Повести покойных Ивана и Петровича в Белкино. Возвращение Чёрного Принца 2.0

Предисловие

Рукопись Высочайше одобрена в печать. ЕИВ Марина 1.5 (Первая в Пятое Избрание).

От издателя.

Настоящий текст впервые публикуется в бумажном подарочном издании специально для первой межзвёздной экспедицией планеты Поляриз. Доступный доныне только в электронном и водорулонном виде, он стал очень важным, если не культовым, у двух из трёх рас человечества Поляриза: у ихтиандров и космонавтов. И если предыдущее издание было «в честь покойных Первопредков», то ныне, после Катаклизма и воссоединения рас, уместно посвятить это издание всем тем, кто не дожил. Тем из тридцати пяти миллионов Первопредков, которые не вышли из гибернации из-за отказов тысячелетнего оборудования и деградации биоматериала, тем, кто не смог адаптироваться к биосфере Поляриза, всем восемнадцати миллионам павших. Всем сухопутникам, кто не пережил стосемидесятилетний Катаклизм из-за природных стихий, войн, мародёрства с бандитизмом. Всем ихтиандрам, которые заплатили своей жизнью в борьбе с природой и врагами их выхода на сушу.

Отдельные слова благодарности нужно сказать издателям и собирателям первого, водорулонного издания этого текста. Шестнадцать молодых людей, в течение полутора лет восстанавливавших по памяти восемнадцать ставших ныне полуфольклорными эпизодов, конечно, прежде всего хотели почтить память своих учителей, наставников, тренеров и воспитателей, Ивана Ивановича и Ивана Петровича. Если бы не их добровольный, кропотливый и неоплачиваемый труд, возможно, вся бы история планеты Поляриз после воссоединения рас пошла бы по иному пути. Ведь не важно, чего мы хотим, важно, что у нас получилось, верно? Потому наши слова благодарности собирателям идеологического эпоса. Что гораздо важнее, чем то, что пятеро выживших из собирателей ныне занимают должности Главного Конструктора Звездной программы, Министра образования, Министра доходов и сборов, Министра спорта и любимой нашей Императрицы-бабушки Пятого Избрания Федеральной Империи Равных…

Так пусть Имперский Первый Звездолёт несёт сей текст в подарок всем, кого он там меж звёзд найдёт!

От собирателей.

Мы, первый выпуск школы ихтиандров в Белкино, первого удачного опыта управляемой генной мутации, собрали этот текст по своим воспоминаниям. Нам повезло: тьюторами, то есть кураторами, воспитателями, тренерами, учителями, наставниками и воспитателями нашими были Иван Иванович и Иван Петрович. Как они сами друг друга называли, Иван и Петрович. Которые, как и большинство из Первопредков, умерли, не прожив и половины срока земной жизни. Наши родители умерли раньше. Иван и Петрович позже. В возрасте ста тридцати. И на поминальной тризне в честь покойных, вспоминая всё то, что они дали, что они вложили в нас, вспомнили и их рассказы о сухопутниках. О тех сухопутниках, которые заставили двух разведчиков-прогрессоров теребить, торопить, проверять и убеждать руководство межзвёздной миссии Земли начать строительство подводных куполов и дегибернацию раньше, чем планировалось. В результате отказы оборудования не стали столь трагичными, и минимум сорок процентов людей удалось спасти.

Более того, возвращаясь к личностям Ивана и Петровича, разведчиков и прогрессоров. Как нам известно, без их влияния не было бы и Белкино как школы и питомника на подводном коралловом атолле в форме профиля белки с распушенным хвостом. Потому что первоначальный план предполагал огромные учебные корпуса на несколько тысяч ихтиандров при нескольких сотнях преподавателей, высочайших специалистов в своей узкой области. Но глубин, подходящих для строительства подобных сооружений, вблизи обитаемой суши не нашлось. В результате двое тьюторов в течение десяти лет вместе с двадцатью шестью родителями и шестнадцатью воспитанниками обустроили Белкино, от жилых и учебных помещений на тельце и хвосте белки, хозблока в заднице и до крытого заглублённого осушаемого и затопляемого аквазала между спинкой и хвостом.

Свои воспоминания Иван и Петрович рассказывали многократно: и всем нам вместе, и малым группам, и одиночкам. На протяжении всех десяти лет. А мы, как дети, слушали с восторгом, но запоминали тоже очень по-детски. То как притчи, то как байки, то как сказки или страшилки, то как просто увлекательные истории. Так что, собравшись на тризне, вспомнив их рассказы, мы спорили до хрипоты, что же и как же рассказывали нам тьюторы. В результате было принято решение собрать воспоминания каждого, а потом подготовить единый кодекс. Из разных эпизодов разных рассказов в результате вышло восемнадцать целостных текстов. Которые мы не смогли назвать иначе, чем повести. Хоть по объёму это и рассказы, в каждом хватит на целую повесть. Сколько отброшено, как и сколько забыто, равно как и по поводу скольких наши мнения разделились, теперь уже не важно. Осмелимся предложить на суд нашей, ихтиандровой публики то, с чем согласились все шестнадцать первых выпускников, участников собирания текстов. Тут мы уверены в каждом слове, можем честью своей присягнуть, было как написано. Нам за эти тексты перед потомками не стыдно, мы не допустим разночтений, чтобы потомки вынуждены были отделять истину от апокрифов: мы ихтиандры, а не апостолы, собиратели, а не евангелисты.

Марина, Ира, Оля, Карина, Маша, Надюша, Виктория; Олег, Фёдор, Саня, Лёша, Рома, Влад, Генка.

I. Суверенитет

В день, предшествующий легендарному улову кефали

Иван:

— Какими они были двести лет назад? Ну разве если так… Представьте! Бобо-Клёва, утро. Порт, припортовый город, и над ним гора. А на горе стоит трактир, весь вывернувшийся окнами на море, а внутри пьют двое…

— Значит, по поставке врагам договорились. Давай окончательно уточним. Шесть сотен стандартных полутонных ящиков из деревянного бруса с картонной упаковкой внутри… — контрабандист, длинный и поджарый, как сушёный судак, с белёсыми глазами, узким, почти измождённым лицом и короткими светлыми волосами, оторвался от экрана планшета и вопросительно уставился на барыгу.

— Из горбыля, а не бруса! Нечего на гадов деловую древесину тратить! И не картон, а просто плотная бумага. Толстая, плотная, но бумага! — поставщик, барыга и трактирщик, сильный и подвижный как ртуть толстяк, сверлил взглядом контрабандиста, одновременно набивая табаком трубку.

— К слову, Ваня, мне непонятен твой интерес. Какой товар ты оттуда повезёшь?

— Это потом. Сейчас по ящикам. Внутри четыре горизонтальных отсека, разделённых картоном…

— Бумагой! Плотной бумагой!

— В каждом смесь сортов угля. В нижних помол горючка с добавками, горючки не меньше семидесяти процентов, качество антрацит…

— Не больше шестидесяти! Ещё чего, крупный помол и антрацит, это чтоб на пиролизных газах, и подойти под водой ближе к берегу? Тебе хочется увидеть через окно всплывшую в бухте эскадру врага? Вот и мне, потому помол горючка, но качество только зольник! Ни разу не энергетический!

— Валера… — контрабандист уставился на барыгу, но отвёл глаза.

— Ладно. Вместо трёхсот тонн угля я бы хотел получить триста тонн снарядов заморийских калибров. Но не дадут…

— Не дадут! А что ты с ними делать будешь? Калибр не наш, не выстрелишь!

— Да что угодно, хоть притоплю. Главное, чтобы не в нас летело!

— Хорошо, правильно! Именно притопишь. Я скажу где. И взрыватели нужные дам, поставишь. Там одним пунктом, горючка и энергетический?

— Разными.

— Тогда так и сделаем! Горючка пойдёт зольным, досыпь пойдёт семечкой и штымом, пылью. Вот семечка и штым будут энергетическими. Даже лучше, серым коксовым! И на пятьдесят процентов объёма горючки досыпем семьдесят процентов мелочи. Оно внутрь просочится, мы и условия соблюдём, и с весом перевыполним!

— Ну и дальше по отсекам соотношение помолов и сортов угля, в самом верхнем — отвал для таможни.

— Так и сделаем. Энергетических углей крупней семечки не дадим, горючка и орех только зольный, зато штым можем засыпать хоть пороховых сортов, хоть алмазом! И, да, в качестве презента, отвал тоже плотно просыпать штымом. Высокогорючая пыль даст и отвалу загореться, правда ненадолго.

— Всё по поставке?

— Да, теперь от них. Про себя я сказал, готов и в убыток сработать. Что ты себе за этот уголь хочешь?

— Отвезёшь нужных людей, они скажут куда…

— Это между нами и даже не обсуждается. Конечно, да. А тем что сказать?

— Ну, можешь сказать, что я на снаряды в доле. Что у меня есть клиент, но где? Или в Загории, или у буддистов, ты не знаешь, а то бы сам отвёз.

— Валера, не дадут! Продукты, тряпки, приборы, но наш клиент всё же вояки, это учитывать надо…

— Да, не дадут… Тогда… Тряпки нам без интереса, своих хватает; приборы в Метрополии на три головы лучше и дешевле; продукты… А хрен их знает, чем они своих вояк кормят… Разве что…

— Да-да?

— Смотри, у них хорошая обувь, но не своя, а из Замории. Комплекты берцев всех размеров. И лето, и демисезон, и зиму. Так же аптечки индивидуальные, они меньше, легче и набиты плотнее, чем у нас. А ещё… А ещё броники и каски! Они у них одноразовые, стоят копейки, а в войсках на время ремонта наших неплохо бы запас этих иметь. Ну и сколько дадут, но побольше! И вообще мотивируй, мол, эти буддийские кочевники такие небрежные, надо больше, чем много, вообще выгребай всё! И это бы всё под наше наступление, чтоб у них на складах ноль. Сделаешь?

— Заинтересовал! Постараюсь! Хорошая тема! Сам сюда влезу! Если не к выгоде, то расходы сведу в ноль.

— Только про снаряды не забывай! Толку от всего, если через головы наших они по мирняку за спиной лупить будут. Как ты вообще с ними дела иметь можешь, ума не приложу! Не боишься, что грохнут?

— Могут. Но кто из наших им такой товар повезёт? Потому если и убьют, то не сразу. А вообще, — и контрабандист сам потянулся к коробке с табаком набить трубку, — вообще-то стрёмно, чудно и непонятно мне это всё. Столько людей, с которыми жили не годами, а десятилетиями вместе, и всех как подменили, причём за первые год-три! А сейчас, через восемь-то лет…

Заговорщики раскурили трубки, и контрабандист продолжил. Но трактирщик, храня то же заинтересованное выражение лица, уже его не слушал. Думая о своём, он следил за полётом кольца дыма. Кольцо поплыло над барной стойкой к политической карте, где из бесконечной Метрополии вниз выпирала раковая опухоль Полуостровной Олигархии Уводяных, получившей суверенитет после развала Империи чуть больше тридцати лет назад. Немного повисело над Олигархией несмелым прицелом, и скользнуло вниз, растворилось где-то в густом архипелаге Угольных Островов, с юго-востока широкой дугой охватывающем Олигархию, отделяющем Меотидское море от Срединного. В архипелаге, вручную окрашенном в другой цвет, с надписью «Суверенная Республика Остров», по имени самого большого острова архипелага.

И перед глазами Валерия Венедиктовича опять встала давняя картина: он на мостике, за штурвалом, фрегат летит, разгоняясь, в бакштаг, а где-то позади захлёбываются лаем скорострелки, и мелкокалиберные снаряды с воем бешеных шмелей проносятся над головой в сторону грот-мачты…

И тут же пришла мысль: а если сначала выдвинуть телескопическую мачту, а потом напрячь её, натянув ванты, и только после этого поднимать реи и паруса, тогда… Тогда погон гика-шкота можно будет сделать вот так, и управлять всем этим парусным хозяйством можно будет изнутри корпуса судна. Не поднимаясь на палубу!

Мысль обожгла и обрадовала старого капитана, как будто деда, нашедшего спрятавшегося внука. Но тут вдруг нервно возопил Иван, и очарование момента откровения изобретения рассыпалось осколками стекла:

— А больше всего бесит именно их через-себяшный, через проклятый эгоцентризм взгляд на всё! Всё — и только через себя, для себя, по себе!

Но трактирщик молчал, как будто прощаясь с очарованием момента озарения, грустно провожая глазами очередное кольцо из трубки шкипера ненового, но надёжного и быстрого пятисоттонного каботажника «Перевозчик»:

«Ну что я тебе, Ваня, скажу? Будто не слыхал я таких откровений. Всяк своё во главе угла портрета нациков ставит: то эгоцентризм, то патологическую лживость, то бесстыдство и бессовестность, то продажность беспримесную и наглую… Ну даже если ты прав, и главное именно это, что это нам даёт? Разве поможет это нам хотя бы победить? Не говоря про сделать их опять нормальными? А если не поможет… Тогда зачем? Что, святой Макей прав, и «обвинитель видит в грешнике только собственные пороки»? Так за тобой, вроде, эгоцентризма все восемь лет не водилось! Как там у буддистов было, «если к Спасителю обратиться с вопросом, который не имеет никакого отношения к Спасению, Он ответит Громогласным Молчанием?…» — одноглазый и хромой владелец трактира «Принцесса» не стал отвечать. Он потянулся здоровой правой рукой к рюмке тонкого Заморийского стекла на высокой ножке и шумно выпил, не глядя на собеседника. Точнее даже выхлебал со смаком, будто не мелкую рюмашку, а полный пивной бокал, как бы смывая с себя наваждение прозвучавших слов. Разорвал тишину прихлёбыванием, вздрогнул, встряхнулся выходящим из моря псом и вопросительно уставился на шкипера.

И тут же говоривший вдруг зачастил, как из пулемёта, будто бы извиняясь за то, что не дождался ответа трактирщика на свой незаданный вопрос:

— Ну привёз я им контрабанду, дело выгодное, но ведь стрёмное же! Ну, как водится, ударили по рукам, тут бы рассчитаться да разбежаться, так, да? Но ведь нет, сами же лезут, в кабак зовут, выпивку ставят, с расспросами пристают! А я что, я лишь бы не было войны, голодухи да ругани, я сразу им с порога: «у нас на Острове всё хорошо»! Мол, и скандалить тут не из-за чего.

И с совсем уже больными и злыми глазами, чеканя по словам, как забивая гвозди:

— Но! Но ещё ни разу там ни одна тварь, услышав, что «у нас всё хорошо», не решила, что, значит, это у них всё плохо! Как будто не может быть хорошо и тут, и там, обязательно где-то должно быть плохо!

И уже на излёте с обвинительным надрывом:

— Ну не могут они без того, чтобы кого-нибудь чем-нибудь не обижать, не пугать, не шокировать, прямо как какие-то эксгибиционисты моральные!

И выпил залпом, как поставил точку.

«Ого! Как же у тебя болит! С чего, почему, что с тобой, Ваня?» — что-то дрогнуло внутри трактирщика.

— Сильно! — трактирщик грустно глянул на собеседника и заговорил, неспешно, как будто неохотно, но как-то виновато, с сочувствием, хоть и согласно.

— И абсолютно точно. И всемирная обидчивость, и вселенская наглость — это всё их проклятый эгоцентризм и моральный эксгибиционизм. Он у наших бывших просто зашкаливает, — а потом медленно подхватил трёхпалым обрубком левой руки пузатый кувшин кальвадоса, немного покачал навесу и обновил в рюмках.

И два старых моряка задымили трубками, вспоминая только что сказанное. И вдруг оба уставились направо, туда, куда улетал дым, в раскрытые окна веранды, на море, расцветившееся поверх плотного серебристого пояса водной взвеси белыми пятнами парусов, на орудийную батарею форта под двумя флагами, своим, Островным, и Метрополии, после признания суверенитета Острова официально открывшей здесь свою военно-морскую базу, на скрытую утренней дымкой даль горизонта, за которой где-то там на севере должен быть берег Полуострова, где сейчас вовсю гремела спецоперация принуждения к миру, где вовсю сражались и Островитяне, и Метропольцы, и куда собеседников не взяли по возрасту и здоровью.

— Ну, а у тебя как? Эти, из Метрополии, сильно достали? — шкипер «Перевозчика» как-то вдруг повеселел, расслабился, как будто после хорошо сделанного важного дела. Как будто разговор перешёл в сплетню. — Зоркий Пью с «Косатки» жаловался, что капризнее метропольцев он клиентов нигде не встречал, даже в Замории, где одних своих заморочек с халялем и харрамом повеситься хватит!

— Хе, Метрополия, Ваня, большая! — трактирщик вдруг отстранился от стола и подобрался, что-то хищно-недоброе вдруг мелькнуло в злорадно усмехнувшихся глазах, как будто ощутил в руках штурвал идущего в атаку фрегата или вспомнил из Святого Макея «никого не любивший сам не удостоится ни любви, ни понимания, ни сочувствия никогда». Ну или проговорил сам себе «ну погоди, дорогой, сейчас я с тобой разберусь».

— Очень большая. Даже больше, чем Замория, не говоря про Полуостров! Вот пока отдых на островах был для них «запретный плод», то что? Да, правильно, Ваня, сюда хотелось всем, и нормальным, и лучшим, и этим, распальцованным… А когда оказалось, что можно, и все метропольцы хлынули сюда, кто ж ему виноват, что у Пашки гордыня, что не может забыть, как его рейдер был лучшим, быстрейшим, неотразимым? А иначе как понять, с чего цены на вояж он задрал аж в два с половиной раза от средних по Острову? Ведь если хочешь быть экстра-лучшим, тогда обеспечь весь сервис экстра-класса! Причём не по нашим, а по меркам своих клиентов. И вот как самое распальцованное к нему попёрло… — трактирщик замолчал, выбивая трубку в треснутую пивную кружку, используемую вместо пепельницы, и опять потянулся левой клешнёй к кувшинчику яблочного бренди:

— К тому же, Ваня, давно пора отвыкнуть поминать старые позывные, мы ведь теперь не ополчи, мы мирные люди, у которых есть просто паспортные данные! Не Зоркий Пью, а Павло Дальнозорченко, ведь и ты Иван Серебряков, а не Джон Сильвер! И его «Косатка» — экскурсионный вояджер, а не старый рейдер «Чёрный Морж». И, к слову, не вздумай Пашку в лицо Пью назвать или «Косатку» «Моржом»! Ведь он тогда вспомнит, как он на Промбазу каждый раз, как в карты продуется, или у команды хабар кончается, налетал, и всех небратьев обдирал до исподнего! Как последние портки да крестики снимал, за что его, собственно, «мордой жадобской» и назвали, и рейдер его «Моржом»…

— А отсюда будет полшага вспомнить, как, обирая вояк, целую полковую кассу с жалованьем Полуостровных, полупритопленную в сортире, и проглядел!… За что его свои же «Слепым Пью» и прозвали. Тебе же хуже будет, если он всё это вспомнит! Так что мой тебе совет, следи за языком, Ваня! — деланно-равнодушный тон старого морского волка был авторитетен и убедителен не менее, чем прозвучавшая прежде проповедь шкипера. Но тут события понемногу начали ускоряться и уплотняться, норовя понести в галоп:

— А всё хочу спросить! — Иван будто не замечал перемены настроения собеседника, ещё более расслабленно балагурил. — Нет, это совсем не важно, но просто до сих пор интересно! Что он с этим хабаром делал? Куда девал? Неужто Метропольцам продавал ношеные солдатские тряпки?

— Что, и ты на брехню повёлся? — радостно захохотал трактирщик, и заговорил эмоциональнее, свободнее и быстрее:

— Конечно, нет! Ведь продавцу не товар важен, а навар, прибыль! И Заморышам из Замории, чьи платёжки Пашка в штаб предоставлял, эти шмотки тоже не нужны! Ещё не понял? А я расскажу, теперь расскажу, потому как теперь и тебе никто не поверит! Смотри! — и он, не вставая, протянул руку и отворил левое боковое окно.

— Что там на западе, в 75 милях отсюда? Правильно, «Куча Навоза», учебно-тренировочная база ультра-патриотических добровольцев «Навоз»! А за ней в бухте косы «Голень» — порт. Морская база Заморышей в Меотиде! Которая, собственно, всю армию Полуостровных и снабжала! Вот туда Пью и протоптал дорожку, он на откатах старьё им как новьё продавал, солдатики стирали-гладили-носили; Заморыши деньги платили, а гешефт Павло пополам с Полуостровным офицерьём и делил!

— Подожди, а вояки? Это ж их вещи, личные! Неужто никто из рядовых своего-родного не признал?

— Ваня, вспомни, какая восемь лет назад у них в войсках была убыль! Да они же сами своих раненых добивали и на органы потрошили, органы Заморышам продавали, мы же сами с тобой в море рефрижераторы с органами под флагом «Красного Креста» досматривали! И удивлялись тогда, почему они не к нам, в зону боевых действий, а от нас идут! Кто там мог признать-вспомнить!

— Мда…

— Вот тебе и «мда»! А по поводу Метропольцев… Ты же знаешь, что я сейчас постояльцев не принимаю, у меня сейчас все номера забронированы. Метропольцами, но боевыми водолазами.

— Эпрон?

— Да, кажется так.

— Всё ищут?

— Ну конечно ищут!

— Всё так же «Чёрного Принца»?

— Конечно, его, родимого! Там же ж вся казна оккупационного корпуса перевозилась! Ты же сам тогда вызвался быть лоцманом Заморской флотилии, и стоит признаться, лучшего штурмана «Чёрный Принц» за все годы, пока он по морю ходил, не знал! Так подгадать и с ветром, и с фарватером, и с островами, и с прибрежными скалами, и со штормом, которого со дня на день ждали, но мы-то — час в час угадали!..

— Да… Спасибо, Капитан!

— Помянем душу в волнах шторма потонувшего лоцмана Джованни Сьюзенини, награждённого Заморышами посмертно, здравия ему и многая лета! — и трактирщик плеснул в рюмки по полной. И зажмурился: в глазах опять мостик и штурвал, в ушах злобные шмели скорострелок, и памятью виденное много позже через экраны батискафа: скальный грунт дна, разорвавший корпус погибшего судна пополам вдоль киля…

— Давай! И до сих пор никак не верится, что никто в имени штурмана не прочитал Ивана Сусанина! И чтоб они оставались всё такими же задорными и тупыми! — и старые морские волки, захохотав, привстали и чокнулись звонким хрусталём.

— А вот скажи, капитан, тебе и посейчас «Принца» не жалко?

— А казны? А за какие шиши и ты, и все со шканцев «Принца» себе по судну купили? Или твой «Перевозчик» не хорош?

— А вот как тебе удалось двигатель выбросить?

— Ваня, это не я, я же в тот последний поход не ходил! Ты же помнишь, после боя под Лутугинскими островами я по госпиталям валялся, и пальцы, и глаз, и нога…

— Да, кто ж тогда знал, что они умудрятся картечницу ВОГ-ами зарядить, ур-роды! — помрачнел каботажник.

— Вот. И вёл «Принца» не я, а про то, что у меня микроподлодка в трюме, и весь трюм в непроницаемых отсеках и так все знали. То, чего не знали все, это что в каждом из отсеков вместо кингстонов большие транспортные ворота, и затопить отсек, открыть ворота, скинуть груз можно не только с подлодкой, вообще с любым отсеком. И с двигателем тоже! Я ведь когда фрегат ремонтировал, на самом деле из него контрабандиста строил. Иногда скинуть контрабас гораздо выгоднее, чем попасться и загреметь на виселицу, — трактирщик вдруг как-то даже посерел лицом и передёрнул плечами, будто почувствовал, как что-то коснулось его затылка, спины, хребта. Чем-то щекочущим, как будто седыми усами времени. Что-то большее чем вообще всё в мире, коснулось.

— А дальше, думаю, дело было так: когда с плавучестью дело швах и дрейф с течением несёт на скалы, приняли решение сбросить двигло, благо моторесурс уже давно выработан. А потом что-то не срослось. Или воду откачать не успели, или ветер поменялся, или вообще всё обернулось против. Так и почил в пучинах вод лучший паро-дизельный торпедно-ракетный фрегат всей акватории, любимый мой «Чёрный Принц». И досталась мне одна только «Принцесса». Которой ждать теперь с моря своего «Принца», да не дождаться… Помянем!

Рюмки вновь наполнились до краёв. Капитаны снова встали и выпили, в этот раз не чокаясь. И этот отсутствующий звон бокалов будто обрушил обвал событий. Звонко тренькнул колокольчик, и загорелась маленькая лампочка под надписью «Второй этаж». И сразу же зазвенели подковки поднимающихся солдатских берцев по железной лестнице чёрного хода в номера, мимо общего зала.

— О! Постояльцы! — трактирщик вдруг как-то собрался, повеселел и утопил клавишу селектора:

— Камбуз! Готовность номер один! Постояльцам плотный горячий завтрак!

— Метропольцы? Эпроновцы? Что-то поздновато они, заспались для спортсменов!

— Не гони волну! Это они уже после зарядки, марш-броска до Инжира или заплыва до Василей! То-то сейчас жрать будут в три горла каждый, всё сметут! Ну, всё, недосуг мне, видишь, дела!

— Постой, так мы договорились?

— Ну!

— Только смотри, чтоб не как в прошлый раз!

— А что, не понравился им наш ароматизированный уголёк? Многие долго срались, дымку понюхав? А нефиг экономить на очистных!

— Валера, шутка, конечно, удалась, но лицо фирмы, с нами же никто работать не будет!

— Ладно, не понравился понос, пусть теперь выучат, как запор пахнет! Ха-ха-ха!

— Капитан…

— Ну ладно, шучу, беги! — и Джон Сильвер исчез за парадными дверьми таверны.

А сверху вниз по парадной дубовой лестнице с высокими перилами уже спускались мощные, какие-то кругло-квадратные мужчины, продолжая, видно, начатый наверху разговор:

— И чего они в результате добились? Ведь как только Полуостровная Олигархия стала для всех соседей дурным примером, тут же дурным примером стали и их достижения, и все их союзники и друзья: друг моего врага мне враг! То есть вместо усилиться через Полуостровных Заморыши в регионе от всех несоюзников заполучили бойкот и остракизм по всем позициям! Причём без всякого нашего участия или пропаганды!

— Но здесь нельзя забывать ещё и о самих Полуостровных, которые в глазах соседей тоже стали дурным примером! Если они допустили, чтоб такое сотворили с их страной, то они уже не квалифицированные работники или профессионалы, разницы между ними и опасными сумасшедшими просто нет! — спускавшийся вторым начальник всей команды был авторитетен и безальтернативен. — Калимера, уважаемый! Чем вы нас сегодня порадуете?

— Калимера, дорогие гости, калимера! — трактирщик не имел ничего против желания гостей поиграться в Древнее Эллинство, да хоть бы в самого чёрта, лишь бы деньги платили! Потому он широко улыбался, прижимая сложенные лодочкой руки к широкой моряцкой груди, и радостно кланялся, доставая окладистой седой бородой стойку бара, но прибавлять к счёту по полтора процента за каждую «калимеру» не забывал.

— Сегодня у нас традиционный завтрак, ничего необычного: на апперитив кофе по-листригонски, сваренный с мёдом, чесноком, приправами и тремя видами перца, канапе из семи видов сыра и капельки хрена со свёклой, персик или хурма с бананом; на первое яичница-пашот с беконом по-ливадийски: поверх холодца листья салата, потом бекон, потом горячая яичница; на второе хачапури с зеленью, пряностями и грецким орехом; ну и на десерт полный бокал холодного чёрного имбирного чая с обычными сахарными язычками из слоёного теста, — трактирщик громоздил такие аппетитные подробности, что реклама общевидения умолкла, ибо обиделась.

— Несите! — Решительно рубанул воздух рукой командир Эпрона, и старый пират тут же клацнул по селектору. Двойные двери в кухню распахнулись настежь, и ровный строй четверых молодцеватых черноволосых и остроглазых девиц с подносами рванулся с шутками и прибаутками на штурм десятка столиков, густо обсаженных тремя десятками молодых и сильных боевых водолазов.

За столиком руководства, ближайшем к барной стойке, продолжался разговор, начатый на лестнице. Который трактирщик усиленно мотал на ус, впрочем, абсолютно не подавая виду. Но ни говорившие, ни подслушивавший и не подозревали, что события раскручиваются с нарастающей быстротой, и скоро кто-то попляшет:

— Знаете, Командир, меня гораздо больше волнуют не их санкции против Метрополии, а то, что основу своего экспорта, оружие, Заморыши теперь здесь точно никому продать не смогут. Да, они усиленно успешно втюхивают его Полуостровной Олигархии, может, ещё Загорцам с той стороны Моря, но ведь это слёзы по сравнению с возможностями их производства! Им ведь теперь для закупки сырья деньги нужны и деньги, но взять их, кроме как от продажи оружия, негде. И чтобы успешно продавать, им нужна реклама, причём реклама именно боевого успешного применения их «Топоров», «Ювеналов», «Законников», «Патриотов», прочего дорогущего наступательного старья. И сами Заморыши знают, что шансов у них не много. Оно морально устарело, преодолению наших нынешних систем защиты не соответствует.

— Ага, и ты думаешь, что…

— Да-да, именно, если Полуостровные для всех соседей и так люди третьего сорта! Они этого отношения к себе не могут не чувствовать, верно? Особенно если работник не такой уж профессионал с не такой уж квалификацией, как самому себе кажется! Где гады найдут лучших исполнителей терактов, причём именно с оружием Заморышей, чем эти?

— Дееее-дааа!!! — громко заорали от дверей и на шею трактирщику кинулся белокурый вихрастый и розовощёкий бутуз, достаточно крупный для своих шести лет. И старый пират растаял, растворился в детской паре глаз, глядящих на него с восторгом и обожанием:

— Ах, Егорушка!

— Здравствуй, папа! — высокая и очень тонкая красотка, чем-то неуловимо похожая на царственную особу в форме военного юриста, существенно напряглась в таком слишком мужском контингенте клиентов семейного бизнеса.

— Лариса, принцесса моя дорогая, здравствуй! Что-то случилось?

— С чего ты взял?

— Ну, обычно у вас внука днём с огнём и в выходной не допросишься, а тут вдруг сама, да в будний день? Чем-то помочь?

— Ну, в принципе, да. К нам на таможню прибыл странный груз, в котором я подозреваю двойное назначение. А разрешение давать мне. И для ответа на этот вопрос мне необходимо прыгать в Метрополию.

— Ну, не знаю про двойное назначение, но если ты в любом случае оставишь внука на ночь старому деду, а груз адресован в фирму «Аквахостел», то я смогу тебе дать исчерпывающие объяснения прямо здесь и сейчас, — мысленно зажмурясь, трактирщик нырнул в разговор, как в зимнюю прорубь.

— Ты?

— Сначала уговор! Внука — отдаёшь?

— А-а-а… А ты не будешь тягать его по горам и выходить далеко в море?

— Если будет хоть одно условие — прыгай в Метрополию!

— Папа, но ведь это шантаж!

— Доченька, ты ведь уже взрослая тётенька! Неужели до сих пор не понимаешь, что за всё в этой жизни приходится платить, а дороже всего за информацию? Я тебе предлагаю эксклюзив, причём в нужное время и в нужном месте, а ты не согласна за эту информацию заплатить своими родительскими комплексами и страхами? — в душе старого пирата явно умер гениальный лицедей, но события это только подстёгивало.

— Ладно, я, старая сухопутная крыса, ветеран Славного десанта, инвалид Лутугинской битвы и участник абордажа Де Бали, готов в присутствии вот этих вот тридцати высококлассных специалистов и военнослужащих Метрополии присягнуть, что ни жизни, ни здоровью Егорушки никакой угрозы не будет, и они мне в этом помогут, а заодно и проконтролируют! Мы же мужчины, доча, ну могут быть у нас с внуком свои маленькие мужские секреты?

Все посетители, давно и с интересом прислушивавшиеся к разыгрывавшейся на их глазах семейной сцене, дружно, одобрительно и подтверждающе зашумели.

— Ну… Ну ладно. Но признавайся, «Аквахостел» — это ты?

— Да, это я. Эта фирма принадлежит мне. Зарегистрировал я её три месяца назад. Выделил отдельный уставный капитал, чтобы не смешивать с трактиром «Принцесса», с семейным бизнесом. Основное направление деятельности — услуги экстремального элитного гостиничного бизнеса. Если получится, конечно, — старый пират шпарил как по писаному, не сильно различая роль, позу, ложь, полуправду и заранее заготовленные «отмазки».

— Папа, так не бывает! Или экстремального, или элитного, вместе это несоединимо!

— Ага-ага, а напомнить, что вы мне все вместе говорили про «Принцессу»? Зачем элитная кухня, если это гостиничный бизнес — говорили? Не смешивай ресторанные меню и сдачу комнат внаём — говорили? И что в результате? Да у меня только «на вынос» за день касса больше, чем вся в суперэлитном ресторане шесть звёзд «У Листригона»! У меня в этом году на весь сезон, с середины апреля до середины октября, все номера выкуплены, причём без торга! А я ведь с самого начала говорил, что человеку для того, чтобы захотелось вернуться и остаться, необходимо обеспечить нормальные условия и превосходную еду! Чтобы клиент всегда точно знал, что здесь — накормят, и накормят вкуснее, чем дома, но без выпендрёжа! Вот и с Аквахостелом будет то же самое! — старик так вошёл в роль, что уже сам себе верил.

— А поподробнее можно? — рядом с Ларисой нарисовался бритый шар головы командира Эпрона. Заранее заготовленная наживка съедена не только с крючком, но и с грузилом и поплавком.

В глазах на мгновение вновь всплыла та же картинка: мостик «Чёрного Принца», штурвал в руках и громкие шмели скорострелок, дырявящие «главный парус», грот на грот-мачте. Сердце трактирщика стучало, как табун скакунов, причём рысь табуна переходила в галоп.

— Не только можно, но и нужно, — пират запустил руку под стойку и достал давно приготовленную папку. — Смотрите, вот спецификация, вот проектные чертежи, вот схемы проведения работ, вот копии бланков заказов. Это всё оборудование для проведения подводных буровых работ, точнее, чтобы под водой забуриться в твёрдый скальный монолит на три-пять метров. И поставить монолитные колонны аж до поверхности, до высоты на три метра выше самой высокой точки прилива. После этого между колоннами, их у нас по тридцать две на проект, выливается полимерная стеклянная стенка, образуя, тем самым, «стакан», цилиндр до поверхности, по центру винтовая лестница и всё вентиляционное и снабженческое оборудование, вода откачивается, организуются многоэтажные уровни, нарезаемые на номера. И в любое время года — тишина, и за стеной-окном — море с его обитателями. И элитная еда, ведь самый верхний этаж — ресторан и кухня, и купание ровно в шаге от еды и жилья, и прокат любого водного спортивного инвертаря, и экстрим добраться, попасть в хостел или, наоборот, в город!

— Ой как интересно! — руководитель Эпроновцев пододвинул к себе стопку документов и углубился в изучение. — Скажите, а научный, гидрогеологический и гидростроительный расчёт вы не проводили? Где материалы исследований?

— Конечно не проводил! — Роль вела актёра не по правде жизни, а по правде характера. — Дорого! Мне дешевле заказать в десятикратном объёме и попробовать! Провести, так сказать, натурный эксперимент! Причём, если повезёт, у меня ещё и материалы на второй-третий-пятый «стакан» останутся!

— Я Вас понимаю, — бритый шар смотрел на старого пирата с уважением. — А оборудование для подводных работ Вы где брать будете? — и второй крючок тоже съеден, и даже без наживки.

— А у вас! В лизинговую аренду! — трактирщик шёл ва-банк, точнее даже не шёл, а прыгал в него вниз головой с вышки.

— У… У нас?! — сказать, что бритый шар был очень удивлён, было откровенно мало. Галоп сбился с шага, весь табун событий оторвался от земли и полетел, в недоумении безрезультатно перебирая копытами.

— Смотрите, — трактирщика уже несло, но именно это и доставляло ему удовольствие. — Вы сняли номера до осенних штормов и обследуете бухту бобо-Клёва поквадратно. Сейчас уже август, обследовали вы даже меньше четверти, значит, что? Значит, продолжите обследование и в следующем году. То есть вам или в октябре грузить и гнать в Метрополию (а весной обратно) всё те же четыре трейлера с оборудованием, или искать, кому и за сколько отдать его здесь на ответственное хранение, так? А мне хороших клиентов терять очень не хочется, но и лицензию на услуги ответственного хранения покупать дорого. Потому я предлагаю вам взять всё ваше оборудование в аренду на срок с пятнадцатого октября по пятнадцатое апреля. С условием продления срока аренды номеров трактира «Принцесса» на следующий год, на срок с пятнадцатого апреля по пятнадцатое октября включительно, — вещающий с поистину капитанским авторитетом сам себе удивлялся, что не забыл, как дышать. — И уж за полгода я точно хотя бы один «стакан» поставлю. Ну или смогу убедиться, что это невозможно, и закрою, забанкротив, «Аквахостел», — и замолчал, прислушиваясь к гулко бьющемуся в груди и в висках пульсу. В ушах трещал разрываемый скорострелками полуостровных парус, а в голове билась лишь одна мысль: «успею или нет».

— И какова же Ваша идея цены, гм, аренды? — командир Эпрона лихорадочно цеплялся за воздух растопыренными копытами, зубами, хвостом, гривой и глазами, пытаясь удержать рассудок на плаву.

— Ну, глядя на цену ответственного хранения, я думаю, что одна копейка в день это будет не так разорительно для Эпрона, — даже легендарному земному Нерону была недоступна такая степень эйфории торжества, как ныне пиратскому капитану. — Я заплачу, причём могу даже сразу! — и трактирщик под мощный хохот тридцати глоток полез в карман за кошельком.

— Папа, а налоги? — возмутилась таким наглым способом обмана государства Лариса. Земля валилась в глубь хохочущих небес, и лишь море сурово каменело глядя на всё это непотребство.

— Доченька, я ведь арендатор, а налоги платит арендодатель, то есть государственное предприятие Эпрон! Впрочем, о чём это я, если встанет вопрос про помочь Эпрону, я готов заплатить НДС за Эпрон! Если исходить из копейки в день, это будет сколько? — нет, и море тоже рассыпалось в пыль от удара жидкой твердью об окаменевший от хохота воздух.

— Ты!.. Ты старый разбойник! — дочь от возмущения уже не могла говорить, но тут вмешался самый старый из Эпроновцев, абсолютно лысый, краснолицый и с большими руками, сплошь покрытыми узлами синих вен:

— Подождите! А ведь это, действительно, может и прокатить! Тем самым мы получаем практически постоянную базу на Острове, не вкладываясь в капитальное строительство, и на вполне себе льготных условиях. Я думаю, главное руководство идею «помочь малому гостиничному бизнесу Острова» поддержит!

«Да! Да-да-да, да!!!» — старик почувствовал, как что-то его одновременно отпускает и приподымает на какой-то новый уровень. Фрегат нырнул в волну и та самая роковая очередь пронеслась и над палубой, и над парусами. И капитан обильно вспотел.

— Тем более, если проект «стаканов» Аквахостела выгорит, то лучшего места для размещения плавсостава, для его подготовки и тренировок, и придумать сложно. Я думаю, и геологов, и пловцов вы, Валерий Венедиктович, получите от Эпрона на очень льготных, если не на вообще формальных условиях. А после окончания работ и наших программ Вам и достанутся все «стаканы» в полное и безраздельное владение. Дело может выгореть! — и протянул свою руку трактирщику для пожатия. Дрожь мира от рукопожатия разбежалась по людям, как круги по воде. Апокалипсис обиженно шмыгнул носом и побежал облегчиться за угол, чтоб не опозориться.

Петрович:

— Спасибо, Ваня, повеселил! Отдохни, попей водички, я закончу.

Уже поздним вечером, налазившись с внуком по скалам в горах, накатав его, совместно с Эпроновцами, на парашюте с отвесных скал в море, наплававшись и нагонявшись друг за другом сначала на водных скутерах, потом на водных лыжах, а потом ещё и на банане за глиссером, уложив уснувшего прямо за столом от избытка впечатлений и возбуждения мальца в кровать, прохромал усталый пират к неприметной дверце в стене трактира «Принцесса». Так бывает, когда камень упал в воду и в сторону расходятся круги по воде, в центре, в месте падения камня, обычно бывает спокойней, чем вокруг.

Включил свет, спустился под трактир сначала в сырный погреб, отобрал сыры на утро, потом ниже, в винный, выбрал три бутылки «для своих» и полтора десятка «для постояльцев», загрузил всё это в транспортный лифт и вручную поднял на кухню трактира. Потом воровато оглянулся, откинул в сторону дверцу одного из шкафов в ряду таких же других, схватился за штормтрап и съехал на тридцать метров вниз, в подводную пещеру.

Где вдоль противоположных стен стояли две подводных лодки. Справа маленькая, девятиметровая микроподлодка проекта «салака», замаскированная мачтой, фальшбортами, сланями, релингами, леерами и фальшивым капитанским мостиком над рубкой под обычную парусную яхту, практически военный батискаф на двоих. И слева большая, шестидесятиметровая, экспериментальная, проекта шестьсот семнадцать, парогазотурбинная, старинная, ещё прошлого века. И если малявка с гордым названием «Суверенитет» была полностью боеспособна и готова к выходу в море, то большая, раритет с надписью «Чёрный Принц», всё ещё находилась в многолетнем восстановлении и переделке.

Правда, теперь старый пират был уверен, что проект будет завершён. Точно завершён, ведь последняя часть заказанного, со всей необходимой автоматикой, уже на таможне. Воспоминание о таможне заставило Валерия Венедиктовича ехидно ухмыльнуться: «Да-да, доченька, да-да, принцесска, просыпается в тебе папкино, пиратское, ведь как учуяла двойное назначение! Вот про бурильное ничего не скажу, не знаю, но зато второе, боевое — оно точно есть, и именно оно-то мне и нужно!». И ещё раз окинул взглядом обводы «Чёрного Принца», вспоминая и представляя, что и где нужно приварить, чтобы издалека профиль подлодки напоминал силуэт любимого погибшего фрегата. И как переделать рубку под надстройку. И как разместить шахты под телескопические мачты, чтобы, в случае необходимости, можно было и паруса поднять. Хотя бы для видимости.

Воспоминание о погибшем «Чёрном Принце» заставили трактирщика дохромать до сейфовой дверцы у стены, набрать четыре шифра, отвернуть два из трёх штурвалов, повторить колдовство с цифрами и штурвалами, а потом ещё раз — открылся тайник. В скале в неглубокой нише стоял старый сейфовый сундучок с безжалостно срезанной дверцей. Пират пошарил рукой на самом дне, достал скудную горсть тускло блеснувших золотых фунтов, небрежно ссыпал в карман: «надо будет на обратном пути насыпать в тех квадратах, где они ещё не искали, может ещё на годик удержим на привязи дойную корову».

Закрыл сейф и похромал к «Суверенитету». Сегодня у него большой день. То, что он планировал сделать в течение ближайших полутора месяцев, чудесным образом разрешилось вообще за день. Да ещё и у дочки удалось внука выцыганить. Так что не будем портить этот день отказом от давно запланированного. Тем более, что и партнёры, и информаторы — Павло и Ваня, Пью и Джон — не подвели.

Старикам свойственна бессонница. А от бессонницы каждый выдумывает своё лекарство, своё средство борьбы с думами, воспоминаниями, недо-отболевшими страстями. Как будто сам, как будто щекотка усов Мира под мышками не при чём. Особенно, если не оценивать степень своей везучести по вероятности вмешательства высших сил, не задаваться вопросом, почему именно сейчас судьба играет на твоей стороне. Сейчас он прохромает по сланям палубы «Суверенитета», опустит на корме подвесной моторчик, выкрутит из шахты позади рубки телескопическую мачту, задраит кокпит, запустит на аккумуляторах электродвигатель, поднырнёт под водную подушку сифона выхода из пещеры, вынырнет возле горы Таврос, поднимет мачту на полную, чтоб парус из тумана показался, подтвердит давно заявленный пограничникам выход парусника «Суверенитет» на ночную рыбалку, запустит подвесной моторчик дырчать и создавать видимость причины движения, выйдет из бухты бобо-Клёва, заглушит двигатель, развернёт парус и лихо скользнёт на анти-крыле мимо всех наблюдателей по поверхности моря в сторону Майорских скал. А там опустит мачту, опять задраит рубку кокпита и поднырнув всего на полметра-метр, экономным ходом на аккумуляторах поползёт к Артемиде.

Там сегодня ночью Заморыши будут или продавать, или передавать своё наступательное оружие «Навозу». Он должен подойти заранее, подойти и опустить на грунт единственный пока у него, первый и экспериментальный «стакан». Грубо говоря, подводную картечницу. Только набитую — опять нервное дёрганье щекой, зачесалась левая клешня, заныла левая нога — не ВОГ-ами, а просто трубами. Бурильными трубами с гидрореактивными двигателями и кумулятивными головками. Нам ведь не надо, чтобы оно взрывалось, нам ведь надо, чтобы оно неожиданно, быстро и совершенно гарантированно затонуло, легло на грунт, верно? Глубины там от тридцати до пятидесяти, в лёгком водолазном достижимые, груз извлекаем, а если в самое днище сухогруза, прямо вокруг киля с обеих сторон, пропалив днище кумулятивом, воткнётся хотя бы несколько десятков двух-трёх-метровых труб, пробьёт это всё до сухих объёмов трюма…

И главное, что наверху никто ничего не заметит, пока не станет слишком поздно!

Он ещё не знает, какими дьявольскими глазами будет наблюдать на экранах «Суверенитета» Валерий Венедиктович Кидушкин, безжалостный Билли Кид, удачливый и нахальный одессит Беня Пушкин, расчётливый, вдумчивый и быстрый, как змея, Бен Ганн, кровавый псих Уильям Флинт-Летучий потопление сразу двух сцепленных между собой для перегрузки судов, сухогруза Заморышей и боевого фрегата Полуостровных, как счастливо он будет хохотать и повторять многообразию надувных спасательных плотиков, скрытых туманной взвесью над поверхностью воды от любого взгляда «вот вам, извращенцы-эксгибиционисты, попугайте теперь, неудачники, хоть кого-то своим голым задом, вот! вот!», это ещё только будет.

И золото рассыпет, и даже придумает, как подсказать, где искать. И утром будет свеж и бодр, и никто не заподозрит, что вместо отдыха с умаявшимся внуком старый дед всю ночь не спал. И обратно вернётся, притянув целый невод отборнейшей крупной кефали, и ещё в следующем году весь рыбный порт будет поминать удачную ночную рыбалку «Суверенитета».

Но старый трактирщик, счастливый дед, безжалостный пират и несчастный капитан утонувшего фрегата уже точно знает, что это будет. Он уже поймал кураж, дыхание судьбы, тот самый ополченческий драйв щекотки подмышками, который и восемь лет назад позволял куцым ротам ополчей громить в хвост и гриву вооружённые до зубов батальоны и полки оккупантов, и считать, что если за десяток врагов пал хоть один наш боец, то это у нас предательство и очень сильные потери…

II. Явление героя

Через десять дней после легендарного улова кефали.

Иван:

— Ну почему же только моряки? И вовсе не всегда одни Островитяне! И Метропольцы, и Полуостровные, героев много, каждый был герой. Да, с морем связана их жизнь, но всё же…

— У нас и так людей ни на что не хватает, так на кой чёрт делать то, что мы можем не делать? — Морис Филиппов, военный комендант кантона Церхазы с предельно оригинальным позывным Филипп Морис, поднял красные от недосыпа глаза и от неожиданности дёрнулся.

Настолько неожиданным для глаз бывшего офицера таможни вид открылся: напротив него восседал гордым орлом в нежно-розовых берцах, в форме богатой ткани из золотого с розовым пикселя и рассыпанными тут и там изгибами фасолин в переливе от тёмно-синего до нежно-голубого цвета. И на голове не уставное кепи тех же идиотских цветов, а чёрный берет с шевроном «Полиция Острова». На самом майоре была форма той же уставной раскраски. Он до сих пор одевался с закрытыми глазами, чтоб себя в зеркале не видеть, наощупь.

Вообще всё в нынешней его службе было неправильным: половина кантона под врагом, но военно-гражданская администрация кантона уже есть. Вроде бы как место размещения военно-гражданской администрации райцентр Промойск, но это настолько малонаселённое место, что даже не все административные здания там поместились. Например, комендатура всего кантона в тридцати километрах от этой пародии на город. Просто посреди песчаного берега между пляжами, рыбачьими причалами, коптильнями, сушильнями и пансионатами стоит двухэтажное здание бывшего недостроя. И пляжи, пляжи, пляжи, пляжи… И стопроцентная влажность воздуха, но нет питьевой воды. Ни воды, ни деревьев, ни нормальных дорог. И автоцистерна с водой опаздывает. И нормальной связи тоже нет, позвонить, узнать что случилось, невозможно. И даже электроэнергия только от ветряков и всё иссушающего палящего южного солнца. К которому северный житель Морис Евгеньевич Филиппов так и не привык.

А тут припёрся предельно неприятный тип, начальник военной полиции, с предельно неприятным предложением, да ещё и одетый в такой же предельно неприятный мундир. И комендант в очередной раз пожалел, что его мобилизовали.

Ну, не мобилизовали, если всерьёз. Просто перевели. Сначала в войска, командиром роты обеспечения, он даже повоевать успел, целую неделю. Потом обстрел и штурм врага, ранение, три месяца госпиталя, и перевод с повышением. И получился из старшего лейтенанта таможенной службы, заместителя начальника таможенного патруля в пункте пересечения границы на северо-востоке целый комендант на юго-западе новоприсоединённых территорий, причём комендант целого кантона! В тридцать три года уже майор!

Ему бы радоваться, а его всё так бесит, почему? Розовые солёные озёра, жёлто-розовая от обилия солей металлов почва, блестящий бело-розово-жёлтый песок, яркое сверкающее солнце, синяя, пока не высохнет и не выгорит до прозрачно-жёлтого цвета трава, синяя игольчатая псевдо-листва деревьев, которая если и бывает привычного Морису, зелёного цвета, то очень ранней весной, в феврале, когда на родине ещё и снег не начинает таять! Буквально райские места, и форма соответствует этой местности! Что, дело в привычке? Или дело в этом синемордом, как будто по лицу татуированном начальнике полиции, который в равном звании, но с отдельным подчинением? Или в том, что на три сотни тысяч жителей кантона и под сотню тысяч беженцев у коменданта в подчинении меньше сотни человек?

— А я ещё раз повторяю. — майор с позывным Израэль Хендс был спокоен как ледник на сопке. — Этот борт, каботажник «Перевозчик», нам приказано пропускать здесь. Именно пропускать всегда, а не один раз пропустить. И именно здесь. С минимальным досмотром. Оттуда, сверху приказано. Так ТАМ надо! Так что дайте мне хотя бы пару человек, остальных я возьму из полиции сам.

— Одного!

— Ладно, хотя бы одного. Но с правами таможни.

— Я сам пойду! И нарушения закона не допущу!

— Согласен с Вами. Ни в чём не допустим. Но не забывайте, что этот борт здесь пропустить надо ТАМ! — и опять этот кивок вверх.

Да что он себе позволяет, этот непонятный престарелый ополч? Он сейчас мне, коменданту, своему начальнику, будет указывать, что мне делать? Филипп Морис почувствовал, что разъяряется уже сам, что сам себя накручивает, и попытался успокоиться, взять себя в руки. Но начальник полиции вроде как специально решил бить по живому:

— А по поводу ровно трети от штатного состава кадров… У нас, к слову, всё так же: у Вас восемьдесят шесть из двухсот шестидесяти, у меня в полиции семь, со мной восемь. Из тридцати. Но ни одного таможенника, кроме Вас. А когда начнёт работать таможня, можно будет требовать хотя бы треть, то есть минимум десяток бойцов. Так и во всём остальном: пока работа по профилю не появится, профессионалов не дадут.

— Да что здесь сделает даже сотня бойцов, если их тут четыре сотни тысяч! На огромной территории! Их же даже сыскать, если что, не получится, за каждым из них мы будем гоняться годами! — опять взорвался комендант.

— А зачем за ними гоняться? Проще, чтоб они гонялись за нашими людьми! Они же голодают!

— Это как? Раздать им оружие, а потом устроить обстрел? Да они же нас просто числом сомнут, ногами затопчут, шутка ли, по четыре тысячи на каждого нашего!

— Может, проще накормить?

— Что, развозить сухпайки по всем городам и весям? В каждый хутор в кантоне, в каждую слободку? Они же бездельники, озимые осыпались, их никто и не собирал, яровое не сеяли, даже в море не выходят! Конечно, они будут голодать!

— Ну, они чётко выполняют приказы увопора, «уводянского опора», то есть даже через собственную смерть готовы быть законопослушными. Это плюс. А вот то, что давно истреблённых здесь «увопоротых» до сих пор считают властью, а нас до сих пор нет — минус. И с этим нужно что-то делать!

— Что конкретно Вы можете предложить? — Филипп Морис пришёл в какое-то яростное спокойствие, ему казалось, что он готов стоять на своём до конца, но на самом деле он наконец-то согласился выслушать чужие аргументы.

— Кормить их здесь. В каждом эн-пе, где есть стационарный пункт наших людей. Одновременно учитывая, описывая, ставя на довольство. И постоянно предлагать купить у них продукты, чтобы их кормить. Начиная от того, что они в этом году продать не смогут, так как не вырастили, заканчивая тем, что они ещё могут поймать в море. Экономической выгодой привязать местных к нашей власти, как подчинённых. Ну и, параллельно, агитация и пропаганда, новости, законы, льготы, скидки, пособия. И параллельно школы, концерты, обучение, сертификация, классность и разряды специалистов. Чтобы церхазяне не только привыкли подчиняться Вам. Чтобы они считали, мол, им несказанно повезло, что они попали в зону оккупации именно к нам. Чтобы им хотелось стать нашими гражданами, гражданами Метрополии.

— Всё сказали?

— Почти что. Смотрите, «Перевозчик» пройдёт нашу пристань или сегодня вечером, или завтра утром. Нам далеко ехать не надо, тут на месте всё и сделаем. Одновременно судно у пристани, да первое за полгода — это событие. Это сколько местных зевак сразу сбежится запастись сплетнями? Вот нужно сделать прямо сразу горячую кашу. Хотя бы кашу из концентратов и чай. Чтобы сплетники рассказывали ещё и про еду. Доклад окончил!

— Можете идти! Свободны! — бывший таможенник выскочил из кресла и забегал по кабинету, переводя всё раздражение в работу мысли. Да, в принципе, предложенное Изей Рукастым могло сработать. Только почему, ну почему эта мысль, несомненно умная, пришла в голову Израэлю Хендсу, а не ему?

Наверное, всему виной дико непривычный образ службы. Именно образ службы, не жизни. Ведь как было на таможне? Есть приказ, есть устав, есть раз и навсегда заведённый порядок, есть потенциальный нарушитель, его нужно успеть уличить. Нет, может, именно в этот раз у него и нет ничего, но он же не может не хотеть нарушить закон, ведь так? Значит, тут своё кунг-фу, свой бой умов, своя игра и сила. И Морис в этой игре, как правило, побеждал, он был хорошим таможенником. Да и в армии, потом, когда они высадились на ракетном бастионе, у него была своя зона ответственности, свой приказ, свой устав, своя рота обеспечения. А вот когда начался обстрел и враг попытался бывший ракетный бастион отбить…

Да, вот именно с этого момента всё и началось. Ну, ранили его, но ведь сначала показалось, что не так уж и тяжело. Ну, заняли круговую оборону, а что оставалось делать, если старших офицеров положили в первые минуты, а сам Филиппов в этих армейских заморочках «как стрелять, как ползать, как обходить и нападать» всё же чуть хуже, чем баран в апельсинах? Да, спрятались в развалинах бастиона, не только потому, что Морису было страшно, жутко страшно, как никогда до этого в жизни, но и ради сбережения жизней личсостава, и пофиг, что формулировку про личсостав он придумал очень много позже.

Да, началась стрельба через их головы, наши били по морю, по вражьему десанту, а десант, мало того, что штурмовал развалины, ещё и огрызался по нашим, по позициям в пяти километрах за спиной. Да, спецура, были среди них и такие, и артиллерист-лейтенант, в первые же минуты оставшийся без своей батареи, очень сильно мешали, кричали «вперёд! на прорыв!», вот он и отпустил их. Потом оказалось, что отпуская нетерпеливых с формулировкой «Валите», он осудил паникёров и трусов, но в тот момент у него от страха так тряслись руки, и зуб на зуб не попадал, что другого сказать он просто не смог бы. И из тех, кто пошли на прорыв, выжило процентов десять. А все, кто остались с Филипповым, выжили, и через двое суток оказались героями, удерживавшими от многократно превосходящего врага неподготовленную позицию. И бант «За Стойкость» к ордену «За Мужество» получил не один Морис Евгеньевич, но ведь командиром оказался именно он?

И вот с тех самых пор, с того подвала, он служит постоянно так же, как здесь, то есть в полных непонятках: ответственность ого-го, задачи не обозначены, цели максимально неконкретные, типа «держаться» без разъяснения «как», приказ «исполнить и доложить», и ни ресурсов, ни планов, ни проектов, ни личсостава… Всё сам! Ещё и этот придурок со своим «Перевозчиком», откуда он на мою голову взялся? И ведь не откажешься, ведь действительно, и приказ сверху, и настоящий профессиональный таможенник на семь сотен километров в округе только он один…

Зарычал старый дизель водовозки на въездном шлагбауме, или показалось? Комендант остановился возле окна и раздвинул жалюзи, выглядывая в сверкающий нестерпимой жарой яркий полдень. И отшатнулся с отвращением: прямо перед окном, метрах в пяти, на самом солнцепёке, начальник полиции курил. Нет, через тройное стекло закрытого окна, да в фильтрованном и кондиционированном помещении он не мог почувствовать запах, но Филиппов курева на дух не переносил, особенно после того, как ему дали позывной Филипп Морис.

Петрович:

— Отхохотались? Опять закончу я…

Вечерний досмотр «Перевозчика» произвёл на коменданта мрачное впечатление. Прежде всего, поразила команда судна: все были неспешны, спокойны, на чём-то своём сосредоточены, а на досматривающих обращали внимания не больше, чем на ветер или качку. Более того, все были настолько профессиональны, что всё, необходимое при швартовке, таможенной проверке и отплытии судна выполняли сами, даже опережая команды капитана. Казалось, даже чуть раньше, чем таможенник приказывал капитану. А во-вторых, в одном из трюмных матросов, практически, разнорабочих экипажа, Морис узнал офицера подводных пловцов со своей предыдущей службы в таможне, Володю.

Тот тоже узнал Филиппова, но, поймав его взгляд, помотал головой из стороны в сторону, типа «мы друг друга не знаем». И это было очень странно, потому что когда Володя уходил добровольцем, он был в звании майора, а Морис был старлеем, и теперь майор и комендант видел не блестящего офицера, а всего лишь странного гражданского. И, конечно же, ничего противозаконного в вывозе отвала для укрепления дна на отмелях не нашёл.

Зато о приближении каботажника в комендатуре узнали даже раньше дальнего поста наблюдения за морем. Просто к ближайшей — и единственной в округе — пристани возле комендатуры стали собираться местные жители. Пачками. И к тому времени, когда «Перевозчик» запросил швартовки, вся округа была забита голодными до новостей, слухов и сплетен, да и вообще голодными аборигенами. Две походные кухни наяривали во всю мощь, пытаясь приготовить побольше еды. Снимать пробу с каши явился сам начальник полиции, Израиль Моисеевич Геверман.

— Что там, ячка? С тушёнкой? Всё равно, ненавижу ячку без огурца! — полицейский ухватил с подноса, откусил огурец, зачерпнул из тарелки ложку горячей, дымящейся каши, закинул вслед за огурцом в разверстую прорву рта, зажмурясь, заработал зубами, и вдруг заорал проходящему мимо аборигену:

— А ну, стоять! — и ткнул ему в спину огурцом, как стволом пистолета.

Перепуганный пейзанин аж присел, проблеял «Ой, а шо?» и поднял руки вверх.

— Имя, фамилия, место жительства, вероисповедание, члены семьи?

И тут же пробегавшему мимо комендантскому:

— Вот, фиксируй, потом дашь ему расписаться!

Оттарахтевший сперепугу всё, что от него требовали, абориген попытался сбежать, но Изя был неумолим:

— Сто-ять! Кру-гом! Ко мне! Руки — мыл? Как тебя там, Ашо? Ладно, на первый раз просто так ешь! — сунул обалдевшему пейзанину в руки тарелку с кашей, захрустел огурцом, взял следующую тарелку и попробовал прокричать, что с набитым ртом получалось не очень:

— Ну-м… Кто там-м… Уже-м… Записался-м… хрм-хрм… Подходи! хрм-грм… За кашей! Хрм-грм-хрм!

И вокруг Израэля Хендса начинало бурлить и закручиваться море людских голов…

III. Харон

Через две недели после легендарного улова кефали.

Петрович:

— Ещё про моряков? Не про бывших, про действующих? Ну вот, например, про Джона Сильвера, мы прежде о нём уже…

Иван Евгеньич опять проснулся ни свет, ни заря от тарахтения парового двигателя. За бортом сложившего крылья парусов «Перевозчика» скользили в рассветном сумраке высокие стены каналов и шлюзов Полуостровной Олигархии, разделявшие кантоны и районы с городами и сёлами, ветряными мельницами и водяными насосами, осушенными болотами и насаженными лесами, бесконечными полями и бескрайними солончаковыми степями — всё то, что Империя сотворила с прежде болезнетворным побережьем Меотидского моря, задолго до этого называвшегося не иначе, чем малярийным Меотидским болотом. А шкипер — владелец и единственный бессменный капитан «Перевозчика» — разминал свои скрученные кессонной болезнью суставы и, особенно, растрепроклятое правое колено, поймавшее осколок ещё восемь лет назад. Уж очень не хотелось доставать из шкафа трость или, того хуже, костыль: слишком многим в Олигархии была знакома фигура одноногого Джона Сильвера, слишком велика опасность, что безбашенного командира абордажников «Испаньолы» узнают в преуспевающем дельце-контрабандисте.

Зубы скрипели от плохо сдерживаемой боли, руки привычно выполняли больную, неприятную, но необходимую рутинную работу, а в голове крутились обрывки вчерашнего вечера. Та речь, которую он произнёс перед ушедшими сегодня в ночь пассажирами. И вроде бы всё нормально, всё хорошо, даже заранее на Бене Ганне испытал, и тот ничего плохого не сказал, а он умеет одним словом припечатать, и нрав у него не дай Боже, но всё же…

Всё же Джону Сильверу было не по себе. Ведь это не он уходил в ночь, без оружия, без вещей, без груза, даже без снаряжения — не считать же таким маску-ласты-трубку, — а эти молодые и не очень парни. А он оставался. Да, на территории врага, но ведь и образ у него соответствующий, контрабандист. Но с ним была его команда, его судно, всё то, что он заготовил и просчитал-продумал, а они… Они уходили по одному, и действовать им в одиночку.

Да, они — спецы, их готовили, они и так тысячу раз проверены и мотивированы, и всех их он узнал, он видел их в трактире Бена Ганна, то есть ядрёные и засекреченные по самое немогу, но постоянно казалось, если он скажет что-то не то, или, не дай Бог, не скажет что-то важное, то…

Да и не ответственности за их жизни или задание боялся Иван Евгеньевич, а просто по-человечески очень за них переживал. И завидовал. Чертовски завидовал — ведь это они теперь будут лицом к лицу с врагом, это им предстоит сделать жизнь врага адом, это они будут для гадов демонами преисподней, а он…

А он сейчас разомнёт это чёртово колено, оденется в попугайский наряд преуспевающего бизнесмена и пойдёт на мостик. Через четверть склянки, максимум, через час, его должны встретить: и агрессивная тероборона, и подозрительные сбу-дженцы, и показушно-доброжелательные торговцы в мундирах. И он опять будет торговаться, нахваливать свой товар, сбивать цену на чужой товар, шутить и смеяться чужим шуткам, с абсолютно серьёзным лицом произносить по глубокому секрету абсолютную чушь, задавать наводящие вопросы и выуживать из уклончивых ответов зёрна истины, так интересующей разведку Острова. И даже даст уговорить себя опять пойти в кабак, и напьётся вместе с «уважаемыми партнёрами», и даже чуть-чуть поскандалит, и в этот раз — не забыть только проверить запасы сонного зелья в распылителях да смазать все элементы шлюзовых ворот герметичного третьего трюма, что сотворил по старой памяти рукастый Израэль Хэндс — даст себя уговорить взять «немножко безобидных беженцев до Острова», мужчин и женщин призывного возраста с хорошо накачанными мускулами и остекленелым взглядом закоренелых убийц…

Он будет прилежно и старательно играть свою роль по заранее согласованному сценарию, но, Боже, каким же дерьмом он сам себя чувствует при этом! Как же он завидует пацанам — да все они пацаны по сравнению с ним, хотя бы по возрасту, — которые сегодня в ночь покинули борт его «Перевозчика»…

Иван:

— Но ведь в мире каждый не один! Ведь в любом случае всегда про человека помнят и говорят другие! Петрович, я расскажу!

Он не знает, и никогда не узнает, что в этот же час, в эти же минуты самый старый и опытный из Эпроновцев, тот самый большерукий лысый и краснолицый, помогая одноногому Валерию Венедиктовичу накачивать насосом с велоприводом в цистерну под крышей воду, натёкшую за ночь из ручьёв и капельных фонтанов в каменный бассейн рядом с «Принцессой», несмело поинтересуется:

— Простите, хозяин, я бы хотел узнать Ваше мнение. Я про недавнего Вашего гостя, как его, Серебряков Иван Евгеньевич. Как я понял, Вы достаточно давно и очень неплохо его знаете — и приналёг на педали своего привода.

— И что… Вас… интересует? — толстому одноногому трактирщику эти утренние упражнения давались тяжело не только из-за возраста.

— Видите ли… Он выполняет некоторые достаточно деликатные поручения флота. Не только здесь, но и с той стороны линии фронта. Причём нашему флоту сей контакт достался по наследству от вашего. Насколько в нём можно быть уверенным?

Трактирщик, вставший с велоседла, нервно дёрнувшийся и недобро глянувший на собеседника при словах «сей контакт», вздохнул с облегчением.

— Я ему доверяю как себе. Вы ведь знаете, любой человек уверен в себе, пока жизнь не переубедит его в этом. Кого-то страхом и трусостью, кого-то горем и озлоблением, то есть не разочаровываться в себе — удел глупцов и тупиц, но до тех пор, пока судьба не выкинет уж совсем неожиданный фортель… Так и Ваня. Я в нём уверен, я могу на него положиться, как на себя. Пока он не переубедил меня в обратном.

— Мы несколько не о том. Видите ли, у каждого из нас есть точки давления, болевые точки. У Вас, как я знаю, дочь и внук. У других — другие. А вот у Ивана Евгеньевича их вроде бы как и нет. Не смогут ли наши противники с той стороны найти такую точку? Даже теоретически? Есть ли хоть что-то, что может заставить Джона Сильвера нарушить приказ? Скажем так, привезти к нам с той стороны кого-то или что-то непредусмотренное планами?

Услышав «Джона Сильвера» трактирщик вдруг побледнел, а глаза его загорелись, правда, в предрассветных сумерках всё это осталось незамеченным.

— Непредусмотренное планами, говорите? Нет болевых точек, говорите? Плохо же вы читали личное дело Вани! — Валерий Венедиктович, нашарив по карманам кисет, принялся, сопя, усердно набивать трубку.

— И?… — Большерукий краснолицый ещё не устал, но уже разогрелся, наяривал в полную силу.

— Вот подумайте сами. Учитель физики из университета, даже со степенью. Подающий большие надежды молодой учёный, специалист по процессам на стыке газо-жидкостных сред — а с плотностью атмосферы Вы сами знаете, что у нас творится; после того, как Предтечи на орбите здорово повоевали, до сих пор ничего не летает, даже птички. Счастливый сын, муж и отец двоих прекрасных дочурок. И вдруг становится командиром абордажной команды «Испаньолы», «испанского танца». Заодно подумайте, почему в «чёрной» эскадре, где «Чёрный Пёс», «Чёрный Принц», «Чёрный Морж» одно судно вдруг не «чёрное», а просто «Испаньола». Дьявол-то ведь порылся в мелочах. Вам известно, почему так?

— Да, там есть сведения, прямо в девятиэтажку полный пакет «Града».

— Да, как раз в тот момент, когда он с утра за водой вышел, в спящих! А что такое «испанский воротник» Вы знаете? Нет, не в том, довоенном значении, не гитара вокруг шеи, а в нашем? Ничего, что «испанский воротник» от «Испаньолы», что, если бы смогли доказать, Ваню точно тотчас объявили бы преступником против человечества? Что, вдумайтесь, сорок человек абордажной команды «Испаньолы» неоднократно брали большие десантные корабли, где только десанта батальон живой силы! И сколько нациков, связанных одной цепью за шею, ухнули в воды Меотидского моря вслед за своей техникой, знает только Бог и совесть Джона Сильвера? Это Вы называете «нет болевых точек»? Или весь Ваня и есть одна болевая точка?

— Я знаю Ваню как штурмана, уже после того, как «Испаньола» таранила флагманский линкор Полуостровных и взорвала свои крюйт-камеры. Мы тогда выловили не всех, не всех всплывших с «Испаньолы» и совсем не всех с вражьего флагмана, просто у нас и так был большой перегруз и полный цейтнот. Да и выживших среди всплывших немного было.

— Вот и ходил Ваня после того под моей командой штурманом, и не было у меня лучшего штурмана, а почему? Потому что Ваня всегда, везде и всюду учитывал дрейф! И ветровой дрейф, и дрейф течений, и дрейф инерции, и дрейф в душах людей с нашей и той стороны. Рассчитывал его скрупулёзно и точно. И использовал его в собственных, наших общих целях.

— А почему у него это получается, а у других нет? Да он как сжатая пружина всё время. И если, не дай Бог, случится что-то, что позволит ему почувствовать себя свободным от обещаний и обязательств, я очень не позавидую всем тем, кто из врагов окажется рядом с ним. Лучше оказаться в эпицентре взрыва ядерной бомбы, смерть будет не такая мучительная и болезненная.

— Привезти непредусмотренное? Скажу честно, я очень не завидую тем, кого он повезёт с той стороны. У него судно называется «Перевозчик». А назовите-ка мне древнего мифического перевозчика, в честь которого и было названо это судно?

— М-м-м-м… Харон?

— Верно! Это я уговорил его не называть корабль «Хароном», уж очень было бы говорящее имя. «Перевозчик» нейтральнее. А почему «Харон» — понимаете?

— М-м-м-м, нет!

— Потому что Харон обратно никого не привозит! Все перевозки — в один конец!

IV. Начало

Через две недели после легендарного улова кефали.

Иван:

— А что там, на суше? Ну вот, например, что в Церхазах:

Стучал он подробно и едко, стучал на всех своих соседей и знакомых, стучал так воодушевлённо и вдохновенно, что Изя Рукастый не выдержал и удрал из камеры. Он мог себе это позволить, допрос ведь вёл не он, обычный бывший ополченец Острова в форме без погон, а недавно присланный молодой и въедливый офицер особого отдела Метрополии.

Этого взяли сегодня ночью возле топливного склада. Молодой, почти пацан, только-только начало призывного возраста. Ему бы впору всыпать горячих по мягкому месту да отправить к мамке задницу лечить, если бы не оружие в руках и взрывчатка в рюкзаке. Захватом руководил Изя, единственный, разобравшийся в работе прибора, прогнозёра социальных напряжений, давший ему тут же прилипшую кличку «соседка». То ли за то, что модуль коммутации, усеянный портами, антеннами и шнурами, напоминал внешне какую-то соседку Изи с нечёсаными волосами и бородавками, то ли за точность показаний, часто похожих на бред и сплетни.

Сама «соседка» ещё не была до конца введена в строй. Ещё не всюду стояли её датчики, микрофоны и камеры, ещё не все личные дела жителей кантона Церхазы — громадного куска осушенного песчано-торфянистого массива, со всех сторон огороженного и прорезанного насквозь каналами, — в него загружены. Но уже даже по неполным данным «соседка» время от времени разражалась неприятными предсказаниями.

Это предсказание было вообще меньше семидесяти пяти процентов, «трёх четвертей», только семьдесят два. По инструкции прибора, если начинают сбываться все предсказания «от двух третей до трёх четвертей», то дело швах! Ещё не так, как от пятидесяти до шестидесяти шести, не время вводить войска и делать зачистку, но явные следы работы вражеской агентуры: нужно срочно готовить огневые точки, блиндажи, запасы еды, воды и боеприпасов, готовиться к бунту и осаде, но…

Но Изя был уверен, что после полного введения «соседки» в строй, инсталляции и наполнения данными, процент будет совсем другой. Именно потому, прихватив малолетнего диверсанта точно по указанному «соседкой» месту, Изя радостно и заявил «не соврала соседка, всё точно сказала!» И, возможно, поэтому задержанный теперь так вдохновенно стучал, топил всех своих соседей и знакомых.

«Гадко-то как!» — буркнул себе под нос Изя, выходя во двор. Во дворе ясное солнечное утро сменилось свинцовой пасмурной хмурью с быстро набегающими и пролетающими мимо хлыстами тёплого, почти тропического майского дождя. Под навесом возле полевого кухонного модуля, где повар Антон Макарыч готовил завтрак для «беженцев» (хотя, какие они беженцы, из соседних мелких деревушек, с утра прибежали сюда позавтракать, к обеду будут беженцами в другом селе, к вечеру вернутся к себе домой), за его священнодействием наблюдала стайка мелких мокрых ребятишек.

Возле крыльца комендатуры толпились взрослые, как жители села, так и «беженцы», вполне возможно, родители этих сорванцов. На девять тридцать утра назначен сбор, где Филипп Морис будет рассказывать о военно-гражданских администрациях, о том, как будет проходить жизнь в их кантоне, убеждать, что всё будет хорошо и увещевать не затягивать, а начинать посев вовремя. Потому как бесконечно кормить никто никого не будет. А потом слово будет предоставлено начальнику военной полиции кантона. Потому уйти и лечь спать после бессонной ночи или заняться своими делами Изе никак нельзя. Нужно ждать.

Закурил, длинно сплюнул в мусорник загустевшей слюной и решительно направился под навес, к кухне. Антон Макарыч глянул испуганно-настороженно, ответил на приветственный кивок и опять углубился в помешивание своего варева. А Изя, докурив, решительно направился к детворе и присел на корточки.

Радостная улыбка Изи производила ужасающее впечатление: взрыв крюйт-камеры «Испаньолы» происходил, конечно, много ниже той орудийной башни, из которой Израэль Хэндс продолжал обстрел флагманского линкора Полуостровных даже после тарана, но пороховая пыль, сгорая в воздухе, оставила на его лице такую синюю татуировку «в мелкую крапинку», что… Что лучше бы он не улыбался. А Изя знал этот свой недостаток и пользовался им без зазрения совести, особенно когда хотел ввести оппонентов в оторопь. Даже таких мелких оппонентов, как вот эти ребятишки.

Радостно улыбаясь, Изя обратился к детям:

— Ну что, молодёжь, будем жить или как? Исполним заветы Первопредков и Предтеч, приспособимся и дружно всё преодолеем, или тушите свет, спасайте вещи?

— Какие ещё заветы, каких это Предтеч? — недружелюбно набычился самый крупный из всей компании, судя по всему, верховод.

— А-а-а, так вы и про Предтеч не знаете? Что, в школе не проходили, не рассказывали древние саги, откуда мы все тут живём? — и, увидев зарождающийся неподдельный интерес детворы, подкатив себе под острую худую задницу пустой бак из-под жидкого топлива для кухни, с воодушевлением продолжил:

— Мы ведь на этой планете не аборигены, а приезжие, колонисты! То ли шесть, то ли семь сотен лет назад — наших уже лет — на орбиту нашей планеты прибыл десант переселенцев. Переселенцев было много, они были из разных стран, но с одной планеты. С той самой Земли, которая вроде как праматерь рода человеческого. Прибыли, и дважды офонарели.

Во-первых они офонарели от того, что их оказалось так много разных. Каждый корабль переселенцев был уверен, что на эту планету имеют право претендовать только они одни. А получилось так, что из подпространства в обычный космос вблизи орбиты планеты все эти корабли вывалились одновременно.

Во-вторых, Предтечи офонарели от того, что планета-то была, конечно, их привычного, родного, земного типа, но было несколько существенных «но». Свою-то планету Предтечи изрядно загадили, более того, они уже и привыкли жить в изгаженном мире. Азота у них в атмосфере было больше двух третьих, а азот в атмосферу попадает после распада белков, это газ умирающей жизни; кислорода, как и у нас, одна пятая; а на углекислый и все остальные газы оставалось процентов десять.

Тут же была девственно-новая планета, сверкающая, как ёлочная игрушка, с обширнейшей растительной жизнью. Животные были в основе своей пресмыкающимися и рыбами, даже птиц почти что не было. И углекислого в атмосфере было почти сорок процентов, ровно столько же, сколько и азота. То есть Предтечи нашим воздухом не смогли бы дышать.

А с другой стороны, так как углекислый газ тяжёлый и плотный, то и давление в атмосфере было в восемь раз больше, чем на их родной планете! В восемь раз! То есть давление воздуха было сравнимо с давлением воды, и всё, что могло плавать, могло и летать, и планету-то сначала назвали «планета летающих рыб и змей», сокращённо ПЛРЗ, наше «Поляриз» — уже из сокращения! В восемь раз больше их нормы! Ещё не раздавит, но даже быстро ходить, не говоря про бегать, уже нереально! Что могли сделать Предтечи?

— Свалить нахрен с нашей нэньки Поларки! — крупный всё так же пытался отстоять своё право быть самым-самым вожаком детской стаи.

— Тогда не было бы ни тебя, ни меня! Да и не могли они свалить, большинство их кораблей было построено для полёта в один конец.

— Пойти на корм, гы-гы, летающим рыбам! — у стайки был и неформальный лидер, как ни странно, девчонка, высокая и угловатая, вроде как даже взрослее лидера, но какая-то слишком худая, как будто состоящая из одних костей и сочленений.

— Ну, это сделать никогда не поздно всем. И никому, как ни странно, не хочется.

— А переделать планету под себя? Мы же здесь живём, значит, у них получилось? — другая девочка, маленькая, худая, большеглазая и некрасивая, но из тех, про которых говорят «лебедь из гадкого утёнка».

— Правильно, получилось! Но получилось не совсем то и не совсем так, как вы сейчас думаете. Дело в том, что преобразование целой планеты — достаточно дорогая, долгая и ресурсоёмкая штука. Говорят, Предтечи пару раз пробовали, но о результатах скромно умалчивали. Вдобавок, на каждой планете могут быть свои недостатки, то есть общего рецепта переделки абсолютно любых планет нет: быстрее, дешевле и проще создать планету с нуля, а у Предтеч, колонистов, не было ни ресурсов, ни времени. И тогда… — и Изя, картинно закопался в кармане, доставая сигарету, поджигая длинную сухую ветку от топки кухни, прикуривая… Держал, гад, паузу.

— Тогда что?! — вся детская компания широко открытыми глазами заглядывала в Изин рот, и толстый лидер, и нескладная теневая лидерша тоже.

— И тогда Предтечи вспомнили геологическую историю своей Земли. И приготовили биоматериал для автоматизированных роддомов, просто оплодотворённые яйцеклетки. И вместе с роботами-няньками, роботами-учителями, роботами-охранниками, роботами-рабочими отправили это всё сюда, на Поляриз. Как раз в район высокогорья центрального поперечного горного хребта, Рифейских гор: с одной стороны, в высокогорье давление меньше, с другой стороны, горы не настолько высокие, чтобы сильно изменить климат. Они до сих пор там есть, и даже образовательные программы до сих пор работают, любой может увидеть, если туда приедет.

— А вдобавок… — пауза была много короче, но не менее драматична, чем предыдущая.

— А вдобавок Предтечи обработали атмосферу и поверхность планеты, связывая углекислоту и убивая белковую жизнь, повышая тем самым количество азота и уменьшая количество углекислоты. И когда углекислоты стало, как сейчас, одна пятая, столько же, сколько кислорода, а азота половина, давление атмосферы упало ровно в два раза! И как раз к этому моменту начали рождаться из эмбрионов дети, наши Первопредки…

— А что Предтечи?

— А Предтечи поставили нашим Первопредкам и нам задачу: освоить планету, создать комфортные условия для жизни и разбудить Предтеч. А сами улеглись спать, в анабиоз, в вечный замороженный сон. Вот Вторая Луна, Полуночный Крест — это до сих пор летающая по орбите громадная космическая станция, сцепленные воедино все корабли Предтеч, в которых они спят. Спят и ждут, что мы их разбудим. Но аппаратов для анабиоза для всех не хватало, потому, перед этим, они устроили за эти аппараты маленькую войнушку. И часть кораблей сбили, и часть Предтеч погибли. И часть из сбитых кораблей упала на нашу планету, на Поляриз. И совсем не все рухнувшие корабли были найдены. А там!

— А там сокровища, да?

— Знания, прежде всего знания и технологии!

У Антона Макарыча пиликнул вызов в гарнитуре, повар вытер руки и удалился за корпус модуля:

— Да, слушаю.

— Это комендант. Изя Рукастый там у тебя?

— Да, с детишками. Про Предтеч сказки рассказывает.

— И как?

— Даже я заслушался.

— Ну и ладно, пусть лучше с детишками, пусть их родителей не сразу пугает. Мы начинаем. Эффект, конечно, будет для них жёсткий. Потому на тебя, на твою кухню вся надежда. Смотри, их больше пятисот человек собралось, много. Нужно приготовить такое, чтобы в самую несогласную глотку кусок не просто лез, а сам проваливался. Справишься?

— Уже почти что. Полчаса, минут сорок — и можно накрывать.

— Плюс, услышал тебя. На сервировку и раздачу взвода кадетов хватит? Или два?

— С учётом того, что потом ещё всё мыть, лучше два. Только, прошу Вас, чтоб форма новая и руки, гады, не забыли помыть.

— Плюс, сделаем! И Изю через двадцать минут в штаб. Я его, конечно, сам вызову, но и ты подстрахуй.

— Плюс, комендант! Сделаю! — Антон Макарыч дал отбой и ещё раз пересчитал готовые, доходящие и готовящиеся блюда: уха из целаканта и пескарей; борщ из кальмара и салаки в томатах; форель в бульоне из перепелов; запеканки из саргассы, порфиры, спирулины с луком, чесноком, морковью и свеклой; пять соусов к первому; семь соусов к запеканкам; профетроли с начинкой из сельди, сливочного масла, яйца диплодока и целофизистного майонеза; пять видов каш; картофельная соломка фри с полосками жареного бекона и ломтиками угрей; котлеты из трицераптора с камбиями; сосиски из целофизиса; нежные стейки из мегалодона; салаты из свежей капусты и огурцов; из сыра с томатами и перцами; из побегов чеснока, спаржевой фасоли и ломтиков пареной репы; три разновидности кофе; пять чаёв; семь соков и компотов; выпечка с джемом, с творогом, с белковым и масляным кремами; песочное печенье с изюмом и джемом; вроде всё? Ах, забыл лимонады, срочно! — и повар побежал молоть цитрусовые, отжимать сок, разбавлять водой с глюкозой…

А Изя как раз заканчивал отвечать на вопросы детишек:

— А где мы сможем узнать про Предтеч и их план подробнее?

— А вот вскорости приедет к вам в село учитель! Приедет с полевой метропольской школой, надувной, автоматизированной, там и книги будут, и даже бумажные, и фильмы, и терминалы, и связь!

— Откуда приедет? С Острова?

— Конечно!

— У-у-у…

— Ну а что я могу сделать, если Полуостровная Олигархия за целых тридцать лет сделать у вас в селе школу так и не удосужилась? А Метрополия учителя вам прислать не может, ваш кантон ведь ещё не проголосовал за вступление в состав Метрополии!

— Скажите, а Предтечи?

— Да, слушаю, что Предтечи?

— Они там, на небе, так и спят?

— Да, конечно!

— А когда мы их будем будить?

— Ну, наверное, тогда, когда сможем полететь на орбиту, не раньше. Вы же понимаете, всё взаимосвязано, «потому что в кузнице не было гвоздя». И, самое главное…

— Что?

— Вот представьте, проснутся они, Предтечи. Они чего ждали? Рая на Поляризе! Чтобы ни войн, ни катаклизмов, ни голода, ни потрясений. А что они увидят? И давление всё равно в четыре раза выше, чем на их Земле, и углекислоты ещё целых двадцать процентов, то есть им совсем некомфортно. Они, конечно, умные ребята, знают массу всего, но… Подумайте, будут ли они довольны? Они ведь помогать нам не кинутся! Как и несколько сотен лет назад не полезли на планету, а остались на орбите! Что они делать будут? Нудить, критиковать и жаловаться? Так, может, их и вообще будить не стоит?

И, глядя с ехидной пугающей улыбкой на озадаченные детские лица, Изя ответил на вызов гарнитуры:

— Здесь, слушаю! Плюс, через пять минут мой выход, принял!

А после этого потрепал по вихрастой голове сидевшего ближе всех скуластого раскосого блондина, подмигнул высокой угловатой нескладной, похлопал по плечу крупного лидера, прижал к себе и тут же отпустил маленькую большеглазую, прошёл насквозь всю детскую толпу и нырнул в боковую дверь штаба.

Ровно через пять минут Израиль Моисеевич Геверман, гладко выбритый и в новой чистой полевой форме без знаков различия, но с единственным шевроном «Полиция Острова» на берете, вошёл в боковые двери актового зала, где проводил встречу Филипп Морис. Зал на шестьсот мест был забит полностью, яблоку негде было упасть. Остановился и пробежал взглядом по лицам сидевших взрослых. Радостных, вдохновенных, и злых, обиженных. Задумчивых и скептических. Окрылённых и возмущённых. Но большинство лиц были издевательски-ехидных, себе на уме.

А комендант как раз заканчивал:

— Как видите, никаких нарушений гражданских прав и свобод, кроме ограничения перемещения и комендантского часа, вам не предвидится. Зато будет материальная и гуманитарная помощь, зато не будет налогов и долгов, и порядок в сёлах и деревнях будет наводить военная полиция. Вот Начальник военной полиции кантона Израиль Моисеевич Геверман сейчас расскажет, как это будет делаться! Прошу Вас, Израиль Моисеевич! — и Изя взлетел на сцену.

Взлетел, навис в лучах софитов над полутёмным залом, и молча осклабился, так улыбнулся, что аж показал свои зубы. Прокуренные жёлтые зубы на синем от шрамов лице смотрелись издалека почти что кроваво-красными, и зал в оцепенении застыл.

— Я хочу сразу предупредить, что мы, военная полиция — не Метрополия! — захрипели полушёпотом Изи динамики звуковой системы. — Мы Остров! Мы тот самый Остров, который вы — ну или ваши дети, родственники, отцы и братья — расстреливали восемь лет. Да, нам есть что вам сказать, нам есть что вам припомнить, но мы — полиция. То есть мы чтим Закон. И всех вокруг принуждаем его чтить больше жизни. То есть. Или не давайте нам повода, не нарушайте Закон. Или уж пусть хоть кто-нибудь из вас даст нам повод. И по всей строгости военного времени, за все восемь лет в одночасье… — и рубанул рукой наотмашь.

Тишина в зале стояла мёртвая, казалось, можно было бы услышать топот лапок сороконожки, если бы она заползла в этот зал сейчас. Изя перевёл дыхание и продолжил:

— Патруль военной полиции всегда прав, а предупредительные в воздух были сделаны восемь лет назад. При встрече с патрулём команды исполняются мгновенно и беспрекословно, на подать голос должна быть отдельная команда, за любой звук без команды как за нападение на патруль, стрельба на поражение. Равно как и на любое движение без команды: сказано «руки за голову» — всё из рук выбросили и за голову, сказано «на колени» — тут же на колени, хоть в лужу, хоть в грязь. Не давайте повода полицейским вспомнить, кто бомбил Остров восемь лет подряд! И тогда у нас будет долгая и плодотворная совместная работа. На общее благо. Но на благо только тех, кто подчиняется Закону и военной полиции.

Изя убрал оскал с лица и внимательно оглядел зал: ни одной издевательски-ехидной хари в зале не было. И обычным уже своим тоном он продолжил:

— А теперь потренируемся прямо сейчас. Первые три ряда — встать! В колонну по трое в центральном проходе становись! Равняйсь! Смирно! Кру-гом! Три минуты на мытьё рук, и через три минуты приступить в банкетном зале к пиршеству. Бегом — марш! Следующие три ряда — встать!

Филиппов, стоя за спиной Изи, с облегчением рассматривал так резко изменившийся гражданский контингент кантона и думал, мол, какое счастье, что этот страшный пират с ним. Теперь он не только верил, но видел и знал, что с помощью Изи он даже имеющимися куцыми силами в неполную сотню штыков справится с разбросанным сельскохозяйственным кантоном с населением больше трёхсот тысяч.

Он видел, что просчитанная Изей социопсихологическая операция «огонь, вода и медные трубы» даёт свой эффект.

Петрович:

— Но человек всегда предполагает, а потом вдруг учудит такого, что, кажется, Судьба и Бог над ним печально посмеялись. Так было и с Филипповым, и с Геверманом:

Комендант ещё не знает, что полугода не пройдёт, он сам напишет донос на Изю Рукастого, и того отзовут обратно на Остров. Напишет и потому, что потянувшиеся к коменданту местные жители перестанут быть для него «они», а станут «наши», и потому, что к «нашим» применять методы запугивания ему всё же будет дико неприлично, и для того, чтобы получить своё следующее войсковое звание и свою благодарность за идеальный порядок в управляемом им кантоне. Хотя бы для того, чтобы никто не узнал, какими «неконвенциональными» методами Изя добился этого идеального порядка, чтобы откреститься от животного страха «местных» перед Изей. Чтобы избавиться от постоянного чувства недоверия и подозрения в том, что Изя сможет сотворить что-то ему неведомое и неподвластное. И чтобы — ведь зависть это страшное чувство — единственным «победителем», достойным за этот порядок награды, остался он, а не этот непонятный и страшный Изя, пиратский канонир Израэль Хэндс.

Который, уезжая, помимо школы и профессиональных училищ для взрослых, гордился тем, что Его полиция по гражданским так ни разу и не выстрелила.

V. Пиастры! Пиастры! Пиастры!

Через месяц после легендарного улова кефали

Петрович:

— Про девушек? Про любовь? Нет, вам точно нужно про любовь? Неужто вы думаете, что у сухопутников не так, как и у нас?

А не удалось выспаться Филиппову: только лёг, тут же и прибежали! Прибежали, местного рыбака, прозванного с лёгкой руки Изи Рукастого «дядюшкой Ашо» с каким-то свёртком притащили, руками размахивают, что-то лопочут, друг друга перебивают — Морис спросонья и понять не может. С трудом разогнал сон, гаркнул, заставил всех замолчать, начал задавать вопросы как при перекрёстном допросе — наконец, понял. Понял, проснулся, ужаснулся и призадумался, как дальше быть.

В свёртке лежала пока ещё живая полуголая дева. Точнее, то, что от неё осталось.

Дело было так. На днях дядюшка Ашо поставил колёса жерделей на целакантов. А днём пошёл проверять улов. Целакант рыбища глубоководная, но даже майор, как самая большая разновидность целакантов, бывает, заплывает за мальком к отмелям и проливам Церхазы. Да и за целаканта в комендатуре обещали платить весьма пристойно. Комендант обещал. И Филипп Морис про себя чертыхнулся, ведь никто за язык не тянул.

Жердель устроено до примитива просто: до тех пор, пока колесо несёт течением, и свисающая из днища снасть не натягивается, это просто поплавок с тросом и наживкой. Ну, ещё мачта с якорем и флагом сверху, чтоб через водно-пыльную взвесь издалека жердель видеть. Но если за наживку потянуть, то лопасти колеса начинают вращать механизм, который трос выбирает, подтягивая рыбу к поплавку на поверхности. И в конце концов уставшая таскать груз поплавка рыба дёргает. И колесо переворачивается, сбрасывая прислонённые к мачте якорь и цепь. И всё, скорее целакант притянет себя вплотную к колесу, чем снасть порвётся или якорь сорвёт.

И вот на одном таком колесе Ашо нашёл умирающую. Умирала она потому, что колесо занесло к зарослям морского саксаула, это водоросль такая, которая, если высохнет, становится твёрдой, как саксаул. И растёт в области прилива и отлива, аборигены из неё умудряются и дома строить, и даже делать предметы роскоши: если ещё не затвердевшую мягкую поросль просто отбить камнем, а потом высушить, получается изумительно мягкая и прочная мочалка. Впрочем, и из мочалки вытягивают волокно и ткут очень нежную ткань для детской и женской одежд, чтоб телу было приятнее.

А в зарослях морского саксаула обитают пира-ёжики. Они бы скорее пираньи, но по форме очень напоминают морских ежей, шарики с плавниками и хвостом размером с детский кулачок, только вместо длинных колючек множество коротких присосок. И пасть размером с половину тела. В которой от трёх до семи рядов зубов на каждой челюсти в зависимости от возраста рыбины. И вот эта гадость не чистит с зубов многолетнюю ядовитую слизь. Которая всей местной фауне как обезболивающее, а людям, земным пришельцам, ещё и с наркотическим эффектом. Пира-ёжики за пять минут обгладывают конечность до костей, а съедаемый кайфует и не замечает, что его уже едят. Ну или уже съели.

Рыбак не стал ждать, пока паразиты доедят девицу, а перетянул ей руки с ногами верёвкой и погрёб к берегу. Где его встретил патруль из двух бойцов, с которыми, собственно, они сюда и припёрлись. Потому как девица оказалась из увопоротых, «уводяной опоры», нацисткой. А вдобавок ещё и местной. И за задержание диверсанта или террориста все хотели обещанную премию. Которая поболее, чем цена целаканта, причём даже четверть премии больше. А премию обещал уже Геверман.

Морис Филиппов и послал бы их к Изе, но — лицо! Лицо, и фигура, а потом ещё и голос, и манера речи — всё произвело на коменданта шокирующее впечатление. Сильное и одновременно скорбное: девицу было уже не спасти. Нет, в условиях военного плавучего госпиталя или специализированной клиники где-нибудь в Метрополии, возможно, и получилось бы, но здесь и сейчас… Не знаю, насколько добавлял к красоте диверсантки тот факт, что она обречена, но слушал Морис её не отрываясь, морщась от перебивавших её предсмертный бред голосов заинтересованных лиц.

— Нас плыло два сквада, и все мы на грузе, а груза там восемьдесят тонн…

— Скажите, комендант, а мне за обнаружение диверсантки заплатят?

— Да, конечно, но только это в военную полицию…

— И все не местные, и все с того импортного груза глаз не сводят, а у меня вот тут, в Церхазах, сестра…

— Простите, господин майор, обнаружил он, но ведь доставили мы все вместе? Это может считаться, что задержали её мы, ведь обязанность задерживать у патруля, а не у гражданских рыбаков?

— Тогда и мне должны за задержание добавить? Хотя бы капельку?

— И пока все сверху на том кладе пристёгнутые, я тихонько на палубу, а как мы мимо огоньков мамочкиного хутора прошли, то в трюм обратно…

— М-м-м, я думаю, за задержание вам обязательно добавят! Наверное, треть, ведь вас трое было…

— Простите, господин майор, но это несправедливо, ведь задерживать — наша обязанность, то есть большая часть нам! Четыре пятых патрулю, одну пятую — осведомителю!

— А там уже все спят! Я только-только на своё место — зашумело, забурлило, и у нас в трюме вода!

— А вы задерживали её в воде? На этой, как её, жердели, или уже на берегу? Если на берегу, то рыбак кто — сообщник диверсантки или задержавший её? Думайте, как вы объяснительные писать будете!

— Я наверх, а люк уже закрыт! А вода уже на ящики плещет! Видно, капитан, старый пират, разбойник и изменник, сам решил этот клад забрать! Потому и нас с кладом притопить решился!

— Господин майор, а как надо? Ну, чтоб деньги получить?

— Пишите всю правду, как было!

— Видно, он подсыпал нам чего-то в виски, и самой тёмной ночью «закопал груз на банке». Как там в страшной песенке «пятнадцать человек на клад мертвеца»… Говорят, ещё предтеченская песенка… А мне что оставалось? Я тогда вниз и за ремень, и вместе с ящиком через дно, на дно! … Через дно на дно!…

— Ну а как написать, чтобы было как было?

— Через дно на дно, а потом наверх, на поверхность! Всплыла — а нам ещё задание давали… Того, кто за кладом придёт — задержать, а то и захватить, и если сможем, обратно притащить. А с кем тут задерживать? А как его тащить?

— Да как было, так и пишите! Выполняли обход патрульного маршрута. Увидели местного патриота и активиста, который задерживал диверсанта, но не мог доставить. Оказали помощь в задержании, доставили совместными усилиями.

— Смотрю, плотик такой смешной круглый, и вроде на месте стоит. Дай, думаю, пережду… Переждала…

— Что, обоих двоих доставили? С рыбаком?

— А впрочем, пишите, что двоих! Чтобы комендатура провела проверку, насколько активист патриот, и патриот активист, а не диверс!

— Подыхаю я, слышите! Ни рук, ни ног не чувствую… Уже и дышать трудно… В глазах темнеет… Допрыгалась…

— А комендатура?

— А комендатура подтвердила, что активист патриот, а патриот активист, но не диверс!

— А диверсант?

— А диверсант сдох! Вот прямо только что. Да-да, слишком долго тащили, слишком долго разбирались, очень сильно он пира-ёжиками погрызен. Был.

И рыбаку:

— И ты объяснительную пиши. Всё как было. Если денег хочешь, конечно.

И пока все писали, призадумался Филипп Морис. Непонятным было всё, начиная от места, где спрятали клад, заканчивая самим кладом. Восемьдесят тонн — это что? Вес такой у клада? Не многовато ли? Особо если прятать в песке или в воде (представить, что закопали где-то в твёрдом грунте такой вес и не оставили следов, комендант не мог), то что это такое должно быть, если имеет такой вес и воды с песком не боится?

А если это не вес, если это цена (в тоннах, в тысячах пиастров, меряют свои деньги Загорийцы), то весьма невеликая цена для охраны двумя отделениями: это всего-навсего десять тысяч империалов метропольских, одному — много, но разделить на шестнадцать… Ну, пусть полторы плохих средних месячных зарплаты каждому — станешь за такие деньги рисковать?

А в заморийских талерах ещё хуже: десять таллеров один динар, десять динаров один дирхем, десять дирхемов одна гинея, восемьдесят тонн — это сколько? Нет, ещё были буддийские тэнге, которые делились на рупии, но с этой валютой вообще полные непонятки. Так что не деньги это точно.

Оставалось только понять, что это за тип предметов, который такой ценный, чтобы его охранять, сколько этих предметов в одной тонне, где и как можно быстро спрятать восемьдесят тонн этих предметов…

А дальше что делать? Извлекать самому? Или тупо выставить охрану, мол, смотрите, мы всё знаем? Или, наоборот, выставить охрану тайную, чтобы никто не знал, что охраняют. Для того, чтобы схватить грабителя? Или тех, кто за грузом придёт?

А придёт куда? Что такое «банка»? Попытаться спросить, у местных узнать? Но ведь если в округе «банка» всего одна, то тем самым, он подскажет, где клад искать, да или нет?!

С кем поделиться? С Изей Геверманом? Нет, ведь покойница поминала старого пирата, разбойника и изменника, причём изменника с точки зрения увопоротых. То есть пирата из Островных. А из таких рядом кандидатура однозначна — только Израэль Хендс!

Ну и что, что он точно был здесь и корабль с кладом и диверсантами мимо Церхазы вести не мог — минимум три раза на дню Филипп Морис с Изей видится. Ну и что, что он начальник полиции и должен платить патрульным. Комендант и сам заплатить сможет, не обеднеет. Но нельзя давать ему об этом знать, потому что очень это всё подозрительно!

Срочно приставить к начальнику полиции наблюдение? Хочется, но где людей взять? Да и вообще, из неозадаченных постоянной нагрузкой людей больше всего именно в полиции, в его подчинении. То есть если и быть уверенным в том, кто Полуостровных мог ограбить, подставить и истребить, то это только полиция. Ну или с её ведома… Морису казалось, что без ведома полиции уже даже зверушка в кустиках какашку не отложит. Так что без ведома Изи Рукастого это совершиться не могло, и точка!

И от мыслей про подозрительную полицию соскользнули размышления Мориса Филиппова на местных, на глазах которых, в проливе, всё это и происходило. И представил, что начнётся в Церхазах, когда местные узнают про клад! Где-то рядом, на банке, в воде! И тут ему вообще и конкретно поплохело…

И во всех этих сомнениях перед глазами Филиппова стояло прекрасное лицо умирающей диверсантки. И так тянуло к нему, так щемило сердце! Но предстояло самое необходимое и неприятное: поместить тело в ледник, вызвать коронёра и прокурорских, для чего, собственно, сейчас ещё трое елозят пальцами по служебным планшетам, объяснительные пишут. Сначала — в ледник. И Филипп Морис сам уложил остатки тела в пластиковый мешок, сам задёрнул молнию, прощаясь с запоминающимся лицом диверсантки, сам нажал кнопку откачки воздуха, принёс волокушу и оттащил тело. И занялся переговорами и докладами, благо объяснительные уже дописали.

Проверил полноту и правильность объяснительных, выплатил деньги патрульным и рыбаку, взял с каждого подписку о неразглашении, отдельно предупредил об ответственности имуществом и свободой, и наконец-то опять улёгся в свою койку. Но мысли не отпускали, и воспоминания о девице терзали, и постоянно всплывало перед глазами её уже неживое лицо. И мучимый такими разными устремлениями, комендант промаялся почти до рассвета, уснул уже под утро. И во сне к нему на плечо взобрался какой-то очень старый, потрёпанный и как будто молью траченый мелкий грязный динозавр, укусил во сне за ухо и долго противно вопил в него басом «Пиаааа-стры! Пиаааа-стры! Пиаааа-стры!», асинхронно вращая во все стороны огромными жёлтыми, блестящими, как Светило, глазами…

Иван:

— Да, глотка пересыхает, отдохни, Петрович, я закончу:

Утром тоже не удалось выспаться: ни свет, ни заря из Промойска припёрся коронёр, пришлось идти, открывать ледник, подписывать свидетельство о смерти. А вслед оттуда же пришёл катер с прокурорской, следователем третьего ранга. Завтракать — отказалась, беседовать, пока не ознакомилась с документами, тоже. Отдельно углубилась в сравнение показаний о словах диверсантки. И тоже захотела взглянуть на покойницу. И стоя над телом, выдала:

— Значит, для опознания трупа потребуется найти её родственников. Что там было, «мамкин хутор»? И сестра родная? Причина смерти понятна, не о том речь. Речь о том, что она собиралась делать на территории кантона? Или вообще на территории Республики Остров? Можно ли доверять её словам, и какую действительную цель преследовали те, кто их послал.

— Таким образом. Опознать труп, узнать реальные имя и возраст. На этом Ваша задача закончится, всю остальную информацию будут добывать уже другие люди и не здесь. Может, даже там, у уводяных. Работайте, господин майор!

И отчалила, забрав тело с собой. Озадачив коменданта, нагрузив поручением. Хоть и звание у Мориса Филиппова было чуть выше, но должность обязывала. Да и дама отпугивала, небольшого роста, вся худая, какая-то мосластая, как будто складная, и для Мориса уже старая. И в речи очень большое количество слов из суржика уводяных. Как будто она из местных, а не из Метрополии или с Острова. И настолько серьёзная, неулыбчивая и каркающая, что вроде как и на Смерть похожа. Хорошо, хоть через четыре дня прислала голограмму, целую кучу голограмм: покойница как живая и с разными причёсками. И стал майор ломать свою комендантскую голову…

VI. «Пятнадцать человек на сундук мертвеца» или Любовь и Смерть.

Через пять недель после легендарного улова кефали

Иван:

— Ну как это Петрович не про любовь рассказывал? Ну конечно про любовь, ведь она не обязательно должна быть счастливой! И ведь, по большому счёту, совсем неважно, кого любишь, важно, что любишь ты! Ну хорошо-хорошо, я продолжу!

— Да, море здесь с буйным норовом! Я тут совсем недавно, но уже успел увидеть, как всё меняется. Что, и мели ползут?

— Ну как шторм, так и, считай, что в прежних лоциях ложь! — старый рыбак, польщённый вниманием целого коменданта, сказал слово посильней, но Филипп Морис решил услышать именно это.

— Всё меняется, все мели сползают! Осенью — в глубь кантона, весной ближе к морю, но как именно они поползут, по какому берегу и насколько, — не угадает никто! Даже мелкие банки, порой, от берега к берегу так прыгают, что и баркас рыбачий, не разгрузив, не вытянешь!

— А много вокруг этих, больших банок? — обрадовался комендант, что рыбак сам назвал искомое слово, и он теперь точно знает, что «банка» это «мель»!

— Больших? Да хватает! Сейчас… Там… Ещё вон там… И там две… Ну и на боковухе, самая гадкая, всего пять! Но ведь страшно же не то, что большая банка, про них и так все знают! Страшно, что от большой откалываются малые, сначала как перекаты, а потом уже банкой, и их носит не пойми как!

— Да-да! — поспешил согласиться комендант, — сначала как перекат, а потом бац — и уже банка! — и озадачился: у них на реках перекатами называли набросы камней, через которые перекатывалась вода. Ещё не пороги, но дно пробить даже на малой байдарке очень опасно. Тут такой же перекат или нет? И в чём отличие банки от переката?

— Не, не один! Два, три, а чаще пять перекатов в банку сбивает и по дну таскает! — радовался рыбак возможности научить большое столичное начальство. — Ты ж пойми, мил человек, банка потому она и банка, а не мель, что она с ребром! С ребром и сверху плоская, но наклонная. И если ты на неё влетел, то ходу у тебя никуда нет, кроме кормой вперёд назад. А назад под парусом не пойдёшь, то есть слезть могут только пароходы. И чтоб винты обо дно не ободрать, всё равно нужно судно разгружать! Ведь это ж товары на дно! Это ж крах, конец всему твоему бизнесу! Ты ж за товар до конца жизни не расплатишься! — рыбак опять не стеснялся в выражениях, но Филипп Морис, в очередной раз офонарев, теперь от оборота «кормой вперёд назад», тщательно фильтровал и автозаменял, радуясь ценной информации.

Так значит, возможно, неведомый пират, разбойник и изменник просто избавился от груза вовсе не для того, чтобы убить диверсантов? Возможно, у него другого выхода не было, кроме сбросить груз за борт, потому что «влетел на банку»? А знать о том, что диверсанты спят, привязавшись к грузу, он ведь не был обязан? И мы получаем не умысел, для диверсантов злой, для Метрополии и Республики Остров добрый, а случайное стечение обстоятельств, гибель по неосторожности?

Но ведь тогда и сбросивший груз за кладом вернуться просто обязан, верно? А значит, дежурить и ловить того, кто в воду за кладом полезет, просто обязательно нужно!

— Полный кошмар! Без наблюдения такое дело оставлять нельзя! А вдруг к нам кто-то пойдёт, и на банку влетит? Вот если на карте показать, где лучше посты наблюдения ставить — сможете?

— Показать на карте — хоть сейчас, но смысл? Твои-то воины, не подумай плохого, ведь просто ничего не увидят! Тут и не всякий рыбак увидит, тут глаз намётанный иметь надо! — рыбак начинал юлить, почувствовав возможность отжать себе чего-то более материального, чем почёт и уважение. Всё правильно, к этому-то комендант и стремился!

— А я и не думал своих людей ставить! Я думал в гидрогеологию обратиться и предложить им тут своё подразделение сделать! Чтобы местных, знатоков, хотя бы копейкой, но поддержать! А представьте себе, возле банки дежуришь, следишь да рыбу ловишь, да каждый день о состоянии банки докладываешь, чем плохо?

— М-м, а много та Ваша гидра геологии заплатит?

— Сущие копейки! Но маслом на бутерброд, и, главное, рыбу ловить никто запретить не сможет, верно?

— Да какая рыба на банке! Мелочь одна!

— Да, не майоры, но сколько? И сушить-вялить-коптить можно будет тоже прямо на посту! — экономические идеи из коменданта прямо-таки пёрли рогом изобилия вперёд.

— Да кому столько рыбы тут надо!

— А почему только тут? А в других кантонах? А в Метрополии? Только государству налог заплатить!

— В Метрополии, говоришь… Ну тогда пиши меня в гидру этой Вашей геологии на банку возле Муравейника! И от дома моего близко…

И Филипп Морис стал счастливым обладателем карты с отмеченными банками.

Впрочем, именно карта и сыграла свою неподобающую роль. А как по-иному, если мы ищем «мамочкин хутор», а такого на карте нет? Есть Мамкино, есть Тёткино, есть Татьяновка, Рощино, Артурово, Детское, Ряженое, Тяпкино, даже Кувалдино есть, а Мамочкино — нет! Значит, «мамочкин» по месту жительства матери? Или как? И битых три месяца комендант вместе с теми самыми двумя караульными, по приказу с самого верха приданными ему из Военной Полиции для помощи в расследовании, ездили, расспрашивали, голограмму показывали — а всё без толку.

Возвращаясь затемно в комендатуру, Филиппов корил себя: обладая всей властью военно-гражданского коменданта кантона, он от всех засекретился и тянет это дело сам, зачем? Тем более, что и повод подключить не только тех, кто уже в деле, есть: следователь прокуратуры приказал! Почему сам, почему никому поручить не может? Это жадность, потому что клад? Это опасность, потому что диверсантка врага? Или, может, это любовь? Что, он действительно такой тупой и управляемый, чтобы на старости лет, в целых тридцать три года влюбиться с первого взгляда? В кого, в диверсантку, во вражину? И от этого всё больше нервничал, переживал и замыкался в себе.

А с другой стороны, сплошные неудачи почему? Может, карта неверная? Так нет, все пять банок обнаружились именно там, где их и отметил старый рыбак из Муравейника: две на подходе к кантону со стороны линии фронта (а откуда могло прийти вражье судно, если не оттуда), две на выходе в сторону Острова и Метрополии (а как иначе ему уходить) и одна сбоку, со стороны соседнего Камнекричьего кантона. И где искать, как не на хуторах рядом с банками? Или на выходе, или на входе, верно? Ну, разве что, проверить не только хутора, но и слободы, станицы, деревни и сёла, но не городишки же с городами и посёлками городского типа…

И по всем этим Мамкиным, Тёткиным, Татьяновкам, Ряженым, Рощиным, Деткиным, Артуровым, и прочая, и прочая наматывал Морис Филиппов круги, петляя в бесконечных разговорах, опросах, отсылках и советах. Пока не услышал вечером очередного неудачного дня, как Изя попросил, ремонтируя в очередной раз рухнувшую антенну связи у подручного из местных «Кувалду — подай! Как кого, ну, мамочку!»

Как будто той самой кувалдой под темечко присветило коменданта: мамочку! Он же слышал, как местные кувалду этим словом называют, ведь это же Кувалдино! И тогда банка, которая после Кувалдино, может быть только одна: Камнекричья!

На следующий день с утра поехал в Кувалдино. И первый же опрошенный житель, местная почтальонка, она же начальница отделения почты, сразу узнала в голограмме местную:

— Да, помню такую! Эк как похорошела, за что ж это ей, а не сестре?! Это же Маринка, она тут уже лет девять не живёт, а то и больше! Она ж на всю голову увопоротая, за нацию, за власть, да против нетитульных. Ещё как только уводяные власть отобрали, тут же снялась и умотала в столицу! И вроде там у неё всё хорошо, и деньги, и чин, и власть. Это Маринка Войчик, у неё и сестра здесь живёт, Маша. Нет, матери нет, померла родами. Они сироты с детства, отца лет пять назад схоронили. Только Машка волонтёрит сейчас, на фронт возит, с той стороны людей вывозит. Поймать её дома почти никак. Уже, почитай, года четыре как волонтёрит. Вот же ж как бывает, одна за уводяных, другая за Остров, одно слово, гражданская война…

И Морис Филиппов почувствовал, как с плеч падает один груз. Чтобы тут же смениться другим: он понял, что не повидав Марию Войчик, он ничего не сможет сделать с лицом мёртвой Марины перед глазами.

VII.Аманаты.

Через два месяца после легендарного улова кефали

Петрович:

— Что, опять про любовь? А то, что Иван рассказывал, что, не понравилось? Как не о том? Что, поиски диверсантки совсем не поиски любви? Так что, рассказать, как нашёл свою любовь? Ладно!

Марию Войчик задержали при пересечении границы кантона этой же ночью. Ну как задержали: просто остановили, вежливо попросили срочно прибыть в комендатуру военно-гражданской администрации, а для гарантии этого изъяли удостоверение волонтёра. Которое тут же скопировали и отправили компьютерной связью Филиппову. Мол, распечатает и вручит свежий экземпляр. Ну и поскольку всё это случилось уже поздно ночью, то выспаться коменданту опять не удалось.

И проснулся Филипп Морис именно от того, что под окнами комендатуры засигналил запылённый видавший виды волонтёрский бусик. В обычном одиннадцатиместном однообъёмнике умудрились усесться семнадцать человек: волонтёрка с напарницей спереди и пятнадцать беженцев, шестеро взрослых и девять детей. Все голодные, измождённые, грязные и невыспавшиеся. Личных вещей — ноль. Мария Войчик от злости и усталости даже скандалить не могла, просто смотрела на коменданта громадными ввалившимися ненавидящими глазами, нервно покусывая почти бесцветные губы и прядку соломенно-рыжих проволочных волос.

Покойная Марина была фигуристей сидящей напротив Марии. Наверное, чуть ниже ростом и очень яркой брюнеткой с такими же проволочными волосами. А в остальном очень похожие на кого-то из своих родителей сёстры производили абсолютно разное впечатление. Или дело было в том, что Марина умирала, а Мария была опаснее бомбы со снятым предохранителем? Морис не знал, да и не хотел узнать. Увидев беженцев, тут же вызвал Изю с полицией, военфельдшера, повара, весь комендантский взвод, велел срочно организовать палаточный лагерь и первичную санобработку. И только дождавшись, что прибывших возьмут в оборот, пригласил к себе в кабинет Марию. Сам подал ей в по-водительски грязные руки чашку кофе с молоком нерпы и гречневым мёдом, дождался, пока она сделает несколько глотков. Открыл на экране личное дело Марии Гавриловны Войчик, пробежал глазами. И понял, что так, как планировал, он с этой дамой не сможет. Не сможет сразу и в лоб допросить про сестру. Тут как-то по-другому надо.

Инициативу в свои руки взяла Мария.

— Господин комендант, товарищ майор! У меня беженцы, им нужно успеть на транспорт до Острова. Билеты уже оплачены и это их деньги. Пожалуйста, давайте решим все вопросы и Вы вернёте мне волонтёрский «вездеход». Не за себя, за них прошу!

— Ваше волонтёрское удостоверение, Мария Гавриловна, всё равно нужно продлевать. Да, я знаю, у него ещё почти месяц срок действия, но! Глядя на результаты Вашей деятельности, я думаю, мы можем открыть некоторые новые возможности. А откроем или нет, зависит от нашего разговора. Потому давайте начнём, но перед этим. Первое. Какое судно должно доставить беженцев на Остров, как беженцы покупали билеты и где пункт погрузки?

— Сейчас… — Мария открыла свой ещё бумажный блокнотик и закопалась в него. — Вот! Каботажник «Перевозчик», капитан Иван Серебряков. Следует в обход Церхазы, ожидает на траверзе Муравейника три дня, сегодня последний. До полудня нужно успеть!

— А почему именно «Перевозчик»?

— Капитан этого корабля троюродный дядя моей напарницы. Он с Острова, у него там вообще никого родных не осталось. И беженцев на Остров он возит бесплатно, то есть цена доставки морем — это наш заработок.

— Успеете, не волнуйтесь! Да и если не успеете… — Морис, горько усмехнувшись про «билеты уже оплачены и это их деньги», оказавшиеся вдруг «возит бесплатно» и «наш заработок», затрещал кнопками клавиатуры — если не успеете, послезавтра там же, на траверзе Муравейника, будет останавливаться «Прыгунец-17», загорийский экраноплан. Тоже шлюпочная высадка, места для Ваших пассажиров, а тем более беженцев, не смогут не найти. И с оплатой поможем! Это решаемый вопрос!

Комендант старался не показывать, что обрадовался оттого, что судно, как говорила Марина, «старого пирата, разбойника и изменника» не «Перевозчик», на котором трюмным матросом служил его бывший сослуживец. Да и связь «Перевозчика» с Геверманом всё же добавляла остроты в это блюдо. И теперь выходило, что со всех сторон «Перевозчик» ни при чём. Так может, и Геверман тоже?

Да и Мария Гавриловна Войчик от такого разговора оттаивала, как будто понемногу отпускало тугую пружину взвода затвора. Морис вдруг заметил, насколько правильная у неё Метропольская речь, увидел ямочки на щеках и складочки в углах рта, как намёк на улыбку. И решил продолжать в том же роде, оставив неприятное, голограмму с Мариной, напоследок.

— Давайте лучше поговорим о другом! Всего за четыре года своего волонтёрства Вы вывезли с той стороны линии фронта сколько беженцев?

— А немного! Не смотрите на этот случай, тут детей много. Обычно один-два, реже три-четыре, ведь это дорого! Чтобы с той стороны уйти, они должны там заплатить, и много заплатить, и без всякой гарантии, на кого нарвёшься! Кто-то может и деньги взять, и тут же пристрелить и прикопать. Другой деньги возьмёт и в нацполицию сдаст. А если ещё у задержанного и возраст призывной, то и ему премия. Вот с детьми, если и документы оформлены правильно, это бывает полегче…

— Ну а всё-таки?

— Ну, четыре года это где-то две сотни недель. Стараюсь хотя бы раз в неделю туда и обратно. Пусть в среднем трое взрослых в неделю. Обычно плюс один-два ребёнка на каждого взрослого, пусть будет полтора на каждого из троих на две сотни недель.

— Итого получается где-то шестьсот человек взрослых и девятьсот человек детей? Полторы тысячи душ за четыре года, верно? Вдвоём с напарницей?

— Ну, наверное, где-то так. Я ведь записей не вела…

— Немало! Похвально! Нет, вправду! Если бы каждый волонтёр с такими результатами работал! Это ведь и вправду много! Это ж больше двух батальонов, как кадрированный полк!

— Ну так это ж за четыре года! И они все на Остров! Они сами с Острова и возвращались на Остров! С Острова на Остров!

Это «С Острова на Остров» живо напомнило «Через дно на дно», та же интонация. Но эмоция была скорее радостной, и Морис оторопел.

— Что, не поняли? Ой, так Вы ж не местный! — и дальше затарахтела на том суржике, который Морис уже научился понимать, но всё так же на дух не переносил, переводя подсознательно на привычный метропольский:

— Так оно чего называется Церхазы, ото всё? А ото было сразу за Макея, когда Церква туточки трудовую колонию для перевоспитания бунтарей и прочих уркаганов затеяла, прямо на болотах! Уркаганы живут в хазах, затеяла Церква, так и получились Церхазы, Церковные Хазы! И хутора, те, которые в самом конце дороги, дальше дорог нет, все на «о» — чего? А оттого, что где хутор, там болото, а «болото» — «оно»! Тёткино болото, Ряженое болото, а потом Империя всё осушила, «болото» потерялось, осталось просто Тёткино, Мамкино, Ряженое. А уркаганов где брали, где их больше всего было? Так на окрайнах, да на свежих землях. У нас в семье папкина родня вся с Острова, точней, с Мариполиса. Это мамкина с туточки, с Греховского, с болотников. Но родня — то святое, и с Островными связь — она всегда была! Как и у нас, так и у всех! — Морис не мог определиться, морщиться от такого безумного суржика или восторгаться вдруг оживившимся, обрадовавшимся лицом Марии. И растрепавшиеся соломенно-рыжие волосы уже обрамляли солнечными лучами светящееся радостью лицо собеседницы, а не ценного свидетеля и родственницы диверсантки.

— А тут ота хунта в Олигархии, и на Острове — война та беспредел! Что там говорить, дерьма среди людей хватает всюду, и среди ополчей тоже попадалось разного. Хучь вот сюдой потом как одни прорвались, кровавой петлёй по всем. Куда с Острова бежать тому, кому есть что терять? Вот они к нам и побежали. К родне в Церхазах. А потом и по всем окрайнам, по другим кантонам.

Морис уже готов был радостно рассмеяться под впечатлением от эмоций Марии, но из девушки вдруг как будто выпустили воздух. Она успокоилась, речь выправилась, замедлилась и стала даже чуточку скорбной:

— А года четыре назад самому тупому селюку стало ясно, что это всё не дело. Война больше пяти лет идёт, а и в тылу каждый день хуже да гаже, и на фронте побед не было и нет, и нацики из «Навоза» с каждым днём лютуют, и власть налогами давит да взятки гребёт. И потянулись Островитяне обратно на Остров, — а Морис Евгеньевич буквально млел, ловя её взгляды на себе.

— Мы тогда были ещё под Олигархией, осиновый кол ей в гроб через глотку. А у меня и на Острове родня, и сестра в «Навозе». И для Островитян я от родни «Навоза», а для нациков неполноценная с роднёй на Острове. Ловить рыбу в Церхазах без патента у них нельзя, но я рискнула. И вместо рыбы в море словила ополчей. Живых. Но израненных, раздетых и измождённых. Что я, не человек, бросить их должна? Выходила, откормила, одела и до Майорских скал довезла. Там как раз их тримаран «Чёрный Морж» Промбазу грабил. Ну и в благодарность они мне насыпали разного ценного. Ну и про связь договорились. Так и повелось: то, что им надо, ну из того, что в баркас поместится, я им; то, что мне надо — они мне. Ну и первых людей обратно на Остров повезла. Уже четыре года вожу…

— Тогда и маломерные моторно-парусные суда грузоподъёмностью до тонны тоже открываем! — комендант соскочил на «приятное», глядя, как загрустила его собеседница. Понимал, что как раз удобное время, собеседница сама упомянула сестру и «Навоз», но не стал. Пожалел. Хотя сам не знал, кого пожалел: девушку, себя, или саму атмосферу доверительного разговора, — Итого, в волонтёрском удостоверении открываем… — и Филипп Морис зачитал всё, что только мог открыть собственной комендантской властью. И отправил новое удостоверение на печать.

— Довольны? Вот количество людей при перевозке, извините, увеличить не могу. Штрафовать и арестовывать за пятнадцать пассажиров вместо положенных девяти, конечно, не буду, но официально разрешить больше не в моей власти. Это Вам права вождения пересдавать надо на другую категорию. А теперь ещё и на гребные, парусные и моторные суда тоже.

— Ой, спасибочки! — опять затарахтела на суржике Мария и порывалась вскочить, броситься к Морису на шею благодарить. Но мешала опустевшая чашка в руках с обгрызенными ногтями у неё и огромный комендантский стол, окружаюший подковой его. Морис и Мария уставились друг на друга, вдвоём краснея.

Положение от наметившейся неловкости спас Изя Геверман, вломившийся, как всегда, без стука, без предупреждения, беспардонно. Без строевого, внешний вид без лоска, без лихости и придурковатости, хорошо, хоть застёгнут и берцы чистые. Одно слово, островитянин!

— Комендант, тут это… Ой, простите, я не вовремя…

— Ничего страшного, мы уже заканчивали. Что у Вас? Докладывайте! — и вдруг заметил, что в этот раз попугайский вид формы Израэля Хендса не раздражает. Почему-то и как ни странно. Привык, или?

— Докладаю, — блеснул новым словцом на суржике начальник военной полиции. — Все пассажиры волонтёрского драндулета прошли первичную санобработку: отмыты, эскулапом осмотрены, мази-таблетки прописаны и засунуты-намазаны, переодеты по форме номер семь, одёжка прочная, но бэ-у. Сейчас питаются по диете номер пять: «съешь, что влезет и повтори опять». Палатки со спальными местами надуты и установлены, места распределены. Осталась только Ваша, гм, подопечная? Или подследственная? Еды, конечно, хватит, но лекаря отпускать или пусть ждёт? Хотя бы размер одежды узнать можно?

— Попросите, пожалуйста, военфельдшера задержаться, после санобработки нашу гостью и, безусловно, полезного соратника, подлечить тоже не помешает! А размер…

— Рост пятый, размер два эс, обувь тридцать шесть — доложила точно волонтёрка и почему-то покраснела.

— И шляпку на этом солнце обязательно для дамы, подберите из панам патрульных! — Морис Филиппов почему-то опять разулыбался. — Идите, Марья Гавриловна, к своим людям, не смею Вас больше задерживать!

И повернулся с вопросительным видом к Израэлю Хендсу. Тот дождался, когда за Марией закроется дверь, шагнул ближе к Филиппу Морису и вполголоса, но очень авторитетно и веско отчеканил:

— Среди пассажиров семьи с детьми очень значимых персон Острова. Как нынешних, так и тех, которые сейчас у уводяных. С очень большими связями. Это очень жирный кус информации и связей, таких людей отпускать просто так нельзя!

— Знаю, Израиль Моисеевич, знаю. Но не очень верю. Это малоправдоподобно, чтобы олигархи отправляли семьи за тридевять земель, а сами оставались бизнес крутить. Никак с психотипом не бьётся.

— Это экономические аманаты.

— Не понял! При чём здесь заложники? И кто возьмёт детей олигархов в заложники?

— Вы помните такого Ромео Спартаковича Ахметджана? Ну хотя бы имя в Метрополии должно быть известно? У него ведь очень много собственности было, а всё-таки в Олигархию удрал! А с имуществом что делать, с заводами, гостиницами, электростанциями, остальной недвижимостью? Вот и обнаружились у бывшего имущества Ромео Спартаковича целых пять новых собственников, то ли отрейдеривших, то ли отжавших, то ли выкупивших его имущество за бесценок. Реальный собственник из-за линии фронта только возмущался громко, но не более. Все из бывших его сотрудников. А чтоб были эти управляющие самим Ромео управляемыми, их родителей и детей вместе с Ахметджаном в Олигархию «эвакуировали». Вот этих аманатов сейчас и везёт Ваша гостья обратно.

— Ай, как интересно! — а сам подумал «ещё и это на мою голову, за что?». — Так что, Ромео Спартакович — всё? Или, наоборот, надеется вернуться на Остров?

— Маловероятно. Очень большой объём новых владений в Загории и Замории сейчас у Ахметджана. Судя по всему, Ромео Спартакович на имущество в Олигархии плюнул. Равно как и на Острове. Ну или очень хочет это всем показать. Или только нам.

— Просто всё отпустил? Это ж как сильно должны были ему хвост припалить, чтоб Олигарх, да на имущество плюнул! А с другой стороны… Ведь информация явно для наших важная! И для политиков, но ведь и для военных, сколько у него было стратегических объектов? И такая информация могла пройти мимо нас! Жалею, что раньше до волонтёрского движения через наш кантон руки не доходили. Их всех нужно брать в разработку, только неявно и втихую. Наша цель. Первое. Понравиться, оставить самое лучшее впечатление. Второе. Действительно помочь, помочь так, чтобы в следующий раз они сами хотели к нам сюда… — и поперхнулся, вспомнив, что именно эти слова в своё время Изя буквально вбивал в его голову. — Причём именно они, Островитяне, беженцы. А не только и не столько местные. Впрочем, и местных к ним подключить не помешает. Только совсем не всех, не любых, а наших, проверенных, кому мы можем доверять. Тщательный фильтр на контактах беженцев и местных!

— Понял, принял.

— Потому сделаем так. Они должны были уйти сегодня, на «Перевозчике», его капитан родственник второй волонтёрки, ну, не той, которая здесь была, — наглая рожа Гевермана так и осталась ничего не выражающим сине-красным кирпичом, хоть Филипп Морис и хотел уловить любое движение мысли или эмоции. — Пусть та вторая волонтёрка делает всё, что хочет, но «Перевозчик» уйдёт без них. Этим нужно подлечиться, отоспаться, отъесться, почувствовать себя людьми, а не униженными нацистскими отбросами. Попытаемся завтра на «Прыгунец-17».

— Лучше не нужно. Дорого, и Загорийцы. Зачем давать знать иностранцам, что у нас такая информация, такие люди и такие связи? Проверьте по графику морской навигации, «Косатка» должна быть где-то неподалёку от Церхазы. Если да, дайте закрытый канал связи на капитана, это Павло Дальнозорченко, в прошлом Зоркий Пью. У этой Вашей гостьи с ним должны быть давние деловые связи…

— Я знаю про контакт с «Чёрным Моржом». Но не «Косаткой». У Зоркого Пью новый корабль?

— «Морж» погиб в операции де-Бали.

— Замечательно, что есть другой борт! Поможем восстановить старые связи?

— И да, и нет. «Косатка» это вояджер. Для очень и супер богатых иностранцев. Естественно, под крышей всех, кому надо. Хотя «Прыгунца» загорийского сделает на раз-два по ходовым свойствам. Трудно будет Павлу. И Павлу, и всему его бизнесу, да и беженцам тоже нелегко, но я постараюсь убедить.

— Проверяю. «Косатка» будет в территориальных водах Церхазы послезавтра в обед. В пределах уверенного действия закрытой связи сегодня с полуночи.

— Замечательно. Значит, завтра с утра, максимум, до обеда, «Косатка» выйдет на связь с комендатурой. А чтоб задержать отправку до «Косатки» мы техобслуживание и ремонт их драндулета устроим! — Геверман второй раз повторил слово «драндулет».

— Решено. Действуйте! И обязательно нужно будет предупредить нужных людей на Острове, кто идёт, каким бортом и где и когда будет. Чтобы встретили, приветили, поселили и проследили.

— Есть такие связи. Трактир «Принцесса» в бобо-Клёва, лучшая кухня на всём побережьи. Сделаю.

— Заранее благодарен.

— К нашим гостям и гостьям не выйдете?

— К гостьям, пожалуй, не буду навязываться, тем более, у нас ещё целых два дня. А вот к гостям надо!

VIII. Разговоры за столом.

Через два месяца после легендарного улова кефали

Иван:

— Что, опять про любовь? Того, что рассказал Петрович, не хватило? Что значит «мало», чего же вам ещё не хватает? Ах, как всё было? Ох уж эта любовь, ты её в дверь, она в окно! Но нужно же понять, что не всё сразу само делается, сначала нужно сделать ещё много чего…

Но именно с гостями в тот момент пообщаться Филиппу Морису не пришлось. Все девять детей при четырёх бабках и двух дедушках, сопели в две дырки каждый, объевшись. Бабушки спали вместе с детьми, один из дедов тоже, лишь один из всех пытался что-то найти в сети, но откровенно клевал носом. Пришлось идти к гостьям. «Как будто тебе не этого хотелось?» — сам себе усмехнулся Морис, сворачивая вместе с Изей к отдельно стоящей палатке волонтёров. Не успели обогнуть угол палатки, остановились из-за криков девушек: и Мария, и напарница одновременно орали друг на друга, заглядывая в потроха под поднятым капотом бусика.

— Ага, это Вы называли их транспорт «драндулетом»? — хитро и зло глянул Филиппов на Гевермана. — И сможете теперь доказать, что не сглазили?

— Айн момент! — Израэль Хендс застучал по микрофону гарнитуры, забубнил себе под нос, минуты не прошло, как из-за палаток выскочил автомеханик-моторист военной полиции и рысью бросился к волонтёрскому бусику.

— Сейчас всё устроим, не волнуйтесь! — и Изя поспешил за своим подчинённым.

Филипп Морис остановился в отдалении в раздумьи, и вдруг пожалел, что так и не научился курить. Закурил бы, лениво наблюдая за разгорающейся эмоциональной драмой, заранее уверенный в счастливом финале, ан нет. Нужно дальше дела делать. Развернулся обратно в сторону комендатуры, не успел сделать и пары шагов, как буквально воткнулся в того деда, который сонно ковырялся в своём коммутаторе.

— Скажите, ведь это Вы комендант местный? Что за странные проблемы со связью? Карта в местной сети регистрируется, но никакой связи нет! При этом новости, развлекуха, медиатеки, другие ресурсы общего доступа есть, а на любой персональный ресурс, ту же почту, доступа нет! Я же инженер связи, так не бывает!

— Почему же не бывает? Очень даже бывает! У Вас первоначальная регистрация какая? Олигархии? А здесь своя, отдельная сеть. Не Олигархии, не Метрополии, и даже не Острова! Так что всё законно: для регистрации в местной сети нужно приобрести доступ. Для этого нужно быть гражданином или Метрополии, или Острова. И обязательно иметь местную регистрацию. — Филипп Морис сбавил шаг, но всё равно неуклонно двигался в сторону комендатуры.

— Простите, то есть мне, случайно и на очень короткое время оказавшемуся здесь, воспользоваться сетью нельзя?

— Почему же нельзя? Можно, но только ресурсами общего доступа. А вот ПЕРЕДАВАТЬ любую информацию отсюда без гарантии привлечения к ответственности за вред — нельзя! Таков закон! — комендант поставил ногу на крыльцо комендатуры.

— Простите, но хотя бы родственникам сообщить, что мы едем, можно? С любого средства связи, под любым контролем, даже Вашим?

Филипп Морис задумался, но колебался недолго. Слишком уж авторитетен был этот дед, если переводить на воинские звания, майор дал бы ему полковника, не меньше. Да и интересно стало, к каким таким родственникам обратится бывший аманат, родственник сподвижника Ахметджана. Потому извлёк переходник гарнитуры из служебного коммуникатора, вставил в личный, снял с себя наушник с микрофоном от гарнитуры, протянул деду и скомандовал:

— Диктуйте номер!

И удовлетворённо кивнул, набирая: номер был Островным, гражданским, стационарных линий связи. Но потом комендант оторопел, когда пошла череда перенаправленных переподключений: вместо городской станции связи пошло перенаправление на воинскую, а потом на правительственную, и в конце концов на экране высветилась заставка с портретом лица, знакомого любому воюющему с этой, а возможно, и с той стороны линии фронта. На Мориса Филиппова взирал сам Бизон, генерал-лейтенант армии Острова (министерство обороны Митрополии подтвердило только генерал-майора, но и то немало), до вступления Метрополии в войну начальник контрразведки Острова, «говорящая голова» правительства Острова, стратег, тактик, разведчик и вообще личность с авторитетом ого-го!

— Слушаю! — рассерженно рявкнуло в трубке генеральским голосом.

— Брат Рома, узнаёшь ли ты брата Эдика?

— Эдика? Какого…

— Двоюродного, младшего, сестры мамы твоей, Амалии Карловны, Юли сына, Эдика! Я возвращаюсь, Рома, я почти уже вернулся!

— Эдик?!

— Ромочка, я еду не один! Я еду с внуками, со всеми тремя! Старшенькой, Яне, уже четырнадцать, а младшему, Тоше, девять! Ну мы вернёмся, ты сам увидишь, мы же сможем встретиться, хотя бы на часик?

— Постой, так ты же…

— Вдовец я, Рома! Похоронил Томочку, Тамара Сергеевна покинула нас ради мира горнего! Но я теперь с Риммой, ты ведь помнишь её, с кумой моей! Её муж, Юлечка, тоже умер, вот мы теперь, вдвоём всех трёх внуков ведём.

— Подожди, а…

— И огромная благодарность людям твоим! А может и не твоим, но волонтёркам Машеньке и Ксюшеньке, и местным комендантским всем, встретили, как родных! И накормили, и помыли, и детишек спать положили! Не поверишь, Рома, это всё бесценно! Я тебе подарок везу, помню, чем ты занимаешься-увлекаешься, я про тебя не забыл! Не забывай и ты нас, а мы про тебя каждый день, каждый час вспоминали, Богу молились, все восемь лет! И прости, но пора мне, там детки спят, а Риммочка волнуется! Прости-прощай, и до встречи! Пока-пока-пока! — и отбил вызов на микрофоне. И вопросительно уставился на коменданта.

«Образцовый пример непрямой передачи информации внутри бытового сообщения!» — успел подумать Морис Филиппов, но тут уже у него завибрировал коммуникатор, причём служебный. Взгляд на экран — вызов на сеанс закрытой видеосвязи, то есть это в кабинет. Буркнув «извините, я отлучусь ненадолго», комендант схватил гарнитуру у деда и бросился внутрь здания.

А в кабинете с экрана тот же Бизон, в помещении зала для совещаний штаба, только не по уставу расстёгнутый и со взъерошенным венчиком волос вокруг начинающейся лысины, вдруг огорошил Филиппа Мориса вопросом:

— Майор, Вы зачем последнего мамонта в лесу убили?

— Э-э-э, не понял, господин генерал-лейтенант… — проблеял Морис, лихорадочно вспоминая, что в экосфере Поляриза легендарный земной мамонт так и не развился, а предок его, размерами чуть крупней степной крысы, ну, где-то по колено, успешно объедает длинным носом ягоды и фрукты в предгорных субтропиках Загории. А про леса в песках Церхазы это вообще какой-то несмешной неологизм…

— Ах, да, простите, я забыл, что Вы не местный! — глянув вбок, очевидно, на экран с личным делом Филиппова, поправился Бизон. — Дело в том, что если происходит что-то из ряда вон, в наших землях говорят «Последний мамонт в лесу сдох». Судите сами. Я с этим Эдиком крайний раз общался ещё до войны, ещё до уводяных, и разругался в дым. И вот, через восемь или девять лет, такой звонок с такими родственными чувствами. От практически напрочь забытого неприятного родственника. Вот я и спрашиваю, схерали? Говоря правильным Метропольским, что же у Вас там случилось в Церхазах?

— Докладаю! — спародировав Изю и чуть-чуть отыгравшись за только что минувшую неловкость, Филиппов изложил суть дела с аманатами. Только не особо залазя в глубь истории: о Марии с Мариной, мёртвой диверсанткой, доложил, а про клад на банке поостерёгся. Но начальник контрразведки Острова на это дело вроде бы как и внимания особо не обратил.

Зато как заблестели у него глаза, когда он получил полный список пассажиров волонтёрского бусика! Он даже достал из стола огромную почему-то «кастровую» сигару и разве что не закурил её, перекатывая из угла в угол рта.

— Кстати, майор, благодарю за находчивость! Лучшего способа доложить напрямую о важных и секретных вещах, чем спровоцировать дебила Эдика на прямой звонок мне, а своему начальству ничего не сообщать, и я бы не придумал! И эта благодарность в личном деле будет отмечена. У Вас котелок варит, майор! Так что, если всё закончится, как я хочу, вертите дырки в погонах для звёздочек, а то и на груди для награды!

Бизон походил перед камерой и продолжил:

— Сделаем так. Всё дело, связанное с волонтёрами, засекреть. Там, на месте, среди местных, запретить распространение информации будет невозможно, конечно, но наверх пока ни звука.

— В курсе дел начальник военной полиции Израиль Моисеевич Геверман; капитан каботажника «Перевозчик» Иван Серебряков, он их должен был вывозить. И, возможно, капитан «Косатки»…

— Павло Деревянченко? Ну, Израэль Хендс, Джон Сильвер и Зоркий Пью это наши люди, это наша забота. Но чтоб кроме них — никому!

— Есть.

— Дальше. Волонтёрам вся возможная помощь, но незаметно и ненавязчиво. Выяснить список всех, кого они уже успели вывезти… Получится — хорошо, нет, это мы уже тут на месте сами. И по возможности узнайте, как происходит процесс, можно ли как-то сделать, чтобы этим каналом воспользовались нужные нам люди.

— Принял.

— Я понимаю, что Вы подчиняетесь не мне. Но своей волей приказываю, сейчас всё остальное, любые Ваши текущие задачи, даже срочные — отставить! Все силы, средства и внимание делу аманатов, пока не отправите их на остров. И если от начальства последует другой приказ, прежде всего известить меня. Тот номер, по которому звонил Эдик, оставляю для нашей внеочередной связи.

— Есть.

— Если потребуются срочные расходы, успейте известить хотя бы за пять часов.

— Извещаю. Судя по всему, сейчас идёт ремонт волонтёрского транспорта. У них бусик, какой — не разбираюсь, это к Геверману, он занимается. Внешне старьё жуткое.

— Плюс. Узнаем, свяжемся, поможем! Купим новый, в конце концов! Ну и вообще, майор, нужна будет помощь — звони!

— Есть!

Не успел Морис вытереть пот после такого разговора, выпить глоток воды, причесаться и поправить форму, как будто от удара плечом распахнулась дверь. И вломившийся Геверман с круглыми глазами радостно возопил:

— Командир, спасибо! Снимаю шляпу, это ж сам Бизон!!!…

Стряхивая несуществующую пылинку с погона формы так ненавидимой им расцветки, комендант только ухмыльнулся довольно:

— А Вы как думали? — и торжественно прошествовал на выход.

Но не успел. Тут же вызов по видеосвязи, пришлось вернуться. Вызывающий, начальник службы тыла Управления Военно-гражданских администраций Округа, подполковник Оградкин Алексей, сходу начал в крике «ставить на место через губу»:

— Нам тут поступило указание на внеплановое выделение средств для закупки небоевого предназначения на Вашу комендатуру. А Вы вообще не в базе снабжения войск Острова! Да что Вы себе позволяете? Мало того, что внеплановое, так ещё и явно не для служебной надобности! Это же превышение полномочий и использование служебного положения в личных целях! Да я на Вас…

Положение спас всё тот же Геверман, вдруг влезший в экран, встав между Филипповым и камерой:

— А, брателло, привет! Ты ж меня помнишь? А ведь по глазам вижу, что не забыл, крыса ты тыловая! Слушай сюда, Заборов! Это — мой заказ, военной полиции при комендатуре! И заказ не для военной полиции, а для кого — это тебе расскажет тот, кто подписал приказ о выделении средств и запчастей из службы тыла! Ты меня понял, Тын гнилой, или нужно, чтобы сам Бизон тебе, Плетень драный, заехал и лично объяснил? Заехал с разворота в грудину или берцем в мозг? Выбирай, Перило лысое!

— А-а-а, Израиль Моисеевич, так это Вы? Здравствуйте, как я смогу забыть!? Так что ж Вы сразу не предупредили, что из спецфондов разведки Острова? Будет исполнено, в полном объёме! — и побледневший большой начальник сам отбил связь.

И тут уже Хендс посмотрел на Филиппа Мориса с видом победителя.

Петрович:

— Что, опять что-то не так? Что, уже и про разведку девочкам не интересно? Ах, интересно, но ведь не про любовь?

И потянулся длинный день. Не мог Филипп Морис найти, чем ему заняться возле комендатуры, потому что и от связи уходить далеко нельзя, и беженцы с волонтёрами спят, и даже возле бусика движ мехводов прекратился, запчасти ждут. Солдаты и офицеры заняты по собственным распорядкам, службу тянут, даже Израэль Хендс куда-то на событие умотал, один комендант вокруг комендатуры круги нарезает, как не пришей кобыле хвост.

Ну, проверил расход продуктов на кухне, убедился, что на беженцев и на обед, и на ужин продукты выписаны. Ну, заодно перешерстил склад. Ну, зашёл к медицине, проверил расход медикаментов. Ну, проверил автомехаников — не считая продуктов, всё в пределах нормы, как бы и не было беженцев. Вернулся в комендатуру — тут и началось.

Сначала пришло текстовое сообщение от Хендса: «Если что не так, вали всё на меня». Не успел Морис сообразить, что к чему и почему, тут же прилетело текстовое от Бизона «А давай мы тебя легализуем!» и вслед за ним документообороте его же приказ «О центрах поддержки волонтёров и беженцев». Приказ о создании вообще всех центров поддержки, но первым экспериментальным назван именно кантон Церхазы, а сам Морис лишь ответственный, и не по званию-имени, а по должности «комендант».

Он ещё только осознавал, что из этого приказа следует, вчитываясь в формулировки, когда раздался видеовызов от самого верхнего непосредственного начальства. Фёдор Константирович Валерьевский попытался начать с разноса:

— Ты что там такое удумал? Ты хоть подумал, с кого ты на себя одеяло тащишь?

— Здравия желаю! Не могу знать, о чём Вы!

— Знать не можешь? А приказ Романа Анатольевича, Бизона, он разве не про тебя?

— Я его только получил. И, если честно, в ступоре, — и вовремя вспомнил о текстовке от Изи. — Там начальник военной полиции что-то с Бизоном уже дней пять секретничают.

— Ах, так это опять Геверман? Ох, эти островитяне на мою голову, наплачусь я ещё с ними! Ладно, слушай сюда. Приказы выполняют, но мы его не дословно. Твоя самая срочная задача это подготовить смету и весь проект этого вашего центра. Только сделать нужно проект на центр мобильный, а не стационарный. И замотивируешь, сам замотивируешь, мол, размещение таких центров вдали от центров управления приведёт к слабому контролю и вообще партизанщине, а размещение возле центров управления бессмысленно, потому что даст наводку для ракетно-артиллерийских обстрелов. Потому центры должны быть мобильными, с возможностью перемещаться от одного центра управления к другому. Где-то раз, допустим, в неделю. Сроку тебе сделать проект и смету — два дня. Считая нынешний. И не жадничай там, нет, не роскошествуй, но пусть разведка с контрразведкой слезами умоются, когда смету и проект увидят! А то видишь ли, несколько центров в каждом кантоне им подавай…

И отбил связь. И тут же вызвал снова:

— А представь-ка ты, мил человек, ни разу не при чём и непричастный, отчётец мне! По состоянию материальной базы и ресурсов во вверенной тебе военно-гражданской администрации и комендатуре!

Филипп Морис внутренне возликовал, что только что именно этим и занимался.

— По состоянию на сегодняшнее утро есть только перерасход продуктов питания. Условия хранения плюс усиленный сухпай для патрульных и караульных военной полиции, плюс местные приворовывают. По всем остальным объектам хранения перерасхода нет. Файл с остатками и планами расхода отправить в личку или в документооборот?

— В личку. Постой, а почему сегодня утром? Ты же раз в неделю учёт должен делать!?

Морис опять внутренне вздрогнул, мол, «какой раз в неделю, месяца два руки не доходили», но доложил бодро:

— Вот из-за повышенного расхода продуктов питания месяц веду ежедневное наблюдение. Расход, к слову, уменьшился. Потому и подозреваю, что ещё и местные на складах подворовывают. Отправил файл!

— Есть, вижу! — Валерьевский как офицер старой закалки не признавал нынешних «плюс» или «принял». Взгромоздил на свой нос кругленькие очёчки в проволочной оправе, приблизил лицо к невидимому монитору, даже пальцем к экрану потянулся, как будто по строчкам водил. А потом приподнял очки на лоб и буквально вылупился на камеру:

— Всего-то на полтора процента перерасход по питанию?

— Ну, было же больше! Да и вообще, это же всё на мне числится, мне же своим кошельком отвечать!?

— Расслабься, майор! Спиши всё на военную полицию на презентационные расходы! Нет, полтора процента мало, ты на них процентов пятнадцать спиши, чтоб знали, как за спиной начальства мышиную возню поднимать! А мы потом вдвоём понаблюдаем, как Изя выкручиваться будет! Благодарю за службу!

— Рад стараться!

— Да, смотри! Когда будешь смету и проект писать, не забудь про казармы! У тебя необходимо личсостав вырастет, людей же где-то размещать надо? И хорошо вырастет, если центр мобильный, то и подчинённые твои вместе с центром где-то в командировке. А значит, им нужны командировочные, нужна ротация, хотя бы в казармы отдыхать. Так что и палаточный городок для, допустим, четверти всех тех, кто в этих ваших центрах с волонтёрками и беженками будет безобразия хулиганить, тоже в смету и план! Ну, работай, сынок, я тебя не тороплю, но сроки жесткие, на третий день!

И наконец-то отключился окончательно.

Комендант понял, что за время разговора весь взмок, вон даже попугайская форма подмышками потемнела, а в глотке пересохло до состояния песка на пляже. Глянул на часы — время обеда. И отправился к полевой кухне, для начала выпить чаю да обсохнуть на солнце. Получил у повара кружку крепчайшего чаю, только устроился с ней на крыле колеса кухни, как будто чёрт из табакерки нарисовался Геверман на своём багги-драндулете. Глянул на Филиппова, и всё понял:

— Адмирал Контры звонил, Валерьевский?

В прошлом Валерьевский был контр-адмиралом, командовал целым звеном эскадры лидеров в той самой битве за Мариполис, где и сам Филиппов был ранен. Но умудрился вывести своё звено точнёхонько посередине минного поля, отмеченного на всех картах. Говорили, что это не он, что это его звеньевой штурман так подставил, но ведь проверять правильность курса обязанность адмирала… Хорошо, ума хватило раненому и утопающему отдать приказ выбрасываться на берег, начать десантную операцию отсюда. А вот этого уже не ожидали ни друзья, ни враги, и недорасстрелянный ракетный бастион был захвачен сходу. Потому первый десант и оказался самым удачным. Победителей, говорят, не судят, вот и Валерьевского не судили. Но с флота уволили, вроде как по состоянию здоровья, и с Острова убрали. Управление военно-гражданских администраций Округа дали, полу-гражданскую службу. С формулировкой «за успешные противоречия с вышестоящим начальством». Потому он и стал адмиралом Контры.

— Ага, он! Как Вы и просили, сдал я Вас с потрохами. Мол я тут вообще не при чём, это Геверман с Бизоном свои островные шуры-муры крутят.

— И правильно сделали! Ох, мы там такую многоходовочку замутили!

— Ага, только Валерьевский дал задание навесить на Вас пятнадцать процентов перерасхода по пище плюс готовить проект мобильных центров…

— Ну Роман Анатольевич, ну голова! И это предусмотрел! Он так и сказал, запросим мобильные — не дадут, а вот если написать стационарные, то нам назло заставят сделать мобильные! Ладно, не мешаю! Отдыхайте, Вам и так с утра уже немало досталось!

«Отдохнёшь тут, как же» — приготовился пожаловаться комендант, но начальник военной полиции уже исчез.

Только Филипп Морис присосался к кружке с чаем, тут же сбоку раздался с утра уже знакомый занудливый голос деда:

— Простите, господин комендант, а нас сегодня кормить будут? Если нужно заплатить, Вы только скажите сколько, а то детки скоро проснутся…

— Ну Вы же видите, Эдуард, не помню, как Вас по батюшке, что кухня обед готовит!

— Артурович я! А по фамилии Бежецкий! Роман Анатольевич — Бессон, а я Бежецкий.

— Так вот, Эдуард Артурович, вот там повар, Антон Макарович, он может Вам доподлинно рассказать, что готовит и на какое количество персон, сколько среди них взрослых и детей, и когда будет готово. И, заметьте, бесплатно! Может, и надо было бы плату взять, но с беженцев гусары денег не берут! — а сам внутренне хохотал от совпадения «беженец Бежецкий». И пошёл усесться за длинный стол с лавочками под навесом.

— Простите великодушно, не хотел Вас обидеть недоверием! Просто, если поймёте, привычка к другой жизни, скажем так, с другим контингентом…

— Оставьте! Отставьте и привыкайте жить людьми вместе с людьми! А не с этим Вашим «контингентом»!

И тут же подумал «а не слишком ли я резок с этим дедом?» И, может, чтобы сгладить впечатление, тут же повёл разговор о другом, о том, что просил узнать Бизон.

— Вы лучше расскажите, как вам всем вырваться из лап нацистов удалось. Трудно было? Опасно?

— Прежде всего дорого, очень дорого. Ромео Спартакович, конечно, гнида ещё та, и жадный, и злопамятный до ужаса.

«Ого! — ужаснулся Филиппов — И это открытым текстом говорит явно нерядовой помощник Ахметджана!»

— Всю операцию по захвату Мариполиса восемь лет назад, его же производственной вотчины, готовил он, и материальное обеспечение тоже за его счёт — ни металлургии, ни связи на Острове он Островным простить не смог и не сможет никогда, — «Так вот откуда были такие потери и такой разгром!» — мысленно присвистнул Морис

— Но что-то случилось. В один день умирают все его старшие сыновья, и от жены, и от пятерых любовниц. Нет, причины все разные, кто-то от болезни, кто-то от пьянства, кого-то в бандитской разборке убили, одного ревнивый муж на любовнице зарезал, даже самый младший вместе со всей школьной командой в автокатастрофе разбился. А он так готовился им свою империю передать, мечтал об этом. Говорят, там ещё что-то было из Библейского, из Казней Египетских, то ли вода кровавая, то ли насекомые. Но это неточно, только с его слов, никто не видел. А он как раз готовился схватиться за нефтегаз, ведь генерация и так была его.

— Он ведь и Юлика с Томой подставил, заподозрил, что его на бабки кинуть хотят. Нет, не буду врать, разговоры были, что теоретически возможно, но ведь только разговоры! А он их объект сдавать Заморийцам, а Заморийцы сразу с войсками, техникой и артой, тут и прилетело. Ракетный бастион на Мариполисе помните в самом начале КТО? И это в аккурат перед тем, как его старшие… — в этот раз вздохнул уже Эдуард Артурович.

— И подломилось что-то в Ромео Спартаковиче. О Боге заговорил, о каре небесной. Вдруг кинулся храм строить. Даже попытки зарейдерить нефтегаз бросил…

— Правильно, между прочим, сделал! — к разговору подключился второй дед. — Мы потом задним числом проверяли. Не зря же за него Ташфир с Септиковским три года бодались и отвалили. Там износ основных средств под сто процентов, там таких деньжищ ввалить надо, что окупится оно не раньше, чем лет через двадцать в лучшем случае. Здравствуйте. Я Валерий Ильич Бокий, я у Ахметджана экономическим анализом занимался.

— Скорее экономической разведкой и контрразведкой. Я, Валерий Ильич, про то, как мы сюда уходили.

— Ромео мне тогда открытым текстом сказал: «Твои дети себе других родителей не сделают. Ты можешь попробовать сделать других детей, но внучку, особенно такую прекрасную, ты от новых детей не дождешься. А ей не сможешь смотреть в глаза, если её родителей предашь».

— Вот-вот! А тут вдруг вызывает по одному, и каждому «Прости-прощай, спасибо тебе за всё, вот тебе счёт да деньги, а лучше дуй назад на Остров. То, что у твоих детей — оно теперь будет твоё. А назад на Остров, это я помогу». Ну и дальше по его совету «номер счёта и пароль доступа выучи наизусть, только с этим и езжай. Ничего с собой не бери, никакого имущества, даже обувь и одежду не свою, всё гады заберут». И ведь как в воду глядел.

«Позвольте, если всё отобрали, то коммуникатор у Эдички откуда?» — подумал Филипп Морис, но промолчал.

— Ну или знал, о чем говорил. Ведь вправду всё отобрали, даже обувь с одеждой, даже игрушки у детей!

— Отобрали, но кто? Мы же не думали, что те, мы же думали, что эти!

— А эти, ты уверен, что не отберут последнее, номер счёта и пароль? — и два деда уставились друг на друга разъяренными помойными котами. А потом, дружно виновато оглянувшись на коменданта, зарассматривали ногти, пальцы на руках…

Положение спас повар Антон Макарович, выставив посреди стола бачок с чудно пахнущей кашей и огромный каравай свежеиспеченного ржано-пшеничного хлеба. И тут же к буханке потянулись детские руки: не успев даже коленками влезть на лавку, хлеб к себе потянул Антошка, внук Эдуарда Артуровича.

— Тошенька, ты проснулся? Выспался? А сестры твои старшие что?

— Прически крутят, — младший Бежецкий тянул носом запах хлеба, а глазами что-то искал на столе, наверное, нож. Морис помог ему по-своему: просто взял буханку в руки, просто отломил краюху и протянул пацану.

— Пасиб! — ребенок был потрясен простотой и эффективностью решения проблемы, но рот набил ещё горячим хлебом быстрее, чем произнес слово благодарности. А повар не унимался: вслед за бачком каши последовал бачок борща и глубокая миска с огромными котлетами, плавающими в подливе. И черпак, и стопка тарелок, и ложки в стакане. И Морис, раз уж взялся, в одну тарелку насыпал борща с гущей и мясом, в другую каши, добавил котлету и обильно полил подливой. И всё это пододвинул ребенку. А пацан положил хлеб на стол, двумя руками обнял обе тарелки, пододвинул к себе и расплакался.

— Тоша, что с тобой? — кинулись к ребенку оба деда и вдруг оказавшаяся за столом его бабка.

— Я… Я теперь точно наемся! — сквозь рыдания выдавил младший Бежецкий.

На запах еды из палаток потянулись и все остальные беженцы. Количество едоков за столом росло, но количество еды не убывало: простая, но вкусная и сытная еда появлялась, пока не успевала исчезнуть съеденная предыдущая. «Не забыть наградить или как-то отметить Антона Макаровича», — шепнул сам себе Филиппов, с трудом поспевая наполнять тарелки. А новоприбывших не забывали представлять коменданту:

— Верочка, средненькая Эдуарда Артуровича. А вон и старшая идёт!

— Людуська, внучка Бокия.

— Вадим, Элеоноры Игоревны внучок.

— Рашид, единственный у Раисы Мамедовны.

— Татьяна и Оксана, двойняшки, но не близняшки. И Полина Андреевна, и её сын Кейстут на Острове в них души не чают.

И параллельно за едой завязались воспоминания о том, как уходили от уводяных:

— Это вас всех сначала в том спортзале собрали, а потом в одночасье переодели и ограбили! А нас, как только машину увидели, тут же! Ещё за полдня пути до того спортзала. А я таких денег заплатила, чтоб фамильные алмазы припаяли к бензобаку изнутри!

— А нам вместо наших стильных костюмчиков сразу такое рваньё дали, да ещё и грязное, и в крови! Я «да как же такое на моих красавиц одевать можно, оно же грязное!» А мне в ответ «Постирай!» Я «а где и чем»? А они ржут «Руками!» И вместо порошка или мыла «А вон в костре зола остывает!».

— А кормили! А ты помнишь, какой бурдой нас в спортзале кормили? Супчик, говорят, а там в воде комбижир и хорошо, если одна картофелинка плавает, а то просто подсоленный кипяток!

— Ну это ещё хоть кормили, а ты вспомни, как десять дней в подвале того дома на передовой? На четырнадцать человек шесть сухпайков на неделю! И все мясные консервы из сухпайков забрали!

— Ага, и в подвале ни туалета, ни горшка, ни даже позорного ведра, и воды нет! А наверх подыматься — а там стреляют, пули прямо так через стены насквозь и летают!

— А ты помнишь, как за сутки до передачи они всё минировать стали? Причем мы сидим в подвале, над головой стрельба, а они минируют! Вот я тогда страху натерпелась!

— Мне страшнее было, когда они вокруг дома всё заминировали! Я им «а как же мы тут пойдем?», а они в ответ «а то не наша забота! Мы гадов внутрь пустили, вы были живые? А что гады не всех вывели и довели ли кого вообще — то уже их забота! А как по мне, то чтоб вы все тут и закончились, и гады, и вы, раз к гадам от нас драпаете!»

— Но какие Островитяне молодцы! Они только в дом входили, уже свои шланги противоминные раскинули, прям перед нашим выходом рванули — а там детонаций сколько, мама дорогая! И не успело от взрывов все осесть, а нас уже бегом тащат, по шесть бойцов на каждого нашего! Там пяти минут не прошло c как они в дом вошли, а мы уже с той стороны линии фронта, в бункере!

— А дом, где в подвале мы сидели, помнишь, как взорвался? Аж подкинуло его, столько они туда взрывчатки напихали!

И тут Филиппов понял, что накладывать уже некому. И перед ним стоят две полные тарелки. И последнюю наполненную им тарелку он ставит перед Геверманом. Откуда только ушлый Изя опять тут взялся?

— Объясните, Израиль Моисеевич! Если я правильно понял, они все ехали поодиночке, но потом их собрали вместе, держали три недели в каком-то спортзале, а потом перевезли в подвал дома, где они просидели ещё десять дней. А потом их вдруг освобождает наша армия и быстро вытаскивает на свою сторону, а дом взрывают. Я правильно понял? А зачем всё это, все эти задержки-передержки? Или уводяные просто так над людьми издеваются?

— Как Вам сказать, Морис Евгеньевич. Три недели в спортзале, да в несвоей одежде — это карантин, почти общая практика. Чтоб никто ничего не провёз мимо. Бывает, и документы в презервативах глотают, и микрофильмы под ногти сами себе, а то и ещё страшней для уводяных, наркотики или драгоценности внутри себя перевозят. А тут открытое помещение, всё у всех на виду, небось, ещё и камеры, и зеркала прозрачные в сортирах, чтобы точно видеть и знать, что там из себя исторгают. А вот десять дней — это после карантина, когда уже договорнячок пошёл, пока волонтёров искали, пока процесс передачи согласовывали. Обычно до двух недель.

— А ведь точно! — подскочила Полина Андреевна. — Мне мои девочки жаловались, что чувствуют, как кто-то за ними в туалетной комнате подглядывает! Ну, гады!

— Гм, я Людочке говорил, что фантазии…

— И мне мои! Мол, и взгляды такие сальные! И я тоже не верил!

— Нет, ну а ты что хотел? Они тебе не верят, ты им не веришь, если от них бежишь, так что всё законно!

— И при таком недоверии они нас всё же выпустили?!

— Кстати, уважаемые, а как вы с волонтёрками встретились? Кто вам их рекомендовал, уводяные? Или на нашей стороне? — вмешался Морис.

— Нет, конечно. Вот она и рекомендовала! - Валерий Ильич кивнул на Раису Мамедовну.

— У Кейстута, моего сына, у брата его жены есть кунак. Который ещё четыре года назад умудрился закуситься с увопоротыми. Не на острове, там, — кивнула назад, туда, где Олигархия.

— Ему бы смолчать, но характер горячий, национальный. Ну и пострадал, ноги переломали. Да ещё и статью навесили. А он дальний родственник одной из любовей Спартаковича. Пришлось вывозить, искала как. Хотели через Остров в Метрополию, а потом в Загорию. Я тогда впервые этим делом занялась, но то, что на почти полторы тысячи километров линии боёв в море всего несколько волонтёров возят людей сюда. Тогда не больше десятка. И вот именно она, Мария Войчик, всегда довозила своих пассажиров. И никогда не работала с официалами Олигархии, силовиками, вояками или нациками.

Раиса Мамедовна достала сигареты, закурила. «Крашеные, то есть пайковые для войск, в расцветке наших тыловиков, узнать, кто пайком поделился и за что», машинально отметил Филипп Морис.

— Я убедила Спартаковича рискнуть. Ну и не прогадали. Дорого, конечно, думаю, даже дороже, чем за каждого из нас. Моя годовая зарплата за одного его. Но с той стороны Кейстут помог, выступил нанимателем Войчик. И никуда этот идиот Али с Острова не уехал. Просто вступил в Ополчение. Теперь воюет против… — и ещё раз кивнула за спину.

— А сейчас?

— А что сейчас? Просто опять выдала Спартаковичу расклад, посоветовались, помудрили, опять к ней. Опять через Кейстута. Я-то ведь думала, что только про себя договариваемся. А потом оказалось, что нас вот сколько…

— То есть для всех было новостью, что он идёт не один, а целых шесть семейств? — и, дождавшись утвердительных кивков, Филипп Морис продолжил: — А кроме вас, не идёт никто через линию фронта на других волонтёров?

— Этого мы не знаем. Просто девочка, как её, Войчик, приехала за шестью взрослыми. Количество детей не оговаривалось, — сухо и конкретно доложил Валерий Ильич. А потом оглядел всех, сидящих за столом, и перевёл разговор в другое русло.

— Я, наверное, выскажу не только своё мнение, возможно, всех. Поверьте, то, что целый комендант нам тут еду накладывал, как официант в ресторане. Причём и еда, может, с непривычки, но многим рестораторам у Вашего Антона Макаровича поучиться готовить, — Антон Макарович аж порозовел от неожиданной похвалы. — Поверьте, это многого стоит.

— Нет, я понимаю, что основные расклады будут уже на Острове, но! Но прямо здесь и сейчас, чем мы можем отблагодарить? Может, помочь? Мы ценим заботу и действительно и хотим, и готовы, как бы это мягче сказать, отработать?!

И тут уже впал в ступор сам комендант.

— Да что я, собственно? Да и что вы можете, отдыхайте пока!

— Лучший отдых это смена деятельности! А мы все всё-таки профессионалы в своих областях, потому грузите!

— Разве что… — в памяти всплыло поручение Валерьевского, и Морис Филиппов из-за стола поспешил в комендатуру. Отправить принятые файлы на печать не заняло много времени, служебную технику в руки беженцев передавать он не рискнул, просто вынес набор письменных принадлежностей и пачку бумаги.

— Вот! Сможете помочь с составлением сметы и проекта? Получится, или это не по вашему профилю, мобильные центры поддержки волонтёров и беженцев?

— Простите, Морис Евгеньевич, Вы даже обижаете нас своим недоверием! — Эдуард Артурович тут же заграбастал распечатки и начал распределять по сидящим за столом взрослым. — Так, тут транспорт, Мамедовна, это тебе; линии и оборудование связи — это моё; канцелярия и делопроизводство — это Полина Андреевна; строительство, архитектура — лови, Римма; снабжение и склады — это тебе, Ильич! Впрочем, как и общее согласование с оптимизацией. И что у нас осталось? А остались у нас логистика и периметры безопасности, а это у нас, как всегда, лучший режимник Элечка Игоревна! Всё раскидали! Всем всё понятно? Поработаем, тряхнём стариной?

— Простите, но тут ответственно, и сроки до обеда до завтра, вы справитесь? — решил чуть-чуть поджать время комендант. Но все беженцы только рассмеялись.

— Эдичка, и этот человек нас будет учить бизнесу? — очень похоже спародировал Бежецкого Валерий Ильич. — Да будет Вам известно, молодой человек, что здесь за столом собралась самая лучшая и самая старая гвардия! К сожалению, уже не вся. Та старая гвардия, которая вместе со Спартаковичем и для Спартаковича выстроила всю его воровскую империю. Да, это было давно и мы были моложе, но вдруг! Вдруг мы ещё для чего-то пригодимся? Будем полезны не только как придатки и ключики к нашим деткам и внукам? А сами по себе, как специалисты? В общем и целом, не мешайте! Пойдём-ка мы лучше в отдельную палатку, предлагаю в свою с Артуровичем!

Морис Евгеньевич проводил взглядом спешащих, как-то вдруг помолодевших дедов с бабками, глянул, как их внуки с Антоном Макаровичем и Геверманом играют в песке в какую-то увлекательную игру, и загрустил. Впрочем, ненадолго: из раскалённого марева полудня к столу подходили две волонтёрши. И сердце забилось чаще, а на лице расцвела, как показалось коменданту, идиотская улыбка.

— Здравствуйте! Как у Вас тут замечательно пахнет! А где все? Ой, мы, наверное, опоздали!

— Ещё раз здравствуйте! Ни в коем случае! Сейчас! — и подорвался, и бросился к печи, чтобы наложить в бачок свежего, горячего. Но только схватился за джойстики агрегата, только начал рассматривать разнообразие разных кнопок на панели управления, тут же из ниоткуда возник Антон Макарович с идиотским пером в волосах, загадочно улыбаясь, погрозил коменданту пальцем и открыл дверцу термошкафа, где уже томились два бачка с борщём и кашей, тарелка котлет и отдельно стоящий чайник. И так же молча исчез. А Морис бросился обслуживать девушек — ему так хотелось сделать им приятное.

Они оказались разные, очень разные. Стройная, но невысокая Мария казалась мелкой худышкой по сравнению с Ксенией Собачик, тоже блондинкой, только более крупной, более пышной, как будто налитой изнутри. Ростом чуть ниже Мориса Евгеньевича, Ксения всё же доминировала и над ним. За счёт объёма груди и ширины бёдер при очень узкой талии, за счёт длинной гривы вьющихся, почти что прозрачных белёсых волос — кто знает. Казалось, ей быть если не королевой бала или ведущей видеошоу, то хозяйкой большого дома и матроной большой и дружной семьи. Но своими длинными пальцами с плоскими, как лопатка, ногтями Ксения лучше всего разбиралась в моторах, а огромными серо-синими глазами на узком лице с выступающим вперёд лбом и волевым подбородком профессионально отслеживала любые нарушения в работе мотора, ходовки, электрики и прочего автохозяйства.

И вот, завернув в ночь с привычного маршрута в сторону комендатуры военно-гражданской администрации, именно Ксения и проворонила что-то там опасное, после чего их бус стоит и ждёт запчастей. «Видно, много я грешила где-то в жизни прошлой» — только это и сказала реальная владелица волонтёрского транспорта. Тем самым подтвердила лёгкость своего характера. Но не ветреность и поверхностность в жизни: знающие её люди утверждали, что более дотошного зануды в вопросах технических Поляриз не рождал за всё время своего заселения людьми.

— Ой, да что Вы!

— Ой, да мы сами!

— Отставить разговоры! У меня ещё будут к вам серьёзные вопросы, а потому скушайте сейчас всё, чтоб потом вам от голода не поплохело!

— И Вы таки думаете, что эти «серьёзные вопросы» улучшат наш аппетит?

И вот под такую шуточную пикировку с прибаутками девицы съели всё, что было предложено. И тогда Филипп Морис, волнуясь, начал издалека:

— Милые дамы, а кто принимает заказы и определяет маршруты движения, Мария или Ксения? И почему?

— Конечно, Машка! Она давно этим занимается, у неё имя и опыт, я в деле только год! Когда её старый баркас рассыпался. А когда сюда Метрополия зашла, так и вообще бусик любой лодки нужнее. Бо посуху короче, чем в обход по водам.

— Хорошо! А заказы, они только с Острова были? А с Метрополии или с Загории с Олигархией?

— А не брала я их, с Олигархии! Я ведь только на Остров, потому сразу вопрос «там к кому»? Вот и я, если есть «к кому», то пусть он меня и закажет. А в Метрополию чи в Загорию — то пусть уже после, с Острова и без меня! Я только на Остров вожу, в ах-Тиару или бобо-Клёва. В бобо-Клёва лучше, там порт мелкий, толчеи меньше. Было. Раньше, пока баркас не сдох… — и погрустнела.

— А много народа из Олигархии знаете? Много ли тех, кто мог Вас другим порекомендовать?

— Ну, не знаю, как Ксюха, но я за всю жизнь, которую прожила в том, что стало Олигархией, вне Острова и Церхазы друзей, конечно, завела. Но не таких, которые бы меня рекомендовать стали. Вообще старалась, чтоб старые друзья про моё это дело не знали. «Меньше знаешь — крепче спишь», так в пословице?

— А Вы?

— А у меня вообще ни друзей, ни родни в Олигархии не осталось! Мой дед тридцать лет назад был демократом и либералом из тех, кто убеждал последнего Императора отречься от трона. Помните, как тогда было? Император хоть и был так себе человек и никакой правитель, настоял, что отречётся только в том случае, если вся либеральная камарилья покинет Империю навсегда. Вот дед и уехал из Метрополии в Олигархию. А в Метрополии президентство алкаша продержалось недолго, к власти пришли вояки. Которые деду не простили бы никогда. А тут, в Олигархии, на дедовы заслуги по развалу Империи всем плевать. Вот он и уехал на Остров, и там в университете в ах-Тиаре и преподавал. Отец с мамой с острова, а я в дедову породу характером, такой же строптивый, упрямый, длинный и злой язык. Вот и не ужилась с семьёй, уехала на соревнования по мотокроссу в Церхазы, а тут переворот, уводяные и война.

Ксения отхлебнула травяного чаю и продолжила:

— Сначала хотела, но не могла вернуться, потом уже и не хотела: у вас тут всюду с нормальными механиками туго, на меня спрос велик, — комендант съел «у вас тут» про себя и Церхазы и не поморщился, даже виду не подал. — А потом оказалось, что и некуда: погибли все родные Островитяне. Все остальные родные — Метропольцы. У них понятно, какие взгляды. Там, в ах-Тиаре, вроде наследство какое-то от папы с мамой осталось. Но ехать восстанавливать права… Я здесь нужней!

— Тогда поставим вопрос иначе. У кого из вас есть родственники противоположных политических взглядов, которые могут плохо относиться к Вам и Вашей деятельности? Чтобы или мешать Вам, или использовать Вас для того, чтобы навредить Острову и Метрополии.

— У меня, — Маша внешне никак не изменилась, сказала спокойно, как будто «на ноге родинка». — Я догадывалась, что раньше или позже речь про Маринку пойдёт. Это сестра моя. Она в «Навозе», уже давно. Кажется, офицер. Но я с ней с похорон отца не общаюсь. И видеть её не желаю. Уже лет пять как.

— И всё?

— Ну ещё мамина родня из болотных, они в соседнем кантоне, в Греховском, живут. Но с ними и мама не очень общалась, а я и имён их не помню, не говоря про адреса или дни рождения.

— А как же родственные связи по триста лет?

— А вот так! Если мы с их точки зрения неправильно живём, то и нам их жизнь без надобности! Или взаимопонимание и жизнь вместе, или всё врозь!

Филипп Морис вопросительно глянул на Ксению, та кивнула согласно. Что ж, пусть пока так.

— Мария, тогда вернёмся к Вашей сестре. Согласны о ней говорить?

— Да.

— Посмотрите внимательно, это она? — и протянул голограмму Марины.

— Да. Она погибла? Можно забрать тело для похорон?

— С чего Вы взяли, что она погибла?

— Она никогда в жизни бы так хорошо не выглядела, просто не могла. Для этого… Для этого нужно себя ценить и подавать. Нести себя, своё тело и свой взгляд как подарок, как икону. А Маринка… Папа про неё говорил «вжига». Да, именно как кровососущая цикада: всегда суетилась, куда-то спешила, постоянно что-то болтала, всё что-то химичила, выстраивала разные афёры, сама напрягалась и людей попусту напрягала. Шуму много, а крови выпьет всего капельку. Зато потом болит, нарывает и чешется. От смеха и радости до злости и агрессии несколько секунд. Трёх минут спокойно не просидит, и на лице все мысли, все страсти, все желания. Ну прямо макака, а не девица! Живой её вот такой вот снять не могли, это точно!

— Ну, всё в жизни меняется, а все тем более…

— Только не Маринка! Никогда! Не тот характер! Она ж такая противная! Её только могила могла исправить!

— Мда. Сильные сестринские чувства…

— Но обоснованные! Долгим близким родством! Мы же росли вместе, и я её, и она меня знали, как облупленных! Живой она так выглядеть не могла!

— Ладно.

— Так всё-таки? Где и когда я смогу забрать тело?

— Я не имею права рассказывать всё, это пока тайна следствия…

— Значит, она сюда припёрлась, и явно не с благими намерениями!

— Тело Вашей сестры сейчас у коронёра в Промойске. Забрать Вы его сможете только по решению суда, то есть когда закончится следствие. Не раньше.

— Её хотя бы сразу пристрелили? Не мучилась?

— Пира-ёжики…

— Боже, какой кошмар! Она же больше нас всех море любила, постоянно кричала «море такое же, как и я», и тут… — Ксения уже обнимала за плечи готовую разрыдаться подругу.

— Зато она умерла счастливой! — и тут Марию прорвало. Она захлёбывалась от рыданий, воткнувшись в большую грудь Ксении, которая уже махала рукой Морису, мол, уходи, не мешай.

И комендант встал и ушёл. В комендатуру.

И тут и началось. Нет, началось, может, и раньше, но Филипп Морис этого не увидел, зато теперь — навалилось. Когда оказалось, что заштатная комендатура в занюханном кантоне будет получать средства от разведки, значит, там что-то готовится! И все тыловые и интендантские, штабные и управленческие крысы тут же навалились «примазываться к чужой беде или победе». А каким образом? А только путём «управлять и направлять»! То есть требования, запросы, указания, распоряжения и приказы посыпались как из рога изобилия. И не всегда требования и указания реально относились к области ведания требующего и распоряжающегося. И не каждое распоряжение с требованием следовали от действительно ответственных, имеющих право распоряжаться или, хотя бы, старших по званию. Хватало и «срочно, сейчас, немедленно» от прапорщиков или сержантов, ему, майору.

Сначала Морис пытался выстроить всё это хоть в какую-нибудь систему. Потом понял, что систематизировать тут в принципе нечего, это следы надежд, эмоций, зависти и жадности: чужим возможностям, чужим успехам, чужому финансированию, даже вниманию одного большого начальства к другому. Ну и возникло очень сильное желание поквитаться. А потом вспомнил, что ему говорил про поручения других Бизон…

И переиграл всё иначе: если человек одного ведомства лез в епархию другого ведомства, равно как и если подчинённый брал на себя функции начальства, то решающему начальству пересылалось предыдущее письмо с просьбой подтвердить указание, требование, распоряжение, в том числе с подтвердить полномочия того, кто написал коменданту первым. И в скрытую копию тут же указывал Бизона. Часа не прошло, как вместо управленческого хаоса возникло бюрократически упорядоченное движение. Полномочия не подтвердил ни один начальник, указания как правило отменялись, но в любом случае следовало «ждите дополнительных указаний». И через три часа эти дополнительные указания начали приходить с самого верха. За подписью начальства, а первоначальный «инициатор» оказывался в лучшем случае «исполнил Имярек». Причём в трёх случаях Имярек в своём военном звании «обеднел»: прапорщик стал старшиной, капитан стал старшим лейтенантом, лейтенант — подпоручиком.

И когда уже начинающимся вечером начала вырисовываться устойчивая и рациональная картина требований и распоряжений, комендант сложил это всё в систему и отправил на принтер. И в этот же момент за окном затарахтел дизель насоса, закачивающий морскую воду в водонапорную башню. И тут же зашипел разлагающийся на катализаторе водяной пар, заработал водородный электрогенератор. По плану зарядка аккумуляторов должна была быть завтра рано утром — у нас повышенный расход электроэнергии? С этими мыслями Морис Евгеньевич высунулся из окна и увидел, как Геверман раздаёт сидящим за столом стариканам планшеты, подключённые к большому серверному блоку.

— Израиль Моисеевич! Откуда такая техника?

— Да вот получил на складе с долгохрана! У нас, оказывается, есть учебный класс для обучения персонала.

— Замечательно, а я и не знал! Погодите, у вас на складе, у военной полиции?

— Нет, у вас, в комендатуре! Простите моё самовольство, но сложить результаты их труда сразу в цифру ведь всем удобнее будет? Вот и взял на себя Ваши функции!

— Мда… Не спорю… Но как мы это оприходовать будем?

— Ну, давайте я своих полицейских чему-то поучу… Ну или проверю у них, допустим, знания правил дорожного движения…

— А к слову! Паспортный контроль ведь Ваши люди осуществляют? А у меня где-то была методичка для таможенной службы! И если я её скину на сервер…

— Так точно! И полезно, и приятно, за разработку учебного курса…

— Ах оставьте, какая меркантильность! Гораздо важнее, что беженцы информацию в электронном виде предоставят! Вот тут вот набор требований — и через окно протянул Геверману распечатки.

— Ага, оно! — и уже старичкам с планшетами у стола: — Внимание! Вот в таком виде нужно подготовить документацию!

— Ага! Ну я же говорил! — Валерий Ильич, схвативший пачку распечаток, тут же уткнулся в них носом. — Полина Андреевна, ты как в воду глядела, требования точно по твоему формату! Раиса Мамедовна, тебе тут много больше нужно будет! Элеонора Игоревна, Римма Марковна, вам переделывать всё, как раз под то, что вам «так не хотелось». А мы с Эдиком будем по совсем новым для нас стандартам…

Тут же появился Антон Макарович с вопросом про ужин. Выбрали меню, повар обещал накрыть стол через час, и комендант вспомнил, что давно не видел волонтёрок. Вышел из комендатуры, в палатке девушек пусто. Часовой доложил, что девицы предупредили, мол, пойдут к морю. Пришлось и Филиппу Морису отправиться на пристань.

Пристань представляла собой длинную деревянную дорожку, начинающуюся метров за сто от прибрежной линии. И уходящую метров на двести в море. На опорных столбах были отмечены глубины, в настоящий момент каботажное судно могло причалить метрах в ста пятидесяти от берега. Но в прилив да в шторма, когда нагонный ветер подымал уровень воды, иногда суда с пятиметровой осадкой приставали и возле нынешней метки «десять», в смысле метров от берега. И вот метрах в семидесяти, опустив ноги к воде, спрятав их в надводном тумане, сидели две девицы.

Морис Евгеньевич ещё издалека услышал женские голоса, очень красивые и ритмичные. И уже после береговой черты понял, что они поют. Поют какой-то церковный хорал, или что-то очень духовное. И не доходя метров двадцать до девушек остановился и прислушался. И даже заслушался на какое-то время: тут было двухголосие, и это было что-то погребальное или отпевальное. Тут были и подвиги в жизни, и восхваления, и порицания, и лейтмотивом, а может, и припевом, «Господи, прости воину грехи его невольные, и вольные тоже: если не смог он иначе, потому что воин». Тут была и грусть «на кого оставил ты землю свою, одиноко будет иве без твоей руки на коре», тут была и боль «не обнимет мать, не всплакнёт жена, у сестры на сердце будет только боль», тут была и сила, волшебная сила искусства пения, растворяюшая свою личную боль в боли песни, слова, мелодии. И понял Евгеньевич, что это очень личный, интимный момент. И он тут лишний. И, стараясь не мешать, развернулся и пошёл обратно. И уже в спину услышал от Марии:

— Вы что-то хотели, Морис Евгеньевич?

И обрадовался, потому что голос был уже даже нормальный.

— Просто хотел напомнить, что через сорок пять минут ужин. Не опаздывайте, пожалуйста! — издалека, не подходя, очень спокойно, но громко, чтоб его услышали, промолвил комендант.

А по возвращении на него напали беженцы. У всех всё было готово. Вдобавок к тем формам и требованиям, которые свалились на Филиппа Мориса сверху, старички сделали архитектурные планы-макеты, и вообще всё постарались визуализировать, как на коммерческой презентации. Получилось мощно по впечатлению и очень громоздко по объёму.

Тут подсуетился Израэль Хендс. Заранее забрал копии всех файлов с перечислениями и через какой-то свой канал узнал цены у трёх разных военных поставщиков. Так что уже можно было сразу говорить и о суммах. И комендант впал в ступор от счастья: он и пальцем не успел пошевелить, как такая громада работы, за которую он и не знал, как браться, уже сделана. И тут же Антон Макарович доложил, что ужин готов.

Уселись за стол все вместе: девятеро детей, шестеро их дедов с бабками, две волонтёрки и Морис с Изей. Комендант был щедр на благодарности за помощь, старички, опасаясь детей, слегка намекали на «благодарность крепче воды», Филипп Морис, так же косясь на детей, активно старался как можно дольше не понимать о чём идёт речь, а потом Антон Макарович увёл детей смотреть новый Метропольский сериал про эту войну, и на столе сами по себе появились три фляги: одна от Мориса Евгеньевича, одна от Израиля Моисеевича и ещё одна от волонтёрок. Но веселье не успело начаться, как коменданту пришлось бежать в комендатуру. Позвонил Бизон.

Доклад Филиппа Мориса Бизону очень понравился. На видеочасти презентации Роман Анатольевич даже крякал от удовольствия, одобрил все документы, только в проекте сметы потребовал «самый дешёвый столбик цен убери, чтоб средний был самым дешёвым; а ещё дороже я тебе сейчас пришлю, или лучше с утра». Говорили долго, подробно и продуктивно. По совету Бизона данные Валерьевскому решили отправлять утром третьего дня, чтоб никто ничего не успел поменять. Ну и под конец большой начальник Бизон тоже насыпал вводных и информации, то есть послезавтрашний день должен быть очень хлопотным. До обеда прибывает «Косатка» и прямо к комендатуре, и всех, — и беженцев, и волонтёров, — комендант должен отправить на Остров. А ещё послезавтра должны прибыть три средних десантных баржи, одна это люди и ремкомплект для волонтёрского бусика; вторая это материалы для развёртывания центра поддержки; третья это личный состав для заполнения штатных вакансий комендатуры.

— Да, ещё одно! Тут на тебя тыловики жалуются, мол, без приказа сверху снял с долгохрана и задействовал учебный класс. Нафига?

— Причин две, — не стал скрывать Филипп Морис, а сам сразу же призадумался, какие такие тыловики? Это что, кто-то из своих, из подчинённых на него стучит? — во-первых, всю эту красоту делали именно беженцы! Да-да, те самые деды и бабки в количестве шести человек, как говорят, «старая гвардия Спартаковича». Захотели «тряхнуть стариной» и «самим себе доказать, что хоть чего-то без Ахметджана стоят».

— А во-вторых? — отсмеявшись продолжил Бизон.

— А во-вторых, у нас ведь паспортный контроль не ведёт никто, кроме военной полиции. Вот и поучить их тому, что таможня должна уметь. Если уж у меня тут единственный таможник, и тот я.

— О! Идея! Таможня! У них тоже свои фонды и свои долгохраны! Значит, ещё и взвод таможенной службы! Хотя бы отделение, но завтра отправлю! А подчинённых Изи ты паспортному контролю всё-таки научи, правильное дело!

После долгого разговора вышел комендант во двор, а там уже и посуду со стола прибрали. Сиротливо стоит на столе его одинокая фляга, конечно же, пустая. И никого. Закрыл глаза — а перед глазами не Марина, а Машенька! И вся такая разная, такая изменчивая, как её за весь этот длинный и долгий день видел: с утра — злая и усталая, потом радостная, потом плачущая, но сразу же опять поющая и радостно рассказывающая про свои Церхазы.

«Что это, любовь? Влюбился на старости лет, в тридцать три года? Как пацан, за один день влюбился?» — сам себе удивился майор.

«Да что у нас может быть, всего за день-то? Вот послезавтра погрузится она на «Косатку» и поминай, как звали, и не вспомнит провинциального майоришку. Перед ней на Острове горизонты открыты. Ибо хоть я и майор, но не рыба!».

Вздохнул грустно Морис Евгеньевич, потянулся до хруста в костях, сунул флягу в карман и побрёл по наружной лестнице на второй этаж, в свою комендантскую каморку, спать. Размышляя, какой же насыщенный, плотный, сумбурный, суетный, но продуктивный, обнадёживающий и хороший день прошёл.

Ошибался Филипп Морис. День ещё не прошёл. Дверь в комнату коменданта оказалась раскрытой, и, шагнув за порог, он тут же услышал негромкий Машин голос: «Не зажигай свет! Сразу иди сюда, ко мне, на подушку!»

IX. «А поутру они проснулись»

Через два месяца после легендарного улова кефали

Петрович:

— Ну что, рассказал вам Иван всё, как вы просили, «про любовь»? Что, и до постели дошёл? Ну а вот теперь послушайте про цену такой любви с первого взгляда. И дай Бог, чтобы вам такую цену платить не пришлось!

Филипп Морис в расстроенных чувствах смотрел, как тримаран «Косатка» расправляет паруса и ложится в крутой бейдевинд, сначала наклоняясь и приподымая над туманной взвесью один аутригер, а потом подымаясь над волнами на антикрыльях. Смотрел и вспоминал, как сегодня же утром все сбежались на берег, на пристань, и смотрели. Смотрели как эта же «Косатка», приподнявшись на антикрыле, широкой дугой подходила к пристани и выбирала отброшенный буксир. А отстегнувшаяся от тримарана СДБ, средняя десантная баржа, даже не включая собственных двигателей, швартуется к пристани на метке двадцать.

Ведь он тогда тоже вспоминал, но позавчерашний вечер и вчерашнее утро. Они проспали, если говорить о привычке Филиппа Мориса приходить на службу. Потому вскочили, как ошпаренные, и Морис Евгеньевич, как истинный джентельмен, уступил место в своём санблоке Машеньке. Она ещё, стоя в душе, песню запела, старую, очень старую, на суржике болотных. А сам комендант побежал в общий солдатский санблок. И тоже, стоя в кабинке под душем, напевал те же слова «Красную розу не ищи вечерами», правда, в переводе на Метропольский. На выходе из кабинки его и поймал Израэль Хендс:

— О, как хорошо, что и ты тут, комендант! А я думаю, кому отдать подержать, пока я мыться буду? А ты не стесняйся, посмотри, вдруг и тебе полезно будет? — сунул в руки Филиппу Морису планшет и скрылся за дверцей кабинки.

Радостно улыбнувшись Изе, майор рассеянно уставился в планшет, и почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. И сознание, отказываясь верить в реальность, цеплялось к разным незаметным деталям. Цеплялось, но убеждалось, что не верить нельзя. И от этого было ещё паскудней.

На экране был вражеский документ. «Вытяг с особовой карты». Дословно «Выборка из личного дела». Она — офицер, сотник, то есть старший лейтенант, точней, была сотником. Специальность — агент влияния, инструктор и куратор. Более того, была действующим офицером по формированию агентов влияния. Она же нравиться умеет профессионально! Специализация — Остров и близлежащие территории, в том числе, Церхазы. И у неё есть ребёнок, дочь. Точнее, была: поступила она на ускоренные курсы после гибели первого гражданского мужа, квартирьера «Принца», а родила уже будучи курсанткой. И дочь воспитывалась… И сейчас воспитывается. Не ею, не матерью. Ускоренный выпуск с отличием, специальность, специализация плюс образ «мать-одиночка»: всё это дало возможность вернуться в родительский дом. Отец её, в прошлом офицер полевой разведки, выступал куратором. Успешно действовала, пока не встретила второго жениха, сектанта. И уже по доносу куратора… То есть доносу родного отца! … Что же там такого в их семье случилось? И отец недолго после прожил. И ребёнка изъяли, не только лишили звания и должности, разжаловали в ноль. Негоже, понимаешь, агенту влияния практиковать тантрический секс с объектами разработки. Тантрический секс! То-то он удивлялся, ведь не новичок в этих вопросах, но было так хорошо, что прямо сказочно! Какая секта интересная, шафрановые евангелисты, что, смесь протестантизма с буддизмом на основе индуистских практик, да? А тантрический секс это в традиции поклонения богине Кали? Богине смерти? И всё это в обёртке христианства?

И как контрастный душ, перемена ледяной воды кипятком, обожгла мысль «Она — враг!». И он с врагом всю ночь… Срочно вспомнить, что же такого она хотела выведать? Неужели он о чём-то проболтался? Боже, стыд-то какой! Память услужливо подсказывала, подбрасывала её реплики, очень эмоциональные, даже истеричные, запавшие в память. Ну, например, про «Чёрного Князя» её жизни, про капитана «Чёрного Принца», Билли Кида. И первого жениха он, говорят, собственноручно. И второго, вместе с пленившим браконьерствующих шафрановых евангелистов рейдером «Гетьман». И вообще, как только что-то начинает налаживаться, жди появления Билли Кида — что это? Поиск виноватого в собственных бедах, или? Или агент влияния сразу закладывает мину недоверия? Боль, стыд и позорище…

А ещё и Геверман за дверью в душе своим разведческим литературоведением бубнит, а Морис ведь всё хорошо слышит, и это тоже долбит в мозг:

— Совсем сучки болотные страх потеряли, в голос запретное поют! Песенка-то ведь, хоть и древняя, ещё Предтеченская, но ведь непростая! Я не знаю, как оно там на древней Земле было, но ведь у нас рута совсем не роза! Это травка такая болотная, с галюциногенными и наркотическими, причём активно используется в колдовских обрядах болотников, почти что вуду. Как там было, «солнце-руту нашла и меня зачаровала»? Солнце-рута это травка с ярко-жёлтыми, почти оранжевыми лепестками, использовалась в обрядах приворота. А вот «червона рута», червлёная, почти что цвета червей — она совсем не простая! Такой цвет лепестков бывает, когда растёт рута на разлагающейся органике, на трупах! И используется в наговорах на смерть. Как тебе тогда «червлёну руту не ищи вечерами», ага?

Вышел Изя из душа, а Морис просто на полу сидит в прострации, в планшет смотрит.

— Ну что, заинтересовало? — а глаза у коменданта такие скорбные, как будто он сам только что своими руками кого-то зарезал.

— Да не туда ты смотришь, это так, для ориентации в информации, чтоб знал, чего в будущем ждать! Да и вообще не парься, пока она охмуряла тебя, мы сами её вплотную проработали! А что удивительного, работает разведка и контрразведка! Ты дальше листай, следующее письмо смотри! Вот тут, видишь! Ещё на пятнадцать километров дальше, четырёхэтажный недостроенный пансионат, и вот план инфраструктуры вокруг него! Видишь? А теперь вспоминай, что ты Бизону отправил?! Ну видишь же, практически готовый случай! То, что надо для размещения твоей расширенной военной комендатуры! Будем смотреть? Будем Валерьевскому докладывать, что заготовка есть? А просчитать, сколько денег довложить, чтоб под наш случай доделать? Короче, хватай своих стариканов и едем! Пусть хоть полдня, хоть день убьём, но сделаем-то ведь — хорошо?

Уехать! Уехать и целый день её не видеть! Не встречаться с ней глазами, не лгать, не притворяться, не скрывать, что ты всё про неё знаешь! Но ведь потом всё равно возвращаться придётся… Морис Евгеньевич поднял на Израэля Хендса полные вселенской скорби глаза:

— Изя! Отправляй их всех нахер на Остров! Прямо сегодня, этим самым, загорийским «Прыгунцом» отправляй!

Геверман подложил себе на пол мокрое полотенце и уселся рядом с Филипповым. И вдруг положил руку ему на плечо.

— Потерпи, командир. Не получится у нас отправить их «Прыгунцом». Не всё бывает так, как хочется, не говоря про как надо. «Прыгунец» застрял в ах-Тиаре. Убийство там у них, штурмана убили…

X. Чёрная метка

Через три дня после легендарного улова кефали.

Иван:

— Что случилось с «Прыгунцом»? Билли Бонс случился! Ведь всегда так бывает, где заводится один «всё-под-себя-шный», там сразу всплывает такая куча гадости, которая тянется и аукается ещё долго… Нет, подождите, девочки, мы ведь так долго для вас про любовь, давайте всё же очередь мальчикам, про «Прыгунца». А как вы думали, всегда, если хочешь в чём-то разобраться, приходится очень много про людей, про их характеры…

Экраноплан «Прыгунец-17» под флагом Загории втянул до минимума горизонтальные плоскости, уменьшил дейдвуд антикрыла и тяжело плюхнулся на воду: до входа в бухту ах-Тиара Острова оставалось около морской мили. Стих негромкий, но назойливый визг воздушных винтов, вместо них весело и басовито заурчали водомётные турбины.

Тут и Валентин Скачко, первый штурман экраноплана, включился в общую сеть, хоть и не его вахта, взрыкнул нечто в стиле «а ну-ка, молодёжь сопливая, брысь, я эту бухту наизусть с закрытыми глазами, нечего на лоцмана тратиться», и взял управление судном на себя. Потёртые обрезиненные рукояти джойстиков привычно скользнули в ладони, весь громадный пятисотместный пассажирский экраноплан стал продолжением тела, и Валик Попрыгунчик опять почувствовал себя счастливым. Даже привычно замурлыкал невпопад мелодии древнюю, ещё Предтеченскую, песенку «Если б ты знала, Нет, если б ты знала, как тоскуют руки по штурвалу…».

Правда, со словами продолжения не срослось, не клеились к Поляризу «есть одна у лётчика мечта: высота, высота». «Нет, что-то перемудрили Предтечи, когда атмосферу Поляриза засевали. Они ведь хотели углекислоту убрать, а вот уже семь веков и в атмосфере, и в океане никакой единой плотности нету. Вот и вместо лётчиков-самолётчиков только экранопланы, с опорой антикрылом на воду, с опорой горизонтальной плоскостью на воздух, но и те не плавают, не летают, а прыгают: если плотность ниже, то проваливаются, если плотность выше, то взлетают. А летать в среде переменной плотности не очень получается и у реактивных, и у пушечных снарядов, во всяком случае, прилетать точно» — привычно пожаловался сам себе Валик в мыслях. А следующую мысль — о том, что ему-то ведь и лучше, он в бытность Билли Бонсом всё это побережье как снаружи, так и изнутри, из-под воды изучил, — проглотил.

Проглотил потому, что впереди — бухта и берег, а возле берега наверняка куча всякой мелкой плавающей посуды. Которой, если паруса нету, из-под морского тумана, извечной водяной взвеси на стыке воды и воздуха одинаковой плотности, и не видно вовсе. Нет, у нормальных судовладельцев поднять парус давно стало правилом хорошего тона, даже если парус просто муляж; потому-то и паровые двигатели до сих пор в почёте, ведь трубу с дымом тоже можно сделать повыше, но… Но ведь всегда можно нарваться и на психа, а радар не всегда и поможет. Ну или поможет тогда, когда такой махине, как «Прыгунец-17», с его весом и инерцией от столкновения уклониться можно лишь единственным способом — нырнуть. Причём на глубину больше пяти метров, чтоб точно никого не задеть, да и чтоб тебя никто ничем «по кумполу не достал».

А там есть опасность чвякнуться о дно… В этот раз повезло: на ближайших подступах к бухте психов не обнаружилось. Валик привычно и лихо прошёл входной створ, два раза повернул почти на девяносто градусов, вписался в причальный створ и передал управление автопилоту, которым рулила уже портовая служба. И, в нарушение всех инструкций, запрещавших разгерметизацию внутренних помещений экраноплана до полной остановки, на глазах у прильнувших к широким окнам иллюминаторов пассажиров, открыл вручную шлюз штурманской рубки, залихватски сдвинув штурманскую фуражку на затылок, выпрыгнул на скользкую палубу, придержался о флагшток с пластиковым флагом Загории и закурил длинную тонкую Заморийскую сигару.

Как ни странно, но потомки биоматериала Предтеч, таких технически продвинутых и философски-правильных, религиозного чада не миновали. Нет, во всех странах на всех континентах верили в Единого, которого всё так же называли по-разному: кто Иеговой, кто Аллахом, кто Буддой, кто Сатаной, кто Иисусом. И даже то, что о религии узнавали только из образовательных программ автоматов Предтеч, а не от родителей и первопредков, ничего не изменило: в какой-то момент человек сознательно выбирал себе религию, а религия позволяла делить мир и людей на «своих» и «чужих». Идентифицировать себя через веру. И религиозные войны были, и гораздо страшнее, кровопролитнее и дольше, чем на Земле-прародительнице, и последователи Аллаха с упоением резали последователей Иисуса, да так, что вся западная оконечность Северного Континента, на котором произошла первоначальная высадка автоматов с биоматериалами, была захвачена мусульманами Замории с Южного Континента. И, конечно, сами религии, само мусульманство после этого не могло не измениться. Как казалось Валентину, получился очень интересный сплав прежнего католицизма и прежнего мусульманства, очень светский, очень внешний, очень броский, но неизмеримо более эгоистичный и индивидуалистский.

Но даже в этих условиях и отдельные люди, и отдельные страны, и даже целые географические области разделились по религиозному признаку. Вот та Загория, под флагом которой сейчас ходил Прыгунец-17, чей паспорт лежал в кармане Виталия, она ведь изначально была всего лишь сборищем мелких городишек и княжеств на горном хребте достаточно длинного, но неширокого перешейка между Северным и Южным Континентами. И все эти городишки и княжества очень долго переходили из рук в руки, пока не сформировалась Империя Метрополии на Севере и Султанат Заморья на Юге. И только после этого, с попущения обеих заинтересованных сторон, всё это лоскутное одеяло вдруг собралось и оформилось в Республику Загория. Олигархическую, даже дворянскую, но Республику. Со своей «веротерпимостью» (уж если христиане платят мусульманам закят, то пусть и мусульмане платят христианам, и иудеи, и все вместе — добавок к джизье Республике Загория), со своими банками и займами, со своим обширным торговым флотом (у Загории нет ни одного порта), со своей контрактной армией (армию Загория сдаёт внаём, как отдельными подразделениями, так и целыми родами войск: в недавней войне Буддисты с Восточного Континента наняли загорийских артиллеристов, а заокеанские Сатанисты танкистов; война закончилась заранее предполагавшимся ничем, к вящему сожалению Сатанистов). И вообще, Загория — страна любимцев удачи; про Загорию рассказывают пословицу, мол, в Загории за деньги можно практически всё, а за очень большие деньги даже то, что совсем нельзя. Чем Загория Валику и нравится.

Валик, даже тогда, когда был ополченческим штурманом Билли Бонсом, неслучайно получил своё прозвище «Бонс», «Попрыгунчик». Даже восемь лет назад, когда началась необъявленная война Полуостровных с Островом, когда острова и земли, позже вошедшие в Республику Остров, расстреливали бомбами, ракетами и торпедами постоянно, Билли ни на одном из судов «чёрной флотилии» не служил больше полугода. Полгода, в самом начале — на «Испаньоле». И ровно за неделю до того самого знаменитого тарана, перевёлся на «Морж» к Зоркому Пью. Через три месяца — на «Жемчужину» к Яшке Воробьёву, потом ещё два месяца на «Чёрном Принце», на Лутугинских Островах получил осколок в бок — через месяц «Принц» затонул. По выздоровлении месяц на «Черном Псе», отравился в таверне, попал в госпиталь на берегу — по выходу из порта ка-Фа «Пёс» получает торпеду в борт и таранит, забирая с собой на дно самый крупный в тот момент лидер Заморийского флота, «Низамие».

Капитаны флота ополчей уже начали чураться Билли, мол, вслед за ним ходит беда, сам же Билли Попрыгунчик считал себя человеком удачливым. Да и по чисто человеческим качествам с Билли Бонсом немногие хотели дружить. Нет, штурманом он был хорошим, даже отличным, редко кто мог с ним потягаться в этом качестве. И совсем другое дело если то, что Билли «своего не упустит», у других членов команды ополченческого корабля вызывало оторопь, недоумение и насмешки. После «Моржа» про него в открытую говорили, мол, «из команды Слепого Пью». А Билли, гордясь своим лёгким характером и весёлым нравом, и вправду не обращал на это внимания: после боя и абордажа на захваченное судно ведь обязательно выпускают призовую команду, так? А кто в неё входит? Как правило, все, не задействованные в вахтах и службе в этот момент. И что делать штурману в абордаже, ведь его основная задача довести судно до места боя и увести его потом обратно, так? Абордажники — отдельное дело, с этими волками ближнего боя точно не сравниться, а вот в призовую…

И ведь «что с боя взято, то свято»! Нет, выживших пленных он не грабил, всё действительно важное и ценное сразу сдавал в каперскую, но вот мелочи с павших и из кают: там часики, тут колечко, редкое, непопулярное оружие, украшения, картины, книги, личные вещи — у Валика хватало художественного вкуса, чтобы понимать, что будет цениться у антикваров, а что нет. И каждый раз после призовой команды по приказу квартеймейстера выворачивал свой личный мешок, и никто на то, что «Попрыгунчик нахомячил» не претендовал. А у Билли Бонса на этих никому ненужных вещах понемногу складывался очень даже неслабый капиталец.

Может, он бы и дальше так же прыгал с корабля на корабль, из команды в команду, мародёря понемногу и увеличивая собственный золотой запас, если бы его не вызвали на суд чести офицеров «Чёрного Пса». В ту самую таверну и именно тогда, когда произошло отравление. Все подозревали диверсию, но единственный человек, который мог совершить её — повар — отравился так же, как и многие из посетителей в тот день. Валику кусок в горло не лез, потому он отравился не так сильно, выжил, а вот члены офицерского суда чести перед разговором плотно пообедали. Так и получилось, что он — Валик — оказался единственным выжившим из всего экипажа «Чёрного Пса». Ему вещи погибших и передали.

И именно в этих вещах нашёл он странную карту. Не совсем карту, скорее набор ленточек, на которых профиль глубин и расстояния, и названия затонувших судов, и приблизительный учёт указанных грузов. И были на этой карте несколько таких аппетитных объектов! Ну, например, коллекция алмазов и украшений из ювелирных салонов столицы Острова. Или золотой запас Островных филиалов шести банков Полуостровной Олигархии в тот момент, когда банковская деятельность сворачивалась, и с Угольных Островов эвакуировали всё мало-мальски ценное, принадлежащее Олигархии. Только у всех этих карт был единственный недостаток: ни координат, ни ориентации по сторонам света. И отсчёт вёлся всё время от одного и того же места, обозначенного как «Пещера Чёрного Принца».

Валик подозревал, что эта карта принадлежала оружейнику «Чёрного Пса», в прошлом оружейнику же «Чёрного Принца», но отдавать эту карту он не стал. Более того, он очень тщательно и долго интересовался, кто же из команды «Чёрного Пса» выжил после того злосчастного тарана «Низамие». Но всё было тщетно: то, что «Пёс» таранил именно «Низамие», стало известно довольно быстро, после обследования дна боевыми пловцами, а вот выжившие и погибшие…

Как восстанавливал рисунок боя сам Валик, «Низамие» готовился всплыть и обстрелять город, порт и бухту ка-Фа, потому ещё в подводном положении все орудия и ракетные установки на линкоре были заряжены. В этот момент из створа бухты вышел «Пёс», и, то ли акустик на «Низамие» был глуховатый паникёр, то ли штурман линкора ошибся в расчётах, но капитан Заморышей решил, что «Пёс» идёт лоб в лоб с «Низамие». И принял единственно верное решение: торпедная атака так же лоб в лоб.

А «Чёрный Пёс» шёл под небольшим углом к кильватерной линии линкора, и торпеда попала в бок, ближе к двигательной установке, и повредила аккумуляторные ямы. У «Пса» оставались считанные секунды до взрыва: хлынувшая через пробоину вода вызывала бурное выделение водорода, который от пламени того же взрыва должен был полыхнуть и разорвать несчастный круизер, потому таран был единственно правильным решением, но в духе «так не доставайся же ты никому». И взорвался «Пёс» уже протаранив «Низамие», вскрыв его борт как консервный нож банку на три пятых длины линкора.

Тут и полыхнуло. И заряженные боевые установки «Низамие», — торпедные аппараты, пушки, пусковые ракет — сдетонировали, разорвав и лидер-линкор на такие же клочки, как и водород аккумуляторов «Чёрного Пса». Известно, что после подводных взрывов — их точно было несколько! — нейтральный экраноплан Загории, тоже «Прыгунец», но девятый, плюхнулся на брюхо, раздраил салон и подбирал то ли раненых, то ли имущество.

На море в тот день было волнение до трёх-пяти баллов, смог ли он подобрать хоть что-то и что именно — для Островитян осталось неизвестным. А потом и сам «Прыгунец-9» куда-то пропал, и по непроверенным сведениям, его взяли на абордаж Полуостровные. Кто? Кто решится сначала догнать, а потом атаковать экраноплан, прыгающий то вверх, то вниз, то зарывающийся в воду до самых вертикальных плоскостей, то выстреливающий на тридцать-пятьдесят метров в воздух, и всё это на бешеных, под сотню узлов, скоростях? Флот — не мог, это технически очень трудно и дорого, да и сразу стало бы актом пиратства, в котором Полуостровные обвиняли Островитян. Нацики? Национально-патриотические бандформирования? Эти свои чёрные делишки никогда не светили, если кто-то и выжил прежде, то после нацистов его кости точно на дне морском, вместе с «Прыгунцом-9».

И вот недавно Валентину Скачко повезло. На пяти или шести лентах вблизи — меньше мили — от точки отсчёта указывалась очень неровная скальная гряда, лишь самой верхушкой торчащая из моря, в большей своей части подводная. И профиль её был каждый раз разный. И пару недель назад Валик умудрился купить совсекретную карту глубин Острова с ординатами, да, старую, около полутора сотен лет назад, но — реальную! И профиль створовой скалы бухты бобо-Клёва в общем и целом походил на эти самые плазовые ординаты подводной скалы, но…

Но нужно было смотреть на месте! Более того, если есть возможность понять, как по подводной скале проходит линия, совпадающая с картой глубин, то можно рассчитать точные реальные координаты подводных кладов! Билли Бонсу было глубоко плевать на местоположение «Пещеры Чёрного Принца», более того, он бы старался держаться сейчас как можно дальше от своего старого ополченческого прошлого, но если это точка отсчёта, то и на неё указывают все те же самые линии! А это — информация, которую тоже можно продать! Нет, не сразу, сначала нужно поднять и легализовать грузы, алмазы, золото, украшения, предметы старины, а потом уже и про «Чёрного Принца» подумать. Ведь, хоть это и его личное давнее прошлое, опыт жизни в Загории всё же убеждал Валентина Скачко, что это прошлое — просто пошлое пиратство. Даже если оно прикрывалось какими-то вздорными и взбалмошными романтическими идеями. Даже если он сам в них верил. Так проще и правильней думать обеспеченному и немолодому гражданину Загории, замышляющему обустроиться на суше, построить большой дом и открыть какое-нибудь прибыльное дельце, торговлишку или услуги.

Петрович:

— Давай ближе к событиям!

Иван:

— Ну я про Билли ещё два слова, а про «Пса» уже ты!

В лихорадочном нетерпении ждал штурман швартовки, ждал начала собственного двухнедельного отпуска. С видом бывалого морского волка курил, опираясь ногой на леера. И его, конечно, увидели, срисовали и оценили как старого и опытного морского волка действительно все пассажиры экраноплана. В том числе и Пятый Чёрный Пёс.

Петрович:

— И вот тут всплыли прилипшие гадости:

Их выжило семеро. Хотя сначала их было двадцать шесть, потом пятнадцать, потом девять. Все они — весь дежурный абордажный взвод, за исключением своего командира, отравившегося в злосчастной таверне ка-Фа, — как и положено по уставу, сразу после погружения корвета находился в герметичном десантном отсеке в водолазном снаряжении и с кислородными баллонами на спине, разве что шлем-маски не были надеты на лицо и тяжёлое оружие стояло в пирамиде. В полной боевой готовности к абордажу. Первым взрывом весь десантный отсек забросило вглубь «Низамие», ближе к корме, над двигателями и позади ракетных пусковых. А следующим взрывом герметичный десантный блок с оглушёнными и контуженными абордажниками разрушило, и их выбросило на поверхность. Водолазное снаряжение от перепада давления вздулось и не дало телам утонуть. Именно из-за водолазных комплектов, страшно дорогих в не производившей такое Загории, всех пятнадцатерых экраноплан и спас.

А потом раздетые и без документов, но говорящие на одном языке с Полуостровными, пловцы привлекли внимание нацистов. Им скормили легенду, мол, они из экипажа «Низамие», и, формально за грабёж и издевательства над «побратымами», нацики и порешили весь девятый «Прыгунец». Именно тогда, оказавшись в плавучем госпитале нацистского патриотического добровольческого корпуса «Навоз», выжившие и решили отказаться от своих имён, взять себе имя «Чёрный Пёс».

Что и сделали много позже, уже в Загории, а номера разыграли на спичках. Так Филипп Дорохин, Филипп Д'Оллорне, забыл и своё имя, и ополченческий позывной на языке Замории, стал Пятым. Пятым Чёрным Псом.

Из госпиталя удалось бежать, но уже на побережье Олигархии, в кантоне Церхазы. Дальше их долгий, тернистый и путаный путь по тылам Полуостровной Олигархии был отмечен грабежами, разбоями, диверсиями и терактами. Они не видели, не различали перед собой нацистов и мирных, пусть и забитых, и отравленных пропагандой, но обычных людей, одинаково далёких и от войны с Островом, и от политики, вообще ото всего за своими мелкими бытовыми заботами. Они видели перед собой только врагов: нацистов, их подельников, их сообщников и поддерживающих их. Они делали то, что умели лучше всего — а что умеют делать лучше всего члены абордажной команды? Конечно, прорываться, убивать, уничтожать врага, наводить ужас. Проходить как раскалённый нож сквозь масло через все трудности. Даже тогда, когда трудностей нету, когда они их себе выдумали.

Три года выбирались «Чёрные Псы» из-под власти нацистов, похоронили шестерых, но прорвались-таки на земли Метрополии. Чтобы, выбравшись, уяснить, что для всего просвещённого мира никакие они не герои-ополченцы, а воры, насильники, убийцы и грабители. Обычный уголовный сброд, не ценящий человеческую жизнь ни во что. Пришлось уходить вновь, в этот раз через западную границу, в Заморию. Тут уж всем девятерым пришлось выучить, что такое конспирация, разведка, маскировка. Но и в Замории тоже было не сладко: все полицейские патрули имели их фото, в каждом полицейском участке на стене висели объявления с заявленной суммой за их голову. Скользящий рывок через Срединное море, быстрая пробежка по побережью Южного континента — это всё растянулось на год и стоило жизни ещё двоим «Псам». Так они добрались до Загории, где всё началось по-новой: новые документы, новая жизнь, путаная и стрёмная, невозможность ни быть собой, ни расслабиться хоть на минуту. Со всех сторон враги.

Третий — спился и погиб под колёсами поезда. Седьмой сошёл с ума и пустил себе пулю в лоб. Второй и четвёртый примкнули к абсолютному уголовному отребью и закончили дни свои на электрическом стуле. Остались только самые твёрдые, правильные, упорные и мотивированные, Первый, Пятый и Шестой. И они очень сильно хотели найти хоть кого-то виновного в том, что с ними случилось. Ведь нельзя же даже предположить, что они сами виновники всех своих несчастий! Уже не для того, чтобы оправдаться или очистить свои имена и имена павших товарищей. Чтобы обвинить и отомстить.

Долгий поиск ничего не дал: ни в Олигархии, ни в Метрополии, ни в Замории, да даже в Загории про судьбу «Чёрного Пса» никто не знал, и специальных каверз и козней ни лидер-круизеру, ни его экипажу никто не строил. Нужно было ехать домой, на Остров. Где всего вероятнее найти следы, но и где всего опаснее: проще быть узнанным, попасться. А контрразведка Островитян не дремала прежде, и не было надежды, что после затихания конфликта она задремлет сейчас.

Как ехать инкогнито туда, где тебя очень хорошо знают, но не попасться? Самый дешёвый способ — морем, обычным кораблём. Но и самый опасный: сначала нужно получить визу. Для этого подать документы в посольство. А посольство будет мурыжить ровно столько, сколько потребуется контрразведке, чтобы узнать любимый цвет нижнего белья третьего любовника твоей прабабушки. Можно сложнее: устроиться работать наёмным специалистом в одну из фирм, фирмочек и конторок Островитян, и приехать по рабочей визе. Но для этого, во-первых, нужно обладать какой-нибудь гражданской специальностью, хотя бы для того, чтобы сойти за специалиста, а у выживших с этим было очень сложно. А во-вторых, если верить слухам, все наёмные специалисты с самого начала находились под колпаком у контрразведки, как минимум, до тех пор, пока она не выяснит, да-да, всё то же самое, любимый цвет нижнего белья третьего любовника твоей прабабушки. Оставался третий, самый дорогой способ: туристическая виза и экраноплан.

Туризм — штука дорогая, экстремальный туризм на Острова — дорог разорительно, а прыгать на экраноплане, конечно, комфортно и очень быстро, но безумно разорительно. С трудом «Псы» наскребли на один билет и недельную турпутёвку. Но — один билет и одну турпутёвку, а их в живых осталось трое. Опять потянули спички — выпало Пятому. Всю поездку, все три дня Пятый просидел в своей каюте, питаясь запасёнными из дому концентратами: в ресторане экраноплана возмутительно дорого. И буквально сразу при приближении к Острову, при входе в бухту ах-Тиары, стоя вместе с вещами на верхней палубе, вдруг увидел и узнал. Узнал в штурмане Загорийского флота на Загорийском экраноплане Билли Бонса. Того, кто «вечно убегал из-под неудачи». Кто замарал свою собственную честь — а значит, и честь всего героического «Чёрного Пса» — мародёркой. Мелкой, шкурной, недостойной. И внутренне согласился, уж если нету рациональных причин в случившемся, нужно искать причину иррациональную. Мистическую. Карму. И под кармическую причину Билли Бонс подходил лучше всего. То есть вот из-за этого грязного мародёра погиб весь прекрасный лидер-корвет со всей своей самой лучшей в мире и святой командой, а потом ещё и на них, выживших, пала та же самая карма. Кровь прилила к лицу абордажника, а потом отхлынула, унося с собой сомнения и остатки мыслей. Он принял решение, теперь — как в бою! Одни скупые эмоции, отточенные инстинкты, рассчитанные движения и гарантированная гибель в конце. Лучше всего, если врага. Даже если себя — не страшно, если вместе с врагом. Он уже умер в душе, Пятый, он уже слышал пение в райских кущах, он шёл на бой, на гибель, на смерть врага. Потому что, чтоб запрыгнуть в рай, лучше всего оттолкнуться от души врага, проваливающейся в ад — так чувствовал, так понимал он, неровно дыша и поводя крыльями носа. И никаких мыслей о мистической природе неудач по собственной кармической вине, из-за того, что для маскировки предали своих павших, что нацикам назвались командой «Низамие», что из-за них пятьсот душ пассажиров Прыгунца Девятого расстались с жизнью…

А Валентин Скачко уже стоял на причале возле трапа: ожидая нового, сменного штурмана для сдачи дел, он развлекался, демонстрируя всем пассажирам свой лёгкий характер и весёлый нрав, помогал пассажирам ступить с трапа на землю, перешучивался с девицами, подсмеивался над дородными матронами и чопорными отцами семейств, рассказывал анекдоты молодёжи и вообще радовался жизни. Тут к трапу и подошёл Пятый.

Билли Бонс не узнал абордажника с «Чёрного Пса», даже сначала протянул руку помочь спуститься, правда потом, видно, что-то почувствовав, её убрал. Подмигнул, улыбнулся, громко объявил:

— Нам опять повезло! Добрались без приключений! Ты счастлив, брат? — но «брат», Пятый, вдруг шагнул с трапа в сторону и, указывая пальцем куда-то в район брючного кармана небесно-голубой формы штурмана, выдохнул с отвращением:

— Фу! У тебя же там метка!

— Метка? Какая метка? — улыбка сползла с лица Билли Бонса и он начал лихорадочно осматривать себя. А Пятый выдернул из стоячего воротника полоску гибкой стали, отточенную до бритвенной остроты, и торжествующе закричал, кидаясь к Попрыгунчику:

— Чёрная метка! — и одним движением взрезал его горло от уха до уха.

Кровь хлынула из хрипящей шеи прямо на небесно-голубой костюм, сразу став на этом фоне чёрной. Валентин Скачко и руки к горлу не успел поднести, рухнул лицом вниз как подкошенный. А полоумный фанатичный психопат Пятый, прекрасно понимая, что вокруг толпы полиции и просто неравнодушных граждан, что уйти ни чисто, ни грязно точно не получится, резал той же пружиной себе вены на левой руке и кричал:

— «Чёрный Пёс»! Ты — отомщён! Зло — повержено, враг — уничтожен, справедливость всегда будет за нами! Братья, я иду к вам! Я — Пятый, я сделал всё это за всех за нас! Живи и славься, «Чёрный Пёс», вовеки!

Бухнул одинокий выстрел: молодой, ещё прыщавый полицейский не выдержал такого кровавого ужаса, но попал точно в цель. Пуля ударила в центр лба, Пятый откинулся назад и, глядя уже мертвеющими глазами в чистое ясное небо, рухнул мимо пирса спиной в воду.

Он смотрел в небо, потому не мог видеть, что при его криках морщился, как от зубной боли, небольшой, круглый и довольно зрелый детина в фирменной робе с нашивками младшего матроса и с огромным шрамом через всё лицо. Это был Первый. Он единственный из всех «Чёрных Псов» точно знал, что нужно искать в вещах у погибшего Оружейника. А когда выяснил, что все вещи отравленных из их команды попали в руки Билли Бонса, выследил того на экраноплане и устроился туда же младшим палубным матросом. Он как раз собирался вдумчиво поспрошать штурмана на берегу на предмет давних, но незабытых событий, да тут такая непруха.

Если бы не эти карты — а он тоже ходил на «Чёрном Принце», и тоже абордажником — он, может, и не устраивал бы такого кровавого похода через всю Полуостровную Олигархию, и не подбрасывал идеи мести и служения, и не отказался от имени сам и не подбивал бы других. Он прекрасно знал, что Билли Кид — не псих, но идейный, что упустить золото для капитана «Принца» так мелко и неважно по сравнению с истреблять нацистских гадов, а потому искал тех, кто более практичен в этих вопросах. Но заодно научился управлять и идейными психами. И именно таких, управляемых психов, и собирал вокруг себя. Но, Боже, как же горько теперь он об этом жалел!

XI. «А поутру они проснулись»-2

Через два месяца после легендарного улова кефали

Иван:

— Возвращаемся к Морису и Марии, к нашей «цене любви».

Поездка затянулась до самого вечера. Действительно, этот брошенный недоделанным пансионат (к слову, это предполагалась реабилитационная зона нацистов «Навоза») был просто подарком судьбы. Всё то, что нужно было учесть для расширенного состава военной комендатуры, здесь уже было либо реализовано, либо заложено в проект. Ну и помимо этого хватало «полезных вкусностей», начиная от собственной глубокой скважины питьевой воды и до открытых бассейнов, совмещённых с водонапорной башней, для генерации собственной электроэнергии. План обрастал подробностями и конкретными деталями. Потому, вернувшись, Филипп Морис не поспешил домой, а заперся в своём кабинете в комендатуре, докладывая Бизону и Валерьевскому. Уже около полуночи, с гудящей головой, дрожащими от клавиатуры пальцами и пересохшим от разговоров по видеосвязи глоткой, усталый, но страшно довольный и похвалами, и комплектацией штатного расписания, и назначениями, победителем поднимался он в свою комнату.

И здесь ему повезло: Машенька уже спала. Ну и он устроился на диванчике. И, даже зная о вражеской сути спящей женщины, он почему-то был счастлив, слушая её сонное дыхание. И уснул с мыслями о дочке. Её дочке. Смог ли бы он стать ей отцом? Хотя прекрасно понимал, что именно этого уже никогда не будет.

А утром, не успев проснуться, они оказались подхвачены людским потоком. Смотреть на то, как к берегу швартовалась «Косатка», сбежались все: и комендантские, и местные, и военная полиция тоже. И все зеваками глазели, как «Косатка», приподнявшись на антикрыле, широкой дугой подходила к пристани и выбирала отброшенный буксир. А отстегнувшаяся от тримарана СДБ, средняя десантная баржа, даже не включая собственных двигателей, швартуется к пристани на метке двадцать.

Это было красиво, очень красиво. Даже показалось, что высший пилотаж. Из баржи грузоподъёмностью до роты мотопехоты с техникой тут же на пристань посыпались военные, а баржа, ощутимо приподнявшись, проползла своим ходом ещё метров пять-семь, до метки двенадцать, и откинула аппарель. И по аппарели и выдвинутым сланям выползает задним ходом техника.

Вся разгрузка заняла от силы минут двадцать, а за это время «Косатка» описала полный круг и буквально выпрыгнула на берег правее пристани: от уровня форштевня центрального корпуса траверз на пристань приходился на метку три, максимум, четыре.

И как радостно прыгала и кричала «Морж! Это Морж!» Машенька, а Ксения, тоже радостно смеясь, толкала подругу и возражала: «Да ну тебя, глаза разуй! У Моржа и передняя мачта другая, и шканцы, и корпуса, и осадка, и парусное вооружение ниже!».

И местные жители смотрели во все глаза и повторяли друг другу слова обеих волонтёрок. А комендант вспоминал то ли слышавшееся, то ли придуманное «так он же сам её привечал, буквально тянул к себе!». И «ну видно слишком сильно промеж ног чесалось, если за бабью ласку отдал свою честь». А у коменданта горели щёки и уши, болел бок от утреннего тычка Израэля Хендса и в ушах не утихал хриплый шепоток: «Ты что, майор, совсем берега потерял? Неужели ты решил, что всё это одному тебе и за просто так? Наверняка ведь и ночь любви была, признайся? Так подумай, чем заслужил ты её, или это чтоб забыл и про сигареты Мамедовны, и про коммуникатор Эдички? Ты думаешь, никто не заметил, какими глазами ты смотрел?» И тысячью разных голосов отовсюду в памяти гремела фраза начальника военной полиции «Не дёргайся! Работает разведка с контрразведкой!»

И совсем другими глазами смотрел теперь Филипп Морис на высадившихся с баржи людей. Это не просто его сотрудники и подчинённые, это разведка с контрразведкой, и он, в прошлом таможенник, в прошлом тыловик, обычный заштатный комендант, помочь этим людям сможет только одним: не мешать! Это не его игра, и даже не его бой, и он на этом поле боя максимум в роли маскирующей мишени. И всё то, что вокруг него происходит, имеет гораздо больше одного, известного ему, смысла. И ещё вопрос, догадайся он об этом обо всём позавчера, в день, который представлялся трудным, но прекрасным, смог бы он хоть что-то позапрошлой ночью? Грубее и примитивнее: встал бы у него, если бы он знал, что это с врагом?

А потом на «Косатку» грузились беженцы и волонтёры. Ахи-охи-вздохи, слова благодарности и обещания «не забывать», «позвонить», «написать» и «мы обязательно встретимся». Вещей, не считая волонтёрок, ни у кого не было, да и у девушек самый мизер, потому всё прошло быстро. И только Филиппа Мориса резануло, какими глазами смотрел на беженцев и волонтёрок капитан «Косатки», Зоркий Пью. Было что-то напряжённое и испытующее в этом взгляде, хотя уста улыбались и произносили очень приятные речи. Как будто он не доверял своим пассажирам. Или почему как будто?

А потом взревели двигатели, тримаран отработал задний ход, параллельно разворачиваясь против волны, а с борта махали руками взрослые и дети. Так же, как с берега махали руками уходящему судну зеваки. Все махали, даже Филиппов, даже Геверман. И тут на среднюю мачту взлетел и заполоскался громадный острый парус, грот. И ещё раз взревев двигателями, взбив пену винтами, громадный красавец-тримаран начал набирать ход.

И никто не обращал внимания на то, что происходило на берегу, где продолжала разгружаться СДБ. Но это и правильно, как сказал Филипп Морис сам себе.

«Косатка» набрала ход, встала на антикрыло и быстро шмыгнула к горизонту. Тут же на том месте, где стоял тримаран, вода вспузырилась, как вскипела, и на поверхность вынырнул батискаф класса «салака» с поджатым носовым манипулятором. В это время Израэль Хендс обратился к сержанту с водительскими шевронами:

— Капитан, успели?

— Так точно, обоих!

— Ну, один дед, а второй?

— Вторая. Блондинка.

— Какая блондинка? Мелкая или крупная? — не выдержал комендант.

— Мелкая, — и у Филиппа Мориса всё оборвалось в груди.

— Мелкая, именно что мелкая, — не преминул подковырнуть Геверман, хорошо, хоть голос был скорбным.

Из рубки батискафа медленно выбирался громадный, как медведь, какой-то весь круглый и чуть-чуть карикатурный старик: одноглазый и на деревянном костыле. Вот он сел на ободке люка и помахал рукой, начальник полиции тут же радостно замахал в ответ.

— Здорово, Валера! Вот уж не думал, что ты сам в это дело впишешься!

— Привет, бродяга! Ну если нужно сделать незаметно и чётко с первого раза, кому я доверю, кроме себя? Рад видеть, Изя!

А с пристани уже опустили трап, и подали старику руку. И Геверман с Морисом Филипповым пошагали к трапу.

— Рад познакомить! Это наш комендант, Морис Евгеньевич Филиппов, позывной из цикла «не поверишь», Филипп Морис. А это Валерий Вениаминович Кидушкин, он же Бен Ганн, он же Билли Кид, единственный капитан «Чёрного Принца», — и у майора опять прямо изморозью по спине. Вот про этого дедугана Машенька ночью, что он как её личный «Князь Черноты»? Тот, чьими усилиями всегда разрушалось её хрупкое счастье? Как там, взял на абордаж и вырезал всю команду «Принца», и квартирьера, её жениха, тоже? А потом утопил пограничный рейдер «Гетьман», который вёз арестованных браконьеров из «шафрановых евангелистов», где был её почти что муж? Вот этот дед?

Очевидно, его мысли и эмоции отлично читались, потому что Геверман вновь вмешался.

— Что, комендант, картинка не бьётся с её рассказом? Дай угадаю, её первый жених, квартирьер «Принца»? Того самого «Принца», который утопил рыбака, где Валера был шкипером? Тот самый квартирьер, который имел самую большую в «Навозе» коллекцию отрезанных ушей? Как там его фамилия была, самая обычная, не напомнишь, Валера?

— Бойко его фамилия. Была. И двоих из наших он успел запытать до смерти. Совсем страх потерял, потому и мы вырваться сумели.

— А рейдер «Гетьман» и «шафрановые евангелисты»?

— Мы как раз у этих браконьеров и скупали цветной жемчуг. И шли на встречу с ними. А «Гетьман» успел первым и устроил бойню. Мы пришли — а там уже никого и ничего, только трупы и обломки плавают. Ну и отомстили, недалеко «Гетьман» успел удрать.

— А пленные на «Гетьмане»?

— Майор, ты вживую хоть раз рейдер уводяных видел? Это не «Морж», а практически сигара на подводных крыльях, только напичканная оружием и десантом. Там даже кубрика нет, только рубка отделена переборкой, а команда с десантом спят вместе вповалку. Рейдеры не брали пленных никогда, их держать негде. Это мясники, грабители и убийцы по необходимости!

«И это ложь», с грустью подумал Морис Евгеньевич, вспомнил про агента влияния и под сердцем зашевелилась поганая ледышка. И опять подумалось о дочке и о семье. Может ли быть семья, построенная на лжи? Как это, жить и постоянно врать тем, с кем живёшь? И что там случилось с семьями тех, кто уже восемь лет воюет? Нет, бывает, что всей семьёй в ополчи, особенно на Острове. А если нет? Если он воюет, а его семья нет? Или они все бессемейные?

— Ладно, не циклись. Посмотри лучше, что Бен Ганн поднял, — и Хендс зашагал по сланям к носовому манипулятору. — Видишь, вот в ведре коммуникатор, тот самый, который был у Эдички? А вот и камешек какой интересный, нам давно знакомый! Только из воды его доставать нельзя, прямо так с водой и отвезти туда, куда нужно! Верно, Петя?

И капитан с погонами водителя-сержанта подтвердил:

— Да, именно эта гадость! И именно мелкая блонда его в воду перед тем, как на «Косатку» подняться, и «уронила».

— Детонатор-целеуказатель называется. Остался бы камешек в воде, всю твою комендатуру «Градом» бы и накрыло! Куда его теперь, Валера?

— Я думаю, и его, и этот псевдо-коммуникатор куда-нибудь поближе к заброске. Ваня её вот тут вот выложил, — и Бен Ганн указал какую-то точку на коммуникаторе Гевермана. — Вот если бы при открытии огня по цели они стояли прямо над заброской…

— Вот например, вот здесь?

— Ну или здесь!

— Решено! Здесь кирпич, а здесь коммуникатор! Петя, грузи «салаку» на борт и погнали! — и с берега под всплывший батискаф четверо бойцов стали подводить понтон-погрузчик. А Мориса Филиппова вдруг за плечо взял сам Кидушкин:

— Майор! Поверьте, мне искренне Вас жаль! По своей ли воле или кто-то Вас подставил, но влезли вы в такие игрища, откуда выход или на самом верху, или уже на кладбище. А поблажек за незнание и неопытность Вам давать никто не будет. Потому крепитесь. И всё проверяйте, ничего не принимайте на веру. Даже меня или Изю. И, мой совет. Всем старайтесь помочь, особенно тем, у кого можно чему-то научиться. И попробуйте научиться. Чем быстрее, чем глубже, тем лучше. Помните, что выход или увольнение не раньше нашей Победы. Вот на неё, на Победу, и молитесь, и работайте, и только её и любите. И тогда она вас пощадит и помилует. Она — это Победа!

XII. Генри Джим Хокинз Второй

Через три дня после легендарного улова кефали.

Петрович:

— Какие гадости от того, что на «Прыгунце» один гад убил другого? Да многие, хотя иногда во многих гадостях скрывается и толика добра с удачей. Адмирала Бена Боу по истории помните? Да-да, «Фемскую Весну», восстание на Феодорской Феме, начало войны за независимость угольных островов?

Папа назвал свой трактир «Адмирал Бен Боу». В принципе, по сути это был не трактир, а так, мелкая деревенская забегаловка, чуть-чуть лучше таверны, как раз посередине между ближайшей деревушкой и городом в бухте бобо-Клёва. Папа служил под началом Адмирала, ещё тогда, когда на Феодорской Феме — то ли острове, то ли полуострове в гряде Угольных Островов, связанном тогда тонкой узкой песчаной косой с Метрополией — а вообще то с Метрополией, то с Полуостровной Олигархией: одну косу размывает, другую намывает, а потом опять наоборот — началось антинацистское восстание, позже названное «Фемской Весной». Ну и вместе с ним, тогда ещё не Адмиралом, а кавторангом Вениамином Игоревичем Лучниковым, на захваченном восставшими у Полуостровных лидер-круизере «Славный» прибыл на Остров. Поднимать «Фемскую Весну» и здесь.

Это сам Адмирал («самозваный адмирал», как злословили завистники и злопыхатели) придумал брать позывные на языках Замории, а ополчи-последователи с удовольствием расхватали имена литературных героев-пиратов. Так Вениамин Лучников стал Беном Боу, а отец Игоря, Игоря Евгеньевича Крюкова, стал Джимом Хокинзом. Говорят, вначале, когда и оружие, и оборудование у обеих воюющих сторон было одинаковое, Полуостровное, точнее, Имперское со всеми модернизациями Полуостровных, нацики, слушавшие связь ополчей, здорово трусили, услышав вместо «ура» Заморийское «аллах акбар» и имена страшных пиратов. А потом это стало традицией.

В боях за Мэриленд, неудачных для ополчей, Игорь Васильевич Крюков потерял обе ноги. Команда «Славного» (тогда уже лидер-круизера «Чернославье») главного своего торпедиста не забыла, скинулись деньгами на лечение даже в самой Метрополии, а потом, когда Игорь Васильевич уже на протезах, но с костылями, прибыл домой, на Остров, помогли деньгами и на трактир. В боях за Лутугинские острова «Чернославье» был изрешечен и выбросился на мель, выживший экипаж спасся, но снимать с мели груды металлолома, оставшиеся от «Чернославья», посчитали ненужным. Да и Вениамин Лучников к тому моменту перестал пользоваться авторитетом и как военный специалист (что ни говори, но стратегический предел Бена Боу оказался совсем не адмиральским, тактик — да, замечательный, а стратег явно на уровне кавторанга), и как политический лидер. А после вскрывшихся злоупотреблений был отозван в Метрополию на суд офицерской чести, и разрешения на покинуть территорию Метрополии, прибыть на Острова пока не получал. Теперь во флоте Суверенной Республики Остров есть другой круизер с именем «Чернославье», но это уже обычный круизер, не лидер. И скорость, и огневая мощь заметно меньше, правда, сильнее бронирование. А папа свою таверну всё же назвал «Адмирал Бен Боу».

Выстроил папа таверну на фундаменте чего-то очень древнего, чуть ли не времён Предтеч или первопредков. От старого фундамента неподалёку от вершины горы Ак-Комор к бухте бобо-Клёва тянулась почти на километр циклопическая лестница с уже полуобвалившимися ступенями, от окрестных деревушек виноградарей и табаководов к этому месту вились достаточно широкие каменистые тропинки: это окрестная деревенщина, вырываясь на подённую работу в город, принципиально игнорировала движушийся удобными, но длинными дорогами общественный транспорт («что? деньги платить? деньги зарабатывать надо, а платить всегда дорого!»), и вместо десятка километров в комфортном салоне предпочитала отмотать два-три-четыре километра пешком сначала вверх, на гору, а потом вниз, по ступеням лестницы.

За подённую работу платили хорошо: и в рыбачьем порту, и в торговом, и в пассажирском услуги грузчиков ценились дорого. Не так дорого, как услуги золотарей в самом городе, но на эту работу деревенским ещё нужно было суметь попасть, а грузчик «бери побольше неси подальше», особенно там, где техникой не подъехать, были нарасхват. Вот и выкраивали местные деревенские денёк-другой в неделю из своего вечного сельскохозяйственного цикла, чтобы смотаться в город, чтобы заработать за один день столько же, сколько удавалось заработать за долгий зимний месяц. Ну и на обратном пути никто из них, уже с деньгами, на общественный транспорт не тратился — ты что, это же барство и безумная трата денег! — очень многие останавливались возле «Адмирала» чтобы пропустить кружечку холодного пивка, да с копчёным красным окунем, да с орешками, а потом всё отполировать джином… Многие умудрялись спустить всю дневную получку, и назавтра бежали вниз по ступеням вприпрыжку, чтоб было хоть что-то домой принести. Но большинство чётко делило «треть Адмиралу, две трети семье». Со временем «пополам Адмиралу и семье».

Евгений Васильевич, видя, как в его таверне народ спивается, нервничал и переживал, поднимал цены на спиртное почти до небес, опуская цены на еду и закуску, готовил прямо-таки гурманское меню, пытался говорить, объяснять, убеждать и агитировать, но без толку. Возможно, это и ускорило папину болезнь, и вот уже месяц папа медленно угасал наверху, в хозяйской спальне, а за стойкой бара стоял Игорь Евгеньевич, пятнадцатилетний угловатый крепыш со сросшимися в нитку густыми бровями, быстрый, как пантера, ловкий, как макака, с только-только намечающимся пушком на верхней губе, прыщеватых щеках, ломающимся голосом, громадных кулаках и бычьей шее. Мама разве что помогала повару программировать кухонный комбайн на купленные сыном продукты, все дела таверны Игорь Евгеньевич вёл сам. И налоги сам платил, и даже честно. Не говоря о том, что выставить потерявшую берега деревенщину из трактира хоть словом, хоть насмешкой, хоть физической силой у юного Гарри Хокинза проблем не вызывало. В отличие от школы, где Игорь хронически «неуспевал».

Даже будучи хроническим двоечником, героически сражающимся за очередную «удовлетворительно» сам с собой, Игорь папу боготворил. Воспоминания семилетнего сопляка, только-только перевалившего первый в своей жизни школьный семестр, когда вечером папа, в тот момент инженер-теплотехник на хорошем счету, о чём-то долго секретничал с мамой, потом собрал небольшой рюкзачок, чмокнул усыпающего сына в макушку, надел пилотку торпедиста и ушёл в ночь. Много позже узнал Игорёк, что торпедисты, мотористы и акустики всегда носят чёрные пилотки, артиллеристы и ракетчики — кепи, офицеры — фуражки, абордажники и десантники — береты, а все остальные моряки — бескозырки. Но сначала через два дня полыхнула «Фемская Весна», и Метрополия, признав голосование жителей Автономии Феодоро, включила её в свой состав и ввела войска. Тогда папа стал для Игоря героем.

А потом были страшные события в Полуостровной Олигархии, и на Остров повезли останки павших полицейских, сгоревших активистов, раненых, больных, увечных. А потом Адмирал Бен Боу на «Славном» вошёл в бобо-Клёва, и папка вернулся домой на побывку, на целых три дня. Он был горд, он сиял не хуже новенького, только-только что вручённого за морской бой с эскадрой Полуостровных «Креста Копейщика», ему, при спуске по трапу со «Славного», повесили на шею венок из весенних цветов и надарили букетов, и всеми этими букетами он осыпал маму, а потом сверху надел венок, схватил её на руки и, смеясь, долго-долго кружил по квартире. А потом были бои, долгие и трудные, и если с эскадрами противника, стремящимися на полном ходу обстрелять, расстрелять ракетами и снарядами Угольные Острова, было всё понятно что делать, встречать и бить, то что делать с отдельными нацистскими лидерами и линкорами, выныривающими из ничего, из глубины моря в самых непредсказуемых местах, за залп выпускающих огромное количество снарядов и ракет, дающих два, три, реже четыре залпа и опять ныряющих в пучины моря, не знал поначалу никто. И папка пошёл в «Чёрный Флот». Как и вся их тогдашняя эскадра. Почему чёрный? Да потому что месть имеет только один цвет — чёрный.

Через полгода после «Фемской Весны» враги вдруг напали на Мэриленд, неожиданно ночью всплыли очень большой флотилией, и под прикрытием обстрела ныряющих и всплывающих лидеров огромная флотилия рейдеров нагло влетела в бухту Мариполиса, высадила десант и захватила город. Город на острове был главным и самым большим, но не единственным. Папа пошёл в десант, как и больше половины матросов и офицеров «Чернославья». И других судов «Чёрного Флота». Битва была долгой, упорной, кровавой и неудачной. Папку привезли домой без обеих ног…

Игорь Евгеньевич смахнул рукавом нахлынувшие от воспоминаний слёзы и попытался переключиться на день текущий. Вот три дня назад Валерий Вениаминович Кидушкин, хозяин трактира-конкурента «Принцесса», притянул на мелком своём и непонятном «Суверенитете» целый невод, полный огромного улова кефали — говорят, эта рыбка ещё с прародины Предтеч, и там она не была такой громадной и жирной, как на Поляризе. Вот часть этого улова — совсем немного, килограммов пятьдесят — удалось перехватить прямо на выходе из коптильни. И теперь у него есть идеальная пища, и даже закуска для гурманов: стейки из кефали. Её бы продать подороже, ведь это редкость и раритет… Но что сказал бы папа? Нет, наверное, нужно так: если это еда, то с гарниром, с пюре из перетёртых каш или с картофелем, тогда и её разогревать-разжаривать, в общем, готовить. Вот на ту, которую будем готовить, установим минимальную наценку, как папа делал «за еду». А вот на ту, которую как закуска, к пиву…

Нет, целый стейк к пиву — это много. Его нужно нарезать соломкой, а потом замачивать в маринаде… Нет, лучше присыпать пряностями, перцами и тмином! Вот! Тогда тоже будет готовка, за которую можно будет брать наценку! И, так как к пиву, то в порции рыбы будет очень мало! Пусть будет рыба, копчёный сыр и брынза, тоже ломтиками: местная деревенщина делает прекрасную козью брынзу, и обходится недорого! И пусть эти порции будут по той же цене, что и кефаль «на еду», мы эту наценку возьмём не прямо, но косвенно! Такая прибыльная мысль грела душу начинающего трактирщика, правда, в совести ковырялся червячок сомнения: а что сказал бы папа? А его боевые товарищи, тоже, по определению, герои? А сам Адмирал? С этими мыслями юный Гарри Хокинз поднял глаза и увидел Адмирала…

Иван:

— Давай я всё же ближе к Адмиралу:

Вениамин Игоревич Лучников наконец-то получил разрешение прибыть на Остров. В командировку, по служебной надобности, только для проверки: его опыт использовали, он служил экспертом в вопросах военного снабжения в военной прокуратуре. Какая-то левая, очень молодая, есть подозрение, что подставная фирмочка заказала строительное оборудование явно двойного назначения: с ним лучше воевать, чем строить. А местная Островная таможня это дело прощёлкала, пропустила. И вот теперь, через много лет, Вениамин Игоревич мог ступить на землю Острова. Хотя бы ненадолго.

Стоит признаться, что он сам не мог разобраться в себе, что больше тянуло его в эту командировку: стремление ступить на землю Острова, хоть на чуть-чуть вернуться в восьмилетнее славное прошлое, назад, в молодость и славу; желание вычислить и покарать ту подлую нацистскую тварь, которая просочилась на Остров и сейчас готовилась к так страшившим всю Метрополию терактам и вооружённым бунтам; или честолюбие, банальное желание выслужиться, в очередной раз доказать свою полезность, необходимость, нынешними успехами замаскировать тень прошлых неудач. Наверное, всё это вместе и сразу, но в каких долях — он не знал. Как не знает себя самого большинство из живущих людей.

Недолгое, всего два дня на транзитном Загорийском экраноплане, путешествие далось Лучникову тяжело. Нет, в первую ночь, сразу после посадки, он спал, и спал хорошо, но потом… Потом воспоминания о прошлом нахлынули со всех сторон. Нет, экраноплан, конечно, не лидер, он не умеет нырнуть на глубину и двигаться в режиме подводной лодки, но вот эти постоянные прыжки «Прыгунца-17» то вверх, то вниз — чем не аналог погружений лидера? А громадные иллюминаторы в ресторане на верхней палубе экраноплана так напоминали большие окна кают-компании «Славного», а взлетающая вверх водяная взвесь, морской туман, а потом падающее вниз небо хотя бы зрительно напоминали бортовую качку, которой так не хватало для полноты ощущения реальности Беном Боу.

И сразу вспомнилось, вот, они стоят в бухте бобо-Клёва, капитан собирает старших офицеров, предупреждает о скором прибытии срочного и совершенно секретного приказа, который «Славному» нужно исполнить быстро, без задержки, не обращая внимания ни на что, даже на отсутствие капитана. И тут же покидает круизёр. И коммуникатор выключает. А вернувшийся через час начальник связи доложил, что видел капитана в цивильном, садящимся на рейсовый автобус в глубь острова.

К тому моменту, как прибыл приказ, Вениамин Игоревич уже был хоть чуть-чуть, но в курсе: инфосеть гудела от сообщений с восставшего Феодорского, как всегда, любой гран истинной информации сопровождали тонны лжи, искажающей реальные факты. У Лучникова были собственные источники, и, хотя гражданская связь с Фемой отсутствовала напрочь, сослуживец-связист по закрытому флотскому каналу рассказал, что город Феодоро, порт и флот восстали. Флот восстал против нацистских по сути приказов: в Олигархии захотели создать собственную нацию, отличную от населения Метрополии и других остатков четверть века назад канувшей Империи. Даже название придумали, переиначили прежнюю обидную кличку обитателей Меотидских болот, «болотников»; теперь они стали «уводяными», «живущими у воды». И вот по национальному признаку — признанию своими Полуостровных, а Метропольцев и прочих Имперцев не просто чужими, но врагами — подвергнуть флот чистке. А потом открыть огонь по местам скопления недовольных гражданских на берегу: по местам проведения митингов и демонстраций. Гражданские, конечно, восстали против законов, лишавших равноправия представителей нетитульной нации — ведь четверть века слишком мало, чтобы перестать себя мыслить прежними мерками. В результате восставшие корабли флота остались возле причальных стенок, а верные присяге и исполнившие приказ Олигархии вышли на рейд и приготовились к обстрелу берега. После чего стоящие у причала приготовились топить суда на рейде. А на берегу гремели митинги, демонстрации и даже побоища между сторонниками захватившей в Полуостровной Олигархии власть нацистской хунты и свергнутого, хоть вороватого, беспомощного и беззубого, но не нацистского правительства.

Вениамин догадывался, что будет в этом совершенно секретном приказе. Именно поэтому он, тогда третий помощник капитана, заранее распустил слух по нижним палубам и выписал всем, не желающим принимать участие в вооружённой разборке между наци и имперцами, увольнительные. И тут же набрал на берегу «волонтёров» на должности, покинутые «увольняшками». Так что через пять часов, когда приказ прибыл и был вскрыт, большинство в команде уже составляли его сторонники.

Как и ожидал Лучников, лидер-круизёр был нужен нацистам лишь для того, чтобы дойти до Феодорского, поднырнуть, пройти всю Северную бухту и, всплыв возле причальной стенки, торпедировать корабли флота, отказавшиеся подчиняться приказу нацистов. Как и предполагал кавторанг, кают-компания отнеслась к этому приказу весьма неоднозначно: престарелый старпом и каперанг взорвался матерной тирадой на тему «мне полгода до пенсии, у меня дочка в Столице в университете учится, всех видал и всех крутил, идите нахрен, у меня здоровье» — и тут же вызвал гичку, чтоб его доставили в госпиталь на берегу. Второй помощник только беспомощно плямкал губами и посматривал на двух своих друзей-собутыльников: командира БЧ минёров и командира БЧ ракетчиков, первый был из явных наци, второй из семьи олигарха-имперца, но собутыльники давние, уверенные, спитые, упорные и запойные. Вениамин только пододвинул ногой заранее приготовленный полуящик с шестью бутылками коньяку, второй помощник заглянул под стол, радостно оскалился и с криком «мне нужно устроить мозговой штурм, командиры боевых частей минёров и ракетчиков за мной!» схватил ящик и был таков.

После этого Лучников остался старшим офицером в кают-компании, да и всё-таки третьим помощником капитана. И говорил речь. Он уже не очень точно помнил все те слова, которые говорил, на море начиналось волнение, три-пять баллов, а потому за окнами кают-компании было всё точно так же, как сейчас в ресторане. И Бен Боу опять заказывал «ещё стописят коньяку, лимон в сахаре, шоколадку, сёмгу и сыр». К вечеру он, так и не выйдя из ресторана после завтрака, накачался, надрался ещё не вдрызг, но, как говорят, «клюзы намокли и промокли». И мысли с воспоминаний героических как-то незаметно перепрыгнули к воспоминаниям трагическим, к воспоминаниям о том, как его убрали с Острова.

Сначала ведь было как? Помимо пограничников на своих небольших, но быстрых катерах, каждый из островов Угольного Архипелага имел приписанный к нему вымпел. Ну как «приписанный», вот его лидер-круизер считался приписанным к Славному, главному острову в гряде десятка Славных островов, где и угля-то, если по большому счёту, уже почти что не было, но — песчаные берега, мелкое море вокруг — большое количество солеварен, химических заводов, даже машиностроительный комбинат тут был. То есть «Славный» к пристани Славного и подойти-то не должен был мочь (хотя Бен Боу умудрился это сделать). И главной базой «Славного» был Остров, а на Славном была главная база «Косатки», рейдера Зоркого Пью. Вот по этим-то судам «островного флота» в основном и распространилась пропаганда Бена Боу. Часть кораблей, ту же «Жемчужину», он увёл из Фемы (те, которые стояли на рейде и не смогли уйти в Олигархию, как правило, из-за того, что команды под угрозой обстрела «Славным» их покинула), часть судов тупо отжал у пограничников, флот получился небольшим, но зубастым. И вот этим-то флотом он и встречал набеги Полуостровных.

Сначала Полуостровные действовали нагло, нахрапом: подходили к островам большими силами, входили в бухты, обстреливали берег с воды, а потом высаживали десант. И пока местные силы самообороны успевали собраться и прибыть к месту высадки, как правило, города и посёлки были сожжены дотла, местные жители вырезаны, а их имущество разграблено. Местные, конечно, защищались как могли, выстраивали рыбацкие скорлупки длинными рядами, сцепившись нос к корме, против лидеров натягивали поперёк бухт сети, но… Но рейдеры проскакивали над сетями, рыбацкие скорлупки даже не расстреливали, давили и топили просто форштевнями, а жителей Угольных Островов уже просто за людей не считали.

И вот тут появлялись эскадры Бена Боу, собранные по размеру судов и их системам вооружения: самые защищённые и вооружённые встречали вражеские суда грудью на дальних подходах, самые быстрые и зубастые наскакивали с боков и рвали строй врага, уничтожая те суда, которые могли, самые грузоподъёмные несли не только запас боекомплекта, но ещё и ракетные, и торпедные пусковые, а кое-кто и артиллерию, и издалека заливали вражеские корабли, нацелившиеся на берег, морем огня и смерти. И в результате, когда потери Полуостровных превысили половину имеющегося тоннажа флота, главной целью их стали уже не острова с мирными жителями, а именно Чёрный Флот, обеспечивший совсем уж неприличные цифры соотношения потерь сторон.

К тому времени на Славном уже стоял мощный гарнизон, которым руководил заместитель Бена Боу, артиллерист по фамилии Царёв с позывным Конан и прозвищем Конан-Варвар, не очень высокого роста, но очень уж гориллоподобной фигурой. Он правильно расставил секторы огня и в нужных местах выставил манки-мишени. И Чёрный Флот пополнял свои потери в судах теми, которые, погнавшись за манками, но избегая обстрелов Конана, тупо с разбегу садились на мели. Тут-то вступала в действие вторая хитрость, уже Бена Боу: он возродил абордажные команды. И абордажники лавовым потоком врывались на палубы врага, сея огонь и смерть.

Вообще со знаниями на Поляризе было всё хорошо, но вот с технологиями очень по-разному. Ведь мало знать, что сделать, ещё нужно знать, как сделать из имеющегося сырья и с наименьшими затратами. В результате… В результате паровые двигатели, хоть и оставались одними из самых востребованных в экономике планеты, практически сразу пролетели мимо контуров двойного расширения, рванув в тройное. А тут уже работал пиролиз, и лучшим применением для пиролиза — и всего парового хозяйства — оказался сплав паровика с дизелем: паровик выполнял функции топливного насоса и турбины, разогревал солярку до эффективных температур, распылял через форсунки уже не воздухом, а горячей дизель-пиролизной смесью. В результате и обороты, и мощность вторичного дизельного двигателя возрастали многократно, а значит, уменьшались и размеры, и металлоёмкость двигателя, а значит, и вес.

И платить за все эти «вкусняшки» необходимостью тройного питания (дешёвым углём, дистиллированной водой и пока ещё дорогущей соляркой) и необходимостью перед запуском дизеля запустить паровик, а значит, перед началом движения держать его под парами, оказалось экономически более эффективно. Тем более, что железа на Поляризе оказалось не в пример меньше, чем на легендарной никому не известной Земле, а цветных металлов много больше. И вот этих цветных металлов очень много было с другой стороны от Славного в Архипелаге, на Мэриленде, втором по размеру, после Острова. Что, естественно, не могло не влиять на всю экономику как Полуостровной Олигархии, так и всего Северного континента.

Бен Боу усиливал подготовку бойцов и кораблей, укреплял вертикаль власти, добиваясь максимально быстрого и абсолютно точного исполнения приказов, и до определённого времени это приносило успех. Даже надежды на помощь Метрополии в какой-то момент стали вроде как и не нужны: Чёрный Флот, мстя за уничтоженные поселения, за погибших мирных жителей, за павших боевых товарищей и погибшие суда, достаточно успешно уполовинил весь военно-морской флот Олигархии.

Но потом случился Мэриленд: враг напал оттуда, откуда не ждали, напал без предварительного обстрела, высадил огромнейший, никогда до этого невиданный десант ночью, вышел из бухты и расстреливал огневые точки и центры сопротивления просто с моря, по прямой наводке десанта. И сразу же в захваченной местности укреплялся, даже грабёж и казни мирных жителей отодвигая на потом. Бен Боу рванулся на помощь, освобождать Мэриленд — и попал в ловушку, в мясорубку. Потери были страшными, и в людях, и в кораблях. Остров остался за Олигархией.

И после этого он мотался со своим флотом между островами из конца в конец Угольного архипелага, но почти никогда не успевал. Враги поменяли тактику: пока «Чёрный Флот» бодался за Мэриленд, нацисты захватили Доброземье на совсем другом краю Архипелага. Ополченцы сражались стойко и мужественно, даже погибая, забирали с собой от десятка жизней и кораблей противника, но ресурсы Олигархии казались неистощимыми. Любая попытка собрать кулак, обеспечить хоть где-то себе перевес сил заканчивалась тем, что враг бил в совсем противоположном месте, и Адмирал опять не успевал.

Он понадеялся на людей, на их стойкость и отвагу, отвёл кулак флота для пополнения и ремонта, и в этот момент прекрасно укреплённую и вооружённую Артемиду практически без боя сдали противнику, сдали, мотивируя тем, что из-за страшной засухи пересохли родники. Воды им, мать их за ногу, видишь, не хватило! Посреди моря — и вдруг этим трусам не хватило воды! Бен Боу терял веру в суда, в людей, в самого себя. И, самое страшное, он терял последнюю надежду, ту самую веру в Метрополию, в то, что она придёт на выручку, как пришла тогда на Фему, просто прогнав после референдума по пескам намываемой косы огромный контингент войск.

А тем временем после долгой, продолжительной осады пал остров Славный. Конан-Варвар с неполными тремя тысячами ополченцев сумел отступить, эвакуироваться на рыбацких лодках, на плотах или даже просто вплавь, но Адмирал даже разбираться не стал. Ему нужен был виноватый, он искал козла отпущения. Он опять чувствовал, что не успевает, и всюду подозревал измену. Он перестал снимать одежду, а потом и бронежилет, когда ложился спать, он спал в разных каютах, забираясь то под стол, то на багажную полку, он подозревал в предательстве всех и каждого, и в какой-то момент отдал приказ казнить Конана и покинуть Архипелаг, отводить флот в порты Метрополии. Хотя от Метрополии подтверждения — и даже надежды на то, что их в портах встретят не ракетами с торпедами, хотя бы пустят на рейд, — не было. И тогда ему просто набили морду.

Били его долго и жестоко, и первым, кто ударил, был Гарри Бес, капитан «Чёрного Пса». И рассыпался флот на несколько разных флотилий, и каждая флотилия начала действовать по собственному усмотрению, координируясь и объединяясь время от времени, ради общих целей, в флотские группы. И только так, рассредотачиваясь и собираясь заново, действуя по собственной инициативе, а не по общему приказу Адмирала, смогли тогда, восемь лет назад, победить.

Но Бена Боу с ними тогда уже не было. Двое суток в «ящике», пока не дошли до берега, потом неделю в карцере гарнизонной гауптвахты, а потом — как ему и посейчас казалось, с позором — на экраноплан и в Метрополию. И суд офицерской чести…

Всю ночь сидел Вениамин Лучников в ресторане на верхней палубе, пил, курил, иногда что-то ел, и только к рассвету, вспомнив, что экраноплан швартуется около восьми, спустился в свою каюту. Но не уснул, просто лежал, глядя в никуда, опять вспоминая прошлое. Потом встряхнулся, принял душ, надел парадный мундир — мундир кавторанга, а не адмирала, опять щелчок по самолюбию! — собрал вещи, спрыснул мундир лавандовым одеколоном, а перегар мятным освежителем полости рта, и потопал на выход. Благо судно уже шло на брюхе и явно под управлением автоматики, то есть к пирсу. И застрял в огромном месиве пассажиров, толпящихся возле выхода на верхнюю палубу. И вместе со всеми увидел бравурное лихачество штурмана, и, вдруг показалось, узнал. Или это только примерещилось, что вот этот лощёный весельчак и балагур когда-то штурманил на кораблях его флота?

А потом пирс, и спустили трап. И Лучников, как настоящий офицер, выйдя на палубу, остановился, пропуская вперёд себя женщин, детей и стариков. Потому всего, что происходило между Билли Бонсом и Пятым не слышал, точнее, услышал какие-то отдельные визгливо выкрикиваемые слова только после того, как Билли убили. И опять «Чёрный Пёс», и опять перед глазами Гарри Бес, и кровь, много крови — в бою на флоте так много крови сразу, как правило, не видишь. И утомлённый бессонницей, алкоголем и переживаниями организм Бена Боу не выдержал, вывернул всё содержимое желудка прямо на новый мундир.

Он, конечно, попытался привести себя в порядок, благо, палуба загруженного экраноплана находилась совсем недалеко от воды. Но появившаяся на ровном киле у пирса бортовая качка, которой так не хватало вчера, только усугубляли страдания уже престарелого флотоводца. Его выворачивало снова и снова, сначала соками, а потом пеной и желчью. Тем временем корабль разгрузился, палуба поднялась над водой больше, чем на метр. Достать воду, даже лёжа на палубе, стало невозможно. Кавторанг, пошатываясь, встал, попробовал собрать всего себя в кулак, ступил на трап — и опять не прозвучало привычно ожидаемое «смирно! на караул!». Сошёл на берег и вот в таком непрезентабельном виде был встречен Ларисой Валерьевной Кидушкиной, той самой таможенницей, которую, собственно, проверять он и приехал. Лучникова неприятно поразило то, что такая молодая, но уже старший таможенник третьего ранга, то есть, переводя на флотский, каплей, всего на две ступеньки младше его кавторанга. Лариса Валерьевна состоянием и внешним видом проверяющего лица, мягко говоря, не вдохновилась.

Да и сам Вениамин Игоревич прекрасно понимал почему: пьян и похмелен он был, как мичман после берега при первой получке, а мундир выглядел, мягко говоря, как у гардемарина наутро после обмывания выпускного в училище, впору содержимым трусов интересоваться. Да и запах от него был, мягко говоря, не амбре лаванды с мятой. Потому на смятый и мямлящий спич кавторанга Лучникова Лариса Валерьевна отреагировала поджатыми губами и прячущейся в глазах брезгливой улыбкой, на требование передать все материалы по делу для проверки тут же вручила достаточно пухлую папку, а за фигурантами, по её словам, предстояло ехать из ах-Тиары в бобо-Клёва.

Вениамин Игоревич тут же попытался засунуть переданную папку в походный защищенный автокофр на радиоповодке, но кофр тут же радостно замяукал, мол, ты, хозяин, алкаш и лох, оставил меня в каюте включённым, но не заряжал, а сам весь день и ночь пьянствовал, вот мои аккумуляторы жрать и хотят! Может, выключиться, может, ну его ехать-защищать-работать, или покорми?

Тут уж Лариса Валерьевна не смогла сдержать ехидной улыбки, и эта улыбка взбеленила Бена Боу окончательно. И, вместо того, чтобы пойти вслед за приглашавшей на стоянку и остановку автобусов Кидушкиной, скомандовал «следуйте за мной, это приказ!», решительно направился на пристань пригородных катеров. Ума хватило выбрать «Стрелу» на антикрыле, не килевой катер с бортовой качкой. Заплатил за два билета до бобо-Клёва и удалился в мужскую комнату, где смог, наконец-то, снять мундир и привести его хоть в какое-то непозорное состояние, хотя бы просто холодной водой.

А потом весь путь до бухты стоял на верхней палубе, на балконе позади мостика, дышал свежим морским воздухом и водяной пылью. Самому Бену Боу от этого действительно полегчало, но вот мундиру и вообще всему внешнему виду — явно нет. Потому через полтора часа Лучников ступил на берег в виде жёваного бомжа: вполне пристойный по качеству ткани мундир производил впечатление, как будто в нём ели, спали, дрались и купались минимум пару недель.

После того, как они ступили с трапа на берег, Лариса Валерьевна не выдержала:

— Господин капитан второго ранга, разрешите обратиться?

Удивлённый Лучников только брови приподнял:

— Обращайтесь, Лариса Валерьевна, но зачем так официально?

— Главный фигурант нашего дела, Кидушкин Валерий Венедиктович, владеет трактиром «Принцесса»; если следовать по проспекту Свободы, это второй поворот направо, на улицу Писателей, и вверх, трактир видно даже отсюда. Вот он — и острый тонкий пальчик указал прямо на гору над головой Лучникова.

— Как Вы сказали, Валерий Венедиктович? И тоже Кидушкин?

— Так точно, это мой отец!

— Отец!!! — от возмущения у Лучникова аж дыхание перехватило. Он ведь такого и предположить не мог! Запахло заговором! Заговором против Острова! Подумать только, не просто семейственность, но ещё и сговор, ещё и служебный подлог, да тут явное использование служебного положения в преступных целях.

— Так точно. Разрешите мне отправиться обратно, в ах-Тиару, где у меня служебный автомобиль на платной стоянке?

И тут Лучникову стало стыдно. Ведь неизвестно точно, из каких побуждений эта девчонка, Лариса Валерьевна, совершила то, что совершила; но он-то, он сам — какое он право имел отдавать приказ, не зная всех обстоятельств? Зачем он шёл сюда на катере, даже на «Стреле», тратил целых полтора часа, если на автомобиле они успели бы максимум за час, а то и вообще минут за тридцать-сорок? Он опять исходил из совсем неверных посылок, которые, не стоит врать самому себе, он просто выдумал, неверно представил исходя из очень неполного набора данных, и в результате просто задавил малолетнюю таможенницу своим авторитетом. Как и тогда, восемь лет назад, опять совершил всё ту же ошибку, переоценивая себя и преступно недооценивая окружающих. Что, самый умный тут, да?

— Благодарю за службу! Можете быть свободны, я сам найду Вас, когда Ваши услуги потребуются! — отдал честь, развернулся и пошёл чуть ли не строевым. За ним споро побежал автокофр, но тут же заквакал-заплакал, громко, на всю пристань жалуясь на разряженный аккумулятор: пришлось убавить шаг до простого прогулочного. На конфликт кавторанга и его автокофра заоборачивались-заозирались зеваки, у Вениамина Игоревича даже уши покраснели. Старший таможенник третьего ранга ещё раз, в спину смерила взглядом смущённого Адмирала, ухмыльнулась с каким-то извиняющим превосходством, щелчком сбросила с мундира невидимую пылинку и пошагала обратно к «Стреле», пока та не успела убрать сходни.

А Лучников уже тащился в гору по улице Писателей. На полпути кваканье автокофра стало непереносимым, и кавторангу пришлось разбираться с управлением капризного гаджета, чтоб заткнуть ему громкость. А за сто метров до трактира — он уже различал через высокую кованую заборную решётку между кирпичными колоннами кусты китайской акации и фигуры людей между ними — аккумулятор окончательно сдох, и Бен Боу был вынужден на самом крутом подъёме схватить растрепроклятый железный чемодан в охапку и волочь его руками, прижав к себе, не зная, как выпустить из его механизма ручки для переноски.

До самой решётки он добрался уже сипя, как загнанная лошадь. С раскрасневшегося лица ручьём тёк пот, руки от веса предательского девайса дрожали, ноги подгибались, потому он выронил разряженную железяку на газон, и схватился за прутья решётки руками, стараясь хоть чуть-чуть унять сердцебиение, успокоить дыхание, привести своё многострадальное тело в чувство.

И увидел. Первого, которого он увидел, он опознал практически сразу, но очень долго вспоминал, как же его зовут. Это был тот невероятный, непонятный гражданский, мудрёный засушенный букварь, умница и головастый учёный, которого все так хотели видеть штурманом флотилии, но он упорно просился в абордажники. Его худое, нескладное тело с длинными руками и маленькими ладошками, не державшими в руках ничего тяжелее ручки и мела, запомнилось Бену Боу ещё тогда, восемь лет назад. И то, как он горбился, сутуля совсем неширокие плечи, выпячивая длинный кадык, и прятал свои нескладные ладони между колен, но на все доводы отвечал лишь одно: «нет, только в абордажную команду». И как он, рассвирепев, отдал его в команду «Испаньолы», к Мэри Ред, Кровавой Мэри, такой же помешанной на мести: если у этого букваря семью расстреляли градами, то Мэри изнасиловали на капоте их семейного автомобиля, за рулём которого сидел труп её мужа, а потом на её глазах зарезали их детей. А саму Мэри недострелили.

Он ещё прикидывался хромым: вместо костыля носил снайперскую винтовку с удлинённым стволом, а согнутую ногу опирал на многоствольный пулемёт с ленточной подачей патронов…

«Он — Кидушкин? Эта Лариса Валерьевна — его дочь? Выжившая? Тогда же трупы из развалин доставали сотнями и тысячами! Она не может быть новой дочерью, ей явно больше двадцати, восемь лет назад ведь дело было!..» — так лихорадочно думал Бен Боу, уже понимая, что даже если это сговор, служебный подлог и использование служебного положения в личных целях, против такого сговора лично он ничего не сделает! Хотя бы потому, что мотивы ясны, понятны и даже, не скрипя ни душой, ни совестью, благородны: ради мести он бы и сам бы чего-нибудь «двойного назначения» у той же Метрополии отжал с удовольствием! Даже сейчас, хоть она этого и не позволяет, хоть он сам должен это контролировать. Потому что на благо Острова, другого от букваря он не ждал.

И тут бывший абордажник «Испаньолы» шагнул в сторону, и Лучников увидел ряд людей в одинаковой форме цвета тёмной оливы. Помимо явно рядового состава в количестве штатного отделения спецназа, семи человек, стояли трое офицеров. И одного из них, с шевроном каплея, он не далее месяца назад видел в адмиралтействе Метрополии в чёрном мундире флотского контр-адмирала, а другого, старлея — в тёмно-синем мундире жандармского полковника. И у Лучникова пересохло и запершило в горле: в такие игры с разведкой и контрразведкой не решалось играть даже его начальство, всесильная войсковая прокуратура. Если здесь запахло этими, то любое вмешательство вполне может сорвать годами готовящиеся планы операций, а людей, рискующих жизнью, в том числе находящихся по ту сторону линии фронта, погибнуть могут многие тысячи…

А старлей, полковник контрразведки, лысый, краснолицый, с синюшными венами на лице и руках, как раз говорил:

— … для исполнения полученного задания ваше отделение поступает в команду Ивана Евгеньевича, вы поработаете грузчиками на погрузке угля и уйдёте с ним в Олигархию, где Иван Евгеньевич высадит всех вас по тем координатам, которые вы ему сообщите. За успех этой части операции Иван Евгеньевич отвечает лично, а за него головой ручается наш хозяин, правда, Валерий Венедиктович? — и сбоку, из-за куста, царственно выкатился большой такой хромой шарик…

И этому человеку Бен Боу точно ничего не мог бы ни сказать, ни сделать. Он — да и не только он один, вся его команда — были обязаны этому человеку жизнью. Билли Кид, он же Бен Ганн, он же Беня Пушкин, бессменный капитан «Чёрного Принца», шкипер рыболовного траулера, расстрелянного фрегатом Полуостровных «Принц», взявшим в плен всю команду рыбака. А ночью рыбаки выбрались из камеры и вырезали весь экипаж фрегата, и справились с управлением, и пришли на нём в порт Острова, и даже по пути умудрились отправить на дно ещё три посудины Олигархии размером поменьше. Он тогда, на Лутугинских, когда Бен Боу посадил решето «Чернославии» на мель и всем своим экипажем высадился на длинную и узкую песчаную косу, зарываясь в песок от кинжального огня из бетонированных укреплений, он ведь единственный тогда рискнул подойти на дистанцию залпа прямой наводкой, большую часть из укреплений Полуостровных смешал с песком, а оставшееся заставил замолчать, и за те краткие минуты, пока нацисты не опомнились, не спохватились, высадил на ту же косу десант, и сам его возглавил, и лично тащил израненного Лучникова, и прикрывал своим телом, и остался без ноги, без глаза и без пальцев руки…

Да, победителей не судят, а он, вопреки здравому смыслу, доводам рассудка и прямому приказу Адмирала, это сделал: высадился и спас. И, как оказалось, до сих пор не вышел в тираж, а в игре; не погиб и не закис на берегу, но даже сейчас, хоть и владелец таверны, но дерзко и нахально «дела варит»: вон какие метропольские акулы вокруг него вьются, вон в каких делах он помогает, за что головой своей ручается — подумать страшно. И так же, как тогда, на косе Лутугинских, гордо вздёрнутый подбородок, царственный взгляд из-под бровей прямо в душу, он ведь ещё тогда понял, почувствовал: это не Билли Кид капитан «Чёрного Принца», это Беня Пушкин и есть тот самый Принц, а фрегат, команда, весь флот, да и он сам, Адмирал Бен Боу — они все как бы антураж, свита, дополнение к этому Принцу войны, Чёрному Принцу мести…

«Так кто настоящий герой и достойный адмиральских почестей, ты, выскочивший на гребне давних событий, первым рискнувший, решившийся, бывший третий помощник капитана «Славного», а потом сдавшийся, сдувшийся под грузом суеты текучки событий; или вот этот такой незаметный, но такой незаменимый бывший рыбак, капитан погибшего паро-дизельного фрегата, и посейчас нужный для асов разведки и контрразведки? Кто из нас двоих настоящий адмирал? Признайся честно, ведь явно не ты, верно?» — и, плача, Лучников уселся на свой осточертевший кофр, и прохрипел через ещё не восстановившееся дыхание:

— Вот… тебе… и адмирал… Бен Боу…

— Что, служивый, здоровье поправить надо? В трактир «Адмирал Бен Боу» надо? Так это не сюда, это «Принцесса», она не для простого люда с похмелья! Хочешь, за соточку горькой проведу?

Перед ним яростно ухмылялся явный прощелыга отчасти деревенского вида, но с давно заметными следами хронического алкоголизма, а это уже городская, а не деревенская черта. Лучников оценил габариты говорившего и понял, что в нынешнем своём состоянии он этому прощелыге не соперник. Нет, руки у алкаша явно трясутся, но ведь и он не в лучшей форме, а значит, нужно как-то договариваться.

— Да у меня, видишь, железный дурак разрядился. А деньги в нём, и без зарядки я и сам заплатить не смогу.

— А, автокофр? Ух ты, модель-то новая! Ничего, Игорь Евгеньич в долг зарядиться даст, он, хоть и пацан, но уже голова, своего не упустит! Помочь тебе дотащиться с ним до «Адмирала Бен Боу»?

И «настоящий» Адмирал, поражённый тем фактом, что ему до «Адмирала Бен Боу», то есть до себя самого, ещё нужно куда-то «тащиться», только кивнул головой.

А прощелыга как-то очень ловко тут прижал, там потянул, и из кофра выдвинулась такая удобная длинная ручка. А потом что-то где-то придавил, потом одно колесо провернул, и тажелющий железный дурак стал вполне себе удобной тележкой, которую можно тащить или толкать, даже особо не напрягаясь. И потянулся помочь Лучникову встать. Лучников встал сам, но сразу пошатнулся, и прощелыга взял его под локоть. Так они и потащились по тропинке, по бездорожью, вдоль по гребню от одной невысокой, но обрывистой горы, до другой, потом до третьей, и уже за перегибом после вершины третьей открылся вид на приземистый дом с колоннами и островерхой крышей, стоящий в самом конце поднимающейся от порта лестницы из гигантских каменных плит, но вначале разбегающихся во все стороны горных тропинок. Над дверью трактира полукругом располагалась надпись «Адмирал Бен Боу», а ниже, над притолокой и под вывеской, был нарисован поблеклый портрет, в котором с некоторым удивлением Лучников узнал самого себя, правда, на себя не очень похожего. Уж очень его вид был геройским, да и подзорной трубой он никогда в жизни не пользовался, предпочитал бинокли и стереотрубу.

А потом он вошёл вслед за неожиданным чичероне в дверь и остолбенел. Потому что напротив него, вытаращив глаза и открыв от удивления рот, стоял один-в-один его детский дружок из соседнего двора, Женька Крюков. Только было этому Женьке от силы шестнадцать, а Вениамину Игоревичу уже хорошо за сорок…

Петрович:

— Нет, всё же тут удобнее от лица Гарри Джима Хокинза Второго!

И в этот момент в верхней хозяйской спальне умер папа, Евгений Васильевич Крюков… И сразу всем стало не до всего: наверху заголосили мама и обе тётки-приживалки, часть посетителей кинулась наверх, помочь, а больше поглазеть; другая, более бомжеватая, сразу рванула на выход, причём многие старались под шумок утащить посуду. Прощелыга, чичероне Лучникова, кинулся по столам допивать брошенные рюмки и чарки (но автокофр воткнуть на зарядку таки не забыл), Игорь Евгеньевич только дёргался, не зная куда бежать и что делать. Пришлось Адмиралу брать дело в свои руки.

Окрик, команды, распоряжения, чувствительный толчок в лоб, чтоб выбить истерику — в десять секунд порядок был наведён. Повар, вёрткий, но немаленький детина, стал на дверях в качестве вышибалы, две немолодых уже официантки собирали посуду и получали оплату. Игорь Крюков, чтоб успокоился и взял себя в руки, был отправлен завешивать зеркала по всему дому. Тут и прибыли вызванные браслетом здоровья покойного коронёры, полиция и парамедики. Быстрая проверка документов, освидетельствование места смерти, неотложная помощь потерявшей сознание вдове, документы на подпись главному наследнику, Игорю Евгеньевичу — всё проходило штатно и гладко, пока не появился внештатный, но обязательный в коронёрской службе персонаж, представитель ритуального агентства. И после первых его слов про похороны, ведь по религиозным традициям всех народов Поляриза, покойника нужно было отпеть и похоронить до захода Светила, весь кошмар случившегося нахлынул снова и разом: маме опять кололи уколы и давали нюхать нашатырь, а Игорь просто сполз спиной по барной стойке на пол и расплакался. И опять только незнакомый кавторанг, так сильно похожий на портрет Адмирала, справлялся с проблемами и разруливал ситуации.

Он откуда-то знал, что папа — верующий Загорийской ветви Православия, самой близкой к мусульманству, а потому сумел выбрать нужного попа из предложенного списка, нужный гроб, нужные венки, всё это заказал и внёс предоплату. Он же направлял всех нотариусов и адвокатов, тут же, как вороньё на поживу, затрезвонивших на коммуникаторы Игоря и мамы, по одному ему известным адресам, но с такими формулировками, что звонившие внимали с уважением и придыханием, но потом не перезванивали. А потом он позвонил куда-то, долго представлялся и искал кого-то, и через полчаса после звонка вдруг появился флотский почётный караул, и медики, и интенданты; и все занялись и подготовкой папиного тела, и уборкой в трактире, и организацией такого непростого и хлопотного дела, как тризна…

А потом, на закате дня, два священника — один от ритуального агентства, другой от флота — двигались впереди процессии, оглашая вечерний штиль церковными песнопениями. Вслед за ними по узкой тропинке к ближайшей деревенской церкви Загорийского Православия шестеро дюжих гардемаринов на цепях несли гроб. Гроб был велик для папиного безногого тела, а протезы почему-то не хотели держаться на культях трупа, соскакивали, потому тело сползало и его приходилось время от времени поправлять. Вслед за крышкой гроба кавторанг вёл всё ещё рыдающую маму, потом две тётки-приживалки, а след в след за ними взвод почётного караула с приспущенными знамёнами Острова, Флота и почему-то Метрополии. И только потом толпа друзей, поминальщиков и просто зевак.

И похоронили папу не просто на погосте, а в приделе церкви, и говорили очень неожиданные и пафосные, героические речи, и вручили — уже Игорю, а не папе — как оказалось, уже восемь лет причитающиеся ему ордена, целых два высших: Пурпурную Звезду и Бриллиантовое Сердце. И были три залпа, и гроб накрыли знамёнами, и была мраморная стела, и слова, слова, слова… И непонятный кавторанг говорил — Игорь услышал, как распорядитель от флота спрашивал, как его представлять, адмиралом или кавторангом, и этот непонятный ответил «кавторангом Лучниковым», — и, говоря, не смог сдержать рыданий, не смог закончить свою речь. Почему — непонятно, ведь Игорь и мама видели его в первый раз.

А потом, на поминальной тризне, кавторанг сидел рядом с Игорем, сам смешивал ему напитки, сам подливал, сам вёл всю тризну. И под утро, когда поднабравшиеся гости уже расходились, уснувший под вонючей мышкой этого непонятного дядьки Игорь вдруг проснулся, то он услышал, как кавторанг, салютуя неразбавленным джином неизвестно кому, приговаривал «Всё прошло… Всё прошло и только начинается! Джим Хокинз умер! Да здравствует Гарри Джим Хокинз Второй! Спи сынок, спи, родной, всё будет хорошо, Адмирал об этом побеспокоится…»

Иван:

— Отдохни, а я резюмирую:

Так военная прокуратура потеряла лучшего за всю её историю эксперта в вопросах военного снабжения, дело о незаконном приобретении оборудования двойного назначения рассыпалось, Адмирал Бен Боу канул в историческую лету, куда-то между былинными героями и персонажами исторических анекдотов, а неприкаянный кавторанг Вениамин Игоревич Лучников обрёл-таки настоящую, человеческую цель собственной жизни, а со временем, женившись на вдове Евгения Крюкова, и семью, и сына, и трактир собственного имени.

Да и весь Поляриз обрёл первого своего космонавта, хулигана-пилота, того, кто на новом сверхдальнем истребителе-разведчике смог набрать первую космическую, одолеть оковы планетарного притяжения и выйти на орбиту, в открытый космос, и совершил первый полный оборот вокруг Поляриза, и даже пришвартовался к Полуночному Кресту — Гарри Джима Хокинза Второго с позывным «Юнга». Вы все должны его помнить. Но до этого ещё лет и лет…

XIII. Слепой Пью

Через пять недель после удачного улова кефали

Петрович:

— Так что, Пью Слепой или Зоркий? И тримаран «Морж» или «Косатка»? Типа, вы определитесь, наконец? Что, Иван, определимся?

Иван:

— А давай! Чтоб больше не возвращаться! Начни, я продолжу!

Петрович:

«Косатка», в отличие от остальных судов будущего «Чёрного Флота», была оснащена дорогущими бензиновыми двигателями с самого начала. Очень скоростной и низкосидящий моторно-парусный тримаран с самого начала планировался Полуостровной Олигархией даже не столько как рейдер (хотя всё необходимое для перевозки десанта было устроено в центральном корпусе), сколько как флотский пакетбот, конкурирующий по скорости с коммерческими экранопланами, но гораздо дешевле и надёжнее в обслуживании и эксплуатации.

В боковых корпусах, аутригерах, размещались двигательные установки, балки между ними были оформлены как несущие плоскости экранопланов,под центральным корпусом выдвигалось гидравлическое антикрыло, в самих плоскостях — привет от пакетботов! — располагались турбины двигателей, способных создать эффект воздушной подушки, потому непроходимых глубин для «Косатки» не существовало хотя бы теоретически.

А Павло Дальнозорченко служил на «Косатке» заместителем командира по тыловому обеспечению, зампотылу.

Служил Павло на «Косатке» долго, с самого училища, и капитанов «Косатки» на своём веку перевидал немало. И у каждого пытался чему-нибудь научиться в управлении судном. Даже прекрасно понимая, что не с его зрением и здоровьем, не с его медлительностью и вдумчивостью мечтать когда-нибудь подняться на мостик хотя бы третьим помощником, но любил Петро это дело — учиться. Не всё он понимал, а из того, что понимал, ещё меньше мог повторить, но бесконечные восхищение, почёт и уважение не только мастерскому, но и просто умелому управлению громадным по своим размерам и сложнейшим по устройству судном — это в нём подкупало каждого из капитанов «Косатки». И каждый хотел перед ним чем-нибудь шикануть, выпендриться, сделать небывалое. Как ни странно, оценка этого тыловика для многих значила больше, чем оценка экспертной комиссии при переаттестации на должность, звание, право управления и капитанский чин.

А когда случился госпереворот и к власти пришла хунта, оказалось, что по национальному признаку из всей кают-компании «Косатки» новому правительству Олигархии подходит только он один, действительный и полноценный «уводяный». И на него пришёл рестрикт «экзаменовать и допустить на капитанский мостик». Почему-то этот рестрикт нового правительства вызвал такое же оскорбительное отношение, как плевок в лицо, и большинство офицеров «Косатки» в знак протеста покинули судно. А Дальнозорченко, хоть его и не экзаменовали, остался.

Служба тыловика, если вдуматься, это собачья служба: с одной стороны, в его подотчёте и распоряжении огромная куча ценного имущества, с другой стороны, в действительности экипаж и офицеров из этого имущества интересует весьма ограниченный круг вещей. И все эти вещи необходимо держать на особом учёте, то есть не выдавать. Не давать не только младшим офицерам и матросам («а вдруг капитану и помощникам понадобится»), но и не выдавать даже в случае реальной служебной необходимости, как минимум, до тех пор, пока не окажется, что без этого дело совсем швах. Потому как объекты особого учёта очень трудно списать, но ещё труднее выбить на складах вместо выданных и списанных.

А собачиться ни с командой, ни с кают-компанией Павло не любил. Именно тогда, в самом начале службы тыловиком на «Косатке», прибег Павло к нехитрой стратегии: он закрывал глаза. Ненадолго, изредка, но тем, кто нёс свою службу достойно и не напрягал службу тыла, вдруг допускались некоторые неуставные поблажки: то, например, при регулярной смене белья вместо нового, которое неделю назад выдано и уже в стирку, выдавалось опять новое, а предыдущее забрать «забывали», то в котелок кубрика службы вместо восьми котлет кок «обсчитывался» и накладывал десять, а то и, посерьёзнее, на стрельбах вдруг откуда ни возьмись расписывались за десяток выстрелов, а получали на складе целую дюжину. Зная за своим зампотыла такую полезную «забывчивость», экипаж и кают-компания старались по мелочам и пустякам Павла не напрягать, не расстраивать. И если уж обращались за «особым учётом», то только тогда, когда, действительно, дело было швах.

А Дальнозорченко только того и было надо. Его тыловая отчётность считалась образцом, а служба тыла «Косатки» для всего флота примером, лично каплей Дальнозорченко всегда поощрялся за исполнительность и сообразительность, а когда после плановой замены двигателей в аутригерах на новые, более мощные и более экономичные, образовалось свободное место, то его заказ на герметичные ёмкости с доступом к ним из-под воды исполнялся и контролировался на уровне штаба флота и аппарата командующего: о пользе контрабанды, перевозимой самым быстрым и никакой гражданской службе не подотчётным военным кораблём, тайно мечтали на всех уровнях флотской иерархии.

Но тут грянул кризис, потом военный переворот и нацистская хунта. И Павло с самого начала понял, что не только свои, местные, Полуостровные тут воду мутят. И со всеми своими соображениями и мутными мыслями как раз перед рестриктом обратился к куму, офицеру разведки флота с Феодорского. Павло давно подозревал, что кум, выдавший своих дочек замуж за флотских Метрополии, имел к Метропольцам протоптанный штормтрап.

«Это не местные лохи Полуостровные тут воду мутят, Гена, это их в спину явно Заморийцы пинают, ведь глянь, откуда у нациков всё снабжение. Да и самим Заморийцам, я думаю, не настолько это всё нужно, не такой уж и аппетитный кусок Полуостровная, чтобы за него в войну влезать. Попомни слова мои, у Заморийцев и своих земель полно, а тут кто-то очень хочет сделать анклав. А лучше военно-промышленную базу. Тот, кому эта земля нужна пустая. Лучше вообще без населения. А кому — я пока не знаю». И кум, вздохнув, обнял Павло и шепнул прямо в ухо: «Сатанисты!»

Мысль о Сатанистах, обитающих где-то на другом континенте, с которыми у нынешних стран Северного и Южного материков контактов не было лет триста, а то и больше, ввергла Дальнозорченко в ступор и оторопь. Но команду кума Гены он выполнил точно, дословно и в срок: ничему не удивлялся, всё воспринимал, как должное, места службы не покидал, и, когда пришло время, с управлением «Косатки» разобрался. Ну как разобрался: выход в море и швартовка, постановка и уборка парусов, запуск и остановка двигателей, переход в аквапланирующий режим и обратно, без удара о воду брюхом, то есть освоил «курс очень молодого и глупого судоводителя» на посредственно. Естественно, сам бы он с этим со всем не справился, нужна была помощь команды. А команду — младший офицерский, мичманский и матросский состав — он давно уже задобрил. И не забывал после каждого учебного выхода в море за свои личные деньги закупать бензин и выставлять оставшейся команде «походную чарку» высококлассного пойла.

А тем временем жизнь в Республике Остров, да и во всей Полуостровной Олигархии стремительно менялась, и в понимании ценностей службы тыла тоже. Во-первых, кардинально изменился «особый список»: полностью пропали редкости, яства и роскошества, прежде всего всем требовалось то, на что прежде особо и внимания не обращали, чего было на военном флоте в избытке: еда, вода и боеприпасы. И в мирной жизни промышленного и добывающего региона Угольного Архипелага теперь тоже этого не хватало: раньше всё это с избытком обменивалось на продукцию Острова, а теперь… И с этим Дальнозорченко помочь не мог уже никак, ни как зампотыла, ни как капитан «Косатки», всё стало на жёсткий учёт и ещё более жёсткий подотчёт. Вторым номером в списке стало то, что раньше никогда не требовалось, чего всегда было в избытке, что списывалось, как израсходованное, просто нераспакованными, по всем документам выданными и невостребованными пачками: совсем не модная, но прочная, практичная и неброская форма и крепкая, хоть и абсолютно некрасивая обувь. И тут уж Павло имел все возможности возрадоваться собственной запасливости, проявить чудеса заботливости о состоянии собственного экипажа, но…

Но ведь не с флотскими же ботинками-навозодавами (причём сейчас именно в понимании добровольцев-нацистов «Навоз», и именно с пожеланием «задавить») на кривой козе к адмиралам подъезжать? Третьим в списке было то, что вызывало зубную и головную боль одновременно с изжогой и недержанием матерных выражений у каплея Дальнозорченко: топливо. А топливо для эксклюзивных двигателей «Косатки» нужно тоже эксклюзивное, бензин. Экипаж «Косатки» устраивал прямо разведывательно-диверсионные рейды по топливохранилищам флота на островах, выкачивал бензин насухо, строил ректификационные колонны, перегонял уголь в газолин и совершенно пиратским образом на гражданских бензоколонках заменял бензин газолином, зверствовал, как мог. И на самой «Косатке» уважаемый двигателист старшина первой статьи заработал срывание лычки и сорок линьков за то, что промыл форсунки не выданным для этого, но выпитым спиртом, а бензином, извёл целых два литра драгоценного топлива.

Но всё равно, моральный дух команды нужно было повышать, а как его повысишь без побед? А как победить, если бронирование «Косатки» противопульное, а вооружение — десять тридцатимиллиметровых скорострелок в пилонах, двадцать четыре крупнокалиберных двенадцатимиллиметровых пулемётов и лёгкая стрелковка? Им что, на бакланов охотиться или от акул отбиваться? Но хитрый ум зампотыла и тут нашёл выход, и даже пользу для общего дела.

В самом западном углу длинной цепи безжизненных и бесплодных микро-островов, Майорских Скал, начинающихся от Артемиды, ещё при Империи, лет пятьдесят назад построена Промбаза, или база снабжения промышленных предприятий Угольных Островов. Поднявшись на скалах, самых низких и самых многочисленных в гряде, как на колоннах, стояли большие площадки со складскими ангарами, с ветряками генераторов, с вышками охраны и орудийными башнями. Они прежде использовались как перевалочная база снабжения разных промышленных и добывающих предприятий Угольного Архипелага: сюда завозили добытое или произведённое, отсюда получали сырье и оборудование.

Конечно, при развале Империи Промбаза здорово пострадала, и грабили её неоднократно, и рейдерили, и разбирали, как только не издевались. Но с установлением относительного спокойствия прежде бойкое место вызвало неподдельный интерес корпораций. Уже даже не столько как склады, сколько как точка торговли и товарообмена между разными участниками производственных процессов, удобное место для координации цепочек последовательных действий, пункт набора и отдыха наёмного персонала, и только потом перевалочный пункт следования запасных частей и оборудования. Удобное место компенсировалось полной зависимостью Промбазы от поставок: ни еды, ни воды, даже топлива своего нету. Что, при бойкости его посещения, привело к росту здесь всевозможнейших торговых площадок и сервисов. По большому счёту, Промбаза стала каким-то полу-узаконенным средним между базой разнообразных наёмников, притоном всевозможнейшего уголовного сброда, контрабандистов, любителей лихих и тёмных дел и шалманом от ресторанного до игорного, любого другого запретного бизнеса и проституции.

Самопровозглашённую Республику Остров это гнездо разврата не интересовало вовсе, Промбазу было легче разрушить, чем захватить, и совершенно невозможно было защищать; нациков Полуостровной Олигархии, напротив, перевалочная база и точка рэкета интересовали в полной мере, потому практически сразу здесь установилось ультранацистское управление. И вот сюда-то «Косатка» и повадилась захаживать регулярно.

Высшим шиком было появиться неожиданно и незаметно: на Промбазе было достаточно много противокорабельной безоткатной ракетной артиллерии, и такую слабозащищённую красавицу, как «Косатка», утопить не представляло труда. Но зато когда вдруг бац — и вот уже она на расстоянии вытянутой руки, и её многочисленные скорострелки и пулемёты целят просто в лоб, то спорить с правом сильного ни у кого рука не поднималась. Как в любом гнезде уголовного отребья, на Промбазе всегда водились деньги, и немаленькие, а заодно и другие материальные ценности, интересовавшие «Косатку»; прежде всего бензин, да и вообще любое жидкое топливо. Но Павло не брезговал и едой, и водой, и боеприпасами, и техникой, и запчастями, и вообще всем, что могло хоть где-нибудь на Островах пригодиться. А для того, чтобы держать команду в тонусе, заодно грабил и весь личсостав Промбазы, и даже контингент публичных домов. В том числе и на одежду: плохо было в Архипелаге с товарами народного потребления. Зато, если никто не сопротивлялся, никого не убивали, не били и не насиловали, держались предельно вежливо, корректно. Оставив очередную шлюху с её клиентом нагишом на голых пружинах огромной кровати, сгибаясь под весом и объёмом одежды, светильников, посуды, белья, подушек, одеял и матрасов, уходящие матросы неизменно желали крепкого здоровья, хорошего настроения, успехов и радостных встреч в будущем. И хорошего дня сейчас!

В конце концов Дальнозорченко обозвали Мордой Жадобской или Моржом (корабль команда тут же переименовала в «Чёрный Морж») и приспособились: как только видели, что «Морж» уже тут, тут же сами чехлили оружие, выщёлкивали боекомплект и раздевались. И пытались шире улыбаться и энергичней махать радостно спешащим пиратам. Если получалось, им разрешали оставить нижнее бельё, если было холодно — головные уборы и обувь, иногда просили помочь укомплектовать и донести награбленное, в качестве оплаты услуг возвращали одежду и личные вещи. То есть к набегам «Моржа» стали относиться даже не как к стихийному бедствию, а как к явлению природы, чему-то среднему между просто ветром с дождём и штормом.

На это ушли месяца два с половиной, и тут вдруг всё изменилось. Бен Боу, формирование Флота Республики Остров, происходит вообще невозможное: на Славный, где в то время базировалась «Косатка», приходит «Славный», и даже не выбрасывается на мель. И выразить почтение и уважение искусству судовождения — что было давно известно за Павлом по всему флоту, — хоть на самом деле сказать пару секретных слов от кума Гены, к капитану «Славного» прибыл исполняющий обязанности капитана «Косатки».

Они быстро поладили. В сложности тыловика по практике навигации такой непростой посудиной, как «Косатка», Бен Боу въехал сразу, слёту. И сразу же предложил решение: помощниками к Павлу отправились старые морские волки, пенсионеры, в прошлом даже преподаватели военно-морского училища в Феодоро на Феме: увешанным орденами и регалиями дедам было в радость оказаться на мостике такого удивительного корабля, как «Косатка». Старпом — преподаватель тактики и стратегии морского боя, артиллерист и ракетчик, контр-адмирал в отставке восьмидесяти семи лет, сразу раскритиковал систему вооружения: по его расчётам и наводкам все тридцати-миллиметровые скорострелки обзавелись очень высокими углами возвышения, что автоматически сделало их прекрасными противоракетными орудиями. А носовой и кормовой пилоны получили безоткатные орудия, способные стрелять ракетным управляемым снарядом на очень большую дистанцию. В связи с тем, что до этого «Косатка» была птичкой очень быстрой, но плохо защищённой и плохо вооружённой, теперь становилась хоть чуть-чуть, но зубастой хищницей. Второй помощник, тоже контр-адмирал, но семидесяти девяти, в прошлом завкафедры навигации и теории управления судном, просто влюбился в парусное вооружение и обводы тримарана. По конструкции «Косатка» несла две мачты с косым парусным вооружением (передняя более высокая, грот, задняя пониже, бизань), плюс стакселя, кливера и лиселя. Дед долго крутился, нюхал, измерял и рассчитывал, и в конце концов приказал сделать к существующим парусам латы с латкарманами, а вдобавок огромный спинакер и вместо лиселей два генакера. Теперь «Косатка» под его управлением вставала на антикрыло сразу по выходу из бухты почти что в полный штиль. Правда, подвахтенным и свободной смене время от времени приходилось всё бросать и лететь откренивать на наветренный аутригер: разница между гоночным парусником и боевым кораблём становилась весьма относительной. Третий помощник был помоложе, всего-навсего семидесяти двух, и каперанг, а не адмирал, специалист по связи и технической разведке, но инвалид-колясочник. По его советам и расчётам между грот-мачтой и бушпритом была выстроена низкая, но широкая конструкция, радиомачта, вся увешанная радиолокаторами, дальномерами, эхолотами и прочей системой наблюдения и предупреждения. Теперь зубастая птичка стала ещё и зрячей, очень далеко и хорошо зрячей. Отсюда же и позывной Павла «Зоркий Пью», Бен Боу зачастую использовал её как средство дальнего и раннего предупреждения всего флота.

А потом Зоркий Пью рассказал Адмиралу про те самые секретные герметичные ёмкости, и на этом спокойная жизнь судна закончилась. «Косатка» носилась как ужаленная между всеми островами Угольного Архипелага и Феодорской Фемой, возя в своих аутригерах и золото с Мэриленда, и жемчуг с Артемиды, и алмазы с Доброземья. А в ответ самопровозглашённая республика Остров получала всё то, чего ей так критически не хватало для выживания: еду, питьё, топливо, оружие, боеприпасы, технику, инструменты. Да, всё это приходилось покупать и перевозить именно как контрабанду, но и контрабандистов сюда в Метрополии вдруг стали как-то слишком плохо видеть, и цены на военные товары в Метрополии вдруг стали как-то более ласковыми, гораздо дешевле, чем мировые. Да, Метропольцы избавлялись от откровенного старья, такого, которое переделать в современное было гораздо дороже, чем произвести новое, но! Но ведь и такое старьё имело устойчивую цену на международном оружейном рынке! А тут по мировой цене одной артустановки удавалось приобрести пять таких же, да ещё и с боекомплектом к ним! Да, с истекающим или истекшим сроком хранения, но всё же.

Естественно, такая бурная активность «Косатки» не могла не вызвать пристального и враждебного интереса нацистов, и «Косатке» пришлось повоевать, сначала просто отбиваться, а потом и побеждать. Три помощника капитана совместно разработали тактику борьбы даже с «прыгающими» ракетными торпедами, просто ставили поперёк курса этой гадости несколько облаков разрывов осколочных снарядов, если не в первое, то во второе или третье она обязательно влетала — и взрывалась. Когда пришлось очень-очень быстро доставлять сверхсрочный секретный груз, в штормовую погоду «Косатка» поставила мировой рекорд скорости движения под парусами, целых сто двадцать узлов, правда, и сам поход, и рекорд были такими секретными, что об этом не должен был знать никто. И награды за этот переход получили все моряки «Косатки», причём боевые. И Павло Дальнозорченко у всех своих помощников учился, сутками не уходя с мостика, пытаясь на каждой вахте урвать чего-то нового, услышать, попробовать, применить.

К осени Павло стал уже не тыловой крысой, а вполне себе опытным и зрелым капитаном. И в конце сентября случился первый бой тримарана с двумя боевыми кораблями нацистов: фрегатом и круизером. И круизером был тот самый корабль, на котором когда-то ходил капитаном сам старпом. А капитаном на нём был лучший ученик старпома, к сожалению, отъявленный нацист и убийца. И мощность залпа у каждого из врагов превосходила мощность залпа тогда уже «Чёрного Моржа» больше, чем вдвое, а совокупная мощность — почти вшестеро. И «Морж» с честью выдержал это испытание, ни разу не подставился под вражеский залп, умело маневрируя парусами и двигателями, подрезал курсы, обгонял, уходил, возвращался, кружил и бил, и бил, и бил врага, издалека и вблизи, мелочными комариными укусами и очень мощными точными попаданиями безоткаток. И через восемнадцать с половиной часов добил обоих. Все восемнадцать с половиной часов Зоркий Пью простоял за штурвалом, руководя боем и прислушиваясь к советам своих помощников. И был указом Адмирала повышен в звании до кавторанга, и награждён Серебряным Сердцем за личное мужество.

Старпом был так счастлив от этой победы, победы над бывшим своим любимым кораблём под командованием ставшего нациком лучшего своего ученика, что ночью после боя умер. Не выдержало сердце. А Зоркий Пью всерьёз хотел переименовать корабль ещё раз, в его честь. Но Адмирал Бен Боу не позволил. Потому что «Чёрный Морж» уже становился легендарным. Звания и награды получили все участники того славного боя, а покойный старпом был представлен к Алой Звезде Героя посмертно. Его именем были названы улица в родном ему Феодоро, кафедра, которой он заведовал и площадь в Столице Острова.

Второй помощник стал первым, третий — вторым, на должность третьего помощника Зоркий Пью взял Яшу Ракова, в прошлом оружейника, одного из правильных старых офицеров «Косатки». Тот сперва крутил носом и бурчал команде, мол, что хорошего может выйти из тыловой крысы, но после первого же боевого похода, когда «Морж» прорывался в Феодорскую Фему через строй из десятка вражеских корветов — и прорвался, попутно отправив на дно один и здорово потрепав ещё пару, — сменил мнение на прямо противоположное. И теперь Джек Рэкхем, впрочем, как и прототип его позывного, весьма неравнодушный к женскому полу, прославлял «Моржа» и Зоркого Пью по всем борделям, балам, и театральным гостиным Архипелага.

А Зоркий Пью продолжал общаться как с Адмиралом и командованием «Чёрного Флота», так и с кумом Геной. Так нашлось применение и Промбазе: большое количество сторонников Острова и Метрополии в Олигархии напрямую выступать не решались, но помогать старались. А услуги, даже идейных сторонников, всё же принято оплачивать — вот и нападали на Зоркого Пью по старой зампотыловской привычке приступы благородной слепоты: то «не заметит», как кто-то здорово отличившийся из своей команды на Промбазе накосячит, то вдруг напрочь забудет ограбить какой-нибудь склад, а то и, вдруг, из разных складов что-то ценное перетаскает в один, и, как на грех, забудет забрать!

Случались и накладки. Так, например, ту самую злосчастную полковую казну с жалованьем он, конечно, прихватизировал, и расколов секретный код с помощью дешифратора, тут же ограбил, а потом… Уж очень ему сам ящичек понравился! Вот и сложил он в бронекейс причитающееся подпольщикам, и притопил его, как и уговаривались, в одном из сортиров. И код к ящичку тут же передал кому надо. Но… Но первым после ухода «Моржа» с Промбазы именно в этот сортир зашёл не дежурный сантехник, связной подполья, а тот самый казначей, у которого, собственно, этот бронекейс и товокнули. Радости у казначейской крысы были полные отсутствующие штаны, трубил он о своей находке так громко и часто, что даже дохлые рыбы слышали, но вот только кода от кейса он не знал. И когда заинтересованные лица на Промбазу прибыли, казначея, конечно, судили за растрату из закрытого бронекейса, но Зоркому Пью от этого всего радости было мало. Во-первых, про него теперь на всех углах кричали «Слепой Пью», а это всё же ближе литературному прообразу, но очень уж ведь обидно. Во-вторых, посылка-то до адресата не дошла, нужно визит повторять! Но из повторения визита бывший зампотыла устроил показательную порку. Да и само прозвище «Слепой Пью», поразмыслив, решил использовать врагам на страх, себе на потеху.

«Морж» поднял паруса из утреннего морского тумана при первых лучах солнца и последних порывах ночного бриза меньше чем в пятидесяти метрах от артиллерии Промбазы, и одним рывком оказался уже прямо под орудийными башнями: штурман «Моржа», Сашка Щедровицкий, Искандер Дампир, опять воспользовался большим макеевым течением. Но в этот раз Пью не пошёл к пристани. Резко хлопнули пневмоприводы абордажных кошек, многочисленные крючья впились в палубы, в профилированный алюминий ангаров, обмотались вокруг стволов орудий, и вслед за ними на позиции вояк абсолютно беззвучно хлынула волна серьёзных и злых, а не радостных, абордажников. Хорошо, кто-то из перепуганных артиллеристов узнал тримаран и громко прокричал «Это Морж!»: стрельбы и сопротивления не случилось, дрессированные нацики начали тут же споро раздеваться.

Но Пью не высадился, а только оставил абордажную команду, поверх абордажных шлемов которых на уровне глаз была повязка из чёрной марли: видно всё как через солнцезащитные очки, но издалека кажется повязкой слепого. Морж дождался сигнала, что все орудия разряжены и боекомплект изъят, и тут же ушёл. Ушёл, чтобы возникнуть так же неожиданно, как привидение, в ордере кораблей снабжения, традиционно везущих пятинедельный запас провизии, боеприпасов, всего того, что потребляла Промбаза: ведь «Морж» грабил Промбазу в среднем раз в три-четыре недели, а на долю Зоркого Пью торгаши считали правильным хоть что-то, но оставить.

И тут действия злющего бывшего зампотыла были абсолютно неожиданными: все команды всех кораблей раздели донага, сковали наручниками и в таком состоянии загнали внутрь «Моржа», а на корабли снабжения высадили призовые команды, и тоже с завязанными чёрной марлей глазами. «Чёрный Флот» пополнился сразу восемью транспортниками, а грузы выгружались уже в порту Республики Остров. И вот теперь Пью вернулся на Промбазу.

И сошёл с борта «Моржа» на платформу, завязав глаза себе такой же марлевой чёрной повязкой. И впервые за всё время очень жёстко выпорол всех нацистских вояк: те, кто после не попал в госпиталь, спали только стоя целую неделю. И ограбил то, что можно было на Промбазе ограбить, очень специфическим образом: самое ценное, конечно, отбирал, а остальное заставлял самих хозяев вещей портить, ломать, резать, и топить, выливать, поджигать. Так же были сняты все затворы со всего вооружения, а стволы залиты свинцом, сами вояки топили свинец и в стволы заливали. Заставлял Пью всё это делать под страхом порки: вояк пороли прилюдно, показательно и очень долго, не спеша. И ожидание удара плети для истязуемых было страшнее самого удара. Это была жуткая в своей непонятности и бессмысленности месть, абсолютно никак не объяснённая Слепым Пью, но местные, свидетели предыдущего налёта и того, что за ним последовало, догадались. Догадались и сделали правильные выводы.

А, уходя, Слепой Пью «передал приветы» вместе с посылкой. Изымая боезапас, самые крупнокалиберные снаряды и бомбы он забил во все важные полости, ёмкости и трубы Промбазы: в водоводы, воздуховоды, опорные и несущие конструкции, и в канализацию. И поставил на боевой взвод. И только в центральном стволе канализации в стопятидесятидвухмиллиметровом снаряде вместо взрывателя была ввёрнута та самая «посылка» связному подполья. Естественно, с много большей суммой, так сказать, с процентами за беспокойство. Посылка дошла, но жизнь Промбазы была парализована полностью на целый месяц. И тогда с «многоуважаемым Пью» попытались договориться, мол, чем так рисковать, не лучше ли платить ему рэкетирскую крышу. Тут и Пью, и Бен Боу, и кум Гена поняли, насколько Полуостровные приняли «Моржа» всерьёз, ведь ни с одним из кораблей «Чёрного Флота», ни с одним из капитанов, да даже с Адмиралом как командором Флота никто никогда не пытался договариваться, а вот с Пью…

И тогда Пью, посоветовавшись с кумом и Адмиралом, поставил условия, после которых и стрельба, и война загрохотали с новой, удвоенной силой. Условий было три. Первое — никаких нациков на Промбазе и никаких флагов Полуостровных над ней. Второе — высокие договаривающиеся стороны находятся в равных экономических и юридических условиях. То есть основные капиталы тех, кто хочет использовать Промбазу, должны храниться в банке Республики Остров. Третье — юридическая чистота. То есть зарабатывай ты как хочешь, но налоги, прежде всего с оборота капитала, плати. И плати Республике Остров. По большому счёту, не мешая зарабатывать на грабеже экономики Полуостровной Олигархии, Пью потребовал от бандюков Промбазы не только признать Республику Остров, но стать составной частью её экономики.

И тогда на «Моржа» напали. Мол, довыпендривался. Напали только на «Моржа», за ним охотились и его зажали всё у тех же Майорских Скал, двумя десятками пограничных быстроходных катеров, лидер-фрегатом и тремя корветами. С прижимным ветром, мешавшим паруснику выполнять манёвры уклонения, уйти от этой своры. Дело было уже в конце сезона осенних штормов, когда штормы редкие, но особенно долгие и злые. Хорошо, у «Моржа» не было на борту десанта и был полный запас топлива и боекомплекта; бой продолжался больше тридцати часов, и в этот раз «Моржу» не удалось так легко отделаться. Были и пробоины, были и потери. И тяжело ранило осколком старпома. Перелом боя произошёл, когда «Морж» поймал-таки выходящего из нырка лидера и бронебойными из скорострелок вскрыл рубку, лишил его возможности нырять под воду. И, не давая тому встать на аквапланирующий, сам рванулся на форсаже двигателей вперёд, и положил в открывшуюся внутрикорабельную полость рубки сразу три ракеты: из кормового орудия два выстрела и из носового один. Фрегат загорелся, а потом взорвался и быстро затонул, тут и корветы с катерами отвалили.

В порт постоянной дислокации, в тот момент при монастыре Святого Макея Флотоводца на Макеевских островах, «Морж» полз под парусами почти сутки: мачты были пробиты в нескольких местах, и Пью боялся, что полной нагрузки парусов они не вынесут, а бензина почти что вовсе не было. И всё это время Пью не отходил от раненого старпома в лазарете: тому то становилось лучше, то он опять терял сознание. Один осколок пробил лёгкое и застрял в грудине, второй контузил позвоночник и пробил плевру. Деду со дня на день должен был пойти девятый десяток, потому за здоровье контр-адмирала переживала вся команда. Заранее предупреждённые по шифроканалу монахи приготовили медицинскую капсулу, вызвали реаниматоров и хирургов с Острова, по запросу от Адмирала к монастырю на всех парах спешил медицинский спасатель аж из Феодоро.

Успели. Почти что в последний момент. В мед-капсуле старик даже пришёл в себя, порывался всё что-то сказать, но тут прибыли медики сначала с Острова, а вслед за ними с Феодорской Фемы, долго осматривали, долго шёл консилиум, потом больной был введён в медикаментозную кому и капсула со свежепроизведённым вице-адмиралом (Адмирал уже произвёл его в следующее звание, как и всех участников этого трагичного похода) пошла даже не на Фему, а сразу в Метрополию. Забегая вперёд, дед тогда выжил, медики вытянули, но строго-настрого запретили больше выходить в море иначе, чем в качестве почётного и строго охраняемого пассажира. Но советы и консультации по своей, навигаторской и судоводительской части, Пью получал от него всегда сразу, охотно и подробно. Второй помощник, как ни странно, становиться старшим не захотел: и инвалид, и примета плохая, и вообще «дорогу молодым». Да и вообще по команде и по берегу поползли слухи, мол, на «Косатке» слишком часто менялись старпомы, так что это должность проклятая.

В любом случае, «Морж» ушёл на очень серьёзный ремонт, а на море вовсю свирепствовали зимние шторма. И тут подошёл праздник, день упокоения Святого Макея, Макей Зимний. Причём трёхсотлетие. Макей — «новый» Святой, уже православных Поляриза, а не Предтеч или Первопредков. Он и Исследователь, и Открыватель, и Кормитель, и Проповедник, и Страстотерпец, а не только Флотоводец. Вообще личность незаурядная и сложная, как любой фанатично верующий. Больше трёхсот лет назад, как раз когда начинались Войны за Веру, а Сатанисты окончательно переселялись с Южного на Западный Материк, Макей, тогда ещё просто проповедник, собрал охочих людей, построил первый свой флот и ринулся исследовать и осваивать побережье Срединного Моря. Карты, конечно, были, ещё в информатории, сделанные Предтечами с орбиты, но тут правильные слова «Предтечами» и «с орбиты». С одной стороны, времени сколько прошло? С другой стороны, что там с орбиты рассмотришь? Паровые двигатели тех времён работали на дровах и древесном угле, потому основной движущей силой первого флота Макея были паруса да вёсла, и уйти далеко в море было смертельно опасно. Но Макей рискнул, и, воспользовавшись утихающим штормом, под парусами на взятых с собой запасах еды и воды достиг Майорских скал. Он и дал им название Майорских, в честь большой и малоподвижной разновидности целаканта, названного им майор.

До сих пор там часто ловят майоров, редкую вкуснятину, а в особенности собирают изысканный деликатес, икру майора. Каждая икринка — как голова ребёнка, если аккуратно прорезать толстую и твёрдую шкуру икринки да посолить — вкуснота необычайная. В принципе, Макею приписывают и следующие два рецепта: если икринку полить уксусом и высушить на солнце, она сжимается и становится размером с яблоко, и этим майорским яблоком можно питаться целый день. И третий рецепт: если икринку проколоть, полить мёдом или посыпать сахаром и оставить на ярком солнце на сутки, получится очень пряное, очень вкусное, сытное и быстро пьянящее вино, Макеев Кагор. А если икринку с вином полить уксусом, а потом высушить на солнце, получится майорат, слабый курительный наркотик, очень популярный у Заморийцев.

Но на Майорских Скалах нет пресной воды, и первая флотилия, пользуясь утихающим штормом, двинулась вдоль гряды, к Артемиде. Этот остров был назван ещё Предтечами, возможно, из-за обширного животного мира и буйной растительности, как заповедник для охоты (хотя как рассмотреть и оценить обширность животного мира с орбиты?), возможно, по имени одной из женщин экипажей Предтеч, никто толком не знает. По ходу похода начался полный штиль, и Макей рискнул второй раз: они сожгли вёсла в топках паровиков, но до Артемиды дошли. И нашли и горы, и животный, и растительный мир, и рыб, и моллюсков, и жемчуг. И воду. А еду, опять же с подачи Святого Макея, использовали местную.

Поход первого флота Макея практически открыл только ещё создающейся Империи Угольные Острова, то есть ископаемое топливо для развивающейся промышленности и судоходства. При переходе от острова к острову корабли тонули и ломались, люди гибли, первый поход занял по времени около года, потому для возвращения назад Макей был вынужден строить новый корабль. Один, но большой, на всех выживших моряков первого флота. Частично из остатков кораблей первого флота, частично из прямо здесь, на островах добытого леса. И, естественно, в качестве топлива ориентировался уже на каменный уголь, а не на дрова.

Корабль вернулся, и привёз диковинную еду: диковинную рыбу, диковинных животных, диковинные овощи и фрукты. А ещё привёз каменный уголь, четыре прогоревших насквозь от островного каменного угля старых паровика и один, полуживой, на котором, собственно, и дошли. И твёрдое убеждение, что уголь «очень ядрёный» и для парового двигателя непригодный.

Но вслед за Макеем двинулись колонисты, за ними коммерсанты и технари, именно потому буквально после самых первых паровиков появились паровые двигатели тройного расширения со смешанными контурами водяного охлаждения. И это дало толчок как всей экономике будущей Империи, так и развитию флота: уже второй флот Макея был оснащён технически на несколько порядков лучше, чем первый. Хотя, на сегодняшний взгляд, состоял всё так же из маломерных и тихоходных деревянных парусно-паровых лоханок, берущих не своими возможностями, а своим количеством.

В первом флоте Макея было двадцать пять судов (и вернулось одно), во втором полторы сотни. И тут Макей столкнулся с тем, за что его ценят и поныне во всём научном мире Поляриза: его суда начали бороться с течениями. Вот описаниями морских течений, зависимости их силы и направления от атмосферных условий и времени года, а так же от плотности и направления ветра Макей заслужил научную славу. «Чем выше плотность, тем выше волны» — это каждый ребёнок на Поляризе со школы знает, «правило Макея». Так что хоть и было трудно, но и второй флот Макея со своей задачей справился: достиг Феодорской Фемы, Острова и почти вплотную, глазами разборчиво видны, примыкающих к Острову ныне Макеевских остовов. Их четыре, и проливы между ними узкие и глубокие, если бы не морская вода в них, это был бы один остров, и размерами больше Острова. И на Восточном Макеевском, Феме и Мэриленде встретился с населением полузаброшенных поселений мусульман, и обратил их в Православие. Им, конечно, скорее всего просто хотелось выжить, а вдобавок, наладить хоть какую-нибудь торговлишку, но если «только для православных», то почему бы и нет? А Макей после этого стал Проповедником и Крестителем.

Третий флот Макея собирался уже сразу как военный: шла агрессия Южных на Северный Материк, и западные, католики, не справлялись. Именно Макею приписывается идея и первое воплощение не сухого, а жидкого взрывчатого вещества для огнестрела, именно при нём не нитратный порох в каждом патроне, а жидкость в баллоне, магазины пуль и самовзвод замыкающим камеру сгорания поршнем характеризует личное лёгкое стрелковое оружие, хотя, возможно, ему это только приписывают. И он же доказал научно, почему жидкое взрывчатое теряет эффективность и повышает опасность детонации с увеличением калибра пушки. В третьем флоте было больше двухсот пятидесяти кораблей, каждый был вооружён несколькими пушками, каждый моряк был вооружён огнестрелом, но битву третий флот Макея и соединённый флот католиков проиграл: мусульмане высадились на Северном Материке и постепенно отгрызли примерно четверть от западной части континента. В битве Макей был ранен, мусульманский дротик из метательной машины пронзил его насквозь, и ещё три недели с дротиком в теле Макей терпел, пока не достиг своей морской базы на Восточном Макеевском. Где и умер Страстотерпцем. На месте захоронения Святого Макея сейчас находится монастырь, а Макеевские острова — очень богатое соединение залежей руд редкоземельных и цветных металлов, а ещё богатая железная руда и уголь. Настоящая производственная кладовая, которая сейчас полностью в руках монахов. Но монахи патриоты Республики Остров и противники безбожного нацизма уводяных. Здесь «Морж» и ремонтировался.

И вот в день трёхсотлетия упокоения Святого, во время Крестного хода и поклонения нетленным мощам Святого в его раке, прямо в забитой разной посудой богомольцев бухте монастыря всплыл лидер-линкор заморийцев «Низамие». Первым же залпом накрыл монастырь и крестный ход, вторым поджёг судёнышки в бухте и порт, а третий дать не успел, заработала прибрежная артиллерия. «Низамие» нырнул и был таков, а второй помощник в инвалидном кресле был в числе молящихся в крестном ходе.

Награждённый контр-адмиралом за сражение у Майорских Скал, второй помощник пострадал сильней других: шрапнель летела низко, но всё равно выше упавших на землю богомольцев, инвалиду-колясочнику падать было некуда. Да, в конце концов тоже спасли, но связист остался без глаза и кисти левой руки. И тоже уже просто физически не мог исполнять свои обязанности.

Пришлось пополнять команду. А на должности помощников капитана брать, используя карьерный рост. Старпомом стал бывший оружейник Джек Рэкхэм, вторым помощником бывший штурман Искандер Дампир, третьим помощником двигателист Эдик Учитель, упорно отказывающийся от позывного Эдвард Тич под предлогом, что Тич — Чёрная Борода, а у него волосы рыжие. Так на «Морже» появился Эдвард Барбаросса. Ремонт продолжался долго. Без «Моржа» отбили у Полуостровных Птичьи острова, две громадных длинных, узких и полностью плоских полоски суши, вытянувшихся южнее Острова в сторону Феодорской Фемы. покрытых буйным тропическим лесом, населённым реликтовыми то ли нелетающими птицами, то ли оперёнными динозаврами, прожорливыми и всеядными. Под их прикрытием собирались флотилии нацистов, угрожающих Феме и нападающих на Остров. И только к следующему военному кризису, к Де Бали, ремонт был закончен.

Слепому Пью ремонт не понравился. Да, выходившие все положенные регламентные сроки двигатели нужно было менять, но зачем ставить двигатели и хуже, и больше, чем те, что были? С секретными ёмкостями в аутригерах пришлось попрощаться. И броневые плиты взамен пробитых были того же класса противопульного бронирования, но тяжелее почти что вполовину, и мачты тяжелее, а паруса не только тяжелее, но ещё и хуже сделанными. И уж совсем никуда, по его мнению, оказались автоматы подачи выстрелов к безоткаткам: да, их раньше не было, да, раньше все выстрелы вручную вытаскивали и складировали на палубе центральной секции под сетями перед боем, да, это было опасно, но… Но забрать почти что четверть объёма десантного отделения под крюйт-камеры и автоматы? И, самое главное, их вес, совокупно с потяжелевшей бронёй, двигателями, мачтами и парусами грузоподъёмность «Моржа» уменьшилась почти на треть. А следовательно, должна была упасть и скорость, насколько — можно проверить только в боевых условиях. Стоил ли выигрыш в безопасности и скорострельности безоткаток таких затрат — это был для Зоркого Пью вопрос.

Тут начался февральский кризис. Христианский шах Замории, католик де Бали, решил вмешаться в дела необъявленной войны между Полуостровной Олигархией и Республикой Остров как в сугубо-внутреннее дело Олигархии, то есть помочь единоверцам подавить бунт, естественно, небесплатно. На оплату его услуг «скинулся» совет безопасности и обороны союза правоверных мусульман (есть в Замории такая общественная организация, в этот совет и Загория входит, и даже отдельные родо-племенные государства-кланы буддистов), и отправил в помощь Полуостовным своего монстра.

А монстр был знатным. Ну, для Заморийцев это традиционно: если нельзя решить вопрос качественно, технологически, они решают его количественно. Так и де Бали создал флото-корабль или корабль-монстр: это была почти сотня бортов, которые могли и действовать самостоятельно, но могли и сцепляться вместе воедино, образуя один громадный корабле-остров. Что было очень полезно в случае жёстких зимних штормов Срединного моря, в случае отражения атаки многочисленного противника и так далее. Естественно, за такую универсальность приходилось платить, то есть каждый отдельный корабль-модуль этого монстра отличался низкой мореходностью и слабостью бронирования, но вместе… И вот этот монстр под уникальнейшим, ни разу не догадаетесь, названием «Де Бали» выполз из штормящего Срединного в штормящее Меотидское море и медленно двигался в глубь Угольного Архипелага; уже находился чуть-чуть южнее Промбазы, в самом начале россыпи Майорских Скал.

И «Моржу» пришлось исполнять роль рейдера, то есть ту, к которой его готовили изначально. И в десант набирали всех, в том числе и экипажи судов, оказавшихся по тем или иным причинам без борта. Так и встретилась в ту бурную штормовую ночь на «Морже» старая гвардия: Кровавая Мэри с Израэлем Хендсом, Бен Ганн с Джоном Сильвером, Конан-Варвар, Фёдор Кэвендиш, Жан Лафит и многие ещё из самой первой обоймы…

В Срединноморьи шторм начинал утихать, а в Меотидском море, наоборот, разрастался. И гнал «Де Бали» к Острову, да он и сам двигателями подрабатывал. Основные силы «Чёрного Флота» встречали наваливающегося монстра спереди, в лоб, а «Морж» вместе с ещё парой быстроходных рейдеров зашли со стороны Майорских Скал, сзади. Синхронизировались, дружным рывком достигли бортов сцепки, ошвартовались и единой лавой высадили десант. И заработали скорострелками и пулемётами, его поддерживая. А команда «Де Бали» в этот момент дружным артиллерийским огнём отражала нападение противника с другого борта. Перевес сил сразу и резко изменился, большая половина стволов северной стороны монстра в одночасье замолчала, и нападающие с юга обрадовались и рванулись вперёд; прямо под борта «Де Бали» выпрыгнули лидеры и выстрелили отсеки с абордажными командами, бой сразу пошёл на очень близкой дистанции. Казалось, ещё чуть-чуть, и победа будет за ополчением, ан нет: внутри «Де Бали» оказалось огромное количество десантной команды, причём и Заморийцы, и нацисты, и просто морская пехота Полуостровной Олигархии. И вначале забравшиеся достаточно далеко вглубь, но именно потому и рассредоточившиеся, абордажники и десантники ополчения стали гибнуть, отступать. И тогда кто-то по общему каналу ополчения заорал: «Топи их! Открывай кингстоны!» И для исполнения этой команды рассредоточенность и немногочисленность ополченцев на судах врага стала достоинством, а не недостатком.

Пока огромные толпы десантников врага, путаясь в незнакомых дебрях переходов, лестниц и коридоров нижних отсеков и трюмов, носилась за опытными в корабельном устройстве и шустрыми ополчами, обнаглевшие ополчи вовсю пускали в ход гранаты с гранатомётами, пластид, резаки и зачастую не прорывались, а прорезали себе проходы в соседние трюмы, прямо к кингстонам. Центральная часть «Де Бали», самые большие по тоннажу и водоизмещению суда, оставалась ещё в руках врага, зато пристёгнутая к бортам мелочь уже начинала набирать забортную воду. Вдобавок Олег Лужин, Оливье Левассёр на «Молнии» и Эдик Таганский, Эдвард Лоу на «Колоколе», зашли своими лидер-корветами с борта и вовсю расстреливали торпедами и «попрыгуньями» те лоханки, до которых ополчи добраться ещё не успевали. А ответить им, отогнать нахалов возле палубной артиллерии «Де Бали» народу уже не хватало.

Слепой Пью не мог позволить, чтобы такое веселье прошло мимо него, потому оставил за себя старпома, собрал с собой десяток добровольцев и присоединился к десантникам. Джек Рэкхэм тоже на месте не усидел, собрал два десятка добровольцев и рванул вдогонку, типа, «подстраховать старика, чтоб никуда не встрял». Второй помощник, Искандер Дампир, узнав, что он старший офицер на судне, возмутился «я что, рыжий?» и со всей штурманской, мотористской и рулевой командой рванул уже целенаправленно «топить гадов». Эдвард Барбаросса, услышав про «рыжих», разошёлся такой яростной и неприличной речью, что заразил азартом почти что всю оставшуюся команду. В результате на борту «Моржа» остались кок, юнга, вахтенный рулевой, вахтенный вперёдсмотрящий, и старшим над ними недолеченный раненый Бен Ганн. А впятером спасти намертво занайтовленный к «Де Бали» тримаран они не смогли бы в любом случае.

«Де Бали» тонул медленно, и шторм из Меотиды только усугублял дело. Не успели отойти от умирающего монстра семь судов, «Морж» был одним из них. Под конец боя вокруг мачт и надстроек сцепленных лоханок «Де Бали» собралось такое количество людей, что каждая волна смывала и сбрасывала их уже десятками, невзирая на политические взгляды, национальность, веру и предпочтения. Как всегда, природа всех победила, только вдруг оказалось, что ополчи все как один умеют плавать и, смытые, почти всегда доплывают до окруживших место трагедии судов островитян, а вот десантники Замории, Полуостровных и нацики…

Потери были страшными. Республика Остров выдала для поминания и отпевания список из шести тысяч имён и позывных, из самых первых капитанов «злой февраль» забрал Джека Спэрроу, Эдварда Лоу и Фёдора Кэвендиша. Полуостровная Олигархия только официально признала гибель ста тысяч человек, всей флотилии, десанта де Бали и всего корпуса морской пехоты. А ведь были ещё и нацики, и наёмники, и даже, говорят, тероборона…

Иван:

Павло Дальнозорченко то ли отвлёкся от своих воспоминаний, то ли вынырнул из старческой дремоты. Обвёл взглядом высокий скалистый берег, шумящий в крупной гальке какой-то гуашной синевы прибой, пяток наглых розовых белоклювых и оранжеволапых чаек — или как их, реликтовых местных зубастых нелетающих, правильно называть — нарезающих круги вокруг полубака «Косатки» и громко требующих у кока, Лиды Пенкиной, Линды Фоум, как раз в нарушение экологических норм марины вывалившей за борт лохань с отходами, ещё подачки, и медовой густоты жаркое солнце, заливающее всё вокруг безветрием и жарой.

Полубака «Косатки»! Он таки поднял её! Он её восстановил! При затоплении «Де Бали» на любимую девочку-красотку навалились, как насильники, эти ржавые Заморийские лоханки, и пять лет под водой на пользу любимой лодочке Слепого Пью не пошли, но он это сделал! Аутригеры почти не пострадали, но центральный корпус переломился пополам, пришлось заказывать и изготавливать новый. Да, никакого бронирования и вооружения, да, полностью гражданская пластиковая модель, многослойные мономолекулярные плёнки и застывающий кевларогранит между ними, причём и бимсы, и внутренние переборки все такие же пластиковые, и весь пятидесятиметровый центральный корпус весит меньше, чем малый погранкатер на трёх бойцов с пулемётом. Но зато мосты поперечных балок с тяговыми экранопланными двигателями и аутригеры сохранились полностью целыми, старыми. И это теперь не корабль Флота, не государственный рейдер, а целиком и полностью его собственность, только его лодка.

Хотя бы по документам: в действительности без Управления Народного Флота Республики и кума Гены, без отставных вице-адмирала и контр-адмирала на Феодорской Феме хрен бы он допуск и к подъёмно-спасательным, и кредит на производство корпуса получил. Ведь даже тело и проценты по кредиту платит не он. Но всё равно, пусть и фиктивно, но «моё — душу греет». Слепой Пью радостно улыбнулся.

Да, вояджер. Богатых бездельников и пижонов катает. Да, никакого бронирования и вооружения, ни скорострелок, ни пулемётов, даже личное стрелковое только у старших офицеров, и то в сейфах в каютах. Но зато новый профиль подводного антикрыла! Но зато монокевларовые мачты и плёночные паруса! Но зато в каждой каюте душ и сортир, и кондиционер, а не один на коридор, как прежде! И инфосеть, и связь из каждой каюты с диспетчерским центром, и коммутатор в кабины экипажа и на мостик, и даже у каждого боцмана мачты своя каюта! И, самое главное и секретное, сколько микрофонов и камер в каждой каюте, и всё это автоматически пишется, распознаётся и в файлы сохраняется, в том же диспетчерском центре. Сколько важных новостей каждый день Слепой Пью узнаёт! Ведь кто заподозрит в этом брюзжащем, вечно подпитом и недовольном старом кашляющем обрубке (да, две пули в лёгкие и минус ступня) не просто вышедшего в тираж морского волка, не одинокого пьющего контр-адмирала Военного Флота Республики в отставке, но и действующего кавторанга разведки флота Метрополии, да к тому же с экономическим образованием и серьёзным опытом явных и тайных операций и махинаций как зампотыла «Косатки», так и снабжения всего Флота в самые крутые и стрёмные времена!?

Как всегда, лишь только задумался он о своей важности и нужности, тут же зачесались и отсутствующая ступня, и сгоревшие корни волос на гладкой, как бильярдный шар, черепушке. И Слепой Пью себя одёрнул, и поправил круглые солнцезащитные очки на теперь уже подслеповатых глазах. Седьмой десяток разменян, пора понять, что важность — ни о чём без нужности, а нужность только до тех пор, пока от него есть польза, пока он выполняет явно и неявно поставленные задачи.

Ведь и дыра в безопасности для супербогатых лохов оставлена не зря: пусть они и почти без контроля, но за день выкладывают денег столько, сколько бригада высококлассных инженерных кадров заработает за месяц. Да и немного их, почти на каждого есть досье, и каждый-любой новенький в этой «спитой обойме» вызовет непривычную, неоднозначную реакцию давно друг другу обрыдших окружающих богатых бездельников. Тут-то и спецура возьмёт «кадра» на карандашик.

А сколько интересного, нужного и нового появляется, если прослушку по фигурантам сравнивать между собой! Вот и сейчас у Павла «на контроле» целых пять дел, и одно — самое потенциально доходное! — уже подходит к своему финалу. Уже три дня на международной фондовой Поляриза усиленно продают все акции алмазопроизводящих, то есть сырья для производства процессоров оптокомпьютеров. Рынок бурлит и падает, государства задействовали все свои стабилизационные фонды, но только зачинатель всего этого бурления, престарелый Юсуф Гримспен-хан, сейчас числится его пассажиром. И каждый день общается со своими подчинёнными. И даже контрольные слова уже знаем: «хочется» — продолжаем продавать, «неможется» — скупаем самые жирные куски по списку. И вот список-то этот сегодня Слепому Пью в руки и достался, просматривал Юсуф список на закрытом хранилище, корректировал его. А кэш программы-редактора Юсуфа копировался уже «Косаткой».

Ну и помимо: два шпиона, Загорийский и Чжоусских деспотий с Восточного, ведь неслучайно заинтересовались ловлей съедобных медуз, кормлением адаптировавшихся земных дельфинов и посещением исторических памятников и достопримечательностей Суверенной Республики Остров, явно им о чём-то важном перетереть надо. А вот о чём — будет ясно из их поведения и сигналов после. Плюс явная шпионка с Западного, от Сатанистов, хотя усиленно пытается казаться Заморийкой, что-то вынюхивает, но у этой интерес, судя по всему, именно к Острову. Плюс похоронно-мрачный дедуля, по документам Джек Смит-ага из Замории, но по всем замашкам скорее Яматори с Восточного континента, с него прямо портрет предтеченского якудзы рисовать. И всюду с макетом ритуального ножика ходит, да, по всем правилам для иностранцев, не признавших суверенитет Острова, никаких гражданских прав, и лезвие — пластик, но всё же…

И тут вызов от тургруппы. Они сегодня поднимались на вершину Северного Горнила, это группа из двух гористых островов с очень узким и бурным проливом между ними, а вершины изрезаны такими причудливыми высокими скалами, что Светило всегда как будто просвечивается между обломками, как огонь в горниле кузнеца. Не откажешь Святому Макею в фантазии так остров назвать…

Там — интерактивный музей, который скоро может стать поминальным храмом. Музей детей, павших от агрессии Полуостровных. С фотографиями, голосами, записями, видео. До и после. И списки повинных в гибели. Очень очищающее душу зрелище, особенно если долго подниматься вверх, к Светилу, а потом вдруг нырнуть в пещеру, в которой воссоздано всё то, что творилось, чувствовалось и переживалось восемь лет назад. У Предтеч было даже какое-то словцо, которое характеризует происходящее со зрителями там… Ах, да, катарсис.

Именно, катарсис, очищающее страдание…

Петрович:

Неспешно достал коммуникатор, глянул на индикатор вызова, как будто хотел увидеть что-то другое, встал и прошёл на балкон верхней палубы, прямо над мостами поперечных балок, как раз туда, куда планировал, если будет нужно, поставить скорострелки и безоткатки — ведь не только разрешённое он тогда со дна поднимал. Связь тут очень не очень, да и сама «Косатка» теперь тоже стала подслеповата, без той самой славной радиомачты. Ответил, принял видеовызов — и задохнулся от ужаса. Дед, конечно, оказался совсем не Джек Смит, а именно Яматори: царского рода из многочисленных и хорошо сбитых джапов. Сын его, наёмник у Заморийцев и военный советник Полуостровных, оказывается, тут погиб. Именно тут, на Горниле. В том самом десанте, который, укрываясь от огня ополченцев, сумел через пролом ворваться в пещерный городок, в убежище сирот-инвалидов. И исполнил приказ «выжечь всех».

Дед нашёл псевдоним сына как виновника смерти у семидесяти детей. И прямо из музея отказал жене и потомству сына в наследстве. И себя зарезал. Тем самым ритуальным тупым ножиком — это ж какая должна быть силища, чтобы тупой пластмасской самому себе живот крест-накрест разрезать? И крови… И блюющие экскурсанты… И потерявший сознание Юсуф на носилках. И вдруг волками друг на друга глядящие Загориец и Буддист.

И всё это абсолютно авральным порядком катится вниз: в полицейский автомобиль с трупом самоубийцы набилось ещё трое, в скорую помощь с Юсуфом — семеро, остальные ломятся вниз по тропам и ступеням, теряя шляпы, обувь, сумки, килограммы и чувство собственного достоинства. Срочно готовиться принимать клиентов!

Десяток команд по внутреннему коммутатору: побольше спиртного и совсем небольшие порции на ужин, музыку по всем каналам томную, мягкую, обволакивающую, и в контраст к ней трагичную, героическую, пафосную — подготовим психологическую почву к завтрашней охоте на мегалодонов: и мегалодонов сохранить удастся, и от страсти к убийствам отучим. И — детские фотографии из музея в галопроекторы, пусть «подложкой» под любое видео выплывают и пропадают полупрозрачные детские лица: пусть никаких развлечений, только укоры совести, вдруг ещё какого заказчика бойни выловим.

И врача быстро к трапу, скорая помощь в любом случае неотложно поможет, а вот в остальном — граждане другой страны, в медстраховке указан самый недешёвый медцентр неслучайно: срочно стартовать и на Остров, даже под двигателями за час должны успеть. В машинное отделение, пнуть, чтоб не зевали, что выход в море скоро.

Так и есть, едут. И следом бегут. Первыми успели полицейские, коронёры освидетельствовали, в чёрный герметичный мешок упаковали, антибактерицидным гелем залили, и даже таможенные пломбы наложили, можно в холодильник (холодильник! На «Косатке» теперь есть холодильник! Даже не один, целых три: для продуктов питания, для улова клиентов и для чрезвычайных обстоятельств), вот доктор Ливси (Генка Левашов, хороший парень, на фронте спину повредил, долго стоя не может, но медик из редких!) документы по всей форме примет, подпишет, даст на подпись мне, и можно грузить.

Подписал. Следом прилетела скорая с Юсуфом, но болезного из машины не на носилках, он своим ходом, только шатается. А-а-а, плачет! А его клевреты под руки поддерживают. Доктор к ним на полусогнутых, и вдруг как-то успокоился, рукой мне облегчающе машет, мол, отбой воздушной тревоги. Вздыхаю с облегчением и чуть-чуть презрением: финансовая акула и гроза всех рынков на поверку оказался слабаком, сознание теряет от вида чужой крови! Добро бы своей, так бывает, а чужой… Нет, не боец! И радостно улыбаюсь клиенту:

— Как Вы себя чувствуете, уважаемый Юсуф-эфенди? Поплохело? Ай-яй-яй, как я Вас понимаю, и подниматься высоко, и жара, и зрелище душещипательное, ещё и вот это вот… — и замолкаю, потому что первые беглецы уже рядом, вдруг что-то услышат. И руку подаю хватающемуся за леера трапа воротиле. А на том лица нет:

— Ох, почтенный Пауль-бей, сначала было так интересно, потом так страшно, а потом я уже и не помню… Ох, как же мне теперь неможется… — и за спиной Юсуфа напряглись четверо из шести клевретов.

— Неможется? Решительно и бесповоротно? — и взял его двумя руками за руки, и потянул к себе. И взъерошенная рыдающая туша прислонилась к моей капитанской груди, как к материнской титьке, и, уже засыпая от успокаивающего, которым его в скорой накачали, забормотала:

— Нет, ещё не так решительно, как завтра на бирже, просто неможется, как будто жить не хочется… — и подслушивающие клевреты отпрянули назад с облегчением.

— Пауль-бей, у Вас на корабле так хорошо, так светло, так мирно и уютно… Дайте приказ отнести меня в каюту, я, наверное, посплю… До завтра…

Я успокаивающе гладил неприятную мне финансовую свинью по голове и одними взглядами раздавал приказы: палубные матросы сняли из креплений рубки носилки, разложили, приподняли на самые высокие ножки, клевреты подхватили уже чуть-чуть похрапывающую тушу на руки, я держал своими руками его руки и пять шагов сопроводил шествие до ближайшего трапа на пассажирскую палубу: у усыпающего клиента осталось впечатление, что это я, лично я относил его в каюту.

Иван:

Завтра он, совершенно неожиданно, подарит мне платиновый перстень с огромным алмазом, акции завода мономолекулярно-плёночных парусов в Загорийском Олбанистане (там горы, там экологию гробят безнадзорно) и кредитку вип-клиента с бюджетом в пятьсот тысяч Загорийских кредов. Общая стоимость больше миллиона, да и доходность одних акций не меньше пяти-десяти тысяч в год. И мне станет немножко стыдно за то, что я таки успел. Что этой ночью одна подставная Полуостровная фирмочка выкусила-таки акции пяти предприятий из его списка, и тут же перепродала с минимальной наценкой через цепь посредников куда-то в Метрополию: а что, нам одним с Полуостровной Олигархией сраться, а все Заморийцы с ней должны быть вась-вась? Но только немножко, потому что о другом голова болит. Не уследил, не разобрался, поспешил, виноват: ждал, судя по шифровкам Загорийца и Буддиста, обострения международного на восточной границе Загории, но началась межклановая война на Восточном, между Чжоусским и Ханъанским союзами деспотий. А Ханъанцев мы могли и не успеть поддержать…

XIV. Продолжение

От пяти недель после удачного улова кефали до середины декабря.

Петрович:

— Ну конечно бывает настоящая любовь, причём даже с первого взгляда, но очень редко. Нашему Морису с первым взглядом не повезло, но свою любовь он встретил. Как? А правильно, то есть через службу! Службу и дружбу!

А потом закрутились дела, и некогда стало Морису Евгеньевичу ни вспоминать, ни следить, ни рефлексировать произошедшее с Машей Войчик. Прав был Бен Ганн, когда говорил, что «выход только на самом верху или не раньше Победы» и «спешите помогать». Вот когда понял это, прочувствовал всем своим нутром, влез в самую круговерть, стремясь забыть любовную историю, вот только тогда он начал жить по-настоящему. И Бен Ганн помог, недели через две после ухода «Косатки» Комендант встречал первого, инвалида, с запиской от Валерия Венедиктовича. И помог, и трудоустроил, и поселил, и пользу свою ощутил, и учиться начал всему, чему только мог, и вдруг осознал, что значит самоуважение.

И в дальнейшем этих, прежде не признаваемых Островитян с записками от Бена Ганна, встречал и привечал с удовольствием. Жизнь научила, что эти опалённые войной обрубки людей действуют на общество как кристаллизатор: если найти каждому конкретному подходящее ему место, то вокруг него, как вокруг кристалла в перенасыщенном растворе тут же выстраиваются твёрдые кристаллические решётки людей настоящих. Из местных, но не хуже, чем Островитяне и Метропольцы. Найти им место в комендатуре, как правило, было нельзя, всё же здоровье. Но в центре поддержки беженцев, но в военно-гражданской администрации, по его протекции, но в управляющих и исполняющих органах — часто, густо и с удовольствием. Ещё тогда Морис приметил и применил то, что позже описал в своём труде «О саморазвитии трудовых коллективов»: такими безусловно опалёнными войной психами нужно не командовать, а направлять; не управлять, а помогать. Они сами сделают всё в лучшем виде. Неслучайно сейчас его ещё до-катастрофный труд входит во все учебники школ и академий управления и сухопутников, и ихтиандров. Впрочем, одну максиму из этого учебника повторяли ещё тогда, то есть до издания книги. Вы её знаете: «Окончательным признаком деградации руководства является такое понимание командной работы, когда командует только один, а остальная команда работает за него, на него и вместо него».

Делая хорошо другим людям, Морис сам не делал практически ничего, только находил место человеку по его возможностям и просил. Зато если получалось, то хорошо становилось уже ему: его просьбы не забывали и благодарили, благодарили и те, за кого просил, и те, кого просил. Так понемногу Морис Евгеньевич Филиппов стал признанным экспертом всего кантона по кадрам.

И когда штат его комендатуры превысил четыреста человек при штатке в восемьсот, а штат центра поддержки беженцев достиг двух сотен при штатке в пятьсот, и из двухсот в центре чуть меньше сотни были протеже Бена Ганна… Да-да, месяца через три-четыре всех свидетелей своего любовного позора — а прежде всего Изю Рукастого — Филипп Морис постарался из Церхазы убрать. Он просто не мог работать с полной самоотдачей, понимая, что рядом те, кто видел, как враг его «сделал». А Изя ещё и понимал, как, и был свидетелем глубины любовного позора. Ну не получалось у Филиппа Мориса что-то делать без оглядки, ощущая, что где-то за спиной смотрят на него прощающим, извиняющим и поддерживающим синемордым взглядом сверху вниз. А тем более, если он и сам понимал, что его личных способностей и умений для нового дела просто не хватает. Вот и бросался помогать всем, чем только мог. И каждому.

Да и сам Геверман как-то вдруг очень радостно ушёл из кантона, как будто с облегчением. А Морис Евгеньевич продолжал себя изводить, стараясь всем помочь, стремясь каждому быть полезным. И незаметно к нему пришёл авторитет.

Понемногу за ним утвердилось прозвище, которое позже стало позывным «Колдун». Он действительно умудрялся найти выход из самых безвыходных положений, прежде всего в части кадров, материально-технического обеспечения и бюрократии. А потом, перечитывая задания и решения, предложенные старичьём, беженцами от Спартаковича, пытаясь воспроизвести ход их мысли, понемногу привык думать категориями пространства, времени, местности, ресурсов, возможностей. Ну и применять эти подходы к тут и там возникающим задачам. То есть становился необходимым звеном любого стратегического и тактического планирования.

За оставленным в Церхазах бусиком приехала одна Ксюша Собачик. Приехала, пришла в полный восторг от качества и хитростей ремонта, две недели ходила хвостиком за уже убывающим на Остров Геверманом, а потом осталась. Осталась именно как автомеханик и ремонтник мобильного центра поддержки волонтёров и беженцев. И достаточно быстро вошла в новой структуре в авторитет. И если поначалу Филипп Морис использовал её прежде всего как водителя экстра-класса, то в конце концов она стала его доверенным лицом и заместителем. И практически единоличным руководителем центра. Официально руководство центром с Мориса Евгеньевича так никто и не снимал.

Зато какая получилась показуха, мол, в центре поддержки самая-самая лучшая автотехника, лучше, чем в войсках, в военно-гражданской администрации или в комендатуре! Зато какая получилась крыша у всей местной разведки с контрразведкой, мол, это же просто волонтёры с беженцами, а вовсе не асы с волками сил специального назначения! Правда-правда, вот и начальница у них по фамилии Собачик! Ну, не просто баба, но автомеханик божьей милостью, умница, красавица, когда-то где-то спортсменка, да ещё и внучка оппозиционера, то есть совсем-совсем не военный, а гражданский человек!

А потом была поездка на север, на линию фронта, в район городка Гетглори. Когда-то здесь была дельта великой западной реки Виль, и всё, что южней, юго-западней и юго-восточней было болотами. Но потом Империя создала запруду с плотиной от Любимовки до Гетглори, и дальше нарыла каналов. И осушила местность. А потом уводяные плотину взорвали, и в конце концов остался один громадный каньон, по дну которого текло то, что осталось от Виля. И здесь нужно было ставить лагерь первичной фильтрации и санобработки. И здесь Собачик с Филипповым попали в жуткий переплёт под непрекращающимся ливнем. Не помогли и документы, потому что на линии фронта на документы смотрят в последнюю очередь.

Хорошо, что хорошо заканчивается: сделали всё, и место лагеря, и персонал, и штат, и обязанности с правами согласовали, но после трёх ночёвок под открытым небом разболелись оба. Потому домой, в комендатуру, не доехали. Остались в старом дряхлом деревенском домике Ксюши, всего в двадцати километрах от линии фронта, потому что совсем никуда. И здесь, заботясь друг о друге, помогая, отпаиваясь лекарствами от температуры и кашля с насморком, всё у них и случилось.

Обратно возвращались через неделю не столько начальник с заместителем, а уже опытные любовники и почти супруги. И счастливы были общей заботой друг о друге безмерно. Но Гетглори ещё дал о себе знать.

Дело было уже за несколько недель до Нового Года. На фронте кантона шли встречные бои, в результате которых линия фронта понемногу сдвигалась на север. И в результате получилось так, что громадный каньон старого русла Виля от Любимовки и до Гетглори оказался ничейным. И пока освободившийся проход не заняли ни наши, ни уводяные с той стороны, по каньону, под холодным декабрьким дождём со снегом, утопая по колено в воде Виля, в нашу сторону ломанули беженцы.

Ксюша как раз приболела, потом оказалось, что так у неё начиналась беременность. Из-за этого в фильтрационно-эвакуационный лагерь Морис Эженович рванул сам. Убегающих с той стороны нацисты расстреливали через скалистые гребни берегов каньона баллистическими ракетами. Потому нашим войскам, стоящим наготове двинуть вперёд, как только закончится поток беженцев, приходилось прорываться через толпы и выносить раненых. Лагерь был переполнен ранеными, умирающими, больными, беженцами и агентами врага, рядящимися под беженцев.

На третий день сплошного изматывающего дурдома, уже дождавшись подмоги и пополнения кадров, Филипп Морис вёл группу новых дознавателей мимо госпитального палаточного городка к пунктам фильтрации. И вдруг как будто ударило в спину:

— Морис! Морис Эженович, милый! — и комендант, как будто наткнувшись на стенку, застыл. А потом не смог не оглянуться. И встретился взглядом с Марией.

Мария Войчик лежала на санитарных волокушах. На волокушах санитары оставляли тех, кто или вот-вот умрёт, или уже точно не выживет. Её глаза, он точно не смог бы спутать их ни с чьими, может, кроме, Марины. И соломенно-светлые, густые и твёрдые, как проволока волосы. И голос, тот самый хриплый умирающий голос, который он сперва принял за голос Марины.

— Мария?

— Вот! Возьми! Её зовут Анна-Лена Бойко! Она моя дочь!

Ног у Марии не было. Точнее, всё, что ниже пояса было сплошным кровавым месивом, залитым кровоостанавливающим пенным гелем. А к груди Мария прижимала девочку, уже не ребёнка, а почти девушку, лет тринадцати. Мария отпустила руки и тело откинулось, открыв страшную рану от осколков на месте лица ребёнка. В руках Мария держала труп.

— Помоги ей, у неё теперь, кроме тебя, никого нет! Она будет тебе верна, поверь! Больше меня верна…

И умерла. А Морис Евгеньевич, комендант с позывным «Колдун» к покойницам так и не прикоснулся.

XV. Окончание

От легендарного улова кефали до трёх недель до Нового Года.

Иван:

— Ещё про войну и врагов? А, про Изю или «Псов»… Ну, если просите…

Зря думали Первый, Пятый и Шестой, что Второй и Четвёртый казнены на электрическом стуле. Нет, Второй погиб в бою, а Четвёртый оказался везучим: если Второй умудрился нарваться на пулю ещё на земле Метрополии, то Четвёртый, хоть и раненый, но перешёл-таки границу. Где его и взяли Загорийцы. И тут же, по горячим следам, но под протокол, вернули Метропольцам. Начальник погранзаставы, подписывая протокол передачи-получения, так и сказал ему, зажимающему ладонью кровоточащую дыру в боку:

— Везучий ты, падла! Так бы я бы тебя просто добил, чтоб не мучился. А теперь что остаётся? Ну, будешь мучиться и нас всех собой мучить! — и вызвал к нему медиков.

Медики были вовсе не коновалами и дело своё хорошо знали. Но так же хорошо знали, с кем имеют дело, потому на лишние сантименты, обезболивающие и укрепляющие вообще не тратили времени.

И если Четвёртый сначала боялся, что среди медиков будет Метропольская спецура, то в конце лечения он уже сам попросился к спецуре, сам захотел давать показания. И рассказал, всё рассказал: и про свои бандитские похождения, и про то, что и как они творили, выходя из Полуостровной Олигархии, и в сопредельных странах, и всех своих подельников сдал, и бандитских, и выживших «Чёрных Псов». И как будто испытал облегчение. А потом уже спецура Метрополии ломала голову, в какую же из сопредельных стран его экстрадировать: по совокупности состава преступлений ему в Метрополии явный кирдык, высшая мера без права смягчения, но ведь такое редкое ныне полное и чистосердечное сотрудничество со следствием! И оказалось, что меньше всего за ним числится именно в Острове, всего-навсего измена Родине, но и при смягчающих. Тут и признание Суверенитета подоспело, и Четвёртый был успешно экстрадирован в Суверенную Республику Остров.

Здесь ему тут же приговорили четвертак, но учитывая полное и чистосердечное раскаяние и глубину сотрудничества со следствием, скостили срок до пятналика плюс десятка условно. Червонец строгача плюс пять на поселении, плюс червонец условно. И отправили на Мэриленд. Поближе к тем, кому лично он насолил больше всех — к Полуостровным нацистам.

Мэриленд ещё только освобождался. В Мариполисе ещё кипели бои, ещё гибли ополченцы и окопавшиеся на Литейном нацисты, по заминированным подвалам ещё сидели и умирали от голода и жажды местные жители. По ночам снайперы и пулемётчики просачивались через подземелья и шахтные штреки в город, вили себе гнёзда на верхних этажах зданий, но обогатительные комбинаты и порт были уже наши — и прекратилось восьмилетнее разграбление природных недр Острова Олигархией. Уже никто не мог вывезти богатые руды прямо к Уводяным, а средние и бедные переплавить тут же на месте.

И началось под непрекращающуся канонаду восстановление города и острова. А восстановление всегда начинается с разборки завалов. Тут-то Семён Белянин, Сэм Беллами, Четвёртый Чёрный Пёс, и начинал отбывать своё заключение. Дело было трудное и опасное: не всегда руины были полностью разминированы, очень часто в подвалах скрывались мирные жители, да и сами руины так и норовили опрокинуться на голову разбирающих их по кирпичику зека. Но учётчики строго следили за количеством и качеством извлечённого стройматериала. Для того, чтобы заработать на дневную усиленную пайку (чай! пюре! рыба! а если повезёт, то ещё и сахар, и масло, и варёное сало! а не только жидкий крупяной супчик, тарелку клейкой перловки и четвертушку хлеба), приходилось достаточно тщательно и бережно извлекать каждый кирпичик, каждый шлакоблок, каждую балку или — вот это уж точно считай повезло! — каждую целую плиту перекрытия.

Но такое нудное ковыряние было вовсе не по нраву абордажника в прошлом, и Семён решил это дело взять на абордаж. Долго думал, представлял, а если вот эту стену вот прямо сюда, да с размаху, да чем-нибудь тяжеленным, как кувалда или тяжелее, то что с ней будет? Долго подбирал материалы и инструменты, ещё дольше сговаривался с подельниками. И однажды решился.

Конвой, как всегда, огородил очередной разбираемый квартал, по периметру подогнали грузовики учётчиков, и внутрь периметра выпустили зека. И часу не прошло, как в центре квартала, возле чудом стоявшей стены многоэтажки раздались непривычные вопли «Бо-о-ойся!», а потом эта стена рухнула, осыпаясь, вниз. И тут же, не успела пыль осесть, весело застучали маленькие молоточки, отбивающие с кирпичей остатки цемента и штукатурки.

Так уж случилось, что как раз в это время возле этого квартала находилась Мэри Ред, Кровавая Мэри, начальница колонии и организатор первоначального этапа восстановительных работ. Немедленно был сформирован конвой, и лагерное начальство выдвинулось в глубь квартала, к обрушившейся стене. Лицо Кровавой Мэри, и так исковерканное шрамом режущего удара тесака поперёк носа, плюс шрамом от пули, скользнувшей от глазницы поперёк лба, тут покрылось красно-белыми пятнами, что всем, хоть чуть-чуть знающим эту полковницу, не предвещало ничего хорошего. А из кучи оседающей пыли навстречу разрывающемуся звуками сирен конвою выскочили пятеро зека в серых от пыли, а не как положено, полосатых коричнево-оранжевых, робах. Выскочили и построились, и правофланговый, сделав два уставных шага вперёд, поднёс руку в отдании чести к шапке-бескозырке, а потом опомнился, сорвал шапку и застыл по команде «смирно».

— Какая .лядь тут такую муйню творит? — выпрыгнувшая из не успевшего остановиться автомобиля разъярённая полковница в громкости и выражениях не стеснялась.

— Разрешите доложить, мы! — стоявший без головного убора спереди строя воспользовался тем, что Кровавой Мэри просто не хватило дыхания на ор. — Обрушена стена по предварительным расчётам тысяч на сто пятьдесят кирпичей. Впятером отбивать от раствора и штукатурки будем очень долго. Требуется помощь!

— Ты, .лядь, кто такой? Кто такой, я тебя спрашиваю? — полковница уже даже не краснела, а малиновела всем лицом, без пятен.

— Разрешите доложить, зека Ща восемь, пять, четыре! В прошлом Сэм Беллами, абордажная команда «Чёрного Пса»!

— У-у-у-хххх… — Мэри Ред вдруг как будто вся сдулась, и лицо её начало как-то очень быстро бледнеть. — «Чёрный Пёс»? Абордажник? А-а-а… Впрочем, не важно! — и тут же, требовательно руку за спину, в сторону выскочившей охраны и свиты: — Дело зека Щ-854 сюда, немедленно!

Ну и пока там за спиной быстро шуршали, чего-то где-то запрашивали, выводили на экран планшета, уже более спокойным голосом, но ещё со скандальным надрывом:

— Докладывайте подробно!

— Докладываю. Неустойчивое состояние стены, простите за тавтологию, просто просило её обрушить. Был сооружён журавль — кивок головой на неуклюжую конструкцию из трёх ног, перекладины, с одной стороны на длинной верёвке привязанной железке перекрученного тяжеленного швеллера, с другой стороны ящики, полные камней. — Место удара рассчитано исходя из размеров стены и факторов неустойчивого состояния, на глазок. Общее время подготовительных работ назвать трудно, собрали сегодня эту конструкцию минут за пятнадцать.

— Значит, просто раскачали и ударили, и оно всё бум, и осыпалось, да? — сарказм начальницы возрастал по мере того, как она углублялась в чтение дела заключённого. — А если бы там, в подвале, были мирные жители?

— Докладываю. Извлечены, вынесены все, в том числе и мёртвые. Сложены вон там, под стеночкой второго дома справа. Выносили все. Путь в подвал разведан заключённым Ка три один пять, Ваня у нас в прошлом форточник, куда угодно пролезет.

Быстрый взгляд на сложенные в ряд тела в явно цивильной одежде, кивок назад — двое медиков сорвались и побежали к лежащим.

— А если бы вход в подвал заминировали?

— Докладываю. Минирование в виде растяжек гранат и страхующих противопехотных мин присутствовало, проходы разминированы заключённым Эф четыре семь девять, Гера в прошлом медвежатник-домушник, ему и сейфы, и мины, всё знакомо. Мины и гранаты извлечены, сложены в канализационном колодце у следующего дома слева.

Тут уж без кивка начальницы сразу семеро с оружием наперевес сорвались и побежали в указанном направлении.

— И кто это всё придумал?

— Докладываю. Я. Заключённый Ща восемь пять четыре, Сэм Беллами.

Повисла пауза. Мэри Ред читала дело зека.

— Разрешите обратиться!

— Мнн-да? — задумчивая Мэри Ред опять чесала рассекающий нос шрам.

— Вы бы придержали этих орлов, там ещё в стене схроны найдены.

— Схроны?

— Ну или закладухи, не знаю, как правильно назвать. Со стрелковым оружием и боеприпасами. На батальон не знаю, но на роту точно хватит.

— … Где?!

— Да вон там, как раз на стыке обрушившейся стенки и той, что стоит!

Тут уж началось вовсе странное и для обычных заключённых непривычное. Их заштатный и ничем не примечательный седьмой отряд тут же вывели из квартала и расположили — прямо в начале рабочего дня! — на отдых, на соседнем, не так давно очищенном участке. А мимо отдыхающего отряда внутрь нового квартала так и полетели автомобили с начальством: и своим, лагерным, и армейским, и гражданским, и инженерным, и даже особисты с секретчиками. А потом — и часу не прошло! — вдруг пополз слух, что им всем — всем! — наряд «за сегодня» закрыли с полным выполнением плана, ну прямо так и сказал армейский «ну и нарисуйте всем в этом отряде сколько там по максимуму положено, восемь плюс пять!»

А Четвёртый и четверо его помощников всего этого не видели. Они сидели в тёплых кунгах, пили чай, много чаю, сколько хочешь, столько и пей, да ещё с сахаром, и писали. Писали подробно и тщательно то, что делали, как делали, что при этом думали, и что говорили в это время другие, почему делали так, а не иначе, и что в результате получилось.

А потом прямо на место отдыха седьмого отряда привезли обед, да ещё в армейском полевом кухонном модуле. И, вправду, каждый зека получил вместо супчика наваристый борщ, и «богатую» рисовую кашу, да не просто так, а с сосисками, и даже салат из квашеных водорослей, и хлеба сразу по четвертушке, и чай, и к чаю — невиданная роскошь! — галеты. И сидели зеки, разомлевшие, осоловевшие от нежданной сытной еды, и тихо-тихо, с восхищением, думали, что же там такого сотворил этот шебутной и полубезумный Щ-854, что на весь их отряд свалилось такое счастье, и как и чем теперь весь отряд перед отсутствующими будет оправдываться.

А виновники этакой везухи в это время наворачивали по второй порции пюре с жареным мясом и прислушивались, как за стенкой кухонного кунга Кровавая Мэри собачилась с каким-то гражданским инженерным начальником, точнее, только ответы гражданского:

— Ну и ничего странного, вполне нормальный инженерный подход, называется «малая механизация»! Конструкция, конечно, дендрофекальная, но, как ни странно, вполне рабочая! А дальше — по вполне стандартному разделению труда: инженеры создают и применяют оборудование, обслуживающий персонал обеспечивает работоспособность установки, специалисты по очистке камня отбивают раствор и штукатурку, специалисты-транспортники обеспечивают разгрузочно-погрузочные и обеспечивают вывоз готового продукта. На всю вашу колонию потребуется десяток инженеров, пять-шесть десятков обслуживающего персонала, с десяток инженерных машин и пару-тройку десятков грузовиков. Ну, шофёры и автомеханики, конечно, склады для топлива и запчастей, склады для готовой продукции, общий бюджет не более трёх-пяти миллионов…

— Как «дорого»? … Как «неоткуда взять специалистов», а эти? … А самим готовить кадры? … Подожди, ты хочешь сказать… Да у вас что, даже банальной специализации по разделению труда нету? … Да что ж вы, в самом деле, живёте в этом архаичном предтеченском легендарно-Земельном времени, примитивных пещерных копателей пирамид?

Помощников Четвёртого мурыжили ещё день, а самого Четвёртого целую неделю. Приезжали холёные-лощёные из Столицы Острова, задавали вопросы про всё, и про детство с юностью, и про работу слесарем-механиком до войны, и про боевой путь, и про гибель «Чёрного Пса», и про «художества» после. И, рассказывая одно и то же, Четвёртый как будто каждый раз немножко, но очищался от сотворённого. Но каждый следователь, уходя, бубнил протяжно «да… наворотил ты дел…».

Но больше всего достал Семёна тот самый гражданский инженер, с которым Кровавая Мэри собачилась. Сначала то вспомни, то сообрази, куда ты смотрел, о чём ты думал, когда у тебя «в голове щёлкнуло» и ты придумал; а потом вообще отдельные задачки «А вот длинный коридор, с одной стороны кухня, там тепло, потому что еду варят, с другой стороны охрана, там тепло, потому что по уставу топить положено, а посередине во все стороны от коридора камеры с зеками; как сделать, чтобы у них тоже было тепло?». Или «ты в тылу врага, у тебя трое караульных: слепой, глухой и хромой; кого ты поставишь караулить ночью? кого в сумерки? кого днём? почему?». Замучил окончательно, но возмутиться мешало то, что однажды он услышал, как Кровавая Мэри говорила инженеру «товарищ Изя», а он ей «Машенька». А Кровавую Мэри после случившегося Семён сильно зауважал.

А потом было утро седьмого дня, и инженер признался:

— Разворошили вы с товарищами той стенкой сонное царство. Там сейчас на базе вашей колонии особо-тяжких без военнопленных формируется что-то типа штрафных отрядов МЧС, но в опасных районах. Конечно, будет специализация, и минёры, и пожарные, и медики-спасатели, и сапёры-строители. Всем будет идти год за два, и в случае получения травмы на производстве — полная амнистия. Ну и учёба по специальности. К слову, Ваши подельники, все четверо, уже там, и, как его, скокарь? … короче, Ваня, уже преподаёт. Да, ещё. Мэри Ред подала на вас на всех пятерых наградные, или как это правильно называется. На сокращение срока. Вашим подельникам по два года скинуть, Вам три. Утвердят, скорее всего, половину, по году им, полтора Вам. Нет, не мне спасибо, ей, потом, сами. Пойдёте в штрафники? Кем? Спасателем или строителем? Ну тогда у меня к Вам другое предложение.

Инженер встал и неспешно зашагал по короткому кабинету от окна к двери: три шага туда, три обратно. И рубил слова и мысли сообразно шагам.

— Вы показали себя тогда командиром. Командиром, отбирающим кадры. И изобретательным к тому же. Психологические тесты пройдены тоже успешно. А в дальнейшем, даже в штрафных МЧС, растёт опасность конфликта интересов. Вам дадут много возможностей и свободы, но командовать никто не даст точно. Дисциплина будет железная, как на Чёрном Флоте. А Вы уже попробовали этого хлеба, власти над людьми. Вот чтоб избежать даже возможности конфликта в будущем. Предлагаю Вам перевестись в другой лагерь. Лагерь военных преступников и военнопленных. Формально Вы можете находиться и тут, и там, в любом. Там тоже год за два, только они работают в таких условиях, что выживают редко. Шахты. Без всякой автоматики и механизации. И без техники безопасности. А уже оттуда я смогу забрать Вас к себе.

— Чем мы будем заниматься? Да всё тем же, что Вы сделали здесь один раз. Решать задачи, решения не имеющие. Дендрофекальным методом и подбором кадров создавать малую механизацию на очень острый и горячий случай. На каждый случай свою. И запустить процесс. Для того, чтобы сказку сделать былью. И в тылу, и на фронте. Легко не будет, а опасно будет точно. Но вот того, чего никак не смогут гарантировать в том, новом лагере — опасности травмы или ранения при исполнении, — я Вам гарантирую полной мерой буквально с первых минут работы со мной. Так что придётся стать героем. Подробности — потом, если согласитесь. Согласны стать героем?

И Четвёртый согласился. И если и жалел, то только те три дня, которые провёл в шахте, сидя на лавке («лаве») в забое и выбивая кайлом из пласта уголь в мешок, закреплённый между его лодыжек. Дневная выработка измерялась в мешках, пока мешок не наполнил, с лавки не встать, а роста и длины рук, по сравнению с сидящими на той же лавке бугаями, военнопленными нациками, ему не хватало. Да и отношения между заключёнными в отряде были очень далеки от коллективных: как будто весь накал и всю ярость уже закончившейся для них войны эти люди принесли, притащили за уши даже сюда, на зону, в отряд зека, в шахту с доисторическими условиями добычи угля.

А потом на утреннем разводе рядом с начальством появился этот инженер, и Сэм Беллами, точно по уговору с Изей, попросился для разговора с Израэлем Хендсом. И началась жизнь рисковая, неспокойная, опасная, взбалмошная, но страшно интересная. Их в команде, не считая Израэля Хендса, было всего семеро, и Сэм опять оказался Четвёртым. И не удивился, когда оказалось, что Первый от рождения слепой в огромном ультразвуковом шлеме; Второй — глухонемой с тонкими музыкальными пальцами и непреодолимой страстью что-то взорвать или, наоборот, разминировать; Третий — хромой, точнее, безногий с огромным технологичным протезом, на котором он умел застывать абсолютно неподвижно и беззвучно. Пятый, Шестой и Седьмой были такими же уникумами «на все случаи жизни», как и Семён, оторви-головы с чем-то умнее соломы под черепом, но абсолютно мутным и неприглядным прошлым. Впрочем, прошлым делиться или хвастаться тут было не принято: вместо имён личные позывные, на операции цифровые позывные, и только. И Сэма это устраивало, наверное, так же, как и остальных.

И с умной, редкой, тонкой и точной электроникой он познакомился, научился работать и полюбил её, и за линией фронта в тылу врага побывал, и даже взлететь в небо на аэростате с гелием и подвешенной бомбой пришлось, всего хватало. Так хватало, что, вернувшись во временную располагу команды и упав спать без сил, зачастую просыпался, трясясь и стуча зубами от ужаса, и отпускало это хорошо если через день, а не через неделю.

И героем он стал, как и все в команде. За каждое успешное дело Изе «капала» то медаль, то звёздочка нового звания, а ему и другим подчинённым «косили срока». Не только «червонец строгача», но и «плюс пять поселения» закрыл полностью ещё до осенних холодов. Тогда, когда, пробравшись через стоки и канализацию в подземный бункер, сумел-таки освободить двести тридцать человек заложников, стариков, женщин и детей, до того, как нацики взорвали плотину, ГЭС и завод, под которыми этих заложников держали. Да, пришлось изобретать на ходу, опять дендрофекальным методом; да, заранее приготовленная труба из плёнки в конце концов не выдержала обратного пути через канализацию и стоки, разорвалась и потекла, но, во-первых, это было уже не в зоне взрыва, а во-вторых, Сэм к этому моменту стал таким же запасливым и прозорливым, как и Изя, и тут же, под льющимися на голову нечистотами, вытягивал по одному гражданских из утопающей старой трубы и запихивал в новую. А за спиной в рюкзаке оставалась третья, последняя, и он так до конца и не знал, выдержит ли вторая, хватит ли в ней людям воздуху ещё на километр пути…

Погиб Сэм Беллами уже в декабре. Задачка была не новой, просто в очередной раз убрать неудачно «зависший» боеприпас с пути эвакуации и подхода атакующих войск возле Гетглори. Неприятной в этой задаче была срочность: эвакуация началась стихийно, и колонны гражданских, медленно чавкая, брели по притопленным сланям в густом ледяном болоте. А по берегам болота дожидалась очереди войти в прорыв целая мотострелковая бригада. А ракета зависла на обрывистом берегу ущелья, как раз посередине между началом бывшего русла реки Виль и её отходящих каналов, где, собственно, и происходило развёртывание наступающих войск.

И опасно раскачивалась при порывах ветра, демонстрируя маркировку химической опасности. Семён взял с собой надувной аэростат, баллон сжиженного гелия, надел скальные туфли и полез. И только забравшись на гребень, уже сверху самой ракеты, убедился, что с другой стороны ущелья, тоже в глубокой низине, враг оборудует миномётную площадку, да не для батареи, а для целой бригады, и уже даже мины завозит. И сама ракета оказалась с секретом: мало того, что у неё первая боеголовка была химическая, у неё ещё был и кассетный снаряд с мелкими поражающими элементами. И взрыватель был, естественно, взведён.

Но совсем нехорошо Семёну стало, когда он увидел, что ракета не просто так зависла, что при пуске просто не убрали предохранительную заслонку между первой и второй ступенью, потому первая выгорела, а вторая не стартовала. Зато теперь, после удара о скальную гряду, заслонка выпала и стартовый запал был в долях миллиметра от контактов стартового разрядника. А гадать, есть ли ещё в аккумуляторах заряд, и хватит ли его для розжига второй ступени, можно было долго и безрезультатно.

Ракета опасно раскачивалась от шагов Четвёртого по её корпусу, но повернуть и сбросить её на головы вражеских миномётчиков Сэм бы не смог: стартовый вес ракеты чуть-чуть не доставал до трёх тонн. Конечно, первая ступень выгорела и отошла, но… И тогда Семён принял то решение, которое стоило ему жизни, но спасло от смерти десятки тысяч наших.

Семён прицепил тело аэростата снизу под самым носом боевой части ракеты, так, чтобы аэростат, наполняясь, приподнял и перевернул ракету в другую сторону. А потом проколол оболочку аэростата, и удерживал точку прокола зажатой в кулак в течение всего времени, пока гелий выходил из баллона. И когда аэростат поднял ракету, ему пришлось, удерживаясь другой рукой и ногами за сетевую оплётку аэростата, тоже подниматься в небо. Тут и сработал стартовый запал, рывком Сема Бэллами оторвало от оболочки, он, падая вниз, попал под факел стартующей второй ступени, сгорел, а тело рухнуло вниз, на камни. Но тут же газ из аэростата стал выходить, махина аэростата сработала как плавучий якорь, ракета развернулась вокруг быстро опадающей оболочки и ухнула вниз, точно на позиции миномётной бригады.

Наверху, за камнем, Изя нашёл радиошлем Сэма. Внутри маркером было написано то же, что сказал сразу перед наполнением газом Четвёртый без кода в эфир вслух: «Жаль, что я так и не узнаю, правильно ли я рассчитал». И, хоть Изю сначала покоробило это «рассчитал», тут невозможно было рассчитать, только угадать, но целую неделю после этого он напивался вечерами вдрызг, и, глядя внутрь шлема, повторял «правильно, Сёмочка! Ты всё правильно сделал, мальчик!»

Как водится, на павшего геройской смертью градом просыпались награды «за всё хорошее»: и за геройскую гибель «Чёрного Принца», и потопление «Низамие» тоже. И даже вопрос с тем, что Четвёртый был сурово осуждён в Метрополии сумели обойти стороной: в Метрополии осудили кого? Семёна Белянина, который, к тому же, честно отбыл, кровью, доблестным трудом и подвигом оправдал и искупил. А мы ставим памятник и награждаем орденами кого? Да ополченца первой волны, абордажника с позывным Сэм Беллами, и это ещё нужно доказать, что это одно и же лицо! Но Метрополия, как всегда, что-то кому-то доказывать и не собиралась, тем более по такому поводу…

XVI. Разгадка

30 декабря

Петрович:

— Так про Мориса или про Изю? Ладно, вот вам новогодняя сказка, называется «разгадка»!

Впрочем, с Изей Рукастым Морису Евгеньевичу встретиться довелось ещё раз. Как раз шли традиционные для Метрополии и Империи долгие рождественские каникулы, от католического до православного Рождества. И тридцатого декабря в новую комендатуру Церхазы свалилось начальство вручать ордена и медали. Сам Бизон прибыл, не просто так! И пролился торжественным благодарственным дождём на всех, в том числе и на Филиппова. А самого Филиппа Мориса предупредил, мол, не празднуй и не засиживайся, сразу после торжественной части мы поедем.

Приготовившийся насладиться мигом торжества комендант разве что успел предупредить свою официальную невесту — свадьба уже была назначена на Сочельник, — переоделся и подогнал к зданию комендатуры тот самый восстановленный бусик. И даже из машины выйти не успел, как хлопнули двери и в салон ввалились Бизон с охраной, тащившей большой чемодан. Даже в парадном, как награды вручали. И сразу «Поехали! Давай! Быстрей!»

Филипп Морис машину выгнал, но практически тут же и тормознул, мол, поехать поехали, но куда? И Бизон, хохотнув, сам начал указывать путь. Как раз к той самой банке, до которой Филиппову так за девять месяцев добраться оказалось недосуг. И выкатились они на самый берег, рискуя увязнуть в песке под струями дождя сверху и пенными языками волн снизу. Дождь прибил вечный морской туман, и волны были очень хорошо видны. Особо высокие как раз там, где в глубине была мель банки. Тут же в боковую сдвижку салона стукнули, охранник открыл дверь, и в машину ввалились двое: один — Геверман в зимнем полевом, а во втором, связанном и с кляпом во рту, Морис Филиппов с удивлением узнал рыбака Ашо.

В руках Изя держал, кроме конца верёвки Ашо, ещё и длинный кофр, металлический чемоданчик. Бизон даже обрадовался:

— О! А это давай сюда мне! — потребовал, обнявшись с Геверманом Роман Анатольевич. И сразу Филиппову:

— А теперь сдавай назад и вон за той рощицей маслин есть небольшое возвышение, там мы и станем! — И тут же переключился на Ашо:

— Здравствуйте, уважаемый! Нет-нет, мы Вас не задерживаем, просто обеспечиваем лучший, чем у Вас был из ямы в песке пляжа обзор! Вот отсюда, из тепла и безветрия машины, через большое стекло будет много удобнее всё увидеть и доложить Вашему начальству, верно? Нет-нет, путы и кляп пусть пока что останутся на месте, особого доверия у нас нет, ведь верно?

И опять к Филиппову:

— Знаешь ли ты, майор, кого Израэль Хендс сейчас из схрона в салон притащил? Тьфу, подполковник, сам же только что награждал! Ты думаешь, рыбака, как там, «дядюшку Ашо»? А ведь это человек сходной с тобой нации, его пра-пра-прадед, как и твой, бежал от мусульман, только не в Метрополию, а к Буддистам! Если ты, будь всё иначе, звался бы Морис Эжен де Филип, то его бы звали Роже Андрэ ля Рош! И находится он здесь на нелегальном положении уже лет двадцать, и агент влияния, и главный заправила браконьерства цветным жемчугом, и архиепископ шафрановых евангелистов дядюшка Оже — тоже он! И когда Изя по незнанию обозвал его Ашо вместо Оже, он ведь наверняка испугался, наверняка решил, что раскрыт, верно? Ну кивни головой был испуг или не было? — и дядюшка Ашо кивнул.

— Вот, видишь, как хорошо! А весь секрет в чём? В том, что самую высокую цену за цветной жемчуг платят именно в буддийских деспотиях! А собственных раковин-жемчужниц, благодаря варварскому сбору, практически и не осталось! Они ведь, в отличие от земных, искусственно не размножаются! И по всему Поляризу выращивание и изъятие жемчуга из раковин, которые потом обязательно погибают, суть браконьерство. Но дядюшка Оже-Ашо нашёл изумительный синтез: шафрановые евангелисты идеологически лучше всего подходят к браконьерству жемчужинами, просто вера такая, жить в миру, но не с миром, а сами по себе. А сделать жемчуг цветным, нужного цвета — это фамильный секрет Ляро в Ханъанском союзе деспотий! То есть без благословения духовного отца секты жемчуг будет обычным! Так, Ашо-Оже, кивните! — и дядюшка опять кивнул.

— А хочешь, майор, тьфу, подполковник, я тебе расскажу, в чём фамильный секрет Ляро? — через зеркало заднего вида Морис увидел, как глаза шпиона полезли из орбит. — А потом сделаю Ашо-Оже предложение, от которого он не сможет отказаться? А вот хочется мне похвастаться сверхсекретной информацией, хоть у тебя, Морис Евгеньич, пока к ней и допуска нет! Тут ведь, как я понимаю, раковин-жемчужниц на дне сотни, если не тысячи, верно? Ты кивни Ашо-Оже, а, впрочем, и кивать не надо! Для нормального выращивания жемчуга нужны очень ограниченные глубины, то есть самое лучшее место для них это склоны банки. А песчинок в жемчужины нужно закладывать несколько, лучше всего пять, в таком порядке, как точки на кубике-кости! Меньше нет смысла, а больше нельзя, раковина погибнет. А вот от направления преобладающего течения, порядка укладки и времени между отдельными песчинками зависит цвет жемчужин. Верно, Ашо-Оже, кивни! — и шпион кивнул.

— Ну, последнее, направление, время и порядок, наши умники ещё не раскололи, ещё мудрят, но это их дело, пусть ковыряются. Но зато наши умники узнали, как жемчужницы размножаются! То есть знают, как возродить утраченные в деспотиях плантации! Тебе интересно это, Ашо-Оже? — шпион кивал не переставая. — Ты сделаешь ради этого секрета всё, что мы попросим? — шпион подумал, вздохнул и кивнул.

— А теперь я, пожалуй, прервусь, Ашо-Оже, и разъясню твоему коменданту, как дело-то было. То, что свой груз «Перевозчик» сбросил именно на твою плантацию, это, конечно было случайностью, — Филипп Морис вздрогнул, услышав про «Перевозчика». Но ведь это была его плантация, верно, Ашо-Оже? Потому наблюдал он за ней постоянно. А ты, майор, ещё и должность наблюдателя за банкой ввёл, то есть он свою плантацию обихаживал находясь на твоей службе. А тут вдруг раз — и такой конфуз! А ещё и баба выплыла непонятная. И тут мы подходим вот к этому кофру.

Бизон просто сломал замки кофра, засунув в щель между крышкой и корпусом нож длиной сантиметров двадцать пять. Ашо-Оже поморщился. Внутри оказалось стандартное пружинное ружьё для подводной охоты, но вместо гарпуна шприц и в отдельных отсеках множество ампул.

— Вот не знаю, стрелял ли он в Марину Войчик, или она сразу была нетрезвой и усталой, но! На краях своей плантации он установил метки, жердели. А для того, чтобы течением не сносило, выпустил очень длинную цепь, чтоб её максимум по песку таскало. «Перевозчик» тот жердель, который дальше отсюда, в темноте не увидел, раздавил. А на тот, который ближе, и выползла диверсантка. И вот теперь самое вкусное: ближайшие заросли морского саксаула с пира-ёжиками в трёх кабельтовых вон там, с той стороны, с которой пришёл «Перевозчик», и против течения. И прямо напротив того места, где патруль нашёл Ашо-Оже с умирающей диверсанткой. А следующие — в трёх милях, тридцати кабельтовах ниже по течению. Как ты думаешь, Марина Войчик могла сама попасть на три кабельтова против течения, или кто-то её туда вместе с жерделью отбуксировал? Была она при этом без чувств сама или после выстрела снотворным из этого ружья совсем другой вопрос, теперь не важный, собаке собачья смерть, — и Филиппа Мориса опять резанули слова начальства.

— Я не буду доказывать и привлекать, но признайся, Ашо-Оже, ведь это ты её специально? Или нет? — и шпион вздохнул и кивнул.

— Вот видишь, как просто говорить правду! Сразу на душе легче становится, разве нет? — и за спиной шпиона зашёлся в беззвучном смехе синемордый Изя.

— А теперь ближе к нашим баранам. Очень скоро, максимум минут через пять-семь, сюда подойдёт флотилия уводяных. Большая, вымпелов на тридцать. Мы не знаем, над какой из двух заброшенных меток они встанут. Но лучше было бы, если бы прямо над сброшенным грузом. Груз — восемьдесят тонн снарядов и ракет. Взрыватели заложены ещё до сброса. И если мы на мелководье это всё взорвём, то всю их флотилию должно водой смыть. Это наша выгода. Твоя же, Ашо-Оже, в том, что ты будешь первым, кто узнает, как вредно быть жадным. Потому что наши жемчужницы не земные, и размножаются! Внимание! Делением! Де-ле-нием! Но не все, а только те, которые имеют внутри пять жемчужин! Ты представь, какой облом, Ашо-Оже, если есть жемчуг, его не вытаскивать надо, а раковину бить-ломать! И тогда каждая делится на пять моллюсков, каждый из которых из своей жемчужины начинает создавать себе новый панцирь, новую ракушку! Вот и весь секрет размножения! — шпион уткнулся лицом в связанные руки.

— А теперь считай. Если у тебя там под тысячу раковин, и каждая с пятью жемчужинами… Своему начальству о гибели плантации из-за боевых действий флота уводяных ты доложишь точно. А сейчас на этом месте случится очень большой бабах — сколько раковин ты получишь через три года, готовых к закладке песчинок? А через ещё два года, всего через пять, сколько ты получишь нигде не учтённых жемчужин? Сколько поколений твоих потомков обеспечишь? Достойный повод, чтобы помочь уводяным вползти на зону подрыва? Чтобы продемонстрировать самое секретное психо-оружие разведшколы Ханъаньской деспотии, нутряное психопение? Ведь обидно же столько лет уметь и ни разу не воспользоваться? Мы ведь всё равно скопировать его не сможем, да и глотки у нас не изменённые, как у тебя? Согласен?

И рыбак и шпион Ашо-Оже, сверкая глазами, кивнул гордо и торжествующе.

— Смотри, майор, тьфу, подполковник, это — пульт управления подрывом. Вот как только я махну рукой, ты на эту кнопку и должен давить. Долго. Это тебе боевое испытание и первое боевое задание. Проверки ты вроде как прошёл, стать боевым полевым агентом тебе уже не по возрасту учиться, но вот на аналитика, тем более, котелок у тебя варит… Сможешь взорвать целый флот — я тебя направлю в спецшколу. Только учти, гадов там будет не меньше трёх тысяч человек!

— Не человек. Уводяных, — возразил Филипп Морис. И Геверман показал ему в заднее зеркало большой палец.

И тут вдали показались выныривающие и погружающиеся в штормящее море корабли. Их было много, очень много, издалека казалось, гораздо больше трёх десятков. И встали не доходя до точки начала банки.

— Что ж, Оже, дальше Ваш выход! — и Изя рукастый вытащил изо рта у шпиона кляп.

Дядюшка Ашо прокашлялся, потом вздохнул-выдохнул глубоко несколько раз и скомандовал:

— Вот это окно откройте! — и пока Филипп Морис открывал окно, добавил. — И заткните, что ли, уши, а то ведь вам достанется!

Худой и очкастый охранник раздал каждому комплект берушей. Пока все затыкали уши, вражеский флот оставался неподвижным. Морис Евгеньевич вдруг увидел через зеркальце совершенно такой же пульт, как у него, в руках у Гевермана. А Ашо-Оже, после нескольких энергичных вдохов вдруг зарычал.

Звук был низкий, утробный, вибрирующий, щёки шпиона раздувались и опадали в каком-то своём ритме, во рту мелькал и трепетал кончик языка. Хоть через беруши и не было ничего особо слышно, но через сиденья, через корпус бусика, через руль передавалось такое, что у Филиппа Мориса из нутра поднялось что-то животное, первобытное, злобное. Кровь застучала в ушах, угол зрения сузился, появилась какая-то ярость, дикое желание рвать руками металл, добираясь до глотки, до рёбер врага, разорвать это руками, вырвать сердце и рвать его зубами. А вражеский флот вдруг в одном порыве рванул вперёд, даже сталкиваясь бортами быстрых корветов.

И в этот момент Бизон махнул рукой, и майор тут же, инстинктивно, вдавил на пульте кнопку большими пальцами обеих рук. И глянул в заднее зеркало, и обрадовался: Я первый! Геверман на кнопку нажать не успел!

И тут же в море начало твориться что-то невообразимое: корабли вражеского флота подбрасывало вверх и ломало при ударе о воду, детонировали крюйт-камеры и боезапас, бросало корабли друг на друга, переворачивало, ломало и плющило при ударах об обнажившееся дно. В узком промежутке вдоль банки творился сущий ад.

Ад продолжался минут десять-пятнадцать, по ощущениям Филиппова. И только когда рваться, ломаться и тонуть оказалось уже нечему, майор отпустил кнопку задеревеневшими пальцами. И почувствовал навалившуюся дикую усталость.

Взгляд в зеркало заднего вида — раздавленными и опустошёнными себя ощущали все. Даже Ашо-Оже был каким-то выжатым, со слезящимися глазами, неопрятной седой щетиной на лице и резко обозначившимися морщинами. Бизон дрожащими руками взял вываливающийся из рук Мориса Евгеньевича пульт. Геверман ткнул коменданта кулаком в шею и протянул руку для рукопожатия.

— Поздравляю!

— И вправду, с боевым крещением!

— Спасибо Вам, Ашо-Оже Ляро, благодарю скромного церхазского рыбака за помощь в защите границ кантона и Острова от подлого врага! Комендант напишет на Вас представление, награда и денежное вознаграждение последуют незамедлительно! Можете быть свободны! — и тут же Изе:

— Развяжи!

Изя дёрнул за какой-то конец верёвки, свисавший точно возле связанных рук шпиона, и весь кокон, в который был упакован дядюшка Ашо, тут же осыпался. Изумление шпиона читалось на его лице всеми, он снова сложил свободные руки как связанные и примерился, смог бы он дотянуться до того самого конца верёвки. И резко погрустнел:

— И что, это — всё?

— Конечно! Благодарю и можете быть свободны!

— И не последует ни высылки, ни ареста, ничего?

— А зачем?

— Но ведь я шпион другой страны, я враг!

— Ну, во-первых, вы были шпионом в Олигархии Уводяных, то есть врагом для нацистов. А у нас тут совсем другие страны, Остров и Метрополия! Более того, если мне не изменяет память, пару недель назад вы натурализовались, получили паспорт Острова, верно? И гражданин Острова сегодня, на глазах у всех, из чувства патриотизма, и защищая страну своего нового гражданства, оказал существенную помощь вооружённым силам, так? Какой же он враг? А двойное-тройное гражданство Конституцией Острова не запрещено! Так что живите спокойно пока!

— Ну а как с этим, с жемчугом быть?

— А, с Вашей плантацией? Прежде всего, проверьте результат, в течение месяца каждый моллюск с жемчужиной должен обрасти панцирем, потеряв, естественно, жемчуг. Если получится, то просто регистрируйте собственное фермерское производство. И берите патент. По условиям патентного права Острова государство сможет использовать Ваше изобретение, но проценты от прибыли там приличные. Тем более, что реализация драгоценностей пока позволена только через государственную скупку, а цены на жемчуг Вам известны. И, думаю, лет через пять Вы сможете жить на одни проценты. И я смогу поздравить нового предпринимателя нашей страны.

— А… А туда, — он кивнул на пролив и банку, — я сейчас смогу?

— Ну прямо сейчас я бы не рекомендовал бы, вдруг там ещё кто-то недосдох. Но если очень хочется, то ладно!

— Спасибо! — Ашо-Оже открыл сдвижку и вывалился на пляж под дождь и шторм. Бизон попытался передать ему кофр с подводным ружьём, но буддийский шпион только отмахнулся рукой, мол, не до этого. Изя закрыл сдвижку, и Бизон спросил:

— Всё записали? Получилось?

Худой и очкастый охранник раскрыл большой чемодан и уткнулся в его приборы. А Филиппов смотрел, как Ашо-Оже в ластах, натянув маску с трубкой и кислородным баллоном, входит в штормящее море спиной вперёд.

— Ну, спеть такое никто не сможет, но пытаться воспроизвести теперь есть что! Не знаю про действенность, но запись глубокая, от сверхнизких, от четырёх герц. И много дополнительных частот…

— Ну, тогда и точно, мы молодцы! Справились! — Бизон аж расцвёл в торжествующей улыбке.

А из моря вынырнул Оже, выплюнул трубку, и, перекрикивая шторм и дождь, заорал:

— Они — живые! Они расползаются!

XVII. Инопланетяне.

Через пять недель после легендарного улова форели.

Иван:

— Про себя рассказать? Про то, что мы там делали? Как, Петрович?

Петрович:

— Ну, что-то, может, и можно. Ну, например, про Первого.

Иван:

— А, про то, что было в самом конце, перед ротацией? Ну да, эпизод нештатный, несекретный.

Петрович:

— Сделаешь?

Иван:

Первый Чёрный Пёс всегда старался быть тихоней. Не высовываться: умеешь считать до десяти — остановись на семи. Это помогало: даже в детстве он, низенький и толстенький, подвижный как ртуть, всегда считался «в первой обойме», но никогда не лидером. В результате славу и прибыль он делил поровну с главными, но ответственности лидера избегал всегда.

Так и после госпереворота в Полуостровной он достаточно долго решал, высчитывал: у него ведь «по крови» бабушка по матери была из «болотников» или как это модно стало там говорить, из «уводяных», а «след змеи на камне и птицы в небе», хотя какие там в небе птицы… Все сомнения развеял налёт на Горнило: и бабушка, и мама с папой, и братишки с сестрёнками, и весь удачный семейный бизнес в одночасье сгорел золой. И Первый — тогда Кирилл Сивуха, студент предпоследнего курса бизнес-академии, — стал мстителем Чарльзом Вейном.

Война, абордажная команда «Чёрного Принца» — всё это приучило Чарльза командовать, но всё равно при первой возможности он всегда уступал лидерство другому, оставаясь верным помощником, заместителем и теневым лидером. А потом был злосчастный бой с «Низамие», и, как оказалось, других лидеров, кроме него, среди выживших не было. Тут-то Вейну и пригодилась старая дурацкая байка про демократию, он очень быстро соблазнил говорунов, регулярно подбрасывал им темки и проблемки, самым первым стал Номером Чёрного Принца, хотя, естественно, вроде бы как и не он предлагал, он только поддерживал. И до тех пор, пока их, Номеров, было много, ну или не так мало, как сейчас, он с удовольствием действовал чужими руками.

А теперь он остался совсем один — Шестой, узнав о смерти Пятого, просто вскрыл себе вены: Первый, ещё будучи Вейном, подозревал в нём скрытый пассивный гомосексуальный комплекс и очень нежные чувства к Пятому, но теперь было поздно. И в результате в погоню за диаграммами дна с эхолота «Принца» Первый вынужденно отправился один. Поначалу ему хронически не везло, не хватало храбрости, умения, решительности: командовать, хоть и скрытно, другими, совсем не то же самое, что всё делать самому. Будучи уже на грани, Первый вдруг как-то перестроился, стал гораздо медленнее, ещё скрытнее, осторожнее. И начал, анализируя ситуацию как бы по прежнему, выдавать советы и рекомендации самому себе, только как постороннему, ведь кто лучше самого Чарльза, знал его сильные и слабые стороны. И вот так вот — получилось, дело пошло.

А тем временем наследство гражданина Загории Валентина Скачко, в котором, к вящему удивлению, вдруг узнали ополченца Билли Бонса и гражданина Острова, разбилось на ручейки и струйки. И струйка с нужной Первому папкой сегодня приползла сюда, в трактир «Принцесса», почему-то к Метропольцам, но вплотную занимающимся подводными исследованиями и «Чёрным Принцем».

Вейн знал об этом заранее, за неделю, и уже пять дней крутился вокруг трактира, но осторожно, так как с удивлением узнал в трактирщике своего бывшего капитана, Бена Ганна. Однако всё получалось. И папку он сегодня увидел, и отравить получателей её уже успел. Полузабытый древний болотный яд кродум — то ли симбиоз бактерий с грибками, то ли наоборот — действовал безотказно: бактерии размножались в организме, распространяя споры грибка, который иссушал и убивал человека в срок от двух-трёх часов до суток, в зависимости от соотношения массы тела и количества отравы. Правда, яд сам потому и полузабытый, что специфически, резко и неприятно воняет болотом. Но и тут помогли древние тексты — а читать ещё Кирилл любил, — утверждавшие, что густой сахарный сироп резко уменьшает выделение пахучих веществ, хотя бы на то время, пока грибок этот сахар не переработает, на пару часов. Осталось дело за малым, найти, как упрятывать поражающий элемент в сироп надолго, но и тут в арсенале спецслужб Загорийцев нашлась книжонка, в которой рассматривалось взаимодействие кродума с сахаром, мол, для этого бактериям и грибку необходим воздух, кислород и углекислота, а если доступ к воздуху прекратить полностью, то процесс разложения сахара замедляется на порядки. В герметично закрытой ёмкости кродум в сахарном сиропе транспортировали целыми месяцами.

Это-то Первому и было нужно: сам кродум он приобрёл ещё в Загории, перевозил в баночке с клубничным джемом в заводской упаковке, и уже здесь, на Острове, набрал в шприцевые ёмкости боевых перстней, а сами перстни упаковал в сироп и в герметично закрытые плёночные пакеты. Всего таких пакетов с перстнями у Первого было шесть, и первые два он применил сегодня: одним ещё с утра сделал инъекцию командиру Эпрона под лопатку, вроде бы как случайно споткнувшись и налетев на него сзади, вторым, притворившись жадным нищим, его краснорожему заместителю с синюшными венами на огромных руках оцарапал руку от локтя до пальцев уже после того, как эти двое получили пакет с папкой. И теперь, не особо приближаясь — всё же какими огромными оказались эти Метропольцы, Первый, хоть и сам не худой, казался себе по сравнению с ними карликом! — наблюдал за парочкой и их перемещениями с папкой. Результат всегда был однозначно предрешён, потому в успехе дела Первый не сомневался, просто не хотел «залететь» до того, как можно будет спокойно забрать папку из помертвевших рук и раствориться. Но и не хотелось, зная по описанию воздействие яда, выпускать надолго папку из виду: яд начинал действовать резко, сразу, как только бактерии и споры заражали около 70% организма. В этот момент может начаться суета и драгоценные диаграммы могут повредить или потерять. Потому Первый опять крутился рядом с заражёнными. Именно сейчас он выглядывал их с улицы через окно трактира с помощью маленького зеркала.

Всё, доели. Встали и пошли к себе наверх, но на лестнице остановились и заговорили неспешно и важно с Беном Ганном. Нужно спешить, суметь попасть к ним в комнату до прихода хозяев! Первый обежал трактир кругом и по металлической лестнице на второй этаж, осторожно и тщательно наступая только на продольные опорные профили, не на ступеньки, взбежал наверх. Заранее заготовленная отмычка подошла сразу, Чарльз прикрыл за собой дверь без щелчка замка, закрыл на два оборота — время может понадобиться! — и внимательно осмотрелся в номере. Большая гостиная с выходящими тремя дверьми в разные спальные, с посудным шкафом, обеденным столом, письменным столом возле окна и маленьким журнальным столиком между двумя креслами. Ещё четыре стула пристроены по углам вроде как в беспорядке. А над письменным столом на стене висит монитор, обычный такой световой монитор, но он не светится. А изображение на экране — есть. Как будто жидкую краску по монитору разлили, только эта краска сама складывается в картинки, и сейчас по картинке видно, как Командир и Синерукий Красномордый пожимают Бену Ганну руку и готовятся подниматься дальше вверх. Сверху спускается горничная, кавалеры, пропуская её, прижались спиной к перилам лестницы, аж перила прогнулись.

И от этого монитора идут не световоды, а провода, то есть настоящие провода, медные, в пластиковой оболочке — куда? Вот в этот ящик, как в системный блок? Но ведь в нём тоже ничего не светится, только греется и какой-то вентилятор тихонько жужжит, как система вентиляции в абордажном отделении, это что, не компьютер, если нету источника света? Или какой-то странный компьютер, не оптронный?

Тут верхние ступеньки лестницы отчётливо заскрипели под весом приближающихся мужчин, и Первый быстро забегал глазами, ища, где же спрятаться. Ага, вот тут, в третьей спальной, какой-то непонятный, как будто гуттаперчевый шар, а на нём символ «губы с поднесённым пальцем и перечёркнутое ухо»! Ага, знаем, видели! Это специальный бокс для секретных переговоров, чтобы снаружи точно нельзя было ничего подслушать, их в Кунаширских кланах Восточного континента в тропической зоне выращивают и выделывают! Он должен быть расширяемым! Сюда! — и Первый шустро вкатился внутрь шара. И прильнул глазами к щёлке под неплотно задёрнутой занавесью. И обомлел:

Двое в комнату ворвались как готовые к бою абордажники, у каждого в выставленной вперёд левой боевой нож, а правая прижимает к боку стволом вперёд взведённый двадцатизарядный беззвучный пистолет. Встали по обе стороны двери, внимательно, пристально, придирчиво оглядывая гостиную. Оглядев, глянули друг на друга вопросительно — и тут же, без слов, уставились себе на запястья левой, той, которая с ножом. Опять посмотрели друг на друга, уже улыбаясь: командир кивнул на дверь в спальную, в которой шар и спрятавшийся Первый, — Вейн оцепенел от ужаса. Тут краснолицый утвердительно кивнул, и оружие тут же оказалось в кобурах и ножнах. Заражённые пожали друг другу руки и сердечно обнялись. И уселись в кресла, а Первый попробовал осторожненько вспомнить, как дышать.

Командир расстегнул форменную куртку и из внутреннего кармана достал драгоценную для Чарльза папку, передал её заместителю:

— На, глянь, наверное, из-за этого. Куда катится этот мир?! У них есть всё, все возможности и средства: знания, сырьё, инструменты, материалы, но они всё так же убиваются и убивают из-за золота…

— Ну а что ты хочешь? Возможности и средства хороши только тогда, когда ты рвёшься вперёд, строишь, создаёшь, делаешь. А каждый отдельный говнюк в своём вонючем болоте хочет себе только сытости и покоя. Чтобы другие за него рвались, а он только купоны стриг. Вот тут и нужны креды. Или то, что их заменяет: золото, алмазы, предметы роскоши и антиквариат…

— И какой смысл, и какая цель тогда у нас, нашей деятельности? Только давай без высокопарных слов, Приказ я тоже читал и Устав тоже наизусть помню, давай от фактов!

— Давай. Значит, от частного к общему, дедуктивно, да?

— Да. От что мы здесь делаем.

— Оно и нам полезно, пять недель до смены, через неделю сменщиков принимать, в курс дела вводить, отчёты писать. Итак, внешние и внутренние слои нашей деятельности.

— Ну на самом внешнем и так известно, и полностью вот с этим — кивок в сторону папки в руках Краснолицего — совпадает: бессмысленные и бесполезные поиски золота, казны Заморийцев, вместе с потонувшим «Чёрным Принцем».

— Естественно. Особенно исходя из того, что и судьбу «Чёрного Принца», и судьбу казны и мы, и руководство Острова, и даже правительство Метрополии хорошо знает. Да, дед ведь опять фунты по дну рассыпал, давай ему сюрприз сделаем? Найдём больше, чем он рассыпал?

— Опять масс-конвертор запускать? Он же энергии сожрёт уйму! А чем загрузим, где найдём столько свинца?

— Ну, энергия не проблема, его урановые элементы и на пять процентов не изношены, а вот массу… А давай попробуем вот эту скалу, уж очень часто она у всех сейчас на виду оказывается? Нам-то и надо килограмма полтора-два золота в фунтах, в монетах! Ну, скушаем пару тонн скальной породы, зато профиль скалы станет совсем неузнаваемым!

— То есть ты предлагаешь полностью подводную операцию? С вечера забросили масс-конвертор на скалы, включили дежурный режим и пустили прогреваться реактор, с утра вышли «на поиски» со скалорезами, а к вечеру притянули с собой пару килограммов монет?

— А почему нет? Вот и тут, смотри! Знакомые профили, не находишь?

— Да, начало всех трассировок здесь, в бухте, рядом. И да, ты прав, профиль скалы нужно менять. А то ведь не одни мы сообразим, что ответы на все секреты опасно близки от бобо-Клёва. Но новые блестящие фунты из-под воды? А как-то состарить мы вряд ли успеем!

— Гальванику разве кто отменял?

— Гальванику? Слой меди сверху?

— Почему бы и нет?

— Надо подумать! — и Эпроновцы замолчали, а Первый вдруг с удивлением и ужасом понял, что они говорили не на Метропольском, и не на его Островном диалекте, а на древнем, архаическом, Северно-Предтеченском! Причём как говорили: легко, плавно, не теряясь в неудобоваримых группах согласных и непривычных гласных, как на родном!

Кирилл когда-то в гимназии изучал Предтеченский, правда, когда жизнь помотала, узнал, что всего Предтеченских было четыре, по числу материков, и на каждом материке был свой Предтеченский… Этот — был предтечей его родного языка, лежал в основе всех говоров и диалектов Северного континента. И Первый заслушался. А теперь лихорадочно соображал, что же это значит.

— Ладно, давай дальше! Зачем мы занимаемся таким бессмысленным и бесполезным занятием, как имитация поисков «Чёрного Принца»? Какую вторую цель мы преследуем?

— Ну ведь это же яснее ясного: под прикрытием поисков мы тренируемся и тренируем. И формируем команды разведчиков и диверсантов. Агентов, способных действовать в тылу врага в одиночку и в команде, хоть совершая стандартные разведывательные действия, хоть внедряясь в структуры, в том числе и силовые, противника, хоть совершая диверсии и теракты в его тылу. Поэтому и держимся Кидушкина, и спонсируем его строительные афёры, и усиленно стараемся закрывать глаза и не замечать, как старый пират, капитан «Чёрного Принца», до сих пор мутит воду и гадит уводяным, причём иногда по-крупному.

— И что, это цель прогрессорства? Помогать одним последышам истреблять инфраструктуру, достижения, государства и жизни других последышей?

— Ха, как ты сказал, «последышей»? Это как «загорышей» и «заморышей» в отношении Загории и Замории? Остроумно! Но… но не точно! Уж если я для тебя «адвокат дьявола», давай вспоминать. Семьсот восемьдесят лет назад начата программа по проекту «атмосфера». И семьсот двадцать лет назад из биокомплексов появились первые местные, сразу в возрасте: мальчики двенадцать с половиной, девочки десять с половиной лет. Из каждого биокомплекса каждый день пятнадцать человек. В каждом из четырёх биокомплексов на планете, по числу материков. С уже сформировавшейся мускулатурой, рефлексами, даже знаниями, в том числе языка.

То есть первоначально социально и экологически адаптированные к местным условиям. Но без всяких инструментов, без всяких приспособлений, без всяких умений и навыков, даже без пищи. И этим, по сути дела, детям, предстояло пройти условия жесточайшего естественного отбора и сформировать первоначальное общество, по уровню экономики находящемся на самом первобытном уровне. Так?

— Да, так. Мы с тобой, напарник, как раз семь циклов назад в таких монстров обращались, чтоб за процессом наблюдать!

— Но ведь это было уже через двадцать лет после начала подпроекта «люди», тогда уже биокомплексы не подростков, а просто младенцев полугодовалого возраста выдавали!

— Да, взрослых, в том числе и половозрелых особей, уже хватало! И о том, что дети не только из биокомплекса бывают, аборигены уже знали хорошо!

— Вот-вот, ты вспомни: знаний у них хватало! Весь информаторий Земли в биокомплексы зашили, и любой мог прийти и, отдыхая и лечась, обучиться, и очередь и капсулы восстановления и обучения была жуткая, а на деле? А на деле зачем тебе знания, как на далёкой Земле скорее всего облущивали кремень до каменного ножа, если на этой планете кремня днём с огнём не найти, а все камни вокруг биокомплекса до жути непрочные? Фантастика? Развлечения? Вспомни, что стало первым средством охоты? Копьё? Нож?

— Праща! До сих пор помню, как мне точно в лоб засветили, причём так издалека, что я и опасаться не собирался! А как треснула керамоброня и нейропроводный гель потёк наружу! О-о, я же тогда в действительности чуть было не обделался!

— Ага, представляю тебя задриставшим свой биомодуль бронтозавра изнутри, что бы с тобой тогда через месяц на базе было! Но важнее другое. Ты же сам был в комиссии, вносившей изменения в межструктурные связи информатория: мы последовательно убирали все возможные версии «одного-единственного правильного пути»! Чтобы у потомков — потомков, а не последышей! — была возможность выбора, чтобы цивилизация и культура развивались разными путями, если между причиной и следствием оставалось лишь одно, однозначно жёсткое соответствие, мы эту информацию намеренно прятали или искажали! Ты же сам был инициатором и разработчиком новой структурной системы знаний, вспомни!

— К чему ты об этом?

— А всё к тому же, ко второму нашему слою! Сколько лет Земля двигалась от первобытного строя хотя бы к рабовладению? А наши потомки пробежали путь от «нечего надеть» до двигателей, кораблей, компьютеров и ракетного оружия всего-навсего за семьсот лет! И пробежали даже не потому, что им «нечего открывать», наоборот, с нашей запутанной системой связи между блоками знаний только уточнять и выверять пришлось бы дольше, а потому, что они всегда видели альтернативу, знали, что к любой сущности можно прийти разными путями! Да, бинарную систему счисления в компьютерах никакой другой не заменили, но на оптронной и световодной базе компьютер они сделали раньше, и по производительности лучше, чем те, которые вот уже тысячи лет развиваются у нас. Да, частота процессора заведомо меньше, но ведь объём операций на порядки круче, и размер меньше, и работает на любом источнике света, хоть на свече; а нам с нашими технологиями, чтобы сделать сравнимый по быстродействию компьютер, потребуется целый кластер из сотен системных блоков, и всё равно на одной передаче данных между элементами кластера они нас точно сделают! И энергии наш сожрёт на тысячи порядков больше, и сложнее будет на сотни порядков… Так же и тут, у Островных с Полуостровными!

— И что это у Островных с Полуостровными «так же»? — Командир встал, вошёл в комнату с шаром и съёжившимся внутри Первым, и включил какой-то двигатель. Шар начал последовательно раздуваться, Первый приготовился искать где спрятаться, а Командир так и застыл у дверного косяка, обернувшись спиной к шару, лицом к говорящему.

— Во-первых, помогая Островным, мы помогаем избавиться от пагубной нацистской идеи. О превосходстве одних людей перед другими без всяких усилий первых. То есть «по умолчанию». Если появление подобных идеологий не пропалывать регулярно и очень глубоко, то бешеное количество человеческой энергии уйдёт не в созидательную деятельность, а в саморазрушение, самоистребление, и за десяток лет войны воюющие стороны скатятся по уровню морального и ментального развития лет на двести-триста назад. И всё равно никакого толку не будет.

— Во-вторых, развивая подводные технологии, мы не столько усиливаем одну сторону против другой (но никакого прогрессорства в области технологий, ведь как мы усилим то, чего нету?), сколько помогаем всем людям заглянуть под поверхность моря и задуматься не только о количестве пищи в море (что само по себе очень важно, на Земле человек обратил свои мысли на море лишь после того, как основательно его загадил), но и вообще помогаем людям присвоить морской шельф, использовать море в собственных целях. А присвоение и использование формируют отношение к морю как к ценности. А за любые ценности человек всегда несёт ответственность хотя бы перед собой. То есть море становится средой обитания человечества уже сейчас, на восьмой сотне лет существования человеческой цивилизации на этой планете.

— В-третьих, мы не можем, конечно, помочь всем и каждому, каждого обучить и удержать от дурных поступков, но вот привить собственные нормы морали, нравственности, хотя бы на собственном примере — да! А в связи с тем, что делаем мы это регулярно, и нормы эти не чудо заморское, а всё то, что было принято у дедов или прадедов, мы помогаем продолжить морально-нравственную традицию. Те самые нормы, по которой когда-нибудь и нам вместе с их потомками жить! То есть формируем морально-нравственные основы системы ценностей общего с потомками существования! То есть в русле главной задачи программы работаем на общее с потомками будущее!

— И ради этого стоило весь огород городить? Держать наверху в замороженном состоянии сколько там миллионов переселенцев, и сотни прогрессоров каждый год с промежутком в сто лет размораживать на год?

— Да, важный момент, я как-то и забыл… Забыл, что всё нынешнее население планеты сравнимо с количеством переселенцев, болтающихся в состоянии ледышек по орбите. И добавь к этому, что у потомков отношение к предкам, вернее, как они говорят, к Предтечам, мягко говоря, критическое. Но в этом и есть третий слой нашей деятельности здесь!

— Третий слой? А ну-ка, давай подробнее! Как по мне, то «последыши» тут и без нас справляются очень даже неплохо, мы им всем и нафиг не нужны! — шар прекратил надуваться , заполнив всё доступное в спальной пространство и тихонько дзынькнул, как будто чокнулись два бокала Заморийского стекла. «Когда ж вы сдохнете, наконец!» — с отчаяньем думал Первый, лихорадочно вползая в нижнюю секцию надувшегося шкафа напротив входа в шар.

— Давай сперва ко сну приготовимся. — Синерукий заместитель засунул папку в карман куртки и наклонился расшнуровывать берцы на огромных своих ступнях. Командир, не отходя от притолоки, последовал его примеру, а Первый заранее приготовился к густому потоку амбре от целый день потевших в берцах ног двоих здоровых мужиков. А потом испуганно удивился: берцы были сняты, носки тоже, а никакого запаха пота не последовало! И вдруг эта маленькая деталь испугала его гораздо больше, чем то, что они до сих пор были живы, или эти их странные и малопонятные разговоры на Предтеченском.

А Эпроновцы разоблачились до нижнего белья и проследовали в защищённый от прослушки шар. И какую-то тяжёлую коробку взяли с собой. И злосчастную папку. Несколько быстрых цепких взглядов на всё оборудование бокса, взгляды скрестились на нижней секции шкафа (другого закрытого от просмотра места внутри просто не было), взгляд друг на друга, два кивка. Открывается коробка. И заместитель нажимает на кнопку внутри, и работает вентилятор, и воздух внутри шара начинает пахнуть чуть по-другому. И вдруг приходит такая ясность, такая бодрость и веселье, что Первому хочется смеяться и прыгать, но нельзя — он ждёт, пока заражённые уснут мёртвым сном. И как-то исподволь на Вейна накатывается зевота, а в ушах бухает вдруг зачастивший пульс. А заражённые тем временем делают совсем уже невиданные вещи: они разговаривая, раздеваются, они снимают с себя свои тела! И оказываются очень тщедушными и невысокими, с узкими плечиками, ростом может даже ниже Чарльза, а головы всё такие же огромные, и печальные пристальные глаза их смотрят Первому прямо в душу.

— Ну что, всё?

— Ну или ещё чуть-чуть. Всё как по инструкции, Земной воздух плюс Земное давление атмосферы для аборигенов смертельны. Безвозвратно смертельны, лопаются сосуды и внутреннее кровотечение прежде всего в мозг. А необычный состав атмосферы усиливает воздействие кислорода, то есть смерть сопровождается кислородным опьянением. Он умрёт счастливым. Мы к их условиям хотя бы через биомодули приспособиться можем — и Заместитель нажал за ухом и снял с себя лицо и заднюю часть головы, как шлем. И голова у него оказалась с очень маленьким носом и практически без челюстей, только лоб и глаза были всё теми же, большими и скорбными. Тут и Командир снял с себя голову. И пощупал у теряющего сознание Первого пульс на шее.

— Чем он нас травил?

— Тебе же биомодуль уже сам всё про яд рассказал!

— Но ведь кродум и резко пахнет, и очень быстро разлагается?

— Кродум-кродум, только очень хитро обработанный, там сахарозы очень много. Сейчас узнаем — и заместитель тщательно обшарил мало что соображающего Первого, и достал из кармана ещё четыре боевых перстня в пакетах.

— Вот тебе и привет от современного местного Борджиа! А ведь как просто, окуни в сахар и закрой герметично — и быстрораспадающаяся биологическая мерзость становится долгохранимым и очень опасным оружием! Найти все упоминания, и удалить, потому что не дай Бог тут догадаются кродумом боеприпасы начинять. Хотя я не технарь, я биолог и социолог, по вопросам технического и технологического развития оружия это к тебе…

— И вот как тебе этот кродум к твоему третьему слою? К морально-нравственному развитию местного общества?

— А тут морально-нравственное только через синхронизацию с твоим, с научно-техническим. Вот скажи сам, зачем мы так усиленно ищем эту музейную подлодку, проект шестьсот семнадцать, если сами восемь лет назад позволили её из музея угнать?

— Ну, во-первых, позволял не я, а другая смена…

— Замечательно, так и запишем! Дорогие потомки, и в будущем ваши Предтечи тоже будут бояться брать на себя всю полноту и тяжесть ответственности за командные решения!

— Хм, а ведь и вправду, да!… Гадство какое, про себя-то и не задумывался!… А во-вторых… А во-вторых, анализируя развитие техники и технологии, мы приходим к тому, что то, что полвека назад было слишком новым и несвоевременным, сейчас вполне может подтолкнуть развитие цивилизации на новый уровень! Они ведь пока ещё не умеют перерабатывать нефть без потерь, да и самих ректификационных колонн пока у них очень мало, так что парогазотурбинный двигатель, да по их нынешнему технологическому уровню исполнения, да ещё при компьютерном управлении, может стать если не прорывом, то рывком! И использование и развитие его после войны, победившей, но очень дорого за это заплатившей стороной гарантирует, что основное применение двигателя будет мирным, гражданским. А не военным, как в случае с Полуостровной Олигархией.

— Вот! То есть и ты признаёшь, что любые технологические рывки и прорывы идут на пользу всему планетарному обществу только в том случае, если их осуществляет, внедряет и использует исключительно моральная по своим ценностям сторона! То есть любое «двойное назначение» будет либо моральным, либо аморальным в зависимости от того, кто это «двойное назначение» использовал первым! Вот это мы здесь и продвигаем, причём исключительно в пользу моральной стороны! А то, что не содержит в себе «двойного назначения», но может быть использовано только для аморальных целей — или истребляем, или тормозим в развитии. Как минимум до тех пор, пока у него не появится «двойное назначение». Чем эта наша социально-биологическая деятельность не служит главной задаче программы?

— Вот ты опять про главные задачи программы, а ведь без этой надоевшей железки — Командир пнул ногами собственное эпроновское тело — мы здесь сдохнем, как вот этот! — и кивнул на действительно потерявшего сознание Первого.

— Толку в этом всём, если наши последыши не хотят ни видеть нас на своей планете, ни что-то делать для исполнения заложенной программы, уменьшать количество углерода и уменьшать давление на планете, хотя бы ещё в два раза?

— Вот ведь умеешь ты по больному ковырнуть, да? Нет, я понимаю, это в ответ на мою к тебе «ответственность за командные решения», тоже заслуженно. Вспомни!

— Да, конечно, для глобального планирования у нас у всех ранга со званием не хватало, но ведь научные-то выкладки публиковались в межкорабельной сети, потому вспомни. Там были кривые воздействия на атмосферу. Ты же технарь, не я! Где-то к рубежу седьмого и восьмого столетия первоначальные смерчи с ураганами, вызванные посевом кислотобиндеров, должны улечься, устояться. Это как волны в кастрюле, которую перемешивали ложкой, а потом ложку убрали, а густое варево всё ещё колышется. И что будет в кастрюле, когда всё успокоится?

— Что-что… Тяжёлое опустится на дно, лёгкое всплывёт наружу, среднее, под действием кипения, будет всплывать и опускаться.

— Верно. Первым признаком того, что всё приходит в норму, будет возможность полёта, хотя бы над сушей: смерчи и ямы плотности над жидкостью, над морем, будут жить дольше, чем над твердью. Мы это вряд ли увидим, скорее, увидят в Метрополии. А дальше всей планете Поляриз грозят страшные полтора-два века! Всё то плотное, что сейчас крутится в атмосфере, начнёт выпадать на поверхность! Будут не то, что пылевые бури, будут земляные дожди: атмосферная вода, соединяясь с углекислотой и под воздействием атмосферного же электричества, будет выпадать твёрдыми осадками. Я точно формул не помню, что там высвобождается и улетает вверх в атмосферу, что выпадает пеплом с песком, но будет жутко. И за счёт этого атмосфера вырастет в объёме и снизит давление. Чтоб к концу тысячелетия мы смогли-таки начать трёхлетнюю программу дегибернации и высадки колонистов…

— То есть нам осталось всего-навсего два года?

— Ну если это случится до нашей следующей вахты, то да, всего-навсего ещё две вахты. Два года с промежутком в сто лет. Ну или три. По времени Поляриза, конечно.

— Казалось, так долго, так трудно, а вот оно, уже почти всё, почти конец!

— Что, два года для тебя теперь совсем не срок?

— Может, потому что этот год уже заканчивается, но год так быстро пролетел, что, кажется, и семьдесят раз по году до этого совсем немного.

— А ведь местные, как ты говоришь, последыши, живут в среднем меньше семидесяти! Шестьдесят пять!

— Да, вот это для меня тоже непонятно, почему. Почему мы, их предки, в среднем доживаем до двухсот тридцати, хотя и до трёхсот двадцати доживают, тот же Навигатор Ерофей Ёрш. А они максимум до восьмидесяти девяти? Биология-то одна и та же?

— Не совсем. Стартовая биология как наследственность — да, одна и та же, и любая местная женщина понесёт и выносит твоего ребёнка полностью здоровым. А потом включается среда. Не забывай, что первое, с чем сталкиваются наши прогрессоры, это шок. Шок не только и не столько психический, например, от внешности потомков, какие они громадные, скуластые, костистые, но прежде всего биологический: здесь очень много жизни!

— Много больше, чем на орбите, в стерильных из-за космоса коридорах орбитальной станции. Там, на орбите, главные события внутри, в информ-сети, в мыслях, а тут? Да и сами местные живут более хаотично, сумбурно, постоянно делая массу разных дел. И, как часто кажется, если поток дел ослабевает, если вместо наваливающегося урагана просто полноводный, но тихий и предсказуемый ручей, они сами начинают искать себе на голову приключений.

— Посмотри хотя бы на нашего хозяина. Да, понятно, когда ты арестован и сидишь в камере фрегата в наручниках, а твой сейнер потоплен, не хотеть бороться, как-то менять своё жизненное положение — это уже патология. Потому всё, что было восемь лет назад, можно рассматривать вот таким вот экстраординарным форс-мажорным адреналиновым штормом. А сейчас? Уважаемый, старый, инвалид, даже пенсию платят, хотя он, вроде бы, эту пенсию от семьи прячет, никому о ней ни слова не говорит. Хозяйство на нём, трактир с кухней, внуки есть, но он же на месте не сидит, сам себе ищет приключений! И этот его «Аквахостел» — чем не авантюра? Да, хорошо просчитанная, детально и тщательно продуманная, но ведь авантюра! Что будет, если не выдержит подводный грунт? А если клиент не попрёт? Если, в конце концов, изменятся или мода на такой вот отдых, или погода, и море станет таким же, как на Джей-Си-четырнадцать, то есть постоянно штормящим?

— А ведь он, хоть и старик, и инвалид, помимо этого, ещё и рыбу ловит, ещё и уголь контрабасит, ещё и в шпионские игры лезет, и сам партизанит! Помнишь эти пропавшие месяц назад военный сухогруз Заморских и фрегат Уводяных? Ведь явно его ручек дело, ведь только он мог суметь собрать у себя полную информацию о маршрутах и графиках движения караванов судов, суметь вычислить место и время их пересечения, перегрузки…

— Ну, не доказано не значит недоказуемо, но ведь пока не доказано же! Но вообще… Говорить одно, делать другое, думать третье — как ему самому не противно?

— Так же, как и нам! Мы-то тоже так живём в их обществе!

— Но у нас это профессиональное!

— Нас заставляет так жить профессия, его любовь к Родине, что благородней?

— Да не хочу я ни благородством мериться, ни его в чём-то обвинять! Да, он благородное дело делает на собственный страх и риск, но ведь факт в том, что этот бешеный информационный поток — он им, потомкам, всем уже нужен! Они не могут без него! А для наших, с Орбиты, просто разнообразие жизни — уже шок. А когда наваливается ещё и информационная буря…

— То есть, ты хочешь сказать, что колонизация будет связана с риском большого количества психических расстройств?

— Ещё не знаю. Но уже предполагаю. Потому думаю, где и как нам правильнее размещать переселенцев. Не сейчас, ещё два года есть. Ну и у них двести лет.

— Я, если требуется пристроить куда-то нежное и точное технологическое оборудование, заранее ищу для него максимально защищённое и удалённое от центра событий место. Чтобы на работу ничего не влияло, не мешало.

— Вот и я думаю о тихом спокойном месте. Которое максимально подходило бы для адаптации переселенцев. Чтобы с местным населением встретились максимум их дети, если не внуки.

— Тьфу, бред! Цифры не бьются! Нынешнее население всего Поляриза сравнимо с числом переселенцев на орбите: где найти такой остров, который обеспечил бы выживание всего того, что сейчас живёт на планете?

— Не знаю… — погрустнел Заместитель и уставился на галофото. На котором шевелились предштормовые волны в океане.

— Разве что… Ты думаешь, что в нём?… Но ведь вся программа адаптации планеты к человечеству, все эти долгие годы, века, зачем тогда? Зачем мы мучились и ждали столько лет, если вынуждены будем разместить наших переселенцев под водой? И как — в куполах?

— Экологически и биологически это вполне решаемо, при нашем составе атмосферы и восьмикратное давление не проблема. Но ведь восьмикратное было с самого начала, да? Зачем тогда эта тысяча лет? Может, для того, чтобы через тысячу двести лет после начала колонизации нашим детям и внукам было куда и к кому выходить из-под воды?

— Дорога к звёздам начнётся как дорога из-под воды на сушу? Я не поэт, но в этом что-то есть.

Командир проверил пульс на шее у бездыханного и остывающего тела Первого, потом поднял веки и глянул на зрачки, а потом решительно задёрнул молнию нижней секции стенного шкафа, потащил сбоку — секцией оказался стандартный мешок для транспортировки трупов, раскрытый на расчалках, как ящик. Нажал сбоку кнопку — из мешка выкачался воздух. Нажал другую — мешок наполнился антибактерицидным гелем.

— Ну, мир праху и этого отравителя. Утром нужно будет аккуратно вынести. Захороним в море.

И два серо-зелёных в приглушённом и смазанном свете ночника инопланетянина, лёжа в своих постелях в компании остывающего трупа только что ими убитого человека внутри переговорной камеры, уставились на мерно и вечно вздымающиеся и опадающие волны океана под яростными порывами налетающего ветра на галограмме…

XVIII. Возвращение чёрного принца

За месяц до геройской гибели Сэма Беллами и через

десять недель после легендарного улова кефали.

Иван:

— Вот и все истории… Почему это «так нечестно», мы же всё уже рассказали?! Как не всё? Чего-чего не хватает? Что было с Беном Ганном и Егорушкой? Получился «Чёрный Принц» или нет? Но вы же знаете, что «наши — победили», и ни Полуостровной Олигархии Уводяных, ни Заморийцев, ни даже Сатанистов как отдельных государств нет? А как мы можем знать, если нас там не было, если мы по ротации на орбиту, на «Полуночный Крест» убыли?

Петрович:

— Погоди, Иван. Помнишь, когда «Чёрный Принц» полетел? Вот этот случай можно.

Иван:

— А ведь и вправду, годится для финала истории! Расскажи!

Петрович:

Бен Ганн заподозрил что-то неладное, как только начал спускаться от леска, окружавшего скалы на вершине Кая-Дэс, к лысой проплешине на гребне сходящихся отрогов горных вершин. С утра в бассейне оказалось много меньше воды, чем обычно, и старик заспешил проверять арыки и трубопроводы: осень, листопады, что где забилось. Вот и нашёл, и, как всегда по закону подлости, в самой высокой, в самой удалённой точке. Глубокий каменный грот, в который стекал ручеёк из-под скал на вершине, даже переполнился студёной водой, пришлось раздеваться и окунаться с головой, чтобы вытащить две горсти мокрой опавшей листвы, забившей трубу. И теперь хромой спешил вниз по склону, постукивая зубами от холода, ведь эту воду ещё нужно было выкачать, закачать в бак под крышей — а тут на тебе. На единственном месте, которое не обойти, эти двое. Те, которых трактирщик последний месяц опасался.

Опасаться их он начал после того, когда узнал, кто же скрывается под погонами каплея и старлея Эпрона. Никакой это не Эпрон, чутьё ему сразу это подсказывало. Под личиной командира Эпрона — контр-адмирал, начальник отдела разведки флота, а старлеем прикидывается целый начальник контрразведки штаба округа, целый полковник! Ведь тогда выходит, не он их захомутал и объегорил, а они его заставили так думать! Они его, а не он их!

Чем такая мелкая сошка, как инвалид-трактирщик, мог привлечь внимание таких мегалодонов, что они с ним в поддавки играются, вместо того, чтобы просто приказать — Бен Ганн не знал. Потому и опасался теперь оставаться с каждым из них один на один, а их тут сразу двое…

И всё-таки Бен Ганн рискнул: на последних метрах спуска разбежался, разогнался и постарался как можно шустрее шмыгнуть на боковушку, спускающуюся теперь уже напрямую к «Принцессе». Но не тут-то было. Дорогу заступил Командир, каплей, точнее, контр-адмирал:

— Калимера, уважаемый! Куда же Вы так спешите, дражайший наш Валерий Венедиктович? Нам ведь расставаться скоро, нам так нужно поговорить, а Вы всё в делах, в суете, в заботе! Так что хоть десять процентов сверху всего нашего счёта нарисуйте, но — Калимера! — давайте, наконец, поговорим!

Билли Кид, переводя сбившееся дыхание, как на тонкий лёд ступил в скользкой обуви:

— Да мне же… до завтрака… нужно…

— Не волнуйтесь, там уже все предупреждены, и курсанты с утра вместо зарядки ваш бассейн в бак перекачают, надо будет — кружками переносят!

«Курсанты? Ничего себе курсанты, мужики молодые, но у многих и седина ранняя, и шрамы явно не от женских коготков, а от чего-то крупнокалиберного… Или у них тут курсы какие? А какие? Ой, чует моё сердце, диверсов готовят, тут у них школа разведки, максимально приближенная к врагу» — думал Кидушкин, осторожно приближаясь к говорящему.

— Ну, судя по Вашей реакции, Вы уже догадались, что мы не совсем те, за кого себя выдаём? — краснолицый контрразведчик за спиной сразу взял быка за рога.

— Догадался… Можно и так сказать… Не совсем те…

— Тогда давайте не будем тратить времени на маскировку и ненужные теперь представления! — в огромных синих ладонях говорящего оказались три каких-то тряпичных комочка, на каждом он нажимал кнопку и бросал на землю, а они уже сами дырчали и раздувались в низенькие, но широкие креслица со спинкой и подлокотниками.

— Присаживайтесь! — и первым уселся в кресло, широко расставив массивные колени.

— Поймите, уважаемый Валерий Венедиктович, мы ведь действительно знаем про Вас всё, и ни от одного из своих обещаний не отказываемся. Но нам и вправду нужна Ваша помощь! Добровольная помощь, и срочно! — Командир в этот раз вроде бы как играл роль доброго следователя, а Заместитель тогда, что, злого? — Бен Ганн осторожно уселся на краешек надувного кресла, и как провалился в его мягкое удобство.

— Вот, выпейте! Это очень иностранный рецепт, Вы такого не приготовите, это кофе с мёдом, чесноком и бехеровкой, с бальзамом из очень далеко растущих трав! — разведчик сунул в руки Кидушкина термокружку, и сам снял с неё крышку.

Бен Ганн опасливо глянул на Командира, подумал «Нет, перехватывать тут, чтоб отравить, даже у них никакого смысла нету», осторожно нюхнул, хлебнул и от удовольствия даже облизнулся:

— Из какой травы, как Вы сказали, «багеровской»? Это где? А поставки из этой Багеровки наладить можно? — и такие опасные собеседники ожидаемо рассмеялись. «А! Не только вы меня на естественных реакциях ловить можете, но и я вас тоже!» — внутренне обрадовался старый пират.

— Итак, давайте сначала подобьём некоторые итоги. Да, мы разведка и контрразведка, и всё обещанное Вы обязательно получите, и даже больше: сейчас должна начаться швартовка в бухте ка-Фа сухогруза, на котором доставят и заказанное, и незаказанное Вами оборудование, и прибудет наша смена.

— Смена? Вас переводят? Куда? — деланно удивился Кидушкин, а Билли Кид внутренне напрягся «заказанное? я же ничего, кроме водолазного, которое и сейчас здесь, не заказывал! опять подстава, чего ж ещё от них ждать?»

Собеседники глянули друг на друга и усмехнулись, а потом Заместитель поднял большой палец вверх и сказал:

— Туда!

А Командир добавил:

— На повышение! — и Билли Кид ужаснулся «Вроде не врут! Куда уж выше повышать, что, в генштаб, что ли?»

— Итак, карты на стол. Прибывает полный комплект оборудования для строительства десяти «стаканов». И по Вашему плану, и с необходимыми нам усовершенствованиями и переделками. Специалисты по строительству и монтажу тоже едут. Да, по всем документам имущество будет считаться Вашим. Но договор об оплате услуг сдачей в аренду на пять лет Вы подпишете. А мы ещё пять лет будем готовить на базе Ваших стаканов наших универсальных боевых пловцов, разведчиков и контрразведчиков, диверсантов и контрдиверсантов.

— Всё заказанное Вами вроде бы как для «стаканов» можете оставить себе. Мы прекрасно знаем, что Вас интересует прежде всего «двойное назначение», поэтому и в эту сторону Вам привезли немало. А вот что именно — это уже другой вопрос. — и по изменившемуся тону контрразведчика Валерий Вениаминович понял, что разговор свернул в серьёзное русло.

— Как Вы понимаете, мы тут совсем не то ищем, о чём говорим. Не казну с «Чёрного Принца» — к слову, объявляем Вам благодарность за грамотное и рациональное расходование средств казны, на глупости потраченных денег нету. И Ваши проекты подъёма груза затонувших судов поддержим, тем более, что в течение недели Глава Острова должен подписать указ о возврате четверти стоимости найденного и возвращённого Республике имущества нашедшему. И ещё подкинем, если Вы позабыли, кое-что ценное из восьмилетнего Вашего прошлого — и разведчик вынул из кармана ленты диаграмм дна с эхолота «Принца».

— Так что ищем мы даже не совсем «Чёрного Принца».

— Точнее, не совсем того «Чёрного Принца»!

— Или даже совсем не того.

— Судя по Вашим последним покупкам, ремонт и восстановление проекта шестьсот семнадцать у Вас движется к концу, верно? Вы ведь его тоже назвали «Чёрный Принц», я угадал? — и Командир вынул из задрожавших рук Кидушкина термокружку с дивным напитком, и поставил её на камень возле ног трактирщика.

— Никто его у Вас забирать не собирается. Более того, никакой ни явной, ни тайной помощи Метрополии Вам в этом проекте никто и заподозрить не должен. Поймите правильно, это уникальный проект, прежде всего своим двигателем, который появился тогда много раньше своего времени.

— Зато сейчас наступает время как раз для этого двигателя! То есть он у Вас уникален именно тем, что единственный, а «Чёрный Принц» Ваш — он именно как экспериментальный проект, сейчас ценен прежде всего Острову. Чтобы ему было с чем в технологическом плане входить в Метрополию.

— Смотрите, что нужно сделать. Судно нужно не просто восстановить. Его нужно сделать лучше, современнее, чем оно было. И передать во Флот Острова. Под Вашим командованием. С частично Вашей командой — всю-то ведь теперь Вы не наберёте. Чтобы очень тщательно и скрупулёзно испытать. В мирных и боевых условиях. На всех режимах. Чтобы на базе «Чёрного Принца» можно было бы потом строить новый флот, вообще, принципиально новые корабли. Как во времена Святого Макея.

— Но ведь это подводная лодка, а не лидер или надводный фрегат, к тому же старый, очень старый… — прохрипел Валерий Венедиктович и рука его опять потянулась к термокружке, промочить враз пересохшее от перспектив горло.

— Из тридцати контейнеров на сухогрузе двадцать — специально под шестьсот семнадцатый, под «Чёрного Принца». Там и вооружение новое, и современные средства навигации, и даже радиолокационное чуть-чуть получше, чем было на «Косатке».

— А надводный режим?

— Система выпуска и скрытия антикрыла, дейдвуды на турбины, крылья для атмосферного экрана — всё есть. И инженеры, которые займутся проектированием, монтажом и наладкой тоже.

— А управление двигателем?

— Компьютерщики, целый штат. И компьютерных компонентов немало. Надо — ещё закажем.

— А я тогда зачем?

— А кто должен подарить Острову козырь, с которым достойно входить в новую Империю Метрополии? Флот Метрополии или старый заслуженный пират, Принц Мести, от которого и не такого можно ждать? — Бен Ганн уже не прятал счастливых слёз.

— Ладно, хорош болтать! Кресла — вот тут клапан, так спускаются. Вот здесь разъём для зарядки аккумулятора, вот тут кнопка запуска накачки, возьмите с собой, наш подарок.

— Так что, покажете, наконец, нам своего «Чёрного Принца», мы же всё-таки его искать должны, как Эпрон?

— Да! Да, конечно… — и тут Билли Кид задёргался. Как их вести? Через «Принцессу», сдавать свой привычный способ быстрого доступа в пещеру? Или запасным выходом, через лаз и подземный ход, благо тут недалеко? Через подвал трактира быстрее и удобнее, а через подземный ход хоть и идти труднее, но безопаснее, ведь его всегда можно и завалить, и заряды давно заложены…

— Ва!-ле!-ра! — крик раздался со стороны тропинки к «Принцессе». Из-за буйно разросшегося кизила появился бегущий вверх Джон Сильвер, хватающий ртом воздух и раскрасневшийся.

— Капитан!.. Валера, мне сообщили… Помнишь, я в самом начале сеть разведки в Церхазах готовил?… Ну, там где Изя потом начальником полиции был?… Ты просил сообщать о всех необычных вещах?

— Да, конечно! — а сам Бен Ганн попытался стать так, чтобы из-за его спины Ивану Серебрякову были видны его прежние собеседники.

— Так вот… Там мой человечек в военной полиции, а по границе кантона — линия фронта. И с той стороны — не пыльная буря, но очень грязный дождь, скорее, ураган, и поля, на которые дождь выпал, просто побурели и сгорели!

— Да ну? Так уж и сгорели?

— Мишка написал, что на войска тоже пролилось, и все плёночные тенты и плащи разъело, как от кислоты! Ой… здрасьте! — Иван увидел-таки Эпроновцев, и Бен Ганн тоже обернулся. Обернулся, чтобы увидеть, как контрразведчик громко хлопнул себя по лбу и пробормотал:

— Ну точно! Идиот, как я не догадался, вода плюс углекислота, кислотные дожди!

А разведчик торжествующе и грустно улыбнулся и поднял к небу два пальца. Что он хотел этим показать, знак «Виктория»?

И тут же раздался другой крик, уже детский:

— Де-да! Дед! Он — летает!!!

— Егорушка? Кто летает? И где твоя мама? Что ты тут один делаешь?

— «Принц»! Я назвал его «Чёрный Принц», ты же был капитаном «Принца»?! Я его для тебя сделал!

— А мама где?…

— Мамка пошла искать Адмирала. Это такой капитан странный, метрополец. Он её проверять приехал. Заставил зачем-то идти из Тиары в Клёву на катере, а у мамки в Тиаре была машина. А потом пропал. Вот её и заставили его искать, он же к ней на проверку приехал. А видели в последний раз этого Адмирала, который капитан, в трактире Адмирал. Вот я с мамкой напросился, а потом закапризничал и наскандалил сбежать к тебе. Она меня у тебя вечером заберёт. Да где же ты, противный… — ребёнок усиленно жал на кнопки пульта управления автокофром, но ничего не происходило.

— Позвольте мне? — Командир Эпрона протянул руку к внуку старого пирата и взял пульт. — Так, всё понятно, ошибка триста. Автокофр брелок видит, но двигаться в режиме «догоняй» не может, нет дороги, застрял…

— Застрял!.. Опять!.. — Егорушка чуть не плакал.

— Не волнуйтесь, молодой человек, сейчас мы Вашему горю поможем! Так, командный режим, дай Бог памяти, сто двадцать. Изменить характеристики опознавания дорог пятьсот девять. Править седьмую категорию восемьсот тридцать шесть — семь. Считать дорогой седьмой категории всюду, где можно проехать девять ноль девять. Сохранить настройки пятьсот пятьдесят два. Пересканировать местность пять четыре три. Всё! Через пять минут автокофр начнёт гоняться за брелком всюду, где сможет проехать! Держите!

— Дядя, ну ты голова! Ты даже про настройки автокофра все команды помнишь!

— Учитесь, молодой человек, и если сможете так же, как я, возможно, Вас возьмут и на мою службу! Так что там мама и Адмирал?

— А… Мамка сказала, что однофамилец, что так не бывает! А папка потом сравнил фото, порылся в архивах, и говорит, что настоящий! Но как это, чтобы Адмирал и с погонами капитана?

— Говоришь, мама пошла искать его в трактир «Адмирал»? «Адмирал Бен Боу», он покойному Крюкову принадлежал, Джиму Хокинзу.

— Ага, мамка как-то так говорила. И говорила, что в день приезда капитана трактирщик в «Адмирале» помер.

— Всё понятно, Капитан! Джим был с Адмиралом дружен в детстве, до меня слухи доходили. Наверное, кавторанг Лучников приехал к старому дружку, а оказался на тризне.

— Да-да, мамка что-то и про тризну говорила, мол, всех напугал, но тризну устроил! Деда, а что такое тризна? — но широкая ладонь контрразведчика накрыла макушку Егорушки вместе с глазами:

— Дай Бог, чтобы ты, мальчик, попозже узнал, что такое тризна! Смотри, то не твой чемодан едет? — и другая ладонь указала на бодро жужжащий всеми тремя колёсами чемоданище размером ненамного меньше ребёнка.

— О! Вот сейчас! — и мальчишка кинулся к автокофру.

Первым на свет из распахнувшихся недр чемодана был извлечён стандартный пульт управления игрушками, моделями корабликов и автомобильчиков. Дальше — аккумулятор, обычный для скутеров или охранных сигнализаций, потом два электродвигателя и набор всевозможных досточек, палочек, ещё непонятно чего. И ребёнок приступил к священнодействию:

— Я его на папкином компьютере рассчитал. Как рассчитал, подобрал. Папка ведь конструктор кораблей, но у него есть модели для очень неплотной воды. Вот я и решил, что неплотная вода почти что плотный воздух. Мне дед Ваня советы давал, — и Джон Сильвер сразу попытался сделаться меньше и спрятаться за фигурой контрразведчика. — А папка мне совсем чуть-чуть помогал, он ведь не верил, что полетит… — а из рук Егорушки выходила очень даже интересная модель биплана, с широкими и не очень длинными плоскостями, с элеронами и на верхней, сильно сдвинутой вперёд, паре крыльев, и на нижней, отставленной сильно назад.

Модель стояла на очень высоких неубираемых стойках с маленькими колёсиками; в том месте, где должна быть кабина, расположился аккумулятор; спереди стоял высокооборотистый тяговый двигатель с пропеллером, между верхними и нижними крыльями и под углом в сорок пять градусов назад — толчковый, и сразу под ним ещё одна небольшая плоскость, как антикрыло у корабля на подводных крыльях, так, что поток воздуха с толчкового всегда попадал на эту плоскость.

— Тебе не кажется схема аэроплана несколько избыточной, особенно для довооружения шестьсот семнадцатого? — поинтересовался контрразведчик у разведчика, глядя, как сзади к фюзеляжу модели крепится ещё одна ячеистая конструкция с расположенным сзади крестом управления: вертикальными и горизонтальными рулевыми плоскостями.

— Не мешай! Не видишь, ребёнок старался, рассчитывал, подбирал! Он же из чего-то исходил, верно? — Разведчик в задумчивости мял свой подбородок правой, а левой чесал в затылке, глядя горящими заворожёнными глазами за появлением лаково-чёрного блестящего самолётика.

— И ведь аккумулятор не самый лучший, обычный недорогой ячеистый литий-полимерный, не плёночный литий-магниевый: и вес, и размер…

— Зато сразу шоковая нагрузка на тяговооружённость! Если с таким полетит…

— А потом мне пришлось из двух пультов делать один. Я, деда, паять научился сам! Вот! — и малец гордо протянул пульт управления, сбоку которого были припаяны ещё две кнопки.

— Влево-вправо — как всегда, а сбоку это вверх-вниз. А резинка с нитками здесь это чтоб скорость не опускать сильно, а то тогда он кверху брюхом падает. И на спине пока летать не умеет, и в штопоре неустойчиво, и вообще опускается пока не так хорошо, как поднимается. Но это ведь пока, это ведь не важно сейчас, правда, деда? Ведь потом я всё переделаю?

— Правда, Егорушка, правда!

— Я запускаю, деда! Как там нужно кричать, от винта! — и неуклюжий самолётик зарычал обоими своими двигателями, оставаясь на месте и смешно подпрыгивая задней частью.

— Пусть масло прогреется, я же туда масло для автокофра… — Эпроновцы переглянулись между собой и Заместитель повторил:

— Шоковая нагрузка!

— Вот! — ребёнок нажал какую-то кнопку, и моделька, перешедшая с рычания на вой, с места как будто прыгнула вперёд, пробежала, ускоряясь, десяток метров и вдруг вильнула, свернула влево, огибая камень, прыгнула в пустоту с обрыва и… полетела!

И плавно набирая обороты, задирая нос вверх, по широкой спирали начала набирать высоту. А четверо взрослых мужчин стояли, задрав голову вверх, и молчали. Только Иван Серебряков гладил белобрысую вихрастую голову Егорушки и не скрывал счастливых слёз.

Затянувшуюся паузу прервал контрразведчик:

— Только не беспилотник-камикадзе! Ни в коем случае!

А Командир Эпрона, не отрывая взгляда от чёрной блестящей птички, спросил:

— И на какую высоту ты поднимал свою птичку, мальчик?

— Пока не терял из виду. Но связь с пультом не разрывалась, нет! Папа там приборчик ставил, сказал, что на пятьсот метров, по этому, по аль… как его… чего-то там метру…

— Альтиметру. По высотомеру — запомни, так будет проще. Так что, два года и двести лет? И до встречи на обжитых глубинах?

Но Заместитель не успел ответить: при ярком Светиле и не очень облачном небе вдруг налетел слепой дождик, и мальчишка, следящий взглядом за полётом модели, вдруг шлёпнул себя по щеке и вскрикнул:

— Ай! Жжётся!

— Капитан, это же… Эти самые, кислотные дожди!

И все сразу засуетились, засобирались: автокофр закрыли и перевели в транспортное положение, разведчик, как самый крепкий, взгромоздил Егорушку себе на шею, Бен Ганн с Джоном Сильвером, как самые медленные, поспешили по тропинке к трактиру, вслед за ними Командир с ребёнком и Заместитель, вслед за ними весело пиликая, автокофр, а ребёнок всё не выпускал из рук пульт и следил глазами за спускающимся такими же широкими кругами вслед за удирающими из-под дождя взрослыми мужиками, маленьким, смешным, лаковым «Чёрным Принцем».

2021-2024