Поворот

Внезапные тройняшки

За обедом Инженер сказал, что больше времени на подготовку у них не осталось: второй из оставшихся реакторов скорее всего сдохнет в ближайшие пару дней, а на одном они мало что продержаться смогут не больше года, так и провести эксперимент возможности не останется. Поэтому все молча перешли в зал информатория и расселись по указанным Библиотекарем креслам. А когда люди глубоко вздохнув приготовились к неизбежному, Штурмовик – пробормотав про себя что-то явно нецензурное – постарался всех успокоить:

– В любом случае нам там хуже не будет.

– Ну да, – с легкой ехидцей в голосе ответил ему Навигатор, – хуже-то не бывает. Ну что, поехали?

Народ замер, но в зале ничего не изменилось.

– Наверное система не поняла команду, приняв ее за вопрос, – недовольно произнесла Медик, – так что попробуем снова. Поехали!

И снова ничего заметного для взгляда (да и прочих человеческих чувств) не произошло.

– Не иначе, как система начала что-то подозревать, – нервно рассмеялся Инженер. – Внимание системе: команда «Поехали»!

Спустя несколько секунд Библиотекарь решила высказать все, что она по этому поводу думает, но на куполе внешнего наблюдения, постоянно показывающим Землю, на темной стороне планеты внезапно вспыхнуло множество огоньков. Вероятно простым взором ни один человек их и разглядеть бы не смог, но система, специально запрограммированная на отслеживание любой активности на планете, огоньки эти усилила – и полулежащим в креслах людям показалось, что наверху вспыхнула какая-то праздничная иллюминация.

– Вроде сработало, – довольным голосом прокомментировал увиденное Штурмовик, – но тогда непонятно, почему мы еще здесь?

– Думаю, что это ненадолго, – попробовал «успокоить» его Навигатор. – Нам теперь осталось подождать завершения текущего кванта времени, и… У нас осталось сто тридцать семь секунд, даже меньше.

– И бояться все равно нечего: там мы ведь теперь живы, – высказала свое мнение Библиотекарь.

– Там по крайней мере один из нас когда-то был жив, – сердито уточнил Инженер, – но и это не может не радовать. И надеюсь, что выживший об остальных все же помнил…

– А судя по той иллюминации нас вообще вся планета помнит, – заметила Медик, – и это внушает…

Что именно внушает «это», никто не узнал. И даже на Земле никто не заметил, как на огромной высоте бесследно исчезла гигантская космическая станция. Хотя… ведь ее никогда и не было…

Глава 1

Поручик Лавров открыл глаза и тут же зажмурился: свет показался ему слишком уж резким. Но слишком яркий свет был лишь наименьшей из проблем, а другая проблема буквально требовала скорейшего разрешения, поэтому поручик снова приоткрыл глаза и постарался подняться. И это ему удалось! Но в следующий миг он понял, что почему-то мундира на нем нет, да и исподнее – по крайней мере снизу – отсутствовало. Свое недоумение открывшимся фактом он выразил в традиционной офицерской краткой, но изумительно емкой фразе – и немедленно получил на свой вопрос исчерпывающий ответ:

– Вы, вашбродь, вчера обделаться изволили, так что все стирать пришлось. Но я сейчас одёжу ваши принесу, а если вам по малой нужде, то под кроватью ведро стоит. Да вы не смущайтесь, баб здесь нет, – и в поле зрения офицера показался вольнопер Горбатов, исполняющий обязанности батальонного фельдшера. – Да вижу я, сейчас ведро вам на табурет поставлю, вы за спинку кровати держитесь…

Решив первую проблему, поручик повернулся к фельдшеру, чтобы уточнить еще один вопрос:

– А как…

– Вас вчера контузило, снаряд австрийский недалече взорвался и вас куском глины изрядно по голове зацепило. А в таком разе любой опорожняется, мне в подобном виде каждый второй доставляется. Так что вины вашей тут нет, да и знает об этом… почитай что никто. Вас мои же санитары и нашли, и сюда принесли. Я как раз в этой избе что-то вроде госпиталя устроил, даже кроватей натаскать успел.

– И сколько я тут у вас… – вольнопер – он, конечно вольнопер, нижний чин, но Горбатов мало что был сыном изрядного сибирского промышленника, так еще и успел три года в институте медицинском отучиться. В Германии, а нынешней весной в армию и записался, не желая вольнослушателем в столичном университете быть. Так что все офицеры полка к нему относились как к ровне и вежливость в общении соблюдали.

– Вчера вас принесли, ближе к полуночи, так что, получается, не более полусуток. Но я думаю, что вам еще бы денек-другой у меня побыть стоило.

– А на взводе кто останется? – поручик задал вопрос совершенно риторический, но все же с определенным смыслом: унтер Савельев, который мог бы его временно подменить, третьего дня с тяжелым ранением был отправлен в госпиталь.

– Пока, я мыслю, никто. А вам теперь о взводе своем больше и думать нужды нет, вам о роте думать придется: кроме вас-то в роте офицеров и не осталось. Снаряд ваш – он и избу снес, в которой все офицеры собрались, там живых только двое осталось, но и тех уже в госпиталь отправили. Капитан… он, скорее, выживет, а вот прапорщик Зимин…

– Так ведь…

– Батальонный, слава богу, на собрание ваше не успел – но батальон целиком ночью же заменили и наш отвели за вторую линию на пополнение, так что три дня вы можете отдыхать и ни о чем особо не беспокоиться. Разве что здоровье свое поправлять.

– Да, здоровье… голова у меня что-то побаливает. То есть просто раскалывается, у вас микстуры какой или порошка…

– Если голова болит, то значит она у вас есть и вы живы.

– Мудро, но и сил терпеть больше нет. А от боли не ору потому что даже орать больно!

– На свет смотреть тоже больно?

– Да.

– Сейчас… вот, держите. Вообще-то в списке дозволенных препаратов сие не значится, но в моих краях… это китайцы пользуют, и боль сия гадость утоляет. Но потом снова она начаться может, и я вам советую терпеть столько, сколько сможете: опий в привычку входит и если его часто употреблять, то ничего хорошего у вас в жизни больше не будет. Ну как, полегчало?

– Спасибо, доктор. Но опий вроде не жидкий, или китайцы другой какой делать научились?

– Это раствор опия, на водке. Действует очень быстро, однако и привыкают к такому люди еще быстрее, так что до завтра хоть орите, хоть стреляйтесь от боли – больше его я вам не дам. Но вы заранее бояться не начинайте: сейчас я вам иной настойки налью, которая боль не прячет, а лечит. Вы ее выпьете и ложитесь: боль лучше переспать, а с опием вы как раз уснете быстро. Только сначала фокус с ведром повторите: опий – он злой, все чувства притупляет, с ним вы можете и не проснуться вовремя, а прачку здесь найти у нас не вышло…

В следующий раз поручик проснулся, когда за окном было уже темно. И проснулся он с тяжелой головой, но не оттого, что голова по-прежнему болела (хотя и гораздо слабее), а потому, что снились ему какие-то кошмары. Обычные военные кошмары – но не совсем обычные. Во сне он почему-то сидел в рубке какого-то корабля, который плыл не по воде, а по земле – или даже над землей, и почему-то и звали его другие люди именем «Нави»… впрочем, удивило его не это, а то, что уже проснувшись, он подумал: «А ведь говорил Мастер-штурм, что анастетиками злоупотреблять в боевых условиях не стоит». Подумал – и вдруг понял, что он знает что такое эти «анастетики».

Впрочем, во сне он увидел (или придумал) и кое-что интересное. И пока сон не забылся, быстро нарисовал «увиденное» – а затем пришел Горбатов, осмотрел его, дал выпить стакан какой-то противной микстуры, и поручик снова провалился в сон. Но на этот раз кошмары его уже не мучили (а может быть он их просто не запомнил), так что наутро его благородие поручик Лавров проснулся в бодром состоянии духа и с относительно приличным самочувствием. То есть голова еще побаливала, но он решил, что сегодня он сможет уже обойтись и без микстур. Потому что дел было много, и дел срочных: все же война на дворе. И надо сделать очень много разного, чтобы в этой войне хотя бы не погибнуть. Потому что – чему он сам удивился – внутри него крепло убеждение, что погибать ему категорически нельзя. Он должен выжить, причем любой ценой, выжить в оставшиеся два с лишним года войны – ведь на дворе было всего лишь третье сентября пятнадцатого года…

Осенью Федька заболел, причем заболел прямо на работе. То есть он просто стоял у верстака – и вдруг голова начала болеть так, как будто ему по ней киянкой вдарили со всей дури. Федька от боли такой просто упал возле верстака на пол и кататься по полу начал, завывая – но ему повезло: мастер приказал двум таким же ученикам оттащить страдальца к доктору. Как его тащили, Федька не помнил, но очень хорошо запомнил, как доктор, оглядев мальчишку, произнес:

– Надо же, такой молодой, а уже удар. Зря вы его ко мне притащили, все одно помрет… ладно, есть у меня лекарство боль утишить. Оно, конечно, от кашля, но боль снимает… пусть парнишка хоть помрет спокойно, воплями дикими меня не беспокоя. Что, выпил? Ложись вот туда, на топчан.

Боль быстро утихла, и почему-то Федьку сразу потянуло в сон. И уже засыпая, он услышал, как доктор сказал одному из притащивших его в больничку парней:

– Вот тебе записка, передай мастеру, что второго я пока у себя оставляю. Потому что как этот бедолага помрет, кого мне еще за приставом посылать?

Однако парнишка все же не помер, хотя и проснулся с сильной головной болью. Не такой сильной, как давеча, но от боли его все же тошнило – и тут Федька подумал, что даже хорошо, что вчера ему пришлось поголодать. А доктор тому, что мальчишка все же проснулся, очень удивился – настолько удивился, что даже велел ему чаю сладкого кружку сделать. А когда Федька ее выпил (при этом почему-то тошнота быстро прошла), сел рядом и принялся его расспрашивать, что у него болело и как. И в ходе расспросов парень узнал, что проспал он почти сутки (что после столовой ложки героиновых капель вроде и нормально) – а заодно выяснил, что никакого удара у него, очевидно и не было.

Хорошо, что по закону завод был обязан больничку обустроить для рабочих! Это ему тоже доктор рассказал – сказав, что если парень не врет, то без больнички и капель этих он бы от боли такой силы точно бы помер. Ну а раз голова у парня больше не болит… доктор поморщился, но написал Федьке бумажку о том, что получил он «болезнь от работы», а потому его и выгнать нельзя, и за четыре дня болезни (то есть еще два дня) завод должен ему выплатить по полтиннику без любых вычетов, а вот выгнать с работы до конца месяца его тоже закон запрещает. Завод-то Сормовский немцам принадлежал, а русские люди из-за войны как могли старались немцев обездолить, не дать им прибыли получать, так что вроде доктор и наврал немного, а у немца на два рубля меньше прибытку получится.

А до конца месяца еще оставалось почти две недели: на календаре пока еще было восьмое октября пятнадцатого года…

Мария Федоровна внимательно смотрела, как ученицы прогимназии из руководимого ею класса пели на Рождественском концерте. Конечно, Тотьма – далеко не столица, но и здесь люди и детям старались образование дать получше, и веселиться умели неплохо. В прогимназии сначала хотели спектакль поставить – но из-за отсутствия учеников мужского пола собрать труппу не вышло и решили ограничиться концертом. Исполняли песни девочки неплохо, а вот в оркестре вторая скрипка постоянно фальшивила, и это вызывало у Марии Федоровны гримасы недовольства. Стоящая рядом учительница музыки тоже морщилась, но терпела – а девочки (да и все присутствующие на концерте зрители – в основном родственники учениц) на гримасы эти давно уже внимания не обращали, ведь далеко не первый концерт в прогимназии устраивался. Поэтому когда голову Марии Федоровны пронзила сильнейшая боль, на ее перекошенное лицо тоже никто внимания не обратил.

А сама Мария Федоровна привычным жестом положила правую руку себе на шею, сильно нажала на несколько точек – и боль утихла. Не совсем прошла, но теперь и свет керосиновых ламп глаза не резал, и накатившая было тошнота прошла. А промелькнувшее было ее собственное удивление тем, что раньше она и не догадывалась о том, что так можно головную боль унять, прервал учитель Закона Божьего отец Вениамин – похоже, он оказался тут самым внимательным:

– Что случилось, Мария Федоровна? Вам нехорошо? Я могу чем-то помочь?

– Да в голову что-то вступило, сейчас уже лучше.

– Эта раба божья Наталья своей игрой не то что головную боль причинить может, у меня аж зубы ломит от ее упражнений. Почему предлагаю нам ненадолго отлучиться, в учительской Фёкла чай уже небось сготовила, а с медом чашечку выпьете – и совсем голова пройдет. Я как раз давеча принес подходящий чай, со зверобоем и шалфеем: мне-то еще и пение Натальи сей слушать на уроках приходится. Не дал Господь деве слуха… но дал отца – городского головы товарища, почему отлучить ее от музыки нам не под силу будет. Ну да ничего, Бог терпел – и нам велел. Идемте, Мария Федоровна, девы ваши и без вас прекрасно концерт допоют…

Мария Федоровна на предложение священника ответила согласием: все же еще час стоять тут в углу с головной болью было бы, скорее всего, плохим решением. А там или чай помог, или то, что она еще несколько раз повторила трюк с нажатием на какие-то точки у себя на шее – однако к окончанию концерта голова у нее полностью прошла. А когда она уже дома засыпала, в голове у нее промелькнула странная, удивившая её саму мысль:

– Надо бы ибупрофен срочно в производство запустить. Или хотя бы парацетамол…

И мысль Марию Федоровну удивила тем, что она прекрасно знала, что из себя представляют прозвучавшие в голове названия медицинских препаратов. Но вот откуда она это знала – это вспомнить ей не удалось: после довольно напряженного дня сон ее сморил очень быстро.

Евдоким Кондратьевич скорее по обычаю, чем по привычке громко выругался (осмотревшись, естественно, дабы слова его ни бабы, ни отроки не услышали), и легко стеганул лошадку. Для порядка стеганул, Милка его и без кнута было скотинкой послушной, плуг тянула всегда вообще без принуждения. Но вот то ли рукой он слишком резко махнул, то ли землица-матушка на брань обиделась, но голова у него сильно заболела. Очень сильно, так сильно, что аж упал мужик на колени и вернул землице все, что он утром съесть успел. А затем, кое-как выпрямившись (но с колен еще не вставая), он машинально положил руку – ту самую, что кнутом махала – к себе на шею и сильно нажал. Боль утихла, а в голове у мужика возникла странная мысль:

– Нужно срочно здоровье поправить, в девятнадцать – и такие скачки давления, так и помереть недолго. А при нынешней химии от давления разве что каптоприл синтезировать получится…

Но мысль эта быстро куда-то пропала, и Евдоким Кондратьевич, все же поднявшись и еще раз помассировав себе шею, налег на рукоятки плуга: уже март на дворе, с севом опаздывать никак нельзя. Ведь уйдет вода – и останешься без хлебушка…

Петр Сапожников сидел в одиночестве за столиком трактира и мысленно перебирал детали своего непростого пути в Первую столицу. Меньше полугода назад он, после того, как отец отвез его в больницу, вернулся домой «другим человеком». То есть оставаясь тем же самым рабочим Мотовилихинского завода Петром Сапожниковым, но одновременно он стал и бойцом-штурмовиком Александром с позывным «Тор». Когда он осознал случившееся, то воспринял это довольно спокойно, вот только «воспоминания о будущем» его изрядно напугали. Но никакого «раздвоения личности» он не испытывал – просто в голове как-то быстро добавилось и знаний, и опыта. Порой весьма специфического опыта, однако этот опыт помог ему очень быстро превратиться из малограмотного работяги в довольно преуспевающего торговца и переехать, наконец, в Москву. Именно в Москву, которую там, на далекой станции, все оставшиеся в живых пятеро людей единодушно избрали в качестве основного места встречи. Он еще раз вспомнил спор о том, куда им лучше всего «переместиться», спор, в котором победила именно его точка зрения. Когда до них дошло, что система сбора информации эту информацию в принципе может передавать в любом направлении, они почти полгода выбирали оптимальную дату «изменения истории», и после долгих споров решили, что лучше всего (и проще всего) это можно будет проделать после мировой войны. Первой Мировой, после любой другой небольшая группа людей или даже один человек будет уже не в состоянии повернуть историю в ином направлении. А вот в самом конце десятых годов это выглядело вполне возможным. А Библиотекарь – меланхоличная женщина по имени Ха-Юн – заметила, что «лучше переносить матрицы сознаний пораньше, чтобы было время на адаптацию». А еще она предупредила, что «разброс по времени» даже при одновременной отправке матриц может составить от пары недель до пары лет, так что единодушно было решено, что «лучше пару лет подождать чем на пару месяцев опоздать». А еще определенное время требовалось для того, чтобы всем собраться вместе: разброс по расстоянию Ха-Юн оценивала в районе полутора тысяч километров. Плюс-минус еще неизвестно сколько…

И вот когда со временем все было решено, и начались споры относительно места. Горячие споры, сам Александр с трудом удерживал остальных жителей станции от жестоких драк. И когда страсти накалились уже до предела, всех очень быстро успокоил Инженер Линн:

– Так, погодите, мы, мне кажется, вообще не о том спорим. На Земле в ту эпоху было три государства, обладающих достаточными размерами, чтобы при отклонении от цели на полторы тысячи километров мы все же оказались внутри одного государства, и при этом обладающими очень нужными нам для выполнения намеченных задач ресурсами: это США, Китай и Россия. В США и России слишком мало людей, в Китае технологическая база не может обеспечить хоть какую-то самостоятельность…

– Еще Индия и Бразилия, – тут же поспешила уточнить Ха-Юн.

– Индия в это время – всего лишь колония Британии, а тамошняя кастовая система вообще не позволяет людей массово научить чему-то нужному. А Бразилия – покрытая джунглями практически безлюдная территория, там даже пробовать что-либо сделать смысла нет.

– Тогда я за США, – тут же предложил Линн, – там самые развитые технологии.

– И расизм, – отмел его довод Александр, – а вероятность попадания в негра…

– Понятно, то есть выбираем из Китая и России.

– Из Китая не выбираем, – снова отверг поступившее предложение Александр, – у нас ни один не знает китайского языка.

– Язык можно за сутки выучить, – флегматично отозвалась Медик, исключительно циничная женщина по имени Консуэла.

– А менталитет? Я понимаю, что мы что-то от носителя получим, но вот получится ли нам свой менталитет совместить с китайским?

– То есть, ты хочешь сказать, что у нас и выбора нет?

– Выбор есть всегда, но я предпочитаю выбирать лучшее. Ну что, будут иные предложения?

– Если выбирать Россию конца десятых годов двадцатого века, то целиться нужно в Москву, – как не требующий пояснений факт сообщил Навигатор, имеющий даже имя «под профессию»: его звали Нави. – В Сибири какой-нибудь нам просто вместе собраться будет крайне сложно, да и влиять на людей стоит начинать там, где эти люди все же имеются.

После этого все обсуждения и споры закончились, люди все силы тратили на изучении того, что им может в будущем прошлом пригодиться (точнее того, без чего шансы на выполнения поставленной ими перед собой задачи оказывались нулевыми) – и все это время они потратили не зря.

Вообще не зря: всего за полгода Петр сумел в Мотовилихе создать заводик, производящий забавные четырехколесные мотоциклы с гусеницами, которые армия была готова приобретать сотнями – причем по очень интересной (для владельца заводика) цене. Правда, чтобы получить начальный капитал, Петр использовал «профессиональные навыки» Александра, но во-первых, цель оправдывает средства, а во-вторых средства эти Александр «изъял» у банды откровенных душегубов, на счету которых было уже немало сгинувших православных душ. Так что Петр не счел содеянное большим грехом, а заводик за полтораста тысяч продал вообще в течение недели. А теперь, приехав в Москву и обустроившись, он собрался «собирать соратников». Как встретиться людям, которые никогда раньше друг друга в лицо не видели, придумала Ха-Юн, и теперь Петр разглядывал номера «Московских ведомостей»: про его просьбе трактирщик ему принес все листки за последнюю неделю. Петр пытался разобраться, как и за какие деньги в этой газете люди дают объявления – и внезапно его глаза остановились на одном таком. Очень его смутившем:

«Коллекционер приобретет задорого серебряный денарий Гильгамеша. Господ фальшивомонетчиков прошу не беспокоиться, я знаю, как он выглядит. С предложениями обращаться: Москва, Центральный почтамт, до востребования. Предъявителю ассигнации с номером…»

Петра в этом смутило лишь одно: про денарий Гильгамеша объявление должен был давать он сам…

Отец очень сильно избил Зайзат: он на самом деле думал, что девчонка специально больной прикидывается чтобы ее не отдали замуж. Очень сильно избил, потому что ему за дочь предложили и денег много, и нескольких замечательных коней – а теперь все эти богатства уплыли. Но все же убивать он дочь не стал: ведь ей только двенадцать, глядишь, и через год кто-то пожелает за нее калым приличный отдать. Но он не учел одного: спустя десять дней, когда противная девчонка окончательно встала на ноги, она решила, что здесь жить ей уже не нравится. И ушла, никому не сказав куда. Впрочем, это никого уже не интересовало: родная мать умерла уже лет пять как, а отец… его вместе с мачехой соседи вообще нашли только когда из дома, стоящего на краю аула, вонь достигла дороги.

А переодевшаяся мальчишкой девочка, сидя в вагоне едущего в Москву поезда, с долей ехидства вспоминала случившийся с год назад разговор:

– Я бы не хотела попасть в какого-нибудь мужика, – заметила тогда Консуэла.

– Не попадешь, – уверенно ответила ей Ха-Юн, – мозги мужчин и женщин все же различаются, поэтому ты и выращиваешь оба вида клонов. Так что в мужчину ты точно не попадешь…

Правда тогда разговор-то шел только «в одну сторону», но все решили, что и «обратно» все будет происходить так же. Но «не получилось», и девочка с ехидством представляла себе, как миниатюрная Ха-Юн превратится в какого-нибудь мужика-молотобойца на металлургическом заводе. А вот насколько эти мечты могут превратиться в реальность – об этом, скорее всего, до приезда в Москву узнать не выйдет. Да и там… насчет разброса по времени до двух лет Линн был полностью согласен, и он как раз этот аспект по части нацеливание системы переноса информации знал наверняка.

Однако нужно надеяться на лучшее, а подождать… Зайзат забрала все деньги и ценности, имевшиеся в доме, и по ее прикидкам на это можно было в Москве прожить – хотя и довольно скромно – не меньше года. А там и заработать при необходимости что-то наверняка получится, ведь по паспорту (который она сама себе выписала, ненадолго «отключив» сторожа в полицейском участке) она была пятнадцатилетним парнем, носящим вполне христианское имя Георгий…

Господин Сапожников не стал, конечно, писать куда-то «до востребования»: адрес, по которому нужно было обращаться, был зашифрован в номере банкноты. Так что Петр просто несколько дней следил за указанной квартирой (даже комнатой в доходном доме) и выяснил, что там проживает всего один человек: не особо молодой мужчина, вроде бы ничем не занятый. Так что после недолгих размышлений он подошел к этому мужчине, когда тот решил отобедать в каком-то трактире, и задал простой вопрос:

– Извините, мне лицо ваше показалось знакомым… а вы не знаете, где можно найти алтын Лугальбанды?

– А вы… я надеюсь, что такой алтын принесет одна моя испанская знакомая.

– Спасибо. А я вот ищу… денарий Гильгамеша, но пока найти не могу.

– Линн?

– Александр.

– Но ведь это… все понятно.

– Что понятно?

– Мы сначала подумали, что команду система не поняла, и произнесли «поехали» по крайней мере три раза.

– И система успела перезарядиться?

– Вы себе тоже чего-нибудь закажите, а то половой косится. Вероятно да, успела. Возможно, что все три раза… но сколько еще придется ждать… а у меня средств, извините, еще только на пару месяцев…

– У меня есть деньги, я даже дом в Москве купить успел. Так что это вообще не проблема, проблема в том, где искать остальных… и сколько их будет. Я вас первым нашел, так ведь?

– Не совсем. Доедайте, или с собой заберите, тут вам все хорошо упакуют. И пойдем сначала ко мне: я вам хочу показать очень интересное письмо.

– Письмо?

– Да. Я подумал, что вы Линн потому что письмо было, судя по всему, от Нави, а он до Москвы сам добраться точно не может. Но и я ему на помощь уехать не могу: объявления-то, я вижу, работают, а если я уеду… Хотя… я пока и представить не могу, что разговариваю сам с собой, а уж сколько теперь остальных…

– Любезный, заверни-ка мне все это с собой и еще одну такую же порцию добавь! Ну что, Александр, пошли? Кстати, меня Петром зовут.

– А меня Василием. Очень приятно познакомиться… сейчас, я только расплачусь…

– Экономь деньги, Василий, они тебе еще пригодятся. Любезный, сколько с нас?

Глава 2

Андрей Владимирович Лавров сообразил, что он не одинок, когда узнал о том, что полк из армии генерала Иванова разгромил в середине августа германскую дивизию, наступавшую на Ригу, причем разгромил с использованием каких-то страшных «танкеток», а окончательно в этом убедился в конце сентября, когда получил внеочередное капитанское звание из рук самого Великого князя Николая Николаевича – Верховного Главнокомандующего. Историю намеченного периода Нави – как и все его товарищи по несчастью (или по счастью – счастью остаться в живых) – изучил неплохо и знал, что Великого Князя от командования отстранили вроде еще в середине августа по результатам «великого отступления», а раз его не отстранили, то значит, что история уже поменялась. И поменял ее, скорее всего, Александр: этот штурмовик основной упор в овладевании историей тогдашней техники делал на изучении боевых машин. И постоянно утверждал, что «правильные бронированные машины сами по себе историю повернуть могут».

А звание капитана Андрей Владимирович получил без малейшей помощи от своего «дополнительного Я»: он просто тщательно проанализировал личный опыт. Хотя, возможно, Нави и помог ему сделать правильные выводы: решив, что германцы отнюдь не от избытка снарядов положили несколько шестидюймовых изделий рядом с домиком, где от сентябрьской ночной прохлады укрылись офицеры роты, он – окончательно придя в себя и приступив к реальному управлению своим подразделением, просто вывел роту из поселка и разместил солдат в наскоро отрытых землянках в небольшом лесочке в четверти версты от деревни. И оказалось, что очень правильно сделал: спустя всего три дня немцы, в очередной раз прорвав фронт, пошли в атаку на населенный пункт, причем предварительно обстреляв его из всех орудий, которые у них оказались под рукой.

Подполковник Вершинин – командир батальона, как раз пришедший в расположение роты чтобы «изрядно взгреть» поручика за нарушение устава, увидел, во что превратилась деревня после артобстрела, перед поручиком «за грубые слова» извинился, а затем, когда развалины поселка были заняты германцами, он лично возглавил «внезапную атаку» первой роты, позволившую германца в данном месте практически уничтожить. Правда Андрей Владимирович (пользуясь уже знаниями, полученными от Нави), решил, что подполковник – либо полный дурак, либо специально под пули подставлялся чтобы «искупить вину кровью». Ну, искупил, а батальон остался без командира…

После недолгого совещания (и в нарушение устава, однако оправданного ситуацией) командовать батальоном стал командир уже второй роты капитан Суровин, а пришедший в составе пополнения штабс-капитан Фант заменил его на роте – так что первая рота осталась под командованием поручика. И он силами этой роты смог остановить наступление германского пехотного полка!

Хотя, откровенно говоря, великим подвигом это – с точки зрения самого Андрея Владимировича – не стало. Получив приказ «удерживать дорогу хотя бы в течение дня» он, осмотрев позицию, решил что задача невыполнима в принципе – ну, если к ее решению подходить, буквально исполняя написанное в уставах. А если воспользоваться опытом Нави… Навигатор, конечно, прошел всего лишь начальную военную подготовку, все же он работал на десантно-штурмовом катере и при необходимости должен был оказывать штурмовикам определенную помощь. Но даже то, что он усвоил в школе навигаторов, оказалось на голову выше того, чему сейчас учили в военных даже академиях. А разместить два десятка шрапнельных снарядов в деревянных колодах и в нужный момент просто «дернуть за веревочку» – особого ума не надо, если, конечно, знаешь, что это ужа давно отработанный метод уничтожения противника «на земле». А обстрелять германские войска, шедшие по дороге в батальонных колоннах, из четырех трофейных пулеметов было вообще «приятным дополнением к банкету».

А еще кроме солдат роты вообще никто не знал, что поручик приказал в этом бою пленных не брать (просто потому, что у него людей не оставалось пленных куда-то конвоировать) – а солдаты, среди которых Андрей Владимирович провел правильную воспитательную работу, приказ исполнили с удовольствем, но и они об этом никому рассказывать не собирались. Так что внешне это выглядело как «одна рота уничтожила целиком пехотный полк противника, потеряв при этом четырех человек ранеными». Красиво это выглядело, особенно красиво в рапорте капитана Суровина – и посмотреть на героическую роту (правда, все же отведенную в тыл) приехал лично Великий князь. А когда Андрей Владимирович, представляясь князю, закончил рапорт словами «исполняющий обязанности командира роты поручик Лавров», Николай Николаевич широко улыбнулся и ответил:

– Это ведь непорядок, когда поручик исполняет обязанности командира роты, это, можно сказать, нарушение всех уставов и вообще безобразие. Капитан Лавров, даю вам час на то, чтобы вы привели в порядок погоны. Жду от вас список отличившихся в том бою солдат и унтер-офицеров, а если вы имеете в виду какие-то иные меры их поощрения, то о них тоже напишите. Я бы вам еще и месяц отпуска дал, но, сами видите, обстановка не располагает. Это – от верховного главнокомандования, а как русский офицер я восхищаюсь вашим мужеством и сметкой, и хочу… Капитан, вы предпочитаете шампанское или коньяк?

– Мне бы пару пулеметов, лучше с танкетками.

– Значит коньяк. Звездочки вам сейчас адъютант даст, а коньяк… он же, но в течение получаса, сообщите ему, где он вас отыщет. Еще пожелания есть, господин капитан? Не стесняйтесь…

Пожеланий у Андрея Владимировича было много. Хорошо, конечно, знать, что ты тут не один, однако из армии подать весточку соратникам невозможно: он и сам не знает, где окажется даже завтра. На секунду он даже пожалел, что отказался от предложения дядьки, специально приехавшего тогда в Петербург из Тифлиса, и не пошел в жандармерию – но тогда знания и опыт этого бенгальца из будущего попали бы в голову кому-то другому, хотя бы капитану Зотову – и вместе с ним бы и сгинули… так что эта мысль у него так же быстро, как и появилась, исчезла. А возникла другая:

– Ваше высочество, прикажите в роты поставлять Московские и Петербургские ведомости: там много о войне пишут, героизм солдат превозносят. И солдаты будут лучше понимать, за что воюют – а когда солдат это понимает, то и случаются такие победы, как у меня.

– Хорошо, я распоряжусь…

Судя по всему, Николай Николаевич действительно «распорядился». И с октября газеты (хотя и далеко не каждый день) стали поступать на фронт. А уже в конце ноября Андрей Владимирович, увидев в газете одно интересное объявление, отправил в Москву письмецо – в котором даже цензура не сочла необходимым что-то вычеркивать:

«Дорогой кузен, пишу тебе с фронта. Надеюсь, что ты, как и раньше, на выдумки всякие горазд – а я тут вспомнил про придуманное тобой ружьецо, коим гранаты можно далеко кидать. Не изыщешь возможность мне его как-то переправить? А если ты еще что-то новое и полезное придумал, то и от такого не откажусь: знаю, плохого ты мне точно не пришлешь»…

Когда к Василию Васильевичу Аристархову пришла в гости «восточная девушка», он, откровенно говоря, удивился более чем изрядно. Во-первых, оттого, что переодетая мальчишкой девчонка (всего-то двенадцати лет от роду) «подцепила» матрицу того же самого штурмовика, что и сам он, и Петр. А во-вторых, что девочка рассказала столько ранее неизвестного, что по всему выходило, что намеченная там, на станции, программа «исправления действительности» требовала срочного исправления по очень многим пунктам. А вот все прочее – это было уже рутиной. Все же Петр действительно сумел обеспечить «минимально необходимую финансовую подушку», так что превратить «переодетого мальчика» в нормальную – и совершенно легальную – девочку получилось очень просто. Петр сам навестил полицейский участок, на территории которого находился купленный им дом, и там – поклявшись на Библии и взяв в свидетели Василия Васильевича (а еще и двух своих уже местных приятелей), оформил девочке паспорт. На имя Елены Конюховой (имя Петр взял в честь собственной бабки, а фамилию – двоюродного брата, помершего недавно от тифа). Собственно, девочка и была в полиции представлена как дочь «кузена», а на удивленный вопрос полицмейстера по поводу слишком уж «восточной» внешности девочки он ответил просто:

– Так мать-то ее черкешенкой была, а черный волос, он, знаете ли завсегда шибче белобрысого в дитях лезет.

Ну а на все прочие вопросы ответил император Александр III, точнее – его портрет на «розовой бумажке»…

Формально паспорт девочке был нужен так как Петр Иванович «собирался отослать девочку в Париж на учебу», но такой документ и внутри страны решал кучу проблем. А кучу доугих проблем получилось решить уже ближе к весне шестнадцатого года, когда в Москву из Тотьмы приехала учительница Тотьменской женской прогимназии Мария Федоровна Кузьмина. Строго формально она – как получившая образование «за казенный кошт» – была обязана в этой прогимназии еще больше года отработать, но «обязанность» было возможно и отменить, например, в случае выхода такой выпускницы замуж. Что, собственно, и было сделано на следующий после приезда молодой женщины в Москву день.

А еще через день новоявленный супруг молодую жену покинул и помчался аж в Воронеж: оттуда, точнее из какого-то села Воронежской губернии пришло письмецо:

«Милостивый господин, о помощи прошу и умоляю: жить мне почитай, не на что, одна надежда что хоть кто-то купит у меня левый сандалий Клеопатры. А в селе нашем ни яви, ни Нави нет, про сандалий тот все токмо смеются, а уж про пресвятого Гильгамеша и благочестивиго Лугальбанду никто и слыхом не слыхивал, отчего мне и вовсе тоскливо становится. Помощи прошу наискорейшей, ибо с прокормом у меня совсем плохо, и даже на марку три копейки в долг взяла под залог скотины последней».

Вернулся он в Москву через неделю – и всем пришлось очень сильно задуматься о том, что делать дальше: Ха-Юн «воссоединилась» с нищей крестьянкой Наталией девятнадцати лет от роду, и уже обремененную двумя младенцами. И тут радовало лишь одно, что зимой стала эта Наталия солдатской вдовой, хотя, откровенно говоря, поводом для радости это было более чем сомнительным. Но уже то, что не нужно было думать о том, куда деть ее мужа, жизнь сильно облегчило – а вот младенцы, напротив, все довольно сильно осложняли. Девочка полутора лет еще даже не ходила, а уж трехмесячный мальчишка, едва живой от голода, всем хлопот доставлял более чем изрядно. Впрочем, когда деньги есть, то и такие проблемы можно было решить: малышу нашли кормилицу (у самой Наталии молока в результате использования «традиционного крестьянского весеннего рациона» уже не было), а все прочее…

Так что единственное, о чем переживал сейчас Петр Иванович, было то, что дом он купил, похоже, маловат.

Наталию перевезли в Москву, а вот такого же «безграмотного крестьянина» Евдокима Кондратьевича Бубнова из Саратовской деревни вывозить все же не стали: Консуэла, быстренько «сориентировавшись по местности», предложила через парня скупить побольше земли, на которой до конца войны можно было попробовать различные способы «резкого увеличения урожайности»: все же единственный тезис в отношении «запланированного прошлого будущего», не вызвавших ни малейших споров на станции, был окончательно сформулирован в виде «необходимости быстрейшего обеспечения продовольственной самодостаточности государства». Но так как все «знания» попаданцев по поводу способов ведения сельского хозяйства были совершенно теоретическими, проверить их на практике было действительно необходимо – а так как можно было лишний год поупражняться, то упражняться решили всеми имеющимися силами. А вот место приложения этих сил Евдоким Кондратьевич и должен был очень быстро подготовить.

Так что в середине мая в Москве получилось собрать довольно приличную команду, и кроме разве что армейского капитана, геройствующего сейчас на фронте, со всеми Петр Иванович лично успел познакомиться. Почти со всеми: одну «реинкарнацию Нави», угодившую в осужденного на пять лет каторги мужика, не удалось ни увидеть, ни даже придумать хоть какого-то способа товарищу жизнь облегчить. То есть мысль «помочь деньгами» для всех казалась очевидной, но пока даже выяснить, куда страдальца отправили «срок мотать», не получилось. Так что этот вопрос отложили, вынужденно отложили «до лучших времен» и все приступили к настоящей работе. То есть начали делать ранее намеченные дела – но это ведь отнимало столько времени и нервов!

А еще требовало много денег – а легальным источником доходов были лишь деньги, которые Петр получал по договору от продажи своего «мотозаводика» в Мотовилихе: ему новые хозяева платили по пятьдесят рублей с каждого проданного «моторизованного чудища». Правда армия, с подачи ВК Николая Николаевича, «танкетки» покупала вообще все, которые заводик успевал производить, и даже выделила изрядные средства на расширение производства – но получаемых полутора-двух сотен рублей в день все равно остро на всё не хватало. Пока не хватало…

А еще никто не прекращал попытки связаться с другими «реинкарнациями» станционных сидельцев, однако пока никого нового обнаружить не удалось. Правда нижегородец Федька Тетеркин, обогащенный инженерными знаниями Линна, подсчитал, что пока что вероятность разброса в полтора года укладывается в доверительный интервал уже обнаруженных реинкарнаций, и нужно было еще где-то с годик подождать, так что из-за безрезультатности уже произведенного поиска никто особо не расстраивался. А сам Федька…

Вообще-то Линн был одним из крупнейших специалистов по обслуживанию систем жизнеобеспечения «фабрики клонов», используемых для фиксации «полученной из прошлого» информации, а еще он неплохо разбирался и в энергетических устройствах станции – а вот в каких-нибудь станках или ином промышленном оборудовании он не разбирался абсолютно. Кое-что он узнал за три недели, проведенные после «объединения» с Федькой на сормовском заводе, но по факту он просто выяснил, что какие-то станки существуют и на них можно изготавливать какие-то железяки, очень для чего-то нужные. Даже Петр в промышленном производстве лучше него ориентировался, так что было решено парню нанять учителей из числа «настоящих инженеров». Таких найти удалось, правда тоже «за очень большие деньги» – зато преподавателей нашли действительно отличных. Большей частью – преподавателей Императорского Высшего Технического Училища, и тем, кто на такое согласился, еще и приплачивалась изрядная денежка за то, что они никому не рассказывали, что дают тонкости современной инженерной науки пятнадцатилетнему мальчишке, едва окончившему двухклассную школу, и вообще двенадцатилетней девочке (эта инкарнация штурмовика сочла, что такому «знатоку бронетанковой промышленности» инженерная подготовка точно не помешает).

А вот Василий Васильевич, потратив довольно приличные деньги (в том числе, и взяв довольно немаленький кредит в банке) выстроил уже к началу июля у Бутырской заставы – неподалеку от дома Петра Ивановича – небольшой заводик, на котором начал воплощать то, о чем просил товарищ Лавров. Но это было очень и очень непросто…

Очень непросто это было по причинам совсем даже не техническим, просто найти требуемых специалистов было крайне непросто. Двух «обычных инженеров» Василий Васильевич попросту перехватил на выпуске из Высшего Технического училища, а вот с требуемыми химиками все оказалось сложнее. Хотя бы потому, что в Москве тех, кого попаданцы собирались привлечь к работе, попросту не оказалось. И Наталии пришлось срочно ехать в столицу (благо, младенца она не кормила и было с кем детей оставить). И вот уже в июле она привезла в Первопрестольную двух совсем молодых парней, которые «от великой чести» поработать в Москве просто не смогли отбояриться. А рассказ «крестьянки без образования» всех очень сильно позабавил – в том числе и потому, что в столице ни один человек даже не заподозрил, что еще несколько месяцев назад эта молодая и довольно симпатичная дама выглядела старухой и даже свое имя написать не могла в силу неграмотности. А в Петербурге она действительно много чего сумела проделать…

Генерал Ипатьев, узнав, что к нему на прием записалась какая-то «Наталья Ильинична Федорова», особо не радовался: у него работы и без просителей хватало. Но почему-то он решил, что к нему на прием просится кто-то из старых знакомых, и он все же решил даме несколько минут посвятить. Однако вошедшая в кабинет молодая женщина была ему совершенно незнакомой, и он уже начал думать, как бы выпроводить ее повежливее. Точнее даже, он раздумывал, стоит ли ей словами сказать, что здесь ей не рады или сразу денщика позвать, чтобы тот вышвырнул это внезапную гостью. Но он даже додумать эту мысль не успел – просто потому, что дама, едва поздоровавшись, задала ему простой вопрос:

– Владимир Николаевич, а вы знаете, что получится, если уротропин обработать азотной кислотой?

– Не знаю… но думаю, что что-то не самое приятное. Скорее всего, полученное вещество будет довольно взрывоопасным.

– Да, получится очень мощная взрывчатка, гораздо более эффективная, чем тринитротолуол. И – при некоторой дополнительной ее обработке – даже более стабильная. Я к вам, собственно, и пришла потому, что мы сейчас уже выстроили заводик, на котором собрались производить снаряды с этой взрывчаткой, но у нас остро не хватает химиков, которые помогут нам это производство наладить… Так наладить, чтобы рабочие там сами себя не взорвали. И я приехала попросить, чтобы вы направили к нам в Москву выпускников из университета. Думала сначала обратиться к Алексею Евграфовичу, но вы-то можете казеннокоштных к нам просто приказом отправить.

– Гм… а где вы собираетесь брать уротропин? Ведь его потребуется для подобного производства очень много.

– Сами же и делать будем, из формальдегида и аммиака. Сразу скажу: формальдегид мы тоже сами выделывать собираемся, из метанола, а метанол из угарного газа с водородом.

– И вы уверены, что выйдет что-то заслуживающее интереса?

– Более чем. Я тут с собой привезла… скажем, демонстрационный образец. И если вы сможете договориться о показе на артиллерийском полигоне, то и сами в этом убедитесь.

– То есть вам нужно и орудие где-то найти?

– Нет, у меня орудие, можно сказать, с собой взято. Не совсем уж и орудие, но вам наверняка понравится.

– Гм… Наталья… Ильинична, вы смогли меня заинтересовать. Так говорите, уротропин и азотная кислота?

– Еще кое-что, чтобы результат от чиха не взорвался, но в общем – да. Если уж вовсе упрощать, то мы все это будем делать из угля, каменного – если достанем, или вообще из древесного, что будет не хуже, но дороже и дольше.

– Ну что же… я, пожалуй, готов посмотреть на то, что вы показать хотите. Мне будет нужно несколько дней, чтобы договориться насчет полигона… где вас можно будет найти?

– Я остановилась в «Англии», и там меня можно будет застать когда угодно: экскурсий по городу я не планирую. А сколько примерно дней мне ждать вашего ответа? Или с господином Фаворским мне идти договариваться?

– Давайте так договоримся: я вас послезавтра вечером, часов после шести, обязательно навещу и о результатах моих переговоров извещу. Независимо от того, насколько они окажутся успешными – но у меня все же есть основания надеяться…

Демонстрация «достижений народного хозяйства» оказалась гораздо более эффективной, чем даже на это надеялись попаданцы. Причем эффективность объяснялась даже не тем, что взрывы двухдюймовых «бомб» получились даже более мощными, чем взрыв фугасного снаряда от трехдюймовки. Просто когда собравшиеся офицеры и генералы (Ипатьев двоих знакомых генералов из ГАУ привлек на «показуху») спросили у Наталии, что она собирается показывать, молодая дама подошла к пролетке, на которой приехала на полигон, взяла две больших сумки и со словами «тяжелая, зараза», вывалила из них несколько железяк и собрала железяки в известную каждому (кроме, разве что, всех присутствующих, да и отсутствующих тоже) конструкцию: миномет. А затем, еще раз сходив к пролетке, она принесла небольшой ящик, в котором лежали уже подготовленные в стрельбе мины и выпустила все двенадцать штук меньше чем за минуту:

– Вот, господа, именно эти машинки мы и собираемся делать для нашей армии. Для победы нашей армии над супостатом. Не пушка, конечно, но пехотинцу в помощь она точно лишней не будет.

– Хм… а за сколько вы такие… изделия желаете армии поставлять?

– Запрашивать много мы точно не станем, не ради богатства, а ради победы машинку сию господин Аристархов выдумал. А так как устройство тут простое, да и материалы недороги… по нашим подсчетам один такой миномет армии встанет рублей в пятьсот, а мина – каждая, но без дополнительных зарядов – примерно в четыре с полтиной. А если армия изыщет чугун не на рынке, да где-то без нас наладит изготовление опорных плит, то цену, думаю, еще на четверть сократить выйдет…

– Очень интересно… а мину эту вашу поближе посмотреть можно?

– Господа, а где вы раньше-то были? У меня их и была-то одна дюжина, я все их и потратила. А новые выделать… я, собственно, к господину генералу Ипатьеву за тем и приехала: нам для производства химики нужны. Можно даже не особо опытные, выпускники университета подойдет: их все равно переобучать придется. Но знания у них уже должны быть, чтобы хотя бы понять, чему их учить мы станем…

– И это все, что вам потребно? А сколько вы этих…

– Минометов или мин?

– Минометов для начала, сколько вы их выделывать в состоянии будете?

– Если без плит, то два десятка в сутки, с плитами – штук пять. А мин сколько – это как раз от химиков будущих и зависит…

Химики приехали, причем им даже жилье ГАУ нашло и оплачивало. Но вот сразу наладить выпуск нового оружия все же не получилось – да на это никто и не рассчитывал. Впрочем, полдюжины минометов капитану Лаврову отправить «на испытания в боевой обстановке» получилось. Уже в конце октября шестнадцатого года, когда капитан Лавров стал уже командиром батальона. Который – особым приказом Николая Николаевича – получил «специальный статус». И вот этот статус сильно помог реализовать «второй шаг» в намеченном пути. Но – позже, сильно позже. Когда было еще много чего проделано, да и количество «попаданцев» подросло…

Глава 3

Попаданцев стало больше: «проявилась» еще одна инкарнация инженера Линна и еще одна Ха-Юн, и последняя очень радовалась тому, что она оказалась «похожей на оригинал». Инженер слился довольно далеко от Москвы с простым крестьянским парнем Йоханом Линдом, только не с русским (в смысле, не с поданным Империи), а вообще со шведом, причем именно в Швеции это и случилось. Парень поступил просто: разругавшись с родителями он пошел и официально поменял имя на «Линн», а затем – какими-то не самыми благородными путями разжившись денежкой – приехал в Москву «по делам фирмы». Неблагородство заключалось в том, что он устроился в компанию ASEA как раз переводчиком с русского языка и там начальству навешал лапши о том, что какие-то его хорошие знакомые готовы сделать крупный заказ – и ему шведы поверили, отправив в командировку вместе со своим специалистом. А Линн (уже по всем, причем совершенно подлинным документам Линн Линд) опубликовал в «Ведомостях» подготовленное объявление – и спустя несколько дней просто «пропал». Не совсем пропал, его начальник все же встретился с «потенциальным заказчиком», в роли которого выступил Петр Иванович, выяснил, что «русские хотят платить за оборудование втрое дешевле рыночной стоимости и на большую сумму не согласны», обругал переводчика довольно витиевато – и попросту его «уволил», отказавшись оплачивать обратный проезд домой. Но Линн по этому поводу вообще не расстроился, да и вообще никто (в особенности из попаданцев) по этому поводу переживать не стал. А так как наем на работу иностранцев в России почти ничем не ограничивался, Линн немедленно приступил к работе на заводике по выпуску минометов. Правда он ничего полезного на этом заводе сделать не мог... пока не мог, но изучал он «современные инженерные науки» весьма усердно.

Что же до Библиотекаря, то третья инкарнация Ха-Юн попала в дочь бурятского купца, приехавшего в Екатеринбург по каким-то своим торговым делам, причем попала она еще в конце лета пятнадцатого года. Но до осени шестнадцатого она не смогла хоть как-то о себе весточку подать, да и в Москву выбраться у нее никак не получалось. Просто потому, что ее отец, когда дочка «внезапно заболела» в Екатеринбурге, немедленно отправил ее (с кучей провожатых) обратно в Верхнеудинск, а оттуда ее сразу забрали родственники и увезли вообще в какую-то бурятскую глушь – чтобы местные шаманы «изгнали из девочки демонов». Ей вообще повезло, что способы изгнания этих демонов шаманы применяли достаточно мирные и здоровью существенного вреда не наносящие. А потом, чтобы все же выбраться из-под опеки родственников, ей пришлось пойти на настоящую аферу, с вовлечением в нее русского офицера, ехавшего из Хабаровска на фронт и застрявшего в Верхнеудинске по болезни: она по бурятскому обычаю «вышла за него замуж» – объяснив, что в соответствии с действующими законами она все же его женой нигде, кроме Верхнеудинска с окрестностями, считаться не будет, и вместе с ним уже уехала в Иркутск. Откуда, честно поделив с офицером свое приданое (точнее, отдав ему оговоренную сумму) она уже «своим ходом» отправилась в Москву. С паспортом, выписанным верхнеудинской полицией (там все же бурятские обычаи признавали). И в октябре шестнадцатого в доме Петра Сапожникова появилась Юмсун Жаркова. И там стала «самой загадочной персоной»: даже сама она не знала, сколько же ей лет. По косвенным признакам можно было предположить, что ей где-то от четырнадцати до шестнадцати лет, но вот относительно места рождения даже предположений никаких не было. Если уж совсем строго к вопросу подходить, то было даже непонятно, является ли Юмсун русской подданной или же китайской – но раз паспорт получить удалось, то вопрос этот стал в общем-то риторическим.

После приезда Юмсун в Москву Линн, что-то долго прикидывавший на бумажке, сообщил, что с вероятностью свыше девяноста девяти процентов четвертый раз команду «поехали» на станции отдать все же не успели, а появления «недостающих» четырех человек можно ожидать с той же вероятностью в течение ближайших девяти месяцев. Но так как в целом «история идет примерно по тому же пути», сидеть спокойно до следующего лета у собравшихся вряд ли уже получится, так что нужно работу намеченную как можно сильнее ускорить. А так как «чем раньше вмешаемся, тем легче нам будет потом», пришлось Василию Васильевичу срочно отправляться в Тифлис. Туда ехать предложила все же Зайзат, то есть Елена Павловна, и ехать она сама намеревалась, но девочке очень быстро объяснили, что ее дело – сидеть и помалкивать пока серьезные дяди (внешне дяди, причем именно серьезные) не предложат ей продемонстрировать свои таланты…

Девочка по этому поводу пожаловалась Марии Федоровне:

– Я уже привыкла и думать о себе в женском роде, и даже писать сидя – но вот к тому, что о чем-то серьезном могу только с вами говорить, привыкнуть до сих пор не могу. Бесит это меня, понимаешь?

– Это еще не бесит, это всего лишь разминка перед настоящим бешенством, – усмехнулась давно уже известная своей склонностью к «состраданию» медик. – Вот подрастешь, гормоны у тебя бурлить начнут – вот тогда и приходи, я, надеюсь, к тому времени смогу какие-то препараты успокоительные подыскать.

– Это ты запугиваешь или предсказываешь?

– Ни то, ни другое. Просто информирую. На самом деле тебе хуже всех пришлось: все мы в значительной части остались теми же людьми, к которым наши матрица добавились, даже Федька – и тот остался нижегородским мальчишкой, просто получившим кучу новых знаний. А вот ты… эта девочка никаких знаний и раньше не имела, была с раннего детства на положении мелкой прислуги, ни опыта у нее никакого, ни понимания жизни. И ты – Александр то есть – сейчас большей частью именно штурмовик системы, и ломая себя пытаешься вжиться в эту новую для тебя оболочку – а вот тебе это сделать по-настоящему трудно, психологически трудно. Но деваться-то тебе некуда, так что терпи уж. А мы – все мы – постараемся тебе в этом помочь. Но ты и сам… сама все понимаешь, так что именно от тебя зависит, как ты в жизни устроишься. А если очень сильно повезет…

– В чем именно?

– Забудь пока. Если повезет, я тебе обязательно скажу. Потом. Может быть…

С налаживанием выпуска минометов просто повезло, причем больше всего повезло тем, что из Варшавы был эвакуирован заводик по производству патронов. Вот только заводик этот производил (в Варшаве) главным образом патроны охотничьи, с бумажными гильзами, а спрос на такие в военное время практически обнулился – и оснастка завода так и валялась на армейских складах невостребованной. Поэтому приобрести ее за очень умеренные деньги оказалось делом несложным, да и найти рабочих для производства этих гильз труда не составило. Так что чем мины снаряжать, стало очень быстро понятно.

Что же до самих мин, то чугунные корпуса для них заказывались поначалу на небольшом чугунолитейном заводике, в основном промышлявшим производством чугунков и сковородок: спрос на такие изделия тоже угас, так что заказы эти исполнялись с удовольствием и очень быстро. Хвостовики к минам делались уже «своими силами», а минометы…

В России для каких-то довольно специфических нужд делались (причем сразу на трех заводах, в Нижнем Новгороде, в Перми и в Харькове) цельнотянутые стальные двухдюймовые трубы, причем делали их из стали марки А20 – то есть из той же, из которой стволы винтовочные делались. Правда двухдюймовыми трубы эти были снаружи, да и стенки у труб были аж в две линии – но какое-то московское «инженерное бюро» очень быстро придумало и изготовило машинку для «растягивания» этих труб, а затем растянутую трубу (точнее, отрезок трубы в аршин длиной) аккуратно на заводе обтачивали изнутри и снаружи – и получался прекрасный (и довольно легкий) ствол калибром в пятьдесят миллиметров. Опорную плиту просто гнули из стального листа в две линии толщиной, ножки опор вообще из линейного листа на ручном гибочном станке делали – так что миномет получился и в изготовлении несложным, и по цене более чем приемлемым.

А вот со взрывателями и взрывчаткой поначалу было сильно сложнее: пришлось нанять нескольких студентов из Московского университета и попросту «умыкнуть» очень хорошего токаря с завода Брамлеев – но все это и в копеечку изрядную встало, и нервов была потрачена куча, а на выходе вышла всего дюжина мин. Но когда генералы из Главного артиллерийского управления увидели, как миномет работает, да еще в исполнении очень молодой и явно невоенной дамы, ситуация быстро изменилась. И специалисты буквально из ниоткуда возникли, и все нужные материалы и полуфабрикаты практически всегда в достатке оказывались. И даже на заводике появилась своя чугунолитейка – но и после всего этого армия стала получать по паре десятков минометов в сутки. И хорошо если по три сотни мин…

Поездка Василия Васильевича в Тифлис оказалась частично удачной. То есть он смог встретиться и поговорить с начальником Тифлисского отделения жандармерии, и полковник Лавров даже пообещал оказать «некоторую помощь» своему героическому племяннику. На самом деле героическому: Андрей Владимирович успел к осени шестнадцатого получить два «Георгия» и вырос в чине до подполковника. Опять явочным порядком вырос: после ранения командира батальона стал «исполняющим обязанности комбата» – не по старшинству в чине, а по уставу, как командир первой роты. И командуя уже батальоном, он действительно неплохо применил доставленные в его батальон минометы. Паршивенькие, откровенно говоря, но падающие градом на голову неприятеля мины почему-то у вражеских солдат вызывали плохо контролируемую панику, и силами одного батальона капитан Лавров смог выбить минимум пару полков германцев из Лиды – за что он, собственно, и получил второго «Георгия», а заодно и следующий чин. А его дядя, действуя уже по своему ведомству, смог как-то уговорить (не лично, конечно) Николая Николаевича этот батальон с фронта отвести и на его базе создать новый «ударный» полк. То есть Великий Князь с фронта все же столь успешно действующий батальон убирать не стал, а вот Андрея Владимировича вместе с первой ротой батальона перевел под Петербург, и там ему предложил такой полк организовать и провести первоначальное обучение как офицеров, так и нижних чинов. Так товарищ Лавров обосновался в Царском селе, а формируемый полк получал пополнение в основном из выздоравливающих пациентов царскосельских лазаретов. Которых в городе было, между прочим, больше шести десятков…

Столь славному племяннику полковник из Тифлиса помощь мог оказать разве что «информационную», но в нынешнее время информация, причем вовремя доставленная, тоже много значила. А то, что таким образом вышло и с жандармерией «подружиться», само по себе было весьма важным.

За формированием «ударного полка» Великий Князь следил лично, периодически в расположение приезжал (и подполковник Лавров радовался, что случалось это нечасто) – но главным в таком «покровительстве» стало то, что полк вооружался в полном соответствии с запросами Андрея Владимировича. Исходя из задач, которые перед будущим полком ставились: штурм и освобождение населенных пунктов. Поэтому в полку командирами отделений назначались практически одни Георгиевские кавалеры, то есть люди смелые и пороха понюхавшие. Да и рядовой состав был поголовно с наградами. А то, что в каждом отделении был пулемет, вообще считалось «новой нормой» Правда, подполковник Лавров слышал (ему родной дядька постарался сообщить через своих знакомых в Петербургском отделении жандармерии), что полк готовили для вполне определенной цели – к освобождению Варшавы, и вроде бы Император был готов к тому, что после выполнения этой задачи от полка вообще практически ничего не останется. Проще говоря, полк готовили «на убой», хотя и под очень важную (стратегически важную) задачу.

А попаданцам нужно было, чтобы полк оставался и сохранял боеспособность, поэтому в Петербург перебрался Петр Иванович, который приступил к обучению будущих штурмовиков «работе в населенных пунктах». Но, что все считали главным, среди личного состава постоянно и планомерно велась «воспитательная работа». Основными положениями которой были следующие: солдат не должен умирать за Родину, он должен сделать так, чтобы за свою Родину быстро умерли враги. А чтобы это обеспечить, командование полка и его подразделений постоянно думают, как сократить свои потери и увеличить потери врага, и думают они очень качественно – что очень хорошо доказал боевой путь батальона под командованием тогда еще капитана Лаврова. А поэтому задача каждого солдата – быстро и беспрекословно исполнять приказы вышестоящих командиров, однако при этом каждый солдат должен и своей головой думать о том, как эти приказы исполнить лучшим образом…

Перед Рождеством поступила информация, которую смог – по просьбе племянника – найти его дядька-жандарм. Точнее, по запросу Тифлисского отделения ее собрали совсем другие люди, и «простая крестьянка» Федорова, исполняющая в команде роль «информационного центра», тихо порадовалась тому, что жандармы никому не раскрывают ни методов сбора этой информации, ни цели. Ну, потребовалось кому-то в Тифлисе выяснить судьбу какого-то каторжанина – значит нужно ее выяснить: вдруг в Тифлисе какие-то его сообщники прорезались, посадить которых без допроса преступника трудно или наоборот его придется еще лет на десять к каторге приговорить. Так что Наталии отчет пришел исключительно детальный и строго по существу. А она, отчет «переработав», сообщила всем остальным самое главное:

– У нас на одну важную задачу стало меньше, мы теперь можем забыть о том, что нужно с каторги вытащить Нави.

– Это почему? – удивился Линн.

– Это потому, что Нави совершил подвиг.

– Сбежал с каторги?

– Нет. Как практически доказала Маша, мы по сути остались теми же людьми, в которые загрузились наши матрицы. Почти все остались, но нам повезло, что матрицы загрузились в людей, в общем-то, не самых плохих. А вот Нави не повезло: его матрица досталась злодею, разбойнику и убийце, который внезапно получил возможность свои злодеяние выполнять более качественно, что ли. Но Нави как-то сумел сделать так, чтобы эта сволочь самоубилась. Я считаю, что поступок этот – совершенно героический, и мы его не забудем. Но вот относительно того, в кого он попал, мы больше беспокоиться не будем.

– Жаль Нави… значит, нас осталось четырнадцать?

– Возможно, а возможно что и меньше. Вероятность попадания матриц в простого крестьянина составляет процентов восемьдесят, а вероятность для этого крестьянина помереть от голода или болезней очень высокая. Особенно, если считать крестьянских детей.

– Детей можно не считать, – тут же сообщила Мария Федоровна, – даже то, что матрица попала в Зайзат, уже можно считать чудом: у нас клоны гарантированно принимали матрицы из прошлого только при возрасте не менее десяти лет – а ведь клоны выращиваются почти вдвое быстрее живых людей. И более молодая структура мозга просто системой переноса обнаружена скорее всего не будет как подходящий для внедрения объект. Да, снова про возраст: Василий Васильевич тоже объект на грани чуда, обычно мозг старше двадцати семи тоже матрицу принять оказывается неспособен.

– Но я-то принял, – усмехнулся Василий Васильевич.

– И это доказывает вашу легкую степень дебильности, – рассмеялась Мария Федоровна, – но это строго в медицинском смысле. Да и в житейском: вы же жили в дешевой съемной комнатушке, семьи не имели – и были при этом полностью довольны жизнью. Вам было достаточно хорошего питания для счастья. Но с матрицей вы все же осознали свою убогость, да и с работы вы уволились чтобы сослуживцы не заподозрили чего из-за вашего резкого поумнения, так?

– Из тебя Консуэла так и прёт. Впрочем, по медицинским вопросам я тебе полностью доверяю. А вот по остальным… от Пети что слышно?

– Все то же самое: люблю, целую. Правда, вчерашняя телеграмма была поинтереснее: «нашел курсы племяннице днями уточню зачисление ожидаю начало февраля пусть готовится».

– А в переводе на русский?

– Дума окончательно оборзела, к перевороту чуть ли не в открытую готовятся. И эсэры с меньшевиками свой переворот готовят, но у Лаврова-старшего по ним все данные собраны.

– А младший справится?

– Лену ему в помощь, кроме нее никто в нужный момент туда не зайдет.

– А я…

– А ты Москву держать будешь. Рабочие дружины твои к работе готовы?

– А армия…

– Андрей этого Энгельгардта аккуратно уберет, а армии плевать, кто из подполковников ее возглавит.

– Генералы подчинятся подполковнику?

– Его поддерживает Иванов, Николай Иудович, а его почти все остальные генералы послушают. И, что важнее, солдаты: среди солдат Иванов котируется на уровне помощника господа бога. Не всех, конечно, но подавляющее большинство ему готово подчиняться беспрекословно.

– Но в Петербурге гарнизон ему скорее всего подчиняться не захочет, там, по словам Пети, солдат эсэры распропагандировали.

– И что этот гарнизон сможет противопоставить ударному полку? Ни-че-го! К тому же – это мы уже выяснили – Андрея поддержит и Генштаб, и ГАУ, и – что тоже важно – полиция с жандармами. Так что если Андрей Владимирович все сделает вовремя… а от тебя, Васенька, зависит, чтобы в Москве ничего, похожего на бузу в столице, не случилось.

– Но там хотя бы формально армия власть возьмет, а здесь?

– А здесь власть придется брать тебе, причем неформально, а строго фактически. Но тоже при поддержке полиции…

– Я одного понять не могу: какого хрена Дума на принцип-то пошла? Ведь на них и без того за военные поставки золотой дождь пролился, им что, этого мало?

– Причин три, и первая – да, им мало. Вторая – дождь пролился не на всех, а только на купечество и промышленников, а всякие интеллигенты только глядят со стороны, как денежки мимо них пролетают. Но им-то ведь тоже хочется в богатство окунуться! Ну а третья, это немцы. Тот же Митька Рубинштейн на тайных поставках продуктов в Германию наживается, причем за счет российской казны – и за это по приказам немцев помогает, главным образом финансово, всем этим эсэрам и социал-демократам. Ну а те за деньги готовы мать родную продать, что для них какая-то Россия? А немцы деньги готовы на это тратить практически любые, у них на фронтах обстановка совсем паршивая складывается – вот мы и имеем то, что имеем. Но ничего, разберемся… Лена, ты готова?

– Вполне. Федька и Линн мне игрушки изготовили. Я дополнительно потренировалась по полной программе…

– Но шанс, что ты живой оттуда выйдешь…

– Выйду. А нет, то все равно целиком я не помру, хотя немного обидно и будет. Но и Петр, и Василий… мы же в крайнем случае отомстим за себя?

– Лена, мы отомстим за тебя, но лучше сделай так, чтобы нам мстить не пришлось. И запомни: из всех нас только ты осталась той… таким, каким был на станции. И только ты на самом деле точно знаешь, что мы наметили сделать. А все остальные… для нас это – дополнительная информация, мы ее в преломлении прежнего опыта воспринимаем. А опыт этот – он сильно разный, и многое мы просто понимаем иначе. То есть знаем так же, как и ты, но знать и понимать – это вещи друг от друга сильно отличающиеся.

– Вась, ты меня-то за идиота все же не держи. Работу мы сделать обязаны, а если при этом выживем, то это будет для нас дополнительным бонусом. Я устав штурмовиков помню, и присягу не нарушу. Но и на рожон зазря не полезу…

Подобные разговоры в доме у Бутырской заставы случались довольно регулярно, однако всерьез именно к грядущему перевороту готовились только инкарнации Александра и в некоторой степени Линн. Ну и Андрей Лавров, а женщины, приехавший осенью в Москву «мужик» Евдоким Кондратьевич и Федька работали уже над тем, что нужно будет сделать после этого переворота. Очень усердно работали: список «неотложных дел» уже едва помещался в толстой обшей тетради, а еще две таких же тетрадки были заполнены именами и адресами различных товарищей и господ. Одна – именами «товарищей», другая – «господ», и между Наталией и Юмсун постоянно шел спор о том, у кого списки получаются больше. Пока что «побеждала» Юмсун – но это было потому, что Наталия еще и писала очень много совсем иных материалов. Например, у нее были заранее подготовлены сообщения, которые должна была разослать по стране и миру крупнейшая радиостанция, находящаяся в Царском Селе, передовицы основных газет, которые в них должны будут появиться в течении первой недели после переворота и черновики статей, которые там же должны напечатаны в течение месяца. И почти три десятка первоочередных указов нового правительства.

И это было лишь малой частью того, чем они все занимались – но занимались они, ежедневно ощущая нарастающее напряжение. И в стране, и в собственных душах. Просто все они очень сильно ждали того единственного момента, когда их работа может принести какой-то результат. А может и не принести – и это всех изрядно нервировало. Но когда напряжение в коллективе достигло, казалось, предела, из Петербурга пришла долгожданная телеграмма от Петра:

«Я договорился насчет пансиона срочно отправляй племянницу ко мне начало обучения через неделю».

Евдоким взял давно подготовленные чемоданы, аккуратно усадил Лену в вызванную пролетку и отправился на Николаевский вокзал. А оставшиеся проводили эту парочку лишь тревожными взглядами…

Глава 4

Еще сидя на станции будущие (тогда) попаданцы детально изучили революционные события в России семнадцатого года и теперь у них был четкий план, каким образом избежать гражданской войны и всех последующих неприятностей. Ну а то, что события несколько ускорились, ничего в их планах существенно не изменило. Что же до исполнения этих планов – то из-за «эффекта тройняшек» работа оказалась даже более простой, чем это виделось с высоты в шестьдесят тысяч километров.

Двенадцатого февраля Николай (император) отправил в отставку Верховного Главнокомандующего и одновременно распустил Государственную Думу. Которая (Дума то есть) указ решила проигнорировать и на следующий день почти в полном составе собралась и заявила, что Россия больше не монархия, и с места не сходя избрала Временное правительство. Генерал Алексеев – которого раньше всячески поддерживала императрица – прикинулся шлангом и уговорил (злые языки шептали по углам, что под дулом пистолета) Императора подписать отречение, а еще через сорок пять минут Великий Князь Михаил, в пользу которого отрекся Николай, отрекся от престола за всю династию Романовых «в пользу республики». Но пока на эту часть политических игрищ попаданцы внимания не обращали, внимательно следя за иной потенциальной силой, так же претендующей на власть в стране. Очень-очень внимательно – потому что в ходе предварительного планирования они пришли к выводу, что «окно возможностей» получается крайне узким, и если они хотят что-то всерьез в истории изменить, то нужно все же сначала дождаться отречения царя, а потом не допустить появления пресловутого «Приказа номер один» Петросовета. Что было сделать очень трудно, ведь в «прошлой истории» этот «приказ» был выдан еще до отречения Николая, но если очень сильно постараться, то можно будет последовательность событий и изменить…

Четырнадцатого февраля в Таврическом дворце состоялось совместное заседание Петроградского Совета рабочих депутатов и аналогичного Совета депутатов уже солдатских, и на утреннем заседании было принято решение эти Советы объединить. А так же решено принять – уже на вечернем заседании – основные документы, касающиеся «управления Петроградом и Россией». Депутатов там собралось очень много, правда в основном все же солдатских, и солдаты радостно решали, какая у них будет счастливая жизнь, когда никакие офицеры им указывать не будут что делать, а наоборот они будут решать, что делать с офицерами.

И в самый разгар обсуждений в небольшой зал, в котором засел исполком уже объединенного Совета, вошла девочка, держащая в руках большую корзину с пирожками, а спустя пару минут в большой зал Таврического дворца, где собралось несколько сотен «депутатов» вошли и несколько представителей «ударного полка»…

Никто никого ни в чем переубеждать не стал. Взвод «ударников», вооруженный автоматами Федорова, просто всех «солдатских депутатов» положил на месте, а Елена Павловна Конюхова то же самое проделала с членами Исполкома. Все же опыт штурмовика, подкрепленный постоянными тренировками в течение последних нескольких месяцев, сделал любые попытки сопротивления в принципе бесполезными. То есть в Таврическом дворце бесполезными, а в городе стали наводить порядок все оставшиеся солдаты и офицеры «ударного» полка. Очень, кстати, эффективно стали наводить: к любой затеянной демонстрации подходил офицер, вежливо сообщал, что по приказу военной комендатуры в городе любые демонстрации запрещены, а нарушители будут наказываться на месте. А когда демонстранты предупреждение игнорировали, то толпу просто расстреливали из пулеметов, установленных на «танкетках». Пару раз такие демонстрации расстреливали, после чего они в городе закончились.

Да и расстрелы были не особо серьезными: пролетарии разбегались после первой же короткой очереди, так что в городе особо никто и не пострадал – «ударники» убили и ранили от силы пару сотен человек. А вот солдаты пытались за винтовки хвататься, и с ними все получилось несколько хуже – но еще до ночи все «безобразия» в городе прекратились.

А утром в Петербургских и Московских ведомостях было напечатано извещение о том, что из-за попытки совершения государственного переворота членами распущенной (в соответствии с действующим законом) Думы все ее члены объявляются государственными преступниками и подлежат справедливому суду. И все указы так называемого «временного правительства» объявляются ничтожными, не подлежащими исполнению. А так как император отрекся, власть в стране берет армия, и до проведения всеобщих и равных выборов в стране устанавливается военная диктатура, а временным диктатором назначается полковник Лавров Андрей Владимирович.

Также газеты напечатали материалы расследований, проведенных комиссией генерал-квартирмейстера Ставки Александра Сергеевича Лукомского, которая выявила просто эпические масштабы воровства, совершаемого в том числе и под прямым покровительством бывшего императора и особенно его венценосной супруги. Включая и такую деталь, как перевод этой самой супругой значительных сумм денег (казенных, естественно) во вражескую Германию. Мелкую деталь, что деньги царица переводила своим родственникам, новые руководители сочли незначительной и ее упоминать не стали: все же сам факт изрядного финансирования врагов царской семьей был показателен и объяснял, почему армия вынуждена взять власть в свои руки. А в полдень две дюжины банкиров – во главе с Дмитрием Леоновичем Рубинштейном (во властных кругах известный как «Митька») – были повешены публично на Знаменской площади.

Фотографии этого события появились уже в экстренных вечерних выпусках газет, там же опубликовали данные о результатах «борьбы с безобразиями» – то есть указано, сколько в столице получилось убитых и раненых бунтовщиков, еще был напечатан «Приказ номер один» диктатора о том, что на период «военного положения» в стране запрещаются любые демонстрации, деятельность любых политических партий, а для борьбы с означенными нарушениями полиция и армия просто обязана применять оружие на поражение – и несколько мелких указов, так же опубликованных в этих газетах, прошли вообще почти незамеченными. Например, указ о национализации почти всех банков в стране, довольно большого количества промышленных предприятий, прочие «чисто технические» постановления. То же постановление о предоставлении министру путей сообщения Эдуарду Брониславовичу Кригер-Войновскому практически диктаторских полномочий на железных дорогах, еще ряд таких же, касающихся «отдельных персон». А о том, что «временного» министра этих самых путей господина Бубликова «ударники» просто пристрелили в тихом месте, и сообщать никому не стали…

Германская армия попыталась было воспользоваться «беспорядками в столице России» и перешла в наступление на Украине. То есть попыталась перейти, однако когда в стране военная диктатура, то дисциплина в армии находится на исключительно высоком уровне (всех «агитаторов» в соответствии с приказом нового Верховного Алексеева просто расстреливали на месте), и попытка наступления захлебнулась. А вот начавшееся спустя две недели наступление уже русской армии на Юге быстро дало весьма позитивные результаты. Все же его почти полгода готовили лучшие русские генералы, а промышленность позволила к этому наступлению запасти огромные количества боеприпасов…

Генерал Симеон Ванков, наладивший массовое производство трехдюймовых снарядов силами частников, получил «Владимира», причем сразу первой степени, а генерал Маниковский – начальник ГАУ – сразу «Андрея Первозванного». Потому что германцы с австрийцами в попытках остановить наступление русской армии на юге перебросили туда огромные резервы с севера – и через три месяца уже фронт под руководством генерала Иванова не только вышел обратно на довоенную границу России, но и занял всю Пруссию, то есть и Восточную, и Западную.

Но, понятное дело, победы всегда куются в тылу – и тыл в условиях военной диктатуры почему-то начал демонстрировать выдающиеся трудовые достижения. То есть понятно почему: на всех «казенных» предприятиях (а таковыми стали две трети и бывших частных, по которым комиссия Лукомского выявила «сверхприбыли из-за завышения цен в военных поставках) рабочим сразу зарплату повысили на двадцать процентов, да к тому же за сверхурочную работу платить стали в полуторном размере – а кто откажется-то от дополнительных денег? А за качеством очень внимательно следили поставленные на каждый такой завод «военно-приемочные комиссии», тоже наделенные «особыми полномочиями». И эти комиссии, кроме повышения качества продукции, еще обеспечили и очень серьезную поддержку «диктаторского правительства» среди офицеров, ведь в них направляли как раз офицеров, по ранению не способных далее служить на фронте – а это им гарантировало повышенный достаток и после исключения из действующей армии. Да и прикрепленные к каждой такой комиссии «охранные отряды» из вылеченных в госпиталях солдат показывали солдатам на фронте, что «Родина и о них не забывает»…

Скорость выпуска новых приказов иногда вызывала оторопь среди министров и других государственных служащих высокого ранга, причем даже не тем, что каждый день до десятка указов и постановлений выходило за подписью «временного диктатора», а то, что все они были весьма продуманными – хотя иногда это становилось понятно не сразу. Например, указ об учреждении отдельного Министерства нефтяной промышленности под управлением генерала Ипатьева, или указ о преобразовании министерства императорского двора и уделов в министерство государственных угодий. Но на самом деле Андрей Владимирович эти указы не из головы выдумывал, все они были плодом «коллективного творчества» на протяжении почти четырех лет, потраченных «попаданцами» на подготовку к «изменению истории», и их – опять-таки не лично диктатор, а сплоченный коллектив единомышленников – просто «подгонял под существующие реалии и персоны».

На Западном фронте у немцев тоже дела обстояли не лучшим образом. Британцам и французам сильно не понравились успехи русской армии, ведь стало понятно, что если война и дальше продолжится теми же темпами, то Россия скорой займет и Австрию, и большую часть Германии – и военные поставки со стороны Антанты мгновенно прекратились, а вот снабжение войск Антанты на германском фронте резко улучшилось. Однако большой пользы это Антанте не дало: после недолгого совещания в правительстве Россия в конце мая просто подписала с Германией мирный договор, а Австро-Венгрия согласилась на «постоянное перемирие» и начала уже переговоры о настоящем мире, причем границы между Россией и Австро-Венгрией устанавливались по текущей линии фронта.

Этим воспользовались болгары, куда Германия тут же переправила почти полмиллиона солдат – и к июлю Южная Добруджа после подписания договора между Болгарией и Румынией вернулась в состав Болгарского царства. Болгарский царь Фердинанд тут же предложил заключить мир России, однако вместо переговоров с Фердинандом «русский диктатор» отправил письмо Вильгельму с исключительно простым предложением, краткая суть которого заключалось в том, что немцы должны свои войска из Болгарии полностью убрать. Просто потому, что с Болгарией Россия находится в состоянии войны, и воевать там будет невзирая на национальную принадлежность противостоящих армий. А если немцы все же в бои с русской армией ввяжутся, то Россия будет просто вынуждена снова начать боевые действия с Германией.

Вильгельм аргументы русского правителя Лаврова воспринял правильно – и полмиллиона германских солдат из Болгарии направились на Западный фронт. А Россия, слегка прирастив территории, воевать прекратила…

В середине июля в Москве – куда отдельным указом «диктатора» была переведена столица России – в небольшом доме у Бутырской заставы собрались попаданцы. Все одиннадцать человек: после подписания мира с Германией оттуда в Россию перебрался еще один человек. Инкарнация Нави, попавшая в немецкого бауэра Иоганна с очень говорящей фамилией Хубер. После недолгих споров Андрей Владимирович просто объявил (специально подготовленным людям), что этот самый Иоганн на самом деле – пропавший без вести разведчик его роты Иван Крестьянинов (имя было взято от реального солдата, действительно «пропавшего без вести», но Андрей точно знал, куда этот вольнопер делся: он в свое время «агитатора-анархиста» лично пристрелил без лишнего шума), так что парня «легализовали» быстро и без излишней мороки. А заодно и «избыток знаний» у молодого (всего лишь двадцатилетнего) парня объяснился: «пропавший» анархист вообще-то успел закончить «низшую техническую школу». А теперь его удалось записать сразу на третий курс Императорского Технологического училища, причем не «диктаторским указом», а после сдачи всех положенных в таком случае экзаменов. Ну а то, что преподаватели училища просто приняли во внимание «личную просьбу главы России», так это дело неподсудное…

И вот все они, собравшись, стали размышлять над тем, в каком направлении им двигаться теперь. Потому что все ранее намеченное вроде проделать удалось, а вот проработанных планов на предстоящую деятельность у них просто еще не было.

– Ну и что будем делать дальше? – с какой-то безнадегой в голосе спросил Федька. – Формально власть в России теперь наша, ну и что? Все, что мы знаем и умеем, здесь и сейчас никому нахрен не нужно. Потому что я прекрасно знаю, как обслуживать силовые энергоустановки по десятку гигаватт мощности, а тут даже генераторы в десяток мегаватт выглядят чудом техники. И даже для меня выглядят чудом, потому что я еще не изучил толком, как они в принципе работают. А без энергии, особенно без электрической энергии…

– Можешь по этому поводу особо не переживать, – хмыкнул Линн, – даже если мы придумаем, как понаставить энергостанций, нам эту энергию просто девать будет некуда. Потому что если речь о быте вести, то в стране даже лампочек накаливания нет, а если о промышленности, то там тоже все тихо, грустно и печально. И грусть-печаль эту нам никто не развеет…

– Вот поэтому, Линн – и я вас обоих ввиду имею – на станции тебя и не пускали никуда, кроме энергетических установок, – довольно сердито отозвалась Юмсун. – Ты у нас просто очень хорошо подготовленный специалист, но подготовленный в очень узкой области, а надо смотреть на вещи шире.

– Это как?

– Это именно шире. Да, мы не знаем, как сейчас делают энергоустановки, мы не знаем как почти все сейчас делается – но это не повод печалиться. Потому что в России очень много людей все нам необходимое знают, и наша задача – как диктаторов – таких людей заставить работать на пользу всей стране.

– И как их заставлять? Показать им, как действуют экспансивные пули, которыми наша Леночка превратила этих советчиков в кожаные мешки с фаршем?

– Ну ты и зануда, – очень спокойно отреагировала на выпад Лена, и это выглядело довольно смешно. То есть для непосвященного взгляда выглядело бы: тринадцатилетняя девочка тоном, полном презрения, поучает вполне взрослого мужчину. Но непосвященных в комнате не было, и Лена продолжила: – Если потребуется, я на твоей тушке могу это продемонстрировать, но нам это не потребуется. После зачистки откровенных воров у нас деньги появились, и деньги довольно приличные, если мы рабочих сумели финансово заинтересовать в хорошей работе, то уж специалистов…

– А где их искать, этих специалистов?

– Там же, где их искали и находили наши предки, – на этот раз ответила Наталия. – История нам говорит, что довольно неплохие планы по индустриализации страны были выработаны еще царским комитетом, и эти планы – уже после революции – те же самые люди воплотили в довольно известном плане уже советского правительства. То есть мы точно знаем, кто может и хочет страну развивать, и мы именно этих людей и привлечем.

– Да половина из них – отъявленные социалисты! А Андрюша, между прочим, социалистов запретил!

– Он не всех социалистов запретил – это раз, а два – нам все равно деваться будет некуда, нам всяко именно социалистическое государство строить и придется. В Германии водится один такой социалист, который очень детально расписал преимущества именно социализма в деле построения индустриального государства. Сам он, правда, пользы нам никакой не принесет, поскольку является откровенным нацистом – а вот аргументацию этого Атлантикуса тебе все же стоит поизучать. Но главное, эту аргументацию нужные нам люди уже изучили и творчески переработали – и они уже готовы Россия начать превращать в индустриальную державу. Причем, что бы там Лена не говорила, их и деньгами для этого обсыпать не потребуется. Конечно, нормальные условия для жизни мы им обеспечим…

– А кому именно?

– Есть кандидаты, я их уже вызвала. Завтра с одним поговорим, а на неделе я с примерно двумя десятками специалистов очень плотно пообщаюсь. И, надеюсь, плодотворно. Правда мозги у них в плане политики повернуты в неверном направлении, но мы их просто работой по специальности так загрузим, что им не до политики будет.

– Ну, посмотрим…

– Еще раз уточняю, – снова заговорила Юмсун, – у нас нет знаний и навыков, необходимых для превращения России в самодостаточную страну. Маша и Евдоким знают как сделать десяток-другой полезных медпрепаратов, Петя, Вася и Лена немного разбираются в том, как при нынешних технологиях изготовить небольшие транспортные машины – и по науке и технике это вообще всё. Ты и Линн еще неплохо понимают, как линии энергопередач строить, а Иван понимает, как оптимальным образом транспортную структуру создавать. Вот этим и займитесь, а для всех прочих задач мы изыщем местные человеческие ресурсы. И так как обработкой и подготовкой информации лучше всего мы с Наталией можем справиться, то именно нас вы слушаться и будете.

– То есть Андрей будет у нас диктатором формальным? А приказывать всем вы вдвоем станете?

– Нет, не станем. Есть люди, которые знают, как нужно Россию преобразовывать, и приказывать именно они и будут. А мы просто проследим, чтобы они в своей работе руководствовались достоверной информацией и чушь массам не предлагали. Это ведь наша работа, и вот ее мы хорошо знаем.

– Но без информационных машин…

– Мы знаем, как информацию вообще правильно обрабатывать, а отсутствие машин всего лишь немного замедлит процессы этой обработки.

– Только замедлит? Вы же просто не успеете всю ее даже мельком просмотреть!

– Конечно. Но Ха-Юн долго и очень хорошо учили, как отсеивать информацию ненужную, и она там стала лучшим специалистом в этом деле, не просто же так ее назначили Библиотекарем главного Информатория.

– Но… Маша говорила, что матрица переносится не целиком, ты уверена, что вы какие-то важные навыки не утратили?

– Я же уже сказала, что ты – очень узкий специалист. Матрица переносится целиком, но в силу личных особенностей получатель ее многое просто быстро забывает. Мы не забыли главное, и с Наталией это уже неоднократно проверили, а когда отыщем третью инкарнацию Ха-Юн, еще раз проверим. Но в любом случае работать с информацией так, как мы умеем, на всей Земле больше никто не может, так что смирись. И готовься к работе в команде настоящих современных инженеров: твоих прежних знаний уже хватит, чтобы там поработать контролером. А Линн… ты же шведский свой паспорт не выбросил? Вот и отлично, ждет тебя дальняя дорога…

– Надолго?

– До завершения постройки ГЭС на Волхове. Шведы все же должны нам поставить уже оплаченные генераторы, и за этим проследишь. Внимательно проследишь, имея за спиной «ударников» Андрея, если что-то пойдет не так…

Когда большинство уже разошлось, Андрей внезапно остановился в дверях и просил у Наталии:

– А что мне делать? Я имею в виду международные дела, я же в них почти ничего не понимаю.

– Работать по старым планам.

– То есть отправлять в Германию продукты и сырье? Честно скажу: эту часть плана я вообще никогда понять не мог.

– А чего там понимать-то? В Германии с продуктами совсем паршиво, но если глянуть на Германию с запада, то видно только практически непобедимую армию. И если эту армию голодом не морить, то британцам и французам сразу будет довольно кисло.

– Что не может не радовать, но опять за счет России…

– Нет, не за счет России. У немев нет жратвы, а вот промышленность в условиях войны даже избыточная. И за провиант они нам заплатят станками, оборудованием для наших новых заводов, теми же энергетическими установками. С удовольствием заплатят, а чем конкретно – об этом мы узнаем в ближайшие пару недель. Я пригласила на конец недели инженеров Винтера и Красина, насколько я успела узнать, у них есть довольно интересные мысли. У тебя же есть каналы связи с Вильгельмом? Договаривайся с ним о предметных переговорах, в том же Кракау, где сейчас с австрийцами о мире переговоры идут. Это не привлечет ненужного внимания со стороны Антанты, да и просто быстрее обо всем необходимом договориться получится.

– Но нам, мне кажется, потребуется гораздо больше денег, чем могут стоить отправляемые немцам продукты.

– Только после зачистки воров в казне прибавилось полтора миллиарда рублей, нам есть на что купить то, что нам необходимо. Остро необходимо, причем еще вчера.

– А узнаем мы о том, что нам было нужно еще вчера, только в течение недели…

– Как был навигатором, так и остался… в основном. Но ты и сам прекрасно знаешь: если стартовать с середины дороги, а не с ее начала, то до цели получится придти быстрее. Я права?

– Посмотрим. Во всяком случае, хуже точно не будет. Потому что хуже уже некуда.

– Да ты, я гляжу, пессимист! Есть куда хуже, есть! Просто нам туда точно не надо…

Очень низкий старт

Эдуард Брониславович после того, как его вернули на прежнюю должность в МПС, несколько дней просто приходил в себя, ведь эти революционеры его едва вообще не расстреляли! Но когда он все же в себя пришел, то немедленно из себя и вышел – узнав, сколько нелепого и откровенно вредного успел приказать его «временный» сменщик всего-навсего за сутки. Хорошо еще, что никто его распоряжений даже выполнять не собирался – однако на дорогах возникли изрядные пробки, на растаскивание которых ушло четыре дня очень напряженной работы. Но в конце концов относительную работоспособность железных дорог восстановить все же удалось, и столице по крайней мере перестал грозить голод: ежесуточно в город снова стало поступать достаточно продовольствия. Правда, пока еще оставались определенные проблемы с топливом, а на улице стояло далеко не лето – но с этим уже как-то армия справлялась. То есть очень просто справлялась: почти целиком столичный гарнизон был отправлен на рубку и перевозку дров…

И он – в качестве именно министра – начал составлять планы по ремонту и расширению сети дорог, но внезапно эта работа у него прервалась: его пригласил к себе диктатор и – даже не спрашивая его мнения или согласия – просто назначил сразу генерал-лейтенантом железнодорожных войск. А затем просто сообщил, что все железные дороги в России передаются в подчинение армии и все железнодорожники в эту армию немедленно мобилизуются. Вообще все, и мужчины, и женщины, включая кондукторов в поездах и официанток в станционных ресторанах. Правда, указом оставлена возможность свободно из железнодорожный войск выйти в отставку – но и сам Эдуард Брониславович мгновенно сообразил, что вала прошений об отставке («рапортов об отставке», уточнил диктатор) не последует: во-первых, потому что отставник после этого увольнялся не только из войска, но и с работы, а во-вторых, всем железнодорожным «воинам» сразу после ввода указа в действие в дополнение к обычной зарплате будет еще выплачиваться и какая-то сумма «за звание», да и формой всех за счет казны полностью обеспечат. А полностью – это вообще вся одежда, включая исподнее…

А на вопрос, зачем в тяжелую годину государству брать на себя такую дополнительную обузу (ведь и раньше на железные дороги уходила почти четверть бюджета Державы) Андрей Владимирович, немного подумав, ответил так:

– У нас в стране всего не хватает, но в отдельных местах того, что не хватает почти везде, все же имеется определенный избыток. В стране не хватает хлеба, а в Сибири его просто девать некуда, и некуда потому, что вывезти мы его оттуда не можем. Конечно, сибирского хлеба на всю страну тоже не хватит, но все же будет полегче, да и с прочими товарами часто подобная же картина наблюдается. Я уже не говорю о перевозках людей: страна-то у нас огромная, из конца в конец больше двух недель ехать приходится. Да и то, когда и паровозы в исправности имеются, и вагоны…

– А с паровозами у нас как раз неладно. По нашим подсчетам… я уточнял только когда на должность поставлен был – у нас до шести тысяч только больных паровозов, а мертвых даже чуть больше.

– Как это – больных?

– У нас так принято называть такие, которые требуют среднего ремонта, но в принципе могут вернуться в работу.

– А чинить…

– А чинить их почти и негде. Мелкие-то ремонты на станциях в депо выполняются, а что-то посложнее только на заводе можно провести. Но ведь и заводов…

– Понятно. Вам первое на сегодняшний день задание: в течение нескольких дней составьте план по постройке паровозоремонтных заводов, укажите места, где их строить, какие станки потребны…

– Это очень недешево…

– Пока деньги у нас есть, и есть где даже станки заказать. Но вы особо не увлекайтесь думами о паровозоремонтных гигантах, стране нужно, чтобы первые больные паровозы выздоровели уже к концу весны. И чтобы за пару лет выздоровели вообще все, а затем мы займемся и некромантией потихоньку.

– Чем, простите, займемся?

– Оживлением покойников. Ну, если окажется, что мертвые паровозы превратить в живых будет дешевле, чем новые строить.

– Я… я понял, а собственно с путями…

– Это будет уже второе задание, и оно будет после исполнения первого. А чтобы вам лучше думалось… Сейчас в России доход на душу населения меньше, чем даже в нищей Испании, хлеба и прочих продуктов мужику или рабочему достается меньше, чем в какой-нибудь Мексике, а чтобы это изменить, нам придется перевозить сотни миллионов и даже многие миллиарды пудов всяких грузов, тех же удобрений, машин для обработки полей и топлива для этих машин. И чем раньше мы сможем такие перевозки обеспечить, тем быстрее наш русский мужик позабудет о том, что такое голод. Конечно, сами по себе перевозки мужика не накормят, но без них его вообще никто не накормит, даже он сам.

– Но сделать это быстро…

– Вы спортом увлекаетесь? Тем же бегом на скорость например?

– Разве что когда в реальном учился наперегонки с товарищами бегал.

– Тогда расскажу про один трюк. Если вы просто с места бежать начинаете, что сколько-то времени уходит на то, чтобы просто скорость набрать.

– И локомотивы тоже подобным образом разгоняются, так что трюком назвать это сложно.

– А вот если ноги упереть в специальные опоры, сильно наклониться и как бы прыгнуть вперед, то скорость набирается почти мгновенно. Это называется «низкий старт» – и вот держава вам поручает такие опоры быстро создать в вашем деле. Потому что если будут опоры для низкого старта, то мы – даже потратив какое-то время на их приготовление – побежим куда как быстрее, и к цели придем раньше, чем без подобной опоры. А времени у нас все же немного. Немного, но пока есть, а потом, когда война в Европе закончится, мы уже должны будем бежать быстрее всех прочих. И не только по части путей сообщения, но они – пути эти – позволят и прочим бежать с надлежащей скоростью. У нас опор лишь две: дороги и энергия, но ваша – это опора для толчковой ноги.

– Какой?

– Той, которой при прыжке отталкиваются от земли сильнее всего. Самой важной ноги – а уж чтобы все тело к прыжку готово было, мы постараемся обеспечить. Не я, диктатор всея Руси, а мы – русские люди. И ученые, и инженеры, и рабочие, и мужики. Все – и вместе мы это обеспечим. Или не обеспечим, и тогда Россию сожрут уже в следующей войне…

Глава 1

Работать диктатором в России было делом очень не простым. Хотя бы потому, что в России буквально со всем необходимым была жопа. Не полная, но довольно глубокая, и в первую очередь стране не хватало продуктов питания. Потому что, как сообщали официальные документы, в стране не хватало земли. Но если правильно обработать имеющуюся информацию, то из нее, оказывается, можно получить совсем другие выводы: земли в стране было просто завались, а вот получить с этой земли что-то полезное было никак нельзя. То есть раньше нельзя было, а теперь вдруг стало можно, по крайней мере теоретически можно.

Потому что в собственности семьи Романовых земли было семь миллионов восемьсот с лишним тысяч десятин этой самой земли, из которых половина была землей пахотной. И из которой реально распахивали меньше миллиона десятин. Но это вовсе не значило, что можно было резко увеличить пахотные земли еще на три миллиона этих самых десятин, совсем не значило. Так как кроме «семейной собственности», которой управляло как раз Министерство уделов, была еще и личная земля царя Николая – и вот ее было уже сто двадцать два с половиной миллиона десятин! Правда, процент пахотной тут был поменьше, ее всего около сорока миллионов десятин было, а точнее, всего лишь сорок миллионов гектаров…

То есть если царские земли засеять, с нее в не самый урожайный год при самой паршивой агротехнике можно было собрать под тридцать миллионов тонн зерна. То есть в первый год столько, а затем нужно было бы не хлеб сеять, а какие-то другие культуры, потом под парами землю оставлять – но даже если принять самые примитивные севообороты, то десяток миллионов тонн зерна в год был бы гарантирован, и миллионов тридцать тонн всяких овощных культур в дополнение к зерну. Вот только чтобы это получить, все эти миллионы гектаров полей требовалось хотя бы вспахать для начала…

Но если проблемы с продовольствием хотя бы теоретически можно было как-то отложить на будущее, то проблемы политические требовали решения немедленного, и одной из таких проблем стало то, что спустя пару месяцев после отречения царя финны спохватились и начали заикаться на тему, что Финляндия теперь должна стать совсем уж независимой страной. Андрей Владимирович проблему быстренько купировал, отправив туда порядка ста пятидесяти тысяч солдат и разогнав финский парламент (точнее, приостановив его деятельность на период военного времени), но это лишь ненадолго отодвинуло момент, когда эта проблема превратится в бунт.

Еще начали возникать поляки, правда в основном проживающие где-то в эмиграции (главным образом во Франции), но попаданцы, ситуацию обдумав, пришли к выводу, что до окончания войны по поводу Польши опасаться нечего. Поэтому особым указом территорию бывшего Царства Польского просто поделили на четыре больших губернии и больше на зарубежных поляков внимание обращать перестали. Имея, однако, в виду и то, что позже с этим все равно придется как-то разбираться. Так что первым делом все внимание было направлено на ввод в сельскохозяйственный оборот «бывших царских земель». Бывших, поскольку после опубликования информации о том, что царская семья финансировала врага, все ее имущество было национализировано.

И не только царское имущество, национализации подлежали и земли многочисленных сахарозаводчиков – тех, по которым комиссия Лукомского доказала участие в поставках сахара в Германию, довольно многочисленных поставщиков германской армии прочего продовольствия и отдельных граждан, которые были осуждены просто «за воровство» при проведении военных поставок. Но с этими землями было все же проще, там по крайней мере поля не стояли заброшенными и для работы на них казна просто наняла тех же людей, которые и раньше их обрабатывали. Но после проведения предварительного аудита выяснилось, что пригодной для пахоты земли, которую просто некому было обрабатывать, в стране имелось (не считая разных целинных территорий) чуть больше шестидесяти миллионов гектаров. И – поскольку в стране лошадей имелось чуть меньше тридцати четырех миллионов голов, из которых семь миллионов «служили в армии», было понятно, что распахать эту землю без могучей техники не получится ни при каких условиях.

Поэтому первым делом назначенный ответственным за сельское хозяйство Евдоким (он хотя бы успел в новой инкарнации один сезон в поле поработать да и какое-то представление о крестьянской работе еще с детства имел) закупил за границей множество тракторов. Не только закупил, еще несколько германских трофейных тракторов он тоже для нужд сельского хозяйства у армии конфисковал. Но все же большую часть тракторов он приобрел у американцев. Целых сто штук приобрел!

И трактора он покупал самые разные. Два знаменитых «Фордзона» купил, сразу пять тракторов «10-20 Могул», произведенных компанией Интернешнл Харвестер, десяток совершенно удивительных «Эвери 25-50», а больше всего он закупил тракторов компании «Кейз», из которых половина была модели «12-25», а половина «20-40». Вообще-то все американские трактора (кроме «Фордзона») носили унифицированные индексы из двух чисел, и первая означала мощность трактора в лошадиных силах на тяговом крюке, а вторая – мощность двигателя, снимаемого с ременной передачи когда трактор используется в качестве двигателя для молотилок и прочей стационарной сельхозтехники. А самым мощным из приобретенных машин был трактор с индексом «40-80»…

Вообще-то сотней тракторов поднять многие миллионы гектаров полей было невозможно, но никто это и не собирался делать. Весной – особым приказом «диктатора» – в поля вместе с этими тракторами было отправлено с полсотни студентов-старшекурсников из институтов, готовящих инженеров, и задачей этих студентов было изучение того, как эти трактора ведут себя в поле, какие имеют достоинства и недостатки, а так же размышления о том, как что-то подобное можно у себя начать производить. И уже в середине июня первые результаты это работы были получены, а наиболее качественную информацию принесла команда студентов Императорского училища. Очень интересные результаты…

По единодушному мнению двенадцати студентов МВТУ (в названии слово «Императорское» было специальным указом заменено на «Московское» и к названию добавлено слово «Высшее») хуже всего показал себя в работе самый новый трактор, а именно «Фордзон». Самым спокойным нравом (и простотой управления) отличился германский «Бульдог», но его «нефтяной» двигатель сразу исключил машину из числа предлагаемых к массовому выпуску. Самый «смешной» трактор – «Эвери 25-50» – продемонстрировал наивысшую производительность, однако его рекомендовать к производству студенты не рискнули: в тракторе переключение скоростей производилось путем перемещения всего двигателя на специальной раме, и хотя он во время пахоты не сломался, студенты единодушно считали, что второй сезон трактор без серьезного ремонта уже не переживет, а если за штурвал посадить не инженера, а простого мужика, то жизнь трактора вообще ограничится парой недель. Хотя сам двигатель на тракторе был весьма хорош и довольно экономичен.

А высшую оценку (и рекомендацию к производству) получил «Case 12-25», правда рекомендовался он при целом наборе дополнительных условий. Прежде всего, предлагалось заменить мотор мощностью в двадцать пять сил на более мощный (и более надежный) от «Эвери», а колеса использовать аналогичные колесам никуда не годного трактора «Игл» .

С мотором понятно было, все же исходный «Кейз» мог работать с двухкорпусным плугом, а с мотором от «Эвери» по расчетам и с шестикорпусным мог довольно легко по целине идти. А вот с колесами ясности не было: предлагаемые должны были стать в производстве несколько дороже, но студенты единодушно считали, что в условиях российских технологий их получится выпускать и больше, и с гораздо меньшими требованиями к подготовке рабочих. А в поле они тоже должны себя лучше вести, то есть им даже сильная грязь помехой не станет.

Но главным Евдоким счел то, что студенты из МВТУ принесли и довольно неплохо проработанный план по постройке нужного завода. Не очень большого, но ведь и самые крупные тракторные компании в США пока трактора производили тысячами в год…

А вот студенты из Харькова настаивали на производстве трактора «Эллис-Чалмерс 20-35». Это был единственный трактор, который принципиально не мог работать на керосине, а только на прямогонном бензине – но они не считали это недостатком, и в качестве довода «за» предложили «в дальнейшем» с этим мотором строить автомобили. Ведь Форд на свой трактор поставил просто мотор от «Форда-Т», так почему бы и наоборот не сделать?

А затесавшийся в команду студентов инженер с мотозаводика в Мотовилихе предложил вообще «революционный» вариант: начать производство трактора собственной оригинальной конструкции. С двигателем от «Эвери» (который прекрасно работал на никому не нужном лигроине) и со слегка доработанном шасси от «танкетки». В качестве единственного довода «за» он сообщил, что на уже действующем заводе такие трактора можно будет запустить в серию уже через полгода или даже раньше.

Евдоким – после того, как обсудил все эти предложения с Юмсун и Андреем, распорядился строить два новых тракторных завода (в Клину и в Белгороде) и приступить к подготовке производства в Мотовилихе – и для обеспечения этих строек было выделено из казны почти двадцать миллионов полновесных золотых рубликов. Но это было лишь «мелкой частью» программы механизации сельского хозяйства: чтобы все эти трактора поехали, требовался завод по производству свечей зажигания (полтора миллиона рублей), отдельный моторный завод (еще почти четыре миллиона), еще всяких мелочей набежало миллионов на двенадцать… Федька не удержался и спросил:

– А почему бы нам просто не накупить тракторов у буржуев? За эти деньги мы можем купить двадцать тысяч тракторов сразу, а получим производство пяти тысяч в год, и хорошо если в следующем году выпуск тракторов начать сможем.

– Хотя бы потому, что на двадцать тысяч тракторов мы просто трактористов не найдем, и за год хорошо если пару тысяч обучить сможем. А когда свои трактора на полях появятся, у нас будет кого за руль на них посадить, а что будет их пять тысяч в год делаться, то это временно: заводы потихоньку – и за довольно скромные деньги – будут расширяться, года через три мы их выпуск увеличим раза в три-четыре, но на такое расширение мы уже будем не золото тратить, а внутренними финансами обойдемся. Но главное – у нас будут подготовленные рабочие. Ну а чтобы так мощности заводиков этих поднять, лично ты, кстати, будешь их обеспечивать электричеством…

Вообще-то Линн, когда говорил, что он не понимает, как работают электрические генераторы, сильно лукавил: инженер энергоустановок принципы работы генераторов знал отлично. А вот что он действительно понять не мог, так это то, как «в современных условиях» построить «нормальный» с его точки зрения, энергоагрегат. Ладно, не десятигигаваттный, а хотя бы в один гигаватт мощности…

Однако вникание в «успехи современной науки» помогли ему в этом разобраться. То есть он так и не постиг способы создания гигаваттников, а вот как построить турбогенератор мощностью в несколько мегаватт, он уже понял. И понял достаточно хорошо, чтобы приступить к реализации такого производства. Правда его «учителя» из МВТУ от запросов шестнадцатилетнего парня слегка обалдели, но так как средства на работу им были предложены вообще фантастические, к выполнению заказа юноши приступили со всем старанием. Хотя, если честно говорить, ни Василий Игнатьевич Гриневецкий (директор МВТУ), ни Карл Васильевич Кирш и не думали, что такое получится сделать в обозримое время. Ведь запрос этого юноши, которому по какой-то причине покровительствовал лично господин Лавров, на первый взгляд вообще не укладывался в границы возможного: ему потребовался паровой котел, работающий при давлении в триста атмосфер и с температурой вырабатываемого пара выше шестисот градусов Цельсия. То есть чисто теоретически такой котел и можно было создать, но на практике…

Правда, этот весьма толковый юноша (за два года освоивший полную программу инженерных наук) пожелания свои высказал в очень конкретной форме, сообщив профессорам, из какой очень непростой стали нужно будет делать трубы пароперегревателя (причем с уверенностью добавил, что такие трубы выдержат и четыре с половиной сотни атмосфер при температуре до девятисот градусов), и даже сообщил, кто такие трубы выделывать будет…

Николай Александрович, когда его пригласил к себе Андрей Владимирович Лавров, почувствовал некоторое беспокойство. Все же он был одним из крупнейших поставщиков артиллерийских боеприпасов во время прошедшей войны, а многих (правда мелких) таких поставщиков после разбирательств вообще арестовали и отобрали у них практически все имущество по причине «необоснованного завышения цен на стратегические товары». Однако сам он вроде цен не завышал, а напротив, старался их максимально уменьшить, да и вряд ли диктатор России будет приглашать кого-то в гости, чтобы арестовать. К тому же и по всем прочим своим заводам он причин для недовольства со стороны властей не видел, разве что относительно банка… Но правительство уже национализировало почти три четверти банков в стране, а множество банкиров вообще публично повесило – но тут, скорее, иные резоны у господина Лаврова имелись: почти все повешенные были евреями, ну, по крайней мере половина из них. Так что к диктатору он поехал уже будучи совершенно спокойным. Хотя и это было бы неверным описанием его внутреннего состояния: приглашение в конце концов возбудило в нем жгучее любопытство: что же такого правительству потребовалось от простого промышленника?

Однако все его мысленные предположения оказались неверными, и Николай Александрович понял это уже после первого же заданного ему Андреем Владимировичем вопроса:

– Господин Второв, вас не затруднит сообщить мне, сколько вы тратите в месяц денег на жизнь? Я имею в виду на себя, семью… хотя бы примерный порядок сумм.

– Не так много, как говорят газетчики.

– Это-то я понимаю, а все же? Поверьте, это не пустое любопытсво.

– Откровенно говоря, я даже не считал точно. А примерно – могу сказать, что в любом случае тысяч в пять семья укладывается. Это в среднем, когда я, например, автомобиль приобрел, то расходы в том месяце заметно выросли. А когда я дом строил… однако к постоянным тратам это все же относить неправильно. А если подумать… за весь прошлый год я на свои и семейные нужны истратил тридцать пять-тридцать шесть тысяч.

– Отлично. А теперь прошу меня выслушать и выслушать, вопросов не задавая, до конца. Вы организовали множество различных предприятий, весьма успешных и пользу стране дающих огромную. Но мне кажется, что вы по сути дела мелочевкой занимаетесь. Я же просил дослушать: вы и заводы свои строите скромных размеров, и прочие предприятия… Тот же банк: с вашей деловой хваткой вы – в роли банкира – могли бы вывести его на второе-третье место в России, но вам пока и такого достаточно, поскольку используете его вы для финансирования ваших иных проектов. Которые тоже по размаху невелики, так как вы прекрасно понимаете, что на что-то грандиозное вам денег просто не найти.

– А вы хотите мне предложить деньги на что-то грандиозное?

– Нет. Я вообще хочу все, что вы уже сделали, в казну забрать. И банк ваш, и заводы ваши все – но только лишь в том случае, если вы и сами того же пожелаете.

– Господин Лавров, вы всерьез думаете, что я сам пожелаю отдать все, что я за свою жизнь заработал?

– И вы сейчас произнесли самое важное слово. Вы все это именно заработали, тяжким трудом заработали – хотя многие и не понимают, что вы все время действительно работаете очень много и весьма усердно. Но желаете-то вы наверняка большего – но и сами понимаете, что вам за всю жизнь не заработать на то, к чему стремитесь.

– Я и не стремлюсь особо…

– Стремитесь-стремитесь, просто сами себе в этом признаться опасаетесь. А опасаетесь, потому что боитесь до конца осознать, что мечты ваши неосуществимы и потерять интерес к работе вашей. Ну так вот: я предлагаю вам ваши мечты все же осуществить. В роли министра специального промышленного строительства.

– Боюсь, строитель из меня…

– А мы вам и не предлагаем руководить какими-то стройками. Точнее, мы предлагаем руководить людьми, которые все это будут строить и которые будут заводы обеспечивать нужным оборудованием, предлагаем выбирать людей, которые заводами далее руководить будут и направлять их так, чтобы заводы эти хорошо работали. Мы, мне кажется, вас изучили и поняли ваши стремления: вы же творец, вам интересно создавать что-то новое и людям, стране очень нужное – вот и займитесь этим, но имея в виду, что распоряжаться вы сможете ресурсами всей Державы. Вы сможете не один завод за год строить, а десятки – и каждый будет давать людям то, в чем они нуждаются. А насчет оплаты таких трудов… откровенно говоря, я думал, что вы больше тратите и хотел предложить оклад жалования в десять тысяч рублей. И в дополнение – любые внезапные потребности, вроде приобретения автомобилей и оплаты работы шофёра… да хоть самолетов за казенный счет. И не в пользование, а в собственность – а теперь думаю, что лучше будет проще поступить: вы сами будете определять свой оклад жалования. Без ограничений. Но с одним непременным условием: вы не станете приобретать предприятия для себя или членов вашей семьи, и даже друзьям, все выстроенные предприятия будут исключительно казенными. И предметы показной роскоши вроде картин дорогущих или статуй древнегреческих. И если вы захотите принять мое предложение, то и все нынешние ваши заводы нужно будет передать в казну.

– А если я не соглашусь?

– Лично я на вас обиды не затаю, и уж точно никаких притеснений вы от государства не получите. То есть особых притеснений, но заранее предупреждаю: по нашим планам все крупные промышленные предприятия в течение пяти лет в казну все же перейдут. Мы их даже национализировать не будем, а просто разорим: сами знаете, что имея миллиарды, разорить можно любого.

– Ну… это верно, но зачем?

– Просто потому, что Державе частные предприятия, я имею в виду именно большие частные предприятия, с многими десятками рабочих, просто невыгодны. Они вообще никому не выгодны, кроме, конечно, владельцев – но мы-то обязаны заботиться не о благе нескольких богатеев, а о благе страны и всех ее граждан. И если при этом пара сотен богатеев станет меньше жрать заморских деликатесов и кичиться драгоценностями, то мы считаем это невеликой платой за процветание всей страны.

– Но получит ли страна то, что вы желаете ей дать?

– Безусловно. Частные предприятия, производящие промышленную продукцию, просто экономически не могут конкурировать с такими же заводами, но казенными.

– Боюсь, вы в этом заблуждаетесь.

– Нет. Мы не заблуждаемся, мы это точно знаем. Как и много иное.

– Но почему вы считаете, что частный завод…

– Простой пример: ваш завод по изготовлению снарядов. Насколько я знаю, вы снаряды казне поставляли по минимальной цене, так?

– Да, снаряд для трехдюймовки у меня казне обходился в семь рублей с мелочью.

– И себе вы зачастую даже мелочь эту не брали.

– Ну, почти… я же и на излечение рабочих часть выручки использовал, и на…

– Это все необходимые затраты, их считать не будем. И возьмем за основу цену в семь рублей. Сколько за них казна переплачивала?

– Да нисколько!

– Ответ неверный. Смотрите сами: вы на один снаряд тратите больше четырех пудов угля, пусть будет четыре. Уголь вы покупали по двадцать две копейки, так?

– Так.

– А на выходе из шахты шахтовладельцу он обходится меньше полутора копеек за пуд, даже с учетом платы за добычу.

– Но его ведь и привезти денег стоит немалых…

– Да. Но и шахтовладелец, и владелец дороги железной еще и свою прибыль к цене добавляют. Процентов по пятнадцать обычно, а что выходит в сумме: пятнадцать процентов на уголь, пятнадцать на дорогу, пятнадцать процентов на сталь, которую вы тоже не сами выплавляете, еще пятнадцать торговцам, которые вам все поставляют – и в конце оказывается, что вы все, вам необходимое, получаете на три четверти дороже, чем это реально стоит. И это только в производстве снарядных корпусов, а ведь есть еще и заряд. Так в заряде переделов уже семь, и взрывчатка вам уже обходится более чем в два с половиной раза дороже настоящей цены. Вы, как истинный патриот, свои пятнадцать процентов решили с казны не отбирать, но все равно казна ваш снаряд получает вдвое дороже действительно возможной стоимости.

– Хм… действительно, – уж считать-то самый успешный банкир России умел неплохо.

– И так получается вообще по всем товарам. Поэтому открою вам тайну: когда мы какие-то заводы и шахты в казну забрали, мы сразу всем рабочим на этих заводах заработок подняли на четверть – а готовую продукцию стали получать где на треть, а где даже втрое дешевле прежнего! А вот высвободившиеся средства мы теперь можем и на постройку новых заводов направить, и на улучшение жизни вообще всем людям в стране. Конечно, бывшие владельцы этих заводов лучше точно теперь не живут, но не надо было из-за войны цены втрое задирать, ведь это же откровенный грабеж!

– Но узаконенный.

– Теперь уже нет. А вы… вы наверняка уже заметили, что количество предлагаемых к продаже заводов и фабрик сильно выросло?

– Заметил, даже приценялся к некоторым. Но уж больно цены запрашивают… невеликие, думаю, что что-то тут неладно.

– И это при том, что на сырье, на тот же уголь, металл, лес казна цены сильно опустила. Казалось бы: радоваться нужно, а хозяева страстно возжелали от собственности своей избавиться.

– И вы знаете почему?

– Конечно, мы все для этого и сделали. От хозяев таких рабочие опытные просто бегут, а мужики, им на замен приходящие, ничего толком выделать не умеют, от таких убытки одни. А уходят рабочие потому, что рядом другой завод есть, казенный, на котором и оплата в полтора раза больше, и иных благ, вроде помощи медицинской или жилья удобного и недорогого, достаточно. А с завода, неважно в прибыль он работает или убытки одни приносит, налоги-то платить надо – вот все и стараются обременение такое сбросить.

– Ну, это если завод рядом…

– Вот именно. Но казне теперь очень просто такой завод рядом новый выстроить, даже не особо и большой. А когда прежний владелец окончательно разорится, выкупить старый завод и объединить его с новым. Поэтому умные заводчики стараются свои заводы продать побыстрее, некоторые – пока еще немногие, но только пока – даже даром в казну их передают. Ну а те, кто сам в производстве ничего не смыслит и только прибыли проматывать горазд… лично мне их не жалко совсем. А так как вы не просто умный, а… я даже не знаю, как сказать, чтобы это не выглядело пошлым комплиментом…

– Я понял вас. И о предложении вашем подумаю. Обещаю, что думать буду недолго. Но позвольте полюбопытствовать: а какие заводы вы желаете сейчас выстроить… под моим руководством?

– Сейчас у нас строится… то есть мы приступаем к строительству трех тракторных заводов. Двух на пустом месте, и один – там предполагается в разы расширить заводик уже существующий.

– Дело, вероятно, полезное…

– Очень. Но вот лично меня беспокоит то, что все три завода где-то через год, не раньше, смогут выделывать тысяч пять столь нужных стране тракторов. А потребность уже составляет тысяч сто, и уменьшаться не будет.

– И куда вам столько?

– Куда? Я вам одно скажу: сейчас в России полей, которых плуг еще не касался, почти шестьдесят миллионов десятин. При том, что все мужики России с трудом обрабатывают на своих саврасках семьдесят два миллиона.

– Да уж, такие цифры внушают уважение. Андрей Владимирович, а давайте я просто попробую немножко таким вашим министром побыть? Не всерьез, а просто… ну чтобы понять, способен ли я к работе такой? И если пойму, что способен, тут же и вакансию вашу займу, а нет… вы мне должность хотя бы директора казенного завода общества «Электросталь» предоставить сможете?

– Адрес нового здания министерства вот. И ключ возьмите, там пока еще ни одного сотрудника нет, даже швейцара. Но вы, я надеюсь, штат быстро укомплектуете, а по заводам тракторным вам завтра к полудню все нужные бумаги принесут. Куда их доставить, домой к вам или?

– В министерство конечно. Надеюсь, я там не заблужусь… а швейцара нынче же там поставлю. Спасибо, Андрей Владимирович!

Глава 2

Страна довольно быстро переходила на мирные рельсы, а не самый плохой урожай восемнадцатого года гарантировал, что по крайней мере в текущем году народ в стране будет относительно сыт. Урожай на самом деле даже немного превысил ожидания министерства земледелия. Но совсем не из-за конфискации и национализации огромных земельных угодий. Просто в связи с окончанием войны примерно миллион солдат не демобилизовали, а отправили в деревни «на помощь мужикам», и отправили их вместе с полутора миллионами армейских лошадей. Да и «помогали» они не крестьянам-единоличникам, а батракам, ставшим «сельхозрабочими» в национализированных помещичьих угодьях, так что именно государство получило существенный прирост урожаев (и, соответственно, запасов того же зерна и фуража). Еще довольно заметный прирост таких запасов случился из-за национализации всех водочных заводов в стране, которые в большинстве своем просто были остановлены – и, следовательно, зерна уже не потребляли. Правда, по этому поводу случились мелкие народные волнения – но все же именно мелкие: народ в массе своей осознал, что «новая власть шутить не любит».

Власть и не шутила: за использование зерна в производстве спиртного теперь устанавливалась уголовная ответственность даже если мужики для собственных нужд самогон гнали, а если такое спиртное готовилось для продажи, то таких самогонщиков вообще на каторгу отправляли. Но это, конечно, не означало, что ту же водку делать перестали. Весной восемнадцатого довольно много «казенных» полей засадили картошкой и теперь спирт именно из картошки и производился. Причем не просто из картошки, а из добываемого на выстроенных (на скорую руку, лишь бы побыстрее) крахмальных заводах.

И вообще именно лето восемнадцатого года принесло много изменений на российских полях: все же из семидесяти миллионов десятин пашни «казенными» стало уже двадцать два миллиона – и на этих «казенных миллионах» выращивание всего стало выполняться под строгим контролем со стороны агрономической науки. А наука – она часто «не отвечает интересам крестьянства», но очень хорошо отвечает интересам государства. И в результате закрома родины обильно пополнились горохом (его собрали аж впятеро больше, чем в предыдущие годы), было собрано заметно больше «товарной» ржи и ячменя, овес тоже по валовому сбору побил все рекорды, хотя это и привело к снижению валового сбора пшеницы почти на четверть по сравнению с годом семнадцатым.

Но зато потери урожая тоже сильно сократились: во-первых, этот урожай стало проще вывозить с полей, а во-вторых, зерно стало хранить много «безопасней». С вывозом было понятно всем: в Филях в самом начале восемнадцатого года заработал, наконец, строящийся уже почти три года автомобильный завод, который по плану должен был выпускать по шестьдесят тысяч грузовиков в год. Изначально он строился под производство «итальянской» машины, но инженерам, занимающимся пуском завода, привезли «на посмотреть» полсотни грузовиков со всего света – и они, эти самые русские инженеры, сконструировали автомобиль уже «собственной конструкции». Проще говоря, скомпоновали лучшие части множества автомобилей в нечто целостное и получили неплохой грузовичок грузоподъемностью аж в тонну и три четверти.

Конечно, завод на полную мощность даже к осени не заработал, но порядка десятка тысяч авто он уже выдал – и на этих грузовиках была перевезена изрядная часть зерна с «казенных» полей. Ну а то, что для перехода на новую модель пришлось у тех же немцев (а еще у шведов) станков новых закупить на несколько миллионов рублей, Наталия сочла «вполне оправданной инвестицией».

А вот для того, чтобы собранное зерно в хранилищах не пожрали «враги человечества», у американцев было закуплено почти две тысячи тонн алюминия. Конечно, далеко не весь металл пошел в зернохранилища в виде фосфида алюминия – но всяки бяки в этих хранилищах портить зерно перестали.

А хранилищ понастроили много, солдатики в селах не только пахали и сеяли, но еще и строили. Те же хранилища строили, а еще дома для «сельхозрабочих», а также школы, фельдшерские пункты и прочие «учреждения культуры». И в городах строили: дома, опять же школы, больницы и – в обязательном порядке – «Дворцы культуры». Правда строительство все это шло по стране очень неравномерно: больше всего строек было на территории лесной зоны европейской части России, довольно много – на севере левобережной части Поднепровщины, и все это объяснялось не тем, что бревен было для строительства много, а тем, что здесь хватало топлива для изготовления кирпича и цемента. Понятно, что вдали от угольных шахт Придонья довольно много кирпича «жглось» вообще на древесном угле – но здесь кирпич все же делался, а вот в степной зоне с топливом было довольно грустно. Впрочем, и тут стройки потихоньку шли: везде, где имелся «природный камень», началась массовая его добыча, ранее почти невозможная из-за того, что перевозить камень из карьеров к местам строительства было не на чем. Конечно, пока избытка автотранспорта тоже еще не было, но он все же начал понемногу появляться и в глубинке, так что грузовики и тут старались использовать по максимуму…

Но больше всего росту государственных запасов зерна поспособствовало введение госмонополии на внешнюю торговлю и полный, абсолютный запрет на вывоз из страны зерна. Зерно даже немцам за станки не отправляли – правда, отравляли муку и в довольно больших количествах макароны, но это было заметно дороже, чем просто зерно и вдобавок обеспечивало работой русских рабочих, а не германских. По этому поводу стали очень сильно возражать французы и британцы, но новое руководство России просто сделало вид, что визга иностранцев просто не услышало…

Впрочем, к таким визгам в правительстве уже привыкли: первые начались, когда национализировали всю нефтянку, вышвырнув из России Ротшильдов и Нобелей. И когда национализировали металлургию, которая раньше наполовину была британской, а наполовину французской. И, хотя на первых порах это привело к определенному снижению объемов производства из-за того, что все «ценные иностранные специалисты» из России уехали, к серьезным проблемам это не привело: во-первых, довольно быстро удалось найти специалистов уже отечественных, а во-вторых экспорт керосина и стали сократился на большую величину, чем производство этих продуктов и внутренние рынки не пострадали.

И в целом народ действия правительства поддержал, хотя и по совершенно иной причине: в России внезапно тиф перестал быть страшной, практически смертельной болезнью. Потому что Мария Федоровна наладила в поселке Бобрики на выстроенной там небольшой фабрике производство левомицетина. А этот препарат с тифом справлялся исключительно эффективно, что же до «побочек», то простые мужики сочли их вообще внимания не заслуживающими: раньше-то каждый третий заболевший отправлялся на кладбище, а когда туда переезжает хорошо если один из тысячи – то ясно, что доктора тут точно не причем, это наверняка больной сам начудил где-то, и так ему и надо…

Еще почему-то стало очень хорошо в стране с преступностью. То есть преступности стало настолько плохо, что она предпочла рассеяться. Потому что по новому закону за простую кражу кошелька в трамвае можно было отправиться лет на пять в Сибирь на лесозаготовки, а за грабеж или разбой каторгу бандит получал только если ему очень повезет: если в процессе жертва такого разбоя хотя бы рану получала, не говоря уже о смерти, то преступление каралось уже «высшей мерой социальной защиты». К тому же специально организованные отряды полиции, усиленные солдатами, произвели зачистку всех известных полиции притонов (а полиции в городах они практически все были известны), и в процессе этой зачистки силы правопорядка вообще не церемонились, применяя при малейшей попытке сопротивления оружие на поражение.

А еще отдельным указом была запрещена деятельность всех «национальных» партий, и в указе особо оговаривалось, что даже простое членство в таких партиях является уголовным преступлением. Исключение было сделано для Финляндии, там закон давал людям год на выход из местных партий и участие в партиях до конца восемнадцатого года при условии прекращения членства в них не было составом преступления. А вот на всей остальной территории России преступлением считалось членство в подобных национальных партиях после двадцать шестого июля четырнадцатого года. А так как в жандармерии имелись списки практически всех членов этих партий, то их арест и предание суду много времени не занял. А последующие суды и публикация во всех газетах приговоров подействовала на «национально-ориентированные элементы» похлеще ледяного душа и подобный народ массово рванул за границу.

А эмиграция как раз заметно упростилась: в октябре война в Европе закончилась. И закончилась она совсем не так, как «раньше»: сытая германская армия показала кузькину мать британцам и французам (а так же присоединившимся к ним американцам), и новые европейские границы заметно Францию подсократили: пресловутые Эльзас и Лотарингия вернулись в Германию, еще немцы кусочек Шампани отъели… примерно треть Шампани. И заняли они эти территории «навсегда»: живущих там французов армия Вильгельма просто выгоняла в «оставшуюся» Францию, привозя взамен тех немцев, кто не пожелал оставаться в «русской Пруссии» – а таких все же было очень много.

На юге у французов тоже небольшие потери произошли: Ницца, Канны и Тулон внезапно стали «исконно итальянскими» – и как раз на «новые итальянские территории» основной поток русских эмигрантов и хлынул. То есть русских-то там было подавляющее меньшинство, в Италию рванули члены польских и прибалтийских национал-социалистических партий, вместе с семьями большей частью. А вот «обездоленные русские» в основном постарались «повидать Париж» – и довольно скоро об этом пожалели: при выезде эмигрантам разрешалось с собой брать денег (в любой предпочитаемой валюте) не более, чем по пятьдесят рублей на человека, и поначалу людей это не смущало. Но не смущало лишь до той поры, пока – уже в Париже – они не выясняли, что по иску Ротшильдов, у который в России национализировали очень много чего, включая банки, все «русские счета» во Франции тоже были арестованы.

Вообще все, однако вклады русского правительства Лаврову удалось благополучно репатриировать, как и хранящееся там в качестве «залогов по кредитам» русское золото: он французов еще в семнадцатом предупредил, что при любой попытке наложить на эти средства лапу Россия в Германию не только муку с макаронами поставлять будет, но и снаряды с пушками. Неофициально предупредил, но вывозу денег и золота Франция препятствовать все же не стала.

Тогда препятствовать стали британцы, но это правительству Лаврова вообще оказалось только на руку: отдельным указом была национализирована вся собственность британских подданных на территории России. А когда англичане завопили «давай все взад вертай» – поскольку по деньгам они потеряли раза в четыре больше, чем «приобрели», то им вежливо ответили, что «поезд уже ушел»…

Но кроме Франции и Англии никакие другие страны никаких ограничений на торговлю с Россией не вводили, так что благодаря этому получалось довольно быстро намеченные комиссией Винтера и Кржижановского планы индустриализации страны воплощать в жизнь. И Юмсун, которую Андрей Владимирович назначил «координатором всех программ», особо отметила пользу от торговли со шведами: Линн договорился в компанией ASEA о поставке сразу четырех (а всего восьми) генераторов для строящейся Волховской ГЭС. Вот только Генриху Осиповичу Графтио пришлось ГЭС еще раз почти полностью перепроектировать: Линн для этой станции во-первых заказал у шведов генераторы по шестнадцать мегаватт, а чтобы эти генераторы крутились, было предложено использовать «турбины нового образца», то есть поворотно-лопастные. Изготовить которые было поручено Ижорскому заводу.

А Линн на этой сделке со шведами еще и денег прилично сэкономил: генераторы ему обошлись на десять процентов дешевле себестоимости, поскольку он шведам предложил их изготовить получив взамен лицензию на такую (им же и разработанную) конструкцию генератора. Все же инженер, знающий, как изготовить генератор мощностью в десяток гигаватт, такой маленький может разработать на уровне, заметно превосходящем любые нынешние проекты, и шведы это поняли…

А вот с турбинами получилось похуже, они обошлись на четверть дороже ранее запланированного. Но во-первых, они были гораздо мощнее, а во-вторых – и Линн это легко доказал нынешним инженерам – у них и КПД на малом напоре был прилично выше, чем у традиционных нынче радиально-осевых. Не очень приятным было и то, что металл для турбин тоже пришлось у шведов покупать, но все попаданцы были уже практически уверены, что такое положение долго не продлится. Хотя бы потому, что она заранее изучили, где в России в земле лежит много всякого полезного и как это полезное можно быстро и недорого из-под земли достать…

А тем временем комиссия Винтера-Кржижановского представила на рассмотрение в правительство очень интересные планы по проведению индустриализации – которые «слегка подправил» Иван. То есть он просто добавил в план большой металлургический завод в Липецке и парочку комбинатов по производству минеральных удобрений. Три комбината: в Соликамске и Старобине по выпуску удобрений калийных и фосфорных у разъезда Белый Мурманской железной дороги. Против Липецкого завода у Глеба Максимилиановича возражений не было, да и против постройки калийных шахт у Соликамска у него возник лишь вопрос «а хватит ли у России денег» – а вот насчет оставшихся двух комбинатов у него были возражения весьма серьезные. Сводящиеся главным образом к тому, что «строить огромные заводы на основании каких-то непроверенных слухов или вообще безосновательных догадок недопустимо». Однако Андрей Владимирович, выслушав его аргументы, просто махнул рукой:

– Это у вас слухи и догадки, а мы тут пользуемся знаниями. Так что строительства эти в план обязательно включите и обратите особое внимание на обеспечение будущих заводов электроэнергией.

А присутствующий при этом разговоре Александр Васильевич Винтер лишь довольно потер руки: у него были свои планы относительно как раз электростанций. Правда, предложенную им торфяную электростанцию в Шатуре господин Лавров из общего плана вычеркнул, но взамен попросил его «создать» что-то более интересное, и как раз возле Соликамска (где неподалеку уже работали угольные шахты) это «интересное можно было довольно быстро воплотить…

Но пока больше всего «воплощал» Генрих Осипович: путем невероятных усилий ему удалось возвести основные строения Волховской ГЭС к концу октября, а в ноябре там уже начался монтаж первого гидроагрегата. И за зиму предполагалось и второй поставить: до ледостава туда удалось притащить два шведских генератора, а турбины в разобранном состоянии можно было и по железной дороге доставить. А вот тянуть ЛЭП до Петрограда пока не стали: всю производимую энергию планировалось направить на возводимый рядом с ГЭС завод по производству алюминия. И не только всю эту энергию: уже в октябре Генрих Осипович приступил и к строительству сразу двух ГЭС на Свири.

А у Александра Васильевича в голове уже зрел проект постройки другой ГЭС, на Туломе – не такой, конечно, большой, как даже Волховская – но если на ней поставить четыре таких же «волховских» генератора, то это и Мурманску электричества даст достаточно, и на поселок возле разъезда Белый хватит. Правда, ответа на вопрос «а хватит ли у страны денег на все это», пока оставался открытым…

Насчет денег – в основном необходимых для закупок зарубежного оборудования – вопрос в Российском правительстве стоял достаточно остро. Из золотого запаса уже было потрачено около пятисот миллионов рублей (правда, пока результат этих огромных трат еще не проявился), по планам предстояло потратить еще раз в пять больше – а столько денег в России вообще не было. То есть было – если обобрать все население, но на такой шаг никто идти не желал. А на внешний рынок Россия исторически разве что зерно массово поставляла, но и с него было невозможно требуемые суммы выручить. Еще на зарубежных рынках спросом пользовался керосин, однако сейчас вся нефтянка работала только на внутренние нужды страны, так что и такой вариант наполнения бюджета отпадал. И оставалось лишь одно…

В Европе свирепствовал сыпной тиф. Во всей Европе, только в России он не свирепствовал – и закордонцы не смогли этого не заметить. Они так же заметили, что и в России люди иногда сыпняком заболевают – но тогда к ним немедленно выдвигаются бригады врачей и фельдшеров, которые пять дней кормят заболевших какими-то желтыми таблетками, и через пять дней уже выздоровевшие (совершенно выздоровевшие) люди возвращаются к обычным своим занятиям. Понятно, что иностранцы немедленно потребовали, чтобы и им таких таблеток отсыпали…

Очень сильно потребовали, и в Москве ради предъявления требований на прием к диктатору записалось сразу шестеро европейских послов. Среди которых послов Германии и Швеции не было (с ними все вопросы Андрей успел заранее решить). И когда иностранцы начали выдвигать свои претензии, Андрей Владимирович им ответил:

– А возмущаться-то зачем? Россия что, отказывается вам медикаменты поставлять? Мы вам помощь оказать всегда готовы…

– А когда мы можем получить от вас эти лекарства? – желчно поинтересовался англичанин. – У нас люди умирают, поэтому мы желали бы получить их немедленно.

– А вот немедленно ну никак не выйдет. Вы можете получить таблетки сразу после того, как вы за них заплатите. И в силу некоторых обстоятельств мы в оплату принимаем только и исключительно золото. Никакие другие формы оплаты – в свете явно недружественных шагов, которые предприняли ваши правительства в отношении России – мы не принимаем.

– Ну хорошо, и сколько вы за ваши таблетки хотите получить?

– Недорого. Один рубль золотом за каждую таблетку. Курс излечения состоит из двадцати таблеток, по четыре в сутки пять дней подряд. То есть вылечить одного человека вам обойдется всего в двадцать рублей. Еще раз хочу подчеркнуть: двадцать рублей золотом.

– Да вы с ума сошли! Это же просто невероятно дорого, лекарства не могут столько стоить!

– Вы просто не поверите: лекарства могут стоить и гораздо дороже. А вот данное лекарство стоит два рубля за грамм препарата, и пока нам, нашим ученым, не удается хоть как-то снизить эту цену. Но мы у себя все же пошли на такие расходы, ведь если человека не вылечить, то – как показывает практика – он еще двоих-троих может заразить.

– То есть вы хотите, чтобы мы вам заплатили…

– Безусловно хочу! Россия – не богадельня, и русское правительство заботится только о своих гражданах… бесплатно. А вот по поводу граждан и подданных иных стран лично я думаю, что Россия не обязана их лечить за свой счет. Но – снова повторю – мы готовы нарастить производство этого препарата в количествах, которые зарубежные покупатели готовы оплатить.

– И вы думаете, что кто-то на ваши условия согласится?

– А Россия никого соглашаться не заставляет, вы вправе сами выбирать, лечить своих сограждан или пусть они помирают. Вот шведский король решил, что ему здоровье подданных куда как дороже, чем какой-то, пусть даже и довольно дорогой, металл. Кайзер тоже думает аналогичным образом. Конечно, у Германии избытка золота в запасе не имеется, но они нам поставляют вместо золота иные товары, которые нам нужны, и часть платы от них мы именно оборудованием и станками и получаем. Но Германия-то исподтишка России не гадила, они просто с нами воевали – но война закончилась и у нас с немцами взаимных претензий не осталось. Так что… Если вы не хотите золото везти в Петербург, то у нас уже есть договоренность со Швецией, король Густав готов стать посредником в передаче нам металла. Правда я у него не интересовался, какую он за это будет брать комиссию, но вы и сами у него это можете узнать. На этом, когда позиции России и ваших стран окончательно прояснены, мы сегодняшнюю встречу можем закончить…

Вечером Андрей подошел к Марии Федоровне:

– Думаешь, они пойдут на это? Я про лекарство от тифа говорю.

– А куда они денутся? Денег мы, конечно, на этом много не заработаем, по подсчетам Наталии максимум миллионов сто, но лучше даже на шестьдесят-семьдесят ориентироваться.

– Действительно, не густо. И стоило ли ради мелкого такого барыша себе репутацию портить? Теперь будут везде орать, что Россия зарабатывает за смерти…

– Пусть орут. Сами они синтезировать хлорамфеникол еще лет десять не смогут, даже имея в руках образцы препарата, так что определенный объем сбыта нам надолго гарантирован. А когда зарубежцы поймут, что он еще и от гонореи прекрасно излечивает… в целом это у нас будет не особо мощный, но довольно постоянный источник валютных поступлений. Но главное даже не в этом: так довольно скоро привыкнут к тому, что в России производятся хотя и дорогие, но очень эффективные лекарства, и отечественная фармакопея через пару лет будет приносить уже многие сотни миллионов в год.

– А они у нас технологии не украдут?

– Пока они даже не догадываются, где мы препарат этот вообще производим. И очень долго догадаться не смогут – просто потому, что те, кто его делает, тоже не знают, что именно они делают. Завод-то в Бобриках что у нас выпускает?

– Если не путаю, то уротропин.

– Вот именно. Жалко, мало нас собралось, на все задуманное просто рук не хватает. Ну да ладно, просто потратим немного больше времени, оно у нас теперь есть, хотя и не особо его и много – но все же…

Перед Рождеством в кабинет Андрея Владимировича вошел начальник караула:

– Господин диктатор, вы уж извините, если напрасно побеспокоил…

– Уже побеспокоил, так что продолжай.

– Там какая-то оборванка пришла, говорит, что хочет вам рассказать что-то такое, что вы давно узнать хотите. Говорит, что она одна знает, где лежит перстень, который вы уже который год найти желаете. Перстень царицы Клеопатры…

Глава 3

Андрей Владимирович распорядился «оборванку» немедленно к нему привести конечно, и перед ним действительно предстала именно оборванка: женщина возраста неопределенного, укутанная во что-то, больше напоминающее балахон из мешковины и обмотанной в сшитый из каких-то клочков разных тряпок платок. И была посетительница явно разгневана:

– Александр, хоть ты и хитрый грек, но не ожидала я от тебя такой подлости. Я почти полгода все газеты, которые найти можно была, прочитывала – а ты тут таким важным стал, что сразу забыл, зачем мы сюда отправились.

– Я не Александр, меня зовут Андрей Владимирович, – растерянно ответил на это обвинение Лавров.

– Не Александр? А кто тогда, Линн что ли? – очень удивилась посетительница.

И до Андрея только сейчас дошло, что посетительница – одна из тех, кого они не дождались. Потому что как раз Линн, посчитав даты «прибытия» всех одиннадцати инкарнаций, высказался в том плане, что с вероятностью свыше девяноста девяти процентов все матрицы должны были внедриться до конца семнадцатого года – и по этой причине весной восемнадцатого объявления в газетах печататься перестали. И, как только что выяснилось, совершенно напрасно.

Третья (а по времени отправки вторая) матрица Консуэлы «загрузилась» в крестьянку Екатерину Старостину только в конце мая восемнадцатого года, и бедная крестьянка еще больше месяца приходила в себя. Не с точки зрения медицины, а от удивления, вызванного тем, что окружающая действительность вообще никак не походила на почерпнутые в процессе подготовки к переносу представления о жизни в России. Но затем она все же сообразила, что «кто-то уже успел много чего из ранее запланированного проделать», однако кто именно – разобраться она не могла. В деревнях Астраханской губернии с газетами вообще было неважно, а выбраться из этой деревни солдатской вдове возможности не было, там главной задачей было просто с голоду ноги не протянуть: оказалось, что зимой односельчане при очередном переделе земли просто одинокой бабе земли вообще не выделили. А земля, которую она раньше тоже сама обработать не могла, хоть какую-то возможность для выживания Екатерине давала: по предыдущему переделу ей (точнее, ее мужу, еще в армию не мобилизованному) было выделено только под пахоту шесть десятин, а она, сдавая ее в аренду местному кулаку, получала деньгами почти тридцать рублей. Опять же, с покосов и корову прокормить было чем, да и огород с едой сильно помогал, а когда не стало ни пашни, ни покоса, то корову пришлось просто продать за бесценок (так как денег, чтобы пастуху платить, у нее тоже не было) – и лето уже Консуэла с трудом продержалась на ловле рыбы и дарами своего огорода.

Но денег у нее не прибавилось, так что мысли о том, возможно ли нищей крестьянке живой добраться до Москвы и там уже неизвестно сколько времени ждать сигналов от коллег, ее не покидали. Однако внезапно ей «повезло»: в село кто-то из вернувшихся из армии солдат занес тиф, и эту заразу она тоже подцепила. Хорошо что не в первых рядах тифозников, так что уже через пару дней в селе появились и медики – а доктор, который ей давал таблетки левомицетина, сказал:

– Ты, дура, должна до конца дней своих молиться за здравие диктатора нашего Андрея Владимировича, ведь это его указом вам каждый божий день лекарства дорогущего на четыре рубля скармливают. Да не дергайся, для больных лекарство за казенный счет выдается, из доходов твоих вычетов за него не будет.

Ну да, при объявлении в стране военной диктатуры было сказано, что она такая только до окончаний войны будет, а потом на всеобщих выборах… И Андрей использовал все известные методы «привлечения избирателя на свою сторону», в том числе и через медиков. Правда на одном из совещаний попаданцев Наталия сказала, что она обеспечит любой нужный результат этих выборов, но было все же решено агитацией заняться – хотя бы для того, чтобы потом всем в честности выборов сомневающимся говорить, что вот народ сагитировали – а потому и победили. Причем такой вариант еще на станции детально рассматривался…

А Екатерина, поняв, что искать в Москве никого уже долго не придется, дом свой продала (на что еще месяц ушел) и отправилась в столицу. Зимой, сначала с попутным санным обозом, доставлявшим селедку в Царицын, а оттуда – в вагоне четвертого класса очень нескорого поезда. За время поездки деньги у нее закончились, и в столицу она прибыла уже два дня ничего не евши – что, понятно, радости ей не прибавило. Поэтому и к Андрею она добралась в настроении исключительно гнусном…

Но об этом «диктатор всея Руси» узнал позже, а пока он просто ответил на вопрос:

– Нави. А ты кто?

– Крестьянка Екатерина Старостина, Консуэла. Хоть чаю налей, у меня уже два дня крошки во рту не было.

– Сейчас прикажу что-то поесть принести.

– Чаю, сладкого, мне еды пока никакой нельзя. Потом надо будет бульоном каким-то заново желудок запускать… а насчет газет ты мне не ответил.

– Линн посчитал, что вероятность загрузки после конца семнадцатого года практически нулевая, вот мы и расслабились. Извини, я постараюсь все исправить как можно быстрее.

– Да чего уж исправлять-то…

– У нас еще где-то ненайденными болтаются одна матрица Ха-Юн и одна как раз Линна.

– Что значит «одна»?

– «Поехали» было минимум три раза произнесено, так что у нас уже трое Александров и трое Нави… двое, еще один погиб, скоро со всеми познакомишься. А у тебя другой одежды совсем нет? Надо бы распорядиться, чтобы купили.

– Потом, сначала распорядись, чтобы купили курицу на бульон. За чай спасибо, а когда меня с остальными познакомишь?

– Вот сейчас и познакомлю. То есть сейчас поедем и… думаю, тебе будет очень интересно познакомиться с еще двумя Консуэлами, особенно с одной из них…

Неделю Катя, которой оказалось всего девятнадцать лет, восстанавливала здоровье, попутно изучая то, что успели сделать остальные члены команды – а на совещании, состоявшемся после Нового года, она высказала свою точку зрения:

– Я уж не знаю, насколько вы в промышленности хорошо или плохо поработали, а вот в отношении крестьянства вы, мне кажется, делаете крупную ошибку.

– И в чем же мы, по-твоему, ошиблись? – решил прояснить для себя ситуацию Андрей, и ему на самом деле это было очень интересно, так как заметного улучшения ситуации с продовольствием в стране пока не произошло. Да, хуже не стало, но и лучше если и стало, то лишь самую малость. Причем исключительно за счет прекращения экспорта зерна.

– Вы мужика неверно позиционируете. Мы мужика неверно позиционировали, когда там, наверху, всё это обсуждали. Мы-то думали, что русский мужик готов трудиться хотя бы для улучшения своей жизни, а он на самом деле даже этого не хочет. Он трудится только для того, чтобы самому с голоду не сдохнуть, и искренне считает, что все, кто мужиком не является, ему по гроб жизни должен. У нас в стране сколько мужиков? Почти двадцать два миллиона хозяйств, но из них хоть какая-то польза стране обеспечивается менее чем с двух миллионов. А все прочие едва себя прокормить в состоянии, да и то не каждый год. Единственная от них польза – это поставки пушечного мяса во время войны, да и то польза эта весьма сомнительная.

– И почему ты так думаешь?

– Потому что я уже это знаю. Русский мужик в массе своей – туп, жаден и ленив, он по сути своей неумелая и безграмотная скотина, причем безграмотная принципиально. К тому же мужик этот крайне жесток, особенно в семье, поэтому решать проблему с сельским хозяйством в стране нужно, мужика вообще в расчет не беря.

– Как это? В стране сто десять, почти сто двадцать миллионов, то есть больше восьмидесяти процентов…

– Повторяю еще раз: решать проблемы с сельским хозяйством нужно без учета наличия мужиков, они в этом ни малейшей пользы стране не принесут. Другие проблемы – да, все же мужик русский – это главный источник населения России. Но снова нужно иметь в виду, что он не является частью интересующего нас населения, а лишь источник населения нового, которое для нас интерес уже будет представлять, да и то в случае, если мы его правильно воспитаем. И в деревне работать нужно исходя лишь из этого положения, а возлагать какие-то надежды на самого нынешнего мужика – откровенная глупость. Я это лучше знаю, я сама этого мужика в своем лице представляю. Евдоким типового мужика представлять не может, у него все же было довольно обеспеченное хозяйство – а таких, как я, в стране подавляющее большинство.

– А у тебя есть какие-то предложения в этом плане? Что ты нам предлагаешь делать?

– Конечно есть, я поэтому и разговор завела. А вот делать нам как раз ничего не надо – я имею в виду относительно мужиков. Совсем ничего – и только при таком условии у нас что-то получится.

– Пояснить можешь?

– Могу. Но лучше я все просто покажу – если вы все рискнете мне эту работу поручить.

– Ладно, валяй, впрягайся. Но учти…

– Уже учла. Ты когда собираешься массовую демобилизацию проводить?

– А что?

– А то, что нужно погодить. Я тебе через пару дней свой план подробно распишу – но в нем будет предусматриваться использование примерно трех миллионов солдат.

– Обязательно в строю? Демобилизованные тебе уже не годятся?

– Именно так, ты и сам поймешь почему. Скоро поймешь, я думаю, уже где-то в мае…

Стройки шли по всей стране, однако были и отдельные исключения. Например, ни в Москве, ни в Петербурге (городу вернули историческое название при переносе столицы обратно в Москву) новые жилые дома вообще не строились. А еще из этих городов (а так же из Харькова) некоторые заводы вообще вывозились или просто ликвидировались. Изрядно был ощипан Ижорский завод – и по части рабочих, и по части станков (последний «ощип» был все же не особо серьезным) – а в провинциальном Новгороде прямо напротив Кремля (через Волхов) уже почти поднялся уже довольно большой квартал с жильем, двумя школами, детским садом, поликлиникой и «дворцом культуры», а чуть ниже по течению Волхова невероятными темпами строился новых завод, на котором должны были производиться турбины для ГЭС. И рядом – еще один завод, поменьше, на котором для этих ГЭС предполагалось изготавливать генераторы. А между двумя заводами уже была выстроена новенькая электростанция. То есть были выстроены два больших корпуса, в которых должны были разместиться котлы и турбогенераторы, поднялись высоченные – почти в сотню метров высотой – дымовые трубы, но пока оборудования на этой электростанции еще не было.

Правда, его не было вовсе не потому, что его «купить забыли», а потому, что Андрей Владимирович согласился, причем буквально в последний момент, с предложением Линна о том, что оборудование на эту станцию нужно ставить уже отечественное. В частности, разработанный по просьбе Федьки в МВТУ новенький паровой котел, который вырабатывал пар с давлением в сто двадцать атмосфер (всего, но это был вообще первый такой котел в мире) и отечественными же паровыми турбинами, работающими при таких параметрах пара – но которую еще только «доделывали» другие преподаватели и студенты прославленного училища. Обоснование такой замены было исключительно веским: с таким котлом и с такой турбиной станция получится мощностью в тридцать шесть мегаватт, а угля будет тратить как одна нынешняя двадцатимегаваттная – а Новгород все же стоял в отдалении от основных железных дорог и доставка в город топлива была не самым простым делом. Так что результат от сжигания двух вагонов угля в час хотелось получить более значимым, а вот когда этот результат будет получен, было менее важно, ведь и заводы пока еще только строились.

Еще один завод – на этот раз по производству паровых турбин – начал строиться в Калуге, а в Алексине строился завод по изготовлению генераторов для паровых электростанций. Этот крошечный городок Глеб Максимилианович выбрал для размещения такого завода по той причине, что радом с городом была запланирована и новая гидростанция, мощностью в три с половиной мегаватта – и завод генераторов эта ГЭС и должна была электричеством обеспечивать. С точки зрения Федьки такой подход выглядел, мягко говоря, идиотским, но Линн – который постоянно участвовал в работе комиссии Винтера и Кржижановского, ему пояснил:

– Глеб Максимилианович убежден, что все предприятия должны обеспечиваться главным образом за счет местных электростанций. Мы и раньше про него многое поняли и знаем, что мнение свое он довольно скоро поменяет… в историческом масштабе скоро, а пока его понять можно: у нас просто денег на провода для ЛЭП нет.

– У нас ни на что денег нет. Половину золотого запаса страны уже промотали, а где видимые результаты?

– Скоро только кошки родятся, а заводы и всё прочее такое почему-то строится не очень-то и быстро. Но уже весной запустят два генератора на Волховской станции, алюминиевый завод заработает – и уже тот же Кржижановкий начнет потихоньку и про электричество немного иначе думать. Просто потому, что у нас уже будут провода алюминиевые для ЛЭП – и тогда завода в Алексине нам сразу станет уже недостаточно. И Новгородские заводы тут же придется увеличивать: нам нужна какая-то основа для индустриализации, и мы пока ее покупаем за границей. И сами, конечно, что можем делаем…

– Я вот одного не пойму: и ты, и я – это же один и тот же Линн. А мы по многим вопросам, причем по тем, в которых Линн неплохо разбирается, постоянно спорим. Это тебе шизофрению не напоминает? Ведь по сути мы спорим сами с собой.

– Ты тут ошибаешься, мы – это не Линн, то есть не инженер со станции. Ты – нижегородский мальчишка Федька, я – шведский крестьянин. Мы просто вдруг получили кучу знаний, но суть наша от этого поменялась очень немного. Катя это очень доходчиво объяснила: она ведь, сидя в своей деревне, понимала, как нужно делать правильно – но чаще всего поступала именно как забитая крестьянка. Знала, что что-то делает неверно, но продолжала делать, просто потому, что «все всегда так делают». И изжить мы этого никогда в себе не сможем, хотя со временем знания тех, со станции, и помогут нам выбирать правильные решения. Надо просто стараться…

– А я и стараюсь. На днях хотел с Веденеевым разругаться, хотя и понимал, что в целом прав он, а не я…

– Это ты про каскад ГЭС на Оке, который Борис Евгеньевич проталкивает?

– Ну да.

– Так это не Федька как раз в тебе возмутился, а Линн. Мы же – специалисты по энергетике, и не самые, оказывается, бестолковые – а Борис Евгеньевич на Оке как раз про электричество в последнюю очередь думал. Я тоже… и даже ругаться к нему ходил, и он мне объяснил: плотины этих ГЭС позволят всю навигацию судам ходить вплоть до Орла. А электричество тут будет просто приятным дополнением.

– Я это тоже уже понял, поэтому сейчас еще одно строительство затеял. В Касимове будет завод, на котором целиком гидроагрегаты для малых ГЭС делать будут. То есть мощностью где-то до мегаватта, зато уже в сборе: их просто нужно будет привезти на место и поставить рядом с плотиной. Я сам проект составил уже самой маленькой в планируемом ряду, на пятьдесят киловатт, такие в любой деревне, где рядом речка протекает, можно будет поставить.

– Лишнее подтверждение тому, что мы изначально разные, мне такое и в голову не пришло – хотя я и из деревни, а ты из города.

– А какая разница? Мы оба из такой древности…

– Для меня деревня – это в лучшем случае керосиновая лампа, а то и лучина – и моему «внутреннему я» с этим вполне комфортно. А ты – хотя в детстве электрического света и не видал небось никогда – думаешь, как по комфорту деревню с городом все же сблизить. А раз в городе ты теперь лампочки видишь и пользуешься постоянно…

– Ясно. Так когда, говоришь, у нас появится провод алюминиевый в ассортименте? А то я этот момент как-то упустил из виду…

Екатерина за налаживание сельского хозяйства и за решение «крестьянского вопроса» взялась весьма резво. В начале февраля было опубликовано постановление «О последнем переделе», в котором говорилось, что до начала посевной в общинах должен состояться именно последний земельный передел, в результате которого земля передавалась крестьянам в постоянное пользование, а за это отменялись все выкупные платежи в казну. А те же общины, которые этот передел не проведут и за которыми имеется хотя бы копейка задолженности, земли полностью лишаются. Естественно, такой передел был немедленно проведен, хотя и с очень многочисленными «народными возмущениями»: согласно постановлению землю нужно было делить пропорционально «ртам», то есть даже если в семье не оставалось ни одного мужика, то все равно бабский коллектив на свою долю земли претендовать право имел. И, как правило, ее получал. А вот что с полученной землей делать…

Делать можно было многое, но вот продавать ее допускалось только «казне», и стоимость земли была установлена весьма низкая, в среднем всего в двадцать пять рублей за десятину пахотной земли и десять – на любую другую. Но независимо от того, что за земле выращивалось (или не выращивалось), устанавливался единый налог в размере двух с полтиной за десятину в год. Это тоже вызвало среди крестьян недовольство, но пока до бунтов не дошло: Катя по этому поводы сказала, что «народ еще не понял, что с него требуют».

Одновременно в очень многих селах стали строиться школы – и вот с ними главной проблемой стало то, что здания-то выстроить несложно, а вот разместить в них учителей было делом почти невозможным в силу отсутствия этих самых учителей. И чтобы можно было хотя бы приступить к обучению мужицких детей грамоте, было организовано множество «ускоренных курсов», на которых очень быстро (хотя и довольно паршиво) обучались будущие учителя. Вот только курсы эти организовывались в армии, где у солдат имелся мощнейший стимул учиться хорошо: успешно сдавший выпускной экзамен солдат тут же демобилизовался и отправлялся в деревню, где его уже ждал новый дом. Должен был ждать…

А чтобы в процессе «поворота деревни в направлении роста урожаев» страна просто не сдохла от голода, на землях совершенно казенных севом занялись все те же солдаты. Изо всех сил занялись, потому что как раз они уже успели понять, что лично им может дать хорошая работа: во-первых, показавшие себя в работе наилучшим образом получали направление уже в «школы механизаторов», а механизатор на тракторе во время пахоты мог заработать уже рублей триста. Да и в другое время заработок получался не менее рублей пятидесяти, а часто и гораздо больше.

Пока солдат обучали работе на мотовилихинских тракторах: отдельный указ Лаврова отменил все заказы армии на танкетки, и ежедневный выпуск тракторов на заводике уже превысил десяток машин. Ну а так как этот выпуск ограничивался в основном нехваткой площадей для размещения дополнительных станков, то рядом строилось еще сразу несколько цехов и инженеры заводика были уверены, что осенью с завода будет выходить уже до двадцати пяти машин в сутки. Точнее, до двадцати пяти машин в день, все же ночью завод пока не работал. Был, конечно, соблазн завод на круглосуточную работу перевести, но не получалось: рабочих заводу не хватало. Пока не хватало, но в Мотовилихе уже действовало четыре фабрично-заводских училища, два из которых обучали не детей, а уже людей взрослых. То есть туда принимали крестьянских парней возрастом до восемнадцати лет, а «городских» – из числа уже успевших на заводах поработать хотя бы чернорабочими не менее двух лет, допускалось брать и двадцатилетних. Но и в «детские», и во «взрослые» ФЗУ учеников брали не просто грамотных, а лишь получивших где-то хотя бы четырехлетнее образование – поэтому никакого ажиотажа среди потенциальных «абитуриентов» не возникало, училища даже полные классы набрать пока не могли. Но опять-таки «пока»: при первом ФЗУ (относящемся к артиллерийскому заводу) была организована «ускоренная школа», куда принимали парней (и девчонок тоже) в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет, и эти детишки должны были за полтора года освоить программу первых четырех лет реального училища (правда, без курса литературы, без закона божьего, с сильно упрощенным курсом истории – то есть в основном лишь курсы русского языка и математики, а так же, тоже в немного урезанном виде, курс черчения). А при четвертом ФЗУ (как раз «тракторного завода») за год натаскивали уже парней (и только парней) в возрасте от шестнадцати до восемнадцати. И это были именно «школы при…»: преподавали там те же люди, что и в ФЗУ (за отдельную дополнительную оплату, конечно), и эти учебные заведения были уже переполнены: в них ученикам и форма выдавалась бесплатно, и кормили их (хотя всего дважды в день)…

Так что перспективы, хотя и не самые близкие, выглядели достаточно радужно. В Мотовилихе, да и в некоторых других местах (подобный «опыт» быстро начал по стране расходиться). Но это был «опыт индустриальный», а на селе все было куда как менее весело. То есть Екатерина действительно решила, что «мужиков в расчет брать вообще не стоит» и «работала» только с детьми. А на поля «выпускала» солдат с армейскими лошадками. И, конечно, с тракторами.

А с тракторами уже весной, в самый разгар пахоты, стало еще лучше: заработал новенький тракторный завод в Клину, «почти заработал» завод в Белгороде. То есть белгородский завод тоже успел произвести пару десятков тракторов. Но моторы туда пока поставлялись из Клина, а отдельный моторный завод еще лишь строился, так что его можно было и не считать. Зато можно было начинать считать завод, который раздосадованные отказом правительства харьковские студенты «своими силами» выстроили в Чугуеве. Не за свой счет, понятное дело – откуда у студентов деньги, они просто смогли как-то уговорить Второва и постройку этого завода включить в планы «министерства» и доверить им создание этого завода – но на месте они все полностью сделали сами и в начале апреля первый Чугуевский трактор выкатился из цеха.

А спустя неделю Екатерина зашла к Андрею:

– Так, ребята, вы тут без меня допустили крупную ошибку. Конечно, и со мной вы бы ее допустили – но сейчас ясно одно: господина Второва мы поставили совсем не на то место. Он очень неплохой организатор различных производств, скорее всего очень грамотный банкир, но. Он и организатор, и банкир до мозга костей капиталистический, и, хотя прекрасно разбирается в том, как выстроить эффективную работу компании, он вообще не понимает, как работает экономика государства. Расставаться с ним, конечно, жалко, но, боюсь, придется. И чем скорее, тем лучше – иначе все наши планы в отношении сельского хозяйства провалятся. А у нас, если кто забыл, осталось всего два года…

– Про два года я помню. А насчет Второва… ты поподробнее рассказать можешь?

Глава 4

«Земельный налог» сильно не порадовал и очень многих помещиков, в особенности крупных землевладельцев, однако и среди них серьезных волнений не произошло. Потому что в армии большая часть офицерского корпуса к землевладельцам не относилась – а потому относилась к ним весьма настороженно, и помещики это хорошо понимали. А самые сообразительные поняли и перспективы развития помещичьего земледелия, просто подсчитав выручку при продаже зерна в казну – и эта самая казна начала крупный раунд «срочных выплат» тем землевладельцам, кто решил с этим занятием срочно покончить. Все они понимали, что «предельные цены» на выкуп земли тоже сильно занижены, но это только если считать в «царских ценах», когда зерно зарубежным торговцам продавалось дороже полтинника за пуд – а вот если считать новые «госцены», по которым даже самое элитное зерно казной закупалось не дороже четвертака, то и земля продаваемая не выглядела уже «отдаваемой за бесценок». А кому-либо еще зерно это продать было уже невозможно, так как экспорт был запрещен и зерноторговцы с российского рынка просто исчезли. Большей частью «фигурально», но самые упертые индивидуи сумели и физически исчезнуть, причем не только с рынка.

Начиная уже с конца февраля возобновились «грандиозные стройки» на бывших удельных землях, и в основном там строились крупные зернохранилища. Иногда места этих строек выглядели довольно неразумно: вдали от нормальных дорог, иногда вообще в жуткой глуши, где и народу-то почти не было – однако был в России один человек, который выбор мест под строительства неразумными не считал. То есть он тоже считал, что «можно было бы и поудобнее землю под строительство изыскать», но определенные доводы госпожи Старостиной он тоже считал весьма вескими – а Катя, которая теперь занималась руководством всей этой «активностью», на недоуменный вопрос Эдуарда Брониславовича ответила кратко и совершенно исчерпывающе:

– мало народу вокруг – значит охрану можно ставить небольшую. А если места будут людные, то охрана даже с пулеметами может не отбиться от желающих хранилища пограбить. Мужик – он от природы дик и жесток, а в случае голода он еще становится и необузданным. Но мужик ленив, далеко он склады грабить не пойдет – а железные дороги, которые вы к этим складам выстроите, и одни войска железнодорожные сохранить в неприкосновенности сумеют.

Понятно, что дороги «в места не столь отдаленные» строились узкоколейные: на них и металла куда как меньше уходит, и пути прокладывать невпример легче – а возить по ним нужно было крайне немного и вообще недолго. Поэтому даже с паровозами для этих дорог возиться не стали, для них изготовили маленькие локомотивчики с «тракторными» моторами по восемьдесят всего лошадиных сил. Такой локомотивчик, конечно, с трудом и пять вагонов по дороге протащить может (а на большинстве этих дорог вообще не больше трех), но при верном управлении движением на такой дороге за сутки можно было перевезти от узловой станции (или в обратном направлении) более пятисот тонн зерна, а на отдельных, «показательных» дорогах и тысяча не покажется величиной возможной.

А строить эти дороги стало просто – с точки зрения доступности рельсов: в Царицыне на бывшем заводе ДЮМО поставили мартеновскую печь, в которой переплавляли старые рельсы – и весь металл сразу шел на рельсобалочный стан, катавший рельсы уже новые, как раз шестнадцатифунтовые для узкоколеек. А на дорогах широкой колеи вместо старых рельсов теперь клались новые, «тяжелые», тридцатишестифунтовые (которые по новым правилам назывались «Р-45»). И рельсы меняли не красоты ради, а для того, чтобы дороги выдерживали и новые товарные вагоны, строящиеся по «американскому образцу»: с двухосными тележками и способные груза брать свыше пятидесяти тонн. Под эти же рельсы были закуплены в Америке и могучие паровозы-«декаподы», пятьсот штук было закуплено – а теперь их производство налаживалось и на Харьковском заводе, а в планах было их выпуск наладить и в Луганске. Вполне осуществимых планах: после того, как паровозные заводы были переданы под управление МПС, все планы министерства выглядели осуществимыми. И вообще министр путей сообщения господин Кригер-Войновский считал, что планы он себе слишком уж скромные ставит – но пока многие свои мечты он считал преждевременным воплощать. Просто потому, что сначала требовалось привести в порядок то, что было порушено за время войны…

Алексей Евграфович с этой удивительной дамой уже встречался, и снова удивился, насколько начальница секретариата господина Лаврова разбирается в очень непростой науке. Хотя в первый раз он счел, что дама (очень молодая, но какая-то… элегантная) просто выучила кем-то ей написанные слова – а теперь мнение свое изменил. Сильно изменил, просто потому что она не просто изложила ему новую задачу, но весьма подробно рассказала, как ее решать нужно будет. Сама рассказала, когда Алексей Евграфович поинтересовался:

– А вы уверены, что сие вообще возможно? Насколько мне известно, подобную задачу уже пытались в Германии лучшие специалисты решить, но не сказать, что сыскали на этом поприще заметных успехов.

– Ну так это германские, русские-то их всяко на голову превосходят. Достаточно на вас посмотреть, или на генерала Ипатьева… а задачка-то с точки зрения химии вообще тривиальна, тут не химия уже работать должна, а технология. Химию я и сама, мне кажется, воплотить сумею – но стране не граммы каучука нужны, а сотни, тысячи тонн. Поэтому здесь потребуются именно химики-технологи, а реакции все потребные я им распишу.

– И что именно вы им распишите? Мне об этом сказать сейчас можете?

– Конечно. Тут все не просто просто, а до изумления просто, тем более что те же немцы как раз последовательность процессов подробно расписали. Значит так, скачала берем спирт…

Выслушав Наталию Федоровну, по виду которой Алексей Евграфович никогда бы не сказал, что она в химии разбираться может и хочет, уж больно модницей она представала, он задал ей еще один вопрос:

– Однако если вы говорите, что потребны будут многие тысячи тонн, то ведь и спирта нужны будут…

– Для начала мы бы хотели выстроить завод, выпускающий сотню тысяч тонн каучука в год. Стране этого, конечно, маловато будет, но, как говорится, лиха беда начало. А сто тысяч тонн продукта – это, как вы сами видите, примерно двести тысяч тонн сырья. То есть спирта.

– А в переводе на водку ведь выходит пятьсот миллионов бутылок… я не о водке сейчас беспокоюсь, но ведь в России и водки как бы не меньше выделывалось.

– Ну, крахмальных заводов мы уже понастроили довольно много, картошку мужики выращивать с урожаями приличными тоже научились, так что со спиртом поначалу проблем не будет. А потом мы дивинил попробуем вообще из угля добывать… уже добывали бы, да специалистов, готовых за задачу такую взяться, у нас нет. Кстати, а может вы кого посоветуете? Картошка ведь и на столе у людей лишней не покажется.

– А что же вы не желаете сразу из угля производство налаживать?

– Не не желаем, а не можем. Про специалистов я уже сказала, а спирт у нас в закромах уже есть, его уже хватит на год-другой работы такого завода… а для производства именно каучука спирт можно вообще гидролизный выделывать, из целлюлозы древесной. Ну что, беретесь задачку эту решить? В принципе, ее и ученики господина Зелинского могли бы подхватить, но для них у нас иных задачек запасено лет на десять…

Профессор Фаворский понимал, что его дамочка эта просто «на слабо» берет – но ей поддался: у петербургских и московских химических школ давно уже шло «тайное соперничество» и уступать Москве пальму первенства он не собирался. А так как именно химия процессов была кристально ясна, то кому поручить отработку промышленного производства, Алексей Евграфович уже знал…

В целом посевная кампания девятнадцатого года прошла довольно успешно. То есть с точки зрения правительства она была успешной: весной все же удалось засеять зерновыми три миллиона гектаров бывших удельных земель, да и большую часть национализированных и выкупленных полей в «помещичьих угодьях» успешно засеяли. Мужики тоже вроде особо не сачковали, так что перспективы выглядели довольно прилично. А Екатерина, закончив данное мероприятие, вернулась к изучению «ранее сделанного» – и ее крестьянская душа тут же вознегодовала:

– Андрей, вы, гляжу, тут планов насоставляли разных насчет заводского строительства – а кто всех этих рабочих кормить-то будет? То есть я понимаю, что кормить их будет казна – но даже если вы денег побольше напечатаете, то еды от этого точно не прибавится. А у меня, по моим планам, между прочим предусматривается создание зернового запаса еще в девять миллионов тонн. И ты уж поверь, я ни зернышка из этих тонн в этом году не дам потратить, пусть рабочие хоть с голодухи помирают.

– Какая ты жестокая, – усмехнулся Андрей.

– Родилась такой. Я же баба, крестьянка, что такое голод – знаю прекрасно, и не из книжек знаю. Так что я предупредила.

– Консуэла и там была изрядной стервой, а уж в комплекте с русской дикой крестьянкой получилось что-то вообще непереносимое.

– Дикая крестьянка прекрасно помнит, что через полтора года минимум тридцати миллионам человек у нас в стране просто жрать будет нечего. И делает все, чтобы голодным хоть что-то в рот сунуть можно было. Заметь: делает, невзирая на то, что даже в сельхозкомитете на меня смотрят как на сумасшедшую.

– Ну, что смотрят на тебя – это вообще не страшно, ты, между прочим, когда отъелась, уже довольно симпатично смотришься. Но вот то, что ты мужиков в казенных хозяйствах заставляешь работать по десять-двенадцать часов в сутки, симпатичности тебе точно не добавляет. Посевная-то закончилась, так что же ты мужиков-то теперь тиранишь?

– Это я тираню? Я их еще не тираню, к тому же не мужиков, а солдат. А солдат – он что? Он должен стойко переносить трудности службы и беспрекословно исполнять приказы командования.

– А мне на тебя жалобы как раз от командования и поступают. Ну-ка, расскажи мне, раз уж зашла, что там у тебя творится в Саратовской и Астраханской губерниях?

– Ничего особенного. Просто пока погода хорошая, солдатики, с пахотой закончив, сажают защитные лесополосы. Много, конечно, насадить не успеют, но хоть что-то – и окажется, что в Поволжье не все поля останутся без урожаев.

– Ну да, за год эти полосы такие вырастут!

– Хоть немного, но вырастут, у нас еще один год в запасе. К тому же там сейчас и много деревьев уже не самых маленьких сажается… а те же липы можно вообще до конца июня сажать, они приживаются большей частью. В Верхнем Поволжье липовых лесов-то немало, есть где рассаду брать.

– Ну, тебе виднее.

– И тебе виднее было бы, если бы ты книжки почитал. Я ведь не сама это придумала, здесь такие леса защитные еще с прошлого века с большим успехом сажали. И, если бы мы… вы вовремя книжки эти почитали, то могли бы уже минимум два года этим заниматься.

– У нас других дел хватало, между прочим. Кстати, тебя тут не было, так пойди, познакомься с еще одной ипостасью Ха-Юн: Еля Ладукей. Заслуженная, между прочим, оленеводка, причем сидит здесь аж с семнадцатого года. Но у ненцев жизнь в чем-то даже посложнее твоей в плане переезда в Москву: она ведь даже примерно не представляла почти все это время, куда ее, собственно, занесло. И не встреться она с экспедицией, которую мы к Воркуте послали… Но – встретилась, нам повезло.

– И ей повезло. А кому-то до сих пор…

– Всем уже повезло, ну я думаю, что повезло – хотя, кажется, второй испостаси Линна такое везение великим счастьем и не кажется. Письмо пришло нам с Урала, от словацкого пленного по имени Святозар Фиала. Сам он приехать не может, а раньше и написать не мог: у него осталась одна рука, причем левая… Полной уверенности в том, что это Линн, у нас нет, но все же скорее всего это так: Линн сказал, что предлагаемый этим словаком выпрямитель вроде бы только к концу двадцатого века был изобретен. Да и все остальное… Туда Федька поехал чтобы его сюда переправить.

– Я вообще удивляюсь, честно говоря, как мы с настолько бардачной организацией дел вообще власть в стране захватили? Каждый день удивляюсь, а вникая в дела удивляюсь все сильнее и сильнее. Вот как у тебя вышло-то с одним полком все это проделать?

– Ну да, тебя же тогда еще не было здесь, а программу готовила Ха-Юн и Консуэлу такими пустяками от медицины не отвлекала. В нашей истории февральский переворот мог остановить вообще батальон из дивизии Иванова, но генерал Алексеев, который, в общем-то, руководил отречением царя, это делать запретил – чтобы отречение все же состоялось. Но тогда Алексеев не смог предвидеть публикацию «Приказа номер один», после которого армия развалилась и все пропало – но мы-то про приказ знали!

– А петроградский гарнизон…

– А петроградский гарнизон вообще только через неделю всерьез возбудился, когда у них и с едой стало невыносимо, а агитаторы Петросовета работу серьезную провели. А мы просто сделали так, чтобы с продуктами у них все было нормально – а когда и в городе нехватка продуктов внезапно прекратилась…

– А ты откуда продукты-то на весь Петербург взял?

– Ниоткуда не брал. На складах они имелись, на месяц полноценного питания, а наш железнодорожник царю рапорты каждый день писал, что в столицу провианта в день должно приходить выше суточной потребности, но кто-то в правлении отдельных дорог сильно гадит. Кто именно гадит, мы уже заранее выяснили, и на железной дороге, и среди городских торговцев. Пару сотен таких сильнодействующими пилюлями излечили – и сразу провиант в Петербурге перестал быть дефицитом. Ну и приказ номер один мы… предотвратили, там вообще взвода пехоты с автоматами хватило. Солдатские-то депутаты были на собрании специфические, их вообще никому жалко не было: те же латыши из стрелковых полков всеми солдатами признавались садистами, грабителями и вообще мерзавцами. Матросов-кокаинистов с флотского экипажа другие моряки вообще отбросами считали. А уж о жидах ты и сама в курсе.

– Да. Но армия-то… как генералы согласились подчиняться подполковнику?

– Так генералы все это и затеяли – я имею в виду отречение царя и все прочее. У них идея состояла в том, что кто-то скажет, что он теперь страной правит и отдаст приказ, которого все они – и генералы, и большинство офицеров – только и ждали. Им все равно, кто это будет, даже если бы Лена наша заявила, что она страной отныне правит – они бы и этому обрадовались. Ведь с Николаем Николаевичем на фронтах у России уже неплохие успехи были, а царь своими идиотскими приказами все только портил и мешал генералам прославиться. И если бы в нашей истории временные приказ это отдать успели бы… но они еще неделю спорили, кто из них самым главным теперь будет. А тут я вылез, и приказ сразу же и отдал! Тут ведь все дело было в том, что никто не хотел брать не себя ответственность, все ждали, чтобы им «начальство приказало»…

– Приказало что?

– Расстрелять агитаторов в воинских частях. Ха-Юн где-то нашла информацию, что в Генштаб пришло свыше тысячи рапортов с просьбами такой приказ отдать – но идиот Николай думал, что со всякими социалистами, которые из Германии деньги получали за гадство свое, можно мирно о чем-то договориться. Но я-то знал, что договориться не выйдет, приказ отдал, на местах его с радостью исполнили… Ну а потом решили, что пусть я и дальше диктатором побуду: мало ли какой иной приказ подобного рода потребуется. А когда и с провиантом в городе все быстро наладилось, и преступность почти исчезла – тут уже и простой народ счел, что «правильный диктатор появился». Юмсун, кстати, на той неделе очередной опрос общественного мнения провела, и у нее получается, что если сейчас выборы правителя страны объявить, то за меня примерно две трети населения проголосуют.

– А треть…

– А треть еще не поняла, какое счастье им на головы свалилось. А когда поймут, то будет уже слишком поздно трепыхаться.

– Ясно… а когда ты выборы объявлять собираешься?

– Скорее всего летом, как война закончится…

– Так она давно уже закончилась!

– Нет, с Болгарией мы еще в состоянии войны. Но там, по непроверенным слухам, скоро случится переворот, Фердинанда с трона скинут – тут мы мир с ними и заключим. И тут же выборы объявим…

Автомобильный завод в Филях к началу мая резко сократил производство: просто шины для грузовиков стало делать не из чего. Англичане поставки каучука практически прекратили, американцы, хотя и поставляли, цены задрали непомерно – и на дворе завода уже почти две тысячи машин стояли без колес. А так как ставить автомобили стало просто уже некуда, то пришлось и конвейер останавливать.

Впрочем, это дало возможность инженерам завода заняться серьезной доработкой выпускаемой модели, и в первую очередь провести серьезную реорганизацию моторного производства. Чтобы после пуска конвейера собирать на нем уже новую машину, точнее, серьезно обновленную. В грузовик намечалось поставить новый мотор, «содранный» с шестицилиндрового американского двигателя компании «Хадсон» – для чего потребовалось раму грузовика изрядно так удлинить. Но ее решили удлинять не только вперед, но и назад, а заодно и рессоры поставить помощнее – так что новая версия должна была уже груза перевозить свыше двух с половиной тонн. То есть будет перевозить – если получится ее все же на колеса поставить, однако Наталия считала, что уж кто-кто, а Алексей Евграфович проблему с бутадиеновым каучуком решить сможет, причем достаточно быстро. Ну а пока можно и модернизацией завода заняться, ведь большая часть его оборудования была, мягко говоря, устаревшей: завод начал строиться в шестнадцатом году, а большинство станков для него было заказано еще раньше, и заказывались станки из числа тех, что подешевле – то есть уже «морально устаревшие». И к тому же приличная часть станков (не большинство, но все же довольно много) была поставлена уже «второй свежести», сколько-то времени уже поработавших на заграничных заводах. А теперь, когда появилась (хотя и вынужденная) возможность «без ущерба для производства» (и без того прекратившегося) оборудование поменять на более современное, то этим нужно было воспользоваться.

Правда, на это требовались деньги, и денег требовалось очень много. А золотой запас России, в момент переворота превышавший два миллиарда рублей, был уже наполовину истрачен. Даже больше было потрачено, но сколько-то золота за это время и добыть удалось… правильнее было бы сказать, что «от золотого запаса осталась едва половина». Но она все же осталась, так что пока еще «деньги были» и, как выразилась Юмсун, «их надо было тратить до того, как они совсем закончатся».

Следует заметить, что высказывание Юмсун было не настолько глупым, насколько оно выглядело на первый взгляд, все же у России были весьма серьезные шансы остаться вообще без денег. Потому что просто долг тем же французам составлял около трех миллиардов рублей, и с ним что-то нужно была делать. Правда, здесь были еще и определенные «встречные обязательства» – но их размеры пока даже никто толком подсчитать не мог.

Пока что французские займы потихоньку погашались за счет поставок французам левомицетина, причем очень неплохо выходило даже сумму выплат при этом подсократить: во многих французских аптеках, с которыми получилось договориться, драгоценные таблетки продавались исключительно за облигации русского займа, по зачетной цене в три франка за таблетку – то есть на десять процентов дороже «заявленной цены». Но продавались они только за облигации, а тиф во Франции пока не прекращался, так что народ ругался, но платил. Аптекари за продажу «дефицитного лекарства» получали три процента от продаж «по номиналу» – вроде немного, но торговля-то шла исключительно бойко, так что была для них весьма выгодной, но все равно «потерянных денег» было исключительно жалко.

И Екатерина – после обстоятельного разговора с Андреем и Петром Сапожниковым – навестила господина Второва:

– Николай Александрович, все мы весьма признательны вам за вашу работу с тракторными заводами, но в силу ряда причин, которые я сейчас объяснить вам не в состоянии, мы пришли к простому выводу: не ваше это дело. Не потому что вы работу плохо провели, нет – но вы способны на большее. Вы же талантливейший банкир!

– Но вы-то все банки… почти все, национализировали и нынешнюю банковскую систему я уже не понимаю. Не скажу, что она плохая или хорошая, я ее действительно понять не могу. Так что пользы от меня в банковском деле… в вашем банковском деле…

– Но у нас, у России, есть обязательства, которые, скажем так, появились в прежней системе. Речь идет о французских займах, но ведь и французы нам изрядно задолжать успели. Проблема лишь в том, что при Николае никто эти обязательства даже не учитывал! И мы просто не можем подыскать другого человека, который с таким учетом бы справился…

– То есть вы предлагаете мне выяснить, сколько Франция нам должна?

– Именно так. А после этого провести с французами переговоры о способах расчетов по нашим взаимным обязательствам.

– Интересное предложение… а с тракторными заводами…

– А вы собрали настолько профессиональные команды управленцев для этих заводов, что теперь они и сами справятся. Но сами понимаете: заводы – это всего лишь жалкие десятки миллионов рублей, а займы… три миллиарда – это ведь гораздо больше?

– И гораздо интереснее. Когда мне можно будет приступать к этой работе?

Глава 5

Вообще-то с долгами у правительства России все было не настолько грустно, как Екатерина рассказала господину Второву. Потому что да, долги по царским «частным займам» у французских граждан действительно были в районе трех миллиардов, а общие долги приближались уже к восьми миллиардам – и это только военные долги, не считая набранных еще в довоенное время. А с ними задолженность превысила уже двенадцать миллиардов. Вроде бы очень дофига, однако другие страны тоже немало России успели задолжать, только по большей части таких долгов полной ясности пока не было. Но уже кое-что стало проясняться, и Юмсун мимоходом заметила:

– Похоже, большевики в нашей истории не бесплатно объявили о том, что всем, кому они должны, долги прощают: чистое-то сальдо получается сильно в пользу России.

Правда, баланс требовалось еще раз (а возможно, и не один раз) тщательно проверить – но уже получилось у Норвегии забрать пять тонн золота, вывезенного лично царем, чуть больше была вынуждена вернуть русскому правительству Бельгия. Австрия еще по довоенным займам России задолжала довольно прилично, Болгария та же – и Сербия с Черногорией, хотя последние настаивали на том, что долги они будут отдавать «на прежних условиях», то есть еще лет пятнадцать. Но этими «должниками» ситуация не ограничилась, оказалось, что даже Персия задолжала России под сотню миллионов рублей золотом. Правда, с Персии должок быстро получить шансов практически не было, но вот с прочих денежка все же возвращалась. Хотя не так быстро, как хотелось…

Но – возвращалась, и здесь очень неплохо поработал министр иностранных дел Борис Владимирович Штюрмер. Его, правда, Николай с должности уволил еще в шестнадцатом – несмотря на то, что он меньше чем за год пребывания в должности смог добиться того, что Антанта признала все требования России – но «диктатор» его на должность почти сразу после переворота вернул, а Маша теперь сильно больного министра минимум дважды в неделю «подвергала пыткам», проводя старику «кишечный диализ». Процедура крайне неприятная, но уже через пару недель Борис Владимирович на «процедуры» шел с радостью: самочувствие его после этого резко улучшалось. И в таком улучшенном состоянии он довольно много крайне полезного сделать успел.

Однако это было проблемами «внешними» и не требующие особо срочного решения. А вот внутри страны все стало совсем грустно, хотя на первый взгляд ситуация выглядела не особо и плохо. Урожай собрали терпимый, в «закрома Родины» одного зерна засыпали свыше двенадцати миллионов тонн – и это только по части «запасов длительного хранения». Вот только большая часть этого запаса была создана силами все еще не демобилизованной армии, а с началом демобилизации оказалось, что почти девяносто процентов солдатиков оставаться в обустроенных сельских поселениях на «удельной» земле категорически не желают – так что перспективы следующего года выглядели совершенно не радужно. А семь миллионов тонн «товарного зерна» были закуплены казной у товариществ по совместной обработке земли (коих набралось еще во время войны почти двенадцать тысяч) – но и товарищества эти почему-то быстро сокращались и в числе, и в количестве «товарищей». Просто потому сокращались, что в войну на селе мужиков не хватало и люди старались хоть как-то выжить – а теперь с мужиками стало полегче, и большая часть возвращающихся в родные села солдат стремилась хозяйство вести уже «самостоятельно». Вот только «самостоятельные» на всю страну товарного зерна дали даже меньше одного миллиона тонн, то есть в среднем по четыре центнера на «хозяйство».

Причем – Наталия это отдельно посчитала – девяносто процентов этого зерна шла по продажам «разовым»: казенные заводы мужикам продавали мелкие сельхозорудия вроде лопат, плугов и прочего железа только при оплате «продуктом». А мужики рассчитывали «быстренько восстановить порушенное за войну хозяйство» и дальше уже «жить своим умом», явно рассчитывая в дальнейшем зарабатывать, продавая выращенное на рынках. Это, с одной стороны, доказывало «отсутствие ума» у «среднего мужика», но с другой стороны гарантировало, что в следующем году закупки зерна у них государством даже миллиона тонн не обеспечат.

– И какие будут предложения? – грустно поинтересовался Андрей, изложив картину на очередном собрании попаданцев. – Мы, конечно, закон о всеобщей воинской обязанности приняли и солдатиков в государственные хозяйства направить сумеем, но мне почему-то кажется, что такой подход популярности в народе не сыщет. Госхозы крестьянину-единоличнику рынок обрушат, и мужик уже в следующем году приготовится бунтовать, а поголовная служба в армии тоже нам популярности не добавит.

– Пока у нас есть популярность в армии, это не особенно и страшно, – усмехнулась Еля, – тем более что выборы прошли и ты победил, так что пять лет у нас на исправление ситуации есть.

– Ну, допустим, пять лет мы продержимся, а дальше что? Те же британцы нас с какашками сожрать готовы.

– Есть простое решение проблемы, – с тем же ехидством ответила ненка, – англичанам нужно отдавать на съедение только какашки: если поднатужиться, то дерьма мы им выдадим много.

– А я, между прочим, серьезно!

– А я – тоже. Пока мы им дерьма можем обеспечить достаточно – в качестве компенсации того, что они нам готовят, а мы тем временем займемся тем, что делать все же умеем.

– И что мы умеем? Ну, кроме талантов Леночки…

– Мы умеем людей приспосабливать к делу. Причем иногда даже на уровне чуда приспосабливаем: вон, Маша Штюрмера буквально с того света пару раз в неделю вытаскивает, но работать заставляет – а если это и не некромантия, то что-то к ней очень близкое.

– Я уже почти доделала аппарат для гемодиализа…

– Маша, это я только для примера сказала, причем не примера твоей героической работы, а наоборот, примера использования местных кадров. А мы ведь почти все потенциальные кадры буквально в лицо знаем.

– Это кого? Ну, министров можешь опустить…

– Вы, ребята, слишком долго просидели в тепле и уюте, расслабились, о народе думаете как об очередном ресурсе. А народ – он не ресурс, а цель нашей работы. Ну а раз мы с народом работать так и не научились, заставим этой работой заняться тех, кто один раз уже эту работу провел. Ведь даже среди большевиков было немало людей достойных…

– Винтер с Кржижановским электростанции строят, Графтио тоже…

– Это технари, а нам нужны те, кто с людьми работать умеет. То есть технари тоже нужны, но как показывает наш личный опыт, от технарей польза ограниченная. Мы можем решить проблемы технические, но вот как донести до людей, что проблемы мы эти решаем, чтобы им жилось лучше… при условии, что люди сами лучше жить не хотят…

– Они хотят, просто они для этого ничего делать не желают.

– Вот поэтому нам и нужны те, кто людей не принудит, а сагитирует усердно поработать для всеобщего и личного блага.

– Конкретные кандидатуры есть?

– Есть, но тебе они не понравятся.

– Надеюсь, мне на них жениться не придется, так что давай, привлекай граждан к работе. А не справятся, то выгнать их всегда успеем.

– Если успеем. В смысле, если их раньше не сожрут те, кому наша работа поперек горла стоит. Те же британцы активно наши нацменьшинства на бунты подбивают…

– Еля, ты у нас кто?

– Ненка, а что?

– Ты у нас работница секретариата правительства, и правительство тебе поручает вот этим всем и заняться. Ты же у нас сама – нацменьшинство, тебе и карты в руки.

– Юмсун тоже нацменьшинство… впрочем, ладно: Юмсун сильно другими делами занята. Но ты мне все это официально поручи, указ в газете опубликуй…

– Договорились, вот только знаешь что? А давай тебя назначим министром по делам национальностей.

– А русские пусть…

– А русские – это тоже национальность. Так что иди, трудись!

– Уже бегу. А с продовольствием-то что делать будем?

С продовольствием картина выглядела более чем понятно: один трактор обеспечивал примерно триста тонн товарного зерна. То есть один проработавший без поломок всю посевную и всю уборочную страду трактор обеспечивал. А с царских времен в стране осталось порядка четырех тысяч тракторов, новеньких заводы успели порядка двенадцати тысяч изготовить – и вот эти машины дали возможность заложить в «закрома Родины» почти пять миллионов тонн хлеба. А прочие запасы (ну и вся «расходная часть») обеспечивалась лошадками и волами – а с ними «арифметика» выглядела более чем странно. В среднем «условная лошадь» обеспечивала выращивание примерно трех тонн зерна, но товарная составляющая не превышала двух с половиной центнеров, все прочее мужики «сами съедали». Хотя и тут был довольно сильный разброс, и разброс был не по «климатическим зонам», а по «типу хозяйства»: у единоличника «товарная составляющая» стремилась к нулю, а в крупных хозяйствах условная лошадь обеспечивала до полутора тонн доступного казне хлеба. А местами – и свыше двух тонн, но в любом случае это было на два порядка меньше, чем поступления «от тракторов». Вдобавок тягловая скотина отнимала ценнейший кормовой ресурс у скотины мясомолочной – на что почему-то мало кто внимание обращал. То есть понятно почему: не привык еще народ к наличию «тягловой альтернативы», лошадь (или вол) со всеми кормовыми потребностями считалась «естественной платой за хлеб» – но как раз попаданцы понимали, что уже эта «дополнительная плата» становится лишь обузой всего хозяйства страны.

Однако – если ко всему подходить с подобных позиций – «обузой» можно было считать и простых мужиков, которые стране ничего, собственно, дать не могли. Катя Старостина, правда, мужиков все же обузой не считала, а считала их всего лишь «балластом», без которого хлипкое государственное судно может и перевернуться в случае любого сколь-нибудь серьезного волнения, а вот Еля…

Все же у медиков взгляд на жизнь и в особенности на окружающих людей выглядит «профессионально-циничным», и это правильно – но правильно лишь в области медицины. А у оленеводов, живущих в условиях весьма экстремальных, каждый человек (даже чужак) в мирное время является величайшей ценностью. Ведь там просто выжить – это уже совершить подвиг, а помочь выжить ближнему своему – это воистину благородный героизм. Который северные народы вынуждены совершать практически ежедневно – а потому взгляд на окружающих там совершенно иной. И Еля – которая успела немало морозного воздуха хлебнуть – на тех же мужиков смотрела иначе. Но знания Ха-Юн ей подсказывали, что суровые русские мужики скорее всего какую-то непонятную девчонку «китайского вида» просто слушать не будут, а потому подобрала несколько человек «кавказской расы» в качестве трансляторов своего (естественно, единственно верного) мнения. Но эти же знания очень прозрачно намекали на то, что трансляция будет правильной лишь в том случае, если «передатчик» сам будет искренне верить в то, что ему требуется говорить…

В конце сентября в России началась массовая демобилизация армии. Потому что наступил окончательный мир: был подписан, наконец, долгожданный договор с Болгарией. Потому что в Болгарии сменилась правительство: царь Фердинанд под давлением армии отрекся от престола. Потому что англичане стали усиленно готовить к войне с Болгарией Грецию (с целью отвоевать Македонию и Южную Фракию), причем не просто греков они собрались натравить на Болгарию, но и сами решили активно в этом деле поучаствовать: уж очень хотелось захватить хотя бы Дарданеллы. А болгарские генералы решили, что самим им с такой агрессией не справиться, и сунулись было в Германии за помощью (Австрия по результатам войны как сколь-нибудь заметная военная сила уже не котировалась), но немцы еще раз воевать не захотели. А тут очень удачно сильно приболел командующий болгарской армией Никола Жеков и пост занял другой генерал – Георги Тодоров, четыре года проучившийся, между прочим, в Санкт-Петербурге и весьма пророссийски настроенный. Которому (он был первым заместителем Главнокомандующего почти всю войну) уже год назад сообщили по неофициальным каналам, что Россия не только мир заключит, но и союзнический договор с Болгарией подпишет – но только после того, как немец царем быть перестанет. Были проведены еще одни неофициальные переговоры, на которых Василий Васильевич Аристархов, назначенный сразу после выборов первым заместителем премьер-министра, обговорил все детали – и Болгария тоже стала «военной диктатурой». Тоже «временной», а диктатором как раз стал Георги Тодоров. С которым Андрей Лавров быстренько провел «государственную встречу», подписал «договор о дружбе и взаимопомощи» – и на территорию Болгарии вошло примерно полмиллиона русских солдат. После чего даже самому последнему греку стало ясно, что Солун – это историческая болгарская земля, да и Фракия тоже целиком является болгарской территорией. Но главное – это то, что такая же мысль посетила и британцев.

Сразу после подписания Договора состоялись переговоры полковника Руси Христова Лудогорова (который был командующим болгарскими железнодорожными войсками) и генерал-лейтенанта Эдуарда Брониславовича Кригер-Войновского (который командовал аналогичными «войсками» России). Переговаривались они долго, часа три – и после этого две толпы (она русская и одна болгарская) инженеров приступили к проектированию моста через Дунай чуть ниже городка Рени. Изначально, впрочем, рассматривалось предложение болгарского полковника мост выстроить рядом в городком Тулица напротив Измаила – но это обошлось бы в разы дороже даже несмотря на то, что мост получился бы на сотню метров короче. Но там пришлось бы буквально через лиман километров на семь строить насыпь высотой больше восьми метров, причем насыпь укрепленную: Дунай во время разливов обычную земляную просто смыл бы. Так что сошлись на «дешевом варианте» – а Линн по этому поводу задал единственный вопрос Андрею:

– А у нас стали-то на мост хватит? Ведь у болгар ее точно нет…

Но прямое железнодорожное сообщение с Болгарией было лишь «стратегической перспективой», а важнейшей тактической задачей была подготовка к посевной (и уборочной) кампании двадцатого года. К последней посевной, способной дать запасец провианта в голодный двадцать первый год. И в успехе грядущей посевной могла сильно помочь деятельность Николая Второва в части строительства тракторных заводов – но именно осенью девятнадцатого года стало всем понятно, что имела в виду Катя, говоря, что Второву напрасно эту работу поручили. То есть он заводы выстроил, и даже больше, чем у него просили (если считать и Чугуевский завод) – но заводы были «не совсем такие, какие хотелось».

Николай Александрович был талантливым бизнесменом и к строительству заводов он подошел в лучших традициях русского купечества. Так как «американские конкуренты» продавали трактора по ценам в районе восьмисот долларов. Он счел необходимым делать отечественные машины «немного дешевле» и поставил перед инженерами задачу укладываться в полторы тысячи рублей. Причем в полторы тысячи, имея в виду и пятнадцатипроцентную прибыль при их продаже – а для того, чтобы себестоимость трактора укладывалась в тысячу триста рублей, он много чего «удешевил». Сильно удешевил – например, убрал рессоры с трактора, выпускаемого в Мотовилихе. Там и пружины-то имелись только на сиденье тракториста – но он и их «снял», удешевив этим производство на пару рублей – а из-за этого здоровый тракторист мог на тракторе проработать часа четыре, после чего просто вырубался от усталости. А если все подобные «мелочи» подсчитать, то трактор в производстве «подешевел» рублей на полтораста, но и в поле без поломок он мог проработать максимум пару недель. Без мелких поломок, которые легко исправлялись (путем замены простеньких деталей, которые, между прочим, тоже денег стоили прилично) – но быстро «устранить проблемы» именно в Мотовилихе никак не получалось, на заводе просто не было станков, на которых можно было наладить производство «недостающих частей». Ну и заказа на необходимые материалы заранее составлено не было, так что и их где-то требовалось найти – а это в условиях тотального дефицита было делом очень непростым.

В Клину и Белгороде (где «вольности» с конструкцией машины не допускались) трактора производились всего по десять штук в сутки – и совсем не потому, что заводы больше дать не могли. Технически они должны были выпускать минимум по двадцать пять тракторов каждый – но на заводах просто не хватало рабочих. И не хватало их не только потому, что квалифицированных работяг там отродясь не водилось, но и потому, что если бы они и завелись, то жить им было просто негде. А строительством жилья Николай Александрович не озаботился – поскольку это «в сметы не входило».

Примерно та же ситуация сложилась и в Чугуеве. То есть там все же некоторое количество рабочих набрать удалось, но в городе свободный пролетариат закончился. Впрочем, там его больше пока и не требовалось: харьковские конструктора изначально по каким-то соображениям нацеливались на полукустарное производство, а Николай Александрович «вникал» лишь в финансовую составляющую этого строительства и был вообще не в курсе того, что там создавалось. Вот получилось «сэкономить» на стройках в Клину и Белгороде – так почему бы и харьковчан не профинансировать? Запросы-то у них вообще копеечные…

Так что получилось то, что получилось. То есть все это – относительно тракторов – стало ясно еще весной, и кое-что даже удалось поправить. Но именно что «кое-что», и пока было совсем непонятно, в каком состоянии страна окажется весной двадцатого… в каком состоянии окажется «русская деревня». Однако и прочих проблем было выше крыши, и было просто непонятно, за что хвататься. То есть «за что» было как раз понятно, просто дел таких было слишком много, на каждого их десятки разных приходилось – и что делать первым каждый решал уже сам. Или поручал решать это кому-то еще…

Господин Гриневецкий был, мягко говоря, несказанно удивлен, когда к нему заявилась какая-то молодая дама сильно восточного вида в сопровождении уже вполне взрослого мужчины. То есть его все же не дама удивила и не мужчина, а то, что дама – оказавшаяся секретарем только что избранного премьер-министра, ему сказала:

– Василий Игнатьевич, вот этот парень у вас в институте когда-то поучиться успел, но всего меньше года науки постигал. А теперь нам нужно, чтобы вы – я имею в виду преподавателей института – где-то за полгода дали ему основы инженерных наук.

– Милая… извините, а как ваше полное имя?

– Еля – это как раз полное имя, но если вас это смущает, можете называть меня госпожа Ладукей. А можете вообще никак не называть, потому что это вообще никакого значения не имеет. Мне… нам нужно, чтобы вы научили…

– Госпожа Ладукей, я не знаю, кто у вас такое придумал, но выучить человека на инженера за полгода невозможно!

– Нам не нужно, чтобы он через полгода стал инженером. Нам нужно, чтобы он через эти полгода понимал, что ему будут говорить настоящие инженеры, которыми ему придется руководить. Не слова понимал, а суть.

– А как вы представляете руководство инженерами человеком без должного образования?

– Очень просто: он будет директором тракторного завода, и основная его работа будет заключаться в том, чтобы рабочие работали, завод вовремя продукцию отгружал, чтобы у рабочих было жилье нормальное, чтобы дети этих рабочих в школы ходили, чтобы врачи рабочих и членов их семей лечили – то есть работа совсем не инженерная. Но директор все равно обязан своих инженеров понимать – и понимать, когда они дело говорят, а когда лапшу на уши вешают и лепят тупые отмазки…

– Что, извините, лепят?

– Когда придумывают несуществующие причины, по которым они свою работу не исполняют.

– Забавное занятие вы для училища придумали, но раз господину Лаврову это очень нужно…

– Это только начало занятий. Мы вам предлагаем на этом, кстати довольно сообразительном, парне потренироваться – а после этого я вас попрошу подготовить, на основе полученного опыта, небольшой курс для подобных неспециалистов: мы к вам на такое же обучение собираемся отправить сотню-другую офицеров, которым тоже вскоре предстоит стать директорами новых заводов. И дополнительно разработать для них программу дальнейшего, но уже заочного образования.

– Еще раз извините, какого?

– Скажем так: программу самообразования. МВТУ будет им по почте рассылать подготовленные учебные материалы, они их самостоятельно изучат, а затем все они по расписанию будут сюда приезжать пару раз в год и сдавать экзамены по пройденным курсам. Нужно будет предусмотреть еще и какое-то взаимодействие в процессе обучения, типа контрольных работ, которые они вам тоже будут по почте отсылать, а ваши преподаватели будут эти работы проверять и указывать на недостатки для их опять же самостоятельного исправления.

– А вы уверены, что такие работы эти… учащиеся будут самостоятельно делать?

– Уверены. Потому что им это для основной работы будет нужно – а за провал работы страна с них будет очень строго спрашивать. Вплоть до высшей меры наказания.

– Вы… вы это всерьез?

– Нет, конечно. Никто их судить за невыполнение взятых на себя обязательств не станет, их просто с работы выгонят. Но они при этом потеряют столько…

– Я… я понял. Ну что ж, давайте попробуем. Когда этот господин…

– Федор Андреевич.

– Когда Федор Андреевич будет готов приступить к учебе?

– Да хоть завтра. Но мне кажется, что вам день понадобится, чтобы преподавателей подобрать… работа будет необычной, поэтому платить им будут удвоенную почасовую ставку, затем потребуется все же проверить, что товарищ из наук не забыл… вот мой номер телефона, как людей подберете – позвоните. Желательно до конца недели все это проделать, а учить вы будете уже в первой группе человек пять-семь, я господ офицеров к вам завтра… нет, послезавтра приведу.

– Нужно будет еще и с расписанием занятий все это как-то согласовать, ведь потребуются свободные аудитории…

– Изыщите, для семи человек, надеюсь, какое-то помещение найдете. А к следующему году… вы совершенно правы, но правительство для МВТУ к следующему году выстроит дополнительно пару учебных корпусов. И общежития для студентов, поначалу человек на пятьсот.

– А… а где?

– Я найду где. А вы пока подумайте… до конца недели подумайте, сколько вам потребуется новых преподавателей чтобы со следующего года принять на тысячу студентов больше. И что для этих преподавателей понадобится – я имею в виду жилье, учебное оборудование… вам виднее, я просто этого не знаю.

– Хорошо, я постараюсь…

– Очень постарайтесь. Да, мне Федька Тетеркин сказал, что вы с профессором Киршем принципиально новый котел паровой придумали и даже изготовили.

– Да, и должен заметить, что в этой работе особо отметился доцент Рамзин: он как бы не основную часть работы проделал.

– Это я к чему: на субботу ничего не планируйте, вас с профессором в полдень будет ждать Андрей Владимирович. Принято решение, что такая работа вполне достойна быть отмеченной правительственной наградой. Вам завтра приглашение в Кремль доставят, я просто заранее предупреждаю, чтобы вы по моей задаче на субботу ничего не откладывали… как вы сказали, Рамзин?

Глава 6

В России проблем было много, но их в принципе можно было решить – и хорошо, что в Европе все же наступил долгожданный мир: все же в мирное время проблемы решать проще. Правда, миром этим все равно почти ни одна страна довольна не осталась – но люди, по крайней мере, убивать друг друга прекратили. Все же временно прекратили, а в разных правительствах пытались разобраться, как теперь жить дальше и с кем вскоре придется снова воевать. А в том, что воевать придется – не сомневался практически никто, ведь победителей в этой войне вообще не было.

Да, Германия отъела кусок Франции (как и Италия), но изрядный кусок она и потеряла. Австро-Венгрия вообще развалилась на несколько стран, Османская империя оказалась практически вышвырнутой из Европы, да и половину Причерноморья у нее Россия забрала. Территориально только Болгария, забрав исторически болгарскую часть Македонии и почти всю Фракию, выросла чуть ли не вдвое, и у России землички изрядно так прибавилось – но и там, и там «новые земли» заметно прибавили и серьезных «внутренних» проблем. Впрочем, и на «старых землях» проблем во время войны стало куда как больше – а уж сколько новых проблем возникло у «континентальных держав»… И все (правительства, не простые люди) почти единодушно почему-то считали, что эти проблемы можно решить, начав новую войну. По счастью, сил на такую войну сейчас ни у кого уже не оставалось и Европа перешла к «мирному строительству». К ускоренной индустриализации всего, что можно и нельзя, чтобы в ближайшем будущем дать своим армиям столько, чтобы армия эта на голову превзошла потенциальных противников. Объявленных экзистенциальными врагами…

Густав Васильевич в первый раз за время работы на новом месте изрядно удивился, когда – на следующий день после того, как он отправил в Москву телеграмму о том, что задание он выполнил – в Клин вместо ожидаемой им комиссии военного ведомства приехала какая-то девочка. Но приехала она с бумагой из Канцелярии тогда еще диктатора, так что пришлось ему именно этой девочке показывать свою работу. Но еще больше он удивился тому, что девочка эта вопросы стала задавать вполне по делу:

– Так, что у нас тут? Двухтактный мотор… понятно. Нагнетатель… лопаточный, а воздух как подается? Густав Васильевич, а теперь давайте на секунду представим, что мотор слегка так хапнет маслица из картера… а он ведь легко маслица хапнет, сколько тут масла-то?

– Это что вы имеете в виду?

– Имею в виду то, что говорю. Я вам сейчас покажу, – и с этими словами девочка подошла к стоящему на стенде мотору, слегка – совсем слегка – увеличила обороты, затем просто перекрыла кран от топливного бака и заорала:

– А теперь бежим!

А когда Густав Васильевич на ее крик отозвался лишь снисходительной улыбкой, она – девочка еще, причем довольно субтильного сложения – как-то ловко его скрутила и вытащила из комнаты со стендом на собственной спине. Вовремя вытащила: спустя несколько секунд мотор просто разнесло и чугунные обломки разлетелись по помещению, круша очень недешевую аппаратуру.

– Ну вот, в следующий раз вы, надеюсь, команду «бежим» будете исполнять самостоятельно. Не расстраивайтесь, эту особенность двухтактников вообще почти никто не знает… а вы теперь знаете. Я вам сейчас на всякий случай все на бумажке распишу… а вы все же займитесь тем, что было указано в предписании: разработкой четырехтактного двигателя. Я понимаю, там не все так просто… в смысле требуемую мощность обеспечить – но нам-то нужен двигатель не только мощный, но и в работе безопасный. И если вы задание по мощности исполнить не сможете, но хотя бы две трети от планового задания обеспечите, то все будут довольны.

– Но… как…

– Я сейчас все вам на бумажке нарисую и объясню. То есть объясню, в чем была ваша ошибка – но главное тут то, что на четырехтактнике вы ее, конечно, повторить и сумели бы, но вам бы пришлось специально постараться, а я с трудом могу себе представить инженера, специально старающегося сделать все плохо. Кстати, с четырехтактником вам даже конструкцию получится прилично так упростить: окна в цилиндрах делать не придется. Ну а мощность… наверное, ее нужно будет за счет повышения оборотов вытягивать. Итак, смотрите сюда…

Спустя долгих семь месяцев Густав Васильевич уже специально пригласил на испытания нового мотора эту девочку, и оба результатом остались довольны. То есть сам он был очень доволен, а пятнадцатилетняя (как успел выяснить Густав Васильевич) Елена Павловна довольна оказалась лишь частично: сам мотор ей очень понравился, а вот ответом на вопрос «сколько вы можете этих моторов выпускать» она точно не удовлетворилась:

– Вы что, смеетесь? Пять-шесть моторов в сутки? Значит так, за разработку орден вы, конечно же, получите… я вам его послезавтра привезу. А вы мне послезавтра передадите список всего, что нужно будет на завод еще поставить, чтобы месячное производство моторов уже весной составило пять тысяч. Лучше, конечно, десять, но я и сама знаю, что выше головы не прыгнуть. Да, список нужных рабочих тоже составьте, я их вам тоже привезу.

– Елена Павловна, вы же сами сказали: выше головы не прыгнуть. По литью – если поставить еще одну вагранку и рабочих-литейщиков грамотных… с формовщиками человек пятьдесят потребуется, то большую часть деталей мы уже к следующему году в нужных вам количествах делать сможем. А вот коленвалы и форсунки…

– Кто у нас коленвалы нужные сможет производить?

– Я могу только за Сормово поручиться: в механическом цехе там тысячи три в месяц изготовить, думаю, смогут. Что же до форсунок… я просто не знаю, там же такая точность требуется…

– Ладно, форсунки я беру на себя, и Сормово тоже – а если вы вспомните еще какие-то годные заводы, то сразу мне телеграфируйте. И здесь все равно эти производства готовьте: через год мне потребуется таким моторов уже по десять тысяч в месяц.

– Елена Павловна, я же не волшебник!

– А я вам волшебную палочку дам: если ей правильно махать, причем непосредственно по спинам и головам рабочих и инженеров, то она вам такие чудеса продемонстрирует! Но это потом, а послезавтра вы мне все списки подготовьте…

На станции Нави был по возрасту почти самым старшим, старше его была только Ха-Юн. Точнее, все считали, что Ха-Юн старше, но сколько лет Библиотекарю было на самом деле, никто и не знал. А вот из мужчин он точно был самым старшим, да и, пожалуй, самым образованным – он и в школу навигаторов пошел после окончания университета, причем пошел из-за того, что на семейном совете было решено к должности следующего губернатора провинции готовить не его, сына нынешнего, а его двоюродного брата – старшего сына старшего брата отца. Сам дядя губернатором не стал из-за проблем со здоровьем, а вот его старший сын… Вообще-то «семья» Нави была из раджбанси, и провинцией их семья (или каста, но так было говорить некультурно) правили уже лет двести – поэтому и сам Нави учился на факультете управления и менеджмента, готовясь к занятию высокой должности. Но то, что на губернаторство его решили не ставить, было очень обидно – и он решил идти по стопам младшего дяди, то есть стать военным. Никто же не ожидал, что война окажется такой короткой…

Тем не менее его знания сильно помогли поручику Лаврову в работе сначала диктатора, а затем и премьер-министра – вот только отсутствие глобальной информационной сети и компьютеров не позволяло ему свои (хотя и чисто теоретические) знания использовать с максимальным эффектом. Да и ситуация совершенно не походила на ту, к которой он готовился. Но и в нынешней ситуации даже «минимальный эффект» дал стране довольно много, по крайней мере Андрей сумел существенно оптимизировать как структуру армии, так и государственный аппарат. Точнее, хоть сколь-нибудь оптимизировать, ведь главной проблемой России было почти полное отсутствие грамотных кадров. Да и не особо грамотных – тоже…

Еще Андрей догадывался, каким образом инкарнация Нави в убийце сумела заставить того самоубиться – но этот вопрос его вообще не интересовал. То есть он просто порадовался, что у них не возник злобный и исключительно грамотный враг – потому что очень неплохо представлял, на что мог быть способен преступник, вооруженный «специальными знаниями». А Консуэла, хотя и была изрядной стервой, в профессии тоже была одной из лучших, так что ее вывод о том, что «человек после загрузки матрицы не меняется, просто получает много дополнительных знаний», он принимал как непреложный факт. Да и сами собравшиеся в Москве попаданцы это постоянно подтверждали своими действиями.

Та же Наталия – одна из инкарнаций самой пожилой Ха-Юн, детей «там» люто ненавидящая – стала не просто «самой заботливой матерью», но и по сути возглавила работу по «защите детства и материнства». И ее именно министром по защите этого самого детства с материнством Андрей и назначил. Юмсун тоже совершенно серьезно обсуждала, хватит ли ей пять-шесть детей или все же стоит завести их с десяток, а вот Еля – поскольку у ненцев проблемы деторождения выглядели иначе – имела свой – и весьма необычный для русского менталитета – взгляд на этот вопрос. Впрочем, и Юмсун, и Еля решали совсем другую проблему: проблему межнационального общения. Только Еля занималась ей «на внутреннем контуре», а Юмсун – на «внешнем». Совсем на внешнем, и решать ее «бурятка» отправилась «на родину»…

Но перед тем, как она отправилась в Иркутск, Андрей довольно долго с ней обсуждал возможность появления каких-то «внезапных проблем», и больше всего премьер-министра России беспокоил один вопрос:

– Юмсун, а ты уверена, что тебя там послушают? Ну, хоть кто-нибудь? Ты же женщина, а играть собираешься с очень серьезными мужчинами.

– Вот если бы я воплотилась в мужчину, это могло бы быть серьезной проблемой, а раз уж мне повезло… Ты про Чингисхана слышал?

– Интересно, а кто о нем мог не слышать?

– Так вот, для некоторых малограмотных сообщаю шокирующую правду: пока Чингисхан где-то там воевал, всей Монголией управляла его жена Бёртэ, и именно она сделала Монголию могучей державой. И ей подчинялись в Монголии все: и женщины, и мужчины, и даже все военачальники. Молча подчинялись, и никто до сих пор не знает, сам Чингисхан свои завоевания совершал по собственному почину или его Бёртэ воевать посылала. По сути, там был настоящий матриархат, и он в значительной степени и сейчас действует. Так что меня – именно как женщину – там будут по крайней мере слушать, а если ты мне еще и бумажку соответствующую напишешь, то я обо всем договорюсь вообще за неделю.

– А едешь на полгода. Зачем?

– Потому что женщина должна не просто отдать указания, но и лично проследить, чтобы они были исполнены. Специфика менталитета… я знаю, у вас все иначе было, но вот в Бурятии и Монголии именно так все делается.

– Ну хорошо, что в бумажке-то писать?

– Пиши: гражданин Лавров Андрей Владимирович, родившийся… свой день рождения впиши, и гражданка Жаркова Юмсун, дату рождения от балды поставь подходящую, заключили брак…

– Ты с ума сошла!

– Это ты плохо соображаешь: для монголов и бурятов жена правителя в мирное время – главный человек в государстве. Так что давай, пиши… да и вообще стыдно премьер-министру холостым ходить. Опять же всякие охотницы на знатных мужей разом отметутся, а то ведь оглянуться не успеешь – и уже окажешься в сетях какой-нибудь… Ты не переживай, я тебя ревновать не стану если что, а просто тихо и незаметно любую соперницу где-нибудь удавлю. Ну что сидишь, варежку раззявив, сказано тебе жениться – значит женись и со старшими не спорь!

– А мы…

– Все остальное потом, когда я вернусь.

– А это точно не опасно?

– Я Леночку с собой возьму.

– У Лены и здесь работы хватает. Ладно, пошли жениться. Не я первый…

– Это точно. Но учти: то, что Маша сейчас на сносях – это не повод…

Николай Егорович был готов для нового правительства вообще что угодно сделать. Просто потому, что спустя всего пару недель после того, как полковник Лавров объявил себя диктатором его навестила молодая женщина и объявила:

– Добрый день, давайте знакомиться. Я – Мария Федоровна Сапожникова, начальник правительственной медицинской службы. И моей обязанностью, в числе прочих, является забота о здоровье русских ученых, чья работа помогает России стать великой державой. То есть и забота о вашем здоровье.

– Спасибо, но у меня со здоровьем все в порядке.

– Надеюсь, хотя мне все равно придется это уточнить. Но вот ваша дочь – у нее туберкулез, а ее болезнь заставляет вас волноваться и мешает плодотворной работе. Поэтому я ее постараюсь быстренько вылечить…

– Вы умеете лечить туберкулез?!

– Я – умею. То есть я знаю, как его лечить. К сожалению, быстро Елену вылечить не получится, некоторых препаратов у меня пока еще нет. Но я смогу по крайней мере сильно затормозить развитие болезни, а, думаю, года через два я ее окончательно вылечу. Андрей Владимирович сказал, что вам будет полезно с внуками понянчиться, так что…

– А Андрей Владимирович – это кто?

– Это полковник Лавров, диктатор России.

– Я… передайте ему мою благодарность… но я хотел бы уточнить: каковы будут расходы? Мне ведь придется как-то подготовить необходимую сумму…

– Руководство медслужбы приняло решение о том, что медицинское обслуживание граждан России будет совершенно бесплатным, так что об этом вам точно беспокоиться не потребуется. А всякие заразы лечить – чем раньше лечение начнется, тем проще его будет проводить. Итак, где сейчас ваша дочь?

За прошедшие два с лишним года Лена действительно не разболелась, а в сентябре ей в госпитале (в правительственном госпитале, в котором при необходимости лечились вообще все преподаватели МВТУ, да и не только они) сказали, что «нужный для окончательного излечения препарат уже получен» и к следующей весне она окончательно поправится. Поэтому когда к нему с очередным «правительственным предложением» пришел Федор Тетеркин, получивший этой весной диплом прославленного училища, то он согласился без раздумий. Правда, один вопрос он Федору все же задал:

– А почему вы… почему правительство решило так странно ограничить состав рабочей группы?

– Маша сказала, что нам нужны люди, которые мечтают не о личной славе, а о славе своей страны. Поэтому вот этих господ мы в число товарищей включать не будем, причем независимо от того, насколько хорошими инженерами они себя считают… и насколько хорошими считаете их вы. А вот тех, кто в список включен, вы пригласите в следующий понедельник в лабораторию Рябушинского в Кучино, вам подадут сюда автомобили для поездки.

– А почему там нужно встречаться?

– Дмитрий Павлович предпочитает всех у себя встретить, чтобы сразу и группы сформировать по проектам, и прикинуть потребности в новом строительстве и новом оборудовании для лаборатории… Я с вами поеду, вы там сами разберетесь…

Перед самым Новым годом попаданцы собрались на совещание, на котором обсудили планы на год предстоящий. Лена радостно доложила, что в Клину на заводе Тринклера выпуск новых дизельных моторов для тракторов уже превзошел десяток в сутки, а до весны производство скорее всего вырастет до двадцати пяти двигателей – и теперь Чугуевский завод, на котором изготовление моторов было прекращено, сможет и тракторов выпускать сколько же. В Мотовилихе с новым мотором и трактор новый сделать сумели, но серийное его производство – из-за нехватки этих моторов – хорошо, если к осени наладить получится, но зато выпуск старых уже превзошел суточный рубеж в тридцать машин. Чему сильно поспособствовал пуск Луганского металлического завода, обеспечивающий Мотовилиху столь нужным металлом. А постройка нового металлического завода в Старом Осколе тоже идет «по плану», так что уже в двадцать первом году…

Но в двадцать первом стране требовалось просто «выжить», и для этого строящийся в Царицыне тракторный завод был «временно перепрофилирован». Впрочем, при правильном руководстве (и верном распределении имеющихся финансов на развитие промышленности) вероятность «выживания» была достаточно велика. Поэтому обсуждение продовольственных вопросов на этом совещании много времени не заняло. А вот вопросы «не продовольственные»…

Еля – которая всю осень занималась «воспитательной работой» в группе выбранных ей товарищей – свое мнение высказала весьма кратко:

– Я думаю, что генералу Юденичу во-первых нужно дать орден, лучше всего Андрея Первозванного. А во-вторых, с дашнаками необходимо поступить быстро и окончательно. Василий Васильевич, у вас рабочая группа уже готова?

– Предлагаешь мне этим заняться?

– Нет, я предлагаю этим заняться Леночке. Точнее, уничтожением банд я сама займусь, а Леночка у меня будет начальником штаба: все же она лучше всех сохранила опыт и знания штурмовика и операции сумеет спланировать на высшем уровне. А вы – вы продолжайте обеспечивать вашу рабочую группу оборудованием.

– А Генштаб на это…

– При чем тут Генштаб? Это же не армейская операция, а, скорее, полицейская.

– Тогда уже скорее контртеррористическая, ведь дашнаки кормятся с рук британцев.

– И французов, но это неважно. Мы должны показать, причем громко и демонстративно, что все, кто кормится у иностранцев, долго не проживут. Потому что британцы уже и с курдами начали активно работать… вот мне интересно стало: армян резали как раз в основном курды, причем резали за дело – а дашнаки с этими курдами чуть ли не целуются.

– Ну, как им кураторы велели…

– Я неверно выразилась: меня удивляет, почему курды сами еще дашнаков не вырезали. Но раз так, то мы заодно и курдам покажем, что бывает с теми, кто британцев в задницу целовать любит.

– Еля, откуда ты слов-то таких набраться успела?

– Ну я же у народа язык русский перенимаю, а народ – он умеет метко мысли свои выражать. Но вы мою мысль поняли, и этого достаточно. От Юмсун новости есть? Ей-то как раз армия в помощь очень нужна будет, а войска туда быстро не перевезти.

– Новости от нее пришли, еще вчера, – ответил девушке Андрей. – Богдо-Гэгэн ей, слава богу, поверил и обращение к нам уже написал. Официально мы его уже где-то через неделю получим, но Николай Иудович уже с двумя дивизиями в Верхнеудинск выдвигаться начал.

– А он-то не бурят и не монгол, ты ему про Юмсун все доходчиво объяснил?

– Объяснил… повеселил старика изрядно. Он сказал, что раньше думал будто только царям приходится жениться из-за политики, а вот что премьер-министрам в этом плане еще хуже… Но договорились с ним просто: он будет Юмсун заранее говорить, какие она ему приказы отдавать должна будет – и монголы окончательно убедятся, кто в России главный.

– Будет изображать там русскую Бёртэ?

– Нет, русскую Тёрегенэ: у вдовы Убедея власть была практически абсолютной.

– И Николай Иудович согласился изображать из себя…

– Он согласился изображать фельдмаршала, ему сегодня утром звание было присвоено.

– Но я все равно думаю, что начинать войну с Китаем… – начал было Иван.

– Никто с Китаем воевать не станет, – с грустной ухмылкой ответил ему Евдоким, – Юмсун все хитро придумала. Никто же не знает, где она родилась, а в свидетельстве о браке написано, что в окрестностях Урги. То есть формально она как бы монголка, и воевать будет за освобождение своей земли – ну а то, что она для этого позовет Иванова, так это теперь ее право. Ну, с точки зрения монголов… и китайцев тоже. Обычная гражданская война, такое случается. Тем более, что присоединять Монголию к России никто не будет, так что и европейцы с американцами утрутся.

– Утрутся ли?

– Да, сейчас в Европе воевать никто не готов. Мы войска на греческую границу в Болгарии выдвинули – и британские войска из Греции за две недели убрались. Пока в Европе зарубежцам воевать просто нечем.

– Пока…

– Но ведь и мы не валяться на печи, плюя в потолок, будем. А так как мы знаем, что нам нужно сделать…

– Еля, а как у тебя с воспитательной работой дела? – прервала обсуждение «иностранных дел» Катя. – Мне хотелось бы понять, когда у тебя новые кадры будут готовы… то есть можно ли будет людей к работе приспособить уже этой весной?

– Хреново у меня с этим дела, пока из всех мне удалось на работу определить только Красина и Сергеева. Но ничего, потихоньку и остальных перевоспитаю.

– А воспитуемые у тебя до окончания перевоспитания не сдохнут?

– Не должны. Кормлю я их хорошо, книжки нужные вовремя подсовываю…

– А они книжки-то хоть читают?

– А куда они денутся-то? Я же им и экзамены по прочитанному устраиваю. Знаешь, меня очень удивило то, что мы про этих воспитуемых даже в наше время знали очень мало, а они, оказывается, в большинстве своем и языки знают неплохо. Большинство, правда, со словарем, конечно, но прочитанное понимают. Заодно и язык подтянут…

Пожалуй, самые серьезные проблемы «в межнациональном общении» накопились на территории Царства Польского – которое было преобразовано в три обычных губернии. Губерний было всего три, а для того, чтобы в них разнообразные бунты на возникали, там пришлось только солдат держать на постоянной основе чуть больше трехсот тысяч человек. А на бунты население там усиленно подбивали французы и в меньшей степени британцы – но все же англичане старались в основном гадить на юге, через мусульман. Так что пришлось «отдельной бригаде жандармерии» под руководством Петра Сапожникова провести среди польского населения разъяснительную работу по поводу того, что закон о запрете «националистических партий» не стоит рассматривать как шутку. В ходе разъяснения пострадало довольно много поляков (а так же прочих литовцев), причем большинство из них пострадало с летальным исходом. А после «разъяснения» очень много поляков (главным образом, местной «шляхты») быстренько перебралось во Францию – но все равно постоянно возникали «попытки нащупать слабые места русского государства».

Возникали – однако армия их пресекала в полном соответствии с законами Российской Республики (действующими, впрочем, одинаково по всей территории страны). И один человек во всей России этому откровенно радовался: по закону бунтовщики отправлялись (большей частью ненадолго) на постройку «стратегических коммуникаций» – и у министра Кригер-Войновского полностью исчезли проблемы с комплектованием строительных бригад, необходимых для прокладки новых железных дорог. Ну а то, что большая часть этих дорог строилась в местах, от столицы весьма удаленных – так это география у России была такая. Большая она – Россия. Но пока еще довольно бедная. Бедная и безграмотная. А вот средств на борьбу с бедностью и безграмотностью было очень мало. Мало было средств, зато долгов много – впрочем, с долгами стало кое-что проясняться.

И не только с долгами…

Неторопливый форсаж

После Нового года Андрей смог вздохнуть спокойно, вот только вздыхать ему пришлось уже четырнадцатого января. Потому что первого января в двадцатом году в России не было: страна перешла на общеевропейский календарь. Впрочем, по-настоящему спокойно он вздохнул еще спустя неделю, сразу после того, как Николай Второв прислал ему результаты проверки внешних долгов и обязательств. Очень интересные результаты, даже по одной Франции интересные: во Франции Россия действительно разместила облигаций на три миллиарда – и все вырученные деньги заплатила за поставку разных (большей частью военных) товаров разным французским же компаниям, однако получила Россия этих товаров заметно меньше, чем на два миллиарда. То есть недопоставка по стоимости оказалась около миллиарда двухсот миллионов (Николай Александрович сумму указал даже с копейками), а еще Франция просто «взяла поносить» у России золото на сумму в сто пятьдесят восемь миллионов золотых рублей. Это все Второв еще в ноябре выяснил, а Штюрмер после этого заставил французов золото России вернуть: еще в конце семнадцатого было принято решение долг французам отдавать их же франками, полученными от продажи всяких русских товаров (и в первую очередь – лекарств). Но все равно у лягушатников нужно было выкупить облигаций почти на полтора миллиарда рублей – и это было грустно.

То есть было бы совсем грустно, однако расчеты, допустим, с Британией оказались более интересными: Россия в виде займов (выплаченных уже британцам) взяла почти пять миллиардов рублей, а заплатила за военные товары несколько больше: русское золото тоже обильно в британские банки перевозилось. И переплата (за товары, которые в Россию не попали) оказалась в районе чуть меньше шестисот миллионов. В Лондон на переговоры был послан назначенный заместителем Штюрмера товарищ Красин – и после не самых простых переговоров Леонид Борисович смог договориться, что «разницу англичане вернут» именно золотом. Правда, вернут не сразу (похоже, что у англичан просто столько золота не было), но вернут. Пока они отправили (через Швецию) только двести миллионов, а вместе с золотом в Россию поехала очень большая команда британских политиков и промышленников (как заметила ехидная Катя, «чтобы уговорить русских дикарей вместо золота взять стеклянные бусы по цене бриллиантов»), однако уж что-что, а цену бус и зеркалец в русском правительстве знали неплохо. Так что пока эти делегаты оплачивали номера в «Метрополе» (по сотне-две рублей в сутки) и пытались найти в заснеженной стране хотя бы несколько идиотов – но специально назначенные (и очень профессиональные) люди идиотов к ним не подпускали.

Самый же приятный «казус» случился с американцами, и здесь всю документацию предоставил генерал Маниковский: янки оказались должны России миллиард двести восемьдесят семь миллионов долларов, то есть два с половиной миллиарда рублей. Правда янки начали было предлагать эту сумму «вернуть товарами», и тоже не сразу, а в течение лет так пяти – десяти, но внезапно выяснилось, что никому нахрен не нужные русские дредноуты – кораблики очень даже нужные: после предложения премьера Лаврова просто «потопить американские корабли с товарами на указанную сумму» переговоры о возвращении долгов как-то резко стали куда как более рациональными. Ну да, семь дредноутов – это не особо и много, но если учесть, что янки успели «задолжать» Германии, а еще просочились слухи, что в качестве компенсации долгов Россия готова взять в аренду британский флот…

Хуже всех себя повели японцы: их должок составлял чуть больше шестисот миллионов золотом, и они этот долг даже официально признали – но японское правительство заявило, что отвечать по долгам частных компаний оно не намерено. А компании эти как-то очень быстро обанкротились… Андрей Владимирович выслушал ответ японского посла, сообщил японцу, что в таком случае Россия «получает право самостоятельно взыскать с должников», а на следующий день отозвал из Токио русскую дипломатическую миссию в полном составе. А рассказывать японцам, как он собирается долги взыскивать, он не стал.

Да и предпринимать какие-то активные действия он пока не собирался: средств для активных действий у России не было. Но планы уже были, и страна начала активно к их выполнению готовиться. С долгами «почти рассчитались» – то есть после урегулирования взаимных претензий Россия все еще оставалась должна иностранцам чуть меньше четырех миллиардов, но было уже понятно, как и эти долги погасить, тем более что по ним и спешки особой не было. А продажи медпрепаратов шли весьма успешно: тот же синтомицин (после того, как зарубежные врачи «выяснили», что он и гонорею прекрасно лечит) продавался и по всей Европе, и в США, и в других странах – и, по расчетам известного статистика Струмилло-Петрашкевича, только на этих таблетках Россия в двадцатом году могла заработать до полумиллиарда рублей. А уж сколько можно было получить за противотуберкулезные лекарства…

Вообще-то изониазид был синтезирован еще в двенадцатом году, просто никто в мире пока не знал, что это очень нужное лекарство. Еще на подходе был стрептомицин, а после того, как Маша смогла синтезировать халицин (который, по ее убеждению, еще лет тридцать никто воспроизвести не сможет), финансовое будущее российской фармакопеи выглядело просто восхитительно. Ну, после того, как производство этого непростого препарата будет налажено в промышленных масштабах, конечно: пока что его производили «в лабораторных количествах». А уж ветеринарные препараты…

В целом перспективы радовали, но пока перспективы эти были «отдаленными», но и текущая ситуация стала уже не беспросветной. Всего-то три года прошло, даже меньше – а промышленность заметно шагнула вперед. И, хотя она пока еще до «развитых стран» и не дотягивала, большую часть внутренних потребностей она уже удовлетворяла. В технике удовлетворяла, а с людьми было похуже – но и тут уже некоторые подвижки стали заметны. То есть некоторые стали всем заметны, некоторые – только «избранным»: например, трактора отечественные на полях любой при желании мог увидеть, а вот посмотреть внутрь котла высокого давления на Новгородской электростанции даже работники этой электростанции могли далеко не все. А уж о тех электростанциях, которые вообще где-то вдали от крупных городов строились, большинство людей вообще ничего не знало.

Например о запущенной в конце девятнадцатого года Кондопожской ГЭС: ее по проекту Графтио достроил Михаил Антонович Токарский. То есть осенью был запущен только первый гидроагрегат, а еще два планировалось запустить уже весной двадцать первого года (и агрегаты там по плану должны были поставить отечественные, новгородские) – но пуск этой станции заметили пока лишь в одной Кондопоге. Летом должны были заметить и в Петрозаводске (куда не спеша строилась ЛЭП), но и это все же было не особо и скоро…

А все эти стройки, все новые заводы, все сельхозпредприятия «попаданцы» создавали для единственной цели. Точнее, для «двух целей» – и ни одна из них, как заметила ненадолго вернувшаяся в Москву Юмсун, не предполагала «построение социализма в одной стране». Она это заметила в разговоре с «воспитуемыми Ели», а уже позже, в беседе с самой Елей наедине, свою позицию уточнила:

– Ты, мне кажется, слишком уж к России привязалась. Странно, сама с собой спорю – но, вероятно, Маша права: мы – не последние люди со станции центрального информатория, а те, в кого загрузились наши матрицы. Тем не менее: наша задача состоит вовсе не в том, чтобы устроить в России локальный рай.

– Ну да, наша задача – развалить Британскую империю, а в идеале и саму Британию уничтожить.

– Ну да, Маша верно сказала: вы забываем разные вещи. Наша основная задача – это не допустить создание Фининтерна, то есть не дать тому же доллару или любой другой валюте стать мерилом всех благ на Земле. Британию-то мы лет через пятнадцать-двадцать сможем с лица Земли стереть, а с американцами будет посложнее…

– Мы и с ними справимся!

– Вот за что я себя так люблю, так это за оптимизм, сохранившийся во всех моих ипостасях. Но сначала посмотрим, к чему мы придем у двадцать первому году… у тебя на Кавказе как дела-то идут?

– Пока терпимо. Николай Николаевич уже полностью готов к наведению порядка.

– Да, неплохой из него генерал-губернатор Южного Причерноморья получился. Но ты уж постарайся так все проделать, чтобы у туземцев фамилия «Юденич» не превратилась в пугало.

– Не превратится, я кое-что другое придумала. Собрала девчонок с ненецких стойбищ, организовала из них музыкальный коллективчик… В феврале, в начале февраля, поедем на Кавказ с гастролями: будем бить в бубны и петь страшные песни на неизвестном языке. А в газетах уже готовятся статейки о том, что для пресечения безобразий господин Лавров попросил помощи у самой Снежной королевы – и вот королева эта безобразия и пресечет. Я уже сшила себе ягушку из белого песца и соболя, у девчонок ягушки из белки и горностаев, красота получилась неописуемая. А Федька сделал для нас две электрогитары из оленьих черепов, электровиолончель из коровьего черепа и прочие страшные инструменты, так что ужаса Снежная королева там нагонит такого, что на работу парней Васи там вообще никто внимания не обратит. Зато в двадцать первом там все уже будет тихо и спокойно. А у тебя как дела?

– Тоже терпимо. Николай Иудович уже собрал четыре дивизии, точнее, четыре будет целиком к середине марта, сейчас там квартирьеры работают. А места для него в принципе знакомые, план его мне понравился… все закончим еще до конца апреля. Правда потом придется тамошних вождей авторитетом давить, но и для этого все планы уже подготовлены. Так что осталось их лишь выполнить.

– Наталия сказала, что у нас все обязательно получится. То есть если не получится, то она уже сама помогать куда надо приедет.

– Ага, с детьми своими под пули полезет.

– Она не такая дура… хотя она такая же, как и мы обе. Но у нас – получится, и после этого…

– И после этого мы, собственно, работать и начнем. И работы будет много…