Повесть об убитом маге, пропавших рудознатцах и матери-хозяйке подземных печор

Эпиграф

Никто не видит, как медленно, пядь за пядью, сползает с севера глубокий лед – будто шапка на глаза огромного сущего бога. Никто не чует, как день ото дня крепчает полуночный ветер и как зима с каждым годом становится злей и дольше. Это рогатый хозяин полночных земель наступает на мир живых, пядь за пядью расширяет свои владения, где властвует смерть, где на закованной в лед земле живет лишь бешеный полуночный ветер…

Новая река уже пробила путь в Кронозеро, а вода в нем делается все солоней – скоро ее нельзя будет пить.

Глава первая

где в дом Ледового Лахта является володарь Росицы и предлагает отправиться далеко на полночь

Золото! Тусклый блеск слепит глаза, рыжие подпалины крупных самородков захватывают дух, шорох мелких крупинок скрючивает пальцы… Золото! Взять в пригоршню, ощутить его прохладную тяжесть, пропустить сквозь пальцы этот волшебный шорох – ласкать его, лелеять его, овладеть им и все равно алкать… Ни одна женщина мира не способна рождать в душе столь нестерпимое вожделение. Лишающее сна, избавляющее от страха, дающее небывалые силы. Заглушающее совесть.

– На дворе метет. Оставайся с нами, мил человек. Ночь долгая, будем пить горячее рябиновое вино и греться у огня.

Кто морозной ночью устоит против такого соблазна? Кто разглядит алчный блеск в глазах хозяев дома? Кто заметит скрюченные, дрожащие от волнения пальцы?

* * *

3425 год таянья глубоких льдов (381 теплый год), 23-й день студеного месяца

Долгий зимний вечер был удивительно хорош. Накануне Лахт привез множество лубков с исзорскими сказками и теперь сидел с детьми у очага, в котором догорали уголья, и рассказывал им, что, собственно, на лубках нарисовано. Йочи с кухаркой просеивали муку, собираясь на ночь ставить тесто, Кленовый Базилевс, делая вид, что спит, одним глазом подсматривал за ними с лавки – вдруг после муки черед дойдет до рыбы? Ручей промерз до дна, а потому вместо янтарных ламп кухню освещали свечи.

– Старуха руки в боки уперла, грудь вперед выкатила и говорит: «Возвращайся, поклонись рыбке и скажи: не хочу быть черною…»

– Ай! – Ютта подпрыгнула, вывернулась у Лахта из-под мышки и принялась через его спину кулачком колотить брата по спине.

– Чего? – возмущенный Ях тоже повернулся к ней.

Ютта, понятно, в открытом поединке против старшего брата устоять не могла.

– Батюшка, он меня ущипнул! – притворно захныкала дочь.

– Начинается… – вздохнул Лахт. – Ях, какого лешего?..

– Я ее не щипал! – гордо ответил сын. – Очень мне надо ее щипать!

– Ущипнул, ущипнул! – хныкала Ютта.

– Не ной. Подумаешь, ущипнул… – проворчал Лахт. – Сюда смотрите, какая волна на море поднялась. С барашками…

Следующим с места подпрыгнул Ях и, потянувшись через спину Лахта, сунул сестре кулаком под лопатку. Понятно, она тут же разревелась, но не сдалась, а вцепилась брату в волосы, как разъяренная саблезубая кошка. Ях в долгу не остался и на этот раз врезал ей кулаком в живот.

– С ума сошел? – Лахт ухватил его за шиворот, встряхнул как кутенка и хорошенько хлопнул по заду. – Она же девочка! С пацанами кулаки распускать будешь!

– Она меня ущипнула! Она всегда сначала щиплется, а потом пищит!

Лахт повернулся к ревущей, но уже вполне удовлетворенной заступой отца Ютте.

– Признавайся, ущипнула?

– Ничего я его не щипала! – фыркнула она сквозь слезы.

– Она еще и врунья! – завопил Ях. – Так ей и надо! Мало я ей врезал!

– Это я мало тебе врезал… – ответил Лахт. – Раз ты ничего не понял. Йочи, что ты сделаешь, если я ударю тебя кулаком в живот?

– Заберу детей и уйду куда глаза глядят, – немедленно ответила та, пряча улыбку.

– Что, прямо ночью?.. – раскрыла рот Ютта. – В мороз?

– Прямо ночью, в мороз, – твердо сказала Йочи.

– Батюшка, ты уж, пожалуйста, не бей маму кулаком в живот… – с ужасом прошептала дочь. – А то я очень не хочу никуда ночью идти…

– Даже не собирался, – пробормотал Лахт, встряхнул Яха еще разок, для острастки, и усадил рядом.

Понятно, тот подождал немного и, когда Ютта уставилась в следующий лубок, потихоньку ущипнул ее за мягкое место. Пришлось поддать ему еще раз, получше.

– Я же ее кулаками не бил! – глотая слезы, возмутился сын.

– Это за подлость.

– Кулаками ее нельзя! Щипать ее нельзя! Наябедать на нее и то нельзя! А что тогда можно?

– Терпеть и вздыхать снисходительно. Как я вас снисходительно терплю, а не отправляю спать.

Однако когда в следующий раз Ях снова подпрыгнул и сунулся было к сестре с праведной местью, Лахт подумал, что здесь что-то не так… Оглядел внимательно кухню, задержав взгляд на лавке, где спал кот… А потом приложил палец к губам и показал детям, куда нужно смотреть: из-за пушистого кошачьего бока выглядывала хихикавшая шимора.

– Видали, кто вас щипал? Но вы друг на дружку почему-то подумали, драться полезли. А она и рада, что вас поссорила. Вот был бы ты, Ях, настоящий мужчина, защищал бы младшую сестру от хитрой шиморы.

– Шимора еще меньше… Сам говорил, что ее нельзя хватать и тискать.

– Хватать и тискать нельзя – но погрозить пальцем можно. А если бы вы не ссорились, была бы ей радость вас щипать потихоньку?

Понятно, столь добрый вечер не мог кончится добром – и когда Лахт вернулся к лубкам и сказкам, колокольчик на двери захлебнулся звоном, а потом дверь содрогнулась от стука. Никакое наитие не требовалось, чтобы угадать, кто стоит на крыльце: к своему ученому механику пожаловал сам Солнечный Яр, володарь Росицы и сопредельных земель.

– Ну что за дурная привычка – двери запирать? – вместо приветствия проворчал володарь и широко шагнул в дом, снимая богатую соболью шапку и отряхивая ее о колено. – Я тебе говорил, что на моей земле бояться тебе нечего…

– А это чтобы ты ко мне без стука не вламывался. Привык пинком чужие двери отворять… – проворчал в ответ Лахт.

– Не дерзи! – беззлобно пригрозил володарь, топая ногами, чтобы отряхнуть снег с сапог. – Ишь, разбаловался…

– Коня на морозе бросил?

– Нет, я там твоего Метте за воротник поймал – обиходит коня. Вели жене самовар ставить, чайку попьем. Я вот тут ребятишкам твоим сласти принес…

– Чего? Какой такой самовар? – едва не рассмеялся Лахт.

– Я зарок дал: пока солнце на лето не повернет, можжевеловки пить не стану. Семь дней Солнечного Рождества осталось ждать.

– Что это вдруг? Старый, может, стал?

– Я не только тебя – я и сына твоего переживу. Не, громовержец мне во сне явился. Не уважаешь, говорит, ты, Солнечный Яр, сущих покровителей своего знатного рода – красно солнышко, понимаешь, еле-еле над землей поднимается, а ты все пьешь-гуляешь.

– Красну солнышку плевать с высокого небосвода на твои гулянья, оно по небу как ходило, так и будет ходить, хоть ты вообще пить брось.

– Правда? – оживился володарь. – А может, ну его, этот зарок?

– Э, нет. Это сущему солнышку все равно, а громовержец обидится, – посмеялся Лахт. – Зря он, что ли, суетился, во сне тебе являлся?.. Йочи, ставь самовар. Так что́, колесо на пильной мельнице замерзло или твои «други» все янтарные лампы переколотили?

Впрочем, если бы речь шла о пильной мельнице или янтарных лампах, Солнечный Яр прислал бы за Лахтом мальчика, сам в гости не потащился бы и сласти для детей с собой брать не стал бы.

– Не угадал. Я к тебе с государственным делом. – Володарь уселся за стол. – Темнотища у тебя тут. Сапожник, известно, всегда без сапог. Чего на Рядежи дом не поставил? Вот и сиди теперь всю зиму без своей янтарной магии.

– Мне и так неплохо, – пожал плечами Лахт. – Так что за государственное дело?

– Тайное. – Володарь приложил палец к губам. – Я тут в городе был, в володарское собрание заехал. А мне там и говорят: на ловца и зверь! Снаряжают они поход…

Чистейшей души человек был Солнечный Яр: ни богов, ни нежили, ни высокой магии – ничего не боялся. Тем более на своей земле.

– Погоди, погоди… – посмеялся Лахт. – Ты, я гляжу, в тайное государственное дело моих женщин посвятить собрался?

Володарь закашлялся.

– Да, не сообразил… Пошли в твое книгохранилище, пока самовар кипит…

– В библиотеку.

– Тьфу, нахватаются эти ученые люди заморских словечек, а я язык ломай! Ты можешь идти в эту… бил… тьфу, а я пойду в книгохранилище.

В библиотеке володарь широко расселся в кресле, набросив на плечи одеяло из лисьих шкур.

– Так вот, тайное государственное дело. Два года назад пролагали гать на восемьдесят верст от Сумского острога на Урманскую дорогу. В тех местах род жены Великогородского Владыки солеварни имеет, серебра куры не клюют… Нагнали охочих людей, платили хорошо. А под самый уже конец строительства обнаружили небывалой красоты жилу в Горке-над-Воем. Падун там, Воицким называют – вой от него на десятки верст слышен. Небесная красота от самоцветов происходила, но самоцветы так, на поделки, для баловства. А в самоцветах, как их мужики бабам на бусы колупнули, пять золотых самородков нашли. Небольших, по золотнику каждый. Мужики золота в руках никогда не держали, не поняли даже, какое богатство в руки им попало. Что каждая чешуйка с ноготок больше чем на два рубля потянет – в год не каждый из них заработает. Хорошо, попали самородки на глаза ученому строителю, тот и сообразил, что к чему. Понимаешь, в чем государственное дело состоит?

– Пока нет, – честно ответил Лахт. – В смысле, мне в том какое дело?

– А вот слушай. У Великого города своего золота никогда не было, только иноземное. А тут нате – свое, да на казенной земле. Понятно, надо проверить, много ли его, стоит ли овчинка выделки. Послали туда четверых ученых рудознатцев. В лютом месяце ушли, год назад. Ни один назад не вернулся – ни слуху ни духу. В травном месяце, как распутье миновало, отправили еще четверых. И опять – ни ответа ни привета.

– Правильно я понял, что теперь в поход снаряжают еще четверых рудознатцев?

– Не угадал! – Володарь хлопнул себя по коленке. – Пятерых!

– Я смотрю, развелось у нас ученых рудознатцев… Решили извести всех? Или пока только проредить немного?

– Погоди. В этот раз большой ватагой поедут: еще коренной маг с земель Кленового Тула, ты его знаешь. Он в тех местах двадцать лет прожил, окормлял поселения вдоль Урманской дороги. И тебя зовут седьмым.

– Большая ватага, нечего сказать… А я там зачем?

– А про тебя Кленовый Тул володарскому собранию рассказал, как ты ловко с навью договориться можешь. Потому что подозревают, будто какая-то нежиль людей к руднику не подпускает. Ну и вызнать, что с рудознатцами сталось, тоже надо.

– Что сталось с рудознатцами, я тебе без похода скажу, а ты володарскому собранию передашь: нашли они по самородку или песка намыли, чтоб всю жизнь жить безбедно, и концы в воду – в урманские земли или в полянские, все равно.

– Не скажи. Ну сколько они могли песка намыть? На пятьсот рублей? На тысячу? И ради этого семьи бросить, в чужой земле всю жизнь за свою шкуру трястись?

– Ты по себе-то не мерь, сын Ветра. Это тебе пятьсот рублей в Рядежь швырнуть, что в воду плюнуть.

– Так и ученые рудознатцы, знаешь, не подмастерья сапожниковы. Им четвертина была обещана от того, что сами найдут, да полфунта с пуда добытого в жиле до ее истощенья. Немалая плата. И совесть чиста, и бегать-прятаться нужды нет.

– На всех полфунта или каждому?

– А что, на всех мало, считаешь? – проворчал володарь. – В этот раз треть обещают и фунт с пуда на всех. И тебе тоже.

– Щедро. Что это вдруг?

– Чтобы перекупить невыгодно выходило. Понятно, если пустая жила – и разговору нет. А ну как не пустая? Ротсоланам в глотку этого золота натолкать, чтоб подавились. Говорят, они чистой выгоды шесть фунтов с пуда серебра при обмене имеют.

– Ты золото мыл когда-нибудь? А я вот видал заморскую толчейно-промывальную машину, вроде нашей пильной мельницы. Но перед тем рудобои руду в горе долбят, потом из горы поднимают, потом молотами дробят, потом с углем пережигают – и только потом в машине моют. Богатая жила, бывает, дает один золотник на десять пудов руды, но чаще один золотник на сто пудов случается. А если еще и по фунту с пуда кому-то отдавать – неизвестно, во что это золото городу обойдется.

– Что-то я в толк не возьму, к чему ты клонишь… – Володарь насупил брови.

– Да ни к чему я не клоню, – проворчал Лахт. – Золото из бедной жилы по́том пахнет, а из богатой – кровью.

Ехать в такую даль, конечно, не сильно хотелось, а в груди сердце почему-то бухало тяжело и медленно. И наитие больно стучало в виски: ехать – не ехать, ехать – не ехать, к добру – к худу, к добру – к худу… Вот и с чего бы, спрашивается? Тем более что володарь за него уже решил и отказа не простит.

– И что теперь, по-твоему, лучше отдавать ротсоланам по шесть фунтов с пуда серебра? – поинтересовался володарь. – Я бы сам поехал, тряхнул стариной – очень любопытно мне, чем это дело закончится. Но не могу землю без присмотра оставить. Да еще мои егеря стаю бурых волков готовятся обложить – знатная будет охота! Други не простят, если такая охота сорвется…

– Если, пока меня не будет, хоть один волос с головы Йочи упадет…

– Не упадет, – уверенно ответил володарь. – Да, забыл еще сказать. С вами другой володарь поедет, Кленовый Тул.

– А он-то нам зачем? – удивился Лахт. Нет, в мужестве йерра Тула он не сомневался, но менее всего кроткий володарь Волосницы подходил для таких путешествий.

– Там неподалеку живет священница, знаменитая у поклонников Триликой исповедница. Говорят, может самую нечистую совесть очистить. Вот Тул к ней и собирается – почистить совесть. И для похода это удобно: поедете якобы не с государственным делом, а богатого володаря к сестре Икин повезете. И подорожные соответственные получите.

– Не проще ли йерру Тулу в Хотчине совесть почистить? От Волосницы два часа ходу, а священниц там хоть отбавляй… Или он думает, что если тут ему исповедницы не помогли, так за тридевять земель лучше получится?

– Не скажи. Там знаменитая исповедница. К ней со всех великогородских земель люди едут – не просто же так.

– А это ничего, что богатого володаря к исповеди ученые рудознатцы повезут?

– Да кто там будет разбираться! Ты-то не рудознатец. Я вот люблю ученых людей, на своей земле привечаю – может, и Тул такой же. Может, это други его, кому какое что…

– Ты, сын Ветра, плохо знаешь Триликую богиню. У ее поклонников в друзьях ученых людей быть не может. Ну один, ну два – но шестеро не может.

Глава вторая

где Ледовой Лахт встречается с высоким магом, а сестра Икин уличает во лжи коренного мага

3426 год таянья глубоких льдов (382 теплый год), 3-й день лютого месяца

Узнать, где живет Исбьёрн из магистериума, оказалось не так уж трудно – ему принадлежал дом на берегу Безымянной протоки, неподалеку от Литейной слободы. В таких богатых домах Лахт никогда не бывал и не сразу догадался, в какую дверь стучать. Однако, поразмыслив, решил зайти с заднего двора, через кухню, – и не ошибся: туда его впустили без лишних вопросов, для дворовых он все же был йерром, а не проходимцем. А вот лакей у парадного входа наверняка знал, что йерр йерру рознь…

Из суетившихся на кухне людей Лахт безошибочно выбрал девицу, которую допускали в хозяйские комнаты, – по опрятной одежде и чистой обуви. С ней-то он и передал записку, в которой написал лишь свое имя, надеясь, что Исбьёрн из рода Исхильдов не придет, но в глубине души не сомневаясь, что надежда его напрасна…

Старый ротсолан явился в кухню вслед за перепуганной девицей, передавшей записку. Распахнул двери и остановился на пороге – многочисленные дворовые смолкли и замерли в испуге.

– Все. Немедленно. Вон отсюда, – выговорил хозяин дома и вдохнул с нездоровым присвистом в груди.

Лахт сидел за кухонным столом на дальней от двери стороне и не пошевелился – остальные бросились прочь с необычайной поспешностью, но молча и без суеты.

Старый Исбьёрн брезгливо огляделся, подошел к столу и сел напротив Лахта.

– Зачем ты пришел? – Высокий маг был не раздражен, а испуган.

– Поблагодарить за перстень, который ты вернул Хорку.

Высокий маг еле заметно усмехнулся.

– Не стоило этого делать.

– Твоего отца звали Волком, не так ли? – уже без особой надежды на то, что это не так, спросил Лахт.

– Моего отца звали Ульф.

Лахт кивнул.

– Я хочу знать имя своей матери, жива ли она и где ее найти.

* * *

– Не уверен, что могу чем-то тебя порадовать. Лахт, воюющий со льдом, поклонник сущих богов… – Высокий маг снова вдохнул с присвистом.

– И тем не менее я хотел бы знать правду.

– Я любил твою мать. У меня было много женщин и много сыновей от них, но ни одна не была мне так дорога, как твоя мать. Только поэтому твоя жалкая жизнь чего-то для меня стоит – как память о ней. Она бы хотела, чтобы ты жил долго и счастливо.

Высокий маг замолчал и задумчиво посмотрел на Лахта. Он не лгал.

– Она умерла?

– Она не хотела, чтобы ты стал высоким магом. Она была вадьянка, прекрасная белокурая Коиву, из тех, кто так и не принял Триликую. Ее отец и братья сражались против ротсолан и погибли, она осталась сиротой, и ее продали в невесты Высокому дому. Я полюбил ее с первого взгляда – а в ее взгляде на меня была только ненависть, пылающая ненависть… Я приручал ее, как лесного зверька, – долго и осторожно. Я ничем не обидел ее! Она могла бы купаться в роскоши, но не пожелала. Она сбежала от меня, как только ей представилась такая возможность, но уже не из ненависти ко мне, а от любви к тебе – она не хотела, чтобы ты стал высоким магом. Не хотела расстаться с тобой. Я нашел ее, конечно, но не стал показываться ей на глаза, чтобы ей не пришлось бежать от меня снова. Чужими руками помог ей купить домик и передал столько серебра, чтобы вы с нею не знали нужды. А потом она заболела лихорадкой, которую купцы привезли с заката, – от той лихорадки умерло много людей.

На этот раз ротсолан посмотрел в потолок и продолжил сам, не дожидаясь от Лахта вопросов:

– Дальше я могу лишь предполагать: или она унесла тебя подальше от тех мест, где ты мог заразиться, или заметила у себя первые признаки болезни. Так или иначе, но она спасла тебя, отдав чужим людям. Я думаю, она собиралась вернуться за тобой, если выживет. Она не выжила. Я искал тебя несколько лет, но найти не сумел. Ведь я не знал твоего имени, а главное – не был уверен, что ты помнишь свое имя. Однажды я был в двух шагах от того, чтобы тебя найти, – мельник из Росицы сказал, что у него в нахлебниках жил похожий мальчик, но его забрал черный колдун. Колдун оказался ученым зелейником и убедил меня, что мельник всего лишь зарится на мое серебро, – мальчик был старше на год, звали его иначе, и теперь он учится в Великом городе, что нетрудно проверить. Я проверил – мне просто не пришло в голову, что за счет этого ученого зелейника в Великом городе учится несколько мальчиков. К тому же твой предшественник тоже был белокурым вадяком.

Вряд ли дядька Шат захотел бы выдать высокому магу своего ученика… В этом Исбьёрн однозначно не лжет… Но дядька Шат мог бы и сказать Лахту, что его разыскивал знатный ротсолан.

– Где ее похоронили?

– На хотчинском кладбище, в общем кургане. Туда, опасаясь заразы, свозили мертвецов со всей округи. Там я ее и нашел, прежде чем ее тело вместе с остальными было предано небу. Ее имя в числе других выбито на могильном камне, ты без труда найдешь этот курган.

Вроде бы все было похоже на правду. Но дедушка Юр сказал, что мать Лахта жива. Может, оттого, что она была отдана небу, а не земле? А может, дедушка Юр просто солгал – чтобы Лахт не задавал ему вопросов, которые задавать не следует.

Лахту слишком сильно хотелось, чтобы солгал Исбьёрн, а не дедушка Юр, и потому все доводы против Исбьёрна стоило считать надуманными. Кроме одного: если мать так не хотела, чтобы Исбьёрн забрал ее сына в Высокий дом, что предпочла отдать его чужим людям в нахлебники, то зачем она дала ему имя, по которому Исбьёрн сразу же догадался, что перед ним его сын? Стоит смутить Исбьёрна этим вопросом или не стоит? Ну, ответит он, что не знает. Или что прекрасная вадьянка Коиву была круглой дурой, а способности к механике Лахт унаследовал от отца…

Назвать знатного ротсолана отцом Лахт почему-то не мог даже мысленно. Перед ним сидел совершенно чужой человек, и можно было только удивляться, почему столь могущественный высокий маг вообще говорит с такой мелкой сошкой, как Лахт. Надо же, говоря с навью, Лахт всегда называл свое полное имя, призывая на помощь силу рода, отца и деда… Выходит, на его защиту вставал ротсоланский род… Может, прекрасная вадьянка Коиву вовсе не была дурой, а оставила Лахту имя отца именно для этого?

– А в каком местечке ты купил ей домик? Если это не тайна, конечно.

– В Белой Горке, неподалеку от Сиверного. Она жила там под чужим именем, по дому ей помогала какая-то женщина из местных. Может быть, она до сих пор жива.

Исбьёрн снова честно посмотрел Лахту в глаза – и ответил легко, без колебаний и упреков в недоверии. Будто Лахт имел право сомневаться в его словах.

А главное, у Исбьёрна не было ни одной причины скрывать от Лахта имя матери. За исключением одной: если его мать не вышла замуж за кого-нибудь, кто не простил бы ей связи с высоким магом. Но эта причина не была такой уж веской, чтобы выдумывать столь сложную ложь и расставлять вехи для ее проверки.

– Ты похож на нее, – продолжал ротсолан. – Я увидел это до того, как ты назвал свое имя. Ты – то, что осталось после нее на земле. Ты и твои дети, мои внуки. А потому можешь рассчитывать на мою помощь, если что.

Лахта едва не перекосило, когда этот чужой человек назвал его детей своими внуками…

– Спасибо, я привык справляться сам.

– Твоя жена, я слышал, рыжая лаплянка? – с усмешкой спросил Исбьёрн.

– На земле Солнечного Яра я могу за нее не опасаться. Так же, как за своих детей.

– Тем не менее мое предложение останется в силе. Будем надеяться, что тебе не придется им воспользоваться.

Это его «будем надеяться» прозвучало издевкой.

– Я не собираюсь поклоняться Триликой лишь потому, что так делают все вокруг. И тем более потому, что так хотят ротсолане.

– С чего ты взял, что речь о Триликой? – Исбьёрн изобразил на лице удивление.

Нет, наверное, о матери он не лгал – ложь в его устах выглядела именно ложью. Интересно, что еще может угрожать рыжей лаплянке в Угорской четвертине, как не могучее воинство Триликой богини, включающее высоких магов?

– Это очевидно, – ответил Лахт.

– Что б ты в этом понимал, щенок… – процедил высокий маг. – Ты не представляешь себе, что такое Собор. Какой силой и властью он обладает. Из этих диких земель, где тебе пока позволено поклоняться сущим богам, не видно и сотой доли его силы и власти. Выступать против Собора – все равно что выступить против глубоких льдов, ползущих на нас с севера, они раздавят тебя и не заметят.

– Верно ли я предполагаю, что высокая магия как раз и составляет силу и власть Собора?

Исбьёрн сменил тон, будто одумавшись:

– Я не навязываюсь тебе в родственники. Мы чужие друг другу и вряд ли когда-нибудь найдем общий язык. Ты многого добился, и добился сам: вышел в ученые люди, тебя уважают друзья и соседи, володарь тебя ценит и защищает. Мне нечем гордиться, но я рад, что моя кровь течет в жилах достойного человека. Твоя мать хотела, чтобы ты жил долго и счастливо, – а потому от всей души желаю тебе счастья.

Похоже, на этом можно было откланяться. И Лахт уже собирался подняться из-за стола и пожелать того же Исбьёрну, но тот вдруг спросил:

– Ты приехал в город только ради встречи со мной?

Вопрос показался Лахту нарочито непринужденным.

– Нет, я здесь проездом.

– Вот как? И куда же ты едешь? Если это не тайна, конечно…

– Никакой тайны. Я сопровождаю йерра Тула, володаря Волосницы, в Выгорецкий скит для покаяния сестре Ики́н.

Всегда лучше ответить, чем промолчать, – меньше будет вопросов. Однако ответ вызвал замешательство Исбьёрна. Может, оно длилось всего мгновение, но Лахту показалось, что тот испугался. Так же, как испугался, увидев Лахта в своем доме. И снова вдохнул с присвистом. Первое, что пришло на ум: старый ротсолан знает об исчезновении рудознатцев в тех краях. И, возможно, знает о новом походе к Горке-над-Воем.

– Вот как… – выдохнул Исбьёрн. – Я бы не советовал тебе ехать в те края.

– Отчего же?

– Я слышал, там пропадают люди. – Исбьёрн с вызовом поглядел Лахту в лицо.

Знает. И о новом походе, и о пропавших рудознатцах знает. А может быть, имеет самое прямое отношение к их исчезновению.

– И что теперь? Йерр Тул останется без покаяния? – осклабился Лахт. – Я, конечно, предлагал ему покаяться в Хотчинском соборе, но он непременно хочет сестру Икин. Признаться, не понимаю, чем она отличается от других исповедниц.

Исбьёрн подхватил игру на лету, от пропавших рудознатцев сосредоточившись на исповеднице. И ответил с легкой усмешкой:

– Она мать кровояда. Ты понимаешь, о чем я говорю. Кстати, тоже вадьянка, взятая в Гнездо из семьи. Твоя мать не хотела, чтобы ты стал высоким магом, а сестра Икин не верила, что рожденный ею мальчик вырастет чудовищем. Его до сих пор не могут поймать – он бродит где-то в лесах неподалеку от Куйвоши, охотится на людей, но видели его только издали. Если, конечно, это он. Сестра Икин за это была сослана на Соляные острова, но так и не простила себе множества человеческих смертей, потому и очищает чужую совесть, не в силах очистить свою. Впрочем, об этом мало кто знает. И, наверное, йерру Тулу тоже не следует этого знать.

– Может, кровояд перебрался поближе к матушке, потому люди и пропадают в тех краях?

– Нет. Жертвы кровояда не пропадают – их тела обычно находят в лесу через месяц-другой после исчезновения. Чаще всего это дети. Если вы с йерром Тулом пойдете старой Урманской дорогой, то наслушаетесь баек о людоеде.

Как мастерски он это сделал: «вы с йерром Тулом»… Будто не знал о пятерых рудознатцах в придачу. Нет, он ничего больше не скажет – он уже все сказал. Даже как-то и нечестно было – воспользоваться искренним предупреждением об опасности против ротсолана.

– Что ж высокие маги до сих пор не взялись за Куйвошу?

– Он зверь, он уйдет от высокой магии. Но даже если и не уйдет – он ведь тоже сын высокого мага, сильного вреда ему не будет.

– Ну, в общем-то, отношение к нему Конгрегации понятно: не станет же Собор уничтожать существо, оправдывающее убийство младенцев. – Лахт снова растянул губы в улыбке. Наверное, не стоило этого говорить – он просто не удержался.

Исбьёрн не стал шумно возражать. Лишь оглянулся по сторонам, будто их могли подслушать. И сказал, сузив глаза:

– Мне было не так-то просто выпустить тебя живым из Высокого дома. После того, как ты поговорил об этом со священницами. Тебе совсем не дорога твоя жизнь?

– Что ж, спасибо за предупреждения. – Лахт поднялся. – Думаю, мне пора.

* * *

3419 год таянья глубоких льдов (375 теплый год), 27-й день хмурого месяца

Шесть лет прошло с тех пор, как в Выгорецкий скит явился нарочный с письмом от магистериума. И не молоденький рейтар на посылках – полубрат Конгрегации, высокомерный и преисполненный уверенности в своей правоте. Он ждал не столько ответа, сколько вопросов о том, как ловчее исполнить волю Высокого дома.

Прочитав письмо, сестра Икин окатила его ледяным взглядом, отчего уверенности у него поубавилось.

– Магистериум не смеет отдавать мне приказы, – ледяным голосом ответила Икин. – Но даже будь это смиренная просьба, я не поспешила бы ее исполнять. Я здесь не для этого, и в Высоком доме прекрасно знают, что я не нарушаю заповедей Триликой.

Полубрат скуксился, съежился – будто стал меньше ростом.

– Но… В приказе нет никакого нарушения заповедей… Напротив… – пробормотал он.

– Разве? А как, по-твоему, я должна не подпускать людей к Горке-над-Воем? Я должна лгать, запугивать их, насылать на них мороки? Здесь это написано со свойственной высоким магам прямотой. Нет, дружочек. Передай в Высокий дом, что сестра Икин не станет вредить людям, тем более ради корыстей магистериума. Триликая желает видеть своих детей счастливыми, а не обманутыми и запуганными.

Она не выгнала полубрата вон, а предложила ему ужин и ночлег – и утром он уехал от нее, окрыленный любовью к Триликой, готовый сражаться за людей и их счастье. Ни одна из старших матерей не сумела бы обвинить Икин в отступлении от заповедей Триликой, Икин знала цену своему уму и не боялась учить подобных прибывшему к ней полубрату тому, от чего Собор отвращал их годами проповедей и туманящих голову служб. Игра, построенная на писаных правилах Собора, приносила ей некоторое удовлетворение, но Икин понимала, что это всего лишь игра.

Никто и никогда не посмел бы обвинить ее в ненависти к Триликой – а ее Икин ненавидела не меньше, чем Собор, поставленный на службу хитрой и ревнивой богине. В отличие от большинства священниц, которых забрали в Гнездо из родного дома, она слишком хорошо помнила свое раннее детство. Двенадцать лет, прожитых при Соборе, не заставили ее забыть то, чему ее учили мать и отец, и Соляные острова, конечно, любви к Триликой Икин не прибавили. Икин происходила из сильного рода, не только духом, но и телом, и солеварни не убили ее, как многих ее сестер, лишь подточили здоровье – теперь ей все чаще не хватало дыхания на самую простую работу по дому, а ночами мучила боль в костях, иногда не давая уснуть ни на минуту.

Собор разлучил ее с сыном. Икин не только запретила себе думать о сыне – она научилась не видеть снов о нем, не слышать его голоса, зовущего ее на помощь, не чувствовать его прикосновений к ее рукам… Эта боль была нестерпима, лишала воли и разума, а Икин нельзя было потерять разум и волю. Нельзя было открыть ведьмам-священницам себя – иначе они бы нашли и убили ее дитя.

Какой негодяй выдумал, что ее сынок, самый добрый мальчик на свете, должен непременно вырасти кровоядом? Только за эту выдумку стоило ненавидеть и Собор, и Триликую лгунью.

Годы шли, и казалось, что боль давно забыта, и если ее сынок жив, то он уже давно не маленький. Но нет – не забыта. И если ночью под вой ветра Икин слышала его голосок, его горькие слезы, боль была такой же острой, как много лет назад.

– Мама, пожалуйста, приди за мной, мама… Я тут умру, если ты не заберешь меня. Приди за мной, мама…

Сынок, серебряная веточка – золотое яблочко, по сей день непрошеным являлся в ее сны, но, проснувшись в слезах, Икин научилась засыпать снова. Это раньше она искала утешения в грезах о нем, о чуде, способном вытащить ее с Соляных островов, искать и найти сына, защитить его от всех опасностей сущего мира – и грезы эти были столь сладки, что Икин плакала от счастья, упиваясь ими. И нескоро поняла, что возвращаться из грез в сущий мир в десятки раз больней, чем не подпускать к себе этих грез.

Это потом, став постарше, Икин поняла, что ей никогда не сокрушить Собор и исходящее от него зло, но в ее силах прибавить сущему миру малую толику добра. Она защищала свое дитя: делая людей добрей и счастливей, она надеялась, что добрые и счастливые не сделают зла маленькому мальчику. Помогая людям, надеялась, что кто-то поможет и ее сыну.

Приказ из Высокого дома оскорбил Икин – ее давно оставили в покое, Собор приписывал идущую о ней славу себе, а потому сквозь пальцы смотрел на некоторое несоответствие ее действий своим целям – безупречно любимые народом священницы, да еще и урожденные в Угорской четвертине, прибавляли Собору вес. Желающих служить Собору в суровой лаплянской земле не было, и жить тут добровольно не согласилась бы ни одна священница в здравом уме – а будучи сосланными, они только и мечтали выслужиться и вернуться в места потеплей и посытнее.

Как ротсолане могли подумать, что Икин станет служить их грязным целям – против Великого города? Или в Высоком доме забыли, где она родилась? Что ее деды и прадеды всегда воевали против ротсоланской короны, приближая достигнутый наконец Ореховый мир? Триликая не знает различий между странами и народами – эту ее заповедь Икин тоже умела повернуть против целей Собора: значит, Триликая не должна стоять на чьей-то стороне, тем более на стороне завоевателя.

Илмерские повольники не грабили лаплян, приходя в их земли, – в отличие от урман, о которых сложено немало страшных лаплянских сказок. Мнимые боги Великого города мирно сосуществовали с мнимыми богами лаплян и карьял, им нечего было делить. Им, в отличие от Триликой, не приходило в голову крушить священные камни лаплянских ноидов и объявлять их рогатым злом.

Но то, что произошло вскоре после приезда полубрата, поколебало уверенность Икин. Нет, она не допускала мысли, что Высокий дом снизошел до служения благу людей, но…

Двое коренных магов, окормлявших земли вдоль Урманской дороги, побаивались Икин и, продавая ей коренную магию, старались побыстрей покинуть Выгорецкий скит. Опасались, должно быть, потерять свою главную «добродетель»– жажду наживы. Куда годится коренной маг, который не желает продать свой товар по самой выгодной цене? А тем более здесь, где они едва ли не бедней нищих своеземцев. Старший из них, Лайне, был сослан в земли лаплян пожизненно и навсегда прикован к Урманской дороге от Кархумяги до Сороки – говорили, его отправили сюда за попытку продать тайну изготовления нескончаемых свеч какому-то богатому володарю. Второй, Воймисто, имел право на выкуп себя из ссылки – он всего лишь утаивал доходы от Собора и должен был покрыть Собору убытки. Понятно, на Урманской дороге ему бы никогда не удалось набрать столько серебра, но Воймисто откладывал каждую серебряную чешуйку, попавшую к нему в руки: пил только воду, не ел досыта, одевался в обноски и ездил на старой кляче. Икин испытывала к нему брезгливую жалость, но, умножая добро сущего мира, при встрече старалась хорошенько его накормить, латала его одежду, а однажды, увидев подвязанные веревками подошвы сапог, подарила ему сапоги вместо сношенных. Он бы наверняка продал подарок, потому Икин вырезала на подошвах полумесяц и взяла с него обет являться в Выгорецкий скит только в этих сапогах.

На севере светлые летние ночи быстро сменяются темными зимними – кажется, вчера еще можно было не зажигать свеч, укладываясь спать, а тут вдруг день начинает таять на глазах, к зиме обращаясь почти в ничто… Та тревожная ночь хмурого месяца была еще непривычно темной, с первым заморозком, инеем, легшим на мох и травы. И когда на закате затянутое тучами небо полыхало малиновым светом, Икин не сразу угадала в сполохах пламя пожара, уверенная, что это заходящее солнце предвещает ветреный день.

К утру зарево погасло, но ветер принес с заката запах гари… А вскоре к ее порогу старая кляча Воймисто привезла человека в обгоревших лохмотьях – обожженное лицо превратилось в мокнувшую язву, волосы, борода, ресницы, брови сгорели полностью, веки не поднимались, из-под них сочились слезы. Руки покрылись волдырями, кое-где лопнувшими, обнажившими голое обваренное мясо. Человек ничего не видел, а спешившись, спотыкался и падал – должно быть, лошадь сама донесла его до Выгорецкого скита. Икин узнала в обуглившихся лохмотьях старый латаный армяк Воймисто. Она решила было, что именно он явился к ней за помощью, но, глянув на сапоги, поняла, что перед нею не Воймисто, а Лайне, – они были примерно одного телесного склада: коренастые, ширококостные, скуластые, но на несчастном были надеты не те сапоги, что Икин подарила Воймисто, а значительно меньшие размером.

– Лайне? Что произошло? – спросила она, нагнувшись к коренному магу. – Сейчас я помогу тебе, но ты должен встать на ноги…

– Икин? Где я? – прохрипел пришедший. – Только я не Лайне, я Воймисто…

Должно быть, едкий дым обжег ему глотку… Икин с испугом отдернула руки, услышав такой ответ. Не потому, что он солгал, – вряд ли ложь могла ее напугать. Она ощутила вдруг, что правда сто́ит слишком дорого, – дороже, чем ее жизнь. И сказанного ею было довольно, чтобы заплатить за это жизнью. Если бы человек, назвавшийся чужим именем, мог видеть, он бы не ждал ни минуты… И был только один способ заставить его поверить в то, что Икин никому не расскажет правды.

– Ты лжешь. Лайне мог бы надеть сапоги Воймисто, но не наоборот, – холодно сказала она. – Сама судьба привела тебя ко мне на порог – чтобы снять с твоей совести тяжкий груз. Получить прощение Триликой.

Икин вложила в эти слова все свое умение убеждать. Не будь Лайне столь беспомощным, ей бы, возможно, не удалось так легко его убедить.

Глава третья

где Ледовой Лахт знакомится с попутчиками и отправляется в далекий путь

3426 год таянья глубоких льдов (382 теплый год), 3-й и 4-й день лютого месяца

Йерр Тул взял комнату внутри гостиного двора, возле палат володарского собрания, поближе к Котельному собору, в котором провел полдня, – пока Лахт искал дом Исбьёрна. Там же, в гостином дворе, ночевали ученые рудознатцы, с которыми предстояло совершить столь долгий поход.

Темнело рано, и в гостиный двор Лахт вернулся уже непроглядным вечером, но вечер в городе разительно отличался от вечеров в Росице: Новобережную дорогу освещали фонари, по ее каменной мостовой грохотали колеса карет и звенели подковы коней, выбивая у них из-под ног искры. Гостиный двор полнился гомоном – торговля подходила к концу, и шум смещался внутрь, где купцы могли прогулять вырученное серебро за можжевеловкой, которая здесь была на редкость крепка. Лахт еще прошлым вечером заметил, что подвыпившие купцы охотней трясут мошной друг перед другом, нежели купцы тверезые.

Он решил, что пока не станет безоговорочно верить Исбьёрну, а когда вернется домой, непременно проверит его слова: посмотрит на курган в Хотчине, но главное – заедет в Белую Горку и поищет тех, кто помнит его мать, она ведь прожила там не меньше четырех лет, ее должны были запомнить. А пока… совершенно не о чем горевать – Лахт больше тридцати лет прожил без матери и догадывался, что ее скорей всего нет в живых… И все равно сказанное Исбьёрном причиняло боль: не острую, а затаенную, глубокую, с которой можно жить много лет и делать вид, что ее не замечаешь…

Лахт застал йерра Тула и его коренного мага, йерра Воймисто, в трактире – то ли за поздним обедом, то ли за ранним ужином. Йерр Тул, преисполненный благости, которой набрался в Котельном соборе, не пил можжевеловки, а грелся горячим виноградным вином, по цене раз в десять дороже можжевеловки, отчего хозяин трактира и комнат бегал вокруг и ловил каждый взгляд богатого володаря, надеясь угадать какое-нибудь еще его пожелание. Понятно, стол, где сидел йерр Тул, был ближе всех к очагу. Должно быть, ученые рудознатцы не решились сесть за один стол с володарем, а потому пили можжевеловку за соседним столом, и были уже довольно пьяны, чтобы горланить «Засадил старинушка», смущая и благостного йерра Тула, и его коренного мага. Одного из ученых рудознатцев Лахт знал по Высшей школе, двое были существенно моложе, один старше, а один, лет тридцати с небольшим, учился горному делу в Кракау, как потом выяснилось.

Лахт дослушал «Старинушку», прежде чем махнул рукой знакомцу, Смоляному Нежату по прозвищу Смоль. В школе они недолюбливали друг друга. Впрочем, единственное, в чем Лахт мог Смоля обвинить, так это в излишней простоте – той, которая бывает похуже воровства.

– Ба! Йерр Вой! – обрадовался тот. – Наконец-то! Я давно хотел показать тебя ребятам, а то они решили было, что ты нарочно подослан к нам ротсоланами!

– Может, у меня на лбу написано, что это не так? – хмыкнул Лахт.

– Садись, йерр Вой, – предложил старший из рудознатцев. – Выпьем вместе и разберемся…

– Меня зовут Лахт, Ледовой Лахт. Вой – это школьное прозвище.

Старший приподнялся и протянул руку:

– Земляной Охтак. Рад знакомству. Это Полночный Лис, – старший кивнул на своего соседа. – А эти медвежата – Береговые Ждан и Завид.

И если имя Лиса оставило отпечаток на его утонченном лице, то «медвежата» меньше всего походили на таковых, напоминая больше нескладных лосят, – особенно младший, с большой головой на тонкой шее, которому были коротки рукава рубахи. Должно быть, братья пока только собирались в Высшую школу, слишком уж были юными, моложе Хорка.

Тем временем Смоль уже наливал Лахту можжевеловки из четверти с узким горлом и промахнулся мимо краев стопки.

– Да ты пьян, йерр Смоль, – посмеялся Лахт.

– Я? Еще нет. Просто можжевеловка чистая как слеза, вот краев и не видно.

Пришлось нагнуться и отпить глоток, не поднимая стопки. Не так уж можжевеловка была и чиста, но явно крепче, чем следовало. Выдохнув перед глотком, Лахт сильно об этом пожалел – выдыхать надо было после глотка. Однозначно четверти на шестерых было многовато…

– А что, мы и завтра никуда не поедем? – спросил Лахт.

– Как не поедем? Конечно поедем! – возмутился Смоль. – Часа за три до рассвета надо бы выехать, чтобы к ночи до Лембова добраться.

– А что это мы вдруг по старой дороге решили ехать? – удивился Лахт. – Новая короче…

– Летом новая короче, – объяснил Охтак. – Зимник по льду кое-где идет. Но дело не в том, конечно: нам с оказией надо в Сердоволь заехать. Ну а еще… Я родом из Кайпаа, что на Болотном озере, – думал по пути заглянуть, поклониться родительской могиле. Но тут как сложится – можно на новую дорогу и раньше свернуть. Послушать надо, что люди говорят, потом уж дорогу выбирать.

Кроме того, по старой дороге год назад прошла ватага пропавших рудознатцев – их йерр Охтак назвал зимней ватагой, а тех, что ушли в травном месяце, – летней. Те до Кархумяги шли водой, повторить их путь в лютом месяце все равно было невозможно. Лахт спросил, конечно, что значит «ни слуху ни духу», неужто поблизости от Горки-над-Воем люди не живут? Дошли ли они до места или сгинули по дороге? Оказалось, что от володарского собрания дважды посылали письма с оказией – нарочного пока посылать почему-то не пожелали, – но ответа не получали. Может, все рудознатцы живы и здоровы, однако тогда хоть кто-то из них давно вернулся бы в город Священного Камня. Проехавшие же по Урманской дороге мимо Надвоицы и Сегежи везут нехорошие слухи: будто ни одного из пропавших рудознатцев нет в живых. Но слухам володарское собрание доверять не хочет.

После третьей стопки Лахт повеселел, а вот Йерр Тул со своим дорогим, но некрепким вином явно скучал в обществе коренного мага и иногда бросал на Лахта вопросительные взгляды. Все же можжевеловка делает людей счастливыми детьми гораздо верней, чем Триликая богиня…

– Йерр Тул, ты там к покаянию, что ли, готовишься? – спросил Лахт после четвертой стопки. – Или опасаешься похмельной хвори? Так на морозе да верхом похмельная хворь за две версты излечивается.

Володарь обрадовался приглашению, ученые рудознатцы уже давно готовы были распахнуть объятья не только ему, но и коренному магу, – в отличие от Триликой, можжевеловка способствовала и умению с детской непосредственностью сходиться с незнакомцами. Столы сдвинули вместе, четверть поставили на середину, и вскоре йерр Тул уже пел непристойные песни вместе с рудознатцами, а коренной маг, не зная слов, подвывал невпопад, нисколько этим не смущаясь. Он вообще был смешон и безобиден, как выяснилось, – иногда только напускал на себя строгий и серьезный вид, но именно что напускал. Лахт вспомнил, как йерра Воймисто напугали убийства пастуха и кузнеца в Волоснице, – после этого не верилось, что он много лет окормлял деревни на Урманской дороге, среди глухих лесов и болот.

Лахт уже зевал во весь рот, а йерр Воймисто только-только вошел во вкус и принялся рассказывать байки Урманской дороги. Тут-то Лахт и спросил про кровояда в окрестностях Куйвоши и Лембова, где предстояло ночевать следующую ночь. Йерр Воймисто сказал, что в тех местах был только однажды проездом и им с йерром Тулом опасаться нечего – Триликая защищает своих поклонников лучше любого оружия.

– На старые кости кровояды не бросаются, – рассмеялся сосед Лахта с характерным вироланским говором. – Они любят молодое свежее мясцо.

Йерр Воймисто вовсе не был костляв, а даже наоборот, обладал положенной немолодому коренному магу телесной округлостью. Лахт глянул на соседа и встряхнул головой: откуда тот появился?

– Ты кто? – спросил Лахт.

– Вой, ты чего? Это йерр Иен Метсе, он тут уже целый час сидит, – пояснил Смоль. – Он в Сороку едет, с нами по пути. Чем больше ватага, тем спокойней путь.

Лахт встряхнул головой еще раз. Должно быть, незнакомец появился, когда Лахт выходил на двор. И все равно, появление нового человека настораживало: он почти не сомневался, что ротсолане обязательно приставят к ватаге кого-нибудь из своих. И вряд ли у них на этот случай припасен ученый рудознатец – можно притвориться славитом или карьялом, но притвориться ученым человеком в кругу других ученых людей невозможно. И тут на́ тебе – попутчик, да еще и с вироланским выговором, в дорогой одежде.

– А зачем ему в Сороку? – поинтересовался Лахт. – Что вообще человеку делать в Сороке?

– Ага, вот мы едем – нам надо… – рассмеялся Смоль.

– Я еду не в Сороку, а в Хемский острог, – спокойно пояснил йерр Иен. – По поручению воеводы.

Ну да, и едет на ротсоланские (с некоторых пор) земли… Впрочем, ротсолане ведь не дураки, они бы как раз выбрали человека, который вызывает меньше всего подозрений. Вроде Смоля…

Йерр Иен был заметно старше Лахта, но височные пряди соединял на затылке, как неженатый юнец или человек без собственного дома, – а может, у виролан были другие обычаи? И меньше всего он напоминал юнца или бездомка – от него исходила непоколебимая уверенность в себе, но без заносчивости.

Он был из тех людей, которые всегда стоят в тени своих хозяев, но имеют власть бо́льшую, чем хозяева. Настоящую, сущую власть. Послать такого человека для подкупа ученых рудознатцев стоит, только если Горка-над-Воем прячет тысячи пудов золота, а сколько в ней золота, пока неизвестно никому, даже пронырливым ротсоланам. Значит, он все-таки едет в Хемский острог по поручению воеводы, – это гораздо больше похоже на правду.

Вот и с чего бы делать такие выводы? Наитие? Со способностью устоять против высокой магии Лахт уже примирился, но с каких пор сыновья высоких магов вдруг овладели способностями к ведовству?

И тем не менее Лахт при случае вышел из трактира, глотнул морозного воздуха и даже умыл лицо снегом, чтобы хоть немного протрезветь.

– А вы, я так понял, сопровождаете володаря в Выгорецкий скит… – продолжал йерр Иен, когда Лахт вернулся за стол.

– Ну да, – хохотнул пьяный Смоль. – К этой… как ее… сестрице Икил…

– Икин, – поправил его йерр Воймисто, совсем осмелевший и раскрасневшийся. – К сестре Икин. Я частенько бывал у нее – удивительная, удивительная женщина! Истинная священница, не в обиду всем остальным, хоть и не урожденная ею. Она вадьянка, а вадьянки, как известно, самые красивые женщины на белом свете. И сестра Икин в молодости, должно быть, была чудо как хороша, хотя по мне она и сейчас вполне привлекательна. Для нас с йерром Охтаком, конечно: ей уже за пятьдесят…

Глаза у йерра Воймисто загорелись еще ярче, а Лахт вспомнил об Арнгерд, заплатившей жизнью за связь с Варожем. Впрочем, почему мужчины, от зеленых молокососов до седобородых старцев, так падки на священниц, Лахт давно догадался: потому что, оставаясь недосягаемыми, священницы намекали на свою доступность.

– За пятьдесят? – удивился йерр Охтак. – Отчего же она сестра, а не мать Икин?

– У нее не было дочерей, матери Собора сослали ее на Соляные острова, и двадцать лет она провела на солеварнях, куда, понятно, высокие маги не заглядывают, – охотно ответил коренной маг.

Он сказал «не было дочерей», а не детей, будто бы знал о том, за что ее отправили на солеварни Соляных островов. Признаться, Лахт в некотором роде проникся уважением к этой женщине – в отличие от остальных священниц, она хотя бы усомнилась в том, что рожденное ею дитя надо непременно убить… Кто знает, если бы ее не разлучили с сыном, а позволили растить его, может, он и не стал бы лесным чудовищем, пожирающим детей… В голову тут же закралось подозрение, беспочвенное совершенно, но вполне правдоподобное: ее могли разлучить с сыном нарочно, чтобы выкормить из него кровояда… Известно ведь, что кровоядом необязательно родиться, им можно и стать. Тот, кто, спасаясь от голодной смерти, ест человечину, тоже становится кровоядом…

– Я заезжал однажды в Выгорецкий скит, – сказал йерр Иен. – И даже ночевал там.

– Тоже хотел очистить совесть? – спросил Лахт с некоторым вызовом.

– Нет, был проездом. Я поклоняюсь сущим богам. А ты, йерр Воймисто, давно уехал из тех мест?

Надо же, и среди виролан есть поклонники сущих богов… Лахт считал, что виролане рождаются с верой в Триликую, – Ливское ландмайстерство Конгрегации ревностно за этим следит.

– Шесть лет назад. Вернулся в родные места – слишком стал старым для полночных земель… Это здесь коренные маги сидят подле часовен, в богатых теплых домах, а там между деревнями иногда не меньше трех дней пути. Это здесь я продаю коренную магию йерру Тулу, его жене и дочери, а там, даже если какой-нибудь володарь и едет мимо, то в лучшем случае купит самогарных спичин, чтобы развести огонь в лесу.

– Я слышал, основной доход коренных магов в тех краях – постоялые дворы… – пробормотал йерр Иен.

– Много ли там постоялых дворов? И что это за дворы? Их хозяева считают, что света очага вполне достаточно для освещения, а кому этого мало, тот может зажечь лучину. Магия нетления там не нужна никому – за жалкие полмесяца летнего тепла лед в погребах растаять не успевает. Лекарством от большинства болезней там считается можжевеловка, а если она не помогает, к можжевеловке добавляют купание в проруби. – Йерра Воймисто передернуло.

Вскоре ученые рудознатцы захмелели так, что вместо веселых непристойных песен принялись петь гимны и оды, а йерр Иен, окинув взглядом пьяную ватагу и прокашлявшись, отправился на двор.

И если бы Лахт не ждал его возвращения, он бы не заметил, как виролан направился вверх по лестнице, вместо того чтобы вернуться за стол. К тому времени йерр Тул задремал, уткнувшись лицом в пустую миску из-под киселя.

– Только слабые люди падают лицом в похлебку, сильные падают лицом в кисель… – хохотнул йерр Охтак.

Лахт нашел это хорошим поводом поглядеть, куда направился виролан.

– Надо бы отвести его наверх, – сказал он и поднялся. – Все-таки володарь…

Все посмотрели на Лахта с тоской – никому не хотелось вылезать из-за стола, но на помощь он как раз и не рассчитывал.

На удивление йерр Тул таки проснулся и без труда поднялся на ноги, закивал на предложение отправиться в постель и пошел туда своими ногами: Лахт лишь придерживал его под локоток – на поворотах володаря покачивало.

Если бы комната, где Лахт ночевал с йерром Тулом и коренным магом, находилась ближе к лестнице, виролан успел бы выйти оттуда раньше. Впрочем, если бы Лахт был трезвей, ему бы хватило ума промолчать, а тут он счел своим долгом крикнуть:

– Эй, йерр Иен, а что ты забыл в нашей комнате?

Вопрос виролана не смутил, и он ответил совершенно спокойно:

– Хозяин сказал, что моя комната последняя слева, но, должно быть, ошибся.

– Это ты ошибся, комната йерра Тула справа.

– Ну, это смотря с какой стороны, – усмехнулся виролан. – Или ты думаешь, что я ворую кошельки?

Лахт поравнялся с йерром Иеном.

– Я думаю, что ты все время оправдываешься, будто тебя должны в чем-то подозревать.

– Почему же «будто»? Понятно, что пятеро ученых рудознатцев – не лучшее сопровождение для володаря к исповеднице. К тому же мне известно, что это третий поход рудознатцев в те края, а потому любой попутчик должен вызывать подозрения. Но мне скрывать нечего, я готов ответить на любой твой вопрос.

– Я не верю, что ты путаешь право и лево…

– Пойдем, – кивнул Лахту виролан и развернулся.

Когда он распахнул двери комнаты напротив спальни йерра Тула – последней слева, как и было сказано, – Лахт ему почти поверил: по комнате были разбросаны шубы, шапки, сумки и сапоги. Очевидно, она была занята, и не одним человеком.

– Убедился? Я направлялся к хозяину, чтобы тот проводил меня в мою спальню, раз уж он не может вразумительно объяснить словами, где она находится.

Утро выдалось ясным и морозным, в самый раз для долгого пути. Никто не пожелал ехать в санях, даже йерр Воймисто: замерзнешь и закутавшись в теплые меховые одеяла. Верхом гораздо теплей, да и повеселее, – а потому лишь половина лошадей йерра Тула везла легкие сани с поклажей. Управляли санями трое дворовых: конюх и его сыновья. Володарь еще в Волоснице предложил Лахту коня получше, чем Ветерок, но Лахт отказался: старый друг лучше новых двух…

Выехав из города, направились не на Туоксуву, а по льду Охты, прямиком, – возражал только йерр Воймисто, собиравшийся погреться в Туоксуве горячей похлебкой, а не пожевать хлебца, сидя в седле.

Урманской дорогой, как старой, так и новой, возили почту, снег был примят санными полозьями, да и трудно заблудиться на пути, проложенном по реке или среди леса.

– А вот бывал я в полянских землях, – завел рассказ йерр Охтак. – Не знаю, признаться, как поляне зимой ездят, – там кругом одна только степь. Чуть насыплет снегу – и не поймешь, где целина, а где дорога, все одинаково снегом заметено. Здесь поземка снег с дороги сметает, даже в метель не заблудишься. А там и средь бела дня до ночи проплутать можно.

– На больших озерах тоже дорогу не всегда видать, – сказал коренной маг. – Но средь бела дня заблудиться можно лишь на Альдоге, только там берег не всегда видно.

– Мы не пойдем по Альдоге, нам надо в Сердоволь, – ответил Охтак. – Однако, я скажу, в солнечный день или в звездную ночь и на Альдоге не заблудишься. За три дня от берега до берега добраться можно, нужно лишь верного направления держаться. Другое дело в метель…

– А что ж, в степи нужного направления держаться никак нельзя? – спросил один из медвежат.

– Понимаешь, берег – он берег, мимо не промахнешься, если по кругу не будешь ходить. А полянский город там или деревня – это махонька точка посреди степи, чуть в сторону взял – и прошел мимо. Может, я просто лесной человек, вот и не понимаю, как поляне в своей степи живут… Земля там у них черная, черней дегтя, но растет в ней что пожелаешь, только воткни росток, кинь семечко – прорастет непременно. Только елки там не растут. Сосны есть, а елок и нету. Мне там скучно было. Без елок. Без озер. Друг у меня был из полян, зазвал я его в гости – так он мне и говорит: у тебя тут глаз положить не на что – куда ни глянь, все во что-нибудь взглядом упрешься. А по мне, это у них куда ни глянь – сплошная пустая даль. Верно говорят: где родился, там и пригодился. Вот ты, йерр Иен, где родился? В вироланской земле?

– Да, в городе Калева, в Колывани по-славитски.

– А что ж к нам подался?

– Не захотел кланяться саксам и Триликой.

Виролан отвечал легко, без запинки, хоть и коротко. Будто заранее приготовил ответы. Но на ложь его ответы не были похожи. Особенно последний. Вряд ли человек, не пожелавший кланяться саксам, побежит кланяться ротсоланам.

– А ты, йерр Лис? – продолжал расспросы Охтак. По праву старшего в ватаге.

– Я из Плескова. Когда я был ребенком, Плесков отказался платить дань Великому городу, потому отец послал меня учиться в Кракау – плесковичи сильно гордились отделением тогда. Понятно, до первого похода саксов на Плесков, – улыбнулся Лис.

У него был тихий, будто застенчивый, голос. Мог Лис быть подослан ротсоланами? Да запросто! Только слишком уж он был… тонким… Во всех отношениях. Робким. Даже странно, что такой парень выбрал судьбу ученого рудознатца.

– И как там, в Кракау? – спросил Смоль.

– Должно быть, там высшей школой правит Триликая… – кашлянул Охтак. – По заповеди «люби простоту больше мудрости».

– В Кракау Корона сильно ограничивает власть Конгрегации. А Главная коронная школа имеет многовековые традиции, которые не так просто изжить, – ответил Полночный Лис со всей гордостью, какую позволяла его застенчивость. – Но должен признать, что кафедра горного дела коронной школы уступает школе в Рудных горах и Виенской Alma Mater.

– А правда ли, что в Кракау вместо можжевеловки пьют водичку? – спросил любознательный медвежонок.

– Водку, – с улыбкой, будто извиняясь, поправил его Лис. – Ну да, маленькая вода, водичка… Это в шутку. Почти ничем от можжевеловки не отличается, только курят ее из пшеницы, а не из ячменя.

– Поляне тоже курят можжевеловку из пшеницы, – вставил Охтак. – У них рожь и не сеют, черного хлеба ни за какие деньги не купишь…

– Я вам скажу, самый чистый и крепкий напиток курят из винограда, – включился в разговор йерр Тул. – Мне доводилось пробовать…

– Ну ты хватил, йерр Тул, – опешил коренной маг. – Виноград на можжевеловку? Вместо ячменя? Не на благородное вино – на брагу виноград переводят? Не верю!

Он тоже мог быть подослан ротсоланами. Матерями Собора, магистериумом – он ведь от них кормится…

– В полуденных странах винограда больше, чем у нас яблок в хороший год, – ответил йерр Тул.

– А за что ты, йерр Лис, выбрал вдруг горное дело? – спросил Лахт, возвращая разговор в нужное русло.

– Я? – удивился вопросу тот. – Так случилось. У меня еще в детстве открылись способности к лозоискательству… Мы с отцом ездили по деревням и искали, где рыть колодцы.

Логично. Лозоходцы не всегда выглядят столь утонченными, но должны тонко чувствовать…

Так, за разговорами о том о сем, еще до полудня выехали с реки на дорогу. Йерр Воймисто, уставший скакать верхом и перебравшийся в сани, попробовал заикнуться о том, что еще не поздно свернуть на Туоксуву, но никому не хотелось ради горячей похлебки ехать лишних десять верст. По пути до Лембова стояла только одна деревенька из трех дворов, где жили саваки, а потому отдохнуть и пообедать остановились прямо на дороге, сложили костер, поручив лошадей заботам конюхов.

Пожалуй, единственный человек, которого можно было не подозревать в двурушничестве, был йерр Тул. Ну и медвежат тоже следовало исключить – никто бы таким юнцам не доверил серьезного дела.

Совместное приготовление похлебки на костре окончательно отвратило Лахта от подозрений: хорошие с ним ехали люди, и противно было обвинять их в предательстве, пусть даже и мысленно. Наитие как нарочно помалкивало, хотя опираться на него Лахт вовсе не собирался.

А после обеда к ним присоединился еще один попутчик…

Глава четвертая

где путешественники проводят страшную ночь возле Чертова озера, после чего едва не отправляются в обратный путь

3426 год таянья глубоких льдов (382 теплый год), 4-й и 5-й дни лютого месяца

Попутчиком стал своеземец из Лембова на высоком возу сена, купленного в Туоксуве. Он обрадовался, что не придется одному ехать по темной дороге, и заверил всех, что его лошаденка вполне может бежать рысцой «хоть сотню верст» и не задержит ватагу.

– С такой ватагой нечего бояться, – вздыхал попутчик время от времени. – Такой ватаги сам кто хошь испугается…

– А что, много ли волков этой зимой тут бродит? – спросил его Охтак.

– Бывает. Но в деревню пока не заглядывали. А вот прошлой зимой стая бурых волков поблизости обитала – и овец, и курей, и собак таскали со дворов. Но володаре приехали, большую охоту устроили – восемь зверей взяли, а остальные, если и были, сами ушли. Но мы, понятно, не волков опасаемся…

– Неужто кровояда? – удивился Лахт.

– Не. Таких у нас не водится. У нас… – попутчик огляделся, приложил палец к губам и прошептал довольно, впрочем, громко: – У нас озерный черт.

– Думаешь, услышит? – усмехнулся Лахт.

– Кто его знает…

– А ты разве не слышал, что озерные черти зимой спят?

– Этот – не… – снова шепотом и с оглядкой ответил своеземец. – Он по осени ребятят ловит, по одному в каждый год. В лесу прячет и ест до весны. И вот что ужас-то – не сразу убивает, живыми их держит до морозов, отрезает по куску…

– Да ты сам видал, что ли? – спросил Лахт: уж больно рассказ попутчика напоминал байки про дядьку Шата, раз в год берущего сиротку на откорм.

– Не. Только мертвых уже, их по весне находят, когда снег стает… Лет пять назад ученый лекарь к нам приезжал, смотрел на тело. Не зверь, сказал, это мясо ножом срезано.

– У него и нож есть, у озерного черта?

– Чего ж не быть? Не медведь, чай, – озерный черт. У них, знаешь, пальцы длинные такие… Так ученый лекарь аж заплакал, как тело посмотрел. Показал, где при жизни мясо срезано, а где после смерти. Владыке грамоту написал, егеря́ потом здесь были, много егерей, и народу нагнали – человек двести, весь лес изыскали, но черта так и не изловили. Живьем хотели взять.

– И давно он у вас живет?

– Давно! Еще мы под ротсоланами жили, а он уж был. Я пацаном в лес ходить не боялся, а вот за своих детушек опасаюсь. Да, вот как первый родился, жена моя все боялась, как бы его черт из люльки не утащил.

– А лет тебе сколько?

– Да кто ж их считал… В грамоте написано – девяносто пятый год, так ведь грамота, чай, старая уже…

– Тридцать лет тебе, человече… – вздохнул Лахт.

Попутчик воззрился на него в изумлении:

– Да ты, никак, колдун?

– Я янтарный маг, угадываю возраст по году рождения…

Ватага расхохоталась, и мужичок неуверенно хохотнул со всеми.

– А старшему твоему, первенцу, сколько лет, знаешь? – продолжил Лахт.

– Да годков десять, наверное. Ну, может, одиннадцать.

– А знает у вас в деревне кто-нибудь?

– Как же, конечно! Есть знающий человек, йерр Лайт. И шепотком лечит, и травкой. Скотину может заговаривать. Ну, там, с отцом-хозяином леса может сговориться насчет скотины. Или если, там, банник у кого расшалится, тоже может его умаслить или пристыдить.

– И что вам йерр Лайт про озерного черта говорит?

– Что говорит? Ничего не говорит. Чудище, говорит, лесное. Не сговориться с ним. Да не то что не сговориться – не найти.

– А чего это он озерный, ваш черт?

– Как чего? Известное дело: озеро-то чертово…

Лахт покивал: железная логика!

– Его, может, кто видел?

– Да уж видали. Я сам тоже видал, издаля. На болоте. Шерстью покрытый с головы до ног, руки длинные – чуть не до земли, росту – как в печорном медведе́, но прямей и тощее. Шустрый, как тень, – был и нету его. Когда поспешает – не на двух ногах бежит, но и не на четырех, а вроде как руками себе помогает. Человеческим голосом говорить может, заманивает ребятишек в лес.

Шустрый, как тень…

После этих расспросов Охтак подъехал поближе к Лахту, сделал знак поотстать от остальных. И спросил вполголоса:

– А что это ты, йерр Лахт, так озерным чертом интересуешься?

– А зачем я, по-твоему, с вами еду?

– Да, мне сказали, что ты человек знающий. Но где Лембово – и где Горка-над-Воем…

– Я тебе скажу как старшему, но не болтай никому: говорят, сестра Икин – мать этого кровояда.

– Вот те на… – присвистнул Охтак. – Я, признаться, думал о том, что сестра Икин там не просто так сидит. И коренной маг не просто так туда едет. Всех их ротсолане с руки кормят. Да еще виролан этот за нами увязался…

– А мальчишек-то на что взял?

– Медвежат? Это сыновья моего покойного друга, учатся в Высшей школе. Подвигов им захотелось, вот я решил, что поход им не повредит. Да и испытать их не мешает. Не походом – золотом испытать.

– Не боишься?

– Волков, знаешь, бояться – в лес не ходить.

В Лембово приехали не поздно, часа через два после того, как стемнело. Зимняя дорога светлая даже в непогоду… Деревня кормилась за счет проезжих и была немаленькая, дворов в тридцать, с каменной часовней Триликой богини, построенной при ротсоланах. Постоялый двор, конечно, с трактирами гостиного двора в городе сравниться не мог, но имел теплую конюшню на сорок лошадей и вполне вмещал человек двадцать разом, правда всего в трех спальнях: на три постели, на шесть и общую, где спали на полу – сколько поместится. Трактир со спальнями имел один потолок (и довольно низкий), но стоял на высоком подклете.

И вроде бы ничто не предвещало беды, но, едва ввалившись в трактир постоялого двора в клубах морозного пара, Лахт насторожился: здесь скоро прольется кровь! Он будто ощутил тяжелый запах крови, пропитавшей тюфяк, пощупал липкий мех волчьих одеял…

Это от разговоров о кровояде в голову лезли кровавые мороки…

Лахт не очень хотел спать в лучшей комнате постоялого двора и даже предложил Охтаку ночевать с йерром Тулом и коренным магом, но тот отказался. Все устали после долгого пути и проголодались, а потому в ожидании ужина расселись в полутемном трактире поближе к очагу, только йерр Иен отправился в лавку неподалеку, чтобы купить путло взамен протертого. Понятно, лавка была давно закрыта, а лавочник, по словам хозяина трактира, любил выпить и дома не сидел. Потому вернулся йерр Иен нескоро, хозяйка давно подала ужин и подначивала гостей выпить если не можжевеловки, то хотя бы сливянки, которую она расхвалила на все лады. Впрочем, сливянка и впрямь была хороша: густая, прозрачная, как рубин, и в меру сладкая. Да и ужин был неплох…

Вернувшийся со двора Охтак уселся за стол, сладко потянулся и сказал:

– Скоро богатые постоялые дворы кончатся. И начнутся избы с земляным полом, где мы будем спать вповалку. И, как верно подметил йерр Воймисто, светить себе лучиной, если кому-то мало света от очага. А потому наслаждайтесь теплом, уютом и сладким вином.

От сладкого вина и сытной еды, да еще и в тепле, Лахта быстро потянуло в сон, и он собрался было отправиться в спальню вслед за йерром Тулом и коренным магом. Йерр Тул так и вовсе едва не уснул за столом, Лису даже пришлось помочь йерру Воймисто довести володаря до спальни – тот пошатывался, будто пьяный, и едва не падал с ног.

Но тут в трактир зашли двое новых людей, и Лахт решил задержаться. Один из них оказался лавочником, искавшим, с кем бы выпить, а второй представился Огневым Лайтом – должно быть, о нем говорил местный попутчик, не умеющий считать. Вместе с ними в трактир вошел и Смоль.

– Ты где был? – спросил его Охтак удивленно: в самом деле, как Смоль уходил, не только Охтак, но и Лахт почему-то не заметил.

– Лошадок смотрел, – ответил тот, приглашая гостей за стол.

Лавочник вскоре захрапел на лавке под окном, а йерр Лайт оказался интересным собеседником и в ответ на рассказ о городских новостях поведал о кровояде то, что знал сам и что слышал от других. Он, судя по всему, тоже был из вадяков: рослый, светловолосый, светлоглазый – разве что, как и Лахт, не отличался особенной воинственностью, свойственной водякам, а, напротив, производил впечатление человека мягкого, немного наивного, без особенной уверенности в себе. Даже странно было, как такого человека сочли тут знающим… Они с Лахтом посмеялись над схожестью и различием их имен, а потом выяснилось, что они еще и ровесники.

Выпить йерр Лайт отказался.

– Да, это, без сомнений, кровояд, – кивнул он в ответ на вопрос Лахта. – Никакого отношения к озеру он не имеет. Озерный черт тут есть в самом деле, но ему больше нравится, когда его называют отец-хозяин воды… Он и летом довольно мирный, а зимой и вовсе спит подо льдом. Есть места, где не стоит ловить рыбу и делать проруби, но в деревне все об этом знают. Я сам чудовища не видел ни разу, но то, что описывают здешние люди, – это не кровояд, а печорный человек. В лаплянских землях мне случалось видеть печорных людей, они тоже опасны, хитры и осторожны, всеядны, как медведи и свиньи, но ножами не пользуются. Это так же абсурдно, как медведь с ножом. И даже если нож попадет в руки печорного человека, вряд ли он воспользуется им так, как это делает кровояд. Насколько мне известно, кровояд поддерживает жизнь в своих жертвах от месяца до трех, для этого нужны знания ученого лекаря или хотя бы коренного мага. Надо останавливать кровь, прижигать раны, не допускать гниения, горячки, остановки сердца или дыхания…

– Получается, что кровояд вовсе не зверь?

– Он… полузверь. Не в том смысле, что он одичал, опустился до зверя, а в другом: он поднялся до зверя, оставаясь человеком. Верней, обладая разумом и знанием человека. Потому он и неуязвим.

– Но у него должно быть логово, где он держит своих жертв. Иначе его добычу сожрали бы волки. Логово найти проще, чем полузверя.

– Пока логова не нашли. Я думаю, и не найдут. Возможно, он умеет путать следы, а возможно, логова просто нет, а есть простейшие лабазы, которые он меняет три раза за месяц.

– Когда жертва мертва – да, достаточно лабаза. Но пока ребенок жив?..

– Я не думаю, что его жертвы пребывают в сознании. Есть немало средств одурманить человека. Он ведь не ставит своей целью муки детей – он просто ест свежее мясо. Это дает ему силу, неуязвимость, здоровье и долголетие.

– Не хотелось бы мне такого долголетия… – пробормотал Лахт. – Мерзнуть в лесу и шарахаться от каждого звука.

– Любое живое существо хочет жить и борется за жизнь, какой бы ужасной она ни казалась со стороны. Любой зверь живет именно так: мерзнет в лесу и шарахается от каждого звука.

– Зверь плодит себе подобных, в этом смысл его существования – в продолжении жизни. В чем смысл существования кровояда?

– Должно быть, в продолжении собственной жизни. Бессмертному нет смысла плодить себе подобных, он сам – свое продолжение.

От этих слов Лахта слегка замутило. Снова почудился тяжелый запах крови, пропитавшей постель…

– Если бы кровояды были бессмертны, они бы давно заполонили весь белый свет и сожрали всех детей на свете.

– Нет, если бы они заполонили весь белый свет, то разводили бы людей как скот – на убой. Мы ведь не сожрали всех на свете кур и свиней…

Здесь скоро прольется кровь… Мучительно захотелось уйти – не в спальню, а прочь. Ну или хотя бы выйти за дверь, глотнуть свежего морозного воздуха… Это, должно быть, сливянка – не стоило пить ее кружками…

Лахт извинился перед йерром Лайтом и вышел во двор.

Небо, ясное еще часа два назад, затягивали быстрые рваные тучи – то заслоняя, то открывая яркую высокую луну. Поднимался нешуточный ветер, гнал поземку по расчищенным дорожкам двора, по улице, а дальше, на льду озера, уже вовсю гуляла низовая метель. Чего доброго, завтрашний день придется провести в Лембове – ехать в ветреную погоду совсем не то, что в тихую и морозную, даже если ветер несет оттепель. А если зимник пойдет по льду Вокши, разлившейся тут широкими озерами, то заблудиться на них в метель ничего не стоит…

Когда Лахт вернулся в трактир, ученые рудознатцы хором распевали разухабистую песню про школяра, отправляющегося учиться на чужбину, – выходило у них ладно, на несколько голосов. В Высшей школе Великого города эту песню пели уже несколько поколений школяров: и йерр Охтак, который был лет на двадцать старше Лахта, и «медвежата» одинаково хорошо ее знали. Только Полночный Лис отчего-то морщился и поглядывал в потолок. Закончив песню, Охтак даже спросил у него:

– А что это, йерр Лис, тебе не понравилась наша песня?

Лис кашлянул и ответил:

– У нас в Коронной школе ее пели иначе… И, разумеется, на ромейском…

– Никто и не отрицает, что это перевод с ромейского, – согласился Охтак.

– Хм… это чересчур вольный перевод…

– А ну-ка спой нам ее, как ее поют на Закате! – вдохновился Охтак.

– Нет уж… Я лучше спою другую песню школяров – про таверну.

– На ромейском?

– Я бы не взялся ее переводить. Но мне кажется, и так все ясно… Конечно, петь ее следует хором…

Голос у Лиса был под стать ему самому, высокий и чистый, но песня про пирушку школяров выходила в его устах слишком певучей. Неожиданно его поддержал йерр Лайт – вторым голосом.

– Да ты никак тоже ученый человек? – обрадовался Охтак.

– Я недоучка, – скромно ответил тот и продолжил подпевать.

Здесь скоро прольется кровь… Лахт оглядел сидевших за столом – их лица освещались тремя свечами на столе. Трезвым и серьезным оставался лишь йерр Иен, а на лице непьющего йерра Лайта отражалось всеобщее веселье, как это часто бывает с трезвыми среди пьяных. Никакой пьяной драки между ними случиться не могло, напротив, настроение у всех было доброе, как хозяйка трактира, приготовившая сливянку.

В прошлый раз, когда Лахта посещало такое же предчувствие, кровь в доме действительно пролилась – однако совсем не так, как думалось Лахту: Хорк, помнится, отрезал разбойнику ухо…

Не было никаких оснований доверять своим предчувствиям, и никакой логики (кроме разговоров о кровояде) в подсказке наития на этот раз Лахт не находил. Но, подумав, все же отозвал в сторону Охтака. Он старший и отвечает за поход.

– Здесь скоро прольется кровь.

Охтак тряхнул головой, прогоняя хмель.

– С чего ты взял?

– Наитие, – ответил Лахт. – Я не знаю. Может, кто-нибудь палец порежет…

Насчет пальца Лахт явно обманывал самого себя: от пореза пальца тюфяк не пропитается кровью насквозь…

– И что, по-твоему, я должен сделать?

– Не знаю. Не знаю! Запереться на ночь в комнатах… Хотя бы…

Хозяин постоялого двора не дождался, когда гости нагуляются, – ушел спать, пожелав всем доброй ночи. После него и йерр Лайт, тепло попрощавшись с новыми знакомцами, отправился домой, оставив пьяного лавочника храпеть в трактире. В самом деле, зачем будить человека? Утром проснется и пойдет к жене – рассказывать, где был и что поделывал…

Лахт направился спать вместе со всеми, но когда толкнулся в лучшую комнату постоялого двора, то понял, что она заперта изнутри. На засов. Ну не будить же людей, в самом деле? Поглядев на шесть постелей в комнате попроще, Лахт понял, что спать между ними на полу значительно хуже, чем в самой большой комнате, где будут ночевать только трое конюхов йерра Тула. Тюфяки там, правда, были соломенными, а не волосяными, но не все ли равно, где спать на соломенном тюфяке?

– Что случилось? – спросил йерр Иен, увидевший Лахта, который открыл дверь в общую спальню.

– Да они на засов заперлись…

– Так, может, постучать?

– Не надо. Пусть спят.

– А ты что ж, с дворовыми будешь ночевать?

– Я не гордый.

– В общую спальню можно отправить медвежат, как самых молодых…

– Зачем? Не надо.

– Смотри… – покачал головой йерр Иен.

Общая спальня и лучшая находились в одной клети, разделенной дощатой перегородкой и очагом, однако конюхи уже сладко спали на самых теплых местах. На двери не было засова, на который можно запереться… Лахт швырнул на пол соломенный тюфяк и поискал в груде одеял что-нибудь помягче, однако все они были столь заскорузлы, что стояли колом. Едва он улегся, подложив под голову собственную сорочку, дверь со скрипом приоткрылась, рядом с тюфяком Лахта на пол упал еще один тюфяк.

– Это я, – шепнул йерр Иен, – решил тоже сюда перебраться.

– Зачем? – удивился Лахт. Вообще-то о своих предчувствиях он сказал только Охтаку…

– На моей кровати две доски проломлены. Лучше уж на полу…

Лахту казалось, что он еще не заснул, а лишь дремлет, когда его разбудил странный глухой звук – верней, не звук даже, а дрожь, прошедшая по полу: будто в соседней спальне упало что-то большое и тяжелое, вроде чугунка с кашей. Упало и прокатилось по полу… Он сел и прислушался, но, кроме храпа конюхов, ничего не услышал. Решив было, что это ему приснилось, он собирался снова лечь, но заметил, что и йерр Иен, спавший рядом, тоже прислушивается, задержав дыхание.

– Ты слышал? – шепотом спросил Лахт.

– Небось чья-то сумка на пол свалилась… – зевнув, ответил йерр Иен.

– Сумки по полу не катаются, – возразил Лахт и тоже зевнул, спать хотелось невозможно.

– Ну, мало ли… Чугунок упал.

Откуда чугунку взяться в спальне? Однако в соседней спальне раздались шаги – не крадущиеся вовсе, – кто-то встал, чтобы напиться: раздался звук льющейся из умывальника в кружку воды, а потом кто-то утолял жажду шумно и не таясь. После никаких звуков из соседней спальни больше не доносилось, и Лахт снова задремал.

Он просыпался еще раз, но так и не смог открыть глаза – ему чудилось, где-то рядом на пол капает вода. Однако быстро убедился, что это ему как раз приснилось: из-за храпа конюхов столь тихого звука расслышать он бы не смог.

А потом проснулись все разом – от истошного крика в лучшей спальне постоялого двора… И первым на ноги вскочил йерр Иен. Будто не спал вовсе. В полной темноте безошибочно нашел дверь и бросился в соседнюю комнату. Лахт поспешил за ним, одновременно с ним стукнул засов в спальне похуже: на крик спешил Охтак, за ним – Смоль и Лис. Их едва не опередил хозяин с подсвечником в руках – похоже, он уже не спал, потому что был одет.

Лучшая спальня была заперта на засов изнутри… А кричал, похоже, йерр Тул. Лахт думал, что придется выламывать дверь, но йерр Иен заколотил в нее кулаками, крик сменился всхлипываньями и причитаньями, и йерр Тул в исподнем с подсвечником в руках распахнул двери.

Тяжелый запах крови рванулся из спальни в лицо Лахту, йерр Иен отшатнулся было, но вовремя сообразил забрать подсвечник из рук йерра Тула, который тут же отступил в сторону и с характерными звуками согнулся над корытом, стоявшим под умывальником.

Йерр Иен осветил спальню и скорым шагом направился к постели коренного мага. Глянувший туда Охтак рукой перегородил дорогу подбежавшим к двери медвежатам – должно быть, собирался проверять их лишь золотом, но не кровью…

– О боги, сущие и мнимые… – выговорил Смоль и выругался.

Утонченный Лис побелел, оцепенел и смотрел на постель, приоткрыв рот. Вскрикнул придушенно хозяин. Признаться, Лахту захотелось присоединиться у йерру Тулу… Пожалуй, только йерр Иен оставался спокойным. Впрочем, Лахт не сомневался, что тому не просто доводилось воевать – война была его ремеслом, и вид обезглавленного тела, лежащего на животе, виролана не смутил.

Капающая на пол вода Лахту все же приснилась – под кроватью были расстелены меховые одеяла, кровь стекала на них. Пропитав волосяной тюфяк насквозь. Но, пожалуй, не отрубленная голова показалась Лахту самым чудовищным, а срезанные с тела куски мяса – с ног, ягодиц, спины… И срезанное так, как это делает мясник, разделывая свиную тушу…

– Ну что там, что? – нетерпеливо спросил младший медвежонок.

– Погоди, йерр володарь проблюется, тогда посмотришь… – ответил ему Охтак. – У корыта всем места не хватит.

В этот миг за спиной Лахта раздался грохот упавшего на пол тела – Полночный Лис, будто юная фрели, грохнулся в обморок.

* * *

3419 год таянья глубоких льдов (375 теплый год), 27-й день хмурого месяца

Лайне признался Икин во всем, не стал лгать. И не потому что доверился ей – только правда могла связать Икин обетом тайны покаяния. Нет, он не успокоился, не перестал сомневаться в том, что она сдержит обещание молчать, – Икин видела это у него на лице, слышала в его хриплом голосе. Но пока – пока! – ему было проще уйти от нее восвояси и положиться на ее слово. Она остановила первого же путника, направлявшегося в Сегежь, и попросила позвать в Выгорецкий скит ученого лекаря для йерра Воймисто – после этого Лайне было бы глупо ее убивать, его уличили бы в этом немедленно.

Да, она слышала много покаяний. И некоторые признания были чудовищны. Но в первый раз она исповедала человека, который не раскаялся. И в первый раз от нее, и только от нее, зависело, будет ли убийца наказан за содеянное или уйдет от возмездия… Уйдет из ее дома в мир людей…

Лайне не был ни отважным, ни мужественным, он хотел только одного – спокойной сытой старости. И Икин рассудила, что он вряд ли когда-нибудь еще решится на убийство, – он клялся, что теперь не убьет даже таракана, но его клятвы были лживы, как и покаяние. Стоила ли ее жизнь того, чтобы убийца не ушел безнаказанным? На этот вопрос Икин не могла ответить определенно. И все же позволила ему уйти. Более того, назвав его йерром Воймисто ученому лекарю, она будто подтвердила, что это именно Воймисто, – ведь она хорошо знала обоих коренных магов.

Они оба остались на ночлег в пустующей деревне Кочка, в одном из брошенных домов. Там, в Кочке, им и повстречался мужичок из Надвоицы, охотившийся возле Горки-над-Воем. С кем посоветоваться черному человеку, как не с уважаемым коренным магом? Кому еще довериться? Лайне, уставший за день после долгого перехода, лежал на полатях, а Воймисто еще топил печь – ночь обещала быть холодной. И мужичок выложил свои находки перед коренным магом, ничуть не опасаясь за свою жизнь: несколько самоцветов, не имевших существенной ценности, и три крупных самородка. Он думал, что это медь… Ему и в голову не пришло, что самородки можно обменять на семь пудов серебра.

Воймисто заверил его в том, что это медь. Обрадовал, сказав, что на вырученное от самородков серебро можно купить корову. Икин могла себе представить, что творилось в душе у Воймисто, который никогда не ел досыта, откладывая серебро на выкуп. Он согласился купить у мужичка «медные» самородки, но тот заартачился – не хотел продавать сразу все, собирался в Сегежь, где за медь надеялся выручить больше. Близилась ночь, и Воймисто предложил бедняге разделить с ними ужин и кров…

Лайне слышал их разговор, но сделал вид, что спит. И если у Воймисто была хоть какая-то надежда на освобождение, то Лайне ни на что не рассчитывал – только на чудо. Это чудо он сотворил своими руками…

Воймисто перерезал гостю глотку, не дожидаясь, когда тот заснет. Просто подошел сзади и полоснул по шее ножом – хорошим ножом, который всегда остается острым как бритва благодаря коренной магии. Вряд ли ему приходилось убивать людей – он не ожидал, что кровь фонтаном ударит в потолок. Лайне хотел сделать вид, что разбужен хрипом умирающего, и потребовать половину золота за молчание. Но рассудил иначе: зачем ему золото, если его некуда тратить? Воймисто сам натолкнул его на мысль о пожаре – Лайне, положив руки на сердце, клялся, что спасал свою жизнь, что он сам должен был стать жертвой…

Темнело. Воймисто принес в дом охапку сена с повети и разложил перед печью. Направился за следующей охапкой – и тогда Лайне слез с полатей, притаился в темных сенях с топором в руках. Воймисто не ждал нападения со спины, Лайне одним ударом раскроил ему голову. Снял с него дырявый армяк, латаную сорочку – все знали, как одевается Воймисто… Втащил тело в дом и поджег сено.

Лайне хотел лишь немного обжечь лицо, не догадавшись, что волосы вспыхнут от жара, что на нем загорится армяк, – но выпавшая роса спасла его от смерти, ему удалось потушить огонь. Он не собирался ехать к Икин – он надеялся, что тощая кляча Воймисто вывезет его в Надвоицу.

Он продолжал считать случившееся сотворенным чудом… А немного поправившись, с нескрываемой радостью посвящал Икин в свои замыслы: говорил о том, что знает снадобье, которое сведет с лица шрамы. Что золото он «найдет» через месяц-другой – он умеет ждать! – когда все забудут о пожаре, в котором погиб «Лайне». Как вернется в родные края, построит дом неподалеку от какой-нибудь володарской мызы и будет тихо торговать коренной магией, никому не причиняя вреда…

У него обгорели только веки – глаза не пострадали. Они смотрели на Икин иногда со страхом, иногда с ненавистью, но никогда – с благодарностью.

Убийца ушел из ее дома в мир людей… В мир, где, может быть, все еще жил ее сын. И кто может поручиться, не обернется ли зло, выпущенное ею в сущий мир, против ее сына?

Глава пятая

где постепенно выясняется, как кровояду удалось проникнуть в запертую спальню

3426 год таянья глубоких льдов (382 теплый год), 5-й день лютого месяца

Завтракали только йерр Иен и йерр Охтак. Особенно нехорошо чувствовали себя медвежата – сидели за столом, уткнувшись глазами в тарелки, и время от времени по очереди встряхивали головами. Йерр Тул, закутанный в одеяла, сидел у очага, спиной ко всем. Полночный Лис жалко оправдывался перед ватажниками: якобы с детства не переносит вида крови.

Хозяин трактира отправил нарочного к здешнему володарю, на мызу Большая Куйвоша, однако раньше обеда возвращения нарочного не ждали – до Большой Куйвоши было не меньше десяти верст напрямик, а начавшаяся вечером метель к утру только усилилась.

Лахт думал позавтракать, но мысли его непременно сворачивали к разбудившему его звуку прокатившейся по полу головы, которую, кстати, так и не нашли. И к тому, что он слышал потом: в кружку лилась вода и кто-то ее пил… Жадно и шумно… А вода ли это была? Вот именно на этой мысли и пропадало желание завтракать.

– А что, йерр Иен, доводилось ли тебе слышать, как отрубленная голова катится по полу? – спросил Лахт.

– Доводилось, и не раз. – Виролан коротко и прямо глянул Лахту в глаза. – Но не по полу – по помосту под плахой. Саксы любят прилюдные казни.

– Что ж ты тогда на чугунок подумал?

– А на что я должен был подумать? На то, что на постоялых дворах в запертых комнатах спящим отсекают головы?

– А ты что думаешь, йерр Лахт? – поглядел на него Охтак.

– Могу сказать совершенно точно: йерр Иен этого не делал. Как и дворовые йерра Тула.

– Да, я, пожалуй, могу к этому добавить, что йерр Лахт тоже этого не делал, – усмехнулся виролан.

– Из нашей спальни ночью никто не выходил, – сказал Охтак.

– Ты уверен? – переспросил Лахт.

– Совершенно. Я сомневался, что смогу не спать, а потому привязал веревку к засову и намотал ее на руку. Чтобы выйти, надо было дернуть за веревку, а от этого я бы точно проснулся.

Лахт отметил про себя: никто не мог незаметно выйти из спальни, кроме самого Охтака…

– К чему такие предосторожности? – удивился виролан.

– Йерр Лахт предупредил меня о грядущей беде, – ответил Охтак, и йерр Иен удивленно уставился на Лахта.

– Ну да, – промямлил Лахт. – Почуял я что-то нехорошее… Решил предупредить.

– Пожалуй, предупреждение больше всех требовалось йерру Воймисто… – хмыкнул виролан.

– Они и без меня заперлись… Я только запереться йерру Охтаку и предложил.

– Чего спорите? – прошипела из угла хозяйка. – Это озерный черт. Людоед. Он и сквозь стену может просочиться…

– Как, йерр Лахт? Нравится тебе такое объяснение? – спросил Охтак.

– Не очень. Я думаю, кто-то нарочно хочет свалить содеянное на кровояда, чтобы люди здешнего володаря не стали разбираться по-хорошему.

– Почему ты думаешь, что это не кровояд? – удивился виролан.

– Потому что, как ты верно вчера подметил, кровояды на старые кости не бросаются.

– Любое, даже самое жесткое, мясо можно вымочить в вине или в уксусе… – пожал плечами йерр Иен.

После этих его слов младший медвежонок вскочил с места и бросился к выходу во двор, держась рукой за шею. Охтак проводил его взглядом и покачал головой. Должно быть, все еще сомневался, стоило ли позволять медвежатам смотреть на тело коренного мага.

– И тем не менее… – продолжил Лахт, тоже проводив медвежонка взглядом. – Зачем кровояду убивать проезжего старика? Не опасаясь, например, что проснется йерр Тул? Проще напасть ночью на того же пьяного лавочника, бредущего домой… Если так уж сильно захотелось человечинки…

Этих слов не выдержал и старший медвежонок – отправился вслед за младшим.

– Йерр лавочник не побрел домой, а остался в трактире… – заметил Охтак.

– Если вы посмотрите внимательно, тут вообще нет дверей, можно было тихо войти и убить того же лавочника. Который, кстати, моложе йерра Воймисто лет на двадцать.

– Вот именно! А если бы лавочник проснулся? Начал сопротивляться? – возражал виролан.

– Он был мертвецки пьян. В отличие от йерра Воймисто, который вообще не пил, но зато плотно поужинал, что не располагает к крепкому сну.

– Мне показалось, что йерру Воймисто было не привыкать к сладкому сну после плотного ужина, – улыбнулся Охтак. – Он вообще хорошо кушал… А лавочник, если кто заметил, слишком костляв, потому что ужину предпочитает кружку можжевеловки. К тому же он свой, местный, его смерть вызовет пересуды и домыслы. А мы приехали и уехали, йерра Воймисто тут никто не знал.

– Я тоже на двадцать лет моложе йерра Воймисто, – оглянулся вдруг йерр Тул. – И мяса во мне гораздо больше.

Да, он был человеком крупным и мягкотелым, на месте кровояда любой выбрал бы йерра Тула. Нет, Лахт не сомневался: кто-то хотел убить именно йерра Воймисто. Но почему? За что? Не от нелюбви же к коренной магии, в самом деле…

– А кстати, куда подевался лавочник? – поинтересовался Лахт.

– Он утром ушел, – ответила ему хозяйка. – Я рано встаю, доить корову. Растолкала его, дала кружку медовухи и отправила к жене.

– А дверь в трактир вы на ночь заперли?

– Конечно! Мало ли что – гости богатые, серебро с собой везут, вдруг кто из дворовых позарится? За ними глаз да глаз нужен.

Вместе с медвежатами в трактире появился и йерр Лайт. Зашел, огляделся неуверенно. И пробормотал:

– Я слышал, кровояд убил человека…

– От кого слышал? – навострил уши йерр Иен.

– Да вся деревня уже знает… Вы позволите мне осмотреть тело убитого?

– Зачем тебе? – удивился виролан.

Лахт, пожалуй, догадывался, зачем это нужно йерру Лайту: тот много лет охотился на кровояда, изучал его повадки.

– А раньше кровояд убивал стариков? – спросил он.

– Летом, случалось, пропадали люди, старики в том числе, их тела, обглоданные зверьми, иногда находили потом в лесу. Трудно с уверенностью сказать, кто их убил, зверь или кровояд.

– Пойдем, – кивнул ему Лахт. – Ты поглядишь на тело, а я – на засов.

По-честному, ему совсем не хотелось возвращаться в лучшую спальню постоялого двора…

И виролан, и Охтак пошли вместе с ними. Йерр Лайт безропотно перешагнул порог, огляделся и принюхался, будто собирался взять след кровояда. А потом столь же безропотно склонился над телом, опустив пониже подсвечник.

– Это он… – сказал йерр Лайт, не разгибаясь. – Нет сомнений.

– Почему ты так думаешь? – спросил виролан.

– Я видел тела детей с обрезанным мясом.

– А я все-таки считаю, что это сделал йерр Тул, – потихоньку сказал Лахту виролан.

– Да ну? – посмотрел на него Лахт.

– Ему было проще всех это сделать. И они были знакомы раньше, мы не знаем, какие между ними счеты…

Лахта больше занимал другой вопрос: почему вид изуродованного мертвого тела и душный запах крови нисколько не смущают йерра Лайта? На воина он совсем не похож… И, будто прочитав его мысли, йерр Лайт сказал:

– Я говорил, что я недоучка… Я учился на лекаря, а первое, чему должен научиться лекарь, – полное отсутствие брезгливости.

Лахт вспомнил, зачем сюда пришел, и тронул засов рукой – тот двигался с удивительной легкостью и совершенно бесшумно. Он прикрыл дверь и снова пошевелил засов – тот скользнул в пазы с той же легкостью.

– Давай-ка я тебе посвечу, – предложил Охтак.

Но Лахту достаточно было потрогать и понюхать собственные пальцы: засов был смазан маслом. Он снова открыл двери.

– Теперь посвети, – сказал он и присел на корточки. – Гляди-ка! Угадал! Йерр Охтак, смотри сам. Видишь?

На засове в свете огня отчетливо блестели свежие царапины.

– Ха! Молодец! – крякнул Охтак. – Йерр Иен, закрой-ка дверь изнутри, а мы попробуем открыть ее снаружи.

Он достал нож, когда Лахт заметил еще одну существенную деталь: кто-то совсем недавно прошелся рубанком по торцу дверного полотна. И вроде бы дверь закрывалась плотно, однако как раз напротив засова появилась щель, в которую можно просунуть нож. Повозившись с минуту, Охтак ножом отодвинул засов снаружи.

– Ну что, йерр Иен? Все еще подозреваешь йерра Тула?

– Что я могу сказать, – вздохнул Лахт. – Сквозь стену он не просачивался – вошел в дверь. Кстати, все заметили? Петли совсем не скрипят. Тоже маслом смазаны.

– Значит, кровояд пришел сюда заранее? Смазал петли, засов и остругал дверь? – неуверенно спросил Охтак.

– Или кто-то сделал это для него… – пожал плечами Лахт.

– Кровояд двигается бесшумно. Как тень, – сказал йерр Лайт. – Он мог пробраться сюда и заранее.

– Но зачем? Почему, как он выбрал именно йерра Воймисто?

– Может быть, он видел его из леса, по пути сюда? – предположил Охтак. – Может, у йерра Воймисто особенный притягательный запах коренной магии?

– Это возможно, – согласился Лайт. – Кровояда могло привлечь какое-нибудь снадобье, которое несчастный вез с собой… Я же говорил, он умеет поддерживать жизнь в своих жертвах…

– А много ли у него с собой было серебра? – поинтересовался Лахт. Его почему-то никак не устраивало предположение о том, что йерра Воймисто убил именно кровояд.

– Зачем кровояду серебро? – хмыкнул виролан. – Серебро не едят.

– Я знаю немало способов превращения серебра в еду, – ответил Лахт. – Самый простой – купить еду в лавке. Примерно так же серебро можно превращать в одежду и много других полезных вещей.

– Но… Как ты себе представляешь кровояда в лавке?

– Если у йерра Воймисто пропало серебро, значит, его убил не кровояд, – ответил Лахт. – Пожалуй, пришла пора позвать йерра Тула…

– Мне кажется, володарь не очень хотел бы сюда возвращаться… – кашлянул Охтак.

– Я тоже не хотел сюда возвращаться, – сказал Лахт. – И тем не менее… Йерр Лайт, сделай милость – накрой чем-нибудь тело, если ты его уже осмотрел.

Йерр Тул вернулся в спальню с готовностью помочь и очень обрадовался, узнав, что дверь была открыта снаружи.

– Понимаете, иначе ведь никто, кроме меня, его убить не мог… Понимаете? – твердил он по пути. У него все еще дрожали руки. – А я не помню, как вчера засыпал. Совсем не помню. И сон у меня был странный такой, нехороший, тяжелый. Мне все снилось, что я собираюсь встать и вроде бы встаю.

– Ба, да тебя никак опоили чем-то… – пробормотал Лахт, вспомнив, как похожий сон снился ему в Сумнуо, в доме разбойников.

– А проснулся и чую – кровью пахнет. Посветил – мать моя! Решил сперва, что это моих рук дело, что я в беспамятстве человека убил… Дверь-то на засове…

Конечно, осмотреть вещи коренного мага йерру Тулу было непросто: он то и дело оглядывался на постель, где лежало накрытое простыней тело. Светало, и свечи уже не требовались – но и пропитанные кровью одеяла под кроватью теперь были видны слишком хорошо.

– Вот веришь? Сколько зверья я перебил на охоте, сколько шкур содрал, сколько крови спустил – а мертвого человека видеть мне тяжело. И пахнет человечья кровь иначе…

– Это нормально, йерр Тул, – пояснил Лахт. – Брось своре кусок собачьего мяса – псы скорей испугаются, чем обрадуются. С голодухи сожрут, конечно, но сперва все же испугаются. Не знаешь, много ли серебра было с собой у твоего коренного мага?

– Не было у него серебра. Так, мелочь. Я сам ему сказал серебро не брать – ну, что я за все плачу. Он же по моей надобности едет… ехал…

– А у тебя серебро не пропало?

– Да я и не посмотрел…

– Посмотри, – посоветовал Лахт.

Серебро йерр Тул прятал в разных местах: зашитое за пазуху шубы, в кошеле на поясе, в седельной сумке, в сундуке с одеждой, в коробе с припасами – и Лахт не сомневался, что с такой предусмотрительностью спрятать серебро могла только фрова Коира. Йочи, собирая вещи Лахта, тоже твердила о разбойниках и необходимости распихать серебро по укромным местам. Будто разбойники ничего не знают об этих укромных местах.

– Нет, ни одной чешуйки не пропало. Всё на месте, – сообщил йерр Тул, проверив свои тайнички. – Я знаешь чего не вижу? У йерра Воймисто с собой был ларец тонкой работы – из поделочного камня, с замочками. В таких ларцах женщины держат украшения, и я думал, что и йерр Воймисто везет в нем какие-нибудь дорогие каменья. Но оказалось, что он держал там бумаги, вот подорожную, например. Говорил, чтобы не подмокли грамоты… Он же себя из ссылки выкупил и очень опасался, что матери Собора об этом выкупе забудут или нарочно из своих книг запись вычеркнут, чтобы отправить его обратно в полночные земли. Одержим был этим страхом, на заказ ларец делал: чтобы в воде не тонул и в огне не горел. Вот ларца-то я и не могу найти.

– Надо же… Боялся вернуться в полночные земли, а тут вдруг вызвался туда ватагу провожать… – покачал головой Лахт.

– Ведь не за так… И я ему серебра пообещал, и от володарского собрания сразу серебра заплатили, а еще золота пообещали, если оно в Горке-над-Воем найдется.

– Такой был жадный? – удивился Лахт.

– А где ты видел не жадного коренного мага? Без жадности им никак… Но йерр Воймисто как раз транжира… был… Серебро особо не берег. Говорил, что намаялся в ссылке, а теперь всласть пожить хочет. Вот и пожил…

Зачем кровояду бумаги коренного мага? И даже если он решил, что в ларце дорогие каменья, зачем кровояду драгоценности? Зимой в лесу они ему не пригодятся. В самом деле, не пойдет же он в лавку, не поедет на ярмарку… Значит, Лахт все-таки прав и это не кровояд?

Быстрый, как тень… Не опустившийся – поднявшийся до зверя…

Не бывает такого. Чтобы человек жил в лесу, один, не имея возможности перемолвиться словом хоть с кем-нибудь, – и оставался при этом в здравом рассудке. Он забудет человеческую речь лет через пять – а с нею утратит способность связно мыслить. Именно опустится до зверя, а не поднимется. А впрочем… Кто их знает, этих кровоядов, – может, их магия как раз позволяет не потерять рассудок в одиночестве.

Наитие почему-то говорило Лахту об обратном, и на этот раз он решил прислушаться к подсказке: значит, убийство совершил не кровояд.

Все вернулись в трактир, где Лахт спросил у хозяйки, кто первым поутру вышел на двор.

– Так йерр лавочник, – ответила та. – Я его как увидала, так сразу вон и выставила. Там, небось, жена его уже похоронила, а он тут развалился!

– А не заметили, засов он открывал?

– Ой, не помню…

– Если засов не закрыт был, он должен был сразу дверь распахнуть.

– Ой, вспомнила! Я его подтолкнула хорошенько перед дверью, он в нее и вывалился! Споткнулся еще о порог! Батюшки, это что же получается? Засов не задвинутый всю ночь был? Приходи кто хочешь – бери что хочешь? Ой, батюшки!

– Может, кто-то ночью на двор выходил. И забыл засов задвинуть… – пробормотал Лахт.

Он нарочно пошел посмотреть на наружную дверь. И петли, и засов кто-то так же хорошо смазал маслом, но снаружи дверь была обита войлоком и закрывалась плотно, с усилием, а потому никаким ножом отодвинуть засов никто бы не сумел.

У убийцы был сообщник. Он смазал засовы и петли маслом, чтобы не было шума, а после того как хозяйка заперла дверь и ушла спать, открыл наружный засов. И убийца мог зайти в трактир в любое время.

Хозяйка ушла спать, когда проводила йерра Лайта. Вся ватага еще сидела за столом, а потому любой мог незаметно подойти к наружной двери.

Пока никто не обращал на него внимания, Лахт проверил еще одну деталь: зашел в спальню похуже и поглядел на кровать без тюфяка. Йерр Иен не солгал, две доски из четырех были сломаны как раз посередине лежака – под тюфяком этого не было видно.

Виролан был последним, кто улегся спать. И… он будто нарочно провел ночь рядом с Лахтом, чтобы снять с себя подозрения. Будто заранее знал, в чем его будут подозревать.

Понятно, здешний володарь не поехал с теплой мызы в Лембово, прислал егеря, который поговорил с Огневым Лайтом и немедленно признал, что йерр Воймисто убит кровоядом. Вместе с егерем прибыл и здешний коренной маг, пожелавший увидеть подорожную йерра Воймисто и другие его бумаги, но, услышав, что их унес с собой убийца, тоже легко удовлетворился этим ответом, лишь попросил йерра Тула засвидетельствовать, что погиб именно коренной маг Волосницы. После этого егерь объявил волю своего володаря: ватага могла ехать дальше, никаких препятствий к этому егерь больше не видел.

Йерр Тул обиделся и возмутился: мало того, что к нему прислали дворового человека, так еще и любезно предложили поскорей убираться из Лембова! Будто во владениях Большой Куйвоши людоедам дозволялось безнаказанно убивать проезжих коренных магов!

Егерь мялся и юлил, рассыпа́лся в извинениях и даже предложил заплатить виру за убитого коренного мага не Собору, а йерру Тулу.

– Йерр Воймисто не был моим смердом, он лишь жил на моей земле, – фыркнул йерр Тул в ответ. – Мне не нужна никакая вира, я хочу, чтобы убийца был наказан!

Йерр Лайт, как мог, попытался объяснить йерру Тулу, что наказать убийцу невозможно, что его ищут уже много лет, но не могут найти даже следов…

– Я не уверен, что йерра Воймисто убил кровояд, – заявил Лахт, подливая масла в огонь.

– Слышал? – йерр Тул повернулся к егерю. – Йерр Лахт знает, что говорит… Я никуда не поеду, пока не буду уверен, что убийца – действительно ваш пресловутый кровояд!

– Почему ты думаешь, что это не кровояд? – спросил у Лахта йерр Лайт.

– Потому что людоеду, живущему в лесу, не нужны бумаги коренного мага. И потому что у людоеда не было никакого повода убивать именно йерра Воймисто. А еще потому, что он действовал не один.

– Не один? – удивился йерр Лайт. – С чего ты взял?

– Кто-то отпер ему дверь в трактир.

– Ее могли просто не запереть. Ты можешь поручиться, что никто из троих дворовых вашего володаря не выходил ночью на двор?

– Нет, не могу. Я спал и не слышал, выходили они из спальни или нет. Но вряд ли кровояд стал бы рассчитывать на то, что кто-то из конюхов вообще выйдет на двор и уж тем более забудет запереть за собой двери.

– Тогда бы йерр Воймисто остался в живых… – пожал плечами Лайт.

– Но он в живых не остался. Или кровояд каждую ночь обходит деревню и ищет незапертые двери? Может, уже бывали случаи, когда он убивал людей в их собственных домах?

Лайт покачал головой.

– Может, кто-то из тех, кто ночевал в трактире этой ночью, знаком с вашим кровоядом и готов ему помогать? – продолжал Лахт, но, сказав это, осекся и задумался.

Кто-то из ватаги в самом деле может быть знаком с кровоядом – сыном сестры Икин. Лахт же сам вчера сказал Охтаку, что между здешним людоедом, сестрой Икин и походом есть связь. Он же сам расспрашивал о кровояде, надеясь эту связь разглядеть! Йерр Воймисто много лет провел в тех местах, хорошо знал сестру Икин – и теперь ее сына обвиняют в его убийстве! Таких совпадений не бывает… И Исбьёрн недаром сообщил Лахту об Икин и кровояде – хотел о чем-то предупредить. И, должно быть, надеялся, что Лахт легко разгадает это предупреждение…

Наитие будто постучало Лахта кулаком по лбу: если сын сестры Икин – убийца йерра Воймисто, он не живет в лесу…

Как всегда, догадка показалась Лахту абсурдной, но он все же попытался найти в ней логику. И нашел: тот, кто убил йерра Воймисто, имел сообщника в трактире. Лесное чудище не может иметь сообщника. Если йерра Воймисто убил не кровояд, то сестра Икин, ее сын, обвиненный в убийстве, и поход ученых рудознатцев – просто совпадение, а таких совпадений не бывает.

В голову сразу полезли всяческие «но» и «а если»: а если Исбьёрн соврал? Наверняка он первым хотел бы остановить ученых рудознатцев и не пустить их к Горке-над-Воем… А если кровояд знал и за что-то не любил йерра Воймисто и, увидев его на дороге, бродил вокруг постоялого двора, пока не догадался дернуть дверь за кольцо? Лахт побоялся высказать вслух свое предположение, решив пока оставить его при себе.

– А еще сообщник опоил йерра Тула… – пробормотал он вместо этого. – Иначе йерр Тул проснулся бы в самый неподходящий миг.

– Кровояд двигается и действует бесшумно, – возразил Лайт. – Йерр Тул мог и не проснуться.

– Мог не проснуться, мог! Но ведь мог и проснуться! Кровояд не должен был рассчитывать на то, что йерр Тул будет спокойно спать.

– Если бы йерр Тул проснулся, кровояд убил бы его тоже, – с некоторым удовлетворением ответил Лайт.

– Мне начинает казаться, что ты выгораживаешь настоящего убийцу, надеясь свалить вину на лесное чудище… – с не меньшим удовлетворением заметил Лахт.

Лайт опешил, часто заморгал и покачал головой – его обида выглядела столь искренне, что Лахт пожалел о брошенном в пылу спора обвинении и поспешил поправиться:

– Извини, я не это имел в виду. Я имел в виду, что ты слишком горячо отстаиваешь свое предположение и не хочешь ни на мгновение в нем усомниться. А сомнение должно быть всегда…

– Я видел детей, убитых кровоядом. Если кто-то хотел выдать свое преступление за преступление лесного чудища, то сделал это весьма искусно, – ответил Лайт и поджал губы.

Это он. Лайт – кровояд. Наитие самодовольно ухмылялось и твердо стояло на своем. Не надо было искать логики в уверенном ответе наития, больше и подозревать-то было некого… Не слишком ли ответ прост, чтобы на него полагаться?

Вполне возможно, что Лайт лишь одержим желанием поймать кровояда и во всем видит только его след. Лахт встречался однажды с охотником, одержимым убийством печорного медведя, который сожрал его дочь. Охотник выслеживал медведя пять лет, но так и не сумел подобраться к нему достаточно близко – он мог говорить о медведе-убийце часами! И, что самое удивительное, охотник восхищался зверем. Его хитростью, силой, умом, быстротой… Он будто влезал в медвежью шкуру и смотрел на мир глазами своего кровного врага. Говорят, потом медведь его убил.

В словах йерра Лайта о кровояде тоже иногда проглядывало восхищение…

Глава шестая

где Ледовой Лахт строит догадки и проверяет их не самым безопасным способом

3426 год таянья глубоких льдов (382 теплый год), 5-й день лютого месяца

К ужину медвежата проголодались настолько, что забыли об увиденном мертвеце, остальные же постарались сделать это перед обедом. После ужина Лахт хотел подумать в одиночестве и не побрезговал воспользоваться для этого лучшей спальней трактира: егерь забрал тело, а дворовые унесли кровать и выскоблили пол под нею. Да еще и разожгли огонь в очаге, чтобы протопить на ночь общую спальню.

Лахт то валялся на кровати поверх одеял, то ходил по комнате, то смотрел в темное слюдяное окно – иногда сквозь тучи просвечивала луна…

Если кровояд, сын сестры Икин, убил йерра Воймисто, который как раз ехал к его матери, то для чего он это сделал? Йерр Лайт, говоря о людоеде, наделил его еще одним интересным свойством: практичностью. Это могла быть и выдумка (или самомнение?) Лайта, но кто же знает, насколько хорошо он изучил своего врага (и врага ли)? Впрочем, именно практичность делала кровояда истинным чудовищем: он не желал мучить детей, ему было плевать на их страдания – он всего лишь поедал свежее мясо… Если бы он упивался муками своих жертв, жертвам, конечно, пришлось бы куда хуже, но холодное равнодушие почему-то пугало Лахта сильнее: одно дело, когда человек не может справиться со своими страстями, когда страсть толкает его к жестокости, он уже не человек, он зверь. Но если человек расчетливо покупает себе долгую жизнь ценой чужих мучительных смертей – он остается человеком. Лайт верно заметил: не опускается, а поднимается до зверя, оставаясь человеком.

Вряд ли такой практичный убийца станет убивать коренного мага лишь на том основании, что ему не понравилось выражение его лица… Такой убийца действует по принципу «зачем», а не «почему». Это, конечно, писано вилами по воде, но все же… Если отбросить «почему» и остановиться на «зачем»… Чтобы не допустить встречи коренного мага и сестры Икин? Коренной маг знал ее в лицо.

Нет, невозможно: сестра Икин много лет сидит в Выгорецком скиту, в тех краях ее знает в лицо каждая собака.

Чтобы лишить ватагу проводника? Но йерр Иен знает Урманскую дорогу не хуже коренного мага, да и заблудиться на ней не так-то просто… Верней, сбиться с пути можно и вместе с проводником.

«Чтобы поесть мяса» Лахт отбросил сразу – мяса вокруг ходит сколько угодно, для этого не надо пробираться в запертую изнутри комнату.

Сын должен любить свою мать. Или на кровоядов это не распространяется?

Мысль потянула глубокой болью – Лахт вспомнил сказанное Исбьёрном.

Предположим, кровояд любит свою мать и желает ей добра. И почему-то счел ее встречу с Воймисто злом. Может, Воймисто чем-то угрожал его матери? Хотел ее обидеть, в чем-нибудь обвинить, убить? Нет, вряд ли йерр Воймисто способен на убийство… Но, пожалуй, опасность для матери – веская причина убить коренного мага. Если лесное чудище любит свою мать.

Если он равнодушен к своей матери, у него вообще нет причин убивать коренного мага – или эта причина никак не связана с его матерью, а совпадений не бывает.

Но что, если он свою мать ненавидит? Например, за то, что она его бросила и раскаивается в том, что не убила его в младенчестве? Тогда встреча с йерром Воймисто сулила сестре Икин такое большое добро, что носителя добра захотелось убить и сожрать? Очень мало похоже на правду. Если речь идет о практичном чудовище.

Совпадений не бывает. Сын сестры Икин убил коренного мага, направлявшегося к ней в гости.

Именно коренной маг предложил йерру Тулу поехать к сестре Икин для очистки совести. Конечно, все выходило как нельзя лучше, но ватага могла бы обойтись без йерра Тула – и обошлась бы, если бы не предложение коренного мага. Вполне возможно, он хотел добра йерру Тулу. Но если бы не йерр Тул, ватага могла бы и не заглянуть в Выгорецкий скит… Может, йерру Воймисто непременно надо было туда заглянуть? Он мог бы сделать это, опять же, и без йерра Тула. В общем, можно предположить, что коренной маг в самом деле имел тайный умысел, отправляясь в поход и захватив с собой володаря.

Но как сын сестры Икин мог догадаться об этом тайном умысле? Или ему довольно было узнать о походе коренного мага к сестре Икин? А как он узнал о том, куда направляется коренной маг? От сообщника? Вряд ли такой хитрый и ловкий людоед имеет осведомителей в володарском собрании – это было бы слишком.

Кто-то из ватаги имел не менее веские причины убить коренного мага. Кто-то знал, что сын сестры Икин убьет Воймисто, если сообщить, куда коренной маг направляется.

Стоп. Если кто-то знал причину, которая заставит сына сестры Икин убить коренного мага, то он мог сказать ее сыну что угодно, наврать с три короба – по сути, убрать коренного мага чужими руками! И совершенно все равно, что там себе думал кровояд, любил мать или нет, – важно, что думал об этом его сообщник.

Мысли опять ушли не в ту сторону, соскользнули с правильной дорожки, и наитие снова постучало Лахта по лбу: кровояд – не лесное чудище. Это йерр Лайт. Кто сказал, что он живет в лесу? Сначала мужичок, который не умел считать. А мужичку – знающий йерр Лайт. И Лахту тоже об этом сказал йерр Лайт. А больше Лахт ни у кого не спрашивал. Да, еще хозяйка говорила, что «озерный черт» может просочиться сквозь стену. Должно быть, тут все считают людоеда лесным чудищем – со слов знающего йерра Лайта? Который, кстати, вадяк, как и сестра Икин. Это, конечно, ничего не значит – вадяков много… Вот сам Лахт, например. И… неужели такое возможно, чтобы тихий образованный человек, которому здесь доверяют, оказался людоедом? Лахт иначе представлял себе кровояда, даже если он и не лесное чудище. Каким-нибудь неразговорчивым косматым бирюком, живущим в доме на отшибе. Упырь Катсо как раз был таким – и ведь оказался хорошим человеком…

Если кровояд – вовсе не лесное чудище, то он живет где-то неподалеку. Настолько неподалеку, что кто-то из ватаги успел с ним встретиться до того, как ушел спать. Йерр Иен ходил по Лембову в поисках лавочника. Йерр Иен пришел ночевать в общую спальню, будто желая снять с себя подозрения. Но меньше всего он похож на дурака, чтобы так подставляться.

А ведь Охтак тоже выходил на двор до прихода гостей – Лайта и лавочника. А Лис провожал йерра Тула и почему-то вернулся не сразу… А вместе с гостями явился Смоль, неизвестно когда ушедший и сказавший, что смотрел лошадок… Да, не один йерр Иен мог встретиться с кровоядом…

Лавочник якобы был мертвецки пьян и всю ночь проспал в трактире. Мог он убить коренного мага? Да запросто!

Но тогда не надо было смазывать петли и засов входной двери. И открывать ее тоже не требовалось. Впрочем, хозяйка могла выгнать лавочника не утром, а вечером, и смазать петли все-таки стоило. Но засов можно было не открывать.

Это Лайт. Конечно, удобней всего думать именно на него – потому что если это не он, то любой житель Лембова может быть кровоядом. И чем ближе дом этого жителя к постоялому двору, тем больше подозрений он должен вызывать. Раньше наитие никогда не выбирало столь простых путей, скорей предлагая невероятное, то, что никогда не пришло бы в голову…

Надо всего лишь проверить догадку. Чтобы снять с йерра Лайта подозрения – или уличить в убийстве. В убийствах? Мог ли он, не будучи кровоядом, убить Воймисто так, чтобы все решили, будто это сделал людоед? Да запросто. Он лекарь-недоучка. Впрочем, как раз убийство Воймисто не требовало знаний лекаря, убийца владел, скорее, навыками мясника.

Если Лайт – кровояд, довольно обыскать его дом, там наверняка найдется хоть что-нибудь, его изобличающее. Например, мясо. Но если он убил лишь Воймисто по какой-то неизвестной причине – в его доме можно ничего и не найти. Тогда он не потащил бы к себе ни мяса, ни головы убитого.

Совпадений не бывает. Если в Лембове живет сын сестры Икин, кровояд, то убийство Воймисто так или иначе связано с кровоядом.

Надо всего лишь проверить догадку. Но как? Забраться в дом Лайта? И ничего в темноте не найти… Пойти к нему в гости? Вряд ли он держит отрубленную голову на обеденном столе, к нему как к человеку знающему ходят люди со всей деревни.

Обвинить его прилюдно и силой вломиться к нему в дом? А потом извиниться, если что? Очень малопривлекательное дело… Особенно если Лайт невиновен – ему ведь здесь жить. Известно, как это бывает: то ли он украл, то ли у него украли… Впрочем, если ничего не говорить местным, а явиться к нему ватагой, этого будет достаточно. Сейчас или утром? Разумеется, утром. После завтрака. И не упускать из виду никого, чтобы сообщник не мог его предупредить.

Приняв решение, Лахт успокоился и даже задремал – а может, проспал бы и до утра, если бы в спальню не вломился Смоль.

– Что это ты тут валяешься, йерр Вой? Мы там решили выпить можжевеловки за упокой йерра коренного мага, чтобы он не разгуливал ночью по деревне.

– Вы каждый день будете можжевеловку пить, что ли?

– Так вчера же не пили… – опешил Смоль.

– Разве? Мне, может, показалось?

– А, ты про сливянку? Это одно только баловство…

Когда Лахт вышел в трактир, Охтак поприветствовал его вопросом:

– Ну что, йерр Лахт, догадался ты, кто убил коренного мага?

И все тут же оглянулись к двери. Лахт покачал головой и на всякий случай сказал:

– Пока нет.

А выпив полстопки, Лахт подумал, что прежде чем предъявлять Лайту обвинения, стоило хотя бы уточнить, давно ли он тут живет. Потому что если он приехал в Лембово меньше десяти лет назад, он не может быть кровоядом. И вообще, стоило с ним поговорить – кто знает, может, он скажет что-нибудь, что снимет с него обвинение…

– А что, йерр Лайт ушел? – спросил Лахт, усаживаясь за стол.

– Чего ему тут сидеть? Поужинал и ушел… – ответил Охтак. – А что?

– Да я спросить его хотел… кой о чем…

Лахт выпил со всеми еще полстопки за упокой йерра Воймисто, а потом подошел потихоньку к хозяину.

– Йерр хозяин, не помнишь ли, случаем, когда йерр Лайт здесь поселился?

Хозяин насупился, почесал в затылке.

– Да кто ж его знает…

– А сам ты к нему когда-нибудь за помощью обращался?

– Случалось, – кивнул хозяин. – Погоди-погоди… В первый раз я к нему идти не хотел, дочура старшая у меня лихорадку подхватила…

– Сколько ей было лет?

– Тогда? Да пяток годков всего. Младшая в люльке лежала, потому и опасались за нее… Кабы не она – ни за что бы к йерру Лайту не пошел.

– А сейчас сколько младшей?

– А кто ее знает… Прошлой осенью замуж отдали. Лет четырнадцать, наверное. Но никак не меньше!

Что ж, не менее тринадцати лет назад Лайт уже жил здесь… Воспользовавшись тем, что на него никто не смотрит, Лахт заглянул в кухню и попросил хозяйку показать ему, как найти дом йерра Лайта. Как положено знающему (и почти ученому) человеку, жил Лайт чуть в стороне от деревни.

Впрочем, от постоялого двора до его дома было не больше четверти версты, и вела туда примятая санями дорожка, на которой отпечатались и следы сапог, которые пока не занесло снегом.

Дом у Лайта был большим и добротным, но вряд ли тот строил его сам – простой был дом, для большой семьи, какие по старому обычаю строили карьялы: высокий подклет для скотины, над ним пять окон (освещенных, а значит, на комнаты теплая часть дома не делилась), горница под вторым потолком. Разве что печь топилась по-белому, потому что над крышей торчала труба. И окна были остеклены, а не забраны слюдой, как обычно.

Лахт поднялся на высокое резное крылечко и дернул дверь за кольцо – она была заперта. Поискал глазами шнурок колокольчика, дернул за него покрепче, но звона не услышал, а потому дернул шнурок еще раза два и на всякий случай постучал.

Никто не спешил ему открыть, и Лахт собирался уже спуститься и кинуть снежок в окно, когда внутри раздался хлопок двери и шаги через сени, а потом и шорох засова – появился йерр Лайт со свечой в руках.

– И незачем так долго звонить, – сказал он, пропуская Лахта внутрь. – Я отлично слышу.

Снаружи не слышно, что происходит в доме. Не слышно вообще, даже звона дверного колокольчика… А еще нет привычной лестницы из сеней в подклет – пол застлан тесом.

– Я увидел свет и решил, что ты еще не спишь…

– Я не ложусь так рано. Хозяйство у меня небольшое, скотина приучена…

– Не держишь работников?

– Зачем? Я справляюсь сам. Много ли одинокому человеку надо?

Лайт распахнул перед Лахтом дверь в дом – обычный дом в одну большую комнату, с печью и кухонным кутом в углу. Только стол стоял не посередине, как обычно, а был придвинут к окну. Его ярко освещали нескончаемые свечи, шумел самовар, перед ним стоял горшочек меда, а на тарелке стопкой лежали сканцы[1]. На другом конце стола были разложены открытые книги и бумаги.

– Раздевайся, садись. Я как раз собирался пить чай.

В доме было тихо, тепло и уютно: ни дать ни взять – ученый человек читает ученые книги…

– Что изучаешь? – спросил Лахт, снимая полушубок.

– Интересуюсь зелейным делом. Что больше всего нужно от знающего человека в деревне? Лечение. Людей, скотины… Мужику все равно, есть у меня грамота Высшей школы или нет. Да и мне, если честно, тоже.

– Не скучно тебе одному?

– Мне всегда есть чем себя занять. А ты разве скучаешь в одиночестве?

– Я иногда скучаю по одиночеству – у меня семья, дети…

«Бессмертному нет смысла плодить себе подобных, он сам – свое продолжение». Лайт не просто восхищался кровоядом, он хотел вызвать восхищение у других. Он недаром так твердо настаивал на том, что коренного мага убил людоед, – ему была невыносима мысль, что столь жестокое и совершенное убийство припишут кому-то другому.

Лахт сел в торце стола, через угол от хозяина дома, спиной к окну – чтобы смотреть на Лайта прямо, не поворачивая головы.

– И давно ты здесь обосновался?

– Восемь лет назад, – ответил Лайт.

Ложь его была непринужденной, скорей можно было усомниться в словах хозяина постоялого двора. На что Лайт рассчитывал? Что Лахт не станет этого проверять? Или он уверен, что никто не помнит, сколько лет прошло с тех пор?

Дальнейшие расспросы стали бы слишком подозрительными – если человек отвечает односложно, он не хочет говорить о себе.

Вскипел самовар, и хозяин дома разлил чай в дорогие чашки из тонкого фарфора.

– Угощайся, – кивнул он на мед и сканцы. – Сканцы теплые еще, соседка только что принесла.

Лахт не стал ломаться, зачерпнул мед ложкой – Лайт намазал мед на сканец широким ножом.

– Я хотел поговорить про кровояда… – Лахт кашлянул. – Может быть, ты прав, и я напрасно сомневаюсь…

– Ты сомневаешься напрасно, – усмехнулся Лайт. – Я совершенно уверен, что это он убил коренного мага. Я… видишь ли… имею некоторые способности к ведовству, они проявлялись у меня с детства. Я унаследовал их от матери.

Ну да, все священницы имеют способности к ведовству, и вадьянку Икин не взяли бы в Гнездо, не будь у нее этих способностей.

– Меня смущает только сообщник, – кивнул Лахт. – Я не верю, что кровояд кормится с чьей-то руки, что кто-то мог воспользоваться им, чтобы свести свои счеты с йерром Воймисто…

Провокация удалась: Лайт едва не вскочил с места, задышал тяжело и часто…

– Разумеется, он не может кормиться ни с чьей руки! Он никому не подвластен!

Это он. Теперь почти без сомнений… Охотник, который влез в шкуру своего недруга, выберет другие слова. С такой высокопарностью говорят о предках или возлюбленных. Ну, или о себе-любимом, когда других возлюбленных нет.

– Да, если это лесное чудище, которое мерзнет в лесу и не помнит человеческой речи. Но я подумал тут… – Лахт помедлил. – Я подумал: а в лесу ли он живет? Может, он прячется среди людей и ничем не отличается от обычного человека? Способен он на такую хитрость?

Ну? Что ты на это скажешь, йерр Лайт? Неужели не способен?

Сработало: Лайт пригнулся ближе к Лахту и выговорил громким зловещим шепотом:

– Он способен на все. На все!

И тогда Лахт увидел, что в правой руке хозяин дома сжимает широкий нож, которым только что намазывал мед на сканец.

Ну вот, опять, как дурак, не подумал, чем такое предприятие может закончиться… Никому не сказал, куда идет… А если бы и сказал, что с того? Найдут завтра утром его обезглавленное тело где-нибудь по пути от дома Лайта к постоялому двору и скажут, что это дело рук лесного чудища. Надо было сказать хотя бы Охтаку, кого подозревать… А лучше – йерру Тулу, он точно не сообщник кровояда.

– Быстрый, как тень, говоришь?.. – усмехнулся Лахт, откидываясь на спинку стула. Деревянная ложка в руках была неважным оружием, а выхватить нож из ножен на поясе он не успевал.

– Да, как тень… – тем же шепотом с улыбкой одержимого ответил Лайт. – Он неуязвим. У него волчий нюх, он видит в темноте, как кошка, он передвигается бесшумно, даже по снегу. Он силен, как печорный медведь, но, в отличие от медведя, у него человеческая рука, способная крепко держать оружие…

Все это он выдумал. Это его мечты о силе и неуязвимости. Он обычный человек… Просто вооруженный лучше Лахта. Ну и привыкший убивать – рука не дрогнет.

– Эк, братец, ты загнул… – пробормотал Лахт. – Как печорный медведь… Зачем ему тогда оружие? Печорный медведь ударом лапы снесет человеку голову.

– Он не разбивает голов, чтобы не расплескать мозг… – ответил Лайт.

Нормально! Он ест не только мясо, но и мозги. Интересно, сырьем ест или все же сперва жарит?

– Что, и против высокой магии устоит? – продолжал Лахт. Лайту надо, надо похвастаться! Когда еще будет такая возможность? Одно движение рукой к поясу – и он нанесет удар. Пока правая рука Лахта лежит на столе, Лайт будет упиваться собственным величием, как петух, распустивший перья.

– Разумеется. Ведь он сын высокого мага. И священницы.

– От нее он унаследовал способность к ведовству?

– Способность видеть на несколько шагов вперед, читать чужие мысли, безошибочно отличать правду от лжи. Не угадывать, а узнавать будущее. Вызывать доверие. И всегда оставаться вне подозрений.

– Так уж и всегда… – не к месту хохотнул Лахт. Не стоило смеяться над одержимым… Надо было сначала спросить про йерра Воймисто.

[1] Тонкие ржаные лепешки.