Повелитель Стихий. Том 4

Глава 1

Децим отвёл взгляд от моего окна первым. Повернувшись к строю, сказал что-то короткое, после чего строй ожил: цепочки у бортов сорвались с места, потекли к крыльцу бегом, молча, пригнув головы в капюшонах. Внизу хлопнула входная дверь, ещё раз, ещё, пока по ковровой дорожке первого этажа не затопали сапоги.

Ага. Значит, не после обеда.

Я уже был в коридоре, когда из-за угла, от лестницы для прислуги, выкатился парнишка Фрола с ведром угля, увидел меня и притормозил.

— Ведро брось, — взял его за плечо, крепко, чтобы дошло с первого раза. — Сестра моя в комнате, третья дверь. Берёшь её и ведёшь в подвал, в дальнюю кладовую, запираешься с ней изнутри. Потом, через кухню, к Корнею, к Герте и к Брамсу. Слово в слово — не вмешиваться. Что бы здесь ни творилось, кто бы ни орал, не вмешиваться. Брамсу отдельно: машину мне за ворота. Повтори.

— Сестру в кладовую… не вмешиваться… машину за ворота, — губы у парня побелели быстрее, чем он договорил.

— Молодец. Беги.

Он побежал, бросив ведро посреди дорожки, так что перешагивать его мне пришлось уже на ходу.

С парадной лестницы тем временем поднимался топот, а значит, мне нужна была другая. Лестница для прислуги пряталась в торце коридора за простой дверью без ручки: по ней носили уголь и помои, а спускалась она к кухне, к заднему выходу и к складам. Устраивает.

Дверь я толкнул плечом. Снизу тянуло угольной гарью, на площадке горела одна лампочка, освещая железные перила, которые уходили вниз крутым винтом.

Вот только с площадки на меня уже смотрели.

Четверо, в тёмных куртках, со сбитыми капюшонами, с воплощениями, уже наливавшимися на ладонях — два огненных, водяное и что-то серое, тяжёлое на вид. Толковый у них командир, ничего не скажешь, раз задний выход перекрыл раньше, чем полез в парадный.

Никто из них не сказал ни слова. Ни «стоять», ни «руки», просто огненный сгусток, пошедший вверх по лестнице мне в грудь.

На щит воли даже не отвлекся — возвел его на одних рефлексах.

Ножи тоже сошли с пояса сами, три штуки. Подхватив их в воздухе, нить повела вниз по лестнице, огибая перила.

Первый нож должен был войти в горло переднему, а вместо этого ткнулся во что-то плотное перед его лицом, вильнул, ушёл в стену. Нить, которая его вела, соскользнула, как с мокрого валуна. Барьер. Высокая грань вдобавок к высокой ступени. Неприятно.

Неприятно, но преодолимо. Второй нож, ударивший в ту же точку, всё-таки прошёл — глифир сделал своё дело. Однако удар вышел смазанным, из-за чего лезвие вошло бойцу под ключицу, мимо горла. И только третий нож оборвал его жизнь.

Плохо.

Всего лишь минус один, причём за три ножа.

Водяной хлыст обвил перила и рванул их на себя, целясь мне по ногам, однако я успел перехватить их нитью и не позволил переломать себе конечности. Серое и тяжёлое оказалось камнем — горсть щебня ударила в грудь, артефакт отозвался жаром, и щебень осыпался на ступени оплавленными каплями. Первый заряд пластины сдох. При этом довольно неожиданно — со стороны атака совсем не выглядела опасно.

Дальше было тесно, а в тесноте у меня имелось одно преимущество: враги не знали, чего от меня ждать. Использовал свет сразу, в упор, без каких-либо дополнительных действий. Вторая грань, конечно, не солнце, всего лишь резь по глазам на несколько десятков секунд, которых мне с избытком хватит.

Беззвучно полыхнуло, так что мне самому пришлось зажмуриться.

Уже через долю секунды я открыл глаза. Трое стояли на площадке, шаря руками перед собой; огонь на ладонях гас, водяной хлыст хлестал по стене без цели. Серп воздуха снял голову ближнему. Второму воздушный таран сложил рёбра о стену. Третий, пытаясь разлепить глаза, полез вверх с камнем в кулаке, но я просто столкнул его вниз ударом ноги в грудь.

Тем временем там, внизу на кухне, уже топали, причём многие. Быстро спустился.

На кухне пахло горелой кашей и чем-то ещё, кислым, а из одного из Фроловых котлов, стоявших на печи, через край ползла пена. Людей Фрола не было, только опрокинутая лавка и распахнутая настежь дверь на задний двор. Зато в дверном проёме и в коридоре, ведущем к парадной, стояли мои новоиспеченные друзья.

Семеро в проёме, один уже шагнул внутрь, к печи, а сколько их набилось в коридор, я даже считать не стал. Огонь, вода, камень, воздух — полный набор, а у того, что подошёл к печи, на пальцах прыгала белая змейка молнии.

Весёлая здесь подобралась компашка.

Двумя нитями атакую, одной защищаюсь, одной маневрирую — правило старое, его никто не отменял.

Водяной хлыст пришёл первым, его я пропустил нарочно. Хлестнув по каменному полу, он разбрызгался мелкими каплями, сделав кухню мокрой от печи до порога, что мне и было нужно. Брусок молнии, тот самый, атакующий, из закрытого хранилища Ланге, лежал в кольце. Я сжал его в кулаке, направив торцом на проём.

По лужам с сухим треском прокатилось белое, и трое в проёме, выгнувшись всем телом, осели. Не спасли даже защитные артефакты — Ланге постарались на славу, и моя атака пробила всё, что требовалось.

Тем временем оставшиеся противники тоже не спали, и в мою сторону прилетело несколько воплощений. Не стал пользоваться волей, оставив главную силу на ключевой момент, и отдал всё на откуп защитной пластине. Второй, последний заряд, сработал на ура, и до меня достал лишь огненный сгусток.

Небольшого языка пламени хватило, чтобы куртка вспыхнула, но я сразу сбил огонь ладонью. Правда стихия оказалась жгучей — кожу под рукавом прожгло до мяса, так что правое плечо слегка занемело.

Терпи, Рей.

Единенному с молнией я выдернул волей ногу, уронив того головой на печь. Серп срезал двоих в дверях. Ножи уходили в коридор один за другим, обратно уже не возвращаясь: на возврат не хватало нитей. Из коридора летели камни. Тут уже ставил барьер, чувствуя, как он под каждым ударом тонко пищит, будто нить натягивают на кулак.

Не тот бой, совсем не тот, что в кабинете Багра или на просеке, где щиты расходились с первого ножа. Здесь каждый второй удар противника доходил до цели, а каждый мой стоил втрое.

Мгла пошла с ладони туго, дёгтем. Я пустил её на пол, в проём, где лежали двое, оглушённые разрядом, но ещё живые. Серая пелена накрыла их, потекла дальше, в коридор, по щиколотки нападавшим, которые отшатнулись. Один заорал, к слову, впервые за весь бой кто-то из них заорал, и выскочил на задний двор, отбивая ноги друг о друга. Мгла жрала силы жадно, куда жаднее воздуха, в висках уже стучало.

Флакон. Вытащив из кольца лечебный, последний, зубами сорвал пробку, выпил половину прямо в перекате под очередной камень. Тепло ударило в плечо, кровь под рукавом остановилась, хотя сил в сопряжении от этого не прибавилось ни на каплю, а нити гудели всё так же.

Во рту стоял металлический привкус, знакомый уже давно, ещё с пещеры.

Предел близко.

Из коридора к проёму подошли ещё двое, не спеша, из-за спин своих. Один поднял ладони к потолку, отчего воздух над кухней качнулся и загустел так, что заложило уши. Второй держал на пальце маленький огонёк, крохотный, со спичку.

Эту связку я прекрасно помнил, да и не только из пещеры — это просто была всемирная классика. Крайне эффективная и главное — простая атакующая связка. Воздух насытить, сжать, поднести искру.

Твою ж…

Нить встала надо мной барьером сама, раньше мысли. Больше я ничего сделать не успел.

БАБАХ.

Потолок кухни ударил меня по спине, или я ударил его, разбираться было некогда. Нить над головой затряслась, принимая на себя огонь и давление, отчего в глазах разом потемнело. Знакомое, до тошноты знакомое: не удержу.

Со звоном, слышным только мне, она лопнула.

Тысячи раскалённых игл вошли в мозг сразу. Свет кончился, звук следом, пола под щекой я тоже не чувствовал, как не чувствовал ни камня, ни собственных рук, прижатых к нему. Осталась одна она.

БОЛЬ.

Три уцелевшие нити сами, без моего участия, стянулись к телу и легли коконом, а под курткой что-то живое сжалось в комок, вцепившись когтями мне в рёбра. Цент. Слава богам, живой. Теперь осталось выжить уже мне.

Раз. Два. Три. Я считал вдохи, потому что считать больше было нечего. На четвёртом в кокон что-то ударило, глухо, как в подушку, на шестом ударило снова, а к девятому в правом краю черноты проступило серое пятно. Печь. Слух вернулся следом, сначала свистом, потом голосами: кто-то кричал, кто-то командовал, слова были вполне человеческие.

— …лежит. Живой. Берём.

По моему, этот голос принадлежал их командиру. Ага, как же. Берите.

Плевать, что будет потом. Но свой главный козырь я еще не использовал.

Сопряжение открывается нараспашку. Ледяное дерево, заждавшееся своей очереди, одобрительно качает ветвями, и стихия вытекает во все стороны из моего тела.

Приятно.

Иней проходит по кухне волной, пожирая пол, котлы, лужи, которые только что были водой, людей, которые только что были живыми. Ближний ещё пытается бросить какое-то огненное воплощение, гаснущее в полёте снежком. Дальние уже разворачиваются к двери. Но никто из них не доходит.

Тишина.

Поднимаюсь, чувствуя, как хрустит под ногами пол. Восемь фигур по кухне, застывшие в самых разных позах. И нет, все таки я ошибся — командира здесь не было.

Дверь на задний двор распахнута, за ней утоптанный снег, бочки, дальний угол склада, за которым уже располагались ворота наружу.

Пошёл.

Коридор к парадной прошёл быстро, глядя только вперёд. Входная дверь висела на одной петле. Вышел на крыльцо.

Двор был полон.

Машины стояли полукругом, как и раньше, зато тёмные фигуры у бортов больше не держали цепочек: они сгрудились к крыльцу, а те, что оставались у ворот и снегоходов, только начинали бежать. Слободка сбилась у полевых кухонь, а мастеровые, высыпавшие из цеха на главную улицу, застряли на углу, когда увидели, что творится во дворе. На стене, над воротами, стояли караульные Корнея, с ними сам Корней, положив руки на кладку.

Все они смотрели на меня. А точнее на мое лицо и на снежинки, которые сами собой появлялись в воздухе и плавно опадали на землю.

Своих глаз я не видел, зато знал, что там сейчас: жар под веками, по краям зрения плыло голубое. Баба у водокачки выронила ведро, вода расплескалась, тут же стянувшись льдом. Мужик из мастеровых потянул мальчишку за шиворот, назад, за угол, не отводя от меня глаз. Сима у котла так и стояла с ложкой на весу. Кто-то из слободских ткнул пальцем в мою сторону, выговорив одно короткое слово.

Расслышать его я не сумел, хотя догадаться было нетрудно.

Децим стоял внизу у крыльца, в трёх шагах, без перчатки, спокойный, с опущенными руками.

— Его Величество был полностью прав, — сохраняя спокойствие хмыкнул он. — Ты и правда оказался гораздо опаснее.

Децим сделал короткое движение кистью, и из утоптанного снега поднялась стена, камень с землёй пополам, метра два, гладкая, толстая, из тех, какими закрывают проломы, а не прикрываются в драке. Навстречу мне из неё проросли шипы.

Крайне быстро и крайне много — сил Децим не жалел.

Плита льда встала перед шипами, как в Тордане перед снарядом, и острые наконечники, войдя в неё, а затем осыпались, не выдержав моей седьмой грани. В сродстве преимущество на моей стороне, однако озеро силы уже показывает дно. Надо действовать быстро.

Мужчина даже не отступил, только поднял ладонь, и снег под крыльцом взбугрился новой стеной, ниже прежней.

Поздно.

Сосулька, выросшая из его горла, казалась совершенно обычной, чуть длиннее ладони, хотя на неё ушёл последний глоток из озера. Крошечное воплощение мгновенно пробило все щиты и не позволило противнику среагировать.

Командир «Чёрного заката» постоял ещё секунду с открытым ртом, потом сел на снег, завалился набок. Земляной вал под крыльцом осыпался в кучу.

Смерть командира выиграла мне несколько секунд. Остатки бойцов, тонкими ручейками стягивающиеся к месту событий, впадали в ступор от увиденной картины. А оно мне было и на руку.

Сколько их осталось? Два десятка? Три? И все полны сил.

Драться с ними я не мог, вообще никак.

Зато бегать я умею.

Лёд лёг под ноги сам: полоса от крыльца через двор, гладкая, чуть под уклон, как на кипящем озерце когда-то, только там она таяла у меня за спиной, а здесь плавить лёд было нечему. Нить, подхватив меня под пятки, полетела вперёд. На этот раз не салазки, что-то наподобие сноуборда, для обеспечения большей маневренности.

Понесло сразу.

Двор помчался мимо: борта машин, кузова, лица людей. Воплощения сыпались по большей части мимо, у противников плохо выходило попадать по юркой цели.

Три снегохода поперёк проезда никуда не делись, зато лёд полез на них горкой, превращая мою голубую дорожку в трамплин, через который я благополучно и перепрыгнул.

Остались только ворота. Которые по моему приказу обновили, поставили новые засовы, и укрепили чтобы никакая тварь не пролезла.

Вот только пытаться их пробить не пришлось — кто-то заботливо оставил небольшую щель. Скосил взгляд наверх, где увидел смазанный силуэт Корнея.

Спасибо, капрал. Надеюсь, никто кроме меня не заметит твоего порыва, а то, боюсь, долго на свободе тебе гулять не позволят.

В щель между створками я проскочил на последнем чуть ли не тающем куске льда — силы были на исходе.

Снегоход стоял у стены, в десяти шагах: мой, кельдорский, с перебранной ходовой, с пристёгнутой сзади канистрой, с мотором, уже работающим на холостых. Рядом переминался Брамс с самокруткой во рту, и щека у него дёргалась так, что самокрутка ходила ходуном.

— Что ты тут забыл? — с трудом проговорил я. — Сваливай быстрее, куда хочешь, и молись, чтобы тебя никто не увидел!

Брамс лишь молча посмотрел на моё лицо, и я прекрасно понимал, на что именно. Не отводя глаз и не отступая, только дёргая щекой, он коротко кивнул на снегоход.

— Топлива до Кельдора и ещё столько же. Куда вы, я не спрашиваю. С вашей сестрой всё в порядке — она в надежном месте. Не волнуйтесь, командир. Мы о ней позаботимся.

— Спасибо, — коротко выдавил я из себя.

— Не за что, командир, — кивнул он, отступая назад. — Надеюсь, еще свидимся.

Тоже кивнул и запрыгнул на транспорт, отчаянно вжимая газ в пол. Ворота быстро остались позади.

Развернув машину, направился на восток, к гряде, за которой светилась Буря. Наст трещал под лыжами, снегоход прыгал, и на каждом прыжке в затылок вбивало по гвоздю.

Тело гудело, как перетянутая струна, а из носа текла горячая кровь, которую я вытирал рукавом, темневшим с каждым разом. Обрывок нити в голове горел углём, озеро в сопряжении мелело на самом дне.

Но главное — настроение было паршивее некуда.

Ну и как оно, Вардис? Понравился хозяин?

Крепость я потерял, это ясно. Рудник, Матвеич с его штольней, три десятка элариев в кандалах, стенобои Дорна, всё это теперь чьё-то. Корнею за открытые ворота припомнят при первом же допросе, благо сотня свидетелей точно будет на его стороне. А Эми… Обруч я ей дал, но воспользуется ли она им?

Зная характер сестры, от нее вполне можно было ожидать не самых разумных импульсивных действий.

Центурион за пазухой завозился и, высунув нос, понюхал ветер, после чего глухо, едва слышно заворчал. Не на меня.

Я оглянулся.

От ворот, из щели между створками, выкатывался снегоход, а за ним, чуть отставая, второй. Свежие, из охранения, те, что стояли снаружи у тягачей.

Небольшая фора у меня вроде бы есть, но если догонят…

Нитей у меня считай нет — волей я пользоваться мог из рук вон плохо. Стихийной силы тоже. Артефакты израсходованы, про ножи вообще даже не вспоминаю.

Что ж, эларии. Принимайте, что осталось.

Глава 2

Плац встречал вернувшихся одинаково, сколько бы ходок ни было у тебя за спиной.

Пелена Врат осталась позади с гулом, под подошвами легли чёрные плиты, над головой висело беззвёздное небо, а в нос ударило калёным металлом с застарелой гарью. Дом. Носитель у меня в этот раз был крепкий, молодой, с сопряжением, в котором за два месяца успел подняться неплохой росток огня.

— Архонт Кастелло?

Новое звание, полученное уже довольно давно, привычно скользнуло по ушам.

Чужая воля тронула мою и отпустила. Проверка, что я это я. У Врат всегда дежурил кто-то из своих, из разведки, потому что кроме них никто не справился бы.

— Так точно.

— Двадцать вторая экспирация, — сказал он в планшет. — Маяк поставлен на пятьдесят третий день. Поздравляю.

— Служу Легиону.

Слова вышли раньше мысли.

Двадцать вторая. Пятьдесят третий день. Уже год с лишним прошло с того момента, после девятнадцатой, где я вышел из камеры закалки с четырьмя нитями, и с тех пор Легион прокрутил меня через башню ещё трижды. Каждый раз быстрее прежней, каждый раз чужое лицо в отражении и новое сопряжение, которое надо было раскачивать с нуля.

До казарм разведки я шёл через край плаца, и по дороге меня узнали трижды.

Первым был часовой боевого корпуса у дальнего пилона, мальчишка в чёрном доспехе, который висел на нём мешком. На моё лицо он глянул мимоходом: новое, смотреть незачем. А вот на метке ходок, нашитой у разведчиков на воротнике, задержался. Посчитал. Вытянулся так, что в спине хрустнуло.

— Архонт Кастелло! Вы вернулись?! Уже… Двадцать… двадцать одна?

— Двадцать две, — с легкой улыбкой поправил я. — Ты на пальцах считал?

— Никак нет! — щёки у парня пошли пятнами. — Просто у нас в корпусе говорят, что больше двадцати не бывает. Поэтому и не верил. Думал, слухи про вас брешут, и после двадцатой уже точно никто не возвращается.

— Как видишь, возвращаются. Стой ровно, у тебя доспех съехал.

Парниша схватился за ремень, а я пошёл дальше, навстречу следующим удивленным лицам.

Вторым был повар в столовой. Я подставил миску на поднос, готовясь получить свою обычную порцию.

Повар зачерпнул поварешку, положил какой-то каши с мясом. Помедлил. Положил вторую, с горкой, и ушёл к котлам, не оборачиваясь, будто ничего такого не сделал. Очередь за мной промолчала, хотя только что произошло крайне редкое событие. В легионе за таким следили строго, и старались не допускать особого отношения даже к высшим чинам. По крайней мере прилюдно.

Третьими же были мальчишки учебки у Обелиска.

Обелиск стоял на своём месте, на краю плаца, серый камень до самого неба, по которому сверху вниз, мелко, как заводское клеймо, шли имена. Миллионы имён, за все годы, за все корпуса.

Это место вызывало у меня не самые приятные впечатления, поэтому к нему за все двадцать две ходки я подходил, может, раза три. И всякий раз не ради имён.

Обелиск был удобным ориентиром, к нему сходились дорожки от учебки, столовой и казарм.

Сегодня у подножия работали резчики.

Двое, в серых робах, на лесах в человеческий рост, с инструментом, который тонко визжал по камню. Рядом на треноге стоял лист со списком, и мальчишки из учебки, набор месяца три от роду, столпились у листа и читали имена вполголоса, оглядываясь.

Увидели меня, и все разговоры резко кончилось. Расступились. Ну хоть не разбежались — остались стоять, только глаза у всех сделались круглые, а один из них зачем-то снял шапку.

— Шапку надень. Не на похоронах.

Хотя вообще-то можно было сказать, что на похоронах. Резчики получили новый список тех, кто считался погибшим во время экспирации. И совсем скоро к новым именам придут люди, чтобы проститься с безвозвратно ушедшими.

Мельком просмотрел список сверху вниз просто потому, что стоял рядом.

Одиннадцать имен. Седьмое из которых было знакомо. Фальк.

По инерции дочитал список до конца, до одиннадцатой, и вернулся глазами на седьмую строчку. Буквы не изменились. Шесть месяцев у него вышли ещё зимой, и это я прекрасно знал — возвращаясь с каждой ходки ждал и верил, что снова его увижу. Однако этого не происходило.

Теперь в этих бессмысленных надеждах можно было поставить точку — от Фалька ни осталась ничего, кроме короткой надписи на холодном гигантском камне.

Задрал голову и пробежался взглядом по буквам. На высоте двух человеческих ростов, где кончалась свежая резьба и начиналась старая, потемневшая, шли имена прошлых десятилетий.

Я знал, что искать, и нашёл быстро: два имени в одной строке, на расстоянии трёх ладоней друг от друга.

Оррин. Маррок. Те двое, что перешагнули четвёртую до меня. О них в учебке говорили шёпотом, как о святых, и оба стояли здесь, на камне.

До четвёртой доходят единицы. Двое дошли, и оба внезапно не вернулись с экспирации, в один момент, друг за другом. Если не ошибусь, десятая или одиннадцатая ходка.

Теперь Фальк, девять экспираций, лучший из тех, кого я знал. Вот и всё, что у меня было. Негусто.

Мальчишки за спиной молчали. Резчик визжал по камню.

Значит, надо узнать больше.

Про архив отчётов в разведке знали все, правда туда никто не ходил. Бумаги о ходках интересовали разве что Карла, а вот Карла интересовать не хотелось никому.

Здание стояло у самого края плаца, приземистое, без окон, серый бетон, тяжёлая дверь. Внутри пахло старой пылью, а стеллажи уходили вглубь значительно дальше, чем достала бы нить воли.

Архивариус сидел за столом у входа, сухой старик в форме без звёзд, с ключами на цепочке, и кашлял в кулак.

— Разведка? — спросил он, не поднимая головы.

— Архонт Кастелло.

Тут он голову поднял. Покашлял и вернулся к своей бумаге.

— Легенда почтила подобное место своим вниманием? Удивительно. Распишись в журнале. Отчёты по ходкам по годам, слева. Описи экспираций справа. Выносить нельзя, курить нельзя. На столах не спать. Свет гасишь сам.

— А это что? — я кивнул на стеллаж у дальней стены, где стояли папки потоньше остальных.

— Отчеты о последних экспирациях. Тех, после которых разведчики не возвращались.

Отлично — это мне точно пригодится.

Сел за ближний стол и начал с того, что знал: с Фалька. Его отчёты стояли в одном ряду, девять штук, по одному на ходку, и всё в них было прекрасно. Проблем не возникало, маяки устанавливались быстро, экспирации настолько гладкие, насколько это вообще возможно.

Затем взял отчет о последней экспирации с примеченной полки, вот только ничего интересного там не было.

Одна страница: дата ухода в башню, дата истечения срока, подпись. Подпись я разглядывать не стал. Кто-то из офицеров, мало ли их.

Первый день никаких результатов не принес, но я не намеревался останавливаться.

На третий день я знал уже человек тридцать, живых и выбывших, и картина начала складываться в нечто отвратительно понятное.

Разведчиков можно было разделить на две группы.

К первой относилось абсолютное большинство — экспирации долгие, по пять месяцев из шести, огромное количество проблем и ситуаций на волоске, а так же чуть ли не через раз в отчётах через раз стояло «воли едва хватило, чтобы найти обитаемый сектор». Такие тянули две ходки, три, иногда даже четыре или пять, но каждый раз хуже прежнего. И последняя экспирация здесь была абсолютно закономерным событием — всё предшествующее вело к этому.

А вот вторая группа была маленькой. Ходки быстрые. Прогресс тоже быстрый. Ни единого срыва за всю службу, и экспирации редко когда вызывали вопросы. И затем, у всех как на подбор, резкий обрыв.

Отличные отчёты подряд, и затем сразу же финальный, чистый документ на одну страницу.

Здесь были Оррин, Маррок. Ещё четверо, чьи фамилии я не знал, за последние годы. И конечно же, Фальк.

Я откинулся на спинку и посмотрел в потолок. Пыль и бетон.

Хорошо. Допустим, их убирают. Допустим, Фальк тогда на ярусе не перебрал из фляги, а сказал ровно то, что видел, и тех, кто может дорасти до чего-то серьёзного, Легион не выпускает из башни назад. Допустим.

Но…

Почему я тогда жив?!

Двадцать две ходки. Четыре нити, на которые пришла смотреть половина плаца. Экспирации без сучка без задоринки.

Если убирают лучших, то я лучший из лучших, и меня должны были убрать ещё после десятой, а не поздравлять и превращать в героя Легиона.

Может, всё дело именно в этом? Меня знали везде — архонт Кастелло с четырьмя нитями, за плечами которого больше двух десятков экспираций. Слава уползла далеко за пределы разведки.

Плюс я всегда был свой. Верил в Легион, гордился Легионом, отвечал «Служу» раньше, чем думал. Удобный и послушный солдат.

Такого не убирают. Такого выставляют на витрину, да на место поярче.

Чем дольше я думал, тем более верной казалась эта мысль. Но требовались еще хоть какие-то зацепки.

К кому идти с такими опасными вопросами, вариантов было немного. Карл, с которым я наладил отношения, и который знал об экспирации больше всех, обязательно спросил бы в ответ, зачем мне это, и ответ ушёл бы наверх раньше, чем я дошёл бы до двери. Сослуживцы лишь завидовали и молчали. Но оставался один человек, который за всю мою службу говорил со мной не только по уставу.

Старик из учебки. Кахар. Тот, что действительно верил меня и когда-то давно называл меня «малец». Он с тех пор так и гонял наборы. Встречал у Врат, когда выпадало дежурство, и каждый раз глядел на меня так, будто я ему что-то доказал.

Чем я рисковал? Если старик такой же, как все, он доложит, и меня либо закроют раньше, либо сделают вид, что ничего не было. Если он другой, я узнаю хоть что-то. Расклад так себе, но лучших у меня не имелось.

Учебка после отбоя пахла потом и ружейным маслом. Старик сидел в каптёрке над списками, при одной лампе, и на меня посмотрел без удивления, будто ждал.

— Кастелло. Садись.

Сел. Кахар молчал, я тоже, потому что открыть рот оказалось труднее, чем спуститься в чужой мир.

— Я тут в архиве неделю сижу, — выдавил я наконец. — Перебираю старые отчеты.

— Знаю.

— Откуда?

— Весь плац знает. Легенда вдруг заделался книжным червем и сидит над бумажками. Видимо, что-то ты да вычитал.

— Ну… Заметил одну странность. Те разведчики, что имеют за плечами исключительно хорошие экспирации, почему-то внезапно пропадают. Исключений нет.

Кахар отложил свой список. Встал, подошёл к двери, открыл её и выглянул в коридор, в обе стороны, проверяя, не курит ли кто после отбоя. Закрыл. Сел обратно, и только потом посмотрел на меня.

— Не копай туда, малец.

— Почему?

— Потому что оборвётся и твой яркий путь. Исключением ты не станешь.

— Я и не прошу исключения. Я прошу сказать, кто…

— Нет.

— Фальк ушёл не попрощавшись. Ты его знал, он перед каждой ходкой напивался со мной на ярусе, и ты сам снимал нас оттуда дважды. В этот раз он не пришёл. Ты правда думаешь, что он вдруг решил…

— Я думаю, что ты живой, — старик встал. — И хочу, чтобы ты таким остался.

— Оррин и Маррок тоже были живые. Ты их застал? Тоже гонял в учебке, так? И тоже говорил «большое будущее»?

Это было подло, и я это знал, когда говорил. Старик побелел. Не от злости.

— Они… — Кахар уже набрал воздуха. Но не сказал. — Иди спать, Кастелло. Отбой был час назад.

— Они что?

— Отбой, архонт.

Судя по выражению лица старика, это и правда был тупик. Ну, хотя бы можно не ожидать, что информация об нашем разговоре вытечет куда-то наружу.

— Слава Легиону, — сказал я уже в дверях.

Старик меня проигнорировал. Впервые за всё время, что я его знал.

Неудача не заставила меня отступить, и утром я снова вернулся в архив. Документы «особых» разведчиков вновь замелькали перед глазами. И на этот раз, я вновь наткнулся на что-то интересное.

Подписи, а точнее, подпись.

Офицер, отправляющий разведчика на экспирацию, всегда расписывался в документах.

Здесь же подпись была одна и та же. Все семь раз. Косой росчерк без должности, без звания, одна фамилия.

Нерис.

Для сравнения вернулся к первой группе, но там с подписями всё было в порядке. Разные офицеры, некоторых из которых я даже знал.

Нерис же подписывался только там, где обратной дороги не было. А самое интересное, что этой фамилии я ни разу не слышал.

Архивариус неожиданно кашлянул у меня за плечом. Подошёл он беззвучно, а я прозевал. Хорош разведчик.

— Архонт Кастелло, — пробубнил он сухо. — Вы у меня уже почти неделю. Каждый день, с утра до отбоя.

— Так.

— Мне, в общем-то всё равно, но для вас есть весточка. Некоторым не по душе, что легенда Легиона неделю сидит над пыльными бумажками. Легенде положено быть на плацу. Тренироваться и подавать всем пример.

— Некоторым?

— Оставлю этот вопрос без ответа.

— Ясно. И на том спасибо.

Сложил листы на место в том порядке, в каком взял, расписался в журнале и вышел, как и просили, тренироваться.

Тренировочный квадрат разведки после обеда был пустой, если не считать троих наших, гонявших волю по мишеням, да молодого Тенна, только только прошедшего учебку. Его имя я знал, потому что парниша был моим искренним фанатом, и постоянно старался оказаться где-то поблизости.

Встал рядом, выпустил нить, для вида покидал болванки по щитам и между делом спросил, будто про погоду:

— Кто-нибудь знает офицера Нериса?

Трое переглянулись. Нет. Никогда не слышали.

— Вероятно, я его видел, — неожиданно удивил Тенн.

— Где?

— На общих построениях. Странный мужчина, стоит позади строя офицеров, и ни звёзд, ни погонов. Но фамильный шеврон я видел мельком, так что могу ошибаться. Точно не ручаюсь.

— Спасибо, — кивнул я, понимая, что такое таинственное описание идеально подходит под мой запрос, а значит Тенн скорее всего указал куда надо.

Ближайшее общее построение было через несколько дней, и дождался я его с трудом. Зато найти искомого человека оказалось действительно легко — мужчина средних лет, среднего роста, форма офицерская, ровная, а воротник пустой. Лицо такое, что забываешь его, пока смотришь.

Нерис.

Дальше началась аккуратная слежка, насколько это вообще было возможно сделать в расположении.

Подчиненных Нерис не имел, докладов не принимал. В казармах, учебке и архиве его не видели. Появлялся у штаба и исчезал в штабе, ходил за высшим составом, но никогда не выходил на передний план. Ел с офицерами, но в самом конце стола.

Официальной должности у него не было. Для рядовых это человека просто не существовало, да и рядовому он был и не нужен.

Чистильщик.

Я сидел на техническом ярусе башни, на том самом месте, свесив ноги, и внизу маршировали прямоугольники, как маршировали при Фальке, при Оррине, при Марроке, и будут маршировать после меня. Фляги не было.

«Нас боятся, Кастелло».

Прости, Фальк. Ты был прав.

Всё, во что я верил с учебки, оказалось лишь фарсом, бутафорией для удобного контроля.

Единый разум, тысячи клинков. Разум был единым ровно настолько, чтобы тысячи клинков не задавали вопросов, а тех, кто задавал, ставил в лист человек без звёзд.

Отлаженный механизм. Совершенный, как и всё, что делал святой Деймос.

Ну и что я мог ей противопоставить? Один. Фактически без сопряжения против организации, которая за год превращает планету в голый камень.

Ничего.

Или всё-таки мог?

Например убить Нериса. Каким бы он не был сильным, от неожиданного удара не застрахован никто.

Только что это давало? Завтра за спинами высшего состава встал бы другой человек без звёзд, и в последнюю экспирацию направил бы меня уже он.

Легион не держался на Нерисе. Легион держался на том, что о Нерисе никто не знал.

Все, что было в головах у рядовых — лишь слепая вера в могущество, власть и праведность легиона. А вот с этим и можно было работать.

Один человек против машины не может ничего. Зато один человек, на которого смотрит половина плаца, может быть очень шумным. Убрать тихо того, о ком говорят в каждой столовой, сложно. А если он ещё и рассказывает…

С того дня я жил по особому расписанию, демонстративно плюя на все рекомендации.

Утро и день в архиве, за столом у самого входа, чтобы каждый заглянувший видел, кто сидит над бумажками. Архивариус кашлял и молчал. Вечер на плацу, у ближнего к казармам края, где всегда собирались покурить рядовые из боевых корпусов.

В первый вечер их было шестеро. Я сел на ступень, и тот самый рядовой с обожжённой щекой спросил, правда ли, что на ходке можно попасть в тело старика. Я с улыбкой ответил, что можно, и рассказал про пятую экспирацию, про носителя, который скрипел на каждом подъёме, и про то, как я ставил Маяк с одышкой. Бойцы смеялись.

На второй вечер их было двадцать. Через неделю сто, рассказывать о своих похождениях приходилось громче, а часовые на дальних постах поворачивали головы.

Историй у меня имелось много. Толпа росла сама. Каждый ушедший приводил троих.

На четвёртой неделе сзади, за спинами рядовых, стали появляться офицеры. Они не подходили, лишь стояли и слушали, и уходили раньше, чем я заканчивал.

А затем случилось то, ради чего я всё это и затевал. Ну наконец-то.

Вызов пришёл на пятой неделе, утром, через дежурного: архонту Кастелло явиться к офицеру Карлу.

Кабинет Карла я знал хорошо, я в нём за службу отсидел больше часов, чем любой другой разведчик, выспрашивая про башню и про то, что бывает с волей в пути. Стол, две лампы и стопка карт миров, которые уже сожрали. Все как обычно, за исключением одного маленького «но».

Заместо самого Карла, за столом сидел офицер Нерис. На этот раз, уже с офицерскими шевронами и звездами на погонах.

— Карл не может присутствовать, вместо него буду я, — вместо приветствия сказал мужчина. — Командование направляет тебя на следующую экспирацию. Этой ночью. Распишись.

Регламент между ходками — минимум два месяца. Прошло только семь недель. Но, сейчас я мозолил глаза высшим чинам сильнее, чем их желание соблюдать устав.

Оставил на бумажке свой росчерк, после чего отчеканил:

— Архонт Кастелло к экспирации готов.

— Хорошо. Вольно.

Значит, ночью. Успею.

Перед сном я заглянул в арсенал, взяв с собой несколько тех вещей, которым человеку моей должности владеть не положено. Репутация сыграла мне на руку, и молодой дежурный растерялся, но в итоге выдал запрошенное.

Вероятно, завтра утром ко мне уже придут с вопросами, вот только меня уже здесь не будет.

Время пролетело быстро, и не успел я опомниться, как уже шагал по ночному плацу в сторону башни.

Внутри была всё та же до боли знакомая картина.

Круглый зал шагов пятнадцать поперёк, без окон, украшений, да и вообще чего либо еще. Посередине чёрная ванна, каменный бассейн по грудь глубиной, со ступенями по краям.

Сама жидкость лежала гладкая, без единого блика. Слева от ванны из пола поднимался каменный столб в два обхвата и уходил в темноту: шпиль, в который утекала воля. По стене на высоте второго этажа шла узкая галерея.

В башне во время экспирации никого не должно было быть, кроме разведчика. Так гласил устав, и так было все двадцать два раза. Но раз я уже стою здесь, и на меня никто не нападает, вполне вероятно, этот раз будет исключением.

Нить воле пробежала по помещению быстро и коротко, как рука по перилам. И на галерее, у самого столба, воздух был чуть плотнее, чем положено.

Ну здравствуй, неизвестный единенный. Маскирующуй артефакт был хорош, вот только слишком хорош я был в управлении волей.

Мешок я поставил на пол у ванны. Разулся, как положено. Шагнул на ступеньку.

По щиколотку. Жидкость обожгла сразу, как кипяток, только без пара, и жгла ровно. Я же просто стоял. Стоял и ждал — дальше идти я не мог, лишусь всех возможностей для контратаки.

Один из артефактов, позаимствованный из арсенала, надежно прятался в ладони.

Стоял я долго. Минуту. Две. Пять.

И наконец Нерис не выдержал.

На галерее вспыхнуло белым, словно сварка, и длинное копьё пошло вниз, разогнанное воздухом, удлиняясь на лету. Следом за этим вниз спрыгнул и сам Нерис.

Навстречу воплощению выставил все четыре нити. В голове ударило колоколом, из носа хлынуло, но и копье задрожало, остановилось, и белые искры погасли, не добравшись до меня на пару шагов.

Атакующий артефакт, украденный из арсенала, уже был сжат в кулаке.

Звука не было.

Просто Нерис, все еще летящий вниз с верхней галереи, вошел в область действия артефакта, обзавелся дырой в груди и упал на землю уже мертвой тушей.

Пространство. Страшная стихия.

Свидетелей не было и не предвиделось как минимум до утра. Значит, время на прощальный подарок имеется.

Это было очень хорошо, а то со взрывчаткой и иллюзорным артефактом повозиться придется.

Все приготовления заняли у меня несколько часов, после чего я с чувством выполненного долга осмотрел проделанную работу.

Таймер мерно тикал. Пойдет. Осечек быть не должно.

Затем мой взгляд переместился на бассейн, и не долго думая я направился к черной глади. Что ж, время пришло.

Зашел внутрь, расслабляясь и ложась на спину. Тело тут же болезненно зажгло, а спустя мгновение черная жидкость вспенилась, закрывая весь обзор. Сознание медленно погружалось в темноту.

Прощай, Легион. Думаю, больше мы никогда не увидимся.

Некоторое время спустя.

Командный штаб легиона.

Вечернее совещание шло третий час, и Дравен уже дважды смотрел на часы.

За длинным столом сидели четверо: Корвус во главе, Дравен справа, ещё двое напротив, с картами очередного мира, который Легион дожёвывал восьмой месяц. Лампы горели ровно, чай в стаканах остыл, за окном лежал чёрный плац, по которому неизменно, даже несмотря на ночное время, шагали солдаты.

Резкий грохот пришёл снизу, сквозь пол, так что стаканы подпрыгнули, а по стеклу побежала трещина.

Все четверо тут же замолчали. Корвус поднял голову, Дравен схватился за защитные артефакты. Оставшаяся парочка сразу попыталась с кем то связаться.

Не пришлось — буквально через несколько секунд дверь распахнулась без стука, и на пороге встал часовой с белым как мел лицом.

— Господа офицеры… Башня!

— Что башня? — напряженно спросил Дравен.

— Башня Кран'Эла. Взорвалась. Шпиль… шпиля нет. В дыму не разобрать, но как минимум стены разрушены до половины.

Никто не встал. Один из двоих напротив медленно отложил карту.

— Кто там был? — голос у Корвуса остался негромким, почти домашним, каким был всегда.

— По бумагам, господин… — часовой сглотнул. — По бумагам, там был Кастелло. Двадцать третья экспирация, отправка сегодня ночью.

Дравен усмехнулся. Коротко, одним углом рта, и повернулся к Корвусу.

— А я предупреждал! Ещё год назад говорил: держать его исключением из правил глупо. Глупо и опасно. Теперь вот башню восстанавливать. Два месяца, три? Четверть года без экспираций, ты это понимаешь?

— Понимаю, — медленно кивнул Корвус. — Не страшно, восстановим. Может даже быстрее, чем ты предполагаешь.

— Ну, надеюсь, — хмыкнул Дравен.

Ответа мужчина не ждал — его рука уже тянулась к стакану. Однако наслаждаться чаепитием ему было не суждено.

В дверь, мимо первого часового, внезапно влетел второй. Этот не просто был бледный, а и говорить не мог совсем, только открывал рот и тыкал пальцем в окно за спинами командующих, в чёрное небо над плацем.

— Там… господа… там…

Четверо повернулись.

Над плацем, над тем местом, где раньше виднелся шпиль, теперь висели буквы. Огромные, ярко-красные — голограмма заслоняла собой пол неба.

ОНИ ЛГУТ.

А ниже, под буквами, виднелся круг из клинков, герб Легиона. Но не совсем.

Герб был осквернен — за клинками, по центру, проступал полупрозрачный череп.

Не обошлось и без подписи. И может быть, любое другое имя и осталось бы без внимания, но это усиливало эффект в десятки раз.

Архонт Кастелло.

Внизу, на плацу, солдаты сбились шага, задрав головы к небесам. Движение на плаце прекратилось. Наверное, впервые за всё время, что существовал Легион.

Глава 3

Два снегохода за спиной шли без единой заминки.

Мой же прыгал на каждом заструге, лыжи били в наст, руль вырывался из рук. Те двое катились по той же целине без единого рывка. Снег перед ними ложился. Оглянувшись ещё раз, я разглядел наконец: у переднего седока правая рука вытянута вперёд, ладонь раскрыта, позёмка от неё стелется дорожкой, плотной, без единого горба, прямо под лыжи обеих машин.

Воздух. Единённый воздуха сглаживал им дорогу, вероятно, одновременно с этим подталкивая в спину.

Ну конечно, кто бы сомневался, что в охранении «Чёрного заката» найдётся хоть один, кто умеет не только стрелять.

Расстояние таяло: от первоначальных полкилометра осталось куда меньше. Догонят через четверть часа, если я ничего не придумаю, вот только придумывать было нечем. Даже просто голову я держал с трудом. Обрывок нити отзывался на каждый прыжок машины, из носа снова потекло, рукав, которым приходилось вытирать кровь, давно насквозь вымок и перестал впитывать. Три уцелевшие нити тоже не особо годились к работе. Точнее, с ними то ничего не случилось, но малейшая попытка воспользоваться волей приводила к затяжной темноте в глазах и очередному приступу боли.

Повезло хоть с машиной. Квинт свои полтора кристалла отработал: мотор тянул без перебоев, лыжи не рыскали, так что по гладкому насту я от преследователей ещё уходил бы. Вот только гладкого наста под лыжами не попадалось.

Гряда впереди пошла вверх. Газ я выжал до упора. Снегоход, взревев, полез по склону. На гребне холма рука сама отпустила ручку на секунду.

Буря.

Она лежала внизу, от подножия до горизонта, сплошным полем. Синее с фиолетовым, местами зелёное, всё это шевелилось и переливалось. Фиолетовые росчерки прошивали марево сверху донизу. Гул доставал до гребня, глухо отдаваясь в подошвах.

Вардис сам по себе располагался довольно глубоко в Нижних землях, так что Буря здесь стояла плотная, без всяких скидок.

Улыбнулся впервые за этот день.

Оглянулся напоследок: снегоходы лезли на склон в трёхстах метрах позади. Передний седок, опустив руку, что-то отрывисто кричал второму. Ага, тоже увидели.

Ну что, ребята. Сюда за мной поедете?

Снегоход пошёл вниз по склону, набирая ход сам. Первые всполохи, тёплые, закружились вокруг ещё до подножия. Подставил им лицо, нежась под приятными и ласковыми прикосновениями. Погоня за спиной уже не имела значения: единенные в буре хоть и могут ехать довольно долго и даже держать осколки, если ступень позволяет, но во первых, все равно имеются ограничения по времени, а во вторых, меня банально потеряют из вида.

Марево сомкнулось вокруг.

Мир кончился в трёх шагах от лыж. Синее, лиловое, гул со всех сторон, снег под лыжами такой же, как снаружи, только видно его лишь под самым носом машины.

Чуть углубившись, сбавил ход. Ехать в Буре быстро — самоубийство, любая промоина под настом, и я зароюсь в снег вместе с машиной.

Фиолетовая полоса внезапно расчертила воздух прямо передо мной.

Вспышка. Разряд от макушки до пяток. И вместо привычного тепла по груди прокатился огонь.

От боли чуть не вылетел из седла.

Озеро в сопряжении, пустое до дна, плеснуло от удара, стенки его обожгло. Меня самого согнуло к рулю. Секунд десять я просто дышал, пока снегоход катился сам, на холостых.

Святой Деймос! Какой же отстой!

Конечно, именно такого поворота событий я и ожидал. В текущем состоянии сопряжение годно лишь пассивно восстанавливать стихийную силу, капля за каплей. И любое воздействие, особенно настолько мощное, вызывало негативный эффект.

Пара-тройка таких «сюрпризов» подряд, и дальше я упаду с машины посреди Бури, и никакой Центурион меня отсюда не вытащит.

Но выхода у меня нет. Только, прямо. Ехать и надеяться, что Буря кончится раньше меня.

Второй осколок догнал меня уже через минуту, третий почти сразу за ним.

Сцепил зубы покрепче и в полу бредовом состоянии держал руль. Сознание пыталось ускользнуть, уплыть, но каким то чудом я умудрялся его удерживать.

Вокруг было синее марево, одинаковое во все стороны. Прямо ли я вообще еду? Развернуться в Буре можно и не заметив: колея пропадает почти мгновенно, позёмка зализывает всё за десяток шагов. С волей было бы гораздо проще.

Ладно. Один разок.

Змейка воли вылетела вперед, отчего в затылке ударило колоколом. Нить, непривычно тяжёлая, повисла передо мной и, качнувшись, пошла вперёд.

Сразу нашел брешь — левее было чуть реже, чуть прозрачнее. Скорректировал направление, скрипя зубами от боли в затылке.

Надеюсь, хватит надолго.

Времени я не считал. Ехал, пока цветное марево не становилось одинаковым до тошноты, потом заново заставлял нить проверить окрестности, секунды помутнения, потом снова четверть руля влево или чуть вправо. Новая тактика принесла плоды, и большую часть осколков я избегал. Центурион за пазухой сжался и молчал, вцепившись когтями в рёбра, будто чувствуя мое напряжение.

Терпи, Рей.

Когда Буря кончилась, я этого даже сразу не заметил.

Сперва стало видно снегоход целиком, потом наст перед ним, потом вечернее небо, серое, обычное, а марево, оставшееся за спиной, гудело уже вдалеке, как печь за стеной.

Ветер сдул снег с лица: никакой позёмки, никакой погони. Лишь снег во все стороны, серые гряды, а в стороне, левее, сгущалась темнота.

Прямо.

Гряды проплывали мимо, небо темнело. Голову кружило, от слабости появилась тошнота, и в конце концов я остановился. А точнее, снегоход встал сам: видимо, газ я просто отпустил.

Попытался слезть, но вместо этого съехал с сиденья боком и остался лежать в снегу, уткнувшись щекой в наст. Мягкий снег приятно охладил лицо, и это было единственное хорошее ощущение за целый день.

— Цент, — губы слушались плохо. — Стереги тут. Кто появится… рычишь.

Из-за пазухи выбрался белый комок, встряхнулся и, глянув на меня сверху вниз, сел рядом, спиной к моему боку, мордой в темноту.

Проснулся я от того, что мне на лицо дышали.

Морда. Белая, с розовым носом, в ладони от моего глаза. Центурион сидел там, где я его оставил, и смотрел укоризненно. Можно подумать, это я проспал.

— Никто не появился? — спросил я хрипло. Голос был чужим и каркающим.

Барс чихнул мне в лицо и отошёл к снегоходу.

Понятно, доклад принят.

Солнце стояло уже высоко. Я лежал на боку, в той же позе, в какой упал, и первые полминуты просто проверял, что у меня где. Плечо под рукавом тянуло, но не кровило. Голова тяжёлая, но своя. В затылке ныло глухо, без прострелов, что было лучшим, чего стоило ждать от порванной нити воли.

Потянулся осторожно, одним касанием. Три лежали свободно, на своих местах: ночь вымученного отдыха сделала своё дело. Четвёртая молчала.

Ладно. Всяко лучше чем нечего.

Следом я проверил озеро в сопряжении, ожидая пару капель на сухом дне. Прогноз оказался куда лучше — стихийной силы набралось почти четверть.

Сел, потом с трудом встал, держась за снегоход, потому что ноги решили, что вставать им еще рано. Машина стояла носом туда, куда я вчера двигался, но вот мотор давно заглох сам, выработав всё, что было в баке.

Багажную корзину сзади перетягивал ремень; размотав его, я вытащил нежданную поклажу. Сухари, вяленое мясо, кусок сала в тряпице, две канистры топлива, а сбоку, в самодельном гнезде из ветоши, пара флаконов без подписей.

Брамс. Молчаливый, и понимающий всё без слов.

Откупорив один флакон, я понюхал. Пахло чем-то лечебным, так что не думая выпил половину, спрятал оба в кольцо и сел прямо в снег есть.

Мысли вяло крутились в голове.

Назад дороги нет.

Вардис остался короне со всем, что в нём было, но я почему-то даже не сильно волновался на этот счет. Надеюсь, моим подчиненным ничего не предъявят, а если управлять крепостью поставят кого-то из столицы, то они точно не пропадут. Слишком уж смышленые были мои люди.

Мысли плавно перетекли на мое будущее.

Назад я уже точно решил не возвращаться. Эларии, конечно, тоже меня искали, но даже близко не представляли, с кем им предстоит иметь дело.

Вряд ли они ожидают, что убийца-беглец может внезапно превратиться в элария, да еще и в высшего.

Кольцо лежало в хранилище на самом дне, в футляре. Простое, гладкое, из желтоватого металла, с лункой под кристалл. Крайне хорошая работая, даже по моим меркам. Правда оно и неудивительно — единенный с жизнью девятой грани в этом мире, звучит как что-то из разряда невозможного.

Кристалл сел в лунку с тихим щелчком. Кольцо, надетое на безымянный правой, село как влитое. Первую минуту ничего не происходило, и я просто держал в голове образ элария. Рослый, синяя кожа с перламутром, белые волосы с синим отливом, скулы острые, пальцы длинные.

Затем артефакт активировался, и кристалл начал тускнеть на глазах. Ну посмотрим, на что способно творение давно почившего легендарного единенного.

Первыми заныли зубы. Следом за ними взялись кости. Словно я превратился в подростка, который за лето вытягивается на добрый десяток сантиметров, вот только это лето у меня сократилось до часа.

Тянуло голени, позвоночник — его вообще будто подкручивали изнутри, позвонок за позвонком. Через какое-то время я лёг на снег, потому что сидеть стало попросту невозможно, и лежал неподвижно, глядя в небо и дыша ртом.

Кожа горела вся: лицо, шея, кисти рук. Я поднёс ладонь к глазам: тыльная сторона медленно остывала из розового в сизое, а по сизому проступал перламутр.

Больно было часа три, может, и четыре. Центурион всё это время сидел рядом и молча смотрел, ни разу не заурчав. Лишь один раз, когда мне свело челюсть, он встал и, обнюхав моё лицо, чихнул.

Когда тянуть перестало, я ещё долго лежал. Потом сел. Куртка на плечах стала коротка в рукавах на добрых три пальца, а сапоги давили. Пальцы на руках стали длинные, чужие, ногти на них отливали голубым. Кристалл в лунке превратился в серую крошку.

Достав кулон из-под куртки, щёлкнул крышкой.

Из зеркальца, размером в треть ладони, на меня смотрел эларий.

Не Юмин, конечно. Помоложе, поуже в лице, но порода та же: скулы, заострённые черты, кожа синего с перламутром, брови и волосы белые, с тем самым отливом. Глаза ярко-голубые, как свои, только ярче.

И кстати, о глазах.

Я потянул из озера каплю холода, самую малую, и белки в зеркальце вспыхнули голубым, без единого мигания. Юмин на площади, один в один. Раньше такое было уликой, а теперь становилось своеобразным удостоверением личности.

Я — Высший.

Хорошо, может быть, даже слишком.

Кулон убрал под куртку. Ошейник с гербом Кронверков я снял с Центуриона, не дав тому возразить, и убрал туда же, в кольцо: эларию не пристало таскать барса в людской геральдике. Возразил барс уже вслед, коротким «мр» с обиженной нотой; требовать ошейник назад он поленился.

Перелив канистру в бак, я завёл снегоход с полтычка, после чего мы поехали дальше. Направление всё так же выбирал наугад.

Через час на гребне справа показались барсы.

Шесть, а может, и семь: дальний то показывался, то пропадал за камнем. Белые звери с серыми подпалинами по хребту, тощие, без единого ремешка, шли по гребню цепочкой, длинным стелющимся ходом, на снегоход даже не оглядываясь. Дикие, стая, какие-то свои дела.

Скользнул взглядом по процессии и уже было хотел проехать мимо, как Центурион за пазухой заворочался, высунул морду по плечи и уставился на гребень.

Я посмотрел на него. И сбросил газ.

Королевский барс, вот в чём беда. Слишком приметная «вещица». Итак я превращусь в Высшего, взявшегося непойми откуда. Если к этому еще добавится барс, перел которым все остальные его сородичи склоняют головы, я стану уж слишком экстраординарной личностью. А так много внимания мне было не надо.

Остановив снегоход, я вытащил Центуриона из-под куртки и посадил его перед собой, прямо на сиденье. Он глянул на меня, потом на гребень, потом снова на меня.

— Слушай, — начал я. — Разговор у нас серьёзный.

Уши у него ушли назад на палец. Понял, что серьёзный.

— Я еду к элариям надолго и еду один. С тобой не выйдет — слишком уж ты выделяешься.

Барс не отводил глаз.

— А вон там, — я кивнул на гребень, — твои сородичи. Ты среди них главный, ты сам это знаешь. Поживи с ними, пока я не разберусь. Да и не всегда же тебе сидеть у меня за пазухой? Ты всё-таки растёшь, скоро перестанешь помещаться. Пора начать взрослеть.

Центурион молча отвернулся.

Демонстративно, всем корпусом, показав мне затылок, и сидел так минуты три так точно. Дикая стая на гребне шла не спеша, до перевала ей оставалось далеко.

— Цент.

Он чихнул, не обернувшись.

— Я не спрашиваю, хочешь ли ты. Я спрашиваю, понял ли.

Хвост дёрнулся. Один раз. Потом барс, повернув голову, задержал взгляд на моём лице, как смотрят на людей, которые говорят правильные, но в то же время крайне грустные вещи, и спрыгнул с сиденья в снег.

Пошёл к гребню, не оглядываясь. Маленький, белый, с кошку размером, почти неразличимый на фоне белого снега.

Заметили его только на гребне.

Когда передний барс встал, стая за ним смялась, сбилась. Потом первый зверь, потянув носом, раз, другой, упал в снег. Мордой в наст. Второй следом. Третий. Через пару вдохов вся цепочка лежала на гребне, срезанная одним взмахом. Центурион шёл вдоль неё с важным видом, покровительственно размахивая хвостом.

И правда, Центурион.

Барс дошёл до конца, остановился. Что-то сказал на своем, коротко, в одну ноту, после чего стая поднялась. Пошли дальше за перевал, уже вместе. Белый комок среди подпалых спин пропал за камнем последним.

Я сидел на снегоходе, пока мотор молотил на холостых.

Рука сама полезла за пазуху, туда, где было тепло, и нащупала только подкладку.

Газ я выжал не сразу.

Под вечер на однообразном пейзаже наконец показалось хоть что-то отличающееся. Из-за снежного холма выплыл чей-то небольшой лагерь, стоило мне бросить взгляд на который, как ледяное дерево в сопряжении тот же зашевелилось.

Тут же стреножил его нитью воли, отметив, что впереди находится Высший. А может и не один.

Заглушив мотор сразу, остаток я прошёл пешком, по склону, за камнями.

Костра не было: эларии в походе костров не жгут. На плоском снегу у подножия склона стояли фигуры в белом, восемь, без доспехов, без единого голубого огонька. Стояли кольцом.

Зверей при них тоже ни одного, что само по себе было странно: восемь элариев пешком, в этой глуши, без барсов. А в кольце, на снегу, лежало что-то, по чему били ногами.

Точнее кто-то.

В центре лежал эларий. Белые волосы слегка отличались от таких у сородичей — в них уже сидел иней, густой, седой. Старик, который даже не кричал, содрогаясь под градом ударов. Пытался встать, получал сапогом под рёбра, тяжело ложился и снова пытался встать.

Что происходит, я не знал, но в целом картина обычная для любых разумных существ. Хочу ли я вмешаться?

Ответ тут же родился в голове, и был он положительный.

К Элариям я вхожу чужаком, без знания традиций, обычаев и языка в конце концов. И мне очень нужен был кто-то, кто облегчил бы мне легализацию.

Из-за камня я вышел пешком, не торопясь. Несмотря на численное преимущество, опасными враги не выглядели, да и боеспособность у меня уже восстановилась до приемлемого уровня.

Заметили меня шагов с тридцати. Кольцо разомкнулось. Восемь голов синхронно повернулись, и один из них что-то резко спросил, скрежетом. Извини, дружище, не понимаю.

Вместо ответа я просто пошёл дальше.

Ледяное копьё сорвалось с его ладони первым.

Третья грань, может, четвёртая, без изысков. Долетев до меня, воплощение рассыпалось у груди мокрым липким снежком, детским. Я даже не поднял руки.

Вот теперь они дёрнулись.

Иней пошёл от моих подошв по насту волной, мимо лежащего старика. Ближние двое попытались выпрыгнуть но не смогли — ноги уже вмёрзли по щиколотку. Бой вышел скоротечным и, как я и предполагал, односторонним. Не прошло и минуты, а восемь мучителей превратились в восемь заледеневших тел.

Старик тем временем поднялся.

Не сразу, с колен, держась за рёбра, но поднялся сам. Лицо разбито, синяя кожа на скуле вспухла до черноты, из угла рта текло. Иней в волосах не тронул даже удар. Оглядев восемь тел, потом меня, он заговорил.

— Кх, ссэ?! — что-то долгое, со скрежетом, и в самом конце вопрос.

— Я не буду разговаривать на этом языке, — сказал я первое, что пришло в голову. Голос вышел ниже прежнего, чужой, и послушать его было даже занятно. — Я дал обет. Говорить только на языке людей, пока не совершу свою месть.

Старик замолчал надолго, держа на мне взгляд.

В этом взгляде что-то менялось, медленно, со скоростью моей вчерашней кожи.

— Кто ты? — спросил он по-человечески. Слова он словно протащил по льду, со скрипом, но протащил. — Из какого дома?

— Это не важно, — помотал я головой.

— Воля твоя, — старик смиренно согласился. Ну и правильно — не в его положении качать права.

Взгляд его пошёл по мне сверху донизу, ощупывая: руки, плечи, подошвы, снег вокруг подошв, где ещё лежал иней.

Задержался на груди, после чего внутри стукнуло.

Ледяное дерево словно погладили, быстро и вежливо. Вот и нашелся Высший. И он меня проверял.

Что ж, свою дырявую легенду я примерно продумал. Время приводить ее в действие.

Ослабил нить: не снял, только отпустил буквально на палец, как отпускают гайку.

Крупица в сопряжении отозвалась сразу: дёрнулась навстречу чужой, ледяное дерево качнуло ветвями, по озеру пошла рябь. Снаружи воздух между нами тонко зазвенел.

Глаза полыхнули — под веками разлился жар.

Старик отшатнулся.

Разбитое лицо открылось, губы разошлись, и в глазах замер невысказанный вопрос.

— Ты… — наконец, нашелся он. — Ты тоже Высший?!

Тоже. Ну, здравствуй, старик.

Глава 4

— Тоже, — усмехнулся я, затягивая нить воли обратно.

Жар под веками угас, а крупица в сопряжении последний раз дёрнулась навстречу чужой и послушно замерла под поводком.

Старик выпрямился, насколько позволяли отбитые рёбра. Теперь он разглядывал меня иначе: прежде во взгляде сидели смирение да усталый расчёт, чем обернётся новая напасть. Сейчас он смотрел снизу вверх, хотя ростом мы почти сравнялись.

— Нейрас, — он коснулся ладонью груди. — Звучало оно когда-то куда громче. А твоё, Высший? Откуда идёшь?

— С севера, — я кивнул за спину, туда, откуда пришёл. Чистая правда, между прочим.

— С севера, — повторил старик. Людские слова давались ему с трудом: между ними висели паузы, порядок хромал. — Дальше люди.

— Знаю, я там жил какое-то время.

Брови Нейраса поползли вверх, и разбитая скула тут же напомнила о себе: старик поморщился, тронул её пальцами.

Я не торопил: пусть сам выбирает безопасные вопросы. Когда он определился, я кивнул на заледеневшие тела вокруг:

— Кто это были?

— Дурни, — старик даже не повернул головы, презрения в голосе хватило бы на десятерых. — Байкам верили. Что у старого Нейраса большие ценности где-то спрятаны. Всю жизнь, мол, копил и самое время мне ими поделиться.

— И что, это неправда? — усмехнулся я. — Чтоб Высший, и к таким годам не имел ничего за душой — такого не бывает.

— Я исключение. У меня и второй пары сапог-то нет, — разведя руками, эларий придал жесту почти торжественный вид. — А слухи живут, и очень даже охотно, несмотря на все факты, подтверждающие их нелепицу.

Уточнять, что за эларии покусились на его богатства, Нейрас не собирался. Мне и не требовалось: для моих целей хватало главного — старик жив, и сейчас находился передо мной в долгу.

— Что же увело Высшего в земли людей? — Нейрас всё-таки решился спросить, осторожно глядя чуть мимо моего лица.

Вот и пригодилась легенда, которую я собрал ещё по дороге сюда и дал ей отлежаться. Дырявая, конечно. Но и проверять некому.

— Увело — это слабо сказано. Я скрывался там долгое время, зачем — неважно.

Сделал паузу, позволив себе честную усталость в голосе.

— Правда без особого успеха. А недавно случилась громкая история: люди поймали кого-то из Высших. Слышал, может?

Старик не спеша кивнул. Слышал или просто сделал вид, разбираться я не стал.

— После такого оставаться дальше было опасно, поэтому я ушёл.

— Ты так и не назвал своё имя. Из какого ты дома?

— Фальк, — представился я именем друга. — А что касается дома… Это тоже не важно.

— Воля твоя, — не стал настаивать Нейрас.

Но взгляд на мне он задержал дольше положенного. Странный Высший без дома, пришедший с севера да ещё и с непонятным обетом. Будь я на его месте, я бы себе тоже не понравился.

— Что теперь планируешь делать?

— Пока отдохну здесь немного, — я пожал плечами. — А дальше видно будет.

Подозрение из его взгляда никуда не делось, лишь осело поглубже до поры. Помолчав, старик склонил голову настолько, насколько позволяли рёбра:

— Жизнь мою ты спас, и я благодарю. Вот только отблагодарить нечем. Денег нет, достойных вещей тоже. Как ты уже слышал, нищий я, хоть и Высший. И уже очень давно.

Сказано последнее было буднично, без жалоб на несправедливую жизнь, так что старику я поверил. Тем более материального «спасибо» мне и не требовалось.

— Всё-таки есть чем, — возразил я. — Мне нужна крыша ненадолго: перевести дух, осмотреться, а после двинусь дальше по своим делам.

Насчёт «дальше» я, положим, приврал. Осматриваться собирался вдумчиво и без спешки, поскольку чужаку без знания здешних порядков проводник нужнее крыши.

Старику об этом знать было необязательно.

Нейрас недоверчиво хмыкнул и с полминуты изучал меня, склонив голову набок. Видимо, искал подвох. Подвох там был, причём не один, только копал старик не с той стороны.

— Живи, — решил он наконец после долгих раздумий. — Только на комфорт не рассчитывай. Дом старый, прислуги и подавно нет. Высшему там…

— Мне всё равно, — отмахнулся я. — Высший я непритязательный. В землях людей я тоже не прохлаждался.

— Непритязательный Высший… — на лице элария появилась усмешка. — Давненько я такого не слышал.

Повернувшись, старик пошёл, слегка припадая на левую ногу. Мимо своих несостоявшихся убийц Нейрас прошагал без единого взгляда. Восемь ледяных фигур остались там, где их застал иней: хоронить их никто не собирался, да и не зачем. Несколько часов, и снег заметет тела, а до весны в этих краях далеко.

Я двинулся следом, так и оставив снегоход за камнями на склоне. В целом, раз уж я не стал выдумывать сложных легенд и официально пришел с людской стороны, то его происхождение было объяснимо. Но еще один подозрительный камешек к итак шаткой картине моего появления добавлять не хотелось.

Дорога заняла меньше часа.

— Далеко ещё? — спросил я, когда мы обогнули скальный выступ.

— Пришли, — Нейрас кивнул на распадок впереди.

Вот и разгадка, почему восемь охотников за чужими сбережениями шли пешком: город находился сразу за второй грядой. Хотя «находился» звучало слишком громко. Мы прошли распадком; стены поднялись слева и справа, а затем проход кончился городом.

На поверхности помещались пара приземистых построек, сросшихся со скалой до неразличимости, да дозорные площадки под наплывами льда. Огней и дыма не было. Пройди здесь случайный человек, даже в сотне шагов ничего бы не заметил.

Зато арка в камне выдавала масштаб.

В такие ворота прошла бы колонна тягачей в три ряда. За ними пандус уходил под гору; из глубины тянуло теплом и слитным гулом, какой бывает только над большим городом.

У арки дежурили двое дозорных в белом. Ближний скользнул взглядом по старику, затем по мне и вернулся к Нейрасу. На моей короткой куртке, не очень типичной для элариев, задержался, но недолго.

Дозорный лишь кивнул: ни вопросов, ни «предъявите». Второй вообще джае не повернул головы.

— Ну хоть что-то, — Нейрас усмехнулся разбитым ртом, когда мы миновали дозор. — Простые эларии просто так не подходят. Одно преимущество Высшего у меня и осталось.

Перед спуском я повторил то, что уже делал однажды в подобном месте: обвязал белую точку в сопряжении наглухо и с запасом. Одной свободной нитью меньше, зато никаких сюрпризов, когда мимо пройдёт кто-нибудь вроде Нейраса, только моложе и подозрительнее.

Развернувшись вниз, пандус отдал нас городу.

Пещерный проспект уходил вперед. Свод светился широкими полосами, разделёнными тенью, по сторонам поднимались ярусы с вырезанными в скале домами, внизу шумела вода. Народу хватало — сплошные белые одежды да синие лица. Мимо прошли двое с костяными бляхами на ремнях и цепкими взглядами дозора. Торговец у лотка проводил их коротким словом, а когда они отошли, сплюнул.

И речь.

Она звучала всюду. Скрипучая, шелестящая, со всеми этими «кх» и «ссэ», слова текли из лавок и с ярусов, от встречных, из-за спины. Я не понимал ни звука.

Оставалось только не вступать в разговор. Нейрас в мою хлипкую легенду поверил, но чем большему количеству элариев она будет известна, тем большо подозрений я буду вызывать. Хорошо хоть алиби Высшего должно было решить все вопросы — вряд ли кто-то может ожидать, что человек может подделать резонанс.

Да и проблемой это должно оставаться лишь недолгое время.

Язык.

Быстро выучить чужую речь для разведчика — базовый навык. Экспирация даёт знания носителя целиком, но зачастую язык там только один. В то время как влияние и ресурсы, без которых Маяк не построишь, могут лежать за границей страны, где говорят уже иначе. Потому уметь крайне быстро изучать языки — одно из базовых умений разведчика. Тем более что годы тренировки Воли приучают голову забирать и держать такие пласты информации, от которых обычный человек слёг бы с мигренью.

Нужна лишь сосредоточенность.

Что я и сделал, выцепляя из потока повторяющиеся звукосочетания и привязывая их к жесту или предмету. Торговец качнул связкой мороженой рыбы, бросив покупателю короткое слово: либо цена, либо название. Следом мать одёрнула мальчишку резким слогом, и тот втянул голову. Понятно, что/то универсальное, мол стой. Слово за словом, камешек за камешком.

Крупица под нитью тем временем дважды шевельнулась, сонно и вполсилы. Где-то рядом ходили Высшие.

Тем временем Нейрас вёл меня вниз и вбок, прочь от проспекта. По мере того как улицы сужались, свод опускался, а светящиеся полосы сменялись редкими пятнами, выручала привычка глаз к темноте. Дома здесь пошли другие, вырезанные наспех и криво, один на другом. Входы некоторых заложили камнем, прочие просто зияли пустыми проемами.

Перед предпоследним домом в тупичке старик остановился.

— Пришли, — сказал он и толкнул косую дверь из цельной плахи. — Мой дворец.

Во «дворце» было две комнаты да лаз к лежанке под сводом. Внизу стояли стол с двумя табуретами, у стены темнел ледник, вырубленный в камне. Дальний угол обвалился, и кто-то, надо полагать сам хозяин, заложил пролом обломками вперемешку со льдом. Пахло холодным камнем и рыбой.

— Живу один, — Нейрас обвёл рукой хоромы, будто это требовало пояснений. — Спать будешь здесь, внизу. Лежанка наверху моя. Насчет удобств я предупредил.

— Договорились, меня устраивает.

Засветив в нише у входа плошку с чем-то тускло-голубым, он разогнал по стенам слабый свет, позволявший различить стол и руки. Потом старик захромал к леднику.

С опаской сел на табурет, но тот выдержал, что уже было неплохо.

— Как же всё так вышло? — спросил я без нажима, пока старик выкладывал на стол свёртки. — Не встречал Высших, которые едва сводят концы с концами.

Руки Нейраса на секунду остановились.

Лицо элария читается труднее людского, однако такую заминку я разглядел бы и в темноте. Похоже, эта тема была из тех, о которых попутчикам обычно не рассказывают.

— Можешь не отвечать, если хочешь. Я переживу.

— Отчего же, — старик пожал плечами, вернувшись к свёрткам. — Дела давно минувших дней. Садись ближе, за едой расскажу. Короче выйдет.

Из ледника появилась прозрачная на срез рыба, потом тёмные ломти мяса под коркой инея и плошка мелких белых корней. Нож в руках старика ходил точно, укладывая ломтики один к одному; сверху сыпалась крошка сушёных трав. В движениях его рук будто виднелась память о лучших временах.

Горячего на этом столе ждать не приходилось. Благо мне с моим сродством с холодом лёд был роднее кипятка.

— Ешь, — Нейрас подвинул мне доску с рыбой, усаживаясь напротив. — Последнее приличное, что есть.

Рыба таяла на языке холодом, отдавая чем-то вроде ореха. И правда неплохо.

— Родился я в доме Кайрен, — начал он прежним голосом. — Имя тебе ничего не скажет. Теперь уже никому не скажет.

Взяв ломтик, старик пожевал и запил его талой водой из кувшина.

— Дом не великий был, но крепкий. Земли свои, Высших двое, я один из них. Потом власть с соседями поделить так и не смогли. Кто произнёс первое лишнее слово в тот день, уже не вспомню. Важно, чем кончилось.

— Чем?

— Такие споры кончаются одинаково, — Нейрас смотрел в стол. — Мы оказались слабее. Три ночи. Три невыносимо долгих ночи нас резали.

Налив себе ещё талой воды, он поставил кувшин на стол твёрдой рукой.

— Всех подряд. А я не смог встать со всеми в строй, собрал всё, что сумел унести, и бежал. Струсил, — слово он произнёс отчётливо, по слогам. Похоже, повторял его себе уже не первый десяток лет. — Теперь дома Кайрен нет. Есть лишь старый Нейрас, про которого никто и не вспомнит.

— Печальная история, — с тенью грусти ответил я.

— Брось ты это, — старик махнул рукой. — Сочувствовать мне поздно. Всё, что можно пережить, я пережил. Остальное стало привычкой.

Какое-то время мы ели молча. Корни хрустели, как молодая редька, мясо под инеем оказалось плотным и чуть сладковатым — что за зверь, я так и не разобрал. Да и откуда — мясо обитателей Нижних земель в моем рационе встречалось не очень часто. Плошка в нише потрескивала голубым, пока тени от неё медленно плавали по заложенному пролому в углу.

Я прикинул, с чего начать расспросы, чтобы они выглядели праздным любопытством отдыхающего вместо допроса.

— Расскажи про город, — попросил я. — Странное место — такое большое, хотя стоит у самой людской границы. Чей он? Какой дом главенствует?

— Земли дома Орн, — Нейрас вытер пальцы о тряпицу. — Их слово первое. Ещё влияют двое: дом Тайри и дом Клос.

Орн я знал: крошечная старуха Ильвара и семь часов неподвижного судейства прочно засели в моей памяти. Выходит, меня занесло на земли того самого Орн, только теперь в другом амплуа.

— А почему большой… — подняв на меня взгляд, старик впервые за вечер показал в глазах что-то живое. — Ты про руду Бури слышал что-нибудь?

Я мотнул головой.

— Давненько же ты путешествуешь, — хмыкнул Нейрас. — Лет пять руде. Ну, десять. В цену пошла, копают теперь везде, где найдут. Здесь одно из главных мест добычи. Оттого и город.

— Что за руда?

Старик надолго задумался, задумчиво пожёвывая губами.

— Проще показать, — решил он наконец и упёрся ладонями в стол, поднимаясь. — Идти недалеко.

В два укуса прикончив свой ломоть рыбы, я тоже поднялся.

Слова про расстояние оказались правдивыми — пара улиц от дома, затем широкий проход, забиравший вниз и в сторону от жилых ярусов. Хотя мы шли к самому глухому, по моим прикидкам, краю города, элариев вокруг становилось всё больше; двигались они туда же.

Гул донёсся ещё из прохода.

Знакомый и глухой, с каждым шагом он становился плотнее. Так гудит Буря, и этот звук ни с чем не спутаешь. Только откуда ей взяться в пещерах рядом с городом?

Вильнув последний раз, проход вывел нас на широкий каменный уступ.

Небо.

Первым показалось небо: чёрное, ночное, с редкими звёздами там, где полагалось висеть своду. В этом месте пещера свода вовсе не имела. Гигантская чаша в земле, кратер; стены вздымались на добрую сотню метров и обрывались в ночь. Наш уступ находился в стене этой чаши, высоко над дном.

Впереди перед нами зияла яма, продолжение кратера.

Колодец метров триста в поперечнике, с отвесными стенками, уходил вниз так глубоко, что дно не угадывалось даже в намёке. Впрочем, его всё равно скрывала Буря, заполнявшая колодец от кромки до самой глубины.

Сине-фиолетовое марево стояло в камне, налитое, как в кружку. Оно шевелилось и дышало; фиолетовые росчерки простреливали его, угасая где-то в глубине. Ночью Буря светилась ярче. Отсветы медленно ходили по стенам кратера, а звёзды над головой то проступали, то тонули в синем и лиловом свете.

Я стоял и смотрел на необычное зрелище.

Буря с поверхности стекалась в яму. Как я понимаю, на радость всему городу.

— Вот, — Нейрас стоял рядом, наблюдая за моим лицом с откровенным удовольствием. — Сюда едут ради этого.

— Ради Бури? — я кивнул вниз.

— Ради того, что под ней, — поправил старик. — В таких местах рождается руда Бури. Разные горные породы лежат в камне совсем рядом с маревом и понемногу впитывают эманации. Впитав их, обретают силу стихии. Там же добывают ещё и редкие травы, про них я думаю ты точно слышал. Но травы — мелочь. Главная ценность — руда.

У дальней кромки колодца копошились мелкие с такой высоты фигурки.

Я кивнул.

— То-то же, — Нейрас был доволен, будто лично выкопал эту яму. — Если насмотрелся, то пойдем. Ночь уже.

Обратную дорогу я потратил с толком, шагая на полшага позади старика и изображая лицом усталое безразличие. Сам же слушал. Город ночью не затыкался: у складов перекликались, на верхних ярусах двое переругивались длинно, со вкусом. В переулке кто-то колотил в запертую дверь и повторял одно слово, пока изнутри не отперли; судя по результату, его стоило прибрать. К дому Нейраса в голове лежали десятка три звукосочетаний с примерными значениями, а ещё добрая сотня ждала своего часа.

Спал я на полу, подстелив куртку, и на удивление отлично выспался.

Проснулся сам, рано: переулок за дверью молчал, а сверху, с лежанки, доносилось мерное дыхание старика с присвистом. Будить его я не стал. После вчерашнего пусть отлёживается, рёбра сами себя не срастят.

Размявшись в тесном простенке, я убедился: суставы обновленного тела слушались уже прилично, длина рук больше не путала. Потом без церемоний доел вчерашнее, остаток корней с мясом. Рыбу оставил старику, последняя приличная всё-таки.

Внезапно в дверь ударили. Кулаком, три раза, и снаружи заорали.

Голос был длинный, скрежещущий. Из всего потока я выцепил два опорных слова: «Нейрас» и то самое, которое накануне повторяли под запертой дверью. «Открывай», надо полагать. Остальное шло сплошной руганью, а ругань узнаётся на любом языке по одной интонации.

Наверху было тихо. Спит. Крепко — оно и не удивительно после вчерашнего.

Дойдя до двери, я открыл засов.

На пороге стояли трое сытых элариев в белом, у старшего на поясе висела костяная бирка с резьбой. Жителей этого края пещер они не напоминали. Заготовленный ор застрял у старшего в глотке на полуслове, и секунды три все трое молча меня разглядывали. Можно подумать, вместо двери им открылся ледник.

Потом старший что-то бросил резко, свысока. В середине фразы мелькнуло знакомое слово с проспекта, которым торговец проводил двоих с бляхами. Что-то около «страж» или «защитник».

Ах вот оно что. Меня приняли за охрану, которую нищий Нейрас непонятно с чего завёл.

Отвечать было нечем. Их языка я не знал, а людскую речь при чужих светить не стоило. Зато имелся способ, отлично работавший без единого слова.

Я потянул из озера каплю холода.

Самую малую, атаковать не собирался. Воздух в дверном проёме разом остыл; по косяку пополз иней, а белки моих глаз вспыхнули голубым, без единого мигания. Это я знал и без зеркальца.

Синева сходила с лиц гостей пятнами, расползаясь на глазах. У младшего кожа выцвела почти до оттенка снятого молока. Старший что-то залепетал, растеряв прежнее высокомерие, затем сбился и начал заново уже куда тише.

Не договорив, все трое попятились до самого угла, а за ним их шаги сорвались в спешный бег.

Усмехнувшись, я закрыл дверь.

Удобно всё-таки быть Высшим: разговор кончается, даже не начавшись.

Одно дело когда речь идет об разбитом и обнищавшем Нейрасе, который из себя ничего не представляет. Редкое явление. И совсем другое — молодой и неизвестный Высший, за которым в подавляющем большинстве случаев стоит сила целого дома.

Сзади скрипнул лаз. Держась за стену, Нейрас спустился и остановился посреди комнаты. Сперва посмотрел на иней на косяке, потом перевёл взгляд на меня.

— Благодарю, — выговорил старик с привычной медлительностью. — Только вмешался ты напрасно. Мог пройти мимо.

— Смотрю, проблем у тебя куда больше, чем один умерший дом.

— Брось, — опустившись на табурет, Нейрас потёр колено. — Тут проще всё. Я, считай, в рабочем рабстве у дома Клос. Когда от своих бежал, Клос меня укрыл, не выдал. За такое много платят. Я и плачу. Безропотно, — он поднял на меня спокойные глаза. — Ошибки молодости. Некоторые до самой смерти расплачиваются. И я в их числе.

Ошибки прошлого обходились дорого: судя по утренним гостям, Клос выставлял счёт с хорошими процентами. За дешёвой рабочей силой приходят именно так, намереваясь и дальше возить на ней воду цистернами.

Вернулся к столу.

Думаю, стоит узнать про ситуацию побольше и помочь старикану. Заодно шажок за шажком буду интегрироваться в местное общество.

Но перед этим оставался последний шаг. Язык.

Его следовало выучить, и как можно быстрее.

Глава 5

Всего неделя мне понадобилась чтобы город перестал шелестеть.

В первое утро эларийская речь стояла в ушах непроходимой стеной, и на всю эту стену у меня имелось три десятка зацепок, добытых по дороге. Теперь преграда рассыпалась на отдельные слова, которые обросли смыслом. Я разбирал почти любой разговор на улице, спотыкаясь лишь на редких выражениях.

Голова, годами приученная Волей держать чужие пласты знаний, глотала по сотне другой слов в день и не давилась.

Конечно, случались и ошибки, и периодически оказывалось, что значение, которое я присваивал слову, было ошибочным. Но чем дольше я слонялся по городу, впитывая информацию изо всех щелей, тем меньше становилось таких моментов.

На город я за эти дни насмотрелся досыта. Выучил, где начинаются ярусы побогаче и где кончается свет, по каким проходам поднимают горную породу, в какие часы меняются дозоры. В стороне остался только рудный торг, куда стража на входе не пропускала чужаков без дела.

Старик жил по расписанию, которое я выучил раньше языка. Уходил еще засветло, а возвращался под ночь с серым от усталости лицом. Вытряхнув у ледника в щербатую миску горсть пыли, Нейрас садился за холодный ужин.

Рёбра его уже отпустили: при наклоне Нейрас больше не замирал на полпути, зато хромота на левую ногу осталась прежней.

— Куда ты ходишь каждый день? — начал разговор я, когда мы сели.

Нейрас прожевал кусок, запил талой водой из кувшина и задумался. С ответом старик не спешил, хотя увиливать, похоже, не собирался.

— Работать хожу. Долг мой. Забыл?

— Помню, — кивнул я. — Что за работа-то? А то на тебе лица изо дня в день нет.

— Оценщик я, — обронил старик, отрезая рыбу. — В последнее время, правда, специализируюсь только на рудах бури. Поэтому и рассказывать нечего.

Неожиданно. Судя по тому, насколько хорошо охраняется квартал с рудами, положение старика должно быть в разы выше, чем я видел своими глазами. Правда не очень понятно, в чем именно заключалась оценка. Одно дело разбирать артефакты, смотреть на травы, которые видоизменились до неузнаваемости, и совсем другое — руды. Да и что конкретно они вообще из себя представляют?

— И в чем заключается работа?

— Да всё просто, говорю же, ничего интересного, — Нейрас подцепил ломтик ножом. — Прихожу на торг, в компании с провожатым от дома Клос. Иду по прилавкам, осматриваю руды. Тыкаю пальцем в те, что брать стоит. И наоборот отговариваю от глупых трат. Мой провожатый покупает. На этом всё.

— Это настолько сложно, что без тебя они не разберутся?

— Конечно не разберутся! — в голосе старика мелькнуло подобие гордости. — Ты просто не понимаешь, что из себя представляет руда бури. По виду — обычный камень. Какая стихия внутри, сказать очень сложно — никакие устройства и артефакты здесь не подскажут. Точнее, на самом деле определить стихию можно довольно легко — просто вскрыть руду, но в таком случае она будет безнадежно испорчена. Породу надо обрабатывать сразу правильным способом, а способ этот зависит от заключенной внутри стихии и её количества.

— А во время добычи ничего нельзя понять? — искренне удивился я. — Жила наверняка тянется на добрые сотни метров. По первым пробам оценишь, что за руда, и дальше только знай что киркой махай.

— Всё иначе, — Нейрас покачал головой и даже отложил нож. — Жил как таковых нет. Буря меняет небольшой кусок породы. В случайном месте. Кусок другим становится. Плотность другая. Текстура другая. Каждый раз по-разному. Чаще всего с кулак. Бывает больше. Бывает меньше.

— А что с породой вокруг?

— Ничего, — пожал старик плечами. — Камень пустой. Самый обычный.

— И ничего с этим измененным куском не сделать?

— Неа. Мы не понимаем, как это работает, но камень превращается во вместилище стихии. Повредишь хоть чуть, и стихия вытечет. Сразу вся. А бывает, и не вытечет. Взорвётся. Прямо в руки тебе взорвётся.

— И часто такое происходит?

— Часто, — кивнул Нейрас без всякого выражения. — Руки шахтёрские увидишь, посмотри. Шрамы белые, мелкие. Это у тех, кому повезло. Кому не повезло, тех по штольне собирают.

Медленно отложил недоеденный корень, искренне заинтересовавшись необычным явлением.

— Получается, нашёл кусок, отколупываешь всё вокруг и надеешься, что рука не дрогнет?

— Так, — подтвердил Нейрас. — Правда надеяться-то можно, но помогает редко. Работа только на первый взгляд простая. Это если не брать в учет Бурю. И страшная. Зацепил — конец.

Подобного мне ещё встречать не доводилось, хотя повидал я немало. Стихийные кристаллы, с которыми я изначально сравнил эту руду, оказались чем-то совсем другим. Впрочем, о самой Буре я почти ничего не знал, поэтому удивляться её странной производной было грех.

— А стихию ты как понимаешь, если артефакты и приборы с твоих слов не помогают?

— Каким прибором, — усмехнулся Нейрас. — Только опыт и чутье. Хоть с виду камень и неотличим от обычной горной породы, но всякие крохотные признаки появляются. Небольшие примеси цвета, текстура, трещины особенные.

— И по этим мелочам что, правда можно как-то определить стихию? — недоуменно спросил я.

— Если имеется опыт и насмотренность, то да, — уверенно подтвердил старик. — А у меня этой насмотренности навалом.

— И куда потом уходит эта руда? Та, что ты выбираешь

— Мастерам дома. Клос под себя обрабатывает, свои мастерские у него. Что дальше, не моё дело. Моё дело отобрать.

— И много вас таких, оценщиков руд?

— Прилично, но я один из самых опытных, — буднично сказал Нейрас, подцепляя ножом ломтик. — Потому и жив до сих пор.

— Уважаемо. И что, неужели за столько лет тебя, самого опытного, никто не пробовал перекупить?

— Пробовали. И пробуют постоянно, — Нейрас разгладил ладонью тряпицу на столе. — Однако я должен дому Клос. Пока долг не выплачен, весь мой опыт принадлежит им.

Не знаю что там у старика случилось в прошлом, но конкретно в этом аспекте он заметно потерял возможность критически мыслить.

Еще раз оглядел жилище. В углу громоздились обломки, у ледника стояла щербатая миска с пылью. Опытный оценщик доедал последнюю рыбу при свете плошки. Картина отказывалась складываться, хотя лезть глубже я пока не собирался.

— И сколько тебе платят за твою работу?

— Просто платят, — старик пожал плечами. — На большее я не претендую — уже говорил.

Щербатая миска у ледника снова встала перед глазами. Горсть пыли за день такой работы.

— А те трое, что ломились тогда утром, тоже от дома Клос?

— Да, — спокойно кивнул старик, будто их поведение было абсолютно нормальным. — Я после побоев не смог проснуться к назначенному времени, вот Клос и прислали людей.

Ни одной жалобы, только ровный монотонный тон.

— Возьми меня завтра с собой, посмотреть хочу.

Старик поднял взгляд от доски и с полминуты изучал меня, склонив голову набок. Знакомая пауза, с таким же лицом он решал, пускать ли меня под свою крышу.

— Зачем тебе идти?

— Скучно. Город я весь обошел, а в самое интересное место меня вряд ли пустят.

— Скажи что покупатель, и пустят, — старик странно на меня посмотрел. — Ладно. Условие только одно. Работе не мешай, в мои разговоры с представителем дома не встревай.

— Договорились.

Условие было вполне простым — хоть прогресс в изучении языка шагал вперед семимильными шагами, испытывать его на практике я пока что не стремился.

— Выходим завтра до рассвета, — Нейрас подвинул мне остаток рыбы. — Проспишь, ждать не стану.

Проспать не вышло бы при всём желании. Старик поднялся затемно, гремя ледником, пока я натягивал куртку. За четверть часа мы миновали знакомые улицы, затем свернули в грузовой проход, где тележки выбили колею в камне до блеска. Сквозь толщу всё отчётливее проступал гул. Кратер с его Бурей лежал где-то за стеной, и не заметить соседства было невозможно.

За последним поворотом стены разошлись, открыв пещеру торга, где первым делом нас встретил досмотр.

У устья прохода стояли двое дозорных с костяными бляхами. Судя по цепким взглядам, чужаков здесь заворачивали без разговоров. Нейрас вытянул из-под одежды костяную пластину на шнуре, потёртую до желтизны, с глубокой резьбой. Подействовала она мгновенно. Первым почтительно склонил голову ближний дозорный, а второй отступил с дороги. На меня, идущего следом за стариком, никто даже мельком не посмотрел.

— Пластина оценщика, — вполголоса пояснил Нейрас, убирая шнур под одежду. — Держись рядом. Отстанешь, обратно без меня так легко не выпустят, начнут спрашивать кто и почему без пропуска.

Изнутри пещера оказалась шириной с хорошую площадь. В нос ударила каменная пыль, оседая на губах, следом накатил гомон сотен голосов вперемешку со скрежетом тележек. У широких проёмов по левой стене гремела пустая порода, которую ссыпали в отвалы. Через те же проходы из глубины поднимались гружёные тележки, а выше начинались ярусы, ведущие к кратеру.

Свод ярко светился широкими полосами. По сторонам тянулись палатки и навесы со стойками, всюду лежал камень. Ряды уходили в глубину до самого полумрака, скрывавшего дальний торец пещеры.

Народу в такой час хватало, причём публика с первого взгляда делилась на два сорта.

Шахтёры топтались у стоек, провожая каждого с надеждой. Покупатели шли неторопливо, заложив руки за спину, и смотрели на камни так, будто делали хозяевам одолжение. Между ними сновали носильщики с пустыми коробами, дозорные стояли у стен через каждые полсотни шагов. За все дни в городе столько стражи разом мне ещё не встречалось.

Старик повёл меня вдоль рядов, где я наконец добрался до товара.

На ближней стойке частника лежали серые и бурые куски камня размером минимум с кулак. Один, с добрую голову, занимал почётное место. Такие крупные куски, если верить вчерашнему рассказу, попадались редко. Остальные выглядели обычно — такой щебёнкой отсыпают дороги.

— Руками не трогай, — предупредил старик вполголоса. — А то скажут, что испортил камень, и платить еще заставят. Руда стоит недешево.

Руки мне и не требовались. Про хрупкость вместилища и потенциальный взрыв я помнил, только нить воли — не кирка, и сломать камень без моего приказа у нее не выйдет.

Выбрал камень покрупнее и отправил в его сторону змейку. И спустя секунду чуть не споткнулся от удивления.

Что?

Нить воли встретила сопротивление какого-то слабого невидимого барьера, сквозь который пришлось проталкиваться. Чувство было крайне знакомым — так Воля продирается рядом с единённым пятой ступени и выше, чье сопряжение полно стихийной силы. Только сейчас передо мной лежал простой булыжник, от которого стихией даже не пахло.

Секунды три-четыре я давил. Затем барьер наконец поддался, нить провалилась внутрь, и… Передо мной открылась крайне необычная картина.

Каждый уголок руды был равномерно пронизан огненной стихией. Будто она с самого зарождения являлась частью горной породы, и поэтому слилась с ней в единое целое. Ничего подобного раньше я не встречал.

Да и более того — существование таких вещей напрочь ломало устоявшуюся в моей голове картину мира. Сколько еще невозможных странностей мне встретится в этом богом забытом уголке вселенной?

Тем временем хозяин, жилистый эларий с въевшейся в ладони пылью, тем временем подобрался и уверенно шагнул ближе.

— Руда из свежего штрека, — начал он, склоняясь над стойкой. — Того самого, где сейчас пустышек вообще не встречают.

Пустышек? Несмотря на то, что некоторые слова ещё оставались слегка незнакомы, смысл я уловил. Скосил взгляд на Нейраса, и он правильно прочитал мой невысказанный вопрос.

— Далеко не все руды Бурь обладают достаточным количеством стихийной силы. В абсолютном большинстве её кот наплакал, и сделать из такой руды хоть что нибудь не представляется возможным. Точнее, сделать то как раз можно, но предмет выйдет обычным, даже классический артефакт его переплюнет. Это и есть пустышка.

Кивнул и сделал скучающее лицо, неторопливо проходясь нитью по соседним камням.

Невидимый барьер встречался в каждом куске, однако стихийной силы в остальных представленных породах было значительно меньше. Одинокая капля воды во втором, кроха земли в третьем, а четвертый вообще еле отозвался, настолько слабо, что стихию я не различил. Видимо, вот и пошли эти самые пустышки.

— Фальк, — Нейрас внезапно отвлек меня от просмотра и коротко глянул мне за спину, после чего подобрался. — Всё, мне пора работать. Можешь походить вместе со мной, только помни — не вмешивайся и не привлекай внимание моих старших.

Оглянувшись, я увидел как к нам шёл эларий средних лет, чьё белое оказалось белым по-настоящему. Плотная ткань сияла и искрилась, на ней не имелось ни пятнышка каменной пыли. На поясе висела костяная бирка с резьбой, а следом молча шагали двое носильщиков с плетёными коробами.

— Тарвен.

Старик обронил имя ещё по дороге, в очередной раз посоветовав не попадаться этому эларию под ноги.

— Нейрас, — бросил эларий вместо приветствия, ещё не дойдя до нас. — Северные ряды сегодня. Идём.

Говорил он, глядя куда-то поверх стариковой головы, словно обращался к пустому месту, которое по недоразумению умеет отвечать. По мне представитель дома мазнул взглядом, на пол-удара сердца задержавшись на короткой куртке, и знакомство закончилось. Приблудный помощник оценщика внимания не стоил, что устраивало меня целиком.

Северные ряды, если верить утренним пояснениям старика, держали крупные артели, поднимавшие породу с глубины.

Хаотичные палатки по сторонам оставались одиночкам у входа, здесь же нас встречали стройные прилавки, каждый камень на которых лежал отдельно, обособленно, подчеркивая свою ценность.

Нейрас медленно шёл вдоль стоек, чуть склонив голову, и вглядывался в товар. Периодически старикан задерживался и брал камень в руки — видимо, оценщикам такое дозволялось, и крайне внимательно осматривал со всех сторон. Затем старик двигался дальше либо указывал пальцем на выбранный камень.

— Огонь, — ронял он вполголоса, Тарвену в спину. — Холод. Снова огонь.

Стоя в шаге, я слышал каждое слово, хотя до соседних стоек оно уже не долетало. Носильщики забирали выбранные товары и крайне аккуратно укладывали в короб.

К слову, ошибался мой знакомый довольно часто. Нет, с выбранными им камнями проблем не было, стихия всегда определялось верно, и уж тем более пустышек не попадалось. Однако довольно часто камни, под завязку запитанные стихией, Нейрас пропускал. Крутил в руках пару секунд и возвращал на место, как вещь, недостойную внимания.

— Быстрее, — подгонял Тарвен, почти не глядя на товар. — Время, Нейрас.

Вежливостью тут даже близко не пахло. Ходили по прилавкам мы уже почти час, старик исправно выбирал товар, а скучающе-раздраженная выражение лица элария не сменилось ни на грамм. Ему было абсолютно плевать на Нейраса, в то время как владельцы лавок смотрели на него чуть ли не с маниакальным возбуждением и надеждой.

Старика здесь знали в лицо, и не просто знали — уважали. Оно и логично — именно Нейрас решал, получит ли владелец лавки сегодня неплохую прибыль или нет. Вот только дому Клос каким-то образом удалось запудрить мозги моему товарищу, и вся его репутация перед ними была лишь пустым звуком.

Старик-оценщик, который самостоятельно и абсолютно верит в то, что он ни на что не годится, кроме как быть рабом спасшего его дома. Удобно, разве нет?

Денег Тарвен не жалел. Я старался не суетиться прямо вплотную с ним, так что точное количество оставляемых по прилавкам кристаллов было не рассмотреть, но поток был знатный. И носил он свои богатства в пространственном артефакте, что лишний раз подтверждал его состоятельность. А ведь это даже не Высший эларий! Просто какой-то там сопровождающий.

Ходить по рынку и осматривать руды неожиданно оказалось крайне интересным занятием, так что не успел заметить, как прошло уже несколько часов, и Тарвен остановился, сказав, что на сегодня хватит. Затем, не удостоив старика даже взглядом, Тарвен вытряхнул в подставленную ладонь щепоть серой пыли из мешочка. Нейрас молча пересыпал плату в свой кисет, после чего кивнул и отступил.

И-и-и… Я правильно понимаю, что это всё?! Видимо, да.

Даже не попрощавшись, представитель дома направился куда-то дальше по улице, напрочь выкинув из головы, что всё утро рядом с ним ходил какой-то там старик. Да и то, что этот старик был не просто стариком, а целым Высшим, элария так же не смущало ни малейшем образом.

Эх, Нейрас, Нейрас. Уж не знаю, чем там тебя шантажируют, или реально просто промыли голову каким-то чудесным средством, но так просто это оставить — будет искреннем неуважением к тебе.

Если ты и правда по своей воле выбрал такой путь, то так и быть, оставлю всё на своих местах. Но вот если нет…

Вероятно, с учетом навыков Нейраса, эларии могут внезапно вспомнить про ещё один, давно забытый дом.

Глава 6

— Ну как, насмотрелся? — Нейрас проводил взглядом белую спину Тарвена, пока та не растворилась в толпе, и повернулся ко мне.

— Насмотрелся, — кивнул я. — Пойдём?

— Пойдём, — старик, однако, ещё несколько мгновений не двигался. Пожевал губами, склонив голову набок. — Или погоди. Ты не встал?

— Я? С чего вдруг?

В отличие от Нейраса, я не работал, а просто осматривался.

— Тогда покажу ещё кое-что, раз уж пришли.

Время позволяло. Со слов Нейраса, обычно он возвращался с торгов под вечер, но сегодня Тарвен сказал «всё», едва день перевалил за половину.

— Тут есть что-то интереснее нашей утренней прогулки?

— Есть, — Нейрас качнул подбородком туда, где ряды уходили в полумрак. — Павильон руд.

— Что за павильон?

— Дойдём, увидишь.

Нейрас заковылял вдоль прилавков. Я пристроился сбоку, под его хромоту, хотя сейчас старик шёл заметно бодрее, во время рабочего дня.

— Мы не дошли до самой интересной части. Здесь, как ты понял, в основном лишь шахтеры-одиночки да небольшие группки, которые продают свои же находки, — заговорил он на ходу. — Копают близко, копают мелко. Ни о чем. А вот павильон держат артели, при этом самые большие. У них и штреки самые глубокие и дальние, и экипировка гораздо лучше, и есть возможность выкупить ценные редкости у мелких конкурентов. Совсем другой разговор.

— Насколько глубокие?

— Ну как. День спуска, — Нейрас пожевал губами. — Бывает, два. Лучшие артели внизу и жить могу, неделями. Правда это крайне редкая история — артефакты для такой долгой защиты от бури в копеечку встанут.

Житьё под землёй и так на любителя, а тут еще и постоянно ориентироваться в Буре... Сложно представить, зачем вообще кто-то соглашается на подобное.

— И как я понимаю, Буря внизу еще жестче, чем на поверхности?

— Мягко сказано, — подтвердил Нейрас. — Чем ниже, тем холоднее, и там, в штреках, совсем холодно. И буря соответственно меняется. Внизу она густая стоит, порода в ней годами вылёживается. Впитывает стихию. Оттуда руды ценнее. И пустышек, считай, не бывает. Точнее, конечно встречаются, но крайне редко и до прилавков они совсем не доходят.

— Совсем не доходят? Настолько серьезно?

— Ага, — уверенно кивнул старик. — Репутация — дело такое. Одно дело на улице пустышками торговать, и совсем другое в павильоне, где даже самый маленький кусок стоит космических денег.

На секунду Нейрас прервался, на ходу кивнув знакомому торговцу — тот поклонился вдвое ниже.

— А у частников что?

— Пустышки через одну. Дёшево. И редкой стихии не встретишь. Сколько я уже тут — лишь несколько раз видел что-то ценное на улицах.

Тем временем ряды вокруг понемногу редели. Полосы света на своде расходились шире, а гул кратера, у входа стоявший в самих костях, оседал до шёпота. Однако публики в эту сторону шло гораздо большо, да и одета она была заметно чище.

— Если всё лучшее свозят сюда, то почему Клос закупается в рядах, среди обычных дешевок?

— Когда как, — Нейрас пожал плечами, не сбавляя шага. — Сырьё попроще тоже требуется, а здесь имеется вероятность сэкономить. Правда только в двух случаях — либо если ты очень везучий, либо же у тебя за спиной стоит опытный оценщик. Как я, например.

Старик чуть прибавил шага, завершая разговор, и махнул рукой вперед.

Правда ничего показывать не требовалось — я всё видел сам. Дальний торец пещеры, с порога тонувший в полумраке, вблизи оказался вовсе не торцом.

В скалу было врезано здание с гладко стёсанным фасадом. На фоне рубленого камня эта плоскость бросалась в глаза раньше дверей. Над входом тянулась сплошная светящаяся полоса. От больших ворот пещеры её заслоняли навесы и ярусы рядов, зато с полусотни шагов она горела во весь фасад. Широкие двери открывались внутрь. Камень перед ними вымели дочиста, убрав пыль и следы сапог.

После утреннего торга с его отвалами и скрежетом такая чистота сама по себе тянула на заявление. Вывески над входом не было. Место, которому нужна вывеска, стояло, видимо, где-то пониже классом.

Пока мы одолевали последнюю сотню шагов, из дверей вышли двое в белом с носильщиком. Короб у последнего был крошечный, дай бог с локоть длиной, и нёс он его перед собой на обеих руках, как ребёнка.

Стоявшие у дверей двое с костяными бляхами шагнули было наперерез. Нейрас потянул из-под одежды пластину, и оба мгновенно сдали обратно, а ближний даже голову склонил. Второй продолжал коситься, но уже молча, по инерции.

Удобная штуковина. Если в итоге решу надолго здесь осесть, то надо обязательно будет податься в оценщики и обзавестить подобной.

Сразу за дверями проход коротко заламывался. На повороте шум кончился, гомон торга остался снаружи, за камнем. Стало слышно собственные шаги. Пылью вовсе не пахло. Воздух стоял чистый, прохладный. Свет от таких же полос лежал по залу без единого тёмного угла. Под ногами блестел шлифованный камень без колеи. Двое служителей у дверей поклонились Нейрасу, я же для них был пустым местом, на которое не стоило обращать внимания. Вероятно, приняли за обычного носильщика, особенно с учетом моей одежды.

— Руками ничего не трогай, — напомнил Нейрас. — Тут тем более.

Вдоль стен и по центру тянулись прилавки. Ну как прилавки — отдельные подставки, покрытые тёмной тканью, на каждой из которых лежало строго по одному камню.

Народу было немного. Несколько элариев в белом переходили от одной породы к другой, подолгу задерживаясь, пока служители держались у стен. Товар с виду почти не отличался от утреннего. Те же серые и бурые куски с кулак или чуть больше, разве что отмытые. Крупных камней, с добрую голову каждый, на весь зал нашлось три. Их выложили в самой глубине, на виду. Возле этой тройки дежурил отдельный служитель, стоявший прямо при товаре.

Ну что, поглядим, чем глубокие штреки лучше мелких.

Выбрав крайний камень, я отправил к нему нить. Привычный невидимый бартер встретил её на дальних подступах, раньше ожидаемого, и с первого нажима вовсе не пропустил. Змейка воли упёрлась, точно в мокрый войлок, и встала.

Пришлось надавить сильнее. Сопротивление поддалось на волос, снова застыла, но дожать её получилось без церемоний. На улице такое удавалось продавить за три-четыре секунды. Здесь шла уже восьмая, а виски даже слегка закололо от прилагаемых усилий. И только затем преграда исчезла.

Нить провалилась внутрь, тяжесть схлынула, а со стороны я выглядел просто задумавшимся над булыжником. И хорошо.

Внутри меня встретила молния. Надо же — первая проба, и сходу редкая стихия. Да и ее концентрация значительно превосходила виденную раньше. Нейрас не соврал — руды здесь были значительно более представительные.

Следующий кусок породы поддался с той же неохотой. Полный, с зыбкой и мутной стихией, которую я даже не смог сходу различить. Туман?

Хоть и редкая, но довольно спорная стихия, потому что является производной воды и воздуха. И по отдельности, что первая что вторая будет гораздо лучше, чем их «дочка».

— Нейрас, а можешь посмотреть на этот кусок? — решил проверить я старика. — Что тут за стихия?

Старик молча кивнул и взял руду, начав неспешно крутить ее перед глазами. При этом процесс занял заметно больше времени, чем на уличных рядах.

— Вода, — наконец выдал Нейрас. — Но что-то не так, не уверен на все сто. Одно можно сказать точно — по стихийной силе тут всё в порядке.

Ага, пределы старика обнаружились довольно быстро. Конечно, часть он определил правильно, к тому же туман сам по себе далеко не известная стихия, в отличие от той же молнии, которую крайне легко отличить. Но это была ошибка.

— Понял, спасибо, — поблагодарил я, сделав вид, что очень удивился.

— Не стоит, — махнул рукой Нейрас и двинулся дальше. — Тем более что я мог ошибиться. А покупать и проверять верность моих слов мы всё равно не будем — кристаллов то нет.

С этим я как раз был не согласен — в моем пространственном кольце лежало приличное количество ценных «стекляшек». В казне Вардиса я практически ничего не хранил, так что мог позволить себе довольно многое. Мои артефакты и просто заготовки из чиза приносили хорошую прибыль. Мягко говоря.

Интересно, как там дела у сестры и остальных… На мгновение провалился в грустные мысли, однако почти сразу же я выгнал их из головы.

Мои люди точно не пропадут, по крайней мере не так быстро. А оставлять их одних я и не собирался. Сейчас встану на ноги здесь, и сразу же займусь Вардисом. Думаю, что моих возможностей будет вполне достаточно, чтобы тайно приглядывать за своими владениями.

Вернулся к осмотру руд. Теперь не проверял волей каждый камень — лишь выбирал самые интересные на вид. Попался холод, за ним снова молния, потом опять холод. Пустышек не было, даже самый бедный кусок тянул на рабочее изделие. Артели своё дело знали.

Зато потом началась просадка. Очередной кусок породы оказался заполнен стихией немногим больше, чем уличные камни. При этом внешне он выглядел один в один, как его соседи на стоящих рядом стойках. Затем попался еще один такой, и еще.

Примерно половина представленных руд Бури была, конечно, не пустышками, но смотрелась крайне блекло на фоне остального великолепия.

Рядом тем временем выбирали. Пожилой эларий кружил над выкладкой, наклоняясь к самому камню и ведя пальцем вдоль трещинок. Молодой спутник почтительно ждал в шаге позади. Совещание шло неспешно. Речь я разбирал почти целиком. Пожилому нравились косые трещинки на правом камне, верный, по его словам, знак большого количества стихийной силы. Молодой добавил что-то про рыжую крапинку у кромки. Наконец старший указал на правый камень и с удовольствием одёрнул рукава.

Вот только в нем стихийной силы была примерно вчетверо меньше, чем в другом, что предлагал эларий помоложе. С трудом удержался, чтобы не хмыкнуть вслух.

Нейрас будто услышал о том, что я думаю, подошёл ближе и обронил спокойным тоном:

— К слову. Любой кусок руды здесь — десять стихийных кристаллов. Любой. А дальше уже, повезет не повезет.

— Сколько?!

Несмотря на то, что я не кричал, вышло слегка громче, чем стоило. Служитель у стены повернул голову, а эларий за соседней стойкой оглядел меня целиком, уже не одну куртку. Деревенщину привели, что с неё взять.

— Десять, — повторил Нейрас с легкой усмешкой. — Это внизу. Наверху дороже.

Десять кристаллов за камень. Сразу стало понятно, почему кто-то был готов рисковать жизнью и спускаться на недели в Бурю, лишь бы наткнуться на ценный улов. Для многих этот риск более чем оправдан.

Но это со стороны продавца. А вот стоит ли это покупать?

— И что, никто не жалуется? — тут же озвучил свой вопрос.

— А куда им деться, — Нейрас пожал плечами. — Тем более что цена оправдана — если повезет, то руда окажется редкой стихией, да еще и под завязку заполнена силой. Такой кусок породы и пол сотни кристаллов может стоить. Желающих много.

— Казино, — подытожил я вполголоса. — Покупаешь непонятно что, надеясь окупиться. А кто считает себя умнее прочих, приводит оценщика, пробуя обыграть заведение.

— Можно и так сказать, — усмехнулся Нейрас.

Не задерживаясь на нижнем этаже, старик свернул к лестнице в дальнем углу зала.

Широкие низкие ступени вырубили из той же скалы и отполировали до костяного блеска. Охраняли лестницу уже не простые работяги при бляхах.

С нижней ступени нам наперерез шагнул молодой служитель в белом. Вежливо поклонившись, он встал точно посередине прохода.

— Прошу прощения. Второй этаж открыт для владельцев серебряной карты покупателя или выше, — выговорил служитель без запинки, по заученному. — Ее можно приобрести внизу или получить за покупки. Если угодно, я провожу к…

— Новенький, что ли? — перебил Нейрас.

Служитель моргнул. Такого вопроса его оперативная память обработать не смогла, и он завёл сначала, слово в слово:

— Второй этаж открыт для владель…

— По второму кругу пошёл, — вздохнул Нейрас, неторопливо и даже с удовольствием вытягивая из-под одежды пластину на шнуре.

Молодой уставился на резьбу. На его лице появилось испуганное выражение, смешанное с непониманием — он явно осознавал, что к нему пожаловал кто-то из перечня исключений, но понять кто именно не получалось.

И где они только такую бестолочь откопали? Вероятно чей-то родственник.

— Я… одну минуту, у вас карта…

— Ирвен где? — в голосе Нейраса появились недовольные нотки.

Договорить молодому не дали. Из глубины зала уже спешил служитель постарше, сухой и седоватый.

— Прошу простить, Уважаемый Нейрас, — поклон вышел куда глубже, чем у молодого. — Мальчик первую неделю в зале. К дверям, — уронил он в сторону, не повышая голоса, и молодого как водой смыло. — Поднимайтесь, прошу. Рад вас видеть.

Взгляд старшего служителя мазнул по мне, по куртке и задержался ровно настолько, чтобы это стало заметно.

— Он со мной, — сказал Нейрас.

— Разумеется.

Больше в мою сторону служитель не смотрел.

— Зелёный совсем, — беззлобно заметил Нейрас, кивнув вслед молодому.

— Учим, — коротко ответил седой тоном, из которого следовало, что учёба идёт тяжело.

Нейрас хмыкнул с пониманием.

С лестницы нижний зал был виден как на ладони. Прямые ряды витрин, белые фигуры между ними, стерильная чистота без единой пылинки. И отсюда ещё заметнее было то, насколько одинакова внешне вся эта руда.

И тем разительнее нас встретил второй этаж.

Камень отделки и полосы света остались прежними, зато товар был другим. Полки с товарами стояли реже, над каждой в свод врезали собственную короткую полосу света.

Руда здесь отличалась. Камни на выкладках переливались каждый по-своему, двух похожих не лежало во всём зале. Ближний, например, отблескивал синим цветом, словно его покрасили светоотражающей краской. У соседнего вся поверхность была в порах,а в каждой поре светилась крошечная искорка.

Видимо, с рудами происходило то же самое, что и с подснежниками — после определенного этапа стихия их видоизменяла. Однако из-за того, что в отличие от растений, камни обладали свойством скрывать стихию в себе, помогало определению ценности это абсолютно никак. А скорее даже наоборот— могло натолкнуть на ложный след.

Покупателей наверху было всего ничего. У ближней стены стояли двое, ещё одна компания собралась в конце зала. Та пара рассматривала единственный серый камень, тихо переговариваясь. Один покупатель отступал на шаг, смотрел издали, возвращался. К камню за всё это время не притронулся ни один.

— Дальше сами, Уважаемый? — спросил наш сопровождающий где-то на середине зала.

— Сами, — кивнул Нейрас.

Служитель поклонился и отошёл к лестнице.

У здешних выкладок Нейрас откровенно расцвёл. Останавливаясь у каждого второго камня, старик склонял голову то так, то этак и щурился, как на хорошую еду. Сложная работа однозначно поднимала его настроение.

Хотел тоже начать работать нитью, как нас неожиданно отвлекли.

— Высший Нейрас?

Обернувшись, я увидел троицу элариев. Ледяное деревце в сопряжении слегка повело ветвями — кто-то из них был высшим.

Больше ничем они не выделялись — трое статных элариев в стандартной для них белой одежде с какими то гербами. Стоп, случайно не эти же гербы я видел у утреннего сопровождающего? Дом, Клос, какая встреча!

Нейрас, тоже развернувшись, молча кивнул в ответ.

— Как ваше здоровье? — участия в голосе говорящего было ровно столько, сколько положено для случайной встречи. — Дом беспокоился.

— Всё в порядке, — нейтрально ответил Нейрас. — Как видите, даже нашел в себе силы прогуляться.

Показательная вежливость буквально выжигала мне глаза.

— Не ждали вас здесь, — улыбка элария была поставлена не хуже речи, тёплая и гладкая. Верить ей мешали глаза, хладнокровно сканирующие окружение. Они прошлись по старику, по мне, задержались на пустом поясе без бирки и вернулись к Нейрасу. — Дом дал вам поручение?

— На сегодня уже всё, — помотал Нейрас головой. — Утром закончил работу.

— Рад это слышать. В таком случае, удачной вам прогулки, Высший.

Все трое поклонились разом и двинулись в глубину зала. Напряжение в воздухе стало еще гуще — этот диалог для меня был буквально олицетворением странности и неловкости.

При этом официально Нейрас стоял на той же ступеньке общества, что и Клос. И ведь судя по тем моментам, что не были связаны с этим домом, старик еще не растерял воли к жизни! А значит, надо попробовать достучаться до остатков здравого смысла.

И кажется, у меня уже есть план, как это сделать.

— Слушай, Нейрас, — обратился я к поникшему старику. — Я же правильно понимаю, что все руды, что ты покупаешь вне рабочего времени — твои? И Клос не может на них претендовать.

— Да, — равнодушно кивнул он. — Только какая разница? Даже осколки в моих карманах — не частые гости, так что купить себе что нибудь даже на уличных прилавках не про меня.

— А это уже не важно, — широко улыбнулся я, переводя свой предвкушающий взгляд на спины удаляющейся тройки Клос.

Одновременно с этим нить воли направилась к ближайшему камню.

Как хорошо, что мы с вами здесь встретились. Посмотрим, насколько велика окажется ваша жадность.