Повеса на мою голову

Глава 1

— Сударыня, — произнёс Николай, — у вашего мыла крайне странный нрав. Оно пенится.

— Это гель для душа. Он должен пениться. Ты что, вылил весь флакон?

— Я лишь хотел умыться, как подобает дворянину. А это ваше... приспособление, — он кивнул на кран, — извергает воду с такой силой, что я едва не повредил себе глаз. Я полагал, что мыло успокоит воду. Но оно, напротив, разбушевалось. В моё время пена была благородной, скромной. А эта... — он брезгливо стряхнул с пальцев облако пены, — она кричит. Как торговка на базаре.

Утро началось с того, что Мария обнаружила в ванной пену.

Не просто пену — пенную вечеринку. Вся раковина, зеркало, полотенца и даже потолок были покрыты густым слоем белых хлопьев. А в центре этого безобразия стоял Николай. В её халате. С её дорогущим гелем.

— Успокоит... воду... — Мария медленно выдохнула. — Николай, это смеситель. Он не кусается. Ты просто повернул не ту ручку.

— В моё время, — Николай гордо выпрямился, отчего пена с его плеча шлёпнулась на пол, — слуги приносили воду в кувшине. Тёплую. С лепестками роз. И никто не рисковал получить увечье, умываясь.

— В твоё время не было счетов за воду! — отрезала Мария.

— Сударыня, — Николай поднял бровь, — вы заблуждаетесь. В моём родном Петербурге за воду из водопровода надлежало платить. Мой управляющий ежемесячно вносил плату. Полагаю, вы просто не в курсе, ибо в вашем XXI веке привыкли платить за всё, не задумываясь о истории.

Мария открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что он прав. Это взбесило её ещё больше.

— Хорошо, — процедила она. — Платили. Но не так, как сейчас! Не по квитанциям, не через приложение, не…

— Разумеется, не так, — согласился Николай с оскорбительной снисходительностью. — У нас были управляющие. Люди, которые знали своё дело. А у вас, сударыня, — он кивнул на её телефон, лежащий на полке, — всем заправляет какая-то коробочка с кнопками. И, судя по вашему лицу, она заправляет не очень хорошо.

— Это телефон, — сказала Мария сдавленно. — Он не заправляет. Он звонит.

— Звонит? — Николай оживился. — Как колокольчик? Прелестно. А я думал, это ваш новый управляющий.

— Это не управляющий! — Мария чувствовала, что ещё немного — и она запустит в него пустым флаконом геля. — И вообще, дело не в телефоне. Дело в том, что ты… ты…

Она запнулась, потому что не знала, что сказать. Всё, что приходило в голову, звучало по-детски. Николай смотрел на неё с вежливым любопытством.

— Я слушаю, сударыня.

— Ты невыносим! — выпалила Мария.

— Это не аргумент, — заметил Николай. — Но я принимаю его к сведению.

Мария развернулась и вышла из ванной. Николай последовал за ней.

— Сударыня, а когда завтрак? — спросил он, заглядывая на кухню. — Я, признаться, голоден. В моё время в этот час уже подавали кофе с бисквитами.

— Завтрак? — Мария остановилась и посмотрела на него так, будто он предложил ей полететь на Луну. — Ты вылил мой гель для душа, устроил потоп в ванной — и теперь требуешь завтрак?

— Я не требую. Я вежливо интересуюсь, — Николай присел на стул и с любопытством осмотрел стол. — Сударыня, а что это за баночки? «Йогурт»... Смутно припоминаю, что нечто подобное готовили на Балканах, снадобье для долголетия. Но чтобы его подавали к столу, да еще и с клубникой? Это, простите, уже излишество.

— Это завтрак, — отрезала Мария. — И, между прочим, вкусный. Попробуй.

— Я бы не стал торопиться. В моё время к снадобьям относились с уважением. Их принимали по предписанию врача, а не как... десерт. И уж точно не стали бы подслащивать и разливать по баночкам, как дамскую помаду.

— Николай, это просто йогурт. Он полезный. И вкусный. И, что важно, — она взглянула на часы, — быстрый. У меня нет времени готовить тебе паштет из гусиной печени.

— А жаль, — вздохнул Николай. — Паштет был бы кстати. С трюфелями. И подогретым хлебом.

— У меня нет трюфелей. У меня есть йогурт. Ешь или оставайся голодным.

Николай с опаской взял баночку, открыл крышку и понюхал. Поморщился.

— Пахнет клубникой. Но клубника не может пахнуть так... настойчиво. Это подозрительно.

— Просто съешь.

Он зачерпнул ложкой, отправил в рот и замер. Мария наблюдала за его лицом с тайным злорадством. Сейчас он скажет, что это мерзость, что в его время...

— Это... — Николай посмотрел на баночку с новым выражением. — Это восхитительно. Что это?

— Йогурт. Клубничный.

— А есть ещё?

— В холодильнике. Но не вздумай съесть все. Это мой завтрак на три дня.

Николай уже нёсся к холодильнику. Мария вздохнула и достала телефон. На экране висело сообщение от начальника: «Мария, ты где? Совещание через двадцать минут. Вопрос жизни и смерти музея».

Она выругалась сквозь зубы.

— Николай! Я ухожу. Не трогай ничего. Особенно плиту. И микроволновку.

— Сударыня, — он появился в дверях с третьей баночкой йогурта, — а что такое «микроволновка»?

— Неважно. Просто не трогай!

— Я не трогаю. Но, сударыня, — он сделал шаг вперёд, и его лицо стало подозрительно серьёзным, — я хотел бы обсудить одно дело.

— У меня нет времени.

— Это важно.

— Николай, я опаздываю. Я могу остаться без зарплаты. А если я останусь без зарплаты, нас обоих выселят. На улицу. Где нет ни йогуртов, ни геля для душа.

— Вот именно об этом я и хотел поговорить, — перебил он.

Мария замерла.

— О чём?

— О музее. Я слышал, как вы говорили по телефону... что-то про закрытие. Про то, что музей могут... как это... “оптимизировать”.

— Ты что ещё и подслушивал? — Мария почувствовала, как к щекам приливает кровь.

— Я не подслушивал. Я находился в соседней комнате и не мог не слышать. У вас очень громкий голос, сударыня. Особенно когда вы нервничаете.

— Я не нервничаю!

— Разумеется. Вы просто разговариваете с телефоном на повышенных тонах. Это совершенно нормально для XXI века, полагаю.

Мария скрестила руки на груди.

— Да, музей могут закрыть. И что с того?

— У меня есть идея, — с достоинством ответил Николай. — Блестящая. Достойная дворянина.

— У тебя? Идея?

— Не смейтесь. Я знаю то, что может спасти ваш музей. И я готов поделиться этим знанием. Но при одном условии.

— Каком?

Николай выпрямился. В его глазах зажёгся тот самый огонь, который она уже начинала ненавидеть.

— Вы напишете обо мне некролог.

Мария моргнула.

— Что?

— Некролог, — повторил он, явно наслаждаясь эффектом. — Целый. Подробный. Впечатляющий. Чтобы я вошёл в историю. Как подобает дворянину.

— Ты… ты живой.

— Это не имеет значения. Некролог — это не про смерть. Это про память. Я хочу, чтобы вы описали мою жизнь так, чтобы она звучала значительно. Чтобы потомки, прочитав его, поняли: жил на свете человек незаурядный.

— Но ты жив! — Мария всплеснула руками. — Ты сидишь на моей кухне и ешь мой йогурт!

— Жив, — согласился Николай. — Здесь. Сейчас. В вашем XXI веке. А там, — он сделал неопределённый жест рукой, — в моём времени, меня уже нет. Мои кости истлели в фамильном склепе. Мой дом, вероятно, разрушен. Мои бумаги сожжены или проданы на растопку. Формально, сударыня, я мёртв. Уже полтора века как.

Мария открыла рот, но ничего не сказала.

— И если бы я не оказался здесь, — продолжал Николай, — никто бы и не вспомнил, что жил на свете Николай Воронцов. Никто не написал бы ни строчки. А я, признаться, не хочу исчезнуть бесследно. Это... — он помолчал, подбирая слово, — ...унизительно.

Мария смотрела на него и чувствовала, как злость куда-то уходит. На её месте появлялось что-то другое, наверное, понимание.

— Хорошо, — сказала она. — Я напишу твой некролог.

— Правда? — Николай оживился.

— Но не жди, что он будет хвалебным, — сказала Мария. — Я напишу правду. Всю правду. И про то, как ты, вероятно, проматывал состояние за карточным столом. И про дуэли. И про то, что ты, скорее всего, был невыносим даже в XIX веке.

— Сударыня, — Николай улыбнулся, и в этой улыбке было столько самоуверенности, что Мария снова захотела запустить в него тарелкой, — я уверен, вы справитесь. У вас талант. Вы же как-то терпите меня все эти дни.

— Хватит комплиментов, — отрезала Мария. — Ты обещал рассказать, как спасти музей.

— Обещал, — согласился Николай. — И расскажу. Но сначала — маленькая формальность.

— Какая ещё формальность?

— Вы должны взять меня с собой.

— Куда?

— В музей. На этот ваш... совет. Где решается судьба музея.

— Ты серьёзно? — Мария посмотрела на него так, будто он предложил ей украсть Лувр. — Ты хочешь прийти в музей. В XXI веке. В таком виде.

— А что не так с моим видом? — Николай осмотрел себя.

— Николай, ты не можешь прийти в музей в одежде из XIX века. Люди подумают, что ты... я не знаю... актёр. Или сумасшедший.

— А это плохо? — искренне удивился он. — В моё время сумасшедшие были очень уважаемыми людьми. Их боялись. С ними считались.

— В наше время их выводят из музеев. С охраной.

Николай вздохнул.

— Хорошо. Я что-нибудь придумаю. Но вы должны меня взять. Без меня вы не найдёте то, что нужно.

Три дня назад. Поздний вечер. Музей уже закрывался, но Мария осталась — разбирала запасники, пытаясь найти хоть что-то, что можно выставить и привлечь посетителей. Начальник тогда сказал: «Мария, у нас месяц. Если не будет сенсации — нас закроют».

Она сидела на полу среди старых рам и пыльных коробок, когда услышала странный звук. Шорох. Потом кашель. Потом голос:

— Сударыня, не подскажите, где я?

Мария подскочила. В углу, между шкафом с документами и большим портретом в тяжёлой раме, стоял человек в камзоле, с кружевным воротником и выражением крайнего изумления на лице. От него ощутимо пахло чем-то спиртным.

— Вы... кто? — выдавила она.

— Николай Воронцов, — представился он с достоинством, которое слегка портила нетвёрдая походка. — Дворянин. Помещик. И, судя по всему, я имел несчастье... — он осмотрелся и едва не налетел на стеллаж, — ...заблудиться.

— Вы пьяны? — вырвалось у Марии.

— Сударыня, я дворянин. Я не бываю пьян. Я бываю... — он поискал слово, — ...в приподнятом расположении духа. Это совершенно разные вещи.

— От вас пахнет коньяком.

— Это благородный напиток. — Николай выпрямился, но тут же покачнулся и схватился за стеллаж. — Простите, сударыня. Пол сегодня какой-то... нестабильный.

— Как вы сюда попали?

— Понятия не имею, — честно признался он. — Я направлялся в Петербург. По делам. Заехал к приятелю. Мы... обсуждали виды на урожай. — Он сделал паузу. — И, кажется, несколько увлеклись обсуждением.

— Увлеклись?

— У приятеля отличный погреб, сударыня. Я не мог оскорбить его отказом. Это было бы невежливо.

Мария закрыла лицо рукой.

— И как вы оказались в музее?

— В музее? — Николай оживился. — Прекрасно. Значит, здесь есть хоть что-то достойное внимания. А то я уж думал, что попал в какой-то... — он брезгливо потрогал стеллаж, — ...чулан.

— Это запасники музея.

— Музея, — повторил он с удовольствием, будто пробуя слово на вкус. — Обожаю музеи.

Он сделал шаг вперёд, пошатнулся и, чтобы не упасть, схватился за портрет. Тот качнулся.

— Осторожно! — вскрикнула Мария.

— Простите, сударыня, — Николай посмотрел на портрет, но в его взгляде не было узнавания — только пьяное любопытство. — Какая интересная дама. В голубом. С собачкой. Наверное, чья-то прапрабабушка. У моей бабушки тоже был портрет. Только она была не в голубом, а в... — он задумался, — ...в чём-то другом. Не помню. Коньяк был отличный.

Мария вздохнула. Она поняла, что этот вечер не задался.

— Ладно, — сказала она. — Пойдёмте. Я вызову вам такси. Или врача. Или кого-нибудь.

— Такси? — Николай с подозрением посмотрел на неё. — Это что, новый вид экипажа? У него есть лошади?

— Экипажа?

— Я лучше пешком. — Николай покачал головой.

— В таком состоянии вы никуда не пойдёте. Вы упадёте.

— Сударыня, — Николай гордо выпрямился и снова покачнулся, — я дворянин. Я не падаю. Я... опускаюсь на землю. С достоинством.

Мария поняла, что спорить бесполезно. Она взяла его под руку и повела к выходу. Николай шёл, старательно делая вид, что он трезв, но каждый раз, когда он пытался идти по прямой, его заносило то вправо, то влево.

— Сударыня, — сказал он по дороге, — а вы не знаете, где здесь можно найти приличный ночлег? А то мой дом, кажется, остался... — он сделал неопределённый жест рукой, — ...в другом месте.

Мария вздохнула.

— У меня. Вы переночуете у меня. Одна ночь. Потом что-нибудь придумаем.

— Вы очень добры, сударыня. — Николай попытался поклониться, но едва не упал. — Я этого не забуду. Николай Воронцов не забывает добра. Это... — он икнул, — ...традиция.

Мария вернулась в настоящее. Николай смотрел на неё с видом человека, который ждёт ответа.

— И что же это? — спросила она. — Что я не найду без тебя?

— В вашем музее есть портрет. Дама в голубом платье. С собакой на коленях.

Мария нахмурилась.

— Есть. В запасниках.

— Я знаю, — с торжеством произнёс Николай. — Это моя бабушка. Софья Воронцова. А собаку звали Цезарь.

Мария замерла. Три дня назад он стоял рядом с этим портретом — пьяный, растерянный, ничего не понимающий. А теперь говорил о нём так уверенно, будто видел его всю жизнь.

— Откуда ты знаешь? — спросила она. — Ты же тогда не признал. Ты просто сказал «интересная дама».

— Тогда я был... — Николай запнулся, подбирая слово, — ...в приподнятом расположении духа. Я плохо соображал. Но сейчас, когда вы сказали про музей и про запасники, я вспомнил. Этот портрет висел в малой гостиной нашего дома. Над камином. Я видел его каждый день в детстве. Бабушка Софья была дамой строгой, но справедливой. Она умерла, когда мне было двенадцать. А Цезарь — это её любимый мопс. Он пережил её на год и умер от тоски. — Николай помолчал. — Говорят, он выл на её портрет каждое утро.

Мария слушала, и в её голове всё складывалось. Портрет в запасниках и человек, который появился рядом с ним из ниоткуда. Семья Воронцовых, которая, судя по всему, имела отношение к музею. Это было слишком странным совпадением, чтобы быть просто совпадением.

— В бюро хранились документы. А бюро стояло в той же зале, где висел портрет. Если портрет попал в ваш музей, то и бюро, скорее всего, тоже. Или хотя бы его содержимое. — Он посмотрел на Марию с внезапной серьёзностью. — Сударыня, если эти бумаги сохранились, они могут рассказать многое. О моей семье. О вашем музее. И о том, почему я оказался именно там, где висел портрет моей бабушки. Такие совпадения, сударыня, в природе не встречаются. Я, признаться, в это не верю. Но проверить стоит.

Мария задумалась.

— Хорошо, — сказала она. — Я возьму тебя с собой. Но если ты опозоришь меня перед начальником...

— Сударыня, — Николай приложил руку к сердцу, — я дворянин. Я умею вести себя в обществе. Даже в таком... — он обвёл рукой кухню, — ...необычном. И даже... — он посмотрел на пустую баночку из-под йогурта, которую всё ещё держал в руке, и смущённо поставил её на стол, — ...в несколько приподнятом расположении духа.

— Именно этого я и боюсь, — пробормотала Мария.