько же будет. Так что рассчитывать на его любовь не советую, он не умеет любить женщин. Нет, умеет, конечно, — он смущённо потёр нос, — но это не любовь вовсе.

— Настраиваешь меня против воеводы, значит? За такое по головке не погладят, — ехидно заметила Кристалина.

Житеслав замер, как-то глупо уставился в одну точку и произнёс:

— Не настраиваю. Но и не люблю сопли-слёзы, так что просто предупреждаю — не придумывай того, чего нет.

— Чего нет — того и не замечу, чай не дура, — ядовито прошелестела Кристалина.

Житеслав рассеянно кивнул, сложил снадобья и баночки в котомку и связал её в тугой узел.

— А теперь, — он сделал шаг к двери, — с твоего позволения, я пойду. Обживайся и не скучай. Дел для тебя найдётся много.

Дверь захлопнулась, и Кристалина осталась одна. Она бросила пустой мимолётный взгляд в окно, потеряно осмотрела лес вдалеке.

Макушки деревьев укрывала медная шапка света: догорал последний закат её прежней жизни.

Часть 2 - Истоки и излучины. Глава 6

838 год, город Станецк, Новославь

Месяц снежань

— Богохульники! Вам это с рук не сойдёт!

По толпе пронеслась волна смеха. Кто-то ткнул тупым концом палки меж лопаток, пытаясь повалить стоящую на коленях женщину в снег, но та удержалась, лишь слегка покачнувшись. Руки были крепко связаны за спиной. Она рванула их вперёд, но зашипела от боли — верёвки обожгли запястья, до багрового содрав кожу. Раны ныли, мороз кусал за щёки и пока ещё голую шею, — скоро её укроет удар раскалённого княжьим гневом топора.

Это была третья прилюдная казнь за последние месяцы. Мятежников-поджигателей отлавливали по всем княжествам и тут же отправляли в поруб, а затем — на плаху.

Толпа безудержно рокотала, готовая броситься и собственноручно разодрать в клочья рыжую женщину. Злые глаза прожигали её лицо, некогда такое красивое, но ныне украшенное огромным синим кровоподтёком на лбу, переходящим на скулу; другая же половина лица была исцарапана боярышниковым веником, которым её огрели охотники при облаве. Тонкие губы треснули, и в уголках рта остались запёкшиеся капли крови. Когда она улыбалась, улыбка переходила в безумный, болезненный оскал зверя. Зверя, попавшего в западню.

Среди пляшущих она видела множество рыжих голов, что визжали и улюлюкали всякий раз, как ей прилетало дубинкой по рёбрам. «Дурачьё, вас так же поставят на колени и зарежут, как помойных псов, а вы скачете, любуясь моей медленной смертью».

Сильные руки сжали плечи, вздёрнули и поставили на подкашивающиеся ноги, но не отпустили. Сбоку кто-то крупный поднял с земли деревянную дубину, играючи описал ею круг в воздухе и замахнулся. Удар пришёлся на левый бок. Наверное ей даже сломали ребро или что-нибудь разбили внутри. Следующий замах — напротив живота. Тупое оружие било под рёбра и ниже, по животу и пояснице, бёдрам и лодыжкам. Онемевшее от мороза тело разогрелось. Жжение от холода ушло, уступив место тупой боли.

Да, наверное, ей всё-таки сломали несколько рёбер.

В очередной раз дубинка обрушилась на макушку. Женщину повело в сторону, в глазах зарябило и потемнело. Подслеповатая боль окутала голову невидимым коконом, чтобы затем ринуться внутрь, как вода в горшок с тонким горлышком, и заполонить череп. Кровь потекла по лицу, наполняя алым паутинку редких морщинок — признак не старости, но тяжёлого многолетнего труда и далеко не сладкой жизни. Женщина размежила веки и тут же зажмурилась — от яркого света резануло глаза. Тут же стало очень холодно, а затем кожу начало нестерпимо жечь, — видно, выплеснули ушат своей заговорённой воды. Хорошо хоть насильно в рот не влили.

Мокрая одежда вмиг застыла колом, прилипла к телу. Волосы, висящие мёрзлыми паклями, стучали по спине и у висков с лёгким звоном. Всё жгло, болело и раздирало.

«Убейте, просто убейте уже...» — хотелось сказать, но она лишь неловко сплюнула сгусток крови.

Подслеповато щурясь, женщина углядела в толпе знакомое лицо с нелепой круглой бородой, — хотя почему лицо — наглая ухмыляющаяся рожа. Мужчина понял, что смотрят на него, и насмешливо осклабился. Затем помахал рукой и послал воздушный поцелуй. Наглец. А ведь ещё седмицу назад он божился и клялся в верности, обещал придерживаться своих — хотя, скорее, их — законов до конца, быть рядом, не сдаваться самому и не сдавать других. Теперь же стоит среди ликующей над чужими муками толпы и нахально шлёт последнее немое приветствие.

В груди скребло, и явно не от ударов. Что-то большой жгло и царапало, пытаясь прорваться наружу сквозь клетку рёбер. Жгучая боль потекла дальше, в руки и ноги, в голову.

Женщина опустила взгляд на свои ноги и обомлела. Колени и икры оплела тонкая сеточка янтарных ветвей, будто по жилам бежало само пламя. Наверное, всю кожу покрывали светящиеся нити, потому что тот, кто держал её за плечи, шикнул и убрал руки, засучив ими в воздухе.

«Как при ожоге...»

Она успела заметить, как над ней нависла тень от ушата. Дёрнуться вот не сумела, и вся вода вылилась прямо ей на голову и потекла дальше, вниз, но что-то в этот раз было не так. Огненная сеточка зашипела и заискрилась, и теперь на теле не было места, которое бы не подсвечивалось. Толпа испуганно ахнула.

Женщина чувствовала, как внутри всё жгло на вдохе, будто кто-то раздувал костёр. Она уже не сопротивлялась, когда в очередной раз её окатили водой, но вдруг почувствовала, как горящие нити затрещали, выплавляя кожу. Донёсся крик какой-то бабы: «Смотрите, она тает».

Женщина пронзительно закричала, дёрнулась, выгибаясь дугой вперёд. Изо рта пенно текла кровь и тут же застывала бурыми подтёками, высыхая от жара. По толпе пополз тошнотворный запах палёной плоти, — нити начали плавить кожу, а, значит, и внутренности.

Крик резко оборвался на полутоне, и чёрное обугленное тело рухнуло, ещё сотрясаемое предсмертными судорогами.

***

Обычное дело — смотреть на чьё-то растерзание. Он увлекался этим так давно, что уже потерял счёт жертвам. Но что его удивляло, так это умение палачей придумывать всякий раз что-то новое, — ничего, пройдёт время, и их воображение иссякнет.

Зоран провёл ладонью по взлохмаченной рыжей бороде, подсобрав торчащие волосы. Кто-то вошёл в корчму, и он поспешил приветственно поднять кружку с брагой повыше, затем махнул рукой, подзывая.

Подошедший мужчина, Волеслав, выглядел изнеможённым, одежда истрепалась, а от него самого разило горькими травами и чем-то ещё, тёмным, липким и нелюдским. Он грузно опустился на скамью, хлопнул по колену и жестом подозвал подавальщицу, дородную хозяйку корчмы. Зоран знал, что та недавно родила дочь, потому ей было ещё тяжело передвигаться, но она не позволяла мужу прикасаться к её трудам и порой сама разносила еду и напитки. Знал он так же, что она давно больна, потому одна из её грудей была больше другой и имела неправильную форму.

— Душенька моя, как ты? — полюбопытствовал Волеслав. — Ты прямо еле ходишь. Настои совсем не помогают? Может, всё-таки стоит прибегнуть к чему-то посильнее? — Он многозначительно похлопал себя по чему-то на бедре, прикрытому шерстяным плащом.

Женщина расплылась в улыбке и смущённо отмахнулась.

— Да полно тебе, скажешь тоже. Без всяких твоих заморочек проживу. Дочь выносила, а какая хворь может быть хуже ребёнка? — рассмеялась хозяйка.

— Ты смотри, я от своих слов не отказываюсь.

Женщина согласно закивала, выслушала заказ и проковыляла в сторону стойки. Волеслав развернулся к Зорану, нетерпеливо затарабанил пальцами по столу.

— Ну так что за разговор? А то сам позвал и сам же молчишь.

— Да вот жёнушку твою недавно встретил. — Зоран отклонился на стену и победно заложил руки за голову.

— Что, и ты тоже знаешь? — кисло скривился Волеслав.

— Знаю — что?

— Что дура эта уже шестую луну ребёнка под сердцем носит, — процедил сквозь зубы мужчина. — Промолчала, скрыла от меня платьями широкими, чтобы отварами плод не вытравил. А сейчас уже поздно. Умрёт вместе с дитём, если чем-нибудь опою.

— Так ты договорись с Навьими зверьками, они тебе осторожно выжрут плод, — рассмеялся Зоран. — Люблю, когда ты вытворяешь с ними всякие хитрости. Это забавно.

— Да если бы оно так было легко, то я сейчас тут не распинался бы перед тобой. — Среди посетителей Волеслав выловил взглядом несколько рыжих голов. — Сложность даже не в этом.

— А в чём же?

Волеслав медленно отпил из глиняной кружки Зорана и вытер белые усы тыльной стороной ладони.

— Она же рыжая, прямо как твоя башка раньше. Если её коснётся Навь, то вода эта их заговорённая почует недавние чары и выдаст в ней чародейку, которой она даже и не является. А вдруг захотят проверять всех рыжих? — Волеслав задумчиво пожевал губу и продолжил: — И ребёнок мне этот сейчас не нужен, самим бы не помереть в этой волне бунтов. Куда с дитём бежать при облаве?

Волеслав звонко хлопнул по лысой макушке друга, и тот зашипел кошкой, приложил дно кружки к месту шлепка.

— Больно так-то. Только недавно волосы вырвали, осторожнее.

— То-то я чую, смолой тянет откуда-то. Может, травок дать? У меня с собой что-то было...

Зоран согласно кивнул и заботливо принял мутный пузырёк с бледно-жёлтой жидкостью, покорно выслушал скучную речь о том, как её принимать, и спрятал во внутренний карман плаща.

— Могу и тебе вырвать...да хотя бы бороду. Будешь безусым юнцом, — не без гордости заявил Зоран.

— Нет уж, пусть лучше останется пышная борода. Душице нравится...

Зоран тихо рассмеялся и пригубил из кружки.

— Всё-то твоя Душица. А сама о наследнике утаила. — Он утёр рыжие усы тыльной стороной ладони сплошь в шрамах и вытер её об штаны. — Куда бежать-то хочешь, если вдруг что? В Среброгородское? Там, я слышал, чародеек заманивают и, знаешь, что заставляют делать? — Зоран сделал неприличный жест руками. — Вот то-то и оно.

Волеслав сдавленно выдохнул и полулёг на стол. Руками нашарил капюшон, накинул на голову и только после этого сказал:

— За море отправимся. Всё лучше, чем здесь коротать время в подполе какого-нибудь захудалого двора, пока отряды рыщут в поисках виновных. Лихие времена настают...

— Лихие, — согласился Зоран. — А ты — главное лихо.

— Это с какой такой радости? — приподнял край капюшон Волеслав.

Зоран откинулся на стену, внимательно вгляделся в лицо друга и щёлкнул пальцами, будто вспомнив о чём-то:

— Ты с нечистыми беседуешь? Беседуешь, — он загнул один палец. — Лекарства целебные делаешь? Делаешь. Вещицы волшебные у духов вымениваешь на кровь? Ну, не притворяйся будто бы нет. Знаю ведь, что вымениваешь, — третий палец загнулся к ладони, — и, более того — пробовал обменять жизнь своей нерождённой сестры на жизнь погибшей.

— Ну ты и вспомнил конечно... — пробурчал Волеслав.

— Так кто больше лихо — ты или времена наступающие?

Волеслав поднялся, выпрямился и поискал глазами хозяйку.

— Времена убивают многих. Я же — единицы. И никто не погиб — сестру-то я так и не вернул.

Зоран хмыкнул и уткнулся в свою тарелку с жареным хлебом. Что с него взять, со знахаря? Да не простого, а милующегося с Навью. Для такого святотатство — долг всей жизни. Надругаться над мёртвым? Пожалуйста. Выскоблить собственную сестру из пуза мамки? Не проблема. Обменять своих детей на благословение бога?..

Точно, какой же Зоран смышлёный!

— Слушай, дружище, у меня к тебе предложение, — нетерпеливо выпалил Зоран.

Волеслав выставил вперёд ладонь, пресекая речь.

— Если ты опять про лечение блудниц от их хворей и широких чёрных зрачков — нет уж, лучше сразу на костёр...

— Да послушай ты сначала, — перебил его Зоран. — Тебе ребёнок этот нужен?

Волеслав задумался и неуверенно покачал головой.

— Отдай его Макоши. Хочешь бежать и схорониться — попроси благословения взамен на маленькую душу, — губы Зорана тронула лёгкая улыбка.

Волеслав застыл, но затем тряхнул головой, сбрасывая наваждение.

— Да ты что, сдурел, что ли, совсем? — вспыхнул он. Любопытные пьяницы с ближайших столов обернулись. — Думай, что говоришь и кому! Да я лучше тебя к подножию капи положу. — Волеслав шумно выдохнул и заговорил снова, до краёв наполнив речь ядом и яростью: — Ладно я, а если бы Душица тебя слышала, ты представляешь, как бы её перекосило? Узнать, что дитё, которое она почти целое колесо года носит под сердцем, возложат как подаяние. Да я тебе лично зубы по одному вырву, раз тебе так нравится всё себе вырывать...

Зоран выставил ладони вперёд, будто защищаясь, и затараторил:

— Ладно-ладно, всё, хватит. Понял уже, не ори.

Волеслав хмыкнул, но взгляд по-прежнему оставался злющим, как у кошки.

Зоран недовольно покачал головой. Жаль, что друг не принял его предложение. Сама мысль о том, чтобы избавиться от тяжёлой ноши да ещё заслужить защиту, казалась Зорану настолько мудрой, что он едва верил в приход мысли именно в его бездарную голову. Может, кто-то подкинул семян, а он только выдал всходы?

— Благослове-ение... — протянул Волеслав и скривился. — От кого? Твари Нави рассказали мне, что их госпожа злится, а вместе с ней и остальные боги, потому как огненных искрящихся убивают, несмотря на то, что предатели. Что убивают-то, собственно, за дело.

— Ну, злятся и злятся, пускай. Не бросят же они нас в самом-то деле, — Зоран хрипло рассмеялся и зашёлся кашлем.

Удивительно. Какой же всё-таки его друг смешной и глупый, хоть и беседует с тьмой — а такие глупыми как раз и не бывают, иначе обманет тварь и утащит к себе в Навье царство. Однако же Волеслав боялся этой самой тьмы и гнева богов, это было ясно как день. Что с него взять, с деревенского знахаря. Попробовал бы он провернуть что-нибудь покрупнее, глядишь, и люди бы к нему потянулись, — а то и не только люди. Ну да пустое. Не хочет — пусть. Хотя почувствовать на себе божий гнев не хотелось бы никому, с этим Зоран не мог не согласиться.

— Слу-у-ушай, — начал вдруг он, — а ты кого хочешь больше? Наследника или наследницу?

Волеслав фыркнул и грустно улыбнулся.

— Было бы что наследовать.

— Ну хорошо, — Зоран сложил руки перед собой, — давай вообразим, будто ты живёшь в превосходном тереме... Что смешного? Сейчас как дам, — он шутливо замахнулся на хихикающего друга.

— Да что там воображать, смоляная твоя башка?

— На башке смолы нет... — возмутился Зоран.

— Ну ладно. Ладно, давай попробуем. — Волеслав прикрыл глаза, помолчал немного, а затем выдал: — Пожалуй, наследницу. Не хочу сына, мне женщины как-то ближе.

— М-м-м, а если наследник всё-таки? — Зоран проводил глазами хозяйку, что принесла еду для Волеслава. — Что, оставишь повитухе? Или всё же...

Зоран не закончил. Не хотелось получить от друга затрещину или ещё чего хуже.

— Посмотрим. Ещё четверть колеса года есть. Но класть ребёнка на жертвенный круг, — Волеслав хлопнул ладонью по столу, — я не собираюсь. И тебе советую захлопнуть рот. Болтаешь больно много. Смотри у меня, а то не пожалею, подсуну такое снадобье — седмицу в кустах будешь жить.

Зоран примирительно поднял ладонь и допил уже давно нагревшуюся брагу.

Было время, когда они вот так же вдвоём собирались за этим столом после жаркого дня на пашнях, брали кувшин кваса и долго-долго говорили обо всём. О прошлом, настоящем... будущем. Как Волеслав будет лечить людей, прославится на всё Поднигородское, а то и Новославь, и будут к нему съезжаться за помощью со всех княжеств. Уже тогда этот безусый юнец выбрал себе в невесты Душицу — не первую красавицу в деревне, но на все ближайшие веси не сыскать было девки задорней и добрей. Зоран помнил, как покрывал друга перед родителями, если тот вдруг предпочитал колючую траву у ночной реки, запах ила и Душицины крутые бёдра вместо тёплой кровати с подушкой. Душица же всё смущалась и краснела, когда видела, как Зоран хитро поглядывал на её мятую юбку, рассказывая, что же на этот раз он наплёл матери Волеслава.

А что сейчас? Зачахла девица, стала грубее, остро́ты от неё не дождёшься, румянца на щеках — тоже, какие бы непристойности не обсуждались, — иногда ведь такие, что даже стены краснели. А всё потому что с нечистыми разговаривать стала: они сжигают разум своим непонятным языком, вытравливают жизнь из человека, — и всё по воле её мужа. Да и Волеслав хоть и лечил людей, но всё же больше тёмной ворожбой, которой выучился нелёгким путём. Пойди известность о таком дальше, чем следовало бы — не сносить головы.

Зоран же мечтал много путешествовать, наблюдать за миром и передавать всё, что увидел, другим людям — песнями ли, рисунками ли, не важно. Ведь подумать — всё так и вышло, если миром считать Поднигородское княжество, путешествиями — его вечные бездомные скитания по избам и корчмам, а другими людьми — Волеслава.

Зоран вздохнул и с отеческой нежностью взглянул на своего несчастного, невезучего друга. Нелёгкая же выпала ему юдоль.

Лихие времена настают. Но что — или кто — именно является лихом, ещё успеет выясниться.

Глава 7

Княжий терем оказался таким же, как Кристалина его себе и представляла: величественным и снаружи, и изнутри. Оконные рамы, сплошь увешанные резными наличниками: лисы и кони перемежались с солнцами и звёздами; лакированные двери в покои и трапезные. Сами окна, покрытые тончайшей слюдой, — не чета их бывшей избушке, где бычий пузырь запросто слетал с рамы от старости. Ступени и проходы из липовых досок застилали пёстрые ковры из льна и войлока, а перила изреза́ли тонкие полосы деревянных узоров. В каждом зале, каждой комнате и клети на стене обязательно висели синие с молочным стяги с белой голубкой в середине — знак Поднигородского княжества. Потолки в залах украшала искусная роспись с историями: победа в войне с северным княжеством, вокняжение на престол Волеслава Тщедушного, день летнего и зимнего солнцеворота и — эти рисунки были относительно свежими — пожар во дворце и мятеж. Да, потрепало тогда этот теремок знатно. Судя по рассказам и кривослухам, стены и потолок сильно обгорели, часть фасада пришлось полностью перестроить, а некоторые комнаты так обвалились, что их и вовсе убрали, чем укоротили терем — не страшно.

Громоздкая, белая, до блеска вычищенная печь на большущей кухне, вокруг которой сновали кухарки и челядь. В ней ли пару десятилетий назад сжигали остатки людей?..

Запах в кухне стоял дивный — полки пестрели всевозможными пряностями и специями, — но в носу вдруг отчётливо встал смрад горелой плоти, а песочные стены и потолок покрылись чёрным злым кружевом копоти и дыма, окошки треснули и впустили сырой холодный воздух, взметающий хлопья пепла с пола. Чьи-то крики и следы от ногтей на стене. Мгновение — и всё вернулось как было. От кратковременного видения стало душно и тошно, голова вдруг разболелась, фруктовые и хлебные запахи стали казаться резкими. Кристалина поспешила выйти на воздух, ближе к распахнутому окну напротив кухни.

Терем. Княжий терем. Дворец из хрусталя и снов. Думала ли Кристалина, что когда-нибудь окажется здесь не преступницей, но гостьей, которая, к тому же, скоро ступила на службу? Ох как обзавидовались бы деревенские девки и подруги, да только Кристалине было не до восхищений. Какую цену она заплатит за всю эту роскошь? Головой ли, честью ли? Своей молодостью и счастливой жизнью?

Думать об этом не хотелось: от мысли о цене начинала подкатывать тошнота и крутило живот. Сколько раз она задавала себе эти вопросы и не получала ответов?

Все три седмицы, что она жила в тереме. Ни дня без сомнений и тревоги.

Поначалу она восхищалась красотой и богатством, а про себя думала: дорвалась, деревенщина, до цацок, — но постепенно ей наскучила вся эта пестрота — будто живёшь в самоцветной горе. За пределы теремной околицы она выходила несколько раз и под чутким присмотром стражи, — вели под ручки туда, куда она захочет, но за пределы города — ни шагу. Целыми днями она лишь оттачивала умения — а именно колдовство над водой — да читала рукописи, притрагиваться к которым ей разрешили лишь после долгих уговоров.

Сказки и поверья, заботливо записанные ровным почерком на пергаменте и скреплённые между собой тесёмкой, напоминали ей о доме. Напоминали, как мама вечерами баяла о большом вороне-падальщике, почти боге; как рисовала палочкой на земле буквицу, чтобы Кристалина и Онагост учились читать. Как мама ездила в Станецк и выкупала для них на ярмарке старые потрёпанные листы с песнями. Только буквица на них незначительно отличалась от той, какой их учила мама.

Хранилище книг и свитков находилось недалеко от её горницы, что позволяло Кристалине коротать вечера за чтением. Ей нравилось с головой уходить в сказки и не замечать происходящего в тереме. Не замечать смешки и шепотки в спину от служанок, хотя куда им до её положения? Кристалина успокаивала себя, что это ей готовят баню и еду и выстирывают платья. Это ей расчёсывают и заплетают в разные причёски волосы. Это для неё готовят спальню, подметая пол и выбивая постель. Хотя девушка ничем не заслужила такое отношение.

Можно ли счесть яд служанок за зависть? Возможно. Захотели бы служанки оказаться на её месте, узнай они о жизни Кристалины хоть чуточку больше? Едва ли, ох, едва ли.

— Кристалина, госпожа!

Знакомый голос. Кто-то из слуг?

Кристалина вдохнула сырой весенний воздух и обернулась. В её сторону бежал мальчишка сродни тем, что подавали чаши за трапезой. Каштановые волосы растрепались, из-за чего чашник походил на воробья после драки.

— Госпожа, тебя просит прийти Боремир.

Кристалина молча кивнула, обогнула мальчишку и направилась в сторону дверей во двор. Она уже знала, зачем Боремир её позвал. За тем же он просил прийти и все прошлые разы, и чем раньше Кристалина придёт, тем быстрее закончит.

С предпоследней ступеньки она спрыгнула, мягко приземлившись на стопу. Теперь её ноги всегда облегали туфли из мягкой кожи — ходить босиком запрещалось.

Кристалина даже не смотрела, куда шла, погрязши в мыслях. У бани уже поджидал знакомый стражник, назвавший себя Кривом. Крив не был молод и красив, и Кристалина бесстыдно строила ему глазки, чтобы тот не сдавал её ранние уходы Боремиру, а стражник и не был против, даже наоборот.

Тёмный предбанник с запахом хвои, дорогих масел и щёлока. Лавка и очередная бочка с водой. Сальные свечи по углам и веники на бревенчатых стенах. Кристалина так свыклась с тем, что видела это убранство почти каждый день, что если какая-то из вещей пропадёт, ей будет жутко непривычно.

Стоило двери закрыться, и девушка поспешила достать ломоть хлеба, запрятанный в рукаве, и положить в угол бани, под свечу.

Когда Кристалину впервые отправили в баню, чтобы она привела себя в порядок, девушка окликнула банника — показать, что с добром пришла гостья, и угостить, но тот не вышел, только вяло пробормотал что-то невнятное. И тогда Кристалина поняла — дело дрянь. В городе не чтили духов, не задабривали, и духи если не делали гадостей, то просто чахли, пока не умирали вовсе. И тогда место начинало гнить и разваливаться, становилось непригодным для житья. Домовой в тереме оказался поживее — наверняка кто-то из слуг иногда его кормил.

Кристалина подошла к бочке с водой, осмотрела своё плывущее отражение, наспех умылась и взялась за работу.

Всю жизнь Кристалина баловалась с ручьём, собирала воду в причудливые образы, в дождь окутывала себя коконом из капель, сушила фрукты, овощи и травы для продажи. Но почему-то именно заговоры отнимали у неё столько сил, словно она весь день таскала тяжёлые мешки в гору. Может, потому что отчасти это была тёмная ворожба, сродни колдовству на крови. Незнакомые слова, звучание которых ей любезно выписали на обглоданный листок пергамента, весомо срывались с языка, отдавая звоном в голове, оседая на поверхности воды пеленой незримой, но осязаемой. Порой под конец чтения у Кристалины перед глазами так кружился мир, что она падала, а один раз чуть не полезла умываться заговорённой водой, но вовремя спохватилась. Кристалина узнала, что та причиняет боль, лишь попробовав воду пальцем. Стоит ли говорить, что ещё несколько дней им невозможно было шевелить?

При дворе Кристалина была первой чародейкой за пару десятков лет. Предыдущие попытки ворожей заговорить воду почти всегда оканчивались неудачей: заклинание — или наговор — плавали на поверхности, точно капли воска или жира, и никак не хотели соединяться с водой. А у Кристалины получилось. Не с первого раза и не огромную бочку, но всё же получилось.

Она вспомнила, как во второй вечер её привели в предбанник с закрытыми глазами, а когда сняли повязку, показали на стоявшее перед ней блюдце с водой. Стоило Боремиру озвучить предстоящую работу, как Кристалину бросило в дрожь. Шутка ли колдовать при стольких людях? А их там было не мало: несколько рабочих, дружинники, думские и сам воевода. Наверное, у неё случилась бы истерика, если бы Боремир, грубо ругаясь, не приставил нож к её горлу — только тогда Кристалина смогла пересилить страх.

Едва последнее слово растеклось по краям бочки, девушка шевельнула пальцами в воздухе, будто отогнала надоедливую мошкару, и вода качнулась. Послышался глубокий плеск, со дна начали подниматься пузырьки. Кристалина махнула рукой в другую сторону, перемешивая воздух, и наговор растворился, окрасив воду в синий и лавандовый. Сверкнули всполохи голубого и жёлтого света — значит, всё получилось. Работа окончена.

Кристалина опёрлась на край бочки, заглянула в воду, успевшую снова стать прозрачной. Отражение рябило, но было ясно видно, что сегодня кровь из носа не пошла.

Удивительно, в этот раз Боремир не заглянул к ней. Обычно он обязательно пару раз вставал и зудел над ухом, какая она растяпа и как же она, такая неосторожная, собиралась искать себе мужа, — неосторожностью он называл капли, упавшие на пол при смешении воды и наговора. Постепенно насмешек становилось всё меньше, а времени Боремир проводил с ней больше. Иногда он внимательно всматривался в её лицо, наверное, выискивая черты будущего предательства. Кристалине такие взгляды не нравились, она находила их до странного обожаемыми и будто бы влюблёнными.

Неловко покачнувшись девушка осела на низкую лавку и потёрла виски. Пусть сегодня и не шла кровь носом, но головная боль никуда не делась.

— Всё в порядке? — Боремир просочился сквозь узкую щель двери и встал перед Кристалиной.

Проскочилась мысль съязвить и назвать воеводу мамочкой, и Кристалина бы так и сделала, если бы не новая волна боли. Лицо невольно скривилось. Из ослабших пальцев выпал рушник. Боремир стремительно наклонился, поднял его и терпеливо выждал, пока Кристалина заберёт вещь, хотя ещё пару седмиц назад он бы грубо швырнул рушник ей на колени, а то и вовсе заставил саму наклониться. Что же переменилось? Может, он наконец признал в ней сильную чародейку, а не обыкновенную деревенскую ворожею, коих до неё было несметное количество?

Боремир осторожно коснулся её лба, проверяя, наверное, нет ли жара, заправил повисшую русую прядь за ухо.

— Давай-ка я проведу тебя до спальни. Ты совсем слаба. — Он протянул девушке руку.

— Надо же, какая забота, — еле выговорила Кристалина и тихо рассмеялась. — Когда я первые семь дней падал лбом об пол, тебя было не допроситься о помощи. Что это ты так, грехи замаливаешь?

Боремир, казалось, не услышал вопроса и молча поднял Кристалину на ноги, закинув её руку себе через шею.

Все эти прикосновения, беспокойство, ненароком брошенные не то ласковые, не то елейные слова, долгие взгляды… Всё это начинало настораживать и раздражать.

Он что-то задумал и подбивает клинья? Что-то серьёзное? Опасное? Или это всё игра? Кристалина достаточно наслушалась разговоров служанок о том, как он лестно заманивал девок в свою постель, и ей совсем не хотелось повторить их участь. Ну в самом деле, не мог же воевода в неё влюбиться, никак не мог.

— Ты так и не ответил на вопрос. Зачем всё это? Я имею в виду помощь и внезапно не гневливые слова в мою сторону.

Они вышли на улицу, и девушка вдохнула полной грудью. После пропахшей смолами предбанника духоты свежий воздух немного прояснил разум.

— Ну, просто так. Зачем мужчины помогают девушкам? — Боремир говорил как-то неуверенно, будто сам не верил своим словам, или Кристалине так хотелось думать.

— Вот и у меня такой же вопрос. Зачем мужчине мне помогать?

Боремир замотал головой, будто силясь сбросить невидимую пелену, а потом сказал с раздражением:

— Потому что ты ослабла. Я хочу довести тебя до спальни. В чём дело? Мне бросить тебя и уйти?

Кристалина стушевалась, но ей понравилось, что она хоть на мгновение, но смогла вернуть прежнего Боремира, готового оставить слабого умирать, если тот ему никем не приходится. От такого хотя бы знаешь, чего ожидать.

— Да просто странно это. То посылаешь на смерть, то за ручку ведёшь до кровати. Ты как-то переменился. Полюбилась я тебе, что ли? — рассмеялась девушка, но смех вышел натянутым, поддельным.

Боремир дёрнулся, как от удара, отпустил руку Кристалины и серьёзно на неё посмотрел.

— Следи за языком, дорогуша, — голос неприятно дрогнул на этом «дорогуша», — это просто помощь. Никакая не любовь. Я не умею любить, никак не умею. Меня любили, я кого-то — нет. Этого просто не может быть. Ты слышишь меня? — словно опомнившись, громко спросил Боремир.

— Я-то слышу, — пробубнила Кристалина, — но звучит всё это так, будто ты не мне, а себе это говоришь. Будто себя убедить пытаешься, не меня.

Боремир испуганно отстранился, вытер ладони об рубаху, торчавшую из-под кирасы, и тихо пробубнил, запинаясь:

— Я нет, я... Д-думай, кому ты это гово...говоришь. — Трясущейся рукой он потёр шею, и вмиг переменил взгляд и тон. — Думай, с кем говоришь, Кристалина. Я мог бы прямо сейчас бросить тебя на псарню за твой поганый язык, но взялся отвести. И, наверное, зря. Не стоило тратить время на... тебя, — последнее слово он выделил с особой ядовитостью и презрением, будто перед ним стояла не девушка, а очередной куриный воришка.

— Я подумала, что это смешно... — начала Кристалина.

— По-твоему, смеяться над чужими чувствами, даже если их и нет, это в порядке вещей? — приподняв бровь, перебил её Боремир. — Что же, я был о тебе лучшего мнения.

— Могу сказать то же самое о тебе. — Кристалина начинала закипать от злости, хотелось плюнуть воеводе в лицо. — Влюблённый человек не позволил бы себе оскорбления в сторону своей зазнобы. Так что в одном я с тобой согласна — ты не умеешь любить совсем. И никогда не полюбишь.

Боремир изумлённо застыл, зашевелил губами, буду силясь что-то сказать, но затем рыкнул и грубо оттолкнул от себя Кристалину — не сильно, но постараться удержать равновесие пришлось. Мгновение, и мужчина умчался прочь со двора, разогнав детей и домашних птиц и бранясь настолько громко, что Кристалина на мгновение успела обрадоваться его уходу.

Наверное, зря она так с ним. Теперь точно спокойной жизни не видать.

Кристалина вскинула голову и посмотрела на блестящие маковки терема в небесной голубизне. По краям сидели белые голуби — прямо как со стягов слетели.

— ...Так повелось у нас, что дом прозвали рыбацким теремом. А мы и не против. Всё равно ведь был самым высоким и красивым во всей деревне, — не без гордости пояснила Кристалина.

— У вас это была обыкновенная изба, только большая. Терем — это когда много комнат. Эх ты, деревенщина, — в своей насмехающейся манере осадил её Боремир.

Прошло всего чуть больше двух седмиц, а будто бы целая вечность.

***

Сундук доверху набит одеждой, да такой мягкой, какой Кристалина от роду не носила — не было надобности. Платья разного цвета и пошива, сарафаны, ленты и кокошники. Ларец с усерязями и височными кольцами, наручами и гривнами.

Из всего тканевого вороха Кристалина вытащила и положила на колени рогатую кичку, обшитую жемчугом и россыпью крошек рубина. Сливки и вишня. Снег и кровь. Убор ладно сел на голову. Тонкие алмазные нити легко перестукивались у висков. Кристалина глянула на отражение в зеркале и болезненно улыбнулась.

Да уж, хороша красавица: по-мужски точёные нос и челюсть, белокожая настолько, что синие жилы просматривались, будто сквозь газовое покрывало невесты. Бледные покусанные до тёмной корки губы. Больной взгляд голубых глаз с пролёгшей под ними нездоровой синевой. А венчала всё это растрёпанная коса, благо, она не стала тоньше за это время. Кичка сидела на Кристалине как на свинье кокошник. Она сняла её и небрежно бросила на кровать, в сердцах пнула сундук, да так, что тот покачнулся и почти перевернулся набок.

Дура, чем ты вообще занимаешься, о чём думаешь? Тебя держат здесь как игрушку и используют против твоих же братьев и сестёр по несчастью. Да, в своей горнице, да, без угрозы жизни. Промыслитель, боги, духи, как же это всё неправильно!

Но... не об этом ли она мечтала, когда была многим младше? Богатый жених на слуху, красивый терем, сад за окном и чтобы такой, как остался дома. Чтобы можно было посвящать время себе и колдовать без страха.

Разве Боремир не богат, не известен? Разве терем не был красив? Разве сад вокруг терема не раскидист и пахуч? Разве она не предоставлена самой себе большую часть времени? Разве она не колдует на глазах у людей да чтобы не получать за это камнями в спину?

Всё сбылось, что загадывала. Почему же ты не счастлива, девочка?

С головы Кристалина сняла очелье с усерязями, его ей подарил Боремир. Его — и то множество платьев и украшений. «Чтобы выглядела подобающе», — сказал он тогда. Сейчас Кристалине стало смешно — как же это было похоже на сватовство с приданым! Всё время после заступления на службу Кристалину преследовала тень замужества, и это давало ей полное право шутить, что Боремир — её жених, сколько душе угодно, — хотя что-то ей подсказывало, что другого жениха и не будет.

Вместо подаренного украшения девушка вытащила другое, то, что бережно хранила — тоже очелье, но к его расписной ленте Кристалина пришила те самые кольца, что когда-то нашла в русле Маковой: сами же скроенные из трёх разных колец, прилаженных своими боками друг к другу, выстраиваясь в увеличивающийся ряд. Верхнее, малое кольцо, не имело нижней трети ровно так же, как и среднее не имело верхней, соединяясь друг с другом, точно собаки утыкались раскрытыми пастями. Последнее, самое большое и самое далёкое от висков, обрастало по низу длинными острыми зубцами. Всё украшение было испещрено мелкими самоцветами, названия которым Кристалина нашла лишь в книжном хранилище: туманный агат, прозрачный хрусталь, перламутр, турмалин и синий содалит.

Кристалина не знала, почему эти кольца были ей так дороги, ведь на ярмарках порой она видела украшения ярче и богаче, да и носить их начала только после ухода из дома. Наверное, будь она птицей, то непременно белобрюхой сорокой — такая любит всякие блестящие вещицы.

Опять вспомнилась мамина сказала про Ворона. Это была её любимая история: про птицу-бога, умеющего читать души людей, как книгу. Богиня Морана в смоляных перьях. Когда однажды Онагост по уши измазался в печной саже, то принялся размахивать руками, подражая хлопанью крыльев птицы, и догонять Кристалину, угрожая заточить всю её семью в дом на высоких брусьях до самой смерти.

«А затем прилетал Ворон — и тогда начинался пир».

Как там теперь Онагост? Хоть бы одним глазком взглянуть на то, что он уже отстроил. Ей мало было писем — хотелось встречи, объятий, громких и сбивчивых рассказов обо всём, что произошло и происходит. Поправлять его вечно топорщащиеся у висков прядки, тыкать в рёбра, чтобы смеялся, и получать тычки в ответ.

Кристалина вздохнула, достала из сундука заранее припасённые чернила, писало и пергамент и принялась выводить письмо.

Писала Кристалина не меньше лучины, выверяя и взвешивая каждое слово, пробуя на вкус звучание каждой фразы. Когда Кристалина закончила, то свернула пергамент, подхватила небольшой перевязанный мешочек и направилась во двор искать свободного мальчишку-гонца. Она могла бы отнести письмо на перегон ямщикам, как простые люди, но Кристалина же княжеская чародейка, так почему бы и не воспользоваться положением? Через мужчину — хотя, скорее, мальчишку, крепкие посыльные были заняты — быстрее и надёжнее, а уж если он сунет испачканный повидлом нос в пергамент — что скорее всего всякий раз и случалось, — то точно не станет докладывать Боремиру о подозрительных строках, в отличие от мужиков на гнедых лошадях.

К счастью, гонец нашёлся быстро — князь держал при себе нескольких сразу, и один обязательно в нужное время находился при тереме. Коротко объяснив, куда и кому передать пергамент с мешочком, Кристалина сунула в руку мальчишке несколько медяков, пообещав дать ещё столько же, если письмо прибудет к получателю до заката. Гонец радостно умчался к конюшне, а девушка устало и вместе с тем облегчённо выдохнула, предвкушая ответное письмо.

***

Ну что, братец, здравствуй. С прошлого письма прошло всего два дня, ну и пусть.

Мне совсем нечего рассказать, всё как и было, только колдовать получается всё лучше и быстрее. В этот раз у меня не шла кровь носом, это хороший знак. Может, скоро смогу целые озёра колыхать одним пальцем. Потихоньку тренируюсь повелевать человеческим телом: одна кухарка обожгла руку до водяных волдырей, я их высушила, и теперь у меня есть ключ от голбца у кухни, могу брать столько пастилы, сколько захочу и когда захочу. Я и тебе завернула немного, гонец должен был передать туесок.

Боремир какой-то настырный стал, но он меня по-прежнему не обижает, по крайней мере, не бьёт. Руками. Словами задевает, конечно. Но я сама виновата, вывела его из себя. Пришёл заботливый такой, лобик потрогал, нет ли жара, помочь дойти хотел. Я испугалась и наговорила ему гадостей, что, мол, ты никого не умеешь любить. Он вспылил и ушёл. Как ты думаешь, он сделает что-нибудь со мной за это?

Гостя, как ты там? Что нового? Расскажи мне всё, про дом, торжище, людей наших. Страсть как скучаю по нашей деревне и дому. И тебе. И маме.

Кстати о маме. Мои попытки прорваться в темницу нагло пресекают, на все вопросы отвечают, что с ней всё хорошо. Но я уже полторы седмицы её не видела. Гостенька, я боюсь, что случилось страшное, очень боюсь. Попробуй тоже ещё раз сходить, может, хоть тебя пропустят.

И скажи, была ли сломана печать на пергаменте? Не хочу, чтобы кто-то ещё его прочитал, хотя ничего особо тайного не пишу

С нетерпением буду ждать ответа.

Кристалина.

Яблоня дрогнула под ударом кулака, сбросила последние, опалённые солнцем лепестки. Руки дрожали и слегка светились, чудом не поджигая пергамент. Онагост ещё раз перечитал строчки про темницу и хрипло выдохнул, дважды сложив бумагу.

Мама.

Да, он обязательно сходит, обязательно. И позже спалит вымесков, что заточили её в темницу, к лешевой матери. Но не сейчас, не сегодня.

Онагост шумно отпил из пузатой бутылки. На безумный миг показалось, что в стекле плещется бордовая жидкость. Вино? Нет же, откуда оно? Всего лишь отвар. Запасы почти подошли к концу, а лист с рецептом затерялся где-то в пепелище, и Онагост с ужасом ждал мгновения, когда опустеет последний пузырёк. Он замахнулся, швырнул пустую бутыль в дерево и схватился за голову, часто, поверхностно задышал. Резкий звук стекла на миг привёл в чувства, что в следующее мгновение снова потонули в ослепляющей боли. Стоило парню остаться одному, как приступы участились и даже стали прерывать и без того беспокойный сон. А спал Онагост донельзя мало, ложась далеко затемно и вставая засветло. Наверное, сон составлял какую-то ничтожную шестую-восьмую часть всего дня.

Ел он крайне редко и немного — не хотелось. Открыв туесок, Онагост действительно увидел розовую пастилу в сахарной пудре. От сладкого сливового запах его замутило, и парень отставил туесок подальше.

От постоянной работы руки покрылись жилами, щёки впали и потеряли румянец. Рубаха теперь некрасиво висела на худых, хоть и по-прежнему крепких плечах. Онагост писал, что не хочет тратить деньги на плотников, что ему проще самому выверить каждый брус и доску, потому с раннего утра до поздней ночи трудился над домом. За две седмицы он успел выстелить двойной пол и начать укладывать первый ярус терема, прорезая отверстия окон, — в этот раз он решил пристроить ещё и сени, которых, по непонятной причине, у прошлого дома не было. Рядом всё время крутился полевик, то воруя золу для грядок — за которыми парень тоже успевал следить, — то принося мох для прокладывания между брёвнами.

Боль волнами накатывала, стискивала рёбра и горло. Голова предательски пошла кругом, перед глазами замерцала красная пелена. Спокойно, думал Онагост, не переживать, скоро всё пройдёт, всё пройдёт, скоро...

Не проходило. Он слишком поздно нашёл снадобье, слишком долго терпел грызшую рёбра боль. Слишком много на него навалилось в последнее время, и он глушил эти мысли, постоянно занимая руки делом. Следовало себя хоть немного поберечь, но Онагост так боялся столкнуться со своими чувствами, а теперь они выжигали его изнутри, и он ничего не мог сделать.

В ушах стучала кровь. Наверное, он уже согнулся в три погибели, но Онагост не видел. Он лишь рвано дышал, царапая грудь. Когда боль немного отступила, Онагост всё же определил, что стоял сильно сгорбившись. Он попытался осторожно опуститься на траву, но ноги подкосились, и парень лишь неловко упал, стараясь выровнять и без того поверхностное дыхание.

Дышать. За везение родиться огненным Онагост поплатился тем, что беспрепятственно могут делать все, но только не он. Закрытый на несколько рун-замков огонь выплавлял его лёгкие, потому что выхода ему не было. Сдерживать приступы помогали лишь отвары, но и тем нужно время, чтобы подействовать. Пить жёлтые и красные снадобья стало ежедневным условием для жизни. Для существования.

Онагост так сторонился мыслей о том, что происходило десяток лет до и произошло недавно, так старался их вытеснить, что теперь ему ничего не осталось, кроме как сполна пережить весь тот ужас, вероломно вырвавшийся из закрытых на дюжину замков, заколоченных досками уголков сознания. И он переживёт, главное, не сойти с ума.

Кристалина выспрашивала о слухах, но на вечорки Онагост не ходил с того самого дня, как его семью увели под ручки. Он не боялся кривотолков, но находиться среди развесёлой толпы ему было до странности противно. Противно видеть счастье на лицах тех, кто и рад был бы избавиться от красавицы Кристалины или крепкого улыбчивого Онагоста. Противно смотреть на подружек и побратимов, не удосужившихся даже поддержать, — конечно, были те, кто приходил к нему в первую седмицу, — любопытно ведь, что случилось. Но не более.

Мысли завертелись одна хлеще другой. Всё, что он видел лишь во сне, вновь обрело голос. Онагост повалился набок и сквозь стиснутые зубы простонал. Горло свело судорогой, он неосознанно попытался сделать вдох, но не смог и начал задыхаться. Руки слепо шарили по траве, вырывая её, свежую и молодую, прямо как Онагост. Господи, он же и впрямь ещё такой молодой и так мало прожил. Дайте сил, дайте ещё немного времени, и он всё исправит, только дайте ещё пожить. Онагост так не хотел умирать, что бы ни говорил бывало в порыве отчаяния. Не хотел умирать от своей глупости, от своей же силы, которую он мог бы и обуздать за столько-то лет, но боялся. Чего только боялся, дурак?

Онагост обхватил себя руками. Тихонько шептал что-то, сам не разбирая, что именно, а затем шёпот смешивался с криком. Казалось, что тело пронзают тысячи раскалённых до бела игл. Он судорожно хватал ртом воздух, но вдохнуть не мог.

«Я хочу жить... Дайте воздуха...» — било в голове набатом, сверкало алыми чернилами на вспыхивающем белым полотне. Он неловко выпростал руку, перевернулся на спину и почти выгнулся дугой — такой сильной судорогой сводило тело.

Мгновение, и Онагост провалился в липкую, душную тьму.

***

Житеслава уже поджидали за углом церквушки. По пути его остановила какая-то старуха с просьбой отмолить грехи, но Житеслав отмахнулся от неё. Он, конечно, понимал, что одеяние священника взятое там же, где и треклятая лампадка для телеги, делала его похожим на самого же священника или монаха, но спутать молодого сына знахаря с пресвятым отцом — вот уж позор! И менять рясу он не будет ни за какие коврижки, слишком уж удобной она была для трупных и лекарских дел, хоть рукава иногда приходилось закатывать по плечевой пояс; а сам подрясник Житеслав обрубил выше колен, чтобы больше походил на рубаху, да и в длинной одежде и штанах всё же жарко.

Боремир, обычно носивший одежду Белочника — а именно облачение под стать командиру отряда, — сегодня оделся скромнее. Значит, дело и впрямь важное, нужно было быть незаметным, — насколько вообще беловолосый плечистый мужик у церкви может быть незаметен. Где он только нашёл эти порты и рубаху, будто с мёртвого снял.

Боремир махнул рукой, подзывая. По его губам Житеслав прочитал короткое «шевелись».

— Ну так, что за срочное дело? И зачем такая скрытность? — вместо приветствия сказал Житеслав. Здесь, у церкви, пахло ладаном и свечной гарью.

Боремир, казалось, засмущался, разом растеряв всю напускную грозность.

— Да я так, свидеться хотел...

— Свиделись. Я могу идти?

— Да погоди ты, — Боремир глянул на церковь, на прихожан, и махнул рукой в другую от них сторону. — Отойдём.

Не успели они сделать и пары дюжин шагов, как Боремир схватил Житеслава за локоть и развернул к себе лицом. Чёрные волосы растрепались, и Житеслав сдул их, мотнул головой. В ладонь ему ткнулся свёрток с печатью.

— Это письмо, — просипел Боремир. — Я хотел отправить его тебе, пока был в отъезде, но там такое написано... В общем, не хотел, чтобы кто-нибудь его вскрыл до тебя. — Кивнул на свёрток: — Читай.

Житеслав сломал печать с голубкой и поднял ехидный взгляд.

— Вслух, что ли?

— Я тебе язык оторву, если вслух возьмёшься. — Боремир воровато осмотрелся, заприметил укромное место между старым, наверняка заброшенным срубом и часовней. — Вон туда пойдём. Там никого нет.

Кусты шиповника возле часовни успели расцвести и распушиться, хорошо скрывая своей листвой двух мужчин. Житеслав развернул письмо, скользнул беглым взглядом по первым строчкам и ухмыльнулся.

— Ха, написано прямо в твоей манере...

— Ты давай не отвлекайся. Это важно, — с серьёзным лицом отчитал его Боремир.

Житеслав глубоко вдохнул. Расцветший шиповник, нагретое солнцем старое дерево и — от его одежды — сладкие травы.

Житеслав, дружище, как ты? От тебя давно ни словечка не слышно. Ты же ещё жив, шельмец?

Как ты мог понять по кривым торопливым строчкам, у меня сильно трясутся руки. Не вини меня за это, просто читай внимательнее.

Я ужаснулся, когда понял это. Житеслав, Славушка. Я влюбился. Безоговорочно и бесповоротно. В кого, спросишь ты? В Кристалину. В, мать его, чародейку. Чудовище и нечисть. Дружище, ты понимаешь, как я влип? Мне страшно, безумно страшно за себя и — вот ужас — за неё тоже. Что же теперь будет?

Я знаю, что это не лечится никакими травами и заговорами, а для меня любовь именно сродни страшной болезни. Житеслав, пожалуйста, если что-то пойдёт не так, приложи меня головой об печку, да покрепче.

Надеюсь, что не натворю дел раньше времени.

Боремир.

Житеслав поднял удивлённый взгляд на друга, лицо его вытянулось.

— Боремир, дружище, скажи мне, до твоей просьбы в письме тебя об печку не прикладывали? — вкрадчиво и с тревогой произнёс он.

Боремир покачал головой, и Житеслав продолжил:

— Ну ты подумай, вспомни, вдруг где-то бился. Я не понимаю, ты ли это? Не подменили?

Боремир виновато улыбнулся как нашкодничавший мальчишка. Боги, он ведь ни капли не врёт, и это не глупая шутка. Его друг действительно писал честно.

Боремир рассказал, что много думал над этим, даже непозволительно много. Пытался заглушить чувства другими девками в мыльнях и корчмах, но во сне всё равно видел лицо в обрамлении русых волос, хотел ощутить на себе прохладные белые руки. И не затащить в постель, нет, а обнять и окружить заботой и лаской.

— Понимаешь, она одна из тех, кто не пытается лебезить передо мной, — сказал Боремир. — Не строит из себя послушную девушку, даже несмотря на то, что она — чародейка, а я — командующий головорезами. Она говорит то, что думает, и делает то, что считает нужным, подчиняясь лишь маломальским законам и выполняя основные приказы. А ещё она мать мою немного напоминает… Она, она, она! — передразнил Боремир самого себя и раздосадованно топнул ногой: — Леший тебя побери, со мной такое впервые.

Боремир окинул Житеслава придирчивым взглядом и поправил чёрный ворот, завернувшийся расшитыми краями внутрь. Вздохнул и прижал Житеслава к себе, похлопав по спине.

— И что прикажешь мне делать?

— Возьми её силой, и дело с концом, — глухо отозвался Житеслав, зажатый слишком крепко. — Заставь быть с тобой.

— Не-е-ет, — лениво протянул Боремир, — не хочу.

— Как это, не хочу? — удивился Житеслав.

— Понимаешь, — мечтательно начал Боремир, — она такая... милая. Нежная. Чу́дная. А я, — он насмешливо фыркнул, — это я.

— Так на тебя же любая девка готова прыгнуть. — Житеслав неуклюже попытался высвободиться из медвежьей хватки, но только крепче увяз, и теперь пыхтел от досады.

— Но она не любая. — Боремир схватил его за плечи, заглянул в глаза и наверняка красное лицо — щёки жгло — и упрямо проговорил: — И я хочу её завоевать.

Житеслав замер, опешив, а затем расхохотался, запрокинув голову, прямо как отец. Боремир, казалось, обиделся.

Боги, Промыслитель, только посмотрите, что сделала с его другом эта девчонка! С его наглым, самоуверенным, вспыльчивым другом. Он собирался завоевать сердце девушки. Завоевать, боги! Этот ли человек ещё месяц назад забывал про женщину, если она теряла к нему хоть каплю интереса? Смех да и только. Может, это действительно шутка? Боремир сейчас посмеётся вместе с ним, да?

Нет. Его друг всё так же стоял перед ним, растерянный и, наверное, оскорблённый этим хохотом.

— Ты и любовь — это же разные вещи! — вскричал Житеслав и снова расхохотался, но уже не от веселья, а от напряжения. Боремир поспешил заткнуть ему рот ладонью.

— Порадовался бы лучше. Кто из нас трещал, что я кабелина несносная? — дёрнув бровью спросил Боремир.

Житеслав извернулся и густо сплюнул пыль с чужой ладони.

— Не знаю, какая-то из твоих баб, наверное? — И со смешком пробурчал: — Мне-то всё равно на твои хотелки. И на свои.

— Чудесненько, оно и к лучшему. Я не ревнивец, но и своего не отдам. — Боремир шутливо пригрозил кулаком и улыбнулся. — Где твоя радость? Друг наконец взялся за ум. А то так бы и помер, не познав любви.

Житеслав недоверчиво прищурился, скрестил руки на груди. Ему не понравились последние слова о смерти, сказанные будто нарочно беспечно. Зная о любви к риску и острый язык друга, можно было бы подумать о преждевременной гибели, и явно не ошибиться.

— А ты что же, помирать собрался? Руки на себя наложишь?

— Нет, конечно, ты что. Моя смерть будет благородной. — Боремир выпятил грудь. — Я умру в бою. Паду как бравый воин. Лет эдак через шесть десятков.

Звать замуж Кристалину Боремир пока не хотел. Попробует поухаживать за ней, а там как пойдёт. Девчонка к нему холодна, как студёная вода, так надо бы растопить её сердце. Только хорошая ли пара будет: охотник на чародеев и чародейка? Церковный духовник не одобрит, как и князь – выгонит взашей свою правую руку, и дело с концом. А нового воеводу, командира Белочников, найти не составит труда, завистников и желающих даже сейчас хоть отбавляй.

От мысли, что Житеслав будет свежевать тушку своего друга, его затошнило. Рёбра обвил обруч вины и страха, в носу защипало. Он вдруг подскочил и крепко стиснул в объятия Боремира. Нет, он не позволит повториться тому вновь, не позволит умереть другу так рано и лежать на столе перед отцом. По щеке скатилась слеза, и Житеслав незаметно стёр её плечом.

— Ну полно тебе, а то я задохнусь, — просипел Боремир и мягко отстранил Житеслава, но затем с тревогой вгляделся в лицо. — Что с тобой? Что вдруг случилось?

— Да, н-ничего, — отмахнулся Житеслав и стёр слезы. — Просто дорог ты мне. Не хочу, — голос дрогнул, — потерять...

— Ох, ну лапушка моя... — Боремир прижал к себе Житеслава, потрепал по голове.

— Не называй меня так, я не твоя зазноба, — пробурчал Житеслав.

— Правильно, ты лучше зазнобы. Женщина не принесёт мне холодного пива наутро после гуляний.

— И не даст тебе отваров, чтобы девка не понесла.

Боремир всё баюкал Житеслава в объятиях, а тот не знал, от чего его разрывает больше: от счастья или стеснения. Хорошо, что от чужих глаз их скрывали кусты шиповника, иначе Житеслав бы сгорел со стыда, увидь кто-то, как его, льющего слёзы здорового лба, успокаивает такой же здоровый лоб.

***

За две седмицы Кристалина научилась держать себя как госпожа, хоть и не ходила на княжеские приёмы, да её и не звали. Кристалина степенно вышагивала по проходам женской части терема, держала осанку, вскидывала подбородок, а сама чуралась своего отражения в таком виде. Какая уж из неё госпожа? Деревенщина — она и есть деревенщина, и никуда её происхождение кметки не денется, хоть сколько живи среди высших сословий.

До ушей донеслось шуршание платьев и тихий шёпот. Кристалина никогда не собирала кривотолки, но день выдался настолько скучным и неприятным, что не воспользоваться такой возможностью — просто безрассудство. Кристалина тихонько прошла к приоткрытой двери, из-за которой доносились смешки, и осторожно прижалась к стене, заглянула в узкую щель. Горница была тёмной, света из окна едва хватало днём, а сейчас наползал вечер, и большая жировая свеча отбрасывала тени на стену.

— ...Очередную зазнобу себе.

Кто-то захихикал, прикрыв рот ладонью, судя по приглушённому звуку.

— Да ну. Не боится подцепить что-то?

«О ком это они?»

— Ой, да у него дружок этот, духовник который, отварчика даст, и всё, недуга как не бывало. — Кто-то шумно отпил. — А знаешь, кто эта блудница? Не знаешь? Да ты что-о! — протянул женский голос. — Чародейка наша придворная.

Сердце пропустило удар. От неожиданности Кристалина чуть не навалилась на дверь. Они что, говорят о ней? Но чья она зазноба?

— Ба-а-а, на обычных девок уже кровь не бежит быстрее? Ох, скольких же он обрюхатил, небось, каждое третье дитё евонное. Опустился наш воевода, охотник белочку обуздал.

Воевода, охотник... Боремир?

— Да кого он обрюхатил-то.

— Дак Соньку, сестру ямщика нашего.

Тень от свечи потянулась к кувшину и плеснула себе что-то тёмное. Запахло кислыми ягодами. «Вино».

— Тю, так она ж с Кривом гуляла на длинную зимнюю ночь, вот и ходит брюхатая. Ты что, не слышала? Ай, голова бестолковая. А к чародейке он только подбирается. Слышала я разговор его с лекарем...

— ...Духовником, — перебила одна служанка другую.

— Да одной Навью тварью намалёваны. Разница-то какая? Про одного и того же говорим. Слышала разговор я. Он размышлял, как к девке приблизиться и в кровать затащить. А кровать-то у него ух какая мягкая...

— Да ты-то откуда знаешь, дура? Небось сама недавно из-под него вылезла, вот и зависть берёт, что он к девке пристал.

— Посмотрю, что ты скажешь, когда она праздная придёт через половинку колеса года. Не просто же так он её, деревенскую чародейку, затащил в терем. Представить себе не могу, что надо было сделать и сколько заплатить, чтобы она здесь осталась. Князь не любит чародеев.

— Князь, может, и нет, а вот жёнушка его новая с этой, как её... Ух, не помню... Ну, Восточного берега в общем. С Среброгородского княжества. Она про сынишку мёртвого знает, да только ей-то что. Лишь бы поскорее князя удар хватил, она всё княжество себе и приберёт.

— А может, Боремир хочет, чтобы чародейка князю другого ребёнка родила? А что, она молодая, крепкая, а князь уже настолько старый, что костями гремит. От такого разве что ворожея понесёт. Вот они и нашли ему эту самую ворожею…

Кристалина отшатнулась от двери. Достаточно с неё. И так услышала столько, что до осени не отмоется. Кристалину колотило от страха, под рёбрами стало холодно. Надо уходить, пока её не заметили.

Боги, так вот что всё это значит! Боремир просто хотел воспользоваться ею, а потом бросить одну с дитём. Нет, Кристалина не позволит тому случиться. Пусть её хоть сейчас на улицу выкинут, но она не позволит. Хоть один шаг в её сторону, и его сердце лопнет от крови. И больше она не примет его подачки.

Как же так, как же так. Когда же она успела свернуть не туда? Когда её жизнь превратилась в это?

Кристалина устала, так устала быть сильной, в первую очередь для себя самой, ведь больше некому. Брат далеко, с мамой ничего не ясно, постоянный надзор этой поганой стражи и выпады Боремира. Ещё днём Кристалина думала, что всё хорошо, она всё пережила и переосмыслила, но стоило начать сгущаться сумеркам, как страх и слабость снова накрыли с головой.

Нет, хватит, надо думать, как выбираться из этого кошмара.

Ещё раз. Ночью все выходы охраняются, днём ворота двора под стражей, значит, проскользнуть незамеченной не выйдет при любом раскладе. Но что если прикинуться чужачкой? Накинуть плащ, нарисовать на лице тонким слоем сажи морщины и сажей же окрасить волосы у лба и висков или просто спрятать их под капюшон... А если её хватятся раньше, чем она успеет пересечь стены города? Тяжело...

А когда Боремир поймёт, что она сопротивляется его ласкам, не начнёт ли он действовать незамедлительно, чтобы не растрачивать время на ненужную милость? Если Боремир прижмёт её где-нибудь в углу и... Боги, нет. Чем она будет защищаться? Сможет ли зачаровать воду или что-нибудь ещё до того, как он успеет сделать ей больно?

Промыслитель, все и всё против неё.

Только сейчас Кристалина осознала, насколько оказалась слаба, и от этой мысли навернулись слёзы. Пришла сюда с твёрдым желанием быть сильной? Как бы не так! Она всё та же хрупкая девушка, всё та же глупая деревенщина, и Кристалина ничего не сможет сделать против воинов и юрких служанок, насколько бы ни была хитрой и изворотливой. Да что там, она даже не может победить в простой словесной перебранке! Что это, теряет хватку или заточение её сломило? Мельчаешь, девочка. Раньше была бойкой и дерзкой, дышала жизнью и вдыхала её в других, — а сейчас что? Пустая шкурка, безжизненные остатки прежнего бешеного потока.

Кристалина отчаянно хотела быть похожей на маму. На женщину, которая ни разу не упрекнула ни её, ни Онагоста за провалы, неудачи, неосторожность. За то, что они могли сделать и что сделали. Мама стойко переносила все тяготы и никогда ничего не ставила детям в вину.

А Онагост... Он всегда пытался казаться жёстче, сильнее. Говорить упрямо и грозно, чтобы никто не смел сомневаться в его твёрдости. Жаль только, что у него это редко получалось. И как же жаль, что он пытался действовать через то, чего нет, а не обычное красноречие. Оно могло бы много раз сыграть на руку.

У всех есть, чему поучиться, но у Кристалины не получалось. Два примера, и оба недостижимы для неё. Какая же досада. Она так и умрёт в своей девичьей глупости. Зачахнет в этом тереме, как цветок в подполе. Диковинная птица в золотой клетке, не иначе. А таким птицам суждено лишь недолго пожить и красиво умереть...

Нет, хватит. Надо срочно что-то делать. Нельзя сидеть сложа руки, это может обернуться самым плохим исходом. Стражники рыщут по окрестностям, отлавливая — если ещё были — чародеев с помощью искрящейся воды. Той самой, которую она ежедневно зачаровывала в бане. Боги, Кристалина сама, своими собственными руками создавала оружие против своих братьев и сестёр! Она ещё ужаснее, чем охотники, — истинное чудовище, предатель. А с предателями разговор короткий. Сколько же ещё бед Кристалина принесёт этому миру. Но надо положить этому конец. Нужно только раздобыть нож или удавку, или задушить себя своими же чарами...

Её бросило в жар и в холод от этой мысли, а собственные руки показались чужими.

Девочка моя, думала Кристалина, ну куда тебе взрезать себе глотку. Вспомни, сколько ты уже успела пережить, переживёшь и заточение.

Хранилище книг дохнуло на неё привычными запахами воска и старого пергамента. Кристалина влетела и захлопнула дверь. Было темно, и она зажгла свечу кресалом — а Онагост мог просто зажать фитиль указательным и большим пальцами, и огонёк сам начинал плясать.

Деревянные полки от пола до потолка, такие высокие, что приходилось подставлять лестницу. Свитки старые, некоторые рассыпались прямо в руках, и Кристалине хотелось верить, что в них не находилось ничего, что ей помогло бы. Кристалина шла всё глубже и глубже, вдоль полок и стопок книг и свитков. Свеча потрескивала, но от неё было всё равно меньше света, чем от окошек под потолком и в самом конце хранилища. Её огонёк нужен был лишь для точного рассмотрения надписей на корешках. Золотая буквица плыла перед глазами, и названия сливались в единый хоровод.

Среди прочих рукописей ярко-алым выделялся корешок со странной надписью «Пиры по месяцеслову». Её Кристалина и взяла, решив, что читать про пиршества сейчас было бы как нельзя лучше, чем про ящеров, ворующих девок и поджигающих деревни.

Сев за стол и привычным зачарованным движением руки убрав лишнюю сырость из своего угла, Кристалина принялась нарочито медленно перелистывать страницы, которые, как и всегда, оставляли на пальцах неприятное ощущение мучной плёнки и сухости. На удивление никаких пиров в книге не обнаружилось, зато чьим-то красивым почерком были выведены дни самых разных празднеств. Коляда, Купала, Громница, — между строк кто-то приписал новые праздники, как, например, принятие закона сжигать искрящихся или ночь Огнёвицы.

Тоже мне праздник, думала Кристалина.

В ближайшие дни должен был пройти незнакомый Кристалине сбор ведьм, чтобы провести свои особые обряды. Место сбора всегда было одним и тем же, как раз недалеко от ворот города, в прилеске. Кристалина припоминала, что видела там выжженный круг, и видимо, от костра.

Обряд ведьм. Старшие женщины собирались со всего Станецка и с ближайших городов и деревень, чтобы поклониться Моране и отдать жертву, — и верно, кому ещё поклоняться, если не Смерти?

В голове сама собой рождалась задумка, пугающая своей расчётливостью и кровожадностью, но другого выхода не было. Надо спасаться самой и спасать брата, иначе их всех сгноят, и будто и не было никогда чародеев.

С дикой радостью и предвкушением свободы Кристалина захлопнула книгу и вернула на место. В голове гудело от мыслей и прикидывания, во что ей это всё выльется и как, собственно, Кристалина будет выполнять задуманное.

Глава 8

Как жить, если в любой миг тебя могут прикончить твои же собратья?

Онагост.

Несмотря на то, что месяц травный перевалил далеко за половину, по вечерам всё так же быстро смеркалось, потому в светлице было темно. Очаг горел, и тень Боремира на стене то вытягивалась, то сгибалась над узким столом. Наконец, он вытащил потрёпанный пергамент, явно не единожды сложенный, взял несколько булавок и приколол к стене над очагом. Глубоко выдохнул, зачесал назад волосы и начал свою речь.

— Смотри, отец. Ты говорил, что из меня ничего путного не выйдет? Что никому я такой не нужен? — Губы исказила судорога. — Так смотри же. — Боремир ткнул пальцем в потёртый рисунок мужчины по плечи. Время не пощадило пергамент, и местами линии растёрлись дымной поволокой. Единственным, что осталось чётким, были глаза, сверкавшие под грозно сведёнными соболиными бровями. — Я нашёл прекрасную девушку — не чета моей матери — и намереваюсь скоро на ней жениться. — От этого слова по телу пробежали приятные мурашки. — Она и впрямь чудесная, к тому же ещё и чародейка. За мной идут исполинских размеров войска, и эти же войска возвращаются целыми, без единой потери. А где же твой любимец Истелед? Лежит в земле, взбалмошный дурак. А по ночам преследует народ в деревнях, жрёт скотину и пугает до смерти девок. Был плохим братом — стал мертвецом ещё хуже.

Боремир ловко подхватил и осушил чарку с вином, налил ещё.

— Так гордись же своим единственным оставшимся сыном, а если не будешь гордиться, то пусть твой курган промерзает до самого сердца стылыми зимними ночами, и ни одна живая душа не ступает на твою окроплённую священной водой землю. — Боремир тяжело вздохнул и снова зачесал волосы назад. — Я много раз доказывал тебе при жизни, что я не слабак, что я достоин любви и признания. — Снова вздохнул. — Тебя нет уже больше десяти лет, и я так и не получил ни капли твоей похвалы… и не получу. Так прекрати меня терзать, иначе я взрою твою могилу и перетру в труху кости!

Чарка снова оказалась пуста. Боремир сел на край стола, подпёр подбородок кулаком, а локоть — поднятым коленом. Взгляд мужчины с рисунка вызывал острое желание спрятаться, настолько колючим и злым он вышел у живописца. И немудрено, отец при жизни таким и был: злым, колючим, нелюдимым. И до самой смерти таким оставался.

Вино дало о себе знать, и Боремира разморило. Черты светлицы начали оплывать, глаза сонно щурились на огонь в очаге. Боремир подавил зевок и распоясал рубаху, закатал рукава. Надо бы найти бочку с водой — одну из тех, что зачаровывала Кристалина — и умыться. Предстоял вечерний обход терема, и засыпать было никак нельзя.

***

Кристалина провела в хранилище не меньше пары лучин. В горнице было так же темно, и собственное отражение напугало её. Отблеск пламени исказил лицо до неузнаваемости, будто за место Кристалины в комнату вошла давно канувшая в лету княгиня, что пропала под горой много десятилетий назад. Кристалина зажгла ещё несколько свечей у зеркала и на столе, и горницу окутал мягкий жёлтый свет, растворяясь медовым на стенах. Красивый, рыжий цвет. Таким бывали окрашены сосны у дома.

В дверь неуверенно постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошла служанка. Впереди неё высилась куча фруктов на серебряном подносе, и разноцветные блики отражались на её волосах — они прикрывали лицо так, что были видны лишь лоб и нос, да и сама служанка клонила голову к подносу.

— Тебе передали фрукты, — глухо сказала она. Голос был чужим, сиплым, и явно принадлежал женщине средних лет.

Эту служанку Кристалина видела впервые — наверное, менять прислугу как перчатки здесь было в порядке вещей. Но зато Кристалина могла выведать, что творится на площади и нет ли там женщины, похожей на маму. Уж новая служанка наверняка должна была проходить в таких людных местах.

— От кого передача? — поинтересовалась Кристалина.

Женщина странно дёрнулась, чуть не выронив поднос. Кристалина поспешила помочь. Обхватила холодные резные края и потянула на себя, любезно сказав:

— Давай лучше я.

Женщина кивнула, и волосы окончательно свесились по бокам, совсем закрывая лицо. Кристалине это не понравилось, и она решила поправить их. Служанка отшатнулась от неё и поспешила выйти, но Кристалина решительно ухватила её за предплечье.

— Останься. Мне нужно поговорить с тобой, — прошептала Кристалина с надеждой.

Служанка послушно встала, но лица не подняла. Ну и пусть, если ей так удобно, хотя Кристалине слишком хотелось убрать её волосы.

— Ты же новенькая, да? — Неуверенный кивок. — Ну вот и прекрасно. Ты бывала на площади у темницы? — Снова кивок. — Славно. Расскажи, — Кристалина сглотнула ком, подкативший к горлу, схватила блестящую виноградину, — среди повешенных не было женщины? Красивой такой, жёлтоволосой, на ней голубой сарафан и жёлтые сапоги. Не видела? Плохо…

Кристалина поднесла ягоду ко рту и на мгновение учуяла какой-то знакомый запах. Она вдохнула снова, глубже. Чем же пахнет? Так пахло дома, но очень давно. Когда? Кристалина смутно припоминала, что после этого запаха она почему-то чувствовала себя очень неважно.

— Фрукты чем-то полили? — спросила она, не решаясь съесть ягоду, пока не вспомнит, что это за запах.

— Да, — глухо ответила служанка, — их сбрызнули сиропом из пекарни. Ешь, это вкусно.

Кристалина с сомнение посмотрела на поднос, полный яблок, винограда и ещё незнамо чего. Все фрукты блестели, и от них нестерпимо пахло чем-то очень сладким и противным. От запаха подкатила тошнота, и Кристалина отложила виноградину, поспешила запить осевшую в горле сладость.

Воспоминание вспыхнуло, как бочка с вином от близости очага. Кристалина метнулась к служанке, ударила ту под колени, повалила на пол и подмяла под себя. Завопила, зовя стражу. Служанка начала вырываться, и девушка намотала на кулак её растрёпанные волосы, наконец ощутив удовлетворение: её патлы до ужаса бесили.

— Кто передал фрукты?! — кричала Кристалина на ухо служанке. — Это Боремир? Да? Это он?!

Сулема́. Кристалина прекрасно помнила эти белые шарики, которые мама раскладывала по углам дома от мышей, и как белый порошок из них же растворяли в воде и поливали дорожку к дому — чтобы трава не росла и не портила камни. Помнила она, как после такого полива её рвало три дня. Надышалась этого противного сладкого запаха на всю жизнь. Отрава, чистой воды отрава. И спасения от неё нет.

Наконец, дверь отворилась, и на пороге появилось двое мужчин, в одном из которых Кристалина узнала Крива. Тот непонимающе переводил взгляд то на девушку, то на служанку, пытавшуюся цапнуть Кристалину за руку.

— Что встали столбом? — вспыхнула Кристалина. — Мне подсунули отраву. Бегом зовите вашего главу! Иначе я её сама прирежу, — и для острастки несильно ударила служанку затылком об пол.

Крив ринулся помочь подержать женщину, а второй стражник убежал, и под его тяжёлыми сапогами ковёр скатался волнами.

***

Дверь заходила ходуном под ударами. Боремир подскочил к ней и отпер засов, злой, что его побеспокоили так поздно, но, увидев встревоженный взгляд стражника, смягчился.

— Что уже?

— Там… — стражник указал за свою спину дрожащей рукой, — Кристалина… отравили… О-ох…

— Что? — не понимающе спросил Боремир. «Отравили Кристалину?» Сердце бухнуло о рёбра прежде, чем до него дошёл смысл слов. — Какого лешего?!

Боремир грубо оттолкнул стражника, сорвался с места и сломя голову понёсся по проходам, чудом не упал, споткнувшись на пошедшем волнами ковре, и перевёл дух только когда увидел, что Кристалина стояла живая. Быстро собрался, приосанился, нахмурил брови.

— Что здесь происходит? Какое отравление? — прорычал Боремир.

Крив прижимал лицом к полу какую-то чашницу, давя коленом между лопатками и держа её руки сведёнными за спиной. Чашница дёргалась, как уж на костре, и окажись Крив хоть на каплю щуплее, выкрутилась бы из хватки.

— Вот, погляди, — плюнула Кристалина. — Ты говорил, что я здесь под защитой. Где же она, твоя хвалёная безопасность? Меня пытались отравить в собственной спальне, у тебя под носом! Вот, — она толкнула поднос с фруктами так, что тот описал круг на столе, — фрукты полили сулемой. Я что, похожа на крысу или сорняк, чтобы яд глотать?

Боремир опустил взгляд на чашницу, всё не оставлявшую попыток выбраться. Он опустился на корточки и приказал приподнять её за плечи, чтобы было удобнее говорить.

— Ну, — хрипло протянул Боремир, — что ты скажешь в своё оправдание?

Чашница дёрнулась и затихла под его взглядом, а затем прокричала:

— Да чтоб она сдохла! Чудовищное отродье!

Крив хотел ударить её лбом об пол, но Боремир остановил жестом, а чашница продолжила захлёбываться ядом:

— Чародеев не должно быть в тереме! Их вообще не должно быть! Промыслитель всех покарает. Всех! И тебя, — она кивнула на воеводу, — и тебя, — в сторону Крива, — и, — она извернулась, чтобы краем глаза видеть Кристалину, ноздри гневно раздулись, и чашница пророкотала: — Тебя, падаль.

— Достаточно. — Боремир схватил её за грудки, выволок из-под Крива и со всей силы наотмашь ударил ребром ладони по голове, попав куда-то в висок. Чашница затихла, голова запрокинулась. Она потеряла сознание. Боремир кивнул Криву:

— Увести.

— В темницу?

— В поруб, — бросил Боремир. — Будет орать — пристрели. С предателями не церемонятся.

Крив закинул чашницу на плечо и вышел, оставив распахнутой дверь.

Боремир глянул в сторону Кристалины и смутился, до того ему захотелось обнять её и успокоить. Кристалина стояла в углу, почти вжавшись в него, и смотрела не то с испугом, не то с отвращением. Ни того, ни другого Боремиру не хотелось видеть на её лице. Не в его сторону. Он поднял руки в успокаивающем жесте и мягко произнёс:

— С тобой ничего не случилось? Ты не успела проглотить отраву?

Девушка покачала головой, и Боремир приблизился к ней, но не загораживая проход, а встав сбоку, показывая: «Ты можешь убежать, я тебя не держу».

— Тебя могли убить. Я понимаю, — решил начать издалека, успокоить.

— Надо же, ты понимаешь. — Кристалина вышла из угла, встала перед ним. — А не ты ли её подослал? Или, может, князёк решил от меня избавиться? Или какая-то из твоих девок?

Боремир скривился от последнего. Знала бы она…

— Это бешеные поклонники Богу. Не бери в голову.

— Не бери? — вспыхнула девушка. — А может, меня зарезать захотят, мне что, тоже не думать? Ты обещал, — железно отчеканила.

Боремир не знал, как поступить. Стоило ему протянуть к ней руку, как Кристалина отшатнулась, будто в неё тыкали раскалённой кочергой. Значит, и объятия она не примет. Хренова чародейка, он вообще-то не зверька приручает, а с человеком говорит. Не хочет от него заботы — пусть плачет одна в комнатушке. Он сделал всё, что мог. Наверное.

— Я обещал защитить от гнева простого народа, но это, — Боремир ткнул пальцем за спину Кристалины, — самозванка, прокравшаяся во дворец.

Именно, что самозванка. Боремир знал в лицо каждых чашницу и чашника и всю прислугу. Эта же была ему совершенно не знакома. Служанкам в княжьем тереме не пристало ходить простоволосыми, это же не мыльня на тракте, в конце концов. Окажись на месте Кристалины Боремир, так сразу бы вычислил, что дело тут не чисто, но простым созывом стражи не ограничился бы— выкрутил бы отравительнице руки до посинения и вытолкал на растерзание заживо псам. Это сейчас он решил не распаляться перед Кристалиной — девушка и так напугана.

— И что же, от самозванок защиты нет? — едко спросила Кристалина и села на край кровати. — Меня чуть не прикончили, а ты её просто в поруб кинул. Хотя в первые дни со мной ты действительно не церемонился, — с горечью выпалила она.

Сердце обожгла вина. Боремир ведь действительно измывался над ней в первую седмицу, показывая, мол, я тут главный, слушай меня. Он понимал, что всё было неправильно, но кто-то учил его общаться с чужаками по-другому? Боремир — охотник, командующий громадным отрядом головорезов, взращивающий разнузданных безусых мальцов в бравых воинов. Кто знал, что такое же обращение к незнакомой девушке когда-то выйдет ему боком? Ну ничего, у него ещё есть время, чтобы заслужить её доверие. Может, предложить забрать брата во дворец? Или послать ему на подмогу зодчих или хотя бы денег на дерево. Тогда уж Боремир наверняка сыщет милость.

— Я… прости, — только смог выдавить Боремир.

Кристалина смягчилась на мгновение, а затем скривилась.

— Уходи, — обрубила.

Ну что же, в этом была правда — оставить Кристалину одну, не смущая присутствием. Хоть горница была немаленькой, а всё же Боремир занимал большой кусок пространства. Он вежливо поклонился, как знатной госпоже, бросил короткое «береги себя» и через силу вышел, плотно закрыв дверь, — хотелось остаться с Кристалиной, слушать её речи и до самого утра прижимать к себе, как котёнка... Любопытно, как скоро она влепит ему пощёчину, если он назовёт её котёнком?

Уже подходя к своей светлице Боремир почувствовал, что пропах чем-то цветочным и сладко-пастиловым, но при этом свежим. Наверняка это были душистые масла Кристалины. И как он сразу не учуял? Житеслав бы в тот же миг обратил внимание, он очень чувствителен к запахам.

Глубоко вдохнув, Боремиру привиделось, будто его руки приобнимают Кристалину, а её волосы лежат на его груди. Моргнул, и видение пропало. Боремир подумал, что девка действительно на него как-то повлияла, но подумал беззлобно, с лёгкой усмешкой на губах и щемящей радостью.

***

— А ты чего здесь? — внезапно прогремело над ухом.

Житеслав вздрогнул и громко вдохнул от испуга. Грозно глянул на Боремира. Тот был одет в свою привычную кожаную кирасу и белую рубаху. Сложенный плащ нёс на предплечье. От него подозрительно пахло свежестью весенних садов. Успел заскочить в мыльню?

— Мне нужно из дома куда-нибудь деться на время, — устало вздохнул Житеслав и потёр переносицу. — Батя собрался делать амулеты на мужское здоровье. Чтоб девки толпами стояли. А делает он их знаешь, как? Седмицу пьёт какие-то отвары трав, чтобы потом, читая заговор, оросить деревянный срез своим мужским… здоровьем.

Боремир прыснул, а затем согнулся и захохотал.

— А что… не так?.. — задыхаясь от смеха, выдавил он. — Боишься, что на тебя… заговор попадёт? Или может ещё что кроме заговора?

Житеслав скривился:

— Какой же ты ублюдок всё-таки…

Боремир выпрямился, ещё изредка хихикая. Пригладил волосы рукой, но пряди свесились обратно.

— Ой ли я? У твоего батьки вообще с головой всё в порядке? Какой мужик станет носить на себе чужое…

— Зато деньги есть. Но работу его слышать, а тем более видеть как-то не хочется.

Боремир присел рядом, на нагретое солнцем бревно. Ноги по щиколотку утопали в траве, ещё не примятой чужими сапогами. Сзади белела городская стена, впереди открывалось широкое поле и прилесок. В нескольких вёрстах от этого места была деревенька с домами на высоких подпорках, напоминавшими моровые избы. Боремир бывал там и всё звал Житеслава, но тот ни в какую не хотел идти. Ему не нравились эти дома, да и не понимал Житеслав, как можно жить в избе, всем своим видом кричащей о смерти. Боремир его за это не осуждал, и так видел, что друга ломает вся эта возня с трупами. Ему явно не помешало бы сменить деятельность, но, зная его отца, тот просто не позволит. И так уже разрешил знахарством заниматься, хотя по-прежнему скрипел зубами, если видел корешки и отвары в доме.

— Как же я хочу ото всех закрыться, — устало и вместе с тем мечтательно произнёс Житеслав. — Жить на краю леса, кормить комаров, ловить рыбку в речке…

— Карпов? — ехидно спросил Боремир.

— Да, а потом тебе их высылать! — вскипел Житеслав.

— Ну ладно, ладно, не злись так, — перепугался Боремир. А вдруг его приятель уйдёт? Для надёжности воевода приобнял того за плечи, а Житеслав не скинул руку — хороший знак.

Боремир поведал про Кристалину, её внезапное дикое поведение и полнейшее недоверие. Может, кто-то внушил ей, что воевода — чистейшее зло? Не может того быть, чтобы потихоньку оттаявшая девушка вдруг замёрзла снова, и перемена эта была настолько неожиданной, что Боремиру стало страшно. Что он сделал не так? Где оступился? Тут явно замешан кто-то из вне.

— Немудрено, — ухмыльнулся Житеслав, — ты с чужими ведёшь себя как скотина последняя, и с ней как с собакой был.

— Ну, мне по долгу службы так положено, приучился, я не виноват. У меня в подчинении находятся несколько ратей и отрядов. — Боремир развёл руками. — Когда мне лебезить и показывать нежности, если я большую часть дня провожу с воинами и учениками? Только с тобой отдушина да девками иногда.

— Ну да. Хотя люди вроде тебя ведут себя со всеми одинаково. Привыкают. Но со мной ты другой, будто бы настоящий.

— Конечно. Буду я ещё строгость и плохое отношение на близких переносить, — пробурчал Боремир. — Мне мама всё детство говорила не тащить всякую дрянь в дом. Вот я и не тащу, — он широко улыбнулся.

— Ну почти.

— Ну почти…

Дрянью они шутя назвали Кристалину.

Житеслав правильно подметил, что Боремир был как с собакой. Сейчас-то он изменил своё отношение. Даже готов был взять Онагоста, братца её, во дворец. Но Боремир так же понимал, что доверие — штука сложная. Это тебе не уважение воинов добиваться. Тут время нужно. Только малейший шажочек пресекался на корню грубым словом. У него было стойкое ощущение, что с ним играют, как сам он делал множество раз с женщинами, и Боремиру это очень не нравилось. Заслужил ли он такое отношение? Возможно. Но всему должен быть предел.

Боремир откупорил мех с водой, сделал несколько глотков, налил воды в ладонь и плеснул на шею. Капли потекли за ворот, со спины и на плечи по рубахе расползлись мокрые разводы.

— Один из моих бойцов удумал надеть шёлковую кирасу. — Боремир недобро усмехнулся. — Он сказал, мол, красиво, а я ему, мол, вышвырну из отряда. Усы отрастил, а мозгов не прибавилось.

— Мальцы, что ты хотел. — Житеслав размял плечи, проверил суму.

— Устал я уже от них, от этой беготни. Тишины хочется, вот как тебе, а не верховодить мальчишками, но… меня же с рождения учили быть воином. И назвали-то как! Боремир. Борец за мир. Да будь этот мир хоть трижды неладен…

Житеслав подпёр подбородок кулаком и спросил:

— А ты не хочешь из дружины насовсем уйти? Вот взять, всё бросить и уйти.

— Ой, не начинай. Не могу совсем бросить, это уже вшито в меня, передано с молоком матери. Я не выживу в других условиях.

Боремир зачесал волосы мокрой рукой, но они опять свесились по бокам. Его всё ещё беспокоила история с Кристалиной, сколько бы он ни думал, что всему своё время. Ждать он никогда не любил, да и не умел.

Служанка в покоях Кристалины тоже наводила на некоторые мысли, которыми Боремир поспешил поделиться.

Женщина кричала про бога, про его нетерпимость к чародеям. Да, Промыслитель слыл лютым ненавистником искрящихся, осквернявших храмы своим присутствием. Даже воду, которой касались искрящиеся, старались обеззаразить серебром. Кто решил, что Промыслитель так их ненавидел, Боремир не знал, но хорошо помнил время, когда такие вспышки уже случались. Ему тогда было всего семь, он едва научился хорошо держать меч в руках. Отец всё чаще пропадал на заставах и в княжьем тереме, гасил восстания, ставшие такими частыми, что Боремир всерьёз переживал за Станецк — на город ещё никогда не обрушивалось столько огня. А пожары вспыхивали постоянно: горели корчмы и мыльни, ярмарочные развалы, избы и терема, огонь не щадил даже каменные постройки. Гибли десятки невинных людей, а следующей вестью должна была стать смерть княжича Михаила, сына старого князя. Он был старше Боремира всего на год, и Боремир не понимал, как же так? Как жизнь может вот так резко оборваться, когда ты её даже толком не прожил? Отец ходил сам не свой, боялся, как бы пожар не коснулся казарм с молодыми бойцами. Виновных в восстаниях нашли только спустя несколько месяцев и тут же казнили со всей жестокостью, какую только могла проявить дворцовая стража и княжеская дружина.

Из-за чего вспыхнул мятеж? Не только из-за закона о запрете огненных чар. Князь был резок, когда решил, что старые боги уж слишком благоволят искрящимся, значит, пора заменить идолы на единого, удобного ему бога. И откуда-то появился Промыслитель, а затем начали строиться белокаменные храмы. Появились предписания, кому и сколько раз надо ходить молиться святому лику, а кому лучше не появляться в храмах, дабы не оставлять скверну в святом месте. Чародеям, конечно, это не понравилось, и первый всплеск недовольства случился во дворе перед княжьим теремом: отчаявшиеся огненные искрящиеся подожгли сами себя, а заодно и нескольких служанок, пытавшихся их затушить. Тогда-то князь совсем потерял голову, побоявшись, видимо, волны поджогов и пожара во дворце, и запретил огненным чародеям колдовать совсем.

Князь отнял у чародеев кусок существования, а они взамен — маленького княжича и спокойствие в Новослави. Весть о губительном влиянии чародеев разлетелась с неимоверной быстротой, и вскоре все княжества начали истреблять искрящихся, гнать со своих земель, а иных брали в рабство в блудилища. Князь же снарядил дружину из самых бешеных и отчаянных воинов и назвал отряд Белочниками.

— Почему Белочники? — спросил как-то Житеслав. — Уж не из-за рыжих ли волос у тех, кто владеет огнём?

— Нет, — Боремир нехорошо осклабился, — мало быть рыжим — огненные выродки прыгают во время пыток, точно белки в силках. А мы их ловим, чтобы не сбежали.

Боремир находил отголоски прежних восстаний в этом крике женщины и боялся, что его город снова потеряет покой, но страдать начнёт уже простой народ. Что на этот раз придумают люди? Опять нападут и разрушат половину терема? Убьют княжну? Или будут подозревать в чародействе всякого, что в конечном счёте приведёт к грызне и смуте, а то и бесконечной резне на улицах?

Житеслав долго молчал, прежде чем изрёк:

— А в чём они не правы?

Боремир хотел было возразить, но быстро понял, что ему нечего сказать против. Даже спустя два десятка лет люди неохотно верили в Промыслителя, и на то были причины. Житеслав был в торговых рядах несколько дней назад и слышал, как люди говорили о приходе нового бога. Будто бы нынешний только требует даров, и то, лишь затем, чтобы пощадить. За дары он не делал жизнь лучше, но обещал не делать хуже. И новый бог будет достойной заменой навязанного тщеславного Промыслителя.

Боремир не особо обрадовался — новость лишь укрепила в нём страх новых восстаний. Не хватало ещё тушить храмы и людей, а потом разгонять побоища на улицах. Боремир уже ясно видел, как люди выносят намалёванный на холстине лик Промыслителя и под победный клич поджигают, неся на длинных кузнечных щипцах как стяг полыхающую алым и закатным рыжим ткань.

«Да здравствует новая вера. Да здравствует новый бог, справедливый и милостивый».

***

Знаешь, на днях мне снился сон. Такой чудесный, что, была бы возможность, я бы не возвращался сюда.

Там были ты и я. И мама. Мы были на речке, и Маковая так звенела, будто сама Богиня рек пела свои очаровывающие песни. В них даже угадывались слова, красивые и переливчатые, как перезвон колокольчиков. Какие-то заклинания и древние напевы. Мама сидела на мосту, том самом, на котором вечно танцуют русалки, но в этот раз они не танцевали. Их вообще не было. Никаких Навьих существ не было. Босые ноги мама опустила в воду — странно, но вода в этом месте никогда не была так высоко, — а мелкая рыбёшка проскакивала мимо и серебрилась то в свете солнца, то луны — они сменялись. День на ночь. Свет на звёздное небо. И звёзды эти можно было хватать рукой, так низко они пролетали. Ты была в своём шёлковом синем сарафане и рубахе, расшитой диким шиповником и мятликом, стояла по колено в воде и, закатав колоколообразные рукава, составляла немыслимые образы из водяных брызг, поднимаемых рыбьими хвостами. Образы то плавно растекались по воздуху, то кривились в острые клинки и шипы, собираясь в слова, только на одной тебе понятном языке, языке воды. Слова кружились и светились, и в них вплетались ленты созвездий и нити жемчуга лунного сияния. На мне был ярко-алый кафтан с вышитыми золотом подсолнухами, отороченный шёлком чёрного цвета. В руках я держал длинную пастушью трость и искусно раскручивал ею в воздухе, высекая искры из концов и весело хохоча. Когда искр стало достаточно, они соединились в кольца вокруг меня и начали свой нестройный быстрый хоровод, а я запускал в них пальцы, и светящийся танец прерывался, хоровод рассыпался на отдельные снопы, а затем собирался снова. Мама лишь улыбалась нам, и солнце высвечивало её белую кожу до золотистого цвета, делая похожей на отлитую из драгоценных монет статую. В светлых волосах прятались мотыльки, переливаясь перламутром и цветными камнями.

Лишь сейчас я осознал, насколько это всё походило на представление, будто мы скоморохи на ярмарке. Только никакой ярмарки не было, да и народ сузился до одной точки — мамы. Но нам было весело и спокойно, будто так было всегда. Будто где-то есть другой мир, без законов и запретов, где мы не считаемся чем-то сродни смертоносных Навьих тварей. Где мы не люди, но и не боги, что-то между. Да, собственно, мы и сейчас есть это что-то, просто закрытое на тысячу замков. Отпереть бы их все к лешевой матери, и будь что будет.

Снежка, я скучаю. Очень скучаю, не передать, насколько. По тебе, по маме. Я пишу это каждый раз и каждый раз это чувство всепоглощающей тоски всё сильнее. Скорее бы всё это закончилось, и мы снова зажили как раньше. Или хотя бы постарались…

Кристалина вновь и вновь перечитывала строчки о строительстве дома, об обыденной жизни за пределами города, в её родной деревне. Почти любовно оглаживала нестройный ряд буквицы, потому что дальше строчки скакали и становились неравномерными: то высокими и тонкими, то широкими и кривыми — Онагост явно сильно волновался, когда писал. Бедный брат, как же ему невыразимо плохо. Хоть Онагост и не сообщал о том, но Кристалина слишком хорошо его знала.

Её позабавил и в то же время поразил сон. Такие яркие образы и так восхитительно описаны, будто всё происходило взаправду.

— Снежка?..

Кристалина захлопнула книгу с письмом, выругалась и грозно зыркнула на Боремира, нагло нависшего над ней.

— Нехорошо читать чужие письма, — шикнула она.

— Ладно-ладно, — замотал Боремир руками. — Приношу извинения. Но, погоди-ка, почему Снежка? Ты вроде чародейка воды, а не дочь Богини-Пряхи.

Кристалина задумчиво поджала губы, будто забыла историю этого прозвища. Ей нужно было время, чтобы определиться: сказать правду или послать к такой-то матери?

— Просто будучи маленькой я провалилась зимой под лёд, — начала Кристалина, осторожно подбирая слова, — и пока мама с братом меня доставали, взбила воду в рыхлый кисель из снега. Так Онагост меня и прозвал за это — не каждому взрослому-то чародею дано сделать снег из воды, что уж говорить о девочке трёх лет от роду. Но я хорошо овладела чарами мороза. Не без помощи брата, правда…

Кристалина искоса посмотрела на Боремира, который старательно делал вид, что всё понимает.

Вот она, прекрасная возможность.

— Послушай, Боремир, — Кристалина развернулась на табурете, закинула ногу на ногу. — Мы с тобой знакомы уже больше дюжины дней, а всё продолжаем переругиваться.

— Это правда, — кивнул Боремир и сглотнул.

Воевода ухмылялся, но Кристалина видела, что тот пытается скрыть улыбку. Она положила ладони ему на грудь и заглянула в глаза со всей женской обаятельностью, на какую была способна деревенская девка.

— Так давай погуляем сегодня под луной в прилеске, — перейдя почти на подобострастный шёпот, сказала Кристалина. — Будет красиво, я тебя уверяю. Заодно поговорим, узнаем друг друга лучше. Я же не просто гостья в тереме, а почти соратник.

Боремир, казалось, перестал дышать, а его щёки — ну надо же! — зарделись как у блудницы в храме. Он взял её за руку осторожно и трепетно, будто Кристалина могла рассыпаться, и закружил в танце, звонко смеясь. Наклонился и поцеловал белые костяшки пальцев, не отводя взгляд.

— Ну хорошо. Тогда жду тебя у ворот во двор. Стражников я предупрежу, — подмигнул Боремир и умчался по проходу, судя по звукам, вприпрыжку.

Ну надо же, думала Кристалина, такой непробиваемый предводитель и так легко его оказалось обдурить. Повёлся на красоту, дубина. Это лишний раз доказывало, что он хотел поухаживать за Кристалиной, а потом воспользоваться. Ну ничего, ничего… Заглянет солнце и в наше оконце.

Вечерело, и над городом курился дым из печных труб. Это в деревнях иногда топили по-чёрному, а в городе так было нельзя. Солнце красило лес в медный и рыжий, словно Онагост оделся в свой привычный зелёный кафтан и дубового цвета сапоги. Последние неверные лучи играли на украшениях, рассыпанных по постели.

Боремир ждал её внизу. Перед глазами всё стояло его лицо, лучащееся счастьем. Сердце защемило от непонятной тоски и тревоги. Может, зря она задумала сбежать вот так подло? Стоило сначала поговорить о выходе за пределы города. А потом потихоньку подобраться и к разговору о полном возвращении. Но у неё было мало времени, и так засиделась. Некогда подступаться, надо действовать напролом. Сейчас или никогда.

Вместо туфель Кристалина надела сапоги, самые удобные, чтобы проще было бежать сквозь лес. Платье простое, без золота и парчи. Пусть всё останется здесь, в тереме, в её будущей бывшей спальне. Сверху Кристалина накинула тонкий кроваво-алый плащ, оттеняющий её волосы и белую кожу. Под плащом же спрятала несколько ожерелий, а в рукавах — браслеты. Продаст на ближайшей ярмарке. На голову повязала очелье с кольцами — пусть её одежды не привлекают внимание Боремира своей простотой. Крутанувшись возле зеркала, она не без грусти отметила, что заметно схуднула, и теперь даже рубаха-коротёна не спасёт, не придаст формам былой округлости. Кристалина выдохнула и направилась вон из спальни, к лестнице и дверям наружу.

Как и было обещано, Боремир стоял, спиной прислонившись к воротам, а увидев Кристалину, вмиг отлип и метнулся к ней. В вечернем свете его слишком светлые волосы красиво окрасились в закатный рыжий, а льдисто-голубые глаза стали зеленоватыми. В простой белой рубахе с вышивкой по краю — пытался подражать её деревенским одеждам? — и широким чёрным поясом, подчёркивающим стройный стан. Подбородок привычно обрамляла короткая белая борода.

Бесспорно, красив, и, не окажись он Белочником, Кристалина даже разрешила бы за ней поухаживать. Но за красотой скрывалась тьма, что поглотит, стоит только дать ей волю.

Кристалина сошла со ступеней. От предложенной руки отказалась, и они вместе, держась на расстоянии шага друг от друга, вышли за ворота.

Это было опрометчиво, выходить с ним за город. Туда, где нет людей. Идти в прилесок с человеком, которому ничего не стоит прислонить её к дереву, зажав рот ладонью, и задрать подол. Его сильные мышцы Кристалина успела оценить. Любопытно, о чём он думал и что представлял, когда ждал её?

Разговор шёл легко и непринуждённо. Кристалина не открывалась больше, чем того требовало дело, а Боремир не старался залезть в душу и вёл себя очень сдержанно, но вместе с тем нарочито кротко, будто боялся спугнуть её. Решил сменить гнев на милость? Что же на самом деле творилось в этой голове?

На ярмарочном развале было ни души. Боремир заботливо предложил зайти в корчму, находившуюся рядом, подметив, что Кристалина пропустит ужин, но та лишь отмахнулась. От напряжения кусок в горло не лез. Она боялась, ох как боялась, что её план сорвётся, и всё пойдёт не так, как задумано. Что стоит им только выйти за белокаменные стены, как у Боремира снесёт голову от похоти, которую он так старательно скрывал. Боги, ну почему же она такая дура?

— Можешь пообещать, что не станешь сердиться, когда я задам вопрос? — сказала Кристалина и надула губки. Боремир кивнул, и она продолжила: — Когда я смогу вернуться домой, в деревню?

— Куда? — переспросил Боремир. — Но разве…

— Нет, стой, я зря спросила. — Действительно зря. А то подумает ещё, что она решила сбежать, предложив прогуляться.

— Да погоди ты…

Кристалина не на шутку перепугалась и затараторила:

— Забудь. Забудь. Сдуру ляпнула. Пойдём лучше, а то всю красоту пропустим.

Боремир поджал губы и внимательно посмотрел на неё. Кристалина постаралась сделать непроницаемое лицо. «Хоть бы, хоть бы ничего не заметил». Окинув её взглядом, он отвернулся и вздохнул.

— Вообще-то, я хотел извиниться за тот случай с ядом, — виновато протянул Боремир и покачал головой. — Видимо, я совсем тебя напугал, раз ты даже свои желания замалчиваешь. Пойми, я не желаю тебе зла, хоть поначалу и было наоборот. Я никогда не встречался с чародеями воды, и каково же было моё счастье, когда я нашёл тебя. Да, я вёл себя как скотина, но на то я и Белочник, нам с детства внушают ненависть к чародеям. Но я хочу по-другому и я буду пытаться. С тобой, с братом твоим. — Кристалина удивлённо обернулась, не веря своим ушам. — Ты нужна не столько людям в тереме, сколько мне, потому что я… — Он запнулся и покраснел, что-то забормотал неразборчивое. Не приведите боги, ещё скажет, что любит её. Кристалина точно рассмеётся ему в лицо и тут же получит по шее.

Но её действительно поразила речь. Либо Боремир заготовил её заранее, потому что такую реку слов просто так не придумаешь, а искренности Кристалина от него не ждала. Хотя, кто знает, — потянуло загрубевшего воеводу на откровения. Неужели её поведение так на него повлияло? Значит, вот так красавицы получают от мужчин всё, что захотят?

Боремир смотрел вниз, будто его так занимали носки его сапог. Что же он не договорил? Ох уж этот Белочник.

Хороший бы вышел из них союз: преступница и палач. Онагост рассмеялся бы, узнай он о мыслях сестры. Какой ещё союз? Может, и детей ему родить, маленьких бельчат? Все светлые, крепкие в отца и чародеи в мать. Смех да и только.

Может, никакой опасности на самом деле и не было? Кристалина просто придумала себе всё, поверила слухам. Боремир ведь действительно стал лучше к ней относиться, а если бы хотел навредить, то давно бы навредил. Такие берут всё и сразу.

Чем ближе они подходили к воротам, тем больше Кристалину одолевали сомнения.

Может, действительно превратить вечер в простую прогулку и разговор по душам? Не идти в лес на ведьминский обряд, а остаться здесь, отужинать вместе в тёплой корчме, а потом разойтись по своим половинам терема? Боремир же не стал злиться, когда она задала вопрос. Просто поговорить про дом. Про брата. Про маму. Даже если Боремир действительно её любит, пусть, она примет и это.

Они миновали ворота, когда солнце село за горизонт. Тьма сгустилась, и спасали только огни, зажжённые на стенах.

— Боремир, послушай, — «Ещё ведь не поздно всё остановить?». — Я признательна тебе, что ты решил измениться, но, чтобы ты себе ни придумал, я не та, кто должен быть рядом. Я бы хотела вернуться домой. — Сказала и подняла на него глаза.

Боремир стушевался, будто его отчитали, как мальчишку.

— Домой, — повторил, будто попробовал на вкус. Развернулся, сверкнув глазами. — А у тебя разве есть дом? Не думаю, что твой брат успел его отстроить. Будешь жить в хлеву со скотиной? Не лучше ли остаться в тереме, в тепле и сытости?

«И безопасности», — недобро усмехнулась Кристалина.

Если соврёт, что дом отстроен, может поплатиться — Боремиру ничего не стоит послать дружинника на разведку. Ну почему же её так не любят боги? Ах да, их же нет в Новослави.

Прилесок щерился, и в темноте казалось, что ветви корчатся в боли. Далёкий огонь отплясывал на каплях влаги на траве, и она выглядела усыпанной непотухшим пеплом. Боремир, как на зло, не дал точного ответа. Было бы у неё больше времени… Хотя Кристалина сама решила, что его мало. Куда гонится? Что если за свободой скрывается скорая смерть?

С каждым мигом её уверенность таяла всё больше, Кристалина была готова развернуться и убежать. Дрожащими руками она проверяла браслеты, чтобы те не выскользнули из рукавов раньше времени. Сколько же трудностей Кристалина сама себе создала. Она же действительно в безопасности и тепле, живёт как княгиня, в собственных покоях, когда обычная челядь спит в подземной части терема. Рядом с ней мужчина, которому она явно полюбилась. Всё хорошо, всё хорошо, родная. Вернись, не делай зла, не совершай ошибку. Оглянись вокруг, всё хорошо. Ведь так?

Тревога притупилась, стоило услышать женские голоса из глубины леса. Они зашли так далеко, что успели дойти до обрядового места, а Кристалина и не заметила. Вот сейчас всё и закончится.

— Что это? — насторожённо спросил Боремир. Кристалина заметила, что руку он положил на меч.

— О, ты не знаешь? — наигранно удивилась Кристалина. — Сегодня великий праздник, когда земля проснулась и отдала растениям последние капли жизни. В это время они как никогда сильны, и некоторые знахари устраивают обряды, когда собирают травы.

— Никогда о таком не слышал.

«Конечно».

Чем ближе они подходили к месту, тем ярче ощущался в воздухе чад костра. Боремир вроде бы поверил, и Кристалина выдохнула. Она почти не соврала, разве что о времени празднования — оно приходилось на один из дней русальей седмицы. Женский визгливый хохот и глубокие напевы оседали в голове, будто колдовство. Да, сейчас на прогалине вокруг костра бегали не знахари, а самые настоящие ведьмы. И не травы они собирали, а совершали свои страшные обряды, и от ощущения плотности наговоров становилось тревожно и зябко.

Кристалине как никогда захотелось сбежать. Пусть её держат в тереме, пусть она не видит брата, пусть мама покоится с миром, если её не похоронили в общем кургане. Пусть она никогда не познает вкус смерти и собственного предательства. Она устала, она ведь просто устала. Уберегите боги её душу от ошибки. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Боремир беспокойно всмотрелся вглубь леса, туда, где танцевали тени. Кристалина пригляделась и, наконец, поняла причину его волнения. Одна из теней отделилась от костра и медленно, как хищник, двигалась в их сторону. Меч блеснул в воздухе быстрее, чем Кристалина поняла, что теней стало несколько.

— Отойди за мою спину, — тихо, чтобы слышала только Кристалина, процедил Боремир. — Если меня ранят — беги.

Кристалина увидела решимость в его взгляде, готовность защищать. Ей стало невыразимо жаль этого человека. Боремир ей доверился, а она привела его на гибель. С другой стороны, кто силой затащил её в терем, к врагам и умерщвил маму? Кто измывался над ней, заставляя чаровать до потери сознания и крови из носа? Её дозволения никто не спрашивал, вот и она отплатит той же монетой.

— Боремир…

— Отойди, я сказал, — перебил её воевода и покачал головой: — Ты ошиблась, девочка. Это не знахари. Это ведьмы.

Боремир сжал челюсти, и углы подбородка стали такими чёткими, будто вытесанными из камня. Из темноты шагнула женщина, простоволосая и босая. Тяжёлые чёрные пряди висели по бокам, делая её лицо похожим на лик утопленницы. Рубаха до пят была перемазана в золе и земле. Следом за ней вышло ещё несколько женщин. Их хищный взгляд и оскал не сулил ничего хорошего.

— Боремир, я знаю.

— Тогда отойди.

— Нет. Они ничего мне не сделают. Им нужен ты.

Слова прогремели в тишине, осыпались тяжёлыми камнями. Глаза воеводы расширились, но он не отвёл взгляда от ведьм. А те зашипели свои наговоры, сливаясь в один нестройный шелест.

— Значит, это всё подстроено. Так?

Голос вмиг переменился, стал ледяным. Ни тени прежней доброжелательности и снисходительности. Наверное, сейчас он запросто перерубил бы чью-нибудь шею, и Кристалина могла предположить, чью именно с бо́льшим удовольствием.

— Считай, что так.

Слова потонули в женском крике. Пара ведьм набросилась на Боремира, и тот скинул их с себя, замахнулся мечом, мазнув по плечу одной из нападавших, и та отшатнулась. Руку Боремира оплела верёвка, сильно дёрнула, и меч выпал из ладони. Громко ругаясь, Боремир метнулся за ним, но на спину прыгнула одна из ведьм и повалила на землю. Какой же недюжинной силой обладала та, что смогла сбить с ног мужчину вдвое больше себя. Несколько ведьм мгновенно подбежали и связали ноги и руки, которыми Боремир безуспешно пытался схватить и скинуть женщину, сидевшую на нём.

— Ты… — выдохнул Боремир, силясь повернуть голову так, чтобы лучше было видно Кристалину. — Вражья сволочь…

Он дёрнулся и зашипел от боли, и Кристалина заметила, что по его рукам заструилась кровь. Верёвки оказались колдовскими путами, выпустившими шипы.

Ведьмы гортанно запели и неловко поволокли мужчину по земле, цепляя листья и ветки. Кристалина хотела остаться в стороне и не видеть обряда, не думать о том, что натворила, но невольно шагнула за ними. Она знала, что ведьмы убьют его. Им нужен был крепкий мужчина для страшного таинства, и Кристалина его привела. Своими руками выковала ему смерть. Не такую, какой пристало пасть бравому воину, а паршивую, нищенскую. Кинула его, как кусок мяса собакам.

Предатель. Убийца.

— Прости, — зашептала Кристалина, даже неуверенная, что Боремир услышал, но он выгнул шею так, чтобы её видеть, и лязгнул зубами в оскале. — Я не могла по-другому. Я хочу домой. — Она подняла глаза, в которых уже стояли слёзы. Кого она оплакивала?

— Нет тебе прощения, тварь! — вскричал Боремир и рванулся вперёд, в попытке встать на ноги, но скорчился и бессильно повалился на землю.

Несколько ведьм, подняли его, ослабшего от боли, и прислонили к резному столбу, не то просто большому бревну, не то идолу с капища. Плотно обвязали верёвкой, всё той же, что и на руках. Боремир не спускал глаз с Кристалины, может, ждал, что в ней проснётся совесть и она освободит его. Во взгляде — ни капли прежней расположенности. Ни ненависти, ни мольбы о пощаде. Только пустота, холод и сталь.

У подножия столба складывали хворост, а Кристалина всё стояла неприкаянная, пытаясь заглушить голосок вины. И даже когда хворост занялся огнём, она не шелохнулась. Но стоило огню лизнуть кожу сапог, Кристалина вдруг отмерла и осознала, что она на самом деле натворила. Надо было уходить, но Кристалина понимала, что не может просто так оставить этого человека мучительно умирать, девичье сердце не выдержит, сколько бы она ни зажимала уши, чтобы не слышать его криков, что скоро разнесутся окрест леса. И Кристалина сделала то единственное, на что была способна.

Огонь перебрался на штаны, но Боремир терпел, и неизвестно сколько сил было в мужчине, раз он только сжимал челюсти так крепко, что казалось, зубы раскрошатся. Кристалина зажмурилась и махнула рукой, как она умеет. Тут же почувствовала приток силы к пальцам и как вокруг неё заклубилась влага, мелкими каплями оседая на листьях и земле. Кристалина открыла глаза только когда вода перестала приходить к её рукам, и увидела лишь обтянутые сухой кожей кости, одежды которых тут же объял огонь. Она погубила человека, который, возможно, любил её. Скольким людям, что её любили, она успела сделать больно?

— Прости меня! — закричала девушка изо всех сил и громко всхлипнула, сглатывая слёзы, и звук потонул в протяжной гортанной песне ведьм.

Всё было кончено. Не осталось больше человека, способного сдерживать её волю. Но нужно было сделать кое-что ещё. Кристалина развязала очелье и швырнула в костёр — пусть те, кто найдут его, думают, что она сгорела вместе с Боремиром. Так будет правильнее и надёжнее. Так её не хватятся раньше времени. Да, ей были ценны эти кольца, но жизнь стоила дороже.

Кинув последний раз взгляд на прогорающий столб, на ведьм, что сгрудились у его подножия и вымазывали лица пеплом, напевая что-то на незнакомом наречии, Кристалина развернулась и понеслась что есть силы через лес, туда, где её не найдут в ближайшие пару дней. Схоронилась бы в Полынной, да только каждая собака знала её и могла сдать. Поэтому она решила держать направление к восточной части леса, к домам на высоких столбовых опорах.

***

День начался с плохих новостей. Боремира не оказалось в спальне, ровно как и Кристалины, пришлой чародейки. Стража подняла на уши весь двор, и княгиня едва не прознала о случившемся, иначе беды было бы не миновать.

Поначалу кинулись осматривать казармы и корчмы, мыльни и блудилища, но, когда ночные дозорные на воротах сказали, что видели, как оба пропавших выходили за пределы города и не вернулись, отряд направился в сторону леса и поселений. Житеслав, не выдержав, напросился с ними.

Десяток мужчин прочесали ближайшие деревни и лесные окрестности, и Житеслав был с ними и всё видел. И хотел бы забыть.

Едва почувствовав запах гари и палёной плоти на подходе к поляне, Житеслав заволновался. Пропажа Боремир и так застала его врасплох, а вперемешку с вонью, которую Житеслав ощущал не раз на дню, тревога обострилась. Ещё не дойдя до места очага, он знал, что найдёт там.

Прогалина. Сгоревший столб. Серые человеческие кости под ним же и меч Боремира неподалёку, в траве. Несколько мёртвых выпотрошенных женщин. Кровь, кишки и части тел повсюду. Земля взрыта, и было не понять, сколько мёртвых людей на самом деле находилось на поляне.

Среди золы и пепла, под костями, Житеслав нашёл кольца Кристалины.

Он не хотел верить и до последнего убеждал себя, что это всё совпадение, что сейчас Боремир вернётся в терем, к своим молодым воинам, или приведёт Кристалину после ночи в снятой комнате. Как обычно хлопнет Житеслава по плечу и расскажет очередную историю о любовных похождениях. И всё будет хорошо. Всё будет как раньше.

Не будет как раньше, думал Житеслав, до боли закусив костяшки пальцев. Он не помнил, как добрался до спальни Кристалины, не помнил, кто его окликал по дороге. Но стоило сесть на криво заправленную кровать с россыпью украшений, как к Житеславу наконец пришло осознание, и его охватили отчаяние и боль.

— А ты что же, помирать собрался? — спросил Житеслав.

— Нет, конечно, ты что. Моя смерть будет благородной. — Боремир выпятил грудь. — Я умру в бою. Паду как бравый воин. Лет эдак через шесть десятков…

— …Ты так печёшься о моей жизни. Приятно, что ты ценишь своего единственного друга, — подмигнул Боремир.

Житеслав фыркнул и отшутился:

— Ещё чего. Я запросто новых друзей найду, не так уж ты мне и дорог.

Боги, боги, за что же вы так с ним.

Житеслав перерыл все сундуки Кристалины в надежде найти хоть какую-нибудь зацепку, которая показала бы, что всё это — лишь хорошая игра. Они просто всех обдурили и сбежали жить свою счастливую жизнь. И хоть бы, хоть бы оно так и оказалось. Но Житеслав не смог найти ничего и в бессильной ярости смёл со стола ларец с украшениями — те посыпались, звонко отскакивая от пола — и чернильницу.

Чернильница. Надо написать её брату. То-то он обрадуется, что его сестру зажарили, как свинью на вертеле.

Житеслав поднял чернильницу, благо, та не раскололась и не открылась. Нашёл пергамент в книгохранилище и гусиное перо. Решил не терять время зря и тут же сел составлять послание, выкладывая всё как есть. Слёзы душили, и буквы расплывались под ними, но переписывать Житеслав не хотел. Он сгорбился над столом, роняя солёные капли. В таком виде его застала одна из служанок.

— Эй, — позвала она. — Ты чего это?

Житеслав оторвался от письма и взглянул на служанку. Та скривилась.

— Чего ты разнылся как девка, — проворчала она. — Настоящие мужчины не плачут.

Житеслава перекосило. Да что эта девка вообще понимала? Куда она лезла?

— Настоящие мужчины не боятся, что их мужественность испарится, если они покажут свою человечность, — надломленным голосом пробубнил Житеслав. — Убирайся.

— За тем и пришла, — взмахнула она тряпкой.

— Пошла вон! — вскричал Житеслав, грубо толкнул служанку и захлопнул дверь. Вслед ему раздались ругательства, но Житеславу было не до взбалмошной девки.

Дело оставалось за малым. Найти гонца и передать письмо. Сургуч Житеслав взял красный, когда как кмети брали жёлтый либо зелёный, но этот раз был исключительным. Чем ярче будет печать, тем важнее послание и тем быстрее его доставят. Налепив печать с голубкой, он протяжно выдохнул, сдерживая волну отчаяния.

Житеслав не верил ни в одного из богов, но сейчас он так сильно хотел к кому-то воззвать, что, если не сделает этого — точно свихнётся или до крови собьёт костяшки о дерево.

***

Онагост обеспокоенно подскочил, когда увидел княжьего гонца. Не мальчишку, какие прибегали от Кристалины, а настоящего посыльного, с гербом на броши. Мужчина спросил, с тем ли человеком — Онагостом — он говорил. Затем, услышав утвердительный ответ, деловито порылся в суме и вынул письмо, ровно сложенное и запечатанное рдяным сургучом. «Красный», — подумал Онагост, и сердце испуганно подпрыгнуло. Красным запечатывали особо важные послания. Дрожащей рукой Онагост взял письмо, подкинул пару монет гонцу и нетерпеливо сломал печать, едва отойдя к сараю. Из письма выпали холодные вещицы — Онагост едва успел поймать их у земли. При подробном рассмотрении он узнал височные кольца Кристалины, покрытые чёрным налётом, будто украшение непродолжительно держали над огнём. Онагост впился глазами в письмо, с первого взгляда определив чужой почерк. Местами буквы расплывались: видно, тот, кто его писал, плакал.

Да что, леший вас побери, происходит?!

С каждой строчкой Онагост становился всё мрачнее. Огненно-рыжие брови домиком сошлись над переносицей, Онагост медленно сполз по стене. Письмо в ладони ходило ходуном, и он медленно положил его на траву. Посмотрел перед собой в пустоту, несколько раз глубоко и судорожно вдохнул и закричал, обхватив голову руками. Перед глазами всё поплыло прежде чем Онагост закричал во второй раз и разрыдался, не заботясь о том, услышит ли его кто-нибудь. Он зажал рот руками, сдерживая новый крик, давя так сильно, будто это могло бы заглушить боль.

Сбылись худшие его опасения.

Онагост, у меня плохие новости. Ночью в лесу у ворот города неизвестные провели обряд. Их место нашли стражники, я тоже был там, и на прогалине творился настоящий ужас. К столбу, судя по всему, некогда был привязан Боремир. Точнее, то, что от него оставил огонь — кости под сгоревшим идолом. От Кристалины я нашёл только височные кольца — те самые, которые она привезла с собой из дома. Не знаю, что они сделали с твоей сестрой, наверное, растащили по кусочкам. Кристалины уже нет в живых, будь уверен. Если ты искал с ней встречи, то я вложу в письмо кольца. Может, так тебе станет легче. Понадобится помощь — приходи ко двору, мне передадут о твоём визите. Вместе что-нибудь решим.

Житеслав.

Глава 9

— Иди, Сева, поцелуй бабушку лоб.

Мальчик склонился над сморщенным белым лицом старухи и скривил губы. Недовольно буркнул:

— Не буду… — И отступил на несколько шагов.

— Как это — не будешь?! — вскинулась мать. — Почему не будешь?

— Она воняет.

— Целуй. Или ты хочешь, чтобы она запомнила тебя бессердечным?

Мальчишку схватили под локти и потянули к столу.

— Не буду целовать! Она противная! Не буду! Не буду! Не буду! — Он захлёбывался криком и словами, взбрыкивал. Несколько раз свалил по паре свечей, но его отец успел их поймать, лишь закапав пол воском.

— Несносный, так нельзя с мёртвыми. Она ещё вернётся за тобой… О, гляди, уже пришла.

В сенях что-то железно загрохотало, и мальчишка заверещал пуще прежнего, лягнул в живот державшего его мужика и повалился на пол. Мгновение — хлопнула дверь, и он уже мчался по дороге — это Житеслав увидел через открытое оконце.

Пузатый мужичок утёр взмокший лоб рукавом, выдохнул:

— Нехорошо это…

Отец мальчишки, Лад, подошёл к телу на столе и глубоко вдохнул.

— Действительно, пахнет прескверно. — Он обернулся на Житеслава. — Я же оплатил масла. Почему такой смрад?

Житеслав пожал плечами, а сам задумался. Старуха была худой и сухой, без следов гниения, будто кто-то выпил из неё жизнь вместе с кровью и всеми остальными жидкостями. Вяленая рыба, не иначе. От чего тогда мог быть запах? Пёс его знает, принесли к столу, и ладно. Разбираться ещё, почему какая-то мёртвая старуха воняет, Житеслав не собирался. Он вообще не собирался с ней разбираться — отец заставил, и Житеслав натёр мягкую неживую кожу душистым восточным маслом. Хватит с него.

— Дома поговорим, — процедил отец так, чтобы его слышал только Житеслав, и от этого свистящего говора в животе зашевелился холодок.

Погребение окончилось слезами и криками плакальщиц. Житеслав сбежал как только умолк последний наигранный всхлип. Его угнетали чужие крики. Смерть есть смерть, и делать её краше или глубже — бесполезно. Только отец восхищался обрядами — предвкушал скорую наживу.

Темницу поставили не в самом сердце города, но около него. Червь, жрущий сладкое чрево. Людей оттуда почти не выпускали, большая часть просто сгнивала, доживая остаток жизни в тёмном подземелье на тонкой соломенной подстилке. А умирали чаще всего зимой: темницу не отапливали, и люди просто-напросто замерзали. Не самая приятная смерть.

Житеслава стража узнала сразу и пропустила без лишних вопросов. Раньше ради этого человека сюда ходил Боремир: приносил лекарства, тёплую одежду, а однажды даже пронёс прялку. А теперь некому.

Ступенька за ступенькой, стук подошвы эхом отражался от каменной кладки. Житеслав подхватил со стены один из зажжённых пламенников, и идти стало легче. Поворот, ещё поворот. Взгляд нашёл нужную клетку, единственную освещённую изнутри огнём.

Женщина сидела в самом углу на лавке и оглаживала новую пряжу. Прялка стояла здесь же. Удивительно, как только разрешили пронести острое в темницу. Веретеном можно было заколоть либо себя, либо стражника. А то и вскрыть большой замок.

Житеслав откашлялся — не для привлечения внимания, скорее от сырости, но женщина уже подняла на него взгляд. Мягко прошелестела, поднимаясь на ноги, свежей рубахой и зипуном, явно принадлежавшим кому-то из господ. В плечах он был ей широк, а глубокий синий цвет оттенял пшеницу косы, переброшенной на грудь.

— Здравствуй, — сказала она. — А где Боремир? Ты пришёл меня хоронить? — Лёгкий смешок слетел с её губ.

Нехорошая шутка для такого места.

Женщина склонила голову набок. Такая мягкая, такая женственная. Её бы одеть в дорогое платье и отвести в терем, а не держать в жутком грязном подземелье.

И имя ей однозначно подходило. Любица.

Житеслав покачал головой и поджал губы.

— Нет. Он больше не отдаёт приказы.

— Вот как. — Любица задумчиво пожевала губы. — Наверное, ты пришёл не просто так, да? Как там дети?

Она присела на край лавки, перекинув косу на спину. Свет пламенника отражался от стен, и на лице Любицы плясали блики. Было не понять, что выражало её лицо, но скоро оно точно будет перекошено скорбью.

— У меня для тебя есть новость, — сказал Житеслав и заметил, как Любица напряглась.

Что же, он делал это множество раз, сделает и сейчас.

— Твоя дочь. Она…

Любица подскочила, обхватила руками прутья и прижалась к ним лбом.

— Говори! Что с ней?

Немного замявшись, Житеслав сказал тихо, с хрипотцой:

— Она умерла. Её сожгли на костре. Мне жаль…

Любица отстранилась от прутьев.

— Моя дочка...что?

Даже в полутьме он увидел, как зрачки Любицы расширились. Простонав срывающимся голосом «о боги», она зажала рот рукой и, часто задышав, разрыдалась.

Ему было жаль, но кто, как не Житеслав, сообщил бы об этом? Только поклоннику смерти легко видеть чужие стенания, переносить людской ужас. Житеславу не привыкать. Но даже сейчас ему стало неизъяснимо жаль эту женщину. Наверное, потому что он знал Кристалину и много слышал о ней от Боремира.

Боремир.

Сердце пропустило удар.

— Я понимаю твои страдания, — пробубнил Житеслав, всё ещё ощущая тяжесть в груди. — Я ведь тоже...

— Ни хрена ты не понимаешь!

Любица утирала слёзы. Её глаза покраснели, а нос опух, и всё равно она не растеряла своей красоты и чего-то нездешнего, княжьего. Все эти плавные движения, тонкие пальцы, хоть и покрытые мозолями и маленькими белыми шрамами. Что-то было в ней от знати, и Житеслав всё чаще ставил под сомнение её кметское происхождение.

— Онагост тоже знает. Я отправил письмо.

Любица застыла, перестала рыдать. Обхватила прутья и, всхлипнув, хрипло произнесла:

— Онагосту нужен отвар. А для отвара нужны травы. Ты ему поможешь, — ткнула пальцем в Житеслава. — Доставай пергамент или бересту. Хоть на лбу себе нарисуй.

И Житеслав записал рецепт, что изложила Любица. Он не знал, зачем ему вообще помогать Онагосту: их ничего не связывало кроме Кристалины, да и та уже разлетелась по воздуху, удобрила почву. Говорили, будто на могилах чародеев сами собой вырастают подсолнухи, но Житеслав знал, что это красивые россказни. На самом деле подсолнухи сажали родные умершего, а если родных не находилось, то и лекари могли принести семян. Считалось, что чародейская сила впитывается в цветок, а чёрные зёрна с частичками чар разносят птицы, и там, где они опадали, вырастают самые красивые цветы, самые плодородные кусты и деревья. Семена подсолнуха использовали ведуньи и ворожеи, волхвы и знахари. Ими наносили вред и порчу, а если праздная женщина съест такое семечко, то ребёнок непременно родится чародеем и будет мучиться всю жизнь, тянуться к той могиле, на которой рос цветок, что передал ему силу. В конце концов, такой чародей постепенно умирал, ведь сила влекла его обратно к хозяину, в мир Нави.

Красивые сказки — Житеслав в них не верил. Он повидал столько смертей, что лучше бы действительно птицы разносили эти зёрна, а не лесные звери — гнильё по округе, работы было бы меньше. А так ходи, собирай этих людей, как черепки от разбитого кувшина.

Наскоро попрощавшись и взлетев по лестнице, Житеслав выскочил из темницы. Грудь пекло от бега, и он не мог надышаться чистым воздухом после затхлой сырости.

Что же, дело оставалось за малым. Зайти домой и взять нужные травы и корни. А Любица пусть обдумывает весть о гибели в одиночестве. Ей всё равно придётся вернуться домой — Боремира больше не нет, вместо него назначат нового воеводу, а тот отпустит женщину, что обманом закрыли под замок.

Рецепт Житеславу казался сомнительным и самым обычным, но что простолюдинка — (или всё-таки госпожа?) — знала о травах? Едва ли хотя бы половину того, что знают лекари. Но раз отвар помогал Онагосту, то кто Житеслав такой, чтобы что-то говорить? Кто, как не Житеслав мог знать, что на разных людей снадобье действует по-разному.

Уже у ворот Житеслав окликнул возницу и, сунув в руку старика несколько медяков, плюхнулся в мягкое сено в телеге. Идти под палящим солнцем не придётся, и настроение поднялось. Сейчас бы в реку окунуться… От сгоревшего дома недалеко протекала Маковая, вот там и охладится. Но сначала домой.

***

Куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда. Ноги сами несли в какую-то сторону, за спиной — пестерь с остатками снадобья, одеждой и запасом еды — всё то сухое, что Онагост и Кристалина сушили прошлым летом, что не успели продать и что сохранилось после пожара, — немногое, очень немногое. Но на первую седмицу хватит.

Онагост не знал, в какой край податься, но был уверен, что сюда он больше не вернётся. Здесь его ничего не держало, и оставаться в этом доме, в этой деревне он больше не мог.

Его душили слёзы, хотя прошла уже добрая половина дня, и солнце неумолимо клонилось за деревья, — достаточно времени, чтобы перестать горевать. Перед глазами всё плыло, Онагост даже не помнил, куда именно направился, выходил ли он за околицу деревни, в какой стороне город. Да и куда он вообще шёл, леший бы вас побрал?!

Голова на миг закружилась, и Онагост запнулся о торчавший из земли корень. В попытке удержать равновесие рука упёрлась в кору, живо вляпавшись в смоляные подтёки. Под ногами зашуршал ковёр из крупных иголок, где-то вдалеке вкричала неясыть, совсем рядом стучал дятел.

Иглы, сосновая смола, птицы… Он что, в лесу?!

На мгновение в груди стало горячо, но от приступа — от страха, затем внутренности похолодели.

Боги, какой же он безумец! Пойти в лес, да ещё и ночью. Чем он вообще думал?

Ничем, в том-то и дело. Разум затуманился, стоило закинуть пестерь за спину, и заработал только сейчас.

В самом деле, что же он творит? А…что ему ещё делать? Куда податься? Дома нет, семьи нет, в деревне быстро прикончат, ведь Белочники наверняка знают о нём и захотят наведаться в гости.

Уж лучше скитаться одиночкой, чем быть повешенным в родном месте на потеху людей.

В народе говорили: лес не возвращает людей. Тех, кто заходил слишком глубоко, он забирал себе и превращал в прислужников Лешего, лесавок или ещё какую тварью. Лес живой, лес сохранит и убьёт, заберёт свою дань. Потому и первый храм Промыслителя построили в прилеске, и капища богов часто стояли именно в лесу.

Потому Онагост и боялся леса.

***

Едва Житеслав отпер дверь в сени, как на него дохнуло горечью и душистыми маслами. Видимо, ставни отец так и не открыл, а то и вовсе ещё не вернулся, придётся потерпеть. Но стоило шагнуть внутрь, как Житеслав оторопел.

Отец развалился за столом — тем самым, на котором каждый день лежал кто-нибудь мёртвый, — а перед ним стоял небольшой бочонок и кружка. Судя по запаху, с брагой.

— Опять нажрался? — презрительно спросил Житеслав.

— Не тебе меня судить, — заплетаясь, прохрипел отец.

— Ну конечно, — прошептал Житеслав так, чтобы только он мог себя слышать, — не мне. Кому ещё-то.

— А если он к нам больше не придёт? — спросил отец и икнул, кивая на бутылочки от масла у порога.

Житеслав не сразу понял, что речь шла о Ладе, чью мать сегодня хоронили.

— Когда он ляжет на стол, его никто спрашивать не будет, хочет он к нам или нет, — отмахнулся Житеслав.

— Но бабку его ты плохо обмазал. Он мог нам и больше денег отвалить, если б не ты, кусок недоумка.

Житеслав только хмыкнул. У него ушли все три бутылочки с маслом, как он мог плохо обработать? Житеслав очень даже хорошо справился с работой. Он начинал закипать от досады.

— Нет бы хоть раз сказал «молодец, сынок, хорошо справился»…

— Да? А может тебя ещё и в задницу расцеловать? — Отец показано крепко расцеловал собственные ладони. — Ты и так бабой вырос. Весь в мать. А я ведь любил нашу семью…

Житеслав покачал головой, тихонько сказал:

— Никого ты не любишь, кроме себя. И не любил. Ни меня, ни маму.

— Да что ты? А что… что ты вообще тут разнылся? А-а, — пьяно протянул отец и рассмеялся, — у тебя же друзья сдохли. Воевода этот да подружка его. Ну так им и надо…

Житеслав не сразу понял, что сделал, а лишь когда отец отшатнулся, схватившись за щёку. Ладонь пульсировала и горела. Житеслав опустил на неё взгляд. В животе неприятно ухнуло, а затем сжалось. Он никогда не поднимал руку на отца, но часто получал от него самого подзатыльники, а все попытки причинить больший вред сыну мгновенно пресекались. И сейчас Житеслав стоял, не в силах поверить, что он дал пощёчину своему главному страху и хомуту.

Отец ощерился, отнял руку от щеки.

— Ты что же делаешь, щенок?

— Не смей так говорить о них. — Житеслав готов был испепелить его взглядом.

— Посмею. Ты к ним сбегал постоянно. От родного папки сбегал! Не стыдно? Кто тебя вырастил, тупицу? Иди, свети патлами, может какой мужик подберёт для мыльни. Они любят щуплых парнишек. — Он налил себе ещё браги, по комнате поплыл душный горький запах. — Сбегает и сбегает. С чужими лучше, чем со мной, да?! Ну и вали отсюда. И не смей мне больше в глаза смотреть.

Отец поднёс кружку ко рту и замер, с прищуром осматривая Житеслава.

— В кого ж ты вырос-то такой хлюпик… Вон и накидку замарал.

— Хватит уже. Чай не девицу отчитываешь, — огрызнулся Житеслав.

— Да-а? — пьяно протянул отец. — А ощущение, что у меня не сын, а дочь. У меня в твоём возрасте уже было… был ты. А у тебя что? Руки в синяках? Промыслитель, вырастил слабака на свою голову… Только и умеешь, что руку на папку поднимать. Вот я тебя… Сейчас… — Выругался. — Да где же он…

Житеслав шагнул назад, упёрся лопатками в дверь. Та оказалась закрыта. Успеет ли отпереть и выскочить наружу, если вдруг дело начнёт набирать не тот оборот?

Нет уж, он не трус. И сможет пресечь любое поползновение в свою сторону.

Отец взял в руки большой нож и недобро глянул на Житеслава. Повертел его в руках, проверил остроту и поднялся со скамьи. Житеслав испуганно поставил ладони, успокаивая, а у самого даже язык онемел. Вот чего он не ожидал, так это ножа в руках пьяницы. Житеслава начало колотить, ноги перестали слушаться, сердце забилось где-то под самым горлом.

Это ли видела мама, прежде чем её глотка оказалась неровно вскрыта?

— Вслед за дружком своим отправишься, — невнятно сказал отец.

Он неустойчиво шагнул, привалившись к печи, а затем один быстрым прыжком метнулся к Житеславу и воткнул нож ниже рёбер. На миг тело обдало холодом, желудок сильно заболел, но спьяну отец не смог попасть даже в живот, только приколол край накидки к двери. Небрежно оттолкнув его от тебя так, что тот повалился на стол, Житеслав вытащил нож и швырнул под лавку. Его всё ещё колотило.

Что же, упрашивать долго не пришлось.

Житеслав направился в свою горницу, наверх, схватил большую суму и начал собирать всё, что может пригодиться. Травы, склянки, небольшие записи, некоторые особо ценные письма Боремира. Одежды у него было мало, лишь несколько подрясников, штанов и пара расшитых рубах. Сложив каждую вещь так, чтобы она занимала как можно меньше места, он убрал всё в суму. Из-под половицы вытащил кошель, туго набитый монетами, положил во внутренний карман рясы. Спустился с заметно отяжелевшей ношей вниз, чуть не упав со ступеней на нетвёрдых ногах.

— Ты куда собрался-то, крысёныш? Сбежать решил? А отцу ничего сказать не хочешь? — Отец наигранно покивал. — Правильно, ничего не говори. Лучше же молча бежать, как крыса, нежели с папкой говорить…

Житеслав развернулся. Взгляд освирепел, и он медленно, раскатисто прохрипел:

— Да мне противно видеть твоё лицо!

Отец сипло рассмеялся.

— Ба-а-а-а, а чьё ж не противно то? Своё что ли?

— Да, — с вызовом крикнул Житеслав, — потому что в нём я вижу маму. Маму! А не тебя, подонка, — выплюнул он.

Житеслав перехватил поудобнее суму и широкими шагами прошёл к двери.

— Можешь больше не возвращаться, щ-щенок. Это больше не твой дом, а ты не мой сын!

— Больно надо, — пробурчал Житеслав. — Эта постройка давно уже не дом. Лечебная изба — да. — Закинул суму на плечо. — В следующий раз, подыхая в канаве, вспомнишь меня. Да поздно будет.

Житеслав захлопнул дверь, а в спину ему полетели такие слова, что даже у него покраснели уши и щёки. А может, виной тому была ярость, наконец сполна накрывшая его. Он столько времени запрещал себе злиться на отца, ведь это же его отче, он его вырастил, дал кров и еду. А теперь нет у него отца. Да и не было никогда, так, всего лишь мужик, что возомнил себя родителем, но даже не предпринял ни одной попытки сблизиться с сыном.

Житеслав одёрнул капюшон и выправил волосы из-за ушей, — прямо как учил отец. Его передёрнуло от этой мысли. Учил ли? Или навязывал какое-то своё видение, не давая даже мысли допустить сделать по-другому? Как же он всё это ненавидел, все эти нравоучения, и каждый день надеялся, что отца затопчет чья-нибудь кобыла или заберёт болото, как и тех, чьи тела они возвращали людям.

Что же, выходит, Житеслав никогда его и не любил — скорее боялся. С самого детства привык к унижениям, непрошеным советам. Теперь же это всё в прошлом. Он ещё не знал, куда пойдёт, но его… этот человек и этот… это жилище — слова «отец» и «дом» теперь вызывали неприятные ощущения в теле — точно больше не будут частью его жизни. И от осознания этого становилось легко и радостно. Да настолько, что Житеслав начал смеяться, и будто вместе со смехом из него испарялись все тяготы, все мысли об обязанностях, что на него навешали. С каждым резким выдохом становилось легче. Наверное, со стороны он походил на безумца, но ему было всё равно. Теперь у него есть, куда идти, и да пусть весь мир ему станет домом. Он, леший вас всех побери, счастлив!

Глубоко вдохнув, Житеслав различил запахи вечера. Мокрая земля, свежие листья, сосны, дым от бани, горькая полынь и — совсем легко — одуванчики. Ветер всколыхнул верхушки деревьев, и они закачались, как лодки на волнах. Горели приветливо огни в окнах домов.

Житеслав решил переночевать у Онагоста, а там посмотрит, как пойдёт. Он имел на руках рецепт и нужные травы, и Онагост просто не мог его не впустить.

После дождя дорогу развезло, и сапоги утопали в грязи и лужах. Рясу пришлось подтягивать вверх, чтобы не замочить и не замарать полы. В таком виде Житеслав наверняка походил на госпожу, зрелищно и красиво сбежавшую из-под венца холодной сырой ночью.

«Как баба».

Житеслав мотнул головой, прогоняя мысли. Наверняка ему ещё долгое время будет сниться этот нож, но не в двери, а под рёбрами. Так всегда и бывало, когда он переживал сильное потрясение.

Пошарив рукой в кармане, Житеслав выудил серьгу. Ту самую, отданную девчонкой перед сожжением. Недолго думая, Житеслав просунул её в дыру в губе, застегнул и ощупал место. На удачу по пути попалась лужа, и он с опаской посмотрел на своё отражение. Как ни странно, украшение не выделялось, не казалось чем-то чужим, а даже наоборот, будто всегда было здесь, на лице. Боремир бы обрадовался, увидев его с серьгой. А может, и выкинул бы какую-нибудь шутку.

***

День клонился к вечеру и пора было искать место для ночлега. Онагост не мог определить, насколько далеко он забрёл в лес и где ближайший тракт. Он с усилием вглядывался вглубь чащи, смаргивая подступающие слёзы. После вечера и утра, проведённых в скорби и рыданиях, глазам было больно смотреть на свет, будто в них насыпали песка. От душного смолистого запаха щипало в горле и горели лёгкие, и Онагост боялся сделать лишний вдох, чтобы вновь не согнуться от всепоглощающей боли.

Чем ниже солнце садилось за горизонт, тем тревожнее становилось идти. С приходом ночи в лесу пробуждались духи, такие, которые уводили глубоко в чащу к колдовским кострам, поили своими дурманящими напитками, а затем забирали разум, и человек забывал себя, превращаясь в пустую оболочку, что тут же норовила заполнить Навья тьма. На своё счастье Онагосту не доводилось встречаться с такими оболочками, но, по слухам, даже в деревне Желтоворота проживали чьи-то некогда пропавшие близкие, мучающие семьи своим диким и непонятным поведением. От одной мысли, что твой сосед на самом деле мог оказаться «потерянным» холодело нутро. К слову, у Потерянных его — нутра — не было, лишь чёрная с золотыми прожилками тьма, густая, как смола, и прозрачная, как чад над костром. Разруби такого несчастного, и окатит тебя вороньим криком и прикосновениями утопленниц.

Онагост потряс головой, прогоняя мысли. Нельзя на ночь глядя о таком думать, иначе нагрянет это «чудо», и никаких чар не хватит, чтобы отбиться.

Вдалеке слышался плеск. Неужели река? И наверняка Маковая. Если пойти вдоль неё, то можно выйти к поселению… И кто примет на ночь рыжего беглеца? Проверят сразу, подсунув искрящуюся воду, и выдадут Белочникам. Хотя вот Боремир не стал его убивать.

Онагост усмехнулся. Боремир. Сжигатель и головорез, из-за которого вся его жизнь покатилась в бездну. Как других убивал, так и сам сдох. Ну и поделом.

Река шумела всё ближе, и скоро Онагост вышел к отлогому берегу, поросшему низкой травой. Высверки на воде от последних пойманных лучей заката резали глаза. Вдоль берега высился рогоз по плечи. Сторона напротив была усеяна мелкими жёлтыми цветами, будто нарочно рассыпали бусины, а берёзы качались на несильном ветру. Здесь, у воды, дышалось легче и было не так жарко, даже прохладно. Где-то далеко начинали квакать лягушки, затягивая свою дробную песню.

Хорошее место, чтобы утопиться.

Онагост скинул сапоги, размотал онучи и с наслаждением окунул ноги в воду. Бережок был песчаным, точно кто-то нарочно высыпал на землю и тину под водой песок.

Здесь парень и заночует.

Перво-наперво Онагост выудил из пестеря скрутку из полыни, крапивы и чертополоха. Щелчком пальцев поджёг, подождал немного и задул, оставив пучок на подпорке из палок тлеть и источать дым. Может, это и мало помогло бы от Навьей гадости, но всяко лучше, чем полностью отдаться на растерзание. Жаль только, что этот дым не отгонял комаров.

Сложив небольшой костёр и раздув огонь, Онагост зачерпнул котелком речной воды и поставил кипятиться. Вынул пару мешочков с ломтями сухого мяса и овощей, закинул по горсти в закипевшую воду и перемешал ложкой, тоже припасённой. Несмотря на плохое самочувствие и беспамятство, Онагост умудрился-таки собраться достойно. На первое время ему хватит всего, главное, чтобы было место ночлега, и желательно с крышей над головой. Спать под открытым небом было не то что бы неудобно хотя бы из-за мошек, но опасно из-за зверей, духов и умертвий. Онагосту несказанно повезло, что по дороге его не убил какой-нибудь дух. Повезёт и в этот раз, если по его душу не нагрянет волк или медведь. Вот уж весёлая будет ночка!

Подобие похлёбки пахло сносно. Чтобы занять руки, Онагост принялся стругать из толстого сука зверушку. Ему бы кусочек стали, раскалить его да выжечь тонким концом витые узоры на дереве. Такими он хотел украсить откос двери и оконные рамы, когда достроит дом. Но теперь дому не суждено быть отстроенным. Онагост не знал, вернётся ли когда-нибудь в деревню, в один миг ставшую чужой. Ни жилища, ни семьи, ни друзей. Один он остался на всём белом свете. Помрёт, так никто не похоронит по-человечески. Хотя Житеслав мог бы, он ведь даже помощь предлагал. Только стоит ли принимать помощь от близкого друга того, кто сломал жизнь его, Онагоста, семье? Да и странный этот травник был, бледный и худющий. Мама говорила, что люди, имеющие дела со смертью, сами принимали её обличье. Вот и он, видимо, становился бледной тенью прежнего себя.

Вздохнув, Онагост отложил нож и выкинул поделку в реку. Нескладный вышел заяц, таким только очаг топить. Зато, пока он возился с резкой, похлёбка успела свариться. Онагост снял её с костра, осторожно придерживая ладонью за крутой бок, и принялся есть прямо из котелка, нетерпеливо остужая каждую ложку — горячего совсем не хотелось, да и есть, собственно, тоже, но чувствовать дрожь в конечностях из-за голода, который он по какой-то причине не ощущал, ему надоело. Для вкуса не хватало только хлеба, но лишнюю тяжесть он решил не брать.

Скрутка с травами почти дотлела. Одному Промыслителю известно, защитила она хоть немного от злых духов или нет. Для надёжности Онагост решил помолиться, чего не делал уже очень много лет. Он с трудом вспоминал слова давно позабытой молитвы, махнул рукой и стал просто говорить всё, что приходит на ум. Если Бог есть, он поймёт его и без заученных слов. Главное ведь намерение.

Покончив с молитвой, Онагост перекрестился, непривычным жестом пересекая плечи, живот и вверх, к голове, взрезая вдоль верхнюю половину тела. Кто бы ни придумал это священное знамение, он наверняка просто насмехался над прихожанами, добровольно разделявшими себя на две части. Справа — печень, слева — сердце. Или сердце посередине? Впрочем, неважно…

Посидев ещё немного, Онагост вдруг вспомнил один из старых заговоров на помощь от ушедших богов. Откуда Онагост его знал, если мама никогда не говорила о таких вещах, отдавая предпочтение упованию на себя? Неужели так повлияло родство с теми, кто оставил дитё умирать у кумирни почти два десятка лет назад?

Парень призадумался, глядя на воду, с которой нужно было совершить обряд. С одной стороны, просить защиту ещё у кого-то было хорошей мыслью, но с другой… Боги, как же ему опостылели все эти обряды! Один из таких унёс жизнь его сестрёнки, его Кристалины, Снежки. Но сейчас всё ближе кралась ночь, и кто знает, что может произойти.

Слова складывались в стройный хоровод, вынуждая произносить их вслух. Онагост даже пропел парочку, пробуя на слух звучание. Затем спустился к реке сполоснуть котелок и протереть от грязи пучком травы. Посуда осталась стоять в зарослях рогоза, и Онагост, покачиваясь, как ладья на волнах, подобрался к самой кромке воды. Снял сапоги для верности и оставил в стороне. Вгляделся в своё отражение, кривое, плывущее кругами.

— Речка-речка, спрячь человечка в своих тёмных водах до небосвода, — зашептал он.

Вода лениво лизала ступни, поверхность реки рябила от ветра. Онагост шагнул в неё, не снимая одежды.

— Речка-речка, помоги сердечку, схорони горе, как волка в загоне…

Холодная вода хлынула к коленям, бёдрам, животу. Рубаха отяжелела и прилипла.

— Речка-речка, закуй в колечко любовь человечью в помыслах вечных.

Холод сдавил грудь, но парень шёл глубже, не ощущая конечностей.

— Речка-речка, спрячь человечка, спрячь, кляня…

Онагост обернулся и бросил последний взгляд на лес.

— …Да не тронь меня.

Вода сомкнулась над рыжей макушкой. В ушах зашумело, а грудь сдавило от нехватки воздуха. Онагост не успел вдохнуть толком, повинуясь какому-то внутреннему зову. И сейчас лёгкие разрывало, но было рано выныривать. Нужно заручиться помощью Богини рек. Она должна была подать знак, только какой? Что если Онагост его не заметит? Что если уже не заметил?

На руках проступили жилы и, как по проторённым тропинкам, по ним хлынул золотой свет. Вода вокруг тоже начала светиться, окутывая тонкими золотыми нитями, словно прозрачным коконом. Сквозь толщу воды донеслось пение, будто несколько десятков женщин стояли на берегу и тянули не то печальную, не то обрядовую песню. А нити кружили и растягивались, тянулись куда-то глубже в воду. Прошла боль в груди, казалось, что Онагост мог дышать под водой, но решил не пробовать — себе дороже.

Пение становилось всё ближе, и уже сама вода источала свет, будто кто-то вылил жидкое солнце в реку и оно растворилось, влекомое течением. Онагост ясно видел, как нити сверкали, как опутывали его пальцы, точно паутина, когда он касался их. Кто-то гладил его по голове, невесомо проводя тёплой рукой по макушке, и от прикосновений шли мурашки. А голоса всё пели, пели и кружили, и уже не разобрать было, на берегу ли поют, в воде ли. Кто-то точно обхаживал Онагоста, трогая то живот, то у сердца, то запястья и шею, — прямо как знахарь тогда в детстве. Пытались стереть знаки? Но масла намертво въелись в кожу, и убрать их получится только срезав с мясом эти места ножом.

Что-то проплыло совсем рядом, и Онагост различил слова в песне, но наречие было чужим, древним, даже древнее Новослави и этой реки. Онагост выпростал руку в попытке ухватить нечто, что гладило его и освещало воду.

Всё смолкло так же быстро, как и возникло.

Что же. Выходит, Богиня рек дала своё благословение. Теперь Онагост под её покровительством на эту ночь, а может, и несколько последующих.

Неуклюже вынырнув, отплёвываясь от воды, Онагост стянул мокрую рубаху и выжал. Да-а, поспешил он, конечно, когда нырнул прямо в одежде. Хорошо что костёр ещё не потух. Хотя время было позднее, пора бы и спать ложиться. Ну ничего, сам виноват, сам ошибку и исправит.

Его самого бы кто исправил. Перекроил жизнь, разрезав или разорвав — (нет, всё-таки лучше разрезав) — на кусочки. Убрал драные ошмётки и поставил заплатки. Тогда бы, может, и по-другому всё сложилось. И не сидел бы он сейчас мокрый и одинокий в лесу.

На глаза опять навернулись слёзы. Да что же это такое, думал Онагост, почему нельзя просто взять и закрыть все чувства на тысячу замков, как когда-то закрыли его силу?

А затем от догадки его бросило в дрожь.

«А не будет ли так же больно от закрытых чувств, как от запертой силы?»

Нет уж, пусть он лучше льёт слёзы сколько душе угодно. Это временно. Раньше Онагост плакал крайне редко, это сейчас его что-то подкосило. С того дня, как он высказал Кристалине всё, что успел надумать, а потом чуть не прожёг ей плечо.

Да, с того дня всё и пошло прахом.

Может, на самом деле Онагост виноват во всех бедах? Не заикнись он о смене жизненного уклада, может, и не случилось бы ничего. Промыслитель понял его речи слишком прямо. И кто только за язык тянул?

Онагост тряхнул головой, прогоняя мысли. Вещи он решил высушить собственноручно, держа в пол пяди и нагревая, пока от ткани шёл пар. Наконец он надел сухую рубаху и порты, подкинул в костёр ещё брёвнышко и улёгся рядом, положив под голову руку. Звёзды заговорщически перемигивались, будто знали что-то, чего не знал Онагост.

Не знал он, конечно, о многом.

***

Деревня Нижние Любичи, Новославь

— Колдун!

Вопль раздался внезапно, а затем кто-то подхватил под локти и развернул к себе. Перед Житеславом стоял низкорослый мужичок с тёмной семидневной щетиной. Серая рубаха, поверх — полосатая жилетка с тёмными пятнами грязи. Мужичок хватал рукава Житеслава и всё лопотал что-то неразборчивое. Наконец, снова выдохнул:

— Колдун…

Пахнуло брагой, и Житеслав понял, что мужик пьян — напомнило отца. Его передёрнуло.

— Ты где колдуна увидел, пьянь? Иди проспись, — отрезал Житеслав, развернулся и поспешил прочь.

— Ну как же, — нагонял его мужик, — как же так, ты же колдун!

— Если я — колдун, то ты — княжья суложь, — взмахнул рукой Житеслав. Любопытно, ускорь он шаг, мужик упал бы и отстал?

Пьяница надсадно дышал сзади. Наконец он захрипел и остановился. Начал кричать что-то про больную жену и детей, про гнилые посевы и шум по ночам, пока не зашёлся воем.

Житеславу не было его жаль, как и не было жаль всех чужаков, что попадали к нему на стол. Пьяный вой остался далеко позади, и перед глазами открылся широкий тракт, справа огороженный лесом, а слева — полем. Идти пешком было последним, о чём он мечтал сейчас. Ноги и так ныли от постоянной ходьбы, а голова шла кругом от недосыпа, ведь в эту ночь Житеславу так и не удалось поспать. Кто-то неустанно выл за окном и скрёбся в стены, и были то явно не волки. Дикие собаки — вполне, стаю таких Житеслав встречал днём ранее.

Что он забыл в этой деревне, куда Промыслитель носу не кажет? По его подсчётам, сейчас должен быть второй день, как Житеслав помогает с домом Онагосту.

Должен быть. Но не был.

Рыжего чародея не оказалось дома. Что с ним сталось? Забрали Белочники? Сам утопился или вздёрнулся на суку в лесу? Если это так, то пусть боги упокоят его грешную душу, потому что только Навь примет блудного сына, перемелет и выплюнет в новом обличье, но духом или умертвием — никто не мог знать.

Раз даже в погорелом доме не удалось схорониться, Житеслав решил бежать куда глаза глядят. Отец всё насмехался над ним, что, мол, траву его только крутить да раскуривать. Вот только его простая трава приносила денег больше, чем очередное сожжение или погребение в курган. По крайней мере, в той деревне, из которой Житеслав убегал сейчас, как вор, хотя не украл ничего.

На самом деле и тащить с чужих тризненных столов еду ему совершенно не нравилось, потому в такие мгновения Житеслав гасил любые чувства и просто делал. Но краденая еда не приносила столько удовольствия, сколько купленая на честно заработанные деньги. А уж тем более на украшения, которые, к слову, так любила его мама, но отец распродал их на ярмарке вместе с дарами, что отдавали скорбящие семьи за своего погребённого близкого. Избавился, как от мертвецкой безделушки. Конечно, Житеслав понимал, что за них люди отдали немалые деньги и что эти же деньги помогли им пережить зиму, но горькая обида за маму брала верх всякий раз, как он об этом думал.

Было раннее утро, и потому деревня гудела, как большой улей. Кто спешил на утреннюю молитву, кто собирался в город на ярмарку, кто снаряжал посыльного с исписанной берестой. Люди только пробудились ото сна, а уже работали во всю прыть. И так было всегда. Только семья Житеслава не была причастна к общему жизненному укладу.

С самого детства он помогал отцу, а позже, став постарше, и сам принимал людей. Днями и ночами они вдвоём ходили по окрестностям и собирали умерших, потому для них не было разницы, когда расцветало утро, ведь для них работа могла начаться в любой миг. Отец учил Житеслава, как лечить и латать раны ворожбой, какие слова шептать над порожней, едва скинувшей дитя женщиной. Учил маленьким хитростям и вырывал из цепких пальцев корешки, которые Житеслав порой срывал с потолка — пучки с травой туда вешала мать. Житеслав искренне не понимал, за что отец так ненавидел травников, но чтил знахарей, когда его колдовство — если его так можно было назвать — не смогло уберечь маму. Даже наоборот.

Поначалу Неждана никак не показывала, что что-то не так. Ходила, как обычно, ела и пила со всеми вместе, убирала дом и стряпала, но однажды её охватила сильнейшая судорога. Мама чуть не опрокинула на себя чан с кипятком, но крепко обожгла ладони, которыми обхватила края посудины. С тех пор судороги её больше не покидали, а вместе с ними пришли и другие недуги. Мама всё чаще сидела без дела, плохо спала, а если ей удавалось поспать, то вскакивала от страшного сна и таращилась в темноту. Часто женщина что-то бормотала, разговаривала со стенами и горшками, могла гладить невидимую кошку. К Житеславу она оставалась добра, но вот отца ни в какую видеть не хотела, а если он появлялся перед глазами, то женщина начинала злиться и кричать, что он испортил ей всю жизнь, могла кинуться на него с кулаками. Отец тогда ничего не говорил, лишь уходил ночевать в сарай. И так продолжалось до тех пор, пока Неждана не начала днями напролёт танцевать и петь обрядовые песни на лугу, собирая огромные копны трав. А затем она пропала, не вернулась домой в один вечер. Зато вернулся отец и довольный лёг спать на мягкую подстилку на печи, а не сырой соломенный стог сена. Житеслав тогда проворочался до утра, так и не сомкнув глаз, и даже на миг испугался, что и сам стал таким же, как мама.

Конечно, женщина потом нашлась. Конечно, Житеслав понимал, что с ней случилось, а главное, кто так зверски надругался над телом.

«Духи забрали её разум», — шептались соседи.

«Страшнее духов может быть только плохой муж», — рассуждал Житеслав.

Но прошлое должно оставаться в прошлом, ведь впереди его ждали долгие дни скитаний от дома к дому. Житеслав всерьёз намеревался уплыть на торговом судне в Лидзению, если в Новослави жизнь не задастся.

Житеслав уже привычно провёл языком по серьге. В последнее время он перестал её замечать, будто украшение было с ним всегда, а спустя пару дней стало неотъемлемой его частью. Глядя в редкие отражающие поверхности, Житеслав заметил, что с серьгой его лицо стало более таинственным. Жаль, Боремир не услышит шутку, что его друг стал карпом, ведь на кольцо запросто можно нацепить крючок и дёрнуть. Вот только эта рыба не даст над собой надругаться.

***

Боги-боги, угораздило же его так заблудиться. Проводить третью ночь под открытым небом Онагост не собирался, да только выход из леса найти всё не получалось. От досады он пнул старый пень, и тот, трухлявый, проломился и разлетелся на древесные осколки, осыпав крошкой траву. Единственное, что спасало — близость реки. Вода не закончится, значит, он не умрёт. А примета «иди вдоль берега и выйдешь к поселению» не работала. Леший бы эти приметы побрал.

Ночь наплывала быстро, волнами накатывая на лес, укрывая сырым молочным туманом хвою. Тропинки не было, и Онагост боялся заплутать. Повезло что это был не прилесок возле города: после весенних паводков земля там стала жидкой, а лес — болотистым. Он поднял взгляд вверх, в прореху между деревьями. То, что поначалу он принял за сумерки, оказалось густыми тучами. Небо стало низким, набрякшим. Ещё немного, и хлынет ледяной поток на землю.

Время построить какой-никакой навес из веток ещё было, но Онагост не хотел тратить его на такой пустяк. Промокнет так промокнет, ему не впервой. А чувство близости жилища не покидало и гнало вперёд. Ещё подгоняло чувство присутствия скверны, чего-то тёмного и опасного. Будто за поворотом ждала Морана или её чёрные выродки.

Смешно, подумал Онагост. Богине не было дела даже до простого народа, что уж говорить о чародеях, от которых отказалась сама Навь и Боги. Никому парень не нужен.

Лес будто нарочно выстраивал деревья в линию, ведя куда-то вглубь. Может, Леший вздумал поиграть, замучить. Нечасто к нему захаживали случайные путники. По поверьям, которые Онагост слышал на вечорках от других парней, никто никогда не бывал в глубине леса — потому что в самом его сердце находилась низкая землянка, а в землянке той жила ведьма, и сколько лет ей было — одному Промыслителю известно. Её дом стоял на перепутье двух миров, Навьего и их, мира яви. Потому и подступали к дому с одной стороны могучие сосны, а с другой — берёзы. И частью этих берёз была Роща скорби, деревья которой когда-то были женщинами, скорбящими по погибшим в воинах мужьям и сыновьям. Такую сказку однажды он услышал от друзей.

Слушал Онагост это всё, а про себя думал тогда, как же люди это всё могут знать, если ни один человек в сердце леса попасть не может? Брешут ведь, брешут, а девчушки и рады пыль вранья глотать.

Вот и Онагост никак не мог там оказаться, как бы лес морок не наводил. Видения подсылает, мол, гляди, вдалеке мелькнула тёмная покатая крыша да в окне будто огонёк мелькнул. Смеётся, издевается над ним. В дом к старухе только мёртвый или ещё кто, знающий тёмные чары, попасть может. Онагост не являлся ни тем, ни другим.

От тумана волосы вились и лезли в лицо, липли к вискам и мокрым щекам. Онагост ярился, убирал пряди за уши, но те продолжали колоть и щекотать. Только выдержка не позволяла ему укоротить волосы, хоть и был Онагост приметным из-за того. Рыжих людей в Станецке и окрестных деревнях по пальцам одной руки можно пересчитать.

Онагост не заметил камень и налетел, повалился на руки. Он громко выругался, поднялся и отряхнул колени. Ладони саднило, и Онагост поспешил прижать их к штанам, впитывая кровь. Не хватало ещё, чтобы запах привлёк какую-нибудь тварь.

Стоило Онагосту сделать пару шагов, как он чуть не свалился в яму. Выругавшись в очередной раз, он собрал немного тепла, что осталось в деревьях с солнечного дня — хотя чувствовал тепло от ямы, — подсветил дно вспыхнувшем в руке огоньком, подрагивавшим от напряжения. И, вскрикнув, отпрянул.

В яме лежали мертвецы. Поначалу Онагост подумал, что они живые, потому как шевелись, но, приглядевшись, понял, что двигались черви. Полная яма трупов посреди леса. Мама говорила, что бояться надо живых, а не мёртвых, но не обговаривала, стоило ли бояться целой ямы мертвецов?

Поборов отвращение и страх, Онагост снова подполз к яме, уже не таясь осматривая трупы. В огоньке на ладони кровь из ранок стреляла вверх искрами, отлетала хлопьями золотого пепла.

Судя по внешнему виду, лежали трупы здесь не меньше месяца, но почему не было запаха тухлой плоти? И откуда, леший бы вас побрал, эта яма? Кто скинул в неё груду мёртвых? Кто эти люди? И не грозила ли та же участь Онагосту, если он задержится здесь ещё на мгновение?

Страх сковал тело. Огонь в ладони мигнул и погас, осыпав искрами тленные останки. Надо было убираться отсюда как можно скорее. Онагоста волновала не столько близость мертвецов, сколько возможность обнаружить их убийцу. Подхватив пестерь, он обошёл яму, стараясь ступать как можно тише — насколько вообще имело смысл соблюдать тишину после громкой ругани и падения.

Туман сгустился настолько, что Онагост перестал различать, куда идёт, потому вытянул руку вперёд, чтобы вовремя обогнуть дерево. Сквозь лесные запахи — ягоды, хвоя, сырая земля и болиголов — он вдруг отчётливо различил чад костра. И если лучину назад Онагост со всех ног ринулся бы в сторону огня, то сейчас он едва ли двинется к стоянке. Не хватало ещё оказаться в этой самой яме. Червей кормить он будет много позже. Но чем дальше Онагост старался отойти от огня, тем ближе лес подводил к нему. Парень заскулил, когда понял, что встречи с чужаком не миновать. Значит, надо быть готовым выйти из схватки, и желательно победителем.

Из тумана потихоньку выступали очертания избушки. Боясь своей догадки, Онагост всматривался вдаль, надеясь не увидеть берёз, хотя сосны вокруг него были не такие уж и могучие.

Небольшой домик стоял на отшибе леса. Сосны тут не переходили в берёзовую рощу, а резко обрывались, будто кто-то сшил два разных куска ткани воедино, и вторым куском было широкое поле. Избушка не была похожа на сруб: добротно сложённая, в ней могла бы поместиться семья из нескольких человек. Хозяина не было, либо он спал — это Онагост понял по тёмным окнам. Близость домашнего тепла манила, и он рискнул толкнуть дверь, не заботясь о том, что внутри кто-то может находиться.

В доме действительно никого не оказалось. Печь была еле тёплой, на столе стоял горшок с остатками еды. Оружия в доме не было, но, кто знает, может, снаружи стояла пристройка, которую Онагост не заметил? Всюду висели пучки трав, макушки каких-то были обуглены. Стены украшали серые льняные полотна с угольными рисунками домов и людей. В чертах одной из женщин, которой живописец выделил отдельное полотно, Онагост подозрительно узнавал маму. Наверное, ему просто нужно поспать.

Сев на лавку и подперев щёку рукой в ожидании хозяина — кем бы тот ни оказался, — Онагост продолжил рассматривать убранство горницы. Вот полки с посудой, местами горшки имели сколы. Вот мешки с мукой, красный угол, бочки. Коробы, укрытые светлым отрезом и перетянутые верёвкой. Пахло в доме теплом, варёной рыбой, сладкими травами и сыростью, — последним, наверное, тянуло из окна, потому что в следующее мгновение небо разрезал золотой всполох, тучи раскололись, и на землю хлынул дождь. Капли дробно застучали по крыше, и Онагост не заметил, как уснул. А когда проснулся от того, что голова повалилась с ладони и он ударился лбом об стол, то обнаружил и хозяина дома.

Онагост насторожился, глядя на мужчину в коричневой косоворотке. Тот был крепким, широким в плечах, с бородой до середины шеи и волосами до плеч цвета медвежьей шерсти. Он проворно хлопотал у печи, скидывая нарезанные овощи в горшок, и что-то тихонько напевал.

Сколько Онагост проспал? Дождь ещё лил, громко стуча по крыше и окну. Как же это он не услышал, когда мужчина пришёл? Онагост ещё раз взглянул на него и покашлял, привлекая внимание. Тот не обернулся, продолжая крошить морковь. Парень сник и задумался, не поздно ли ещё улизнуть?

— А, проснулся, — сказал мужчина, слегка обернувшись, и хохотнул. Голос у него был глубокий, с хрипотцой, будто в густом киселе перестукивались стальные камешки, даже откашляться захотелось. — А я уж думал, всё, сморил тебя лес, до полудня так просидишь.

Брови густые и широкие, как две шишки, и глаза под ними сверкали голубыми каменьями, какие бывало привозили на торг купцы с севера. Странные глаза, вроде и добрые, но исходила от них пугающая твёрдая мощь. Захочешь уйти — не отпустит.

— Из каких мест сбежал, парень?

Мужчина продолжал помешивать что-то в горшке, насыпая щепотью травы, которые срывал с потолка. Оторвался и вопросительно вскинул бровь, видимо, ожидая ответа. Онагост стушевался, но отозвался:

— Из Новослави.

— Точнее, — серьёзно сказал мужчина и указал подбородком на пестерь. — И что везёшь с собой?

Много ли мест в Новослави, откуда можно было прийти в эти края? Станецк, город из белого камня. Лисий ход, ещё один городишко на пути к Восточному берегу. Липовая слобода с её выкрашенными в красный маковками собора. Но, наверное, стоило говорить правду, потому что где-то позади, на тропе, осталась яма с трупами. Онагост нервно сглотнул.

— Из Желтоворота я. Деревня такая.

Мужчина задумался, кивнул своим мыслям и взмахнул рукой в сторону пестеря. Онагост перечислил немногое из того, что нёс, и лицо хозяина смягчилось, в уголках глаз появились морщины. Любопытно, сколько ему было лет? Десятка четыре, не меньше. В бороде и волосах проглядывали редкие серебряные нити. А как же его зовут? Онагост спросил.

— Видогост, — хитро ухмыльнулся мужчина.

Онагост сощурился, не веря своим ушам, отстранился от стола. Ещё раз бросил взгляд на отрез с женщиной, похожей на его маму.

— А ты, стало быть?..

— Онагост, — представился парень.

— Похож на своё имя, — сказал Видогост и развёл руками. — Что же, гость так гость. Я ведь тоже своего рода чужак в этом мире. А ты чей сын будешь?

— Да имеет ли это значение…

— Имеет. — Видогост присел рядом на лавку и подцепил пальцем ворот рубахи Онагоста. Тот отшатнулся, не давая чужаку себя коснуться. — Любопытные узоры. Мама шила? — Онагост кивнул. — Да-а, веточки мятлика. Она очень любила эту траву. А ещё только она вшивала в их россыпь зёрнышек сердца. Я тогда смеялся, мол, баловство. Ну какую защиту может дать сердце? Но на то она и Любица, что любовью оберегает.

Онагост удивлённо распахнул глаза, медленно выдохнул:

— Ты…

— Я, — рассмеялся Видогост.

Уже можно было сложить два и два.

— Н-но как это возможно? Ты же умер! Погиб в пожаре со всеми чародеями.

— А я смотрю, наслышан ты обо мне и всём, что творилось.

Видогост нахмурился, задумавшись о чём-то своём. Постучал ногтем по столу.

— Стало быть, знаешь, что я чародей земли?

— Стало быть…

Онагост не мог поверить своим глазам. Человек, который спас его мать. Человек, благодаря которому он сейчас сидел здесь, а не кормил косточками кротов. Немыслимо! От волнения голова пошла кругом, стало душно, и, обхватив ладонью лоб, Онагост пролепетал, что ему нехорошо.

— Бывает, бывает. — Видогост похлопал его по спине и глянул в сторону печи. — Давай так. Я дам тебе кров и еду, а ты мне расскажешь, что стряслось с тобой и как поживает Любица.

Онагост вздохнул.

— А у меня есть выбор?

Видогост хитро улыбнулся и вымолвил:

— Нет, сынок.

Глава 10

839 год, Поднигородское княжество

Месяц березень

Повитуха вертелась то тут, то там, заготавливала воду для омывания младенца, отчитывала родильницу, чтобы уменьшить боль и чтобы ребёнок родился здоровым. В полутьме углов мерещились духи, перебирающие лапками с острыми когтями, — хорошо, что середина освещалась лучинами. Предбанник пах хвоей и васильком, и от этого запаха кружилась голова и тошнило. Душица утёрла взмокший лоб и наклонилась над пустой кадкой. Её всё-таки вырвало.

Бабка шептала наговоры, и от её свистящего шёпота, иногда переходившего в хриплые вскрики, гудела голова. Живот неумолимо тянуло и резало, и если бы не маковое молоко, Душица бы давно потеряла сознание. Хотя лучше не чувствовать совсем, как что-то — скорее, кто-то — жжёт и скребётся изнутри, а затем холодит, как сталь, принесённая с мороза. Душица всхлипнула, разлепила спёкшиеся губы:

— Б-больно...

— Больно, больно, — понимающие повторила повитуха, — а ты как хотела? Рожать — не лапти плести.

Она была ведьмой, эта старуха. Кому другому бы Волеслав не доверил свою женщину: только ведьма не станет проверять людей на чародейство и колдовство, а наоборот, подсобит.

Повитуха зажгла несколько скруток и окурила углы, обошла по кругу Душицу, обтёрла её щёки вонючей серой золой от трав и нарисовала на круглом животе какие-то угловатые знаки. Душица бросила умоляющий взгляд на Волеслава, протянула к нему руку, но повитуха без вопросов нахально вытолкала его за дверь, бросив короткое «кыш, папаша». Душица захныкала, пока низ живота не разрезала острая боль, и она впервые не закричала в полную силу.

...Неловко повалившись на одно колено в грязь, Волеслав вскочил, взъерошенный, оскорблённый и напуганный. Всё-таки он хотел лично убедиться, что с ребёнком ничего не сделают, а то и помочь, случись что. Когда-то в детстве его самого спасли от смерти — Волеслав почти задохнулся в животе у матери из-за обвития пуповины вокруг шеи. Отец его как раз и спас, пока нерасторопная повитуха причитала и отмаливала синюшного младенца.

И теперь Волеслав сидел под дверью и не знал, куда себя деть. Договориться с Навью последить за Душицей? Так у него нет лишних сил, нужно будет помочь новоиспечённой матери. Выгнали, как мальца из женской бани. Вот позорище.

Зоран тёрся неподалёку, в прилеске. Волеслав не знал, что именно движело его другом, простое любопытство или действительно желание поддержать? Однако он, как и обещал, под локти сопроводил Душицу до ведьминского сруба, а затем провёл и в баню.

Зоран окликнул его, привычным жестом подозвав присесть на опрокинутую с корнем берёзу. Волеслав покачал головой и сам подозвал друга к лавке сбоку от бани. Зоран развёл руками, но прошёл по узкой тропе к дому. Осмотрелся по-хозяйски и хлопнул по плечу Волеслава.

— Ну что, папаша, волнуешься? — осклабился.

Волеслав дёрнул губами и сбросил чужую руку с плеча. А то по нему не видно, как переживает. Зоран хохотнул и хлопнул себя по колену. Заслышав крик из бани, он обернулся, а Волеслав беспокойно заёрзал и громко выдохнул.

— Да не переживай ты так, — начал его успокаивать Зоран. — И дитё будет здоровым, и жена твоя. Рядом с ведьмой попробуй умри, она и своё вернёт, и лишнего заберёт. Чего молчишь-то? Неправду говорю? Сам же для этого её нашёл. Рожать в глубине леса это тебе не на краю деревни Макоши молиться. Тут уж как природа решит, а боги лишь подсобить могут.

— Да заткнись ты, — сквозь зубы процедил Волеслав и пальцами надавил на виски. От чужой трескотни опять разболелась голова.

Волеслав вздохнул и, чтобы отвлечься, осмотрелся. Спереди дворик обнимала пока ещё голая берёзовая роща, а сзади наступал непроглядный хвойный лес. В березняк смотреть было приятнее, белый цвет хотя бы не нагонял тревогу, да и мерно качающиеся на ветру тонкие деревца успокаивали. Волеслав снова вздохнул.

Куда себя засунуть, чтобы перестали трястись руки и подкашиваться колени?

Прошло чуть больше лучины, когда крики в бане стихли, а дверь отворилась и из щели сверкнули два колючих чёрных глаза.

— Пройди, — проскрипела старуха.

Волеслав подскочил, почти отпихнул от себя Зорана, и тот едва устоял на ногах, а войти следом не решился.

Первое, что напугало Волеслава: в бане отчётливо пахло кровью. Но, заметив Душицу, переплетавшую косу мокрыми руками, успокоился. А рядом с ней, на лавке, стояла корзина, и ленты на ней шевелились от тряски.

Старуха изогнула губы и недовольно хмыкнула.

— Ну подойди хоть посмотри, каких красавцев твоя жёнушка в этот мир привела.

— К-красавцев? — уточнил Волеслав. — Там не один ребёнок?

Повитуха цыкнула, сама подняла увесистую корзину и передала Волеславу в руки, конечно, придержав снизу, иначе уронил бы ценную ношу.

Из корзины на Волеслава смотрели две пары глаз, опухших и маленьких. Детей положили на сено, укрытое поверх серым льняным отрезом. Волеслав не знал, что чувствует, отвращение к некрасивым младенцам или радость, что у него будет не только сын, но и дочь? Волеслав обернулся на старуху, выдавив улыбку, но тревога так измотала его, что он не мог сказать ни слова. Молча поставил корзину на стол, стараясь не обращать внимания, что тот перепачкан кровью и чем-то ещё, и метнулся к Душице, схватил за руки и расцеловал каждый палец, с нежностью заглядывая в осунувшееся бледное лицо, выражавшее только непомерную усталость.

Старуха подняла одного из детей, и в полутьме бани Волеслав успел заметить, что это девочка. Глазами старуха пробежала сверху вниз по ребёнку и цыкнула, покачав головой. Волеслав напрягся. Не будь повитуха ведьмой, так и внимания бы не обратил.

— Что там? — отрывисто спросил.

Старуха снова покачала головой и взяла в руки уже мальчика, и тот беспокойно захныкал, замахал ручками почти попав старухе по лицу.

— Непростые это дети, ох, непростые...

Волеслав медленно поднялся, оглянулся на Душицу и облизнул вмиг пересохшие губы. В горло будто насыпали песка.

— Что это значит? — прошелестел он, хотя ответа и не требовалось — всё было понятно. Но хотелось услышать, что это неправда.

— Беды принесут родителям, вот что значит, — укоризненно глянула на Волеслава старуха. — Девчонка, — взгляд метнулся в корзину, — будет людей спасать, бойкая вырастет. Воду со смертью да кровью мешать, а водой этой землю поливать, из неживой живую делать. Одним своим существом будет жизнь вдыхать. А мальчишка, — старуха бережно, почти любовно подцепила чёрным ногтем короткие рыжие кудряшки, — мальчишка превзойдёт всех. Силы в нём немерено, но нужен человек, что направит эту силу в дело. Людям будет помогать, спасителем станет и будет жить долго, — ведьма хихикнула, — да-а-а, очень долго будет жить. Гораздо дольше, чем я и все мои предки-ворожеи. Девчонка же, — ладонь огладила русую макушку, — будет его спутницей. Неразделимые брат и сестра.

Волеслав прошёл к ней на негнущихся ногах, заглянул в лицо мальчику. Маленькие карие глаза в узких опухших прорезях неопределённо метались, не могли зацепиться за что-то одно. Между шеей и щёчкой выделялась коричневая метка, напоминавшая листик. У девочки точно такая же. В глазах потемнело, и Волеслав едва устоял на ногах. В груди стало холодно.

— Что же выходит, — прошептал Волеслав, — чародеи? Чародеи, да? Двурождённые?

Старуха кивнула, и Волеслав застонал.

Кто виноват? Эта повитуха что-то сделала с ними? Поэтому выгнала за дверь, чтобы обряд провести? Да-да, это всё она, старая су...

Волеслав метнул взгляд на Душицу. На ней и так лица не было, а сейчас она зажала рот рукой, и по пальцам струились слёзы.

Не-ет. Это всё он, он виноват. Не старуха — он. Тот, кто водился с Навьими тварями, выменивал жизнь на смерть, кровь на слёзы. Только Волеслав повинен в том, что его дети прокляты. Боги, что же он натворил? Что теперь будет?

В ушах застучало. Волеслав не помнил, как выскочил из бани, но очнулся уже, когда Зоран влепил ему пощёчину, и только после удара расслышал, как друг в сотый раз звал его по имени, не пуская со двора за уже трещавший от натяжения ворот.

— Да что случилось?! — всё не унимался Зоран.

Волеслав пусто посмотрел в его лицо и сказал на выдохе:

— Они чародеи.

Зоран вскинул рыжую бровь.

— Кто — они? — Он внимательно вгляделся в лицо Волеслава. И видимо, оно выражало такую скорбь, что до Зорана наконец дошло. Рыжие брови поползли вверх, и он протяжно выдохнул. — Во дела...

Волеслав закивал. Потихоньку его лицу начала возвращаться краска — щёки запылали. Надо было что-то делать, да только что? Уже в утробе матери они росли с силами. И, если бы не этот начавшийся гон чародеев, Волеслав был бы несказанно рад. Будь они неладны, эти мятежники и князёк.

Зоран вдруг оживился, повеселел. Наверняка хотел сказать что-нибудь глупое.

Так и случилось.

— Славка, только не бей, — начал он, осаждая. Видимо, взглядом Волеслава можно было рубить деревья. — Нужны тебе дети чародеи?

Волеслав испуганно огляделся, будто кроме старого кота их было ещё кому подслушать. Покачал головой, чувствуя, что не к добру этот вопрос.

— Чародейская сила равно что Навья. Ещё и краденая у неё же. За такой подклад милости поболее сыщешь... — и рассмеялся. — Моё предложение отдать детей Моране ещё в силе, помни.

Резкий удар в лицо заставил Зорана отшатнуться. Он схватился за челюсть, глянул исподлобья, недобро. Волеслав тяжело дышал и сжимал кулаки, лицо его было страшным, он знал. Зоран сплюнул кровь от прокушенного языка, недовольно дёрнул плечами, нагло хмыкнул и ушёл в лес, в сторону ручья. Ну и пусть. Раз не хватило одного раза, значит, сила поможет вбить в эту лысую голову здравый смысл.

Ни за какие коврижки Волеслав не отдаст детей богам на растерзание. Ни за какие.

Глава 11

— Мам, а деда наш давеча птицу Сирин видел, она ему предупреждение напела!

— Дурак наш дед.

— Вот чудачка, — улыбнулся Видогост. — Сбежать от чародеев, чтобы потом жить с ними под одной крышей. — Заметив взгляд Онагоста, добавил: — Но с другой стороны, ты бы не выжил. И я бы сейчас ничего не знал о ней.

Онагост усмехнулся и фыркнул. Видогост из рассказов мамы был совсем молодым мальцом, едва ли старше него самого, а сейчас перед ним сидел бородатый рослый дуб. Представить мужчину своим отцом не составило труда. Мама была бы рада, приведи Онагост к дому её давнего спасителя, — подумал об этом и тут же сник. Сложил руки перед собой и виновато поджал губы.

— В общем, — неуверенно начал Онагост, — тут такое дело…

Под нахмуренный взгляд Видогоста парень поведал про Белочников и что приключилось с ними после прихода головорезов. Видогост становился смурнее с каждым словом.

— Вы дружно решили, что Любица мертва?

— Ну а как ещё?

Видогост покачал головой.

— Плохо ты знаешь свою мать.

— Ты не видел её уже много лет. Как ты можешь утверждать, что она жива?

— Ты не видел её всего пару седмиц. Как ты можешь утверждать, что она мертва?

Онагост открыл было рот, чтобы возразить, но не нашёлся, что ответить. Вот и опустили его на землю.

— Вам что, — Видогост наклонился ближе, — настолько выгодно было похоронить женщину, чем пойти вызволить из темницы?

— Ты ничего не понимаешь, — процедил Онагост.

— Может быть, я ничего и не понимаю. Но за дорогого человека костьми бы лёг. И она сделала бы то же самое ради вас! — ткнул он пальцем в стол.

— Кристалина мертва. Даже если я и вызволил бы маму, кто знает, что ждёт человека, который связался с чародеями и покрывал их много лет? Как по мне, лучше уж жить в темнице, чем болтаться на виселице.

Видогост вмиг помрачнел и, понизив голос, сказал:

— Я жил в темнице, парень. Поверь мне, несвобода хуже смерти. — Он провёл рукой по лицу, пригладив бороду. — А ты опять засунул свою мать туда, откуда она сбежала. Да, там нет насильников. Но тёмный подпол он и у княжьего терема тёмный подпол. — Видогост покачал головой. — Знаешь что, парень. Ешь и ложись-ка ты спать. Утром поговорим.

Он поставил перед Онагостом миску с тушёными овощами, уже остывшее печёное куриное мясо и пару ржаных лепёшек. Сам ушёл наружу, несмотря на ливень и ночь.

Онагост чувствовал себя скверно. Мало того, что без спроса пробрался в чужой дом, чем наверняка причинил неудобства хозяину, так ещё и оскорбил его. Хотя, собственно, чем? Он ведь просто рассказал то, о чём просили, только и всего. Но рассказ крепко обидел Видогоста. Что же, ну и пусть. Парень просто переночует и пойдёт дальше, ему незачем здесь задерживаться.

Утром разбудил Онагоста не крик петуха, а грубый мужской оклик, от которого парень вздрогнул. Со сна он не понял, кого именно звали. За окном ярко светило солнце, но оно едва взошло над макушками сосен. Негромко выругавшись, Онагост поднялся и размял затёкшее тело. Всё-таки спать на лавке лучше, чем на холодной земле. В голове мигнул вчерашний вечер, разговор с хозяином, и Онагост недовольно выдохнул. Ну вот, начался денёк.

С улицы снова послышался крик, на этот раз более надрывный. Неужели Видогосту нужна помощь? Недолго думая, Онагост выскочит наружу, щурясь на солнце, и огляделся. Видогоста нигде не было, но ведь звук доносился прямо из-за двери!

Парень встал посреди пустого двора, осматривая заросли и покосившийся заборчик. Наконец, закричав в третий раз, на дорожку выпрыгнул баран. Онагост икнул от испуга и попятился. Бешеное животное резко двигало головой то вправо, то влево, выискивая, видимо, куда спрятаться. На Онагоста ему было всё равно. Баран ещё раз заорал, и даже вблизи крик не был похож на блеяние. Скорее на вопль упавшего в яму мужчины, что уже третий день зовёт на помощь.

— Иди сюда, глупая скотина!..

Видогост вышел из-за дома, шатаясь и утирая взмокший лоб. Он надсадно дышал. Видимо, гнался за этим бараном. А животное, почуяв опасность, пронеслось мимо Онагоста и перепрыгнуло заборчик, ускакав дальше в поле. Онагост видел лишь чёрное курчавое пятно, летящее сквозь луг.

— Ну что же ты… — выдохнул Видогост, согнувшись и уперев ладони в колени, — не поймал за рога?..

— Так ведь удавкой надо, иначе затопчет… — пролепетал Онагост всё ещё удивлённый зрелищем.

Видогост махнул рукой и устало присел на ступеньку.

— Мне пора, — сказал Онагост. — Я только за вещами зайду. Спасибо за кров и еду, — поклонился не как хозяину, но косвенному спасителю.

Видогост откашлялся.

— Никуда ты не пойдёшь.

На миг внутри похолодело. Сразу вспомнилась яма с мертвецами, и Онагост неосознанно шагнул назад. Если придётся драться, то ему понадобится расстояние больше, иначе опалит себя. Но тут же его захлестнула новая волна страха, от которой подкосились ноги: перед ним был чародей земли. Наверняка мужчина умел такое, о чём Онагост мог только мечтать. Что Видогосту огненный малец, когда он мог даже не шевелясь свалить Онагоста с ног и задушить?

Видимо, заметив на лице парня страх, Видогост смягчился, добавив:

— Тебе всё равно некуда идти. А мне помощь не помешала бы. Да и давненько ко мне никто не захаживал, а умирать со знаниями… Как там в храмах говорят? А, страшный грех, — Видогост криво и быстро пересёк себя священным знамением и улыбнулся.

Онагост мало верил, что чародею действительно хотелось что-то кому-то рассказать, да и оставаться так близко к Станецку не было желания.

— Я найду, куда пойти. Ещё раз спасибо.

— Нет, стой!

Видогост подскочил и сделал шаг к Онагосту, но тот отпрянул, наткнувшись на заборчик. К сожалению, он не баран, и под портами были не сильные копыта, а ноги, иначе перепрыгнул бы преграду и убежал. Решив отвлечь Видогоста, парень выпалил первое, что пришло в голову, а точнее, что вертелось на языке:

— Что за яма с человеческими трупами в лесу?! — а сам начал потихоньку продвигаться в воротам.

Видогост застыл, брови его поползли вверх.

— Яма с трупами? Парень, ты о чём?

— Не прикидывайся! — Шаг, ещё шаг. — В четверти версты от этого дома выкопана яма, в которой лежат мёртвые люди. Что это значит?

Видогост покачал головой.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, но окрест моего дома никаких ям нет. Я часто бываю в лесу и, уж поверь мне, ни разу не натыкался ни на какую я… — Видогост прищурился. — Яма, говоришь?

Онагост кивнул, краем глаза следя за забором, подбираясь всё ближе к спасению.

— Слушай, избавь меня от своих выкрутасов, — раздражённо бросил мужчина. — Хочешь идти — так иди по-человечески, а не крадись, как кошка.

Онагост лишь усмехнулся, но встал, ожидая ответа.

— Пойдём, покажешь, что там за трупы у тебя. — Мужчина подошёл к воротам и отпер засов.

— Никуда я не пойду.

Видогост крякнул.

— Ещё недавно говорил «ни за что не останусь», а теперь «никуда не пойду». Определись уж, что тебе надо.

На миг Онагосту показалось, что мужчина дёрнул кистью, чтобы зачаровать землю, и решил опередить его. Он выпростал руку, напрягся. На землю посыпались искры, и сухая трава тут же занялась огнём. Парень изумлённо уставился на последствие неудачного колдовства. Видогост засмеялся, и смеялся он долго, пока не закашлялся.

— Ты меня напугать решил? — хихикнул он. — Котёнок против волка. Иди уже, показывай, что там за яма, которая тебя напугала.

Видогост спешно затоптал костерок и вышел за пределы двора, оглянувшись на Онагоста и кивнув, мол, веди.

С одной стороны, если бы он хотел убить Онагоста, то сделал бы это без промедления и уж тем более не стал кормить и оставлять на ночь. Подивившись своей простодушности, парень зашагал прочь от дома, в сторону леса.

Он едва помнил дорогу, ведь ночью было темно, туманно и никаких меток Онагост не оставлял. Памятуя, что Видогост знал здесь каждое дерево, он шёл по наитию, не боясь заблудиться. Было проще, если бы яма всё-таки источала запах.

Впереди показалось тёмное пятно, и Онагост замер, всё ещё боясь, что это ловушка, а он — самый большой дурак, поверивший капле милости. Ну что ему стоило убежать как можно дальше от этого дома? Что ему стоило приложить больше усилий и подпалить одёжку на мужчине? Ничего, правильно. Но сейчас он стоял в дюжине локтей от места, которое ещё ночью до ужаса его напугало. Страх забился где-то под ключицами, прожигая лёгкие. Или это снова был приступ?

Он ведь действительно забыл выпить мамино снадобье утром!

— Ну, — протянул Видогост, — это и есть твоя яма с трупами?

Онагост занервничал сильнее, когда понял, что находится на краю смерти, и что убийца, возможно, сейчас стоит за его спиной. Боги-боги, какой же дурак, ну какой дурак!

Видогост отошёл куда-то в сторону, а через мгновение уже вернулся, держа в руке крючковатую палку. Загнутым концом он подцепил что-то и поднял вверх. Онагост уже знал, что будет висеть на её конце, но, увидев это, удивлённо выдохнул.

Повиснув за глазницу, на палке держался собачий череп.

Не веря своим глазам, Онагост подошёл ближе к яме и заглянул, облегчённо и вместе с тем досадно выругавшись. Внизу лежали собачьи и волчьи головы и тела. В них по-прежнему копошились черви, и при свете дня зрелище стало ещё противнее. Видогост скинул череп обратно, выбросил палку и отряхнул ладони.

Но как же так? Онагост ведь не мог ошибиться, он отчётливо видел перекошенные рты и синюю кожу, походившую на студень. Неужели усталость и страх обманули его зрение? Или то была другая яма? Да нет, даже камень тот же. Что же это делается…

— Ты чего раскис? Расстроился, что там не люди лежат? — ехидно спросил Видогост, вмиг оказавшись рядом.

Онагост смерил его долгим недовольным взглядом, а затем коротко поведал о том, что видел ночью.

— Морок, — пожал плечами Видогост. — Просто так туманы в лесу не появляются. Может, проверяли тебя на прочность, а ты струсил и убежал, как зайчишка…

— Даже если струсил, плохо разве?! — вспыхнул Онагост. — Или лучше, чтобы яма всамделишно оказалась набита мертвецами, а я лёг с ними рядом?

— Ну всё, всё, умерь свой пыл, — замахал руками Видогост. — Какой-то ты горячечный, сынок.

— Я не сынок тебе…

— Но вполне можешь им стать.

Онагост всё ещё обижался, что над ним вот так нахально насмехаются. Если бы Видогост в незнакомом лесу в темноте нашёл такое, у него бы пятки похлеще сверкали.

— А волков и диких собак сюда я сбрасываю. — Видогост потянулся. — На них черви хорошо плодятся, для рыбной ловли самое то. И не яма это вовсе, а так, канавка.

Онагост лишь хмыкнул. В доме ведь действительно пахло варёной рыбой, и наверняка где-то хранились запасы сушёной или вяленой.

Видогост шёл спереди, потому Онагост еле слышал его речь.

— А за то, что попытался напасть на меня, получишь урок ещё, — он махнул рукой, будто дал пощёчину.

— Послушай, — Онагост сжал переносицу пальцами, — у меня не было причин доверять тебе. И корить меня за это бесполезно, я всё равно буду стоять на своём.

— Понимаю, — кивнул Видогост, обернувшись. — Но урок всё равно преподам. Да хоть прямо сейчас.

Он развернулся, встал лицом к Онагосту, благо, тот успел остановиться и не налетел на мужчину. Видогост поманил его рукой, веля подойти ближе.

— Давай, покажи мне свою силу.

Онагост опешил.

— Что, прямо здесь?!

Видогост кивнул и ожидающе уставился.

Что он уже умел? Да почти ничего. Будь на его месте Кристалина, вмиг бы наколдовала ручеёк или что-нибудь ещё. Онагост же мог только разрушать. Что же, он попробует…

Видогост встрепенулся, увидев, что Онагост сложил ладони.

— Э-эй, что творишь? Кто тебя вообще учил?.. — Видогост осёкся. — Ах да, некому же было… Ну, значит, слушай. Перво-наперво — всегда закатывай рукава.

— Но я и раньше колдовал со спущенными.

Видогост сощурился, спросил:

— У тебя что, рубаха огнеупорная? — Онагост нахмурился и мотнул головой. — Ты раньше, как ребёнок, только баловался. А теперь по-серьёзному будет. Ты же хочешь научиться чарам? Вот тогда слушай меня и не пререкайся, малец. Мама твоя послушала и не ошиблась.

— Ну не скажи, — развеселился Онагост. — Я вот намедни дом свой сжёг. Какое уж тут баловство.

— Про дом ты уже говорил, помню. Но то было понарошку, случайность. Череда совпадений. А тут, считай, поле битвы, да к тому же, с твоими умениями, ещё и непаханое. — Видогост зажмурился и сжал пальцами переносицу, как если бы у него болела голова.

Онагост послушно закатал рукава до локтей. Вытянул руку ладонью вниз и неуверенно повёл пальцами в воздухе. Земля под ногами зашуршала, трава сморщилась и пожелтела, превратившись в сено, а затем, с негромким хлопком, вспыхнула. Костёр получился небольшим, но забрал столько сил, будто Онагост на спине перетаскивал быка. Он пошатнулся и повалился вбок, рукой уперевшись в дерево, коротко выдохнул.

— Неплохо, — кинул Видогост. — Что ещё покажешь?

— А что ещё надо? — растерянно спросил Онагост.

Мужчина покачал головой, пробубнив «слабо, очень слабо».

— Сам-то ты что умеешь? — Онагост скрестил руки на груди. Ему не понравилось, что Видогост окрестил его умения слабыми. Может, они и не отличались вычурность, но для домашних дел этих чар вполне хватало.

— Почти ничего, — развёл руками Видогост и потряс ими, как если бы на них висели оковы. — Уже второй десяток лет моя сила закована, как и твоя. Единственное, что я умею, это возделывать землю и следить за растениями. А выращивать горные хребты и перевалы не доводилось.

Он помолчал, ковырнув землю носком сапога, вскинул голову кверху и, будто что-то сообразив, тут же опустил обратно, уставившись на Онагоста немигающим взглядом.

— Земельных чародеев ещё меньше, чем огненных или водных, — начал он отстранённо. — На моей памяти остался только один человек. Слышал что-нибудь про Цветаву?

— Конечно. — Сощурился. — Так, погоди, она чародейка земли? — удивился Онагост и радостно хлопнул в ладоши с довольной улыбкой. — Так и знал!

— Да не просто чародейка. С Бабаем когда-нибудь встречался? Вот и славно. Ты же знаешь, что они нутром чуют, что с детьми творится? А с чародеями и подавно. Вот и Цветава умеет чувствовать. И видит будущее.

— Выходит, она прорицательница? — Онагост нахмурился.

— Росточек мой, ты не бойся мира. Чем больше боишься, тем больше он от тебя отступает. А ты возьми да сделай шаг навстречу и увидишь, насколько ты здесь нужен.

— Она тоже была тогда в блудилище. Едва-едва сошла с палубы длинного корабля — такие те, с кем она приплыла, драккарами называют. Цветаву схватили, заломили руки и вылили ушат искрящейся воды на голову. А затем грубо закинули в крытую телегу, не забыв надеть оковы на руки. Вот так и возвращайся в родное государство, — рассмеялся Видогост и мгновенно сник. — Сбежать удалось малой горстке людей. Действительно много погибло в пожаре.

Видогост рассказал, как он сидел со всеми в подполе и услышал шум. Сначала подумал, что снова пришли люди с большими деньгами, но оказалось, не товар они искали. Воины князя пробили хребет хозяину, а остальных вымесков привязали к брёвнам и оставили умирать в пожаре. Некоторые попытались вытащить чародеев, но воевода приказал не трогать тех, кто носит на себе скверну, и плевать они хотели, что не все из названных скверными были искрящимися. Потому Видогост, единственный мужчина, помогал выбираться трём десяткам женщин, выбивая плечом горящие доски. Но пожар оказался сильнее, и больше половины девушек просто задохнулись. А те немногие, кому повезло, разбежались по углам государства. Видогост же выбрал самую лёгкую долю — запрятать свою силу глубоко под сердцем. Так вода не могла вычислить чародея, а тех жалких крох чар, просачивавшихся через печати, хватало на небольшое колдовство.

Теперь Онагосту стало понятно, почему Цветава так часто справлялась о здоровье мамы. Сколько же ещё тайн он не раскрыл?

В груди больно кольнуло, и Онагост почувствовал, как краска схлынула с лица. Нутро вмиг похолодело. Он с тревогой ждал продолжения, но больше ничего не почувствовал, словно укол был лишь напоминаем, кто здесь хозяин положения. И хозяином был далеко не Онагост.

— Ты чего это? — обеспокоенно спросил Видогост, приблизившись. — Ну не хочешь колдовать, пусть, раз так боишься…

Снова кольнуло, больнее, и, больше по привычке, чем надобности, Онагост прижал ладонь к груди, стараясь дышать осторожнее.

— Пошли домой, — хрипло сказал он и, не дожидаясь ответа, прошёл вперёд. Услышал лишь, как Видогост неприятно хмыкнул.

Дурачина, вот и кто заставлял чаровать? Какой он, оказывается, беспомощный без снадобья. И что же Онагост будет делать, когда то закончится? Ни записки с составом, ни лишнего пузырька. Помрёт да и только. А в груди всё сильнее скребло, подгоняя. Но ускорение шага равнялось смерти: участится дыхание, лёгкие охватит судорога, и не сможешь больше вдохнуть. И ты хоть что сделай, в лепёшку расшибись, ногтями землю рой, ничего тебе не поможет. Онагост даже не знал, чего боялся больше: потерять сознание и уже никогда не проснуться или терпеть сильнейшую боль в течение нескольких лучин.

Из-за спины послышался нарочито ленивый тон:

— Что-то ты осмелел, командуешь тут ещё. Дом-то хоть знаешь, где?

Онагост застыл, выругался, и Видогост почти врезался ему в спину. Он огляделся и беспомощно обернулся на мужчину. А тот как нарочно ждал и потому сразу метнулся в нужную сторону, задав направление.

Какой же Онагост всё-таки дурак…

Уже в доме он выудил пузырёк и сделал пару глотков, проверяя, не становится ли больнее. Затем глотнул ещё пару раз и спрятал отвар обратно в пестерь.

— Что это у тебя? — спросил Видогост, с интересом вглядываясь то в лицо парня, то в плетёный короб. Ну конечно, как он мог не полюбопытствовать.

— Отвар от болей, — просто ответил Онагост.

— Только лишь от болей? Ты знай, я не позволю распивать в моём доме подозрительные зелья…

— Да нет же, — раздражённо перебил Онагост. — Лишь мамин отвар. Никаких других опасных снадобий я не принимаю. Мне даже крепкие напитки нельзя, хотя я и так их не люблю. — Онагост поморщился, вспомнив пену, тайком слизанную с кружки с пивом пасечника в своё шестое лето.

В груди горело, и Онагост решил помолчать — тратить воздух на болтовню было опасно. Но Видогост так не думал и всё заваливал вопросами, на которые получал короткие ответы, конечно же, оставаясь недовольным такими крупицами знаний. Наконец, Видогост не выдержал и попросил быть откровеннее. Онагост лишь вздохнул.

— Как оно ощущается хоть? — раздражённо бросил мужчина и встал к печи по своим делам, наверное, не ожидая, что Онагост ответит. Тот помедлил, собирая красивый ответ о таком чудовищном проклятии.

— Поначалу как простое жжение, как если съесть что-то очень острое и очень горячее, но где-то около сердца. Затем, если резко вдохнуть, боль растекается калёным железом, отдаёт в костях, будто тело пронзают раскалёнными прутами. А когда пытаешься дышать, то будто находишься под водой, густой, как смола. Воздух просто не проталкивается в лёгкие. И начинаешь терять сознание от его нехватки, если уже от жуткой боли не потерял.

— Какая страшная дрянь, — фыркнул Видогост. — И что, ты не пробовал от этого избавиться? — Онагост развёл руками, покачал головой. — Хотя бы найти того знахаря и предъявить ему за — как ты выразился — ру-уны, которые мало того, что не помогают, ещё и хуже делают.

— А ты сам не пробовал найти знахаря и снять чары? — полюбопытствовал Онагост.

— А мне-то что, — отпил из кружки, — мне и так хорошо.

— Ну вот и мне хорошо.

— Было бы хорошо, так не боялся бы умереть всякий раз. Ты думаешь, отвары тебя спасают, жизнь продлевают? Они тебе только мучения продлевают, парень. Кончай с этим.

— Ты думаешь, раз твой знахарь смог по-человечески поставить печати, можешь теперь умничать и учить других чародеев, как лучше жить? — Онагост хмыкнул. — Кончай с этим.

Лицо Видогоста стало нечитаемым.

Вот и обменялись любезностями, подумал Онагост и покачал головой. Нехорошо вышло.

— Ладно, прости, — сказал он. — Может, ты и прав. Вот только знахарь умер на следующей день после наложения печатей. Если кому и суждено их снять, то точно не людям из Желтоворота.

Видогост со знанием дела кивнул.

После довольно сытной пищи Онагост помог ему по хозяйству, загнал-таки чёрного барана домой, выяснив, что того звали Сажкой. На поля со всеми вместе Видогост не ходил, а на жизнь зарабатывал небольшой помощью с посадками. Уж он-то знал, что нашептать земле, чтобы та лучше давала всходы и чтобы насекомые и подземные животные — кроты и медведки — не ели корни.

Лишь только солнце начало клониться за деревья, Видогост опять заладил свою песню.

— Ну что тебе стоит попробовать ещё раз? — размахивая руками, говорил он. — В конце концов, тебя никто не заставляет поджигать храм.

— А я ещё раз повторяю, — упрямо отвечал Онагост, — у меня не нескончаемый запас, как ты выразился, подозрительного зелья. И терпеть боль, — он скривился, — я не намерен.

Видогост закатил глаза к потолку и, улыбнувшись, не отрываясь от верха, сказал:

— Я тебе его ещё ведро сварю.

— Да?

— Да.

Онагост поднял взгляд туда, куда смотрел Видогост, и увидел множество пучков самых разных трав, даже те, названия которых он не знал.

— Уговорил.

Позади избы была широкая прогалина, вытоптанная множеством копыт и поеденная животными. Достаточно просторно, чтобы никого не поджарить. Онагост вышел на середину, Видогост встал напротив. Пройди кто-нибудь мимо, так подумал бы, что мужики собрались драться. Хорошо, что люди не забредали сюда случайно, а по делу и вовсе не ходили.

Помня об утреннем наставлении, Онагост закатал рукава выше локтя. В бок ткнулся Сажка, и чтобы баран не пострадал, Видогост увёл животное в овин, хотя тот сопротивлялся, как мог. Его жалобное блеяние ещё долго звучало над прогалиной.

Для начала он решил вызвать небольшой огонёк, чтобы Видогост сказал ещё что-нибудь полезное. И совсем скоро у его ног теплился костерок, жадно поглощающий сухие травинки. Онагост выжидающе смотрел на своего… — друга? отца? наставника? — но тот не спешил делиться мудростями и тоже ждал, что Онагост сделает дальше. Парень выдохнул и попробовал разбить пламя на несколько частей, подражая Кристалине, что могла держать в воздухе много водяных шаров сразу. Но костёр предательски не делился, только трещал и взвивался, как неприрученный зверь. Тихо выругавшись, Онагост попытался его расширить и отпрыгнул, когда огонь полез целовать грудь и лицо.

— Что ты делаешь? — не выдержав, спросил Видогост.

— Колдую, не видно, что ли? — небрежно бросил Онагост и снова вздел руку, заставляя языки пламени хотя бы плясать так, как ему хочется.

Видогост кратко пояснил, что таким топорным колдовством Онагост может только деревни под корень выжигать и что даже он, чародей земли, обращается с чарами куда более тонко. Негоже такому здоровому лбу так неумело управлять своей силой, говорил Видогост, и Онагосту эти упрёки не нравились. Давай тогда корить ромашку за то, что она только летом растёт и к зиме не приспособлена, огрызался парень.

— Да между мной и тобой огромная пропасть! — вскричал Онагост, когда в очередной раз Видогост позволил себе отпустить шуточку в его сторону.

Мужчина вскинул брови и нахально ухмыльнулся.

— И в чём же пропасть выражается?

— Ты умеешь колдовать и повелеваешь силой, а не сила тобой!

— Ну обуздать силу это пол дела. А вот понять, чего ты хочешь от своих чар, — на миг он многозначительно замер, затем продолжил, — это другое. И это я умею.

— Так покажи, — прорычал Онагост и оскалился.

— Ну-ну, не зубоскаль. Спокойнее. — Видогост щёлкнул пальцами. — Точно. Для начала успокойся. Нельзя нарушать равновесие, иначе все старания полетят — куда? Правильно, в бездну.

На уме у Онагоста было словечко по-любопытнее, чем «бездна».

Видогост велел успокоиться? Ха-ха, кому он это говорил? За всю жизнь Онагосту удавалось сохранять спокойствие только в мгновения приступов, в остальных случаях он ограничивался бранью, ещё реже — малой кровью. А уж когда дело касалось чар, тут его шатало как берёзку на сильном ветру. Иногда казалось, что и злится, и радуется не сам парень, а чары в его крови, но Онагост отгонял эти мысли. Всё же сила не могла испытывать чувства, она — не человек.

Глубокий вдох — насколько позволяла боль — медленный выдох. Спокойнее так спокойнее… А что дальше-то?

— А дальше, — Видогост взмахнул рукой, — пробуй. Но не как обычно, будто змея ядом брызжет, а постепенно, потихоньку.

Постепенно, потихоньку… Как вообще можно усмирить пламя, которое так и норовит вырваться? Онагост прикрыл глаза и сосредоточился на ощущениях.

— Найди в себе источник, откуда идёт сила, — подсказывал Видогост.

Где был источник огня? В очаге. А очаг? Где горело сильнее всего? Уж не в груди ли? Онагост прислушался и поначалу ничего не почувствовал. Ну боль, уже ставшая такой привычной, ну сердце, что билось, как у зайца, быстро, будто он пробежал не меньше версты. Затем боль отступила, дав место чему-то более плотному, почти осязаемому. Он нахмурился, приложил руку к груди, и показалось, что жар — а ничем другим это быть и не могло — отозвался, будто даже сквозь кожу, мясо и кости он грел и пытался коснуться пальцев. Стало жарко. «Выпусти, выпусти, выпусти меня», — будто просилось тепло, от которого рябил воздух. Будто под рёбрами лежало раскалённое полено.

Парень привычно бросил взгляд на окружение, ища что-нибудь горячее. Он делал это неосознанно, скорее по наитию, ощущая тепло предметов где-то на задворках разума, под сводом черепа. Наконец, он нащупал крышу дома. Тёмная, она впитала столько солнца, что хватило бы на растопку бани. Мысленно собрав его вокруг себя, словно невидимый кокон, Онагост попытался направить тепло к ладони, и крохотный костерок тут же подпрыгнул и завис в воздухе в вершке от пальцев, чего не случалось раньше — обычно огонь сразу ложился на ладонь, будто выходил прямо из кожи. Онагост попробовал его покатать, и костерок заплясал, ловко скользя между пальцами, как пропущенная сквозь девичью косу лента. С губ сорвался смешок.

Видогост одобрительно хмыкнул и кивнул на закат, что начинал гаснуть где-то за лесом. Пора домой? — хотелось спросить, но Видогост, опережая вопрос, сказал, что ночь — его любимое время, да и так ярче и красивее будут видны чары огненного чародея.

Онагост ещё несколько раз вызывал пламя, делая его то больше, то разрезая на ломти, как острый нож — масло, то заворачивая в узоры, которые, к огорчению, пока не хотели держаться и изворачиваться так, как Онагосту вздумается. Последний раз он дёрнул за огненную ниточку внутри себя и замер, поражённый.

— Да как ты вообще посмел даже подумать о таком?!

Чей это голос? Женский, надрывный. Он шёл не извне, а изнутри, звучал в самой голове.

— Правильно мне мама говорила не уходить в твою семью. От тебя одни беды! Ещё и детей за собой уволок в Навью пучину. — Разрыдалась. — Лучше бы ты и впрямь выжрал их, пока я ходила брюхатая…

Голос прервался, ушла из-под пальцев нить, и огонь погас. Онагост устало потёр переносицу и оглянулся на Видогост, уже подошедшего и бросившего с толикой разочарования:

— Ну и чего?

— Кажется, я воззвал к чему-то не тому, — ответил Онагост.

Мужчина похлопал его по плечу привычным жестом, сказал: «Бывает». На сегодня Онагост решил закончить и не привлекать лишний раз Навьих тварей. Видогост тут же разочарованно скривился. Пояснил: Навьих тварей боятся только простые люди. Они же не хотят навредить, они ласку любят, потому к чародеям тянутся — Навьи дети не обидят. Почти сразу после этих слов на поляну вылетела анчутка, и Онагоста передёрнуло от омерзения, но Видогост лишь посмеялся, схватил зубастую за крылья и, как провинившейся птице, распластал их, хрупкие, на ладони, стараясь не сломать. Анчутка трепыхнулась и жалобно заскулила, глядя чёрными глазами то на одного мучителя, то на другого.

— М-да-а, — протянул Онагост. Совсем недавно эта «безобидная» тварь со звериной жадность прокусила ему руку. А чего стоят Аука, лесавка, Полуденница и сам Древобог, Леший!

Что-то мелкое влетело в спину, и Онагост обернулся, осмотрел траву под ногами, подсвечивая теперь уже парящим огоньком. Чуть не раздавив жука, он поднял вверх хруща, осторожно держа в пальцах.

— Что там у тебя? — спросил Видогост и, лишь взглянув на хруща, с визгом отпрыгнул.

Онагост растерянно посмотрел на него, а затем рассмеялся. Надо же, такой большой и опасный мужик, а боится какого-то жука!

— Да ты чего, — не прекращая смеяться, сказал Онагост, — посмотри, какой хороший!

Он поднёс хруща к лицу Видогоста, и тот отпрянул, скривившись, замахал руками.

— Ненавижу их, большие и громкие, заразы, — сплюнул наземь. — Выкинь, ради всего святого.

Онагост лишь хмыкнул и погладил хруща по пушистым усикам, заглядывая в чёрные глазки. Жук был явно милее зубастых кожаных анчуток.

Следующие три дня они либо говорили, либо упражнялись, но в основном, конечно, беседовали. Онагост рассказывал истории из детства и юности, Видогост тоже охотно делился прошлым, в красках повествуя обо всём, особенно о том, что касалось Любицы. Так Онагост узнал, какие ужасы на самом деле творились в хибаре на краю леса, откуда сбежала его мама.

За окном шёл очередной дождь, и из-за туч казалось, что сейчас глубокий вечер, а не середина дня. В доме было тепло и сухо — Онагост потихоньку учился распространять чары на более удалённые расстояния. Он делал так и раньше, когда грел курятник, но как-то резко, иногда даже боясь, как бы птицы не зажарились.

В кружке остывал отвар — Видогост не обманул и действительно сварил что-то, может, и несколько слабее, но похожее. По крайней мере вкус у этого отвара не был таким отвратным. Дождь стучал по крыше, забавно копошился Домовой где-то наверху, травы покачивались на слабом сквозняке. Тихо, даже слишком. Но не потому что Видогост ушёл куда-то в лес, и теперь единственным, что трещало в доме, были поленья в печи, — Онагоста впервые за столько времени не мучили разные мысли. Что же это, он всё прожил и отпустил или просто налаживалась жизнь? А может, соседство с опытным чародеем так повлияло?

Онагост выдохнул и блаженно прикрыл глаза, грея ладони о кружку. Пусть он и сидел где-то в лесу в чужом доме — он обрёл отца в лице незнакомого человека, когда-то спасшего его мать. Ниточка, которая связывала его с семьёй, которой он лишился. И от этого становилось гораздо теплее, чем от самых плотных одеял и шерстяных одежд.

***

Небо было потухшим, буду разом выкачали весь свет. Оно и немудрено — вечером должен был пойти дождь, но тучи так и не выплакали ни слезинки и теперь зависли, путая звёзды в своих кудрях как богатые девки каменья в волосах, — и все, как одна, ворчливые и капризные. Ну да пусть, ему не было до них дела.

Глядя в это небо, высокое, покрытое серым мехом, как волк — шкурой, Волеслав напевал незатейливую песенку. Вроде, её пел кто-то в корчме за день до подожжённого дворца. В руках у него плясала тонкая палочка, листья и сучки с которой он оборвал для удобства. Перед ним расстилалось озеро, тихое и гладкое. Даже трава на ветру не шелестела.

Волеслав думал, что вчерашний день, принёсший столько сложностей, окажется для него последним, но нет, он по-прежнему сидел на берегу, в паре шагов от воды.

Он не хотел, в самом деле не хотел всего этого. Ему не то чтобы не нужны были дети, но трудности, которые они доставляли, вынуждали думать об обратном. Ему было жаль себя, жаль Душицу, жаль своих родителей, в один день недосчитавшихся сына в доме несколько лет назад, — так он показал им, что готов начать свою жизнь. Тёмную жизнь, беспросветно и беспробудно никчёмную.

— Речка-речка, запрячь человечка… — пропел он тихонько. Эти слова Волеслав придумал сам и даже знать не знал, помогают ли они на самом деле или лишь звучат красиво и мощно.

В народе говорили, певцы слагают самые чарующие и околдовывающие песни. Так же говорили о тёмных знахарях, что положили свою жизнь на плаху служения Моране. «А если сложить певца и колдуна, что тогда?..» — с такими мыслями он баял свой заговор, едва ли способный дать хоть какую-нибудь защиту, а тем более выпросить помощи у богов.

Убить детей, отдать детей — вздор, чушь, блажь. Каждый раз, как возникало желание как-то избавиться от малышей, Волеслав мысленно давал себе пощёчину. Его любовь к ним была странной, хоть и отцовской, но с долей горечи и непринятия. Но как же сладко щемило сердце от воспоминания о предсказании ведьмы.

Его сын станет великим. Его дочь будет подле него, хотя у женщин в Новослави было не завидное положение. Не терпелось узнать, кем же они вырастут? Может, сын будет воеводой, а дочь княжьей суложью или одной из воинов в отряде? Пойдут в походы на степь и вернутся с победой. А может, сын станет мореходом и торговцем? Или пасечником. Ну или, на крайний случай, корчмарём. Что-что-что судьба уготовила им?

И хоть бы жизнь у них была обычная, без чародейства и знахарства. Хоть бы никто из детей не повторил ошибок отца, не связался со смертью и тьмой, ведь такие светлые — Волеслав это видел — не способны на убийства и тем более колдовство на крови. Да благословят их отрёкшиеся от людей боги на вечную и счастливую жизнь.

Душица выла ночами от бессилия, и Волеслав не мог её успокоить. Смерть следовала по пятам, и минувшей ночью убили очередную семью. Вырезали под корень и вынесли всё добро из дома. Следующими должны были стать они, но головорезы с издевательским именем Белочники заглянули в их теремок и ушли. Одному из них Волеслав хотел выколоть глаза за то, какими голодными глазами тот пялился на Душицу.

Боги-боги, схороните их души, не дайте сгинут и не погубите сами. Да будет так.

***

Боевая стойка, взмах рукой, поворот. Упругий прыжок, громкий радостный клич. Видогост смотрел на это представление и лишь качал головой, низко склоняясь, чтобы не было видно улыбки, но Онагост всё видел, и потому с довольным лицом ткнул в бок мужчину. Тот лишь бросил короткое «мальчишка» и рассмеялся.

— Ну, чем на этот раз удивишь? — скрестив на груди руки, спросил Видогост.

— А разве есть, чем?

Онагост ударил ногой по концу палки, лежавшей в траве, и она подлетела, и поймал её на лету. Подхватил, раскрутил и огляделся, придумывая, что бы выкинуть эдакого. За шесть дней, казалось, он перепробовал всё.

Видогост смотрел-смотрел, затем прищёлкнул уголком губ и подбоченился.

— А давай-ка вот что…

Он водил руками в воздухе, рисуя невидимые для незнающего узоры и образы; показывал, как подхватить, говорил, о чём думать и как представлять. От земли ощутимо шёл жар, и тело покрывалось испариной, — минувшей ночью прошёл дождь.

Онагост нахмурился, за пару мгновений обдумал предложение и, наконец, недоверчиво скривился и сказал, что это очень опасно и он не уверен, что справится. Видогост заверил его, что всё пройдёт хорошо.

— Но это безрассудно! — воскликнул парень.

— Вваливаться в дом к чужаку, прекрасно зная, что недалеко бродит убийца трупов в яме, вот это — безрассудно.

Онагост поджал губы. Подловили его.

Ветер был сильный, такой заклясть будет легче лёгкого. Глядя на тучи, Онагост представлял, что воздух плотный и осязаемый. Провёл рукой перед собой, ощущая, как змеятся дымчатые ленты между пальцами. В голове скраивалось полотно из тонких нитей, наполовину состроенных из ветра, наполовину — из пламени. Какие чувства Онагост хочет вживить в это заклятие? Любовь, счастье, одиночество? Пожалуй, всё и сразу.

Он спрятал руки за спиной, смотря в упор на Видогоста. Тот нетерпеливо топтался на месте. Онагосту казалось, что мужчина ничего не знает и идёт наугад, совершенно не заботясь о том, что может произойти на самом деле. Все упражнения ощущались не иначе как игра. Будто на поляне собрались двое мальчишек и гоняли друг друга палками, готовя очередную дурачливую затею.

Онагост выбросил вперёд руку. Махнул в одну сторону — ветер лихо подхватил пламя, закружил; махнул в другую — вихрь взвился, взлетел выше деревьев и страшно развернулся, едва не задевая лес и двух чародеев подле его ног. Огненный смерч заворачивался, грозя утянуть за собой всё, что не приколочено. Огромный, исполинский рыжий великан.

Вот она, мощь, что некогда была запечатана знахарем с севера. Вот та сила, что таилась в глубине души и скреблась где-то под рёбрами.

На тёмном ночном небе — сияющий янтарный всполох. Онагост смотрел, и от великолепия у него слезились глаза. Он ещё никогда не чувствовал себя таким образом.

Волна подтолкнула его, и Онагост беспомощно шагнул в самое сердце смерча, зная, что тот его не обожжёт, — а огонь и впрямь не касался даже одежды. Было тепло, но оно не причиняло боли, от него не хотелось запрятаться в ледяную прорубь, а, напротив. Наверное, соберись сейчас пламя в образ человека, так Онагост станцевал бы с ним. Поток подхватил и приподнял над землёй, легко касаясь рыжей шерстью и игриво перемигиваясь.

Сердце сжималось от счастья и бешеной радости, хотелось петь и творить что-то невообразимое, прекрасное. Хотелось запомнить каждый миг, когда он наконец-то смог, не побоялся, ничего не разрушил. И его детище взвивалось и грозно нависало над поляной, искря и шурша, и среди плотной яркой завесы сияли отдельные языки пламени, переплетаясь и находя друг на друга, как стая бешеных лисиц.

Повинуясь будто чужой воле, огненный смерч разросся, раздался вширь. Послышался хлопок, а за ним странное шипение и вскрик, оборвавшийся так же резко, как и начавшийся. Онагост не сразу понял, куда пропал Видогост, а когда опустился вниз, мгновение счастья сменилось дичайшим ужасом.

На земле лежали едва тронутые огнём бляшки с ремня и горстка золы, ещё миг назад бывшая его наставником. На траву, рыжую макушку и плечи оседали сверкающие золотом хлопья пепла от вмиг растаявшего смерча.

Онагост не помнил, как дошёл до дома, как зарылся в чужое одеяло, но очнулся от того, что его трясло, как старое колесо на мельнице. Непослушные пальцы хватали край покрывала, но оно не грело, будто всё тепло, что было в теле, разом исчезло.

Он. Убил. Человека.

Осознание приходило медленно, как от тёплого речного течения оттаивала лягушка после зимы. Внутри ощущалась пустота, будто вырвали кусок чего-то важного, но слёз не было. Что вообще должен чувствовать убийца? Презрение — к себе, жалость — к мёртвому. Но Онагост не чувствовал ничего.

Мерзкий, какой же он мерзкий. Захотелось содрать всю плоть до основания и взглянуть на свою душу, непременно, чёрную. Ведь только чёрный душой человек мог отнять жизнь у другого, невинного. Его затошнило.

Дом разом опустел без хозяина, стал серым, выцветшим. Притихшим без рокочущей болтовни. Казалось, что и звери замолчали в своих загонах, скорбя. Только Онагост не чувствовал ничего, и от этого становилось невыносимо и противно от самого себя.

Кем приходился ему Видогост? Не отцом, не побратимом, но и не чужим человеком. Парень успел прикипеть к нему за эти несчастные шесть дней. Так почему же не было ни слёз, ни хоть какого-нибудь укола совести? Лишь тошнота и страх, головная боль и тревога. Хотелось выблевать собственные внутренности и заполнить пустоту отчаянием и раскаянием, чтобы наконец почувствовать всё, что следовало.

Неужели ему так легко лишить кого-то жизни? Пусть и не особо близкого, но Онагост сам себе дивился и не мог понять, в чём же дело. Когда он успел стать таким? Или потеря семьи всё же сказалась на отношении к миру?

Он уснул, а когда проснулся, первым делом пошёл проведать скотину, которой пора было вернуться в тепло, и вот тогда-то тревога накрыла его с головой. Всё мерещилось, что животные глядели с презрением и даже неодобрительно качали головой. На какой-то миг показалось, что он сошёл с ума, что всё это дурной сон, что его путал воспалённый разум. Всё было таким ненастоящим и в то же время до ужаса истинным. Место с чёрным пеплом Онагост обходил стороной и старался держаться от него подальше, чтобы уже через пару лучин вернуться к нему и броситься на колени, проговаривая «прости-прости-прости меня». Он осторожно сгрёб пепел в ладони и отнёс в заранее вырытую ямку.

Говорили, из тел чародеев прорастают подсолнухи. Из Видогоста, несомненно, вырастет самый мощный и красивый цветок.

Стоило только прибить рыхлую землю ладонью, как на него обрушилась волна осознания. Будто этим простым поступком он наконец всколыхнул речную гладь, что затихла перед бурей, и буря не заставила себя ждать. На мгновение Онагост забыл, как дышать, а образы всё мелькали перед глазами, от самой первой встречи, неминуемо продвигаясь к такому некрасивому окончанию истории. Щёки обдало холодным ветром, и Онагост почувствовал, что они залиты слезами, а вместе с холодом пришло и долгожданное облегчение, и разум наконец прояснился.

И первая же мысль показалась безумной, но вместе с тем правильной.

Онагост решил остаться жить в этом доме, вести хозяйство вместо бывшего хозяина. Если судьба так криво и страшно преподнесла ему такую возможность, он ей воспользуется, тем более, что больше ему деваться некуда. Руки потёрли запястья, чтобы скинуть ощущение надетых оков.

Его сила — его проклятие. И, видят боги, он пытался с ней совладать, но опять просчитался. К слову, о богах…

Стоит наведаться в храм Промыслителя, обратиться за помощью. Уж священники должны знать, как избавить человека от так называемой скверны. И если он не сыщет там милости, то найдёт хотя бы смерть. Его кончина ничто по сравнению со всем тем горем, что он принёс.

Сколько же времени Онагост на самом деле пробыл в забытье? Хотелось верить, что не больше дня. Хотя ему было всё равно, время давно не на его стороне.

Ночь тихая, безветренная. Сажка тыкался в бок и жалобно блеял, будто выспрашивая, когда же вернётся хозяин? Никогда, отвечал ему Онагост пока гладил между чёрными ушами. Никогда он боле не вернётся, шептал, а у самого сердце сжималось от боли. И долго ещё будет болеть, пока глаза от слёз не потеряют цвет, не станут блёклыми, как потёртая кожа туфель его сестры.

Всех, всех развеял ветер. Кроме, пожалуй, мамы.

Глава 12

Вещей он с собой взял самую малость — всё-таки полтора дня пути до жилой деревни, а не седмица скитаний по дремучему лесу. Потому на боку была довольно свободная сума.

Животине Онагост оставил побольше еды, чтобы хватило на четыре дня. Накрепко запер дом, хотя кто мог сюда прийти? Разве что такие, как он, потерянные.

На удивление его больше не стращал лес. По крайней мере не так, как раньше, ведь теперь у него появилась уверенность в своих силах, и случись что из ряда вон — Онагост справится. И даже если назад, этой же дорогой, он вернётся без чародейского остова — справится. Хотя были вещи, которых он сторонился и страшился наряду с Белочниками.

Не потому ли этой ночью ты сидишь под мостом, как бродячая собака, мальчик?

Да, пусть он — о боги — мог убить человека лишь по своему желанию, пусть люди давно уже не искали чародеев среди соратников и побратимов, пусть то место, куда он направляется, было знакомо, и не важно, что только со слов Видогоста, — Онагоста не отпускала необъяснимая тревога, выросшая и оставшаяся где-то под сердцем в ту ночь, когда дом уничтожил огонь. Чувство разрушения и всепоглощающей тоски. И вся эта солянка не давала как следует жить.

Он бессознательно запустил руку в суму и нащупал что-то острое и холодное. В неверном свете луны парень разглядел резные височные кольца.

Онагост беззвучно всхлипнул. Боги, как же на самом деле он безумно скучал по сестре, по маме, по их домику. И как ничтожно мало прошло времени с ухода всего этого. Каких-то три седмицы. Он даже не успел как следует выразить всё, что накопилось и копится до сих пор...

Его горе чёрное и жгучее, как дым от сожжённой моровой избы. Как пронзённый стрелой ястреб, что пачкает кровью траву и ползёт на поломанных крыльях. Ткань ворота, рвущаяся от ногтей, потому что душит. Осколок зеркала в виске и пьяная муть перед глазами от боли. Это не передать словами. За краткий срок он потерял всё, что долго отстраивал сам и что помогли отстроить ему. Это невыразимо, невыносимо, не-воз-мож-но болезненно. И он распутывал этот комок чувств, точно кудель, но не как Кристалина, с нахрапа, а осторожно ища выход и развязывая узлы.

Он утёр слёзы, чтобы те не мешали видеть. И не зря.

На мост въехала телега с двумя возницами. Судя по голосам, оба были пьяны. И оба неважно управляли телегой: она то кренилась набок, то цеплялась бортами за каменную кладку между перекладинами. Ударившись особенно сильно, она подпрыгнула, и что-то ухнуло в воду с тихим плеском. Мужчины разругались, лошадь беспокойно топталась на месте, пока, видимо, испугавшись громких выкриков, не понесла вперёд. И мужики весело закричали «эге!».

Онагост, недолго думая, скинул одежду и нырнул в реку, подбираясь к тому месту, куда свалился мешок. Несмотря на темноту, он сразу отыскал вещицу и вынырнул, едва не хлебнув тинистой воды. Уже на берегу он сообразил, что это мог быть и просто камень от разрушающегося моста, а он, дурак, рискуя быть обнаруженным, ринулся к чему-то неизвестному.

Одевшись, Онагост расширил горловину мешка, гадая, что найдёт. Деньги? Еду? Судя по тому, что он успел нащупать, в мягкую ткань было завёрнуто что-то тонкое и плотное. Наверное, приспособление для работы с чем-то хрупким, может, даже человеческим телом.

Лицо разочарованно вытянулось, когда на ладонь Онагосту вывалилась потрёпанная связанная птица. Сорока. Она ещё дышала и испуганно озиралась, но кто-то так постарался, что ни лапами, ни крыльями, ни головой она шевелить не могла. Клюв был проколот или прожжён сверху и снизу и крепко стянут насквозь продетой верёвкой, так, что кричать она тоже не могла. Перья и хвост потрёпаны, скомканы и перепачканы помётом. Видимо, давно лежала в мешке.

— Что же мне с тобой делать?..

Поджарить на костре? Да в ней одни кости и жилы, всё сгорит. Приманить дичь покрупнее? Если только волка, а с волками Онагост дел иметь не хотел. Хоть их и отгонят искры, но так можно ненароком и поджечь себя. И привлечь чьё-нибудь внимание.

Сорока хлопала глазами, и неизвестно, кто и зачем так над ней поиздевался. Повертев в руке птицу, Онагост огляделся и подозвал огонёк. Теперь рассматривать было проще. Пальцы трогали кости, проверяя, были ли те целы, глаза цепко искали следы ран, но нашли лишь рисунок. Онагост рассмеялся. Видно, сама природа или Промыслитель над ним издевались, раз послали это чудо к нему в руки. Справа под клювом у сороки росло единственное белое для такого места перо. Что это, злая шутка?

Онагост коснулся своего родимого пятна и нахмурился, выдохнув через нос, сжал губы. Сорока не выживет с такими увечьями, потому, прокручивая маленькую голову вокруг оси, он представил, будто убивает не птицу, а своё чародейское нутро, что духовники называли скверным. «Скверна отравляет людей. Скверна приравнивается к страшному греху, страшнее убийства и предательства», — говорили они. Ему не хотелось верить, но, наверное, духовники не ошибались. Хотя с тем же успехом священники гнали из храма распутных женщин. Любопытно, маму бы они тоже не пустили на порог?

Трусы.

Утром было прохладно, и Онагост спросонья потирал болевшие от ночных рыданий глаза и дрожал, не сумев согреться даже горячей едой. Спасало только, что до храма оставалось совсем немного. Ещё несколько лучин, по его подсчётам.

И подсчёты не обманули.

Храм хоть и стоял далеко от слободы, выглядел выскобленным, крашеным. Одним словом, свежим. Купола были деревянными, на одном, самом большом из двух, высился сверкающий на солнце крест, наверняка позолоченный.

Женщин у подножия храма было много: одни полоскали бельё, другие отмывали посуду, третьи что-то увлечённо рассказывали детям. Несколько мужчин в рясах таскали вёдра с водой и скамьи, рубили дрова и беседовали с людьми из деревни. И, по мере приближения, всё больше голов поднималось, чтобы посмотреть на чужака.

Парочка детей тут же метнулась в его сторону и начала засыпать вопросами. Кто он, откуда, зачем пришёл, с чем пришёл, какие вести принёс? Женщина, что ещё мгновение назад наставляла их, подбоченилась и направилась за ними, недовольно хмурясь. Видимо, совсем наскучило обучение ребятне. И Онагост готов был уже ответить что-нибудь, но тут его кто-то крепко стиснул в объятиях и почти опрокинул. От хватки затрещали рёбра и стало трудно дышать. А человек сзади покачал Онагоста в объятиях, пища от восторга. Ещё до того, как обернулся, Онагост успел подумать о Кристалине, но тут же отмахнулся от этой мысли. Его сестра мертва, развеяна по ветру. Она не может стоять здесь, не может, не мож...

— Боги-и-и, — протяжно выдохнул Онагост и щипнул себя за бедро.

Кристалина стояла перед ним в простом сером сарафане, в цветастом платке, раскрасневшаяся, лучащаяся счастьем, жи-ва-я. Она всё хватала его руками за предплечья и локти, что-то неразборчиво бормотала, перескакивая с одной мысли на другую, ужасалась, как он похудел, хотя сама стала ещё тоньше, вот-вот ветром сдует. В конце концов, Онагост просто обнял её, крепко, выпуская весь воздух из её лёгких и своих, и тут же в нос ударил запах сирени. Надо же, заметил парень, даже за полторы седмицы он не вымылся из волос. Глаза вновь обожгло слезами.

— Как ты тут вообще?.. — выдохнул Онагост.

— Да очень просто, — всплеснула руками Кристалина, схватила его за плечо и потащила в сторону храма. — Пойдём к настоятелю, надо ему сказать, что ты тут пока поживёшь.

— Но я не буду…

— Будешь, — решительно перебила Кристалина.

Боги, как же он скучал по этому нраву, по звонкому голосу, прохладным рукам и шуршанию платья и косы. И он готов был остаться в этом храме, лишь бы только слушать её истории, смеяться с глупых шуток, придумывать вместе узоры и засыпать под тихое пение мамы...

Кристалина довела его до дверей, высоких и тёмных, и приказала стоять здесь, а сама нырнула в храм, поправив сбившийся платок. Не успел Онагост как следует рассмотреть резьбу на наличниках, как сестра вернулась, а вслед за ней из храма выплыл мужчина в возрасте. Тоже в чёрной рясе, с ухоженной бородой до груди и строгим взглядом.

— Гм, так ты и есть Онагост? — спросил он, оглядывая парня с головы до ног. Голос у него был приятный, сухой и мягкий, говорил он степенно. Онагост кивнул, и настоятель жестом подозвал мальчишку лет пятнадцати, что-то шепнул ему, и тот убежал за храм. — Я настоятель храма, Анка. — Он потянул руку, и Онагост коротко её пожал. Сухая и тёплая.

Малец прибежал с кружкой в руках и сунул её Онагосту, едва не расплескав. Парень поблагодарил его, на что мальчишка лишь хмыкнул.

Дальше пошли расспросы, ничем не отличавшиеся от тех, что устроили дети. Кристалина на что-то отвлеклась и отошла на пару шагов поговорить с другой девушкой. А Анка всё не отставал.

— Значит, ты её брат.

Онагост кивнул.

— Славно. Устал, поди, с дороги, а вода в кружке студёная. Ради тебя Антипа гонял, — рассмеялся настоятель.

Онагост поднёс кружку ко рту, и Кристалина, заметив это, спохватилась, затараторила:

— Осторожно, это...

Но она не успела договорить.

Горло обожгло, будто в кружке была не вода, а железо из самых горячих плавилен Новослави. Онагост схватился рукой выше ключиц, боясь, что вода проплавила плоть, но, хвала богам, пальцы нащупали кожу. Желудок жгло, как если бы он выпил кипяток, который, к слову, ему совсем не причинял боли. Скривившись, он опустил взгляд в кружку, затем поднял на Кристалину.

— ...искрящаяся вода, — наконец закончила она.

Онагост ошарашенно уставился на неё, на настоятеля, снова перевёл взгляд на Кристалину.

— Здесь в порядке вещей проверять всех, кто приходит жить в храм, — виновато развела она руками. — Прости, совсем забыла.

— Да, — неприятно вякнул тот самый малец, Антип, — потому что нам не нужны беды.

— Поэтому вы пустили меня? — недоумённо вскинула бровь Кристалина. — Умно, ничего не скажешь.

— Ну, ты заклинательница воды, — развёл он руками и обернулся на настоятеля, видимо, ища поддержки, но тот лишь покачал склонённой головой.

— Значит, Промыслитель послал нам сразу двух чародеев, ещё и связанных родственными узами. — Анка скривил губы, раздумывая, а затем весело изрёк: — Ну что же, пускай, живите здесь. Только, — он обернулся на мальчишку, — никому, как и в прошлый раз. — Ещё раз недобро оглядев всех троих, он развернулся и уплыл в храм.

Во дела, почесав в затылке, заключил Антип и тоже ушёл куда-то к мужикам.

Онагост обернулся на сестру, выплеснув воду в траву. Склонил голову вбок, с интересом разглядывая и подмечая изменения во внешности Кристалины. Ему до безумия хотелось улыбаться и смеяться. Впервые за долгое время он почувствовал себя настоящим, а не бледной тенью, восковой личиной.

— Думаю, история будет длинная, — мягко произнёс Онагост.

Кристалина улыбнулась и кивнула, подхватив брата под руки.

***

Под ногами стелилось поле, расшитое колосьями. Тучи заволокли небо — очень кстати, дождь смоет все огрехи неосторожного побега. Трава проминалась и залезала под юбку, царапала бёдра и ладони, но Кристалина бежала, не останавливаясь. Совсем скоро она перешла на быстрый шаг — не потому что выдохлась, а чтобы ненароком не пропустить поворот. Слобода, до которой она шла, была совсем близко — чувствовался запах дыма. Некстати Кристалина вспомнила маму и невесело хохотнула: та тоже бежала от погони и тоже в деревню. Смешно, что её дочь повторяет всё с пугающей точностью: заточение, побег через лес, деревня. Оставалось надеяться, что встретят её теплее, чем маму — Боян, бывший хозяин их бывшего домика.

Она шла и оставляла за собой вытоптанную колею, мысленно извиняясь перед рабочими. Лён ещё вырастет, а вот жизнь свою она уже не вернёт, случись что. В конце весны высоко и ярко светило солнце, и слава богам, что сейчас небо было смурное — в такое пекло она бы не выжила. Воды с собой не было, ручьёв поблизости — тоже. Будет смешно, если чародейка воды засохнет на поле. Благо, она могла найти воду где угодно, хотя бы в этих свежих зелёных колосьях, — но меньше всего сейчас хотелось колдовать.

Чуть больше половины дня Кристалина в пути и уже успела натереть кровавые мозоли, а всё из-за сапог, которые ей подарил Боремир. Нет бы позаботиться об удобстве, ему всё красота была важна. Ничего, ничего. Красоту с собой в Навь не заберёшь, там по поступкам встречают.

В один миг Кристалина упала, поскользнувшись на сырой траве, и грубо выругалась. Но не успела она отойти от удара, как краем глаза заметила человека, облачённого в светлую рубаху до пят, почти как в белый саван. Вскинув голову, Кристалина всматривалась в незнакомца, соображая, как ей быстро защититься, и когда человек развернулся передом, поняла, что защиты она не найдёт.

На голову был водружён венок из самых разных трав, руки были черны от локтей до кончиков пальцев, венчали которые острые длинные ногти. Но страшнее всего было лицо: совсем молодое и в то же время старое, лишь местами изрезанное морщинами. На щеках сквозь драное мясо проглядывали острые зубы, а глаз не было и вовсе, только дыры, из которых сочился солнечный свет. И платье её едва прикрывало наготу. Издали образ можно было принять за красивую незнакомку. Прав был Боремир: Полуденница действительно выглядела как молодая девушка. И эта девушка сейчас стремительно надвигалась на Кристалину.

Что делать? Плясать Кристалина не умеет, лишь запутается в ногах и повалится. Разгадывать её загадки ума не хватит, а умереть от щекотки или острого серпа в шее совсем не хотелось. Если только попробовать заговорить ей зубы, острые, точно нож. Ох, был бы здесь Онагост...

Но делать нечего. Иначе зачем нужны были такие жертвы.

Кристалина встала, отмела все тревожные мысли, вдохнула поглубже и раньше, чем Полуденница успела бы издать хоть звук, начала наговаривать:

— Голосом звонким тебя заклинаю, силами жизни сердечко питаю, не коснётся меня твоя рука когтистая, не опалит из глаз солнца свет золотистый, заплету тебе волосы в косы пшеничные, спутаю платье в комья... — запнулась, забыв, и от страха тело на миг обдало холодом. А Полуденница широко раскрыла рот — гораздо шире, чем человек, и из горла, растраиваясь, вышло не то пение, не то странное подвывание; она раскачивалась вправо и влево. Серп с ручкой из чьей-то каштановой косы она крутила в чёрных руках, поигрывая им в воздухе. Кристалина не могла вспомнить продолжение присказки, потому перескочила, наговаривая дальше: — Камня на камне не оставят ладони, огонь пережжёт льняное всё поле, беги от меня, беги, пока можешь, пока не потрескалась от говора кожа, — оглянулась, прикидывая, успеет ли убежать, — пока в твоих пальцах вертятся бусы. Рябину срываю, вяжу тонкий узел, на шею накину тебе и взыграет в руках чародейки кровь молодая. — Быстро окрестила себя священным знамением, пнула землю, подняв тучу пыли, и помчалась напролом туда, где за деревьями поднимались неровные струи дыма. Обернулась лишь раз, чтобы победно улыбнуться, увидев, как Полуденница растерянно размахивает руками, прогоняя пыль.

Слукавила она: в самом конце говорилось не «чародейки», а «детей Макоши», но вышло на славу хорошо. Очень давно этот наговор на ярмарке записал Онагост и рассказал Кристалине, а затем вдвоём они тайно учили его, надеясь никогда не использовать. Сколько же всего они где-то услышали, прочитали, подсмотрели, и в какой-то миг это всё пригодилось. Наверное, так и становятся мудрыми стариками, что наставляют малышню. Кристалина фыркнула, едва не задыхаясь от бега. Ей не было ещё и двух десятков вёсен, куда уж Кристалине в бабки.

Деревья расступились, открывая вид на деревню, и Кристалина охнула.

Высота свай была не меньше двух косых саженей. Дома они подпирали по углам, а у совсем старых жилищ пол в середине проседал, выпирая, как живот. К порогам были приколочены навесные лестницы, где-то приставили деревянные. Бани стояли на земле, но на подобии плота: доски составляли короб, который, скорее всего, был полым. Сам короб крепился цепями к столбам под избами, так он наверняка не уплывал. Любопытно, где люди держали скот? И какой силой они должны были обладать, чтобы ежедневно взбираться по шатким верёвочным лестницам? А дети, а старики?

На сваях дома стояли не просто так. Будучи построенной около реки, деревню затапливало по весне из-за паводков. Местами на брёвнах можно было увидеть почерневший край от воды, но жители старательно следили за деревом, чтобы то не гнило, покрывая его золой и маслом, из-за чего вся деревня походила на большой могильник с моровыми избами. Жуткое зрелище, особенно ночью, и как же Кристалине повезло оказаться здесь днём.

Откуда-то появился мальчишка с чёрными волосами до лопаток и светлыми-светлыми глазами. Он остановился и поначалу недобро сощурился, а затем подошёл вплотную.

— Ты пришлая? — спросил. Кристалина кивнула, и мальчишка раскрыл рот от волнения, засуетился: — Сейчас, жди здесь.

Он развернулся и помчался куда-то в гущу домов, попутно кого-то зовя.

Кристалина улыбнулась. Прелесть, её встретил милый мальчик, а не старый вымесок.

Прошло всего ничего, а мальчишка уже прибежал обратно.

— Пап, быстрее, — требовательно прокричал он мужчине, старательно вытиравшему руки об рушник.

Мужчина поклонился и спросил, не нужна ли помощь, потому как просто так к ним разряженные девушки не приходили. Кристалина, доверившись, вкратце рассказала, откуда она, конечно же, опуская некоторые подробности. Мальчишка всё не унимался, разглядывал её наряд и старался красиво описать, смешно хмурясь по-детски редкими бровями. Сколько ему было, лет двенадцать? Природа не спешила превращать его в мужчину.

Так Кристалина попала в семью бортника и прожила там пару дней. Плату с неё брать отказались, и тогда Кристалина развязала одни из бус, сняла камешек, переливавшийся внутри всеми цветами и отливавший перламутром, и отдала мальчишке, звавшемуся Таяном. Тот нанизал его на верёвочку, искренне поблагодарил и надел на шею, не переставая рассматривать сокровище.

Дальше Кристалина решила держать путь восточнее, туда, откуда встаёт солнце.

— ...И так я оказалась, — она вскинула руки и несколько раз обвела купол, — в этом храме.

Они сидели посреди подкупольного пространства в правой стороне храма, предназначавшейся для женщин. Но сейчас все были заняты дневными работами, и потому Онагост мог позволить себе бессовестно находиться здесь. Он рассматривал лики святых, неизвестно откуда возникших после ухода богов, а из середины зала с самой большой иконы на них смотрели два зорких глаза главного святого, единого бога, — Промыслителя. На полу рядом с Онагостом и Кристалиной стояла корзина с клубникой и хлебом и кувшин с холодной водой, не искрящейся, а самой обычной. Жжение от прошлой кружки такой Онагост запил молоком, да и то помогло лишь наполовину. Хорошо, что искрящаяся вода оказалась разбавленной, иначе бы всё плохо кончилось. При этой мысли Онагоста передёрнуло.

Он всё не мог поверить, что перед ним жи-ва-я сестра, а не призрак, и изредка протягивал руку, играючи касаясь то её волос, то плеча, когда казалось, что образ вот-вот рассыплется или растает, как дым в небе. Кристалина лишь посмеивалась на это, хоть и понимала всё.

— Это точно не морок? — в который раз спросил Онагост, глядя на Кристалину влажными от слёз глазами. — Всё такое странное. Этот храм... — Покачал головой. — Я же так давно не был в храмах. И ты в чужой одежде. И мы среди тех, кто в первых рядах бежит выжигать искрящихся. Всё это похоже на затянувшийся сон.

Кристалина обняла его, успокаивая, и вздохнула. Сколько же времени должно пройти, чтобы всё уложилось в его голове.

— А я тебе писала, — сказала Кристалина, отстранившись, — но Воида отослал ответное письмо, мол, тебя нет уже несколько дней, и что видели, как ты ушёл насовсем. И что на пепелище приходил... Ой, — махнула рукой, — да что я всё говорю, держи вот, сам почитай.

Кристалина вынула из-под подушки пергамент. Письмо действительно было от Воиды, но писала скорее всего его мать — единственная, кто в семье друга знал грамоту. Буквы — ну чисто Новославские, даже читать трудно. Воида ни словечка не соврал: Онагост собрал вещи и ушёл, животину и ту продал (верно: деньги были нужны на отстройку дома), угольная могила так и стояла чёрная, а после дождя трава во дворе стала паслёновой. Его друг надеялся, что Онагост просто ушёл из дома, а не из жизни, и сказал, что если Кристалина надумает вернуться, двери его дома всегда открыты, он не откажет сестре своего друга. Онагост ухмыльнулся, вспомнив, что Воида когда-то неровно дышал к Кристалине.

Кристалина пояснила, что в своём письме Онагосту не стала углубляться в подробности, что, так и так, она сейчас в храме у такой-то деревни, расскажет всё при встрече.

— Что же, — Онагост вернул письмо, — всё верно. Вот только что за парень в рясе приходил к дому. Уж не Житеслав ли?

— Может быть. — Кристалина мотнула головой и оживилась. — Да не бери в голову, лучше расскажи, как ты здесь оказался?

Онагост невесело усмехнулся, вдохнул, и история полилась рекой. Чёрной, отравленной смолами и дымом рекой, что тащила в свои потоки всё, что видела.

Письмо лекаря, уход из дома, лес и яма. Вот и всё богатство происшествий.

— И я нашёл Видогоста.

Кристалина нахмурилась, перекатывая в пальцах клубнику.

— Кого? — непонимающе переспросила.

— Того самого, сестрёнка, того самого.

— А где он сейчас?

— Умер.

Брови Кристалины взметнулись вверх. Она уточнила, как это, умер. Онагост пожал плечами, мол, вот так.

Не надо ей знать, что её брат поспособствовал его смерти. Он будет нести это в одиночку до скончания времён.

Про житьё-бытьё в хижине в лесу Онагост рассказал в красках, и о том, каким на самом деле оказался Видогост, тоже. Кристалина восхитилась историей, но ей совсем не понравился конец: Онагост скомкано, в паре слов объяснил, что чародея не стало, и что он решил избавиться от силы.

Кристалина больно стукнула его по лбу, и Онагост айкнул.

— Дурья твоя голова, ты что творить собрался?! — потрясённо выговорила она. — Жизнь отдать хочешь? Так чего же сразу к Белочникам не пошёл, они бы быстро из тебя всю душу вытрясли!

— Много ты понимаешь, — пробурчал Онагост, за что чуть не получил второй раз, но вовремя увернулся.

Дверь наружу хлопнула, следом раздались шаги в мужской части. Теперь придётся понизить голос.

— Не смей! — Кристалина покачала головой. — Здесь тебе не помогут. Никому не помогут. Я прожила в этом храме больше седмицы, и поверь, священники даже простой народ вылечить не в силах. Это же люди, а не колдуны, куда уж им до помощи чародеям... И мне кажется странным, что прихвостни Промыслителя вообще пустили чародеев в храм. Они же знают, что мы оскверняем их божий дом. — Усмехнулась. — Как тогда этот дом не развалился ещё от моего присутствия...

Онагост протяжно выдохнул. Не помогут, било в голове набатом, они не помогут.

— Онагост, — Кристалина взяла его руки в свои и заглянула в глаза, — остановись. Не искореняй.

— Да не знаю, не знаю я! — громко прошептал Онагост. — Меня безумно шатает от «искоренить» до «обуздать». — Он высвободил руки из её пальцев и схватился за голову.

Хорошо, хорошо... Если не священники, кто тогда поможет? Очередной знахарь со своими чудо-рунами? Видать, он совсем дурак, раз придумал себе священников-добродетелей. О-ох... Да пошли тогда они все далеко и надолго. Пусть всё остаётся как есть. Боги-боги, на них двоих и пальцев не хватит, чтобы сосчитать, сколько раз Онагост менял решения за две седмицы.

И хвала Промыслителю, что на его пути повстречалась сестра, и что она вообще оказалась живой.

— Вырви из человека внутренности, — продолжала Кристалина, — и он умрёт. Ты же насквозь прошит силой, как и я. Потянешь за одну нитку — расползётся всё полотно...

— Ладно-ладно, — замахал рукой Онагост, перебивая, — я понял. Глупая затея... Но если бы я не решился на это, то не нашёл бы тебя. Я же всерьёз думал, что ты мертва.

— Ну-у-у, — лукаво протянула Кристалина, — если не я, то кое-кто всё же умер.

Онагост нахмурился, закинув в рот пару мелких ягод.

— Так говоришь, будто гордишься своей расправой.

— Я горжусь лишь тем, что мне хватило смелости совершить, может, и такой чудовищный поступок. Но, знал бы ты, как я сомневалась, я была в шаге от того, чтобы остаться и выйти замуж! — Она возмущённо вздохнула. — Немыслимо, что с человеком делает заточение.

Онагост лишь кивнул, поджав губы. Хотел бы он так же легко относиться к своим огрехам, как сестра. Может, и жить было бы легче.

И Навь бы побрала все эти приличия.

Днём Онагост помогал мужчинам, а когда надо было отходить ко сну, его снова накрыла тревога.

— Я не хочу спать, — сказал он, когда Кристалина мягко развернула его, напоминая, что он с раннего утра на ногах и кое-как спал эти пару ночей. — Не хочу.

— Не хочешь или боишься? — бросила сестра и усмехнулась, но заметив, как взгляд Онагоста переменился, погасила усмешку. Спросила озабоченно: — Что-то стряслось?

Онагост мотнул головой. Он так боялся заснуть и открыть глаза всё там же, в лесу. Боялся, что это действительно сон, просто очень долгий, с ним ведь такое уже бывало. Странно было только, что ему почти никогда не снились хорошие сны, зато постоянно — кошмары. Подумал, стоило ли говорить, и всё-таки решился. Пусть он лучше выглядит в глазах сестры пугливым мальцом, чем что-то от неё утаит. Однажды это уже сыграло злую шутку с ними обоими.

Кристалина смягчилась, взяла его руки в свои и приложила к своим же щекам, прохладным и мягким.

— Видишь, я настоящая. И никуда не денусь, — почти прошептала она. — Я всё понимаю, на тебя свалилось слишком много плохого, оттого мне грустно, что ты не веришь в хорошее. Но, я уверяю тебя, за пару дней всё вернётся на круги своя. — Помолчала, раздумывая. — Хочешь, можем ещё немного посидеть снаружи, пока ты не начнёшь совсем с ног валиться.

— Нет. — Онагост хмыкнул. — Ты права. Я просто устал и не верю. Ступай к себе, ты устала не меньше меня.

Кристалина пожелала доброй ночи и ушла. Онагост кивнул и ещё немного постоял, глядя вслед закрывшейся двери в женскую половину храма.

На ночь ему выделили узкую кровать с почти плоской подушкой. Невесело хмыкнув, Онагост сложил её вдвое, но даже так шея затекала, и он убрал подушку вовсе. В храме без конца что-то шуршало, где-то вдалеке всхлипывали половицы, а ветер выл, задувая в узкие щели под потолком. Наверняка в дождь здесь можно было купаться, настолько дырявой и ненадёжной казалась крыша. Наконец, устав слушать чужое низкое сопение, Онагост тихо встал и побрёл наружу, невесело заметив, что несколько кроватей пустует. Наверное, молодым духовникам позволялось ночевать дома.

Дверь почти вышиб сквозняк, едва не впечатавшись в стену, но Онагост успел поймать её, содрав кожу на ладони. Он досадливо выругался сквозь зубы и шагнул в прохладу.

Боги, как же ему ужасно не хватало свежего воздуха! Храмовый затхлый с трудом помещался в лёгкие, а здесь, снаружи, дышалось легко и свободно. Мелькнула мысль улечься спать под открытым небом.

Ага, усмехнулся Онагост, не хватило тебе прошлых ночей?

А ведь ещё месяц назад он точно так же стоял в дверях своего дома, и ровно так же ему было неспокойно, и в лесу мелькнул огонёк-предупреждение, которому он не внял. Онагост опасливо покосился в сторону ельника и осторожно выдохнул. Храм наполовину состроен из дерева, и не приведите боги, чтобы и он вспыхнул, как сухая головня. Онагоста передёрнуло от воспоминаний о пожаре, и он ущипнул себя за руку в попытке отвлечься.

На миг показалось, что позади храма кто-то ходит. Но ни услышать, ни тем более увидеть Онагост никого не мог. Хотя в голове отчётливо вспыхнул образ мальчишки в подряснике, шмыгнувшего в раскрытую дверь, а за дверью его поджидала почти дюжина мужчин и парней. Онагоста будто кто-то позвал туда, на задний двор. Просто тревога или действительно творилось что-то нехорошее? Онагост попробовал успокоить себя, мол, ночные бдения, ничего серьёзного, но не вышло. Сердце быстро стучало, а ладони кололо от предвкушения раскрытия тайны.

Он боком прошёл вдоль стены, стараясь не шуршать сухой травой, завернул за угол и увидел приоткрытую дверь. Из тёмной щели доносился шёпот и приглушённый разговор. Подобравшись ближе и убедившись, что никого нет, Онагост нырнул во тьму помещения.

Едва глаза привыкли к темноте, он на ощупь двинулся в сторону мерцающего света. Кто-то сидел и стоял за поворотом, теней на рыжей от огня стене было не меньше дюжины. Онагост слепо шарил по каменной кладке и чуть не навернулся, когда рука потеряла опору, наткнувшись на пустоту. В проёме оказалась каменная лестница, ведущая ко второму яруса. Радостно выдохнув, Онагост шагнул, заглядывая, нет ли кого сверху, и, перескакивая через одну ступеньку, забрался наверх. Отсюда открывался вид на собрание. Мужчины и женщины сидели кругом возле костра. Кто-то стоял и утирал лоб. Онагосту и самому было душно: наверху скапливался весь жар от очага.

— ...И воздастся нам за все старания! Господь благословит наших детей... — донеслось снизу.

«Что?»

— Наши женщины наконец смогут очиститься от гадости и заслужить прощение!

Онагост удивлённо замер. Неужели действительно просто молитва? А он, дурак, надеялся узнать что-то важное. И что священники скажут, когда увидят его здесь? Онагост почувствовал себя мальчишкой, что заглянул в окно женской бани. Дурак-дурачина...

— А давайте не будем принимать скоропалительных решений. — Тонкий точно хлыст мужчина вскинул руку, призывая молчать. — С чего ты, Анка, взял, что Промыслителю так нужна пролитая чародейская кровь?

Онагост затих, прислушиваясь. Не нравилось ему, куда шёл разговор на этом собрании. О чьей именно крови шла речь? Неужто о?..

— Девушку мы не тронули, но парня можно отдать. Огненные чародеи — поганые чародеи, не зря князь законом запретил пребывать им на нашей земле. Князь наш — святой человек, и ты, Петро, нарисуешь его лик рядом с Промыслителем.

— Девчонка тоже чародейка.

— Но воды́...

— Что с того? — отозвался парнишка, на вид чуть младше Онагоста. — Почему бы тогда не отдать сразу двоих? Зачем тянуть?

Поднялся галдёж, и Онагост зажмурился от резкого звука. Колокола, висевшие здесь же, тоненько зазвенели от шума.

— Тихо! — зычно крикнул какой-то мужик.

Анка тихо поблагодарил его и продолжил вкрадчиво:

— Нам с вами несказанно повезло! Промыслитель дал нам возможность искупить вину за убитого огненными руками княжича. Что нам эти чародеи? — Фыркнул. — Одним больше, одним меньше. А мы получим столько благ, сколько не получал ни один храм!

— Что-то Белочники не сильно жируют, — с какой-то ленцой произнёс мужик. — Даже наоборот, гибнут, при чём самыми невообразимыми образами. Что ты на это скажешь?

Онагост наблюдал, как Анка закусил губу, раздумывая, а у самого внутри всё будто мелко перемалывалось. Навь вас побери, так вот что за личина скрывается под рясой! Он зажал рот ладонью, когда понял, что слишком громко дышит, и сел, оперевшись о деревянные перила спиной.

Это что же получается, его оставили здесь не по доброте душевной, а как корм для бога? Откуп? Как животное, которое зарежут на капище в дань Моране. Промыслитель помилуй...

Онагост дёрнулся, когда понял, что именно произнёс в мыслях. Кто помилуй? Бог, который рождает таких вот ублюдков, трясущихся за свои шкуры? Не будет никакой милости, думал он. Не будет ни богопоклонникам, ни Белочникам, никому, кто встал против чародеев. Потому что он так решил.

Он поднялся и прислонился щекой к каменной стене, смотря, как внизу люди переругиваются, и их речь сливалась в единый гвалт.

— ...И тогда Промыслитель подаст нам божьей благодати, — звучал чей-то глубокий голос.

— Ни гроша вам ваш Промыслитель не даст, — беззвучно, одними губами произнёс Онагост и тихо шагнул назад. Ему стало до одури жутко слышать это всё, и он решил уйти.

В стене напротив, сбоку от лестничного проёма мелькнула чья-то рука, и Онагост дёрнулся и шаркнул ногой от испуга раньше, чем сообразил, что то была Кристалина. Вот ведь лисица хитрая, тоже решила подслушать! — не без гордости подумал Онагост. Но оно и на руку, не придётся объяснять, зачем это взъерошенный брат явно не с добром влетел в девичью часть. Коротко кивнув ей, парень скрылся в темноте, его примеру последовала Кристалина.

Встретились они уже внизу, у подножия храма.

— Думаю, сама всё понимаешь.

Кристалина кивнула и затравленно обняла себя за плечи.

— Скажи, — прошептала она, — хоть где-нибудь нам будет безопасно?

Онагост прижал её к себе и погладил по спине, успокаивая. Будет, сказал он, совсем скоро будет. Но сначала надо убраться отсюда.

Кристалина поймала его взгляд, брошенный на лес, и, испуганно вытаращив глаза, мелко замотала головой.

Онагост вскинул подбородок, мол, что уже такое.

— Давай не пойдём в лес! — взмолилась Кристалина.

Он даже спрашивать не стал, почему. Отчего-то ему тоже не хотелось возвращаться лесом, несмотря на тёплый дом, ждавший нового хозяина. Онагост согласно кивнул, и Кристалина радостно предложила схорониться на постоялом дворе в деревне, которой принадлежал храм. Мол, там искать их всё равно не кинутся, потому что какой дурак останется на видном месте?

Онагост усмехнулся. Дурак нашёлся, и не один, а целых два. Но делать было нечего, куда он сейчас пойдёт с Кристалиной ночью? Если повстречается ватага лиходеев, себя парень кое-как защитит, а что делать с хрупкой девушкой? А потом Онагост рассмеялся, вспомнив, что «хрупкая девушка» вообще-то погубила матёрого воеводу. Кто-кто, а уж сестра сумеет за себя постоять, ещё и Онагоста отобьёт. Не женщина, а конь, если не думать о слабостях. Вся в маму.

У Онагоста почти не было вещей — все пожитки уместились в суме. А Кристалина вынесла небольшой сак с вещами, которые она наспех скинула, перебудив половину женщин, и те недовольно на неё шикнули, — этим Кристалина весело поделилась, с размаху закидывая сак на плечо.

Уйти ночью и как можно скорее — прекрасное решение. Особенно когда всевозможные свидетели либо спят, либо ведут переговоры позади храма. Никто не побеспокоит и не остановит...

— Э, — свистнули, — чего устроили?

Онагост медленно, как под водой, обернулся и стряхнул суму с плеча к кисти, схватил поудобнее за ручки. Он совсем не был готов к схватке, и если придётся драться, то врежет сумой по морде.

По-хозяйски опираясь рукой о стену, в десяти шагах стоял Антип, мальчишка, что утром принёс искрящуюся воду. По его лицу в темноте было непонятно, раздражён он, удивлён или напуган. Или ему всё равно, как и всем в этой божьей хибаре.

Антип подставил лицо под свет и недобро сощурился.

— Сбегаете? — Провёл языком по зубам. — А я сейчас как заору, и прибежит наш святой отец. И такую трёпку вам задаст, чародеишки, до конца жизни будете грехи замаливать.

Кристалина стояла ни снята, ни повешена, настолько бледной и безжизненной она казалась. Онагост вздохнул, огляделся, чтобы поблизости не было лишних ушей, и подошёл почти вплотную к мальчишке. Тот едва доставал ему до подбородка. Онагост произнёс в пол голоса:

— Как ты думаешь, почему чародейство запрещено? Почему огненных чародеев ненавидят так сильно, что наши внешние черты стали отвратны?

— Да потому что вы в край охренели, — выплюнул Антип, будто слова обожгли ему рот. — Напасть на князя, поджечь дворец и испепелить малолетнего княжича — может ли совершить всё обычный человек? — Зашипел: — Нет. Вы блаженные, вот и вся правда.

— Нет, — просто ответил Онагост и ткнул пальцем в Антипа: — Из-за таких, как ты. А теперь спи, а то Он, — красноречиво метнул взгляд в небо, — тебя по срамному месту отхлещет.

Онагост развернулся, игриво помахал на прощание и, схватив еле живую Кристалину за руку, понёсся мимо храма, прямиком в прилесок. Будь что будет. Этот паренёк им ничего не сделает. Мог бы — так не ломились бы сейчас неприкаянные чародеи через заросли.

Позади послышался грохот колоколов и короткие крики. Безумные, сейчас всю деревню перебудят, что тогда? Не по-божески это, отец Анка, усмехнулся Онагост.

Повезло, как же ему повезло. Если богов нет, то кто привалил ему столько чистой удачи? Немыслимо.

Чем больше они отдалялись от храма, тем тише становился гул, пока совсем не сошёл на нет. Наверное, духовники успокоились, когда поняли, что ничего не смогут сделать. Не помог им Промыслитель — или же спас Онагоста и Кристалину, но как тут узнаешь? Не спросишь ведь, как оно на самом деле.

Кристалина что-то сказала ему, но Онагост не расслышал — ветки хлестали и шумел ветер в верхушках деревьев. Через миг Кристалина выдрала руку, и Онагост остановился, раздражённо бросил, задыхаясь после бега:

— Да что опять не так?

Кристалина оперлась о дерево, тяжело дыша и держась рукой за низ живота.

— Не могу, — выдохнула она и поморщилась. — Больно.

Онагост только сейчас заметил мелкие следы крови на её рубахе, пусть и верхней. Почти хлопнул себя по лбу: дурак. Ну куда вечно девается его внимательность, когда она так нужна? Вздохнув, он подхватил сестру под локти и помог сесть, дал последний пузырёк с отваром, который принимал в случае крайней необходимости, когда уже серьёзно жгло в груди. В детстве в такие дни запрещалось трогать Кристалину и делать резкие движения, потому что порой боли были такими, что — со слов сестры — хоть на стену лезь. Вот ведь точно двоерождённые: и Кристалина, и Онагост с приступами боли.

— Постираться бы, — выдохнула Кристалина. — Сейчас сзади пятно будет, за год не отмоется.

— Потом, всё потом. Я тебе новую рубаху куплю. — Онагост потрепал её по плечу, пусто глядя сквозь деревья.

Он не знал, в какой стороне деревня, — места были незнакомы. Если только идти по тракту — куда-нибудь да вынесет дорога.

Кристалине полегчало через четверть лучины и они продолжили путь уже пешком. Было бы легче, добудь они хоть одного коня, а так приходилось оглядываться на каждый шорох: вдруг в кустах убийца или запоздалый пьяница? Не хотелось встречать никого.

Во тьме высокие ворота казались ощерившейся чёрной пастью. Их пропустили без лишних вопросов и указали путь до постоялого двора. Изнеможённые оба, они шли молча, предвкушая тёплый ужин и постель.

— Ну вот и всё, — сказал Онагост. — Можешь выдохнуть, сестрица.

Кристалина не разделяла его веселья и в тусклом свете окон казалась бледнее обычного, но на ногах стояла крепко. Они пересекли двор, пройдя мимо конюшен и отдельного высокого жилища. В темноте всё казалось ещё более чужим, будто Онагост прибыл из иного мира, где не место ужасу и тьме. Но так только казалось.

За дверью слышался горячий спор, норовивший совсем скоро перерасти в драку. Глянув на сестру, Онагост решительно толкнул плечом шершавое дерево, зацепившись рукавом рубахи за деревянные занозы, и в лицо ударил жар и запах еды.

За высоким столом у бочек стоял бородатый мужик и громко басил ругательства. Напротив него не менее громко вставлял брань через каждое слово парень в чёрной рясе. Оба выглядели так, будто были готовы размазать друг друга по стенам, и все взгляды в зале были обращены к ним. Наконец, мужчина ударил по столу кулаком и закричал, и несколько кружек подпрыгнуло, по дереву вмиг расплылись мокрые тёмные пятна. Его перебил парень.

— А я тебе ещё раз повторяю, что такие украшения нужно снимать, иначе это кольцо потом окажется у тебя в жо!...

— Да срать я хотел на эти украшения, это моя мать! — взревел мужик, и кто-то шёпотом подсказал Онагосту, что это хозяин. — Она хотела быть похороненной в нём, и я её так похороню!

Парень сжал кулаки и что-то едва слышно процедил сквозь зубы, отчего мужик побагровел и сжал ладонями стол — тот затрещал.

— Это же Житеслав, — прошептала Кристалина, указывая на парня, и только тогда Онагост узнал его. Сын знахаря, служитель смерти. Чёрный ворон, разве что нос был больше синичьим.

— По местным обычаям обряд погребения проводится без украшений чужой веры. Ты под чьим богом ходишь? — не унимался Житеслав.

Хозяин улыбнулся — натянуто, даже как-то болезненно. А глаза стали страшные, шалые.

— Тебя не касается, прихвостень Промыслителя. — Он сплюнул под ноги. — Собирай вещи и уматывай отсюда.

— Но я заплатил за комнату! — возмутился Житеслав.

— Я сказал, — медленно и рокочуще проговорил хозяин, — уходи с моего двора. Клеветник и богопреступник. Предатель!

Кристалина выступила вперёд прежде чем Онагост успел сообразить и остановить.

Вот баламошка, куда полезла?

— Я прошу прощения, — она обратилась к хозяину. Облокотилась на стол и захлопала ресничками, надув губки. — Ты, кажется, недоволен поведением нашего друга?

Хозяин переменился в лице, округлил глаза, но кулаки по-прежнему сжимал до белых костяшек.

— Ты же простишь ему эту глупость? Ну что с него взять, зазнавшийся дурачок, правда ведь? — Она взяла кружку и медленно покатала в ней содержимое, провела пальцем по краю. — Как ты можешь сердиться на глупцов — пустая трата сил, да и только.

Люди в зале притихли, слушая приглушённую речь, что звучала сейчас в тишине громче громового раската. Житеслав поражённо уставился на Кристалину.

Мужик медленно моргнул, его верхняя губа поднялась, обнажив ряд жёлтых зубов. Он звонко хлопнул ладонью по столу и отвернулся, бросил через плечо:

— Пошёл вон. И дружков своих забирай. Раз сам недоумок, то и они такие же. — Обернулся и рявкнул: — Вон пошли все!

Житеслав тихо процедил явно что-то неласковое и направился к выходу, развернувшись так, чтобы не задеть плечом ни Кристалину, ни Онагост. Последний смотрел на сестру таким взглядом, что, наверное, поднеси к глазам лучину, и та загорится. Он покачал головой и вышел вслед за травником. Через мгновение на ступенях появилась и Кристалина, прижимая руки к груди.

— Ну, я хотела как лучше, — тихо отозвалась она.

— А вышло как обычно, — прошелестел Онагост.

Он досадливо покачал головой. Леший тебя побери, когда эта ночь уже кончится?!

Житеслав сидел неподалёку на невысокой поленнице и пусто глядел в ночное небо.

— Не стоило утруждаться и рисковать своим ночлегом, — сказал он чуть громче, чем должно, видимо, чтобы Кристалина услышала. Опустил голову и посмотрел прямо. — Он бы меня всё равно вытолкал. Такие сволочи только так и умеют. А теперь, — развёл руками, — мы все снаружи. Как псы, ей богу.

Онагост скривил губы. И ради него Кристалина пожертвовала крышей над головой? Хоть бы спасибо сказал.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Кристалина.

— Наверное, то же, что и вы. Ищу, где переждать ночь.

— Ты не понял, — холодно отозвалась Кристалина. — Почему ты не во дворце?

Житеслав протяжно выдохнул, откинулся на стену.

— Потому что мне там не место. — На мгновение его лицо стало ошарашенным, и Житеслав резко развернулся, взглянул на девушку, будто видел впервые, и имя так же спросил, удивлённо-медленно: — Кристалина?

Она кивнула.

Житеслав охнул и провёл рукой перед глазами.

— Ты же мертва!

— А ты живёшь во дворце. Мы же делимся очевидно неверными вещами, правда? — насмешливо уточнила Кристалина.

Житеслав обомлел.

— Д-да тебя же сожгли вместе с Боремиром! Что за... — Житеслав метнул взгляд в Онагоста и его брови взлетели вверх. — А-а, я, кажется, понял. Чёрные колдуны завелись? Решил сестрицу из Нави достать? Не хочу тебя огорчать, но кто-то должен это сделать: Кристалина сейчас спит беспробудным сном, а перед тобой стоит Потерянный. Поздравляю с приобретением такого чудесного товара...

— Во-первых, — перебил его Онагост, — не смей называть мою сестру товаром. Во-вторых, она и не умирала.

— Это тебе этот сосуд со смертью сказал? — уточнил Житеслав. — Ну-ну, верь дальше.

— Пасть захлопни, щенок, — осклабился Онагост. Что-то травник слишком много себе позволял, и если он сейчас не угомонится, то Онагост точно врежет ему.

— А то что, — Житеслав стёк с поленницы, встал прямо перед Онагостом и нагло улыбнулся, — спалишь меня, как свой дом?

— Так, а ну разошлись оба. — Кристалина вовремя поймала руку Онагоста, иначе беды было бы не миновать. — Житеслав. Я сбежала тогда с пожарища. Увы, Боремира утащили первым. Кто же знал, что ведьмам нужны мужчины, — сокрушённо сказала она. И Онагост почти поверил, но вдруг вспомнил, что кое-кто всё же знал — Кристалина.

— Чем докажешь, что ты живая?

— Кровью.

Она выхватила короткий ножик из сака и полоснула по предплечью. На землю потекла алая дорожка капель, запахло железом.

Житеслав вмиг откуда-то вытащил не очень чистый длинный кусок ткани и крепко обмотал её руку выше раны, чтобы остановить кровь. Порылся в своей суме, достал какую-то баночку и жирно нанёс мазь на порез. Поджав губы, затравленно глянул исподлобья на обоих.

— Больше так не делай, — коротко бросил он и убрал баночку обратно.

Всё произошло так быстро, что Онагост не успел подивиться решимости — или безумству? — сестры и скорости, с которой Житеслав сообразил и обработал рану. Видно, он занимался этим часто и давно, раз без раздумий сделал всё, как следует. Онагосту бы ругаться на Кристалину, да бесполезно, не маленькая ведь, — а может, он не знал чего-то, что знала Кристалина.

Онагост широко зевнул. Как же хотелось спать. Вторую бессонную ночь он не выдержит. И раз они теперь не могут заночевать на постоялом дворе, стоило найти ночлег где-нибудь среди деревенских. И оставалось надеяться, что искрящейся водой обеспечен только храм, а не простой люд.

— Поболтали? Ну и хватит с вас. — Онагост потянул Кристалину за руку. — Пора нам. Не скучай тут, — это бросил Житеславу.

Травник заметно занервничал, попытался задержать вопросами, но Онагост был неумолим. Нечего им здесь больше делать, и пусть нахал разбирается со своей бедой сам. А с Кристалиной он позже поговорит.

— Позвольте хотя бы с вами пойти!

Онагост замер.

— Ну уж нет, лекарь, твоё появление и так подпортило нам ночь. Не хватало, чтобы из-за тебя ещё больше бед на наши головы свалилось.

Кристалина начала что-то тихо говорить, но Онагост шикнул на неё, мол, пока молчи, позже всё. Не хватало ещё, чтобы она отговаривала его оставлять травника.

— У вас нет причин для недоверия, — раздражённо сказал Житеслав.

— Для доверия тоже нет.

Онагост последний раз окинул его презрительным взглядом и решительно направился к домам.

— Зато я знаю, как сварить снадобье от твоего недуга.

Онагост замер, медленно развернулся и прищурился.

— Ты врёшь.

— Вовсе нет, — замотал руками Житеслав и нагло ухмыльнулся. — Я лекарь. Практически целитель. И без труда смогу определить, что положили в варево только по запаху из пузырька.

— Я тебе не верю.

— Рискнёшь остаться один на один со своей болью? — Житеслав вскинул бровь. — Ты ведь даже понятия не имеешь, что твоя мать туда клала, и какие именно травы быстро снимут приступ.

Онагост обомлел. Метнул быстрый взгляд на сестру: «Ты рассказала?».

Он вздохнул, размышляя и взвешивая каждую мысль. Да, он действительно остался без отвара, да, он действительно не знал, как его приготовить. И перед ним стояло очевидное решение возникшей трудности, но... гордость не давала согласиться. И отвращение. Этот человек водился с Боремиром, с Белочником. С другой стороны, он теряет такую возможность вызнать хотя бы состав. Придётся попрать своё недоверие.

Онагост раздражённо выдохнул, бросил: «Ладно», — и, стараясь не обращать внимания на лучащееся счастьем лицо Житеслава, побрёл к избам.

Конечно, ночью все спят, конечно, никто не будет рад внезапным гостям — но чтобы ни один хозяин из пяти домов не согласился пустить на ночлег, это было немыслимо. В Желтовороте едва ли могли отказать, а то и наоборот рады были, что кто-то к ним захаживает.

С каждым отказом надежда заночевать под крышей таяла всё больше, и Онагост не знал, кого хотел сильнее обругать: Кристалину, что влезла, или Житеслава, что повздорил с хозяином. Или себя, что не остановил сестру и не вмешался в ссору.

— Похоже, сегодня спим снаружи, — упавшим голосом изрёк Онагост.

Кристалина вздохнула, а Житеслав, видимо, давно смирился с недружелюбным отношением деревенских. Уж не из-за него ли люди не хотели пускать на ночлег?

Костерок в лесу — тоже хорошо. Сухо, тепло. Плащ под спину, чтобы трава не кололась и одежда не впитывала сырость с земли.

Кристалина грела руки, почти засыпая, и Онагост будил её, чтобы не обожглась. Наконец, сестра, разомлевшая от близости огня, улеглась недалеко от Онагоста, доверительно ткнувшись макушкой ему в бок.

Житеслав сидел в пяти шагах от стоянки, и казалось, что ему совсем не было ни холодно, ни сыро. Он прожигал взглядом темноту за их спинами, как большая сова, не мигая. Лишь иногда он менял ногу, которую вытягивал, вторую же ставил согнутой и на неё клал локоть. Житеслав ещё на постоялом дворе выглядел утомлённым, неужели он собирается провести ночь так и не сомкнув глаз? Чудной. Может, они и чужаки для него, но он сам напросился пойти. Хотя Онагоста не должно было волновать состояние нового знакомого.

Что Онагост понял за те пару лучин, что они ходили втроём? Житеслав — тихий, чёрный и хмурый, как туча, неприветливый, хотя наверняка он, Житеслав, сказал бы наоборот. За всю дорогу он обронил лишь пару слов, в основном молчал и больше слушал. Что же за странный попутчик им достался? И долго ли он будет разбавлять их семью?

Кристалина вдруг пробудилась и побрела чуть глубже в лес, в полусне чуть не повалившись на берёзку. Да, отметил Онагост, рубаху она всё-таки замарала кровью.

Житеслав проследил за ней взглядом и пересел поближе огню, напротив.

От скуки Онагост принялся изучать его в свете костра, и первым, что привлекло внимание, было украшение. Золотая серьга. Кольцом она прошивала правую сторону под нижней губой, и, судя по светлой полоске шрама, криво спускавшейся к подбородку, дырка была сделана не нарочно. Чем больше Онагост смотрел, тем больше подмечал: вот острые брови, чёрными молниями пересекающие лицо; вот губы, кривящиеся в усмешке. Россыпь бледных веснушек на скулах и спинке носа с горбинкой. Глаза, глядящие прямо на него, на Онагоста...

Парень заметил это, смутился и не нашёл ничего лучше, чем спросить:

— Давно у нас уши на подбородке?

Житеслав сначала вопросительно качнул головой, а затем после тихо произнесённого «а-а» хмуро спросил:

— Тебе какое дело?

Онагост повеселел и почувствовал жгучее желание донять этого молчаливого шельмеца.

— А может, я такую же хочу, — он склонил голову вбок, внимательно всматриваясь в угрюмое лицо напротив.

Житеслав скривил губы.

— Не надо тебе такую. — Он отвёл глаза, и взгляд его стал расстроенным.

— А как так вышло, что у тебя эта...

— Хватит, — клацнул зубами Житеслав и отвернулся.

Онагост раздосадовано хмыкнул. Ну и ладно. Может, содрал корку с незажившей душевной раны, ничего, бывает.

— Ну, теперь ты обязан на ней, — Онагост кивнул в ту сторону, куда ушла Кристалина, — жениться. — Житеслав удивлённо приподнял брови. — Чего ты так смотришь? Кто её без одежды видел, я, что ли? Нет, я, конечно, видел... но это было давно и случайно.

Житеслав, казалось, шутку не оценил.

Вблизи он оказался ещё тоньше. Ну и доходяга, думал Онагост. И как же такой тощий мог перетаскивать тяжеленных мертвецов? Или, может, под этой рясой скрывалась какая-никакая груда мяса? Вряд ли. Житеслав и впрямь выглядел неважно, будто недавно сам из кургана рыл ход. Что же, смерть всех меняет под себя.

Теперь, когда Житеслав не отворачивался, Онагост мог рассмотреть все черты.

Прямые чёрные волосы почти до плеч были так же прямо обрублены. Ясные усталые глаза цвета, наверное, снега в вечернюю пору — светло-голубые; тонкие губы и — Онагост снова чуть не хихикнул — серьга-кольцо. Любопытно, он все шрамы и дыры так украсил? А посмотреть даст?

Он тряхнул головой, прогоняя последнюю мысль. Всё-таки кто такой этот лекарь и зачем он за ними увязался? Да, помог Кристалине, спасибо ему, и на этом всё. Гуляй дальше и не мешай.

И всё же хотелось его разговорить.

— Ну и каково это, быть внутри мёртвой бабки? — спросил со смешком.

— В каком смысле?.. — Житеслав замер на миг, поражённый, а затем грязно выругался. — Ах ты гад, ты думаешь, я совсем безголовый?

— Ну, про вас с отцом разные слухи ходили. Не просто же так ты сбежал. — Онагост любопытным взглядом окинул травника.

— Да какая тебе разница? — ощерился он. — Хватит задавать такие вопросы.

— А нечего отмалчиваться, вот и задавать не будут, — язвительно отозвался Онагост.

— Одурелый, — буркнул Житеслав.

Онагост фыркнул. А что ещё ему говорить? Что спрашивать? Как дела, как отец, зачем за чародеями увязался? Не приведите боги, если это ради Кристалины.

Когда Кристалина вернулась и снова улеглась под боком, он запрокинул голову и устремил взгляд в небо. На тёмно-синем — острое чёрное кружево ветвей, и среди узоров спрятались частички света, словно соль, просыпанная на тёмные доски. Собрать пригоршню таких, и на всю жизнь мерцания хватит на освещение дорог и самых чёрных углов, особенно в сознании. Жаль, что Онагост так не умел. Он вообще мало что умел, выходило только рушить и убивать.

Какая же это была ночь! Яркая, звёздная, тёплая и на удивление сухая. Сестра тихо сопела рядом, трещал костёр, мягко пели сверчки и кричали редкие птицы. А воздух пах удивительно: яблоками, дымом, цветением, крапивой и чем-то ещё, названия чему Онагост не мог припомнить.

Может, и не зря их вытолкали со двора? Иначе не увидел бы ни этой красоты, ни спокойствия — а ощущал он себя действительно спокойнее, чем когда-либо за последнее время. Может, всё происходит не просто так? И Житеслав этот, и заговор в храме, и пожар, и... Нет, о другом думать не хотелось, и Онагост пресёк эти мысли, не давая им распустить свои противные тонкие лапы.

— Завтра, — прошептал Онагост так, чтобы его слышал Житеслав, — нелёгкий день. Ложись спать, я посторожу.

— Давай посменно, — так же шёпотом предложил он. — Ты сейчас ложись, а я позже. Пока не хочется спать.

Онагост криво усмехнулся. Стоило ли слепо доверять Житеславу? Мало ли, что он придумал, вдруг не просто так хочет уложить его, а ну как прирежет или ограбит! Онагост мысленно пожурил себя. Было бы что грабить, да и если бы хотел убить, то первым делом избавился бы от Онагоста, пока Кристалина уходила в лес. Тяжело вздохнув, парень согласился с предложением Житеслава и осторожно лёг рядом с Кристалиной, глядя в небо, увязнувшее в точёных пальцах ветвей как тонкая прозрачная ткань в кустах шиповника.

Уже проваливаясь в сон, краешком создания он подумал, что неплохо было бы завтра напомнить Житеславу об обещанном отваре. А то, Леший упаси, случится приступ, и что тогда делать? Очередную встречу со своим нутром и без подмоги он вряд ли переживёт.

Часть 3 - Пляска богов. Глава 13

Месяц изок

Ночью Житеслав почти не спал — решил поглядеть на новых знакомых, да и сердце болело от тревоги. Онагост несколько раз просыпался и пытался уложить его, но Житеслав лишь отмахивался — хорошо всё, мол, спи дальше. А сам пусто глядел то в лес, то в небо, то в огонь, зажжённый чародеем. Боги, Житеслав надеялся, что никто не заметил, с каким восхищением он смотрел на настоящее колдовство впервые за последние полтора десятка лет. Живой чародей! А как он поджёг щепки лишь двумя пальцами, как ворошил ветки в костре голой рукой, — ах, чудеса! Вот оно, огненное ремесло, которое погубило княжича, — а так сразу и не скажешь, что из скромной искорки и язычка пламени может разойтись такой гневный поток, сметающий всё на своём пути.

Житеслав смотрел на огонь, но видел лишь ловкие движения рук и пальцев, плавно вырисовывающие узоры на дереве, и вслед за рисунком тянулась нить огня. Как Онагост колыхал костёр одним лишь движением руки, как умело из простой искры он разжигал целый танец, дикий и в то же время ручной. Смотреть бы и смотреть на это до скончания времён. А как по-особенному в то мгновение пах воздух! Не едким дымом, а сожжёнными листьями, полынью, подброшенной чуть позже, и чем-то незримым и неосязаемым, но весомым, чем-то, чем пропитался ветер после чар, принося с собой радость ночи и тепло костра.

И если он умел так споро разводить огонь, на что же ещё были способны эти руки?

От предвкушения зрелища пробежали мурашки.

Что сказал бы отец, узнай он, что сын повёлся с тем самым парнем, странным и злым? С сыном женщины, что он заклеймил ведьмой из-за сожжённого дома. Наверняка отрёкся бы, снова напился и попытался накинуться с ножом либо на Житеслава, либо на Онагоста.

А интересно, как же так вышло, что дом сгорел? А Кристалина как выжила? И что же всё-таки случилось тогда на прогалине, где убили Боремира? Ух, сколько же тайн предстоит раскрыть! От нетерпения закололо ладони и сладко сжалось в груди.

Онагост рассматривал его минувшей ночью, это было заметно. Да Житеслав и не противился. Пускай смотрит, жалко, что ли. Тем более что он вряд ли когда-либо видел серьгу не в ухе: больше всего взглядов упало именно на неё. Житеслав усмехнулся и хмыкнул себе под нос.

Он бы тоже с удовольствием разглядел поближе новых знакомых. Ведь, казалось бы, брат и сестра, два сапога пара, но такие разные начиная от способностей и заканчивая внешностью и нравом. Хотя нрав у обоих был одинаковым: забористым и спесивым. О, а уж эта черта оглядывать человека надменным взором! Такие не захотят, так всё равно покажут свою властность, ох уж эта чародейская кровь. Обоим бы жить при дворце и править государством — Кристалина так вообще хорошо вписывалась в княжьи палаты и дорогущие наряды, будто там и родилась.

Если Житеслав и отрывался от огня, то вглядывался в лес, надеясь не увидеть умертвия, которые он, видимо, в силу своей сопричастности к смерти, притягивал. И пусть бы утро наступило быстрее, пусть бы солнце взошло и испепелило страхи и тревоги.

В самом деле, отчего же так болело сердце?

В висках застучало, когда краем глаза Житеслав заметил движение в лесу. От того места его отделял костёр и пара спящих чародеев: человек в светлых одеждах шёл в их сторону, а затем резко пропал, стоило обернуться. Житеслав нервно сглотнул, мотнул головой, сбрасывая наваждение. Надо было ложиться спать, как и говорил Онагост, а не таращиться в темноту. До рассвета оставалось не меньше пяти лучин, и Житеслав, видимо, проведёт их покрытый липким страхом.

В темноте снова что-то мелькнуло.

Ладони вмиг стали влажными.

Разбудить Онагоста? Чародей всяко лучше справится с чужаком или Навьей тварью, хотя вторую отгоняла полынь в костре. Но вдруг это всего лишь морок? Не может образ пропадать среди деревьев, ему просто некуда деться так быстро.

Житеслав даже привстал, всматриваясь ещё раз, но никакого белого пятна больше не было.

Неужели он сходит с ума так же, как и его мать?

Только не это, обречённо подумал Житеслав.

Ещё раз посмотрев на чёрные деревья, он сел и попробовал отвлечься. Вышло сносно, даже получалось не думать… О чём он, собственно, не думал? Ах, не важно. Раз он не помнит, значит, всё получилось.

До ушей донёсся тихий шелест, в котором парень едва различил…

— …Житеслав…

Мягкая первая буква и так же мягко произнесённая последняя.

Житеслав похолодел и выругался от неожиданности.

В детстве он очень любил, когда мама нежно смягчала его имя, делая шелестящим. Получалось забавное «Шъитеслаф-ф», тогда звучавшее так по-родному, а сейчас вызывавшее лишь желание кричать от ужаса.

Может, показалось? Недосып и частая смена жилья подкосили его здоровье, вот и чудится всякое…

Ветер со стороны недавно стоявшего белого пятна донёс запад гнилой плоти, и Житеслав вздрогнул, невольно бросив туда взгляд.

«Хоть бы показалось, боги, пусть это будет страшным сном».

Он зажмурился, поворачивая голову в ту сторону, и глянул сквозь ресницы в темноту. Выдохнул, не увидев там никого, и выругался сквозь зубы.

Скорее бы эта ночь уже закончилась!

Было бы разумно растолкать Онагоста, но не станет же он будить человека из-за своего привидения? Но будь здесь Боремир, Житеслав бы без сомнений попросил его посидеть рядом.

Остаток ночи он провёл в полусне, то укладывая голову на колени, то вздрагивая от малейшего шороха. Потому утром, собирая травы на отвар, едва не перепутал петровы розги с васильком, а бессмертник — с кошачьей лапкой.

Поляна рябила от обилия цветов, но Житеславу были нужны не яркие бутоны. Он присел на корточки и оглядел траву под ногами. Вьюнок, пижма, бессмертник, болиголов, мышиной горох…

Он обхватил пальцами стебелёк золотарника, осторожно надавил ногтями и обломал пушистую макушку, сложил в расстеленный платок Кристалины, в душе надеясь, что она не сильно расстроится испачканной ткани. Стебли Ивана-да-Марьи легли рядом с золотарником и тысячелистником. Пальцы покрылись зелёным соком, спина и ноги затекли, но Житеслав улыбался, срывая каждое растение. Ему до одури не хватало этого ощущения, когда вот так просто сидишь в незнакомом лесу и никто и ничто тебя не беспокоит. Он смотрел на ели, дубы, липы, покрытые солнцем и от того источавшие запах смолы и коры. Зелень, которую он мог сравнить лишь с зеленцой трупа, а хотелось бы с самоцветами и чьими-то глазами; голубизна неба с пушистыми облаками, похожими на пену у речного берега. Он старался запомнить эти мгновения так ясно, что перед глазами заплясали мушки, и Житеслав потёр их пальцами, запоздало подумав, что теперь его лицо будет украшать зелёная боевая раскраска.

Ну и пусть. Он ведь счастлив.

Когда набралось достаточно трав, Житеслав сложил края платка и подхватил. Набралось много, вышла увесистая охапка; Онагост обещал высушить часть, если отвар поможет.

Но собрать травы — пол беды. Теперь нужно определиться, сколько чего положить в котёл. Он знал, что мышиный горох в большом количестве вызывает рвоту, а кору калины нельзя обременённым женщинам, но Кристалина наоборот была порожней.

Бросив как на полюбовницу на поляну последний полный любви взгляд, Житеслав вышел к костру и уселся, ожидая закипания воды и невесомо перебирая стебельки свежих трав.

Онагост указал пальцем на свои глаза, имея в виду Житеслава:

— Это чтобы трава тебя за свою приняла?

Житеслав сжал губы, чтобы скрыть улыбку, но весело фыркнул, склонив голову. Он ещё раз попросил пузырёк с каплями отвара, и Онагост мгновенно протянул его, ещё тёплый от чужой ладони. Травник вынул пробку и понюхал.

Всё-таки Житеслав немного слукавил, сказав, что в силах воссоздать отвар только по запаху. Какие-то травы могли быть не знакомы, и замена на что-то похожее могла обернуться самым ужасным исходом — смертью.

Он вдохнул глубже. Кошачья мята, чабрец, корень одуванчика… Любица что, варила живокость? Все же знают, что на ней только настойки делают. Ой, боги-боги, заставь дурака молиться…

В котелок полетели разные сухоцветы. Из одного мешочка своих запасов Житеслав взял гость сухих листьев, из другого — корешки. В третьем оказались синие цветы, приятный запах которых мгновенно разнёсся по опушке.

Онагост пошутил про щи и княжьих кухарок, но Житеслав только шикнул, чтобы тот молчал. Для Житеслава заготовка отваров всегда была сакральным делом, почти колдовством. Он зажмурился, довольный собой, вдыхая пары варева, пузырящегося над огнём.

Сверившись с рецептом и убедившись, что в нём не было полыни, но по запаху она там явно не стебли помочила, Житеслав добавил в котелок её, пару корней лопуха, листья звездчатки и дубовую кору. Пусть про них и не было написано, но он-то лучше знает, что поможет.

Получалось сносно, хоть его и пугало обилие сырья. Не слишком ли много он добавил от себя? Не станет ли хуже? А потом взглянул на рецепт — нет, не станет. Может, даже лучше. По крайней мере, ему хотелось в это верить.

Онагост подошёл сбоку и недоверчиво заглянул в котёл.

— Учти, если ты вздумал нас отравить, я оклемаюсь и всеку тебе.

— Если я вздумаю вас отравить, ты не то что всечь, оклематься-то не сумеешь, — огрызнулся Житеслав.

— Чародеев никакой яд не берёт.

— У меня всех возьмёт. — Осёкся, посмотрел на Онагоста. Тот вроде не переменился в лице от такого ответа, значит, всё хорошо. Отец от любой грубости и угрозы мгновенно багровел и кривился. Наверное, он и своё отражение мог довести до белого каления.

Когда всё было готово, Житеслав разлил отвар по деревянным чаркам с любопытной выжженной ознамёнкой, явно не Новославской.

Онагост принюхался и нахмурился, опасливо отвёл руку с чаркой.

— Что не так? — раздражённо бросил Житеслав скорее из-за усталости и привычки, а не желания узнать причину.

— Предыдущий пах по-другому. Я полтора десятка лет его пил, уж этот запах со мной на всю жизнь.

Житеслав наморщил нос.

— И?

— Ты обещал повторить.

— Не повторить, а примерно воссоздать, — поправил его Житеслав, неуверенно покрутив в воздухе пальцами. Боги, ну и упрямец. — Не нравится — вылей. Есть что лучше — то и пей.

Он скрестил на груди руки и оскорблённо отвернулся. Вложил всю душу в этот треклятый отвар, а этот парень ещё и выбирает. Ну ничего, выбор невелик: либо смерть от боли, либо пей, что дают.

— Что в нём хоть?

О, неужели принял свою судьбу?

— На травах, — сказал Житеслав, затем с неохотой продолжил, — ещё кой на чём.

— Кой на чём это на чём?

— Не важно.

— Если там моча, пей это сам.

Житеслав поперхнулся воздухом и глянул на него исподлобья. Ну не дурак ли? Они там в своей деревне Желтоворота все такие мнительные?

— Ты в моих сборах не сомневайся. Знаешь, как про травников говорят? Вот лучше и не знать. А, — Житеслав взмахнул пальцами, — байку вспомнил. Жена как-то пожаловалась знахарке, что муж её совсем не ублажает: днём от работы загибается, а ночью спит, как мертвец. И вот дала ей знахарка трав каких-то, сказала, подсыпать в еду ему по щепотке. Ну, жена пришла домой, тесто замесила, ягод заготовила и достала мешочек этот с травами. Кинула щепотку, подумала, ну, мало как-то, это же просто травы. Взяла и высыпала всё, что дали. Муж как раз с пашни вернулся, она пирожки в печь закинула, а ему сказала подождать, отошла куда-то. А когда вернулась, знаешь, что пирожки с мужем делали?

— Представить боюсь, — скривился Онагост.

— Вот то-то и оно. «Просто травка». Это не просто травка. Иной раз из-за неё и пирожки тебя могут, — Житеслав показал руками непристойный жест.

Кристалина сидела красная от напряжения, наконец не выдержала и покатилась со смеху. Видно, держалась как могла. Но когда вручили чарку и ей, тут же напряглась и свела брови к переносице.

— Я не буду это пить, — замотала головой Кристалина. — Там бессмертник? В детстве от этой погани блевала дальше, чем видела.

Онагост закатил глаза.

— Да ты в детстве от всего блевала, особенно по вечерам. Хоть вообще не корми.

Кристалина нахмурилась и показала ему язык. Ну прямо как маленькая, ей богу. Хотя такое время, что только дурачество и спасает.

Онагост обречённо выдохнул и, сдавшись, попробовал отвар.

— Ну что, неплохо я убеждаю? — осклабился Житеслав.

— Ты меня не убедил, — Онагост утёр губы пальцем и глянул на них, — ты меня вынудил. — Недоверчиво нахмурился. — Цвет не тот, запах не тот, ещё и бог знает, что там намешано. Кота в мешке берём, — кивнул он Кристалине.

Житеслав дотянулся и легонько стукнул его по лбу двумя — средним и указательным — пальцами.

— Всё утро хмуришься, скоро лоб треснет.

— Надо было дать тебе первым попробовать, — пробурчал Онагост.

Кристалина сказала, что вышло сносно и вроде даже почти неотличимо, но Онагост поспешил заверить Кристалину, мол, ей только кажется из-за того, что предыдущий отвар она пила крайне редко.

Каков хороняка. От его подозрений скоро зубы раскрошатся.

Онагост был вынужден признать, что отвар вполне неплохой, (Житеслав вздохнул: «Неплохой здесь только твой ответ, а отвар — великолепный»), потому его разлили по оставшимся пустым сосудам. Кристалине вскоре полегчало — прошёл болевший с самой ночи живот, и Онагост наконец перестал клясть снадобье на чём свет стоит. Житеслав лишь усмехался, довольный собой. Сколько бы отец ни пытался, тягу к травам и их понимание из Житеслава не выбить.

***

Мир Нави — мир покойников и нечисти. Явь — время, когда ты бодрствуешь, не спишь то есть. Выходит, сон — мгновение, когда ты проваливаешься в Навь и становишься мёртвым? Это бы многое объяснило.

В мире Нави мама, там же и кровные родители. Похоронить почти всех близких, наверное, очень страшно, ещё страшнее проваливаться к ним каждую ночь и не мочь их увидеть. Получается, что и вечно пожирающий огонь во сне тоже мёртвый? И если сон и есть Навь, мир мёртвых, почему же тогда Онагост умирает каждый раз, как огонь добирается до горла, душит и сжимает? Или всё-таки что-то погибает в нём наяву…

Сколько бы ни думал Онагост, какой будет его смерть, всё сводилось к одному: главное не сгореть от своего пламени. Если он перестанет им управлять, то телу придёт конец, оно просто не выдержит напряжения и жара кузнечных правилен. Разорвётся, наверное, или расплавится. В крайнем случае, рассыплется на множество чёрных кусочков. И волосы его оплывут единым медным сгустком, и кожа расползётся, как занявшийся огнём пергамент.

Когда он умрёт? Сколько ему отмерено? В окружении ли правнуков, или в одиночестве где-то на дне болота, или со вспоротым брюхом или горлом?..

Онагост тряхнул головой, отбрасывая мысли о смерти.

Не хватало ему ещё. Столько дел нерешённых, куда ему умирать? Не время. Да и сестра не обрадуется.

А хотел ли умирать Видогост?

«Нет, не хотел».

Тогда зачем ты его убил?

«Я не нарочно».

Зачем?

«Я не…»

За-чем?

— Гостя?..

Голос Кристалины вытащил из омута, из ушей будто вылилась вода, и грудь наконец впустила воздух. Онагост поднял на сестру взгляд, тяжёлый и полный пустоты. Кристалина забеспокоилась.

— Что такое, болит? Тебе принести отвар?

Её суета разбавила чёрный дёготь переживаний своим золотым тёплым светом, как солнце прорезает тучи после затяжной грозы. С другой стороны, после грозы становится свежее и смывается пыль, но ведь от испарений под солнцем — невыносимо душно и томко.

Не в этот раз.

— Нет-нет, всё в порядке, — Онагост вдохнул и потянулся. — Просто спать охота.

Они сидели в корчме под забавным названием «Карась и муравей». Житеслав не высовывался, чтобы не нарваться на склоку, и на том спасибо, — молча жевал перловку с яблочными пирогами. Гостей было мало, только несколько занятых столов. И не мудрено: в такой поздний час едва ли много людей захочет шататься по улицам и окрестностям. Радость ночи портила только тройка мужичков за соседним столом, и находились они не в ясном сознании, судя по голосам и пустым кружкам. Но внимание привлекал тот, что сидел в сером плаще и чёрной шапке и кричал громче всех. В косматой бороде запутались листья и иголки, и, хихикнул Онагост, может, если разворошить седые заросли, там и мыши найдутся.

— …С какой стати? Это мои грибы, я их никому не отдам, только моя семья их ест, — запинаясь, заплетаясь языком, сказал мужичок, сдвинув на брови шапку («Шапку — в такую-то тёплую ночь!»).

Онагосту не было дела до чьей-то семьи и грибов, со своим бы добром разобраться.

Житеслава, казалось, ничего не беспокоило. Сидел себе, пил пиво и оглядывал местных. Кинув мимолётный взгляд на Онагоста, он протянул руки и оправил его ворот, который, судя по всему, как-то не так лежал. Онагост смутился и нахмурился.

— Ты зачем это сделал?

Житеслав на мгновение опешил, пробубнил:

— Ну, Боремир вечно поправлял мою одежду… Я так, по привычке, — а затем проговорил уже увереннее, с тенью злости и обиды: — Не нравится — могу вернуть, как было.

— Да не надо. Просто это странно так. — Онагост прищурился, разглядывая лицо напротив. — Тебе, кажется, хватит выпивки.

Житеслав ответил, что больше и не хотел ничего брать, и отвернулся, но пару мгновений спустя заговорщически начал снова:

— Я тут одну историю вспомнил… — и замолчал, будто погасили.

Кристалина с интересом повернулась в его сторону, ожидая продолжения, и, не выдержав, прямо попросила не устраивать многозначительные мгновения тишины, а по-человечески делиться историей.

— Да не важно. — Житеслав взъерошил волосы на затылке.

— Нет уж, — бросила Кристалина и встала, угрожающе нависнув над столом и травником. — Если прибился к нам, то будь честен и рассказывай. Иначе молчуну достанется по скрытной черноволосой голове.

Житеслав насупился, но всё-таки поделился, и от истории у Онагоста зашевелились волосы. Он думал, что Житеслав обманет, выберет что-то другое, но нет…

Он рассказал про друзей, которых потерял ещё в мальчишестве. Про ведьму и обман, про кучу смертей и — уж этого Онагост точно не ожидал — откуда у Житеслава шрам на губе.

— Только спустя полтора дня я догадался его зашить. — Он пусто смотрел в кружку, которую вертел в руках. — Только изнутри, чтобы не портить и без того изуродованную губу. Но всё равно зажило криво и осталась небольшая прореха. — Житеслав выразительно щёлкнул пальцами по золотой серьге. — Моих побратимов убила чародейка. Я сдружился с охотником на них, Боремиром, — горько улыбнулся, — его тоже убили чары.

— М-м-м, — язвительно протянул Онагост, — и поэтому ты решил сродниться сразу с чародеями, чтобы чары их не уничтожили? Умно, ничего не скажешь.

Кристалина шикнула на него, чтобы прекратил устраивать дрязги.

— Что с тобой вообще стало? — укоризненно спросила она. — Ты как-то переменился после встречи с Боремиром.

— Ты тоже, — бросил он, громко поставил кружку на стол и вышел во двор.

Кристалина задумчиво пожевала губы и тоже поднялась.

— Я что-то не то сказал? — сонно спросил Житеслав.

Кристалина заверила его, что всё в порядке и она скоро вернётся, а сама вышла вслед за Онагостом. Сначала после светлого помещения она почти ничего не увидела, но постепенно глаза привыкли к темноте, и тень парня стала различима. Онагост сидел на лавке, прижимаясь спиной к плетню, и смотрел в небо. Кристалина присела рядом.

— Что случилось? — спросила.

Онагост мотнул головой, мол, ничего.

— Но я же вижу, что что-то не так. Ты и за столом сидел сам не свой. Что происходит?

Онагост дёрнулся, как от удара, в упор посмотрел на сестру и покачал головой.

— Всё не так, всё идёт не так. — Он поднял взгляд на лес. — Мы не должны быть здесь, где-то на другом конце Новослави. Должны быть дома, с мамой, с друзьями. Я так хочу, чтобы всё было по-старому…

— Да не может всё быть по-старому! — прошептала Кристалина. — Просто смирись, что с того дня, как ты спалил дом, ничего не может быть как раньше.

Онагост мгновенно переменился в лице. Сказал глухо:

— Я так и думал, что ты всё ещё винишь меня за сожжённый дом, хоть и говоришь об обратном.

Он заметил, что между ними было расстояние длиной в локоть, и совсем поник. Кристалина его боялась или меж братом и сестрой выросла пропасть непонимания. Или всё вместе.

— Я тебя не виню, — поспешила его заверить Кристалина, — но скажу ещё раз. Мы все знали, что когда-нибудь что-то пойдёт не так. Невозможно вечно прятаться и жить в страхе, в какой-то миг должно было всё сорваться. И скажи спасибо, что всё вышло вот так. Что мы сейчас просто на другом конце Новослави, а не украшаем площадь своими телами в верёвках.

— Но мамы больше нет.

— Да, — печально согласилась она, — мамы больше нет.

В кустах копалась местная кошка, выискивая лягушек и распугивая мотыльков. Шуршание начало раздражать, и Онагост сжал кулаки и выдохнул сквозь зубы. Прошло совсем немного времени, когда Кристалина опять заговорила.

— Ты стал грубее. Скрытней. Будто чужой. Мне это не нравится.

Ему положа руку на сердце тоже. Онагост сидел, отвернув голову от сестры, чтобы она не видела его слёз. Знала бы Кристалина, почему он на самом деле стал иным. Но он так устал прятаться, устал нести в себе всё это, неподъёмную ношу.

— Эй, ты чего это там?

Кристалина придвинулась и хотела повернуть лицо брата к себе, но тот не дал, и её рука лишь мазнула по мокрой щеке. Она протяжно выдохнула. Слышно было, как пальцы перебирали подол юбки, и Онагост не выдержал, обернулся, поднял на неё опухшие от слёз глаза. Хватило мгновения на обдумывание. Судорожно вдохнув, он громко прошептал:

— Я убил человека, — и, отвернувшись, зажмурился.

«Ну что, сестрёнка, теперь я больше не твой добрый братец?»

Онагост ждал ненависти и отвращения, выговора. Ждал и боялся, что Кристалина от него отвернётся, но вместо этого она сказала в оправдание:

— Но я ведь тоже убила человека.

— Не сравнивай. Ты это сделала, чтобы сбежать и спастись, а я… — Он зажал рот ладонью, сдерживая всхлип, подождал, пока успокоится волна. — Я сделал это не по своей воле. Видогост относился ко мне как к сыну, а я просто сжёг его. Не сумел совладать с тем, что освободил. Я не могу так, понимаешь, не могу жить с этим грузом, лучше сразу утопиться. — Онагост выпалил это на одном дыхании. Он давно обдумывал слова, и они полились рекой. Отравленной, слабой рекой. Он подумал немного, затем глубоко вздохнул и продолжил: — Я и люблю чаровать, и ненавижу, потому что это причиняет много боли другим и неудобств мне. Но и люблю, очень. Но и ненавижу. Я не знаю. Я запутался, я ничего не понимаю, боги, я так устал. Перерубите мою шею топором, я не знаю, что делать со своей жизнью и куда себя деть. Меня выматывают мои переживания и бездействие, но я будто не в силах что-то придумать. Чувствую себя выжатой ветошью.

Он всё говорил и говорил, а Кристалина слушала и не перебивала. Только на мгновение её брови приподнялись, когда она услышала имя того, кто ушёл в Навь из-под горячей руки Онагост.

Его трясло от своей речи, от слов, вновь обретших вес, от молчания Кристалины. Боги, пусть она уже врежет ему и уйдёт! Захотелось сжаться и накрыться плотной тканью, чтобы никто не нашёл.

— Ясно, — сказала Кристалина, добавив наигранно беспечно, разведя руками: — Ну, убил и убил, с кем не бывает.

Онагост, не веря ушам, вгляделся в её лицо.

— Ты говоришь так, будто каждый день перед обедом убиваешь парочку людей.

— Онагост, — Кристалина серьёзно на него посмотрела, — это жизнь. Кто-то должен уйти, чтобы жил другой, и мы с этим ничего не сделаем. Здесь решают боги.

— Боги, которым давно плевать на нас.

Он поднялся, со злости пнул лавку и отвернулся, скрестив на груди руки.

Кристалина покачала головой и вздохнула.

— Мы с тобой друг друга стоим, — невесело усмехнулась она. — Но давай не будем устраивать ссору на пустом месте. Пожалуйста, — почти взмолилась она.

Кристалину пугала отрешённость брата, его грубость, безучастие. Будто её уход во дворец — а вернее, кража — разом перечеркнул все годы, проведённые под одной крышей с ним. Будто Онагост всамделишно похоронил её и теперь не может принять обратно в свою жизнь. И от этого становилось нестерпимо больно.

Она подняла взгляд, рассматривая сквозь рябь от слёз бесконечно-тёмное небо. Ровно так же бесконечно-темно было у неё на душе, будто залили все чувства густой смолой, смыть которую можно только…

— Я люблю тебя, сестрёнка, — сказал Онагост совсем тихо, оказавшись за спиной. — Несмотря ни на что, и я буду рядом до глубоких седин.

Онагост обнял её за плечи, а Кристалина в ответ обхватила его руки и вжала сильнее, до тянущей боли в своих суставах и мышцах. Онагост поцеловал её в макушку и вздохнул.

— Да-а, мы друг друга стоим. — И усмехнулся: — Все черти одной шерсти.

Как мама говорила.

Они нескоро вернулись в корчму и обнаружили Житеслава уже мирно спящим. Под голову он предусмотрительно подложил сложенную рясу. Онагост растолкал его и сонного повёл наверх, подхватывая за локоть.

На троих они сняли две комнаты, а больше свободных и не нашлось. Кристалину определили в одну, вторую же, побольше, заняли Онагост и Житеслав.

Попрощавшись с сестрой, Онагост завёл травника в темноту и зажёг жировую свечу у окна двумя пальцами.

Кровать, к общему сожалению, оказалась одна, да и на той с трудом поместилось бы двое людей. Переглянувшись, парни, не сговариваясь, решили спать на полу, подложив под голову тюфяк и укрывшись одеялом, а под спину подстелив простыню. Благо, места было достаточно, но и Житеслав, и Онагост настолько устали за день, что им было глубоко плевать, смогут ли они свободно лечь или придётся жаться друг к другу спинами.

— Вынужден признать, — сказал Онагост, проваливаясь в сон, — хоть это и обидно…

— М-м? — сонно протянули в ответ.

— Твой отвар вышел лучше, чем мамин.

Житеслав хрипло и мягко рассмеялся.

— Приятно знать, что твои труды ценят.

Наскоро позавтракав, они двинулись в путь. Дороги были сырыми — ночью прошёл ливень. Житеслав всё принюхивался, говорил, что тянет дымом, но кроме него никто ничего не чувствовал, и всё списали на пропахший от огня подрясник. Житеслав быстро согласился, втянув горьковатый воздух у ткани рукавов. Но у Онагоста ещё в корчме закралось нехорошее предчувствие, теперь только сильнее окрепшее.

Глубже вечером, когда тени от деревьев накрыли почти всю землю, по волчьей тропе они вышли к дому Видогоста.

— Это какое-то проклятие?! — отчаянно прокричал Онагост.

То, что стояло на прежнем месте, сложно было назвать домом: чёрная груда с печной трубой.

Дом сгорел.

Онагост бегло осмотрел остатки жилища.

Поджёг? Грозовой разряд? Боги, сколько же можно…

Онагост был вне себя от ярости и отчаяния. Он так надеялся, что у них есть дом, так мечтал восстановить то хрупкое, родное ощущение семьи. И, что было хуже, дал надежду Кристалине. Ложную надежду. Леший тебя задери, что же это такое?!

Житеслав с видом знатока принялся осматривать обломки стен, хмурясь и поджимая губы.

— А ты уверен, что до твоего ухода было по-другому? — спросил он Онагоста. — Может, ты настолько забылся, что теперь каждый дом, что назвал своим жилищем, сжигаешь? — и невесело хохотнул.

Онагост переменился в лице, мигом сбросив остатки печали. Он метнулся в сторону травника, но Кристалина быстро смекнула, к чему всё клонится, и схватила Онагоста за руку раньше, чем тот успел бы занести кулак для удара. От Житеслава его отделяла пара шагов

— Я тебе!.. — выругался. — Осмелел, я смотрю? Давно никто рожу не разбивал? Так я сейчас напомню тебе, какова кровь на вкус, падаль… Да отпусти ты меня! — прикрикнул он на Кристалину, но она только крепче вцепилась в него, держа уже под рёбрами. Ещё немного, и Онагост начнёт задыхаться.

Житеслав шмыгнул за угол, который, к сожалению, не очень хорошо его скрывал, но расстояние значительно увеличилось, значит, травник успеет убежать. Онагост выкрикнул в его сторону ещё парочку крепких ругательств, поминая злым словом и его мать, и отца.

Когда его перестали держать, Онагост с силой пнул стену, и она обрушилась с противным скрежетом, пробирающим до костей. Онагост шагнул на обломки и замер, вспомнив, что чувствовал, когда стоял посреди чёрной горницы своего дома. Тоска, вина, злость на себя, жалость к родным. Вот только сейчас Онагост не был повинен в пожаре, да и винить ему себя не за что. А может, и слава богам, что он ушёл, иначе задохнулся бы в дыму и сгорел. Никто ведь не скажет, из-за чего эти стены лежали сейчас мёртвой грудой.

— Пойдём, — коротко бросил Онагост. — Здесь нам делать нечего.

Только когда брат и сестра отошли на десяток шагов, Житеслав рискнул выйти из укрытия, отряхивая руки от золы. Вот же вымесок. Небось, нашёл что-то ценное для своих снадобий? — скривился Онагост.

И действительно Житеслав вертел в руках какую-то очередную травку. Ну хоть кто-то извлёк пользу из этого похода. А Кристалина, наверное, совсем не расстроилась, даже наоборот, или Онагосту так казалось.

И куда им теперь? Блуждать как псы безродные по постоялым дворам и корчмам? Онагост-то это переживёт, а Кристалине может быть нехорошо от постоянных передвижений и смены мест ночлега. С другой стороны, есть ли у них сейчас выбор?

— Сегодня снова ночуем под открытым небом, — невесело заключил Онагост. — Возражения? Предложения? — Не услышав ни того, ни другого, пробубнил под нос: — Вот и прекрасно. Прелесть просто.

Кристалина едва слышно начала печально напевать какую-то песенку, с каждым шагом распеваясь всё чётче, и, прислушавшись, Онагост смог различить слова.

— …Разливайте густые вина, пусть наш стяг рассечёт стылый воздух. Как звенит в небе колокол ночью, как сверкают во тьме зубы волчьи, так и яд с топорища искрится, растворяется в жилах водицей, отравляет девичьи косы…

— Откуда ты это взяла? — удивился Онагост. Неужели на вечорках девушки баяли такие песни?

— А? — непонимающе спросила Кристалина и задумчиво ответила: — Её во дворце служанки знают. Иногда под окнами бани садились и пели вечерами, а мне-то что, я и слушала. Делать больше нечего было. Из-за твоего дружка между прочим, — укоризненно кинула она через плечо Житеславу и отвернулась, не увидев, как у того сжались губы. Помолчала немного, затем продолжила: — Течёт кровь, с вином единясь, белый стяг точно снег окропляя…

838 год, город Станецк

Месяц просинец

…Точно снег окропляя, да не мои реки крови то хлынули — врага его силы покинули.

Песня билась о потолок и падала к ногам, тут же с хрустом ломалась на осколки под подошвой. Проходы заполняло гулкое эхо, голоса то сливались в один поток, то дробились на множество отдельных, как горный обвал из камней, имея каждый свои отличительные черты: шершавый и грубый, острый и резкий, вязкий, глубокий и упругий.

Да будет с тобой, светлый княже, любовь и покорность лебяжья, не судить ни зверю, ни людям, твой род восславлять чужим будем. И опустится в терем резной свет из окон обители Бога…

Скоро это должно было закончиться, как заканчивалось любое, что касалось стен этого дворца. А пока люди пели хвалебную ворожейную песню, и каждый, кто находился на площади, наверняка слышал её и передавал дальше. И так весь город подхватывал эти старинные слова, протягивал плотные нити песни за его пределы, к деревням, опутывая весь Станецк и пригородные сёла тягучей сетью.

Лейте, лейте больше мёда и вин! Пусть эти стены треснут от восхищения и уважения! Пусть колокола звенят на многие вёрсты, извещая: здесь и сейчас царит мир и праздник, господствует неразбериха. Пусть. Ведь наутро всё вернётся на круги своя, и тогда польются реки крови, прямо как в песне, но не на стяг, а ковры у княжьего трона, и без того красные, багряные, будто до этого сотни и сотни раз к ногам государей бросали снятые головы.

Безсон долго терпел этих ублюдков под боком, долго слушал шепотки, мол, его сын на самом деле от чародея-полюбовника княгини. Его Мишка, его будущий князь-медведь. Как они посмели?! Как только язык шевельнулся в их помойных ртах?

Ещё в юношестве Безсон говорил матери и отцу, что чародеи — зло и беды, они служат не людям, а богам. Кто-нибудь его слушал? Конечно же нет, и теперь князь вынужден расплачиваться за ошибки предков. Ну ничего, недолго песне баяться, скоро и дело пойдёт.

Где-то на слиянии Станецка и Золотого Урочища, двух городов, есть застава и давно она имела дурную славу: иногда дружинники замахивались на ближайшие деревни и сёла, грабили и насиловали. Но таких сразу ловили и наказывали по-всякому, вплоть до отрубаний ног и рук и высыланий в таком состоянии в палящую степь на растерзание диким зверям. Вот такие-то люди и нужны были князю: бешеные, бесславные, неистовые. Те, кому всё равно на чужую жизнь и кому ничего не стоит её отнять, потому что сами бездушны.

Но кроме человеческих сил требовалось ещё подкрепление, чтобы наверняка.

Безсон знал, на что идёт, создавая нового бога по кусочкам. Чем запугать народ? Какое у чародеев слабое место? Вера — вот чего можно лишить. Лишить и ждать. А дальше они сами полезут, как грибы после ливня. Вот тогда-то всё и решится.

Да, будут бунты, да, пострадают люди, но оно того стоит. Безсон всё просчитал, об ошибке не может быть и речи.

Ради сына, ради спокойствия, ради Поднигородского княжества и всей Новослави.

— Папка! Папка! — бежал и кричал Мишка, сбивая соболиную шапку на лоб. — Гляди, что добыл!

В морщинистую руку лёг кусочек дерева с выжженными цветами шиповника. Безсона перекосило, и он спросил, не узнавая своего голоса:

— Откуда ты это взял?

— Мне дядька рыжий дал, он продаёт их, а мне вот за просто так отдал, — похвастался княжич и услышал, как захрустела смятая в кулаке отца игрушка. Малец запричитал: — Да что же ты сделал? Зачем? Красивая была! И моя!

Князь злобно глянул на него, скинул осколки на пол и раздавил каблуком. Вдохнув, взревел:

— Чтобы я тебя больше не видел рядом с чародеями!

Мишка отшатнулся. Рыкнул, толкнул отца и убежал обратно, откуда пришёл.

Да уж, думал Безсон, не догадывался он, что именно это сподвигнет начать выжигание этой падали со своих земель. С такой мыслью он написал письмо в заставу, с которого и начнутся все беды, а пока горящий от неистовства взгляд слепо смотрел, как мощёные улочки укрывал пушистый снег, и был он белым, как саван, как холодные пальцы утопленницы, как белки закатившихся после предсмертных судорог глаз.

— Мама! Мамочка!

Мальчишка заметался по постели, смял простыни в кулачках и подскочил, глухо опрокинувшись на пол. Слепо зашарил по ковру, ища выход из ткани, не переставая кричать. Затих он только когда почувствовал твёрдые руки, обнявшие за бока. Его подняли и усадили на кровать, сняв простыни слой за слоем. Когда воздуха стало хватать, мальчишка впился в чужие руки и потянул на себя, хрипло прошептав:

— Они… идут…

— Кто они, родной мой? — женский голос звучал где-то позади человека, чьи руки мальчишка держал в своих. И он отшатнулся, когда понял, что они грубые и волосатые, а не мягкие и нежные.

— М-мам, — хныкнул, — чародеи…

Женщина, которую он звал мамой — хотя таковой она ему не приходилась, — обхватила его лицо ладонями и подняла на себя.

— Никаких чародеев здесь нет, — мягко и вместе с тем строго сказала она. — Тебе всё приснилось.

— Нет! — он отмахнулся от её рук, вздыбив простыни. — Мне не приснилось! Они всё сжигают и топят, а наш дом… наш дом… — губы задрожали, но он крепко сжал их. — Наш дом упал в трещину в земле! Они все злые, как же ты не видишь!

— Безсон, — она сама дала ему это имя, второе, а первое мальчишка уже и позабыл, — я вижу многое. И глядя на чародеев, я со всей своей уверенность могу заявить, что никакой опасности они не таят.

— Но я же видел!.. — возмущённо вскричал мальчишка.

— Тебе показалось, — отрезала мать, дала знак стражнику, и они ушли, плотно прикрыв дверь.

А Безсон ещё долго лежал, обиженный на глупую маму, и смотрел в потолок. На потолке том, среди множества тонких голубых и белых рисунков, виднелся лик человека и нагло насмехался, разинув рот. Тот лик напоминал мальчишке разом все лица чародеев, что ему когда-либо довелось узреть. И лицо то на потолке казалось злее и крамольнее всех казнённых негодяев.

— Вот сяду на трон, — прошептал Безсон, — всех вас высеку. У-у-у, поганые, — погрозил кулаком лику под потолком.

А лицо знай только хохочет беззвучно да глазами хлопает, сон у мальчишки отнимает.

Глава 14

— Я уже не могу идти, — простонала Кристалина, споткнулась о крупную ветку и с рыком пнула её, переломив.

Житеслав пробубнил, что они оба бешеные и всё пинают, но Онагост предпочёл сделать вид, что оглох («от такой наглости», — добавил про себя).

— А что поделать. Не ночевать же среди стволов, ей богу, — всплеснул руками Онагост, и огонь с ладони подсветил его недовольное лицо.

Ему тоже не шибко нравилось бродить по темени, а то нет-нет да наткёшься на корень или яму от выворотня. Или, что уж таить, на сам выворотень тоже напорешься, — темно было настолько, что хоть глаз выколи, а свет с руки мало спасал, позволяя лишь не налететь лбом на ствол.

Куда они шли? Хотя лучше сказать по-другому: куда Онагост их завёл? Сбился с наступлением вечера? Не могло того быть, мост к деревне и храму точно был в этой стороне, а по дороге к ним — целая куча прогалин! Куда всё пропало?

— Нам везёт. И мне везёт, — сказал Онагост, немного подумав. — За все дни и ночи ни разу не наткнуться на лесавку или игры Лешего.

— Сглазишь ведь, — посулил Житеслав.

Онагост отмахнулся: да ну.

Житеслав повёл носом, будто зверь, учуявший добычу, недовольно скривился.

— Сейчас ещё в болото забредём…

— А ну хватит, — осадил Онагост. — Нечего на ночь пугать. Иначе я возьмусь стращать вас.

— Ой не надо, — устало вздохнула Кристалина позади.

Онагост наконец огляделся внимательнее, когда заподозрил неладное.

Берёзы. Кругом одни берёзы. И когда только эта белая околица успела вырасти вокруг них? Но было в этом и хорошее — хотя бы свет отражался от светлых стволов, давая разглядеть дорогу чуть дальше.

Онагост налетел на внезапно замершего Житеслава и хотел уже было обругать, но обошёл его кругом и обомлел. Тот стоял и испуганно вглядывался куда-то вглубь леса. Вдали было темно, свет от огня не доставал и лишь слепил, и Онагост не мог понять, на что именно Житеслав смотрел. Он окликнул его, но травник не шелохнулся, лишь шире раскрыл напуганные глаза. Крепко схватился за ремешок сумы, впился пальцами до белых костяшек. Онагост ещё раз позвал Житеслава по имени, встряхнул за плечо, и только тогда тот отмер и пролепетал еле слышно:

— Мне показалось, меня кто-то позвал…

— Конечно, ведь это я тебя звал.

— Нет-нет, — покачал головой Житеслав, ткнул пальцем туда, куда ещё мгновение назад был направлен его взгляд, и осторожно произнёс: — Оттуда.

Онагост всмотрелся в темноту, но так и не смог различить хоть что-нибудь. Просто белые в полоску деревья, просто кусты орешника. Он никого не слышал и уже было начал думать, что над ним так пошутили, но тут Онагост снова глянул на травника. Ему ещё не доводилось видеть Житеслава таким растерянным, и это пугало пуще того, что он действительно мог кого-то заметить.

— Примерещилось? — спросил Онагост недоверчиво.

— Да… — начал Житеслав тихо, с хрипотцой, а затем продолжил, твёрже: — Да. Конечно же да. Просто… — Он потёр переносицу. — Бывает у меня это иногда. Слышу тех, кого давно нет в живых.

Онагост нахмурился. Житеслав многих похоронил за эти годы, и удивительно, как тот ещё не свихнулся, слыша чужие голоса. Онагост понимал, что Житеслав не мог помнить каждого по имени, но для вежливости спросил:

— И кого ты слышал сейчас?

— Маму, — выдохнул травник. — Только её я и слышу. И слава богам, что лишь слышу, а не вижу, иначе пришлось бы думать, что я из ума выжил.

Онагост кивнул и похлопал Житеслава по плечу, мол, продолжаем путь. Но краем глаза следил за ним и подмечал, что Житеслав всё ещё был напуган. Примерещилось, с кем не бывает. Онагост таскал их дни напролёт, толком не давая продыху, вот усталость и начинает одолевать рассудок. Для себя Онагост решил, что завтра они проведут весь день в спокойствии, без лишней ходьбы, если то вдруг понадобится, иначе с таким размахом чего доброго сляжет кто-нибудь с горячкой и бредом, что тогда делать?

Кристалина выбилась вперёд и дёрнула Онагоста за рукав. Зашептала:

— Скажи, что я не схожу с ума и ты тоже это видишь.

Парень непонимающе мотнул головой, и Кристалина обвела своё лицо, указав на деревья. Отчего-то ей не хотелось произносить это вслух, и Онагост тоже решил не рушить тишину, но Житеслав вдруг охнул.

— У деревьев есть лица…

В самом деле берёзы стали кривыми и будто бы сросшимися: в центре стоял толстый ствол, по бокам, справа и слева — по одному поменьше. Но больше всего пугали тёмные трещины на коре, складывающиеся в лица, и были они не то скорбными, не то замученными. А пройдя ещё несколько шагов, Онагост обнаружил, что такие рожи были на каждом дереве, а у некоторых стволов отходили боковые ветки.

— Будто руками тянутся, — прошептал Житеслав.

Наверное, ещё немного, и Онагоста хватит удар. Вот завёл так завёл. Неужели это древнее капище, поросшее корой и лишаём, или что-то страшнее? Что-то, что разум человека не способен принять и понять, потому только тревожно бьёт в набат кровью в висках, заставляя развернуться и бежать, что есть мочи. Вместе с тем какое-то воспоминание упорно звенело на задворках сознания, а выцепить и рассмотреть поближе никак не удавалось.

Житеслав выругался, припоминая о своей просьбе не сглазить их удачу, и освятил себя священным знамением, прошептав пару слов молитвы, а затем тихонько начал просить Лешего вернуть их обратно. Наконец, достал из сумы кусок пирога, сбережённый с завтрака, и положил под берёзой.

— Раньше надо было, — махнул Онагост.

Житеслав хмуро на него зыркнул.

— Раньше да раньше! Ты знаком с законами леса? Сколько живёшь на свете, а голова твоя дурная так и не уразумела, что чародейская кровь вовсе не означает вседозволенность, вы равны так же, как и обычные люди.

Онагост осклабился, скрестив руки на груди, и вмиг стало темно. Кристалина нащупала плечо брата и прижалась к нему. Житеслав так и остался стоять один, едва различимый в тусклом свете.

— Это что, — спросил он, — двое против одного?

— Понимай как хочешь, — отрезал Онагост, развернулся и пошёл вперёд, освещая путь вновь всплывшим над ладонью пламенем, ставшим из закатного кроваво-рыжим.

Дорога игриво виляла между стволами — да и дорога ли? так, звериная тропка — и уводила глубже, и деревья стали больше походить на людей, заточённых в шрамированные дёгтем стволы. Становилось жутко от мысли, что когда-то это действительно могли бы живые люди, которым просто не повезло. Онагост поспешил поделиться мыслью с Житеславом, чтобы не держать её в голове и успокоиться, но лицо того вдруг просияло, будто мысль его обрадовала.

— Это Роща скорби, — восхищённо сказал Житеслав.

Кристалина недовольно хмыкнула, ясно давая понять, что не намерена слушать никаких ужасных историй, и Житеслав поспешил заверить, что ничего пугающего в ней нет.

— Когда-то они действительно были людьми и, возможно, даже шли по этой земле, прямо как мы, — начал Житеслав.

— Да я же просила! — вскинулась Кристалина и глянула на брата, ища поддержки, но он поджал губы и качнул плечами, зная, что получит от сестры за свою выходку позже. Но то будет потом.

Житеслав кивнул в знак благодарности и продолжил. И чем больше он рассказывал, тем больше Онагост понимал, какое именно воспоминание не давало ему покоя.

Роща скорби — когда-то устланная пеплом воинов земля, ныне взращивающая в себе семена сомнений и истории. Некогда эти берёзы и впрямь были людьми, но, как это обычно и бывает, случилась страшная беда.

Войны никогда не покидали земли Новослави, и даже сейчас где-то на окраине государства гремели железом и гойкали бравые воины. Но тогда война подошла к самому Станецку, опоясала и стиснула горло, грозясь уничтожить и сровнять с землёй едва расцветший город.

Князь не щадил никого, сам охотно участвуя в сражениях. Мужчины подтягивались со всех, даже самых отдалённых княжеств. Когда победа была близка, князь наказал оповестить о том всех жён, матерей, дочерей и сестёр, собираясь отпраздновать возвращение домой как никогда. И женщины собрались по первому зову.

Вот только князь знатно просчитался.

Сердце сражений приходилось на поле между Станецком и Моховым и до последнего оно оставалось неиссякаемым источником метких стрел и кривых сабель, будто враги лезли прямо из-под земли. Тогда было принято решение во что бы то ни стало уничтожить центр вражьего стана. Воины храбры, воины послушны, потому при следующем столкновении и конные и пешие с криками удали ринулись на сгусток кроваво-красных кафтанов, размахивая мечами направо и налево.

Степняки испугались такого неистовства, потому поспешили уйти с поля боя, и станецкие воины, обрадованные скорой победой, устроили воронку, топча копытами оставшихся на земле степняков без коней или раненых, пронзая копьями вражьи спины.

Тогда-то всё и случилось.

Может, князь не продумал всё как следует, может, степняцкий хан выбрал удачное время, но в следующий миг, после ухода последнего живого степняка с поля, оно занялось огнём, да так резво и быстро, будто пламя взвилось из-под земли. Воины оказались отрезаны от помощи, те, кто порывались пересечь огонь пешим или на конях, падали замертво, обугленные. Наверное, небо разорвалось бы от криков боли, если бы могло. Костёр бушевал долго, пока вся сотня не погрузилась в вечный сон. Из посланных в сердце побоища не выжил никто.

Когда о том доложили князю, он был вне себя от ярости и сразу направился на пожарище выяснить, откуда на пустом поле взялось пламя.

Вокруг места сражения оказался вырыт неглубокий ров, который запросто можно было принять за поверхностную насечку плугом. На дне рва, под песком, лежали крупные истлевшие угли из чьих-то костей. Это показалось странным, и князь не сомневался в том, что на стороне степняков был отряд огненных чародеев, иначе зажечь такой большой круг было просто невозможно! Это была хорошо продуманная ловушка.

Война отгремела, победа оказалась на стороне Новослави, наконец наступила желанная тишина. Нарушал её лишь вой, денно и нощно доносившийся с пожарища.

Женщины оплакивали погибших, приносили им подношения, просили богов успокоить души, ушедшие в Навь, и свои, разрывающиеся от тоски и боли. В конце концов, боги смилостивились и обратили несчастных в берёзы, и через полосатые шрамы на деревьях проступили горе и пепел их мужей. Женщины застыли с гримасой скорби, так и не получив заветный покой. И по сей день их руки тянутся в мольбе о пощаде, а лица искривлены ужасом божьей помощи и бесконечного несчастья.

— Говорят, — тихо, с хрипом излагал Житеслав, — если прислушаться, то в тишине станет слышно, как кроны перешёптываются. А птицы здесь не кричат, а плачут на разный лад.

— Как трогательно, что ты вспомнил об этой истории именно когда мы оказались на месте древнего пожарища, — невесело заключил Онагост.

Житеслав лишь развёл руками. Сами напросились.

— Грустно, — сказала Кристалина. — Я даже не знаю, что сделала бы на их месте. Наверное, здесь стало бы на одну берёзу больше.

Онагост промолчал. Уж он-то не по наслышке знал, что сделал бы на месте Кристалины.

Он выдохнул, когда рыжий свет наконец-то упал на лысоватую прогалину в окружении деревьев, повёрнутых лицами точно к центру круга. Трава, местами торчавшая из земли, окрашивалась в этот рыжий и походила на всполохи огня. Земля была чёрной, сухой, как на пепелище, точно когда-то здесь и впрямь был пожар.

Житеслав не преминул сообщить, что помогло-таки его подношение Лешему. Кристалина лишь закатила глаза, а Онагост хохотнул, заметив это.

Она невесело оглянулась на деревья, благо, те всегда были с закрытыми глазами, и расстелила плащ. Онагост собрал немного опавших веток, щёлкнул пальцами, вызывая огонёк на кончиках большого и указательного, и поднёс к сухим листьям, заранее подброшенным в будущий костёр. Они мгновенно занялись, и воздух наполнился душно-пряным запахом.

— Ещё что расскажешь? — поинтересовался Онагост у Житеслава. Тот неопределённо качнул головой.

— Без меня, — устало сказала Кристалина и откинулась спиной на плащ, прикрыв глаза. Наверное, заснула она ещё в полёте, потому как в следующий миг Онагост услышал посапывание и усмехнулся тому.

Костёр разгорелся, но вместо привычного потрескивания от него исходило едва слышное подвывание. Онагост нахмурился и наклонился ближе, вслушиваясь. Безвозвратно таяла надежда, что это могла быть мошкара, которая, к слову, в роще не летала вовсе. Приблизившись к огню, Онагост бессознательно полез поправить ветки, подвернув рукав до локтя, и увидел на ещё светлых обломанных концах рдяные сгустки. Вынув одну такую ветку, он поймал каплю пальцем, растёр и понюхал. Пахло кровью. Онагост исподлобья поймал взгляд Житеслава, такой же беспокойный, как и свой. Тот в ответ покачал головой и, сжав губы, отвернул взгляд в лес.

Всё-то с этой рощей было нечисто. Старая история полубыль-полусказка, лица на стволах, вой поленьев и кровь вместо смолы. Если бы Онагост верил в Промыслителя, так перечитал бы все молитвы по третьему кругу.

Ветер взметнул искры, и те осыпались на землю, увязнув в черноте. В вышине всплакнула неизвестная птица, и Кристалина вздрогнула во сне, недовольно перевернувшись на бок.

Крона и в самом деле шуршала так, будто в большом зале храма перешёптывалось множество голосов. Иногда шелест был совсем рядом, звучал чётче, отчего из него можно было вытащить слова, но Онагост скинул всё на усталость. Невозможно услышать речь там, где её нет.

Перед ним трепыхнулись крылья рукавов подрясника.

Несколько дней назад он ведь точно так же сидел напротив Житеслава, этого странного, загадочного и тихого юноши. А сейчас Онагост без заминки мог назвать его своим напарником. Удивительно, как роднит путешествие. Любопытно, что на этот счёт думал Житеслав?

Вопрос не успел слететь с языка, сменившись напряжением.

Житеслав снова вперил взгляд в одну сторону, куда-то за чужое плечо, поджимая губы, и помотал головой, силясь сбросить наваждение. Теперь-то Онагост знал, почему он так делает.

— Опять? — спросил полушёпотом.

Житеслав помолчал немного, прежде чем смущённо ответить.

— Да не бери в голову.

Онагост думал, что тот просто боялся насмешек. Шутка ли, иметь проблемы с головой! И даже если это было проклятие или что-то ещё — тем хуже и для него, и для близких людей. Наверняка Боремир знал об этой особенности, расспросить бы его, да теперь-то уж как?

Онагост ещё какое-то время смотрел на то, как Житеслав беспокойно оглядывался. Поинтересовался сухо:

— Страшно?

Житеслав поднял на него тяжёлый взгляд.

— Страшно — что? Что в храме Промыслителя из меня бы изгоняли скверну? — Указал в лес. — Что там в самом деле может оказаться оживший мертвец? Или что я не понимаю, что со мной происходит? — Хмыкнул и горько прошептал: — Хотя нет, понимаю.

— Раз понимаешь, — Онагост склонил голову вбок, — поделишься?

— Гм, — Житеслав задумался и бесцветно ответил: — Возможно, потом… Позже. Когда-нибудь. Если представится возможность.

Закончив, он обхватил себя руками за плечи, будто баюкал. Видимо, разговор всколыхнул в нём неприятное воспоминание. Онагост тяжело вздохнул и поднял взгляд в небо, такое же тёмное, как и земля. Как подрясник напротив. Как неизвестность за спиной, что пугала хозяина подрясника.

— Мне тоже страшно, — прошептал Онагост. — И здесь, и в целом. Много всего навалилось. Раньше было куда хуже, седмицы две назад. А сейчас... Даже сидеть посреди проклятых богами берёз не так ужасно, если не думать, что там снаружи. — Усмехнулся. — Наверное, эта ночь опять будет без сна.

— Наверное, — эхом отозвался Житеслав, и его кольцо блеснуло в свете огня.

Что бы тот ни думал насчёт открытости, а садиться стал значительно ближе, чем в первую ночь. Это Онагост отметил не без хитрой улыбки. Он не знал, что его позабавило больше: доверие Житеслава или что Онагост вообще задумался об этом. Но ему нравилось допускать мысль о новом друге, пусть и таком нескладном. Ещё неизвестно ведь, сколько предстоит пройти вместе, а там, глядишь, что и выйдет толкового.

Удивительно, что из всех событий за последнее время Онагост хорошо запомнил только ночи, хотя и на светлую часть дня приходилось достаточно яркого. Наверное, потому что именно в тёмную пору выдавались редкие мгновения тишины и спокойствия. Будь сейчас зима, так Онагост вообще не выбирался бы из сугробов. Зиму он очень любил, но какой-то вымученной любовью: холод и снег помогали остыть, руки не так пекло, а выместить жёгший изнутри огонь и ничего не испортить было легче лёгкого.

В такие ночи — душные, крепкие, пахнущие свежей травой, костром и скорым счастьем — вспоминались сказки. Онагост всегда задавался вопросом, кто их придумывает? Сказания о чём-то, в существовании чего ты не можешь удостовериться, и в них приходится беспрекословно верить. Едва ли люди берут мысли с потолка о древних воронах или русалочьих сокровищах. Должно быть что-то ещё, гораздо выше человеческого естества, но то есть Бог. И едва ли Промыслитель рассказал людям о ведьминой землянке в сердце леса, ведь её хозяйка поклоняется другим богам, ему не с руки судачить о таком. А горящий мост в мир Нави?

Мысли вспорхнули, как напуганные птахи. Кристалина заворчала.

— Сил моих больше нет, дайте поспать, ради всего святого!

Житеслав принялся убеждать её, что они уже давно молчат, но Кристалина зашипела о бесконечном шёпоте, и тут уже Онагосту стало не по себе. Он расспросил сестру, о чём конкретно шептались, и она рассказала о битвах, потерянной игрушке и вскопанной земле, под которую погребли несколько платков с ладанками и маслом, что это самое масло вытравливает с земли всё живое. Онагост пообещал говорить тише и уложил её снова спать, поглаживая по плечу, пока она не засопела вновь, расслабившись.

Хмуро взглянув наверх и отметив, что сейчас не было ветра, но листья всё равно трепетали, буду тянулись коснуться друг друга, Онагост зажёг на пальцах огонёк, зашептал слова заговора, который придумал на ходу, и послал его в крону. Маленький сгусток пламени мерно поплыл ввысь, разбрызгивая искры, а затем, коснувшись листьев, взорвался, осыпав рыжими каплями стволы и ветки. Деревья едва заметно качнулись, и Онагост побоялся, что сейчас они откроют глаза. Послышался тихий вой, разбившийся на множество голосов, и пропал. Стало до звона тихо, а биение собственного сердца показалось грохотом колокола.

— Получилось? — одними губами спросил Житеслав, и его рот растянулся в расслабленной улыбке, когда он увидел кивок.

Это Онагост должен расплываться в улыбке. Он наконец-то не распаляется с излишком, а хорошо управляет своей силой! Наверное, весь проделанный путь стоил того, чтобы хотя бы сейчас почувствовать облегчение и радость даже от такого маленького огонька.

Или почти весь. Стоило только увериться в своих силах, как они тут же пожелали дать о себе знать. Грудь неприятно кольнуло, и Онагост часто задышал. По привычке. Так ему было проще не сделать больнее.

Житеслав внимательно следил, как Онагост достаёт отвар и откупоривает сосуд. Не укрылось от его взгляда и то, как парень поморщился, прижав ладонь к груди, и судорожно выдохнул. Онагост не любил, когда его молча рассматривали в такие мгновения. Как толпа глядит на приручённого медведя на поводке, вот такое сравнение он всегда приводил. Житеслав же смотрел иначе, будто видел не только внешнее, но и внутреннее, через слои кожи и мышц, видел внутренности, и от этого взгляда стало немного не по себе. Онагост дёрнул подбородком и отвернул голову, чтобы не видеть его лицо, но, услышав тихий смешок, снова обернулся, сощурившись. Боль ещё не утихла, потому его начинало всё раздражать.

— Чего тебе? — Онагост шептал, стараясь не сбивать дыхание.

Житеслав поднял руки в примирительном жесте и снова направил взгляд в лес. Свёл брови к переносице, тихо выругался и провёл ладонью по лицу, с силой надавив на глаза.

— Хоть вообще в лес не смотри, — досадливо зашептал он. — Что за безумие здесь творится?..

— Морок, — пожал плечами Онагост и пересел ближе к Житеславу, чтобы не разбудить Кристалину и чтобы тот его слышал. — Со мной такое уже было, правда, тогда я видел не образы в лесу, а гниющих покойников в яме. Может, ты просто сходишь с ума?

Житеслав дёрнулся, скривился. Вдохнул, чтобы что-то сказать, но погрустнел, и слова так и остались невысказанными. Спросил с надеждой:

— Что если это не сумасшествие? Если где-то среди безымянных берёз в самом деле таится опасность?

— Я защищу, — заверил его Онагост и улыбнулся. — Уж моего запала хватит на десятерых, а с трупом в саване я и подавно справлюсь.

Житеслав грустно улыбнулся, изучая носки своих сапог. Наверное, Онагост невероятно смущал его близостью и таким разговором, и решил остаться с дозором на эту ночь, чтобы их маленький отряд мог выспаться.

— Нет, — сразу отказался Житеслав. — Я не хочу спать.

Если бы не зевок, который тот подавил в следующее мгновение, Онагост, может быть, и поверил бы.

— В прошлую ночь сторожил ты. В эту я. Всё по-честному.

— Давай вместе, — предложил Житеслав. — Всё лучше, чем бдеть в одиночку, не смыкая глаз.

— Боюсь, два спящих тела Кристалина тащить не сможет.

Они тихо рассмеялись, стараясь её не разбудить.

— ...Мне всю ночь снились деревянные руки, они хватали за волосы и тащили к себе в объятия. А кора у этих берёз очень шершавая, — поделилась Кристалина. — И шептали что-то без конца, но я так и не смогла разобрать, что именно. А ещё кто-то выл по-пёсьи, и вой будто к ногам чернотой стелился.

Утром они решили перенести стоянку подальше от Рощи скорби, тем более что при свете дня стала видна дорожка в обычную часть леса. Там и разбили костёр, подвесили котелок и сварили найденные по пути грибы, а Онагост даже умудрился поймать зайца, не веря собственной удаче, и, наскоро освежевав тушку, закинул всё в кипяток, который нагрел своими же силами.

Кристалина хотела искупаться в речке, что текла неподалёку, и теперь, сидя рядом с Онагостом, рылась в суме, пытаясь вытащить другую рубаху, но с удивлением вынула рукопись в тёмной корке толщиной в треть пальца. Онагост нахмурился и с таким же удивлением принял её из рук. Видимо, сестра нечаянно прихватила из храма, пока собиралась в дорогу. Десяток страниц прошелестел влево, и на землю упало несколько сдохших чёрных жуков. Кристалина витиевато выругалась.

— Ох мама бы тебе выговор устроила, — со злой радость посулил Онагост, — за такую-то ругань. Не пристало девушке браниться как пьяный усмарь.

— Мама наша сама порой такую ругать выдавала, что усмарю ещё получиться стоит.

— Это вы о какой матери говорите? — встрял Житеслав.

Онагост недовольно скривил губы.

— О мёртвой.

— Та, с которой вы два десятка лет прожили? — Получив утвердительный кивок, Житеслав усмехнулся. — Так она вам не родная, зачем эти сравнения.

— Ты давай-ка помалкивай, пока по твоей родне недобрым словом не прошёлся, — сощурившись, предупредил Онагост.

Он всё вертел в руках рукопись в драном переплёте, и на ладонях оставались отсохшие кусочки коричневой кожи. Листы выглядели до того тонкими, что казалось, дыхни на один — рассыплется вся сотня. Онагост провёл пальцем по строчкам, нахмурился и зашевелил губами, силясь прочитать шёпотом, сбивался и спотыкался, иногда тихо ругаясь.

— Боги-и, — наконец протянул он на выдохе. — До чего же странная у нас грамота.

— Что в ней странного? — полюбопытствовал Житеслав.

— Буквицы какие-то... Не такие. Вот это, например, что? — недовольно ткнул он в строку.

Житеслав недоумённо вскинул бровь.

— «И».

— «И» должна писаться как вертикальная чёрточка с шапкой из точки, а не перечёркнутая в середине.

Житеслав изумлённо наклонился к нему, опёршись о колени.

— Тебя кто грамоте учил?

Онагост недоверчиво нахмурился.

— Мама...

— А мама откуда родом?

— Отсюда, — неуверенно ответил Онагост.

Травник прищёлкнул уголком рта.

— Сомневаюсь. Здесь так не пишут, зато пишут в Лидзении, её ещё именуют Восточным берегом. Не слышал о такой?

— Да как не слышать, почти соседнее государство. Но грамоту я их знать не знаю.

— Тогда откуда же тебе известно, как пишется их буквица?

Онагост задумался, складывая два и два. Наконец, решив, что предположение Житеслава звучало разумно, хлопнул по колену и сдался с самыми сокрушённым видом.

— А вы что, — Житеслав сощурился, — совсем ничего не знаете о происхождении своей матери?

Онагост и Кристалина переглянулись. Что-то они знали прекрасно, а об остальном не считали нужным выспрашивать. Не их это дело.

— Ты не задавался вопросом, откуда пришла твоя мать? — удивлённо обратился Житеслав к Онагосту. — Может, она сбежавшая из-под венца княжна. — Наклонился вперёд и вкрадчиво продолжил: — Ты вообще замечал, насколько она отличается от деревенских? Эта изящность, сквозящая в каждом движении. Тонкокостность. Умение держать лицо. А как она говорит! Такой говор явно не простой женщине принадлежит.

Онагост слушал и всё больше хмурился. Как же так вышло, что какой-то парень со стороны смог заметить инаковость, а родной сын – нет? Или замечал, но не придавал значения? Ну, красивая у него мать, ну, держится она по-особенному, грамоту знает и в общем умная, но кому-то придёт в голову удивляться, когда много лет со всем этим живёшь бок о бок?

А ведь и впрямь. Откуда мама знала столько сказок? Рисовала карту, которая была известна, пожалуй, только морякам да обученным людям во дворце. Умела хорошо считать и писать, чему и их обучила. Любопытство разгорелось не на шутку. Вызнать бы всё прямо сейчас! Судя по засиявшим глазами Кристалины, она думала о том же. Да вот только не у кого узнать теперь... Ну ничего, остались воспоминания, по ним и соберут историю, как горшок из осколков.

Вот уж подкинул Житеслав им пищу для размышлений!

Сестра развернулась, на ходу расплетая косу, и чуть позже Онагост углядел, как светлое пятно спустилось к реке.

Пока в костре булькала еда, Житеслав взялся изучать рукопись. Он-то, судя по внимательному взгляду, лучше знал местные буквы. Жестом поманил Онагоста, и тот сел ближе, вгляделся в написанное.

— Огниво, — произнёс Житеслав по слогам как малому дитю, и Онагост посчитал это оскорбительным — он хоть и не так уверенно читал, но уж совсем несмышлёным не был. — И такое в нашем лесу водится. Удивительные вещи вокруг и рядом.

Онагост выдрал рукопись из его рук, желая сам прочитать про загадочное огниво, а не слушать речь по слогам. С самым непроницаемым лицом всмотрелся в слова и мелкие рисунки вокруг.

Огниво представляло собой растущий огонь, и рисунки горящих колосьев и кустов говорили о том же.

— «Огниво полезно чародеям потерявшимся», — изумлённо шептал Онагост, — «оно способно силой своей исцелить любой недуг и поправить сломанное. Так и чародей, поломавший свой истинный колдовской остов, может избавиться от него насовсем и стать человеком обычным».

Он поднял глаза на Житеслава, который с умным видом перемешивал варево в котле. Окликнул его и показал на этот отрывок.

— Я же правильно понял? — спросил. — Здесь написано, что чародей может избавиться от своих сил. Я себя не обманул? Правильно ведь? — взмолился Онагост.

— Да правильно, правильно. — Житеслав почесал висок черенком ложки. — Где искать его? Наверняка трава такой редкости растёт где-нибудь на болотах или глубоко в лесу, у ведьминой землянки. А то и сама ведьма её выращивает. Так просто такие вещи не достаются. Тебе что, мама сказки не рассказывала, как добрые молодцы всякие колдовские вещи добывают?

— Значит, — Онагост решительно выпрямился, — будем искать где сможем.

Житеслав нахмурил брови и открыл рот. Осклабился.

— Да ты совсем сдурел? — возмущённо прошипел он. — Где ты собрался его искать?! Здесь даже написано, что никто так и не смог его найти. Думаешь, самый умный? Может, ещё и сестру потащишь?

Онагост моргнул и шумно вдохнул. Тихо сказал, мотнув головой:

— Может, и потащу.

«Дурной», — в сердцах бросил Житеслав и поспешил в сторону реки помочь Кристалине подняться.

Дурной не дурной, а хорошо всё-таки, что Кристалина украла эту книгу. Только вот любопытно, что такая рукопись забыла в храме Промыслителя? Он ведь не любит чародеев, и держать книги про помощь им — верх богохульства.

— Та-а-ак, — с интересом протянула Кристалина, подойдя к костру, — почему мне говорят, что мой брат сошёл с ума?

Онагост сжал губы и недовольно взглянул на Житеслава. А тот стоял, скрестив руки, и глядел так же недовольно, только что губы не кривил. Онагост вздохнул и рассказал про Огниво.

— И в самом деле дурной, — покачала головой Кристалина. — Ты, видать, совсем от похода устал, вот и мерещится, что сказки явью стали. — Она погладила его по рыжим волнам. — Давай сначала выйдем к какому-нибудь поселению, отдохнём там, а потом увидим, куда путь держать. Давай?

Онагост тихо согласился, и Житеслав хмыкнул. Посмотрев на котёл, осторожно снял его, придерживая бок краем рясы, и поставил на траву.

***

Сидя на поваленном пне, Житеслав вертел в руке рукопись, и желание швырнуть её в затухающий костёр становилось всё сильнее. Он как мог скрывал кривящееся от досады лицо, но на душе было так гадко, хоть выскреби и прополощи её с щёлоком. А Онагост и Кристалина ничего не видели и преспокойно себе щебетали едва слышно.

Умом Житеслав понимал, что всё правильно, но ему до жути было обидно, когда Кристалина и Онагост вечерами шептались. Он тоже хочет, ему ведь тоже есть, чем поделиться. Он не чёрствый хлеб, с ним можно говорить как с братом и делиться чем-то сокровенным, и он бы поделился в ответ. Жаль, что рассмотрел это лишь Боремир. Оттого сейчас Житеслав сидел сам не свой, сдерживая предательские слёзы и стараясь не смотреть в сторону брата и сестры, стараясь успокоить себя, что это правильно, так и должно быть, он им чужой. Но, боги, до чего же обидно. Он третий лишний, это и ежу ясно как день.

Ему нечего делать среди семьи.

Зачем он к ним прибился? Пятая нога, пятое колесо, обуза и довесок — так Житеслав себя ощущал.

Он слишком громко шмыгнул носом и заметил, что шёпот стих, а взгляды устремились в его сторону. Резко отвернувшись Житеслав встал и побрёл к реке, стараясь утечь быстрее, чем его о чём-то спросили бы.

— А ты чего там? Всё в порядке? — услышал он вслед.

— Ничего, отстаньте, — буркнул, надеясь, что его услышали. А ведь мог честно ответить, дурень. И добавил презрительно: — Вы слишком слащавые, аж зубы сводит.

До реки почти скатился — правильно, что пошёл помочь Кристалине, берег начинался очень круто. Зато внизу земля была пологой и усеянной цветами. Пахло тиной, травой и сырой землёй. От последнего Житеслав скривился — хватило ему сотни вырытых курганов на своём веку.

Он снял сапоги и присел на землю, не боясь запачкать рясу — не видел смысла, и так ведь живого места на ней не осталось. Босые ступни лизала тёплая вода, и будь Житеслав решительнее, скинул бы одежду и нырнул так глубоко, чтобы река вытеснила из него все думы. Лёгкие наполнялись сладким тинистым воздухом, а глаза резало сверкающей рябью на поверхности реки.

Житеслав просидел так долго, пока не затекла спина. Подумал, что никому-то он там не нужен, раз никто не пришёл его проведать. Может, топиться пошёл, а они и в ус не дуют. Наверное, зря он напросился в это путешествие, только мешает. А людьми, что дорожили бы им, так и не обзавёлся.

Он натянул на обсохшие ноги сапоги и встал, разминая спину. Умылся и, подобрав камень, с размаху швырнул его в реку. Уже развернулся и глянул наверх, туда, где стелился дым от костра.

— Эй, соколик, не хочешь искупаться?

Житеслав обернулся.

Из воды торчала девичья голова, хитро посверкивая глазами. Разбухшие щёки отливали сине-зелёным, болотным мхом. Волосы облепили голову, и не составило бы труда снять их вместе с кожей, оставив голый чёрный череп — или жёлтый, неизвестно ведь, когда эта русалка утонула.

Вторая появилась чуть подальше, выплыла на спине из зарослей рогоза и камыша, загребая руками, словно вёслами. Наготу едва скрывала вода, и блестящая от слизи, с пятнами тлена грудь некрасиво свисала по бокам на рёбрах.

— Да какой же он соколик, Марыська? — прохрипела вторая, встала на дно и клацнула зубами. — Самый настоящий ворон!

— Во-о-орон, — протянула первая русалка. — Воронов мы любим. Вороны — служители Мораны, хозяйки Нави. Давай его заберём домой?

— Давай, — согласилась вторая и сделала несколько шагов к берегу, выглянув из воды по плечи.

Житеслав стоял ни жив ни мёртв — ни снятый ни повешенный, сказали бы его новоиспечённые друзья-чародеи (хотя громко сказано — «друзья»), явные выходцы из Лидзении.

Русалки залились смехом, походившим на звон замёрзших колокольчиков. В голове у Житеслава же набатом били колокола, те самые, на храме, в котором лежала бесхозная, а ныне украденная ряса. Его наверняка уже ищут, наверняка. Онагосту ведь не всё равно на попутчиков, правда? Он славный малый, он не оставит умирать человека, даже если видимой опасности нет.

Та, кого назвали Марыськой, высунулась из воды ниже пояса – показались круглый широкие бёдра. Она вдруг уверенно пошла в сторону Житеслава — набухшая плоть на бёдрах колыхалась от шагов, как студень. Русалка клацнула зубами и угрожающе вскинула руки, растопырив пальцы с кривыми ногтями. Синяя, блестящая, наверняка склизкая и мягкая. И тиной, от неё безумно несло тиной и залежавшимся трупом.

— Пойдём к нам, соколик. Здесь хорошо.

— Здесь хорошо, — эхом вторила ей другая, безымянная, протягивая руки. Её нагота совсем не была скрыта, только недлинные чёрные пакли — единственные волосы на теле помимо бровей и ресниц — накрыли тёмные соски.

— Огоньку не одолжить? — послышалось сзади, и Житеслав облегчённо выдохнул.

Русалки ощерились, а Онагост сощурился, глядя на них, и сплюнул под ноги, скривившись.

— Вам, падлам, вечно своих мало, — мягко проговорил он, наклонившись ближе, стоя на высоком берегу. — Идите вынимайте со дна кости да милуйтесь с ними.

— Что нам твои кости? — прошипела Марыська. — У нас тут горячая кровь. Отдай, — ласково обратилась она к Житеславу, — поделись теплом, здесь так холодно, а хочется согреться.

Она вдруг ловко прыгнула, за раз преодолев расстояние в несколько шагов, и попыталась сцапать парня руками, опрокинуть в воду. Житеслав почувствовал, как его обхватили под грудью сильной рукой, прижали, и в следующее мгновение лицо русалки поплыло чернотой, точно свеча, плачущая воском. Резко запахло палёной падалью, а русалка заверещала, повалилась в реку, суча руками и ногами в воздухе и разбрызгивая окрасившуюся в чёрный, с ошмётками воду. Вторая русалка что-то гневно прокричала, но из-за плеска было не расслышать, и ушла на дно, утащив подружку.

Так они и стояли, прижавшись. Житеслав смотрел на затихшую воду со страхом, Онагост — с решимостью. Дыхание над ухом было горячим, рука под грудью — тоже, даже через толщу ткани Житеслав это чувствовал, а ещё — как ему стало жарко от чужого тепла. Щёки раскраснелись от духоты, на лбу и висках выступил пот.

— Можно уже отпустить, — пробубнил он.

— Да погоди. — Онагост вытянул шею, всматриваясь вдаль, будто видел реку насквозь.

— Мне жарко...

— А, ой, прости, — он мгновенно убрал руку и отступил на шаг, глядя на воду поджав губы. Наконец, прищёлкнул уголком рта, махнул рукой и бросил коротко: — Пойдём.

Он ловко взобрался на склон, выжидающе глядя сверху на Житеслава.

— ... Угораздило тебя попасться им на глаза, — ворчал Онагост. — Что ты там вообще искал? И почему не предупредил, что уйдёшь так надолго?

— А разве надо? — вскинул голову Житеслав. Он сидел на траве и пусто смотрел, как Онагост сушил выстиранную рубаху Кристалины. — Я думал, вам всё равно, куда я и что я.

Онагост покачал головой.

— Было бы всё равно, так не стал бы тебя спасать. Ты думаешь, раз не вырос с нами, то и на кой ляд ты нам сдался, да? — Посмотрел внимательными карими глазами и фыркнул. — Ошибаешься. Хоть и чужак да водился с угнетателем Кристалины, а всё равно ошибаешься.

Он присел рядом с Житеславом и похлопал его по спине не то по-дружески, не то подбадривающе. Житеслав смущённо поджал губы и отвернулся, чтобы никто не видел, но Онагост заметил и засмеялся, ткнувшись лбом в его плечо.

— Слушай, — не прекращая смеяться, сказал он, — чем больше тебя узнаю, тем больше диву даюсь. Вроде и работа суровая, и виды у тебя каждый день не самые живописные, — ухмыльнулся удачной игре слов, — да и жизнь далеко не сахар. А ты, на самом деле, такой мягкий, прямо как котёнок.

— Я не котёнок... — смутился Житеслав.

Онагост улыбнулся и потрепал его по голове, взлохматив волосы. Подумал немного и крепко обнял.

Кристалина пришла не вовремя, застав парней в таком виде. Житеслав думал, что сейчас она разразится смехом, но нет. Девушка подсела сзади, между ними, и тоже обняла, выдохнув протяжное «дураки». Пахнуло мятой и чередой перемен.

Так бы и сидеть здесь, зажатым с двух сторон людьми. Близкими людьми. И в какой-то степени дорогими. И это было так странно, всё было странно. То его ни во что не ставят, принижая, то вдруг заявляют, что не бросят. То он чуть не плачет от досады, что ничего не выходит, а то тает от чужого тепла справа и прохлады позади как кусочек масла.

Удивительные они, эти брат и сестра, двурождённые чародеи. И не менее удивительным стал казаться мир рядом с ними. Наверное, так Житеслав чувствовал себя когда-то давно, когда была жива мама и все его друзья? Наверное, это и называется семья?..

***

Житеслав раздражённо застонал, глядя в небо.

— Ни конца ни края этому треклятому лесу нет. Когда мы уже выйдем хоть куда-нибудь? И куда мы вообще идём?

— Не знаю, — не менее раздражённо отозвался Онагост. — Куда-нибудь подальше отсюда, от Новослави. Туда, где не идёт охота на чародеев.

— За море? — удивился Житеслав.

Онагост задумался.

— Можно и за море, если другого выбора не представится. Или в Лидзению, на мамину родину. Всяко лучше, чем прятаться и бродяжничать как псы безродные.

Кристалина только устало вздохнула. Стоило ли Онагосту беспокоиться о её немногословности? Пожалуй, он поговорит с ней об этом позже. А пока его рука гладила спину в серой рубахе, и Кристалина прижималась к теплу, покрывшись мурашками и сухо всхлипнув. Она теребила косу, и та почти разлохматилась. Онагост накрыл её руки своей, тёплой, успокаивая.

Много позже они вышли к деревне. Домики были такими хорошенькими, будто бы пряничными, оставалось только полить блестящей глазурью. Наличники из солнц и ленточек змей, коньки на крышах с головами лисиц и зайцев. Косяки, откосы и рамы пестрели рисунками, и им даже удалось заметить одного из малевальщиков: девчонка с тёмно-рыжими волосами ловко выводила кистью цветы на двери неказистой избы, наверное, единственной чёрной и покосившейся набок в этой деревне. Некоторые лавки возле домов были устланы шкурами. Люди здесь были приветливые, не шугались рыжего парня и его странных притихших сестру и друга.

Онагост восхищался этой деревней, укутанной закатным светом, будто мягким одеялом. Такой резной, пряничной и расписной, в коричневых и красных цветах. Подле Станецка были совсем другие дома, простые, но добротные. Значит, они близко к чужому городу? Но какому, неужто дальше стоит Лисий ход? Но Лисий ход ведь по пути в Лидзению...

Подумав об этом, Онагост чуть не вскрикнул от радости и крепче вцепился в плечо Кристалины, на что она шикнула и принялась скидывать его руку.

Можно было бы остаться жить здесь. Кристалина, измотанная путешествием по лесу, тоже была в восторге от гостеприимности людей и наконец-то начала улыбаться и шутить. Если им так хорошо, почему бы не начать жизнь подле другого города? И плевать на Белочников, два десятка лет справлялись и сейчас справятся.

На миг в груди неприятно царапнуло, будто напоминая, что Онагост не сможет тихо сидеть на месте, а будет рваться куда-нибудь далеко-далеко, где не окажется ни боли, ни страха.

Онагост поднял взгляд в небо и прикрыл глаза, непривычно ощущая весь мир до самых мелких чёрточек и пылинок. Он неглубоко вздохнул.

Недолго ему, видать, осталось.

Корчма полнилась народом, где-то с краю весело играли на гуслях и пели. Заняв дальний угол, с которого Житеслав не очень вежливо вытравил какого-то мальчонку, Кристалина изучала людей, делясь с братом предположениями насчёт каждого. Вон женщина с бессчётными низками бус в расписном платье, но без головного убора, наверняка вековуха. А вон тот старик с бельмом на глазу и старыми оплывшими шрамами мог быть воином, ушедшим в отставку после пожара. Мальчишка с золотистыми вихрами и корзиной свежих пряников наверняка был лоточником. А та дородная девка с алыми лентами в косах и её худющий спутник...

Онагост слушал и только согласно кивал, глядя туда, куда указывала Кристалина. Приятно было видеть сестру ожившей, будто наконец личина тревоги растаяла и оплыла, как свечной воск. Всё-таки близость чего-то чужого в лесу сказывалась на них обоих. Разве что на Житеславе это никак не отразилось, даже наоборот, он стал сговорчивее и больше расположен к людям.

Песни пелись, отовсюду долетали брызги хохота и обрывки чьих-то разговоров. Хотелось спать, и Онагост надеялся, что ближе к волчьему часу весь этот развесёлый балаган угомонится и даст выспаться. В противном случае, он и завтра будет валиться с ног и раздражаться от каждой мелочи.

Житеслав тоже вошёл во вкус и оживлённо подкидывал всё новые и новые мысли насчёт посетителей, разве что его предложения не ограничивались поверхностным взглядом, и он накидывал сверху ещё что-нибудь похабное, но Кристалина не была против и лишь иногда шутливо толкала его в плечо, стараясь сдержать улыбку и оттого становясь ещё краше.

Миска была пуста, живот — полон, голова — легка. Под правым боком сидел чуть прохладный родной человек и обсуждал с новым другом непристойности. Тепло, мило. Так хорошо, хорошо... И так, боги, так хотелось спать.

Онагост уложил голову на сложенные на столе руки и на миг прикрыл болевшие и наверняка красные глаза, не заметив, как начал проваливаться в сон под щебет и тихий смех. И он бы так и заснул, если бы в голове не полыхнула мысль.

Огниво.

Онагост вмиг раскрыл глаза и сел прямо, соображая, что ему сказать. Он тронул Кристалину за плечо, и та повернула к нему лицо.

— Я, конечно, прошу прощения, что рушу ваш купол веселья, — боги, он сейчас что, извинился? — но всё-таки, давайте вернёмся к разговору об Огниве. Это правда важно.

Слова плавали в мыслях, как в киселе, и он с усилием собирал их в кучу.

Кристалина уныло посмотрела на него.

— Давай. И я сразу скажу, что это гиблое дело: искать то, не знаю, что.

Житеслав вздохнул и заправил волосы за уши, подавшись вперёд. Его было не очень хорошо видно за Кристалиной.

— Честно? — Житеслав поджал губы. — Я уже искренне жалею, что показал тебе его. Молчал бы себе в тряпочку, и ты бы не тревожился, что упускаешь возможность избавления.

— Но можно хотя бы попробовать... — не унимался Онагост.

Кристалина прервала его, обняв, и он обмяк в руках сестры. Онагост не оспаривал, что он дурак и просто уцепился за последнюю надежду, как утопающий за соломинку. Но не просто так ведь судьба преподнесла ему этот подарок? Онагост знал, нет, чувствовал, что за этим что-то скрывается.

— Огнивом ведь не столько горящую траву называют, сколько то, чем поджигают свечи и дрова, — уточнил Житеслав, но это мало дало успокоения.

Онагост не знал, как подступиться.

— Про Огниво балакаете? — поинтересовался старик, сидевший на соседней скамье.

Вмиг сон как рукой сняло и Онагост грозно глянул на него. Не хватало им ещё связываться с местной пьянью.

Житеслав ощерился.

— Мужик, отвали, — прошипел.

Старик надменно вскинул голову и громко хлебнул из своей кружки. Ноздри Житеслава затрепетали, будто у зверя, почуявшего добычу, и он недобро сощурился, скривив губы.

— А вы, детишки, зубки не показывайте, а меня слушайте, — назидательно ответил старик.

— Дед, не до тебя сейчас, — устало протянула Кристалина и отвернулась, потому что заметила, как тот на неё посмотрел: как волк на раненую лосиху.

Старик будто не услышал угроз. Пересел на скамью напротив Онагоста, обнимая сухими руками кружку. От него тянуло кислым, значит, налита была брага. Он заговорщически наклонился и спросил тихо:

— Откуда про Огниво вызнали?

Онагост так же склонил голову и смешливо сощурился.

— Из храма. — Выпрямился. — Шибко верующие мы, вот и изучаем всякое, что бога касается.

Онагост подумал, что это должно было отвернуть старика от них, но тот наоборот широко улыбнулся, как малому дитю.

— Кто же храмовым рукописям верит? — покачал он головой. — Тем более когда дело касается таких вещей, как медвежий огонь.

Онагост неверяще уставился на старика. Оглянулся на Житеслава и сестру, мол, глядите, что выдаёт. Но они не оценили порыва незнакомца делиться чем-то чародейским, даже если это чистая случайность. А если нет, выходит, каждая собака может узнать в двурождённых чародеев?

— Они же все книги такого рода сожгли. Во славу Промыслителя, конечно, — уточнил старик.

Какого рода, хотел спросить Онагост, но вовремя прикусил язык: не стоит.

— Это и не горящая трава вовсе. — Старик шумно отпил и оглядел всех сидящих за столом. Раздражённо закатил глаза: — Как только не кличут. Кто разрыв-травой, кто жар-цветом, кто медвежьим огнецветом. Но простые люди зовут его цветком папоротника.

Старик замолчал, чуть откинувшись назад, допил до дна брагу.

Онагост поднял бровь, махнул кистью руки, ожидая продолжение. Но старик не спешил.

За его столом сидело трое мужиков. Двое из них посмеивались, и только один, казалось, всерьёз слушал старика и презрительно кривился, будто само упоминание цветка было ему противно.

— С его помощью знаете, что можно сделать? У-у-у, — таинственно протянул старик. — Сокровища найти, дверь в другой мир открыть. Духи к тебе будут относиться как к божеству своему. Раны лечит, сердечные и душевные. А если, — зашептал, оглянувшись, — если цветок дать чародею, раскроившему своё нутро, то сила его истончится и исчезнет. Цветок малышам давали, которые по неумелости вредили себе и другим...

— Искать, — перебил Онагост, делая вид, что ему неинтересно слушать про каких-то там чародеев. — Где его искать?

Старик сверкнул глазами и улыбнулся.

— Ну как же. Где папоротник растёт? В лесу, вот в лесу и ищи. Только, — он поднял палец, — цветение его редкое. Раз в год даёт свет, на маковку лета.

— День солнцестояния, значит... — тихо сказал Онагост и снова обратился к старику: — Но говорят ведь, что его никто не видел.

Старик крякнул, будто это было самым очевидным.

— Так если бы на каждом углу говорили о нём, то и каждый дурак бы гнался за удачей. А это знаешь, сколько Навьих тварей прибавится за такую опасную ночь? А сколько потерянных появится в деревне? А умертвий?

— Скорее, сколько у меня добавится работы... — пробубнил Житеслав.

Онагост победно засопел и поблагодарил старика. Несмотря на будоражащие сознание мысли, его по-прежнему клонило в сон. Он потянул Кристалину, предлагая укладываться спать, махнул Житеславу, но тот несогласно покачал головой и указал на улицу. Онагост лишь качнул плечами и направился в сторону лестницы.

— Значит, всё решено, мы пойдём... — начал Онагост уже у дверей комнат.

— Пойдём на верную смерть, — желчно закончила Кристалина. — По-моему тебе ясно дали понять, что лучше не соваться в эти места. Люди лихие, места глухие. А желающих теперь наверняка хоть отбавляй.

Онагост замахал руками и приложил палец к губам. Пообещал, что подумает ещё, раз Кристалина так беспокоится, поцеловал сестру в лоб и шагнул в комнату, снятую ему с Житеславом на двоих — так выходило дешевле.

Как только дверь закрылась с тихим щелчком ключа, он прислонился к ней спиной и сполз вниз, переводя дух. Провёл по лицу ладонью, зажав рот, почти пища от восторга и распирающих его чувств.

Думать Онагост, конечно же, не будет. И так было ясно, что пора действовать.

— …Опять байки свои рассказываешь? — цыкнул мужик. — Про цветок что-то наплёл. И не стыдно?

Старик улыбнулся и хитро сверкнул глазами.

— Пусть детишки побудут в сказке, это не плохо.

— Волчара, — фыркнул мужик. — Только глубже в силки их загонишь. Сказочник.

Дед улыбнулся ещё шире, обнажив дёсны и единственный клык, сверкнувший белым.

А хороший вечер у него выдался, однако.

Глава 15

839 год, город Станецк

Месяц березень

Ярмарка гудела, как большой-большой улей, который Боремир вместе с друзьями опрокинул по чистой случайности, — рука сама потянулась к месту ещё не зажившего укуса; только эти пчёлы не жалили.

Отец, держа сзади за шею, вёл его от одного прилавка к другому, хмуро переговаривался с торговцами. Предстояла трудная военная подготовка, и требовались хорошее оружие и крепкие доспехи. До кузнеца они дошли нескоро, и стоило отцу ослабить хватку, как Боремир тут же утёк из-под грубой руки в сторону булочной, совсем не обращая внимания на недобрые выкрики позади. Пусть себе кричит. Зато сейчас ему дадут самую вкусную булку с сушёными сливами, обильно политую сиропом.

— Здравствуй, тётушка Щепа! — звонко поздоровался Боремир.

— Здравствуй-здравствуй, солнце моё военное, — глухо послышалось из-под прилавка, пока тётушка с шуршанием что-то передвигала внизу.

Показалась её голова, увенчанная толстой каштановой косой по кругу. Она отёрла руки о передник и облокотилась об узкий столик перед собой.

— Как мама твоя? — спросила.

— Мама прекрасно, доброго здравия просила тебе передать!

— Передать, говоришь... — задумалась. — Ну и от меня ей тогда доброго здравия.

И обернула в пергамент два больших кренделя с сахаром, протянула Боремиру.

— Один тебе, один твоей маме. — Щепа выпростала руку и мазнула его по носу, и Боремир довольно сощурился. — Каков красавец. Была бы я моложе, может, и замуж за тебя вышла бы, — посмеялась.

Боремир ничуть не смутился.

— Отец говорит, я на войне должен быть женат. Она мне и детей родит, будут маленькие победы, потом станут большими.

Тётушка Щепа покачала головой и грустно усмехнулась.

— Отца бы твоего за шкирку и в корыте прополоскать, чтобы поганые мысли соскрести. Рождены у него уже две победы, да война-мать мне такое рассказывает, впору хоть вешайся. — Горестно вздохнула. — Ты ступай, солнце моё военное, да мамке скажи, что я всегда её жду и схороню, случись что.

Боремир кивнул.

Тётушка наклонилась вперёд и игриво сказала:

— Да и ты ко мне заходи, у меня дочка подрастает, может, женой твоей будет.

Боремир снова согласно кивнул, а сам стал размышлять, какие игры можно затеять с куклами её дочки и не сильно ли она обидится, если парочка из них пострадает во время военной осады.

Поблагодарив тётушку и ещё немного с ней поболтав, он отошёл от прилавка и вгрызся зубами в крендель, оглядывая прохожих и другие яркие прилавки. Так Боремир заметил их.

Рыжая женщина что-то бойко говорила мужчине с почти белыми волосами. Боремир тряхнул головой, перебрасывая свою светлую косу на плечо, и провёл по ней рукой, отсчитывая витки. Любопытно, мог ли этот мужчина оказаться братом её мамы? Хоть у мамы и не было братьев, но вдруг?

Он подошёл ближе.

Эти двое звучно шептались, а рты раскрывали так, будто орали на всю ярмарку, и быстро и резко шевелили руками. Боремиру стало смешно.

Женщина вдруг громко всхлипнула и оттолкнула от себя, как понял Боремир, мужа. Развернулась и только тогда заметила мальчишку, что наблюдал за ними. Мужчина выглянул из-за её плеча и хмуро спросил, что Боремир здесь забыл. Женщина же не сводила с него покрасневших и опухших глаз. Ей было всё равно, кто мог оказаться рядом.

Боремиру вдруг стало жаль её. Его мама тоже иногда плакала, и понравилось бы Боремиру, если бы какой-то мальчишка на неё глазел? Он посмотрел на свой надкушенный крендель и отломил половину, целую часть протянул женщине.

— Он свежий, только с прилавка, — поспешил заверить её, опешившую.

Женщина покорно приняла угощение, но её взгляд метнулся за спину Боремира, и она громко испуганно вдохнула, отшатнувшись и едва не выронив крендель.

— Вот ты где, шельмец.

«Ой-ёй».

На шее опять сомкнулись клешни, да так сильно, что Боремир всерьёз испугался, что отец его задушит. Он попытался оторвать руку, царапая ногтями твёрдые пальцы и задыхаясь от обиды. Вскинул голову, глядя в расчерченное яростью лицо.

— Ещё раз посмеешь уйти не предупредив, я тебя при всём тереме выпорю. То-то князю будет потеха смотреть на твою полосатую красную задницу.

Боремир ещё раз дёрнулся и почти упал, потому что одновременно отец отпустил его шею. Из руки вырвали пергамент с кренделем, и отец брезгливо поморщился, глядя на лакомство. Бросил взгляд в сторону лавки с булками, и Боремир заметил, как тётушка Щепа отвела печальные и вместе с тем злые глаза в сторону, будто ей срочно понадобилось рассмотреть разрез на каравае.

Крендель жалостливо хрустнул, и Боремир всерьёз испугался, что принесёт домой лишь труху.

— Это мамино! — вскричал он и оглянулся, ища помощи у рыжей женщины и её мужа, но те отошли на пять шагов, когда рука занесла пергамент, чтобы швырнуть на землю.

Отец замер, опустил руку.

— Мамино, — эхом повторил он и посерьёзнел. Задумчиво повторил: — Мамино, мамино... Ну, раз так...

Крендель лёг в заплечный мешок отца, и Боремир выдохнул. Огляделся вокруг и заметил ткань ровно такого цвета, как хотела мама: алая, с зелёными набойками в виде пучков травы. Подбежал к продавцу и уже хотел был её потрогать, но отец ударил по руке и дёрнул за плечо в другую сторону.

— Почему нельзя, — возмутился Боремир. — Мамка же такую просила.

— Не тебе в бабьих тряпках копаться, — медленно проговорил отец.

Боремир насупился. Но что он, ребёнок, мог поставить против железного слова отца? Даже в восемь лет Боремир едва доставал отцу до груди, но меч держал так уверенно, будто родился с ним. Правда, оружие пока было деревянным, но и того доставало, чтобы лупить врагов (врагами он называл кусты крапивы, которых возле дома росло немыслимое количество).

— Давай вернёмся, мама ведь просила...

Отец дёрнул его за руку и присел так, чтобы глаза были напротив глаз Боремира.

— Послушай меня сюда, малец, — почти выплёвывал он, — не смей мне перечить. Бери лучше пример с младшего брата, тот в свои семь уже за ум взялся.

— Ну да, — тихо прошептал Боремир, — едва перестал за свиньями гоняться, а уже лучше меня сделался. Обидно вообще-то.

Но отец не услышал, только задумчиво посмотрел на дорогу. Прищёлкнул уголком рта.

— Пора из тебя воина делать. Так что теперь будешь знать о том, что творится в моих отрядах.

Боремиру бы прыгать от радости, да только он и так наслышан о происходящем, и ему это казалось до того скучным, что обучение грамоте становилось самым интересным занятием на свете.

— Только учти, узнаю, что ты другим разбрехал, — сунул кулак ему под нос и скупо улыбнулся, потрепав сына по голове. — Ну, ты меня понял.

Делиться с друзьями чужими ранениями и количеством дозорных в ночи? Ха, делать ему больше нечего.

— Слышал наверняка, что князь хочет изгнать чародеев из нашего государства.

Боремир глянул на него во все глаза. Вот о чём хотел рассказать отец! Не о конных подвигах, не о погоревших походах на жёлтых степняков, а о чародеях!

Отец усмехнулся.

— Слышал, значит. А теперь я тебе скажу, что бывает с теми, кто не слушает приказов и прячет их у себя.

Он красноречиво оглянулся, будто хотел, чтобы ему внимали. Но рядом были только рыжая женщина и её муж, да и те, наверное, даже не слушали, так были заняты своим разговором. Но вот женщина скосила глаза в сторону Боремира и тут же отвела. Ждёт продолжение?

— А таких предателей мы на кол сажаем, — просто ответил отец, разведя руками. — Но можем и попытать для острастки, чтобы других стращать. Как, например, помнишь ли, седмицу назад я тебя на площадь не пустил, когда там толпа народа собралась? Там ещё день отмывали всё от крови и потрохов...

Боремира передёрнуло, когда он представил себя на месте тех, кто скрывал у себя чародеев. Краем глаза он успел заметить, как рыжая женщина побледнела и повалилась набок, оказавшись в руках мужа. Тот осторожно уложил её на землю, а голову — на свои колени, стал бить по щекам.

Отец услышал переполох, замахнулся, расталкивая начинающую собираться сутолоку, и снял с пояса бурдюк. Зубами выдрал пробку и сделал большой глоток.

— Душица, душа моя, ну что же ты... — причитал светловолосый мужчина, и его глаза расширились, когда он заметил отца. Тот прыснул изо рта водой и попал на лицо женщины, утирая губы.

— Искрящаяся!.. — вскрикнул Боремир, но было поздно.

Через миг, показавшийся непомерно долгим, женщина открыла глаза и пусто посмотрела перед собой.

— Не чародейка, — прошептал отец и сплюнул. Сказал уже громче, с плохо скрываемой досадой: — Ну что же вы так, господа хорошие. Душно всё-таки, следить надо.

Мужчина кивнул и насторожённо поджал губы.

— Пошли, — отрывисто бросил отец Боремиру и зашагал прочь, протискиваясь сквозь людей. — Жаль, хотел показать чародея в силках... Ну ничего, этих выродков ещё много по Поднигородскому бегает, их перед Моховым отлавливают и на месте жарят.

Боремир был удивлён. Как так вышло, рыжая женщина и не чародейка. Он со страхом ожидал, что от воды её красивое лицо оплавится и сделается уродливым на всю жизнь. Но, к счастью, или вода оказалась плохо сготовлена, или женщина действительно была самой обыкновенной женщиной. А может, она носила чужие волосы, а сама была светлой, как и её муж?

Боремир не заметил и налетел на мальчишку вдвое меньше него, и тот повалился на землю, а Боремир — на мальчишку. Испугавшись, что раздавил ребёнка, Боремир вскочил и поднял его. Черноволосый и голубоглазый, он измарался в дорожной грязи и восхищённо смотрел то на Боремира, то на его отца, скривившего лицо.

— А ты воин, да? — пискляво обратился он к Боремиру. — Людей бьёшь?

— Ещё нет, но скоро должен, — гордо выпятив грудь, ответил Боремир.

Мальчишка просиял и распахнул рот в восхищении.

— Вот здорово! А мой папа людей шьёт. А твой?

— А его, — ответил отец вместо Боремира, посмеявшись, — плохих людей отлавливает и в петлю. — Он сделал прокручивающий жест вокруг шеи, затянув невидимую бечеву, и обратился к Боремиру: — Видишь? Даже мелкота хочет на войну, а ты всё мяса живого чураешься. — Кивнул на мальчишку: — Это, видать, нашего знахаря дитё.

— Может, отвести? Потерялся, наверное, — предположил Боремир.

Отец махнул рукой, мол, сам дорогу найдёт.

— Славка!

Женщина, подбежавшая к мальцу, была точь-в-точь как он: тонкая, чёрные волосы до плеч и голубые глаза. Странно, подумал Боремир, в Новослави женщины волосы не обрубали, берегли как знак красоты и здоровья. А эта срезала. Чудна́я.

Оставив мать разбираться с мальчишкой, отец увёл Боремира к усмарю за снаряжением для лошадей. Так он показывал сыну на будущее, у кого самые лучшие кожи, у кого — крепкое железо. Какая масть коней — тонконогих, ретивых и в яблоках — крепкая и покладистая. Да, что уж таить, как обращаться с бойцами, хотя отец и говорил порой, что не надеется вырастить из Боремира что-нибудь путное. Слишком добросердечный и заботливый, такой не сможет управлять не то что сотней — десятиной. А о каждом воине печься сердца не хватит.

Боремир и рад бы возразить отцу, да нечего. Ничего-то он не смыслил в военном деле, а в походы ему ещё рано.

Глава 16

Онагост неловко потоптался, вслушиваясь, затем дважды постучал костяшкой пальца в дверь. Предупредил, что это он, и только услышав «входи давай» легко отпер её. Удивился, что дверь была не закрыта на ключ. Значит, её открыли ещё раньше.

— Давно не спишь? Житеслав уже внизу ждёт.

— И тебе доброе утро, — без язвы сказала Кристалина. — С лучину где-то в потолок смотрю. Всё думала, отчего так не хочется вставать? А вот, — высунула руку из-под одеяла и обвела Онагоста, — запоминала последние счастливые мгновения тишины, потому что у моего братца в заднице опять береста загорелась.

Онагост кашлянул, пропуская мимо ушей последние слова. Спросил, как прошла ночь, сам вкратце рассказал, что сейчас творится внизу, и перешёл к делу. Конечно, дело касалось цветка папоротника. И, конечно, ответ не заставил себя ждать.

— Что?! Боги, опять в лес? Не-е-ет... — простонала Кристалина, накрываясь одеялом с головой. Сказала, и голос её глухо прозвучал из-под ткани: — Я здесь жить останусь.

Стянула одеяло до носа и, прищурившись, заметила:

— И вообще, я голая, так что выйди отсюда.

Онагост фыркнул.

— Ты? И спишь нагишом? В жизни не поверю.

— Рискнёшь проверить?

— А вот и рискну. И даже если это правда, ничего ты мне не сделаешь.

Он рванул одеяло, стягивая, и Кристалину, не успевшую отпустить край, потянуло вперёд, усаживая. Она действительно была в рубахе. Онагост победно улыбнулся и швырнул одеяло ей. Оно упало на русую голову.

— Ну, я пойду, — заложив за поясницу руки, сказал Онагост, — а ты пока собирайся. Нас ждут великие дела.

И, прежде чем сестра успела бы облить его водой, которую он вовремя заметил над головой, выскочил за дверь и захлопнул её. Онагост хохотнул. Если Кристалине хватило ловкости не уронить шар на пол, то ей даже будет чем умыться.

Он лихо спустился по ступенькам, подлетел к столу, опёршись на него. Кисель в кружке качнулся, едва не расплескавшись. Житеслав прыснул, но нахмурился, когда, сев напротив, Онагост стащил из его миски кусок жареной редьки, закинул в рот и невинно округлил глаза.

Немного погодя на лестницу вышла Кристалина и злорадно улыбнулась, увидев брата. Онагост сделал вид, что ничего не заметил, и повернулся к Житеславу с елейной улыбкой.

— Ночь была чу́дная, неправда ли?

— Вот ты где!

Она взлохматила ему волосы так, что те стали похожи на старый веник, и, победно вскинув подбородок, уселась рядом с Житеславом.

«Это чтобы я её не достал», — подумал Онагост и кое-как зачесал волосы, хотя, он был уверен, сейчас их мог спасти только гребень.

Житеслав усмехнулся.

— Молодые бранятся — только тешатся.

Онагост вскинул бровь.

— Это мы молодые?

— Ну не старые же, — сказал Житеслав с таким видом, будто это было самым очевидным на свете.

Онагост шутливо погрозил пальцем.

— Ладно, сегодня живи, — сказал, глядя, как Кристалина встаёт, чтобы подозвать подавальщицу.

— Я смотрю, у кого-то сегодня хорошее настроение, — Житеслав скрестил руки на груди.

— Великолепное, — поправил Онагост.

— Конечно, — кивнула Кристалина и дала подзатыльник брату, — сделал гадость — сердцу радость.

Онагост перехватил её руку, притянул и взлохматил ей волосы на макушке. Тут же увернулся от нового замаха. Махнул рукой, улыбаясь, мол, иди уже давай.

— Ты на скомороха похож, знаешь? — усмехнулся Житеслав в кулак. — Или пугало огородное.

— М-да, потому-то и привлекаю всяких, — обвёл рукой Житеслава, — воронов.

— М-да, — эхом повторил Житеслав. — Ну что же, поклюю пока, — и утащил на свою сторону миску с ячменной кашей, взятую Онагостом.

— Э-э!

Он потянулся, чтобы вернуть её на место, но получил по руке. Житеслав полуулыбнулся, хитро сверкнув глазами, и пододвинул миску обратно. Сказал, что Онагост ему тоже поднял настроение. Парень горделиво зарделся.

— М-да, выбор здесь, конечно, не такой богатый, как у нас, — печально вздохнула Кристалина, вернувшись. — С другой стороны, лучше так, чем никак.

— Привыкла там у себя во дворце к столу, заваленному яствами, — пожурил её Онагост.

Кристалина раздражённо выдохнула.

Когда принесли её репу с рыбой и все принялись есть, тишину за столом невесомо царапали только тихие вздохи. Посетителей утром было мало, и в зале едва слышно шептались люди с корчмарём да от стен отскакивал гул от переругиваний кухарок. Онагост хотел бы запечатать это мгновение тишины в туесок и открывать, когда станет нестерпимо плохо. Конечно, вовсе не хотелось, чтобы было плохо, но жизнь не может течь ровно, обязательно лента поползёт под камень или изломается поперёк. Дать бы Моране по костлявой шее, чтобы плела судьбы не только для красивой вышивки, а с пользой.

Кристалина заметно погрустнела, о чём-то думая. Бросила беглый взгляд на Онагоста и отвернулась, отбивая дробь пальцами по краю стола. Вдохнула-выдохнула.

— Ну что, — заговорщически сказал Онагост, — пошли в лес?

И оглядел их лица. Житеслав недовольно скривился, а Кристалина подняла на брата глаза и решительно кивнула.

— Пошли. Если для тебя это так важно, то кто я такая, чтобы лишать брата счастья.

— Кристалина!.. — возмущённо и удивлённо осёк Житеслав.

Прикрыв глаза, она резко вскинула руку, прерывая его.

— Будет цветок — прекрасно, не будет — значит, лишний раз тебе докажу, что всяким старикам верить не стоит. До конца дней буду припоминать, братец.

Онагост готов был расцеловать её в обе щёки и так бы и поступил, если бы его не пробрал смех, вмиг заклокотавший в горле. И стало ещё смешнее, когда Кристалина недоумённо вскинула бровь.

— Да я наврал тебе, — хихикая, выдавил он. — Ни в какой лес я не собирался. По крайней мере, сегодня...

Он потрепал её по макушке и всё-таки чмокнул в щёку и прижал к себе одной рукой.

— ...Но спасибо. Правда, я очень рад, что ты согласилась.

— Да? А я уж было подумала, что у тебя совсем крыша поехала. Не хватало ещё с сумасшедшими якшаться.

Житеслав как-то странно хмыкнул и склонил голову, закрывая лицо руками. Между прядями сверху — на лбу и макушке — порыжевшими от солнца, Онагост увидел, что тот играл желваками.

Онагост объяснил, что собирался задержаться здесь до полудня, а потом уже выдвигаться в путь. Кристалина решила: раз они никуда не спешат, она доест и снова завалится спать. Иначе потом никакой тяжеловозный конь её не оттащит.

— По рукам, — довольно заключил Онагост.

— По рукам... — эхом отозвался Житеслав, прожигая взглядом последний ломтик репы, который сей же миг утащил Онагост, подкинув заместо кусок куриного мяса.

***

Когда Кристалина проснулась в следующий раз, солнце уже покосилось в сторону леса. Значит, время пошло за полдень. И её никто не разбудил. В груди стянуло тревожной плёнкой. Она соскочила с кровати, наскоро надела сапоги и, даже не взглянув в медное зеркало, бегом кинулась по лестнице, на ходу ощупывая щёку в бороздках от складок подушки.

Посетителей поубавилось, и теперь в зале сидели всего трое, да и те наверняка собирались уходить. Ни Житеслава, ни Онагоста среди них не оказалось. Кристалина с трудом сглотнула.

После затхлой корчмы воздух на улице показался сладким. У невысокого заборчика, скрестив ноги, сидел Житеслав, а подле него крутился рыжий котёнок, и Житеслав играл с ним, то подсовывая пальцы, то убирая, прежде чем зубки сомкнулись бы на них. А завидев Кристалину, он подхватил котёнка под пузом и притянул к себе, поглаживая.

— Прохлаждаешься? — спросила Кристалина, подходя.

Он кивнул и отпустил котёнка, тот сразу сиганул куда-то в заросли малины. Наверное, к маме.

Ряса теперь была в шерсти, и Житеслав принялся отряхивать её, а заодно и траву с ног. Досадливо скривился и, махнув Кристалине, шагнул в корчму. Она вошла следом и тут же спросила:

— А где Онагост?

Житеслав, ещё миг назад оттиравший землю с колена, застыл и наморщил лоб, силясь вспомнить. Раздражённо закатил глаза, видимо, так и не вспомнив.

— Да наружу пошёл. Не пропадёт здесь, не переживай.

Кристалина вздохнула.

— Не найдёт беду, так ведь создаст, ты же знаешь.

— Знаю, — кивнул Житеслав. — Но раз дым ещё не курится над деревней, то всё в порядке. — Нахмурился. — Хотя нет, жареным всё-таки тянет.

Кристалина недовольно ухмыльнулась. В самом деле пахло чем-то горелым. С кухни ли, или повод для беспокойства? Она тревожно оправила рукава, ворот, убрала волосы за уши и, выглянув наружу, огляделась, не собираются ли телеги с бочками, чтобы тушить пожар?

Нет, не собираются.

Но всё-таки оставлять брата одного было не очень хорошо. Если что-то случится, то Кристалина не сможет помочь, и им опять придётся бежать.

Она одёрнула себя. Ну в самом деле, Онагост уже не маленький и не нуждается в её защите. Прожил же как-то почти месяц в одиночку. Но уйти, не предупредив, ну не дурак, а?

— Послушай, — Житеслав доверительно наклонился к ней и перешёл на шёпот, — здесь никто не знает, что вы чародеи. Ни одна живая душа. Не стоит беспокоиться. Во всяком случае, проверять водой его вряд ли будут...

Кристалина скупо улыбнулась, а затем и эта улыбка растаяла, когда, переступив порог и припав виском к косяку, насквозь промокший Онагост сипло произнёс:

— Воды...

Она ахнула, подбежала к нему, ощупывая рёбра и руки, проверяя, нет ли переломов. Пальцы не жгло, значит, вода не искрящаяся. Житеслав вручил ему ковш, и Онагост хлебнул, прополоскал рот и сплюнул, выглянув наружу, проделал так ещё несколько раз. И, только когда утёр рот рукой, откашлялся и объяснился:

— В реку упал. Неудачно выплыл прямо возле сдохшего лося в воде. Невкусно, — буркнул с обидой и стянул рубаху.

Он махнул волосами, отфыркиваясь. Капли полетели в разные стороны.

— Ты где был, водоплавающее наше? — беспокойно-насмешливо спросил Житеслав.

С отжатой прямо на пол рубахи потекли ручьи, и Кристалина недовольно выдохнула, тайком собирая воду в чью-то кружку. На её беду, в ней оказалось что-то налито, и хозяин, отхлебнув немного, раздражённо подозвал подавальщицу.

Онагост наконец вскинул голову и широко улыбнулся.

— Да работал я. — Достал горсть мокрых медяков и серебряников из мошны на поясе. — Руки соскучились, вот я и напросился. Мне не сложно. И людям помощь, и нам деньги. То дров наколоть, то крышу залатать... — Хмыкнул. — Правда, одна женщина хотела меня на ложе затащить после такой помощи.

— И что ты? — ехидно спросил Житеслав.

Онагост развёл руками: как видите.

— Утёк от неё, — сказал.

— Судя по твоему мокрому виду, в прямом смысле.

Онагост кивнул и рассказал, что вышел через окно, по извилистой яблоне, а спустившись, стремглав убежал через задний двор. Кто же знал, что внизу крутой берег, по которому Онагост и скатился кубарем, угодив в воду.

— Житеслав, — обратился он, — у тебя же остались ещё травы для отвара?

— Конечно, — кивнул. — А что, уже закончился?

— Последний пузырёк выпал и разбился. А без него я как без рук.

Житеслав криво усмехнулся.

— Что ты вечно так печёшься об этом отваре, как будто не вода с травным соком, а воздух. — Чуть склонил голову вбок. — А что случится, если не выпьешь вовремя. Что, лёгкие выкашляешь?

Онагост тяжело взглянул на него.

— Да, — бесцветно произнёс и направился наверх, накинув отжатую рубаху на плечо.

Глядя, как брат перескакивает через ступеньку, поднимаясь, Кристалина притянула Житеслава за локоть и тихо рассказала, какие приступы у Онагоста были в детстве, пока мама не решилась сварить что-то подобное. Он мог умереть ещё мальчишкой, задохнувшись, и хорошо, что этого не случилось. Житеслав кивнул и задумчиво облизал губы, поддев серьгу.

— ...Онагост.

Кристалина постучалась ещё раз. Снова никто не ответил. Дёрнула ручку на себя, от себя, но дверь не открывалась. Повернувшись спиной, она ударила ногой несколько раз и с досадой рыкнула. Ну почему он не открывает? А если ему там плохо? Отвар ведь кончился, вдруг уже лежит без сознания?

Кристалина развернулась и со всей силы ударила кулаками по двери, бросив отрывисто:

— Твою же мать!

Замок заскрипел, тихо щёлкнул, и из щели выглянул Онагост и ошарашенно спросил:

— Ты чего здесь устроила? Я уж думал, война.

— А ты чего так долго не открывал?! — срывающимся голосом сказала Кристалина.

— Да я тут немного сушился. Что мне, без портов к тебе выходить надо было?

— Да чего я там не видела, — тихо буркнула она и протиснулась мимо брата в комнатку. — Мог бы меня позвать, я быстрее справляюсь.

Онагост махнул рукой: пустяки. Запер дверь и спросил, зачем она так рвалась.

В комнате было парно, потому, сев на кровать, Кристалина собрала лишнюю влагу из воздуха и пропустила юркий ручеёк меж пальцев.

— Да ты ушёл сам не свой. Я и метнулась проверить.

Онагост присел перед ней на корточки, оказавшись на две головы ниже. Оглядел её сверху вниз и погладил по голове.

— Я ведь уже не маленький, чтобы возиться со мной.

Кристалина сначала нахмурилась, обиженно поджав губы, но она не могла не согласиться, потому лишь грустно посмотрела на пустую стену позади Онагоста.

— Но мы ведь одни друг у друга остались. Кто ещё проследит за тобой, за мной? Не мама ведь.

Она закусила нижнюю губу, наклонилась вперёд, уткнувшись в тёплое плечо, и сказала:

— Я скучаю по ней.

Онагост обнял её за плечи, и тихо вздохнул, когда Кристалина не то сухо всхлипнула, не то сипло вдохнула, — сама толком не поняла.

— И я.

Стало очень тепло, а от его волос пахло тиной и гарью. В мутное окно рыжевато бил свет. Вечер потихоньку приближался, и, наверное, зря Онагост задумал отправляться в путь сегодня. Надо бы дождаться утра, чтобы не застрять в темноте на тракте или в лесу. Внезапно в стекло врезалась птица, оставив облачко перьев. Онагост вздрогнул от резкого звука и отстранился, еле улыбнувшись.

— Скоро расцвет лета, куча фруктов и зелени. Ты всё это высушишь, я — продам, и жизнь снова наладится. — Онагост ободряюще приобнял её за плечи и потряс. — Нам уже по девятнадцать вёсен, может, и сами куда уплывём.

— Да куда нам. — Махнула рукой. — Ты ничего не знаешь о государствах за морями, я — тем более. Мы так малы по сравнению с этим миром. Потеряемся ещё, — грустно усмехнулась Кристалина.

— Ну мы же с тобой уже не маленькие. А знаешь, что повзрослевшие люди делают, когда остаются одни?

Кристалина захихикала.

— Ну уж точно не обсуждают поставку сухофруктов за море.

— А вот и нет, смотри.

Онагост вынул из наплечного мешка неотёсанный сучок, раскалил ладонь до бела, и несколько мгновений спустя в пальцах оказался зажат уголёк. Им Онагост и принялся что-то писать на стене, смазывая слова, рисуя чёрточки и зачёркивая предыдущие. Дерево покрылось чёрным, на пол сыпалась угольная крошка. В конце концов, Кристалина не выдержала и спросила, что он задумал на этот раз.

Онагост замер, оглядывая неровные записи. Уголёк кончился, и он, поглядев на испачканные пальцы, указательным и большим оставил отпечатки на стене так, чтобы получился кошачий нос.

— Я так-то думал высчитать, сколько времени уйдёт, чтобы накопить на дом, но мысли что-то не в ту сторону пошли... — Онагост почесал в затылке. — В общем, до летнего солнцеворота осталось четырнадцать дней. Ровно две седмицы. И... — Оглянулся. — Я думаю, нам не обязательно прямо сейчас искать папоротник.

Кристалина недоверчиво хмыкнула. Кивнула на записи: «Это ты высчитал на стене или сам додумался?»

Онагост задумчиво оттянул уголок рта, рассеянно глядя перед собой.

Ну что же, видимо, и сам, и через записи.

Кристалина отпустила ручеёк, всё это время сидевший на тыльной стороне ладони, и вода лихо смыла уголь со стены, оставив только тёмный сыроватый след. Теперь уже чёрная змея свила кольцо на запястье, переливаясь на солнце, как перья у воронов. Кристалина засмотрелась и вдруг поняла, что это украшение ей нравится куда больше, чем наручи с драгоценными камнями, купленные за баснословные деньги. Хотя, если бы их купила мама, или Онагост, или даже Житеслав, она бы носила их с бо́льшим удовольствием, чем подарок Боремира.

Она прикрыла глаза, вспоминая. Пусть и виделись они всего две седмицы, но и того хватило, чтобы образ намертво отпечатался. Белые волосы, голубые льдистые глаза, светлая кожа, едва тронутая загаром. Совсем бесцветный, и только чёрное облачение Белочника выделялось. Красивый, ублюдок, но не настолько, чтобы Кристалина позволила собой завладеть.

А затем в голову хлынули другие воспоминания. Она ведь часто видела, как эти двое — Житеслав и Боремир — ходят вместе. Не разлей вода. Наверное, ещё и друзья с детства. И каково же было её удивление, когда Житеслав оказался совсем не таким как его приятель: спокойный, тихий, только иногда шипел, в остальном же очень приятный человек. И тут же неприятно полыхнуло в груди и горле: сейчас внизу тебя ждёт тот, чьего друга ты обрекла на смерть. И он даже не знает, кто и что с ним сделал. Не знает, какое чудовище день ото дня находится рядом. И, если честно, совсем не хотелось, чтобы узнал. Только травник ведает, что лежит в снадобье, а Онагосту оно очень нужно. Нет, когда-нибудь Кристалина расскажет, но не сейчас. Ещё не время.

Пора было собираться. Кристалина направилась в свою комнату забрать суму, но Онагост окликнул её и вручил тканевый свёрток. Молча развернул лицом от себя и подтолкнул в комнату, прикрыв дверь.

Кристалина с сомнением развернула ткань и ахнула. Пока она спала, Онагост сбегал на ярмарочный развал. Уж не поэтому ли он решил заработать денег, что много потратил на это?

Покрасовавшись перед заляпанным зеркалом,Кристалина выскочила из комнаты. Снаружи её уже ждали друг и брат.

Онагост не просто так слонялся по ярмарочному развалу. Он нашёл сарафан, чтобы заменить старую протёртую рубаху сестры, выданную ещё в храме. Та натирала и была дырявой на самых неприличных местах. Кристалина была чудо как хороша в этом сарафане: от горла до живота на голубом растёкся витой молочный узор, обрываясь у широкого тёмного пояса. Она крутанулась вокруг себя, сжав и приподняв по бокам низ широкого синего подола и, на манер кочевых народов, плавно размахивая им, как птица — крыльями.

Житеслав досадливо плюнул.

— Лучше бы порты купил.

Кристалина оскорблённо скривилась.

— На что мне порты? И с юбкой удобно.

— Репей удобно собирать. А если бежать придётся? Ты в такой ни шагу сделать не сможешь, со всеми кустами обнимешься.

— Ты в своей рясе тоже не шибко-то далеко убежишь.

Онагост лишь одобрительно улыбнулся, кивнул ей и закинул мешок на плечо.

Путь решили держать на ближайшую деревню или село. Раз до солнцеворота было много времени, не помешало бы вызнать всё и, по возможности, даже больше о папоротнике. Где растёт, как найти, с кем договориться, как использовать. Спрашивать, правда, было не у кого.

До ближайшей полузаброшенной деревни жители указали дорогу через лес, на что Кристалина громко и неприлично возмутилась; расценив это по-своему, рассказавшая о дороге жена корчмаря недовольно вскинула бровь и скрылась в кухне, не попрощавшись.

Как Кристалина и думала, ночь опустилась быстро, скрадывая остатки светового дня. Будто и не было никакого лета, всё та же середина весны. Вот тебе и месяц изок. Будто кто-то время крадёт.

«Лес почти как дом родной», — подумала Кристалина, а через миг произнесла это вслух.

— Конечно, дом. — Хмыкнул Онагост. — Ты же здесь под каждым кустом присела.

Кристалина раздражённо выдохнула. Лучше бы молчала, ей богу.

Да и ты тоже, передразнил его Житеслав, и девушка хихикнула.

Житеслав нёс в руках раскрытую книгу и на ходу читал. Не вслух, но иногда всё же вставлял едкие замечания насчёт вымыслов про знахарей и избавления от духов дома.

Онагост поднял ветку, пригнулся, чтобы пройти.

— Что ещё в этой книге написано?

— Написано... — Ветка хлестнула Житеслава по лицу. Он рыкнул и резко обломал её. Зло затараторил: — Написано, что на дорогу надо давать смотреть, а не вынуждать читать чью-то бредовую бессмыслицу.

Онагост едко захихикал, и от этого Кристалине стало смешно, но Житеслав всё равно одарил её таким взглядом, что сделалось не по себе.

Наверное, изначально было плохой затеей идти через лес. Набегали тучи, ночь обещала быть тёмной, беззвёздной. С другой стороны, защититься от зверя проще, чем от ватаги разбойников. И когда небо окончательно накрыло тяжёлым одеялом, Онагост зажёг огонёк на ладони, разделил натрое и пустил два других плыть рядом с Кристалиной и Житеславом. Кристалина издала тихий стон умиления. Ну какой же у неё брат стал... чародейский!

Вот здесь и завалимся, сказал Онагост и уселся на землю, устало вздохнув.

— Что, уже? И даже не будем бродить до полуночи? — недоверчиво уточнила Кристалина.

Онагост покачал головой. Огоньки с шипением погасли, разбросав искры.

Ну что же, здесь так здесь.

Онагост перемешивал угли в костре. Кристалина сидела, поджав колени и положив на них руки, а на руки — голову.

Житеслав порылся в суме и достал небольшую бутылку тёмного стекла.

— Вино, — гордо огласил на всю поляну. Онагост мельком кинул взгляд и снова отвернулся.

— Не будете? — непонимающе спросил Житеслав.

— Нет, — ответил Онагост. — Пьянящее с отваром не сходится, плохо становится.

— Ну а ты? — Житеслав кивнул в сторону Кристалины.

— А я как Онагост, не хочу.

— Два сапога пара, — заключил Житеслав, вынул зубами пробку и отпил из горла.

— Все черти одной шерсти, — едва слышно сказала Кристалина, и Житеслав усмехнулся.

— Откуда вы только вылезли такие странные. Будто не здесь родились.

Вино было кислым, но не кислее браги. Хорошее, одним словом. Зря они отказались, в отваре Онагоста не было ни стебля, ни лепесточка того, что могло бы вызвать отравление. А подначивал он их намеренно, чтобы раскачать.

Житеслав сделал ещё глоток и прищёлкнул уголком рта. Хотелось болтать. И он мгновенно придумал, о чём.

Книга зашелестела пергаментом, глаза цепляли отдельные слова. Выходила какая-то несуразица.

«Если божьего человека благословят несколько богов, какими бы они ни были, то божий человек сам сможет стать богом, встав с остальными вровень».

— Ха, — резко выдохнул Онагост, — что за чушь. Ещё скажи, что если ночью на ущербную луну десять раз обернуться вокруг себя, два раза хлопнуть в ладоши и растрезвонить об этом пяти людям, то наутро под подушкой можно найти русалочьи сокровища. И проходить под реку сможешь.

Житеслав пролистал немного вперёд. Кивнул:

— Тут и такое есть.

Онагост наигранно понимающе качнул головой, свёл брови:

— Ясно всё.

Книга отправилась на дно сумы ждать очередного скучного мига. Читать расхотелось. Житеслав приложился к бутылке и продолжил рассказывать всё, что приходит в голову.

— ...Ночью вскочил. Снилось, что лежу в братской могиле, а по бокам меня сжимают холодные смрадные тела, и одно из них — отцово, второе — мамино. Вот я и перепугался, когда наяву почувствовал, что меня всё ещё сжимают, а потом понял, что тела тёплые, даже слишком. — Откинулся назад, чтобы полулечь на локтях. — Всё-таки хорошо с вами, ребята. Не хочется спрятаться. Такое только с Боремиром было последний раз.

Он заметил, как Кристалина недовольно скривилась и покачал головой.

— Я совсем не понимаю, почему он тебе так противен.

— Начнём издалека, — хлопнул в ладоши Онагост.

Кристалина предупредительно вскинула руку, останавливая. Сказала ему: «Я сама». И полностью повернулась к Житеславу, вскинувшись, как зверь.

— Почему противен? — Она вытянула губы вперёд, оглядела его. — А может, потому что он запугал всю мою семью? Потому что он похитил меня, как похищают девок кочевые народы в свои таборы? Держал на привязи, как диковинную зверушку. Пользовался моими чарами до изнеможения.

Житеслав мрачнел всё больше с каждым словом. Опровергать не было смысла, Кристалина всё говорила верно. Но брала злость за то, как его мёртвого друга хулят. Он глубоко вдохнул и ме-едленно выдохнул. Сказал всё-таки, не без укоризны:

— А ведь он любил тебя. По-настоящему. Замуж хотел позвать, брата твоего в терем взять.

Кристалина виновато поджала губы, а затем нахмурилась.

— Ты просто хочешь смыть грязь с чести своего друга.

— Думай, как хочешь, а я правду говорю, — серьёзно ответил Житеслав.

— Да он меня обесчестить хотел! — вскричала Кристалина.

Житеслав подавился воздухом, его лицо вытянулось, а глаза расширились.

— Чего-о? — непонимающе протянул. — Кто тебя обесчестить хотел?

— Дружок твой.

Житеслав скрестил руки.

— Дружок мой, между прочим, берёг тебя. Ты откуда вообще это взяла?!

— Так во дворце все только об этом и говорили. Мол, воевода нашёл себе новую блудницу. Что мне оставалось делать?

Житеслав тихо рыкнул, сжимая кулаки и глядя куда-то мимо девушки. По его мнению, она сказала лишнего. По его мнению, он понял что-то, чего долго не мог уловить.

— Та-а-ак, — сказал тихо, — дело набирает новые обороты.

Упёрся взглядом в её лицо.

— Как умер Боремир?

Кристалина фыркнула, нахмурив брови.

— Я не...

— Как он умер?! — почти закричал Житеслав.

Воздух с шуршанием выходил сквозь сжатые зубы, и казалось, что ещё немного, и Житеслав зашипит, как дикая кошка.

— Молча, — холодно и сухо ответила Кристалина — (и не соврала ведь). — Молча и без страха. Его сожгли ведьмы в качестве подношения ушедшим богам. — Улыбнулась мило и ядовито. — Собаке — собачья смерть.

— Помни, о ком говоришь, — прошипел Житеслав, приблизившись к ней.

Кристалина беспечно развела руками.

— А что он мне сделает? — Усмехнулась. — Пошлёт удар булавой из Нави?

— Он — ничего. Зато я могу.

— А ну хватит оба.

Онагост поднялся и смешно отряхнул штаны от травинок. Выпрямился и заговорил, но его перебила Кристалина.

Может, они и устроили склоку на ровном месте, но Кристалина была вольна говорить всё, что пожелает. И никто ей не указ, ни остатки Боремира, ни Житеслав, ни брат. За несколько седмиц во дворце она научилась полагаться на себя и разучиваться не собиралась.

Житеславу эта речь не понравилась. Как не понравилось бы Онагосту, если бы Житеслав решил пройтись по поведению и действиям Кристалины. Как и любому, кого осадили ни за что.

Кристалина наконец смилостивилась и села на место, подогнув ноги. Она внимательно изучала Житеслава, и ему впервые стало не по себе. Наверное, это всё вино.

— Почему он тогда не забрал Онагоста? — спросила наконец она серьёзно.

Житеслав сделал ещё несколько глотков, заметив, что осушил уже треть бутылки.

Он и сам долгое время задавался этим вопросом. Боремир ведь боялся нарушить закон, а тут такая нелепица. Как он говорил, это всё равно отвадило бы подозрения от брата, ведь раз его не забрали, значит, и чародеем его можно не считать.

Онагост кивнул, мол, так и было, и Кристалина обратилась к нему, спросив, что думает он.

Онагост ничего не ответил. Лишь молча пошевелил рукой угли и пошёл за водой. Кристалина остановила его, выхватила котелок и, пошевелив пальцами, наполнила жидкостью из ближайших растений. Теперь в свете огня мелькали жёлтые травинки и один сухой куст, с которого совсем недавно они собрали чернику.

— А всё из-за князя и его дерьмового указа, — пробурчал Житеслав. — Если бы не он, то, может, и Боремир был бы жив, и вы бы жили по-человечески, а не как бездомные псины.

— И мама была бы жива, — добавила Кристалина.

Житеслав задумчиво сощурился. Сказать, не сказать? Скажет — будет виноват, что молчал, да и они будут себя винить, что ушли и бросили человека в подземелье. А не скажет... А ничего тогда не произойдёт.

И пока он может позволить себе маленькую шалость.

Житеслав откашлялся, но всё равно прохрипел:

— А с чего вы вообще взяли, что ваша мать мертва?

Онагост с Кристалиной переглянулись.

— Потому что мы давно её не видели. И Боремир никого не пускал в темницу, это не просто так. Что нам ещё думать?

— И поэтому вы решили её похоронить, — наигранно-понимающе качнул головой Житеслав.

— Ну а ты сам её видел? — спросил Онагост. Житеслав поджал губы. — Ну вот, а мы — тем более.

— Просто признайтесь, что вам так проще жить, — проворчал Житеслав. — А бедная женщина, может, уже вернулась на осколки своего дома и оплакивает детей.

— Может, — передразнил Онагост и наклонился вперёд. — Да, — сказал грубо, с вызовом, — нам так проще. И нам, и маме, потому что ей без нас будет лучше. Пусть живёт свою лучшую жизнь простого человека. Считай, что мы с Кристалиной условились молчать о маме, считать её погибшей. – Онагост тепло улыбнулся, как маленькому ребёнку. Но сказал мрачно и с плохо скрываемым ядом: — Ты ведь и сам сбежал из своей деревни, хотя дом и отец у тебя целы.

Житеслава будто окатило ледяной водой. Сколько он уже не вспоминал отца и дом? Пожалуй, достаточно, чтобы сейчас воспоминания вызывали у него рвотный позыв и желание промыть голову изнутри. А ещё всадить нож в ответ. И не раз. Почувствовав задёргавшийся глаз, Житеслав вдохнул и длинно выдохнул. Нет уж, достаточно ему мертвецов, насмотрелся так, что на две жизни хватит.

Видимо, на его лице отразились все мысли, потому что Онагост положил руку ему на плечо:

— Ты можешь нам рассказать, — вкрадчиво произнёс.

Житеслав мотнул головой и лишь когда увидел, что Онагост потерял к нему интерес, тихо сказал:

— Я не знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Я не знаю, зачем вообще с вами пошёл, сидел бы дома и... — Житеслав коротко выдохнул, сообразив. — Нет, мой отец всадил мне нож под рёбра.

Онагост закашлялся.

— Ч-чего? — выдавил он, бросив быстрый взгляд на его живот.

Житеслав на мгновение замер, а затем ответил, когда понял, в чём дело:

— Ах, нет, он промахнулся.

Онагост вскинул бровь, скривив губы.

— Ну да, каждый день же на тебя отец нож наставляет, — съязвил он и тут же осёкся, сощурившись. — Я же сейчас не правду сказал?

— Не правду, — бесцветно отозвался Житеслав.

Онагост перевёл дух.

— Но жить с ним было то ещё веселье, — недобро усмехнулся Житеслав. — Если не брать в расчёт понукательства... Несколько раз он порывался снасильничать надо мной, путая с матерью в пьяной горячке.

Его передёрнуло. Он сделал несколько глотков вина и кашлянул, скривившись.

— Мама была безумна. В последние дни жизни она совсем потеряла рассудок. Только меня и узнавала, а на отца кидалась с кулаками. Иногда мне кажется, что это её безумие передалось и мне, раз я вижу мёртвый образ в лесу. Всегда в лесу. — Снова глоток вина. — После очередной склоки с отцом в один день она пропала. А наутро её нашли в канаве с перерезанной глоткой. Отец постарался, — махнул рукой. — И вот со дня её смерти не было ни дня покоя.

Рассказал. Вот так просто, без запинки. Будто всю жизнь только и делал, что готовил речь. А если посчитать, сколько раз он называл себя отребьем, пока перебирал эти мысли по кругу хмельными ночами, жаркими днями и иногда утром…

Житеслав нахмурился.

«Погодите-ка…»

Его лицо недобро просияло, и он засмеялся.

— Он же и в самом деле довёл до сумасшествия и убил мою мать, ха-ха-ха... — Житеслав обхватил голову руками. — Я же десять лет жил с этим чудовищем бок о бок.

Смех не смолкал и за считанные мгновения смешался со слезами. Житеслав зажал рот ладонью, но не переставал ни смеяться, ни рыдать. Смог лишь выдавить:

— Я и в самом деле сумасшедший…

Боги, превеликие боги, какой же он был дурак! И как же его вышколил отец своими замечаниями, учениями. Вышколил настолько, что Житеслав просто не замечал того, что было у него под носом, не видел подмену смыслов, считал обыкновенным то, что другие люди сочли бы за помешательство и покрутили пальцем у виска.

Житеслав поднялся и неспешно побрёл вглубь леса, чтобы как следует всё обдумать и прожить в одиночестве, но за ним метнулся Онагост. Грубо схватил за руку, дёрнул, развернув к себе лицом, и крепко обхватил, не давая вырваться.

— Отстань! — прокашлял Житеслав и попробовал отпихнуть его от тебя.

— Нет, — твёрдо сказал Онагост, и Житеслав затих. — Тебя нельзя оставлять. Ты в таком состоянии способен на что угодно. А сейчас темно.

Житеслав рвано выдохнул и уткнулся в тёплое плечо, вздрагивая от всхлипов.

— Я считал себя чудовищем, а настоящее чудовище спало на соседней лавке, — проскрипел Житеслав. — Вас считают чудовищами, а настоящее чудовище догнивает на троне.

— Когда-нибудь заглянет солнце и в наши оконца, — Онагост погладил его по волосам и чмокнул в макушку.

Житеслав прижался щекой к его груди. Боги, как же ему нравилось слушать чужое сердцебиение! Такое живое, яркое, размеренное, бьющее, как ключ. А сердце под этими рёбрами ещё и всамделишно горячее. И вмиг стало спокойно, будто с каждым кровавым ударом из его головы уходила какая-то дрянная мысль.

У Боремира сердце билось твёрдо, будто ударами оставляло зарубки на внутренней стороне рёбер. У Онагоста — как пламя, вязко вспыхивало, мазало кости дымом. У Кристалины, наверное, как льдинки, бьющие в окно: точно, цепко и звонко. А у Житеслава...

Сказал бы, что нет у него сердца, но что же тогда обливалось кровью после той злоклятой ночи и побега?

Его опять пробрали смех и слёзы. Это вино, это всё вино...

В кустах что-то зашевелилось и Житеслав, взвизгнув, отпрянул от тепла, чуть не угодив ногой в костёр. Дрожащей рукой указал в темноту, где ещё мгновение назад было движение.

— Ну ты раньше времени-то с ума не сходи, — сказал Онагост.

— Уже поздно, — полушёпотом выплюнул Житеслав. — И крепко не напиваюсь не только потому что не хочу быть как отец, а чтобы мать не увидеть вживую и не пойти за ней.

Онагост охнул.

— Зря ты взял вино, зря, зря, зря...

— А когда бы я ещё это всё сказал, если не под воздействием вина? — Житеслав икнул. — Я тоже не железный.

— Да кто спорит, — подала голос Кристалина. — Онагост тоже долго держался. Только ему вино, чтобы развязать язык, не нужно.

Житеслав провёл рукой по волосам и только сейчас заметил, что они спутались. Открыл рот, чтобы сказать, но подул сильный ветер, и чёрная волна накрыла лицо. Что-то с хлопком взорвалось рядом. Вмиг он перестал видеть и, отплёвываясь, откинул волосы назад, но светлее не стало. В груди похолодело, когда до мозгов дошло, что темно было вовсе не от волос, а из-за погасшего костра.

— Не шевелитесь, — едва слышно сказал Онагост и прижал Кристалину к себе.

Кусты зашуршали, закачались и расступились. Житеслав думал, что сейчас на них полезу волки или дикие лисицы, но вместо этого из бреши хлынула тьма, ещё более чёрная, чем ночь вокруг; зазмеилась у ног, но протяжно взвизгнула и отпрянула, когда на её «тело» упал сноп искр.

Тогда на поляне начался сущий ужас.

«Отдай, — ласково зашептало вокруг множество голос, — отдай, это наша сила...»

«Наша кровь, — вторили с другой стороны. — Отдай, отдай, отдай-отдай-отдай!..»

Чернота была такой вязкой и непроглядной, что могла бы поглотить их целиком и без остатка. Где-то среди этого чёрного вороха дико блеснули золотые глаза с кошачьим зрачком. Щупальца взметались вверх и норовили уколоть или даже проткнуть. И так и было бы, если бы Онагост не отбивался от их нападений, защищая и сестру, и Житеслава. От всполохов огня поляна пылала рыжим и алым, и было не понять, берёт ли Онагост тепло извне или использует свои силы. Он утёр лоб, расставил руки в стороны и крутанулся вокруг себя, потом ещё раз, и ещё...

...Руки пылали от желания сжечь всех тварей к лешевой матери. Или Леший их и наслал?

Онагост последний раз прокрутился и оглянулся. В кругу из огня стояли только он и Кристалина, Житеслав остался снаружи. В ушах шумела кровь, и до него донеслось будто издалека: «Что ты делаешь?!». Не разобрать было, чей голос, а может, это вовсе звучало в его голове. Огненное кольцо заискрило, ярко сверкнуло; оно шуршало и плыло, как настоящий горящий змей.

На миг он вспомнил вихрь и Видогоста.

А что если он и сейчас не справится? Не удержит огненный смерч такой мощи и опять сожжёт человека? Это ведь его сестра и его друг, и от этого стало ещё горше и страшнее. Кольцо на миг дрогнуло, истончившись, но Онагост не позволил ему погаснуть. Было так жарко и в то же время так страшно, что холодело нутро.

Вот сейчас он чуть не упустил огонь из виду, разглядывая тварей. А если не уследит и все умрут?..

Кольцо задрожало, засверкало то ярче солнца, ослепляя, то давая света не больше, чем лучина. Боги, не дайте ему ошибиться, только не сегодня, не сейчас...

Кто-то встал со спины, прислонился совсем близко и крепко взял за руку. Онагост повернул голову и увидел Кристалину. Вмиг улыбнулся, от радости на глаза навернулись слёзы. Он не один, с ним семья, и никто не даст пропасть ни ему, ни другим.

Кристалина прикрыла глаза, повела рукой перед лицом, будто снимая ткань.

Мимо огненного кольцами поплыли голубые искорки, будто сверкающие колючки инея. Их становилось всё больше, пока всё голубое и серебряное не собралось в единый хоровод, пересекаясь с огнём, будто танцуя. Онагост восхищённо выдохнул, любуясь.

Твари раскрыли пасти, и при ярком свете стало ясно, что у них есть когтистые лапы. Они будто ждали чего-то и не нападали даже на Житеслава, который как неприкаянный стоял один. И стоило об этом подумать, как одна из тварей потянулась к нему, дёрнула за рукав, и тогда Житеслав отмер. Онагост махнул ему, подзывая, и тот нырнул под кольца, выйдя в центр неопалённым. Он был напуган и вместе с тем изумлён. Наверное, и представить себе не мог, на что способны чародеи.

Твари завизжали, стали кидаться на защиту, а та заплясала живее, отгоняя и сжигая. Лапы таяли, осыпались чем-то сухим и чёрным, похожим на толчёный уголь. Онагост чувствовал, что его сил не хватит надолго, чтобы удержать броню. Мелькнула шальная мысль, и он мгновенно ей подчинился.

Житеслав стоял достаточно близко, и Онагосту не составило труда дотянуться до его лица. Он несколько грубо схватил его за подбородок и щёки и притянул близко-близко к своему лицу, едва не касаясь носом его носа. Житеслав изумлённо распахнул глаза, а Онагосту то и было нужно. Прежде чем тот успел бы что-нибудь сказать против, Онагост дунул на него раскалённым воздухом, и Житеслав закашлялся; Онагост провёл пальцами у его груди и потянул, будто ухватил что-то. Маленькая нитка, сверкнувшая во взгляде. Блёклая, тонкая, но до одури живая и бьющаяся, словно жилка. Видогост вскользь говорил о чём-то подобном, но Онагост сам додумал до конца и не знал, верно ли поступает. А если эта нить оборвётся или истончится совсем, умрёт ли Житеслав? Но даже думая об этом, он всё равно, будто повинуясь внутреннему зову, вплёл её в вихрь из огня и льда.

Поначалу ничего не происходило, и Житеслав, видимо, подражая Кристалине, прикрыл глаза и что-то прошептал. Возможно, слова молитвы.

Воздух прорезал до того яркий запах крови, что захотелось зажать нос. В золотой с голубым всполохи вплёлся багряный змей, сверкая лакированной чешуёй. Он лихо закружил, ныряя под цветным хороводом и встраиваясь в него.

Ещё немного, ещё, ещё!

Онагост мысленно воззвал ко всем богам, которых знал, даже северным, даже кочевых и степных народов.

«Отдай тепло и Навью силу!» — взвизгнуло где-то рядом и ошпарило шёпотом теней.

Бесконечный поток огня, пламени и крови, бесконечна эта ночь, и, боги, пусть их силы тоже будут бесконечны.

Онагост вдохнул, и показалось, что вместе с ним вдох сделал сам лес. Вверху мелькнули золотые глаза и тут же исчезли. Опало несколько шишек, встревоженные белки и птицы метнулись врассыпную, унося на своих шкурах и перьях частички чародейского колдовства. И те прореживали через тени дорогу вглубь чащи. Наверное, все деревья были окутаны лентами и нитями чар, как девичьи косы или вышивка на кафтане. Всё сверкало, переливалось, извивалось, словно было живым.

Твари визжали и корчились, но не отступали. Безумно кидались смоляными телами на вихри, и от каждого удара защита сотрясалась, но будто крепла.

Онагост отдалённо подумал, что было бы славно оставить это мгновение в памяти и согреваться им. Спина к спине с другом и сестрой, и никто и ничто не мешает им колдовать.

Он вдохнул снова, и лес качнулся. С выдохом кольца лопнули, рассыпавшись на осколки, и, разлетевшись в стороны, проткнули Навьих тварей. Несколько недолгих мгновений спустя поляна опустела, истаяло даже сверкающее крошево. Стало очень темно и так тихо, что Онагост мог слышать, как бьётся сердце у каждого. У Житеслава — быстро, словно у зайца. У Кристалины — звонко, как трепыхается птица на морозе. Своё он едва различал: тягучее, с отдалённым ударом в бубен.

Когда тишина стала почти осязаемой, а твари больше не подавали признаков присутствия, Онагост еле слышно рассмеялся. Тогда прорвало Житеслава, и он тихо зашептал:

— Боги-боги, ну почему сегодня, почему мы решили пойти в лес имени сегодня!..

— Заткнись и не сбивай! — рявкнула Кристалина и добавила уже тише: — Нам тоже страшно. Но от твоих причитаний легче не станет.

Она всё вслушивалась, поворачиваясь то так, то эдак, стараясь уловить хоть отзвук смеха или визгов. Ни того, ни другого не было.

— Нам всем надо успокоиться... — начал Онагост.

— Я смотрю, ты спокоен как никогда! — прикрикнув, перебила его Кристалина, всхлипнула и осела на землю. Сжала волосы руками, совсем как делала мама.

Онагост решил не трогать её, чтобы не злить. Житеслав стоял чуть дальше и покачивался, будто оглушённый. Затравленно смотрел то на деревья, то на свои руки. Онагост чиркнул пальцами одной руки по ладони другой, сам удивившись этому внезапно появившемуся жесту, и на кончиках полыхнули огонёчки. Он послал их в стороны, чтобы лучше видеть. Один огонёк осветил бледное лицо Житеслава, и только тогда Онагост понял, что действительно истощил его, наверное, даже расшатал рассудок. Ни снятый, ни повешенный. Едва не лопочет что-то неразборчивое.

Ему и самому бы не помешало отдохнуть и перевести дух. В груди что-то больно кололо и жгло, но он старался не обращать на это внимание. Отвара нет, а если сейчас начнётся приступ, ему никто не поможет. Но под рёбрами скребло не навязчиво, а будто отдалённо, неумело оглаживая когтистой ладонью.

Житеслав покачнулся и тоже сел на траву, пусто смотря в даль.

— Как ты? — спросил Онагост.

— Будто всю душу вытрясли, — с трудом выдохнул Житеслав.

Онагост кивнул и облизнул губы. Тяжело ему пришлось, пожалуй, что тяжелее всех.

Кристалина перестала хныкать и тоже упёрла взгляд куда-то себе под ноги. Онагост потрепал её по макушке, вытащив несколько сосновых игл. Кристалина прижалась к его ногам и тихо вздохнула.

Костёр снова заискрил, но сейчас казался ничтожно маленьким по сравнению с тем вихрем, что кружил на поляне. Хотя и его света хватало, чтобы разогреть подстывшую еду и отогнать дурной сон. В огонь полетела ветка свежесрезанной полыни. Не поможет от теней, но спасёт от мелких тварей. Всегда спасало.

Кто-нибудь набожный наверняка запел бы молитву и сотню раз перекрестился. Но этой ночью в лесу никто не верил в Промыслителя и едва ли мог почувствовать хоть каплю близости с ушедшими богами. А Морана и сама придёт, без молитв. Но всё-таки каждый раз он мысленно к кому-то взывал, и этот кто-то помогал. Мог отвадить беду, отсыпать горсть удачи и помочь что-то обрести. И иногда создавалось ощущение, что какие-то события подменяли, будто должно было быть иначе, но он не мог найти подтверждение. Наверное, он тоже сходил с ума, как и Житеслав, но по-другому.

— У вас никогда не было ощущения, что кто-то свыше управляет нашими судьбами? — не выдержав, продал голос Онагост. Не мог больше держать это в голове.

— Как бог? — отозвалась Кристалина.

— Нет же, кто-то иной. Берёт пергамент и перо, выводит знак за знаком, составляя свою сказку-жизнь, перечёркивая и записывая вновь...

— У-у-у, слушай, пил я, а понесло тебя. Всё, ляг поспи, — мягко пожурил его Житеслав. — От усталости мерещится всякое. Не надо нам тут на ночь глядя страшилки рассказывать

— Да я так просто... Мысли вслух. Мне кажется, страшнее этих тварей уже ничего не будет, пусть даже прямо сейчас перед нами гнилой труп вскочит.

Кристалина пихнула его. «Не поминай всуе» — помнил Онагост.

Он чувствовал пустоту. От усталости ли, от использования ли чар, от потрясения. Онагост вздохнул: всё вместе и хорошенько взболтать. Ему казалось, что, стоит заглянуть внутрь себя, как эта пустота раскроет множество укоризненных глаз и будет смотреть так до скончания веков. А другая его часть верила во что-то своё, что Онагост осознать не мог — головой не мог, но тело говорило с ним ощущениями, и тогда страх и тревога перед неизвестным отступали.

Разговор про бога потёк как сок от раздавленной между пальцами ягоды.

Правильно это или не правильно, хорошо или не хорошо. Промыслитель требовал много, а отдавал мало. Ему носили еду, шкуры, золото, одежду, возносили молитвы, прославляли и малевали лик на холстах и тканях. Взамен он лишь не трогал семью, но стоило перестать носить ему дары или — о боги — отречься, как на дом богопреступника падали тяготы. И, поговаривали, что эти беды он забирал с одних плеч и перекладывал на чужие.

Прошлые боги так не поступали: ходишь или не ходишь на капище, а всё равно заступались за тебя, обменивали забитого телёнка на дитя, что через время появлялось в утробе матери, давали надежду и никогда не подводили, отвечали, если спрашивали. Не губили зазря.

Что же стало теперь?

— Знаешь, — Житеслав задумчиво закусил губу, обращаясь к Онагосту, — я с бо́льшим удовольствием поверю, что ты бог, и буду поклоняться тебе, чем присягну нынешнему. Не слишком ли много чести для него? То не делай, так не думай. Я сам знаю, что мне нужно.

Все знают, как им нужно. И Онагост знал, чего люди хотели на самом деле. Мог бы, так сам бы дал, да только его одного, такого маленького по сравнению со всем народом Новослави, не хватит.

Часть 4 - Да не погаснет пламенник. Глава 17

Церквушка, к которой их вывела тропа, была заброшена настолько, что трудно было даже предположить, сколько ей лет. Конечно, они не могли упустить возможность полюбоваться тем, что сотворила природа за годы пребывания божьего дома в лесу. Тем более, что никто их не гнал вперёд, ни Белочники, ни толпа разъярённых жителей. Наконец-то.

Заборчик вокруг неё повалился и врос в землю. Одна из досок, на которую опёрся Житеслав, отвалилась, и он чуть не угодил лбом в острую часть. Снаружи церковь была серая, с чёрными пятнами разводов, будто некогда её пытались сжечь, и это развеселило Онагоста. Стены обвил густой плющ, и страшно представить, какие жилища себе устроили пауки в её углах. Золотая маковка матово блестела, обтёртая дождями, ветками, птицами и Навь весть чем ещё. Наверняка все иконы и драгоценности вынесли в первый год запустения.

Онагост надеялся, что внутри не окажется кого-то живого, хотя бы не человек, а то, леший его знает, кто решил скоротать время или переждать жаркий день в стенах церкви.

Разбухшая дверь не сразу поддалась, пришлось навалиться сразу двум парням. Доски с хрустом сдвинулись, и через довольно узкую щель дохнуло сыростью, плесенью и, едва уловимо, гнилью. Житеслав решил влезть первым. («Ему к гнили не привыкать», — сказал, а Онагост с некоторой грустью подумал, что пора бы отвыкнуть). Сразу проверил пол, и тот надсадно заскрипел под его сапогами, но не провалился. Некоторых досок не хватало, какие-то размягчились.

Онагост забрался внутрь, следом за ним вошла Кристалина.

В заколоченные окна пробивался свет, разделяя зал на отсеки. На стенах среди мха виднелись остатки былого богатства: золочёные рамы, рисунки людей, куски холстов и надписи прихожан. Казалось, что жизнь здесь кипела совсем недавно, но грязь и тлен говорили об обратном.

Наверх вела каменная лестница, и конечно, Онагост не преминул забраться и заставил сделать это же остальных, потому что: «Какие виды, вы такое упускаете!», — тем более что деревянный пол норовил проломиться от каждого шага.

Онагост громко аукнул, вслушиваясь в эхо, множащееся с каждым мигом.

— А хорошее место, чтобы заночевать, — восхищённо поделился.

Держась за перила, Онагост вглядывался вниз. Щербатый пол будто улыбался пугающе и радостно. Высота была достаточная, чтобы прыгнуть и разбиться, и, зная, что может непроизвольно шагнуть вперёд, просто потому что есть ноги и опасное расстояние, Онагост отпрянул к стене и прислонился спиной. Рисунки здесь были выпуклыми, это он нащупал взмокшей ладонью.

Расчистив обломками потолка редкие пятна мха, они высмотрели узоры и кусочки сохранившейся краски рисунков: где-то виднелся край платья, где-то — резной трон, ребёнок и ларец с камнями. Подсознательно Онагост чувствовал, что за этими линиями скрывалась целая история, которую никто теперь не расскажет.

«Никто не расскажет».

Никто из прошлого. А вот он может.

Онагост коснулся пальцами шершавой стены, испещрённой угольными и красными знаками, рисунками и фресками. Подушечки легко заскользили по линиям, смазывая пыль и труху от мха. Огонь в жилах послушно откликнулся, шевельнулся, и Онагост выпустил немного, невесомо касаясь и нагревая линии. Перед глазами вспыхнуло золотом, будто кто-то всыпал в них светящуюся крошку; та осы́палась, и взору открылся всё тот же зал внизу и двое мужчин. Те же стены, те же рисунки, но более свежие. Голоса и звуки звучали смазано и глуховато, как из-под воды. Наверное, это был кусочек прошлого, с трепетом подумал Онагост.

Беловолосый мужчина в чёрном тяжело вздохнул. Второй, сидящий рядом, похлопал его по плечу.

— Давай, — сказал, — дело на пару лучин. Собрался, выдохнул и…

— И подумал ещё немного, — заключил первый и огладил белую бороду. — Это сложно, понимаешь? Сложно.

Рыжий раздосадовано махнул рукой и задумался.

— Ну ты же знаешь, что делать. Так в чём дело?

— А в том, что заложить детей это тебе не воды попить. От сердца отрываю. Хоть и знаю, что так надо, но кусок кровоточит.

— Славка, я предупреждал не привязываться.

Славка передразнивающе пошевелил плечами, закатив глаза и скривив губы.

— Потом. Сейчас ещё есть время.

Рыжий переменился в лице и едва не оскалился, как пёс.

— Да ты столько времени угрохал на поиски подходящего заклинания и бога, а теперь вот так, на попятную?! Сдурел совсем?

— Зоран, — серьёзно сказал Славка, — это мои дети. И мне решать, когда и что делать. Ясно?

Зоран скривился, помолчал немного и всё-таки кивнул. Бросил, как будто невзначай:

— Вообще это должно спасти жизнь не только тебе, но и мне, и Душице…

— Что с того? Ты только ради этого меня торопишь? Чтобы по твою душу Белочники не пришли? — вскинулся Славка. — Мои дети не разменная монета, и даже если я сейчас от них отрекусь, и даже если моя привязанность к ним пропадёт, я не хочу, чтобы они страдали. Чародеи, умершие в ногах бога, пусть и ушедшего, не будут приняты Навью, значит, отправятся в небытие.

Славка тяжело вздохнул и смерил Зорана презрительным взглядом.

— И вообще, проваливай-ка ты, надоел, шакал.

Зоран хотел был что-то ответить, но не стал, лишь захлопнул рот и отвернулся.

Картинка сменилась, покрылась золотом и открылась вновь.

Тот же зал, но уже ночь. Зоран стоял с неровным клочком пергамента, явно вырванным тайком и впопыхах. Он достал нож и полоснул по внутренней стороне предплечья, и пока кровь густо стекала на каменный пол, Зоран читал что-то вполголоса. Незнакомый язык, но Онагост такой уже где-то слышал очень давно.

Лунный свет неполного лика попал на рану, и кровь на той задымилась, вскипела. Зоран завизжал, убрал руку, так и не дочитав заклинание. На предплечье, куда попал свет, выступила рыжая шерсть. А Зоран всё не унимался и лихорадочно смазывал кровь, и каждое прикосновение к порезу вызывало новый стон боли. Наконец, луна полностью показалась в окно и снова попала на руку. Наверное, Онагост бы оглох от ора, находись он в то мгновение рядом.

Кожа почернела и покрылась шерстью, а сама рука изломалась, как если бы по ней несколько раз проехало тележное колесо. Даром что кости не торчали.

Зоран вскинул голову, и стало видно, что его карие глаза вспорола радужка, вытянувшись вдоль, как у кошки. Он слепо зашарил здоровой рукой в воздухе и зажмурился.

Когда шерсть втянулась, а рука стала вновь похожа на человеческую, Зоран всхлипнул и сжёг клочок пергамента на ладони. Шагнул наружу из церкви, и стоило лунному свету опять попасть на него, как кожа мгновенно покрылась волдырями, а глазам стало настолько больно, будто их выжигали горящей головнёй, — так сильно тот зажмурился и завизжал.

— Проклятие… — простонал Зоран и бессильно повалился на колени.

Золотое свечение рассеялось, и перед глазами вновь предстала запустевшая церковь. Теперь она не казалась такой безопасной. Онагост почесал в затылке и оглянулся на остальных. Спросил:

— Вы тоже это видели?

— Да, — прошептала Кристалина. — Кто эти люди? Зачем они это натворили?

— И что это вообще сейчас было? — ошарашенно спросил Житеслав.

Онагост задумался.

— Иногда колдовство оставляет отпечаток, впитывается в краску, в дерево, во что угодно. И вот, видимо, до этого разговора в стенах церкви провели какой-то обряд.

«И, судя по крикам и тому, что мы видели, жуткий обряд», — подумал Онагост и устало улыбнулся. Пусть ему это колдовство и далось легко, но чьи-то воспоминания легли набитыми камнями мешками. Надо было всё это переварить, но уже за стенами церкви.

— Есть что-то, что ты не умеешь? — беззлобно осведомилась Кристалина.

Есть, ответил Онагост и подумал дальше: «Прощать себя».

839 год, Поднигородское княжество, церковь Святого Прарода Гостомысла

Месяц травный

Волеслав всё рассчитал, ошибки быть не должно.

Ночь — полнолунная. Заклинания с собой, но вряд ли они пригодятся, ведь Волеслав так часто повторял колдовские слова, что заучил, и теперь их можно было только выжечь чем-то посильнее.

Этой ночью ему снился маленький мальчик с рыжими кудряшками. Они сидели в какой-то горнице, усыпанной золотыми огнями, а на столе между ними стояла плошка с деревянными бирюльками, и у каждого было по горсти уже вытащенных деревяшек. Мальчик, высунув язык, вынимал очередную, оставляя на дереве тёмный жжёный след от пальцев.

— Пап, — сказал, — давай поиграем, как ты умеешь!

— Да, давай, пап!

Слева к нему подбежала светлокосая девочка и обхватила за шею прохладными ручками, чмокнув в щёку.

Проснувшись, Волеслав разрыдался.

Ни с кем он теперь не поиграет. Не будет у него больше ни сына, ни дочери.

Замешивая козье молоко с отваром, прячась от заката на ступеньках в сенях, Волеслав всё размышлял о задуманном.

Это, мать вашу, его дети. Да, неожиданные, да, поначалу нежеланные, но всё же его. И каково же отцу прощаться с теми, в ком его частичка? Два живых человека, так похожих на своих родителей. Боги, ну за что, за что ему это всё? Неужели только лишь за тёмную ворожбу? Не может быть, не может этого быть, не мож…

— Волеслав! — окликнули.

Он полуобернулся, глянул исподлобья и смягчился, когда увидел Душицу.

На его женщине это решение тоже отразилось не самым хорошим образом: под глазами залегли тени глубже, чем когда-либо, губы Душица искусала до кровавой корки, а вокруг ногтей не хватало кожи — расковыряла. Которую ночь она не спала и лишь рыдала, стоило её взгляду упасть на два шевелящихся кулька. А дети даже не кричали и не плакали, видно, понимали, что скоро придёт конец. Бесчестный, бесславный, не тот, который заслужили два едва рождённых сердца, а поганый. Говорят, дети всё чувствуют. Каково им было понимать, что родители их скоро бросят? Может, было всё равно, но не спроста же девочка, имя которой в унисон звучало с названием седой птицы, Лунь, хватала мать за пальцы и заглядывала в глаза так, что совесть выжигала и выплавляла внутренности. Мальчишку назвали Кошик, от слова кошь — судьба. Да и какая теперь разница, если имена им не пригодятся. Но уйти безымянными в небытие — грех, так говорили ушедшие боги, так же говорит и новый, Промыслитель. И неизвестно, кто хуже, предатель или властолюбец. Однако же Волеслав шёл на поклон предателям — предпочёл не смотреть правде в глаза: никто им уже не поможет и не примет.

Волеслав бережно откинул край расшитого покрывала, в которое Душица заботливо кутала детей, и дал рожок дочке.

Душица склонилась к ним, внимательно наблюдая за действиями.

— Сонное зелье? — спросила с пренебрежением.

— Всего лишь маковое молоко, — заверил её Волеслав.

— Почему сразу не налил яду?

Пожалуй, дать Душице то же маковое молоко было хорошим решением, чуть ли не единственным верным за последнее время.

— Дорогая, ты же понимаешь, что мы будем делать? — мягко уточнил Волеслав. — Пусть лучше мне вскроют грудь и вырвут сердце, чем я своими руками наврежу малышам. А молоко их усыпит, чтобы всё было тихо. Тогда случайным встречным будет казаться, что мы несём подаяние богам. Поняла?

Душица, может, и поняла, только никак этого не показала: молча развернулась и ушла в дом.

Волеслав не мог её осуждать. Он всего лишь мужчина, а она женщина, выносившая детей под сердцем. Душица была к ним ближе всех и их крепче всего связывала оборванная пуповина.

Дождавшись, пока малыши заснут, он собрался сам и протянул такой же плащ Душице. Вещи они сожгут после.

Два кулька легли в корзину, кое-какие приспособления для обряда Душица, не глядя, скинула в суму. Потом разберутся.

Место он выбрал подходящее, как раз недалеко был только дом старого рыбака. Мелькнула мысль, что, если боги обозлятся, то весь гнев падёт именно на него. И пускай. Этот старик столько крови попил у всей деревни, а скольких девок он ловил по углам и угрожал насадить на гарпун за неповиновение!.. Однажды даже пытался пристать к Душице, но что рыбак против Волеслава, знающего, как попросить о помощи темноту? Волеслав злорадно подумал, что смерть старика будет поганой, как и сам старик.

Ночь, глубоко чёрная и яркая от вкраплений звёзд, запах крови и горячего страха. Волеслав мало что мог хорошо запомнить, но этот день навсегда останется в его памяти.

Уже давно в нём зрело нечто иное, и особенно чётко он почувствовал это, когда обнаружил криво выдранную страницу с заклинанием, которое придумал его дед ради шутки. Вырвал его, конечно, Зоран. На что ему этот листок с нелепой побасёнкой? Продаст, наверное, что же ещё может сделать этот шакал.

Когда настала пора читать заклинание, это нечто, таявшее и растекавшееся в подсознании, окрепло и наконец-то выдало себя.

Волеслав не будет отдавать детей на откуп — он попросит защиты у богов для себя, жены и малышей, а взамен исполнит их волю. Ведь, как говорила ведьма, они родились, чтобы изменить мир? Так кто Волеслав такой, чтобы противиться их воле?

Слова, так ладно заученные, теперь отлетели куда-то далеко. Вместо них пришли другие, вязкие и липкие, оседающие на языке солёным пепельным налётом, а в горле — горечью.

— Ту ра хату ино сэрва-арус тито пол-ло…

Волеслав даже не знал такого заклинания — брал всё, что приходит в голову и лежит на душе.

«Богиня жизни и сестра её, Богиня смерти. Вы даруете жизнь и вы же её забираете».

Решил просить тех, между чьими мирами межа, на которой они сейчас стоят.

«Я пришёл не только с даром, но и просьбой. Вы ведаете обо всём. Так примите то, чего жаждал свет. Примите и даруйте защиту и благословение. Ваша помощь нужна как никогда».

— Нави от-то, Мокаш сутала овино. Канто рин-но, канто рен-но. Су то ла дара от-тови. Шидаава. Миерилин. Ли да каасса да пуэсси.

«Сестра света и сестра тьмы. К вам обращаюсь, прошу защиты для себя, женщины и детей. Не убийте, помогите, не убийте, помогите…»

— Нотто крима, паоло руфи, нотто крима, паоло руфи…

В кустах шуршало, звенело, рычало. Тени пришли поглядеть на дураков, взывающих к богам, что ушли, — представление для Нави, не иначе. Ничего, посмотрим, кто кого.

Кровь и полынь. Горечь и боль. Сталь и мёд слов.

Когда всё закончилось, Волеслав подумал, что оставил у капища не только детей, но и часть рассудка.

Не оборачиваться, чтобы не заныло сердце и не захотелось вернуться. Шаг за шагом, и позади остаётся то, что когда-нибудь сыграет в этом мире, и всё изменится.

«Пап, давай поиграем, как ты умеешь!..»

Волеслав не умеет играть — только проигрывать.

Глава 18

Это сельцо оказалось не таким приветливым, как прошлые. И немудрено: стоя между городом и заставой, на него часто совершались нападения разбойников. Чужаков здесь не то чтобы боялись, но были наготове, случись что, выколоть глаза и посадить лиходеев в поруб, потому и на новоприбывших, постучавших в ворота поздним вечером, смотрели как на опасность, почти наставляя вилы, – их вероятный скрежет между рёбрами Онагост представил и поморщился.

Онагосту было здесь не по себе. Дома́, как нарочно без украшений и особенностей, наводили тоску, будто село давно вымерло и сейчас на месте, где прежде смехом кипела жизнь, стояла бледная тень. И казалось, стоит войти в один из этих серых домов, как тебя накроет чьим-то застарелым горем. Жутко захотелось вернуться и сделать крюк, но было решено, что лучше заночевать в го́ре, чем быть убитыми в радости.

Да, несмотря на то, что это разбойникам следовало опасаться чародеев, чародеи всё равно поджимали хвосты и прятались по деревням. Не всегда их принимали радушно, и в течение полутора седмиц после ухода из «Карася и муравья» им попадались удивительно разные люди. Кто-то запросто с радостью принимал гостей, кому-то приходилось рассказывать историю о героическом спасении сестры и её жениха (позже Житеслав, конечно же, отплёвывался), а кто-то и за большую плату не хотел давать ночлег. Приходилось бродить от дома к дому, если на постоялом дворе не оставалось мест.

Очередной стук.

Девушка младше Кристалины отперла дверь и робко осмотрела чужаков. Задержала взгляд на Житеславе и, зардевшись, распахнула её шире, пропуская в дом.

За столом сидел мужчина, не старый и не молодой. В печи ворошила потухающие угли печальная женщина. Девушка была похожа на неё, видимо, это мать и дочь. А за столом был отец — это Онагост понял по взгляду, которым тот его одарил: глубокий и зелёный, точно как у девушки. Отец развернулся на скамье, перестав одну ногу на другую сторону, чтобы видеть вошедших, и пробасил:

— На ночлег? — Увидев кивок, продолжил: — А далеко путь держите?

Онагост вкратце рассказал, что идёт с сестрой и её мужем к морю (дочь, грохнув горшком у печи, горько вздохнула), чтобы уплыть к старым друзьям в другом государстве.

Мужчина кивнул. Он представился, Онагост сделал то же самое, а затем по очереди назвал имена остальных.

— Путь до моря не близкий. Платы я с вас не возьму, вам и самим деньги нужны, раз за море... Да и история может считать драгоценностью, ведь так? – Ирай помолчал и кивнул за спину Онагоста. – Спать ляжете в сенях, лавки есть, мешки с сеном найдутся.

Ирай окликнул дочь:

— Подай гостям ужин. Там осталось немного тушёной капусты с мясом, – сказал уже Онагосту.

Онагост поблагодарил и улыбнулся. И этому будут рады.

Стоило им сесть, а мискам стукнуть о стол, как снаружи поднялся шум. На угрюмую улочку сельца ворвалось празднование, и это выглядело так чуждо, будто кто-то неудачно пошутил. Онагост скорее поверит в то, что это были крики помощи и молитвенные песни. Ирай тоже нахмурился, тяжело, как после целого дня работы, поднялся и вышел, оставив распахнутой дверь, в которую песни и музыка влетели и, казалось, вынесли всю грусть в незакрытое окно. Дочь и жена шмыгнули следом за Ираем. Кристалина беспокойно повела плечами, и Житеслав встал, выглянув в окно. Онагост махнул, коротко бросив: «Пошли». Ему тоже было любопытно.

Люди потихоньку высыпали из домов, в окнах то и дело отодвигались занавески и открывались ставни. Кто-то всё-таки стоял в толпе с вилами наперевес.

— Сейчас что-то будет, – шепнул Житеслав, а Кристалина ухватила брата за плечо.

Всего в нескольких десятках шагов стояла причина шума: почти двадцать человек в цветных нарядах кружились и пели, смеялись и подначивали других. И явно были пьяны.

— Пап, – тихо обратилась к Ираю девушка, открывшая им дверь, – ты же деревенский голова, надо что-то делать.

«Голова? – удивился Онагост. – Почему же он живёт в таком невзрачном доме и не представил себя сразу?»

Ирай кивнул, сжимая губы под густыми усами.

Толпа всё не унималась, и деревенские начали выкрикивать им нелестные слова, а те распалялись ещё больше, ещё пуще заводили танцы и песни, падая на чьи-то заборы и грядки, и хозяева пинком выдворяли обессилевшее тело со своих угодий.

Ирай вышел на середину. Пробасил:

— Вы что устроили? Людей перебудили, это не дело!

Из развесёлой толпы шагнула женщина. Смех затих. Она пьяно покачнулась и заплетающимся языком сказала:

— А где здесь цветы папоротниковы? Мне нужно!.. – и требовательно топнула ногой.

Толпа снова взорвалась смехом.

Ирай побагровел. Парочка мужиков встали по бокам от него — помогать их разнимать или бить наглецов?

Ирай подуспокоился и выдохнул:

— Ты, девка, главная в этой ораве?

— Да что ты всё спрашиваешь? Гнать их надо! – встрял тот, что держал вилы, и угрожающе крутанул в воздухе своё «оружие».

— Я главный...

Среди цветной одежды показался серый плащ и седая борода. Он вышел к голове, встав напротив, посмотрел прямо в глаза.

— ...и это мои дети. Ждёшь историю? Хорошо. Мы отправляемся на поиски сказочного цветка в ночь солнцеворота. Нам нужен ночлег. Мы уйдём на рассвете. И заплатим за ночь столько, сколько попросишь. Найдётся у тебя местечко для десяти пар?

Ирай задумался. С одной стороны, это была хорошая прибыль, а с другой, Онагост понимал, что толпа нарушила покой всего села, и следовало бы не мелочиться и гнать их, ведь они явно будут веселиться всю ночь. Но то думал Онагост, а что за мысли вертелись в голове Ирая, только Ираю и было известно.

— Хорошо, – согласился голова, и сельчане недовольно вздохнули, начали расходиться или проходить к Ираю с упрёками. – Но если мне на вас пожалуется хоть одна живая душа... Подожди, Пятро, — осёк он недовольного парня, пытавшегося что-то сказать. — Если хоть кто-то скажет, что вы мешаете — выставлю за ворота и не посмотрю, что ночь темна.

Старик согласно кивнул и вернулся к своим «детям», зашептался с ними.

У Онагост созрела мысль, но делиться с Кристалиной и Житеславом он ею не спешил, иначе получит по голове. Вернувшись в дом и поужинав, они хотели было укладываться спать, но Ирай растопил для гостей баню, и они не смогли отказаться. Кристалина захотела пойти первой, пока было хоть немного светло. Она не боялась анчуток или банника, уверенная, что здесь его хорошо задабривают, но предпочла бы лечь спать как можно раньше. А Онагост и не был против.

Пока они ждали Кристалину, к столу прибилась дочь головы, Анютка. Ей едва исполнилось шестнадцать, и она поспешила честно признаться, что если бы у Житеслава не было жены, она бы с радостью вышла за него замуж. Житеслав на это болезненно скривился и ничего не ответил. А дочь тут же прогнал Ирай. Может, испугался, что та захочет уединиться с гостем, а может, решил избавить парней от пустой болтовни. Однако сам сел на её место и завёл разговор.

— Вы на хозяйство не обращайте внимание, – грустно сказал он. – В наших краях ночами любят делать обходы Белочники. Мол, чародеи именно в этом селе жили крепче всего – оттого и домов много старых, опустевших, что целые семьи выжгли. Охотники вроде как обхаживают нашу деревню, чтобы защитить, а на деле пьют, устраивают гуляния, а однажды украли у плотника дочку. Куда уж она потом делась, кто теперь разберёт. Но мы ничего не можем сделать, защита как-никак. Поэтому если посреди ночи придут, ну что поделать, не мы здесь этим заведуем.

Онагост кивнул. Раз Белочники приходили только за отдыхом и выпивкой, то и рассматривать, кто из новых гостей чародей, они не должны. По крайней мере, хотелось в это верить.

— А у Анютки, между прочим, – сказал Ирай нарочно громко, – уже есть жених. И неплохой. Главное, что не чародей, жалко будет, если сожгут.

Произнесено это было так беспечно, что Онагоста кольнула обида. Будто чародеи были вещью, которую можно потерять и тут же купить новую. Но он, понятное дело, не стал ничего говорить.

Анютка скукожилась за своим шитьём, которое она выставила напоказ, склонила голову, чтобы волосы у лба закрыли лицо. У Онагоста возникло ощущение, что отец её бьёт, и если бы не гости, то ей бы точно прилетело за высказанное желание заиметь другого жениха. Нечасто девушкам – а нередко и парням – в их краях дозволялось выбрать человека по сердцу, а не выгоде. Может, позже её муж умрёт, и она сможет выйти замуж за любого, Онагост не мог знать.

Кристалина вернулась быстро, шепнула, чтобы Онагост был осторожнее, потому что у порога она наступила в муравейник. Онагост только хохотнул и направился в баню, а вслед за ним юркнул Житеслав.

Пахло маслами, хвоей и деревом, а из парилки валил пар. В мыльне лежало несколько простыней, и, раздевшись и сняв кольцо с губы, Житеслав обернул одну из них на поясе, кажется, чтобы не обжечься о деревянный полок. Онагост озабоченно оглядел его руки, подмечая каждый кровоподтёк. Если он сейчас получит рану, а кожа у него тонкая и получить ранение можно на раз-два, то крови в жаре он потеряет достаточно. Житеслав расценил этот взгляд по-своему и хмуро сказал:

— Ну, не богатырь, да. Но если что-нибудь скажешь — я тебе тресну.

Онагост гоготнул.

— Чем ты бить меня собрался?

— Длинной палкой! – шикнул Житеслав.

Онагост не стал произносить вслух вмиг возникшую шутку.

— Ты и в самом деле не богатырь, ты дурак, – стукнул он его по макушке двумя пальцами.

Житеслав оскорблённо отвернулся, махнув простынёй, как девица – подолом.

Они сели на полок сбоку друг от друга. Каждый размышляя о своём. В парилке было мутно и душно, но Онагосту этого показалось мало. Он плеснул ковш воды на камни, поднялся пар. А мог бы сделать жарче по щелчку пальцев, но не стал. Хотелось быть ближе к человеческой сущности, а не колдовской. Онагост вдохнул чуть глубже – мог позволить после отвара, – обжигая лёгкие маслянистым вязким запахом. Он быстро привык к теплу и плеснул ещё воды, на что получил вздох слева:

— Любопытно, умирал ли кто-нибудь в бане с чародеем, от того что тому было всё мало да мало жары? – Житеслав хохотнул. – Не хотелось бы быть первым.

— Не боись, – заверил его Онагост. – Сваришься – мы тебя съедим.

— А тебе лишь бы чужими костями поживиться. Правильно с детства внушают, что чародеи похлеще лесной ведьмы.

Онагост усмехнулся. Чего только не говорили про чародеев, да всё было чистой ложью. Только вот попробуй переубедить в этом людей, когда над тобой нависает угроза лишиться языка за сквернословие. Сколько сказок построено на людях, которых выгнали из домов и сожгли. Раньше ведь чародеи и при князьях были, походные костры жгли, дворцовые печи, а после ночи Огнёвицы – искрящихся в них же. Забавно, чародей огня прогорел на службе. Забавно, что для него смерть не кровных, но братьев казалась забавной.

— Я вот что подумал, – сказал вдруг Онагост, – ну, ты же слышал, что эти дурные собрались за папоротником?

Житеслав быстро закивал, будто думал о том же.

— Мне Кристалина уже успела шепнуть, что вот она, возможность. И что ты обязательно не оставишь это без внимания.

Онагост ахнул:

— Спелись! За моей спиной!

Житеслав стремительно замах руками, оправдываясь:

— Нет, что ты! Мы просто болтали, ничего такого!

Онагост заметил, как Житеслав покраснел, хотя, казалось бы, куда уже больше. Он знал, что ничего страшного не было, но хихикнул, глядя на растерянного друга. Он что, действительно выглядел так опасно, что приходилось оправдываться за то, чего быть не может?

Онагост подлил ещё воды на камни, и ещё, а потом спохватился: это он был чародеем огня, ему любой жар нипочём. А Житеслав и впрямь обычный человек, может и помереть. Он слегка перебрал пальцами воздух, будто лёгкую ткань, и дёрнул на себя. На напряжённом лице Житеслава появилось облегчение. Теперь со стороны Житеслава было прохладнее, а сторона Онагоста стала горячее, как он и хотел.

— Ты ведь действительно как полынь, – сказал Житеслав. – Когда вспыхиваешь, с тобой не страшно.

Онагост недоверчиво нахмурился. Смысл слов до него доходил медленно, будто в голове тоже был пар, густой и терпкий от масел. Ему стало тепло, но вовсе не от жара.

— Спасибо, – выдохнул Онагост. – Если ты сказал это искренне, то спасибо...

— Конечно, искренне, – возмутился Житеслав.

— ...за это. Я, признаться честно, сам себя боюсь, но ты... Ты не пил, случайно? – с сомнением уточнил Онагост.

Житеслав смерил его красноречивым взглядом, наверное уже жалея о том, что признался. А Онагост выдохнул, ощущая тихую радость от того, что хоть кто-то воспринимает его не как угрозу, а защиту.

Впервые за время, проведённое в походе, Онагост не просыпался ночью. Что это, близость разрешения трудностей или его так разморило после парения? Даже гуляющие в темноте парочки из той толпы, которые, по словам Житеслава, шумели и кричали, не разбудили его.

Онагост распахнул глаза.

Толпа!

Он оделся и мигом выскочил наружу, сбив с ног какого-то парнишку. Солнце только начинало выглядывать из-за леса, но гости выполнили обещание: они уходили с рассветом.

Парнишка поднялся, отряхнул одежду и пусто улыбнулся, будто не хотел ругаться. Он проскочил мимо дома и помчался в сторону собирающихся заспанных людей в цветных одеждах, разбуженных явно против воли. Онагост глазами нашёл вчерашнего старика и, протискиваясь между женщинами и мужчинами, выбрался к нему вперёд. Старик чуть повернул голову в его сторону, кивнул и продолжил степенно идти в голове отряда, словно Онагост всегда был среди них. Он коснулся плеча вожака, прося отойти на разговор подальше от чужих ушей. Тот кивнул снова, жестом остановил шествие и пошёл туда, куда повёл Онагост, а люди ничего не сказали против, будто так и должно быть. Не сон ли это?

— Слушаю тебя, мальчик, – степенно сказал старик. Ну прямо настоятель храма!

— Я тут слышал вчера, что вы собираетесь искать цветок папоротника, – тихо сказал Онагост.

Старик кивнул.

— Я бы хотел отправиться вместе с вами. – И спохватился: – Со мной ещё сестра и друг.

Старик снова кивнул. Он вообще умел отвечать как-то ещё кроме кивка? Оказалось, умел.

— Раз хочешь, – развёл руками, – отправляйся. Мои дети не станут противиться новым людям.

Онагост хмыкнул и попросил немного подождать, когда он разбудит остальных. Старик, представившись Небястом, сказал подходить к лесу, ведь они должны были исполнить обещание голове и уйти с рассветом, но обязательно дождутся «прибавления к выводку».

Онагост не слушал, какими словами его крыла разбуженная Кристалина и как ей вторил не менее заспанный Житеслав. Покидав кое-какие вещи в суму и заплечный мешок и попрощавшись с хозяевами, они двинулись за пределы деревни, к лесу, где их дожидались такие же вялые со сна люди.

***

На их счастье, снова в лес они не пошли, а двинулись через поле. Онагост успел перезнакомиться со всеми, кто умел и был готов говорить. Кристалину сразу утащили к себе несколько девушек, тут же принявшись расплетать её растрёпанную косу, на что Кристалина отмахивалась, что сама в состоянии себя украсить. Житеслав глядел на всех из-под насупленных бровей, сонно моргая, как сова, и цепляясь рукой за Онагоста повыше локтя, если тот уходил вперёд. Было видно, что ему не по себе в этой разнузданной ватаге.

Онагосту успели рассказать столько, что от знаний кружилась голова. Особенности поиска, что это за цветок, зачем он нужен, когда цветёт, кто его искал и так и не нашёл.

— А в прошлом году Радим разделся до гола и, щеголяя белой задницей, помчался пьяным в кусты папоротника, – хохотал Лепав, с волосами кудрявыми настолько, что с трудом верилось в их подлинность. – А потом прижигал клещей на яйцах углём, чтобы выползли. Палёными волосами тогда воняло знатно, – с восторгом закончил он.

— Вы что же, не первый год охотитесь на папоротник? – удивился Онагост.

Лепав выпучил глаза.

— Коне-е-ечно, его не так-то просто найти! Для этого нужны особые обряды, которые подбирает и пробует наш старейшина.

«Обряды?»

Онагосту не понравилось, что нужно было проводить какой-то обряд перед тем как найти цветок. А если придумают насиловать женщин, или заколоть кого-нибудь, или сжечь, или заставят делать ещё что-нибудь немыслимое? Не-е-ет, на такие жертвы он не пойдёт даже ради собственной выгоды. Хватило одного сожжённого невинного человека, хватило и одного сожжённого виноватого воеводы. Не стоит оно того.

Как назло в груди царапнуло и заныло. «Не стоит того, – горько усмехнулся Онагост. – А какова плата за спокойствие, жизнь и здоровье? За друзей, семью, добро? Что потребуется взамен?»

Если бы нашёлся кто-нибудь более мудрый, опытный, старший. Подсказал, что делать, как не попасть в просак. В его годы люди уже семью заводят, а он всё ищет, у кого бы спросить совета, дурак. Вырос, а ума как у бревна.

Парни продолжали смеяться с чего-то своего, а Онагосту вдруг стало не до смеха.

Правильно ли он идёт? Почти два десятка незнакомых людей, и с каждым мигом Онагосту всё больше казалось, что они какие-то не такие. С протёкшей крышей, как говорила мама. А если им взбредёт в голову сейчас их убить? Никто ведь не узнает, закопают тела в лесу, а то и просто выкинут, и будут бродить по окрестным деревням три умертвия или Потерянных. Никто из них не знал, что эти люди из себя представляют, а вчера они показали себя далеко не с хорошей стороны: пьяницы и гуляки. Онагост тревожно оглянулся поискать Кристалину. Сестра перекинула на плечо волосы и заплетала, быстро-быстро перебирая пальцами. Всё-таки отвоевала косу. Житеслав снова больно впился в плечо, но теперь потому что они стали отставать.

Да что же это делается. Откуда у него это взялось, думать о людях с опасением? Каждый встречный-поперечный теперь казался не иначе как разбойником или просто опасным человеком. Даже в разгар нашествий Белочников Онагост не чувствовал такой угрозы, нависающей сейчас мохнатой тучей. Где он уже оступился, что сделал не так? Чутьё не могло подводить, он явно где-то просчитался. Может, стоило больше расспросить про... Да про что ещё можно-то?!

«Хватит, – одёрнул он себя, – совсем помешался. Так недолго и своих начать подозревать невесть в чём».

— А ты, окольцованный, чего так вцепился в него? – снова пробившись к Онагосту, хохотнул Лепав, тыча пальцем в Житеслава. – Мамку нашёл? А твоя где?

— Не твоё дело, – сухо отозвался Житеслав и смерил его презрительным взглядом.

Лепав удивлённо что-то глотнул из меха, явно не воду, она не остаётся тёмными каплями в уголках рта.

— Ладно-ладно, – отмахнулся он, – чего сразу набычился?

Его взгляд блуждал по лицу Онагоста, будто он впервые решил рассмотреть его ближе. Небось уже пересчитал все веснушки, так цепко глядел. Затем щёлкнул пальцами по углу подбородка, намекая на родимое, мать его, пятно. Последнее, что хотел бы обсудить Онагост.

— Чародей, что ль? – спросил и кивнул в сторону Кристалины, – у сестры твоей такое же.

Онагост на миг задохнулся от страха и гнева. Ему совсем не хотелось оправдываться перед каким-то парнишкой. Он встретился взглядом с Житеславом, лицо у того было смертельно бледным, будто на нём вовсе не было загара. Наверное, он и сам сейчас был не темнее окроплённого кровью веснушек снега.

— А славно бы вышло, если бы вы оказались чародеями. – Лепав зажмурился на миг от предвкушения и продолжил: – Мы бы вас сожгли, чтобы лес пропустил к огнецвету. Но искрящихся уже давно нет, – разочарованно закончил он.

«Твоё счастье, что ты говоришь это мне, а не какому-нибудь взбалмошному чародею, иначе это было бы последним, что ты произнёс», – злорадно подумал Онагост.

Житеслав потянул его немного в сторону, уводя подальше от этого Лепава и лишних ушей. Кристалина окликнула их, и Онагост показ жестом, что всё в порядке.

— Ты бы прикрыл её чем-нибудь, метку эту, – зашептал Житеслав. – И волосы под платок. Мне не нравится это внимание.

— Я не буду прятаться, – так же тихо прошептал Онагост. – Месяц мы мотались по Новослави и остались сухими. Думаешь, эта кучка нас угробит и закопает под камушком?

— Я не знаю, но мне неспокойно.

Онагост похлопал его по плечу, ободряя, а Житеслав только сильнее вжал голову в плечи, будто над ним занесли топор.

Они двигались не быстро, но уверенно. Небяст сказал, что нужно держать курс на север. Откуда ему было знать, где север, одному Промыслителю известно. Останавливались на привал лишь раз, когда несколько девок обирали едва поспевшую чёрную смородину.

А ночью эти сумасшедшие опять подняли шум. Будто светлого дня им не хватило. Хотелось прибить самого горластого или затолкать в его незатыкающуюся глотку крупную шишку. Но Онагосту не пришлось применять силу, потому что вперёд шагнул старейшина, и все вняли его говору. Небяст помолчал немного, потёр глаза и зычно провозгласил: «Спать». Народ повздыхал, повозмущался, а Онагост довольно улёгся между Кристалиной и Житеславом на плащ, прихлопнув на бедре второго крупного мотылька. Житеслав раскрыл глаза и не самыми приличными словами спросил, не обалдел ли Онагост. Нет, не обалдел, заверил он друга и притворился спящим (скорее, мёртвым), чтобы не отхватить затрещину.

Следующий день прошёл скучно. Даже им втроём седмицу скакать по кочкам в лесу было веселее. Песни пели странные, незнакомые, будто на выдуманном языке. Дудочник играл дурно, а парня с трещоткой тошнило от вина. Разговоры были только о цветах да историях, совсем не смешных и однообразных. Онагост всё время провёл с Житеславом и Кристалиной, иногда молча с осуждением переглядываясь с ними, когда кто-нибудь из новых знакомых выкидывал что-нибудь эдакое и позорное. Житеслав подкидывал сплетни, а Кристалина подхватывала, звонко посмеивалась. Она тоже сторонилась общаться с девушками и женщинами, а когда те начали уговаривать её сойтись сначала с кем-то из своих, потом с Житеславом, а затем с Онагостом, и им было всё равно, что он её брат, она молча развернулась и ушла в конец толпы к брату и другу.

А под вечер начались приготовления.

Они дошли до нужного места точно до заката, как и обещал Небяст. Им оказалось поле под открытым небом, всё в цветах, непаханое, где-то вытоптанное множеством копыт. Прелесть, подумал Онагост, значит, не так далеко было живое поселение.

Несколько мужиков отправились в лес, а вернулись меньше чем через лучину с вестью: папоротник здесь, не выкопан и не выжжен.

У Онагоста радостно ухнуло в груди от предвкушения. Он уже многое знал об огнецвете, о его нахождении, особенностях. О некоторых обрядах и заговорах от Лешего, насекомых, которые обязательно захотят помешать путнику. Онагоста больше беспокоили тени, но, судя по всему, эти люди не знали о них.

Вместе с парнями Онагост и Житеслав притащили брёвна и сколотили громадный костёр. Сыроватое дерево плохо разгоралось, и Онагост чуть не предложил свою помощь. Вот была бы умора — таким образом выдать себя! Вокруг этого костра на расстоянии в десяток шагов собрали пять поменьше, и между ними, от одного к другому, наискосок и поперёк, с плошкой, полной тлеющих трав, пробежал мальчишка, образуя пятиконечную звезду. А затем скинул по горсти трав в каждый из костров. Кто-то успел расстелить светлые отрезы ткани и расставить миски с угощениями и крынки с вином. Над некоторыми кострами подвесили котелки, чтобы это вино нагреть с пряностями. Пока они занимались подготовкой, на землю густым пушистым покрывалом ложилась ночь.

Девушки растолкли ягоды и смешали сок с водой, набранной из их освещённого родника где-то на другом конце Новослави. Перед тем как приступить к прохождению обрядов, о которых ни Онагосту, ни Житеславу, ни даже Кристалине так и не рассказали, нужно было отметиться, чтобы боги – («Ушедшие боги», – всё хотелось брякнуть Онагосту) – приняли их за своих. На Навьих духов, как понял парень, им было совершенно плевать. Вот среди лесавок и кикимор он бы с удовольствием спрятался. Да, из него вышла бы великолепная кикимора. Хотя нет, скорее Жиж, огненный дух.

Житеслав не торопился приступать к обрядам, лишь стоял среди людей и молча наблюдал за происходящим. Кристалины с ним не было. Пахло незнакомыми отварами, Онагост некстати вспомнил, что забыл вечером выпить свой. А не станет ли плохо, если он выпьет и от боли, и тот, что варился в котлах для заговора?

Вся поляна кишела людьми, уже подвыпившими и ещё бодрыми, весёлыми и уставшими. Синие и красные юбки, штаны и рубахи, потешные высокие угловатые кокошники, которые носили в Устьедаре. Со всех сторон звучали крики, песни, били в барабаны, предупреждающе трещали костры. Онагоста закружило, и он не заметил, как оказался среди нескольких парней, которым уже разукрашивали лица. Знаки, которые криво выводили пальцами девушки, были ему незнакомы. Вроде те, что вышивала мама и что он выжигал на солонице и дверном откосе, а вроде чужие, и веяло от них тяжестью и камнем, сталью, кровью, войной, но никак не ознамёнкой для обряда. Прерывая размышления, к нему вплотную подошла девушка с миской краски. Вроде её звали Шарка.

Тёплые пальцы коснулись лба, рисуя чужой знак, опустились к шее, правой руке...

В создании явственно полыхнуло.

Знахарь нарисовал на ладони руну и приложил её к животу, отпечатав. То же самое проделал с руками, ногами и шеей. От запаха масла свербело в носу, а в груди до крика становилось горячо, будто в горло вливали раскалённую руду, но Онагост ничего не мог сказать, пока его хрупкая мальчишеская жизнь находилась в морщинистых блестящих от масла руках знахаря.

Онагост моргнул и вернулся на поляну, где зажигали уже который по счёту костёр. Ему стало так противно от этих обрядов, чужих людей вокруг, норовивших натянуть венок ему на голову. Он дёрнулся, вырвался из хватки, но тут же чьи-то руки схватили под локти и зажали, не давая двинуться.

— Парень, полегче, она ещё не закончила, – сказали надо ухом.

Свистящий горячий шёпот над ухом, мерзкие пальцы на запястьях, боль в груди, тяжесть в голове...

Онагост дёрнулся снова, и палец девчонки, что старательно вырисовывала знак на его шее, соскользнул за спину, проведя черту. Она досадливо зашипела и взяла кусок ткани, чтобы стереть.

Не медля ни мгновения, Онагост подался вперёд, резко потянув руки на себя, и вырвался из хватки, не обращая внимания на гневные выкрики в его сторону. Надо было найти Житеслава, пока они не испещрили рисунками и его.

Бежать, полыхало в голове, надо бежать отсюда. Это не те люди, которые им помогут. Они вдруг стали казаться чёрными и грузными, как тени тогда на поляне. На мгновение показалось, что лики перекосили злые оскалы, и Онагост отшатнулся, чуть не упав на сестру.

— Эй, ты что творишь? – недовольно спросила она и, увидев его напуганное лицо, вскинула бровь. – Что опять стряслось?

На ней уже были знаки, выведенные красным ягодным соком. Смыть их не составит труда, надо только...

Житеслав нашёлся на другом конце поляны всё так же сидящим под большим деревом. К нему приставал парень и почти умолял разукрасить себя хотя бы самостоятельно, но он быстро убежал, строило подойти Онагосту и Кристалине.

— Не нравится мне всё это, – отвернув голову вбок, сказал Житеслав. – Я праздники и так не люблю. А тут ещё эта мазня ягодами. Лучше бы мне отдали, сварил бы кисель хотя бы...

— Потрудись мне объяснить, Гостенька, что происходит? – Кристалина начинала закипать. – Разве мы не за этим шли столько времени? Разве ты не хотел найти этот грёбаный, мать лешева, папоротник? Чтобы потом взять и просто сбежать?

Онагост помолчал, сбитый с толку злостью Кристалины.

— Послушай...

— Нет, это ты послушай, – перебила его Кристалина. – Что у тебя в голове? Ты меняешь решения по щелчку пальцев. И мне совсем непонятно, как уследить за переменами. Что на этот раз, луна недостаточно полная? Отец привиделся? Боги сказали, что ты дурак? Что, что ещё может помешать? Достал ты уже, честное слово.

Онагост стушевался. Да, он затаскал их, влекомый призрачной надеждой. Может, и огнецвета никакого нет, а он так измывался на сестрой, которая не очень-то любила путешествия. Житеслава, наверняка хотевшего хоть на седмицу задержаться на одном месте и наконец по-человечески выстирать свою рясу, уже белую от дорожной пыли. И даже сейчас Онагост умудрился напридумывать себе что-то непонятное. Грёбаная тревога, не покидавшая сердце со дня сожжения дома. Что-то почувствовал на подсознании? А много твоя чуйка стоит, много она помогла? «Много», – ответил себе Онагост, но всё равно решил, что пора задушить это и не портить ночь, решающую судьбу.

— Прости, – уронив голову на грудь, сказал Онагост.

Кристалина покачала головой и скрестила на груди руки.

— Я устала. Я хочу устойчивости и знать, что завтра я проснусь в тёплой кровати, а не на сырой земле, или ковре в шатре, или ещё Навь знает где! Я устала, что не могу подстроиться заранее под очередную глупость. Ты невыносим, – щёлкнула она его по носу, раздражённо простонала и бессильно упала лицом на его плечо. Теперь на рубахе останется яркий след от сока.

— Зачем тебе знать про каждый наш шаг? Тебя есть, кому защитить.

— Потому что тогда я смогу защитить саму себя. Мне небезопасно не знать о будущем, не понимать его. Я хочу чётко видеть, а не плыть по течению.

Онагост погладил её по макушке, переглядываясь с Житеславом. Тот вздохнул и качнул плечами, показав, что не собирается принимать чью-то сторону.

— Я обещаю, мы решим проблему с нашими чарами, и всё наладится.

Кристалина отняла лицо от его плеча и блеснула влажными глазами, улыбаясь.

— Э, – свистнули со стороны, – жених и невеста, а ну давайте оба в очередь на очищение. – Мужик подошёл ближе и глянул, подслеповато щурясь. Ткнул пальцем в Онагоста: – А почему у тебя на морде ничего нет? Мирина, дурёха, опять пропустила. Ну ничего...

Он подхватил неизвестно откуда взявшуюся лохань с давлеными ягодами. Гоготнул:

— Сейчас сам сделаю, ещё краше будешь.

И провёл первую полосу на лбу Онагоста.

В следующий миг мужчина заверещал, пытаясь вырвать руку из крепкой хватки. Запахло палёными волосами и кожей.

Онагост и сам не понял, что сделал, лишь когда на руке осталась чужая пришпаренная кожа. Брезгливо отёр ладонь о порты и оглянулся. Мужик стоял в стороне и взвизгивал, когда на чёрный след на предплечье попадала студёная вода из кувшина.

Странно, Онагост знал, что мужик сейчас поймёт, что он чародей, но страха не было — пусть знает, к кому он тянул свои пальцы, и что с Онагостом шутки плохи. Да и боялся Онагост уже не скорой расправы, а что силу могут снова запереть, как в детстве, что снова будет больно, страшно и невыносимо. А защититься всегда сумеет.

Кристалина застыла, едва дыша и испуганно озираясь. Наверное, влепила бы ему подзатыльник за проделку, если бы не страх. Но она ожидала разъярённую толпу, и толпа не заставила себя ждать.

Первым с вопросом: «Что там такое?» — подошёл Небяст. За ним потянулись остальные, готовые набить обидчику морду. Конечно, он ведь тронул одного из множества «детей», а для них это было едва ли не грехом! Онагост быстро понял, что живыми им не уйти. Недолго думая, он вскинул руку, и вверх взметнулись костры. Поляну окутал жар, захотелось стянуть рубаху. Краем глаза Онагост заметил, как бодро вскочил Житеслав и оттянул Кристалину в сторону.

Как учил Видогост? Вправо, влево, соединить, распустить, как косу...

Ветер быстро подхватил пламя, раскидывая шустрых змей по траве. Поляна занялась огнём, и вверх повалил густой от сырости дым. Кто-то кричал, но даже сквозь шум Онагост услышал зычное: «Схватить их!», — и решил действовать быстрее.

Вихрь закружил по поляне, подкидывая вверх ветки из костров, одежду, посуду и прочую утварь. Людей огонь не трогал — пока что.

Лицо Небяста было страшным, взгляд – полным решимости. Он занёс широкую палку над Онагостом, намереваясь ударить или оглушить. Онагост нырнул под ней, схватил за ногу и дёрнул. Небяст упал и угодил лицом в костёр. Онагоста передёрнуло, но помогать он не стал.

Онагост увидел своих на другой стороне, у кромки леса, и метнулся к ним, наталкиваясь на снующих людей и отбиваясь огнём так, будто они не были живыми. Поднялась настоящая суматоха, и в тот миг смерч набрал полную силу, разделившись на две половины. Теперь на поляне танцевали два вихря, затягивая людей, хоть те и убегали. И Онагост старался не думать о них.

Подхватив на руки сестру, он понёсся через деревья вперёд, гонимый каким-то тёплым уверенным чувством, что цель близка.

Не нужны ему эти обряды, не нужны люди, готовые рвать глотки за свою странную веру. Он справится сам, а за его спиной стоит семья, половина которой неслась с ним наравне, а вторая лежала на руках, необычайно лёгкая.

Он остановился и опустил на землю Кристалину только когда в груди запылало уже не от бега. И, откашлявшись, как ему сначала показалось, кровью, прижался спиной к дереву.

Житеслав тяжело дышал рядом, но смотрел восхищённо, гордо улыбаясь.

— Сколько с тобой уже путешествуем, а ты не перестаёшь удивлять, – сказал он сиплым от бега голосом. – Такое представление я даже на проводах зимы не видел! Я словами не передам, насколько поражён.

— Спасибо, – выдохнул Онагост и посмотрел на Кристалину.

Она присела рядом, задумчиво перебирая пальцами. Ей уже порядком надоела беготня, потому Онагост и подхватил сестру на руки. Кристалина не была ни недовольной, ни счастливой, скорее потерянной. Спросила только:

— Таким смерчем ты убил Видогоста?

Житеслав нахмурился. Спросил, кто такой Видогост, и Онагост ответил, мол, старый знакомый. А Кристалине кивнул, не отрывая взгляда от её глаз. Она только кивнула в ответ: ясно.

Забраться бы на высокую сосну и поглядеть, что сейчас творилось на поляне. Плясали ли вихри? Сколько людей погибло в огне? Он постарался не думать о последнем, заменяя мысли другими.

Папоротник-маморотник... Если эти поехавшие в самом деле правильно рассчитали и всё осмотрели, поляна должна была быть где-то неподалёку. Онагост не мог упустить эту возможность, и сейчас как никогда остро ощущал, что у него нет права на ошибку. Теперь от его удачи и внимательности зависели следующие несколько лет его жизни. Для что там его... Всех, кто рядом с ним.

Онагост вытащил и сжал в руке височные кольца. Те кольца, что отправились за Кристалиной во дворец. Те кольца, что вернулись домой без хозяйки и с дурной вестью, а теперь они послужат зеркалом, потому что настоящего нет. Оставалось надеяться, что огнецвет отразится в гладком серебре украшения, — человеческий глаз не заточен видеть колдовские вещи, находящиеся на чужой, зеркальной стороне.

Ноги гудели, хотелось завалиться спать, а светлая ночь только располагала к этому. Житеслав потирал ушибленную руку – содрал локоть об обломанный сук.

Как же мало осталось, вот совсем немного, и всё будет хорошо. Всё будет хорошо, повторял Онагост, пока не понял, что еле шепчет эти слова, чтобы успокоиться. Кристалина погладила его по спине, видимо, услышав.

Когда они вышли к прогалине, укрытой широкими опахалами листьев, Онагост облегчённо выдохнул. Вскинул взгляд в небо, вглядываясь в луну, и вдохнул воздух, пробуя на вкус эту ночь, такую славную, пахнущую сосновой корой, землёй и по́том.

(Знал бы он, как был похож на отца в этот миг!).

Дорожка лунного света отразилась на височном кольце, и Онагост покрутился вокруг себя, выискивая огненное зарево в отражении. Руки дрожали, щёки горели от напряжения. Он осматривал каждый кустик, вглядываясь, как может. Перед глазами заплясали мушки. Свечение мелькнуло позади Житеслава. Онагост махнул ему, чтобы отошёл, и вгляделся лучше в отполированное серебро на зубцах.

Рыжее пламя пускало корни в землю, а сверху расцветало сердце огнецвета. Медленно подойдя ближе, не отрывая взгляда от кольца, Онагост провёл рукой над цветком и застыл. По бокам от него встали Кристалина и Житеслав.

Чтобы увидеть колдовской огонь, нужна была плата: жизнь, душа, рассудок, но сейчас это было бесценно. А вот крови на них троих хватало с лихвой, но Онагост не собирался жертвовать сестрой или другом, с них и уже имеющихся лишений хватит.

Онагост решительно выхватил нож и, прежде чем Кристалина успела бы ахнуть, приложил остриё к ладони, рассчитывая, с какой силой давить, чтобы от неожиданности и боли не пропороть сухожилия. Подумал, и переставил нож на предплечье, вспомнив рыжего мужика из видения. Хватило бы только смелости и сил стерпеть боль... Житеслав уже снял пояс, готовый пережать ему руку, чтобы остановить кровотечение.

Вдох-выдох. И... Р-раз...

Нож вошёл как в мягкое масло, и Кристалина поморщилась. Хорошо заточен, и почти не больно... было, потому что через пару мгновений по руке растеклась острая боль где-то глубоко в мышцах и немного вокруг раны. Кровь лениво полилась на папоротник. В тот же миг у земли засверкали золотые частички, всё больше и больше распыляясь. Цветок проявлялся, распускался не спеша, будто набираясь сил из того подношения, что сделал Онагост. Когда он раскрылся полностью и парень чуть покачнулся, Житеслав поспешил перемотать Онагосту руку, да так крепко, что парень всерьёз подумал, что она отсохнет. Кровь и впрямь перестала идти, и вместе с тем в пальцы пришло чувство холода.

Сочащийся солнечным светом и огненными вкраплениями, цветок покачивался у пояса от лёгкого ветра. Длинные широкие лепестки немного подкрутились наружу, вытянулись пыльцевые веточки из сердцевины, и всем своим видом он стал напоминать диковинное растение с южных картин.

Что делать дальше? Все говорили только о том, как найти, и ни словечка про то, как воспользоваться. Сорвать и сварить? Истолочь? Должно быть, получится сверкающая пыль. Или нужно попросить о желаемом, как бога?

Онагост поднёс руку, чтобы оторвать цветок от ножки, и тот качнулся в его сторону, скользнул лепестками по ране, впитываясь, как дым проходит сквозь щель под дверью. Повязка прожглась и упала в траву, когда свет хлынул по венам выше, к плечу, шее. Наверное, кожа на лице и под рубахой тоже светилась, но увидеть он этого не мог. В груди зажгло, и Онагост чуть не согнулся от внезапной боли. Не до крика, и на том спасибо.

На него смотрели: Житеслав – с опаской и интересом, Кристалина – выжидающе, очарованно и устало. Вот кого точно не удивить таким чудом.

Цветок испарился, оставив еле заметную рыжую тлеющую полосу на ране.

— И? – спросил Онагост, сам не зная, у кого.

Ему казалось, должно было произойти что-то из ряда вон. Столько сказаний и домыслов про этот цветок, столько особых и порой бредовых обрядов нужно сделать, чтобы его добыть, — а для чего?

Жжение утихло, и Онагост вдруг почувствовал, что может дышать. Он с опаской глубоко вдохнул, до боли в лёгких, и по началу испугался её, а потом распробовал.

Так себя чувствуют сбежавшие из дома навстречу миру. Кто вышел из темницы, потирая красные от верёвок запястья. Кто выплатил долг и сжёг подписанный пергамент. Так ощущается свобода, понял Онагост.

Он вдруг взглянул на Кристалину и будто не своими руками потянулся к ней, к тем местам, где намертво въелось масло. И от каждого прикосновения руны таяли, стекали по пальцам и шее вниз голубыми светящимися каплями. Пропадали и знаки из ягодного сока, отслаиваясь, словно багровая чешуя.

Житеслава он коснулся за руку. Предплечье, вечно усыпанное синяками из-за неуклюжести и тяжёлой работы, мигнуло золотом, и кожа стала однородно светлой, с редкими намётками шрамов.

— Ты что теперь, колдуном заделался? – ухмыльнулся Житеслав.

— Может, и заделался, – бесцветно ответил Онагост.

Он глубоко вздохнул и вздрогнул на миг, не успев привыкнуть к новому чувству.

— Кажется, получилось... – Онагост вдохнул ещё раз, и Кристалина наконец это заметила. – Теперь мне не нужны никакие отвары. – Он провёл рукой по лицу и нервно засмеялся. – Боги, это что, правда? Мне это не снится?

Кристалина хохотнула и крепко-крепко обняла его, утыкаясь в шею. Расцеловала щёки, лоб, снова щёки, что-то лепеча, наверное, и сама не разбирая, что. Только Житеслав заметно помрачнел и рассеянно обвёл их взглядом.

Дело оставалось за малым: отдохнуть, и желательно в доме или в комнате в корчме. Онагост не знал, в какую сторону нужно идти, чтобы тропа вывела к людям. Спросил об этом Житеслава, но тот только шмыгнул носом и спрятал дрожащие руки под мышками.

— Ты чего? – вопросительно вскинув подбородок, спросил Онагост.

Житеслав неловко потоптался на месте, озираясь по сторонам. Поджал губы и тихо выдал:

— Ты исцелился. Теперь тебе не нужно снадобье. Выходит, теперь вам не нужен и я. – Грустно вздохнул, опуская лицо. – Славное было путешествие.

Онагоста передёрнуло от того, что он кожей ощутил эти чувства. Безысходность, тоска, стыд, страх, желание разрыдаться. Но это было не его, это всё Житеслава. Любопытно, это повлиял цветок или друг действительно переживал так сильно?

Онагост легко выпутался из объятий Кристалины, которую тоже эти слова заставили измениться в лице. Он подошёл к Житеславу, осторожно приподнял за подбородок его лицо и вгляделся в глаза, показавшиеся вдруг пустыми и потерянными. Житеслав закусил губу и влажно моргнул, а когда Онагост, покачав головой, заговорил, дёрнулся, будто над ним занесли руку для удара.

— Ты совсем одурелый, да?

Онагост смотрел на него, а видел себя, сидящего когда-то у стены после грубо высказанных слов Кристалине. Что ему тогда было нужно? Явно не упрёки.

— Ты и впрямь считаешь, что мы тебя только использовали, а теперь выкинем, как котёнка? Ты мой друг, Славка, а не вещь. И потерять друга может только самый большой дурак.

Житеслав сжал губы, блеснув кольцом, а в уголках глаз накипела слеза. Он коротко пискнул и стиснул в объятиях Онагоста и Кристалину.

— Я люблю вас, ребят, – сказал он, задыхаясь от слёз. – Вы моя семья, я не хочу уходить.

— И я вас люблю, – с нежностью произнесла Кристалина.

— И я. И никто никого не собирается прогонять.

Онагост чувствовал сердцебиение каждого, особенно своё, горячо бьющееся под рёбрами, отдающее чистым счастьем в висках. Он приоткрыл глаза и сквозь ресницы увидел огненную прозрачную ленту, повисшую в воздухе между деревьями. Сначала Онагост подумал, что начаровал её сам, но ничего такого он не чувствовал, а колдовство обычно покалывало и грело. Да и не мог он чаровать больше, цветок ведь помог избавиться от чародейских сил. Не значит ли это, что?..

— Кажется, я вижу какой-то путь.

Кристалина подняла на него взгляд, полный недоумения. Даже стало любопытно, сколько раз за последний месяц она успела подумать, что её брат тронулся головой. Она тряхнула волосами, прилипшими к лицу, и спросила:

— Где? Я ничего не вижу.

Онагост указал рукой туда, где лента светилась ярче, убегая вдаль. Для него сосны и дубы покрывала оранжевая накидка света, но ни Житеслав, ни Кристалина этого не видели, как бы ни старались.

Раз Онагост залечил раны и снял оковы, может, он умеет что-нибудь ещё?

Прикрыв ладонью глаза Кристалины, он подумал, что всё это выглядит до ужаса странно и непривычно. До тошноты инаково. Он только сейчас почувствовал, что его мутит вот уже несколько лучин, и чем ближе была цель, тем хуже ему становилось. Даже сейчас где-то на задворках ощущений плавало желание вывернуться наизнанку. Будто старое не могло ужиться с новым, просясь наружу.

Кристалина моргнула, щекотнув ресницами ладонь, и он отнял её. Она проморгалась, и Онагосту не потребовалось её слов, чтобы понять: всё получилось — она смотрела в нужную сторону.

С Житеславом он проделал то же самое, с удивлением отметив, что тот стал покорней, доверительнее. Всё-таки хорошо, что они умели говорить друг с другом.

Лента виляла, уводя в глубину, но не пропадала, уже хорошо.

Лес, кругом сплошной лес. Куда выведет эта тропа, и тропа ли? Может, морок Лешего, сейчас как выйдут на болото или густо поросший овраг, и поминай как звали.

«Ох уж эти мне колдовские способности...»

Свежо было воспоминание, как Онагост так же ночью набрёл на яму с собачьими головами, которых по дурости принял за мертвецов. Неужели он и сейчас поведётся на происки лесных духов и даст себя обмануть? Нет, нельзя этого допустить, нельзя...

То и дело на оголённых предплечьях по жилам пробегали маленькие огненные высверки, да и выдыхал Онагост, кажется, искры огня, иначе что ещё могло мелко блестеть в воздухе? Он касался деревьев и кустов, отодвигая ветки, и те шептались с ним, кричали о своём, зелёном и летнем. Земля вторила им шелестом корней в глубине и копошением мелкой живности. Это всё с ним сотворил действительно огнецвет или что-то другое?

Впереди мелькнул свет, косые лучи просачивались сквозь деревья, будто на земле сидело рыжее солнце. Дома́? Они вышли к очередной деревне?

— Мне кажется, огни впереди это не окна домов... – прошелестел Житеслав и облизнул треснувшую губу.

Да, не ему одному так казалось. Кристалина вытянула шею, всматриваясь вдаль. С каждым шагом деревья по бокам больше плыли и искажались — коснись стволов, и пропадут, растают разводами, будто перед ними скатертью расстилалась тропа. Неужели помогал кто-то из духов? Чем ближе они проходили, тем глуше были звуки, пока невидимая пелена не лопнула, взорвавшись сотнями и сотнями мелких осколков: брызги хохота, барабанная дробь, звуки жалейки, разговоры, песни и ещё множество неразличимых звуков, сливающихся в одну внезапно накрывшую их волну. После тишины от резких возгласов и музыки зазвенело в ушах. Лента обрывалась там, у самой стены деревьев.

Они почти одновременно шагнули из леса, будто переступив через порог дома наружу. Онагост готов был заплакать от счастья: здесь оказалось так спокойно и мило по сравнению с тем ужасом, что творился на той, теперь уже выжженной стороне.

Поляна с кострами, расставленными как вздумается, приземистые столы с едой, девушки в белых рубахах и венках, парни в простых одеждах – всё, чтобы слиться с духами Нави в эту ночь. Всё, что с детства видел и любил Онагост в праздновании солнцеворота. Потому что духам не нужна защита на подоле и рукавах, не нужны яркие наряды, они хотят соединиться и отпраздновать эту ночь с людьми наравне.

К ним почти мгновенно подбежала девушка, и в темноте Онагосту показалось, что её распущенные волосы были рыжими, но нет, это скорее был тёмно-медный. Она представилась Маргой и потащила всех троих к кострам, которые даже потрескивали в воздух не зловеще. Им сразу предложили выпить, но Онагост отказался, его примеру последовала Кристалина.

Марга сидела у одного из костров и тонкой кистью расписывала лица всех желающих красной краской, да так умело, будто всю жизнь только этим и занималась – (не эта ли девица случайно разрисовывала дверь в деревне? ведь лица той он не видел). Как бы не были красивы её узоры – а именно витыми узорами эти линии и были, никакими не знаками, – все трое дружно отказались от этой затеи: хватило ягод смородины.

— Но это киноварь, – уверяла их Марга, отпивая что-то тёмное и шипящее из чарки. Но они были неумолимы.

К ней подбежал совсем мелкий мальчишка в большой рубахе и, указывая пальцем на гостей, громко спросил:

— Это что, чародеи?

— Нет, не чародеи, – извиняющимся голосом ответила Марга. – Чародеи с большими дикими глазами, а из горла у них вырывается пламя. А когда они шагают по земле, то по ней расходятся трещины, из которых льётся вода.

— Ты тоже так умеешь? – тихо, чтобы слышал только Онагост, спросил Житеслав.

— Да ты чего, с дуба рухнул? – возмутился Онагост громким шёпотом и получил в ответ смешок.

От еды, а Житеслава ещё и от браги, разморило. Говорили, что тот, кто в ночь солнцеворота будет спать, не найдёт ни счастья, ни огнецвета. Раз они нашли всё, что хотели, значит, могли позволить себе наконец заснуть? И проспать столько, чтобы наутро вспоминать всё как страшный сон.

Житеслав лёг под деревом, свернулся калачиком и заснул. Кристалина заботливо укрыла парня его же рясой. Сама осталась сидеть у костра, украдкой поглядывая то на него, то на Онагоста, решившего пройти в глубь гуляний. Кристалина разглядывала счастливые лица девушек, собирающихся пускать венки по реке, и думала. Ей ведь тоже хотелось найти любимого, чтобы кто-нибудь целовал её веснушки, гладил волосы и прижимал к себе крепко-крепко. Чтобы всё было лучше, чем у её подруг, которых она не назвала бы счастливыми: одну выдали замуж силой, вторую муж иногда бил, третья стирала руки в кровь, потому что в семье мужа было принято взваливать все дела на женщину. Четвёртая вынашивала наверное уже третьего ребёнка подряд. А пятую увезли из дома в другой город, и с тех пор о ней ни слуху ни духу. Было ли Кристалине страшно? О, да. Потому она не рвалась из семьи, да и мама не гнала, по себе знала, что лучше быть одной, но счастливой, чем с мужем, но в горести.

От скуки Кристалина захотела бултыхнуть вино в кувшине, не сразу вспомнив, что теперь не может чаровать, и очень удивилась, когда ей это удалось. Что же получается, огнецвет, за которым они так рвались, не помог? Не выкорчевал чародейские силы? Или цветок помог только тому, кто его сорвал?

Кристалина подскочила и вгляделась в разношёрстную сутолоку. Надо было найти Онагоста и предупредить.

...Перед глазами плясал яркий хоровод лиц. Звенел чей-то смех, кружили белые платья и сарафаны, пахло дымом, чем-то кислым и травами. Кто-то без конца подхватывал под локти и уводил к своему костру. От дыма слезились глаза, и от слёз цвета́ и очертания плыли, и было не различить, кто перед тобой: простая девушка или Навий дух? Сердце бешено стучало в такт музыке, по лицу сама собой расползалась улыбка, и только где-то на самом донышке разума плескалась тревога, едва слышно подававшая противный голосок – тина среди мёда.

Какая-то девушка подхватила под руки и вытянула Онагоста на поляну, куда едва доставал свет от огня. Ярко светила луна, чадили костры от вновь подброшенных трав, холодила земля, окроплённая водой, с реки ветер доносил запах тины, а от самой девушки, Марги, пахло листвой и малиновым вареньем. Она потянулась к Онагосту, чтобы поцеловать, слегка приоткрыла губы, и чем ближе было её лицо, тем сильнее тянуло ягодами и медовыми цвета с её пышного венка. Онагост крутанулся вокруг себя, повторяя за танцующими и отступая от Марги на пару шагов. А она настигала вновь. Будучи ниже его на голову, бесстыдно хватала Онагоста руками за шею, висла на плечах и всё норовила поцеловать в губы. В конце концов, ему надоели её приставания, и он, извинившись, мягко отстранил её. Марга, шатаясь и подбирая подол, ушла к своим подругам, искоса с обидой поглядывая на Онагоста.

Он постоял ещё немного, осматриваясь с бесцветной улыбкой, а потом заметил обеспокоенный взгляд Кристалины. Если она пришла сообщить ему что-то плохое, то зря. После произошедшего надо отвлечься, иначе они действительно свихнутся. А трудности подождут. Что ещё может произойти важное и опасное?

Онагост приблизился к Кристалине, взял за руки, чтобы закружить в танце – танцевать с сестрой было в разы приятнее, чем с пьяной девушкой. Только она открыла рот и попыталась что-то сказать, Онагост подхватил её и подкинул, и она взвизгнула, мягко опустилась, влекомая руками брата. Получила тычок в рёбра и хохотнула. «Ну вот, – подумал Онагост и улыбнулся, – и Кристалина наконец расслабилась».

Он увёл её немного в сторону, хлопнул в ладоши, повторяя за танцующими, и их обоих завертел хоровод, но Онагосту удалось подхватить под локоть именно Кристалину. Не хватало ещё, чтобы её утащил какой-нибудь парень и насильно полез целоваться и задирать подол. Разрисованные лица улыбались и смеялись, у некоторых краска смывалась каплями пота, и такие лица походили на оплывшие восковые личины. Онагост кружился, притопывал и размахивал руками, едва поспевая за движениями остальных. В очередной раз он закрутил Кристалину так, что она едва не упала, потеряв равновесие, а он, смеясь от её усталой неуклюжести, поймал и поставил на ноги, а затем его взгляд провалился за её плечо, и тело обдало холодным страхом.

***

Кристалина могла разглядеть своё отражение в его расширившихся зрачках. Онагост застыл посреди танцующих, и это выглядело так нелепо, что ей стало неловко под чужими недоумёнными взглядами: «Либо двигайтесь, либо уйдите из круга». Кристалина не хотела уходить и попыталась дёрнуть его за руку, повторяя за вереницей парней и девушек. Онагост чуть трепыхнулся и нахмурился, кивнул в сторону костров:

— Это он.

Кристалина всмотрелась в людей в той стороне. Хватило пары мгновений, чтобы понять, о чём Онагост говорил.

Всё такой же полный, такой же рыжий, но теперь помимо бороды на голове росли волосы, да так плешиво, будто намедни кто-то вырывал их клоками. Он скучающе изучал танцующих людей и то и дело прикладывался к чарке, которую ему услужливо наполняла красивая девушка.

Огненный чародей, которого прокляли или который проклял сам себя. Живой. Под луной, свет которой должен приносить ему боль, судя по видению.

Зоран зацепился взглядом и за них и теперь, сощурившись, всматривался в лица. Он будто силился что-то вспомнить. И ему это удалось: глаза расширились, он медленно поднялся и жестом поманил их к себе.

— Буди Житеслава, – шепнул Онагост и метнулся в другую сторону, подальше от толпы.

Кристалина побежала к дереву, под которым Житеслав дремал. Растолкала его, и тот, недовольно бурча, поплёлся за ней за круги из костров. Онагост уже ждал их, тревожно оглядываясь.

— Ни лучины без погони, – проворчал Житеслав, зевая и потягиваясь.

Онагост показал в сторону, где ещё сидел Зоран. Объяснил, что происходит, и стоило Житеславу ошарашенно посмотреть на чародея, как костёр взметнулся, закрыв Зорана и опалив парня, что прыгнул через него. Тот упал и закатался по траве, сбивая пламя. Зорана на бревне уже не было.

Кристалина не на шутку перепугалась, оглядываясь и ожидая нападения с любой стороны.

Что ему было нужно? Неужели он понял, что Онагост и Кристалина тоже чародеи? А если понял он, то могли и другие... Нет, здесь точно что-то другое. Даже Боремир не смог распознать сразу, а уж у него-то глаз был намётан. Что бы этот проклятый ни замышлял, идти к нему в пасть они не собирались — поэтому сиганули через прилесок, держа направление на полную луну, так ярко сиявшую, будто сейчас был день, а не полночь. И облака кучковались, подсвеченные потусторонним голубым.

Наверное, они добежали бы до новославской границы, если бы Житеслав не споткнулся о полу рясы и не упал, хорошо расцарапав щёку. Он громко выругался и встал, отряхиваясь. Это хорошо, подумала Кристалина, что он может двигаться. Значит, кости целы.

— Может, вам помощь нужна, котятки?

Они одновременно обернулись и застыли.

Опираясь о сосну, в нескольких шагах от них стоял Зоран. Кристалина готова была поклясться, что его глаза на мгновение мигнули жёлтым. Он ухмыльнулся и вышел из тени. Голубой свет упал на плешивую голову и руки с закатанными по локоть рукавами — шерсти на них не было.

— Куда путь держите? – осклабился он.

Онагост наступил в траву на конец длинной палки, и она поднялась прямо ему в ладонь. А перехватив повыше, он угрожающе занёс её вбок, но палка предательски загорелась, став огненным мечом. Онагост растерянно застыл, по его лицу пробежала судорога. «Да, братец, огнецвет помог, но не так, как мы хотели», — бесцветно подумала Кристалина.

Она отчётливо ощутила, что сегодняшняя ночь заберёт ещё чью-то кровь, и хотелось бы, чтобы не её и не близких. Да, плата за чародейство слишком дорога.

Глава 19

Волчонок метался и плакал, волчонок окликивал мать,

О её подвешенной тушке ему не положено знать.

Огонь подступает всё ближе, и всё ближе смерти удар,

А волчонок скулит и стирает с плешивой шубки нагар.

Онагост накидывал все больше мыслей о будущем, представляя, как станет легко, когда он перестанет быть чародеем. Они ведь могут вернуться в деревню, или уплыть за море, или поселиться прямо в пряничной деревне, или, или…

Житеслав покачал головой. Усмехнулся:

— Я бы не стал избавлять от силы. Да, живём в опасное время, но ведь она столько раз спасала. Чародейство – это же великий дар, за который многие готовы отдать что угодно!

Онагоста перекосило. Он только закончил разжигать костёр, и теперь пламя весело плясало на ветках, пожирая их. Онагост вздохнул, подтянул рукав до плеча, схватил горсть этих веток и показал Житеславу:

— Это ты называешь великим даром?

Житеслав неуверенно кивнул.

— М-м, – Онагост вернул ветки в костёр, стряхнул с руки остатки пламени, и трава под ними заискрила. – А как же бесконечный страх за свою жизнь? А как же боль? Что насчёт отсутствия настоящих друзей, ведь кто угодно может сдать тебя Белочникам? Нравится? Это ты называешь даром? – И процедил сквозь зубы: – Это проклятие.

Кристалина закатила глаза.

— Боги, опять твои трактаты о бесполезности сил…

— Цыц, женщина, – одёрнул он её и по изменившемуся лицу Кристалины, насмешливому и удивлённому, понял, что сейчас ему крепко влетит, и поспешил извиниться.

Он говорил ещё много чего, убеждая Житеслава в своей правоте, но тот был непреклонен, а Кристалину ужасно клонило в сон под бубнёж Онагоста. Откуда-то издали, как сквозь толщу воды, она слышала только шуршание волн того моря, что омывал берега Лидзении и Новослави.

За море. После всего они должны были отправиться за море, а не с этим незнакомым человеком. Уплыть на большом корабле в Лидзению, а не идти опять в лес в какое-то логово. Что же за жизнь такая настала, что ничего нельзя предугадать.

Кристалина душила бессильные слёзы, понимая, что её судьбой распоряжается кто угодно, но не она сама. Она только помощь, поддержка. Но вода всегда находит, где просочиться, вот и Кристалина найдёт, правда? Ей ничего не стоит уговорить брата оставить эту затею, развернуться и умчаться со всех ног. Что ей стоит уговорить этого упрямого, глупого и наивного человека, который в полтора раза сильнее её и по чарам, и по количеству мышц. Да ничего ей не стоит, потому что это бессмысленно и не имеет ценности — Онагост будто всё больше отдалялся от неё, и теперь большую часть решений принимал сам, не советуясь ни с кем. Конечно, очень многое с его руки решалось легко, но оставалось и то, что требовало размышлений нескольких человек. А он всё сам да сам. Глупый, наивный братец. Треснуть бы его хорошенько.

Деревья сменялись деревьями, кусты – кустами. На небо наползал рассвет, значивший конец волчьего часа. Облака окрашивались в светло-красный и золотой, ночная синева редела, и сквозь тёмное полотно можно было видеть, как ткачиха вышивает кудрявые узоры своей солнечной иглой. Красиво, не хотелось бы потерять это небо над головой. Или голову под небом, смотря что настигнет раньше: Белочники или дым горящих бед.

— Ну долго ещё? – раздражённо спросил Онагост, и Кристалина встрепенулась. – Мы-то ночью не брагу глотали, а делом занимались.

— Каким делом? – посмеялся Зоран. – В такую ночь только и делать, что беспросветно пить.

— Папоротник мы искали… – буркнул Житеслав и скрестил руки, недовольно отвернувшись.

— Папоротник… – протянул Зоран. – Дело хорошее. Нашли?

— Представь себе, – улыбнулся Онагост.

Кристалина испугалась, что сейчас Зоран сделает что-нибудь такое, от чего им всем придётся худо. Вскроет чью-нибудь глотку и вылакает кровь, чтобы сила огненного цветка перешла ему. Но Зоран лишь расхохотался, чем удивил и Кристалину, и Онагоста.

— Ну ты глянь на него, цветок папоротника нашёл! – смеялся Зоран, хватаясь за полный живот. – Да этот цветок только избранным богами может показаться, оттого его никто и не нашёл до сих пор, а те, кто говорит, что видел – брешут.

Онагост повёл бровью.

— А ты откуда это знаешь?

— Так это все чародеи с детства знают. А, – хлопнул себя по лбу, – ты же позже родился. Тебе сколько, лет двадцать?

— Девятнадцать.

— Ну вот, а ныкаться по углам искрящиеся стали как раз до твоего рождения. Ха-ха, нашёл папоротник, это же надо было такое сказать!..

Кристалина понимала, к чему Зоран клонил. Она и сама едва ли поверила бы тому, кто сказал бы ей, что нашёл огниво. Но вот этот человек шёл чуть впереди неё, живое доказательство того, что чары — это не только Навь и чародеи, а сама природа. Онагост повернулся к ней, подмигнул и улыбнулся. Кристалина расплылась в улыбке в ответ.

Как странно они смотрелись рядом, Зоран и Онагост. Один — молодой, поджарый, пышущий жизнью, а второй с сероватой кожей, плешивый, обрюзгший и будто бы… мёртвый. Будто из самой Нави выбрался.

По спине пробежали мурашки.

Чем дальше они шли, тем больше светлело небо. Под ногами хрустели черепки битой посуды, осколки зеркал, то и дело попадались выжженные места от костров, а на деревьях иногда болтались привязанные к веткам и стволам сухие мёртвые тушки белок и кротов. Житеслав хмуро осведомился, что здесь, мать вашу, творится.

— Дети балуются, – махнул Зоран и сдёрнул одну белку, повисшую на пути прямо перед его лицом. Брезгливо взглянул на неё и швырнул в кусты.

Кристалина старалась ступать осторожно, чтобы не пропороть сапоги или случайно не повалиться коленями прямо на осколки. Житеслав снял рясу и весь путь резко и часто оттягивал ткань подрясника на груди, чтобы проветрить под тканью. Даже любителю тепла было жарко, а ведь лето даже не вступило в полную силу! Порой под вечер Кристалина думала, что из сапог выльется по кружке пота, но другой обуви в походе не место.

Они вышли к широкой поляне с обшарпанной церковью в середине: пять куполов, один из них – главный – будто выжигали: чёрные проплешины, прямо как на голове Зорана. Но, что показалось Кристалине ещё больше странным – у всех маковок были обломаны кресты. И можно было подумать, что их и не было с самого начала, но нет: на местах слома остались неровные куски. Значит, кресты убрали намеренно.

Забавно.

На поляне не было людей, но вытоптана она была так, будто здесь раз в день точно проносилось стадо лошадей. Кристалина помнила, какая была земля после показного прогона коней в их деревне на весенний праздник.

Зоран был первым, с кем Онагост не спешил говорить, и потому почти всю дорогу они прошли молча. Смолчали и сейчас.

Житеслав ухмыльнулся, рассматривая церковь и старый колокол для созыва коров в десяти шагах от неё. Наверное, его веселило, что в божий дом идёт человек в чёрном божьем же одеянии, но обе эти вещи уже давно не относились к богу, и пользовались ими совсем не верующие люди.

Дверь церкви тяжело отворилась, наружу выглянул парнишка, сверкнув медными коротко остриженными волосами, и спрятался обратно.

Прежде чем пройти, нужно коснуться камня перед входом, объяснял Зоран. Тогда дверь откроется сама. Она тяжёлая и едва ли кто-то из дружинников смог бы её сдвинуть. Проще разнести церковь в щепки, и даже тогда дверь останется на месте.

Зоран коснулся камня, подождал немного. Послышался скрежет, будто за камнем, в стене церкви, перетирались куски этой самой стены. Затем прозвучал щелчок. Зоран отнял руку и подтолкнул дверь коленом, чтобы быстрее открылась. В проёме снова показался тот парень.

— Это кто? – спросил он сухо и преградил Зорану путь.

Зоран расплылась в жёлтой улыбке — у него недоставало нескольких зубов.

— Да это же я, не узнал?

Парень и бровью не повёл. Позади него вырос ещё один, и Кристалину передёрнуло: его лицо было усыпано оспинами.

— Ну тебя я как раз узнал. А эти трое?

Зоран чуть согнул спину, выставил руку ладонью вперёд, мол, сейчас всё будет. Представил по очереди каждого, дважды ошибившись в имени Житеслава (то Житемир, то Жирослав). Затем отвесил скомороший поклон и небрежно отпихнул паренька, проходя вперёд.

Первое, что заметила Кристалина — иконы: лики Промыслителя и святых — они были выжжены. Ни одного живого лица, все перечерчивали чёрные полосы и пятна. Кристалина насчитала около трёх десятков икон на стенах и некоторые — на потолке. Потом в глаза бросился грязный пол, усыпанный ошмётками кожи, шерсти, старыми листьями, землёй и леший знает чем ещё! Осколки посуды, обугленные куски дерева, чья-то грызеная туфля. Онагост поддел носком сапога коричневое полотно, и из-под него выскочила мышь, шмыгнув в угол.

— Ну, как вам, детишки? – уперев руки в бока, спросил Зоран.

Что именно, как? Пустое нежилое место, пахнущее пылью, гарью, по́том и гнилью. Со стен прогоревшей краской щерились святые, а под сводом главного купола росли кусты и наверняка гнездились птицы, судя по белым пятнам на полу. Конечно, им мало понравилось здесь, даже та захудалая церковь в лесу была краше!

Онагост скривился, кинул взгляд на Житеслава, а тот, затравленно обхватив руками рёбра, пожал плечами.

— Как-то… пусто, – уронила Кристалина, и её голос размножился, эхом отражаясь от стен.

Зоран усмехнулся и проворчал, отворяя дверь под правый крайний купол:

— Конечно, пусто. Будет тут веселье. Мы вообще-то скрываемся. А если такие как вы забредут?

— Так ты же сказал, что дверь настолько тяжёлая, что её ни один богатырь не отопрёт, – напомнил Онагост.

— Дверь да. А окна пробить запросто.

Кристалина прыснула. Вот опять на её веку хвалёная защита не работала должным образом. Прикрытие для острастки.

Боги… И вспомнить смешно, зачем они пошли. Не за общиной внезапно выживших огненных чародеев, не за местом для ночлега и даже не за знакомым, пусть и из видения, человеком, — за воспоминаниями и историями о родителях. Да, Зоран заявил, что знал их при жизни. Почему он был так уверен, что не спутал ребят с кем-то ещё? Потому что: «Ой, Кристалина, у тебя же глаза прямо как у отца, даже цвет тот же!» и «Онагост, ну тебя-то я сразу узнал, ох уж эта рыжая порода в мамкины кудри!», ну и конечно «Ваши голоса так похожи на родительские: у Онагоста на дедов со стороны отца, у Кристалины на бабкин со стороны мамы». В то время хотелось расхохотаться, слушая это всё, но попробуй переубедить Онагоста, охочего до таких историй, тем более если они касаются родителей. «Слухайце мяне и бяда вас не мине» – говорила как-то мама, рассказывая о всяких лживых баятелях. К Онагосту эти слова подходили как нельзя лучше.

Дверь открылась, и глазам предстала каменная лестница, ведущая вниз. Зоран пошёл первым, следом за ним шагнул Житеслав. Онагост приобнял Кристалину и легонько потрепал по плечу, ведя к проходу. Внизу они упёрлись в ещё одну дверь, и Зоран выругался, толкая её плечом.

Кристалина слышала про подземное государство, и это место походило именно на него, только было меньше в несколько сотен раз.

Утоптанная земля, устланная шкурами; лучины и пламенники по углам, каменные столбы, поддерживающие потолок. Было светло не только от зажжённых приспособлений, и Кристалина поняла, почему: окошки, ведущие вверх, наружу. Значит, при должной сноровке можно было отыскать их на поле. Или они были вокруг церкви.

Лавки, столы, сундуки. Женщины, мужчины и дети. Стариков тут, видимо, не держали, но и без них девушка насчитала два десятка человек.

К ним подошёл тот самый парень с оспинами. Кристалина отвела взгляд, чтобы её не передёрнуло, но взглянула снова, потому что Житеслав шепнул ей на ухо: у него нет глаза.

— А вы ещё кто? – выпучив единственный глаз, спросил парень. – Вас сюда не звали. Идите вон!

Он зачесал сальные волосы пальцами и вытер руку об штаны.

Онагост обернулся в поисках вдруг испарившегося Зорана, растерянно поджал губы.

— Нас привели. Это считается за «позвать»?

Парень же сам видел, что они пришли сюда не одни. Или там наверху был кто-то другой, очень похожий?

— Кто привёл? Я ему голову сейчас откручу.

— Я привёл. Начинай крутить.

Зоран встал за его спиной, весело размахивая какой-то палкой. Парень быстро извинился перед ним, представился Огреем, сокращённо от Огреньки, и умчался куда-то вглубь, — наверное, чтобы не прилетело от Зорана.

— Так, значит ты — чародей огня, – ткнул Зоран в Онагоста, – ты — чародейка воды, – в Кристалину, – ну а ты…

Житеслав замялся, а затем пролепетал:

— Чародей земли.

Онагост удивился так сильно, что поспешил отвернуться, скрывая улыбку.

— Здорово, – хлопнул в ладоши Зоран. – А сейчас располагайтесь, и, Онагост, мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз.

Он подмигнул Кристалине и показал Онагосту на какой-то белый угол, измазанные чужими чёрными отпечатками ладоней. Снова подошёл Огренька, опёрся на дверь спиной. Зоран сказал ему провести Кристалину в женскую часть, чтобы она могла познакомиться с хозяйками этого места. Дождавшись, когда Зоран уйдёт, Онагост погрозил Огрею и хмуро сказал:

— Хоть только пальцем мою сестру тронешь…

— Да больно надо, – проблеял Огрей. Затем с гаденькой ухмылочкой спросил: – А что, самому развеяться охота?

— Ты что сказал? – вскинулся Онагост, вмиг скинув с себя остатки дружелюбия, став похожим на дикого пса.

— Что слышал, – передразнил его Огрей.

Они бы закружились, как волки перед схваткой, переругиваясь и угрожая, но между ними встал Житеслав. Положил руку на плечо Онагосту и тихо сказал ему:

— Я не дам её в обиду. А вот собачиться сразу не надо. Не здесь.

Онагост шумно выдохнул, ещё раз стрельнул глазами в Огрея и ушёл вслед за Зораном.

Прошёл почти день с ночи солнцеворота. Всё это время Кристалина только и делала, что наблюдала из разных углов за жителями нового странного места, и одно из наблюдений ей очень не понравилось.

Зоран пил только пиво или брагу, воду ему даже не предлагали. Из-за этого Онагост внимательно обнюхивал каждую кружку, что ставили для него на столе — не хватало ещё нахлебаться какой-нибудь дряни. Житеслав же, напротив, попробовал и сказал, что пойло они готовят недурное, но решил воздержаться. Думать лучше всего на свежую голову. А Зоран опрокидывал в себя очередную кружку и продолжал делиться воспоминаниями.

— …Ты думаешь, он знахарством спасал кого-то? У-у-у, – протянул, – он только убивал. Я предупреждал, что тёмные чары оставят отпечаток. Вас, детишек, жалел. А вот как вышло. Предлагал Волеславу, чтобы я вас приютил, всё же лучше, чем под идолом умирать. Так нет же, отнёс всё-таки. Без меня всё сделал, тайком. Не хотел, чтобы я его останавливал. Ну вот и поплатился за это. Да и не только он. Смешно вышло. Ваши родители не работали в ущелье с киркой, но всё равно ведь в земле! – и неприятно хохотнул.

Кристалина поперхнулась водой и быстро взглянула на Онагоста. Тот тоже сидел в недоумении. Переглянулся с ней, коротко кивнул, что обсудит это с ней потом, и ей стало легче.

— Отец бы, наверное, гордился ими, – попытался исправить положение Житеслав.

Зоран сомнительно скривил губы.

— Вряд ли. Он ведь вообще их не любил и старался как можно скорее скинуть куда-нибудь. А что вы хотели, нежеланные детишки ведь. Мать только вашу жалко, такая женщина была, румяная, искрящаяся жизнью. А он превратил её не пойми во что. Бледная как смерть. Правильно говорят, нет хуже хвори, чем больной на голову муж. – Поднял кружку вверх. – Ваше здоровье. – И осушил до дна.

Онагост снова встретился с Кристалиной взглядом, и под сведёнными рыжими бровями сверкали удивлённые глаза. Уж не пытался ли Зоран обелить себя перед ними, чтобы заполучить уважение?

Они сидели на лавке за столом. Другие чародеи ушли по своим делам, осталась только совсем молодая девочка с грустным лицом, которая и подливала Зорану брагу. Кристалину начинало откровенно потрясывать от количества выпитого им. Но Зоран будто нарочно не показывал, насколько пьян, будто выливать в себя бочку пойла было обычном делом.

Зоран выдохнул и вытер губы ладонью.

— А что же, совсем-совсем ничегошеньки не помните о родителях?

Кристалина хмыкнула.

— Смеёшься? Мы прожили с ними едва ли пару месяцев, а должны кого-то помнить.

Она оправила юбку и постучала ногтем по столу. С каждым мигом ей нравилось сидеть здесь всё меньше и меньше. С другой стороны, куда она сейчас пойдёт? К женщинам, прядущим как в последний раз, аж прялка дымится, или детям, который кидаются друг в друга камнями и колошматят палками? О, нет, лучше к мужчинам, которые в прямом смысле были горячими. Смех, да и только. Чародейке воды здесь явно не место.

— А знаете, как ваш отец относился к чародеям? – заговорщически подмигнув, спросил Зоран.

И знает ведь, куда колоть.

— И как? – осторожно спросил Онагост.

Зоран собрал руку в кулак, на круглую часть со стороны большого пальца положил второй кулак, покрутил и, издав губами чпокающий звук, оторвал верхний кулак от нижнего.

— Вот так вот, детки.

Онагост с сомнением нахмурился.

— Но ты же был его другом. И ты чародей. Что-то не сходится.

Зоран поджал губы качнул головой вбок и сказал:

— Да, друг. Именно поэтому ко мне он относился хорошо. А к другим — нет.

— Мой отец – убийца, – заключил Онагост и потерянно посмотрел перед собой.

— Да, парень. Правда не всегда бывает сладкой, как бы не хотелось. А ты думал, что он герой, может, хотел положить вас на лучину другую на капище, а потом вернуться? Ха, смешные вы.

Зоран противно захихикал и поскрёб щетину на подбородке. И Кристалине показалось, что жилы на шее тёмные, с запёкшейся кровью. Но лишь на миг.

Ну что, заключил Зоран, поговорили о прошлом, и хватит. Пора и дела делать.

Он созвал остальных чародеев громким криком, сам вскочил на стол, и тот прогнулся под его весом. Вокруг сгрудились люди, и, надо сказать, что с первого появления Кристалины в этой яме их прибавилось на десяток точно. Она судорожно сжала, сминая, юбку, когда почувствовала, что за её спиной выросла толпа. Онагост сам придвинулся ближе, привлекая её к себе. Житеслав подобрался справа и положил локти на стол, убравшись подальше от чужих сапог сверху.

Зоран начал свою пламенную речь. Наверное, он произносил её не раз и не два, потому что она лилась просто нескончаемым поток. Либо его просто по жизни не заткнуть.

Что-то было про князя, чародеев, бунт, ночь Огнёвицы, он также не преминул упомянуть о гостях, то есть Кристалине, Онагосте и конечно же «Жито… Жите… В общем, парнишка в рясе!».

— И вот, к чему мы пришли! – провозгласил он, медленно обведя округу рукой. – Сидим, как черви, в подземелье. А мы заслуживаем большего, жизни! Во всём виновата власть. А что случается, когда недовольный народ идёт смещать правителя, м? Ну-ка, Онагост, подкинь мысль.

Онагост наморщил лоб, задумавшись, и тихо, неуверенно сказал себе под нос:

— Война?..

— Что? – нарочно крикнул Зоран. – Повтори, я не слышу!

По толпе прокатилась волна смешков.

— Война, – уже твёрже произнёс Онагост и с вызовом посмотрел на Зорана.

Зоран расплылся в улыбке.

– Ну башка, – протянул довольно.

Онагост с Кристалиной непонимающе переглянулись.

— Кто? – уточнил парень.

— Ну, башка, – постучал пальцем по плешивой макушке, – голова, то есть. Что, никогда не слышал такого слова?

— Да как-то не доводилось…

— Ну, будешь знать. Я же не совсем из Новослави, скорее, с окраины, со степняками рос с мальства.

Парнишка за плечом Онагоста усмехнулся и скрестил руки.

— Прошлая война окончилась плохо, – покачал он головой. – Хочешь истребить нас всех? Так давай созовём Белочников прямо в наш схрон, чего мелочиться.

Зоран несколько грубо объяснил ему, что, если он так хочет к Белочникам, милости просим наружу и в центр Станецка, и в довершение отпустил нехорошую шутку про его мать, но Онагост всё равно не смог до конца подавить смешок.

— Помнится, меня пообещали превратить в шакала, если я ещё раз заикнусь по поводу разгрома, – посмеялся Зоран. – Для особо Новославских, – обратился он к Онагосту, – шакалы – равно что дикие собаки. Только живут в степях.

— Так ты же и есть дикая собака! – залихватски выкрикнул кто-то из толпы.

— Но-но, – осадил Зоран, – я не псина. Я волк, правда, чуть обрюзгший, но мне это вовсе не мешает, – засмеялся отрывисто и сипло. «Как шакал».

Кто-то попросил заканчивать, потому что ужин горит. «А что у вас здесь не горело», – подумала Кристалина, вспоминая, как осторожно Онагост обращался со своими чарами.

Зоран спрыгнул со стола с другой стороны и неудачно приземлился ногами на лавку, та перевернулась, мужчина с грохотом упал вниз.

— Вот же шайтан, – досадливо выругался.

— Шайтан – это нечистый, – поспешил объяснить рыжий парнишка Онагосту и метнулся поднимать Зорана, перемахнув через стол.

А Кристалина думала только, что жаль что этот непонятный друг отца не свернул себе шею.

Уже перед сном все трое вышли наверх и, отойдя на приличное расстояние, жарко обсудили всё увиденное шёпотом. А вот он, а они, что с их одеждой, а манеры, а Зоран этот!.. — больше всего грубых и грязных слов было сказано в его сторону. Надо же, так гнусно наврать про их родителей. Они-то надеялись соприкоснуться с прошлым, узнать тайну, почему они оказались на капище, а тут такое разочарование! И главное, если они скажут, что чудесным образом нашли видение об отце, Зоран соврёт, что это ловушка для таких вот дураков. Радовало только одно – родители жили в той же деревне, Желтоворота. Значит, есть возможность расспросить жителей, вдруг кто-то ещё близко общался с их семьёй.

— Давайте я ему просто подсыплю яда, – предложил Житеслав.

Онагост дал ему несильный подзатыльник.

Пусть и шутка, но как же обозлятся все те люди внизу, над которыми Зоран покровительствует, они и мокрого места не оставят от того, кто покусится на жизнь их предводителя.

Кристалина считала, что пора было уходить, они узнали всё, что хотели, — на что Онагост укоризненно посмотрел на неё и напомнил, что не она ли случайно всё это время огорчалась, что приходится много перемещаться. Кристалина только вздохнула. Как объяснить брату, что ей было просто не по себе рядом с этим Зораном? Не послушает ведь всё равно.

Вниз возвращаться не хотелось, там душно, шумно и противно пахнет едой. Хорошо хоть готовили на огне, а не поджаривали мясо прямо в ладонях — эти могут. Люди были дикие нравом, резкие, размашистые, что ни движение – удар мечом, точный и грубый. Что ни слово – брошенная в лицо тлеющая зола. Но спуститься всё-таки пришлось, потому что две ночи подряд без сна Кристалина просто не вынесет, и так соображала туго, — потому пожелала мальчишкам доброй ночи и прошла на женскую половину к расстеленной для неё шкуре на лавке. Не земля под плащом, и спасибо.

На удивление Кристалине удалось выспаться, то ли отсутствие сна прошлой ночью, то ли обилие впечатлений так повлияли. Да и проснулась она утром весёлой и полной жизни. Хотелось выбраться наверх и творить всякие чудеса на радость детям, которые уже занимались своими детскими делами на поверхности. А ещё хотелось, чтобы никто не трогал, но её желание сразу перечеркнули залихватским: «…И сестру свою веди!».

Кристалина встрепенулась и тут же нахохлилась. Зачем она вдруг понадобилась Зорану? Неужели опять будет рассказывать небылицы про их отца? Не-е-ет, тихо простонала Кристалина, когда Онагост её сонную потащил к лестнице где она чуть не свалилась кубарем по ступенькам, запнувшись о подол сарафана, благо, Житеслав шёл рядом и успел поймать. Онагост чуть отстал от Зорана и взял её под локоть. В груди стало тепло от мысли, что она окружена такими заботливыми людьми. Наверное, это был бы предел мечтаний, но нужен дом. Который брат спалил. Теперь от воспоминания об этом становилось смешно.

Они встали перед дверью наружу. Зоран коротко объяснил, как работает её открытие: чародей будто бы оставляет что-то о себе в этом камне, что позже, при касании ладони этого чародея, отзывается теплом, нагревает железную руду в стене, и дверь поддаётся толчку. А после закрытия железо остывает и становится колом, что не даёт двери открыться. Зорана не смутило, что это работает только на чародеях огня, когда предложил девушке первой испробовать. Кристалина коснулась стены на стороне, где было зарыто железо, и ничего не почувствовала. Когда ладонь Онагоста легла на то же место, из-под пальцев поплыло чёрное пятно, будто он густо вымазал руку в саже.

— М-да, – отрывисто бросил Зоран. – Вот для водных у нас не предусмотрен проход. Ничего, сейчас что-нибудь придумаем…

Может, не надо, пропищала Кристалина. Может, нужно внять предупреждениям богов и не делать этого. «Богов на этой земле нет, кому внимать?» – ответил Зоран. Раньше Кристалина бы согласилась, а теперь поспорила бы, с их-то везением выходить сухими из передряг.

В дверь вбежал рыжий мальчишка. Кристалина так и не смогла запомнить, как кого звали, да и зачем, если они скоро снова уйдут. Зоран поймал его за ворот и притянул к себе, потрепав по макушке.

— Вот он, гордость наша, – с восхищением сказал Зоран. – Вся наша утварь им сворована. Таскал постепенно у одной и той же семьи, а жена за это мужа поколачивала, а он и не знал, чем защититься. Она думала, что он пропил всё, а он клялся, что ничего не трогал. Смешно было.

Кристалина подумала, что ей было бы стыдно перед этой семьёй, она не смогла бы подставить бедного мужика и давно уже всё рассказала бы. Чем больше она узнавала Зорана, тем более мерзким он ей казался. Поганый разбойник, и шайка огненных чародеев была не лучше, раз давно не свергла такого предводителя. Нет, отсюда точно надо уходить. И, когда представилась возможность, шмыгнула в приоткрытую дверь и утащила Онагоста.

***

Житеслав и пикнуть не успел, как дверь со скрежетом закрылась. Он замер, как напуганный заяц, только что хвоста не оказалось, чтобы поджать. Медленно обернулся на Зорана — тот стоял с одной из своих гадских ухмылок.

— А ты чего трясёшься? – спросил он и хохотнул. – Я тебя не съем.

И заставил Житеслава приложить руку к стене. Оставить след не получилось. Сначала Житеслав испугался, ведь наврал, что был чародеем земли, а потом вспомнил, что внутренности подчиняются только огненным чародеям.

Зоран задумчиво потёр подбородок.

— А ну-ка поколдуй. Железо — это ведь руда, а руда у нас в земле лежит. Давай, давай, быстрее.

И тут Житеслав понял, что пропал. Вот так и закончится его жизнь, глупо и некрасиво. Лучше бы сказал, что чародей воды, – только огонь в крови влиял на внешность, делая волосы рыжими, а глаза карими, другим чары это было не под силу. Что делать, что же делать?..

«А что бы сделал Онагост?»

Житеслав судорожно улыбнулся. В упор посмотрел на Зорана и развёл руками.

— А я не могу. Мою силу заковал знахарь.

Зоран крякнул от удивления. Почесал плешивый затылок.

— А как ты теперь?.. Ты же не чародей, получается. Обманул? – нахмурился мужик.

— Нет, что ты. Я просто не могу колдовать, но колдовство во мне есть…

— Чем докажешь? – перебил Зоран.

Чем докажет, чем докажет… Да ничем он не может доказать, глупая была затея.

— Мне нечем, – сокрушённо сказал Житеслав.

— Ну тогда пошёл вон.

Зоран подошёл к нему вплотную. Увидел на приступке у выхода кружку, поднёс к лицу и довольно хлебнул из неё. Птица, сидевшая на окне, испугалась и взлетела, и Зоран дёрнулся, хмуро свёл жиденькие брови к переносице и указал на дверь. Хотел ещё что-то сказал, но его руки задрожали, кружка почти выпала. Он поставил её на место и вытянул руки перед собой ладонями вниз, глядя на трясущиеся пальцы. «Яд?» – мелькнуло в мыслях Житеслава. Зоран судорожно вдохнул и повалился на колени, затем набок, схватился за сердце и захрипел.

Точно яд. А теперь ещё скажут, что Зорана убил Житеслав. Ужас, какой же ужас.

Зоран прикрыл глаза и перестал двигаться. Житеслав опустился на корточки и привычным хладнокровным движением приложил два пальца на жилку на шее, проверяя частоту пульса, не вовремя заметив дыхание. Ничего не понял и приложил с другой стороны как смог. Затем раскинул руки Зорана и прислонил ухо к груди.

Ничего. Сердце не билось.

Житеслав похолодел и отстранился.

Да ну нет, не может этого быть. Вот же человек дышит, вроде даже глазами шевелит. А пульса нет. Что за блажь?!

Зоран хрипло хохотнул и приподнялся на локтях.

— Что, малец, не услышал музыки жизни?

Сел и утёр взмокший лоб.

— Сдох я давно. Из-за батьки твоего друга и сдох.

Он взял кружку, понюхал содержимое и зло выплеснул в сторону, попав на ткань на полу.

— Вода, – скривив губы, сказал Зоран. – Кто-то разбавил пиво водой. А мне нельзя воду, я начинаю из-за неё гнить. Только хмельное и помогает сохраняться, – криво усмехнулся. – Засаливаюсь, как огурцы в бочке. Иначе бы ходил тленный. Мёртвый.

— Мёртвый, – поражённо повторил Житеслав. – Как же это может быть? Ты Потерянный?

Зоран часто закивал, и Житеслав подумал, что у него могла бы отвалиться голова, будь его шея гнилой.

— Но я это я, никто мою душу не заменил, так что я почти Потерянный. Но теперь уговор. Я вижу, что нихрена ты не чародей. А я нихрена не живой. Зуб за зуб, глаз за глаз. Я молчу, и ты молчи. Усёк?

Житеслав кивнул и быстро облизнул губы. Он уже знал, что не сдержит обещание и расскажет всё друзьям.

Зоран отпер ему дверь, и Житеслав выскочил как ужаленный, вдыхая полной грудью утренний воздух. Лучше, чем каменная пыль и запах немытой кожи Зорана. Он быстро нашёл глазами друзей и подбежал к ним.

— Бросили меня, чародеишки? – насмешливо сказал Житеслав.

Кристалина сидела на большом корне под деревом, обхватив голову. Онагост склонялся над ней, что-то шепча. Житеслав мельком обернулся, проверить, не следит ли за ним Зоран. И поделился новым знанием.

***

Мужчины сгрудились вокруг костра, разведённого прямо у подкопчённой стены церкви. Наверное, оттого она и была подкопчённой. Над головами свисал кусок покатой крыши, закрывающий людей от лунного света; на лицах плясали тени и блики от огня, часть людей была уже изрядно пьяна, но все продолжали сидеть – вдруг пропустят что-то интересное?

Онагост взболтал клюквенный отвар в чарке. Ещё в первый день, когда ему тайком подливали что-то горячительное в кружку, он чётко дал понять, что не пьёт ничего такого. За тот несколько грубый разговор девчонка-подавальщица получила пару прожжённых дыр на юбке, но была так восхищена Онагостом, что даже не заметила этого.

Зоран затянул знакомую песню, и несколько парней и Онагост подхватили её. Что-то о пожарах, мёртвом княжиче и шайке взбунтовавшихся чародеев.

Цикадный шум превратился в набатный звон,

Слетел с головы венец остриём косы,

И разложился из огненных строк закон,

Погибли пятеро тех, кто князьям грозил.

— Славное было время, – качнул головой Зоран. Онагост чуть скривился, когда ветер пригнал со стороны мужчины запах погребального масла, хотя сам Зоран утверждал – со слов Житеслава, – что сохраняется с помощью крепкого пойла. – Вот только баятель ошибся. Тогда чародеев было ровно десять. Не всех казнили: кто-то наложил на себя руки, кто-то сбежал, кто-то сдался сам и тогда ещё добрая стража обрила их и под платком выслала из Новослави.

— А ты?.. – спросил Онагост.

— А я затаился. Я в этом хорош, уж не сомневайся.

Онагост и не думал сомневаться. Любопытно, знали ли остальные, что он Потерянный? Вряд ли, а если и знали, то какими нужно быть дураки, чтобы терпеть живой труп у своего носа. Кристалина была права, нужно бежать. Что же тогда Онагост делал у общего костра? Всего лишь собирал самое интересное, чтобы потом рассказывать сестре, другу, детям, внукам…

Боги, какие ещё внуки? У него даже невесты на примете не было.

Краем глаза Онагост видел, как один из парней, Леб, в жёлтой рубахе с зелёной тесьмой, ловко перебрасывал четвёрку ножей, ни разу не споткнувшись и не обрезавшись. Онагост уже представил, как он, попытавшись так же покрасоваться, весело отсекает себе палец. И не один. Зоран наблюдал за представлением как наставник следит за учеником, чтобы вовремя сделать замечание.

Леб как-то странно качнулся, пропустил нож, и тот удачно упал между его ступней. Его повело, и остальные лезвия по очереди впились в землю в те места, где ещё мгновение назад находились сапоги. Сзади подбежал мужчина, подхватил парня под локти и, протащив тело до костра, мягко опустил на землю. Леб спал. Удивительно.

Онагост рассказывал о своих приключениях, конечно же, скрывая некоторые вещи. Ни к чему чужим людям знать лишнего. А людям ох как хотелось послушать про внешний мир, до которого им как Онагосту до луны. Особенно их впечатлили рассказы о дворце и тех, кто в них княжил: это Кристалина вызнала такие подробности, что даже у Житеслава горели щёки от любопытства и удивления, а подцерковные чародеи не могли знать о дворцовых делах. Интересно, как они там сейчас, его родные. Наверное, уснули в обнимку, Онагост ведь пообещал вернуться, но крупно задерживался уже несколько лучин как. Тогда приятных им снов, наверное.

– Князь, князь… – передразнил Зоран. – Всё-то у него схвачено.

Он громко поставил кружку, попав дном на камешек.

– Князь уже тогда был не в себе, – выдохнул он со злостью. – Вытворял такие вещи, что кровь в жилах стынет. Умом поехал, в общем. Говорили, это у него с детства, будто какой-то недоумок пытался его выкрасть и продать в рабство в Лидзению. Земля слухами полнится.

Зоран ещё много говорил, жарко, сбивчиво, иногда заговариваясь. Огонь зловеще высвечивал его лицо из тени. Он говорил про законы, про Белочников, про убийства и крамольные заговоры. Про гон чародеев, запреты, страхи, сотни сотен порушенных судеб. Чего именно Зоран добивался своей речью, Онагост понять не мог, но всё вылилось совершенно неожиданно для него в злость.

Да, его взяла такая злость, что он готов был испепелить целый город. Что это значит – князь сказал? Грёбаный Безсон. Решил уничтожить свои страхи, придумав бесполезные и бессмысленные законы. Он бы ещё дышать запретил. Хотелось шагнуть вперёд и огласить на весь княжий двор: «Что чародеям твои правила? Вот он я, чародей огня, стою перед тобой и пуганым народом. Спасли тебя твои законы? Удалось уничтожить Навий род?». Онагост явственно видел, как с каждым новым словом лица стражи вытягиваются всё больше, а князь багровеет и трясётся. А Онагост только громко смеётся да хвалится, как смог перехитрить старого козла, чьими рогами служил венец. А его молодая жена только и рада была бы, чтобы муж больше переживал, так он быстрее умрёт от разрыва сердца и оставит её в покое.

— Что-то скучно, – протянул Зоран.

— Так давай разбудим Леба, он нам мигом устроит представление с метанием ножей, – предложил кто-то из сидевших рядом.

— Ха, давай, – хлопнул себя по колену Зоран.

— Нет-нет, – упрекнул Огренька, – он своё уже отпыхтел. Ещё пальцы изрежет или глотку кому вскроет.

Зоран разочарованно махнул рукой, мол, какие пустяки, но спорить не стал.

— Ладно, – сказал, – война войной, а сон нужен всем.

Война. Онагост ляпнул это от неожиданности, а теперь слышит это слово по десять раз на дню. Неужели Зоран и впрямь хочет пойти с войной на целый город? Да что там город, против целого государства! Зоран — и горстка подчинённых ему людей. Смешно, конечно. Их растопчут быстрее, чем Зоран успеет открыть рот и дать команду стрелять. Или не стрелять, а разить мечом. Чем вообще он задумал бить врагов? Да и врагов ли. Ох, не нравилось это всё Онагосту.

Кто-то из парней вынес старый стяг, служивший, по-видимому, чем-то вроде подстилки для ног. Голубка в середине давно потемнела, да и сам цвет мало чем напоминал небесный голубой. Под гиканье стяг тяжёлым полотном лёг в костёр, и сначала огонь потух, а затем проел дыры на свободу в ткани. Все потешались и говорили: «Как здорово, они сожгли символ власти».

«Гори, гори ясно, чтобы не погасло…»

А Онагост смотрел на огонь и думал: зачем ему это всё? Зачем он оказался в этой церкви, с этими людьми, зачем? Он не стал чародеем меньше, принёс жуткие неудобства Кристалине и тревогу Житеславу. Куда его вечно тянет внутреннее чутьё? Онагосту казалось, в болото, из которого уже не выбраться, а только тонуть, глотать грязь и мутную воду не в силах позвать на помощь.

Онагост смотрел на стяг с голубкой, стремительно прогорающий дырами, на сизый пепел, гонимый от костра резкими порывами ветра. А видел развалины своего государства, покрытые пылью и этим пеплом. Сквозь белые кучи, как ветки из-под снега, выглядывали позвонки крыш обвалившихся домов, резные коньки, точно домовины над курганами… И чёрный дым, закрывающий солнце плотным жёстким одеялом.

Нет, как бы плохо он не относился к князю и всем княжеским законам, Новославь – его дом, его колыбель. И если кто-то задумает её уничтожить, что же, Онагост ляжет под завалы вместе с домами и храмами, или сожжёт покусившихся на государство дотла. Не пожалеет ни себя, ни чар, и пусть на него ополчится хоть вся сотня рыжих вымесков – выстоит, перехитрит, сотрёт в порошок каждого, кто этого заслужит. Новославь – его колыбель, и он готов сделать её своей могилой.

***

Женщины шуршали рукоделием и негромко переговаривались. Пахло тушёными овощами и какими-то маслами.

Кристалина пела старую колыбельную, легко раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы успокоиться. В последнее время только это и помогало. Хотелось попросить Житеслава сварить крепкого снадобья для сна, но зачем утруждать? Пока сама справляется, а травы не бесконечны.

Все мужчины в этом месте в один миг начали разговоры о войне. Просто проснулись утром и завелись обсуждать, какое оружие самое крепкое, с какой стороны подступиться к городу и много чего ещё. С чего вдруг, что Кристалина упустила, не из-за того самого вечера ведь, когда Зоран вскочил на стол и начал говорить про разгром. Спросить бы у кого, но вот уже четыре дня она не могла выцепить Онагоста из этой сутолоки, а Житеслав ничего не знал и знать не хотел. Что-то творилось, и Кристалина до головной боли пыталась понять, что. Её разрывало от чувства одиночества, от бессилия. Бессилие раздражало сильнее всего. Хотелось зарыться в мамину юбку и рыдать, как в детстве.

Но больше всего её пугала отчуждённость Онагоста. Будто они были не братом и сестрой, а случайными знакомыми. Он отмахивался от неё, как от назойливой мухи, когда Кристалина подходила с вопросами. Глядел лишь мельком, будто она была пустым местом. С Житеславом говорил чуть охотнее, но так же отстранённо и сухо. И сам он вдруг сделался весь колючим и каменным. Что же эти чародеи с ним сотворили, леший бы их всех побрал. Кристалина не знала, кем теперь считала брата, предателем? Сволочью? И мысль о побеге отсюда, поначалу казавшаяся странной, теперь была чуть ли не желаннее свободы. А Онагост пусть остаётся здесь, раз так понравилось, что аж отдалился от друга и сестры. Не нужны стали, когда появились похожие на него люди. Ах, как легко, оказывается, найти замену человеку! Так легко, что плакать хотелось от обиды и злости и от того, что…

Что она ничего не могла сделать.

Бессилие раздражает и разъедает хуже трупного яда.

И с Житеславом ничего не понятно. То был учтив и мил, то стал холоден и всё чаще пусто смотрел перед собой, почти не говорил с Кристалиной, предпочитая находиться в одиночестве. Из-за этого Кристалина думала, что осталась совсем одна, что она всех потеряла. Искала причину в себе, но не могла ничего подобрать. Это всё церковь, проклятое место высасывало силы и радость. Надо уходить и как можно скорее.

Кристалина не знала, чего хотела больше: врезать Онагосту так, чтобы из рыжей головы вылетели все ненужные, неправильные мысли, или оставить его здесь одного, чтобы понял, что такое поведение ему просто так с рук не сойдёт. Да и поймёт ли.

Девушки всё подсовывали ей вышивки с гнёздами кукушат и курицами. Кристалину воротило от вышивания, и она просто откладывала его, ссылаясь на боль в руках. Девушки только пожимали плечами.

Захотелось проветриться. Может, ночной воздух вытеснит всю дурь из головы, и сегодня она спокойно уснёт. Отдернула занавесь, отделяющую мужскую половину от женской, и увидела нескольких мужчин, сидящих за столом и что-то бурно обсуждающих. Онагост был с ними, ножичком старательно вырезал поделки из сучков. Затем оторвался от занятия, почесал висок рукоятью и прочертил лезвием круг в воздухе, объясняя что-то. Кристалина нарочно прошла медленно, зная, что мелькает бельмом на глазу в своём голубом светлом сарафане. Краем глаза наблюдала, заметит ли её Онагост. Не заметил. Так она и вышла на поверхность, юркнув наружу следом за вошедшим внутрь чародеем, и почувствовала, что задыхается от обиды, слёз и свежего воздуха. Ночь была несколько прохладной, грудь жгло. Кристалина обняла себя и отошла в сторону, запрокинула голову и стала вглядываться в небо, такое чистое, с россыпью алмазной крошки.

Церковь окружал лес, а она одна, хрупкая девушка. Если кто-то нападёт — даже не сумеет докричаться, потому что все внизу, и звук не дойдёт через толщу земли и камня. Интересно, если её изнасилуют, почувствует ли Онагост хотя бы укол совести? Или ему будет так же всё равно? А Житеслав, который несколько ночей назад укрыл её своей рясой, а сам дрожал во сне как осиновый лист. Что он скажет, сама виновата? Может, и сама. Ну и пусть на неё нападут, взрежут глотку и оставят умирать. Она больше не может, у неё не осталось сил бороться.

Когда Кристалина продрогла и захотела вернуться, вспомнила, что дверь она открыть не может. Грёбаные чародеи, даже тут умудрились ей насолить. Придётся ждать, пока кто-нибудь не захочет отойти в кусты и не выберется ради этого наверх. А пока она села на лавку у стены слева от входа, над которой не висела длинная крыша.

Ночь шуршала, щекотала травой, пела ручейком у леса. От нечего делать Кристалина чарами зачерпнула из него воды и рассеяла над крышей церкви. Послышался множественный стук, будто шёл настоящий дождь. Пара капель упала на подол. Она взяла ещё воды, потом ещё, и ещё, с каждым разом зачерпывая всё больше и рассыпая всё мельче, пока с крыши не потекли ручьи. За шиворот покатились крупные капли, и скорее ручей обмельчает, чем Кристалина успокоится. Созданный дождь – её слёзы, невыплаканные от усталости. И он расплёскивался холодной яростью и горем. И пах подпалённой горькой полынью, как её брат; кровью и облепиховым маслом, как её друг. Старым железом и кожей, как бывший жених. Сладостью пастилы из дворца, маминым пирогом с корицей из дома. Вечорками с подругами: новеньким шёлком, венками из одуванчика, медовым воском от плошки с водой для гаданий. Недавним путешествием: костром, варевом из сухих овощей, еловой смолой и тиной с речки.

Кристалина не заметила, как вышла на середину поляны, как начала кружиться вместе с водяным вихрем. Капли стекали по шее, по лицу, и она уже не различала, где заканчивалась вода и начинались её слёзы. Сарафан облепил тело, ветер пронизывал до костей, а Кристалина кружилась и тихо пела что первое идёт на ум. Вода окутывала её и была живой. Кто-то взял Кристалину за руку и потянул, и она поняла, что превратила ручьевые потоки в подобие человека, и теперь это создание танцевало вместе с ней как полюбовник, то подхватывая под локти и разворачивая, то притягивая к себе, то отпуская. Последний раз Кристалина чувствовала себя такой свободной в детстве, лазая по деревьям и срывая шишки, чтобы зарядить Онагосту в лоб самой большой и смолистой. А Леший ей помогал: отгонял лесавок, подставлял мягкую еловую ветку, чтобы не упала.

Человек из воды притянул Кристалину к себе и разбился об её грудь, разлетевшись на холодные брызги. И тогда Кристалина ощутила, что по-настоящему замёрзла, а ведь никто так до сих пор и не вышел из церкви. Что же, она здесь всю ночь проведёт?! Околеет до смерти, но, кажется, это никого волновать не будет. Всё больше она склонялась к тому, чтобы сбежать прямо сейчас в ту деревню, откуда эти рыжие мелкие поганцы тащили посуду. Да, пожалуй, так она и сделает.

Кристалина собрала воду со своей одежды и волос, сбросила капли с рук как талое масло. Высмотрела, где над лесом расплывалось облако дыма. Задумалась: стоит ли создать защиту из воды, пока ручей рядом? Отпугнёт зверьё и надоедливых духов, если те вздумают напасть.

Она замерла, когда услышала каменный скрежет со стороны церкви. Тут же кольнула мысль: сейчас её заметят, а потом нажалуются, что зазря намочила землю, утром здесь останется каша. Но Кристалине будет всё равно, она убежит так далеко, как сможет. И стоило человеку из церкви выйти на свет, как Кристалина похолодела, её всю затрясло, что не могло укрыться от чужих глаз.

Онагост прошёл до ручья, ополоснул руки. Он сидел на корточках всего в нескольких шагах от Кристалины, со спины напоминая себя прежнего, и сердце наполнилось теплом. А потом Кристалина напомнила себе, что этот человек забыл про неё, стоило только появиться кому-то чуть более интересному, чем она.

— Вечерняя прогулка? – глухо обратился к ней Онагост.

Кристалина криво усмехнулась. Надо же, кто снизошёл до того, чтобы с ней поговорить. Она развернулась и быстро прошагала к церкви. Земля всё-таки была сильно мокрой, то и дело под ногами попадались лужи, потому плеск от такой же быстрой ходьбы она услышала сразу. Но стоило чуть повернуть лицо, Онагост замедлил шаг, и тогда Кристалина обратила внимание, что рукавом он зажимал ладонь другой руки. Что, её братик порезался? – подумала язвительно. Бедненький, теперь не сможет красоваться вырезанными поделками.

— Что происходит? – несколько грубо спросил Онагост, почти поравнявшись с ней.

Кристалина закипела. С нажимом и дикой злостью проговорила:

— Это кто у кого ещё должен спрашивать.

Онагост, казалось, оторопел. Засопел и что-то пробурчал.

— Иди к своим друзьям, – не оборачиваясь, бросила Кристалина, – а я уж как-нибудь сама. Мне не привыкать. Теперь.

— Ну и пойду.

Онагост нарочно прошёл слишком близко, задев плечом Кристалину, и она выругалась, грубо его обозвав. А Онагосту будто то и было нужно.

— Какая ты уже большая стала, – елейно улыбнулся. – Даже брань вставляешь удачно.

Боги, что эти подонки с ним сделали? Где её милый брат, который гладил пчёл, рвал цветы, чтобы украсить ими волосы Житеслава, чем несказанно бесил того, но ради бесёжки это и делалось. А сейчас ни тени любви. Плеснуть бы ледяной воды ему в лицо да встряхнуть хорошенько за плечи, чтобы привести в чувства. Если надо будет, даже отхлещет по щекам, не пожалеет, лишь бы помогло.

— Что тебе надо? – холодно спросила Кристалина. Её всё ещё колотило.

Онагост протянул к ней руку, но Кристалина отпрянула, буду вместо ладони был зажжённый пламенник. Онагост повёл бровью.

— Что происходит? – снова задал вопрос, но уже несколько удивлённо и, наверное, даже огорчённо.

— Это я должна спросить, что происходит. – И сказала то, что давно крутилось в голове: – Война. Почему все болтают о ней?

Кристалина потихоньку спиной отступала к лесу, а Онагост так же медленно шёл следом. Как хищник на жертву. Скоро под ногами зашлёпала вода – ручей был близко.

Онагост фыркнул, чуть отвернул голову. Беспечно пожал плечами.

— Мы пойдём на Станецк. Я сам предложил это. Пойдём жечь Новославь. – И добавил чуть громче и увереннее: – И считаю, что всё верно. Не может быть лучше предводителя войска, чем Зоран.

Онагост зашипел, отлепляя край рукава от руки. Тут же наклонился к ручью.

Кристалина прижала ладони ко рту и с ужасом прошелестела:

— Я не понимаю, что с тобой случилось.

— И не надо понимать. Что случилось, то случилось, – грубо ответил Онагост. Он смыл кровь с ладони в ручье, и только тогда Кристалина заметила, что та была пропорота глубоко, почти до сухожилий, а кровь не переставала течь. Онагост зачесал не раненой мокрой рукой волосы назад и глянул на Кристалину. – Что не так? Нет больше Онагоста, изошёл весь на пепел и воду.

Он поднялся к Кристалине, коротко погладил по макушке и нарочно ласково сказал:

— Ну что ты, Снежка, я тебя не обижу.

— Ты стал злым, – со слезами прошептала Кристалина, шарахнувшись от него на полшага.

— О нет, сестрёнка, ты ошибаешься, – Онагост жутко улыбнулся, – я всегда таким и был.

Кристалина готова была разрыдаться от страха и какого-то омерзения к брату. Что с ним стало? Зачем он связался с этим Зораном. Боги, надо было ещё тогда вмешаться и не дать Онагосту себя увести. В носу защипало, Кристалина хотела утереть слёзы, но не успела, те уже предательски покатились по щекам.

Онагост вдруг обнял её сбоку и, не давая выбраться, приник к самому уху, горячо зашептал:

— Ты думаешь, я совсем дурак безголовый, да? Не вижу, что творится? Да на большом шесте я вертел все его порядки и задумки. Грёбаный душегуб даже сам не знает, на что идёт. – Он нежно погладил её по волосам. – Прости, что напугал, но здесь нельзя по-другому. Стоит только зазеваться, как нас вышвырнут или уничтожат. Прости, – повторил Онагост и поцеловал Кристалину в висок.

Он отстранился, оставив горячее ощущение после хватки, и Кристалина шмыгнула носом, прокручивая слова в голове.

Всё это – игра. Просто хорошая игра. И на самом деле она себя накрутила, напридумывала лишнего. Не может человек измениться так быстро, ну никак.

— Я за тобой на поверхность пошёл. Тебя долго не было, волноваться начал. Ещё прошла так медленно, будто нехорошо стало.

Кристалину затрясло от гнева и дикой радости.

— Ты, значит, всё видишь! – Несколько раз ощутимо ударила его мыском чуть ниже колена. – Падла, видишь и молчишь!

Онагост айкнул и зашипел, потирая отбитое место.

— Больно вообще-то! – возмущённо нахмурился.

— Больно! А мне не больно?!

Глаза заволокло пеленой слёз, но Кристалина стёрла их рукавом. Хватит, приказала себе. Нарыдалась уже, ничего путного это не принесло.

— Конечно слежу. Не хватало тебя потом ловить в чужом храме в обносках.

— Какой же ты…

Кто? Остолоп, дурак, скотина, кем она обзовёт его на этот раз?

— Как бы ты меня сейчас не назвала, но я для нас стараюсь, — выдохнул Онагост.

Он снова расцеловал её в висок и сильнее прижал к себе, поглаживая большим пальцем между лопаток.

— Что с рукой? – наконец спросила Кристалина.

Онагост отмахнулся: нож соскочил с дерева, пройдёт.

А ведь она только что едва не сбежала. Выйди Онагост чуть позже, так не нашёл бы её наутро. Какая же дура. Дура, дура, дура. Всегда мысли иду вперёд здравого смысла, всегда сначала делает, а потом думает.

— Подожди, – насторожённо сказала Кристалина, – нож соскочил. Но ты вышел ко мне. И всё это в один миг. Врать ты мне не будешь, значит… – Её посетила нехорошая мысль. – Ты что, совсем дурак, да?

Онагост смущённо хихикнул и потупил взгляд.

— Ну мне нужен был повод срочно сбежать наверх. И чуток не рассчитал, нож наискосок рассёк и вглубь пошёл. А ещё теперь внутри у двери красуется кровавая ладонь.

— Ты и в самом деле дурак, – пихнула Кристалина его в плечо.

— Нет, не дурак, а…

Он с умным видом повторил слова, которыми Кристалина обозвала его у церкви совсем недавно, и Кристалина покраснела. Онагост посмеялся и потрепал её по макушке.

Глава 20

— Вы куда, навьи твари дери вас, оба пропали?!

Житеслав выглядел не на шутку взбесившимся. Это не могло не радовать – Кристалину тревожил его пустой взгляд, устремлённый в одну точку. Она бы больше пожелала видеть человека злым, чем опустошённым и безликим.

— Я уж грешным делом стал думать, что вы решили сбежать и оставить меня на растерзание в этой псарне! – продолжал шипеть Житеслав.

— Ты потише про псарню-то, – посоветовал Онагост, – иначе серьёзно чья-то пасть сомкнётся на твоей шее.

— Смотри, чтобы моя на твоей не сомкнулась, – огрызнулся Житеслав и обхватил себя за плечи.

Житеслав опёрся на стену возле окна, посмотрел на лес. Кристалина погладила его между лопаток. Кому как не ей знать, каково это, чувствовать себя брошенным.

— А мы могли бросить? – осведомился Онагост.

— Не знаю, – раздражённо ответил Житеслав и прижался щекой к макушке Кристалины, которая положила голову ему на плечо. – Мы знакомы всего ничего, может, решили избавиться, как от груза.

— Ой дурень, – бросил Онагост.

Дурень не дурень, а всё же таки почти каждый об этом задумался. Наверняка между ними уже образовалась нерушимая связь, и теперь даже мысли у них были одни на троих.

Онагост вдруг криво усмехнулся. Наклонился и тихо зашептал:

— А сбежать нам и не удастся. Если подадимся в бега, нас из-под земли достанут и выпотрошат. Посчитают предателями. Мы теперь все скованы одной цепью тайны этого места.

Житеслав длинно выдохнул.

— Это могло быть всё подстроено? – спросил. – Заманили в ловушку.

Онагост пожал плечами. Кристалина решительно выпрямилась.

— Я предлагаю написать письмо княгине и…

— И попросить у неё помощи.

Они одновременно повернули головы в сторону второй двери, напротив той, что вела в подклет. Онагост сокрушённо и испуганно обхватил голову руками. Житеслав юркнул к другому окну, а Кристалина так и осталась стоять, закусив губу.

Перед ними стоят Леб.

— А вы рассчитывали, что одни такие? – спросил он, вскинув тонкую рыжую бровь. – Князь, справедливость, сжечь… Только кому нужна такая справедливость, построенная на крови и пепле.

Кристалина удивлённо выдохнула. И это-то человек, который так же, как и остальные бегал за Зораном хвостом!..

— У меня там внизу, – поспешил объясниться Леб, – будущая жена. Так он знаете, что сказал? Была моей – станет общая. И смеха ради содрал с неё платье.

— Так почему ты всё ещё здесь? – с недоверием спросил Житеслав.

Леб вскинул на него влажные по-оленьи большие глаза.

— Так вы же сами сказали. Тех, кто сбегает, они убивают. – Потёр шею и отвёл взгляд. – Были такие. До сих пор помню, как тогда воняло кровью из леса.

Житеслав подошёл ближе.

— Кто ещё с тобой заодно?

— Да почти все, – заверил Леб. – Знает-то об этом вся наша чародейская семья, но есть некоторые, кто считает такое положение дел правильным. Мы не стали их переубеждать, а то ещё пожалуются Зорану. И не знаешь, что он за это сделает.

Значит, думала Кристалина, здесь все играли примерных подданных, а на деле вон как оказалось. Если обиженных большинство, почему же они не свергли такого паршивого предводителя? Запугал, небось.

— Дела надо делать, – засуетился вдруг Леб. – Но вы об этом больше ни с кем не говорите, ладно? Можете не на того нарваться.

Он не стал дожидаться ответа и шмыгнул вниз по лестнице. Гулким эхом отдались его шаги.

***

Кристалина переглянулась с Житеславом, когда сверху донёсся звон колокола. Того самого для созыва коров. Дети бесятся? Да нет, детей в последние дни стало будто бы вдвое меньше, ушли даже троерождённые мальчишки с родимыми пятнами на предплечьях, зато прибавилось мужчин и женщин, поголовно незнакомых. Да сколько, леший бы вас побрал, здесь проживало чародеев?!

Как по команде (хотя почему «как») в церковь хлынули все рыжие люди, которые находились снаружи. Колокол звенел ещё какое-то время, пока последний чародей не вбежал в дверь подклета. Будто скот согнали.

Зоран, как и до этого, стоял на столе. Только теперь смотрел на всех с гордостью, как мать смотрит на сына, принёсшего с войны победу.

— Ну что же, пришла пора мне поведать вам кое-что. – Поправил пояс, причесал пятернёй бороду. – Впереди нас ждёт великое! Нас ждёт война.

— Да мы это уже поняли, – ворчливо крикнули из толпы, и по комнате прокатилась волна смеха.

Зоран скривил уголок губ. Хлопнул себя по бедру, призывая слушать.

— Ну допустим. Только надо бы кое-что прояснить. А точнее, показать, что я сделал. Мужчины, женщины, детишки. Вы думали, что будете сражаться одни? Что мы пойдём на город своими силами? – Усмехнулся. – Я написал письмо одному человечку, и он обещал прислать нам целую рать – угадайте, кого? – Белочников!

Судя по внезапной ледяной тишине, никто не был рад. Кристалина даже не знала, было ли ей жаль людей, беспрекословно доверяющих Зорану, или она больше склонялась к тому, что каждый заслуживает то, на что потрудился. Трудились эти люди явно не себе на благо.

— Кристалина, а ты ведь вполовину Белочница!

Кристалина, удивлённая внезапным вниманием, подавилась воздухом и сипло выдохнула:

— Чего?!

Первая мысль, самая жалящая: Зоран откуда-то вызнал, что какое-то время она была при дворце. При Боремире. Боги, как бы он сейчас чего лишнего не сказал. А ведь в самом деле могли донести, его верные псы где только не гуляют, а земля слухами полнится!

— А того, – ответил Зоран, – что водные чародеи поначалу использовались в охоте на огненных. – У Кристалины отлегло. – Они хорошо искрящуюся воду с заклинанием мешали. Но водные быстро смекнули, что это предательство, потому свои места покинули. И за это их выжгли тоже. Кровожадное у нас государство. Но мы это исправим, да, ребята? – обратился он ко всем, кто сидел здесь.

Под чужой смех Зоран поведал всё, что придумал. Выдвигаться хотел чуть раньше рассвета, а направление держать – на Станецк. На терем. Поджечь его, выцарапать огненными когтями князя и княгиню, а потом казнить обоих так, как казнили искрящихся все эти годы: жестоко, с позором. На подспорье у него была целая рать Белочников, которым тоже надоело таскаться и выполнять бессмысленную работу. А то нашлись и те, кто не считал чародейство грехом. И вот весь этот горящий отряд свергнет власть, а потом…

— А потом сожжём Новославь!

Онагост чуть сощурился и неуверенно, медово произнёс:

— Да-а-а…

Зоран грозно свёл брови и с видом мальчишки, правила игры которого не хотят слушать, спросил:

— Ты что же, считаешь моё предложение плохим?

Онагост сделал самый невозмутимый вид и сказал:

— Нет, что ты, сжечь государство — это так весело и мудро!

И похлопал глазками и чуть надул губы как делала Кристалина. Она прыснула и чуть не свалилась, согнувшись в приступе смеха. Брат использует её же оружие против мужчины, ну не чудно́ ли? А потом взглянула на Онагоста и поняла, что тот сам едва сдерживал смех, покраснев от напряжения и старательно гася улыбку.

Кристалина наклонилась к Онагосту и прошептала:

— Ты с ним как с ребёнком, – хохотнула тихо.

— Так он же и есть ребёнок, – так же тихо объяснил Онагост, – только большой. Как младенцы бывают пухлыми и лысыми, так и он.

Зоран глотнул немного вина, покатал его во рту. Откашлялся и снова обратился:

— Кто-то ещё желает быть осуждённым или осмеянным?

Тишина, и Кристалине в ней отчётливо слышался стук своего сердца и частое от волнения дыхание Житеслава.

— Что ты скажешь насчёт прихода нового бога, о котором все толкуют? – спросил кто-то.

Зоран сначала непонимающе заморгал, а затем хохотнул. Спросил, кто это сказал, но не услышал ответа.

— Бога, – сказал пренебрежительно. – Откуда бы ему взяться? Баб на торгах наслушаетесь, а потом бред несёте.

— А если бы он был среди нас, что бы ты ему сказал? – спросил вдруг Житеслав.

Зоран замолк, раздумывая. Оглядел толпу чародеев.

— Сказал бы… Сказал, что пусть решит мою судьбу так, как я этого заслуживаю.

— Даже если убьёт? – не унимался Житеслав, и Кристалина дёрнула его за рукав.

— А есть, за что? – грозно спросил Зоран и тут же рассмеялся. – Всё-то у вас шуточки не смешные.

Кто-то из толпы посмеялся вместе с ним. А Кристалине стало не до шуток. На что Житеслав намекал? К чему подбивал Зорана? Испугаться возмездия? Да чхать он хотел на угрозы. И тут же Зоран подтвердил её размышления.

— Наказания я не боюсь. Я и есть наказание для всех, кто пошёл следом за властью, которая только губит.

Настала очередь Онагоста возмущаться. За простых людей он радел как за семью. Даже если эта семья была готова вонзить нож в спину, узнай кто-нибудь о происхождении скрывающегося чародея. Доложат на его дом Белочникам, и всё, не станет соседа, с которым делил хлеб и соль, прыгал через костры на праздниках и пахал землю. А кто-то и венки плёл и через них целовался с подругами, чтобы женская дружба была крепче.

— Онагост, – вдруг обратился Зоран, и улыбка на лице Онагоста тут же погасла. – Дружище, а ты далеко не убегай, у меня для тебя есть важное задание. Самое важное из всех важных заданий.

— Началось, – буркнул Онагост.

Кто-то позади вдруг начал биться в припадке. Его то пробирал дикий смех, то плач.

— Нас всех, всех погубят эти бешеные княжьи псы! И война, мы всё умрём всё равно, нам не жить! Лучше убейте меня сразу! – вопил мужик, извиваясь на полу.

Его начали успокаивать, мол, всё в порядке, чего ты выдумываешь, а ну поднимайся, не пугай людей. И Кристалина вспомнила, что именно этот мужик рассказывал, что его мать при нём запытали, а брата заживо скормили свиньям Белочники. Но Кристалина не чувствовала к нему ничего, кроме брезгливости и желания, чтобы скорее заткнулся.

— Пропустите, только я могу его успокоить!

Вперёд выбилась дородная женщина. Схватила откуда-то с пола у стены железную палку, закинула её на плечо и игриво улыбнулась, растолкала людей. Мужик, заметив это, встрепенулся и закрылся руками, тут же став тише воды ниже травы.

— Уберите её ради всего святого!.. – взмолился сквозь сжатые у лица руки.

— Ну, что я говорила? – победно подбоченившись, проголосила женщина, и все стали ей хлопать.

Онагост ушёл за Зораном, наверняка опять разрисовывать карты. Когда же от него отстанут, ворчала Кристалина себе под нос. Надо как-то помочь. Что она может сделать?

Взгляд снова вернулся к мужу и жене, которая всё ещё угрожающе потрясывала палкой перед его лицом и что-то невесело ему внушала. А мужик только прижимал руки к лицу и безмолвно мотал рыжей головой.

Кристалину посетила неприятная мысль, от которой поначалу она отмахнулась, а затем рассмотрела ближе. Дико улыбнулась.

Ну конечно. Она поможет, обязательно поможет.

***

Туман стелился к ногам мутной завесой. Где-то попадались куцые островки травы, а на тонких веточках кустов будто остались клочки чьей-то одежды. Красные, синие, белые, серые льняные… Взгляд в небо ничего не давал: окантовка кучевых облаков светилась жёлтым, как цветы куриной слепоты. Где-то за ними наверняка прятался месяц, такой же тонкий и изогнутый, как серп. Или игла, которой Житеслав сшивал раны. Из дымной округи вырисовывались деревья, и Онагосту захотелось, чтобы на каждом их узловатом пальце-ветке оказалось по внушительному перстню. Впереди трещал костёр, и возле него даже был человек. А у его колен – колыбель. И он осторожно раскачивал её.

Внезапно поднялась метель, бросила искры льда в глаза, и Онагост слепо заморгал. А когда метель стихла, он стоял уже у светового круга, отбрасываемого огнём. И тень на земле, теперь припорошённой снегом, то вырастала, удлиняясь, то сгибалась в наклоне. И чем ближе Онагост подходил, а шаг его был как назло очень медленным, тем яснее огонь освещал лицо человека. Белую бороду с нитями седины, нос с горбинкой. Чёрный плащ, на светлых штанах – бурые пятна крови. И вокруг ногтей была запёкшаяся кровь. Дрожащей рукой он немного опрокидывал колыбель на себя, шептал еле слышное «простите-простите-простите…». Онагост наклонился, заглядывая в лицо незнакомца, заранее чуя сердцем, кого увидит, и сердце не обмануло.

Заметно постаревший, с сединой у висков, но всё же его отец. Волеслав. Имя начиналось на выдохе и им же заканчивалось. Он не обращал на Онагоста никакого внимания, и парень заглянул в колыбель. Два небольших свёртка в тёмной ткани, явно дети, но лица закрывал край холстины. Отец как по указке откинул ткань, и Онагост увидел два маленьких черепа. А внизу, видимо, были их костяные тела.

— Я не виноват, не виноват, – шептал Волеслав, и слёзы катились по его лицу, заливая тонкие морщинки. – Так было нужно. Простите…

Онагост не знал, нужно ли ему было его утешать. Вроде и кровный родитель, но всё же таки незнакомый. Решившись, Онагост положил ладонь ему на плечо, и только тогда Волеслав поднял на него глаза. Чуть прищурился, будто силился вспомнить, и снова отвернулся. Покачал головой.

— Я не хотел, чтобы вот так… – Всхлипнул. – Они же совсем маленькие. Мои. Я не убивал, слышишь? – обратился он к Онагосту.

Онагост кивнул: слышу.

Волеслав поднёс ладонь к его щеке, прижал и большим пальцем погладил. Онагост только молчал.

— Я не убийца, – повторил отец. – Я не убийца, ты слышишь?

Онагост слышал, но не понимал, что от него хотят. Волеслав спустил руку ниже, крепко сжал плечо.

— Помни об этом, Кошик, – проговорил отец и снова отвернулся к колыбели.

— Я не Кошик, – наконец сумев разлепить губы, сказал Онагост.

Волеслав удивлённо на него посмотрел и расхохотался.

— А кто же ты? – спросил. – Ты — судьба. И двойное имя не собьёт тебя с пути. Будь ты хоть Кошиком, хоть Онагостом. Судьба иномирного гостя. Вот что это значит.

Онагост откашлялся, но слова снова застряли в горле. А Волеслав взял его за руки и сказал:

— Я не убийца. Помни об этом. И она, – ткнул куда-то за спину, и Онагост увидел вдали женский стан с растрёпанными длинными кудрями, – она тоже не убийца.

— Ты ведь никого не убивал, – прошептал Онагост, и Волеслав закивал.

— Никого. Спасал. И тебя спас. И Лунь. Я всех спас.

— Лунь, – повторил Онагост, с трудом понимая, что отец говорил о Кристалине.

— Одного только оставил умирать, но то не моя вина. Очередь за тобой.

Волеслав бережно погладил правый череп, и Онагост только сейчас заметил на нём короткие рыжие волосы. Ветер подул так резко, что Онагост прикрылся рукой, задыхаясь от порывов, а когда вновь открыл глаза, ни костра, ни отца уже не было. Только одинокая женская фигура вдали стояла, скрестив руки. Онагост метнулся к ней, перейдя на бег, но расстояние не становилось меньше. И пока женщина сама не сделала пару шагов вперёд, туман плотно закрывал её, а сейчас расступился. Всё, что увидел Онагост – огненные волосы, усталые глаза, губы в кривой усмешке. Она не открывала рта, но Онагост слышал её голос.

— Ты сильно вырос. Перед тобой несколько дорог. Когда нужно будет принять решение, не оступись. Огонь в крови не погаснет, но может расплавить. А я буду ждать.

— Что? – попытался крикнуть Онагост, но не услышал себя. А мать пропала.

Пропал и туман, и светящиеся облака.

Проснувшись, Онагост долго смотрел вверх в темноту, слушая бешеный стук собственного сердца.

Что это сейчас было? Отец с ним говорил? И мать? Они живы? Их можно найти?

Ему захотелось прямо сейчас подорваться и бежать. Кажется, он даже знал, что это за место с костром… Наверное, если бы Онагост умел перевоплощаться в животное, то был бы рыжим псом, бешено носящимся по миру. А Кристалина большой совой.

Лунь. И Кошик.

Если это не очередной ужасный сон, который выдал его воспалённый от тревог разум, то у них были первые имена. А такой сон ведь и нарочно не придумаешь! Значит, с ним говорили родители. Но мертвы ли они? Мертвецы обычно молчат, но их голоса слышно, а молчала только мать…

Онагост сел и тряхнул головой. Не хватало ещё всякой дурью мозги забивать.

Люди спали, посапывая и храпя. Житеслав лежал на соседней лавке и беспокойно хмурился во сне. Любопытно, видел ли он свою мать во сне, или только в лесу, когда безумие брало верх? Надо будет расспросить утром, поможет понять, кто и что хотел сказать Онагосту на самом деле.

И было ли это посланием или игрой больного сознания.

***

Кристалина уяснила одно: сначала думай, потом делай. И она очень хорошо подумала. Даже слишком. Настолько слишком, что мысль лечь с Зораном на одно ложе перестала казаться полоумной. Что только не сделаешь ради родного брата.

Они уединились в дальнем углу, отведённом только для Зорана. Здесь не было старых сундуков, только две скамьи, приставленных друг к другу боками, чтобы спальное место было шире. Узковатый табурет, на котором стояли кувшин с вином и две затёртые чарки. В миске около Зорана лежали яблочные дольки. Кристалина стянула одну и медленно перекатывала в пальцах, уже липких от сока. Она сидела на расстеленной на земле шкуре, а Зоран раскинулся на скамьях, поджав под себя ногу.

— Ну, – хлебнув из чарки, невесело хмыкнул Зоран. – Для чего ты здесь?

Кристалина выдавила самую милую из всех своих улыбок и чуть сощурилась.

— А отчего бы и не поболтать перед сном. – Покатала вино по стенкам чарки и понюхала, едва не скривившись. – Ты так много времени проводишь с моим братом… Я начала задумываться, что ты нашёл себе любимчика. А про меня забыл. Но так нельзя, – подняла на него глаза и взмахнула ресницами, – мы с ним одно целое. Неразделимое.

Кристалина расправила складки подола.

— Я бы хотела стать к тебе чуточку ближе. Даже чуть больше чуточки. Всё-таки друг моих родителей, а не замечаешь меня совсем.

Она склонила лицо, чтобы Зоран не увидел, как её передёрнуло от собственных слов.

Зоран заинтересованно дёрнул бровями и провёл костяшкой кулака по губам. Его взгляд гулял по Кристалине сверху вниз, замирая на узорах от шеи до пояса и краях рукавов. Кристалина неловко шмыгнула носом, и Зоран дёрнулся, будто его вспугнул звук.

— Так значит, ты хочешь стать ближе, – ласково проговорил он. – Ну давай попробуем. С чего бы ты хотела начать?

Кристалина только этого и ждала.

— Я бы хотела рассказать сказку.

Зоран насмешливо хмыкнул.

— Мне? Сказку? И этим ты хочешь меня сразить?

— Да, – кивнула Кристалина. – Потому что эта сказка про тебя.

Зоран откинулся на стену, смерил её долгим взглядом, и Кристалине начало казаться, что его глаза проваливались внутрь черепа, как глубокие бездонные ямы. Он недовольно улыбнулся одной стороной рта и кивнул.

Кристалина настроилась на тихий вкрадчивый голос и начала, баюкающе растягивая слова.

В лесу жило много зверей, но среди прочих выделялся маленький рыжий волчонок. Он ни с кем не водился кроме таких же как он. А ещё его не жёг огонь. Пламя лишь гладило его шерсть, и на местах, где проходили огненные руки, шерсть окрашивалась в рыжий. Другие звери не желали иметь с ним дело из-за его рыжины. Вскоре волчонок понял, что его боятся, и собрал всех своих друзей на совет.

«Мои верные звери, – говорил волчонок, – вы же не слепцы, вы же видите, как меня уважают. Так сделайте меня своим главой».

И звери стали называть волчонка князем. Венец ему сплели из берёзовых веток, но тот оказался велик, и князь гордо носил его на шее, как знак великой власти. Вскоре его подданные начали расти. Приходили новые, а старых забивали за предательство. И новые звери быстро присягали на верность. Они также творили бесчинства, так же стращали других зверей. Пока в один день всё не изменилось…

— Вот если эта сказка обо мне, давай на этом месте и закончим. – Зоран широко зевнул и разлёгся на скамьях. – А то в конце таких историй кто-нибудь обязательно умирает.

Кристалина усмехнулась.

В отряд пришли новые звери, бесстрашные. Они послушали всё, что творилось в этой стае, махнули хвостами и собрались уходить, но их не пустили, пригрозив распоротыми брюхами. Ничего не оставалось делать зверям, кроме как притвориться, что им хорошо живётся возле князя.

— Погоди, – прервал Зоран и насторожённо замер, – я, кажется, и в самом деле слышу волков.

— То ветер воет, – ласково пояснила Кристалина, – не думай об этом.

Пока князь делал свои волчьи дела, звери придумывали, как убежать от него живыми. Может, заманить в ловушку? Нет, тогда на них набросится вся стая. Отравить и подстроить всё так, будто никто не виноват? Вычислят и сожрут. А просто унести ноги нельзя. Но что-то ведь надо было делать. И тогда главный из тройки зверей придумал попросить помощи у кого-нибудь посильнее.

В ночь он отдал богам душу на время помощи, а взамен попросил спуститься кого-нибудь из них на землю. И выбор богов пал на Морану. Она разлилась по траве лунным светом, а затем обратилась высокой нагой женщиной. Ей не нужен был меч или яд, чтобы избавиться от князя. О нет, она пользовалась вещами куда страшнее.

Когда князь был особенно уязвим, Морана призвала души всех зверей, что когда-либо погибли от лап правителя и его подданных. Души выли и скреблись в окна, заползали в щели и стояли у лежанки волчонка, глядя на того перекошенными мордами, щёлкая искривлёнными пастями, и с клыков на землю падали тёмные бусины крови. А волчонок выл и звал на помощь, ещё не подозревая, что всех его друзей выпотрошили и вздёрнули на ветках прямо над логовом. Ему казалось, что венец на шее душил, а вокруг него кружились огненные высверки, простреливая тонкими искрами насквозь. И вся его шерсть тлела.

Зоран чуть дёрнулся, сквозь сон прошептал:

— Я вижу тени. Они пляшут…

Вскоре от волчонка остались лишь белые кости, да и те рассыпались на рассвете. Не стало больше, кому стращать зверей в округе. А отмщённые тени распались на золу и дым, унеся с собой историю волчьего князя.

Когда Кристалина закончила, Зоран уже крепко спал. Она тихо хихикнула в кулак.

Всё получилось как нельзя лучше. Кристалина боялась, что им может кто-нибудь помешать, но все были заняты своими делами, а Житеслав пообещал задержать Онагоста. Она сильно рисковала, когда выбрала быть жертвой, а не подспорьем. Но кто не рискует, тот не пьёт вино с подмешанными сонными травами. Житеслав постарался сделать всё незаметно, Зоран не отличил снотворное от настоящего пойла по вкусу. Дело оставалось за малым. Вмешать в это же вино яд и оставить до утра. А когда Зоран проснётся, обязательно захочет выпить. Тот отвар, который Кристалина добавит в кувшин, нельзя смешивать с этими сонными травами, они останавливают дыхание, единственное, благодаря чему другие принимали Зорана за человека.

Кристалина достала пузырёк с зеленоватой жидкостью и откупорила пробку. Тихо приблизилась, чтобы не разбудить Зорана, и приложила тонкое горлышко к краю кувшина, осторожно переливая.

Занавесь резко отдёрнулась, и Кристалина чуть не выронила пузырёк. Ну всё, её заметили и сейчас прирежут. Красиво кровь прольётся на ложе, окропит рубиновым дождём.

— А теперь тихо отойди от кувшина ко мне.

Это был Онагост. Слава богам. Сердце подпрыгнуло от радости. А Житеслава она потом побьёт.

Кристалина вздохнула. В пузырьке осталось ещё немного отвара, но хватит и того, что уже в вине. Она повиновалась и с самым спокойным лицом подошла к Онагосту. За его спиной она увидела Житеслава и погрозила тому кулаком, прошептав, что она с ним сделает позже. Понадеялась, что он прочтёт по губам.

Онагост подошёл к Зорану, несколько мгновений смотрел на него, а затем подхватил кувшин и вышел, поманив за собой остальных. Уже на поверхности выплеснул вино в кусты и обернулся, смерив и Кристалину, и Житеслава долгим взглядом.

— У меня просто нет слов, – сказал он наконец.

— Нет слов, как благодарен нам, правда? – ухмыльнулась Кристалина и утёрла губы.

Онагост вдохнул и как-то странно на неё посмотрел. Выпрямился.

— А вы там чем занимались? – вдруг спросил.

— Я ему сказку рассказала, – беспечно ответила Кристалина.

— Сказку? – уточнил Онагост. – Это теперь так называется?

Кристалина почувствовала, как у неё вытянулось лицо. Житеслав притворно откашлялся позади Онагоста.

— Ты как вообще к такому умозаключению пришёл? – скривилась Кристалина. – Совсем крыша набекрень съехала?

— Я не…

— Думаешь, – перебила, – ты только отошёл, а я уже к мужикам в постель?

Было видно, что Онагост старался сохранять спокойствие, но на последних словах его передёрнуло. Небось представил эту занимательную картину, которую он, видимо, хотел застать, когда врывался. Онагост досадливо зашипел – этому наверняка у Житеслава научился – и швырнул кувшин в сторону. Тот глухо ударился о землю, не расколовшись.

— Да к тебе у меня вопросов нет, – сказал Онагост, и Кристалина возмущённо на него уставилась. – А вот Зорану я не доверяю. Не тот человек, с которым я хотел бы видеть тебя наедине.

Кристалина сжала кулаки.

— Да я честно сказку ему рассказывала! Ты думаешь, я врать буду?!

Онагост только поджал губы и сел на землю.

— Не прощу себе, если с тобой что-то случится, – зашептал. И продолжил уже громче: – А если бы он вздумал тебя покалечить? Или вместо меня зашёл бы этот Огрейка или кто-нибудь ещё. Здорово, правда, обнаружить тебя утром растянутой между деревьями и истыканной ножами и не только во все места? Прекрасное зрелище, всегда этого хотел.

Тяжело вздохнул.

— Вы, когда делаете что-то даже если в тайне от меня, думайте головами, что будет после. Себя не жалко, хотя бы меня пожалейте. Я не хочу больше никого хоронить.

— А кто хочет, – подал голос Житеслав. – Может тогда втроём мозгами пораскинем, как быть. Мне не особо нравится здесь находиться. Вам, думаю, тоже. И уйти мы не можем, как оказалось. И как поступить?

— Война будет со дня на день, – буркнул Онагост. – Там его и прикончим. Никто и не заметит в этой суматохе, от чего Зоран умер.

Житеслав подхватил его под мышками поставил на ноги, как котёнка. Онагост удивлённо поднял брови от такой наглости.

— Война, война… – пожурил его Житеслав. – Ты скоро с ума сойдёшь с этой подготовкой.

— Да какая там подготовка, – махнул рукой Онагост. – Посчитать, сколько дней займёт поход на Станецк. Они даже оружие не собираются брать! Хотят с голыми руками пойти. А почему сразу не с голыми задницами, чтобы все ослепли?

— Ты думаешь, война это так просто, как порты надеть? – хмуро спросила Кристалина. – Люди годами всё выстаивают, придумывают решение. Собирают защиту. Ищут поддержку.

— Именно поэтому я считаю Зорана просто ужаснейшим тупицей, – заключил Онагост.

И когда пришёл день войны Онагост не изменил своим словам.

***

Вышли, как Зоран и хотел, раньше рассвета. Вмиг опустевший подклет церкви стал казаться ещё более чужим. С собой не взяли ни оружия, ни припасов — надеялись отпраздновать победу прямо там. И на что только Зоран надеялся. Одной удачей тут не обойдёшься.

Сколько бы Онагост не испещрял карты углём, сколько бы не перерисовывал линии снова и снова, всё равно не смог проложить самую лёгкую и быструю дорогу. Тут одно: либо без происшествий, либо в лучшем случае за пару седмиц оказаться в Станецке. А Зоран хотел всё и сразу. И не слушал Онагоста, когда он говорил, что нужно больше подготовки, нужна броня. Даже самый сильный чародей ничто перед опытным воином с мечом или кистенём. Разве же ему было до этого дело?

И вот сейчас Онагост смотрел на пустоту церковного подклета, а в груди сворачивался ком недоверия даже себе. Что он станет делать, когда война хлынет и на него? Он ведь даже на лошади толком ездить не умел, а с мечом обращался скверно. Тоже мне мужчина.

Наверху люди ждали прихода обещанных Белочников, разминались, будто прямо сейчас собирались идти в бой. В самой церкви остались только Кристалина и Житеслав, да Зоран топтался у входа. Он даже не стал закрывать дверь, чтобы вышли все до единого. Заметив Онагоста, он оживился и даже не дал слово сказать Кристалине и Житеславу, как уже поманил его к другой двери. Легко отпер её, толкнув плечом.

За ней не было спуска, только лестница наверх, к куполам. Онагост беспокойно переглянулся с Кристалиной и шагнул в темноту. Из окна на стене, почему-то занавешенной старой тканью, играли рыжие блики и полосы от внешних пламенников. Зоран стоял в тени, скрестив руки, и над ним висел единственный нетронутый образ Промыслителя.

— Мы что, в кумирне? – с недоверием спросил Онагост.

— Всё верно, – кивнул Зоран. – Ты будешь делать подношение богу, и я буду делать подношение богу. Но-о-о… – Он немного помолчал. – Есть одна загвоздка. О которой ты узнаешь позже. А может, и не узнаешь, как пойдёт.

Зоран беспечно развёл руками. Онагост уже подумал, что не зря он просто притворил дверь – через щель Кристалина и Житеслав хотя бы услышат, что здесь будет происходить.

— Как говорят в Станецке: будешь баню эту помнить до новых веников, – осклабился Зоран.

— Я тоже знаю одну поговорку, – кивнул Онагост. – Овца всю жизнь боялась волков, но зарезал её пастух, с чьей руки она ела.

Зоран вскинул брови.

— Ты это к чему?

Онагост бесцветно улыбнулся.

— Узнаешь потом. Или не узнаешь, как пойдёт.

Зоран шутливо погрозил ему пальцем.

— Всё-то ваши шуточки, всё-то ваши шуточки…

«А я и не шучу», – с презрением подумал Онагост.

Зоран поднял на него лицо, серьёзное, как никогда.

— Твой отец меня предал, ты знал? – сказал будто бы невзначай, и Онагост напрягся. – Подсунул мне клочок пергамента со своим сраным про… заклятием. Мучаюсь теперь вот. Но ты ведь не такой, – прошелестел доверительно. – Ты не убийца, как твой отец.

Онагосту не нравилось это всё. Как и не нравилось, что от него что-то хотели, но упорно ходили вокруг да около.

— Ты сказал, что добыл цветок папоротника, – всё так же тихо и хрипло говорил Зоран. Кивнул: – Это уважаемо. Если не враньё. Он может излечить любой недуг. Наверное, даже вернуть к жизни.

Глаза Зорана нехорошо блеснули. Он приподнял рубаху и снял с пояса топорик. Отсвет от лезвия больно полоснул по глазам.

— Мне нужно всего лишь немного твоей крови. Совсем капельку. Острого ножа я, увы, не нашёл, так что не пугайся. Царапну, только и всего.

Ничего больше не спрашивая и не дожидаясь ответа, Зоран подлетел к нему, схватил за руку и, неглубоко надавливая, оставил небольшой надрез на тыльной стороне большого пальца. Онагост хотел было его оттолкнуть, но отвлёкся, когда заметил, что из раны, как пар от котелка с кипятком, просочилось рыжее сияние. Зоран смотрел на него как заворожённый, затем порезал свой указательный палец, начал шептать что-то на незнакомом языке и быстро поднёс палец к ране Онагоста.

То, что случилось в следующее мгновение, Онагост мог бы описать как «не рой другому яму», раз сегодня они вспоминали поговорки.

Зоран заверещал, да так высоко, будто кабана загнали в угол. Вверх от пальца, которым он коснулся раны, потекла чернота, вязкой жижей покрывая предплечье и приближаясь к локтю. На истошный крик прибежали Житеслав и Кристалина. Житеслав, увидев в руке скорчившегося Зорана топор и кровь на ладони Онагоста, выхватил у первого оружие и рубанул Зорана выше плеча. Всё, что было ниже, даже не успело упасть, как тут же растаяло и обвалилось на пол уже мягкой гнилой плотью, чёрной и зловонной, как душа хозяина.

Зоран отдышался, оскалился, метнулся к Онагосту, но его сбила с ног Кристалина. Он снова попытался подняться, хватаясь единственной рукой за голубой подол, но получил удар в шею и затих.

— Вы трое, – прохрипел и рассмеялся, пуская чёрные пузыри изо рта, – обвели меня вокруг пальца. Не рассчитывал я, что вся моя любовь к детям старого друга так обернётся…

Зоран закашлялся, сплёвывая смоляные сгустки.

— Ты обманывал нас, и мы отплатили тебе тем же, – с презрением сказал Онагост.

Зоран неловко поднялся, опираясь на стену, согбенно встал. Глянул на них волком и обиженно произнёс:

— Я никогда не врал…

— Наш отец не убийца, – настойчиво продолжил Онагост. – Я видел его во сне. Он сам сказал мне об этом.

Зоран выдохнул через рот и расхохотался, чуть покачиваясь и сгибаясь.

— Да ну полно врать, – почти прорычал он и утёр рот плечом. – Кто к тебе приходил? Волеслав? Это ты сейчас придумал? Ха-ха-ха, как смешно, какие вы все пустобаи. – Щёлкнул зубами. – Как и ваш отец.

Кристалина усмехнулась. Взглянула на Онагоста, коротко кивнула, и наконец выдала то, что они долго держали в тайне:

— А ещё мы видели видение. В церкви. Ты тогда вырвал пергамент у нашего отца и под луной зачитал заговор. А луна услужливо одарила тебя шерстью и волдырями. Неудачно всё вышло, правда?

Она до треска дёрнула его за ворот рубахи, вытаскивая Зорана на лунный свет. Под голубым покровом на шее и лице проступила свалявшаяся рыжая шерсть. А Зоран вывернулся и юркнул обратно в тень, смотря затравленно, как волчонок в ловушке.

— Отец говорил тебе, что не хочет нас никому отдавать. А ты утверждал обратное, – шипела Кристалина, вероятно готовая вырвать Зорану лживый язык. – Ты получил всё заслуженно.

— Ваш отец предатель! — проскрипел Зоран. — Он кинул меня, когда мне нужна была помощь! Кидал, когда я предлагал ему спастись! Но нет, в крови взыграла отцовская любовь. Где он теперь? В земле? А я здесь, я живой, – ударил он себя кулаком в грудь.

— Едва ли, – хмыкнул Житеслав.

— Там за стенами, – указал Зоран в окно, – собирается отряд чародеев, которые разнесут в пух и прах вас и всю Новославь. Они убьют и вас, и всех, кто пошёл против.

— Убивать людей бесчеловечно, не ты должен решать их судьбу! – крикнула Кристалина и влепила ему пощёчину.

Зоран брезгливо потёр щёку.

— А человечно выгонять людей из домов и жечь на площади? Казнить так изощрённо, что кровь стынет в жилах — это человечно?! – Обратился к Онагосту. – Давай, сожги меня, пронзи мне сердце в такую славную ночь! Ты же убийца, как и твой отец.

— Я не убийца. И отец мой даровал только жизнь. – Онагост по-птичьи склонил голову. – Твоя беда, что тебе досталась смерть. Ты говорил, что хочешь, чтобы бог дал тебе того, что ты заслуживаешь? Так пусть же мёртвые боги взбеленятся до того, чтобы забрать своё.

— Было бы, что забирать, – хмыкнула Кристалина и подкинула на ладони камень с пола. Наигранно цыкнула и покачала головой. – А ведь мы думали, что ты хоть чего-то стоишь.

— А что ты хочешь, сестрёнка? Проклятому доверять нельзя, – выплюнул Онагост.

Зоран встрепенулся, когда ему вновь напомнили о пожизненном увечье, о его ненавистном прозвище.

— А ты прозорлив, малец, – ощерился он. – Я хотел стать живым, хотел. Ты сын своего отца, в тебе знахарская кровь. Родить вашей матери помогала ведьма в сердца леса. А ещё ты нашёл цветок папоротника, великое огниво. Самая подходящая живительная сила. Мне нужно было только немного твоей крови, а дальше жизнь из тебя перетекла бы ко мне! Хочешь меня убить, да? Но ты в одной узде со всеми нами, – прохрипел. – Если я умру – умрёшь и ты, таков закон.

Онагост похолодел, когда понял, что чуть самовольно не отдал жизнь за этого подлого ублюдка.

— Твои законы на этой земле не имеют веса, – прорычал Онагост. – И твои вымески мне ничего не сделают, потому что им так же плевать на тебя, как и тебе на них.

— Врёшь! – взревел Зоран.

Онагост обвёл комнату рукой.

— Посмотри вокруг. Ты видишь хотя бы одного из них здесь?

— Они сражаются за меня!

— Они сражаются за свою жизнь, – спокойно сказал Житеслав. – Ты им зачем? Построил всех вокруг себя, чтобы облизывали со всех сторон. Чем ты лучше князя?

— Я дал им кров и надежду! Я был для них опорой! – кричал Зоран, брызжа чёрной слюной.

Кристалина покачала головой.

— На гнилой подпорке дом долго не простоит, – сказала тихо. – Её нужно пропитывать, иначе развалится от воды. – Она говорила, и каждое слово становилось громче, словно удар в бубен. – А ты насквозь гнилой. И шее твоей пора бы переломиться!

Кристалина сорвала со стены занавесь и накинула на Зорана. Житеслав захватил ткань снизу, держа у ног и не давая Зорану вырваться, а Кристалина затянула на месте шеи ожерелье из бус. Крепкое, подумал Онагост отдалённо, иначе бы неловко вышло, порвись оно в самый ответственный миг.

Зоран замахал руками, захрипел, и если бы Онагост не врезал ему по роже, то Зоран обязательно расцарапал бы чью-то другую. На месте удара по ткани поплыло чёрное пятно, сильнее запахло гнилью.

— Мерзавцы! Твари! – захлёбывался, хрипя, Зоран.

Онагост ударил его под дых, зажёг на ладони огонь и прижал к груди Зорана. Тот завизжал, стал вырываться сильнее. Тело под тканью засветилось, будто все жилы с гнилой кровью наполнились самым настоящим огнём. Послышался шкворчащий и булькающий звук. Житеслав отпустил его и Зоран повалился вперёд лицом. Он жёстко приземлился на каменный пол, и из-под ткани полетели ошмётки. Ткань стала площе, будто человек под ней размазался от удара. Впрочем, так оно и было.

Зоран умер.

Онагост слабо улыбнулся и хмыкнул, не веря глазам. Он что, опять отнял у кого-то жизнь? У него задёргался глаз.

— Боги… – выдохнул Житеслав, когда поднял край ткани. Под ней действительно не было тела, только бурая каша и чёрные кости. Прямо как у русалок. – Я даже проверять не буду, и так ясно, что это больше не сможет жить.

Снаружи бушевало пламя, кричали люди.

— А теперь, – мрачно сказала Кристалина и выразительно указала на окно, – пора гасить восстание.

***

Что творилось снаружи, Кристалина назвала бы концом света. Здесь собрались и чародеи, и разгневанные Белочники в своих чёрных одеждах, от одного вида которых Кристалину затошнило. Слава богам, среди них не мог стоять Боремир, иначе пришлось бы тратить все силы, чтобы сперва отбиться от него.

Огонь был всюду, и те отсветы на стене в церкви были ещё цветочками. Вся поляна полыхала, а среди огня мелькали тени редких коней и людей с мечами – (Кристалина усмехнулась: Белочники пришли не помочь, а всё-таки убить неугодных), – вспыхивали новые удары. То и дело до Кристалины долетали чьи-то крики боли, и она готова была молиться, чтобы это кричали от вложенного в удар усилия, а не смертельной раны. Смерч Онагоста казался детской шалостью по сравнению с этим ужасом.

И небо – рассветное, безбрежно-алое, с багряными всполохами туч. Дурной знак.

Справа полыхнуло, и Онагост закрыл собой Кристалину и Житеслава. Из огня выбежала девушка, роняя сгустки пламени, а из спины у неё хлестала кровь. За ней следом понёсся Белочник, лишь мельком взглянув на них троих.

Слева лязгнул меч о меч.

Что-то взорвалось совсем рядом.

Их отбросило ударом. Кристалина приложилась затылком о что-то твёрдое и, открыв глаза, увидела Житеслава. Она быстро вскочила, всё ещё чувствуя тяжесть в голове, и нашла Онагоста шагах в пятидесяти от неё. Он чуть покачивался, прижимал руку к правому боку. Видимо, тоже ударился. Подбежать к Онагосту им не дал новый виток пламени, брошенный кем-то из чародеев, и Кристалина узнала Огрейку. Тут же толкнула его в огонь, сама не зная, на что надеясь, но что-то это должно было дать. И увидела, как его одноглазую голову проломило лошадиное копыто. Сквозь шум она не могла различить, но, казалось, услышала этот хруст костей. Её передёрнуло. Огонь всё больше раздувался, и Кристалина только сейчас заметила, какое же было чёрное небо, и даже не от дыма, а будто само по себе. Таким оно не было даже зимой в безлунную ночь, а ведь сейчас летнее утро! И только отсветы сияли в вышине, и всё звенело, шипело, глухо ударялось и кричало. И Онагост мелькал вдалеке, отражая выпады двух Белочников. Один из них повалился на землю стал сбивать с себя пламя, второй покачнулся и целиком угодил в огонь.

Кристалина, задыхаясь от напряжения, собрала всю воду, что смогла, и расставила маленькие шары над местом, где виднелся Онагост: готовилась тушить огонь.

— Ты сможешь определить, когда всё зайдёт дальше положенного? – прокричал Житеслав ей в самое ухо.

— Я не знаю! – крикнула ему Кристалина едва различая собственный голос. Подумала немного: – Смогу! Но Онагост не глупый и хорошо обращается с чарами! Думаю, это не зайдёт слишком далеко!

Откуда-то появились стрелы, и Кристалина выругалась сквозь зубы. Ещё этого не хватало. Один раз ей пропороли бок, больше она не хотела. Житеслава трясло, да и её саму тоже. Они стояли в центре ревущего пекла, жались друг к другу как к последнему безопасному пристанищу. Щёки горели от огня, по спине градом катился пот, а глаза жгло от то и дело взрывавшихся неподалёку огненных шаров.

Огонь вмиг поглотил Онагоста, Кристалина даже не успела заметить, когда именно он пропал. А пламя взвилось, закружилось. От него потянулись длинные языки, точно лезвия косы, раскрутились, устремились вверх. Одно из лезвий вгрызлось в чёрную небесную твердь, и облака раскололись, посыпались тёмные осколки с редкими вкраплениями звёзд. Деревья у кромки леса начали сочиться кровью, истекая тёмной жидкостью на землю. А земля вдруг пошатнулась, застонала. Люди упали, кто повалился на меч, сразу заколов себя, кто угодил лицом в пламя.

Огонь на поляне танцевал, вихляя то в одну сторону, то в другую. Из того места, куда шагнул Онагост, валил густой дым, будто полыхала земля у болот. Воду Кристалина растеряла при падении, не смогла удержать, но даже упавшие водяные шары не сумели затушить пламя.

Смердело палёной плотью, землёй, кровью, чем-то противно-сладким. Вокруг бушевали сражения, а Кристалина жалась к Житеславу, крепко держа за предплечье, чтобы он не сбежал сражаться, иначе ищи потом среди груды сгоревших тел.

Люди заверещали так пронзительно, будто их проткнули заживо тысячами иголок. И Кристалина поняла, почему: пламя из центра разрасталось, поглощало всё больше пространства, и все, кто находился близко, рассыпались пеплом. Становилось так ярко, что хотелось закрыть глаза, и как бы Кристалина ни прикрывалась рукой, чтобы видеть хоть что-то, всё равно зажмурилась.

Вспышка, и Кристалина подумала, что ослепла и оглохла. Не сразу, но появились слабые звуки, а затем и свечение спало, открыв взору чистый лес, сгрудившийся вокруг церкви. Слишком близко сгрудившийся…

Ярко сияло солнце, щебетали птицы.

Кристалина ахнула. У деревьев были вырезаны лица. Прямо как в Роще скорби. Все выжившие Белочники и чародеи просто застыли на века в деревянной шкуре. Но больше всего её напугало не это, а единственный ствол без листьев со знакомым лицом. И присмотревшись, Кристалина поняла – это даже не ствол, а самый настоящий идол. Идол её брата.

Онагост застыл с прижатыми к груди ладонями, чуть склонив вперёд голову, закрыв глаза и умиротворённо улыбаясь.

Сердце болезненно сжалось, лёгкие свело судорогой, желудок скрутило дикой болью. Житеслав испуганно отшатнулся от идола, а затем приблизился вновь. Коснулся его рукой. Ухватился крепче, потому что ноги подкосились, и его повело в сторону. Негромко позвал, и Кристалина не узнала его голоса:

— Онагост. – Затем откашлялся, похлопал идол по щеке и сказал уже громче. – Онагост! Ты меня слышишь?

Кристалина замерла, не в силах оторвать взгляд от спокойного деревянного лица.

Её Онагост, её брат застыл со всеми вместе. Навсегда.

Навсегда, било в висках набатом, навсегда, навсегда, навсегда…

Она очнулась от своего сухого всхлипа и кинулась идолу на шею, рыдая, зовя по имени и прося очнуться. Предлагая обмен: Кристалина больше никогда не скажет про него и слова плохого, а Онагост сейчас растает и станет человеком. Станет ведь, правда? Братик, ты вернёшься? Правда ведь?!

Кристалина оставляла мокрые следы от слёз на его щеках, целовала в скулы, в родинку, в лоб. Ничего. Никаких признаков жизни.

Стало трудно дышать. Кристалина, наверное, оглохнет от своих стенаний.

Почему не она, боги, почему Онагост. В нём было больше жизни и огня, чем в ней, это она должна была стать деревянным изваянием, а неё её брат. Как же боги несправедливы. Ну почему так всегда, почему.

Житеслав тоже что-то лепетал под боком, обнимал её вместе с идолом. И, кажется, плакал.

Вот и всё, думала Кристалина. Теперь только лечь рядом и упокоиться как подношение.

Да за что же им это всё?..

На поле брани тонким покрывалом падала тьма уходящего за облака утреннего солнца.

***

Онагост всё смотрел, как бы пробраться к своим, но сбоку на него набросились люди в чёрных одеждах. Белочники, мать их леший побери. Он узнал бы их даже в кромешной темноте. Один повалился довольно быстро, сражённый огнём, у второго Онагост догадался забрать всё тепло из тела, и Белочник вмиг обмяк. Пламя Онагост пустил в вышину, и оно неудачно попало в уже бушевавшее на поляне зарево. Огонь вдруг взметнулся и захватил Онагост, будто обнял и притянул.

Всё было ярким, жёлтым, рыжим. Одежда не загорелась как и в прошлый раз. Онагост попытался раздвинуть огонь, чтобы уйти, но тот не поддавался, будто был сделан из камня, а не тепла. Становилось всё жарче, из-под земли повалила чернота, отгораживая Онагоста от внешнего мира, и остались только гул огня и ползущая клубящаяся тьма.

Его окружила плотная завеса дыма. Казалось, он увидел людей… Или не казалось? К нему будто тянулись руки со всех сторон.

— Да он же совсем мальчишка! Сосунок… – прохрипел вдруг женский голос, и Онагост вздрогнул, огляделся.

— Не справится. Оплошает, – прорычал мужской.

— Ты ошиблась и в этот раз…

— Я знаю, что делаю, – прозвучало где-то над головой.

— Но его отец натворил бед!

— Его отца и мать я сохранила, спасла и мальчишку, и девчонку. И даже третье дитя. Его место среди нас. Всё так, как надо…

На мгновение молния высветила дымную руку с когтями, и после шипящего громкого «Мальчишка!» она растворилась. Что-то происходило, кто-то говорил, но Онагост не мог ничего различить. Будто громко шептались на незнакомом наречии.

— Да кто вы такие, – под нос сказал Онагост.

— Мы?! – прогремело так, что Онагост вжал голову в плечи. – Мы те, к кому взывают, когда больно. У кого просят пощады и благословения. Кто правит всеми, и кто считается предателем вот уже два десятилетия. Но вы глупы, – женщина рассмеялась, – это не мы ушли. Нас прогнали. Одна Морана осталась, попрала гордость.

Онагост сглотнул, глядя вверх, но ничего не мог рассмотреть. Только густой серый дым, дым, дым…

— Но всё равно звали нас. И дозвались!

Прогремел гром, сверкнул грозовой высверк, и наконец Онагост рассмотрел нечёткие лица среди дыма: мужчины и женщины. Они молчали, но кто-то из них всё же говорил, будто даже не размыкая рта.

— Тебе дали благословение все, от кого оно было нужно. – Кто-то свистяще вздохнул. – Леший, Богиня рек. Я, Богиня жизни, и Морана, ещё тогда на капище, когда твой отец…

Онагост понял. Ему не нужно было слов.

Леший… Наверное, из-за цветка папоротника – а ведь и впрямь Зоран сказал, что он показывается только благословлённым богами. А Богиня рек… Боги, неужели, когда он просил тогда в лесу защиты, окунаясь в реку, заговор был на самом деле на?.. С другой стороны, оно ведь и к лучшему, выходит.

— Приветствуем тебя, Онагост, новый бог!

Онагосту вдруг стало нехорошо. Мир закружился, в глазах помутнело, а дышать стало труднее. На миг он испугался, что опять начинается приступ, а потом вспомнил: нет, не может этого быть, он же исцелился.

Дымные стены зашатались, в ушах застучала кровь. Сознание сузилось до одной мысли, пустой и вместе с тем животрепещущей: где-то там его ждали Кристалина и Житеслав.

Онагост выдохнул и закрыл глаза.

И всё померкло.

Тишина была оглушающей, темнота – ослепляющей. Пахло чем-то нагретым, как ткань от печи. Онагост не чувствовал ничего, кроме этого запаха. Потом слабо начал пробиваться еловый дух, почему-то железо – кровь? мечи? – и совсем отдалённо – сирень.

Он ощутил под собой мягкую землю, будто она выросла сама, осторожно подхватывая из воздуха. Его усадили, и тогда в уши хлынули звуки.

Лес. Как же Онагост успел соскучиться по нему, будто пробыл в небытие несколько лет.

Глаза он открыл не сразу, наслаждаясь пением птиц, шуршанием крон и ветром. А открыв, увидел перед собой Кристалину и Житеслава, спящих у подножия какого-то идола.

Онагост умилился. Его пробрала такая нежность, впору хоть разорвись.

— Проснись! – позвал он сестрёнку.

Онагост не услышал собственного голоса и перепугался. Попробовал растормошить Кристалину, но рука не почувствовала прикосновений. Сердце на миг замерло.

— Кристалина, слышишь меня?! – крикнул он зло и испуганно.

Кристалина наконец дёрнулась, что-то пролепетала и медленно села, раскрыла глаза. Ей понадобилась пара мгновений, чтобы понять, что к чему, и Кристалина прижала ладонь ко рту, широко улыбнулась.

— Живой, – прошептала. – Живой! Это был сон!

Она вскрикнула и метнулась к Онагосту, заключив его в крепкие объятия. Онагост посмеялся и обнял в ответ, так крепко, чтобы она почувствовала всю братскую любовь, вдруг возникшую в его сердце. Житеслав тоже сел. И смотрел на него хмуро, с недоверием, то и дело кидая косые взгляды за его спину. Кристалина вдруг тоже замерла, медленно отстранилась. Осмотрела Онагоста, провела по рыжим волосам, коснулась щеки. Указала подбородком куда-то за него:

— Гостенька, что это?

Оборачиваясь, Онагост вздохнул. В нескольких шагах от них стоял деревянный идол, и на нём было высечено его лицо. Да и само тело было его же, но будто укрытое сзади плотным плащом.

— Значит, это был не сон, – прошептала Кристалина и уже по-другому взглянула на брата. А затем сказала строго, как всегда делала мама: – Онагост, я требую объяснений. Немедленно.

От него всегда требовали объяснений, с самого детства, потому что он всегда вытворял вещи, понятные только лишь ему, и теперь Онагост знал, почему. Почему думал не о том, делал не то, жизнь у него не такая, как у остальных? Ему просто не место на земле, среди живых. И зовут его Онагост, что означает нездешний, иноземный гость. Он просто гость в этом мире, вот и вся правда.

И теперь… он стал богом, наверное. Встал на своём место. Но это ещё предстоит проверить, полубогов никто ведь не отменял, а раз Онагост всё ещё мог ходить по земле, значит, ясно всё с ним.

Он прикрыл глаза и прислушался. И Онагосту показалось, что его чары, теперь плотные и лёгкие, как жар от костра, распростёрли языки и ленты, окутывая каждый уголок леса, деревень, городов. И он снова ощутил себя частью этого мира, будто растворился в воздухе. И так он ощущал себя не раз до этого, пугаясь, что умирает.

Онагост рассказывал это всё, а Кристалина слушала и с сомнением хмурилась. Житеслав только глубоко вздыхал, сидя с ней рядом. И Онагосту стало так хорошо и спокойно, а глядя на близких людей сделалось тепло. Они все есть друг у друга, и это главное.

Кристалина всё спрашивала, что да как. Да, он может приходить на землю. Да, он видел богов, они говорили друг с другом о том, что… Нет, мёртвых он поднимать не умеет, – пока что. В обязанности его входит следить за людьми и порядком, налаживать жизнь, помогать всем без исключения. Да, Промыслителя не существует, его выдумал князь. Нет, Боремира он не видел, зато…

— А наша мама жива!

— Что?.. – неверяще спросила Кристалина.

— И Житеслав об этом знал. Ух, представляю её лицо, когда ты вернёшься и всё ей расскажешь!.. — улыбался Онагост.

— Ты! – взвизгнула Кристалина и пихнула Житеслава. – Ты всё знал и молчал!

Она начала бить его руками и ребром кулака. Житеслав зашипел и айкнул, отклонившись от неё.

— Больно вообще-то!..

— Вы! Вы оба! – ткнула пальцем Кристалина в парней. И сказала, едва не плача: – Предатели. Один умер, второй молчит обо всём. Вы меня в могилу хотите свести. Бестолочи.

Онагост сочувственно погладил её по вздрагивающей от всхлипов спине.

— Ну тише. Сама посуди, если бы он рассказал, то всего этого не случилось бы.

— Правильно, – со злостью плюнула Кристалина, – не случилось бы. И ты был бы жив, и дом бы отстроили как и положено. И всё было бы хорошо. Но надо же было нам найти тебя! – толкнула она Житеслава, и тот, устав от этого, встал и прислонился к дереву, наблюдая из-под полуопущенных век. Чуть обернулся к стволу, щёлкнул мужика, заточённого в липу, по приплюснутому носу на деревянном лице.

Онагост недовольно сжал губы.

— Так, – выдохнул, – давай без рукоприкладства. Ты, наверное, не понимаешь, но так правда было нужно.

— Что значит «наверное»? – вскинулась Кристалина. – Ты же теперь бог, так давай, распознай, понимаю я или нет.

— Кристалина! – возмутился Онагост.

А Кристалина расстроенно пнула камень, и он отлетел в ноги идолу. Тут же кинула испуганный взгляд на Онагоста, проверить, не стало ли ему больно. Но что Онагосту станет от камня, кинутого даже не в него? Ему, может, вообще никогда больше не будет больно.

— Ты мне теперь кто? – спросила Кристалина хрипло. – Брат или бог?

Онагост чуть задумался.

— Брат. И друг, – кивнул Житеславу, и тот подошёл ближе, с подозрением косясь на Кристалину. – Для остальных буду помощником и покровителем. Получше Промыслителя, – гадко хихикнул. – Я смогу приходить как и раньше, но не всегда в человеческом обличье. Если не человеком, то буду просто везде и нигде одновременно. Такие дела.

«И такие времена».

Кристалина сокрушённо покачала головой.

— Что мне теперь делать? – Указала на Житеслава и прокричала: – Что нам теперь делать? Онагост, ты… Я… Я ненавижу тебя! Ты всё испортил!

Она прижалась к Житеславу и разрыдалась.

Онагост обнял их сбоку, поцеловал Кристалину в висок.

— Я тоже тебя люблю, сестрёнка, – прошептал ей. – Я буду рядом в первое время, обещаю. И маме ничего не говорите, я сам объяснюсь.

Он уложил Кристалину спать, и теперь пришла её очередь переживать, что Онагост пропадёт навсегда, когда она проснётся. Но он заверил, что не уйдёт и сопроводит до дома.

Когда Кристалина уснула, он повернулся к Житеславу. Тот сидел как большая нахохлившаяся птица. Онагост попросил, чтобы Житеслав берёг себя и Кристалину.

— И кто ты теперь? Бог? – Житеслав скривил губы. – Ты мёртв или жив?

— Скорее жив, чем мёртв, – весело отозвался Онагост. – Но я всё равно не могу постоянно быть в человеческом теле. Хотя, может, со временем буду гулять по земле как и раньше. А пока так, лишь на время.

Житеслав не переставал хмуриться и с каждым мигом мрачнел всё больше.

— Даже не знаю, что хуже. Не иметь рядом тебя совсем или знать, что ты где-то есть, но не мочь даже прикоснуться.

У Житеслава на глаза навернулись слёзы, и он поспешил их утереть, но Онагост опередил и горячо обнял его. Сколько слёз они пролили на троих, и целая река не сравнится. Нащупав в кармане его рясы височные кольца, Онагост достал их и показал Житеславу.

— Скажешь Кристалине, что с их помощью она сможет меня звать. Конечно, я и без них приду, но это придаст ей уверенности на первое время.

Житеслав кивнул и шмыгнул носом. Потёр покрасневшие глаза. Онагост посоветовал ему лечь поспать хотя бы пару лучин, и Житеслав послушался. Разморённый слезами, он быстро уснул, приткнувшись к Кристалине.

Онагост и сам прикрыл глаза, чувствуя себя невесомым, будто растворился. Онагост обещал не уходить, но разве же он уходит? Так, лишь оглядывает окрестности. Вдруг найдётся что-то интересное. И даже с закрытыми глазами он видел весь мир, чувствовал каждого человека, что у него на душе и где требуется помощь, где нужно подлатать мир, чтобы не мешались Навь и явь. Чувствовал, что наступают новые времена, правильные. И Новославь воспрянет ото сна, он был в этом уверен.

Эпилог

858 год, лес подле деревни Желтоворота

Месяц ревун

— Вот такая история, ребята.

Мальчишки восхищённо вздохнули. Кто-то присвистнул. Среди детей, сидевших у ночного костра, не нашлось ни трусов, ни ябед, иначе бы сразу помчались доносить родителям: в лесу, близко к деревне, ночует чужак.

— Ну дела-а, — протянул малец, сидевший ближе всех к путнику. — И что, прямо богом стал?

— Богом, богом, — согласно качнул головой чужак, и рыжие волосы упали ему на лицо.

— И сестра его тоже? И мама выжила?

— И мама выжила, — кивнул. — А у сестры своя дорожка, уже проторенная однажды. В княжьи палаты.

Мальчишки один за другим задавали вопросы, и в конец их голоса слились в один гул. Чужак шикнул на них, дождался тишины.

— Не верю, — заключил белокурый юноша. — Чтобы вот так просто... Да и откуда тебе может быть это известно?

— Просто знаю, — развёл чужак руками.

Мальчишки заголосили пуще прежнего, старались перебить друг друга. У костра началась возня, а чужак с упоением за всеми наблюдал. Что ему стоило их разнять? Ничего, но так интересней. Люди такие смешные на самом деле.

— А что ты вообще здесь делаешь? — спросил самый старший из них.

— Сижу, сторожу костёр, — ответил чужак.

— А зачем?

— А если скажу, что ждал вас, поверите? — улыбнулся он. — Едва ли. Так что просто сторожу.

— Но ты же не для нас. Так ведь? — неуверенно спросил парень, и когда увидел лукавую улыбку на лице чужака, нервно сглотнул.

Смешные, смешные люди...

Чародеям дали волю, и спустя два месяца почти все они повылезали из разных уголков Новослави. Князь умер в ночь прихода нового бога, и княгиня выпустила новые указы, распорядилась, чтобы всем искрящимся дали кров и защиту. Не без помощи придворной чародейки, конечно же, вновь вернувшейся во дворец и принёсшей весть о боге. Вдвоём женщины поставили на ноги город, а затем сумели развернуть к себе и другие княжества. Чародеи всё ещё боялись, но уверенно шагали по государственным землям, зная, что никакие Белочники им больше не страшны. Вот и среди мальчишек оказался один земельный искрящийся. Чужак это чувствовал, а мальчишка с ним загадочно перемигивался, будто всё понимал, но единственный из всех молчал. Наконец, чужак повернулся к нему.

— А ты зачем сюда пришёл? — спросил у него.

Мальчишка-чародей смутился, потупил глаза.

— Мама послала. Сказала, нужно новому богу подношение сделать. — Вскинул лицо. — Она брата мне хочет родить, а всё никак. Ещё сказала, что этот бог покровительствует над всеми чародеями и в обиду не даст. Вот.

Чужак по-доброму ухмыльнулся.

— Права твоя мама. А вот брата у тебя не будет. Зато сестра родится через год. Помяни моё слово.

Мальчишка скривился, в его глазах так и читалось презрительное «девчонки». Но чужак знал, что это временно, и что для мальца сестра станет самым дорогим человеком в семье.

Когда весть о боге облетела всю Новославь, поднялась суматоха. Попробуй переубеди людей, заставь вновь обратиться в старую веру. Где-то за месяц посбивали кресты с церквей и храмов, выкрасили белый камень узорами. Полотна с ликами Промыслителя жгли на радость всех, а ветер разносил пепел по домам и подворьям. В храмах поставили алтари с идолами богов, в самом центре возвели Онагосту. Онагост стал не просто богом, а знаком нового витка жизни. Тем, кто вернул покой в эти земли. Избавителем, защитником, помощником, коих не было уже очень давно.

Чужаку рассказали, что сейчас происходило в Станецке, а он только хитро улыбался, иногда посверкивая в свете костра добрыми карими глазами. И медленно раскручивал веточку полыни над огнём.

Полынь принесли и мальчишки. Полынь брал Онагост в качестве дара, её же жгли на его алтаре, и бог слышал, рассеивался струйками дыма, окуривая человека. Давая защиту.

А много позже в середине весны люди сожгут целое поле этой травы, вымаливая спасение. Устроят пожар ещё нераспустившейся, несостоявшейся как защита полыни. И Онагост всё равно поможет.

— А где идол-то? — вернул чужака из забытья самый старший парень. — К чему дары класть? Мы все здесь за этим.

— Так вот же он.

Чужак встал, и ушла тень, которую он бросал на деревянное капи. Кто-то ахнул, подивившись колдовству. Только что не было, и вот он, высвечивается костром! А огонь был зажжён прямо у подножия, как в храме, лишь бросай подношения. Странно только, лицом чужак подозрительно походил на того, кого высекли из дерева, даже родимое пятно и родинка те же...

— Ах ты ж леший тебя задери!.. — взвизгнул кто-то не то от испуга, не то от неожиданности.

Подмигнув мальчишкам, Онагост зашёл за спину идола и пропал. И показалось, что идол улыбнулся ещё шире, блеснули в огненном всполохе медью искусно высеченные волосы.

«Парень, который не верил в сказания, но стал одним из них».

Конец.

Февраль 2023 - декабрь 2024