Пожалуйста, дайте этому Мастеру отдохнуть!

Глава 1. О том, как бессмертная искала покой, а нашла три головные боли

Смерть от переутомления в прошлой жизни, которую Шэнь Цинъюй помнила смутно — как череду серых офисных коробок, вечного недосыпа и жужжания люминесцентных ламп, — научила её главному правилу бытия: если можно ничего не делать, нужно ничего не делать.

В этом новом мире, полном парящих гор, бессмертных заклинателей и летающих мечей, она переродилась с редким даром. Её духовные каналы были широки, а ци — глубока и послушна. Ей пророчили великое будущее. Она могла бы с лёгкостью совершить прорыв и сформировать Зарождение Души, встав в один ряд с величайшими мастерами поколения. Но Цинъюй вовремя поняла, что статус великого мастера накладывает слишком много обязательств. Ночные дежурства, патрулирование границ, битвы с демонами... Нет, спасибо. Хватило и офиса.

Поэтому она остановилась на стадии Золотого Ядра. Запечатала свой прогресс, лениво грела сливовое вино и читала любовные романы.

Три года назад её старший брат, Шэнь Тяньлань, ставший Главой великой праведной секты «Лазурный Небосвод», на очередном собрании старейшин грохнул кулаком по столу и заявил: «Негоже сестре главы просто так шляться туда-сюда без дела». И выделил ей Пик Призрачного Тумана.

Когда-то это место было заброшенным складом секты. Дальний, вечно окутанный влажной серой дымкой, заросший диким бамбуком пик идеально подходил для того, чтобы Цинъюй оставили в покое. Из построек тут имелся главный домик из трёх помещений: её спальня, кухня и комната, гордо именовавшаяся в отчётах «Кабинетом Созерцания Истины» (на самом деле там стояла удобная кушетка для чтения и распития алкоголя). Чуть поодаль сиротливо жались два домика поменьше, забитые вековым хламом, который Цинъюй за три года так и не удосужилась разобрать. Ей было банально лень. А на самом краю обрыва, откуда в ясные ночи открывался вид на другие, пафосно сияющие пики секты, стояла полуразрушенная беседка с проломленной крышей.

Её всё устраивало. До сегодняшнего дня.

На огромной площади Небесного Владыки яблоку негде было упасть. Ежегодный отбор учеников подходил к концу. Воздух был пропитан запахом благовоний, гордостью старейшин и страхом кандидатов.

Шэнь Цинъюй сидела в своём кресле, лениво подперев щёку рукой. Настоящая ледяная красавица, если не знать её истинных мыслей. Белоснежные длинные волосы контрастировали с тёмной заколкой-бабочкой, удерживающей верхние пряди. Вопреки неписаному правилу секты носить лазурные одежды, она явилась в глубоком чёрном халате с кроваво-красной подкладкой и редкими изумрудными узорами по подолу. На поясе покоился изящный клинок, а в рукавах спали смертоносные медицинские иглы. В руках она лениво крутила боевой веер.

— Цинъюй, — раздался над ухом строгий, но тихий, почти умоляющий голос брата. Шэнь Тяньлань незаметно подошёл со спины. — Даже не думай сбежать через технику сжатия земли. Если ты сегодня не возьмёшь хотя бы троих, я лично запру тебя в Зале Наказаний и оставлю без поставок сливового вина на месяц. Посмотри на тех, кто остался в самом конце. Выбери кого-нибудь.

Угроза остаться без вина подействовала отрезвляюще. Цинъюй внутренне поморщилась, но перевела взгляд на дальний край площади.

Там стояли трое. Последние отбросы этого отбора, которых с позором отвергли все остальные пики из-за «мусорных» или дефектных духовных корней. Они выглядели жалкими, грязными и явно ждали, когда стража секты вышвырнет их взашей.

«Идеально, — цинично подумала Цинъюй. — Возьму этих доходяг. Они из-за своих травм всё равно ничего не добьются, будут тихо сидеть на пике, не требуя внимания, а через пару лет сами уйдут. И брат отстанет, и вино при мне».

Она медленно и чинно поднялась со своего места, шурша тёмными шелками. Главы других пиков провожали её удивлёнными взглядами. Дева Юэ, изящная и высокомерная глава музыкального Пика Песен, презрительно фыркнула в свой шёлковый рукав, явно думая: «Что эта чудачка забыла на площади?»

Цинъюй проигнорировала их всех. Её шаги были бесшумными. Она подошла к троице подростков и остановилась, пронизывая их холодным, как лезвие клинка, взглядом серых глаз.

Двое из них — парень и девушка — явно были близнецами. У них были удивительные, густые волосы цвета грозового неба: почти чёрные, но с глубоким синим отливом под лучами солнца. Девочка, Ли Мэй, бывшая поменьше ростом, смотрела на Цинъюй снизу вверх, как на божество, как на последнюю надежду, безмолвно умоляя о пощаде. Её старший брат, Ли Вэй, загородил сестру собой, глядя на Главу Пика настороженно и дико. Он ждал удара. Ждал, что эта величественная женщина в чёрном сейчас сама вышвырнет их.

Цинъюй перевела взгляд на третьего и нахмурилась. Непривычные для этих мест волосы цвета спелой пшеницы резко резанули глаза. Мальчишка, Янь Цзинь, явно был полукровкой из суровых восточных или северных племён. Его кожа была смуглой, черты лица — резкими, а глаза... совсем не человеческими. Янтарно-золотые, как у хищного зверя, они смотрели на мир с глухим, леденящим равнодушием. Он уже смирился со своей участью.

— Любопытно... — коротко, полушёпотом произнесла Цинъюй.

Она резко раскрыла боевой веер, прикрывая лицо наполовину, оставляя видимыми лишь холодные серые глаза.

— Вы трое, пойдёмте за мной. Станете моими учениками...

На площади воцарилась мёртвая тишина. Старейшины переглянулись с нескрываемым облегчением — сумасшедшая Шэнь Цинъюй забрала весь неликвид себе. Ли Мэй судорожно охнула, прижав ладошки к губам, Ли Вэй застыл, не веря собственным ушам, а пшеничноволосый полукровка медленно поднял голову.

— Стой, Цинъюй! — раздался сзади поспешный, громогласный возглас.

Шэнь Тяньлань в мгновение ока переместился со своего трона, едва не запутавшись в собственных парадных лазурно-золотых мантиях. Он схватил сестру за локоть и зашипел ей в самое ухо:

— Ты издеваешься?! У близнецов духовные корни разрушены наполовину, они не смогут подняться выше стадии Концентрации Ци! А этот мальчишка... он же из диких племён культа Солнца, у него в жилах запечатанная чужеродная кровь, его ци абсолютно нестабильна! Я просил тебя взять учеников, а не открывать приют для калек!

Подростки при этих словах Главы Секты синхронно сжались. Ли Вэй мрачно опустил голову, а Янь Цзинь горько, едва заметно усмехнулся. Всё как всегда. Сейчас эта женщина в чёрном передумает.

Но Цинъюй даже не вздрогнула от тона брата. Она медленно повернула к нему голову, и её серые глаза, словно два стальных лезвия, вонзились в лицо Шэнь Тяньланя.

— Во-первых, я выполнила твоё условие: нашла себе учеников. Тем более ты сам на них указал. Во-вторых, — она плавно обернулась к застывшим в ожидании семейной ссоры старейшинам и усмехнулась, с громким щелчком закрывая веер, — если другие испугались того, что не смогут справиться с ними, и струсили, навесив на детей ярлыки «бракованных»... Это не значит, что я поступлю так же. Как по мне, при должном умении даже булыжник можно превратить в золото.

У девы Юэ от такой дерзости аж гусли в руках дрогнули, а Шэнь Тяньлань беззвучно открыл и закрыл рот, поражённый наглостью сестры.

Цинъюй обошла брата, сделала шаг к замершим подросткам и посмотрела на них краем глаза:

— Вы идёте? Или вы не хотите становиться моими учениками?

Внутренне Цинъюй неистово взмолилась всем богам, демонам и Небесному Императору: «Пожалуйста, скажите "нет"! Скажите, что я старая злая ведьма, развернитесь и уйдите! Я скажу брату, что ну не получилось, извини, и пойду спать!»

Она даже состряпала на лице такое злобное и леденящее выражение, от которого обычные ученики секты обычно бледнели и падали в обморок, думая, что встретили злого духа-гуя.

Но Небеса в этот день решили поиздеваться над ней с особой жестокостью.

Маленькая Ли Мэй, услышав фразу про золото и трусливых старейшин, всхлипнула. В её глазах вспыхнула такая фанатичная, абсолютная преданность, что она первая рухнула на колени прямо в пыль площади, едва не стукнувшись лбом о вышитые туфли Цинъюй.

— Ученица Ли Мэй приветствует Учителя! — звонко выкрикнула девочка, совершая земной поклон.

Ли Вэй посмотрел на сестру, затем на Цинъюй. На его юношеских скулах заиграли желваки. Поняв, что эта женщина — их единственный шанс не просто выжить, но и отомстить всему этому высокомерному миру, он опустился на колени рядом.

— Ученик Ли Вэй приветствует Учителя. Позвольте мне... служить вам.

Цинъюй в панике перевела взгляд на пшеничноволосого Янь Цзиня. «Ну давай, парень, ты же дикарь, покажи характер, откажись!»

Но золотоглазый полукровка долго смотрел на неё своими звериными глазами. В них впервые зажглась искра жизни. Он медленно, с достоинством прирождённого воина опустился на одно колено и склонил голову:

— Если Глава Пика не боится проклятой крови... Янь Цзинь клянётся в верности.

Шэнь Тяньлань позади издал тяжёлый вздох, полный вселенской скорби, и закрыл лицо ладонью.

— Отлично... — выговорила Цинъюй, изо всех сил стараясь, чтобы её голос не дрогнул от подступающего нервного тика. — Идёмте.

«Да какого хрена? — орала она мысленно, разворачиваясь и направляясь к тропе. — Почему они не могли просто отказать?! Я же посмотрела на них как убийца! Чёрт, чёрт, чёрт...»

Час спустя они поднялись на Пик Призрачного Тумана.

Здесь было прохладно, сыро и очень тихо. Бамбуковые листья мягко шелестели от горного ветра. Цинъюй остановилась посреди двора перед своим трёхкомнатным домиком. Подростки выстроились перед ней в шеренгу, тяжело дыша после долгого подъёма, но преданно ловя каждый её вздох.

Цинъюй резко повернулась к ним, с громким хлопком закрывая веер. Её серые глаза быстро пересчитали присутствующих. Увы, никто по дороге не сбежал и не сорвался в ущелье. Все трое стояли тут.

— Первое задание вам, — лениво произнесла она. — Изучите пик тумана. Осмотритесь и выберите сами ваши домики для проживания. Чуть позже я позову вас на кухню. Вопросы есть?

Ли Мэй робко приподняла руку, но Ли Вэй тут же больно дёрнул сестру за рукав, наградив её строгим взглядом: «Не смей отвлекать Учителя по пустякам!» Янь Цзинь лишь молча покачал головой, с явным облегчением осматривая дикий, заброшенный пейзаж.

— Вопросов нет, Учитель! Мы всё сделаем! — чётко отрапортовал Ли Вэй и отвесил поклон.

Троица дружно развернулась и направилась к двум заброшенным домикам. Когда Ли Вэй потянул на себя дверь ближней постройки, та издала жуткий скрип, и оттуда с грохотом вывалилось трухлявое корыто, подняв вековое облако пыли. Ли Мэй звонко чихнула. Но вместо того чтобы заплакать, дети с каким-то пугающим, маниакальным энтузиазмом принялись за работу. Ли Вэй принялся вытаскивать гнилые доски, девочка побежала с ведром к колодцу, а Янь Цзинь ловко запрыгнул на крышу, проверяя черепицу.

Цинъюй мысленно потёрла виски. «Какие исполнительные... Проклятье. Их даже хламом не напугать». Она развернулась и ушла к себе.

Прошло два часа. Цинъюй успела устроиться на любимой кушетке в кабинете, немного прийти в себя, сделать несколько глотков отличного сливового вина и прочитать пару глав романа. За окном сгустились сумерки, туман стал плотнее.

Вдруг в дверь её кабинета тихонько, едва слышно постучали.

— Учитель... — раздался из-за двери робкий голосок Ли Мэй. — Мы... мы закончили с комнатами. Вы говорили приходить на кухню, когда позовёте... Но мы побоялись, что вы заняты важной медитацией, поэтому... мы пришли спросить, нужна ли помощь с готовкой? Мы можем сами всё приготовить!

Цинъюй застыла с кубком в руке. Её глаза округлились. В горле резко пересохло.

«Приготовить?!»

Она ударила себя сложенным веером по лбу. Зачем, ну зачем она согласилась? Прожила бы без вина этот месяц! Зато была бы свободна! А теперь у неё на пике три голодных подростка. А на её кухне из еды — только мешок риса трёхлетней давности, сушёный перец и стратегический запас алкоголя. Сама Цинъюй никогда не готовила: ей либо присылали корзины с едой от брата, либо она просто пила пилюли голодания, когда ленилась идти за продуктами.

Она вскочила. Не думая о том, что её белые волосы растрепались, а чёрное платье слегка помялось после кушетки, она решительно распахнула дверь.

Ли Мэй, стоявшая на пороге, испуганно отпрянула, не ожидав такой скорости. Позади неё, как два каменных истукана, мгновенно вытянулись по струнке Ли Вэй и Янь Цзинь. Увидев растрёпанный вид наставницы, дети мысленно содрогнулись от благоговения: «Учитель только что прервала глубочайшее созерцание истин Дао ради нас!»

— Пойдёмте за мной, — невозмутимо объявила Цинъюй, скрывая панику за маской ледяного спокойствия. — Начнём ваш первый урок: как выжить в дикой природе, если у вас нет запасов.

Её план был прост до гениальности: пойти в лес, набить дичи, заставить их самих её приготовить, а самой уйти отдыхать.

Она повела их вглубь туманного бамбукового леса. За спиной раздавались восторженные, едва слышные перешёптывания близнецов и мягкие, совершенно бесшумные шаги полукровки.

— Смотрите внимательно, — лениво бросила Цинъюй, даже не оборачиваясь.

В этот момент из бамбуковых зарослей с громким хлопаньем крыльев взлетела жирная дикая фазанка. Движение Цинъюй было неуловимым. Взмах боевого веера — и резкая, концентрированная волна истинной ци со свистом рассекла воздух. Бедную птицу сбило воздушным потоком, и она камнем рухнула прямо к ногам ошарашенного Ли Вэя.

Не успели дети издать и звука, как Цинъюй уловила лёгкий шорох в кустах справа. Её пальцы привычно скользнули в широкий тёмный рукав. Две тончайшие медицинские иглы, заряженные силой Золотого Ядра, со свистом пронзили ночную мглу. Шуршание мгновенно прекратилось.

Янь Цзинь, обладавший звериными инстинктами, первым метнулся в кусты и вытащил оттуда двух упитанных лесных зайцев. На суровом лице мальчика-полукровки отразилось такое потрясение, будто он только что увидел, как раскалываются небеса. Иглы вошли точно в глазницы, не повредив ни шкурку, ни мясо.

— Невероятно... — прошептал Ли Вэй, благоговейно поднимая фазана за лапы. — Учитель... вы поразили их без единого лишнего движения! Это и есть высшая точность контроля ци?

Ли Мэй смотрела на неё снизу вверх круглыми, сияющими глазами. В них горело стопроцентное, фанатичное поклонение. Она уже мысленно возводила наставницу в ранг бессмертных божеств.

— Неплохо для начала, — спокойно произнесла Цинъюй, пряча веер в рукав и изо всех сил подавляя желание зевнуть. — Несите это на кухню. Там есть рис. Ли Мэй, разберёшься с очагом. Мальчики, освежуйте дичь. Это... хм, вторая часть вашего урока по самостоятельности.

Дети с гордостью кивнули, бережно прижали к себе добычу и почти побежали обратно к поместью, боясь упустить хоть секунду драгоценного обучения.

Позже на кухне Пика Призрачного Тумана весело затрещал огонь в печи. Помещение наполнил умопомрачительный аромат тушёного мяса с диким перцем и рисом. Оказалось, что маленькая Ли Мэй, несмотря на возраст, прекрасно умеет готовить — она умудрилась отыскать заначенный сушёный перец Цинъюй и сотворить из скудных припасов настоящий кулинарный шедевр.

Они накрыли на грубый деревянный стол, благоговейно поставив перед Цинъюй самую большую и красивую глиняную пиалу с мясом и рисом. Сами же сели чуть поодаль на узкую деревянную скамью. Они не прикасались к своим порциям, преданно ожидая, пока первая ложка окажется во рту их великой наставницы.

Для них это был священный ужин с великим мастером, спасшим их от позора. Для Цинъюй — просто долгожданная еда перед сном.

Но стоило ей поднять бамбуковые палочки, как Янь Цзинь, сидевший тише всех, вдруг тихо, но отчётливо произнёс, глядя на свои смуглые ладони:

— Учитель... Моя ци внутри запечатана, а у Ли Вэя и Ли Мэй разрушены меридианы. Другие мастера сказали, что мы — мусор, который никогда не сможет пробиться даже на начальные уровни Концентрации Ци. Они назвали нас бракованными камнями. Но сегодня... вы показали нам, что даже простые вещи и обычные иглы в ваших руках могут стать смертоносным оружием. Вы не испугались нас. Пожалуйста... научите нас, как стать сильными. Мы готовы терпеть любую боль.

Близнецы тут же согласно и неистово закивали головами, глядя на неё с такой безграничной, отчаянной надеждой, от которой у Цинъюй внутри снова всё похолодело. Они ждали от неё Великой Методики Тайного Бессмертия, способной исцелить разрушенные каналы. Они готовы были идти за ней в ад.

А она... она просто хотела выпить вина, дочитать роман и чтобы её никто не трогал ближайшие лет десять.

Цинъюй замерла с палочками в руке, судорожно соображая, какую философскую отмазку из прошлых жизней или прочитанных книг ей придумать, чтобы не признаваться, что у неё нет абсолютно никакого плана обучения.

Она ещё не знала, что эти трое «бракованных» подростков, взятых ею исключительно из лени и жалости, в будущем перевернут все три тысячи миров, став величайшими существами, перед которыми будут трепетать боги и демоны. Но это будет ещё очень нескоро.

А пока Глава Пика Призрачного Тумана смотрела на своих учеников и медленно осознавала, что она ещё тысячу раз пожалеет о том дне, когда спустилась с трибуны отбора.

Глава 2. Огненная трава, летающие крыши и другие методы алхимии нового поколения

Шэнь Цинъюй замерла с бамбуковыми палочками для еды в руке, чувствуя, как под тремя парами глаз, пылающих фанатичной преданностью, у неё по спине пробежал ощутимый холодок.

«Какая боль? Какая запечатанная кровь?! — панически закричал её внутренний голос, пока лицо оставалось маской абсолютного, леденящего спокойствия. — Я просто хотела уберечь запасы своего вина от притязаний брата! Зачем вы воспринимаете каждое слово столь буквально?»

Разумеется, вслух старейшина Пика Призрачного Тумана не могла произнести ничего подобного. Образ величественного бессмертного мастера требовал безупречности. Она медленно и чинно опустила палочки на край глиняной пиалы, выпрямила спину, овеваемая шорохом чёрного шёлка, и плавным движением достала из рукава свой верный боевой веер.

С тихим шелестом веер раскрылся, скрывая нижнюю половину лица и оставляя видимыми лишь пронзительные серые глаза, устремлённые на замерших подростков.

— Мусор? Непригодные камни? — её голос прозвучал тихо, ровно, но в тишине старой кухни он отозвался для детей глухим раскатом грома. Цинъюй слегка сощурилась. — Другие мастера мыслят категориями свитков и старых догм. Они видят трещину в кувшине и выбрасывают его. Но они забывают, что именно через изъяны внутрь проникает истинный свет.

Ли Вэй даже дышать перестал, боясь пропустить хоть слово, а маленькая Ли Мэй судорожно сжала кулачки, буквально впитывая речь наставницы. Цинъюй мысленно похвалила себя за удачно придуманную метафору — кажется, нечто подобное она вычитала в одном из запретных свитков, спрятанных на её кушетке.

— Вы хотите силы? Хотите превозмогать боль? Глупцы, — лениво продолжила она, слегка обмахиваясь веером. — Истинный путь культивации — это не слепое упрямство и разбивание лба о стену. Истинный путь — это слияние с Дао. Мой пик окутан туманом не просто так. Туман не борется со скалами, он обтекает их. Он кажется мягким и податливым, но скрывает в себе весь мир. Ваше первое настоящее обучение начнётся завтра. И оно будет... очень отличаться от того, что практикуют на других вершинах.

Она резко захлопнула веер с громким стуком и указала кончиком на остывающую еду:

— А теперь — ешьте. Истощённое тело не способно принять мудрость. После ужина — немедленно спать. Завтра на рассвете жду вас у полуразрушенной беседки на краю обрыва.

— Слушаемся, Учитель! — хором выдохнули близнецы, едва не плача от осознания того, какая невероятная, глубокая и понимающая наставница им досталась. Даже суровый Янь Цзинь низко склонил голову, пряча дикий блеск в золотых глазах.

Цинъюй плавно поднялась, забрала свою пиалу, чтобы доесть её в блаженном одиночестве своего кабинета, и величественно удалилась, оставив учеников трепетать от благоговения.

Горный воздух на Пике Призрачного Тумана на рассвете был ледяным, а туман — настолько густым и плотным, что в пяти шагах ничего невозможно было разглядеть. Солнце едва-едва окрасило край далёкого небосвода в нежно-розовый цвет.

Шэнь Цинъюй кое-как заставила себя проснуться, что для её ленивой натуры было сродни настоящему подвигу. Накинув тёмно-зелёное ханьфу поверх чёрного нижнего платья, она привычно заколола белые волосы шпилькой и, зевая в широкий рукав, неторопливо поплелась к полуразрушенной беседке у обрыва.

К её глубокому ужасу, эти трое уже стояли там. Они не просто проснулись вовремя — судя по их чисто вымытым лицам, безупречной осанке и лёгкой изморози на одежде, они торчали здесь ещё до первых петухов. Как только тёмная фигура наставницы соткалась из серой дымки, подростки синхронно упали на колени:

— Приветствуем Учителя!

Цинъюй посмотрела на них, с трудом подавляя непреодолимое желание развернуться и пойти спать дальше. Ей срочно нужно было придумать задание, которое займёт их на весь день, не потребует её личного участия и при этом будет выглядеть безумно загадочно и «духовно», дабы они решили, будто проходят тайную практику.

Она лениво облокотилась на деревянные перила беседки, обмахиваясь веером и рассматривая панораму ордена сквозь редеющий утренний туман. Орден «Лазурный Небосвод» раскинулся на семи парящих вершинах, и на каждой из них сейчас кипела жизнь, от которой Цинъюй бросало в дрожь.

Чуть правее, окутанный грозовыми тучами, высился Пик Стали. Оттуда уже вовсю доносился оглушительный лязг металла и яростные крики новичков. Это старейшина Ши Чжань, суровый мастер с лицом, словно высеченным из камня, гонял несчастных учеников до седьмого пота, заставляя их махать тяжёлыми клинками с утра до ночи. Цинъюй всегда считала его методы изнуряющими и лишёнными изящества.

Дальше шёл Пик Песен, залитый перламутровым светом, где восседала старейшина Юэ Фэй. Прямо сейчас она наверняка пела новым ученикам о том, какая она прекрасная, чистая и мудрая, и как однажды отказала самому принцу Южных Земель ради культивации. Цинъюй-то знала, что вся эта история — абсолютная выдумка ради потехи её непомерного эго.

На главном пике её брата, Пике Небесного Владыки, тоже начиналось шевеление. Там Шэнь Тяньлань заставлял всех заниматься занудным изучением военной стратегии, управлением делами смертных городов и чтением древних, покрытых пылью свитков Дао. Туда вообще соваться не стоило — брат мигом найдёт ей кучу работы, от которой она не отвертится следующие пару недель.

Были ещё два пика, на которые Цинъюй старалась даже не смотреть: Пик Пронзающего Ветра, где безумные заклинатели старейшины Фэн Кэ целыми днями медитировали на скалах под ураганными порывами, пытаясь приручить стихию, и скрытный Пик Сокрытой Тени, где старейшина-затворник Мо Жань обучал шпионажу и маскировке — этот пик вообще вечно казался пустым, хотя, возможно, его ученики просто следили за всеми из кустов.

Но вот на самом дальнем конце горной гряды мирно спал в тумане Пик Спящего Лотоса — обитель лекарей и алхимиков. Его глава, молодой старейшина Му Лань, был, пожалуй, её единственным хорошим приятелем в этом ордене. Вопреки ожиданиям, он не был ворчливым старцем: Му Лань унаследовал пик от своего учителя всего пару лет назад. Он был красив, ироничен и, как и Цинъюй, глубоко презирался остальными старейшинами за «несерьёзность». Они регулярно дегустировали его новые травяные настойки (исключительно в медицинских целях, разумеется) и вели жаркие споры о том, какой мужской персонаж из контрабандных любовных романов лучше подходит главной героине.

«Идеально, — цинично ухмыльнулась Цинъюй про себя. — Отправлю-ка я этих доходяг к Му Ланю. Пусть собирают ему сорняки. Если у них найдут хоть каплю таланта в травах, это будет выгодно: у меня всегда будут бесплатные пилюли. А потом я их просто оставлю на его пике навсегда и умою руки».

Она резко повернулась к ученикам, захлопнув веер. Дети тут же затаили дыхание.

— Как я уже говорила, ваш путь не должен быть похож на слепое махание мечами, которым сейчас занимаются на Пике Стали, — лениво начала она, указав кончиком веера вдаль. — Сила без знаний — это просто пустая оболочка. Ваша первая великая миссия по укреплению духа и тела начнётся... на Пике Спящего Лотоса.

Ученики переглянулись. В их глазах отразилось искреннее недоумение, смешанное с благоговением.

— Учитель... — Ли Вэй сделал шаг вперёд и почтительно склонил голову. — Вы хотите, чтобы мы постигли баланс Инь и Ян через травы, чтобы восстановить наши разрушенные каналы?

Цинъюй мысленно закатила глаза: «Какое воображение у мальчика!»

— Именно, — не моргнув и глазом, соврала она самым загадочным тоном, на который была способна. — Вы отправитесь к старейшине Му Ланю. Скажете, что я прислала вас на «Трудовую медитацию очищения помыслов». Ваша задача — выполнять всё, что он скажет, беспрекословно. Пропалывайте грядки, таскайте воду, перебирайте сушёные ингредиенты. Ищите Дао в рутине. Не возвращайтесь на Пик Призрачного Тумана, пока солнце не зайдёт за горизонт. Вопросы?

— Никаких, Учитель! Мы вернёмся познавшими истину! — фанатично воскликнул Ли Вэй.

Янь Цзинь молча сжал кулаки, в его янтарных глазах горела решимость оправдать доверие. Ли Мэй счастливо улыбнулась, готовая ради наставницы перекопать весь Пик Лекарей голыми руками. Они дружно поклонились ей в пояс и почти бегом припустили вниз по горной тропе, сияя от гордости за своё «секретное задание».

Цинъюй посмотрела им вслед, чувствуя, как на душу исходит благодать. До заката оставалось ещё минимум двенадцать часов. Брат думал, что она занята обучением, ученики верили, что проходят тайное испытание, а Му Лань получал бесплатную рабочую силу. Она лениво потянулась, шурша зелёными шелками, и неторопливо пошла обратно в свой кабинет к недопитому вину и роману. День определённо начинался прекрасно.

Несколько часов спустя, когда наступил час Козы, Шэнь Цинъюй спокойно сидела в беседке. Она тихо смеялась над очередной глупой новеллой, медленно попивала прохладное вино из кубка, как вдруг в её голове одна за другой начали всплывать старые, непрошеные воспоминания о том, как она вообще оказалась в этом мире.

Она ведь умерла в современном мегаполисе и не попала в сюжет популярной дорамы или новеллы. Она просто заново родилась в этом мире, сохранив лишь расплывчатые, обрывочные воспоминания о прошлой жизни. Первое, что она увидела, когда её младенческие глаза смогли нормально сфокусировать зрение, было сияющее от абсолютного счастья лицо её старшего брата.

Шэнь Тяньлань уже тогда, будучи ребёнком, обещал вырасти писаным красавцем: у него были благородные, истинно аристократические черты лица, прямой нос и невероятно густые, шелковистые тёмные волосы, которые он позже станет завязывать в высокий хвост с лазурной лентой. Но больше всего запоминались его глаза — глубокие, почти чёрные, вечно искрящиеся неуёмной, бьющей через край энергией и фанатичным упрямством.

Они родились в очень необычной семье. Отец был невероятно богатым, влиятельным купцом, чьи караваны беспрепятственно ходили по всем Срединным Равнинам, привозя редкие шелка, специи и заморские диковины. А мать... мать была беглой заклинательницей. Обладая сильным независимым нравом, она в своё время со скандалом ушла из своего высокомерного, зацикленного на правилах ордена, полностью разорвала связи с кланом и стала бродячим культиватором, ищущим свободу и истинное Дао в странствиях. Так продолжалось, пока она совершенно случайно не встретила отца, покорившего её сердце своей земной добротой и острым умом.

Цинъюй родилась похожей на них — с такими же густыми, блестящими тёмными волосами (лишь спустя годы они станут белыми, как снег, — но это случится позже, и совсем по другой причине). Её детство в огромном поместье казалось настоящей сказкой, полной тепла. У неё с братом было абсолютно всё: тончайшие шёлковые одежды, горы редких сладостей, заботливые слуги и безграничная любовь родителей. Мать, замечая в них искру духовного таланта, потихоньку, без всякого давления учила их основам контроля дыхания и медитации. В те годы девочка искренне радовалась, наивно полагая, что Небеса наконец-то подарили ей заслуженный, сытый и спокойный отдых за все страдания в прошлой офисной жизни.

А потом всё рухнуло в один-единственный чёрный день.

Ей было всего двенадцать, когда в их богатые ворота постучал бледный, израненный заклинатель в окровавленных белых одеждах. Его слова до сих пор стояли в ушах ледяным, убийственным набатом. Родительский караван наткнулся на Цзютоуняо — Девятиглавую птицу, чудовищное древнее бедствие, спустившееся со скрытых туманом ядовитых болот. Этот монстр, приносивший с собой смерть и пожары, не оставил от каравана ничего, кроме пепла, обломков повозок и обожжённых костей. Мать сражалась до своего последнего вздоха, яростно сжигая собственную ци, чтобы защитить отца, но их сил оказалось слишком мало против мощи древней твари.

Тем самым раненым заклинателем, который принёс страшную весть и пообещал умирающей матери позаботиться о детях, был прошлый Глава ордена «Лазурный Небосвод». Он сразу разглядел в Шэнь Тяньлане редчайший, безупречный духовный корень и без раздумий забрал его в личные ученики. Смерть родителей навсегда сломала её брата, выжгла в нём беззаботного ребёнка и заставила загореться фанатичной, пугающей идеей: стать самым могущественным бессмертным заклинателем, способным защищать слабых и безжалостно истреблять нечисть по всему миру, чтобы больше ни одна семья никогда не испытала такой ужасающей боли.

Цинъюй же... она посмотрела на эту трагедию совершенно иначе. Её первая смерть от банального переутомления и нынешняя внезапная потеря родителей лишь укрепили в ней одну-единственную, непоколебимую мысль: жизнь слишком хрупкая, короткая и непредсказуемая штука, чтобы тратить её на чужие войны. Она не хотела воевать. Она не хотела геройствовать и приносить себя в жертву ради абстрактного спасения человечества. Она просто хотела прожить эту вторую жизнь максимально долго, сыто, спокойно и, главное, свободно.

Старый глава ордена и Тяньлань буквально силой, упрёками и уговорами заставляли её развивать Золотое Ядро. Она тренировалась через силу, внутренне закатывая глаза на каждой пафосной медитации и проклиная всё на свете. Она совершала прорывы только тогда, когда её окончательно прижимали к стенке, виртуозно используя свои знания из прошлой жизни для идеальной оптимизации духовных каналов — исключительно ради того, чтобы тратить на культивацию как можно меньше драгоценного времени и сил.

А её нынешние белые волосы... Это был тот самый жуткий, проклятый случай два года назад. Непутёвый Тяньлань, ставший к тому времени молодым Главой Ордена, в порыве своего праведного безумия угодил в смертельную ловушку древнего культа в ледяных пещерах Северных гор. Цинъюй, проклиная его идеализм, всё-таки полезла его спасать. Чтобы пробить мощнейший запретный барьер и вытащить раненого брата из ледяного плена, ей пришлось пойти на крайность: она насильно сожгла почти половину своей жизненной эссенции. Брат выжил, окончательно закрепив за собой статус лидера ордена, а её некогда тёмные волосы за одну-единственную ночь полностью поседели, став белыми, как свежий горный снег, навсегда напоминая о страшной цене, которую платят за глупые игры в героев. С тех пор она дала себе твёрдый, нерушимый зарок: больше никакого героизма. Только вино, уютная кушетка и романы.

Цинъюй сделала ещё один медленный глоток вина, бережно утирая непрошеную слезу краем широкого тёмно-зелёного рукава.

«Ладно, прошлое в прошлом, — подумала она, волевым усилием возвращаясь в реальность. — Сейчас у меня есть дела поважнее. Например, законный тихий час».

Но стоило ей прикрыть глаза, собираясь с комфортом вздремнуть прямо в беседке под ропот бамбука, как со стороны извилистой горной тропы раздался странный, подозрительный шум. Густой туман у подножия пика резко заколыхался, и до её ушей донеслись тяжёлые, шаркающие шаги. На её пик кто-то поднимался. Причём этот «кто-то» шёл явно не один, и судя по надрывному, хриплому дыханию, эти люди едва тащили ноги под каким-то неимоверным грузом.

Она прищурилась, недовольно всматриваясь в тропу сквозь заросли дикого бамбука.

Туман завихрился, пошёл серыми клочьями, и из бамбуковой рощи на поляну перед беседкой наконец вывалилась процессия, при виде которой Шэнь Цинъюй чуть не подавилась своим отличным сливовым вином. Кубок дрогнул в её руке, а страница свитка жалобно хрустнула под пальцами.

Впереди, пошатываясь и тяжело дыша, шёл молодой старейшина Пика Спящего Лотоса. От его обычно безупречного, изящного вида бессмертного целителя не осталось и следа. Му Лань, который всегда тщательно следил за своими одеждами и пах исключительно тонкими ароматами мяты и горного мёда, сейчас выглядел так, словно только что выбрался из пекла подземного вулкана. Его роскошные светло-зелёные мантии целителя были в нескольких местах безбожно прожжены, полы покрывала жирная чёрная сажа, а левый рукав и вовсе отсутствовал по локоть, обнажая покрасневшую кожу. Его идеальная причёска растрепалась, несколько длинных прядей обгорели, а на бледной щеке красовался жирный мазок угольной пыли. В руках он с выражением глубочайшей скорби и ярости тащил огромную, закопчённую бронзовую деталь от какого-то алхимического котла.

Позади него, понурив головы и едва переставляя ноги, плелась её «святая троица». Ученики выглядели не лучше своего временного надзирателя. Ли Вэй и Янь Цзинь тащили на плечах тяжёлое, насквозь прокопчённое бревно, их лица были полностью чёрными от копоти, а одежда превратилась в живописные лохмотья. Пшеничные волосы полукровки Янь Цзиня стояли дыбом, наэлектризованные какой-то остаточной безумной энергией, а золотые глаза испуганно косились на Му Ланя. Маленькая Ли Мэй шла позади, размазывая слёзы по грязным щекам, из-за чего её лицо стало похоже на мордочку испуганного барсука. В руках она бережно, как величайшее сокровище, прижимала к груди чудом уцелевший пучок какой-то светящейся синей травы.

Му Лань остановился у ступеней беседки, тяжело и со свистом выдохнул, а затем с грохотом бросил бронзовую деталь на землю. Звук вышел глухим и зловещим. Он медленно поднял взгляд на Цинъюй, и в его обычно мягких глазах сейчас плясали самые настоящие демонические огоньки.

— Шэнь. Цин. Юй, — раздельно, звенящим от сдерживаемой ярости голосом произнёс он, указывая дрожащим пальцем на троих подростков позади себя. — Скажи мне, ради всего святого под этими небесами... где ты откопала этих монстров?! Какое чудовищное зло я совершил в прошлых жизнях, что ты решила наказать меня именно этим?!

Цинъюй медленно опустила кубок на столик, плавно выпрямилась и раскрыла свой веер, изо всех сил стараясь, чтобы её серые глаза не выдали дикого, рвущегося наружу хохота. Ситуация была катастрофической, но выглядела просто монументально.

— Му Лань, дорогой друг, — как можно более лениво и спокойно протянула она, слегка обмахиваясь веером, скрывающим её дрожащие от смеха губы. — Я вижу, «Трудовая медитация» прошла весьма... продуктивно? Что вообще произошло на твоём тихом пике всего за несколько часов?

Му Лань издал истерический смешок и схватился за голову, едва не выдрав клок обгоревших волос.

— Что произошло?! — взвился он, его голос сорвался на благородный фальцет. — Твои ученики — это ходячие катастрофы! Они прибыли ко мне с такими фанатичными лицами, будто я должен был вручить им ключи от бессмертия. Я, как ты и просила, отправил их пропалывать грядки и следить за огнём в Зале Трёх Горнил, где у меня томился редчайший, уникальный отвар из Тысячелетнего Спящего Лотоса! Я ясно, понятным языком сказал этому твоему золотоглазому варвару: «Поддерживай стабильное, мягкое пламя Инь». Стабильное и мягкое, Цинъюй!

Целитель сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить бушующую ци, но взгляд на грязных детей снова вывел его из себя.

— Но этот мальчишка Янь Цзинь... у него же внутри запечатано какое-то первобытное солнечное пламя! Он так сильно хотел оправдать твоё доверие и «познать истину в рутине», что в порыве усердия случайно пробил собственную печать ци! Его духовная энергия хлынула в печь, активировав скрытый огненный корень! Печь вспыхнула так, что Зал Горнил превратился в филиал подземного ада!

Му Лань сердито обернулся на Ли Вэя, который тут же ещё сильнее вжал голову в плечи.

— А этот... этот гений с разрушенными меридианами, вместо того чтобы бежать и звать на помощь, решил проявить тактическое мышление! Он вспомнил твои слова о том, что «туман обтекает скалы и скрывает мир», и решил погасить бушующее солнечное пламя... ледяным экстрактом Лунной Травы, который концентрирует влагу! Он швырнул целый чан этого концентрата прямо в эпицентр взрыва! Произошёл такой термический шок и выброс энергии, что мой лучший алхимический котёл, за который я отдал кучу духовных камней на аукционе в Цзинхэ, просто... обратился в пепел! Крышу зала унесло в сторону Пика Песен, старейшина Юэ Фэй от испуга фальшивила на своей цитре ещё полчаса, а меня взрывной волной выбросило прямо в пруд с целебными лягушками!

Му Лань наконец замолчал, тяжело дыша и переводя яростный взгляд с Цинъюй на подростков. Ли Вэй тихонько шмыгнул носом, а Янь Цзинь, несмотря на копоть, упрямо сжал губы — он не хотел выглядеть виноватым перед своей великой наставницей, ведь он действительно старался изо всех сил.

Цинъюй перевела взгляд на маленькую Ли Мэй, которая всё ещё судорожно прижимала к себе синюю траву. Девочка, заметив взгляд серых глаз учительницы, сделала робкий шаг вперёд и пролепетала:

— Учитель... мы... мы правда искали Дао... И когда всё взорвалось, я... я успела спасти последний росток Спящего Лотоса для вас... Чтобы вы не грустили...

Цинъюй почувствовала, как у неё начинает дёргаться правый глаз. План «сплавить учеников лекарям из-за их бездарности» провалился с треском, превратившись в локальный апокалипсис. Эти трое доходяг умудрились взорвать защищённый заклинаниями алхимический зал, случайно пробудив скрытые, разрушительные силы, которые не смогли разглядеть другие старейшины.

Му Лань сделал шаг вперёд, угрожающе скрестив руки на груди (точнее, на том, что осталось от его мантии), и процедил:

— В общем, Шэнь Цинъюй. Твои ученики — твои проблемы. Но за разрушенный зал и уничтоженный котёл ты мне теперь по гроб жизни должна. И настойки... никакой настойки ты от меня больше не получишь, пока они не отработают каждый медный грош!

Глава 3. Как не разориться на вино, если твои ученики — стихийные бедствия с тёмным прошлым

Шэнь Цинъюй тихо вздохнула, чувствуя, как под лёгким шорохом чёрного шёлка плечи едва заметно задрожали. Она поспешно закрыла серые глаза и уткнулась лицом в собственную ладонь, отчаянно пытаясь подавить бушевавший внутри ураган из дикого, искреннего хохота.

«Я всего лишь сплавила их на самый спокойный, безопасный и ленивый пик во всём ордене… — панически кричала её душа, пришедшая из прежнего, цивилизованного мира, пока сама старейшина изо всех сил концентрировала ци, дабы не сорваться на явный смех. — Безобидные сорняки! Сушёные жуки! Перебирание корешков! Какое, к чёрту, обращение котла в прах?! Эти три ходячих стихийных бедствия умудрились устроить локальную небесную кару всего за пару часов!»

Цинъюй сделала глубокий, медленный выдох сквозь пальцы, отчаянно пытаясь вернуть лицу маску леденящего превосходства бессмертного мастера. Но она совершенно не учла одного: её новоиспечённые ученики, затаив дыхание, ловили каждое мимолётное движение наставницы.

Увидев, как их великая учительница в бессилии закрыла лицо рукой, «святая троица» внутренне похолодела. Подростки синхронно сжались, решив, что этот жест — признак глубочайшего стыда, разочарования и горького сожаления о том, что вчера она вообще согласилась взять таких бездарей и разрушителей под своё крыло. Ли Вэй виновато опустил голову, готовый сквозь землю провалиться, а золотоглазый Янь Цзинь до боли стиснул кулаки, мысленно проклиная свою дикую, непослушную и опасную ци.

Наконец Цинъюй убрала руку от лица. Её черты были безупречно, пугающе спокойны, лишь в глубине серых глаз горел странный, непонятный детям огонёк. Она медленно перевела взгляд на троих грязных, покрытых сажей замарашек.

— Мне нужно наедине поговорить с главой Му Ланем, — её голос прозвучал ровно, обманчиво строго и весомо, раскатываясь над обрывом. — А вы трое... немедленно идите, приведите себя в надлежащий вид. Помойтесь, переоденьтесь в чистые ученические мантии и отдыхайте.

Ли Вэй открыл было рот, судя по всему, собираясь слёзно молить о прощении и обещать, что они искупят вину любыми путями, но серые глаза Цинъюй резко стрельнули прямо в него, буквально пригвоздив к месту и беззвучно прерывая любые попытки возражений.

— Идите, — коротко отрезала она, слегка качнув боевым веером.

— Слушаемся, Учитель... — едва слышно прошептал Ли Вэй.

Подростки, бережно уложив обгоревшее бревно у подножия беседки (Ли Мэй так же аккуратно пристроила рядом спасённый синий росток), уныло поплелись в сторону своих жилых комнат. Они шли медленно, сгорбив плечи, уверенные, что наставница сейчас жёстко отчитывает за них старейшину-целителя, готовая понести любые наказания ради спасения их репутации.

Цинъюй терпеливо ждала. Она следила взглядом за тремя грязными спинами, пока они полностью не скрылись в густом сером тумане, уходящем вглубь Пика Призрачного Тумана. Как только шаги детей окончательно стихли, нерушимая маска великого мастера на её лице с треском раскололась.

Цинъюй откинулась на деревянную спинку скамьи, уронила веер на колени и... рассмеялась. Сначала это был тихий, хриплый смешок, но уже через секунду она хохотала в полный голос, искренне, до слёз, не в силах больше сдерживать это безумие. Звуки её смеха эхом разносились над обрывом, тонули в бамбуковой роще и путали туман.

Му Лань, всё это время стоявший в позе оскорблённого величия рядом со своей закопчённой бронзовой деталью, опешил. Он вытаращил глаза, глядя на веселящуюся подругу, и его идеальная бровь медленно поползла вверх.

— Шэнь Цинъюй, — сухо выдохнул лекарь, устало опускаясь на ступеньку беседки прямо в своей грязной, обгоревшей мантии. — Рад, что моё тотальное разорение и разрушение Пика Спящего Лотоса так сильно продлевают тебе жизнь. Тебе смешно? У меня крыша Зала Горнил улетела к музыкантам!

— Му Лань, прости, ради Небес, прости, — сквозь смех выдавила Цинъюй, утирая выступившие на глазах слёзы рукавом. Она потянулась к изящному глиняному кувшину, стоявшему на столике, благо, в нём ещё оставалось изрядное количество отличного сливового вина. Налив полную пиалу, она протянула её взъерошенному лекарю. — На, выпей. Тебе нужно успокоить ци. А теперь садись и рассказывай всё с самого начала, во всех красках.

Она сделала глоток из своей пиалы, устроившись поудобнее, и её серые глаза хитро блеснули. В её мысленном списке «Самые быстрые и нелепые разрушения в истории великих орденов» определённо готовился появиться новый, абсолютно шедевральный пункт.

— Изволь! — фыркнул Му Лань, жадно припадая к вину, а затем, активно жестикулируя здоровой рукой, начал вещать: — Приходят они, значит, ко мне... Лица бледные, глаза горят, как у безумных сектантов. Я им говорю: «Вот грядка с Огненной Травой, её нужно просто полить водой с добавлением...»

Му Лань эмоционально глотал прохладное вино, расписывая в красках, как именно Янь Цзинь умудрился превратить священный алхимический огонь в бушующий пожар, а Ли Вэй «потушил» его до состояния огромного гриба из ядовитого дыма и пламени. Цинъюй слушала друга, подперев щёку рукой, и тихо посмеивалась, представляя лицо Юэ Фэй с Пика Песен во время взрыва.

Но пока наставники сидели в беседке за кувшином вина, понурые ученики медленно брели по извилистой деревянной лестнице вниз, к своим жилым комнатам. Тяжёлое прокопчённое бревно, которое мальчишки бережно опустили у дверей, казалось им монументом собственного позора.

Ли Вэй молча набрал в деревянную лохань колодезной воды. Опустив туда руки, он принялся смывать въевшуюся в кожу жирную сажу. Вода мгновенно потемнела. Глядя на своё отражение в мутной глади, мальчик почувствовал, как к горлу подступает привычный, горький ком, а перед глазами встают призраки кошмарного прошлого.

Они с сестрой не были обычными деревенскими детьми, которых любящие родители отдали на обучение ради лучшей доли. Они вообще не знали, что такое тепло семейного очага. Близнецы родились сиротами, брошенными в безлюдных горах, и по роковой, зловещей случайности ещё младенцами попали в руки адептов бесчестной тёмной секты «Кровавого Заката». Это место было пропитано запахом крови и гниющих болот.

Там их забрала к себе женщина, от одного имени которой у близнецов до сих пор внутри всё леденело — госпожа Хань Цзяо, жестокая, расчётливая и тщеславная жена главы тёмного культа. Она не знала милосердия и сразу решила сделать из близнецов свой личный, безупречный эксперимент по взращиванию преданных псов-убийц, лишённых жалости. До пяти лет детей почти не трогали — их держали впроголодь в сырых подземельях, скармливая лишь скудные объедки, и обращались как с низшим звеном пищевой цепочки, заставляя выполнять самую грязную и унизительную работу.

А после того, как им исполнилось пять, Хань Цзяо взяла их под личный, чудовищный контроль. Начались изнурительные, ломающие тело тренировки с тяжёлыми стальными клинками, луками из костей демонических зверей и жестокие, насильственные попытки пробудить их внутренние источники ци. Ли Вэй от природы имел редкую, опасную предрасположенность к тёмным искусствам — его духовная энергия легко отзывалась на холод и мрак подземелий. Хань Цзяо ликовала, видя в нём будущую погибель для праведных орденов.

Но когда маленькая Ли Мэй не показала тех результатов, которых от неё требовала безумная госпожа, Хань Цзяо пришла в ярость. Женщина замахнулась на пятилетнего плачущего ребёнка тяжёлой плетью с загнутыми железными шипами, способными сдирать плоть до костей.

Тогда Ли Вэй, не раздумывая, заслонил сестру своим маленьким телом, приняв удар на себя. Спину обожгло невыносимой болью, кровь мгновенно пропитала его лохмотья. Истекая кровью, мальчик упал на колени перед тираншей и, глядя на неё горящим, полным отчаяния взглядом, твёрдо пообещал госпоже Хань, что станет её идеальным, самым послушным и смертоносным оружием, вытерпит любые пытки — если только она навсегда оставит Ли Мэй в покое и не заставит её проливать кровь. Хань Цзяо, заинтригованная такой преданностью, согласилась. Девочку сделали безмолвной служанкой на кухне, освободив от кровавых практик, но вот над Ли Вэем с того дня издевались с особой, изощрённой жестокостью. Его кости ломали и сращивали заново, его дух испытывали ядами и кошмарами день за днём, проверяя предел человеческой выносливости.

Шли годы. Когда близнецам исполнилось двенадцать, госпожа Хань Цзяо окончательно обезумела от своих амбиций и жажды безграничной власти. Она откопала в запретных свитках древний, кровавый ритуал «Слияния Родственных Источников». Её извращённая идея заключалась в том, чтобы насильно вырвать духовный корень Ли Мэй и заживо вживить его в тело Ли Вэя, объединив их близнецовую ци и создав абсолютное тёмное орудие.

Но ритуал пошёл прахом. Когда древние артефакты впились в грудь детей, их духовная энергия, взращенная на боли, вошла в дикий, неконтролируемый резонанс. Произошёл страшный взрыв ци. Мощнейшая обратная вспышка не просто разрушила ритуальный зал — она буквально в щепки раздробила Золотые Ядра и меридианы обоих детей, навсегда закрыв им путь к обычному самосовершенствованию и превратив их в калек. Более того, осколок разорвавшегося алтаря полоснул по лицу самой Хань Цзяо, навсегда изуродовав её гордость — тщательно оберегаемую красоту.

Женщина впала в безумное неистовство, требуя заживо содрать с искалеченных детей кожу и скормить их ядовитым змеям. Лишь благодаря старым слугам, которые много лет втайне жалели сирот, близнецов удалось спасти. Ночью, пока секта гудела от ярости госпожи, их тайно вывели извилистыми подземными тропами за пределы владений «Кровавого Заката».

С тех пор эти двое бродяжничали по Срединным Равнинам. Они голодали, спали на сырой земле, умывались слезами и постоянно прятались от ищеек тёмного культа. Все лекари и бродячие заклинатели, которых они встречали, лишь сочувственно или брезгливо качали головами, заявляя, что их меридианы — это выжженное поле, и они никогда не смогут накопить ци. Но близнецы не сдавались. Узнав, что великий и праведный орден «Лазурный Небосвод» объявляет всеобщий набор, они из последних сил, сбивая ноги в кровь, добрались до подножия парящих гор, надеясь найти защиту от своей прежней госпожи.

Там, на великом отборе, их ожидаемо назвали «бракованным мусором» и хотели с позором выставить за ворота... пока из тумана не вышла величественная женщина с белыми волосами и пронзительными серыми глазами, которая без лишних слов забрала их к себе.

— Брат... — тихо позвала Ли Мэй, прерывая его тяжёлые мысли. Она уже смыла сажу со своего лица и теперь аккуратно расчёсывала мокрые волосы. — Учитель Шэнь... она ведь правда разочаровалась в нас, да? Ты видел, как она закрыла лицо рукой? Ей было стыдно за то, что мы натворили у старейшины Му Ланя.

Ли Вэй сжал края деревянной лохани так сильно, что побелели костяшки пальцев. На его грязном лице, сквозь разводы сажи, вдруг проступило то самое упрямство, которое когда-то помогло ему выжить в застенках тёмного культа.

— Нет, — твёрдо сказал мальчик, оборачиваясь к сестре и замершему в углу Янь Цзиню. — Ты не понимаешь. Наша прежняя госпожа била нас за любую ошибку. А Учитель Шэнь... она защитила нас перед старейшиной Му Ланем. Она не прогнала нас. Её жест... это была скорбь о том, как мало мы ещё понимаем в истинном Дао. Она сказала, что туман обтекает скалы. Мы действовали слишком грубо, Янь Цзинь слишком сильно нажал на огонь, а я применил силу не там, где нужно. Мы должны доказать ей, что достойны быть на этом пике. Даже если наши ядра сломаны, мы расшибёмся в лепёшку, но постигнём её Дао!

Янь Цзинь, сидевший на циновке и молча оттиравший свои пшеничные волосы, глухо рыкнул и согласно кивнул, а его золотые глаза хищно блеснули в полумраке комнаты.

Тем временем в беседке Му Лань как раз закончил свою трагическую тираду, сделав последний, внушительный глоток вина из пиалы.

— ...и вот тогда этот твой ледяной гений швыряет Лунную Траву прямо в котёл! — Му Лань со стуком поставил пиалу на столик и картинно вытер лоб. — Бум! И старейшины Му Ланя больше нет, есть только очень злой дух в пруду с жабами. Цинъюй, я серьёзно, они безумны. Откуда в них столько фанатичного рвения? Они работали так, будто от этой несчастной прополки зависит судьба всего поднебесного мира!

Шэнь Цинъюй, которая к этому моменту уже отсмеялась и лениво покручивала в пальцах пустую пиалу, лишь загадочно улыбнулась, глядя на колышущийся внизу туман. Она налила Му Ланю ещё вина, чувствуя, как внутри просыпается приятный азарт. План спокойно поспать до заката, конечно, накрылся медным тазом, но история определённо становилась всё интереснее.

— Ладно тебе, Му Лань, не прибедняйся, — протянула Цинъюй, лениво обмахиваясь веером и лукаво щуря серые глаза. — Зато теперь мы точно знаем две вещи. Во-первых, у моего золотоглазого мальчика Янь Цзиня действительно очень нестабильное, но на редкость мощное внутреннее пламя, раз оно способно плавить котлы из редкой бронзы. А во-вторых... признай, крыша твоего Зала Горнил всё равно давно требовала ремонта. Давай лучше обсудим, сколько кувшинов хорошего вина мне нужно тебе налить, чтобы ты напрочь забыл дорогу к моему брату-Главе и не жаловался Тяньланю на моих маленьких стихийных бедствий?

Му Лань, только что собиравшийся разразиться новой порцией праведного возмущения, подавился воздухом. Он посмотрел на Цинъюй с глубочайшим подозрением, а затем перевёл взгляд на кувшин со сливовым вином.

— Три кувшина, — поторговавшись с собственной совестью ровно две секунды, угрюмо выставил счёт лекарь. — И один из них — того самого, тридцатилетней выдержки, которое ты прячешь в тайнике под полом своего кабинета. Иначе я лично пойду к Шэнь Тяньланю и скажу, что твоя новая методика обучения включает в себя подрывную деятельность внутри ордена!

— По рукам, вымогатель, — Цинъюй со смешком хлопнула веером по ладони, мысленно оплакивая бутылку из своих лучших запасов, но понимая, что тишина и покой стоят дороже.

Пока Му Лань ворчливо допивал вино, Цинъюй задумчиво побарабанила пальцами по столику. Ситуация принимала неожиданный оборот. Она-то надеялась, что набрала абсолютно безнадёжный «мусор», который будет тихо сидеть в углу и не мешать ей бездельничать. Но вместо этого Янь Цзинь умудрился продемонстрировать такую дикую, неконтролируемую огненную ци, которую обычный человек с разбитым ядром просто не смог бы выдать. Да и близнецы проявили какую-то странную, пугающую слаженность действий во время катастрофы.

«Похоже, с этими детьми всё далеко не так просто, как показалось на отборе, — лениво подумала она, прикрывая глаза. — Ну почему мне вечно везёт на скрытые сюжетные повороты? Опять придётся шевелить мозгами, чтобы они случайно не разнесли уже мой собственный пик».

Отправив измазанного сажей и слегка подобревшего Му Ланя обратно на его пострадавшую вершину (пообещав прислать вино вечером), Цинъюй неторопливо поднялась и направилась в сторону ученических комнат. Пора было проверить, как там её «ходячие апокалипсисы».

Шэнь Цинъюй медленно шла по извилистой тропинке, искренне наслаждаясь тем, как слабый прохладный ветер мягко треплет её волосы, окончательно растрепавшиеся после недавнего приступа хохота. На душе было на удивление легко, несмотря на то что её запасы элитного тридцатилетнего алкоголя только что понесли невосполнимые потери.

Поняв, что в таком неподобающем, растрёпанном виде перед учениками лучше не появляться — образ величественного и безупречного мастера Пика Призрачного Тумана всё-таки обязывал к минимальной эстетике, — Цинъюй на ходу потянулась к голове. Пальцы привычно нащупали прохладный металл. Она плавным движением сняла заколку-бабочку, позволяя густым локонам белых волос тяжёлой шёлковой волной рассыпаться по плечам и спине полностью. Саму заколку она привычно убрала в висящий на поясе пространственный мешочек цянькунь, попутно проверив, не затерялся ли там какой-нибудь завалящий любовный роман.

Окутанные вечным туманом скромные деревянные домики учеников выросли из серой дымки как раз в тот момент, когда Цинъюй уловила доносящиеся изнутри голоса. Она непроизвольно замедлила шаг, бесшумно ступая по влажной от росы траве. Разговор, вопреки её опасениям о взаимных обвинениях или драке, звучал удивительно мирно, даже как-то зрело. Подростки с пугающей, взрослой серьёзностью разбирали по полочкам собственные ошибки, допущенные в Зале Трёх Горнил. Они анализировали потоки ци, резонанс трав и то, как именно их действия привели к катастрофе, обвиняя во всём исключительно себя и своё «недомыслие».

«Какая глубокая рефлексия для тех, кого на главном пике назвали безнадёжным мусором, — подумала Цинъюй, на мгновение застыв у стены. — Рассуждают так, будто у них за плечами годы жёстких тренировок под присмотром какого-нибудь тирана. Но подождите... Сколько, собственно, им лет? Выглядят они на четырнадцать-шестнадцать, а говорят как бывалые тактики. В этом мире ведь нет записей о рождении, и сироты часто врут на отборе, чтобы просто получить крышу и еду в ордене. Вдруг они на самом деле гораздо младше, просто жизнь заставила их так рано повзрослеть и развить этот пугающе зрелый ум? Вдруг я сегодня эксплуатировала сущих детей, отправив их на опасное производство к Му Ланю?»

Испугавшись собственных внезапных догадок, Цинъюй нарочно зашагала громче, тяжело стуча подошвами обуви по деревянному настилу крыльца и демонстративно шурша полами тёмно-зелёного халата, тем самым прерывая их секретное совещание.

Туман расступился, и она плавно ступила под навес дома.

— Уже привели себя в порядок? — голос Шэнь Цинъюй прозвучал прохладно, ровно, с той самой идеальной долей ленивого величия, которую она оттачивала годами.

Она остановилась, неторопливо и внимательно осматривая каждого из троих учеников, которые тут же вытянулись по струнке, синхронно затаив дыхание. Они больше не напоминали чумазых чертят, только что сбежавших с угольных шахт. Более того, они уже успели где-то раздобыть и надеть официальную форму её пика.

Когда Тяньлань только отдал ей во владение Пик Призрачного Тумана, он настаивал на стандартных для ордена летящих светлых одеждах. Цинъюй тогда наотрез отказалась и лично набросала ему примерную форму для своих будущих гипотетических учеников. Это было строгое, практичное тёмно-серое, почти чёрное ханьфу из плотной ткани, под верхним слоем которого скрывались свободные, невероятно удобные штаны. Никаких многослойных, путающихся в ногах длинных юбок, которые она люто ненавидела ещё со времён своей культивации, — только то, в чём можно комфортно сидеть на кушетке или, если прижмёт, быстро сбежать от работы.

На Ли Вэе и Ли Мэй эти тёмные одежды сидели на удивление ладно, выгодно подчёркивая их природную хрупкость. Теперь, когда их лица были чисто вымыты, Цинъюй смогла разглядеть их черты. Близнецы были похожи как две капли воды — тонкие, аристократичные линии лица, бледная кожа и удивительные глаза. Серые, как и у самой наставницы, но гораздо более тёмного, глубокого и насыщенного грозового оттенка, в которых сейчас читалась затаённая тревога. Янь Цзинь стоял чуть поодаль, его чистые пшеничные волосы всё ещё слегка топорщились в разные стороны, а дикие золотые глаза настороженно следили за каждым движением женщины. Чёрная форма пика сидела на его широких плечах чуть плотнее, придавая полукровке вид опасного, затаившегося молодого зверя.

Убедившись, что на их лицах и свежих мантиях не осталось и следа жирной алхимической сажи, Цинъюй подошла на пару шагов ближе. Локоны её распущенных белых волос слегка качнулись от движения.

— Ругать я вас не буду, — спокойно произнесла она, слегка опустив веки, чтобы снять лишнее напряжение. — В случившемся на Пике Спящего Лотоса есть и моя вина — не проследила, оставила вас без должного присмотра. Но впредь... запомните раз и навсегда: никогда не рвитесь вперёд, не подумав о последствиях. Если вы действительно хотите стать сильными заклинателями, способными выжить в этом мире, двигайтесь медленно. Неспешно. Делайте шаг только тогда, когда полностью уверены в твёрдости почвы под ногами.

«А можете вообще не двигаться. Мне же выгоднее будет, и пики ордена целее останутся», — цинично добавила она про себя, мысленно скрестив пальцы.

Дети смотрели на неё во все глаза. Слова Цинъюй о том, что она не собирается их наказывать и даже взяла часть вины на себя, произвели на них сильное впечатление. На лице Ли Мэй отразилось чистое облегчение, Ли Вэй преданно закивал, ловя каждое слово, а золотые глаза Янь Цзиня слегка блеснули, когда он уловил скрытый (как ему, конечно же, показалось) глубокий смысл в наставлении о «неспешном движении».

— Мы поняли вашу мудрость, Учитель! — хором отозвались близнецы, низко кланяясь.

Цинъюй слегка качнула головкой, собираясь уйти к себе, но в последний момент остановилась. Раз уж они теперь связаны узами наставничества, пора было прояснить то, что не давало ей покоя.

— Ли Вэй, Ли Мэй, Янь Цзинь, — тихо, без прежней наигранной строгости позвала она их по именам. — Раз уж мы теперь связаны узами наставничества и ученичества... Скажите мне честно. Сколько вам на самом деле лет? И откуда вы прибыли в наш орден?

Вопрос заставил повиснуть в воздухе тяжёлое, почти осязаемое молчание. Навес дома, ещё минуту назад казавшийся островком безопасности, внезапно превратился в суровый зал допроса, где каждый шорох бамбуковых листьев снаружи бил по натянутым нервам учеников. Туман, лениво клубившийся у их ног, словно стал ещё гуще, отрезая троицу от остального мира и оставляя один на один с проницательным, зеркальным взглядом Шэнь Цинъюй.

Ли Вэй внутренне содрогнулся, но внешне лишь сильнее вытянулся по струнке, хотя сердце в груди колотилось как безумное. Мысли в его голове заметались со скоростью испуганных птиц. «Она спрашивает про возраст и прошлое... Заметила? Догадалась? Поняла, что наши меридианы не просто повреждены, а выжжены дотла запретными тёмными искусствами?» Рука мальчика непроизвольно дёрнулась, желая спрятать израненное запястье глубоко в широкий рукав новенького тёмно-серого ханьфу, подальше от этих холодных серых глаз, которые, казалось, видоизменяли саму суть человека. Скажи они правду — и их ленивое, но такое долгожданное убежище рухнет в тот же миг. Праведные ордены не держат у себя выходцев из ортодоксально-демонического «Кровавого Заката». Их либо казнят на плахе как потенциальную угрозу, либо выбросят обратно на растерзание ищейкам Хань Цзяо.

Мальчик быстро скосил глаза на сестру. Ли Мэй замерла, её грозовые глаза испуганно округлились, а пальцы судорожно вцепились в плотную ткань тёмных штанов под ханьфу. Девочка была слишком напугана, чтобы на ходу сообразить складную ложь. Янь Цзинь и вовсе напрягся всем телом: его золотые зрачки сузились до едва заметных щелок, а дыхание стало прерывистым и тяжёлым. Полукровка привык решать проблемы когтями и клыками, а не хитростью и словом, и сейчас он выглядел как загнанный в угол дикий зверь, готовый либо бежать, либо броситься в самоубийственную атаку на бессмертную наставницу.

Вся ответственность мёртвым грузом легла на плечи Ли Вэя. Ему было не привыкать лгать, чтобы защитить сестру, но сейчас, глядя на расслабленную, величественную фигуру мастера Шэнь, чьи белые волосы мягко колыхались на ветру, он чувствовал мерзкий, липкий стыд. Эта женщина только что защитила их перед разгневанным лекарем, закрыла глаза на взорванный котёл и позволила остаться. И теперь он должен был отплатить за её милость грязным обманом.

Сглотнув вставший в горле ком, Ли Вэй сделал шаг вперёд, привычно заслоняя собой Ли Мэй — этот жест был отточен годами страданий. Он низко наклонил голову, пряча лицо, чтобы Цинъюй не заметила дрожи в его ресницах и предательской бледности.

— Учитель Шэнь... — его голос слегка дрогнул, но мальчик быстро взял себя в руки, придавая ему оттенок покорной, сиротской печали. — Нам... нам с сестрой этой зимой исполнилось по шестнадцать лет. Мы не знаем точной даты своего рождения, ведь мы выросли в глухой, разорённой деревушке на самой границе Срединных Равнин, почти у подножия Диких Земель.

Ли Вэй сделал короткую паузу, мысленно выстраивая легенду, которую они с сестрой заучивали долгими голодными ночами, прячась в канавах и заброшенных храмах.

— Два года назад на нашу деревню напали бродячие твари из тумана, — продолжил он, и в его голосе прорезалась настоящая, неподдельная горечь — воспоминания о кровавой резне в застенках «Кровавого Заката» отлично легли на фальшивую историю. — Родители погибли, защищая нас, а мы с Ли Мэй успели сбежать в лес. Мы долго бродяжничали, перебивались случайной работой у торговцев, просили милостыню. А наши... наши меридианы пострадали, когда мы попали под обвал в старых шахтах, где пытались укрыться от лютой зимней стужи. Мы выжили чудом, но духовные каналы оказались выжжены и разрушены. Мы пришли в орден «Лазурный Небосвод» только потому, что прослышали о великом милосердии бессмертных мастеров. Мы... мы не лгали на отборе. Нам правда шестнадцать.

Ли Мэй позади него тихо, едва слышно шмыгнула носом, идеально подыгрывая брату, хотя на самом деле её трясло от страха, что Учитель прямо сейчас распознает обман и испепелит их на месте взмахом своего веера.

Цинъюй медленно перевела взгляд на безмолвного полукровку. Янь Цзинь, почувствовав на себе внимание наставницы, глухо рыкнул, словно пытаясь подавить внутреннее напряжение, и, поджав губы, отвернулся в сторону бамбуковой рощи. Его кулаки сжались так, что костяшки пальцев, очищенные от сажи, побелели до желтизны.

— Пятнадцать, — коротко, словно огрызнулся, бросил он через плечо. Его низкий, хрипловатый голос звучал враждебно, но за этой враждебностью скрывалась отчаянная паника брошенного щенка. — Я не помню своей деревни. Мать-демон умерла, когда я был совсем мелким, а отца-заклинателя я никогда не видел. Меня вырастили бродячие псы на окраинах южных городов. Я дрался за объедки у трактиров, спал на соломе. Меридианы... меридианы мне сломали стражники из богатого поместья, когда поймали на краже чёрствой лепёшки. Им не понравились мои глаза. Они избили меня железными палицами и бросили умирать в сточную канаву. Я выжил. Пришёл сюда, потому что на юге меня бы просто прирезали охотники за демонической кровью.

Янь Цзинь резко замолчал, так и не повернувшись к ней лицом, словно ожидал, что после таких откровений его с позором вышвырнут с чистейшего и благородного пика заклинателей.

Все трое замерли, затаив дыхание в ожидании вердикта. Ли Вэй не поднимал головы, Ли Мэй судорожно сжимала полы ханьфу, а Янь Цзинь продолжал сверлить взглядом туманную даль. Они выдали ей идеальные, классические истории несчастных сирот, коих в этом суровом мире Поднебесной были тысячи. Ложь вышла складной, подкреплённой их реальными шрамами, следами пыток и истощением.

Шэнь Цинъюй лениво перевела взгляд с одного ученика на другого. Её серые глаза оставались совершенно спокойными, зеркальными, не выражающими ни наигранной жалости, ни гнева. Внутренний голос Цинъюй, сформированный на сотнях прочитанных новелл про культиваторов, в этот момент лишь скептически приподнял бровь.

«Ну надо же, какие лицедеи из балагана пропадают, — цинично подумала она, продолжая слегка обмахиваться веером. — Шестнадцать и пятнадцать им, как же! У близнецов движения чёткие, скоординированные, как у убийц, которых с пелёнок учили пускать кровь, а не как у деревенских оборвышей после обвала в шахте. А этот золотоглазый... обычные стражники сломали меридианы? Ага, смертные люди перебили каналы существу с такой плотной, дикой огненной ци, которая плавит бронзовые котлы? Ну-ну. Врут и не краснеют. Точнее, краснеют и дрожат от страха, но стоят на своём».

Цинъюй вздохнула про себя, понимая, что её надежды на скучную, тихую жизнь без лишней головной боли окончательно разбились о суровую реальность этого мира сянься. Её новые ученики явно несли за собой тяжёлый шлейф из опасных тайн, кровной мести и тёмного прошлого. Если бы на её месте был правильный брат Тяньлань, он бы уже применил артефакты ордена для допроса и проверки их душ. Но Шэнь Цинъюй была слишком ленива для этого. Распутывать чужие заговоры, копаться в чужом грязном белье и устраивать расследования — всё это требовало слишком много драгоценных калорий и сил.

Ей было абсолютно всё равно, кем они были до того, как ступили на Пик Призрачного Тумана — беглыми принцами, шпионами тёмных культов или проклятыми сиротами. Главное, чтобы они не мешали ей спать, не взрывали больше чужие строения и вовремя доставали хорошее вино. А их ложь... что ж, пока они лояльны лично ей, пусть развлекаются своими сказками.

Она сделала медленный шаг вперёд, и локоны её белых волос скользнули по тёмно-зелёному шёлку халата. Пальцы Цинъюй, сжимавшие боевой веер, расслабились.

— Понятно, — ровно произнесла она, не выказывая ни капли сомнения в их словах. — Тяжёлая судьба. Впрочем, в нашем ордене у каждого второго заклинателя за плечами сгоревшая деревня и погибший род. Прошлое остаётся в тумане за пределами этого пика. Меня интересует только то, какими вы станете здесь.

Она слегка прищурилась, и в её серых глазах промелькнула едва заметная, лукавая искра.

— Раз уж вам по пятнадцать-шестнадцать лет, значит, вы уже достаточно взрослые, чтобы понимать: Учитель не любит, когда её беспокоят по пустякам. Завтра утром жду вас у своей беседки. Начнём ваше... «неспешное» обучение. А сейчас — отдыхайте.

Цинъюй плавно развернулась, собираясь наконец дойти до своего домика и упасть на лежанку, но, сделав пару шагов, остановилась и добавила через плечо, коварно улыбнувшись:

— И да... форма моего пика сидит на вас отлично. Рада, что мои наброски с удобными штанами наконец-то нашли достойное применение. Ли Вэй, не забудь вечером отнести старейшине Му Ланю три кувшина вина из моего подвала. Адрес ты уже знаешь.

С этими словами белая фигура наставницы плавно скрылась в набежавшей волне серого тумана, оставив ошеломлённых учеников стоять под навесом. Они переглянулись, не веря собственной удаче: Учитель Шэнь поверила им. Или... сделала вид, что поверила, проявив высшую степень бессмертной мудрости и великодушия.

На следующее утро Шэнь Цинъюй и не подумала изменять своим священным привычкам ради статуса новоиспечённого наставника. Вставать ни свет ни заря, как это делали приличные заклинатели на Главном Пике, она категорически отказывалась. Её внутренние часы, воспитанные привычками прошлых воплощений, признавали только один режим — спать до тех пор, пока солнце не начнёт припекать макушку.

Впрочем, кое-какие приготовления накануне вечером она всё же сделала. Перед тем как лечь, Цинъюй лениво прогулялась по окрестностям пика, лёгким щелчком пальцев и парой тонких нитей ци прибила парочку жирных фазанов и упитанного лесного зайца, после чего без лишних церемоний скинула добычу на разделочный стол скромной ученической кухни. Там же, сиротливо поблёскивая в полумраке, остался стоять её новый любимый предмет обихода — механический деревянный журавль «Му-Цюэ». Этот летающий артефакт, собранный умельцами с технического пика, Шэнь Тяньлань прислал ей ещё три дня назад. Глава ордена, прекрасно знавший её беспомощность у очага и тотальную лень, видимо, всерьёз запереживал, что она умудрится заживо сморить голодом доверенных ей детей в первую же неделю. Поэтому деревянная птица прилетела с огромной плетёной корзиной, доверху набитой свежими пшеничными лепёшками, ароматным рисом и сушёными фруктами.

Сама Цинъюй, честно говоря, о завтраке учеников даже не вспоминала, пока не увидела эту корзину. «А ведь точно, мелких же надо чем-то кормить, они же не питаются духом Неба и Земли, как старейшины, — лениво пронеслось в её голове, когда она уже возвращалась в свои покои. — Надо будет завтра отправить Тяньланю весточку через журавля, пусть подпишет распоряжение, чтобы нам каждый день с кухни Главного Пика еду отправляли... И вино. Обязательно сливовое вино, а то запасы после налёта Му Ланя тают на глазах».

Собственные покои Цинъюй обустроила с истинно спартанским минимализмом, который посторонний человек принял бы за глубокую аскезу великого мастера, а на самом деле это была обыкновенная, чистокровная лень. Ей было банально неохота возиться с установкой тяжёлой деревянной кровати, вешать балдахины и раскладывать резные ширмы. Она просто бросила на чистый деревянный пол широкую, невероятно мягкую лежанку из плотных матрасов, накидала туда шёлковых подушек и чувствовала себя абсолютно счастливой. Благодаря развитому Золотому Ядру и безупречной культивации, тело женщины всегда изнутри прогревалось ровным, мягким теплом духовной энергии — ей не страшны были никакие сквозняки.

Однако уже закрывая глаза и зарываясь носом в прохладный шёлк, Цинъюй поймала себя на непрошеной, раздражающей мысли. У её «ходячих катастроф» меридианы были в глубоком кризисе. У близнецов они разбиты, у полукровки — бушуют, как лесной пожар, но нормально циркулировать энергия не может ни у кого из них. А это значит, что согреть себя собственной ци в случае ночных заморозков, которые на их туманном пике были частым гостем, дети не смогут при всём желании.

«Да ну, бред, сами позаботятся, — сонно отмахнулась она от материнских инстинктов, переворачиваясь на другой бок. — Не маленькие уже, пятнадцать-шестнадцать лет, как сами сказали. В крайнем случае найдут в сундуках побольше этих плотных ватных одеял, заерзают туда втроём и согреются».

Уже окончательно проваливаясь в сладкое беспамятство сна, прокручивая в голове безумные события ушедшего дня — от взрыва котла до их складной, но такой отчаянной лжи под навесом — Цинъюй лениво набрасывала план на завтра. Нужно было придумать для троицы такое занятие, которое, с одной стороны, выглядело бы как загадочное и глубокое «постижение Дао Призрачного Тумана», а с другой — заняло бы их на весь день и удерживало как можно дальше от её бамбуковой беседки и алхимических лабораторий других старейшин.

И самой последней, ускользающей мыслью перед тем, как сознание полностью погасло, стало раздражённое: «Надо... надо завтра с утра напрячь Тяньланя. Пусть пришлёт парочку своих старших учеников, чтобы те приволокли на мой пик три больших бронзовых чана для угля. Расставят им по комнатам, сделают грелки. А то замёрзнут к чертям эти мелкие недо-культиваторы, заболеют, и мне потом придётся самой возиться, лечить их или опять клянчить мази у Му Ланя. Лишние хлопоты...»

Пока Цинъюй безмятежно спала, на другом конце жилой зоны Пика Призрачного Тумана, в скромном деревянном домике учеников, ночь выдалась куда менее спокойной.

Ли Вэй проснулся глубокой ночью от того, что его зубы начали выбивать дробь. Промозглый сырой туман, пробравшийся сквозь щели в деревянных ставнях, оседал на полу мелкой росой. Мальчик сел на жёсткой циновке, кутаясь в тонкое покрывало. Без привычной ци, которая раньше хоть как-то согревала тело в застенках «Кровавого Заката», холод ощущался особенно остро, пробирая до самых костей.

Рядом, свернувшись калачиком, тихо дрожала во сне Ли Мэй, ещё сильнее вжимаясь в новенькие, сухие штаны своей тёмной формы. Ли Вэй осторожно, стараясь не шуметь, поднялся и на цыпочках подошёл к сундуку в углу комнаты, надеясь найти там что-то тёплое. К его удивлению, на самом дне обнаружились плотные, тяжёлые шерстяные одеяла, бережно уложенные туда явно не без ведома наставницы. Мальчик вытащил два из них, аккуратно укрыл сестру до самого подбородка, а вторым обернулся сам, сев на полу у окна.

В соседней комнате послышался глухой, недовольный рык. Ли Вэй приоткрыл дверь и заглянул туда. Янь Цзинь не спал. Полукровка сидел на полу, скрестив ноги, его пшеничные волосы растрепались, а золотые глаза лихорадочно горели в темноте. Парня буквально трясло, но не от холода — его нестабильное внутреннее пламя, о котором говорила Учитель Шэнь, сейчас бушевало в повреждённых каналах, сжигая его изнутри, пока снаружи кожа покрывалась мурашками от ледяного сквозняка.

— Эй, — тихо шепнул Ли Вэй, заходя внутрь и протягивая полукровке край своего тяжёлого одеяла. — Держи. Тебя колотит.

Янь Цзинь злобно зыркнул на него, собираясь по привычке огрызнуться и прогнать чужака, но Ли Вэй лишь упрямо шагнул ближе и насильно набросил шерстяную ткань на его широкие плечи.

— Не дури. Нам завтра на рассвете идти к Учителю. Если мы придём туда больными или слабыми, она поймёт, что мы ни на что не годны, — жёстко отрезал близнец, садясь рядом на циновку. — Мы должны показать ей, что достойны. Помнишь, что она сказала? «Двигайтесь медленно». Мы должны научиться контролировать то, что у нас осталось.

Янь Цзинь глухо фыркнул, но одеяло сбрасывать не стал. Напротив, он плотнее завернулся в него, чувствуя, как чужое спокойствие и упрямство Ли Вэя немного утихомиривают бурю в его собственных меридианах. Чёрная форма их пика, одинаковая для обоих, словно стирала границы между бывшим рабом тёмного культа и уличным полукровкой. Теперь они были частью чего-то одного. Частью Пика Призрачного Тумана.

Когда первые робкие лучи солнца начали пробиваться сквозь вечную серую дымку, трое учеников уже стояли на ногах. Умывшись ледяной колодезной водой, они направились к кухне, ожидая увидеть там в лучшем случае пустоту. Но то, что они обнаружили, заставило их застыть на пороге.

На деревянном столе лежали тушки фазанов и зайца, а рядом возвышалась огромная корзина с пышными, ещё свежими лепёшками. Рядом с корзиной, забавно перебирая деревянными лапками, сидел механический журавль, чей клюв был аккуратно зажат шёлковой лентой.

— Это... еда? — Ли Мэй недоверчиво потянула носом, уловив тонкий аромат выпечки. — Учитель оставила это для нас?

— Она сама ходила на охоту ради нас? — голос Ли Вэя дрогнул от благоговения. Он подошёл к столу, бережно прикасаясь к пушистому боку зайца. — Великий мастер... бессмертная Шэнь Цинъюй лично позаботилась о нашем пропитании, хотя ей самой это не нужно. Она сделала это до того, как лечь отдыхать.

Янь Цзинь молча подошёл к столу, взял одну лепёшку, разломил её пополам и протянул половину Ли Мэй, а вторую запихнул себе в рот. Его дикие золотые глаза на мгновение смягчились. В его жизни никто и никогда не оставлял ему еду — за неё всегда приходилось проливать кровь.

— Мы приготовим это для неё, — твёрдо сказал Ли Вэй, принимаясь за разделку птицы. — К тому моменту, как Учитель выйдет из своих покоев, завтрак должен быть готов. Это меньшее, чем мы можем отблагодарить её за милость.

Близнецы и полукровка слаженно принялись за работу, даже не подозревая, что их «величественная наставница» в этот самый момент сладко посапывает на своей лежанке, укутавшись в шелка, и просыпаться в ближайшие часа три вообще не планирует.

Глава 4. ​​​​О том, как безмятежный отдых обернулся вербовкой на секретное задание

Шэнь Цинъюй медленно открыла серые глаза, когда солнце уже вовсю заливало комнату мягким, рассеянным светом. Она проснулась в час Змеи — время, которое любой уважающий себя праведный заклинатель счёл бы непозволительно поздним для начала дня. Но Цинъюй это нисколько не волновало. Она сладко, с удовольствием потянулась всем телом прямо на своей мягкой лежанке, чувствуя, как внутри приятно и ровно циркулирует тёплая духовная энергия Золотого Ядра.

На губах бессмертной уже заиграла предвкушающая улыбка. В голове созрел идеальный план на день: устроиться поудобнее в тени бамбуковой беседки, достать из пространственного мешка цянькунь новый, ещё не читанный любовный роман со старинными преданиями и неспешно потягивать прохладное сливовое вино, наслаждаясь тишиной и покоем. Это было её личное, маленькое блаженство, ради которого стоило вести уединённую жизнь старейшины.

Однако уже через секунду предвкушение приятного безделья лопнуло, как мыльный пузырь. В памяти безжалостно всплыли вчерашние события: взрыв алхимического котла Му Ланя, улетевшая крыша Зала Горнил, взмыленные испуганные дети под навесом и её собственное опрометчивое обещание начать сегодня их обучение.

«У меня же теперь есть ученики», — обречённо вспомнила она.

Улыбка мгновенно сползла с её лица, уступив место откровенно кислой гримасе. Цинъюй со вздохом приняла вертикальное положение, чувствуя себя так, словно её посреди долгожданного уединения внезапно призвали к ответу перед Советом старейшин.

Яркие лучи солнца, просачиваясь сквозь вечный утренний туман Пика Призрачного Тумана, мягко падали на деревянный пол через решётчатые бумажно-деревянные окна её покоев. Цинъюй замерла на краю лежанки, поправляя растрёпанные белые волосы, и прислушалась. Обострённый слух заклинателя был направлен вовне: не затеяли ли её новоиспечённые подопечные новую перестройку ландшафта, пока она спала?

Вместо ожидаемого грохота или истошных криков из-за окон доносилась лишь странная, почти противоестественная тишина, изредка нарушаемая приглушённым стуком дерева о дерево и тихим, слаженным шёпотом. Цинъюй подозрительно прищурилась. Такая тишина от троих детей, которые вчера чуть не стёрли с лица земли соседнюю вершину, пугала сильнее любого шума.

С трудом заставив себя подняться с тёплой лежанки, она подошла к массивному платяному шкафу. Покопавшись в его недрах, Цинъюй проигнорировала традиционные для праведных мастеров белые и светлые одежды, которые ей регулярно присылал брат. Вместо этого она облачилась в свой любимый роскошный чёрный халат с глубокой, кроваво-красной подкладкой, вспыхивавшей при каждом шаге, и редкими, ювелирно вышитыми изумрудными узорами по подолу, напоминающими стебли ядовитых трав в ночи. Эта мантия идеально перекликалась с чёрной формой её учеников, словно безмолвно заявляя всему ордену: Пик Призрачного Тумана играет по своим правилам.

Быстро собрав волосы в высокий хвост и закрепив его простой серебряной шпилькой, Цинъюй скользнула к выходу, на ходу прихватив верный бамбуковый веер.

Когда она вышла на улицу, туман под ногами послушно расступился. Направляясь к бамбуковой беседке, Цинъюй уже приготовила строгое лицо для утреннего выговора, но, не дойдя десятка шагов, резко замерла, а веер застыл на полпути.

Беседка, крыша которой была сломана ещё со времён её появления здесь, была... цела. Более того, теперь она сияла свежеотёсанным бамбуком. Подростки каким-то чудом умудрились за несколько утренних часов полностью перебрать и починить кровлю, аккуратно связав её прочными лианами. Цинъюй перевела взгляд на стоявших рядом учеников, которые при её появлении синхронно склонились в безупречном приветствии. На руках Ли Вэя и Янь Цзиня виднелись свежие царапины от жёстких волокон.

«Хотя бы не свалились с крыши и не свернули себе шеи, пока я спала, — с облегчением подумала Цинъюй, хотя внешне её лицо оставалось невозмутимым. — Иначе Тяньлань точно нашёл бы способ спросить с меня за недосмотр».

Но сюрпризы на этом не закончились. Внутри беседки, на чисто вымытом каменном столе, выстроился целый пир. Там исходил паром нежный суп из фазана с дикими кореньями, аппетитно блестел запечённый на углях заяц, а рядом возвышалась стопка аккуратно подогретых пшеничных лепёшек.

— Учитель Шэнь, — почтительно произнёс Ли Вэй, не поднимая головы. — Мы... мы посмели приготовить эту скромную пищу из того, что вы оставили для нас. Пожалуйста, окажите честь и отведайте.

Цинъюй скользнула внутрь беседки и опустилась на каменную скамью. Аромат еды, надо признать, был божественным.

— Садитесь и ешьте тоже, — ровно скомандовала она, качнув веером в сторону свободных мест. — На моём пике нет нужды стоять над душой, пока наставник принимает пищу.

Подростки переглянулись и робко сели на самый край скамьи. Янь Цзинь, несмотря на свою дикую натуру, ел на удивление тихо, хотя его золотые глаза то и дело настороженно косились на чёрное ханьфу Цинъюй с изумрудным подолом.

Пока они ели, Цинъюй неторопливо прокручивала в голове план на день. Отправить их медитировать — идеальный способ занять подростков минимум на полдня, обеспечив себе тишину и возможность почитать роман. К тому же даже с их разрушенными меридианами базовое умение собирать рассеянные крохи энергии укрепит здоровье и не позволит замёрзнуть в первую же зиму, если они когда-нибудь решат покинуть пик.

Однако стоило Ли Мэй убрать последнюю пустую пиалу, а Цинъюй — открыть рот, чтобы огласить план по отправке детей в медитативный транс, как тишину пика бесцеремонно нарушил громкий, заливистый клекот.

С неба, пробивая плотную пелену серого тумана, камнем рухнул огромный белоснежный орёл — личный духовный вестник Главы ордена. Птица приземлилась прямо на перила беседки, а следом за ней, соткавшись из вспышки золотой ци, на дорожку ступил сам Шэнь Тяньлань.

Глава ордена выглядел как всегда безупречно: белоснежные одежды, расшитые серебряными облаками, строгий взгляд и аура невероятной силы. Но стоило ему увидеть сестру в её любимом чёрном халате, лениво сидящую посреди дня с веером, как его величественные брови сошлись на переносице.

— Цинъюй, — глубокий голос брата заставил троих учеников мгновенно соскочить со скамеек и упасть на колени. — Я вижу, ты как обычно... никуда не спешишь. Час Змеи давно прошёл, а твои ученики только закончили трапезу?

Цинъюй даже не шелохнулась. Она лишь обмахнулась веером, скрывая раздражение от того, что её планы на тихий день снова трещали по швам.

— Брат, — протянула она со вздохом. — На моём пике своё течение времени. И раз уж ты здесь: будь добр, распорядись, чтобы твои старшие ученики притащили сюда три больших бронзовых чана для угля и жаровни в комнаты этих младших. На моём пике по ночам слишком холодно, а их меридианы, как ты помнишь, не в лучшем состоянии. Мне совершенно не улыбается потом лечить их от простуды.

Шэнь Тяньлань на мгновение опешил от такой наглости, но быстро вернул себе суровый вид. Он бросил короткий, оценивающий взгляд на троих подростков в чёрных одеждах, подметил починенную крышу беседки и едва заметно смягчился.

— Ладно, я пришлю людей с углем, — вздохнул Глава ордена, подходя ближе. — Но я пришёл к тебе не ради бытовых споров, Цинъюй. У меня к тебе дело. Важное.

Шэнь Цинъюй медленно закрыла веер с отчётливым стуком. Предчувствие, что её прекрасный день безвозвратно катится к чертям, превратилось в уверенность. Раз уж сам Глава ордена явился лично, да ещё с таким лицом, будто у него под носом горит склад с редкими артефактами, дело пахло долгой, утомительной работой.

«Важное дело? У него? — она мысленно взвыла. — Тяньлань, дорогой мой братец, у тебя целый орден, набитый амбициозными старейшинами и гениальными учениками, которые спят и видят, как бы совершить подвиг ради общего блага! Зачем ты пришёл к человеку, чей главный жизненный девиз — не совершать лишних движений без крайней необходимости?!»

Тем временем Ли Вэй, Ли Мэй и Янь Цзинь продолжали стоять на коленях, почтительно уткнувшись лбами в свежевымытый пол беседки. Аура Главы ордена — мощная, плотная, пахнущая грозовой ци — давила на их и без того повреждённые духовные каналы. Подростки едва дышали, скованные первобытным страхом. В их понимании лидер великого праведного ордена был вершителем судеб, который одним движением пальца мог стереть их в порошок за ложь на отборе или за вчерашний инцидент с котлом.

Заметив, как мелко подрагивают плечи Ли Мэй под плотной тканью новенького чёрного ханьфу, Цинъюй раздражённо цыкнула про себя. Она поднялась со скамьи. Движение вышло текучим, а кроваво-красная подкладка её роскошного халата хищно полыхнула, ломая ленивый образ. Бессмертная сделала шаг вперёд и мягко, словно невзначай, выпустила тончайшую нить собственной серой ци, окутывая беседку невидимым куполом. Тяжёлое давление ауры Шэнь Тяньланя тут же отступило, рассеявшись в тумане, и дети смогли наконец сделать полноценный вдох.

— Встаньте, — не оборачиваясь, негромко приказала ученикам Цинъюй. — Идите к себе. Повторяйте то, о чём мы говорили вчера. Обтекайте скалы.

Подростки не заставили себя ждать дважды. Ли Вэй быстро поднялся, аккуратно подхватив сестру под локоть, а Янь Цзинь, бросив последний настороженный взгляд на Главу ордена, бесшумно скользнул следом. Через пару секунд троица скрылась за плотной серой завесой тумана.

Шэнь Тяньлань проводил их задумчивым взглядом, отметив про себя, как быстро и беспрекословно они подчинились его сестре, после чего повернулся к Цинъюй. Его брови снова сошлись на переносице.

— Ты защищаешь их, — не то констатировал, не то спросил Тяньлань, скрестив руки на груди. — И даже одела в цвета своего пика. Не думал, что ты так быстро привяжешься к этому... хламу, Цинъюй.

— Брат, во-первых, не хлам, а мои личные ходячие громоотводы, — лениво отозвалась Цинъюй, раскрывая веер и изящно прикрывая им нижнюю часть лица. — А во-вторых, ты пришёл сюда топтать мою отремонтированную беседку и пугать детей своей великой праведной ци исключительно ради того, чтобы высказать своё ценное мнение о моде? Если да, то угли и чаны жду к вечеру. Если нет — переходи к сути, пока у меня вино в пиале не нагрелось.

Шэнь Тяньлань тяжело вздохнул, помассировав переносицу. С этой сестрой невозможно было держать марку величественного лидера.

— Через три дня у подножия хребта Лазурного Небосвода, в городе Вэйсянь, открывается ежегодное Собрание Ста Рукавов, — заговорил он тише, и его голос приобрёл деловые, жёсткие нотки. — Это крупная ярмарка и съезд мелких кланов, торговых домов и бродячих заклинателей со всех Срединных Равнин. Всё бы ничего, но наши лазутчики доносят, что туда под видом торговцев стягиваются практики из южных тёмных сект. В частности, замечены ищейки из культа «Кровавого Заката».

При этих словах Цинъюй даже бровью не повела. «Кровавый Закат? Какое пафосное название для отступников», — лениво подумала она. Она понятия не имела, что именно оттуда сбежали её новоиспечённые ученики, и уж точно не собиралась вдаваться в подробности географии тёмного мира.

— Ну стягиваются и стягиваются, — равнодушно протянула она, разглядывая изумрудную вышивку на своём рукаве. — У тебя для этого есть Пик Стали. Отправь туда Минхэ — старший клинок Ши Чжаня обожает рубить тёмных практиков направо и налево, у него от этого, кажется, ци лучше циркулирует. А я тут при чём? Мой пик — Призрачного Тумана. Моя задача — сидеть в тумане и не отсвечивать.

— Минхэ со своими людьми уже отбыл на северные границы, там прорыв тёмной расселины, — отрезал Тяньлань, делая шаг ближе к сестре. — А в Вэйсяне нужен кто-то со статусом старейшины великого ордена, чтобы координировать действия местных защитников и при этом не привлекать лишнего внимания явной агрессией. Твой невозмутимый вид, Цинъюй, идеально подходит для маскировки. Никто в здравом уме не подумает, что мастер Пика Призрачного Тумана прибыл туда для тайной операции. Ты просто... пройдёшься по лавкам. Заодно присмотришь за порядком.

У Цинъюй от возмущения едва веер из рук не выпал.

— Ни за что, — твёрдо заявила она, захлопывая веер с громким щелчком. — Брат, я не покину этот пик. Идея ужасная. План провальный. У меня тут... — она неопределённо махнула рукой в сторону уходящих дорожек, — ...ученики не обучены! Да, именно. У них меридианы повреждены, если я уеду, они точно разрушат оставшуюся часть ордена. Вон, Му Лань до сих пор крышу ищет. Я должна оставаться здесь и контролировать их Дао.

Тяньлань прищурился, явно раскусив её истинную причину отказа, которая укладывалась в одно простое слово — лень.

— Цинъюй, это не обсуждается, — строго произнёс Глава ордена, хотя в глубине его глаз промелькнула тень усталой улыбки. — Это приказ Главы. Ты отправляешься завтра утром. И раз уж ты так печёшься о своих новых подопечных... возьми их с собой.

— Что?! — Цинъюй едва не поперхнулась воздухом, маска ледяного величия окончательно дала трещину. — Тащить с собой этих троих смутьянов в город, полный тёмных практиков?! Тяньлань, ты в своём уме? Они вчера из ведра воды устроили взрыв! Если они увидят лавку с алхимическими смесями, от города Вэйсянь останется только выжженная земля!

— Вот и присмотришь за ними, — невозмутимо парировал брат, разворачиваясь к своему орлу, который уже нетерпеливо расправлял мощные крылья. — Заодно посмотрят на мир заклинателей. Угли и чаны пришлю через час. Собирайся, сестра. Завтра на рассвете духовный журавль укажет дорогу.

Вспышка золотой ци ослепила Цинъюй на мгновение, а когда свет погас, Тяньланя и его орла уже и след простыл. Только пара белых перьев медленно кружилась в сером тумане, оседая на свежий бамбук починенной крыши.

Надежда откупиться тремя кувшинами вина и сделать вид, что Пик Призрачного Тумана закрыт для посещений на ближайшую сотню лет, рассыпалась в прах. От требований Шэнь Тяньланя, когда тот говорил от имени Главы ордена, отвертеться было невозможно. Если она завтра не явится к подножию горы, этот непреклонный праведник самолично прилетит на своём орле и доставит её в город вместе с лежанкой и недочитанными свитками.

«Ладно, долг старейшины придётся исполнить, даже если это вынужденное путешествие в суетный мир», — уныло подумала Цинъюй, подпирая подбородок ладонью.

До рассвета оставалось меньше суток, а список дел, которые нужно было закрыть перед отъездом, рос с пугающей скоростью. Раз уж в Вэйсяне концентрируются южные тёмные секты, дело принимало скверный оборот.

«Первое и самое главное — защита для этих ходячих несчастий, — Цинъюй задумчиво побарабанила пальцами по бамбуковому столу. — Меридианы у них разрушены, Золотых Ядер нет. Если какой-нибудь тёмный практик решит выпустить в их сторону хоть каплю ядовитого тумана или проклятие, они сразу замертво упадут. Надо раздобыть для них первоклассные талисманы пассивной защиты — такие, которые срабатывают сами и не требуют от носителя ни капли собственной ци. А вот оружие...»

При мысли о том, чтобы выдать Ли Вэю, Ли Мэй и Янь Цзиню по духовному мечу, Цинъюй передёрнуло. Перед глазами тут же встал вчерашний взрыв на Пике Спящего Лотоса. «Нет уж, никакого оружия этим чертятам. В их руках даже обычный тесак превращается в угрозу для жизни окружающих. Обойдутся защитными амулетами — целее будут и они, и все вокруг».

Второй насущный вопрос — способ передвижения. Ученики не умеют летать на мечах. Сама Цинъюй, конечно, могла бы встать на свой клинок, но контролировать в полёте ещё два чужих меча — один для близнецов, второй для упрямого полукровки — та ещё морока, требующая колоссальной концентрации, да и встречный ветер испортит причёску.

«Раз брат меня так нагло запряг в это дело, пусть раскошеливается на комфорт, — мстительно усмехнулась она. — Отправлю ему весточку, пусть выдаст свой элитный летающий артефакт. Облачную Повозку. Закрытая, мягкая, летит сама по заданным координатам, внутри тепло, можно с комфортом развалиться на подушках и читать старинные повести, пока младшие сидят в углу и не отсвечивают. Идеально».

Ну и последнее — провиант. Аппетит у её растущих подопечных, как показал сегодняшний суп из фазана, был отменным. В городе, конечно, есть таверны, но до него ещё надо долететь, да и неизвестно, чем там кормят на ярмарках мелких кланов. Нужно запастись лепёшками, сушёным мясом и чистой водой.

Поняв, что объём работы предстоит приличный — слетать в сокровищницу Главного Пика за талисманами и вытрясти из Тяньланя повозку, — Цинъюй решила для начала избавиться от главного источника хаоса на своём пике. То есть от самих учеников.

Цинъюй поднялась, расправила складки чёрного халата и направилась к домику учеников. Туман привычно расступался перед её шагами.

Подростки, только что закончившие прибираться на кухне, испуганно выстроились в ряд на крыльце, едва завидев величественную фигуру наставницы. Они всё ещё пребывали в лёгком потрясении после визита Главы ордена и теперь ждали распоряжений с трепетом.

— Ли Вэй, Ли Мэй, Янь Цзинь, — прохладный голос Цинъюй разнёсся под навесом. Она раскрыла веер, окинув их строгим взглядом. — Завтра на рассвете мы покидаем Пик Призрачного Тумана. Орден поручил нам важную задачу у подножия гор, в городе Вэйсянь.

Дети синхронно подобрались, а в глазах Ли Вэя промелькнула искра паники. «Город Вэйсянь? У подножия хребта? Это же совсем рядом с границами, где рыщут ищейки "Кровавого Заката"!» — мальчик мысленно похолодел, но не посмел перебить Учителя.

— Но перед тем как отправиться в путь, вы должны подготовить свой разум, — продолжила Цинъюй, внутренне довольная тем, как складно звучит её ложь. — Ваша ци после вчерашнего... инцидента всё ещё нестабильна. Поэтому до самого завтрашнего утра вы трое будете находиться в состоянии строгой, непрерывной медитации. Садитесь на циновки, закрывайте глаза и мысленно собирайте крохи тумана вокруг себя, успокаивая меридианы. Не смейте открывать глаза, не смейте разговаривать и тем более выходить из комнат. Если я обнаружу, что кто-то из вас отвлёкся или покинул домик, — наказание будет суровым. Вопросы есть?

— Никаких, Учитель! Мы оправдаем ваше доверие! — с фанатичным рвением вытянулся Ли Вэй, радуясь, что им дают шанс очистить разум перед опасным путешествием.

Ли Мэй послушно кивнула, а Янь Цзинь лишь глухо хмыкнул, но в его золотых глазах читалась готовность сидеть на месте хоть вечность, раз так приказала женщина в чёрном халате.

— Вот и чудно. Начинайте, — отрезала Цинъюй.

Она дождалась, пока подростки послушно зайдут в свои комнаты и усядутся в позы лотоса, после чего плотно закрыла за ними двери. Повесив на всякий случай на косяк простенькое заклинание тишины, чтобы их дыхание не отвлекало её по возвращении, Цинъюй облегчённо выдохнула.

«Отлично. Одним делом меньше. Сидят, медитируют, под ногами не мешаются. Теперь пора лететь к Главному Пику», — подумала она, призывая свой духовный меч и с тихим шорохом шёлка взмывая в туманное небо.

Путь к Главному Пику пролегал сквозь плотные, влажные слои облаков, которые рвались и расступались перед лезвием духовного меча. Ветер свистел в ушах, трепал полы её роскошного халата, но выставленный щит из чистой ци надёжно защищал лицо от холодных брызг. Цинъюй летела неспешно, с присущей ей ленцой, балансируя на клинке с изяществом мастера, прожившего в этом теле не одно десятилетие. Смутные, потускневшие воспоминания о прошлой, суетливой жизни давно перестали иметь значение — не потому, что стёрлись, а потому что вековая прохлада Лазурного Небосвода стала ей куда роднее любого забытого офиса. Теперь она была частью этого мира, пускай и самой нерадивой его частью.

Ей нужно было добраться до Зала Небесных Хранилищ — притулившегося у подножия Главного Пика хранилища, где годами копился и хранился всякий полезный скарб ордена, а заодно трудились штатные мастера-ремесленники. Чтобы вытрясти из Шэнь Тяньланя Облачную Повозку, требовалось сперва заглянуть к той, что ведала распределением артефактов и защитных свитков.

Пролетая мимо скалистых уступов, огибающих Главный Пик с востока, Цинъюй заметила на одной из парящих платформ яркую вспышку багровой ци. Ей бы пролететь мимо, сделав вид, что туман полностью скрыл от неё происходящее, но резкий, пронзительный свист заставил её заложить крутой вираж. Прямо к ней, кувыркаясь в воздухе, летел объятый пламенем свиток, из которого во все стороны хлестали искры неконтролируемой энергии.

Цинъюй со вздохом взмахнула бамбуковым веером. Поток серой, призрачной ци сорвался с кончика веера, мягким саваном окутал бушующий артефакт и мгновенно погасил пламя, прижав обуглившуюся бумагу к каменным плитам платформы.

Она опустила меч, ступая на парящий уступ. Здесь, посреди разбросанных кистей, чаш с киноварью и испорченных свитков, стояла старшая мастерица Зала Начертаний — Чжуан Ли. Высокая, эксцентричная женщина с растрёпанными волосами цвета воронова крыла, в которых запутались забытые деревянные шпильки, и вечно перепачканными чернилами пальцами. Формально она всё ещё считалась лишь первой ученицей старого Хранителя Реестра, давно отошедшего от дел по немощи, но фактически вот уже несколько лет самолично заведовала созданием защитных барьеров ордена, боевыми талисманами и изучением древних рун.

Стоило Цинъюй увидеть, как та рассеянно вытирает испачканные чернилами пальцы о такой же испачканный рукав, в памяти сама собой всплыла картина многолетней давности.

Тогда, ещё довольно молодой заклинательницей, Цинъюй по поручению старого Главы ордена — было кому её напрягать поручениями, помимо брата, — заглянула в приграничный торговый городок Юньчэн за партией печатей для защитных барьеров. Крик у одной из лавок — самый громкий и злой во всём торговом ряду — привлёк её внимание против воли. Хозяин мастерской печатей, багровый от ярости, вышвыривал на мостовую тощую растрёпанную девчонку лет тринадцати, с ног до головы перепачканную сажей и чернилами.

— Совсем спятила! Помешанная на своих экспериментах! — орал он вслед, потрясая обгоревшим свитком. — Такая тушь на вес золота, а эта дрянь испортила половину моего запаса, пытаясь заставить руны «гореть дольше положенного»! Ноги её здесь больше не будет!

Зеваки брезгливо расступались перед девчонкой, будто боялись подхватить её помешательство. А та даже не пыталась оправдываться или плакать — стояла посреди улицы с диким, упрямым взглядом, продолжая сжимать в руке обгоревший обрывок собственного неудавшегося чертежа, будто на кону было не тёплое место, а самое важное дело жизни.

Цинъюй тогда было откровенно лень вмешиваться в чужие городские склоки. Но что-то в этом упрямом, ничуть не раскаявшемся взгляде — ни капли жалости к себе, только азарт вопреки всеобщему презрению — заставило её остановиться посреди улицы.

«Сумасшедшая, значит. Помешанная на экспериментах, — тогда цинично подумала она, разглядывая девчонку. — Ну надо же. Либо самая упрямая дура во всех Срединных Равнинах, либо будущий гений, до которого никому здесь нет дела. Как обычно, одно от другого не отличить, пока не дашь время прорасти».

Она заплатила хозяину лавки за «испорченные» материалы и забрала на гору упрямую девчонку, назвавшуюся Чжуан Ли, честно сказав себе, что делает это исключительно из практических соображений: толковый мастер начертаний в рукаве всегда пригодится, а даром отдавать таланты чужим орденам — недопустимая расточительность.

С тех пор минуло больше семи лет. Чжуан Ли выросла, заматерела в мастерстве и давно превзошла старого Хранителя Реестра — примерно как когда-то Му Лань долгие годы засиживался в первых учениках, прежде чем унаследовал Пик Спящего Лотоса. Цинъюй так и не призналась себе, что с завидной регулярностью подбирает по свету самых отчаянных, самых «конченых» и самых одарённых. Нынешняя троица под её крылом отнюдь не была первым подобным случаем — просто первым, который она сама не могла списать на удачную случайность.

— Шэнь Цинъюй! — Чжуан Ли победно вскинула руки, даже не обратив внимания на то, что её очередное творение едва не поджарило пролетающую мимо сестру Главы. — Ты видела? Видела этот резонанс? Взрывная руна Пылающего Солнца почти стабилизировалась! Ещё пара штрихов...

— Ещё пара штрихов, Ли-эр, и от этой террасы не останется ни одной целой плиты, — прохладно отозвалась Цинъюй, пряча нижнюю часть лица за веером и лукаво щуря серые глаза. — Му Лань вчера уже остался без крыши Зала Горнил. Вы с ним часом не сговорились перестроить наш орден до основания?

Чжуан Ли фыркнула, вытирая лоб тыльной стороной ладони, отчего на её щеке появился новый чернильный мазок.

— Му Лань просто старый ворчун, который не умеет обращаться с дикой энергией. Кстати, о дикой энергии... До меня дошли слухи с Главного Пика. Тяньлань запряг тебя на миссию в Вэйсянь? И ты, великая затворница, действительно спускаешься с горы? Да ещё и с теми тремя найдёнышами, которых ты забрала с отбора?

Цинъюй вздохнула, и этот вздох выражал всю скорбь бессмертного существа, которого насильно лишают законного отдыха.

— Брат бывает на редкость убедителен, когда включает статус Главы. Именно поэтому я здесь. Мне нужны защитные талисманы высшего порядка. Пассивные. Чтобы выдерживали удар практика стадии Возведения Основания как минимум, и при этом не требовали от носителя ни капли собственной ци. У моих... подопечных каналы заблокированы.

Чжуан Ли мгновенно преобразилась. Из эксцентричной ученой она превратилась в проницательного мастера начертаний. Она подошла ближе, внимательно разглядывая Цинъюй.

— Защита без подпитки ци? Это редкая и дорогая работа, Цинъюй. Обычно такие амулеты делают для смертных отпрысков богатых кланов. Но раз уж это для твоих... — Чжуан Ли хитро прищурилась, — я могу дать тебе три амулета «Нефритового Панциря». Они активируются от резкого изменения давления воздуха или духовного давления врага. Но взамен...

— Взамен я привезу тебе из города ту самую лакричную тушь и редкие кисти из волоса снежного барса, которые привозят торговцы с севера, — лениво закончила за неё Цинъюй, прекрасно знавшая слабости своей подруги.

— Идёт! — Чжуан Ли довольно хлопнула в ладоши и, порывшись в широком рукаве своей испачканной мантии, выудила три изящные нефритовые пластинки на прочных шёлковых шнурах. На поверхности камня едва заметно пульсировали золотистые руны. — Держи. Спасут твоих мелких от случайного проклятия или летящего лезвия. Но оружие ты им, надеюсь, не давала?

— Я похожа на сумасшедшую? — Цинъюй спрятала амулеты в мешочек цянькунь. — В их руках даже простая бамбуковая палка может обернуться катастрофой. Пусть сидят под куполом.

— И то верно, — хохотнула Чжуан Ли, возвращаясь к своим свиткам. — Лети к Главе, пока он не передумал насчёт повозки. Я слышала, он сегодня не в духе.

Попрощавшись с мастерицей начертаний, Цинъюй вновь поднялась в воздух. Теперь её путь лежал прямиком к резиденции Главы ордена.

При мысли о летающей Облачной Повозке на душе становилось чуть легче. Закрытое пространство, мягкие шёлковые подушки, защита от ветра и холода... Пока её ученики будут прилежно медитировать внутри артефакта, она сможет спокойно дочитать главу новой повести и пригубить сливового вина, совершенно не заботясь о том, как удерживать равновесие на мече в сыром утреннем тумане.

Приземлившись у величественных врат Дворца Сияющих Облаков на Главном Пике, Цинъюй убрала меч и неторопливо пошла по мраморным плитам. Стражники у входа почтительно склонились, но она даже не удостоила их взглядом.

Шэнь Тяньлань обнаружился в главном зале. Глава ордена стоял спиной к дверям перед огромной проекцией хребта Лазурного Небосвода, сотканной из золотых нитей ци. Услышав знакомый шорох шёлка, он даже не повернулся.

— Цинъюй, — ровно произнёс он. — Я думал, ты уже собираешь вещи на своём туманном пике. До рассвета осталось не так много времени.

— Брат, чтобы я могла собраться, мне необходимы соответствующие условия, — Цинъюй остановилась в паре шагов, покачивая веером. — Раз уж ты отправляешь меня на столь важное поручение в эту пыльную глушь, да ещё и с тремя неопытными подопечными, изволь обеспечить безопасность пути.

Тяньлань наконец обернулся, его строгий взгляд скрестился с её безмятежным лицом.

— Что именно тебе нужно?

— Твоя Облачная Повозка, — без тени смущения заявила Цинъюй. — Мои ученики не способны летать на мечах, а удерживать их заклинанием сквозь грозовые туманы — занятие, не подобающее старейшине. К тому же, если они упадут по дороге, репутация нашего ордена сильно пострадает.

Глава ордена на мгновение нахмурился. Облачная Повозка была редким артефактом высшего ранга, способным передвигаться без участия заклинателя по заранее начертанным рунным координатам.

— Ты просишь элитный транспорт ради простой поездки на ярмарку?

— Ради безопасности твоего поручения, брат, — Цинъюй многозначительно прикрыла веером улыбку. — Тёмные секты, о которых ты говорил, наверняка выставили дозоры. Если мы прибудем открыто на мечах, это привлечёт внимание. А закрытая повозка без опознавательных знаков великого ордена сойдёт за экипаж богатого торговца. Это ведь ты просил маскировку?

Тяньлань тяжело вздохнул. Логика сестры, как всегда, была безупречной, хотя он прекрасно понимал, что на первом месте у неё стоит собственное нежелание утруждать себя в полёте. Помолчав, он взмахнул рукавом, и в руку Цинъюй плавно опустился тяжёлый серебряный жетон, покрытый вязью защитных знаков.

— Заберёшь её на Террасе Мастеров, у Зала Небесных Хранилищ, — сдался Глава. — Но помни, Цинъюй: в Вэйсяне ты должна быть предельно осторожна. Не вмешивайся в крупные конфликты, если в этом нет крайней необходимости. Просто наблюдай и направляй местных защитников.

— Можешь не сомневаться, проявлять излишнюю инициативу — точно не в моих правилах, — заверила его Цинъюй, пряча жетон в рукав. — Да, и не забудь про угли для моих чанов. Вернусь — проверю.

Не теряя больше ни секунды, чтобы брат не передумал, она развернулась и покинула зал. Задачу-минимум она выполнила: талисманы «Нефритового Панциря» от Чжуан Ли уже лежали в её мешке цянькунь, разрешение на повозку было получено. Оставалось лишь заглянуть на склад снабжения за провиантом — лепёшками и сушёным мясом для детей, — и можно было возвращаться на свой родной, тихий пик.

Когда Цинъюй, нагруженная всем необходимым, наконец опустилась на мече перед бамбуковой беседкой своего пика, солнце уже клонилось к закату. Туман вокруг её жилища стал гуще, окрашиваясь в багровые и золотистые тона уходящего дня.

На крыльце ученического домика её уже ждали обещанные Тяньланем бронзовые чаны и мешки с качественным углем, доставленные старшими учениками Главного Пика. Цинъюй удовлетворённо кивнула.

Она подошла к дверям комнат подростков и прислушалась через барьер тишины. Внутри царила абсолютная, мёртвая тишина. Ли Вэй, Ли Мэй и Янь Цзинь беспрекословно выполняли её приказ. Они сидели неподвижно уже несколько часов, скрестив ноги и пытаясь удержать внутреннюю ци, боясь даже шелохнуться, чтобы не разгневать загадочную и строгую наставницу.

Цинъюй приподняла бровь. «Какие послушные, когда напуганы. Но если они просидят так до самого рассвета, завтра в дороге будут только клевать носом от усталости».

Она коснулась пальцами деревянного косяка, снимая барьер тишины, и негромко произнесла, направив голос внутрь комнат:

— На сегодня достаточно. Ваша ци стабилизировалась. Ложитесь спать и копите силы, завтра нам предстоит долгий путь.

Из-за дверей донеслось тихое, облегчённое шуршание одежды и покорные голоса близнецов. Даже Янь Цзинь что-то согласно буркнул себе под нос. Убедившись, что подопечные устраиваются на отдых, Цинъюй с лёгким сердцем повернулась и направилась к своим покоям.

Она вошла в комнату, зажгла тусклый духовный светильник и с блаженным вздохом опустилась на свою мягкую лежанку из шёлковых подушек. Достав из пространственного мешка кувшин прохладного сливового вина и тот самый заветный свиток с историей, Цинъюй наконец-то расслабилась. Перелистывая страницы и делая небольшие глотки сладковатого напитка, она краем уха слушала, как за окном свистит ночной ветер, проносящийся сквозь починенную учениками бамбуковую крышу.

Завтрашний рассвет обещал быть ранним и хлопотным, но сегодня ночью Пик Призрачного Тумана принадлежал только ей и её ленивому покою.

Глава 5. Как поход за вином обернулся дракой с адептами тьмы

Утренний туман на Пике Призрачного Тумана в день отъезда казался особенно плотным, словно сама гора пыталась удержать свою хозяйку от нежелательного путешествия. Шэнь Цинъюй открыла глаза задолго до того, как первые лучи солнца коснулись верхушек бамбуковой рощи. Духовный журавль-вестник, присланный братом, уже безмолвно парил у решётчатого окна, оклеенного тонкой рисовой бумагой, едва заметно мерцая золотистым светом.

«Рассвет... Какое варварское время для бодрствования», — обречённо вздохнула она, неохотно поднимаясь с шёлковых подушек.

Облачившись в неизменное чёрное ханьфу с изумрудной вышивкой, Цинъюй закрепила на поясе пространственный мешочек цянькунь, в котором теперь покоились защитные амулеты «Нефритового Панциря», три мешка вяленого мяса, стопка лепёшек, горстка пилюль низшего ранга на всякий пожарный случай и пара кувшинов сливового вина исключительно для личного пользования. Прихватив бамбуковый веер, она неспешным шагом вышла на крыльцо.

Ученики уже ждали её. Собранные, притихшие, одетые в одинаковые угольно-чёрные одежды Пика Призрачного Тумана, они выглядели на удивление дисциплинированно. На их лицах не было и следа ночной усталости — короткий, но глубокий сон после медитации полностью восстановил их силы. Ли Вэй стоял чуть впереди, неосознанно заслоняя собой сестру, а Янь Цзинь держался особняком, воровато оглядывая туманные тропы своими дикими золотыми глазами. При виде наставницы все трое синхронно и низко поклонились.

— Приветствуем Учителя Шэнь, — слаженно произнесли подростки.

— Идёмте, — прохладно отозвалась Цинъюй, взмахом веера указывая направление. — Духовный журавль брата укажет путь к Террасе Мастеров. Не отставайте и держите свои языки за зубами, когда мы окажемся на территории других пиков.

Они двинулись вслед за мерцающей птицей, которая плавно скользила над узкой горной тропой. Для детей этот переход стал настоящим испытанием на прочность: меридианы едва затянулись, и затяжной подъём заставлял их тяжело дышать. Однако никто из них не посмел издать ни звука жалости. Они видели, как Цинъюй буквально плывёт над землёй, не касаясь подолом росы, окружённая аурой абсолютного, ленивого величия.

Вскоре туман рассеялся, уступая место ослепительному утреннему солнцу, и перед ними открылась Терраса Мастеров — огромная, вытесанная из цельного куска белого нефрита плита, удерживаемая в воздухе мощными рунными цепями. В самом центре террасы, окружённая лёгкой дымкой формации, покоилась Облачная Повозка Главы ордена.

При виде этого артефакта Ли Мэй тихонько ахнула, а Ли Вэй замер, поражённый роскошью. Повозка не имела колёс; её корпус, выполненный из редкого сандалового дерева, был покрыт тончайшей резьбой в виде плывущих облаков, инкрустированных лазуритом и лунным камнем. По углам крыши изгибались миниатюрные бронзовые колокольчики, тихо звеневшие от ветра, а вместо упряжи впереди клубился плотный сгусток белоснежной духовной энергии, готовый по первому приказу увлечь артефакт в небо.

У края платформы их встречал дежурный ученик Главного Пика. Увидев Цинъюй в её мрачном одеянии, он поспешно склонился, протягивая руки для проверки жетона. Цинъюй небрежным жестом достала серебряный знак Шэнь Тяньланя и опустила его на ладонь юноши.

— Старейшина Шэнь, всё готово к вашему отбытию. Координаты города Вэйсянь уже начертаны на управляющей матрице, — почтительно доложил ученик, возвращая жетон и активируя защитный барьер артефакта.

— Прекрасно. Залезайте, — скомандовала Цинъюй подопечным.

Дети робко поднялись по резным ступеням и скрылись внутри повозки. Цинъюй вошла следом, и стоило тяжёлой двери закрыться, как внешний мир с его суетой перестал существовать. Салон повозки превзошёл все тайные ожидания ленивой старейшины. Пол был устлан мягкими шкурами белоснежных лисиц, вдоль стен располагались широкие лавки, заваленные шёлковыми подушками, а в центре стоял небольшой столик из тёмного яшмового камня, на котором курилась тонкая палочка благовоний в бронзовой курильнице. Защитные чары полностью изолировали внутреннее пространство от свиста ветра и перепадов давления.

Пока дети испуганно жались друг к другу на краю одной из лавок, боясь испачкать дорогую ткань, Цинъюй с блаженным вздохом опустилась на самую мягкую груду подушек в противоположном конце.

— Не стойте соляными столбами, садитесь, — лениво бросила она, раскрывая веер. — До города Вэйсянь лететь несколько часов. Располагайтесь. Ли Вэй, на столике лежит управляющий кристалл. Коснись его каплей своей ци, чтобы запустить формацию.

Мальчик вздрогнул.

— Но Учитель... моя ци... она ведь повреждена и слаба. Вдруг я испорчу артефакт Главы?

— Повозка питается от встроенных духовных камней, твоя ци нужна лишь как ключ для активации, — ровным тоном пояснила Цинъюй, приоткрывая один глаз. — Просто направь крошечную искру. Или ты хочешь, чтобы я сама утруждала себя такими мелочами?

Ли Вэй сглотнул, подошёл к столику и с трепетом опустил ладонь на прозрачный кристалл. Сконцентрировавшись, он выдавил из своих непослушных каналов тонкую струю энергии. Кристалл отозвался мягким голубым свечением. Повозка едва заметно дрогнула, оторвалась от нефритовой платформы и с тихим шуршанием устремилась вниз, прочь от заснеженных вершин Лазурного Небосвода, направляясь к подножию гор, где бурлила жизнь смертных и скрывались опасные тени «Кровавого Заката».

Цинъюй удовлетворённо прикрыла глаза, чувствуя, как повозка плавно разрезает воздушные потоки. Она достала из рукава три нефритовые пластинки, полученные от Чжуан Ли, и точным щелчком отправила их прямо в руки ученикам.

— Наденьте и не снимайте, пока мы не вернёмся в орден, — строго произнесла она. — Это амулеты «Нефритового Панциря». Если на вас нападут, они создадут барьер. Оружия я вам не дам, так что ваша единственная задача в случае опасности — не выходить из-под купола и не мешать мне.

Янь Цзинь покрутил в пальцах изящный нефрит, его ноздри дрогнули, улавливая сложную вязь защитных рун.

— Спасибо, Учитель Шэнь, — глухо произнёс он, вешая шнурок на шею. Близнецы последовали его примеру, чувствуя, как от камней разливается приятное, успокаивающее тепло.

Выполнив обязательную часть заботы о подрастающем поколении, Цинъюй со спокойной совестью достала из цянькуня свиток с новым романом и углубилась в чтение. В салоне воцарилась уютная, умиротворяющая тишина. Дети, заворожённые плавным полётом и роскошью убранства, постепенно расслабились и начали шёпотом обсуждать, что именно ждёт их в загадочном городе Вэйсянь. Они и не подозревали, что это путешествие станет проверкой не только для их едва затянувшихся меридианов, но и для ленивого покоя их загадочной наставницы.

За чтением повести время пролетело незаметно. Когда Цинъюй перевернула последнюю страницу свитка, за плотными резными ставнями повозки уже вовсю кипел день. До слуха бессмертной сквозь мощные защитные чары начали долетать глухие, непривычные звуки: разноголосый гул толпы, крики зазывал, ржание лошадей и стук колёс по мостовой.

Облачная Повозка, послушная заложенным рунам, плавно пошла на снижение. Она опустилась на тихой окраине города, в полузаброшенном переулке за постоялым двором, скрытая от глаз смертных простеньким отводящим глаза заклинанием. С тихим вздохом духовная энергия впереди повозки рассеялась, и артефакт мягко коснулся земли.

— Приехали, — объявила Цинъюй, пряча свиток обратно в мешочек цянькунь и поправляя складки своего роскошного халата. — Помните, что я говорила. Не отходить от меня ни на шаг, в разговоры с незнакомцами не вступать, пальцами никуда не тыкать.

Дети, которые к концу полёта уже изнывали от любопытства, дружно закивали.

Стоило тяжёлой двери открыться, как в салон ворвался сухой, наполненный пылью и ароматами уличной еды воздух Вэйсяня. Цинъюй плавно сошла по ступеням, раскрывая бамбуковый веер и привычно скрывая за ним нижнюю часть лица. Ученики гуськом последовали за ней, испуганно озираясь. После безмолвного и величественного Пика Призрачного Тумана этот город казался им ревущим, хаотичным котлом.

Город Вэйсянь буквально трещал по швам от наплыва гостей. Собрание Ста Рукавов привлекло сюда не только бродячих торговцев и заклинателей из мелких кланов, но и обычных зевак. Кривые улочки были украшены гирляндами ярко-алых бумажных фонариков, на дверных косяках лавок белели свежие полосы новогодних благопожелательных надписей — видно, ярмарка совпала с местным праздником урожая. Повсюду дымились жаровни с ароматными шашлычками из тофу и мяса, разносчики чая расхваливали пуэр с горных плантаций, а в стороне, под навесом, старик в круглых очках раскладывал по прилавку свитки с каллиграфией на продажу. Торговцы наперебой кричали, расхваливая свой товар — от целебных трав низкого ранга и связок сушёного женьшеня до фальшивых духовных мечей, которые при ближайшем рассмотрении оказались обычной начищенной сталью.

Шэнь Цинъюй неторопливо шла сквозь толпу, и люди инстинктивно расступались перед ней. Даже без опознавательных знаков ордена Лазурного Небосвода её горделивая осанка, ледяной взгляд серых глаз и благородные чёрные одежды с изумрудным подолом ясно говорили: перед ними сильный и опасный практик.

Ученики шли следом, стараясь дышать через раз. Ли Вэй то и дело косился по сторонам, его сердце бешено колотилось. Город был слишком близко к тёмным землям. Мальчику казалось, что в каждом встречном торговце или нищем он видит ищейку культа «Кровавого Заката». Янь Цзинь шёл, низко опустив голову, но его золотые глаза хищно поблёскивали из-под растрёпанной чёлки, фиксируя каждое движение в толпе.

«Какая суета, — кривилась про себя Цинъюй, обмахиваясь веером. — Шум, пыль, смертные... И где мне среди этого балагана искать местных защитников, которых просил скоординировать брат?»

В этот момент её внимание привлекла небольшая лавка на углу торговой площади. Над ней покачивалась деревянная вывеска с искусно вырезанной виноградной лозой, а из открытых дверей доносился тонкий, восхитительный аромат выдержанного сливового вина высшего качества. Душа затворницы дрогнула.

«Дела ордена, конечно, важны, — рассудила Цинъюй, меняя направление движения. — Но если я не промочу горло после этой пыльной дороги, я просто не смогу эффективно выполнять приказы Главы. Координация подождёт ещё минут десять».

— Идём туда, — скомандовала она подопечным, указывая веером на винную лавку.

Однако стоило им сделать всего пару шагов в сторону заветного заведения, как мирное течение дня было бесцеремонно нарушено. Из переулка напротив раздался громкий треск ломающихся деревянных прилавков, истошный крик какого-то торговца и звон обнажённой стали.

Толпа на площади испуганно ахнула и бросилась врассыпную, освобождая пространство.

Цинъюй замерла, недовольно прищурив серые глаза. Прямо на середину улицы, тяжело дыша и прижимая руку к окровавленному плечу, вывалился молодой заклинатель в серых одеждах местного мелкого клана. А следом за ним из тени переулка медленно вышли трое мужчин. Их лица скрывали глубокие капюшоны, но из-под полов грязных плащей явственно веяло тяжёлой, липкой энергией, от которой за версту несло старой кровью и тёмными ритуалами.

На их запястьях едва заметно тусклым багрянцем мерцали татуировки в виде заходящего солнца.

Ли Мэй тихо пискнула и спряталась за спину брата. Ли Вэй побледнел как полотно, его пальцы судорожно сжались в кулаки. «Ищейки культа... Они здесь. Они нашли нас?» — в панике подумал мальчик, едва сдерживая дрожь. Янь Цзинь мгновенно подобрался, словно дикий зверь перед прыжком, его дыхание стало прерывистым.

Один из тёмных практиков, державший в руке покрытый зазубринами кривой клинок, презрительно сплюнул на землю, глядя на раненого юношу:

— Бегай быстрее, щенок клана Ван. Отдай нам карту тёмного лисьего логова, и, может быть, мы похороним тебя целиком.

Цинъюй стояла всего в десяти шагах от этого представления. Её бамбуковый веер застыл, наполовину прикрывая лицо. Внутренний голос старейшины сокрушённо взвыл: «Ну за что мне всё это? Я просто хотела купить вина! Почему тёмные культисты устраивают свои разборки именно перед той лавкой, куда я направляюсь? Это покушение на мой покой, и я этого так не оставлю».

Тёмный практик, почувствовав на себе чей-то взгляд, медленно повернул голову в сторону Шэнь Цинъюй. Оценив её роскошный халат и троих детей за спиной, он нагло оскалился, не почувствовав из-за скрывающей ауру техники её истинной силы стадии Золотого Ядра.

— О, а это у нас кто? Прекрасная госпожа решила прогуляться с прислугой? — развязно произнёс он, делая шаг в её сторону. — Убирайся с дороги, женщина, если не хочешь, чтобы твоя красивая кровь украсила эту мостовую.

За спиной Цинъюй Ли Вэй зажмурился, ожидая худшего, а Янь Цзинь уже готов был броситься вперёд, плюя на заблокированные меридианы. Но Цинъюй лишь лениво опустила веер, и на её безупречном лице отразилась такая скука и презрение, что тёмный заклинатель невольно осёкся.

Уязвлённый полным отсутствием страха в глазах этой загадочной женщины, он коротко рыкнул. Его багровая, пахнущая железом ци вскипела, окутывая лезвие зазубренного клинка. Он сделал резкий шаг вперёд, намереваясь проучить наглую незнакомку, но Шэнь Цинъюй даже не пошевелилась. Она лишь слегка повела кистью, совершая едва заметный, ленивый жест бамбуковым веером.

Со стороны казалось, что она просто отгоняет назойливое насекомое. Но в то же мгновение пространство перед ней исказилось. Плотная, тяжёлая серая ци Пика Призрачного Тумана сорвалась с тонких пластин веера невидимым, концентрированным потоком. Воздух сжался с сухим хлопком. Нападавший даже не успел взмахнуть своим оружием — невидимый таран духовной энергии врезался ему прямо в челюсть с такой страшной силой, что кости хрустнули. Мужчина захлебнулся собственным криком. Его оторвало от земли, и он, нелепо взмахнув руками, полетел прямиком к разинутому рту тёмного переулка, из которого только что вышел.

Его тело с грохотом пробило хлипкую бамбуковую ширму, выставленную кем-то из торговцев, и с сухим стуком приземлилось на мостовую глубоко в тени. Из темноты донёсся лишь приглушённый стон, бульканье и отчётливый звук выплёвываемых зубов вперемешку с кровью. Встать самостоятельно этот практик уже явно не мог — удар старейшины стадии Золотого Ядра, пусть и нанесённый вполсилы, напрочь лишил его возможности членораздельно говорить и продолжать бой.

Двое оставшихся культистов «Кровавого Заката» застыли на месте, словно вкопанные. Их багровая ци мгновенно испарилась, сменившись липким, первобытным ужасом. Они были неглупыми людьми и сразу поняли: перед ними не просто «богатая госпожа», а могущественный мастер, который скрывал свою истинную силу под техникой маскировки. Один лёгкий жест веера — и их старший товарищ превратился в окровавленную тряпичную куклу.

Цинъюй медленно вернула веер в исходное положение, вновь лениво прикрывая нижнюю часть лица. Её серые глаза смотрели на оставшихся противников с вековой скукой и лёгким раздражением.

— Шумные отступники, — прохладно, без единой эмоции произнесла она, и её голос, усиленный ци, эхом разнёсся по притихшей площади. — Мало того, что вы портите воздух своими грязными техниками, так ещё и мешаете мне пройти к винной лавке. Забирайте своего... косноязычного приятеля и исчезните с моих глаз. В противном случае мой веер может случайно раскрыться полностью.

Намёк был понят мгновенно. Двое культистов, бледные как смерть, поспешно бросились вглубь переулка, подхватили под руки своего стонущего и харкающего кровью предводителя и с позорным бегством растворились в лабиринтах городских трущоб.

Вокруг воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Смертные торговцы и редкие бродячие заклинатели, успевшие спрятаться за прилавками, смотрели на женщину в чёрном халате с изумрудным подолом как на сошедшее с небес божество — прекрасное, но смертельно опасное.

Ли Вэй и Ли Мэй за спиной наставницы синхронно выдохнули, только сейчас осознав, что всё это время не дышали. Паника, ещё мгновение назад сжимавшая сердце мальчика, отступила, уступив место благоговейному восторгу. Его Учитель была невероятно сильна. Одним движением она обратила в бегство тех, кого они с сестрой боялись больше самой смерти. Янь Цзинь же просто заворожённо смотрел на серую дымку, которая всё ещё таяла вокруг бамбукового веера Цинъюй. В его золотых глазах вспыхнул яростный, голодный огонёк — он впервые в жизни по-настоящему захотел учиться.

Между тем раненый молодой заклинатель в серых одеждах клана Ван, тяжело опираясь на уцелевшее плечо, попытался подняться на колени. Его лицо было бледным, а дыхание — прерывистым.

— Благородная старейшина... — прохрипел он, почтительно склоняя голову и пачкая мраморную плитку каплями крови. — Клан Ван... у подножия хребта... бесконечно благодарен вам за спасение. Эти псы из «Кровавого Заката»... они охотятся за...

— Меньше слов, молодой человек, — сухо перебила его Цинъюй, даже не повернувшись в его сторону. — Вы истекаете кровью прямо перед порогом приличного заведения. Это портит мне аппетит и портит вид. Ли Вэй.

Старший близнец мгновенно подобрался:

— Да, Учитель!

— Достань из цянькуня одну целебную пилюлю низшего ранга и отдай ему. Пусть перевяжет рану и найдёт место, где его не будут пытаться убить каждые пять минут.

Пока Ли Вэй торопливо выполнял приказ, Цинъюй наконец сделала то, ради чего вообще сменила маршрут. Она перешагнула через обломки разбитого прилавка и вошла под прохладные своды винной лавки. Тонкий аромат выдержанного сливового вина тут же окутал её, заставляя внутреннее раздражение окончательно утихнуть. Дела ордена и тайные операции могли подождать ещё немного — в конце концов, хорошая бутылка вина сама себя не купит.

Хозяин лавки, толстый смертный в шёлковом халате, обнаружился под прилавком — он сжимался в комок, судорожно обнимая самый большой кувшин. Когда Цинъюй остановилась перед ним, тень её чёрной мантии упала на перепуганное лицо мужчины.

— Достаточно, — прохладно обронила она, слегка коснувшись кончиком веера края прилавка. — Угроза миновала. Вылезай и покажи мне своё лучшее сливовое вино. Пыль здешних дорог не щадит горло.

Торговец, заикаясь и непрестанно кланяясь, выскочил наружу так быстро, словно у него под ногами загорелись угли. Он дрожащими руками извлёк из дальнего угла самую старую, покрытую благородной пылью глиняную бутыль, запечатанную сургучом с оттиском виноградного листа.

— Благородная бессмертная госпожа! Это... это вино двадцатилетней выдержки с южных склонов! Истинное сокровище! Прошу, примите его в дар, в знак признательности за то, что уберегли мою скромную лавку от этих нечестивцев!

Цинъюй лениво приподняла бровь. Бесплатное вино — это, несомненно, лучшее, что случилось с ней за сегодняшний долгий день. Она сделала едва заметное движение пальцами, и бутыль плавно исчезла в пространственном мешочке цянькунь.

— Твоя щедрость похвальна, — одобрила она, разворачиваясь к выходу. — Мои ученики заберут ещё пару кувшинов попроще для дороги.

Она бросила на прилавок горсть увесистых серебряных лянов, даже не потрудившись их пересчитать, и величественно выплыла обратно на залитую солнцем улицу.

Пока близнецы, бережно прижимая к себе оплаченные кувшины, выходили вслед за наставницей, Янь Цзинь оставался мрачнее тучи. Его взгляд то и дело возвращался к переулку, куда убрались культисты. Юноша явно кипел изнутри от собственного бессилия.

На площади тем временем начали появляться другие люди — раненый заклинатель из клана Ван, проглотив пилюлю Ли Вэя, смог подняться на ноги. Кровь из его раны больше не текла, а дыхание выровнялось. На его бледном лице теперь читалось глубокое потрясение. Клан Ван ведал делами у подножия гор и координировал защиту Вэйсяня, но они не ожидали, что орден Лазурного Небосвода пришлёт мастера такого уровня, да ещё и инкогнито.

— Старейшина... — Ван Хэ поклонился так низко, что едва не коснулся лбом мостовой. — Простите мою прежнюю дерзость. Я не признал в вас великого мастера. Старшие нашего клана ожидают главу вашей миссии в резиденции на восточной окраине. Позвольте мне проводить вас?

Цинъюй мысленно поморщилась. Восточная окраина — это же на другом конце города! Опять идти по жаре и пыли. Но приказ брата висел над ней невидимым ярмом. К тому же, раз культ «Кровавого Заката» уже открыто нападает на местных защитников, оставаться на людной площади было небезопасно для её подопечных.

— Веди, — снизошла она, прикрывая лицо веером от поднявшегося ветра. — Но не спеши. Мои ученики не должны тратить силы на суетный бег.

Путь по улицам Вэйсяня занял около получаса. Ван Хэ вёл их потайными тропами, минуя шумные рыночные ряды, за что Цинъюй была ему почти благодарна. По дороге город постепенно менялся: крикливые лавки сменились тихими двориками с побелёнными стенами, тесные переулки — широкими улицами, вдоль которых росли аккуратно подстриженные сливовые деревья. Наконец, они остановились перед массивными деревянными воротами, украшенными резьбой в виде журавлей — знаком того, что этот дом принадлежал заклинателям, пусть и не самого высшего порядка. По обе стороны от ворот на невысоких постаментах восседала пара каменных львов-стражей, а над самой притолокой покачивалось круглое зеркало багуа — оберег от блуждающей нечисти.

Ворота распахнулись, и навстречу им поспешно вышел пожилой мужчина в богатых серых одеждах, чья аура едва достигала пика стадии Концентрации Ци. Это был глава местного клана — Ван Шэнь.

— Приветствуем старейшину великого ордена! — воскликнул старик, но стоило его взгляду упасть на чёрное ханьфу Цинъюй и её серую, призрачную ауру, как его глаза округлились, а слова застряли в горле.

Ван Шэнь побледнел, вглядываясь в черты её лица, и его руки заметно задрожали. Он явно узнал её или, по крайней мере, вспомнил слухи о самой загадочной и опасной затворнице Лазурного Небосвода.

— Вы... Вы — мастер Пика Призрачного Тумана? — выдохнул старик, делая шаг назад от неожиданности. — Но Глава ордена говорил, что пришлёт кого-то для... тайного надзора! Могли ли мы ожидать, что сама Шэнь Цинъюй снизойдёт до нашего скромного города?

Цинъюй лениво закрыла веер, и этот сухой щелчок заставил старейшину Ван вздрогнуть.

— Брат посчитал, что мой... уединённый образ жизни как нельзя лучше подходит для того, чтобы не привлекать лишнего внимания, — её голос прозвучал с мягкой, но леденящей душу иронией. — Однако ваши люди умудрились устроить резню прямо перед лавкой, где я собиралась совершить покупку. Так что маскировку можно считать излишней. Рассказывайте, Ван Шэнь, что за карту искали у вашего отпрыска эти псы из «Кровавого Заката», и почему мой покой снова нарушен?

Глава 6. Лисье логово и один старый знакомый

Ван Шэнь долго молчал, прежде чем ответить. Его взгляд то и дело соскальзывал на троих подростков за спиной Цинъюй, будто старик решал, стоит ли говорить о таких делах при детях. Цинъюй, уловив это колебание, лениво щёлкнула веером.

— Мои ученики видели сегодня больше крови, чем иной старший клинок за год службы, — сухо заметила она, опускаясь в предложенное резное кресло во внутреннем дворике резиденции. Двор был невелик, но ухожен: по периметру росли карликовые сливы, а в углу, у стены, покрытой облупившейся, но некогда искусной росписью с журавлями, тихо журчал маленький каменный фонтан в виде дракона, выплёвывающего воду изо рта. — Полагаю, они переживут ещё и несколько неприятных слов.

Ли Вэй, Ли Мэй и Янь Цзинь, всё ещё немного оглушённые сегодняшними событиями, тихо опустились на низкие резные скамьи у стены, стараясь занимать как можно меньше места. Слуги клана Ван поспешно расставили на низком лаковом столике чайные приборы — маленькие пиалы тончайшего фарфора, разрисованные бледными хризантемами, дымящийся глиняный чайник с горным пуэром и блюдо засахаренных боярышников на палочках, которые тут же жадно, хоть и незаметно для наставницы, слопал Янь Цзинь.

— Хорошо, — Ван Шэнь тяжело опустился напротив, потирая виски. — Тогда слушайте, старейшина Шэнь. У подножия Сорочьей горы, в трёх днях пути от Вэйсяня, есть место, которое местные испокон веков зовут Лисьим Логовом.

— Звучит как название дешёвого борделя, — невозмутимо заметила Цинъюй, принимая пиалу с чаем обеими руками, как того требовал этикет, хотя выражение её лица красноречиво намекало, что этикет её мало заботит.

Старик поперхнулся, но упрямо продолжил, поглаживая редкую седую бородку:

— Поколения назад там обитала девятихвостая лиса-оборотень, наводившая ужас на весь уезд. Крестьяне не решались выгонять скот на дальние пастбища, а путники предпочитали делать крюк в половину дня, лишь бы не проходить мимо той горы после заката. Мой прапрадед и несколько мастеров того времени сумели загнать её в ловушку и запечатать в подземном святилище вместе со всеми накопленными за века сокровищами и техниками. С тех пор клан Ван нёс обязанность охранять этот запечатанный вход — тихо, без славы, просто следя, чтобы печать не ослабла и никто посторонний не сунулся внутрь.

— И печать, разумеется, ослабла, — Цинъюй сделала неторопливый глоток чая, задумчиво разглядывая узор из хризантем на дне пиалы. — Иначе зачем бы вы вообще вспомнили эту милую сказку на ночь.

Ван Шэнь помрачнел.

— Полгода назад в тех землях участились подземные толчки. Крестьяне жаловались, что по ночам из-под горы доносится вой, а колодцы у подножия помутнели, будто в воду просочилась застарелая скверна. Наши старейшины проверили печать — она треснула, будто изнутри её кто-то методично, годами, расшатывает. А два месяца назад пропала карта подземных ходов Логова, которую наш род хранил в родовом святилище под тройным заклятием. Кто-то будто специально выжидал момент, чтобы её выкрасть.

— И вы, конечно, сразу заподозрили доброго соседа, торговца тофу с угла улицы, — фыркнула Цинъюй.

— Мы заподозрили «Кровавый Закат», — мрачно ответил старик. — Их лазутчики появлялись в округе последний год, будто принюхивались, изображая бродячих торговцев целебными травами. А сегодняшнее нападение на моего сына окончательно всё подтвердило: у них уже есть часть карты, украденная из нашего святилища, но не хватает второй половины — той, что я всегда ношу при себе на случай своей смерти, чтобы клан не потерял её вместе со мной. Они охотятся за мной, старейшина Шэнь. Вернее, теперь, получается, охотятся за всеми нами.

Цинъюй молча слушала, лениво покачивая опустевшей пиалой. Про себя она отметила, что «древняя запечатанная тварь, чьё пробуждение сулит беды всему уезду» — это ровно тот сорт неприятностей, ради которого праведные ордены вообще существуют. Такой сорт неприятностей, который её лично совершенно не касался бы, если бы не назойливый братец с его чувством долга.

На мгновение по её лицу пробежала едва заметная тень. Девятихвостая лиса — не Цзютоуняо, вовсе не то чудовище, что когда-то испепелило дотла караван её родителей. Но что-то в самом словосочетании «древняя запечатанная тварь» отозвалось внутри неприятным, почти забытым холодком. Цинъюй позволила себе одно короткое мгновение помолчать, глядя в чайную пиалу так, будто там могли обнаружиться ответы, прежде чем безупречная маска ленивого равнодушия вернулась на место.

— Допустим, — произнесла она наконец, отставляя пиалу. — Зачем «Кровавому Закату» лисий труп многовековой давности? Даже если она была сильна при жизни, за столько лет от неё едва ли осталось нечто большее, чем горстка костей и дурная слава.

— Мы не знаем точно, — развёл руками Ван Шэнь. — Но по семейным преданиям, перед запечатыванием лиса успела создать технику, позволяющую забирать чужую жизненную силу без остатка — целиком, до дна, оставляя от жертвы лишь сухую оболочку. Записи об этом искусстве якобы похоронены вместе с ней. Если культ доберётся до усыпальницы и найдёт их...

— То получит идеальный рецепт для превращения половины уезда в сушёную воблу, — понимающе кивнула Цинъюй. — Прелестно. Просто прелестно.

Она устало провела ладонью по лицу, отчего у Ли Вэя внутри всё сжалось от острого узнавания: этот жест наставницы он уже видел позавчера, у Му Ланя, и тогда, как ему казалось, он означал глубочайшее разочарование. Мальчик до сих пор не был до конца уверен, что это не так.

— Значит, план такой, — Цинъюй поднялась, отряхивая складки халата. — Я не собираюсь лично лезть в подземелье выковыривать оттуда лисьи кости — это работа для боевого отряда, а не для одинокой затворницы с тремя недоученными детьми на руках. Моя задача, как объяснил брат, — координация. Значит, координирую. Ван Шэнь, вы отправите весточку в орден с полным докладом о печати и пропавшей карте, а я тем временем разведаю, кто из местных торговцев или «уважаемых гостей» ярмарки связан с культом. Собрание Ста Рукавов — идеальное прикрытие для тайной сделки: сотня чужаков, никто никого толком не знает. Плюс ко всему вашу вторую половину карты нужно спрятать понадёжнее, чем за пазухой у перепуганного старика.

— Слушаюсь, старейшина, — Ван Шэнь поклонился с явным облегчением, будто одно только присутствие мастера Золотого Ядра рядом снимало с его плеч половину груза, накопленного за долгие месяцы тревог.

— И да, — Цинъюй остановилась в дверях, обернувшись через плечо, — впредь не пускайте сыновей разгуливать по рынку с фамильными картами в рукаве. Это не укладывается даже в моё понимание беспечности, а моё понимание беспечности, поверьте, весьма широкое.

Вечер над Вэйсянем опустился быстро, окрасив черепичные крыши в глубокий сливовый цвет, а небо над горами — в тревожный багрянец. На улицах зажглись гирлянды алых бумажных фонарей, покачивающихся на бамбуковых шестах, а с площади Ста Рукавов доносились звуки эрху, барабанов и хмельного смеха — ярмарка не думала униматься с закатом, наоборот, набирала совсем другой, праздничный оборот.

По случаю близящегося окончания сбора урожая горожане развесили на дверных косяках свежие полосы алой бумаги с иероглифами благополучия, а на главной площади собралась толпа вокруг длинного шеста с загадками, начертанными на маленьких бумажных фонариках: угадавший получал в награду сладость или связку монет. Тут же жарили каштаны на углях, разливали подогретое рисовое вино в маленькие оловянные чарки, а бродячий кукольник разыгрывал для детворы историю про хитрого лиса и глупого охотника — Цинъюй мысленно нашла эту иронию в высшей степени уместной.

Цинъюй решила, что раз уж день и без того безнадёжно испорчен политикой, тёмными культами и лисьими костями, вечер она имеет полное право посвятить единственному разумному занятию — дегустации местной кухни и того самого подаренного двадцатилетнего вина. Ученики, вымотанные впечатлениями, покорно плелись следом за ней в сторону постоялого двора, где Ван Шэнь заранее снял для них лучшие комнаты.

Путь пролегал через самое сердце гулянья. Жаровни шипели, распространяя запах жареного мяса и звёздчатого аниса, зазывалы кричали что-то про «счастье и удачу за одну связку монет», а между рядами прогуливались подвыпившие гости ярмарки в праздничных нарядах, кто-то запускал в тёмное небо маленькие небесные фонарики, и они плыли над крышами, как стайка неторопливых золотистых светлячков.

Именно там, у прилавка с засахаренными фруктами, дорогу Цинъюй преградила фигура, при виде которой у неё моментально испортилось настроение с такой скоростью, что даже вечерний ветер, казалось, стал холоднее.

— О небеса, — устало произнесла она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, и на мгновение прикрыла глаза, будто собираясь с силами. — Только не ты. Только не сегодня.

Молодой мужчина, разодетый в шелка цвета молодого нефрита, расшитые серебряной нитью настолько щедро, что при свете фонарей он буквально сверкал, отделился от толпы с той развязной лёгкостью, с какой это умеют делать только люди, никогда в жизни не боявшиеся показаться смешными. Его чёрные волосы были уложены с подчёркнутой небрежностью, будто он лично потратил час на то, чтобы выглядеть так, словно ему совершенно всё равно. Веер в его руке — вычурный, расписанный порхающими бабочками, — он немедленно раскрыл и прижал к груди с видом человека, только что встретившего единственную любовь всей своей жизни в пятый раз за неделю.

— Жёнушка моя! — радостно возвестил он на всю площадь, отчего пара зевак у соседнего прилавка синхронно повернула головы. — Небеса всё же милостивы ко мне! Я уже начал думать, что ты нарочно избегаешь встреч с законным будущим мужем.

Ли Мэй растерянно моргнула, переводя взгляд с наставницы на нарядного незнакомца — она никогда прежде не видела, чтобы кто-то смел говорить с Учителем настолько развязно и при этом оставался целым и невредимым. Ли Вэй нахмурился, переводя ошарашенный взгляд с этого разодетого незнакомца на свою всегда невозмутимую наставницу — она никогда не позволяла кому-либо обращаться к себе с такой возмутительной фамильярностью, и уж тем более никогда не выглядела настолько живо раздражённой в ответ. Янь Цзинь же просто застыл, не сводя с чужака прищуренных золотых глаз — не столько с недоверием, сколько с явным нежеланием тратить силы на то, что явно не было дракой.

— Законный будущий муж, — повторила Цинъюй ровным голосом, обмахиваясь веером с преувеличенным спокойствием, — насколько я помню, в последний раз убегал от меня в одних штанах через окно чужого дома, потому что его чуть не застукал муж женщины, с которой он делил постель. Прости, что не разглядела в этом зрелище истинного благородства жениха.

Мужчина ничуть не смутился — напротив, расплылся в улыбке ещё шире, будто она сделала ему комплимент высшей пробы.

— Хорошо, что в этот раз на мне хотя бы штаны есть, — жизнерадостно заметил он. — Прогресс, согласись. И вообще, тот случай был чистым недоразумением: откуда мне было знать, что у неё вернулся муж на два дня раньше срока?

— Через окно, — подчеркнула Цинъюй, — второго этажа. В одних штанах. Зимой.

— Романтика требует жертв, — беспечно отмахнулся он веером. — Так как насчёт того, чтобы наконец согласиться и стать моей принцессой? Обещаю, тебе не придётся вообще ничего делать. Просто лежать на шёлковых подушках, пить вино и изредка терпеть моё общество.

Что-то в его тоне на этот раз прозвучало чуть менее шутливо, чем обычно — нотка неподдельной, заранее обречённой искренности, которую он тут же поспешил заглушить прежней шутливой улыбкой, будто сам испугался, что она прорвалась наружу.

— Как насчёт того, чтобы я всё же выполнила своё старое обещание и кастрировала тебя прямо здесь, между прилавком с боярышниками и лавкой шёлковых лент, — так же безмятежно предложила Цинъюй, — и тогда твои будущие принцессы избавятся от необходимости выслушивать эту чушь?

— Всё такая же грубая, — со вздохом заметил он, картинно прижимая ладонь к груди, будто получил смертельную рану. — А ведь я специально ради тебя проделал такой долгий путь.

— Ты проделал этот путь ради того, чтобы попортить мне вечер, я полагаю, — отрезала Цинъюй, но что-то в её голосе прозвучало не столько раздражённо, сколько устало-привычно, как звучит голос человека, который отчитывает одного и того же несносного родственника уже который год подряд.

Ли Вэй, наблюдавший за этой сценой с нарастающим недоумением, наконец не выдержал и тихо кашлянул.

— Учитель... вы знакомы с этим... господином?

— К несчастью, — коротко бросила Цинъюй, не отводя взгляда от развеселившегося нахала. — Дети, это господин Бай Юй. Странствующий бездельник, которого я имела неосторожность однажды вытащить из крайне неловкой ситуации, и с тех пор он считает это достаточным поводом преследовать меня по половине Срединных Равнин.

— Не преследовать, а трепетно ухаживать, — поправил Бай Юй, отвесив троим подросткам подчёркнуто галантный поклон. — А это, стало быть, и есть та самая знаменитая троица, о которой уже болтает половина заклинательского мира? Слухи говорят, будто сама затворница Пика Призрачного Тумана лично подобрала бесполезных найдёнышей на отборе и обрядила их в цвета своего пика — курам на смех, я поначалу принял это за шутку торговцев, а оказывается, чистая правда.

Улыбка на его лице осталась прежней, легкомысленной, но что-то в том, как быстро и цепко его взгляд пробежался по всем троим — по уже подживающим царапинам на руках Ли Вэя, по нефритовым амулетам на шеях, по настороженной позе Янь Цзиня, — не имело ничего общего с ленью пресыщенного гуляки. Так смотрят не влюблённые бездельники, а люди, привыкшие в течение одного вздоха оценивать, насколько опасен противник и стоит ли вообще с ним связываться.

Цинъюй давно знала, что за фасадом смазливого лица и вычурных вееров этого человека прячется куда более острый расчёт, чем ему нравилось показывать — странствующий бездельник не обзаводится собственной сетью соглядатаев, способных докладывать новости раньше, чем те успевают долететь до иных старейшин великих орденов. Но обычно эта острота дремала, просыпаясь лишь ради очередной проделки. Сегодня же в его глазах не было и намёка на праздность — вместо неё читалась собранность человека, который здесь по делу, и дело это, кажется, не имеет никакого отношения к её персоне.

— Бай Юй, — произнесла она медленно, взвешивая каждое слово, — что именно понадобилось столь занятому... страннику в захолустном Вэйсяне во время Собрания Ста Рукавов?

— То же, что и тебе, полагаю, жёнушка, — с невозмутимой лёгкостью парировал он, вновь пряча всё за прежней улыбкой, как прячут клинок в ножны одним точным движением. — Хорошее вино, красивые фонарики и достойное общество. Разве нужна ещё какая-то причина?

— Обычно нет, — Цинъюй прищурила серые глаза. — Но обычно ты и не появляешься там, где буквально накануне режут молодых заклинателей посреди рыночной площади.

Бай Юй на мгновение замер — едва заметно, на долю удара сердца, — а затем рассмеялся, легко и звонко, будто она удачно пошутила.

— Совпадение, только и всего, — сообщил он, складывая веер с бабочками одним изящным щелчком. — Что ж, не смею больше отвлекать госпожу старейшину от её ученических хлопот. Но раз уж мы всё равно оба почтили Вэйсянь своим присутствием — свидимся ли мы ещё разок до отъезда, жёнушка?

— Искренне надеюсь, что нет, — отозвалась Цинъюй, обходя его с прежним ледяным спокойствием и наконец продолжая путь к постоялому двору.

Она не обернулась, чтобы увидеть, как самодовольная улыбка на лице разодетого гуляки на мгновение стала совсем другой — острой, расчётливой, — прежде чем он развернулся и не спеша растворился в толпе, а из соседнего тёмного переулка, будто соткавшись из самой темноты, к нему бесшумно шагнула тень в неприметном сером плаще и что-то коротко доложила на ухо.

— Уже в городе, значит, — пробормотал себе под нос Бай Юй, глядя вслед удаляющейся фигуре в чёрном ханьфу с изумрудным подолом, и в его голосе не осталось ни капли прежней шутовской беспечности. — Что ж. Будем считать этот вечер удачным сразу по двум причинам.

— Учитель, — робко подала голос Ли Мэй, когда они наконец расположились в снятых комнатах постоялого двора, и она осмелилась разлить чай по маленьким глиняным чашкам. — А этот господин Бай... вы правда его когда-то спасли?

— Спасла — это, пожалуй, слишком громкое слово, — Цинъюй со вздохом опустилась на мягкий тюфяк, безжалостно откупоривая один из добытых кувшинов вина. Комната была скромной, но чистой: узкое окно с бумажными ставнями, простая ширма с выцветшим рисунком бамбука в углу, тонкий аромат сандала от тлеющей курительной палочки на подоконнике. — Скорее избавила от последствий его же собственной глупости. Не вникайте в подробности, это скучная история о людской беспечности. Забудьте о нём, он появляется раз в год-два, говорит глупости и исчезает так же внезапно, как явился.

Янь Цзинь, до этого молча жевавший последнюю лепёшку, вдруг нахмурился, глядя в окно на далёкие огни площади, где среди толпы уже давно потерялась приметная фигура в нефритово-зелёных шелках.

— Учитель ошибается, — тихо произнёс он.

Цинъюй приподняла бровь, останавливая кувшин на полпути ко рту.

— Поясни.

— Он смотрел не так, как обычно смотрят на вас балованные хлыщи, — медленно проговорил полукровка, и в его золотых глазах на миг мелькнуло что-то похожее на звериную настороженность. — Он смотрел на нас. На каждого. Оценивал. Так смотрят перед дракой, а не перед сватовством.

В комнате повисла короткая тишина. Цинъюй и сама заметила это ещё на площади — и даже прямо спросила его, что ему здесь понадобилось, — но он, как всегда, отделался беспечным «совпадением», и она не стала настаивать, решив, что портить вечер выяснением чужих секретов ей откровенно лень. Обычно его скрытая острота дремала, пробуждаясь лишь ради очередной шалости, ради того, чтобы позлить её или произвести впечатление на случайную зазевавшуюся красавицу. Сегодня же в его взгляде не было и намёка на праздность — было настоящее, целенаправленное внимание, какое приберегают для действительно важных дел.

«Ну прекрасно, — уныло подумала она, так и не сделав ни глотка из так и оставшегося в руке кувшина. — Мало мне лисьих трупов и тёмных сект. Теперь ещё и этот бездельник явно затеял что-то серьёзное — а серьёзные затеи этого конкретного бездельника, помнится, обычно заканчиваются пожаром, минимум одним разрушенным дворцом и гневом половины соседних кланов».

Она всё же сделала долгожданный глоток, мысленно решив, что разбираться с этим будет только в том случае, если проблема сама придёт к ней на порог. А судя по сегодняшнему вечеру, ждать оставалось недолго.

Глава 7. Цена одной маленькой проверки

Три дня в поисках связного культа среди торговых рядов Вэйсяня не принесли ровным счётом ничего, кроме стёртых ног и растущего раздражения. Цинъюй опросила достаточно трактирщиков, подкупила достаточно нищих и выпила достаточно чужого вина под видом «дружеской беседы», чтобы прийти к единственному твёрдому выводу: «Кровавый Закат» умел прятаться лучше, чем она умела лениться, а это уже само по себе было своего рода достижением.

— Хватит, — объявила она на четвёртое утро, со стуком отставив пустую чашку. — Мы теряем время, гоняясь за призраками на рынке, пока настоящий призрак преспокойно сидит под землёй в трёх днях пути отсюда. Раз уж мы всё равно не можем поймать культ за руку в городе, разумнее выяснить, насколько плоха ситуация с самой печатью. Отчёт с личным осмотром убедит брата куда быстрее, чем отчёт с моими догадками.

Она искренне убедила себя, что речь идёт исключительно о разведке — подойти, осмотреть трещину снаружи, ничего не трогать, составить бумагу и с чистой совестью вернуться к вину. План был настолько разумным и настолько необременительным, что Цинъюй сама удивилась, как быстро согласилась на путешествие протяжённостью в три дня верхом на облачной повозке.

Сорочья гора встретила их неприветливо. Здешний туман, в отличие от домашнего тумана Пика Призрачного Тумана, был тяжёлым и сероватым, липнущим к коже и одежде. Голые склоны почти не заросли лесом; редкие деревья стояли скрюченные, с потрескавшейся, выжженной изнутри корой. Пара сопровождающих из клана Ван — молодые заклинатели стадии Концентрации Ци — держались подчёркнуто бодро, но то и дело нервно поглядывали на низкий, вросший в склон горы каменный вход, перекрытый полустёртой вязью защитных печатей.

— Вот он, — тихо произнёс старший из провожатых, юноша по имени Ван Цзы, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Дальше мы, простите, старейшина, не ходим. Традиция клана.

— Разумная традиция, — рассеянно заметила Цинъюй, уже разглядывая переплетение рун на входе.

Печать когда-то была произведением искусства: девять концентрических кругов, каждый испещрён символами сдерживания, усмирения и подавления. Сейчас от этого искусства остались лишь потускневшие линии да широкая трещина, тянувшаяся от центрального круга наружу тонкой чёрной нитью.

Ли Вэй, до этого молча стоявший позади наставницы, шагнул чуть ближе, чем позволяли приличия, вглядываясь в узор. С самого начала подъёма его не отпускало смутное, царапающее ощущение — то же самое, какое он привык распознавать в темнице «Кровавого Заката», когда старшие практики готовили очередной ритуал. Воздух здесь подрагивал неправильно, тонко и часто, как перед грозой, только грозой откуда-то изнутри горы.

— Учитель, — начал он, но тут же осёкся.

Кто он такой, чтобы указывать бессмертной старейшине, как читать печати? Мальчик, которого сама Цинъюй взяла из милости, с разрушенными каналами и позорным клеймом «мусора»? Наверняка ей просто нужно время, чтобы во всём разобраться самой — глупо было бы лезть под руку мастеру Золотого Ядра с домыслами необученного ребёнка. Ли Вэй прикусил язык и промолчал, лишь крепче сжал кулаки в широких рукавах.

Цинъюй тем временем уже вытянула руку, выпуская тонкую нить серой ци, чтобы просто ощупать печать снаружи — тем же движением, каким недавно гасила горящий свиток на террасе Чжуан Ли, тем же, каким тушила пожар в Зале Трёх Горнил. Этим жестом она решала девять десятых своих повседневных проблем. Никакого ритуала, никакой подготовки — маленький, привычный укол любопытства.

Печать откликнулась иначе.

Нить ци коснулась потрескавшегося символа сдерживания и не отразилась, а провалилась внутрь, как камень в затянутый ряской пруд. На долю мгновения Цинъюй ощутила, как по ту сторону трещины что-то старое и голодное, слишком долго спавшее вполглаза, разом проснулось.

Трещина расползлась с сухим стеклянным треском лопнувшего барабана.

— Все назад! — рявкнула Цинъюй, и впервые за всё время, что дети её знали, в её голосе не было ни капли лени.

Из щели повалила серовато-багровая дымка — густая, тяжёлая, с проступающими и тут же тающими очертаниями то ли морды, то ли лапы, то ли девяти хвостов, скользящих один за другим. Воздух наполнился приторным, застарелым запахом старой пыльной шкатулки, в которой слишком долго хранили чужие, давно украденные жизни.

Ван Цзы и его товарищ попятились, торопливо вычерчивая пальцами защитные символы. Ли Вэй схватил сестру за руку, машинально задвигая её себе за спину — привычный жест, отточенный годами, — но на этот раз он ничего не решал. Багровой дымке не нужно было видеть свою жертву.

Один из призрачных хвостов метнулся не к Ли Вэю, стоявшему ближе всех, и не к Цинъюй — он метнулся мимо, туда, где у самого края тропы замешкался юный слуга клана, посланный тащить припасы, поражённо глядя на разверзшуюся щель.

Ли Мэй заметила это первой.

Не из-за особого чутья заклинателя — её меридианы были слишком повреждены, чтобы улавливать колебания ци на расстоянии. Она заметила это глазами, самым обычным взглядом, отточенным годами вынужденной бдительности: годами высматривать, куда сейчас посмотрит надзирательница, годами угадывать, откуда придёт следующий удар. Она давно научилась замечать опасность там, где остальные видели лишь суету.

Мальчишка-слуга стоял слишком близко к трещине и слишком далеко от всех остальных.

Ли Мэй не думала. Она рванулась вперёд, вцепилась в его рукав и рывком отшвырнула паренька в сторону — и в то же мгновение багровая нить, не найдя своей изначальной цели, развернулась и хлестнула по ней самой.

Боли не было. Сначала был лишь короткий ледяной укол под рёбрами, а следом — стремительное, необратимое ощущение, что из неё выдёргивают что-то тёплое и живое, не спрашивая разрешения. Ли Мэй охнула и осела на колени, схватившись за грудь. Кожа на её руках побледнела до синевы, губы истончились и посерели.

— Мэй-Мэй!

Крик Ли Вэя разорвал тишину. Он бросился к сестре и растерянно замер в шаге от неё, не зная, как помочь: прикрывать собой было некого — того, кто это делал, в обычном смысле здесь не стояло. Впервые в жизни его готовность принять любую боль вместо сестры не стоила ровным счётом ничего.

А Цинъюй замерла.

Это длилось не больше удара сердца, но для неё время растянулось. Побледневшее лицо Ли Мэй. Синеющие губы. Истощение, отбирающее жизнь без крови и без раны, которую можно перевязать. Она уже видела такое однажды: обгоревшие обломки каравана, тишину там, где должны были звучать голоса родителей, мир, забирающий всё и не оставляющий даже возможности попрощаться.

«Опять, — пронеслось у неё в голове с ясностью двенадцатилетней девочки, слишком поздно прибежавшей на пепелище. — Опять я стою и смотрю».

— Учитель!

Кричал не Ли Вэй. Кричал Янь Цзинь — впервые не рыча и не огрызаясь короткими фразами, а по-настоящему, во весь голос, срываясь на что-то почти детское. Он рванулся к Ли Мэй, чтобы закрыть её собой, хотя закрывать было решительно не от чего, — и этот отчаянный, бессмысленный порыв, эта явная привязанность к девочке, которую он ещё неделю назад не знал вовсе, разорвала оцепенение Цинъюй быстрее любого удара.

Прошлое было прошлым. Настоящее требовало действий.

Цинъюй раскрыла веер — не привычным ленивым движением запястья, а обеими руками, одним резким рывком.

— Отойдите. Все. Немедленно.

Голос прозвучал так, что даже застывший в панике Ван Цзы отшатнулся, увлекая за собой слугу. Ли Вэй замешкался, разрываясь между приказом и сестрой на земле, но Янь Цзинь, не дожидаясь повторения, подхватил обоих — недвижимую Ли Мэй и упрямящегося Ли Вэя — и оттащил их на безопасное расстояние с силой, какой сложно было ожидать от подростка с запечатанными каналами.

Оставшись одна перед разверзшейся печатью, Цинъюй наконец перестала жалеть силы.

Годами наработанная привычка обходиться минимумом усилий разом слетела с неё. Она вдохнула на всю глубину лёгких, и сквозь Золотое Ядро, впервые за долгие годы не сдерживаемое из соображений комфорта, хлынул полный, неурезанный поток истинной ци Пика Призрачного Тумана.

Туман не борется со скалами. Туман их обтекает.

Она столько раз повторяла эти слова ученикам как красивую метафору, что почти забыла — за ней всегда стояла настоящая техника, просто применять её в полную силу прежде не приходилось. Сейчас, перед древним, полупроснувшимся голодом лисьего духа, она наконец вложила в философию своего пика подлинный смысл.

Серая ци хлынула из раскрытого веера не концентрированным ударом, как в стычке с культистом на рыночной площади, а расползающимся, вездесущим потоком, затягивающим щель со всех сторон одновременно, просачиваясь в каждую трещину. Багровые хвосты дыма метались внутри серого плена, снова и снова пытаясь собраться в остроконечные морды, — но туман Пика Призрачного Тумана не сражался с ними напрямую. Он обтекал, сжимал, душил медленно и неотвратимо, лишая пространства для манёвра, пока дикая, полусонная сущность девятихвостой лисы не забилась в тесном сером коконе.

Цинъюй чувствовала это в собственном теле — жгучей болью в груди, как от раскалённого песка внутри лёгких. Держать столь плотный поток истинной ци без остановки было немыслимо тяжело даже для мастера Золотого Ядра; запас её жизненной эссенции, копившийся годами лени и безделья, стремительно истончался. Но останавливаться было нельзя. Ослабь она хватку хоть на мгновение — и голодный призрак снова потянется к самому слабому источнику жизни в пределах досягаемости.

— Спи, — почти неслышно произнесла она, обращаясь то ли к древнему духу, то ли к себе самой, то ли к той двенадцатилетней девочке внутри, которая слишком долго боялась хоть что-нибудь почувствовать. — Просто спи. Дальше ты никуда не пойдёшь.

Серый кокон сжался в последний раз, и с протяжным жалобным воем девятихвостая тень рассыпалась внутри плотной хватки тумана, растворяясь без следа. Чёрная нить на печати начала медленно затягиваться, как рана после правильного лечения.

Цинъюй качнулась.

Ноги отказались держать вес тела, а мир на секунду сузился до одной точки. Она успела удивиться этому ощущению — когда в последний раз её тело вообще позволяло себе слабость? — прежде чем чья-то рука подхватила её под локоть, не давая упасть на потрескавшуюся землю.

— Учитель!

Ли Вэй. Руки его заметно дрожали, но хватка была твёрдой — впервые в жизни он держал не сестру, а собственную наставницу, которую всегда считал непобедимой.

Цинъюй хотела съязвить что-нибудь про то, что не нуждается в поддержке смертных детей, но из горла вырвался лишь сухой, надсадный кашель. На тыльную сторону ладони упала капля тёмной крови.

— Ли Мэй, — прохрипела она вместо привычной остроты. — Что с ней?

— Дышит, — быстро отозвался Янь Цзинь, бережно удерживая девочку на руках. — Слабо, но дышит. Кожа холодная.

Цинъюй, всё ещё пошатываясь, стряхнула руку Ли Вэя и опустилась на колени рядом с Ли Мэй. Быстрый осмотр — пальцы на запястье, оттянутое веко — подтвердил то, что она уже знала: жизненная сила девочки не разрушена, лишь беспощадно вычерпана до дна. Отдых, пилюли, время — и она поправится. На этот раз обошлось.

На этот раз.

— Талисман «Нефритового Панциря» частично её защитил, — сказала Цинъюй вслух, не уверенная, кому объясняет — детям или себе самой. — Иначе техника вытянула бы всё до конца.

Она вытащила из-под ворота Ли Мэй потускневший, полностью разряженный нефритовый амулет — тот самый, что ещё несколько дней назад пульсировал золотистыми рунами, а теперь стал серым, как обычный камень.

Повисло долгое, тяжёлое молчание, нарушаемое только слабым дыханием Ли Мэй и далёким карканьем какой-то птицы над голыми склонами Сорочьей горы.

— Учитель, — наконец тихо произнёс Ли Вэй, опускаясь на колени напротив, по другую сторону от бесчувственной сестры. Голос его звучал непривычно — не с обычным благоговением, а с чем-то новым, взрослым и горьким. — Это я виноват. Я почувствовал, что с печатью что-то не так, ещё до того, как вы к ней прикоснулись. Я должен был сказать. Но подумал, что не имею права указывать вам.

Цинъюй медленно подняла на него взгляд. Ей хотелось отчитать его за подобную покорность, за привычку молчать там, где молчать нельзя, — но правда была в том, что вина лежала не на нём.

— Нет, — сказала она наконец, и голос её, всё ещё хриплый после кашля, прозвучал ровно. — Я старейшина стадии Золотого Ядра. Я коснулась печати, о состоянии которой предупреждал сам хозяин клана, тем же жестом, каким гоняю мух от винной пиалы, потому что мне было лень отнестись к этому серьёзно. Твоё молчание ничего не значит рядом с этой глупостью. Вина моя. Целиком.

Она сама удивилась, как легко дались эти слова — обычно она предпочитала сваливать даже собственные промахи на неудачное стечение обстоятельств, на назойливого брата, на кого угодно, только не признавать их напрямую. Но глядя на бледное лицо Ли Мэй, играть роль вечно правой бессмертной не было ни сил, ни желания.

Янь Цзинь, всё ещё осторожно баюкавший девочку на руках, вдруг заговорил — медленно, тщательно подбирая слова, будто непривычный говорить длиннее пары рычащих фраз.

— Мы думали, что вы не можете ошибаться, — сказал он, не глядя на Цинъюй, продолжая смотреть на бледное лицо Ли Мэй. — Я думал. С самого отбора. Что вы не совсем человек. Что-то вроде бессмертного божества, которое просто снизошло позаботиться о нас, ничем не рискуя. — Он поднял взгляд, и в его золотых глазах, обычно диких и настороженных, была теперь взрослая тяжесть. — Оказывается, вы можете ошибаться. И это почему-то не делает вас слабее в моих глазах. Скорее наоборот.

Ли Вэй тихо выдохнул, будто эти слова наконец озвучили то, что он сам не решался сформулировать.

— Учитель — не бог, — тихо произнёс он без разочарования и упрёка, лишь со спокойным, взрослым принятием. — Учитель просто очень сильный человек, который тоже может ошибиться. И взять за это ответственность. Наверное, это даже важнее, чем быть богом.

Цинъюй посмотрела на них обоих — на серьёзного, повзрослевшего за один этот день Ли Вэя, на непривычно многословного Янь Цзиня, бережно державшего бесчувственную девочку, — и почувствовала неловкость. Быть богом, которому поклоняются, оказалось значительно проще, чем быть человеком, у которого просят прощения за настоящую вину.

— Довольно философии, — сказала она наконец, тяжело поднимаясь на ноги и стараясь не показать, как сильно у неё кружится голова. — Ван Цзы! Тащите сюда самые быстрые носилки, какие найдутся в вашем клане, и пошлите весточку в резиденцию — нам нужен лекарь и запас пилюль для восстановления ци. Печать я укрепила, но многовековую тварь одним усилием не уничтожит ни один мастер Золотого Ядра — рано или поздно её придётся добить окончательно, и на этот раз с должной подготовкой, а не на бегу.

Она посмотрела на съёжившийся, но уже не сочащийся чернотой узор печати и устало подумала о том, что вслух произносить не собиралась: рано или поздно ей придётся объяснить брату, как простая разведка обернулась почти смертью ребёнка. Приказ не вмешиваться в серьёзные конфликты она нарушила уже не в первый раз — но, кажется, впервые за долгое время сожаление об этом было настоящим, а не удобной формой вежливости перед Тяньланем.

Восточный ветер над Сорочьей горой трепал полы её чёрного, испачканного пылью и кровью халата, пока маленький, потрёпанный отряд медленно двинулся в обратный путь — туда, где ждали постель, лекарь и очень долгий, неприятный разговор с самой собой.

Глава 8. Как травяной сбор обернулся куда более серьезными хлопотами.

Кабинет, отведённый лекарю в западном крыле резиденции клана Ван, пропах сушёными травами и тёплым воском масляных ламп. На низком столике теснились фарфоровые баночки с притертыми крышками, деревянный пресс для трав и раскрытый на середине толстый трактат в потрёпанном переплёте, страницы которого лекарь то и дело перелистывал одной рукой, второй удерживая запястье Ли Мэй.

— Ещё раз глубокий вдох, — велел он, худой пожилой мужчина с висящими на кончике носа очками в тонкой роговой оправе. — Хорошо. Задержи. Теперь выдыхай медленно, через нос, как в прошлый раз.

Ли Мэй послушно задержала дыхание, покосившись на брата. Ли Вэй третий день подряд торчал у порога комнаты с упорством, которое давно перестало быть заботой и превратилось в нечто среднее между дежурством стражника и молчаливой пыткой для самого себя. Он почти ничего не ел, спал урывками на жёсткой скамье у двери и ни разу не согласился, чтобы его сменил Янь Цзинь, хотя тот предлагал не меньше десяти раз.

— Меридианы восстанавливаются с удивительной скоростью для человека с настолько повреждёнными каналами, — наконец объявил лекарь, снимая очки и неторопливо протирая их полой рукава. — Ещё два-три дня покоя, лёгкая пища, никаких попыток собрать ци через силу. После этого от истощения не останется и следа. Юная госпожа крепче, чем кажется на первый взгляд.

— Значит, всё в порядке, — выдохнул Ли Вэй, не рассчитывая, что позволит себе поверить в это до конца.

— Всё в порядке, — терпеливо повторил старик, укладывая инструменты в потёртый деревянный сундучок. — Хотя должен заметить: амулет «Нефритового Панциря», который был на ней в момент нападения, принял на себя добрую половину удара. Не будь его, я бы сейчас разговаривал не с пациенткой, а с её поминальной табличкой.

Ли Мэй смущённо улыбнулась и потянула одеяло повыше, точно надеялась спрятаться от этого разговора под слоем простёганного шёлка. Ли Вэй же обмяк: плечи опустились, из спины ушла привычная за последние дни жёсткая прямота, и он впервые за трое суток позволил себе сесть на пол у лежанки, а не стоять столбом у входа.

В соседней комнате Шэнь Цинъюй, слушавшая доклад лекаря через приоткрытую дверь, позволила себе беззвучно выдохнуть. Драматизма в этом было куда меньше, чем в реакции Ли Вэя, но искренности ничуть не меньше. Три дня она провела в резиденции клана Ван, отставив в сторону вино, недочитанный роман и собственный многолетне выстраданный покой ради того, чтобы дважды в сутки лично проверять состояние ученицы — привычка, в которой она сама себе не желала признаваться, но от которой почему-то не получалось отказаться.

«Вот и приехали, Цинъюй, — насмешливо подумала она о самой себе. — Ещё немного, и придётся признать, что заботливая наставница — это теперь тоже часть твоего образа. Брат будет счастлив до слёз».

— Ну наконец-то, — заметила она, входя в комнату без стука и опускаясь на самый край лежанки. — Хватит валяться, Ли Мэй. Ещё немного, и Янь Цзинь совсем изведётся, слоняясь по двору с таким кислым видом, что слуги клана обходят его за версту.

— Учитель! — Ли Мэй виновато встрепенулась и попыталась сесть ровнее, хотя лежать ей полагалось по прямому распоряжению лекаря.

— Лежи, — Цинъюй лёгким взмахом руки вернула её обратно на подушки. — Приказ лекаря важнее приказа старейшины, тут уж я бессильна. Но раз опасность позади, у меня для тебя хорошая новость. Как только окончательно встанешь на ноги, устроим маленький праздник в честь героического спасения безмозглого слуги клана Ван. Заслужила.

***

К исходу третьего дня Ли Мэй наконец разрешили подняться и выйти на воздух — недалеко, только до внутреннего сада резиденции, и непременно с провожатыми. Цинъюй, воспользовавшись случаем размять затёкшие от вынужденной неподвижности ноги, вызвалась сопровождать близнецов сама.

— Мне всё равно нужно на соседнюю улицу, к травнику, — пояснила она, когда Ли Вэй с сомнением покосился на распахнутые ворота. — Лекарь просил особый сбор для укрепления ци сестры, а Ван Шэнь клянётся, что лучший травник в городе держит лавку через два переулка отсюда. Прогулка на свежем воздухе и тебе не повредит, Ли Мэй. Хватит с тебя четырёх стен.

Янь Цзинь увязался было следом, но у самых ворот Цинъюй остановила его одним взглядом.

— Побудь здесь. Нам действительно нужен один-единственный мешочек трав, а не отряд сопровождения на случай войны. К тому же кто-то должен присмотреть за комнатами, пока нас нет.

Полукровка нехотя послушался, хотя по его насупленным бровям было видно, что послушание далось ему не без внутренней борьбы.

Вечерний Вэйсянь после ярмарочного безумия Собрания Ста Рукавов выглядел почти безмятежным. Торговцы неторопливо сворачивали опустевшие прилавки, где-то в отдалении заунывно тянула свою мелодию одинокая флейта, а над черепичными крышами лениво поднимался сизый дым вечерних очагов, смешиваясь с запахом жарящегося риса и пряного масла. Небо приобретало тот особый персиковый оттенок, какой бывает только в короткие минуты между закатом и настоящими сумерками, когда тени вдоль улиц вытягиваются длинными тёмными языками. Цинъюй шла неспешно, подставляя лицо тёплому вечернему ветру, и на короткое, почти забытое мгновение позволила себе не думать ни о лисьих усыпальницах, ни о тёмных культах, ни о собственной провальной роли тайного координатора.

«Хотя бы травы куплю без происшествий, — подумала она с редкой для себя надеждой. — Даже мне должно везти хоть иногда».

Небеса, судя по всему, придерживались иного мнения.

Мгновение безмятежности продлилось ровно до поворота в следующий переулок.

Узкая дорога, зажатая между глухими стенами двух купеческих складов, оказалась перекрыта целой процессией. Десяток фигур в глухих тёмно-бордовых плащах стояли ровным полукругом, отрезая путь вперёд: одинаковый покрой одежды, одинаковая вышивка тернового узора по вороту, одинаковые тусклые татуировки заходящего солнца на открытых запястьях. Во главе процессии, опираясь на резной посох из чёрного дерева, стояла женщина.

Она была красива той холодной, вылощенной красотой, какую наводят десятилетия дорогих притираний и ещё более дорогого равнодушия к чужим страданиям. Тёмно-алые одежды безупречно облегали статную фигуру, чёрные волосы были собраны в высокую причёску, унизанную серебряными шпильками в виде извивающихся змей, а тонкие пальцы унизывали перстни с тёмными камнями. И только левая половина её лица, от виска до подбородка, была изуродована глубоким неровным шрамом, точно кто-то однажды попытался в ярости стереть эту красоту вовсе, но не успел довести дело до конца.

Ли Вэй застыл на месте. Дыхание перехватило где-то в горле, а по спине пополз ледяной холод, будто он в один миг вернулся к темнице «Кровавого Заката», к запаху сырого камня и собственной крови. Ли Мэй позади него вцепилась в его рукав так, что костяшки побелели, но это не было привычным робким испугом — это было нечто куда более старое, то самое чувство, которое остаётся в теле навсегда, даже когда разум давно должен был его перерасти.

— Хань Цзяо, — одними губами прошептал Ли Вэй.

Женщина смерила близнецов долгим, изучающим взглядом, и на изуродованном лице медленно, со вкусом расцвела улыбка.

— Так-так-так, — протянула она мелодичным, почти нежным голосом, отчего произносимые слова становились только омерзительнее. — А я всё гадала, куда подевались мои сбежавшие игрушки. Ли Вэй, Ли Мэй. Как же вы оба заметно подросли с нашей последней встречи. И даже раздобыли себе новую хозяйку — какая трогательная картина.

Цинъюй остановилась перед ней, неторопливо раскрывая веер. Внешне — само воплощение невозмутимой скуки. Внутри уже начинало подниматься нечто холодное, тихое и очень старое.

«Хозяйку, значит, — мысленно фыркнула она. — Госпожа, вы явно путаете меня с содержательницей приюта для беспризорных детей. Хотя, признаться честно, в последнее время разница стирается».

— Госпожа Хань Цзяо, я полагаю, — произнесла она вслух ровным голосом. — Наслышана. В основном плохого.

— О, — Хань Цзяо изящно склонила голову, точно ей сделали комплимент. — Мастер Пика Призрачного Тумана. Та самая, что избила одного из моих людей на рынке и, если слухи не врут, сунула нос куда не следовало у Сорочьей горы. Вы стали слишком заметной для затворницы, госпожа Шэнь.

— А вы стали слишком разговорчивой для человека, явившегося угрожать, — лениво заметила Цинъюй, хотя веер в её руке замер неподвижно. — Полагаю, вы здесь не для того, чтобы обсудить погоду.

— Вовсе нет, — Хань Цзяо перевела взгляд обратно на близнецов, и в этом взгляде не было ни капли теплоты, только собственническая оценка, с какой смотрят на давно потерянную и наконец найденную вещь. — Я здесь, чтобы забрать своё. Видите ли, госпожа Шэнь, эти двое не сироты, как они наверняка наплели вам красивую сказку. Это мой личный, многолетний эксперимент. С мальчишкой было особенно занятно: я вложила годы кропотливой работы, ломая кости и сращивая их заново, чтобы понять, насколько крепче становится дух после боли, проверяя, сколько ядов способно выдержать детское тело, прежде чем откажет. А девочку, когда братец выторговал ей место у котлов вместо порки, я держала безмолвной прислугой на кухне — тоже по-своему ценный опыт: сколько унижения способен вынести человек, прежде чем сломается изнутри, а не снаружи. Уникальный материал, испорченный лишь тем неудачным ритуалом, в котором, к слову, повинны исключительно они сами — слишком слабо держали резонанс.

Она произносила это тем же лёгким, светским тоном, каким иная дама рассказывала бы о капризном декоративном садике: без малейшей тени раскаяния, без единой заминки.

Ли Вэй почувствовал, как земля под ногами по-настоящему качнулась, а не в переносном смысле: камни переулка на миг перестали казаться твёрдыми, а собственное дыхание вдруг потребовало сознательного усилия. Всё, чего они с сестрой пытались добиться за эти недели, — чтобы Учитель Шэнь видела перед собой обычных, пусть и не слишком удачливых учеников, а не сломанные игрушки беглого культа, — рассыпалось в один короткий миг перед человеком, который держал в руках доказательство обратного.

«Сейчас она нас отдаст, — билась в голове Ли Вэя одна-единственная, оглушительная мысль, вытесняющая собой все остальные. — Зачем ей проблемы с целым тёмным культом ради двух чужих калек. Она возьмёт других учеников, получше, без клейма беглых экспериментов и лжи на отборе. Кто в здравом уме станет рисковать своим орденом ради нас».

Он не смел поднять взгляд на Цинъюй. Руки его крупно дрожали — наполовину от того самого животного, никуда не девшегося страха перед женщиной, которая когда-то лично отдавала приказы о его пытках, наполовину от куда более свежего, леденящего ужаса: что вот прямо сейчас, посреди этого переулка, его действительно могут отдать.

Ли Мэй за его спиной дышала часто и коротко, будто воздуха вокруг внезапно стало недостаточно. Перед глазами у неё замелькали обрывки полузабытого: сырые каменные стены, вкус крови во рту, голос госпожи Хань, отдающей приказ очередному надзирателю. «Только не обратно на кухню, — билась в её голове собственная, куда менее рассудочная, чем у брата, но не менее отчаянная мысль. — Только не снова стоять там молча, пока где-то рядом кричит Ли Вэй. Пусть лучше меня одну — лишь бы его оставили здесь, в безопасности». Она крепче вжалась в спину брата, единственную твёрдую точку в мире, который снова грозил обрушиться, и украдкой смахнула с ресниц закипавшие слёзы, чтобы он, поглощённый собственным страхом, не заметил, что ей тоже по-настоящему страшно.

— Отдайте мне моих игрушек обратно, — продолжила Хань Цзяо, и улыбка её стала почти ласковой, — и я готова закрыть глаза на то унижение, которому вы подвергли моего человека на рынке. Более того — обещаю, что «Кровавый Закат» забудет дорогу к вашему драгоценному ордену. Разумная сделка, не находите? Тем более что эти двое всё равно ни на что не годны для настоящего заклинателя. Сломанные меридианы, бесполезные калеки. У вас непременно найдутся ученики получше.

Тишина, повисшая после этих слов, показалась Ли Вэю оглушительнее любого крика.

А Шэнь Цинъюй вдруг очень отчётливо вспомнила тесную двухкомнатную квартиру над продуктовым магазином, соседского мальчишку с вечно нездоровым синяком под глазом и собственный, тогда ещё совсем юный и совершенно бессильный гнев на весь мир, который позволяет такому случаться и предпочитает этого не замечать. Она вспомнила, как несколько раз молча просовывала тому мальчишке еду сквозь щель в заборе, потому что больше ничего не могла сделать. Эта глухая, безоглядная ярость на любого, кто поднимает руку на ребёнка, пережила даже смерть и перерождение, не потускнев ни на каплю за все годы напускной лени. Она просто спала, дожидаясь своего часа.

Час настал, и вместе с ним пришло редкое для Цинъюй ощущение полной, кристальной ясности.

«Ну вот, опять, — мысленно вздохнула она, не сводя взгляда с самодовольного, изуродованного лица женщины перед собой. — Тяньлань, братец, я честно продержалась дольше, чем от меня можно было ожидать. Но нельзя требовать от человека одновременно тихой координации и молчания при виде такого. Придётся тебе как-нибудь пережить ещё один неловкий доклад о моём поведении».

Она сложила веер одним коротким, сухим щелчком.

— Вы кое в чём просчитались, госпожа Хань, — произнесла она тихо и ровно, так что голос заглушил собой даже гул отдалённого рынка. — Эти двое больше не ваши игрушки и не ваш эксперимент. Я выбрала их сама, на отборе, своими глазами и своим решением, и от этого решения не собираюсь отказываться только потому, что кто-то явился требовать назад чужую собственность. Они мои ученики. Точка. А учитель, госпожа Хань, своих учеников не отдаёт.

Рука её метнулась вперёд быстрее, чем кто-либо успел моргнуть.

Пощёчина пришлась точно по изуродованной половине лица, туда, где старый шрам стягивал кожу неровным белым рубцом. Цинъюй вложила в удар не только руку — тонкая нить концентрированной ци сорвалась с ладони в момент касания, разрывая едва зажившую ткань заново, глубже и безобразнее, чем прежде. Звук вышел глухим, влажным, с отчётливым хрустом, точно треснуло нечто, давно державшееся на честном слове.

Хань Цзяо отлетела на несколько шагов, врезавшись плечом в стену переулка. Из свежераскрытой раны хлынула кровь, заливая половину лица густым тёмно-алым, куда более настоящим, чем цвет её роскошных одежд.

— Меня зовут Шэнь Цинъюй, — добавила она в повисшую тишину. — И я не веду переговоров с теми, кто ломает детей ради тёмного эксперимента. Считайте это моей маленькой личной слабостью.

***

Хань Цзяо медленно выпрямилась, прижимая ладонь к разорванной щеке. Кровь сочилась между её пальцами, стекала по подбородку, капала на дорогой воротник. Она посмотрела на собственную окровавленную ладонь, и в глазах её, ещё мгновение назад холодных и насмешливых, полыхнуло нечто уже совсем не сдержанное.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — прошипела она, и голос её впервые за весь разговор утратил всякую светскость, сорвавшись на низкий, звериный рык. — Мне и без того испортили лицо эти неблагодарные щенки своим никчёмным ритуалом. Месяцами, — она размазала кровь по щеке тыльной стороной ладони резким, яростным движением, — месяцами я восстанавливала хотя бы половину прежней красоты снадобьями и целителями со всех концов империи. А теперь являешься ты и одним движением руки перечёркиваешь всю эту работу. Я собиралась просто забрать своё и уйти по-хорошему. Теперь я сдеру с тебя кожу так же медленно, как когда-то учила этих двоих терпеть боль.

Она взмахнула посохом, и десяток фигур в тёмно-бордовых плащах разом пришли в движение.

Дальнейшее заняло на удивление мало времени, хотя потребовало от Цинъюй куда больше усилий, чем обычно требовала стычка с рядовыми культистами. Она вытолкнула Ли Вэя и Ли Мэй себе за спину одним движением ци, окружив узкий переулок плотным серым куполом. Первый нападавший рухнул, не успев замахнуться клинком, спелёнатый тем же удушающим туманом, каким она недавно душила лисьего духа под Сорочьей горой; второй и третий последовали за ним секундами позже, их фигуры на мгновение растворились в клубах серой дымки, а затем осели на камни переулка бесформенными свёртками. Хань Цзяо, зажимая раненую щёку, металась в стороне, выкрикивая приказы и швыряясь короткими вспышками тёмной, ядовитой ци, которые Цинъюй с трудом успевала отбивать веером — рискованно, но без права на ошибку.

К тому моменту, когда серые путы туго стянули уже пятерых культистов и саму Хань Цзяо, скрутив её посреди переулка неподвижным, беспомощным коконом, Цинъюй начала всерьёз ощущать, как быстро иссякает запас сегодняшнего терпения вместе с запасом ци. Пот стекал по вискам, дыхание сбилось, а привычная лёгкость движений давно сменилась вымученной, но не менее опасной точностью.

Второй раз за неделю она вычёрпывала себя почти до дна — сначала лисий дух под Сорочьей горой, теперь это, — и где-то на задворках сознания, сквозь азарт и злость, настойчиво завозилась неприятная, отрезвляющая мысль: если она и дальше будет тормозить собственное продвижение исключительно ради удобства читать романы на кушетке, рано или поздно сил попросту не хватит на то, чтобы защитить тех, кого она защищать обязалась. Мысль была до того неприятной, что Цинъюй тут же решила обдумать её как-нибудь в другой раз — желательно с бокалом вина в руке и без назойливых культистов поблизости.

И тут из соседнего переулка хлынуло подкрепление.

Их было заметно больше, чем прежде: не меньше двух десятков, и, судя по слаженности движений, куда лучше обученных, чем первая партия. Цинъюй мысленно застонала, прикидывая, хватит ли у неё сил одновременно удерживать уже спелёнатых пленников и отбиваться от новой волны, не подпуская её к застывшим за куполом близнецам. Ли Вэй за её спиной судорожно нашаривал взглядом путь к отступлению, прекрасно понимая, что отступать им попросту некуда: переулок с обеих сторон был перекрыт глухими стенами купеческих складов.

***

Янь Цзинь не собирался никого слушаться.

Стоило Цинъюй и близнецам скрыться за поворотом, как в груди у него завозилось тревожное, зудящее чувство — то самое, что не раз спасало ему жизнь на улицах, где он вырос, задолго до того, как кто-либо начал звать его учеником. Он подождал ровно столько, сколько требовали приличия, а затем беззвучно выскользнул за ворота следом, держась в отдалении и утешая себя тем, что формально приказа сидеть на месте безвылазно ему никто не отдавал.

К переулку он подоспел как раз тогда, когда вторая волна культистов хлынула вперёд, а Цинъюй, скованная по рукам уже удерживаемыми пленниками, могла лишь беспомощно наблюдать за происходящим. Что-то внутри Янь Цзиня вспыхнуло раньше, чем он успел это осознать, — то самое дикое, непокорное пламя, которое однажды уже превратило алхимический зал Му Ланя в подобие вулкана. Он перемахнул через невысокую стену склада одним прыжком и врезался в первого попавшегося культиста с кулаками, не думая ни о тактике, ни о собственной безопасности, ни о запечатанном огненном ядре внутри, которое отзывалось на выброс ярости обжигающей, рвущейся наружу болью.

Цинъюй увидела его боковым зрением и похолодела.

Она была связана — в самом буквальном смысле: серые нити ци, удерживающие шестерых пленников, требовали от неё непрерывного внимания, и разорви она эту хватку хоть на мгновение, вся работа последнего часа пошла бы прахом. Она видела, как Янь Цзинь, с золотыми глазами, полыхающими диким огнём, бросается на противника вдвое старше и опытнее, и знала — знала совершенно точно, — что через секунду история с Ли Мэй повторится снова, только на этот раз ей нечем будет его прикрыть.

«Только не снова, — пронеслось в её голове с ледяной паникой. — Только не он тоже».

Но прежде чем культист успел опустить клинок, из вечерних теней метнулась тёмная фигура и перехватила чужое запястье в воздухе с такой лёгкостью, будто ловила муху, а не отражала удар стали.

Фигура была невысокой, гибкой, целиком укутанной в глухую чёрную ткань: капюшон полностью скрывал лицо, оставляя лишь узкую прорезь для глаз, а поверх плотного одеяния был наброшен короткий плащ без единого опознавательного знака. Судя по голосу, раздавшемуся из-под капюшона — неожиданно мягкому, почти насмешливому, — это была женщина.

— Не лезь, мальчик, — произнесла она, одним движением обезоружив нападавшего и без всякого усилия отшвыривая его прочь. — А то пострадаешь раньше, чем успеешь кого-то впечатлить.

Она подхватила ошарашенного Янь Цзиня за плечо, и в следующее мгновение он, часто моргая, обнаружил себя стоящим уже подле Цинъюй, целым и невредимым, если не считать разбитых в кровь костяшек.

— Вы как раз вовремя, — только и выдохнула Цинъюй, отвечая, впрочем, скорее не самой тени, а всему происходящему в целом.

Тень в ответ лишь коротко склонила голову и снова растворилась в гуще боя, туда, где остальные фигуры в таких же чёрных одеждах методично, без единого лишнего звука разбирались с оставшимися культистами — одного за другим, точно кто-то невидимой рукой гасил свечи вдоль длинного праздничного стола.

Янь Цзинь, всё ещё потирая разбитые костяшки, проводил взглядом скрывшуюся в толпе тень, и что-то внутри него царапнуло смутным, необъяснимым узнаванием — будто он уже слышал этот голос, эту насмешливую манеру говорить, но не мог вспомнить, где и когда именно. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение: сейчас точно было не время рыться в собственной памяти.

Один из культистов, уже почти достигший купола Цинъюй, вдруг замер на середине замаха, стремительно побледнев под низко надвинутым капюшоном. Взгляд его метнулся к крышам, туда, где среди теней на мгновение проступил знак — тонкая, едва различимая вышивка свернувшегося дракона на рукаве одной из фигур. А чуть выше, там, где гаснущий свет ещё цеплялся за черепицу, на культиста в упор смотрели глаза — тёмные, почти чёрные, из тех, что обычно прячутся за ленивым, добродушным прищуром завсегдатая трактиров, а сейчас были распахнуты и остро поблёскивали, как у хищника, прикидывающего, с какой стороны удобнее вцепиться в добычу.

— Это... — прохрипел он, роняя оружие из ослабевших пальцев. — Не может быть. Второй принц?!

Слова эти прокатились по переулку с эффектом рухнувшей балки. Уцелевшие культисты дрогнули разом; кто-то попытался бежать и тут же был остановлен одной из теней; кто-то просто упал на колени прямо там, где стоял, бормоча что-то невнятное.

Ли Вэй, вжавшийся спиной в стену рядом с сестрой, ошеломлённо перевёл взгляд с распростёртых на земле тел на тёмный силуэт, неторопливо спускавшийся с крыши в самую гущу побоища.

***

Шэнь Цинъюй, впрочем, ни капли не удивилась случившемуся.

Пока переулок содрогался от паники разбегающихся культистов, память сама, без приглашения, отмотала её на несколько месяцев назад — к их предпоследней встрече, задолго до отбора учеников и всех связанных с ним хлопот.

Тогда была весенняя ярмарка в другом городе, названия которого Цинъюй уже толком не помнила за давностью впечатлений. Важным оставался не город, а до тошноты знакомый шелест дорогих шёлков цвета молодого нефрита за спиной, настигший её у прилавка с засахаренными сливами.

— Жёнушка, какая неожиданная радость, — тогда проворковал он, беспечно обмахиваясь неизменным веером с бабочками. — Небеса определённо благоволят мне сегодня.

Цинъюй, не тратя времени на долгие разговоры, поймала его за грудки и прижала спиной к ближайшей стене переулка, так что веер с бабочками нелепо повис между ними, зажатый чужой рукой.

— Ты мне порядком осточертел, — произнесла она с абсолютно ровным, светским выражением лица, будто обсуждала погоду. — Ещё раз подкатишь ко мне на людях с этим своим «жёнушка», и я лично оскоплю тебя тем же веером, которым ты сейчас обмахиваешься, а получившийся сувенир преподнесу твоей матушке на день рождения. Понятно?

Он лишь усмехнулся, ничуть не испугавшись, и позволил себе наглость легонько коснуться пальцем её подбородка.

— Груба, но искренне. Обожаю в тебе эту черту.

Она разжала хватку, брезгливо отряхнула ладони и обронила напоследок ледяное «отвали», прежде чем неторопливо удалиться по вечерней улице, всем видом демонстрируя, что случившееся не заслуживает и секунды дальнейших раздумий.

На деле раздумий было предостаточно.

Не пройдя и сотни шагов, Цинъюй свернула в тихий переулок и наложила на себя простенькую технику сокрытия — ту самую, которой предпочитала не злоупотреблять из чистой лени, но которая пришлась как нельзя кстати для одной короткой, чисто любопытствующей вылазки. Проследить за назойливым бездельником оказалось до смешного просто: он и не подозревал, что за ним кто-то идёт, беспечно шагая в сторону богатого постоялого двора на окраине города. А там, во внутреннем дворике, скрытом от посторонних глаз плотной изгородью, её ленивое любопытство было вознаграждено сполна.

Едва он переступил порог, из тени колонны выступил человек в глухих чёрных доспехах без единого опознавательного знака и, не говоря ни слова, преклонил колено, коснувшись лбом каменных плит двора.

— Второй принц, — произнёс страж тихо, но отчётливо. — Донесение из столицы для Мужун Сюаня.

Цинъюй, невидимая за изгородью, тогда лишь молча приподняла бровь, мысленно пересобирая всю картину заново: беспечного, приставучего повесу, легко сорящего деньгами, окружённого слухами о скандалах с чужими жёнами, и вдруг настоящее имя — такое, что от одного его звучания половина дворцовой стражи вскочила бы по стойке смирно. Она не испытала ни малейшего желания вмешаться, расспросить или тем более разоблачить его прилюдно — какое ей, в конце концов, было дело до чужих тайн и придворных интриг? Она лишь усмехнулась про себя, сняла технику сокрытия и отправилась своей дорогой, унося маленький, но исключительно приятный козырь: теперь, что бы этот Мужун Сюань ни вытворял под очередной глупой маской, она точно знала, с кем на самом деле имеет дело.

С тех пор она ни разу не обмолвилась об этом ни словом — ни ему, ни кому-либо ещё. Не потому, что боялась или считала нужным хранить его тайны из уважения. Просто ей было откровенно лень поднимать шум.

***

— Мужун Сюань, второй принц Поднебесной, — тихо, одними губами повторила Цинъюй, наблюдая, как знакомая фигура неторопливо спускается с крыши в переулок.

Так вот, значит, кем на самом деле оказался её незадачливый рыночный ухажёр Бай Юй, назойливой тенью преследовавший её по половине Срединных Равнин. Открытие, впрочем, давно устаревшее лично для неё — и оттого не менее забавное, если оценивать реакцию всех остальных присутствующих.

Сейчас на нём не было ни шелков цвета молодого нефрита, ни вычурного веера с бабочками. Тёмно-пурпурные одеяния, расшитые золотой нитью в виде свернувшихся драконов, плотно облегали статную фигуру; на поясе висел меч в ножнах, инкрустированных настоящими рубинами, а от всей его фигуры исходило ощутимое, почти физическое давление силы — такое, что у ближайших уцелевших культистов подкашивались ноги без единого прямого удара.

— Госпожа Хань, — заметил он, окидывая ленивым, оценивающим взглядом скрученную коконом фигуру пленницы, — вот вы и попались. Причём так глупо, что даже неловко за вас. Я полгода собирался устроить на вас настоящую облаву по всем южным уездам, а вы взяли и сами свалились мне в руки на задворках чужого захолустного города.

Ли Вэй, всё ещё вжимавшийся в стену рядом с сестрой, ошарашенно перевёл взгляд с этого невозможно величественного человека на собственные воспоминания о болтливом бездельнике с рынка, и в голове у него что-то с тихим щелчком встало на место, хотя целиком осмыслить это он пока был не в состоянии.

Янь Цзинь же попросту молчал, не выказывая ни капли того потрясения, что читалось на лицах остальных. То самое смутное узнавание, царапнувшее его минуту назад, теперь понемногу складывалось в нечто более отчётливое — не готовый ответ, но хотя бы направление, куда двигаться в поисках этого ответа.

— Второй принц... — выдавил он одними губами, не рассчитывая, что его вообще услышат.

— Именно так, — Мужун Сюань коротко склонил голову в его сторону, не отрывая, впрочем, внимания от Цинъюй. — Госпожа Шэнь, прошу простить за задержку с прибытием. Я наблюдал за этим переулком чуть дольше, чем позволяли приличия. Признаю, вы отлично справлялись и без моего вмешательства.

— Как трогательно, — Цинъюй устало сложила веер, откровенно не впечатлённая его комплиментом. — Значит, скучающий странствующий учёный муж всё это время охотился на тёмный культ от имени императорского двора. Неожиданный поворот для человека, чьё главное жизненное достижение — сбегать от чужих мужей в одних штанах.

— Официально я здесь исключительно ради вина и красивых фонариков, — губы его тронула тень прежней усмешки, тут же спрятанная за маской подобающей случаю серьёзности. — Неофициально — да, последние полгода я тихо распутываю ниточки, ведущие к этому культу, по личному поручению отца. Вы, госпожа Шэнь, сами того не желая, весьма эффектно дёрнули сразу за несколько таких ниточек одновременно.

Он повёл рукой коротко, почти небрежно, и тени за его спиной, до этого молчаливо разбиравшиеся с последними уцелевшими культистами, бесшумно стянулись обратно к нему, окружив плотным кольцом скрученный кокон Хань Цзяо и её людей.

— Хань Цзяо, супруга главы «Кровавого Заката», — произнёс он уже другим, официальным тоном. — Ваше присутствие давно и весьма настойчиво требуется в столице. У Сына Неба накопилось к вам и вашему мужу немало вопросов, в частности о пропавших без вести детях из трёх приграничных уездов за последние годы. Полагаю, госпожа Шэнь не будет возражать, если орден Лазурного Небосвода получит свою заслуженную долю славы за поимку, а императорский двор — оставшуюся часть допроса.

Хань Цзяо, всё ещё зажимая рукой разорванную щёку, лишь коротко, хрипло рассмеялась — звук вышел скорее булькающим из-за крови, но ничуть не растерявшим прежнего самодовольства.

— Второй принц лично утруждает себя грязной работой в захолустье, — прохрипела она. — Занятно. Значит, старик на троне всё же испугался.

— Скорее заинтересовался, — невозмутимо отозвался Мужун Сюань, кивая одной из теней, которая тут же бесшумно подхватила пленницу под локоть. — Впрочем, вы сможете обсудить степень его испуга лично, госпожа Хань, когда доберётесь до столицы.

Он коротко щёлкнул пальцами, и одна из теней бесшумно подняла скрученный кокон Хань Цзяо вместе с остальными пленниками — уже через несколько мгновений весь мрачный груз растворился в сгущающихся сумерках переулка, оставив после себя лишь тёмные пятна на камнях да гулкую, звенящую тишину.

***

Мужун Сюань обернулся к Цинъюй, и в его лице проступило что-то куда менее официальное — почти прежнее, узнаваемое лукавство, хотя и заметно приглушённое.

— Признаться, — заметил он, окидывая её внимательным взглядом с ног до головы, — я впервые вижу тебя настолько растрёпанной, и тебе это удивительно идёт. Может, стоит устраивать драки с тёмными культами почаще — исключительно ради моего эстетического удовольствия.

— Может, стоит для начала объяснить, почему ты полгода водил меня за нос личиной трактирного бездельника, вместо того чтобы сразу сказать: «Здравствуй, я второй принц, помогаю расследовать похищения детей», — парировала Цинъюй, слишком вымотанная, чтобы вложить в реплику привычную остроту, но не настолько, чтобы промолчать вовсе.

— И упустить удовольствие от твоих гневных отповедей? — он картинно прижал ладонь к груди. — Ни за какие сокровища империи. К тому же личина мирского бездельника открывает куда больше дверей, чем расшитые драконами одежды. Люди охотнее болтают с тем, кого не боятся.

— Вы... вы всё это время знали, кто вы, и никому не сказали? — выдавил Ли Вэй, наконец найдя в себе силы вмешаться, хотя голос его всё ещё предательски дрожал.

— Именно так, мальчик, — с достоинством подтвердил Мужун Сюань.

— Он спрашивал не про твою фамильную память, а про то, почему ты морочил всем голову, — сухо уточнила Цинъюй, прежде чем повернуться к ошарашенному Ли Вэю с плохо скрываемым весельем. — Раз уж тебе так интересно: да, я знала правду задолго до сегодняшнего вечера. Мне было откровенно лень тратить время на такую мелочь, как разоблачение чужого секрета. У меня, знаешь ли, есть заботы поважнее.

Мужун Сюань замер на мгновение, а затем рассмеялся — на этот раз искренне, без единой тени привычного лукавства.

За этим смехом, впрочем, стояло нечто куда более сложное, чем простое удивление. За долгие годы своей маленькой личной игры в маски он успел привыкнуть к одной и той же цепочке событий: рано или поздно правда всплывала, и тот, кто её узнавал, немедленно начинал использовать эту правду — выпрашивать милости, набиваться в союзники, льстиво напоминать о будущих услугах. Даже самые близкие люди при дворе редко удерживались от соблазна взвесить, чего стоит его благосклонность. А эта женщина узнала всё, промолчала, ничего не попросила и, судя по всему, за прошедшие месяцы вспоминала о его тайне не чаще, чем о случайно подслушанном рецепте лапши.

— Ты знала, — повторил он с почти детским изумлением. — Всё это время. И ни словом не обмолвилась.

— Твои тайны — твоя проблема, а не моё развлечение, — с достоинством сообщила Цинъюй. — К тому же, признаюсь честно, следить за тем, как ты изворачиваешься с каждой новой маской, было куда занятнее, чем всё сразу испортить одним разоблачением.

Он покачал головой, всё ещё улыбаясь, и уже открыл было рот, явно намереваясь продолжить перепалку в привычном игривом ключе, но, покосившись на бледных, ошеломлённых близнецов, придержал шутку при себе. На мгновение его взгляд задержался на Янь Цзине чуть дольше, чем того требовала простая вежливость, — и полукровка ответил тем же долгим, изучающим взглядом, будто между ними без единого слова успел состояться отдельный, никому больше не понятный разговор. Мужун Сюань первым отвёл глаза, вернув лицу прежнюю беспечную маску, как ни в чём не бывало.

— Хорошо, — сказал он вместо этого, посерьёзнев. — Поговорим об этом позже, в более спокойной обстановке. Сейчас, полагаю, вашим ученикам нужнее покой, чем моё общество.

***

Как только тёмный силуэт принца растворился в сгущавшихся сумерках вместе со своим безмолвным эскортом, Цинъюй наконец обвела взглядом всех троих своих подопечных — и усталость, копившаяся весь этот долгий вечер, на мгновение отступила перед куда более срочными заботами.

Начала она с Янь Цзиня, чьи костяшки, разбитые в кровь, бросались в глаза сильнее всего прочего.

— А с тобой отдельный разговор, — произнесла она, и в голосе её смешались злость и плохо скрытое облегчение. — Тебе было сказано сидеть в резиденции. Вместо этого ты сорвался следом, бросился на противника вдвое сильнее и опытнее себя, и если бы не чужое вмешательство, я бы сейчас откачивала не одну ученицу, а двоих.

Янь Цзинь не отвёл взгляда, хотя плечи его чуть заметно поникли.

— Я почувствовал неладное, — глухо ответил он. — Ещё до того, как вы вышли за ворота. Вот здесь, — он неловко ткнул кулаком себя в грудь, туда, где под рёбрами беспокойно ворочалось нестабильное огненное ядро. — Такое чувство меня ещё ни разу не подводило. Я не мог просто сидеть и ждать, зная, что с вами может что-то случиться.

— В следующий раз, — медленно проговорила Цинъюй, — если почувствуешь неладное, зови на помощь, а не бросайся в одиночку доказывать миру, какой ты храбрый. Мёртвый герой ничем не лучше труса, отсидевшегося дома. Понял меня?

— Понял, Учитель, — тихо отозвался Янь Цзинь, и в его золотых глазах, обычно диких и непроницаемых, на этот раз читалось нечто похожее на раскаяние — пополам с явным, ничуть не скрываемым облегчением от того, что его тревогу хотя бы раз восприняли всерьёз, а не отмахнулись как от блажи.

Разобравшись с ним, Цинъюй повернулась к близнецам — и то, что она увидела на их лицах, заставило её забыть о минуту назад ещё бушевавшей злости.

Ли Вэй стоял бледный, как полотно, прижимая к себе трясущуюся сестру, и в глазах его читалось не столько потрясение от пережитого нападения, сколько ожидание удара, который всё никак не наносили.

— Учитель, — тихо, срывающимся голосом произнёс он, не поднимая взгляда. — Мы понимаем, если после всего услышанного вы решите, что мы больше не стоим вложенных в нас усилий. Мы не будем спорить. Мы просто хотим сказать спасибо. За то время, что у нас было.

Ли Мэй за его спиной тихо, беззвучно заплакала, вжимаясь лицом в плечо брата, будто готовясь к неизбежному расставанию прямо здесь, посреди переулка, пропахшего кровью и страхом.

Цинъюй на мгновение застыла, не сразу найдя в себе силы ответить.

Она вдруг с пугающей ясностью осознала, что за эти неполные две недели, что близнецы провели рядом с ней, они так и не избавились от одной простой, разъедающей изнутри мысли: их место на этом пике, в этой семье, было для них не данностью, а одолжением, которое в любой момент могло закончиться. Что даже сейчас, после всего пережитого вместе, они всё ещё готовились к тому, что их снова выставят вон, стоит найтись причине получше.

Она опустилась на корточки перед ними, что было совершенно неслыханной для старейшины позой, но в этот момент ей было решительно плевать на достоинство, и взяла обоих за подбородки, вынуждая поднять на неё взгляд.

— Слушайте меня очень внимательно, — произнесла она тихо, но с такой твёрдой, отчётливой ясностью, что дрожь в плечах Ли Мэй мгновенно унялась. — То, что рассказала эта женщина, ничего не меняет. Я взяла вас на отборе не потому, что не знала о вашем прошлом, а потому, что мне было всё равно, откуда вы пришли. Мне важно было только то, куда вы пойдёте дальше. Вы не игрушки Хань Цзяо, не её эксперимент и не её незаконченное дело. Вы мои ученики. Не потому, что я вас куда-то приписала и забыла отпустить, а потому, что я сама так решила тогда и не вижу ни единой причины передумывать сейчас. Что бы ни всплыло из вашего прошлого, сколько бы тёмных культов ни явилось требовать вас назад, ответ будет одним и тем же: нет. Потому что учитель своих учеников не бросает. Даже таких хлопотных, как вы двое.

Ли Мэй первой не выдержала. Пальцы, до этого судорожно цеплявшиеся за рукав брата, разжались сами собой, и она, всхлипывая уже в голос, а не украдкой, шагнула вперёд и обхватила Цинъюй руками за шею, уткнувшись мокрым от слёз лицом ей в плечо. Цинъюй на мгновение растерялась — объятия входили в число вещей, к которым старейшина Пика Призрачного Тумана готова не была никогда, — но неловко, будто вспоминая давно забытое движение, всё же обняла девочку в ответ.

Ли Вэй остался стоять на месте, но что-то в его лице надломилось так же явственно, как если бы он тоже заплакал. Он ведь с того самого дня у Му Ланя, когда Учитель закрыла лицо ладонью, а он принял этот жест за глубочайшее разочарование в них троих, до последнего мгновения ждал именно тех слов, которых сейчас так и не прозвучало, — вежливого, холодного «пожалуй, мне действительно стоит пересмотреть свой выбор». Услышав вместо этого прямо противоположное, он вдруг обнаружил, что ноги держат его куда хуже, чем секунду назад, а к горлу подкатывает что-то тяжёлое и совсем не вяжущееся с тем взрослым, невозмутимым старшим братом, каким он так отчаянно пытался казаться перед сестрой и наставницей. Он поспешно моргнул, отгоняя предательскую влагу на глазах, и тихо, но твёрдо произнёс:

— Спасибо, Учитель.

В стороне Янь Цзинь, до этого молча наблюдавший за всей сценой, позволил себе едва заметную улыбку — редкую гостью на его обычно настороженном лице. Он слишком хорошо помнил себя самого в первую неделю на пике, это же самое отчаяние вперемешку с недоверием, которое ни один взрослый в его жизни прежде не считал нужным развеивать словами. «Надеюсь, — мелькнула у него короткая, непрошеная мысль, — если Учитель когда-нибудь узнает всю правду обо мне, она скажет то же самое». Мысль была неудобной и слишком откровенной, чтобы задерживаться на ней дольше пары секунд, поэтому он поспешно спрятал её туда же, куда прятал всё остальное, чему не находилось места в разговоре вслух.

Цинъюй, отстранив от себя наконец успокоившуюся Ли Мэй и легонько потрепав по плечу неожиданно притихшего Ли Вэя, поднялась на ноги и отряхнула колени.

— А теперь идёмте обратно, — сказала она уже мягче. — Хватит с нас потрясений на сегодня. И да, Ли Вэй: кажется, мы так и не дошли до лавки травника. Придётся заглянуть туда завтра — заодно и твоей сестре не помешает ещё день покоя, чтобы окончательно прийти в себя, да и тебе, по-моему, тоже. А без вина после такого вечера я, боюсь, не смогу заснуть при всём желании.

Глава 9. Как сорок восемь ящиков подарков обернулись просьбой, от которой невозможно отказаться.

Шэнь Цинъюй проснулась оттого, что за окном кто-то очень старательно пытался не шуметь. Шуметь у него получалось великолепно. Он шаркал подошвами по каменным плитам, переговаривался шёпотом, который было слышно даже в беседке у ворот, ронял что-то деревянное и каждый раз тихо ахал, после чего вся процедура начиналась с самого начала.

Она полежала с закрытыми глазами, надеясь, что источник звуков сам устыдится и уйдёт. Источник не устыдился. Тогда Цинъюй накрыла голову подушкой, выдержала так минут пять и с горечью признала, что шёлк справляется с шумом хуже, чем с пылью. Пришлось вставать, хотя утро этого решительно не заслуживало. Она набросила поверх нижнего платья чёрный халат с красной подкладкой, прогнала по спутанным за ночь белым волосам тонкую нить ци, которая расчесала их лучше любого гребня, прихватила со столика боевой веер и распахнула ставни, заготовив для нарушителя спокойствия самый холодный из своих взглядов.

Холодный взгляд пропал даром. Двор резиденции клана Ван, ещё вчера служивший образцом сдержанного садового вкуса, превратился в склад богатого торгового дома накануне отправки каравана. Вдоль стен, под карликовыми сливами и вокруг каменного фонтана с драконом, выстроились лаковые сундуки и ящики, перевязанные алыми шёлковыми лентами с огромными пышными бантами. Между ними сновали слуги в тёмно-синих халатах, и каждый нёс свою ношу на вытянутых руках, затаив дыхание, как носят чашу, до краёв налитую горячим маслом. Утреннее солнце играло на красном лаке, и весь двор переливался так, что слезились глаза.

Посреди двора кругами ходил Ван Шэнь. Он сложил ладони перед грудью и кланялся каждому новому сундуку, который вносили в ворота, а лицо у него было такое, какое бывает у человека, лёгшего спать главой скромного клана и проснувшегося хозяином дома, где накануне ночевал сын Сына Неба. Время от времени старик начинал беззвучно шевелить губами, перечисляя, видимо, всех предков, которым следовало сообщить о случившемся.

У крыльца, держа в обеих руках длинный свиток, стоял сухощавый мужчина лет пятидесяти с лицом хранителя дворцовых архивов и тёмно-синим халатом, расшитым журавлями. Он дождался, пока Ван Шэнь закончит очередной поклон, и невозмутимо продолжил с того места, на котором его, по всей видимости, прервали.

— ...девять кувшинов вина «Сто лет весны» из погребов Южной столицы, запечатанных красной глиной в год Быка. Двенадцать новелл в шёлковых переплётах, подобранных с учётом особых пристрастий госпожи. Восемь отрезов парчи, поскольку число восемь приносит удачу. Восемь шкатулок с жемчугом по той же причине. Три подвески из нефрита императорской мастерской для юных учеников госпожи. Пара перчаток из шкуры огненной саламандры. — Он перевернул свиток и без малейшего изменения в голосе дочитал: — Итого сорок восемь ящиков. Молодой господин счёл сорок девять излишне нескромным, а пятьдесят слишком похожим на выкуп за невесту, которого госпожа, по его словам, пока не оценит.

Ван Шэнь издал тихий звук, похожий на писк придавленной мыши.

— Слово «пока» вычеркнуть, — произнесла Цинъюй, облокотившись на подоконник и постукивая сложенным веером по раме.

Управляющий поднял глаза, отыскал её взглядом в окне и поклонился ровно настолько, насколько предписывал этикет.

— Молодой господин предвидел это требование, госпожа Шэнь. Он велел ответить, что список тоже является подарком, а из подарка вычёркивать что-либо невежливо. Он также просил передать, что ящики служат скромным знаком благодарности за вчерашний вечер, и надеется на ваше любезное согласие их принять.

— По правилам приличия подарок такого размера полагается принять наполовину, а остальное вернуть, — холодно заметила Цинъюй. — Двадцать четыре ящика отправятся обратно.

— Молодой господин предвидел и это, — ни на мгновение не смутился управляющий. — К возврату допускаются любые ящики, кроме тех, в которых лежит вино.

Цинъюй перевела взгляд на стену. Девять глиняных кувшинов с красными печатями стояли в ряд под сливой, как почётный караул, и от одного их вида у неё что-то тоскливо и сладко ёкнуло под рёбрами. Вино входило в любые приличные правила с огромным достоинством.

— Госпожа Шэнь, — зашептал Ван Шэнь, незаметно подобравшийся к окну с такой скоростью, какой от него никто не ожидал. — Умоляю вас, примите всё. Если вернуть хотя бы один ящик, мой клан не переживёт такого позора.

— Ван Шэнь, ваш клан пережил культ «Кровавого Заката», потерю карты и моё присутствие, — сказала Цинъюй. — Ящик с парчой он как-нибудь вынесет.

Однако старик смотрел на неё такими несчастными глазами, а управляющий так терпеливо стоял со своим свитком, что она вздохнула и махнула веером.

— Хорошо. Принимаю всё. Передайте молодому господину, что к его просьбе я отнесусь с вниманием, соразмерным количеству ящиков.

Слуги, дожидавшиеся приказа, подхватили ближайшие сундуки и дружно понесли их к дому. Ван Шэнь выдохнул так облегчённо, что едва не осел на каменные плиты, и двое слуг подхватили его под локти. Каменный дракон в фонтане продолжал невозмутимо выплёвывать воду в чашу, и в его брызгах дрожала маленькая радуга.

— Он будет у вас после полудня, — с поклоном сообщил управляющий. — Молодой господин считает, что госпожа захочет сперва написать письмо брату.

— Он за мной следит? — прищурилась Цинъюй.

— Тени видят и слышат всё, госпожа, — туманно ответил управляющий и удалился отдавать распоряжения насчёт ящиков.

Цинъюй прищурилась на конёк соседней крыши. Там на мгновение шевельнулся лоскут чёрной ткани и тут же слился с тенью черепицы. Управляющий не преувеличивал.

«Чем больше подарков, тем крупнее просьба, — мрачно подумала она, закрывая ставни. — Этот закон спасал меня от сотни небольших одолжений ещё в прошлой жизни. Судя по сорока восьми ящикам, одолжение будет размером с небольшую страну».

***

К полудню главный зал резиденции напоминал лавку, в которой одновременно проходили ярмарка, ревизия и семейный совет. Это была просторная комната с резными балками под потолком, четырьмя красными колоннами и тёмным полированным полом, в котором отражались подвешенные у входа фонари. Вдоль стен висели свитки с горными пейзажами, а в углах дымились бронзовые курильницы с сандаловыми палочками. Слуги клана Ван, пыхтя и поминая предков, перетащили сюда самые любопытные из сундуков, и ученики Цинъюй разбрелись между ними каждый в своём направлении.

Ли Вэй раздобыл у домашнего казначея клана видавшие виды счёты с почерневшими от времени костяшками, устроился на низкой скамье и принялся щёлкать ими с сосредоточенностью человека, которому поручили пересчитать звёзды. Он не мог слушать список подарков, не складывая в уме цены. Считать он научился в «Кровавом Закате», где каждая лепёшка и каждая заплатка на одежде записывалась надзирателем в долговую книгу, а долг кормили процентами, пока он не становился неподъёмным. Привычка пересчитывать чужие милости пережила и побег, и новый дом. Время от времени он заглядывал в свиток управляющего, шептал цифры и с каждым разом бледнел сильнее.

— Учитель, — наконец произнёс он. Голос у него был ровный, но пальцы, сжимавшие край счётов, побелели в суставах. — Одно только вино стоит дороже, чем клан Ван зарабатывает за три года. Подвески я оценить не могу, на них печати императорской мастерской. Если всё это придётся возвращать, нам не хватит и тридцати лет.

Цинъюй отложила свиток, внимательно посмотрела на его напряжённые плечи и ответила без обычной иронии:

— Возвращать ничего не придётся, Ли Вэй. Всё это подарено мне, и по счетам буду расплачиваться я. Твоё дело считать только то, сколько ящиков унести в комнаты.

Он выдохнул так, что плечи опустились на целую ладонь, и вернулся к счётам. Щёлкать костяшками он при этом стал заметно тише.

Ли Мэй за время болезни заметно окрепла: на щёки вернулся слабый румянец, а в движениях появилась прежняя быстрота. Она осторожно вытащила из ближайшего сундука шёлковый свёрток, развернула его и с самым серьёзным лицом прочла вслух название, вышитое на обложке золотом:

— «Месть брошенной невесты, или Как не выйти замуж за генерала». Учитель, а это про что?

Цинъюй пересекла зал с такой скоростью, какой позавидовал бы любой мастер Пика Стали, выхватила книгу и спрятала в рукав.

— Это материалы, необходимые для моей работы, — сказала она с большим достоинством. — Тебе пока рано.

— Тут ещё одиннадцать, — невинно заметила Ли Мэй, заглядывая в сундук. — «Нефритовая заколка и три несчастных случая», «Вдова с хорошим слухом», «Двенадцать способов отказать императорскому племяннику»...

— Последнюю я возьму прямо сейчас, — отрезала Цинъюй и протянула руку к сундуку.

Ли Мэй опустила ресницы, но уголки её губ заметно дрожали. Цинъюй вдруг поняла, что впервые за две недели видит, как девочка над ней смеётся, и это зрелище почему-то согревало сильнее вина.

Янь Цзинь, единственный из троих, не вертелся у сундуков. Он сидел на подоконнике, подтянув колено к груди, и вертел в руках пару перчаток из тёмной шершавой кожи. Шкура огненной саламандры не горит и не плавится, и такая вещь стоит больше, чем иной дом в Вэйсяне.

— Он знает про мой огонь, — сказал Янь Цзинь, не поднимая головы.

— Про зал Му Ланя слух давно вышел за пределы ордена, — отозвался Ли Вэй, не отрываясь от счётов. — А сам Пик Спящего Лотоса, говорят, до сих пор чинят.

— Слухи не знают моего размера, — буркнул Янь Цзинь. — Они сели по руке без единой примерки.

Он провёл большим пальцем по шву. Стежки лежали мелко и плотно, в одном, очень узнаваемом порядке, и на мгновение ему показалось, что он уже видел такую строчку. Янь Цзинь тряхнул головой, спрятал перчатки за пазуху и принялся разглядывать потолочные балки с вниманием, достойным самого интересного предмета в зале.

— Му Лань всем рассказывает, как вы едва не снесли его пик, — заметила Цинъюй. — Слухи всегда обрастают подробностями.

Это объяснение показалось ей слишком удобным, и она отметила этот факт и убрала в ту же графу, куда складывала все странности последних дней: «подумаю потом, на трезвую голову».

Подвески из императорской мастерской она надела на учеников сама, проверяя большим пальцем печати на оборотной стороне. В каждом камне дремал щит, рассчитанный на удар практика стадии Золотого Ядра, то есть втрое надёжнее всего, что давал «Нефритовый Панцирь» Чжуан Ли. Разряженный амулет Ли Мэй все эти дни пролежал у Цинъюй в рукаве, и каждый раз, нащупывая серый камень, она вздрагивала. Теперь она приняла замену с благодарностью, которую не решилась бы произнести вслух. Старый камень она собиралась отдать Чжуан Ли для изучения: подруга обожала разглядывать, как умирают её творения, и непременно оценит такой образец.

Травы для укрепления ци Ли Мэй, ради которых вчера и затевалась прогулка, тем временем доставил мальчик из лавки травника. Хозяин, оказывается, видел из окна часть вчерашней стычки, отказался брать деньги и просил передать почтение госпоже, из чего следовало, что слухи по Вэйсяню бегают быстрее журавля-вестника.

***

Письмо Шэнь Тяньланю откладывалось уже вторую неделю.

Цинъюй расстелила на низком столике лист рисовой бумаги, придавила углы яшмовыми пресс-папье, растёрла на тушечнице брусок туши и некоторое время смотрела на всё это с нежностью, с какой смотрят на плаху. Тушь получилась густая и блестящая, кисть из волоса горного козла лежала на подставке в виде трёх сросшихся гор, и вся эта красота никак не желала превращаться в готовый отчёт. Отчёты, без сомнения, входили в число причин её первой смерти, и вторая жизнь обещала обойтись без них. Брат считал иначе.

— Учитель, — осторожно предложил Ли Вэй, закрывая счёты. — Если позволите, я мог бы записывать за вами. У меня ровный почерк.

Почерк у него и вправду оказался ровный, как у столичного писаря. Откуда у бывшего узника тёмного культа такие каллиграфические способности, никто не спросил.

— Пиши, — велела Цинъюй, откинувшись на подушки с чашкой в руке. — «Дорогой брат. Твоя сестра слегка подралась».

Кисть Ли Вэя двинулась по бумаге, помедлила и вывела совсем другое. Цинъюй наклонилась и прочла: «Почтенный Глава, с глубоким прискорбием уведомляю, что в ходе непредвиденных обстоятельств возникла необходимость в применении силы».

— Я сказала «подралась», — нахмурилась Цинъюй, заглядывая в лист.

— Это то же самое, Учитель, — терпеливо объяснил Ли Вэй. — Только вежливее.

Кисть Ли Вэя летела над бумагой легко и уверенно, оставляя чёрные иероглифы один красивее другого. Цинъюй следила за ним краем глаза, прихлёбывая чай, и с каждой новой строкой отчёт становился всё официальнее, а её собственные подвиги в нём выглядели всё приличнее.

— Слегка подралась с тёмным культом, — продолжила она с угрозой в голосе.

— «Вступила в короткое столкновение с враждебными силами», — записал Ли Вэй.

— Напишите, что Учитель разорвала ей лицо заново, — подал голос Янь Цзинь от окна.

— Не напоминай ему про лицо, — отрезала Цинъюй, не поднимая глаз от бумаги. — Он сразу потребует подробностей, а на подробности у меня не хватит ни свитков, ни нервов.

— «Применила к противнице меры воспитательного воздействия», — записал Ли Вэй, и Цинъюй милостиво кивнула. — Дальше пиши про рынок. Только кратко.

Рынок уместился в одну строку. Печать Лисьего Логова заняла целых три. О ней Цинъюй думала каждую ночь: тонкая нить её ци тянулась от груди к далёкой Сорочьей горе и слегка саднила при каждом вдохе, напоминая, что лисий дух спит лишь потому, что она его не отпускает. Диктовала она эти строки, глядя в стену.

— «Я неосторожно коснулась печати, дух проснулся, ученица пострадала. Вина моя. Печать удерживается лишь на моей ци, и до прихода подкрепления трогать её нельзя». Без «непредвиденных обстоятельств».

Ли Вэй поднял на неё глаза. Горло у него едва заметно дёрнулось. Потом он молча обмакнул кисть и вывел фразу без единого украшения, одну из самых коротких за всё письмо. Рука его при этом не дрожала, но кончики ушей заметно порозовели.

Письмо вышло на три листа. Цинъюй потребовала, чтобы оно уместилось на одном, и Ли Вэй, у которого неожиданно обнаружился талант к сжатию, оставил лишь самое необходимое, добавив в конце два столбца изысканных формул вежливого прощания.

— Учитель, а Глава любит сладкое? — спросила вдруг Ли Мэй, которая всё это время тихо разливала чай.

— Почему ты спрашиваешь? — удивлённо уточнила Цинъюй.

— Вы сказали, что он будет кричать. А когда человек кричит, ему обычно можно дать что-нибудь вкусное, и он на время забывает, о чём кричал.

Цинъюй открыла рот, закрыла его и посмотрела на девочку с уважением, которое обычно приберегала для особо удачных сортов вина.

— Он обожает засахаренные сливы, — призналась она наконец. — С детства. На советах старейшин он прячет их в рукаве и воображает, что никто не замечает, как во время речей Фэн Кэ ему становится очень интересно смотреть себе в рукав.

Ли Вэй чуть не уронил кисть.

— Глава ордена прячет сласти в рукаве? — переспросил он севшим голосом.

— Это государственная тайна, — строго сказала Цинъюй, погрозив ему кистью. — Вы ничего не слышали.

— А я как раз их сварила, — тихо сказала Ли Мэй и достала из складок одежды маленькую жестяную коробочку, в которой тускло поблёскивали янтарные шарики в сахарной корочке. — Вчера, вместе с поварихой клана Ван. Повариха сказала, что я варю лучше неё, но повторять это не стоит.

Бумажный журавль-вестник, который выдают каждому старейшине ордена при отправке в дальние края, всё это время лежал в цянькуне у Цинъюй, нетронутый и слегка помятый. Она разгладила его на ладони, вложила внутрь сложенное письмо и одну сливу, и журавль ожил, расправил крылья, с трудом оторвался от столика под тяжестью сахарной ноши и, покачиваясь, выплыл в окно в сторону хребта.

— Остальные получит при условии, что выслушает без крика, — сказала ему вслед Цинъюй, и Ли Мэй спрятала улыбку в рукав.

***

После такого утра Цинъюй полагалась награда, и она решила взять её самостоятельно. Из девяти кувшинов она выбрала три, поставила их на низкий столик и торжественно сломала красную глиняную печать на первом. Под глиной обнаружилась промасленная бумага, под бумагой деревянная пробка, а под пробкой густо-янтарная жидкость с тонкими сливовыми бликами, которая переливалась в белой фарфоровой чашке, как расплавленный закат. Цинъюй медленно покрутила чашку, поднесла к губам и задержала вино на языке с тем выражением лица, с каким другие люди слушают музыку.

Первый кувшин оказался великолепен. Второй оказался не хуже. На третьем Цинъюй нахмурилась: под ровной, густой сладостью пряталась тонкая горечь, едва заметный хвостик на самом дне вкуса, какой бывает у сушёного корня горечавки. Она достала из рукава одну из серебряных игл, которыми обычно лечила и убивала с одинаковой аккуратностью, опустила её в чашку, подержала и вытащила. Игла осталась светлой.

— Яда нет, — сообщила она вслух сама себе. — Просто кто-то подмешал после запечатывания щепоть корня горечавки. Любопытно, зачем.

— Мой повар утверждал, что этого не заметит даже придворный дегустатор, — произнёс с порога знакомый голос.

Цинъюй посмотрела на чашку, потом на дверь, потом снова на чашку и, не меняя выражения лица, опрокинула остаток вина одним глотком. «Если уж принимать удар, то хорошо подкреплённой», — решила она.

Мужун Сюань переступил порог без вышитых бабочек и без драконов. На нём был дорожный халат из тёмно-синего шёлка, перехваченный простым поясом, волосы собраны в узел, а веера в руке не было вовсе. Остались прежними только глаза, внимательные и слишком тёмные для лица записного повесы. Янь Цзинь поднялся с подоконника ещё до того, как принц окончательно вошёл, пробормотал что-то про «проветриться» и вышел в сад так быстро, что дверь долго раскачивалась ему вслед. Принц проводил его взглядом и ненадолго замолчал, но тут же улыбнулся, как человек, который ничего не заметил. Цинъюй отметила оба факта и отправила их в ту же графу.

— Жёнушка, — начал он с порога, поймал её взгляд и поспешно поправился: — Госпожа Шэнь. Добрый день. Мне войти или сразу приказать, чтобы подарки вынесли обратно?

— Подарки остаются, — сказала Цинъюй, раскрывая веер. — Вино я уже открыла, так что возврату они не подлежат. Третий кувшин, кстати, с добавкой.

Мужун Сюань неторопливо прошёл вглубь зала и огляделся. На низком столике стояли три кувшина, белая чашка и серебряная игла, которую Цинъюй так и не успела убрать. Взгляд принца задержался на игле, потом на кувшинах, потом на самой Цинъюй, и в уголках его глаз собрались довольные морщинки.

— Кувшин номер семь, — уточнил принц, и на лице его расплылась довольная улыбка. — Я велел подмешать горечавку в один из девяти. Значит, ты нашла.

— Ты проверял меня вином, которое сам же мне подарил? — Цинъюй опустила веер и прищурилась.

— Подарок, который заодно проверяет получателя, самый экономный, — не смутился он. — Ты довольна, а я теперь знаю, чего ты стоишь.

Он повернулся к близнецам и поклонился им коротким, искренним поклоном.

— Юная госпожа Ли, как ваше здоровье? Мои люди доносят, что последние четыре дня вы провели в постели.

Ли Мэй поднялась, поклонилась в ответ и едва слышно ответила, что здорова и благодарит Его... Она запнулась, не зная, как к нему обращаться.

— Господин Бай, — подсказал принц. — В этом городе я пока что просто богатый бездельник с дурными манерами, и мне бы хотелось им остаться.

Он опустился на подушки напротив Цинъюй, принял из рук Ли Мэй чашку чая и дождался, пока слуги выйдут. Когда дверь закрылась, лицо его изменилось. Усмешка осталась, но под ней проступило то сосредоточенное выражение, которое Цинъюй видела вчера в переулке.

— Хань Цзяо вывезли на рассвете, — начал он без предисловий. — Закрытая повозка, шесть слоёв цепей, восемь моих людей. Первые три часа пути она требовала зеркало, и тени ей отказали. Тогда она принялась кричать, что глава «Кровавого Заката», её муж, убьёт каждого, кто посмел так с ней обойтись, начиная с моих людей и заканчивая теми, кто их родил.

Ли Мэй побелела до самых губ. Пальцы её, державшие чайник, дрогнули, и крышка тихо звякнула о фарфор. Ли Вэй, сидевший рядом, молча забрал чайник, поставил его на подставку и накрыл ладонью холодную руку сестры. Она вцепилась в его пальцы так, как цепляются за борт лодки в шторм.

— Муж её до столицы не дотянется, — добавил принц, глядя прямо на Ли Мэй, и голос его стал заметно мягче. — Она проедет весь путь в шести замках. А потом окажется в месте, откуда не выходят.

Он помолчал и продолжил осторожнее, подбирая слова:

— Я не стану требовать от вас рассказов, к которым вы не готовы. Но скажу честно: за полгода я не добыл о «Кровавом Закате» и половины того, что знаете вы двое. Вы жили у них внутри. Если вы помните, где стоит их главная обитель и как выглядит глава, любая мелочь мне поможет.

— Они расскажут, если сами захотят, — сухо сказала Цинъюй, постукивая веером по ладони. — Если нет, на этом разговор закончится.

Ли Вэй долго смотрел на руки сестры, лежавшие в его ладони. Потом он сглотнул, выпрямил спину и поднял голову.

— Я расскажу, — произнёс он. — С самого начала.

— Я слушаю, — негромко сказала Цинъюй, и веер в её руке перестал двигатся.

Ли Вэй говорил без выражения, глядя в одну точку на полу, как говорят люди, которые много раз проговаривали эту историю про себя и ни разу вслух.

— Мы родились где-то в горах. Где именно, я не знаю. Нас бросили сразу после рождения, в безлюдном месте, в расщелине между камнями, и никто никогда не сказал нам, кто была наша мать и почему она нас оставила. Всё, что я знаю, мне потом рассказала старая кухарка, которая нас жалела и многое помнила. Мы лежали вдвоём, укрытые чьим-то поношенным платком, и Мэй плакала. По той дороге в тот день ехала повозка госпожи Хань. Она направлялась из одного своего дома в другой и, по словам кухарки, была скучна и зла. Она услышала плач и приказала остановиться.

Ли Мэй чуть сильнее сжала пальцы брата. Он ответил тем же, не поворачивая головы.

— Госпоже понравились наши глаза. Они были одинакового цвета, как два осколка одной грозы, так она сказала. Она решила, что из двух детей одной крови выйдет что-то редкое, и забрала нас, как берут с прилавка случайную диковинку, на всякий случай. Так мы оказались в «Кровавом Закате».

— До пяти лет мы жили в подземных кладовых вместе с другими подкидышами. Нас кормили объедками, мы мыли полы, таскали воду и чистили выгребные ямы. Нас почти не били: пока ты ничего не стоишь, на тебя не тратят даже плётку. Мы думали, что так живут все. Я помню только, как Мэй засыпала, уткнувшись мне в плечо: одеял нам не давали, а в кладовых было холодно.

— Когда нам исполнилось пять, госпожа Хань начала приходить сама. Она проверяла, есть ли у нас искра. У меня была. Она называла её «холодной» и немного тёмной: моя ци просыпалась от мрака и стужи и тянулась к темноте, и госпоже это нравилось. У Мэй искры не нашли. Тогда госпожа взяла плеть с железными шипами. Я встал между ними.

Голос его впервые дрогнул, и он помолчал, прежде чем продолжить.

— Я пообещал ей всё: стать её оружием, вытерпеть любые испытания, лишь бы Мэй оставили в покое и не заставляли проливать кровь. Госпожа согласилась, потому что любопытство в ней было сильнее жалости. Мэй отправили на кухню безмолвной прислугой. Ей запретили говорить в присутствии госпожи, и она научилась быть такой тихой, что люди забывали о её существовании. А со мной остались испытания. Мне ломали кости и сращивали заново, чтобы узнать, на каком по счёту переломе у человека начинает ломаться дух. Меня травили ядами, повышая дозу день за днём, и каждую ночь присылали кошмары: это называлось «закалкой». Сначала я боялся умереть, потом боль стала привычной. Мэй по ночам приносила с кухни остатки еды и сидела рядом, пока я не засну. Думаю, ради этого я всё и вытерпел.

Принц слушал не шелохнувшись. Улыбка давно сошла с его лица, и в тени, которую отбрасывала на него оконная решётка, оно казалось высеченным из камня. Только пальцы, державшие чашку, мелко подрагивали, и он поставил её на столик, чтобы не расплескать чай.

— В пятнадцать лет госпожа Хань нашла в запретных свитках ритуал «Слияния Родственных Источников». Она хотела вырвать духовный корень Мэй и вживить его мне, чтобы соединить нашу близнецовую ци в одно оружие. Нас положили на два алтаря в одном зале. Я помню, как Мэй смотрела на меня через весь зал. Потом вспыхнул свет. Наши корни отозвались друг на друга, начался резонанс, и всё взорвалось. Осколок алтаря рассёк лицо госпожи Хань. Нам обоим разбило ядра и меридианы. Госпожа приказала содрать с нас кожу и скормить змеям, но старые слуги, которые много лет нас жалели, в ту же ночь вывели нас подземными ходами.

— Дальше я помню мало. Мы бежали в темноте, Мэй держалась за мой рукав, и я повторял про себя, что она не должна упасть. Мы много недель скитались: спали на земле, ели коренья, прятались от ищеек «Заката», пока не услышали про набор в орден Лазурного Небосвода. — Он поднял глаза на Цинъюй. — Я солгал вам тогда, Учитель. Я боялся, что вы нас отдадите.

Раздался сухой хруст. Ли Мэй вздрогнула. Бамбуковые пластины боевого веера, который Цинъюй сжимала всё это время, не выдержали: две средние рёбра треснули, шёлк порвался, и веер сложился в её кулаке, как подстреленная птица. Цинъюй посмотрела на обломки в ладони с некоторым удивлением.

— Я слишком милосердно обошлась с ней, — произнесла она спокойным голосом, и от этого спокойствия становилось не по себе. — Одна пощёчина. Надо было...

— Госпожа Шэнь, — перебил принц.

Он не повысил голоса, но в нём прозвучало то, что она слышала вчера в переулке: голос человека, привыкшего, что его слушают.

— Хань Цзяо понесёт наказание, равное всему, что она сделала. Каждому ребёнку из трёх уездов, и этим двоим тоже. Я прослежу за этим лично, и быстро для неё ничего не закончится.

Цинъюй медленно выдохнула. Пальцы её разжались, и обломки упали на столик. Она посидела, глядя на них, потом достала из рукава запасной веер, такой же чёрный, с красной подкладкой на нижних пластинах, раскрыла его одним движением и вернула лицу прежнее выражение. Только пальцы, державшие новый веер, были чуть бледнее обычного.

Принц подождал, пока в комнате стихнет, и продолжил почти шёпотом:

— Если вы можете сказать, где находилась обитель, юный господин Ли, любая мелочь будет полезна.

— Мало что могу, — ответил Ли Вэй, уже ровнее. — Обитель стояла в лесу, а почти вся уходила вниз: коридоры, залы, камеры. Вход был в склоне холма, затянутый плющом. Мы вышли из подземного хода у ручья, но дороги я не запоминал, а потом мы блуждали столько, что я не отличу один лес от другого. И она не единственная. Надзиратели говорили о «дальних домах» и о «северной обители». Та, где жили мы, называлась Нижним домом. Там были покои госпожи Хань и залы для её ритуалов. Главу я видел один раз издали, на церемонии: детей учили смотреть в пол, взгляд на господина считался оскорблением. Как он выглядит, я сказать не могу.

Пока Ли Вэй говорил, Цинъюй смотрела на его руку, сжимавшую пальцы сестры. Костяшки побелели. За две недели знакомства он ни разу не произнёс так много слов подряд, и она вдруг поняла, чего ему стоил каждый из них.

— Подземная обитель в лесу, у ручья, — задумчиво повторил принц. — Это сужает поиски до нескольких сотен холмов. Лучше, чем ничего.

— Я видела главу, — тихо сказала Ли Мэй.

Все повернулись к ней. Она смотрела на свои руки, лежавшие в ладони брата, и говорила медленно, как опускают ногу в холодную воду.

Это случилось за несколько месяцев до побега. Её послали отнести госпоже Хань вечерний рис с мясом. Ли Мэй вынесла поднос из кухни и пошла по длинному подземному коридору, где факелы коптили низкий потолок. Она старалась ступать ровно, потому что однажды пролила суп и целую неделю не могла спать на спине. На повороте носок зацепился за выступающий камень, поднос накренился, и она уже видела, как рис летит на пол, когда чья-то рука взяла её за плечо и удержала. Рука была тёплая и очень сильная.

Ли Мэй подняла глаза. Перед ней стоял мужчина красивее любого, кого она видела в жизни. Белые волосы, чёрные у корней, были собраны внизу красной лентой и спускались по спине на белый с алым халат. Глаза у него были золотые, с красными всполохами, как угли под пеплом. Он улыбнулся и сказал ласково:

— Осторожнее, девочка. Уронишь, и вся твоя стряпня пойдёт насмарку.

Улыбка была приветливой, и именно от неё у Ли Мэй задрожали колени. Она почувствовала, как в голову и в самую глубину груди вошло что-то тёмное и холодное, неторопливо осмотрело её изнутри, как хозяин осматривает купленную вещь, и вышло прочь. Он всё ещё держал её за плечо, когда в дальнем конце коридора показалась госпожа Хань. Ли Мэй никогда не видела, чтобы та кому-нибудь кланялась, а сейчас госпожа склонила голову и произнесла мягким, почти ласковым голосом: «Мой господин». Золотые глаза скользнули в её сторону, мужчина отпустил Ли Мэй, отвернулся и ушёл, не оглянувшись.

— Я не знаю, как его звали, — закончила Ли Мэй. — Но госпожа Хань, которая за пролитую каплю супа могла избить до крови, склонила перед ним голову и назвала «мой господин». Мне кажется, это и был глава.

— Ты никогда мне не рассказывала, — хрипло сказал Ли Вэй.

— Я думала, что если не рассказывать, то этого как будто не было.

Ли Вэй крепче сжал её пальцы. Принц встал и коротко, очень серьёзно поклонился ей.

— Белые волосы с чёрными корнями, красная лента, золотые глаза. За полгода я слушал сплетни и не получил и этого. Благодарю вас, юная госпожа.

Цинъюй промолчала. Новый веер в её руке замер, и пальцы, державшие его, побелели.

— На ней нашли ещё кое-что, — продолжил принц и достал из рукава плоский клочок шёлка, исписанный мелкими значками. — В подкладке рукава. Расшифровка заняла полночи, но у меня хорошие люди. Там сказано: «В вечер Парных Чаш взять старика Вана. Чаша с красной нитью». Подпись в виде ткацкого челнока. Это знак гильдии торговцев шёлком Вэйсяня, а возглавляет её почтенный Цянь Фу.

Принц разгладил ладонью шёлковый клочок на столике. Мелкие значки вились по ткани цепочкой чёрных муравьёв, и только один знак в нижнем углу, ткацкий челнок, был нарисован крупно и чётко. Цинъюй пригляделась и вспомнила, что видела такой же на вывесках половины лавок в торговых рядах Вэйсяня.

— Цянь Фу, — повторила Цинъюй. — «Деньги и счастье». Родители заранее знали, кем он станет. Что за Пир Парных Чаш?

— Пир, которым Вэйсянь закрывает торговый год, когда счета сведены, а долги прощены. Он состоится послезавтра вечером, — пояснил принц. — Название идёт от обряда. Каждая супружеская пара за высоким столом получает две чаши, связанные красной нитью, и обменивается ими на глазах у гостей. Считается, что у купца, в чьём доме согласие, и дела идут честно, а торговец, у которого в семье разлад, ненадёжен. Одиночки сидят за боковыми столами, ближе к дверям. Вдовам и вдовцам позволено привести близкого родственника. Ван Шэнь придёт с сестрой: мои люди докладывают, что она возвращается в город сегодня. А каждой паре полагается по одному слуге при чашах, который стоит за спиной и разливает вино.

Цинъюй слушала, перебирая бамбуковые рёбра веера. В воображении у неё вставал зал, залитый светом сотен свечей: лаковые столы, купцы в тяжёлых шёлках, красные нити на фарфоровых чашах. Картина получалась красивая, шумная и душная, и по давней привычке она первым делом искала в ней дверь, через которую можно незаметно уйти.

— Значит, Ван Шэнь сядет с сестрой, — сказала Цинъюй. — Зачем он им? Ради второй половины карты?

— Ради неё, — кивнул принц. — Они знают, что вторая половина у него. Первую, как ты помнишь, вынесли из святилища под тройным заклятием, а это значит, что в клане Ван кто-то помогает культу. Поэтому старика не стали бы убивать на пиру. Его вынесли бы живым, под руки, как перебравшего. На Пире Парных Чаш уносят каждого третьего, и никто не удивится. А чаша с красной нитью нужна для того, чтобы в нужный миг он просто заснул.

— Я говорила ему ещё две недели назад прятать карту надёжнее, чем за пазухой, — процедила Цинъюй.

Принц развёл руками с видом человека, которому больно за чужую глупость, но который готов нести за неё ответственность. Держался он настолько виновато, что Цинъюй захотелось запустить в него чашкой.

— Он спрятал, — серьёзно ответил принц. — Из-за пазухи под подушку.

Цинъюй закрыла глаза и некоторое время сидела в полной тишине, прижав веер ко лбу.

— Не волнуйся, — добавил он. — Ночью мои тени заменили её копией. Старик ни о чём не знает. Настоящая половина лежит у меня.

— Тогда зачем им старик, если у него нет карты? — спросила Цинъюй, нахмурившись.

— Они об этом не знают. Они думают, что он всё ещё носит её. Когда его усыпят и унесут, поймут, что карты нет, и начнут спрашивать. Живым, разумеется. Он расскажет им всё, что знает: как клан десятилетиями подпитывал печать, где у неё слабое место и каким путём проще всего войти в Логово. Хань Цзяо приехала в Вэйсянь лично, потому что в вечер пира должна была решиться эта сделка. Ваша встреча на улице сорвала им порядок.

Ли Мэй, всё это время сидевшая очень тихо, осторожно поставила чашку на блюдце. Ей было знакомо это ощущение, когда взрослые говорят о чужой жизни как о товаре в лавке: что стоит, кого взять, кого унести. Она слишком хорошо знала, чем такие разговоры обычно заканчиваются, и потому слушала каждое слово принца с особым вниманием.

— Так почему вы не арестуете Цянь Фу сейчас? — спросил Ли Вэй, которому, видимо, надоело молчать.

— Потому что Цянь Фу уважаемый человек, в чьём кармане половина городской управы, а за высоким столом сядут шесть глав малых кланов, чьи голоса мне нужны, — терпеливо ответил принц. — Без доказательств мой арест будет выглядеть как произвол, и сеть, которую я полгода тяну по ниточке, разбежится. Мне нужно, чтобы все увидели, как чашу с красной нитью подменяют или как её несут к старику. И чтобы потом никто не мог сказать, что я оговорил почтенного человека.

За стеной переставляли ящики. Глухие удары и шаги то приближались к двери, то стихали, и каждый раз, когда тень слуги мелькала за бумагой ставен, принц умолкал и ждал. Он явно привык говорить о важном только тогда, когда его никто не слышит.

— Почему не предупредить Ван Шэня? — спросила Ли Мэй.

— Потому что в его доме есть предатель, юная госпожа. Скажем старику, к вечеру узнают слуги, к ночи узнает предатель, а к утру пир превратится в обычный ужин. Страх старика сейчас лучшая приманка: он волнуется совершенно естественно.

Принц достал из рукава свиток и развернул его на столике, придавив края чашками. Тушью был нарисован дом гильдии: длинный зал с тремя рядами столов, галерея с резными перилами, кухонный коридор с боковой дверью во двор и павильон над прудом. Затем он взял с подноса пять чашек и принялся расставлять их по плану. Самую большую, из тёмного фарфора, он поставил в дальний конец зала, на возвышение. Поменьше разместил вокруг неё. Белую пиалу Ли Мэй, которую та забыла на краю стола, придвинул к двери кухонного коридора.

— Высокий стол стоит на возвышении, спиной к стене, — объяснил он. — Слева галерея, справа окна во двор. Старика унесут через кухню: до неё от возвышения двадцать шагов, и мимо гостей идти не нужно.

Ли Вэй оторвался от счётов, наклонился над планом и долго смотрел, шевеля губами. Потом осторожно сдвинул одну из чашек к боковой двери.

— Здесь, — сказал он. — Если выносить человека на руках, проще всего именно тут. Коридор узкий, света мало, а навстречу идут слуги с блюдами. Любого гостя примут за перебравшего.

Принц одобрительно поднял брови.

— Верно, — кивнул он. — Мои люди займут именно этот коридор.

Ли Вэй чуть порозовел, и пальцы его перестали так судорожно сжимать счёты. Цинъюй наклонилась над планом, окинула взглядом чашки и подвела итог:

— Значит, так. Культ хочет открыть Лисье Логово. Для этого им нужна вторая половина карты и всё, что знает Ван Шэнь. На пиру старика можно унести без шума, поэтому ловушка там. Если мы выиграем вечер, в наших руках окажутся и Цянь Фу, и посланник культа, и шанс отобрать у них первую половину.

— Именно так, — кивнул принц. — Тебе всегда лень разбираться, зато выводы получаются лучше, чем у моего совета.

Цинъюй раскрыла веер и стала медленно обмахиваться, глядя на принца поверх зубчатого края.

— Тебе нужен кто-то, кто почувствует яд раньше, чем он подействует, — сказала она. — И кого пустят за высокий стол.

— Я знаю во всей Поднебесной одного человека, способного отличить хорошее вино от плохого, а плохое от отравленного, — ответил принц. — Он только что сделал это за тремя кувшинами.

Он говорил легко, но Цинъюй заметила, что левая рука принца, лежавшая на колене, мнёт край халата. Для человека, который собирался попросить об одолжении, он держал лицо не слишком хорошо, и это настораживало её сильнее любых слов.

— Это лесть? — Цинъюй приподняла бровь над краем веера.

— Это констатация, — невозмутимо поправил принц. — Лесть я приберегаю для тех, кто в вине не разбирается.

Цинъюй вынуждена была признать, что комплимент вышел удивительно уместным: ей всегда нравилось, когда хвалили за то, что она действительно умеет, а не за красивые глаза. Принц, судя по всему, знал об этом, и от этой мысли ей стало немного не по себе.

— Тогда найми дегустатора, — пожала плечами Цинъюй. — Во дворце их, должно быть, немало.

— Во дворце сорок дегустаторов, — вздохнул принц. — Тридцать девять отличают вино от воды по цвету, а сороковой слишком известен, чтобы сесть за стол рядом с главой гильдии. — Он чуть наклонился вперёд. — Есть ещё одна трудность. За высоким столом сидят только пары. Одиноких молодых господ из торговых домов юга сажают у дверей, откуда ничего не видно.

В зале стало очень тихо. Ли Вэй поперхнулся чаем и долго откашливался, прикрыв рот рукавом. Ли Мэй с огромным интересом изучала узор на своей чашке. Где-то в саду громко хрустнула ветка.

— Нет, — сказала Цинъюй, не дав ему договорить.

— Я ещё ничего не предлагал, — возмутился принц.

— У тебя это на лице написано, — отрезала она, не опуская веера

Цинъюй уже догадывалась. Догадка эта поселилась у неё в голове с той самой минуты, когда управляющий зачитал слово «пока», но она упорно не желала её замечать, как не замечают пятно на любимой одежде.

— Сегодня на рассвете я написал Цянь Фу, что приду на пир с супругой, — сообщил принц самым невинным тоном. — Приглашение на высокое место получают только пары, и мой торговый дом удостоился его лишь потому, что я упомянул о недавней женитьбе.

— С какой супругой? — Цинъюй медленно опустила веер.

— С тобой, — безмятежно ответил принц.

Принц смотрел на неё невинным взглядом человека, который совершил нечто чудовищное и теперь ждёт, что его погладят по голове. В углу Ли Вэй зажал рот рукавом, чтобы не выдать себя, а у Ли Мэй мелко задрожали плечи.

— Ты написал это до того, как спросил меня? — процедила она сквозь зубы.

— Я оптимист, — развёл руками принц, и улыбка у него стала почти виноватой.

Цинъюй закрыла веер. Он смотрел на неё спокойно, без своей обычной ухмылки, и это было значительно хуже любой шутки. Если бы он шутил, она бы просто пнула его и ушла допивать. С серьёзным принцем приходилось думать.

«Старик Ван, — размышляла она. — Тихий, трусливый, упрямый старик, которого никогда в жизни не пытались отравить. Усыпят его в первый же вечер, и вся нитка, которую тянет принц, оборвётся».

— У меня есть возражение, — сказала она вслух. — Лисья печать держится на моём упрямстве и трёх нитках ци. Если культ доберётся до святилища раньше, чем придёт подкрепление, она рассыплется, как рисовая бумага под дождём.

— Именно поэтому я прошу тебя о пире, — серьёзно ответил принц. — Пока вторая половина у нас, а культ без неё слеп, дорога к святилищу для них закрыта. Выиграем вечер, и у нас появится шанс забрать и первую.

Цинъюй молчала, постукивая сложенным веером по ладони, пока принц не начал нервно поправлять рукав.

— Условия, — сказала она наконец, постукивая закрытым веером по ладони.

Принц облегчённо выдохнул и взял чашку.

— Слушаю, — отозвался он.

— Первое, — Цинъюй загнула палец. — Ещё девять кувшинов «Ста лет весны». Из погребов для церемоний, из тех, что в подарок не присылают.

Принц подался вперёд так резко, что опрокинул бы чашку, не поймай он её вовремя. Девять кувшинов из императорских погребов, предназначенных для церемоний, значили для него куда больше, чем он готов был показать.

— Эти кувшины не продаются, — тут же возразил принц, и лицо у него вытянулось, как у торговца, которого просят отдать последнюю партию товара. — Их хранят для коронации.

— Тогда и я не продаюсь, — безмятежно ответила Цинъюй и потянулась за чашкой.

Принц попытался сохранить достоинство, но получалось у него плохо. По лицу его было видно, как идёт мучительная работа мысли: он взвешивал девять кувшинов императорского вина против потери единственной союзницы, способной отличить яд от хорошей выдержки.

— Пять, — поспешно сказал принц.

— Девять, — она отпила и посмотрела на него поверх края. — Иначе я начну находить яд в каждом блюде на столе, и тебе придётся арестовать всех гостей без исключения.

Принц посмотрел на неё долгим взглядом и рассмеялся.

— Девять, — сдался он, прижав ладонь к груди. — Но я оставляю за собой право пожаловаться на твою жестокость.

— Второе, — продолжила Цинъюй, загибая второй палец. — Двенадцать слоёв одежды я не надену. Никаких шпилек размером с рыбу, никаких шлейфов, в которых можно заблудиться. Я приду в том, в чём хожу всегда, и веер останется при мне.

Она загибала пальцы так обстоятельно, как подписывают торговый договор, и принц с удивлением обнаружил, что слушает её с тем же вниманием, с каким когда-то слушал советников отца.

— Все решат, что у меня странная жена, — заметил принц.

— Так и есть, — согласилась она.

— Очень странная, — подтвердил принц без тени улыбки. — И очень мне дорогая.

Цинъюй неожиданно для себя отвела глаза.

— Это уже лишнее, — буркнула она, раскрывая веер, чтобы спрятать за ним лицо. — Третье. Слово «супруга» ты произносишь не более трёх раз за вечер. На четвёртый раз я исполню своё старое обещание, ты знаешь какое.

— Я помню, — с нежностью отозвался Мужун Сюань. — Каждый вечер вспоминаю.

— И последнее, — Цинъюй подняла палец. — Всю мебель, которую я сломаю, оплачиваешь ты.

— Договорились, — сказал принц и протянул ладонь.

Цинъюй пожала её с видом человека, подписывающего смертный приговор, и тут же заметила, что ладонь у принца удивительно тёплая, а хватка осторожная. Она поспешно убрала руку и потянулась за вином.

— Слугу при чашах для нашей пары я назначаю сама, — вспомнила она. — Беру ученика.

— Кого именно? — поинтересовался принц, уже поднимаясь.

— Решу к завтрашнему дню, — ответила Цинъюй, не оборачиваясь.

Принц поклонился ей и близнецам и ещё раз взглянул на дверь, за которой скрылся Янь Цзинь. Затем он вышел, насвистывая что-то очень весёлое.

Едва за ним закрылась дверь, Ли Вэй, всё ещё сидевший со счётами на коленях, поднял руку, как на уроке.

— Учитель, позвольте мне быть слугой при чашах, — сказал он. — Я с первого взгляда запоминаю лица и вещи: в «Закате» за забытую мелочь били. Если чашу подменят, я увижу.

— А я с пяти лет носила подносы и разливала вино, — немедленно вставила Ли Мэй, глядя на брата. — За спиной у гостей слуг никто не замечает, и при этом слышать можно всё, о чём они говорят.

Ли Вэй открыл рот, закрыл, нахмурился и посмотрел на сестру с тревогой: он не был уверен, что хочет видеть кого-то из них у этого стола.

— Решу завтра, — повторила Цинъюй, откидываясь на подушки и прикрывая глаза. — А сейчас мне нужна тишина, чашка вина и полное отсутствие слов «пара», «чаша» и «жена».

***

Приглашение от Цянь Фу доставили в резиденцию клана Ван через час после ухода принца. Оно лежало на красном лаковом подносе, которого посыльный из почтения не смел коснуться иначе как кончиками пальцев: плотный лист цвета свежей хурмы с золотой каймой и печатью в виде ткацкого челнока. Ван Шэнь принял его обеими руками, прочёл, перечитал, поднёс к самым глазам и побледнел так, что у слуг дрогнули руки.

— Высокое место, — прошептал он. — Послезавтра. Госпожа Шэнь, меня никогда не сажали выше середины зала. Почему именно сейчас?

Он держал приглашение так бережно, как держат раненую птицу, и всё порывался то спрятать его в рукав, то положить обратно на поднос. Слуги, затаив дыхание, следили за тем, как лист с золотой каймой перекочёвывает из одной дрожащей руки в другую.

— Потому что половина города видела, как орден Лазурного Небосвода помогает клану Ван, — ответила Цинъюй. — Цянь Фу человек осторожный и решил подружиться с победителями.

— Это хорошо? — с надеждой спросил старик.

— Это почётно, — сказала она, и это было чистой правдой.

С улицы донёсся стук копыт, ржание и возмущённый голос привратника, который пытался объяснить, что гостей сегодня принимают только по списку. Голос оборвался на полуслове. Через мгновение в ворота въехала всадница на гнедой кобыле, покрытой дорожной пылью, и осадила её посреди двора так лихо, что двое слуг с ящиками шарахнулись в стороны.

Всаднице было лет сорок. Высокая, загорелая, с косой, из которой на солнце торчали выгоревшие пряди, она соскочила на плиты, бросила поводья ближайшему слуге и огляделась. На ней был дорожный халат цвета выжженной травы с разрезами для верховой езды, у пояса висел меч в потёртых ножнах, а рядом тыквенная фляга, из которой доносился явственный плеск. Она окинула взглядом ящики, ленты, слуг, Цинъюй у окна и брата с приглашением в руках и негромко, очень отчётливо произнесла:

— Так. Меня не было двенадцать дней. За это время в моём доме появились ящики, дети в чёрном, женщина с белыми волосами и брат с лицом кислее незрелой сливы. Мне кто-нибудь объяснит, или сразу браться за меч?

Ван Шэнь немедленно утратил дар речи. Это была госпожа Ван Лин, младшая сестра главы клана, моложе него на двадцать лет и на столько же беспокойнее. Из всей родни она одна предпочитала дороги и клинок семейному очагу: уезжала на месяцы, возвращалась с новыми шрамами и новыми кувшинами и считала, что клану полезно иметь хотя бы одного человека, который не боится выходить за ворота.

Цинъюй вышла на крыльцо и поклонилась ровно настолько, насколько позволяло уважение к хозяйке дома.

— Шэнь Цинъюй, старейшина ордена Лазурного Небосвода. Я здесь по поручению Главы. Подробности не для двора, госпожа Ван, слишком много любопытных ушей. Пройдёмте в дом.

Ван Лин кивнула, но по дороге к крыльцу вдруг остановилась перед рядом глиняных кувшинов под сливой. Она наклонилась, прочла оттиск на красной глине и замерла, как охотничья собака над свежим следом.

— Это «Сто лет весны»? — спросила она, не оборачиваясь.

— Девять штук, — подтвердила Цинъюй. — Подарок человека, которому я нужна для одного дела.

— Госпожа Шэнь, — торжественно сказала Ван Лин, выпрямляясь, — я вернулась домой в самый удачный день своей жизни.

В дальней комнате, куда не долетали голоса слуг, Цинъюй закрыла дверь и коротко изложила главное: в окрестностях Вэйсяня завёлся тёмный культ, а печать Лисьего Логова под Сорочьей горой треснула и сейчас держится на её нитках ци до прихода подкрепления. Ван Лин слушала, прислонившись к стене и скрестив руки, и с каждой фразой лицо её становилось всё мрачнее.

— Печать моего деда, — медленно сказала она. — Треснула. А брат не послал мне даже письма.

— Я посылал на южные пристани, — слабо возразил Ван Шэнь, вошедший следом.

— А я была на северных, — отрезала Ван Лин.

Ван Шэнь втянул голову в плечи: ему, судя по всему, были хорошо знакомы такие ответы. Он хотел что-то добавить, но под тяжёлым взглядом сестры передумал и принялся тщательно разглаживать складки на халате.

— Он сообщил вовремя, госпожа Ван, — вмешалась Цинъюй. — Просто вас не было в городе.

— Значит, вы тот самый затворник с Пика Призрачного Тумана, — Ван Лин взглянула на неё с живым интересом. — Говорят, вы никогда не покидаете свой пик.

— Слухи не врут, — вздохнула Цинъюй. — Меня вытолкали.

Ван Лин рассмеялась, отстегнула флягу и протянула Цинъюй.

— Попробуйте, пока ваши кувшины не утащили в погреб. Это дрянь, но дрянь честная.

Цинъюй отпила, задержала вино на языке и склонила голову набок.

— Рисовое, дважды перегнанное, на горной полыни, — сказала она. — Гнали наспех, очистили плохо, в бочке держали недели две, не больше. Зато крепкое и без подмесей, так что честность у него не отнимешь.

Ван Лин вскинула брови и посмотрела на неё совсем другими глазами.

— Две недели и ни днём больше, — подтвердила она. — Я думала, это различают только в двух кабаках на южных пристанях, где мне его наливают. Выходит, вы пьёте всерьёз.

— Только то, что стоит того, — улыбнулась Цинъюй, возвращая флягу.

— Тогда мы договоримся, — рассмеялась Ван Лин и вернулась к делу так же легко, как ушла от него. — На людях вы кто?

— Госпожа Бай, жена молодого господина Бая из торгового дома юга. Это моё прикрытие на пир Цянь Фу. Господин Бай на самом деле тот, о ком вам расскажет брат, и рассказывать это нужно тише, чем сегодняшнюю погоду.

Ван Лин присвистнула и прислонилась плечом к стене, разглядывая Цинъюй с головы до ног: чёрный халат с красной подкладкой, белые волосы, веер в тонких пальцах. Она, судя по всему, пыталась представить рядом с такой женщиной «молодого господина из торгового дома юга» и не могла.

— Замужем, значит? — Ван Лин приподняла бровь.

— Временно, — сухо подтвердила Цинъюй.

— Все браки временные, госпожа Шэнь. Вопрос лишь в том, на сколько хватит этого «временно». — Ван Лин потянула из рук брата приглашение, пробежала глазами по строкам и фыркнула. — Парные чаши. Опять гильдия Цянь Фу хочет показать, у кого в городе больше шёлка. В прошлый раз я выпила за их счёт три кувшина и ушла на своих ногах. Пойду и на этот.

Ван Шэнь поперхнулся воздухом, а Цинъюй вдруг очень захотелось ещё вина.

***

Закат окрасил сад в цвет подогретой сливовой настойки. Янь Цзинь нашёлся на каменной ограде под старой сливой, куда он забрался, вероятно, чтобы его не нашли. Цинъюй, вооружившись чашкой чая и платком с несколькими сливами, который сунула ей Ли Мэй, без лишних церемоний вскарабкалась на ту же ограду и устроилась рядом, болтая ногами в вышитых туфлях. Любой другой старейшина умер бы от стыда, но Цинъюй считала сидение на ограде занятием вполне достойным.

— Ты вылетел из зала так быстро, что дверь чуть не слетела с петель, — заметила она, отхлебнув чаю.

— Не люблю людей, которые улыбаются, когда им не весело, — сказал Янь Цзинь после долгой паузы, не глядя на неё.

Над ними шелестела ветка сливы, и на плечи Цинъюй падали редкие жёлтые листья. Внизу, во дворе, слуги всё ещё перекликались вполголоса и таскали последние ящики, а над черепичными гребнями крыш зажигались первые вечерние огни.

— Принц улыбается по долгу службы, — пожала плечами Цинъюй. — Придворных учат этому с пелёнок: улыбаться всем одинаково, чтобы никто не угадал, кому они рады, а кому нет.

— Поэтому я и не понимаю, чему он рад на самом деле, — глухо ответил Янь Цзинь.

Челюсти его сжались, и пальцы вцепились в край ограды так, что на костяшках проступили белые пятна. Цинъюй посмотрела на него и решила не расспрашивать. Некоторые вопросы нужно оставлять в покое ровно до тех пор, пока человек не принесёт их сам.

— Я тоже ему не очень верю, — призналась она. — Но пока наши цели совпадают, он полезен: у него есть тени, которые видят и слышат всё, и погреб, который открывается передо мной по первому слову. А когда цели разойдутся, я замечу это первой.

Она протянула ему платок.

— Мэй просила передать, — сказала она. — Ешь, пока я не передумала.

Он взял сливу, повертел в пальцах и отправил в рот. Прожевал, помолчал и повернулся к ней всем корпусом.

— Учитель, возьмите меня на пир.

— Слуга при чашах нужен только один, и решение я приму завтра, — ответила Цинъюй.

Янь Цзинь не отводил глаз. Он сидел так прямо, как сидят перед строгим наставником, и только пальцы его беспокойно скребли камень ограды, оставляя на нём тонкие светлые борозды.

— Тогда выберите меня, — упрямо сказал Янь Цзинь. — Я сильнее Ли Вэя и удержу дверь или человека, если понадобится. Ли Мэй брать слишком рискованно: если что-то пойдёт не так, она не сможет убежать.

— Про Мэй я с тобой согласна, — кивнула Цинъюй. — Но у тебя запечатано ядро, а на пиру нельзя ни огня, ни шума. Вчера ты бросился на двадцать человек с голыми руками. Это называется отсутствием здравого смысла.

— Они трогали вас, — просто ответил Янь Цзинь. — И Ли Вэя с Ли Мэй тоже. Я не умею смотреть на такое спокойно.

Он сказал это без вызова и без обиды, и Цинъюй на мгновение забыла, что хотела ответить. Золотые глаза его в закатном свете казались почти прозрачными, и в них не было ни капли шутки. Она вдруг поняла, что за дикой сердитостью, которой он обычно прикрывался, скрывалась простая привязанность, не умевшая подобрать нужных слов.

— Я знаю, — сказала она мягче. — Но на этом пиру мстить будут близнецы, Янь Цзинь. Прежде всего Ли Вэй: он годами подставлял спину под то, что предназначалось его сестре. Если кому-то и положено увидеть, как рушится дом, где их ломали, то в первую очередь ему.

Янь Цзинь долго молчал, глядя на закат. Челюсти его сжались, потом медленно разжались.

— Тогда я буду рядом с ним, — сказал он наконец. — Пусть решает он. Я только прикрою.

— Вот это уже разговор, — кивнула Цинъюй. — Кого и как прикрывать, я скажу завтра.

Он доел сливу, немного помедлил и тихо сказал «спасибо» куда-то в сторону сада. Цинъюй сделала вид, что очень занята изучением заката.

***

Бумажный журавль вернулся уже затемно. Он был слегка помят, на правом крыле темнело сахарное пятно, а клюв украшала одна-единственная крошка. В главном зале горела одна лампа. Ли Мэй давно спала: после целого дня разговоров о прошлом ей полагался отдых, и Цинъюй лично проследила, чтобы девочка выпила настой и легла. Янь Цзинь, судя по глухим ударам во дворе, до сих пор выколачивал злость из мешка с песком. В зале остался один Ли Вэй. Он сидел за своим столиком и перебирал счёты, не щёлкнув ни одной костяшкой.

Цинъюй развернула письмо, написанное чётким, строгим почерком брата, и принялась читать вслух, потому что молчать в пустом зале было неуютно.

«Сестра. Письмо получил, перечитал трижды и один раз принял успокоительный отвар. Разговор о Хань Цзяо и втором принце оставим до личной встречи, и тебе стоит заранее придумать хорошие объяснения. Отряд Пика Стали выйдет к Сорочьей горе через пять дней, до тех пор печать на тебе. Теперь по делу. Вчера ночью мне пришло письмо от Мужун Сюаня с просьбой одолжить тебя на один вечер для государственной надобности. Я дал согласие. Умоляю тебя, не торгуйся с императорским двором. Тяньлань.

P. S. Слива была хорошая. Остальные присылай».

— Меня сдали принцу в аренду, — сообщила она потолку, сложив письмо вчетверо. — На один вечер, как повозку, и без залога.

Она потянулась к чашке, но не успела дотянуться.

— Учитель, — раздалось у неё за спиной.

Ли Вэй поднялся из-за столика. Он говорил негромко и размеренно, как говорят люди, которые долго взвешивали каждое слово, и только пальцы, сжавшие край счётов, выдавали, чего это ему стоило.

— У меня есть идея.

Цинъюй замерла с протянутой рукой.