Повесть утраченных лет. Часть вторая.

ГлаваI: Битвы заканчиваются лишь единожды

Толпа боялась шевельнуться — она была тише непринуждённого дуновения ветерка. Я не чувствовал дыхания стоящих позади меня людей, хотя ранее этот горячий воздух буквально плавил мой затылок. Варин Рихтер глядел на труп моего отца, но его эмоции не нашли выхода на мраморном лице. Шишихадо Хитокири гневно смотрел на своего союзника по отряду — он питал к нему живую ненависть и пытался передать её взглядом. Я просто не мог выдержать всей тяжести этого взгляда. Воздух нагрелся и будто сжимал меня. Лёгкие ссохлись. Птичий клин, что пролетал над нами, вдруг распался, а его участники с тревожными звуками разлетелись в разные стороны. Ветер угостил меня кровавым привкусом, исходившим от быстро запёкшихся смертельных ран, что покрывали тело моего отца. Вдоль конечностей Шишихадо простиралось нечто, похожее на дым, но синеватого оттенка и волнистой формы. Радужная оболочка его глаз окрасилась в цвет тёмных водных пучин, а уложенные набок волосы сами собой растрепались. Белое хаори медленно тлело, края хакамы заметно обгорели, равно как и гэта.

— Хитокири, держи себя в руках, — предостерёг Варин.

— Ты обманул его, — тихо, но твёрдо произнёс Шишихадо и выставил перед собой катану, чьё лезвие приобретало пепельный окрас. — Ты подарил ему ложную надежду, а затем погубил. В очередной раз ты это сделал, Варин Рихтер, и я тебе этого не прощу!

Шишихадо оттолкнулся от земли, и я почувствовал жёсткий толчок, который чуть было не свалил меня с ног. Варин незамедлительно расправил могучие белоснежные крылья. Неукротимый ветреный порыв, рождённый лишь одним взмахом, отбросил толпу людей в сторону — поле нового сражения расчищено. Мечи врагов соприкоснулись. Железный вой выбил оставшиеся во дворце окна и взволновал землю. Тысячи искр вылетели из-под клинков, обрушившись на головы бунтовщиков обжигающим ливнем, воспламенив их одежду. Я тут же припал к земле, но отвлекаться от надвигающегося боя нельзя ни на мгновение — иначе всё можно пропустить.

Огромный меч Варина вобрал в себя всю мощь солнца, и форма оружия буквально растворилась во всеобъемлющем свете. Резко отведя меч в сторону, Рихтер отбросил Шишихадо назад лучом плотного света. Хитокири с грохотом пролетел через несколько минок и поместий. Дымный шлейф уходил в незримую даль — возможно, даже за пределы города. Стоящие в ряд жилища рушились одно за другим, а крики о помощи всё множились и множились. Невыносимое зрелище, но в то же время ужасно завораживающее.

Несмотря на то что Шишихадо был очень далеко от площади, я ощутил невыносимый жар. Убивающая духота захватила пространство, а разрастающаяся пылевая подушка затмила солнце и воззвала к необычному снегопаду: вместо снежинок к нам снисходили крупицы пепла. Местность померкла. Обод солнца налился красным цветом, а сам круг потускнел. Люди повально теряли сознание. Остальные поочерёдно поднимали ноги, так как поверхность площади всё накалялась. Вдруг несколько горящих катан продырявили серые тучи и разворотили четверть площади. А Варин всё бездействовал — даже не попытался отразить атаку, хотя всё больше людей обращали на него свой молящий о помощи взор. Очередная атака, числом в несколько сотен катан, бесстрастно надвигалась на нас. Мы были беззащитны против подобного, хотя я, признаться, всё же полагался на Варина Рихтера. Да, я ждал помощи от врага — но лишь потому, что мой союзник совсем потерял голову и обрел готовность покрыть всех нас роковым пламенем. Рихтер вскочил перед нами, выставил вперёд свой меч, обратив его остриём вниз, и склонил голову. Очертание меча растворилось в исходящем от него свете, а приближающиеся катаны застыли в нескольких метрах от наших дрожащих тел. Огонь, что бушевал на их поверхности, погас, и клинки обратились в угли. Внезапно у одного из ближайших к Варину клинков появился Хитокири и попытался разрубить его, но тот блокировал атаку. Рихтер ударил в ответ, но Шишихадо вмиг перенёсся к соседнему клинку и сделал несколько выпадов, ни один из которых так и не достиг цели. Новоявленный облик Хитокири до жути меня пугал. Раскалённый воздух обжигал носовые пазухи. Во рту осела сухость. Головокружение не позволяло подумать о чём-либо. Всё смешалось в одну смутную мысль о побеге с площади, о спасении, о невообразимой доселе ценности жизни. Многие бросились к городским застройкам, однако несколько горящих катан, вылетевших из-под земли, остановили многих. Насмерть.

— Посмотри, что ты делаешь, Хитокири! — вскричал Варин, отразив очередной удар покрытой трещинами пепельной катаны. — Старик не спустит подобное с рук!

Хитокири взвёл правую руку к небу и затем резко её опустил, сам отскочив назад. Сотни катан свалились на голову Варину, который вовремя не ушёл от такой сокрушительной атаки. Земля смиренно терпела все те издевательства, что обрушил на неё демон Хитокири. Он вглядывался в непроницаемую завесу горящими синим пламенем глазами, рыскал звериным ликом в надежде заметить Варина — я был точно уверен, что именно демоническая сила сейчас управляет его телом и нисколько не хочет упускать такую прекрасную возможность опустошить всё вокруг и к тому же сокрушить великого воина, воспротивившегося его воле.

Шустрый топот. Юкио атаковал Хитокири совершенно неожиданно, оттесняя своего друга ко дворцу. Монах без конца совершал взмахи катаной, обставляя Шишихадо земляными кольями со всех сторон, но это не сработало: демон выбрался из пут, схватил Юкио за грудки — и сразу же замер. Божество вытесняло сознание Хитокири из головы, но тот отчаянно упорствовал в надежде вернуть контроль над собственным телом. Сенши оттолкнулся ногами от демонической груди и отступил.

Копа пустил огненную волну в сторону оппонента, но та плавно обогнула Шишихадо, не нанеся ему никаких повреждений. К слову, правая рука Копы, державшая катану, превратилась в обугленное бревно и покрылась многочисленными трещинами. Шишихадо окинул Копу надменным взглядом, обвиняя его в бессилии и слабости, а затем совершил ответный ход — взмахнул катаной, подняв из-под земли столб плотного кровавого пламени, моментально поглотившего врага.

Юкио смахнул пот со лба и ринулся в бой. Рукопашная схватка продолжалась некоторое время, хотя Хитокири, несомненно, мог бы закончить её одним лишь ударом. Не знающая границ беспощадность угасла — ненависть подавлялась живой частью разума. Сенши более не использовал землю в своих атаках, ибо ограничение Хитокири в движениях значило лишь рост его злости. Столб огня исчерпал себя, и обгоревшее тело Копы с характерным звуком упало на развороченную битвой землю.

Едва заметная волна пожелтевшего дыма скатилась по руке Сенши, и тем лишь одним ударом ладони он отразил орудие демона, уничтожив его. Видимо, в этот удар он вложил значительную часть своего джуути. Битва прекратилась. Юкио сделал несколько шагов назад и пал на колено. Да, рукопашная схватка закончилась, но это лишь положило начало противостоянию джуути.

Глаза Хитокири выражали сожаление о содеянном. Он оглядел площадь — и вдруг я заметил, как из его левой глазницы вытекла слеза, вскоре попросту испарившаяся. Стиснув остро заточенные зубы, он ударил кулаком по земле и вытащил из неё новую катану — особенную, ведь подобных ей я никогда не видел. Всё лезвие было абсолютно чёрным. Цука катаны была сделана из кости, обтянутой чёрной шёлковой тканью. Орнамент рукояти напоминал мне лицо демона, изображённого в одной из книг, что когда-то принёс отец из библиотеки. Лезвие же было опутано множеством костлявых рук. Из образовавшейся дыры исходили потоки огня, веяло умопомрачительным смрадом. Простым движением Хитокири отсёк торчащие из неё руки и отвёл остриё оружия в сторону.

Из гладкого лезвия тут же вырвалось громадное по площади поражения красноватое пламя и жадно набросилось на жилые постройки неукротимой морской волной. Жители только и успели вскрикнуть, как пламя испарило даже само слово «жизнь», оставив после себя лишь серую землю и пропитанный гарью воздух. Шишихадо выдохнул — выпустив эту гигантскую силу, он словно освободил тело от обременяющего груза нахлынувшей мощи.

Юкио опустился на второе колено и поник — он сдался.

Многие рассказывали мне об адском пламени, но никто не дал мне столько знаний о нём, сколько мой отец, что мог днями пропадать в библиотеке. Пусть его основным интересом была история, но некоторые факты он почерпнул и из других книг — тех, где описывались легенды и сказания.

Адское пламя — особый вид огня кроваво-красного оттенка. Соприкосновение с ним ведёт не просто к смерти, а к мучениям, которым нет равных. Поговаривали, что оно было создано малоизвестным алхимиком, который, обретя эту силу, стал опустошать дворы других алхимиков, разыскивая саму истину — суть вещей. Некоторые легенды гласят, что именно Юда открыл этот элемент. К концу своей жизни он стал приверженцем алхимии и часто повторял: «Лишь в алхимии кроется вся суть жизни и смерти, вся суть нынешнего состояния мира. Это то, на чём держится само мироздание.»

Адское пламя способно уничтожить любую вещь, когда-либо созданную Первородом. За всё время существования мира этой силой обладали лишь четверо: Юда, двое безымянных воинов, чьи имена затерялись не только в свитках, но и во времени, и Шишихадо Хитокири.

— Уходи отсюда, — приказал Варин, стоявший позади меня. — И тебя это тоже касается, Юкио.

Варин был измотан. Правое крыло опалилось, туника обгорела, обувь сгорела дотла. Его ноги покрылись чёрным налётом. — Как сражаться против такого? Это пламя… его невозможно остановить. — Юкио, — спокойно сказал Варин, подойдя ближе и положив руку ему на плечо, — тебе не следует умирать здесь. Ты не готов к этому.

Шишихадо достал из-под земли ещё один клинок и метнул его в сторону Варина и Юкио — не с намерением убить, но желанием разделить. Рихтер заслонил юношу и отразил катану мечом. В то же мгновение Хитокири метнулся к клинку и ударом локтя отбросил своего бывшего союзника на несколько метров назад — прямо в белокаменный дворец. Затем схватил Сенши за горло, поднял и, опрокинув навзничь, вбил в землю. От ужаса я приоткрыл рот, но наблюдать за происходящим долго не мог — глаза пересыхали. Юкио…погиб?

Шишихадо поднял голову и огляделся. Сейчас он был не иначе как хищник, высматривающий новую добычу. Величественная тень Варина затмила солнечный свет, льющийся на демона. Последний завопил. Рихтер расправил крылья и ринулся вниз, выставив перед собой меч. Хитокири направил в него волну адского пламени, но тот увернулся. Ворочая лезвием в воздухе, Хитокири менял траекторию огненной волны по своему усмотрению, а Варин всё витал кругами, искусно уклоняясь от длинных пламенных языков.

Шишихадо топнул ногой, и из-под земли вырвались костлявые, местами обугленные руки. Они схватили Варина за ноги и с огромной скоростью потянули вниз. Рихтер с ошеломительным грохотом влетел в высохшую от джуути землю, после чего адские члены утянули его в яму. Судя по красноватому сиянию — там бушевали вечные огни, а по звукам — велись нескончаемые пытки. Яма стала постепенно затягиваться, словно рана. Так и Варин покинул наш мир.

Я, как и немногие оставшиеся в живых, боялся шелохнуться, ожидая следующих действий Шишихадо. Хитокири бросил взгляд на один из призванных им ранее клинков. Катана задребезжала, покрывшись густой, вязкой чёрной жидкостью, которая вскоре приняла форму руки, державшей оружие, а потом — и всего человека. Его силуэт был облачён в чёрное платье, а лик скрывался под белой маской, напоминающей черта. Об этих существах рассказывал мне отец, когда копался в библиотеке, изучая раздел истории потерянного человечества.

Острые, чуть загнутые рога брали начало в лобных долях, огромные брови и красные губы имели злорадную форму, а глаза проваливались во тьму. Крючковатый нос завершал устрашающий облик. Это подобие человека приблизилось к нам и что-то произнесло. Язык был непонятен — грубый, резкий, не похожий ни на один из ныне существующих. Если бы им владели виграны, воины подчинялись бы каждому приказу, даже самому абсурдному.

Я поднялся на ноги, и вдруг ощутил, будто мои конечности обрели невесомую лёгкость.

Хитокири подошёл ближе и провёл лезвием катаны по земле, оставив огромный разрез в земной коре. Она немедленно разошлась, открыв нашему взору врата в обитель необузданного огня. Несколько человек шагнули вперёд — и вырвавшийся из бездн пламень забрал их.

Яма, поглотившая Варина, внезапно взорвалась. Несколько ослепительных голубей вырвались наружу и устремились в небо, а за ними появился и сам Варин — с обгоревшими, но расправленными крыльями. Его левая рука была изранена и усеяна чёрными когтями, принадлежавшими, видимо, обитателям преисподней. Голуби окружили Хитокири. Плотные лучи света пробили бурые тучи и робко коснулись земли. Хитокири прикрыл лицо руками — и этим воспользовался Варин, отбросив его прямо во дворец, уже давно превратившийся в груду руин.

Выбравшись из-под завалов, Хитокири предстал в новом, жутком обличии. Он стал выше, массивнее, обрел нечеловеческую силу. Глаза вобрали всю ярость демонической души, а в районе лба проступили небольшие рога. Белое хаори изодралось в клочья, кожа приобрела тёмно-синий оттенок и покрылась древними кандзи — символами, давно забытыми человечеством. Они тянулись от шеи по телу длинными линиями. Их значение было мне непонятно.

Варин стал действовать грубее и решительнее. В один из моментов битвы он схватил Хитокири за кисть, швырнул его оземь и отпустил. Шишихадо вскочил, но замер, уставившись на руку. Приглядевшись, я заметил, как под кожей тянется нечто, похожее на яркое семя. Хитокири принялся зверски кромсать конечность когтями, раздирая плоть в клочья. Кровь залила его лицо, но попытки оказались тщетны — семя проникло в грудь.

Император пал на колени, задрав голову, и издал звериный рёв. В следующую секунду его демоническая оболочка со звуком хлопка разлетелась, словно разбитый стеклянный бутыль. Голова осталась задранной, рот разинутым, а глаза стали прозрачными. Варин прижал его голову к своему плечу. Крылья медленно распались.

— Я прошу прощения, Хитокири. Отчасти я виноват в том, что с тобой случилось. Не заслуживаю твоего прощения, но всё же прошу — прости меня за всё, что я когда-либо сделал.

Ледяной ветерок врезался в моё лицо, заставив расслабиться и вдохнуть пересохшими носовыми пазухами. Юкио подошёл к Варину. Он едва стоял на ногах — руки дрожали, одежда была залита кровью.

— Я позабочусь о нём, — произнёс Сенши и, подхватив Хитокири, тут же пал на колени, сдержав боль.

— В таком состоянии ты далеко не уйдёшь, — тяжело вздохнув, сказал Варин. — Я могу помочь.

— Не стоит, — пыхтя, отрезал Юкио, пытаясь устоять на дрожащих ногах.

— Он не оправится от такой раны. Его джуути...

— У тебя и без того предостаточно дел, Варин. Лучше помоги раненым, а не раздавай советы.

— Он прикажет доставить Хитокири в башню, где его ждёт казнь.

От нахлынувшего облегчения я стал постепенно погружаться в мир грёз. Последнее, что я увидел, — это Юкио, с непосильным трудом тащившего израненного Хитокири с поля боя. Я уважал этого парня, но теперь моё уважение стало столь велико, что словами его не выразить. Его поистине собачья преданность изумляла и заставляла задуматься.

Силуэты обоих растворились в пепельном мареве. Прихрамывая, Варин побрёл ко дворцу, выдёргивая когти из израненной руки. Погоревшая туника свисала с его плеча. Треть города уничтожена. Последнее, о чём я успел подумать перед тем, как провалиться в сон: что же будет дальше?

ГлаваII: Легендарные сделки

Монотонный стук капель о щёку невыносимо раздражал. Мерзкий запах сырости напомнил о тех временах, когда я содержался в лагере. Заспанные глаза поймали робкие лучи света, пробивавшиеся сквозь щели между грубыми камнями. Прямо передо мной пробежала вшивая крыса, подняла взъерошенную головку и вскоре скрылась во мраке. Цепи, прикреплённые к потолку, едва слышно лязгали.

Отворилась дверь. В «покои» вошли три силуэта, и я уже готовился к пыткам.

— Не бойся, — произнёс едва знакомый голос. — Я всего лишь хочу поговорить с тобой.

Один из силуэтов шагнул вперёд и показался на свету. Это был Самьяриши Паригата. Последний раз я видел его около десяти лет назад — и он ничуть не изменился. Разве что стал ещё более костлявым, на спине образовался горб, а лицо прорезали новые морщины, напоминающие заросшие ножевые шрамы. От землистого лица крепко несло табаком, и запах тех листьев, что он курил, был столь отвратителен, что некоторые советники начинали задыхаться, стоило ему закурить в их присутствии.

— О чём ты хочешь поговорить? — спросил я, сжав кулаки.

Паригата заметил это движение и извлёк из-под лёгкой накидки кинжал с лихо загнутым лезвием.

— О происходящем ныне, — спокойно ответил он. — Хочу лишь уверить тебя: обвинять меня или кого-либо из моих людей в смерти Дораки бессмысленно. Твой отец прекрасно знал, что погибнет, если восстанет против нас. Так и случилось.

Я молчал, позволяя старику продолжить.

— Я не сторонник оскорблений, но ты слишком юн и неопытен, чтобы понимать политику. Ты всего лишь воин, для которого битвы значат всё.

— Я уже не воин. Уже нет.

— Став воином, ты не откажешься от этого звания, — прохрипел Паригата почти отцовским тоном. — Твои успехи в военной школе Праноутпал не остались для меня незамеченными. Ты мог бы сослужить своему городу хорошую службу.

— Городу…или тебе и твоим людям?

— Манотар, задам тебе вопрос, отражающий простую истину, которой придерживается каждый человек. Если бы ты был Самьяриши или Риши — что бы сделал с теми, кто посягает на твою власть? Устранил бы недовольных, верно?

— Я бы выслушал их.

— Народ — необразованный скам, Манотар. Дай им власть — и они разрушат город, не успев моргнуть.

— Не зазнавайся, — бросил я.

— Я всей душой переживаю за Саятинагару — за её положение в мире, за жителей, — Паригата положил руку мне на плечо. — Но есть вещь, называемая приоритетом. Сейчас Саятинагара как никогда слаба, и Пьярватинагаре ничего не стоит нас захватить.

— Разве их не осудят?

— Какая сила в осуждении слабого города-государства со стороны сильного? Очевидно, никакой.

— Отряд Ганолока не допустит войны, — огрызнулся я, смахнув вонючую руку с плеча.

— Бой Шишихадо Хитокири и Варина Рихтера для тебя, видимо, не доказательство того, что отряда больше нет. А новое поколение появится лишь тогда, когда погибнут все нынешние члены.

Паригата был прав. Я не мог не признать — его слова имели вес. Мы и вправду не обладали достаточными знаниями, чтобы вмешиваться во власть. Старик придвинулся ближе и снял с меня кандалы.

— Я отправил тебя в лагерь только потому, что твой отец полез не в своё дело, — сказал он, — а точнее, твоя мать Уруми.

— Что она сделала? — удивился я. Мне никогда не доводилось замечать в ней стремления к власти. Да, они с отцом часто обсуждали советские дела, но она никогда не пыталась надавить на него. Впрочем, и нужды в этом не было — отец любил её безмерно, исполнял любой её каприз.

— Ты узнаешь об этом при следующей нашей встрече. А пока я хочу предложить тебе сделку.

Я неохотно кивнул, позволяя ему говорить дальше.

— Буду краток: я предлагаю тебе вернуться к господину Гантару — но как наш лазутчик. Всё, что ты узнаешь, ты будешь передавать мне.

— Что я получу взамен?

— Я пошлю отряд на поиски твоей возлюбленной Иошши. Если они найдут её, вы покинете Саятинагару. Навсегда.

— Чем докажешь свою искренность?

— Если я приведу её лично к тебе — это будет достаточным доказательством честной сделки?

— Вполне. Но я отправлюсь в путь, лишь когда увижу её живой и невредимой.

— Да будет так, — торжественно произнёс он. — Значит, ты согласен? — Паригата протянул мне свою сморщенную руку.

— Приведёшь её — и получишь согласие.

— На этом и закончим, — сказал он и молча удалился вместе со свитой.

Об этом даже неприлично думать, но я надеялся на смерть Иошши. Звучит чудовищно, однако если она предстанет передо мной живой, моё сердце не выдержит. В душе разразится война — между совестью и чувством долга с одной стороны и любовью с другой. Я не хотел покидать город, но увезти Иошши отсюда было необходимо.

Пускай воспоминания о ней давно не тревожат меня — ведь нет уверенности, что она жива, — но стоит ей появиться, и я окажусь во власти чувств, что недопустимо для воина. Спокойная жизнь семьянина калечит дух. Моя кровь бежит лишь во времена пылких сражений, а сердце бьётся только тогда, когда лезвие моего оружия встречает клинок врага. Я люблю Иошши, но именно бой наполняет меня жизнью. Пусть моя джуути не так сильна, чтобы подчинить чью-то душу, — схлестнуться с тем, кто владеет подобной силой, я счёл бы великой честью.

Я бы ни за что не предал ни господина Вилмара, ни его воинов, ни Юкио. Особенно Юкио. За короткое время нашего знакомства я успел привязаться к нему. Вспоминаю нашу первую встречу в убежище союза, когда он предложил составить ему и Шишихадо компанию в поездке в соседнюю деревню — по его словам, «оплот лучших монетных дам города». Я отказался, сославшись на Иошши и на то, что плотские утехи вредят воину. Сенши усмехнулся, но вскоре стал серьёзен и начал длинный рассказ о любви к девушке из подземного города Нарака, который я считал давно вымершим.

Он говорил до рассвета, и лишь под утро мы уснули под старым дубом на опушке леса. Следующей ночью настала моя очередь рассказывать — я поведал ему о непростых отношениях с отцом, о любви и жизни в лагере. Я не пью, но Юкио за ту ночь осушил четыре бутылки какой-то отвратительно пахнущей настойки, украденной у монетных дам.

— Они не доставили мне такого удовольствия, как эти бутылки, — оправдывался он. — А ведь я отдал за них немало монет.

Забавный парень. Весёлый, умеет держаться, вежлив — не то что большинство моих знакомых. Из него вышел бы хороший советник: умный, рассудительный, честный. Несмотря на воспитание в мандире, он всегда был против кровопролития, предпочитая решать конфликты переговорами.

Он рассказал мне и свою историю. Его отец пропал без вести во время раскопок под руинами священного города Сварапура, когда Юкио было всего два года. Пекарня матери разорилась, и семья покинула родную деревню Чаару, направившись в город. Добравшись до пригорода, они остановились у одной семьи — и в ту же ночь та семья тайком продала маленького Юкио разбойникам. Он вырос среди них и рассказывал об этом с поразительной откровенностью, хотя приятного в его воспоминаниях было немного. Когда ему исполнилось десять, «семья» решила ограбить поместье одного советника. План провалился из-за Юкио. Его задачей было проникнуть в дом и убить советника — девушку, между прочим, — пока остальные разбойники расправятся с охраной. При встрече Юкио сразу признался ей во всём. Её люди сработали безупречно, а сама она передала мальчишку в Мандиру Кусумита, где он жил и тренировался до самого её уничтожения.

Позже он признался, что я — один из немногих, кто знает правду. На мой вопрос, рассказывал ли он всё это моему отцу, Юкио ответил:

— Да, но кратко и лживо. Честно говоря, я не очень-то ему доверял. Считал предателем. Прости за откровенность.

Уже через пару дней меня вывели из темницы, провели по бесчисленным коридорам и пригласили войти в зал. Я принял приглашение — и, завидев Паригату, рядом с которым стояла исхудавшая Иошши, чуть было не потерял равновесие. Былые чувства мгновенно всколыхнули неподготовленный разум.

Колени Иошши дрогнули. Она сделала шаг вперёд, но подкосившиеся, израненные ноги не удержали её. Я подбежал и крепко прижал девушку к себе, уткнувшись лицом в её сальные, когда-то светлые волосы. Она страшно исхудала — казалось, я держу в объятиях лишь груду костей. Значит, натуральный налог подняли настолько, что у полевых рабочих забирали почти весь урожай. Её кожа приобрела землистый оттенок, глаза потускнели и безмолвно просили о помощи.

— Где вы нашли её? — выдохнул я.

— Сейчас важно лишь то, что я выполнил свою часть сделки, — сурово произнёс Паригата. Видимо, ему пришлось заплатить немалую цену, чтобы привести её сюда.

— Какой сделки? — мелодично спросила Иошши, немного отстранившись.

— Если с ней хоть что-нибудь случится, я лично казню тебя, — без тени страха произнёс я, а затем обратился к девушке:

— Мы обо всём поговорим, когда я вернусь.

Я подошёл к Паригате и протянул ему руку. Он сжал её своей тщедушной, костлявой ладонью — изо всех сил, будто заключал сделку, от которой зависела его жизнь. В глазах старика вспыхнула жизнь — это действительно было событие, определяющее его дальнейшую судьбу. Гнусная сделка, подумал я, но сердце убедило меня поступить именно так. В который раз жалею, что оно у меня не черствое.

Паригата предоставил мне лошадь, и в ту же ночь я покинул город. Первым делом я решил навестить поместье советника Таарина, о котором упоминал отец. Я не доверял Паригате. Даже если он временно отстанет от меня и Иошши, позже всё равно объявит на нас охоту. Отец не зря говорил, что Паригата — человек, устраняющий всех, кто представляет для него хоть малейшую угрозу… а порой и вовсе не представляет.

«С ним лучше не разговаривать, — однажды сказал отец за ужином в храме. — А если уж вступил в разговор — убей его раньше, чем его люди убьют тебя».

Он также упоминал некоего Альмода — единственного, кто владел искусством менять внешность. Я не собирался помогать Паригате. План был прост: выкрасть Иошши из дворца, сменить внешность и покинуть город. Договориться с Таарином — не самая трудная часть, но вот похитить Иошши из дворца, пусть и разрушенного на треть, — уже задача не из лёгких.

Пока я обдумывал всё это, лошадь вывела меня к поместью. Я постучал — тишина. Постучал снова — дверь приоткрылась, и изнутри повеяло лёгкой прохладой.

— Чего вам? — спросил человек в строгом костюме. Лицо его казалось уродливым — во многом из-за шрамов. Вероятно, это и был Альмод. Я представился и коротко рассказал о недавних событиях.

— Сожалею о вашей утрате, господин Манотар, — без единой эмоции произнёс Альмод. — Проходите.

Меня провели в спальню. Напротив узкого оконца, в кресле-качалке, сидел Таарин, поглаживая облезлого кота. Завидев меня, животное выгнуло спину и угрожающе зашипело. Юноша согнал зверька с колен и отряхнул плед. С покосившейся книжной полки свалились несколько тяжёлых томов. Взъерошенная пыль волной прокатилась по грязным половицам.

— Оставь нас, Альмод. Благодарю, — тихо сказал Таарин, откашлявшись. Альмод поклонился и вышел.

— Что привело вас ко мне, господин Манотар? — спросил Таарин, повернувшись. Его вид лишил меня дара речи. Шея была туго обмотана бинтами, покрытыми коркой засохшей крови. По голове, через правый глаз, тянулся огромный, плохо зашитый шрам. Вместо левой ноги — жалкий обрубок. На руках почти не осталось пальцев, кроме большого и безымянного.

— Не пугайтесь, — мрачно сказал он и закатал левый рукав, обнажив предплечье, изрезанное десятками мелких порезов. Вздутые вены казались почти чёрными. Он попытался дотянуться до предметов на столике, но рука дрогнула, и всё посыпалось на липкий пол.

— Подайте мне лезвие жабьего дерева, — попросил Таарин. Когда я протянул ему его, он сделал на предплечье новый порез. Увидев выражение моего лица, он добавил: — Лишь так я могу хоть ненадолго унять постоянную боль.

— Это Паригата? — спросил я, уже готовый поклясться в мести. — Его рук дело?

— А вас он послал? Не лгите, прошу.

— Нет. Я пришёл по собственной воле.

— Хорошо. Тогда зачем вы здесь?

— Мне нужна помощь Альмода.

— Значит, хотите сменить личность и покинуть Саятинагару? — спросил Таарин, в его голосе прозвучал интерес. Он уловил нотку зависимости — мою зависимость от его решения.

— Не только я. Ещё один человек. Очень дорогой мне.

— А что вы предложите взамен? — продолжил он, явно намекая, что предложить мне, по сути, нечего. Остаток жизни он проведёт в этом кресле, глядя в мутное окно и вспоминая всё, что потерял вместе со своим телом.

— Я буду служить вам пожизненно, — выдавил я.

— Служить? — усмехнулся Таарин. — Не бросайся словами, сын убийцы моего отца.

— Что?.. — выдохнул я.

— И не стоит так удивляться, — прошипел он. — Мой отец был гончаром, лучшим в своём ремесле. Его лавка у площади была известна по всему городу, за его изделиями приезжали издалека. Твой отец завидовал ему. И Дади завидовал. Они предложили отцу продать лавку, но тот отказал. На следующий день лавка сгорела дотла. У отца были доказательства, он пытался обратиться к Риши, но его никто не слушал. Он запил, а вскоре его тело нашли в Ядовитом переулке — с перерезанным горлом. Риши не придали этому значения, а Дади и твой отец остались безнаказанны.

Я был ошарашен. Услышанное не укладывалось в голове. Мой отец никогда не участвовал ни в чём подобном — я был уверен. Его акцент на «Ядовитом переулке» был неслучаен.

Двести лет назад там открылся подпольный бар, где алхимики продавали пойло, выведенное по замысловатым формулам. Люди напивались и умирали прямо на пороге. Власти разогнали притон, многих казнили, но смрад остался — и с тех пор переулок называли Ядовитым.

— Паригата рассказал тебе эту небылицу про моего отца? — спросил я резко.

— Нет. Мне довелось провести несколько недель в темнице со старым другом моего отца. Он всё поведал. «Подослали», — мелькнула мысль, но я не стал развивать тему: Таарин не отказался бы от своей версии.

— Что построили на пепелище? — спросил я вместо этого.

— Дади основал там свою оружейную.

Ситуация начала проясняться — хоть и через догадки. Моя мать любила оружие, обладала мужским характером, ей были чужды женские забавы. Она мечтала о собственной оружейной, но отец скептически относился к этому. «Глупости, — говорил он, — женщина с оружейной выглядит так же нелепо, как мужчина, ухаживающий за цветами».

Я допустил мысль о сговоре Дади и матери, которая могла действовать через моего мягкотелого отца. Но та жестокость, что они проявили к отцу Таарина, поражала. Неужели мать была способна на такое? Или Дади заставил её? Теперь я уже не узнаю.

— Я не пожалею, если отдам тебе свою жизнь в уплату за жизнь твоего отца, — произнёс я.

— Мне не нужна твоя жизнь, — отмахнулся Таарин. — Мне нужны знания. Тайные знания. Это единственное, чем я ещё способен управлять.

Отец иногда упоминал о тайных союзах и группах, существование которых обросло множеством легенд и мифов. Никто доподлинно не знает, существовало ли организованное великими семьями Ложе Полуночного Сияния, занимавшееся поиском подлинной истории нашего мира, или же Союз Огня и Пепла, целью которого было познание связи между орудием и человеческой душой. К слову, именно этот союз управлял большинством оружейных во всём мире, и во многом благодаря их деятельности разгорались масштабные войны между деревнями. Слухи, конечно, но и слухи нередко бывают не беспочвенными.

Если говорить о тайных обществах, меня всегда притягивали свитки, содержание которых простому человеку не разобрать. Лишь обладая неким ключом к словам, можно разгадать всё писание. Подобным занималось Общество Крайнего Знамения. Они поставили перед собой задачу отыскать истину мира — смысл его существования, смысл существования джуути и той силы, что она дарует обладателю. Их интересовал лишь принцип работы всего сущего, тогда как само сущее они презирали. «У этого мира нет будущего, — считали они, — ибо однажды он уничтожит сам себя, погрязнув в раздоре и войнах, а джуути — тому причина».

— Какие знания тебя интересуют?

— Ты ведь наверняка слышал о предании восьми бессмертных?

— Слышал, — прищурившись, ответил я.

— Напомню последнюю строку: «И да свершится чудо, и человек, обладающий или не обладающий особой силой, посетит остров, да примет дух покойного девятого бессмертного, заключив в себе его Сражение.» Понимаешь, о чём здесь говорится?

— Понятия не имею. Но я точно знаю: даже если остров существует, он невидим глазу и находится за пределами нашего мира. Лишь господин Ударата и господин Сукхендай смогли посетить это место.

— Так гласит предание Владимира «О наших слабостях», но в труде мудреца Рюу «Скитания Перворода» говорится о возможности посетить остров, обладая Ключами Перворода.

Я слегка вздрогнул, но затем скептически посмотрел на Таарина.

— Это всего лишь миф, не более.

— Вовсе не миф, Манотар. Совсем нет. Поиском этой вещицы займёшься не только ты — ещё и один отшельник по имени Кенширо Такаяма.

— Не знаю такого.

— Он представился бывшим монахом Мандиры Кусумита, разыскивающим своих собратьев и утраченную мудрость разрушенных мандир.

Я подумал о Юкио, но тут же всплыли его слова: «выжили лишь я и Шишихадо». Может, он ошибся? Или этот Кенширо — самозванец? А может, Юкио просто хотел оборвать все связи с выжившими, чтобы окончательно забыть тот злополучный день? Ладно, нет смысла гадать. Я расскажу Сенши о Кенширо, но ставить в известность Таарина — без надобности.

— Обратись за помощью к Асгейру Ларсону, — добавил Таарин. — Он наверняка понимает, что именно я хочу обрести.

Мы пожали руки. И как мне отыскать Асгейра Ларсона — ещё одного члена отряда Ганолока? Если Шишихадо уцелел после битвы с Варином, он подскажет, где искать.

— И не пытайся уйти от меня, Манотар Сад! — внезапно заорал Таарин. — Мы заключили сделку!

— И я выполню свою часть, — произнёс я, едва сдерживая злость. Признаться, меня часто берёт гнев, когда мне без причины намекают на бесчестие или объявляют лгуном, опираясь на «общие человеческие черты». В мире будто не осталось людей, знающих, что такое честь, доблесть, мораль, — но моё воспитание отчаянно кричит о моей исключительности. Сердце истошно вопит, когда я вижу, как честный человек всю жизнь надрывается ради куска хлеба, а лживый, лицемерный глупец получает чин советника и власть над судьбами добросовестных жителей.

Его, видно, посетила уверенность, что я не вернусь, — и мне тут же захотелось доказать этому никчёмному человеку обратное! Зачем? Потому что я глупец, опирающийся на понятия, безвозвратно устаревшие в нашем мире.

— Постой, — Альмод схватил меня за плечо, когда я уже собирался покинуть поместье. — Не стоит заниматься поиском Сражения.

— Почему?

— Не стоит, Манотар, — упрямо твердил Альмод. — Господина Таарина ввели в заблуждение люди Самьяриши Паригаты.

— Даже если так, я всё равно попробую выполнить свою часть сделки.

— Я настойчиво повторяю: не стоит.

Я ничего не ответил и покинул поместье. Обеспокоенная физиономия Альмода ещё долго провожала меня в путь, и от этого на душе было мерзко. Он искренне пытался остановить меня, будто считал втянутым в бессмысленную затею. Как бы то ни было, я попытаюсь добыть Таарину это Сражение, о котором говорится в предании, — и доставлю ему сокровище.

ГлаваIII: Отряд из трех

Я понятия не имел, где искать Вилмара. Может, он вовсе остался в черте города — зализывать раны и готовиться к новому выступлению вместе с господином Гантаром. Мрачная погода мешала продвигаться вглубь городской территории. Известные тропы превратились в источник дохода для разбойничьих шаек, которые бросались на любого, кто попадался им на глаза.

Одна из таких групп неожиданно набросилась на меня. Я спрыгнул с лошади и выхватил катану, но крепкий удар камнем в затылок отправил меня в беспамятство. Очнувшись, я обнаружил, что забрали всё, кроме одежды, оставив взамен лишь синяки и ссадины.

Преодолевать просторы Саятинагары без лошади оказалось нелегко. Ни еды, ни воды, а впереди — долгий путь. Вернее, я и понятия не имел, насколько долгий: сейчас я просто брёл в никуда, надеясь на случайную, но приятную встречу с кем-нибудь знакомым.

С наступлением сумерек я уходил в рисовые поля и устраивал там временное укрытие, опасаясь погибнуть от рук очередной шайки. В нынешнее время, когда почти все отряды стянуты в город, разгул преступности достиг невиданного размаха. Меня могли убить не ради одежды, а просто ради забавы. А может — ради мяса: год выдался неурожайным, а натуральный налог превысил все нормы, так что даже убийство ради человеческой плоти уже не считалось безумием.

Порой я натыкался на разграбленные караваны, окружённые объеденными человеческими телами. Зрелище не из приятных. Даже зверский голод не заставил бы меня поступить так, но кто знает, на что способен человек, доведённый до отчаяния.

Я потерял счёт дням. На потемневшем небе зажглись первые звёзды. Бескрайние поля всё же имели конец — впереди темнел пышный лес. Я обрадовался: укрыться там было куда проще, чем на открытой равнине. Спрятавшись в чаще, я вырыл небольшую яму под корнями старого дерева, улёгся и присыпал себя землёй и листьями. Ночь выдалась холодной — климат здесь был совсем не таким мягким, как в городе. Леденящий воздух сжимал моё тело, не давая уснуть. Так я пролежал до самого рассвета, давясь мыслью о скорой кончине.

Собираясь выбраться из укрытия, я вдруг услышал шорох листвы и прижался к земле. Несколько пар ног прошли совсем рядом, ворочая опавшие листья. Я расслышал обрывки разговора — о смерти Риши, о невозможности его убийства, о том, что будет с городом, если Пьярватинагара введёт сюда армию. Типичные пьяные рассуждения, какие можно услышать в любом деревенском трактире. Шаги постепенно стихли, и тишина вновь заполнила лес. Даже птиц не было слышно. Именно поэтому этот лес и называли Джахита — с древнего языка jahita значит «одинокий, несчастный». Впрочем, я и не мог похвастаться хорошим знанием местных названий — не то что отец, который проводил всё свободное время в дворцовой библиотеке.

Вдруг сверху раздался писк — и прямо передо мной, в кучу листьев, упала маленькая обезьянка. Она склонила головку и с любопытством уставилась на меня. Забавный зверёк. Впрочем, в этом лесу не водились ни звери, ни птицы. Я протянул руку, но мартышка испуганно отскочила и взобралась на дерево.

Может, сбежала из передвижного цирка и спряталась здесь, спасаясь от разбойников? Это объясняло её испуг. Я не стал гнаться за ней и побрёл дальше, углубляясь в чащу. Но вскоре обезьянка вновь спрыгнула — прямо мне на плечо. Обвив мой локоть длинным хвостом, она потянула руку вправо. Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Листвы становилось всё больше. Кусты росли один поверх другого, мешая двигаться — необычное явление для лесов Саятинагары, обычно редких и светлых. Ступни тонули в ковре из влажных листьев, шипастые лианы цеплялись за ноги, а на тыльной стороне левой ладони проступили бурые пятна —, вероятно, аллергия на местную флору. Ветви сплетались так густо, что путь казался тупиком, но обезьянка упрямо указывала направление, ворчала и даже била меня по голове, вынуждая идти вперёд.

Ощущение тревоги росло, грызло изнутри. Вдруг за спиной что-то хрустнуло — треснули ветки, пожелтевшая листва посыпалась вниз.

— Манотар! — окликнул знакомый голос сверху. — Не думал, что мы ещё когда-нибудь встретимся. Приятная неожиданность.

— И я рад тебя видеть, — выдохнул я, едва сдерживая радость. На ветке сидел Юкио. Обезьянка ловко перебралась к нему на плечо.

— Твой зверёк? — спросил я.

— Да. Уже неделю он охраняет наши покои, — ответил Юкио, почесав мартышку под подбородком.

— Наши? Шишихадо с тобой?

Юкио кивнул и жестом пригласил следовать за ним. Вскоре мы добрались до низкого, но раскидистого дерева. Его ветви переплетались с соседними, образуя в середине хижину из веток и листьев. Взобравшись наверх, я увидел лежащего в куче листвы Шишихадо. Его тело было покрыто белыми пятнами, шея вздулась, рука, по которой двигалось семя, побледнела и испещрилась сотнями мелких кровоподтёков. Живот был смазан густым травяным раствором.

Такого беспомощного я его ещё не видел.

— А вот и Манотар пожаловал, — прохрипел он. С губ сорвался кашель, и на груди остались тёмные кровавые пятна. Он дышал тяжело, хрипло.

— Это после битвы с Варином Рихтером? — спросил я.

— Тише, — шепнул Юкио, приложив палец к губам.

— Да…после битвы, — слабо вымолвил Шишихадо, вытирая пот со лба.

Юкио жестом предложил мне спуститься вниз, и я последовал.

— Что же произошло? — спросил я.

— Техника Варина — Курарити но танэ («Семя ясности») — повредила его наалы. Кровь смешалась с джуути — гремучая смесь, сжигающая тело изнутри. Началось заражение. Теперь Шишихадо балансирует между жизнью и смертью.

— Неужели всё так серьёзно?

— Я не целитель, но то, что он может умереть в любой момент — факт. Мне его не спасти. Но я знаю, кто сможет.

— Кто?

— Один из членов отряда Ганолока — Асгейр Ларсон, — сказал Юкио.

Я вздрогнул. Повод навестить этого человека появился как нельзя кстати, хоть и по печальной причине.

— Я отправил ему свиток с описанием произошедшего, — добавил Юкио. — Осталось лишь дождаться ответа.

— Почему бы просто не отнести к нему Шишихадо, чтобы он сам всё увидел?

— Проблема в том, что никто не знает, где сейчас Асгейр. Шишихадо не раз пытался встретиться с ним, но тот игнорировал все послания.

— Странно. Они ведь отряд, единое целое. Как он может так относиться к своим братьям по оружию?

— Понятия не имею. Шишихадо об этом никогда не говорил. Известно лишь, что Асгейр — старейший член отряда. Ему около пятидесяти, но выглядит он на двадцать. В народе шепчутся, что именно он создал Вайас — эликсир молодости.

— Надеюсь, Асгейр откликнется на твои мольбы, Юкио, — сказал я.

— Он порвал связи с отрядом, но я уверен — не позволит Шишихадо погибнуть.

Юкио вернулся к больному, а я присел на камень и закурил трубку, погрузившись в мысли об Асгейре, Иошши и Таарине.

К вечеру небо окрасилось в оранжевые тона. Я поднялся обратно и застал Юкио, растирающего по телу Шишихадо зеленоватый раствор.

— Ты не выходил отсюда? — спросил я.

— Нет. Мне нужно следить за его состоянием, — не оборачиваясь, ответил Юкио. — Однажды, ещё в Мандире, болезнь приковала меня к постели. Болезнь была не смертельной, но я не обращал внимания, пока она не довела меня почти до гибели. Шишихадо был единственным, кто не отходил от меня, поил лекарствами, тогда как остальные твердили, что послушники мандиры способны исцелиться сами. Их даже не волновал тот факт, что знаменитая Мандира Даанин (с древнего daanin — «щедрый») вымерла из-за эпидемии Сакампа (с древнего sakampa — «дрожащий») в 542 году после разрушения Нагасуры.

Юкио снял с себя верхнюю одежду и произнёс:

— Ладно, пора заняться своими ранами.

Его торс был туго обмотан окровавленными бинтами, по которым стекала густая фиолетовая жидкость.

— Тебе помочь? — озабоченно спросил я.

— Не стоит, — стиснув зубы от боли, ответил Юкио, стягивая бинты. — Ложись спать. Завтра нас посетит Ли Мей.

Кто такая Ли Мей, я не знал, но уточнять не стал — всё прояснится утром. Юкио уже спал, когда перед моими глазами уселся голубь. На лапке я заметил туго свернутую записку. Паригата требовал описать текущую ситуацию и сообщить о моём местонахождении. Придерживая рвущуюся к сердцу совесть, я дрожащей рукой нацарапал всё необходимое и отпустил голубя восвояси.

Сладкий сон вновь был разрушен — снаружи раздался клубок голосов. Я вскочил и осмотрелся: ни Юкио, ни Шишихадо в хибаре не было. За дверным проёмом мелькнули языки пламени. Я выскочил наружу — и увидел друзей, окружённых десятком неплохо вооружённых разбойников.

— Укрываетесь в лесу, словно несчастные трусы! — орал один из них, норовя броситься в бой, но соратники удержали его.

Шишихадо шагнул вперёд, заслонив собой Юкио.

— Тебе нельзя… — простонал тот, но Хитокири не внял предупреждению. Его лезвие на миг охватило пламя, но тут же погасло. Шишихадо рухнул на колени, стиснув живот от боли. Я спрыгнул с дерева и обнажил клинок.

— Предатели! — заорал другой разбойник. — Вы лазутчики Пьярватинагары! Думаете, Саятинагара падёт?! Нет! Риши Джала не позволит! Он сражается за всех нас и погребёт Хасту и его прихвостней под землёй! Вы заплатите за вторжение!

Он не успел договорить: несколько метательных ножей с тихим свистом вонзились в шеи нападавших. Все рухнули замертво. Я мгновенно встал в стойку и стал осматривать заросли.

— Расслабься, — произнёс Юкио, указав на ножи, чьи рукояти были обмотаны красными лентами.

Из-за деревьев вышла девушка в серой накидке.

— Рад тебя видеть, — с трудом подняв голову, сказал Шишихадо.

Девушка шагнула к нему, пытаясь помочь, но тот отстранил её и попытался подняться сам. Юкио тут же подхватил его, не давая упасть.

— Почему ты такой упрямый, Хитокири! — воскликнула она.

Хитокири хотел взобраться на дерево, но, потеряв силы, рухнул на спину и закричал от боли. Сознание тут же покинуло его.

— Необучаемый человек. Совершенно необучаемый и упрямый, — пробормотала она, поднимая тело союзника на плечо.

— Благодарю, Мей, — сказал Юкио и поклонился.

— Не кланяйся, — строго ответила она. — Благодарность должна исходить от меня. Несмотря на свои раны, ты продолжаешь защищать его. Это достойный поступок, Юкио Сенши.

Я поклонился девушке и представился, добавив несколько слов о себе.

— Мне известно о тебе, Манотар Сад, — ответила она. — Надеюсь, ты и впредь проявишь себя как храбрый и верный воин.

Мы уложили бессознательного Шишихадо в хибаре, похоронили убитых, а потом с Юкио отправились на охоту. Ли Мей занялась приготовлением пищи, и вскоре мы сидели вокруг небольшого костра.

— Я получила вести от Асгейра, — начала она, вращая над пламенем кусок мяса, нанизанный на ветку. — Он опечален случившимся и готов принять Шишихадо.

— А мне он так и не ответил, — с сожалением произнёс Юкио.

— Ответ получил, — поправила Мей. — Просто послал его вместе со мной.

После этих слов она внезапно хлопнула Юкио по голове.

— За что?! — возмутился тот.

— С каких это пор Асгейр получает вести раньше меня, а? Неужели трудно послать свою дрянную сову и мне тоже?!

— Я… не подумал.

— В следующий раз подумаешь, — заявила она и ударила его ещё раз.

— И куда нам теперь держать путь? — вмешался я.

— В город Майянагару. Мы должны прибыть туда в течение недели, иначе Асгейр покинет его.

«Странный город», — подумал я. За всю жизнь я ни разу не слышал о нём. Ни одна карта не указывала подобного места.

— Покинет? Но ведь он согласился помочь Шишихадо! — воскликнул Юкио.

— Согласился, но откладывать свои дела ради нас не намерен. Нам повезёт, если успеем.

— За неделю туда не добраться, — нахмурился Юкио. — Придётся идти через Вакрасамавайские земли, не освоенные даже Саятинагарой. Не погибнем от мечей дикарей — умрём с голоду.

— Предлагаешь ждать, пока Шишихадо умрёт? — резко спросила Мей.

Юкио замолчал.

— Выдвигаемся немедленно, — твёрдо сказал я. — А проблемы будем решать по мере их появления.

— Отличная мысль, — поддержала Ли. — Манотар, займись носилками. Юкио проследит за состоянием Шишихадо, а я поведу вас. В конце концов, из нас троих я единственная, кто бывала в тех краях.

На этом всё решили. К полудню наш небольшой отряд покинул лес и вышел на тропу. Я ощущал, как между нами постепенно крепнет чувство единства.

Я никогда не бывал в тех диких землях, и мне не терпелось увидеть их своими глазами. Возможность встретиться с одичавшими племенами манила меня, а встреча с Асгейром Ларсоном лишь подстёгивала интерес. Я надеялся, что мы отыщем и Вилмара, и старика Гантара. Надеялся, что Шишихадо выживет. Юкио и Мей спорили о том, кто из нас является лидером, а моё сознание витало в мечтах — об исполнении всех данных обещаний и о надежде, что этот путь не окажется последним.

ГлаваIV: Обременяющие узы

Юкио рассказал мне всё, что знал о Вакрасамавайских землях.

— Гнилое место, — сказал он. — В течение тысячелетий туда стекались все, кого отвергло общество: убийцы, воры, мошенники, алхимики и прочие безумцы. Были даже те, кто пытался превратить человеческую кровь в золото. Много безумцев, слишком много.

Ли Мей воздержалась от разговора, объяснив, что эти земли хранят тайны, а тех, кто владеет ими, нелегко найти. Обычно это отшельники или представители тайных обществ. Недаром говорят, что именно Вакрасамавайские земли — колыбель всех тайных орденов.

— Асгейр вернулся в Майянагару не просто так, — задумчиво произнесла Ли. — В конце концов, он там родился.

— Правда? — удивился Юкио. — Не знал.

— Ты вообще многого не знаешь и даже не пытаешься узнать, — с упрёком бросила Мей. — Если бы не Шишихадо, ты давно бы погиб в своей Мандире.

— Не стоит опускаться до оскорблений, — парировал Юкио с язвительной усмешкой. — Члену отряда, призванного хранить мир, это не к лицу.

Ли презрительно оглядела его и ускорила шаг.

— Не принимай близко к сердцу, Манотар, — догнал меня Юкио. — Она просто переживает за Шишихадо. Оттого и злится.

— Звучит нелогично.

— Всё просто. Когда-то Шишихадо потерял контроль и чуть не спалил целую деревню. Я и старик Упама пытались обуздать его демоническую силу, но безуспешно. Он занёс катану надо мной, готовый разрубить пополам. Появление Мей отвлекло его, и я… — Юкио замолчал на мгновение. — Я пронзил его клинком, чтобы выжить. Он был при смерти, но выжил. Не держит зла — понимал, что я не имел выбора. А вот Ли считает, что я мог придумать иной выход. Может, она и права. Но я сделал то, что должен был сделать.

Неожиданно мимо нас пролетела яркая птица с пышными крыльями. Странствующий голубь — если не ошибаюсь. Он уселся на плечо Ли и приятно заворковал. Девушка отвязала от лапки записку, погладила птицу и отпустила её в небо.

— Значит так, — начала она, разворачивая послание. — Хороших новостей нет. Только плохие.

— Продолжай, — сказал Юкио.

— Хаста требует объяснений у Риши из-за убийства Арьюна Дата, городского чиновника Пьярватинагары. Он утверждает, что Саятинагара выкрала его, пытала и казнила в лесу. Риши Джала игнорирует все обвинения и предложение встретиться на нейтральной территории. В итоге Пьярватинагара ввела войска в Саятинагару, намереваясь прорваться к дворцу. Фактически, война уже началась.

— Почему Паригата бездействует? — спросил я.

— Говорят, настоящий Паригата покинул город. А тот, кто скрывается под его маской, хочет сдать Саятинагару врагу.

— Всего лишь слухи, — отрезал Юкио. — Что ещё?

— Есть вести о Вилмаре или старике Гантаре? — спросил я.

— Вилмар собирает новую армию — против нынешней власти и вторгшихся сил Пьярватинагары. О Гантаре пока ничего.

— Больше ничего?

— Ничего.

— Тогда идём дальше, — заключил Юкио.

Мы прошли через несколько пепелищ — когда-то здесь стояли прекрасные поселения. Окоченевшие тела, измождённые голодом и мором, лежали на каждом шагу. Серая кожа, прижатая к костям, напоминала старую парусину; лица застыли в предсмертной муке, не отпустившей даже после смерти. Обугленные тела трескались под коркой копоти, словно каменные изваяния. Пламя, охватившее близлежащий лес, выдувало клубы дыма и пепла, сопровождаемые треском горящей хвои. Жёлтые поля превратились в безжизненные пустоши, где уже ничто не взойдёт.

О приближении разбойников нас всегда предупреждала обезьянка. Её хозяин, Юкио, неустанно предлагал напасть первым — «отобрать всё необходимое». На упрёки Ли он отвечал с философской ухмылкой:

— Нельзя украсть краденое. Кража у вора — это восстановление справедливости.

Он и сам не верил в сказанное — голос его дрожал, но другого оправдания не находил. В итоге Юкио отказался от идеи нападения, но вскоре притащил несколько мешков с хлебом и рисом, а также пару фляг с водой и молоком.

— Не совершал нападения, просто обокрал разбойников, — заявил он.

Никто не поверил, пока бандиты не устроили засаду. Обезьянка почему-то молчала. Нападавшие лишь требовали вернуть украденное. Ли вернула всё до последнего зерна, и те скрылись. После этого Юкио и Мей перестали разговаривать.

Шишихадо почти не приходил в сознание, а в редкие минуты бодрости не мог вымолвить и слова.

— Это сильнейшая техника Варина, — как-то сказала Ли Мей. — Он создал её, чтобы подавить демоническую силу Эммы, что живёт в Шишихадо. Техника несовершенна и может уничтожить не врага, а носителя.

— Значит, она разрушает наалы, заражая джуути? — уточнил я.

— Да. Варин не хотел его убить. Он лишь хотел лишить силы.

— Почему?

Ли не ответила. Лишь отвернулась, давая понять, что я и так уже знаю слишком много.

Ночью нас разбудил странный звук. Я открыл глаза — и едва не вскрикнул. Перед нами стояла птица с человеческой головой.

— Алконост… — прошептала Ли Мей. — Зачем Варин послал тебя?

— Предупредить, — пропела птица удивительно мягким, чарующим голосом. — Предупредить Шишихадо о грядущем правосудии, которое постигнет и его, и тех, кто его укрывает.

Её облик поражал: светлые волосы, переплетённые мелкими косами; благородные черты лица, чистые голубые глаза. Золотые перья мерцали в огне костра, на шее поблёскивали разноцветные бусы, а на голове сиял венок из ярких цветов. Она казалась живым произведением искусства — и я не мог отвести взгляда.

— Мы знаем, на что идём, Алконост, — спокойно сказала Ли.

— Вы не знаете ничего, — ответила птица. — Если господин Ударата прикажет Варину уничтожить вас как предателей идеалов отряда Ганолока, он повинуется. Но есть иной путь: придите добровольно в башню Глаилока и предстаньте перед судом. Возможно, вас пощадят.

— Нет голоса, раздражающего меня больше, чем твой, — прохрипел Шишихадо. — Если Ударате угодно судить меня, пусть выйдет из своей башни и сделает это перед всеми. А если трусит — пусть шлёт Варина.

— Ты обречён, Шишихадо Хитокири, — покачала головой Алконост и упорхнула.

Шишихадо снова потерял сознание. Ли Мей сидела у костра, всхлипывая и пряча лицо в ладонях. Юкио уединился неподалёку. А я не знал, что думать. Если Варин действительно придёт — никто из нас не сможет ему противостоять. Ни я, ни Юкио. Сам Хитокири — едва жив. Ли Мей? Она никогда не показывала свои силы, но даже без того я почему-то знал: Варин сильнее. Чем быстрее мы доберёмся до Майянагары — тем лучше.

Ночь затянулась. Юкио так и не вернулся — должно быть, улёгся где-то в поле. Ли Мей всё сидела у костра, тихо плача и мешая мне уснуть.

— Она влюблена в Шишихадо? — спросил я у Юкио, когда тот вернулся под утро.

— Кто знает, — ответил он, зевая. — Может быть.

В ту же ночь ко мне снова прилетел городской голубь — требовал отчёта о моём местоположении. Пришлось, скрепя сердце, исполнить свою часть сделки.

Следующий день выдался тяжёлым. Мы не могли продолжить путь — Шишихадо стало ещё хуже. Он едва дышал, сердце билось слабо, а его рука, прежде изъеденная семенем и запятнанная кровоподтёками, теперь покрылась крупными бурыми пятнами. Юкио отчаянно пытался вырвать его из предсмертного состояния, но все усилия казались тщетными. Ли Мей ушла в поле, не в силах смотреть, как Хитокири лежит на грани жизни и смерти.

Я тоже пытался помочь — носил воду из источника неподалёку, охотился в лесу, искал травы, хоть в этом деле я был полным невеждой. Юкио не раз отмахивался от моих находок, раздражённо бросая их обратно в землю.

К вечеру дыхание Шишихадо стало ровнее, сердце билось увереннее, и он на миг пришёл в сознание. Юкио устало выдохнул — впервые за сутки позволив себе облегчение — и, не теряя времени, принялся перевязывать собственные раны.

Когда Мей увидела живого Хитокири, глаза её заблестели. Она опустилась рядом и, не в силах сдержаться, прижалась к его плечу, сдерживая рыдания. Но и теперь Юкио не дождался от неё ни слова благодарности.

— Смерть обошла его стороной? — тихо спросила Мей, кивнув в сторону Хитокири. Голос дрожал, будто она боялась спугнуть возвращённую жизнь.

— Юкио хорошо постарался, — ответил я с натянутой улыбкой. — Не переживай, он не даст ему умереть.

— Приятно слышать, — прошептала она, утирая глаза и присаживаясь ближе. — Завтра мы будем на подступах к Вакрасамавайским землям. Не хотелось бы нести Асгейру его труп.

Я наблюдал за ней — за тем, как тонкие пальцы дрожали на ткани плаща, как губы едва шевелились, будто она говорила не мне, а самой себе.

— Юкио рассказал мне историю, из-за которой ты на него злишься, — осторожно начал я.

— К чему ты это, Манотар? — бросила она, резко вскинув взгляд.

— Любопытство, — пожал я плечами. — Хочу понять, почему ты его презираешь.

— Я не презираю Юкио, — отрезала она, нервно повела плечом. — Просто этот ребёнок вечно путается под ногами. Ему восемнадцать, а ведёт себя как десятилетний!

— Всего восемнадцать? — удивился я. — Он говорил, что ему двадцать два.

— Он врёт о возрасте, — с раздражением фыркнула Мей. — Уважающие себя монетные дамы не принимали детей.

Я слабо усмехнулся. Да, монетные дамы редко пускали к себе кого моложе двадцати лет, хотя по закону им запрещалось брать клиентов младше четырнадцати. У каждой были свои причины.

Мей между тем продолжала, уже тише, с усталостью:

— Шишихадо обращается с ним как со младшим братом, дурачится с ним, забывая, кто он есть — член отряда Ганолока. А Юкио счастлив. Ему всё равно. Он не думает о чести Шишихадо, о репутации отряда. Он эгоист. Ему плевать.

— А как же то сражение, когда Шишихадо потерял контроль? — спросил я мягко.

— Я уже всё сказала, Манотар, — резко рявкнула Мей, вскочила и ушла в поле, оставив за собой след из тяжёлых шагов.

Я проводил её взглядом, чувствуя, как холодный ветер принёс с собой лёгкий запах гари и чего-то тревожного.

— Она не любит любопытных, — раздался за спиной спокойный голос Юкио. Он даже не обернулся, продолжая бинтовать плечо. — Не копайся в наших отношениях. Это не твоё дело.

Я молча кивнул. Он прав. Наутро мы тронулись в путь. К полудню добрались до Вакрасамавайских земель — и тут нас накрыла снежная буря. Переждать её было негде: вокруг простиралось бесконечное белое поле. Приходилось идти вперёд, врезаясь в ветер.

Холод пробирал до костей, но мне он нравился. Когда снежные иглы вонзались в кожу, я ощущал ту же живость, что и в бою — ту острую грань между болью и наслаждением. Остальные же проклинали бурю. Снег вскоре засыпал нас почти по пояс. Юкио ныл, сжимая онемевшие руки:

— Ноги отнимутся… ещё немного — и конец.

Но, стиснув зубы, всё же шёл вперёд.

Мой лик онемел, ресницы слиплись от инея, дыхание обжигало горло. Мелодия вьюги лилась в уши, как ледяная песня без конца.

— Мы ведь не заблудились, нет? — хрипло спросил Юкио, прикрывая лицо рукавом.

— Держись за мной, — коротко приказала Ли Мей. Её голос звенел, как клинок в холоде.

Я едва различал её силуэт, растворяющийся в снежной пелене, но в её походке чувствовалась уверенность.

Внезапно Мей подняла над головой кинжал — и снежная завеса перед ней разошлась, словно подчиняясь невидимой воле. Вдалеке мелькнул просвет, и с каждым шагом буря стихала. Снег редел, а снежинки, падая, сияли, словно звёзды.

— Пришли, — тихо сказала Ли, и её голос впервые прозвучал мягко.

Перед нами раскинулись Вакрасамавайские земли. Я замер, поражённый — будто стоял на пороге мира, где всё забыто, но ничто не умерло окончательно.

ГлаваV: Легенды этого мира

Огромный человеческий скелет, отчасти вросший в горную породу, лежал у предгорья. Невероятных размеров череп практически полностью оброс мхом. Из отвисшей челюсти выглядывали макушки деревьев. Громадный древний меч торчал из треснутого виска погибшего великана. Его правая ладонь покоилась на макушке природного изваяния, а левая, согнутая, лежала у головы. Издали тянуло ледяным ветерком. Солнце хоть и сияло в небе, но тепла от него я вовсе не ощущал. Снежные бугры сменились каменистыми неровностями, которыми, к слову, усеяна вся территория Вакрасамавайских земель. Меж булыжников произрастали желтоватые еловые стволы, облегчавшие нам путь в гору.

— Это скелет человека времён Потерянного человечества? — поинтересовался Юкио.

— Нет, эти существа — не люди. Они существовали ещё до прихода Юды и Шанти, — ответил я, вспомнив знания отца, а затем обратился к Мей: — Расскажи мне историю о Юде и Шанти.

— Отец разве не рассказывал её тебе? — спросила она. — Судя по словам Шишихадо, твой отец был ходячей библиотекой.

— Нет, мы мало времени проводили вместе, — погрустнел я. — Он был во дворце с утра до ночи, а я обучался в школе воинов Праноутпал.

— Отличная школа! — воскликнула Мей. — Твой отец не прогадал, отдав тебя туда.

— Так ты расскажешь?

— На ночь, — лукаво произнесла она. — Подобные истории рассказываются детям перед сном.

Я улыбнулся и кивнул. И ведь действительно — многие дети в Праноутпал время от времени обсуждали эту легенду о зарождении мира таким, каким мы его сейчас знаем. Я в этих разговорах (на тот момент я называл их трёпом) участия не принимал, но слухом выхватывал отрывки сказанного. Отец знал многое, но лишь немногим делился со мной. Он преследовал единственную цель — сделать из меня великого воина. Однажды мать призналась мне, что отец достаточно скуп на разговоры со мной, потому что не желает заинтересовывать историей или чем-либо ещё, дабы я не сошёл с пути воина.

Мей сказала, что мы доберёмся до скелета к вечеру, но состояние Шишихадо не позволило нам провести в движении весь день. Юкио предложил устроить привал. Ли поначалу воспротивилась этому предложению, но, взглянув на измученное лицо Хитокири, всё же согласилась. Мы отужинали. Юкио сменил бинты на теле Шишихадо, подлечил его травами и улёгся спать неподалёку от нас, удобно расположившись на дереве. Замечу, что каждую ночь он старался проводить отдельно от всех.

— Итак, моё дитя, — произнесла Мей, присев рядом. — Сейчас я расскажу тебе сказку.

— Ура, сказка! — подыграл я, радостно приподняв руки.

Ли посмеялась и продолжила:

— Когда-то, ещё до образования первых городов, по всему миру были разбросаны небольшие поселения, которые вели между собой войны. Их не интересовали ни расширение собственных границ, ни подчинение народов, но жажда постоянного сражения двигала ими, словно марионетками. Эти поселенцы отличались совершенной дикостью и отсутствием рассудка. Проиграв битву, выжившие возвращались в свои селения и, дабы хоть как-то воспрять духом, атаковали собственных людей, а потом поедали их тела, свято веря в то, что мясо собратьев сделает их сильнее и заглушит кровожадность.

С тем временем связано множество персонажей и легенд, но самая основная — это приход Шанти с востока и приход Юды с запада. Эти двое появились совершенно из ниоткуда и выглядели достаточно ухоженными по сравнению с дикарями. К слову сказать, Шанти и Юда были врагами, но до наших дней причина их вражды не дошла. Более того, многие историки утверждают, что они всегда являлись противниками, так как их вражда зародилась ещё в Ниоткуда, откуда они и пришли.

Легенда о Ниоткуда тесно связана с историей Перворода, описанной в уже упомянутом труде мудреца Рую «Скитания Перворода». Стоит сказать, что любое верование — будь то Рогартадеви, Антаканда или Мулимануса — зиждется на Первороде, существе, появившемся из Ниоткуда, где нет ничего, лишь оголённое пространство с вечным светом, бьющим откуда-то сверху, и вечной тьмой, исходящей снизу. Не было ничего, кроме Ниоткуда, однако вскоре на стыке света и тьмы появился Первород.

И как только явил себя миру Первород, так и поглотила тьма свет, да омрачилась душа его. Злым он стал, плод ненависти поселился в глубине естества его и нещадно пожирал Перворода. Свет пытался призвать Перворода на помощь, пытался пробудить его великий разум, но в ответ Первород лишь сжал свет в небольшой шар и уменьшил его во много раз. Устав от жизни, Первород создал смерть. Устав от безмятежности, Первород создал страдания. Устав от одиночества, Первород создал людей, но отдалил их от себя, посчитав, что они ещё не готовы к встрече с ним. Так и страдал Первород от одиночества и ожидал смерти своей, пока свет в очередной раз не призвал его. Первород откликнулся на зов, и в разросшемся клубке ненависти воссиял просвет. Шар взорвался, высвободив весь скопившийся свет, и выбросил Перворода из Ниоткуда. Долго летел Первород, наблюдая за тем, как свет созидает яркие огни во тьме. Красота их очаровала Перворода, и тот прозвал их звёздами. И упал Первород на землю, где обрёл облик человеческий. И принёс он с собой смерть и страдания.

Этот отрывок я запомнил практически наизусть, но вот последующие акты помнил смутно. Первород явился на землю и осознал свои ошибки: нельзя было создавать смерть, страдание и людей. Он решил уничтожить всё созданное и начал с людей. Однако, увидев на своём пути голодного ребёнка, Первород совершенно неосознанно сотворил жалость. Он накормил ребёнка и просил отвести его к другим людям. Те приняли Перворода радушно: напоили, накормили и заставили пуститься в пляс. В этом кутеже Первород создал радость, но неподготовленные люди обезумели от счастья и упились до беспамятства. Проснувшись, Первород чувствовал себя очень плохо, и его случайным созданием стала боль. А когда он узрел мёртвых людей, то создал ещё и горе.

Последующая сотня актов повествовала о его скитаниях по земле и принятии человечества. Внезапно он пришёл к мысли, что эти люди всё-таки являются ошибкой. Он уничтожил то поколение, которое мы называем Утраченным человечеством, и создал нас, даровав силу джуути. Даже в труде мудреца не указывается, с какой целью Первород позволил нам обладать ею, а теорий на этот счёт предостаточно.

— Не стоит вдаваться в такие детали, — остановил я, вспомнив утомительный тон отца, с которым он бурчал различные даты и события себе под нос.

— Хорошо, — продолжила Ли. — Шанти был нрава мягкого и доброго, чем непременно увлекал жителей некоторых поселений, согласившихся последовать за ним. Он обучал дикарей грамотной речи, письменности и давал откровения, никому из них доселе неизвестные. Именно он помог людям создать календарь. Юда же подчинял всех огнём и мечом. Покорных и непокорных слабых он убивал, глубоко убеждённый, что такие люди не заслуживают жизни. Покорных сильных подчинял себе словом, а непокорных — силой.

Тогда свершилось первое небесное содрогание, ознаменовавшее сбор армий. Как только сбор был закончен, произошло второе небесное содрогание, которое навсегда оглушило некоторую часть войска Юды. Последний был раззадорен этим событием и повёл войско вдвое быстрее обычного. Армии продолжили движение друг к другу, и тут произошло третье небесное содрогание, ослепившее часть войска Шанти. Последний был расстроен: ход войска замедлился, так как он денно и нощно просил Перворода о милости.

Вскоре войска встретились, но друг от друга их отделяла небольшая деревенька, которая называлась Саятигаама.

— Времена, когда Саятинагара была ещё небольшой деревней? — вставил я.

— Не перебивай меня, а то будешь подключать фантазию и додумывать легенду сам.

— Прости, — по-детски прощебетал я.

— Армии двинулись к деревне. Юда и его воины принялись рубить всех без разбора, в то время как армия Шанти присоединилась к главе деревни — старику Сукхендаю. Кровавые сражения продолжались вплоть до того, как Юда достиг главной площади деревни, где и вызвал Шанти на решающий поединок.

Шанти вышел. Бой продолжался весь день, и с закатом Юда пал на колени. «Неужто ты готов погубить свою жизнь в битве со мной?» — спросил Шанти. «Я не погибну здесь», — ответил Юда, но его противник лишь отрицательно мотнул головой. Внезапно кто-то отвлёк Шанти пущенной стрелой, и Юда, воспользовавшись моментом, пронзил грудь своего врага, провозгласив:

— И так восторжествовала сила!

Шанти притянул противника к себе и до самого утра что-то нашёптывал ему на ухо. С рассветом Шанти скончался. Армия победителя ликовала и пустилась в разорение города. Сукхендай провозгласил Юду главой деревни, но тот лишь ответил:

— Да будет власть, обретённая мной таким путём, направлена на один указ: погребите тело Шанти на этой площади.

Его войско было шокировано словами предводителя, однако никто не осмелился им воспрепятствовать. Шанти погребли под площадью, а Юда покинул деревню, сказав лишь, что сожалеет о содеянном. Никто его больше не видел, хотя до сих пор ходят легенды, будто именно он является отцом Богини Девиситии.

— Род Юды прервался? — поинтересовался я.

— Последние, кто были из его рода, — это советница Камала и её сестра Васантаа. Как ты знаешь, обе мертвы.

— Значит, нынешний Риши Джала из рода Муртикави?

— Не совсем, — выдохнув, произнесла Ли Мей. — Твой отец знает об этом гораздо больше, чем я, ведь большинство ответов находятся во дворцовой библиотеке, куда даже меня не допустят.

— Я бы не допустил своего отца к подобным знаниям.

— Почему? Он не умеет их хранить?

— Напротив, хранить он умеет. Но никак не распоряжался ими, хотя они являлись ключом к коренным изменениям в политике Саятинагары. Хотя… кто я такой, чтобы говорить о политике.

— Благодарю тебя, Манотар, — по-матерински вымолвила Мей и поцеловала меня в лоб.

— За что?

— За то, что выслушал.

Она ушла. Я слегка не понял её, но и в расспросы вдаваться не стал. На мгновение мне показалось, что между мной и Ли Мей возникла родственная связь по типу «мать — дитя», а рассказанная ею «сказка на ночь» уверенно намекала на зов материнских инстинктов. Порой мне казалось, что она вовсе и не хотела становиться членом отряда Ганолока, а мечтала обрести семью. Пробравшись через ошмётки берцовой кости, мы добрались до огромной коленной чашечки, похожей на купол.

Внутри тазовой кости нас встретила группа людей, разодетых в неброские одежды, перевязанные ремнями и джутовыми верёвками. Один из них шагнул к Ли Мей и, низко поклонившись, произнёс что-то на странном, певучем языке. Девушка ответила тем же, её голос прозвучал тихо, почти хрупко — непривычно для её обычно уверенного тона. Мужчина улыбнулся, жестом указав в сторону черепа. Мы двинулись дальше.

Внезапно свист рассёк воздух — стрела с острым звоном вонзилась в каменную поверхность у наших ног. Я резко вскинул голову и огляделся. Десятки лучников, стоявших между рёбер, грудных позвонков и под лопатками скелета, направили на нас свои блестящие наконечники, выточенные в особом стиле. Воины окружили нас, выставив пики. Я инстинктивно схватился за катану, но Юкио, нахмурившись, поднял руку и тихо, но настойчиво остановил меня взглядом.

Провожатый взвёл четыре пальца над головой и обернулся — жест был чётким, уверенным. Ли Мей тут же выставила перед собой два пальца, между которыми, будто из воздуха, появилась крошечная водяная капля и упала на землю. Сквозь камень проросли два голубых мака. Воины почти синхронно опустили пики, обращая их острия к небу, и отдали девушке низкий поклон. Лучники убрали стрелы.

— Мы терпеливо ожидали вашего прихода, — произнёс один из пикинёров глубоким, уверенным голосом. — С возвращением.

Ли Мей слегка улыбнулась и ответила поклоном, не говоря ни слова.

Воины помогли нам взобраться на позвоночник великана, откуда предстоял путь по правой руке — прямиком к горной макушке. Я не мог не заметить странным образом надломленные рёбра, чьи тени, падая на скалу, образовывали непонятные символы. Мей пояснила спокойным тоном, но в её глазах мелькнула гордость за знание древнего:

— Это подобие солнечных часов, созданных древним племенем Ксаама.

Нести Шишихадо в гору было тяжело. Я уже почти не чувствовал плеч, но знакомые Ли Мей мужчины без слов подхватили носилки. Их движения были слажены, как будто они понимали друг друга без речи. Я прислушивался к их разговорам. Язык был странным — мягкие, протяжные звуки соскальзывали с подвижных губ, а речь постоянно сопровождалась жестами. Это производило впечатление древнего ритуала.

Мей, идя рядом, тихо сказала:

— Это древний язык племени Ксаама, которое изначально жило здесь. Затем сюда стали стекаться беженцы из деревень и городов. Они сбивались в отряды и почти истребили всё племя постоянными набегами. Немногие оставшиеся обучили завоевателей своим обычаям и языку. И, что удивительно, победители стали жить по их законам.

Она слегка усмехнулась, качнув головой:

— Многие полагают, что этот язык был рождён древними жрецами. Даже сам Дутанадима — отец Твама и Та — говорил на нём. Но это всего лишь миф.

— И кем являлось это существо, по костям которого мы поднимаемся вверх? — спросил я, всматриваясь в окаменелое тело. — Моя мать рассказывала о некогда живших существах, которых прозвали Гарала. Они обладали высоким ростом.

Мей чуть приподняла подбородок, её голос стал мягче:

— Да, они существовали здесь очень давно. Последний из них был убит завоевателями прямо тут — он охранял покой племени Ксаама.

— Убив его, нападавшие расквитались со всеми здешними жителями, — добавил Юкио с тенью усталости в голосе.

Чем выше мы поднимались, тем холоднее становилось. Дрожь в ногах усиливалась — не от холода, а от усталости.

Добравшись до великой ладони, мы спустились по окаменевшим пальцам и ступили на заснеженную вершину. Воины провели нас к кратеру, уходящему вглубь горы.

— Добро пожаловать в Паарватугааму, — произнесла Мей, её голос зазвучал с едва заметной гордостью.

Нас встретила бездонная тьма, освещённая тысячами свечей — больших и малых. Деревянные постройки спиралью уходили вниз, до самой земли. Подвесные мосты пересекали исходящую из глубин темень, напоминая паутину. Здесь были таверны, оружейные, жилища, похожие на шалаши, и торговые лавки. Целая деревня умещалась внутри одного лишь кратера.

— Это поразительно! — воскликнул я, не скрывая изумления.

— Сейчас мы выйдем к гавани, и нас переправят к сердцу Вакрасамавайских земель, — спокойно пояснила Ли Мей.

— Переправят? — переспросил Юкио, нахмурившись. — Это другие земли? Остров?

— Остров, — кивнула Мей. — Нам придётся преодолеть перешеек Бабхаса, соединяющий моря Самаварда и Савалепа.

— Рискованно, — заметил я, вспоминая разговор с воинами Вилмара. — Слышал, пираты часто переправляются по этому перешейку.

Немного знаний: перешеек Бабхаса носит это имя неспроста. Когда маги основали Майянагару, провластные отряды попытались прорваться на остров, но все их корабли затонули — без исключения. С языка Древности «бабхаса» переводится как «обжора».

Море Самаварда омывает территории Саятинагары и Гомантунагары. Ещё пять сотен лет назад здесь происходили грандиозные морские сражения между вигранами обоих городов. Тогда Гомантунагара считалась великим морским царством, которому, кроме Самаварды, подчинялось море Уттала (в переводе с Древнего — «ужасный», «неистовый»). Но Саятинагара оспорила первенство в «Войне за морское господство» 1375–1380 годов после р. Н., и теперь море служит лишь торговым путём. Самаварда переводится как «упрямый» — по легенде, ещё до разрушения Нагасуры море выходило из берегов и топило прибрежный посёлок, не желая подчиняться ни магам, ни стихиям.

Море Савалепа — «гордое» — омывает часть Саятинагары и большую часть Пьярватинагары, из-за чего последняя и считается властительницей этих вод. Здесь изобилие рыбы, и за Пьярватинагарой давно закрепилось звание Рыбного города.

— Слухи о пиратах — враки, — сказала Ли спокойно, но с твёрдостью. — Земли со всех сторон окружены штормами, и не каждый их преодолеет.

Я промолчал. Кто я такой, чтобы перечить Ли Мей — женщине, перед которой преклонялись эти воины? Каждый житель Паарватугаамы, встречая её, непременно кланялся.

— Юкио, может, просветишь меня насчёт славы этой девушки в здешних местах? — негромко спросил я, стараясь, чтобы Мей не услышала.

Юкио криво усмехнулся, глядя перед собой:

— Я знаю не больше тебя, Манотар. Можешь спросить у неё сам, а потом расскажешь мне.

— Пока повременю, — ответил я с лёгкой улыбкой.

Мы спустились до основания горы, где находился небольшой порт. Один из кораблей загружался запечатанными ящиками, оружием и мешками с провизией. Матросы суетливо бегали туда-сюда, двое вели учёт поставок.

— Зачем поставлять оружие к Вакрасамавайским землям? — спросил я у Мей, бросив взгляд на ящики. — Они ведь на острове, окружённом штормами. Что им может угрожать?

— Мало ли, — ответила Мей, пожав плечами. В её голосе скользнула лёгкая усталость. — Всякое может быть.

Она велела Юкио отнести Шишихадо в каюту и остаться с ним, а мне — помочь загрузить оставшиеся ящики. Отряд сопровождения взошёл на борт, за ними ещё пара матросов, а затем — я вместе с Мей. Корабль скатился по двум параллельно поставленным брёвнам, и его нос прорезал водную гладь. Серые паруса расправились по команде, первые волны мягко коснулись корпуса. Море было спокойно — царил штиль. Мы уверенно приближались к противоположному берегу, скрытому в плотном тумане.

Когда я закончил смаковать дым, то решил проведать Юкио. Спускаясь по лестнице, столкнулся с матросом, чьё лицо показалось мне знакомым. Тот взглянул на меня и вдруг, радостно вскрикнув, бросился в объятия:

— Дорогой Манотар! Рад вас видеть! — воскликнул он на эмоциях и, отпустив меня, протянул руку.

Я вгляделся и смутно узнал Джонсона — единственного посыльного моего отца. Мы обменялись рукопожатием и вышли на палубу.

— Мой отец погиб, — произнёс я коротко. Я понимал, что Джонсон должен знать.

— До меня дошла эта весть, — он снял бескозырку и поклонился. — Искренне сочувствую вам.

— Как так вышло, что вы оказались здесь, матросом? Что произошло?

— История не из приятных, — Джонсон вздохнул. — Власти допрашивали меня о связи с господином Доракой, пытали, но потом отпустили. Я жил под надзором, пока не удалось тайно уйти в другую деревню. Оттуда меня переправили в Паарватугааму, где я устроился на это судно.

— Вот вас я никак не ожидал здесь увидеть, — я усмехнулся. — Приятная встреча.

— Как и для меня, — ответил он с лёгкой улыбкой. — К тому же, мне не терпится услышать вашу историю. Интересно, что вы здесь делаете.

Я рассказал ему всё, за исключением того, что в моём отряде находятся не просто путешественники, а два члена отряда Ганолока и бывший монах.

— Тяжко вам пришлось, — покачал головой Джонсон. Его голос звучал сдержанно, но в нём слышалась искренняя забота. — Честно признаться, я и не надеялся на встречу с вами. Необычное чувство… пленяет меня в данный момент.

— Понимаю вас, — произнёс я, немного задумчиво, а затем спросил, всмотревшись в спокойную гладь моря:

— Вы здесь освоились. Может, слышали какие-нибудь сказы о Ли Мей? Почему местные жители ей поклоняются?

— Несомненно слыхал! — оживился он, выпрямив спину. — Ли Мей родилась недалеко от Паарватугаамы, в деревне, название которой осталось лишь в её памяти — ведь она единственная, кто выжил. Все прочие упоминания о поселении уничтожены.

— Почему? — спросил я, слегка нахмурившись. — Власти Саятинагары постарались?

— В некотором роде, — Джонсон понизил голос, словно опасаясь, что нас могут подслушать. — Та деревня постоянно подвергалась нападкам огромного морского змея с острой чешуёй и двадцатью пятью рогами, расположенными на природной маске, что защищала его голову. Многие воины пали в битве с ним, множество героев-одиночек погибло от его пасти. Ли Мей тренировалась, и в свои четырнадцать лет решила бросить чудовищу вызов.

Он говорил тише, словно рассказывая легенду, которую сам едва осмеливался верить:

— Сражение затянулось, но в итоге змей потопил девочку и вместе с тем уничтожил деревню, сравняв её с землёй. Ли выбросило в горную гавань, где она пришла в сознание и поведала, что ей явилась богиня Чальчиутликуэ, обещавшая помочь покончить с чудовищем. Вскоре морской змей вновь напал на гавань — но был повержен силой, дарованной богиней. С тех пор свидетели битвы называют Ли владычицей всех вод и покровительницей города.

— Невероятно, — только и смог вымолвить я, понижая голос, будто боясь спугнуть тишину между нами.

— А что вам известно о Шишихадо Хитокири? — спросил Джонсон, чуть наклонившись вперёд. — Ходит множество слухов о нём, и…

— Внимание! — громко и властно выкрикнула Ли Мей. Её голос разрезал воздух, будто удар хлыста. Я мгновенно обернулся и увидел вдали несколько кораблей, медленно отрезающих нам путь к острову.

— Чьи это корабли?! — спросил капитан, стуча тростью по палубе. Его голос дрожал, хоть он и пытался сохранять достоинство.

— Это не пираты, — тихо, но уверенно ответила Мей, глядя вдаль.

Я вгляделся в флаг, что реял на грот-мачте.

— Это корабли Пьярватинагары! — выдохнул я.

— Тревога! Корабли Пьярватинагары! — закричал матрос с верхушки мачты, и, скользнув по вантам, спрыгнул на палубу. В одно мгновение вся команда пришла в движение.

Юкио выбежал к нам, дыхание сбилось, глаза горели тревогой:

— Что происходит?!

— Корабли Пьярватинагары, — коротко ответил я.

— Здесь? Невозможно… — прошептал он, побледнев. Взгляд его метнулся к приближающимся судам, и выражение ужаса исказило лицо. — И впрямь они.

— Возвращайся к Шишихадо и не покидай его! — крикнула Ли, её голос был твёрд, как камень. — Не отходи от него ни на шаг!

Юкио молча кивнул и поспешил обратно в каюту.

Ли Мей, не теряя ни секунды, ловко взобралась на гик и устремила свой бесстрашный взор в сторону вражеского флота из пяти кораблей. Её волосы, треплемые ветром, будто ожили — как волны, отвечающие морю.

— Приготовьтесь к сражению, — произнесла она спокойно, но в каждом звуке её голоса звучал металл.

— У нас ведь нет пушек! Нет людей! Ничего у нас нет! — в панике закричал капитан. Его лицо побледнело, руки дрожали. Но Ли уже не слушала.

— Вы сомневаетесь в госпоже Ли Мей — властительнице всех вод? — бросил ему один из воинов с укором.

Капитан осёкся, сглотнул, потом достал трубку, закурил, и, глядя в серое море, пробормотал:

— Если выживу… брошу курить.

Странствующий голубь вдруг обогнул мачту, сорвал с предплечья Ли красную ленту и унёс её вперёд. Так она подала знак вражескому флоту. Я не понимал, что именно она хотела этим сказать. Красный цвет — знак нейтралитета и мирной позиции по морскому кодексу. Но почему сейчас?

Прошло несколько минут. Вражеские корабли не замедлили хода — напротив, двигались прямо на нас. Воины и лучники выстроились на верхней палубе. Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер хлопает парусами.

Капитан сжал трость, посмотрел в небо, а затем коротко бросил:

— Берём прямой курс.

Штиль нарушился. Ветер усилился, тучи на горизонте медленно сгущались, будто предвещая бурю.

Два корабля врага зашли с обоих бортов. Пронёсся первый залп. Палубу и перила мгновенно изрешетило огнём и дымом. Горячие щепки вонзились в кожу, воздух завибрировал от звона металла. Мачта рухнула, насмерть придавив двоих. Дощатый настил окрасился кровью.

Корпус судна дрожал под напором ударов. Меня почти выбросило за борт, но я в последний миг вцепился в перила. Звон в ушах слился с воплями. Воины хватались за головы, падали, катались по палубе в муке. Кто-то бросался в море.

Страх и ярость перемешались. Один из лучников, с лицом, искажённым болью, протянул мне кинжал и рухнул на колени.

— Убей меня… — хрипел он, — умоляю…

Я не смог произнести ни слова — лишь оттолкнул его, чувствуя, как страх сжимает горло.

Ли Мей сорвалась с гика и нырнула прямо в морскую пучину. Волны с ревом сомкнулись над ней.

Всё вокруг гремело и трещало. Дым застилал небо, крики и стоны перекрывали даже пушечную канонаду.

Что это за оружие? — мелькнула мысль. Я успел заметить чёрный шар, пробивший мачту — не катапульта, не баллиста. Что-то новое, страшное.

Пламя охватило палубу. Огонь плясал по фок-мачте, пока та не рухнула на соседний корабль.

— Они пытаются взять нас! — выкрикнул кто-то из матросов.

Я поднял голову — воины Пьярватинагары перебирались на наш корабль, прыгая через обломки, с мечами наголо.

Я обнажил катану и ринулся в бой. Джонсон, перекрестившись, бросился вниз, помогать матросам вычерпывать воду.

Сражение было безумным. Враги сражались подло, оттесняя нас к краю палубы, сбрасывая за борт или добивая упавших. Ярость кипела во мне. Противник стоял передо мной, держа меч у моего лица. Его дыхание было тяжёлым, взгляд — настороженным. Я отклонил удар, контратаковал. Второй враг подкрался сзади — я отбил и его выпад. Судно кренилось. Волны заливали трюм. Балансировать на скользкой доске стало невыносимо. Пятки уже чувствовали край.

“Я не на корабле... не на корабле...” — твердил я мысленно, стараясь не смотреть вниз.

Штормовой ветер трепал моё тело, то толкая вперёд, то отбрасывая назад. Скрежет мачт и гул воды сливались в единый рёв. Последняя мачта рухнула, сметая нескольких врагов за борт. Раздался душераздирающий крик, и в этот миг где-то внутри меня всколыхнулась память — хрупкая, болезненная, давно запертая.

Мне было двенадцать. Шёл 1847 год после разрушения Нагасуры, и этот год входил в «десятилетие безмятежности», как прозвали его советники. В водах моря Даива стоял штиль. Всепоглощающий утренний туман вводил экипаж корабля в заблуждение. Слухи о потере курса расползлись среди пассажиров, но никто не придавал этому значения: команда корабля считалась одной из лучших, причём сам Риши Чатурда отправлялся в плавание именно с ними и именно на этом судне. Моя семья получила билет лишь благодаря дружбе между моим отцом и советником Дэшэн.

Поездка не радовала, скорее утомляла. Большую часть времени я стоял на палубе, опершись о перила, и читал книгу. К чтению я прибегал в последнюю очередь, когда не оставалось других занятий. Мои ровесники резвились на палубе, играя в «лучников и воинов» — извечный детский спор о том, кто лучше: боец ближнего боя или дальнего. Одна команда брала луки, другая — мечи, и они сходились в «битве». Взрослых такие игры настораживали — но не всех. Мой отец, к примеру, был рад видеть меня участником подобных развлечений, а мать, напротив, их не одобряла.

К слову, я практически ни с кем из сверстников не дружил, да и они не слишком стремились общаться со мной. У них было другое развлечение: досаждать маленькой девятилетней девочке по имени Вива. О её матери, советнике денежного блока, ходили нелицеприятные слухи — мол, её изнасиловал бедняк, и так появилась Вива. Мать не умертвила дочку, заявив, что в девочке течёт её кровь. Малышка росла, и с каждым годом у неё вскрывалось всё больше врождённых болезней, одна из которых — слабоумие. Мальчишки постоянно дразнили её на протяжении всего путешествия, что и отвлекло меня от скучнейшей книги, «одолженной» отцом из дворцовой библиотеки.

Мне нравилась её милая улыбка — она отвечала ею на любые насмешки. Вообще её отношение к окружающим цепляло: такая лучезарная, исключительная, не похожая на остальных. Я влюбился в её светлые волосы, заплетённые в две косички. Всегда хотелось распустить их и увидеть, как они будут развеваться на ветру. Странная детская прихоть.

Однажды стая мальчишек настигла её на палубе. Один сбил Виву с ног и придавил стопой к половицам. Остальные расхохотались и принялись поочерёдно бросаться оскорблениями. Вива улыбалась и хохотала вместе с юнцами — в один голос. Такая непорочная, с незапятнанной душой. Я набросился на группу извергов и принялся избивать их на глазах у всех пассажиров, изумлённых моей яростью. Выстоять против пятерых не удалось: в какой-то момент меня опрокинули на спину и избили почти до потери сознания. Благо один из советников подоспел, разогнал их и отнёс моё израненное тело к родителям.

Отец был недоволен тем, что я «не справился» с пятерых ровесников, а мать строго наказала не вступать более в подобные перепалки. Я ослушался обоих. Юные «воины» караулили меня где только могли и избивали. Синяки и ссадины стали постоянным «украшением» моего неокрепшего тела. Я не жаловался, не просил пощады, а порой даже не пытался сопротивляться, боясь получить столько боли, сколько не выдержу.

Поздно вечером Вива вошла в нашу каюту, поклонилась отцу и, опустив глаза, попросила «передать благодарность за бессмысленное вступление» (сказано робко, почти шёпотом). Отец ничего передавать не стал, но сразу велел мне пойти к Виве и «просить стать её опорой» (сухо, повелительно). Я не понял, что он имел в виду, но всё же посетил девочку и передал слова дословно. Вива смеялась сквозь слёзы, а я стоял в оцепенении — не зная, что добавить.

Мы вышли на палубу, где нас поджидал отец одного из сорванцов. Он подошёл к Виве, дал ей пощёчину и, ткнув в меня пальцем, предупредил насчёт своего «выродка»: — Даже близко к нему не подходи, иначе я не ручаюсь ни за свои действия, ни за действия сына, — процедил он сквозь зубы, глядя зло и испытующе.

Я ещё никогда в жизни не был так зол. Запрыгнув мужчине на спину, я стал колошматить его по голове, угрожая расправой. Благо отец стащил меня вниз и отвёл в каюту, где запер на целый день. За причинение вреда советнику он выплатил штраф в сто пятьдесят монет — но на меня зла не держал. Скорее наоборот.

В следующий раз Вива поймала меня на корме, когда я любовался закатом, — поцеловала в щёку, подмигнула и убежала. Мои выводы были, конечно, наивны ввиду возраста, но этот поцелуй распахнул моё сердце, пробудив чувство влюблённости. Внезапно я был готов сбросить шлюпку на воду, усадить туда Виву и сбежать от родителей далеко-далеко — туда, где никто не сможет помешать новообретённому счастью. Всю ночь я провёл на палубе в размышлениях о любви и её последствиях, пока ранним утром отец не прервал меня (строго, но не без участия).

Только сейчас я заметил густой туман, окутавший весь корабль. На палубе собралась группа советников: глухо спорили об опытности капитана в условиях плохой видимости и скором прибытии в порт. Внезапно один из матросов закричал:

— Скалы! Отводи судно! Быстрее! — голос сорвался, руки метались.

Корабль резко пошатнулся. Снизу раздался резкий скрежет. Затем ещё один — и судно накренилось влево, пассажиры разом скатились к борту. Кто-то перевалился через перила: последовавший жуткий хруст сжал мне грудь, пока кто-то не крикнул, что мы слишком близко подошли к скалам. Из кают высыпали прочие пассажиры с воплями о прибывающей воде. Судно тонуло.

Я сорвался на нижнюю палубу, прямиком к Виве. Родители, думалось мне, спасутся сами — эту уверенность ничто не могло поколебать. Влюблённость гнала меня вперёд. Доски трещали. Я не заметил, как оказался по колено в воде. Внезапно дверь справа выбило потоком, и меня понесло вперёд. Швыряемый волной, я бился о стены и о тела людей, подхваченных водой. Крики о помощи захлёбывались.

За поворотом я наткнулся на Виву: она пыталась вытащить без сознания упавшую мать из каюты. Ледяная вода перестала быть ледяной; страх погибнуть отступил — вода стала моей стихией. Схватив Виву за руку, я пытался плыть против течения — тщетно. Нас несло к широкой пробоине, поглощающей всякого, кто оказывался рядом. Нескольких пассажиров уже вынесло в открытое море — вместе с их жалобными мольбами, давящими на и без того залитые водой уши. Коридор почти затопило. Мать Вивы скрылась под водой, и девочка, рыдая навзрыд, нырнула за ней. Я нырнул следом, ухватил брыкающееся женское тело — и почти сразу потерял сознание от резкого удара о балку.

…Меня перевернули на бок и похлопали по спине. Поток воды хлынул изо рта, я откашлялся. Берег. Пасмурно, моросил дождь. Меж тёмных скал застрял разбитый корабль. Выжившие разводили костры, чтобы согреться. Отец крепко обнял меня, мать утерла покрасневшие глаза и снова зарыдала — уже от радости.

— Поблагодари дядю, — сказал отец, указав на человека рядом.

Я повернулся к стройному мужчине, укутанному двумя длинными полотенцами. Он накинул одно мне на плечи и протянул руку.

— Спасибо, дядя Дади, — поклонился я.

Советник погладил меня по голове и сказал, что из меня вырастет человек «с правильными ценностями» (сказано мягко, ободряюще). Он ушёл помогать другим выжившим, а я уставился на корабль, напоровшийся на скалы. Носовая часть была разрушена, в бортах зияли крупные дыры, мачты припали к скалам, частично скрыв их под рваными парусами. Воины и выжившие советники обследовали корабль на предмет выживших.

Я сказал родителям, что мне нужно побыть одному, и по скалам добрался до судна, проникнув внутрь через пробоину в обшивке. Большинство нижних палуб были затоплены. Десятки тел дрейфовали по коридорам, ударяясь о стены; поисковые отряды уже спускались вниз. Чтобы меня не заметили, я нырнул и добрался до предпоследней палубы — туда, где оставил Виву. Воздух кончался. Гулкие шаги палубой выше заставляли держаться изо всех сил — но вскоре всё расплылось, и я потерял сознание. Меня вновь привели в чувство на берегу. Мать снова плакала, а отец отвесил крепкий подзатыльник — сказал, что я поступил безрассудно. С судна вынесли множество мёртвых, в том числе и мать моей Вивы. Саму девочку так и не нашли.

Я сидел у берега, погрузившись в мысли. Смерть могла забрать меня — непременно могла, но советник Дади спас. С того момента всякие корабли и моря обрели в моей голове особый символизм: смерти и великой утраты. Да, глупо слышать речи о «невосполнимой утрате», ведь я почти не знал эту девочку; но именно она заставила меня испытать радость простого общения — и горечь потери того, кто неожиданно стал ближе матери.

Тем временем я стоял на краю палубы, а корабли неприятеля заходили на очередной залп. Огромная тень выползла из-за спины, накрыв почти весь корабль. Сверху струями лились литры воды. Враги в ужасе разбежались по палубе; многие добровольно бросились в море. Оставшиеся в живых союзники припали к доскам. Я вскинул голову и оцепенел: громадный морской змей остановил хищный взгляд прямо на моём перепуганном лице. Его вытянутая морда была сокрыта крепкой костяной маской, из которой торчали два уродливых рога. Всё тело — утыкано шипами, приглаженными к чешуе ржавого цвета.

— Выстрел! — скомандовал вигран Пьярватинагары - резко, с надрывом.

Лучники осыпали зверя градом стрел — ни одна не пробила чешую. Змей повернулся к атакующим и молниеносным рывком пробил своей каменной мордой вражеское судно. Прогремел взрыв. Несколько пылающих бочек взлетели в небо, разорвавшись россыпью огненных искр. Паника охватила флот противника. Ещё один корабль был насквозь пробит крепкой головой змея — красочный разрыв расколол корпус, а взрывная волна разметала повсюду человеческие ошмётки и орудия, из которых минуту назад вели огонь.

— Она появилась! Повелительница морей! — выкрикнул один из наших воинов (торжественно, почти в исступлении), вскинув руки к Ли Мей, гордо стоящей на голове покорного зверя.

Она сжала древко нагината, рукоять которого была обвита голубой лентой. Море дрогнуло. Огромная волна, рожденная одним её движением, обрушилась на вражеский строй и уволокла на дно два корабля. Мей обращалась с морем, как ей вздумается: вода повиновалась всякому повороту клинка.

Внезапно девушка спрыгнула с головы змея и ворвалась на палубу последнего корабля врага, устроив резню, которой и Шишихадо мог бы позавидовать. Она искусно владела оружием: её техника, как мне показалось, была нацелена на выведение противника из равновесия. Воины зачастую не успевали даже замахнуться — она сбивала их в момент движения и пронзала насмерть. Казалось, некоторые раны наносились намеренно — по крупным артериям: палуба окрасилась густыми красными оттенками. Закончив наверху, Мей спустилась ниже и добила последних уцелевших.

Я спустил на воду две оставшиеся шлюпки и побежал вниз, где застал окаменевшего Юкио.

— Всё закончилось, — спокойно уведомил я, поднимая его под локоть.

— Ч-что это было? — дрожащим голосом выдавил он, указав на внушительную дыру в обшивке; пальцы подрагивали. — Мне чуть голову не оторвало.

— Потом, — коротко отрезал я, глухо. — Сейчас надо перенести Шишихадо в лодку.

— Корабль тонет? — спросил он уже тише, сглатывая.

— Да, — кивнул я на воду, подбиравшуюся к коленям.

Мы переправили Шишихадо. Все расселись, но в лодках не хватало мест. Никто не хотел оставаться на тонущем корабле, и всё же я принял решение.

— Манотар, — выкрикнул один из воинов, горячо махнув рукой, — вот кому и должно достаться место, так это тебе! Я видел, как он сражался! — он кивнул в мою сторону, — он хороший воин, нам нужны такие!

— Забудьте, — сказал я ровно, не повышая голоса. — Я как-нибудь доберусь до берега.

— Как? Вплавь? — воин вскинул брови, в голосе — искреннее недоумение.

— Не пропаду. Отплывайте, — я жестом указал к воде, не терпя возражений.

Я встретился взглядом с Юкио: он лишь устало улыбнулся и подмигнул — «ты точно не пропадёшь» читалось в его глазах. Лодки оттолкнулись и начали отплывать.

Мей вернулась на корабль стремительным шагом, мокрые волосы прилипли к вискам; она коротко кивнула мне и велела:

— Ухватись за что-нибудь покрепче, чтобы тебя не выбросило за борт, — голос твёрдый, без лишних слов.

Тут же из моря вынырнул змей, пробив днище последнего вражеского судна. Корабль раскололся надвое, и через мгновение небо разорвал взрыв.

— Эй, герой-жертвенник, — окликнула меня Мей уже с головы морского змея, прищурившись и с насмешливой полуулыбкой, — не желаешь добраться до берега быстрее этих слюнтяев?

Ещё бы я сказал «нет»! Я вскинулся, и Мей, кивнув, подала знак.

— Держись крепко, — предупредила она, слегка наклонившись ко мне; в голосе — озорная уверенность.

И не зря: змей почти летел к берегу, вздымая по обе стороны от нас вал воды; ветер свистел в ушах, остужая мой боевой пыл. Усталость навалилась разом. Как только мы достигнем острова, я мечтал забежать в ближайший кабак — выпить, а затем найти трактир, чтобы выспаться, и уже наутро продолжить поиски Асгейра.

ГлаваVI: Остров

Мы прибыли к берегу, где нас встретили люди, облачённые в зелёные бархатные плащи. Они говорили на языке племени Ксаама, и лишь Мей могла общаться с ними. Вскоре из-за тёмного леса показалось несколько повозок.

Мей подошла к нам, медленно сняла капюшон и негромко предупредила, понизив голос:

— Они не очень-то рады нашему приходу, поэтому ведите себя сдержанно.

— Почему? Потоплен их корабль? — спросил я, нахмурив брови.

— А ты догадлив, — приподняв одну бровь, усмехнулась Ли. — Они не верят, что на борту одной из лодок находится Шишихадо Хитокири. И попытаются убить нас, если я солгала.

— Убить? — переспросил я, удивлённо выдохнув.

— Здесь суровые законы, — произнесла она спокойно, но с лёгкой усталостью в голосе. — Вероятно, даже суровее, чем в Саятинагаре. Пока оставшиеся лодки не подошли, я поделюсь с тобой историей.

Она отвела взгляд к туманному горизонту и продолжила, чуть медленнее, словно рассказывая старую легенду:

— Майянагару основали трое магов, некогда кочующих из города в город. С одной стороны, их везде презирали, считали подлецами и трусами, с другой — их сил боялись все. Дошло до того, что на собрании шести городов Риши поднял вопрос об охоте на этих магов и создании закона, регулирующего действия магов и алхимиков. Города единогласно приняли обе инициативы.

Она говорила размеренно, с тем ровным дыханием, какое бывает у человека, уверенного в значимости каждой сказанной фразы:

— В далёком прошлом деятельность алхимиков и магов никак не контролировалась. Власти закрывали глаза — по двум причинам: малочисленность и слабость по сравнению с обладателями джуути. Сам Юда в своём труде (опубликованном, кстати, под вымышленным именем Ясуши) писал, что алхимия занимается “развитием жизни, а не её уничтожением”, однако “не стоит забывать о её силе в руках опытного, но безумного алхимика”. Никто не прислушался к этим словам.

Она чуть нахмурилась, словно вспоминая:

— Количество алхимиков росло. Они соперничали в открытиях, пока дело не дошло до опытов с людьми и их душами. Нападения на целые деревни побудили простых жителей объединяться и охотиться на них. Под удар попали и маги — только за сходство ремесла. Так обе дисциплины оказались вне закона.

Я слушал, не перебивая. Голос Мей то смягчался, то снова креп, как волна, накатывающая на берег.

— Проблема алхимиков, — продолжала она, — вскоре добралась и до властей Саятинагары. Было созвано общее собрание, и тогда впервые появились законы, регулирующие деятельность магов и алхимиков. Последние ушли в подполье, некоторые пустились в странствия, многие — погибли.

Она помолчала, глядя в сторону приближающихся повозок, а потом добавила тихо: — Те, кому довелось столкнуться с ними, уже не были прежними. То ли маги использовали их как подопытных, то ли сам ужас, раздуваемый слухами, сводил людей с ума.

Ветер качнул плащ на её плечах.

— В конце концов маги добрались до этих мест и основали свой город — приют для всех отвергнутых. Как только Майянагара была отстроена, они наложили на остров заклятие, окружив его вечными штормами и туманом. Лишь путь от Паарватугаамы ведёт сюда — и только под проводом опытного человека.

— Сложно поверить, — сказал я, покачав головой, — что есть города, добровольно отказавшиеся от связи со всем миром.

— Никто из ныне существующих городов не признаёт Майянагару, — ответила она ровно. — Для них это поселение с отребьем, представляющее угрозу.

Лодки наконец подошли. Юкио и Джонсон осторожно достали из лодки бессознательного Хитокири. Люди в плащах, увидев его, переглянулись и тут же погрузили нас всех в повозки, не проронив ни слова.

Мрак сгустился, окружая нас со всех сторон. Равнины сменились густым лесом. Воздух становился влажнее, гуще. На очередном вдохе я едва не вывалился из повозки — мышцы расслабились, разум угас на мгновение.

Юкио сидел у края, прикрыв глаза и глубоко дыша. Шишихадо пришёл в сознание.

— Чудное место, превосходное! — с довольной улыбкой произнесла Мей, глядя в окно. — Так и навевает воспоминания.

Я вдохнул полной грудью и уселся рядом с Юкио. Тело мгновенно размякло; головная боль — отголосок морского сражения — растворилась в безмятежности. Лес казался волшебным, даже исцеляющим. Обросшие мхом чёрные стволы приятно ласкали взгляд. Шелест листвы, вьюном вылетающей из-под днища повозки, успокаивал сердце. Хлипкие колёса мерно постукивали о неровности дороги.

Мимо мелькали силуэты зверьков, скользящих по ветвям. За деревьями виднелась речка, на берегу которой стояли покинутые шалаши.

— Здесь жили первые поселенцы, — пояснила Мей тихо, почти шёпотом. — Это место почитается у местных.

Серая сова пролетела над головами, оставив за собой глухой возглас. Приближаясь к каменному мосту, я заметил под ним громадное существо, похожее на человека, сидевшее на корточках и жалобно всхлипывающее.

— Кто это? — спросил я, не скрывая любопытства. Вопросы сыпались сами собой: место было слишком странным, чтобы молчать.

— Заколдованный воин, — ответила Мей тихо, не сводя с него взгляда. — Последний из тех, кто когда-то нападал на город. Маги оставили его в живых, даровав вечную жизнь в обмен на красоту и большую часть разума. Позднее потомки магов заточили его здесь, чтобы он стерёг мост от недругов Майянагары.

Город встретил нас архитектурой строгой и мрачной. Постройки из тёмного кирпича с бурой черепицей поражали аккуратностью и точностью линий. Каменщики и архитекторы — мастера, беглецы из других городов, преимущественно из Саятинагары, — воздвигли здесь удивительно гармоничные здания.

Ровные дома разной высоты, похожие на прямоугольники, тянулись вдоль дорог, вымощенных красным камнем. Как объяснила Мей, эти строения принадлежали не вельможам, а простым людям — ремесленникам, кузнецам, пекарям. Фонари стояли вдоль всех улиц, и свечи в них меняли каждое утро — редкость даже для богатых городов. На стенах трактиров висели десятки листовок; многие призывали к поиску «великого алхимика и опасного убийцы» по имени Томом.

Одежда местных соответствовала духу города: под однотонными накидками — строгие сюртуки, брюки и блестящие броги. Люди выглядели элегантно — особенно на фоне нас, усталых путников в обносках. Дети не смеялись и не тыкали пальцами, как это было бы в Саятинагаре, но их взгляды… холодные, презрительные — были куда тяжелее. Родители спешно отворачивались и уводили их прочь.

— Мы — одни из немногих, кто ступил на эти земли, — заметила Мей, её голос стал глухим, настороженным. — Чужаков здесь не любят.

— Весь этот город состоит из людей, чьи предки сами были изгнанниками, — заметил я.

— Законы изменились, — спокойно ответила она. — Да и попасть в Майянагару сложно. Если сюда и приходит человек, то лишь тот, кто чего-то стоит — мастер своего дела, не знающий лени.

Мы добрались до двухэтажного дома как раз вовремя — начался дождь. Я и Юкио отнесли Шишихадо наверх, уложили его на кровать. Ли Мей поговорила с провожатыми; те молча поклонились и ушли. Наши воины разбрелись по комнатам, Юкио остался при Шишихадо, а мне поручили разжечь камин.

Я подошёл к книжной полке и взял первую попавшуюся книгу — «Сказ о глупом, но смелом воине», написанную небольшой общиной из Саятинагары. Книга, хоть и детская, хранила иной смысл: в пять лет ты видишь один посыл, в двадцать — другой, а в пятьдесят — находишь философию там, где прежде была сказка. Я уселся за письменный стол, обвёл взглядом комнату. Уютный интерьер располагал к покою: один стол, шкаф, три стула, камин, люстра и пара ламп. Подоконники украшали цветы, узкие окна прикрывали фиолетовые занавески. На стене — фреска: трое магов стояли на горе. Центральный тянулся к небу, левый касался ладонью земли, правый — смотрел в раскрытую книгу.

Я долго вглядывался в изображение. Там был смысл — глубокий, скрытый. Но какой именно, я всё ещё не мог понять.

— Как Шишихадо? — спросила Мей у Юкио, входя в комнату быстрым шагом.

— Всё плохо, — ответил тот, тревожно покосившись на лежащего в кровати Хитокири. Голос его дрожал. — Если мы не найдём Асгейра в ближайшие дни, всё закончится весьма печально.

Мей резко вздёрнула подбородок, на лице мелькнуло отчаяние. Не сказав ни слова, она стремительно вышла, хлопнув дверью так, что стены дрогнули.

— Страшно представить, что с ней будет, если Шишихадо скончается, — выдохнул Юкио, опуская плечи.

— Она слишком печётся о нём, — заметил я, глядя в сторону двери. — А ты говоришь об этом спокойно, будто речь идёт не о человеке.

— Не будь меня рядом, он бы умер гораздо раньше, — отрезал Юкио, устало потерев висок. — Я переживаю за него, как никто, но что толку от переживаний? Если Мей действительно отправилась искать Асгейра, а не упиваться горем — чему, кстати, сам Шишихадо её научил, — тогда у нас есть шанс.

Я не мог не согласиться с другом и предложил ему помощь, но он лишь покачал головой. Воины жестами позвали меня — мол, выпьем. Их мимика была настолько выразительной, что слов не требовалось. Я пожал плечами и пошёл с ними.

Бар находился на соседней улице, и, к моему удивлению, там не было ни одного пьяницы. Люди входили, заказывали бокал вина и вели размеренные беседы — без брани, без крика. Обстановка была непривычной.

Мы уселись за столик у стены. Воины заказали себе креплёное вино, я же ограничился напитком сваралумби на солнечных плодах, выдержанных под землёй. Вскоре по залу прокатился тихий шёпот: разговоры поутихли, посетители невзначай бросали на нас взгляды — спокойные, безразличные, будто сквозь нас.

— Необычная обстановка, — вымолвил я, прислушиваясь к звону бокалов.

— Если удастся, я останусь здесь, — произнёс Джонсон спокойно, с лёгкой улыбкой. — Этот город свободен от распрей, бедности и рабства.

— До сих пор не могу поверить, что подобное место существует, — отозвался я. — Даже Читачи Асани кажется дикостью по сравнению с этим городом. Разве что одно смущает — в барах нет весёлого кутежа, а монетных дам, как я понял, здесь вовсе не существует... хотя я их услугами всё равно не пользуюсь.

— Это совсем другой мир, господин Манотар, — сдержанно сказал Джонсон. — Привыкайте.

Мы осушили по кружке, потом ещё по одной, и решили «расширить поле общения». Один из воинов попытался обучить меня языку племени Ксаама — показывал на предмет, произносил слово, а я повторял. Сначала получалось, но с каждой новой порцией вина концентрация таяла. Мысли разбросало, смех усилился.

Атмосфера была почти идеальной — но в глубине души я тосковал по тем местам, где шум, драки и запах пота вперемешку с вином были неотъемлемой частью жизни. Вдруг зал прорезал сочный хлопок, словно треск разорвавшегося мешка. Звук битого стекла — и все разговоры оборвались. Я вылетел на улицу.

Дорога была усеяна осколками. Окна нашего дома вылетели из стен. На крыльце лежали тела двух жителей Майянагары с пробитыми животами. Сердце ухнуло. Я ворвался внутрь — густой дым резал глаза. Сквозь сизую пелену виднелись синие языки пламени, пляшущие по стенам. На лестнице лежал один из наших воинов, бездыханный. Я перескочил через тело и бросился наверх.

Юкио стоял у выбитого окна, опираясь о спинку кровати. Его губы дрожали, взгляд был остекленевшим. Я подхватил его под руки, усадил на пол.

— Что произошло?! Где Шишихадо?! — засыпал я вопросами, но Юкио не отвечал. Он неподвижно смотрел на глубокий порез, тянущийся вдоль всего живота, словно не верил, что это его тело.

Шишихадо нигде не было.

— Вот и всё… — прошептал Юкио еле слышно и обмяк, потеряв сознание.

Вскоре прибыли люди в зелёных бархатных плащах. Одни что-то записывали, другие опрашивали свидетелей (Джонсон помогал переводить), третьи выносили тела и собирали улики. Работали слаженно, будто видели подобное не впервой.

Мей, узнав о случившемся, ворвалась в дом, и ярость мгновенно исказила её лицо.

— Безалаберный глупец! — выкрикнула она, ударив по стене. Камень треснул от силы удара. — Ему ничего нельзя доверить! Ничего!

— Он не может сражаться! — вскричал я, встав между ней и без сознания лежащим Юкио. — Ты только взгляни на него! Последствия битвы на площади до сих пор дают о себе знать!

— Мне плевать, Манотар! — отрезала она, дыхание сбилось, руки дрожали.

— Он отдавал Шишихадо всего себя, — продолжал я, сдерживая раздражение. — Своим ранам он и внимания не уделял. Его можно понять.

— Он не уследил за ним. Не доглядел, — холодно произнесла она, прищурившись.

— Мы найдём его, — твёрдо сказал я.

— Я найду, — парировала она, выбивая ногой дверь, — и лично накажу тех, кто к этому причастен!

Мей ушла, не оглянувшись. Люди в плащах тоже покинули дом, пообещав вернуться с лекарем. Ли это уже не волновало. Я же был глубоко обеспокоен её жесткостью к Юкио. Пускай это не моё дело, но я был уверен: он сделал для всех нас куда больше, чем она.

Два дня прошли незаметно. Мей почти не появлялась; поиски Шишихадо легли на неё тяжёлым бременем. Люди в плащах пришли ещё раз, задали пару вопросов и больше не тревожили.

Безделье сводило с ума. Мне хотелось обойти весь город, но лень цепко держала за плечи. Всё же я понимал — праздность затягивает, и нужно что-то делать, пока она не поглотила меня целиком. Размышляя об этом, я не заметил, как уснул. Сон подкрался тихо, как вор. Мне приснился отец: он звал меня исполнить волю Паригаты и уехать в другой город вместе с ним и Иошши. Я уже собрался согласиться, как вдруг скрип двери вырвал меня из сна.

Из-за двери вышла девушка-лекарь — лёгкая походка, усталое лицо, но глаза светились удовлетворением. Следом появился Юкио — бодрый, свежий, словно и не был изранен. На теле не осталось ни шрама. Девушка и впрямь была мастером своего дела...если вы понимаете, о чем я.

Мысль остаться в этом городе засела в голове.

— Слушай, мой друг, — начал я, зевая и растирая глаза, — у тебя никогда не возникало желания где-нибудь осесть?

— Не думаю, — ответил он спокойно, натягивая плащ. — Хотя первую неделю после уничтожения мандиры я подумывал перебраться в Пьярватинагару.

— Почему именно туда? — спросил я, наклонив голову.

— Когда война мандир закончилась, многие выжившие монахи перебрались туда и основали своё общество.

— И почему ты не отправился к ним?

— Не хочу преследовать прошлое, — коротко бросил он, не поднимая взгляда.

— Поэтому решил охмурить своего лекаря и остаться в Майянагаре? — с усмешкой заметил я.

Юкио усмехнулся краешком губ:

— Она проста. И эта простота меня манит, — произнёс он тихо, но с каким-то новым, тёплым чувством в голосе.

На вопросы о нападении Юкио отвечал скупо:

— Остались лишь смутные воспоминания о том дне.

— Ты куда-то собираешься? — спросил я напоследок.

— Да, — кивнул он. — Мой лекарь обещала показать одно памятное для неё место…и рассказать историю этого города.

Мой друг быстро скрылся по ту сторону двери, а я задумался о том, каким образом сообщить Паригате своё местонахождение. Раз корабли Пьярватинагары вошли в здешние воды, значит, можно найти способ доставить письмо во дворец. Следует подумать об этом на свежем воздухе.

Я покинул жилище и лёгким шагом отправился вверх по улице. Манотар Сад — независимый воин, преданный своей властью и сосланный в лагерь. Примкнул к союзу «Благочестивой Вистерии», затем присоединился к бунтовщикам и бежал из города. Потерял отца в битве при дворце. Сейчас — в составе группы Шишихадо Хитокири, Ли Мей и Юкио Сенши. Я потерял семью, потерял город, потерял друзей и, в конце концов, практически потерял самого себя. Кто я? Действительно ли я независимый воин или просто беглец, разыскиваемый властями? Как бы всё обернулось, будь я советником? Или исследователем? Могла ли смена рода занятий повлиять на ход истории? Или при любом раскладе меня сослали бы в лагерь из-за проделок матери? И ведь вся комичность в том, что путь за меня выбрал отец, одержимый идеей сделать из меня великого воина. Он и не думал передавать по наследству титул советника — без устали всем твердил об этом. Мать противилась, зная, насколько тяжела жизнь воина: её брат, служивший в городском отряде, погиб в столкновении с группой племени Алокирети. А потом и я влюбился в одну из них. Забавно. Мать никогда не вставала между мной и Иошши; её единственным требованием было позволить мне самому выбрать дальнейший путь. Отец лишил меня этого. Глупец, великий глупец! И даже его смерть уже не исправит положения.

Подниматься становилось всё сложнее, пока я не достиг конца дороги, за пределами которой громоздились наваленные друг на друга валуны. Взобравшись на вершину, я увидел крутой обрыв. Никого — даже местные сорванцы не играли в этом месте. Будь я на двадцать лет моложе, непременно собрал бы отряд таких же смельчаков и ринулся сюда. Тоска по Саятинагаре и по давно ушедшему времени проникла в сердце. Вдоль обрыва тянулись несколько богатых поместий с примечательной архитектурой. На обращённых к морю балконах люди ели, пили и вели непринуждённые беседы — с застывшими, почти железными лицами. Где-то вдалеке буянил неукротимый шторм.

Бескрайнее море обступило остров со всех сторон — это немного пугало. Хмурые тучи сгустились, насытив и без того тёмное небо. Я почувствовал себя заключённым, ожидающим неотвратимого приговора. Морская волна хлёстко разбилась о скалу и навеяла воспоминания о том роковом дне, когда наше судно потерпело крушение в водах моря Даива. Полюбовавшись депрессивными пейзажами, я побрёл обратно к жилищу — уже другим путём. Улицы пустовали. Фонари скупыми ореолами освещали дорогу. В домах поочерёдно щёлкали замки, окна закрывались, занавески плотно смыкались. Мей уже говорила, что в городе введён ночной режим, запрещающий жителям находиться на улице ночью. Все неукоснительно следовали правилу. И мне следовало бы поскорее добраться до дома, пока городская стража не заметила меня.

Внезапный скрип черепицы заставил меня обернуться. Никого. Я ускорил шаг — и вновь топот за спиной. Мысль о том, что меня преследуют, держала в напряжении. Шаги становились отчётливее, но всякий раз, когда я оглядывался, топот смолкал, и улицы вновь пустели. Может, я действительно спятил? За следующим поворотом я наткнулся на Юкио.

— Манотар? — вопросительно окликнул он, приподняв брови. — Что ты здесь делаешь?

— Извините, что помешал вам, — пробормотал я и оглянулся через плечо. Чисто. И топот исчез.

— Ничего страшного, — мягко произнесла лекарь, выходя из тени рядом с Юкио; уголки губ тронула приветливая улыбка. — Не желаешь пройтись до одного очень интересного места?

Я перевёл взгляд на Юкио: он едва заметно мотнул головой.

— Не желаю, благодарю за приглашение, — вежливо поклонился я. — Хотелось бы прогуляться по городу в одиночестве.

— Да брось ты! — весело воскликнула девушка и, хватая нас обоих за руки, потащила вниз по улице. Она сияла вся — в этом свете было нечто, что отличало её от большинства местных. Может, так подействовало общество Юкио? Или жители и правда такие, просто осторожничают при виде чужаков? Кто знает.

Мы быстро добрались до пригорода и вышли к заросшей тропе, ведущей в тот самый сумрачный лес, который мы преодолели на повозках. Сначала я не обратил внимания, но постепенно заметил: деревья сгущаются у тропы, протягивая к нам вьющиеся ветви. Лес словно ожил, едва мы вошли в его чертоги. Я больше не видел ни неба, ни чего-либо вдали — лишь стеснённые, теснящие друг друга стволы.

В конце образовавшегося тоннеля мерцал яркий свет — я принял его скорее за иллюзию, чем за действительность. Девушка бойко проскакивала меж ветвей; Юкио двигался вперёд пружинящими прыжками, избегая их прикосновений; я же, что называется, шёл «в лоб», расталкивая сгущавшийся лес голыми руками. Лекарь обернулась и, торопя жестом, предупредила, весомо, но без крика:

— Ускорьтесь, если не хотите остаться здесь навсегда!

Она припустила вприпрыжку. Я потянулся к катане, чтобы отразить природные «нападки», но девушка резко качнула головой:

— Не причиняй лесу боль! — её голос стал жёстче. — Ты не первый, кто пытается отбиться от его лап. Все твои предшественники пропали здесь без вести.

Конец «живого» тоннеля задрожал и стал затягиваться листвой. Кончики ветвей щекотали пятки. Неужто этот агрессивный лес всё же поглотит нас? Девушка вырвалась первой. Затем — Юкио. Спотыкаясь о корни, я изо всех сил рванул вперёд. Листва стягивала последние просветы. Неожиданно сквозь заросли протянулся шест — я тут же ухватился, и Юкио рывком выдернул меня из ловушки.

Лучезарное солнце на миг ослепило, и я невольно воскликнул. Перед нами открылись руины из песочного камня — подобных в Саятинагаре я ещё не видел. Как пояснила лекарь, этим развалинам более трёх тысяч лет, а песочный камень давным-давно вышел из употребления. От роскошного поселения остались лишь стены да колонны. Меня поразил и контраст между мрачной погодой Майянагары и здешней — ясной, солнечной. Небо исполосовано облачными следами. В высокой траве, облепившей основания руин, мирно стрекотали сверчки.

— Не похоже на тот мрачный остров, — заметил я.

— Мы на том же острове, но это место сильно отличается от города, — ласково откликнулась девушка, улыбнувшись. — Отец говорил мне, что эти руины — остатки волшебного города Сварапура, который основала вестница добра Девисития.

— Сварапура? — переспросил я; мы с Юкио переглянулись.

— Мой род берёт начало отсюда, — продолжила она и села на колени перед единственной уцелевшей стеной. Я решил оставить её наедине с Юкио и побрёл меж строительных остатков. Если это и впрямь Сварапура, то где-то под землёй должен покоиться и город Нарака… Хотя в это трудно верится: по словам отца, он был на территории Саятинагары, у границы с Читачи Асани. Подтверждений нет — лишь слухи и рассказы.

Вскоре я набрёл на одну-единственную постройку, сохранившуюся лучше прочих, и не упустил случая окунуться в историю здешних мест. Внутри меня встретил просторный облупленный зал; посреди — постамент. От памятника остались только ноги. На побитом потолке частично сохранились древние записи; сложить единую картину из уцелевших фрагментов штукатурки было уже невозможно. Широкая лестница, по обе стороны которой высились статуи стройных девушек, вела вверх и разделялась направо и налево. Левый проход был завален, справа — дверной проём, выводящий наружу.

Добравшись до края, я заметил, как Юкио прогуливается с лекарем меж руин, держась за руки. Быстрое развитие… я взял Иошши за руку лишь спустя два месяца после знакомства. Вид этих милых прогулок топил моё сердце и коварно взывал к старым воспоминаниям.

Может, Вива и не погибла? Очнулась на другом берегу, ушла из города… А может, её увели племена? Или пыталась вернуться и погибла от рук бедняков? А может, примкнула к ним… А может, всё проще: захлебнулась, а тело унесло в открытое море. Из тысячи пассажиров спасли лишь триста; четыре сотни нашли мёртвыми; остальные пропали без вести. Кто знает, что стало с Вивой, но она навсегда осталась в моей памяти.

Внезапно лекарь выхватила из-за пазухи небольшой мешочек и распылила у лица Юкио его содержимое — блестящий, как пыльца, песок. Юкио пошатнулся и рухнул на землю. В мою спину упёрлось что-то острое. Я молниеносно выхватил катану и, разворачиваясь, отбил удар незнакомца, чьё лицо скрывала красная маска. Он метнулся снова, потянулся за таким же мешочком, но я выбил его из руки, пронзил противнику грудь насквозь и ударом майя-гери отбросил к лестнице.

Пока лекарь пыталась взвалить на себя тело Юкио, я спрыгнул к ней, повалил на спину и приставил лезвие к горлу.

— Зачем ты напала на нас? Кто ты? — процедил я, удерживая клинок ровно, без дрожи.

— Защитник Майянагары! — выпалила она, распахнув глаза; голос звенел упрямством. — Тебе лучше сдаться, чужак!

Я и заметить не успел, как нас окружили десять незнакомцев в красных масках, облачённых в чёрные бархатные накидки. Двое из них резко набросились на меня. Не долго думая, я сорвал мешочек с женского пояса и распылил его содержимое прямо перед лицом нападающих. Оба тут же обмякли и потеряли сознание. Девушка отступила, и меня атаковали все остальные. Удивляло, что их руки оставались скрыты в рукавах, и никакого оружия они не использовали: удары сыпались исключительно ногами. Ни в скорости, ни в ведении боя я им не уступал, но количество — их явное преимущество. Один из них распылил песок, и пейзаж перед глазами на миг расплылся. Я попятился, пытаясь уцепиться за концентрацию. Солнце медленно превращалось в свечу, небо — в стену, а развалины — в предметы домашней утвари. Спустя мгновение я узрел обстановку родного поместья.

Передо мной стоял потухший камин, на столике парила чашка горячего чая, рядом сидела Иошши и негромко напевала знакомую мелодию. «Обед готов!» — крикнула с кухни мать, голос её прозвучал бодро и привычно. Отец сидел у окна, курил и читал свитки, взятые из библиотеки. Раздался стук в дверь. Глава семейства бережно отложил трубку. В дом вошёл Юкио и любезно, с лёгким поклоном, поприветствовал всех нас. За его спиной робела маленькая Вива; мой друг присел перед ней на корточки, поцеловал в лоб и мягко сказал, что ей совершенно нечего бояться. «Помнишь дядю Манотара?» — спросил он, указав на меня. Вива кивнула, но тотчас же отвела взгляд.

В окно постучал голубь, и я вспомнил, что должен сообщить Паригате сложившуюся ситуацию. Меня это нисколько не удивило: я быстро изложил всё на листке и отправил птицу обратно во дворец. Я снова пригласил всех к столу. Разлив по бокалам вино, отец сразу осушил свой, поднял пустую посуду и торжественно произнёс: «За благородный напиток и благородных людей». Затем мы все поднялись, сделали по три глотка и поклонились друг другу. Этикет, что тут скажешь.

Меня ничуть не смущал живой вид отца, матери, Юкио, да и Шишихадо. Иошши сидела рядом — и я относился к этому спокойно. Умиротворяющая атмосфера расслабила разум. Отпив вина, я прикрыл глаза — и моё тело полетело в пропасть. Резкие запахи разогнали аромат чудного ужина, рукава пропитались сыростью, лодыжка невыносимо зачесалась. В очередной раз я очнулся в темнице.

Решётки на оконце были настолько прогнившими, что не составило бы труда выбить их изнутри. Дверь оказалась незапертой. На каменной стене красовался рисунок, отсылающий к древнему рассказу «О трусливом Уильяме»: воин по имени Уильям бежит от своего отряда, осаждённого армией врага. Саму историю я помнил смутно, но сюжет строился вокруг этого самого Уильяма — на его счету около двух сотен побегов с поля боя, причём лишь в тех случаях, когда его армия терпела сокрушительное поражение. Неизвестно, был ли герой реальным, но его имя стало нарицательным, и в Праноутпал мы разбирали это произведение не один раз.

Я поднялся с матраса и вышел в коридор, освещённый десятком свечей. «Не уходи», — прелестный женский голос выпорхнул из соседней камеры, дрогнув на последнем слоге. Я попытался отворить дверь, но ничего не вышло. Пообещав, что что-нибудь придумаю, я заглянул ещё в несколько темниц: в одной узрел крылатое существо с кошачьим лицом в белом облачении, в другой — странного человека, голова которого походила на череп козла, в третьей — человекоподобного волка, в четвёртой — обычную девушку, забившуюся в угол. Я добрался до конца коридора и отворил массивную железную дверь.

По ту сторону меня поджидал мужчина в жёлтой маске, облачённый в чёрное. Он вывел меня наружу и, указывая на котёл, бесстрастно предложил грибной суп. Я согласился. Он подал тарелку, кивнул на лавку. Мы уселись неподалёку от здания, и я задал закономерный вопрос:

— Что со мной произошло? — спросил ровно, стараясь держать голос спокойным.

— Ничего. Ты можешь вернуться в город, — ответил он молодым голосом, чуть наклонив голову.

— У меня были видения. Или сон. Что было в мешочке? — я прищурился.

— Тебе не обязательно это знать, — отрезал он, убирая ладони в рукава.

— Где Юкио? Он в той темнице? — я подался вперёд.

— Нет. Он в другом месте, — коротко бросил собеседник.

— Я не уйду без него, — настаивал я, сдержанно, но твёрдо, параллельно думая о том, что этот человек вряд ли отпустит меня просто так. Скорее, он ждёт остальных. Хотя, если бы они хотели убить — убили бы. Одно я знал точно: этот человек должен умереть. В Праноутпал нас учили устранять тех, кто пусть и косвенно, но угрожает тебе и жителям города.

— Значит, придётся немного подождать, — произнёс он равнодушно.

— Вы ведь не убьёте его, раз не убили меня? — я вскинул бровь.

— Не исключено, — сказал он после паузы.

— А кто вы такие? — спросил тихо.

— Хранители Майянагары, — последовал сдержанный ответ.

Я поставил тарелку, благодарно кивнул за суп и, дождавшись, пока хранитель отвлечётся, молнией рванулся вперёд и накинул ему на горло леску, припрятанную в рукаве ещё в Паарватугааме. Он рухнул навзничь, отчаянно пытаясь схватить меня, но смерть настигла его быстрее. Обыскав тело, я забрал меч — клинок его отливал чёрным, — несколько мешочков с пылью и связку ключей. В голову пришло решение: освободить парочку узников, чтобы не скитаться по острову в одиночку.

Я отворил дверь, за которой томилась та самая девушка с чёрными волосами — единственное существо, похожее на человека по сравнению с остальными. Она вышла из полутьмы, вздёрнула голову, чтобы убрать пряди с лица, и окинула меня измученным взглядом.

— Нам следует уходить отсюда, — сказал я, бережно беря её за руку.

Девушка вырвалась и, указав на соседнюю дверь, коротко велела, звеня нетерпением:

— Открой.

Там коротал свои дни человекоподобный волк. Немного помедлив, я всё-таки даровал зверю свободу. Он вышел из клетки и тут же обнял незнакомку. Глаза последней наполнились слезами; она всхлипнула открыто, без стеснения, пока я гадал о происхождении подобного существа. Волк был рослым и худощавым, с длинными руками, почти касавшимися колен.

— Меня зовут Оливия, — представилась девушка, протягивая руку; голос мягко дрогнул. — А это мой брат Ульф.

Ульф принюхался. В этот момент дверь соседней темницы внезапно вылетела из проёма, придавив волка. Из помещения выбежал тяжело вооружённый воин, грубо оттолкнул Оливию и звериным взглядом впился в мою фигуру. Безобразное, дурнопахнущее, явно безумное чудище вызывало во мне невыносимое отторжение, перемешанное со страхом. Вся его броня была помята; из стыков доспехов стекала незнакомая чёрная жидкость. Ноги и руки в поломанных путах.

— Они — моё наследство! — взревел он и, выдрав из каменного пола огромный меч, ринулся на меня.

Я схватил старый меч и попытался отразить удар, но едва не лишился головы. Умалишённый воин теснил меня всё дальше к тупику, раз за разом повторяя одну и ту же фразу. Уклонившись от очередной атаки, я попытался проскользнуть между его ног, однако он вовремя перехватил меня и прижал к стене, всё талдыча про своё «наследство». В этот миг Ульф вскочил ему на спину и зубами прорвал хлипкие доспехи. Воин взревел. Я воспользовался отвлечением и вонзил свой клинок в его жилистую шею.

— Меня зовут Доран…с припиской «доблестный»…Мой отец…великий… — силы покинули его прежде, чем уста успели вытолкнуть остаток мыслей.

Волк обнюхал труп, смачно чихнул и отступил. Оливия даже не приблизилась к телу, сдержанно покачала головой и прошептала — ровно, но жёстко:

— Для меня человек мёртв, когда он полностью исчезает из нашего мира.

Ульф побродил по коридору, поработал носом и проломил часть стены, обнажив проход. Оливия захватила с собой свечу, а Ульф обрушил потолок, чтобы возможные преследователи не беспокоили нас.

— Твоё имя? — спросила Оливия, вскидывая взгляд.

— Манотар, — ответил я коротко.

— Ты пришёл из-за моря? — оживлённо переспросила она, подаваясь ко мне. — Подумать только, ты пришёл из-за моря!

— Да, я из Саятинагары, — кивнул я.

— Что это? — не унималась она. — Город?

— Да, есть такой город, — протянул я с непониманием. — Ты о нём не знаешь?

— Я лишь знаю, что за пределами этого острова жизни нет, кроме Паарватугаамы! Но ты ведь не оттуда… значит, есть и другие города. Я верила в это! — радостно воскликнула она, почти подпрыгнув. Разница между мрачной, замкнутой узницей и радостным, любопытным ребёнком была ощутимой.

— А сколько тебе лет? — поинтересовался я, невольно прикидывая, сколько было бы сейчас Виве.

Девушка задумалась; радость сошла с её лица.

— Я не знаю, — тихо проговорила она.

— Не знаешь? — изумился я. — Как такое возможно?

— Не знаю, — пожала она плечами.

— Откуда у тебя этот волк?

— Просто появился, — растерялась Оливия и, опустив глаза, попросила прекратить расспросы. Я не стал возражать.

Вскоре мы выбрались наружу, и волк тут же устремился к озеру: жажда измучила его. Оливия присела неподалёку и стала вглядываться в голубую гладь. Я расположился рядом и наполнил флягу водой.

— Почему ты не освободил остальных? — спросила девушка, вскидывая брови.

— Передвигаться небольшой группой гораздо проще, — ответил я ровно.

— Ты мог бы просто освободить их — и всё. А сейчас всех убьют, — сказала она глухо.

— Убьют? — уточнил я.

— Я так думаю. Узников и так собирались убить, но нам с Ульфом повезло.

— Почему вас заперли? — осторожно спросил я.

— Не спрашивай меня об этом, — жалобно произнесла Оливия, сжав пальцы на свечнике. — Заперли — и всё тут.

Я понял, что сейчас мне не удастся добыть никаких ответов, и прекратил расспросы.

— Я знаю! — вдруг воскликнула она, оживившись. — Мы можем укрыться у тётушки Джонны, она примет нас.

Волк кивнул, вновь принюхался и, опустившись на четыре лапы, стрелой сорвался с места. Ульф передвигался с невероятной скоростью, и угнаться за ним было практически невозможно, тогда как ослабевшая многолетним (как я позже выяснил) заключением девушка с трудом перебирала ногами.

Ближе к вечеру мы, наконец, добрались до пещеры, которая вынудила нас снова спуститься под землю. Проводником в этой кромешной тьме служили лишь горящие огнём очи Ульфа. Преодолев немалое расстояние, мы вышли в хорошо освещённую полость, посреди которой пылал большой костёр.

— А вот и мои детишки! — воскликнула старушка, которую я поначалу не заметил. Ульф бросился к женщине и крепко обнял её. Сгорбленная женщина в пончо сдержанно, но искренне улыбнулась.

— Тётушка Джонна, я так рада увидеть вас! — тепло, но скромно поздоровалась Оливия, вежливо склоняя голову.

Я же, выбирая момент для приветствия, осматривался — и был несказанно удивлён, когда в полутьме разглядел наскальную живопись: рисунки, схемы, формулы, фразы. Где-то описывалось строение человеческого сердца, где-то — поведение зверья, от вороны до зубра; бесчисленные непонятные мне формулы с пометами на непонятном языке (скорее всего, ксаамском). В углу я обнаружил огромный чан, а над ним, на стене, — закреплённые образцы трав.

— А этот человек нас освободил! — громко сказала Оливия, указав на меня. — Его зовут Манотар.

— Значит, Манотар, — повторила старуха, улыбнувшись уголками губ. — Откуда ты, Манотар?

— Из Саятинагары, — ответил я.

— Далеко же ты забрёл, — посмеиваясь, протянула женщина, прищурившись.

— Тётушка, вы знаете об этом городе? — осторожно спросила Оливия.

— Расскажу вам о Саятинагаре позже, — мягко, но властно сказала старушка. — А теперь оставьте нас с Манотаром наедине.

Её шелковистый голос будто магией прошёлся по нервам: ему хотелось беспрекословно повиноваться. Оливия и Ульф отошли к стене — та тут же распалась на несколько кусков, поднявшихся к потолку. Они вошли в освещённый факелами тоннель, и «кирпичики» снова собрались воедино.

— Присаживайся, — пригласила женщина, чуть посуровев лицом.

Я послушно устроился рядом.

— Проглоти это, — произнесла она, подавая белую таблетку.

— Зачем? — нахмурился я.

— Я должна быть уверена, что хранители не наняли тебя, — сказала она спокойно, глядя прямо.

Я проглотил таблетку и почти сразу провалился в сон — такой же, как после распыления мешочка.

— Не стоило убивать его, — произнесла женщина, когда я очнулся. Голос — усталый, без упрёка.

— Кого? — я приподнялся.

— Хранителя темницы, — ответила она.

— Его люди пленили моих друзей, пленили меня. Я не мог поступить иначе, — сказал я жёстко. — Они — враги.

— Я ведь тоже когда-то была одной из них, — вздохнула старушка, с кривоватой усмешкой, словно ожидая моей реакции.

— Но вы их покинули, имея на то основания, — кивнул я.

— Верно. Эти люди участвуют в битве с самой смертью, — сказала она тихо.

— Хотят создать Вайас? — выдал я первое, что пришло в голову.

О чудотворном эликсире — иначе, эликсире молодости — слухи поползли совсем недавно. Даже сам Риши Чатурда посылал отряды на поиски этого, без сомнения, великого творения; решение это объяснялось слабым здоровьем городского главы: пристрастие к табачным листам и алкогольным напиткам сыграло роковую роль. О создателе эликсира ничего неизвестно, но поговаривали, что именно Асгейр Ларсон вывел формулу, позволяющую сварить эту жидкость почти самостоятельно, без особых приспособлений.

— Нет, он уже создан великим человеком Асгейром Ларсоном, — покачала она головой. — Хранители пытались украсть у него этот эликсир, но ничего не смогли противопоставить. Ничего.

— А где сейчас находится господин Асгейр? — спросил я с надеждой.

— Я не знаю, — спокойно ответила она. — Да и это тебя волновать не должно. Беспокойся о своей безопасности и о безопасности своего друга Юкио.

— Я даже не знаю, где его удерживают, — сжал я кулаки. — Может, он уже мёртв… Я не стану ждать здесь своей участи, поджав хвост.

— Тебе решать, что делать, Манотар, — произнесла Джонна серьёзно. — Ты спас моих племянников, поэтому я укрою тебя здесь на время. Но предупреждаю: если покинешь убежище, обратного пути может не быть.

Я кивнул. Старушка вдруг подняла указательный палец:

— Точно! Меня зовут Джонна, — улыбнулась она теплее.

Я поклонился и подошёл к той самой стене, которая вновь распахнула передо мной продолговатый тоннель.

Итак, на данный момент я крепко связан цепями. Меня разыскивают хранители, от Юкио нет вестей, от Шишихадо тоже, связи с «большими землями» отсутствуют. Я полностью изолирован от мира и мне остаётся лишь скрываться под землёй, подобно кроту. К тому же я не уверен в честности этой… Интересно, что бы сделал отец, будь он на моём месте?

ГлаваVII: Тренировки

Я жил вместе с Оливией и Ульфом в огромной пещере, освещаемой лишь посредством одной большой трещины в потолке, через которую протискивались солнечные лучи. Подземные воды стекали вниз по выложенным горкой камням, образуя миниатюрное озеро. Каменистая поверхность была сплошь покрыта мягким мхом, который служил нам ложем. Весь потолок усеивали натёчные образования, похожие на сосульки, — и я боялся, как бы одна из этих «сосулек» не пришлась мне по голове.

Во время перекуса я частично рассказал Оливии о своей жизни в Саятинагаре. Она слушала с неподдельным интересом — чуть наклонившись вперёд, широко раскрытыми глазами, — и я невольно разошёлся, едва не поведав то, чего ей знать не обязательно.

— А что насчёт тебя? — спросил я под конец рассказа, мягко подбадривая жестом.

— Меня? — растерялась Оливия, моргнув. — А что? — голос у неё стал осторожным.

— Почему ты оказалась в темнице? Ты с этого острова? — я говорил ровно, без нажима.

— Не спрашивай меня, — глухо отрезала она, отвела взгляд и сжала пальцы.

— Но я же рассказал тебе свою историю, — напомнил я спокойно. — Теперь хочу услышать твою. Честно, не так ли?

— Ты рассказал всё, потому что хотел, — тихо бросила она и, резко поднявшись, убежала.

Я остался наедине с Ульфом. Он неслышно подкрался, положил тяжёлую ладонь мне на плечо — будто понимая причину размолвки. Его осмысленный взгляд пытался что-то сказать, но я не внял этим глазам. Признаться, Ульф редко показывался в пещере: большую часть времени он проводил на поверхности, занимаясь чем-то нам неизвестным.

Однажды Оливия попросила обучить её владению мечом и показала своё орудие ближнего боя — с широким лезвием и двойной рукоятью. Подобные клинки давным-давно исчезли с рынка; я знал это не понаслышке — при школе Праноутпал работали и оружейная, и наковальня.

— Ты с трудом удерживаешь его, — заметил я, внимательно наблюдая за хватом.

— Вот, смотри! — горячо воскликнула Оливия и попыталась поднять меч, но тут же едва не уронила его мне на ногу. Смущённо поморщилась.

— Хорошо, — кивнул я. — Если к утру сможешь уверенно держать его в руках, начнём тренировки.

У меня не было сомнений в неизменности результата, но на следующий день она размахивала мечом так резво, что я, право, изумился. Даже спросил, какой метод тренировки она избрала. Оливия, как всегда, ускользнула от ответа — лишь улыбнулась краешком губ. Пришлось взять её в ученицы: думал, совместные часы расколют её на признания о прошлом.

Девушка не знала отдыха и требовала тренироваться от рассвета до заката, а порой и вовсе без сна. Меня такой график изрядно выматывал, но поток её внутренней силы был неиссякаемым. Вероятно, у неё сильная джуути типа Тулаа — редкая. Оливия становилась всё мощнее, пока однажды не отбросила меня всплеском джуути и едва не рассекла пополам. Джонна радовалась её успехам — во многом потому, что в случае моего предательства у них будет чем ответить. Однако это — лишь догадка. Кто знает, чего ждать от престарелой женщины-мага, человекоподобного волка и девушки с невероятно сильной джуути, даже если они мне обязаны.

Тревожило меня не только это. Вестей ни от Юкио, ни от Шишихадо, ни даже от Мей не было. Может, Ли давно спасла Шишихадо и Юкио, и они вернулись на большую землю, сочтя меня мёртвым. Патовая ситуация — и ничего, кроме как держаться рядом с новыми знакомыми, не оставалось.

К полудню я закончил тренировку с Оливией и предложил перекусить. Основу здешнего рациона составляли жареные насекомые, вода из пещерного озера и чай на каких-то отвратительных оранжевых листьях, высушенных на камне под скудными солнечными лучами. Омерзительно — но местные считали всё это едва ли не деликатесом, сравнимым с мясом морских слонов — огромных неповоротливых животных из Самаварды. Настоящий деликатес в Саятинагаре.

— У нас нет времени на перекусы! Защищайся! — взвизгнула Оливия воинственно, вздёрнув подбородок, и кинулась на меня.

Атаки её тяжёлого меча я почти не отражал: риск потерять равновесие был велик. Оставалось уклоняться и охлаждать пыл ученицы подсечками.

Вскоре в пещеру вернулся Ульф. Он одним резким движением подхватил меня и Оливию, усадил на спину и умчал на поверхность. В кустах сбросил нас, кивком морды указал направление. Мы высунули головы и увидели на склоне группу хранителей. В толпе я разглядел побитого Юкио: руки его были связаны за спиной.

— Это твой друг? — спросила Оливия, понизив голос; в глазах вспыхнул азарт.

— Да, — ответил я, чувствуя, как леденеет внутри.

— Тогда надо его освободить, — воодушевлённо сказала она, вскидывая на плечо свой могучий меч. — Наконец-то — реальный бой! Я так ждала! — улыбнулась дерзко.

— Остынь, — жёстко осадил я, выставив ладонь. — Их не меньше дюжины, нас — трое.

— Но ты же меня обучал, — она чуть наклонила голову, бросив вызывающий взгляд.

— Моего обучения недостаточно против такого числа. Не теряй голову, — сказал я ровно.

— А если его казнят? — Оливия шагнула вплотную, глядя прямо. — Ты ведь не простишь себе бездействия.

Она будто прочла мысли, затаившиеся в тенях моего сознания. Оливия права: нам стоит ударить быстро и увести Юкио. Я начал излагать план, но девушка, не дослушав, подмигнула, легко хлопнула меня по плечу — мол, «не беспокойся» — и, вскочив на волка, сорвалась вперёд. Что за безрассудство!

Несколько хранителей тут же заметили её, выхватили луки и пустили стрелы — все мимо. Оливия выпрямилась на спине зверя и взмыла ввысь. Новая очередь стрел пошла веером; одна впилась ей в руку. Не морщась, она вырвала наконечник, взвела меч и, приземлившись, рассекла пополам растерявшегося хранителя. Земля содрогнулась, поднявшаяся пыль окутала склон. Резкий всплеск мощной джуути отбросил врагов. Послышался живой звон танцующих лезвий. Прогремело несколько взрывов. Вой Ульфа и треск костей смешались воедино.

Я ворвался в пылевое облако и отыскал Юкио. Над ним уже занёс меч хранитель. Тот повернулся ко мне, сбросил капюшон — синяя маска блеснула. Он крепче перехватил рукоять меча, руны на лезвии вспыхнули, и он ринулся в бой. Я ответил. Хранитель попытался задрать мне челюсть ударом стопы — я поставил блок, перехватил его ногу и отбросил в сторону. Выбрав позицию защиты, ждал атаки в лоб, но оппонент лишь выставил вперёд руку — это насторожило. На ладони вспыхнуло зелёное пламя. Он глубоко вдохнул, надул щёки и вытолкнул воздух — тот подхватил пламя и обрушил на меня.

— Я справлюсь! — уверенно бросила Оливия, мелькнув передо мной. Её голос звенел. Она взмахнула мечом: волна жёлтой джуути, видимой глазом, двинулась навстречу огню — и тут же была им поглощена.

Юкио рванул на хранителя, но получил в ответ резкий еко-гери и рухнул на колени, согнувшись, держась за живот. Я крепко стиснул Оливию в объятиях, повернувшись к пламени спиной. Огромная тень накрыла меня с головой. Когтистые лапы обвили мои дрожащие плечи. Пламенные языки лизнули конечности Ульфа, почти мгновенно спалив его шерсть. Зверь вцепился когтями в мои руки и завыл, превозмогая чудовищную боль. Пламя погасло, и Ульф, тяжело дыша, навалился на меня всем телом. Запах палёной шерсти и запёкшейся крови поднял тошноту к горлу. Я выбрался из-под животного и, ведомый слепой местью, кинулся на врага, совершенно потеряв голову.

Мой оппонент не пошёл навстречу — он швырнул два шипастых шара. Я, не сбавляя шага, увернулся от каждого. Глухо грянули последовательные взрывы, и моё тело разом окоченело, позволив себе, как бревну, пропахать по земле несколько метров. Хранитель подошёл ближе и наступил мне на щёку. Вскрик Оливии — высокий, срывающийся — взбодрил во мне ненависть, подстёгнутую громким биением сердца. Дыхание порвалось на клочки, лёгкие судорожно хватали воздух. Сознание померкло. Шипы, несомненно, были пропитаны ядом.

Хранитель убрал стопу с затылка, сделал пару неторопливых шагов назад. Я не видел, что он затеял: голову поднять не мог — всё тело парализовало. Послышался странный звук, будто передо мной рыхлили землю. Пересилив ломкое чувство, гулявшее по костям, я приподнял голову и встретился взглядом с по шею закопанным хранителем. Позади него стоял Юкио — бледный, сжав зубы, — прижав ладонь к почве.

— Отойдите от них. Живо, — коротко приказал он, ровным, стальным голосом.

Хранители послушно отступили. Очнувшийся Ульф подхватил меня на свою обожжённую до костей спину, Оливию — на плечо. Волк круто развернулся. Юкио сжал ладонь в кулак — и вместе с этим земля сомкнулась, дробя тело закопанного. Тот пронзительно взвизгнул; глазные яблоки выкатились наружу и застряли в отверстиях маски, изо рта хлынула кровь, потекла по маске и подбородку. Юкио без слов взобрался на Ульфа, и мы помчались к лесу. Не успел я моргнуть, как уже неслись вдоль обрыва — за нами гнались всадники.

— Сворачивай в воду! — приказал Юкио, резким жестом указывая вниз.

— Ни за что! — выкрикнула Оливия, испуганно вскинув брови. — Ульф не умеет плавать!

— Иначе нас быстро нагонят, — отрезал он, глядя жёстко.

Пока Оливия мешкала с ответом, Юкио обхватил шею зверя, дёрнул в сторону — и Ульф сорвался вниз. Оливия зажмурилась и так сильно стиснула мою руку, что костяшки звонко хрустнули. Шлепок о водную гладь привёл в чувство. Юкио схватил барахтавшегося зверя за лапу и поплыл вдоль обрыва под водой — чтобы не словить стрелу. А я продолжал уходить на дно. Поднятые к побледневшему небу руки вяло переплетались, как щупальца осьминога. Стрелы, вошедшие в толщу, не доставали меня и, потеряв силу, уходили к поверхности. Пузырьки тянулись ровными струйками. Мозг откровенно захлёбывался, но я цеплялся за остатки сознания, как за верёвку. Напрасно. Картинка тускнела, мысли тонули. Тьма сомкнулась.

Сознание неожиданно постучалось в дверь. Я попытался вдохнуть, но жидкий ком в горле не давал.

— Поздравляю, — произнёс Юкио вполголоса, с усталой усмешкой, пока я надсадно кашлял.

— С чем? — сипло спросил я, морщась.

— Ты первый, кто очнулся, — он чуть кивнул.

Оливия и Ульф лежали неподалёку, укрытые одеялом. Осмотревшись, я узнал очертания нашей пещеры.

— Как ты добрался до логова? — спросил я, садясь и опираясь на камень.

— Ульф указал дорогу, — пожал плечами Юкио. — Зелёное пламя очень опасно: даже высокая регенерация с такими ожогами едва справляется.

— Зелёное, — повторил я, пытаясь собрать обрывки воспоминаний. — Припоминаю.

— Эта Джонна — крайне неприятная женщина, — прошептал Юкио с гримасой. — Увидев меня, велела оставить вас, а самому убираться прочь. И это при том, что я спас вам жизни.

— Как и мы тебе, — возразил я спокойно.

— Спорное утверждение, — он развёл руками. — У меня был запасной план, но вы сохранили мои силы для другого дела.

— Какого? — я вскинул бровь.

— Я знаю, где могут удерживать Шишихадо, — сказал он тише и серьёзно.

— Где же? — наклонился я ближе.

— Пока секретик, — с детской ухмылкой отрезал он, легонько постучав пальцем по виску. — Потом обязательно узнаешь. Не сейчас. Мне нужно убедиться в догадках, а не тащить тебя под новый риск. К тому же, — он скользнул взглядом к Оливии, — судя по такой красивой даме, ты планируешь здесь остаться.

— У меня есть Иошши, — произнёс я сухо. — А Оливию я освободил из темницы, чтобы не скитаться по острову в одиночку. Логично, не так ли?

— Любить одну — скучно и уныло, — протянул Юкио, закатив глаза и лениво махнув рукой. — Можно любить всех одинаково, а сердце занять делом: сражением, тренировками, гончарным делом — да хоть чем. Я — как погода: какая погода у меня, такой должна быть и девушка.

— Я предан своей будущей жене, — ответил я твёрдо. — Моя любовь к ней сравнима с твоей преданностью Шишихадо.

— Предан, конечно, — тихо сказал Юкио, опуская взгляд, — но не раз подводил его.

— Например? — мягко подтолкнул я.

— Когда мы напали на дом великой семьи Барха, он сразу попросил меня убрать стражников у ворот, — Юкио поморщился. — Я не послушал: не видел смысла убивать их, раз через миг мы уничтожим главу семейства.

— И что дальше? Убили главу? — спросил я, сдержанно.

— Убили, — кивнул он, — но стража связалась с друзьями семейства. Они объявили Шишихадо войну. Разгорелся скандал, остальной отряд вмешался. Шишихадо поклялся прекратить резню «семья за семьёй», пока не предложат мир.

— Зачем вы вообще напали на Барха? — я нахмурился.

— Они мстили за семью Туура, а те ополчились на нас из-за одной монетной дамы с сифилисом. Долго объяснять, — устало отмахнулся он.

— Я не настаиваю, — пожал я плечами.

— Господин Ударата велел Шишихадо уладить всё миром. Он уладил, — Юкио криво усмехнулся, — хотя перед этим спросил и моего мнения: «Уничтожить или предложить мир?» Я выбрал мир. Старик мог изгнать Шишихадо из отряда — что равносильно смерти, — но не сделал этого. И всё из-за меня, Манотар. Я проявил пацифизм там, где он неуместен.

— Ты был юн, — тихо сказал я.

— Тоже люблю оправдываться возрастом, — вздохнул он. — Но Шишихадо никого и никогда не подводил. Он — тот, на кого хочется равняться. А я… если честно — могу подвести любого, если это идёт вразрез с моими интересами. Я эгоист, — произнёс он без бравады, спокойно.

— Брось. Ты не такой, — я покачал головой.

— Будем надеяться, — усмехнулся он и лёг на бок. — Досмотри за их пробуждением и дай травяных настоев.

Оливия и Ульф очнулись спустя время; без расспросов попросили еды. Джонна уже спала, и поваром стал я — пускай и посредственным. Ульф опустошил целый котёл супа и мгновенно уснул. Я заметил, как его раны на глазах стягиваются. Для Оливии я поджарил насекомых и сварил чай; мы поужинали в тишине. Она поблагодарила, кивком — тихим, благодарным, — и удалилась к Ульфу. Я лёг неподалёку от Юкио. Остаток ночи прошёл спокойно, хотя я всё ожидал вторжения хранителей.

На следующий день я возобновил тренировки с Оливией. В пылу спарринга она вдруг спросила — голос звенел любопытством:

— А правда, что я могу подчинить себе любого героя? Я ведь обладаю сильной джуути.

— Всё зависит от умения ею управлять, — ответил я ровно. — Если владеешь хорошо и душа павшего героя согласится, у тебя есть шанс. Если нет — лишишься собственной души.

— Юкио сказал, что у меня есть связь с одной богиней, которую почитали Те люди, — задумчиво произнесла она, чуть прищурившись. «Те люди» — так на острове называют людей Утраченного человечества.

— И как успехи? — спросил я в полголоса.

— Чтобы убедиться, нам нужно проникнуть в одно место, — сказала она, переводя меч в низкую стойку.

— Нам? — я поднял бровь.

— Ты ведь поможешь мне? — мягко, с надеждой, попросила она.

— Куда именно ты предлагаешь проникнуть? — насторожился я: после последней вылазки мысль о поверхности казалась самоубийственной.

— Сначала скажи «да», — упрямо поджала губы она.

— Место, — твёрдо потребовал я.

Оливия недовольно скривилась, отпрянула, и резким взмахом меча, подхваченным потоком её джуути, сбила меня с ног.

— В любом случае я пойду туда, — отчеканила она, глядя прямо. — С тобой или без тебя.

Отпустить её вдвоём с Ульфом я не мог хотя бы потому, что за ними, как и за мной, охотятся хранители. Оказалось, она уже предлагала Юкио сопровождать её — он отказал: «Я дал тебе знания, а дальше — сама», — сказал и ушёл наружу. Мне ничего не оставалось, как идти с Оливией; к тому же настаивала Джонна — её голос стал неожиданно тревожным:

— Защити её, Манотар. Защити, прошу, — сказала она, сжимая мои ладони.

Я размяк и согласился. Тем более если Оливия действительно овладеет богиней — сумеет постоять за себя, и мои услуги «защитника» ей больше не понадобятся. К полудню мы пообедали — быстро, молча — и выступили.

ГлаваVIII: Архетипичное место

Раздвинув лиственные створки, я понял, что с лесом покончено. Нас встретило насыщенно-зелёное плоскогорье. Ульф шёл следом и непрерывно скулил, словно невзначай касаясь плеча Оливии. Девушка отмахивалась, хмурясь:

— Не собираюсь проявлять слабость, как в ложе хранителей, — произнесла она ровно, но резко.

На мой вопрос, что это за ложа, Оливия лишь попросила:

— Держи молчание хотя бы до прибытия к жилищу, — сказала тихо, не глядя.

— Раз уж я согласился идти с тобой, скажи хотя бы, куда мы направляемся, — произнёс я, сдержанно.

— Сюда, — она остановилась у невысокого обрыва и указала пальцем на необыкновенное строение из белого кирпича на макушке небольшой возвышенности.

Уже у обросшего мхом забора я обратил внимание на булыжники на тропе. Самые обычные камни, если бы не их расположение. Оглянувшись, я заметил: на обратной стороне каждого выбиты странные символы — в основном из ломаных и прямых линий; вся расстановка напоминала цифру «четыре», а разная высота камней оставалась загадкой.

— И что это? — спросил я настороженно.

— Здесь живёт один старый маг. В его библиотеке — тысячи книг, — ответила она приглушённым голосом. — Ты ведь наверняка знаешь о времени героев?

Я удивился: не думал, что в этой глуши кто-то услышал о том времени. Хотя Юкио мог ей рассказать. «Старый маг» зацепил меня ещё сильнее. Не Асгейр ли? Мысли ускорили шаг.

— Слыхал, — кивнул я.

— Этот маг потратил жизнь на поиски писаний о героях ушедшего времени. Возможно, я найду у него знания о своей богине, — сказала Оливия, понижая голос.

— Как зовут твою богиню? — спросил я вяло; куда больше меня занимал сам маг — я и сам когда-то искал такие писания, пока, по словам отца, не плюнул на «бредовую затею».

Когда Нагасура была уничтожена, мандиры и города наперегонки разграбляли главную библиотеку. За разграблением последовала Первая городская война за книги, где безоговорочно победила Саятинагара. Дворцы и библиотеки прочих городов разорили; тогдашнюю Биланагару разделили между остальными по Анкасучинскому мирному договору (Анкасуча — место решающего сражения), заключённому в пятом году после разрушения Нагасуры. Договор также ограничивал подчинение Богов и Богинь, включая героев, чтобы избежать новой, ещё более разрушительной войны.

— Она не представлялась, — покачала головой Оливия. — Время от времени являлась во снах.

— А что говорит Юкио? — я вскинул бровь.

— Не задавай глупых вопросов, — отмахнулась она резко. — Пошли.

Мы перемахнули через невысокий забор (входной двери не было). В глаза сразу бросились три могилы с обтёсанными камнями над ними. На первом — символы из ломаных и прямых линий и подпись «Каала», что на Древнем означало многое — от «времени» до «смерти». На втором было вырезано слово «Агра» — «первый, главный, вершина», — а ниже выбиты образы: птица, бык, дикий пёс. Третий камень почти пустовал: лишь три буквы, стоящие на разном расстоянии друг от друга — А, Н и Л.

Оливия настояла, чтобы действовали незаметно. «Поумнела», — подумал я, вспомнив её вчерашнюю атаку в лоб на дюжину хранителей. Не успел я ступить внутрь, как девушка уже исчезла за первым же углом. Ульф коротким жестом указал мне следовать за ним.

Внутри царила угрюмая тишина — густая, как пыль на полках. Я невольно затаил дыхание: собственных шагов почти не слышно — лишь эта холодная, неподвижная пауза. Кругом — шкафы, уставленные запылившимися стопками книг; на столах и стульях — раскрытые свитки и пергаменты под таким слоем пыли, что надписей не разобрать. Стены исписаны символами, знаками, словами на Древнем — словно разбросаны наугад, без видимого смысла. Некоторые формулы с рисунками человеческого тела в разрезе показались знакомыми, но где я их видел — не вспомнил. Сплошной текст в рукописях всегда меня пугал — страх почти детский, не поддающийся объяснению. Комната была моим кошмаром.

Ульф метался от полки к полке, принюхиваясь и торопливо перебирая книги, будто ищет не строку — запах. Он исчез в соседней комнате. Я огляделся — и мне стало не по себе: обилие непонятных надписей шевелило внутри грубый страх. И тут я застыл.

Седовласый мужчина преклонных лет прошёл мимо, покачивая тростью и постукивая по дощатому полу — будто прощупывая его. Он походил на живого мертвеца: впалые глаза, острые скулы, плешь на макушке, серая кожа, словно нос сгнил. Фиолетовый бархатный халат намекал на принадлежность к хранителям — хотя это лишь догадка. Старик присел к столу, перевёл взгляд на формулу на стене, смахнул пыль с пергамента и начал что-то вырисовывать карандашом. Стук грифеля не трогал тишину; медленные шаги — тоже. Он уселся в кресле и, раскрыв огромную книгу, стал прощупывать страницы мертвенно тонкими пальцами. Внезапно поднял голову и уставился на меня — спокойно, не моргая, всё так же трогая бумагу. Его чёрные глаза впились в мои, вливая страх. В них не было ни злобы, ни ненависти — лишь пустота. Пустота и пугала сильнее всего.

Оливия, войдя и увидев мужчину, на миг опешила — плечи у неё едва заметно дёрнулись.

— Нашла, что искала? — спросил я вполголоса.

— Я? Нет, продолжаю, — пробормотала она и тут же исчезла. Ульф по-прежнему лихорадочно перетряхивал полки. Из соседней комнаты потянуло взъерошенной пылью. Нервы сдали — я уже собрался подойти к старику, но Ульф положил лапу мне на плечо и сунул альбом; на обороте был прикреплён рисунок: маленькая черноволосая девочка сидит на траве.

— Я всё нашла! — вбежала Оливия, но затихла, заметив альбом. Её прищуренные глаза перекатились на Ульфа и потемнели гневом.

— Я всё расскажу, — твёрдо сказала она, спрятав книгу в сумку.

Она потянулась к альбому, но я отвёл руки:

— Получишь в пещере, — произнёс сухо.

Мужчина всё так же сидел, не вмешиваясь, будто нас не существовало. Мы поочерёдно выбрались через окно. Ульф выскочил первым — и тут же толкнул меня обратно.

— Что там? — Оливия осторожно высунулась, шёпотом, и тут же втянулась за стену: у дома остановились несколько карет, а вместе с ними десятки городских стражников со странным оружием.

Оружие и впрямь было непривычным: продолговатая палка, частично оправленная железом. Воины прижимали к ней лицо, один глаз зажмуривали, другим — зорко целились в нас. Их взгляд будто скользил по железной поверхности — и становился игольчатым.

— Именем магистра Уинстона призываю вас сдаться, дабы понести заслуженное наказание за убийства и незаконный побег из темницы. Если вы сдадитесь добровольно и раскаетесь в содеянном, суд учтёт это при вынесении приговора, — металлическим голосом произнёс коренастый бородач в строгой форме с синими и белыми элементами, вскинув подбородок и холодно оглядев окна.

Ульф застыл, распластав лапы и слегка выгнув спину. Мы с Оливией растерянно переглянулись. Незнакомец-старик за столом даже не шелохнулся, продолжая водить тонкими пальцами по бумаге.

— Не стоит, — тихо, но жёстко сказала Оливия, чуть мотнув головой.

— А если стоит? — выдавил я, глухо. — Они ведь убьют нас, если мы не сдадимся. Их больше, сражения нам не выдержать. К тому же… это оружие.

— Какое ещё? Это обыкновенные ружья, — бросила она, сдержанно поморщившись. — Стреляют пулями. В общем… долго объяснять.

— Готовность! — рявкнул бородач. Враз послышались множественные сухие щелчки затворов.

Ульф рывком юркнул обратно в дом. Я сорвал с ремня два дымовых шарика и метнул в окно. Глухой шлепок — и отряд снаружи затянуло песочно-жёлтым дымом.

— Огонь! — надсадно сорвал голос глава хранителей.

Пули густо изрешетили рамы; кирпичную кладку, впрочем, не взяли.

— Так, — прошептал я, стиснув зубы. — Они пойдут штурмом. Ищите укрытие, я встречу их.

— Давай выйдем через другое окно, — шепнула Оливия, кивнув в сторону коридора.

— Дом окружён. Прорваться без смертельных ран не выйдет.

— Но…

— Делай, как я сказал! — рыкнул я, резким жестом указывая в глубь дома.

Оливия и Ульф скользнули в соседнюю комнату. Снаружи, сквозь дым, доносился сбивчивый окрик: «Бегом! Бегом!»

Входную дверь вышибло, и хранители, распластавшись по косякам, ввалились внутрь. Трое прошли в комнату к старику — тот, по привычке, не отреагировал. Один попытался выкрикнуть приказ, но слова словно скрючились в горле. Другой пятился, и даже топот его сапог гас в вязкой тишине.

В этот миг я вырвался из шкафа. Одному перерезал горло; второго свалил точным броском ножа в лоб. С третьим завязался ближний бой — тяжёлая, бесшумная возня — и в конце концов я вжал его лицо в камин, где ещё тлели угли. Всё — без звука, как и было задумано.

Некоторые хранители не вынесли мёртвой тишины и, прижав ладони к ушам, выскочили во двор. Оставшиеся шарили по комнатам, но стоило им наткнуться на тела со вспоротыми шеями, как они жались в углы, оглядываясь дёргано и хрипло дыша. Их боевой дух угасал на глазах. Мой отец посмеялся бы над их мучениями; порой он был чрезмерно жесток и при виде крови терял берега. Он бы зарезал весь мир, дай ему волю… И я рад, что не похож на него.

Добив последних, я нашёл Оливию и Ульфа — они затаились под настилом пола. Бросив ещё одну дымовую завесу, мы рванули к карете. Ульф разорвал ближайших стражей в клочья, мы запрыгнули внутрь. Я схватил узду, резко дёрнул — и лошади сорвались с места.

— Ты убил не всех, — ровно заметила Оливия, указав взглядом на три кареты, нёсшиеся следом.

— В этом не было нужды, — огрызнулся я, но тут пулей прошило кабину насквозь, едва не задев меня по касательной.

Стрелки поливали нас свинцом. Я хлестнул уздой — кони, взвив головы, ускорились. Ульф вздрогнул — его задело. Крыша кареты, прорешечённая пулями, оторвалась и унеслась ветром.

Опасаясь следующего залпа, я увёл повозку к лесу.

— Оливия! — крикнул я, перекрывая грохот копыт. — Сможешь завалить дерево?

— Чем? — она беспомощно развела руками. — Джуути? У меня не выйдет!

— Выйдет, иначе они разнесут нас вдребезги!

— Я… — Пуля вонзилась мне в плечо и оборвала фразу. Я втянул воздух сквозь зубы.

Оливия, побелев, лихорадочно листала книгу старика; Ульф, почти без сознания, лежал у наших ног, истекая кровью — он принял на себя с добрый десяток пуль. «Блестяще», — с иронией пронеслось у меня в голове. Левое заднее колесо вот-вот готово было слететь — его держала разве что моя упрямая вера, что нам повезёт.

— Смотри! Нашла, — выдохнула Оливия и прижала ладонь к странице. На коже вспыхнули странные знаки.

— Что это? — я заворожённо уставился на бледное пламя, вспыхнувшее на её ладони.

— Понятия не имею! — выкрикнула она и метнула огонь назад.

Пламя ударило в землю и разверзлось десятками языков. Первый же преследующий экипаж въехал в них: кони на бегу окаменели, побурели — и раскрошились под собственной тяжестью.

— Что это за огонь?! — не сдержал я изумления.

— Терракотовое пламя, — вычитала Оливия, быстро. — Погоди, тут ещё…

Розовый огонёк, величиной с камешек, соскользнул с её указательного пальца и просвистел к двум каретам. Пробив их насквозь, он погас — а кареты, вместе с людьми, в один миг истлели, обратившись в пепел. Оставшаяся третья продолжила погоню.

— Неплохо, — буркнул я, следя, как к небу взметнулся огненный столб. — Но одна всё ещё за нами. Ищи дальше!

— Пытаюсь! — она лихорадочно листала.

Позади внезапно выросла земляная стена — преследователь, не успев отвернуть, врезался в неё всем ходом.

— Вас нельзя выпускать наружу ни при каких обстоятельствах! — отрезал знакомый голос.

Юкио спрыгнул с дерева прямо к нам в карету, мягко, как кошка.

— Откуда путь держите? — спросил он, прищурившись, но с ленивой усмешкой.

— Вопросы к даме, — кивнул я на Оливию.

— Я ни при чём, — вскинула руки Оливия, нервно.

— Ну конечно, — проворчал я. — Твои прихоти раз за разом втягивают нас в мясорубку!

— А спасать меня — тоже была прихоть? — спокойно спросил Юкио, глянув на меня из-под бровей.

— Её — да, — начал я, и запнулся. — Но в этот раз ты чуть не…

— В безрассудстве нет ничего плохого, пока ты жив, — ухмыльнулся он, качнув плечом. — А невидимые силы всегда подстрахуют. По себе знаю.

Мы запросто могли погибнуть. И вместо того, чтобы вбить Оливии простую мысль о цене её порывов, Юкио — опять — её поддержал. Без меня она бы давно не дышала! Я сжал кулаки… но злиться бессмысленно: слушать меня она всё равно не станет. Вопросы у меня остались.

В пещеру вернулись к вечеру. Когда Юкио и Ульф (ускоренная регенерация вновь спасла зверю жизнь) улеглись, я подошёл к Оливии. Она сидела у огня, сжала книгу в пальцах, глаза прищурены.

Я положил на колени альбом.

— Отдай, — тихо попросила она, протянув руку, упрямо сжав губы.

— Это твой альбом, верно? — уточнил я, глядя прямо.

— Мой, — коротко кивнула.

— Значит, ты знаешь хозяина дома, — продолжил я.

— Знаю, — отрезала. Плечи её вздрогнули.

— Я не могу доверять человеку, о котором не знаю ничего, — произнёс я, стараясь говорить ровно.

— Тебе и не обязательно, — она отвела взгляд. — Юкио сказал, вы скоро уйдёте и отплывёте на большую землю.

— Я не отплыву, — упрямо сказал я.

— Манотар, оставь меня. Прошу, — голос её дрогнул.

Её жёсткая закрытость вспыхнула у меня в висках. Сам не понимая, как, я метнул альбом в костёр. Оливия вскрикнула, отбросила книгу и обеими руками стала разгребать угли, не боясь ожогов. Выхватив наполовину истлевший альбом, она оттолкнула меня плечом и, со слезами, исчезла в темноте. Её всхлипы долго разносило эхо; злость ушла, оставив вязкую вину.

К полуночи всё затихло. Гордость не позволила мне пойти за ней. Вскоре явился Ульф — бережно принёс спящую Оливию, уложил у огня. Попытался забрать альбом — пальцы девушки не разжались — и он молча ушёл наружу.

С того дня мы почти не разговаривали: Оливия держала холод, я — свою гордость. Она быстро сдружилась с Юкио: расспрашивала о джуути, о героях и богах, которых можно подчинить. Я, чего уж, ревновал — хотя понимал: между ними нет и быть не может любви. Джонна наведывалась редко; с Юкио она всё же нашла общий язык. У парня был талант ладить с кем угодно, и я этому завидовал. Он всегда держал эмоции в узде, кем бы ни был собеседник.

Ульф после той вылазки изменился: держался особняком, подолгу разглядывал альбом, который теперь берёг как сокровище. По ночам скулил во сне, к полуночи уходил наружу и возвращался к рассвету. Оливия советовала не лезть: «Иногда он уходит в глубокие думы», — объясняла она тихо.

Оливия… Она ревниво оберегала прошлое, никого не подпуская к своим воспоминаниям, и в то же время оставалась по-детски прямой — с жёсткой рукой. Я понимаю: у каждого свои секреты, и это право. Но её резкие отповеди бесили. После истории с альбомом она меня и слышать не хотела: стоило прозвучать моему имени — презрительно фыркала и переводила разговор. И всё же наши тренировки не прекращались, и в контроле джуути она заметно прибавила. Джонна радовалась её силе, а ко мне охладела, порой даже поглядывала с неприязнью. Вероятно, Оливия успела рассказать о костре. Что ж, плевать. Скоро мы с Юкио найдём Шишихадо и покинем этот забытый богами остров. Навсегда.

— Не желаешь отдохнуть душой? — однажды тихо спросил меня Юкио, покосившись на мою никак не разгорающуюся трубку и с ленивой улыбкой крутанув мундштук между пальцами.

— Каким образом? — проворчал я, щёлкнув кремнем. Подумал, что он говорит о Монетных дамах.

— Джонна может открыть нам проход к легендарному месту Анухачинта, — он произнёс это вполголоса, будто делился запретной новостью. — Слышал?

— В школе Праноутпал, на уроке Истории, что-то похожее всплывало, но как легенда, не как реальность, — я с сомнением повёл плечом.

— А теперь представь, что место вполне реальное. Сможешь его увидеть, если пойдёшь с нами, — он приподнял бровь, словно ставил уловистую приманку.

— Оливия тоже идёт? — спросил я, пряча взгляд.

— После тяжёлых тренировок ей нужно привести душу и джуути в порядок, — кивнул он мягко. — Да, идёт.

— У меня нет желания, — отрезал я, сжав зубы.

— Слушай, — Юкио наклонился ближе, сбавил голос до примиряющего шёпота, — ты сам виноват, что бросил её альбом в огонь. А он ей дорог, если ты не заметил.

— Почему? — упрямо спросил я.

— Извини, но я не хочу повторять, — усмехнулся он краешком губ. — Пойдёшь — будет шанс помириться. Не вспыхивай так, друг. Контролируй эмоции.

Умиротворяющий тон Юкио остудил меня, и я кивнул. Оливия встретила новость резким, колючим взглядом, но проглотила неприязнь, коротко кивнула и отвернулась. Ульф не появлялся уже второй день — я тревожился, хотя ничем помочь не мог.

— И он тоже идёт? — сухо уточнила Джонна, смерив меня взглядом, когда узнала, что я пойду рядом с её племянницей.

— Понимаете ли, госпожа Джонна… — Юкио пустился в свой мягкий «словесный танец», ловко сглаживая углы. Я слушал вполуха. Старушка, выслушав, недовольно цокнула языком, но махнула рукой и повела нас вглубь пещерного лабиринта. Уперевшись в глухую стену, приложила ладонь — каменная порода рассыпалась горстью валунов и, будто вздохнув, взмыла к потолку.

Снаружи открылась обтёсанная с обеих сторон тропа — словно перевёрнутый горный хребет, уходящий ввысь и тонущий в облачной завесе, где мельтешили стаи птиц. В воображении вспыхнуло: было великое землетрясение, утащившее землю в бездну, оставив на плаву одну-единственную дорогу для любопытных смертных. Неподалёку журчал ручей — эхо тонуло всё ниже. Деревья Дземонсуги цеплялись за край, корнями вцепившись в грунт. Воздух здесь опускался в лёгкие мягко, как свежая простыня, и распускал в мышцах неведомую лёгкость. Оливия вприпрыжку ушла вперёд, тихо насвистывая детскую мелодию.

— Удивительное место, — выдохнул я, оглядываясь.

— Не то слово, Манотар, — удовлетворённо потянулся Юкио, широко расправив плечи. — Монахи моей мандиры мечтали здесь медитировать. Настоящее блаженство.

Мы двинулись вверх.

— Шест? — я кивнул на новое оружие у него в руках.

— Шишихадо учил меня катанам, монахи мандиры — шестам бо, — он покрутил древко, легко, как тростинку. — Честно, с шестом я куда сильнее.

— Начинаю понимать, зачем взял его.

— Хочу вернуться к истокам, — он криво улыбнулся. — Я всё-таки монах, хоть и без титула.

— Не получил?

— Мою Мандиру разрушили до завершения моего обучения, — ответил он ровно, опустив взгляд.

— Почему не продолжил в другой?

— Это было бы… проблематично, — он коротко махнул ладонью. — Не углубляйся — сейчас ни к чему.

Об устройстве мандиры я знал по военной теории в Праноутпал. Низшие — послушники (три ступени: тело, дух, джуути), далее монахи (две ступени: совершенство контроля джуути и подчинение героя), затем наставники-Манту, духовные сановники (их всего трое; дисциплина и переводы), и, наконец, высшая душа — вроде мастера Мамору. Юкио был на третьей ступени послушника, когда Сакта уничтожил Мандиру. Споры, кто первым выстроил эту систему — мандиры или школа Праноутпал, — не утихают до сих пор.

— В Праноутпал учителя талдычили, что медитация — пустая трата времени, — заметил я сухо. — Дух — ничто; тело — всё: готовность, движение, смертоносность.

— Монахи учили равновесию, — мягко возразил он. — Не сдержишь баланс — любая битва может стать последней.

— Нашёл?

— Не думаю, — усмехнулся он уголком губ. — Несколько раз был близок к смерти, но как-то не сложилось. Полагаю, везение.

— Я слышал о твоём сражении у стены… с призраками монахов.

— «Призраками», — Юкио хохотнул, качнув головой. — Скорее, души. Души падших послушников, запечатанные во мне техникой мастера Мамору. Прошлое ходит по пятам, как бы от него ни бежал — иногда меня это даже забавляет.

— И никто не снял печать?

— Это не проклятье, а печать высшего уровня, — он говорил спокойно, но пальцы крепче легли на древко. — Знание о её снятии утащили в небытие вместе с войной мандир. Выжившие вынесли всё уцелевшее: что-то сожгли, что-то продали тайным ложам и советникам, что-то оставили себе. Я пятый год ищу свитки, надеясь найти способ разрушить печать.

— Пятый год… Я бы и двух недель не выдержал, — признался я.

— Шишихадо тоже дивится моей воле, — криво улыбнулся он. — А я почти каждый день думаю, как бы оборвать жизнь и оставить мучения позади. Знаешь, почему иногда сплю в стороне от лагеря?

— Монахи нападают ночью?

— Печать чутка к джуути, — кивнул Юкио. — Во сне поток ослабевает — печать "протекает" — души вырываются. Это единственное, что я точно понял.

— Мне жаль, — я остановился и сказал это прямо, без вывертов. — Искренне. Я помогу тебе, чего бы это ни стоило.

— Ты уже помогаешь, Манотар, — он тепло улыбнулся и сжал мою руку. — Дружба — это тоже сила.

— Приятно слышать, — ответил я, и странный, бодрый жар прошёл по плечам.

За бледной туманной занавесью показались заснеженные вершины.

— Мы на месте! — Оливия всплеснула руками, сияя.

Мы упёрлись в крутой обрыв — земля как будто откушена по кругу. В центре — круглая железная пластина с ксаамскими буквами; вокруг корни деревьев сплелись в естественный частокол. Мы сели в круг.

— Итак, мои ученики, — Юкио опустился напротив, выровнял дыхание и улыбнулся уголком губ. — Ваша задача — выбросить мысли и расслабить тело. Не думать ни о чём. Это важно.

— Я хочу тренироваться только здесь! — Оливия нетерпеливо перебила, вибрируя от энтузиазма. — Идеальное место!

— Наша «тренировка» — медитация, — мягко поправил он, слегка подняв ладонь. — Она поможет наладить твою связь с богиней. Возможно, ты подчинишь её уже сейчас.

— Сейчас? Я правда могу? — она подалась вперёд, глаза вспыхнули.

— Можешь, — кивнул он. — Если не дойдёт до боя и она согласится добровольно.

— Такое возможно? — не удержался я. Оливия скосила на меня взгляд и передёрнула плечом.

— Вполне, — коротко сказал Юкио. — Но шанс невелик.

— Хватит разговоров, — отрезала Оливия и закрыла глаза, скрестив ладони на коленях.

Юкио тоже сомкнул веки, дыхание его стало глубже и тише. Я последовал примеру. Сначала — ничего особенного. Но вскоре земля подо мной начала мягко таять. Тело ушло в свободное падение — я вздрогнул. Страх вызвал мысли, мысли вернули под ногами твёрдь. Теперь я понял, зачем Юкио просил оставить разум вне круга.

Я вновь плыл по воздуху; через мышцы пробегали мурашки, заставляя меня ежиться от накатывающего по конечностям холодка. Казалось, каждый сосудик пронизывает миниатюрная игла — странное ощущение, сродни великолепному массажу, от которого вот-вот потеряешь сознание. И в самом деле: я с трудом держался в сознании. Дыхание стихало, сердцебиение слабело, разум очищался. В голове стоял абсолютно белый фон, а на переднем плане расхаживал силуэт, напоминающий моего отца. Как же я хотел ошибиться: он — последний человек, кого я ожидал здесь увидеть.

— Ты здесь, моя гордость, — произнёс он, остановившись; голос — спокойный, уверенный.

— Ты не мой отец, — возразил я резко. — Будь ты моим отцом, не стоял бы сейчас передо мной.

— Я вырастил из тебя достойного воина, — неторопливо продолжил силуэт. — Что бы с тобой было, не сделай я этого? Выжил бы ты в лагере? Дожил бы до этого момента?

— Я бы сбежал к Иошши, — бросил я упрямо.

— Но ты этого не сделал, — в голосе его мелькнула сухая констатация.

— Мне было жаль несчастную мать, которой тоже досталось по твоей вине! — сорвался я.

Силуэт будто бы вопросительно приподнял бровь.

— Семья Иошши не приняла бы тебя, и ты это знаешь, Манотар, — произнёс он ровно. — Никто из её окружения не смог бы принять сына советника.

— Я не выбирал отца. Но если бы мог — выбрал бы точно не тебя, — выпалил я, сжав кулаки. — Мне противно то, чем ты занимался. Я никогда не говорил тебе это в лицо, но сейчас скажу.

— Правду в лицо мертвецу может сказать каждый, — усмехнулся он тихо.

— У нас никогда не было тёплых отношений, — процедил я. — Хотя ты и надеялся на них, когда мы встретились в убежище союза. Думал, я встречу тебя как сын — после долгой разлуки. Но этого не произошло. Я сделал это намеренно.

— Когда меня пронзили десятки стрел, ты кричал, — мягко напомнил он. — Почему? Радовался, что ненавистного тебе отца наконец убили?

— Нет, — выдохнул я, опустив голову.

— Ты испугался? — спросил он негромко.

— Да. Мне было страшно.

«Он ведь мой отец», — эта фраза была будто высечена на стенке моего сознания. Внутреннее противостояние отдавалось головной болью. Я ненавидел отца и парадоксально не мог ненавидеть: его кровь текла в моих жилах, не позволяя испытывать к родному человеку чистое презрение.

— Я пытался научить тебя выживать в этом городе, опираясь на силу, — продолжил собеседник тем же спокойным тоном. — Ты мог вступить в городской отряд и медленно продвигаться по службе: виграны нынче ценятся, платят им хорошо, да и эгида Риши над ними. А что вышло? Тебя поймали, отправили в лагерь, теперь ты в бегах. Я убеждал уехать в Читачи Асани — ты не внял. Долг, честь и любовь идут вразрез с самосохранением.

— Чувства долга и чести привил мне ты, отец! — я поднял глаза. — И эта «ничтожная» любовь, что сковала меня, — тоже от тебя. Все мои беды сходятся к тебе.

— Раз ненавидишь — отрекись от всего, что я дал, — тихо произнёс он.

— Кроме этого у меня ничего нет, — ответил я после паузы.

— Тогда оставь сантименты и принимай испытания с достоинством, — подытожил он, едва заметно улыбнувшись. — И помни: то, чему я учил, не самое худшее, а порой очень полезное. Пользуйся в меру.

Его улыбка растворилась в белизне. Я принял слова отца — и меня накрыло облегчение. Оковы спали; лоскуты моей души разошлись по конечностям. Я распахнул веки и огляделся.

Хмурая Оливия сжала кулаки; на лице — упрямый оскал. Капля крови выступила меж её тонких губ и стекла по подбородку. Ноги у неё безудержно дрожали. Я не стал приводить её в чувство — побоялся навредить.

Вокруг медитирующего Юкио собрались птицы; их щебетание успокаивало сердце. Он выглядел предельно умиротворённым — словно погрузился в сон, граничащий с вечным. Он не дрогнул даже, когда из воздуха бесшумно возникли трое воинов в бордовых дзэн-одеждах. Вооружённые редкими орудиями — фэньшуйцзанем, ганьшань бянем и саньцзегуном, — монахи окружили Юкио, готовясь к нападению.

Я не мог отвести взгляд от их оружия: о нём писали в учебных свитках — кратко и с пометой «легендарное». Один монах нацелил копья на Юкио, но мой друг внезапно отшагнул назад и взмахнул шестом. Резкий порыв ветра отбросил меня и всех троих воинов; только Оливия, не выходя из медитации, осталась неподвижна. Монахи сорвались в пропасть, но в полёте успели ухватиться за древесные корни и вскарабкались обратно.

Оливия резко распахнула глаза, обхватила грудь и уткнулась лбом в землю. Я подскочил к ней, но девушка оттолкнула меня резким движением.

— Уводи её отсюда! — крикнул Юкио, не оборачиваясь; голос — жёсткий, командный.

— Я останусь сражаться! — выкрикнул я, поднимая катану.

— Это моя битва, не твоя, — отрезал он твёрдо. — Позаботься о ней. Не будь эгоистом.

Юкио замер. Западный ветер принёс гул топота. Из-за плотной туманности вышли хранители, отрезав путь к отступлению. Один — во фиолетовой маске — вынул из-под бархатной мантии посох с белым камнем в чёрную крапинку на навершии. «С этим магом — осторожнее», — мелькнуло у меня.

Хлыст ганьшань бянь обвил ногу Юкио и дёрнул вниз. Надеяться было не на кого: я обнажил катану, готовясь к худшему. Хранители потянулись за мечами, но маг во фиолетовой маске вскинул посох, преградив им путь. Дымовых шариков у меня не осталось — я рванул в лоб. Камень на посохе вспыхнул; из него вырвался искривлённый луч — белёсая молния — и метнулся ко мне с такой скоростью, что я едва успел отпрянуть. Луч дочиста растворил край площадки: вместо изломанного берега остался аккуратно высеченный полукруг.

Юкио возник за спинами хранителей, надеясь ударить внезапно, но монах с саньцзегуном, словно из ниоткуда, влепил сокрушительный удар стопой по его позвоночнику. Хранители пошли на меня — я ответил с радостью: ближний бой явно был не их стихия. Они лезли бездумно, забыв о защите, — я без труда проводил смертельные контратаки. Пара попыталась зайти с тыла, но столь неумело, что грех было не наградить их гибелью.

«Сражаться в окружении — плохая идея, но порой единственная для тех, кто хочет умереть с честью», — любил повторять наставник в Праноутпал. Я вспомнил его слова, когда около десятка хранителей съёжили кольцо и ударили почти одновременно: даже таким неумёхам при таком раскладе недолго со мной справиться — надеюсь, безболезненно. Но маг решил покончить со мной сам: он нацелил посох, и из камня вылетело несколько молний. Ни одна не задела меня, но они выжгли и утащили в туман добрую часть земли. Оливия, так и не придя в себя, соскользнула в пустоту — я успел схватить её за руку. Из бездны донёсся чудовищный грохот.

Тем временем Юкио бился с монахами без джуути — и это меня удивило. Не может использовать её против них? Или печать блокирует поток? Или на этих воинов не действуют удары джуути? А ещё — его слова о шесте оказались правдой: он работал им безупречно. Оглушительный рокот родился в глубинах. Хранители во главе с магом опешили. Юкио пробил грудь одному монаху — тот мгновенно обратился в пепел — и застыл.

Когтистые лапы вцепились в край земли. Огромный змей поднял вытянутое лицо и оскалил рубцовые зубы. Всё его тело было устлано шипами; остроконечные уши, увешанные десятком колец, откинулись назад. Чешуя переливалась перламутром. Завидев чудовище во всём величии, хранители разом пали на колени и поклонились.

— Значит, ты нарушил мой покой, дитя? — прохрипел змей, устремив взгляд на Юкио, который всё ещё дрался с двумя монахами.

— О, великий Угра, — отозвался Юкио ровно, не сбивая дыхание, — рад бы вам ответить, но не желаю терять ритм.

— Как тебя зовут? — голос змея стал ниже, гулко отдаваясь в камне.

— Юкио Сенши, — коротко представился он.

— Ах, послушник падшей мандиры, — протянул Угра, щуря оранжевые глаза. — Слыхал о тебе, юноша.

Юкио резким разворотом отбросил одного монаха в туманную бездну, второго повалил на землю и пронзил кинжалом. Сдёрнув с себя изодранную в бою хламиду, он пригладил волосы, перевёл дух и уже спокойнее сказал:

— Теперь могу поговорить с вами.

— В этом нет нужды, Юкио Сенши, — сурово отрубил Угра, приподняв лапу. — Ты вторгся в мой дом, топчешь мои владения, крушишь всё вокруг. Ты разрушил это место, дитя, — и заплатишь кровью.

Змей распахнул пасть и с силой выдохнул. Юкио, нахмурившись, взмахом шеста поднял перед собой стену. Хранители позади него попытались удержаться на ногах, но мощь явления крылась не в порыве, а в иссушающем жаре: в одно мгновение одежда испарилась, кожу покрыли алые пятна, глаза провалились в череп, мякоть запеклась. Запах приготовленной человечины мгновенно забил воздух. Маг во фиолетовой маске уцелел — перед ним дрогнул и закрепился щит синеватого оттенка.

— Совсем необязательно прибегать к силе, великий Угра, — сказал Юкио, осторожно выглядывая из-за стены.

Змей ударом лапы раздробил укрытие.

— Необязательно? — в голосе скрипнуло презрение. — Ваши жизни — приемлемая плата за то, что вы сделали с моим домом!

«Без боя не уйти», — понял я. Маг уже сбежал; остались мы. Оливия всё ещё не приходила в себя, а я был бесполезен против такого чудовища. Угра одним взмахом когтистой лапы отшвырнул Юкио. Тот укрылся за деревом, опустился на колено, приложил шест ко лбу и, сжав губы, зашептал. Его волосы налились оранжевым; кисти и стопы вытянулись в лапы, челюсть покрылась мехом цвета огненного заката. Фигура раздалась в плечах; лохмотья кимоно повисли на поясе.

— Сунь Укун, — в голосе Угры мелькнуло искреннее удивление. — Король обезьян… Немалая сила, раз сумел подчинить такого героя.

Юкио вонзил шест в землю — часть края, за который держался Угра, осыпалась.

— Не наглей, дитя! — взревел змей, судорожно цепляясь за выступы.

Юкио легко взбежал ему на чешуйчатую голову и ударил посохом. Чудовище взвыло; череп будто запульсировал, распухая с каждым толчком.

— Головные боли — меньшее наказание, ваше величество, — усмехнулся Юкио, и, ударив по лапе, обратил её в камень.

Угра выдохнул снова, но король обезьян разрубил ветер поперёк. В оранжевых глазах змея на миг сверкнула густая винная кровинка. Он начал крушить всё вокруг, надеясь хоть раз достать дерзкого.

— В наказание буду лупить тебя палкой, как отец глупого отпрыска, — бросил Юкио с насмешливой мягкостью, вырывая из тела Угры несколько шипов.

Подбросив самый крупный, он отбил его шестом — и лишил чудовище правого глаза. Угра рухнул на землю, прижав к ране уцелевшую лапу.

— Соскучились? — улыбнулся Юкио и протянул мне руку, помогая подняться.

— Она не очнулась, — я кивнул на Оливию; голос сорвался.

— Очнётся в пещере. В крайнем случае — на небесах, — буркнул он, криво усмехнувшись.

— Что?!

— Шучу. Не бери в голову, — тяжело выдохнул он, но глаза оставались серьёзными.

— Ты погибнешь от моего гнева, Юкио Сенши! — прогремел Угра, уже поднимаясь.

— Мы доберёмся до пещеры живыми? — спросил я, невольно косясь на заново ожившее чудовище.

— Если побежишь как пьяница — вряд ли, — усмехнулся Юкио, подмигнув. — Соберись! Шанс есть, но небольшой. Уводи Оливию. С этим господином я ещё поиграю.

Змей рванулся за ним, забыв обо мне и Оливии. Я подхватил девушку на руки и попятился.

— Понимаю, обзор у тебя теперь хуже, — закидывал его словами Юкио, легко балансируя по корням, — но чтоб не поймать ничтожную обезьянку…

— Не смей насмехаться, человек! — взревел Угра, разваливая тропу ударами и потоками.

— Отчего же нет? — рассмеялся Юкио и, взлетев на голову чудовища, попытался прошить уцелевший глаз. Угра стряхнул его и раскрыл пасть, нависая. Выросший из земли столб ударил змейну в челюсть, остужая пыл.

— Ты не уйдёшь, юный кунака! — сорвался Угра.

Юкио не ответил. Раздался резкий хлопок — и он обратился в ловкую обезьяну, исчезнув в корневых зарослях. Угра отпрянул, срезал направленным воздушным потоком целый участок тропы — к небу взлетели комья земли и корни, но следов врага не было. В черепе у змея что-то толкнулось; он взвыл пуще прежнего. Из пасти вырвалось жёлтое облако — яд заполз по тропе. Я, не медля, понёс Оливию к пещере, прочь от жёлтой мглы.

— Когда люди впервые встретили тебя, — отозвался отовсюду спокойный голос, похожий на голос Юкио, но иной, — они прозвали мудрым. Но лично я считаю тебя неисправимым глупцом.

— Меня не интересует твоё мнение, бимавэнь, — резко бросил Угра, шаря взглядом по ядовитому туману.

— Ты действительно владел сакральными знаниями, неподвластными человеческому уму, — продолжил голос ровно. — Твоя мудрость не знала человеческих мер, а сила превосходила человеческую в тысячи раз. Потому ты принял человеческий облик и правил Майянагарой свыше трёх столетий.

— Ты непростительно зазнался, Сунь Укун! — огрызнулся змей.

— Ощущение близкой кончины подвело тебя. Ты пришёл к Просвещённому магу — последнему из трёх основателей Майянагары — и выпросил бессмертие в обмен на мудрость и силу. Ты согласился — впервые проявив глупость.

— Моя глупость ничто рядом с твоей, Сунь Укун! — плевался Угра. — Ни один из бывших и ныне сущих Богов не мог даже ранить тебя. Но ты продал большую часть умений, а затем исчез на тысячу лет, пока один торговец не подчинил твой бессмертный дух. Стоило ли?

— Стоило, — в голосе прозвенела усталая улыбка. — Потому что бессмертие, как ты его понимаешь, не играло роли в промежутке между Нынешним и Утраченною человечеством.

— О чём ты вообще говоришь? — сорвался Угра.

— Бессмертный физически — смертен духовно, мой дорогой Угра. Я знал многие формы бессмертия — и все они оказались бесполезны перед той формой смерти, против которой нет лекарства. Потерявший мудрость этого не поймёт.

Юкио взлетел на голову змея и приложил к чешуе ладонь — на ней чёрными чернилами горел иероглиф. Угра дёрнулся и застыл.

— Ты утратил мудрость; сегодня утратишь разум, — сурово сказал Сунь Укун и метнул шест в землю. Край тропы отломился. Угра сорвался в бездну — и исчез без следа.

— Ну чего рот открыл? — фыркнул Юкио, приподняв мне отвисшую челюсть и устало улыбнувшись. — Бегом в пещеру!

Животная шерсть сходила, тело сжималось к привычным очертаниям, морщины на лице разглаживались. Вот кем оказался герой непризнанного монаха — великий король обезьян Сунь Укун. Вопросов у меня было море, но усталость валило с ног. Сам Юкио шатался, едва держась, — пока не рухнул плашмя: видно, надышался ядом. Оливия всё ещё не очнулась; Юкио, сипло усмехнувшись, уверил, что с ней всё будет хорошо. Я не лекарь — спорить было не с чем.

— Почему Угра назвал тебя бимавэнем? — спросил я, вскидывая на плечо его неподвижное тело.

— Должность конюха в Небесных чертогах, — прохрипел он, с трудом шевеля онемевшей челюстью. — Как-нибудь расскажу историю Сунь Укуна…если не отъеду от яда.

ГлаваIX: Легендарный маг

Смазанные голоса прорезали сон, растормошив разум. А ведь какой чудный это был сон: я бродил по цветочному полю в поисках единственного, особого цветка — с сотней красных лепестков. Полуобнажённая Иошши шла поодаль, подставляя плечи встречному ветерку и вдыхая расслабляющий аромат. Её тело — прекрасно, непорочно, никем не тронуто. Чистая дева, похожая на Богиню! Она могла бы выйти замуж за красавца-советника, а то и за наследника Риши или Самьяриши, но её низкое происхождение перекрывало все дороги в город. Мне повезло — несказанно повезло — заполучить эту великолепную девушку! Такие, как она, не должны оставаться в своём племени и следовать бредовым традициям — вроде лишиться девственности с самым сильным воином или выйти за того, кого выберет отец. Я покажу ей другой мир — и она сама обрежет все связи с племенем, губящим её абсурдными устоями!

Приоткрыв глаза, я повернулся к Юкио, который сидел в углу.

— Считаешь, она выживет? — негромко спросил Юкио, в голосе — сдержанная тревога.

— Распереживался? — ехидно фыркнул Сунь Укун, звякнув смехом.

— Я чувствую ответственность за её жизнь, — ровно ответил юный монах, опуская взгляд. — И, пожалуй, не стоило брать её с собой. Я не учёл, что её духовное начало развито слабо. Или дело в её джуути: вид Тулаа нелегко контролировать.

— Думаю, ей необходима помощь Асгейра, — беспечно пожала плечами мартышка.

— Значит, самое время навестить Шишихадо?

— Самое время, — коротко кивнул Укун.

Я не решился выдать своё пробуждение, но подслушивать мне никто не запрещал.

— Он должен был оправиться от ран, верно? — уточнил Юкио.

Ответа не последовало. Помедлив, Юкио вздохнул и, не меняя тона, добавил:

— Не стоит подслушивать, Манотар, — и легонько стукнул меня шестом по моей руке. Я ойкнул. Обезьянка ловко взобралась ему на плечо и щёлкнула монаха по затылку.

— А мне за что?! — возмутился он, приподняв брови.

— За то, что поучаешь других тому, чему самому ещё учиться, — ухмыльнулась она.

— Вы говорили про Оливию? — я приподнялся на локте. — Почему она может умереть?

Укун с Юкио переглянулись, на миг помолчали.

— Ответьте, — настоял я.

— Твоя очередь отвечать на неудобные вопросы, — важно сложив руки на груди, кивнул Юкио мартышке.

— Оливия попыталась подчинить Богиню силой, — вздохнул Сунь Укун, устало почесав щёку. — Но Богиня оказалась слишком сильна, и теперь душа девушки постепенно подчиняется Ей.

— Какая Богиня? Это же была всего лишь тренировка! Медитация. Так ведь, Юкио?

— Я сам не понимаю, как Оливия отыскала все артефакты и подходящие тексты, — тихо сказал он, сжав губы. — Но факт: медитировать она не собиралась — сразу перешла к подчинению.

— Она умрёт? — спросил я, чувствуя, как сводит живот.

Укун перевёл взгляд на монаха.

— С большой долей вероятности, — ровно произнёс Юкио. — Если пытаешься подчинить душу силой, должен быть уверен, что сумеешь. Оливия себя переоценила.

— Вероятно, Асгейр её спасёт, но гарантий нет, — пожала плечами обезьянка.

— Тогда ещё вопрос, — я уставился на Юкио. — Ты всё это время знал, где скрывается Шишихадо, и молчал?

— Поговоришь об этом с ним лично, — отрезал он, глухо. — Это был его план.

— Какой план?

— Если сочтёт нужным — расскажет, — голос стал жестче.

— Юкио!

— Если Шишихадо решит говорить — он скажет. Не я, — резко оборвал монах.

Я стиснул зубы, затем сухо произнёс:

— Если Оливия умрёт, это будет на твоей совести. Ты догадывался, что она попытается подчинить Богиню в Анухачинте.

— Скажем, я допускал такую возможность, — глухо ответил он и попросил закрыть тему. Тень вины легла на его лицо.

На рассвете мы покинули пещеру и вышли на тропу, что вела через равнины и терялась в пойменном лесу. Обезьянка двигалась впереди — лёгкими скачками, зорко оглядываясь; мы с Юкио шли следом. Ульф нёс Оливию на руках, замыкая строй. Зверю чудом удалось выжить при налёте хранителей; Джонна — нет: ей отсекли голову и обе руки. Примечательно, что все её вещи сожгли, а надписи на стенах исчезли бесследно.

Продравшись через заросли, Юкио вывел нас к мелевшей реке; мы пошли вдоль течения, пока не наткнулись на странную тропу, искусно вившуюся вокруг деревьев.

— Повторяйте за мной каждое движение. Не ошибайтесь, — коротко приказал Юкио, подняв ладонь.

Мы долго петляли, и в скором времени выбрались к обветшалому забору; за ним — ничего, кроме дорожки, уходящей в дебри. Монах вынул из сумки мешочек с янтарным песком и распылил перед воротцами. Калитка скрипнула — и перед нами возник огород и двухэтажный домик. Своеобразная защита от непрошеных гостей.

В огороде росли всевозможные травы — ядовито-синие, буро-рыжие, цвета ночного неба; странные кусты тянули к нам стебли — то ли из любопытства, то ли желая умертвить; на грядках вызревали плоды невероятных форм и размеров, некоторые источали омерзительную вонь.

Вдруг из-за кустов выскочила маленькая девчушка. Левой рукой придерживая заштопанный колпак, правой выставила к нам кривую палку — на конце поблёскивал сиреневый камень.

Обезьянка одним прыжком перебралась ей на плечо, взяла за ухо и шепнула с ленивой насмешкой:

— Ты дочка Асгейра?

— Я его ученица! — пискнула юная ведьма, раздражённо взмахнув руками и пытаясь стряхнуть Укуна. Под её чёрной накидкой скрывалось болотное платье; тонкие ножки в чёрных колготках, на ногах — чёрные сапожки. Лицо — напыщенное и упрямое: кривоватый нос, конопушки, угловатые брови, выпуклые розовые глаза, выдвинутая вперёд челюсть, припухлые губы. Вся фигура — непропорциональна: длинные ноги, короткий торс, широкие плечи и маленькая голова.

Девочка вскинула на меня свой «посох», но Юкио мягким движением отклонил древко в сторону прежде, чем камень успел родить серебряную молнию — та полоснула и тут же испепелила одну из грядок. Девчушка дёрнулась и, осеклась, виновато втянув голову в плечи.

— Асгейр дома? — спросил монах ровно.

— Скажу, если позволишь мне казнить обезьянку! — пискливо выкрикнула девчонка, зыркая свысока.

— Она твоя, — улыбнулся Юкио, чуть наклонив голову.

Сунь Укун возмущённо взвился, набросился на своего хозяина и принялся рвать у того волосы, сипло упрекая в предательстве. Девочка исчезла в огороде, звеня шагами по камням; мы с Ульфом проследовали к дому.

На пороге нас встретил коренастый мужчина в чёрном балахоне с красноватой накидкой поверх. Левая половина лица у него будто оттянута; по щеке — сеть трещин, уходящих к шее. Седоватые волосы и такого же оттенка радужка навели меня на мысль, что этому человеку гораздо больше двадцати, о которых говорил Юкио.

— Знаешь этих людей, Шишихадо? — спокойно осведомился Асгейр, отступая от двери.

Хитокири сидел за шахматным столом, сосредоточенно просчитывая ход. Он поднял глаза, на миг задержал взгляд на мне — и заметно удивился.

— Только одного, — ответил он и, слегка кивнув, обратился ко мне низким голосом: — Юкио не добрался?

— Отвали от меня, глупая мартышка! — донёсся из-за спины раздражённый окрик монаха, пытающегося стряхнуть Укуна.

— Значит, добрался, — с облегчением выдохнул Шишихадо. — Проходите.

Небольшой зал напоминал библиотеку того незнакомца, где нас едва не пристрелили хранители: всё завалено рукописями, травами, блестящими камнями, колбами с разноцветными настойками и иным добром. К счастью, стены и потолок не были исписаны символами. «Взгляни, как устроено жилище человека, — и поймёшь, что творится у него в голове», — так учила меня мать. Асгейр опустился напротив Шишихадо и неторопливо сделал ход:

— Долго думаешь, Шишихадо, — заметил он без наезда.

— Не так-то просто продумать следующий ход, — прохрипел тот, морщась, — когда боль катается по телу, будто шар.

Внезапно Хитокири вырвало; всплеск ярости смёл самообладание — он пробил кулаком дощатый пол. Правая рука тут же залилась кровью, шея вздулась, начался острый кашель. Он поднял голову, и я увидел те самые демонические глаза, что видел на площади.

— Если я помогу тебе, твоя борьба станет бесполезной, — холодно процедил Асгейр, вставая над ним.

Шишихадо ещё дважды ударил пол, потом свернулся в клубок. Из носа хлынула кровь; он попытался подняться — и рухнул навзничь. Я с изумлением уставился на невозмутимое лицо мага.

— Сделайте что-нибудь! — сорвалось у меня; голос дрогнул.

— Если вмешаюсь, он снова и снова будет полагаться на мою помощь, — ровно ответил Асгейр, не повышая тона.

— А если он умрёт?

— Не умрёт. Эмма будет издеваться над ним, изводить тело и разум, но не убьёт, — сказал он сухо.

— А раны? Повреждённые наала? — я шагнул ближе.

— Я залечил всё, насколько возможно. Приступы прекратятся, лишь когда Шишихадо завершит подчинение Эммы, — отчеканил маг.

Ульф подошёл к Асгейру, опустился на одно колено и вытянул на руках Оливию.

— А ей вы сможете помочь? — выдохнул я и тоже сполз на колени. — Прошу.

Асгейр скользнул по Оливии взглядом, затем кивнул:

— Я нужен Шиши. Но если ты согласишься помочь этой девушке одолеть богиню Иштар, я поспособствую. — Он говорил металлическим, но не злым голосом.

— Что нужно делать? — коротко спросил я.

Хитокири резко вскочил, метнулся на Юкио; Асгейр только коснулся его лба — и Шишихадо впал в сон. В дом вихрем влетела та самая ведьмочка: оттолкнув меня локтем, подала учителю пучок свежих трав.

— Отличная работа, — одобрил Асгейр и, мягко коснувшись её макушки, велел: — Свари третье зелье по таблице Танатоса.

Что это за таблица, я не имел ни малейшего понятия. Юкио бережно унёс Шишихадо в соседнюю комнату, Ульф уложил Оливию на кушетку. Асгейр снял с полки сосуд с голубой жидкостью, обработал руки, приложил ладони к её груди, затем — к моей.

— У тебя слабая джуути. Рискуешь погибнуть, сражаясь за её душу. Готов? — он смотрел пристально, не моргая.

— А если Ульф отправится со мной? — спросил я, косясь на зверя.

— Провести двоих в Джанаку одного — очень непросто. Но возможно, — сухо признал маг.

По словам Юкио, Джанака (от древнего: jana — «лицо», ka — «душа») — место, отражающее внутренний мир человека, где и происходит подчинение героя или Бога. Асгейр рассказал больше — в таких деталях, что сразу не упомнить. Внутренний мир формируется в сознании — не равном «душе», но тесно с ней связанном: он рождается из смешения джуути и воспоминаний. Благодаря снам или медитации человек способен входить туда без труда. Душа Богини или героя, попав внутрь, начинает паразитировать, перекраивая мир под себя, пока полностью не захватит его — это и означает смерть носителя. Маг говорил ещё много, но неподготовленный ум удержал не всё.

Асгейр велел ученице расхаживать рядом с Оливией и присматривать за ней, как только зелье дойдёт. С Ульфом пожелал побеседовать наедине — факт, что волк не говорит по-человечески, его ничуть не смутил.

— Советую набраться сил и выспаться, — безэмоционально заключил Асгейр. — Если всё пойдёт гладко, завтра тебя ждёт самое трудное сражение в жизни.

Он удалился на второй этаж вместе с Ульфом. Я сел на крыльце и погрузился в мысли о завтрашней схватке с Богиней. Лишь к полуночи Асгейр позвал меня на задний двор. Там лежала круглая металлическая плита, иссечённая рунами. Маг велел принести несколько пучков трав и определённые колбы — названия вывел на обрывке пергамента.

— Ты принял решение? — спросил он, прочищая котёл и проверяя тягу; голос был усталым, но ровным.

— Да. Я помогу Оливии, чего бы мне это ни стоило, — ответил я, сжав кулаки.

— Буду откровенен про Шишихадо, — Асгейр на миг замялся, затем продолжил спокойно: — Он перебрался ко мне тайком: не хотел, чтобы кто-либо, кроме самых близких, знал о его передвижениях.

— Мей не знала? Или знала? — я вскинул бровь.

— Почему ты относишь Ли Мей к его ближайшим? — без иронии уточнил маг. — То, что они в одном отряде, — не показатель.

— Она до сих пор его ищет. Почему он не скажет ей, что у вас?

— Рано. Как только он восстановится, пойдём в Саятинагару — вместе, — произнёс он твёрдо, но без нажима.

— Не понимаю его, — честно сказал я.

— Я тоже. Представь: он связался со мной ещё до схватки с Варином на площади и велел подготовить людей. Этот чудак расписал целый сценарий — и мы ему следовали, — уголок рта мага дрогнул.

— Он заранее готовился к бою с Варином?

— Между ними всегда были разногласия. Шиши хотел поставить точку. Повод найти нетрудно. Он не ожидал, что убийство твоего отца так взбесит оппонента, — Асгейр говорил спокойно, без оправданий.

— Значит, он связался с вами, проиграл, изображал больного, а потом его «похитили» ваши люди…

— Больным не прикидывался, — отрезал маг. — Техника Варина серьёзно повредила его наалы. Юкио знал только часть плана - полностью мы посвятили его только по прибытии на остров и согласился подыграть. Мои люди забрали Шишихадо, сцену в доме мы разыграли. Так что больным прикидывался как раз Юкио, — он усмехнулся кратко.

— Отчасти понимаю, почему Шишихадо так поступил, — протянул я.

— Чем меньше людей знают о его пути, тем лучше. Варин может прийти по приказу Удараты — и я не остановлю его, — без драматизма сказал Асгейр.

— Укрывая Шишихадо, вы становитесь соучастником его преступлений, — заметил я осторожно.

— Шишихадо действует, как велит сердце. Это его принцип, — спокойно ответил маг. — Варин полагается на ум Удараты — автора неписаных законов; Хитокири — на своё собственное.

— Законы существуют, чтоб избегать анархии. Вражда двух сильнейших воинов приведёт к бедствию, — сказал я жёстче, чем собирался.

— Ты прав, Манотар. Но он не успокоится, пока не проведёт свою вендетту, — Асгейр развёл руками.

— Почему вы его не остановите?

— Потому что он упрям. И остановить его могут лишь Варин или Ударата, — тихо произнёс маг. — Я же не дам ему умереть. Он слишком много для меня сделал. Совесть не позволит отречься.

— На вашем месте я, вероятно, поступил бы так же, — признал я. — Просто не хочу, чтобы его вендетта плохо сказалась на мне.

— Не скажется, если, вернувшись на материк, сразу уйдёшь подальше от Саятинагары, — сухо посоветовал он.

— В Саятинагаре моя девушка, — выдохнул я.

— Забирай её и уезжай как можно скорее, — сказал он без колебаний.

— Всё сложнее, — покачал я головой.

— Прояви свою гениальность, — бросил он с лёгкой усмешкой.

— Надеюсь, она у меня есть, — хмыкнул я, и тут же вспомнил главное: — Вы знаете что-нибудь об Острове Восьми Бессмертных и ключах Перворода?

— Понятия не имею, — невозмутимо ответил Асгейр. — Что-то слышал, но точно не припомню.

— Думал, вы в курсе таких вещей, — я постарался говорить аккуратно.

— Это действительно так, — он прищурился, — но с чего ты решил, что я ими поделюсь?

— Я не настаиваю. Не хотите — как знаете, — пожал я плечами.

— Странные у тебя интересы для «обычного воина» из Саятинагары, — протянул маг, изучающе глядя. — Обычно — алкоголь и монетные дамы. А тебя — остров бессмертных.

— Отец любил дворцовую библиотеку, — сухо пояснил я.

— Вот уж действительно: интересы сына советника и «обычного воина» удивительно схожи, — уголок губ дёрнулся.

— Так вышло, что ни выпивка, ни монетные дамы меня не интересуют. Иначе воспитан, — твёрдо сказал я.

— В любом случае мне нечего тебе рассказать, Манотар. Извини, — ровно подвёл черту Асгейр и отложил список трав, давая понять, что разговор окончен.

Асгейр поблагодарил меня за принесённые ингредиенты и посоветовал отдохнуть. Я последовал совету и вернулся в дом. В соседней комнате стонал от боли Шишихадо. Юкио куда-то запропастился — в доме его не было. Девчонка-ведьма гремела на кухне посудой, шмыгала носом и поминутно вздыхала. Ульф сидел над Оливией, не отрывая своих опечаленных глаз от её неподвижного тела.

Я попытался уснуть, но девчонка так громыхала, что пришлось попросить её быть потише.

— Ещё чего! — огрызнулась она, задрав нос. — У меня работа!

Она в целом говорила очень резко, с показным достоинством, продолжая мешать в чугунной кастрюле какую-то вонючую бурду. Переборов себя, я заглянул к Оливии и Ульфу. Девушка была в сознании.

— Можно? — откашлявшись, спросил я, оставаясь у порога.

— Можно, — ответила Оливия устало, почти шёпотом.

Я присел рядом. Мы молчали. Что ей сказать? Извиниться за альбом? За грубость? Звучало бы фальшиво — я никогда не умел извиняться.

Оливия кивнула брату. Ульф подал мне альбом. Девушка снова кивнула, разрешая открыть. На первой странице было крупно выведено: «Меня зовут Оливия Лайне. Мне шесть лет, и это альбом моей жизни. Читайте внимательно и не пропустите ничего интересного». Ниже — детский автопортрет. Я перелистнул. Много текста. Неуклюжего, как это бывает у малышей, и ещё несколько рисунков: на одном темноволосый мальчик лет пяти с невинной улыбкой — «А это Ви»; на другом — тот самый незнакомец, в доме которого мы нашли альбом, с подписью: «А это мой папа!»

Я опешил и поднял глаза на Оливию. Она кивнула — продолжай. Я стал складывать её историю по картинкам: «папа» верхом на лошади; она играет с мальчиком в кубики; у неё в руках волшебные камни; прогулка в лесу — у отца лицо не злое, но всё время озабоченное, у самой Оливии — улыбка до ушей. Мальчик Ви встречался редко — либо один, либо рядом с отцом. На последних страницах — три рисунка, на которых тот ребёнок шаг за шагом превращался в зверя. Ульфа.

— Он изменился не сразу, — тихо сказала Оливия, держась за горло. — Недели уходили, пока милое личико не поглотила звериная морда. Это разрезало моё сердце.

Её голос сорвался.

— Ему никто не может помочь? — спросил я мягче.

— Если этот маг — Асгейр — не может, не сможет никто.

— Помимо Асгейра магов много…

— Тех самых, что превратили моего брата? — резко оборвала она сквозь слёзы.

Я промолчал.

— С его морды слезла кожа. Через несколько дней там остался лишь оголённый череп. Он ничего не видел, — она сглотнула. — Он просто гнил заживо.

— Это проклятие?

— Да. Главу хранителей интересовала джуути моего брата. Он велел испытать на нём свои «микстуры».

— Хватит, — сказал я, пресёк разговор, чтобы не рвать ей рану.

— Ты узнаешь мою историю, — упрямо выдохнула она.

— Не стоит, — я отвернулся; не мог смотреть на её блестящие от слёз глаза.

— Я хочу! Пожалуйста! — выпалила Оливия с мольбой.

Её просьба заставила меня вздрогнуть; я кивнул.

— Мы жили в пригороде Майянагары, в маленькой хибаре. Отец охотился, домом занималась мать. Они часто ссорились. Однажды отец ушёл в лес на три дня. Мать пошла его искать — и погибла от зубов волчьей стаи. Отец вернулся, обвинил остров во всех бедах и уехал на большую землю один. Нас с Ви он оставил одному из хранителей. Тот растил нас как своих — мы приняли его отцом. Он нас любил… — Оливия на миг прикрыла глаза. — Со временем любовь превратилась в тревогу: всё чаще приходили другие хранители и заставляли пить настойки. Потом наш хранитель исчез. Те люди ворвались в дом, пытались схватить нас. Ви долго сопротивлялся, но мужчина в фиолетовой маске оглушил его и унёс. Меня бросили в темницу, а Ви принесли позже. Уже волком.

Я положил альбом на стол, встал на колени у кровати, уткнулся лбом в одеяло:

— Прости меня, - тихо вымолвил я.

— Я и не с такими подонками дело имела, — попыталась улыбнуться она. Улыбка её была слабой, кривящей.

— Ты подчинишь богиню. Я помогу — клянусь. Буду защищать, даже если погибну, — сказал я и сжал её ладонь.

— Конечно будешь. Куда ты денешься? — едва заметно фыркнула она.

Её рука была ледяной, безжизненной, словно я коснулся трупа. Алмазный блеск в глазах погас. Взгляд умолял о помощи — а чем? Я сделал бы всё, лишь бы в этих глазах снова вспыхнул свет. Жизнь стремительно уходила с лица: розовое сменялось серым, кожа на руках высохла и осыпалась. Она прикрыла рот ладонью — на коже остались кровавые точки. Конец… Я не хотел верить, но понимал: ей не убежать от смерти. Даже Асгейр здесь почти бессилен.

Мы пожелали друг другу доброй ночи. Я вернулся в свою комнату. На кухне стихла назойливая возня. Небо затянули плотные тучи, звёзды и луна исчезли. Снаружи властвовала кромешная тьма — под её покровом я и уснул.

ГлаваX: Битва джуути

Мы собрались на круглой платформе, по краям которой были начертаны шесть синих кругов, соединённых тонкими красноватыми линиями. Оливия сразу опустилась в один из них — ноги едва держали её измотанное внутренней борьбой тело. Асгейр нанёс на поверхность ещё несколько символов, похожих на руны, и уселся в свой круг. Рядом расположились Шишихадо и Юкио; я и Ульф заняли места по обе стороны от Оливии.

— Аккуратнее, не повредите надписи, — строго сказал Асгейр, заметив, как я потянулся к одному из символов.

— Что это такое? — устало спросила Оливия, глядя на знаки.

— Я использовал особую жидкость, основанную на растворённых наалах. Она поможет нашей джуути проникнуть друг в друга. Назовите это переселением душ, если хотите, — спокойно пояснил маг.

— Надеюсь, ты добыл эти наалы не силой, как в старые времена, — с сухой усмешкой заметил Шишихадо, откашлялся; кровь окрасила треснувшие губы.

— Бывали и другие методы, Шиши, — невозмутимо ответил Асгейр. — Но этот раствор получен мирным путём, не тревожься.

— А если связь нашей джуути разорвётся? — спросил я, ощущая, как в горле пересыхает.

— Вернуться в реальный мир будет очень трудно, — хладнокровно вымолвил маг.

— Это меньшее, о чём стоит беспокоиться, — спокойно вмешался Юкио и перевёл взгляд на Шишихадо. — Ведь так?

— Подчинить Эмму трудно, — хрипло ответил Шишихадо, — но куда труднее будет вашей троице справиться с богиней Иштар. — Он поднял на меня тяжелый взгляд. — Манотар, ты слабейший из всех. Дам один совет: постарайся не погибнуть.

Я коротко кивнул. Страх смерти меня уже не брал, но мысль о невыполненном обещании, данном Оливии, терзала сильнее любого ужаса. Обезьянка ловко вскарабкалась на голову Юкио, уселась и прикрыла глаза.

— Манотар, твоё проникновение во внутренний мир Оливии займёт время. Сосредоточься, — ровно произнёс Асгейр, закрывая глаза.

Шишихадо поначалу оставался в реальном мире, сидя неподвижно, но стоило Юкио что-то прошептать ему на ухо — тот коротко усмехнулся и без колебаний ушёл в Джанаку.

— Что ты ему сказал? — тихо спросил я, покосившись на монаха.

— А чем ещё можно мотивировать этого упрямца? — с ленивой улыбкой пожал плечами Юкио. — Однажды мы поспорили: если он полностью овладеет Эммой, я подарю ему монетную даму за тысячу золотых монет.

— Это же почти целое поместье! — удивился я.

— Я и сам не знаю, как добуду такие деньги, — усмехнулся Юкио, поигрывая шестом, — но уговор есть уговор.

Монах закрыл глаза. Следом в Джанаку ушёл Ульф. Я остался последним. «Я выберусь оттуда живым… обязательно выберусь!» — с отчаянным пульсом подумал я и, подавив ложное чувство храбрости, погрузился в себя.

Шелест листвы настойчиво отвлекал, словно кто-то ходил вокруг и шептал. Чувство, будто за мной наблюдают, вызывало желание открыть глаза, но я упорно держался, пока весь этот гул не растворился в чистоте сознания. Я словно стал огромным деревом, скрытым под тяжестью собственной листвы. Ветерок мягко сбрасывал с меня эти зелёные путы, унося их всё дальше, пока не остался один ствол. Тело онемело. Тотальное чувство свободы охватило сердце.

Мои кости словно воспарили, кожа раздулась, как парус. Невидимая рука ласкала что-то глубоко внутри — не душу, но нечто сокровенное, что нельзя ни увидеть, ни описать. Я обратился в жидкость, растекающуюся по земле. Взлёт — и резкое падение. Глаза сами собой раскрылись.

Передо мной появился воин в голубых доспехах, которого тотчас же рассёк огромный меч. На его кирасе был выбит лев, а шлем представлял собой львиную голову — из раскрытой пасти выглядывало щетинистое лицо. Ульф вцепился зубами в другого солдата, раздирая броню; кровь забрызгала его морду, придавая зверю ещё больше ужаса.

— Ты долго, — произнесла Оливия, удерживая меч на своём тонком плече. Голос её звучал спокойно, но взгляд — острый, сосредоточенный.

— Вы и без меня справляетесь, — попытался собрать мысли я.

— Это всего лишь стражники. Подними взгляд, — уверенно сказала она.

Я поднял глаза — и застыл. Перед нами возвышалось величественное строение из голубого камня. Остроугольная крыша была устлана бордовой черепицей, блестящей, будто лакированной. Вокруг — лишь безбрежная водная гладь; горизонт сливался с морем, создавая ощущение, будто остров парит в небе.

Мы поднялись по лестнице, насчитывающей не меньше тысячи ступеней. На вершине — высокая дверь с замысловатой росписью. Оливия дотронулась до позолоченной ручки, а я встал рядом, положив ладонь на эфес катаны. Ульф остался позади; несмотря на забрызганное кровью лицо, в его взгляде оставалась детская растерянность — как у мальчишки, ставшего свидетелем насилия. Мы вошли внутрь. Тронный зал. Белая ковровая дорожка вела к богине Иштар, восседающей на серебряном троне. Её скучающий взгляд, полный высокомерного равнодушия, разозлил не только меня, но и Оливию.

Свет из витражей ложился на мрамор цветными бликами. На стекле — сцены расправы богини над врагами; на потолке — фрески с непристойной оргией. Жутко, но по-своему красиво. Вдоль стен тянулись ряды статуй воинов в доспехах, каждый с копьём наперевес.

— Явилась, моя дорогая Оливия, — протянула Иштар, подпирая щеку рукой и лениво поглаживая цепь, в конце которой лежал огромный лев. — Да ещё и с двумя прихвостнями. Любопытно… — её голос зазвенел насмешливой мелодией.

Богиня щёлкнула пальцами, и каменные стражи ожили, спрыгнув с постаментов. Их копья вспыхнули голубыми отблесками. Я едва успел обнажить клинок, как первые воины взмыли в воздух и обрушились сверху. Ульф безрассудно кинулся вперёд, и одно из копий пробило его тушу меж рёбер. Меня теснили к стене. Из-за длинных древков я не мог подобраться к противникам — приходилось отступать, отбивая удары и выискивая момент для контратаки. Копья свистели, едва не задевая колени.

Оливия шагнула к богине и направила на неё свой двуручный меч. Её движения были резкими, решительными; в глазах — холодная решимость, за которой пряталась ярость.

— Смеешь дерзить мне? — нахмурившись, произнесла Иштар и ослабила хватку цепи. Лев зарычал, подался вперёд.

Оливия взмахнула мечом — из клинка вырвался поток джуути, взорвавший воздух. Все витражи в зале разлетелись с хрустом.

— Никаких манер, — с презрением бросила Иштар и отпустила цепь.

Лев ринулся на Оливию, распахнув пасть. Девушка выставила меч — зверь сомкнул челюсти на лезвии. Она с воинственным криком рванула клинок вверх, рассекла животное — то тут же рассыпалось на тысячи осколков. Оливия не замедлила шаг, устремившись к богине.

— Не спеши, — лениво прервала Иштар и щёлкнула пальцами. Осколки льва взвились в воздух и вновь сомкнулись, восстанавливая зверя. Тот снова бросился вперёд.

Тем временем нас с Ульфом прижали к стене. Я пытался контратаковать, но одно из копий скользнуло по руке и оставило кровавую полосу. Лезть вперёд — самоубийство. Ульф рычал и метался, но каждое его движение лишь открывало новые уязвимости — по его телу прошли ещё несколько ударов.

Внезапно мощная волна джуути снесла целую группу каменных стражей. Оливия закричала во всё горло — в крике её звучала не боль, а ярость. Лев, отвлекшись, впился зубами в её ногу.

Я метнулся к ней, разрубив двоих воинов, но путь снова преградили стражники. Ульф, оставляя за собой кровавый след, прорвался к Оливии. Я вскочил ему на спину, срубил ещё нескольких, но последний из врагов увернулся и вонзил копьё прямо в грудь зверя. Волк жалобно заскулил, его лапы подкосились, и он, скользя, рухнул на гранитный пол. Я бросился на богиню, ведомый одной лишь яростью, но за несколько шагов до неё внезапно остановился.

Иштар осклабилась. Сев поудобнее, она положила одну ногу на другую — платье скользнуло по её бледной коже. С небрежной грацией она поправила волосы. Я заметил её глаза — холодные, голубые, словно весенний лёд. Сознание затуманилось. Передо мной возник образ Иошши — обнажённой, смеющейся, сияющей. Она повалила меня на кровать, наклонилась, прижимаясь телом — от неё исходил жар, нестерпимый, почти священный. Её пальцы сжали мою руку, язык скользнул по коже. Зачем мне эта битва? Почему я здесь, а не с Иошши? Зачем мне Оливия, зачем этот бой? «Я не должен сражаться за неё… не обязан!» — мелькнуло в голове. Но следом вспыхнуло другое: «Что я за воин, если бегу? Что я за человек, если не сдержу обещания?».

Я встряхнулся, словно от кошмара, и стиснул рукоять катаны.

— Я — воин, — прошептал я, стиснув зубы. — И мне некуда отступать.

Сражения — смысл моей жизни. Тела врагов — мой путь. Я не могу отступить. Не могу!

Раненый Ульф взвыл и, собрав остатки сил, бросился на льва. Оливия, не давая себе передышки, вновь атаковала Иштар. Я ринулся к ним. Богиня двигалась с недосягаемой грацией — каждое наше движение она читала заранее. Ей даже не требовалось защищаться: лёгкий поворот корпуса — и мой клинок рассекает воздух. Мы с Оливией атаковали с двух сторон, но безуспешно. Наконец, наши клинки пересеклись, вспыхнула искра. Под рукавом богини блеснул кинжал. Я понял — вот она, смерть.

Я рванул Оливию за руку и развернул её корпус навстречу врагу. Девушка, будто предугадывая замысел, подпрыгнула и нанесла боковой удар ногой — ёко-гери. Иштар выставила руки, не ожидая такого. Оливия не растерялась. Мы продолжили атаковать, сливаясь в одном ритме. Теперь богине приходилось защищаться — её движения становились всё резче. Несколько раз она всё же ранила нас обоих, но преимущество постепенно переходило к нам.

Оливия выдохлась, дыхание её сбилось, но я не позволил ей остановиться. Мы знали — Иштар ждёт лишь слабости. Я уловил странное чувство: в этой схватке я изливал всё, что обычно рождается в страсти. Горячую ярость, животное вожделение, ту же силу, что движет любовью и битвой. Наши взгляды пересеклись. В её глазах плескалась та же похоть, что горела во мне. Во время очередной атаки Оливия изогнулась, как кошка, и от этого у меня перехватило дыхание. Мы нанесли двойной удар — мая-гери, и богиню отбросило к трону.

Оливия, смахнув пот со лба, улыбнулась и порывисто обняла меня.

— В этом и есть наша сила, — шепнула она, прикасаясь губами к моему уху.

— Ваша сила? — с сарказмом пролепетала Иштар, облизывая кровь с пальцев. Её голос стал хриплым, почти безумным.

Она прижала ладонь к животу, и тот начал вздуваться. Богиня вскрикнула — и из её чрева выпал окровавленный ребёнок. Мгновение — и тот превратился в тринадцатилетнего юношу.

Чёрные волосы, как у Оливии. Глаза — её формы. Подбородок — мой. Скулы — мои. «Он похож на...нас», — пронеслось в голове.

— Он похож на нас, Манотар! — вскрикнула Оливия, с расширенными глазами глядя на отродье.

— Отступи! — резко приказал я, сжимая катану.

Мать передала ребёнку кинжал и ласково приобняла. Юноша атаковал. Его движения были безупречны, точны, как у обученного воина. Он бил без эмоций, без промаха. Я отражал удары, но каждая попытка встречного шага едва не стоила мне жизни. Оливия метнулась вперёд, но мальчишка отмахнулся, одним взмахом отбросив её к колонне. Иштар возникла за её спиной, ударила в спину и сжала горло. Я обернулся — и в тот же миг ребёнок прыгнул мне на спину, повалил и вонзил кинжал в плечо. Иштар вытащила из рукава катану и направила лезвие к Оливии.

— Дерзость ко мне не прощается, — холодно произнесла богиня. — Но я не убью тебя, пока не истощу до предела.

Оливия рванулась, но хватка на шее лишь усилилась. Изо рта брызнула кровь, пальцы выпустили меч.

Я, превозмогая боль, схватил ребёнка за руку, вывернул сустав и вытащил кинжал из своего плеча.

— Твоё дитя сразило тебя, — с усмешкой сказала Иштар. — Что ты чувствуешь, смертный?

— Ещё большее желание покончить с тобой, — процедил я.

— Осторожней с языком, молодой воин, — холодно предупредила она. — Дерзость не доведёт до добра. Особенно если она направлена на меня — владычицу богов, царицу царей. Неужели ты думал одолеть меня, не обладая силой?

— Я дал обещание.

— Ей? — богиня кивнула на Оливию. — Она не заслуживает помощи. Зачем погибать ради неё?

— Я обязан сдержать слово, — твёрдо произнёс я.

Ребёнок вновь пошёл в атаку. Несколько быстрых ударов ногами — и боль пронзила мою левую руку. Несколько сильных замахов — и правая рука ослабла, став бесполезной. Ноги дрожали, но я стоял, пока не получил последний, сокрушительный удар, отбросивший меня к дверям.

— Выбор за тобой, воин, — сказала Иштар с ледяным спокойствием. — Извинись за дерзость и уйди… или погибни, исполняя обещание.

— Прошу прощения за её дерзость, — хрипло сказал я, опускаясь на колени. — Простите её.

Ульф в ярости схватил льва, швырнул его в стену и попытался напасть на богиню. Иштар отпустила Оливию, отступила на шаг и повалила зверя на пол.

— Непослушное животное, — с презрением произнесла она, потом прищурилась. — Так это и есть тот мальчик, превращённый в безумного зверя? Как интересно…

— Извинись перед ней, — прохрипел я, обращаясь к Оливии. — Извинись — и всё кончится.

— Она не сможет ответить, — мягко сказала Иштар, почти ласково. — Её мученическая смерть станет извинением за всё, что она совершила.

Я вновь ринулся вперёд. Ребёнок попытался преградить путь, но я прорвался сквозь него. Мир взорвался белым светом. Моё тело будто рассыпалось — кости, плоть, разум. Всё подхватил ветер, унёс в бездну. Что происходит? Меня вырывает из Джанаки? Нет! Рано! Я не могу уйти! Если Оливия погибнет — я никогда не прощу призвавших нас сюда. Пусть вина преследует их всю жизнь!

Я открыл глаза. Всё вокруг было залито красным светом — словно сам воздух пропитался кровью. Но это был дом Асгейра…и в то же время — огромный разрушенный дворец. Передо мной промчался Юкио, за ним — воин в красных доспехах, меч которого пылал свирепым пламенем. Сунь Укун сражался с другим таким же. Его шест отбивал волны огня, воздух вокруг дрожал от жара.

В ушах звенел нестерпимый скрежет металла. Я обернулся — и различил два стремительных силуэта, мечущихся по тронному залу. Один из них — Шишихадо. Второй…тот, о ком я слышал лишь в легендах. Император демонов. Властитель подземного мира — Эмма. Подтянутое синеватое тело, почти обнажённое, лишь чёрная хакама и красный шнур на поясе. Седые волосы, лисьи глаза, в которых плескалась древняя злоба и непостижимое, искажённое добро. На левой руке — чёрные наручи. А в руках — катана, чьё лезвие сверкало, будто сделанное из лунного света, и я невольно влюбился в его блеск.

Мощнейший взрыв разорвал стену в клочья, ворох пыли воссиял на фоне кровавого круга в небе. Через это облако внутрь проскочил Асгейр и швырнул колбу за спину. Вспышка высвободила синее пламя, мягко прокатившееся по стенам. Дым рассеялся, а на руины вскочил ещё один вигран в горящих зелёным пламенем доспехах; рогатая маска искрила пурпурным огнём. Демон спрыгнул на землю, как вдруг из-за его спины выметнулся свирепый дракон, частично покрытый железными пластинами, схватил Асгейра пастью и, пробив стену, унес его из дворца.

— Чего стоишь, идиот?! — вспыхнул Юкио и метнул высокую земляную волну прямо в демона.

Бурый брусчатый пол буквально рвало от рвущейся из-под него почвы. Пылающий чёрным огнём демон подпрыгнул, уходя от гребня, однако Юкио тут же ударил его в маску. Мгновенно побежавшие трещины породили вспышку, отбросившую монаха назад. Демон сорвал маску и закрепил её на золотом поясе, что придерживал серую хакаму. Огненные глаза резко контрастировали с сухощавым лицом пепельной раскраски и седыми волосами, стянутыми в пучок.

Очередная земляная волна уже собиралась накрыть его, но демон выставил вперёд усохшую ладонь — и почва тут же почернела, застыв в воздухе. В тот же миг земля пробила пол прямо под потерявшим бдительность противником и крепко обвила его. Юкио вскочил на окаменелый выступ, но другой демон сокрушил монаха тяжёлым ударом в живот, а затем освободил своего собрата. Юкио пал навзничь, и тут же из-под пола вырвались когтистые лапы, стянули его, не давая пошевелиться.

— Царь, твоему подданному требуется помощь! — крикнул он, срываясь на злость.

Сунь Укун в это время бился в ближнем бою с демоном в пылающих красных доспехах и пурпурной маске. Его шест вырос, как дерево, и впечатал врага в стену. Ответом стал горизонтальный столб огня, но Укун рассёк его пополам своим, поистине божественным, орудием. Шест, исписанный кандзи, вокруг которых вились драконы, искрился оранжевым потоком и по воле хозяина то вытягивался, то сжимался.

— Король! — поторопил его Юкио.

— Не мешай! — отрезал Сунь Укун резко, с холодной властностью. — Это не обычная схватка с огненной стихией. Эти демоны владеют адским пламенем!

— Челядь в беде! — упрямо настаивал монах.

— Сделай что-нибудь с моим врагом — тогда придумаю, что сделать с твоими, — огрызнулся король обезьян, с усмешкой.

Юкио, собрав джуути в кулак, стукнул по плитам — и нога противника Укуна провалилась под половицы. Обезьяна подскочила и влепила передний тычок по кирасе. Сначала ничего не случилось, но вот из спины демона хлынул поток обжигающего воздуха: удар накрыл почти весь зал и поглотил двоих других демонов. Почерневшие силуэты испарились. Царь обезьян метнул шест в сторону Юкио — и тот исчез буквально за мгновение до сокрушительного удара красного врага. Над плечом демона бесшумно проскользнула ворона, тут же обернулась Юкио, и тяжёлый удар шеста врезал оппоненту в висок.

— Ты как здесь оказался? — бросил мне на бегу король обезьян, с лёгким недоумением.

— Понятия не имею, — растерянно ответил я.

— Оливия подчинила богиню? — уточнил Юкио сухо, деловито.

— Нет. Я был призван сюда, когда Оливия уже лежала под ногами Иштар, — сказал я глухо.

— Значит, её битва проиграна, — констатировал Сунь Укун, хмурясь, и одним прыжком вскочил на оконный проём.

— Как и наша, если будем болтать! — рвано бросил Юкио и кинулся к двум уцелевшим демонам.

В тот же миг перед нами, как из разрыва воздуха, возник демон в доспехах, горящих белым пламенем, и, зарубив дистанцию, отбросил Юкио ударом тыльной стороной предплечья. Я обнажил клинок — зря: раскалённое лезвие демона тут же срезало мою катану почти до рукояти. Демон врезал мне мая-гери в грудь — и я едва не вылетел за край площадки.

Дворец Эммы стоял на высоченной скале, окружённой пятнами жидкой лавы. За бушующей неподалёку пыльной бурей — россыпь островков. Чёрные тучи прикрывали красное небо; из-за них лился кровавый круг, похожий на солнце.

Шишихадо возник справа, прижимая к себе повреждённую руку. Конечность распухла, пульсировала, на коже вздувались сосуды.

— И всё-таки твой риск себя не оправдал, Хитокири! — с сухой насмешкой воскликнул Эмма, стоя на обломках своего дворца.

Он расправил величественные, хоть и потрёпанные крылья и сошёл к нам. Лапа коснулась пола — глухо рвануло; взрыв тут же завернулся в огненный тайфун, швыряя языки пламени во все стороны.

— Попался, — тихо молвил Шишихадо, скрипя зубами.

— Попался? — приподнял бровь Эмма насмешливо. — Твои дешёвые уловки не сработают, сколько их ни пускай.

Он сделал шаг — и тут его икры вспыхнули жёлтым светом: из плоти вырвались сияющие ленты с кандзи, скрутили демона и вдавили в пол. Шишихадо выхватил катану. Пыль скользнула под обгоревшими ступнями — и он исчез.

Эмма разорвал путы, сложил ладони — и зажал меж ними внезапно возникшее лезвие. Металл взвизгнул.

— Всё ещё надеешься совладать? — лениво осведомился демон, раздвигая руки. — Иайдо — грозное искусство, особенно в твоих руках. Поразить смертного — дело мгновения, но против меня — ошибка.

— Эта атака не для того, чтобы тебя ранить, — холодно бросил Шишихадо.

Клинок полоснул по ладони Эммы. Демон метнулся схватить его за горло — но Хитокири испарился и возник за спиной. Эмма увернулся от смертельного удара и серии пинков, после чего, решившись, обнажил собственную катану. Завидев блеск стали, Шишихадо вновь ушёл в тень — и в этот раз поплатился: демон Эммы принял удар и ответил жёстким майя-гери. Хитокири перепрыгнул, избежав вторую атаку, и хлестнул маваши-гери в висок. Демона отнесло в сторону — и Шишихадо рванул колющим. Эмма подался вперёд, поймал лезвие бинтованной ладонью.

— Ты не держишь своё обещание, — с хладной укоризной произнёс Эмма. — Впрочем, я бы тоже не сдержал.

— Из-за тебя я едва не погиб на площади, — процедил Шишихадо.

— Ты сам призвал мою душу к бою, — невозмутимо ответил демон. — Принял все последствия. Ненависть к Варину затмила слово, данное мне несколько лет назад?

— Обстоятельства не позволяют мне сдержать слово, как бы я не хотел, — сипло сказал Хитокири.

— Ты проник в Дзигоку и предложил сделку: ты даруешь свободу, я — силу, — напомнил Эмма холодно.

— И я дал тебе свободу, — криво усмехнулся Шишихадо. — Моё тело приятнее унылой бездны подземного мира, верно?

— Подчинив его, я смогу обрести истинную свободу, — отозвался демон ровно.

— Ты не подчинишь — лишь уничтожишь. А тогда вернёшься в Дзигоку. Так что бессмысленная схватка не в твоих интересах, — парировал Хитокири жёстко.

— Ошибаешься, — тихо сказал Эмма и отпустил лезвие. Пропитанная багрянцем рука Хитокири бессильно повисла. — В очередной раз ошибаешься.

Шишихадо отступил к мне, глянул на распухшую конечность: кожа трещала, сосуды лопались.

— Я превращусь в Они? — спросил он глухо, не скрывая тревоги.

— Всё в твоих руках, — с холодной насмешкой ответил Эмма. — Рассудительные люди не ошибаются. Глупцы — постоянно. За время боя ты сделал уже две; превратить тебя в они — моя прихоть. Глупцов я не терплю.

Гневный взгляд Хитокири скользнул по самодовольному лицу врага, и пульсирующая боль в его руке усилилась, будто откликнувшись на внутренний жар.

— Ты призвал сюда целую армию? — с недоверием спросил Сунь Укун, бросив короткий взгляд на Эмму.

Я подошёл к окну и обомлел: перед дворцом растянулась бескрайняя армия императора подземного царства. Тысячи существ — в чёрных доспехах, вооружённые мечами, алебардами, булавами, топорами и моргенштернами. Между ними извивались огромные змеи, изрыгавшие адское пламя, и два искалеченных дракона, стянутые цепями. В воздухе парили демонические виграны, источавшие плотное, вязкое пламя, будто сама преисподняя дышала нам в лицо. Как…как нам сражаться против этого? Как победить?

— Это всего лишь малая часть моего войска, — лениво произнёс Эмма, его голос эхом прокатился по залу. — Будь мы в Дзигоку, где служат мои герцоги и падшие ангелы, вы были бы уже мертвы.

— Тогда мне остаётся лишь уничтожить всю твою армию, — с ироничным поклоном ответил Сунь Укун, его хвост взметнулся, будто знак вызова.

— Тебя не хватит, — хрипло вмешался Юкио, хватаясь за подол царя обезьян. — Ты не на пике силы. Особенно здесь, в Джанаке другого человека.

— Я сделаю всё, что смогу. А если исчезну — это не будет смертью, — с широкой, лихой улыбкой ответил Укун. Он растрепал волосы монаху и, не оглядываясь, оттолкнулся от подоконника.

Он ринулся вниз, в бушующее море тьмы. В полёте вырвал клочок собственной шерсти и развеял его по ветру — каждая волосинка превратилась в копию Сунь Укуна. Сотни обезьян с яростным ревом обрушились на войско Эммы. Одна из змей успела схватить царя пастью, проглотила, но вскоре из всех отверстий её тела вырвался чистый, непорочный свет, расплавивший чудовище изнутри.

— А с тобой, Юкио Сенши, у меня давние счёты, — холодно произнёс Эмма, щёлкнув пальцами.

Под монахом мгновенно раскрылась трещина, откуда вырвались костлявые руки. Они вцепились в него и утянули вниз — в пылающее жерло.

Битва развернулась во всю мощь. Земля дрожала от каждого удара Сунь Укуна. Дворец трещал, будто готовый рухнуть. Ветры, поднятые его ударами, превращались в смерчи, сметавшие сотни демонов. Его шест — безгранично удлиняющийся, ослепительно сияющий — одним взмахом рушил целые отряды, меняя сам ландшафт вокруг.

Шишихадо упал на колени, пробивая пол своей распухшей рукой.

— Шишихадо, прекрати злиться! — выкрикнул я, чувствуя, что я начинаю понимать принцип действия ауры Эммы.

— Заткнись! — срываясь на крик, рявкнул Хитокири. — Боль…невыносимая!

— Если продолжишь гневаться — ты превратишься в Они!

— Человек уже не слышит тебя, — с хищной усмешкой произнёс Эмма. — Вскоре он утратит личность и станет существом, исполняющим лишь мои приказы.

Безумная идея мелькнула в голове — глупая, отчаянная, но единственная. Я выхватил катану и, заглушая страх притворной бравадой, бросился на Эмму. Шишихадо даже не поднял головы. Эмма глядел на меня со снисходительным презрением, занося руку для смертельного удара.

— Стой! — взревел Хитокири.

Я застыл. В следующее мгновение он уже был позади Эммы. Клинки столкнулись с глухим звоном, короткий бой — и демон вынужден отступить к трону. Шишихадо не преследовал, чуя ловушку. Его рука перестала раздуваться, но по-прежнему пульсировала, бесполезная и чёрная от прожжённых сосудов.

— Благодарю за помощь, — выдохнул он, наконец. Его голос был глух и напряжён, но в нём чувствовалась признательность.

— Не стоит, — ответил я, чувствуя странное облегчение. — Если ты не справишься, моя помощь ничего не значит.

— Я что-нибудь придумаю, — произнёс он хрипло, больше для себя.

И тут с небес рухнул Асгейр — обожжённый, в разодранной одежде, едва стоящий на ногах. За ним обрушился тот самый дракон, некогда схвативший его пастью, теперь мёртвый и переломанный.

— Как успехи? — спросил Асгейр, будто между делом, перевязывая изодранные руки.

— Не очень, — коротко ответил Шишихадо. — А у тебя?

Асгейр кивнул на тело дракона. Они улыбнулись — по-разному. В этой улыбке было сходство и пропасть: для Шишихадо трудность — путь к росту; для Асгейра — способ проверить, не ослаб ли. Один искал силу, другой — подтверждение силы. И всё же оба не любили бороться: Хитокири действовал хитростью, Асгейр — чаще просто отказывался, прикрываясь ленью. Когда-то, помогая ему варить раствор, он сказал мне: «Ради Шишихадо я готов на всё — если его цели не пересекутся с моими».

Земля вдруг содрогнулась, и из трещины вылетел Юкио. Его шест вспыхнул, ударил по пылающему разлому, и тот затянулся. Монах обуглился почти весь, одежда висела клочьями, кожа на торсе была сплошь покрыта ожогами. Он рухнул на пол и больше не шевелился.

— Что там происходит? — глухо спросил Шишихадо, подхватывая его голову.

— Мы не одолеем их… — прошептал Юкио, едва дыша. — Это невозможно…

— Наша джуути ограничена, — сказал Асгейр, взглянув на друга с тенью скорби. — Мы внутри твоей Джанаки, Хитокири. Вся надежда только на тебя.

— Я думаю, — коротко ответил Шишихадо, хмурясь, погружённый в собственные мысли.

Ворота дворца распахнулись. Вошли четверо демонических вигранов, волоча тело Сунь Укуна. От их присутствия воздух сгустился до каменной тяжести. Давление джуути пригвоздило меня к полу; дышать стало невозможно. Жар плавил кожу, сознание дрожало на грани потери.

Эмма уселся на свой костяной трон, словно царь, уверенный в исходе.

— Почему бы нам просто не уйти? — спросил я, хотя понимал всю бессмысленность вопроса.

— Потому что мы в его владениях, — ответил Асгейр спокойно. — Эмма может оборвать нить, что связывает наши души с телами. Пока не победим — не выберемся.

— А если даже выберемся, — тихо добавил Юкио, — он захватит сознание Шишихадо. Тогда душа Хитокири погибнет окончательно.

Шишихадо молчал, взгляд его был прикован к Эмме — полон мрачной решимости, но и неуверенности. Положение безнадёжное: Сунь Укун и Юкио — тяжело ранены, Асгейр измотан, я бесполезен, а сам Хитокири — растерян и выжат. Но если физическая сила не поможет, — мелькнула мысль. Значит, нужно использовать духовную.

Я вспомнил разговор с Юкио на месте медитации: «Джанака многослойна. Глубже — ближе к сути души. Там человек сильнее, чем во сне».

— К такому бою мы не готовы, — тихо сказал Шишихадо, будто самому себе.

— Не готовы, но выбора нет, — отрезал Асгейр. — Здесь, на этом уровне, нам не победить. Но в глубине Джанаки — ты хозяин. Там у тебя будет преимущество.

— Я не хочу рисковать, — покачал головой Хитокири, в голосе проскользнуло то, чего я от него никогда не слышал: страх.

— Чем ты рискуешь? — спросил Асгейр, устало, но твёрдо. — Если ты проиграешь — мы все проиграем.

Шишихадо отвёл взгляд, стиснул зубы.

— Я… что-нибудь придумаю, — произнёс он глухо.

И впервые я понял: легендарный воин действительно боится. Не Эмму. Себя.

Эмма щёлкнул пальцами, и виграны двинулись к нам.

— Юкио, поднимайся! — резко приказал Шишихадо.

— У меня нет сил… прости меня. Прости, — глухо вымолвил Юкио, опустив голову.

— Асгейр! — коротко бросил Шишихадо, обернувшись вправо.

— Я сделаю всё, что в моих силах, если пообещаешь одолеть Эмму, — сухо условился Асгейр.

Шишихадо замешкал, но затем выдавил обещание:

— Обещаю… — неуверенно произнёс он.

— Манотар! — резко окликнул он меня.

— Я с тобой, Шишихадо! — без колебаний ответил я, как верный вассал.

Хитокири шагнул вперёд. Меж треснувших половиц поднялись хлопья пепла; они слипались, отливаясь в сталь. В воздухе зависло с сотни клинков — от катан до двуручных мечей.

— Пытаешься манипулировать моим миром? — насмешливо спросил Эмма. — Чувствуешь горький вкус поражения, Шишихадо? Готов добровольно отдать мне своё тело и душу? — с холодной усмешкой допытался он.

Шишихадо издал воинственный клич, и железная стая рванула к вигранам. В тот же миг за спиной Эммы вспыхнула тысяча огненных клинков и, изменив траекторию, пошла нам навстречу. Сталь визжала; искры сыпались, как дождь. Поток оружия Хитокири редел. Один из вражеских мечей полоснул ему по ноге.

Под прикрытием стальной метели двое вигранов накатили на меня и Асгейра; третий вышел к обессилевшему Юкио. Он всего лишь коснулся монаха — и из-под рукава поползли раскалённые цепи, сжав его по рукам и ногам.

Хитокири рванул к Эмме: ближний бой — единственный шанс перехватить инициативу. Император ответил стеной чудовищной джуути. Шишихадо не дрогнул. Эмма вынул трубку-дракона, затянулся и выдохнул прямо в лоб противнику. Они сошлись — силы казались равны. Дым густел так, что вокруг задвигались десятки силуэтов императора.

Шишихадо ударил в одну из копий — клинок прошёл насквозь. Иллюзия. Или сила самого дыма.

— И правда рассчитываешь на монаховские штучки? — насмешливо рассмеялся Эмма.

Я судорожно сглотнул — грудь сжало, будто её вдавили внутрь; воздух, намешанный с дымом, вырвался из лёгких; в виски ударила тупая боль. Я рухнул. Рядом упал на колено и Шишихадо, широко разинув рот. Асгейр бился, как ни в чём не бывало. Юкио совсем обмяк. Эмма опустился напротив Хитокири и наблюдал, с прищуром.

— Мои техники сработали, — хищно ухмыльнулся Хитокири.

Он исчез — и тут же возник у самого горла императора. Смахнув пальцем по собственной ране, он начертал кровью кандзи «полет» на груди Эммы. Того взметнуло ввысь. Серия ударов — и всё же демон пришёл в себя, отбил два выпада и швырнул Хитокири вниз. Иероглиф растворился; Эмма снова стоял на земле.

— «Мастер пера», да? Неплохо, — с холодной похвалой бросил Эмма. — Но это держит меня мгновение.

— Мгновения достаточно! — отрезал Шишихадо.

В следующую долю он уже был справа от императора, поднимая клинок над головой. Казалось, удар придётся в пустоту — но Эмма рухнул вперёд, и шея сама легла под сталь. На его спине вспыхнуло кандзи «тяжесть». Раздался хруст. Эмма не дёрнулся; только осклабился. Из раны фонтаном брызнула кровь и застыла в воздухе, как кристаллы. Те же кристаллы в один миг сковали руку Хитокири. Ему пришлось отсечь кисть и отпрянуть.

Асгейр схватил катану с пола и сцепился с виграном в огненной броне. На меня пошёл другой — седой, собранный в два хвоста, с телом в рубцах, в тяжёлых бронзовых наколенниках и наплечниках. Его меч — рукоять с головой Эммы на навершии, лезвие — как застывшая лава, в трещинах пламени. Он махнул — и в окно хлынули потоки огня. Я мог только уходить с линии удара: лобовая схватка равнялась смерти.

Эмма вдруг взревел. Кровавые тона дальних стен распались под чистым светом, вырвавшимся из трещины в его теле — от плеча к солнечному сплетению. Луч пробил потолок, разорвал бурые тучи, обнажив полоску голубого неба.

— Хитокири! Что ты сделал с моей трубкой?! — взбешённо рявкнул Эмма, отбрасывая свою курительную трубку. — Что ты туда подсыпал?!

— Путешествия по развалинам Сварапуры кое-чему меня научили, — ехидно, хоть и сквозь боль, улыбнулся Шишихадо. - Например, одной редкой печати, которая вкладывается в душу при определенной последовательности кандзи. Если сложить печать на слабом духе - она не сработает, потому что питается она духовной энергией. Но вот если сложить её на духе сильном - она будет питаться его силой и становиться крепче.

— Думаешь, какая-то печать удержит меня?!

— Надеюсь, — спокойно заключил Шишихадо. — А ты и не заметил! На это и был расчет, мой друг. Я очень надеялся, что доведу тебя до пика, чтобы мой рецепт сработал.

— Наглец… — выдавил Эмма, сжимая зубы. — Даже не мечтай победить меня, человек! — с яростью прошипел он.

— Права на ошибку не было. Я годами копил этот яд в твоей туше, чтобы он подействовал, когда ты будешь на пике своих сил. Если бы я не довёл тебя до такого состояния, то ничего бы не сработало.

Голубая полоса на горизонте ширилась, оттесняя багрянец к дворцу. По иссохшей земле извилисто побежал чистый ручей — к каменным воротам.

Шишихадо распрямился; кашель снова скрутил его. Из разлома в теле императора рванул свет, пожрал его левую руку и одного из винардов, ударил в небо.

— Это мой мир, Хитокири! — взвыл Эмма.

— Да твой-твой, демонюга, - улыбнулся Шишихадо. - Я откусил только часть твоего мира. Но это начало. И я заберу всё, что тебе здесь принадлежит.

Небо тут же затянулось тучами; ручей испарился. Один из мечей императора разошёлся в пепел — и из его тени шагнул сам Эмма, мгновенно сократив дистанцию до вытянутой руки. Ослабевший Шишихадо махнул — император схватил его за шею.

— Как ты… справился… с этим? — хрипло спросил Хитокири, вцепляясь в стальные пальцы.

— Мы в Джанаке. Здесь побеждает не хитрость, а воля, — с мягким презрением усмехнулся Эмма. — Ладно, без речей — хоть я и люблю их, — лениво добавил он.

— Ты не одолел меня, — прохрипел Шишихадо, пытаясь вырваться.

— Гневайся, — сладко прошептал Эмма. — Гневайся — и станешь Они! Займёшь почётное место в моём войске. Избежишь позорной смерти. Напомнить, какой именно ты хотел? — с ядовитой усмешкой уточнил он.

В спину императора вонзился один из клинков, пущенных прежде; следом — ещё три, прорвав плечо и грудь.

— А ты? — холодно бросил Шишихадо.

Клинки тут же рассыпались в пепел и облепили тело демона, стягивая его. Эмма захрипел кровью — но раны начали стягиваться на глазах.

— Обездвижив, ты не победишь, — ровно заметил он и сильнее сжал горло Хитокири.

Небо темнело. Красный круг тускнел. Звуки боя отдалялись, будто уходя под воду. Лавовые реки застывали. Мой противник растворился в подступающей черноте — как и Асгейр со своим. Я застыл, не властный над телом. Время остановилось. Со смертью Шишихадо его Джанака уходила во тьму.

Всё исчезло, но я мог наблюдать это «ничего», вглядываться в него и чувствовать пространство вокруг. В потолке внезапно прорезалась тонкая трещина, из которой полился ослепительный свет, падающий на маленького мальчика, стоявшего посреди черноты. Трещина поползла вперёд, вычерчивая светом изогнутую дорожку. Заметив её, мальчик поднялся на ноги и побрёл вперёд. Он шёл бездумно, стараясь удержать равновесие, чтобы не сорваться в бездонную мглу.

— Эй, Шишихадо, пошли поиграем! — раздался лепечущий детский голос.

Ребёнок остановился: перед ним возникли четверо сверстников. Они приветливо улыбнулись и, не говоря ни слова, побежали прочь, унося с собой их общий, тёплый смех. Маленький Шишихадо поспешил за ними.

— Не отставай, Шишихадо! — крикнул один из мальчиков.

Хитокири ускорился, но догнать их не смог. Внезапно один из ребят поскользнулся и полетел вниз.

— Акайо! Хватайся! — вскрикнул Шишихадо, протягивая руку, но тот с пронзительным воплем исчез во мраке.

Второй ребёнок обернулся — и его одежда внезапно занялась огнём.

— Не стоило нам заходить в этот дом, Шишихадо! — виновато произнёс он.

— Нет! Кенджи! — в отчаянии крикнул Хитокири, бросаясь к нему, но детское тело уже обращалось в пепел.

— Прости меня, Шишихадо...это была моя вина, — опустив голову, произнёс третий мальчик и обернулся. Всё его тело было изрезано ранами — будто его терзало дикое чудовище, а на лице не осталось живого места.

— Я не буду тебя добивать, Мичи! Не буду! Ты вылечишься! — истошно вопил Шишихадо, хватая друга за плечи, пока наконечник стрелы не прорезал его лоб. Убитый ребёнок упал и исчез в бездне.

— Рюу! Зачем, Рюу?! — упав на колени, вскрикнул Хитокири, глядя на мальчика с луком в левой руке и завернутого в пелёнки младенца в правой. Сам юноша был истерзан не меньше погибшего Мичи.

— Шишихадо... они не отступят. Тебе придётся забрать малышку, — тихо, с болью сказал Рюу и подал ему ребёнка.

— Возьмёшь младенца...как взял его тогда? — язвительно произнёс Эмма, внезапно появившись за спиной Шишихадо.

Последний тут же прижал ребёнка к груди, а Рюу побежал дальше — пока окончательно не растворился в ярком свете тропы.

— И вновь ты это сделал, поздравляю, — с кривой ухмылкой сказал Эмма. — Ну-ка, заглянем в пелёнки.

Он протянул когтистую руку и осторожно приподнял ткань.

— Какая малютка! — с наигранным восхищением воскликнул император.

Шишихадо смотрел на безгрешное личико младенца с такой нежностью, что я едва узнал в нём прежнего воина. Никогда ещё я не видел в его глазах столько света.

— Ты прошёл через многое, стараясь сохранить жизнь этому дитя, — мягко, но с ядом сказал Эмма, проведя рукой вдоль крошечного лица. — Но всё же не доглядел.

Младенец исчез, а пелёнки оказались запятнаны кровью. Хитокири с ужасом отбросил их и рванулся вперёд, но Эмма уже скрылся за тёмным занавесом. Шишихадо побежал дальше, утирая слёзы. Долго упорствовать ему не пришлось: справа появилась новая световая тропа, по которой важно шагал юноша — помпезно одетый, до отвращения надменный.

— Даже Тору погиб из-за тебя, — ехидно заметил Эмма.

Трещина на потолке начала затягиваться, и Тору беззвучно полетел вниз.

— Я не виноват в их смерти! — с отчаянием вскричал Шишихадо. — Не пытайся свалить эту вину на меня!

— Ах, нет? — тихо переспросил Эмма, склонив голову. — Разве не ты был их лидером? Не ты взял опеку над малышкой? Не из-за твоего ли вранья Тору пожертвовал собой ради тебя? Наши души одинаковы, Шишихадо. Не зря ведь ты решил подчинить именно меня.

— Даже если я и виновен в их гибели, я всё равно пытался спасти каждого! — голос его дрогнул.

— Возможно, и пытался... но по факту все они мертвы, — тихо шептал Эмма, словно змей. — Все, кого ты пытался спасти, умерли страшной смертью. А ты остался нетронут. Ни единой царапины.

Страх поражения опустил Шишихадо в безмолвие. Он боялся не смерти — её он принимал. Его страшил сам факт проигрыша. Не позор перед людьми, но то, что путь воина оборвётся не доблестной смертью, а бесславием. Когда-то он говорил, что встретит смерть лишь в глубокой старости — спокойно, с улыбкой. Но не сейчас. Не так.

— Ты есть я, — продолжил Эмма. — И от этого тебе никуда не деться. Зови это роком... я называю благодатью.

— Мир не примет меня, если я стану чудовищем, — глухо ответил Шишихадо, утирая слёзы.

— Мир всегда ненавидит тех, кто силён, — усмехнулся Эмма. — Они боятся. Боятся силы, что дремлет в тебе.

— Мне не нужна сила, — прошептал маленький Хитокири. — Стань я самым могущественным воином в мире... уничтожил бы лишь одного человека.

— И я помогу тебе в этом, — с медовым шёпотом произнёс Эмма, кладя руки ему на плечи. — Если примешь меня.

Мальчик поник. Императору оставалось лишь сделать шаг, чтобы склонить его волю. Перед Шишихадо возникла дверь.

— Сделай правильный выбор, — мягко, почти ласково произнёс Эмма. — И я помогу тебе исполнить задуманное.

Он исчез, оставив после себя эхо, повторяющее последнее слово: Задуманное... задуманное...

Шишихадо медленно подошёл к двери, которая могла стать как концом его пути, так и его началом. Он положил пальцы на ручку, вдохнул и повернул её.

— Освободи... — прошептал кто-то.

Хитокири приоткрыл дверь — и тут чья-то рука с глухим хлопком захлопнула её.

— Не вмешивайся! — взревел Эмма, но его голос мгновенно провалился в бездну.

Из-за спины Шишихадо вышел бледный незнакомец в белоснежном кимоно. Он подошёл к соседней двери, возникшей прямо из пустоты.

— Идём, — коротко приказал он.

Шишихадо послушно кивнул и последовал за ним. Дверь распахнулась — и вся темень растворилась в мягком оранжевом небе. Под ногами колыхалось поле увядшей травы. Незнакомец повёл его к костру, где оба уселись.

— Кто ты? — мальчишеским голосом спросил Хитокири.

— Юда. А ты? Ты знаешь, кто ты? — спокойно ответил он.

— Юда? Тот самый Юда? — изумлённо произнёс Шишихадо, и в тот миг его детское тело обратилось во взрослое.

— Да, тот самый, — с лёгкой усмешкой отозвался Юда. — Только тише. Не время удивляться. Задай главный вопрос — и я отвечу. Всё.

Ли Мей упоминала о Юде - легендарном воине из мифов, существование которого никто не мог подтвердить на деле! И я представить не мог, что встречу Юду здесь, в Джанаке Шишихадо. Его длинные светлые волосы мягко огибали четыре волнистых рога. Чёрная хакама была подпоясана тремя ремнями, скреплёнными синими шнурами, на которых висели ножны. На левой руке — чёрный наруч, а левый рукав кимоно обмотан прозрачной тканью. Его волчий, пронизывающий взгляд был спокоен, но властен. Именно этот взгляд, холодный и ясный, невольно вызывал уважение.

— Что ты здесь делаешь? — не раздумывая, спросил Шишихадо, всматриваясь в загадочного собеседника.

— Правильный вопрос, — спокойно отозвался Юда, слегка усмехнувшись уголками губ. — Я был первым, кому удалось подчинить Эмму. Но годы не молодят — и он выждал момент, когда моя зрелость сменится старостью. Тогда император подземного мира попытался подчинить меня своей воле.

— Так... это вообще возможно? — с сомнением спросил Шишихадо, нахмурив брови.

— Не перебивай! — отрезал Юда, резко подняв палец. — Он действительно подчинил мою душу, но захватить тело ему не удалось. Я уничтожил его в конце битвы. Моя душа ушла в Дзигоку, но её малая часть осталась в нём, в самом Эмме. Благодаря этой технике мне удалось помочь Сукхендаю подчинить императора... а позже появиться здесь.

— Что это за техника? И кто такой Сукхендай? — настойчиво спросил Шишихадо, подаваясь вперёд.

Небо внезапно заволокло тяжёлыми тучами, и оно приобрело кровавый оттенок. На горизонте появилась лава, стремительно приближавшаяся к ним.

— Слушай внимательно, Шишихадо! — торопливо заговорил Юда, глядя прямо ему в глаза. — Ты — не Эмма. Ты человек. Воин, способный развить не только физическую, но и духовную силу. А божество ограничено тем, что дано ему природой. Эмма — сильный воин, в физической схватке ему нет равных. Но дух его слаб. Он проиграет, если вступит в духовную битву даже с неопытным монахом.

Юда говорил быстро, но твёрдо. Вокруг них лава с шипением окружала костёр, взяв обоих в огненное кольцо.

— Эмма обратил тебя в ребёнка, чтобы легче было манипулировать, — продолжил он, слегка повысив голос, чтобы перекричать гул пламени. — Но он ошибся. Твой дух силён, Хитокири. Вспомни тренировки в Мандире.

— Расскажи мне о Сукхендае! — потребовал Шишихадо, следя за сужающимся кольцом лавы.

— Нет времени! — резко бросил Юда. — Сосредоточься!

В тот же миг из его груди с глухим звуком прорвался клинок. Кровь хлынула на землю. Шишихадо вскрикнул и рванулся к нему, но Юда, бледнея, властно остановил его:

— Не лезь! Концентрируйся! — стиснув зубы, произнёс он.

Хитокири замер, тяжело дыша, и сел у костра. Закрыл глаза. Вокруг всё дрожало, но дыхание его постепенно выровнялось.

— Он уже в моей власти... — прошептал за спиной злобный голос Эммы.

— Ошибаешься, — ответил Юда, глядя на тьму. — Шишихадо положил конец твоей власти, когда вытащил тебя из Дзигоку. Ты не сможешь победить его.

Эмма презрительно усмехнулся и одним взмахом меча рассёк тело Юды. Пламя костра дрогнуло. Император шагнул вперёд и остановился перед сидящим Хитокири.

— Значит, ты решил погибнуть от моей руки? — голос его стал низким, густым, почти ласковым.

— Моё сознание принадлежит только мне, — спокойно, но твёрдо ответил Шишихадо, поднимая взгляд. — У тебя нет власти здесь. И потому я одержу победу.

Эмма яростно рыкнул и обрушил меч. Лезвие вошло прямо в лоб Хитокири. Удар был точен и беспощаден. Император замер, тяжело дыша, и расплылся в самодовольной усмешке.

— Шишихадо Хитокири... мёртв, — с наслаждением прошептал он.

Эмма глубоко вдохнул, впервые ощутив вкус воздуха нового мира. Он поднял меч, выдернул его из черепа и с презрением пнул безжизненное тело в спину. Но в тот миг, как только оно коснулось земли, Хитокири окутала мягкая синяя аура, и тело...рассеялось, испарилось без следа.

Почва, напитанная лавой, начала остывать. Увядшая трава зеленела. Тучи растворялись, а первые лучи солнца пробились сквозь мрак, скользнув под ноги императора. Эмма отшатнулся, прикрываясь рукой от света.

— Что... происходит?! — взревел он, потрясённо глядя на свои ладони. Голубая кожа покрывалась трещинами, и под ней проступала человеческая.

— Что это значит?! — он кричал всё громче, в отчаянии глядя на своё разрушающееся тело. — Я же уничтожил его! Убил собственным мечом! Он мёртв! Он должен быть мёртв!

Трещины расползались всё дальше: рука, нога, лицо... глаза его налились животным страхом.

— Ты не достоин меня, Шишихадо Хитокири! — вопил он, захлёбываясь гневом. — Ты слаб! Ты не смог одолеть меня без посторонней помощи! Ты не спрячешься от возмездия! Я отправлю тебя в Восьмой Ледяной Ад, где твоя душа будет тысячелетиями корчиться в муках, моля о пощаде! Но я не услышу! Я не услышу!!!

Голос его рвался криком, а кожа осыпалась хлопьями, как осенние листья. Остался лишь фрагмент лица, из глаз которого вырвался ослепительный свет. Белизна заполнила всё вокруг, сметая остатки мира.

Мысли мои рассыпались, растворяясь в свете, и на смену им пришло лёгкое ощущение ветра — тёплого, ласкового, колышущегося по коже.

Я... вернулся.

ГлаваXI: Братья и хранители

Честно признаться, я испытывал смешанные чувства. Вернуться оттуда, откуда уже не надеялся вернуться, — чудо, перед которым и впрямь хочется пасть ниц. Но на границе между реальностью и сознанием стираются эмоции; смерть теряет своё значение.

По возвращении в реальный мир все будто дали обет молчания и избегали встреч. Юкио ушёл в лес и появился лишь через три дня. Асгейр заперся в подвале и не пускал даже ученицу. Ульф почти всё время спал. Я умышленно не упоминал об Оливии и Шишихадо: то путешествие ударило по ним сильнее всех.

Шишихадо потерял память. Как только мы очнулись из Джанаки, он оттолкнул подбежавшего Юкио и тихо спросил:

— Кто ты? И… кто я? — растерянно произнёс он.

Объяснения не помогали: Шиши вежливо кивал, но сказанное не укладывалось в голове. Память исчезла разом. Асгейр только качал головой: подобного он ещё не видел.

— Память не могла исчезнуть просто так! — с раздражением бросил он, переворошив полбиблиотеки. — Медитация… да, возможно, медитация поможет.

— А твои отвары? Зелья? Хоть что-то! — с нажимом спросил Юкио.

— Я никогда с таким не сталкивался и экспериментировать на Шиши не буду, — сухо отрезал маг.

Цена за возможность удержать душу императора демонов оказалась высокой — и в каком-то смысле справедливой.

— Кем я был до этого момента? — время от времени спрашивал Шишихадо и с испугом смотрел на меня, будто боясь ответа.

Медитации он не помнил, зато катаной владел по-прежнему — пусть и слабее, чем раньше. На второй день он уже осторожно разговаривал с Юкио, который не уставал гонять его вопросами из прошлого и навязывать практики. Как-то ночью Шишихадо бесшумно вошёл ко мне, разбудил и повёл в чащу. Мы вышли к старинному замку, наполовину ушедшему в землю. Архитектура была до боли знакомой — саятинагарские храмы. Мы взобрались на дерево, по ветвям — на крышу и заглянули в огромную дыру, ведущую в зал, который природа давно взяла в плен.

— Куда мы идем? - спросил я.

— Недавно я набрёл на убежище одного старца, который меня знает. Но я совсем не понимаю, что он хочет мне донести. Он говорит безумные вещи.

— А зачем тебе я?

— Быть может, ты его поймёшь? - улыбнулся Шишихадо. - Не хочу сказать, что ты псих, но...быть может, псих я, если его не понимаю.

Спустившись, я заметил силуэт, осторожно выглядывающий из-за помятого троном постамента.

— А, это ты, сын мой, — отозвался дрожащий голос. В лунном свете показался слепой, согбенный старец, опирающийся на трость, больше похожую на корень.

— Я привёл Манотара Сада, — спокойно сказал Шишихадо. — Надеюсь, вы не будете против ещё одного гостя.

— Нисколько, — устало взмахнул рукой старец. — Мой дворец уже сотню лет не принимал живых душ.

Он попросил усадить его на трон — Шиши бережно исполнил.

— Ты снова пришёл за моей мудростью? — с мягкой усмешкой спросил старик, повернув голову к Шишихадо.

— Не поймите неправильно, — ровно ответил тот, — ваши слова — мой проводник во тьме сознания.

— Во тьме? И правда считаешь, что бредёшь во мраке? — с лёгким интересом уточнил старец.

Вопрос заставил Шиши задуматься. Я вмешался:

— Человек, потерявший не только воспоминания, но и самого себя, действительно погружается во мрак, — спокойно сказал я.

— Тьму нельзя рассеять светом, — неторопливо произнёс старец, — но слепой может обрести зрение. Это моя правда. Если вы её ищете — не спорьте с ней, — сухо предупредил он.

— Готов внимать вашей мудрости, — почтительно склонился Шишихадо, — но смысла слов не понимаю. Может, Манотар Сад объяснит?

Старик подался вперёд, опираясь на трость, и спросил меня:

— Может ли свет рассеять тьму, окутавшую мой дворец? — испытующе прищурился он.

— Днём — да, — коротко ответил я, показав на продырявленную крышу.

— Такая вера в свет погубит тебя, — с лёгким смешком заметил старец. — Если твой ответ — лишь про смену дня и ночи, ты недальновиден.

— А если обрушить потолок — свет поглотит весь мрак, — не уступал я.

— Чернь забьётся в углы, но не исчезнет. А ты лишишь меня зрения, — спокойно парировал он. — Тьма — гибкая. Одолеть её невозможно.

— Я не понимаю вас, — признался я. Старик и впрямь общался загадками, и его речь была спутанной, равно как и сознание.

— Тьму нельзя развеять, — Шишихадо мягко подвёл черту, — но можно научиться видеть во тьме.

— Именно! — оживился старик и тут же устало откинулся на спинку трона. — Ух, стар стал радоваться столь бурно.

— Значит, ум Шишихадо — во тьме? — уточнил я.

— Не спеши, юный Манотар, — мягко остановил он. — Разум у Шиши ясен — иначе как бы он был жив? Дело в слепоте: он не видит собственных воспоминаний.

— Знаете, старик Фиц, — оглядел зал Шишихадо, — помнится, однажды вы велели отыскать место, где я смог бы найти себя. Этот зал — подходящая кандидатура.

— Тьма есть там, где есть тень, — негромко сказал Фиц. — А тень отбрасывают те, кто осмеливается смотреть на свет.

Я сразу вспомнил Варина и его вечную войну с Шишихадо.

— Грубо говоря, свет порождает тьму? — уточнил Хитокири.

— Именно, Доран! — радостно воскликнул старик.

Я вздрогнул. Доран — безумец, напавший на меня в темнице. Неужели этот человек — его отец? И причем здесь он? И вообще...что здесь происходит?

— К чему вы всё это? — холодно спросил я, уже потеряв нить разговора.

Старик печально вздохнул и взмахнул тростью. На её навершии вспыхнул рубиновый камень, рассыпая блестящую пыльцу. Зал начал меняться: стены молодели, дыры в крыше затягивались, ковры наливались алым, люстра сама собой поднялась и зазвенела хрусталём. На троне — уже не дряхлый слепец, а зрелый мужчина, чертами напоминающий Фица; на его зелёном полукруглом плаще — родовой герб: гигантская ящерица, пронзённая копьём.

Перед ним, стоя на одном колене, замер Доран — сияющие доспехи, белоснежная улыбка, голубые глаза под непокорными каштановыми прядями. Ничто не стесняло его, даже тяжесть брони.

— Сын мой, — тихо начал мужчина на троне, — раз ты просишь позволения выступить против армии Уинстона, расскажу о свете и тьме…и о трёх магах-основателях, — произнёс он степенно.

— Вы опять об этом, отец, — с доброй улыбкой отозвался Доран.

— Раз за разом пытаюсь донести лишь одну мысль, — вздохнул правитель. — Не упрямься. Прими её, пока можешь.

— Хорошо, отец, — склонил голову Доран. — Постараюсь.

— Начну с того, — размеренно заговорил он, — как трое магов, прибывших с Большой земли, основали Майянагару и впустили туда всех отверженных. Город процветал: жители трудились друг для друга. Но меж магами рос раздор. Младший не надеялся на древнее заклятие, наложенное на остров, и настаивал на создании армии магов и защитных линий. Старший, повидавший многое, стремился к миру и порицал младшего. Средний же не вступал в споры, не выбирал сторону — притворялся простаком, хотя простаком не был. И вот, младший напал на старшего. Загнал его в угол всеми силами — но вскоре сам оказался заключён в одиноком замке на обрыве, — голос правителя стал строже. — Старший не убил его, не лишил последнего оплота и даже отвёл войска. Он верил: эта малая война научит младшего — покажет бессмысленность агрессии и завоеваний. Но младший не признавал мира: считал Большую землю оплотом зла, который нужно покорить.

Правитель умолк. В зале стало слышно, как шевелится пыль в солнечных столбах.

— Он говорил: «И не будет мира, пока существуют люди, претендующие на власть», — и я не могу не согласиться с этим утверждением, — спокойно произнёс Доран.

— Да, сын мой, — кивнул Фиц. — Именно так. Не думал, что ты интересовался историей младшего мага, — с лёгким удивлением заметил он.

— Его позиция ближе мне, чем чья-либо другая, отец. И чего уж таить: его мысли куда мудрее, чем у старшего мага, — упрямо бросил Доран.

— Но ты должен знать, чем чревато занять позицию агрессора, — строго сказал Фиц.

— Младший решил убить старшего, — без запинки продолжил Доран, — воспользовавшись руками среднего, «глупого» собрата. Однако тот не стал убивать старшего: предупредил его и подстроил собственную смерть. Оба — и младший, и старший — ужаснулись жестокости друг друга, и в этот миг их роли переменились: старший, осознав свою ошибку, двинулся войной на младшего, а младший, увидев рождённую им же жестокость в старшем, решил искать мира. Но переговоров не случилось: старший, не говоря лишнего, взял дворец и вызвал младшего на бой. Тот немного подумал, да вышел, сказав перед этим, что старший обязательно пожалеет о содеянном, — привёл он в пример бой Шанти и Юды. Сражались целый день, пока старший не применил Чернильную Молнию и не вышвырнул младшего за пределы замка — в огромную расщелину, уходящую на тысячи метров вниз. Старший победы не праздновал. Он выстроил посреди острова гигантский замок, окружил город линиями обороны. Город накрыл тучами новым заклятием, дабы его вовсе нельзя было обнаружить; на перешеек нагнал тайфуны; создал сообщество Хранителей и поставил во главе племянника — Уинстона. И что мне извлечь из этой истории, если мы идём войной на Уинстона? Что мы играем роль света, а всякий свет будет обращён во тьму? — с вызовом спросил Доран.

— Нет, мой дорогой Доран, — мягко вздохнул Фиц, досадуя, что слова вновь не доходят до мальчишеского ума.

— Ты не раз пытался вбить в меня «истину» этой истории, — раздражённо бросил Доран. — Уинстон действует не из злобы, но его поступки отбрасывают на город громадную тень — и с этой тенью мы и боремся. Я до последнего буду верить в тот свет, что принесли маги-основатели, и тьма рассеется — какой бы густой она ни была, какой бы изворотливой ни казалась, — упрямо проговорил он.

— Твой рассказ неполон, — покачал головой Фиц. — Когда младший рухнул на самое дно расщелины — весь ослабший, почти мёртвый, — его нашёл средний маг. Он вылечил его, накормил, напоил — как родного сына. Что бы ни спрашивал младший — средний отвечал молчанием. Месяцы сменялись годами, годы — десятилетиями, а молчание не прерывалось. Старшего же не раз мучили подозрения, что собратья живы: он посылал поисковые отряды в глубь острова. Безрезультатно, — ровно завершил он.

— Выдумки! — вспыхнул Доран. — Почему же они не объявили старшему войну? Или не предложили мир? — резко бросил он.

— Потому что, — тихо произнёс Фиц, — если ты попытаешься разогнать тьму своим светом, рано или поздно породишь собственную тьму. Нельзя полагаться на свет. Нужно учиться видеть во тьме, — твёрдо сказал он.

— И чего добились оба брата, «видящие во тьме»? — с усмешкой спросил Доран. — У каждого свой свет, и у каждого — своя тьма.

— Мы не должны нести свет! — резко оборвал Фиц.

Солнечный свет за окнами будто поблек. За тяжёлыми дверями раздались гвалт и топот. Доран выхватил меч и стал плечом к плечу с двумя стражниками.

— За моего отца и за старшего мага — Томаса Фица! — громко провозгласил он.

Он оглянулся — ошарашенный, с широко распахнутыми глазами. Двери в тронный зал рухнули, и нечеловечески чёрная молния — скорее чернильная вспышка — метнулась к Фицу.

И вот мы снова стояли перед тем же стариком Фицем — в зале, почти ушедшем под землю.

— Вы знали старшего мага? — тихо спросил я.

— Я его сын, — спокойно ответил старик, — поклявшийся снять с города проклятие трёх основателей. Но я ничего не достиг, кроме старости, — даже несмотря на дар долголетия, — устало добавил он.

— Вы скрывались здесь всё это время? Зачем? — настороженно уточнил я.

— Хочу сделать вам подарок, — мягко произнёс Фиц. Он снял с плеч чёрную мантию и протянул мне. — Используй её, когда пожелаешь скрыться от посторонних глаз. Надень — и взмахни подолом. Больше ничего не требуется, — спокойно объяснил он.

— Погодите… — я шагнул следом: Фиц поднялся и двинулся к зияющей темноте.

— Будьте зрячими во тьме, хотя бы временно, — негромко сказал он. — Тьма никуда не денется, и вы станете её частью — рано или поздно. Вопрос лишь в том, когда окончательно ослепнете. А ослепит вас только смерть, — бесстрастно закончил он.

— Подождите! — окликнул я. — Я видел вашего сына: он был вне себя и твердил о наследстве. Что он имел в виду?

— «Они — моё наследство»? — сухо переспросил Фиц. — Спроси об этом у великого мага Асгейра Ларсона, — спокойно посоветовал он.

Я уже хотел спросить, почему великого мага звали Томасом Фицем, а старика — просто Фиц, но Шишихадо остановил меня и ответил сам.

Оказывается, у жителей острова есть особый закон, заложенный тремя основателями: при рождении человеку дают имя — оно отражает сущность, делает его «я» отчётливым. Но если человек не проявляет себя, бездействует, становится серой массой, имя у него забирают, оставляя лишь родовое.

Старик Фиц ушёл во тьму. Его шарканье сменил странный шипящий звук и дурной запах.

— Уходи, — коротко приказал Шишихадо, прикрывая меня спиной.

Неразборчивый шёпот будто влился в уши — я оцепенел. Из тьмы показалась костлявая рука длиной с мой рост; трость вросла в её ткань. Продолговатые ноги, опутанные цепями, кровоточили. Лицо, часть рук и торс покрывала толстая белая кора, от которой тянулись множественные «сосуды» — словно корни. И, кажется, я догадывался, что за проказа поразила старика!

Паразит Апаракта (с Древнего — «бледный, тусклый»): болезнь, распространённая в Незыблемых землях; ей страдали некоторые правители Саятинагары — особенно те, кто жил походами. Как он попадает в тело — неизвестно, но известно, что паразит оседает у сердца и покрывает его белой субстанцией, застывающей при контакте с воздухом или кровью, затем расползается по сосудам и наалам, поражая органы; позже испаряется через поры и коркой берёт лицо и грудь. Множество алхимиков пытались найти лекарство — но нередко сами заражались и обращались в чудищ.

Я рванул к корням, ведущим к прорехе в потолке.

— Обратись! — бросил Шишихадо, уходя от безликих ударов.

Я накинул мантию, взмахнул подолом — и сжался, став чёрным котом. Ощущения — не описать, но неудобства я не заметил. Будучи котиком, я ловко взобрался на крышу и снова принял человеческий облик. Шишихадо был грубее: он просто рассёк крышу и выпрыгнул наружу. Костлявая лапа потянулась следом, из-под земли показалась безликая морда — и тут зал взорвался. Пламя схватило чудище, утянуло вниз. Шишихадо выхватил из-за мантии ещё одну колбу с зажигательной смесью и швырнул в чудище. Раздался ещё один взрыв. Дворец просел ещё глубже в почву. Я глядел на всё это безумие и ничего не понимал. Казалось, будто всё происходящее здесь и не имеет смысла, и наоборот, обладает невероятной глубиной. Все события будто бы подчинены хаосу и, напротив, упорядочены и логичны.

Шишихадо молча смотрел на языки пламени — думал, вероятно, о разговоре. Я протянул мантию — он прикоснулся к ней, и мантия вспыхнула.

— Зачем?! - воскликнул я. - Она могла бы здорово нам...

— Ненавижу магию, - отрезал Шишихадо.

Мы ещё некоторое время глядели на пламя.

— Я должен отомстить Рихтеру, — глухо произнёс он. — Он виновен в смерти моей возлюбленной и твоего отца, — твёрдо добавил он.

— И это всё, что ты вынес из разговора со стариком? — тихо возразил я. — Всё не так однозначно, Шишихадо

— Кроме мести у меня ничего нет, — зачарованно глядя в огонь, выдохнул он. — Вот, что я понял из нашей встречи.

— Шишихадо Хитокири не может сдаться и пасть в такую тьму! — горячо сказал я.

— Шишихадо Хитокири может видеть во тьме, — горько усмехнулся он. — В будущем я вижу лишь месть. А прошлое, где я даже не думал о мести...хм, его уже не вернуть.

— Даже если прошлое не вернуть можно наладить настоящее, — упрямо ответил я.

— Может ты и прав. — сухо подытожил Шиши и развернулся к хижине Асгейра.

Несмотря на его слова, я не верил, что он всерьёз построит дальнейшую жизнь на одной лишь мести. Если всё же так — всем нам предстоит готовиться к большой войне. Возможно, только Асгейр способен будет её остановить.

Оливия выжила, но проиграла богине Иштар. Поражение было сокрушительным, потому что её состояние с каждым мгновением всё ухудшалось. Иштар обещала изнурить её до предела — и держала слово.

— Ей уже ничем не поможешь, — единожды сказал мне Асгейр по возвращении, и заперся в подвале.

Он врёт. Он может помочь — просто не желает вылезать из своей конуры. Надеюсь, совесть добьёт тебя, Асгейр Ларсон, за твою холодность!

— Ты нервируешь, Манотар, — едва шевеля губами, произнесла Оливия, когда я вошёл. — Лучше оставь меня, — устало попросила она.

— Я подвёл тебя, — тихо сказал я, ставя чай на стол.

— Замолчи. Ты никого не подвёл, глупец. Никого, — спокойно оборвала она.

— Нам нужно продолжать медитацию, — твёрдо произнёс я. — Ты окрепнешь духовно и снова бросишь ей вызов. Мы одолеем Иштар. Я обещаю! — горячо добавил я.

— Я не хочу умереть в борьбе, Манотар, — умоляюще сказала Оливия.

— Ты не умрёшь! — резко возразил я.

— Асгейр сказал, что мне не выжить, — тихо напомнила она.

— Плевать на Асгейра! Нам нужно тренироваться, Оливия. Мы должны одолеть Иштар! — настаивал я.

— Она бы только усмехнулась, услышав тебя, — слабо улыбнулась она.

— И тебя это не злит? — сорвался я. — Она недооценивает тебя, считает слабой и беззащитной. Докажи, что она не права! — резко бросил я.

— Но она права, — без сил выдохнула Оливия. — Я и правда слабая и беззащитная, — прошептала она, опуская взгляд.

На этом наш разговор закончился. Я просто не выдерживал той степени бессилия, которую Оливия источала. Меня всегда раздражали люди, опускающие руки ещё до того, как смерть настигнет их, — это глупо. Пока ты жив, ты обязан биться за свою жизнь и никогда не произносить роковые слова: «Мне не справиться».

«Бывает и бессмысленная борьба, когда ты один против тысячи воинов», — однажды сказала Оливия в давнем разговоре. И я мог ответить лишь одно: «Чудо никто не отменял!» Чудеса случаются. Как, например, в Саятинагаре, когда ребёнок Твам во главе отряда из тринадцати детей отразил атаку племён общей численностью до двух сотен тысяч. Не чудо ли помогло ему? Не Боги ли вытянули его из безвыходной ситуации? Я верю в чудеса: они происходят независимо от обстоятельств. На это Оливии нечего было возразить, и она согласилась уйти в лес для медитации. Я взвалил её на руки (ходить она уже не могла) и понёс.

— Куда это вы идёте? — звякнула сверху девочка-ведьма, болтая ногами с ветки. — Господин Асгейр запретил вам выходить за пределы поместья, — предупредила она строго.

Я не обратил внимания. Тогда девчонка спрыгнула с дерева и направила на меня свой «посох» — кривую ветку с примотанным блестящим камнем.

— Ты никуда не пойдёшь, — заявила она дрогнувшим голосом.

— Можешь остановить, — беззаботно бросил я и, обойдя её, пошёл дальше.

— Господин Асгейр сказал, она умирает, — крикнула вслед ведьма. — Её нельзя трогать!

— Мне нет дела до слов этого мага, — отрезал я сухо.

— Ты уводишь её в лес, чтобы… облегчить страдания? — спросила она неуверенно.

Я остановился. Да, со стороны могло показаться именно так.

— Облегчу, — кивнул я, — но не убийством, а упорными тренировками.

— Тренировками? — переспросила она недоверчиво.

— Мы идём медитировать. Хочешь — присоединяйся, — предложил я ровно.

— Если я вас отпущу, господин Асгейр меня прибьёт, — пискнула она.

— Значит, исполни свой долг, — спокойно сказал я и зашагал дальше, ожидая разряда молнии в спину.

Судя по тому, что мы спокойно ушли в чащу, девчонка так и не решилась выполнить приказ. Честно говоря, сражаться с начинающей ведьмой мне не хотелось — хвала богине Девиситии, что она не бросила мне вызов.

Мы вышли к громадному валуну, исчерченному сакральными знаками. Здесь и пройдут занятия. Я взобрался на верхушку: передо мной лежал безграничный хвойный лес, уходящий к пасмурному горизонту, где бушевал ливень. Тучи, скрывшие солнце, были обрамлены золотистым ореолом. Меж сосновых шапок выглядывали развалины давнего поселения. Сказочное место — тут хотелось задержаться. Когда я впервые попал на остров, он показался крохотным, но теперь я понимал: моё восприятие обманывало. Земли велики — просто скрыты от невнимательных глаз. И, возможно, к лучшему.

— Какой вид, — мечтательно прошептала Оливия, пока я усаживал её на тёплый камень. — Я никогда не бывала в таких местах, — сказала она мягко.

— Никогда не была в лесу? — удивился я.

— В таком — нет. Здесь будто все времена года: вон там вершины в снегу, там — голые стволы под хрупкой жёлтой листвой, а здесь — лето бурлит. Может, по приближении смерти я начала видеть прекрасное в простых вещах? Как думаешь? — с тихой грустью спросила она.

— Замолчи, — выдохнул я устало. — Только и делаешь, что ноешь.

— Посмотрела бы я на тебя, будь ты на моём месте, — с обидой бросила она.

— «На твоём месте»… — передразнил я сухо. — Начинай.

Оливия закрыла глаза и глубоко вдохнула.

Глухой удар — и росчерк дыма распустился вокруг нас. Я вскочил, но не удержался: тело потянуло к земле, глаза защипало, мышцы свело — я не мог пошевелить и пальцем. В полёте меня будто подхватили невидимые руки — разум же продолжал падение, и я отпустил его.

Сильная боль в запястьях выволокла меня из тьмы. Тёплые струйки крови стекали по рукам — я поднял голову. Картинка оживала медленно. Мысли стали вязким желе. И вот я увидел: Оливия — в ржавых кандалах; от груди к стеклянному сосуду тянулись тонкие трубки с бесцветной жидкостью. «Джуути», — мелькнуло в голове. Перед Оливией возник маг в фиолетовой маске. Он гладил белый камень на конце посоха и проверял крепление трубок.

— Ты сделал всё, что мог, Манотар. Теперь она останется у меня, — произнёс он холодно.

— Что ты с ней делаешь? Зачем эти трубки? — спросил я жёстко.

— Тебе не следует знать, — отрезал он сухо.

Я рванул вперед, но резкая слабость подкосила мои ноги.

— Ты волен уйти. Но без неё, — лениво кивнул он на дверь. Как оказалось, маг утащил нас в своё логово.

— Без неё я не уйду, — сказал я твёрдо, поднимаясь.

Мужчина распрямился и направил на меня посох.

— Значит, сразись со мной за право «овладеть» этой девушкой, — с насмешкой произнёс он.

Я отскочил к столу, сорвал оттуда иссечённый боями меч и атаковал. Искра, вспыхнувшая в камне, ударила в грудь — её будто вмяло внутрь. Я рухнул. Из белёсого камня выпорхнул искристый синий шар и осел у солнечного сплетения. Мышцы взбесились — их трясло, сжимало, отпускало. Новый разряд — тело онемело. Шар держал меня в оцепенении.

— Я отпущу её, как только закончу, — почти шёпотом пообещал маг.

Но синие искры вдруг пожелтели, потом налились оранжевым, затем ушли в густой бордово-красный. Глаза мага расширились; он отпрянул.

Шар растёкся по груди и зашипел, вспениваясь рубиновыми искрами.

— Кого ты подчинил? — удивлённо спросил маг. — Отвечай! — потребовал он резко.

— Никого я не подчинял, — бросил я.

— Демонов. Кого из них ты привязал к душе? — настаивал он жёстко. И, не дождавшись ответа, метнул зелёную молнию — та сорвалась с курса и ушла в кафель.

— Я чувствую твою джуути. На ней чужая метка, — процедил маг. — Ты точно кого-то подчинил. Но как — с такой слабой джуути? — недоверчиво прошипел он.

— Я не понимаю, о чём ты, — соврал я ровно. Хотя и сам жаждал понять, почему его удар «согнулся».

Раздалась серия хрустких тресков. Оливия сорвала с себя трубки, попыталась подняться — и осела. Маг кинулся к ней — я ударил со спины. Он, не оборачиваясь, ткнул Оливию слабым разрядом, а мой рубящий удар прошёл мимо: лезвие ушло в пол, и плитка взлетела дождём камня.

Внутри вскипала неведомая сила: жгло мышцы, давило. Осталась одна ярость — и желание кромсать. Я вырвал клинок и снова пошёл в лоб, но мой новый «стиль» — удары вслепую — не давали шансов: маг вертелся, уходя от каждого удара. Выждав, он перехватил моё левое запястье — и кисть вместе с половиной лица иссохли, стали мертвенными. Я качнулся и попытался рассечь ему голову — срезал лишь маску пополам. Схватил его за грудки, швырнул в стену. Высохшая рука хрустнула, как сухая ветвь, но нарастающая ярость затоптала страх.

Вспышка. Жёлтая молния прошила плечо, ударила в потолок и обрушила его на меня. Маг взмахом посоха развеял пыль и подошёл. Сдёрнул капюшон. Каштановые волосы, зачёсанные набок, растрепались. Серые глаза источали самоуспокоенную надменность — такую я видел у воинов, уверенных в себе до глупости. Верхняя губа поддёргивалась. Уши чуть торчали. С подбородка свисала жидкая бородёнка. На вид — около тридцати. Он улыбнулся краешком рта — холодно.

— А ты достаточно силён, — холодно сказал он и грозно взвёл над моей головой свой посох, — но наша битва уже окончена.

— А что ты скажешь насчёт новой? — насмешливо спросил Асгейр, появившись в потолочной дыре.

— Асгейр?! — взвизгнул маг, будто увидел мертвеца.

— Здравствуй, Гебриел. Приятная встреча в такой неприятной ситуации, — с иронией бросил Асгейр.

— И вновь я слышу тот надменный тон, что стрекотал у меня в ушах двадцать лет! — сорвался Гебриел. — Ты нисколько не изменился! — выкрикнул он с яростью.

Гебриел выплеснул несколько зелёных молний в Асгейра, но тот ушёл от всех ударов и скрылся в пыльной завесе, откуда метнул колбу с синим пламенем. Огонь вырвался и стремительно растёкся по кафелю. Гебриел поддел языки посохом, наматывая их на сверкающий камень, пока не скатал целый огненный клубок. Асгейр вынырнул из пыли и кинул ещё две колбы — с жёлтым и белым огнём. Гебриел крутанул посох — синий кометный шар вышиб жёлтый поток, но был поглощён белым.

— А ты не терял времени даром, братец, — оценил Асгейр сухо. — Всё же тебе удалось усмирить синее пламя, — отметил он с уважением.

Гебриел молчал, глядя хищно.

— Может, хотя бы поприветствуешь старшего брата? — негромко спросил Асгейр, с насмешкой.

— Мой старший брат мёртв! Мёртв! Тебя подбросили в нашу семью, — процедил Гебриел с ненавистью.

— Пускай я и не твой кровный брат, но что это меняет? — мягко отозвался Асгейр. — Вспомни Сигурда, Харальда и Эйдля. Носители одной крови нещадно истребляли друг друга по смешным поводам, в то время как наша связь лишь крепла, — спокойно парировал он.

— У нас не было никакой связи! — огрызнулся Гебриел. — Отец заставлял меня относиться к тебе как к родному.

— А по факту ты всегда презирал меня, верно? — тихо уточнил Асгейр.

— Верно, Асгейр! — яростно подтвердил Гебриел. — Твоя лживость и амбициозность выводили меня из себя!

— Значит, мы всё-таки братья, — усмехнулся Асгейр. — Во мне раздражают в тебе те же качества, — сказал он с язвительной мягкостью.

— Молчать! — рванулся вперёд Гебриел, с криком.

Он вылетел из-за укрытия — но Асгейра уже не было.

— Покажись! — заорал Гебриел, сорванным голосом.

— Я не хочу сражаться с тобой, — отозвался Асгейр из пыльной тени, ровно.

— Зачем ты вернулся? — подозрительно спросил Гебриел.

— Были причины, — спокойно ответил Асгейр. — И озвучивать их тут смысла нет.

— Опять воруешь свитки из городского архива, да? — язвительно спросил Гебриел.

— В детстве мы воровали их вместе, — напомнил Асгейр, внезапно появляясь за его спиной. — И вместе их штудировали — пока в тебе не проросла зависть, — сказал он мягко, но жёстко.

— Ты позорил мою семью. Ты вор, — огрызнулся Гебриел и попытался ударить на развороте.

Асгейр перехватил посох. Пурпурная молния сорвалась и снесла стену.

— Я осваивал техники из свитков за пару дней, — невозмутимо продолжил Асгейр. — А тебе требовался месяц — и то лишь на часть, — констатировал он без хвастовства. — Неужели я лгу?

— Ты вор и мошенник, Асгейр! — взревел Гебриел. — Даже в отряд ты попал благодаря обману!

— Всё так, мой брат, — легко согласился Асгейр.

— Отвратительно, — скривился Гебриел. Его пурпурная молния рикошетом ушла в стену, отскочила и едва не задела Асгейра. Тот отступил и залил руки жидким огнём: правую — красным, левую — белым.

— Посмотрим, сделала ли зависть тебя сильнее, — вызывающе сказал Асгейр и выплюнул горизонтальный столб белого пламени; пурпурная молния разрезала его пополам. Асгейр шагнул вправо — под ступнёй вспыхнула синяя искра.

— Ловушка, — спокойно отметил он. — Ты не привык играть открыто. Но признаю: научился регулировать поток джуути через сваргин, — одобрительно кивнул он. — Великолепный контроль!

Я знал о сваргинах не так много - только то, что мне рассказывал Юкио. Сваргин - это волшебный камень на посохе, с Древнего svargin - небесный. Судя по словам молодого монаха, сваргины научились обрабатывать в Анухачинте - там же эти камни были впервые найдены.

Асгейр шагнул — и наступил на следующую ловушку. Взрыв: ногу схватило мутное стеклянное вещество, словно сгусток кристаллов. Новая молния — он поднял правую ладонь, чтобы отразить, но та тоже оказалась закована. Красное пламя погасло.

— Фульгурит, — голос Асгейра дрогнул, когда стеклянные оковы поползли вверх.

— Я готовился, - ответил Гебриел с долей гордости в голосе.

— Когда ты успел? — заинтересованно спросил Асгейр, но Гебриел больше не был настроен на разговоры. Он навёл посох на врага. Лицо его исказилось сладостной мстительностью. Асгейр оставался спокойно-невозмутим, будто не понимал, что жизнь висит на волоске. Фульгурит почти целиком поглотил его.

Я не верил глазам: Асгейр Ларсон — из отряда Ганолока — проигрывает младшему брату? Нет. Так легко он не сдастся. Раз он так спокоен — значит, есть план. Должен быть план. «Не моргай, — велел я себе. — Пропустишь главное».

— Это спёкшийся диоксид кремния, — начал было вещать Гебриел с важностью.

— Не утруждайся, — перебил Асгейр спокойно. — Я понимаю, как это работает.

Белое пламя, спрятанное в его ладони, поползло вверх по руке — и стеклянные путы пошли трещинами. Гебриел отскочил. Из сваргина вывернулось безликое серое существо — жидкая глина, извивающаяся змеёй с намёком на голову. Асгейр окинул его взглядом, почесал затылок и подошёл ближе. Тварь взвыла клокочущим звуком и бросилась — он встретил выплеск ладонью: существо моментально окаменело.

— Слабо, — безэмоционально сказал Асгейр и ударом ноги разнёс статую.

Гебриел заскрежетал зубами, перебирая пальцами по посоху. Серое чудовище снова вытекло из камня и обвило Асгейра, крепко сжимая его. Старший Ларсон выскользнул, разжижив собственное тело, и отступил. Тварь раздувалась, пока не упёрлась в потолок; бесчисленные отростки впивались в пол и стены — Гебриел явно терял над ней контроль.

Асгейр достал колбу с розовым пламенем; пробка обернулась рукоятью, огонь — клинком. Существо жадно метнулось к огню и проглотило его. То же произошло и с чёрным пламем. И с зеленым. И даже небесное. Ни вода, ни земля — ничто не брало его: оно пожирало любую технику. Асгейр прищурился — и едва заметно улыбнулся.

— И это всё, на что способен маг отряда Ганолока? — с усмешкой спросил Гебриел. — Посмешище!

— Попасть в отряд было твоей мечтой с самого детства, и я это знаю, — спокойно ответил Асгейр. — Так уж получилось, что я, человек, который не особо-то горел попасть туда, стал членом отряда.

— Ты лжёшь. Опять, — зло процедил Гебриел. — Мы вместе хотели стать членами отряда!

— Для меня это было не более чем соревнованием, Гебриел. И ты проиграл наш поединок, — тихо напомнил Асгейр, с холодной уверенностью.

Асгейр приблизился к существу и с силой провёл ладонью по вздувшейся поверхности. На этом участке вспухло вихревое образование, светящееся розовым — будто опухоль. Тварь оторвалась от посоха Гебриела и бросилась на Асгейра, но он выхватил кинжал и пронзил «опухоль» — существо расплылось по полу и осело.

— Очень сложно концентрировать джуути на кончиках пальцев, — вполголоса пожаловался он, без позы. — Да и техника ещё не завершена, — добавил с досадой.

— Что ты сделал? — спросил Гебриел, стараясь не выдать страх.

— Насколько понимаю, техника связана с созданием искусственных наал, — спокойно пояснил Асгейр. — Они позволяют твоему существу пожирать стихии и ориентироваться в пространстве. Ты кормил его своей джуути, пока не сформировал орган — аналог сердца, гоняющий поток по кругу. Вопрос лишь в доступе. Пришлось вывернуть его наизнанку, обнажив орган, — и проткнуть, — сказал он ровно.

— Замолчи! — взорвался Гебриел.

Мгновенные разряды закружились вокруг сваргина, уже сиявшего голубым; чёрные пятна на камне расползались. Зал трещал, Гебриел едва удерживал посох обеими руками, продолжая накачивать его джуути. Стены осыпались, тянулись обломками к посеревшему камню. Потолок рушился.

Асгейр, наблюдая, извлёк из-за пазухи колбу с коротким древком и продолговатым лезвием-напробкой. Древко вытянулось — в руке оказался целый посох с обточенным чёрным сваргином, усыпанным светлыми точками, как звёздами. Камень цвета ночного неба тянул взгляд, высасывая мысли.

— Концентрируешь джуути в сваргине для финального удара, Гебриел? — с лёгкой улыбкой спросил Асгейр, с насмешкой. — Значит, не зря достал свой посох.

— Он не спасёт тебя, — огрызнулся Гебриел. — Не в этот раз, — сказал он мрачно.

— Не перенапрягись, младший братец, — добродушно предупредил Асгейр, насмешливо.

Чудовищной силы разряд вырвался из пятнистого сваргина, взбаламутил пространство. Меня и Оливию швырнуло назад. Сквозь пыль прорезалась серебряная вспышка. Кости задребезжали, уши пронзил оглушительный писк — я заорал, зажимая их, но звук будто рождался внутри. Ноги онемели, тело стало невесомым, а мозг тяжёлым, расплавленным. В глазницах давило, внутренности тянуло к горлу. Потом боль пошла на убыль — с пальцев к голове. И вдруг — удар, и темнота.

Очнувшись, я приоткрыл глаза. Горло саднило, уши звенели, но боли почти не осталось. Из-под груды камней выбраться не получалось, однако узкий просвет позволил увидеть последствия удара: Гебриел стоял на коленях, прижав обгоревший посох к лбу. От мантии — клочья; кожа сошла с дрожащих пальцев; из правой ноги торчала кость. Он был на пределе — едва живой, но довольно скалился.

Его гримаса сменилась, когда прямо перед ним возник невредимый Асгейр, державший посох с камнем, напитанным немыслимой силой: тот, похоже, поглотил удар.

— Благодарю вас, Гебриел Ларсон, — склонил голову Асгейр, с вежливой насмешкой, и опустил лицо к полу. Вокруг вспыхнул круг розового пламени.

— Защитная магия тебе не поможет, — прохрипел Гебриел и, сплюнув кровавый сгусток дерзко, поднялся над братом. — Скажи же что-нибудь, — шёпотом попросил он, почти умоляя. — Скажи — и я сохраню тебе жизнь.

— Наш бой как имел смысл, так и не имел вовсе, братец, — спокойно сказал Асгейр, губами к камню, без позы.

— Ты всегда был слабее меня! — сорвался Гебриел. — Я дни и ночи учил техники, шлифовал контроль джуути! Я рос с каждым днём, а ты топтался на месте. Всегда! — выкрикнул он с отчаянием.

Асгейр рывком поднялся, отряхнулся — и выпустил накопленную в посохе джуути. Молния расколола небеса. Я остолбенел — как и Гебриел.

— Твоё самодовольство выводит меня из себя, — раздражённо бросил Асгейр. — Даже поддаваться тебе не стоило, — сказал он устало.

— Поддаваться? — выдохнул Гебриел. На ресницах блеснули слёзы — он не понимал, как проиграл. Да ещё так позорно. Слово «поддавался» добило: он рухнул лицом в пыль и разрыдался — громко, беспомощно, не стесняясь.

— Поверь, Гебриел, я и сам не знаю, почему я так хорош в контроле магии, — тихо сказал Асгейр, без торжества, и постучал пальцем ан сваргину. — Просто повезло родиться таким.

Розовое пламя погасло. Асгейр помог мне и Оливии выбраться из завалов. И тогда открылся масштаб: хвойный лес вокруг был выжжен на десятки километров. Чёрное поле, кругом торчали обугленные колья — бывшие стволы. Повсюду пепел. Лишь стена за спиной Асгейра уцелела — слегка опалённая.

Я проглотил таблетку, которую он сунул — и мои руки на глазах восстановились. Не осталось даже царапин. Я онемел от изумления. Оливии он не предложил ничего — «любая сторонняя помощь опасна», — сухо отрезал он.

— Ты чудом одолел меня, — сквозь зубы выдавил Гебриел, зло.

— Пусть так, — спокойно подтвердил Асгейр. — Мне просто повезло обладать силой, которой я и не желал.

Асгейр велел мне взять Оливию и идти в соседнее помещение. «Там доживает свой век старик, виновный во всём произошедшем», — холодно пояснил он.

— Что значит: «они — моё наследство»? — выпалил я столь внезапно, что Асгейр замер и уставился на меня. Зло и, кажется, с удивлением.

— Ты о чём? — настороженно спросил он, запинаясь.

— Я услышал эту фразу от Дорана - сына старика Фица, — ответил я. — Фиц сказал, что вы можете рассказать об этом.

— Да ты бредишь! — вспыхнул Асгейр. — Старика Фица давно нет!

— Его не стало недавно, — кивнул я. — Он обратился в чудовище, и Шишихадо сжёг его.

— Хитокири, - Ларсон взхдохнул. — Опять он везде соёт свой нос.

Асгейр коснулся посохом моего лба — резкая боль полоснула голову, и вспышка вышвырнула мой разум на полумёртвый песчаный берег во время отлива. Серое небо, ледяной ветер гнал мелкие волны. На влажном песке — ученица Асгейра, совсем юная, в кольце хранителей в масках. Тот, что стоял напротив, стянул капюшон: длинные тёмные волосы в косу, белая маска с вытянутыми козьими рогами. Он подошёл, погладил девочке каштановые волосы — и резко срезал клок.

— Зачем вы это делаете? — спокойно спросила девочка, без тени страха.

Хранитель в белой маске поклонился, взял её за руку и надрезал крошечную ладонь. Девочка вскрикнула и отпрянула. Кольцо сомкнулось плотнее. Посохи взлетели — сваргины вспыхнули каждый своим цветом; сначала блекло, но с ростом джуути — насыщеннее.

— Твоя мощь великолепна, — пролепетал хранитель в белой маске, благоговейно. — Но она необуздана, лишена всякого контроля. Я возьму под контроль твою силу — и ты обретёшь покой, — обещал он мягко. — Обретёшь ту детскую радость, которой была всегда обделена.

Он направил на маленькую ведьму остро заточенный сваргин и наставил на детскую грудь. Девочка сразу же упала на колени, уткнулась лбом в землю и принялась что-то тихо роптать. Хранитель подвёл острие к бледной шее — как вдруг развернулся и принял боевую стойку. Круг разомкнулся: хранители плотно примкнули к своему собрату и уставились на мужчину в мантии цвета заката и красной театральной маске с выражением тоски.

— Ты тот странник, чьё появление вселяет ужас в души местных жителей? — настороженно спросил хранитель в белой маске.

Незнакомец откинул полы мантии, показал обожжённую руку с посохом и сваргином цвета ночного неба. Я сразу вспомнил расклеенные по пригородам листки.

— Ты не получишь эту девочку! — сухо вымолвил хранитель и скомандовал своим обступить ведьму. — Мы передадим её в добрые руки.

— А вы уверены в благородных намерениях этих рук? — хрипло поинтересовался Асгейр.

— Их благородство…неоспоримо, — упрямо произнёс хранитель. — Твой сваргин великолепен и способен сделать джуути разрушением. Но нас объединяют единство и благая цель! Пусть у тебя будет самый могущественный сваргин — мы тебя остановим.

Асгейр поднял посох, развернул обточенный камень и мягко ввёл половину сваргина «внутрь» пространства. По небу пошли едва заметные круги — тучи разъехались, словно сваргин погрузили в гладь озера. Следом он вынул камень обратно — новая волна размазала горизонт, растянув алые мазки заката по темнеющему своду. Сверкающая капля «жидкого пространства» зависла на камне и сорвалась туда, где сваргин касался мира. Волна схлопнулась в круг, окаймлённый вязким серебристым ободом — и хранителей вихрем потянуло внутрь. Некоторые вонзили посохи в землю, пытаясь удержаться. Асгейр стоял неподвижно, слушая их крики.

Один из хранителей метнул в него пламенного змея из красного сваргина — Асгейр шагнул в сторону и взмахнул посохом, и сеть разрядов тут же изрубила огненную тварь. Круг сомкнулся, породив вторую, более резкую волну: капли, песок, хранители, девочка — всё взмыло к небу. На лету они били в Ларсона молниями — ни одна не достигла цели. Асгейр послал фиолетовый разряд: тот вошёл в сваргин одного из врагов — камень треснул и распался, а хозяин рухнул замертво. Разряд прошил ещё нескольких хранителей и вернулся в сваргин Асгейра.

— Шесть носителей джуути вида Тулаа, — многозначительно произнёс он. — Необычно видеть вас всех в одном месте разом.

— А ты необычный маг, — резко воскликнул хранитель в белой маске и очертил посохом круг над небом. Союзники вскочили, сомкнули кольцо и направили горящие камни на противника.

— Я польщён, — спокойно поклонился Асгейр. — И всё же предлагаю отдать мне девочку и забыть эту встречу, — сказал он ровно.

— Приказ великого магистра Уинстона, хранителя острова и прибрежных вод, велит нам поглотить её джуути и доставить ему, — отчеканил хранитель.

— Я не доверяю Уинстону хотя бы потому, что он силой забрал девочку, а её отца, доблестного Дорана, изуродовал чернильной молнией и бросил в темницу, — холодно возразил Асгейр.

— Я не знаю никакого Дорана. Знаю молодого Фица, недостойного своего имени, — отрезал хранитель.

— То, что он выступил против вас и боролся с гегемонией Уинстона до конца, уже даёт ему право носить имя с гордостью, — ответил Асгейр и трижды очертил посохом малые круги.

Руки оставшихся хранителей вывело спиралью, будто кровь выжимали, как воду из тряпки. На ногах удержались лишь трое — в том числе "Белая маска". Сваргины двух вспыхнули синим и пурпурным — они бросились в атаку. Асгейр, как живая скрипичная трель, вился вокруг них быстрыми, колкими движениями. Взмах посохом у самых лиц — и оба осели, без признаков жизни, а их камни налились до болезненного сияния.

— Что ты сделал?! — срывающимся голосом спросил хранитель в белой маске.

— Запечатал их души в собственных сваргинах, — спокойно ответил Асгейр.

— Твоё владение сваргином поражает, — мрачно признал хранитель. — Но приблизиться к ведьме ты сможешь, лишь забрав у меня жизнь!

— Так тому и быть, — мягко кивнул Ларсон и выпустил белую молнию.

Белая маска успел ответить — и тут же отпрянул. Молния застыла в воздухе. Посох звучно упал на землю вместе со сжимающей её оторванной рукой. Хранитель сорвал жёлтый мешочек, но бросить его не успел. Тот лопнул — и пыльная завеса скрыла его. Когда пыль осела, хранитель лежал мертвенный, побелевший, покрытый гнойниками.

Ларсон выдрал из вражеского посоха голубой сваргин, покрутил в ладони и швырнул в реку.

— Кто вы такой? — несмело спросила девочка, подходя ближе. — И почему вы убили этих людей? Где мой папа? — добавила она с дрожью.

— Я здесь, солнышко, — мягко промолвил Асгейр и опустился на колени.

— Ты не мой папа, — отпрянула девочка. — У него другой голос. Сними маску! — потребовала она резко.

— Скорее всего, ты меня не узнаешь: они отняли мою силу — так же, как хотели отнять твою, — спокойно сказал Асгейр и снял маску.

— Я тебе не верю! — выкрикнула она.

— Придётся, — тихо произнёс Ларсон и коснулся её лба. Ведьма мгновенно отключилась.

Я моргнул — и вернулся в реальность. Асгейр отвёл сваргин от моего лба и добавил:

— Даже если ты скажешь девочке, что её настоящий отец — Доран, это ничего не изменит, — сухо констатировал он.

— Что ты с ней сделал? — спросил я глухо.

— Она не помнит, что было до встречи со мной, — ответил он бесстрастно.

— Значит, она — наследство рода Фицов. Наследница старшего мага-основателя, — сказал я ровно.

— Я никогда не доверял словам старика Фица, — усмехнулся Асгейр. — Кто знает, как эти бессовестные маги умеют ковыряться в чьём-то сознании, — добавил он с иронией.

Он подмигнул мне и отворил дверь. Посреди помещения стояло небольшое кресло, в нём сидел иссохший старик. От его тщедушного тела тянулись десятки трубок к громадным колбам, выстроенным вдоль стены. Внутри, в болотной жиже, вздрагивали уродливые создания: их тела, вдвое крупнее человеческих, прижаты к стеклу голыми мышцами рук; всё, что ниже пояса, терялось в чёрном дыму, ползущем кверху. Тот же дым сочился из глазных впадин и «испарялся» у поверхности. Существа, шевеля ртами, как рыбы, прилипали к стеклу и вели головами за нами — не столько пугая, сколько раздражая.

Четыре массивные статуи по бокам от старика вдруг сошли с постаментов и ударили кулаками себя в грудь. Каменная скорлупа осыпалась, обнажив серую кожу, вздутую наалами и сосудами. Ни пяди гладкой поверхности. Глазницы были наглухо затянуты кожей; бледные губы иногда подрагивали, словно от холода. На груди, в области солнечного сплетения, чернел выжженный круг с множеством расходящихся волнистых линий.

— Значит, не я один изучал труды Танатоса Гехаймниса? — с живым интересом протянул Асгейр, разглядывая стражей. — Если не ошибаюсь, их джуути адаптируется к любой стихии, основанной на любом виде джуути?

Из сваргина Асгейра вырвалось белое пламя и спиралью ударило в защитников — без видимого эффекта.

— Асгейр, не смей, — сурово выговорил старик. — Ты не понимаешь, какой урон нанесёшь городу.

— Особая джуути… — будто не слыша, задумался Асгейр. — Нет, скорее особый раствор, меняющий свойства джуути. Но действует он, только если в их наалах течёт джуути проводника. Ага… искусственные наалы идут из спин прямо к тебе, Уинстон.

— Атакуйте, — выдохнул старик.

Воины неторопливо пошли вперёд. Асгейр стукнул краем посоха о пол — и натянутые наалы хрустнули, оторвавшись от спин стражей. Но те не остановились. Уинстон дёрнулся в кресле и ещё глубже осел. Один из стражей выхватил меч; железо вдруг размягчилось и расплылось в кнут, которым он подцепил ногу мага и дёрнул на себя. Левое предплечье стража заискрило: нарастал треск. Асгейр отбил искрящуюся руку посохом. Остальные втроём сомкнули кольцо: один давил голой физической силой — ловко и быстро; второй лупил всеми стихиями подряд; третий стоял в стороне, но его ментальное давление резало голову острой болью. Казалось, Асгейру всё нипочём: он уверенно уходил от атак и не спешил раскрывать мощь.

— Асгейр! Твоя сила велика, я признаю, но даже не думай… — завопил старик.

— Очень странно, — ровно сказал маг.

Он застыл в центре круга, поднёс пылающий сваргин к лицу и щёлкнул по нему пальцем. Раздался высокий, колокольный звон — не треск. Воспоминание вспыхнуло во мне, как спичка: Праноутпал… черепичные крыши, сёдзи, красные рубахи учеников и чёрные штаны. Внутренний двор. Старший ученик бил меня, валит на землю; стальной наконечник копья цельно светился у моего лба. В его гневном взгляде — жалость и слёзы. Учитель мчался, чтобы успеть. Никто не двигается, даже я. Левый рукав был пропитан кровью из смертельной раны на груди моего друга. Мститель придавил мою правую руку, в которой я сжимаю окровавленный меч, к земле и шипел: «И даже отец-советник тебя не спасёт!» Я не моргаю. Колебание — и учитель сбивает его с ног…

Моргнув, я вернулся в реальность. Бой уже кончился: стражи валялись там, где застыли, а Асгейр стоял напротив почти расплывшегося Уинстона.

— Уинстон, друг мой, а ты всё борешься за свою жизнь, — почти весело заметил Асгейр. — Значит, Гебриел работает под твоим началом.

— Асгейр, я прошу тебя… — выдавил Уинстон, расточая последние силы.

— До этого момента я и помыслить не мог, что ты выкачиваешь джуути из этих существ, чтобы подпитывать свою, — негромко проговорил Асгейр, вальяжно прохаживаясь вдоль колб. — Джуути держит сердце в такте — твоё, как я вижу, едва бьётся.

— Отойди… не подходи, — сдавленно просипел старик.

— Скажи, Уинстон: есть ли смысл в такой жизни? Ты почти не двигаешься, ходишь под себя, смердишь, как куча навоза. Приравнял своё существование к жизни сотни вот таких выродков, которых ещё можно было бы спасти, — бросил он холодно.

— У тебя есть Вайас. Позволь мне… — затравленно начал старик.

— Ты правил городом сто лет. Целую сотню, Уинстон. Неужели не хочешь на покой? — спокойно спросил Асгейр.

— Я не могу уйти. Я боюсь, — прошептал тот.

— Совет вообще знает о тебе и твоих хранителях? — прищурился Асгейр.

— Знает, — выдохнул Уинстон.

— Значит, господин Джеймс закрывает глаза на твои мерзости. Терпеть не могу, когда кто-то насильно отбирает чью-то жизнь — даже самую ничтожную, — тихо сказал Асгейр. — Хотя...я и сам хочу так сделать сейчас. В виде исключения.

— Я должен… кое-что сделать, — упрямо пробормотал Уинстон.

— Ты уже никому не должен, — отрезал Асгейр.

— Я сделал тебя таким, — сипло бросил старик.

— Каким? Да, ты поспособствовал моему вступлению в отряд, но я не стал твоим должником, — ровно ответил Асгейр.

— Мерзавец, — выдохнул Уинстон.

— Варин Рихтер всегда говорил: «Это неправильно», — когда ему что-то не нравилось, и делал по-своему, не объясняя причин, — заметил Асгейр.

— Ты не Варин, — с ненавистью прошелестел старик.

— То, что ты делаешь, Уинстон… — спокойно произнёс Асгейр.

— Асгейр! — взвизгнул старик.

— …это неправильно, — закончил маг.

Он взмахнул посохом — и все трубки, впившиеся в тело Уинстона, переломились. Джуути хлынула на пол. Старика скрючило в предсмертной агонии; через минуту он обмяк. Асгейр подошёл к книжному шкафу, занимавшему всю стену, снял несколько томов.

— Полезное чтиво, — сухо заметил он, затем обернулся ко мне. — Ты не понял, что сейчас произошло, верно? — спросил спокойно.

— На самом деле я вообще ничего не понимаю, — признался я. — Кажется, будто я оказался в водовороте каких-то событий, которые вообще не должны касаться меня.

— Так и есть, - кивнул Асгейр, — Тебе довелось увидеть очень многое. Просто знай, что всё увиденное - ценные знания, которые рано или поздно тебе пригодятся. Цени это. Далеко не каждый смертный оказывается увлечен в такие события.

— Я последую вашему совету, Асгейр.

— Пора возвращаться в хижину и убираться с острова. Считай, нам здесь уже не рады, — сказал он делово.

— Из-за убийства старика? — уточнил я.

— Уинстон продлевал жизнь чужой джуути. Следующий глава острова — Мэтью — был против. Уинстон его убил и поставил Джеймса — покладистого к старческим шалостям. Это неправильно, — произнёс он ровно. — Меня призвали сюда, чтобы помочь расправиться со стариком, и я своё дело сделал.

Асгейр повернулся — и столкнулся с Гебриелом, едва державшимся на ногах. Тот вытер красные от слёз глаза и, придерживая левую руку, поплёлся к нам. В нём не осталось злобы — одна усталость и пустота.

— Ты снова всё испортил, — хрипло выдавил он, остановившись перед братом.

— Я помог вам сохранить этот остров и все его знания, - хмуро ответил Асгейр. - Гебриел, если бы я этого не сделал, то в этой вонючей колбе мог быть и ты.

— Я мог бы обрести великую силу, сравнимую...

— С этим чудиком, - доверил Асгейр, постучав по колбе своим посохом. - Поэтому, я спас и тебя, и свой бывший дом, хотя...не очень-то горел желанием. Этот остров принес мне слишком много боли.

— Я уничтожу тебя, братец...

— Восстановишься, подумаешь над поведением — приходи. Буду рад видеть, — мягко усмехнулся Асгейр и коснулся лбом рукояти посоха. Гебриел рухнул без чувств.

На мой вопрос о судьбе Оливии Асгейр ответил без обиняков: в лучшем случае удастся извлечь душу богини; в худшем — она умрёт. Мне оставалось принять это и взять с Асгейра клятву, что он попытается. Для него клятва — слово на ветер, но я всё же ухватился за надежду. На этой ноте мы и отправились домой.

ГлаваXII: К большой земле

Войдя в хижину, нас тут же смыло в соседнюю комнату сильным водным потоком.

— Ларсон! — злобно закричала Мей. — Ты испытываешь моё терпение!

— О чём это ты? — сухо спросил он. — Ты нанесла непоправимый вред моей библиотеке, так что, скорее, ты испытываешь моё.

— Почему ты не предупредил меня? Почему не рассказал о Шишихадо, идиот?! — взвилась Мей, схватив Асгейра за грудки.

— Меня попросили этого не делать, — спокойно возразил он.

— Кто?! Этот мерзавец Юкио? — с презрением выплюнула она.

— Да, это он, — ровно подтвердил Асгейр.

— Это не я! — взвыл потерпевший Юкио.

— Почему даже Манотар знает обо всём, а я нахожусь в неведении? — сорвалась на крик Мей.

— Здравствуй, Мей, — негромко произнёс Шишихадо, спускаясь по лестнице.

Ли мигом бросилась к нему и крепко обняла, забыв обо всех обидах.

— Почему ты не рассказал мне? — дрогнувшим голосом спросила она. — Я жутко переживала.

— О чём не рассказал? — искренне удивился он.

— О том, что ты пришёл сюда, — мягко пояснила она.

— Я не помню этого, — растерянно признался он.

— Ты был в плохом состоянии, это неудивительно, — попыталась оправдать она.

— Он и вправду не помнит, Мей, — вмешался Асгейр. — После подчинения Эммы у него проблемы с памятью.

Ли побледнела, потеряла дар речи и, словно заворожённая, смотрела в наполненные бессмыслицей глаза Шишихадо. Потом резко развернулась к нам:

— Это вы виноваты! Вы! — срывающимся голосом выкрикнула она и выбежала из дома.

— Истеричка, — укоризненно бросил Асгейр и принялся расставлять поваленные с полок книги.

Мы с Юкио вышли на улицу; я кратко пересказал ему всё, что со мной произошло.

— Я думал, его брат погиб. По крайней мере, Асгейр не раз говорил об этом, — с сомнением пробормотал Юкио.

— Юкио, — позвал я.

— Да? — насторожился он.

— Ты не заметил ничего необычного, когда вернулся обратно? — выверил слова я.

— Заметил, — сухо кивнул он. — И, видимо, ты тоже, раз задаёшь такой вопрос.

— Я ощущаю силу, которой прежде никогда не чувствовал, — честно признался я. — Она передалась мне от Шишихадо?

— Как бы странно ни звучало, — спокойно объяснил он, — Шишихадо неосознанно раздробил душу Эммы на три осколка, и они остались в наших душах. Они стали частью нас, Манотар. Теперь мы — гордые обладатели частички силы Эммы.

— И нам придётся подчинить эту силу себе? — настороженно спросил я.

— Нет, — покачал он головой, — но нужно научиться её контролировать. Плюс у нашей троицы появилась ментальная связь — можем, грубо говоря, обмениваться мыслями. Полезная штука.

— Обмениваться мыслями?! - я был ошарашен такими новостями.

— Не бойся, воспоминания о моих утехах с Монетными дамами ты не увидишь, - рассмеялся Юкио.

— Но, как это возможно? Мы можем читать мысли друг друга?

— Нет, но мы можем передавать друг другу различные образы.

— Таким образом ты пытаешься вернуть Шишихадо память? — уточнил я.

— Да, — устало признал он, — но связь пока слаба, моих усилий не хватает.

— Хочешь попросить моей помощи? — тихо предложил я.

— Пока нет, — сдержанно ответил он, — но, вероятно, потребуется.

Мы набили трубки и уселись на покосившейся лавке.

— А как там Сунь Укун? С ним всё хорошо? — осторожно спросил я.

— Жив, восстанавливает силы, — кивнул он. — Слушай, Манотар…мне всё же нужно рассказать кое-что: совесть гложет.

— Говори, — настороженно потребовал я.

— По существу: это я виноват, что ты оставил Оливию, — глухо вымолвил он. — Мы не справлялись, нам нужна была помощь, и я…неосознанно призвал твою душу к нам.

Прошло мгновение, пока смысл прорезал голову. Мой кулак сам нашёл его челюсть. Юкио рухнул навзничь, а я принялся его избивать — он не сопротивлялся. Подбежавший Асгейр лёгким движением откинул меня назад.

— Прекрати, — ровно велел он.

— Ты знаешь, что он сделал?! — прохрипел я. Всё моё уважение, всё моё дружелюбие к этому монаху испарилось в моменте.

— Знаю, — без эмоций ответил Асгейр.

— Он ничтожество! — выплюнул я.

— Так вышло, Манотар. Успокойся, — холодно отрезал маг.

— Вы молодцы, — сорвался я, — помогаете друг другу, держитесь вместе, но от вашей помощи страдают остальные, не причастные к вашим проблемам люди!

— Я не дам ей умереть, — твёрдо сказал Асгейр.

— Твои слова ничего не стоят, дорогой Асгейр! — зло усмехнулся я.

— А твои? — тихо парировал Юкио, утирая кровь. — Думаешь, я не знаю, что ты заключил сделку с властями Саятинагары? Бессовестно слал им весточки, полагая, что мы не заметим.

Взгляд Асгейра тяжело упал на меня. Слова застряли в горле. Будто кто-то сжал сердце и начал небрежно кидать им в ладони.

— Вам стоит вернуться в Саятинагару, — ровно сказал Асгейр, обрубив паузу.

— Зачем? — глухо спросил Юкио.

— Старик Ударата требует, чтобы Шишихадо явился в башню Глаилока на суд. Иначе Варин прибудет сюда и осуществит суд от его лица. Да и вообще — отплывайте. Здесь вам не рады, — холодно пояснил он.

— А ты не можешь нас оставить? — хмуро спросил Юкио.

— Моя хижина не выдержит ещё трёх мужчин и эмоциональной девушки, — сухо заметил Асгейр. — Вам лучше уйти.

— А ты? — спросил я.

— Я присмотрю за Оливией, закончу дела и отправлюсь к вам, — уверенно ответил он.

— Шишихадо с трудом передвигается, он никуда не пойдёт! — выкрикнула Мей от двери.

— В пути он восстановится физически, — спокойно сказал Асгейр, — а для духовного равновесия потребуется время.

— Хорошо, завтра отправляемся, — подвёл итог Юкио и ушёл в дом.

— Асгейр, — тихо попросила Мей, — не пускай его. Он ещё слишком слаб.

— Какой в этом прок, если его всё равно казнят? — безжалостно бросил Асгейр и направился к хижине.

— Манотар, неужели ты поддержишь их? — с мольбой обратилась ко мне Мей.

— Но Асгейр прав, — глухо ответил я. — Какой в этом толк?

Мей одарила всех ненавистным взглядом и удалилась.

Утром я зашёл к Оливии попрощаться. Борьба с Иштар окончательно приковала её к постели. Душа и тело уже не выдерживали божественного натиска, но она всё ещё сопротивлялась — пусть потухшие глаза и выдавали слабость.

— Бросаешь меня?! — с горечью спросила она.

— Асгейр присмотрит за тобой, — мягко сказал я.

— То есть ты вернёшься ко мне? Заберёшь отсюда, да? — с надеждой прошептала она.

— Не знаю, — честно ответил я. — У меня достаточно проблем на Большой земле. Ничего обещать не могу.

— Ну и езжай, — обиженно сказала Оливия и надула губы, пытаясь отвернуться.

Я бережно взял её за подбородок и поцеловал. Мысли — о Иошши; на месте Оливии я видел её и пытался убедить себя, что это не измена. Выходило плохо, но я ощущал странную лёгкость — как полёт под водой, — пока наши губы были сцеплены. Всё оборвалось быстро. Оливия отвернулась и попросила меня выйти — я послушался, переступив через себя.

Ульф обнял меня на прощание и подарил тот самый альбом. Шишихадо спустился, мерно постукивая тростью по дощатому полу. Юкио набил походный мешок книгами о контроле джуути — одолжил у Асгейра. Ли Мей была явно не в духе — по понятным причинам.

— Юкио выведет вас к гавани, — деловито сказал Асгейр. — Там вас встретит мой человек. Он переправит вас на Большую землю.

— И где мы выберемся? — уточнил я.

— У местечка Мунинава, — ответил Юкио. — Знаешь такое?

— Слышал, — кивнул я.

— Высадитесь там, а дальше своим ходом — до башни, — ровно добавил он.

— Хорошо, — согласился я.

Мы вышли за пределы участка — и магия мгновенно скрыла хижину от глаз. Мы поднялись на борт, и все разбрелись по кораблю. Я остался на носу корабля, решив немного собрать мысли воедино, ведь скоро мы вернемся в Саятинагару, а значит, вернуться и старые проблемы. Мне нужно освободить Иошши и покончить с Паригатой. Глупо надеяться, что мои спутники как-то помогут мне в этом деле, несмотря на их заверения и поддержку. У них свои проблемы, которыми они поглощены с головой. Значит, мне нужно действовать в одиночку.

Для меня было странно осознавать, что я не питаю особой ненависти к Паригате за смерть отца. Гораздо больше меня интересовала судьба Иошши и судьба всего города, ведь я, как воин, был тесно связан с ней. Меня не заботило власть, не заботили законы, объединяющие город и власть в единой целое. Для меня всегда был город, со всеми его красотами и людьми; и власть, со всей её алчностью и жестокостью. И Паригата был представителем этой власти - он был тем ядом, что отравляет город. И я просто хотел покончить с ним. Не убить. Нет, это слишком просто для такого мерзавца! Я хотел захватить его и судить - за все те преступления, что он совершил: и до и после получения титула Самьяриши. Осталось придумать, как мне добиться этого.

К полудню добрались до «гавани» — песчаный берег и крошечная лодчонка, в которой тлела трубка у парнишки сомнительного вида. Он попросил нас молчать: по морю ходят враждебные корабли, флаги незнакомые.

Пьяратинагара, мелькнуло у меня. С помощью Ли Мей мы проскочили через бушующий ураган и вскоре увидели каменистый берег.

Вот мы и дома.

ГлаваXIII: Новый сбор старых врагов

Мунинава представляла собой берег, на который когда-то давно выбросило грандиозный, даже по нынешним меркам, корабль. На борту никого не нашли. Судно было приблизительно размеров главной площади Саятинагары вместе с дворцом. Белый флаг с точкой посередине уже сотню лет гордо реял на мачте, и по сей день никто достоверно не знает, кому он принадлежал: то ли великой семье, то ли развитому племени, то ли давно забытому городу. Покрытый трещинами и пробоинами, корабль доживал свои годы здесь, в одиночестве, покинутый всеми живыми созданиями. В Саятинагаре до сих пор живы легенды о нём, и матери любят рассказывать их детям. Одна — про ночные отливы: морская вода будто бы подхватывает корабль и уносит за горизонт, где, по поверьям племени Антаканды, существует Апаварга (это место пребывания душ, освобождённых от бренной оболочки), дабы судно увиделось со своей погибшей командой.

Мы высадились на берег, чему я не мог нарадоваться. Провожатый пожелал удачи и ушёл обратно. Юкио предложил устроить привал на корабле, но Ли Мей врезала ответ:

— У нас нет времени на бессмысленные путешествия! — с раздражением отрубила она

— Я хочу посетить корабль, — тихо произнёс Шишихадо, заворожённо глядя на переломанную грот-мачту.

— Я тоже был бы не против, — поддержал я.

Ли Мей сдалась, даже не попытавшись спорить — что на неё совсем не похоже. Хотя, раз Шишихадо сказал, она, конечно, последует его слову.

Подобравшись к посудине, я услышал чёткий окрик:

— Стоять! — гаркнули с борта.

Из чёрных трещин, коими был покрыт корпус, высунулись железные стволы тех самых орудий, что били по нам ещё на острове. На палубе появились десяток воинов в белых мундирах, поверх которых сияли позолоченные кирасы. Отряд Пьярватинагары во всей красе.

— Кто такие? — спросил вышедший на палубу помпезно одетый командир, рядом с которым стоял советник Дади. Я никак не ожидал увидеть его здесь. Дади тоже узнал меня, но виду не подал.

— Беженцы из Майянагары, — сказал за нас Юкио.

— Вы, видно, совсем умом тронулись? Что ещё за Майянагара? — насмешливо отозвался командир. — Вы слышали о таком городе, советник Дади?

— Не доводилось, — лениво мотнул головой Дади и обратился к Юкио. — Видно, цепь смертоносных штормов не погубила вас, но оторвала от реальности и затуманила разум. Да и, по правде говоря, вы редкие везунчики, раз выжили в этой морской вакханалии, — а таких я не встречал вовсе. Мне придётся усомниться в твоей честности, странник, — добавил он.

— Вы ведь знаете нас, советник Дади, — я сделал шаг вперёд. — Поэтому у воинов Пьярватинагары есть причина сомневаться и в вашей честности.

— Вы их знаете? — недоумённо и с долей подозрения спросил командир.

— Меня знают многие — и в городе, и за его пределами, — уклончиво ответил Дади. — Лица мелькают — запомнить всех непосильно.

— Вот значит как, — кивнул командир, разглядывая нас.

— Если уж мальчик твердит, что я его знаю, — возможно, так и есть. Память — штука непростая, — протянул Дади.

— Тогда дайте совет, Дади, коль вы советник: убить их на месте или позволить пройти на борт? — поднял руку командир в чёрной перчатке.

— Я не убиваю бездумно — мой принцип. Всякая душа полезна, хотя с первого взгляда и не скажешь, — невозмутимо ответил Дади.

— И всё же ваш ответ? — нетерпеливо бросил командир. Воины зарядили ружья.

— Пустим, допросим, а затем вы примете решение, — деловито заключил Дади.

Нас пропустили. Значит, лица членов отряда Ганолока неизвестны простому люду, я снова в этом убедился. Но почему? Какой смысл прятать тех, кто поддерживает мир, от народа, который этого мира жаждет? Тем более многие в Саятинагаре и вовсе считают отряд легендой, а главы городов — используют сам факт его существования в своих целях.

Мы взошли на борт и по хлипкой лестнице поднялись на третий ярус. В опустевших каютах позванивали проржавевшие цепи. Омертвевшая морская живность въелась в мшистые стены.

— Проходите, — кивнул командир, указывая на просторное помещение, изрезанное дневным светом.

У дверного проёма встали двое воинов — на всякий случай. Командир и Дади уселись за круглый стол и предложили нам сделать то же.

— Значит, вы беженцы, — скептически начал командир, почесав седые усы. — И бежите из…Майянагары, если не ошибаюсь, сюда, в Саятинагару. Очень странно.

— Вы не представляете всех тягот той жизни, — спокойно возразил Юкио. — Я богат лишь слухами о Саятинагаре, но многие знакомые отправились именно сюда, на Большую землю.

— А вы, Дади, откуда их знаете? — прищурился командир.

— Пока не могу припомнить эпизода, где бы мы познакомились, — мягко отклонился Дади.

— Похоже на правду, — недоверчиво буркнул командир.

— Что странного в том, что мы прибыли в Саятинагару? — спросил я.

— Потому что вы прибыли в Пьярватинагару, — резко повысил голос командир. — Саятинагары больше не существует.

Я перевёл взгляд на Дади, стараясь не обнажить весь ужас на лице. Его глаза молчали.

— Что значат ваши слова? — настороженно спросил Юкио.

— Будь я на вашем месте — меньше задавал бы вопросов, — одёрнул Дади.

— Зря вы сюда приплыли, — подвёл черту командир и метнул короткий взгляд на двух стражей.

Те тут же навели на нас стволы…и внезапно провалились на нижнюю палубу: доски под ними размокли и ушли из-под ног. Кожа Ли Мей посинела — и в следующее мгновение она обратилась в воду. Юкио толкнул Шишихадо в сторону и сам отпрыгнул назад.

— Убить! — взревел командир, выхватывая из ремня пистолет.

Голоса снизу стремительно приближались. Вся палуба вдруг осела. Выстрел — миниатюрный снаряд просвистел у меня над головой. Обломки настила завалили меня. Второй выстрел. Чья-то рука ухватила меня и вытащила из груды щепок. Из соседней каюты выбежали несколько воинов и навели на нас стволы.

— Ложись! — рявкнул Юкио и взмахом шеста поднял земляную стену.

Снаряды ушли в глину. Шишихадо спрыгнул к нам и вырезал отряд точными ударами катаны — быстро, без эмоций. Один из уцелевших навёл оружие на меня, но тут же получил пулю в лоб — от советника Дади. Ли Мей бесшумно возникла у него за спиной и прижала остриё нагинаты к позвоночнику. Советник поднял руки. Командир отряда попытался вмешаться — и в ту же секунду лишился половины туловища: Шишихадо со свирепой хладнокровностью рассёк его рубящим ударом.

— Может, теперь ты нам расскажешь, что здесь произошло? — сурово произнесла Мей, прищурившись и не отпуская из рук нагинату.

— Войска Пьярватинагары осадили дворец, — начал Дади хриплым голосом, избегая смотреть в глаза. — Войска Гомантунагары захватили третью часть города. Племена берут деревню за деревней. Бедняки творят анархию. Гантар умер, а во главе бунта теперь Вилмар...хотя и о нём последнее время ничего не слышно. Возможно, бунт уже захлебнулся.

— А Риши Джала? А Паригата? Что с ними? — быстро спросил я, чувствуя, как в груди поднимается тревога.

— Я не появлялся во дворце уже несколько недель, — пожал плечами советник. — У меня свои дела.

— Проворачиваешь сделки с врагами? — с ядовитой иронией поинтересовался Юкио, доставая из каюты пачку блестящего оружия.

— Они не мои враги, — спокойно возразил Дади, — но враги амбициозного Паригаты, с подачи которого действует Джала. Я уже не советник. Скорее — торговец, — добавил он с легкой усмешкой.

— Ты знаешь, где скрывается Вилмар? — Юкио продолжал давить голосом.

— Не имею понятия, — ответил тот спокойно. — Но у меня есть человек, который знает.

— Почему же ты сам не поинтересовался? — с угрозой спросила Мей, сильнее прижимая лезвие к его спине.

— Потому что стараюсь держаться подальше от политических дел, — прохрипел Дади, стараясь не двигаться. — Сейчас там слишком опасно. А сделки…сделки как раз по мне. Кстати, вы сорвали мне выгодное соглашение.

— Занимаешься продажей своего города? — с презрением бросил Шишихадо, глядя на него снизу вверх.

— Этому городу тысячи лет, — сдержанно произнёс Дади. — Никому не удавалось его взять. Но теперь…происходят вещи, за которые наши предки уничтожили бы нас без колебаний.

— Ты не ответил, — сухо напомнил Шишихадо, не отводя взгляда.

— Я лишь передаю отдельные части города в нужные руки, — уставшим голосом произнёс он. — Вот и всё.

— Ты что-нибудь слышал об Иошши? — вмешался я, чувствуя, как сжимается сердце.

— Нет, не слыхал, — коротко ответил Дади, глядя куда-то в сторону.

— Достаточно, — поставила точку Мей, опуская оружие. — Нам нужно спешить.

— Нужно найти Вилмара, — твёрдо сказал Шишихадо и, повернувшись к Дади, произнёс с нажимом: — Приведи нас к тому человеку.

— Нет! Нам нужно в другое место! — с отчаянием выкрикнула Ли, схватив Хитокири за рукав.

— Мей, мы должны остановить эту войну, - вставил Юкио.

— Замолчи, монах! - выкрикнула Мэй.

— Юкио прав, нам нужно в Саятинагару. Остановим Паригату, а дальше советники сами разберуться.

— Мы не должны вмешиваться в политику!

— Ганолока должна поддерживать мир во всем мире, ведь так? - спросил Хитокири. - А если мы продолжим этой войне продолжаться, то...кем мы будем вообще?

Шишихадо вырвал руку и покинул корабль. Дади пошёл за ним, вслед — Юкио и я. Только Мей осталась. Мне стало искренне жаль эту девушку. Её преданность и забота были поистине велики — но никто их не ценил. Я уверен, она ни за что не позволила бы Шишихадо предстать перед судом. Умоляла бы Ударату о снисхождении к нему — к глупцу, которого любила. Но Хитокири всегда шёл лишь за своими прихотями, не слушая чужих возражений. Мне казалось, Ли больше не последует за нами. Скорее, доберётся до башни сама и поговорит с Ударатой — по-своему. Надеюсь, когда-нибудь Шишихадо осознает всё, что она ради него готова на всё. Но с другой стороны, я был рад, что член Ганолоки и сильнейший монах последуют со мной. Вместе с ними у меня есть шансы защитить город и свою любовь!

Мы направились к сожжённой городскими отрядами деревне Нирасагаама, где, по словам Дади, скрывался некий важный человек. Он не спешил говорить о нём — и это настораживало. Пахло ловушкой, слишком уж типично для него, но мы были готовы.

— Манотар, разрешишь пару слов? — догнал меня Дади, пряча руки в рукава.

— Говори, — буркнул я, не замедляя шаг.

— Ты освобождён от долга Таарину, — произнёс он, будто между прочим.

— Что? — я резко остановился. — Откуда ты знаешь?

— Таарин мёртв. Ты больше ему ничего не должен, — ответил он спокойно.

— Ты убил его? — схватив Дади за грудки, прошипел я.

— Второй отряд советников допросил его с применением пыток. Он умер от болевого шока. Его поместье сожгли, — безэмоционально пояснил он.

Я отпустил его и, дрожащими пальцами, набил трубку. Сделал пару глубоких вдохов.

— Больше ничего не хочешь рассказать? — выдавил я.

— Могу помочь тебе покинуть город, — важно произнёс он, словно всё ещё был в своей власти.

— Я не уеду без Иошши, — сказал я твёрдо, глядя прямо в глаза.

— Я знаю о твоей сделке с Паригатой, — произнёс Дади с лёгким прищуром. — Но ты не выполнил свою часть. Иошши может быть…

— Ни слова об этом! — рявкнул я, чувствуя, как закипает кровь.

— Дело твоё, Манотар, — пожал он плечами. — Дело твоё.

Смысл его слов был ясен, но я не хотел принимать его. Она не погибла. Не могла. Иошши сильная. Она выдержит. Преодолеет. Она всегда встречала испытания с вызовом и достоинством. Мне не о чем волноваться. Определённо не о чем.

К вечеру мы добрались до деревни — вернее, до того, что от неё осталось. Пепелище. Я брёл по главной улице среди обугленных стен и понимал: здесь не осталось ничего. Даже смерть ушла. В груди сжалось чувство вины — пусть и косвенной. Я и сам когда-то участвовал в подобном. После окончания Праноутпала я служил в городском отряде — три года вместо двух. Отряд сбора: налоги, подавление мятежей, «усмирение» непокорных деревень. Иногда — полное уничтожение. Мы вырезали всех. Потом в хрониках писали: «нападение племён» или «бедняцкий бунт».

Вдруг из-за полуразрушенной стены выскочил человек, весь обмотанный бинтами. Я схватился за катану, но Дади положил руку мне на плечо.

— Не стоит, — тихо сказал он.

Юкио подошёл ближе, вгляделся и медленно протянул руку:

— А тебя не узнать, Копа, — произнёс он с удивлением.

Я не поверил своим глазам. Член отряда Катушура. Тот самый Копа, которого, как я помнил, поглотил столб адского пламени. Выжить после такого невозможно — но он стоял перед нами, похожий на призрак собственного прошлого. Его бинты, серая кожа и безжизненная осанка сливались с выжженным ландшафтом. Страшное, но завораживающее зрелище.

— Чем могу помочь, Дади? — глухо спросил Копа, проведя нас в единственный уцелевший дом.

— Местоположение Вилмара и его союзников, — коротко сказал советник.

— Если вы по-прежнему хотите свергнуть Риши, то помощи от него не ждите, — ответил Копа. — Все силы он бросил на борьбу с интервентами.

— Значит, сейчас он не намерен идти против Риши? — уточнил я.

— Нет, — покачал головой Копа. — Но я готов пойти с вами, если позволите.

— Непривычно слышать подобное от воина Катушуры, — настороженно заметил Юкио. — Вы скорее умрёте, чем примете сторону врага.

— Забудь о правилах, Юкио, — недовольно произнёс Копа. — Им больше никто не следует. Законы утратили силу.

— А что насчёт остальных членов отряда? — спросил я.

Копа обернулся и вывел из соседней комнаты девушку. Енви. Из её спины торчала стрела — работа моего отца. Девушка молчала, двигалась неуверенно, словно человек, поднимающийся на пятидесятый этаж без отдыха. Её зрачки, поблёкшие и тусклые, раскачивались из стороны в сторону, следуя в такт шагам. Копа попытался усадить Енви в кресло, но её суставы будто отказывались сгибаться. Она с трудом опустилась сама — и застыла. Мир вокруг, кажется, задержал дыхание.

— Что с ней? — настороженно спросил Шишихадо, делая шаг вперёд и вглядываясь в бледное лицо девушки.

— Насколько я понимаю, сконцентрированная в этой стреле джуути Дораки уничтожила большую часть её сознания, — сдержанно произнёс Копа, глядя на Енви с неприкрытой скорбью, — а также вывела её собственную джуути из организма.

— Получается, она жива лишь за счёт того, что в ней циркулирует джуути Дораки? — задумчиво уточнил Юкио, нахмурившись и сложив руки за спиной.

— Да. На данный момент она всего лишь ходячий труп, — с грустью в голосе сказал Копа, опуская взгляд.

— Я заберу её! — воскликнул я с внезапной решимостью, чувствуя, как в груди вспыхивает отчаянная решимость. Многие удивлённо переглянулись, лишь Юкио спокойно смотрел на меня, будто понимал всё без слов.

— Зачем? — спросил Шишихадо, вскинув бровь.

— Пускай забирает, это его дело, — вмешался Юкио мягким, но уверенным тоном.

Хитокири кивнул и продолжил, как будто ни к чему не придавал значения:

— Енви не сможет нам помочь. Кто ещё?

— Гарва, насколько я знаю, остался на стороне Риши, — начал перечислять Копа, глухо, словно отчитываясь. — Фолтир примкнул к Пьярватинагаре. Динна-Читта исчез, о нём я ничего не слышал.

— В любом случае, нам стоит найти Вилмара, — твёрдо сказал я, выпрямившись.

— И что будет дальше? — с усталой иронией спросил Юкио. — Вилмар не станет воевать на два фронта.

— Я смогу убедить его вновь пойти против Риши, — ответил я уверенно, чувствуя, как желание действовать затмевает сомнения.

— Не сможешь, — отрезал Юкио с лёгкой усмешкой. — Когда он вообще кого-либо слушал, кроме себя?

— Он послушает, — твёрдо сказал я, глядя прямо в глаза монаху.

— Раз так, то с рассветом отправимся в путь, — спокойно заключил Копа, откинувшись на стену.

Никто не возразил. На этом собрание завершилось, и каждый разошёлся по своим комнатам.

Я забрал с собой Енви и попытался заговорить с ней, но всё было бесполезно. Даже годовалым ребёнком она бы показалась осмысленнее. Её сознание было пустым, как выжженное поле. Мысли, если они ещё остались, разлетались в голове, словно листья на ветру. Я чувствовал — где-то глубоко внутри её личность ещё теплится, но, возможно, мой отец навсегда уничтожил то, что делало её живой.

Я поправил выбившуюся прядь её волос и вдруг ощутил, как во мне зарождается безумная мысль — поцеловать её. Аморальная, извращённая, но упрямая. Желание росло вместе с решимостью. Я медленно провёл ладонью по её холодной щеке...

В этот момент дверь резко отворилась. Вошёл Юкио.

— Только не говори, что собираешься использовать этого мертвеца как свою рабыню для плотских утех, — прищурился он, произнося это с колючим сарказмом. — Хотя, если подумать, я и сам давно не посещал бордели. Такому подарку был бы рад.

— Оставь меня, — раздражённо огрызнулся я. — Позаботься лучше о Шишихадо.

— Оливия не погибнет, — сказал Юкио мягче, подходя ближе и склонив голову. — Я даю тебе слово. Асгейр найдёт выход.

— Я должен был защитить её, — выдавил я, чувствуя, как горит горло от злости. — А ты лишил меня этой возможности. И если она всё-таки умрёт — это будет только твоя вина.

— Это моя вина, — спокойно признал он и вздохнул. — Прошу прощения. Но если сравнивать её с твоей сделкой с Паригатой... — он криво усмехнулся. — То я почти святой.

— Об этом ведь никто не знает? — глухо спросил я, подняв взгляд.

— Никто, кроме нас, — ответил он, качнув головой. — Я понимаю твои мотивы, Манотар. Но оглянись: в твоей команде было два члена Ганолоки и монах. Мы помогли бы тебе.

— Разве у вас были причины? — спросил я с усталой усмешкой.

— Нет, — честно сказал Юкио. — Но неужели нужно иметь причины, чтобы просто помочь? К тому же убийство Паригаты выгодно не только тебе, но и Шишихадо.

— Какова его мотивация мне помогать? — спросил я настороженно.

— Думаю, она есть, и он бы помог, даже если его мотивация отличается от твоей. Он идёт своим путём, а я — его опора и иду следом.

— Идёшь за ним, даже не зная, куда? — усмехнулся я. — Глупо и опрометчиво с твоей стороны.

— Я доверяю ему, — тихо произнёс Юкио, отводя взгляд. — Наши отношения достигли той точки, где я готов следовать за ним куда угодно, не спрашивая, какие опасности ждут впереди.

— Отец рассказал мне, почему Шишихадо хочет отомстить Варину, — слова сами сорвались с моих губ, будто вырвались помимо воли.

— Продолжай, — осторожно произнёс Юкио, прислушиваясь.

— Всё из-за твоей сестры, — сказал я и замолчал.

Юкио тихо вышел, но через несколько минут вернулся, держа в руках мешочек табака и бутылку вина — его любимого. Он разлил вино по двум чашам.

— Шишихадо и Касикоми... — начал он шёпотом, глядя в красную жидкость. — Я ведь рассказывал тебе о своей деревне?

— Без подробностей, — ответил я, делая затяжку. Юкио начал свой рассказ спокойно, хотя голос его моментами передёргивало:

— Начну, пожалуйста, с изгнания нашей семьи из родной деревни. Мой отец не был воином, но был прирожденным охотником, и так случилось, что он пристрелил барсука. А это животное считалось священным в городе. За это и изгнали из деревни. Помню, как отец отбивался от нападок толпы, пока мать укрывала нас своим телом. Кое-как мы покинули деревню. Вскоре мы вышли на один из торговых путей...если честно, не помню, каким он был. Касикоми, моя сестра, устроилась в местную гончарную лавку, отец устроился рабочим в поля, а мать взяла на себя все заботы по нашей лачуге.

— И что было дальше? — спросил я, чувствуя, как что-то сжимается в груди.

— В один день Шишихадо, тогда ещё редкостный пьянчуга, попытался стащить из лавки Касикоми пару сосудов. Моя сестра заставила его вернуть украденное — и он послушался.

— Он знал, кто она? — спросил я.

— Нет, на тот момент я и Шишихадо не знал лично. Только видел пару раз. Помню, однажды Шишихадо напился и заявил на весь бордель, что собирается жениться. Получил от неё так, что неделю не появлялся рядом.

— Как этот человек вообще попал в отряд Ганолока, — пробормотал я.

— Так вот, — продолжил Юкио, пуская дым. — Касикоми всё же согласилась выйти за него. Всё шло к свадьбе, но Шишихадо призвал старик Ударата. Свадьбу отменили.

— На тот момент ты ещё не был монахом?

— Скажем так, очень много времени прошло между переездом на торговый путь и свадьбой Шишихадо. Но на момент свадьбы наша мандира уже была уничтожена.

— Шишихадо был последним, кто вступил в отряд?

— Да. Самый молодой. И сразу невзлюбил Варина. Тот вечно раздавал приказы.

— И как во всём этом замешана Касикоми?

— Ты знаешь, как работают чёрные бордели? — Юкио взглянул на меня исподлобья.

— Слышал, что используют магию.

— Не совсем. — он вздохнул. — Такие бордели используют зелья, и с их помощью делают из женщин марионеток.

— Касикоми работала в таком борделе? — спросил я сжимая кулаки.

— Да. Её похитили. Шишихадо был в ярости. Он чуть не уничтожил несколько деревень. Я и Упама едва сдержали его. Варин тогда помог — и они впервые нашли общий язык.

— Удивительно, — прошептал я, стряхивая пепел в чашу.

— Пока Шишихадо восстанавливался, Варин отправился на поиски Касикоми в одиночку. Он нашел её у одного торговца. Попытался спасти, но она была невменяема.

— Из-за зелья?

Юкио кивнул.

— И что было дальше?

— Она напала на Варина, и он...убил её.

— Потерял контроль?

— Никто не знает. Но Шишихадо уверен, что Варин сделал это намеренно. Он всегда говорил, что ни один член отряда Ганолока не должен отвлекаться на личные дела - особенно, на девушек. С тех пор Шишихадо поклялся убить Варина.

Юкио поднялся, прихватил бутылку.

— Они сражались, пока Ударата не приказал им остановиться. Варин подчинился, но не Шишихадо, — ответил Юкио и, уходя, добавил, — Если он покончит с Варином, я буду только рад.

Он ушёл, оставив меня наедине с Енви, которая тихо скребла ногтями стену. Я долго смотрел на неё и думал: "Юкио идёт за Шишихадо не из верности. Нет. Он ждёт, когда тот совершит то, чего сам не может". Бескорыстная ли это дружба, Юкио Сенши?

Только Юкио вышел из комнаты, как кто-то снова постучал.

— Позволишь? — раздался спокойный голос Шишихадо.

Он вошёл без ожидания, глядя на меня испытующе.

— Подслушивал наш разговор? — спросил я, закрепляя ошейник Енви у стены.

— Немного, — ответил он тихо и без тени оправдания.

— Хочешь поговорить?

— Не знаю, — тихо ответил он, опуская взгляд. — В последнее время я стараюсь меньше говорить и больше слушать. Так легче привыкать к вам.

— Ты по-прежнему не помнишь нас?

— Помню, но смутно. Я помню твоё лицо, переполненное испугом…лицо Юкио, искажённое страхом…и ещё множество лиц с самыми разными эмоциями, — произнёс Шишихадо устало, словно продираясь сквозь туман. — Стоит мне напрячь память, и голову начинает раскалывать. На медитации я несколько раз терял сознание и будто оказывался в другом мире. Юкио зовёт его Джанакой.

— И что ты там видишь?

— Руины и силуэты людей, бесцельно бродящих вокруг, — глухо сказал он. — Подхожу ближе — они прячутся, бегут. Странное место.

— Я никогда не заглядывал в собственную Джанаку, трудно представить.

— Представь полуразрушенный город, населённый тенями.

— Саятинагару?

— Понятия не имею, — пожал плечами Шишихадо. — Но одно место помню. Мандира Кусимита, кажется. Огромный дворец на снежной горе — разрушенный, покинутый, затянутый серым туманом. Стоит мне ступить на лестницу, как Мандира осыпается, и душу захлёстывает тоска.

— Ты обучался там с Юкио, пока её не уничтожили.

— Человек с душами?

— Он самый. Его зовут Сакта.

— Как думаешь, мне стоит отомстить за это? — сказал он ровно, но в голосе звенела стальная нота.

— Юкио не мстит, — ответил я мягко. — Он даже не испытывает к нему ненависти.

— Это Юкио, — отрезал он. — Каким был я до Эммы?

— Мы мало общались, — признался я после паузы. — Но ты казался самовлюблённым и жестоким, хотя и преданным. Ваша дружба с Юкио для меня — пример, но всё остальное в твоём отношении к людям раздражало. Особенно к Ли Мей.

— Не помню такую, — коротко сказал он и, уже стоя в проёме, кивнул в сторону улицы, — Пошли. Хочу кое-что показать.

Мы бесшумно покинули убежище и прошли по выжженным улицам. Он остановился у бывшего дома — от него остались лишь четыре закопчённых бруса и груды обломков. Мы пробрались к центру пепелища. Шишихадо зажёг факел, отворил люк в подвал — и в жёлтом свете ожили два тела, застывшие на коленях друг напротив друга. В их руках были мечи. Под каждым телом лежала окровавленная книга.

— Впечатляет? — негромко спросил он, садясь напротив мёртвых. — Отец и сын. Я вспоминаю один обряд — очень близкий к тому, что мы видим.

— В веровании Мулимануса с ключевыми фигурами Твамом и Та есть обряд, созданный Дутанадимой — их отцом, — начал я размеренно. — В «Видууре» сказано об отце и сыне, прошедших бок о бок десятки битв.

— Как их звали? — с усилием спросил он, будто ловя ускользающее слово.

— Дутанадима специально стёр их имена, чтобы ими не спекулировали.

— Хорошо. Продолжай.

— Он восхищался их слаженностью и верностью и друг другу, и Саятинагаре. Как-то его войско окружили. Всех перебили, остались только они. Дутанадиму взяли в плен и подняли на холм — смотреть на их гибель. Поняв, что поражение неизбежно, сын попросил отца пронзить его мечом, а отец велел отплатить тем же. Когда они это сделали, враги оцепенели, потом преклонили колено и отказались продолжать бойню. По поздним свиткам Дутанадимы, чью подлинность спорят, целая армия отказалась воевать с Саятинагарой и сдалась.

— Волшебное разрешение конфликта, — произнёс Шишихадо задумчиво, но с тенью недоверия.

— Почему же?

— Даже без памяти, — тихо сказал он, кивая на чёрные кварталы, — слушая разговоры, читая свитки с подбитых птиц о голоде, болезнях и жестокости обеих сторон, я не верю в такую развязку.

— Твоё право.

— О чём ты думаешь, глядя на них? — резко повернулся он ко мне.

— Ни о чём. Эта сцена ничего во мне не будит.

— А во мне — будит, — мрачно ответил он. — Воспоминания о семье. Особенно об отце. Не помню, где он работал. Когда мне было лет семь, он возвращался поздно, до рассвета пил чай в одиночку на веранде, а утром уходил… Да, в поля.

— Может, он был батраком?

— Вспомнил! — вдруг вспыхнул он. — Сначала участвовал в торговле полевыми рабочими. Потом выкупил сотню, ушёл из незаконного промысла и стал земледельцем. Точнее — управляющим.

— Что тоже против закона, — холодно заметил я. — Весь урожай в Саятинагаре — собственность города.

— Отец присваивал всё себе, — пожал он плечами. — Видно, имел договорённости с властью.

— Интересный человек, — усмехнулся я. — Работорговец, который умудрился договориться с теми, кто это запрещает.

— Советники хотят монополию, — сухо бросил Шишихадо. — Им не противен промысел, им противно, когда он не у них в руках. Так говорил отец.

— Ты был хорошо осведомлён для мальчишки, — скептически сказал я.

— У меня с детства цепкий слух, — спокойно ответил он. — И отец не слишком скрывал. Говорил не рядом со мной, но и не мешал подслушивать. Он служил в отряде одного видного советника два или три года. Точно не помню.

— Ещё и в отряде? Каким образом?

— Не знаю, — он развёл руками. — В детстве жизнь казалась лёгкой: в его историях не было тени. Тень была в подслушанных разговорах. Из тени — я и узнавал правду.

— Зрелый подход к воспитанию, — кивнул я. — Не то, что у моего отца.

— Все семейные воспоминания вспыхнули разом, как только я увидел этих двоих, — тихо продолжил он, кивая на мертвецов. — Сначала один фрагмент. Потом второй, сцепленный с первым. Третий, четвёртый… и сложилась картина. Пятнистая, но целая.

— Рад, что ты возвращаешься к себе, — я положил ладонь ему на плечо.

Он мягко смахнул мою руку и глухо добавил:

— Картина бесцветная. Воспоминания без эмоций ничего не стоят.

Я промолчал.

— Есть два отрывка, от которых по коже идёт холодок, — выговорил он после паузы. — Мы с отцом сидим на веранде, о чём-то говорим. В конце я выпаливаю: «Я погибну за тебя, папа». Он молчит, поражён. Заходит в дом и не говорит со мной до вечера. А перед сном входит в мою комнату и произносит: «…» — он запнулся, словно натыкаясь на стену, и опустил глаза.

— Сколько тебе было, когда ты ушёл из семьи?

— Не помню. Совсем юн был. Лет четырнадцать.

— Хотел бы вернуться?

— К семье или в места?

— Для меня семья — это и люди, и место.

— В те места — нет, — отрезал он. — Там живёт плохое воспоминание. Оно будит…своеобразные эмоции. Говорить о нём не буду.

— Хорошо.

Я потянулся к одной из книг у колен мёртвых — и тут же ощутил, как Шишихадо легко, но жёстко вырвал её у меня и вернул на место.

— Не оскверняй, — сказал он ровно.

Он вбил факел в стену, сел у порога и замолчал. Мы долго сидели рядом с чужой тишиной, пока он не попросил у меня трубку.

— У меня свои листья, — сказал он и достал мешочек с высушенными жёлтыми листьями.

Он набил трубку, вдохнул — и тяжело закашлялся. Я усмехнулся про себя: не курит. Вдохнул и сам — лёгкие тут же взбунтовались, оттолкнув едкий, режущий дым. Я выхлебал флягу.

— Что это? — хрипло спросил я, вытирая слёзы.

— Трупные листья, — быстро ответил он, не поднимая покрасневших глаз.

— С тех деревьев, что растут на кладбищах?

Он кивнул и тихо добавил, тяжелея на каждом слове:

— Без осознания себя я буду вечным, неприкаянным цепным псом.

Он выбрался на поверхность и ушёл за пределы деревни, а я остался внизу. О, как же тянуло развернуть книги под трупами — любопытство буквально распирало. Я поднял том, лежавший под телом мужчины, раскрыл — и увидел одни чистые, кровью запятнанные листы. Лишь на сорок пятой странице обнаружился стих.

Я гордо представляюсь воином, Джуути течёт в моих наалах. Я выхожу на поле боя, Где бью губителей бесправных.

В кровавых войнах знаю толк И знаю, как убить бесшумно. Стрела указывает путь — И я за ней брожу покорно.

Примяты пламенем, разбиты — И тьма лишь всё, что есть у нас. О, Боги, будьте благосклонны, Ведь мы совсем пусты сейчас.

Мой сын, вопрос задам последний: Что знаешь ты о нашей жизни, О том, кем были мы тогда, И кем мы стали в настоящем, А кем же предстоит нам стать За горизонтом уходящим.

И сорок пять всех этих дней Не хватит никогда для нас, И потеряем враз того, Кем мы являлись ныне — ‘сейчас’.

Остальные страницы оказались пусты. Я закрыл книгу, вернул на место и, задыхаясь в спертом воздухе, выбрался наружу. Мой отец непременно оценил бы эти строки и ушёл бы в бесконечные думы в поисках скрытого смысла, но во мне не шевельнулась ни одна связная мысль — только душевная пустота, замедляющая сердце.

Ощущение страстного ожидания возникло внезапно и без причины — оно не отпускало тело, пока я, устав, не улёгся. Свечи уже погасили, почти все спали. Слева глухо похрапывал Шишихадо, справа сипло посапывал Копа. Юкио сидел на дереве, свесив ноги, и молча любовался звёздным небом. Неудивительно, что бессонница въелась в его жизнь: постоянные атаки запечатанных в нём душ не проходят бесследно. Мало понять умом тяготы этого бедного монаха — я их чувствую так же ярко, как, наверное, и он сам. Джуути Эммы связала нас, распахнула нас друг другу, и мы стали ближе, чем единоутробные братья. Что он испытывал сейчас? Волнение. Нарастающее, разрывающее душу. Волнение как побочный продукт ожидания очередного внезапного удара. Невозможно вынести — и невозможно заглушить. Остаётся лишь подчиниться и помочь Юкио обрести покой — ради него и ради себя.

Наутро мы покинули деревню и двинулись к водопаду Нирмала, где Вилмар устроил небольшое поселение. Копа вёл осторожно, то и дело оглядываясь — видно, опасался лазутчиков Саятинагары. Присутствие Дади тоже нервировало его: «Этот советник не занимает ничью сторону и в то же время занимает все», — бросил он как-то, и я согласился: Дади нельзя доверять ни при каких обстоятельствах.

Меня беспокоило состояние Шишихадо. С возвращения в Саятинагару он почти не говорил, не вмешивался в разговоры и решения. Ответы — краткие, точные, без лишнего. Похоже, после частичного подчинения Эммы он так и не пришёл в себя и выбрал тишину как способ держать равновесие.

Северный ветер прошёлся по коже жгучей волной. Пальцы на ногах онемели от холода. Редкий снег вёл нас всё глубже в морозные края. Наконец мы вышли к озеру под замершим водопадом. Птицы небесного окраса мягко хлопали крыльями. Истощённые ветви были припудрены бархатистым снегом. С холма открылся вид на Нирмалу: вода падала с невысокого уступа, похожего на полумесяц, и застывала в ледяных гребнях; в них навеки схватило рыбу и моллюсков. По льду струился позёмок.

На противоположном берегу пряталось поселение из нескольких хибар. Дымоходы дышали — значит, Вилмар здесь. Снаружи — никого. Мы приблизились, и стрела воткнулась землю прямо у моих ног. В окнах мелькнули лучники, из дверей выбежали воины, обнажили мечи и выстроились стеной. Из одной хижины вышел Вилмар. Он долго всматривался в наши лица, будто взвешивая приказ. Я шагнул вперёд, давая себя рассмотреть, — в землю легла вторая стрела.

— Хватит! — резко остановил он, поднимая ладонь.

Ряды разомкнулись, нам позволили подойти.

— Здравствуй, — мягко сказал я. Вилмар обнял меня, точно родного сына. Я ощутил это тепло - родное, браткое, непогрешимое. Вилмар пригласил всех в дом. Его гостеприимство застало врасплох, но я принял приглашение — пусть и с тенью раздражения, вспоминая его трусость в Карата: когда мы брали площадь Мира, он пятился, а после победы раздувался от хвастовства. Я когда-то шёл за сильным лидером, способным защитить своих людей, но уверенность таяла, а теперь и вовсе обернулась неприязнью.

— Вы, видимо, ждёте от меня действий против Паригаты и власти в целом? — задумчиво произнёс он, выслушав наш рассказ.

— Копа сказал, что ты бросил силы против интервентов, — ответил я спокойно.

— Значит, вы разделяете мою цель? — он прищурился, точно ожидал услышать любой ответ, кроме положительного.

— Не совсем, — начал Юкио, но Вилмар оборвал, повышая голос:

— Войскам Пьярватинагары ничего не стоит взять Саятинагару сейчас: у них достаточно людей и оружия, чтобы штурмовать дворец.

— Защитишь власть Паригаты от врага? - спросил я. - Мне кажется, мы сражались не за это.

— Мы сражались за наш город, Манотар! Всегда. Сейчас гораздо большую угрозу городу представляет Пьярватинагара. С Паригатой мы разберемся позднее.

— Если у тебя и останутся воины, то очень мало, и битва с Паригатой точно будет проиграна. А если мы свергнем его, то сможем использовать остатки его мощи, чтобы противостоять интервентам.

— К тому времени будет поздно.

— Если у Пьярватинагары достаточно сил - почему они не штурмуют дворец? — ровно спросил Юкио.

— Они играют осторожно, — пояснил Вилмар, наклоняясь к столу. — Для остального мира это даже не интервенция. Их власть потребовала у Риши ответа за смерть чиновника Дата — о нём вы слышали. Ответ был резким, Хаста ввёл войска. Формально — по закону Сампати.

— В Сампати нет такого пункта, — отрезал я. — Мы учили его наизусть.

— Внесли поправки, — усмехнулся Вилмар. — Догадаешься, кто?

— Понял, — коротко сказал я, подумав о человеке с титулом Хаста - он, как глава города, мог принять такое решение.

— Законы — орудие, — сказал он с самодовольной неторопливостью. — Ими надо уметь пользоваться, не нарушая.

— Мы отвлеклись, — оборвал Шишихадо. — Твои люди помогут нам или мы идём одни?

— В одиночку в окружённый дворец — где сосредоточена мощь Саятинагары и кольцо Пьярватинагары — даже для тебя, Шишихадо Хитокири, это самоубийство, — ответил он наставительно.

— Хорошо, — спокойно продолжил Юкио. — Допустим, вы отобьёте силы Пьярватинагары — ценой тяжёлых потерь. Пока вы истекаете кровью, Риши наращивает свои силы и добивает вас, как последний очаг сопротивления.

— Я не обязан вам ничего доказывать, — холодно сказал Вилмар. — Уходите. Или присоединяйтесь.

— Не хотим, — сдержанно произнёс Шишихадо и поднялся.

— Правильный ход, — с издёвкой кивнул Вилмар. — Членам Ганолоки нельзя служить городу или союзу. Хотя отказ не из-за запрета — ему просто не по душе мои решения. Я посмел поступить не так, как хочет Хитокири. Непростительно, верно?

— Ты поступаешь глупо, Вилмар, — жёстко сказал Юкио.

— Я лишь поступаю не по воле Шишихадо. Глупость — не антоним его желаниям, — парировал он. — И главное: зачем вам биться с Риши или Пьярватинагарой? Какой твой интерес, Юкио Сенши?

— Повеселиться и войти в историю. Только и всего, — отозвался Юкио с ленивой усмешкой.

— Презираю тех, кто ради «веселья» решает судьбы города, — отрезал Вилмар с холодным презрением. — Можешь идти.

— Благодарю, — Юкио поднялся и вышел. За ним — Копа.

— Теряете ценных союзников, — самодовольно бросил Дади. — Не похоже на вас.

— Ценность их — как ценность меча в руке полевого рабочего, — отчеканил Вилмар.

Я поднялся, но он окликнул:

— Останешься с ними?

— Думаю, ты ошибаешься в своей стратегии, — ответил я. Несмотря на те товарищеские узы, которые ранее нас связывали, сейчас мне казалось, будто Вилмар отдалился и идет совсем не в том направлении. И как бы я не был согласен с Шишихадо - Вилмар совершает большую ошибку, обращая силы против Пьярватинагары.

— Я вытащил тебя из трудового лагеря. Мы бились бок о бок почти каждый день, прикрывали друг друга, — сказал он мягче, но с нажимом. — Ты — мой старый боевой друг. Такой не предаст и не пойдёт против меня.

— Я не иду против тебя, дорогой Вилмар. Я просто выбираю иной путь, — отрезал я и вышел с Енви.

Всё, что он сказал - правда. Он действительно относился к своим воинам как к сыновьям и бережно решал их беды. Теперь же стал железным начальником, раздающим приказы по поводу и без. Старый состав почти вымер — остались считанные товарищи, и их истории о последних неделях союза и войска Пьярватинагары были кровавейшей главой в нашей хронике: много хороших воинов пало по обе стороны.

Едва я ступил за порог, Юкио перехватил меня за руку и повёл вдоль берега, подальше от людей. Чуть поодаль, на гружёных санях, негромко беседовали Шишихадо, Копа и Гарва. Значит, "Золотой воин" всё-таки не остался при власти и примкнул к союзу. Его доспех почти развалился — только бледно-жёлтая кираса поверх льняной рубахи с засученными рукавами. Серые штаны подогнуты. Сапфировые глаза потускнели; в распущенных волосах застряла седина; лицо осунулось, постарело. Внешне он больше походил на обычного полевого рабочего — грация и величественность растворились где-то между дворцом и сегодняшним берегом. Зато рукоять меча и огромные ножны на трёх ремнях были вылизаны до блеска — такие же безупречные, как тогда.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, — спокойно сказал Юкио, обратившись к Гарве. Тот беззвучно кивнул.

— Он не разговаривает, — сухо пояснил Копа. — Шишихадо крепко постарался над его сознанием, произнеся какое-то заклинание.

— Я этого не помню, — равнодушно отозвался Хитокири, пожав плечами. Копа удивлённо вскинул брови, и Юкио торопливо добавил несколько объяснений.

— Что ты задумал, Шишихадо? — спросил я с заметной настойчивостью.

— Ты с нами? — ответил он встречным вопросом, пристально глядя. Я кивнул. Шишихадо украдкой скользнул по мне взглядом — недоверчиво и жёстко.

— Паригата и Чатурда скрываются в зачарованной комнате во дворце, — уверенно сказал Юкио. Хитокири метнул в него гневный взгляд.

— Не смотри так укоризненно, — холодно добавил монах. — Я знаю, что делаю.

— Ты доверяешь ему? — резко спросил Шишихадо.

— После всего, что мы прошли, почему бы и нет? — спокойно ответил я.

— Твой выбор, — недовольно бросил Хитокири. — Но если что-то пойдёт не так, он за это поплатится.

Его поведение откровенно пугало, а скрытые мотивы вели в тупики мыслей. Я был уверен, что Шишихадо хочет положить конец войне, но...у него точно были тайные помыслы, с которыми я точно буду не согласен.

— Я признателен вам, что желаете защитить город от такого, как Паригата, но...убить его я не позволю.

— Отчего нет? - спросил Юкио.

— Он должен ответить перед народом Саятинагары за всё, что сделал. Смерть - слишком просто. Нужно предать его позору и отдать народу на растерзание. Это и будем зваться истинным правосудием!

— Я думаю, такой человек, как Паригата, избежит такого правосудия, - сказал Юкио. - Такие умеют выкрутиться.

— Вы с Шишихадо не убедите меня в обратном, можете не стараться.

— Мы тоже за то, чтобы одарить Паригату самой поганой смертью, - отозвался Копа. Гарва кивнул.

— Бросить его на растерзание народу и будет такой, - сказал я. Этот спор понемногу стал выводить меня из себя.

— Давай разумно, - вставил Шишихадо, - без нас тебе не подобраться к Паригате и, следовательно, не спасти Иошши. Поэтому давай так: мы разбираемся с Паригатой, а ты - спасаешь Иошши.

Он протянул руку — я пожал её с дикой неохотой. Выбора у меня действительно не было - в одиночку я не подберусь к дворцу. Да даже с остатками сил Варина это невозможно. Поэтому, придется принять позицию Шишихадо.

К нам присоединились несколько бойцов «Благочестивой Вистерии», новоиспечённые союзники. Странный выбор. «Вилмар недооценил нас, а тебе, старому товарищу, доверим жизни», — твёрдо сказал Кадо. Знали бы они о моей сделке с Паригатой — клинки уже были бы у горла.

— Ярко-красные глаза тебе к лицу, — довольно бросил Юкио, глядя на меня. Внезапно, моё тело онемело — я рухнул на четвереньки. Осколок Эммы в душе выворачивал изнутри, джуути дерзила и рвалась из-под контроля. Видно, напряженный разговор с Шишихадо воззвал к частице Эммы в моей душе. Кадо подхватил меня под локоть и не удержался от вопроса:

— Что это за сила? Ты на миг стал похож на...Хитокири.

Я коротко рассказал о своём пребывании на острове — без красок, по фактам. Слушали внимательно, но Копа оборвал:

— Пора двигаться. Саятинагара ждать не будет.

ГлаваXIV: Внутри конфликта

Союз «Благочестивой Вистерии» был основан ещё в 260 году после р. Н. человеком по имени Шен — фигура туманная и неоднозначная. Знаний о нём к нынешнему моменту практически не осталось, а те, что сохранились, весьма спорны. По слухам, он был сыном Риши Калана, который изгнал его из города за нежелание быть воином Саятинагары. Шен мечтал стать убийцей, способным поразить врага не в открытом бою, а скрытно, используя в своём арсенале лишь осторожность, незаметность и терпение. Калан лишь насмехался над своим отпрыском, говоря, что подобные воины — жалкие трусы и недостойны называться воинами. «Быть убийцей — позорно, но быть воином — великая честь как для его города, так и для его врага», — говорил Калан, и эти слова вошли в учебники. Стоит заметить, что слова «воин» и «убийца» — не синонимы, ибо убийца — подлый похититель жизни, а воин — берёт её как награду за свою победу. Всякий Риши презирал скрытных убийц. В отместку отцу Шен основал союз «Благочестивой Вистерии» и начал тренировки со своими единомышленниками. Вскоре Калан был найден мёртвым в своей спальне, а на его груди лежала записка, гласившая: «Ты тратишь армии ради победы в одной битве. Я же не потратил ни одного человека для победы в войне».

Во время очередного привала Шишихадо сел рядом и протянул бамбуковый стакан с горячим супом.

— Неожиданно мило с твоей стороны. Сразу предупреждаю, к монетным дамам я ни ногой.

Моя позиция зиждилась на одном случае, произошедшем пару дней назад. Тогда я проснулся оттого, что кто-то волочил меня за шиворот. Поначалу, спросонья, я не придал этому значения — всё казалось абсурдным сном. Но вскоре понял, что меня в действительности куда-то тащат. Встрепенувшись, я ухватился за держащую меня руку и попытался высвободиться, но Хитокири подвыпившим голосом советовал мне не дёргаться, пока не прибудем на место. Я не прислушался к его словам — и потерял сознание вследствие удара по затылку.

Периодически разум возвращался ко мне, помогая разбирать негромкую речь раздражённого и вусмерть пьяного Шишихадо: «Так, и куда же мне теперь идти? Свернуть? А, нет! Там тупик, да, я помню. А если туда? Зря же я ударил его — мог бы помочь отыскать эту несчастную деревню». Отец предупреждал меня никогда не соглашаться следовать куда-либо под его началом. Но тут будто бы у меня не было выбора.

Я окончательно пришёл в себя уже в борделе, где Шишихадо делал заказ на пять монетных дам. Я резко отказался пользоваться их услугами, но Хитокири настаивал, говоря, что всем нам нужно расслабиться, да и вообще он давно хотел устроить грандиозную оргию. Это меня, как в какой-то мере аскетичного воина, поразило. Заслышав это, весь бар, объятый единым алкогольным угаром, поднял за него кружки. Меня же подбадривали и говорили, что всякому воину нужен отдых, хотя я никогда не рассматривал монетных дам как способ отдохнуть. Это же мерзко!

Я уж было хотел разразиться тирадой о неподобающих для воина развлечениях, как вдруг Шишихадо дёрнул меня в сторону лестницы. Уже на втором этаже он столкнулся с наполовину оголённым мужчиной и сразу же сразил его ударом в челюсть. Видно, нарастающая злость хлестала его по уму тугим кнутом. Стоя напротив нужной двери, он взглянул на меня — будто в последний раз приглашая присоединиться к нему. Я остался на месте, а он вошёл. Опершись на стену, я ожидал Шишихадо чуть ли не до утра.

Презрительные мужские взоры открыто осуждали и недоумевали: почему я стою здесь, а не получаю «истинного наслаждения» в постели с какой-нибудь рыжеволосой дамой? За одну эту ночь я изучил всех посетителей этого борделя. Зрелые мужчины, от тридцати до сорока, бывали здесь как обычные работники с полей, так и люди с различными титулами — от воинов и вигранов до советников. Судя по слухам, многие титулованные особы особым образом маскировались, дабы их не застали в таком скверном месте.

Старики приходили сюда редко — лично я заметил троих. Неужто они ещё могут совладать с женским телом в своём-то возрасте? А может, монетные дамы делают великолепный массаж? Не знаю. Юноши захаживали сюда не чаще мужчин, но и не реже стариков. Их глаза постоянно источали страх быть пойманными или хотя бы замеченными кем-либо. Они озирались по сторонам, пальцы беспокойно дрожали, ноги заплетались. Даже не знаю, что сделал бы со мной отец, заметив меня в подобном месте. Он сам не был против существования борделей (хотя многие, включая советника Камалу — самую ярую их противницу, — считали иначе), но сам в них никогда не ходил, хотя и мне не запрещал.

Помнится, при дворце существовал особый блок управления борделями, ответственный за их работу. Его создателем был Риши Тана — любитель извращений и монетных дам. Однако с приходом господина Мити, его сына, блок был закрыт, и бордели стали законными лишь наполовину — как дополнение к трактиру.

В чём бордели хороши, так это в обилии женщин самых разных сортов и для самых разных вкусов: плотные, стройные, зеленоглазые, сутулые, с подтянутой большой грудью, обрюзгшие — и прочие. Более того, хозяева борделей учитывают предпочтения посетителей и составляют особые списки, что служит поводом повысить цену на определённую прихоть, если та пользуется спросом. Я, конечно, не видел списка тех извращений, что предлагают опытные дамы, но уверен — мне не стоит подвергать свой разум такому испытанию. Из соседней комнаты донёсся звон колокольчика, на который тотчас сбежалась стража и вывела наружу мерзкого пьянчугу с окровавленным ножом в руке, а следом за ним и «его» монетную даму, раненую в живот. Безумие.

Пока я развивал думы о ментально больных посетителях этого заведения, из комнаты вышел Шишихадо, держа в зубах тлеющий скрученный лист. Накинув на себя заляпанное хаори, он спустился вниз, сказал человеку за стойкой, что «девушки себя не оправдали» — и, открыв дверь с пинка, вышел.

— Ты расстроен? — спросил я, глядя на искажённую физиономию Хитокири. — Извини, но ты точно знал о моём отношении к монетным дамам. Почему не взял с собой Юкио?

— Воспоминания, связанные с ним, постепенно возвращаются ко мне, — ответил он, — но в них нет эмоций. Я ничего не испытываю, вспоминая наши походы в бордели, путешествия, сражения. Мне стыдно перед ним за то, что я не могу назвать его своим другом с той же искренностью, с которой называл ранее. Он стал для меня другим человеком. В отличие от тебя.

— Почему я?

— Понятия не имею. Я вижу в тебе человека, гораздо более близкого мне по духу, чем Юкио. Предчувствие трудно объяснить.

— И поэтому ты потащил меня в бордель? — спросил я, хоть ответ уже сам напрашивался.

— Эмоции должны были вернуться ко мне, — удручённо промолвил Шишихадо. — Чем я только не занимался в юности: курил трубку без остановки, ходил по монетным дамам при каждом удобном случае, не раз участвовал в пьяных драках — и никто ни разу не задавался вопросом, как один человек за одну ночь смог одолеть всех пьяниц во всех барах и тавернах города. Большая часть моих проделок была осуществлена вместе с Юкио, но в памяти эти события до сих пор оголены. Они просто были — произошли в определённый момент моей жизни и теперь не имеют никакой ценности. А воспоминания ничего не стоят без эмоций. Взяв тебя с собой, я попытался прикоснуться к тем ощущениям, но ничего не вышло. Тот Шишихадо не выиграл битву с Эммой. Он героически погиб в сражении.

Нахлынувший стыд обезмолвил, а слова Шишихадо ударили, как молот по колоколу. Я никогда не смел переступить через себя, чтобы помочь или угодить кому-либо, но с Хитокири другой случай. Ещё немного — и я предложил бы ему вернуться в бордель, но потом понял, что это лишь усилило бы его стыд.

Мой рассказ, объясняющий сказанные слова о монетных дамах, несколько затянулся, но его подробности были необходимы для раскрытия состояния Шишихадо.

— Забудь о монетных дамах, — улыбнулся Шишихадо, словно мы с ним старые приятели. — Сейчас я хочу кое-что тебе показать.

— Что же?

— Человека, потерявшего само понятие жизни.

Пробравшись через каменистые ухабы, мы вышли к обрыву, с которого открывался вид на долину, отливавшую красными оттенками и окутанную грозовыми тучами. Единственный луч света, пробивавшийся сквозь тёмный заслон, падал на одинокое осеннее дерево, стоявшее в самой низине. У его корней я разглядел силуэт Гарвы, осыпаемый усыхающими листьями. Рука бравого воина лежала на проржавевшей наковальне, а голова его была склонена.

— Когда-то мы с Асгейром, будучи ещё совсем юными и глупыми, пробрались в дворцовую библиотеку и обнаружили тайные архивы номер двести пять — там хранились все знания о воинах, когда-либо состоявших на службе у Риши. История Гарвы Дара изобилует его главной силой: гордостью, которую он потерял так же внезапно, как и приобрёл...

И Шишихадо начал свой рассказ о Гарве Даре - бывшим предводителем отряда Катушура и некогда сильнейшим воином в Саятинагаре!

Его отец работал в золотодобывающей шахте и периодически воровал найденные куски этого драгоценного — и проклятого — металла. Многих ловили на воровстве и казнили прямо на месте, но отец Гарвы был осторожен и достаточно смел, чтобы продолжать своё бесчестное дело. Однажды сын обнаружил тайник отца и забрал несколько золотых камней с собой — к тому самому осеннему деревцу. Он предложил своему другу, сыну кузнеца Адаму, создать золотую броню с рельефом в виде листьев. Адам охотно согласился, и буквально через два месяца все составляющие великолепной защиты были готовы.

Узрев её, отец тайно выкрал золотые поножи и мог бы унести ещё, если бы не застал его Гарва. Отец не стал объясняться — в ярости он обвинил сына в воровстве золота у родного отца. Для Гарвы этот случай стал предметом гордости: даже его отец оценил и попытался украсть золотую броню, в которую было вложено столько сил. Адам также испытал гордость за свой труд и всё чаще настаивал, что большая часть работы — его, и, следовательно, броня должна быть его по праву.

Гарва предложил честный поединок; соперник дал согласие, но в его голове зрела другая мысль — тихое убийство Гарвы ночью. Догадливый Гарва предугадал планы Адама и расправился с ним прямо у дверей собственного жилища. Использовав знания, что дал сын кузнеца, Гарва выковал на кирасе искажённое ужасом лицо Адама — как символ своей победы над подлостью, в то время как золотая броня стала символом его гордости за самого себя, за то, каким человеком он считал себя.

Вскоре в жилище пришли воины Саятинагары и заявили, что его отец причастен к воровству городского золота, и что завтра, с рассветом, они придут за ним. К вечеру же выяснилось, что выход из шахты завалило — все рабочие остались под землёй. Вся деревня занялась расчисткой выхода; лишь Гарва стоял в стороне. На вопрос, почему он ничего не делает, он выпятил грудь и с гордостью произнёс: «Мои руки не созданы для такой работы». Его отец остался погребённым под землёй, а сам Гарва присвоил себе всё золото и в ту же ночь покинул родную деревню, отправившись в город.

Его золотая броня привлекала не только разбойников, ищущих наживу, но и племена, воспринявшие приход Гарвы как приход божества. Ходит легенда, будто он даровал свет поселению, над которым вечно сгущалась тьма. Добравшись до дворца, он принес Риши Чатурде подношение из отцовского золота, прошёл испытания в Праноутпал и, наконец, стал членом Катушуры, где со временем стал негласным лидером. Множество заданий он выполнил, ещё больше жизней он спас, и ещё больше - загубил. А затем произошла битва у дворца, и Шишихадо Хитокири лишил его естества — лишил самого сокровенного, что, наряду с сердцем, гнало его кровь по сосудам и давало жизнь всему телу.

На этом рассказ Шишихадо закончился, а я всё удивлялся, как же так быстро к нему начала возвращаться память. Затем, я вспомнил слова Юкио о том, что души их троих связаны и успокоился - вероятно, Юкио уже успел показать ему какие-то образы из прошлого, которые дёрнули за нужные струны памяти.

— И почему он не мстит тебе? Почему присоединился к нашему отряду? — спросил я, копаясь в памяти Шишихадо; голос мой дрогнул, чуть сдавлен сожалением.

Шишихадо помрачнел, плечи его чуть опустились.

— Я не очень хорош в языке жестов, — молвил он тихо, — но это не помешало мне понять мысли Гарвы. Дело в том, что после нашей с ним битвы огонёк его гордости стал крохотным, но не угас насовсем. Он мог бы возродить его, приложив усилия. Но почему-то не стал этого делать.

Я вгляделся в его лицо — он словно искал нужные слова.

— Порой обстоятельства принуждают нас становиться теми, кем мы никогда не желали быть. Кажется, у нас не было выбора, и мы стали такими, потому что быть кем-то иным уже не могли. А теперь у Гарвы появился выбор: остаться тем человеком, чьё основание — непомерная гордыня, или пойти по другой тропе, неизвестной и таинственной. Он выбрал второе.

Я посмотрел на этого несчастного воина, и я будто бы стал лучше понимать его. Пускай Гарва и не вернул былой силы гордости (чего и не хотел), он стал убогим подобием своего прежнего «я». И всё это ради выбора иного пути. Он пожертвовал самим собой ради возможности выбора. "Стоило ли оно того?" — я непроизвольно прошептал, и слова повисли в воздухе. И тут мою голову внезапно уколола одна мысль: я не хочу быть воином. Я понял, что это путешествие будет для меня последним. Я покину город и никогда более не свяжу свою жизнь со сражениями. Иошши точно одобрит этот выбор. Ведь рано или поздно, каждого второго воина может постичь судьба Гарвы - золотая нить каждого воина поблекнет и рассыплется. И я не хотел доводить до этого. Уже нет. Моя единственная цель - найти Иошши и выбраться отсюда. На этом всё. Хотя нет - оставался один вопрос. Почему Шишихадо рассказал мне историю Гарвы? Что он хотел показать? Неужто, он хотел, чтобы я пришел к этому умозаключению? Быть может, он видел мои образы в голове и захотел помочь? Очень...непохоже на него.

Шишихадо посоветовал мне отдохнуть: завтра мы, скорее всего, наткнёмся на воинов Пьярватинагары, и сражение между нашими лагерями может стать смертельным.

Мы шли по выжженному полю почти весь день — меня это тревожило: поблизости могли оказаться воины Пьярватинагары, вооружённые не только мечами и луками, но и куда более грозным оружием. Копа подобрался к небольшому холму. «К земле», — выпалил он, и мы все быстро прижались грудью к безжизненной почве. Я подполз к самой вершине и увидел крупный военный лагерь Пьярватинагары.

— Как думаешь, сколько их там? — прошипел Юкио, прижимаясь ко мне.

— Не менее трёх сотен, — ответил Кадо сухо. — Мы не прорвёмся.

— Я понимаю, — промолвил я, голос мой был ровен, но внутри бурлило напряжение.

— Если бы были лошади, — с досадой пробормотал Шишихадо.

— Они были у Вилмара, — сказал я. — Ты определённо мог бы стащить их.

— Я, конечно, тот ещё плут, — усмехнулся он, — но не желал обворовывать и без того бедных людей.

Лагерь вдруг оживился: воины забегали из стороны в сторону, подняв гвалт, который прокатился по всей равнине. До нас доносились отрывки речей; по ним я сложил картину: «В лагере завёлся убийца». Внезапно послышался гул справа. Воины Пьярватинагары замерли и практически одновременно обернулись к источнику звука. Огромная толпа людей бежала по направлению к лагерю. Судя по льняным одеждам, это было племя Алокирети. Их были сотни. Даже тысячи.

Первые выстрелы из ружей — именно так Кадо называл их орудия — поразили часть безумного люда, бессознательно бежавшего к гибели. Залпы из пушек всколыхнули землю, подняв её куски в воздух. Ряды нападавших слегка поредели. «Командир Бэй, атака началась!» — воскликнул один из племени, подкрадшийся незаметно сзади. Мы встрепенулись. Шишихадо чуть было не прикончил этого странного дикаря на месте. «Хорошая работа, продолжайте наступление», — ответил Копа и кивнул. Воин поклонился и, обнажив меч, рванул к своим, сливаясь с ещё несломленным наступлением.

— Командир Бэй? — переспросил я.

— Чтобы втереться в доверие пришлось придумать легенду, — ответил Копа.

— С каких пор племя Алокирети воюет против интервентов? — тихо спросил я. — И почему они слушают приказы воина Саятинагары?

— Они воюют не за независимость Саятинагары, — произнёс Копа, — а за свою.

— А когда...

— Я давно заприметил их в союзники, - сразу ответил Кадо. — Только Вилмару о них не говорил. Вряд ли он захотел бы сражаться бок о бок с племенами. Не все воины ценят такую помощь. А теперь — вперёд!

Юкио рванул первым, за ним — Шишихадо; все остальные побежали следом, включая Кадо.

Племя Алокирети даже не подошло к лагерю, а эти люди уже покинули укрытие и пытаются атаковать лагерь в лоб — заведомо провальная стратегия, тем более не учитывая, что враг владеет ружьями и пушками, которые не просто убивают мгновенно, а стирают тело навсегда, оставляя лишь кровавые крошки. Ружья заряжены и взведены, пушки прочищены и готовы к бою. Я не решился вылезать из укрытия: пускай я и воин, выходить на открытое пространство против такого подготовленного противника — чистое самоубийство.

Юкио подпрыгнул и ударил шестом по земле, взрастив перед собой несколько земляных плит. Остальные разбрелись по укрытиям за миг до выстрелов. Один из снарядов пробил искусственную стену, разорвав моему союзнику левое плечо. Пули плотным потоком вонзились в грунт. Несколько воинов вновь бросились в атаку, но их встретил очередной залп, от которого спас Юкио, возведя новую порцию стен прямо перед их лицами. Несколько снарядов с тяжёлым рокотом пробили землю. Юкио быстро выскочил вперёд, создав перед собой ещё несколько стен, к которым перебрались и все остальные. Стрельба велась в два хода: первая дюжина воинов открывала огонь, затем — вторая, пока первая занималась перезарядкой оружия. Когда наш отряд подобрался достаточно близко, Юкио пустил по земле волну, разбившую вражеский строй. Шишихадо с ошеломительной быстротой вырезал воинов, ведя лезвие катаны по шеям неприятелей. Пускай я и не любил Хитокири, но его обращение с катаной восхищало меня: лёгкие мазки чередовались с резкими и точными движениями. Белоснежная форма противника наскоро обагрилась кровавыми брызгами.

Тем временем лишь половина от общей численности армии племени всё же достигла военного поселения и принялась бездумно рубить интервентов. Те отбивались умело, нанося тяжёлые, смертельные раны своими громоздкими мечами. В битвах я всегда ценил изящество и красоту стиля каждой из сторон, но такая животная резня вызывала у меня лишь отвращение. Схватив Енви за руку, я настиг остальных. Юкио достал из сумки пару колб и швырнул их вглубь лагеря. Огонь тотчас же объял четверть военного поселения, обращая в пепел палатку за палаткой. Мы вскочили на коней и галопом прорвались через погружённый в хаос лагерь. Очередная пуля пробила голову одного из воинов — он свалился с животного. Пламя распространялось чрезвычайно быстро, и я всё боялся, как бы оно не преградило нам путь.

Мы вырвались из разрастающейся огненной ловушки, пересекли мечущийся из стороны в сторону отряд противника, который, судя по всему, готовился покинуть лагерь, и продолжили путь. Несколько выстрелов тут же пришлись нам в спины. Куски земли, взметённые ввысь снарядами, обрушились на головы. Моему отцу, несомненно, понравилась бы эта погоня: он неистово обожал находиться на волоске от смерти (порой мне казалось, что когда-то в молодости он просто-напросто убил в себе чувство самосохранения, пускай он об этом никогда и не упоминал). Пули рассекали воздух с поразительной скоростью — даже выточенные из дерева Аупаладжана стрелы казались мне менее опасными, нежели эти миниатюрные шарики. Каждый последующий выстрел пропитывал мою спину жгучим холодом, и я ожидал горькой боли в позвоночнике, которая вмиг распространится по телу и свалит меня с коня. Запах травы смешался с сырой землёй и на миг затмил засевший в носу запах гари и дыма, что исходил от разгорячённых стволов и пушек. Юкио бил шестом по земле — позади нас один за другим вырастали невысокие земляные столбы; о них спотыкались лошади, и с характерным звуком падали оземь. Последующий залп свалил парочку наших воинов. Я увёл лошадь левее, подальше от линии огня. Очередная пуля задела плечо Юкио, но он по-прежнему держался в седле, крепче вцепившись в узду. Копа вытащил свою катану и метнул к преследователям огненную волну. Его правая рука воспламенилась, обгоревшие бинты расползлись, обнажив почерневшую конечность.

— Я задержу их! — прокричал Юкио.

— Держись! Ты не должен погибнуть здесь вот так! Мы вырвемся! — отрезал я.

Было уже поздно: пуля пробила лошадиную ляжку, и Юкио свалился вниз, попутно сбив шестом двух промчавшихся мимо наездников. Копа и Гарва сбавили ход и, соскочив со своих коней, принялись прикрывать раненого, чему я был приятно удивлён: всё-таки воины Катушуры обладали положительными чертами, которых я не замечал в пору нашей вражды.

Юкио ударил шестом в грунт — вокруг него поднялся непробиваемый для пуль защитный шар. Кадо сошёл с лошади и кинулся к Копе и Гарве. Хитокири встал на седло и обхватил правой ладонью серебряную рукоять катаны. Оттолкнувшись от спины животного, он исчез из виду. Яркая прорезь вспыхнула на мгновение — и тут же угасла. Один всадник лишился головы. Вспышка — и из живота второго посыпались внутренности; он немедленно свалился с коня. Синяя искра — и третий воин пал, лишившись правой руки. Хитокири остановился позади трупа и сделал глубокий вдох; его рука так и не сдвинулась с рукояти. Значит, вот как выглядит работа истинного мастера иайдо, подумал я. Тем временем Гарва, Копа и Кадо уничтожили оставшихся преследователей и уже несли раненого Юкио к нам.

— Мне нужно подлечить его, — выдохнул, чуть захлёбываясь словами, Шишихадо, — но для начала уйдём с полей.

— А если он истечёт кровью? — возразил я, чувствуя, как голос предательски хрипнет.

— Не истечёт. Я запёк его рану, а пулю извлеку позже, — отрезал он.

У меня претензий не было. Кадо и Копа подхватили Юкио, а мне удалось взять себя в руки и перестать выискивать повод упрекнуть Шишихадо в неправильности действий.

К вечеру мы добрались до Рудхираиды — места, где ты следуешь к пылкому горизонту по красноватым каменным ухабам: никакой растительности и прочей живности, лишь твёрдая порода, причина раскраски которой по сей день неизвестна.

На немногочисленных пергаментах давно ушедших лет был описан подвиг главы города Сварапура Трилока Суну, который одолел воина-великана с волчьей мордой, овладевшего способностью восставать из мёртвых. Трилока Суну погреб тело своего врага прямо здесь и, благодаря своей секретной технике, обратил всю здешнюю почву в камень, дабы мертвец не смог восстать, а затем укрепил её, пролив свою кровь. Эту легенду передавали из поколения в поколение, пока не нашлась группа людей, поставивших её существование под сомнение. Они по сей день пытаются объяснить происхождение этого места научным способом, но пока что безуспешно.

С наступлением потёмок мы остановились на привал. Шишихадо извлёк пулю из тела Юкио и попросил помочь ему с медитацией. Юкио тотчас согласился, несмотря на режущую боль в плече — она проступала в плече и отдавала в лицевые мышцы. Гарва улёгся неподалёку и уставился в звёздное небо. Енви сидела рядом со мной и царапала каменную поверхность ногтями. Копа подошёл к ней и попытался дотронуться, но девушка мягко отвела его руку, а затем и вовсе отпрянула ко мне.

— Будь твой отец сейчас жив, я бы посвятил свою жизнь его уничтожению, — выдавил Копа. — Ты понимаешь меня, Манотар. Очень хорошо понимаешь.

— Я не оглядываюсь на прошлое, — ответил я ровно, — стараюсь уследить за настоящим, дабы в будущем по-прежнему не оглядываться назад. Енви была врагом моего отца — поэтому он поступил с ней так.

— Он мучает её по сей день, равно как и ты. Избавь её от подобной жизни, — молвил Копа и упал передо мной на колени. Я был ошеломлён до немоты. Гарва скользнул по нему презрительным взглядом и вновь обратился к звёздам.

— Встань, — произнёс я железным тоном.

— Исполни мою просьбу. Избавь её от мучений, — прошептал Копа и опустил голову. — У меня...у меня не хватает духу сделать это!

— Не опускайся в моих глазах. Встань.

— Разве у тебя нет человека, ради которого ты был бы готов пасть на колени?

В сознании прояснился образ Иошши, но он был размытым и удивительно слабым — как и сама мысль о том, что я сделал бы нечто подобное ради неё. На мгновение мне показалось, будто нет смысла идти за ней во дворец: Паригата, с большой долей вероятности, уже покончил с ней. Эта вероятность основательно обесцветила мои чувства и похоронила их. Иногда я думаю, что вспоминаю об Иошши не потому, что люблю её, а лишь из чувства совести и долга.

— Ты предлагаешь мне убить её прямо сейчас?

— Она и так мертва, — сорвался Копа. — У меня больше нет сил изо дня в день видеть тело, в котором не зиждется никакого сознания. Просто покончи с ней!

Наалы, тянувшиеся вдоль его сухощавой правой руки, вспыхнули ярким пламенем, и Копа рухнул грудью на землю. Видимо, его экспрессия заставляет джуути вырабатываться активнее; к тому же эмоции поднимают давление, и это сказывается на движении джуути по его повреждённым наалам. Иными словами, он натурально убивает себя всяким проявлением ярких чувств.

— Я не любил отца, — вымолвил я глухо, — но всё же не могу уничтожить единственное, что осталось после него.

— Ты не воскресишь Дораку, даже если обладаешь его циркулирующей джуути. Не существует подобной техники.

— Дело вовсе не в воскрешении.

— Тогда к чему тебе сохранять её существование? Наследие?

— Разве у тебя нет погибшего родственника, наследством которого ты дорожишь?

— Таких нет, — покачал он головой. — Я крепко любил своего сумасшедшего отца, у которого периодически случались приступы; в них он вёл себя так, словно ему не сорок пять лет, а всего лишь тринадцать. С возрастом приступы участились. Мать решила бросить его, потому что выносить это больше не могла. Она предложила мне уехать вместе с ней, но я отказался оставлять отца в таком состоянии. Через несколько месяцев он умер, оставив мне свой дом в Саятинагаре, дворец в Шуламайских равнинах (о существовании которого он никогда не упоминал) и возможность попасть в один из отрядов советников. Я был шокирован и его смертью, и размахом наследства, неожиданно свалившегося на меня. Я всё уничтожил — всё его имущество, все вещи, что достались мне, за исключением возможности попасть в отряд советников, откуда и начался мой путь воина. Я не мог хранить ничего из того, что напоминало бы о человеке, которого я очень любил. Всякое воспоминание ранит сердце, а вещи — целые жилища, где мы проводили время вместе — просто разрывали меня.

— Он был важным человеком в городе, раз оставил тебе такое наследство, — осторожно заметил я.

— Я — один из последних потомков великой семьи Сюэ. Мой отец мог похвастаться заслугами своих предков, но не своими. Ему повезло от природы обладать подвешенным языком, который приносил ему достаточный доход, зачастую обманным путём. Моя мать была с ним лишь поэтому; она достаточно меркантильна.

— Почему же ты его любил?

— Почему ребёнок любит родителей? — горько усмехнулся Копа. — Он уделял мне время, часто потакал капризам, заменял мать, которой вечно было не до меня, и даже друзей, которых у меня вовсе не было.

Наалы Копы вновь зажглись, ноги подламывались; он, собрав дыхание, продолжил:

— С его смертью я потерял половину самого себя, Манотар. Долго никто не мог заполнить эту пустоту, пока в моей жизни не появилась Енви. К ней я испытывал нежные чувства — такие, какие брат испытывает к сестре. Мы бывали в ситуациях разной степени безысходности и всякий раз выбирались. Обо всём и не расскажешь.

— Рассказывай, — сказал я тихо. — Я не тороплюсь.

И Копа начал своё повествование с истории о том, как Самьяриши Паригата вручил ему свиток: в нём говорилось, что Риши Чатурда приглашает его вступить в отряд Катушура. Дальше — нескончаемые тренировки: одному связывали руки, другому — ноги, ставили спина к спине в окружении игольчатых тигров. Упорные занятия на севере: в лёгких рубашках они пробирались сквозь буран, пропитанный ледяными ветрами, дабы достигнуть Красного озера — для медитации и практики контроля собственной джуути. Сражения на катанах отсекли большую часть претендентов в члены отряда, но Копа и Енви прошли сквозь все испытания — во многом благодаря Дина-Читте, ещё одному воину, которому всё давалось удивительно легко. Копа уважал его (в отличие от многих, включая Енви), а Дина-Читта был равнодушен к чужому мнению, предпочитая справляться со всем в одиночку, за что его порой упрекали даже учителя: отряд всё-таки должен быть единым механизмом и работать сообща. Но его взяли в состав — как и всех, кто остался стоять на ногах после крайнего сражения (о котором Копа лишь обмолвился, не вдаваясь в подробности). Копа говорил обо всем так легко, будто мы были с ним лучшими друзьями. Будто бы, я стал первым человеком, которому он по-настоящему захотел выговориться. Меня это и радовало, и пугало одновременно.

Дослушав рассказ о его жизни в отряде, я молча обнажил катану и подошёл к девушке. Енви подняла на меня тусклый взгляд, в котором, как всегда, не отражалось ничего существенного.

— Что ты делаешь? — спросил вернувшийся Юкио, вскинув брови.

— Ничего, — произнёс я ровно. — Хочу положить конец её существованию.

— Уверен, что это необходимо?

— Не лезь, Юкио.

— Я бы на твоём месте не спешил с убийством этой девушки, — тихо возразил он, качнув головой. — Она может быть полезной.

— Для каких целей?

— Асгейр прибудет в город через несколько дней — узнаем наверняка.

— Он прибудет? — сердце на миг сжалось. — Вместе с Оливией?

— Нет, прибудет один, и лишь потому, что Ударата призвал его.

Я взглянул на Копу. Тот отрицательно мотнул головой, побуждая меня завершить начатое. Асгейр здесь ничем не поможет, подумал я и взмахнул катаной. Юкио ударил шестом по земле — у женской шеи взметнулся миниатюрный земляной мост, перехватив смертельный ход моего клинка.

— Простите, но я не позволю, — сказал Юкио, и в голосе его звенело сдержанное сожаление. Копа стиснул зубы, наалы вспыхнули, но вскоре угасли — он быстро потерял сознание. Гарва подхватил его и отнёс в сторону.

— Я позабочусь об Енви, — бросил Юкио, подавая чесавшейся девушке кусок хлеба. — Шишихадо хотел видеть тебя.

— Если он желает встречи, пусть приходит сам.

— Речь о твоей новообретённой силе. Это в твоих интересах — навести его.

Юкио указал путь, и вскоре я наткнулся на Хитокири: он стоял в круге из десятка катан, воткнутых в камень. Крепко сжимая собственное оружие обеими руками, затаился в боевой стойке — как зверь, готовый к броску. Я подошёл ближе; он не шелохнулся, продолжая концентрировать джуути внутри оружейного круга. Хруст — под ногами Хитокири побежала длинная трещина. Превозмогать мощь концентрированной джуути оказалось почти непосильным: колени дрогнули, и я опустился на одно из них.

Катаны обратились в пепел. шишихадо вихрем взметнулся к небу под натиском дьявольской силы. Резкий шорох — и Шишихадо уже стоял у меня за спиной. Ножны на ремешке моего пояса соскользнули и упали на камень.

— С тебя новый ремешок, — буркнул я, но не успел оглянуться: ладонь Шишихадо легла мне на спину.

Сердце забилось чаще; кровь, прорываясь сквозь эту мышцу, будто кипела, обжигая сосуды. Волна тремора прошла от макушки до пят. Пульс взвился, и я ощутил, как в груди поднимается кипучая ярость, рвущаяся наружу. Душа стала подвижной — она тянулась к Шишихадо…точнее, к Эмме. Рёбра дребезжали, щёки обожгло диким жаром. Я развернулся к Хитокири против собственной воли и схватил его за запястье; он же левой рукой сомкнул пальцы на моём горле и поднял над землёй. Катана сама прильнула к моим пальцам — я попытался рассечь Хитокири, но он блокировал удар и отшвырнул меня назад.

Следует отметить: я не желал сражаться с ним. Но часть Эммы, застрявшая во мне, жаждала его уничтожения.

— Контролируй! — резко бросил Шишихадо.

Я снова ринулся к нему — и получил серию быстрых ударов в живот. Лезвие моей катаны почернело, гладь стали рассыпалась, словно обугленное древо. Я взмахнул — из клинка вырвался столб искрящегося пепла и метнулся к Хитокири. Тот легко уклонился и пошёл в атаку. Я, сам того не желая, побежал ему навстречу, хотя краем сознания понимал всю опрометчивость. Шишихадо держал мой уровень — словно подставляясь, давая шанс провести хотя бы один результативный удар.

— Не дай Эмме получить контроль над твоей джуути, — наставлял он, вновь блокируя мои атаки и уходя от пепельного вихря, — иначе это обернётся против тебя.

— Почему?

— Герои и божества обладают лишь силой, которой не умеют управлять, будучи заключенными в чужом теле. Управлять должен ты. Направлять должен ты. А чтобы обрести контроль, придётся тренироваться. Не переживай, у нас есть целая ночь.

Глаза Шишихадо вспыхнули синим огнём; душа во мне дёрнулась, сорвав с цепей изнемогающее от вялой схватки тело. Он рванул ко мне и врезал ёко-гери в грудь — ударом придавил силу Эммы. Перехватив дыхание, я коротко кивнул: готов продолжать. Мы вновь сцепились в долгой битве, которая закончилась лишь к раннему утру — когда мне наконец удалось прервать несколько атак, к которым готовилась Эмма. Из клинка вырывался один только пепел, и я тратил уйму сил, чтобы он не добрался до Шишихадо.

Когда первые лучи солнца скатились по влажным, розоватым щекам, моё изнурённое тело рухнуло на камень.

— Хорошая работа, Манотар, — голос Хитокири расплылся в остатках сознания.

ГлаваXV: Предательство у дворца

К полудню мы вернулись в лагерь, где наш отряд уже был готов продолжить путь, поэтому, несмотря на жуткую усталость, я в первых рядах двинулся к Саятинагаре — моему родному городу, утонувшему в анархии.

— Итак, какой у нас план? — поднял вопрос Юкио. — Стены точно находятся во владениях армии Пьярватинагары, так как же нам проникнуть внутрь?

— Для начала доберёмся до северной части стены, — ответил я.

— Почему бы не воспользоваться восточной? — поинтересовался Шишихадо. — Твой отец частенько использовал её, чтобы выбраться из города незамеченным.

— Виграны Пьярватинагары наверняка наслышаны об этой части стены. Несмотря на то, что Дат был лучшим другом моего отца, он делал всё во имя своего города и сына. Ему были известны все тайны города, какие знал и отец.

— Разве у северных врат мы никого не встретим? — недоверчиво продолжал Юкио.

— Встретим, если войдём по земле. А если пройдём под землёй — навряд ли.

— Кто ещё знает об этом проходе? — перебил Шишихадо.

— Никто, кроме меня и моего хорошего друга Саамана. Мы с ним и создали этот тайный ход ещё в детстве.

— И куда он нас приведёт?

— К заброшенной Читамати.

Читамати (с Древнего: mati — «молитва», cita — «строение») — молитвенное сооружение приверженцев верования Мулимануса, которых сотню лет назад изгнали из города, когда Рогартадеви стала доминировать в Саятинагаре. С момента изгнания здание хотели снести, но Риши Чатурда воспрепятствовал этому: он высоко ценил историю города, включая памятные сооружения. Последователи Рогартадеви боролись усердно, но волю Чатурды так и не сломили, и в итоге отступили.

Я же не придерживаюсь какого-либо конкретного верования, считая каждое — выдумкой старцев, хотя по душе мне всё же ближе Мулимануса: сама её суть импонирует мне, но об этом позже.

— Надеюсь, её ещё не заняли отряды Пьярватинагары, — сказал Копа.

— Или отряды Саятинагары, — добавил Юкио.

— Я тоже на это надеюсь, — пожал я плечами, — но наверняка никто из нас не знает.

Местность у северных ворот была, как ни странно, припорошена тонким слоем снега; местами проглядывали просветы зелёной травы. Кристально прозрачные сосульки на ломких ветвях редких берёз таяли, казалось, целую вечность. Я люблю здешние места за благоприятный климат: извечная жара у южных ворот изводит, частые дожди у восточных наводят тоску, а лёгкая прохлада у северных расслабляет тело и очищает разум морозным ветерком. По слухам, далеко-далеко, туда, куда смотрит лицо легендарного путешественника Аркина, закреплённое на воротах, лежат продрогшие земли, не знающие покоя от нескончаемых вьюг. Многие путешественники сгинули там, но один из них — тот самый Аркин — вернулся крайне истощённым и немым. Исписав пятьдесят страниц, он умер. Рукописи объединили в труд под названием «Восхваляющий север», и теперь он хранится в дворцовой библиотеке. Жители северной части города называют место у ворот «равниной бесконечной весны», что, в целом, вполне оправданно.

Мы подобрались к небольшому лесному островку посреди равнины и скрылись там.

— Никого, — произнёс Юкио, взглядом шаря по стене. — Странно всё это. Как минимум воины Пьярватинагары должны патрулировать стены.

— Значит, в городе что-то произошло, — вступил в разговор Копа. — Может, вражеская армия уже отступила?

— Нет, отряды Пьярватинагары по-прежнему ведут бои у дворца, — возразил Хитокири. — Прислушайтесь.

— Если бойня между городами уже здесь, то почему отряд Вилмара так далеко? - поинтересовался Юкио.

— Вилмар считает, что врага нужно бить с тылу, - уточнил Кадо - бывший последователь "Союза благочестивой вистерии".

Я раскапывал снег и влажную почву у корней одной из пихт, пока не наткнулся на аккуратно выложенные доски. Вытащив их, спустился по древесным корням и зажёг факел. Пока остальные следовали позади, воспоминания детства пленили мой разум.

Мой давний друг Сааман жил в городе, а я — за его пределами, и мы виделись редко: отец зачастую не отпускал меня одного в город, как и отца Саамана — его сына (нам было по восемь лет, и родительский контроль давал о себе знать). Большую часть времени мы проводили за учёбой (он тоже состоял в Праноутпал, но на особом курсе по развитию джуути). Время от времени мы сбегали из дома и тренировались за пределами северных ворот, на окраине равнины. Наших отцов такое поведение не устраивало: они предупредили стражников не выпускать нас наружу, а при случае задержать и сообщить им.

Выяснилось, что не мы одни пытались прорваться через стену: влюблённые с горячими сердцами, бывшие друзья, желавшие уладить разногласия смертельной битвой, лучшие товарищи, ищущие совместных тренировок. Тогда Сааман незаметно перебрался за пределы города, и мы решили прорубить тайный проход к заброшенной Читамати — её остатки стояли нетронутыми уже вторую сотню лет. На работу ушёл месяц. Сааману жестоко доставалось от отца за побеги, но он не думал подчиниться — никакой наказ не мог его остановить. Честно говоря, мы так и не успели толком воспользоваться ходом: меня сослали в лагерь, а его приняли во второй отряд советников — один из самых почтенных. Я ничего о нём не слышал, пока не познакомился с Кадо. Оказалось, он тоже служил во втором отряде и дружил с Сааманом. Судя по его словам, мой собрат пал жертвой предательства и был изгнан. Его бросили в темницу, откуда повели на казнь, но в последний момент Риши Чатурда отменил приговор, велел перевести Саамана в Южную крепость, а затем и вовсе оправдал, обязав служить при дворе лекарей. Оправдательные решения в Саятинагаре — редкость, особенно для тех, чьи отцы не являются видными людьми в совете. Узнав обо всём, Кадо обвинил виграна отряда в потакании несправедливости и сбежал из города, примкнув к Союзу. Дальнейшая жизнь Саамана оставалась покрыта мраком — и сейчас во мне горит надежда застать его в этой самой Читамати. Шанс невелик, но я упрямо цепляюсь за него.

Взрыв на поверхности содрогнул тоннель. С потолка посыпалась земля, оголились корни. Я велел отряду ускориться. Серия последующих взрывов спровоцировала обвал, и мы без раздумий рванули вперёд. Ударом стопы я выбил дощатую дверь; все ввалились внутрь, а взметнувшаяся пыль мигом скрыла нас. Шишихадо быстро поднялся на ноги и огляделся. Кругом пустота.

Отряд разошёлся по зданию, проверяя, не скрываются ли где нежданные гости, и каково же было моё удивление, когда на втором этаже я обнаружил сопящего во сне господина Сакту. Обросший мужчина, укрытый рваной, обгоревшей тряпкой — таких сейчас на улицах предостаточно, — держал в правой руке бутылку вина, а левой сжимал рукоять катаны. Хитокири поднялся ко мне и свистнул. Сакта тотчас вскочил и направил на меня остриё. Внезапное пробуждение исказило его измученное лицо, добавив к нему нервозности и страха. Зрачки, прожилованные сосудиками, метались из стороны в сторону, пока до его сознания не дошло, что перед ним стоит Хитокири. Я отвёл лезвие и подхватил Сакту под руку: ноги подкосились, он едва не рухнул на пол.

— А ты совсем опустился, — презрительно молвил Хитокири. — Потеряв всё, обрёл веру Мулимануса? Неужто больше не за что зацепиться, дорогой Сакта?

— Шишихадо, хватит! — жёстко пресёк я его глумление. Хитокири зло усмехнулся и спустился вниз.

— Благодарю тебя, воин, — вымолвил Сакта, вдоволь напившись воды. Я дал ему остатки рисовой каши, а сам расстелил тряпки в углу — намеревался немного вздремнуть.

Ближе к вечеру мы собрались в молитвенном зале на первом этаже — рядом с облезлыми статуями Твама и Та, символами противоположностей. На столе я обнаружил священную книгу Видуура (с Древнего Viduura — «недосягаемый», «отдалённый»), содержимое которой давно выцвело: прочесть даже отдельные слова было уже невозможно.

Думаю, стоит обмолвиться о сути верования: приверженцы Мулимануса верят, что мир построен на крайних противоположностях, хотя делают оговорку — порой в добре есть частица зла, а во зле — частица добра. Суть в том, что человеку надлежит разобраться в собственных добрых и злых помыслах и прилагать усилия к удержанию Витхура (с древнего Vithura — «ветхий, неустойчивый») — громадных мировых весов добра и зла. Если что-то из противоположностей перевесит, мир падёт от гнева Дутанадимы — святого Бога равновесия и отца Твама и Таа. Сам я не силён в истории, в отличие от моего отца, но эту историю слышал столько раз, что могу пересказать подробно.

Твам и Та родились в семье Риши Дутанадимы. Твам был резвым мальчишкой, чрезмерно уверенным, порой эгоистичным, амбициозным и предельно самовлюблённым, однако не лишённым доброго начала. Он всем сердцем любил мать и неустанно ухаживал за ней, когда та, ввиду старости, уже совсем выжила из ума. Дворцовой кухне он предпочитал городские пекарни, дворцовой оружейне — городские мастерские. Твам презирал вычурность и помпезность придворных и считал, что его отец, как бывший вигран, опозорил звание воина, потакая всем этим мерзостям. Дутанадима предложил Тваму вернуться во дворец и сразиться с ним насмерть. Наградой победителя станет титул Риши. Твам принял условие, вернулся и взялся за тренировки. Его дух окреп, контроль джуути стал совершенным, мастерство владения оружием ближнего боя восхищало даже самых опытных воинов. В городе ходили легенды о его бессмертии, о владении сильнейшей из ныне известных душ, об одержимости безумной джуути и прочие. Всё это происходило во времена зверских нападений племён Алокирети и Путосаяти на Саятинагару; Твам успел поучаствовать в нескольких битвах, принесших ему всемирную славу. Виграны хвалили, воины уважали, жители ценили — и лишь Дутанадима был обеспокоен состоянием старшего сына. Бессонница гнала того ночами бродить по дворцу, разговаривая с самим собой. Порой он кидался на стражников, если те отказывались вступать с ним в бой. Участились провалы в памяти: охваченный припадками гнева, он мог зарубить случайного прохожего. Лишь близкое родство с Риши спасало его. В беседах с отцом он мог задеть собеседника грубым словом — а в следующий миг просить прощения и впадать в истерику. Перепады настроения были необъяснимы, и лишь к младшему брату, Та, у него всегда оставалась одна неизменная эмоция — ненависть.

В некоторых свитках сказано, что Та должен был родиться вместе со своим братом, но появился на свет месяцами позже. Дутанадима воспринял появление второго отпрыска негативно, заявив придворным, что не желает распрей между наследниками. Он был уверен: у Та будет такой же горячий нрав, как у Твама, — что приведёт к разделу Саятинагары и её последующему уничтожению племенами или Пьярватинагарой. Опасения не оправдались: Та рос мирным и тихим, но не замкнутым в себе мальчиком. Верховая езда была его страстью наравне с плотничеством. Дутанадима всячески поощрял занятия младшего сына, пытаясь оградить его от воинского пути, который неизбежно свёл бы его с братом. Проблема была в том, что Твам ненавидел Та, презирал его характер и просто не мог поверить, что «этот изнеженный конюх» — его брат.

Ментальное состояние Твама всё ухудшалось, и Дутанадима не решился вступать с сыном в бой: страх умереть был гораздо слабее, нежели страх передать титул Риши такому безумцу. Дутанадима послал отряд Катушуры убить Твама, а сам выступил на штурм священного города Сварапуры, который совсем недавно основала Богиня Девисития. Предрекая свою кончину в ходе осады, он составил завещание, по которому передавал титул младшему сыну.

Как только армия покинула город, племена бросили все силы на безоружную Саятинагару и менее чем за день подошли вплотную к дворцу. Большая часть жителей была уничтожена, город — сожжён: всё это во имя мести за соплеменников. Та понимал эту месть и принимал её как факт, но отвечать взведённым мечом не собирался. Иное чувство переполняло Твама: отряд Катушуры пал перед ним на колени, умоляя возглавить их в битве за свободу Саятинагары. Узнав о заговоре, двенадцатилетний Твам поклялся дать отцу бой сразу по его возвращении, а пока принял руководство над личным отрядом Риши и, более того, использовал древесный свисток, дабы призвать на помощь свои отряды — собратьев из Праноутпал — для борьбы с врагом.

Та воспротивился решению брата и встал между ним и вражеской армией, призвав обе стороны прекратить бой, пока жестокость не потопила человечество в кровавых морях. Слова о мире лишь разозлили Твама: он проткнул брата катаной и, охваченный помутнением, бросился в атаку. Вскоре подоспели небольшие отряды учеников Праноутпал, собранные по свистку Твама, — племена были отброшены за стену, а затем, гонимые всадниками, оттеснены как можно дальше от города. Война закончилась. Через несколько дней посыльный сообщил о смерти Дутанадимы под стенами Сварапуры, и Твам, как единственный наследник, обязан был принять титул Риши. После долгих раздумий он отказался и передал титул виграну Каротисаду — своему двоюродному брату, а сам набрал небольшой отряд и отправился в походы по деревням, оставшимся под властью племён. Это событие получило название «Освободительные походы Твама».

В истории следы Твама теряются, но в «Видууре» описана его борьба — против племён, против своих припадков и даже против самой смерти. Летопись тех лет и священная книга различны по содержанию: приверженцы Мулиманусы часто игнорировали исторические факты, ссылаясь на недостоверность знаний, и открыто верили в сказание безымянных мудрецов, пронизанное иносказаниями. Та же святая книга «Хотравач» имела много общего с историей, а некоторые летописцы и вовсе говорили о ней как о достоверной хронике. Исходя из относительной молодости верования Мулимануса, можно предположить, что оно было создано искусственно, но с какой целью? Эти размышления всегда заводили меня в тупик.

— Так что сейчас происходит в городе? — спросил я у Сакты.

— Разве этому ещё ничего не доложили? — прохрипел он, кивнув в сторону Хитокири. — К тому же почему ты здесь, а не со своим отрядом, который должен уладить все эти проблемы?

— Отряд распался, — ответил Шишихадо.

— С каждым новым поколением бесполезность отряда Ганолока видна всё отчётливее, — вздохнул Сакта. — Вместо поддержания мира во всём мире вы пытаетесь разобраться в собственных взаимоотношениях. Вы и есть сам смысл слова «бездарность».

— У Саятинагары и Пьярватинагары много разногласий, и я уверен, что штурм дворца и смещение и Джалы, и Паригаты решит большинство проблем, — произнёс Юкио.

Копа кивнул. Сакта перевёл взгляд на Енви и тут же отвёл его. Казалось, к концу обсуждения он обратится ко мне с вопросами.

— Это ничего не решит, — продолжил Сакта. — Уже сейчас по городу бродят отряды Пьярватинагары: они расправляются с теми, кто оказывается на улице вечером и ночью. Если Саятинагара падёт, Пьярватинагара установит своё господство во всём мире, и никакой мифический старик Ударата их не остановит, уверяю вас.

— Мы планируем… — начал я, но Сакта перебил:

— Я знаю, что вы планируете, но безопасных подходов ко дворцу нет. Вы знаете, каким оружием сейчас обладает Пьярватинагара? Это нечто. Преимущество наших воинов не поможет.

Поясню, о каком преимуществе говорил Сакта: жители Пьярватинагары обладают очень слабой джуути — в отличие от жителей Саятинагары, — но берут своё физической силой, которой мы обделены. Такие вот «национальные особенности». И, видимо, Сакта считает, что оружие врага способно в одно мгновение положить всех нас — и отчасти он прав.

— В нашем отряде есть несколько воинов из союза «Благочестивой Вистерии», двое из Катушуры, монах и бывший член отряда Ганолока. Разве этого мало, чтобы уложить несколько отрядов? Серьёзно? — искренне удивился Кадо.

— Вы, конечно, можете прорваться ко дворцу и исполнить задуманное, — пожал плечами Сакта, — но я не присоединюсь к вам. У меня нет достаточно веских причин убивать Паригату и Джалу, а погибать вот так я не хочу, уж простите.

— Мы и не просили твоей помощи, — сухо отрезал Шишихадо.

— Тогда могу лишь пожелать удачи.

— Закончим на этом, — огрызнулся Хитокири и вышел в соседнее помещение.

— А вы? — Сакта обратился к Гарве и Копе. — Насколько знаю, Катушура преданна власти, и случаи, когда они восстают против неё, чрезвычайно редки.

— Я человек из народа, — произнёс Копа, — и не хочу, чтобы народ страдал из-за непомерной глупости нашего Риши.

— С трудом верю твоим словам, — смутился Сакта. — Скольких воинов и вигранов я повидал — никто из них не думал о народе, если только этот народ не давал им власть.

— Твоё право, — ответил Копа и спустился на первый этаж вместе с Гарвой.

— Не помню твоего имени, но знаю, что ты - сын Дораки Сада, — Сакта повернулся ко мне. — Что с ней случилось?

Я взглянул на царапающую пол Енви и ответил:

— Это вина моего отца. Одна из его техник лишила её разума.

— А где сам Дорака?

— Его убили на площади.

— Этому можно позавидовать, — произнёс Сакта и поднялся.

— Почему?

— Он завершил жизнь в борьбе за что-то. А я боюсь умереть просто так — как старик, существующий бесцельно.

— Даже у стариков есть своя цель. Никто не живёт без цели, а те, кто её потеряли, — ищут новую.

— А изгнанники, которые лишились всего?

— Ни одно лишение не фатально, кроме лишения жизни.

— Отсутствие цели ведёт к этому.

— Такой опытный воин, как ты, обязательно найдёт своё место.

— Хочется верить.

Сакта улёгся и быстро заснул. «Я тоже пойду», — зевнул Юкио и спустился вниз, устроившись на каких-то тряпках. Я уселся у окна, наблюдая за тлеющим городом и перебирая в голове воспоминания.

Несколько глухих хлопков вывели меня из полудрёмы. Посыльный голубь Паригаты внимательно разглядывал меня, будто ожидая действий. Я снял с его лапки записку: «Следуй за голубем». Птица тут же вспорхнула на крышу соседнего здания. Я оглянулся: все по-прежнему спали — хотя я был уверен, что Шишихадо лишь притворяется. Приоткрыв окно, я спрыгнул вниз и подобрался к дому, на крыше которого сидел голубь. Птица переметнулась к опалённой стене — единственной части, уцелевшей от местного трактира. «Странно, что этого голубя ещё не пристрелили воины Пьярватинагары», — подумал я, пытаясь понять, на какой улице нахожусь. Руины дезориентировали: армия врага необузданным ураганом пронеслась по городу, едва не сравняв его с землёй. Кое-где тянулись огненные стрелы — словно летящие звёзды. Ночь утихомирила битвы, но редкие стычки между воинами из разных концов города всё же рвали тишину.

Голубь опустился на веранду одного из разрушенных домиков. Я попробовал раздвинуть изувеченные огнём сёдзи — они провалились внутрь. В комнате лежали три сгоревших тела, одно — буквально вбитое в татами.

— Здравствуй, — произнёс знакомый голос.

Я опешил, попятился — и упёрся спиной в три наконечника. Из соседнего помещения вышли воины Саятинагары и окружили меня.

— Если хотите убить - нападайте! — бросил я. Лунный свет высветил невозмутимое лицо советника Капи.

— Давно не виделись, Манотар, — покачал он головой.

— Я знаю, что не исполнил свою часть сделки, но прошу, не трогайте Иошши, — не раздумывая, я пал на колено.

Многие мои собратья сочли бы это унижением, но ради дорогого мне человека я был готов на многое. Однако в это «многое» не входило бы предательство своих.

— Господин Паригата знает, что ты отбыл на остров из порта Паарватугаамы и не имел возможности отправить послание. Он отнёсся к этому с пониманием.

— Значит, он всё ещё хочет от меня кое-чего, верно?

— Условие такое: ты не должен позволить отряду проникнуть во дворец, иначе Иошши погибнет. На этом всё. Принимаешь?

— Принимаю, — покорно сказал я. — Но если с Иошши что-то случится, ты поплатишься лично, Капи.

— Она умрёт, если ты не выполнишь условие.

Волнение вспухло где-то в глубине груди. Резкий шорох — и трое лучников, державших меня на прицеле, рухнули на пол. Кровавая лужа расползлась и вскоре добралась до моих пяток. Капи отступил на шаг, в его голубых глазах родилась подлинная боязнь прибывшего Хитокири, который уже стоял позади меня.

Несмотря на приказ советника не шевелиться, семеро воинов кинулись в атаку, а ещё четверо лучников пустили стрелы. Я схватился за рукоять, и стоило клинку приоткрыться, как из лезвия вырвалось пепельное облако, заволокшее руины. Краткий стальной скрежет метался из стороны в сторону — и внезапно стих. Пепел осел. Израненный Капи стоял напротив Шишихадо — на том не было ни царапины. Прочие тела уже «лежали спокойно» в лужах собственной крови.

— Стой на месте, — приказал мне Хитокири.

Капи и его противник одновременно перехватили катаны и замерли друг напротив друга, выравнивая сбитое дыхание.

— Это моё последнее сражение, — произнёс Капи, прикрыв глаза. — Я доволен, что моим оппонентом являешься ты. Для меня это честь.

— Мне это чести не делает, — отрезал Шишихадо. — Ты предал всех нас, а предателей я презираю всей душой.

— Ты ничего не знаешь, Шишихадо Хитокири.

Я лишь успел заметить, как оба толкнулись с места — и вот они уже стоят спина к спине. Казалось, Хитокири и не обнажал клинка, но правая рука Капи, вытянутая назад, держала катану — и в следующее мгновение распалась на две части: Шишихадо рассёк её горизонтальным движением. Кровь выступила по всей диагонали рассечения, тянущейся через грудину. Капи сомкнул глаза; лицо обрело умиротворение. Кровь водопадом ринулась вниз. Звон упавшей катаны. Капи рухнул следом. Замертво.

Хитокири наклонился к телу и нащупал в заляпанном кровью кармане свернутую записку.

«Приветствую, Манотар. Это послание — мои посмертные слова тебе, поэтому прошу, дочитай до конца, хотя бы из уважения к моему ушедшему духу. Твой отец, Дорака, был для меня несомненным таинством — как для приверженцев Антаканды был лекарь Таку. Он наверняка упоминал обо мне, о наших с ним братских узах, придавленных несправедливостью и черствостью обстоятельств; а если и не упоминал, теперь ты знаешь. Вероятно, эта истина была скрыта и от тебя — молчанием Дораки и моей ролью преданного советника Паригаты. Ты чудный юноша. Я горжусь тобой — как если бы ты был моим собственным отпрыском. Несмотря на тяжёлую судьбу, Дораке удалось создать семью и воспитать столь прекрасного сына. Я завидую ему и в то же время рад его успехам, ведь он был моим единственным живым родственником. Как же я мечтал поговорить с ним, как брат с братом, но во дворце мы почти не пересекались, а во время нашего совместного путешествия говорили как воин с пленником. Ограничения, наложенные Риши, всё сильнее подталкивали меня воспротивиться им, но господин Гантар учил преданности — даже вопреки противоречивым обстоятельствам. Как бы я ни пытался отвести взор Паригаты от твоего отца, он не желал отпускать его и в тот злополучный день приказал лучникам пустить стрелы. С заходом солнца я заперся в поместье и плакал до утра, пока мне не доложили о намерении Паригаты провести показательную казнь — дабы устрашить бунтовщиков. Мне удалось убедить Самьяриши заключить сделку с пятью приговорёнными и отправить их в свои лагеря — лазутчиками. Среди них оказался и ты, Манотар, — мой шанс искупить вину за смерть Дораки. Вести о том, что ты находишься в компании Шишихадо Хитокири и Ли Мей, означали выполнение моего задания, и я, наконец, могу принять смерть как освобождение от тяжкого бремени. На этом всё. Напоследок сообщаю: Иошши находится в поместье советника Нипы. Благодарю за прочтение».

Шишихадо чуть отвернулся, пытаясь прикрыть слёзы, выступившие на ресницах.

— Что там написано? — полюбопытствовал я и потянулся к руке Хитокири, как вдруг записка вспыхнула и, обратившись в пепел, исчезла за обгоревшими занавесками.

— Иошши в поместье советника Нипы, — он отвёл взгляд. — Это всё, что там было написано.

— Ты врёшь мне, Шишихадо.

— Капи распинался о преданности Паригате. Мерзкое чтиво.

— Мерзкое до слёз?

— Я вспомнил о своих друзьях, загубленных их собственными властями, — вполне правдоподобно ответил он. — Как думаешь, много ли преданных людей осталось? Я не говорю о преданности дружбе или любви, а о преданности своей власти, которая совершает эгоистичные поступки, заботясь лишь о собственном благополучии.

— Думаю, немного, но они есть. Я двояко отношусь к таким людям. С одной стороны, эта преданность похвальна, с другой — они всего лишь инструмент в чьих-то руках. Не могу понять, как человек может сознательно стать чьим-то инструментом.

Не успевал я выразить одну мысль, как следом брела следующая. А за ней — ещё одна. Многословие я воспринимал как расточительство собственного разума, но тут сдержаться не мог: уж слишком благодатная тема была поднята.

— Мы все чьи-то инструменты, Манотар. Просто одни принимают эту данность, признавая, что иначе нельзя; вторые сознательно маскируют слово «инструмент» словом «преданность», наделяя его благородным смыслом; третьи пытаются с этим бороться; а четвёртые лишь притворяются инструментами, преследуя свои цели за спиной у всего мира.

— Капи эту данность принимал?

— Он от всего сердца был предан властям, как и предписывается всем воинам Саятинагары. Он не имел собственной воли, но исполнял их волю так, словно она была его. Человека, посвятившего жизнь служению кому-либо, я безоговорочно презираю, но его чистая преданность, по правде сказать, впечатлила. Может быть, будь и сейчас единый город Нагасура под началом старика Удараты, такие преданные люди послужили бы надёжной опорой и ему, и миру.

— Значит, именно такие люди и должны быть в отряде Ганолока?

— Да, — опечаленно произнёс Шишихадо и предложил вернуться в Читамати, на что я согласился.

Записка Капи всё ещё будоражила мысли, но её уже не вернуть — как и не добиться правды от Шишихадо. Что же за откровения в ней скрывались, если даже безжалостный демон во плоти подпустил к себе слёзы? Нет, думаю не о том. Записка не имеет значения по сравнению с Иошши. Раз она у советника Нипы, мне незачем посещать Паригату.

— На дворец двинемся послезавтра ночью. Завтра советую потратить на тренировки, — заключил Шишихадо.

— У меня нет причин идти во дворец, — ответил я сразу.

— Отмщение за отца. Разве не причина?

— Какой смысл мстить за мёртвого, если у меня есть шанс спасти живого? Иошши у Нипы — туда я и отправлюсь.

— Есть две причины, по которым ты не можешь пойти к поместью Нипы. Во-первых, это может быть ловушкой: погибнете и ты, и твоя Иошши. Во-вторых, тебе не выбраться за стену в одиночку: отряды Пьярватинагары патрулируют улицы, стрелки заняли крыши. Ты добрался сюда только потому, что я вовремя убирал стрелков.

— Я буду осторожен, — молвил я, перебирая все пути выхода из окружённого города.

— Ты не преодолеешь и четверти Саятинагары незамеченным. Если мы уберём Паригату, то…

— То армия Пьярватинагары возьмёт город.

— Остальные города не позволят. Ганолока не позволит.

— Ганолока распалась — ты сам говорил.

— Как распалась, так и воссоединится. Это уже не твои заботы.

— Да не нужен мне уже Паригата! - я вспыхнул от этого бессмысленного спора.

— Потому что если мы не покончим с ним, но спасём Иошши, в этом спасении не будет смысла. Самьяриши будет гнать вас, пока вы не погибнете от его руки или не умрёте своей смертью. Если желаешь себе и своей даме такой жизни — я не против.

В его словах был разумный стержень, и я решил не заваливать его вопросами: раз уж он решил убить Паригату — пусть будет так.

Наутро Сакта покинул Читамати, не обронив ни слова. Шишихадо и Юкио отправились в город — разведать обстановку у дворца. Копа занимался медитацией, Гарва тренировался с катаной, а Енви спала у меня на коленях. Я гладил её непослушные волосы и размышлял о её дальнейшей жизни — и о своей собственной. Что мне с ней делать? Взять её во дворец — значит обречь; оставить здесь — то же самое. Без меня она не выживет: Шишихадо и Гарве плевать, Юкио хочет отдать её Асгейру (что, вероятно, тоже приведёт к смерти), Копа желает покончить с ней «из благих намерений», а я всё же хочу подарить ей существование. Если точнее — подарить существование оставшейся джуути моего отца.

Я вошёл в комнату, где прежде была небольшая библиотека. Сквозной ветер подхватывал обгоревшие листы и уносил в частично разбитый витраж. Я осмотрел третью полку шкафа у окна — там и нашёл записку Саамана. Ещё в юности мы условились оставлять здесь послания на случай, если не получится встретиться. Я своей записки тогда не оставил: меня арестовали и сразу отправили в лагерь. Интересно, оставил ли он что-нибудь?

Я перебрал книги на третьей полке и обнаружил совсем свежий конверт. Внутри лежало послание:

«Здравствуй, Манотар. Надеюсь, ты когда-нибудь прочтёшь мои слова, ибо иной возможности встретиться или получить письмо, вероятно, уже не будет. Меня принудительно призвали в армию Саятинагары, и теперь моя жизнь может оборваться в любой момент, хоть условия в армии и лучше, чем у жителей города: свежая еда, ежедневная выдача курительных листьев, открытые воинские комнаты. Обычному люду сейчас живётся нелегко, и даже некоторые советники жалуются на отсутствие хлеба. Моя мать уехала к лекарям в Мирские земли, потому что город сдавлен дворцовыми отрядами и армией: местным велено не покидать жилищ, торговые лавки закрыты по приказу Самьяриши, большую часть юношей отправили в армию принудительно. Завтра я отбуду к Шуламайским равнинам. Надеюсь, случайная стрела не прикончит меня ещё до начала сражения, хотя это было бы справедливо относительно прочих жителей. Если ты всё же прочтёшь это, оставь ответ в том же месте».

Письмо обрывалось, не имея внятного конца. Я положил его на прежнее место и уже собрался писать ответ, но меня отвлёк Копа — предложил составить ему компанию в тренировке. О послании я вскоре и думать забыл.

К вечеру вернулись Шишихадо и Юкио. Последний выглядел измотанным. Позднее я узнал, что призраки мандиры вновь напали на него. «Я справлюсь, всё нормально», — повторял Юкио в ответ на предложение Шишихадо не участвовать в проникновении во дворец. Копа убеждал меня взять Енви с собой: мол, она должна быть со своим отрядом. Нетрудно было догадаться, что девушка погибнет, не дойдя до дворца. Кадо и прочие бывшие члены Союза советовали никому не доверять: Шишихадо и Юкио пнреследовали свои цели, воины Катушуры — свои; а им следовало держаться вместе и не поддаваться на провокации ни тех, ни других. Дельные слова.

Под покровом ночи мы покинули Читамати. Шишихадо и Кадо двинулись по крышам. Юкио и трое бывших членов Союза прошивали кварталы насквозь, уничтожая заночевавшие там отряды один за другим. Я, Копа, Гарва и Енви шли по улице, пробивая себе путь через вражеские дозоры. Кадо то и дело брал лук и прикрывал меня с крыши, чтобы наши движения оставались незамеченными как можно дольше. Ночь содрогалась от точечных выстрелов, гремевших в разных частях города. Чаще всего грохот пушек и ружей доносился со стороны дворца. Мгновенные выкрики катились вдоль улиц, разрывая темноту.

По мере приближения ко дворцу возгласы воинов и звуки стрельбы становились отчётливее. Уже впереди я начал замечать огромные белые шатры, среди которых бродили скопища людей в военной форме. Мы сошли с дороги и присоединились к группе Юкио. Кадо спустился к нам.

— Каков будет план? — спросил я у него.

— Дворец окружают тысячи воинов. Территория хорошо освещена, часовые выставлены вдоль всего лагеря. Пробраться внутрь незамеченными практически невозможно: про «тихое устранение» по одному даже говорить не хочу.

— И что нам делать? — спросил я. — Прорываться?

— Шишихадо говорит, что иного пути нет, — и я с ним согласен.

— Нас перебьют одного за другим.

— С этим я бы поспорил, — самодовольно произнёс Юкио. — Да, у них есть ружья и пушки, но у нас есть джуути.

— Я тоже думаю, что нам стоит прорываться боем, — сказал Копа. — У нас есть Шишихадо: он возьмёт на себя львиную долю армии.

— Если не всю армию, — добавил Юкио.

— А ты что думаешь? — спросил Копа у Гарвы. Тот кивнул, выражая согласие на прорыв.

Я поднялся на ноги: меня возмущала мысль о прорыве через тысячную армию. Да, у Шишихадо внушительная сила — я сам убедился, — но даже в таких ситуациях меня гложет моральная сторона. Мы, вероятно, прорвёмся ко дворцу, но Хитокири явно не станет сдерживаться перед сильным противником. Сражение может дойти до окончательного разрушения города и гибели тех, кто по-прежнему остаётся в своих жилищах. Член Ганолоки — даже бывший — не имеет права так поступать!

По крыше пробежала не одна пара ног. Несколько теней скользнули по татами, поблёкшему в лунном свете. Последующий взрыв разорвал прочие звуки, а плотная ударная волна покосила дом, где мы укрывались. Опорные брусья затрещали — угроза обвала возросла многократно. Стрельба стала рваной и яростной; шальные пушечные ядра добивали едва державшиеся жилища. Одно из них пробило нашу стену и чуть не задело Копу — выручила быстрая реакция. Хитокири спустился к нам.

— Что там происходит?! — спросил Юкио.

— Вы не поверите, но...отряды Вилмара атаковали армию Пьярватинагары, - отозвался Копа.

— Не ты ли их подговорил напасть именно этой ночью? — спросил я, вспоминая случай с внезапно объявившимся племенем.

— Удивишься, но не я. Понятия не имею, почему отряд Вилмара повернул обратно.

— Дадим им возможность перебить друг друга? — произнёс Кадо, вздрагивая при каждом взрыве.

— Вам решать. А я, пожалуй, помогу Вилмару, — сказал Хитокири и «упорхнул» наружу.

Неловкую паузу прервал Копа:

— Что дальше?

— Чувство самосохранения подсказывает остаться здесь, — признался Юкио.

— В этом полуразвалившемся доме? — уточнил я.

— Для меня время сражений прошло, — Копа отошёл к двери, — как и для Енви, и для Гарвы.

Я тоже не горел желанием лезть в это месиво, но хотелось увидеть этот бой. Покинув стены не слишком надёжного укрытия, я едва не столкнулся с летевшим в мою сторону трупом — руки у него были буквально вывернуты. Волнение вздыбило глубины: Шишихадо настойчиво звал меня через Эмму, и, хотя душа моя из последних сил пыталась удержать часть души императора, всё было тщетно.

Люди Вилмара стремительно косили отряды Пьярватинагары, перепрыгивая от одной жертвы к другой. Враги были в растерянности; некоторые бросали оружие и бежали к городским руинам. Отмечу, впрочем, стойкость большинства: благодаря грамотным приказам командира они взяли себя в руки и организовали оборону. Немногочисленная армия Союза стала нести значительные потери, но Вилмар и не думал останавливаться, позволяя наступлению всё сильнее захлёбываться. Видимо, он рассчитывал на молниеносное уничтожение противника, применяя стихийную тактику нападения — её в союзе «Благочестивой Вистерии» обожали. Исполнение подобной тактики должно быть идеальным, чтобы разнести армию хотя бы в пятьсот человек, но сейчас до идеала было далеко. Армия Вилмара насчитывала в среднем до тысячи воинов; армия Пьярватинагары, хотя и изрядно поредела — потеряла около четверти, — всё же сохраняла перевес. Даже при таком балансе сил Вилмару не выстоять: стихийное наступление окончательно провалилось, отряды врага укрепились и понемногу начинали давить.

Волна крупного пламени захлестнула несколько построек, где держали оборону отряды Пьярватинагары. С пропитанными болью криками охваченные огнём воины разбежались в разные стороны, словно муравьи. Шишихадо вышел из пламенного танца — и, не успел я моргнуть, как он в жестокой, но до жути притягательной манере уложил дюжину воинов. Слившись с отрядами Союза, Хитокири безудержно уничтожал противника одного за другим, взмахивая катаной всё более яростно.

Пепел ласково струился по лезвию моей катаны, уверенно подначивая меня вступить в бой.

— Манотар, — раздался голос Фумайо, внезапно шагнувшего в хижину.

— Фумайо, — мы пожали друг другу руки: он всегда приветствовал рукопожатием, хотя у нас принято кланяться.

— Ты с Вилмаром? — спросил я, пытаясь вспомнить, видел ли его в поселении у водопада Нирмала.

— Оставайся здесь, пока мы не войдём во дворец, — сказал он.

— Что? Почему?

— Потому что тебя убьют, если не послушаешь моего совета.

Фумайо с отрядом поспешили к полю боя, оставив меня гадать. Несколько взрывов вырвали из раздумий. Огненный вихрь пронёсся вдоль площади, унеся сотни жизней. Разрозненные отряды Пьярватинагары бросились в укрытия, но немногим повезло — пламя поглотило их, как тайфун. Огонь вдруг поднялся ввысь, принял форму облаков и плашмя обрушился на землю, прокатившись по ней, словно густой дым по стеклу. Пламя уничтожило весь лагерь Пьярватинагары и даже обратило в пепел нескольких воинов Союза. Шишихадо явно не рассчитал силы, но гибель союзников никого не волновала — даже Вилмара, который уверенно гнал уцелевших к руинам дворца.

Последние очаги битвы затихали.

— Вперёд! — приказал Юкио и двинулся к площади; за ним последовали все, кроме Енви, Кадо и бывших членов Союза.

— Что сказал тебе Фумайо? — спросил Кадо.

— Посоветовал не вмешиваться.

—И что будем делать?

— Раз мы уже в это ввязались, то давайте возьмём Паригату! Я иду, и плевать, что сказал Фумайо.

Кадо кивнул, и остальные тоже. Мне пришлось оставить Енви в соседнем, более-менее устойчивом доме, приковав её к опорному брусу. Мы спустились и поспешили к Шишихадо, который вместе с Союзом двигался ко дворцу. Юкио поравнялся со мной и тихо сказал:

— Я слышал слова Фумайо. Держимся вместе. Считай это тренировкой по работе в команде.

Я кивнул и передал остальным. Мы нагнали Хитокири. Внезапно Союз «Благочестивой Вистерии» во главе с Вилмаром рванул ко дворцу — и что удивительно, защитники даже не думали их атаковать. Шишихадо остановился — и мы с ним. Вилмар обернулся к нам.

— Что это значит?! — воскликнул я, требуя объяснений. Фумайо, стоявший позади командира, отрицательно качнул головой, предостерегая от столкновения.

— Вы совершаете противоправные действия против действующей власти, господа, — надменно изрёк Вилмар. — Особенно ты, Шишихадо.

— Что? — не сдержал удивления я. — Союз «Благочестивой Вистерии» никогда не сотрудничал с властями! Никогда!

Все бывшие члены союза были несказанно удивлены подобным поворотом.

— Сотрудничал. Всегда. История Союза, которая бродит от кабака к кабаку, — ложь. Данная организация создана Риши Каналой, отцом Шена, отыскивающего недовольных его политикой. Именно он и его советники придумали всю эту историю, о которой вам всем хорошо известно. Никто из отряда Ганолока — ни нынешнего поколения, ни предыдущих — даже не догадывался об этом, а те, кто знали, отправлялись на плаху.

— Рассчитываешь отправить меня на плаху? — усмехнувшись, поинтересовался Шишихадо.

— Даже если мы не остановим тебя здесь, господин Паригата остановит тебя собственноручно.

— Очень в этом сомневаюсь.

Лучники в окнах натянули тетивы в ожидании приказа. Шёпот прокатился по остаткам армии союза, в которой насчитывалось всего около пяти сотен человек.

— Послушайте меня! — крикнул я, выйдя на передний план. — Неужели вы не хотите покинуть союз после всего сказанного?! Неужто вы готовы похоронить свои интересы прямо здесь и так бессовестно примкнуть к врагу, которого жаждали уничтожить? Ваши соратники гибли тысячами ради этой борьбы! Так за что сражаетесь вы: за собственные идеалы или за интересы Вилмара?

— Они гибли не ради борьбы с Риши, а ради лучшей жизни, которую, как им казалось, могли получить, — Вилмар развернулся к своим воинам. — И сейчас я авторитетно заявляю: все те, кто примет сторону Риши, получат землю, монеты, постоянную службу в городских отрядах. Ваши семьи — и даже ваши внуки и правнуки — ни в чём не будут нуждаться.

— Вы знали?! - Манотар повернулся к Кадо и прочим, покинувшим Союз. Те отрицательно мотнули головой, сами пребывая в недоумении. Вилмар продолжил:

— Я не думаю, что вы удивлены, мои воины. Да, история Союза — большая ложь, и по закону все инакомыслящие должны быть казнены. Но в случае признания ошибочности избранного пути Риши Джала дарует вам не только прощение, но и всё, чего душе угодно.

— И вы готовы вестись на подобное?! — возразил я. — Риши не оценит ваших попыток ему угодить, будьте уверены!

— Тебя обвинили в измене и отправили в трудовой лагерь — и всё это на законных основаниях: ты преступил закон.

— Тогда зачем ты вытащил меня оттуда?

— Лишь потому, что к лагерю двигался твой отец со своей ватагой. А ты был достаточно ценным пленником.

— Что ты имеешь в виду? — я крайне удивился: никогда не считал себя отличным от прочих воинов.

— Приготовились, — едва я расслышал слова Юкио, как вдруг из-под земли вырвались столбы, которые последовательно подбросили нас к небесам. Отряд скрылся в облаках, тут же пробитых сотнями стальных стрел под оглушительный свист. Моё тело на миг зависло в воздухе, а в следующую секунду устремилось к земле. Юкио уже принял вид Сунь Укуна и с впечатляющей скоростью летел в самую гущу вражеской армии. Лучники взяли цель и поочерёдно выпустили стрелы. Юкио грациозно уклонялся от многих атак, а затем принялся хватать древки и отправлять их обратно владельцам — и, как показала эта незатейливая практика, противников подводила скорость реакции.

Шест звучно пробил землю, родив несколько крупных трещин, которые мгновенно расползлись по площади. Юкио приземлился на шест, вбив его ещё глубже. Площадь содрогнулась, трещины раскинули свои «ветви» в разные стороны. Лучники вновь нацелили стрелы в сторону «обезьянки», воины обнажили оружие, приготовившись к нападению. Почва двинулась вихрем в радиусе двадцати метров, верно втягивая зевак в свои неизведанные пучины. Крики о помощи вязли в глухом гуле размякшей земли. Блеск лезвий один за другим мерк. Радиус воронки всё расширялся, дотягиваясь своими мерзкими конечностями до развалившихся поместий. Утопая в землистой гуще, лучники выпускали последние в своей жизни стрелы в беззаботного Юкио — стрелы лишь решетили пространство вокруг.

Великое множество катан рьяно прорвалось сквозь облачное полотно и поспешило «на помощь» утопающим. Каждое последующее столкновение становилось всё жестче, резво играя на моём слуху. Клинки буквально разрывались, а вырвавшееся синее пламя обращалось к испуганным врагам. Резкий шорох — и вот Хитокири с Юкио уже стоят спина к спине, с некоторой усладой наблюдая за умерщвлённым врагом. Глаза Сенши искрились оранжевым, а очи Шишихадо отливали прохладным синим. Подобное слияние цветов показалось мне завораживающим — да только насладиться зрелищем не дал тот факт, что я находился в нескольких десятках метров над землёй. Вилмар встречал меня, приготовившись к рубящему удару. Я успел обнажить оружие в последний миг — наши катаны сошлись в извечном звоне. Мышцы правой руки резко свело, а джуути, что текла по наалам, рванула от кисти под сильным давлением. Рука полностью онемела. В груди что-то сжалось — сердце, как мне показалось, совершило фатальный толчок и на миг остановилось. Конечности дрогнули, и я рухнул на землю. Вилмар попытался нанести последний удар по моему бренному телу, но подоспевший Копа вынудил его отступить. Спустя немного времени я пришёл в себя и поднялся — не без помощи Гарвы.

— Неожиданное предательство, — бросил Вилмар и атаковал Копу. Тот парировал удар катаной — и тут же пал на колено перед врагом. Душа Эммы взбунтовалась во мне, пепел немедленно вырвался из лезвия, безобразной волной устремившись к Вилмару. Тот ушёл от прямого удара и отступил к своим.

— Я слышал о тебе, — процедил Копа, пытаясь подняться.

— Кто не слышал о безымянном мальчике, который мог остановить сердце оппонента одним касанием? — ответил Вилмар. — Я даже удивлён, что моя атака тебя не убила.

— Пока ярость теплится в моём сердце, я ни за что не умру.

Фумайо поравнялся с Вилмаром. Гарва встал рядом со мной и обнажил свой прекрасный меч. Копа взглянул на собрата с долей непонятного мне сожаления; тот ответил истощённой улыбкой. Казалось, они поняли друг друга без слов. Из катаны Копы вырвалось бушующее пламя, и он прыгнул в самую гущу воинов, стоявших за спиной командира. Фумайо обнажил меч тати и стремительно атаковал Гарву — тот едва успел защититься. Звон стали озарил непрекращающийся гвалт боя и послужил стартом к продолжению моего сражения с Вилмаром.

Я уклонялся от каждого удара, чуть ли не плясал вокруг врага, отчаянно пытавшегося заставить меня заблокировать хоть одну атаку. Течение джуути пришло в норму, но сердце то и дело замирало, стоило Вилмару приблизиться. Одно неосторожное движение — и погибну наверняка. Стиль Вилмара был необычен: он наносил предсказуемые удары, от которых нетрудно увернуться, но в определённый момент бой становился всё более хаотичным и быстрым, но вместе с тем хитро выстроенным — это вводило противника в заблуждение, сбивая скорость реакции. И, как ни странно, Вилмар «вёл» меня, не позволяя перехватить инициативу — да и, по правде, против такого соперника вести бой сложно в любом случае.

Юкио и Шишихадо рубились с сотней воинов, проводя необычные совместные комбинации: их великолепная командная работа приводила некоторых из моих бывших союзников в оцепенение — они бросали оружие и бежали. Но многие оставались верны и союзу, и Вилмару, предпочитая лишить себя жизни, нежели предать товарищей и командира. Достойно восхищения. Юкио вовсю работал шестом, нанося не всегда смертельные удары, но треск ломаемых костей дополнял жестокую композицию боя. Хитокири был безжалостен: каждый взмах его катаны приносил смерть — порой не такую быструю, как многим хотелось. Одни лишались конечностей, другие истекали кровью от колотых ран, третьи теряли сознание от железных ударов; впрочем, последних было немного. Отряды врага явно бессильны перед таким дуэтом, хотя Шишихадо нередко приходилось прикрывать друга: тот увлекался быстрым боем и порой терял бдительность — чем и пользовались самые сметливые воины.

Внезапно Юкио ударил шестом по плитам площади и поднял в воздух несколько объёмных кусков. Подпрыгнув, он нанёс точечный удар в их сторону — камни тут же рассыпались на множество мелких осколков, метнувшихся в скопление вражеских воинов и поразивших их разом. Прижав стопы к земле, Юкио ударил очередного противника по левому плечу — и к нему тотчас притянулись куски грунта, стянув конечность и выведя его из равновесия, которое он удерживал уже с трудом.

Гарва продолжал сражение с Фумайо, и стоит сказать: это была обыкновенная битва двух воинов, не обладающих сильной джуути, но имеющих в распоряжении своеобразный стиль боя, силу и дух. Гарва вёл агрессивное сражение, как это зачастую делали воины Пьярватинагары: вся сила концентрировалась в руке и в момент удара меча выплёскивалась наружу. Фумайо же сражался в присущем обыкновенному воину Саятинагары стиле, но отличался от прочих отличной реакцией, внушительной физической силой (несмотря на худощавое телосложение), а также гибкостью, позволявшей избегать всякого взмаха вражеского меча. Гарва атаковал в полную силу — пусть это была всего лишь четверть той, что у него была до столкновения с Шишихадо. Он нанёс рубящий удар своим могучим мечом сверху вниз, но Фумайо блокировал его. Ещё удар — и земля под стопами второго треснула. Третий — и он пал на колено. Гарва взревел и нанёс последний удар, в котором заключалась невероятная тяга к победе. Земля взвыла, её куски разметало по всей площади, подняв гигантский клуб пыли. Фумайо появился у всех на виду совершенно невредимым — в отличие от самого Гарвы, на животе которого пестрела горизонтальная рана. Разъярённый Копа прыгнул в сторону Фумайо и попытался покончить с ним колющим ударом катаны, но тот своевременно ушёл. Как только катана вошла в землю, искристая взрывная волна отбросила назад и Фумайо, и меня с Вилмаром. Бинты вспыхнули, обнажив обугленные конечности. Горячий воздух обдал лицо; волосы будто полыхнули, по глазам прокатилась колкая резь — словно по ним провели лезвием. Он высвободил последние силы, подкрепив их неутомимой волей покончить с врагом здесь и сейчас, а также защитить товарища.

Внезапно его стопы ушли под землю. Концентрация сошла на нет, и пламя, бушевавшее на конечностях, исчезло. Появившийся из ниоткуда Юкио ввязался в сражение с Фумайо, оттесняя его назад — подальше от Гарвы и Копы.

— Ты что делаешь, глупец?! — негодовал Копа, пытаясь высвободить ноги.

— Погибнешь как-нибудь в другой раз, — отшутился Юкио.

Вилмар, собравшись с силами, вновь ринулся ко мне и провёл серию ударов, пара из которых едва не лишила меня внутренних органов и головы. Вырвавшийся из-под земли грунт принял вид щупалец и попытался повергнуть Фумайо. Одно импульсивное нападение сменяло другое, и оппоненту приходилось отступать всё дальше, к дворцу. Профессионально заточенное лезвие не требовало от владельца чрезмерных усилий, чтобы противостоять самой стихии земли. Юкио подключился к бою лично и продолжил атаковать шестом, преимущественно оставаясь в тени хищных «щупалец». Как ни была реакция Фумайо великолепна, постоянное давление Юкио сделало своё дело. Воспользовавшись моментом, одно из щупалец схватило воина за ногу, подняло ввысь и со всего размаху швырнуло о землю.

— К вашим услугам, — улыбнувшись, произнёс Юкио, поклонился Гарве — и неожиданно замер. Часть души императора Эммы, тихо томившаяся во мне, вновь дала о себе знать: Шишихадо назойливо пытался призвать её. Юкио, как обладатель одной из частей, быстро ретировался к своему другу, а я изо всех сил избегал вражеской катаны.

Последние силы оставили Копу, и он опустился на колени. Пыль рассеялась — но Фумайо на месте уже не оказалось: сбежал. Вилмар не придал этому значения, хотя подобное действие от, как мне казалось, самого преданного союзу человека выглядело до крайности унизительно и позорно. Влияние Хитокири постепенно возрастало — ощущение участия в сражении покидало меня, чем и воспользовался оппонент. Он подсёк меня, сбил с ног ударом майя-гери и заставил отразить последующую смертельную атаку. Лезвия наших клинков сошлись в тончайшем звоне. Воздух, втянутый внутрь, застыл где-то в горле. Джуути под давлением вновь двинулась вверх по руке, но, достигнув плеча, внезапно остановилась. Показалось, будто кровь бурно вспенивается, мышцы разбухли. Сердце заколотилось усерднее — словно кто-то резко взбудоражил его. Лёгкая боль прокатилась по конечности — та самая, что бывает у воинов, чьи клинки сошлись в бою. Я отбросил Вилмара назад и, почувствовав небывалый подъём сил, бросился в атаку — опрометчиво и глупо, но неистово и воодушевлённо. Ещё несколько блоков — и я доподлинно понял, что вражеская техника уже не страшна. Радость быстро заглушила боль от лезвия, скользнувшего по груди. Вилмар ловко зашёл мне в тыл и нанёс пару режущих ударов по спине. Боль сковала движения, но я не желал это принять, вынуждая тело продолжать борьбу. Техника пепла по-прежнему оставалась недоступной — хотя именно она могла бы поразить Вилмара и окончательно сломить его. Несмотря на его отношение к своим людям, к людям Саятинагары, он оставался человеком, спасшим меня из проклятого лагеря — пусть всё и было спланировано. Некое подобие совести, засевшее в голове, не давало убить его.

Вилмар мастерски отразил мою катану, провёл лоу-кик, затем ударил кулаком в челюсть. Я попытался защититься от следующей атаки, но оппонент лишь сделал вид, что собирается снести мне голову; он юрко зашёл за спину и ударил локтем в позвоночник. Проклинать его реакцию уже не имело смысла: затянувшийся бой окончательно измотал меня. Я рухнул на живот, ожидая смертельного удара, — но он не последовал.

— А ведь ты мог бы остаться под крылом власти. Стал бы моей правой рукой, потом советником, а там и до приближённых к Самьяриши и Риши недалеко.

— Ты сам говорил, что предатели будут казнены.

— Так и есть. Но сейчас — военное время, и ценятся даже вчерашние предатели, ставшие сегодняшними союзниками.

— Ты упоминал, что я ценен для тебя. Что ты имел в виду?

— Твоя ценность заключена в тебе, — обозлённо ответил Вилмар. — Твои убеждения, следование истинному пути воина, заложенному ещё при основании Праноутпал великим Балапустаки. Последующие Риши извратили вигранов, извратили воинов своей тёмной политикой. Мы стали послушными подчинёнными верхов — это злило тебя, меня и всех, кто не мог смотреть на бесчинства, творимые отрядами по указу дворца.

— Тогда почему ты встал на их сторону?

— Когда понял, что даже тебе эти идеалы не нужны, — стараясь приглушить ненависть, сказал Вилмар. — Я долго наблюдал за тобой, ещё со времён обучения в Праноутпал.

— Не помню тебя.

— И не вспомнишь: тогда я уже состоял в особом блоке при дворце, и шанс заметить меня на виду был мизерным.

Его слова не удивили, но заставили вспомнить отца и его бесконечные наставления.

— Трудно поверить, что ты сохранил мне жизнь лишь из-за моих «идеалов истинного воина», — сказал я без тени гордости. — В это трудно верить.

— Да поразит меня копьё богини Девиситии, если я лгу, Манотар! — громко поклялся Вилмар. — Пусть Девисития проклянёт меня — как должна проклинать и тебя — за отступление от своего жизненного пути. Не забывай второй закон из «Хотравач»: «Не должны мы иметь права на отступление от своего единственного жизненного пути, иначе что это за разнузданное бытие, позволяющее нам существовать на благо лишь себе одному». Я знаю, ты изучал «Хотравач», ты знаешь эти слова наизусть, Манотар!

Гарва напал на Вилмара с тыла, но был сражён двумя ударами в голову. У Гарвы внезапно прорезался голос: он покрыл врага отборной бранью и попытался атаковать вновь, однако все его удары были блокированы.

— Я даровал тебе голос. Мог бы вернуть и былую силу, но ты отказался. Почему? Ради мнимого «выбора»? Посмотри, во что ты превратился, Гарва.

— Я стал тем, кем хотел быть с детства.

— Ты предал себя, — выплюнул Вилмар. — Своим выбором обрёл лишь слабость и позор.

Гарва нырнул под ноги и обхватил ладонью правую конечность врага, нацепив на неё ржавые путы. Он рванул цепь, желая свалить противника, но Вилмар ловко опёрся на руку и отсёк хлипкую цепь своим блестящим мечом.

— Золото не поддаётся коррозии, — констатировал Вилмар. — Золото было основой твоей гордыни, но даже оно — всего лишь фальшивка. Ты разочаровал меня, Гарва! "Позолоченный" воин!

— Да, моё золото — всего лишь фальшивка. Я признаю это.

— Слабак! — Вилмар кинулся на бывшего союзника и с упоением рассёк ему грудь.

Какая же громадная разница между Вилмаром — главой Союза «Благочестивой Вистерии», отряда наёмников, — и Вилмаром — сторонником власти, её палачом и лазутчиком. Трусливый Вилмар, вечно боящийся смерти, стал смелым Вилмаром, который, завидев врага, бросается на него немедля. Его взгляд, черты лица, походка, сам стиль боя — всё изменилось.

— Ты не тот, кем себя считаешь! — Вилмар без устали молотил Гарву, пока тот, весь избитый, не упал навзничь. — Ты обманываешь себя.

Убедившись, что противник побит, Вилмар направил острие на меня.

— Я не убил его, а знаешь почему? Потому что он всего лишь оступился, и я хочу помочь ему вернуться на истинный путь.

— Он не оступился, — возразил я. — Он обрёл истинный путь.

— Он вернётся, потому что я причастен к формированию отряда Катушура, и я знаю каждого в этом отряде. Все их слабости и секреты. Их место здесь, в отряде Катушура, под крылом самого Риши Джалы, а не среди такого отребья, как бунтовщики.

— Значит, у него были весомые причины пойти против существующей власти.

— Замолчи, Манотар Сад! Твой ум не может постичь это, ибо отрицает! — выговорился Вилмар, но затем продолжил спокойнее:

— Прислушайся к моим словам, воин. Сама богиня Девисития твердит о том, что каждый человек в этом мире имеет своё место, и никто из рождённых не является лишним. Я знал, что новосозданный отряд Катушура — совершенный, ибо его членам было суждено попасть туда.

— Не всё в нашем мире предначертано.

— Отчасти ты прав, потому что твоё решение отречься от своих идеалов не оставило меня равнодушным. Стыдно признать, но я даже задумался о переходе на сторону бунтовщиков, видя, как самоотверженно и смело ты бьёшься за их души. Если уж такой человек, как ты, преданный своим идеалам, обладающий честью, сражается на стороне бунтовщиков и не ищет прощения у властей, значит, он не желает вернуться под эгиду Риши. А почему? Этого я не знал.

— Я не желал служить этой прогнившей власти. В отличие от моего слабохарактерного отца, который спокойно мог «проглотить» смерть жены!

— В тебе нет мстительного начала, Манотар, — покачал головой Вилмар. — Месть — безрассудство, ведущее к собственной погибели. Ты знаешь это.

— Дело не в мести! Он даже не попытался оправдать её, не попытался надавить на совет, на Риши. Не помог ей избежать суда.

— Твой отец жил по главному неписаному закону Саятинагары: если преступаешь закон, будь уверен, что тебя не поймают. Нельзя перечить воле Риши. Это прямая дорога на плаху.

— Будь я на его месте, я давно пал бы к ногам Риши в мольбах отпустить её, но отцу было лучше скрывать казнь матери, пока я сам всё не узнал. Это низкий поступок, непростительный. Даже моя ссылка не заставила его тотчас отправиться во дворец и просить снисхождения для собственного сына!

— Дорака отправился на твои поиски, как только появилась возможность. Терпение помогло ему выжить в условиях дворцовых игрищ, хотя господин Паригата не раз хотел казнить его. Он был уверен, что Дорака наверняка выступит против власти, узнав о твоей ссылке, — а это могло послужить поводом для казни твоего отца. И Дорака, вероятно, знал об этом.

— Звучит складно, но я всё равно не могу принять поступки отца. Не могу простить ему этой терпимости.

— То есть причина твоего выбора в пользу бунта зиждется на ненависти к отцу?

— Не только поэтому.

— И всё равно это глупо. Ты блуждаешь во тьме собственных страхов, но, заняв своё истинное место, прозреешь. Ты примкнул к бунту, будучи ослеплён ненавистью к отцу, — так примкни же к нам с широко раскрытыми глазами. Я подам прошение господину Паригате о твоём помиловании. Вы с Иошши вернётесь в поместье и обретёте покой.

— Все недоброжелатели Паригаты рано или поздно умрут, если сам он не лишится жизни раньше них. Понимаешь, о чём я?

— Он прислушается ко мне, Манотар. В этом у тебя не должно быть сомнений.

— В любом случае я не разделяю твоих идей, опирающихся на верование Рогартадеви. Я предан своим собратьям и друзьям, я ответственен за них, и я пойду за ними куда угодно. Пускай отец насильно привил мне черты, свойственные истинному воину, — я должен воспротивиться им, назло отцу. Однако, кроме пути воина, у меня ничего нет.

— Вся моя семья служила Риши, — продолжал Вилмар, уже потеряв бдительность. Видно было, что этот разговор он давно хотел. — За исключением трусливого дяди, продавшего известные лишь нам тайны города торговцам в Читачи Асани. Они знали, что их место — рядом с властью, и просто состояли там, где всегда должны были состоять. Никто из них не метался из лагеря в лагерь, не задавался вопросом о делах Риши или Самьяриши. Ты даже представить не можешь, что значит обрести своё место, — а я лишь хочу помочь тебе найти его. Прими мою помощь.

Вилмар протянул руку, но я не торопился взять её. Это — предательство, причём до предела подлое. Совесть не позволит мне отречься от всех моих убитых собратьев. Достойные жить погибли во лжи, созданной этим подлецом! Я не приму его предложение. Никогда и ни за что! Схватившись за кинжал, Вилмар развернулся к нападавшему Гарве, отразил его меч и безжалостно пронзил противнику горло. Кровь хлынула из открытой раны. Вилмар вынул клинок и толкнул бывшего союзника — тот пал навзничь. На этот раз — замертво.

— Глупец. Не стоило этого делать, — молвил Вилмар, вытирая лезвие белым платком.

Неожиданно из моего лезвия вырвался пепел и, ведомый моим бессознательным желанием уничтожить врага, ринулся к Вилмару. Тот выставил левую руку, чтобы хоть как-то противостоять порывистому бурану. Пепел срывал одежду с беспомощной жертвы, а его часть плотно въедалась в уже оголённую конечность. Сопротивляясь плотному потоку, Вилмар вытянул вперёд руку и уверенно приближался ко мне, пока не схватил за горло. Сила Эммы исчерпала себя. Пепел развеялся, обнажив искалеченное ожогами тело Вилмара. — Быть посему, — произнёс он и принялся сжимать шею. Лёгкие требовали воздуха. Обзор сужался. Голова отяжелела.

Юкио высоко подпрыгнул и выставил перед собой шест в горизонтальном положении. Хитокири появился перед ним и оттолкнулся стопами от шеста, устремившись к последним выжившим воинам. Мои очи потеряли его. Синеватая полоса, протянувшаяся от Юкио до самого грунта, оставила глубокий порез на сумеречном небе. Вспышка. Кровавый взрыв вырвался из-под земли, подняв в воздух чуть ли не половину площади. Массивные куски грунта разметало во все стороны; некоторые из них частично обрушили два дворцовых корпуса. Остатки ближайших домов взмыли вверх. Пыль застелила всю площадь. Вилмар пропал из поля зрения — всё исчезло.

Протёрев глаза, я узрел Шишихадо, стоящего перед испуганным и до предела измотанным Вилмаром. Юкио делал Гарве непрямой массаж сердца, хотя, как по мне, уже было тщетно что-то предпринимать.

— Твоей армии больше нет, — железным тоном бросил Хитокири. — Как и армии Саятинагары, как и армии Пьярватинагары. Ты — последний оставшийся воин, преграждающий мне путь ко дворцу.

— Советуешь отойти и без боя пропустить тебя внутрь? — утирая окровавленный подбородок, произнёс Вилмар. — Нет, я, конечно, лгун, но не предатель. Я не хочу быть таким же отбросом, как эти из Катушуры. Я выше этого.

Хитокири оказался перед лицом Вилмара в одно мгновение.

— В твоих действиях есть доля чести, но присутствует ли она в действиях твоих властей? — лукаво спросил Шишихадо. — У тебя есть немного времени, чтобы обдумать это.

Вилмар взмахнул катаной, но Хитокири блокировал этот очевидный приём. Затишье. Внезапно плечо Вилмара буквально взорвалось, разметав ошмётки руки в разные стороны. Юкио приземлился по другую сторону и рубанул вторую конечность по локоть. Одним ловким движением Шишихадо лишил Вилмара головы. Юкио подхватил меня за руку.

— Где Копа? — спросил я, стараясь не «пережёвывать» слова. — Где Гарва?

— Копа жив, с ним всё в порядке, не переживай.

— А Гарва?

— Он погиб, — после недолгой паузы сказал Юкио. — Техника Вилмара подействовала быстро. Вероятно, он даже не почувствовал боли.

— Как он мог проиграть…ему.

— Сказать честно, если бы Вилмар тренировался усерднее, возможно, он мог бы всех нас здесь похоронить.

— Даже Шишихадо?

— Маловероятно, но может быть. Даже будучи великолепным воином, всегда есть шанс быть поверженным любым другим — вне зависимости от уровня силы последнего. Ты ведь знаешь историю советника Глепа? Как он, великий воин своего времени, был убит младшим братом: тренировка с ним переросла в серьёзное сражение. А многие были уверены, что это всего лишь шутка — пока младший брат не поднёс к ногам Риши Паравамады голову убитого.

— Жизнь полна удивлений, — отчего-то сказал я.

— Ты прав, полна.

Шишихадо ступил на крыльцо и вальяжным шагом поднялся к дверям. Копа нагнал нас.

— Где ты оставил его тело? — спросил Юкио.

— Там же, где Манотар оставил Енви. Я вернусь за ними обоими.

Юкио кивнул. Мы поднимались по лестнице всё медленнее и медленнее. Первая ступенька. Вторая. Как же приятно вновь услышать тишину. Ощутить прохладный воздух разгорячённой столкновением кожей. Не прятать уставшие очи от всепоглощающего солнца. Это чувство жизни после смертельного сражения невероятно умиротворяет. Невероятно.

ГлаваXVI: На подходе к сердцу

Мы беспрепятственно вошли во дворец, и я сразу же заметил Асгейра, стоящего над одним из трупов с пылающими пурпурным огнём руками. Лики всех тел, как и их конечности, были окутаны этим самым пламенем. Очи же мага говорили о том, что он явно не ожидал увидеть нас так скоро.

— Чем занимаешься? — спросил Шишихадо, ехидно улыбнувшись. — Неужто под влиянием страха быть наказанным Ударатой заметаешь следы?

— Я — не ты, Шишихадо, ибо стараюсь избегать проблем, в отличие от тебя.

— И несмотря на это, у меня нет проблем, — Хитокири подобрался к Асгейру ближе и, не стирая лисьей ухмылки с лица, произнёс: — А если я доложу Ударате о твоих действиях, ты будешь умолять его не наказывать тебя?

— Я буду умолять его наказать тебя.

Хитокири рассмеялся. Асгейр приложил горящую ладонь к лицу мёртвого воина, и лик последнего быстро вспыхнул.

— Зачем он это делает? — спросил я у Юкио.

— Существуют определённые техники, которые помогают распознать убийцу этих воинов, — ответил тот. — Поэтому Асгейр старательно уничтожает улики.

— Не порицай меня, Юкио, — сказал Асгейр, осматривая трупы. — Я видел Ударату в гневе и, поверь, не желаю видеть вновь. И вам не советую.

— Приму во внимание твой совет, дорогой Асгейр, — произнёс Шишихадо.

— Очень на это надеюсь, — кивнул он и направился в соседний корпус дворца. — Увидимся в Глаилоке.

Я хотел было спросить об Оливии, но Асгейр резво взмахнул мантией и обратился в миниатюрного дракона, который скрылся за поворотом.

— И куда мы теперь отправимся? — спросил Юкио.

— Нам стоит спуститься в погреб: там я смогу открыть тайник Риши, — пояснил Копа.

— Только Катушура, Риши и Самьяриши могут войти туда, верно? — спросил я: когда-то давно слышал об этом тайнике вскользь.

— И некоторые советники, приближённые к Риши, вроде Дади, — ответил Копа.

Мы спустились в частично обвалившийся и абсолютно ничем не примечательный винный погреб. Юкио первым делом раздобыл уцелевшую бутылку вина, откупорил её и влил содержимое в себя. «Лекарь советовал мне пить больше вина», — оправдался он. Копа прощупывал грунт стопой, пока не наткнулся на подвижную плиту. Шишихадо подошёл к воину и выбил данную плиту катаной, тем самым обнажив насквозь проржавевший меч.

— Понадобится ваша джуути, — сказал Копа, взяв в руки оружие, — моей будет недостаточно.

— И как ты предлагаешь это осуществить? — спросил Юкио.

— Нам придётся надрезать наалы и соприкоснуть нашу джуути.

— Её можно «смешать»? — крайне удивился я. В Праноутпал говорили, что джуути не способна смешаться с аналогичной жидкостью.

— Не смешать, — пояснил Шишихадо, — но при соприкосновении двух типов джуути происходит передача их свойств друг другу. Асгейр смог бы объяснить лучше.

Копа обхватил рукоять покрепче. Хитокири порезал свою ладонь и прижал её к свежему ранению на плече союзника. Мы с Юкио проделали то же. Ржавчина местами сошла с орудия, открыв взгляду броские жёлтые огни, скользящие вдоль клинка. Помещение осветилось предельно — словно здесь разожгли огромный костёр, — но вскоре свет потускнел, будто его большая часть провалилась куда-то внутрь самого себя. Очертания винных бочек и каменных блоков испарились в черноте; тьма коснулась нас, но ничего более не сделала, опасаясь — пусть и слабого — но плотного потока света. Неожиданно меч воспылал, озарив помещение, коим являлся уже не винный погреб, а протяжный коридор многолетней темницы. Копа положил оружие между половыми плитами и повёл нас в просторный зал. По обе стороны тянулись колонны; меж них стояли высокие воины в старинных самурайских доспехах, держа в руках каменные копья остриём вверх. От шлема кабуто вверх отходили две металлические пластины в форме козьих рогов. Чёрные маски, чьи контуры вобрали в себя злость и ярость, удобно сидели на лицах этих прокажённых.

У противоположной двери сидел зачахший старик, облачённый в пурпурную мантию; из-под капюшона выглядывали сморщенный подбородок и хлипкая седая бородёнка. На старческих коленях лежала пыльная книга, раскрытая где-то на середине. Копа шагнул вперёд. Костлявый указательный палец старика прошёлся по одной из строк — и один из великанов выставил копьё перед Копой. Остальные покинули пределы колонн и окружили наш отряд. Старик провёл пальцем по следующей строке — и мои мышцы резко расслабились, принудив тело свалиться на пол. Копа упал на колено; ноги Юкио безудержно дрожали, но он изо всех сил держал равновесие; а Шишихадо невозмутимо двинулся к старику, держа руку на цуке. Воин-великан преградил Хитокири путь и нанёс колющий удар, но тот увернулся и рванул вперёд, однако был остановлен атакой другого — её пришлось блокировать катаной.

— Вы в порядке? — спросил Юкио, не ослабляя концентрации джуути.

— Не сказал бы, — сквозь зубы протянул Копа. — Мышцы не слушаются.

— Похоже на какой-то барьер, который наложил этот старикан.

— Принцип действия такой же, как у техники Вилмара, — бросил в пылу сражения Хитокири, — только этот барьер подавляет движение вашей джуути, заставляя её чуть ли не стоять в наалах, которые становятся всё твёрже и стягивают собой все мышцы.

— Прекрасно, — натужно произнёс я.

— И да: чем слабее джуути, тем тверже наалы, — добавил Шишихадо. — Поэтому в этом бою ты нам не помощник.

Шишихадо защитился от очередного удара, но оказался открыт для атаки с тыла — воин-великан метнул копьё, выставив его перед собой. Юкио вовремя прикрыл друга, хотя за это получил жёсткий удар кулаком в живот. Шишихадо ринулся было ему на помощь, однако острые копья быстро взяли его в кольцо. Он отразил атаки большинства, но один из последних ударов прошёл вскользь по хаори. Пятна крови обагрили белоснежную ткань — реакция начинала подводить его, и это было видно невооружённым глазом.

Юкио сражался доблестно, отражая дерзкие нападения великанов, но всякий ответ не достигал цели: враги принимали удары, крепко стоя на ногах. На Шишихадо напали с тыла и оттолкнули к стене, где он едва не был убит точным уколом в голову. Юкио отбросили назад ударом древка в грудь. Хитокири продолжал бой, хотя ведущую роль в нём играли недруги, пытавшиеся окружить его. Несмотря на внешнюю неповоротливость, эти воины были верткими и шустрыми, орудовали копьями, как мальчишки ветками. Казалось, в сложившейся ситуации у нашего отряда почти нет шансов выйти отсюда живыми. Я попытался подняться, но наалы с чрезвычайной силой сдавливали мои мышцы. Копа прильнул к земле и даже не пытался двигаться — его дух сломлен. Но не мой.

Копьё, готовое пронзить спину Юкио, резко выпало вперёд. Хитокири лишь перевёл взгляд, но отдавать команду своему телу было уже поздно. Неожиданно для меня Сенши резко развернулся и отразил удар, хотя, казалось, никак не мог углядеть эту атаку. Прилив взволнованности окутал мою душу — Эмма явно был потревожен и, видимо, не только моя часть. Хитокири в мгновение оказался рядом с Юкио, став с ним спина к спине.

— Это не наша битва, — пролепетал Копа, наблюдая за моими потугами включиться в сражение.

Воины-великаны стояли плотно друг к другу, не давая Шишихадо и Юкио ни единого шанса выбраться из кольца. Сражаться даже с одним таким воином достаточно тяжело, тем более что мои друзья были ограничены и в движениях, и в использовании джуути. Я мало чем мог помочь, но участвовать в бою просто обязан!

Юкио уклонился от прямого удара и прижал шестом копьё к земле, от древка которого внезапно оттолкнулся Шишихадо и атаковал воина, стоявшего за спиной Сенши, катаной. Удивительно, но комбинация сработала: воин потерял левую руку, однако устоял и даже не дрогнул, узрев потерянную конечность. Юкио пронёсся меж ног другого и ударил его коленом в спину; затем Хитокири нанёс кулаком удар в челюсть, и Юкио, взметнувшись в воздух, размозжил и шлем, и голову врага своим шестом. Значит, основной способ борьбы с ними — распылить внимание одного и нанести сокрушительный удар.

Шишихадо схватился за шест, и Юкио отбросил его к паре следующих воинов, по одному из которых Хитокири провёл серию ударов стопой. Сенши оттолкнулся шестом от земли в сторону второго. Тот попытался нанести колющий удар копьём, но Юкио вовремя уклонился, обхватил древко — однако закончить атаку не удалось: воин взмахнул копьём и отбросил Сенши назад. Мгновенный скрежет — и тело того воина распалось на две части: Хитокири одним быстрым движением разрубил его пополам. Следующий был поражён несколькими хлёсткими ударами с двух сторон и проткнут сияющим оранжевыми оттенками шестом Юкио. Лицо последнего приобрело более грубые черты, проросли седые бакенбарды, борода стала гуще. Значит, он решил воспользоваться силой Сунь Укуна…но как это возможно? Чтобы подчинить героя или бога, нужно обладать мощной и подвижной джуути, а здесь все преимущества подавлялись способностью старика. Воины окружили Юкио и, недолго раздумывая, бросились в атаку. На шесте монаха проявились непонятные мне символы, выведенные грубо и наспех, напоминавшие кандзи. Юкио обхватил своё оружие, как копейщик копьё, и метнул его в сторону старика. Шест пробил живот одного великана — так, что трещины тут же разбежались по телу, и воин развалился на части. Остальных, стоявших неподалёку, отбросило мощным вихрем от летящего копья-шеста, который пробил стену рядом с головой старика. Последний даже не шелохнулся. Юкио недовольно цыкнул и тут же пригнулся, избежав вражеского копья. Прочие разом напали на монаха — зря: скорость Сенши заметно возросла. Реакция, конечно, оставляла желать лучшего, но главный вопрос — как ему удалось задействовать Сунь Укуна в этой битве.

— Не стоит, — произнёс Шишихадо, сражаясь недалеко от меня. — Мы с Юкио справимся.

Я воспринял его слова так, как воспринял бы их глухой: рванул прямиком в бой. Распознав мои намерения, Хитокири преградил путь и продолжил биться с двумя подоспевшими воинами. На спину одного запрыгнул Юкио в обличии Сунь Укуна и свернул ему шею. Ко второму великану подобрался я, но тот вмиг отразил мою катану — и тут же простился с головой: Шишихадо не преминул воспользоваться моментом. Убийство оставшихся воинов шло по схеме: Юкио и я отвлекали на себя внимание, а Хитокири наносил критические удары, никого не обделяя своей жестокостью. Этот нащупанный нами такт предсказал исход битвы. Я ощущал связь — когда мне стоит ударить, а когда отступить или выставить блок. Как же теперь не проклинать свою слабую джуути? Разрубив последнего пополам, он метнул катану в старика — остриё вошло точно в лоб. Руки подчинились предсмертному тремору. Ноги разъехались. Книга свалилась с колен.

Мои наалы позволили мышцам расслабиться, течение джуути пришло в норму. От нахлынувшего облегчения мы с Юкио тут же повалились на пол.

— Не время, — привёл меня в чувство Шишихадо. Юкио же не прислушался, и Хитокири пришлось отвесить ему пару хороших пощёчин. Копа безмолвно подошёл к старику и поднял с пола книгу.

— Последний рубеж, — кротко произнёс Копа. — За следующей дверью нас ждёт решающее столкновение.

— Не решающее, — резко вымолвил Шишихадо, вытащив катану из головы старика. Тело с глухим стуком свалилось на пол, уткнувшись лицом вниз.

Я встал перед дверью — Хитокири слева, Юкио справа, Копа чуть позади. Я уже не страшился входить: ещё недавно я боялся даже мельком столкнуться с кем-то из верхов. Их власть — фикция, их могущество — фальшивка; все их воины лягут верно, а подхалимы сбегут в страхе перед грядущим переворотом. Я добрался до самого сердца дворца, где скрывается тот, кто повинен в гибели многих и моего отца в частности; кто привёл в Саятинагару войну, чья политика подвергла город разложению. И его режим падёт. Сегодня. Я отворил дверь.

ГлаваXVII: Падение режима

Паригата растекся на искусно выстроганном стуле, праздно поднося к потемневшим губам дымящуюся трубку. К его груди были проведены несколько тонких трубок, берущих начало в стене, что располагалась позади. Старик совсем одряхлел — я видел перед собой лишь высохший труп, едва открывающий рот. Слева от Самьяриши стоял Фолтир (что с Древнего означало «лень»), опершись на стену и сложив руки на груди, а справа — Динна-Читта, плечи которого были приспущены, а очи уткнуты в пол. Фолтир лениво оглядел нас и сладко зевнул.

— Как же это бессовестно, — уныло произнёс Динна-Читта. — Муни не заслуживал смерти.

— Мы могли бы пройти мимо, но он атаковал нас, — произнёс Шишихадо, приложив правую ладонь к сердцу. — Не хотел его убивать, вот не хотел! Но он вынудил.

— Вы осквернили свою катану, господин Шишихадо, — поддержал своего союзника Фолтир. — Случай убийства почтенного Муни будет преследовать вас всю жизнь и не оставит даже после смерти.

— Этот случай перестанет гнаться за мной, узрев меня настоящего — оголённого смертью грешника, — строго выдавил Хитокири, сведя брови. Его зрачки блеснули синевой.

— Шишихадо Хитокири, — пролепетал Паригата и замолчал. — Варин остановит…

— Варин не остановит меня, — жёстко одёрнул Шишихадо. — Не сейчас. Ни когда-либо ещё.

— Очень в этом сомневаюсь, — влез Динна-Читта. — Неразумно идти против законов, господин Хитокири.

— Не стоит сейчас говорить о моей разумности.

— Даже осознавая, что пути назад нет, идти до конца не всегда лучший вариант.

Паригата приподнял правую руку и, сведя вместе указательный и средний пальцы, согнул их, призывая к себе Динну-Читту. Последний с неопределённой безнадёжностью вздохнул и покорно поклонился старику. Ярко-жёлтое свечение исходило от сердца бессильного старца, окрашивая ближайшие наалы в тот же цвет. Динна-Читта вынул трубки из старческой груди, на концах которых сияли тонкие, длинные иглы. Когда наалы, что пронизывали его конечности, разожглись жёлтым пламенем, не Паригата, но нечто близкое к его душе вырвалось из тщедушного тела и, расправив плечи, предстало перед нами в обличии молодого мужчины, укрытого в хитон, поверх которого лежал золотистый гиматий. Тело старика упокоилось в кресле, хотя от его сердца по-прежнему исходило странное свечение.

— И что это такое? — спросил Копа. — Сила героя? Бога? Кого он подчинил?

— Спроси у своих бывших союзников, — ответил Шишихадо, схватившись за цуку катаны.

Охваченный красотой вырвавшейся за пределы тела души, Юкио с восхищением всматривался в это явление, забыв обо всём прочем.

— Не забудьте об Енви, — напомнил Копа, глубоко вздохнул, будто выпуская застоявшийся страх, и пошёл к Динне-Читте. Хитокири пихнул Юкио в бок, призывая его сохранять концентрацию.

— Нет, ты пока не понимаешь. Я и сам до конца не могу осознать, как этот старик подчинил его, — едва шевеля губами, пробормотал Юкио.

— Будда? — спросил Хитокири. — Если так, то ты ошибаешься — его запечатали очень давно.

— Надеюсь, ты прав, Шишихадо. В противном случае лишь ты сможешь его одолеть.

— Оставьте его мне, — вмешался я, сам не ведая причин своего безрассудства. — Расправиться с ним — мой долг.

— Ты уже провёл достаточно сражений, в которых мог погибнуть, но по счастливой случайности не погиб, — сказал Шишихадо необычайно серьёзно. — В этом счастливых случайностей не будет, поверь.

— Я возьму на себя Фолтира, — произнёс Юкио, не отрываясь от величественного света, исходящего из обнажённых наал помолодевшего Паригаты, но вскоре удалился к чуть ли не засыпающему на месте противнику.

Я остался с Хитокири, и сколько бы он ни твердил мне о том, что если Самьяриши обладает силой Будды, то нам его не одолеть, я не мог внять его словам — черта непробиваемого упрямства гложет меня не в первый раз.

Я приготовил катану.

— Нам следует сохранить равновесие, — мягко проговорил Паригата и сделал шаг в мою сторону.

Я сделал шаг навстречу, сам того не осознавая. Ещё один шаг — и вот мы идём друг к другу. Шишихадо стоял на месте, внимательно наблюдая за каждым движением. Я ощутил присутствие Эммы. Пепел уже стекал по сияющему лезвию.

Не успел я взмахнуть оружием, как Паригата оказался прямо передо мной и прошёлся блестящим мечом по моим рёбрам. Последовательный хруст не мог не сломить дух, а нарастающая, острая боль распространилась по телу так быстро, что мерцающая тьма на мгновение заволокла глаза. Хитокири отпрянул назад. Я взвёл катану и попытался нанести врагу смертельный удар, но тот без труда обхватил лезвие золотыми пальцами. Несколько звучных тресков — и моё оружие обратилось в осколки, на поверхности которых взыграл искристый свет, исходящий от Паригаты. Следующий удар пришёлся по солнечному сплетению, заставив меня потерпеть окончательное поражение в битве с Самьяриши. Последний положил левую ладонь мне на голову и с такой резкостью надавил на неё, что мои коленные чашечки чуть не вылетели наружу. Суставы хрустнули. Я взвыл, но постарался сдержать порыв.

Хитокири замер — никогда прежде не замечал за ним бездействия в подобных ситуациях.

Голосовые связки Копы родили чудовищный рёв, вместе с которым его бинты воспламенились, а из щелей, что простилались вдоль катаны, брызнуло пламя. Вдоль поражённой огнём щеки покатилась слеза, но, не достигнув подбородка, испарилась. Его некогда голубые глаза почернели, как и длинные волосы. Динна-Читта извлёк свою катану из-под тёмной накидки, но, судя по его лицу, к предстоящей битве относился в высшей мере безразлично.

— Мне искренне жаль, что история нашего отряда заканчивается именно так, — поклонившись, произнёс он.

— Нет, это должно было произойти, и я об этом не сожалею. Всё по заветам нашей богини Девиситии.

— Вера в богиню заложила тебе в голову подрывные мысли, потому ты сейчас стоишь напротив меня, а не рядом. Вообще, Копа, друг мой, всякая вера есть атавизм, но общество по-прежнему не готово признать это. Люди блуждают во тьме в поисках света, что укажет им путь к смыслу жизни, но так и умирают, следуя ложным направлениям.

— Не время спорить об этом, Дин, — сдержанно молвил Копа, склонив голову.

Из-под взъерошенной внезапными толчками земли вырвалось несколько пламенных столбов, языки которых ударили по потолку и растеклись вдоль него. Динна-Читта принял боевое положение. Копа взревел, и исходящий из оружия огонь завизжал в такт его крику. Столбы били сильнее, воздух вскипел. Копа ринулся на противника, надеясь покончить со всем одним ударом, но вырвавшийся перед ним столб огня целиком поглотил воина. Динна-Читта сохранял спокойствие, взглядом прослеживая каждый из огненных потоков, пока Копа не вырвался из ближайшего, сконцентрировав в клинке намерение уничтожить врага. Буря жаркого пламени отбросила Динну-Читту назад, но не сбила с ног. Копа с яростным рёвом бросился в атаку. Катаны зазвенели в пылу сражения. Динна-Читта занял оборону: бойкие удары Копы быстро вынудили его к этой тактике. Я почувствовал стянутый жаром воздух.

Стоит отдать должное Копе, который вёл пусть и агрессивную битву, но при этом не подставлялся под редкие, зато точные удары противника. Пламя вращалось вокруг катаны, стараясь поглотить врага всякий раз, когда тот приближался слишком близко. Динна-Читта ловко увернулся от всех атак и неожиданно контратаковал, оставив на предплечье Копы небольшой порез. Этот порез был не случайным, а именно тем результатом, к которому он стремился. Копа не сдерживал натиска, и вскоре на теле воина появилось ещё десяток колотых и резаных ран. Несколько огненных столбов растворились, но Копа по-прежнему яростно кидался на врага, порой столь безрассудно, что едва не натыкался на лезвие сам. Динна-Читта даже не пытался перейти в наступление — он смиренно отражал удар за ударом, лишь изредка выставляя клинок, имитируя нападение. Последующие столкновения окончательно вымотали Копу, и он отступил, опустив голову. Пламя исчезло, а катана скользнула по почерневшим пальцам и упала на раскалённую землю.

— Катана слуги Ямаока…и ты отыскал её, — произнёс Копа, будто разочарованный этим фактом. — Где ты её обнаружил?

— Сейчас это не имеет значения, — пессимистично ответил Динна-Читта. — Зато ты получил возможность прочувствовать меня целиком, залезть в самые потаённые уголки моего сознания и вытащить оттуда всевозможные воспоминания и чувства, давно забытые даже мной. Проведя джуути через эту катану, пронизанную искусственными наалами, я позволил тебе обрести моё прошлое — ощутив его, ты уже не сможешь не покончить с собственной жизнью.

Копа шагнул к своему бывшему союзнику, исследуя взглядом его клинок с какой-то подозрительной жадностью, готовый в любую секунду наброситься. Лезвие этого оружия явно было пропитано чем-то…ядом? Вряд ли. Динна-Читта мог подобрать средство и посильнее. Если катана пронизана наалами, значит, его джуути воздействует на организм поражённого. Копа был изнурён, морально сломлен, погружён в собственные мысли. Он уже не способен продолжать бой — по его виду конец был предопределён.

Фолтир глубоко зевнул и присел напротив Юкио, подозвав его к себе. Сенши сделал несколько неуверенных шагов.

— А ты, видимо, не настроен сражаться? — поинтересовался монах.

— К чему тратить время на раздачу тумаков и получение увечий, когда нас ждёт грандиозный бой между Самьяриши Паригатой и членом отряда Ганолока Шишихадо Хитокири? — спросил Фолтир и предложил Юкио чаю. — Надеюсь, вы разделите моё намерение выпить отменного напитка и взглянуть на битву этих гигантов.

Юкио подумал, но, не найдя причин отказать, сел рядом с ним. Мой истерзанный вид его нисколько не смущал — взгляд монаха был устремлён на Хитокири, чья джуути буйствовала в наалах, а сила души Эммы взывала к жестокому противостоянию с душой бога, подчинённого Паригатой. Размытость в моих глазах усиливалась, очертания сливались, происходящее воспринималось с трудом. Боль в коленях немного притупилась, но каждое движение награждало меня неописуемыми страданиями, сжимающими и тело, и дух.

Неожиданно Паригата остановился, а Шишихадо, развернувшись, нанёс рубящий удар катаной по пустому пространству. Затем он провёл лезвием справа и слева от себя. Ничем не поддельное безумие, смешавшееся с отчаянной попыткой понять происходящее, прояснилось на его лице. Внезапно Хитокири отпрыгнул назад и тут же встал в боевую стойку. Его зрачки маниакально бегали из стороны в сторону, стараясь, судя по всему, поймать даже малейшее движение незримого врага.

Пламя, пущенное очередной атакой Копы, бурно катилось вдоль каменистой поверхности ко мне, но земляной щит, выросший перед моим носом, оттянул момент смерти. Юкио закрыл моё издыхающее тело от огня, но, кроме этого, он более не предпринял ни единой попытки помочь мне.

— Ты чего там расселся?! — недовольно вскричал Шишихадо, повернувшись к Юкио.

Последний с неожиданности вздрогнул и обронил стакан, который вовремя подхватил появившийся позади него Хитокири. Пускай я много раз наблюдал подобный трюк, всякий раз он поражал меня, заставляя восхищаться его силой.

— Друзья мои, — сдержанно произнёс Хитокири, приправив голос ехидным огоньком. — Я понимаю, вы сидите здесь и распиваете чудный чай, предвкушая зрелищность последующего сражения…

— Да, сражение будет зрелищным, — нагло перебил его Фолтир.

Хитокири сложил руки на плечи обоих и слегка притянул их к себе.

— Я и не сомневаюсь, дорогой Фолтир, но дело в том, что я настолько измотан боями, что хочу попросить вас подменить меня. Вы ведь справитесь, м? — Шишихадо повернулся к Юкио. — А ты, мой самый близкий друг? Готов прикрыть спину старику?

Юкио взглянул на Паригату и слегка пошатнулся: концентрация джуути, которую испускал старик, всё росла и безоговорочно влияла на всех присутствующих.

— Я? — заикаясь, спросил Сенши. — Я не могу, у меня другой противник.

— Я возьму его на себя, Юкио, не переживай, — сказал Шишихадо, после чего стакан Фолтира распался на две части.

— Дерзко, — ответил Фолтир.

— Моя обезьянка обленилась благодаря тебе, и теперь ты смеешь обвинять меня в дерзости?

— Лениться — не есть плохо, — подняв указательный палец вверх, сказал Фолтир.

— У меня всё под контролем, — шепнул Юкио. — Просто дай мне время, а пока вернись к своему противнику, а то уж больно угрожающе он на нас смотрит.

— Если ты не пойдёшь сражаться против Паригаты, я поставлю личную подпись на твоём сердце, — прошептал Шишихадо в ответ.

— У тебя очень красивая подпись, я не против, — улыбнулся Юкио, стараясь отвести взгляд от сияющих синим огнём глаз Шишихадо.

— Вы уверены, что хотите мне отказать? — спросил Хитокири, сжав шеи обоих воинов в своих объятиях. Синий оттенок блеснул в его очах.

— Друг мой, насилие — не выход, — задыхаясь, выдавил Юкио.

— На самом деле я могу быть милым и покладистым лисёнком, если ты пойдёшь мне навстречу, — продолжил Шишихадо, не ослабляя хватки. — Ты бы знал, как я устал нести то бремя, которое мне предлагает положение члена отряда Ганолока. Бесконечные стрессы, ответственность, депрессия, постоянная усталость и недосып — этот режим меня угнетает. Даже на монетных дам у меня совершенно нет времени, а ты как никто другой знаешь, как я люблю их тела и яркие улыбки, пропитанные добротой и пониманием.

— Я скажу тебе, где сейчас находится Анна! — чуть ли не взвизгнул Юкио.

— Ты блефуешь, моя обезьянка!

— Честно, я знаю. Она находится в… — уверенно тараторил Юкио, но Хитокири приложил указательный палец к его губам и произнёс:

— Обязательно скажешь, как только я одолею Паригату. Этот развратный старик ни за что не должен узнать это место.

Сенши кивнул. Шишихадо встал напротив своего противника и обнажил клинок. Земля под ним гулко треснула. Паригата поклонился, чем ввёл в замешательство всех присутствующих, кроме Хитокири, который невозмутимо ответил тем же. Результат моих размышлений был один: бой будет предельно честным. Но кому выгодно такое сражение? Понятия не имею, что творится в голове у Самьяриши, но одной лишь грубой силой Шишихадо его не одолеет — в этом я уверен.

Внезапно Паригата оказался перед Хитокири, готовясь разрубить последнего. Глаза моего союзника успели лишь невероятно округлиться, но его реакции было недостаточно для своевременного блока. Мгновенный призыв Эммы обжигающим холодом прокатился по моему телу, крепко укоренившись где-то в грудной пучине. Огненные столбы замерли. Лица присутствующих окаменели. Краски окружения обрели всеобщую серость. Моё сознание будто повисло в воздухе, не способное удержать в своих пределах ни единой мысли. Сама серость стала стекать, смешивая отдельные детали окружения, как если бы только что исписанное красками полотно выставили под проливной дождь.

Протяжный железный скрип прекратился так же быстро, как и начался. Передо мной образовалась частично разрушенная земляная стена. Лучи солнца праздно сходили на землю через громадное пылевое облако. Чьё-то тяжёлое дыхание парило над головой. Я повернулся и узрел окровавленного Юкио, лишённого левой руки по плечо. Опершись на одно колено, он сомкнул глаз, из которого струилась кровь. Даже выставленная стена (точнее, её остатки) не смогла защитить его от невообразимой атаки Паригаты. Где-то наверху поднялся свистящий ветер и унёс большую часть поднявшейся пыли, что помогло разглядеть огромную воронку, ведущую на поверхность. Остатки жилищ, задетые ударом Самьяриши, валились в беспросветную мглу, всё ещё затянутую сгущённой пылью. Фолтир лежал в луже крови, уткнувшись лицом в пол. Ни Копы, ни Динны-Читты поблизости видно не было.

Животный возглас Хитокири пробился сквозь звуки валящихся камней и режущего ветра. Он стоял на возвышенности в образе Эммы, держа перед собой лишь рукоять катаны: её лезвие было полностью уничтожено. Постилающаяся от правого бедра и до левого плеча глубокая рана затягивалась самостоятельно — значит, император демонов славится способностью самовосстанавливаться после серьёзных повреждений. Ранение было и вправду тяжёлым: грудина рассечена, внутренние органы обнажены, кровь била ключом из разорванных сосудов и артерий. Изодранное, запятнанное кровью хаори развевалось на ветру, словно герб захваченного города. Паригата стоял смирно, точно ожидая восстановления своего оппонента.

Смахнув пот с лица, Хитокири стал сжимать цуку, пока та не разлетелась на десятки кусков. Он топнул ногой, и из-под земли вырвалась когтистая, очень сухощавая красная ручонка, подающая Эмме иную цуку, обтянутую серебристым самэ, под которым скрывалась мэнуки в виде уродливого лица неизвестного мне существа с рогами, похожего на козла. Меж трещин стал просачиваться белёсый цвет, сгустки которого примыкали к хабаки, формируя лезвие, свет которого напоминал лунный — и даже самая тёмная ночь не могла затмить его сияние.

Возвышенность рухнула. Солнечный и серебряный огни вспыхнули, вмиг разогнав пылевые облака. Шишихадо оттолкнулся от грунтовой стены и попытался разрубить Паригату единым ударом, вобрав в него всю свою мощь, но старик отразил атаку. Сплющенная волна, вырвавшаяся из серебряного лезвия, легко разрезала земную кору по диагонали и устремилась к небу. Огромный кусок грунта двинулся в ущелье, готовый раздавить всех нас, но Паригата выставил правую ладонь — и надвигающаяся масса была раздроблена на тысячи мелких обломков. Странный ход, учитывая, что он мог бы расквитаться со всеми нами. Может быть, даже такой подлец, как Паригата, осведомлён о понятиях чести и совести.

Кровавые языки отметились на плечах Шишихадо и резко скатились вниз по рукавам, охватив всю спину. «Адское пламя», — подумал я, приготовившись к битве. Моё тело отреклось от боли, которую резко заглушил прилив почти неконтролируемого желания узреть сражение сильнейших из всех виденных мною воинов. Даже если я погибну здесь, последнее, что увижу, — дурной огонь, выжигающий всё на своём пути, в противостоянии с неизвестной мне силой, суть которой я вряд ли успею познать.

Пламя полностью объяло руки Шишихадо, но в следующий миг погасло, точно и не рождалось вовсе, а сам Хитокири скривил лицо вследствие нахлынувшей острой боли, прогнулся в спине и дерзко сплюнул кровавый сгусток себе под ноги. Я ощутил сильный упадок сил — причём тех, которыми обладал Шишихадо. Произошедшее оглушило и вывело из равновесия. Часть души Эммы замкнула биение моего сердца, дыхание сбилось, как сбивается гитарист, случайно порвавший струну.

— Перевернись на спину, — расслышал я угнетённый голос Юкио, незаметно подобравшегося ко мне. Рухнув на колени, он прижал посох к земле, и почва окутала мои поломанные ноги, затем крепко сдавила.

— Не дёргайся, — прошептал монах, расходуя последние силы на эти слова. — Я кое-что стащил из домика Асгейра.

Он вытащил из внутреннего кармана кимоно вытянутую колбу с бесцветной жидкостью и сразу вылил её на землю, что укрывала мои ноги.

— Твоя рана… — только и смог произнести я, глядя на обрубок плеча.

— Не переживай за меня, — улыбнулся Сенши, стараясь держать открытым уцелевший глаз.

Монах уселся рядом, скрестил ноги в непонятной мне позе и положил на них посох. Вокруг него появились четыре тени, похожие на кляксы, которые постепенно увеличивались. Подняв глаза к небу, я узрел воинов-призраков, стремящихся нанести Юкио финальные удары. Он смирился, проскочила неутешительная мысль, — и я ничем не могу помочь своему другу. Ничем! Юкио закрыл глаз и глубоко вдохнул. Воины критически приблизились к нему, как вдруг буквально рассыпались на лету, покрыв голову Сенши чем-то, напоминающим пепел. Я пытался понять произошедшее, но очередной приступ сбил меня с мысли. Впрочем, моё внимание всё равно было обращено на Шишихадо, оправившегося от приступа. Выпрямившись, он гордо стоял напротив врага.

Мгновенная вспышка. Серебряная и жёлтая звезды взмыли в небо, оставляя за собой яркий шлейф, будто бы разрезающий пространство. Кружась друг вокруг друга, волшебные точки сталкивались, вызывая мощные волны, расширяющие ущелье. Увесистые куски земли с грохотом падали неподалёку, поднимая всё больше пыли, заволакивающей нас с головой. Ни единого возгласа с какой-либо стороны — безмолвный бой, сопровождаемый лишь крепкими стычками, так восхваляемыми в битвах давно ушедших лет.

В поле зрения вошёл Копа, едва державшийся на ногах. Его левая нога осыпалась чёрным углём и под тяжестью тела окончательно сломилась. Меж трещин, коими были покрыты руки от плеч и до самых кончиков пальцев, зияло бледное пламя. На его теле не осталось ни единого живого места — один огромный кусок угля, рассыпающийся от малейшего дуновения ветра. Через меня перешагнул Динна-Читта и приставил острие катаны к моему лбу. Его торс был оголён и покрыт многочисленными ожогами — видимо, от направленных атак Копы.

— Остановись, я прошу тебя, — умоляюще произнёс Динна-Читта, вставляя каждое слово меж тяжёлых вздохов. — Ты и правда хочешь покончить со мной лишь из-за случая в Красных землях? Поверь, этот ребёнок ничего не стоил, а его спасение означало бы нашу с тобой гибель.

— Нет, Дин, тот случай давно забыт, — ответил Копа. — Но я не могу принять предательство со стороны друзей и союзников.

— Видно, ты не удосужился прочитать кодекс Катушуры, двадцать восьмой пункт: «Член Катушуры, поверженный врагом на поле боя, более не является таковым, и союзники по отряду вправе уничтожить его или отпустить, проявив милосердие». Ты всегда недооценивал теорию, Копа, да и практика казалась тебе смешной, хотя именно благодаря этим двум составляющим я и одолел тебя — при этом не убив. Сложно оставить врага в живых, применяя яд, что заставляет жертву возжелать смерти, напоровшись на клинок.

Копа призадумался: слова Динна-Читты задели его всерьёз.

— Сколько раз ты пытался покончить с собой, и сколько раз я умудрялся предотвратить это. Даже сейчас ты не можешь оставить мысль погибнуть от моей руки.

— Этот яд не был единственным, — констатировал Копа.

— Единственным, — покачал головой Динна-Читта. — Моя техника…пробуждала в твоей голове отрицательные эмоции всякий раз, когда лезвия наших катан касались друг друга. Печаль, уныние, одиночество, страх — всё это смешалось в твоём теле, превратившись в смертельный напиток. Мой яд лишь подсластил его.

— Наше сражение ещё не окончено.

— Оно уже закончилось, и ты потерпел поражение. Я не хочу твоей смерти, как не хочу смерти любого врага, кто запутался в своих мыслях и чувствах. Советую вернуться в родную деревню и посвятить оставшуюся жизнь мемуарам — в этом ты определённо преуспеешь.

— Где-то в глубине души я мечтал о тихой смерти, — с досадой произнёс Копа. — Но я отдаю предпочтение решениям, которые рождаются сразу, а не вынашиваются годами.

Копа выпрямился, задрал голову и истошно завопил. Трещины воспылали огнём, что вихревым потоком прокатился по конечностям, разметав их остатки в воздухе. Оранжевые струи хлынули вверх по торсу, неестественно переплетаясь меж собой, прошлись по горлу и вырвались через рот и нос разъярённым фонтаном. Тело осыпалось тёмным пеплом; вихрь разрастался, норовя захлестнуть всё ущелье, но его рост, казалось, контролировал сам Копа. Пламя коснулось меня — и вместо ожогов, вместо невыносимого жара я не ощутил ничего. Огонь захватил меня.

Подняв глаза, я увидел огромную игру пламени, стремящуюся подпалить небеса. Динна-Читта добровольно вошёл внутрь вихря, провёл ладонью по его стене и, повернувшись ко мне, произнёс:

— А здесь так спокойно, не правда ли?

Огонь крепко впился в мои очи. Он схватил меня за уши и буквально влил в них дотошный детский плач, возникший из ниоткуда. Вдали показался небольшой дом, объятый жаром; вокруг толпились люди. Тихий гвалт, насыщенный переживанием и жалостью, кружил вокруг горящего жилища. Дверь выбил громоздкий мужчина, прикрывая новорождённого своим телом от огня.

— Копа, — взревел он и упал на колени. — Ребёнок, порождённый яростью.

Его подхватили под руки и увели, а местный старец взял младенца, устремил взгляд на тлеющий дом и произнёс:

— Его мать предалась огню, пытаясь защитить нерадивое чадо. Она сделала это не из чрезмерной любви, но из точной веры, что именно он приведёт нашу общину к Маулипаада-па — земле предков!

Картина сменилась: на пустыре стояли два мальчика. Один, по-видимому, был Копой; второго я не мог распознать. Напротив них сидел бородатый мужчина — от него веяло брутальностью и невероятной физической силой. Он строгал копья, придерживая меч на коленях.

— Отец, — произнёс мальчик и пал ниц. — Для меня честь возглавить поход к Маулипаада-па.

Копа завистливо оскалился, но сдержался. Отец повернулся к нему и, тяжёлым, псовым взглядом, вынудил поклониться.

— Мои сыновья. Я не прошу вас сражаться за общину, но на пути вы уже встречали немало причин остаться и посвятить жизнь своим людям. Это честь и для них, и для вас.

— Лакшай заставил меня остаться, — сказал Копа, отряхнув колени и встав напротив отца.

— Что? — удивился тот, переведя взгляд на Лакшая; мальчик вздрогнул от одного отцовского вида.

— Я не желаю сражаться за эту общину, за брата, за тебя. Вы мне чужды — как чужды были бы два народа, уживающиеся в одном посёлке.

— Твои слова ранят меня, Копа, — мужчина стёр суровость с лица.

— Как меня ранят твои речи о необходимости защищать общину, Анумата, — холодно бросил Копа.

— Угомонись, — робко произнёс Лакшай, не поднимая глаз.

— Встань! — выкрикнул Копа, толкнув брата. — Разве ты не понимаешь, что община и так вымрет — с нами или без нас? Какое отношение я имею к ней? А ты? Я ничем не обязан никому из этих людей, равно как и тебе, отец. Будь моя воля — я бы не стал ни твоим сыном, ни возможным главой этой своры!

— Ты ведёшь себя грубо! — вскочил Лакшай.

Копа молниеносно ударил его по подколенному сухожилию, схватил меч с отцовских ног и приставил лезвие к горлу испуганного мальчика.

— Значит, так ты решил закончить конфликт? — спокойно спросил мужчина. — Убийством младшего брата? Не этой низости я тебя учил.

— А чему ты меня научил, кроме как держать меч? — сорвался Копа. — Направлять его на тех, кто причинил боль мне и моим соратникам? Что ж, сейчас я и покажу, как усвоил урок — только на месте Лакшая должен быть ты.

— Волься убить брата, но весь наш народ…

— Меня не волнует народ! — закричал Копа и отбросил оружие. — Если он причинит мне боль — я вырежу каждого. Если останусь здесь, мы не уживёмся, и когда дело дойдёт до битвы, я не поскуплюсь на смертельные удары.

Отец глубоко вздохнул. Лакшай попытался встать, но Копа пнул его в бок и ушёл.

Огненный занавес на миг заволок взгляд — и открылся некогда цветущий луг, местами устланный мёртвыми телами и буйным пламенем. На его фоне брызгала кровь, летели стрелы. Один из воинов подсечкой повалил противника и взвёл над ним меч, но финальный взмах прервал метательный нож — он вонзился в шею. Воин отступил, и из его рта хлынул непрекращающийся поток воды — смерть была мгновенной.

Повзрослевший Лакшай поднял соратника, велел продолжать бой; тот благодарно приложил кулак к груди и кинулся вперёд. Ещё один враг попытался ударить Лакшая с тыла, но подоспевший Копа пронзил его насквозь, после чего взглянул на благодарственное лицо брата и недовольно бросил:

— Избавь меня от этого взгляда.

— Я рад, что ты с нами, моя кровь.

— Лишь потому, что мне пришло видение: я обрету смысл жизни в этом сражении.

— Ты уже обрёл его, Копа, — улыбнулся Лакшай и снова бросился в бой, выпустив из хабаки воду — она тотчас приняла образ катаны.

Сражение вязло в усталости обеих армий, но вскоре исход стал ясен: община терпела поражение. Вражеские отряды теснили последнюю сотню назад, пытаясь взять её в кольцо. Лакшай почувствовал давление, страх взял верх над хрупкой смелостью — он затерялся в толпе, тогда как Копа продолжал биться, карая атакующих бурным огнём. Десятки стрел уложили большую часть оставшихся, в том числе и Лакшая: из его шеи торчало древко. Копу уткнули лицом в землю и принялись избивать — остатки армии добили мечами и копьями.

Пламя заботливо скрыло эту картину, но тут же породило другую, не менее отвратительную: покрытый множественными гематомами Копа сидел в темнице, прикованный к стене цепями, а напротив, в грязной луже, лежал окровавленный труп убитого брата.

— Ваш отец и не намеревался вводить собственные отряды в бой, — проговорил незнакомый мужчина тонким голосом.

— Он был безоговорочно уверен в победе Лакшая.

— Он любил Лакшая… ужасно любил, — откашлялся Копа. — Он бы не посмел оставить любимого старшего сына на растерзание вам. У него бы не хватило решимости.

— Лишь сильный, самоотверженный лидер способен защитить общину, — и Анумата это прекрасно понимал.

— Лакшай заботился о каждом жителе, всем помогал — даже дряхлым старикам, которые не представляли для нас никакой ценности. Он сражался за всех них…

— Но погиб как трус, спрятавшись за спины своих людей, — перебил незнакомец. — В отличие от тебя, младшего брата, презирающего родных и общину, но продолжившего бой даже в меньшинстве. Такие и должны быть лидерами.

— Тогда почему я всё ещё жив? Что тебе нужно?

— Передай своему отцу Анумате: Маулипаада-па остаётся за нами, как и весь полуостров. Если он посмеет напасть — мы уничтожим всю его общину раз и навсегда.

Скрип сдёрнутых кандалов эхом прокатился по темнице; вслед за этим я расслышал голос Копы: «Отец гордился нами обоими, обучал, тренировал, но любовь его принадлежала только Лакшаю. После всех проповедей о любви к ближнему, преданности и чести я увидел перед собой мёртвого брата — и виноват в этом лишь он. Эта наглая лицемерность пробудила во мне очередной приступ ярости, который стал питать мою ненависть. Вчерашних врагов я уже воспринимал как нынешних союзников, помогающих исполнить задуманную месть».

Дверь скрипнула, пламя сменило картину — и вот Копа идёт по узкому горному хребту сквозь снежную бурю, неся на спине тело мёртвого брата, прикованное к нему цепями. Брови и борода покрылись инеем, ресницы слиплись, мешая векам подняться. Нижняя челюсть дрожала, на покусанных губах бледнела кровавая корка. Я отметил огромную, небрежно зашитую рану на левом предплечье — в ушах кротко звякнул металл. Переведя взгляд на расцарапанную спину, в голове скользнул волчий лай. Шрам на выбритой голове отозвался во мне ужасным гвалтом.

— Не переживай, Лакшай. Мы справимся… мы справимся, — приговаривал Копа дрожащим голосом.

Языки пламени вновь въелись в глаза и предъявили иное воспоминание. Ночную мглу рассекал не только лунный свет, но и зарево горящего у озера поселения. Шатры пылали, десятки тел навечно прильнули к земле. Кое-где рвался из сгорающих палаток детский крик. Предсмертные молитвы умирающих от колотых ран женщин было невыносимо слушать, а злостные вопли мужчин будили во мне давно забытые картины битв.

Копа вышвырнул из палатки отца, схватил его за горло и поволок к озеру. Мужчина брыкался, хватал мучителя за руку, пытался вырваться, но сил сопротивляться взрослому сыну уже не было.

— Ты чудовищное порождение огня и человеческой ярости, — выдавил Анумата. — Зачем богиня Девисития даровала тебе такую силу?

— Затем, чтоб я расквитался с отцом и всей его горячо любимой общиной, на которую он обменял жизнь своего сына.

— Ты презирал Лакшая так же, как и нас всех. Зачем же заступаешься за него? Почему твоя месть коснулась всех этих людей? Даже дети не избежали её.

— Я совершал много ужасного — порой под надуманным предлогом, — но сейчас я положил эту свору лишь ради того, чтобы тебя поглотило чувство вины. Ты не защитил общину, не защитил никого — а ведь это было делом всей твоей жизни. А я взял и уничтожил её.

— Если ты убьёшь меня, мне не придётся жить с чувством вины.

— Я не смогу оставить тебя в живых. Твоё отношение к Лакшаю… я просто не могу подарить тебе жизнь, даже полную страданий.

Копа дотащил отца до берега и грубо окунул головой в озеро. Анумата забарахтался, пытаясь ухватить убийцу, но сил катастрофически не хватало — неминуемая смерть настигла его. Копа выбрался на сушу, стянул с верёвок выстиранное бельё и молча покинул поселение.

Деревни сменялись, как и хижины. Как и любовь, которой Копа одаривал всякую понравившуюся женщину. Дети рождались — но, как ни прискорбно, никто из них не доживал даже до семи лет. Кто-то умирал при родах, кто-то — случайно; большинство погибало от рук наёмников, нанятых Ануматой, когда тот узнал, что Копа идёт за его головой. Последующие годы он провёл в глубокой яме, что постепенно наполнялась кровью дорогих ему людей. Человечность отмирала, но он продолжал жить, пережив около двух десятков покушений. Раз за разом Копа убеждал себя, что защитит семью — и раз за разом воздвигал родным могилы. «Я не мог вынести одиночества, — сказал он, — и только любимая женщина могла спасти меня от него».

Очередное покушение случилось уже в Саятинагаре, где Копа остановился у состоятельной семьи: отец — советник, мать торговала урожаем, дочь вела хозяйство. Двадцатитрехлетний Копа влюбился в девушку. Чувство вспыхнуло внезапно, но продлилось недолго: ночью наёмники проникли в дом и вырезали всех до единого — кроме Копы, за жизнь которого вступился проходивший мимо советник Дади. Картина сменилась: я узнал обстановку его поместья (в детстве мне доводилось бывать там, но об этом — в другой раз).

— Ты не обделён талантом, дорогой Копа, — сказал Дади, подбросив в камин поленья. — Как бы ни была трагична твоя история, я подарю тебе семью, которую никто не отнимет.

— Я лишился двадцати жён и тридцати двух детей. Вы думаете, очередной брак будет удачным?

— Это будет не совсем брак, а нечто большее. Не хочу задеть тебя, но искать опору в женских объятиях не стоит — это удел слабых.

— Тогда что вы предлагаете?

— Службу в моём личном отряде. Я готов к твоему отказу, но подумай. Наёмники тебя не оставят, а я дам возможность отомстить за всех убитых.

— Я не буду мстить, советник. Не в этот раз.

— Тогда оставим месть и взглянем иначе: я спас тебе жизнь — ты мне должен. Я приглашаю тебя в отряд.

Отряд советника Дади стал первым шагом; вторым была служба в пятом отряде советников, затем — в седьмом, пока Риши Чатурда не велел Копе явиться в торжественный зал и лично не предложил вступить в Катушуру.

— Советник Дади дал мне бессмертную семью, — ответил Копа, падая на колени. — Я ни за что не оставлю ни её, ни новый дом.

— Встань, мой верный воин, — уверенно сказал Чатурда. — Ты больше не лишишься ничего, что теперь твоё.

Члены только что сформированного отряда Катушура окружили старика Тантри (с Древнего tantrii — «струна») — великого воина, наставника Катушуры и Риши лично. Говорили, ему больше двух сотен лет: он изобрёл лекарство на основе джуути вида Нирваира, продлевающее жизнь.

— По одному, — шипящим голосом велел одетый в чёрное кимоно Тантри, опираясь на трость.

Гарва вышел вперёд и, протерев платком золотые доспехи, обнажил меч.

— Гарва Дар, не так ли? Сын шахтёра. А ты подрос.

— Лучше приготовься к моей атаке, если не хочешь лишиться головы раньше времени, — самодовольно бросил Гарва, блеснув клинком.

— Влияние проклятого золота сильно сказалось на тебе.

Гарва метнулся вперёд, но старик уклонился и подставил под ноги трость. Парень споткнулся и, скользнув по гладкому полу, впечатался в стену.

— Возвращайся в свою деревню и забудь о месте в отряде.

Енви встала напротив Тантри, но не спешила обнажать катану.

— Безродная чужеземка, — недовольно протянул старик. — Безродные часто необучаемы, тренировать их бессмысленно.

— Раз уж я здесь — значит, во мне обнаружили талант, — сладко пропела Енви, выгнувшись, как кошка.

— Отбором занимаются люди, воинами не являющиеся — советники. Я бы не стал верить их словам.

Енви атаковала осторожно, не ввязываясь в бой, пытаясь нанести превентивный удар. Старик подсёк её и скрутил руки за спиной.

— Ты не смотришь на сражение, — произнёс Тантри, отшвырнул девушку и повернулся к Фолтиру. Тот сложил руки на груди и отошёл к стене.

— Фолтир Ван. Как такой ленивый и вместе с тем трусливый человек добрался до этого зала?

— Один советник сказал, что я выполнил долг, защитив его от кучки бедняков, и теперь могу в отряд. Во мне нет ничего особенного, и на место в Катушуре я не претендую. Буду признателен, если вы махнёте на меня рукой.

Тантри улыбнулся и лениво махнул рукой в сторону Фолтира — тот тут же рухнул на пол и будто окаменел.

— Спицы, — констатировал Динна-Читта, вглядываясь в грудь союзника.

— Динна-Читта, дитя воина союза «Благочестивой Вистерии» и монетной дамы, — протянул Тантри. — Интересное сочетание.

— Моё происхождение — последнее, что должно вас интересовать, господин Тантри, — твёрдо ответил Динна-Читта и пошёл в атаку.

Бой затянулся дольше, чем я ожидал, но в итоге юного воина прижали к стене: Тантри сбил его с ног и нацелил трость. Старик тяжело дышал — стычка явно его вымотала. Отдышаться он не успел: Копа зашёл с тыла. — Копа из общины, — произнёс Тантри, отражая удар за ударом. — Наглый воин. Но даже при такой подлой атаке язык не повернётся назвать тебя трусом.

Копа взмахнул катаной — из клинка рвануло пламя, приняло вид урагана и понеслось на старика. Тот выставил вперёд ладони: ураган разошёлся, огонь обратился в огромную волну, катящуюся уже на своего хозяина. Копа разрубил волну, Тантри выскочил из пламени, свалил его и упёр трость в горло.

— Я о тебе наслышан, — сказал он и велел всем подняться. — Итак. Тренироваться будете парами: для стройной работы отряд ещё сыр. Копа — с Динной-Читтой, Гарва — с Енви, Фолтир — со мной.

Мы разом посмотрели на побледневшего Фолтира.

— Под моим началом твоя лень умрёт — с тобой или без тебя, — подмигнул Тантри, и огонь снова затянул картину.

Крупное белокаменное поместье растворилось в ночи. На краю балкона сидели Копа и Динна-Читта: первый протирал катану, второй глядел под ноги.

— Очередной советник пал от нашей руки, — Копа швырнул платок. — Мы похожи на обычных наёмников. Подло и низко.

— Наша задача — защита Риши и Саятинагары, — спокойно возразил Дин. — Мы сражаемся не за монеты, а за безопасность власти и народа.

— В последнее время мы лишь убираем «неугодных» советников. Заметь: не защищаем Риши — убиваем по его приказу, не задавая вопросов.

— Это не наше дело.

— Наше! — вспыхнул Копа. — Ты правда веришь, что мы снимаем тех, кто опасен городу?

— Может быть, — вздохнул Динна-Читта. — Но город устроен так. Власть — тоже. Приспосабливайся.

— Нет.

— Придётся. Иначе Риши Чатурда велит нас устранить тебя.

— И как поступишь ты?

— Как поступил бы верный воин Катушуры. Меня к этому готовили.

— Это не твоё решение.

— Моего решения здесь и не требуется. Быть в отряде — значит быть инструментом власти, Копа. Неужели ты до сих пор этого не понял?

— Знаешь, Дин, — Копа поднялся, — неважно, с какой силой меня давят. Важно — с какой силой я сопротивляюсь.

Огонь сменил декорации: тренировочный зал. Отряд Катушура сидит напротив Тантри.

— Вы действуете неосторожно. Легкомысленно, — старик стукнул тростью. — Не ограничиваетесь целью — вырезаете всех вокруг. Глупо и опрометчиво. Однако наш великий Риши Чатурда доволен и, вопреки моим протестам, решил серьёзно проверить вас.

Он подал Копе сложенный лист.

— Следующая цель, — сказал он.

— Советник Паригата, — прочитал Копа.

Шёпот, который Тантри моментально пресёк.

— Почему он? — спросил Копа.

— Приказ Риши, — отрезал наставник и ушёл, оставив нас наедине с мыслью «что дальше?», озвученной Фолтиром.

Огонь повёл меня в незнакомое поместье. Копа сорвал с воина шлем и перерезал горло. Динна-Читта уже стоял у двери, готовясь вломиться. Енви подтянулась и отчиталась о зачистке первого этажа. Мы ворвались в покои Паригаты — а там он с Гарвой мирно пили чай.

— И что это значит, Гарва? — рыкнул Копа и, расталкивая своих, пошёл к союзнику.

— Не будь невеждой, не прерывай чаепитие, — умиротворённо произнёс Гарва.

Копа выбил чашку.

— Повторить?

— Видите, господин Паригата, с какими людьми мне приходится иметь дело, — фыркнул Гарва.

— Бесцеремонно, — кивнул Паригата. — Хотя встречал и хуже: один вошёл ко мне и сразу пустил стрелу в друга-советника. Было неприятно.

Енви приставила лезвие к горлу дрожащего старика; Динна-Читта остался в стороне, а Фолтир, где-то разжившись бутылью вина, плюхнулся на диван.

— Я слушаю, — настаивал Копа.

— Ты был прав, — начал Гарва. — Риши Чатурда убирает советников, владеющих неприятными сведениями о его делах.

— Например?

— Позвольте, — вмешался Паригата. — Достопочтенный Риши «чистит» совет — чтобы посадить своих, замешанных в его махинациях, подрывающих основной закон города.

— Конкретнее, господин Паригата, — сухо бросила Енви.

— Он сотрудничает с Пьярватинагарой в угоду себе, не городу. Есть торговые договоры. Речь не о зерне и хлебе — о территориях.

— Он распродаёт Саятинагару, — добавил Гарва. — Мой близкий друг в этом участвовал, пока Чатурда не решил убрать его.

Енви опустила клинок и посмотрела на Копу. Дин сел рядом с безмятежным Фолтиром.

— Похоже на правду, — сказал он.

— Даже не знаю… — растерянно произнёс Копа. — Риши я не верю. Но и советнику — тоже.

— Предлагаю радикальное решение, — продолжил Паригата. — Вы — Катушура — защищаете город и народ. Риши использует вашу силу, это очевидно; доказательства предоставлю. Защитите город от посягательств Пьярватинагары — и народ, и я лично будем благодарны.

— Предлагаешь убить Риши? Так просто?

— Вы сможете подойти достаточно близко для фатального удара.

— Я за, — поднял руку Фолтир. — Рука Чатурды рано или поздно дотянется и до нас.

— Согласна, — кивнула Енви. — Он легко объявит нас убийцами, если понадобится.

— Странно, что вы поняли это только сейчас, — бросил Копа. — Но лучше поздно, чем на виселице.

— Вы в деле? — спросил Гарва.

Копа обвёл нас взглядом; одобрительные кивки — и всё же он покачал головой:

— Не могу доверять тебе, Паригата.

— Копа, ты сам говорил: мы — семья. Мы понимаем риск, доверяясь Паригате, но Чатурду нужно остановить, пока он не продал город.

— Ты так ему доверяешь?

— Нет. Но лучше рискнуть с ним, чем вскоре висеть. Ты нужен нам, Копа. Без тебя не получится.

Последняя тень сомнения растворилась, и Копа кивнул.

Огонь перенёс нас во дворец. Копа и Динна-Читта бесшумно вошли в покои Чатурды. Риши сладко спал, укутанный в одеяло; тюль колыхался от лёгкого ветра. На спинку стула сел голубь.

— Стража у ворот мертва, — шепнул Дин.

Копа занял позицию справа от ложа, Дин — слева. Второй голубь опустился рядом с первым.

— Зал чист, — прошептал Копа. Оба застыли.

Чатурда перевернулся на спину и захрапел. Я непроизвольно задержал дыхание, будто мог разбудить его своим шёпотом воспоминаний. Динна-Читта прижал ладонь к его рту и вонзил кинжал в горло. Рукав убийцы мгновенно пропитала кровь. Риши распахнул глаза, выхватил из-под одеяла нож — Копа успел перехватить запястье. Судороги, и вскоре тело обмякло. Навсегда.

— Идём, — сказал Дин, направляясь к двери.

— Думаешь, это повесят на нас? — спросил Копа. — Предаст ли нас Паригата?

— Вопрос запоздалый.

— Но всё же — как считаешь?

— Паригата нас не сдаст. Но убийство всё равно на кого-то повесят.

— На кого?

— Понятия не имею.

Копа с недоверием посмотрел на Динна-Читту, но ничего не добавил.

Я очутился на главной площади, где собралась огромная свора народу — такое обычно бывает на празднествах или же казнях, которые можно приравнять к тем же праздникам. Жаждущая крови толпа безудержно вопила, размахивала руками, плевалась и всячески демонстрировала свою животную сущность. Отряд Катушура в полном составе стоял позади нового Самьяриши — Паригаты, которого легко было отличить по характерной для Самьяриши синей мантии. В центр площади вышел палач и поприветствовал разъярённый долгими приготовлениями люд. Паригата поднял руку, и двое воинов вывели «убийцу» на всеобщее обозрение. Им оказался десятилетний сын убитого Риши Чатурды — Тэруо. Глаза всех членов отряда внезапно округлились. Копа сразу же схватился за катану, но Динна-Читта остановил его от фатального шага, добавив:

— Прекрати!

— Они обвинили десятилетнего мальчишку! Они обвинили Тэруо, Дин! Ты понимаешь? Они обвинили его!

— Уже ничего не поделаешь. Мы здесь бессильны.

— Я снесу ему голову, Дин, — сквозь зубы грозился Копа, глядя на Самьяриши.

— Успокойся. Так надо, мой друг, это необходимо!

— Для кого? Для Паригаты?

— Для всех нас и будущего города. Лучше решить проблему малой кровью, чем дождаться проявления большей.

— А ты уверен, что с Паригатой мы не достигнем большей, Дин?

Палач расположил ребёнка под гильотиной и отошёл к рычагу. «Я не убивал папу! Я не убивал его!» — хныкал мальчик, разрывая как моё сердце, так и сердце Копы — тот был в крайней степени ошеломлён происходящим. Палач распечатал свиток и обратился к народу с намерением зачитать приговор: «Тэруо, сын нашего великого Риши Чатурды, обвиняется в убийстве собственного отца и народом города Саятинагары приговаривается к казни посредством отрубания головы. Есть ли те, кто желает возразить?» Толпа яростно загудела. Палач огульно обернулся к ребёнку: «Хватит ныть! Раз у тебя хватило смелости убить собственного отца, так прими же своё наказание достойно!». Мальчик истошно зарыдал. Его отчаянный плач плавно влился в злостный народный гвалт — мои уши просто не могли выдержать такой тяжести. Енви отвела глаза в сторону, Гарва смотрел на казнимого с гордо поднятой головой и порицательным взглядом, Фолтир апатично наблюдал за представлением, Динна-Читта следил за ошарашенным Копой, дабы тот не сорвался с места.

Палач дёрнул за рычаг. Ребёнок закричал с такой силой, что толпа замолчала. Копа подался вперёд, но Динна-Читта взял его за руку. Лезвие гладко прошло по детской шее и с лаконичным звуком уперлось в помост. Голова прокатилась по дощатой поверхности, оставляя за собой кровавую дорожку. Толпа заверещала. Палач взял голову за волосы и поднял над собой со словами: «Я наказал его, теперь ваша очередь!», после чего бросил голову к людям, которые тут же разодрали её в клочья. Вот она, народная казнь.

Вихрь затрепетал, поспешно сменив картину. Глазам предстало незнакомое помещение с высокими стенами, напоминающее вертикально поставленный прямоугольник. Луч дневного света исходил откуда-то сверху, но он был столь ослепителен, что смотреть на него долго не представлялось возможным. На выточенном из вольфрамита троне восседал Паригата, не расстающийся со своей трубкой. Рядом с ним, перекрестив ноги, важно стоял Гарва. Динна-Читта, сидя прямо перед троном, вращал в руках кинжал, а Фолтир дремал у подножия. Копа сидел на ступенях, сжав руки в замок, и о чём-то думал. Енви ходила из угла в угол.

Огромные каменные ворота разошлись, и в зал строгим шагом вошли трое массивных стражников в хромированных доспехах — шестой отряд советников. Они привели двух задержанных девушек и бросили их к ногам Самьяриши.

— Камала и Васанта Кару, — томно проговорил Паригата. — Я рад видеть вас здесь, в этом тронном зале «утерянных семи сотен лет». Вы ведь наверняка слышали о таком промежутке времени, но даже не догадывались о существовании этого места.

Васанта крепко прижала к себе младшую сестру и метнула грозный взгляд на дряхлого старика, будто желая растерзать его голыми руками. Камала время от времени всхлипывала и всё сильнее жалась к сестринской груди. Шестой отряд удалился.

— Тебе воздастся за твой подлый поступок, советник Паригата! — огрызнулась Васанта и плюнула к ногам нового Самьяриши.

Я заметил взгляд Копы: раскаяние в нём стояло явственно.

— Убийство Риши Чатурды и вашего брата Тэруо — невысокая плата за передел бесхребетной власти, — процедил Паригата. — А сейчас я предлагаю своим людям распорядиться вашими жизнями.

— Как по мне, — сразу выступил вперёд Гарва, — нам следует убить обеих.

— Мне всё равно, — бросил Фолтир. — Если они не попытаются вернуть власть своего рода силой, можно оставить их в живых.

— Я бы не стал трогать младшую, — молвил Динна-Читта.

— Изверги! — выпалила Васанта. — Вы все нелюди! Все до единого! Никто из вас не достоин жизни!

— Нам следует заключить их в темницу до конца дней, — сказала Енви.

— Со старшей делайте что хотите, — внезапно вступил Копа и подошёл к девушкам. — Но младшую не трогайте. Я готов взять ответственность за её дальнейшие поступки.

Гарва даже поперхнулся, а крайнее удивление Динна-Читты разнообразило вечно застывшую на его лице унылость. Енви встала перед Копой и дала ему пощёчину:

— Ты что творишь?

— Довольно убийств, — сказал он и, отодвинув девушку, обратился к Паригате: — Будь моя воля, я бы приписал убийство Риши кому-нибудь другому, кто мог бы заслужить смертную казнь, но никак не десятилетнему мальчику.

— Ты осуждаешь меня? — спросил Паригата, покрепче вцепившись в трон.

— Скорее себя — за то, что позволил этой казни произойти.

— Хорошо, — живо хлопнул в ладони Самьяриши. — Если желаешь искупить своё бездействие действием, можешь взять Камалу на попечение.

— Что?! — воскликнул Гарва. — Может, лучше поместим их в темницу, как предложила Енви?

— Я на стороне Копы, — перебил Динна-Читта. — Он имеет право на спасение невинной души.

Гарва спустился вниз и встал прямо перед Копой, гордо выпятив грудь.

— Если нападёшь — обрушу на тебя всю свою ярость, — ответил Копа, берясь за рукоять катаны.

— Готов пойти против союзника ради этой девчонки? — недовольно бросил Гарва. — Они попытаются вернуть свою власть, свой род — на предназначенный им трон. И если это произойдёт, все мы окажемся в опале, понимаешь?

— Понимаю. И потому хочу взять на своё попечительство Камалу Кару.

— Довольно, — пресёк Паригата. — Васанта отправится в вечное заключение, а Камала будет жить под присмотром Копы и, замечу, лишь у меня на виду. Если эта девочка сделает что-то, что мне не понравится, я казню её без раздумий.

— Я всё понял, господин Паригата, — склонился Копа.

Гарва вышел из зала вместе с Енви. Динна-Читта оторвал Васанту от рыдающей Камалы и повёл прочь.

— Нет! Сестра! — кричала юная девушка вслед, пытаясь вырваться из рук Копы. — Верните её! Я прошу вас, верните!

— Спасай себя, дорогая, — махнула рукой Васанта. — Ты — единственная наследница рода Чхайя-Па. Не позволь нашему роду угаснуть. Ни в коем случае не позволь!

Картины поочерёдно сменяли друг друга под воздействием подвижного пламени. На одной Копа обучал Камалу владению мечом, на другой заставлял её заняться чтением, на третьей готовил ей ужин, на четвёртой девушка кидалась на Копу с мечом и билась в истериках, сквозь слёзы выдавливая слова об омерзительности нашего мира и Паригаты в частности. Одно из воспоминаний смутило меня особенно: в нём Копа дарил девушке свежие цветы, вырванные из дворцового сада; в следующем — уже распивал с ней вино и что-то увлечённо рассказывал, приправляя повествование красивой улыбкой — достаточно редкой эмоцией на его вечно пасмурном лице.

— Я бы хотела увидеться с Васантой, — произнесла девушка, поставив опустевший бокал.

— Это невозможно. Думаешь, если оставила мысли о «восстановлении справедливости», значит Паригата позволит тебе больше, чем положено? Твой предел — это стать советником какого-нибудь малозначительного блока.

— Значит, увидеться с сестрой — выше предела? Даже выше, чем стать советником?

— Он боится её влияния.

— Я просто хочу вернуть свою семью.

— У тебя уже другая семья.

— Кто? Ты?

— Я! — вскипел Копа и разбил кулаком столик.

— Думаешь, вырастил для себя покорную женщину? — спросила Камала, будто дразня собеседника.

— Даже не думал об этом.

— Если рассчитываешь получить моё расположение после принятия мной титула советника, то я предпочту вовсе его не принимать.

— Из-за меня погиб Тэруо! — вскричал Копа и опрокинул стол. — А я всего-то хочу искупить свою вину. Меня абсолютно не волнует твоё расположение. Мне плевать!

Камалу сразила такая агрессивная речь. Она боялась что-либо ответить и лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными страха за свою жизнь. Она была готова молить о пощаде — это было видно. И Копа это заметил, отчего сразу же остыл и выбежал из поместья.

Пламя обнажило и тот момент, когда Камала сидела в зале советников общественного блока вместе с моим отцом. Метания по воспоминаниям окончились, и перед глазами вновь встали Копа и Паригата, беседующие в кабинете Самьяриши.

— Ты нарушил обещание, данное мне, Копа, а посему мне ничего не остаётся, кроме как взять ситуацию под свой контроль.

Вдруг Копа упал на колени перед Самьяриши и прижал лоб к полу.

— Прошу вас, господин Паригата. Я прошу вас от всего сердца.

— Довольно просить. Встань.

— Я не могу. Эта просьба невероятно отягощает меня.

— Как и моё сердце — твоё унижение ради этой девчонки. Я знаю, что ты не причастен к тому, что она посетила Васанту.

— А кто причастен?

— Дорака Сад. Знаю, попытаешься убить его, но советую не делать этого. Он останется моей жертвой.

— Я понял, господин Паригата. Но прошу вас…

— Скажи мне откровенно, — Паригата повысил голос, — ты действительно испытываешь к ней чувства?

— Даже вам, господин Паригата, — вновь поклонился Копа, — я вынужден отказать в ответе.

— Если Камала сделает ещё что-то, что я расценю как угрозу, ей не избежать казни, — промолвил Самьяриши, поднимаясь с места.

— Сердечно благодарю вас, господин Паригата, — сказал Копа и поспешно выбежал из кабинета. Уже в дверях он столкнулся с советником Дади, но почти не обратил на него внимания.

Пламя перенесло меня к месту казни Камалы. Щелчок взбудоражил разум. Какой-то незнакомец стоял прямо у сцены, окружённый вооружёнными стражниками, и глядел на Камалу. Паригата и Дади о чём-то перешёптывались.

— Пусти меня, — негромко раздалось из-под трибуны, будто рот говорящего был забит едой.

— Я знаю о вашем разговоре, — произнёс Динна-Читта, крепче затягивая верёвки, удерживавшие Копу. — Паригата дал ей второй шанс, но она им не воспользовалась. Она поступила глупо, хотя ты и без меня знаешь, как редко наш достопочтенный Самьяриши даёт вторую попытку.

— Да мне глубоко плевать, сколько попыток он даёт, — Копа насильно подавил в себе приступ ярости. — Дин, ты как никто другой знаешь, что я потерял до прибытия в Саятинагару.

— Семью, коей и стал наш отряд. Или это не так?

— Если кого я могу назвать близким в отряде, так это тебя и, вероятно, Енви, но никак не паршивого Гарву или беспечного Фолтира. Они мне противны, сам Паригата мне противен! Единственную отдушину я находил в Камале: она была морозом, остужавшим мой непримиримый очаг. Я мог часами лежать у её ног, словно верный пёс — у ног хозяина.

— Последнее прозвучало очень унизительно, — прервал Динна-Читта.

— Я думал, что, потеряв всех близких, стану твёрже камня и эмоции больше не побеспокоят меня. Однако с каждой потерей я всё сильнее и сильнее цеплялся за близких людей, буквально не давая им проходу, оберегая на каждом шагу. Камала пробудила в моём сердце любовь, и я просто не…

Щелчок. Звук рассекающего воздух лезвия упёрся в глухой удар о деревянные половицы. Толпа замолчала — ненадолго, — а затем разразилась омерзительным гоготом, исходящим изнутри, где уже давно был взрощен плод жестокости. Копа устремил обескураженный взгляд на обезглавленное женское тело, ещё сотрясаемое конвульсиями, и молчал, словно оглушённый. Динна-Читта крепче затянул узлы уже подпалённой верёвки и направил на него свою катану.

— Если придётся, я убью тебя прямо здесь и сейчас, — на редкость мягко произнёс Дин.

Верёвки воспламенились, и Динна-Читта ударил друга цукой по голове, лишив того сознания на некоторое время.

Бунтующее пламя показало следующее воспоминание: Копа пришёл в себя, будучи прикованным к железному стулу. Он осмотрелся и понял, что находится в небольшом помещении, выложенном камнем Аванипа (с Древнего Avanipa — «владыка земли»), одно из свойств которого — угнетение джуути. Она становится вялотекучей, возрастает риск закупорок наал и, как следствие, смерти. Сама атмосфера здесь была донельзя угнетающей. Сюда едва ли проникал солнечный свет — несмотря на обычное решётчатое окно. Казалось, эти необычные серые стены источают плотную тьму, делая солнечные лучи тусклыми и неживыми.

— Я в темнице Мариманас? — поинтересовался Копа. — Паригата распорядился?

— Он, — ответил Динна-Читта, появившись из-за спины. — Гарва докладывал ему о твоих передвижениях.

— Я и не сомневался, что это делал именно он, — удручённо произнёс Копа. — И после этого ты считаешь, что Катушура — моя семья?

— Если бы тебя здесь не заперли, ты наверняка бы разнёс треть города.

— Получается, остаток дней я проведу в этой крепости, пока всё моё тело не придёт в негодность?

— Гарва настаивал на этом. Ещё со времён вашей стычки в тронном зале касательно Камалы он боялся вступать с тобой в открытый конфликт.

— Потому что он трус, нашедший тёплое местечко под крылом Паригаты, — дерзнул Копа.

— Давай откровенно, — резко перехватил Дин. — У тебя лишь два варианта: в первом — ты остаёшься гнить здесь до конца жизни, во втором — Паригата дарует тебе ограниченную свободу.

— Ограниченную? Кто-то из вас будет присматривать за мной?

— Скорее всего. И этим кто-то буду даже не я: Паригата знает о наших с тобой дружеских отношениях.

— Ты был готов убить меня во время казни, — напомнил Копа. — О каких дружеских отношениях речь?

— Я бы не убил тебя. Ты не представляешь, как тяготит меня печаль, рождённая твоим удручённым состоянием. Мне сложно понять твои чувства, твою историю, да и не думаю, что попытки понять приведут к результату.

— Что ты испытывал, когда терял близких?

— Ничего, — простодушно ответил Дин. — Смерть родственников не произвела на меня никакого впечатления. Я воспринял это спокойно, как данность.

— Мне казалось, ты выглядишь вечно угрюмым из-за жизни, вокруг которой вьётся смерть.

— Если ты откажешься от мести Паригате и будешь преданным воином, я расскажу тебе.

— Я не смогу примириться с ним.

— Енви — очень хорошая девушка. Если её приставят к тебе, не упусти…

— Мне нет до неё никакого дела! — закипел Копа. — Она не тот человек, с которым я хотел бы разделить жизнь. Неважно, кто это будет: мужчина, женщина, воин, ремесленник, бедняк или даже представитель какого-либо племени. Если этот кто-то близок мне по духу, и я без колебаний могу назвать его братом, сестрой, сыном или женой — это мой человек.

— Ты любил Камалу, как…

— Как сестру. Исключительно как сестру. Её характер был продолжением моего, её слова дополняли мои; каждая её выходка уже когда-то посещала мои мысли. В ней было больше уверенности, её натура никому не была подконтрольна.

— Господин Паригата говорит, что Камалу выдал советник Дорака.

— Он бы не стал так поступать. Мы не знакомы лично, но политика Паригаты коснулась его жены и даже сына, так что у него нет причин быть мерзким прихвостнем.

— В любом случае всё, что могло произойти, уже произошло, и на данный момент у тебя лишь два выхода.

— Вероятно, я могу назвать тебя близким другом, Дин, — вздохнув, молвил Копа. — И как близкому другу скажу: я не буду препятствовать Паригате, если ты дашь мне хотя бы один весомый повод раз и навсегда отказаться от этого.

В плотном огненном вихре появились просветы. Он расширялся, метая ошмётки пламени во все стороны, пока не исчерпал себя. «Я ожидал такого конца», — пронеслось вместе с последним огненным клочком. Динна-Читта стоял поодаль от меня, запрокинув голову. Сквозь сомкнутые веки струились слёзы. «Я не ожидал», — произнёс он и, подхватив бессознательного Фолтира, подошёл ко мне.

— И что теперь? — спросил я.

— Ничего, Манотар. Наша битва окончена.

— Но сражение Паригаты продолжается.

— Надеюсь, господин Хитокири сразит его, однако сомнения одолевают меня. Единственное, что я могу сделать для себя и Фолтира, — покинуть этот город.

— Отряд…

— Отряда больше нет. А если Паригата выиграет эту битву и сформирует новое поколение Катушуры, он будет гнать нас до самой смерти.

— Ты можешь помочь Шишихадо.

— Лезть в это сражение — не самое разумное дело; погибнуть в бою я всегда успею. Я бы забрал тебя отсюда, но Юкио сковал твои ноги. Извини, Манотар.

Я кивнул. Динна-Читта поклонился и покинул поле боя.

Серебряный огонёк круто метался по вертикальному склону, сталкиваясь с резвым оранжевым. Цвета на миг сплетались воедино, косо стлались вдоль поверхности, становясь воплощениями хаоса и разрухи. Удар их орудий сравним разве что с мощным земным толчком, достаточным, чтобы целый остров ушёл под воду. Невыносимый металлический звон оглушил меня на левое ухо. Оранжевый фонарь гулко пал наземь, а серебристый нещадно влетел прямо в него, а затем отпрянул ближе ко мне. Теперь я мог различить человеческие контуры, а немного погодя — и лик демона Эммы, лицо которого излучало гнев и усталость. Оранжевые оттенки испарились, обнажив душу Паригаты — совершенно не похожего на себя: перед Хитокири стоял молодой парень в поношенном платье.

— Техника сансары, — сказал Эмма своим голосом. — Давеча мне доводилось увидеть её в действии. — Император подземного мира Эмма… Я и не допускал, что столкнусь с тобой в бою, — произнёс парень не голосом Паригаты, что по-настоящему удивило меня. — Видно, мальчишка из Затхлых земель всё-таки подчинил тебя своей воле. — Будь я полностью в его власти, я бы не говорил с тобой лично, уж поверь.

Мальчишка попытался оторвать левую стопу от земли, но не смог: под ногами у него вспыхнула синяя пентаграмма, по краям и внутри которой проявились странные символы, начертанные грубым почерком. Несколько изуродованных лап вырвались из-под земли, схватив мальчика за ноги. Огромный шипастый хвост обвил его тело вплоть до макушки. Конечностей становилось всё больше: они карабкались вверх, пока тело и его свечение не исчезли из виду. Шишихадо подошёл ближе и пронзил врага клинком. Серебряный свет пробился сквозь щели и поглотил демонические руки, но клинок не достиг цели — душа Паригаты обернулась зрелым мужчиной в лёгких доспехах, который обхватил лезвие левой рукой.

— Не повезло мне столкнуться с техникой мгновенного перерождения, — игриво усмехнулся Эмма. — Однако Шишихадо удалось выжить после применения двух сутэдзи, чему я приятно удивлён. Какой же будет финальная, третья?

— Считаешь, твой властитель пережил вторую сутэдзи, не имея полного контроля над тобой? — спросил мужчина. — Захватив его разум, ты лишь подвёл его к сокрушительному поражению.

— То же можно сказать и о первой сутэдзи, ведь этот мальчишка всё ещё не уравновесил свои духовные весы. Но он стоит на ногах.

— Надолго ли?

Мощная незримая волна отбросила Эмму назад, впечатав в крутой склон. Паригата — или то, что от него осталось — ринулся к нему и нанёс рубящий горизонтальный удар, используя катану Шишихадо. Тот блокировал, зажав лезвие между ладонями. Паригата взвёл собственное орудие. Мощный взрыв впился в уши: яркий золотистый луч срезал часть ущелья, которая с грохотом раскололась недалеко от меня. Оба воина продолжали вращаться в воздухе, нанося друг другу десятки, а то и сотни ударов (за многими я попросту не успевал следить). В какой-то момент Хитокири был схвачен за руку и брошен оземь. Паригата — в облике худощавого паренька — спустился и вбил его поглубже в грунт.

— Значит, третья сутэдзи и есть техника сансары? — спросил Шишихадо.

— Не сутэдзи, а её предисловие.

— И всё-таки между нами вышел бесчестный бой.

— Почему же? Вторая сутэдзи установила планку силы, и всякий из нас, кто превзойдёт её, будет лишён большей части имеющихся сил. Ты призвал адский огонь — за это и поплатился.

— Но планку устанавливал ты.

— Отнюдь, малыш Хитокири. Она установлена, исходя из первой сутэдзи — уровня контроля духовной силы.

— Странные у тебя силы. Казалось бы, никаких преимуществ, — прищурился Шишихадо: то ли подозревая Паригату в нечестной игре, то ли от нестерпимой боли.

— Множественные перерождения дают мне возможность собрать достаточно опыта для схватки с тобой — это и есть моё преимущество.

— И в чём же сила третьей сутэдзи?

Парень встал над телом Шишихадо и поднял катану над головой:

— Ты — зло воплоти, чудовище, способное убить невинного; настоящая смерть! Твои деяния несут лишь разрушения и бедствия. Подчинив императора демонов Эмму, ты впустил в себя всю ненависть этого мира, всю его злобу! И я — просвещённый человек, привносящий в мир только добро и мир, — имею полное право положить тебе конец!

— Обо мне — не солгал ни разу, а вот о себе наговорил сплошную ложь. С другой стороны, хоть в этом деле ты уравнял весы между честностью и неправдой.

— Я рассеиваю тьму в твоей душе, уничтожая бренное тело, — произнёс Паригата, но в его глазах внезапно вспыхнул страх — будто он с чем-то поспешил.

— И чего же ты ждёшь, просвещённый человек? — спросил Хитокири. — Или душа Будды Шакьяуми напомнила о маленьком недочёте?

— И ты знал об этом?! Ты знал?! — вскричал Паригата, но прикончить врага так и не решился — точнее, просто не мог: видимо, из-за того самого «маленького недочёта».

В следующее мгновение человеческий облик Паригаты распался на тысячи едва заметных мушек, похожих на светлячков, и скрылся в пыли. Хитокири поднялся и отряхнулся — он вновь был в человеческом обличье.

— И где я теперь возьму новое хаори? — проворчал он самому себе, снимая ошмётки белой ткани. Хакама пострадала меньше, но всё же заметно.

Заметив застывшего в позе Юкио, Хитокири подошёл к нему и внимательно осмотрел.

— Что ты сделал с Паригатой? — спросил я.

— Он сделал это сам с собой, — задумчиво произнёс Шишихадо, продолжая изучать состояние друга.

— Что ты имеешь в виду?

— Паригата не мог убить меня, даже если бы использовал третью синдзи правильно. Тебе знакомы пять священных заповедей?

— Никогда не слышал.

— Призвав душу Будды Шакьяуми, он нарушил одну из них, причинив мне вред. Видимо, он не был об этом осведомлён. А я как-то раз залез в библиотеку Удараты и вычитал там много интересного.

Вернувшись в своё тело, Паригата выбрался из пылевой завесы и дальше передвигался вслепую — его глаза были не просто закрыты, а словно запечатаны. Шишихадо упал на колени и закашлял, после чего сказал:

— Последствия сражения всё-таки дают о себе знать.

— Что ты сделал со мной, Шишихадо? — вопрошал Паригата. — Что ты сделал?!

— Ничего, что могло бы сразить тебя, — произнёс Хитокири и пошёл навстречу Паригате, попутно подняв свою серебряную катану.

— Я не понимаю.

— Поймёшь. Обязательно поймёшь, — сказал Шишихадо и, наклонившись к старику, прошептал что-то на ухо.

— Значит ли это, что моя жертва будет оправдана? — скромно спросил Паригата, с непривычной для него мольбой в голосе.

— Нет, совершенно не значит, — сурово ответил Хитокири.

Старик запрокинул голову и, что называется, испустил дух. Желтоватые дымчатые пучки вырвались из его глаз и поспешили к небу. Коричневатая кожа натужно прижалась к костям. Тёмное подобие крови сочилось меж губ, однако быстро усохло на подбородке.

— Так оно и происходит, — сказал Шишихадо, глядя вслед яркому золотистому дыму, скрывающемуся в облаках.

Всё закончилось, подумал я. Паригата мёртв.

— Что с Юкио? — спросил наконец я, прервав молчание.

— Он в порядке, однако нам следует доставить его к Ударате как можно скорее.

— В очередной раз здравствуй, Шишихадо, — произнёс появившийся из ниоткуда Асгейр. — Так понимаю, тебя можно поздравить с победой?

— Победой это не назовёшь. Скорее, стечение обстоятельств, благодаря которому я выжил, а Паригата погиб.

— Разве ты не должен быть в башне Глаилоки? — спросил я.

— Должен, но здесь я оказался нужнее, нежели там.

— Поэтому ты не вступил в бой? — улыбнулся Хитокири.

— Я просто знал, что ты одолеешь его, — развёл руками Асгейр. — Моё присутствие лишь помешало бы тебе.

— Конечно, мой друг, — произнёс Шишихадо, не смывая с лица лисью ухмылку.

Асгейр осмотрел мои ноги и внимательно изучил состояние Юкио, подытожив:

— Восстановить ноги Манотара я могу в течение вечера, но вот отменить действие техники Юкио не так-то просто, потому что в случае неудачи его сознание погибнет.

— А если её не отменить? — спросил я.

— Тогда он может просидеть так и сотню лет, и тысячу — пока не найдётся тот, кто добьёт его или же отменит действие техники.

— Я могу тебе в этом помочь, ибо он тоже обладает частью души Эммы, — сказал Шишихадо.

— Не стоит, битва с Самьяриши и так тебя измотала. Лучше отдохни, нам и так предстоит долгий путь к башне.

Шишихадо уселся рядом с Юкио и уставился на Асгейра.

— Погодите, — произнёс последний, достал из мантии два небольших полотенца, обвязал ими мои поломанные колени и дал мне две колбы с зелёной жидкостью, приказав выпить сначала одну, а как только настанут потёмки — вторую. Я кивнул.

— Значит так, Шишихадо: тебе придётся направить значительные силы души Эммы к Юкио, однако спешить не стоит — делай всё равномерно. Я постараюсь пробудить его собственную джуути, дабы она перестала поддерживать технику.

Шишихадо кивнул и положил правую ладонь на плечо Сенши. Асгейр закрыл глаза. Как только потемнело, я осушил вторую колбу и незаметно для себя провалился в сон.

Наутро я обнаружил себя в повозке. Кругом благоухал свежий лес, будто после дождя — моё обоняние возрадовалось, почувствовав этот замечательный запах вместо пыльного поля боя. Шишихадо правил запряжённой лошадью, Асгейр приглядывал за Юкио, который лежал на кучке сена. Мои ноги зажили, но шевелить ими было неприятно. Енви спала рядом, прикованная ко мне цепью — на всякий случай.

— Боли в коленях остались? — спросил Асгейр.

— Да, но незначительные. Благодарю.

— А Юкио? — молвил Хитокири, поправив новенькое хаори.

— Ещё не пришёл в себя.

— Мы едем к башне? — спросил я.

Асгейр кивнул.

— Нет, мне нужно к Иошши. Она в поместье Нипы...мне нужно туда.

— Мы вызволим её, я тебе обещаю, - отозвался Шишихадо. - Но для начала нужно решить ещё один вопрос.

— Она может погибнуть, пока я трачу здесь своё время!

— Паригата мёртв, поэтому не думаю, что советник Нипа будет принимать необдуманные решения. Вряд ли он тронет Иошши, зная, что именно мы сможем навестить его.

— А если так?

— Он не глупец. Убив Иошши, он подпишет себе приговор на самую мучительную смерть. И он это знает. Ну. или догадывается. В общем, не бойся, дорогой Манотар! Мы вытащим её, я обещаю.

Я даже поверил Шишихадо. Зная всю его историю любви с Касикоми, мне казалось, что он не будет разбрасываться словами в любовных делах. Он знает, как Иошши мне дорога, и не станет играться с этим. По крайней мере, я хотел в это верить.

— Я рад, что мы едем не с пустыми руками, — как-то невзначай произнёс Шишихадо.

Я посмотрел на Асгейра, но тот лишь невнятно пожал плечами.

Оставшийся путь до Глаилоки мы все молчали. К полуночи наша повозка покинула пределы леса, а на горизонте показалась башня, на верхушке которой пылал огонь. Небо, доселе укрываемое хвойными ветвями, расправило свои крылья, усеянные алмазными звёздами. Всё это зрелище напомнило мне один момент из детства, когда я впервые посетил Пьярватинагару: мы с отцом добирались туда на корабле и, войдя в городские воды, я узрел огромный маяк у гавани, свет которого скользил по водной глади. Волшебно.

Уже на подступах к белокаменному строению очнулся Юкио, которому я рассказал всё, что произошло после использования его техники. Сенши поблагодарил меня и вполголоса стал расспрашивать Шишихадо о его битве с Паригатой. Видно, что Хитокири рассказывал неохотно, но Сенши не ослаблял накала собственного любопытства.

— Шишихадо хочет сразиться с Вариным? — спросил я у Асгейра.

— В свете последних событий скорее Варин захочет сразиться с Шишихадо.

— Почему?

— Из-за смерти Паригаты.

— Неужто смерть Самьяриши так болезненна для Варина?

Асгейр покачал головой и добавил:

— Даже если те двое затеют драку, Ударата их остановит.

Я понятливо кивнул, хотя словам Асгейра верилось с трудом: Варин будет требовать суда над Шишихадо, а Шишихадо — мстить Варину за свою возлюбленную Касикоми. А так как Ударата, скорее всего, будет следовать неписаным правилам отряда Ганолока, то Хитокири будет казнён или же убит в бою с Вариным — или, что страшнее, самим Ударатой. Да и рассуждать об этом поздно: наша повозка уже остановилась у ворот, ведущих в самое загадочное место этого мира.

ГлаваXVIII: Разрешение конфликта

Мы вошли внутрь и стали подниматься вверх по убитой временем круговой лестнице. Как с виду, так и изнутри это строение походило на обыкновенные руины, коими была устлана едва ли не половина территории Саятинагары, но никак не на прибежище величайшего воина всех времён. Вскоре лестница упёрла наши головы в потолок. Я выглянул в окно и сказал: «Но это всего лишь середина башни». Асгейр приложил ладонь к потолку и пробубнил что-то себе под нос, спровоцировав открытие прямоугольного прохода.

— Только мы можем навещать старика, — объяснил Хитокири.

Вдоль круговой стены тянулись книжные полки, высотой до потолка. У маленького оконца стояло кресло-качалка, а рядом — открытая бочка, испускавшая запах какой-то настойки. Поднявшись по вертикальной лестнице, мы оказались в похожем помещении.

— Сколько нам ещё подниматься? — спросил я, осилив очередную порцию ступенек. — И почему этажи такие однообразные?

— Ударата любит читать и пить, поэтому здесь столько книжных полок и бочек с древесной настойкой, — ответил Асгейр.

— Что это за настойка такая?

— По его собственному рецепту, — произнёс Шишихадо. — Ты бы знал, как он ею гордится.

— А ещё половина его библиотеки — книги о приготовлении различных блюд, — добавил Асгейр. — Он просто обожает готовить.

— Странный воин, — лаконично подытожил я.

Поднявшись по очередной лестнице, Асгейр сказал мне оставаться в тени и не участвовать в разговорах, пока мне самому не зададут вопрос. Это помещение не отличалось от прочих, за исключением двух вещей: оно было не закруглённым, а прямоугольным, и в сторону леса выходил громадный балкон, где и стояли Варин вместе со стариком Ударатой. Завидев Шишихадо, Ли Мей подскочила с кресла-качалки и крепко обняла его.

— Я так за тебя переживала! Ты идиот, Хитокири, зачем ты полез во дворец? Ну вот зачем?! Ты же мог погибнуть! — сквозь слёзы проговаривала она.

Шишихадо холодно коснулся ладонями её спины, но спустя пару мгновений крепко прижал к себе, уткнувшись лицом в плечо. После этого жеста девушка разрыдалась.

— Шишихадо, — грубо прохрипел Ударата. — Подойди сюда. Живо!

Хитокири встал по левую руку от старика, а Варин, который до сего момента не обращал на бывшего союзника внимания, — по правую.

— Господин Ударата, вы хотели меня видеть? — произнёс Шишихадо достаточно вежливо.

Когда я впервые увидел Ударату, меня охватило чувство разочарования. Передо мной стоял не грозный полубог, не мифический воин, о котором слагали легенды и пугали детей, — а всего лишь старик. Его сутулая спина напоминала изогнутую луку старого дерева, прожившего не одно столетие под ветрами и бурями. Седые волосы, когда-то, должно быть, густые и тяжёлые, теперь тонкими прядями спадали на плечи, будто пепельные нити, сплетённые самой старостью. Длинная борода, неухоженная, но удивительно величественная, мерцала в свете ламп янтарными искрами, словно хранила в себе отблески давних сражений.

Лицо его было испещрено морщинами, и каждая из них казалась шрамом — следом времени, памяти, тяжёлых решений. Кожа, сухая и тусклая, почти прозрачная, натянулась на скулах, выдавая не немощь, а какую-то угасающую силу, спящую под оболочкой дряхлого тела. Но глаза… О, глаза выдавали в нём не простого старика. Они были слишком живыми. Ярко-жёлтые, как два солнца, подёрнутые дымкой разума и безумия одновременно. В них не отражался мир — наоборот, казалось, будто мир отражается от них, не в силах выдержать их тяжести.

Его движения, хоть и медленные, несли в себе нечто древнее, отточенное веками: каждый шаг был выверен, каждая пауза — осмысленна. Он словно существовал в иной временной плоскости, где мгновения текут по его воле. Простая пурпурная мантия, потерявшая цвет на локтях и вороте, выглядела не как одеяние старца, а как реликвия. От него исходил запах старых книг, прелых свитков и древесной настойки, с которым, казалось, смешался аромат давно остывшего огня. Я ожидал увидеть легенду — воплощение силы и мудрости, непоколебимого наставника, способного одним взглядом сокрушить врага. Вместо этого передо мной стоял человек, чьё величие растворилось в старости…и, может быть, именно в этом и заключалась его истинная сила.

Старик покосился на ученика, туго сведя брови, и дал ему хлёсткий подзатыльник.

— Сумасшедший старикашка! — завопил Хитокири. — За что?

— Как ты меня назвал? — Ударата взбесился, схватил парня за руку и резво проскочил меж его ног. Шишихадо невольно совершил кувырок вперёд и сразу вскочил, так как разъярённый старик попытался ударить его в лицо.

— Прекрати воровать книги из моей библиотеки! — у старика прорезался голос, хрипотца ушла. — И прекрати ходить к монетным дамам — это совершенно не красит члена отряда Ганолока!

— С этим я полностью согласна, — влезла Ли Мей, пока я с упоением наблюдал за играми Шишихадо и Удараты. Взаимоотношения внутри отряда были напряжёнными, но старик будто пытался дать ему новую жизнь, совершить ритуал перерождения, в результате которого все конфликты в группе будут улажены. Ударата был для них отцом — для всех них, особенно для Шишихадо.

— Господин Ударата! — повысил голос Варин. — Если мы не решим проблему членства Шишихадо, отряд перестанет существовать.

— Это может подождать, — сказал Ударата, связав руки Хитокири за спиной.

— Не может! — ощетинился Варин. — Шишихадо не соблюдает ни один закон, он вообще далёк от общепринятых моральных устоев! Этот человек не понимает всей важности той роли, которую вы ему вверили, господин Ударата. Ослеплённый местью, он будет пытаться убить меня, убить кого-либо ещё, дабы успокоить свою демоническую душу! Поэтому, господин Ударата, вы должны принять решение — или же я приму его за вас.

— И какое же решение примешь? Убить? Тогда ты ничем не лучше его, Варин.

— Я сделаю это на основе негласного кодекса, который, если вы подзабыли, призван защитить мир от нас. Однако считаю это в высшей степени неверным и абсурдным.

— Ты не понимаешь самой сути, заложенной в существование этого кодекса.

— Может, и не понимаю, но с большинством пунктов соглашусь, — произнёс Варин и продолжил в судейском тоне: — Шишихадо Хитокири должен быть уничтожен как человек, представляющий опасность для всего мира.

— Нет! — запротестовала Ли Мей. — Я против! Господин Ударата, я против!

— Может быть, у вас и есть право судить меня, — наконец дал своё слово Шишихадо, — но ты поймёшь меня, Варин, и я посмотрю, каково тебе будет идти на судилище по пункту кодекса, который ты так яро отстаиваешь.

— Я всегда жил по кодексу и ни разу его не нарушил.

— Обязательно нарушишь, узнав, с какой целью я посещал Саятинагару.

— Ты хотел закончить переворот в городе, убив Риши и Самьяриши, о запрете чего в кодексе есть отдельный пункт.

— Откровенно говоря, меня не интересовала власть в Саятинагаре; мне плевать на жизнь тамошних людей и ситуации в целом. Я лишь хотел убить одного человека из верхушки — и это отнюдь не Риши Джала.

— Самьяриши Паригата? — спросил Варин, ни разу не изменившись в лице. — Это невозможно. Он покинул город несколько дней назад.

— Я, признаться, был удивлён, когда узнал о подчинённом Будде Шакьяуме — поистине величайшей душе, с которой не совладать ни тебе, ни мне. Ни Паригате.

Варин положил ладонь на рукоять своего меча и велел Хитокири продолжить.

— Для поддержки собственной слабой джуути он использовал чужую, которая поступала в наалы через трубки, пронизывавшие сердце. Наше сражение дорого обошлось городу: дворец, площадь и прилегающие районы уничтожены. Однако твой несчастный и глупый отец, Паригата Рихтер, подох по незнанию пяти священных заповедей.

Варин вынул меч из ножен и попытался разрубить Шишихадо, но между ними встал Ударата, остановив разрушительный удар двумя лишь пальцами. Хитокири сохранял хладнокровие.

— Остынь, Варин, — промолвил старик.

— Пропустите меня, — сдерживая прорывающуюся злость, приказал Варин и обратился к Шишихадо, — Откуда ты знаешь, что он мой отец?

— Пришлось обратиться к знающим людям.

— К кому?

— Этого сказать не могу.

— Варин, ты поступаешь неразумно и вразрез со сказанными тобой же словами, — произнёс Ударата, однако в силу своих слов он, определённо, не верил.

— Он убил Самьяриши — человека, обладающего неприкосновенностью, к тому же уничтожил четверть города. Я совершу суд во имя мира, а вместе с этим и акт отмщения — кодекс не запрещает мне этого сделать.

Ударата впал в раздумья.

— Я покончил с ним не потому, что он являлся Самьяриши, — продолжил Шишихадо, — а потому что ему не повезло оказаться твоим отцом.

— Я позволю вашему спору разрешиться, — с досадой произнёс Ударата. В его голосе прозвучала невероятная тяжесть — он поступил против воли, но по кодексу; и я на мгновение представил Варина и Шишихадо в одном лице.

— Он убил Касикоми! — вскричал Хитокири.

— Она не имела отношения к власти, — ответил Ударата. — Прости.

— А ты горазд лицемерить, старик, — процедил Шишихадо.

Ударата отпрянул ко мне, и Варин мгновенно оказался перед своим врагом, нанеся колющий удар. Шишихадо подпрыгнул, меч наполовину вошёл в гранитный пол. Хитокири обнажил свою катану, однако Рихтер схватил парня за кисть и отшвырнул в сторону. Хитокири пошёл в атаку. Завязалось решающее сражение между ними — бывшими соратниками. Ли Мей попыталась вмешаться, но Юкио выстроил перед ней стену.

— Не лезь, — сказал он сурово.

Я никогда не интересовался историей, но всякое поколение отряда Ганолока имело свои проблемы, которые разрешались лишь боем — вкупе со страданиями окружающих людей. Разрушения, приносимые их битвами, были колоссальными. Четверть города — ничто по сравнению с целыми городами, которые приходилось отстраивать почти заново. Один человек, с которым я был в союзе «Благочестивой Вистерии», как-то сказал: «В мире будут войны и раздор, пока остаются те, кто обладают этой нечистой силой», — и имел в виду джуути и силу подчинённых душ. Побыв в обществе людей, где всякий обладает такой силой, я не могу с ним не согласиться.

Шишихадо ни в чём не уступал Варину: ни единая атака не прошла через его защиту, но и его собственные удары не нанесли урона. Их силы были равны — и они это прекрасно понимали. Варин отразил катану Хитокири и выставил перед ним левую ладонь, породив мгновенную вспышку, отбросившую Шишихадо за пределы балкона. Рихтер кинулся вслед. Обгоревшие вследствие этой атаки конечности императора демонов зажили на глазах. Лучи света раздвинули мрачные небеса. Мы выбежали на балкон, где продолжили наблюдать за непрекращающимся сражением двух великих воинов — пускай те и были в свободном полёте.

Шишихадо пронзил ладонь Рихтера катаной и тут же рассёк её. Варин оттолкнулся от врага — его сразу подхватила величественная колесница, свет от которой невыносимо слепил. Хитокири обратился в Эмму и, расправив облезшие, но грандиозные по охвату кожаные крылья, кинулся в погоню. Пламя цвета красных роз прокатилось по крыльям и перебралось на предплечья демона, превратившись в медного цвета наручи. Один взмах катаной — и из лезвия вырвалась волна адского пламени, из которого позже выбралось огромное чудище с изувеченной бараньей головой, обгоревшим человеческим телом и козьими копытами. С громогласным рёвом зверь кинулся на колесницу. Ещё несколько тварей родились в адском огне. Лезвие Хитокири будто разрезало пространство, из которого, помимо пламени, вырвались обугленные крылатые существа с трезубцами в руках (или, скорее, в их жалких подобиях). Одно из них атаковало Варина, но, подлетев к желанной жертве, растворилось в ясном свете, что излучал меч Рихтера.

Небо чернело за спиной адских созданий. Хитокири скрылся в пучине демонов, назойливо кружащих вокруг колесницы. Адское пламя без устали преследовало Варина, то и дело обращаясь в верных воинов императора Эммы и атакуя посланника света. Внезапно Шишихадо сошёл на землю прямо перед запряжёнными лошадьми и бросил в их сторону свой стеклянный взгляд. Синие очи воспылали. С двух коней буквально сошла их «светлая» кожа. Солнечная грива обратилась в огненную, а кожа на лице облезла, частично обнажив череп. Животные набросились друг на друга, а адские воины нанесли сокрушительные удары по колеснице; однако Варин успел выпрыгнуть из неё.

— Довольно! — вскричал он и расправил величественные крылья. Поток жгучего воздуха, пропитанного светлой силой, испарил всю армию Шишихадо, нанеся последнему множество ожогов. Император быстро восстановился. Тучное небо пробили несколько ярчайших звёзд, и они упали рядом с Рихтером.

— Варин призвал Архангела Михаила. Началось, — констатировал Ударата.

Свет сошёл с существ, и я узрел людей в белых тогах, держащих в руках части доспеха цвета палящего солнца. Они заковали Варина в это массивное снаряжение и упорхнули обратно в небо.

— Ты подверг страданиям уйму народу лишь ради мести, — произнёс Варин. — Как же ты жалок, Хитокири.

— Правление твоего отца ознаменовано упадком города, и ныне этот факт отрицает лишь его сын. Я сделал людям милость, избавив их от этого изверга.

— Не ради них ты сделал это, а ради того, чтобы сразиться со мной. Чтобы я сам искал этой битвы.

— По большей части ты прав: смерть твоего отца — лишь провокация, которой ты поддался.

— Ты грязно играешь, Шишихадо.

— На то я и император демонов, идиот.

Варин взревел, направив клинок своего меча к небу, где сразу же возникли ангелы и рванули к Шишихадо, попутно обнажив свои мечи. Хитокири, в свою очередь, уткнул своё оружие в землю. Усохшая почва покрылась трещинами, меж которых прорвалось адское пламя, а вместе с ним и отряды оголтелых чудищ — как крылатых, так и бескрылых, — которые бросились навстречу наступающему войску. Грунтовые плиты неистово дрожали. Изрезанная трещинами сухая земля пришла в движение. Огонь вращался в воздухе неконтролируемым ураганом. Я вновь ощутил душу Эммы, но в этот раз её буйный норов стал прорываться наружу, выжигая мои внутренние органы. Внутри меня словно ковали железо. Я упал на пол, схватившись за раскалённое горло, и попытался воззвать к помощи. Ударата велел растерянной Мей усадить меня. Сам он встал позади, прикоснулся к моей ключице с обеих сторон и сдавил её пальцами. Я взревел от боли и невыносимого жара, вновь прокатившегося по всему телу. Сердце бешено билось, диким стуком сотрясая все органы. Старик подал мне бутыль с водой и приказал выпить до дна, что я и сделал. Боль утихла, но её эхо по-прежнему тревожило.

— Вы для меня как отец, господин Ударата, — сказала Ли Мей, пытаясь совладать с дрожащей нижней губой, — но я так не могу.

Девушка спрыгнула с балкона и устремилась к полю боя. Юкио кинулся вслед за ней.

— Этот бой обещает быть интересным, — улыбнувшись, произнёс Ударата. — Как считаешь, Асгейр?

— Ли Мей против Юкио Сенши? Едва ли он будет интересным: у Мей больше опыта, и она гораздо сильнее этого мальчишки-монаха.

— Этот мальчишка совладал с Сунь Укуном.

— И о чём это должно говорить? Сунь Укун не так силён, как кажется на первый взгляд.

— Это пока что, любимый Асгейр. У этого мальчика неплохой потенциал для развития и, вероятно, он займёт своё место в последующем поколении отряда.

— Не буду с вами спорить, господин Ударата.

— Ты прав, это бессмысленно, — усмехнулся старик, уселся на балконе рядом с бочкой и стал попивать древесную настойку через бамбуковую трубку. Я мог лишь удивляться этому человеку — ничего более.

Ли Мей безудержно спешила к своим друзьям, дабы остановить ту кровавую распрю, которую те устроили, но её остановила внезапно выстроившаяся стена.

— Уйди, Сенши! — пригрозила она.

— Эта битва рано или поздно должна была произойти. Не мешай им, иначе ни Варин, ни Шишихадо не простят тебе этого.

— Я не могу дать им убить друг друга, — девушка достала нагинату, от взмаха которой стена в мгновение рассыпалась на кусочки.

— Как ты не понимаешь! — сорвался Юкио. — Если ты сорвёшь их сражение сейчас, они устроят его в следующий раз. И ещё. И ещё. Они не остановятся, пока кто-либо из них не падёт!

— А если падёт Шишихадо, то что ты сделаешь? Пойдёшь против Варина, породив тем самым ещё одну бойню?

— Весь наш мир основан на этих распрях, и мы ничего с этим не поделаем.

— Говори за себя, юнец! Если посмеешь остановить меня, то я прорвусь силой.

Девушка сделала шаг вперёд, но Юкио перепрыгнул через неё и, выставив перед собой шест бо, преградил путь.

— Так тому и быть, — тихо молвила Мей и метнула своё оружие в небо, словно копьё, — и там оно исчезло. Откуда ни возьмись появились тучи, затем свернулись в вихрь. Лицо монаха исказилось испугом, и он атаковал девушку. Последняя ловко уклонилась от всех ударов и контратаковала Сенши быстрыми ударами ног, завершив серию носком в подбородок. Выхватив шест, она нанесла пронзающий удар в живот и, схватив за шиворот, отбросила Юкио за спину. Дождь грозно хлынул им на головы. Увлажнённый шест Юкио полностью размяк. Нагината воткнулась в землю рядом с Ли Мей.

— Вот и всё, никчёмный монах, — произнесла она, схватившись за рукоять своего оружия.

Мокрая одежда Юкио крепко прилипла к телу, свернулась спиралью — некое подобие водного барьера.

— Не веди себя как мать по отношению к Шишихадо, — начал Юкио. — Этим ты отталкиваешь его от себя.

Ли Мей махнула рукой и поспешила к битве.

— Поэтому он относится к тебе пренебрежительно и лишь поэтому тебе никогда не заполучить его любовь, — продолжил он. Ли Мей остановилась. Юкио обратился в Сунь Укуна, его одежда вмиг разорвалась. Ударив кулаком по грунту, он вызвал над собой земляной зонт, послуживший неплохой защитой от дождя. Затем достал свиток и, развернув его, выпустил наружу сотни искр, порождавших своей сумбурностью легендарный шест Цзиньгубан.

— Великое оружие, коим сам государь Юй усмирил воду, — заметил Ударата. — Что теперь скажешь, мой маленький маг?

— Он призвал короля обезьян и шест, а Ли Мей ещё не показала и трети своей силы, — парировал Асгейр.

— Юкио хочет быстро обезоружить дорогую Мей, а та самоуверенно полагает, что легко расправится с юной обезьянкой. Легкомысленно.

— В её стиле, — прибавил Асгейр.

Учитель и ученик разлили напиток по чашкам и стукнулись ими, словно старые друзья.

В это время Юкио и Ли Мей вели сражение без использования джуути, чем вызвали у меня глубокое уважение. Мей уступала оппоненту в скорости и ловкости, однако имела преимущества в физической силе и отточенном стиле боя. Юкио оттолкнул её назад, как вдруг резко выступившие из грунта каменные столбы лишили девушку подвижности, заковав её конечности и голову в кандалы.

— Ты не удержишь меня, Сенши.

— Я постараюсь.

— И гибель Шишихадо не заставит тебя передумать?

— Он не погибнет. Не в этом сражении.

— Знаешь, почему я терпеть тебя не могу, монах? Потому что ты в точности такой же, какой я была в юности: легкомысленной девчонкой, во всём потакающей старшему брату, поддерживающей все его нелепые выходки. Я с детских лет наблюдала, как люди вокруг меня умирают, но всё же верила, что мы с братом, как и главные герои романа «Духовные муки», не умрём. Я попросту не могла верить в то, чего не могла себе представить.

— С братом? У тебя есть старший брат?

— Все легенды обо мне, снующие от деревни к деревне, — чистая выдумка, к которой я тоже приложила свою руку. Я никогда не бывала в Паарватугааме, никогда не сражалась с тем морским змеем, Чальчиутликуэ не является моей богиней. Я хочу рассказать тебе свою историю только с одной целью: дабы ты понял — я не просто хочу так поступить, я должна так поступить.

Ни я, ни Юкио, ни даже Асгейр не понимали, о чём она говорит, однако Ударата залился смехом и затем произнёс:

— А ты не верил, мой дорогой Асгейр! Она проиграла Юкио.

— О чём вы, господин Ударата?

— Так ты ещё не понял? Ладно, потом обязательно поймёшь.

Асгейр вопросительно приподнял бровь. Мне же показалось, что Ли Мей проиграла лишь потому, что решилась раскрыть свою тщательно скрываемую историю человеку, которого презирала — потому что он напомнил ей саму себя в молодости. Исповедь перед юностью, подумал я. «Лучше и не скажешь», — произнёс Ударата, словно прочёл мои мысли. А может, и не «словно».

Мей продолжала:

— Мы с братом жили в одной деревне, где были героями: ловили воров, убийц, насильников и прочих разбойников. Местные жители молились на нас и ужасно боялись, что власти пригласят нас в ряды своей армии — что мы согласимся и оставим деревню умирать в преступной пучине. Мой брат уверял их, что никогда не посетит Саятинагару и уж тем более не будет служить во благо власти. Мы продолжали бороться с разбойниками, пока один из них не ранил моего брата ножом, лезвие которого было обмазано ядом. Это не могло случиться со мной, просто не могло — не со мной же! Когда люди кругом постоянно умирают, ты воспринимаешь это как естественный круговорот жизни и смерти, но когда смерть настигает родного человека, ты начинаешь смотреть на этот цикл совсем иначе. Тебя ужасает его жестокость; ты метаешься между верованиями, пытаясь найти то, которое поможет душе брата упокоиться с миром, пока не приходишь к мысли, что даже вера здесь бессильна, а души простых людей просто исчезают. Месть не давала мне спокойно уснуть, и в конце концов я решилась отыскать убийцу и прикончить его. Уже вскоре его поймали без моей помощи и, раздев догола, посадили в клетку, дабы позорно провезти по улицам деревни. Там-то он и схватил мою стрелу.

Она искренне проживала свои воспоминания и вновь ощущала ту неподдельную боль, заглушенную временем. Её история, покрытая десятками легенд, обнажилась — и разительно отличалась от сказаний, где великая повелительница Ли Мей усмиряла мифических тварей и управляла океанами. Передо мной стоял живой человек со своим человеческим прошлым.

Она продолжала:

— Я вернулась в семью, где царила угнетающая обстановка: мать постоянно болела, отец потерял обе ноги во время небольшой войны со здешними племенами. Хозяйство было на мне, я работала в местном трактире. Вскоре я забеременела — мне тогда было девятнадцать, но плачевное положение семьи не позволило содержать ребёнка, к тому же его отец давно сбежал в Пьярватинагару. Из трактира меня уволили, и уже на выходе из заведения меня подозвал к себе какой-то старик — попросил подлить вина. Я сказала, что больше не работаю, однако он настоял откупорить бутылку, которую мне удалось стащить с кухни. Я сделала всё, как он сказал, не задавая вопросов. Он подвинул бокал ко мне и сказал: «Пей». Понятия не имею, что он сделал, но ребёнок больше меня не беспокоил. Старик попросился переночевать у меня. Его даже не смутила моя семья — напротив, он с радостью сообщил, что готов остаться. На следующий день мать выздоровела, отец впервые за три года вышел на улицу. В семье всё стало налаживаться, а старик предложил мне отправиться с ним в путешествие к дальним землям. Через пару дней я всё-таки согласилась.

Несколько фиолетовых капель разбились о плечо Сунь Укуна. Тот замер, словно статуя, и, будучи обездвиженным, свалился со каменного столба. Мей выбралась из своей «клетки» и подошла к Юкио, произнеся:

— Ты не понимаешь, что значит смерть, Сенши. И я не хочу, чтобы ты понял это на примере Шишихадо.

— Никто из них не погибнет, — едва смог произнести Юкио и потерял сознание, приняв при этом своё обычное обличие. Ли Мей помчалась к полю боя.

Ангелы и демоны вились вокруг Варина и Шишихадо, каждая их стычка порождала раздирающий сознание звон. Поднимающиеся один за другим столбы пламени настигли предводителя ангелов, но пятеро ярко-белых голубей рассеяли адский огонь. Любой демон, коснувшийся их, исчезал в небытии. Хитокири схватил одну из птиц и тотчас раздавил её, чуть было не лишившись руки, однако конечность быстро восстановилась. Остальных пернатых друзей ангела демоны Шишихадо утащили в огненные разломы, коими была испещрена земля. Армия императора значительно поредела в этой охоте.

Адское пламя чередовалось с серебряными вспышками, оставляемыми Хитокири. Варин держал дистанцию, прикрываясь подоспевшими отрядами ангелов. Падающие с неба жгучие лучи света он направлял на врага при помощи меча, используя его как зеркало. Сотни обгоревших клинков выскочили из-под земли и, набрав высоту, со свистом полетели в сторону ангелов. Те наперебой пытались сокрыть Варина от атакующих катан и гибли один за другим. Рихтер исчез в поднявшемся пылевом облаке, то и дело появляясь и вновь скрываясь в серой пучине.

— Стал использовать силу Архангела, — констатировал Асгейр. — Значит, ему не так легко сражаться против Шишихадо.

— Вобрав воздух в свой меч, он высвободит его в виде ветра, который отклонит большую часть демонических клинков, только и всего, — заметил Ударата.

Всё произошло согласно словам старика: Варин выпрыгнул из облака и взмахнул мечом, породив резкий порыв ветра, что отразил почти все катаны. Свет отчаянно пробивался сквозь тучное небо, ангелы оттесняли демонов к своему предводителю — чувствовался перевес сил в пользу Рихтера. Костлявые руки вырвались из-под грунта, заключив Архангела в свои путы. Хитокири блеснул на фоне светлеющего неба. Сложив крылья, он стрелой полетел к противнику с намерением уничтожить его последней атакой.

— Он намеренно использовал рой клинков, — рассуждал Асгейр, — чтобы отвлечь Варина, затем обездвижить и, наконец, нанести решающий удар.

— Думаешь, Варин ничего не предпримет?

— Сомневаюсь.

Луч света проскочил меж туч, и крылья Шишихадо приняли этот удар. Шипящие звуки мелькали меж огненной композиции, дым, берущий начало у спины, вился в пространстве, напоминая падающую стрелу с потухшим наконечником. Император демонов взвыл и, сбившись с курса, с ошеломительным грохотом рухнул рядом с Рихтером. Злые конечности, удерживавшие Варина, иссохли и стали не толще хрупких сухих веток.

— Закончим это, — сказал Архангел и, раскрыв небольшую книгу, корка которой была обрамлена живым светом, принялся читать нечто, похожее на молитву.

Каждое произнесённое им слово причиняло Шишихадо невыносимые мучения: он выл и раздирал грудь когтями, пытаясь заглушить боль в ушах, из которых бурным потоком струилась кровь. Небо вновь заволокло тучами. Книга и доспехи Варина поблекли, однако тот продолжал молитву — всё выше, всё отчаяннее, но всё менее уверенно. Тьма нависла над его головой. Дождь ударил неожиданно. Раскат грома прервал молитву лишь на мгновение — но Хитокири этого хватило. Он подскочил к Варину и сжал его шею в правой руке, подняв тело над землёй.

— Во имя Отца…и Сына… — пытался продолжить Рихтер, но Шишихадо крепко сдавил его горло.

— Не продолжай, — усмехнулся Эмма своим голосом.

Правая рука Варина сделала резкий выпад вперёд. Хитокири стиснул зубы от боли и усилил хватку. Лучик солнца скатывался по лезвию меча, смешиваясь с нечистой кровью верховного демона, исходящей из пробитого живота. Оба воина окончательно выдохлись.

— …и Святого Духа. Аминь, — закончил Варин.

Шишихадо отпрянул назад, топнул ногой по высохшему грунту, под которым тут же провалился. Адская армия исчезла, огонь не оставил следов. Рихтер упал на колени. На его лице проступило выражение необычайной лёгкости. Книга обратилась в солнечную пыль.

— Наконец-то… — выдохнул он, пока не повернул голову и не узрел Ли Мей, чьи глаза уже не могли сдерживать поток слёз.

— Я знаю, ты пыталась помочь ему, ведь это твои грозовые тучи сокрыли мой свет, — отдышавшись, произнёс Варин.

Мей не отводила взгляда.

— Не смотри так на меня, — с сожалением прошептал он. — Не заставляй жалеть о содеянном.

— Я заставлю, Варин, — её лицо исказилось от злобы. — Обязательно заставлю.

— Итогом этой битвы должна была стать смерть одного из нас, и это неизбежно. Если желаешь отомстить мне, то давай покончим с этим прямо сейчас.

Варин выпрямился во весь рост. Мей опешила и сделала пару шагов назад, неуверенно взявшись за нагинату.

— Ты и меня убьёшь? — с трудом сдерживая злость, спросила она. Варин лишь покачал головой и убрал меч в ножны.

Мощный толчок из-под земли вновь уронил израненного ангела на колени. Адское пламя пробилось вверх, и из него показался закованный в чёрные самурайские доспехи воин. Боевая маска мэнгу, полностью скрывающая его лицо, выглядела устрашающе — одна лишь гримаса на ней вселяла беспокойство. От кабуто с закрученными вверх рогами вились языки пламени. Наплечники придавали спине воина внушительную широту. Набедренники свисали мёртвым грузом — тяжёлые, неподвижные, будто ни единый порыв ветра не способен их колыхнуть.

Воин сделал шаг вперёд — грохот, казалось, докатился до Пьярватинагары.

— Значит, дошло до второго уровня… — прошептал Варин. — Хорошо, мой друг. Мы покончим с этим сейчас.

Ещё один шаг — крупные трещины протянулись от его стопы до башни. Варин направил остриё клинка к небу. Третий шаг — адское пламя вновь исчезло, а доспехи сошли с воина чёрной жидкостью, обнажив личность Шишихадо. Рихтер убрал меч и побрёл к Хитокири, но ноги подвели его на середине пути, и он пал грудью на раскалённую землю.

— Вот такой вот конец, — недовольно произнёс Ударата. — Скука.

— А вы хотели большей крови? — спросил Асгейр.

— Да, смерть одного из них могла бы помочь другому. Но сейчас их конфликт растянется на годы, — ответил старик и, взглянув на меня, протянул руку со словами:

— Нам надо навестить их.

Я взял Ударату за руку, и он спрыгнул с балкона вниз. Время замедлилось, и я будто завис в воздухе. Контуры мира перед глазами перекручивались, заставляя очи неистово слезиться. Смазанная картина постепенно проявилась. Под стопами я почувствовал твёрдый грунт. Утерев глаза, я увидел Шишихадо и Варина, обессиленно лежащих друг напротив друга. Ли Мей держала голову Хитокири на коленях, поглаживая его обгоревшие волосы. Асгейр подбежал к Варину и перевернул его на живот — тот едва дышал, горло было разодрано.

— Вы это допустили! — вскричала Мей, глядя на Ударату. — Вы и никто другой!

— Задумайся о собственной истории, которую ты поведала Юкио, а потом уже я приму извинения за сказанные тобой слова.

— Я ухожу из отряда.

— Ты не имеешь права, — серьёзно произнёс Ударата. — Ты знаешь о последствиях.

— Он… прав, — полушёпотом выдавил Шишихадо. — Не покидай отряд.

— А ты? Ты не покинешь? — с надеждой в голосе спросила Мей.

— Не покинет, — ответил за него Ударата и взял его и Варина за руки.

— Что вы хотите сделать? — поинтересовался Рихтер. Старик не ответил, а задал свой вопрос:

— Итак, предлагаю вам заключить договор о перемирии на пять лет, в течение которых вы не имеете права причинять друг другу увечья. Нарушитель погибнет от разрыва сердечной мышцы.

— Каким образом она порвётся? — спросил Шишихадо.

— Для начала мне следует поставить печать, — произнёс Ударата и ударил обоих членов отряда в грудь с такой силой, что их отбросило на несколько метров назад.

— Видимо, теперь печати готовы? — с опаской спросил Асгейр, будто опасаясь, что старик поставит печать и ему. Варин и Шишихадо оклемались от ударов и вернулись к нам.

— А если я не хотел заключать договор? — спросил Хитокири, держась за грудь.

— Твоё мнение не учитывается, — улыбнулся Ударата. — Тем более печати уже поставлены.

— Если договор поможет сохранить мир во всём мире, то я благодарен вам, — произнёс Варин и поклонился старику.

Шишихадо отошёл к Асгейру и тихонько спросил о самочувствии Юкио. Мей оставалась на месте, хотя, казалось, ей нестерпимо хотелось подойти к Хитокири.

— Теперь давайте вернёмся в башню, — подвёл итог Ударата.

— Прошу прощения, господин Ударата, но я предпочту отправиться в путешествие — стоит залечить как физические, так и духовные раны.

— Уважаю твой выбор, Варин, — поклонился старик. — Ступай.

Варин ещё раз поклонился Ударате, поблагодарил его за мирное разрешение конфликта и извинился за нападение на Шишихадо. Асгейру он пожал руку, а Мей пожелал обрести счастье — причём сказал это с недвусмысленным намёком в сторону Хитокири. Недавнему врагу он не сказал ни слова. Ударата предложил нам вернуться, и все дали согласие, кроме Шишихадо, который долго наблюдал за удаляющимся Варином, пока тот не скрылся в лесной чаще.

— Хитокири! — прикрикнул Ударата.

Мы вернулись в башню, где Шишихадо попросил у старика одолжить несколько книг из библиотеки, на что получил отказ, хотя одну книгу всё же взял.

— Ты взял книгу? — удивился Асгейр.

Шишихадо кивнул и протянул ему чтиво.

— «Наследие алхимиков»? Ладно, не моё дело.

— Я хочу снять с Юкио проклятие, наложенное Сактой.

— Благая цель, — кивнул Асгейр.

Сам Юкио приходил в себя после битвы с Ли Мей. Ударата восстановил его глаз с помощью целебной мази, а также подарил множество колб, содержащих "лекарственные настойки".

— Только принимай их не на людях, — подмигнул старик. Видно, настойки имели изрядный градус.

Шишихадо предложил мне обосноваться в деревне Баху, где я мог бы обрести мир и покой. Пусть я всю жизнь искал битв и приключений, его предложение я принял не раздумывая — хотя заметил, что для начала мне надо посетить поместье советника Нипы, где заключена Иошши. Асгейр выразил желание вернуться на остров и посоветовал обзавестись птицей для переписки. Я расспросил его об Оливии и Ульфе — за последнее время, полное сражений и тревог, я совсем забыл об этом вопросе.

— Я скрепил их наалы, — ответил Асгейр, — поэтому джуути Ульфа поддерживает циркуляцию джуути Оливии. Не вдавайся в подробности, я объясню механизм позже.

Юкио предложил помочь мне с обустройством хижины в Баху, а затем собирался вернуться к истокам и посетить несколько мандир. Намерения Шишихадо остались для меня загадкой, хотя, по словам Юкио, он собирался навестить своих родителей. Я понятия не имею, что стоит за этим решением, но это уже не моё дело. Ли Мей заявила, что останется с Ударатой, а затем отправится в Саятинагару, чтобы помочь местным жителям восстановить площадь и дворец, после чего направится к границе с Пьярватинагарой.

— Я рад, что у меня есть такая дочь, — сказал Ударата и обнял девушку.

— А ты куда подашься? — спросил меня старик, отчего я и вовсе опешил.

— В деревню Баху (с Древнего — Bahu, «многий, обильный, достаточный»). Шишихадо посоветовал.

— Мирная деревня, ни разу не подвергалась набегам племён. Хороший выбор.

— У меня есть вопрос.

— Задавай, мой дорогой Манотар.

— Почему вы не пресечёте весь поток насилия в мире? У вас есть сила, есть отряд Ганолока. Вы могли бы объединить людей и показать им мир без насилия.

— Ты наверняка слышал о Нагасуре — великом городе, созданном посредством объединения всех прочих городов.

— Да. Он был уничтожен вами, потому что вы утратили веру в людей и их благие намерения.

— А Саятинагара продолжает взращивать своих подданных, основывая обучение на лжи, — усмехнулся Ударата. — Ведь ты узнал об этом в военной школе Праноутпал, не так ли?

— Так.

— Город был разрушен теми, кто не желал мириться с всеобщим равенством, кто хотел стать выше остальных. А это — черта человеческой природы, которую мне не искоренить. Я не всесилен. Ганолока существует лишь для того, чтобы мир не окунулся в пучину анархии с головой.

— Тогда почему вы позволяете им разойтись по миру, а не помогаете простому люду?

— Пока члены отряда не разрешат свои собственные проблемы, они не смогут помочь другим, Манотар.

Я поймал тишину, а затем с досадой произнёс:

— Мне хочется о многом вас расспросить, но на это не хватит времени.

— А стоит ли? Ты и так знаешь многое. Освещать прошлое нет смысла, в отличие от настоящего.

— В детстве я мечтал стать летописцем, но отец подавил эту мечту, заменив другой: стать великим воином. Как видите, воин из меня никакой.

— Ты так говоришь, ошибочно полагая, что великим воином можно стать лишь обладая сильной джуути. Если тебе предначертано стать великим, то даже воин, обделённый силой, станет таковым.

— Не верю в подобное.

— А следовало бы.

— Можно задать один вопрос?

— Если он будет последним — конечно.

— Сколько вам лет?

— Вопрос, который породит множество новых, — усмехнулся старик. — Но я отвечу. Ты наверняка слышал о легендарном старце Сукхендае, основателе Саятинагары.

— Слышал, — настороженно сказал я.

— Так вот, я и есть тот старик, — улыбнулся Ударата. — Я не очень силён в арифметике, поэтому оставляю тебе все подсчёты.

Я поклонился. К вечеру мы отправились в путь и к утру добрались до Развилки — места, откуда можно попасть как в Саятинагару или Пьярватинагару, так и на поле Нальпат, да и во множество других мест — стоит лишь выбрать одну из пятнадцати троп.

— Здесь наши пути расходятся, — сказал Асгейр, то ли опечаленный этим фактом, то ли апатично относящийся к нему.

Шишихадо закинул на плечо походный мешок и молча протянул ему руку, которую тот пожал.

— Прошу тебя, Шишихадо, не гонись за ним. Оставь все ваши разногласия в прошлом и не разрушай наш отряд.

— Я больше не буду искать мести, — ответил Хитокири, — потому что это занятие уничтожает сам смысл жизни и все её дары, многие из которых я так и не успел опробовать. А те немногие, что успел, я хочу распробовать. Месть — последнее, чем я, вероятно, займусь в ближайшие несколько лет. Однако чем займётся сам Варин в это время?

— Он не станет мстить за Паригату. Он не пойдёт против правил на поводу у эмоций.

— А кто бросился на меня в башне? Не Варин ли?

Асгейр не ответил.

— И если он всё-таки захочет отомстить мне, я буду ждать, — сказал Шишихадо.

Маг поклонился Хитокири, попрощался со мной и Сенши и ушёл по своей тропе — вдоль зелёного луга, прямо к горизонту. Шишихадо и Юкио крепко обнялись. Они пообещали не теряться в этом огромном мире и когда-нибудь снова отправиться в путешествие, где будут балансировать на грани жизни и смерти.

— О чём говорил с тобой Ударата? — спросил Шишихадо.

— О многом. Я решил стать летописцем и подарить миру свою историю — ту, что до сих пор жила в его тени.

— Благородное дело, Манотар. Может быть, когда-нибудь мы увидимся, и ты дашь мне один том.

— Обязательно, Шишихадо.

Мы поклонились друг другу.

— Благодарю за поддержку, — произнёс Хитокири. — Ты верный друг и хороший помощник. Жаль, что нам приходится расстаться.

— И мне радостно, что довелось пройти это небольшое приключение рядом с тобой.

Шишихадо обнял меня, похлопал по спине и ушёл по своей извилистой тропе к заснеженным вершинам. Мы с Юкио направились к поместью советника Нипы. Небольшой домик посреди выжженного поля был похож на захолустное столетнее здание. Внутри — сплошной перевёрнутый вверх дном бардак, словно здесь побывала шайка, намеренно и тщательно искавшая что-то. Советник Нипа был убит ножом в грудь — его тело лежало на диване. Я спустился в винный погреб и обнаружил там исхудавшую от голода Иошши, прикованную к каменному столбу. Она не сразу узнала меня, но, продрав впалые глаза, кинулась и осыпала поцелуями. Испуг и ужас сменились жалостью. Я крепко прижал Иошши к себе и пообещал больше никогда её не оставлять.

Мы покинули поместье лишь на следующее утро: Иошши была слишком истощена. Наш путь лежал через ржаные поля, леса, выжженные пространства, покинутые деревни и разграбленные торговые пути, пока нас не встретило солнце, восходящее между двумя гигантскими деревьями, — и открылось селение Баха, бесконечно цветущая деревня под эгидой природы и мудрого правителя. Именно к таким краям стремился мой отец — и к каким я так яростно не стремился. Иошши сжала мою ладонь и сказала, что это идеальное место для беззаботной жизни и мирной смерти — как она и мечтала. Лишь в конце моего путешествия её мечты стали и моими, и я был этому несказанно рад. Походы подошли к концу. Сражения завершились. На моих руках больше не будет крови.

Ещё в школе Праноутпал говорили: «Каждый воин хоть раз задумывается о возвращении к мирной жизни. И тогда следует сделать окончательный выбор: уйти из круговорота войн, завести семью и забыть, что значит быть воином; или остаться в круговороте и делать то, что необходимо, — погибнув с честью или без неё». Надеюсь, с выбором я не ошибся. Хотя… кто его знает.

Спустя год я завершил первый том «Летописи теневых лет», сделал небольшой перерыв и решил разузнать о судьбе старых знакомых. Стоило мне о том подумать, как меня навестила Ли Мей — будто предчувствовала. Она рассказала, что убийство Самьяриши приписали мне, и Шишихадо этому поспособствовал, сняв с себя обвинения. Он отрицал, что лично убил Паригату, но не скрывал причастия к случившемуся. Хитрый лис убедил суд, что смертельный удар нанёс я, а он лишь вёл бой с человеком, угрожавшим всеобщему миру, — что не нарушает правил отряда Ганолока. Меня к ответственности не привлекли и даже предлагали титул виграна в Саятинагаре, но я отказался.

Риши Джалу обвинили в измене городу и народу и сослали в южную крепость у Шаламайской равнины — доживать век. Тело Паригаты похитили из морга — наверняка дело рук Варина. Поместье бывшего Самьяриши сожгли неизвестные; на пепелище нашли чудом уцелевшие, пусть и частично, свитки, косвенно связывающие Паригату с «одним из членов Ганолоки» — уточнить, с кем именно, нынешние власти ещё пытаются.

Избранный народом Риши Нида негласно назначил Мей личным советником; она с радостью приняла должность — сочла своим долгом помочь Саятинагаре оправиться от внутренних распрей. Пьярватинагара знала, что Мей живёт в Саятинагаре, — это остудило её горячку и удержало от масштабной экспансии. Торговые пути в основном восстановили, хозяйство приходило в себя, народ ликовал, впервые ощутив частицу свободы от избрания собственного Риши. О Шишихадо Мей ничего не слышала — и слышать пока не хочет: забот хватает, а заботы, как известно, лечат память.

С Асгейром мы долго переписывались о возвращении разума Енви, пока он не оборвал письма, прислав вместо себя младшего брата — Гебриела. И я был удивлен, ведь в последний раз, когда мы виделись, братья не очень ладили. Гебриел объяснил, что "Асгейр дал ему то, что ему всегда было нужно" и теперь между ними царил мир. Что именно Асгейр дал ему - брат не уточнил.

«Асгейр пока не может тебе помочь, потому отправил меня», — сказал он с порога. Я не возражал: Гебриел подошел к делу с живым интересом — этого было достаточно. Из его уст я узнал, что Оливия так и не оправилась после схватки с богиней Иштар — она умерла. Ульф ушёл в леса, и с тех пор о нём ничего не слышно.

Юкио наведывался через несколько месяцев: направлялся в Саятинагару «хорошо отдохнуть и набраться сил». «Мандиры и духовное равновесие — это, конечно, хорошо, но монетные дамы и алкоголь полезны и для духа, и для тела!» — с поднятым пальцем объявил он. О Шишихадо он не знал ничего: видел его в родительском доме, где тот уверял, что бросит отряд и останется помогать по хозяйству. Нелепо слышать подобное от демона во плоти, но Юкио был в этом искренне убеждён.

О Варине известно ещё меньше, чем о Шишихадо, — вернее, не известно вовсе ничего. И, откровенно говоря, я не стремился что-либо о нём узнать.

Иошши загорелась идеей завести ребёнка, но сколько бы мы ни старались — всё тщетно. Гэбриел помог с обследованием и пришёл к выводу: проблема во мне. Во время битвы Шишихадо с Вариным, когда часть души Эммы выжигала меня изнутри, Ударата сжал определённые наалы в области ключицы, подавив не только бушующую во мне силу, но и перекрыв снабжение джуути некоторых участков тела. Иошши была расстроена, но приняла меня таким и поблагодарила богиню Девиситию за то, что я вообще остался жив в тот день.

И вот я сижу у окна и думаю, как вернуть разум Енви. Иошши хлопочет на кухне, Гэбриел тренируется в обращении с собственной джуути. Яркий свет пляшет на рамах, под потолком лениво кружат крошечные насекомые. Из кухни тянет запахом мясных пирожков. Я отошёл от военного дела — и ни разу не ощутил желания вернуться.

Закат. Как он прекрасен, когда созерцаешь его в мирное время, отпустив тревогу войны. На холме стоял человек, обращенный лицом с угасающему солнцу, окаймленному алыми мазками. Его легкие одеяния подхватывались ветерком. Черная тень растянулась вдоль склона. Странная тень, рогатая, в доспехах, знаменующая приближение скорой войны. Я уселся на лавку и, раскрыв массивную книгу, написал: «Силуэт вестника последующих кровавых сражений стоял на распутье света и тьмы», и здесь мысли оборвались. Лист впитал упавшую черную каплю, а я случайно смазал её, тем самым подчеркнув написанное предложение. Это конец. Конец мира, который я знал. Если прислушаться к внутреннему голосу, то вскоре будет война, что сметет все на своем пути и ознаменует начало нового периода в истории. Все, что мы знали, останется в прошлом. Мы утратим все, что было. И моя летопись расскажет будущему поколению об этих непростых временах. Они узнают все. В повести последующих лет.