Повторить лето

Повторить море

С самого утра в хате и на дворе была суматоха: сегодня приезжала тетя Люба. Ее дети, мои двоюродные брат и сестра, были привезены двумя неделями раньше. Я же сидела в Казацке с конца мая, ни одного дня не оставшись после конца школьных уроков в Москве.

Тете Любе в этом году было пятьдесят. Выглядела она максимум на сорок. Ее день рождения приходился на середину лета, и была традиция съезжаться всем родственникам: несколько дней сидеть за столами, отмечая ее день рождения. С другой стороны родни приехали двое внуков бабы Веры и их родители, которые были вечно заняты на работе и появлялись в Казацке только на неделю в июле. Все мои братья и сестры были младше меня. Хлопот бабе Вере хватало, лето я бегала по хозяйству, как угорелая, еле успевая хоть как-то высыпаться, потому что по ночам мы гуляли.

Тетя Люба была особенной – это был воплощенный позитив всей нашей родни. Ее было невозможно не любить, и мы, дети, это абсолютно не скрывали, хотя взрослые частенько осуждали Любу за глаза, да, бывало, что и в глаза. Но тетя Люба только отмахивалась. Она была боевая, азартная и авантюрная, никогда не скрывала своего мнения, а еще она знала о моей любви к Мише и хранила эту тайну. Самого Миши этим летом в Казацке не ждали: у него были какие-то сложности с учебой, и я затолкала свою любовь максимально глубоко, чтобы лишний раз не страдать. Мне было пятнадцать лет, и страдать я просто не умела.

Было напечено два захода хлеба, восемь поддонов с пирожками самой разной начинки стояло в углу кухни, огромная «гостевая» кастрюля борща на пятнадцать литров моими стараниями добулькивала на плите. Натерто ведро сырых помидоров для лучшей в мире баклажанной закуски, выгнано десять трехлитровых бутылей горилки. Сильно истреблено поголовье домашней птицы – кур, уток и индюшек. Отдраены полы в хате, постираны ковры и частично заново положен асфальт во дворе. Дед где-то по блату закупил запасную канистру бензина и спрятал ее в гараже. Это было лучшее время всего лета в Казацке для взрослых, детей и собак. Взрослые сидели до ночи под висячей лампой на дворе за расставленными столами, отдыхая душой, дети делали, что хотели и когда хотели, — ложились спать, устраивая в хате каждый вечер полный сабантуй, но это было время, когда никому ни за что не доставалось. Подростки – я, старший брат Никита и наши друзья со всей нашей улицы вообще не ложились спать, и нас не искали. Мы воровали себе на гульки горилки, а то и в открытую пили с дедом, который угощал нас втайне от бабы Веры. Собаки и коты, причем как наши дворовые, так и приходящие, обжирались объедками от пуза и нагло шастали между ног под столами.

Я еще шоркалась на кухне, отмывая плиту от убежавшего борща, а баба Вера уже без сил села на лавочку на дворе, что было редким зрелищем ввиду ее потрясающей трудовой выносливости. Дед с утра уехал на Тетянку за тетей Любой, и его ждали с минуты на минуту. Баба Вера начала бухтеть на него уже час назад, поминая недобрым тихим словом.

Наконец к воротам налетело с улицы наше младшее поколение и с криками: «Прыйихалы! Прыйихалы!» бросилось их отворять, тут же подъехал белый запорожец, и дед заглушил двигатель. Распахнул дверцу, выставил, как он любил, на костыль свою единственную ногу и закурил, отдыхая после поездки. Мы все бегали и кричали, целовались, обнимались, вытаскивали силой тетю Любу из машины, нападали на багажник, хватали сумки, совали тете Любе котят, поделки и синяки, хватали ее за руки, за платье, за бусы, тащили в кухню, в хату, и только бабыверино напряженное лицо мелькало бледным пятном там и тут среди невообразимой суеты.

Баба Вера объявила отдых до конца дня и назначила торжественную вечерю на шесть часов – сбор за ужином всей родни и соседей.

Когда ближе к девяти начались разливные хмельные песни, мы, дети, тихо смылись гулять до утра.

Утром за завтраком тетя Люба сообщила, что вчера она поговорила со своей родственницей из Очакова баб Валей, и завтра теть Люба берет всех-всех детей и едет туда на море. Баба Вера резко села на стул:

— Як на морэ? А кому ж я стики йижи наготовыла?

— Едем! – весело повторила тетя Люба и вышла на двор. Я радостно и одновременно очумело позыкрала по кухне глазами.

— Ну я тоже еду, да, да? – спросила я у бабы Веры.

— Нет! Нет, нет и нет! И бэз тэбэ там дитэй хватае! – накинулась на меня баба Вера, и я побежала искать защиты у тети Любы. Конечно, меня тоже взяли. Тетя Люба со словами «Анютку в обиду не дам» отправила меня собирать рюкзак. Баба Вера отчаянно ругалась, но ничего не могла поделать. «Чертов характер», — бубнила она на тетю Любу. Но тетя Люба победила.

В дорогу добрая баба Вера постаралась нам запихнуть всю еду, которую мы не успели съесть, кроме разве что горилки.

— Да ты хоть знаешь, куда тащишь такую ораву? Дэ вы там в Очакове будете жить?

— У тети Вали в хате, конечно! – тетя Люба была неподражаема в своем простодушии. — Я много лет у нее отдыхала.

— Так ты одна ездила! А сейчас у тебя пионерский лагерь! – не успокаивалась баба Вера.

— Разберемся, теть Вера! – на этом переговоры закончились. Я предусмотрительно пряталась за воротами.

И мы поехали. Как всегда, невозмутимый, дед довез нас до автостанции, мы сели в душный львовский автобус с синей полосой и двинулись до Николаева, где нам предстояла пересадка на Очаков. Дети были счастливы, накормлены, я за ними следила, как пионервожатая, и обожала тетю Любу. Она мне подарила море.

Море… Последний раз я была на море, когда мне было, кажется, лет шесть. Было немного страшно, не выгонит ли эта тетя Валя нас, едва увидя, но я решила во всем положиться на тетю Любу. Уж она умела найти общий язык со всеми.

Добравшись к вечеру до Очакова, города, где я никогда не была и, наверное, уже не буду, мы пешком дошли до хаты теть Вали. Уставшие, повалились спать, кого где положили, и я не успела рассмотреть хозяйку.

Утром я увидела толстую, необщительную пожилую тетку, которая лично меня невзлюбила с первого взгляда уж не знаю, за что.

— Да она добрая, она нам рада, — простосердечно успокоила меня тетя Люба, однако я предпочла с тетей Валей все-таки в одном коридоре не встречаться.

Утром всем табором пришли на пляж. Тетя Люба принялась расстилать принесенные покрывала, расставлять на песке сумки и обувь, вынимать из сумок еду. Мальчишки носились, взвихряя ногами песок, а меня позвало море. Я скинула кроссовки и настороженно пошла к воде.

Погода была тихая, волны наплывали и наплывали на мои босые ноги. В воде шумели дети, но я слышала только море. Оно знакомилось со мной. Оно было мне радо. Оно приветствовало меня и обещало любовь. Пораженная, я ушла на наше покрывало и сидела там, впитывая в себя шум волн и огонь желтого песка. Это было про меня: про мою смелость любить недоступное, про мою резкость и одновременно беспомощность, про свободу выбирать, страдать или быть счастливой, про моего мужчину, и все же это было еще о чем-то важном, чего я до сих пор не знала. Казацк, с его степями, высокими тополями вдоль колхозных полей, речками и ставками с каменистыми берегами, шумом ветра в деревьях, остался в прошлом. Солнце стало соленым, и легкий ветерок намекал, что там, далеко от берега, он мог проявлять власть и жестокость, а здесь, на берегу, он с нежностью тихо ласкал твои волосы и кожу, и вода вторила ему, мягкая, чистая, но я чувствовала, что она знает, как разрушать корабли, города и судьбы… Море распахнуло мне душу и что-то нащупывало в моей, и я уже знала, что познаю все его тайны — как подчинить себе или как оставить о счастье лишь воспоминания. Оно могло вылечить, могло убить, могло показать, что такое любовь, и рядом с морем можно узнать свою судьбу.

В доме теть Вали нас с маленькой Ритой положили в проходной комнате, а остальные дети с тетей Любой жили в гостиной. Рита сразу уснула, и я долго лежала одна без сна на диване, смотрела в низкое окно на улицу, в окно светил фонарь, но казалось – луна. Собаки перегавкивались всю ночь, как в Казацке, хата была далеко от пляжа и моря слышно не было. Но море уже случилось. Оно учило одиночеству.

Каждое утро, пока шумел наш пионерский лагерь, тетя Люба разгребала детей и рассовывала по сумкам продукты, чтобы идти на пляж, а я готовила на чужой плите обед. Пока я кашеварила, тетя Валя на кухню не заходила, и я чувствовала себя в ее хозяйстве, как забравшийся в дом вор. В столе я нашла потрясающую для молодого художника вещь: огромную разделочную доску. Это стал мой доморощенный мольберт. Вряд ли тетя Валя понимала нужды художников, однако молча мне кивнула, разрешая взять свою доску. Также я стащила бельевые прищепки, чтобы держать бумагу на мольберте.

Прожили мы на море семь дней – ровно на неделю отдала нас баба Вера тете Любе, и каждый день я молча общалась с морем, и каждую ночь фонарь, как луна, освещал мне желтым светом окно.

— Так быстро время прошло. Вроде только приехали, — грустила я за чаем накануне отъезда.

— А что тебе там в Казацке делать. Оставайся, — как ни в чем не бывало, заявила тетя Люба, положила в рот карамельку и запила ее чаем из чашки с парусником.

— Как оставаться? Одной? Тут? С теть Валей?

— Ты не ребенок. Что с тобой сделается? Поживешь, сколько захочешь и домой. Еда есть, деньги на билет есть. Оставайся. Баба Вера без тебя обойдется. А Валя тебе никто, просто не чипай ее.

Я удивилась, что тетя Люба обратила внимание на мои непростые отношения с бабой Верой, встав к тому же на мою сторону, но больше всего меня поразило ее мне доверие. Она была по-настоящему доброй и ответственной. Что она скажет бабе Вере по приезду в Казацк, я даже думать боялась. Однако тетя Люба искренне считала, что в своем возрасте я могу передвигаться, как мне угодно. И я вдруг ощутила, что я – свободна. Что мечты сбываются.

Тетя Люба молча допила чай и отправилась спать.

Утром она сообщила тете Вале, что уезжает, а Анюту оставляет погостить еще. Тетя Валя почему-то не побежала выбрасывать мои вещи, а ушла по своим делам. А я сныкалась на пляж.

Я шла по улицам Очакова, и сегодня они стали другими. За моей спиной больше не было тети Любы. Навалившаяся свобода вычистила мелкие желания. Я была сильной и одинокой. Я помнила Мишу, его руки, его глаза, его челку, и не было никакого шанса с ним увидеться, и мне казалось, что его лицо мелькает в толпе, ловила его силуэт среди людей на пляже, видела прозрачность его глаз в небе. Мы с ним не виделись год. Еще один год моей тайны о нем.

Я рисовала на пляже людей, чаще женщин. Женщины все были с комплексами по поводу своей внешности и просили нарисовать их «лучше, чем в жизни». Но я рисовала их, как видела. Они были искренние, они раскрывались мне, как врачу, раздевались до души и взглядом просили снисхождения к любви. И я восхищенно рисовала их портреты, не понимая, почему их красоту видим только я и их мужья, сидевшие рядом.

И я слишком часто позволяла себе мечтать о Мише.

На второй день я не пошла на море и лежала грустила на своем диване. Было очень жарко. Заняться было нечем. За стеной была злая тетя Валя со своим вечным давлением. Изучив все углы своей комнаты, я не особо нашла там сочувствия и пошла на кухню. Приготовила борщ, оплошно полный красного перца и неизбежно — моей несбыточной любви. Испорченный борщ остался на плите, а я ушла на пляж. Меня ждали мои женщины.

Она была утонченная. Как принцесса, как царевна Анастасия. Длинная шея, четкая лепка лица, идеальные скулы – и глаза, серые, с печалью, со вспыхивающей надеждой при взгляде на меня, как у всех женщин, которые мне рисовались на портрет. Она хотела увидеть на бумаге свою красоту, которая не давалась ей в зеркале. Ее красота и счастье ускользали от нее, и она хотела заверений, что ее можно любить, что она прекрасна. Ее муж сидел рядом и курил, задумчиво глядя на море. Я знала его тайну: он любил свою жену и изменял ей. Он не хотел терять свою свободу. Его зеленые глаза искрились шалостями и приключениями. Я злилась на него.

— А вы можете сделать покороче нос? — спросила меня царевна Анастасия.

— Могу, — ответила я. – А зачем? Вам не пойдет короче. У вас нарушатся пропорции лица.

Все же я изменила нос: не я оказалась тем художником, который нарисует ее, как она есть. Когда-нибудь царевна расстанется со своими комплексами и сможет, наконец, устроить мужу скандал по поводу его измен.

— Спасибо, — она с улыбкой приняла портрет и дала мне деньги.

Я тут же потратила их на бутылку жигулевского пива. Села на песок, куда пришлось. Пиво было холодным, но невкусным. Дешевым. Я поставила его между колен и смотрела на море.

— Девушка, я видел, вы художник? Нарисуйте меня, — ко мне подошел молодой человек в белых модно рваных джинсах и расстегнутой гавайской фиолетовой рубашке и бухнулся на песок рядом.

Я пока не хотела никого рисовать. Еще жила своей Анастасией. Я отвела взгляд от моря на молодого человека. Передо мной сидел Миша. С белой челкой, с сумасшедше радостными глазами, улыбался и сидел в такой же позе, как я – расслабленно и руки на коленях.

Первую минуту я смотрела на него, никак не контролируя свои чувства, смотрела, смотрела, не стесняясь, не думая, как выгляжу, кажется, открыв рот, лихорадочно собирая рассыпавшееся по всему пляжу свое сердце. Наконец, ответила ему:

— Молодой человек, я вас уже рисовала. В Казацке. Разве не помните? — Я не знала, как с ним поздороваться. — Что ты тут делаешь? — запнувшись, добавила я.

— Приехал на море. Каждый год езжу, — ответил он просто.

— К тете Вале?

— Ну да, — согласился он, но глаза его говорили о другом.

Я вдруг ощутила надежду, что у нас с ним могут быть отношения.

— Пиво хочешь? – протянула ему свою бутылку.

— Это же буратино, а не пиво. Пойдем купим хорошее.

— Ну пойдем.

Он подал мне руку – руку! сильную, почему-то уже загорелую, с гладкой кожей – и мы пошлепали по песку к кафешке. Руку он сразу убрал. От него приятно пахло какой-то мужской водой.

Он купил «баварию» и вскрыл обе бутылки встроенной в бар кафешки открывалкой. Пиво было потрясающее.

— Я люблю светлое, — сказала я. Мы сидели на песке в тени береговых акаций и смотрели на море.

— Буду знать.

— И арахис, — обнаглела я.

— Шо, купить?

— Нет, — рассмеялась я.

— Ну смотри. А то ж куплю.

Больше мы не говорили. Потом он разделся и пошел купаться.

Его спина за год стала шире. Я не стала ею любоваться и легла навзничь на песок. Не закрывая глаз, смотрела в палящее небо. Чайки кричали о том, что будет у нас с Мишей дальше.

Ужин – мой жгучий борщ о любви – мы притащили в комнату и навернули каждый по две тарелки.

— Я ночью с дедом приехал в Казацк, узнал, шо тетя Люба возила всех на море к теть Вале, и ты до сих пор тут. Я побежал на станцию и взял билет до Николаева на утренний автобус и потом сюда. Даже не ел.

«Интересно», — подумала я. Все-таки он ко мне приехал или на свое море к своей волшебной тете Вале?

Едва сдерживая смех, я забрала у него пустую тарелку, отнесла всю грязную посуду в кухню и стала ее там перемывать.

Миша зашел, открыл форточку и сел под ней за стол.

— Завтра покажу тебе местный дикий пляж. На скалах.

Во рту страшно жгло.

Я улыбнулась ему и ушла в свою комнату.

Миши было так много, что я отстранялась от него. Я была ошалевшая от него. Какое-то время я в кровати смотрела на фонарь в окне и потом уснула без единой мысли в голове.

Утром мы пили чай в кухне под форточкой. Я спросила Мишу, как к нему относится теть Валя.

— Обычно. Она ж меня с детства знает.

— Это хорошо, что она хотя бы тебя не ненавидит.

— А тебя ненавидит?

— Терпеть меня не может.

— Ты же настырная.

— Я? В чем это?

— Такой характер. Во всем. Носишь короткие шорты. Тетя Валя другого поколения.

Я сунула в рот застарелую печеньку из пачки, которую мы нашли в облезлом буфете, и уставилась в свою чашку. «Шорты как шорты. Причем тут настырная.»

Миша встал и начал рыться в кухонном столе.

— Сковородочку бы мне. С толстым дном. Есть такая?

— Может, и есть. Я готовлю на вон той алюминиевой. Чугуниевых не видела тут.

— Не может быть. Сейчас поищем, — сказал он и глубже погрузился в стол, встав для этого коленями на деревянный пол. Он был без своей рубашки, в жестких джинсовых шортах, которые врезались на талии в его загорелую кожу.

Сковородка нашлась, и Миша заявил, что в благодарность за вчерашний борщ сегодня он меня кормит. Жарит картошку по своему особому методу. Помогать себе он запретил. Я сидела за столом и не знала, куда деть руки. Я хотела видеть его глаза, но они прятались в тени от челки.

— Самые сложные блюда — это простые блюда, — постоянно убирая челку с глаз, говорил он, сидя на маленьком стульчике за чисткой картошки. — Плюс-минус секунда — передержал, недодержал, — все. Возле них надо буквально жить. Вермишель, картошка… непросто их сделать. Та же самая пюрешка — не сварить с наскока. В комбайне пюрешку делать — кощунственно. Только толкушкой, а это время.

«Он целый повар, — подумала я. — С философией». Лично мне было все равно, как жарить картошку или варить макароны. Картошку он почему-то нарезал мелко-мелко.

«Это что, новая мода так крошить?» — молча удивлялась я.

— Вот такая нарезка дает самую вкусную картошку. Если сорт, конечно, правильный, — мешая в миске картошку с солью, отвечал он мне вслух, как всегда, зная, о чем я думаю.

«И какой это сорт, интересно?» — вставила я свою мысль.

— Сорт, видимо, не тот, что нужен, но мы с тобой поэкспериментируем, — сказал он как будто картошке, но я знала, что он опять прочитал мои мысли.

Он крутился у плиты, пока особая картошка жарилась.

— Повар от плиты не отходит! – орудовал в сковородке найденным в столе каким-то плоским половником. — Готово! Жаренная по уникальному способу картоха неизвестного сорта! – гордо, с полотенцем на широченной голой груди, провозгласил Миша. Его светлые глаза под челкой сверкали. Мне уже давно хотелось его поцеловать. Но пришлось есть картошку.

На столе уже стояли две тарелки в старых темных трещинах, и каждая порция была с горкой – желтой зажаристой картошки.

Картоха оказалась потрясающей, с корочкой, хоть и неведомого сорта, быть может, неподходящего для такого уникального способа жарки.

Я отставила свою тарелку недоеденной и, сложив руки под подбородком, смотрела, как он уминает свою.

— Пойдем на пляж?

— Доедай, — указал он мне вилкой на мою тарелку.

— Не-не, вечером.

Мы пробирались по песку и камням, камни были все больше, и вот мы наткнулись на скалы, и дальше пути не было. Позади было море, со всех сторон скалы. Это был грот, и Миша знал о нем, а я была с Мишей заодно в его желаниях. Его рука держала мою, и мне казалось, что я парила над землей, не касаясь камней.

Внутри было тепло, сверху сидели звезды, как крыша, как купол, закрывая нас от всего мира. Я отпустила Мишину руку. Он ушел к воде. Море тихо шуршало волнами. Оно шепотом рассказывало мне о моем счастье. Мое белое платье светилось в темноте ночи пятном, и я сидела долго-долго на холодном песке, ожидая, пока Миша накупается. Он вылез из воды и стоял, мокрый, напротив меня. Он был как бог Шива из индийских сказок. Я чувствовала его душу так близко, она мерцала в его глазах, теплела в его губах.

— Тебе понравится.

И мы провели на этом берегу целый день.

К вечеру море стало другим. Я опять пошла купаться. Вода была черная, и дна не было. Закрыв глаза, плавала в этом странном темном море вверх, и вниз, без разбору. Наверное, так живут дельфины. Не чувствуют свое тело: только свое сердце и свободу. Только выбравшись на берег, я поняла, как уморилась.

Мы лежали на песке в метре друг от друга. Звезды плотно покрывали небо. Было, наверное, около двух часов ночи. Миша был рядом и одновременно недосягаемо далеко от меня.

Неожиданно я проснулась от прикосновения его руки.

— Пойдем. В хате будем спать.

— Я заснула.

— Я вижу, — улыбнулся он, нежно глядя на меня.

Обратно дорога была в гору, камни под ногами сыпались вниз, шум был слышен далеко вокруг. То в одном дворе, то в другом, почуяв нас, лаяли собаки. Чем выше мы поднимались к своей хате, тем громче они заливались. Шарик, собака тети Вали, гавкал на самом верху, видимо, уже давно, он был привязан цепью к проволоке, проходившей по всей длине двора, гавкал и замолкать не собирался. Внезапно путь нам преградила тетя Валя.

Она стояла на пороге хаты и кричала почему-то только на меня, хотя я, как могла, пряталась за Мишу. Наконец-то у нее выдалась возможность высказать мне все, что она обо мне думает. Я испуганно моргала, а потом тихо заплакала. Она не могла видеть нас как следует: свет был выключен. Тетя Валя кричала, что я не дала ей спать. Мы молча слушали ее. Миша, кажется, улыбался.

— Все толстые – добрые, — сказал он, когда тетя Валя наконец исчезла в темноте хаты. – Она завтра не вспомнит, что сегодня мы ей не дали спать. Тем более что после такого концерта у нее наверняка разыграется давление, и она будет лежать завтра весь день.

Мы стояли в тишине, собаки продолжали ругаться. Уже не на нас, а вторя хозяйке. Мы тихо прошли в большую комнату.

— Зажгу свечку, — сказал Миша и пропал в темноте куда-то в стену. Я боялась оставаться одна, ожидая потворного нашествия тети Вали, но она не пришла. Зато из стены выплыло пятно огня, и за ним Миша. Он нес горящую свечу и тащил старую гитару.

— Сейчас я тебе сыграю ритмы моря.

— Гавайские? – прошептала я.

— Нет, баллады разных металлических групп.

Я испуганно заморгала, ведь тетя Валя вряд ли еще спала. Разбираться с ней совершенно не хотелось. Когда Миша начал петь, я о нашей толстой хозяйке незаметно забыла.

Он сидел на полу и тихо играл свои баллады. Я впервые слышала, как он поет. Его голос не был сильным, но он был переполнен любовью то ли ко мне, то ли к балладам. Миша пел, струны нежно тренькали и иногда не в такт звенели. Я сидела, прислонившись к тонкому ковру над своей кроватью, чувствуя спиной холод стены. Свет от свечи метался по Мишиному лицу. У него были тонкие пальцы. Я хотела, чтобы они были моими. Я хотела уметь петь. Я хотела быть Мишей. Я вытащила свою подушку и легла, одетая, на нерастеленную кровать. Нагретая солнцем кожа таяла в любви баллад, которые звучали совсем не по-«металлически». Я уснула, остро ощущая, как горят кожа и сердце. Меня давила незаконность моего счастья, то, что сплю, не раздеваясь, что нахожусь в чужом доме без одобрения хозяев, и что мужчина рядом не мой. Я поняла, что мне хотело сказать море.

_____________________________

Автобус на Николаев подъехал на посадку, обдав нас горячим воздухом и пылью, Миша затащил две сумки, мою и свою, внутрь. Мы сели в начале салона, где было неудобно коленям. Они упирались в пластмассовую перегородку к водителю. Я сидела у окна, не смотрела на Мишу рядом. Мы ехали в Казацк. Грязная шторка трепыхалась за окном на прощание Очакову. Водитель у себя в закутке слушал кассету с шансоном. Миша ехал с каменным лицом. Я знала, что он не рад музыкальным предпочтениям водителя. Я вспоминала тихие металлические баллады и мне казалось, что вчера ночью в комнате был бог Шива. Солнце томило жаром стекла окон автобуса.

Море накатывало волны в наш грот без нас.

Повторить вверх

В тамбуре поезда Москва-Одесса грохотало и дуло теплым воздухом из щелей. Отец вышел покурить, а я напросилась с ним. Поезд №375 вечером разогнался как следует, и за фонарями уже не удавалось следить взглядом, они бешено мелькали за окнами. Огни мелких станций проезжали, навсегда оставаясь в прошлом, а впереди был Казацк, и от предвкушения счастья у меня захватывало дух.

— Анька, ну что ты увязалась, иди в купе. Поспи.

— А что там спать осталось. Через два часа приедем уже.

Папа задушил недокуренную сигарету в консервной банке, прикрученную к стене.

— Все. Спать, — и ушел в купе.

Я осталась в пыльном полуосвещенном тамбуре посмотреть в ночь. Скоро Помошная, а за ней и наша станция Тетянка, на которой поезд стоит ровно минуту. Это очень мало, и мы всегда сидели полчаса в тамбуре на чемоданах, чтобы не пропустить выход.

Через два часа, в ноль ноль двадцать одну минуту поезд остановился на Тетянке. Хмурая проводница в однако наглаженной форме сотрудника железной дороги открыла нам дверь и подняла приступку: станция Тетянка не имела платформы. Я быстро спрыгнула на гравий железнодорожных путей, и меня сразу, как ватой, окутала жаркая южная ночь, и пахнуло терпким и одновременно горьким запахом поезда. Я радостно рассматривала темные очертания станционного здания и белого каменного забора, узнавая их, родных, даже во тьме, и папа резко окликнул меня, чтобы поторапливалась принимать чемоданы.

Прыгал папа уже на ходу, когда поезд совершенно незаметно оттолкнулся на рельсах и тихо-тихо пошел разгоняться дальше до Одессы.

Дед уже ждал нас в своем запорожце у забора станции. Я узнавала родное лицо деда, его старый запорожец. Я слушала родной украинский язык: впервые я заговорила именно на нем.

— Як дойихалы? – спросил дед.

— Да нормально, как у Вас здоровье, дядь Леня?

— Та нийяк, давленя, та ше и машина не ходэ.

Эти разговоры я помнила с детства. Все проблемы в Казацке я знала наперечет: это давление, поломки машины, маленькая пенсия и дорогой газ. И постоянной радостью было то, что “у дитэй, слава Богу, всэ гарно”. У дитэй — это у нас, и у моей тетки и дядьев с другой стороны родных.

Приехав домой, дед заглушил машину, отец унес чемоданы в хату, а я под предлогом, что мне в туалет, стояла в темноте рядом с белой громадой хаты, суматошно охватывала взглядом очертания винограда на стене, погреба, закрытого гаража, огорода за хатой и неслась, неслась в это темно-синее небо со звездами: завтра я увижу Мишу.

В девять утра солнце палило уже нещадно. Я долго рылась в своем чемодане, выбирая, что же надеть. Шорты, сарафан, модные джинсы с дырками? Сомнения решила баба Вера, заглянувшая в комнату меня разбудить.

— Шота вы, москвичи, долго спитэ.

— Встала я! — весело отрапортовала я.

— Одягай халат, гайда кухню мыть, — и повесила на железную решетку моей кровати стремный халат, который был мне велик не меньше, чем на три размера и тоже с дырками, но не модными .

Затянув пояс вокруг талии, тем самым подчеркнув ее наличие, я выскочила из хаты на веранду, сунула ноги в купленные позавчера в ЦУМе кроссовки и вышла под солнце во двор. Дверь летней кухни была распахнута настежь, и возле нее на каменном пороге, под стенами, на крыше погреба лежала, стояла и просто валялась кухонная утварь. Баба Вера с нахмуренным лицом и поджатым ртом еще и еще вынимала из кухонных углов медные и алюминиевые тазы, горки тарелок, веники в паутине, глиняные кувшины, внезапно современные коробки с надписью «тошиба», поломанные и целые деревянные стулья, наволочки с засушенной травой, а я все это тащила на горячий асфальт во двор. Шкафы нам помог вытащить папа. Когда на кухне остались только печь и плита, я принялась ее мыть. Никто не обещал мне ленивого лета в селе. У бабы Веры ленивых детей и внуков не бывало.

Выйдя в очередной раз сменить воду в ведре, я увидела за воротами Светку. Я выскочила за калитку на улицу, и мы принялись обниматься.

Светка тоже была в халате, в отличие от меня халат она носила практически все время, и самое интересное, что я в этой больничной одежде смотрелась как пугало, а Светке шли любые халаты в принципе. В семндцать лет Светка красила глаза, делала маникюр и неплохо разбиралась в модной обуви. Она была блондинкой с песочными волосами, неисправимой троечницей и лучшей девчонкой на свете.

— Миша приехал?

— Конечно, увязался, куда я от него денусь.

— Да не брат твой Мишка! МИША!

Светка поджала губы и, сощурив глаза, весело ответила:

— Приехал. И что?

— Видела?

— Постоянно вижу за забором, мы же соседи с баб Нютой.

— Отлично, Светк!

Светка не удосужила меня ответом насчет моей пламенной любви к Мише и раздала инструкцию на вечер.

— Короче, я так понимаю, ты со своей кухней будешь возиться весь день, баба Вера уже неделю назад всем рассказала, что “сама нэ можэ и чекае на Анюту” в смысле кухню мыть, так что ты попала серьезно. В восемь ноль-ноль сбор у меня в хате. Вечер проведем дома, никаких дискотек.

— Буду! С подарками!

— Сигареты мои привезла?

— А то!

— Ну жду.

Когда под вечер спала жара, летняя кухня моими стараниями выглядела лучше, чем в год своей постройки. Я разве что не побелила ее. Баба Вера ушла, наконец, в хату смотреть “телебаченя, шоб воны уси сдохлы”, а я мотнулась в баню, быстро поплескалась в тазу и, переодевшись в рваные джинсы и свои модные кроссовки, поскакала к Светке.

Светка в халате сидела на диване с ногами в большой комнате. Баба Тася сидела рядом. Показывали “Рабыню Изауру”. Изаура и ее Тобиас шли полосами от ужасного изображения старенького телевизора, но говорили четко. Светка грызла семечки. Я поздоровалась с бабушкой и зыркнула на Светку с вопросом — дуй сюда. Светка молча отставила среднего размера тазик с семечками и вышла со мной из хаты на двор.

— Так, идем в кухню за едой, быстро.

— Держи подарки, — завозилась я со своей сумкой.

— Не сейчас, бегом в кухню, пока там свободно.

Мы быстро вынесли из кухни полбуханки хлеба, брусок сала в соли, одуряюще пахнующие яблоки и мед в липкой баночке. По дороге Светка вытащила из-под забора прозрачный сосуд с подозрительно мутной жидкостью.

Мы выскользнули со двора на улицу и сели на лавочку под ивой у забора.

— Это что — водка? — прошептала я, наблюдая, как Светка разливает по граненым рюмкам остро пахнущую сивухой жидкость.

— Водки на Украине нет, запомни. Есть горилка.

— Самогонка, что ли???

— Нет, белое вино. Крепость семьдесят градусов.

— Ты с ума сошла? Я не буду это пить!

— Разбавим сейчас медовой водой.

— Тьфу, гадость!

— Не бойся, я с тобой, — пропела Светка и протянула мне адскую смесь из первача, меда и воды. — Давай, за нас!

Мы выпили, и я подарила Светке блок ее любимых сигарет “Космос”, привезенных из Москвы, кожаную юбку и клипсы.

Ночевать я осталась у Светки ввиду полной потери способности ходить на расстояния дальше одного метра. Утром баба Вера мне ничего не сказала: она слишком злилась на меня из-за того, что ей пришлось начинать уборку погреба без меня.

____________________________________________________

Папа уехал домой в Москву. За первую неделю мы с бабой Верой разгребли все завалы в ее хозяйстве, и я теперь уходила из дома на целый день — мы лазили по Казацку. Речки с глыбами гранита — мальчишки ловили под камнями раков прямо голыми руками, раскопанная в этом году в берегах зеленая речка Живовод — в нее нырять прямо с обрыва, а потом выползать на другой берег через глину и обсыхать на траве, а еще можно было уйти на стадион — и там на рассохшихся горячих лавочках лопать принесенные помидоры и колбасу. А на ставок Коммунара дорога лежала через поля и посередине них — через кладбище, там была потрясающая, пышная сирень, и мы сидели на скамейках возле старых могил, возможно, своих дальних родственников, прятались от жары, и на этих скамейках в тени сирени особенно лениво играли в дурака.

Миша, понятно, в нашу компанию не входил — он был “старый”. Внезапно выяснилось, что он постоянно бывал в тех же местах, но — один.

______________________________________________________

Мы сидели компанией в карты во дворе бабы Веры вокруг маленького стола, сговорившиеся оставлять в дураках только Мишку — брата Светки. Непутевый Мишка сегодня был наказан за вчерашний прокол — по глупости сдал наш план вечером выпить. На пятом кону Мишка все еще не понимал, что мы все играем против него, и горел желанием отыграться. Мы со Светкой сидели, как королевы, на почетном месте — старом широком автобусном сиденье задами в колкое высохшее губчатое нутро. Пацаны с семечками расселись по лавочкам. Баба Вера неспешно ходила на своих больных ногах туда-сюда по хозяйству, огромный орех скрывал нас от солнца и от ее злых взглядов. Мы со Светкой эксклюзивно грызли тыквенные семечки, которые, как известно, в два раза вкуснее подсолнечных, и хихикали по поводу Василия с параллельной улицы, рискнувшего пригласить Светку вчера на танцы.

— Да все, закидуй его! У него козырный король и остальное лажа! — Ромка, раскидавший быстро свои карты не вынес долгого маринования Мишки.

— Ты шо карты палишь, слышь! — оскорбленный Мишка вскинулся на Рому. — Ходи давай, — зыркнул он на своего оставшегося противника, нашего маленького ростом и очень сообразительного Кольку из Питера.

Но тот замер с приготовленными двумя шестерками, глядя через ворота на улицу. Мы все, кроме Мишки, который обиженно пересчитывал свои карты, уставились за ворота. На улице напротив, пафосно, как гусар, отставя левую ногу на землю, а правую держа на педали, сидел на велосипеде Михаил. Он смотрел на меня. Велосипед его был сделан им лично и был лучшим во всем Казацке. Ходили слухи, что этот велосипед был без тормозов. Листья ореха тихо шуршали над нами, давая рябчатую тень на прохладный цемент у нас под ногами.

— О, Миха приехал, — и все тоже посмотрели на меня. Как будто у Миши в этом дворе была одна печаль – я.

Я никому не рассказывала, кроме Светки, что я чувствовала к нашему соседу, и однако почему-то все знали, что Миша — мой, и молча признавали его право вот так забирать меня посреди компании. А куда деваться — он был взрослый, из большого мира, а они — лишь пацаны…

Я посмотрела на Светку, слезла с сиденья, поцарапав кожу на голени, и сунула грязные ноги в кроссовки. Светка серьезно мне кивнула, благословляя устраивать свою личную жизнь. Я вышла за калитку, обошла велосипед слева и молча устроилась на раме. Миша, так и не сказав ни слова, тронулся со мной по улице. Мне было абсолютно все равно, куда он меня повезет. Главное, что в личную жизнь.

_________________________________________________________

В дороге мы тоже молчали. Постепенно мне становилось ясно, что едем мы, кажется к ставку – пруду. Шуршали по песку колеса. Это был необычный велосипед, кустарный — с высоким изогнутым рулем, широкими шинами, спидометром. Мои руки должны были лежать на руле совсем рядом с рукоятками, где были руки Миши.

Жар от Мишиных плечей и его сильное дыхание отбивали у меня охоту болтать. Я слишком много чувствовала, чтобы что-то обсуждать. Я была в топике, и Мишина свободная футболка касалась моей голой спины. Иногда он наклонялся вниз и что-то поправлял впереди на раме, тогда он сильно касался меня плечом.

Мы ехали по пыльной дороге через поле, мимо кладбища, мимо коровника к ставку Коммунара.

— Не скучно? — вдруг спросил он.

Я обернулась и, конечно, уткнулась в его лицо — мы сидели слишком, слишком близко, велосипед — это не диван.

— Нет. Быстро едем! — улыбнулась я. Всю дорогу спидометр был у меня под носом.

— Мой рекорд — тридцать километров в час.

— Разве это на велосипеде возможно?

— Сейчас проверим, — сказал он мне своим нагловато-тягучим голосом и опять наклонился вниз, прижав меня к рулю своим горячим сильным плечом.

— Что ты там делаешь?

— Переключаю скорости.

Я чуть было не попросила его переключать скорости почаще.

Через минуты три спидометр действительно показывал тридцать километров в час — мы летели по полю! Мне было жутко. Впереди в низине уже была котловина ставка.

— Сейчас будет больше, держись!

И мы помчались вниз по горке к воде. Стрелка самодельного спидометра пошла вправо. От страха я зажмурилась и превратилась в одно большое колотящееся перепуганное сердце. Мы пролетели спуск, как на крыльях, обогнули ставок и мягко остановились на песке пляжа. Я открыла глаза, молча слезла с рамы, только тут ощутив костьми всю ее железную крепость.

— Почему ты не тормозил на горке?

— Нечем. Тормозов нет, — он улыбался, сидя верхом и держа руль, отставя одну ногу на землю, дикий, с горящими глазами, и смотрел на меня. Мне показалось, что в этот момент он был абсолютно в меня влюблен.

Я испугалась этой мощи и отвернулась, пошла к воде. Ждала, когда успокоится дыхание. Он положил велосипед на землю и подошел ко мне, сел на камень.

— Не бойся. Мы бы не упали.

“Сумасшедший, — подумала я, не глядя на него, — такая кривая дорога!”

— Я знаю все эти маршруты и ни разу не падал.

Я посмотрела на него. Он сидел на глыбе гранита, его ноги и кроссовки были пыльные от дороги, влажная соломенная челка торчала, — видимо, вытер рукой пот со лба. Длинные ноги, мощные плечи, расслабленная поза. Так сидеть могут только сильные люди, спортсмены. От бабы Веры я знала, что Миша уже давно занимается спортивной гимнастикой.

Мы не купались. Вода на ставке была гладкая, у берега по ней скользили водомерки. Я пришла к одинокой иве и забралась к ней под ствол, где из земли казались толстые потертые корни. Ветви, как косы, спускались до пруда и полоскались в нем, наслаждаясь прохладой воды. Было очень спокойно, и расстояние глушило долетающие издалека звуки. Где-то в поле у ставка работал трактор. Звонко жужжали пролетающие пчелы, а может, шмели. Воздух стоял неподвижный, плотный. Пахло жарой и сырой землей. На том берегу купались мальчишки, прыгая в воду с мостков. Их было ясно видно, но почти не слышно, голоса увязали в воздухе задолго до нашего берега. Все вокруг будто молчало о чем-то важном, главном: накаленный песок, темная вода, камни у дороги, камыш — все хранило тайну, и только лягушкам было неизвестно ни о чем таком скрытом, и они наперебой квакали о своем, сидя на краю вечности. Времени не ощущалось.

— Есть хочешь? — Миша подошел ко мне и вынул из привезенной холщовой сумки помидоры и хлеб. — Даже соль есть.

В тени ветвей его глаза светились бликами от воды. Длинные джинсовые шорты болтались ниже колен рваными краями. Белая футболка была уже грязная. Он сел прямо на землю, устроившись между корней, небольшим ножичком разрезал один помидор на дольки и разложил их на сумке.

— Мы как охотники на привале. В моей комнате висит эта картина, — мне было стыдно, что не я, женщина, позаботилась о еде в дорогу.

— Ага, у бабы Нюты тоже такая есть. Только мы сегодня даже не рыболовы.

— А кто, туристы?

Он рассмеялся, и ива позади меня вместе со мной любовалась его лицом, а потом прошептала мне: “Какой он упавый…”

— Ты — да. А я извозчик.

— А ну-ка дай покататься, — крикнула я и, вскочив, побежала к оставшемуся у камышей велосипеду.

— Осторожно, он без тормозов!

— Я тоже! — беспечность и наивное детское счастье рвались из груди, мне было весело и хотелось свободы.

Все-таки навернувшись несколько раз, причем один раз на край воды, я, наконец, накаталась на этом странном велосипеде — он оказался громадным, с очень легким ходом, диковинным высоким рулем и действительно без намека на тормоза. Подпрыгивая на камнях и неровностях дороги, он крикливо встряхивался своим звоночком. Я давным-давно, с детства, не ездила на велике, своего у меня не было, а одалживаться я не любила. Оказалось, что катание — это нелегкое для ног занятие, я умаялась, притащилась, вязнув в песке, к иве, бросила велик и бухнулась на землю отдышаться. Педали еще какое-то время возмущенно крутились.

— А воды нет?

— Воды нет, забыл. Поедем, у кладбища есть колонка.

Он встал, поднял с песка велосипед и покатил его пешком до дороги. У края ставка остановился и приглашающе улыбнулся мне. Я села на раму и мы поехали.

Дорога все больше поднималась в горку.

Справа от нас ставок продолжал шуметь своими звуками: стрекотали кузнечики, квакали лягушки, вдалеке в лесопосадке гомонили птицы. Миша ехал все медленнее и дышал все тяжелее и, наконец, остановился.

— Может, мне слезть? — спросила я без задней мысли. Но я плохо знала мужчин.

— Нет, — ответил он и снова тронулся вверх.

Я недоуменно осталась сидеть на раме. Минуты через две не выдержала, потому что мне показалось, что ехали мы медленнее, чем могли бы идти пешком.

— Ну давай слезу-то.

— Сиди, — прямо таки приказал он.

Брыкаться я не хотела и грустно сидела дальше на раме. Видеть мучения Миши было томительно. Проклятая горка не кончалась, и было ощущение, что мы едем так медленно, что еще чуть-чуть и мы поедем назад.

Прошло еще несколько тяжелых минут, и, наконец, Миша опустил одну ногу на землю.

— Да, пожалуй, тебе лучше слезть.

Не знаю, что он чувствовал, а у меня упал с души целый булыжник, и я весело спрыгнула на пыльный песок.

— Да зачем мы вообще на нее на велосипеде поехали, — бухтела я. Миша спокойно шел вперед, катя своего коня, но я заметила явное облегчение на его лице, когда мы вышли на ровную дорогу в поле.

— Садись давай.

— А ты не устал?

— Нет, — улыбнулся он, но я опять ни о чем не догадалась.

Мы быстро домчались до кладбища. На другой стороне дороги действительно оказалась исправная колонка. Миша нажал на мокрый ржавый рычаг, и я напилась прямо из ладоней. Вода была холодная и шла толстой струей. Умыла горячее лицо и руки. Мы болтались в воде так долго, что у обоих замерзли ладони, а Мишины шорты и футболка стали насквозь мокрыми. Футболку он снял. У него были удивительно пропорциональные грудь и спина. Об этом я ему, понятно, сообщать не собиралась. Я села на горячий бордюр. Трава у дороги была пыльная. Тени не было. В небе стремительно появлялись и исчезали по одной ласточки. Позади нас стояло заброшенное строение непонятного назначения с разваленным крыльцом.

— Хорошо бы тут жить… такая милая хатка, — я представила себе, как бы здорово было жить на отшибе села в поле.

— Миша посмотрел на меня. Его глаза были жарче, чем палящее сверху небо. Улыбнувшись, он отвернулся в сторону, потрепал свои мокрые штаны и почвакал мокрыми кроссовками.

— Уф, наконец, прохладно, — шорты и кроссовки были хоть выжимай.

— Надо было искупаться в ставке, — заметила я.

— Завтра съездим, — ответил он просто, и мое сердце бухнулось в зубы. — Давай руку.

Его ладонь, так же, как и моя, все еще была ледяная. Я встала и ухватилась за его плечо — плечо было горячее, как печь.

Мы подъехали к воротам бабы Нюты. Я поняла, что Миша приглашает меня в гости. Быстро глянув напротив во двор бабы Веры, я никого там не увидела. Разошлись все. На улице тоже было безлюдно. Середина дня, самый зной, гнетуще жарко. Я спрыгнула с высокой рамы и прошла в калитку во двор. Бабы Нюты видно не было. Неожиданно появилась проблема.

— Подожди. Я запру Бурята, покусать может, — и ушел в сарай. Я послушно стояла у калитки. Каштанового цвета пес Бурят лежал у своей будки и строго смотрел на меня, но молчал. Это была довольно большая собака, а, учитывая мой с детства страх собак, я и не думала с ним знакомиться ближе.

Миша вышел из сарая с пустыми руками.

— Не нашел, чем запереть, — и загнал Бурята в будку, после чего сел на нее сверху, перекрыв ногами дыру. Бурят радостно завертелся было у ног хозяина, но, оказавшись взаперти в собственной хате, заворчал и немедленно просунул свой длинный шоколадный нос между Мишиными ногами. Эта конструкция мне не внушала доверия.

— А он не вырвется?

— Нет. Иди давай.

— А я боюсь.

Миша плотнее сдвинул ноги, и Бурят в своей амбразуре выбрал другую позицию слежения за врагом: ткнулся между краем входа в будку и кроссовком Миши.

— Ну! Беги бегом, — Миша ухахатывался, кажется, над нами обоими: и юрким Бурятом, и опасливой девчонкой.

Я собралась с духом и быстро прошла расстояние от калитки до летней кухни. Бурят все понял и залился в будке лаем. Миша встал, Бурят выскочил, рванулся на длину цепи, но я была уже далеко. Мы зашли в прохладную, полутемную кухню.

— А почему Бурят? – спросила я.

— Потому что бурый. Воды хочешь? Или давай я тебе лучше компот налью, он в погребе. Подожди, — и вышел.

Кухня была такая же, как все летние кухни в Казацке. Беленая, со шторками на окнах, печке и дверях, с этажерками и фотографиями в одной большой раме на стене. На плите стояла горячая кастрюля с борщом, борщ был узнаваем по красным подтекам на боках кастрюли. На табуретке в предбаннике, где стояли плита с печкой — ведро и широкая литровая кружка, Миша из нее только что пил, но я ждала компот из погреба. У двери в предбаннике на вешалке висели старые мятые пальто и плащи, а под ними резиновые советские сапоги со следами грязи по щиколотку. “Зачем они здесь, — подумала я, — ведь лето”. Но, видимо, их не уносили на зиму в дом. В самой кухне на столе стояла большая миска, кажется, с хлебом, накрытая полотенцем от мух.

Миша шагнул с порога в предбанник, заслонив собой весь проем двери, — все двери в Казацке были низкими, рассчитанными на другое поколение.

— Держи, — и протянул мне бидон с компотом.

— Куда так много, — взяла я холодный мокрый бидон, — а можно сесть? — И ушла в кухню за стол.

— О, пирожки, — Миша открыл полотенце. На нас смотрели они — желтые, прямоугольные высокие пирожки из печи. Сбоку каждый пирожок просвечивался красными пятнами: начинка была вишня. Баба Нюта и баба Вера пекли одинаковую выпечку. — Угощайся. Компот тоже из вишен. Урожай нынче собирал.

Я налила темный, как старое вино, компот себе и Мише, и мы принялись каждый уминать по пирожку, отплевываясь косточками.

— А баба Нюта где? — спросила я, не зная, что сказать, стесняясь быть наедине с Мишей.

Миша опустил голову и посмотрел на скатерть. Я тоже посмотрела на скатерть. Там ничего не было. Клеенчатая такая потертая скатерть. Он долго не поднимал на меня взгляд, мне показалось, что он не слышал вопроса. Вдруг он поднял на меня взгляд.

— А разве она нам нужна? – и в его глазах я увидела, что он видел на скатерти.

— А мне пора, — я, как ошпаренная, выскочила из кухни. Миша еле успел добежать до ворот, чтобы удержать Бурята. Впрочем, Бурят спал и только рыкнул спросонья, глянув на меня одним полуоткрытым глазом.

Дома я забежала в кухню и села у стола. Руки дрожали. Кожа пахла своим запахом. Мне казалось – Мишей.

— Так, все. Надо вечером к Светке.

Веранда детского сада была огромная, как корабельная палуба. Калитка была на замке, но мы пролезли в детский сад через дыру в заборе. Закрытый на лето детский сад был одним из наших любимых мест ночных посиделок. Особенно удобно было то, что на случай дождя мы были под крышей.

На низкую лавочку мы положили полотенце и разложили на нем нарезанные хлеб и упоительно пахнующую чесноком домашнюю колбасу. Водку поставили на пол. Слава Богу, это была обычная горилка крепостью всего градусов в пятьдесят. Пить можно. Светка хрустко разломила маленький колющийся огурчик пополам и вручила мне половинку как драгоценный приз.

— На. Давай за любовь.

— Крепкая… Не много ли градусов — за любовь?

— Мало! Пей, — и аккуратно, медленно, с завидной выдержкой выпила свою рюмку и поставила ее на лавку. Рюмка глухо стукнула об деревянную лавку через ткань. Я осторожно понюхала питие, постучала ногтем по рюмке. Она стеклянно откликнулась. Светка, положив, как она очень любила, ногу на ногу, в своем коротком халатике, смотрела в пол веранды, аккуратно жуя огурец. У нее были не самые длинные ноги на свете, но – идеальные колени и тонкие породистые лодыжки. Фонарь с улицы освещал нашу нехитрую «поляну». Не привыкшая к таким матерым напиткам, я медлила.

— Пей давай. И рассказывай.

Я вздохнула и выпила водку в два глотка. Она бахнула во рту крепостью и вонючестью. Кривясь, я зажевала огурцом.

— Фу, гадость.

— Вторая лучше пойдет, — грамотно сказала Светка и закурила. – Будешь?

— Хоспади, нет. Ты прямо терминатор. У меня столько здоровья нет.

— Скоро будет. Так и шо было на ставке?

— Может, по второй? – осматривая темные углы веранды, предложила я, взявшись нарезать колбасу, — хочешь колбаски?

— Таак… Все было?

Я сама разлила по второй.

— На. За удачу.

Светка согласно выпила вторую и ждала от меня ответа.

— Тебя прибить или поздравить?

— Чо делать-то? – невпопад, вздохнув, спросила я. Но Светка меня поняла.

— Покорять.

— Нужна я ему, ага.

— Ну он, конечно, уже мужик, ты права, — Светка понимающе жевала колбасу. — Но ведет себя странно. Как будто тебя завоевывает.

— Та уже завоевал. Молча.

— Это ему знать необязательно. На ставок надо съездить еще пару раз.

— Интриганка.

Мы расхохотались. Колбаса манила сожрать ее всю немедленно, что мы и сделали. Оставшуюяся горилку мы выпили под огурцы, и, пьяненькие, сидели на неудобной лавке. Светка курила, думая о любви, а я была уже счастлива: мои мечты сбылись.

Вокруг в кустах пели свои ночные песни сверчки, ведя свой обычный разговор со звездами. Воздух был теплый и плотный, создавая уют, как в перине, и окутывал бесконечно весь мир, полный только счастья.

— Он вроде учится где-то, — вдруг сказала Светка.

— В геодезическом на четвертом курсе, — ответила я.

— Значит, у них есть летняя практика, — гнула свое Светка.

— Может быть, — беспечно ответила я. – Ой, — встрепенулась я. — А когда он приехал?

— В июне. А сейчас начало августа. Сечешь?

У меня схлоднуло сердце. Я смотрела на Светку испуганно.

— И опять целый год не видеться?

— Мать, школу закончи для начала. Потом планы строй на личную жизнь.

Я села на лавочке ровно. Мое счастье накрыла туча возможной разлуки.

— Пойдем, что ли. – Пить больше не хотелось. Да было и нечего. Завтра Светка притащит из погреба бабушки еще.

— Ну пойдем. Все у вас сложится, увидишь. Потерпи.

Я промолчала. Сердце билось неровно, как движок дедова запорожца по дороге в горку.

___________________________________________________________________

Я резко села на постели: а ну как после вчерашних ночных посиделок проспала утреннюю работу? Уже было светло. Мне показалось, что уже не меньше одиннадцати. В комнате часов не было. Я накинула на себя халат и, открыв дверь с окошками, которые при этом звякнули, прошла в зал – там на столе были часы. Они показывали начало шестого.

“Фуф, а казалось, что спала часов десять.” Диван бабы Веры был уже пуст и аккуратно заправлен.

Я оделась и вышла босиком на двор. Асфальт был с ночи еще прохладный, но жара уже заявляло о себе горячими солнечными просветами сквозь листву ореха. Дверь в летнюю кухню была открыта: баба Вера крутилась по хозяйству.

— Вже встала? Шота рано. Сидай йысты, — баба Вера, как всегда, теплотой общения не отличалась. Но мне было все равно, у меня были Светка и Миша.

— Зараз, тикы сходю до витру, — и ушла в уличный туалет, который был в конце огорода. На родном языке я разговаривала только с бабой Верой. Остальные говорили со мной на русском, хотя тоже знали украинский, а начинать первой украинскую речь я стеснялась.

Вернувшись и умывшись, я села за стол: на завтрак были такие же, как у бабы Нюты, пирожки с вишней и молоко. Молоко я пить не стала, а заварила себе липу из наволочки. Кухня была чистая, отдраенная мной с большим старанием. В буфете на нижей полке, я знала, стояла бутылка магазинной водки «Княжий кэлих»: дед прятал ее себе от бабы Веры, но баба Вера о ней знала и регулярно ее пополняла.

Сегодня мы консервировали урожай помидоров и огурцов. Огурцов уродилось особенно много, им можно было кормить не меньше полугода среднюю московскую семью. Один тазик я незаметно отволокла себе под кровать брать на закуску. Хотя у Светки огурцов тоже было девать некуда.

Заставив часа через четыре полкухни и весь предбанник свежезакрытыми банками, я подгадала момент, когда баба Вера ушла на огород, и проскользнула в хату отдохнуть.

В хате было в контраст с улицей прохладно без всяких кондиционеров. Не заботясь о ковре, я со своими грязными пятками, я прошла в зал. Там было темно и чисто, как в музее. Идеально новые, лакированные стулья, хотя, как я знала, они были куплены лет двадцать назад, стояли вдоль стены и вокруг круглого стола. Стулья трогать было запрещено. Запрет соблюдался все двадцать лет. В углу стояла этажерка со свисающими с полок вышитыми салфеточками и расставленными портретами родственников. Положение фотографий тоже не менялось десятилетиями. Внизу на этажерке лежала высокая коробка из потрепанного картона с фотографиями размера поменьше. Я, нарушив запрет, отодвинула от стола гладкий с высоким шерстяным сиденьем стул и села на него с коробкой в руках. Фотографии были вперемешку старые и новые, последние – прошлого года, когда у бабы Веры собралась вся родня. Иногда на фото попадался Миша: на самом деле мы с ним тоже были родственники, только очень дальние.

Звякнула калитка, окна зала выходили к воротам. Я аккуратно выглянула за штору. Во двор закатывал свой уникальный безтормозной агрегат Миша. Он был в тех же шортах, уже сухих, своих разбитых кроссовках, тоже уже сухих, и знакомой фиолетовой гавайской расстегнутой рубашке. Улыбаясь, он поздоровался с бабой Верой и начал сгружать на землю мешки, кажется, с травой. Слышно было, как баба Вера на что-то жаловалась, но лицо у нее было радостное: Мишу она любила и всегда была рада видеть. Внезапно она нахмурилась. Я догадалась, что речь зашла обо мне.

— Анюта! – позвала она меня. Уменьшительно-ласкательное мое имя баба Вера всегда умудрялась произносить как приговор.

Я не ответила, метнулась в свою комнату снять с себя мокрый от мытья банок халат и натянуть шорты и футболку. Переодевшись, вспомнила, что фотографии, рассыпанные, лежат на столе и вернулась их убрать в коробку.

Хлопнула дверь с веранды: кто-то зашел в хату. Через три секунды колыхнулись шторы на двери в зал: в проеме появился Миша. Он положил одну руку на косяк и молча мне улыбнулся. Среди старой сельской обстановки хаты, на фоне советских вещей он в своей гавайской рубашке выглядел чуждым явлением, как Иван-царевич в деревенской избе, и комната сама стала вдруг сказочной.

Его глаза спрашивали, поеду ли я с ним кататься.

— Подожди, надо еды с собой взять, — я встала и пошла прямо на него к дверям. Он не отошел, и я прошла под его рукой, умирая от восторга.

— Ну возьми, — когда он улыбался, мне от моей стеснительности казалось, что он немного насмехается надо мной.

«Ни здрасте, ни до свидания, — подумала я, — я прямо восточную жену должна изображать». Но на самом деле меня все устраивало.

Я нахватала в кухне немытых огурцов из общей кучи, сыпанула соли в спичечный коробок, налила воды в литровую бутылку бывшего московского лимонада и крикнула бабе Вере, что еду с Мишей на ставок.

— Шоб недовго мени! – строго крикнула баба Вера то ли из погреба, то ли из курятника.

Миша уже ждал меня за воротами.

Привычно устроившись на раме, я взялась за руль за пределами рукояток и ощутила себя корабельным впередсмотрящим. Впереди виднелся конец улицы: мы жили на краю Казацка.

— Поехали! – весело сказала я, солнце подмигнуло мне, и время остановилось. Мы проезжали мимо знакомых соседских хат, родных камней, деревьев, проехали детский сад с дырой в заборе, через которую мы вчера со Светкой лазили на ночную веранду, и выехали в поле. Впереди виднелся забор кладбища и кусты сирени за ним. Миша сбавил скорость. Мы катились, не торопясь, по дороге в степи, на которой то тут, то там паслись коровы на вбитых в землю цепях.

— А можно я порулю?

— А справишься? Сила нужна, — опять как будто с усмешкой спросил он. Как будто нападал. Как будто имел ввиду что-то совсем другое. Как будто наблюдал за шаловшивым ребенком.

— Подстрахуешь?

— Ну начинай рулить, — и убрал руки.

Я изо всех сил вцепилась в руль, который вдруг стал отдельным от велосипеда механизмом и норовил прыгнуть в сторону. Мне очень мешало, что я сижу боком, как Брюлловская «Всадница». Велосипед ехал куда угодно, только не вперед. Миша сзади ухахатывался. Я уже собралась отдать руль водителю, но переднее колесо зверски мотнулось в последний раз, мы полетели было на землю, но упали на Мишину ногу, которая, как ни странно, выдержала вес нас троих: Миши, меня и этого чудовища без тормозов.

Я жалобно обернулась на Мишу: он спокойно улыбался и крепко держал руль. Вернув велосипед в вертикальное положение, Миша сказал:

— Держись. И закрой глаза.

Мы летели по полю. Мои волосы разлетались от скорости. Ветер срывал с кожи жаркое солнце, но оно было тут, всегда рядом, летело по небу параллельно с нами, кидая и кидая на нас свою любовь. Я чувствовала сзади Мишу и отклонялась назад все больше и больше, пока не стала касаться спиной его груди и рук.

Очень быстро мы оказались на ставке и сели у той же старой ивы. Ива, делая вид, что не замечает нас, полоскала свои косы в воде. Сегодня я предусмотрительно надела купальник. Вода уже тянула к себе. Я разделась, по корням зашла в воду, и нагретому телу вода в ставке показалась ледяной, я шла и остановилась, не в силах терпеть поднимающийся вверх холод.

— Она очень холодная! – весело крикнула я Мише, обернувшись. Он разбежался и, сняв рубашку, но прямо в шортах прыгнул с небольшого обрыва у ивы в спокойную воду ставка. Я не стала ждать, пока он вынырнет, окунулась с головой и тихонько вышла обратно на берег. Солнце сразу ухватилось греть меня, хлопотливо, как заботливая мать, суша кожу от воды, даря и даря мне свое тепло.

Миша вылез на берег, с его шорт лились ручьи.

— Очень-очень? – спросил он и, счастливый, завалился прямо на песок.

Я не ответила. Сидела, обхватив колени, и смотрела на другой берег. Птицы вокруг щебетали свои песни лета. Миша пересел ко мне, и я вдруг ощутила, как он водит травинкой по моему плечу. Не зная, что сказать, я смотрела на песок.

— Почему у меня не получилось рулить?

— Потому что велосипед должен быть продолжением тела, частью его. Тогда будет удобно, комфортно и продуктивно ехать, — прочитав эту маленькую лекцию, он перестал рисовать травинкой на моем плече и сунул ее в рот.

«Я хочу быть твоей частью», — подумала я.

Мы еще купались, ели огурцы с солью, играли в дурака под ивой, а она нас любила обоих, обнимала корнями и гладила ветвями.

Когда солнце выдохнуло и ушло с зенита, мы, нагретые и напитанные им, очумелые от зноя, двинулись домой. Я не торопилась к нему на велосипед, помня, что горка крутая.

— Садись, — Миша остановил велосипед и убрал левую руку с руля, приглашая на раму.

Я посмотрела на него удивленно, сделала было шаг назад, но села. Мы тронулись. Я переживала за горку.

Дорога пошла вверх, горка давила велосипед назад, но Миша не останавливался, через несколько минут выехал в поле и, как ни в чем, не бывало, прибавил скорости.

— Как тебе удалось?

— Накачал за ночь силу воли, — весело ответил он.

«По-моему, вчера он старался не меньше, чем сегодня», — подумала я в полном недоумении.

— Как?

— Присел тысячу раз, — хохотнул он снова, и я опять не поняла, это шутка или он говорит серьезно.

Мы уже катились по нашей улице. Миша остановился у ворот бабы Веры, вильнув задним колесом по краю кучи песка, выгруженной нам вчера трактором. Я слезла с рамы и взялась за руль. Он смотрел на меня и улыбался. Мне казалось, что в его прозрачных глазах прячется признание мне в любви.

— На раме, знаешь, твердовато ездить.

— Я шота придумаю.

На следующий день он уехал в Мурманск. Я знала, что на практику.

Он не попрощался.

Далеко на ставке старая ива думала о нас.

Потворить лето

Посвящается Светке

Казацк был уже совсем близко. Старый автобус, который был старым уже тридцать лет назад, приближался к Казацку через поля – обычный пейзаж южной Украины. Высокие стройные тополя с прижатыми к стволу ветвями отделяли одно поле от другого, и вдоль них же шла дорога. Пыльная дорога с особым асфальтом, который, как говорили местные, клали пленные немцы. Если выйти из автобуса, можно было почувствовать запах этой дороги, перемешанный с жаром прошедшего дня. На маленьких остановочках залезали бабушки с баулами и корзинами; в корзинах было все, что угодно, и все негородское: цыплята, хлеб, овощи с необрезанной ботвой и много чего еще, остро пахнущее, свежее, яркое… И сами бабушки были живые, болтливые, их одежда пахла солнцем, землей, пылью, старой деревней. С любой хотелось вместе сойти и пойти к ней жить в родственники.

Наконец показалась автостанция Казацка. Все пассажиры вышли, водитель закурил папиросу, закрыл двери белого с красной полосой ЛИАЗа и ушел в диспетчерскую. Я стояла с двумя рюкзаками и похудевшим за время пути из Москвы пакетом дорожной еды. В пакете оставались два битых яйца всмятку, полноги курицы, салфетка с крупными крошками хлеба и рассыпавшийся из пакетиков дешевый черный чай. На мне были модные кроссовки, невероятно удобные и давным-давно мечтанные, неприлично короткие шорты, новая, но уже грязная от поезда футболка и круглые темные очки, как у Сары Коннор. Мои руки тоже были как у Сары Коннор: в этом году я сдала силовой норматив на юношеский разряд по спортивной гимнастике.

Я любила Казацк, родину моей мамы, и любила быть как Сара Коннор: независимой и немного брутальной. Это сочетание было возможно только летом в Казацке. Мне было семнадцать лет. Впереди маячила необходимость получать высшее. Но сначала надо было решить проблему с Мишей.

Бабушка Вера, как всегда, встретила меня прохладно. Она никогда меня не любила, и мои приезды терпела только из-за своего мужа, моего двоюродного деда Жоры. Родная моя бабушка умерла три года назад, но я продолжала приезжать в Казацк и останавливалась, конечно, у бабы Веры, несмотря на то, что поселок был полон моих бабушек разной степени родственности. Бабушку Веру я любила, несмотря на ее вечные козни и сплетни обо мне. Дед Жора всегда ее воспитывал, и баба Вера, подчиняясь, принимала меня у себя и даже выделяла отдельную комнату в хате.

Светка, конечно, была все лето у своих. От ее родного Николаева до Казацка на автобусе было часа два. Вечером мы сидели на веранде соседнего детского сада и пили дешевое вино. Светка каждый год становилась все зрелее и шире в бедрах. Ее глаза в этом году светились еще большим женским лукавством. Этого чисто женского восприятия мужского мира мне конкретно не хватало. Я совершенно не умела сделать так, чтобы парень проводил меня с дискотеки до хаты, и каждый раз, когда я все же решалась пойти на дискотеку в Казацке, мне приходилось одалживаться у Светки, у которой желающих провожать всегда было в избытке. Этим летом у нее было уже три постоянных ухажера. Одним из них она была готова поделиться со мной немедленно.

– Аньк, шикарный парень! Молчит, дарит цветы и шоколадки. Бджоляр.

– Кто?

– Пчел разводит.

– Пчеволод, что ли?

– Ему девятнадцать. Закончил училище, работает.

Игнорируя шикарно-шоколадного Васю-бджоляра и разглядывая деревянный пыльный пол веранды, я скромно спросила про Мишу.

– Приехал. Живет, дров уже целый сарай бабе Нюте нарубил. Прибыл белый, ровно простыня, из своего Мурманска, сейчас загорел, а волосы побелели. Красавчик… По-русски чешет, как не свой. Москаль! Думаешь, в этом году он тебя заметит?

– А ты помоги.

– Мать, меня он замечает еще меньше, чем тебя. Я ж местная. А ты – вона из Москвы.

– Светка, не в Москве щасте…

– Дура ты. Четыре года одна и та же история. Дался он тебе. Он же старый!

– И что?

– Ладно, завтра я должна бабе Нюте ведро с помоями для ее хряка отнести. Вместе гайда.

– А на дискотеку он ходит?

– Ты сама-то туда ходишь?

– Ладно, ведро так ведро.

Ворота и забор бабы Нюты, к счастью, были несплошными. Из наблюдательного пункта в хате бабы Веры, где я засела с самого утра, сквозь редкий частокол запущенного забора – и Миша, и шаркающая совсем старая его бабушка были видны прекрасно. Миша и вправду был хорош. “Старость” его не портила. В двадцать один год внук нашей общей со Светкой соседки выглядел, как бог. Баба Вера мне как родственнице вынуждена была писать письма, а так как писать ей было особо нечего, то она передавала новости всех соседей по улице. Я знала, что Миша тоже занимался спортивной гимнастикой и в этом году сдал на мастера спорта. Вернее было бы сказать: “«‎я»‎ тоже занималась спортивной гимнастикой”, потому как пошла в спорт благодаря Мише, надеясь получить хотя бы одну общую тему в разговорах с ним.

– А может, у него девушка есть в его Мурманске? – Светкино ведро с помоями было удручающе тяжелым, к тому же ручка ведра страшно резала ладонь. Ведро нам надо было переть метров сто.

– Может, и не одна. Да шоб сдох этот хряк, такие тяжести таскать ради него! – заорала я в сердцах.

– Никто не заставляет тебя надрываться ради хряка. Не плескай на себя. Красоту намочишь. Жених убежит.

– Тьфу ты, дура. Все, ставь. Пришли.

Мы зашли во двор и закрыли за собой низкую деревянную калитку. Светка стала звать бабу Нюту.

– Бабнют! Помыйкы треба?

Открылась дверь летней кухни, и бабушка Нюта, старчески сутулясь, сошла со ступенек.

– Спасибо, дивчатка! Несыть йому вже, – махнула она на сарай с обитавшим там хряком.

Мы поперли проклятое ведро за кухню, к вонючему хряку, обливая по пути себе ноги прокисшим борщом с очистками картошки.

– Где Миша-то, не пойму, – бурчала я.

Выйдя из-за угла обратно во двор, мы с ним столкнулись.

– Привет, девчонки! Как дела? – Миша был весел и невероятно прекрасен накачанными на брусьях руками. Его чудесная выгоревшая челка спадала на глаза. У меня подогнулись колени и похолодело в животе. Из-за полного отсутствия опыта общения с молодыми людьми я не знала, что ответить. Отсутствие опыта было из-за вечного виртуального присутствия Миши в моих мечтах. А Светка была в своей стихии.

– Вечером в клубе дискотека. Пойдешь с Анютой? А за мной Виталик зайдет.

Я обомлела от Светкиной наглости и стояла, ощущая себя безучастным спортивным бревном: делайте со мной, что хотите.

Миша улыбнулся улыбкой Гагарина:

– Девчонки, давайте в кино лучше. Приглашаю!

– Да, Свет, давай в кино, какая дискотека, там одни малолетки.

– Вот и ладненько, а потом в кафе вас с Виталием поведем.

– Ну хорошо, – Света состроила глазки и лукаво улыбнулась. Я чуть не умерла от зависти к ее врожденной женственности. Подхватив ведро, я поспешила на выход, забыв согласиться на приглашение.

На улице я поставила вопрос ребром.

– Слушай. Ты должна меня научить.

– Чему? – Светка округлила свои без того огромные глаза.

– Ну… лукавить. Глазками.

– Мать. Ты девчонка или где.

Мне захотелось сказать, что Сара Коннор не нуждается в умении флиртовать, но я вовремя заткнулась.

– Учи давай.

– Ладно. Пошли. Накрасим тебя для начала. Юбка какая-нибудь есть у тебя в багаже? Спортсменка-комсомолка, эх…

Юбки не оказалась, и Светка мне выдала одну из своих длинных, родом явно из Бразилии. Она была белой и шикарной. К ней полагался широкий черный пояс. С лифчиком пуш-ап, в прозрачной майке, бразильской карнавальной юбке и намазанными ресницами до бровей я стала выглядеть, как цыганка Аза. От Сары Коннор остался только суровый взгляд и четкий контур худых спортивных плеч.

– Теперь садись. Нога на ногу. Держи сигарету.

– Я не курю! И Миша, между прочим, тоже. Что он обо мне подумает?

– В селе все курят. И пьют. Не отрывайся от общества, – и всучила мне папиросу. – Закуривай. Сейчас научу, как курить красиво.

Кашляя и давясь дымом, я закурила беломорину. Я была уверена, что моя красота сильно проигрывает, учитывая выражение моего лица во время затяжек. Вот же мучение… Урок флирта начался.

Миша и правда на свидании лихо курил сам и давал огонек мне. Я старалась не затягиваться, ибо впервые попробованный табачный дым был сущей гадостью. В кино мы не пошли, завернули сразу в кафе. Виталик был в смешных идеально отглаженных брюках, пиджаке и в начищенных туфлях из кожзама. Пиджак он нес перекинутым через руку. За другую его руку под локоть держалась Светка. Ей это было абсолютно необходимо, так как она вперлась ради свидания на каблуки высотой не менее двенадцати сантиметров. Я тихо ухахатывалась над ней, смакуя месть за навязанную мне необходимость курить. Казацк был поселком городского типа, и ровный асфальт был в нем большой редкостью. А я предусмотрительно обула спортивные тапочки из ткани.

Воздух ощущался тягучим нагретым медом. Накопленный асфальтом за день жар поднимался вверх, запахи цветов и живой южной листвы обволакивали, как невидимая вата. Кафе — открытое, летнее; неустойчивые обшарпанные столики качались от любого прикосновения. Были взяты лимонад и вино, а яблоки мы принесли с собой. Миша выглядел счастливым, и, как всегда, улыбался, свободно сидя в красивой и сильной позе в шатающемся пластмассовом кресле. Так сидеть могут только спортсмены. В кафе мы сели, конечно, рядом. Света и Виталик расположились напротив. Виталик оказался молчаливым парнем, очень серьезно относящимся к Светлане. “Кажется, завтра он тебя в ЗАГС поволочет”, – хихикнула я Светке на ухо, проходя мимо нее в туалет. Светка лишь победно улыбнулась. В ЗАГС она, конечно, не собиралась, а уж с Виталиком, так тем более, но ухаживания принимала с милой любезностью. Рядом с Виталиком она была похожа на старую королеву, которая всегда будет уверена в своем женском могуществе. Миша, не останавливаясь, рассказывал о своих бесконечных соревнованиях в разных городах и странах, я слушала и не слышала: я видела только его веселые глаза, белую челку и широкие плечи. Я думала лишь об одном: поцелует ли он меня у калитки. Светка очень красиво курила одну за одной (нам была куплена пачка сигарет “Ява”, что, конечно, сильно облегчило задачу сохранять томное выражение лица при затяжках). Виталик не смел взять ее за руку, а я, делая вид, что я не я, тихонько вложила свою ладонь в ладонь Миши под столом. Я была пьяная от лимонада и бесконечно счастливая, ощущая его теплые длинные пальцы на своей руке.

– Так ты занимаешься спортивной гимнастикой? – Мы стояли у калитки бабы Веры. Ветра не было абсолютно. Огромная круглая луна светила сразу над фонарями. Небо было чистое, и Мишино лицо вырисовывалось художественным абрисом в полутьме ночи. Я чувствовала горячий запах своих и Мишиных волос.

– Что ты… нет.

– Я так и думал, когда ты делала вид, что ты курильщица со стажем.

Он взял мое лицо в ладони, посмотрел на меня сверху вниз своими искрящимися веселыми глазами и нежно поцеловал в губы. В этот момент я растворилась во вселенной его губ, его челке и его плечах. Луна упала на меня сверху и превратила в невесомую желтую пыль. Растворенной я пробыла до утра. Мне снились ЗАГС и одиноко стоящий возле его дверей Виталик в идеально выглаженном пиджаке.

– Ну! Вы целовались? – спросила громким шепотом наутро Светка, забежавшая в драном халатике к нам во двор.

– Здравствуйте, бабушка Вера! – кивнула она хмурой бабе Вере, перебирающей во дворе в огромной миске овощи, только что принесенные мной с огорода. Я сидела в тени на скамеечке перед огромным оцинкованным тазом, который в южной части Украины называют балией, полным пены стирального порошка, и стирала огромный пододеяльник размером с парашют.

– А вы с Виталиком целовались? – Вытащив кусок пододеяльника, я подчеркнуто внимательно разглядывала его на предмет оставшихся пятен.

– Фу ты! Я, что ли, влюбилась и замуж собралась?

– Я не хочу замуж. Я счастлива.

– Ясно. Седня идем на школьный стадион, на свадебные качели. За мной Сергей придет. Форма одежды – строго юбка. Зайдешь к семи.

– А Миша согласится?

– Его никто и спрашивать не будет. Уже заходила, дала инструкции, какой алкоголь брать. – И Светка убежала, хлопнув железной калиткой об опору. Баба Вера крикнула, чтобы я ей принесла с огорода еще овощей.

Весь день мы с бабой Верой работали, как рабыни Изауры на фазенде у папы Карло. Ближе к вечеру я стала волноваться, что хозяйственные дела никогда не кончатся. Прозрачные намеки бабе Вере, что сегодня вечером я иду со Светкой гулять, результатов не приносили.

Меня спасла девушка Мария. Сидя на корточках во дворе и отдраивая огромный противень из-под сегодняшней выпечки, я увидела, как по улице вдруг пронеслась, прихрамывая, соседка баба Нина.

– Вира! Антенна в тэбэ робэ?

– А шо такэ? – откликнулась из курятника баба Вера.

– Та шоб воны уси сдохлы, ци робитникы! В нас не робэ! Сйогодни ж вин йийи замиж бэрэ!

– Кого? – всплеснула руками баба Вера.

– Та той же ж! Жених! Просто Марию! Вже началося и дэсять минут як идэ!

– Ой божечки ж мий… – запричитала баба Вера и помчалась в хату включать телевизор. В семнадцать пятьдесят ежедневно весь Казацк вымирал: просто Мария, бразильская (а может, колумбийская) девушка сто пятьдесят пятую серию никак не могла выйти замуж. Я задвинула противень за плиту на летней кухне и тоже побежала в хату: собираться. Через пять минут я уже была у Светки в ее комнате перед зеркалом и плевала в коробочку с древней тушью для ресниц с целью получения нужной консистенции этой самой туши. Светкина бабушка сидела в соседней комнате и полностью была поглощена околозагсовыми приключениями Марии: было ясно, что и в этой серии ее замуж не возьмут.

———————————————————-

Между мной и Светкой лежала “поляна”. Покрывало, а на нем тарелочки с колбасой, солеными грибами, картошечка в мундире, обязательная отрава кока-кола и текила. Текилу притащила я, зная, что Светке нравится лизать, по обычаю, соль с кулака на закуску. Солью мы зализали уже примерно половину бутылки. Мы сидели, обхватив длинные юбки на коленях. В юбках было тепло. Тонувшие в вате августовского воздуха крики детворы с другого берега доносились до нас еле-еле. Мы грустили.

– Аньк, восемь лет прошло. Бабы Нюты нет давно, хату продали. Где твой Миша – Бог знает… Ты же красивая девка.

– Ну ты прям так уж не причитай. Я была замужем, можно сказать, дважды была.

– И где они, мужья твои?

– В разводе остались.

Светка жевала травинку, задумчиво глядя на гладь обмелевшего за прошедшие годы ставка. Мы сидели в том месте на обрыве, где когда-то купались по шейку в воде.

– Не думала я, что ты так прикипишь к нему. Он тебе ничего не обещал даже.

– Знаю я.

– Не делают так, как он. Он же видел, что ты, дуреха, влюблена в него была по уши. Хоть бы сказал что на прощание… не мужик он, Аньк, не мужик! Забудь его!

– Да вроде не убиваюсь от неразделенной любви-то. – Я разозлилась. Встала, отряхнула длинное платье от травы. Поля простирались далеко-далеко. Лето было в августе, листья жухли, налетал, пусть еще теплый, но невыразимо печальный ветер. Что-то навсегда осталось в моем прошлом: жара, запах настоящих яблок, открытое сердце, которое верило и ждало до последнего. Пора было идти домой. Старенькая баба Вера еще ходила и даже пекла хлеб и держала кур. Дед Жора умер шесть лет назад. Казацк был тем же, и все же невосполнимо иным. Взрослым… обычным… уснувшим. Слезы впервые за несколько лет потекли у меня из глаз. Стоя на обрыве, я смотрела на нашу улицу, крайнюю в Казацке, как на несбывшуюся жизнь. Казацк спал и видел во сне мое детство.

Был десятый час. Светка давно была дома, укладывала детей и кормила мужа и бабушку ужином. Я сидела одна в летней кухне бабы Веры и разглядывала фотографии на стенах. Вот маленькая я, двоюродные братья, их мама, молодые баба Вера и дед Жора, вот Миша-подросток на какой-то очередной “поляне”. Мы не дружили в детстве, я была намного младше Миши, а потом – потом он вырос, и у него появились другие дела, свои взрослые, когда не до мелкой соседки. А потом он почему-то меня поцеловал. И уехал, ничего не сказав. Бросил, сказала Светка.

Кто-то открыл дверь в летнюю кухню и вошел в предбанник, где стояли плита и печь. “Светке, что ли, не спится?”, – подумала я. На пороге стоял Миша. С сумкой и без челки. Такой же широкий и веселый и шикарный, как был тогда, в тот вечер, когда я видела его в последний раз. Любимый и чужой мужчина. У меня не сперло дыхание, не похолодело в животе: у меня просто снесло весь мозг, стерло все, что было мной: кто я, где я, чем живу? Он стоял и улыбался, и было ощущение, что он все подстроил заранее, потому что такие лукавые серые глаза всегда таят в себе очередной розыгрыш. Розыгрыш длиной в восемь лет, два развода и одну дочь от нелюбимого мужа. Появление Миши было настолько неожиданным, что я не знала, что и говорится в таких случаях. Не в любви же признаваться.

– Я всегда тебя любил.

Давно забытая желтая луна вдруг окатила меня своим волшебством. Я не очень уже понимала, где нахожусь. Что значит “любил”? Вот так с порога “здрасьте” и “любил”? Молодой человек, я вас плохо помню… А вы вообще кто? Мысли-скакуны неслись в голове с невиданной скоростью, я не всех их успевала прочитывать. Но рот мой молчал.

“Почему ты ничего не сказал тогда?”

Он прошел на кухню и сел за стол. Нежно посматривал на меня. Молчал. Я сжимала зубы, чтобы не ляпнуть этому малознакомому мужчине что-нибудь невразумительное. “Не уходи, не уходи, не уходи, – стучало в голове, – только не уходи!”

– Бабушка Вера писала, что ты приедешь в августе. Приглашала меня погостить. Баба Нюта умерла, знаешь?

“Знаю. Я искала тебя. В Федерации спортивной гимнастики. На всех соревнованиях. Я тоже теперь мастер спорта. Бывшая уже спортсменка…”

– Я искал тебя. Тебя сложно найти, – улыбнулся он.

“Сменила фамилию в первом браке. Чтобы начать новую жизнь. Не вышло”.

– Твой последний след нашелся в спортивной школе в Москве. Дальше пусто. – Как ни в чем не бывало, Миша доставал уверенными движениями из сумки продукты: колбасу, хлеб, торт.

“Потому что мой второй муж жил в другом городе, и я поехала с дочерью к нему. Что мне было терять в Москве? Я даже хотела выйти замуж в Мурманск, чтобы жить в том же городе, что и ты, но вышло – в Воронеж”.

– Я так и не нашел никого лучше тебя.

“Я последний шанс, что ли?”. Я встала и по-прежнему молча, но с выбитым в ноль мозгом, пошла в хату к дочери спать.

Было чудесное время, ранний вечер, когда воздух желтый от готовящегося надвинуться заката, и хочется думать, что завтра опять июль. Тополя тихонько шелестели своими белесыми листочками. Высокие, метра в четыре, качели на цепях были отлично смазаны. На территорию школы мы проникли через дыру в заборе. Мои ноги висели, не доставая до земли. Сиденье было жесткое, опасное: просто широкая досочка. Такие качели были только в Казацке, на них была традиция фотографировать местных женихов и невест в день свадьбы. Миша обнимал качели, держась за цепи. Внутри его сильных рук была я.

– У тебя кто-то есть? – Он притянул качели со мной к себе.

“Да. Ты”.

Повторить жизнь

— Анька, ну наконец-то! Давай, давай вылезай скорей! Сумку сюда! Светка выдрала меня из дверей автобуса, не забыв и мой внушительный багаж. Я везла подарки. Жара стояла несусветная, южная, забытая и одновременно родная. Мы двинулись вдоль автобуса, и от его бока нас обдало горячим воздухом разогретого двигателя. Я улыбалась от смущения встречи. Светка была моей родиной, моим детством. Сережа, Светкин муж, шел рядом. Он был очень большой, знал об этом, стеснялся, тащил врученный багаж и приветливо молчал. — Бледная-то! Тощая! В Москву продукты не завозят, что ли? — Завозят, — улыбалась я. — Но выдают не всем. — Ничего, откормим. Где дети-то? — В Италии с бабушкой на конференции. — Итить-колотить… крутая у вас бабушка. Ну садись в машину, тут недалеко до дома. Квартира Лучковых была маленькой, как все хрущевки, и располагалась на краю Николаева. Теплая, с беспорядком, с запахами южных продуктов, она была совсем другой, чем вылизанная моя московская. С дороги меня отправили в ванную мыться, а после долго угощали борщом, салатами, жареной — вот только утром Сережа принес с Лимана — рыбой, бесконечно наливали крепкий чай в чашку с золотыми цветами и расспрашивали, заглядывали в глаза, слушали.

— Два года не видеться, с ума сойти. — Ты тоже дома закопалась, — улыбалась я. Светка. Все та же, в своем, кажется, вечном коротком халатике, она, поджав ноги в кресле гостиной, весело смотрела на меня. Я сидела напротив на диване с привезенным планшетом — показывала фотографии с шикарного вечера своей помолвки с Димочкой. — Хороший мужик, солидный… бизнесмен, говоришь? Значит, бабло водится. Молодец, Анька. — Светка погрустнела, нахмурилась. Закурила, предложив и мне тонкую розовую сигарету. Я улыбнулась: вечно она меня сподвигает на порчу своего здоровья. Тоже вдохнула сладкий от каких-то гламурных добавок дым. — А теперь бросай своего Диму, — Светка оглядела свою гостиную с натяжным блестящим потолком. — Почему??? — Я удивленно засмеялась. Требование было категоричное, детсадовское. — Так надо. — Надо… Кому надо? — закаленная прожаренная тетка тридцати лет не собиралась обсуждать розовые сопли своей молодости. — Анька, ты же любишь Мишу. — Романтичного парня с челкой? Миша, да-да… — Я деланно хмыкнула. Миша, всегда независимый Миша! Как вечная льдинка в моем сердце. — Мы с твоим ненаглядным Мишей даже не были женаты. А сына он уже полгода не видел. Непрерывно в экспедициях, сейчас на Аннапурне. Это Гималаи, самая опасная гора считается. — Что, прости? — Гора высотой восемь тысяч метров. Понимаешь, Эверест уже позади… трижды… теперь черед гор, что поменьше. — Итиж твою налево… Упертый парень. А как же он зарабатывает? — Консультант по приключениям. Светка было фыркнула, но я уточнила: — Так их компания с другом называется. “Консультанты по приключениям”. Альпинизм для непрофессионалов, помогают залезть черт знает куда всем желающим. Я все слушала его рассказы, как там в горах. Какие они красивые. А теперь замуж пойду. А Миша может лезть на свои горы до бесконечности. — Что, так и сказала ему? — рассмеялась Светка. — И кто из нас детский сад разводит?

Я обиженно поджала губы и с упертостью во взгляде отвернулась к полосатой обоями стене. Светка тронула меня за руку: — Анька, он не мой ненаглядный, а твой. Та самая желтая луна вдруг всплыла в памяти и напомнила, что любимый мужчина так и не стал моим. Боль, наконец, продралась сквозь горло и вылилась криком наружу. Я зарыдала — громко и глупо. — Я не могу больше ждать! Я пыталась много лет! — Ты не поняла. Ты его любишь, ты… ты. Это только твое. Ты любишь и все. Все это домоводство, и машина, и дача, и рыба из речки, и честный муж, и мама всегда рядом — это не то, это не так надо… — А надо, чтоб месяцами одна в холодной квартире? — Я зло оглядела уютную Светкину комнату. — Я не смогу, как ты. Я слабая. Мне надо все контролировать. — Светка встала, оглядела себя в зеркале напротив, обхватила ладонями кукольную талию. Знаешь, у меня был мужчина, майор один… Типа твоего Миши… романтичный, свободный… Ушла от него. Мне нужен мужик, который в гору ради меня полезет, да еще золото оттуда притащит, а не будет этой горой любоваться. — Золото не в горах добывается, — пробурчала я. Светка четко описала Мишу. — Это пусть он сам думает, где ему для меня золото добыть.

Солнце перевалилось на другую сторону двора. В квартире было жарко, даже душно — нагретые стены дома отдавали и отдавали свое тепло. Сережа давно ушел по своим гаражным делам. Светка смотрела в окно. Огромные, больше похожие на собачью конуру, часы с кукушкой громко тикали. Стрелки показывали без двух минут три, и кукушка готовилась радостно облаять нас третьим часом. — Не бреши, — повернулась она ко мне. Знаешь, вы подходите друг другу. Вы непрактичные… бродяги-романтики вы. Хиппи! Я фыркнула. Это я-то хиппи? Тоже мне любительница мира. — А помнишь гуся? — хитро прищурилась я. Светка хмыкнула. Она тогда уже была замужем, и всю дачную живность в их семье резал Сережа. В какой-то нелепый момент резать на обед гуся оказалось некому. И я впервые в жизни совершила убийство. Проявилась во мне какая-то воля, а еще — нахлынула вдруг необходимая жестокость. — Тебе все еще не стыдно? Сделала из меня убийцу, понимаешь, — я улыбалась улыбкой киллера, хорошо сделавшего свою работу. — Неа. Кровь — это не мое, — нахмурилась она, разглядывая свой роскошный маникюр. Потом рассмеялась своим потрясающим грудным голосом.

Напряжение отпустило. Мы опять закурили. Вторая сигарета мне пошла легче. Светка в изящной позе с картины Мане, сидела на диване. Она никогда не была худышкой, но талия у нее всегда была тоньше, чем у подростка. Как будто она носила корсет. Огромные глаза, точеный носик, светлые волосы, которые Светка по жизни обесцвечивала в солому. И всегда короткий халат выше колен. Простая, точная, расчетливая Светка. Находиться в одной комнате со Светой было все равно, что сидеть у бабушкиной печи. Тепло, хорошо, дома. — Сережа дачу вторую строит. Мы как-то без гор… обходимся. Крутимся понемногу. Может, быть, твой Миша тоже многое бы тебе отдал? Если было бы что отдавать. Комок в горле сдавил мне возможность ответить. Я знала, что я неправильная. Я любила степь — когда все вокруг тащились от моря. Холодный рваный ветер и осеннее ненастье — когда надо любить, конечно, лето и тепло. Терпеть не могла кондиционеры, потому что они убивали жару. И Мишу — когда все знали, что замуж надо выходить совсем за других мужчин. За домашних Сереж, за надежных, практичных Дим. Которые строят дачи и бизнес, а не покоряют Гималаи. — Пойду умоюсь, — сказала я и затушила сигарету. Ванная Лучковых была в теплом кафеле. Вытерев лицо огромным кремовым полотенцем, я долго рассматривала свое лицо в зеркале.

— “Миллион, миллион, миллион алых роз…” — пропела Светка и протянула мне мобильник. — Кто-то звонил. Я глянула на экран. Контакт “Миша”. На фото та самая челка, хотя Миша давно стриг волосы под машинку. Я аккуратно положила телефон на плюшевую скатерть экраном вниз. — Свадьба, Светк, у меня наконец будет настоящая свадьба! — Говорить с ним будешь? — не позволила мне съехать с темы Светка. — С Мишей? Нет. — Пять раз звонил. — Дверь закрыта. — Ага, понимаю. Димочка ждет. Платье свадебное одолжить? Вон в шкафу валяется. Заберешь. Если в талию влезешь, конечно. — Пф, Дима уже купил. Любимая модель с вырезом. — А Димочка точно твоя любимая модель мужчины? — Хочу замуж. Светка закурила. — Ясно. Уперлась. Спать давай. Утром самолет, Дима ждет, мать его. __________________________________________________

Липкий сон все не отпускал. Горы, пыльный автобус ЛИАЗ и Дима с золотым колечком и влюбленным взглядом. Не переносящий табака Дима во сне почему-то был насквозь прокуренным. Брр. Я лежала, утонув в деревенской Светкиной перине. После вчерашних сигарет и вина во рту была непривычная горечь, жаждущая зубной пасты. “Кто ж летом на перине спит”, — недовольная душной постелью, пробурчала я про себя, нашарила тапки и села на кровати. Перина сразу сложилась в меня с двух сторон. Через темный коридор было отчетливо слышно, как на кухне неторопливо роняли слова женский голос и два мужских. Светка гремела чайником, открывала дверцы шкафа, включала и выключала воду. Я сидела во льду сковавшей меня гадской перины. Сердце билось мелко-мелко, ноги, враз замерзшие, были где-то далеко на полу. Подо мной была ледяная бездна. На кухне сидел Миша и рассказывал Светке и Сергею байки об осточертевшей мне Аннапурне. Я схватила мобильник и увидела то, что искала: смс Мише якобы от меня. Светка лазила в мой телефон, зараза. “Забери меня.” И Светкин адрес на Лимане.

__________________________________________________

Мы сидели с Мишей на разбитом крыльце старой крепкой хаты в Казацке, купленной вчера. Со стороны заброшенного огорода наплывал душный запах полевых цветов. Солнце жарило мои кроссовки, брошенные прямо в пыль. Я жевала сорванную травинку. Травинка была зелененькая-молодая, сладкая. Еще утром Светка со своим спокойным и огромным, как морж, Сережой, провожали нас в Николаеве на поезд на Казацк. Сережа молчал всегда, а Светка — из принципа. Она не хотела слушать мои извинения. Я все же прошептала ей на ухо: — Слушай. Он, значит, разбогател? — Продал свою долю в “Консультантах”. — Давно? — Два месяца назад и искал хату. — А как же горы? Снег? Любимая работа? — Теперь только эта хата. И вы. Я чувствовала запах своей кожи и нагретую солнцем одежду, а под босыми ногами податливый прохладный песок. Сверху было голубое небо, слепящее в белизну. Я прислонилась спиной к Мише и закрыла от счастья глаза.

Высоко в тополях над нами гулили дикие голуби.

февраль-апрель 2020