Позади Москва: Брянский котёл

Глава 1. «Сорок километров»

Дворники ходили на полной скорости и всё равно не успевали. Каждая встречная фура поднимала такую водяную стену, что на секунду-другую лобовое стекло становилось слепым. Я убрал ногу с газа. Сквозь воду снова проступила разметка и я поправил машину в полосе.

— Коломна сорок, — прочитал Киреев с пассажирского места, когда синий щит проплыл мимо. — Серёга, на заправке меняемся.

— Не меняемся.

— Меняемся. Ты с четырёх утра на ногах.

— А ты на поминках сто грамм за Львовича выпил. Я видел.

— Сто грамм — это не выпил, так, уважение показал, — сказал Киреев без всякой обиды. — Витя тоже выпил. Саня не пил, Саня и поведёт.

Сзади зашевелился Сазонов — самый молодой из нас, сорок четыре года, для нашей компании почти мальчик.

— Я поведу, Сергей Викторович. Правда. Мне до дома сорок километров, я эту дорогу с закрытыми глазами.

— Вот с закрытыми и не надо.

Руль отдавать мне не хотелось. Я с утра всех собрал, довёз до кладбища, у ворот проверил цветы, на поминках следил, чтобы никто не перебрал, а теперь оставалось развезти. Саня водил аккуратно. Я это знал, но уже представлял, как сижу рядом, смотрю на спидометр и мешаю человеку ехать.

Микроавтобус был из мастерской Малинина — старый, гулкий, с надписью на борту, которую Витя так и не удосужился закрасить. Витя пригнал его вчера из Нижнего, потому что четверым с венком в легковой машине ехать не хотелось. В Коломне у Сазонова оставили две легковушки, переночевали, с утра поехали. Теперь возвращались, а дальше каждый своей дорогой: я в Рязань, Малинин в Нижний, Киреев в Тверь. Утром Ольга сказала по телефону: «Не гони, приедешь, как приедешь». Она всегда так говорила, а я всякий раз обещал не гнать.

— Ладно, — согласился я. — От заправки — Саня.

— Записано, — отозвался Киреев.

Киреев сидел, глубоко засунув руки в карманы куртки: печка в фургоне работала так себе.

— Шарф надень.

— Шарф я у Дашки забыл. — Киреев сказал это так, будто сообщал прогноз погоды. — Серый. На вешалке в прихожей висит, я его прямо вижу. Заехал к ней в четверг, чаю попили, а шарф остался.

— Она заметила?

— Позвонила вечером. Обвинила ещё: «Пап, ты специально».

— А ты специально?

Киреев подумал.

— Не знаю, — сказал он. — Может, и специально. В среду заеду, заберу.

Я промолчал. Михаил овдовел шесть лет назад. Прежде в разговорах о Дашке было всё больше «не буду мешать»; теперь вот оставлял у неё вещи.

— Витя, — сказал Киреев, не оборачиваясь, — а ты Косте перезвонил?

Малинин на заднем сиденье молчал так долго, что стало ясно: не перезвонил.

— Нет ещё.

— Он тебе когда звонил?

— На кладбище. У меня звук выключен был, я потом увидел. Два пропущенных.

— Ну так позвони. Ты же не за рулём.

— Что я ему скажу? Что на похоронах? Он и не знает, кто такой Львович.

— Скажешь, что перезваниваешь, — сказал я. — Он сам звонил, сам и начнёт разговор.

Малинин повертел в руках телефон, и в зеркале я увидел, как тот убирает его обратно в карман.

— На заправке, — сказал Малинин. — Тут связь дрянная.

Связь была нормальная. Витя недавно перебрал сыну машину и привёз к дому с полным баком, а подняться так и не собрался: торопился в мастерскую. Костя потом спрашивал у меня, отец на него за что-то сердится или просто устал.

Сзади коротко звякнул телефон Сазонова, и он прочёл сообщение, светя себе в лицо экраном.

— Пашка, — сказал он. — Спрашивает, когда я приеду и доделаем ли самолёт.

— Какой самолёт?

— Бумажный. Мы с ним по схеме складываем, там левое крыло загнуто, чтобы по кругу летал. Он у нас, — Сазонов сделал рукой дугу, — как ястреб, кругами. Только я вчера уехал, а мы недоделали. Обещал сегодня.

— Инженерные войска, — сказал Киреев. — Самолёт с загнутым крылом.

Мы служили в одном батальоне. Я командовал ротой, Киреев был подрывником, Малинин чинил всё, что ездило и копало. Сазонов приехал срочником, когда остальные уже считали себя стариками. Разъехались потом по разным городам, а компания осталась. Комбат, которого сегодня хоронили, называл нас четверых «инженерами», не разбирая специальностей.

Дорога впереди чуть поднималась, навстречу россыпью шли огни. Я сбавил ход: покрытие блестело, как чёрное стекло.

— А у меня заказ, — сказал я. — Вера просила варежки. Красные и без завязок.

— Как это — без завязок?

— Вот так. Ей три года, она большая, а у больших варежки на верёвочке не бывают. Ольга говорит: потеряет в первый же день. А Вера говорит: нет. Завтра куплю. Две пары, на всякий случай.

— Без завязок она их потеряет к обеду, — сказал Киреев.

— Значит, куплю три.

— Ты и Артёму так покупал.

— Артёму я и сейчас покупаю, — сказал я. — Только он теперь не берёт.

Сыну было двадцать семь. «Пап, мы сами», — говорил он всякий раз, когда я предлагал помочь. Вера пока хотела варежки от деда.

Первая фура прошла мимо, обдав нас водой. За ней, метрах в ста, шла вторая, с длинным прицепом, и следом ещё какая-то тяжёлая машина. Я отметил их краем глаза и вернулся к разговору.

— Львович бы сказал, — начал Киреев, — что мы тут четверо стариков…

Он не договорил.

Вторая фура вдруг пошла не так. Тягач ещё держал полосу, а прицеп уже уходил вбок. Красные огни поехали поперёк дороги, весь этот сорокатонный ящик вылез на нашу полосу. Я ударил по тормозам и взял вправо. Куда — вправо? Там отбойник. Прицеп ударил в левый борт, и нас снесло под тяжёлую машину, шедшую следом.

Я не успел даже крикнуть. Никто не успел.

* * *

Сначала был холод — в спине, в боку, в щеке, которой я лежал на земле. Земля была мокрая и твёрдая, как бывает в октябре, когда её уже прихватывает по ночам, а днём ещё не отпускает.

Потом был звук. Кто-то далеко и ровно бил по железу — нет, не по железу, это было в голове; а поверх этого, гораздо ближе, кто-то говорил, и слова не складывались. Потом сложились.

— Товарищ младший лейтенант. Товарищ младший лейтенант, живой?

Попробовал повернуться на спину — и замер от боли в правом плече. Плечо? А колено? Левое колено с давней, ещё той, командировочной болью каждое утро приходилось расхаживать. Я согнул ногу. Ничего. Согнул сильнее. Не болит.

Я лежал и ждал привычной боли, пока человек надо мной не заговорил снова.

Затем открыл глаза.

Надо мной было низкое серое небо, по краю — чёрные еловые ветки. Пахло сырой хвоей и горелым. Человек, склонившийся надо мной, был в пилотке со звёздочкой: широкое лицо, русая недельная щетина, серые глаза.

Бабкин. Семён Яковлевич. Старшина. Откуда я его знаю? Никогда не видел, а имя уже было в голове. Следом пришло другое, словно меня вызвали на перекличке: Воронцов Андрей Павлович, младший лейтенант. Я — Сергей Лавров. Андрей Павлович — кто?

— Живой, — ответил я и не узнал собственного голоса — высокого, сорванного. — Помоги сесть.

Бабкин взял меня под здоровую руку и поднял, как поднимают бревно — сразу и без рывка. Мир качнулся и встал.

Я сидел у колеса. Деревянного, с железной шиной: повозка лежала на боку, разбитая пополам. Одна оглобля торчала в небо, другой не было. Дальше, в грязи, лежала лошадь с неестественно вывернутой шеей. За повозкой дымилась свежая воронка. От неё в обе стороны уходила лесная дорога, изрытая, засыпанная еловыми лапами. По дороге удалялись люди с винтовками и мешками; двое несли третьего на шинели. Всё чужое, а движение знакомое. Колонна отходит. Только что мы ехали в Коломну. Я всё ещё чувствовал руль под ладонями.

— Что это было? — спросил я.

— Налёт, товарищ младший лейтенант. Два раза прошёл. — Бабкин присел рядом на корточки, и стало видно, что он весь в глине, от сапог до ворота. — Вы у повозки лежали, я думал — всё. Вас об оглоблю, видать, и головой. Вон, у виска ссадина.

Я тронул висок: липко, но не течёт. Плечо ныло. Осторожно пошевелил пальцами, согнул руку в локте.

— Какое сегодня число? — И, помолчав, тем же голосом, будто это одно и то же: — Год какой?

На вопрос о годе Бабкин посмотрел на ссадину у меня на виске.

— Двенадцатое. Октября. Сорок первого. Воскресенье.

Сорок первый. Я кивнул, чтобы Бабкин продолжал. В голове вставали школьные карты со стрелами наступлений. Где мы сейчас и что делать с людьми у разбитой повозки — понятия не имел.

— Капитан где?

— Убило капитана, — сказал Бабкин. — Кудинова. Сразу, первым же заходом. Он у дороги стоял, с двумя своими, — всех троих. Я накрыл.

— Кто остался?

— Наши все. Двенадцать, с вами. Климов считал. Сержант Шилов у моста, на своём месте. Его тоже накрыло, у самого настила, я издали видел, как лёг, — думал, всё; а он поднялся, отряхнулся и обратно в кусты, к своему делу. Зуев с Громовым здесь были, у повозки, их тоже положило, я думал — обоих насмерть, а нет: встали. Громов оглох маленько, кричать ему надо. Синицын с Ермаковым — у настила. Остальные тут.

Я посмотрел, куда показывал Бабкин. За воронкой, у обочины, стояли, сидели и лежали мои люди — я видел их впервые и в то же время не впервые. Высокий, чёрный, с длинными руками парень сидел на пеньке и мотал головой, как после воды в ушах: Зуев, шофёр. Рядом другой, узколицый, темноволосый, держался за уши обеими руками и что-то говорил ему, слишком громко: Громов, телефонист. Имена пришли так же, как пришёл Бабкин, — из тела, из привычки; но списка не было. Были лица, за которыми что-то стояло, и лица, за которыми пока ничего.

— Что приказал капитан? — спросил я. — До налёта.

Бабкин ответил не сразу — так, будто проверял, всё ли помнит правильно, и только потом сказал:

— Хвост пропустить. Колонна вся прошла, а хвост отстал — повозки с ранеными и прикрытие. Их дождаться, последнюю повозку через мост — и мост валить, чтоб за ними никто не пошёл. Всё готово с ночи, сержант ждёт. Капитан говорил, за хвостом немец идёт, бронемашина, дозор. Хвост — вон он. — Бабкин кивнул вдоль дороги, назад, откуда шли люди. — Две повозки и десятка полтора пеших. Пешие уже здесь, повозки на подходе. Как повозки перейдут — так и всё.

— Кто сейчас старший?

Бабкин помедлил, наблюдая, как я держусь за колесо.

— Из командиров вы один остались, товарищ младший лейтенант. Кудинова нет, при нём никого нет. Я старшина, я за людей и имущество отвечу. А решать — вам.

— Что ты уже сделал, старшина? — спросил я.

— Ермакова с Синицыным поставил у настила. Климова — считать людей и раненых. Калмыков по повозке смотрит, что взять можно. Артамонов инструмент собирает, Мельников ящики от воронки оттащил, оба целы. Терентьев провод смотрит. Это до вас. А дальше — вы.

— Правильно сделал.

Я уже прикидывал, как проверить: где ящики, кто у настила, что видит Терентьев. Поднялся, держась за колесо. На этот раз мир не качнулся.

— Плечо?

— Ушиб. Работать могу. — Я попробовал поднять правую руку — до плеча поднималась, выше нет. — Левой поработаю.

Я оглядел себя. Мокрая шинель в глине, хлястик оторван. Ремень, кобура. Рука проверила револьвер. На боку висела полевая сумка. Расстегнул: карта, карандаш, тетрадь, между страницами удостоверение. Воронцов Андрей Павлович, младший лейтенант, командир взвода. С фотографии смотрел худой светловолосый парень. Я провёл пальцем по скуле, затем по подбородку. Ни привычной щетины, ни складки под челюстью. Убрал удостоверение обратно.

— Старшина, — сказал я. — Пошли к мосту.

К ручью шёл быстро, Бабкин не отставал. Ноги не вязли так, как должны были, дыхания хватало. Я ловил себя на ожидании: вот сейчас запнусь, колено подломится, остановлюсь перевести дух. Но мы уже дошли до воды.

* * *

Ручей был чёрный, без имени, шириной шагов в десять и, по всему, глубокий — из тех лесных ручьёв, что текут в торфе и не имеют дна, а имеют только берега, и берега эти на добрых полсотни шагов в обе стороны были не берегами, а осокой, ольшаником и ржавой водой между кочек. Единственное твёрдое место было здесь, где дорога подходила к ручью по насыпи и переходила его мостиком — коротким, на бревенчатых опорах, с накатом из брёвен, вытертым колёсами до блеска. Через такой мостик проходит повозка. Пройдёт и бронемашина, если её пустить.

Под мостом виднелись свежие щепки. Вверх по ручью, в ольшаник, уходила протоптанная тропа — туда, где ждал сержант.

У настила стояли двое с винтовками: коренастый, лет тридцати, и помоложе, широкий в плечах. Синицын и Ермаков. Я узнал их, прежде чем Бабкин назвал имена.

— Повозки где?

— Идут, товарищ младший лейтенант, — сказал тот, что постарше. — Первая вон.

Она выползала из-за поворота — одноконная, тяжёлая, на ней, укрытые чем попало, лежали трое, и ездовой шёл рядом, держа лошадь под уздцы, потому что лошадь не хотела идти на гарь. За ней, шагов через полсотни, вторая, и за второй — четверо пеших с винтовками, идущих спиной вперёд, как ходит прикрытие.

Я взял Бабкина под локоть и отвёл на два шага.

— Последняя — вторая?

— Вторая. Я спрошу.

Бабкин пошёл навстречу первой повозке, и я видел, как он говорит с ездовым — коротко, по делу, показывая рукой назад, — и как ездовой мотает головой: нет, за нами никого. Потом Бабкин прошёл до второй и там говорил дольше, с прикрытием, и один из прикрытия показал ему назад, вдоль дороги, и поднял ладонь, растопырив пальцы: пять. Или пятьсот. Или пять минут.

— Никого за ними, — сказал Бабкин, вернувшись. — Прикрытие говорит: машина за поворотом, километр, не больше. Идёт медленно, ищет. С ней мотоциклы, два.

Два мотоцикла. Значит, будут и пешие. Через ручей они пройдут, если дать время.

— Так, — сказал я. — Слушай.

Двое у настила повернулись ко мне.

— Повозки проходят и уходят дальше. Прикрытие — за ними. Синицын, Ермаков, вы на этой стороне, за деревьями, лицом к ручью. С вами Артамонов и Мельников. Огонь, если пешие полезут через воду. По бронемашине не стрелять. Как мост уйдёт — все к столбу.

— К квартальному, — сказал Бабкин. — Четыреста шагов, на развилке.

— К квартальному. Климов, Терентьев, Калмыков — берут ящики, инструмент и уходят к столбу сейчас, не ждут. Зуев — к стрелкам. Громов — со мной, будет за связного. Кто у моста?

— Сержант Шилов, — сказал Бабкин. — Там, — он показал в ольшаник, куда уходила тропа. — С ним никого не надо, он сказал.

— Позови.

Шилов вышел из ольшаника через минуту, вытирая руки о шинель. Невысокий, широкий, с тёмно-русыми волосами и светло-карими глазами. Остановился в трёх шагах, ждал.

— Сержант, — сказал я. — Вторая повозка сходит — и мост не наш. Дальше — машина. Если она идёт — дай ей въехать. Всей. Не носом.

— Дам, — сказал Шилов. — А если не пойдёт?

— Что значит — не пойдёт?

— Встанет перед мостом, прижмёт нас пулемётом, а пешие пойдут ручьём в обход. Тогда рву пустой. Согласны?

Последнее слово прозвучало почти знакомо. Я всмотрелся в чужое лицо.

— Согласен, — согласился я. — Встанет и начнёт — рви пустой. Пойдёт — дай въехать. Твоё решение, ты видишь.

— Понял. — Шилов кивнул и уже повернулся идти, потом остановился. — Ещё. Как рвану — я не сразу выйду. Мне посмотреть надо, что с настилом. Уходите, не ждите меня. Я всегда последний, товарищ младший лейтенант, это у меня такое место.

И ушёл в ольшаник.

Первая повозка прошла мост — колёса простучали по накату, ездовой перекрестился, лошадь пошла легче, почуяв под ногами твёрдое. Вторая шла тяжелее: на ней лежали четверо, и одна из фигур, укрытых шинелью, была слишком неподвижна. Бабкин стоял у настила и считал глазами — не людей, а колёса: два, четыре, сошла. Прикрытие перебежало следом, не оглядываясь, и один из них крикнул мне: «Спасибо, сапёры!» — так, будто уже всё случилось. Бабкин посмотрел на меня и коротко кивнул: последняя. Своих за ней нет.

— Мост не наш, — сказал я. — По местам.

Мы ушли за деревья. Я лёг с Громовым за толстой елью, шагах в сорока от воды, откуда были видны мост и дорога за ним. Громов сразу повернулся левым ухом ко мне: «Вы мне в это, товарищ младший лейтенант, оно лучше». Где-то капало, в осоке шевелилась вода. В голове ещё стоял тонкий звон после налёта, но за ручьём было тихо.

Минут пять ничего не происходило. Затем за поворотом послышался мотор.

Гудел ровно, на высоком звуке. Потом вмешался второй, дробный, — мотоцикл. Из-за поворота медленно показалась машина: серая, угловатая, на четырёх высоких колёсах, с башенкой и стволом, глядящим вперёд. За ней держались два мотоцикла с колясками. В колясках сидели люди.

Бронемашина остановилась перед насыпью. Башня медленно повернулась влево, потом вправо. Я вдавил подбородок в сырой рукав. Если начнут с пулемёта, Шилов будет рвать пустой. Лишь бы услышали наши и вовремя отошли.

Из коляски вылез человек и пошёл к мосту, глядя под ноги. Наклонился у настила, заглянул под накат. Я перестал дышать. Человек выпрямился и махнул водителю.

Машина тронулась.

Она вползла на настил, как вползает тяжёлое на непрочное, — с недоверием, на первой передаче, и накат прогнулся под ней и заскрипел. Она была на мосту вся, всеми четырьмя колёсами, и башня стояла прямо, и до того берега ей оставалось два корпуса, — когда мост ушёл из-под неё.

Удар стряхнул с ели воду. Настил взломился под колёсами; бронемашина клюнула носом и повалилась в чёрную воду вместе с брёвнами. На мгновение над ручьём остался торчащий ствол. Потом исчез и он.

С той стороны закричали. Мотоцикл дал задний ход, второй развернулся; кто-то залёг и открыл огонь по этому берегу — наугад, широко, по деревьям. Над моей головой с ели полетела кора.

— Уходим! — Я толкнул Громова в плечо: моего крика он не услышал. Показал назад, к столбу. Он кивнул и пополз.

Слева ударили наши винтовки и умолкли. По ручью никто не полез. От берега один за другим уходили Артамонов, Мельников, Зуев, неловко прижимавший винтовку к груди. Я бежал следом. Сапоги скользили на корнях, плечо простреливало на каждом взмахе руки, но дыхания хватало. Я не бегал так двадцать лет.

* * *

Квартальный столб стоял на развилке — серый, с зарубками, с двумя цифрами, стёртыми до неразборчивости, — и возле него, в стороне от дороги, за молодым ельником, уже собрались ушедшие от ручья.

Ящики стояли под брезентом. Синицын распутывал лямку, Калмыков приподнимал для него тяжёлый угол. Артамонов раскладывал на шинели топоры и скобы; Мельников держал две лопаты. Терентьев наматывал провод, а Громов, подойдя, молча сел рядом и взял у него конец.

Ко мне подошёл худой светловолосый парень с тетрадкой. Лист был мокрый; парень прикрывал его ладонью.

— Товарищ младший лейтенант, одиннадцать с вами. Сержанта ещё нет. — Он заглянул в тетрадку, хотя, очевидно, знал и так. — Новых раненых нет. Вы и Громов — как были. Имущество: два ящика, инструмент, аппарат с катушкой. Вещевые мешки у всех. Капитана и двоих при нём — старшина накрыл, в тетрадь записал, где.

— Климов, — произнёс я, пробуя имя. Парень кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо.

Бабкин смотрел назад, на дорогу. С той стороны ручья ещё постреливали, но за нами никто не шёл. Хвост колонны получил время уйти.

Из ельника, последним, вышел Шилов.

Он вытер руки о шинель, остановился передо мной и доложил:

— Товарищ младший лейтенант. Готово. За нами не осталось.

Я замер, вслушиваясь.

Короткая пауза перед «не осталось». И то, как опустился голос на последних словах. Киреев говорил так после каждой работы: «Готово, командир. За нами не осталось». Затем обычно выходил из машины проверить, всё ли выключено.

Лет двадцать семь. Тёмно-русые волосы без седины. Шилов не отводил взгляда.

Все стояли рядом. Спросить было нельзя.

— Хорошо, сержант, — сказал я. — Спасибо.

Шилов кивнул и отошёл к Артамонову — взял из его рук топор, посмотрел лезвие, положил на шинель на определённое место, туда, откуда его удобно брать следующему, и не сказал больше ничего.

Климов посмотрел на сержанта и поставил в тетради последнюю отметку: двенадцать.

Я оглядел людей. Все здесь. Сержант Шилов стоял возле инструмента и не смотрел на меня. Надо было поговорить с ним. И найти батальон: где майор, я не знал, помнил лишь направление, в котором ушла колонна.

— Ящики — на лямки, — сказал я. — Инструмент — поровну. Идём за колонной. Старшина, порядок движения твой.

— Есть, — сказал Бабкин и, не повышая голоса, начал называть, кто за кем.

Мы тронулись. Позади, в ручье, лежали машина и мост. Дорога к ручью осталась, но дальше по ней было не пройти. Впереди был лес.

Глава 2. «Седой без седины»

Через полчаса Бабкин остановил колонну сам — не спрашивая, просто поднял руку, и люди встали. Мы отошли от квартального столба километра на два, лесная дорога тут раздваивалась ещё раз, и старшина выбрал место у развилки, где молодой ельник подходил к самой колее и где, по его словам, «должна быть вода — вон, ольха стоит, зря не станет».

— Климов, считай. Калмыков, Мельников — фляги собрать, в ольшаник, там канава. Пить не давать, пока я не посмотрю, что за вода. Артамонов, Синицын — ящики на землю, ремни перевязать, у Синицына лямка режет. Пять минут стоим, десять — если вода есть.

Я остался у обочины. Пока шёл, плечо почти отпустило; теперь снова заныло. Попробовал поднять руку и остановился.

Шилов сидел на корточках у ящика, прокладывал вещи тряпками. Я смотрел на его затылок. А если ошибся? Подойду, назову чужим именем. Он решит, что лейтенанта всё-таки сильно приложило головой. Больше откладывать было нельзя.

— Сержант, — позвал я. — Со мной. Посмотрим просеку.

Шилов поднялся, отряхнул колени и пошёл за мной — так, как ходят за начальником, в двух шагах, чуть сбоку. Мы прошли по ельнику до того места, где просека, узкая, заросшая, открывалась направо между двух стен леса, и где нас не было видно от развилки. Я остановился и обернулся. Шилов остановился тоже и ждал.

Я приготовил вопрос, который в случае ошибки можно было бы обратить в шутку. Но, оставшись с Шиловым вдвоём, спросил совсем другое:

— Ты шарф где забыл?

Шилов долго смотрел мне в лицо. У меня пересохло во рту.

— Серый. У дочери. На вешалке в прихожей висит. — Он помолчал. — В среду хотел забрать.

И, не давая мне ничего сказать, не меняя ни голоса, ни позы, спросил сам:

— А внучка что просила?

— Варежки, — ответил я. — Красные. Без завязок.

Мы стояли друг против друга на просеке, в двух шагах, и смотрели. Где-то сзади, у развилки, Бабкин негромко сказал кому-то «не туда, левее», звякнула фляга. Шилов поднял руку — широкую, чужую, с широкими пальцами, — снял пилотку и провёл ладонью по волосам, ото лба к затылку, медленно, так, как гладят собаку. Волосы были тёмно-русые, густые, и в них не было ни одного седого.

— Седой, — сказал я.

— Вижу, — сказал Шилов. Он посмотрел на свою ладонь, будто ждал на ней найти что-то, и надел пилотку. — Я уже утром смотрел. В ручье. Там, как раз пока ждал. Наклонился воды в лицо плеснуть — а оттуда на меня этот. — Он коротко кивнул на себя, на всё сразу. — Двадцать семь. Я в двадцать семь и не помню, каким был.

— Ты помнишь, как это было? — спросил я. — Там.

— Помню. Прицеп. Ты руль вправо взял. Я подумал: не успеет. — Шилов сказал это без выражения, как говорят о давно решённом. — Потом тут. Лежу у настила, лицом в воду, и кто-то за шиворот тянет. Ермаков. Говорит: «Живой, сержант?» Я говорю: «Живой». А сам думаю: кто сержант? Потом смотрю — руки не мои. Потом смотрю — Бабкин идёт, и я знаю, что Бабкин. Не помню, откуда, а знаю. И мост знаю. Ты понимаешь? Я подошёл к нему и увидел всё, что там сделано, и понял, что сделал это я. То есть не я. Этот. — Он опять кивнул на себя. — Но руками, которыми это сделано, я умею.

— Да, — сказал я. — У меня так же.

— Ты когда понял?

— Когда ты сказал «за нами не осталось». У столба.

Шилов усмехнулся. На мгновение я увидел прежнего Киреева — тот же чуть поднятый угол рта.

— Думал, узнаешь. Я ещё у моста тебя слушал. Не решился спросить при остальных.

— Такое и не спросишь, — согласился я.

Я выдохнул и опёрся здоровой рукой о ствол. Шилов стоял передо мной, теребил край пилотки. Можно было помолчать с человеком, который всё видел сам.

— Что у тебя в карманах? — спросил я.

— Кисет. Ложка. Письмо. — Шилов достал из нагрудного кармана гимнастёрки сложенный треугольником лист, серый, мятый, и не стал его разворачивать. — От жены. Евдокия. Пишет Федоту. Двое детей — Петя и Нина. Пять лет и два. Ярославская область. — Он повертел треугольник и убрал обратно. — Я его прочёл там, у ручья, пока ждал. Три раза. Не знаю, зачем.

— Ты ей не будешь…

— Не буду, — сказал Шилов. — Не сейчас. Что я ей напишу? «Здравствуй, Дуся, я не твой муж»? Или наоборот, «здравствуй, Дуся, я твой муж, всё хорошо, целую детей»? Я не знаю, что хуже. Я подумаю. — Он посмотрел на меня. — У тебя?

— Удостоверение. Карта. Тетрадь. Матери письма нет, но я знаю, что мать в Рязани. И сестра. Это так же, как Бабкин: не помню, а знаю.

— В Рязани, — повторил Шилов. — Ну да. Ты и там из Рязани.

— Я и там из Рязани.

Шилов почти улыбнулся. Я тоже, но тут же отвёл глаза: Рязань была там, вместе с Ольгой, сыном и Верой.

— Там мы — всё. Ты понимаешь? Не больница. Не сон. Я видел, как оно шло. Никто из нас там не проснётся.

— Знаю, — сказал Шилов. Провёл ладонью по лицу. — Ещё у ручья понял.

— Дарья.

— Не надо, — сказал Шилов. — Не сейчас. Я потом. Я об этом потом буду думать, когда будет чем. Сейчас у меня, — он повёл рукой на просеку, на лес, на ельник за спиной, — вот это, и в этом я что-то понимаю, а в том — нет.

Я прикусил губу. Ольга, вероятно, уже ждала звонка. Назову её вслух — и Мише придётся отвечать, хотя он сам едва держится.

— Значит, так, — сказал я. — Для них мы те, кто мы есть. Я — младший лейтенант Воронцов. Ты — сержант Шилов. Никаких «командир», никаких «Седой» при людях. Мы с этим сержантом были знакомы неделю или год, я не знаю, — но не тридцать лет. Всё, что мы знаем друг о друге оттуда, — не существует. Нас четверо было там. Здесь нас, может быть, двое. Может быть, четверо. Я не знаю.

— Я, кажется, знаю, — сказал Шилов. — Не наверняка. Зуев винтовку держит, как я бы держал: не за то место. Ему её, видно, никогда в руки не давали, а этому парню — давали, и руки не сходятся. И Громов. Громов на меня один раз так посмотрел у столба, как ты. Я не уверен.

— Я тоже это видел, — сказал я. — Проверим.

* * *

Проверять не пришлось — они пришли сами.

Из ельника вышли Зуев с винтовкой за спиной и Громов с фляжкой. Остановились рядом. Зуев оглянулся на развилку, потом перевёл взгляд на Шилова.

— Товарищ младший лейтенант, — сказал Зуев, и голос у него был молодой, ломкий, не сходящийся с тем, как он стоял. — Разрешите. Мы…

Он не договорил. Посмотрел на Шилова, на его затылок, на пилотку, и вдруг сказал — не мне, а Шилову, тихо, почти с обидой:

— Седой, ты седой был. Что это?

— Я знаю, что это, — сказал Шилов. — Это то, что и у тебя. Не ори, Громов не слышит, а остальным слышать не надо.

Громов действительно не слышал. Он стоял чуть боком, левым ухом к нам, и лицо у него было такое, будто он читает по губам и не всё успевает. Я подошёл к нему вплотную и сказал в левое ухо, негромко и раздельно:

— Ты слышишь меня?

— Так слышу, — сказал Громов слишком громко и тут же сам себя одёрнул, понизил голос: — Так — слышу. В правом звенит, будто провод под током. Проходит понемногу. Утром хуже было.

— Тише говори. И слушай.

Я повернулся к Зуеву.

— Ты сыну почему не перезвонил?

Зуев на секунду закрыл глаза.

— Звук выключен был, — сказал он. — На кладбище выключил, чтоб не звонил, и не включил. Потом увидел — два пропущенных. И не перезвонил. Сказал: на заправке. — Он открыл глаза. — До заправки не доехали.

— Не доехали, — повторил я.

Зуев кивнул — и сразу, будто торопясь сделать своё, пока не передумал, повернулся к Громову и сказал ему в левое ухо, тоже раздельно, как только что говорил я:

— Провод. Самолёт. Какое крыло было загнуто?

— Левое, — сказал Громов.

— Точно левое? Не правое?

— Левое. Правое он не дал загибать. Сказал, тогда в другую сторону полетит, а ему надо, чтоб как ястреб. — Громов сказал это ровно, и только на слове «ястреб» голос у него чуть поехал вверх и вернулся. — Я его недоделал. Я обещал сегодня. То есть — тогда. Обещал.

Громов вертел в руках фляжку. Крышка была закручена, но он всё проверял её большим пальцем. Я не знал, как остановить это движение. Потом Громов поднял голову.

— Я видел, как оно шло. Прицеп. Красные огни поперёк, и всё. Я сзади сидел, слева, мне было видно, как ты вправо берёшь. Я ещё подумал: правильно, только куда. А там отбойник.

— Я тоже подумал про отбойник, — сказал я.

— Значит, мы одно видели.

— Одно.

Каждый помнил столкновение со своего места. Я посмотрел на них по очереди, словно ещё раз рассаживал в микроавтобусе: Миша рядом, эти двое сзади.

— А у меня вот что, — сказал Зуев, и было видно, что он давно хотел это рассказать и не знал кому. — Мы шли от столба, я ветку подобрал, так, вертеть в руках. И пальцы её взяли. Не как ветку. Как рычаг. Вот так, — он показал: кисть, обхватившая невидимую рукоятку, большой палец сверху, — и ещё ладонь сама вот так пошла, будто проверить, на месте ли ручник. И я стою и думаю: у меня в руках такого рычага не было никогда, у меня руки другие были, я всю жизнь под машиной, а не за рулём. А у этого парня, значит, был. Полуторка, наверно. Или что-то в этом роде. Руки её помнят. Я — нет. И винтовку они, наоборот, не помнят, а я её… тоже, честно говоря, не очень.

— Ты держишь её не за то место, — сказал Шилов.

— Знаю. Вижу же, как другие держат. Перекладываю — а она через минуту опять там.

Зуев показывал, как берётся за рычаг. Я слушал и не перебивал. Про звонок он больше не говорил; пусть рассказывает о рычаге.

— Что в карманах? — спросил я. — У всех. Смотрите.

Мы выложили вещи из карманов. У Зуева — кисет, спички, ложка за голенищем, кусок хлеба в тряпице. У Громова — кисет, карандаш и записная книжка. Он перелистнул её: цифры, фамилии столбиком, чужой почерк. Шилов показал то, что уже показывал мне. Я снова достал удостоверение. Телефона не было ни у кого. Ключей, бумажника, фотографии — ничего. Даже часов.

— Ничего, — сказал Зуев. — Только мы.

— Только мы. — Я убрал удостоверение. — Как получилось, пока не разберёмся. Нам надо выйти к своим. Октябрь сорок первого, кругом отступают, а мы даже батальон найти не можем. Договорились — сначала выбираемся?

— Договорились, — сказал Шилов первым.

— А если… — начал Зуев и сам себя остановил. — Нет. Ничего. Договорились.

Громов кивнул, глядя не на меня, а в сторону, в ельник, — и я не стал требовать, чтобы он ответил вслух.

— Имена, — сказал я. — Там — остались. Здесь у нас есть Седой, Механ, Провод и я. Между собой — когда никого. При людях — по уставу. Ясно?

— Ясно, — сказал Зуев. — Товарищ младший лейтенант.

Он запнулся на звании. Шилов поправил ему съехавший винтовочный ремень.

* * *

Я хотел расспросить их о батальоне: может, кто-то помнит, куда шли вчера и где искать майора. Но с развилки уже шёл Климов.

С ним был Бабкин, державший сложенный лист.

— Товарищ младший лейтенант, — сказал Климов. — Двенадцать, все. Вода есть, старшина посмотрел: пить можно, но кипятить бы. Дали по три глотка. — И, не дожидаясь вопроса, потому что, очевидно, привык докладывать до конца: — Список взвода у меня. Старшина с утра велел переписать начисто, ещё до налёта, и чтоб с ремеслом, — он всегда так велит. Вот.

Он раскрыл тетрадь. Список был на одной странице, столбиком, разборчиво, с датами рождения и графой «ремесло» — не по уставу, по-своему: Бабкин С.Я., 1903, плотник. Синицын П.А., 1911, лесопильщик. Ермаков В.Н., 1916, мостовой. Климов Л.П., 1922, учётчик… Двенадцать фамилий, и напротив Шилова, Зуева и Громова — свои даты и слова: сержант; шофёр; телефонист. Моя нынешняя фамилия стояла первой: Воронцов А.П., 1918, комвзвода.

На строке «1918» я задержался. Двадцать три года. На фотографии в удостоверении парень выглядел ещё моложе. Климов ждал, держа тетрадь открытой.

— Хорошо, — сказал я. — Климов, список храни. Старшина?

На листе Бабкина были нарисованы просеки, ручей и река. Крестик у развилки, стрелка наискось через лес.

— Вот, — сказал он. — Тут мы. Тут ручей, где мост. Тут дорога, куда колонна ушла, — она вот так заворачивает и потом опять к реке выходит, только далеко. А майор, товарищ младший лейтенант, вчера вечером ушёл не дорогой. Он ушёл просекой — вот этой, — Бабкин ткнул пальцем в линию, которая шла от их развилки прямо, наискось, к волнистой черте. — С остальными, кто от батальона остался. К реке, где переправы готовят. Капитану сказал: как хвост пропустите — за ним, просекой, она короче. Я слышал, я рядом стоял.

— Рябинин, — произнёс я, и фамилия пришла сама, из той же привычки, откуда пришёл Бабкин, — только за ней стояло меньше: звание, что-то вроде лица, седые виски. — Майор Рябинин.

— Он самый.

Я достал карту, развернул её на колене. Ручей нашёлся, дорога тоже. Река, к которой мы выходили, — Рессета, тонкая синяя жила в зелёном. Просеки не было. Старый лист, даже квартальная сетка не нанесена. Я ещё раз провёл по карте пальцем, уже понимая, что искать бесполезно.

— На карте нет, — сказал я.

— Нет, — согласился Бабкин. — А в лесу есть. Я по ней вчера с Калмыковым лес возил, с делянки. На повозке прошли. Значит, и пешие пройдут.

— Если она к болоту выходит?

— Не выходит. Она к дороге выходит, к другой, вот тут, — палец опять ткнул в лист, — и от той дороги до реки километра четыре. А эта, — он показал на дорогу, куда ушла колонна, — крюком идёт, и там дальше, я слышал, гать была, а что с гатью сейчас — никто не знает.

Я ещё раз проследил линию на листе. На карте её не было, но вчера здесь проезжал Бабкин. Сложил карту.

— Просекой, — решил я. — Ты ведёшь. Я замыкаю. Впереди — Ермаков и Синицын, шагах в пятидесяти, чтобы видеть. Если просека упирается во что-нибудь, о чём ты не знаешь, — остановимся и подумаем, а не полезем.

— Не упрётся, — сказал Бабкин. — Но остановимся.

Он сложил свой лист, и я заметил, как он его складывает: аккуратно, по старым сгибам, — лист был сложен и разложен не один раз, и не сегодня.

* * *

По просеке шли час. Под ящиками менялись: Артамонов с Мельниковым, затем Синицын с Калмыковым. Лямки намокли и растянулись, приходилось перевязывать. Я замыкал, видел всю колонну и каждый раз останавливался вместе с носильщиками.

Просека вышла к дороге — к той самой, «другой», которую рисовал старшина: две глубокие колеи в песке и глине, с кустами по обочине, разбитые так, будто по ней ночью прошли многие. Дорога была пуста. Бабкин остановился на выходе, посмотрел вправо и влево, я подошёл и посмотрел туда же. Впереди, шагах в двухстах, дорога чуть заворачивала, и там, у обочины, носом в кусты, стояло что-то угловатое, тёмное, не лесное.

— Машина, — сказал Зуев, вытянув шею.

Мы постояли. Машина не двигалась. Никого рядом с ней не было видно.

И тогда мы услышали стук.

Он шёл оттуда, от машины, — негромкий, деревянный, неровный: три удара, пауза, два, пауза, опять три. Не выстрелы. Не мотор. Кто-то бил изнутри по борту — так, как бьют, когда уже давно бьют и уже не ждут, что услышат.

— Зуев, — сказал я. — Ермаков, Артамонов — с ним. Дорогой не идти, кустами. Мы держим отсюда.

Зуев кивнул и пошёл — сначала как шёл, длинными шагами, потом, спохватившись, пригнулся и пошёл как надо, и винтовку на ходу перехватил, наконец, за то место, за какое надо; Ермаков и Артамонов разошлись по обе стороны от него и пошли кустами. Я лёг на выходе с просеки, рядом с Шиловым, и смотрел, как они идут, и слушал стук, который не прекращался.

У самой машины Зуев выпрямился и помахал рукой: подходите.

Это была полуторка — ГАЗ-АА, обычная, довоенная, с деревянным кузовом и облупленной зелёной кабиной, и она стояла так, как стоит машина, которая не разбилась, а просто остановилась: ровно, на всех колёсах, носом чуть в кусты, будто её пытались увести с дороги и не смогли. Борта кузова были подняты. Из-за борта на нас смотрели лица — несколько, серых, в бинтах, — и один человек, сидевший у самого борта, всё ещё держал в руке кусок доски, которым стучал, и не сразу понял, что стучать больше не надо.

Дверь кабины была открыта. Человек в шинели сидел у руля, вытянув левую ногу поперёк сиденья. Штанина почернела от крови. Он повернулся ко мне, но заговорил с Зуевым, уже бравшимся за капот:

— Не сгорела. Заглохла. Я не могу. Нога.

— Сколько вас? — спросил я у кузова.

— Восемь, — сказал тот, с доской. — С ним восемь. Двое лежачих. С ночи стоим.

Зуев поднял капот, задержался и снова опустил его. Пошёл к кабине, присел возле водителя.

Я встал между кабиной и кузовом. Ни носилок, ни повозки. Восемь раненых; свои уже едва тащат ящики. Майор где-то впереди, у реки.

Заведётся ли машина? Зуев пока даже не посмотрел мотор. А я уже прикидывал, сколько человек смогут нести наши и что тогда придётся бросить. Из кузова на меня смотрел боец с обрезком доски в руке. Я шагнул к нему, взялся за борт.

Глава 3. «Машина с людьми»

Первое, что Зуев сделал, — закрыл капот.

Открыл раньше, чем подумал: руки этого парня сами нашли защёлку. Под капотом стоял тесный, закопчённый мотор, всё на виду. Но прежде чем брать ключ, надо было поговорить с водителем.

Хозяин сидел в кабине, привалившись к рулю, и смотрел на него.

Зуев обошёл капот, встал у открытой двери и присел на корточки, чтобы не смотреть на человека сверху. Тот был примерно его — этого тела — лет, может, чуть старше; небритый, серый, с мокрым лбом; шинель на нём была расстёгнута, и под ней, на левом бедре, был перетянут ремнём и чем-то ещё тёмный, набухший ком. Нога лежала поперёк кабины, на соседнем сиденье, и он держал её обеими руками, как держат что-то чужое и тяжёлое.

— Как звать? — спросил Зуев.

— Котов. Павел.

— Зуев. Николай. Ты давно тут?

— С ночи. Мы с перевязочного шли, к реке. Восьмерых вёз. Километров десять прошёл, потом остановился: в кузове лежачий сползал, поправить надо было. Завёл, тронулся — метров триста, и всё. Крутит, а не берёт. — Котов взглянул на капот. — Не сгорела она. Просто стала.

— Понял, — сказал Зуев. — А нога?

— Нога — потом. Нога от налёта, до того ещё, утром вчера. Осколком. Я ехал, ничего. А ночью, как встал, — вылезти вылез, а обратно уже на руках. Всё. — Он сказал «всё» так, что стало ясно: про ногу он больше говорить не будет.

— Ладно. — Зуев не стал настаивать. — Слушай, Павел. Я сейчас спрошу, а ты не думай, что я тебя проверяю. Я тебе верю. Мне надо знать, с чем я лезу.

— Спрашивай.

— Перед тем как встать — как шла? Ровно?

Котов подумал.

— Не ровно. Дёргалась. На подъёме особенно. Я думал — бензин плохой, нам заливали из бочки, там на дне что-то было. Потом на ровном отпускало.

— Бензин есть?

— Меньше половины. Я по стеклу смотрел, когда вставал. Не мерил.

— Когда завёл после остановки — сразу схватила?

— Сразу. Как всегда. Поработала, пошла. Я думал — всё. И через триста метров — как отрезало.

— Как отрезало, — повторил Зуев. — Не задохнулась, а отрезало?

— Не знаю, как сказать. Не чихала. Просто перестала.

— Ты после этого крутил?

— Крутил. Раза три. Потом перестал — аккумулятор жалко, он у меня и так не очень. Ручкой не могу. — Он посмотрел на свою ногу. — Я бы ручкой. Она с ручки хорошо берёт.

Зуев кивнул. На подъёме дёргалась, на ровном отпускало; после остановки завелась и снова заглохла. Начать с подачи бензина.

— Павел. Если я её подниму, — не обещаю, я не знаю, что там, — ты как? Ты сам не поведёшь.

— Не поведу, — сказал Котов. — Я знаю. — Он помолчал. — Ты поведёшь?

— Я.

— Ты водил такую?

Зуев помедлил, потому что вопрос был честный и ответить на него честно было нельзя.

— Руки водили, — сказал он.

Котов посмотрел на его руки — длинные, с чёрными ногтями. Кивнул.

— Тогда слушай. Она на второй передаче не любит, когда торопят, — надо выждать. Тормоза правые тянут, на мокром сама вправо идёт. Ручник держит, но плохо, на уклоне подкладывай. Стекло у бензобака мутное, там половина — это не половина, там меньше. Всё это ты и сам поймёшь через полчаса, но лучше сейчас.

— Лучше сейчас, — согласился Зуев.

— И ещё. — Котов повернул голову к кузову, к закрытому заднему борту, за которым было тихо. — Восьмерых мне дали. Один ночью за помощью ушёл. Семеро там. Я довезу — я и отчитаюсь. Если ты машину поднимешь и повезёшь — вези их. Не ящики. Их. Ты меня понял?

— Понял.

— Я не тебе не верю. Я...

— Их повезу, — сказал Зуев. — Ящики мы и на себе унесём.

Он встал и заглянул через борт. Один лежал на соломе, укрытый шинелью до подбородка; его дыхание было слышно снаружи. Шестеро сидели вдоль бортов. Раненый с перевязанной рукой приподнялся, будто хотел о чём-то спросить, но Зуев уже опустил голову.

Он им ничего не сказал. Нечего было пока сказать. Он опять открыл капот.

* * *

— Артамонов, — сказал он. — Иди сюда. Руки нужны.

Кузнец подошёл, убрал винтовку за спину и встал у крыла. Зуев заметил на широкой ладони старые ожоги.

— Что делать?

— Пока держать. Я скажу.

Зуев наклонился. Мотор был холодный — стоял всю ночь, — и это было хорошо: можно было трогать. Он начал с того, с чего начинают, когда думают про питание, и руки шли впереди головы: они находили то, что нужно, раньше, чем он вспоминал, где это. Он не мешал им. Отстойник — стеклянный стаканчик под баком, в котором должна собираться грязь, — был на месте, и в нём, когда он повернул его к свету, стояла мутная бурая жижа с чёрными хлопьями на дне: то, что было на дне бочки, из которой заливали Котову, теперь было здесь. Он снял стаканчик, слил в кусок тряпки, показал Артамонову.

— Вот. Видишь? Это через него в мотор шло.

— Грязь, — сказал Артамонов.

— Она самая. Промоем. И ещё тут у него мокро.

Он показал на трубку.

Артамонов слушал, наклонившись к мотору. Костя когда-то тоже так стоял рядом в мастерской, заглядывал под руку. Зуев потянулся за тряпкой.

На втором соединении гайка ходила под пальцами. Зуев тронул её — выступила капля бензина, повисла, упала. Вытер. Капля появилась снова.

— И здесь теряет. Видишь?

— Затянуть?

— Сначала снимем. Может, под гайкой помято.

Так и оказалось: конус на конце трубки сел криво, край был смят. Зуев повернул его к свету. Запасной трубки нет. Придётся выправлять.

— Артамонов, — сказал он. — Мне надо, чтобы вот это, — он показал конус, — село ровно. У тебя есть что-нибудь, чем можно... не бить, а приладить. Осторожно. Чтобы не расколоть.

Артамонов взял трубку, покатал между пальцами и поддел смятый край ногтем.

— Есть, — сказал он. — Дай сюда. Я не буду бить. Я обожму.

Кузнец ушёл к инструменту. Зуев занялся отстойником, потом промыл забитую сетку. Грязи хватало. Бочку, из которой заправлялся Котов, хорошо бы перевернуть вверх дном и больше никому не давать из неё лить.

Бабкин отправил Ермакова и Терентьева смотреть дорогу, остальных поставил освобождать колею. Климов подошёл к раненым. Воронцов ходил вдоль машины и всё заглядывал под капот.

Шилов, устроив ящик на сухом бугре, подвинулся.

— Садись, — негромко позвал он Воронцова.

— Я не устал.

— Зуев устал. От тебя.

— Угу, — отозвалось из-под капота.

Воронцов ещё постоял, потом сел. Шилов ничего не сказал, только сдвинул ящик подальше от лужи.

Артамонов принёс трубку. Зуев повернул конус к свету: ровный, без трещин. Поставил на место.

— Хорошо, — сказал Зуев. — Очень хорошо.

Артамонов придерживал трубку, пока он затягивал гайку.

Соединение село плотно. Зуев вытер его насухо, выждал — капли не было. Прошёл дальше, проверяя, не мокнет ли где-нибудь ещё.

— Павел, — сказал он в кабину. — Я сейчас крутну ручкой. Ты на месте? Тебе не надо ничего трогать, я всё сделаю сам, но если она заведётся — ты первый услышишь, что не так. Слушай её.

— Слушаю, — сказал Котов.

Он взял рукоятку — она была в кабине, под сиденьем, и рука знала это, — вставил, встал так, как надо было встать, чтобы, если ударит обратно, не сломало кисть, — и это тоже знала не голова, а рука, — и провернул. Раз. Мотор кашлянул. Два. Кашлянул и замолчал. Он подождал, поправил на карбюраторе то, что надо было поправить перед холодным пуском, — руки, руки, — и провернул в третий раз.

Схватила.

Мотор затрясся, зачихал и выровнялся. Зуев слушал, сжав рукоятку. Подождал на малых, потом подошёл к кабине, дал газу через окно. Мотор подхватил с запинкой, дальше держал ровно.

— Ну? — спросил он Котова.

Котов лежал, закрыв глаза, и слушал тоже. Потом открыл.

— Так она у меня не ходила с сентября, — сказал он.

— Не радуйся. Посмотрим ещё под нагрузкой. Бензина мало, так что без лишних остановок.

— Я и не радуюсь, — сказал Котов, и Зуев увидел, что он радуется, и не стал больше ничего говорить.

Он заглушил мотор и вытер руки. Грязь въелась в чужую кожу, под знакомые теперь ногти. Защёлку капота он утром искал бы на ощупь. А неисправность нашёл сам.

* * *

С дороги прибежал Терентьев. Доложил, что к нам идут санитары, впереди женщина. Я поднялся с ящика.

Вышел им навстречу.

Четверо мужчин несли на плечах сложенные носилки. Впереди шла невысокая женщина с санитарной сумкой, каштановые волосы выбились из-под пилотки. Увидев машину, она повернулась к своим и махнула: сюда.

— Военфельдшер Левина, — сказала она, не дойдя трёх шагов, и остановилась. — Это машина Котова?

— Его.

— Он жив?

— Жив. Ранен в бедро, идти не может, вести не может. С ним всего восемь. — Я назвал себя. — Младший лейтенант Воронцов, 557-й сапёрный. Двенадцать человек, вышли от моста на ручье, идём к реке искать своих.

— Семеро моих, один ночью дошёл до нас. Теперь и Котов. — Она уже взялась за борт. — Мне нужно десять минут.

Она полезла в кузов — сама, без помощи, подтянувшись на руках, — и десять минут её не было слышно, кроме коротких вопросов: где, давно ли, покажи, не двигай. Носильщики стояли у борта и ждали. Я ждал рядом. Зуев сидел на подножке кабины и говорил с Котовым через открытую дверь — о чём-то, чего не было слышно; о машине, наверное.

Она спрыгнула на землю и отряхнула ладони.

— Машина пойдёт? — спросила она у Зуева, не у меня.

— Пойдёт, — сказал Зуев. — Недалеко и небыстро. Сколько бензина — не скажу, меньше, чем кажется.

— Мне три километра, до укрытия. Двух лежачих устроим в кузове. Сидячих шестеро, они поместятся вдоль бортов. Один мой поедет с ними, остальные пешком. Вашим тоже придётся идти.

— Наши пойдут рядом, — сказал я. — Со своим имуществом. Мы всё равно к реке.

— Тогда довезите до меня. Под навес, я покажу. Там мои снимут. Раньше машину не забирайте, даже если вас на переправе задержат.

— Понятно.

— Вчера тоже сказали «довезут». — Она посмотрела на лежачего. — Всю ночь их ждала. Утром одного дождалась пешком.

— Будем у вас.

Она поправила ремень сумки, посмотрела на носильщиков. Те уже открывали борт.

— Как вас зовут? — спросил я. — Не по званию.

— Зоя Александровна.

— Андрей Павлович. Зуев, до укрытия. Дальше с раненых и шофёра ничего не спрашиваем, разбираемся с машиной у майора.

— Понял, — сказал Зуев.

— Кто ваш майор? — спросила Левина.

— Рябинин. Инженерная группа. Он у реки, со вчерашнего вечера.

— Знаю Рябинина. — Она сказала это без всякого выражения — как факт. — Он у переправы, ниже нас. Отсюда до него — через нас, другой дороги для машины нет. Значит, вам всё равно к нам.

Она отвернулась и стала говорить со своими — кого класть, кого сажать, в каком порядке, кто держит лежачих, — и я отошёл, чтобы не мешать, и стоял, глядя, как её люди подходят к кузову, как откидывают задний борт, как первым — осторожно, вчетвером, на носилках, — выносят из кабины Котова, и как тот, уже на носилках, поворачивает голову к машине и что-то говорит Зуеву, а Зуев кивает.

Бабкин стоял рядом.

— Строгая, — сказал он.

— Со вчерашнего вечера ждёт.

— Это да. — Бабкин помолчал. — Ящики нам нести. Она сказала — в кузов не сядем.

— Сказала.

— Ну, значит, нести.

* * *

Машина шла на первой, изредка на второй. Зуев выжидал, как велел Котов, и передача входила без треска. В мокрой колее правое колесо тянуло в сторону. Он удерживал руль, заранее сбрасывал перед корнями; ноги сами находили педали. Пока дорога была ровной, он успевал замечать это и удивляться. На ухабах забывал.

Рядом с ним на сиденье никого не было. Котов лежал в кузове. Задний борт был поднят, и человек Левиной — пожилой, с седыми усами — сидел у него на корточках и держал двух лежачих за плечи на ухабах; и когда машину качало особенно сильно, Зуев слышал сзади голос Котова — не крик, а тот же хриплый, ясный голос, каким он рассказывал про мотор:

— Не торопи её. Дай на малых. Так.

Он отпускал газ, и следующий толчок был мягче.

Сапёры шли рядом — впереди Бабкин со своим листом, потом ящики на лямках, потом остальные, потом командир, замыкающий, — и Левина со своими шла тоже, по обочине, чуть впереди машины, и иногда оборачивалась и смотрела в кузов; и каждый раз, когда она оборачивалась, Зуев отмечал это боковым зрением и думал: смотрит на того, с грудью. И ехал ещё осторожнее.

Дорога свернула влево. На склоне, за поваленными елями, стояли две землянки и навес из жердей. Под навесом лежали и сидели раненые; двое ходячих разносили котелки. Свежая солома выступала из-под шинелей. Дым от маленького огня стлался низом.

— Стой, — сказала Левина, подняв руку, и Зуев встал.

Он заглушил мотор и не вылез. Он сидел и смотрел, как это происходит.

Сначала снимали раненого в грудь. Левина придерживала край носилок, пока люди отходили от машины, потом пошла рядом, показывая место под навесом. Зуев неотрывно смотрел на руку, свесившуюся из-под шинели. Санитар заправил её, и из-за него уже не было видно лица.

Следом вынесли Котова. Тот зажмурился, когда опускали носилки, и Левина осталась возле него, пока боль не отпустила. Только тогда позвала сидячих.

Раненый с забинтованной головой долго не мог подняться. Сосед придержал его за шинель, внизу подали руку. Зуев тоже взялся за дверцу, но они уже повели человека к стене, и он остался сидеть.

Восьмого — того, с рукой на перевязи, который сам мог идти, — она отвела к стене сама и сама посадила. Потом она вернулась к кузову, заглянула в пустой кузов, в солому, в тёмное пятно там, где лежал тот, с грудью, — и повернулась к кабине.

— Все, — сказала она. — Восемь. Приняла. Ваша.

— Я слышал, — сказал Зуев. — Я смотрел.

Она кивнула и ушла к носилкам.

Зуев вылез из кабины, размял затёкшие ноги и прошёл под навес. Котов лежал на новом месте. Увидев его, убрал со лба руку.

— Ну, Павел. Довёз.

— Я слышал, — сказал Котов. — Я считал.

— Я знаю, что считал.

Они помолчали.

— Ты её теперь куда? — спросил Котов. — Машину.

— К майору. Он скажет.

— Смотри — на второй не торопи.

— Не буду.

— И правое. На мокром.

— Помню.

Котов закрыл глаза. Потом открыл.

— У меня в Горьком жена, — сказал он. — Ольга. И дочка, Нина, два года. Я это к чему. Если что... нет. Ничего. Просто чтобы кто-то знал. Ты теперь знаешь.

— Знаю, — сказал Зуев. — Павел Котов, шофёр. Горький. Ольга и Нина.

Горький. У Зуева от этого названия тесно стало в груди: на месте знакомого Нижнего сейчас стоял город, в котором он никогда не бывал. С другого конца навеса позвали санитара. Он повернулся на голос.

— Иди, — сказал Котов. — Тебя командир ждёт.

У ближней ели ждали свои. Шилов сидел на ящике, Громов держал аппарат на коленях. Артамонов задержался у машины и провёл пальцем под отремонтированным соединением. Сухо.

Зуев пошёл к своим, вытирая на ходу руки о шинель, и думал о том, что бензина в баке меньше, чем кажется, и что майор, кто бы он ни был, сейчас скажет, куда его тратить.

Глава 4. «Майор знает дорогу»

Стоянку Рябинина мы нашли по запаху дыма и по часовому, который вышел из-за ели раньше, чем мы его увидели, — сапёр, судя по лопате за спиной, немолодой, с винтовкой наперевес, — и спросил, кто такие, и, услышав «Воронцов, 557-й», не удивился, а сказал: «Ждут», — и повёл.

Стоянка была в низине, за старым буреломом, где лес стоял густо и с дороги ничего не было видно. Здесь были повозки — несколько, с поднятыми оглоблями, — лошади под елями, костерок в яме, накрытый так, чтобы дыма шло меньше, люди — десятка три или четыре, с инструментом, с винтовками, кто сидел, кто спал, кто строгал что-то у пня, — и посреди всего этого, у поваленного ствола, на котором была разложена карта, стоял человек в шинели с петлицами майора и разговаривал одновременно с двумя: с сержантом, державшим в руках пучок бирок на бечёвках, и с ездовым, который просил чего-то про сено. Он дослушал обоих, сказал каждому по фразе, и оба ушли, и тогда он повернулся ко мне.

Лицо показалось знакомым: седина у висков, взгляд исподлобья. Майор Рябинин, Иван Максимович. Я искал именно его, но теперь, стоя перед ним, не мог вспомнить ни одного нашего разговора. Что он знает обо мне? О Воронцове, которого я изображаю?

— Воронцов, — сказал Рябинин. — Живой. Кудинов?

— Погиб, товарищ майор. Утром, при налёте, у моста на ручье. С ним двое.

Рябинин опустил глаза на карту. Некоторое время молчал.

— Дальше докладывайте.

Я доложил о мосте и хвосте колонны, который успели пропустить. Назвал потери, объяснил, где оставили убитых. Потом о полуторке: восемь раненых довезли к Левиной, машину привели сюда. Климов ждал сбоку с описью имущества.

— А эти, на мотоциклах? Далеко были от своих, по-вашему?

— Похоже на передовой дозор. Думаю, за ними ещё идут. Ручей надолго не задержит, начнут искать обход. Наша колонна, что перед ними, к вам направлялась?

— Нет. К нижней переправе.

Он повернул карту так, чтобы мне было видно, и положил на неё палец.

— Вот ваша дорога. Она выходит к реке здесь, ниже нас. Туда и шёл обоз. У нас другой переход, вспомогательный. Старый мост, его ещё надо поднять. По нему пойдёт то, что не успеют пропустить на главном: я вчера там был, дорога уже забита.

— Понял, — сказал я. — Я думал, что переправа одна.

— Вот вам и ещё одна. — Рябинин оставил карту повёрнутой ко мне. — Вы сегодня докладываете не так, как позавчера.

Я перестал смотреть на карту. Что именно он заметил?

— Позавчера всё начинали с оправданий. Сегодня сразу сказали, чего не знаете. Головой ударились?

— Об оглоблю, товарищ майор. Старшина говорит.

— У меня один после контузии вежливый стал. — Майор посмотрел на ссадину. — К фельдшеру потом покажетесь. Забываетесь, тошнит — сразу докладывайте.

— Есть, — сказал я.

Я разжал пальцы. Рябинин уже искал что-то в полевой сумке. Ссадина пока объясняла перемену во мне, но на следующий разговор этого могло не хватить.

— Климов, что у вас осталось? Читай.

Климов сверил с майором людей, оружие и инструмент. Отдельно перечислил имущество из двух ящиков. Когда дошёл до провода, Громов подвинулся ближе, подставляя левое ухо.

— Хорошо, — сказал Рябинин. — Это я понял.

* * *

— Теперь слушайте, Воронцов. Все слушайте, — сказал Рябинин, и вокруг ствола с картой собрались: Бабкин, Шилов, Зуев, Громов — трое моих товарищей и старшина, — и ещё четверо чужих, которых майор подозвал по фамилиям, не глядя, будто знал, где каждый стоит: — Насонов. Минаев. Нестеренко. Панфилов. Сюда.

Первым подошёл сержант с бирками, стоявший у карты. За ним — ушастый мальчишка, который вытянулся и сразу осёкся, заметив, что остальные стоят вольно. Третий, кряжистый, коротко стриженный, задержался у лошадей. Последний был с чистым подворотничком и карандашом за ухом. Он заглянул в тетрадь Климова.

— Насонов — сержант, знает наше имущество, был утром на дороге. Минаев будет связным, маршрут покажет Насонов. Нестеренко — тракторист, отдаю его с повозкой. Панфилов у меня принимал и выдавал всё, теперь будет у вас. Шестнадцать человек, Воронцов. Больше не дам.

— Ясно, товарищ майор.

— До перехода четыре километра. Дорога перекрыта брошенными повозками, там затор. Насонов покажет. Ваша задача — открыть колею, потом занять мост и подходы. Сначала пропускаем своих, после отхода уничтожаем. Срок ещё не назначен, узнаю — сообщу. Пока занимайтесь дорогой.

— Товарищ майор, разрешите вопрос.

— Да.

— Кто держит подходы к переходу сейчас?

— Никого там нет. Прикрытие на общем направлении, люди у главной переправы. До этого перехода ещё надо добраться.

— Хотел понять, товарищ майор.

— Тогда начинайте с дороги. По изменениям — ко мне. Минаев будет знать, где меня искать.

Я отметил мост на своей карте. Кудинов вчера, должно быть, знал о нём. Спросить теперь было не у кого.

* * *

Дальше был Панфилов.

Он появился с тетрадкой — своей, не Климова, — и с карандашом уже в руке, и первое, что сказал, обращаясь одновременно ко мне и в воздух, было:

— Кто берёт — расписывается. Неграмотные скажут фамилию, я запишу.

— Пиши, — сказал я. — Кто берёт — скажет.

Из-под брезента вытащили ящик, похожий на наши два. Насонов открыл его и замер над содержимым. Я подошёл посмотреть. Запросить бы ещё столько же, а лучше втрое больше. Но возле майора уже ждали другие люди, тоже с пустыми руками.

— Второй аппарат, провод и сухие элементы. Громов проверит, что работает. Бензин — один бидон, половина моего остатка. Больше не дам, на всех надо. Панфилов, запиши.

Панфилов писал.

— Ящик имущества — один. Панфилов, пиши: принял сержант Насонов, отвечает сержант Шилов. — Рябинин посмотрел на Шилова. — Вы, сержант, готовили мост на ручье?

— Я, товарищ майор.

— Кудинов вчера говорил, что вы там всё сделали правильно. Он редко так говорил. — Рябинин сказал это как факт, не как похвалу, и пошёл дальше: — Повозки. Две. Лошади две. Ездовые — не мои, обозные, они передадут и уйдут обратно, у них свой обоз. Кто у вас за лошадей?

— Калмыков, — сказал Бабкин раньше, чем я успел ответить. — Конюх. И Нестеренко, раз он к нам.

— Калмыков и Нестеренко, — повторил Рябинин. — Панфилов, пиши.

Два обозных ездовых подвели одноконные повозки. В первой стояла невысокая гнедая с белой отметиной на лбу, во второй — серая, постарше, с провисшей спиной. Калмыков подошёл к гнедой, провёл рукой по шее, осмотрел копыта. Ездовой показал на хомут и долго что-то объяснял. Калмыков расстегнул супонь, заглянул под подкладку.

Нестеренко осмотрел серую, затем присел у колеса, проверил ось и встал на край повозки, качнув кузов.

— Первая — Калмыков, гнедая, — сказал Бабкин Панфилову. — Вторая — Нестеренко, серая. Пиши так.

— Так и пишу, — сказал Панфилов, и написал.

Ездовые забрали расписки и ушли к своему обозу. Калмыков и Нестеренко увели лошадей с дороги.

У открытого ящика Насонов разговаривал с Шиловым. Я подошёл ближе.

— Товарищ майор сказал: принял я, отвечаете вы. Как расходовать будем?

— Вместе посмотрим. Мне на переход готовиться, а этого я ещё не знаю. Вы везли, расскажете, что уцелело.

Насонов отвёл в сторону крышку, уступая ему место.

— Тогда смотрите, — сказал Насонов и присел к ящику. — Вот это — годно. Вот это — годно, но я бы не брал первым, оно с виду целое, а на самом деле... — он показал, — вот тут. Видите? Я его не списываю, но я бы его оставил на потом. Вот это...

Шилов присел рядом. Он не спорил. Он смотрел, кивал, один раз взял вещь в руки, повернул, положил обратно на то же место — я заметил, что именно на то же, — и спросил:

— А если на дороге нужно будет не рвать, а тянуть? Что у нас из этого — под тягу?

— Под тягу — не отсюда. Под тягу — это к Нестеренко и к лошадям. Отсюда — только если тянуть нечем и надо, чтобы не стояло. Тогда — вот это. — Насонов показал. — Но я бы сначала попробовал тянуть.

— Я бы тоже, — сказал Шилов.

Панфилов подошёл за подписями. Насонов расписывался долго, выводя буквы на весу; Шилов подставил под лист крышку ящика.

Громов тем временем сидел с двумя аппаратами на коленях. Он открыл второй — деревянный ящик, крышка, трубка на шнуре, — заглянул внутрь, что-то тронул, закрыл; потом открыл коробку с сухими элементами, пересчитал их, пошевелил губами. Терентьев стоял над ним с катушкой.

— Сколько? — спросил я.

— Оба аппарата проверим на линии. Питание есть. Провода хватит на одну линию, и запас останется небольшой.

— Понятно.

— Терентьев, берите катушку. Покажете, где у вас сращено, чтоб сразу всё проверить.

Терентьев положил катушку на колено и стал разматывать.

Зуев в это время переливал бензин из бидона в бак полуторки, через воронку из свёрнутой бересты, потому что другой не было, — медленно, чтобы не пролить, и Артамонов держал бидон. Я подошёл.

— Сколько?

— До перехода доберёмся. А дальше надо искать ещё. Бидон небольшой, да и в баке со вчерашнего осталось на донышке.

— Мотор зря не гоняй.

— Уж я постараюсь. — Зуев вытряхнул последние капли. — Ящики сюда грузим? Все три, с инструментом. Люди пешком, налегке, а я за ними в шаг.

— Грузите, — сказал я и придержал борт, пока Зуев закреплял его.

* * *

Насонов повёл нас сам — по той дороге, о которой говорил майор, — и через полкилометра остановился, поднял руку и показал вперёд.

Затор было видно издали. Поперёк колеи лежала большая повозка с переломленной осью; вокруг раскисли мешки, валялись ящики. В неё упиралась вторая, целая, но без лошади. За второй темнела кухня, дальше — брошенная двуколка. Между ними чего только не набросали: колесо, чей-то сундук, скатки, котелок. Я пошёл вдоль кучи, выбирая, откуда начать. Ноги и плечо ещё помнили первый мост, а здесь работы было до ночи.

Сбоку, в ельнике, сидели человек десять. Один обрубил ветку и пытался поддеть ею завалившееся колесо. Ветка согнулась; человек бросил её и сел обратно.

— Вот, — сказал Насонов. — Это с ночи. Первая сломалась — ось. Её надо было оттащить, а кто оттащит: у неё тонна на колёсах и лошадь одна, и та охромела. Вторая упёрлась, лошадь выпрягли — куда, не знаю. Кухня без тяги. Дальше — все, кто шёл за ними, постояли, поняли, и пошли лесом, пешком, и то, что не унесли, бросили. Я утром ходил. Люди тут — свои, от обоза, ждут, кто скажет, что делать. Никто не сказал.

— Обойти нельзя?

— Пешему — можно, вон, идут. Повозке — нет. Ельник. Машине — тем более.

Я обошёл край завала. Кухня глубоко осела в колее; мешки из первой повозки раскисли, под ними не было видно оси. Посмотрел на деревья по сторонам, ища, куда оттаскивать тяжёлое. От дороги меня окликнул Насонов.

— Товарищ младший лейтенант, — сказал Насонов. — Майор велел передать: на этом отрезке работа ваша. Как решите — так и делать. Об изменениях — докладывать ему, через Минаева, он дорогу знает. Если что-то встанет, чего вы не ждали, — тоже докладывать, а не ждать, пока само.

— Понял, — сказал я.

Я вернулся к людям. Они стояли возле машины с вещевыми мешками и ждали, куда идти. Бабкин уже смотрел в сторону воды у края завала. Я подозвал его и остальных.

Глава 5. «Дорога, которой нет на карте»

— Две задачи, — сказал я. — Не одна.

Пока осматривали затор, за спинами скопились новые люди. Уже десятка три, и ещё подходили. На обочине ждали гружёные повозки. С одной звали шофёра: ездовой увидел полуторку и кричал, чтобы цепляли повозки к машине.

— Сначала пропускаем людей и лёгкие повозки. Дадим им обход. Потом освобождаем колею для машины.

— Обойти пешему — можно и так, — сказал Насонов. — Идут же.

— Значит, ищем для повозки. — Я показал на просвет между ельником и кучей. — Старшина, что здесь под водой?

Бабкин посмотрел на кочки в просвете.

— Пройти — можно. Проехать — нет. Это не земля, товарищ младший лейтенант. Это вода с травой сверху.

— Насколько?

— Не знаю. Пойду посмотрю.

Бабкин отломил сухую жердину и пошёл с краю, пробуя перед собой. В середине она легко ушла в воду, и он отступил к вывернутому колесу. Там жердина упёрлась. Он потоптался, подался вперёд, снова попробовал.

Он вернулся, отряхивая сапоги.

— Вот так, товарищ младший лейтенант. Посередине — по колено и дальше, там, если гружёное встанет, его не вытащишь, оно ляжет. А вдоль кучи, шагах в двух от неё, — твёрдое. Там старая колея, видать, была, до того как дорогу подсыпали, — под водой камень или кора, не знаю что, но держит. Узко, аршина три. Повозка пройдёт впритирку. Если настил.

— Какой настил?

— Короткий. Шагов восемь-десять, по твёрдому, чтоб колесо не резало и лошадь не пугалась воды. Из того, что тут лежит. — Бабкин кивнул на кучу. — Вон, у сломанной борта разбитые, доски. Вон, кто-то жерди вёз, бросил. Вон, бревно. Ничего рубить не надо, всё уже нарублено, только собрать и положить как надо. Час. Может, меньше.

Я перевёл взгляд на сломанную повозку. Если стянуть её в ельник, не придётся пускать людей по воде.

— Вытянуть её нельзя? — спросил я. — Шестнадцать человек. Она ведь не вросла.

Бабкин показал на конец оси, торчавший из грязи.

— Оттащим, — сказал Бабкин. — Только сперва мешки снять: ось-то переломлена, она не покатится. Следом ещё повозка, за ней кухня по ступицы в земле. Пока всё разберём, раненые будут стоять на дороге. Я настил раньше положу. Пусть едут, а завал тем временем разбирать будем.

С повозки опять звали шофёра. Я обернулся на голос, поднял руку: подождите.

— Ты прав, — согласился я. — Настил. Твой. Кого берёшь?

— Ермакова и Синицына. Один — мостовой, другой — с лесопилки, они дерево видят. Больше не надо, мешать будут.

— Бери. Калмыков — с гнедой, к настилу, первым пойдёт. Остальных я поставлю.

— Есть. — Бабкин уже звал Ермакова.

* * *

Зуева и Нестеренко я поставил на кучу — не тащить, а смотреть.

— Посмотрите, что оттащим руками. Что не возьмём — готовьте под тягу. Только чужие возы пока не ломать.

— Ясно, — сказал Зуев. — Пошли, Фёдор.

Я расставлял людей, краем уха слушая, о чём договариваются Зуев с Нестеренко.

— Сломанную — нет, — говорил Нестеренко. Голос у него был низкий, неторопливый, с южным мягким «г». — Ось. Волочить только. Без тяги — нет.

— Без тяги — нет, — соглашался Зуев. — А вторую?

— Вторую — если разгрузить. На ней что? — Нестеренко откинул рогожу. — Ящики. Патронные вроде. Тяжёлые. Сама она пустая — четыре человека откатят в ельник, там просвет, только колесо у неё, смотри, спицы треснуты, далеко не уедет.

— Далеко и не надо. Надо, чтоб не на дороге.

— Тогда — да. Ящики — на землю, повозку — в ельник. Ящики после кто-нибудь заберёт, кому надо. Не мы.

— Не мы. — Зуев обошёл кухню. — Эту?

Нестеренко присел у колеса, потрогал землю. Вместе с Зуевым попробовал раскачать кухню; она качнулась, но колёса остались в ямах. Нестеренко выпрямился, вытер ладони о штаны.

— По ступицы села. Колёса надо освободить, подложить под них — тогда потянем.

— Домкрат бы, — сказал Зуев.

— С ним быстрее. И верёвку бы подлиннее, чтоб людям было за что взяться.

— И шестнадцать спин.

— Людей хватит, — сказал Нестеренко. Он приподнял крышку котла и опустил. — Кухня-то целая. Вытащить бы, роту накормишь.

— Жалко, — сказал Зуев. Задержался возле топки, затем отошёл. — Значит, вторую разгружаем и откатываем. Со сломанной убираем мешки. И доски для кухни подберём.

— Так. Только мешки — смотреть, что в них. Если овёс — я бы взял. Лошадям. Немного.

— Возьмём. Скажем Панфилову, чтоб записал.

Я подошёл к ним.

— Слышал, — сказал я. — Делайте. Вторую — четверо: вы двое, Мельников, Артамонов. Ящики с неё — к обочине, аккуратно, не наши, не трогать. Мешки — Климов посмотрит, что в них, Панфилов запишет, что берём. Овёс — берём, мешок, не больше. Остальное оставить, оно не наше и нам не надо.

— Товарищ младший лейтенант, — сказал Зуев, — а с тяжёлым — как?

— У майора спрошу, есть ли чем поднять. Пока разгружайте.

Я оставил их у завала. Насонова с Терентьевым и Минаевым отправил на ответвление, уходившее вправо шагах в ста от затора: наблюдать, никого не пускать, вести передавать с Минаевым. Шилов и Панфилов убирали ящики к повозкам; туда же сел Громов с аппаратами. Нельзя было оставлять имущество на колее. Мне достались те, кто ждал: три десятка чужих людей и пять повозок. Ездовые уже спорили об очереди.

Я прошёл вдоль повозок. Каждому пришлось объяснять заново: через час будет проход, узкий, по настилу. Пойдут по одному, по команде старшины. Раненые — первыми. Пешим можно сейчас, ельником. Кто хочет помочь — несите доски Бабкину. Пока говорил с одним, сзади уже спрашивали то же самое.

Первым ушёл пеший с подвязанной рукавом шинелью. За ним двинулись ещё несколько человек. Один из ездовых принёс Бабкину доску.

Освободившееся место заняла повозка с ранеными. Я остановил следующую, отодвинул её на обочину. Теперь можно было пройти вдоль очереди.

* * *

Доска была хорошая. Сосновая, сороковка, сухая, — кто-то вёз её на борта, а потом бросил, и она лежала в грязи два дня, но грязь ей была не страшна: снаружи. Бабкин поднял её за конец, глянул вдоль — ровная, — и положил на своё место, третьей от края, туда, где под водой была твёрдая полоса и где колесу нужно было опереться. Ермаков тут же стянул её с двумя соседними жердью поперёк, наступил, покачался — не гуляет.

— Пойдёт, — сказал Ермаков.

— Пойдёт, — согласился Бабкин.

Укладывая доску, Бабкин вспомнил, как Аксинья жаловалась в последнем письме на крышу над сенями. Борька лазил чинить. Одиннадцать лет, а уже лазит. Гвоздей оставалось полфунта; собирался перед уходом съездить в Касимов, купить, да так и не выбрался. Хорошо бы мальчишка не полез на мокрую крышу.

Синицын с Ермаковым подложили бревно под край настила. Синицын повернул его сучком книзу, покачал, подбил под бок щепку.

— Хорошо кладёшь, — сказал Бабкин.

Синицын не ответил, только кивнул: он не любил, когда хвалят, Бабкин это знал ещё с сентября.

За спиной работал Воронцов, разводил повозки. Бабкин ожидал, что он вернётся, начнёт проверять настил, — лейтенант любил смотреть всё сам. Но тот пока был занят. Старшина попросил у Синицына молоток.

— Готово, — сказал Ермаков.

Настил лежал: девять шагов досок и жердей на твёрдой полосе вдоль кучи, впритирку к вывернутому колесу сломанной повозки, с бревном на сходе. Бабкин прошёл по нему сам — туда и обратно, — потом ещё раз, наступая на каждую доску и глядя, как она сидит. Потом махнул рукой Калмыкову.

Калмыков подвёл гнедую. Он вёл её не под уздцы — за повод, свободно, идя чуть впереди и сбоку, и всё время что-то говорил ей, негромко, — не слова, а так, как говорят с лошадью, — и гнедая шла за ним, кося глазом на воду. У настила она встала. Калмыков не потянул. Он остановился тоже, встал рядом, дал ей посмотреть, потом сделал шаг вперёд — один — и подождал. Гнедая шагнула. Копыто встало на доску, доска не подалась; гнедая шагнула ещё, и ещё, и повозка за ней — пустая, лёгкая, — вошла на настил, и Бабкин видел, как колесо идёт по доске ровно, впритирку к куче, в полуладони от вывернутого колеса той, сломанной, и как Калмыков ведёт, не оглядываясь на повозку, глядя только на лошадь, — и как гнедая сходит с настила через бревно на твёрдую дорогу за кучей, и повозка сходит за ней.

— Прошла, — сказал Ермаков.

Первый ездовой уже подбирал вожжи. Бабкин поднял ладонь, велел подождать, пока Калмыков отойдёт.

Он повернулся к очереди.

— По одному, — сказал он. — Раненые — первые. Лошадь — за повод, повозку — не подгонять, она сама пойдёт. На доски не смотреть, на лошадь смотреть. Кто первый?

Первым оказался ездовой с ранеными — тот самый, что носил доску. Он повёл. Бабкин стоял у настила и смотрел, как он ведёт, и в нужном месте сказал ему «правее», и ездовой взял правее, и прошёл.

Так они прошли все пять — за полчаса, без крика. За ними к затору уже подтягивались другие возы; теперь их было куда ставить. После пятой Бабкин отправил Ермакова посмотреть, что с настилом: две доски сдвинулись, одна треснула. Он поменял её на другую из той же кучи. Настил был не навсегда — он это знал, и лейтенант знал, и оба они знали, что машина по нему не пройдёт: под ней доска не треснет — она уйдёт в воду вместе с досками и с тем, что на ней. Для машины была нужна дорога. Дорога была под кучей.

Бабкин вытер ладони о штаны. Хотелось присесть, но к доскам уже вели следующую лошадь.

* * *

Минаев прибежал, когда с настила сходила очередная повозка. Я повернулся к нему; он набрал воздуха и выпалил всё разом:

— Товарищ младший лейтенант, сержант Насонов докладывает, на ответвлении, шагов семьсот, стоят немцы, повозка и люди, немного, сержант считает, инженерные, он видел инструмент, они не идут сюда, они стоят, сержант просит вас прийти самому посмотреть, потому что он не хочет решать за вас, конец.

— Сколько людей?

— Немного. Сержант сказал — сам покажет.

— Дыши, — сказал я. — Ты хорошо доложил. Только «конец» не надо.

— Есть, — сказал Минаев и покраснел.

Я пошёл с ним. Ответвление уходило от дороги вправо — узкая, в одну колею, лесная дорожка, старая, но с недавним следом, — и через двести шагов, в ельнике у обочины, лежал Насонов, а рядом с ним Терентьев, и оба смотрели вперёд, туда, где дорожка выходила на небольшую поляну.

Насонов, не оборачиваясь, показал рукой: лечь, сюда, смотреть туда.

Я лёг. Впереди, шагах в пятистах, на краю поляны, у самой дорожки, стояла повозка — не наша, это было видно даже отсюда: другой формы, с высокими бортами, с брезентовым верхом, — и рядом с ней двигались люди. Четверо. Пятеро. Один — у лошади. Двое что-то снимали с повозки и ставили на землю — ящики, длинные, — и ещё двое стояли по краям поляны, лицом наружу, с винтовками: прикрытие. Не большое. Но прикрытие. Вгляделся: у повозки, прислонённые к колесу, стояли инструменты — узнал форму пилы, длинной, двуручной; узнал что-то вроде лома; и ещё что-то низкое, тяжёлое, на колёсиках или без — не разглядеть.

— Инженерная, — сказал Насонов тихо. — Партия. Я такое видел. Они не воевать сюда пришли — они дорогу смотрят. Или мост. Или нас. Стоят час уже. Что делают — не понимаю: то ли ждут кого, то ли работают. Инструмент видите?

— Вижу.

— За поляной не видно, — сказал Насонов. — Я ближе не ходил, боялся выдать дорогу. Терентьев здесь останется, будем смотреть.

— Понял.

Я всматривался в низкую тяжёлую вещь у колеса. Если домкрат — с кухней управимся быстрее. Только добраться до повозки ещё надо.

От поляны к нашей очереди вела та же дорожка. Пятеро с винтовками могли выйти к Бабкину, пока он укладывал доски, и к раненым на повозках. Насонов смотрел на меня, ожидая решения. Оставить здесь наблюдателей и надеяться, что немцы повернут в другую сторону? До темноты ещё долго.

— С ответвления их надо убрать. За поляну не лезем, пусть отходят. Инструмент возьмём, если дадут добраться. Терентьев остаётся смотреть. Минаев — к майору с докладом: что видел, где. И передай, что лёгкие повозки уже пропускаем.

Насонов подозвал Минаева, повторил ему дорогу до майора.

— Пошли, — сказал я. — Мне нужно посмотреть, кого я могу отсюда взять, не оголив дорогу.

Я пополз назад. У настила работали трое. Снимать их нельзя. Насонов с Шиловым пойдут, ещё двоих взять у завала — и кого тогда оставить охранять дорогу?

Глава 6. «Чужой инструмент»

— Пятеро на поляне, — сказал Насонов. — Наблюдаю всё тех же.

— Что делают?

— Грузят. Один ходил к дальнему краю и вернулся, там, похоже, тропа. В нашу сторону пока никто.

Я снова лёг у ответвления, рядом с Насоновым. На поляне всё было по-прежнему: повозка, люди, инструмент у колеса. Прошло полчаса. За это время я успел вернуться к затору и собрать тех, с кем можно было идти.

Увести весь взвод от затора было нельзя. Бабкин продолжал пропускать повозки, Зуев и Нестеренко готовили завал к расчистке. Оставались свободные сапёры, но мне нужны были ещё стрелки. Я заметил их среди ожидавших у дороги.

Восемь человек с винтовками, сержант с перебитым носом. Пока остальные искали, где присесть, эти стояли вместе и следили за очередью. Сержант уже спрашивал, скоро ли можно будет пройти. Я подошёл к нему сам.

— Ваши повозки прошли?

— Две прошли, третья идёт, — сказал сержант. Голос у него был хриплый, простуженный.

— Мне нужны ваши люди. На час. На ответвлении, семьсот шагов, немецкая инженерная партия, пять человек, повозка. Они могут выйти сюда, к настилу, к вашим повозкам. Я хочу их с ответвления убрать. Не преследовать — убрать. У меня сапёры, у вас стрелки. Ваши стреляют, мои идут. После этого дорога ваша так же, как моя.

Сержант посмотрел в сторону ответвления, затем на свои повозки.

— На час, — сказал сержант. — Дальше я своих за повозками поведу. И в лес за немцами я не пойду, товарищ младший лейтенант, у меня семь человек, а лес большой.

— За ними не пойдём. Нам ответвление закрыть, чтобы к обозу не вышли.

— Тогда — да.

Мы пошли к ответвлению — восемь стрелков, и сапёры: Насонов, Мельников, Климов, Артамонов, Шилов и я. Шесть сапёров и восемь стрелков. Бабкин остался у досок. Уходя, я оглянулся на него, и старшина, не прекращая говорить ездовому «правее», поднял руку: понял, держу.

У поворота легли. Я дождался, пока подползут последние, и показал на поляну.

— Стрелки остаются с сержантом. Мои, за мной. Если откроют огонь — ложимся, не бежим вперёд. Дальше поляны не идём.

— Ясно, — сказал Насонов.

* * *

Мы прошли половину пути. Ельник стоял плотно, между стволами приходилось протискиваться по одному. Я уже высматривал поваленную сосну у края поляны, когда впереди коротко крикнули по-немецки. Тут же ударил выстрел.

Я лёг. Все легли. Впереди, шагах в двадцати, между мной и поляной, лежали Мельников и Климов — они шли первыми, — и лежали плохо: у самой дорожки, в редком месте, где ельник расступался и где их было видно с поляны, если знать, куда смотреть. А там теперь знали.

Второй выстрел. Третий. С поляны били не густо — двое, как и было, — но били по тому месту, где лежали двое моих людей, и били, судя по тому, как ложились пули, не наугад.

— Не вставать! — крикнул я Мельникову. — Лежать! Ползти назад, за деревья, медленно!

Мельников не ответил, но и не встал — я видел, как тот вжимается в землю и как Климов рядом с ним закрывает голову руками. Хорошо, что не встали. Плохо, что не ползут.

Я приподнялся ровно настолько, чтобы увидеть поляну.

Двое с винтовками отошли к деревьям и стреляли из-за стволов. Остальные торопливо грузились. Ящики летели в повозку, человек у лошади разбирал упряжь. Ещё немного — и уйдут со всем инструментом.

Просвет за поворотом я проглядел. Издали ельник казался сплошным, а здесь расходился, оставляя голое место у дорожки. Мельников и Климов лежали на нём. Я привёл их сюда.

Насонов ждал за моим плечом, дальше были Шилов и Артамонов. Продолжу движение — положу туда и их. Я отступил от ствола, освобождая Насонову место рядом.

— Стоп, — сказал я. — Все стоп. Насонов, ко мне.

* * *

Насонов подполз и лёг вплотную ко мне, чтобы слышать сквозь выстрелы.

— Двое на голом, — сказал я. — Их надо оттуда вытащить, пока не встали. Ты сможешь?

— Смогу. Если с поляны на минуту перестанут смотреть на это место.

— Перестанут. — Я обернулся к дорожке, туда, где за поворотом лежала кромка со стрелками, и крикнул — не сержанту, а так, чтобы дошло: — Стрелки! Огонь по кромке поляны, по левому краю, по деревьям! Не по повозке — по деревьям! Длинно!

Ответили винтовки. Стрельба на поляне на миг смолкла, потом возобновилась — теперь по кромке, где лежал сержант со своими.

Насонов пополз вдоль стволов. Добравшись до Мельникова, потянул его за ремень, показал назад. Климов сдвинулся следом. Я ждал, пока оба скроются за деревьями.

— Все за деревьями? — крикнул я.

— Все, — отозвался Насонов.

Теперь — повозка.

Я побежал назад, к кромке, пригнувшись, и упал рядом с сержантом. Тот стрелял — спокойно, прицельно, по деревьям, как было сказано, — и, увидев меня, перестал.

— Повозка уходит, — сказал я. — Мне не нужны они. Мне нужна повозка. Ты видишь лошадь?

— Вижу.

— Держите огнём, не дайте погрузиться. Повозку бросают — пусть уходят.

Сержант посмотрел на поляну — долго, целую секунду.

— Далеко, — сказал он. — Пятьсот. Попасть — не обещаю. Не дать грузить — да.

— Не давай.

Сержант сказал что-то своим — коротко, — и семь винтовок перенесли огонь. Я смотрел на поляну. Видел, как один из тех, что кидали ящики, вдруг присел, будто ему ударили под колени, и отскочил от повозки за колесо; как второй бросил ящик — тот упал и раскрылся — и тоже отскочил; как тот, что при лошади, оглянулся на своих, на кромку леса, где прикрытие уже не стреляло, а перебегало, — и как он сделал то, чего я не ожидал: не стал грузить, не стал прятаться, а быстрыми движениями что-то дёрнул у упряжи, — и лошадь вышла из оглобель. Он вскочил на неё — без седла, как садятся люди, умеющие это, — и погнал через поляну, к дальнему краю, туда, где, по словам Насонова, была их тропа. Двое от повозки побежали за ним. Двое из прикрытия — за ними, от дерева к дереву, не стреляя больше.

Один из них не добежал: у самой кромки он вдруг сел, потом лёг. Стрелки с этой стороны попали или просто споткнулся — отсюда было не разобрать. Остальные ушли в лес.

Поляна опустела. На ней стояла повозка без лошади, с задранными оглоблями, и вокруг неё лежало то, что не успели погрузить.

— Всё, — сказал сержант.

— Всё, — сказал я. — Стрелки — на месте, кромку держать, на поляну не выходить, пока мои не скажут. Насонов, Шилов, Артамонов — на поляну, ко мне. Мельников, Климов — здесь, за деревьями, лежать, дышать.

К поляне продвигались вдоль обочины, останавливаясь у стволов. Я всё ждал выстрела из-за повозки. Но вокруг неё никого не было. Насонов показал на тропу у дальнего края — туда ушла лошадь.

— Туда не идём. Здесь смотрите.

— Товарищ младший лейтенант, — сказал Насонов, — вон тот, у кромки. Живой, кажется.

Я посмотрел. Человек у кромки лежал на боку и не двигался, и потом двинулся — подтянул ногу.

— Сержант, следите за ним. Дёрнется к оружию — предупредите. Мы к повозке.

* * *

Повозка была не такая, как наши, — выше, уже, с бортами из тонких досок и брезентовым верхом на дугах, — и, когда мы подошли, Шилов первым делом обошёл её кругом, не трогая, а глядя, и только потом сказал:

— Инженерная. Точно. Смотрите, что лежит.

Лежало много. У колеса, прислонённые, — двуручная пила в кожухе, длинная, с крупным зубом; два топора, широких, с короткими топорищами, не наши по форме; лом. Рядом на земле, в грязи, — свёрнутая в бухту верёвка, толстая, пеньковая, метров тридцать, если развернуть. Ящик с чем-то — Шилов открыл: продукты, консервы в банках, хлеб в бумаге, ещё что-то в пачках. И то самое низкое, тяжёлое, что я видел издали у колеса, — и теперь увидел вблизи: домкрат. Винтовой, тяжёлый, с длинной ручкой, на литой станине, — такой, каким поднимают не легковую машину, а что-то посерьёзнее.

— Механ обрадуется, — сказал Шилов вполголоса. Я посмотрел на него. Он спохватился: — Зуев. Домкрат ему нужен.

— А это? — спросил Артамонов.

Артамонов стоял над двумя длинными ящиками, оставленными на земле за повозкой. Один был закрыт, у второго откинулась крышка. Я подошёл ближе. В открытом ящике лежали тёмные металлические предметы, каждый в своём гнезде. Назначение я угадал. Устройства не знал.

— Не трогай, — сказал Шилов.

— Я не трогаю. Я спрашиваю. — Артамонов не отходил от ящика. — Там, может, железо хорошее. Или что полезное. Смотри, как уложено, — так уложено то, что берегут.

— Иван, отойди. Это взрывное. Я с таким не работал, трогать не буду. И тебе не дам.

— Я бы аккуратно.

— Оставь. Насонов, вам знакомое?

— Не знаю, — сказал Насонов. — Не видел таких.

— Значит, оставляем. — Шилов указал на инструмент у колеса. — Вон лом бери. И домкрат помоги унести.

Артамонов ещё раз посмотрел на открытый ящик и отошёл.

— Лом возьму, — сказал он наконец. — Лом — это понятно.

Шилов проверил верёвку, свернул и перекинул через плечо.

Забрали инструмент и продукты; ящик с едой обернули оторванным куском брезента. Артамонов нёс домкрат, поглядывая под ноги. За повозкой остались два длинных ящика. Оглобли торчали вверх: везти её было некому.

— Уходим, — сказал я. — Стрелки — последними, с кромки, по одному. На дорогу — и к своим повозкам, сержант, спасибо. Мои — к куче. Мельников, Климов — целы?

— Целы, — сказал Мельников. Он был бледный, и на щеке у него была грязь, и он не вытирал её. — Товарищ младший лейтенант. Это я так лёг. Не надо было там.

— Я вас туда повёл, Мельников. Думал, ельник сплошной. — Я стряхнул с него веточку. — Цел? Иди к своим.

На обратном пути я всё прислушивался, не идут ли следом. За поворотом послышался голос Бабкина. Стрелков сержант собрал у дороги и повёл догонять обоз.

Мельников сел у колеса полуторки. Климов принёс ему воды.

Я вышел на дорогу. Бабкин стоял у настила, направляя очередного ездового. Заметил нас, задержал взгляд на пиле в руках Насонова. Рука потянулась к ней, но с досок хрустнуло, и старшина снова повернулся к повозке: «Правее».

Глава 7. «Проход для полуторки»

Домкрат встал на бревно.

Не на землю — на землю его ставить было нельзя, он ушёл бы в неё вместе с кухней, — а на обрезок бревна, который Артамонов положил под ось плашмя, и на обрезок, чтобы не съезжал, ещё доску, и на доску уже станину. Зуев проверил, как стоит: ногой, потом рукой, потом посмотрел снизу, лёжа щекой в грязи, — стоит. Тогда он взялся за ручку.

Я остановился поодаль. Зуев уже примерился к ручке домкрата, у колеса лежали подкладки Артамонова. Хотелось заглянуть под ось, но за спиной позвали с дороги: там снова собиралась очередь.

Ручка пошла. Медленно, с тем скрипом, с каким идёт тяжёлое железо по тяжёлой резьбе, — и кухня, вросшая в грунт по ступицу, дрогнула. Не поднялась — дрогнула, будто удивилась. Зуев остановился, посмотрел, как ведёт себя бревно под станиной: не уходит. Пошёл дальше. Ось поднималась — на палец, на два, на ладонь, — и вместе с ней из грунта выходило колесо: чёрное, в глине, с налипшей травой, и из ямы под ним с чмоканьем выступала вода.

— Стой, — сказал Нестеренко.

Зуев остановился.

— Хватит. Дальше не надо, она с бревна пойдёт. Подкладывай.

Артамонов подсовывал под колесо доски. Всё приготовил заранее, пока Зуев поднимал ось. Последней легла стёсанная половина бревна.

— Опускай.

Зуев опустил. Колесо легло на бревно — выше, чем стояло, на две ладони, — и кухня, наклонившись на другую сторону, замерла так.

— Теперь вторую, — сказал Нестеренко.

Со вторым колесом провозились ещё полчаса. Теперь кухня опиралась на брёвна, выведенные поверх раскисшей колеи. Нестеренко примерил, в какую сторону тянуть.

— Верёвку, — сказал Зуев.

Калмыков принёс верёвку. Вместе с Нестеренко закрепили её за передок, проверили крепление. Калмыков выпрямился.

— Серую?

— Серую, — сказал Нестеренко. — Она спокойнее. Гнедая рванёт — и все в яму.

— Она не рванёт.

— Не рванёт, а может. Серую.

Калмыков привёл серую. Я расставил свободных людей по сторонам, подальше от колёс. Нестеренко ещё раз обошёл кухню.

— Попробуем. На брёвнах ей легче будет. Только дружно, когда скажу.

Серая налегла, верёвка вытянулась. Кухня качнулась. По команде Нестеренко навалились люди, и брёвна поползли по грязи. Лошадь переступила ещё раз. Кто-то крякнул, выругался, но тягу не отпустил.

Бабкин от настила крикнул: «Не под неё, сбоку!» — хотя все и так были сбоку.

Три длины. Четыре. Кухня сошла с колеи, брёвна под ней упёрлись в корни, и она встала — криво, задрав один борт, в ельнике, у самой дороги, — но не на дороге.

— Всё, — сказал Нестеренко. — Дальше — нет. Дальше её не надо.

— Дальше её и не надо, — сказал Зуев.

Зуев задержался возле кухни. Котёл цел, труба на месте, дверца топки прикрыта. Сейчас попросит дать ему ещё немного времени. Я ждал, готовясь отказать. Но он молча снял домкрат с бревна, вытер станину и понёс к сломанной повозке.

Сломанную повозку сперва разгружали. Помогали и свои, и ездовые из очереди. Мешки складывали под елями; один с овсом Панфилов отложил для лошадей. Когда кузов опустел, Зуев приподнял его сломанный конец. Артамонов подвёл бревно, и повозку стянули в сторону той же серой, с помощью людей. Она легла рядом с кухней.

В колее остались ямы от колёс. Я прошёл до дальнего края затора: больше поперёк дороги ничего не лежало.

— Старшина, — позвал я.

Бабкин уже шёл. Он посмотрел на ямы — так же, как утром на воду с травой сверху, — и сказал:

— Вот эти две — засыпать. Больше ничего. Колея разбитая — по ней проедут, лошадь пройдёт, машина пройдёт, если не гнать. А в ямы колесо уйдёт по ось, и тогда всё сначала. Ермаков, Синицын — брёвна из кучи, хворост, доски — вот сюда. Только сюда. Остальное не трогать, время.

Они засыпали ямы — брёвнами, поперёк, хворостом, досками сверху, — за двадцать минут, и Бабкин прошёл по этому месту сам, туда и обратно, и потоптался, и сказал: «Пойдёт».

Я махнул Зуеву: готовь машину.

* * *

Зуев ждал у кабины, когда Бабкин подошёл и указал на повозки.

— Калмыков первым, Нестеренко сразу за ним. Обе повозки пройдут — я тебе махну.

— Не так, — сказал Калмыков.

Бабкин обернулся к нему. Темнело; лес по обе стороны дороги уже сливался в одну стену, и на колее, засыпанной хворостом, лежала последняя серая полоса света с неба. Зуев стоял у машины и слушал.

— Гнедую не надо первой. Она весь день на эту кухню косится. Войдёт на хворост, услышит треск, увидит железяку сбоку — и встанет. Или рванёт. Если встанет, серая с повозкой уже сзади будет, в узком месте. Мне тогда ни вперёд её не вывести, ни назад.

— Не рванёт, — сказал Бабкин. — Ты её удержишь.

— Удержу. Только зачем их обеих там ставить? Серая кухню тащила, потом повозку, устала. Ей бы на ровное выбраться. Пусти Нестеренко первым, пусть выведет её и отойдёт. Потом я с гнедой. Если встанет — сзади хоть никто подпирать не будет. Я с ней повожусь, а ты машину придержишь.

Бабкин посмотрел на гнедую. Та переступала у обочины, поворачиваясь к тёмной кухне.

— Серую первой, — сказал Бабкин. — Нестеренко ведёт. Ты с гнедой ждёшь, пока серая сойдёт и отойдёт на двадцать шагов. Потом ты. Потом машина. Так?

— Так.

— Тогда так.

Серая прошла медленно, останавливаясь понюхать хворост. Нестеренко подождал и повёл дальше. Когда его повозка скрылась в темноте, Калмыков тронул гнедую. Та встала напротив кухни, уперев передние ноги. Калмыков не тянул повод; положил ладонь ей на морду и негромко заговорил. Потом сделал шаг. Она шагнула за ним.

— Теперь ты, — сказал Бабкин Зуеву.

Артамонов завёл машину ручкой. Зуев дождался, пока мотор перестанет чихать, включил первую и повёл по колее. Под колёсами хрустело. На засыпанной яме кабина клюнула носом, выправилась. Зуев подался вперёд, глядя через стекло. Ещё толчок — прошли задние.

Он не остановился сразу — проехал ещё десять метров, туда, где колея была просто колеёй, и там встал, и заглушил, и вылез, и пошёл назад, к хворосту, посмотреть, что с ним сделали его колёса. Хворост был примят, брёвна под ним чуть разошлись, но лежали. Бабкин стоял рядом и смотрел на то же.

— Прошла, — сказал Бабкин.

— Прошла, — сказал Зуев.

Калмыков вернулся от гнедой и встал рядом. Посмотрел на машину, теперь уже за затором.

— Гляди-ка. Поехала.

— Поехала, — согласился Зуев.

— Тарахтелка твоя. Я думал — не поедет. Утром, как ты в неё полез, я думал: ну, полез, значит, час стоять. А она — вон.

— Она не моя. Она Котова.

— Ну, Котова. Котов её теперь не скоро увидит. — Калмыков помолчал. — Слушай, шофёр. Я тебе вот что скажу. Выйдем — научи меня её водить.

Зуев повернулся к нему. В темноте лица было почти не видно — только силуэт, широкий, с пилоткой набок, и белки глаз.

— Зачем тебе?

— А затем. Я с лошадью с восьми лет. Я про лошадь всё знаю. А про это — ничего. Она едет, а я не понимаю, почему. Мне это, — Калмыков поискал слово, — обидно. Понимаешь? Вот эта штука едет, а я стою и не понимаю. Я хочу понимать. Выйдем — сядешь рядом, покажешь, где что. Один круг. Мне много не надо.

Зуев глянул на него. Калмыков ждал ответа. Он уже прикидывал этот круг и хотел, чтобы шофёр пообещал всерьёз.

— Научу. Первый спокойный круг — твой. Только дай сначала выбраться.

— Договорились, — сказал Калмыков и, кажется, улыбнулся — в темноте было не видно, но по голосу — да. — Первый. Я запомню.

— Запоминай.

Калмыков ушёл к гнедой. Зуев вернулся поправить брезент на ящиках: край сполз при переезде через яму.

* * *

К нам вышли раненые Левиной. В темноте я сперва услышал шаги и голоса.

— Под ноги смотри, — просил кто-то у колеи. Затем Левина, громче: — Стой. Здесь не сворачивать, прямо.

Потом из темноты на колею вышли: человек с рукой на перевязи, ведущий другого, с забинтованной головой; за ними ещё двое, держась друг за друга; ещё, ещё — десяток ходячих, тех, кто мог идти сам или почти сам, и с ними двое санитаров с пустыми носилками на плечах, на случай если кто-то не сможет; и между ними, идя то впереди, то сбоку, то останавливаясь, чтобы сказать кому-то что-то, — Левина.

Она увидела машину, остановилась у борта.

— На ходу?

— На ходу, — сказал Зуев.

— Прошла здесь?

— Прошла. Там засыпано, старшина делал. Ваши повозки пройдут, только не гнать.

— Мои сегодня пешком. Этих провожу на площадку у реки, потом обратно. — Она погладила ладонью борт, стряхнув капли. — Зуев, мне ещё машина понадобится.

— Когда?

— Когда переход будет готов. В укрытии те, кого сейчас на себе не унесём. Котов тоже там. Нужен рейс до переправы.

Зуев посмотрел на меня. Я подошёл ближе.

— Если бензина хватит, — сказал Зуев. — Я ещё на мосту нужен, не знаю, сколько там ездить придётся.

— Мне сейчас ответ не нужен. Я должна знать, где вас искать.

— У перехода. Пришлёте человека — посмотрим, на что хватит. Если командир отпустит, приеду.

Левина посмотрела на него, потом на меня.

— Командир — это вы?

— Я. Когда будет нужен рейс, присылайте ко мне. Машину получите, если дорога открыта и есть чем заправить. Если не выйдет — сразу сообщу с вашим человеком.

— Хорошо. Я пришлю. Скажет: от Левиной, за машиной.

— Поймём.

Она уже поворачивалась идти — за своими, за носилками, ушедшими вперёд, — и остановилась, и сказала Зуеву — коротко, так, как утром говорила «ваша»:

— Котов вас вспоминал. Спрашивал, поехала ли. Скажу, что поехала.

— Скажите, — сказал Зуев.

Я пометил на карте укрытие. Шли к своему переходу, а теперь придётся искать бензин на обратный рейс. Левина догнала раненых; тот, с перевязанной головой, держался за плечо товарища. Отказать ей сейчас я бы не смог.

* * *

Рябинин пришёл с темнотой — со своей группой, с повозками, с людьми, — и встал у хвороста, и посмотрел на него, и на ямы, и на кухню в ельнике, и на то, как стоит машина, и сказал:

— Открыто.

— Открыто, товарищ майор. Для повозок и для машины. Не для всего.

— Для всего мне не надо. — Рябинин посмотрел на меня в темноте; лица было не видно, только голос. — Минаев доложил про ответвление. Про повозку и про то, что вы за ними не пошли.

— Не пошёл.

— Правильно. — Майор помолчал. — Теперь так. Ваши идут к переходу. Сейчас, ночью, по этой дороге, дальше — там будет развилка, там налево. Я иду следом, с группой, буду к утру или раньше. Вы там — первые. Смотрите, что есть, и что нужно, и не начинайте того, что не сможете кончить до моего прихода. Ясно?

— Ясно.

— Проводника вам нашёл. — Из-за спины майора вышел бородатый человек в ватнике, с мешком за плечом. — Из местных, вышел с обозом. Знает переход и дорогу от него к лесозаводу. Дальше вам туда.

— Понял, — сказал я и посмотрел на человека в ватнике, и тот посмотрел на меня, и кивнул — не по-военному, а так, как кивают, встречая на дороге.

— Идите, — сказал Рябинин.

Мы пошли — шестнадцать, две повозки, машина с ящиками на первой передаче, и человек в ватнике впереди, рядом с Бабкиным, — по колее, засыпанной хворостом, мимо кухни в ельнике, в темноту, туда, где за развилкой была река, которой никто из нас ещё не видел.

Глава 8. «Берег до рассвета»

Из темноты донёсся скрип колёс, кашель, лошадиное фырканье. У реки ждали люди. Я ещё не видел воды, но уже чувствовал тянущий от неё холод.

Человек в ватнике остановился и показал рукой вперёд и вниз.

— Вот. Барак — вон, слева, где темнее. Дальше гать. Дальше — он.

«Он» — это был переход. Я пошёл вперёд, и Бабкин пошёл со мной, и остальные остались на дороге с повозками и машиной, потому что я так велел: сначала посмотреть, потом вести.

Барак оказался длинным низким строением из потемневших брёвен, с провалившейся посередине крышей и без дверей — то ли лесорубы когда-то жили, то ли сплавщики, — и вокруг него, под елями, стояли люди и повозки: не колонна, а то, что остаётся от колонны, когда она упирается в реку и ждёт. Кто-то развёл огонь под навесом у стены, и в этом свете были видны лица — серые, усталые, ничьи. Никто не спросил, кто мы. Никто не спросил бы, если бы мы прошли насквозь.

За бараком дорога опускалась к реке, и там начиналась гать — старая, из брёвен, уложенных поперёк, полузатонувших, скользких, с провалами, где брёвна разошлись или ушли в торф, — шагов на двести, через низину, поросшую осокой и чёрной ольхой. По гати можно было идти. Идти — не ехать: я шёл по ней и чувствовал, как под сапогом брёвна подаются и как между ними выступает вода.

А в конце гати был переход.

Он был старый и деревянный, и на него действительно было страшно смотреть — Рябинин не преувеличил. Низкий, длинный, на четырёх опорах, сложенных из брёвен, стоящих в воде, — я не видел в темноте, на чём они стоят, на сваях или на ряжах, и не стал гадать, — с настилом из брёвен, лежавших вдоль, и с перилами с одной стороны, там, где они уцелели. Второй пролёт, считая с этого берега, просел: настил на нём шёл вниз, к воде, и опять вверх, и в самом низком месте, кажется, касался её. Перила там кончались. Вода под переходом была чёрная, быстрая, шире того ручья раз в пять, и, судя по тому, как она шла у опор — с бурунами, с воронками, — не мелкая.

— Переход, — сказал Бабкин.

Старшина присел у схода, посветил под ближайшее бревно.

Мы прошли по нему до конца — медленно, держась за уцелевшие перила, там, где были, и за воздух, где не были.

В просевшем пролёте настил под ногами ходил, и вода между брёвнами была рядом, и Бабкин один раз остановился, присел, потрогал бревно, на которое ступил, и сказал: «Гнилое. Не это — под ним».

На восточном берегу поднялись на песчаную площадку с редким сосняком. В лес уходила широкая колея, наезженная лесовозами.

— Лесозавод — там, — сказал человек в ватнике, который пришёл за нами, хотя его не звали. — Километров пять. Может, шесть. Гутовский. Дорога прямая, лесовозная.

— Что там сейчас?

— Не знаю. Утром были немцы. Что сейчас — не знаю. Я оттуда шёл, я обошёл.

Я посмотрел вдоль дороги. Если противник придёт от лесозавода, встречать его здесь почти негде: редкие сосны, открытый сход с моста. Обернулся на западный берег. У барака двигался огонёк, слышались голоса ожидающих.

— Обратно, — сказал я. — Старшина, смотри настил, пока идём. Считай, сколько брёвен менять. Я считаю опоры.

* * *

Я отправил Минаева к майору, как только добрались. Вернулся он через час и принялся докладывать, тщательно выговаривая каждое слово. В этот раз никто не торопил его.

Минаев говорил медленно. Один раз остановился, начал загибать пальцы и, вспомнив следующий пункт, продолжил.

— Группа у барака. Майор разбирается с колоннами: от трёх частей хвосты, все хотят первыми. Нам переход и подходы — гать, площадка за мостом. Лесозаводская дорога у пехоты. Майор просил вас туда людей не посылать, они уже выдвигают своих.

— У барака, значит. Хорошо. Что ещё?

— Как назначат срок, придёт сам. И велел передать… — Минаев опустил руку. — Что вы всё равно спросите про разведку к лесозаводу, но посылать не надо.

Я смотрел на мальчишку, и мальчишка смотрел на меня, честно и с некоторым испугом, и ждал.

Я собирался спросить именно о разведке. Отправить двоих по дороге, чтобы заранее предупредили. Выходит, молодой Воронцов тоже пытался проверять всё сам. В этом мы совпадали, и майор уже знал, чего от меня ждать.

— Скажи майору, — сказал я, — что я не спросил.

— Так точно, — сказал Минаев с явным облегчением.

— Ещё передай: пеших пропускаем по одному. Для повозок меняем повреждённое, постараемся к утру. Машину пока нельзя, опоры проверим при свете.

Минаев повторил, не заглядывая на пальцы:

— Пешие идут, повозки пока ждут, машину проверите днём. Всё?

— Всё. Ты хорошо передал. Иди.

Минаев ушёл. Я подождал, пока он минует провал на гати, и отвернулся.

Повернулся к реке.

На мосту били топором. Ермаков поднял голову, увидев меня, и слез с настила на берег.

* * *

— Пешему — да, — сказал Ермаков. — Хоть сейчас. По одному, с перилами, где есть. Где нет — я к утру жердь протяну, чтоб было за что держаться. Пеший переход выдержит и так. Он и держит: люди ж идут.

Люди действительно шли. Пока я ходил на тот берег и обратно и пока ждал Минаева, по переходу прошло десятка два — с той стороны, где барак, на ту, где площадка, — по одному, держась за перила, боком, не глядя вниз. Никто их не пускал и не останавливал. Они просто шли, потому что переход был.

— Повозку пока нельзя. Во втором пролёте треснуло под настилом, надо подпереть. Потом менять гнилое. Если материал годный найдём, к утру успеем. А пускать всё равно шагом, по одной.

— А вторая опора? — спросил я. — Она стоит криво. Я видел.

— Давно просела. На повозку проверим после ремонта. С машиной сложнее, не могу пока сказать.

— Что значит «не знаю»?

— Ночь, товарищ младший лейтенант. Не видно, на чём стоит. Бревно я рукой прощупаю, а под водой сейчас не разберусь.

Я посмотрел вниз. В свете фонаря вода вспыхивала у опоры и снова чернела.

— До света машину не пускаем. Бабкин, ремонт за тобой. Ермаков, Синицын, Артамонов, Мельников с тобой. Выберите годный лес из того, что лежит на берегу. Не хватит — проводник покажет, где рубить.

— Есть.

— На гати ещё четверо с сержантом, — сказал Бабкин. — От другого батальона. Латают, мы с ними договорились: они гать, мы мост. Под конец вместе проверим.

— Пусть сержант потом подойдёт. Надо знать, когда они кончат.

— Позову.

Бабкин забрал фонарь и вернулся к Ермакову.

Машину Зуев поставил на площадке у гати, там, где твёрдое кончалось и начиналась низина, — носом к дороге, кузовом к реке, — и заглушил, и вылез, и сказал мне, не дожидаясь вопроса:

— Дальше — не поеду. Гать её не удержит, я по ней ногами прошёл, она под ногами ходит. Переход — тем более. Пусть стоит здесь. Здесь она хоть развернётся.

— Ермаков говорит — днём посмотрит.

— Пусть сначала скажет, как опора себя ведёт. Там её не вытащишь, если ляжет.

— До проверки стоишь здесь.

* * *

Громов ставил линию.

Это было недалеко — от барака, где встал Рябинин, до площадки у гати, где стоял я, — шагов четыреста, может, пятьсот, — и Терентьев тянул провод с катушки не спеша, по земле, вдоль дороги, чуть в стороне, там, где его не затопчут и не порвут колесом, и в двух местах закинул на ветки, чтобы через дорогу шло поверху. Громов шёл за ним и смотрел, как тот кладёт. Не поправлял. Один раз спросил что-то — я не расслышал, что, — и Терентьев ответил, показывая рукой на дорогу, и Громов кивнул.

Аппараты они поставили так: один — у барака, там, где майор устроил свой пост, под навесом, — и при нём остался Терентьев; второй — здесь, у гати, на ящике под елью, — и при нём Громов. Два деревянных ящика, два конца одного провода. Всё.

— Майор на связи. На тот берег пока посыльным, Минаевом. Ещё одной линии не вытянем, и аппарата нет.

— Понял.

— Шилов просил кусок провода. Я не дал. — Громов посмотрел в сторону опор. — У него своё имущество, а у меня после этой линии запас едва на починку. Не хватит потом.

— Оставляй на связь.

— Оставлю.

Громов опять приложил трубку к левому уху. На том конце Терентьев что-то спросил, и он стал объяснять, пригнув голову к аппарату.

Я оставил Громова у аппарата и пошёл на переход ещё раз — с Шиловым, который вылез из-под опор, весь мокрый по пояс, и сказал: «Пойду с тобой, мне ту сторону тоже надо».

Мы прошли — по просевшему пролёту, где Бабкин с Ермаковым уже загоняли в воду бревно под треснувший лежень, — и вышли на площадку, на песок, и Шилов сразу присел и стал смотреть на землю.

— Смотри, — сказал он.

У схода с моста на сыром песке отпечатались широкие подошвы с гвоздями. Рядом на нижнем бревне белела свежая затёска: кто-то снял кору и попробовал древесину.

— Смотрели, — сказал Шилов. — Сегодня. Может, вчера, но скорее сегодня: затёска светлая, не потемнела.

— Кто?

— Похоже, немцы. Но по сапогам не поручусь. Вот затёска хуже: переход смотрел человек, который в нём разбирается.

— Понимаю.

Я вгляделся в лесозаводскую дорогу. След уходил на неё и терялся среди множества других. За спиной стучали молотки.

— Ничего не трогай, — сказал я. — Пусть лежат. Я скажу майору. Больше — никому пока.

— Никому.

На обратном пути пришлось остановиться: Бабкин с Ермаковым подводили бревно, остальные ждали, придерживая настил. Я прижался к перилам, пропуская человека с топором.

Я пошёл дальше. Бабкин у лежня поднял голову.

— Держит, — сказал он. — Бревно встало. Теперь настил.

— Настил, — сказал я и снял шинель, потому что дальше надо было работать, а не смотреть.

Ночь только начиналась.

Глава 9. «Срок и подпись»

Я ждал Рябинина у аппарата. Он пришёл за полночь, постоял у гати, пропуская пеших. За его спиной двигался фонарь: во втором пролёте меняли настил.

— Насонов здесь? Климов?

— Здесь, товарищ майор.

— Позовите. Срок назначен.

Насонов подошёл от гати. Климов открыл тетрадь, устроил её на крышке аппарата.

— Основное движение в ночь на четырнадцатое. Через нас часть обоза и раненые, списки передам. К четырём утра должны закончить. Назначенные прошли — выводите своих, уничтожаете переход. Держать дольше четырёх без нового приказа нельзя. Угроза захвата раньше — немедленно докладывайте.

— Понятно, товарищ майор. Разрешите вопрос.

— Спрашивайте.

— Если в три пятьдесят по гати будет идти повозка с ранеными — из назначенных — и за ней ещё две, — что я делаю в четыре?

Рябинин кивнул на аппарат.

— Докладываете, сколько осталось и сколько времени нужно. Мне надо согласовать с прикрытием. Самостоятельно продлевать срок не разрешаю.

— А если провода не будет и Минаев не дойдёт?

— Тогда решите на месте. Только докладывайте, как появится возможность. И запомните, почему четыре. По нынешнему приказу к этому часу снимается прикрытие на подступах. Дольше вас там защищать некому. Дадите противнику целый мост — он догонит колонну на той дороге. Чтобы ждать после четырёх, нужен новый порядок отхода и те, кто останется его держать.

Я посмотрел на тёмный берег за водой. Дорога от перехода была одна.

— До четырёх утра четырнадцатого. Задержки докладываю вам. После прохода назначенных — вывести людей, уничтожить. Изменение срока вашим приказом.

— Так. Климов, запиши: час, кто отдал, кто получил, при ком. Без лишнего.

Климов записал. Рябинин проверил время в тетради и поставил подпись.

— Теперь распределяйтесь, — сказал Рябинин. — Я вернусь к бараку. Провод у вас есть. Пользуйтесь им, когда есть что сказать, и не пользуйтесь, когда нечего: у Громова питание не бесконечное.

* * *

Распределялись тут же, у аппарата, при фонаре, который Климов прикрыл полой шинели, чтобы не светил дальше тетради.

— Насонов, наблюдение за подходами к гати и стык с пехотой. При тебе Мельников и Минаев, пока свободен. Бабкин, ремонт моста, Ермаков и люди остаются с тобой. Шилов готовит уничтожение перехода, Насонов помогает, когда сможет. Громов, все сообщения майору через тебя, отмечай, что передано. Зуев — машина, Калмыков и Нестеренко — повозки. Панфилов, имущество держи у них. Климов, записал?

— Пишу, — сказал Климов. — Кто кому докладывает?

Я наклонился к листу.

— Бабкин и Насонов докладывают мне. По ремонту — к старшине, по охране — к сержанту. Шилов и Громов со мной напрямую.

— Так и пишу.

Я дождался, пока Климов допишет, и проверил список.

Панфилов ждал своей очереди отдельно и, дождавшись, подошёл не ко мне, а к Шилову, и я слышал их — вполголоса, у самого перехода:

— Что ставить готовым? Майору завтра сводку отдам.

— Основное готово, управление проверили. Запасное отдельно. И на западном узле оставлен резерв, его с расходом на мост не складывай. За это я отвечаю.

— Резерв отдельно. У кого остаётся?

— У меня. Насонов знает где.

— Записал.

Шилов задержал Панфилова, поправил одну строку. Я уже смотрел на тёмное бревно, подведённое под настил.

* * *

А потом я пошёл проверять лежень.

Бабкин доложил, что лежень держит. Ермаков подтвердил. До утра было далеко, можно спуститься и самому потрогать. Я осторожно сошёл по брёвнам опоры к воде, присел. Дерево сидело крепко. Над головой стучал молоток, остальное заглушала река.

Провёл ладонью по стыку, подался ниже, разглядывая подпорку. Минуты три я провозился там, прежде чем сверху долетел голос Насонова:

— Стой! Стой, назад! Кто пустил?

Я выбрался наверх так быстро, как мог, ободрав ладонь о бревно, — и увидел. На гати, у самого схода на переход, стояла повозка — чужая, обозная, гружёная, с двумя людьми при ней, — и лошадь уже ступила передними ногами на первое бревно настила, а Насонов стоял перед ней, держа её под уздцы обеими руками, упираясь ногами, и ездовой что-то кричал ему, а Насонов не отвечал, только держал. За повозкой, на гати, стояла ещё одна, и за ней — люди.

— Кто пустил? — повторил Насонов, теперь уже мне.

— Никто не пускал, — сказал ездовой. — Нам сказали — переход работает, идите. Мы и пошли.

— Кто сказал?

— Там, у барака. Кто-то сказал.

Во втором пролёте вынимали следующее бревно. Я увидел дыру в настиле — как раз по ходу колёс. Рука Ермакова застыла на топорище.

— Назад, — приказал я. — Медленно. Не разворачивать — назад, по гати, до площадки, там ждать. Переход не работает для повозок. Кто сказал иначе — сказал неправду. Пешие — проходят, по одному. Повозки — ждут, пока я скажу.

— Долго ждать? — спросил ездовой.

— К утру.

Ездовой выругался — негромко, не мне, — и стал отводить лошадь назад, и Насонов помогал ему, всё ещё держа под уздцы, и лошадь пятилась, скользя копытами по брёвнам гати, и вторая повозка пятилась за ней, и люди за ними.

Только когда они отошли, я заметил, что Рябинин стоит рядом.

Выходит, майор задержался у аппарата, пока я спускался под мост. Теперь смотрел, как отводят лошадь. Когда копыта перестали скользить по брёвнам, повернулся ко мне.

— Где вы были?

— Под настилом, товарищ майор. Смотрел лежень.

— Старшина ведь доложил, что держит. Кого вы оставили у въезда, пока сами под настилом?

— Никого, товарищ майор.

— Вот с этого и начните. Насонов у барака нужен, на стыке. Бабкин с Ермаковым настилом заняты. А у начала гати человек должен стоять постоянно, пока сюда люди идут.

Майор ушёл к бараку. Я смотрел ему в спину. Ладонь была ободрана, на рукаве темнела кровь. Захотелось снять шинель, разглядеть ссадину, заняться хоть чем-нибудь.

По гати возвращался Насонов. Он остановил повозку, пока я убеждался, что Бабкин умеет ставить брёвна. Ремонтникам я назвал их работу, охране — её участок, Климова заставил всё записать. Человека у въезда не поставил. Ездовой дошёл до самого настила, прежде чем его встретили. Я посмотрел на Насонова и подозвал остальных.

* * *

Я собрал людей — не всех, тех, кого нужно: Бабкина, Насонова, Ермакова, Панфилова, Климова, — у аппарата, при том же фонаре, и сказал, глядя не на них, а на переход:

— Я оставил въезд без поста и сам ушёл под настил. Насонов, спасибо, что успел остановить. Теперь поставим человека постоянно и договоримся, кто даёт разрешение пускать.

Я повернулся к Бабкину.

— Бабкин останавливает любой груз, если считает переход неготовым. Сначала остановить, потом докладывать. Даже если я уже велел пускать. Пока со старшиной не разобрались — повозка стоит.

— Слышали, — сказал Насонов.

Бабкин кивнул.

— Насонов, отойдёшь — оставь человека у входа на гать. Пусть без Бабкина никого не пускает. Ермаков, о готовности ему. Климов, допиши это к приказу.

— Записал.

— Я остаюсь у аппарата. Если уйду, сначала передам Насонову.

Насонов подозвал Мельникова, показал место у гати.

— До трёх ремонтирует первая очередь, — сказал я. — Бабкин, Ермаков, Синицын, Артамонов. Мельников пока на гати. Насонов, Шилов, Калмыков, Нестеренко — спать. В три смена. Громов с Минаевым по очереди, Терентьева подменят у майора. Зуеву отоспаться до рассвета, завтра ездить. Панфилов с Климовым сменяются у имущества. Меня Насонов подменит с трёх до пяти.

— А переход? — спросил Ермаков. — Настил до утра не кончим, если с трёх только половина.

— Закончите позже. Днём ещё работать, а ночью колонны пойдут. Мне нужны люди, которые стоят на ногах.

Ермаков подумал.

— Успеем к полудню, — сказал Ермаков.

— Тогда сменами.

Люди разошлись. Бабкин вернулся к настилу. Мельников встал у входа на гать, Насонов объяснил, кого пускать, и пошёл спать. Минаев лёг рядом с аппаратом; Громов подвинул под него край брезента.

Я остался у аппарата.

На втором пролёте двигался фонарь. Я не видел отсюда, как подводят новое бревно, только спины работающих. Хотелось встать, подойти к перилам. Переложил трубку поближе к здоровой руке и остался сидеть.

Когда Мельников крикнул следующей повозке «стой», я поднялся с ящика. Пропустил пеших, отвёл ездового в сторону, объяснил, где ждать. В свете фонаря показалось новое бревно. Его уже уложили.

Глава 10. «Два пути к воде»

Я проснулся от холода. Над рекой белел пар; в сером свете проступал переход. Во втором пролёте почти весь настил был новый, светлый, оставалась одна узкая дыра. Артамонов стоял над ней на коленях. У опоры, по пояс в воде, работал Ермаков; Синицын держал на берегу страховочную верёвку. Бабкин пропускал пеших.

Спал всего два часа, а голова была ясная. Прежде после такой ночи пришлось бы долго приходить в себя. Я посидел, разминая пальцы, затем поднялся. Насонов ждал у аппарата.

— Ермаков опоры посмотрел. Для повозок хватит, когда настил закончат. Машину пускать только пустую, шагом. Гружёную пока не берётся.

— Понял. Что ещё?

— За лугом немцы. Я ходил по боковой колее, что к старому броду. Человек десять-пятнадцать, двигаются по опушке, один с биноклем. Луг им весь виден. Наш переход закрыт лесом, с той стороны его не разглядеть.

— Близко подходил?

— До трёхсот метров дошёл. Ближе нельзя, обнаружат. Сколько их за лесом, не знаю. И точным числом не мучайте, товарищ младший лейтенант.

— Не собирался.

— У меня прежний командир спрашивал «точно?» всё громче. Будто от этого точнее станет.

— Сколько видел, столько и передам, — сказал я.

Я взял трубку. Громов, сидевший на ящике, подвинулся, и я нажал вызывную кнопку — фонический вызов, гудок в трубке, — и через полминуты услышал Терентьева, а потом, ещё через полминуты, — Рябинина.

Я передал наблюдения Насонова, затем доложил о состоянии моста.

— Что предлагаете? — спросил Рябинин. Голос в трубке был ровный, плоский, без низов.

— Показать им то, что они хотят видеть, товарищ майор. Колея через луг выходит к воде там, где старый брод. Если там будет видно, что готовятся, — брёвна, люди, работа, — они пойдут туда. Или не пойдут, но будут смотреть туда, а не искать переход в лесу. На день. Может, на два. Мне нужен день.

— Чем вы это покажете?

— Тем, что есть. Лесоматериал на берегу — его больше, чем нужно на настил, Бабкин ночью считал. Два-три человека на два-три часа. Не больше.

— А переход?

— Переход остаётся. Работа на нём не останавливается. Настил кончат через час-два, раньше, чем я докладывал.

Пауза. Я слышал в трубке дыхание и что-то ещё — далёкий голос, ржание, — пост майора жил своей жизнью.

— Разрешаю. Но проводники должны знать, куда вести своих. Всех предупредите, чтобы туда по ошибке ни одна повозка не попала. И ремонт не останавливать ради этого.

— Понял. Проводникам — в лицо. Настил — не бросать.

— Если на лугу откроют огонь, людей оттуда сразу убирайте. Мне жертвы за эти брёвна не нужны.

— Понял, товарищ майор.

Я положил трубку. Насонов смотрел на меня.

— Разрешил. Будешь смотреть за ними с опушки. Если поверят, заметим по движению.

— Понимаю, — сказал Насонов. — Кого берёте?

— Бабкина и Синицына. Ты — с ними, на прикрытие между лугом и нашей дорогой, чтобы никто с той кромки не прошёл лесом к переходу, пока смотрит на луг. Двое с тобой. Мельников и Минаев.

— Минаев — связной.

— Сегодня — с тобой. Связь у меня по проводу.

* * *

Бабкин выслушал, посмотрел на луг — с опушки, издали, — и сказал:

— Ставить надо как настоящее начало.

— Что для этого нужно?

— Козлы, первые лежни, лес рядом. Следы от повозки. За два-три часа сделаем. Просто навалить брёвен мало, они сразу увидят.

— Делай так.

— Синицына возьму. Артамонов пусть на переходе заканчивает.

— Оставляй.

Нестеренко повёз брёвна по боковой колее. Бабкин с Синицыным пошли к воде. Я смотрел с опушки, как повозка пересекает луг: открытое место, укрыться негде. Потом дождался Насонова, отправил его на пост.

От барака теперь расходились два пути.

Первый — настоящий. От барака дорога уходила в лес, в густой ельник, и по ней, укрытой с обеих сторон, через гать, — к переходу, которого с кромки за лугом не было видно и не могло быть видно: между кромкой и переходом стоял лес, километр леса, без просветов. По этой дороге шли колонны. Шли ночью, шли утром, идут сейчас — вон, ещё одна, с повозкой, входит в ельник за бараком и исчезает.

Второй — ложный. От барака, чуть в стороне, начиналась боковая колея, которая шла не в лес, а вдоль его опушки, через луг, — открытый, серый, с редкими кустами, — и выходила к воде там, где берег был низкий, песчаный, где когда-то был брод, и где Бабкин с Синицыным сейчас, на виду у той кромки, ставили козлы и клали лежни. Эту колею было видно от кромки всю. И повозку на ней. И людей. И то, что они кладут.

Между дорогами оставалось полкилометра ельника. Насонов с двумя бойцами наблюдал за этой полосой: оттуда противник мог зайти к настоящему переходу.

У барака я собрал проводников: троих местных и двоих бойцов Рябинина. Показал, где будут работать на виду у немцев, объяснил, почему туда нельзя заводить колонны.

Человек в ватнике выслушал, кивнул и сказал: «Я и так знаю, я туда сроду не водил, там брод — по грудь, и то летом».

Двое местных обсуждали, откуда удобнее выходить на гать. Я выслушал, уточнил поворот и велел одному остаться у развилки — перехватывать тех, кто пойдёт без проводника.

К середине утра у воды стояли три пары козел с первыми лежнями. Рядом белел штабель брёвен. Повозка Нестеренко разбила колею через луг; на берегу остались свежие затёски. Издали это выглядело началом переправы.

— Похоже? — спросил Бабкин, вернувшись.

— С опушки на мост похоже.

— А немцы поверят?

— Насонов смотрит. Будет движение — сообщит.

Бабкин вытер ладони и пошёл к настоящему переходу. Там уже заканчивали настил.

* * *

К переходу я пошёл вместе с Калмыковым. Он вёл гнедую с повозкой: подбирал у барака оставшийся ящик, инструмент и мешок овса. Заодно посмотрю, как гать выдержит груз после ночного ремонта. С другой стороны повозки шагал Шилов. Он с рассвета возился у опор, теперь молчал, и я пока не расспрашивал его о работе.

Гнедая шла спокойно. Дорога в ельнике была узкая, тёмная, с двумя глубокими колеями, разбитыми за ночь колёсами, копытами, ногами, — и Калмыков смотрел на неё, а не на лошадь.

— Следы, — сказал он.

— Что — следы?

— Следов-то сколько, сержант. Вон колея, вон ещё. Любой сюда от барака свернёт — прямо к мосту выйдет. Луг лугом, а тут всё видно.

— Видно, — согласился Шилов.

— И что?

— И ничего. Так и будет.

Калмыков помолчал, ведя лошадь.

— Я не понимаю, — сказал он. — Ты — сапёр. Ты знаешь, как закрыть дорогу. Я не знаю как, но знаю, что знаешь. Вот эта дорога — она открыта. По ней с барака любой пройдёт — и наш, и не наш. Почему её не закрыть? Оставить только для своих, по слову, а остальным — чтоб не прошли? Ты же можешь.

Шилов перешагнул лужу, подождал, пока Калмыков обведёт её с лошадью.

— Закрою, Степан. А твоя гнедая испугается и сойдёт с колеи. Или ночью чужой обоз полезет, не дождавшись проводника. Тут же каждую повозку издалека не рассмотришь. Пока свои идут, приходится людьми держать. Поэтому Насонов в лесу.

— А если Насонов не удержит?

— Будем отходить. Ты со своей повозкой, я когда последний выйдет. А пока сюда ещё раненых везут.

Калмыков некоторое время молчал, затем сказал:

— Понял. Мне просто обидно было, что видно.

— Мне тоже. Смотри, корень под колесом.

Калмыков придержал гнедую. Колесо мягко перевалило через корень, продавило новую борозду. Я глянул назад: колея тянулась до самого барака. Даже если немцы задержатся у ложного моста, дорога останется у них перед глазами.

Гнедая вошла на гать, и брёвна под ней подались, но держали, — Бабкин с сержантом чужих сапёров кое-что там сделали ночью, — и повозка прошла гать, и подошла к переходу, и у схода стоял Бабкин.

— Стой, — сказал Бабкин.

Калмыков остановил.

Бабкин прошёл по настилу до второго пролёта, потоптался на новых брёвнах, вернулся, посмотрел на повозку, на груз, на лошадь.

— Пускай, — сказал он. — Шагом. По середине.

Калмыков повёл гнедую. Я остался у схода, рядом с Бабкиным. Колёса медленно шли по новому настилу, брёвна не подавались. На том берегу ждал Ермаков, мокрый по пояс. Я поймал себя на том, что смотрю только на вторую опору, мимо которой уже прошла повозка.

Прошла.

На той площадке Калмыков развернул повозку и подождал, пока освободится настил. Бабкин придержал следующую у схода и пропустил гнедую обратно: это была рабочая повозка взвода, её место пока оставалось на берегу ожидания.

— Следующую, — сказал Бабкин. Я отошёл, освобождая место ездовому.

* * *

Громов позвал меня от аппарата через час — не крикнул, поднял руку, — и когда я подошёл, протянул трубку:

— Майор. Не сам — Терентьев передаёт, майор занят. Про стрелков.

Терентьев говорил сквозь треск. Я попросил повторить начало.

— Первую часть стрелкового прикрытия сменяют, скоро подойдёт к вам. Потом обоз. Майор велел ускорить пропуск, пока немцы заняты лугом. На что будут способны после — он не знает.

— Принял. Повозки пропускаем. Машину пока только пустую, это передай тоже.

— Передам.

Я положил трубку. По мосту шла повозка, впереди — проводник в ватнике. Пар над рекой рассеялся. Через просвет между деревьями было видно пустое серое небо.

Со стороны луга пока не стреляли. Я прислушался. Насонов должен был сообщить, если немцы двинутся к воде, но трубка лежала молча. Оставалось ждать.

Громов сидел рядом, прикрыв шинелью аппарат. Я присел на край ящика.

— Питания хватит? — спросил я.

— Если не болтать — хватит, — сказал Громов. — Я и не болтаю.

Глава 11. «Они не торопятся»

Минаев вернулся с опушки. Я отодвинул карту, давая ему место возле аппарата.

— Насонов передаёт: стоят, выслали двоих по кромке. Один с биноклем смотрел на повозку Нестеренко, пока она через луг шла. Вёл её до воды и обратно. Сержант велел отдельно сказать: на повозку смотрел дольше, чем на брёвна.

Громов, сидевший у аппарата, поднял голову.

— Повтори, — сказал он Минаеву. — Последнее.

— Он на повозку смотрит дольше, чем на брёвна.

Громов вынул свою записную книжку. Между прежними фамилиями телефонистов и цифрами нашёл свободное место, записал время и последние слова Минаева. Затем вызвал Терентьева, передал сообщение и дождался, пока тот повторит.

— Зачем ты это отдельно? — спросил я.

— Насонов на этом настаивал. Что-то его зацепило. Я записал, потом сравним с тем, что ещё заметят.

Я задержал Минаева, расспросил, не подходили ли наблюдатели ближе. Тот сказал, что ближе никого не видел.

Я посмотрел на переход. По нему шли — по одному, пешие, из тех, что скопились у барака за ночь, — и на гати стоял Бабкин, и Ермаков с Артамоновым закрепляли жердь у перил, и всё это было спокойно и медленно, как бывает утром, когда работа сделана и осталось только пропускать.

— Ермаков, — крикнул я. — Кончаете?

— Кончили! — крикнул Ермаков и встал с колен. — Всё, товарищ младший лейтенант. Теперь и за жердь можно держаться по всей длине. А повозки — по одной, как шли.

— Тогда — к Насонову. Он на лугу с двумя, ему нужен третий, кто дерево видит: если немцы полезут к козлам, надо будет понять, что они там смотрят.

— Есть.

Ермаков сунул рукавицы за пояс и пошёл, тяжело ступая в мокрых сапогах.

* * *

Первые свои подошли к переходу через полчаса.

Я увидел их с гати: колонна выходила из ельника за бараком, — обоз, две повозки, три, с проводником в ватнике впереди, — и входила на гать, и Бабкин у схода поднимал руку, и первая повозка останавливалась, и Бабкин говорил «пускай», и она шла. Медленно. По одной. Это было то, ради чего всё делалось: люди у барака, стоявшие двое суток, двигались.

От Насонова пришло ещё одно сообщение: немцы оставались у леса, к воде не шли. Я поглядел на часы Климова. Пока наблюдатель водил биноклем по лугу, наши проходили настоящий мост. Может, этого и хватит.

Я прикинул, можно ли отогнать дозор с кромки. Насонов с тремя, ещё стрелков у барака попросить. Но тогда придётся оголить именно ту полосу, по которой немцы смогут выйти к дороге. Потянулся к аппарату, спросил о ходе обоза.

* * *

— Прикрытие у барака — взвод, — сказал Рябинин в трубке. — Неполный. Командир — лейтенант, я с ним говорил. Они держат дорогу от барака на запад, до поворота. Как обоз пройдёт — половина снимается и идёт к вам, через переход. Вторая половина держит, пока не пройдёт первая, потом идёт сама. Это всё, что есть. Больше стрелков у меня нет и не будет. Сколько ваших успеет пройти при этом — считайте сами, вы на месте.

— С паузами на подходе и ремонт три-четыре часа на обоз. Потом стрелки. Если немцы двинутся в лес раньше, Насонову четырьмя долго не удержать.

— Он там наблюдать поставлен. Снимайте, как появится смена.

— Знаю. До смены остаётся на месте. С кромки немцев сгонять не буду, людей для этого нет.

Пауза в трубке. Потом:

— И не надо. Сейчас важнее дорога.

— Насонова когда снимать?

— Как пройдёт обоз и пойдут стрелки. Последняя группа возьмёт лес под наблюдение, пока отходит. Сапёров всех возвращайте на переход, они ещё нужны ночью.

— Понял. Насонов держит до прохода обоза и начала стрелков. Потом снимается. Сапёры — на переход.

— Так.

Я положил трубку. Бабкин остановил следующую повозку, пропуская навстречу двух человек с носилками. На гати пока было свободно.

— Громов. Минаева — к Насонову. Передать: держать промежуток до прохода обоза и начала стрелков. Как стрелки пошли — сниматься, всех к переходу. Не раньше, не позже. Если полезут в лес — огонь, но не вперёд, а на месте, и доложить. Повтори.

Громов повторил. Минаев повторил за ним. Побежал.

Я остался у аппарата. Скрип колёс то приближался, то затихал. Хотелось самому пройти до барака и увидеть конец очереди, но Минаев должен был вернуться сюда.

* * *

Через час Бабкин сообщил, что пропустил четвёртую повозку обоза. Я передал ему движение, предупредил Громова и пошёл к Насонову.

До смены ещё оставалось время. Надо было договориться, каким путём выводить людей из леса, если немцы начнут раньше.

Промежуток был полкилометра ельника между лугом и дорогой, и Насонов выбрал в нём место так, как выбирают те, кто лежал под чужим огнём не первый раз: не у самой опушки, где видно луг, а шагов на пятьдесят глубже, за поваленной елью, где видна опушка. Кто войдёт с луга в лес — попадёт на эти пятьдесят шагов открытого редкого ельника, и его будет видно, а тех, кто за елью, — нет. Мельников лежал слева, у самого края этого редкого места, там, где ельник опять густел, — он был выдвинут, чтобы видеть луг, и это было правильно, но это было и самое опасное место из четырёх. Ермаков — справа. Минаев — сзади, у тропы к дороге, чтобы бежать.

Я лёг рядом с Насоновым.

— Стоят, — сказал Насонов, не оборачиваясь. — Как стояли. Двое, что ходили, вернулись. С биноклем ушёл за кромку — не знаю зачем. Сейчас там пятеро видно. Остальные — не видно, но там.

— Обоз прошёл наполовину. Стрелки пойдут через час.

— Тогда через час снимаемся.

— Через час, если ничего.

— Если ничего, — согласился Насонов.

Луг виднелся в просветах между стволами. У воды стояли козлы, за ними серела кромка. Я смотрел на дальний край луга, ожидая движения.

Мельников пошевелился у своего края.

— Товарищ сержант, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — А если они пойдут — мы что, уйдём?

— Если пойдут в лес — сначала огонь. Потом уйдём.

— А если не в лес? Если к козлам? К воде?

— Тогда пусть идут к воде. Нам до козлов дела нет. Мы не козлы держим. Мы вот это, — Насонов показал подбородком на редкий ельник впереди, — держим. Чтобы никто отсюда к дороге не прошёл.

— Понимаю. Только мы тут копали... — Мельников посмотрел на свою ямку. — Они придут, тут же и лягут. Нашим потом выбивать.

Насонов повернул к нему голову.

— Наши уже будут за рекой. Здесь держим, пока обоз идёт. Минаев скажет — снимемся. А ямку оставь. Ещё накопаешь.

— Понял, — сказал Мельников. — Просто ямку жалко.

— Ямку всегда жалко, — сказал Насонов. — Я тебе таких ямок оставил — не сосчитать.

Мельников потёр локтем край ямки, сбросил налипшую землю. Снова прижался к прикладу.

А потом луг перестал быть пустым.

По дальнему краю луга побежали люди. Пригнувшись, от куста к кусту — к ельнику, где мы лежали. Я различил пятерых. К козлам они даже не повернули.

— Идут, — сказал Насонов ровно. — К нам. Не к воде.

— Вижу.

— Мельников — назад! За ель! Сейчас!

Мельников начал подниматься. В тот же миг один из немцев показался у края ельника и выстрелил. Наш боец упал обратно в свою ямку. Второй выстрел, третий. С дальней кромки ударили длинно, по опушке. Я не видел, куда попадали пули, только хвоя сыпалась возле Мельникова.

— Огонь, — сказал Насонов. — По тем, на краю. Не по кромке.

Ермаков и Насонов выстрелили. Я вытащил револьвер, прикинул расстояние и опустил ствол. С такого расстояния я бы не попал, а высунуться пришлось бы. Немцы залегли у края ельника, продолжали стрелять по ели и по ямке Мельникова.

— Мельников! — крикнул Насонов. — Живой?

— Живой! — из ямки. — Не могу встать! Бьют!

— Не вставай! Лежи! Мы их отвлечём — ползи назад!

Насонов подполз ко мне.

— С Ермаковым отойдём правее, попробуем Мельникова прикрыть. Посылайте Минаева. Пусть старшине скажет: здесь бой, обоз надо гнать. И стрелков просит сейчас, раньше смены.

— Так, — сказал я. — Иди.

Насонов пополз вправо, Ермаков за ним. Минаев, лежавший сзади, посмотрел на меня.

— Беги, — велел я. — Всё, что сказал сержант. Дословно.

Минаев побежал.

Справа ударили две винтовки. Один из немцев откатился от края, остальные стали стрелять по выворотню. Мельников зашевелился в ямке и пополз назад. Я вытянул руку, показывая ему место за елью.

Остальные повозки всё ещё были на дороге. Минаев должен успеть добежать.

Мельников дополз до ели и лёг рядом, тяжело дыша, с грязью на лице и с винтовкой в руке.

— Живой, — сказал он.

— Живой, — сказал я. — Лежи.

Справа стреляли. С кромки стреляли. Пятеро на краю ельника не шли вперёд и не уходили. Ничего ещё не было решено.

Глава 12. «Несколько часов»

Когда Мельников отдышался, Насонов крикнул мне от выворотня:

— Держу, товарищ младший лейтенант. Идите.

Мельников уже подтягивал к себе винтовку. На щеке у него прилипла хвоя; он смахнул её рукавом и снова лёг смотреть под елью. Я вернулся к аппарату. Минаев ждал там, согнувшись и уперев ладони в колени.

— Лейтенант стрелков передаёт: ещё идут. Другие. В обход Насонова, к повороту. Там наших уже обстреляли.

— Лейтенант где?

— У барака. Первую половину к вам собирал вести.

На гати остановилась шестая повозка. За ней пока было пусто. Я посмотрел на лес: две последние оставались там, у поворота, дожидались своей очереди после стрелков.

— Обратно к нему. Обоз выпускать сейчас. Первая половина стрелков — к Насонову, сменить сапёров. Вторая остаётся у дороги, пока последние повозки не пройдут. Старшину я предупрежу.

Минаев выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Обоз первым, стрелки держат оба места. Понял.

Он побежал. Я крикнул Бабкину, чтобы освобождал гать. Старшина поднял руку, затем повернулся к Калмыкову. Тот сразу пошёл навстречу задержанным повозкам.

Шилов поднялся от опор, придерживая винтовку за ремень.

— Слышал?

— Конец. У поворота бьют?

— Обходят к дороге. Иди к стрелковому лейтенанту, помоги ему вывести обоз. За бой он отвечает, людей у него не забирай.

— Понял.

Шилов подтянул ремень и ушёл за Минаевым. Я проводил его взглядом. Хотелось догнать, сказать ещё про западную канаву, расспросить, что видно от барака. Громов протянул трубку:

— Майор слушает.

Рябинин подтвердил новый порядок. Из трубки доносился голос Минаева: он уже добрался до барака и кому-то повторял приказ.

— Лейтенант здесь, я ему скажу, — произнёс майор. — Гать держите свободной.

Я отдал трубку Громову. Шестая повозка тронулась. Пошёл к Бабкину.

* * *

У барака Зуев поднимал в кузов связку лопат. При звуке выстрелов замер с нею в руках.

— Положи пока, — сказал Шилов. — Где стрелковый?

Зуев показал подбородком. Лейтенант стоял у торца барака, затягивал на ходу ремень. К нему подбежал Минаев; тот выслушал, махнул людям возле стены и повернулся к лесу.

Шилов перехватил его.

— От Воронцова. Помочь с обозом.

— Идите к повороту. Там мой сержант, с правой стороны дороги, в канаве. Я к тем, у луга. Передайте: как повозки выпустит, пусть всё равно держит. За ними ещё хвост подходит.

Он ушёл со стрелками между деревьев. Минаев побежал следом: показывать, где Насонов.

Зуев положил лопаты у стены и полез в кабину.

— Стой здесь, — сказал Шилов.

— Там людям ехать надо.

— Повозки идут сюда. Ты им навстречу куда полезешь? Развернись к мосту и жди.

Зуев посмотрел на него, но промолчал. Шилов уже уходил вдоль дороги.

За первым изгибом пахло свежей щепой. На сосне у обочины белела длинная ссадина; Шилов пригнулся, прежде чем услышал следующий выстрел. Справа отозвалась винтовка. Он сошёл в канаву и оказался по щиколотку в воде.

— Сюда! — позвал кто-то впереди.

Сержант лежал у корней, вытянув одну ногу вдоль канавы. Шилов подполз к нему. Через дорогу, за толстыми елями, виднелся борт повозки. Возле переднего колеса сидел ездовой, обняв голову. Другая повозка стояла дальше, прикрытая первой и деревьями.

— Передавали выпускать? — спросил Шилов.

— А это я её держу?

Сержант показал на просвет, который приходилось пересечь, чтобы попасть за поворот. По мокрой земле там тянулся след от пули, рядом валялась сбитая ветка.

— Как крикнули «пошли», они и ударили. Ездовой с козел свалился. Живой. Только слушать перестал.

За повозками шевельнулась шинель. Калмыков добрался до них с другой стороны дороги, под деревьями. Присел рядом с ездовым, взял его за плечо. Тот стал что-то объяснять, часто мотая головой.

— Наш конюх, — сказал Шилов. — С ним поедут. Лейтенант велел после обоза оставаться: ещё люди идут.

— Знаю про людей. Они у меня сзади на дороге лежат. Спереди не пускают, сзади напирают.

Сержант приложился к винтовке. Шилов проследил за стволом и увидел за редкими деревьями короткое движение: плечо, рукав, согнутая рука. Выстрелил сержант. Человек скрылся, и сразу затрещало левее. С корня возле лица Шилова посыпалась труха.

Он вжался в мокрую землю. Вода пошла за воротник. Рядом сержант передёрнул затвор и спросил, не отнимая щеки от приклада:

— Давно в сапёрах?

— Недавно.

— Винтовку-то из воды вынь.

Шилов поднял локоть. Нижняя часть ложи уже намокла. Он выругался на себя, переставил колено, нашёл место, откуда видел просвет.

Немцы не показывались целиком. Между стволами возникало то лицо, то тёмное колено; там, где Шилов только что заметил движение, уже ничего не было. Он ждал, пока перестанет дрожать тонкая ветка, и вдруг различил человека значительно ближе — у куста, почти напротив головы первой лошади.

Человек поднял оружие. Шилов выстрелил. Отдача толкнула плечо, ветка дёрнулась, за нею всё пропало. Он попытался увидеть, попал ли, но сержант ухватил его за ворот и стащил ниже.

По краю канавы ударило сразу в нескольких местах.

— Видят тебя, — сказал сержант.

Шилов сплюнул землю. У правого уха сержанта шла кровь, хотя прежде лицо было чистым. Тот провёл ладонью по щеке, посмотрел и вытер пальцы о шинель.

Сзади в канаву сполз боец, которого Шилов видел возле барака. Лейтенант прислал его после выхода к Насонову.

— Там наших меняют. Велел сказать: ваши сапёры скоро выйдут. Здесь держать.

Сержант повернул голову, собираясь ответить. Боец приподнялся на локте — и осел, неловко вытянув ногу поперёк канавы. Винтовка осталась у него под грудью.

Шилов взял его за ремень и потянул к себе. Боец закричал. Шилов перестал тянуть; сержант, обернувшись, прижал голову раненого к земле.

— Лежи. Лежи, слышишь меня?

За дорогой Калмыков смотрел на них из-под повозки. Шилов показал ему ладонью: ждать.

Теперь между сержантом и Шиловым лежал человек, которого нельзя было оставить в воде. Шилов подхватил его под мышки; сержант помог развернуть, и они втащили бойца за корень. Тот вцепился в рукав Шилова и не отпускал.

— Ты держи здесь, — сказал Шилов сержанту. — Я туда, к ним.

— К повозкам? Не пролезешь. Слева за соснами суше, оттуда наши стреляют. Скажи, чтоб по тем кустам прижали, у меня их отсюда не видно.

Шилов посмотрел туда, куда тот указывал. Сам бы он пошёл вдоль канавы. Дальше она выходила из-под корней, на голое место.

— Понял.

Он разжал пальцы раненого на своём рукаве, сунул ему вместо ткани свёрнутую пилотку.

— Сейчас вернусь.

Боец смотрел на него, не мигая. Шилов пополз назад, к соснам.

Там лежали двое стрелков. Один поднял голову навстречу и сразу опустил её: над дорогой ударила ещё одна очередь. Второй пытался обмотать ладонь грязным концом подворотничка. Винтовка лежала рядом, затвор открыт.

Шилов лёг у свободного дерева, передал слова сержанта. Стрелок с перевязанной рукой перебрался за корни и взял винтовку с земли другой рукой.

За кустами снова мелькнул серый рукав. Теперь Шилов видел и плечо, и голову, наклонённую к оружию. Он выстрелил вместе со стрелком. Человек пропал вниз, но из-за него тут же ответили. Шилов прижался к стволу; кора больно хлестнула по шее.

Впереди послышался треск веток. Кто-то перебегал глубже в лес. Шилов высунулся снова и увидел Калмыкова уже возле первой лошади.

Тот шёл, держась у её головы. Ездовой плёлся с другой стороны, цепляясь за передок. Колесо выкатилось в просвет, подпрыгнуло на корне. Шилов навёл винтовку на куст, откуда стреляли, и ждал выстрела по повозке.

Ударили из другого места. Лошадь шарахнулась, Калмыкова скрыло за её шеей. Повозка качнулась, но продолжала идти; из-за поворота уже кричали, чтобы освобождали дорогу. Следом показалась вторая. Её ездовой сидел на козлах, низко пригнув голову, и гнал прямо за первой.

Шилов выстрелил туда, где качнулась ветка. Стрелок рядом выругался и потянулся к подсумку. За их спинами гремели колёса. Когда последняя повозка скрылась, Шилов всё ещё держал щёку у приклада.

— Ушла, — сказал стрелок. — Всё, ушла.

Шилов оторвался от винтовки. От лежания затекла шея; повернуть голову сразу не получилось.

В канаве сержант сидел, привалившись к корню. Правый рукав у него потемнел от локтя до обшлага. Он зажимал его левой рукой и ругался на бойца, который пытался стащить с него шинель.

— После. От лейтенанта кого прислали?

По канаве уже ползли двое из той группы, что ушла с лейтенантом к Насонову. Одного сержант узнал, подозвал ближе и стал показывать, где стреляли. Затем оглянулся на Шилова.

— Забирай этого, из воды. Он ногой двинуть не может. Нас тут сменят, лейтенант ещё людей передал.

— Ты тоже пойдёшь.

— Я сказал: сперва его.

Раненый лежал за корнем, прижимая к животу чужую пилотку. Шилов присел рядом.

— Дотащим сейчас до машины.

— Далеко?

Шилов посмотрел назад. За поворотом дороги видно не было.

— До барака. Там наш шофёр.

Минаев вернулся от Насонова по лесной тропе. Сунулся в канаву, увидел раненого и остановился. Шилов подозвал его, объяснил, где оставил Зуева.

— Пусть подаст машину до поворота. А ты найди носилки, принеси. У барака видел?

— Видел.

Минаев выбрался на тропу и побежал.

* * *

Зуев увидел сначала Минаева. Тот бежал от поворота, прижимая локоть к боку.

— Носилки есть? Там лежачий, в канаве!

У стены барака стояли сложенные носилки. Зуев схватил их за перекладину, но Минаев уже тянул к себе.

— Я донесу. Шилов велел машину ближе. До поворота можно, только за него не лезть.

Зуев полез в кабину. Машина стояла носом к реке, как приказал Шилов. Он дал назад, высунув голову в окно; Минаев бежал впереди с носилками, оглядывался и показывал рукой. Из-за деревьев ещё стреляли. Зуев остановился там, где дорога начинала изгибаться, заглушил мотор и вылез.

— Сюда! — крикнул он вслед Минаеву. — Здесь буду!

Он открыл задний борт. В кузове остались стружки и грязь от инструмента. Зуев смёл их рукавом, расстелил свою шинель. Руки слушались плохо: он никак не мог расправить подвернувшийся рукав и в конце концов сердито дёрнул его обеими руками.

С поворота показались носилки. Шилов шёл сбоку, придерживая лежавшего на них бойца за плечо. Несли четверо стрелков. За ними, держась за ремень переднего, брёл человек с обмотанной кистью.

— Ставьте, — сказал Зуев. — Сейчас примем.

Шилов полез в кузов, наступил на свисавший край шинели. Зуев рванул ткань из-под сапога.

— Убери ногу!

— Давай быстрее.

— Ты мне её дай разложить!

Шилов переступил и протянул руки к носилкам. Поднимали осторожно, с остановкой: зацепилась ручка. Раненый застонал, один из носильщиков выругался шёпотом. Зуев помог провести носилки мимо стойки. Когда они наконец легли на пол, боец открыл глаза и спросил:

— Уже?

— Уже, — сказал Зуев. — Держись. Сейчас поедем.

Подошёл сержант. Его поддерживал Минаев; правую руку наскоро подвязали к груди. Сержант остановился у борта.

— Меня не надо. Этого с рукой посадите, он с утра на ногах.

— Полезай, — сказал Шилов. — Тебе место есть.

Сержант хотел ответить, но Зуев уже подставил ему плечо. Влезали долго. Наверху сержант сел у борта и уставился на свой мокрый сапог. Второй раненый устроился напротив, держа перевязанную кисть на колене. Шилов остался возле носилок.

Минаев отошёл от колеса.

— Лейтенант там. Последних ждёт. Сказал, своих удержит, пока люди мимо пройдут.

Зуев кивнул. Ещё раз обошёл машину, проверяя, никто ли не остался у колёс. Дверца кабины не закрылась с первого раза. Он хлопнул сильнее, завёл мотор и посмотрел через плечо.

— Все?

Шилов поднял ладонь. Зуев тронулся.

Четверо, которые несли носилки, пошли за машиной.

У барака ему навстречу вышел Минаев — срезал напрямик между деревьями и теперь отгонял людей с колеи. На каждой яме Зуев отпускал газ, слушая кузов. Однажды оттуда крикнули остановиться. Он замер, вцепившись в руль, пока Шилов с сержантом поправляли сползшие носилки. Потом поехали дальше.

За бараком стрельба стала глуше. Зуев поймал себя на том, что всё смотрит в окно, на край леса, и заставил себя повернуться к дороге. До гати оставалось совсем немного.

* * *

Я встретил машину у гати. Калмыков уже перевёл обе повозки через мост. Громов получил от Терентьева весть о раненых, и Бабкин подготовил людей с носилками: гружёную полуторку мы пока не пускали.

Я помог опустить задний борт. Шилов спрыгнул, взялся за носилки. Сержант остался сидеть, пока не сняли лежачего, затем слез с помощью Минаева.

— До медиков проводят, — сказал я. — На той стороне встретят.

Сержант посмотрел на переход, на белые брёвна настила.

— А наши?

— Ещё держат. Майор связь с вашим лейтенантом имеет.

Сержант кивнул и пошёл за носилками. Боец с перевязанной кистью нагнал его у схода.

Зуев остался возле открытого борта. Шилов подал ему шинель, измазанную снизу грязью, сверху кровью. Несколько мгновений они оба держали её, потом Зуев отпустил край. Я стоял рядом. Который из них ранен?

— Про ногу ты чего орал? — спросил Шилов.

— Оттоптал всё. Сколько лет говорю: под ноги смотри.

— Шинель ведь твоя была.

Зуев посмотрел на него и коротко хмыкнул. Забрал шинель, перекинул через борт.

Я ждал, пока они повернутся. Зуев двигался как обычно. Шилов стягивал винтовочный ремень, щурясь от попавшей в глаза воды.

— Что у дороги?

— Стрелки держат, — ответил Шилов. — Лейтенант смену привёл. Этих троих сняли, остальных я не видел. На повороте немцы близко подошли, обоз видели наверняка.

— Ты сам?

Шилов показал целые руки, потом принялся вытряхивать воду из рукава.

— Я теперь сушиться буду.

Позднее к гати вышли Насонов, Мельников и Ермаков. Сержант доложил, что их сменили стрелки из первой группы. На сходе Мельников остановился поправить обмотку, Ермаков подождал его.

— У кромки двое остались, — сказал Насонов. — Остальные назад ушли. Что на повороте было?

Я пересказал то, что узнал от Шилова. Ермаков слушал, присев на край ящика, затем поднял голову:

— А тот с биноклем всё на козлы смотрел. Даже когда стреляли. Я видел, куда труба глядит.

Громов достал записную книжку.

— Насонов утром про повозку передавал. Теперь козлы. Запишу вместе.

— Майору передай, — сказал я.

Первый обоз был за рекой. Я начал донесение, остановился на строке о потерях противника и зачеркнул её. Двоих у кромки видел Насонов. О людях, стрелявших у поворота, никто ничего определённого сказать не мог.

К середине дня подошёл ещё хвост: четыре повозки, пешие из разных частей, с мешками. Стрелки удерживали лес и поворот, пока эти люди шли к гати. Бабкин пропускал их по очереди. Калмыков помогал ездовым на подходе, Минаев ходил между бараком и мостом, передавая, сколько ещё осталось.

Зуев съездил к бараку за оставленным инструментом. Вернулся один; в кузове лежали лопаты, на крайней налип ком грязи. Выгрузив их, он сел на подножку и стал чистить воротник мокрой шинели. Я прошёл мимо, не тревожа его.

Рябинин пришёл к переходу к концу этого — пешком, по гати, с одним человеком позади, как приходил ночью, — и встал у схода рядом с Бабкиным, и смотрел, как проходит последняя повозка короткого обоза. За нею пошли стрелки — по одному, с винтовками, держась за жердь. Последней подошла группа от поворота. Майор дождался, пока она сойдёт с перехода на тот берег, потом повернулся ко мне — я подошёл, — и сказал, при Бабкине, не понижая голоса:

— Что прошло?

— Обоз — восемь повозок, первый. Стрелки — взвод, неполный, обе половины. Второй обоз — четыре повозки. Люди при них — не считал, старшина считал.

— Сто сорок два, — сказал Бабкин. — Пеших. Без стрелков.

— Запишите в донесение. Сто сорок два пеших, двенадцать повозок, стрелки отдельно. — Рябинин посмотрел на гать. — Удержали очередь, Воронцов. Поэтому и успели.

— Так точно, товарищ майор.

— Старшина.

— Слушаю.

— Двух последних тяжело было провести?

Бабкин повернулся к мосту.

— На гати свободно было, товарищ майор. Хорошо, что стрелки туда не пошли. Иначе нам последние повозки некуда было ставить.

— Минаев успел передать, — сказал я. — Шилов со стрелками вывели последние. Зуев забрал раненых.

— Дайте людям поесть. Через час вернусь, ещё дело есть.

Майор ушёл. Мы с Бабкиным остались у схода. Последний стрелок миновал площадку на том берегу, настил опустел. Я всё ждал, что из леса снова покажется повозка.

— Все прошли, — сказал я, оглядев пустой настил.

— Эти все, — ответил Бабкин. — Дальше ещё будут.

Ели у машины, под елью, где брезент, — потому что там было суше и потому что Панфилов вынес туда ящик.

Ящик был тот, немецкий, с продуктами: консервы в банках, хлеб в бумаге, пачки чего-то, — и Панфилов открыл его, поставил перед собой на землю, положил рядом тетрадку и сказал, ни к кому не обращаясь и не повышая голоса:

— Делю. Не подходить, пока не назову. Подойдёшь — получишь последним.

Собирались под брезентом, подходили по очереди, как отпускало дело. Я видел остальных со своего места у аппарата.

— Хлеб — четыре буханки. Немецкие, маленькие. Шестнадцать человек. По четверти на брата, и это всё, других нет. Климов, режь. Ровно. Не на глаз — с линейкой, у тебя есть.

Климов резал. У него действительно была линейка — деревянная, школьная, — и он прикладывал её к буханке и резал по ней, и было видно, что он делает это не в первый раз.

— Три банки открываем, три на завтра. Эти ложкой по кругу, чтобы всем хватило.

Никто не возражал.

— Первым — Мельников. Он под огнём лежал, и не ел с вечера. Потом Ермаков — он в воде стоял ночь. Потом Калмыков и остальные, как сидите. Командир — последним, он сам скажет, если не так.

— Так, — сказал я.

Мельников получил хлеб и долго держал его, прежде чем откусить. Калмыков отломил кусок и отнёс гнедой. Климов забрал порцию Терентьева на пост майора. Громов ел возле аппарата, левым ухом к остальным.

Шилов — он взял свою четверть, посмотрел на неё, посмотрел на банку, из которой шла ложка по кругу, и передал ложку дальше, не зачерпнув, — и Панфилов это увидел и ничего не сказал, а только, когда круг вернулся, зачерпнул сам и протянул Шилову: «Твоя. Не пропускать». Шилов взял.

— Минаев, — сказал Панфилов.

Минаев подошёл — он сидел дальше всех, у тропы, — и получил свою четверть, и ложку, и Панфилов сказал ему, не поднимая головы от тетрадки:

— Бери остаток. Ты сегодня набегался.

Минаев взял. Он был красный — от бега, или от того, что при всех.

— Климов. Тебе — как всем. И линейку убери, она мне завтра нужна.

Климов взял четверть и убрал линейку.

Последним подошёл я. Панфилов протянул четверть буханки и ложку. Хлеб был чёрствый, кислый, мясо солёное и жирное. Я ел, подбирая крошки с ладони, и только возле пустой банки заметил, что всё ещё держу ложку наготове.

Калмыков рассказывал Нестеренко о гнедой. Синицын задремал с хлебом в руке, Артамонов вертел пустую банку, разглядывал шов. Бабкин сидел у ствола с закрытыми глазами и медленно жевал.

Зуев подсел ко мне, подвинул мне раскрытую банку. Я выскреб хлебом остаток со стенки.

— Ты раньше жирное не ел, — заметил Зуев.

— Врач запретил.

Зуев взглянул на меня и тихо засмеялся. Я тоже усмехнулся, дожевал.

Рябинин пришёл, когда ели, и не стал прерывать. Он постоял у брезента, посмотрел на ящик, на Панфилова с тетрадкой, на людей, — и сел рядом со мной на ящик, и сказал негромко, мне:

— Две сорокапятки идут к нам, — сказал Рябинин. — Со своими расчётами и упряжками: двенадцать человек, восемь лошадей. На главной переправе не пропустят. Но пока стоят за поворотом, дорога забита. Доберутся — займут прикрытие по своему приказу, потом сменят стрелки, и пушки пойдут в очередь. Может понадобиться наша помощь на дороге. Пока отдыхайте.

— Как дорогу откроют, передайте. Подготовим пропуск.

— Передам. — Майор встал, оглядел людей под брезентом и пошёл к бараку.

Он ушёл. Я доел свою четверть, вытер ладонь о шинель, посмотрел на своих — половина уже спала, где сидела, — и сказал Насонову, который не спал:

— Смены как вчера. Первая — спит сейчас, до вечера. Вторая — с вечера. Бабкин — спит, я сказал. Он не хочет, но спит.

— Он уже спит, — сказал Насонов и показал.

Бабкин спал у ствола. Я велел Климову разбудить меня, если придут от майора, и лёг у аппарата. Громов подтянул ко мне край брезента. Несколько минут ещё слышал реку, затем уснул.