Повелитель Теней. Приквел. Хильдгор

Глава 1. Зачин

«Повелитель Теней. Хильдгор» — это приквел к роману «Повелитель Теней. Книга 1. Трой» — https://author.today/reader/97736/790911

По бесконечному коридору замка, задыхаясь, бежит старик. Оправив едва накинутую на плечи накидку, он поднимает над головой нещадно чадящий светильник.

«Опять этот лодырь забыл налить свежего масла! – думает Валх. – Ничего! Вот вернусь и задам этому негоднику хорошую трёпку!»

Мысль о том, как он будет пороть раба, придаёт Валху сил. Припустив так, что в боку начинает нещадно колоть, старик подозрительно оглядывается. Из мрака выплывает бесконечный ряд статуй. Воины, закованные в сталь, держат в руках мечи и копья. Кажется, что они просто спят, но вот-вот оживут и сойдут с пьедесталов, преграждая путь.

Коридор замка пуст. Людное место днём, ночью, будто вымирает. Не видно ни стражников, ни запоздалых хмельных вельмож, возвращающихся с полуночного пира. Только гулкое эхо быстрых шагов Валха разносится вдоль стен, потому, как каждый в замке знает, что за существа появляются здесь, едва Тьма берет власть над городом. Наступает время Жатвы – час, когда сумеречные создания выходят из своих нор и укрывищ в поисках свежей человеческой плоти. И горе тому путнику, кто встретится у них на пути! Быстрая смерть покажется благом.

Лишь священники и страж-лорды, под защитой Договора, могут беспрепятственно передвигаться с наступлением ночи. Остальные сидят по домам, в голос, молясь богу истинному – Альмиру, а втайне — уповая на надёжность дверей и защиту охранных заклятий, купленныхпо случаю из-под полы у странствующих чернокнижников.

Тем временем, старик, уже, не пытаясь скрыть предательскую отдышку, продолжает бежать по коридору. Мысли крутятся у него в голове, как клубок потревоженных змей.

«Чин, чином, а и о собственной шкуре забывать не стоит! Где это видано, чтобы, в мои-то годы, по ночам шастать! Неровен час, схарчат ещё, – думает Валх, поправляя на груди свою единственную защиту – отливающий серебром массивный крест, заговорённый самим архипрелатом всея Империи Энгабаром. – Ничего! Положение обязывает, а Альмир спасёт меня! – пальцы старика сжимают гранёное распятье. – Ишь чего Императрица удумала, сегодня рожать-то! И способ, какой изуверский измыслила! А ведь медикусы и звездочёты прямо сказали, что только через три дня – в день Затмения, она сможет от бремени разрешиться! Но нет, надо ей, и всё тут! Зачем? Почему? Молчок! Тайна, стало быть. Хоть кол на голове чеши! И разве ей откажешь? Одно слово – упрямая баба! Та ещё порода – Ирвигов! Колдунов этих проклятых! Поэтому, не мешало бы, предупредить Императора. Глядишь, и мне чего – за словцо, вовремя сказанное, от его щедрот перепадёт...».

Ругаясь больше в силу характера, чем от злости, Валх, подбегает к огромной лестнице, больше похожей на мост. Жадно хватая ртом воздух, старик замечает, что, у первых ступеней, мелькают огромные тени горгулий. Блеснув во тьме жёлтыми глазами и щёлкнув пастями, усеянными острыми зубами, они расправляют крылья.

Валх замирает, внимательно наблюдая за каждым движением бестий. Горгульи, шипя друг на друга, выпячивают грудь, и, переглянувшись, склоняют уродливые головы. Знак получен, можно идти.

Старик, минуя стражей, ускоряет шаг и начинает долгий подъем наверх. За его спиной мелькают серые тени, горят красным огнём жадные до человеческой плоти буркала. Внезапно, откуда-то сверху раздаётся могучий рык, который внезапно обрывается, сменяясь тихим уханьем.

«Зверинец Императора на прогулке, – Валх поднимает светильник выше и оборачивается, – нежить и монстры. Надо шевелиться. Чем скорее дойду, тем дольше проживу».

Быстро перебирая рукой по украшенным витиеватой резьбой перилам, старик, едва переставляя ноги, наконец, ступает на ковровую дорожку, теряющуюся в чёрном зеве огромного коридора. Остановившись и отдышавшись, Валх, точно решая, идти ли ему дальше, делает осторожный шаг вперёд.

«Теперь уже обратной дороги нет», – думает старик, видя, как вдоль стен, сами собой зажигаются факелы.

Пламя, высвечивая выдолбленные на потолке рунические символы, разгоняет царящий вокруг сумрак. Слышен звук работы хорошо смазанных механизмов. В нишах открываются люки потайных бойниц. Из них торчат стволы аркебуз. Каждый в замке знает, что стрелки готовы открыть огонь при одном неловком движении.

Навстречу Валху размеренно шагают огромные, на голову выше любого человека, дренги – нелюдь из Пустошей. Личная гвардия Императора, с головы до пят закованная в чешуйчатые доспехи, которые, кажется, растут прямо из тела. Они не знают усталости и сна и, готовы изрубить любого, кто лишь косо взглянет на их господина.

Погасив светильник, старик, застыв, стараясь не дышать, медленно снимает с шеи распятье и вытягивает его вперёд. Чётко выговаривая слова, он произносит:

– Консул Высшего Совета Валх, желает видеть Императора!

Воины молчат. В смотровых прорезях шлемов видны налитые кровью глаза. В грудь старика упираются острия алебард. Внезапно, строй дренгов раздаётся в стороны. За спинами стражей, возникнув прямо из воздуха, появляется сутулая фигура в чёрном балахоне. Кажется, что материя, расшитая золотистыми узорами, горит призрачным пламенем. Сущность направляется к Валху.

Ноги старика прирастают к полу. Неведомая сила, будто пудовым молотом, ударяет консула в грудь. Валх знает, от того, что сейчас почувствует демон, зависит его жизнь. Ещё никому и никогда не удавалось обмануть это мрачное порождение Лусуса. Один Альмир ведает, как и чем приручённое Императором много лет назад.

Валх, помимо воли, рассматривает демона. Лицо сущности скрывает железная маска, притянутая к голове кожаными ремнями. Из-под личины, какую обычно носят прокажённые, сверкают налитые кровью буркала. Вытянутая вверх голова окольцована серебристым обручем с рубином в центре. Когтистые лапы, достигают колен, а подол балахона скрывает ноги.

«Интересно, как он ест? – невольно думает Валх, глядя на отполированную поверхность маски. – Снимает её на ночь, или так, под неё закидывает? Неудивительно, что он худ как смерть. И чем только живёт?»

«Вашими душами, человек!» – внезапно раздаётся могильный шёпот в голове старика.

От неожиданности консул вздрагивает.

«И кто только меня за язык дёрнул? – думает Валх, забыв о способности Хильдгора читать мысли. – Никак он заставляет, все как на духу выкладываешь».

Демон внимательно смотрит на старика. Валху кажется, что, колючим немигающим взглядом, потусторонняя сущность, точно медленно насаживает его на кол. Пауза затягивается.

– Я знаю, зачем ты пришёл и допускаю тебя к Императору, – глухо доносится из-под маски.

Хильдгор поворачивается, что-то шипит дренгам. Воины опускают оружие. Выстраиваясь вдоль стен, они становятся похожи на каменные изваяния, продолжая следить за консулом.

– Следуй за мной! – демон манит Валха пальцем.

Пройдя шагов пятьдесят по коридору, старик, повинуясь взмаху руки Хильдгора, останавливается у огромных дверей. Массивные створки, похожие на сцепленные друг с другом пальцы, украшены причудливой резьбой. По глубоким бороздам, высвечивая странные письмена, проносятся синие всполохи.

– Стой здесь! Я доложу Императору о твоём приходе, – приказывает демон, медленно исчезая в сером мареве.

Валх кивает. Вскоре, по ту сторону дверей слышится глухой скрежет. Дубовые створки, сбитые друг с другом серебряными и золотыми пластинами, медленно распахиваются. Раздаются тяжёлые шаги. В свете факелов появляется Император.

Воин в медвежьей шкуре. Человек, больше привыкший держать тяжёлый меч и копье, чём скипетр и державу, а главное — рубить головы и распинать вдоль дорог еретиков, наслаждаясь их криками. Светлые волосы водопадом растекаются по его широким плечам. Тёмные глаза грозно сверкают.

– Валх! Клянусь именем Создателя, если ты побеспокоил меня из-за пустяка, я брошу тебя на Арену!

– Мой… Господин… – лепечет, низко склонив голову Валх. – Неотложная весть, привела меня сюда в столь поздний час и, если вы позволите…

– Старик, оставь формальности для своего Совета! – Император ухмыляется. – Хильдгор уже всё рассказал мне. Негоже разговаривать о делах государевых, стоя в дверях! Следуй за мной!

Император разворачивается и, быстрым шагом идёт внутрь покоев.Давно привыкнув к резким сменам настроения Императора, Валх идёт следом. Ноги старика бесшумно ступают по ковру. Консул исподволь смотрит на развешанные по стенам огромные зеркала. В свете факелов видно, как из них выглядывают жуткие хари. Кажется, что сущности спят, но при виде человека они оживают, и начинают метаться из стороны в сторону, быстро перенабирая по стёклам длинными, больше похожими на паучьи лапки пальцами. Помня о том, чьи души, заключены в зеркалах, Валх стараясь не пересекаться взглядом с огромными пустыми глазами тварей, поспешно опускает голову, как можно ниже.

– Не бойся! – бросает через плечо Император. – Они не причинят тебе вреда! А главное, — мужчина криво ухмыляется, – я их сегодня уже покормил.

Валх судорожно сглатывает, живо представив себе эту картину, и ускоряет шаг.

Поглощённый мыслями, консул не сразу замечает, что возле одной из высоченных колонн, загораются красные буркала. Слышится угрожающее рычание. Бешено стучащее сердце старика готово вырваться из груди. Валх видит, как навстречу ему ступает животное, отдалённо напоминающее громадного, лишённого шерсти пса.

Под чёрной, туго натянутой кожей ходят бугры мышц. Широкая грудь монстра вздымается в такт шагов. Из-под верхней губы выпирают огромные клыки. Зверь принюхивается к воздуху и вперивается в Валха.

– Саблезуб! Ко мне!

Император пронзительно свистит. Хищник, угрюмо глядя на старика, нехотя останавливается, поворачивает башку и, не спеша направляется к хозяину. Император, трепля подошедшего к нему зверя по загривку, обращается к Валху:

– Не стой как истукан, проходи, он не тронет тебя. И, располагайся вон там, –Император, вытянув руку, указывает на скамью, стоящую рядом с ломящимся от яств столом,– бери фрукты, наливай вино. Ешь. Пей. Не стесняйся!

Император садится в кресло, вырезанное из белой кости. Валх поспешно наполняет себе бокал.

– А вы, мой господин? – спрашивает он.

– Нет, пей сам, мне на сегодня хватит, – отвечает Император, облокачиваясь на подлокотник.

Старик, залпом осушив бокал, вытирает рукавом губы и, заметно осмелев, говорит:

– Мой господин, раз вы знаете, зачем я пришёл, то начну с...

– Обожди! – Император перебивает его властным жестом руки.– Хильдгор! – выкрикивает он глядя вверх. – Я позову тебя, когда ты мне понадобишься, а пока, проводи Найю.

К удивлению консула, в нескольких локтях над полом, колыхнулась, доселе незримая тень. Не обращая внимания на глухо рычащего Саблезуба, демон, подлетев к Императору, низко кланяется.

– Как будет угодно моему хозяину, – говорит он.

В этот момент, полог, наглухо задёрнутого над ложем балдахина, откидывает смуглая рука, увитая браслетами. На Императора томно глядят бездонные зелёные глаза с кошачьим зрачком.

Девушка, больше похожая на резную статуэтку, чем на человека из плоти и крови, ничуть не стесняясь своей наготы, ступает по ковру. Валх, поймав себя на мысли, что он пялится на призывно торчащие тёмные соски небольшой груди Найи, резко опускает глаза в пол.

Девушка, улыбнувшись, покачивая тугими бедрами и, тряхнув длинными распущенными, иссиня-чёрными волосами, фыркает:

– Провожатые мне не нужны! И, тем более, такие! – Найя окидывает презрительным взглядом тщедушную фигуру Хильдгора. – Я лучше пройдусь с Саблезубом!

Девушка снимает со спинки стула накидку, расшитую серебристыми узорами. Небрежно набрасывает её на плечи. Затем она манит чудовище пальцем:

– Ты же не откажешься прогуляться со мной, а, зверь?

Саблезуб поворачивает башку в сторону Императора. Лёгкий кивок, и животное, медленно встав, направляется к наложнице. Изящные пальцы бегут по спине монстра.

– Идём! Я покормлю тебя свежатиной, как ты любишь – мясо грешников, павших на Арене, что может быть лучше?

Девушка, рассмеявшись, дёргает зверя за шипастый ошейник и удаляется.

– Ты только посмотри на неё, а! Бесово отродье! Ничего не боится, знает чертовка, чем меня взять! – Император ударяет рука об руку. – Рассказывай старик, – мужчина внимательно смотрит на Валха, – что там опять удумала моя жена? Надеюсь, у тебя были веские причины, раз ты прибежал сюда в ночь Жатвы!

Консул, облизнув пересохшие губы, вновь наполняет бокал.

– Даже не знаю… как начать… мой господин… — мнётся старик, — разве… Хильдгор… вам всё не рассказал? – пальцы старика пляшут по стеклу.

– Только в общих чертах! – горячится Император. – Говори уже!

Валх испуганно смотрит на Императора.

– Хм… – начинает старик, – приказ госпожи поставил меня в тупик, и я… решил… предупредить вас, – консул замолкает.

– Продолжай, я сумею оградить тебя от гнева Фейлы! – говорит Император.

– Вы знаете, – старик махом отпивает из бокала, – что, если верить медикусам и звездочётам, ваш сын должен родится через три дня в час полного затмения.

– Ошибка будет стоить им головы! – Император подаётся вперёд и грохает кулаком по столу. – Не испытывай моё терпение старик, переходи к главному!

– Мой господин, – голос консула дрожит, – я не знаю, что нашло на вашу супругу, но Фейла настаивает, что роды… должны пройти сегодня! Она, втайне от вас, приказала мне позвать магистра Лютера с послушниками, дабы они помогли ей разрешиться от бремени уже этой ночью!

– Что?!!! – брови Императора ползут вверх. – Хильдгор сказал мне совсем другое! Роды сегодня?! Как?! Или медикусы наврали мне?

– Нет, нет, что вы! – Валх срывается на крик. Старик, залпом осушив бокал, выпаливает:

– Фейла обмолвилась, что в прошлом, вы с ней заключили какое-то тайное соглашение, но теперь, условия можно изменить, а для этого, ей надо разрезать живот и извлечь младенца до установленного срока!

– Ересь!!! – Император захлёбывается от ярости. – Она не могла такого сказать! Признавайся старик, ты когда-то подслушал наш разговор или ссору, и теперь, хочешь выторговать себе кусок пожирнее?! – вскочив, мужчина хватает Валха за грудки. – Ты нашёл свою смерть! Если хочешь дожить до рассвета, отвечай, откуда тебе известно о нашем с ней Договоре?!

– Я... ничего... не знаю!.. – хрипит Валх. – Это все она... Я же пришёл предупредить вас!..

Император ослабляет хватку.

– Продолжай! – налившиеся кровью глаза буравят консула.

– Мой господин, она всё время твердит, что хочет родить именно сегодня, и что это изменит прошлое и будущее. И ещё, она сказала, что вы, не в силах ей помешать. Это всё, что я знаю! – старик всхлипывает.

– Хорошо, я верю тебе! – Император разжимает пальцы.

Валх, жадно хватая ртом воздух, бухается на скамью.

– Это было предсказано, настал час расплаты, – устало говорит Император, точно разом постарев лет на десять. Мужчина смотрит в пол. – Так тому и быть! – Император поднимает голову, – плесни-ка мне лучше вина, и налей до краёв, у нас впереди длинная ночь! Налил?

– Да мой господин, – Валх наполняет кубок кроваво-красной жидкостью и, дрожащей рукой протягивает его Императору. Но мужчина, на секунду задумавшись, с криком швыряет его об стену.

– Мы ещё посмотрим кто кого! Старик! – Император, потрясая кулаком, смотрит на консула. — Созывай священников и магов!

– Прямо сейчас? – робко спрашивает Валх.

– Немедленно! – рявкает Император, снимая со стены меч. – Поднимай гвардию! К оружию! Раз моей благоверной приспичило рожать именно сейчас, то я собственными руками вырежу из её чрева это дитя!

Увидев глаза Императора, Валх отшатывается.

«Он обезумел! – проносится в голове консула. – Он хочет убить Императрицу! Но, за что?! Или... – догадка прожигает мозг старика калёным железом, – это… не его ребёнок?..»

Валх, ужаснувшись этой мысли, невольно зажимает рот рукой, словно боясь, что она сорвётся с языка.

– Быстрее старик! – Император направляется к выходу. – Время не на нашей стороне! И, надо бы позвать этого лжеца, который столько лет притворялся…

– Я здесь! – обойдясь без привычного: «мой господин», из марева выплывает сгорбленная фигура демона.

– Где твоё почтение тварь?! – пальцы Императора сжимают рукоять меча. – Или ты забыл, кто твой хозяин?

– Я больше не твой раб, человек! – чеканя слова, отвечает Хильдгор. – Ты решил нарушить условия сделки, с этой минуты Договор между тобой и моим владыкой расторгнут, а значит, бремя служения тебе прошло!

– Так вы сговорились с ней! – кричит Император. – Так?!

Демон молча приближается. Валх, заметив у него в руке кинжал, с возгласом: – Господин, берегитесь! – пятится к стене.

Император, рыча, делает шаг вперёд, и на выдохе, с размаху опускает меч, покрытый синими всполохами, на голову Хильдгор.

Но лезвие, без сопротивления пролетев сквозь туловище демона, внезапно покрывается коркой льда и, тонко дзынкнув, ломается пополам.

– Глупец! Теперь, меня не взять даже твоим оружием! Отныне и навсегда ты, всего лишь — человек! – шипит демон.

Охрана! Ко мне! – кричит, отступая Император.

– Самоуверенность – твой враг, человек, – демон ухмыляется, – или ты думаешь, что власть, данная когда-то тебе моим Повелителем, твоя заслуга? Ха! Ты — лишь грязь под его ногами! Ты исполнил свою роль. Пробил час расплаты. Ты, наверное, забыл, что пообещал Ему в тот день, а человек? – Хильдгор медленно скользит над полом. – Дренги тебе не помогут, эта нелюдь всегда служила только мне! Двери запечатаны. Никто не войдёт и не выйдет отсюда, пока я не захочу этого! А теперь, умри!

Молниеносный выпад. Демон с размаху вонзает кинжал в шею Императора. Лапа Хильдгора рывком перемещается в сторону, и человек, схватившись за перерезанное от уха до уха горло, падает навзничь.

– Теперь ты! – Хильдгор смотрит на вжавшегося в стену Валха. – Твоё рвение заслуживает достойной награды, – демон переводит взгляд на зеркала, в которых беснуются призрачные тени. – Они не просто сожрут твоё тело, – Хильдгор смеётся, – они выпьют твою душу до дна!

– Пощади! – старик падает на колени. – Я сделаю всё, что ты захочешь!

– Ты уже сделал! – демон хлопает в ладоши. Резкий звук, как от удара хлыстом, эхом разносится вдоль стен. По стёклам ползут трещины, на пол сыплются осколки и, под отчаянный крик Валха, из зеркал вырываются призраки.

Кружа под потолком, они разевают беззубые рты. Пожирая старика огромными пустыми буркалами, тени опускаются всё ниже и ниже.

– Он ваш! – кричит Хильдгор. – Жрите его!

Призраки на мгновение замирают, затем, как по команде набрасываются на старика. Протяжный человеческий вопль быстро сменяется предсмертным хрипом, сквозь которое доносится ритмичное уханье. Тени, вытягивая призрачные лапы, погружают их в тело Валха. Раззявленные рты впиваются в кровоточащую плоть. Выпученные глаза старика стекленеют, и он обращается прахом, от которого отделяется призрачный силуэт, который призраки мигом разрывают на части.

Тени, глухо урча, смотрят на тело Императора. Сбившись в кучу, они, стелясь над полом, подлетают всё ближе и ближе к нему.

– Стоять! – демон встаёт у них на пути. – Это — не ваша добыча! Его душа принадлежит только Саптору!

Тени, воя и стеная, взлетают вверх и, растворяются в воздухе. Демон поворачивается, вытягивает руку, нацелившись указательным пальцем в труп.

– Я забираю у тебя то, что принадлежит мне! – кричит Хильдгор.

Из руки демона выпрастывается искрящийся сгусток. Изменяясь на глазах, сгусток превращается в подобие копья, наконечник которого вонзается в грудь Императора. Мгновение, и призрачное копьё втягивается обратно в лапу демона, неся на острие каплю чёрной крови.

Хильдгор сжимает лапу в кулак.

– Это моё! – кричит он, задрав голову. – Теперь я могу вернуть их себе!

В этот момент, ремни, крепящие маску, сами собой, развязываются. Личина падает на пол. Демон поворачивает башку, обращая лик мертвеца в сторону дверей. Резко, чуть ли не пополам, сгибается. Накидка рвётся по шву, обнажая сгорбленную спину, обтянутую серым пергаментом сморщенной кожи. Лопатки раздаются в стороны, и, пробив плоть, начинают быстро удлиняться. Видоизменяясь, кость становится похожа на обрубки скрюченных трёхпалых рук с натянутой посередине локтевого сгиба перепонкой. Разогнувшись, Хильдгор взмахивает крыльями.

– Я знаю, ты все ещё слышишь меня, – демон смотрит в широко раскрытые глаза Императора. – Интересно, каково это знать, что ты обречён на вечные муки, а? – Хильдгор подбирает с пола кинжал и подносит его ко рту, затем слизывает с лезвия кровь. – Вкусна, а мне, пора уходить. Чтобы исполнить предначертанное, я соберу души твоих подданных. Много душ! Так что, ты не будешь в Лусусе один, мой Император! Скоро все они присоединяться к тебе! – тихо рассмеявшись, демон, взмахнув огромными крыльями, взлетает вверх.

И, едва он исчезает под потолочным сводом, из неприметной ниши в стене отделяется тень. В тишине отчётливо слышно, как по плитам зала шлёпают босые ноги. В свете факелов видна фигура, облачённая в белую накидку, под которой угадываются тяжелые, словно налитые молоком, груди.

Держась одной рукой за выпирающий живот, женщина, сбрасывает с головы капюшон. Отбросив со лба прядь золотистых волос, она склоняется над телом Императора. Опустив пальцы в лужу крови, Фейла проводит растопыренной пятерней по полу и, распрямившись, подносит руку к глазам. Плотно сжатые губы трогает лёгкая улыбка.

– Теперь ты — падаль, узнаешь, – обращается она к мертвецу, – что я чувствовала, когда Саптор, будучи в твоём теле, овладел мной. Как ты тогда сказал мне: «Это — выгодная сделка! Одна ночь с Ним, в обмен на безграничную власть здесь! Так, чего ломаться?», – женщина размазывает кровь по лицу. – Видит Альмир, я не боялась тебя никогда, но ты пообещал вырезать всю мою семью! В ту ночь я поклялась, что ты заплатишь за все! И видит Создатель, месть свершилась! Скажи мне, – женщина склоняется над трупом, – каково это быть на месте свиньи, а? Но Саптор не получит моего ребёнка! Выпрямившись, Фейла гладит рукой живот и, понижая голос, добавляет: – Не быть ему верховным Даймоном! Он проживёт жизнь человека и сам решит, кем ему быть!

Женщина разворачивается. Едва она направляется к нише в стене, пространство вокруг неё, задрожав, исторгает десятки теней. Призраки выстраиваются в два ряда и, глядя на Императрицу, склоняют головы.

– Этот ребёнок теперь наш... наш... наш... – шепчут они.

– Он только мой! – отвечает Фейла, с вызовом глядя в пустые буркала призраков. Женщина набрасывает капюшон и, отомкнув потайную дверь, исчезает во тьме узкого коридора...

Глава 2. Хильдгор

– Стреляйте в него! Стреляйте! Прикончите эту тварь! Он убил Императора! – голоса разрывают ночную тишину. Слышно, как по каменным плитам стучат подкованные железом сапоги.

– Саптор его раздери! Глядите! Он уходит сквозь стену! – ругань обрывает приказ: – Чё, рты раззявили?! Быстрее дармоеды! Ломайте вон ту дверь и, живо за ним! Или по розгам соскучились?

По коридору замка разносится гулкое эхо от мощных ударов. Из-за стены доносится крик:

– Выбивайте её! Ну! Дружно. Раз, два, вдарили!

Раздаётся треск. Дверь слетает с петель. В проём врываются аркебузиры. Тяжело дыша, стрелки выстраиваются в два ряда.

– Смелее! Он не сможет улететь! Именем Альмира, Хильдгор, стой! – окрик десятника заставляет остановиться сгорбленную фигуру в чёрной накидке. Беглец замирает в десяти шагах от человека. Распрямившись, он оборачивается. Неуловимое движение и, полы одежды взмывают вверх, открывая взору уродливое тело с полупрозрачной кожей, сквозь которую просвечивают внутренности.

Демон, вперившись углями горящих буркал в аркебузиров, расправляет перепончатые крылья. Из-под шлемов доносятся слова молитв и проклятий. Пальцы воинов ложатся на спуски аркебуз.

– Готовсь! – десятник поднимает руку.

Первый ряд стрелков опускается на одно колено. Под потолком вьётся дымок запалённых фитилей. Стволы аркебуз направлены в грудь твари.

«Глупцы! – проносится в голове Хильдгора. – Месть затуманила ваш разум. Хоть, я и слаб, а трансформация ещё не завершена, меня не взять даже таким оружием!».

Сияние луны, пробивающееся сквозь зарешеченное оконце, окрашивает демона призрачным светом. Десятник видит, как пасть Хильдгора разевается в чудовищном оскале, обнажая острые клыки. Лапы демона скрещиваются. Губы что-то шепчут. Вокруг Хильдгора вьются синие всполохи.

– Пли! – крик эхом разносится под потолком.

Бах! Бах! Бах!

Хлопки выстрелов сливаются в раскат грома. Вспышки ослепляют аркебузиров. Коридор застилает пороховой гарью. На мгновение, стрелкам кажется, что свинцовые пули превратили плоть Хильдгора в кровавое месиво.

Слышится победный крик, но, едва сквозь сизый дым проступают контуры сгорбленной фигуры, прокатывается вопль отчаянья.

– Бесово отродье! – ругается десятник. – Успел, значит, волшбу сотворить. Он смотрит на стрелков. – Что, испужались? К бою черти! Аркебузы в сторону. Пришло время честной стали! – воин выхватывает из ножен меч и срывается с места. — За мной!

«Храбрец! – думает Хильдгор, делая шаг назад. – Вот, твоя-то душа и придаст мне новых сил».

Демон взмахивает крыльями. Подбежавшего десятника отбрасывает к стене. Выпад! Хильдгор, пробив кольчугу воина, по локоть вгоняет когтистую лапу в его плоть. В воздухе повисает истошный вопль. Десятник выпускает меч из рук. Хрипит. Тварь заглядывает в выпученные глаза человека. Наслаждается болью и, медленно сжимает крючковатые пальцы.

— Ну, что, падаль? Убил ты меня? — шипит демон. — На! Получи!

Хильдгор резко выдёргивает лапу. На пол льётся кровь, а из распоротого живота десятника вываливаются кишки.

Тварь обхватывает десятника лапами, вонзает острые зубы ему в шею, и, резко мотнув башкой, с хрустом ломает хребет человека.

– Плоть к плоти, душа к душе, – шепчет демон, втягивая через полураскрытую пасть призрачный контур, отделившийся от обмякшего тела человека.

– Силы небесные! – тихо восклицает один из аркебузиров. – Он поглощает его!

– Смотрите! – над головами стрелков взметается чья-то рука.

Окаменевшие воины видят, что сморщенная кожа Хильдгора начинает натягиваться. На ней появляется шерсть. Сгорбленная фигура медленно распрямляться. Демон, держа в лапах десятника, направляется к аркебузирам.

– Пока он слаб, режь его! – один из воинов, крутанув мечом, пытается снести голову демона. Хильдгор, уклонившись от удара, расправляет крылья и громко зарычав, выдыхает мутный дым. В воздухе запахло серой. Раздаётся крик:

– Все назад!

Поздно. Рваные клубы обволакивают воина с головы до пят. Человек, дико закричав, роняет меч. Схватившись за голову, он сдёргивает шлем.

– Создатель! За что?! – кажется, что вопль стрелка повисает в воздухе. Кожа человека, отваливаясь гниющими пластами, обнажает кости черепа. Вытянув руки, аркебузир неуверенно шагает вперёд, но наткнувшись на стену, поворачивается, и, глядя кровоточащими глазами в сторону товарищей, хрипит:

– Альмир! Прими меня! – воин падает лицом вниз, и судорожно дёрнувшись, затихает.

– Ну, кто ещё из вас решится отведать моего дыхания? – шипит Хильдгор, окидывая взглядом притихших стрелков. Прикрываясь телом десятника как щитом, он переводит взгляд то на одного, то на другого воина.

– Нам не одолеть его без помощи священников и страж-лордов! – проносится над головами. – Где же они?!

– Глядите! – один из аркебузиров замечает, что в конце коридора открывается, обитая железом дверь. Натужно скрипят давно несмазанные петли. Слышно, как бряцает оружие. Сквозь шум доносятся слова молитвы:

Отец Небесный храни и защити!

Будь со мной в этот страшный час,

Когда Тьма обретает суть.

И если предстоит мне пойти,

Долиною смертной тени,

Не убоюсь я Зла,

Потому что Ты со мной!..

Демон поворачивает голову. Он видит, как дверь распахивается, и из проёма, держа в руках огромные двуручные фламберги и обоюдоострые топоры, один за другим выходят закованные в тяжёлые доспехи воины. В свете факелов видно, как по волнистым лезвиям проносятся синие всполохи, а чёрный металл панцирей с белым крестом на груди, кажется забрызганным кровью.

– Отец Абель и страж-лорды с нами! – радостно кричат аркебузиры. – Теперь, посмотрим, как эта тварь запоёт!

Пара десятков рыцарей расходятся в стороны, пропуская вперёд высокую, чуть сутулую фигуру, запахнутую в серый монашеский балахон. Кряхтя и опираясь на посох, человек проходит по коридору, и останавливается шагах в десяти от демона. Рука, испещрённая синими прожилками вен, медленно поднимается. Бородатый старец скидывает капюшон. По его плечам размётываются седые волосы. Держа перед собой тёмно-серебристый крест, с выбитой на нем фигуркой человека с раскинутыми руками, священник тычет распятием в демона.

– Именем Альмира, бога истинного! Приказываю тебе, изыди Тьмы порождение! – колкие как лёд глаза смотрят в буркала демона.

– У тебя нет власти надо мной! – шипит Хильдгор.

– Во имя Создателя и памяти Императора, пади ниц, склони голову перед наместником бога на земле! – Абель поднимает над головой крест.

Демон рычит:

– Твой хозяин подох, бог далеко, а ты — лишь цепной пёс! Бремя служения прошло. Теперь я решаю, что мне делать и как поступать! – Хильдгор глубоко вдыхает.

– Отче! Берегитесь! – страж-лорды поднимают мечи. Кажется, что фламберги готовы вырваться из рук воинов. В повисшей тишине слышно, как тонко звенит металл клинков.

– Оставьте дети мои! – приказывает Абель, поднимая руку. – Он не ведает, что говорит! – старик смотрит на демона.

– Много лет назад, когда ты только появился в нашем мире, я предупреждал Императора, что тебя, нам на погибель, послал Саптор! – священник крестится. – Как говорится в скрижалях: «Не доверяй зверю в овечьей шкуре, ибо за ним стоит Тьма!». И вот, чем всё закончилось, – голос священника дрожит, – он пал от твоей руки! Но, Императрица жива! А главное, – Абель выдерживает паузу, – скоро она подарит нам нового правителя Империи! – голос священника тонет в восторженных криках воинов. – Тише, тише, дети мои, имейте уважение! – старик продолжает: – Несмотря на твою суть, я чувствую, в тебе осталось послушание, – Абель вытягивает распятие, – покайся! И я обещаю тебе смерть быструю и бескровную.

Демон ухмыляется:

– Сожжение на костре? Лучше расскажи об этом тем грешникам, чьи вопли каждый месяц висят над площадью Правосудия! – Хильдгор буравит взглядом священника. – Скажи мне, в чём заключается твоё милосердие, а? В том, чтобы под крик толпы, смотреть, как их тела обращаются прахом? Это тебе завещал ваш Альмир?! Или, ты сам так решил?

– Довольно! – Абель вскидывает руку. – Я вижу, что ересь твоя безгранична! Лорды! – священник, повернув голову, обращается к рыцарям. – За Альмира! За Императора! Убейте его!

– Расчлените эту тварь! – от крика аркебузиров закладывает уши.

Страж-лорды смыкаются впереди Абеля. Под тихий говор священника рыцари направляются к Хильдгору.

Демон швыряет в них тело десятника. Мечи поднимаются и опускаются, на лету разрубая туловище надвое. Переступив через останки, страж-лорды увеличивают шаг. Со стороны, кажется, что на Хильдгора надвигается огромный чёрный таран.

По полу вьётся цепочка окровавленных следов. Тяжёлое дыхание воинов сливается с их размеренной поступью. Фламберги поднимаются. Острия клинков почти цепляют потолок.

– Хаз!!! – кажется, что от боевого клича расколется потолок.

Мечи, объятые синим пламенем, падают вниз, но, время, внезапно останавливается, растекаясь вязким киселём в пространстве. Клинки замирают, медленно скользят над головой Хильдгора.

– Саптор! Помоги мне! – выкрикивает демон, плюя в рыцарей. Смрадная дымящаяся капель попадает на страж-лордов. Раздаётся треск. От лат валит дым, по металлу змеятся трещины. Слышатся крики и проклятия. Рыцари пытаются сбросить доспехи, но они точно прикипают к телам. Хильдгор закрывает глаза, и, скрестив лапы, начинает что-то быстро шептать.

Абель, почувствовав, как неведомая сила буквально заставляет его кинуться вперёд, изо всех сил прижимается к стене. Пальцы с лихорадочной быстротой ощупывают камень, пытаясь зацепиться за неровности кладки.

«Отче, что со мной? – думает священник. – Почему мне хочется перегрызть кому-нибудь глотку?! Тёмная волшба? Или...» – мысль прерывается, едва страж-лорды начинают с остервенением рубить друг друга. В воздухе мельтешат фламберги. Железо скрежещет о железо. Стены пятнают кровавые разводы. В коридоре царит хаос.

– Дети мои! Что же вы делаете? Остановитесь, дети мои! – как заклинание повторяет священник, осеняя себя и воинов крестом. – Именем Альмира, заклинаю вас, остановитесь! – слова уходят в пустоту. – Это бойня, – шепчет Абель, наблюдая, как страж-лорды один за другим валятся на пол, – они одержимы смертью!

К ногам старика падает отсечённая рука. Пальцы в латных перчатках продолжают сжимать фламберг. И чем больше крови растекается по каменным плитам, тем явственнее священник ощущает странное воздействие извне. Абель хватается за грудь. Глядя на демона широко раскрытыми глазами, священник стискивает рубленые грани распятия.

«Что мне делать, Отче? – старик смотрит вверх. – Мы – твои неразумные дети сами напитали его эманациями умирающих, кровью, дали жизненных сил, превратив немощь в смертельно опасную тварь. Теперь я не в силах справиться с ним. И ради всего святого, где обещанная мне подмога?!»

«Глупец! – тихий вкрадчивый голос, возникнув в голове Абеля, заставляет священника скривиться от боли. Старик сгибается пополам. – Архипрелат предал вас! Тебя и этих олухов бросили на заклание! А теперь — сдохните!».

По коридору разносится шипение. Абель видит, как Хильдгор, растопырив пятерню, вытягивает лапу в сторону аркебузиров. С кончиков когтей демона срываются огненные всполохи. Устремившись к застывшим стрелкам, пламя, рассыпается на тысячи искр. Ярко-красные огоньки облепляют аркебузиров. Их одежда тлеет. Пламя перебрасывается на пороховницы. Протяжный людской крик тонет в грохоте мощного взрыва. Стрелки исчезают в огне.

Пытаясь сбить пламя, оставшиеся в живых воины мечутся из стороны в сторону. По коридору разносится смрад горящей плоти. Абель бросается к катающемуся по полу аркебузиру. Хлопая по горящей одежде, он замечает, что демон, раскрыв ладонь навстречу рубящим друг друга рыцарям, быстро сжимает кулак. Самого рослого из страж-лордов рывком разворачивает. Рыцарь оборачивается. Абель видит, что в смотровой прорези шлема, красным огнём загораются уже не человеческие глаза.

Буквально выдирая себя из пут оцепенения, священник, призывая всех святых на помощь, с немыслимой для его лет расторопностью бросается вперёд. На бегу перехватывая посох как копье, старик с размаху лупит гранёным навершием страж-лорда по голове. Бацинет слетает, открывая взору чудовищно искажённое лицо человека. Из глаз и носа рыцаря хлещет кровь. Загородив собой демона, страж-лорд машет мечом. Острие пролетает в нескольких пальцах от шеи священника и врубается в стену. Проскрежетав по камню, фламберг ломается пополам.

– Аргус! – кричит священник, – Это же я! Одумайся! Эта тварь управляет тобой! – выставив перед собой посох, Абель вжимается в стену.

Одержимый, глухо рыча, перебрасывает меч из руки в руку. Выпад! Обломок фламберга летит вперёд, священник закрывает глаза. Но вместо обжигающего льда под сердцем, у него над ухом раздаётся крик:

– Берегись!

Слышится лязг стали. Абель чувствует, как чья-то сильная рука рывком отбрасывает его в сторону. Растянувшись на полу, старик поднимает голову. Сквозь мутную пелену, повисшую перед глазами, он видит закованную в латы фигуру страж-лорда. Окровавленный рыцарь, с трудом отбивая бешеную атаку Аргуса орёт:

– Простите меня отче! Бегите! Я задержу его! – страж-лорд, ухнув, вскидывает фламберг.

Тем временем, одержимый, отбросив поломанный меч в сторону, выдёргивает из рук мёртвого рыцаря, валяющегося у него под ногами огромный топор. Вперившись остекленевшим взором в страж-лорда, Аргус произносит:

– Тебе не спасти эту падаль! А теперь сдохни люд!

Шагнув в сторону, одержимый, раззявив рот и резко выдохнув, наносит чудовищной силы удар. Слышно, как сталь со свистом рассекает воздух. Топор летит по широкой дуге. Страж-лорд не успевает парировать удар, и лезвие врубается в руки рыцаря, отсекая их чуть повыше локтя. Коридор сотрясает отчаянный вопль. Страж-лорд падает на колени. Топор поднимается.

– Нет!!! – кажется, что крик Абеля достигает небес.

Хрясть!

Старик пытается отвернуться, но не может, чувствуя, будто чья-то сильная рука, обхватив голову, заставляет его смотреть, как широкое лезвие, прорубая доспех рыцаря, разваливает туловище человека от плеча и до пояса.

Аргус, ухмыляясь, смотрит на священника, а затем, наступив на тело рыцаря, резко, с отвратительным чавканьем выдёргивает лезвие топора. Пинок сапогом и страж-лорд перекатывается в луже крови.

– Ну, и где теперь твой Бог?! Спас он его? – кричит Хильдгор, указывая лапой Абелю на рыцаря. – Нет? Чего молчишь, а люд?

Священник, часто заморгав, смотрит на изувеченные тела, устилающие пол коридора. Затем переводит взгляд на демона. Опершись на посох, старец произносит:

– Те, кто пал в этой бойне уже на небесах! Альмир забирает только лучших. Не тебе судить о...

– Ты, лучше прибереги своё красноречие для своей паствы! Твоих рабов! – перебивает его Хильдгор. – Ты не в храме, а я не твой послушник!

– Чтоб ты сдох! – Абель плюёт в сторону демона.

Хильдгор ухмыляется:

– Все мы там будем, кто раньше, а кто позже, а теперь... – демон смотрит на старика, затем вытягивает лапу и, тыча когтем в священника приказывает Аргусу:

– Убей святошу! Размозжи ему голову! Задуши и сожри его сердце! – крик демона эхом отражается от стен. – Убей!

Одержимый, отбросив топор, протягивает руки к Абелю. Старик чувствует, как пальцы в латных перчатках стальной хваткой смыкаются на горле. Хрипя, священник пытается ударить воина посохом, но руки слабеют, дыхание замедляется, в глазах темнеет. Вонючая глотка всё ближе, широко раскрытые глаза Аргуса прожигают старика насквозь.

– Ааа... – вопит он, – уммрии... Тва...

Слова одержимого тонут в грохоте выстрела. Голова воина разлетается на куски. Лицо старика забрызгивает мозгами и кровью. Аргус, разжав пальцы валиться на пол. Священник, скосив глаза, замечает, что на полу, в груде тел копошится покрытый копотью стрелок. Дымящаяся аркебуза вываливается из рук воина.

– Сыне! – кричит священник стрелку.

Аркебузир силится что-то ответить, но его лицо искажает гримаса боли. К ужасу старика, тело человека начинает неестественно выгибаться назад. Обернувшись, Абель видит, как Хильдгор, вперясь в аркебузира, точно пытается согнуть незримый лук.

Дикий вопль стрелка сменяется предсмертным хрипом, на губах аркебузира выступает кровавая пена. Раздаётся громкий хруст, и затылок человека касается лодыжек. Воин обмякает, и как изломанная кукла заваливается набок. Оставив жертву, демон поворачивает голову.

– Теперь настал твой черед! – демон, тяжело дыша после сотворённой волшбы, расправляет крылья. Шаг вперёд, Хильдгор наотмашь бьёт старика по лицу.

Священник отлетает в сторону. Медленно поднявшись с пола, Абель утирает рукой разбитые губы. С ненавистью глядя на демона, старик подбирает выроненный посох, и что есть сил грохает им об пол.

– Мне ведома боль этого мира! – начинает Абель. – И тебе не запугать меня! Как говорил Альмир: «Через погибель, мы возрождаемся!» Я без трепета в душе принимаю смерть, – старик, гордо вскинув голову, смотрит на Хильдгора.

– Сейчас ты сам расскажешь об этом своему богу! – когтистая лапа вскидывается над священником.

– Остановись! – хриплый окрик заставляет демона обернуться. Он видит, как из дверного проёма выходит высокий человек в белой накидке. В левой руке незнакомец держит факел. Слышится размеренная поступь. При каждом шаге об пол ударяет окованный железом посох. Звуки, напоминающие поминальный перезвон эхом разносятся под потолком. Осторожно, так чтобы не наступить на тела, человек обходит поверженных воинов. Огонь высвечивает его лицо.

– Альмир меня сохрани, это же архипрелат! Сам Энгабар! И один, – шепчет старик, замечая суровый взгляд и окладистую чёрную бороду мужчины лет сорока.

Навершие посоха, в виде массивного гранёного кристалла, заключённого в причудливую серебристую вязь, неожиданно разгорается изнутри. С каждой секундой становясь, все ярче и ярче, оно превращается в негасимый светоч. Человек останавливается. Вытянув посох вперёд, он произносит:

– Оставь его тварь и сразись с равным!

– Ваша преосвященство, – кричит старик, – уходите, он слишком...

– Молчи Абель! – перебивает его архипрелат. Свет в кристалле ярко вспыхивает, вынуждая священника прикрыть рукой глаза.

Хильдгор глухо рычит:

– Слишком поздно человек! Тебе не одолеть меня! Ты либо глуп, либо слишком самонадеян, если отважился прийти сюда один, – Хильдгор скалится, – спишем это на твои годы. А этому дряхлому недоумку я вырву сердце на твоих глазах!

Энгабар исподлобья смотрит на демона. Он отбрасывает факел. Пальцы левой руки сжимаются в кулак.

– Ты уверен, демон? – тихо спрашивает он. – Ты знаешь, не в моих правилах подставлять под удар левую щёку!

В этот момент Абель замечает, что архипрелат ставит наконечник посоха в лужу крови.

«Создатель мой, что это? – думает старик, видя, как чёрное древко начинают оплетать алые змейки крови, струящейся вверх по посоху. – Неужели он хочет... – у священника перехватывает сердце. Он оглядывается по сторонам и, глядя на трупы, холодеет от мелькнувшей в голове мысли: – Осквернение посоха некромагией?! Ведь, ещё века назад, она была придана анафеме и карается смертью!».

– Ваше преосвященство! Энгабар! – кричит Абель, от страха позабыв о правилах. – Одумайтесь! То, что вы задумали это… это святотатство! И...

– Заткнись старик! – обрывает его архипрелат. – У нас нет иного выхода! Бог простит мне... – Энгабар замолкает, поднимает глаза вверх и выкрикивает:

– Или, он — не Бог!

Абель вздрагивает. Часто заморгав, он утирает рукавом слезящиеся глаза.

– Создатель, он не ведает, что творит! – шепчет старик.

Тем временем древко посоха напитывается кровью. Поверхность становится похожа на лишённую кожи плоть, искрещённую тонкой сетью венозных прожилок. Свет, исходящий из навершия, из ослепительно белого, становится кроваво-красным. Кажется, что внутри светоча пульсирует сердце.

Абель, заворожённый зрелищем, неожиданно чувствует, как сзади, под рёбра словно вонзаются с десяток обжигающих холодом лезвий. Ему хочется закричать, но с губ срывается лишь жалкий хрип. Глаза старика заволакивает белёсая пелена и он, раскинув руки, начинает падать в разверзшуюся перед ним бездну. Лишь шёпот демона удерживает его на краю.

– Я не дам тебе умереть слишком быстро, ты ещё увидишь, как твой святоша подавится собственными внутренностями! – прикрываясь священником как щитом, демон выдёргивает из спины Абеля окровавленную лапу.

– Хильдгор!!!

От крика старик приходит в себя и видит, что архипрелат взмахивает посохом. Полы его накидки трепещут как при сильном ветре. Тьму коридора вспарывают синие вспышки. Ветвистые разряды срываются с огненного навершия. Энгабар, продолжая всё быстрее и быстрее крутить вокруг себя посохом, начинает размеренно читать слова заклинания:

Мёртвое к мёртвому, живое к живому!

Падшие души, взываю я к вам!

Дайте мне силу, что есть по ту сторону!

Плату за жертву господь завещал!

По коридору проносится ледяной вихрь. Изо рта умирающего старика валит пар. Он слышит, как со всех сторон раздаётся тихий шёпот. Абелю кажется, что тела мертвецов едва заметно шевелятся. За спиной архипрелата встают тени. С каждым мгновением их становится всё больше. Кружась вокруг Энгабара, души погибших одна за другой втягиваться в посох. Навершие, оставляя за собой шлейф призрачного сияния, неожиданно ярко вспыхивает. Древко, едва не вырываясь из рук архипрелата, мелко дрожит, по его поверхности прокатывается судорога.

В этот момент, с криком: – Альмир прости мне! – архипрелат выкидывает посох вперёд.

Из навершия вырывается столб синего пламени. Заворачиваясь по спирали, огонь превращается в огромный череп. Пасть фантома разверзается. В воздухе возникает пара гигантских лап, тянущихся к Хильдгору.

– Сдохни тварь! – орёт Энгабар, с трудом выкручивая руку с посохом.

Чувствуя, как по древку струится чудовищная сила мёртвых душ, Энгабар делает шаг в сторону.

«Чего он ждёт?! – думает архипрелат глядя на Хильдгора. – Почему не нападает?»

Заметив, что огненный шлейф, соединяющий навершие с фантомом, истончается на глазах, Энгабар вспоминает, как листая древние трактаты по демонологии, он наткнулся на гравюру под названием «Дикая Охота», где такой же череп обернулся против своего создателя, разорвав чернокнижника на куски.

«Тебе не удержать его, человек! – голос демона, неожиданно возникнув в голове человека, едва не заставляет его выронить посох из рук. – Ты вызвал то, с чем тебе не справиться! Он сожрёт не только твоё тело, но и душу! Разорви связь, и я обещаю тебе лёгкую смерть».

«Ты не запугаешь меня! – архипрелат, упираясь ногами в пол, наваливается на древко. За мной стоят души убитых тобой, и они жаждут отмщения!».

«Посмотрим...» – тихо раздаётся в ответ в голове человека.

– Ну, давай, жри его! – орёт Энгабар, натравливая череп на демона. Фантом, сухо клацнув челюстями, громко взвывает. Неуклюже рванувшись вперёд, он с размаху влетает в стену. Оставляя за собой дымчатый след, череп поворачивается.

– Глупец, это тебе — не лошадью править! Ну, давай! Чего же ты ждёшь?! – кричит Хильдгор. – Только мы с тобой! Ты же хотел этого человек!

Энгабар, рыча, перехватывает посох. Словно поднимая тяжеленную ношу, он рывком бросает череп на демона.

Взмахнув крыльями, Хильдгор вытягивает лапу, и фантом, словно налетев на невидимую стену, зависает в нескольких локтях над полом.

Лежа на полу недалеко от демона, истекающий кровью Абель видит, как челюсти фантома разверзаются все шире и шире.

– Свят, свят! Помилуй, Альмир наши души! – старик, тихо охнув, зажимает рот рукой. Зубы впиваются в ладонь. На мгновение Абелю показалось, что из глубины призрачной глотки на него уставилась сама первородная Тьма, сотканная из мириадов неприкаянных душ, жаждущих дорваться до его плоти. И сейчас им открылась дорога в мир живых, и неважно кого рвать или поглощать, своих, чужих лишь бы убивать.

Тем временем, череп, широко раззявив гигантскую пасть, рванув вперёд, под торжествующий вопль архипрелата разом проглатывает демона.

– Ну что тварь, – беснуется Энгабар, – кто теперь слаб, а?!

Абель видит, как Хильдгор отчаянно борется под эфемерной массой. Кажется, что демона постепенно расплющивает неведомой силой.

– Саптор! Помоги мне! – кричит демон, тщетно пытаясь сбросить с себя фантом.

Хильдгора сжимает. Горбясь, он медленно опускает голову, слышится хруст ломаемых костей, туловище крючит, корёжит, раздавливает. А Энгабар, всё сильнее и сильнее наваливаясь на посох, кричит:

– Да воздастся тебе за всё! Да свершится месть! Подыхай тварь!

Руки человека предательски скользят по древку. Пальцы цепляются за неровности. Из-под ногтей архипрелата сочится кровь. Испаряясь в призрачном огне пылающего посоха, она устремляется по дымчатому шлейфу к демону. Архипрелат, словно сам став частичкой магической субстанции, переносится в созданный им фантом. Окунувшись в мир Тьмы, Энгабар внезапно осознает, что он чувствует всё то, что сейчас происходит с Хильдгором. Ненависть, боль, но — только не страх.

«Тварь, нас точно связывает незримая пуповина. Что с тобой происходит? Почему ты не подыхаешь? Постой, ты что … – мысль калёным железом прожигает мозг архипрелата, – перерождаешься?!»

Перед затуманенным взором Энгабара предстаёт картина, будто срисованная со старинных гравюр, где описываются битвы гигантов. Раздавленный демон начинает распрямляться. Лапы и крылья упираются в призрачные границы, очерченные контурами черепа. Под чёрной шерстью бугрятся мышцы. Демон яростно рычит.

– Саптор! – слышится в могучем рёве.

Мгновение и Хильдгор прорывает оболочку фантома. Демон поворачивает башку, смотрит на тяжело дышащего Энгабара, скалится.

– А теперь мой черед! – пальцы демона хватают пылающий шлейф. Резкий рывок, связь между фантомом и архипрелатом разрывается. Сила отдачи, будто, как от удара боевого молота, отшвыривает Энгабара к стене. Согнувшись пополам, он харкает кровью. Посох падает на пол. Хильдгор, не обращая внимания на корчащегося от боли человека, вытягивает лапу в сторону черепа, и, растопырив пятерню, сжимает её в кулак.

– Сколько душ заключено в тебе! Я знаю, вам тесно в этой оболочке. Освобождаю вас! – пальцы разжимаются.

– Нет! – под крик архипрелата фантом распадается на десятки теней. Мечась и стеная, они начинают кружить под потолком. Затем устремляются вниз, и одна за другой исчезают в раскрытой пасти демона. Хильдгор, раскинув лапы в стороны, переводит взгляд на еле дышащего старика.

– Теперь твой черед! – длинный коготь очерчивает в воздухе искрящуюся дугу. – Сдохни!

Абель, дико закричав, протягивает руку к Энгабару и рассыпается прахом у него на глазах. Архипрелат собрав все силы воедино, с трудом поднимается и направляется к Хильдгору.

– Торопишься умереть? – демон ухмыляется. – Мудрое решение человек!

Хильдгор молниеносным рывком перемещается к Энгабару. Взмах лапы и когти, располосовав одежду, вонзаются ему под ребра. В глазах человека темнеет от боли, ему хочется заорать, но архипрелат, лишь беззвучно разевает рот. На его губах выступает кровавая пена. Легко подняв Энгабара, демон говорит:

– Теперь ты знаешь, что чувствует человек, вздёрнутый на дыбе! Сколько еретиков ты отправил на казнь, а? У тебя был шанс принять лёгкую смерть, но теперь... – демон на мгновение умолкает, – ты станешь мучеником. Я не позволю тебе умереть до срока, намеченного мной! Кто знает, может лет через сто, и тебя причислят к лику святых, как тебе такой расклад?

Выдернув лапу, Хильдгор взваливает архипрелата на плечо и направляется к двери.

– Ааа... – стонет Энгабар.

Он чувствует, как смерть запускает хладную длань под сердце. Архипрелат поворачивает голову. Перед затуманенным взором мелькает низкий потолочный свод, слышится завывания ветра и далёкий плеск волн.

«Он тащит меня наверх, на крепостную стену. Но зачем? – мысли в голове Энгабара появляются и исчезают одна за другой. – Хочет сбросить вниз или провести какой-то обряд? Столько жертв и всё зря. Где остальное воинство? Что он задумал, почему не улетел, когда мог? И во имя Альмира, почему так медлит конклав?! Эта тварь с каждой минутой становится всё сильней. Ведь мы условились, пожертвовать только Абелем и страж-лордами, упокой Создатель их заблудшие души!».

Скрежет отворяемой двери прерывает раздумья архипрелата. Обжигающий порыв ветра, растрепав волосы, впивается ледяными пальцами в лицо. Звук шагов Хильдгора отдаётся в ушах архипрелата ударами набата. Далёкий колокольный глас словно вопит:

– Смерть! Смерть! Смерть!

– Ты как там, не подох ещё? – спрашивает Хильдгор, швыряя Энгабара на выступающую над бушующим морем огромную каменную площадь, где часто проводятся религиозные обряды.

Архипрелат озирается по сторонам. Возле зубчатой стены, изрезанной щелями бойниц пусто. Ни стражников, ни священников, только череп луны взирает на проклятый мир сквозь облачную хмарь.

– Что, ждёшь кого? Может быть, конклав? – спрашивает демон, вдыхая полной грудью пахнущий бурей воздух. – Или ты думаешь, я настолько глуп, что позволю загнать себя в ловушку?! – чёрная туша нависает над Энгабаром. – Я надёжно запечатал все входы и выходы. Заклятья так просто не снять, по крайней мере, не вашим магам! Запомни человек, всё, что произошло, было предначертано задолго до моего рождения. И не вам менять ход судьбы, если только сам...

Грохот мощного взрыва заглушает слова демона. Хильдгора отбрасывает к стене. Заслоняясь крыльями от секущих осколков, он резко поворачивается, видя, что на том месте, где только что была дверь, ведущая наружу, к небесам вздымается огненный вихрь. Ночь окрашивается кроваво-красными разводами. В облаке пыли мечутся смутные тени. С каждой секундой их становится больше. Сквозь шум ветра доносится нарастающее многоголосье. Архипрелат опираясь на руку, приподнимается, видя, как из дыма выходят люди.

– Конклав! – выдыхает Энгабар, замечая, что священники, под прикрытием десятков латников и пикинёров, несут образа и хоругви. Глухо бряцают доспехи страж-лордов. Арбалетчики и аркебузиры берут оружие наизготовку. Лязг железа заглушается громким песнопением.

Выходя друг за другом из чрева пролома, священники и воины быстро запруживают площадь. В толпе виднеются мрачные фигуры с головы до пят затянутые в чёрные одежды. Лица скрыты под масками. От них точно исходит смрад разложения и смерти. Стараясь держаться особняком, они роются в заплечных кожаных сумках, доставая из них кривые ножи и устрашающего вида крючья.

В голове архипрелата мелькает мысль: «Видимо конклав решил действовать наверняка, раз позволил этим чернокнижникам стоять бок о бок со священниками. Видимо дело наше дрянь».

«Обрати внимание на тех несчастных, – тихий шёпот демона, возникнув в голове человека, заставляет его взглянуть на передвигающихся короткими скачками изувеченных людей, привязанных короткими поводками к поясам некромантов. – Как вы их называете – морры? Тебе ли не знать для чего их сюда притащили, а, люд?

– Этих преступников и еретиков принесут в жертву, – мысленно отвечает Энгабар. – Умерев под обрядовым кинжалом, они своими мучениями даруют нам силу убить тебя, тварь, а главное искупят перед Создателем свои грехи!

– Прибереги подобные речи для Страшного суда! – говорит Хильдгор. – Тебе ли не знать, что прежде чем отдать некромантам, им, чтобы не сбежали, перерезают на ногах сухожилия, или отрубают ступни, а особо буйным пробивают раскалённым гвоздём переносицу и выжигают мозги, превращая в животное. И ты ещё смеешь говорить о милосердии? Но, теперь ты поймёшь, что значит быть жертвой! Ведь только узрев лик смерти, вы обретаете истинную Веру!

Энгабар отмахивается:

– Делай что должен.

– Не волнуйся, – отвечает демон, – Конклаву тебя не спасти, да и не для того они здесь, но очень скоро, все они последуют вслед за тобой. В мире Лусуса ты не будешь одинок».

Демон подхватывает Энгабара и, заслонившись им, начинает медленно отходить к краю площади.

– Стой! Куда?! – крики раздаются со всех сторон.

– Стреляйте в него!

– Но мы попадём в архипрелата!

– Стреляйте! У вас не будет второго шанса!Убейте меня вместе с ним! Я приказываю, убейте! – голос Энгабара звучит громче яростного завывания ветра. – Режьте морров! Пустите уродам кровь! Слышите! Только так вы пробьёте его защиту! Быстрее!

Люди приходит в движение. Слышатся отрывистые команды. Вперёд выступают пикинёры. Встав плечом к плечу, они образуют сплошной ряд, ощетинившийся длинными остриями копий. За ними встают арбалетчики и аркебузиры. Стрелки готовы в любое мгновение дать залп по пятящемуся Хильдгору. Внезапно, латники, давая кому-то дорогу, расходятся в стороны. Видно, что священники в серых рясах до пят и окружённые со всех сторон страж-лордами, ведут под руки дряхлого старца с длинной всклокоченной бородой. Процессия останавливается. Вперясь молочными бельмами глаз ввысь, слепец вытягивает дрожащую руку к хмурым небесам и громко верещит:

– Вижу я, будет дан знак свыше! – старец поворачивается в сторону некромантов. – Как только грянет гром, начинайте! Да простит нас Альмир за грехи наши тяжкие!

Тем временем демон подходит к краю площади. Встав спиной к морю он, обхватив Энгабара лапой за шею, расправляет крылья. Повернув голову, Хильдгор, всматривается вдаль, и едва разряд молнии пронзает тучи, демон, удерживая человека, взмывает вверх.

– Демон! Тебе не скрыться в этой части мира! – продолжает надрываться старец. – И даже тебе не под силу перелететь через море Потерянных Душ! Ведь на тебе печать прок...

Чудовищный по силе раскат грома обрывает слова вещуна. Хильдгор же, ритмично взмахивая крыльями, зависает над пенистыми гребнями волн.

– Если нас подстрелят, то мы упадём вместе, – обращается демон к Энгабару.

– Тем лучше! – отвечает архипрелат.

Тяжёлые, как свинцовая дробь, капли дождя ударяют в лицо Энгабара. Вытянув руку в сторону конклава, он хрипит:

– Чего медлите! Стреляйте! Создатель простит!

Энгабар видит, как старец машет рукой. Под тихое песнопение священников, некроманты выволакивают с десяток морров в центр площади. Сняв с калек ошейники, маги ставят несчастных на колени. Встав за их спинами, некроманты достают жертвенные серповидные кинжалы. Что-то тихо шепча, они вытягивают руки вверх. По серебристым лезвиям проносятся синие всполохи. Воздух начинает дрожать как от марева в жаркий день. Вокруг ветвятся разряды молний. Темень сгущается. Сквозь порывы ветра, с моря доносятся протяжные завывания. Священники принимаются осенять себя знаками спасения – поочерёдно прикладывают ладонь к области сердца и лбу.

– Начали! Быстрее! С нами Альмир! – крик слепца тонет в отчаянных воплях морров. Кинжалы одновременно поднимаются и опускаются. Лезвия по рукоять вонзаются в шею обречённых на заклание. Кровь брызжет во все стороны. В свете луны она кажется почти чёрного цвета. Надрывные крики несчастных разом обрываются. Морры валятся на плиты и застывают, вперившись остекленевшим взором в хмурые небеса.

– В ряд! Пока ещё сильна власть пролитой крови, стрелки, боевое построение! – старец срывается на визг. На его губах выступает кровавая пена, и он, резко дёрнувшись, падает навзничь. Несколько священников бросается к нему и, склонившись, переворачивают уже бездыханное тело.

По брусчатке грохочут сапоги. Аркебузиры перепрыгивают через тела калек и выстраиваются в цепь. За каждым из них сразу встаёт зыбкая тень убитого морра. Чувствуя, как сила мёртвых буквально струится по телу, обжигая холодом кожу, стрелки берут прицел. Стволы аркебуз глядят чёрными немигающими зрачками в сторону машущего крыльями демона. По резным ложам проносятся красные всполохи. Тлеют поддерживаемые магией фитили. Воины, стараясь не дышать, поневоле отсчитывают глухие удары сердца.

Тук.

Пальцы стрелков медленно ложатся на спусковые рычаги.

Тук.

Десятник, готовясь отдать приказ, разевает рот.

Тук...

«Чего он ждёт? – думает Энгабар. – Ведь если бы он хотел, то давно мог улететь, спрятаться или вступить в бой, зачем я ему? И ради Создателя, почему так медлят аркебузиры?! – вопросы без ответов вспыхивают в мозгу человека.

– Заткнись! – голос демона обрывает ход мыслей Энгабара. – Это было предсказано! Смотри, что будет дальше, – пальцы Хильдгора с хрустом сжимают плечо архипрелата. – Так и быть, я дам им лишний повод убить меня...»

Стрелки видят, как Хильдгор, крепко держа Энгабара под руки, медленно разводит лапы в стороны.

– Создатель! Что он делает?! – чей-то возглас несётся по рядам.

– Смотрите! – над головами появляется рука. – Он разрывает его!

Дикий вопль, от которого кровь застывает в жилах, разносится над морем. Архипрелату кажется, что вместо демона его рвёт на части табун лошадей. Рывок следует за рывком. Руки выдёргиваются из плечевых суставов. Кожа рваными клочьями слезает с запястий. Натянутые как струна сухожилия лопаются, в глазах человека темнеет от боли. Вперившись в небеса, Энгабар шепчет:

– Альмир, я повторяю твой путь...

А Хильдгор, пропуская через себя страдания человека, щедро зачерпывает из страшного источника силы. Мощь с той стороны несётся по его жилам, заставляя махать крыльями быстрее и быстрее. Демону кажется, что он может сдвинуть горы. Последнее усилие и правая рука Энгабара с хрустом вылетает из плеча. В воздухе повисает долгий, протяжный крик человека. Хильдгор швыряет измочаленную конечность вниз, и смотрит, как она падает вниз, пока море не принимает кровавую дань.

– Убейте меня! – едва шевеля искусанными до крови губами, произносит Энгабар. – Заклинаю, Господа ради нашего, Альмира, убейте...

– Тебе не подохнуть, пока я не захочу этого, человек, – шипит демон, – всё идёт по моему плану, пролилось достаточно крови, я напитался страданиями, силы вернулись ко мне, пора начинать, смотри! – лапа Хильдгора нацеливается в тучи. Указательный палец, чертит в воздухе причудливую фигуру. С когтя срывается алый всполох и...

Стрелки, точно очнувшись от сна, с лихорадочной поспешностью давят спуски аркебуз. Пули ещё не успевают вылететь из стволов, как с небес, раздвинув чёрную облачную хмарь, падает гигантская молния. Искря и шипя, она стволом столетнего дерева ударяет в площадь. Закричать никто не успел. Ослепительная вспышка на мгновение превращает ночь в день.

Взрыв!

Столб огня, подхватив разорванные тела участников конклава, устремляется вверх. Кровавое месиво сгорает на лету. Только души, в виде теней, принесённых в жертву людей, продолжают кружить над местом небывалой казни.

– Пришло время Жатвы! – кричит демон, подлетая к дымящейся крепостной стене. И, глядя в глаза архипрелата продолжает: – Оглянись вокруг. Слышишь, как они верещат? Они ещё не осознали, что мертвы. Теперь я сожру их всех! В этом моя сила, в этом моя власть! Ты понял это человек? Скоро умрёшь и ты. Скажи мне, каково это знать, что отныне и навсегда ты будешь принадлежать Саптору?

– Встретимся в Лусусе, тварь! – Энгабар плюёт демону в морду.

– Как пожелаешь люд, – скалится Хильдгор и, разверзнув пасть, одним кусом выдирает архипрелату лицо. Испив крови, он швыряет агонизирующее тело вниз. Накидка архипрелата хлопает на ветру как крылья у раненной птицы. Человек превращается в точку. Громкий всплеск и волны смыкаются над Энгабаром. Место скорби и печали обрело ещё одну потерянную душу...

Глава 3. Бремя

Взмах, другой, третий. Огромные крылья вспарывают тьму ночи. Серая тень свечой взмывает ввысь. Оставив, где-то далеко под собой мрачную глыбу замка, демон, как ураган, несётся навстречу тучам. Свист ветра и его торжествующий рёв слились воедино. Он взлетает все выше и выше, туда, где не летают птицы, туда, где до звёзд можно дотянуться рукой.

Уже не слышен грохот волн, разбивающихся о скалы Чёрного Клыка. Гранитные утёсы щедро омыты бесчисленными слезами вдов моряков, и кажется, что, стеная, незримые тени всё ещё посылают вслед Хильдгору проклятья.

«Эту ночь навсегда запомнят и люди, и нелюди, – думает демон, ввинчиваясь в облачную крепь. – Как и было предсказано – души этих глупцов помогут мне создать портал, и скоро родится тот, кто может появиться лишь раз в тысячу лет».

Потеряв счёт времени, демон летит всё дальше и дальше, словно пытаясь достичь противоположного края земли. Ещё ни разу в жизни он не нёсся с такой скоростью. Если бы не сила убитых им людей, наполнившая невиданной мощью каждую частицу тела, то Хильдгор давно бы пал замертво.

Вскоре, прямо в разрыве между облаков, зажигается одинокая звезда.

«Вот он, знак! – думает Хильдгор, видя, как алый свет окрашивает небеса кровью. – Можно начинать!».

Демон камнем падает вниз. Зеркальная гладь воды приближается. Хильдгор расправляет крылья и, зависнув на месте, прокусывает себе правое запястье.

Из вены хлещет кровь. Скользя по воде алой змейкой, она заворачивается в идеальную окружность. Влетев в круг, демон поднимает окровавленную лапу вверх и нацеливается длинным когтем в ярко светящую звезду. Издали похожий на громадную летучую мышь, он выкрикивает:

– Innor ferr alme der gelon! Hald ar zar der lunum rot Lusus!

И едва, последнее слово срывается с губ Хильдгора, окружность вспыхивает. Тёмное пламя, с красными волнистыми прожилками подхватив демона, взметается на высоту в несколько десятков локтей.

Широко раскрытые глаза демона заволакивает белёсой поволокой. Окровавленная лапа загорается. Скрежеща зубами от боли, Хильдгор начинает выводить в воздухе пятиконечную звезду.

Начертав четыре пылающие пентаграммы, демон вытягивает пылающую лапу вверх и кричит:

– Saptor!

Поначалу, ничего не происходит. Непроницаемые тучи стоят на месте: ни волн, ни ветерка. Внезапно налетает шквал. Море, тяжко вздохнув, вздымает огромные валы. Под тучами мечутся чёрные сгустки. Слышатся тихие голоса. Тучи начинают изменяться, принимая форму чудовищного лика, похожего на вытянутый череп с клыками. В небесах загораются огромные буркала. Мгновение спустя, фантом произносит:

– Кто осмелился побеспокоить меня, назови имя!

– Это Хильдгор – демон изгнанник. Мой Повелитель! Прости мне эту дерзость! – голос демона дрожит.

– Знаю, помню. Отвечай, зачем звал, ты же знаешь, что бывает за подобное!

– Мой Повелитель! – кричит Хильдгор. – Благая весть заставила меня вызвать портал. Я помню ваш наказ, когда меня, хм... – демон запинается, – отправили сюда. Все знаки сошлись воедино. Через три дня, в час затмения у вашей избранницы – Фейлы родится сын!

– Повтори, что ты сказал!

Хильдгор, задрав башку, кричит:

– Согласно пророчеству …

– Не смей называть имя этого предателя! – перебивает его Саптор. – Повинуюсь, – демон склоняет голову, – я лишь исполняю вашу волю. Случится невозможное. Мальчик родится точно в тысячный год и день с момента пришествия Тьмы в этот мир. Я счёл за благо сообщить вам об этом, и надеюсь, – Хильдгор облизывает пересохшие губы, – эта весть позволит мне вернуться в Лусус, чтобы… предстать перед вашими очами, мой Повелитель.

Губы фантома расходятся в ухмылке:

– Я вижу, что годы изгнания не отразились на твоих способностях льстеца. Но мне хочется верить, – в голосе Саптора звенит сталь, – что ты служишь мне не за страх, а за совесть!

Демон, ещё ниже склонив голову, произносит:

– Я лишь скромный раб, Повелитель, и жизнь моя, в ваших руках!

Тучи расходятся в стороны, глаза фантома смотрят прямо на демона. Звучат слова:

– Как говорят люди: «Не верь змее, источающей яд!» – Саптор смотрит на Хильдгора. – Но знай, твои труды не будут забыты! И в знак того, что ты прощён, я возвращаю тебе знак отличия твоего рода!

С небес срывается ярко-красный глиф. Пульсируя как сердце, заклятие падает на демона, покрывая его огненными всполохами. Вокруг головы Хильдгора появляется светящийся ореол. Переливаясь темно-бордовым цветом, он ярко вспыхивает. Раздаётся крик боли. Демон пытается дотронуться лапой до головы, но резко отдёргивает её, едва, взламывая череп, изо лба начинает расти ослепительно белая острая кость. Рога загибаются дугой. Медленно удлиняясь, они ложатся на спину Хильдгора.

– Как тебе такой подарок, а? Правда, хорош? – спрашивает Саптор. Не дожидаясь ответа, он продолжает: – А теперь слушай меня очень внимательно, и если ты, не хочешь лишиться головы, то этот разговор умрёт вместе с тобой.

– Я внимаю, Повелитель! – демон поднимает башку, увенчанную громадными рогами. – Вы вернули мне не только гордость, знак иерархии моего рода, но память предков! Ваша тайна станет моей, клянусь именем отца!

– Довольно! Запоминай! – Кажется, что Саптор глубоко вдыхает. – В разных мирах у меня было много женщин, взятых силой или обманом, и даже я, не знаю им числа, но лишь немногие из них оказались способны взрастить плод от моего семени! Ещё меньше, смогли благополучно разродиться. А главное – не было ребёнка достойного стать равным мне Даймоном! Сыном, наследником, продолжателем, – Саптор замолкает. – Что-то говорит мне – этот младенец особенный, на него возлагаю великие надежды, ибо, иные — недостойны! Присматривай за ним, защищай! А если смерть посмеет коснуться его своей дланью, убей её! И главное, запомни, о чём бы она тебя не попросила Фейла, исполняй беспрекословно! Условились?

Демон кивает.

– Тогда знай, через три дня, в час затмения, я приду за ним в этот мир и горе тебе, если ты не доглядишь за Троем! Ты не просто развоплотишься, но память о твоём роде навсегда исчезнет со скрижалей времени!

В небесах громыхает, и фантом исчезает, лишь эхо доносит слабое:

– Помни...

«Исполню мой Повелитель, – думает Хильдгор, глядя на своё отражение в воде. – Пора!»

Подняв голову, демон осматривается, и резко взмахнув крыльями, взвивается ввысь, держа путь в замок на чёрной скале.

***

Бум... бум... бум...

Звук набата сливается с пронзительным гвалтом десятков ворон, носящихся над дворцовыми шпилями замка. Одна из птиц, отбившись от стаи, пикирует вниз и плавно приземляется на конёк остроконечной крыши. Громко каркнув, ворона замирает, внимательно глядя в одно из распахнутых огромных окон башни.

Вскоре, явно чем-то заинтересованная, птица взмахивает крыльями и, слетев с крыши, садится на открытый ставень. Голова вороны склоняется набок, птица сквозь неплотно запахнутую занавесь осторожно заглядывает внутрь зала.

Чёрные бусины глаз, скользя по резной мебели и яствам, разложенным на огромном столе, останавливаются на женщине, стоящей на коленях в углу перед распятьем. Птица прислушивается к шёпоту.

Создатель наш!

Альмир!

Спаси и сохрани!

Защити!

Отведи все невзгоды,

Прости за сотворённое,

За помыслы мои чёрные,

За кровь пролитую.

Помоги мне спасти сына!

От ока чёрного,

Силы тёмной,

Замысла таённого!

Проклятия сапторового!

Молящаяся, едва заметно вздрогнув, отрывает глаза от образа и, поворачивает голову.

– Чего тебе? – спрашивает Фейла, обращаясь к вороне. – Или тоже хочешь, как и я, грехи замолить?

Птица, отчётливо вырисовываясь на фоне восходящего солнечного диска, отрывисто каркает и, неожиданно резко срывается вниз. Мгновение спустя ставни хлопают. За занавесью появляется фигура демона.

– Наконец-то! – женщина с трудом поднимается с колен. Фейла поворачивается и, величественно ступая по полу, устланному медвежьими и волчьими шкурами, произносит: – Я уже подумала, что больше не увижу тебя мой верный демон! Надеюсь, что тебя не заметили!

Госпожа! – Хильдгор, отодвигая тканевый полог, спускается в помещение. – Разве могу я вас подвести? Я отвёл глаза страже, и оставшимся в живых магам, и священникам. Тем более, после всего того, что произошло этой ночью, им, не до нас, да и… – демон прикасается к рогам, – как вы и говорили, Саптор вернул мне чин, а значит — и силу.

– Вижу! – женщина подходит к камину, вытягивает руки в сторону огня. Задумчиво глядя на языки пламени, Фейла добавляет: – Похолодало, – она поворачивает голову, – у нас мало времени, расскажи мне, о чем вы с Ним говорили?

Отойдя на несколько шагов в сторону, Фейла опускается в кресло. Тонкие пальцы, увитые массивными золотыми кольцами, едва слышно постукивают по краю подлокотника.

Демон, подозрительно оглядевшись по сторонам, и понизив голос, спрашивает:

– Мы одни?

– Да! Не испытывай моё терпение! – в голосе женщины звенит сталь. – Я отослала охрану и служек проститься с Императором, собрание в самом разгаре, слышишь, – Фейла приподнимает голову, – как они голосят вместе с остальными на площади, а я сама, как видишь, – женщина чуть улыбается, – исполняю роль скорбящей вдовы. Говори.

– Госпожа! – начинает Хильдгор. – Саптор придёт за сыном через три дня, как и предсказано – в час затмения. Ничто в этом мире не в силах его остановить! Вам надо подчиниться и смириться с судьбой, уготованной Трою!

– Это ты так думаешь или, передаёшь его слова?! – Фейла подаётся вперёд. – Отвечай мне, предатель!

– Я на вашей стороне! – демон вскидывает голову. – Разве мало я сделал для вас, обманывая Его?! Какие ещё нужны доказательства?

– Только одно! – Фейла внимательно смотрит в горящие буркала Хильдгора. – Я спрячу своего сына, и ты, мне в этом поможешь!

Демон покачивается, как после хорошего удара.

– Госпожа! – Хильдгор становится на одно колено. – Не губите! Просите всё, что угодно, но только не это! Разве это возможно? Даже если мы чудом и спрячем Троя, он все равно найдёт его, где бы он ни был! Вы будете обречены на вечные мучения, а меня развоплотят вместе с памятью о роде!

– Ты все сказал? – Фейла встаёт с кресла. Сделав пару шагов, она кладёт руку на рогатую башку демона и говорит:

– Посмотри на меня! – демон поднимает глаза. – Был ли хоть один повод усомниться в моих словах? Нет! Тогда слушай. Я чувствую, как растут мои силы. Кровь Саптора пылает в жилах моего сына, а значит и во мне! Тьма рвётся наружу. Знаю, нам не спрятать Троя в этом мире, но есть другие, их множество, и главное, – женщина переходит на шёпот, – Саптору не пройти туда!

– Но как мы сделаем это, моя госпожа? – восклицает демон.

– Я создам портал, – женщина подходит к окну. Глядя на восходящее солнце, она продолжает: – Но нам надо выиграть время, а значит, роды состоятся сегодня, сейчас! – Фейла резко поворачивается. – И ты демон, мне в этом поможешь!

Вскочив, Хильдгор взмахивает крыльями.

– Так то, что вы рассказали этому недоумку Валху, правда? Таков был ваш настоящий план – вызвать гнев Императора и вынудить меня убить его? Затем, с моей помощью перебить магов и священников конклава, чтобы я смог сотворить портал и выведать планы Саптора? Да вы обезумели?!

Глаза Фейлы вспыхивают огнём ярости.

– Что ты сказал?

– Простите мне мою несдержанность, – демон низко склоняет голову, – это говорит кровь моего рода, и вы вправе наказать...

– Оставь, – устало говорит женщина, – у меня не было выбора. Если бы я посвятила тебя в мой настоящий план, то Саптор смог бы вытянуть его из твоего разума, а так – всё произошло естественно. Я клянусь тебе жизнью моего сына! – руки Фейлы обхватывают огромный живот. – Я сотворю заклятие крови, что свяжет нас троих воедино, Саптор не тронет тебя. Затем, мы спрячем Троя в мире, под названием Эод, только после этого я смогу вызволить его обратно, если... – женщина замолкает, – если, конечно, грехи того мира не переполнят чашу терпения Создателя, и он не решит отдать его на откуп Саптору...

– В Судный час, – заканчивает Хильдгор.

– Ты поможешь мне? – спрашивает Фейла.

– Да, – едва слышно отвечает демон.

– Тогда начинаем, – женщина встаёт, подходит к столу и откидывает с одного из углов покрывало. Повернувшись она протягивает Хильдгору длинный изогнутый нож с чёрным лезвием.

– Держи! Обсидиан с горы Безумия! Он режет лучше, чем сталь!

Видя недоуменный взгляд демона, Фейла поясняет:

– Это простой план, никакого волшебства, заговоров, повитух, магов. Ты разрежешь мне живот и вытащишь Троя.

Крылья Хильдгора начинают дрожать, глаза округляются.

– Вы... хотите... чтобы я вскрыл… – демон заикается, – вас?!..

– Да, – отвечает женщина, – я надёжно запечатала двери, нам не помешают и главное, у нас нет иного выхода. К тому времени, как Саптор проникнет в этот мир, мы уже отправим Троя в Эод.

– Я не посмею дотронуться до вас, этим... – Хильдгор с отвращением смотрит на нож, – если Саптор узнает, что я причинил вам боль, то тогда развоплощение станет меньшее, что сотворит со мной Саптор и...

– Заткнись! – кричит Фейла. – Или, клянусь именем Создателя, я сама перережу тебе глотку! Бери, – костяная рукоятка ножа ложится в ладонь демона. Не давая Хильдгору опомниться, женщина опускается на пол.

Пальцы Фейлы, чуть подрагивая, развязывают завязки накидки. Чародейка задирает ткань по груди, обнажая сочное тело с белоснежной кожей. Ничуть не стесняясь наготы, женщина смотрит на демона.

– Начинай отсюда, по дуге, и веди вот сюда, в сторону, – ладонь хлопает чуть выше лона шарообразного живота. – Хотя, чего я объясняю! Ведь тебе не привыкать потрошить людей!

Глаза Хильдгора вспыхивают пламенем.

– Госпожа! – произносит демон, опускаясь на колени и, стараясь не смотреть на прелести своей хозяйки. – Если вы не перенесёте этого, то, что делать мне?

Женщина едва заметно улыбается.

– Не думай об этом, я выпила отвар из сон-травы – это облегчит мою боль. Приступай!

Демон медлит.

– Начинай, – шепчет Фейла, – не бойся! Альмир со мной!

Хильдгор, глубоко вздохнув и, проведя длинным когтем по лезвию ножа, склоняется над женщиной.

Бум!

С ударом колокола Хильдгор подносит кинжал к животу Фейлы.

Бум!

Пламя лампады ярко вспыхивает.

Бум!

Кончик ножа входит в плоть женщины на глубину ногтя и… в этот момент, надрывный колокольный глас, резко обрывается. Воцаряется мёртвая тишина, будто сама природа, вместе с людьми, замерла в ожидании чего-то страшного. Ветер с улицы приносит отчаянные вопли:

– Смотрите! Это знак свыше!

Слышен топот сотен ног, который тонет в оглушительных раскатах грома.

Фейла, схватив Хильдгора за лапу, скосив глаза в сторону, взволнованно шепчет:

– Посмотри, что там!

Демон не успевает встать, как солнце закрывает чёрный диск. Небеса затягивают хмурые тучи.

– Госпожа! – Хильдгор пытается перекричать громовые раскаты. – Началось! Он идёт сюда! Как и было предсказано, ваш сын родится в час затмения! Саптор обманул нас и ускорил события! Всё зря! Нам не успеть! Теперь он убьёт нас!

Женщина мотает головой.

– Режь быстрее! Не жалей меня! И ещё... – видно, что Фейла тщательно подбирает слова, – у нас нет времени проводить обряд крови. Меня он не тронет, я отвлеку Его, а ты последуешь вслед за Троем в Эод.

– Но... – демон пытается возразить.

– Послушай меня! – кричит Фейла. – У нас нет времени на споры. Поверь, я знаю, только так ты спасёшься! И… разве Саптор не приказал тебе защищать нашего с ним сына любой ценой! Теперь приказываю я – твоя истинная повелительница!

Демон медлит, словно прислушиваясь к чьему-то голосу извне, и затем произносит:

– Как прикажите моя госпожа. Как прикажите...

Лезвие углубляется в плоть. Надрывный вопль женщины уносится в серую хмарь небес. И они отвечают. Из набухших свинцом туч вырываются огненные сгустки. Низринувшись вниз, они ударяют в крепостную стену, обращая её в груду обломков. Кажется, что сотрясаются сами кости земли, грозя скинуть замок в бушующие волны моря.

Люди, застывшие на площади, видят, как из трещин выползают мертвецы. Гниющие трупы и побелевшие от времени костяки – все те, кто столетиями лежали в катакомбах замка, дождались своего часа. Зомби воя и стеная, протягивают навстречу окаменевшей толпе свои длани.

Люди, дрогнув, пятятся. Поздно! Когти впиваются в одежду. Острые зубы рвут плоть. На камни мостовых льётся кровь. Со всех сторон слышатся отчаянные вопли и крики. Самые храбрые, или безумные, пытаются сопротивляться. Но честная сталь плохой союзник против сумеречных созданий. Того, кто уже умер, отрубив руку или ногу, не остановить. В дело вступают священники и маги, оставшиеся после гибели конклава. Держа перед собой кресты и иконы, посылая вперёд огненные шары, они пытаются остановить нашествие зомби, пока их не захлёстывает волна мертвечины.

Меж тем, небеса становятся всё ближе. Чёрные распяленные тучи цепляют подбрюшьем шпили накренившихся башен. Ураганный ветер с глухим рёвом набрасывается на неприступные стены. Кажется, что все демоны Лусуса, сорвавшись с цепи, двинули на штурм замка. И там, где бешеные потоки касаются земли, рождается протяжный стон, будто сама мать-природа кричит под гнетом тёмной силы, рвущей её на части.

На крышу замка падает булыжник. За ним другой, третий, десятый, сотый. Точно выпущенные из катапульты, огромные, поросшие мхом камни, со свистом и грохотом пробивают перекрытия до самого фундамента. Толстые балки ломаются, как соломинки. Стены рушатся, погребая под собой людей. Лишь самая высокая башня – нетронутая и недвижимая, бросая вызов буйству стихии, продолжает выситься над развалинами замка.

Над ней мечутся сотни теней. Души погибших в чудовищной бойне медленно поднимаются над руинами. Они, будто не веря в свою смерть, летят к распахнутому окну, из которого доносится женский крик полный боли.

Вопль Фейлы нарастает. Достигает апогея. И, едва от солнечного диска остаётся только алеющий контур, прекращается, чтобы через мгновение смениться пронзительным детским плачем…

***

Башня светится изнутри кровавым цветом. Со всех сторон к ней бредут зомби. Их буркала горят жадным огнём. Челюсти клацают острыми зубами. Когтистые лапы цепляются за скалистые обломки.

Задрав головы, нежить карабкается вверх по стене к открытому окну. В этот момент над башней разверзаются небеса. Бездна в ничто, затянутая шевелящимся мраком, обращает взгляд слепца вниз.

Из разрыва иномирья, с глухим воем выпрастываются щупальца смерчей. Впиваясь в землю, оставляя за собой глубокие борозды, они медленно приближаются к башне. Отовсюду раздаётся оглушительный грохот. Зомби, точно в мольбе протягивают лапы к окну, но, едва их касается вихревой поток, они обращаются в прах.

Призраки, выстроившись в круг, покорно склоняют головы, позволяя безобразным хоботам поглотить и себя. Разбухнув изнутри, воронки начинают медленно, как мышцы сжиматься, притягивая чернеющий зев портала к земле.

– Он мой! Только мой! – доносится сверху. – Отдайте его мне!

Башня накреняется. Её охватывает тёмное пламя, превращая в гигантский жертвенный костёр. Из окна доносится страшный крик Фейлы. Он сменяется могучим рыком Хильдгора.

Кладка осыпается. Башня накреняется ещё сильнее. Но, за мгновение до того, как она падает, из неё вылетают три огненных сгустка. Разделившись, они устремляются ввысь и, обогнув портал, исчезают в небесах...

Глава 4. Тренд

Правду говорю!

Блажен тот,

Кому доведётся узреть

Истинный лик Тьмы!

Но помнить надо,

Здесь смерть на троне восседает!

Живым здесь места нет,

Лишь тлен вокруг царит...

(из пророчества Луриха)

Колдунья-ночь, раскинув бескрайние крылья тьмы, погребальным саваном окутывает спящий Агор – одно из последних пристанищ людей в мире Эода. Сквозь разрывы в сплошной пелене хмурых туч, мелькает бледный лик полной луны, да изредка, сверкающими россыпями проглядывают звезды.

По-осеннему холодный ветер последнего месяца лета – серпеня, громко завывая, злым, голодным зверем мчится над поверхностью Атлантиса, ледяным холодом лаская чёрные воды. Клочья белой пены, срываясь с гребней шальных валов, играючи уносятся вдаль. Океан дышит, величественно вздымая водяные холмы, подобные спинам могучих левианов – обитателей бездонных глубин.

Вдали, на самой границе горизонта появляется серый парус. Рыбацкая ходка, подхваченная холодным течением, тяжело переваливая с волны на волну, миля за милей приближается к Глотке Дракона – так прозвали агорцы череду хаотично разбросанных фьордов, чьи острые скалы-клыки обильно орошены кровью моряков.

Натужно скрипят просмолённые доски пузатых бортов, острый нос лодки с громким всплеском взрезает водную плоть. Солёные брызги, веером взлетая к верхушке мачты, глухо барабанят по туго натянутому парусу, покрывая тонкой коркой белёсой изморози грубое полотнище.

В нескольких локтях над водой, призрачно мигает огонёк негасимого светоча – изумрудного цвета кристалла, заключённого в кованую вязь, быстрой водяной змейкой, оплетающей рубленые грани.

Кошачий глаз – ласково называют мореходы этот древний оберег. Зеленоватый отсвет, выхватывает из тьмы едва заметный контур человека, сидящего у кормы. Тренда – крепко сбитого агорского рыбака сорока пяти лет.

Стремительное течение и обдающий хладным дыханием воздушный поток, быстро гонят ходку по тёмным водам Атлантиса. С каждой пройденной милей, приближая крепь Тренда, выстроенную на Заброшенной Земле – северной, оконечной части Агора, проклятого Всевидящим Создателем места, где по древнему преданию, плачут и камни.

Ветер усиливается, как погонщик скота – яростными ударами бичей незримых воздушных потоков сгоняя тучи в непроницаемую чёрную массу. Редкие небесные просветы, издали похожие на края застарелых ран, медленно стягиваются, рубцуя небесную плоть. Одна за другой меркнут звезды. Лишь жёлтый диск луны, проглядывая сквозь небесную хмарь, взирает на мир ликом обглоданного черепа.

Сверкает молния. Одинокий альбатрос, гордо рея в поднебесье белым крестом, складывает крылья. Птица камнем падает вниз. Словно ей кто-то шепнул:

«Умри…»

***

Звук сильного удара о ходку будит Тренда. Шестипалые руки, покрытые вязью застарелых шрамов, хватаются за дубовую рукоять румпеля.

Затем, рыбак, сдёрнув капюшон накидки, осматривается. В кромешной темени, ползущей по океану, не видно ни зги. Лишь ветер поёт тонкую заунывную песнь в верхушке паруса, да терпким хмелем пьянит свежий воздух Атлантиса.

«Никак померещилось что-то во сне, – думает рыбак, внимательно глядя на мерцающий во мраке маячок, высвечивающий защитные руны, вырезанные на мачте. – И немудрено, темень-то какая, странная, будто углем помазано. Кошачий глаз и тот, едва различим, сохрани он меня от демонов глубин».

Тренд, полной грудью вдыхает свежесть морских просторов. Затем, перегнувшись через борт, пригоршней зачерпывает обжигающе холодную воду Атлантиса.

Во тьме слышится довольное фырканье. Ведя пальцами по окладистой бороде и длинным, седеющим волосам, перевязанным у корней пенькой, рыбак чувствует, как сладкая дрёма, уползает прочь.

Неожиданно, из носовой части ходки, скрытой косым парусом, доносится слабый клёкот. Секунду спустя раздаётся шорох, точно некая тварь пытается взобраться на борт лодки.

Тренд замирает, и, внимательно прислушиваясь к звукам, тихо, нараспев начинает говорить слова древнего заговора:

Хранитель мой!

Будь со мной!

Ты впереди,

А я позади!

Смерть упреди.

От волн защити.

Сохрани!

Не дай мне погибнуть

В пучине морской.

От тварей подводных,

Ты меня скрой!

Очисти дорогу,

Где смерть рыбака.

Хранитель!

Ты знаешь!

Путь жизни,

Прерву только я…

Повторяя защитную молитву, рыбак, левой рукой, шарит под банкой. Мгновение спустя, в темноте тихо заскрипели ржавые петли. С лёгким стуком, крышка рундука ударилась о борт ходки.

– Наконец-то! – произносит Тренд, едва его пальцы касаются огнива. Встав, агорец открывает дверцу ходового фонаря.

«Призракам Атлантиса меня не заполучить», – думает рыбак, чиркая кресалом. Фитиль вспыхивает.

Отбрасывая причудливые тени на воду, ярко-жёлтый огонёк разгоняет тьму на несколько локтей окрест. Агорец, глубоко вдохнув, откидывает полог паруса.

– И как тебя так угораздило? – спрашивает Тренд, видя, что на носовом настиле, широко раскинув окровавленные крылья, лежит огромный альбатрос.

Властитель ветра слабо шевелится. Приподняв голову, птица странно смотрит на рыбака. В чёрных глазах-бусинках отражается мерцающий свет фонаря. Призывно играя жёлтыми отблесками пламени на антраците, огонь точно шепчет: «Ну чего же ты, иди…»

В голове рыбака вихрем кружатся мысли: «Что за наваждение? Живое существо так не смотрит, в этом есть нечто… разумное, не из этого мира – взгляд демона. И кровь эта – странная, сколько её! Точно свинью зарезать. Хранитель, ответь мне».

Тем временем, птичья голова, подчиняясь неведомой силе, запрокидывается. Под оперением прокатываются судороги. Альбатрос, харкая кровью, громко клекочет, и с хрустом распрямив туго сжатую шею, долбит клювом в протянутую руку Тренда. Слышится глухой удар.

Страшная боль пронзает сознание рыбака. Крик ярости, эхом уносится вдаль.

Тренд, схватив альбатроса за голову, рывком вырывает острый клюв из середины, пригвождённой к борту ладони.

– Вот ведь тварь! – выдыхает рыбак, чувствуя, как от запястья к плечу бежит огонь невыносимой боли.

Скинув трепещущее тело альбатроса за борт, Тренд, зажимая рукой обильно кровоточащую рану, оседает на носовой планширь.

– Эк долбанул, паршивец! – произносит рыбак, внимательно осматривая рану. – Надобно прижечь, кто знает, что жрала птица в последнее время, только чёрной ползучи мне не хватало.

Пошарив в рундуке, Тренд извлекает промасленный свёрток. Аккуратно развернув его, он достаёт небольшую бутыль тёмного стекла. Расковыряв восковую пробку и, насыпав серый порошок на края раны, агорец, прикусив ворот накидки, запаливает трут от огня фонаря. Глубоко вдохнув, он подносит тлеющий конец к ладони. Ярко-красное пламя вырывается из открытой раны.

– Про...кля...тье... – глухо доносится сквозь зубовный скрежет.

В этот момент, на самой границе горизонта змеится молния.

За ней другая.

Третья.

Пятая.

«Грядёт буря, – думает рыбак, глядя, как синие всполохи расплавляют свинцовые тучи. – Так тому и быть».

Капли дождя с шумом барабанят по туго натянутому парусу. Над океаном звучат слова песни:

В безбрежье бескрайнем,

Где синь навсегда!

В глубокой пучине –

Приют рыбака.

Атлантис жестокий,

Холодный, как лёд!

Дом иль могила?

Тебя он возьмёт!

Волны горою,

И ветер-кинжал,

Они твои братья –

Враги навсегда.

Греби против воли

Стирая персты,

Кровавых мозолей,

Достоин лишь ты!

Ведь в этом причина,

И это – Закон,

Тот смерти всё ищет,

Кто жить обречён…

За пением, Тренд не замечает, что человеческая и птичья кровь, начинает медленно, капля за каплей, собираться в лужицу на дне лодки под носовым планширем…

***

Ветер Атлантиса крепчает.

Стремительные порывы ледяного потока, со свистом проносятся над головой рыбака. Мачта, громко треща у основания, кажется, вот-вот переломится и исчезнет в морской пучине.

Ходка, переваливая с волны на волну, упрямо плывёт вперёд, изредка зарываясь носом в валы. Тренд, плотно завернувшись в дождевик, и благоразумно привязав себя верёвкой за пояс к кормовому рыму, с замиранием сердца наблюдает за буйством стихии.

Сплошную пелену непроницаемых чёрных туч вспарывают ослепительные всполохи. Струи ливня слепят глаза рыбака, до боли жаля незащищённую плоть.

– Что за шторм! – кричит Тренд, когда лодка в очередной раз выныривает из-под крутой волны. – Бушуй сильнее, Атлантис! Мы с тобой едины – Ты и Я!

Рядом с ходкой бьёт молния. Синий сгусток разряда со змеиным шипением уходит глубоко под воду.

– Ещё! – во всю глотку орёт Тренд.

И, вняв призыву, небеса отвечают. От края и до края горизонта ослепительно полыхает, на миг, лишая агорца зрения. Затем, чудовищный по силе раскат грома будто раздвигает тучи.

Ходку приподнимает над поверхностью океана, и тотчас бросает вниз, словно сам Создатель Изначального вознамерился раздавить человека осмелившегося бросить ему вызов.

– Хранитель, защити, – шепчет агорец, с размаха ударившись лбом о рукоять румпеля. Глаза застилает кровавая пелена. Тренд поражается звуку собственного голоса, столь чуждым и слабым он ему показался, словно не он сам, а терзаемая болью сущность воззвала из мрака межмирья.

Издалека доносится поминальный звон набата. Размеренный и неторопливый говор колоколов, приближаясь, кажется, заполняет собой весь мир, предвещая пришествие смерти. Гигантский вал возносит ходку на недосягаемую высоту.

«Как близко к звёздам, лишь ты и я, Атлантис, остались в целом мире. Лишь ты и я… – думает рыбак, с трудом вытягивая руку к небесной хмари. – Но не видно их, лишь тьма вокруг…»

Лодка, на мгновение, зависает на краю бездны, и низвергается вниз. Прошлое, восстав из небытия, оборачивается ликами мертвецов, протягивающих длани навстречу тёплой плоти.

«Иди к нам! Мы так долго ждали тебя! И ты обретёшь покой», – шепчут тени усопших. Тренд покорно закрывает глаза, готовясь к встрече с неизбежным…

* * *

Спи, усни моё дитя,

И не бойся никогда!

Ты ни молнии, ни грома,

Ни волны крутой, да шалой.

Лишь тихонечко дыши,

Под покровом той луны,

Что глядит в окно устало,

Серебря лучом лицо,

Только сына, лишь его.

Спи, усни моё дитя

И не бойся никогда…

Вспоминает агорец строчки колыбельной, исподволь чувствуя, как набегающие волны приятно обдают брызгами лицо. Ему хочется отведать парного молока с краюхой, только что испечённого хлеба.

Детство.

Мамины руки – усталые – пахнущие тестом, с нежностью проводят по непокорным кудрям малыша. Мальчик жмуриться, видя, как мелкие шрамы от ожогов и порезов, похожие на чуждые письмена, мелькают в лучах солнца. Сколько лет минуло с тех пор, когда ребёнком он с удовольствием вкушал хрустящую корочку с золотым ободком печной прожарки.

Но, теперь, осталась лишь боль – ноющая боль в сердце, словно по нему полоснули ножом, когда стылым морозным утром в верхушках заиндевелых деревьев, мелькнула серая тень голубя-почтаря. Вскоре, над сонным поселением, печальным стоном, разнёсся звук сигнального рога, а караульный на дозорной вышке, стараясь перекричать истошный вой псов, хрипло заорал:

– Везут!

Разрывая предрассветную мглу, сплошной вереницей огоньков засветились окна у добрых рубленых изб. Хлопают двери. Доски крылечных приступок, поскрипывая под тяжестью десятков пар ног, вторят жалобному блеянью разбуженной в хлевах скотине.

Из сплошной пелены молочно-белого тумана выходят селяне – суровые, плотно сбитые бородатые мужики, одетые в тёплые тулупы и немного испуганные бабы в меховых куртках. Чуть поодаль, стоят хмурые ратники с взведёнными арбалетами наперевес.

Люди, нехотя переговариваясь на трескучем морозе, нестройными рядами тянутся к лобному месту в центре крепи, где весной и летом проводят торжище жители окрестных поселений. Каждый из селян ощутил на себе цепкий взгляд старосты.

– Эй, Сэпп, поди сюда! – произносит Торн, устремив взгляд на рослого мужика. Тот, поняв, что затеряться в толпе не удастся, повесив голову, бредёт к старосте.– Давай, поздоровайся со мной, как положено!

Сэпп, на секунду задумывается и, нехотя протягивает руку.

– Ну, жми! – говорит Торн. – Покажи мне, чего ты стоишь!

Мужик сжимает руку старосты, но сам чуть не орёт от боли, чувствуя, что его ладонь обхватывают, будто выкованные из железа пальцы.

Проходит минута, другая.

– Крепкий ты, а силу проявить не умеешь, – усмехнувшись, произносит староста, ещё сильнее сжимая ладонь побелевшего как полотно селянина. Слышится хруст. Сэпп, прикусив губу, едва слышно стонет. Алые капли, медленно стекая по его подбородку, падают вниз, растекаясь красным по белому.

– Ну, будя тебе, хватит, – тихо говорит мужик, с трудом выдёргивая руку из стальной хватки старосты.

Торн замечает, что дрожащие пальцы Сэппа пересекают быстро чернеющие на морозе кровоподтёки.

– Вот, и побратались! – говорит староста. Сверкнув глазами, добавляет: — Впредь, не будешь спать на дозорной вышке, а то головы лишишься!

Сэпп кивает и, прижимая опухшую руку к тулупу, скрывается в толпе.

– Все собрались? – разносится над головами зычный окрик старосты.

Торн обводит взглядом притихших селян, затем, всматриваясь в окованные железом створки дубовых ворот, приказывает:

– Отмыкай!

Пара дюжих молодцев кидаются отпирать засов. С трудом сдвинув брус, за ночь примерзший к дереву, парни, с видимым усилием, вращают рукоятки зубчатой передачи.

Колодка тяжёлого противовеса нехотя ползёт вниз. Ворота, издали похожие на клыкастую пасть чудовища, скрежеща дубовым брусом о стылую землю, распахивают зацепные створки.

Толпа подаётся вперёд, жадно вглядываясь в туман. Секунды кажутся вечностью, пока звенящую тишину не прорезает отдалённый перестук копыт.

В белом пологе, с взведёнными арбалетами наперевес, появляются три рослые фигуры. Ведя под уздцы пару впряжённых в сани тяжеловозов, охотники, молча, входят в поселение.

Из ноздрей, покрытых длинной густой шерстью лошадей, клубами вырывается пар. Шипастые стальные пластины конских нагрудников, глухо ударяясь друг о друга, вторят уверенной поступи охотников, запахнутых в накидки из медвежьих шкур.

Кое-кто из женщин морщится, слыша, как скрипят о снежный наст полозья волокуши накрытой рогожей, потемневшей от крови.

– Хранитель, защити нас! – разносится над головами селян испуганный голос.

Молодка из первых рядов оседает в снег. Вытянув руку, она, дрожащим пальцем, показывает в сторону саней. Мгновением позже, кто-то невольно вскрикивает, поспешно зажимая рот рукой. Остальные творят заговор за спасение, видя, что позади волокуш, на короткой цепи болтается огромная башка волколака.

Чёрная шерсть запорошена снегом, безобразный обрубок могучей шеи покрыт запёкшейся кровью. Толпа медленно расступается. Охотники подходят к Торну.

– Вижу я, охота прошла удачно, – староста кивает в сторону башки волколака.

– Можно сказать и так, убиенные, вернее то, что мы смогли найти, в санях, – начинает Трорг – охотник лет пятидесяти, снимая с головы кожаный шлем с меховой оторочкой.

Видя, что селяне, затаив дыхание, внимают рассказу, он, возложив руку на рукоять топора, продолжает:

– Едва мы вышли из крепи, как собаки взяли след, да и не таились они, кровь людская дорожкой вела до самой опушки леса.

– Они? – переспрашивает Торн. – Сколько?

– Трое волколаков! – в разговор старших неожиданно вмешивается Эгор, –самый молодой охотник в группе. Глубоко дыша, он виновато смотрит на Трорга. Тот, с укоризной глядя на молодца, говорит:

– Продолжай, ты у нас на язык бойкий, да и стреляешь лучше всех, тебе и сказ держать.

– Простите мне дерзость, – Эгор низко кланяется сперва Троргу, затем старосте и, продолжает:

– Два самца и самка, – слыша, что меж селян идёт ропот, он замолкает.

– Тихо вы там! – рявкает Торн, поднимая руку.

– Так вот, что же наперво поведать… – Эгор набирает полную грудь воздуха.

– Будя тебе, парень, – перебивает его Дей.

Широкоплечий следопыт небрежно распахивает накидку, так, чтобы селяне заметили, что толстая кожаная куртка, обшитая железной чешуёй, густо заляпана кровью.– Самку они специально взяли, чтобы собак приманить. Течкой она исходила. В первую же ночь, псы перегрызли привязь и сбежали, минуты не прошло, как их разорвали. Визг до сих пор в ушах стоит.

Староста, внимательно слушая Дея, сжимает кулаки.

– То-то я гляжу, что их не видать, ведь на медведя-шатуна не боялись идти!

– Верно подметил, странно это, – подхватывает Трорг. – Псы здоровые, лютые, ведуньей заговорённые, а так просто на смерть пошли. Видать, самка хоть и кровяная, но не простая попалась, наговором веет…

Зыркнув по сторонам, он продолжает:

– Её мы не видели, сделала дело и пропала, берлогу тоже не нашли, только лёжки. Спали мы по одному, двое караул держали, костры жгли. Только твари эти, огня совсем не боятся! Сильные хитрые, раньше таких не было, ты только посмотри, – Трорг носком сапога переворачивает голову волколака,– клыки какие, точно ножи наружу торчат.

Староста присаживается на корточки и внимательно разглядывает морду зверя. Видя, как четыре передних клыка, длинною в ладонь взрослого мужика заходят один за другой, так чтобы могли сомкнуться челюсти, Торн покачивает головой.

– Видишь! Меняются волколаки, не к добру меняются, – понизив голос, говорит Трорг.

– Твоя правда, – отвечает Торн, внимательно глядя в глаза чудовища. Внезапно он чувствует, как мелкая дрожь бежит по телу и, несмотря на холод, по могучей груди струится холодный пот. Староста встаёт, ловя себя на мысли, что подобного чувства животного страха он не испытывал уже много лет. Торн смотрит в глаза зверя и, внезапно отшатывается.

На мгновение, всего лишь на мгновение, старосте показалось, что зрачки волколака сузились, как кошачьи на ярком солнце и, моргнув, зверь уставился прямо на него.

«Живой, чистый взгляд мёртвого волколака! Этого не может быть! Что за наваждение?», – пронеслось в голове старосты.

Словно издалека, до его слуха доносится голос Трорга:

– Три дня мы их вели, вконец измотались, подпуск они не давали, можно сказать, случайно одного взяли. Страх он потерял, ну Эгор и подстрелил тварь, прямо на дереве, в развилке, стало быть хоронился. Да парень взял своё. Аккурат ему болт в шею вогнал! Ну, а дальше мы подоспели. Еле уложили! Каждый по стреле засадил! Да и тесаки пригодились. Порубили мы волколака! Люто порубили! На куски разложили. Только голову и сподобились взять. Эй, Торн, ты слушаешь меня? Да очнись же! – Трорг кладёт руку на плечо старосты. – Что с тобой?

Староста мотает головой, словно пытаясь сбросить оковы сна. Зачерпнув пригоршню снега, он растирает лицо и шею, чувствуя, как обжигающий холод сметает остатки видения.

– Да так, что-то сморило меня, – видя недоуменный взгляд охотника, Торн добавляет:

– Не спал совсем. Сам знаешь, кем мне приходились родители Тренда. Малец совсем сдал, как на них напали, всё в жару лежит, бредит, мать с отцом поминает.

Трорг кивает, и, знаком руки: «мол, поговорить надо», отводит Торна в сторону от толпы. Подозрительно оглядевшись, он шёпотом добавляет:

– Тварь за нами шла, до самого села, словно провожатый. Слышал бы, ты как он выл, когда мы этого рубили! Будто самого убивали! Отбить пытался. Не в животных правилах это – людское…

Торн внимательно смотрит на Трорга, и, подумав, произносит:

– Не болтай об этом! Не надо народ баламутить. А сейчас, с другами, ступай в корчму. Банька истоплена. Старый Корр постарался. Попарьтесь, подкрепитесь, а после, уже и о делах поговорим.

Охотники уходят. Над притихшими селянами раздаётся зычный голос старосты:

– Голову твари сжечь! Останки людей предать земле! Да побыстрей! Почести, по весне справим, не время сейчас.

В этот момент толпа расступается. Женщины дружно ахнули, видя, как в одной нательной рубахе и холщовых штанах, по снегу бредёт мальчик лет десяти.

Малец, покачиваясь подходит к саням, и, возложив руки на рогожу, тихо произносит:

– Хранитель, защити их в царствие ином, – и, оседая в снег добавляет:– я иду за вами…

Староста, успевает подхватить мальца. Сильными мозолистыми руками он прижимает ребёнка к себе.

– Скорби Тренд, но не плачь, такова воля Хранителя!

Мальчик едва не ревёт, но сдерживается, чувствуя, как Свет в глазах сменяет Тьма. Шестипалые ручонки до боли в костяшках сжимаются в кулачки. Ему хочется выть, но мальчик, обводя собравшихся селян странным, отсутствующим взглядом чуть слышно отвечает:

– Не буду.

– Иди, – староста подталкивает Тренда в спину. – Ступай в хату, скажи старухам, чтобы тебе медовухи налили, и ложись спать. Я скоро приду, посижу с тобой, отца и мать твоих помяну.

Мальчик кивает. Развернувшись, шагает прочь, шмыгая носом и отчаянно пытаясь не заплакать у всех на виду. Только когда он поворачивает за забор, чувства берут верх. Тренд прислоняется лбом к доскам покрытым снегом. Рыдает навзрыд. Выплакавшись, он утирает кулачками глаза. Идёт дальше, дав себе зарок, ради памяти родителей больше не плакать, нигде и никогда.

…Спи, усни моё дитя,

И не бойся никогда…

Видение из прошлого как пришло, так и отхлынуло, отзываясь тянущей болью за грудиной. Скупая слеза агорца медленно стекает по щеке. Рыбак, с трудом веря в спасение, открывает глаза. Ходка, как на качелях то взлетает, то падает с головокружительной высоты, скользя по волнам, навстречу родному берегу.

«Эк, нахлынуло на меня, – думает рыбак, утирая рукой слезы. – Но Хранитель не будет против, нет ему дела до подобной мелочи, люду – людское».

Половчее ухватившись за рукоять румпеля Тренд, выправляет лодку. Стараясь не зачерпнуть бортами воды, рыбак пускает ходку между волн.

***

Прошёл час. Шторм утих. Лишь молнии, изредка, лениво исчерчивают небеса, да шальной вал норовит проверить ходку на прочность. Атлантис сменил гнев на милость.

– Тренд! – внезапно разносится над морем.

Вскочив, агорец застывает на месте, внимательно вслушиваясь в рёв океана.

– Почудилось, – произносит рыбак, – видать хорошо меня громом долбануло, пропади он … – Тренд осекается, явственно слыша женский голос полный печали.

– Тренд! Услышь меня, Тренд!

– Я… я слышу тебя… кто ты? – с трудом ворочая языком, спрашивает рыбак.

– Неважно кто я, важно — кем станешь ты!

– Откуда ты знаешь моё имя? Назови своё! – кричит Тренд.

– Ты дерзок, агорец! – властно звучит над морем. – Но это радует, будь по- твоему. Меня зовут Фейла.

– Где ты? Откуда пришла? Покажись! – Тренд озирается по сторонам.

– Не смей спрашивать, смертный, того, что знать не должно! Время дорого! Портал вскоре закроется. Тренд, ты избран! Прими дар и помни он…

Ветер уносит часть фразы, но голос, постепенно слабея, слышится вновь.

– Плыви, куда укажет метка! Чтобы не случилось, не бойся, плыви!

– Стой! – орёт Тренд. – Вернись, что за дар?!

– Это — твоя судьба… – едва слышно доносится издалека.

В этот момент Атлантис затихает. Над океаном висит звенящая тишина: ни ветра, ни волн, но лишь краткий миг длится это чудо, и Атлантис вновь оборачивается беснующимся зверем.

Тренд видит, что над пенными гребнями возникает призрачный образ невероятно красивой женщины, с длинными, золотистыми волосами до пят. Их взгляды пересекаются. Незнакомка внимательно смотрит на рыбака, словно вверяя ему сокровенную тайну жизни. Мгновение спустя она истаивает на глазах.

Грохот бушующего океана возвращает Тренда к действительности. Огромные валы, катясь прямо на ходку, в мгновение ока возносят её на головокружительную высоту.

Десятки молний, исчерчивая яркими всполохами небеса, разом бьют в поверхность океана. Тренду кажется, что Атлантис пылает изнутри призрачным огнём. Вдалеке показывается огромная волна. Она вздымается всё выше и выше, словно пытаясь достичь небес. Волна набегает и подхватывает лодку.

– Будь всё проклято! – кричит агорец. – Хранитель! Где ты?

Слова уносит ветер. Ходка, вися на верхушке огромного вала, низвергается вниз.

Тренд, обхватив руками румпель, вжимается в кормовую банку. Время неожиданно замедляется – агорец, словно видит себя со стороны.

Он сидит, что-то крича, упёршись ногами в днище падающей лодки. Набегающая масса воды покорно расступается, ходка, медленно проваливается в бездну. Ветвистый ствол молнии, исчертив тьму небес, ударяет в мачту и, скользя по дереву, распадается на мириады искр.

«Будь, что будет, я видел слишком многое для простого смертного, – думает рыбак. – Смерти я не боюсь, Хранитель примет меня в мире ином».

Но, секунду спустя, Тренд усомнился в реальности бытия Эода, увидев, что из-под носового планширя выпрастывается кровяной сгусток. Вытягиваясь, он превращается в алую змею, вьющуюся по днищу лодки. Подползя к ногам рыбака, змея сворачивается в клубок и, выставив из колец тупую голову, смотрит на Тренда янтарными глазами.

– Что за… – ругается Тренд, нащупывая нож, – а вот я тебя! – рыбак замахивается. Но, едва он пытается пырнуть змею, она, зашипев, разевает пасть и заглатывает хвост.

Пожирая саму себя змея, заворачивается в идеальную окружность, которая начинает вращаться. Мгновение спустя змея вспыхивает ярким жёлтым пламенем. Тренд, как заворожённый вытягивает руку.

«Огонь какой-то странный, совсем не обжигает», – думает Тренд, держа ладонь над пламенем. Тем временем, в воздухе появляются едва различимые контуры литер – N - E - S - W. Змея перестаёт вращаться, и её голова замирает напротив буквы W.

«А, понятно, это навроде компаса, – предполагает рыбак, – а что, если…»

В этот момент время обретает привычный бег. Страшный удар о поверхность океана возвращает Тренда к действительности. Лодка уходит под воду.

Тупая, вяжущая боль стальным обручем обхватывает голову рыбака. Звуки бури остаются позади. У Тренда возникает ощущение, что пара чьих-то сильных рук, пытаясь выдавить мозг, проникли внутрь черепа.

Агорец смотрит вверх, видя, как пузырьки воздуха рвутся к поверхности.

«Это жизнь моя ускользает… – рыбак вытягивает руку, – Вот она – Смерь».

Подводное течение подхватывает ходку и тащит вниз…

В воспалённом разуме рыбака возникает образ жены – Торы. Она кричит, пальцем указывая на что-то впереди себя. Тренд, силясь понять смысл слов, пытается дотронуться до её лица, но слабея, только глубже и глубже проваливался во тьму.

– Ты должен! Очнись! Тренд! – властный голос выдёргивает агорца из приграничья иномирья.

На мгновение рыбаку почудилось, что чья-то сильная рука, схватив ворот накидки, мощным рывком отбрасывает его вместе с лодкой обратно – в мир живых.

«Твоё время не пришло!».

В лёгкие Тренда врывается свежий воздух.

«Как больно тянет в груди, – думает Тренд, едва до сознания доходит мысль. – Я жив!».

***

Проверив страховочный фал, Тренд смотрит на дно лодки. Видя, как ярко светится литера W, на которую указывает голова змеи, рыбак, почёсывая затылок, произносит:

– Ну, что же, тогда, и мы путь туда держим. Посмотрим, куда нас выведет. Ветер нам в помощь.

Как птица, летя по Атлантису, ходка переваливает с волны на волну. Ветер, выгнув парус дугой, едва не ломает потрескивающую при резких порывах мачту. Лодка, взлетая на гребень очередной гряды волн, падает вниз, едва касаясь форштевнем морской плоти Атлантиса.

Агорец, наслаждаясь буйством стихии, изредка сверяет направление с необычным компасом. Ветер, словно внимая словам незнакомки, мчит ходку вперёд, с каждой пройденной милей, отдаляя берег Агора.

«Кажись, началось, вот он, знак-то!» – думает рыбак, заметив, что компас-змея, судорожно дёрнувшись и, ярко вспыхнув, распадается на части.

Сдёрнув капюшон накидки, Тренд протирает тыльной стороной ладони раскрасневшиеся от соли глаза.

– Точно, оно! – кричит агорец, видя, что между туч, появляется просвет.

На мгновение Тренду показалось, что, в небесах, мелькнули гигантские пальцы с загнутыми когтями, которые рвут пространство, как хищник раздирает кожный покров жертвы.

– Хранитель мой, да что же это? – рыбак, видит, как из портала вылетает объятый пламенем сгусток, похожий на метеор. Со свистом промчавшись по небу, он с шипением уходит под воду.

Бах!

На месте падения, возникает ослепительно-яркая вспышка. Вверх взлетает фонтан брызг. Через мгновение из-под воды выскакивает чёрный шар.

– Час от часа не легче! – Тренд хватает древко багра.

Шар, переливаясь огненными всполохами и перескакивая с волны на волну, устремляется к ходке.

– Никак разум в нем есть, – кричит Тренд. – Сам ко мне бежит, и это, против ветра-то!

Агорец приподнимает багор, целясь загнутым остриём в посланника небес.

– Давай. Ещё немного. Ещё!.. А… Проклятье!

Шар, в обхват взрослого мужика, в последний момент избегает верного удара багра. Перепрыгивает за корму лодки.Недолго думая, Тренд бросается в Атлантис.

В несколько взмахов он настигает беглеца и, прежде чем страховочный линь отшвыривает тело назад, агорец успевает схватить, что-то наподобие длинной и тонкой кишки, вьющейся за шаром.

– Врёшь! От меня не уйдёшь! – кричит Тренд, чувствуя, что ладонь будто обжигает раскалённым железом. – Не для того я столько перенёс, чтобы отпустить тебя!

Рыбак подтягивает шар к себе. Отплёвываясь от солёной воды, плывёт к ходке. Добравшись до лодки,рыбак перекидывает шар через борт, затем влезает сам.

Чем же ты будешь? – спрашивает агорец, внимательно рассматривая кожистую, покрытую странными рунам сферу.

По лоснящемуся покрову шара бежит судорога.

«Спаси его!» – раздаётся голос в голове Тренда.

«Кого… спасти?..» – мысленно откликается Тренд.

«Избранника!» – гневно слышится в ответ.

— Где он? – спрашивает рыбак.

«В колыбели! Торопись, смертный! Время на исходе!»

«Так вот оно что, – думает Тренд, – сфера – это вместилище, но чего?»

«Скоро узнаешь», – снова раздаётся в мозгу рыбака.

«Что я должен сделать?»

«Вскрой колыбель, но прежде, ты напоишь меня».

«Напоить?! Чем?» – удивляется Тренд.

«Кровью! Твоей кровью, люд. Иного пути нет. Переход через портал утомил меня. Я сильно ослаб. Мы с ним выдержали слишком многое. И, если бы не Фейла… — сущность замолкает, — смертному этого не понять. Ведь ваш мир… – голос пропадает и вновь появляется. – Неважно. Ты готов? Не бойся! Чтобы не случилось, всё я не возьму. И помни, после того, как он появится на свет, мы с ним станем едины, так же, как и с тобой…»

«Бери, что просишь и, покончим на этом», – мысленно отвечает Тренд.

«Человек, вытяни руку, тебе не будет больно!».

К ужасу агорца, на конце кишки раскрывается рот, утыканный мелкими, как иглы зубами. Тренд закатывает рукав накидки. Нехотя вытягивает руку. Кишка замирает. Рот широко раззявливается. Существо припадает к запястью человека.

Рыбак чувствует, как в плоть, точно втыкается сотня ледяных игл. Тренд давит в себе крик. Существо чавкает. Агорцу кажется, что вместе с кровью, из вен, уходит сама жизнь…

«Я насытился, человек».

– Что теперь? – едва шевеля губами, спрашивает Тренд. Ведь ты слышишь меня?

– Жди!.. – явственно слышится в ответ.

Несколько мгновений ничего не происходит, но потом… письмена начинают светиться. По ним, как по венам, струится кровь, бордовой вязью опутывая поверхность шара. Неожиданно сфера судорожно сжимается. Тренд видит, что в полупрозрачную оболочку, выгибая её наружу, упираются пять крошечных пальчиков.

Агорец выхватывает нож. Прикинув, куда его можно воткнуть, так, чтобы не задеть младенца, вгоняет лезвие в шар. Из перерезанных вен-письмён тугими фонтанчиками брызжет обжигающая кровь. Тренд отбрасывает нож, становится на колени, по локоть засовывая руки в горячую и влажную щель в сфере. Напрягшись, разрывает её, увеличивая отверстие. Шарит внутри. Нащупав маленькое тельце, рыбак, бережно извлекает наружу…

– Мальчик! – выдыхает Тренд. — Хвала небесам! Мальчик!

Небо над Атлантисом пронзает детский крик.

– Вот ты и вновь стал отцом, – радуется агорец, прижимая к себе плачущего младенца, – дыши, дыши мой дар! Хранитель, ты видишь! Теперь это — мой сын!

Сняв накидку и выудив из рундука сухою одежду, рыбак заворачивает в неё ребёнка. Осторожно укладывает свёрток на кормовую банку.

– А я смотрю, тебе здесь тепло и сухо, – говорит Тренд, обращаясь к малышу. Ребёнок, перестав хныкать, с любопытством смотрит на рыбака чёрными глазками.

– А ты парень, как я посмотрю, совсем не прост! Кто же ты? – спрашивает рыбак. – Как к нам попал? Откуда?

Младенец, так уставился на Тренда, что ему показалось, что он вот-вот с ним заговорит. В этот момент, на шее у ребёнка, отливая серебром, блеснула цепочка.

– Малыш, я посмотрю? – Тренд протягивает руку. Пальцем подцепляет тонкую витую нить. – Я только проверю, – говорит рыбак, – и верну её.

Рыбак бережно приподнимает голову мальчика. Замирает, чувствуя, как маленькие пальчики, обхватывают запястье.

– Вижу, ты не хочешь, чтобы я её снимал? – рыбак вопросительно смотрит на ребёнка. – Не буду! Разреши, только глянуть, хорошо?

Мальчик разжимает пальцы.

– А хватка у тебя мужская, твёрдая, – произносит Тренд, осторожно перебирая цепочку.

– Ого! – восклицает агорец, видя, что на конце нити висит антрацитовый кулон, по форме напоминающий короткий обоюдоострый меч.

Положив небольшой, с мизинец предмет на ладонь, Тренд замечает, что по гранёной поверхности бегут синие всполохи, высвечивая изнутри необычного камня вязь из странных письмён.

– Полюбовались и будет. Занятная вещица. Хватит на сегодня загадок, – Тренд осторожно, словно боясь обжечься, отпускает цепочку с кулоном.– Вот только, – рыбак задумывается. – Как назвать-то тебя? Ведь имя непростое надобно. Быть может, твой провожатый мне подскажет, а? – агорец смотрит по сторонам. – Где ты?

В воздухе раздаётся тихий голос:

– Его зовут… — повисает пауза, — Трой. И… человек, крепко запомни это имя! Только не вздумай болтать лишнего!

– Странное имя для наших мест, – сам себе говорит рыбак, – хотя, вы явно прибыли издалека. Не спрашиваю, откуда, захочешь, сам расскажешь. Кстати, а тебя как зовут?

– Всему своё время, человек! – отвечает сущность. – Ещё узнаешь. Я вижу, моя госпожа сделал правильный выбор. Твое сердце бьётся ровно, хотя… тебе страшно.

— Дык, — улыбается Тренд, — живем-то один раз. А всего пужаться, сам себе срок уменьшаешь, который Хранителем отпущен. Так зачем? Раньше, чем он захочет, не умрешь. В этом его воля и наша сила. Тем более… — агорец замолкает, — видел я всякое, чего забыть бы хотел, да неможно…

— Понимаю, — говорит сущность, — а теперь, плыви домой. Вам предстоит долгий путь. И знай! Я, всё время рядом!

Рыбак кивает.

– Не сомневаюсь.

Поправив свёрток с младенцем, Тренд садится на банку и, подумав, привязывает его к себе.

– Так и мне спокойнее, и тебе малыш безопаснее, – говорит рыбак, укутывая ребёнка. – Спи. Спи мой найдёныш.

Склонившись над мальчиком, Тренд добавляет: – Когда-то, я и Тора, потеряли такого как ты. Хвала Хранителю! Он услышал наши молитвы и послал нам тебя — сына!

Рыбак распрямляется. Положив руку на рукоять румпеля, лихо разворачивает ходку, направляя её навстречу восходящему на горизонте солнечному диску. Скользя по волнам, лодка словно купается в бронзовом расплаве. Тренд откидывается на банке, закрывает глаза. Он вспоминает строчки древней песни.

Облака плывут над морем –

Левианами небес.

Ветер ходку подгоняет

И с рассветом я воскрес.

Бронза солнца осветила,

Тот Атлантис, что живёт,

Сутью демона стихии,

Тот, кто жизнь всегда возьмёт!

Но бывают те мгновенья,

Краткий миг меж двух времён,

Волны станут колыбелью!

Океан – отец родной!

И не надо жаждать ветра,

Поскорей увидеть дом.

Ты захочешь здесь остаться,

Просто странствовать –

Покой…

Глава 5. Тора

– Беги Тора! Беги! – девичий крик, переходящий в истошный визг, эхом разносится по осеннему лесу. Над деревьями тотчас взметается стая потревоженных ворон.

– Хранитель спа… – вопль обрывается, будто по натянутой струне рубануть мечом. Вслед за этим раздаётся душераздирающий вой.

– Андра! Ты где? Отзовись! – тщетно клича свою подругу, посреди лесной прогалины стоит женщина лет тридцати пяти.

Ни стона, ни звука. Лишь в отдалении, из самой чащи, доносится испуганный птичий гомон.

– Андра?! – зов Торы уносит ветер.

Запалив факел, женщина, зябко кутаясь в куртку, идёт вперёд, теребя рукой длинную чёрную косу.

Шаг.

Второй.

Третий.

Под высоким сапогом предательски громко треснул сучок.

– Чтоб тебя! – замерев, агорка обращается в слух.

Над лесом стоит мёртвая тишина. Сдёрнув с плеча лёгкий арбалет и, пытаясь унять дрожь в руках, Тора поднимает факел. Со страхом наблюдая за зловещей пляской огненных теней на стволах дубов и осин, она всматривается в сторону вековых деревьев.

В воспалённом разуме женщины вихрем проносятся мысли: «Как я здесь очутилась? Сон это? Явь? Может быть бред? И Хранителя ради, где все охотники, ратники, да просто мужики? Ведь без них, из крепи ни ногой! Ни по травы, ни по грибы. Неужели я одна в этом проклятом лесу?».

Подумав, Тора решается позвать ещё раз:

– Андра! Домовик тебя забери! Не пугай меня, выходи!

Впустую.

Женщина, стоя посреди прогалины, с тоскою в глазах наблюдает, как солнечный диск, медленно погружается в плоть Эода.

Тени стремительно пропадают, точно всасываясь в необхватные стволы деревьев. Корявые ветки превращаются в подобие костлявых лап, тех, что тянутся в лицо путника, собираясь выколоть ему глаза. Приближается ночь. Ночь в Дерквуде – лесе Теней. Простому человеку этого не пережить…

***

Меж деревьев, сухо хрустнула ветка. Агорка, вздрогнув, пятится. Чувствуя, как липкий пот струится по спине и, сердце, бешено колотясь, разрывается на тысячу частей, женщина ощущает леденящее прикосновение ветра.

Хладный поток пробирает до костей и оборачивается дыханием смерти. К ужасу Торы, между необхватных древесных стволов, облепленных, как кожей, тёмно-зелёным мхом, появляются клубы молочно-белого тумана.

Вопреки разуму, плотная вязкая субстанция, низко стелясь над землёй, двигается против ветра, шаг за шагом накрывая собой пожухлую траву и опавшие листья.

«Что же мне делать?» – думает агорка, медленно отступая назад.

– Жить, – доносится издалека печальный женский голос.

Агорка оглядывается. Никого. Лишь ощущение чьего-то неведомого присутствия, липким страхом закрадывается в душу.

Кто здесь? – тихо спрашивает Тора, озираясь по сторонам и, едва не кричит, чувствуя осторожное, но настойчивое прикосновение тёплых пальцев к вискам.

В голове раздаётся вкрадчивый шёпот: «Разных слов не говори, здесь повсюду лишь враги, только думай и молчи, открывши врата души…»

«Кто ты?» – мысленно спрашивает Тора.

«Суть судьбы твоей».

«Зачем я здесь?»

«Страха власть ты победи и ответ в конце пути…»

Отсвет бронзового заката, осветив на прощание верхушки деревьев, канул в небытие. Ночь, раскинув широкие крылья над Агором, бесшумной совой спускается на землю. Пришло время Тьмы…

***

Ярко-жёлтое пламя факела, как живое, мечется из стороны в сторону. Тора, с трудом удерживая древко, видит, что в десяти шагах от неё внезапно проваливается земля. И, из ямы, шипя и пузырясь, выпрастывается слизь.

Женщина поспешно зажимает себе рот рукой, замечая, как в вонючей чавкающей жиже барахтается скрюченное тело, отдалённо напоминающее уродливого младенца.

Существо, лежа на спине, вяло распрямляет занемевшие конечности. Слепая как котёнок тварь, открывает рот, переворачивается на бок. Затем, с истошным хрипом, сплёвывает на землю окровавленную массу. Из-под розовых дёсен медленно показываются острые иглы клыков. Челюсти подаются вперёд, превращая голову в подобие волчьей. Конечности, ломая с сухим треском, выворачивает в суставах. Ребра, натягивая полупрозрачную кожу, раздаются в стороны. Тварь, потянув носом воздух, раскрывает пасть, обнажая ряд клыков. У оборотня открываются глаза, и он протягивает лапы к женщине.

Ложе арбалета удобно ложится в руку Торы. Почти не целясь, женщина жмёт на рычаг спуска. Тетива выбрасывает стальной болт. Лес мгновенно оглашается громогласным рёвом.

Отброшенный на шаг зверь хватается за пробитое плечо и, рыча, вытаскивает арбалетную стрелу. Из раны льётся дымящаяся струя крови. Дерквуд наполняется сонмом беснующихся голосов. Агорку начинает бить мелкая дрожь. Не в силах отвести взгляда от пронизывающих буркал оборотня, Тора с трудом перезаряжает арбалет.

«Кто же ты?!» – думает женщина.

Зверь делает шаг вперёд, но, затем, глухо заурчав, одним гигантским прыжком скрывается среди деревьев.

«Беги если хочешь жить! Он вышел из-под моего контроля! Беги, пока он колеблется, а я попытаюсь его остановить!» – голос незнакомки, вихрем врывается в разум Торы.

«Бежать, но куда?» – мысленно спрашивает Тора.

«Укрытие есть в чащобе леса! О нём ты знаешь! Скорей его ты отыщи. Ночь скоротай. Зарю приветствуй. Коль сможешь, страх свой укротить, да Иномирье упредить, быть посему, ты будешь жить», – отвечает незнакомка.

– О чём ты?! – кричит агорка. – Кто ты? Покажись! Что всё это знач…

Хлёсткий удар невидимой руки по щекам обрывает крик женщины. В голове вновь раздаётся странный голос:

«За сим прощай и помни Тора! Они идут. Идёт охота! И если сил изыщешь ты бежать и волю крепко содержать, они отстанут, звери эти. Придёт к тебе всего один – он Иномирья господин! Пройди ты тяжкое спытанье и обретёшь тогда того, кто Повелителем из Бездны заброшен в тот мир, что ждёт его…»

Перед агоркой мелькает призрачный образ величественного женского лица.

– Эй! Вернись, что значат твои слова? – Тора, бежит к краю поляны, пытаясь догнать ускользающий образ, но он исчезает, истаивая на ветру.

– Ну что же быть посему, – тихо говорит Тора, иного выхода нет. – Надо иди в лес.

Подняв факел, агорка глубоко вздыхает, словно перед прыжком в омут. Углубляется в чащу. Тьма Дерквуда быстро её поглощает. Лишь отсвет пламени мелькает среди необхватных деревьев, но вскоре пропадает и он, будто кто-то разом задул огонёк…

* * *

Ледяной ветер, с яростью вепря, обрушивается на скалистый берег Агора. Стеная и перешёптываясь призрачными голосами моряков, утонувших в глубинах Атлантиса, обжигающий поток несётся дальше, обдавая дыханием смерти древесную плоть Дерквуда.

Повинуясь ветру, плотные чёрные облака, неторопливо скользя в поднебесье, как чудовища из морской бездны, лига за лигой поглощают драгоценные россыпи мириадов звёзд.

Бледный диск одинокой луны, мелькая сквозь редкие облачные разрывы, постепенно исчезает из вида. Тьма – зловещая и непроницаемая, раскинув необъятные крылья, спускается на Агор, медленно застилая лес чёрным саваном.

Среди деревьев, покрытых зелёным лишайником, мелькает огромная тень. Злым огнём горят жёлтые буркала.

Оборотень, чуть пригибаясь к земле, выходит из-под прикрытия необхватного дуба. Лунное сияние, серебря густую чёрную шерсть зверя, высвечивает белёсую полосу, протянувшуюся от его загривка и до хвоста.

Меченый, вдохнув полной грудью, чувствует, как под кожей, ходят могучие напластования мышц. Затем, широко раскинув когтистые лапы в стороны, оборотень, словно собираясь кого-то обнять, долго и протяжно воет.

Дождавшись, когда ветер принесёт ответные волчьи голоса, оборотень, втянув носом воздух, ощущает волну страха – человеческого страха, волной летящего по лесу. Закрыв глаза, зверь незримым духом несётся по Дерквуду.

«Вкусная плоть! Сочная! – думает оборотень, ощущая присутствие Торы. – Но ещё сильнее, твоё стремление жить. Хотя, быть может, отведать мне биенье сердца твоего…»

Ликантроп, стоя посреди поляны, внезапно скалится. Затем, склонившись перед кем-то, он, с остекленевшим взором, застывает. Проходит немного времени и тишину нарушает утробный голос:

– Владычица! Моя истинная сущность укрощена! Повинуюсь воле вашей! Она будет жить и со временем узнает, кем я стану в жизни Троя.

– Так-то лучше! И, помни, Люциус, чем ты мне обязан! А главное – кому из твоего рода в первую очередь придётся возвращать долг! – едва слышно звучит над поляной.

– Моя госпожа, я помню и не подведу вас!

Оборотень бросается в чащу и исчезает среди необхватных стволов.

* * *

Жуткий душераздирающий вой, подхваченный волчьими глотками, слившись в единое эхо, разносится по Дерквуду.

– Хранитель, да что же это? – Тора обращается в слух. Облачко пара, вырвавшись из её рта на морозный воздух, на глазах изумлённой женщины превращается в образ волколака.

– Наверное, показалось, – произносит агорка. – Мало ли, что привидится в лесу этом проклятом. Хранитель! На тебя уповаю! Путь мне укажи! Зло отведи! Защити!

И, едва Тора произносит эти слова, как в Дерквуде воцаряется звенящая тишина. Ни уханья сов, ни животного крика, лишь нарастающий шум ветра, доносится до обострённого слуха женщины. Не зная, куда идти дальше, агорка останавливается у раскидистой ели.

Внезапно, факел ощутимо дёргается в её руке. Пламя, отбрасывая неясные тени на корявые стволы вековых деревьев, меняется в цвете, становясь из бледно-жёлтого кроваво-красным.

Факел и с силой тащит Тору за собой, едва не вырывая сучковатую рукоять из озябших пальцев.

– Веди меня, – шепчет женщина, наблюдая за безумной пляской огненных теней, – уведи прочь отсюда.

Повинуясь необычному поводырю, Тора, с трудом продирается сквозь плотные заросли кустарника.

Через несколько минут её настигает сильный порыв ледяного ветра. Обжигающий поток, до боли жаля незащищённую плоть, воя и стеная, несётся дальше. Прикрыв лицо рукой, агорка останавливается возле необхватного дуба.

«А огонь-то, словно живой! Ишь, как сопротивляется, и не гаснет совсем, – думает женщина, наблюдая за трепещущим на ветру пламенем факела. – Никак буря близка, ветер Атлантисом веет».

Тора щурясь, смотрит вверх.

Чёрные тучи, неспешно проплывая над головой агорки, напоминают ей непреступные твердыни некроргов – истинных властителей Эода. В отдалении блеснула ослепительная вспышка молнии. Слышатся раскаты грома. Первые капли дождя, тяжёлые, как свинцовая дробь, с шумом барабанят по пожухлой листве.

– Надо идти дальше, – агорка озирается по сторонам. – Ведь сторожка, где-то рядом, и.… – недосказанное слово повисает в воздухе.

Услышав угрожающее рычание, Тора смотрит правее. Она видит, что среди стволов, голодным огнём горят волчьи буркала.

Матёрый зверь, медленно выходит из-под прикрытия деревьев. Волк скалился, обнажая белоснежные клыки и, не сводя тяжёлого взгляда с агорки, начинает обходить её по кругу.

Влажная земля продавливается под тяжестью лап. Зверь останавливается, внимательно глядя на дрожащую женщину. Ручьи воды, стекая по густой шерсти, смешиваются с грязью.

Тору бросает в жар. Чувствуя, что холодный пот, струясь по груди, отзывается слабостью в теле, женщина, махнув факелом, кричит:

– Ну, давай! Чего же ты ждёшь?

К ужасу Торы, пламя, ярко вспыхнув, гаснет, на ум женщины приходит мысль: «А ведь это жизнь моя затухла…»

Перед глазами агорки появляются дети – маленький Корг и старшая Альба.

– Ради них, я должна пережить эту ночь!

Смахнув предательскую слезу, женщина отбрасывает факел, берёт арбалет. Оружие придаёт уверенность.

«Хранитель, укрепи мои помыслы. Не дай дрогнуть в час откровения!» – мысленно просит агорка, видя, как зверь присев, задними лапами подбирает землю.Нить густой слюны, стекает из пасти волка и падает на пожухлую траву. Зверь прыгает.

Вскинув арбалет, Тора нажимает на спуск. Болт, вылетев с тихим шорохом, вонзается в раскрытую волчью глотку, пробивая гортань наискось.

Огромная туша с утробным рычанием падает в трёх шагах от агорки. Хищник конвульсивно дёргается, но, к ужасу женщины, пытается встать.

Волка шатает из стороны в сторону, могучие лапы подгибаются. Дрожа, он утыкается окровавленной мордой в грязь.

Тора облегчённо выдыхает, видя, что алая струйка, медленно стекая по клыкам хищника, смешивается с дождевой водой. Но, потянувшись за факелом, она так и застывает с вытянутой рукой, не веря своим глазам.

Зверь, приподняв голову, харкает кровью. По туше, с треском выворачивая суставы, волной бежит судорога. Утробно рыча, волк, царапая и кусая землю, медленно ползёт вперёд. Горящие бешеной яростью глаза хищника постепенно наливаются кровью.

«Неужели тебя не убить?!» – думает агорка.

В этот момент, у неё остро защемило под сердцем. От боли невозможно дышать.

Согнувшись пополам, женщина валится в раскисшую грязь, чувствуя, как чья-то холодная длань прикасается к вискам. Агорка пытается закричать, но из горла вырывается лишь отвратительное шипение. В двух шагах от неё возникает серая дымка, отдалённо напоминающая изломанную человеческую фигуру.

«Не сопротивляйся, впусти меня», – тихий, вкрадчивый голос, возникнув в голове Торы, отзывается тянущей болью в затылке.

– Зачем?.. – едва шевеля губами, спрашивает женщина.

– Чтобы жизнь твою спасти! – отвечает сущность.

Леденящий голос, буравя сознание, разрывает последние остатки воли.

– Получи, что желаешь, – отвечает Тора.

Сквозь серую пелену, застилающую глаза, агорка видит, как призрачная дымка, обратившись когтистой лапой, медленно заползает ей в рот.

В этот момент, челюсти волка с хрустом смыкаются на ноге. Не чувствуя боли даже сквозь насквозь прокушенный сапог, женщина, склонив голову набок, зловеще и раскатисто смеётся. Зрачки агорки расширяются, и в них, пульсируя всполохами ярости, разгорается жёлтое пламя.

Если бы взгляд убивал…

По-звериному смотря на урчащего у ног волка, Тора издаёт гортанный вопль.Она ощущает, как чья-то неведомая сила заставляет её достать нож. С трудом выдернув ногу из пасти волка, агорка наступает ему на голову и вонзает лезвие в могучую шею.

Из разверзнутой пасти зверя доносится клокочущий хрип. Тора наваливается на рукоять и проворачивает нож.

– Сдохни тварь! – орёт женщина. – Ты не загрызёшь меня!

Глаза волка стекленеют. Тора склоняется над тушей. Испытывая странную тягу к крови, бьющей из перерезанной волчьей жилы, Тора облизывает искусанные губы.

«Вкусна», – думает женщина, ощущая во рту солоноватый привкус, и в этот момент агорке становится по-настоящему страшно.

«Так чего же ты ждёшь? Напейся, утоли мою жажду», – вкрадчиво шепчет сущность в голове женщины.

– Нет! – кричит Тора. – Изыди тварь!

– Всему своё время, люд, – произносит сущность вслух.

– Кто… ты?.. – спрашивает агорка.

Слышится сдавленный смех.

– Скоро узнаешь. Ты должна идти, а ещё лучше, бежать.

– Куда? – интересуется Тора.

– Смотри!

Ослепительная вспышка молнии освещает лес.

– Хвала Хранителю! А вот и он – тысячелетний Дуб. – Тора видит в отдалении раскидистую крону высоченного дерева. – Значит, и сторожка недалече. Надо идти туда.

Но прежде, чем углубиться в чащу, женщина вспоминает слова умирающего отца: «Дерквуд необычный лес, недаром, что проклят. Днём – дубы как дубы, сосны как сосны. Сразу не разберёшь, деревья как деревья, но есть места, где ночью, особенно в бурю, они оживают…»

Тора глубоко вдыхает, как человек готовящийся нырнуть в омут. Прежде, чем сделать шаг, она прислушивается к эху, разносящемуся над лесом.

«Хранитель защити. Показалось или…»

Слух не обманул агорку, сквозь шум бури катится леденящий волчий вой…

* * *

Хриплое человеческое дыхание разносится по лесу. Тора бежит сломя голову по едва видимой во мраке тропинке.

«Успеть, только бы успеть добежать, а иначе…» – Тора отгоняет страшную мысль прочь.

Волки всё ближе. Агорка уже слышит за спиной их приглушённое рычание. Страх придаёт сил.

«Ещё немного, осталось ещё с полсотни шагов, ну, давай!» – подстёгивает себя Тора, не обращая внимания ни на острую боль в боку, ни на лёгкие, готовые разорваться на части.

В темноте, что-то сухо хрустнуло. Ногу обжигает огнём.

– А!.. – крик женщины тонет в яростном вое хищников.

С размаху налетев на острый сук, Тора кубарем катится по раскисшей земле. Уткнувшись лицом в лужу, она переворачивается на спину и, скрежеща зубами, выдёргивает из бедра окровавленную щепу.

Вой, зловещий, всепроникающий, повисает над верхушками деревьев. С десяток жёлтых буркал светятся в кустарнике. Прислонившись к стволу ели, Тора замечает невдалеке дверной проем сторожки.

Серые тени хищников приближаются. Волки, не спеша, выходят из-под прикрытия деревьев, стягиваясь в неровный круг. Женщина живо представляет, как оскаленные, исходящие слюной пасти, разрывают её на части.

Звери останавливаются в нескольких шагах от агорки. Взъерошив шерсть на загривках, волки угрожающе рычат. Самый крупный, не сводя взора с незаряженного арбалета, валяющегося подле ног агорки, уверенно шагает вперёд. Выхватив нож, женщина приставляет лезвие к горлу.

«Живой я им не достанусь», – думает агорка, чувствуя обжигающий холод стали.

– Хранитель, прости мне тяжкий грех. Встреть в Мире Ином, да родичей защити в Этом, – произносит Тора крепко сжимая гладкую рукоять ножа.

Душераздирающий вой, от которого кровь стынет в жилах, эхом разносится по лесу. Грозное рычанье волков сменяется скулежом. Матерые хищники, поджав хвосты и трусливо семеня на месте, исподлобья смотрят вверх.

– Создатель мой, да это же — оборотень! – шепчет Тора, медленно поднимая глаза.

Яркий свет одинокой, северной звезды, отражается в зрачках агорки. В тот же момент, нож, едва не вывернув запястье, вырывается из пальцев агорки, и, едва скользнув лезвием по подбородку, вонзается в землю.

Оборотень, с белой полосой на загривке, отчётливо выделяясь на бледном фоне полной луны, задрав башку, скалится, обнажая кинжального вида клыки. Набрав полную грудь воздуха, зверь, долго и протяжно воет.

Волки, семеня на месте, внимательно наблюдают за каждым движением зверя. Но, вскоре, чувство голода берёт верх над страхом. Вожак, не сводя взгляда с оборотня, медленно приближается к Торе. Агорка тянется за ножом.

Не смей этого делать! – раздаётся откуда-то сверху.

– Изыди тварь! Оставь меня! – крик женщины заставляет волков повернуть головы.

– Ты не понимаешь, женщина, кто я! – теперь Торе кажется, что голос звучит со всех сторон.

– Чего ты хочешь?

– Утолить жажду.

– Зачем?

– Чтобы ты жила…

Голос пропадает.

Тем временем оборотень, сжимается в пружину. Острые когти передних лап, оставляя царапины, скрежеща, впиваются в неподатливый камень. Зверь прыгает, врубаясь в самую гущу волчьей стаи.

Серые тела разлетаются в стороны. Волки прыгают кто куда, лишь вожак, встречает оборотня в прыжке, пытаясь вцепиться монстру в шею. Звук вспарываемой плоти тонет в истошном визге. Из раскрытой волчьей пасти тугими толчками выплёскивается дымящаяся кровь.

Пробив лапой туловище зверя насквозь, оборотень, поднимает хрипящего волка вверх. Голова матерого свешивается набок, и Тора, дрожа, встречается взглядом с умирающим хищником.

Невыносимая боль, отражаясь в налитых кровью буркалах вожака, достигает апогея, когда оборотень, отработанным движением лапы, отворачивает ему голову. Затем, сдёрнув изувеченную тушу с лапы, меченный запускает башку в ствол дерева. Слизывая кровь с когтей, оборотень, смотрит на Тору.

«Прячься!» – вихрем проносится в воспалённом разуме женщины.

Подчиняясь приказу, агорка, скользнув в разбухшую от дождя жижу, ползёт к сторожке. Ей в спину ударяет яростный рёв. Тора оглядывается, из её груди вырывается гортанный стон.

Агорка видит, как оборотень, в два прыжка настигнув убегающего волка, хватает его, и резким, отрывистым движением когтистой лапы, вспарывает тому брюхо. Меченный урча, погружает морду в горячую плоть ещё живого хищника. Тора вжимается в землю. Перед глазами застывает кровавое месиво.

«А ведь это, даже не звериная суть, нечто потустороннее, чуждое нашему миру», – думает женщина.

Склонив башку набок, оборотень отбрасывает растерзанную волчью тушу в сторону.

«Следующей стану я!» – думает Тора.

Женщина вытягивает руку, пытаясь нащупать в двери сторожки отверстие, ведущее к потайному рычагу.

– Проклятье, где же оно?! – пальцы скользят по мокрой поверхности.

Меченный, внимательно глядя на агорку, скалится и рычит. Сердце Торы уходит в пятки, едва она замечает, что оборотень делает шаг вперёд.

«Хранитель, защити!» – Женщина, продолжает ощупывать дверь.

Внезапно пальцы агорки проваливаются в вязкое углубление, покрытое мягкой бахромой мха. Переборов отвращение, Тора засовывает руку в отверстие.

Обхватив пальцами рукоять, Тора дёргает рычаг. Раздаётся сухой щелчок. Дверь подаётся внутрь на глубину двух пальцев.

– Ну, давай же! – кричит агорка, наваливаясь на дверь. Дверь приоткрывается на ширину ладони и к ужасу Торы застопоривается. Прикусив губу, агорка продолжает упираться в неподатливую тяжесть.

Слыша угрожающее рычание за спиной, женщина оглядывается, видя, как оборотень протягивает к ней лапу.

«Хранитель тебе не поможет, лишь я дам ответ», – раздаётся в голове Торы. Слова придают сил. Женщина, вскочив на ноги, изо всех сил ударяет плечом в дверь.

Раз.

Другой.

Третий.

Видя, как расширяется проход, Тора, собрав воедино всю злость и ненависть, изо всех сил всаживает плечом в боковину. Раздаётся щелчок.

– Наконец-то. – Агорка, проваливается в спасительную черноту дверного проёма.

С размаху влетев в колоду дров, Тора быстро переворачивается на спину. Забыв про ноющую боль в плече, она ударяет ногой в створку двери.

Квадратный брусок засова, под действием потайной пружиной, со скрежетом входит в паз косяка. Дверь захлопывается прямо перед носом оскалившегося оборотня и едва не слетает с петель, содрогнувшись от его мощного удара.

Доски натужно скрипят, выгибаются под напором беснующегося зверя. Снаружи раздаётся душераздирающий рёв, затем слышаться быстро удаляющиеся шаги.

Откинувшись на спину, агорка вытягивается на дощатом полу. Сквозь часто зарешеченное оконце в схрон проникает лунный свет. Глаза женщины обшаривают скудное убранство сруба: крепко сбитый из тёсаных брёвен прямоугольник пять на десять шагов, низкий потолок увешан свисающими прядями высушенных трав. В правом углу расположен скудный очаг, выложенный из грубо обработанного камня. Рядом невысокий стол со скамьёй.

Тора прислушивается к звукам извне. Тишина уснувшего леса её ободряет. Женщина встаёт.

– Одно хорошо, припасы надёжно упрятаны, ни звери, ни нелюди их не достанут. Надобно очаг растопить, ночь скоротать, а там видно будет, – женщина не удивляется тому, что она разговаривает сама с собой.

«Не так страшно, вроде и не одна, – размышляет Тора. – Хранитель-то молчит, – женщина зябко ёжится, вспоминая слова оборотня. – Может и прав он, неспроста я здесь оказалась?».

Тора запускает руку в боковую отдушину очага. Чуть пошарив, она извлекает промасленный мешочек с огнивом и трутом.

– Хоть что-то хорошее за сегодняшнюю ночь. – Женщина лущит ножом сухую дощечку.

Закончив, она встаёт на колени. Затаив дыхание Тора чиркает кресалом. Чуть подув на задымившийся трут, агорка, бережно, как ребёнка, подносит тлеющую скрутку к очагу.

– Давай же, загорайся! – Агорка смотрит, как чахлый огонёк пожирает древесную плоть.

Минуту спустя, Тора протягивает руки к огню, грея озябшие пальцы у очага.

– Теперь, и о желудке подумать надобно. – В этот момент, страшный удар в дверь, сотрясает схрон. Петли срываются с косяка. Тора, схватив со стола огромный разделочный тесак, выставляет лезвие вперёд, готовясь продать жизнь подороже.

Удар следует за ударом. Дверь перекашивается. Слышится рычание. Тора видит, что в проёме появляется морда оборотня.

Зверь, разверзнув пасть и, клацнув зубами, с силой дёргает дверь. Засов разваливается надвое. Агорка прижимается к стене. Монстр смотрит на женщину.

– Ну, чего же ты ждёшь?! Давай! Нападай! – выкрикивает Тора.

Языки пламени пляшут танец теней. Рукоять тесака становится продолжением руки Торы. Страх исчезает. Женщина, с вызовом глядя на оборотня, добавляет:– Тварь!

Оборотень, глухо урча, протискивается в узкий проход. Агорка размахивается, и, что-то крича, пытается всадить лезвие тесака в плечо монстра.

Мгновение спустя, руку Торы точно ошпаривает кипятком. Сгусток боли, рванув перед глазами огненной вспышкой, уносит остатки сил и храбрости. Тесак, став неимоверно тяжёлым, выпадает из ослабших пальцев.

Держась за распоротое до кости предплечье, агорка, со стоном оседает на пол. Оборотень, слизывая с когтей кровь, внимательно смотрит на Тору.

«Ты храбрая, но глупая женщина, меня не убить этим оружием», – раздаётся в голове Торы.

«Чего ты хочешь, тварь?»

«Ты прошла часть испытания! Исполни возложенное на тебя судьбой! прими дар!».

Оборотень опускается рядом с лежащей на полу женщиной. Крепко сжимает изуродованную руку Торы, вонзая в её ладонь чёрный кристалл.

Острые грани входят в плоть. Агорка кричит от боли.

– Будь ты проклят! Хранитель, избавь меня! Проведи в мир иной!

«Женщина, ты останешься здесь, пока Я не решу отпустить тебя!».

«Отпустить? Что это значит?» – спрашивает Тора.

«Если бы я хотел тебя убить, то сделал бы это уже давно. Неужели тебе невдомёк, с кем ты имеешь дело, а?»

Женщина, с ненавистью глядя на оборотня, пытается нащупать кинжал, спрятанный за голенищем сапога.

«Зря ты это замыслила. Пустое! Хранитель не оставил тебя, но всему своё время. Верь мне!»

Тора смотрит в горящие, как ей кажется огнём безумства, буркала оборотня. Чёрные зрачки, расширяясь до предела, поглощают остатки воли женщины и агорка, шаг за шагом проваливается в спасительные объятия Тьмы…

***

Заметив, что глаза женщины закрылись, оборотень склоняет башку. Спустя мгновение, над ним возникает лёгкая дымка, принимающая образ женского лица.

– Повелительница, все ли готово? – спрашивает оборотень.

– Да, Люциус, иди вслед за ней и помни, кем ей суждено стать.

– Слушаюсь, моя госпожа. И... – оборотень задумывается, – вы уверены, что хотите наградить Троя моим проклятием?

– Даром! – отвечает женщина. – Это было решено задолго до нас! – голос женщины чуть дрожит. – Не зря я спасла тебя много лет тому назад. Награда за службу будет безмерной. Как и предсказывал Лурих – только впустив зверя, мой сын обретёт спасение. Прощай Люциус, и помни о нашем с тобой уговоре!

Образ женщины выпархивает в дверной проем.

– Такое не забывается, Фёйла, – отвечает оборотень.

Ликантроп прокусывает себе запястье. Вытянув лапу, Люциус наблюдает, как капля за каплей смешивается его и человеческая кровь. Оборотень закрывает глаза и следует вслед за Торой в Таённый Мир…

Глава 6. Таённый Мир

Тьма, без малейшего признака просвета, бесконечным пространством простирается перед Торой.

Покой. Ни боли. Ни волнений. Всё осталось позади.

«Как здесь хорошо», – думает Тора, призраком плывя по Аэру.

Чувствуя, как мрак засасывает её сущность, агорка расслабляется и раскрывает объятия Тьме, повинуясь странному желанию, обретающему словоформу: «Отдайся ты мне, приму я тебя, страданья исчезнут, усни навсегда…»

– Я отдаюсь тебе, избавь от мирского, – произносит женщина, ощущая, как её сущность – частичку за частичкой, поглощает спасительная Тьма.

Внезапно, душа агорки, плавно скользящая на волнах реки мёртвых, слышит отдалённый крик:

– Тора! Отзовись! – голос выдёргивает женщину из погибельной трясины забвенья.

«Я все ещё слышу, но как, и чем? – удивляется Тора. – Если я умерла, и стала призраком, то Тьма вас всех забери, откуда эти людские ощущения?! Мысли? Чувства?».

– Иномирье обманчиво, – голос точно раздаётся со всех сторон. – Верь лишь себе и своим ощущениям.

– Кто здесь? – агорка не удивляется, отчётливо слыша собственный голос.

– Тот, кто привёл тебя в этот мир.

– Тварь! – кричит женщина. – Изыди!

– Ты так ничему и не научилась, запомни – это – мой мир! А точнее его преддверье, и ты здесь, не просто так.

Голос оборачивается раскатистым рёвом:

– Зри смертная и не говори потом, что не видела!

Тьму пронзают молнии. Сгустки огня, очерчивают идеальную окружность вокруг Торы, заключая женщину в сферу.

Молнии сливаются в сплошную стену пламени. Агорка прикрывает глаза рукой, или, как ей кажется, подобием руки – полупрозрачной, размытой конечностью, облачённой в лёгкую накидку.

Волосы Торы треплет холодный ветер. Убрав руку от глаз, женщина давит готовый прорваться наружу вопль ужаса, видя, что недалеко от неё, лениво размахивая перепончатыми крыльями, находятся десятки странных существ, облачённых в жалкие рубища.

Протягивая к Торе скрюченные многосуставные лапы, оканчивающиеся когтистыми пальцами, существа раскрывают беззубые, в пол лица рты.

Огромные, чёрные, лишённые зрачков глаза, сужаются, превращаясь в щёлки. Один из монстров, взвыв, летит вперёд, но, видимо налетев на невидимую преграду, отчаянно вереща, яростно колотить лапами в пространстве.

– Я могу впустить его, сняв защиту, – слышится возле самого уха Торы.

– Кто это? – шёпотом спрашивает женщина.

– Это – собиратели, – отвечает сущность, – они встречают заблудшие души. Их задача — отсеивать слабых духом, высасывая жизненную силу. Они не столь опасны, сколь страшны. Их сила в количестве. Хочешь, познакомлю поближе?

Слышится смех.

– А стоит? – с вызовом спрашивает агорка. – Для чего ты кажешь мне это? Чего ты хочешь?

– Вот этого! Смотри!

К ужасу Торы, существо, точно получив команду извне, неожиданно складывает крылья и протискивается за очерченный ему круг.

Остальные собиратели, видя удачу собрата, заходятся в яростном визге, барабаня лапами по незримой стене.

Монстр, не сводя немигающего взора с агорки, дотрагивается когтистой лапой до Торы. Женщина захлёбывается от боли, чувствуя, как иглы острых когтей, медленно погружаются в плоть.

Разум женщины заполоняет шёпот: «Отдай! Отдай мне душу свою! И, быть может, тебя я спасу, оставив лишь тело парить на ветру…»

Тора вопит, и крик, смывая наваждение, придаёт ей сил.

Схватив чудовище за лапу, женщина, глядя прямо существу в глаза, говорит:– Моя душа принадлежит лишь мне! И никто! Ни под землёй, ни на небесах, не властен над ней до тех пор, пока я сама не решу, как быть!

Чувствуя прилив невероятной мощи, агорка вышвыривает существо прочь из сферы. На мгновение Торе показалось, что ещё немного, и она разорвёт любого, кто осмелится встать у неё на пути.

Собиратели, шелестя крыльями, летят прочь от сферы. Крича и воя, они быстро исчезают вдали, в поисках более слабой жертвы.

Тора со всей силы ударяет рукой в незримую преграду.

– Ты слышишь меня? – кричит она. – Ответь! Не таись, выпусти меня!

– Довольно! – раздаётся откуда-то сверху. – Внимай мне, люд!

– Внимать тебе – оборотню, убийце, тому, кто лишил меня жизни? Покажись, не прячься!

Во тьме раздаётся глубокий вздох. Осязаемый сгусток мрака, чернее самой тьмы, соткавшись из небытия, неожиданно оборачивается ликом оборотня. Оскалившись, он произносит:

– Женщина, а с чего ты решила, что умерла?

Теряясь в догадках, Тора спрашивает:

– Тогда, где я нахожусь? Что это за место?

– Перекрёсток дорог, и путь открыт в обе стороны.

– Ты хочешь сказать, что всё случившееся – это мираж, наваждение? – агорка теряет терпение.

– Лишь познав дыханье смерти, ты сможешь осознать вкус жизни, – отвечает сущность. – Ты прошла испытание. Пора возвращаться домой.

Чувствуя, как тело проваливается в водоворот бесконечного падения, женщина начинает кричать…

* * *

– Мама, мама! Что с тобой? Очнись! – знакомый голос выдёргивает Тору из цепких объятий забвенья. С трудом приоткрыв налитые свинцом веки, агорка осматривается. Сквозь серую пелену, застилающую глаза, постепенно проступают очертания лица десятилетнего Корга.

Темноволосый мальчик, стоя на коленях возле застеленной шкурой скамьи, держа мать за руку, не скрывает слез.

«Я дома?!» – первая же мысль Торы отзывается ноющей болью в затылке.

Агорка пытается что-то сказать, но с обескровленных губ срывается тихое шипение. Пересилив слабость, женщина просит:

– Пить…

– Я сейчас! Мама, я быстро! – отвечает Корг, рукавом рубахи утирая слезы.

Мальчик вскакивает и, отдёрнув занавесь, перегораживающую горницу надвое, мчится к печи. До слуха агорки доносятся громкие чертыханья сына.

Тора приподнимается. Из-за пронизывающей боли в правой руке, она тихо вскрикивает. Откинув покрывало, женщина закатывает рукав нательной рубахи.

Глаза агорки, привыкшие к царящему в горнице полумраку, расширяются от ужаса, едва она замечает, что её руку покрывают отметины от удара когтистой лапы, а середина ладони, пробита насквозь, чёрным гранёным кристаллом.

Тора, закусив губу, едва успевает выдернуть странный предмет и опустить рукав рубахи, когда возвращается Корг, держа в руках деревянную чашу с дымящимся варевом.

– Выпей мама, это поможет! – тараторит Корг. – Ведунья приходила, сама готовила. Велела сразу же дать, как ты очнёшься, и ещё сказала, что это облегчит боль от ран.

Тора смотрит на сына. Отпивая из чаши, и чувствуя, как терпко пахнущая летним полем жидкость уносит боль и слабость, она спрашивает:

– Так, ты видел?

– Я видел всё, с самого начала, как только тебе стало нездоровиться, – отвечает Корг, двигая табурет к лавке.

Присев, он берет мать за руку, и внимательно глядя на Тору, совсем как взрослый произносит:

– Ни к чему сыну Тренда от беды убегать, да глаза закрывать. Ведунья сказала, чтобы я не боялся. И, что, к утру, всё образуется, мол, ей так Хранитель шепнул. Так и случилось.

По щеке агорки течёт слеза. Отложив чашу, она притягивает сына к себе и крепко целует.

– После обо всем обговорим. – Тора смотрит по сторонам и спрашивает: – А… где Альба?

– Она на дворе, куру ощипывает. Суп варить будет. Бульон наваристый в самый раз после болезни-то, – отвечает Корг, – позвать?

– Зови. – Тора не успевает договорить, как дверь за мальчиком с треском захлопывается.

«Сильный он у меня, заботливый», – думает женщина, прибирая растрёпанные волосы.

Только сейчас она замечает, что на покрывале совсем нет следов крови, а раны уже затянулись.

Тора вытягивает руку.Лишь маленький шрам, в виде креста, указывает на то место, где недавно срослась разорванная плоть, да пять белёсых полос – следов от страшных когтей оборотня, остались на предплечье.

Дверь вновь хлопает. До слуха Торы доносятся возбуждённые голоса:

– Я же тебе говорил! Ты только не плачь! Не надо её тревожить!

– Хорошо, я обещаю, – в сенях раздаётся усталый девичий голос, – вот только куртку скину, отстань Корг! Я же все в перьях!

Через секунду на пороге застывает красивая темноволосая девушка. Откинув непослушную прядь волос, она с тревогой смотрит на мать.

Корг, вихрем влетая в горницу, с разбегу плюхается на лавку. Озорные глаза, смотрят на сестру, словно говоря:«Я же тебе говорил!».

– Доченька, ну, что же ты стоишь? Заходи! Со мной всё в порядке! – Тора взмахивает рукой.

Глаза Альбы, вспыхнув изумрудным огнём, быстро наполняются слезами. Зарыдав, она бросается матери на шею.

– Альба, не надо! Уже всё закончилось, – говорит Тора, гладя дочь по густым волосам.

Девушка, подняв заплаканное лицо, с опаской смотрит на правую руку матери.

– Не бойся, раны закрылись, смотри, – женщина закатывает рукав, – почти не видать.

– Вижу. Прости мне слезы, негоже так поступать, но то, что было ночью... я не могла остаться. Он хоть и мал, – Альба кивает в сторону брата, – но сильнее меня, выдержал до конца. Ночью не спал, пот с тебя утирал, примочки прикладывал. Я только на посылках у него и работала, воду там нагреть, полотенце поднести.

– Не терзай себя доча! Каждый делал, что мог, – говорит Тора. – Корг сказал, что ты задумала суп сварить. Может, помочь чем? Силы ко мне возвращаются.

– Что ты мама, я сама приготовлю! – Альба машет руками. – Лежи! Мы тебя кликнем, когда еда готова будет, а ты мне поможешь, не так ли братец? – Девушка внимательно смотрит на Корга.

Мальчуган кивает.

– Конечно помогу, а то, как я погляжу, курам голову отворачивать, у тебя рука не дрогнет, а как раны перевязать, всё в обморок грохнуться норовишь.

– Да ну тебя! Мал ещё, мне указы давать, бороду сначала отрасти! – отвечает Альба, пытаясь ткнуть Корга кулаком в бок.

– Дети, будет вам, перебранки устраивать. Солнце давно взошло, отец может приплыть, а у нас ещё на стол не подано, – смеясь, говорит Тора, – а ну, марш отсюда! И вот ещё что. Дочка, принеси мне одежду свежую, помоги переодеться, а эту сжечь надобно, нечистая она. – Женщина, с содроганием вспоминает, что ей привиделось за ночь. Да и привиделось ли? Тору терзают сомненья.

«Лишь ведунья ответ может дать, да и к Видящему, на поклон сходить надобно, совета спросить», – думает женщина, едва только Корг и Альба кинулись выполнять её просьбу.

В этот момент, в сенях тихо заскрипели половицы, мгновение спустя на пороге появляется древняя старуха.

– Здравствуй, хозяюшка, вижу, ты поправляешься! – говорит ведунья. – Не вставай, я подойду.

Старуха откидывает капюшон шерстяной накидки. В призрачном свете лампадки, седые волосы старухи, заплетённые в косы, кажутся агорке нитями водорослей, влекомых быстрым речным течением.

Тора, стараясь не смотреть на лицо старухи, сплошь изрезанное глубокими бороздами морщин, говорит: – Долгих тебе лет, исцелительница.

В дощатый пол с глухим стуком ударяет окованный железом наконечник клюки. Чуть кряхтя, ведунья подходит к изголовью лавки.

– Тора, доченька, двинься чуток. – Старуха присаживается рядом с агоркой.

Из сеней доносятся голоса Альбы и Корга, дверь отворяется.

– Дети, обождите, видите, гостья у нас, – говорит Тора, с трудом заставляя себя отвести взгляд от голубых глаз ведуньи, леденящих сердце, будто крепкий мороз.

Брат с сестрой, застывают на пороге. Старуха, медленно повернув голову, манит девушку пальцем.

– Дитя моё! Подойди! Не бойся.

Альба, стараясь не смотреть ведунье в глаза, делает шаг вперёд.

– Внученька, – тихо произносит старуха. – Будь добра, подай мне лампадку, а то, я что-то плохо вижу. Сумрачно здесь у вас. Нужно у оконцев задвижки сдвинуть, солнца силу запустить. Свет дневной, воздух свежий, он в самый раз, когда от болезни оправляешься.

– Опосля, милый, опосля, как я уйду, – добавляет ведунья, видя, что Корг кинулся исполнять сказанное. – Стара я совсем стала, от лучей глазам больно, да и вам радость не большая, лицо моё лицезреть. – Старуха улыбается беззубым ртом. – Спасибо, внученька, – ведунья осторожно принимает лампадку из дрожащей руки Альбы. – Да не волнуйся ты так! Сама, будто пламя на ветру колышешься. Так-то лучше, – старуха ставит светильник на стол. – А теперь дитятки, ступайте во двор, мне с родительницей вашей разговор свести надобно.

Дождавшись, когда дверь плавно затворится, старуха, внимательно глядя на Тору, твёрдым, совсем не старческим голосом приказывает:

– Покажи мне отметины!

Агорка покорно протягивает руку.

– Хм... уже заросло.

Старуха медленно проводит ладонью по шрамам. Видя, что Тора силится что-то сказать, ведунья поднимает указательный палец.

– А сейчас молчи, мне надобно удостовериться, а тебе понять, что Видящий минувшей ночью напророчил. И главное, – чтобы ни случилось – доверяй мне! Условились?

Агорка кивает.

– Хорошо. – Старуха извлекает из складок юбки кожаный мешочек.

Развязав тесёмку, она достаёт пучок сухой травы и маленький нож с белой костяной рукоятью. Тора, не зная, что и подумать, во все глаза смотрит на странные руна, выгравированные на серебристом лезвии. Тем временем, ведунья, приложив траву к губам, тихо, так что слов не разобрать, принимается шептать древний наговор. Закончив, она бросает пучок в пламя лампадки. Огонь ярко вспыхивает алыми всполохами и быстро опадает.

– Помни, что ты мне обещала, – обращается к агорке старуха, – веру! Хорошо?

– Обещаю, – едва слышно отвечает Тора.

В её голове роятся сомнения: «Что она задумала? Никак резать собралась, нож-то ритуальный! Видать совсем из ума выжила».

Ведунья улыбается, если так можно назвать лёгкое движение уголками сухих губ.

– Что, смерть с косой напоминаю? – спрашивает старуха у начинающей дрожать агорки. – Не бойся, с той болью, что ты пережила, нынешнюю не сравнить, но и без крови нашей с тобой не обойтись. Приступим!

Ароматный дымок, клубясь над лампадкой, туманом окутывает лицо старухи. Глубоко вздохнув, и чуть покачиваясь из стороны в сторону, ведунья затягивает песнь.

Как рассвет восстал, Тьму срываючи,

Пробудилась я, сон вспоминаючи.

Сон тот тяжек был, неподъёмна муть.

Всю меня трясло будто пламя луч.

Зарыдала я, закручинилась,

Чаркой ледяной воды, окатилась я.

Мужа и детей, я оставила,

Да одёжку всю, в печь-жару отправила.

В поле поутру, я нагой вошла,

По росе брела, да по травам я,

Да рукой рвала, стебли ржи – шершавые.

Ветер стонет, всё ревёт – от Атлантиса,

Да по полю мечет – волны шалые.

Надо мной кружат чёрны вороны,

Заклевать хотят, плотью лакомиться.

То мне знак пришёл – извести хотят,

Да соперницу – злу, в дом родной принять.

Сердце плачет, разрывается,

Да за что мне муки страшные!

Призову к себе я Хранителей,

Да шепну им слово заветное.

Полетят они, разметав мне волосы,

Сквозь леса, да горы высокие.

Да найдут того, кто беду плетёт,

Заговор вершит, смерть мою зовёт.

Ой, Хранители, други верные!

Разыщите вы, путь-дороженьку!

Накажите недруга злобного,

Чтоб взяла его дума кручинная,

Да болезнь страшна – беспричинная.

Чтобы кровью он – взошёл бы весь,

Да проклял тот день, когда свет воскрес.

А уж я должок, вам сполна отдам,

Изведу того – кому жизнь мила…

Прервавшись, ведунья кончиком остро отточенного лезвия вырезает на левой ладони крест.

– Руку! – приказывает старуха.

Агорка, заслушавшись напевом, покорно подставляет ладонь и тут же охает, ощутив, как в плоть вонзается кончик ножа. Быстро перевернув нож, и зажав лезвие в кулак, ведунья протягивает рукоять Торе.

– Напои Его! – громко выкрикивает старуха.

– Что? – переспрашивает женщина.

– Приложи ладонь к навершию ножа, – поясняет ведунья.

Агорка повинуется, наблюдая, как тоненькая струйка крови втягивается внутрь рукояти через воронкообразное отверстие. Когда пустотелая, полупрозрачная кость – из белёсой, становится бордово-красной, старуха тихо произносит:– Довольно! С Него хватит. – Ведунья закупоривает отверстие маленькой пробкой. – Начало благое, смотри Тора, и смотри в оба!

Агорка видит, что по лезвию ножа бежит кровавая дорожка, виток за витком, вычерчивая руническую вязь.

– Он принял подношение, – говорит старуха, протягивая женщине рукоятку ножа. – Держи Его, и не смей отпускать, представь, что это мостик, соединяющий тебя и меня.

Торе кажется, что она сжимает в руке чьё-то маленькое бьющееся сердце.

«Будь, что будет! Что она там намешала в питье? Спать-то, как хочется», – думает Тора.

Ведунья вновь затягивает песнь. Лампадка гаснет, лишь дымок, окутывая лицо Торы, проникает ей в нос.

Терпкий пьянящий аромат, хмелем ударив в голову, вызывает лёгкое головокружение. Чувствуя, как тяжелеют веки, женщина закрывает глаза.

Проходит несколько минут сна, (да и сна ли?) и Тора, растворяясь в неге абсолютного неземного спокойствия, сбрасывает оковы притяжения, пушинкой воспаряя над Агором.

Летя в небесах, над бескрайними лесными просторами, Тора неожиданно ощущает, как кто-то обхватывает её пальцами за босые ноги, заставляя спуститься вниз. Женщина повинуется и минуту спустя мягко ступает на землю.

– Избегай страха, стерегись неизведанного, уважай иное, – тихо говорит кто-то из пустоты.

– Назовись! – спрашивает женщина, озираясь по сторонам.

– Суть, – едва слышно раздаётся в ответ. – И не спрашивай более, придёт время, ты узнаешь сполна.

Тора осознает, что она стоит на краю бездонной пропасти. Сильный порыв ледяного ветра едва не скидывает её вниз. Заглянув в провал, подернутый плотным слоем молочно-белого тумана, Тора слышит далёкий зов:– Иди ко мне.

– Я иду, – женщина шагает вперёд.

Ветер лихо завывает в ушах. Голубое небо, звуки, сама жизнь, остаются позади. Агорка с головокружительной скоростью падает вниз.

– Зачем я здесь? – спрашивает Тора.

– Ответ мне дать.

– Кто ты?

– Скоро узнаешь.

Туман раздаётся в стороны, открывая взору приближающееся дно провала. Крохотная фигурка, мелькая на фоне отвесных стен бездны, достигает зазубренных верхушек скал и внезапно исчезает из вида, словно камень, отвесно брошенный в воду…

Агорка осматривается, видя вокруг себя звёздное небо. Ни луны, ни облаков. Зависнув в пространстве, женщина кричит от переполняющих её чувств: – Жива! Я жива!

И тут же осекается, видя, как серая тень, возникнув из пустоты, направляется ей наперерез.

«Не смей здесь кричать! Не то это место, не мирское оно, – раздаётся вкрадчивый голос в голове агорки. – Осмотрись и узри, где ты находишься! Это – мир мёртвых!»

Тора видит, что звёзды начинают гаснуть. Само пространство этого мира приходит в движение. Со всех сторон раздаются завывания. Один за другим из мрака появляются призраки. Десятки, сотни, тысячи теней. Агорка ощущает осторожные прикосновения эфемерных сущностей. Слышит голоса.

– Откуда ты?

– Зачем ты здесь?

Тихий многоголосый шёпот, рвущий душу на части, наперебой доносится со всех сторон.

Тора сжимается в комок, чувствуя, как в нутро заглядывают безжалостные призрачные буркала, внимательно исследующие самые отдалённые закоулки памяти.

«Не смей их впускать!» – говорит кто-то, войдя в сознание Торы. – Исторгни их! Шевелись, им нужны твои воспоминания. Воздвигни барьер, иначе тебя поглотят!»

«Но как?!» – спрашивает Тора.

«Лишь ты одна, ответ сумеешь обрести, да душу хрупкую спасти», – слышится в ответ.

Женщина видит, как призраки подступают всё ближе и ближе.Холодные прикосновения сотен ледяных игл заставляют Тору завопить от боли. Тени, вскрыв последний бастион воли, заполонили разум агорки, как трупные черви, копошась в воспоминаниях женщины.

«Отдай нам разум свой. Растворись, вспомни былое. О… эти сладкие страданья!» – наперебой шепчут призраки в разуме Торы.

И память женщины услужливо являет страшное видение из детства. Перед глазами Торы возникает обескровленное лицо отца – могучего воина Крорга. Женщине хочется рыдать. То, что было похоронено давным-давно, под неподъёмным спудом многолетья, восстаёт ярким живым образом.

* * *

Десятилетняя девочка стоит возле широкой лавки, на которой, прикрытый шкурой по грудь, лежит длинноволосый мужчина. Обжигающие слезы солёными ручейками льются из глаз ребёнка. Хрупкие пальчики сжимают мозолистую ладонь отца.

– Тора, доченька моя, не плачь, не надо, – едва слышно шепчет Крорг. Закашлявшись, он с трудом сглатывает. По белым как полотно губам течёт струйка крови, бурым пятном расползаясь по тронутой сединой окладистой бороде.

– Папа, тебе очень больно? – сквозь едкую горечь слез спрашивает девочка.

– Уже нет, ведунья постаралась, сон-трава унесла её далеко отсюда – в мрачную обитель дейморов.

Тора вздрагивает. Разум ребёнка живо воображает огромную крылатую тварь, похожую на летучую мышь, тенью парящую в небесах в поисках вожделенной добычи.

– Пап, они вернуться? – робко спрашивает девочка, стараясь не смотреть на окровавленные повязки, скрывающих развороченную до рёбер грудь отца.

– Нет, не вернуться, спи спокойно, мы им дали хороший бой, – отвечает Крорг. – А теперь ступай, время истекает, Хранители ждут меня.

– Пап, а можно мне остаться? – предлагает Тора.

Крорг задумывается. Он внимательно смотрит в глаза дочери. В зрачках изувеченного мужчины отражается пламя лампадки.

– Оставайся, – отвечает Крорг, – но обещай мне, что не заплачешь, когда я стану отходить в Иномирье. Договорились?

Девочка кивает и тут же отворачивается, пытаясь скрыть предательский блеск в глазах. В этот момент тихо заскрипела отворяемая дверь. На пороге горницы застывает тень.

Мужчина чуть улыбается. Собрав все силы воедино, он громко произносит:– Наконец-то! А то я заждался тебя.

Тень движется, по дощатому полу шуршит полог шерстяной накидки.

– Бесшумна, как сама смерть, – говорит Крорг, – так недолго и спутать, что скажешь старуха?

– Помолчал бы лучше, а то всё шутишь, да не к месту, – отвечает ведунья, откидывая капюшон накидки.

– А она что здесь делает?! – старуха, резко повернувшись, вперилась в Тору. – Крорг, ты знаешь правила – при переходе остаются лишь отходящий и проводник.

Застыв на месте, ни жива, ни мертва, девочка во все глаза смотрит на старушечье лицо. Ледяные очи ведуньи окидывают девочку с головы до пят. Торе хочется мчаться без оглядки, но ноги сами собой врастают в пол, дыханье перехватывает.

– Пусть останется, я разрешил, – отвечает Крорг.

Ведунья, сделав вид, что смягчилась, нехотя произносит:

– Ну что же, воля твоя, но ежели она захнычет, то вмиг выставлю за дверь! Поняла меня кроха, а?!

Тора кивает.

– Я не заплачу, – говорит девочка, – если совру, то пусть от меня Хранитель отвернётся!

– Условились, – цедит старуха.

Вытянув руку, она корявым пальцем с длинным ведьмовским ногтем указывает на деревянный чурбан в дальнем углу горницы.

– Сядешь там!

Пятясь как рак, Тора отходит к стене.

Мысленно, она уже отругала себя за решение – остаться с отцом, но поразмыслив, переборола искушение – выбежать сломя голову из хаты.

«Отец мой нуждается в поддержке, прочим доступ закрыт, разве смею я оставить его в час смерти?» – думает девочка, удивляясь столь взрослым мыслям.

Взобравшись на жёсткий, потемневший от времени дубовый кругляш Тора упирается локотками в колени и, подперев подбородок ладошками, глядит на ведунью.

Та, придвинув скамью, садится возле Крорга. Взяв его за руку, она, чуть прикрыв глаза, превратившиеся в узкие щёлки, спрашивает:

– Готов ли ты к встрече с Хранителями и переходу в Иномирье? Отвечай без лукавого!

– Готов, веди меня, – отвечает мужчина, зашедшись в приступе жестокого кашля. Чуть приподнявшись на локте, он сплёвывает в подставленный ведуньей платок кровавую слизь.

К отвращению Торы, старуха, скомкав ткань, что-то тихо шепча, прячет её за пазуху.

Затем, откинув полог накидки и порывшись в котомке, ведунья достаёт плетёный кисет и трубку чёрного цвета с длинным прямым мундштуком. Набив её, она бросает в пламя лампадки пучок сухой травы. Терпкий аромат хмеля плывёт по горнице.

Раскурив трубку, ведунья, пожевав кончик мундштука, выпускает под потолок несколько белёсых колец дыма. Задумавшись, она подпирает кулаком щёку и начинает петь. Кажется, что мелодичные слова, вплетаясь в брёвна сруба, звучат под самой крышей.

Вскоре на подворье раздаётся многоголосое песнопенье. Селяне, собравшись в круг возле жаркого костра, подхватив слова древнего наговора, прощаются с воином.

Песнь, кружа точно птица, поднимается все выше и выше, как и душа Крорга, что тенью летит в Межмирье…

Как луна взошла, бледный лик явя,

То не ночь пришла, Тьма восставшая.

Тьма та злющая, да зловещая,

Мрака дочь она – бесконечная.

Крылья машут, простираются,

Агор – отчий дом задыхается.

Вместе с тьмой пришли, люты дейморы,

Когти острые, крылья быстрые.

И летят они, пасти клацают,

Плоть людску порвать хотят, кровью лакомиться.

И селение за селением, крепь свою хранят,

За спасение…

Бой тот страшен был, много нас легло,

Кровь рекой лилась с грязью смешиваясь.

Но ведь Ночь,

Та Тьма – непростая,

Дань душой возьмёт с мёртвых ласкою.

Ты почувствуешь её касание,

Шёпот холода, да страдание.

Иномирья злые варлоки, души ждут –

Те, что неприкаянны.

Ой, Хранители, други верные!

Встретьте Крорга, защитой верною!

Отведите вы, да напасти все,

Да примите вы, упокоение.

Ведь отходит он, без смятения,

Злости злой, да не прощения.

Я ж обряд создам,

Песнь - Исход спою,

Вам за здравие,

Ему за упокой…

Ведунья, набрав полную грудь воздуха, и возложив ладонь на грудь отходящего, продолжает:

Вы летите, други верные!

Вам Хранителям, стен неведомо!

Вы примите – Крорга Храброго.

Тело здесь лежит, ветер дух возьмёт.

Ты отринь, отринь, мысли скверные,

Злобу лютую, несусветную.

Только тот уйдёт – кто мирское сдал,

Сердца стук унял, душу Им отдал…

– Ты отринь, отринь, мысли скверные, злобу лютую, несусветную… – закрыв глаза, едва слышно подпевает девочка.

С трудом сдерживая готовые ринуться наружу слезы, Тора хочет вознестись над опостылевшим миром. Лететь над лесом невесомым лебяжьим пёрышком, будто сама душа просится наружу, стремясь покинуть бренное тело.

С трудом приоткрыв налитые свинцом веки, девочка, с трудом различает в сгустившемся мраке знакомые очертания убранства хаты. Пламя светильника погасло. Лишь лунный свет, едва проникая сквозь оконца, высвечивает сгорбленную фигуру ведуньи.

Старуха, держа Крорга за руку, встаёт и разжимает пальцы. Могучая ладонь безвольно падает на покрывало. Торе хочется кричать, но она лишь до крови закусывает губу.

«Отец, он покинул меня! Умер, как когда-то мать!» – страшные мысли пронзают детский разум.

– Внученька, не бойся, поди сюда, – раздаётся во тьме голос старухи.

Ведунья манит девочку пальцем. Тора подходит к изголовью скамьи. Переборов страх, она смотрит на отца.

Спокойствие волнами исходящее от мужественного лица поражает девочку до глубины души. Кажется, что Крорг отдыхает, – ни печати смерти, ни болезненной бледности. Тора дрожащими пальцами дотрагивается до руки отца и вздрагивает. Кожу обжигает пульсирующим теплом живого тела.

– Бабушка, он спит? – спрашивает девочка, глядя ведунье в глаза.

– Можно сказать и так, всему своё время дитя. Когда вырастишь, то многое поймёшь об устройстве этого мира, – ласково отвечает старуха.

На секунду она задумывается, словно решая, продолжать ли разговор дальше. Затем, чуть помедлив, тщательно подбирая слова, она произносит:

– А ты сильная девочка, непростая, надобно тебя приметить, – и едва слышно добавляет: – Так хочет Хранитель!

Тора садится рядом с отцом. Она заглядывает ему в глаза. На мгновение девочке показалось, что в чёрных зрачках блеснул странный красный огонёк, чуждое отражение не из этого мира, словно кто-то раздул остывшие угли. Склонившись над телом отца, девочка слышит едва различимый зов:

– Тора, приди ко мне! Чего же ты ждёшь, лишь шаг и мы встретимся, ответь…

– Я иду... отец, – девочка, начинает проваливаться в бездонную пропасть, распахнувшуюся в глубине широко распахнутых глаз Крорга.

Перед Торой разверзается клыкастая пасть, и чудовище, готовое вырваться наружу, сузив зрачки, вопит:

– Я жду тебя!

– Нет! – детский крик пронзает тишину ночи.

В этот момент, сильная рука, рывком отбрасывает Тору в сторону. Перед её глазами взрывается алая вспышка нестерпимой боли. Ударившись затылком об пол, девочка едва не ревёт, но видя над собой разъярённый лик ведуньи, осекается.

– Отвечай мне, что ты видела?! – орёт старуха, склоняясь над Торой.

– Я… я... не знаю, – запинаясь, начинает девочка, но затем выпаливает: – Демона! Эта тварь сидит в моем отце!

Ведунья, как кажется Торе, с опаской смотрит на тело, распростёртое на ложе, словно ожидая, что зверь с минуты на минуту вылезет из Крорга, либо сам человек восстанет ожившим мертвецом.

– Ты ничего не перепутала, внученька? – внезапно смягчившись, спрашивает старуха. – Может, просто испугалась?

– Нет, бабушка, он был там, я видела страшные глаза, он звал меня! – отвечает девочка.

Тора прижимается к ведунье. Чувствуя, как лихорадочная дрожь пробирает хрупкое тело, старуха проводит жилистой рукой по мягким волосам.

– Не бойся! Он не пройдёт сюда! Я вовремя отринула твой разум из-под гнёта… – ведунья на мгновение замолкает, и затем продолжает: – Варлока!

– Вар…лока?.. – переспрашивает Тора, выговорив незнакомое слово по слогам. – А кто это?

Старуха глубоко вздыхает, и нехотя отвечает:

– Варлок — это, когда-то убитый человек – чернокнижник – ставший в посмертии демоном межмирья. Имя им – легион. Это мерзкие собиратели заблудших людских душ. Тот, кто звал тебя – силен особенно, лишь малая часть из них может прорваться сразу после обряда. То моя вина, да кто ж знал про то…

Видя, что девочка силится что-то спросить, знахарка её упреждает:

– Молчи! Большего тебе знать не надобно! Лишь Видящий знает про всё… Не терзай меня вопросами!

Но Тора, вырвавшись из цепких объятий старухи, кричит: – А как же мой отец?! Ведь его душа там!

– Не переживай, Хранители защитят могучего Крорга! На то и обряд проведён был, – отвечает ведунья. – Демоны ему не страшны, но вот наш мир, – живые, для варлоков лакомый кусочек и лёгкая добыча. – Видя, что Тора внимает каждому слову, старуха продолжает:

– Вселится. Забрать душу. Отринуть разум, превратив человека в одержимого, – их суть бытия. Они приходят в наш мир через мёртвых, но не сразу, лишь, когда душа покинет тело, а конечности остынут, наступает время демонов. Глаза! Запомни на всю оставшуюся жизнь, Тора, – старуха глядит на девочку, – никогда не смотри мёртвым в глаза, это переход меж мирами! Поэтому надобно закрывать очи усопших. И ещё, не храни при себе ничего, чтобы мёртвому при жизни дорого было. Люду – людское, праху – ушедшее, а иначе быть беде. Для варлоков такая вещица, как свет маяка в ночи. Помни об этом!

Ведунья осторожно подходит к лавке. Едва заметным движением руки она закрывает глаза Крорга.

– Поди сюда внученька. Сядь подле него. Не бойся. Всё уж прошло, а ему, необходимо твоё участие. Ты хочешь плакать? – спрашивает ведунья Тору.

Девочка кивает, чувствуя, как жгучие слезы рвутся наружу.

– Тогда плачь! Реви! Не стесняйся! Выпусти боль наружу, а после забудь про то, что видела, – говорит старуха. – Лишь знай, ты оплакиваешь тело, но не душу отца своего. О его душе не печалься! Считай, что он жив, но лишь выглядит по-другому, как перистое облако летним жарким днём. И живёт не в Агоре, а в месте без края и конца – в Таённом Мире.

Ведунья замолкает, повернувшись, она не спеша уходит, оставляя Тору наедине с Кроргом. Девочка, распластавшись на груди отца, обхватывает могучие плечи маленькими ручонками, зарывается лицом в его волосы. В горнице раздаются громкие рыданья.

Ты отринь, отринь, мысли скверные,

Злобу лютую, несусветную.

Только тот уйдёт – кто мирское сдал,

Сердца стук унял, душу им отдал...

* * *

Невесомая фигурка Торы, зависнув в кромешном мраке бесконечности Иномирья, сжимается в комок. Боль минувших воспоминаний, медленно выкручивая нутро наизнанку, заставляет агорку взвыть:

– Отец мой, где ты? Почему ты тогда оставил меня одну?!

Пронзительный крик женщины, подхваченный многоголосьем мечущихся вокруг неё душ, эхом разносится в пространстве. И Иномирье внимает призыву.

Тора видит, что призраки, испуганно воя, ринулись прочь. Сама плоть пространства приходит в движение. Прямо под агоркой разверзается бездна.

«Ты призвала его!» – слабый голос ведуньи, раздавшись в сознании Торы, вырывает женщину из цепких объятий забвенья.

«Кого?» – мысленно спрашивает агорка.

– Решать тебе, дочь моя, – слышится во тьме чей-то голос. – Помни, портал открыт в обе стороны, куда ты пойдёшь дальше – в мир живых, либо мёртвых, зависит от тебя. Верь лишь чувствам, остальное от лукавого. – Голос затихает вдали, оставляя Тору наедине с ужасом.

– Стой! Куда? Вернись! – кричит агорка.

Из бездны эхом доносится:

– Не смей, люд, тревожить наш сон, ибо всяк сюда входящий, да оставит мирское, забудет былое, на радость ушедшим.

– Кто ты? – спрашивает Тора.

– Зри смертная, то, что хотела увидеть!

Тора смотрит вниз. В глубине бездны сверкает ослепительная вспышка. Бешеный поток ветра закручивает женщину. Находясь на вершине смерчевого хобота, Тора видит, как из бешеной круговерти, будто из чрева матери исторгается скрюченное тело. Его отшвыривает вверх. К ужасу агорки, оно начинает подниматься всё выше и выше, пока не зависает рядом с женщиной.

Тора всматривается в сущность. У неё нет ни глаз. Ни носа. Ни рта. Взору Торы предстаёт гладкая поверхность белой столетней кости доступной ветру и дождю.

«Хранитель, да что же это? – думает агорка. – Лихо лесное, и то краше будет, хоть зацепка какая есть».

По лику сущности бежит волна. Появляются черты мужественного лица.

– Я ждал тебя, дочь, – произносит призрак, протягивая руки.

– Отец?! – с дрожью в голосе спрашивает Тора.

Призрак кивает. Тора осторожно, одними лишь кончиками пальцев, дотрагивается до его плеча и, тут же вскрикивает, ощутив тепло человеческого тела.

– Здравствуй Тора! Не бойся, – тихо говорит призрак, беря женщину за руку.

– Этого не может быть! Кто ты? Отвечай! – выкрикивает агорка, отдёргивая руку.

Призрак вздыхает и отвечает:

– Имя мне – Крорг. А ты звала – отец.

Одинокая слеза, жемчужиной проскользни по щеке агорки, падает в бездну.

– Обними меня, не плачь, – говорит призрак. – Доченька, всё осталось в прошлом – боль, страдания. Их здесь просто нет, поверь мне. – Призрак прижимает к себе женщину.

Вкрадчивые слова отзываются острой болью за грудиной агорки. Сомнения запускают когти в душу Торы. На ум агорки приходят слова ведуньи: «Мир мёртвых – оборотная сторона мира живых! Разница лишь в названии».

– Тора, послушай меня, ведь ты можешь остаться здесь, со мной, – горячится призрак.

– Но зачем? – спрашивает женщина.

– Чтобы воссоединится! – выпаливает призрак. – Ты изничтожишь прошлое! Боль! Всё — ради будущего. Мы станем семьёй. Отец и дочь, навечно.

Чувствуя, как остатки воли покидают тело, Тора, чуть слышно спрашивает:

– Скажи, как ты называл меня в детстве?

Призрак улыбается, точнее уголки обескровленных губ трогает подобие ухмылки.

– Невеличка.

– А… – протянула агорка, и это ты знаешь.

– Что ты этим хочешь сказать?! – спрашивает призрак.

– Правду и ничего более, – отвечает Тора.– Если ты – мой отец, то почему хочешь, чтобы я осталась здесь – в мире мёртвых, позабыв про мужа и детей. Отвечай!

– Ради тебя самой! Откройся мне, прими неизбежное, – быстро говорит призрак. – Вспомни, сколько раз ты просыпалась среди ночи вся в слезах, дрожа от страха и печали. У тебя есть шанс позабыть! Отринуть былое! Окунуться в вечность. Дочь моя, прими дар свыше, судьбу, жизнь без страданий. Открой разум и впусти меня! – Холодные глаза призрака пожирают Тору.

– Просто скажи три слова, – тихо нашёптывает призрак. – Ну, давай доченька: «Я принимаю тебя!»

Агорка усмехается: – Сказать? Так слушай! – женщина отталкивает призрака. – Яви мне своё истинное обличье! Варлок!

Гримаса боли искажает лик призрака. Его черты чудовищно искажаются. Мгновение, и словно кто-то сдёргивает с призрака человеческое обличие, обнажая демонически лик.

Во мраке, огнём ярости горят красные глаза. Челюсти клацают. Под шерстью бугрятся мышцы.

– Ты сам захотел этого, люд! – ревёт демон. Расправив крылья, он взлетает вверх.

– Я тебя не боюсь! Прочь тварь! – выкрикивает Тора, вытягивая правую руку вверх. – У тебя нет власти надо мной!

– Ты так думаешь?! – выкрикивает демон. – Так смотри!

Взмах. Другой. Третий. Описав дугу, демон подлетает к агорке. Раздаётся громкий щелчок. Хвост демона, как бич погонщика скота, стегает Тору по спине. Невыносимая боль, как от прикосновения калёным железом, заполоняет разум агорки. Скрежеща зубами, женщина выкрикивает:

– Хранитель! Приди ко мне! Избавь!

– Зря надрываешься люд, – шипит демон. – Лишь ты и я. Оставь надежду всяк сюда входящий! Это мой мир!

Над головой Торы острыми лезвиями сверкают длинные когти.

– Решай люд, куда ты пойдёшь! Прими меня!

– Нет, – отвечает женщина.

– Хорошо, – шипит демон, – тогда я вскрою тебя, как мясник свежует овец. Ты ещё проклянёшь тот момент, когда осмелилась воспротивиться мне, ведь ты знаешь основной закон Иномирья – боль всегда с тобой, навеки!

– Я выбрала, – шепчет Тора, с ненавистью глядя в глаза демона. – Делай, что должен.

– Тогда получай! – демон хватает Тору и, растопырив пятерню, замахивается.

– Довольно Хильдгор! – кажется, что властный женский голос доносится со всех сторон.

– Слушаюсь госпожа, – тихо произносит демон. Отпустив агорку, он отлетает в сторону.

– Тора, внимай мне, – слышится во тьме. – Ты прошла испытанье и выдержала его с честью. Возвращайся в свою обитель и жди новостей. Он уже близок.

– Кто он? О чем ты говоришь? – спрашивает женщина, озираясь по сторонам. – Ты та – кто был со мной в проклятом лесу? Покажись!

– Тебе это без надобности, смертная. Настанет время и тебе откроется большее. А теперь, если ты хочешь покинуть это место, слушай меня!

– Я подчиняюсь тебе, – Тора опускает голову.

– Хорошо, расслабься и представь, что тебя несёт вода, – говорит незнакомка. – И запомни, – в голосе женщины звучат стальные нотки: – Смерти не бойся! Жизни страшись, ибо она приводит к нам…

Агорка кивает. Она закрывает глаза и падает в бездну. Вслед ей раздаются вкрадчивые слова демона:

– Моя госпожа, вы уверены, что она достойна принять вашего сына?

– Не сомневайся Хильдгор, все знаки сошлись воедино, она, как и её муж, это — те, кто нам нужны. Помни, о чем мы с тобой договаривались! Тебе, пока придётся побыть развоплощённым. Я оберегу твоё тело здесь – в мире Тьмы. Ты знаешь, там, в Эоде – сила вернётся к тебе, только когда ты найдёшь тело, пригодное для вместилища твоей сути. Иначе никак. Переход через портал отнял у меня слишком много сил. Нам не удастся прятаться вечно. Я уверена, Саптор знает, где мы. Рано или поздно он отыщет меня. Но пока мне нужен отдых. Я должна набраться сил, перед тем как вернуться к нему и надеюсь, мой план сработает, а иначе…

– Он не посмеет госпожа… – Хильдгор запинается, – причинить вам вред, даже за то, что вы сделали. Я не хотел говорить вам, но я знаю Саптора тысячи лет, он любит вас, по-своему…

– Ага, – смеётся Фейла, – любя может убить. Не придумывай, он любит только себя, а мы всего лишь пешки в его игре.

– Кто знает… – отвечает Хильдгор. – А что насчёт Люциуса, госпожа? – спрашивает демон. – Вы уверены в том, что задумали?

– Выбора нет, Хильдгор. За ним числится неподъёмный долг, это позволит мне его контролировать. Конечно, до поры до времени. Рано или поздно зверь в нём возобладает и, тогда… – женщина замолкает, – его дар, сила, способности. Он нам нужен! Нужен моему сыну в том мире! Надеюсь, к тому времени, когда Люциус перевоплотится, Трой обретёт силу.

– Я не сомневаюсь в этом моя госпожа, – говорит демон, – и сделаю всё, чтобы защитить Троя!

– Я знаю, мой верный друг! Мы ещё увидимся. Направляйся к переходу. Пора!

– Как прикажете, Фейла! – произносит демон, и мгновение спустя он исчезает во тьме…

* * *

– С возвращением тебя Тора, – голос ведуньи заставляет женщину приоткрыть, налитые свинцом веки.

– Что это было? – спрашивает агорка. – Мне всё привиделось? Ты чем-то обкурила меня?

– Нет, – отвечает старуха. – Всё что ты видела – правда! Я лишь помогла тебе заглянуть в прошлое. Ты многое вспомнила, многое поняла, а главное – мы нащупали нить, ведущую к ответам. Видящий будет доволен нашим с тобой путешествием. Хвала Хранителям, что защищают нас в час, когда сгущается Тьма!

Старуха, хитро улыбнувшись, подмигивает агорке и смотрит в сторону. Женщина, проводив её взгляд, замечает, что за оконцем виднеются головы Альбы с Коргом.

«Вот непоседы! – думает Тора. – Подслушивали, значит. Мы их в дверь, а они в окно».

– Мы видим вас! – кричит ведунья, протягивая руку к столу.

Ответом становится топот ног.

– Пей! – приказывает ведунья, приподнимая голову агорки. Сухих губ женщины касается деревянная чаша с терпко пахнущей травяной настойкой. Сделав глоток и чувствуя, как горячее питье несётся по жилам, Тора улыбается. – Бодрит. И чего ты только туда мешаешь?

– Всякое. – Ведунья, накинув капюшон и по-старчески кряхтя, встаёт с лавки. Глядя на Тору, она говорит:

– Идти мне надобно, дел невпроворот, а ты полежи ещё чуток, сил наберись, да к Видящему, на поклон отправляйся! Заждался он тебя. Расскажи ему, что видела, поведай всё без утайки, только он ответы знает. – Помолчав, ведунья продолжает: – Да про подношения не забудь, там они, – старуха указывает клюкой в сторону печи. – Сама подготовила, ему в самый раз будут.

– Исцелительница, ответь, – Тора привстав, дотрагивается до края накидки старухи. – Где я была, что это за место, или просто, всё привиделось?

Ведунья внимательно смотрит на Тору.

– Что было, то прошло, правда иль вымысел, знает лишь Хранитель. Видящий даст тебе ответ, но главное – помни, что ты слышала от Неназвавшейся. – Старуха направляется к двери.

– Постой, откуда ты это знаешь?! – кричит ей вслед Тора. – Ты её видела?

Ведунья, подойдя к двери, поворачивается и вполголоса произносит:

– Мир этот – мир иной – обманчивы. Иметь глаза не значит зреть. Чувствовать – не значит жить. Надо просто ведать. – Дверь плавно затворяется.

«И мне в путь дорожку пора, – думает Тора, чувствуя, как неодолимая сила, тянет её прочь. – Видящий ждать не любит».

Женщина хватает одежду, а в голове, отзвуком эха, продолжают звучать слова незнакомки: «Жизнь – приводит к Нам…»

Глава 7. Видящий

На самой границе внутреннего зрения Видящего мелькает призрачная тень. Чуть напрягшись, он усилием воли разгоняет серую дымку, мешающую видеть.

Пространство таённого мира неохотно расступается, уступая дорогу человеческой фигурке, быстро идущей по узкой тропинке. Вытянув правую руку вперёд, Видящий шагает ей навстречу.

– Назови имя! – властно произносит он.

– Тора.

– Дочь Крорга, жена Тренда, я жду тебя, – продолжает Видящий, осторожно ступая по тропинке меж двух миров – живых и мёртвых. – Очисти свои помыслы, раскрой разум и иди без страха, ответы близки…

Порыв ледяного потока, бичом стегнув Видящего по спине, мчится дальше, искать новую душу зашедшею за черту.

– Я знаю, время истекло, – Видящий оборачивается, глядя куда-то вверх, – но я сам решу, когда мне покинуть эту обитель. – Прислушиваясь к шёпоту, раздающемуся со всех сторон, он продолжает:

– Цена будет заплачена сполна, вы не пожалеете, а до её прихода я останусь здесь! Вы знаете почему. Она идёт не одна, – при этих словах Видящий пальцем указывает на странный шлейф чёрного цвета, скользящий вслед за женщиной. – Видите, что-то рвётся вслед за ней в наш мир. И я не в силах этому помешать. Но ведать обязан!

Видящий глубоко вздыхает и пропускает сквозь себя призрачный контур агорки. Бешеный поток мыслей, чувств, надежд на мгновение поглощает сознание Видящего, чтобы вновь ринуться вслед за Торой.

Агорка, сделав с десяток шагов, останавливается. Занеся руку вверх, она готовится постучать.

– Мне пора, – едва слышно произносит Видящий.

И тотчас его эфемерное тело подхватывает обжигающе колкий ветер. Поток, кружа человека в воронке, отбрасывает его назад, сквозь невидимую черту межмирья…

* * *

До слуха мужчины лежащего на резной скамье и облачённого в серый – до пят балахон, доносится звук настойчивых ударов железной пяткой входной колотушки. Гулкий звон мчится по завешанной покрывалами горнице и затихает где-то вверху.

«Пришла», – думает Видящий, с трудом приподнимаясь с жёсткого ложа.

– Заходи! Открыто! – кричит он.

Сдёрнув капюшон накидки, мужчина подходит к круглому столу и, чиркнув огнивом, запаливает лампадку.

Призрачные тени, побежав по тёсаным брёвнам хаты, пляшут живительный танец огня, неотвратимо пожирая власть тьмы.

Бросив взгляд на берестяную маску, висящую на стене, Видящий, протягивает к ней руку, но быстро отдёргивает, точно обжёгшись об угли.

– Хранители! Направьте меня на путь истины! Она должна видеть моё настоящее лицо, – шепчет мужчина, услышав звук осторожных шагов.

Дверь тихо отворяется. На пороге застывает Тора. Глянув на Видящего, она тихо охает и, поспешно зажимает рот рукой.

– Что, лицом не вышел? – улыбнувшись обветренными губами, произносит мужчина.

Видящий манит женщину пальцем, наглухо замотанной руки.

– Прости мне слабость, избранник Хранителей, – говорит агорка, стараясь не смотреть на изуродованное лицо Видящего.

– Не бери в голову, дочь Крорга. Ты знаешь, не многим было позволено видеть меня без маски, с тех пор, как я принял Дар! Присаживайся.

С шумом вдохнув провалом носового отверстия, Видящий указывает Торе на дубовый чурбак.

Женщина повинуется, чувствуя, как лихорадочная дрожь пробирает тело до костей, а липкий пот тонким ручейком струится по спине между лопаток.

– Посмотри на меня! – приказывает Видящий.

Прежде, чем поднять глаза, агорка до белизны в костяшках пальцев стискивает край стола покрытого рунической вязью.

– Что ты видишь! – кричит мужчина, наклоняясь над пламенем лампадки так, чтобы Тора смогла рассмотреть каждый шрам и складку обожжённой кожи. – Урода?! Несчастного, обласканного очищающим пламенем? Или, нечто иное? Отвечай!

– Сейчас я вижу человека, – отвечает агорка после короткого раздумья. Глядя прямо в глаза потрясающей синевы, она продолжает:

– Видеть не значит зреть, но чувствовать сердцем, только так узнаешь суть. Я пришла к Видящему, а не к Эрегору, на том и останемся.

Тора осторожно дотрагивается до щеки мужчины. Видящий вздрагивает и обхватывает руками лысую, покрытую кожистыми буграми голову.

– Я позабыл это имя Тора. Назад пути нет, что было, то прошло, – мужчина резко выпрямляется. Глубоко вдохнув, он произносит:

– Мы, жена Тренда, остались в далёком прошлом, до пожара на кузне, отныне я – Видящий! Такова плата за то, что мне было позволено жить дальше!

Над головой мужчины звучит перестук деревянного оберега, свисающего с потолка горницы. Семь почерневших от времени пустотелых дубовых кругляшей, прикреплённых цепями к ободу, и когда-то обмазанных человеческой кровью – оберега, передаваемого от Видящего к Видящего и, как говорят селяне: «Наделённого силой – с той стороны…»

– Говори Тора, – мужчина откидывается на спинку скамьи и кладёт руки на стол.

– Ты знаешь, что произошло со мной сегодня ночью, где я была? – спрашивает женщина, подавшись вперёд. Эрегор замечает, что в глазах Торы отражается огонь лампадки.Видящий кивает.

– Я расскажу тебе лишь суть! Иное знать не должно! Ибо пути в мир иной тебе не подвластны. Но, прежде, сделаем следующее. Будь добра, подай вон… ту… цилиндрическую склянку. – Видящий указывает на полку в углу горницы, где дружным рядком, как пехотинцы перед боем, выстроились разномастные бутыли и горшочки.

– Да, именно этот горшочек, – говорит мужчина, видя, что Тора, подойдя к полке, застывает в нерешительности. – Ты как раз на него смотришь. Горючий порошок в самый раз будет, когда запалить, что нужно, – продолжает Видящий. – Уж мне-то не знать… – мужчина усмехается и дотрагивается до обожжённой кожи щеки.

Женщина берёт пузатый горшочек. Возвращается к столу. Мужчина осторожно принимает его из рук Торы. Вынув деревянную пробку, переворачивает горшочек, подставив под тонкую серую струйку, сыплющуюся из горловины, глиняную плошку. Затем добавляет в неё лампадного масла и, тщательно помешивая субстанцию, удовлетворённо хмыкает.

– Хороша смесь, но, кое-чего, добавить нужно. Дай мне правую руку!

В словах Видящего звенит сталь.Женщина послушно вытягивает руку и, тихо вскрикивает, ощутив, как запястье с силой сжимают пальцы Видящего.

– Верь мне Тора, – произносит мужчина, извлекая из-за пояса диковинную редкость, о которой в крепи принято говорить только шёпотом – обсидиановый нож. Женщина видит, что тончайшее лезвие, красно-бурого цвета насажено на костяную рукоять.

– Больно не будет! Только смотри мне в глаза, – говорит Видящий, ведя остриём вдоль запястья агорки. По загорелой коже едва заметной линией бежит тонкий разрез.

– И правда, совсем не больно, – произносит женщина, замечая, что в прозрачном навершии ножа, находится какое-то насекомое.

– Это шершень, – поясняет Видящий, перехватив взгляд Торы. – Он принял смерть давным-давно, ужалив человека в шею. Их так и нашли, под смоляным деревом. – Эрегор, замолчав, смотрит, как течёт кровь женщины, затем он продолжает:

– Запомни Тора, чем необычнее смерть, тем больше пользы это принесёт ведающему Закон Межмирья. Придёт время и тебе откроется многое, но речь сейчас не об этом, дай крови немного стечь в плошку и на стол, ему это по нраву…

Агорка не удивилась манере Видящего разговаривать загадками, или обращение к дереву, как к живому существу. Зная, что по селению ходит множество слухов о способностях ведака, и один другого страшнее. А особо, разговоров о том, что стол этот, весь изрезанный письменами, в давнюю бытность был плахой, и немало смертей видел. Отсюда и сила, смертная в нём. Душ многочисленных убиенных, своей кровью пропитавших плоть чёрного дерева.

Тем временем, Видящий, неспешно размотав повязь на левой руке, быстро проводит лезвием по ладони. Затем сжимает кулак, внимательно наблюдая, как пальцы окрашиваются алым цветом.

– Дай мне ладонь, – едва слышно произносит мужчина. – Мы должны смешать кровь воедино, ты и я, только так он поведает нам всё…

Тора подчиняется, протягивая руку Видящему. Женщина чувствует, как плоть соединяется порез к порезу, частичка к частичке, и кровь, смешиваясь воедино, превращается в единую живительную субстанцию мужчины и женщины, как происходило много лет назад.

Агорка закрывает глаза. Обожжённая кожа и изувеченное лицо Видящего тотчас исчезают, словно унесённые порывом могучего северного ветра.

***

Тору кружит в воронке. Вихрь воспоминаний сдёргивает завесу сокрытого. Медленно, как из тумана, выплывает лицо двадцатилетнего парня.

Бредя по бескрайнему полю, он, по пояс, утопая в шелковистой траве, подходит к девушке, одетой в льняной сарафан. Она, ощущая, как плеч коснулись мозолистые руки, улыбается.

– Эрегор, – говорит агорка, отбросив непокорную прядь длинных волос, – ты вернулся.

– Ничто не вечно, – произнёс парень, обнимая изящный стан.

Растворяясь в бездне синих очей, девушка прильнула к сильному телу, каждой клеточкой ощущая сладостную дрожь.

«Он мой, только мой, навечно!» – мысль пронзает разум юной агорки, подобно вспышке молнии. Затрепетав в объятиях, как птаха, пойманная в силок, она ощущает, как к её устам прикасаются жаркие губы, и аромат, его аромат, смешавшись с запахом выдубленной кожи куртки, заставляет девушку опьянеть от нахлынувших чувств.

«Он мой, навечно…»

***

– Тора! Очнись, что с тобой?! – громкий окрик вырывает разум женщины из сладких воспоминаний.

Прошлое растворяется в языках пламени. Огонь пожирает лицо Эрегора, превращая его в кровоточащую рану с обуглившимися краями.

Теперь перед агоркой предстаёт изувеченный лик Видящего. Лишь очи потрясающей синевы, пронизывающие насквозь нутро, остаются от прежнего Эрегора, лишь они, как незамутнённое зеркало души…

– Прости мне слабость, – женщина чувствует, что по щекам текут предательские слезы. – Я шла к Видящему, а узрела Эрегора.

– Точнее прошлое, – произносит мужчина, крепко сжимая ладонь Торы. – Минувшего не вернуть. Это благой знак, начнём.

Видящий выливает смесь из плошки по центру стола. Тора видит, как по хитросплетениям рун к краю столешницы бежит алая змейка, виток за витком вычерчивая знаки древней тайнописи.

– Немного подождём, дерево должно насытиться, – говорит мужчина, внимательно наблюдая, как по внешнему жёлобу, опоясывающему край стола, бежит тоненькая струйка.

– Сомкнулась! – вскрикивает агорка, заметив, что концы окружности поглотили друг друга.

Видящий молчит, но, затем, застыв с остекленевшим взором, принимается едва слышно распевать древний наговор.

Ты раскрой, раскрой, мысли тёмные,

Зло таённое, да кровавое!

Ты беги, беги струйка алая,

Да впитайся вглубь – древа шалого.

Ты проникни в плоть, да ответ мне дай,

Кто там рвётся вновь, день узреть хотя.

Иномирья – злые варлоки,

Либо кто иной – Тьмы ночной дитя.

Ой, Хранители, други верные!

Вы примите дань, плотью взрезанной!

Плотью взрезанной, окровавленной,

Напою я вас чаркой хмельною,

Чаркой хмельной, но не винной.

То ведь кровь моя, с Торой мешанная.

Вы откройте вид, что не оком зреть,

Иномирья суть, что идёт за солнцем вслед.

Я почувствую, её касание,

Ласку холодом, да признание.

Разговор сведу, зрея мрачный лик,

Торе путь скажу за спасение,

За спасение, да не смертное,

Не пришёл тот час –

Песнь Исход вчинять, за прощение.

Лишь кажите мир, что за гранью ждёт,

Да сведите нас с тварью тёмную,

Тварью тёмную, но не лютую,

Хоть и кровь моя, и по вкусу оному.

Раз прорыв не скрыть, не заштопать вход,

Пусть он кажет лик, и ответ даёт…

С этими словами Эрегор запаливает лучину. Подносит потрескивающую смоляную щепу к центру стола. И тотчас, вверх взлетает голубовато-красное пламя. Под потолком выстраивается огненная руническая вязь. Тайнопись, подобно радужному сиянию отдалённых северных рубежей, переливается яркими всполохами. До слуха Торы доносится размеренный голос Видящего:

– Кажи, кажи нам свой лик! Дай ответ, зачем ты здесь?

Внезапно Эрегор срывается на крик:

– Тора, ты мне нужна, возьмёмся за руки, иначе мне его не удержать!

В ладонь женщины впиваются острые ногти ведака. Агорка открывает рот, чтобы заорать от боли, но звук застревает в глотке, едва она замечает, что в опадающем пламени, мелькает знакомый ей лик демона и утробный голос, словно раздаваясь со всех сторон, грозно вопрошает:

– Ты звал меня, люд?!

– Да. Ответь мне! кто ты? Зачем пришёл в наш мир? – спрашивает Видящий.

– Дать ответ? Да кто ты такой, чтобы пытать меня? Смертный! – рычит демон.

– Именем Единого Создателя, – продолжает Эрегор, – того, кто над нами и кого мы не зрим! Демон! Ты пришёл в наш мир, а не мы к тебе! Правила едины для всех – назови себя! Я жду!

Воздух начинает густеть, Видящий хватается за грудь, словно ему становится трудно дышать и, в этот момент, Тору озаряет догадка. Из подернутых дымкой воспоминаний пережитого ночного кошмара как из тумана, возникает имя, произнесённое незнакомкой в Иномирье: «Хильдгор».

Слово, огнём обжигая разум Торы, застывает у женщины на устах, едва она слышит рык демона:

– Не смей, смертная, произносить его вслух! Не для того оно названо, чтобы сотрясать воздух этого мира. – затем, демон, уже обращаясь к Эрегору, продолжает:

– Ты прав Видящий, да защитят тебя Хранители, я назову тебе имя, но лишь после того, как ты произнесёшь своё.

Агорка замечает, что Эрегор меняется в лице. Ещё мгновение назад, вопросительно глядевший на неё, он бледнеет. Тора вспоминает слова стариков: «Назвавший имя незнакомцу – вручает жизнь свою ему!».

Лик демона колышется, кажется, что он оскалился.

– Я не причиню тебе вреда, отмеченный печатью огня, – говорит демон. – Можешь верить мне, не для того я пришёл сюда, чтобы убить тебя.

Видящий, глубоко вздохнув, внимательно смотрит на Тору и произносит:

– Быть посему, имя моё – Эрегор.

– Этого мало люд! – шипит демон. – Ты знаешь, о чем я, не то, как тебя величают смертные, а истинное имя! То, что начертано рунами. Покажи мне его!

Тень сомненья закрадывается в сердце Видящего. В голове свербит мысль: «Можно ли ему доверять?»

Из мрака прошлого, едва слышно доносится скрипучий голос прежнего ведака:

– Эрегор, отныне имя твоё недоступно, забудь, как звать тебя в миру, лишь кликом – Видящий, ответишь ты взывающему. И помни, то, что начертано – вечно, истинное имя – ключ к жизни твоей, не смей его ни другу, ни врагу вчинять!

Одноногий старик, опираясь на клюку, медленно выходит из тени. Подойдя к Эрегору, привязанному на лавке он, подносит к его лицу дощечку. Из-под окровавленной повязки, яростным огнём блестят синие глаза.

– Дотронься до неё, я помогу тебе, – ведак осторожно приподнимает обожжённую руку парня.

Едва не крича от боли, Эрегор касается шершавой поверхности. Ощупывая вырезанные на деревяшке руны, он говорит: – А она тёплая.

– Боль всё лечит, – произносит старик, – отныне, ты – Видящий! На том и остановимся, в огне оно родилось, в огонь и уйдёт, – добавляет старик, поднося дощечку к пламени лучины. – Запомнил своё истинное имя? А теперь, забудь! Придёт время, и ты его вспомнишь, а теперь, спи сынок, – говорит старик, проворно перехватывая из руки в руку, занявшуюся пламенем дощечку.

Затем старик уходит.

До слуха Эрегора доносится перестук клюки и голос, точно долетая из плотного утреннего тумана, шепчет:

– То, что не погибельно, то перерождает…

– Я помню твои слова, старик, – тихо произносит Эрегор, – помню…

Отбросив внезапно нахлынувшие воспоминания, Видящий решается. Закатав рукав балахона, он разматывает повязь. Женщина опускает глаза, стараясь не смотреть, как, виток за витком, из-под ткани появляется изуродованная пламенем плоть.

Проворно мелькают обрубки пальцев. Показывается кожа и, Тора едва не стонет, видя, что огрубевшая, покрытая язвами и рубцами плоть, не в силах вынести ярости бушевавшего в кузне пламени, просто расплавилась.

– Зри, что хотел! – кричит Видящий, показывая демону три выжженных на руке руны. – Я сам их выжег калёным железом!

– Έ τ ξ, – читает Тора, силясь понять смысл, знакомой ей ещё с детства тайнописи.

– Ты смел люд, – говорит демон. – Не каждый из знающих законы Иномирья отважится на такое. Отныне твоя жизнь и помыслы в моей власти и нет в мире силы, способной воспротивиться этому. Таков Закон!

Видящий молчит, лишь по его прерывистому дыханию, Тора догадывается, как взволнован Эрегор.

Демон продолжает:

– Не люблю оставаться в долгу, узри и ты моё истинное имя, а зови – Хильдгор!

Рык демона разносится под потолком. Агорка и Видящий видят, как из призрачной дымки выпрастывается лапа, и когтистый палец, прямо в воздухе вычерчивает пять рун.

Χ ί λ ψ ξ, – произносит демон. – Теперь мы связанны воедино, как кровные братья. Не подумай, что это в моих правилах, но такова плата за проход в этот мир. Ты, станешь моим проводником, придёт время, и я кликну тебя. И не смей отринуть зов, – в голосе демона звенит сталь, – узы истинного имени крепче железных оков, тебе ли этого не знать! Я знаю, тебе не терпится узнать, зачем я здесь. Скоро узнаешь, – продолжает демон. – Он приближается, и я стану для него больше, чем для вас Хранители.

– Кто приближается? – спрашивает Тора.

Демон смотрит на женщину.

– Тот, кто изменит ваш мир и сотрясёт устои мирозданья – Трой! И не спрашивай более! – рычит демон, видя, что, побледнев, агорка пытается открыть рот.– Всему своё время. А теперь я на время оставлю вас. И помните, о чём мы здесь говорили. А особо ты, женщина! Скоро мы встретимся.

Образ демона истаивает на глазах.

Повернувшись к Видящему Тора спрашивает:

– Что он хотел сказать? Кто придёт и зачем?

Эрегор, внимательно глядя на агорку отвечает:

– Скажу лишь одно – с этого дня наша жизнь переменится и мне не ведомо, в какую сторону. А теперь ступай.

– Но… – пытается возразить Тора.

– На этом всё! – осекает её Видящий, аккуратно заматывая перевязью руку. – Имей терпение и ответ придёт, а особо помни о том знаке, что ты получила из Иномирья.

Агорка замирает. Быстро сунув руку в карман куртки, она дотрагивается до холщового мешочка, куда второпях засунула чёрный кристалл.

– Откуда ты знаешь?! – спрашивает женщина, ощупывая острые грани.

– Потому и кличут меня – Видящий, – отвечает Эрегор. – Иди, благая весть ожидает тебя, да и сын ждать уже устал.

Тора встав с чурбака, подходит к двери и, лишь взявшись за ручку, оборачивается. Внимательно глядя в глаза Видящего, она с трудом выговаривает:

– Что было, то прошло… время не повернуть вспять, но помни, для меня ты навсегда останешься тем Эрегором, кого я знала в той жизни.

Дверь тихо затворяется и вслед удаляющихся шагов, из груди Видящего вырывается протяжный стон:

– Хранители! Почему я стал вашим избранником?! – Эрегор, обхватывает голову руками. – За что мне это испытанье?

В горнице воцаряется могильная тишина, становится слышно, как сухо потрескивает фитилёк лампадки.

Жёлтый огонёк дёргается в сторону, раз, другой и Видящий, с тупым стуком валится на пол.

Сквозь невыносимую боль в голове, из пространства межмирья до слуха Эрегора доносится хор яростных голосов.

«Познавший смерть жизни не боится, – шепчут они. – Не смей пенять на нас, ибо тебе дозволенно прикоснуться к нехоженому миру, недоступному для простых смертных. И более того, вторгаться в Предначертанное, меняя суть по крайней надобности. Скоро тебе потребуются все силы, ибо ваш мир вскоре содрогнётся до самых устоев, и мы не можем этому помешать. Это – вне нашей власти! Лишь принять неизбежное, таков Закон!» – Голоса исчезают. Видящий, пошатываясь, направляется к лавке.

– Простите мне, минуту слабости, я не подведу вас. – Эрегор обессилено падает на жёсткие доски, и мгновенно засыпает.

Ему снится конь, несущийся галопом по полю и маленький мальчик, в холщовых штанах бегущий ему навстречу. Ребёнок, улыбаясь, протягивает руки навстречу гнедому красавцу.

– Ты мой? – спрашивает мальчик, чувствуя, как в ладони утыкается тёплая морда жеребца. Конь мотает башкой. Ребёнок смеётся. Его смех несётся над полем. Эрегор сквозь сон улыбается, и начинает дышать ровно и спокойно, как когда-то в детстве.

* * *

– Мама, мама! – кричит Корг, вскакивая с пня, едва хлопает входная дверь и из сеней хаты Видящего выходит Тора. – Голубь вернулся! Отец близко!

Женщина проходит по узкой дорожке, выложенной досками. Она обнимает подбежавшего к ней сына.

– Весть и правда благая, – говорит агорка, думая о чем-то своём.

– Мам, что- то случилось, ты не рада? – спрашивает Корг.

– Что ты! Так, о своём задумалась, – отвечает Тора, гладя сына по длинным волосам, стянутым у корней пенькой.

– Затянись потуже, а то застудишься, чай не лето, – женщина дёргает отворот сыновней куртки.

Корг ёжится и, затягивая пояс, внимательно смотрит на мать.

– А я тебя уже заждался. Едва ты ушла, он и влетел, вестник наш, с дальнего схрона отправленный. Вот я и побежал, только войти не решился, боязно как-то. Поэтому здесь остался. Ты же знаешь рыбацкий устав, – мальчик в подражание взрослым насупливает брови и, придав голосу хрипотцу, говорит:

– Едва ты дозорный ходку завидишь, да принадлежность к крепи определишь, гонца тотчас выпускай, и не перепутай, чей голубь-то, если порки избежать хочешь. Рыбака чинно поприветствуй и испроси, как лов прошёл, да Атлантис хаживал. А тот, чей голубь – должен рыбака встретить, всех оповестить еду, питьё дать, рыбу оприходовать и на ледник отправить.

– Ну, будет тебе, сына, насмешки устраивать, – улыбнувшись, говорит Тора. – Домой пора, отцу – стол-обед готовить, баньку топить.

– Альба уже хлопочет, тебя только дожидается! – озорно блеснув глазами, отвечает Корг.

– Тогда идём быстрее! – Тора легонько подталкивает сына рукой в спину. Они выходят со двора и поворачивают за угол.

– А что Видящий сказал, защити его Хранители? – спрашивает мальчик, едва они с матерью ступили на широкие деревянные подмостки, петляющие между подворий селян.

– Да всё одно твердит. Мол, ждите, и воздастся вам, – уклончиво отвечает Тора.

Сын с укоризной смотрит на мать. Тора добавляет:

– Опосля сынок, потолкуем ещё, вот встретим отца и поймём – чего нам ожидать…

Миновав огромное подворье старосты, огороженное сплошным частоколом тёсаных брёвен и выйдя напрямки, Тора с сыном спешат к своей хате. Каждый думает о своём. Лишь Корг, изредка бросая на мать пытливые взгляды, словно пытается спросить: «Мам, о чём толковал Видящий? Почему истину скрываешь?»

Так они входят во двор.

– У...у...у… – тянет малец, едва они с матерью открывают обитую железом калитку. – Как вкусно пахнет, видно Альба постаралась, мясо запекла, ещё ломоть хлеба и лучка добавить самый то будет!

– Верно, – Тора улыбается. – Ступай в хату, сестрице помогать.

– А ты? – удивляется Корг, видя, что мать направляется к угловой лестнице, ведущей на крышу к голубятне.

– Позже, – отвечает агорка. Задрав голову вверх, она пытается сквозь хитросплетенья ивовых прутьев просторного выгула, отыскать заветного сизого почтаря.

– Иди, я скоро, – добавляет женщина, повернувшись к сыну. – Только гляну и вернусь, а вы на стол собирайте, у отца путь трудный был…

– Ну, ступай, – Тора легонько подталкивает растерявшегося Корга к дверям, а сама, ловко ухватившись за круглую перекладину, взбираться на крышу.

– Иди, иди сюда летун быстрокрылый, – говорит агорка, отворяя дверцу выгула.

Нахохлившийся голубь, расправив широкие крылья, даётся женщине в руки, и, чуть пощипывая клювом, пальцы начинает ворковать.

– Что за весточку нам принёс, а? – спрашивает Тора, точно птица может ответить. – Вижу, спешил, сил не жалел, хвала Хранителю, что путь расчищает, от коршунов бережёт, – продолжает агорка, осторожно переворачивая голубя и чувствуя, как бешено, колотится маленькое сердечко. – Ну, давай, посмотрим, что у тебя за послание.

Отвязав нить от притороченного к лапке почтаря маленького цилиндрика, женщина, выдернув пробку, достаёт послание – туго свёрнутую полоску тонкой кожи.

Развернув её, и пробежавшись взглядом по выцарапанным рунам, Тора оседает на пол. Выпустив голубя, она едва слышно произносит:

– Хранитель, да что же это, неужто Тренд правду говорит, или я руны читать разучилась?

Ещё раз, глянув на хитросплетенья знаков, женщина встаёт. Подойдя к краю крыши, она замирает, внимательно прислушиваясь к звукам, доносящимся с пристани. Слух её не обманул. Над крепью, набирая силу, несётся раскатистый глас рога.

– Мама! Дозорные трубят. Отец вернулся! – кричит, выбегая из хаты Корг.

Вслед за ним выходит Альба. Она с удивлением смотрит на мать, застывшую на краю крыши как деревянное изваяние.

– Я знаю, – отвечает Тора. Идя как во сне, она ставит ногу на верхнюю лестничную перекладину. – Спутайте, я сейчас.

– Тебе помочь? – спрашивает, подбегая к стене Корг. – Ты не захворала?

– Нет, просто голова кружится, не волнуйся, – отвечает агорка, переступая по узким ступеням. – Лучше… – Она запинается, занеся ногу в пустоту.

– Мама! – не выдерживает Альба. – Осторожно! Да что с тобой?!

– Ничего! – отрезает женщина.

Спустившись, Тора обнимает сына и дочь.

– Корг, ты помнишь колыбель, что мы вместе в сарай положили? – обращается агорка к сыну.

– Помню.

– Так вот, беги и отыщи её, и в хату волоки.

– Но зачем? – удивляется мальчик.

– Помнишь, что я говорила – опосля узнаешь. Делай что велено, ответы сами придут.

Видя, как сын, стремглав бросается исполнять сказанное, Тора обращается к Альбе:

– Доченька вопросов не задавай, а сходи лучше на хлев, да от отелившейся коровы молока принеси.

– А ты мама?

– Я то… – рассеянно начинает Тора. – Мне на пристань надобно, отца встретить, самой увидеть…

– Что увидеть? – Альба осторожно дотрагивается до материнской руки.

– То, что предсказано, но не нами выбрано, – отвечает агорка. – Ступай, и молоко подогрей. Из дома ни ногой, нас с отцом дожидайтесь, Хранителей вспоминайте.

Оставив растерявшуюся дочь, женщина заходит в хату и вскоре выходит оттуда с корзинкой устланной наспех разорванным покрывалом.

– Помни, что сделать просила! – Тора выходит за воротами и скрывается за поворотом, ведущим на пристань.

* * *

Зеркальную гладь заводи, отделяющую бурную стремнину жестокой Агрии от причала, тронули расходящиеся круги. Пара весел, мерно поднимаясь и опускаясь, спугивают стайку рыбёшек, брызнувших из под носа лодки. В морозном воздухе звучат слова древней песни мореходов.

Возвращаюсь из похода, от Атлантиса плыву.

Ветер ходку подгоняет, и рассвет желтит волну.

Руки, весла ухвативши, загребают плёса гладь,

Ветерок поёт как птица, трепля волосы – не спать!

Возвращаясь из похода, увидав родимый дом,

Сердце рвётся на свободу сизокрылым голубком.

Птица счастья и свободы, ты лети над краем гор,

И жене, да детям малым, добру весточку открой.

Промелькнувши над лесами, тенью призрачной как встарь,

Голубок прорвись ты к дому, избегая лап сапсан.

Уж Хранитель постарайся, защити ты голубка!

Ведь та весточка, что пламя островного маяка.

Свет лучится среди мрака, и пронзая сердце тьмы,

Сквозь косые струи ливня, ярче звёзд горит в ночи.

В кровь, стирая пальцы древом, насыщая весел плоть,

Мореход гребёт умело, избегая скал-клыков.

Вот и Агрии стремнина, крепко ходку подхватив,

Все несёт её быстрее, дом уж близок, знай, плыви.

Недалече та протока, где вода гладка как шёлк,

И родные стены хаты веют солнечным теплом.

Жарка банька истомилась, встретить Тренда-рыбака,

Да и стол, ломясь от снеди, так и просит – сядь пока.

Ешь да пей, вкуси ты пива, да настойку не забудь!

Мяса вяленного испробуй, мёда чарку ты пригубь.

И жена, да дети малы, расцелуют, закричат –

Наш отец вернулся, радость, да Хранителям хвала!

Возвращаюсь из похода, от Атлантиса плыву,

Ветер ходку подгоняет, и рассвет желтит волну…

– Тренд вернулся! Песнь узнаем! – наперебой хрипят с дозорных вышек двое арбалетчиков, едва только ходка подплывает к пристани. Нос лодки с глухим стуком ударяется о подмостки.

– Как Атлантис хаживал, добро или люто? – спрашивает кряжистый стрелок, оправляя тонкозвенную кольчужную рубаху, выбившуюся из-под овчинной куртки.

– По-разному, худое вспомнишь, обратно не воротишься, – отвечает Тренд, готовя причальный конец. – Но рыбы изрядно взял, потрошёными тушами весь подтай, заполнен, да ещё под днищем короба забиты. Эй, Гарльд, а где все? Безлюдно как-то, – спрашивает Тренд, окидывая взглядом пристань.

– Дык время полуденное. Рыбаки, лодочники в корчме, откушивают, – высунувшись из-под зубчатого ската крыши, отвечает арбалетчик. – Только мы с Эовоном дозор правим, колкий ветер телами греем, да вот ещё – причальный малый остался. А ты задержался, остальные три дня уж как прибыли, и улов разгрузили.

– Эй, на берегу! Харг, где тебя черти носят?! Опять дрыхнешь, девок во сне лапаешь! – кричит рыбак.

– Харг! Чтоб тебя! – срывая простуженное горло, подхватывает Гарльд.

Отзвуки крика тонут в трубном рёве. Раскатистый звук сигнального рога Эовона, подхваченный северным ветром, эхом разносится над сонной крепью и мчится дальше, вплетаясь в шёпот необхватных стволов леса Теней.

Дверь крепко сколоченного сарая заскрипела, и в дверном проёме показывается заспанный парень лет семнадцати.

– Живее, Харг! – ворчит хмурый Эовон, для острастки ударяя латной перчаткой в почерневшие бревна вежи.

– Я сейчас! – лопочет парень, запахивая овчинную куртку. С треском распахнув дверь, он бросается на пристань.

Стремглав промчавшись по скользким помостам, и едва не упав в воду, он подбегает к ходке Тренда.

– То-то же, – говорит рыбак, ловко бросая верёвку. – Затяни потуже!

– Как плавалось, да Атлантис приветствовал? – спрашивает парень, быстро завязывая узел на причальном кольце.

– Всяко было, – отвечает рыбак, складывая парус. – Ты вот что лучше сделай – ходку разгрузи, прибери её, рыбу на первичный ледник отправь, после разберёмся что куда, а мне домой срочно надобно.

Видя удивлённый взгляд Харга, Тренд добавляет:

– Сделаешь, как должно и рук не пожалеешь – можешь любую из икряных рыбин выбрать и себе забрать. Договорились?

Парень кивает, замечая, как рыбак, нагнувшись, достаёт из-под носового настила что-то завёрнутое в дождевую накидку.

На мгновение Харгу показалось, что внутри узла кто-то дёрнулся.

– А это что за?.. – парень осекается на полуслове, встретившись взглядом с внезапно посуровевшим Трендом.

– Делай, что тебе велено, и помалкивай! – отвечает рыбак и, оттолкнув парня, направляется к окованной железом двери в сплошном частоколе окружающим крепь.

– Отмыкаю!

Быстро спустившись с вышки, по другую сторону стены, арбалетчик наваливается на примерзший брус.

В морозном воздухе громко щёлкает отмыкаемый засов, и дверь, глухо простонав, отходит внутрь частокола.

«Темнит старый, что-то скрывает, – думает Харг, глядя на скрывшегося в проёме Тренде. – Умаялся! Ишь ты, да в тебе силы как в быке. Одно слово – шестипалый! Ползуч тебя забери!»

Парень в сердцах сплёвывает и, взглянув на руки, изъеденные солевыми нарывами, говорит:

– Эх, жизнь подневольная, чтоб её! – Харг, достаёт снулую рыбину из килевого короба, заполненного водой. – Ну, иди сюда! – Рыбина, шмякнувшись на днище, вильнула хвостом и уставилась остекленевшим взглядом в серую хмарь осеннего неба. – Тебя-то я и возьму, – парень улыбается, ведя рукой по вздутому брюху, набитому икрой. – А пока, займёмся разделанными.

Отодвинув крышку подтая, Харг, громко ухнув, хватает обезглавленную тушу и, взвалив рыбину на плечо, направляется к леднику. Внезапно спину обдаёт могильный холод. Сквозь тёплую воловью куртку Харг ощущает лёгкое прикосновение чьих-то холодных пальцев. Парень, поёжившись, оборачивается, словно ожидая увидеть саму костяную старуху. Ничего, только по воде расходятся круги, да колкий ветер, гоняет по заводи высохшую листву

– Хранитель, защити! – испуганно выдавливает Харг, и быстро открыв дверь сарая, шагает в сумрак. Темень поглощает его.

Нагнувшись, Харг, с трудом приподнимает тяжёлую крышку, ведущую в ледник. В нос ударяет затхлый запах, густо перемешанный с вонью рыбы. Стараясь не упасть на скользких ступенях лестницы, парень спускается вниз и проходит вглубь узкого коридора.

– Проклятье, только ноги сломать и ребра пересчитать остаётся, – выругался Харг, задев головой низкий потолок.

Едва различимый зеленоватый отсвет кошачьего глаза, подвешенного к дубовой распорке, выхватывает из мрака дальнюю стену. Парень, всматриваясь в сумрак, с трудом различает глыбы льда. Пройдя несколько шагов, Харг скидывает рыбину с плеча.

– Холодно-то как! – парень растирает озябшие руки. Хлопая себя по бокам, Харг направляется к выходу, пытаясь подсчитать количество оставшихся ходок.

«Как ни крути, а раз пятнадцать туда-сюда слазить придётся, – прикидывает парень. – Будь оно не ладно, весь вымерзну».

Лишь мысль о лакомстве икрой придаёт ему сил. Ухватившись за лестничный поручень Харг, почувствовав чей-то пристальный взгляд, резко оборачивается и едва не оседает наземь, видя, что в призрачном свете мелькнула серая тень.

– Хранитель защити, – шепчет парень, чувствуя, как немеют конечности, и холод, запуская острые ледяные когти под куртку, медленно сжимает сердце.

Харг осматривается, ничего. Лишь под низким сводом, покрытым как налётом, белёсой изморозью, эхом раздаются отдалённые звуки водяной капели.

– Показалось что ли? Или… Кто здесь? – негромко спрашивает Харг, попутно нащупывая верхние ступени лестницы.

Звук голоса, точно застывает в морозном воздухе и в леднике воцаряется мёртвая тишина. Парень слышит, как сердце, бешено колотится о ребра.

– Видать привиделось. – Харг, набравшись храбрости, решается повернуться спиной к зловещему мраку прохода.

– Постой, – тихо раздаётся у него под ухом.

Парень ни жив, ни мёртв застывает на лестнице.

– Кто ты? – шёпотом спрашивает Харг, больше всего на свете опасаясь услышать ответ.

– Тот, кто хочет жить, накорми меня, – слышится в ответ.

Вопль ужаса, готовый вырваться из глотки, застывает на устах парня. Затылок сковывает невыносимая боль и, упав на спину, Харг видит, как сгусток абсолютной тьмы, восстав из-под земляного пола, ринулся ему навстречу.

– Хранитель! – отчаянный крик Харга тонет в гортанном вопле сущности.

– Он не поможет тебе, напрасно надрываешь глотку, – хриплый голос звучит над самым ухом парня. – Прими меня, и я избавлю тебя от страданий!

– Сгинь! Пропади! – Харг срывается на визг. Обламывая ногти о заиндевевшее дерево, он ползёт вверх по лестнице.

В ногу вонзаются острые когти. Парень стонет и, собрав воедино все силы, ударом кулака откидывает крышку ледника. Окровавленные костяшки, хрустнув, отзываются призрачной болью, где-то в глубине сознания.

– Гарльд! Помоги! – кричит Харг, до половины высунувшись из черноты провала. – Проклятье! Хоть кто-нибудь!

Только сейчас до воспалённого разума парня доходит, что, открывая рот, он не слышит собственного голоса.

– Наорался, люд? – спрашивает демон, всё глубже вонзая невидимые когти в человеческую плоть.

«Что ты хочешь?» – мысленно спрашивает Харг.

«Жить в вашем мире».

«Зачем?»

«То, тебе знать не надобно, – отвечает Хильдгор, дымкой вползая в полураскрытый рот Харга. – Прими дар смерти и усни».

Парень вдыхает и, харкнув кровью, застывает с остекленевшим взором.

* * *

– Наконец-то, приплыл! – кричит Тора, увидев мужа, стоящего посреди пустынного торжища. Подойдя к Тренду, она прижимается к его небритой щеке.

– Я получила твоё послание. Покажи мне его, – шепчет она ему на ухо.

Рыбак смотрит на жену. Осторожно откидывает край дождевика.

Солнечный луч высвечивает личико сладко посапывающего ребёнка.

– Какой хорошенький, – говорит женщина, пальцем ведя по светлым волосам младенца.

Рыбак смотрит по сторонам.

– Странно. Никого. И это днём-то! Где же все?

– Неважно! Идём домой. – Тора тянет мужа за руку.

– Его зовут Трой, – агорец продолжает крутить головой.

– Знаю, идём быстрей, пока никто не видит нас с ним! – женщина дёргает Тренда.

– Ты знаешь, как его зовут, откуда? – удивляется Тренд, внимательно глядя в глаза жены.

– Многое что случилось за минувшие дни и боюсь, основное ещё впереди, – отвечает агорка. – Он послан к нам не просто так! Ты чувствуешь, от него исходит сила, не людская – Иномирья…

– Старосте, скажем? – спрашивает Тора, пристально всматриваясь в черты лица ребёнка.

– Да, – отвечает рыбак. – Нам не утаить его. Думаю, к вечеру уже соберётся сход, там и решим, как быть, – продолжает Тренд. – Посмотри, вокруг, ни души, как думаешь – это он делает?

– Кто знает? – агорка ёжится. – Знаю только одно, он не одинок, и что-то прорвалось в наш мир вместе с ним – нечто чуждое нам.

– Варлок? – спрашивает Тренд.

– Хуже, демон, – Тора переходит на шёпот: – Я видела его, когда ходила на поклон к Видящему. Его зовут... – женщина прикусывает губу, – потом! Негоже тут стоять! Хранителей только искушать. О грядущем думать надобно.

Осторожно положив младенца в корзину и, прикрыв его тряпьём, муж с женой скрываются за поворотом.

* * *

– Эй, Гарльд, ты ничего не заметил в руках Тренда? – спрашивает Эовон, хлопая себя по бокам.

– Дык, было что-то, припоминаю, а что именно, не приметил! Вроде, как пеленой, глаза заволокло, – отвечает арбалетчик, откупоривая фляжку. Отпив добрый глоток он, поморщившись, удовлетворённо крякает и перекидывает оружие с руки на руку. – Совсем озяб, так и захворать не долго. В баньке попариться бы сейчас. Надо у Харга спросить, – кричит Гарльд, чувствуя, как согревающее тепло несётся по жилам. – Кстати, что-то его не видать давно. Эй, Харг! Где тебя нелёгкая носит! Опять дрыхнешь?! – арбалетчик, вглядывается в черноту сарая.

На мгновение Гарльду показалось, что дверь тихо скрипнула и в проходе мелькнула серая тень, быстро метнувшаяся к частоколу. Он протирает рукой глаза.

«Никак привиделось, – думает арбалетчик. – И то, правда, видать ветер глаза запорошил».

– Как пить дать, опять уснул, – предлагает Эовон. – Может спуститься да трёпку ему задать?

– Не стоит, скоро рыбаки придут, челны к ночи готовить, верши проверять, – отвечает Гарльд, насторожено всматриваясь вдаль.

На самой границе леса, небо меняется в цвете, медленно окрашиваясь свинцовым оттенком. Ледяной ветер доносит до стражей хладное дыхание Атлантиса.

– Грядёт буря, – произносит Гарльд, сжимая рукоять арбалета.

«Что же ты привёз из плаванья старина Тренд, – думает воин, плотно укутываясь в тулуп, – лихо иль благо?»

– Скоро узнаешь, – произносит кто-то из пустоты.

Гарльд вздрагивает и начинает пятиться.

– Кто здесь? Покажись! – арбалетчик, прицеливается в серую дымку, застывшую шагах в пяти.

Раздаётся приглушённый смех и морок растаивает в воздухе.

– Хранитель защити, – Гарльд прижимается к ограде вышки.

– Эй, ты чего там баламутишь? – спрашивает Эовон.

– Да так, привиделось что-то, – отвечает арбалетчик.

– Опять настойки перебрал, – Эовон смеётся. – Ты смотри! Если староста узнает, то все бока тебе обломает!

– Хотел бы я перепить, – шепчет Гарльд, озираясь по сторонам. – Хотел бы…

– Да… что ты там все лопочешь?! – кричит Эовон. – Никак совсем смёрз, иди-ка лучше, подмену у воеводы испроси, да в баньку слазь, а то захвораешь, аки … – голос стража тонет в громовом раскате. Сверкает ослепительная молния и, зигзагом исчертив небосвод, она ударяет в пристань.

– Ты видел! То знак иномирской! – орёт Гарльд. Хрипя, он валится навзничь. Из его рта хлещет поток крови с пеной. Он бьётся в корчах и, внезапно, рывком, словно кто-то дёргает его за ноги, слетает вниз на заиндевевшую землю. Слышится хруст. Арбалетчик, неестественно повернув голову, утыкается лицом в грязь.

– Эй, Гарльд! Что с тобой?! – кричит растерявшийся Эовон с соседней вежи. – Опять приступ? Я сейчас! Я быстро! – дозорный подносит рог к губам. Первые капли дождя, зло, с оттягом, стегают воина по лицу и с шумом барабанят по деревянному настилу.

Ратник трубит, и при раскатистом трубном гласе, крепь точно оживает – со всех сторон слышится возбуждённый людской гомон. Из корчмы доносится смех. Только лужа крови, смешиваясь с дождём, разливается подле опор дозорной вышки, где, вперясь остекленевшим взором в серую хмарь небес, лежит мертвец...

Глава 8. Сход

Вечером того же дня.

На подворье старосты заскрипела отворяемая дверь избы. Слышится приглушённый говор мужских голосов.

– Всё, что случилось – на то — воля Хранителей и замысел Создателя! Не нам решать худо или благо произошедшее, а жить дальше, надобно. Чего молчишь-то Тренд, а? – староста, внимательно глядя на рыбака, порывшись в кармане куртки, достаёт трубку и кисет.

– Ты прав Берг, не нам об этом судить, – отвечает рыбак после паузы. – Лишь одно меня тревожит… – агорец смотрит на старосту.

– Что же? – спрашивает Берг, поглаживая огромной пятернёй пышную, едва ли не по пояс, тёмно-рыжую бороду, заплетённую в две внушительные косы.

– Ты знаешь… – отвечает Тренд, прислушиваясь к звукам ночи.

– Ишь ты, до сих пор голосят, – говорит Берг, раскуривая трубку. – А ведь знают, что мёртвым и Хранителям не по нраву оное! Не так надобно в путь последний провожать.

Староста в сердцах сплёвывает наземь. Выхватив из стенного крепления факел, он запаливает от лучины пропитанную маслом ветошь.

– Так-то светлее будет, – говорит Берг, вставляя древко факела в настенный крепец.

– Сход сегодня соберёшь? – спрашивает Тренд, плотно запахивая отворот куртки. – Знобит меня что-то.

Староста вытаскивает трубку изо рта и, причмокнув, отвечает:

– Знаю, что беспокоит тебя – те двое, что умерли, едва ты приплыл. Не бери в голову, ты же знаешь – Гарльд давно лёгкими хворал, кровью харкал, вот и отжил, а парень так вовсе глупость сделал – уснул в леднике.

– Ты это селянам расскажи, слухи упреждая, – говорит Тренд, всматриваясь в чехарду огненных теней пляшущих по стенам хаты. – Ты да я, да ещё трое истину знают, неспроста смерть их отметила, в Иномирье забрала, надобно так кое-кому… – Рыбак осматривается и шёпотом добавляет:

– Вспомни наш разговор, всю правду без утайки я поведал тебе, здесь сущность не людская кроется, что в наш мир пришла вместе с ним. Вроде как оберегать младенца. Запомни, хоть Видящему мы с тобой не ровня, но чую – времена лихие настают. Переменные. Мрачные.

– И ты туда же! – Берг повышает голос. – На всё воля Хранителей, а жить нам! На том и стоять должно!

– Будь по-твоему, – отвечает Тренд. – Пойду, ведь сын как-никак народился у меня! – Рыбак, широко улыбается.

– Ступай и помни – говорить, как условились, – Берг кладёт широкую ладонь на плечо Тренда, – нечего людей баламутить, умы их думами ненужными омрачать.

Рыбак кивает.

– Пора! – По деревянным помостам глухо стучат каблуки Тренда, сухо лязгает отворяемый засов.

Берг, проводив взглядом удаляющуюся фигуру, полной грудью вдыхает морозный воздух. С минуту постояв на крыльце, он гасит трубку и, выбив табак наземь, входит в хату. В сенях раздаётся зычный голос:

– Эй, сыне! Собирай сход!

Вскоре, едва не теряя порты, из двери стремглав вылетает малец лет двенадцати. Промчавшись по подворью, он подбегает к деревянной звоннице и ударяет в колокол.

* * *

Луна ещё не успела взгромоздиться в центр небосвода, как место схода – по весне и лету людное торжище –заполнилось гомонящим людом: охотниками, ратниками, рыбаками и просто жадными до новостей селянами.

– Все на Сход!

Ёмкое слово, бесшумной совой пролетев над собравшимися людьми, уносится в чащу Дерквуда. Пламя факелов, судорожно метясь на холодном ветру, освещает десятки напряжённых лиц.

– Идёт! – крик одного из мужиков заставляет толпу податься вперёд. Жадно всматриваясь в широкий проход, люди видят, как из сумрака появляется староста.

Одетый в распахнутую на груди куртку и грубо выделанные из воловьей кожи штаны, он, чеканя подкованными сапогами шаг, останавливается, внимательно глядя поверх голов. Цепкий настороженный взгляд окидывает толпу. Многие из мужиков отводят глаза, не в силах выдержать пронизывающего взора Берга.

Взойдя на деревянный помост, староста, возвышаясь над селянами точно древний идол, набирает полную грудь воздуха и зычно кричит:

– Други мои! В этот поздний час мы собрались здесь, чтобы решить, как поступить с ребёнком, кто найдёнышем прибыл к нам от Атлантиса. Говорите, да по сути!

Звенящая тишина воцаряется над площадью. Становится слышно, как потрескивает пламя факелов и масляных лампад, развешанных по невысоким столбцам.

– Правду! Мы хотим знать правду! Кто он, откуда к нам прибыл? – выкрикивает, выходя из толпы, толстый мужик лет пятидесяти – хозяин водяной мельницы.

Меж селян прокатывается ропот одобрения. Обернувшись, и посмотрев на толпу свинячьими глазками, Хальт поворачивается и, поглаживая окладистую бороду, продолжает:

– Пусть выйдет Тренд и расскажет нам, где он подобрал мальца, да при каких обстоятельствах? Видано ли это! Не успел и шагу ступить, как двое дух испустили и в Иномирье отправились! С чего бы это, а? Здесь варлоками веет, защити от них Хранитель!

Толпа, яростно крича, подаётся вперёд.

– Молчать! – рявкает староста. – Прежде чем глотки драть, выслушать Видящего надобно.

– Но сперва скажу я! – говорит, делая шаг вперёд Тренд.

Подойдя к старосте, он, вперившись в Хальта произносит:

– Что да как произошло, останется меж мной и Создателем. Слухи упреждая, скажу – неспроста он послан нам. Так решил Атлантис и Хранители, вручая мне младенца, и не вам судить, что благо, а что зло. Сын он мне! Плоть от плоти. Кровью доказано!

– Кто же он, откуда? – доносится из толпы.

Тренд, глядя прямо в глаза мужикам, продолжает:

– Кто он да откуда, то мне неведомо. Плотик с ним по волнам носило, видимо в бурю, корабль или ладья затонули, а родители, что успели сотворить на то, и положили младенца. Так и спасся он, волнами к ходке прибитый. Это воля Создателя, что жизнь ему сохранил! – Рыбак, искоса глянув на старосту, замолкает.

– Уж не брешешь ли ты, суть сокрываючи, – доносится из толпы голос Хальта. – Кто теперь расскажет, как всё на самом деле было? Только ты и найдёныш вместе оставались, по Атлантису, щепами носясь. Где правда, а где вымысел? Быть может, изворачиваешься ты и истину скрываешь, опасаясь за жизнь пришлого. Быть может, – Тьмы он порожденье да варлоков дитя, а?! Отчего двое дух испустили, едва он здесь появился? Отвечай!

Селяне замирают, следя за каждым движением Тренда. Староста, багровея на глазах, открывает рот чтобы рявкнуть, как раздаётся спокойный голос рыбака:

– Брешут псы, и ты Хальт, едва рот раскрывши. Кто ты такой, чтобы допрос мне вчинять и слухи распускать? – видя, что притихшая толпа внимает каждому слову, Тренд продолжает:

– Вы все знаете, что Гарльд лёгкими слаб был, кровью харкал, а парень так вовсе с головой не дружил – прямо в леднике заснуть умудрился. Вот Хранители и прибрали их, дабы крепь не ослабляли. Так заведено и так будет – коли хвор ты, нечего свет белый понапрасну баламутить, ибо не то это место – земли Агора, чтобы немощный здесь выжить мог. Вот в чем сила наша!

Меж мужиков идёт говор одобрения.

– А назовёшь-то сына, как? – выкрикивает здоровенный кузнец, подавшись вперёд из первых рядов.

Тренд задумывается и отвечает:

– У него есть имя – родителями данное и не нами выбранное.

– Какое? Не томи!

– Трой.

– А ты откуда знаешь?! – визгливо кричит мельник. – Что, дитя тебе само сказало?

– Нет! Не те у него годы, чтобы разговоры вести, или ты и в этом усомнишься? – растягивая уголки рта в подобие усмешки, отвечает рыбак.

Толпа дружно хохочет.

– Знак на цепочке висел, а на нём метка с именем, вот откуда.

– Так как говоришь, его Троем кличут? – спрашивает Хальт. – Вот оно доказательство! – надрывается селянин. – Прозвище вроде, как и по-нашему звучит, пусть и редкое оно! Знавал я таких! Вы все знаете, что каждое имя оборотную сторону имеет, – мельник оборачивается и произносит:

– Перерождённый значит оно! Он — дитя Тьмы! Или некроргов посланник!

Хальт подбегает к Тренду. Пристально глядя ему в глаза, он кричит:

– Шестипалый, покажи нам ребёнка! Не удивлюсь, если у него уже прорезались клыки! Отдай нам мальца! Мы избавим тебя от греха, сами его порешим!

Рыбак, взглядом испепелив толстяка, презрительно отвечает:

– Ты не на ярмарке, а мой сын не товар, чтобы казать его точно пряник медовый, ты слышишь меня жирная тварь!

Шесть пальцев сжимаются в пудовый кулак. Короткий замах, и Тренд со всей дури бьёт Хальта в скулу.

Хрясть!

Звук отчётливо слышен на морозном воздухе. Мельник, как куль с дерьмом заваливается в грязь.

– Ну, кто из вас всё ещё хочет видеть моего сына?! – кричит Тренд зверем глядя на селян. – Есть желающие? Что-то я не слышу!

Молчание в ответ. Один из мужиков наклоняется над неподвижным телом Хальта, и, деловито ощупав окровавленный рот мельника, подчёркнуто громко говорит:

– Да уж, знатный удар, нескольких зубов он точно не досчитается, когда очнётся.

– Оттащите его отсюда, – приказывает староста. – Пусть ведунья займётся им, а мы продолжим сход.

От толпы отделяется пара мужиков и, подхватив Хальта под руки, волокут его к близстоящей хате.

Раздаётся тихий голос:

– Как бы там ни было, негоже так сход вершить, – мужик лет пятидесяти выходит вперёд и, развернувшись, так чтобы все его видели, продолжает:

– Кто знает, где истина сокрыта, быть может, Хальт хоть и за гнусные речи поплатившись, от правды недалеко ушёл. То нам неведомо, лишь Видящий ответ правдивый даст. Как он скажет, так и будет, верно други? – спрашивает селянин, высоко поднимая факел над головой.

Мужики кивают. Над площадью разносится ропот десятков приглушённых голосов:

– Верно Корх глаголет, пусть Видящий скажет. А вот и он – лёгок на помине!

Над лобным местом воцаряется звенящая тишина, едва между избами появляется тень.

Колкий ветер играючи тронул оберег, закреплённый у конька одной и крыш. Долблёные кругляши, печально ударившись друг о друга, громко взыграли и тут же затихли.

Тихие, почти беззвучные шаги раздаются по помостам. Эрегор, запахнутый в длинную накидку, сшитую из волчьих шкур, молча проходит сквозь расступившуюся толпу.

– Вы хотели меня видеть? – тихо спрашивает Видящий, взойдя на помост. – Так вот он я. – Сняв капюшон, он медленно поворачивает голову.

Мужики, насупившись, смотрят на ведака, словно пытаясь рассмотреть, что сокрыто под берестяной маской, скрывающей лицо Эрегора.

– Быть может, мне её снять, чтобы вы узрели мой истинный лик? – спрашивает Видящий, коснувшись рукой маски. Мужики вздрагивают.

Видящий усмехается:

– Думаю, это — не доставит вам удовольствия. Продолжим сход и оставим пустое. Вы хотели знать, что за дитя прибыло к нам от Атлантиса? – голос Эрегора разносится над толпой. – Так внимайте! И… не смейте говорить, что он – от Тьмы! Сами Хранители проявятся, и ответ дадут, или вы и их глас, сомнению подвергните?

Мужики, глядя на Эрегора шепчутся.

«Уж лучше деймора увидеть, чем с мёртвым повстречаться», – не пустая присказка.

– Верно бьёт. – Берг смотрит на Тренда. – Кто осмелится против Хранителей пойти и их мнение отвергнуть?

Тем временем, откинув полог накидки, ведак достаёт из-за пояса холщовый мешочек. Развязав тесёмку, он вынимает из него пучок сухой травы. Приложив его к губам, он бросает сбор в огонь. Над помостом повисает хмельной аромат. Ветер разносит облачко и, мужики, с опаской вдыхая терпкий запах, ощущают, как холод с волнением уползают прочь. В ночи раздаётся голос Видящего:

Вы Хранители, други верные!

Вы простите мне – зов вневременный!

Зов вневременный – опечаленный.

То не я прошу – приходящее.

Приходящее – странность тёмная,

От Атлантиса, нам ниспосланная.

Волн дитё отторгаемое,

Да тьмой ночной принимаемое.

Вы Хранители, рассудите!

Смуту лютую упредите!

Вы одни лишь власть имеете,

Суть казать – упокоение.

Наши души разрываются,

Сердце кровью наливается,

Разум болью отзывается.

Точно варлоки терзают,

Да плоть вскрывают!

Мы собрались здесь, среди ночи злой,

Чтоб ответ узнать, обрести покой!

Не прогневайтесь!

Снизойдите к нам!

Мы вам песнь споём, и кровь прольём …

Эрегор замолкает. Затем, неожиданно вцепившись в поручни помоста, он падает на спину.

– Что с ним?! Эй! – кричит парень, собираясь дотронуться до Видящего.

– Не смей прикасаться к нему! – шипит староста, упреждая молодца. – Сейчас, он далеко от нас, в иных пределах. – Жди…

Тем временем, слова Эрегора пронзают пространство и разносятся в Таённом Мире…

* * *

– Вы слышали мои братья? – спрашивает бестелесная сущность, обращаясь в чёрную бесконечность пустоты. – Он зовёт нас!

Меж тем, людской зов, вихрем мчась сквозь ткань мира мёртвых, затихает вдали, чтобы мгновение спустя вновь раздаться в Межмирье.

– Вы слышите меня? Это я – Эрегор обращаюсь к вам!

– Мы внимаем тебе, – доносится откуда-то издалека.

– Можете ли вы исполнить просимое мной? – спрашивает Эрегор.

– Мы ответим тебе, ибо знаний твоих недостаточно. Поставь вопрос иначе – хотим ли мы этого? Войти в мир живых, ведь ты знаешь основу – проси – мы откликнемся, но — лишь избранным.

– Понимаю. Каков ответ?

– То, что обещано, не тебе, – Фейле, будет исполнено. Вот и весь сказ.

– Но правда ли что я узнал?

– О том судить не нам, но дитя должно быть защищено.

– Ложь во спасение?

– Всему своё время Эрегор. И покончим на этом. Нас ждут.

Парящий в Аэре дух Эрегора захлёстывает поток силы, отбрасывая его обратно, в мир живых. А серые тени, подчиняясь неумолимой тяге людского зова, медленно плывут вперёд, туда, где зарождается яркий протуберанец, стремительным водоворотом втягивающий в себя пространство Межмирья.

Мы вам песнь споём, и кровь прольём…

* * *

Селяне видят, что Видящий шевелится. Люди чувствуют, что вместе с каждым движением Эрегора, могильный холод сжимает сердца, словно не человек, но мертвец восстаёт на их глазах. Порыв ледяного ветра, треплет волосы бородатых мужиков.

Деревянные обереги, тихо перестукиваясь, словно предвещая чей-то приход, раскачиваются из стороны в сторону. Пламя факелов, ярко вспыхнув, гаснет. Площадь погружается во тьму.

– Они откликнулись! – Видящий кряхтя, поднимается, вскидывает руки. – А теперь все вместе, единым гласом, призовём их, ну!

Эрегор смотрит на толпу. Откинув полог накидки, он достаёт из-за пояса нож и высоко подняв тускло блестящее лезвие, с размаху режет ладонь наискось. Сжав руку в кулак, он щедро орошает ветошь факела кровью.

– Ваш черед, други мои, – произносит Видящий, обращаясь к Тренду и Бергу.

Рыбак и староста подставляют руки под жертвенный нож. Раз, два! Из порезов сочится кровь.

– Хорошо льётся, – говорит Видящий, – пропитает, как надо. А теперь вы! – громко кричит Эрегор, обращаясь к онемевшим мужикам.

Сойдя с помоста, он подходит к каждому и режет покорно подставленные ладони, внимательно наблюдая, чтобы никто не уклонился от своей обязанности и как надо окропил ветошь.

Покончив с этим, Эрегор обмакивает пропитанный кровью факел в лампадное масло и запаливает его. Голубоватое пламя, треща и разбрызгивая снопы искр, взметается вверх. Истошный запах сгоревшего мяса повисает над площадью.

– Ну и вонь! – доносится из толпы. Один из мальчишек, сморщив нос, прикрывает лицо рукой.

– А ну, цыц там! – рявкает староста. Судя по звуку тумаков и раздавшимся вслед за этим стонам, слова Берга многие восприняли как руководство к действию, задав парню жёсткую трёпку.

– К порядку! – прикрикивает на мужиков Видящий. – Или клянусь именем Создателя, вы не переживёте эту ночь!

Над площадью тут же воцаряется звенящая тишина. Слышится размеренный речитатив хриплого голоса ведака:

Вы Хранители, други верные!

Вы простите нам – зов вневременный!

Зов вневременный – опечаленный,

То не мы хотим – приходящее…

Мужики подхватывают призыв, повторяя вслед за Эрегором:

Вы Хранители, не прогневайтесь!

Снизойдите к нам, рассудите,

Да ответ правдивый отыщите!

Кто пришёл к нам от Атлантиса?

Недруг злой, иль дитя малое?

Дитя малое – беззащитное,

Дом родной покинувшее,

Да обретшее вновь родителей.

Уж ответьте нам,

Вы – Хранители…

Взмахнув угасающим факелом, Эрегор кричит:

– Явитесь нам! Ибо вы, ведаете суть!

Факел гаснет, тошнотворный дымок, белой змейкой тянется над площадью. Мужики, озираясь по сторонам, замечают, как сгусток всепоглощающего мрака, соткавшись, прямо из воздуха, исторгает серые, едва различимые в ночи тени.

Застыв над головами онемевших селян, призраки разворачиваются и немигающими зраками впериваются в Видящего.

– Вопрошай ты! Иные недостойны, – размеренно и едва слышно звучит над площадью. – Да, по скорости, ты знаешь, чего нам стоит проявить глас в этом мире!

– Хранители! Создатель наш! Защитите! – раздаются над площадью испуганные голоса. Многие из мужиков инстинктивно пригибаются, со страхом глядя на витающие над ними тени.

– Мы те – кого вы зовёте в час нужды, потому не смейте выказывать страх! – шипят призраки на селян.

– Высшие! – произносит Эрегор одно из имён иномировых созданий. – Я внимаю вам и прошу, дайте ответ.

Призраки проплыв по воздуху неполный круг, зависают прямо над помостом.

– Ты – Тренд, отец наречённый, выбор верный. А ты, – один из призраков вплотную подплыв к старосте, вытягивает вперёд сотканную из дыма конечность, – ещё сыграешь свою роль! Время придёт. Слушай Видящего, он укажет через нас, когда…

– А вы, – призрак, повысив голос, разворачивается, – те, кто усомнился в праведности дитя, стыдитесь и вспомните о защите данной вам от нас – мёртвых! Не для того мы хранили жизнь Троя, чтобы спасённый от волн Атлантиса и обретший новых родителей, он в злобу с ненавистью здесь окунулся. На том и стоять должно!

– Хранители! – с этими словами, набравшись смелости, из толпы выходит один из мужиков. – Дык не о том речь, что мы дитя отвергнуть хотим, лишь скажите – чьего он роду племени? Как в Атлантис угодил? Вот и весь сказ.

– Что сказано, то услышано, – гневно отвечают призраки. – Иное знать не должно! И не вашего ума разума, или ты – Варст, сомненье обрёл? Веру в нас потерял?! Отвечай!

Мужик, побледнев, падает на колени и, припав к грязи, лепечет:

– Простите мне, защитники наши – Хранители, что осмелился слова ваши переспросить. Не то я узнать хотел, лишь правду испросить.

– Правда для тебя то, что звучит послаже, поноровистей. Мы же истину говорим, вот в чем суть! – говорит один из призраков.

– Так тому и быть, – произносит Видящий, окинув взглядом затихшую толпу. – Благодарствуем и прощаемся.

– Запомните, что мы сказали о Трое, и обретёте спасение! – На глазах изумлённых селян, призраки, слившись в единое целое, истаивают как утренний туман.

– Так есть ещё кто в сомнении? – громко, так чтобы услышали последние ряды спрашивает Берг.

Над площадью воцаряется звенящая тишина.

– Ну, чего молчите? Или в думу крепкую запали? – продолжает староста, окидывая взглядом притихших мужиков.– Он один из нас?

– А чего тут рассуждать, – отвечает коренастый рыжебородый ратник. – Как Хранители сказали, так тому и быть. Не нашего ума дело, что да как! Им виднее, раз дитя к нам прибилось, значит, выбор таков, не нами назначенный и не нами переменчивый. Правда, мужики? – Он оборачивается и смотрит на селян.

– Правда твоя, верно говоришь, – разносится по рядам.

– То-то други мои, а теперь по домам, пиво пить, баб мять, – произносит староста, и, задорно мигнув, хлопает Тренда по плечу. – Ступай отец, сына расти как должно, в вере нашей – смертной!

Мужики, кто поодиночке, а кто по двое, по трое двинулись к хатам, чуть слышно беседуя меж собой. До слуха Видящего доносятся обрывки разговоров:

– Странностей много, ответов мало….

– Раз так Хранители хотят не нам суд вершить…

Одна из фраз настораживает Эрегора.

– Время покажет, кем он станет – тьмы отродье, не людское оно, дитятко малое, иномировое…

Глянув поверх голов, Видящий замечает, что возле очнувшегося мельника стоит несколько селян, внимающих каждому слову еле говорящего толстяка.

«Не бери в голову, но суть зри, – неожиданно раздаётся голос в голове Эрегора. – На то они и люди, чтобы сомнение испытывать, зло вершить, лишь готовься о силе смертной ему поведать, и уму разуму научить, чтоб защита справная была».

«Хранитель?» – мысленно спрашивает Видящий.

«Слушай и не перебивай, много странностей будет и козней вероломных. Будь на страже его, лет до двенадцати, да и то – по вашему счислению, сила в нем сокрыта безмерная. Тебе ли об этом не знать, а недругу, что пустое городит, по заслугам воздастся, в мире этом и мире ином…»

– Ты чего башкой воротишь, дейморов считаешь? – спрашивает Берг, подходя к Видящему. – Привиделось чего?

– Да так малость странная, – уклончиво отвечает Эрегор. – Начало положено, но главное — во мраке сокрыто.

– Ей… ей… понимаю, – усмехается староста. – Захочешь, расскажешь, а не захочешь, упорствовать не буду, сам рассудишь, что да как.

– На том и условимся, – глухо доносится из-под маски. – А Тренд-то где? – Эрегор, взглядом ищет рыбака.

– Тренд уж дома сидит, сына нянчит, пока мы с тобой тут калякаем.

– По домам! – зычный окрик старосты заставляет группы селян рассыпаться по помостам.

– И мне пора, и ты ступай, уж светать скоро станет, хоть вздремнуть малость, а требуется.

– Иду! Иду! – отвечает Видящий. Плотно завернувшись в накидку, он шагает во тьму.

– Так-то лучше. – Громкие шаги старосты вскоре затихают вдали. Площадь опустела. Никто не заметил, что на резном коньке одной из крыш, блеснула пара жёлтых огоньков и чёрная тень, скользнув по стене, растворилась в воздухе…

* * *

– Ну как все прошло? – спрашивает Тора, едва Тренд переступает порог хаты.

Рыбак смотрит на жену.

– Он принят в крепь как равный. – Тренд садится на лавку.

– Хвала Создателю! – агорка прислоняется к стене.

– И Хранителям вместе с Видящим, – добавляет рыбак. – Видела бы ты, что он сотворил, знал ведь, чем мужиков взять! Хранителей призвал и им слово отдал за спасение сына нашего. Кстати, как он?

– Идём, сам взглянешь, – произносит женщина. – А уж после об остальном переговорим. Пить есть будешь?

– Не сейчас, – отвечает Тренд, вставая с лавки. – Утро уж недалече, спать надобно.

Тора кивает и отодвигает полотняный занавес разделяющий горницу надвое. Заглянув за него, рыбак видит, что, расстелив шкуры и укрывшись шерстяной накидкой на полу, мирно сопят Альба с Коргом. А над ними, плавно, как на волнах, покачивается привязанная к потолку резная колыбель с Троем.

– Умаялись за день, притомились вот и заснули подле братца, – Тора, с любовью смотрит на спящих детей.

– И нам пора, – говорит Тренд. – Ты вот что жена сделай – налей-ка нам по чарке доброй медовухи, чтобы спалось покрепче, а я пока на сына нашего гляну – словцо шепну заветное.

– Ну, шепни, шепни, ежели нужно так! только не задерживайся, одной-то спать зябко. – Тора, озорно блеснув глазами, направляется к погребу.

«Годы идут, а она всё та же, – думает Тренд, услышав, как жалобно ноют петли отворяемой дверцы. – А вот я меняюсь».

Рыбак смотрит на изрезанные лесой руки.

– Ну, будет печалиться, – агорец подходит к колыбели.

Заглянув внутрь, Тренд хмыкает, видя, как из-под покрывала на него смотрит пара чёрных внимательных глаз. Чуть улыбнувшись, рыбак спрашивает:

– Все слышал? Не спится?

Малыш улыбается и протягивает крохотную ручку агорцу.

Тренд, осторожно взяв малыша за палец, шепчет:

– Хранитель защитит тебя – Трой. А теперь спи, спи сладко мой сын.

Маленький зевнул и, закрыв глазки, мирно засопел.

Рыбак плавно задёргивает занавес и направляется к столу, но почувствовав чей-то взгляд, оборачивается.

«Зря стараешься люд, меня не разглядеть обычным взором, – раздаётся тихий голос в голове Тренда. – Но моя госпожа довольна тем, на кого пал выбор, не прогневи её не действием, не бездействием по отношению к Трою. Его ждут большие свершения и великая судьба».

– Опять ты? – гневно отвечает рыбак. – Демон! Хоть бы раз показался! А то точно сирый да убогий прячешься от взора человеческого.

В воздухе раздаётся едва слышный смех.

– А ты дерзкий люд, мнишь себя чем-то, или кем-то, но сути не ведаешь. Ты лишь веха на пути Троя, грязь под ногами, не смей забывать о той чести, что выпала тебе!

– Пришлый! Изыди! Или явись, Хранитель со мной! – кричит шёпотом Тренд выхватывая из-за пояса нож.

– Дерзкие речи, смелое сердце, ты недаром был избран люд, научи Троя тому, что сидит внутри тебя и награда будет безмерной, – произносит демон.

– Научу как сына, а не как приёмыша, на этом окончим разговор! – жёстко отвечает рыбак.

– Ты ещё увидишь меня, посмотрим, что тогда ты запоёшь! – шипит в воздухе. Серая тень метнулась под потолок.

***

– С кем беседовал? – спрашивает Тора, едва Тренд садится за стол и отпивает из чарки с медовухой.

– Да так, есть кое-кто… – уклончиво отвечает агорец. – Ты знаешь.

– То, что пришло в этот мир вместе с нашим сыном? – продолжает Тора, обняв мужа за плечи.

– Думаю, он ещё проявит себя. Тварь, послана сюда защищать Троя любой ценой. Он уничтожит любого, кто встанет у него пути. – Агорец смотрит на жену.

– Не бери в голову, допивай, и идём спать, а поутру я к Видящему схожу, пусть он сына нашего увидит и испросит у Хранителей о его дальнейшей судьбе.

– Благие речи, – отвечает Тренд, допив чарку, он чувствует, как боль и тревога уносятся прочь, сменяясь сладкой дрёмой.

– А мне завтра ходку чинить и рыбой, что на ледник загрузили заниматься, дел невпроворот. Пошли жена небо уж сереет, а мы все калякаем. – Тренд и Тора встают и идут к печи где ложатся на полати.

Они мгновенно засыпают. Рыбак во сне улыбается, ему снится Атлантис – бескрайний и могучий, плавно вздымающий водяные горы, готовые обрушиться вниз и разнести в щепки любой корабль, но только не сейчас. Океан дремлет спокойно и размеренно в такт дыхания человека…

* * *

Едва утренние лучи солнца, проникнув в каждую хату, высветили лица мерно посапывающих детей, на подворье Видящего со свёртком в руках ступила ведунья. Раздаётся перестук дверной колотушки и, отворив дверь, старуха исчезает в сенях.

– Принесла? – доносится из горницы хриплый голос.

– Как и условились, свежая, младой тёлочкой данное, – отвечает ведунья, кладя свёрток в дальний угол.

– Что скажешь старая, как жить дальше будем? – спрашивает Эрегор. Под тяжестью тела натужно скрипят доски лавки.

– Как уготовано, но не нами выбрано, – отвечает ведунья.

Чиркнув огнивом, она запаливает фитилёк лампадки. Отблеск чахлого пламени выхватывает из тьмы изувеченный лик Видящего.

– Ты лучше скажи, – не унимается старуха, – что Хранители говорят, что предрекают – худо или добро? Вижу, всю ночь беседу с ними вёл, и не только с ними – пришлым тоже… – старуха хитро смотрит на вздрогнувшего Видящего.

– Да по-разному. Всего сразу и не углядишь, – уклончиво начинает Видящий. – Одно лишь скажу, Трой с нами ненадолго останется. Не то это место – Земли Заброшенные, чтобы жилось ему здесь. Иное предначертано, но основу здесь заложить надобно! От этого сказ жизни младенца начнётся, и путь, грядущий выкуется. Ведь недаром родительница его к нам послала, знать, уберечь от чего-то хотела. Представь, что за сила великая требуется, чтобы сквозь миры дыру пробить, плоть переправить.

Видящий замолкает, внимательно глядя на старуху. Та, выудив из-под накидки кисет, ловка набивает трубочку и, прикурив от лампадки, выпускает к потолку несколько колец сладковатого дыма.

– Чую к чему клонишь, – старуха смотрит на Видящего, – одна у него дорога – к некроргам – их ученью тёмному. Но как попасть туда, за Горы Чёрные, в обитель страха людского?

– Пока не знаю, но ищущий путь найдёт, не об этом думать будем, а о дне сегодняшнем, – отвечает Эрегор.

– На том и условимся, – старуха кивает. – Пусть малец сначала подрастёт, а там, приглядимся и поймём, что предпринять…

Ведунья встаёт и тихо уходит, оставляя Видящего наедине с мыслями.

«Готовься, она скоро придёт, подумай, что расскажешь ей о сути прокорма малыша. Да так, чтобы не устрашилась она, истину узнав», – голос, возникнув в голове Эрегора, отзывается тупой болью в затылке.

«От вас не скроешься, не спрячешься, – мысленно отвечает Видящий. – Хоть раз, но дайте мне побыть в одиночестве! Вы же всё видите, всё знаете!»

«Дерзкие речи, достойные люда, но не избранного смертью! – хор яростных голосов заставляет Эрегора взвыть от боли. – Тебе ли не знать тяжести дара. А потому оставь мирское, готовься к беседе с Торой. Поведай ей то, что мы тебе раскрыли, да так, чтобы не вспугнуть, не потревожить сердца женского. Она хоть и избранная, но все же смертная, об истинности ученья лишь догадки строящая, помни об этом, и не смей стенать, мысли чуждые выказывать. Простимся мы с тобой лишь до времени малого».

«Истина – ноша тяжкая, не каждому по силам и, потому, не каждый дорогу осилит», – вспомнились Эрегору слова прежнего Видящего.

«Я пройду путь до конца». – мужчина с трудом встаёт, подходит к столу. Изуродованная рука, дрожа, тянется к чарке с медовухой. Видящий делает несколько жадных глотков.

Чувствуя приятную хмельную истому, уносящую боль и печаль, Эрегор садится возле окна, видя, как огромный серый кот, лежа на брёвнах, греется в золотистых лучах рассвета.

«Вихрь. Мне бы так расслабиться, как он нежится, – думает Видящий, глядя на разморённое животное. – Мне бы так…»

Ход мыслей человека прерывает звук шагов. Входная калитка распахивается и на подворье входит Тора, заботливо прижимая к груди матерчатый свёрток, перехваченный тесёмкой. Оглянувшись, она осторожно ступает на подмостки и, сделав с десяток шагов, ударяет в дверную колотушку три раза.

Кисточки на ушах кота дрогнули, он, вяло приоткрывает зелёные глаза, и с ленцой привстав, выгибает спину, выпуская острые когти. Прыгнув на крышу, кот обижено мяукнул, словно пытаясь сказать: «Ну, зачем ты меня потревожила!» Задрав распушённый хвост, он исчезает на другой стороне хаты.

– Только тебя здесь не хватало, – фыркает Тора, взглядом проводив раскормленное животное.

Отворив дверь, агорка на мгновение замирает, привыкая к полумраку, царящему в хате Видящего, и затем, глубоко вдохнув, она проходит в глубину горницы.

– Мир дому твоему, и Хранителю хвала, – произносит Тора, по старообрядному обычаю приложив руку к груди – сперва кланяясь Видящему, а затем четырём стенам.

– И тебе ответное, – говорит Эрегор, вставая с лавки. – Проходи, не стой.

Тора, увидев ведака без привычной маски, останавливается, но пересилив себя, подходит к жарко истопленной печи.

Тем временем, встав у стола, Видящий запаливает светильник и рукой указывает женщине на грубо сколоченную скамью. Присев на краешек, агорка, осторожно кладёт свёрток на центр стола и распелёнывает младенца. Закончив с этим, она снимает шерстяной платок, невзначай тронув костяной гребень замужней женщины, словно кто-то дёрнул её за руку…

Копна шелковистых, цвета вороньего крыла волос, тяжело падает вниз.

– Прости, – говорит женщина, заметив взгляд Эрегора. Она быстро собирает волосы в узел.

– Не извиняйся, – произносит Видящий, – нас искушают, кому забава, а кому печаль. Ты пришла не за этим. – Подойдя к столу он откидывает край покрывала.

– Так вот ты какой, посланник небес, – шёпотом произносит Видящий, дотронувшись до ручонки младенца.

Трой улыбается и, обхватив палец Эрегора, притягивает руку Видящего к груди.

– Ты мне хочешь что-то показать? – спрашивает мужчина, видя, что на шее ребёнка висит тонкая цепочка. – Я гляну? – продолжает Эрегор, извлекая из-под рубашонки кулон в виде чёрного кристалла. – Занятная вещица, – Видящий смотрит как по гранёной поверхности, рождаясь изнутри проносятся огненные всполохи.

«Похоже на маленький меч», – думает Эрегор и внезапно отшатывается, не в силах выдержать яркого огненного всполоха, хлыстом стегнувшего по глазам.

– Ты видела это?! – кричит Видящий, прикрывая рукой лицо. Обернувшись, он смотрит на Тору, но женщина, словно окаменев, глядит в стену.

Вихрь мыслей поглощает разум Эрегора. Рождаясь в воспалённом мозгу, отголоски прошлого разом вопят:

«Вспомни, ты должен!»

– Что? – спрашивает Видящий.

«Сказанье! Ну, вспоминай!»

Ослепительный свет режет по глазам. Эрегор ощущает нестерпимый жар первородного пламени, перед которым не может устоять ни камень, ни железо.

– Клинок Огня! – кричит Видящий, вспомнив древнее предсказанье о небывалом мече отмщения, выкованном в год Великого Исхода, столетия назад. Когда люди, уступив яростному натиску некроргов и небывалой магии смерти, подъявшей трупы, разом превратились из господ в горстку изгоев, брошенных умирать на скалистых берегах Агора.

– Клинок Огня, Клинок Огня, – повторяет Эрегор, чувствуя, как растворяется в купели живительного пламени, яростно бьющем из кулона.

«Ты прав люд, он тот, кто сможет обуздать ту силу, что хранится в мече, но лишь пройдя испытание», – знакомый шипящий голос выдёргивает Видящего из объятий виденья.

– Ты здесь? Покажись! – вскочив, Эрегор оглядывается по сторонам.

– Не суетись, всему своё время, и оно грядёт! – тихо смеясь, отвечает Хильдгор. Могильный холод обдаёт разгорячённую плоть Видящего.

– Эрегор! Что с тобой? – спрашивает Тора, осторожно касаясь руки Видящего.

– Да так, ничего, – отвечает он, тяжело садясь на край лавки. – Привиделось…

Женщина присаживается рядом и, заглянув мужчине в глаза, спрашивает:

– Что ты видел? Скажи, выплесни то, что терзает тебя.

Видящий глубоко вздыхает. Взглянув на агорку, он тихо шепчет:

– Ты…

Тора вздрагивает, еда её лба коснулись шероховатые губы Эрегора. Она отстраняется.

– Оставь, мы – давно в прошлом, ты и я развеяны с пеплом догорающей кузни, – женщина, смахивает со щеки выжигающую нутро слезу. – Или мне уйти?

– Нет, останься, – Видящий, осторожно прячет кулон под рубашонку младенца. – Так-то надёжнее, – тихо говорит Эрегор. Он внимательно смотрит на агорку.– Вторая часть у тебя?

Тора кивает. Вынув из-за пазухи кожаный мешочек, она вытряхивает на ладонь чёрный гранёный кристалл.

– А вот и ножны. – Взяв кристалл двумя пальцами, Эрегор придвигается ближе к огню. Достав из-под стола вделанное в медную оправу выпуклое стекло, мужчина рассматривает вещицу в ярком свете настольной лампадки.

– Так, интересно, а это что, посмотрим. – Видящий подаётся вперёд и манит к себе Тору.

– Смотри скорее, а то упущу!

Агорка вскакивает с лавки и, прищурив левый глаз, смотрит в око омута – так называют в крепи увеличительное стекло, бережно передаваемое от одного Видящего к другому.

– Ты видишь? – спрашивает Эрегор.

– Вижу, – шепчет Тора, смотря как по поверхности кристалла – алым по- чёрному высвечивается причудливая вязь тайнописи.

ﺹ ﮑ ﮒ ﮓ ﮔ ﮕ ﮖ ﯕ ﺶ ﻉ

– Что это? – агорка, хватает Видящего за рукав накидки.

– Не знаю, – отвечает Эрегор, копаясь в воспоминаниях. – Знаки незнакомы, так же, как и построение.

– Глянем на кулон. Ты же возражать не будешь? – добавляет Видящий, обращаясь к Трою как к взрослому.

Осторожно сняв с шеи ребёнка кристалл с цепочкой, Эрегор приближает одну из граней к лампадке. – Похожие и на нём, взгляни, – с этими словами он протягивает кристалл Торе.

В отсветах пламени проявляются причудливые завитки иномировых рун.

ﮚ ﮝ ﯕ ﯥ ﺵ ﺸ ﺽ ﮍ ﮮ

– Красиво-то как, – говорит агорка, не в силах отвести глаз от переливающихся змейкой знаков. Эх, знать бы, что они означают.

Едва Тора произносит последние слова, как пламя лампадки судорожно дёргается. Затрепетав, огонь гаснет, лишь белёсый дымок вьётся по горнице.

– Что это значит? – едва скрывая дрожь в голосе, спрашивает агорка.

– Не уверен, но страшиться негоже. Покажись, или дай знать, чего ты хочешь! – говорит Видящий пристально глядя в дальний конец сруба.

Дымка у стены приходит в движение, сгущаясь на глазах изумлённых людей, она медленно сплетается в призрачную фигуру с крыльями.

– А вы упрямы, люд, – чуть слышно раздаётся в воздухе.

Эрегор, заслонив собой Тору, спрашивает:

– Хильдгор?

– Верно.

– Зачем ты здесь?

– Глупый вопрос, вопрошай искомое!

– Что начертано на кристаллах и верна ли моя догадка?

– Догадка верна, отпираться не буду, – демон смотрит на человека бездонными провалами глазниц, где, перемежаясь жёлтыми искрами, плещется сама Тьма. – Ты действительно, хочешь это узнать?

Эрегор кивает.

– Так слушай и не смей перебивать!

Под потолком раздаётся хриплый голос:

То, что уснуло, проснётся вновь,

Стирая во прах тела.

Лишь только один Властитель грядёт,

Тот, кто разбудит –

– Клинок Огня!

Звенящая тишина воцаряется в горнице, становится слышно, как от ветра скрипят дубовые балки, поддерживающие крышу.

– Ну чего молчите, разговаривать разучились? – спрашивает Хильдгор.

– О чем это он? – шепчет Тора, тронув за плечо Эрегора.

Видящий вздрагивает.

– О древнем пророчестве – Клинке Огня. Вернее, и том, что грядёт вслед за его пробуждением – Война.

– Война? – переспрашивает агорка. – И что с того? Войны идут постоянно, разве сейчас армия некроргов не теснит племена степняков, что на юге, ведь и до нас долетают слухи…

– Молчи женщина, ибо ты не ведаешь, что говоришь, – обрывает Тору Видящий. – Ты хоть помнишь пророчество?

– Конечно помню, ведь это же наподобие сказания, чтоб дети не шалили.

– Зачитай несколько строк, – приказывает Эрегор, не сводя взгляда с демона.

– Ну… – протягивает агорка, хотя бы вот это.

Сквозь тьму веков, дошла до нас, легенда или быль,

Что Повелитель из Огня захватит целый мир.

Восстанут мёртвые с могил, и демоны придут.

И монстры страшные явясь, живых всех перебьют.

В Межмирье свет померкнет весь,

И алая заря, окрасит кровью те места,

Что зелены были, и где трава росла.

И Тьма наступит на земле,

Границы все стерев,

Сам Лусус, выйдя из глубин, узреет мрак небес.

Луна и звезды,

В скорби лет, заплачут и заснут.

И солнце, вспыхнув как звезда, расплавит неба тьму.

И смерть наступит на земле,

Животные падут.

И птицы камнем пав с небес,

Окончат жизнь свою.

И воды моря – серой став, отравят рыб глубин.

И брюхом вверх, всплывут они,

На радость монстрам злым.

Межмирье станет центром зла,

Для демонов-убийц,

И Повелитель из Огня,

Узреет мир без лиц…

– Довольно! – Видящий поднимает руку прерывая Тору. – Хоть и не на старообрядном, а всё верно.

– В чем суть-то?! Не томи! Или только загадками говорить можешь? – сердится женщина.

Эрегор встаёт, и, обойдя вокруг стола, подходит к Торе. Осторожно взяв её за руки, он, глядя прямо ей в глаза произносит:

– Если верить пророчеству, Трой – тот самый Повелитель из Огня кто ввергнет наш мир в пучину страданий и смерти.

– Чушь! – выкрикивает агорка. – Ты сам не знаешь, что мелишь, а переиначить сказку большого ума не требуется.

– Я понимаю тебя, – произносит Видящий. – В тебе говорит мать. – Эрегор поворачивается.

– Зенки-то пялить перестань, чай не на девку смотришь, – шипит в воздухе.

– Ах ты тварь! – Видящий, выхватив из-за пояса нож, бросает тусклое блеснувшее лезвие в демона.

Сталь, пройдя сквозь призрачное туловище, вонзается в дерево.

В воздухе слышится тихий смех.

– Ты полоумный урод, что ты о себе возомнил, а? Раз тебя кличут Видящий, так и законов не писано? Благодари Хранителей если бы не они и не договор, что был заключён между… – Хильдгор осекается, – то быть тебе прахом! Думаешь, раз я плоть не обрёл так и силы растерял, подожди, ты ещё увидишь меня, вы все увидите! Вы – люд, отребье без роду и племени, законов высших не ведаете, слабые, убогие вы даже не представляете, с кем имеете дело!

– Ты все сказал? – спрашивает Видящий. – Ты думаешь, я тебя испугался? Ты лишь орудие в руках сильных и тебе меня не запугать. Я уже умер, много лет назад, и то, что ты видишь – лишь телесная оболочка, где томится человек, запомни, – с этими словами Эрегор вплотную подходит к сгустку мрака, витающему у стены.

– Кто смерть познал – тот жизни не боится…

Слышится звук удара. Видящий, согнувшись пополам, отлетает к дальней стене. Оседая наземь, он сплёвывает на пол кровь.

Тора подбежав к Эрегору, приподнимает ему голову и платком утирает алую струйку, медленно стекающую по подбородку.

Демон, пролетев в воздухе, застывает над столом.

– Это послужит уроком и тебе и ей, но признаюсь, ты меня порадовал. В тебе есть нечто такое… – Хильдгор замолкает, – жизненный стержень. Носи имя, Видящий, с честью, ты прошёл одно из испытаний.

– Так это было… – еле ворочая языком, произносит Эрегор. Чуть приподнявшись, он с помощью Торы ложится на лавку.

Демон смеётся.

– Мне нет до вас дела, но тот, о ком вы должны позаботиться, выше всего и теперь я знаю, что Трой в надёжных руках. Мне пора возвращаться, на ту сторону. А ты, – Торе кажется, что в её сторону вытягивается когтистая лапа, будь терпимее, то, что предначертано – свершиться. Внимай Видящему и не задерживайся, дети уже заждались.

– И ещё – это касается тебя, – демон подлетает к Эрегору. Тора замечает, что в нескольких локтях над полом, на мгновение загораются красные буркала.– Ты помнишь ту связь, что пролегла между нами нерушимым словом.

– Помню, Хильдгор.

– Так вот, я тебя понимаю, в твоей голове родилась непотребная мысль слабого духом. Отринь её, и никогда не смей думать об этом. Есть иной путь… Пока я здесь, его убить вам не под силу. Условились?

– Условились, – подумав, тихо отвечает Видящий. – Моё истинное имя в твоих руках, и ты знаешь, как им распорядиться.

– То-то же… – Демон, пролетев по воздуху, склоняется над младенцем и исчезает на глазах изумлённой Торы.

– О чем это он? – спрашивает женщина, подкладывая под голову Эрегора туго скатанное покрывало. Тора задумывается и, внимательно посмотрев на Видящего, выпаливает:

– Кого убить? Троя?! Ты подумал, что так можно изменить пророчество? Отвечай мне!

Лицо женщины мигом превращается в лик обезумевшей. Тора вскакивает, вихрем промчавшись по горнице, она вытаскивает из стены нож. Метнувшись назад женщина приставляет лезвие к горлу Видящего.

– Сделай милость – убей меня, – уголки окровавленных губ Эрегора трогает лёгкая улыбка. – Да, я подумал, что его смерть избавит наш мир от поглощения тьмой и смертью.

Тора чуть надавливает на рукоять и на шее Видящего выступает тонкая полоска крови.

– Продолжай! – сквозь зубы шипит женщина.

Встретившись взглядом с разъярённой агоркой, Эрегор подаётся вперёд, пытаясь насадить себя на лезвие. Тора, чуть ослабив нажим, произносит:

– Запомни – он мой сын и клянусь Хранителем, я убью любого, кто осмелится причинить ему боль!

– Слова истиной матери, – произносит Видящий. – Быть может, это шанс для нас – людей, перестать прятаться по норам и выселкам, а просто жить, дыша полной грудью. А если иначе, то мы достойны обратиться в пыль. Воспитаем Троя как надо, а что будет дальше, знает лишь Создатель и Высшие.

Тора отбрасывает нож. Обхватив голову руками, она, обращаясь к Видящему, спрашивает:

– Скажи, что с нами происходит, а?

Из глаз женщины текут слезы.

– Ничего, просто грядёт буря, та, что изменит наш мир. А теперь, сядь возле стола, я должен поведать тебе о том, как правильно кормить малыша.

Видя изумлённый взгляд Торы, Эрегор добавляет:

– Достань бутыль. – Видящий указывает на свёрток, у ножки стола.

– Что это? – спрашивает агорка.

– Посмотри сама!

Чуть наклонив сосуд, Тора выливает на ладонь вязкую жидкость. Поднеся руку к свету, агорка тихо вскрикивает. Женщина смотрит на Видящего.

– А теперь, слушай меня очень внимательно, – говорит Эрегор и, подобрав с пола нож, шагает навстречу Торе…

* * *

В хате…

– Кровью? Поить Троя кровью?! – кричит Тренд, вскакивая с лавки, едва Тора, вернувшись домой, рассказала ему о разговоре с Эрегором. – Да ты в своём уме, женщина! Он что – лесной кровосос, что скот губят и охотников ночами подстерегают!

– Но… – начинает Тора, видя, что муж приходит в бешенство. – Видящий сказал, что надо так. Хранители требуют, и не только они… Простого молока недостаточно. Да ты и сам видел, как Трой нос от него воротил.

Перед глазами Тренда тут же проносится картина первого кормления младенца. Когда жене, пришлось, чуть ли не насильно, вливать в рот сопротивляющегося, но явно голодного Троя немного подогретого коровьего молока. И, лишь, когда Тора схитрив, прижала ребёнка к обнажённой груди, подставляя жадным губам палец, постоянно обмакивая его в молоке с мёдом, младенец, видимо осознав, что другого не дано, начинал сосать, смешно сморщив носик.

Видение быстро померкло. Рыбак, схватив с лавки куртку, поворачивается к жене:

– Молчи! С Видящим я сам поговорю. А бутыль выбрось!

Дверь хлопает, в сенях раздаются быстрые шаги. Внезапно до слуха Торы доносится гомон приглушённых голосов:

– Нет, я пойду! Тебя меня не остановить!

– Успокойся, дай сказать!

Дверь распахивается и, на пороге, застывает ведунья, цепко держащая Тренда под локоть.

– Сядь, остынь! – приказывает старуха. – Не время сейчас норов выказывать!

Рыбак повинуется. Тяжело сев на скамью, он исподлобья смотрит на знахарку.

– Так-то лучше, – говорит старуха. – Ты вот что дочка, – ведунья обращается к Торе, – поди, приготовь из еды, чего попроще, а нам, с мужем, твоим потолковать надобно, не так ли Тренд?

Тора кивает. Занавесь разделяющая горницу надвое задёргивается.

Старуха, удостоверившись по звуку горшков и ухвата, что Тора принялась за приготовление трапезы, резко поворачивается. Едва не испепелив взглядом рыбака, она ловко вынимает из-за пояса трубку. Прикурив от лучины, она выпускает несколько колец терпко пахнущего дыма.

– Вопрошай, чего уставился, али бык на красну тряпку, – бросает ведунья. Сев напротив Тренда, она смотрит на рыбака.

– Дык, что говорить, – начинает агорец, – одно скажу – негоже ребёнка человеческого кровью поить, на том и стоять буду.

Ведунья, внезапно улыбнувшись, говорит:

– Верно говоришь.

Видя, что Тренд внимает, старуха продолжает:

– Ты вот что – не сиди, как истукан! Трубочку доставай, разговор у нас длинный, за куревом всё слаже беседу вести.

– Будешь? – Ведунья кидает на стол тугой вышитый красным бисером кисет.

– Не откажусь, – отвечает Тренд, доставая из кармана просторной куртки трубку. – Давно твоего табачку не пробовал, и что ты только туда мешаешь?

Рыбак, достав из кисета добрую щепоть табака, набивает трубку.

– Продолжим, – старуха хитро щурится. – Вот ты говоришь – человеческое дитя негоже кровью поить. Отвечу – негоже, но сделай милость, растолкуй мне старой, о каком таком человеческом дитяти речь идёт, а?

Тренд закашлялся. Вынув трубку изо рта, он уставился на ведунью.

– Ну, так… о Трое речь-то ведём! Или ты совсем из ума старая выжила?

Старуха смеётся, да так громко, что занавесь чуть отдёрнулась и в щель просовывается голова Торы.

– Опосля дочка, опосля, – кричит, замахав руками ведунья, – муженёк твой рассмешил меня.

Тора кивает и задёргивает ткань. Старуха резко перестаёт смеяться и зло смотрит на Тренда

– Ты всё сказал, рыбак? Так о Трое и толкуй! Или ты думаешь, что раз отцом назвался так и сын он тебе?

– Сын, – твердо отвечает Тренд, багровея на глазах.

Ведунья морщится.

– Сын — да не сын! Запомни, не людского он роду племени, хоть руки и ноги имеет! Придёт время, сам поймёшь, не то это место – земли Агорские, чтобы всю жизнь он здесь прожил! Или ты думаешь, он также по Атлантису плавать начнёт, лесу забрасывать, рыбу выдёргивать? Опомнись! Иной путь у него! Жизнь другая! Недолго он здесь пробудет. Дорожка по-другому сложиться. Смекаешь, или как?

Ведунья замечает, что у Тренда сжимаются пудовые кулаки, по скулам бурунами ходят желваки.

– Понимаю, к чему речь ведёшь – к некроргам его сплавляешь. Так ведь?

– Разумеешь, если захочешь. Уж не знаю, как, и способом каким, но туда он отправиться. И поэтому, не серчай, – ведунья кладёт сухую ладонь на руку Тренда, – не привыкай ты к нему, сердцем не привязывайся! В сторонке хранись, а иначе, разлука пуще смерти покажется!

Тренд резко встаёт и, отдёрнув руку, рявкает:

– Не тебе старая решать и ответ перед Хранителями держать, а скажу одно – сын он мне! Как есть сын кровный, на том и стоять буду! – Пудовый кулак грохает об стол.

Старуха хитро улыбается.

– Вот, это я понимаю, слова истинного агорца! Сядь, да слухай дальше.

Тренд садится и, уставившись на ведунью, спрашивает:

– Удостоверилась, или ещё чего удумаешь, проверку мне устраивая?

– Что не делаю, всё во благо пойдёт! – отвечает старуха и зычно, совсем не по возрасту кричит:

– Тора! Доченька! Время пришло. Тащи прикуску с закуской!

Занавесь раздвинулась. Тора ставит на стол – пузатый глиняный горшок с дымящейся мясной похлёбкой, добрую краюху хлеба и деревянные миски с вяленой кабаниной с белоснежными прожилками сала.

– Кушайте, хлеб не жалейте, – лепечет Тора, хлопоча вокруг стола. – Вот ложки, нож, не брезгуйте.

– Благодарствую, – ведунья зачерпывает ложкой бульон из горшка. – Ну, чё зыришь, давай, подставляй миску, мой черед хозяйничать! – обращается она к рыбаку.

Тренд протягивает деревянную плошку, с удовольствием вдыхая обжигающий терпкий пар, курящийся над горшком.

– Вот, вот кушайте, – Тора скрывшись за занавесью, быстро возвращается, держа в руках деревянную чарку и пару глиняных кружек.

– А ты, жена? – спрашивает Тренд.

– Вы уж сами тут пейте, кушайте, а мне дела надобно делать, – отвечает агорка и пичугой выпархивает в сени.

– Верно, откушать надобно, сытый он поспокойнее будет, – усмехаясь, говорит старуха, отламывая добрый кусок от краюхи хлеба. – Мы ещё до сути не добрались, а криком изошли, точно в день базарный.

Тренд кивает. В горнице раздаётся мерный стук деревянных ложек и аппетитное причмокивание.

– Насытился, силы прибавилось? – спрашивает ведунья, видя, что Тренд тянется за чаркой.

– Есть немного, – отвечает рыбак, подавая наполненную до краёв кружку знахарке.

– Благодарствую. – ведунья пригубливает медовуху. – Хороша! – старуха чмокает от удовольствия. – А теперь скажи мне мил человек, ответ, стало быть дай, – продолжает старуха, вновь раскурив трубку, – вот откушал ты, насытился, верно?

– Вижу, куда клонишь, – отвечает Тренд.

– А почему так? – старуха всё не унимается.

– Так ведь похлёбка сытная, жирная, утолит кого угодно.

– Верно, – старуха улыбается. – И сын твой, Трой, в том же нуждается, мал пока, кровь в молоко добавляйте, а там видно будет. Нужна она ему суть у него такая, иномирская, кровушку требующая – силу набирать. Не перебивай! – прикрикивает ведунья, видя, что Тренд силится что-то сказать. – О крови не печалься, не людская она, сама приносить буду не простую – заговорённую, скотинкой младой данную, уразумел?

– Понятно, что тут ещё сказать, – отвечает Тренд.

– А если понял, так и я пойду. Видящего не тереби, у него и без тебя забот хватает.

Ведунья, кряхтя, поднимается. Кутаясь в накидку, она, зыркнув на Тренда произносит:

– Помни кто он, и особо не препятствуй, как малец бегать начнёт, он сам решит, что да как, условились?

Рыбак кивает. Дверь за старухой тихо затворяется, ни шороха, ни стука, точно призрак истаял поутру.

– Ну как, поговорили? – спрашивает Тора, входя в горницу.

– Поговорили, – отвечает Тренд, вставая из-за стола. – Уразумел, упорствовать не буду, сына корми, как сказали, а я на пристань пойду – ходку проверю, рыбу оприходую. А то из корчмы, уж парнишку, Горт присылал, интересовался, стало быть, о магронах икряных.

– Вот и хорошо, – добавляет Тора, быстро убирая со стола.

Рыбак встаёт и, пройдя в дальний конец горницы, осторожно заглядывает в колыбель.

– Ну, а ты малец подрастай, кровью питаясь стало быть, но не очень-то напирай, медовуха она значит, повкуснее будет. Как подрастёшь, вместе отведаем.

Трой сладко зевает и, открыв глазёнки с интересом смотрит на Тренда. Рыбак гладит малыша по голове, и, поправив покрывало, осторожно качает колыбель.

– Ну, я пошёл – Тренд выходит за дверь. Вскоре по помостам раздаётся глухой перестук подкованных железом сапог. Тора, дождавшись, когда треснет входная калитка, выходит на двор и кричит:

– Альба, Корг!

Дети подбегают к матери.

– Скот накормлен? Птице, воды налили? – Агорка вопросительно глядит на Корга.

– Мам ты же знаешь, всё ещё с самого утра сделали, – чуть обиженно отвечает мальчик.

Тора улыбается, гладит сына по волосам.

– Знаю, это я так, для острастки спросила.

– Ну, так я могу идти? – интересуется Корг, нетерпеливо ковыряя носом сапога землю.

– Чую, куда клонишь. Опять с друзьями на опушку леса собрался, ворон пострелять?

– Ну, мам, – взмолился малец. – Ты же обещала, Вальт и остальные уже заждались.

– Беги, раз условились, – женщина легонько шлёпает сына по спине. – И помни, в Дерквуд не заходить, и чтоб затемно дома был!

– Да знаю я! – на ходу кричит Корг.

Забежав в сарай, он скрывается за дверью и вскоре выбегает с арбалетом, держа в руках котомку с загодя припасённой едой.

– Вот ведь пострел! – Альба упирает кулачок в бок. – Как знал, что отпустят!

– А ты доча, в дом, поможешь мне Троя, по-новому кормить, – говорит Тора.

Прикрыв ладонью глаза, женщина смотрит на солнце, стоящее в зените и, едва слышно, добавляет:

– Время пришло…

– Ты иди, я сейчас, только ворота закрою, скотинку проверю. – Альба, придерживая полы длинной юбки, направляется к хлеву.

– Ступай, только не задерживайся, я пока молоко согрею, – отвечает Тора, направляясь к хате.

С минуту похлопотав у печи, агорка, отдёрнув занавес, подходит к колыбели и осторожно берёт Троя на руки.

Младенец внимательно смотрит на женщину, чуть улыбается и трогает её за нос ручонкой. Агорка, рассмеявшись, целует Троя и садится на лавку возле окна.

– Так вот ты, какой мальчик мой, любишь пошалить.

Малыш улыбается, тянется к груди, заметно выступающей из-под нательной рубахи Торы.

– Знаю, знаю, чего хочешь, – смеясь, говорит агорка, но мы поступим по-другому. Ты хоть и мой сын, но кормить грудью я тебе не смогу, условились, ведь ты понимаешь?

Трой смотрит на агорку. В этот момент хлопает входная дверь и из сеней доносится пение девушки.

Где ты друг ты мой любезный?

Ты куда пропал?

Аль не мила тебе стала,

Не вздыхаешь по ночам?

Иль другую ты милуешь?

Слово данное круша.

Ничего, ты мой навеки!

Яж Хранителя звала…

– Альба! Скоро ты там, он проголодался! Потом вместе споём!

– Иду, иду, – слышится взволнованный голос девушки. – Вот только смешаю, как ты просила. Противно-то как! Неужели, по-другому нельзя?

– А ты не вдавайся, и не нюхай. Надо так!

– Уже несу!

В горницу входит Альба. Девушка застывает в растерянности, осторожно держа в руках деревянную бутыль.

– Как просила, одну к трём частям смешала.

Девушка протягивает матери сосуд с натянутым коровьим сосцом на горлышке.

– Мне остаться? – спрашивает Альба, теребя пальцами тонкий поясок, что серой змейкой опутывает девичью талию.

– Конечно оставайся, – отвечает Тора. Придерживая голову младенца, она начинает кормить Троя. Малыш, причмокивая, обхватывает руками бутыль и начинает жадно пить кровавое молоко.

– Нравиться ему значит, – неуверенно произносит агорка, глядя как по подбородку младенца стекают бледно-розовые капли. – И тебе на пользу, небось, скоро своим обзаведёшься?

Альба густо краснеет и садится возле матери.

– Чего молчишь, ведь знаю я, как ты на Феола смотришь, – продолжает Тора. – Помолвку, когда думаете сотворить, а?

– Ну, так рано об этом толковать, – нехотя отвечает Альба. – Пусть он сначала следопытом станет да завалит, что покрупнее секача.

– Тебе виднее дочь, решай сама, но одно лишь скажу парень он хороший. Не томи ты его, не терзай напрасно, а то знаю я вашу породу. Назначите заданье, что и взрослый мужик не осилит, и давай дразнить. А ведь вместе надобно на ноги подниматься, сообща…

– Сама разберусь, а ему полезно помучиться, а то на Айгру засматриваться стал, ну ту – рыжую бесстыдницу. – Альба, обиженно поджимает губки.

– Ну, если ты такая взрослая, чтоб советы матери мимо ушей пропускать, на вот…

Тора осторожно передаёт младенца на руки дочери.

– Нянчись, песню спой, а я пока люльку приберу, спать ему пора.

Агорка встаёт и ставит опорожнённую бутыль на стол. Тем временем девушка тихо затягивает:

Спи мой мальчик, спи мой сын,

Ведь теперь ты не один,

С нами духи из глубин!

Кто защитников хранят,

Малым детям спать велят.

Месяц светит в окна наши,

Утирай усы от каши,

Сильным стань, да веру чти,

Во Хранителей верь ты!

В час угрозы лишь зови,

Попусту не тереби.

Спи мой мальчик, спи мой сын,

Ведь теперь ты не один.

Волны ходят крутобоки,

Наш Атлантис – он жестокий!

Рыбаков к себе берёт,

Слез властитель женских он.

Не печалься милый мой,

Ты младенец – спи легко!

Ведь Хранители с тобой,

Сон, спокойствие – их долг.

Под защитой ты у них,

Не печалься, крепко спи.

И увидишь ты во сне,

Диво дивное – в воде!

Необъятно, крутобоко,

Левиан плывёт во тьме.

Ты на спину-то садись,

За плавник ловчей схватись,

И плыви по воле волн,

Сердце ветру ты раскрой!

И вдохни прохладу ночи,

С той луной, что путь пророчит.

Вместе встретьте вы рассвет,

Солнца бронзу, луч златой,

Что восстанет под луной,

Освещая лик твой сын,

Засыпай, теперь ты с ним.

И не бойся ничего,

Ведь Хранитель дух твой чтит!

Спать скорее он велит,

Ласково ведя рукой,

В царство сна, где тишь, покой.

Спи мой мальчик, спи мой сын,

Ведь теперь ты не один…

Глава 9. Выбор Эрегора

Месяц спустя как Трой появился в крепи…

Бледно-жёлтый солнечный диск, нехотя ползёт над верхушками деревьев. Шальной ветер, когтями холода царапая кожу, налетает на крепь, заставляя арбалетчиков, несущих дозор на дальних вежах, поспешно прикрыть нижнюю часть лица отстёгнутой бармицей округлого шлема.

«Ух, как он крепчает, – поёжившись, думает дозорный, положив руку на ограду вышки. – От Атлантиса! Эдак, совсем смёрзну».

Широкоплечий ратник, потуже затягивает ремни пластинчатого доспеха. Похлопывая себя по бокам, он, переминаясь с ноги на ногу, двигается вокруг ограды вышки, зорко наблюдая за чернотой леса.

Стражнику кажется, что Дерквуд, облетая пожухлой листвой, вперился в него невидимым взором, жадно высматривая горячую плоть и кровь.

«Ну, чего тебе, видать зябнешь безмерно, – думает воин, по старой привычке обращаясь к лесу как к живому существу. – Ничего, скоро уж зимник настанет, недолго осталось, вот последние листья слетят, и накроет тебя знатной белой шубой. А там я навещу, ты уж не серчай, коль обидел чем! Нам без охоты никак, и тебе веселее, чем просто так стоять. Защити нас Хранители, от зуба острого, когтя длинного, а тебя, от топора чёрного».

В этот момент в лесу раздаётся громкий протяжный вой. Быстро мчась над деревьями, распугивая галдящих ворон, вой, внезапно обрывается, словно кто-то, разом перерубил тонкую незримую нить.

Человек замирает, пристально вглядываясь в гигантские стволы деревьев. Узловатые пальцы руки, затянутой в стальное оплечье, сами собой тянутся к арбалету. Резкий порыв ветра, проникнув сквозь смотровые отверстия в личине, запорошил глаза, до боли въедаясь в незащищённую плоть.

– Чтоб тебя окаянный! – ругается ратник.

«В этот раз уж слишком близко, никак, тварь спугнул кто. Днём-то выть, где это видано? Не в вельдовых правилах небеса при солнечном свете сотрясать?», – думает воин, с опаской оглядывая раскачивающиеся на сильном ветру стволы деревьев. От невесёлых мыслей дозорного отвлекает громкий окрик:

– Эй, Астор! Чего застыл, никак уснул, иль штаны обмочил вельда услыхав?

На близстоящей веже слышится громкий смех. Высокий ратник, откинув полог накидки, достаёт из-за пояса деревянную бутыль.

– Будем! – кричит он, снимая шлем.

Воин отпивает добрый глоток.

– Хватит тебе надираться, дозор правя, – кричит Астор. – Погоди, вот староста узнает, розги отведаешь!

– Ты не скажешь, никто и не узнает, – чуть обидевшись, отвечает ратник, поспешно пряча долблёнку под накидкой. – Сам знаешь, без этого – никак! Совсем я замёрз, а так, хоть до вечера продержусь, видишь, как ветер завывает! – воин поднимает руку.

Астор кивает, и внезапно чувствует, как чьи-то ледяные когти проникают сквозь двойную подкладку подкольчужника. Становится трудно дышать. Ратник, схватившись за грудь, заходится в жёстком приступе кашля.

– Эй, что с тобой? – еле слышно доносится до слуха Астора сквозь пелену нестерпимой боли.

Дозорный срывает с головы шлем, падает на спину, уставившись остекленевшим взором в серые небеса.

– Астор! – кричит товарищ, видя, что ратник начинает биться в корчах. – Я сейчас!

Воин кидается к краю площадки, но точно налетев на невидимую стену, замирает на краю площадки.Разум Астора раскалывается от невыносимой боли. Дозорный пытается закричать, но изо рта, вместе с облачком пара, вырывается лишь жалкое клокотанье. Тонкая нить слюны, розового от крови цвета, стекает по скуле, медленно застывая на глазах.

«Ни вздохнуть, ни продохнуть, – думает ратник. – Так и окочурюсь здесь. Хранитель! Да что же со мной?!».

В голове Астора раздаётся еле различимый шёпот. Не в силах разобрать слова, ратник мысленно спрашивает:

«Кто ты? Чего ты хочешь от меня?»

Слышится приглушённый смех. Сущность едва слышно отвечает:

«Твою душу!»

«Зачем?»

Астор чувствует, как чьи-то невидимые пальцы, нырнув под ребра, сжимают сердце.

Мир меркнет перед глазами воина, постепенно теряя краски. Красные буркала, закрывают собой блеклый солнечный диск.

– Засыпай, – шипит нечто в ухо человека. Астор глубоко вдыхает и выдыхает, даря разверзшейся над ним призрачной пасти горячее дыхание.

– Благодарю тебя люд, – тихо раздаётся над коченеющим телом.

Тем временем, второй ратник замечает, как над соседней вежей мелькает призрачный контур, какого-то существа. Вскинув арбалет, воин жмёт на спуск. Мгновение спустя, тяжёлый стальной болт со звоном вонзается в обледеневшую вышку.

– Чтоб меня! – цедит сквозь зубы дозорный. – Никак морок к нам повадился!

Опустив арбалет, воин смотрит на тело Астора, затем срывает с пояса витой рог и, долго протяжно трубит…

* * *

В горнице хаты Видящего царит привычный сумрак. Слышно, как скрипит лавка под грузным телом. Сквозь послеобеденную дрёму, до слуха Эрегора не сразу доходит раскатистый звук сигнального рога.

«Это ещё, что за напасть?! – думает Видящий. – Трубить средь бела дня, дозорный просто так не стал бы, видать, что-то случилось».

Повернувшись на бок, Эрегор приоткрывает глаза.

– Что, не спится? – доносится откуда-то сверху.

Видящий вздрагивает, всматривается в потолок. Под дубовыми балками перекрытия мелькает призрачная тень.

– А, Хильдгор, давненько тебя не было слышно, уж, сколько дён минуло с тех пор, как мы беседовали в последний раз, где обитался? – спрашивает Эрегор, привставая с жёсткого ложа.

– Люд, ты не меняешься, всё-то ты хочешь знать.

– Тогда, с чем ты пожаловал? Из-за тебя дозорные трубят?

– Не твой дело, люд! – отвечает демон. – Разговор к тебе есть.

Видящий улыбается.

– Ты бы хоть показался, а то, прячешься по углам точно сирый да убогий.

– Хм... – усмехается демон. – Бойкий ты на язык, но зришь в корень! Грядут перемены…

– Так вот оно что! Хотелось бы знать, какие! – с издёвкой в голосе спрашивает Эрегор.

Видящего обдаёт хладный поток, кажется, что сам воздух, рыча и воя, исторгает серую едва приметную тень.

– Не забывайся люд! – раздаётся под самым ухом Эрегора. – Только благодаря Трою, ты всё ещё жив несмотря на дерзкие речи! Ибо он хранит твою никчёмную жизнь!

– Как и мы его! – взрывается Видящий. – Не забывай – ты лишь гость в нашем мире!

Под потолком раздаётся раскатистый смех.

– Право же люд, ты умеешь развеселить меня, – говорит демон. – Ваш мир?! Ты ещё скажи, что вы – презренные – венец творения этой забытой Создателем обители! А теперь послушай меня! – Видящий чувствует, как на горле мёртвой хваткой смыкаются невидимые пальцы. Красные буркала демона, заглянув в глаза человека, едва не сжигают разум Эрегора огнём ненависти.

– Ты полоумный урод, – шипит Хильдгор под самым ухом Видящего. – Кем ты себя возомнил? Равным мне или ему? Вы прячетесь здесь – в этом богом забытом месте – точны крысы в норе, боясь и нос казать за земли, очерченные вам некроргами. Видит Создатель! Не в этом был его замысел. Но вы выбрали свой путь, так тому и быть, лишь знай… – демон замолкает. Тело человека взмывает в воздух. Видящему кажется, что ещё немного и сведённые судорогой мышцы шеи разорвёт от натуги.

– Знай, – продолжает Хильдгор, – в руках Троя ключ к вашему спасению! Помни об этом люд, прежде, чем говорить со мной!

Буркала демона яростно блестят, лапа разжимается, обессиленный ведак падает на пол.

– Надеюсь, ты усвоил урок и впредь станешь подбирать слова! Садись! – приказывает Хильдгор. – Нам предстоит долгий разговор.

– О чем? – спрашивает Видящий, пододвигая массивный, потемневший от времени дубовый чурбан к столу.

– Запали лампадку, выпей, а после начнём.

– Может и тебе налить. – Эрегор чуть улыбается.

Демон смеётся.

– Добре человече, добре. Умеешь ты съязвить! Но кумекаешь верно. Быть может, скоро, мы пригубим с тобой кубки, я не откажусь отведать вашей знаменитой медовухи, но только, не в этой призрачной ипостаси! Думаю, ты понял, о чем мы станем говорить?

– Тебе нужно тело, плоть и кровь?! – восклицает Эрегор.

– Да.

– Но неужели?.. – осёкшись от страшной догадки, Видящий пытается нащупать кинжал на поясе.

– Успокойся! Не твоё, – отвечает Хильдгор. – Мне оно без надобности! Стал бы я обсуждать это, если бы хотел поглотить твою душу. А сейчас, позволь мне прикоснуться к твоему разуму, тебе не будет больно, это облегчит наше понимание. Дозволишь?

Эрегор задумывается, внимательно глядя на Хильдгора он отвечает:

– Я знал, что ты попросишь об этом, и ещё, ты мог бы сделать это против моей воли, поэтому дозволяю, только… – Видящий задумывается.

– Я понимаю, чего ты боишься, – говорит демон. – Всё, что откроется, останется между нами, именем своим клянусь!

Эрегор кивает.

– Приготовься, – продолжает Хильдгор, – представь, что тебя несёт Агрия.

Человек закрывает глаза. Ему видится, что в горницу врывается ветер. Видящий глубоко вдыхает, каждой клеточкой тела ощущая пьянящий аромат весенних трав. Печаль, тревога, боль – всё остаётся позади.

«Как близко облака», – думает человек.

– Прочь, прочь отсюда! – раздаётся со всех сторон. Шёпот проникает в тело, мягко обволакивая истерзанную душу. – Лети!

Видящий чувствует обжигающе холодный укол в области затылка. Кажется, что чьё-то острое ледяное жало, проникнув сквозь череп, вонзается в мозг, причиняя страдание – не болью, но всезнанием, жадно высасывая воспоминания, сокрытые под спудом многолетья.

«Терпи человек! – кричит демон внутри разума. – Не смей отторгать его! Иначе оно взломает твою душу и высосет память до дна».

«Повинуюсь!» – мысленно отвечает Эрегор.

Возносясь выше и выше, он оставляет прошлое на проклятой Создателем земле. Играя с ветром, Видящий не сразу слышит предостерегающий окрик:

– Стой безумный, куда ты?!

Пред глазами пляшет круговерть. Воспоминания, чувства, мысли, потаённые желания, слившись в одну спираль, тонут в отдалённом гомоне сотен голосов.

Эрегор неуклюже поворачивается, видя, как выныривая из тьмы, к нему устремляются серые тени. Ослепительная вспышка выжигает глаза. Оглушительный рёв заполоняет разум человека.

«Высшие, – думает Видящий, как слепец, протягивая руки им навстречу. – Я иду к вам».

Сильный рывок, словно кто-то дёргает привязанную за пояс верёвку, отбрасывает человека в мир живых. Приложившись затылком об пол, Видящий кричит, видя, как над ним разверзается призрачная глотка, усеянная острыми зубами. Чувствуя жар дыханья, Эрегор помимо воли вдыхает. Раскалённый воздух мчится по лёгким, вызывая приступ кашля.

– Дыши! – кричит демон в ухо Видящего. – Ишь чего удумал, раньше строка иномирье навестить. Ты хоть знаешь, куда тебя занесло?!

– Да, – бросает Эрегор, – в обитель мёртвых душ.

Хильдгор, внимательно глядя на человека, едва заметно кивает.

– Ты знаешь, зачем я здесь?

– Знаю, – отвечает Эрегор. – Защищать Троя. И…

Видя, что Видящий порывается что-то спросить, демон останавливает его знаком вытянутой призрачной лапы.

– Обожди, сначала выслушай меня! Может, тогда и вопросов поубавится.

– Внимаю тебе, – Эрегор, поднявшись, опирается рукой о край стола.

– Мы прибыли из далёкого мира, столь отдалённого от вашего, что тебе и не представить, – начинает Хильдгор.

– Миров много? – спрашивает Видящий.

– Им нет числа, – отвечает демон. – У нас ещё будет время поболтать об этом за доброй чаркой. Но сейчас, мне нужно тело, вернее – оболочка, в которой я смогу жить, быть рядом с Троем, говорить с ним, а не это… – демон на мгновение замолкает, – призрачное обиталище! Не буду скрывать, и думаю, ты догадываешься, он не станет жить здесь до скончания дней своих, не в этом его предназначенье.

– А в чем же тогда? – спрашивает Видящий

Хильдгор замечает, как блестят глаза Эрегора.

– Он сам выберет свой путь, – отвечает демон. – Но подготовить его – наша задача. Он силен, очень силен и защита, что простирается за ним из нашего мира, так могущественна, что даже я не представляю всю власть, стоящую за ним! Но есть одна закавыка – Трой пока уязвим. Особенно сейчас, когда он столь мал. Вот почему ему нужна наша поддержка, а мне — тело. Я не смогу защитить его как надо, пока ко мне не вернётся полная сила.

– А те, убиенные тобой! – восклицает Видящий. – Разве они не придали тебе сил, сколько душ ты поглотил, отвечай!

– В тебе говорит человек, – спокойно отвечает Хильдгор. – Слабый человек. Я поглотил их души ради Троя! Видит Создатель, я такой, какой есть. Не тебе судить, что грешно или люто. Это может только бог! Вы питаетесь мясом скота, а мне требуется жизненная сила живого существа – любого, но лучше всего разумного, наделённого безмерной жаждой жизни.

– Но… – начинает Эрегор.

– Молчи, дай договорить, – перебивает его демон. – Чем вы отличаетесь от меня? Вы также рубите и режете себе подобных – за жирный кусок, лишнюю побрякушку, женское тело. Вы люд – те же звери, лишь по воле Создателя наделённые разумом и силой убивать не только ради пропитания, но для забавы. Так что не суди меня. Мы можем долго говорить о природе Добра и Зла. Скажу лишь одно и, надеюсь, ты меня поймёшь.

– Что же? – спрашивает Видящий.

– Думаю, ты, и сам не раз задумывался об этом, тем более что ты близок к миру мёртвых, как никто другой. Ведь так?

– Ты хочешь сказать… – человек подаётся вперёд, – что…

– Да, Эрегор, – перебивает его демон, – понятие Добра и Зла – это всего лишь слова, что вы сами выдумали, чтобы установить границы! Истина же в том, что всё зависит от точки зрения говорящего. Нет, сначала выслушай меня, потом говори! – восклицает Хильдгор, видя, что Видящий порывается что-то сказать.

– Вот пример, а дальше, решай сам, – продолжает демон.

– Кто для вас некрорги? Погань? Лютые вороги? Нечестивцы – одним своим появлением оскорбившие имя Создателя? Тьмы порождение? Как вы между собой говорите: «Лучше мёртвого некрорга, только неродившийся!». А ведь когда-то вы были над ними, а вашим именем: «люди» – они пугали своих детей по ночам. Вспомни Хроники, скольких из них вы извели, зарезали, сожгли на кострах, точно зачумлённых. А войны. Ваши праотцы называли их: «Великое Очищение Расы Людской». Ведь ты наверняка слышал, как ваши доблестные воины распинали некроргов на косых крестах вдоль дорог. А сколько из них на кол посадили, либо женщинам на сносях, животы вспарывали, дабы последышей глотка живительного воздуха лишить и расу под корень извести. Так что не удивляйся, что всё переменилось. Вы сами породили их, сами придали им сил, огнём и мечом выкорчёвывая слабых и убогих, давая жизнь сильным. Но самое главное – вы вложили в их сердца ненависть – ту ненависть, что даёт силу биться за гранью, когда нет ни ран, ни усталости, ни страха смертного, а есть лишь неутолимая жажда мести – вонзить меч во врага, и намотать кишки на сталь. Вдохнуть его предсмертный вздох и испить крови! Так что они враги для вас, а вы для них, и кто здесь прав? – демон вопросительно смотрит на Эрегора.

– Вижу, ты сник, засомневался, так я отвечу тебе люд! Тот, кто выживет, встретив луч солнца на поле брани воскликнув: «Слава Создателю!» тот и прав, и нет суда над ним, кроме власти мира посмертного, где каждый жить станет по делам его нынешним… Помни об этом!

В горнице воцаряется мёртвая тишина. Раздаётся лишь прерывистое, тяжёлое дыхание Видящего, с ненавистью глядящего на демона.

– Так и будем молчать или слово молвишь? – спрашивает Хильдгор.

Эрегор грохает кулаком по столу.

– Чего ты хочешь?

– Ты знаешь.

– А если я откажусь помочь?

– В том нет печали, лишь выбор твой, – усмехнувшись, отвечает Хильдгор. – Знай одно – в Трое заложено ваше спасение. Ведь я чувствую ту ненависть, что пылает в твоём сердце, разве не стоит она отмщения? – демон склоняется над человеком и шепчет:

– Вспомни, как ты стал отверженным, а? Лишь благодаря силе данной тебе с той стороны ты видишь склонённые головы тех, кто шепчется за твоей спиной и зовёт уродом! А главное – ты навсегда потерял Её!

– Заткнись! – орёт Видящий вскакивая из-за стола. – Не смей говорить о Торе! Что было, то прошло, и я не ропщу на судьбу, ибо Высшие позволили мне выжить после того набега.

– Продолжай! – демон расправляет призрачные крылья.

– Ты прочёл мою память, – продолжает говорить человек. – Но не пытайся обернуть мою ненависть против меня самого, пустое! Благодаря некроргам и их цепным псам джарвам я обрёл свой истинный лик, – Эрегор проводит рукой по изувеченному лицу. – И я благодарен им за это. Ты говоришь – насытить мою ненависть? Что же, ты прав демон, придёт время, и я сожру их души! Там, где нет равенства, но есть сила сотворить отмщение!

Хильдгор внимательно смотрит на Видящего. Эрегор замечает, как в глазах демона на мгновение вспыхивает отблеск пламени.

Видящий глубоко вздыхает и внимательно глядя в глаза демона, произносит:

– Дай мне эту возможность! Силу. Способность. Зови, как хочешь! Но дай свершиться мести, пусть не в этом мире, но в ином! И тогда, я клянусь, ты получишь, что хочешь, тело смертного, от которого отказались все!

На плечо Эрегора ложится едва заметная длань. Демон, заглянув в глаза человека, отвечает:

– Да будет так люд!

Видящий кивает и, чувствуя, как сжимается лапа Хильдгора, спрашивает:

– Скажи лишь одно, я знаю, ты видел, что ждёт нас в посмертии?

– Иная жизнь! – отвечает демон.

– Покажи мне! – просит Видящий. – Ведь до сих пор, я лишь стоял на пороге бескрайнего мира мёртвых!

– Да не убоится тот, кто последует за мной! – рявкает Хильдгор. – Я покажу тебе иномирье люд, и не говори потом, что я не предупреждал тебя!

– Именем истинным клянусь! Ни словом, ни делом не упрекну тебя в оном, – произносит Эрегор.

– Тогда приготовься вступить на тропу боли. Мир, где страданья безмерны и бесконечны, либо жизнь сладка. Мир, где царит вечности круг! – демон складывает крылья.– Время пришло, я дозволю тебе последовать за мной! Вдохни.

Хильдгор разверзает пасть. Видящий видит, как, зарождаясь внутри полупрозрачного тела, в центре груди демона, возникает синий протуберанец. Рыча и стеная, Хильдгор исторгает вибрирующий сгусток. В горнице пахнет полынью.

– Вдохни его!

Эрегор помимо воли раскрывает рот и вдыхает. Гортань точно обжигает жаром пламени. Крича от нестерпимой боли, человек валится на пол. Забившись в судорогах, Видящий, что есть сил, ударяет затылком об пол.

– Тварь, я умираю! Что это?!

– Молчи люд! Молчи и терпи! Не каждому дано отведать истинного дыханья демона!

Эрегор видит лик склонившегося над ним Хильдгора.

– Засыпай.

Лапа демона закрывает глаза человека.

– Дыши и ты увидишь Мир Иной, – доносится издалека до слуха Видящего. – Я проведу тебя… – Хильдгор замолкает и, словно прислушиваясь к чьему-то голосу, продолжает:

– Время пришло! Будь готов узреть мою госпожу! И… не смей отвергнуть её предложение, если разум дорог тебе!

– Повинуюсь, – шепчет Видящий, медленно проваливаясь в бездонную пропасть. Чувствуя, как душа покидает измученное тело, он скользит навстречу бушующей тьме…

* * *

Где-то в межмирье…

Перед Хильдгором разверзается пространство – бесконечное, всепоглощающее. Багровые, почти кровавые отблески солнца мёртвых, высвечивают рваные края чёрных туч. Лучи бегут во все стороны, выжигая истерзанную плоть этого мира. Зависнув над бездной, призрачный контур демона летит вперёд.

– Я вижу вас, моя госпожа! – кричит демон, едва вдали загорается звезда.

Ослепительный свет разгоняет тьму. Не решаясь взглянуть на пылающий контур женской фигуры, медленно ступающей ему навстречу, Хильдгор, припадает на одно колено и покорно склоняет рогатую башку.

– Моя госпожа, дозвольте рабу спросить?

– Встань Хильдгор! Негоже тебе валяться у меня в ногах! – отвечает женщина.

– Саптор… он не тронул вас… после… всего того, что мы сотворили? – спрашивает демон, поднимая глаза.

– Нет! – отрезает женщина. – Не будем сейчас об этом! Скажу лишь одно – заклятие крови сработало! Ты тоже в безопасности, но… только до тех пор, пока мой сын жив!

– Благодарю вас моя госпожа! – горячится демон.

– Фейла, или ты запамятовал, как я просила называть меня?

– Повинуюсь, хоть это не в моих правилах.

– Не тебе решать, что по правилам! – в голосе женщины слышатся нотки гнева.

– Я знаю, чего тебе стоило проникнуть в запретный мир, ведь тело твоё спрятано меж двух миров, и лишь духу не ведомы границы.

Демон взмахивает крыльями.

– Ещё немного и я обрету плоть, а Трой полную защиту!

– Защита всегда с ним, разве ты забыл? – ласково спрашивает женщина. Лучше скажи, ты пришёл не один, кто он? – женщина, кивком указывает на застывшую вдали эфемерную фигурку Видящего.

– Люд, – отвечает демон. – Он помогает мне и знает о бесконечности царства мёртвых. Я позволил ему пройти сюда. Он хочет увидеть истинный лик посмертия, в обмен на тело для меня.

– Я знаю его печали, – говорит женщина, – отмщение завладело его разумом.

– Госпожа, вы сможете показать ему, что творится по ту сторону? – спрашивает Хильдгор.

– Да. Приведи его, и клянусь, то, что он увидит, останется с ним до последнего вздоха!

Демон низко кланяется и, чуть оттолкнувшись, словно опираясь на невидимую твердь, воспаряет.

Подлетев к Видящему, Хильдгор грубо хватает человека за призрачную руку.

– Запомни о чести, оказанной тебе! – демон взмахивает крыльями и летит с Эрегором к Фейле.

Оказавшись возле незнакомки, Видящий падает на колени. Не смея поднять голову, он смотрит вниз, видя, как под ним проплывают чёрные протуберанцы, похожие на облака.

– Встань Эрегор! – звучит над его головой властный голос. – Не бойся, взгляни на меня.

Видящий медленно встаёт, смотрит в глаза женщине. Купаясь в её ослепительном сиянии, он, потупив взор, глухо спрашивает:

– Как мне называть вас? Ведь вы… мать Троя?

– Фейла! – звучит в ответ. – Посмотри на меня, – продолжает женщина, отбрасывая с лица непокорную прядь золотистых волос.

Видящий поднимает глаза, чувствуя, что буквально тонет, растворяясь в бездне её очей.

Сквозь ослепительное сияние, он видит лицо небывалой красоты. Тёмные волоокие глаза, в которых, кажется, бушует сама тьма, печально смотрят на изуродованное лицо человека.

«Она богиня, равной которой нет! Разве смею я, смертный, стоять рядом с ней?» – думает Видящий.

– Что, оробел? – спрашивает Фейла.

– Простите мне, – отвечает Видящий. – Я недостоин видеть вас.

Фейла улыбается.

– Возьми меня за руку, и я проведу тебя в мир по то сторону. Лишь помни, чтобы не случилось, не отпускай её! Иначе, тебя поглотят, и даже моей власти не хватит, чтобы спасти тебя от них!

– Высших? – спрашивает Эрегор.

– О, человек! Как мало ты знаешь! – восклицает женщина. – Этот мир воистину бесконечен! Там заточено столько душ различных созданий, и нет для них большей радости, чем вкусить вновь прибывшую. Там, куда мы идём, есть много больше, много страшнее, чем ты можешь представить себе. Страшна их сила! Бесконечна ненависть! Ведь тем, кем были они при жизни – там, останутся навечно, – Фейла внимательно смотрит в глаза Эрегора. – Ну что же ты, бери меня за руку, или… передумал?

– Нет, – отвечает Видящий. – Веди меня!

Эрегор касается протянутой руки женщины и едва не кричит, ощущая тёплую плоть.

– А ты останешься здесь! – говорит Фейла, глядя на демона.

– Но повелительница! – восклицает Хильдгор. – Разве смею я оставить вас наедине со всей той нечистью, обитающей по ту сторону!

– Это, приказ! – холодно отрезает Фейла. – Твоя задача следить за порталом, дабы ничто не прорвалось оттуда, и никто не вошёл туда, минуя преддверье.

– Повинуюсь. – Демон склоняет голову.

– Так-то лучше мой верный страж, а, чтобы ты не волновался, посмотри сюда. – Женщина отдёргивает рукав накидки.

Хильдгор начинает дрожать, едва видит на запястье Фейлы чёрный браслет, украшенный серебристыми руническими знаками.

– Теперь ты понял? – спрашивает Фейла, чуть потрясая рукой.

– Он сохранит вас моя госпожа! Не смею спрашивать, откуда он.

– Браслет Саптора! – отвечает Фейла.

К удивлению Эрегора, демон падает ниц.

– Повелительница! Разве можно произносить имя Его! Тем более здесь, где эхо так громко, а чутких ушей ещё больше.

– Он далеко, в иных пределах, не бойся. Думает, как вернуть Троя. И хватит об этом! Время дорого.Готов? – спрашивает Фейла, крепко сжимая руку Эрегора.

Видящий кивает.

– Мне ведомы твои мысли, – начинает женщина, глядя на Эрегора. – Не бойся, но то, что ты увидишь, останется с тобой навсегда, клянусь! – выкрикивает она, взмахивая рукой.

Браслет, тонко звякнув, исторгает из граней сноп голубоватых искр, веером взметнувшихся вверх.Видящий смотрит на Фейлу. Человек уже открывает рот, пытаясь задать вопрос, но видя лихорадочный блеск в её глазах, не решается.

Заметив, как сбоку метнулась серая тень, Эрегор оборачивается. Хильдгор, отлетев на несколько десятков шагов назад, склоняет башку.

– Что дальше? – спрашивает Эрегор у Фейлы.

«Молчи смертный! – звучит голос женщины в голове человека. – Оно близко!»

Пространство пронзает раскат грома. Сверкают молнии. Искры, вырвавшиеся из браслета, ярко вспыхивают. Пламя разгорается всё сильнее, пока человек не замечает, как сама плоть межмирья начинает разъединяться.

«Бежать! Прочь отсюда! В мир живых!» – вихрь мыслей захлёстывает разум Видящего.

«Заткнись полоумный, – шипит в мозгу голос Хильдгора. – Отступать поздно. Мир Иной ждёт вас!»

Огонь, разрывая зыбкую границу между мирами, ярко вспыхивает и тотчас гаснет, очерчивая уродливый зев, заполненный до краёв шевелящейся тьмой.

– О, Создатель мой! – кричит Эрегор. – Защити нас в час испытанья!

И словно услышав призыв, тьма, точно стремясь сожрать осмелившихся бросить ей вызов, рванулась вперёд, поглощая две фигурки, застывшие перед ней. В то место, где, только что, стояли Фейла и Эрегор, подлетает Хильдгор. Демон крутит головой, явно что-то ища. Мгновение спустя он глухо произносит:

– Вот оно!

Хильдгор вытягивает лапу, дотрагиваясь до едва видимой во мраке серебристой дорожке, тянущийся за Фейлой и Эрегором. Той единственной нити, которая может привести их обратно – в мир живых…

Глава 10. Странник

– Эрегор! Очнись Эрегор! – доносится до Видящего сквозь муть и боль, заволакивающие разум.

С трудом продрав глаза, Эрегор понимает, что он лежит у себя в горнице, уткнувшись лицом в пол. Стеная, он переворачивается на спину. Смутно различая рядом с собой крылатую тень, Видящий протягивает к ней руку.

– Хильдгор, что со мной? – спрашивает Эрегор, чувствуя солоноватый привкус крови во рту.

– Ты вернулся из Мира Мёртвых, – отвечает демон, воспаряя под потолок. – Долго же вы путешествовали! Признаться, я уже стал беспокоиться вашим с Фейлой отсутствием.

Видя недоуменный взгляд человека, Хильдгор спрашивает:

– Ты хоть помнишь, где был?

Эрегор осматривается. Заметив, что из-под плотных занавесей пробивается солнечный луч, он, кряхтя, встаёт и, подойдя к окну, сдёргивает плотную материю. Горницу заполняет неяркий свет осеннего солнца.

– Как долго я отсутствовал? – спрашивает Видящий.

– Достаточно для этого мира, – отвечает демон, – но ты уклонился от моего вопроса!

Эрегор, пошатываясь, подходит к лавке. Присев, он обхватывает голову руками.

– Так это был не сон, не похмелье? – спрашивает Видящий, смотря под ноги.

– Нет, – тихо раздаётся в ответ.

– Хотел бы я… – Эрегор осекается, чувствуя, что голова разрывается на тысячу частей и, хаос из мыслей, видений, ощущений, выстраивается в яркий образ.

– Создатель! – восклицает Видящий. – Если хоть часть того, что я видел, правда, то ответь мне Хильдгор, зачем мне жить дальше?!

Демон, подлетев к человеку, протягивает лапу и, вздёрнув подбородок Эрегора, отвечает: – Вижу, ты познал истину, как бы горька она не была, правда одна – там, всё только начинается, но готовиться надо здесь, если не хочешь, чтобы тебя поглотили! Уяснил?

Эрегор кивает.

– Я видел это! Ты знаешь, о чем я говорю. Ответь мне, разве в наших человеческих силах перенести запредельную боль и страданье, пытки плоти, испытанье души?

– Дорогу осилит идущий, – отвечает Хильдгор. – Ты можешь сдаться, либо принять правду и выжить Там.

– Ты научишь меня? – спрашивает Видящий.

– Да, – отвечает демон, – но… ты помнишь о нашем разговоре и сделке?

– Ты получишь, что желаешь, – Видящий поднимается с лавки, – и думаю, никто не опечалится этим выбором.

– Условились, – Хильдгор протягивает лапу. – Скрепим договор, как заведено с изначальных времён.

Эрегор кивает, разворачивая руку ладонью вверх. Едва различимый, но острый коготь демона взрезает сначала человеческую плоть, затем свою – призрачную, выпуская на свет белёсую дымку, жадно впитывающуюся в порез на руке Видящего.

Две субстанции смешиваются воедино, медленно растекаясь по жилам, обжигая человечье нутро первородным пламенем.

Чувствуя, как дрожит Видящий, демон усмехается:

– Терпи и воздастся тебе! Суть демона не каждому в дар предлагается! Ты лучше расскажи, кто тело мне подарит? Легче станет! Поверь.

– Тогда слушай, – произносит Видящий. Видя, что Хильдгор внимает каждому слову, Эрегор продолжает:

– Скоро выпадет снег, а он уж очень давно здесь не появлялся, позабытый всеми.

Демон замечает, что губы Эрегора расходятся в стороны, обнажая ряд неровных зубов.

– Пришло время расплаты, – говорит Видящий, пристально смотря в глаза Хильдгора. – Долго же я ждал этого!

* * *

Несколько дней спустя, у леса Теней.

Бронзовый диск заходящего солнца, медленно утопая в плоти Агора, касается верхушек деревьев. Промозглый вечер, предвещая нисхождение ночи, укутывает серой хмарью большак, с незапамятных времён проложенный сквозь Дерквуд.

По схваченному морозцем тракту, белой змейкой вьётся позёмка. Ветви деревьев, раскачиваясь из стороны в сторону, жалобно вторят надрывному свисту ветра, срывающего пожухлую листву.

Размеренный говор леса, нарушает мерный перестук. Вскоре, из-за поворота показывается сгорбленная фигура, с переброшенной через плечо котомкой. Человек, кутаясь в накидку, сшитую из шкур, замирает. Из-под низко надвинутого капюшона слышится сдавленный кашель. Изборождённая морщинами рука, скользит вниз по изгибам гладко отполированной клюки.

Странник поднимает голову, следя подслеповатыми глазами за угасающим солнцем. Резко схватившись за грудь, старик харкает. Сплюнув наземь окровавленный шмат слизи, он внезапно вспоминает то странное ощущение, заставляющее его куда-то идти, возникшее ещё со вчерашнего вечера, когда неведомая сила, овладев разумом, приказала ему начать сборы, несмотря на все отговоры завсегдатаев постоялого двора.

– Ну, что старый, дошлёпался? – хрипло раздаётся на морозном воздухе.

– Эх, прав был хозяин корчмы, да продлят Хранители его дни, – продолжает разговор сам с собой старик. – Надо было оставаться! Питьё, еда, крыша над головой. Заказы на волшбу, на подклад, – пусть и редкие, но всё же… – бичует сам себя старик. – И вот, на тебе, сорвался! Видать все мозги черви проели, надо было отряд ждать, поторопился я с выходом, не время сейчас по лесу шастать, вельдов искушать!

Вспомнив трапезу в корчме, старик явственно ощутил запах похлёбки. Причмокнув, путник жуёт беззубым ртом, точно смакуя недавний вкус пива. Но к приятным воспоминаниям вскоре присоединяется давящее чувство беспокойства, словно рядом застыл кто-то незримый, внимательно наблюдающий и следящий за каждым шагом.

Покрутив головой, путник тяжко вздыхает, мысленно, в сотый раз, кляня себя за столь неразумный поступок – ещё бы, где это видано – покинуть крепь после полудня, да безлошадным, пытаться дойти до следующей!

«Никак я совсем из ума выжил, или поспособствовал кто, разум взбаламутив», – думает старик, видя, как исчезают тени отбрасываемые деревьями.

– И что же ты Рэден будешь делать? Обратно вертать? Несподручно, уж сколько отмахал. Эх, ноги мои ноги, подвели вы меня, или я вас, – продолжает вслух старик. – А ведь крепь Берга уж недалече, вот он и дуб приметный.

Путник как может, распрямляет сгорбленную спину, стараясь рассмотреть дуб, застывший молчаливым великаном в отдалении.

– Туды и двинем, успею. Уж в сторожке как-нибудь переночуем, а поутру решим, что да как.

От мысли, что, быть может, придётся заночевать в лесу – пусть и в защитном круге, Рэдена передёргивает.

Он живо представляет себе эту картину – когда просыпаются дети ночи и целый сонм разномастных существ, пытается прорвать защитные чары, чтобы полакомится человеческой плотью.

Старик с горечью думает, что годы его уже не те, когда он мог на спор, за звонкую монету уйти в лес Теней и вернуться утром, под перешёптывания селян, боящихся и ненавидящих горбатого ведьмака, с его, так востребованными между людьми способностями к тёмной волшбе и подкладу на сглаз. Но лишь некоторые замечали, что после таких вылазок, среди, чёрных как смоль волос Рэдена, прибавляются седые пряди…

Гоня наваждение прочь, старик глубоко вдыхает, будто собираясь нырнуть в омут.

Свернув с большака, странник вплотную подходит к необхватным стволам. Ловя голодные взгляды вампов – мелких кровососов, он мысленно зовёт Хранителя:

«Мой защитник, проведи сквозь преграды на пути, пусть сукровики уснут, жажду крови пусть уймут!»

За долгие годы жизни Рэден научился безошибочно определять тот момент, когда Хранитель, вынырнув из-за границы Таённого мира, окажется рядом, готовый выслушать и защитить. Вот и сейчас, сумрак вокруг старика, дрожа как марево над расклеенной дорогой в жаркий полдень, сгущается, исторгая едва различимую тень.

Призрак, заколыхавшись в нескольких локтях над землёй, подлетает к путнику. Рэден, чувствуя на себе пронизывающий взгляд мёртвых глаз, несмотря на пробирающий до костей холод, мигом покрывается испариной.

Приподняв клюку, путник, что есть сил ударяет острым железным наконечником в землю. Затем, заложив руку за раскалывающуюся от боли поясницу, Рэден делает шаг назад, любуясь витиеватыми изгибами уродливо искривлённого, как и он сам, дерева. Воспоминания, нахлынув мутным потоком, явили картины прошлого.

***

…Пять лет ушло у него на поиски правильной ветви, чей рост оборвался вместе с расщеплённым молнией дубом – почерневшим и иссохшим. Пять долгих лет поисков, когда он был молод и горб – проклятье всей его жизни, ещё не так пригибал к земле.

Изгнанный в юности из родного селения, прозванный всеми – Рэден-урод, он долго скитался по Заброшенным землям от одной крепи к другой, где побираясь, где воруя. В уходящие его не брали. Наложить на себя руки не хватало храбрости.

Он очень хотел жить! Но… ещё больше — отомстить! Заставить каждого уважать себя. Видеть не горбатого урода, с лицом, обезображенным отметинами от оспянки и спиной покрытой шрамами от бичей, а — человека!

И, кто знает, как бы повернулась судьба Рэдена, если бы однажды, ему не довелось поговорить с одноногим Видящим – таким же отверженным, как и он сам. Зато какой властью среди селян обладал этот, искалеченный медведем, одноногий ведак, почувствовавший в истерзанном горбуне силу. Способность, если и не быть Видящим, так хотя бы заработать на кусок хлеба нехитрой волшбой.

Навечно впечатались в память Рэдена слова старого ведака: «Мёртвые - лучше, чем живые. Их не волнует твоя внешность. Положение. Раса. Они просто хотят поговорить, даря в обмен защиту, если, за ценой не постоишь…»

И Рэден нашёл путь, вернее смекнул, чего больше хочет обычный люд – волшбы за удачу в охоте, либо сжить со свету соседа и, где плата больше. И к кому из мёртвых, надо обратиться за такой помощью…

Поначалу Рэден ужаснулся той мысли, что, тогда пришла ему в голову. Немало ночей провёл он в тяжких размышлениях, не решаясь прибегнуть к искомому. Но ненависть переселила муки совести, а изворотливый разум нашёл способ обратить смерть преступника себе на пользу…

Время идёт, старик вспоминает, не обращая внимания ни на холод, ни на Хранителя, застывшего рядом. Мёртвые умеют ждать, ведь впереди — целая вечность...

* * *

…Когда-то, клюка, в то время длиннее на целых две ладони, обильно орошённая слезами и кровью, словно сама привела Рэдена к неприметной могилке-насыпи —пять на три шага, недалеко от тракта.

Горбун склоняется над захоронением отмеченным знаком изгоя – кованой литерой X на невысокой опоре, заключённой в волнистый круг. Вонзив клюку в белёсую землю он, порезав руку, щедро окропляет кровью иссохший чернозём, пропитанный солевым раствором, чтобы даже трава здесь не росла, а каждый проходящий мог плюнуть, вспоминая недобрым словом похороненного. Приметное место! Проклятое!

Только великое отчаянье или неуёмная лютая злоба ко всему живому, может довести знакомого с силой с той стороны до обращения к отверженному общиной – убийце и насильнику, которого после поимки и быстрого решения людного схода оскопили, а затем, медленно четвертовали под яростный крик толпы.

Немногие удостаиваются подобной участи за грехи свои тяжкие. Страшна их сила, но ещё страшнее плата, востребованная за помощь. Закрыв глаза, Рэден зовёт – больше внутренним гласом, не очень надеясь на успех. Тихо. Едва слышно для мира мёртвых:

– Взываю к тебе, кто покой не обрёл, в мир по ту сторону…

Ответ следует незамедлительно, точно неупокоенная душа только и ждала просящего.

– Чего надобно люд? Или… не ведаешь, к кому взываешь?

– Ведаю! И, потому обращаюсь! Лишь ты один можешь мне помочь.

– Помочь? Тебе?! Да в своём ли ты уме, урод! – крик призрака отзывается в мозгу человека жуткой болью.

Скривившись, Рэден отходит назад, но, собрав все силы воедино, решается:

– Я предлагаю тебе сделку!

– Сделку? – переспрашивает призрак. – Какую?

– Души… – лепечет Рэден. – Много душ! И старых, и малых! Всех тех, кого мы с тобой сживём со свету, исполняя людские же просьбы!

– Продолжай!

– Ты станешь моим Хранителем! Иные не хотят, или не слышат. Не знаю, а ты… – Рэден запинается, – я знаю, тебе по вкусу оное. Я стану твоим проводником в мир живых. Ты станешь вершить свою месть, а я свою! Ибо… иного они недостойны!

Призрак заглядывает в глаза Рэдена.

– А не забоишься? Не отступишь? Ведь назад дороги не будет!

– Мне терять нечего, – хмуро отвечает Рэден. – Я выбрал.

– Ну, раз так! – выкрикивает призрак. – Быть по сему! Отныне и во веки веков, наши пути сплелись воедино!

Что было дальше, и какой обряд посвящения потребовал призрак, Рэден предпочитал не вспоминать, а если и вспоминал, то с содроганием.

Никогда ему не забыть, тех широко распахнутых голубых глаз придушенной им пятилетней девочки, чьё сердце он зарыл в лесу…

* * *

Старик вздрагивает, гоня прочь страшные воспоминания. Много лет минуло с тех пор. Никогда больше он не убивал самолично. Лишь только с помощью подкладов на сглаз. Используя силу мёртвых, свежие могилы, куда он подбрасывал вещи заказанного ему. И, человек тяжко заболевал, или погибал в муках.

Иногда горбуну хотелось умереть. Рэден никогда бы не признался, сколько раз он пытался наложить на себя руки. Отметины от петли на шее, изрезанные запястья, но каждый раз, сила с той стороны – Хранитель спасал его, вытаскивая из Иномирья. И не было этому конца…

Рэден с тоской во взоре провожает багряный солнечный отсвет, пробившийся сквозь низкие облака. Холодает. Ветер, точно дождавшись прихода ночи, голодным псом с заунывным воем набрасывается на старика, терзая подол накидки.

– Застоялся я что-то. Ну, что, двинули? – спрашивает, застывшего рядом Хранителя Рэден.

Тот не отвечает, лишь едва заметно кивает, исчезая на глазах. Старик продолжает стоять, словно не решаясь сойти с хоженного тракта – единственного, как ему представляется символа жизни, отделяющего его от мрачного леса, живущего по своим правилам.

– Делать нечего, надо идти, – шепчет Рэден и шагает вперёд, навстречу сумраку Дерквуда…

***

Лес беззвучно смыкается за спиной старика. Рэден, старясь унять предательскую дрожь в коленях, проходит с десяток шагов и оглядывается. Сухие ветви чудятся ему сотнями рук, с растопыренными когтистыми пальцами, готовыми растерзать такую податливую плоть.

– Я пришёл без тайного умысла, как гость, просящий укрытия! – произносит старик древнюю обережную молитву. – Не прогневайся, не отринь, слов просящего, кто один! Снизойди ко мне! Защити! Тропку на спасение не губи!

Рэден, дрожа как осиновый лист, замирает на месте, боясь и вдохнуть, тщательно прислушиваясь к непонятному говору леса. Чувствуя на себе десятки прожорливых глаз вампов, сукровиков и прочей нечисти, старик заставляет себя отбросить трусливые мысли. Нет, не этой мелочи страшится Рэден, против него они ничто, но в лесу есть немало обитателей пострашнее. Против них не устоит и истинный Видящий. Вот их то, как раз и ожидает старик, если Дерквуду придётся не по нраву ночной гость.

В отдалении слышится пронзительный вой. Его тотчас подхватывают десятки других голосов.

– Ого! – произносит Рэден. – Это вельд, но он далече от меня. А это уже волчары, те ближе будут, но страшиться рано. Хранитель меня защитит.

Старик, старясь не обломить сучка, не загнуть ветки, двигается дальше, стараясь держать в поле зрения, ослепительно яркую звезду. Око девы, как сказал бы сказитель. Могучий дуб, до которого казалось рукой подать, словно убегая вперёд, всё также вырисовывается далёким великаном.

Едва заметная внутреннему взору старика таённая тропка, петляя меж деревьев, внезапно ныряет под напластования огромных корней, выбившихся из-под земли туго сплетённым клубком змей.

– Это ещё что за напасть? – спрашивает сам себя Рэден, застывая в недоумении. – Отродясь их здесь не бывало! Точно запутать меня кто решил…

Старик боязливо оглядывается по сторонам. Не нуждаясь в свете факела, довольно хорошо видя в ночи мертвячьим зрением – одним из многих даров Хранителя, Рэден стоит на месте боясь и вдохнуть, когда, совсем недалеко, от него раздаётся заунывный вой, так не похожий своей осмысленностью на вельдовый.

– Никак оборотень рядом! – шепчет старик, нащупывая кинжал на поясе. – Хранитель, защити! Что мне делать?!

Рэден холодеет, внезапно осознав, что не чувствует присутствия Хранителя.

Близстоящие кусты трещат под тяжестью огромного тела. Старик, ни жив, ни мёртв, прижимается спиной к дереву.

«Пропал я! – думает Рэден. – Он учуял меня! Нет мне грешнику спасения!»

Несмотря на пронизывающий до костей холод, старика бросает в жар от одного только видения страшной картины – растерзанного тела.

«И ведь никто и слезы не прольёт. Даже могилки не останется, чтобы воззвать, обратится ко мне – там, в мире ином! Так и сгину, отринутый всеми в забвении».

– Нет! – кричит старик, видя, что кусты раздвигаются, и сквозь ветви показывается огромная башка волколака.

Зверь, глядя на Рэдена углями жёлтых глаз, разверзает пасть, обнажая ряд кинжального вида клыков.

Старик, сам не осознавая, что за сила овладевает им, обогнув ствол дерева, пятится, а затем, с безумным криком бежит вглубь Дерквуда...

***

Сколько он пробежал, Рэден не знал. Лишь когда корявые ветви исхлестали лицо в кровь и изорвали одежду, а ноги налившись свинцом, отказались слушаться, он в изнеможении бухается наземь.

Он утыкается лицом в покрытую изморозью лесную подстилку, каждую секунду ожидая, что спину полоснут острые когти и лес наполнится голодным рёвом волколака. Мгновения сливаются в минуты, а старик всё также лежит. Недвижимый. Боясь и вдохнуть.

«Неужели, отстал? – думает Рэден, вслушиваясь в размеренное дыхание леса. – Быть этого не может, чтобы зверь сей жертву потерял! Или Хранитель поспособствовал?»

Набравшись смелости, старик переворачивается на спину. Встав, он осматривается по сторонам.

– И куда меня занесло? – спрашивает сам себя старик. – Места незнакомые, ишь, дерева, какие высоченные, необхватные. Даже звёзд не видать.

– Заплутал я! Лусус меня забери! – кричит старик, прижимаясь к дубу.

– Хранитель, где ты?

Ответа нет.

– Клюку-то с сумой я потерял! И как теперь ночь выстоять! Круг защитный сотворить! Ведь без неё родимой никуда. – Рэден плача опускается на землю.Но схватившись за пояс, он удовлетворённо хмыкает:

– Ну, хоть нож при мне, выдюжу, и не такое перевёртывали.

Чувствуя на себе десятки прожорливых глаз, Рэден, выхватив оружие, произносит:

– От глаза чёрного, мыли таённой, зуба острого, изыдите твари! Вам не отведать моей крови!

Подняв нож как можно выше, старик замечает, что рукоять заметно теплеет, а лезвие покрывается едва заметными синими всполохами.

– Они близко, – шепчет Рэден, – надо уходить дальше, на открытом месте мне не выстоять. Но куда податься? Хоть нору, какую промыслить. – Старик оглядывается по сторонам в поисках укрытия.

Тщетно. Кажется, что сам лес, сомкнув ряды, ополчился на непрошенного гостя, осмелившегося нарушить его покой среди ночи.

Необхватные, покрытые мхом стволы, словно обретя способность ходить, подступают всё ближе, протягивая дрожащие на ветру ветви навстречу старику. Недобрым огнём светятся десятки пар красных глаз теневиков. Рэден пятится, готовясь продать жизнь подороже.

«Хоть с десяток, а утяну вслед за собой, – думает старик, выставляя нож вперёд. – Ну, кто из вас первым отведает мой заговорённый клык, а?!»

Лес наполняется непонятным шорохом, шёпотом, тихими вскриками, будто плачет ребёнок. Глаза тварей, светятся ярче и ближе.

Но Дерквуд затихает. Для верности, поковыряв в ушах, Рэден крутит головой, дивясь непонятной тишине, висящей над лесом. Внезапно, он слышит слабый зов, обращённый к нему.

– Сюда… иди сюда… – доносится из глубины чащи.

Старик, боясь и пошевелится, тихо спрашивает:

– Кто ты?

– Иди ко мне!

– Хранитель?

– Иди! – Теперь в голосе явственно звучит плохо скрываемая ярость.

– Я иду к тебе, – с дрожью в голосе произносит Рэден. – Жизнь свою вверяю!

– Хорошо… – шипит кто-то в ответ.

Старик чувствует, как некая сила, обдав его хладным потоком, хватает его за руку и, дёрнув, тащит вперёд.

– Закрой глаза и доверься мне! – раздаётся сверху.

– Зачем? – спрашивает старик.

Сущность не отвечает. Лишь когда Рэден завопил от боли, чувствуя, как запястье стиснула могучая лапа, так что затрещали кости, звучит:

– Закрой глаза, я поведу тебя к спасению! Или руки лишишься. Выбирать тебе!

Рэден, всхлипнув, отвечает:

– Повинуюсь тебе, веди!

– Так-то лучше. – слышится смех.

Старик закрывает глаза и, с заплетающимися ногами, бредёт вперёд – навстречу неизвестности…

***

Сколько он прошёл, спотыкаясь о корни. Вновь вставая, чтобы получить веткой в лицо, Рэден не знал. Только, когда сущность отпустила руку, и велела открыть глаза, старик, заново привыкая к ночной темени, огляделся вокруг.

– Бесово кладбище! Ишь, куда меня занесло, – удивляется Рэден, едва увидев почерневшую от времени деревянную ограду мрачного, заброшенного давным-давно погоста, имеющего по всей округе дурную славу неупокоенного…

– Видать, здесь мне подыхать. Назад-то дороги нет. – Протянув дрожащую руку, старик, помедлив, отмыкает покосившуюся калитку. Повисшую тишину прорезает предательский скрип давно несмазанных петель.

Рэден, осторожно шагнув вперёд, ступает на едва заметную дорожку, выложенную битым камнем. Петляя меж захоронений, она, теряясь во мраке, начинает слабо светиться.

Застыв в нерешительности, Рэден, боясь пройти дальше, чувствует, как потревоженные призраки, смотрят на него и приходят в неистовство. Воздух становится ледяным, у старика перехватывает дыхание, едва он замечает, что из мрака одна за другой выпрастываться зыбкие тени.

– Иди, не бойся, они не тронут тебя.

– Кто ты? – спрашивает старик.

– Ты хочешь знать?

– Да, – мямлит Рэден, пытаясь ускользнуть в сторону.

– Не советую люд, – раздаётся у него над ухом. – Стой, где стоишь, так и быть, я ещё немного поберегу твою никчёмную жизнь.

Старик, надсадно взвыв, лихо развернувшись, бросается назад. Не ожидая от себя подобной прыти, он, со всего маха врезается в неожиданно захлопнувшуюся прямо перед носом калитку.

Расшибив лицо, он падает на спину, кляня последними словами себя, мир, а особо – его теневых обитателей.

– Ну, что падаль, далеко сумел убежать? Право, меня забавляет эта раса, с вами не заскучаешь. Ведь ты всё ещё жив лишь благодаря мне! Ты даже не представляешь, как они изголодались, как они хотят изведать плоть, пусть даже такую… ммм… старую.

– Хранитель, приди ко мне, почему ты меня покинул! – кричит Рэден.

– Не утруждай себя, он не придёт, договор изменён.

– Кем?

– Мной! И покончим на этом. Время на исходе, а нам с тобой ещё предстоит обсудить новую сделку.

– Кто ты? Покажись, назови себя! – старик, захлёбываясь слюной, переходит на визг.

– Показаться? Хм… – раздаётся в нескольких локтях над землёй. – Так и быть, смотри!

Рэдена обдаёт ледяной поток. Пространство, сама тьма, раздавшись в стороны, исторгает… Старик продолжает голосить, видя, как над ним расправляются едва видимые во мраке огромные крылья.

– Изыди демон! – кричит Рэден.

Быстро перевернувшись на живот, он, обдирая руки в кровь, ползёт к дыре в ограде, навстречу, как ему кажется спасительному лесу.

«Прочь, прочь с этой проклятой всеми богами земли, туда – в Дерквуд! Пусть уж лучше звери сожрут, вельд разорвёт, чем вот так подыхать!» – думает старик.

– Куда собрался!

Рэден ощущает, как лапа, вспоров голенище сапога когтями, дёргает ногу вверх. Закричав от боли, старик изворачивается и, выдернув нож, приставляет сталь к горлу.

– Давай тварь, чего же ты ждёшь?! – кричит старик, чуть нажимая на шершавую рукоять ножа.

Из-под лезвия брызжет струйка крови. Стальная хватка ослабевает. Тень, метнувшись в сторону, исчезает во сумраке.

Тишину ночи прорезает смех. Старик, раскатисто заливаясь, прислоняется к ограде.

– Ну, ну… – доносится сквозь хохот. – Вот так демон, испужался, да ужж!.. Рэдена многие боятся! Нечета тебе, вот только дай вспомнить… – старик, убрав нож, усиленно вспоминает, чем же он кого-то так испугал.

– А вот, никак в том месяце…

Слово так и повисает в морозном воздухе, прерванное хлёстким ударом. Голова старика дёргается в сторону, а из располосованной до кости скулы брызжет кровь.

Вскрикнув, Рэден попытался вновь приставить нож к горлу, но, неведомая сила с хрустом вывернув запястье, дёргает оружие в сторону. Тонко дзинькнув, лезвие обламывается у рукояти, а сам Рэден, воя и стеная, валится наземь, прижимая руку к животу.

– Надеюсь, боль облегчит наше с тобой общение, не так ли, люд?! – раздаётся в воздухе. – Я бы мог взломать твой разум! Войти в него, создав из тебя послушную куклу. Но… – голос демона звучит под самым ухом старика. – Я не сделаю этого! Ты нужен мне! Хотя, как я вижу, обычного разговора ты не понимаешь! Велика твоя гордыня! Прости, ты вынудил меня на это…

– На что? – шёпотом спрашивает Рэден.

Старик чувствует, как его хватают его за волосы и, хорошенько встряхнув, так, что клацают зубы, тащат вглубь погоста.

Рэдена с размаху прикладывают об серый могильный камень, возвышающийся над остальными надгробиями.

Он ударяется головой. В глазах темнеет. Старик, обхватив колени руками, горько плачет.

– Слезы лить? – глухо доносится из тьмы. – А ты повернись, посмотри на руны, припоминаешь, чей это знак-то?

Рэден, кряхтя и стеная, разворачивается, старясь разглядеть вязь стёртых от времени письмён.

– Что, ночью плоховато видно, или без Хранителя, способность свою утерял? – с издёвкой в голосе спрашивает демон. – А если вот так…

Камень начинает светиться призрачным сиянием. Постепенно, одна за другой проявляются руны. Изнутри камня проступает едва различимый контур старческого лица прежнего – одноногого Видящего.

– Узнаешь?

Рэден, громко вскрикнув, поспешно зажимает рот руками. Лицо, перекосившись в гримасу ужаса, дрожит, из уголка рта тянется тонкая нить слюны.

– Зачем… чего тебе надо? – шепчет старик, отползая в сторону, словно холодные грани многопудового могильного стража жгут не хуже раскалённого кузнечного горна.

– Скольких ты отправил в мир иной, а? – спрашивает демон, сжимая тяжёлой дланью плечо старика. – Сколько из твоего рода-племени ушли, не дожив положенного срока, не став уходящими, по сроку возрастному?!

– Ведь он, – полупрозрачная лапа демона указывает на захоронение, – хотел другого, когда открыл тебе путь иномирья. Разве убийства и болезни тобой насланные, это он имел в виду, пытаясь научить тебя как кусок хлеба добыть? А ты предал ученье, лютого убивца в помощники призвав! Теперь, пробил час расплаты!

– Заткнись! – рявкает Рэден. – Заткнись тварь! Ты ничего не знаешь про меня! Ничего! Они … – старик запинается, – они все получили по заслугам! Туда им и дорога! – Старик продолжает:

– Ты спрашиваешь, скольких я обрёк на досрочный уход, сколько душ, посмертных эманаций, получил мой Хранитель? Я отвечу – много! И будь моя воля, я отправил бы ещё столько же! О да, – старик встаёт, – все они, – Рэден обводит рукой кладбище, – те, кто отошёл с моей помощью, – глаза старика яростно сверкают, – все они звали меня уродом! Гнали и смеялись. Бросали в меня камни! Давали вместо еды помои! Плевали мне в спину! Но, видит Создатель, я отомстил!

Старик потрясает кулаками и бессильно опускается наземь.

– Хорошая речь Рэден, – произносит демон, – хорошая, но не полная! Вспомни договор с отвергнутым. Если бы здесь лежали лишь те, – кто смеялся над тобой, унижал, но таких — меньшинство. Помнишь, как к тебе приходили среди ночи, прося изничтожить соседа. Или мало ты выслушал женских причитаний о коварстве соперницы, и просьб поспособствовать, устранить, вставшую на пути. Извести бабу!

– Откуда ты знаешь? – спрашивает старик, исподлобья глядя на призрачную тень.

– От него люд, от Хранителя, из разума твоего, что для меня открытая книга. Или, ты думаешь, я притащил тебя сюда просто так, к совести твоей взывая?! Трачу время и силы на обычного урода, лишь отчасти познавшего великой силы мёртвых! Ты оступился Рэден, и теперь ты в моей власти!

Воздух дрожит от силы. Демон продолжает:

— Хоть раз ты спрашивал себя, почему они идут именно к тебе? Не к Видящему – крепь защищающему. Не сами таинство мести творя. Ведь сложного там нет ничего. Но именно к тебе, кто деньгами, а кто и телом горячим женским платя? А знаешь ли ты, что тебя теперь в посмертии ожидает?..

Рэден, облизнув сухие губы, судорожно сглатывает вязкую слюну.

– Нет…

Подумав, старик спрашивает:

— Зачем я тебе нужен?

– Не ты! Твоё тело!

– Тело! – кричит Рэден. – Для чего?

– Ещё узнаешь старый, а прежде, дай мне показать того, кто ожидает тебя по ту сторону…

Рэден ощущает, как висков касаются ледяные пальцы. Когти, едва оцарапав плоть, смыкаются на затылке. Демон смотрит на старика. Жёлтые буркала, двумя обжигающими клинками впиваются в лицо Рэдена.

– Пу… пусти… – жалобно слышится во тьме.

– Терпи, раскрой разум, я не хочу взламывать твою волю! – отвечает демон.

Старик глубоко вдыхает. Чувствуя, как обжигающий поток дыханья демона устремился в лёгкие, он запрокидывает голову. Тело волочит в сторону. руки, ноги слабеют. Старик закрывает глаза. Его начинает кружить, как в водовороте.

Ведомый за руку демоном, старик громко кричит, едва яркая огненная вспышка, полыхнув сквозь веки, сменяется тьмой.

– Я ослеп?

– Глупец! Здесь нет плоти и крови, но есть боль – боль иного порядка, чем там, – отвечает демон. – Следуй за мной и не бойся, чтобы не случилось, ты под моей защитой, они не тронут тебя, если только…

– Что? – спрашивает старик.

– Оставим. Я смогу тебя защитить о них. Дыши глубоко, вернее, – демон усмехается, – сделай вид, что дышишь глубоко, так легче перенести нисхождение.

***

Вспышки, сменяясь тьмой, сливаются в непрерывную чехарду огненных всполохов. Старик пробует вдохнуть, но раздираемые на части лёгкие лишь обжигает льдом.

– Я задыхаюсь! Я умираю! Демон, ты слышишь!

Молчание в ответ.

Вдох – боль.

Выдох – боль.

«Холодно, как здесь холодно! Я умер или это иной предел, где вечно страданье таких как я!» – думает старик.

– Чушь! – раздаётся рядом голос. – Терпи!

Рэдену кажется, что пространство вокруг сереет, вернее, словно кто-то сдёргивает с глаз незримую занавесь. Видны тучи, так похожие на земные, но, как пригляделся старик всё же – иные…

Пульсируя и увеличиваясь на глазах, они покрываются огненными всполохами. Порыв ледяного ветра треплет волосы Рэдена. Открыв рот, старик пытается задать вопрос, но, услышав нарастающий вой, до зубовного скрежета сжимает челюсти.

Сонм голосов, раздирая душу на части, врывается в разум Рэдена. Старик видит, как вдалеке, вырываясь друг за другом из тьмы, появляются зыбкие тени, хаотично мечущиеся из стороны в сторону.

– Держись! – раздаётся голос демона. – Не смей говорить с ними, иначе мне не удержать тебя!

– Кто это? – спрашивает старик.

– Жаждущие душ – привратники иномирья! Закрой глаза и следуй за мной, тебе не в первой…

Вокруг слышатся хриплые гортанные голоса:

– Убийца… Убийца… Теперь ты наш… наш…

Чувствуя ледяные прикосновения сотен рук, старик дрожит, стараясь покрепче схватить лапу демона и гоня прочь страшную мысль: «Что если он оставит меня, здесь, одного, среди всех этих душ, алчущих меня?»

Но демон ни на миг не ослабляет хватку, увлекая старика за собой, с трудом продираясь сквозь гущу мертвецов. А когда Рэдену уже кажется, что падению не будет конца, его лицо обдаёт прохладный ветер, ласкающий задублённую кожу.

– Можешь открыть глаза.

Рэден с трудом разлепляет веки и неожиданно вскрикивает, видя под собой бесконечное поле, покрытое шелковистой травой. Паря в нескольких локтях над землёй, он замечает в отдалении маленькую человеческую фигурку.

– Кто это? – спрашивает Рэден.

Только сейчас старик понимает, что рядом никого нет, и запястье больше не сжимает холодная длань демона. Рэден плюхается в траву.

Пьянящий запах свежести наполняет лёгкие старика. Ему хочется кричать от радости. Встав, и ведя рукой по стеблям, Рэден идёт навстречу незнакомцу.

– Дитя, – начинает старик, видя перед собой мальчика лет восьми, – дитя, кто ты? Почему здесь?

Ребёнок молчит. Глядя на Рэдена ослепительно синими глазами, он чуть улыбается.

– Иди сюда, иди не бойся, я не обижу тебя, – продолжает старик.

Мальчик протягивает руку и, взяв ведьмака за запястье, разворачивается.

– Ты что-то хочешь мне показать? – спрашивает Рэден, едва поспевая за быстро идущим мальчуганом.

Ребёнок кивает…

***

Прошёл ли год, месяц, мгновение? Старик не знает, лишь тёплый ветерок, трепля волосы, заставляет волнами колыхаться траву, да яркое солнце, будто прибитое к небосводу, смотрит на одиноких путников.

– Долго ещё, малыш? – спрашивает ведьмак.

Мальчик вновь улыбается. Вскинув руку, он указывает вдаль, где вырисовываться тенистые рощи. Слышится журчание ручья.

– Озеро, – шепчет Рэден, заметив искрящуюся голубую гладь с расходящимися кругами от проплывающих стаек рыбок-невеличек.

Ведьмак замирает, не решаясь идти дальше, но плакучие ивы, окуная длинные пряди ветвей в воду, точно приглашают его подойти и прилечь на мягкий ковёр из зелёной травы.

Старик, едва не срываясь на бег, кидается к озеру и, глянув на поверхность, тихо вскрикивает, видя, что в зеркальной глади отражается детское лицо.

– Неужели это я?! – старик вытягивает руку, и осторожно, точно боясь спугнуть, дотрагивается до образа.

– Малец, а ты где? – спрашивает Рэден оборачиваясь.

И тотчас крик отчаянья прорезает повисшую над поляной тишину. Вытянув дрожащую руку, Рэден пятится, видя, что вместо ребёнка ему навстречу бредёт отвратительный горбун. Пряди седых волос превращаются в шипящих змей. Клюка, каждый раз ударяя железным оконечником оземь, отзывается в ушах раскатами похоронного набата.

Чудовище вскидывает многосуставную руку, пытаясь схватить ведьмака.

– Куда… пошёл?.. От меня не уйдёшь!.. – шипит оно. – Ты — мой!

Жёсткие костяные пальцы с длинными когтями впиваются в голову человека. Рэден дико кричит. Вода в озере окрашивается кровавыми разводами.

«Ты увидел, то, что хотел, а я покажу тебе, то, что будет!» – неожиданно раздаётся в истерзанном разуме ведьмака голос демона.

Роняя крупные, величиной с монету капли крови, Рэден попытался убежать. Тщетно, ноги увязнув как в болоте, отказались повиноваться. С трудом разлепив застланные кровавой дымкой глаза, старик видит, что чудное виденье сказочной рощи уносится прочь, сдернутое могучим потоком не ветра, но Силы, обретающей разрушительную мощь урагана.

Деревья, выдираемые с корнем, размётанная трава, озеро с испаряющейся водой – всё исчезает во тьме. Остаётся лишь отвратительный горбун.

Зависнув в пространстве, Рэден видит, что в отдалении появляются тени. Ревя и воя, они устремляются к старику.

– Теперь ты наш! – рычат призраки, облетая ведьмака по кругу. – Наш! Наш!

Налетев на Рэдена, они разрывают его на части и начинают медленно пожирать. Вскоре тени исторгают из глоток кровавые куски плоти, которые собираются в подобие человеческой фигуры, чтобы вновь разорвать её и поглотить и так до бесконечности…

* * *

– Видел их?.. – спрашивает демон Рэдена.

– Что… что… это?.. Кто они? – спрашивает старик, выныривая из таённого мира и жадно ловя ртом воздух.

– Черед жаждущих испить твою жизнь до дна, – отвечает демон, взмахнув крыльями.

– Что значит испить? – Рэден со страхом смотрит на демона.

– Как же ты глуп! Ты так и не понял, и в посмертии ты останешься всё тем же уродом! Там всё та же борьба. Страданья. Боль. Разница лишь в том, как ты войдёшь туда. Кем ты был при жизни – тем и останешься, миновав рубеж. А они ждут тебя! Поглощение – это так сладко…

– Нет! – кричит старик. – Ты врёшь тварь!

Вскочив, он попытался бежать, но сделав несколько неуверенных шагов, спотыкается. Уткнувшись лицом в грязь, Рэден глухо воет.

– Ты плачешь, – вкрадчиво раздаётся под ухом. – Значит, не всё ещё потерянно. Слушай меня! Выбора нет. Я знаю, ты умираешь. Каждый день ты харкаешь кровью. Ведь так? Сколько ты ещё протянешь? Год, месяц? Никто не знает. Конец близок. Тебе решать, как это произойдёт – тебя найдут в канаве с выклеванными воронами глазами, либо ты прислушаешься к моему призыву и подаришь своё тело для цели ведомой лишь мне. Решай старик! Время идёт, я обещаю, что в мире ином ты не останешься один!

Голос демона, унесённый порывом ветра, затихает вдали. Перевернувшись на спину, и с трудом разлепив забитый грязью рот, ведьмак спрашивает:

– Ты… поможешь… мне?.. Даруешь защиту? Там…

– Мудрые слова, – отвечает демон, – помогу.

– Но как? – Рэден всхлипывает.

– Так ты согласен? – Демон склоняется над стариком.

– Да… – неуверенно отвечает Рэден.

– Тогда встань на колени! Смотри мне в глаза! – рявкает Хильдгор видя, что Рэден утыкается лицом в чернозём. – Ты не мой раб и нечего склонять голову!

Старик, как может, распрямляется. Со страхом глядя прямо в глаза демона и, дрожа как в лихорадке, он думает лишь об одном:

«Только бы не обманул! Только бы не обманул! Ведь что с демона спросишь?..»

– Вытяни левую руку, и не бойся, я дам тебе слово, и такое слово которое наш род кажет лишь в редких случаях!

Старик чувствует, как запястье обхватывают сильные пальцы. Рэден вскрикивает, ощутив, как острый коготь, легко взрезав плоть, вычерчивает идеальную окружность на ладони.

– Перестань дрожать, иначе получится неровно, а договор крови требует идеального построения.

Прикусив губу, старик видит, что едва различимый во тьме коготь, резанув наискось по окровавленной ладони, прорезает две пересекающиеся линии.

– Крест, вписанный в круг, но зачем? – спрашивает Рэден.

– Молчи люд, молчи, – отвечает демон.

Могучий рык прорезает небеса. Воздев лапу вверх, демон к ужасу старика, прокусывает себе запястье.

– А теперь побратаемся, как у вас заведено, – приказывает демон, протягивая лапу.

Старик даёт ему руку и тотчас кричит, чувствуя, как обжигающая призрачная кровь демона устремляется по жилам. Звучит голос демона:

– Нареченный Рэденом, отдаёшь ли ты мне жизнь и душу свою по доброй воле?

У старика перехватывает дыхание. Одна его часть, точно утопающий, жадно ловя ртом воздух хочет заорать: «Нет!» Но другая, обречённая на смерть, едва слышно шепчет:

– Да.

– Громче! – рычит демон.

– Да!!! – кричит, что есть мочи Рэден.

Человека охватывает призрачное пламя. Корчась и извиваясь, но продолжая держать Хильдгора за лапу, Рэден кричит:

– Что это?! Я горю!

Но демон, словно, не слыша человеческого вопля, продолжает:

– Отныне и вовеки вечные, душа твоя под моей защитой, в чём клянусь именем истинным своим, данным мне в мире ином. Я – Хильдгор! Да не усомниться никто, вы свидетели, – демон смотрит в пустые глазницы застывших в отдалении призраков, – на том и призываю.

– Теперь, – Хильдгор глядит на Рэдена. – Забираю жизнь твою…

Демон склоняется и жадно вдыхает разгорячённое дыхание старика. Огонь перебрасывается на демона.

Рэден, пытаясь что-то сказать, широко, как рыба, выброшенная на берег, открывает рот и заходится в жестоком приступе кашля, пока вместо пены, из глотки не выплёскивается поток крови.

Старик дёргается и из центра его груди вылетает едва ослепительно яркий огонёк, быстро возносящийся в ночное небо…

Глава 11. Договор

Рано поутру, когда объятия сна так сладки, Эрегор, почувствовав на себе пронзительный взгляд, чуть приоткрывает глаза. Видя, как вязкий сумрак, затрепетав в углу горницы нехотя исторгает полупрозрачный контур демона, человек привстаёт с лавки.

– Ты нашёл его? – спрашивает Видящий.

– Да! – отвечает Хильдгор. – Тело Рэдена, лишённое души ждёт меня на бесовом кладбище.

– Так ты оставил его там?! – кричит Эрегор, вскакивая с лавки. – Это — безумие!

– Остынь! – властно говорит демон. – Его никто не тронет! Ни кровососы, ни звери лесные. Туда им хода нет. Сколько лет прошло с тех пор, как вы перестали там хоронить своих родичей? Молчишь. Ужас, что обитает в тех местах, защитит лучше всяких оберегов, а погода нынче холодная, снег скоро выпадет. Считай, что на леднике тело покоится. Да и я кое-чего предпринял. Обряд сотворил. Не стухнет! – Хильдгор усмехается.

Видящий, лихорадочно сжимая и разжимая пальцы, обходит стол по кругу. Чувствуя на себе пронзительный взгляд демона, Эрегор наконец решается задать вопрос:

– А наш уговор? Помнишь, что я просил взамен? Его душа… – Видящий тяжело сглатывает, – что с ней сейчас? Где она?

– Там, где надо… – уклончиво отвечает Хильдгор.

– Но ты обещал! – восклицает Эрегор. – Ты поклялся мне, что в мире ином он обретёт вечные муки за то зло, что он совершил! Ты обманул меня!

– Сядь и успокойся! – произносит демон. – Выслушай меня!

– Но… – начинает Видящий, гневно глядя на Хильдгора.

– Никаких, НО люд! Выслушай меня, а потом суди.

– Говори, – Эрегор садится на скамью.

Хильдгор, облетев горницу по кругу, останавливается напротив Видящего. Расправив крылья, он, не сводя взора с Эрегора, начинает:

– Мир этот и мир иной устроены непросто. Есть незыблемые законы, правила, не нами установленные, но нам предписанные, – видя, что Видящий внимает каждому слову, демон продолжает:

– Когда ты попросил о том, чтобы душа Рэдена мучилась веки вечные, я пообещал тебе исполнить просимое. И это — правда, в моих словах нет лукавства. Но вспомни, как ты представил его мне – кровожадным чудовищем, лишённым сострадания и укоров совести. Убийцей. Ведьмаком. – демон внимательно смотрит в глаза Эрегора. – Поверь, он достаточно намучился в этой жизни, так пусть в той, у него останется шанс изменить былое. Он сам изберёт свой путь в иномирье, я лишь обеспечу малую защиту от поглотителей душ. Только кем Рэден станет в мире мёртвых, решать ему. Знай, если он выберет прежнюю стезю, защита моя падёт. Он не знает об этом, но знаю я и, теперь ты.

Видящий, тяжело дыша, сжимает кулаки.

– А как же та девочка, что он удушил? Что с ней? Разве она одна не стоит отмщения!

– Ты слышал, но не понял! – рявкает Хильдгор. – Запомни! Никогда! Никогда не желай кому-либо гореть в огне! Тем более, которого там и нет! Даже ты – знакомый с силой мёртвых, как никто другой! Иначе, желание твоё, вернётся к тебе стократно! Это — одна из истин! Когда Рэден придушил её, уже тогда провернулись шестерни судьбы. Мы с тобой изменили предначертанное! Или ты бы хотел испытать на себе гнев мира мёртвых!

На скулах Видящего ходят желваки.

– А как же справедливость? – спрашивает Эрегор. – Разве праведная месть не есть благо, а?

– Месть говоришь, – усмехается демон. – Тогда надо было просто убить его! Это — справедливость! Вот тогда свершится месть, по-вашему – людскому усмотрению! А словами кидаться вы все горазды, не ведая, что творите! Наказание за проступки уже заложено внутри вас, и этого не изменить, ибо нет суда высшего, кроме того, что ты сам себе отмерил – мерою жизни своей! – демон смотрит на Эрегора.

– Если кто обидел, дорогу перешёл, или кусок, что пожирнее изо рта вырвал – не ходи вокруг да около – бейся! А там, как Создатель решит, умереть тебе или дальше жить, но мыслей чёрных внутри себя не держи! Сгоришь, переварить их пытаясь! Тебе ли не знать, что силой мёртвых простого человека со свету сжить – всё равно, что букашку раздавить – дело не хитрое. Но вот, как жить после этого с душой своей в ладах, пожалуй, и ста мудрецам не решить.

Хильдгор, пронзая Видящего взглядом продолжает:

– Что, странно слышать такие слова от демона? Вот потому вы и ходите под пятой некроргов! Они усвоили урок, а вы нет. Ты видел изнанку таённого мира, ты прикоснулся к страданиям, а теперь подумай, что ждёт того убийцу, кто Хранителем для Рэдена стал. Поверь, участь его незавидна. Ибо миновал он черту, когда можно вспять поворотиться. Так мучится ему вечно! Телу неупокоенному здесь, а душе — там! Забвение – вот что для него отрадой может стать. Когда из помыслов людских навечно уйдёшь, тогда и в мире мёртвых исчезнешь. Но не бывать тому, пока хоть кто-нибудь думает о тебе. Рэден вспомнил. Отыскал. К себе привлёк. А теперь и мы с тобой, мысль хоть и малую, а ворочаем! И убивец этот, сам себя наказал, так как нет у него защиты, хода к живым отныне! Уяснил?!

Эрегор кивает.

– Так-то лучше, – говорит Хильдгор, – но мы отвлеклись, а сделать предстоит немало. Дорогу до заброшенного погоста, надеюсь помнишь?

Демон замечает, как бледнеет Видящий при одном упоминании о бесовом кладбище.

– Ты хочешь, чтобы я пошёл туда?! Один! Среди ночи?

Демон усмехается.

– Ну… почему один. Трой будет с тобой.

– Что?! – кричит Эрегор. – Ты спятил?

– Ты должен забрать Троя! – голос демона заставляет Видящего, корчась от боли, сползти со скамьи.

– Нет! – крик человека застывает на его устах.

– Люд, не пытайся говорить, просто думай…

Едва различимая тень, застыв над Эрегором, окутывает Видящего серой дымкой. В полумраке, царящем в избе, видны горящие углем очи.

Эрегор чувствует, как призрачные когти, легко вскрыв бастионы воли, сжимают обжигающим холодом сердце. Видящий бьётся в судорогах.

– Люд, – звучит над ухом Видящего. – Впусти меня, не сопротивляйся, иначе будет только хуже.

– Чего… чего ты хочешь, – спрашивает Эрегор, жадно ловя ртом воздух.

– Дать знаний! Сил. Веры, – доносится в ответ. – Впусти меня!

Видящий, задыхаясь, долго и протяжно стонет. Ударив затылком об деревянный настил, Эрегор пытается встать, но, взвыв от боли, откидывается навзничь, придавленный неподъёмной тяжестью.

– Сердце, я умираю, – шепчет Видящий, тщетно пытаясь сбросить с себя демона. На губах человека выступает пена. Чувствуя привкус меди во рту, Видящий тянется к кинжалу на поясе.

Мёртвую тишину горницы прорезает звук хлёсткого удара. Голова Эрегора дёргается в сторону.

– Человек! Твоя глупость безгранична! Ты отвергаешь дар! Думаешь, мне доставит удовольствие войти в это уродливое тело? – рычит демон. – Ты — слабоумный выродок! Сегодня — час судьбы — мой час! Скоро настанет та ночь, когда я смогу обрести плоть и перестать быть бестелесной сущностью.

Демон продолжает:

– Послушай меня, возьми ребёнка! Никто не узнает. Не заметит. Я научу тебя. Ты даже не представляешь, какой мощью он обладает. Лишь Трой в силах наделить меня плотью.

– Но как? – спрашивает Видящий, пытаясь глубоко вдохнуть.

– Обряд некромантии. Слияние. Я расскажу тебе… – демон прерывается. – Долго объяснять! Ты не поймёшь деталей. Поэтому, впусти меня! Время на исходе! День клонится к закату, а нам с тобой так много надо успеть сделать. Я могу взломать твой разум и… – в голосе демона мелькает злорадство. – Но мне не нужна безвольная кукла. Это — убьёт тебя. Решай!

Эрегор ощущает, как невидимые пальцы сжимают голову.

– Решайся! Ребёнок будет в безопасности!

– Ну… что же… – хрипя, произносит Видящий, чувствуя, как сразу же слабеет хватка демона. – Быть по-твоему. Скажи, почему, именно сегодня?

– Дейморы! – рявкает демон. – Нападение сегодня. Они напоят меня кровью! Души павших в бою придадут сил! И я, наконец, обрету лик!

Эрегор видит, как призрачные крылья, взмахнув, разгоняют застоявшийся воздух. Плотная занавесь окна подаются в сторону, нехотя впуская в избу лучи полуденного солнца.

– Дейморы… – шепчет Видящий, – что же я наделал…

Только сейчас до Эрегора доходит смысл приказа демона, прозвучавший после того, как несколько дней назад, он поведал Хильдгору о старом ведьмаке.

* * *

– А не идёт ли кто из следопытов в лес на разведку, к дальним выселкам и Чёрным горам? – спросил демон у Эрегора.

Получив утвердительный ответ, Хильдгор задумался, и добавил:

– Как двинут они, уважь просьбу мою, подойди к ним, напутствие в путь дороженьку дать. Шепни между делом так, невзначай, вроде как неспокойно на сердце у тебя. Сон вещий приснился, и нужно в логово дейморов сунуться. Прознать, что там происходит.

Видя недоуменный взгляд Видящего, демон пояснил:

– Твоё дело малое – словечко замолвить, а как дальше повернётся, то — моя забота и труд. Договорились?

Эрегор кивнул и в точности исполнил напутствие Хильдгора – догнав следопытов у ворот и, в нарушении приказа старосты, дав им указание насчёт дейморов. К удивлению Видящего, охотники, и глазом не моргнув, согласились наведаться в логово тварей, что, меж селянами, едва ли не самоубийством считается.

В тот день, Эрегор, вернувшись в хату, и не находя себе места, впал в тяжкую думу и с ужасом думая о том, как бы просьба его, дейморов к крепи не привела…

* * *

Воспоминания в мгновение ока пронеслись в мозгу Эрегора. Глядя на демона Видящий спрашивает:

– Так указ твой непрост был? Мы приманили тварей сюда! – Эрегор пытается вырваться из лап демона.

– Лежи смирно! – рычит Хильдгор. – Что задумано – исполнится, и нет нужды винить себя в этом, так решено свыше! Твоя забота – покориться и выбору поспособствовать. Понятно?

Видящий кивает.

– Но… как забрать Троя? – спрашивает Эрегор.

– Терпение человек и ты обретёшь частицу Тьмы. Хранители не будут против этого, а теперь, очисть разум, я поделюсь с тобой знаниями. – Демон ослабляет хватку.

Эрегор закрывает глаза. Дыша ровно и размеренно, он представляет, как измученное тело поглощает ледяная бездна Атлантиса. Сквозь плеск волн, издалека, доносится зов. Призраки прошлого, восстав из небытия, протягивают навстречу Видящему сгнившие длани.

«Мы ждём тебя», – многоголосый шёпот тонет в пространстве.

Видящему хочется вдохнуть – тщетно. К голове прикасаются холодные пальцы демона. Незримые когти впиваются в кожу. Эрегор открывает рот и издаёт душераздирающий вопль.

«Ты в моем мире, – вкрадчиво звучит в голове человека. – Не пытайся кричать, лучше почувствуй силу Межмирья, что окружает тебя».

Тело человека, распростёртого на полу, выгибает страшная судорога. Слышится сухой треск. Пальцы Видящего сжимаются в подобие лапы. Кажется, ещё немного, и на кончиках, взрезая плоть, выступят окровавленные когти.

«Мне больно тварь!» – мысленно кричит Эрегор.

«Заткнись урод, – шипит в ответ демон. – Тебе ли не знать – нет иного пути, только через боль обретается истинная сила. Терпи и воздастся тебе!».

Видящего выгибает дугой. Он поднимает руки, моля небеса даровать смерть.

«Прежде, чем просить об этом, подумай хорошенько…», – раздаётся в голове человека незнакомый голос.

«Хранитель?» – спрашивает Эрегор.

«Ты знаешь, лишь один из многих…»

«Назовись!» – мысленно приказывает Видящий.

«Сейчас не время бередить прошлое. Скажу лишь так – ты звал, и я откликнулся. Остальные ждут до времени, а оно тает. Вопрошай!»

«Меня пугает демон... Его второе я. Ты знаешь, чего он хочет?»

«Ведаю, – отвечает Хранитель. – В той просьбе нет вреда».

Видящий задумывается.

«Он слышит нас, ведь так?»

«Скажу тебе более Эрегор, это он позволил нам говорить».

«Хорошо, тогда ответь, ты знаешь, что меня беспокоит?»

«Знаю. И не чувствую причин для волнений. Если бы он хотел, то преград нет, ты был бы уже мёртв».

«Стану ли я одержим? Меня волнует лишь это!» – мысленно взрывается Видящий.

«Одержимость? – в голосе Хранителя мелькает удивление. – Тебе ли не знать, что значит одержимость! Не будь глупцом! Разве меж вами нет договора? Нет тайны имени? Одержим тот – кем владеют, ведут как куклу. Здесь иное – знание. Обмен. Сила. Вы нужны друг другу. Не бойся. Мощь демона превыше нашей. Иномирская власть быть над. Владеть. Зреть сокрытое. Закончим! Время, дозволенное мне, истекло. – Хранитель замолкает, но затем, едва различимо добавляет:

– Помни – пройдёт ночь, наступит день, и ты осознаешь истину».

– Ну, что, наговорились? – слышится приглушённый смех демона.

– А разве… ты не подслушивал?

– Человек! – Видящий чувствует, как затылок сдавливает тупая ноющая боль. –Не надо испытывать моё терпение! Ты знаешь, почему я здесь. Благодари судьбу и Хранителей за дарованное, а более всего Троя. Только благодаря ребёнку ты жив, увидев лик Иномирья!

Демон глухо рычит. Эрегор ощущает, как острые когти впиваются в лицо.

– Отринь мирское и прими Тьму! – кричит Хильдгор.

До слуха Эрегора доносится яростное рычанье сотен глоток. Словно само пространство, зыбкая грань меж двух миров, разорвалось, как гнилая ткань, исторгая…

– Повторяй за мной, – шёпот демона прерывает нарастающий рёв. – Они требуют повиновения. Только с моей помощью сила заполнит твоё измученное тело.

Видящий глубоко вдыхает и, ощущая себя самоубийцей, стоящим на краю бездны перед последним шагом, едва слышно произносит:

– Я отрицаю былое и принимаю дар…

Тотчас, сама собой, задёргивается занавесь на окнах. Изба превращается в склеп. Из-под пола раздаётся чавканье.

Скосив глаза вниз, Эрегор замечает, как сквозь щели в половицах, тугими толчками просачивается плотный туман. И едва молочно белые струи касаются человеческого тела, раздаётся отчаянный крик.

– Тварь! Что это?! Моя кожа, её разъедает!

– Полюби боль и боль полюбит тебя, – усмехаясь, отвечает демон. – а теперь заткнись и терпи! Тебе не привыкать…

Эрегор чувствует, как сильная ладонь демона, зажав рот, вдавливает его голову в пол. Человек слышит слова:

Былое отторгни, суть обрети,

Со вздохом последним, падут все враги,

Разверзнется бездна, души сожрав,

И люд, обречённый, сгинет во мрак.

Земли очистятся, мраком дыша,

Гады глубин вползут на тебя,

И плоти отведав, крови испив,

Тело поглотят, и разум возьмут,

В мир, где царит вечности круг…

Глаза человека расширяются от ужаса, едва он замечает, как из тумана вытягивается длинное щупальце. Застыв на мгновение, оно тянется к голове. Крик, так и не родившись, застывает на устах Видящего.

Почувствовав обжигающее прикосновение ко лбу, Эрегор дёргается. Слышится шипение. Щупальце раздваивается, оборачиваясь зубастой пастью.

«Не смей! – раздаётся в голове Видящего голос демона. – Дай ему проникнуть в тебя. Позволь исследовать каждый закоулок памяти».

«Я принимаю его», – мысленно отзывается Эрегор.

Закрыв глаза, человек откидывается навзничь, заставляя измученную плоть принять сущность.

Тем временем, щупальце, чуть дрожа, точно змея от предвкушения добычи, скользит к голове. Затылок Видящего обжигает холодом. Разум застилает болью.

«Чего оно хочет, убить меня?» – мысленно задаёт вопрос человек.

«Нет, только изведать тебя и подарить знание, – отвечает демон. – Помоги ему. Дай проникнуть. Если ты будешь сопротивляться, оно просто ворвётся внутрь, взломав любые преграды и, тогда… – демон усмехается, – ты превратишься в безвольную куклу, лишённую воли».

«Но как впустить это, будучи смертным?» – спрашивает Эрегор.

«Догадайся сам», – отвечает демон.

Щупальце скользит по коже, оставляя за собой кровавый след. Разум Видящего, теряясь в поисках ответа, вопит о пощаде, а с окровавленных губ срывается протяжный стон.

«Заткнись слабак, – мысленно приказывает себе Видящий. – Думай, чего оно хочет, чего добивается?»

«Пути», – едва слышно раздаётся в голове человека.

«Хранитель?» – спрашивает Эрегор.

«Да. И ты должен позволить мороку проникнуть в себя».

«Мороку?! – взрывается Видящий. – Разве это может быть наваждением? Я чувствую, как разъедает мою кожу».

В горнице слышится тяжкий вздох, воздух колеблется и, над человеком застывает едва различимая тень Хранителя.

«Не будь глупцом! Глаза и чувства могут обманывать, только разум даст ответ. Ведь ты видишь меня и, что же?.. На кого я похож? Призрака? Облако? Туман? Отвечай!»

Тень, плавно скользя в воздухе, застывает в нескольких локтях над полом. Эрегор замечает, что Хранитель протягивает ему призрачную руку.

«Возьми её, мы разделим боль вместе».

– Хранитель, защити! Дай мне сил выдержать это! – шепчет Видящий, чувствуя, как ладонь сжимают чьи-то пальцы.

«Доверься мне! – говорит Хранитель. – И я проведу тебя по зыбкой грани между двух миров».

В разум человека врываются сотни неясных образов, мыслей, чувств. Слышится тихий говор на непонятном языке. Неожиданно, в голове раздаётся голос Хильдгора:

– А теперь человек, приготовься познать мою суть. Сейчас мы одно целое – ты и я…

* * *

Дверь корчмы резко распахивается. На пороге застывает парнишка лет десяти.

– Дейморы! – кричит он. – Дейморы летят!

Дружный гвалт нескольких десятков трапезничающих мужиков разом прекращается. Селяне замирают – кто с ложкой у рта, а кто с пенной кружкой в руке. Становится слышно, как в углу потрескивает, жарясь на вертеле, добрая кабанья туша. Гудящее пламя выбрасывает вверх сноп красных искр. Огненная россыпь устремляется к чёрному от копоти потолку.

Мальчик, едва дыша, подходит к столу, и, рухнув на свободную скамью, обхватывает голову руками. Мужики приходят в движение. Рыбаки, охотники, ратники встают и собираются вокруг вестника.

– Налейте ему! Пусть выпьет, да скажет, что к чему! – разносится над головами селян хриплый голос воеводы.

Кто-то из мужиков подаёт парнишке чашу с медовухой.

– Пей юнак! – приказывает Грорг мальчишке. – Пей, и расскажи нам по-человечески, откуда весть-то пришла?

Мальчик делает несколько жадных глотков и, затравленно оглядевшись по сторонам, произносит:

– Дык, как ворота отворились, и следопыты с дальних заделок вошли, так весть и полетела. Ну, а я сюды двинул, вас предупредить, чтоб в скорости всё было.

Не успевает парень договорить последние слова, как над крепью раздаётся трубный рёв, перемежающийся заунывным псовым воем.

– Свершилось! Защити нас Хранители! – слышится меж селян. – Вот и мы дождались!

– Тиши други, тише, – говорит Грорг, заправляя за пояс огромный обоюдоострый топор. – Беда к нам пришла, откуда не ждали. Вы все знаете, что делать. Живо по домам, жён, детей прятать, я к старосте, а после все на сход, там и решим, что делать дальше.

– Я иду с тобой! – произносит, выходя из толпы Тренд.

С десяток пар глаз смотрят на рыбака, но мужики быстро отворачиваются, не в силах выдержать суровый взгляд рыбака.

Вскоре корчма опустела. Лишь за одним из столов остаётся сидеть жилистый старик с длинной седой бородой. Раскурив трубку, он выпускает вверх пару колец дыма и, чуть прикусив загубник, с хрипотцой произносит:

– Ну, что старый, вот и твой черед дозор править настал, смерть с честью встретить. Хранитель добре ко мне оказался, хвала ему, не в постели, не за столом день последний скоротаю. – Старик по-молодецки гаркает и, встав, окидывает взглядом корчму.

– Прощай! С честью мы жили, с честью и уйдём!

Неспешно погасив настенные светильники, он выходит за дверь. И едва старик переступает порог, огонь в очаге ярко вспыхивает, и неожиданно гаснет, лишь тонкий белёсый дымок вьётся над вертелом, устремляясь в печную трубу…

* * *

– А, Тренд, заходи! Как раз вовремя! – произносит староста, едва в просторную горницу входит рыбак.

Тренд шагает вперёд. Щурясь от яркого света нескольких лампад, он, по очереди протягивает руку трём здоровенным бородачам, неспешно вставшим из-за стола.

– Вельх, Рем, Альд! Да продлят Хранители дни ваши! – говорит рыбак, крепко сжимая жилистые ладони.

– И тебе ответное, – отвечает седовласый Вельх – старший группы следопытов, по привычке оправляя кольчугу, надетую под куртку-стёганку.

Следопыт садится на скамью. Внимательно смотрит на рыбака, словно думая: «Какая нелёгкая тебя к нам принесла?»

В дверях появляется Грорг.

– Здорово други! Ну, сказывайте, что за весть пришла?

Воевода, отложив топор и, пожав руки следопытам, садится за стол. Скрестив могучие руки на груди, он смотрит на хмурую троицу.

– Пусть Альд сперва начнёт – он младший в нашей группе, – говорит Вельх, рукой указывая на крепкого, хорошо сложенного парня. – А мы продолжим, он их первый увидал, ему и сказ держать.

Альд встаёт и, выпрямившись во весь рост, кланяется старосте.

– Скажу главное, – начинает следопыт, по младой удали закладывая руки за пояс. – Вы все знаете, что за оборот сейчас рюень-листопадник, самое время для дейморов жир нагуливать, мясом лакомясь, к зимнику готовиться. Два цикла мы не ведали этой напасти, всё стороной обходила, мелочь залётная не в счёт, хвала Хранителям! Но в этот раз жизнью клянусь, не обойдут они нас, жатву соберут!

Парень умолкает, словно решая, что говорить дальше. Собравшись с мыслями, он продолжает:

– Други мои соврать не дадут, далеко мы зашли, в само нутро леса сунулись, до Чёрных гор дошли. Собак у подножья оставили, средством вонючим намазались. Многое видели, тварей десятками, во главе, как и полагается прозведчики, аж пять штук. Всё рыскали, вынюхивали, сюда направлялись. Ну, мы их и прищучили, аккурат из арбалетов сняли. Ну, а после, ноги пришлось делать, деймор он таков, что не нюхом так оком возьмёт, и нет тогда спасенья или… – Под суровым взглядом Вельха парень внезапно осекается.

Тренд замечает, как многозначительно переглянулись староста и Вельх. Рыбак ловит себя на мысли о том, что Берг, мрачнея на глазах, уже готов разразиться потоком ругательств в сторону следопытов, но староста, лишь в сердцах грохает кулаком по столу.

– Вот ведь напасть какая, а я уж грешным делом подумал, что и третий цикл мы без них обойдёмся. Как ты думаешь, сколько нам осталось? – спрашивает Берг, поворачиваясь к Вельху.

– Полагаю, – следопыт смотрит в глаза старосты, – время до ночи, в лучшем случае завтрашней, не более того, оголодали они, падаль жрут.

В этот момент встаёт Рем.

– Альд всё верно говорил, но одно недосказал, с позволения старшего… – следопыт бросает взгляд на Вельха, – я закончу рассказ.

– Говори, чего уж таиться-то теперь! – следопыт махает рукой.

Рем продолжает:

– Дейморы изменились, сильно изменились, эти твари теперь не чета прежним. Больше, умнее стали. Вы все знаете – деймор ни страха, ни боли не ведает, бьётся до последнего, пока на части не изрубишь, но умом доселе не отличался, всё нахрапом, количеством брал, так вот, эти – иные. Не уйти нам, не скрыться, всех бы разорвали, кумекаете? – Рем замолкает, медленно обводя мужиков взглядом. Отхлебнув из чарки с медовухой, следопыт добавляет:

– Скажу лишь одно – они позволили нам уйти! Вот только для чего им это потребовалось? Нам это неведомо! К Хранителям и Видящему вопрос, кстати, вот и он, – Рем низко кланяется и садится на лавку.

В горницу входит Эрегор. Альд, вскочив, стремглав подбегает к Видящему. Парень принимает из рук Эрегора накидку.

– Повесь её и садись, негоже следопыту на ногах стаять, – тихо говорит Эрегор, обращаясь к застывшему как истукан парню.

– Мир дому твоему, – произносит Видящий, обращаясь к старосте. – А вам други – защиты, – Эрегор кивает следопытам. – Надеюсь, вы простите мне, – с этими словами Видящий снимает маску.

Охотников точно качнул стремительный поток северного ветра. Даже закалённый в боях и охоте Вельх потупил взгляд, стараясь не смотреть на изуродованное лицо Эрегора, а особенно в его остекленевшие глаза.

Обойдя горницу по кругу, Видящий садится рядом с Бергом. Первым, мертвенную тишину нарушает староста:

– Други мои, – начинает он, обращаясь к следопытам. – Вы ответствуйте, раз знали вы, что к дейморам в логово сунетесь, со смертью свидитесь, отчего уверенность была, что не тронут они вас, а? Что-то я не помню, что приказ от меня такой был, – на смерть идти! Жизнью бездумно рисковать!

Берг метает гневный взгляд на Вельха. Следопыт хмурится, косо смотрит в сторону Эрегора, но молчит.

– Не пытай ты его, не надо, – вмешивается Видящий. – То моё спытанье, я их надоумил, напутствие в путь дороженьку от тебя сокрывши дал.

Староста на глазах багровеет, и, едва сдерживаясь, цедит сквозь зубы:

– С каких это пор, ты – Эрегор, за крепь отвечаешь и следопытами ведаешь, а?!

Видящий, спокойно выдержав испепеляющий взгляд Берга отвечает:

– Да с тех самых пор как изменения пошли! Вспомни, что старики баяли, как волколаки меняться стали, а теперь вот и дейморов черед настал, а затем и наш – людской! Неспроста это, глаза-то раскрой, да округ осмотрись, всё один к одному – перемены не нами выбранные, да к нам пришедшие. Уж тебе-то не знать, что за месяц последний случилось!.. – Видящий замолкает и смотрит на Тренда.

Староста до белизны в костяшках сжимает гранёный кубок с медовухой и, не скрывая ярость, говорит:

– Ну, подсобил ты нам, так подсобил! Поклоны тебе теперь бить что ли? Чего замолк, продолжай раз уж начал. – Берг отпивает добрый глоток.

– Не серчай, друге, – начинает Эрегор. – Не о том мы речь ведём, последнее слово всегда за тобой, лишь знай, дейморы не те, что прежде, и скотным откупом нам их не взять – кровь людскую отведать захотят, от этого и стоять надобно. – Видящий выдерживает паузу. – А время поджимает, к завтрашней ночи они прилетят, а потому, лишь грядущий светень у нас в запасе.

Староста, внимательно глянув на Видящего, спрашивает:

– Ты уверен Эрегор, они завтра прилетят?

Выдержав пронизывающий взгляд Берга, Видящий отвечает:

– Завтра, как темень падёт, – и тут же добавляет: – так сказал мне Хранитель.

– Странно… – протягивает староста. – Но так тому и быть, раз этот Хранитель тебе сказал. – Берг делает ударение на слове этот, так, что все уловили тень сомнения, мелькнувшее в голосе старосты.

В горнице повисает зыбкая тишина, лишь Берг, глазами пожирая Эрегора, кажется вот-вот, бросится на него.Неожиданно об стол хрястнул кубок. Староста встаёт, и тяжело опершись на руки, произносит:

– Что было, то прошло! Не время сейчас смуту и разборы затевать. Но с тобой, – Берг, яростно блеснув глазами, смотрит на Видящего, – мы потолкуем опосля, по-особому!

– Как скажешь, – отвечает Эрегор.

Берг кивает и продолжает:

– Тебе слово Грорг.

Воевода встаёт и, чуть закашлявшись, говорит:

– Если верно, то, что Видящий сказал, выбор у нас один — бой дать, как заведено – с засидкой воинов в схроне и наблюдателем – из уходящих на главной веже. Жён, детей, по подполам спрячем, но скот откупной, всё же, на привязь надо поставить в каждом дворе, кто, сколько дать сможет. Деймор, думаю, устоять, перед жертвой на закланье не сможет. Отведать решит, а тут и мы нагрянем. Ну, что скажете, а?

Грорг, обведя взглядом собравшихся, тяжело садится на лавку. В горнице воцаряется звенящая тишина, лишь ровное гудение пламени небольшой переносной печурки слышно из дальнего угла.

– Твоя правда воевода, – говорит Вельх. – Лишь ответствуй – сколько ратников мы сможем выставить? Ведь часть на границу ушла. И, даже если посыльного за ними послать, раньше, чем через десять дней, они не вернуться, так?

– Как записано в Уставе, – начинает воин, опираясь руками на стол: «Двадцать ратников от каждой крепи, по обороту жаркому – кресеню, должно отправить перед зимником границу стеречь! Мечи за звонкую монету тешить» – так заведено агорским положением! А посему, всех, кто мечом владеет, на ноги поставить надобно! Иного нет! Стали острой у нас на всех хватит! Тебе слово, староста. – Грорг умолкает и, на мгновение, приложив правую руку, с растопыренной пятерней к груди, вытягивает её ладонью вверх, в сторону Берга, по древнему обычаю передавая слово главе поселения.

– Слов много было сказано, – говорит Берг, – разных, правильных, а ведь время на исходе! Песочек сыплется, а главного — не решено! Кто на центровой веже со смертью встретится? Кто из уходящих наблюденье вести будет! Из арбалета стрелять сподобится, и фитиль потом запалит? Есть кто на примете? Может быть чей-то отец или дед, а?

Мужики потупили взор. Каждый из собравшихся мысленно представляет себя на вышке, один на один со стаей разъярённых дейморов, пытающихся сквозь узкие бойницы вежи, когтистыми лапами дотянуться до вожделенной человеческой плоти. В воздухе стоит визгливый крик десятков мечущихся по воздуху тварей, сливающийся в оглушающий вой, от которого не сбежать, не скрыться и лишь глухие удары сердца отмеряют последние минуты жизни...

– Он на подходе, – тихо произносит Видящий глядя на дверь.

– Кто это? – спрашивают мужики.

– Тсс… – приложив палец к губам, шипит Эрегор. – Внимайте…

На крыльце раздаются тяжёлые шаги. Раздаются три глухих удара дверной колотушки. Они разносятся под крышей избы как удары набата. Тихо скрипит отворяемая дверь. Порог горницы переступает жилистый старик, одетый в стёганную воловью куртку и просторные штаны, заправленные за голенища сапог. Оправив рукой седые волосы, перевязанные на лбу кожаным ремешком, он уверенно подходит к столу. Дерзко глянув на мужиков, он хрипло произносит:

– Я – Строг! Я – старший из уходящих, на веже последний ответ держать буду!

– Отец! – выкрикивает, вставая Рем. – Да ты в своём ли уме? Или медовухи перебрал? Окстись! Ведь это — верная смерть! По-иному уход справить можно, а не…

– Молчать! – на всю хату рявкает старик. – Бесово отродье! Не затем я тебя растил, чтобы на старости упрёки терпеть! Как сказал, так и будет! Мой черед через переправу смертной реки переходить, чтобы с Хранителями свидеться. Иному не бывать! Иль ты хочешь, чтобы я как баба последняя, в корчме окочурился?! Ну, чего молчишь, а? Или в постели, былое вспоминая? Я за спинами никогда не прятался и прятаться не буду! Сечь так сечь, до смерти! – старик бьёт кулаком по столу.

«А что, вполне сгодится, хоть и стар, а горяч и жилист», – думает Берг, глядя на пудовые кулаки и широкий разворот плеч старика.

– Остынь Строг, – начинает староста, – чего глотку зря драть, демонам на потеху. Не мне тебе говорить, что значит, на главной веже дозор при дейморовом приступе держать. Дело ответственное, почётное, смертное! Докажи, что сдюжишь, а там посмотрим… – староста пристально смотрит в глаза старика.

Строг глубоко вдыхает, отвечает:

– Встань, уважь, по-мужицки со мной побрататься, как в крепи изначально нашими праотцами было заведено.

Берг встаёт, протягивает громадную руку старику.

– Ну, чего же ты ждёшь, давай, жми!

Громкий удар, точно кто-то вдарил кузнечным молотом по стене, раздаётся в горнице. Строг впечатывает свою ладонь в ладонь Берга. Кончики ногтей мужиков бледнеют, змеями вздуваются жилы. Ухмылка медленно исчезает с лица старосты едва он понимает, что старик вкладывает не только свои силы, но и заёмные от Хранителей. Берг призывает на помощь своих, и стискивает ладонь Строга изо всех сил.

«Хранители, дайте мне сил выдержать!» – думает старик.

Боль, от которой хочется взвыть, пронзает его разум. Лишь мысль о том, что эта последняя возможность вновь стать ратником – равным другим, а не обречённым на бесславную смерть – уходящим, заставляет Строга выдержать испытание до конца.

Проходит минута. Из-под ногтей старика начинает сочиться кровь. Но Строг, лишь с вызовом смотрит на старосту, как бы говоря: «И это все, на что ты способен?»

Берг разжимает пальцы и хлопает старика по плечу.

– Добре друге, добре! Не сильно помял?

Строг ухмыляется:

– Не бывать тому, чтобы я слабость выказал! Не таков наш род! – старик смотрит на Рема.

– Силён! Садись лучше и выпей. Жена! Медовухи! – кричит староста.

Строг, украдкой растирая руку, тяжело плюхается на скамью. К столу подбегает жена Берга. Она ставит на скатерть до краёв наполненную чарку и быстро уходит.

Отпив добрый глоток, старик обращается к сыну:

– Не печалься! Подумай! Разве, это — не лучшая участь – встретить смерть с оружием в руках, гордо смотря ей прямо в глаза. С честью предстать перед Хранителем в царствии ином, а?

Следопыт утирает подозрительно заблестевшие глаза тыльной стороной ладони и, встав, обнимает отца.

– Твой выбор! Наша битва! Моё почтение! – говорит Рем.

– Вот, и решили, – произносит староста. – А теперь, все на сход!

Мужики встают из-за стола. Идут в сени. Тренд и Видящий не поднимаются, сидят, буравя друг друга тяжелыми взглядами.До слуха рыбака долетают обрывки фраз, сказанные старостой:

– Вельх, ты знаешь, что делать, время на исходе, отправь…

Дверные петли скрипят, скрадывая слова. Рядом с оконцем раздаются тяжёлые шаги, Тренд слышит приказ воеводы:

– Альд, Рем, делаем всё, как условились…

Вернувшись с подворья, староста затворяет за собой дверь и, глянув на Видящего, бросает:

– А теперь, расскажи мне правду!

Эрегор поднимает глаза. Спокойно отвечает:

– То, что вскоре случится, не нами выбрано. Скажу одно, битва страшной будет! Кровавой! Мне Хранители так сказали. Многие погибнут, но надо помнить, в чём мы силу черпаем – в смерти! И не мы одни, иномирские создания отведать захотят, страданья людские, жизни угасание. А особо сущность одна, та, что в наш мир пришла вместе с Троем… Не смей меня перебивать! – неожиданно рявкает Видящий, видя, что староста силится что-то сказать. – Опосля воздух сотрясать начнёшь. Сперва выслушай. Эта сущность должна насытится. Силу принять, чтобы младенцу подсобной оказаться, а пока слаб пришлый, так и Трой в опасности. Но чую, после ночи завтрашней, всё изменится. И помните, что наши жизни, жизни других — не в счёт! Трой – вот кто во главе всего стоять должен! Всё ради него делаем! Только через него, люди силу великую обретут! Всесокрушающую! Я всё сказал… – Эрегор умолкает.

По скулам Берга бурунами ходят желваки. Испепелив Видящего взглядом, староста говорит:

– Хорошая речь! Правильная! Только, ты мне, вот, что скажи, малограмотному, о чем ты речь ведёшь? Быть может, нам всем, теперь наземь лечь, да? Жёнами и дитями прикрывшись, дейморов дожидаться? Сколько смертей будет! Вот сущность твоя-то, и насытится вдоволь! От пуза тварь нажрётся! Так?

Эрегор, выслушав старосту, в сердцах грохает кулаком по столу.

– Ты говори, да не заговаривайся! Не о том я толковал, чтобы нам всем на закланье отправиться! О битве речь шла, где многие погибнут! Но жизни продать подороже надо только ради себя! Ради нашего будущего и расы людской!

Староста, цокнув языком, отвечает:

– Аки ты стелешь, словно ручей по весне воду несёт, а скажу одно – не тебе ответ перед мёртвыми держать, женщинами и детьми, а мне! Вот и посмотрим, кто куда направится. Ты о будущем печёшься. Неизведанном. Мне же, настоящее дороже. Жизни ратников и крепи благополучие! И нет здесь ходов тайных! Тропинок разных, а будет тракт прорублен из жизней людских! Усёк?!

Видящий тяжело вздыхает:

– Придёт время, и ты узнаешь, как всё обернётся, и вспомнишь слова мои. Выбор за тобой Берг, зваться нам во веки веков, цикл за циклом – людом презренным, у некроргов в подчинении, скотом бессловесным, или свой путь обретём! Смерть нас рассудит…

– Ну, будет вам, перепалки устраивать, – вмешивается Тренд, видя, что ещё мгновение, и Берг с Эрегором вцепятся друг другу в глотки. – Сход ждёт.

– Помолчи рыбак! – жёстко отрезает Видящий.

– Нет, други мои! – отвечает Тренд. – Не для того мы собрались, чтоб зверем лютым исходить. И тебя свой резон, – рыбак смотрит на Эрегора. – У него свой, – Тренд поворачивает голову к старосте. Видя, что его слушают, рыбак продолжает: – Берг о людях думает, а ты – о будущем, с Хранителями воедино. И всяк прав по-своему, а одно едино – крепь! Так и докажем, кто мы есть на само деле! Вставайте! Заждались уже нас на сходе, но прежде, – Тренд встаёт, – руки пожать надобно, слово ответное сказать, а иначе… удачи не будет.

Берг с Эрегором, точно под тяжёлыми заплечными мешками, поднимаются. Протягивают друг другу руки.

– Прости мне, если обидел чем-то, но другого выхода у нас нет. – Видящий, крепко сжимает руку старосты.

– И ты на меня не серчай, погорячились и будет, – отвечает Берг. – Всё в этом мире едино. Любое начало силу в противоположности берет. Свет в темени. Лёд в пламени. Так и мы с тобой, друг друга дополняем, крепи служим. Отопьём медовухи. Забудем все обиды и вместе на порог выйдем.

Взяв со стола чарку, староста делает добрый глоток и, вытерев губы, протягивает её Видящему. Тот кивает. Отпивает медовухи.Затем, словно прислушиваясь к чему-то, Эрегор добавляет:

– Сегодня рано стемнело, а мне ещё, кое-чего доделать надо. Я в хату пойду. Не ждите меня. Если задержусь, то сход без меня начинайте. Я позже подойду.

Добре, – отвечает Тренд, подозрительно глядя на Видящего, – Берг, двинули. – Мужчины встают, выходят в сени, затем во двор.

Рыбак краем глаза замечает, что, прежде чем выйти из избы, Эрегор, чуть замешкавшись, оборачивается и, надевая маску, переводит взгляд вверх.

«Никак, пришлый с нами был! А Видящий, какой-то странный. Будто сам не свой. Ишь, как зыркает, точно жертву ищет», – думает рыбак, большим и указательным пальцем сжимая обшитый бисером кожаный мешочек-оберег, подвешенный к шее на кручёной нити.

– Прах родичей во спасение, да к Хранителю призыв, – шепчет агорец, чувствуя, как теплеет материал.

– Чего ты там бормочешь? Духов поминаешь? – спрашивает староста.

– Да так, есть одна малость, – отвечает Тренд, глядя в спину уходящего Видящего.

Эрегор, почувствовав взгляд, резко оборачивается и Берг с Трендом замечают, как, из-под берестяной маски, на них зло смотрят красные глаза демона…