Повелитель Стихий. Том 3

Глава 1

Философию пришлось свернуть. Кроме меня в подвале дышали ещё трое, и каждый делал это через силу.

До Венторов я добрался на четвереньках. На попытку встать организм ответил тёмными кругами перед глазами, а спорить с ним после двойного отката было себе дороже.

Тобиас лежал на спине и всхрапывал, глубоко и мерно. Бляшки на его щеках подсохли, потемнели до цвета старой коры и расти перестали. Уже хорошо. Я оттянул ученику веко: зрачок отозвался на свет лампы вяло, с ленцой, но отозвался. Жить будет. Правда, пока исключительно в горизонтальном положении.

Валерия дышала в такт брату, мелко, но без перебоев. Та же серость на коже, те же бляшки по скулам, губы отдавали синевой. Я прижал пальцы к её запястью. Пульс частил, однако держался.

С узником вышло хуже. Мужчина съехал по стене на бок. Сипение выходило из него с присвистом, и в глубине груди мокро булькало. Годы в камере, а сверху добавка из стихии смерти. Живучий дед. Другой на его месте уже остыл бы.

Итого: трое лежачих и один ползающий. Плюс барс на лестнице группой поддержки. Блестящий состав.

Лекарства. Гадать, у кого в нашей компании водится походная аптека, было незачем.

Шуба Тобиаса по начинке уверенно спорила с прилавком оценочной палаты. Во внутренних карманах нашлись пара запасных защитных куполов да перстни с запертыми воплощениями. Отдельно, на цепочке, висел медальон связи. Его я повертел в пальцах и вернул на место. Докладывать семейству Вентор, что их дети валяются в казематах рядом с трупом хозяина города, я собирался в самую последнюю очередь.

А вот боковой карман порадовал. Три пузатых флакона с янтарной жидкостью: два целых и один початый. Лечебный экстракт высшей очистки, тот самый, которым я отпаивал Тобиаса после сугробов.

Мать Тобиаса собирала сына в дорогу с запасом на маленькую войну. Золотая женщина. Расцелую при встрече.

Первая половина целого флакона ушла Тобиасу. Разжав ученику зубы, я пустил янтарь тонкой струйкой, по глотку, чтобы тот ненароком не захлебнулся. Экстракт взялся за дело сразу: по серой коже прокатилась тёплая волна, дыхание выровнялось, сквозь серость на щеках пробился румянец. Веки дрогнули… и остались на месте. В сознание Тобиас так и не вернулся.

Ожидаемо. Экстракт латал тело, но выгребать чужую стихию из чужого сопряжения умели лекари вроде Ариэллы, а её с недавних пор носило неизвестно где. Ладно. Главное, тело держится, а гнилью займёмся позже.

Валерии я влил вторую половину, придерживая ей голову ладонью. Синева ушла с губ, пальцы слабо шевельнулись, поискали привычный осколок и затихли. Дальше её организм воевал сам.

Початый флакон пошёл деду у стены. Жадничать было стыдно, однако арифметика выходила простая: незнакомый узник против двух человек, которых я сам же в эту передрягу и притащил. Пара глотков, и сипение стихло, воздух пошёл в грудь глубже, уже без присвиста. Сойдёт.

Остаток булькнул на донышке. Поглядев секунду на флакон, я махнул рукой и допил. Заслужил.

Тёплая волна прокатилась от глотки до пяток. Карусель перед глазами замедлилась и нехотя встала. Обрывки двух порванных нитей ныли в голове углями, тут экстракт был бессилен, зато уцелевшая пара наконец отозвалась на зов.

Я потянулся к одной. Тяжело, с натугой, нить всё же поднялась и легла в привычный хват. Вторую оставил в покое. Пусть лежит. На чёрный день, который в последнее время наступал с завидной регулярностью.

Нож с глифировым напылением так и лежал возле пустого мундира, среди праха, растащенного сквозняком по швам между камнями. Подарок Райс вернулся в подсумок. Из восьми клинков в строю оставалось пять, и терять этот, самый заслуженный, было жалко.

Сверху простучали мягкие лапы. Спустившись по ступеням с достоинством инспектирующей комиссии, Центурион обошёл поле боя по дуге, обнюхал мундир и чихнул. Мнение о бывшем владельце совпадало с моим полностью.

— Представление кончилось, — сообщил я барсу. — Аплодисменты потом.

Центурион смерил меня взглядом, в котором ясно читалось всё, что он думает о людях, швыряющих котов через подвал, и одним прыжком ушёл ко мне за пазуху. Тёплый ком устроился под курткой и, повозившись, заурчал. Прощён. Уже неплохо для сегодняшней ночи.

Привалившись спиной к обломкам стола, я позволил себе десяток спокойных вдохов.

Расклад на ближайшее время выглядел так. Первое: дождаться, пока экстракт поставит Венторов хотя бы на четвереньки. Второе: выбраться из цитадели до того, как в Верхний дом набежит прислуга с вопросами. Третье: отсидеться где-нибудь в городе, пока через пару дней сюда не докатятся солдаты Венторов, а дальше пусть голова болит у семьи: у них и лекари, и целая армия в комплекте.

План вышел так себе, с дырами, зато простой и выполнимый.

Вот только как выяснилось через пару минут, весь этот план можно было выкинуть к хренам.

Неприятности начались с Центуриона.

Тёплый ком под курткой разом закаменел. Высунув морду наружу, барс прижал уши и уставился вниз, на каменные плиты. Из глотки покатился низкий рокот.

Дурной знак. Нюх Центуриона на чужие пакости работал надёжнее любого индикатора.

Нить Воли пошла по кругу. И почти сразу зацепила то, от чего между лопаток пробежал холодок.

По плитам, широким кольцом, проступала светящаяся вязь. Кольцо забирало в себя и нас с барсом, и Венторов, и узника у стены, и труп Красса у обломков стола. Тонкие линии, каждая с волос, разгорались изнутри, и бежали они до боли знакомым почерком: плотная ювелирная резьба, без единой лишней бороздки. Та же рука, что вязала контуры на колоннах.

Закладка. Всё это время мы сидели прямо на ней.

Эманации поднимались от линий жёсткие, колючие. Стихия в них скручивалась и рассыпалась на частицы. Знакомая манера. Пространство.

Со стихией пространства вплотную я сталкивался один раз. Её хозяин прятал в складке краплёное яйцо, шустрил у всех на виду и кончил плохо. Только вот его фокусы рядом с этой резьбой тянули разве что на самодеятельность с сельской ярмарки.

Нить ударила в ближайший узел плетения. С тем же успехом можно было пилить корабельный канат ниткой для шитья. Воля вязла, соскальзывала, а плетение под ней, даже не дрогнув, продолжало набирать силу. В другой день, с полным озером и четырьмя нитями, я бы ещё поспорил. Сегодня спорить было нечем.

— Держись, — велел я барсу и сгрёб ворот куртки в кулак.

Свет линий взметнулся и сомкнулся в купол.

А потом пол пропал.

Мир свернуло. Желудок подпрыгнул к горлу, уши заложило ватой, и на один удар сердца меня самого разобрало на те самые частицы, о которых я только что так умно рассуждал. Затем частицы собрали обратно, без спроса и в произвольном порядке, и новый пол ударил в колени.

Темнота.

Я стоял на четвереньках на гладких каменных плитах. В ушах оседал звон. Центурион под курткой висел неподвижным грузом и даже дышал через раз.

Нить обежала помещение, рисуя картинку взамен бесполезных в этой темени глаз.

Погреб. Причём погреб богатый, роскошнее всех, что попадались мне в Нижних землях. Вдоль стен уходили в темноту стеллажи, и бутылки на них лежали сотнями, под пылью и сургучными печатями. С крюков под потолком свисали окорока, ниже выстроились бочки с клеймёными боками. На отдельных полках стояли сырные головы размером с тележное колесо. Дальнюю стену нить достать уже отказывалась: до неё выходило больше моих пятнадцати метров.

Кто-то собирал это хозяйство годами и с любовью. И этот кто-то явно рассчитывал принимать здесь гостей поприличнее.

Потому что компания к его сырам приехала отменная. Тобиас и Валерия лежали рядом, в тех же позах, что и в казематах. Узник съехал на бок возле винного стеллажа. Чуть дальше, у нижней полки, лежал труп Красса, а рядом с ним распластался пустой мундир Шимбота, из которого перенос вытряхнул последние остатки праха. Тут же валялись щепки разбитого стола, а среди них бронзовая пластина связи, прихваченная кругом заодно с прочим хламом. Пластина молчала.

Полный набор. Хоть сейчас картину пиши. «Ночной визит», холст, масло.

Своих я проверил первым делом: дышат. Перенос вся троица проспала целиком. Им же лучше.

Дз-з-зынь.

Под потолком проснулась трель. Тонкая, въедливая, она шла от сигнального контура, кольцом опоясавшего погреб по верху стен, и с каждой секундой набирала голос. Знакомая песня. Гости без приглашения, тревога по всему дому.

Засекли нас быстро и без суеты. Погреб с такой сигнализацией мог принадлежать кому угодно, кроме людей простых и бедных.

Додумать мысль про хозяев мне помешали.

За спиной вспыхнули эманации пространства. Жёсткие и злые, куда плотнее тех, что уносили нас из цитадели. Воздух в том месте заскрипел мятой жестью, и по плитам побежал уже знакомый светящийся узор. Теперь линии складывались в круг размером с хорошую комнату.

Я откатился в сторону, прикрывая локтем ворот с барсом, и вскинул нить.

Собравшись в столб, свет в круге уплотнился, и внутри него из пустоты проросла масса. Тёмный металл в оплётке из желтоватых пластин. Ювелирная вязь контуров, вложенных один в другой, от пола и вверх, на два человеческих роста, под самый свод.

Колонна. Та самая, из-под морга. Главная копилка Шимбота, годами пившая смерть семью реками со всего Тарниса.

Тронув колонну, нить отдёрнулась. Сердцевина гудела, забитая под завязку, до последней капли. Знакомый напор. Всего несколько часов назад я цедил эту самую сердцевину собственным сопряжением.

Приехали.

Голова заработала сама, раскладывая факты по полкам. От скорости этой раскладки зависело, кем я встречу рассвет: гостем или арестантом.

Первое. Рубильник дёрнул Шимбот. Больше некому: почерк его, а новая оболочка советника где-то досидела до пуска. Сил на это требовалось всего ничего, вот он и решил отомстить напоследок.

Второе. Замысел читался без переводчика. Колонна с горой смерти переносится в этот погреб и выплёскивает всё разом. Дом со всей прислугой и хозяевами превращается в филиал морга, а Шимбот получает склад свежего материала прямо посреди чужой усадьбы.

Вот только пусковое плетение на незавершенной колонне стояло пустым, без приказа, и добрая часть его контуров обрывалась на середине, недорезанная. Бомбу Шимбот доделать не успел. Мы очень невежливо прервали мастера за работой. Так что вместо взрыва посреди погреба теперь возвышалась просто очень дорогая и очень мёртвая болванка.

Третье, и самое паршивое. Точку переноса Шимбот выбирал заранее и с умыслом. Богатый погреб, сигнальный контур по всему периметру, а за дверью наверняка охрана, раз тревогу подняли за считаные секунды. Такие дома держат люди с положением, и бомбу смерти в такой дом закладывают либо из мести, либо по заказу. В любом случае мы вломились в чужую большую игру. С чёрного хода и без приглашения.

А теперь вся эта прелесть глазами тех, кто сейчас бежал сюда по тревоге.

Ночь. Родной погреб. Посреди погреба колонна в два человеческих роста, фонящая смертью так, что взвоет любой индикатор. Возле колонны валяется труп солидного господина. Тут же трое без сознания. А над всем этим один живой, на ногах, с ножами в подсумке и барсом за пазухой.

И как я, спрашивается, буду объяснять эту картину?

Лязг.

В дальнем конце погреба отошёл засов. Дверь отворилась, по стеллажам полоснул свет фонарей, и внутрь развёрнутым полукругом вошли люди. Полдюжины, слаженных и обученных. На ладонях у передних уже наливались светом воплощения.

Я медленно поднял пустые руки.

Объяснение к их приходу я подготовить успел. Правда, начиналось оно со слов «вы не поверите», а такие истории обычно договаривают уже в кандалах.

Глава 2

Шестёрка расходилась полукругом, грамотно и без спешки, отрезая меня от стеллажей. Лучи фонарей, гуляя по бутылкам, били по отвыкшим глазам.

По глазам.

Чёрт.

Меня прошибло так, что заготовленная речь вылетела из головы целиком. В драке с Шимботом я выпустил наружу больше холода, чем это тело гоняло через себя за всю жизнь. После подобных упражнений белки у меня светятся на весь квартал. А флакончик с каплями так и лежал во внутреннем кармане, забытый за вознёй с лечением и переносом.

Прелестно. Чужой погреб, труп у полок, колонна смерти посреди прохода, и надо всем этим стоит тип со светящимися глазами. За такую картину в Нижних землях сначала стреляют, а вопросы задают уже тому, что останется.

— На колени! Руки за голову!

Закапаться я уже не успевал при всём желании. Зато до цепочки на шее было куда ближе.

Опускаясь на колени, я завёл ладони к затылку, по пути подцепив большим пальцем цепочку и вытянув кулон к подбородку.

Щёлк.

Крошечное зеркальце поймало свет фонарей.

Выдох.

Похоже, со временем я намудрил, и возились мы в казематах дольше, чем мне казалось. Глаза ещё светились, врать смысла не было, только вместо двух прожекторов в зеркальце тлели тусклые голубые угольки, а сияющая сетка сосудов вокруг полностью ушла под кожу. При ярком свете сойдёт за отблеск. При тусклом… о тусклом думать не хотелось.

Центурион вопрос собственной эвакуации решил сам. Выскользнув из-под куртки, тёплый ком тремя прыжками взлетел на верх ближайшего стеллажа. Оттуда Центурион одарил гостей шипением. Молодец, зверь. Сиди наверху. Одного заломанного на сегодня хватит.

Заломали меня, к слову, от души. Подсечка, колено между лопаток, и вот уже чья-то рука возит мою щёку по камню, а вторая выкручивает запястье к затылку. Работали ребята зло, с запасом, как по матёрому лазутчику.

Со стороны я наверняка смотрелся жертвой горного обвала. По факту, пока меня укладывали, я успел подсунуть предплечье под скулу и увести плечо так, чтобы колено легло на мышцу, а позвоночник остался в стороне. Лежать стало почти уютно. Ну, насколько бывает уютно в компании шести недружелюбно настроенных амбалов.

— Кто такие?! Как проникли?! — рявкнули над ухом.

Сопротивляться было глупо, качать права рано. А вот посмеяться в самый раз. Тем более что именно так стоило себя вести, чтобы как можно быстрее уладить недопонимание.

Простое объяснение ситуации вряд ли сможет их убедить, а вот другая линия поведения…

— Слушай, командир, — выдавил я в плиту вместе со смешком. — Я всё понимаю. Служба, тревога. Один вопрос — последствия потянешь?

— Чего?..

— Вы сейчас наследников семьи Вентор мордой в пол возите. Обоих сразу. Это, если что, вон те двое, который сейчас не особо могут сопротивляться.

Хватка на запястье дрогнула. Где-то надо мной переглянулись.

— Брешет.

— А ты проверь. Перстни у них на руках, герб же знаешь?

Сапоги простучали к Тобиасу. Пауза вышла длинной: сначала возились с его перчаткой, затем кто-то присвистнул, и другие сапоги метнулись к Валерии.

— Герб Венторов, — доложил новый голос, и в нём поубавилось уверенности. — У обоих.

Колено с моей спины исчезло. Запястье отпустили, правда, воплощения из ладоней охраны никуда не делись и смотрели на меня по-прежнему, все шесть. Разумно. На месте командира я бы тоже не расслаблялся — наследники наследниками, а колонна с трупом сами себя не объяснят.

Кто-то из бойцов добрался до рубильника.

Клац.

Под сводами вспыхнули гроздья ламп, и погреб залило жёлтым светом, в котором угольки в моих белках почти растворились.

— Командир, — подал голос кто-то из молодых, щурясь на меня, — мне кажется, или у этого глаза светятся?

Спасибо, глазастый. Век тебе счастья.

— С детства такие, — сообщил я, усаживаясь и демонстративно моргая. — Мамка говорила, примета счастливая. К деньгам.

— Ага, — протянул глазастый без всякого доверия. — А ну глянь сюда.

— Отставить, — оборвал командир. — С этим разберутся, кому положено. Поднять, оружие изъять, глаз не спускать. И доложите наверх — у нас тут… Фамильные.

— Тут ещё зверь, — боец повёл фонарём по стеллажу, где устроился Центурион. — Тоже с гербом на ошейнике. Кронверки, кажется.

— Да хоть сами Флекторы. Ты чувствуешь, сколько смерти выливается из той штуки? От подобного никакая фамилия не убережет.

Подсумок с ножами у меня забрали первым делом, и спорить я не стал.

Врал я откровенно так себе, и по лицу бойца было видно, что в приметы он верит слабо. Но два фамильных перстня перевесили: выбивать показания из спутника Венторов ретивых не нашлось.

Меня подняли за шиворот, отвели к ящикам у стены и усадили с видом на всё это добро. Двое встали по бокам, остальные занялись делом, и про меня вроде как забыли. Почти: взгляды в затылок прилетали каждые секунд десять.

Ну и ладно. Сидим и не отсвечиваем.

Дальше погреб начал наполняться народом со скоростью прорванной плотины.

Сначала прибежали ещё четверо в броне и заняли углы. Офицер постарше поднёс к колонне мутный кристалл на цепочке и, глянув, попятился от неё на два шага. Колонну обнесли живым оцеплением, бойцы вставали к ней спиной и подальше. У трупа Красса завёлся собственный караул, следом притащили носилки.

Лекаря доставили минут через пять. Сухонький старик в домашних туфлях, халат накинут прямо поверх ночной рубахи. Ворча под нос про время и про людей, у которых беды случаются исключительно среди ночи, старик уже на ходу расстёгивал саквояж.

Пять минут. В Дейморе лекаря такого уровня ждали бы до обеда, и то по записи и за кругленькую сумму. Здешние хозяева умели доставать нужных людей из постели со скоростью, которая говорила о доме больше, чем все сырные головы разом. Любопытное местечко.

Присев над Валерией, лекарь приложил ладони к её вискам. От сухоньких пальцев пошло тепло, докатываясь волнами даже до моих ящиков. Серые бляшки на скулах потемнели и осыпались трухой, кожа под ними осталась розовой. Пробурчав что-то одобрительное, лекарь напоследок надавил куда-то под её ключицу.

Валерия открыла глаза. Пальцы её левой руки первым делом шевельнулись и поискали привычный осколок. Привычка глубоко въелась.

Секунду Валерия смотрела в потолок, затем взгляд пошёл по кругу — оцепление, колонна, труп, я на ящиках. В голове у неё защёлкали костяшки счётов, и, закончив подсчёт, она чуть заметно мне кивнула. Лежим и слушаем. Наша женщина.

С Тобиасом старик провозился дольше, ворча уже в полный голос про молодых людей, которые таскают на себе половину чьей-то сокровищницы и всё равно доводят себя до такого. Наконец мой ученик всхрапнул в последний раз и разлепил глаза.

— Наставник… — просипел он, найдя меня взглядом. — Мы победили?

— Победили, — подтвердил я. — Лежи давай. Дополнительные занятия завтра.

Толстяк расплылся в улыбке до ушей и послушно обмяк. До узника лекарь добрался последним, наскоро осмотрел и махнул рукой: этот, мол, сам выкарабкается. Тот и правда уже сидел, молча растирая запястья и цепко, без всякой паники, поглядывая по сторонам. Занятный дед.

Старший объявился следом за лекарем.

Сухарь сухарём. Мундир сидел без единой складки, голос скрипел несмазанной дверью, а пальцы то и дело оглаживали безупречную манжету — на месте ли. Лицо при этом у мужчины было серое, оттенка аккурат между «меня разжалуют» и «меня повесят». Понять его было можно. В охраняемом им погребе стояла дура в два человеческих роста, от которой чернели индикаторы, а рапорт по такому счастью ещё поди составь.

— Корнелий, дознаватель двора, — проскрипел он вместо приветствия. — Личности. По очереди.

— Валерия Вентор, — сестра Тобиаса уже сидела, спину держала так, будто под ней плац, а на плечах парадный мундир. — Дочь Тиберия Вентора. Это мой брат Тобиас.

Корнелий кивнул и повернулся к деду.

— Севир Талл, — спокойно сказал тот.

Вот тут дознавателя проняло. Щека у него дёрнулась, взгляд заметался между лицом деда и его запястьями с отметинами от кандалов.

— Господин Талл пропал без вести год назад, — осторожно проговорил он.

— Надо же, — дед задумчиво покивал. — А я всё гадал, ищет меня кто-нибудь или как.

По погребу пробежал шепоток. Фамильный, значит. Целый год в камере под чужой цитаделью, а по осанке не скажешь — ну вышел человек прогуляться, с кем не бывает. Кремень, а не дед.

Пока погреб перешёптывался, я незаметно качнул крышку кулона. Из зеркальца на меня смотрели самые обычные глаза, без единой искры. Дотлело.

Очередь дошла до меня.

— Рей. Сборщик из Деймора, — я протянул пластик. — Наставник господина Тобиаса.

Изучив карточку, Корнелий посмотрел на меня, как на пятно на парадном мундире, и вернул пластик двумя пальцами.

— Теперь главное, — он обвёл нас взглядом. — Что здесь произошло?

— Раз уж спрашиваете, — быстро попытался вставить слово. Всё же из всей компании события целиком видел только я. — Рассказываю коротко. В одном приграничном городе скрывался какой-то разыскиваемый единенный-преступник, который копил смерть в той штуковине позади. Насколько я понимаю, эта штука должна была быть перенесена сюда, после чего превратить это чудное местечко в филиал смерти. Вот только мы не вовремя подвернулись под руку и все поломали. Преступник мертв, артефакт не закончен, все планы сорваны,

— Помолчи, сборщик, — Корнелий даже не повернул ко мне головы. — Я предпочту услышать это от более уважаемых людей.

Ну да, ну да. Слова в этом мире весят столько, сколько весит перстень на пальце говорящего. Чем я, спрашивается, слушал, когда мне это объясняли.

Валерия разговор приняла по-военному — скупо, по порядку, без единого лишнего слова. Тарнис. Морг. Сеть по сбору стихии смерти. Серый советник при хозяине города. И имя.

— Шимбот.

Имя упало в тишину топором в прорубь. Лекарь замер с открытым саквояжем. Кто-то из бойцов оцепления обернулся, забыв про устав.

— Тот самый?.. — начал Корнелий.

— Мор у Второй высоты. Семья наместника, — отчеканила Валерия. — Тот самый.

Старший постоял секунду, глядя на колонну уже совсем другими глазами. Потом развернулся на каблуках.

— Господа остаются на местах. Это, разумеется, никакой не арест, — он поискал слово, — это забота о вашей безопасности. Я должен связаться… с кем следует.

И удалился быстрым шагом человека, которому предстоит будить кого-то очень большого и очень недовольного.

Ждали мы долго, минут двадцать. Центурион за это время оценил обстановку и, сочтя её приемлемой, спустился со стеллажа и перетёк ко мне за пазуху, отдавив по дороге всё, что смог достать лапами.

Я сидел на ящике, чесал барса за ухом и подводил итоги.

Колонну изымет корона, к гадалке не ходи. Туда же уйдут пластина связи и остальное наследство Шимбота, а ведь в той сердцевине плескалось столько силы, что моё озеро могло бы разлиться до моря. Обидно. С другой стороны, в арестанты я этой ночью так и не записался, а при таком натюрморте это уже достижение.

Тобиас со своих носилок дважды пытался завести беседу. Сначала он шёпотом, слышным во всех углах погреба, спросил, покормят ли нас. Потом тем же шёпотом поинтересовался, настоящий ли тут королевский сыр. Оба раза Валерия молча поворачивала голову, и ученик мой увядал на полуслове.

Севир Талл за всё это время не произнёс ни звука. Привалившись к бочке, дед прикрыл глаза с видом человека, который после года в камере никуда уже не торопится.

Корнелий вернулся другим человеком. Спина распрямилась, в голос будто масла плеснули, и даже на меня он теперь смотрел почти как на живого.

— Господа. Приношу извинения за обстоятельства нашего знакомства, — он коротко поклонился Венторам. — Позвольте прояснить. Вы находитесь в подвале королевского дворца.

Тобиас издал звук закипающего чайника. Валерия лишь прикрыла глаза — счёт, над которым она билась весь этот месяц, наконец сошёлся.

А я сидел и аккуратно переваривал новость.

Королевский дворец. Шимбот закладывал свою бомбу под королевскую семью. Мелочиться этот дед отказывался в принципе: копилка на тысячи смертей, годы работы, и всё ради того, чтобы однажды ночью главный дом королевства превратился в филиал морга. Пожалуй, упокоили мы его очень вовремя. Ну, почти упокоили.

— Вы свободны, — продолжал Корнелий. — Однако завтра вечером его величество желает выслушать эту историю лично, за ужином. Из первых уст. До аудиенции просьба оставаться в пределах столицы. Настоятельная просьба. Господа Венторы, господин Талл, для вас приготовят покои в гостевом крыле.

Он повернулся ко мне, и в голосе прорезалась заминка.

— Для вас… господин сборщик… подберут достойное размещение в городе.

Перевожу — гостевое крыло для гостей с перстнями, а чучело в драной шубе пусть ночует где-нибудь за воротами, чтобы ковры не пачкать.

— Он с нами, — тут же отрезала Валерия.

— Госпожа Вентор, протокол размещения гостей дворца…

— Брось, — я поднялся с ящика, пока Корнелий подыскивал вежливую формулировку для слова «лох». — Я как-нибудь сам. Заодно посмотрю на столицу.

Валерия смерила меня долгим взглядом, но спорить не стала.

— За наставником долг семьи, — обронила она. — Не потеряйся до завтра, сборщик.

— Наставник, но король же!.. — Тобиас приподнялся, и носилки под ним жалобно хрустнули. — Завтра!..

— Вот завтра и увидимся. Отдыхай. И это, Тобиас… твои экстракты я в Тарнисе извёл подчистую. Скажешь матери, пусть пришлёт новую партию.

Наверх меня выводили долго — служебная лестница, коридор с чередой одинаковых дверей, ещё одна лестница, двор. Даже здесь, на задворках, полы блестели, а в нишах стояли вазы в мой рост. Погреб намекал, коридоры подтверждали — жили тут широко. Конвой из двух бойцов, которым велели «проводить гостя», топал в шаге за моей спиной.

У ворот старший из конвоя вернул подсумок с ножами и сунул мне жетон с гербом: пропуск на завтрашний вечер. Провожать взглядами меня будут до самой площади. Присмотрят, конечно. Я бы тоже присмотрел.

Кивнув конвойным, я сделал три шага за ворота и остановился.

Воздух был тёплым.

По-настоящему тёплым. Где-то растопили печь размером с целое небо, и её хватало на весь город. Светало. Над крышами наливалась розовым полоса зари, и в её свете город уходил вниз широкими террасами: черепица, сады, белый камень, блеск стекла. Зелень росла прямо на улицах, свободно, вдоль мостовых, и никто её не прятал под куполами. А снег в этом городе отсутствовал как явление. Пахло листвой и прогретым камнем, и после промороженных казематов этот запах бил в голову получше вина.

Я стоял в шубе посреди лета. Идиот идиотом.

Чудеса пришлось отложить на потом: последние сутки я держался на упрямстве и чужом экстракте. Тело требовало горизонталь, и желательно наподольше.

Гостиницу я выбирать не стал и взял первую попавшуюся на главной площади: белое здание в шесть этажей, вывеска «Аурелия» золочёными буквами, швейцар в ливрее у дверей. Швейцар оглядел мою шубу и скривился — такое, по его мнению, полагалось сжигать, а не носить. Дверь он всё же открыл. Видимо, будить вышибалу на рассвете было лень.

За стойкой история повторилась. Молодой портье посмотрел сквозь меня и вежливо сообщил, что свободных номеров, к сожалению…

Уговаривать его словами я поленился, благо бабок после Тарниса у меня было жопой жуй. Развязав кисет, я выложил на стойку три стихийных кристалла.

Цок. Цок. Цок.

Стало очень тихо. Портье смотрел на камни, в которых утреннее солнце играло цветными искрами, и на глазах пересматривал картину мира. Откуда-то сбоку материализовался отполированный до блеска управляющий, и с ходу выяснилось, что номера есть, причём лучшие, с ванной и видом на площадь, и завтрак входит, и барсу принесут парного мяса, немедленно-с.

Центурион на слове «мясо» высунул морду из-под куртки и одобрительно мурлыкнул. Этот в столице освоился быстрее меня.

Люблю столицы. Плати, и тебя полюбят прямо с порога.

В номере я первым делом выудил флакончик и закапал по паре капель в каждый глаз. Поздно и без надобности, зато спокойно: завтра такой роскоши, как забыть про собственные глаза, я себе позволить не смогу.

Потом час отмокал в ванне, смывая с себя дух казематов и прочее ночное гостеприимство, и наконец рухнул в кровать размером с половину нашей дейморской квартиры. Матрас спружинил и мягко обнял спину. После топчанов и каменных полов это было почти неприлично.

Засыпал я с простой и уютной мыслью.

Завтра вечером мне предстоит рассказывать сказки человеку, который поставил на уши половину Нижних земель, разыскивая наглеца, укравшего у него эларийскую принцессу.

И этот наглец придёт к нему сам. По приглашению. Ужинать.

Надеюсь, у его величества хорошее чувство юмора.

Глава 3

Плац Легиона жил и ночью. Серый камень уходил к горизонту, и по нему, разбитые на прямоугольники, шагали колонны. Тысячи подошв били в плиты с точностью метронома.

Мы с Фальком сидели на техническом ярусе башни, свесив ноги в пустоту, и по очереди прикладывались к его фляге. Там плескалась какая-то дрянь тройной очистки, от которой теплело в груди и развязывался язык.

Из всей разведки Фальк был единственным, с кем я сходился ближе, чем того требовал устав. Остальные смотрели на мои результаты и быстро понимали, что рядом со мной им светит вечное второе место. Фальк на чужие результаты плевал с высокой башни.

В буквальном смысле — мы как раз на ней и сидели. Он был старше меня на пару наборов и имел за плечами уже шесть экспираций. А ещё он разговаривал со мной как с живым человеком. В Легионе это стоило дорого.

— Кастелло, — Фальк смотрел вниз, на марширующие прямоугольники. — Ты когда-нибудь задумывался, почему в боевых корпусах нет ни одного бойца с волей?

— Отбор, — дал я само собой разумеющийся ответ и глотнул из фляги. — Всех, у кого находят Волю, забирает разведка. Что за глупый вопрос?

— И ничего не глупый, — Фальк покивал каким-то своим мыслям. — Ведь смотри, какая выходит картина. Воля подчиняет стихии. Там, где обычный единённый годами вымаливает у своей стихии лишнюю грань, наш брат договаривается за месяцы. Дай любому из разведки десяток спокойных лет и нормальные ресурсы, и он подомнёт под себя три стихии. А то и четыре. Шестая грань сродства точно будет, а у кого голова на плечах, так и повыше. Напомни, кто в Легионе ходит с таким набором?

— Высший офицерский состав.

— Он самый, — Фальк забрал флягу и сделал длинный глоток. — А теперь посчитай, сколько спокойных лет было у тебя.

Я посчитал. Между моими экспирациями умещались месяцы. Учебка и башня. Новый мир, Маяк, возвращение, снова башня. И по кругу.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что колесо крутится так быстро само по себе или… его кто-то крутит? Экспирация стирает всё. Тело и сопряжение, со всем наработанным прогрессом. Возвращаешься голым и начинаешь с нуля. Раз за разом. Удобно устроено, правда? В Легионе тысячи людей с Волей, и каждый из них так и топчется на нижних ступенях. Нас боятся, Кастелло. Боятся настолько, что готовы вечно гонять по вселенной, лишь бы никто из нас нигде и никогда толком… — он оборвал сам себя и махнул рукой.

— Тебе бы выспаться, Фальк, — я рассмеялся и толкнул его плечом. — Кто-то же должен искать новые миры. Мы разведка. Глаза Легиона. Не было бы нас — Легион давным давно загнулся бы в этом крохотном уголке вселенной, не видя новых жертв.

— Ага. Загнулся, — легко согласился он и заткнул флягу пробкой. — Забудь. Считай, я пошутил.

Фальк улыбнулся одними губами и снова уставился вниз, на плац. Внизу тысячи глоток рявкнули хором, и камень под нами качнулся:

— ЕДИНЫЙ РАЗУМ!..

***

Я открыл глаза.

Надо мной белел потолок с лепниной. Дожил — просыпаюсь красиво. В прорехах штор мелькало солнце, из приоткрытого окна тянуло тёплым воздухом и зеленью. На соседней подушке, растянувшись во всю длину, дрых Центурион.

Фальк. Надо же, кого вспомнила голова.

Тогда, на башне, я решил, что старый перебрал из фляги. До той же самой мысли я в итоге дошёл своим умом, только на полтора десятка экспираций позже. Фальк оказался прав.

Жаль, что я не понял этого раньше. Ведь намеки с его стороны прилетали не один, и даже не два раза — тот диалог был лишь одним из многих. Но чего уже ворошить прошлое.

Сел и прислушался к себе. Тело выспалось впервые за неделю. Обе целые нити отозвались мгновенно, послушные и упругие, а обрывки порванных ныли уже вполсилы, глухо, как старый синяк. Ночи не хватило для полного восстановления, но скорее всего к вечеру буду к новенький.

Телефон нашёлся в куртке. Эмилия сняла трубку на втором гудке.

— Рей?! Наконец-то! Вы вернулись?

— Почти. Пришлось сделать небольшой крюк, перед тем как возвращаться домой. Я в столице.

Пауза вышла такой длинной, что я успел почесать Центуриона за ухом. Барс приоткрыл один глаз и, оценив обстановку, заснул обратно.

— Где?..

— В столице, Эми. Тут тепло, много зелени и совсем нет снега. Думаю, тебе бы тут понравилось.

— Ты поехал в Тарнис! — в трубке грохнула какая-то кухонная утварь. — С Тобиасом! Каким образом тебя занесло в столицу?!

— Ветер был попутный, — задумался над ответом я. — Длинная история, дома расскажу целиком. Главное — все живы и целы, а Центурион отъелся до неприличия. Задержусь на пару дней, потом домой.

Эмилия шумно втянула воздух. Я почти увидел, как сестра прикрывает глаза и считает про себя до пяти. Этому приёму её научила жизнь со мной, и пользовалась она им всё чаще.

— Рей. Послушай меня очень внимательно, — голос у неё стал тихим и стальным. — Столица принадлежит Флекторам. Это их дом, их солдаты, их законы и их глаза на каждом углу. Пообещай мне, что ты даже не подумаешь привлекать внимание королевской семьи. Пообещай!

— Обещаю изо всех сил.

Строго говоря, я даже не особо в чем наврал. Привлекать внимание короля мне поздновато — его величество уже пригласил меня на ужин. Сегодня вечером, в собственный дворец. Куда уж тут привлекать больше.

Но эту деталь я сообщать сестре не стал. У Эмилии и без того хлопот полон дом, а седые волосы ей шли бы куда меньше тёмных.

— И капли! — спохватилась она.

— Капаю, не переживай.

— И купи себе одежду по погоде, слышишь? Ты же там в шубе жаришься, над тобой весь город смеётся.

— Уже в планах первым пунктом.

— И ещё… — сестра запнулась, и в голосе у неё мелькнуло что-то подозрительно довольное. — Ладно. Вернёшься, расскажу. У меня тут тоже новости.

— Интригуешь? — усмехнулся я.

— Учусь у лучших.

— Вот и хорошо, — отчитавшись о задержке, решил закруглять разговор, пока Эмилия не успела задать очередную порцию неудобных вопросов. — Всё, убежал по делам. Не скучай.

Сборы вышли короткими. Подсумок с ножами отправился под кровать, кулон лёг под ворот. Жетон с дворцовым гербом я сунул в карман шубы — пропуск на вечер стоило держать при себе. Кивнул барсу на дверь:

— Идёшь? Город, солнце, приключения, красивые женщины.

Центурион поднял голову, посмотрел на меня, потом на миску у камина, где ждала утренняя порция мяса. Взгляд его выражал глубокую внутреннюю борьбу. Длилась она секунды полторы. Барс перетёк к миске и погрузился в неё по самые уши.

— Предатель, — сообщил я ему и пошёл вниз один.

Ресторанный зал «Аурелии» открывался сразу за лестницей, и я честно постоял на его пороге секунд десять.

Белые скатерти. Серебро в три ряда возле каждой тарелки. Дамы в шляпках, на полях которых уместился бы чайный сервиз, цедили что-то из напёрстков, а официанты скользили между столиками с лицами людей, которым доверили государственную тайну. За ближайшим столиком сухой господин уже четверть часа, судя по скорби в глазах, вёл переговоры с одиноким яйцом всмятку.

Порция здесь явно измерялась в граммах, а гордость в тоннах.

— Не, — сказал я сам себе и развернулся к выходу. — С голоду помирать пойдём в другое место.

Швейцар распахнул дверь, и столица ударила в меня летом.

Рассвет показал мне город мельком, сквозь усталость. Теперь я разглядывал его в упор. Улица стекала вниз широкой террасой, и за коньками черепичных крыш открывалась следующая, а за ней ещё одна, до самой дымки.

Белый камень стен ловил солнце. Вдоль мостовой росли деревья, обычные живые деревья, и в кронах у них наливались плоды. Прямо над головами прохожих. В Дейморе такое дерево ободрали бы за минуту вместе с корой и половиной веток, а здесь под ним стояла скамейка, и на скамейке дремал толстый кот.

Пахло листвой, тёплым хлебом из пекарни напротив, нагретым камнем и водой — посреди площади игриво плескался фонтан. Просто так. Питьевая вода, взятая и выпущенная в воздух для красоты.

И люди улыбались. Друг другу, торговцу с лотком, коту на скамейке. В Нижних землях улыбка встречного означала, что у тебя сейчас попросят денег или уже вытащили кошелёк. Здесь улыбались бесплатно. К такому расточительству я оказался готов меньше всего. Фальк со своей флягой в этом городе спился бы за неделю. От умиления.

Засмотревшись на фонтан, я и налетел плечом на что-то мягкое и упругое.

— Ах!

Дама лет тридцати пяти отпрянула от меня и отряхнула рукав с таким видом, словно об неё вытерли половую тряпку. Шляпка с целым садом на полях, зонтик от солнца, перчатки до локтя, на шее камни в пять рядов. За ней топталась девушка лет двадцати, похожая на маму как отражение в дорогом зеркале, только рядов камней пока два.

— Смотри, милая, и запоминай, — дама повернулась к дочери, голос поставила громко, на всю улицу. — Бродяга приехал в город. Жизни человек не видел: встал посреди мостовой и хлопает глазами на фонтан. Хочешь закончить так же? То-то. Женщине надо быть красивой, ухоженной, следить за фигурой и удачно выйти замуж. Идём, купим тебе платье из последней коллекции, и любой приличный жених твой.

Дочка залилась краской и уткнулась взглядом в мостовую. Мне даже стало её немного жаль.

Спорить с дамой я поленился. Планов на утро у меня хватало и без уличных лекций о смысле жизни, так что парочка отправилась из моей головы прямиком на выход.

Тем более что в одном мадам была права. В своей шубе среди летних платьев и лёгких камзолов я смотрелся как чучело крионита посреди оранжереи. Шуба давила на плечи, жара давила на шубу, и внутри всего этого медленно доходил до готовности я.

Магазин одежды нашёлся через квартал — за широкими витринами манекены в чём-то струящемся, над дверью вывеска с золотым вензелем. Внутри шла своя жизнь: девушка на подиуме вертелась перед зеркалами, вокруг неё колдовали двое с булавками и мерными лентами.

Сойдёт. Одежда есть, значит, продадут.

У дверей меня притормозил тип в ливрее и поклонился. Поклон оскорблял хуже плевка.

— Господин, вероятно, ищет лавку готового платья? — привратник улыбнулся одними усами. — Два квартала вниз, у рынка. Прекрасный выбор для… практичных покупателей. У нас, изволите видеть, особая ценовая политика.

— Переживу вашу политику как-нибудь, — равнодушно отодвинул его с дороги и вошёл.

Внутри стояла блаженная прохлада — где-то под потолком трудился артефакт, гонявющий по залу свежий воздух. Уже за одно это заведение можно было полюбить.

Разговоры стихли. Пальцем в меня, надо отдать столице должное, тыкать здесь стеснялись. Барышня у шляпной стойки вон вообще обходилась веером. Шушуканье поползло по залу ровным шелестом, как сквозняк по осиннику. Возле примерочных мелькнула знакомая шляпка с садом: мадам с дочкой добрались сюда раньше меня и теперь наблюдали моё пришествие в полном составе.

Навстречу выплыл управляющий. Немолодой и гладкий, с пробором, выверенным по линейке.

— Господин… что-то ищет? — взгляд его прошёлся по моей шубе сверху вниз и обратно, и в глазах читалась вся история этой шубы, включая некрологи. — Возможно, господину нужно… что-то попроще?

— Мне нужно всё, — сказал я.

— Простите?

— Всё, — я загнул палец. — Городской костюм, лёгкий и практичный, серый или тёмный. Сорочек пару штук. Обувь под костюм. Плащ на вечер, приличный, без перьев. Бельё, само собой. И вон тот камзол с витрины тоже заверните.

Управляющий моргнул. По залу прошёл второй сквозняк, громче первого.

— Господин понимает, — управляющий понизил голос до похоронного, — что общая сумма подобного заказа…

После Тарниса кристаллов в моём кисете хватило бы на выкуп половины этой улицы. На пару таких камней семья в Дейморе жила бы до старости. Сегодня им предстояло поработать аргументом.

Я развязал кисет и выложил на стеклянный прилавок два стихийных кристалла. Камни легли на стекло с костяным стуком, поймали свет из витрины и брызнули цветными искрами по всему залу.

В зале стало очень тихо. Кто-то сглотнул. Судя по звуку, швея с булавками в подоле.

—… значения не имеет, — без единого шва закончил управляющий и щёлкнул пальцами. — Тильда! Марк! Мерки с господина! Кресло, воду со льдом, лепестков засахаренных, зеркало сюда!

Дальше меня закружило. Обмерили в шесть рук, трижды переодели, усадили в кресло, напоили ледяной водой и накормили теми самыми лепестками. Привратник, четверть часа назад отправлявший меня к рынку, теперь лично держал зеркало и старался занимать в нём поменьше места.

Зал тем временем гудел, и обрывки версий долетали до моего кресла сами. Барышня с веером шелестела соседке, что я наверняка фамильный инкогнито: они, мол, так развлекаются, переодеваются в рваньё и ходят смотреть, как живут простые люди.

Соседка возражала, что фамильные так не сутулятся, и ставила на контрабандиста с Нижних земель: слишком уж подозрительная у меня морда. К третьему кругу шёпот дорос до тайного посланника Высот, закупающего гардероб для целой делегации. Из всех версий мне больше прочих понравился контрабандист.

Понятное ремесло, живой человек. Надо будет воспользоваться при случае.

Костюм из тонкой серой ткани сел со второй попытки. Сорочка дышала, а лёгкие ботинки после сборщицких бахил ощущались домашними тапками.

Человеком стал. По крайней мере, снаружи.

Карманное хозяйство переехало из шубы в обновку — кисет, телефон, флакончик с каплями и дворцовый жетон.

— Всё остальное упакуйте и доставьте в «Аурелию», — распорядился я, поворачиваясь перед зеркалом. — Мой номер вам сообщат. И это тоже.

Шубу принимали в четыре руки и с таким выражением, будто хоронили ветерана. В целом заслуженно.

— Сдача с кристаллов, господин… прикажете осколками?

— Оставьте себе. За удовлетворительное обслуживание.

Управляющий сложился пополам. Пробор выдержал. У выхода я притормозил: мадам с дочкой как раз выбрались из засады примерочных, и старшая делала вид, что изучает перчатки, забыв закрыть рот.

Прошел мимо, подмигнув дочке, из-за чего тут же зарделась яркой краской. Пусть знает, что бродяги порой оказываются побогаче некоторых фамильных.

К полудню голод из фонового превратился в принципиальный. Завтрак я проспал, а от яйца всмятку в «Аурелии» отказался по идейным соображениям. Столичный воздух аппетит только разгонял.

Заведение я выбирал по простой науке — чем наглее вывеска, тем лучше кухня. Победил ресторан на краю террасы, с балюстрадой над нижним ярусом города и швейцаром в белых перчатках.

Новый костюм сработал лучше любого пропуска. Метрдотель поклонился и проводил меня к столику у балюстрады. Меню прибыло отдельно, размером с том энциклопедии. Я полистал. Названия блюд занимали по две строки, цены скромно ютились в уголке, как бедные родственники.

— Значит, так, — я вернул том официанту. — Мясо на углях. Птицу, вот эту, с южным соусом. Суп, который у вас варится дольше всех. Зелень, живую, без затей. Фруктов. И ваше фирменное, что бы это ни было. Хлеба побольше.

— Господин ожидает общество? — вежливо уточнил официант.

— Господин ужасно голоден.

Кормили тут, надо признать, соответственно вывеске. Мясо сходило с кости от одного взгляда, соус у птицы отдавал дымом и мёдом, суп оказался густым до полной нескромности, а живая зелень хрустела так, как ей положено хрустеть только в сказках. В Нижних землях любой лист выращивали под куполом и продавали поштучно, а здесь пучок травы просто лежал в плетёнке, наравне с хлебом. Я жевал стебелёк и чувствовал себя богачом убедительнее, чем утром над кисетом с кристаллами.

Толстяка бы сюда. Тобиас разрыдался бы прямо на закусках и попросил разрешения тут жить. Ладно, выберемся из дворцовых историй, свожу. Заодно проверим местную кухню на выносливость: до сих пор ни одна не выдерживала.

Торопиться было некуда. Ужин у его величества намечался только вечером, а на королевских ужинах, по слухам, кормят в основном беседой. Запас на такой случай стоило сделать заранее.

Я как раз добрался до фруктов, когда за два столика от меня воздух неожиданно начал густеть.

Пара сидела там с самого моего прихода. Холёный тип лет сорока: волосы уложены волосок к волоску, на пальце перстень с камнем. Напротив молодая женщина в светлом платье, и всё это время она смотрела больше в скатерть, чем на собеседника.

Сначала тип шипел, тихо и монотонно, как чайник на медленном огне, и между фразами промакивал губы платком: даже скандалил этот человек ухоженно. Потом шипение стало прорываться словами.

—Позоришь. Кем ты была. Кто тебя подобрал. Неблагодарная.

А потом раздался звон пощёчины.

Женщина качнулась, прижала ладонь к щеке. Тип навис над столом и заорал уже в полный голос, брызгая на скатерть:

— Я тебя спрашиваю, дрянь! Ты у меня ещё слово поперёк скажешь!

Зал отреагировал мгновенно. Дамы уткнулись в тарелки, господа с внезапным интересом занялись изучением балюстрады, метрдотель принялся полировать стойку, а официанты растворились в воздухе профессиональнее любой стихии света. Перстень на пальце крикуна работал лучше глушилки: город улыбок разом оглох и ослеп.

Я отложил недоеденный персик и прикинул расклад.

Перстень с камнем означал фамильного или человека при семье. Оттого зал и уткнулся в тарелки — связываться с такими себе дороже, что бы они ни творили. Разумный гость столицы, которому вечером во дворец, доел бы персик, попросил счёт и растворился вслед за официантами. Тем более что сестре я сегодня пообещал держаться подальше от внимания королевской семьи.

С другой стороны, про остальные семьи уговора не было.

Настроение у меня сегодня стояло редкой сохранности: выспался, отмылся, приоделся и наелся до звона. Самое время поделать из себя героя.

Салфетка легла на стол, а я сам отодвинул стул и поднялся.

В конце концов, вечером меня ждал ужин с королём. Перед такими мероприятиями полезно размяться на ком-нибудь попроще.

Глава 4

До чужого столика было шагов десять, и я преодолел их прогулочным темпом. Торопиться смысла ноль: крикун как раз набирал воздух для новой тирады, а женщина в светлом платье сидела неподвижно, прижав ладонь к щеке.

Вблизи тип оказался ещё глаже, чем издалека. Кожа после дорогих мазей, платок в тон камзолу. Перстень на пальце сиял свежей полировкой. Ухоженным в этой паре было всё, кроме отношений.

— Добрый день, — отвесил легкий поклон. — Извините, что отвлекаю. Соус не подскажете? Южный, к птице. Брать или переоценён?

Тип поперхнулся заготовленной фразой и развернулся. Взгляд его прошёлся по моему костюму, поискал перстень, вернулся ни с чем и налился благородным гневом.

— Пошёл вон, — процедил он. — Ты хоть понимаешь, к кому подошёл?

— Затем и подошёл. Хочу понять.

— Дориан Веллас, — он выпрямился и поправил манжету, давая мне время осознать и ужаснуться. — Эта фамилия тебе о чём-нибудь говорит?

— О многом, — честно ответил я. — Например, о том, что человек при фамилии бьёт женщину на глазах целого зала и до сих пор жуёт своими зубами. Удивительной широты город.

Зал перестал звенеть приборами. Где-то за спиной у меня скрипнул стул: кто-то разворачивался поудобнее.

Веллас медленно поднялся. Ростом он вышел повыше меня, а гнев на холёном лице смотрелся почти художественно.

— Да я тебя, голодранца…

Он рванулся вперёд и замахнулся. Той же самой ладонью, которой прикладывал женщину, широко и уверенно. Видимо, движение было отработано годами.

Ну а я отвесил ему леща.

Ладонь у меня простая, без перстней, зато тяжёлая. Звук вышел сочный, будто ковёр выбили о перила. Дориан Веллас сорвался с места, взял небольшую высоту, пролетел пару метров и приземлился в соседний столик, к счастью пустой. Скатерть спланировала сверху, милосердно прикрыв это безобразие от глаз приличной публики.

Приборы сыпались и звенели долго. Зал заворожённо дослушал до последней вилки.

— Прошу прощения за шум, — галантно поклонился женщине.

Та смотрела на меня снизу вверх. На её щеке наливался след от пятерни, и от этого весёлого во мне поубавилось.

— Совет, бесплатно. Тот, кто ударил один раз, ударит и второй. Потом сотый. Такие люди умеют останавливаться только об пол. Уходите от него, пока целы.

— Но он же меня любит… — прошептала она.

— Смешно, — бедная девочка. Хорошенько ей этот хлыщ промыл мозги. — Вы сами то в это верите? Я, конечно, не эксперт в любовных делах, однако с уверенностью могу сказать, что на что-то возвышенное и одухотворенное это походит мало. Подумайте на досуге.

Женщина медленно опустила ладонь и кивнула. Едва заметно, зато впервые за вечер по собственной воле.

Под скатертью завозились. Дориан Веллас выпростал голову наружу, и художественного в его лице стало заметно меньше: губа расквашена, причёска встала дыбом.

— Ты покойник, — просипел он. — Мой отец тебя из-под земли…

— Передавай отцу привет, — я вернулся к своему столику и выложил рядом с тарелкой стихийный осколок. — И попробуй южный соус. Рекомендую, раз уж всё равно лежишь в той стороне.

Метрдотель материализовался у стола беззвучно, как привидение. Осколок исчез со скатерти ещё беззвучнее.

— Господин желает… десерт? — светским тоном осведомился он, словно из-под скатерти за его спиной посетители выползали со стонами каждый вечер.

— Господин сыт по горло, — я кивнул на разгром. — За мебель добавите из сдачи.

По залу уже полз знакомый шелест. Барышня у балюстрады шептала соседке, что я телохранитель этой бедняжки, нанятый её семьёй. Соседка возражала: наёмный дуэлянт, по руке видно. Версию про контрабандиста с Нижних земель зал в этот раз обошёл стороной, а жаль. В прошлый раз мне она приглянулась.

На террасе меня догнала мысль, что может не стоило лишний раз ввязываться в проблемы, однако с учетом того, что сейчас я входил в зону интересов короля, вряд ли какой-то фамильный решит влезть под руку правящей семье.

А потом я вернусь обратно в Деймор, и искать там меня будет разве что самый отбитый. Каким тот напыщенный индюшок однозначно не являлся.

До вечера оставалась уйма времени, и план на него сложился сам: пробежаться по магазинам. А то посетить столицу и не привезти сувенирчик сестре — считай смертный грех.

Однако до торговых рядов я дошёл ровно наполовину: в меня врезался мальчишка.

Лет десяти, взмокший, в форменной курточке посыльного на два размера больше нужного. Он отскочил, как мячик, и уставился на меня с надеждой золотоискателя.

— Господин в сером! Господин сборщик Рей?

— Смотря кто спрашивает.

— Ух, нашёл! — мальчишка согнулся, упёрся ладонями в колени и минуту честно дышал. — Я от дворца бегу… в гостинице сказали, вы ушли…, а город вон какой… Вам послание, господин!

Он торжественно извлёк из-за пазухи карточку кремового цвета. На ней ровным сухим почерком значилось: «Буду признателен за короткий разговор до начала приёма. Западная галерея, караул предупреждён. С. Талл».

Севир Талл. Дед из подвала, год просидевший в чужой камере и за всё знакомство выдавший десяток слов. Мою гостиницу, между прочим, он нашел меньше чем за сутки. Не удивительно, что стражники так сильно удивились, услышав его имя.

А почему бы и нет? Во дворец я так и так собирался выдвигаться заранее, разведать обстановку до того, как за меня возьмётся его Величество. Заодно и посмотрим, зачем я понадобился таинственному фамильному.

— Передай, что буду, — сказал я мальчишке и выдал ему осколок.

Судя по его радостно заблестевшим глазам, я немного переборщил с чаевыми.

Остаток дня уложился в две строки: лавки с гостинцами и короткий заход в «Аурелию». Центурион обнюхал свёрток с вяленым мясом, милостиво простил мне утреннюю отлучку и вернулся на подушку досыпать. Я же накинул вечерний плащ, сунул жетон во внутренний карман и отправился в гору, туда, где над террасами белел дворец.

Парадная лестница сияла, у фонтанов зажигали вечерние огни, и мимо меня в обе стороны носилась прислуга: кто с корзинами цветов, кто с ящиками серебра, кто со стопками стульев, а кто и с целым жареным поросёнком на подносе.

Жетон сработал лучше всяких слов. Караульный у боковых дверей глянул на герб, козырнул и лично проводил меня до западной галереи, ухитрившись за всю дорогу произнести полтора слова.

В галерее было пусто. Вдоль стен висели портреты людей в мундирах и мантиях, и все как один смотрели на меня с лёгким сомнением. У высокого окна, в нише с парой кресел, обнаружился Севир Талл.

За сутки деда отмыли, побрили, подстригли и одели в тёмный камзол, явно пошитый на человека покрупнее. Однако заточение было не так просто скрыть: камзол висел, скулы торчали. Запястья, выглядывающие из манжет, всё ещё носили тёмные следы от кандалов. При этом держался Севир так, словно всю жизнь провёл именно в этой нише, между этими портретами, и уже слегка заскучал.

— Господин Рей, — он обозначил кивок. — Спасибо, что пришли.

— Не стоит, я здесь просто из любопытства, — признался я, устраиваясь в соседнем кресле. — Вчера вы за весь вечер потратили на разговоры слов десять. Стало интересно, на что копили.

— На благодарность, — просто сказал Севир. — Спасибо. За дверь камеры и за всё, что было после.

— Не стоит, — повторил я. — Дверь открывалась легко.

— Стоит, — мужчина повернулся к окну, за которым уже зажглись вечерние огни города. — Я год просидел в том подвале. Научился считать шаги охраны, различать день и ночь по сквозняку, спать сидя и разговаривать с крысами. Кстати, славные собеседницы, вежливее иных фамильных. Так что мне есть с чем сравнивать, поверьте.

Немного помолчал и добавил без перехода:

— Решётка моей камеры выходила прямо в зал. Как вы разобрались с хозяином города, я видел. От первого шага до последнего.

Вот теперь стало интересно по-настоящему. Я неспешно устроился в кресле поудобнее.

— И что же вы видели?

— Достаточно, — Севир повернулся обратно. Глаза у него были ясные, совсем без стариковской мути. — Дальше, к сожалению, я выбыл первым, так уж вышло. Но математика тут простая. Когда проснулся, то главного виновника моего заточения осталась лишь горсть пыли, а единственным человеком на ногах были вы. Думаю, госпожа Вентор, которой большинство приписали эту победу, сыграла здесь далеко не главную роль.

— Смелое заявление.

— Логичное, — поправил он. — Двору удобна госпожа Вентор. Офицер, фамильная, дочь военной семьи, красивая история. А вот никчемный сборщик из мелкой крепости у границы торчит из неё, как гвоздь из паркета. Поэтому скорее всего, о вас никто и не вспомнит.

Старик говорил умные вещи, которые меня полностью устраивали. В таком громком деле лишний раз лучше не светиться.

Тем временем Севир достал из внутреннего кармана карточку плотного картона. Тиснёный герб, перекрещенные ключ и перо, и одно слово: «Талл».

Чуть ниже красовался номер.

— Не люблю оставаться должным. Семья у меня небольшая, зато двери открывает разные. Понадобится слово, бумага, сведения, просто тихое место в столице… Позвоните, со всем помогу.

Карточка перекочевала в мой внутренний карман, к жетону.

— Позвольте один вопрос, господин Талл. Чем вы занимались до подвала, что вас в него посадили?

— Тем же, чем собираюсь заняться после, — Севир поднялся и одёрнул обвисшую ткань. — Слушал, запоминал, сопоставлял и продавал услуги. Как видите, товар настолько ходовой, что покупатель однажды решил забрать продавца целиком.

Венторов я нашёл у входа в приёмную анфиладу.

— Наставник! — счастливый бас Тобиаса раскатился по мрамору и вернулся эхом. — Наставник, вы обязаны это попробовать! Тут подают птицу в семи соусах! Семи! Я спрашивал у лакея, он поклялся!

Ученик сиял. Парадный камзол на нём сидел натянуто, как чехол на валуне, зато восторг на лице заменял все ордена разом. Рядом стояла Валерия, у которой маскарад работал заметно хуже: тёмное платье строгого кроя сидело как мундир, а взгляд по привычке обшаривал анфиладу по секторам.

— Надо же, — Валерия смерила меня с головы до ног, оценивая новый прикид. — А ты оказывается можешь неплохо выглядеть. Почти как нормальный человек.

— Стараюсь соответствовать обществу, госпожа Вентор. Говорят, тут за ужином будет король.

— За ужином будет король, — согласилась она без улыбки, — поэтому слушай внимательно. Говорить буду я. История простая — семья Вентор вела расследование, наставник моего брата оказал содействие. Твоё дело — сидеть и молчать. Понимаю, что значительно уменьшаю твой вклад, но…

— Можешь не объяснять, я всё понимаю. Мечта, а не инструктаж.

— Прекрасно, — Валерия развернулась к дверям, из-за которых уже плыл запах свечей и жареного. — И ради всех Высот, Тоби, закрой рот про соусы.

Двери приёмного зала распахнулись изнутри.

Сопряжение я обвил нитью Воли ещё в галерее. В доме, хозяева которого вероятно на меня охотились, стоило держать сопряжение на коротком поводке. Нить легла привычно, дерево притихло, и внутрь я вошёл с самым безмятежным лицом из своего арсенала.

Зал встретил нас светом и тишиной. Длинный стол на добрых два десятка гостей был накрыт на пятерых. Над ним плыли люстры со стихийными огнями, а вдоль стен застыли лакеи с лицами из того же мрамора, что и пол. Пахло воском и очень большими деньгами.

Во главе стола сидел хозяин.

Гораций Флектор. Сухощавый, с зачёсанными назад волосами в густом серебре. Одет он был проще всех в зале, включая лакеев: тёмный камзол без единого камня. Однако властная аура давила лучше всяких роскошных одежд.

— Господа, — король качнул ложкой в сторону приборов. — Прошу, присаживайтесь.

Сказано — сделано. Тобиас при этом ухитрился поклониться трижды и скрипнуть стулом на весь зал.

Рассказ начала Валерия, ровно и сухо, как читают рапорт. Тарнис, морг, жгуты стихии смерти под городом, серый советник при хозяине, имя, от которого лакеи у стен старательно делались ещё мраморнее. В версии Валерии семья Вентор вела расследование короны, хотя как я понимаю, всё действительно так и было. Не зря же девушка куковала так далеко от столицы.

Про нас ограничились краткими формулировками — Тобиас проявил себя достойно, а наставник брата оказал существенное содействие. Про то, что именно рука наставника наносила последний удар, история дипломатично умалчивала.

О том, что Шимбот успел сбежать, я к слову, никому не рассказал. Решил, что не стоит усложнять и без того запутанный сюжет.

Поэтому сосредоточил всё свое внимание на птице. Соусов к ней действительно подали семь, и Тобиас у меня на глазах вёл главную битву своего вечера: между четвёртой добавкой и приличиями. Приличия держались из последних сил.

Король слушал, изредка кивая. Пару раз он задавал вопросы, и вот тут становилось видно, чем этот человек занимается по жизни. Вопросы были короткие, вкрадчивые и ложились точно между слов, в те места, где рассказ Валерии становился особенно гладким. Досталось и Севиру, правда вопросы к нему имели другой характер.

— Полагаю, впрок, ваше величество, — пожал плечами Севир, уходя от прямого ответа на вопрос, по какой причине его держали в плену, а не пустили под нож. — Сами понимаете, сколько всего я знаю, а мертвых заставить говорить — не очень простое дело.

— Впрок, — повторил король, пробуя слово на вкус.

Затем ложка звякнула о фарфор, и взгляд его величества неторопливо переехал на меня.

— Просвети теперь меня ты, сборщик. Каким образом неизвестный никому мальчишка затесался в такую компанию? И почему только ты находился в сознании?

В двух словах пересказал историю нашего с Тобиасом знакомства. После чего хотел отвечать на второй, гораздо более неприятный вопрос, однако вместо меня слово вставила Валерия.

— Наставник находился дальше всех от источника, ваше величество, — ровно вклинилась девушка. — Да и во время боя основное внимание Шимбота пало на меня. Рею повезло.

— Повезло, — согласился король, продолжая смотреть на меня. — Сборщикам это свойственно. Продолжайте, госпожа Вентор.

Расспросы на этом закончились, а вот аппетит у стола заметно увял. У всех, кроме меня и Севира Талла.

Когда подали десерт, Гораций Флектор промокнул губы салфеткой и поднялся. Стол поднялся следом, торопливо и вразнобой.

— Благодарю за рассказ и за службу, господа. Корона умеет быть признательной, завтра вам об этом напомнят в канцелярии. Отдыхайте.

Он уже повернулся к дальним дверям, и я успел мысленно поздравить себя с самым спокойным вечером за неделю, когда король приостановился.

— Сборщик. Останься.

В зале стало очень тихо. Тобиас застыл с недоеденным десертом в руке, и на лице ученика крупными буквами читалась вся его вера в лучшее. Валерия на миг встретилась со мной взглядом. Ободрения в этом взгляде я насчитал примерно на глоток.

Лакеи снялись с мест и вытекли следом за гостями полным составом, а двери закрылись мягко, без стука. Судя по слаженности, эту традицию местная прислуга отрабатывала годами.

Мы остались вдвоём, я и король Деймонда.

Чем обязан, интересно. На всякий случай я прикинул расстояние до окон и толщину стёкол. Вдруг что.

— Реймонд, — король неторопливо пошёл вдоль стола, ведя пальцами по спинкам стульев. — Сборщик из Деймора. Слабоумный мальчик с Края, над которым сжалилась судьба. Чудесное исцеление. Цветок Слёз, легендарная находка, одна на поколение. Барс Кронверков, который выбрал себе хозяина сам. Очередной ценный подснежник, который был передан дерзкой фамильной, — он усмехнулся уголком рта. — Занятная биография. Читается на одном дыхании, только вот верится с трудом.

Про Райс они, выходит, тоже раскопали. Досье на меня во дворце читали внимательнее, чем я его сочинял.

— Мне самому до сих пор с трудом верится, ваше величество, — смиренно согласился я. — Жизнь щедра к дуракам.

— К дуракам, — эхом откликнулся Гораций и остановился шагах в пяти.

Сопряжение кольнуло знакомым зудом.

Озеро пошло рябью, ветви ледяного дерева мелко задрожали, потянувшись на чужой зов. Нить Воли, ждавшая с самой галереи, придавила этот порыв раньше, чем дерево успело толком проснуться. Внутри всё улеглось за долю мгновения. Снаружи я продолжал стоять со скорбным лицом человека, которому напомнили о слабоумии.

Резонанс.

Здесь, посреди обеденного зала, без элариев и артефактов. А это означало ровно одно: крупица Наследия сидела в самом Горации Флекторе, и его величество только что аккуратно постучал ею в моё сопряжение. Принцесса рассказывала правду до последнего слова. Ну и семейка. Юмин на пике Смерти пробовал тот же фокус, так что программу проверки я уже, считай, сдавал экстерном.

Король смотрел на меня секунды три. Внимательно, спокойно, как оценщик на подснежник сомнительного происхождения. Что он рассчитывал увидеть и что увидел, по его лицу прочитать было невозможно: с таким лицом хорошо играть в карты на чужие крепости.

— Да, — произнёс он наконец с непонятным удовлетворением. — Пожалуй, что и к дуракам. Знаешь, что в этой истории нравится мне больше всего, Реймонд? — Гораций качнул головой в сторону дверей, за которыми скрылись гости. — Госпожа Вентор клянётся, что тебе повезло. Господин Талл проспал самое интересное. А единственный человек, который удержался в том подвале на ногах, стоит сейчас передо мной и старательно изображает мебель. Так откуда же берутся такие сборщики?

Безопасный ответ на этот вопрос ещё только предстояло изобрести. Я развёл руками.

— С Края, ваше величество. Там быстро учишься. Либо быстро заканчиваешься.

Его величество разглядывал меня ещё пару секунд. Затем в уголках его глаз собрались морщинки.

— Хороший ответ. Дерзкий, но в меру.

Король вернулся к своему прибору, взял с приставного столика тонкую кожаную папку и прошёл обратно. От короля почему-то пахло супом и лекарственными травами.

— Ты хорошо держишься, сборщик. Иные фамильные за этим столом потеют насквозь, а ты ешь мою птицу с таким видом, будто пробовал и получше, — он взвесил папку в руке. — Слабоумный мальчик с Края за полгода дорос до дела, о которое мои дознаватели ломали зубы годами. Шимбот. Десятки тысяч мёртвых, награда размером с крепость, и всё это заканчивается в моём собственном погребе, у ног сборщика подснежников. Такие подвиги, Реймонд, корона привыкла оплачивать. Держи.

Папка легла передо мной на скатерть.

Внутри обнаружился один-единственный лист. Гербовая бумага цвета слоновой кости, водяные знаки, канцелярская вязь и печать с оттиском в четверть ладони. Я прочитал. Потом перечитал, уже медленно, по строке.

«Я, Гораций Флектор, милостью Высот… за выдающиеся заслуги перед короной… Реймонд, сборщик из крепости Деймор… возводится в достоинство фамильного с правом родового герба… и жалуется в вечное владение уделом Вардис, с крепостью Вардис и всеми прилегающими землями…»

Внизу подпись и печать. Число сегодняшнее.

Недоуменно поднял глаза на короля, потом опустил обратно. Строки остались на месте.

Это что, какая-то шутка?!

Глава 5

Аккуратно закрыл папку и выровнял её по краю скатерти. Руки при этом вели себя прилично, и на том спасибо.

— Благодарю, ваше величество.

— Благодарю, — повторил Гораций Флектор и склонил голову набок. — Вновь скупо. Иные на твоём месте падают в ноги. Особо одарённые в обморок.

— Могу упасть, если положено. Только скажите куда, тут всюду фарфор.

В уголках королевских глаз снова собрались морщинки. Похоже, за этим столом я проходил по разряду придворной диковинки: говорящий сборщик, почти не кусается.

— Так и быть, можешь не биться лбом, — его величество неспешно прошёл на своё место во главе стола и опустился в кресло. — Лучше побереги время. Крепость без хозяина дичает, Реймонд, а твоя дичает уже давно. Выезжай в Вардис как можно скорее.

— Как можно скорее? Зачем?

— Послезавтра на рассвете с восточного поля уходит борт снабжения короны, — вместо ответа просто сказал король, подвигая к себе остывший десерт. — Место на нём тебе найдётся. Бумаги в канцелярии получишь утром. Всё, ступай, фамильный. Отдыхай, пока дают.

Слово «фамильный» он уронил мимоходом, мелочью в карман. А вот ложечка в его пальцах замерла на долю секунды, и глаза поверх десерта смотрели на меня внимательно. Его величество ждал реакции.

Я отвесил поклон из репертуара очень благодарных и очень недалёких людей, забрал папку и пошёл к дверям. Взгляд его величества упирался мне в затылок до самого выхода.

Двери за мной закрылись мягко, без стука.

Так. А теперь можно и подумать.

Целая крепость, с уделом и землями. За подвиг, который официально совершила Валерия Вентор.

Может быть, простой сборщик подснежников действительно подбрасывал бы шапку и орал от восторга. Своя крепость. Свой герб. Вот только у меня имелось совершенно другое мнение на этот счет.

Подарки такого размера бесплатными бывают только в сказках для очень маленьких детей. Причём в конце большинства этих сказок кого-нибудь съедают. А тут ещё и вежливая настойчивость — выезжай скорее, борт на рассвете, место найдётся. Меня отправляли из столицы с такой заботой, что впору проверить, а не подкладывают ли уже дрова в костер, на котором собираются меня сжигать

Плюс резонанс. Думаю, раз Флектор не просто прекрасно осведомлен о моем прошлом, но еще и проверял меня, то подозрений в мою сторону у него хоть отбавляй. И этот неожиданный финт ушами — часть какого-то хитрого плана.

Ладно. Для начала стоило хотя бы выяснить, куда именно меня направили.

Вооружившись телефоном, вошел в сеть и принялся искать Вардис. И делать это пришлось на удивление долго.

Вардисом оказалась крошечная крепость на самом отшибе Нижних земель. И не просто на отшибе — крохотный кусочек земли, ровно на линии, за которой начиналась штриховка. А ею обозначались зоны Бурь.

Помимо этого, крепость значительно выдалась вперед, находясь на приличном удалении от линии остальных граничных поселений. Не удивлюсь, если Эларии там крайне частые гости.

Шикарный подарок короля быстро превращался в головную боль.

Венторов я нашёл в холле перед анфиладой. Точнее, это они меня нашли: Тобиас сорвался с банкетки и понёсся навстречу, сотрясая дворцовый мрамор всеми своими центнерами.

— Наставник! Живой! — ученик затормозил в последний момент и на всякий случай оглядел меня целиком. — Мы уже час тут сидим! Лерка говорит, если король оставляет кого-то одного, это либо очень хорошо, либо очень плохо, а я говорю, что вы выкрутитесь, вы всегда выкручиваетесь, и вот!

— Тоби, — Валерия поднялась с банкетки без спешки, но взгляд её пробежал по мне тем же манером, что и по брату. Целы ли руки, на месте ли голова. — Дай человеку сказать. Ну? Чего хотел король?

Вместо ответа я протянул ей папку.

Валерия открыла, пробежала глазами. Остановилась. Вернулась к началу и прочитала ещё раз, уже медленно, шевеля губами на казённых оборотах. Тобиас сунулся ей через плечо, и по мере чтения лицо ученика проходило все стадии от любопытства до полного счастья.

— Фамильный! — взревел он на весь холл, и где-то в глубине дворца отозвалось эхо. — Наставник, вы фамильный! С гербом! С крепостью! Я же говорил, что вы выкрутитесь!

— Тише ты, — Валерия закрыла папку и посмотрела на меня со странным выражением. — Поздравляю, сборщик. То есть… — она запнулась. Валерия Вентор впервые на моей памяти подбирала слова. — Господин Рей.

— Не надо, — махнул я рукой. — У тебя «сборщик» выходит душевнее. Считай, привык.

— Хорошо, сборщик, — согласилась Валерия подозрительно легко и постучала пальцем по папке. — Только что за Вардис? Первый раз слышу.

— Немудрено, — я забрал папку. — Он на самом краю королевства.

Тобиас восхищённо выдохнул. Видимо, в его картине мира крепость на краю света шла по разряду приключений. Валерия молчала секунды три, и судя по лицу, приходила к совсем другому выводу.

— Щедро, — с усмешкой произнесла она. — Даже слишком. Отец иногда пересылает мне счета, а считаю я быстро — крепость на краю Бури обходится короне дешевле мешка кристаллов. А вот тому, кто её примет, встанет много дороже.

— Не то слово, — согласился я. — Особенно с учетом того, что я даже не уверен, что меня там ждут.

Повисла какая-то неловкая, слегка удушливая пауза. Я даже начал грузиться, предвещая грядущие проблемы, благо Тобиас неожиданно вовремя сменил тему. Толстяк покосился на сестру и выпалил то, что явно держал в себе весь вечер.

— Наставник, тут такое дело. К нам мама приехала. Сегодня утром, из поместья. Она… ну… она очень хочет с вами познакомиться. Прямо очень. Завтра, на обед. Лерка, ну чего ты на меня так смотришь, она сама велела позвать!

О как. Мама. Ну кто бы сомневался.

— Ладно, — сказал я. — Обед так обед. Всё равно послезавтра улетаю, надо же попрощаться по-людски.

Столичный дом Венторов находился на средней террасе, между особняком со львами у входа и особняком с фонтаном во дворе. Среди таких соседей он держался офицером на балу — без единого украшения. Зато ограда у этого дома, единственного на всей улице, была новее самого дома, а в саду за ней вместо роз росла герань.

Дверь открылась раньше, чем я дотянулся до звонка.

— Наставник Рей! — просияла женщина на пороге. — Наконец-то! Проходите, проходите, у меня как раз первая партия подошла!

Я приготовился увидеть кого угодно. Военную вдову с осанкой шкафа. Строгую даму в фамильных перстнях. Кого угодно, только вот к увиденному жизнь меня всё равно готовила плохо.

Женщине на пороге на вид было лет тридцать, и то с натяжкой. Тёмные волосы собраны в небрежный узел, поверх дорогого платья повязан фартук в цветочек. А лицо у неё было такое, что даже мазок муки на щеке смотрелся ювелирной работой.

— Ливия Вентор, — она вытерла ладонь о фартук и протянула мне. Рукопожатие вышло мягким и совершенно обычным. — Мама этого громкого безобразия. Проходите же, ну!

Дальше меня взяли в оборот — усадили за стол у окна и налили чаю. Блюдо с пирожками воздвиглось передо мной горкой в мой рост. Тобиас взгромоздился напротив и немедленно потянулся к блюду, за что получил по руке полотенцем, без замаха и не глядя. Судя по отработанности движения, эта война шла в семье не первый десяток лет.

— Гостю первому, Тоби. Берите с мясом, наставник, вот с этого края. И рассказывайте.

— О чём, госпожа Вентор?

— Ливия, просто Ливия. Как о чём? — она села напротив, подпёрла щёку ладонью и посмотрела на меня сияющими глазами. — Обо всём! Мой сын уезжал из дома, простите великодушно, тюфяком с деньгами. А вернулся… Воин, победитель дуэлей, герой Тарниса и, если верить Лерочке, гроза казино. Я же мать, мне интересно, из чего такое чудо готовят.

— Из вашего сына, Ливия. Я только убрал лишнее.

— Скромничает! — громыхнул Тобиас с набитым ртом. — Мам, я тебе говорил! Он меня в первый день обедом не кормил! Сидишь и смотришь на еду! Три часа!

— Правда? — Ливия всплеснула руками, и ужаса в голосе она отмерила точно по рецепту любящей матери. — Голодом? Моего мальчика?

— Правда, — врать под этим взглядом было бы ошибкой, это я уже сообразил. — Голод будит злость, злость будит волю. С сытым и довольным работать не с чем.

— И мороз? Три часа в снегу, раздетым? А если бы он слёг? Он же в детстве болел от каждого сквозняка.

— Сомневаюсь, что с тем количеством экстрактов, которые имеются у Тобиаса в карманах, он может надолго слечь.

— Надолго, — Ливия покивала, подливая мне чаю. — А в Тарнисе, в этом ужасном подвале, вы тоже ненадолго слегли?

Чашка в её руках даже не дрогнула, и улыбка осталась той же, домашней, с ямочками.

— В Тарнисе, — начал я. — Ваш сын достойно себя показал. Ему ничего не угрожало.

— Я уже спрашивала, — легко согласилась Ливия. — Лерочка говорит, Тоби держался лучше некоторых кадровых офицеров. Спасибо вам за него, наставник. Только скажите начистоту — если бы в том подвале пришлось выбирать, кого вытаскивать, вы бы успели за обоими?

— Нет, — помотал головой. — Поэтому и учу его так, чтобы выбирать не пришлось.

— Вот за это отдельное спасибо, — Ливия кивнула каким-то своим мыслям и подвинула блюдо ближе. — Ешьте пирожок, наставник, вы совсем ничего не едите. А дальше чему его учить будете? Ну, когда вернётесь из этого вашего Вардиса.

Пирожок был божественный, вот что обидно. Я жевал и отвечал про третью грань и работу с воплощениями, а сам выпустил наружу нить воли. Скорее по привычке, чем и правда по нужде.

Нить обежала комнату по кругу: стены, Тобиас, блюдо с пирожками, чайник. А возле хозяйки дома ей неожиданно пришлось протолкнуться.

Еле заметно, будто воздух вокруг Ливии Вентор оказался слегка плотнее обычного. Знакомое чувство. Пятая ступень или выше.

Я прожевал и потянулся за вторым пирожком.

В целом, этого и следовало ожидать. Не знаю, какого калибра в этой семье отец Тобиаса, но мать держит высокую планку. И еще как!

Образ заботливой хозяйки разительно контрастировал с тем, что под ним скрывалось.

— Что-то вы задумались, наставник, — ласково сказала Ливия. — С грибами берите теперь. Тоби, не смей, это гостю.

— Просто пирожки у вас прекрасные, — скрыл свое удивление я.

— Ой, да бросьте, — отмахнулась она, и ямочки на её щеках стали глубже. — Обычные пирожки. Просто с секретом. В этом доме без него даже тесто не замешивают.

Прощались мы на пороге, и в руки мне лёг тёплый узелок размером с барабан.

— Пирожки в дорогу, — сообщила Ливия тоном, не терпящим возражений. — Там с мясом, с грибами, с вишней и ещё с чем получилось. С мясом отдайте барсу, а то они злые, когда голодные.

— Знаете и про барса

— Наставник, — она посмотрела на меня с укоризной. — У меня очень разговорчивый сын.

Из глубины дома донеслось возмущённое «мам!», и на этой ноте мы расстались, можно сказать, лучшими друзьями.

Остальные дела не заняли много времени. Подорожную и герб в сургуче канцелярия выдала мне тем же утром, до обеда у Венторов. Эмилии я позвонил вечером из «Аурелии» и бодро наврал, что дела в столице затягиваются ещё на недельку.

Про фамильное достоинство и крепость сообщать не стал, чтобы лишний раз не волновать сестру. Сначала сам пойму что да как, и потом уже скажу Эмилии.

Восточное поле лежало за городской чертой. Длинная полоса утоптанной земли да пара ангаров в утреннем тумане. Солдаты цепочкой таскали ящики в брюхо машины, стоявшей посреди полосы, а интендант у трапа орал на них так, что туман расходился от его криков.

Борт снабжения короны стоял на трёх колёсах, растопырив крылья с парой винтов. Больше всего он смахивал на грузовик, который однажды решил, что земля ему мала.

У Флекторов, стало быть, водились и такие игрушки.

Удовольствие, судя по всему, было по карману только короне да Высотам — за все дни в столице небо над террасами оставалось пустым. Тем показательнее, что ради моего скорейшего отъезда борта не пожалели.

Тобиас припёрся провожать на рассвете, невыспавшийся и торжественный, и вручил мне мешок экстрактов от мамы. Валерия пришла тоже, молча сунула руку и велела беречь бумаги лучше головы. Голова у меня, по её наблюдениям, живучая, а вот казённые печати не восстанавливают.

Потом трап убрали, винты раскрутились, и поле за иллюминатором поехало назад.

Столица провалилась вниз и превратилась в маленький аккуратный макет — террасы, сады, фонтаны и белый дворец на горе. Хоть картину пиши, жаль только, что начинка у этого города не такая красивая, как наружность.

Каждый второй в этом городе играет в свою игру, а каждый первый в чужую. Борт лёг на крыло и завернул на восток, туда, где за горизонтом меня ждали новые владения.

Центурион в вольере возмущённо мякнул.

— Согласен, — сказал я и развязал узелок с пирожками.

***

Третья Высота

Поместье семьи Вентор

Кабинет главы семьи Вентор пах чернилами и оружейным маслом. Тиберий Вентор сидел за столом под портретом основателя рода и второй час сверял счета армейских заказов, когда дверь отворилась без стука.

Позволить себе такое мог только один человек.

Тиберий поднял глаза, и по первым же шагам жены стало ясно: столичная поездка окончена. В столице Ливия ходила мягко и щебетала. Сюда вошла женщина с прямой спиной и голосом на пол-октавы ниже, ярко свидетельствующем о том, что она привыкла всё держать под контролем.

— Ты что-то рано, — прищурился Тиберий. — Я ждал тебя к концу недели.

— В столице стало скучно, — Ливия сняла перчатки и села напротив, в кресло для просителей, которое при ней немедленно перестало быть таковым. — Новости слышал?

— Канцелярия прислала утром. Бессрочный контракт короны на армейские артефакты, без торгов и посредников. Лерке орден и внеочередной чин, — Тиберий отложил перо. — Осчастливил так осчастливил. За такой контракт наши соседи по Высоте друг друга бы съели, с гербами вместе.

— Значит, слышал, — Ливия кивнула, и стало ясно, что контракт в её списке новостей шёл в самом конце. — Теперь про наставника.

— А. Шарлатан.

— Тиберий.

— Что? Слабоумный сборщик с Края за полгода делает из нашего тюфяка бойца, выигрывает его руками дуэли, находит Цветок Слёз и получает от короны крепость. Я такие сказки на ярмарке слышал, там дешевле брали.

Ливия посмотрела на мужа долгим взглядом, и мужчина, тридцать лет командовавший мастерскими и небольшой семейной армией, словно превратился в подмастерье на экзамене.

— Я просидела с ним за столом два часа, — сказала она. — Он ни разу не соврал и при этом умудрился не сказать ничего лишнего. Двойное дно в вопросах считывалось им раньше, чем я их задавала, и отвечал так, что придраться было бы не к чему даже мне. Сын на него молится. И вот ещё что. За чаем он тоже меня изучал. Тонко и аккуратно, но где-то в середине разговора он будто меня раскусил и стал относится слегка более уважительно. Слегка, но я заметила.

— Слегка, — повторил Тиберий и медленно выпрямился. — Я не привык ставить твои слова под сомнения, но… Ты уверена, что он не ведет какую-то свою игру.

— Это сказать не могу. Но то, что он не шарлатан — однозначно. Кто угодно, только не шарлатан, — Ливия побарабанила пальцами по подлокотнику. — И Гораций это тоже разглядел, причём раньше меня. Смотри сам — достоинство фамильного за подвиг, который официально совершила наша дочь. Родовой герб из ниоткуда. Удел, вычеркнутый из всех ведомостей. И борт на рассвете, чтобы новоиспечённый фамильный, упаси Высоты, не задержался в столице лишний день. Король закрутил вокруг мальчика какие-то свои планы, и я пока не понимаю какие.

Тиберий покосился на нижний ящик стола, где с самого утра лежали старые гарнизонные ведомости. Вардис в них последний раз упоминался двадцать лет назад, и так, между строк.

— Переживёт ли он этот подарок, вот вопрос, — пробормотал Тиберий.

— Вот и я о том же думаю, — Ливия поднялась и у самой двери обернулась. — Кстати. У Лерки жениха нет.

— При чём тут… — начал Тиберий и осёкся.

— При том, — жена улыбнулась, и на щеках её проступили ямочки, от которых у Тиберия за тридцать лет так и не выработалось иммунитета. — Переживёт свой Вардис, и отдадим Лерку за него. Всё, я распоряжусь насчёт ужина.

Дверь закрылась мягко, без стука.

— А тебя вообще не спрашивали, — буркнул Тиберий портрету основателя рода, глядевшему со стены с откровенным одобрением.

Глава 6

Сели мы уже в сумерках.

Борт пробежал по накатанной полосе, вздрогнул напоследок и замер у приземистых складов. Посадочное поле при гарнизоне Первой высоты оказалось близнецом восточного: длинная полоса утоптанной земли да пара ангаров. Только вместо утреннего тумана здесь сыпал мелкий снежок. Он ложился на крыши тонкой плёнкой и таять, похоже, собирался ближе к полудню.

После столичных террас местный воздух бодрил. Зима сюда уже дотягивалась, правда пока только кончиками пальцев.

— Мяв, — возмутился вольер у меня в руке.

— Потерпи, Цент. Сейчас разберёмся, куда нас занесло, и что-нибудь придумаем.

Гарнизонные солдаты потянулись к борту за ящиками, а я отправился искать местное начальство. Начальством оказался интендант с обветренной рожей и планшетом под мышкой. Название «Вардис» интендант слышал впервые. Он повертел его так и эдак, потом сдался и мотнул головой в сторону складов.

— Не слыхал про такой. Тебе надо на железку, парень. Всё снабжение в ту сторону уходит по ветке. Конечная у неё Кельдор, дальше только снег и Эларии. Если твоя дыра существует, в Кельдоре про неё расскажут.

Железкой здесь звали пару стальных ниток, убегавших от складов вниз по склону. У короткой платформы под погрузкой стоял состав: чумазый локомотив тащил за собой десяток грузовых вагонов и хвостовой вагончик с железной трубой, из которой тянуло дымом.

Пассажиров ветка не возила в принципе. Впрочем, два осколка решили вопрос секунд за десять: начальник состава спрятал плату в рукавицу, глянул по сторонам и определил меня в хвостовой вагон, к печке и деду-смазчику.

Ехали всю ночь.

Состав полз вниз, и с каждым часом зима за окном набирала силу. Сначала снег накрыл перелески по самые макушки. Потом деревья пошли на убыль, а сугробы в рост. К утру стёкла затянуло изморозью, и за ними до самого горизонта раскинулись старые знакомые: белая целина да редкие скалы.

Дед-смазчик подкинул угля и покосился на меня раз, наверное, в десятый. Любопытство боролось в нём с приличиями и, судя по ёрзанью, дожимало.

— В Кельдор, стало быть, — сдался он наконец. — По торговой части или служить?

— По хозяйственной. Про Вардис слыхал, отец?

Дед пожевал губами и помолчал. Потом сплюнул в угол, аккуратно, мимо угля.

— Слыхать слыхал, врать не буду. Гиблое место где-то за Кельдором, у самых Бурь. Раньше, сказывают, обозы туда ходили, а потом перестали. Вместе с обозчиками, — дед поворошил кочергой в топке. — А тебе туда на кой?

— Наследство получил.

— Соболезную, — с чувством сказал дед и подкинул ещё угля.

Я развязал узелок Ливии и выдал «вольеру» пирожок с мясом. Из-за прутьев благодарно заурчало.

Заодно расспросил деда про почту. Выяснилось, что в Кельдор её возят раз в неделю, вместе с составом, а про Вардис дед даже уточнять отказался. Так что «задержусь ещё на недельку», бодро сказанное Эмилии по телефону, прямо на глазах превращалось в очередную длинную историю, из-за которой придется оправдываться перед сестрой.

Кельдор встретил нас руганью.

Состав ещё катился вдоль платформы, а на ней уже орали друг на друга гарнизонный офицер и толстяк в тулупе поверх мундира. Делили четыре ящика, которые то ли недогрузили на Первой высоте, то ли перегрузили кому-то более ушлому. Мимо спорщиков солдаты таскали мешки с каменными лицами людей, которых это всё не касается и касаться не будет.

Сам городок жался к скале за станцией и до Деймора не дотягивал раза в три. Стены пониже, башни пожиже. Зато над цитаделью висел выцветший штандарт Флекторов, и герб под ним кто-то заботливо расчистил от снега. Корона сюда ещё доставала. По крайней мере, формально.

Утро ушло на дела: миска и прогулка для Центуриона, расспросы на станции и у рынка. А к обеду я понял, что совершенно неожиданно главный вопрос упёрся в тупик.

Задумывалось всё проще некуда. Местные знают дорогу, у меня есть кристаллы, торг и по рукам. Однако в привокзальном кабаке эта задумка прожила до первого же слова «Вардис».

— Ищу провожатого до Вардиса, — объявил я, оглядев зал. — Плачу стихийный кристалл.

Сначала стало тихо. Целый кристалл в Нижних землях… За такие деньги режут глотки и закладывают родню. Потом мужик за ближним столом хрюкнул в кружку, и зал грохнул.

— До Вардиса ему!

— Кристалл! Слышь, Малый, а на том свете кристаллы принимают?

Отсмеявшись, народ вернулся к выпивке, а ко мне подсел кабатчик. Немолодой, с перебитым носом. Смеяться вместе со всеми он не стал.

— Ты не серчай на них, — начал он негромко. — Только в Вардис тебя и правда никто не поведёт. Ни за кристалл, ни за десять.

— Проклятое место?

— Оно самое. Люди там пропадают. Сгинул обоз, следом артель охотников: семь мужиков при стволах, единённый во главе. Искали всем гарнизоном. Нашли снег, — кабатчик понизил голос. — И Эларии там ходят, как у себя дома. Дозорные с южной стены их чуть не каждую неделю видят.

За соседним столом со скрипом поднялся мужичок неопределённого возраста. Качнулся, поймал равновесие и торжественно приложил ладонь к груди.

— Я поведу! Мне терять неча!

— Сядь, Прош, — устало отозвались от стойки. — Ты в том месяце до ветру пошёл, тебя два дня искали.

Мужичка усадили обратно всем столом, и сопротивлялся он больше для порядка — подвиг был заявлен, а большего от героя и не требовалось.

Что ж. Значит, сам. Дело привычное.

— Хоть дорогу расскажешь? — спросил я кабатчика.

— Дорогу расскажу, чего ж не рассказать, — вздохнул тот. — Судя по всему, отговорить тебя не получиться. Держись старой просеки на восход, там столбы стоят, раньше провод до гарнизона несли. По столбам к сумеркам и упрёшься.

— За снегоходом к кому идти?

— К Квинту, у южных ворот. Скажешь, от Марта.

Мастерская у южных ворот нашлась сразу. Квинт оказался кряжистым дядькой с чёрными от масла руками, и техники у него стояло больше, чем во всём остальном Кельдоре. Слово «аренда» он выслушал благосклонно. Слово «Вардис» перечеркнуло всё.

— В ту сторону не сдаю, — отрезал он и вытер руки ветошью. — Сданное оттуда не возвращается. Вместе с клиентами, что характерно.

— А продать?

— Продать могу. Продать это святое.

Мы прошлись вдоль ряда машин под навесом. Квинт похлопал по седлу крайней: широкие гусеницы, помятый кожух двигателя, лыжи без люфта и свежая заплата на сиденье.

— Ходовая перебрана, движок на морозе заводится с полтычка. Полтора кристалла.

— Она столько новой не стоила.

— Новой она стоила два, — глазом не моргнув соврал Квинт. — И ты посмотри на дело с моей стороны. Машину я больше не увижу, покупателя тоже. Считай, лишние полкристалла идут на помин души.

— Тогда добавь пару канистр. Раз поминки за мой счёт, пусть хоть топливо будет ваше.

Квинт хмыкнул, смерил меня взглядом и махнул рукой. Через полчаса я выехал из южных ворот: в багажной корзине канистры, дорожная сумка, мешок экстрактов от Ливии и пустой вольер, за пазухой Центурион. Барс высунул нос, чихнул от мороза и утянулся обратно.

— Вот и я о том же, — сказал я и прибавил газу.

Просека нашлась быстро: широкая прогалина в редколесье, а вдоль неё, каждые полсотни метров, столбы. Провод с них давно сняли, но дорогу столбы показывали и без него.

Мотор тянул без перебоев, лыжи не рыскали — свои полтора кристалла Квинт отработал. Две нити воли щупали наст по обе руки от машины: свежий снег любит прятать промоины, а на такой скорости хватило бы и одной. После рассказов о пропавших артелях экономить на разведке было бы глупо.

Часа через два просека нырнула в низину, и неожиданно впереди показались люди.

Поперёк пути стояли два снегохода с грузовыми санями. Возле топтались пятеро и смотрели в мою сторону: заметили давно, встали грамотно, с интервалами, стволы у двоих уже в руках.

Можно было свернуть и обойти низину по гребню. Вот только эти ребята здешние места знали, а я нет. Грех не спросить дорогу.

Сбавил ход и остановился метрах в десяти.

— Здорово, мужики. До Вардиса правильно еду?

Пару секунд над низиной висела тишина. Потом старший, детина в волчьем полушубке с чужого плеча, перестал наматывать на кулак ремешок свинцовой гирьки и переспросил:

— До Вардиса? — и заржал первым. — Не, вы слыхали? До Вардиса он едет!

Ржала вся пятёрка, в голос, до слёз. Я же терпеливо ждал. Старший отсмеялся, вытер глаза рукавицей и оглядел меня уже по-деловому. Считал он быстро: машина свежая, одёжка богатая. Охрана отсутствует как класс.

— Правильно едешь, мажорчик, — щедро разрешил он. — Только дальше пешочком. Слазь с машины, скидывай шмотьё и топай назад. По морозцу-то бодро пойдёшь. Может, к утру и доберёшься.

— Заманчивое предложение, — кивнул я. — Только мне обратно не надо.

— Лучше скажи спасибо, что разворачиваем прямо сейчас. Доедешь до Вардиса и вернуться уже не получится. Разве что вперед ногами.

— Значит так, мужики. Предлагаю по-хорошему. Вы показываете дорогу, и расходимся, все живые.

Старший аж крякнул от подобной наглости.

— Не, ну ты глянь, он нам предлагает! — детина мотнул подбородком, и двое сдвинулись с места. — Снимите его с машины. Шмотьё не порвите, оно денег стоит.

Дальше события уложились в два вдоха.

Первый нож вошёл старшему под подбородок раньше, чем гирька вышла на замах. Второй нашёл глазницу молодого — тот как раз вскидывал обрез, да так с ним и осел. Воздушный серп прошёл наискось и развалил горло третьему. Четвёртый успел развернуться в сторону саней, но нить Воли дёрнула его за лодыжку. Хруст шейных позвонков, и в низине снова стало тихо.

Пятый, совсем пацан, так и остался сидеть на снегоходе с открытым ртом.

Я неспешно подошёл, собрал ножи, вытер их о полушубок старшего.

— Дорога до Вардиса, — напомнил я.

Пацана прорвало, и на удивление связно. Дорогу он объяснил без проблем, но гораздо внимательнее я слушал про саму крепость.

Ворота там остались одни, южные, прочие завалены ещё при дедах. Народу в крепости полторы сотни, коли Багор никого не услал на промысел. Багор это хозяин. Страшный человек, жестокий но справедливый.

К сожалению, какой-то более детальной информации выяснить не удалось — пленник относился к самому низшему звену. Но картина происходящего слегка прояснилась.

В крепости засели бандиты. И судя по тому уровню конспирации и ареолу тайн, который они распускают вокруг, мутят они там далеко не бытовые делишки.

Нож приговорил последнего оставшегося в живых. Жалеть было некого — не шибко умный дозорный, растрепавший всю информацию о хозяине, мне явно был не нужен.

Горючее из чужих канистр перекочевало в мои. Трофейные снегоходы выглядели пожиже собственного, так что жадничать я не стал. Центурион за пазухой на всю сцену отозвался одним ленивым зевком.

— Привыкаешь, — одобрил я. — Правильно. Дальше, чую, веселее будет.

Мёртвая роща нашлась через полчаса. Голые чёрные стволы без единой ветки торчали из снега частоколом, и объезжать её пришлось стороной.

За рощей просека раздваивалась. Правый рукав узнавался без всяких подсказок — санный накат в три машины шириной, разбитый полозьями до ледяного блеска. Судя по всему, по нему возили часто и помногу.

Вардис вырос из снежной дымки к сумеркам, как и обещал кабатчик.

Когда-то это была настоящая граничная крепость, младшая сестра Деймора. Теперь от сестры остались воспоминания.

Стены вполовину ниже дейморовских, тёмные от времени и наледи, зубцы выщерблены, а левая надвратная башня заканчивалась обломанным пеньком. Над южными воротами угадывалось место, где раньше сидел герб: камень там был светлее и посечён зубилом.

Сами ворота — ржавое железо в два человеческих роста, стояли запертыми. В левой створке темнела калитка, у калитки притулилась дощатая будка, а из будки, заслышав мотор, выбрался дед.

Подкатил ближе, заглушил двигатель и слез.

Замотанный в тряпьё по самые брови, с колотушкой на верёвке, он перегородил мне путь с уверенностью человека, за спиной которого стоит армия.

— Стой! — проскрипел дед. — Плата за вход!

— И почём нынче вход?

— Пять кристаллов!

— Дед, а совесть почём?

— Не положено без платы! — отрезал он и для убедительности стукнул колотушкой по будке. — Пять кристаллов, или заворачивай оглобли!

Достал грамоту и развернул печатью к нему.

— Тогда читай. Вардис мой удел. Жалован королём Горацием Флектором в вечное владение, вот печать, вот подпись. Хозяину, получается, тоже платить?

Дед уставился на бумагу. Пошевелил бровями. Взял, повертел, изучил вверх ногами и вернул.

— Королём, — дед аж причмокнул. — Да хоть бы и самим создателем вселенной! Не положено без платы. Пять кристаллов!

Спрятал грамоту и мысленно досчитал до пяти. Злиться на деда было всё равно что злиться на погоду. Тут вопросы к другому человеку. В грамоте не нашлось даже маршрута, а канцелярия на вопрос о дороге только пожала плечами.

Про то, чтобы известить местных о смене власти хотя бы завалящим гонцом, речи, понятно, вообще не шло. Очень в духе его величества: ступай, фамильный, владей. Как-нибудь. Чем-нибудь.

— Последний раз спрашиваю, — предупредил я. — Откроешь?

— Пять кри…

Воздух между моих ладоней сжался в кулак.

БУХ!

Калитку вырвало с петлями и куском створки в придачу. Железо пропахало лёд и с лязгом впечаталось в стену ближайшего дома. Дед охнул и солдатиком нырнул в будку. Из будки донеслось сдавленное «не положено», но развивать мысль дед не рискнул.

— За машиной присмотри, — сообщил я дощатой стенке. Будка промолчала, и я счёл это согласием.

Перешагнул порог собственных владений. Ну-с, чем меня порадуют?

Улица за воротами когда-то была главной: широкая, с остатками мостовой и фонарными столбами по обеим сторонам. С тех пор по ней прошлись годы и люди, причём люди постарались заметно усерднее. Колдобины да грязный лёд, вдоль стен мусор кучами. Дома стояли через одного: у этого выбиты окна, у того провалена крыша, зато из соседней трубы валит дым и орёт хор.

Народу хватало. У ближайшей железной бочки с костром грелись трое в тулупах и передавали по кругу мутную бутыль. Дальше кто-то остервенело мочился на стену, не отвлекаясь от беседы с приятелем. Ещё дальше двое неторопливо мутузили друг друга под одобрительный мат десятка зрителей, и по вялости процесса читалось: развлечение это здесь ежедневное, что-то вроде зарядки.

И такого добра до самой цитадели. Костры, дым, рожи, ор.

На грохот выломанной калитки обернулась вся улица. Бутыль замерла на полпути, драка рассосалась сама собой, и десятки взглядов, один мутнее другого, сошлись на мне.

За оружие, что показательно, никто не схватился. Чужаки в эти ворота, похоже, не входили годами, и улица пока просто решала, чья это забота.

Я же пока просто стоял в проёме собственных ворот и разглядывал собственный город.

М-да. Ну здравствуй, Вардис. Хозяин приехал.

* * *

Третья Высота, Королевский дворец

Стопка бумаг на подпись в этот вечер вышла тонкой, и Харитон уже смел надеяться освободиться до полуночи. Надежда прожила до предпоследнего листа: распоряжения о возвращении удела Вардис в коронные ведомости.

Глава исполнительного корпуса перечитал документ дважды, промокнул лоб платком и осторожно поднял глаза. Король стоял у окна, спиной к столу, и ничего хорошего эта спина не обещала.

— Ваше величество. Дозвольте вопрос по Вардису.

— Дозволяю.

— Реймонд с Края, — Харитон заглянул в лист, хотя имя помнил и так. — Это ведь тот самый, по которому Корнелий готовил доклад. Подозреваемый по дейморскому эпизоду. Фамильное достоинство, герб, удел в владение… Я не понимаю замысла, ваше величество. Если человек настолько подозрителен, вопрос ведь решается много… тише.

— Решается, — согласился Гораций Флектор, наблюдая за чем-то внизу, во дворе. — Полгода назад решился бы за вечер. А теперь вокруг него Венторы. Наставник их сына, спаситель дочери. Тиберий за своих держится зубами. Менять сильный род на смутное подозрение расточительно, Харитон.

Харитон покивал, складывая платок по старым сгибам. Мысль догнала его на третьем сгибе.

— Поэтому Вардис, — медленно проговорил он. — Удел, вычеркнутый из ведомостей двадцать лет назад. Там ведь нехорошо, ваше величество. Совсем нехорошо.

— Там чудесно, — Гораций чуть повернул голову. — Тихо, просторно. И далеко от столичной суеты.

— А если он там погибнет?

— Значит, удачливый сборщик с Края исчерпал свою удачу, и я зря тратил на него чернила. Вопрос закроется сам, без единого упрёка в нашу сторону. Венторы погорюют и утешатся контрактом.

— А если выживет? — Харитон задал вопрос и тут же пожалел об этом.

Король обернулся. В уголках его глаз собрались морщинки, и от этой почти улыбки главе исполнительного корпуса захотелось оказаться где-нибудь в архиве, среди безопасных пыльных полок.

— Если выживет и удержит крепость, из весомых подозреваемых он перейдёт в наиважнейшие. И тогда мы продолжим знакомство, — Гораций вернулся к окну. — Мёртвый снимает вопросы, Харитон. Живой на них отвечает. На все.

Харитон поклонился и собрал бумаги. У самых дверей его догнало негромкое:

— Наблюдателя можешь не отправлять.

— Ваше величество?..

— Он уже там.

Глава 7

Бездействие было недолгим.

От бочки с костром отлепились двое. Следом подтянулся третий, из зрителей той самой вялой драки, на ходу перехватывая обрезок трубы. Шли вразвалку, с ленцой. Торопиться им было некуда —добыча сама притопала к ним в руки.

— Ты глянь, какой нарядный, — протянул передний, детина в тулупе с чужого плеча. — Заблудился, что ль, модник?

Вот только ответить я не успел.

— Куды прёте! — гаркнули из толпы. — Назад, дебилы!

Сквозь зевак протолкался седой кряжистый мужик без шапки. Троица послушалась с полушага: труба опустилась, заводила попятился и сделал вид, что просто прогуливался. Седой зыркнул на него, потом на меня и втёрся обратно в толпу.

С виду помойка помойкой, а команды тут выполняют шустрее, чем в ином гарнизоне. Да и с чего вдруг вообще их остановили? Увидели выбитую калитку и поняли, что не их ранга добыча?

— Кто здесь старший? — спросил я в пустоту.

Улица ответила шарканьем и молчанием. Зато сбоку вынырнул мелкий вертлявый мужичок в тулупе на два размера больше нужного. Морда острая, глазки бегают, улыбка от уха до уха, всем набором жёлтых зубов.

— Так это, господин хороший, как не быть старшему, — зачастил он, кланяясь через слово. — Есть главный, а как же. Извольте, провожу. Шнырём меня кличут, ежели чего.

На слове «главный» улыбка у него погасла. На миг, но погасла. И тут же вернулась на место.

— Ежели чего, — согласился я. — Веди, Шнырь.

Хоть тут без сюрпризов: как выглядит, так и зовётся.

Сумку и мешок с экстрактами я снял с багажной корзины и закинул за плечо. Снегоход с канистрами и вольером остался на совести деда с колотушкой. Утащат, значит утащат. Найду, и кому-то станет очень стыдно. Возможно, уже посмертно.

Вёл Шнырь вверх по главной улице и трещал без умолку: тут, ваша милость, торговые ряды были при дедах, тут колодец, вода дрянь, но пить можно, а вон с той крыши Кривой Пасюк по пьяни сиганул, смешно вышло. Слушал я вполуха. Смотреть самому по сторонам выходило куда любопытнее любых баек.

Сумерки густели, и чем гуще, тем яснее город делился надвое. Внизу, у ворот, свет давали только костры в бочках. А чем ближе к цитадели, тем целее становились дома: стёкла в рамах, дым из труб, заборы стоят, у дверей расчищено. У самой цитадели улица и вовсе прикидывалась приличной: мостовая метёная, снег вывезен, на столбе жёлтым огоньком коптил масляный фонарь. У ворот двое с автоматами, и стволы у этих двоих смотрелись даже ухоженнее, чем у гарнизонных на Первой высоте.

Часовые проводили нас глазами, но с места и на шаг не сдвинулись.

Сама цитадель встретила ещё интереснее. Правое крыло стояло с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Зато левое даже в сумерках выделялось: кладка свежая, светлее старой на пару тонов, рамы новые, над крыльцом кованый козырёк. Крепость гнила заживо, но сердце ей кто-то заботливо чинил.

Вопрос только, на какие деньги.

За пазухой завозился Центурион. Высунул нос, чихнул на местные ароматы и уставился на меня снизу вверх с явной укоризной.

— Не нравится? — вполголоса спросил я. — Терпи. Нам тут жить. Если не придумаю чего другого.

Внутри левого крыла оказалось тепло. Ковровая дорожка, лампы по стенам, начищенные медные ручки на дверях, запах воска и печного дыма. Шнырь довёл меня до двустворчатой двери в конце коридора, постучал и согнулся пополам.

— Ежели чего, ваша милость, за провод… за проводины мои, стало быть, что положено… — начал он, шаркнул ножкой, не дождался ни ответа, ни платы и смылся сам. Видимо, прикинул, что уйти живым — уже неплохая такса.

Ну что ж. Пойдём знакомиться с главным.

Кабинет за дверью тянул на приёмную купца средней руки — стол, за которым уместилось бы трое, шкафы с амбарными книгами, печь, ковёр на полстены.

За столом восседала туша, иначе и не скажешь.

Боров с образцового хозяйства — центнера два живого веса, гладкий и розовый. Крошечные глазки утонули в щеках и смотрели на меня оттуда цепко и скучающе. Так смотрят на гостя, о котором доложили загодя.

Доложили, конечно. Пока Шнырь мурыжил меня байками про Кривого Пасюка, гонец успел бы обернуться до цитадели дважды.

— Господину новоприбывшему моё почтение, — туша шевельнулась и обозначила полупоклон, не отрывая зада от кресла. — Багор, здешний, так сказать, смотритель. С чем пожаловали в наши края?

Смотритель. Скромно и со вкусом.

— С бумагами, — грамота легла на стол печатью вверх. Тянуть я не собирался. — Читай, смотритель.

Читал Багор основательно. Грамоту развернул бережно, за уголки, подвинул поближе лампу, печать рассмотрел на свет, а подпись изучил с видом человека, лично состоящего с его величеством в переписке. И где-то на середине этого спектакля в глазках плеснуло изумление. Настоящее, не притворное. Плеснуло и утонуло обратно в щеках.

— Стало быть, всё это теперь ваше, — Багор разгладил грамоту ладонью и аккуратно подвинул ко мне. — Что ж, ваша милость, поздравляю. Хозяйство скромное, но душевное. Раз такое дело, сдаю бразды. Опись имущества прикажете готовить?

Эм? Я что-то не так понял?

По всем раскладам жирдяй должен был юлить, тянуть время, проверять бумагу на зуб и торговаться за каждую мелочь. Хозяин полутора сотен стволов не отдаёт крепость первому встречному со скоростью полового, принимающего заказ. А Багор отдал. Легко и гладко, ещё и с полупоклоном.

Значит, либо документы для него не новость, либо уже знает, что со мной делать. А скорее всего, и то и другое сразу.

Нить воли мазнула по хозяину кабинета. Тишина. Если Багор и был единённым, то мельче пятой ступени.

— Готовь, — я забрал грамоту. — И учётные книги заодно.

— Сей же час, ваша милость, — Багор потянулся к колокольчику на краю стола. — Чайку с дороги?

Центурион окаменел.

Только что барс дремал у меня за пазухой, и вот уже упёрся всеми четырьмя лапами, прижал уши, а из глотки покатился рокот. В коридоре зашуршало. Много ног, и все старались ступать тихо.

А не, всё в порядке. Жирдяй всё же не планировал сдаваться.

— Чайку, значит, — я поднялся так, чтобы между мной и дверью оказался стол, и ссадил барса за шкаф. — Брысь.

Белый комок махнул с моего плеча и пропал из виду.

Дверь вылетела.

В кабинет вломились девятеро, и воплощения полетели от всех разом, вразнобой и вперехлёст: огненные сгустки, водяной хлыст, воздушная рябь, что-то ещё мелкое и злое.

Первая нить рванула меня вбок. Кресло, из которого я поднялся десятью секундами раньше, брызнуло щепой и завалилось на бок. Вторая нить смяла ближайший стихийный сгусток на подлёте, а остальное съели стол и стена.

Дальше всё уложилось в три вдоха.

Пять клинков ушли с пояса веером, и всё та же нить развела их по целям. Сердечники взвыли на пробое, утяжеляя удар, а щиты первой-второй грани нападавших держали глифир хуже мокрой бумаги. Пятеро осели там, где стояли.

Воздушный серп махнул наискось через кабинет. Ещё двое.

Восьмого таран впечатал в дверной косяк.

Девятый оказался сообразительнее прочих — не стал завершать атаку, развернулся и рванул в коридор. Нить дёрнула его за лодыжку, пол ушёл у бедолаги из-под ног, и последний гость поехал носом по ковровой дорожке обратно ко мне. Я шагнул следом, прикидывая, с какого вопроса начать.

Начать не вышло.

Багор для своей туши двигался на удивление шустро. Тесак, вынырнувший из-под столешницы вместе с хозяином, вошёл лежащему под затылок. Коротко, без замаха. Так бьют далеко не зеленые новички.

— Смутьяны, ваша милость! — Багор отдулся и всплеснул ручищами. — Ироды! Я им что говорил? Сидеть тихо! Так нет же, почуяли, что власть меняется, и удумали, значит, под шумок! Вы уж не серчайте, недоглядел, каюсь!

Каялся Багор громко, с чувством, а тесак между делом вытирал о штанину покойника. Буднично так вытирал, по-хозяйски. И такая игра меня ни на мгновение не запутала.

Нападавшие все до одного — единённые. Пусть грани, судя по корявым воплощениям, первая да вторая, но для дыры на краю карты это сливки и золотой запас. Такими людьми не разбрасываются, и из неоткуда они не вырастают.

Изворотливый жук. Сначала попробовал избавиться от меня, а как только понял, что добыча ему не по зубам — переметнулся на мою сторону.

Неплохо, но слишком читаемо. Трогать Багора я пока не спешил — для начала стоит выяснить реальную картину дел. И уже после, если личное расследование зайдет в тупик, подвешивать жирного борова на воротах.

Собрал клинки, вытер о чей-то тулуп. Все пять вернулись на пояс, и хоть что-то в этой крепости сегодня работало без нареканий.

— Этих убрать, — я подтащил уцелевшее кресло и сел. — Оружие и пояса сложить у двери. И тесак спрячь. Он меня нервирует.

— Дык это… по хозяйству он у меня…

— Для колбасы. Я понял. Спрячь.

Тесак уехал под столешницу, тела выволокли за пять минут. Работали молча, без вопросов, и по этой сноровке о здешних порядках можно было писать отдельную книгу.

— Ну что, смотритель, — я устроился в кресле поудобнее. — Рассказывай. Сколько народу в крепости?

— Дык сотни полторы наберётся, — Багор степенно сложил ручищи на животе. — Ну, теперь чуток поменьше.

— Из них бойцов?

— Половина. Остальные так, по хозяйству.

Сходилось с тем, что напел пленник на просеке. Значит, правду жук выдаёт там, где её можно проверить. Посмотрим, где начнёт вилять.

— Кто деньги считает?

— Я и считаю, ваша милость. Кому ж ещё?

— И как?

— А никак, — Багор вздохнул всей тушей, горестно, с подвыванием. — Дыра мы, ваша милость. Торговля сдохла ещё при прежних хозяевах. Обозы к нам не ходят: незачем и не к кому. Новые люди не едут, старые мрут или разбегаются. Живём промыслом: зверя бьём, коренья копаем, ну и случайный товар, бывает, прибивается.

— Случайный товар, — повторил я. — Складно завёрнуто.

— Не без греха, — Багор развёл ручищами и даже не подумал смутиться. — Край лихой. Оно ведь как: кто к нам с добром, того и мы с добром.

— А кто с добром, но без охраны, у того добро случайно прибивается к вам.

— Обижаете, ваша милость, — глазки заплыли тоской, хоть милостыню подавай. — Мы люди смирные.

— Девять смирных я сегодня уже видел. На чьи деньги крыло чинил?

— На свои, кровные. Копил.

Врёт и не потеет. Хоть бы для приличия глазом моргнул. Ладно, зайдём с другого края.

— Часовые у ворот с чьих харчей такие гладкие? Солярка в гараже откуда? Уголь кто возит?

— Так это… с Кельдора возим, — впервые за разговор Багор ответил не сразу. Запнулся на полвздоха, самую малость. — Ездят людишки. Тихонько.

Вот она, первая трещинка.

Про Вардис в Кельдоре рассказывали шёпотом и по десятому кругу поминали сгинувшие обозы. Кабак ржал надо мной всем залом, Квинт хоронил снегоход вместе с покупателем, и ни одна собака не обмолвилась о вардисских закупщиках, которые «тихонько ездят» за углём и соляркой. Либо ездят так, что их никто не видит. Либо совсем не в Кельдор.

Промелькнула мысль прижать жука к стенке и силой выбить показания, но, боюсь, такой метод очень вероятно приведет к тому, что какая-то важная деталь будет упущена. И загадку Вардиса разгадать станет сложнее.

— Учётные книги, — напомнил я.

Книги легли на стол стопкой, и с ними толстая папка из архива прежних хозяев: тиснёный герб короны да казённая вязь на корешке. Внутри обнаружилась ведомость коронной подати по уделу Вардис. Записи обрывались двадцатилетней давностью, и последняя строка подводила итог: недоимка двести восемьдесят кристаллов.

Двести восемьдесят. Кристаллов.

За такие деньги можно скупить пол-Кельдора вместе с кабатчиком Мартом и его заведением.

И это без пеней. Дальше логика достраивалась сама, и с каждым шагом настроение у меня падало. Удел жалован, вот грамота. Раз жалован, значит, в казённых книгах он снова числится. А раз числится, то вместе с уделом оживает всё, что за ним записано.

«В вечное владение со всеми прилегающими землями». И со всеми прилегающими долгами, надо полагать.

Щедрость его величества заиграла свежими красками. Мне подарили гербовую долговую яму.

Остальные книги пели ту же песню на разные лады. Расход на уголь и горючее, расход на припасы. Приход: пыль со шкур, пыль со «случайного товара», слёзы. По бумагам крепость жила впроголодь и должна была сдохнуть лет пятнадцать назад.

Вот только не сходилось.

Считаем. Банда сидит в нищей дыре двадцать лет и никуда не уходит. Слухи про гиблое место эта же банда и раскармливает: пропавшие обозы, сгинувшая артель, какие-то проклятья. То есть люди старательно отрезают себя от любых денег извне.

При этом полторы сотни ртов чем-то кормятся. Морды у покойников были гладкие, а у цитадели новое крыло и кованый козырёк над крыльцом.

Деньги в Вардисе есть. Просто на бумаге их нет.

— Комнату мне, — папка с ведомостью отправилась ко мне под мышку. Такие бумаги в чужих кабинетах не ночуют. — Осмотрюсь у вас с утра.

— Может, охрану приставить, ваша милость? — заботливо предложил Багор. — Мало ли. Смутьяны опять же…

— Спасибо, смотритель. Твою заботу я сегодня уже видел.

Комнату выделили этажом выше, с печкой и засовом. Засов я на всякий случай усилил шкафом, папку сунул под подушку, и сверху гербовой печатью улёгся Центурион. Телефон показал пустую шкалу — связи в Вардисе нет и, похоже, отродясь не водилось.

Ночь прошла на удивление тихо. Даже подозрительно тихо для крепости, где меня вчера пытались сжечь.

Утро в Вардисе пахло дымом и подгоревшей кашей.

Часовые у крыльца вытянулись так, что хрустнули спины. Поодаль мялся давешний седой с улицы, и по его лицу читалось, что мужик всю ночь репетировал какие-то слова и к утру растерял все до единого. У склада трое усердно грузили пустые ящики и смотрели при этом куда угодно, кроме моей стороны.

У крыльца обнаружился и мой снегоход: вымытый, заправленный, канистры с вольером в целости. Рядом топтался дед-привратник с колотушкой, изображая, что просто гуляет тут с утра пораньше. Про пять кристаллов дед больше не заикался.

— Не положено, — сказал я ему вместо приветствия.

— Дык это… — дед насупился. — Порядок должон быть.

Обещанной описи имущества мне, к слову, так никто и не принёс. Видимо, у смотрителя нашлись дела поважнее.

Шнырь поджидал у крыльца. Не удивлюсь, если под ним и ночевал. Увязался следом, а я не гнал: пусть таскается, по нему одному видно больше, чем по всем учётным книгам разом.

За цитаделью, ближе к северной стене, обнаружилась слободка. Дома там стояли целые, дворы мели, у колодца дымила прачечная, и на верёвках стыло на морозе бельё. Люди в слободке водились совсем другой породы: тётки у корыт, пара стариков с лопатами, девчонка с вёдрами, мужик, ковырявшийся в замёрзшей водокачке. Вчерашние новости добрались и сюда: спины при виде меня сгибались сами собой, а глаза дружно уходили в пол.

— Давно тут живёте? — спросил я у мужика с водокачкой.

— Всю жизнь, господин, — мужик разогнулся, но глаз так и не поднял. — Мы по хозяйству. Хлеб печём, воду греем, за скотиной ходим, снег вот чистим. Нам лишнего не велено…

Он осёкся и уткнулся обратно в трубу.

— Не велено чего?

— Болтать, господин. Не серчайте.

Запуганы. Эти люди пекли хлеб на полторы сотни глоток, грели воду и очень старались быть мебелью. Спрашивать их о делах крепости было без толку: мебель не спрашивают, мебель переставляют.

Рядовые у костров знали и того меньше. «Промысел» в их исполнении означал всё сразу и ничего конкретного, а на уточняющие вопросы каждый второй отвечал одинаково: Багор знает, у Багра и спрашивай.

А потом я вышел к грузовому двору.

Располагался он у южной стены, за складами, и от ворот к нему вела отдельная колея: раскатанная, чищеная, в обход главной улицы. Вчера в сумерках я проскочил мимо неё, не глянув: колея ныряла за склады сразу от ворот, а мне тогда было интереснее, кто ударит первым. Зря. Единственная ухоженная дорога во всей крепости, и вела она мимо цитадели, от складов прямиком к воротам.

Сам двор жил своей жизнью. Под навесом двое смазывали полозья и замолкли, едва я подошёл ближе. Из гаража неслась ругань про сцепку, которая «опять, зараза, лопнула», и из распахнутых ворот торчали носы тягачей.

Сани под навесом стояли грузовые, полтора десятка штук. Полозья ухожены, сцепки натёрты. Этими санями работали, много и постоянно.

Для нищей крепости, к которой не ходят обозы, парк солидный. Очень солидный.

Я провёл ладонью по днищу ближних. В щелях между досками серела каменная крошка. Растёр щепоть в пальцах: свежая, рассыпчатая. Этими санями возили дроблёную породу, и возили недавно.

— Куда катаетесь? — спросил я у мужика с цигаркой, скучавшего возле гаража.

— На промысел, — мужик даже не моргнул. — Куда ж ещё.

— Камнями промышляете?

Мужик пожал плечами, отвернулся и заорал в темноту гаража про лопнувшую сцепку. Затем аккуратно исчез в его темноте.

Шнырь за моей спиной тоже вдруг вспомнил про срочное дело и испарился. Со свистом, только пятки мелькнули.

Я отряхнул ладонь и прикинул направление. Колея уходила от двора к южным воротам, а за ними, у мёртвой рощи, лежал правый рукав просеки: накат в три машины шириной, раскатанный полозьями до ледяного блеска. Возят часто и помногу. И возят, выходит, камень.

Из крепости, в которой, если верить книгам, нечего возить, кроме долгов.

Что же вы тут копаете, ребятки?

Вардис, цитадель

Выждав ещё с час с момента не самого приятного знакомства, Багор спустился в подвал левого крыла. Сам, наизусть считая ступени тёмной лестницы. Свечной огарок он запалил только у дальней кладовой, там же натянул рукавицу и, сдвинув бочку с солониной, вынул из ниши свёрток.

В тряпице лежала пластина синего льда в бронзовой оправе. В лунке оправы тускло отсвечивал осколок. Мороз от пластины продирал даже сквозь рукавицу, до самых костяшек.

Вообще-то сеанс связи полагался завтра, по расписанию. Однако тянуть выходило себе дороже — с такими новостями до расписания можно и не дожить.

Мужчина сжал пластину в кулаке. В глубине льда налилась искра, и кладовая отозвалась голосом. Скрипучим, вымороженным. От этого голоса у Багра всегда ныли зубы.

— Говори.

— Господин, у нас проблемы, — Багор облизнул губы. — Несколько часов назад заявился фамильный, которому король передал Вардис. Моих единенных раскидал под ноль. Пока что он еще ничего критичного не видел, однако это лишь вопрос времени.

Из пластины прошипело. Коротко, зло. А потом прорвало — чужая речь хлестнула из льда, резкая, свистящая, сплошные «кх» да «ссэ». Слов Багор в ней не разбирал, но интонацию выучил давно. Точно так же на него орали той весной, когда в полынью ушли сани с грузом.

— Продолжайте работать в обычном режиме, — голос остыл обратно. — График не срывать. Фамильного берем на себя.

Искра в глубине льда погасла. Связь оборвали с той стороны, как всегда, без прощаний.

Глава 8

От грузового двора я вернулся прямиком к цитадели. Снегоход так и ждал у крыльца, вымытый и заправленный. Загадочный доброжелатель продолжал стараться. Хотелось бы верить, что от чистого сердца, только в крепости, где даже привратник с утра держит лицо, я бы на такое ставить поостерёгся.

В комнате я покидал в сумку пару лечебных экстрактов из запасов Ливии Вентор и свёрток вяленого мяса. Центурион дрых поперёк подушки, пузом кверху, задней лапой на архивной папке. Пусть спит, не буду мешать.

У южных ворот маялись двое часовых. Оба переглянулись при виде снегохода, и старший шагнул на колею.

— Ваша милость, вы куда ж это?

— Кататься.

— Так ведь это… — часовой замялся и перехватил автомат, чтоб хоть чем-то занять руки. — Не положено. Гиблые там места, буря рядом, зверьё опять же…

— Крепость чья? — перебил я.

— Ваша…

— Земли вокруг?

— Тоже вашей милости.

— Вот и выходит, что куда ни поеду, везде буду у себя дома. А слова «не положено» на моей земле теперь говорю только я. Уяснил?

Часовой отлип от колеи и посторонился. Створки после вчерашнего так и стояли настежь: чинить выбитую калитку было, похоже, некому приказать. Я газанул в ворота, и в зеркальце мелькнула занятная картина: второй караульный сорвался с места и рысью почесал вверх по улице, к цитадели. Побежал докладывать, родимый. Вопрос только кому.

Хотя чего тут гадать. Список получателей в этой крепости до неприличия короткий.

У развилки перед мёртвой рощей я свернул на правый рукав просеки, и началась та самая дорога, о которой в Кельдоре рассказывают шёпотом. Столбы старой линии проплывали мимо каждые полсотни метров, наст искрился под низким солнцем. Две нити воли привычно щупали снег по обе стороны машины.

Сама колея рассказывала о здешних делах больше любых амбарных книг. Накат в три машины шириной, раскатанный полозьями до ледяного блеска. Через час пути у приметного валуна обнаружилась целая стоянка: гора пустых бочек и чёрные пятна старых костров. Насиженная, годами укатанная. «Дыра мы, ваша милость. Живём промыслом». Ага. Промыслом. Знать бы ещё каким.

Минут через пятнадцать дороги меня начала царапать одна мелочь.

Тишина.

У наезженной дороги всегда есть своя мелкая жизнь: мышиные строчки поперёк колеи да вороньё над объедками стоянок. Всю дорогу эта мелочь исправно попадалась на глаза, а тут как отрезало. Наст лежал гладкий и нетронутый, как простыня в «Аурелии». Стих даже ветер, и единственным звуком на всю округу остался мой собственный мотор.

Очень интересно.

Снегоход я загнал за скальный выступ и дальше пошёл пешком. Тарахтеть мотором под носом у места, которое полторы сотни человек прячут от целого королевства, было бы верхом хороших манер.

С гребня распадок просматривался до последнего сугроба. Колея сбегала вниз и упиралась в чёрный зев, прорубленный в склоне. Рядом горбатился длинный навес, за ним серели отвалы дроблёного камня и две приземистые постройки с дымком над крышами. Шахта. Обжитая, рабочая. В уделе, где по бумагам давным-давно сдохла последняя коза.

Вот только любовался я на неё вполглаза. Тишина внизу стояла звенящая, старательная. Так тихо бывает в комнате, где тебя ждут с сюрпризом.

Спустился на колею и пошёл к шахте прогулочным шагом. Нити скользили по насту впереди, и на двенадцатом метре левая неожиданно ткнулась во что-то плотное. Тёплое и живое, размером с крупного мужика.

Лежало это тёплое под снежной шапкой, намётанной на совесть: с виду она пролежала тут неделю. Затем счёт пошёл веселее: второе тело, третье… Восемь штук тесной дугой обнимали колею с двух сторон. Лежат и ждут.

Чисто работают, черти. Шапки сидят одна к одной, снег поверх целёхонький. И под каждой дышат. Такую укладку я уже видел однажды, у пика Смерти, и с тех пор аккуратные сугробы вдоль дорог вызывают у меня прилив «нежности».

Можно было накрыть всех прямо в лёжках. Только покойники на редкость скупы на подробности, а подробности мне сегодня требовались позарез. Пусть встают. Пусть почувствуют себя охотниками: с высоты падать больнее, а напуганный болтает охотнее.

Человек уж точно. Проверим, как с этим у элариев.

Так что я отыграл беспечного балбеса по полной — вышел на середину дуги и с интересом уставился на шахту.

Сугробы тут же взорвались.

Белые фигуры вымахнули из снега разом, стряхивая с плеч наметённые шапки, и воздух заполнился льдом. Четыре копья пришли в грудь и спину одновременно, пятое летело в лицо, а от остальных накатила морозная волна, разом выстудив воздух.

Голубоватая кожа, белёсые гривы. Эларии. И лёд у них получался плотный, звонкий, грани этак третьей. У широкоплечего справа, пожалуй, даже четвёртой.

Холод меня не тронул, а копья разбились брызгами о барьер воли.

Чужой лёд возле моего сопряжения держал форму неохотно. Стоять под таким залпом с шестой гранью холода примерно так же страшно, как под небольшим снежком. По коже прокатилась приятная свежесть, за шиворот насыпалось крошево. Всё, конец страшной сказки.

На синих лицах проступило что-то человеческое. Недоумение.

Дальше всё заняло пару вдохов.

На первом четыре клинка веером сошли с пояса, и нити развели их по целям. Глифировое напыление продавило вскинутые ледяные щиты: вязко, с натугой, но продавило. Горло, глазница, ещё горло, ямка под ключицей. Четверо осели обратно в свои сугробы.

На втором серп раздёрнул двоих слева, а третьего, дорвавшегося почти вплотную, воздушный таран смял в прыжке и отбросил на валун у колеи. Широкоплечий остался последним и успел вырастить перед собой стену льда в локоть толщиной. Добротную такую.

Нить дёрнула его за лодыжку, и дальше эларий поехал лицом по насту, в объезд собственной стены. Каблук на запястье, пятый клинок к кадыку.

— Лежи, — широко улыбнулся я.

Вот теперь можно было заняться главным вопросом дня. Какого чёрта эларии, хозяева всех здешних льдов, роют лёжки в сугробах ради шахты в моём богом забытом уделе? И что это вообще за шахта?

Я присел рядом на корточки. Вблизи широкоплечий оказался матёрым: белая грива стянута в хвост, поперёк скулы старый шрам. Лежал он подо мной, с клинком у горла, а смотрел всё равно сверху вниз. Талант.

— Поговорим?

Эларий выдал длинную фразу на своём языке. Сплошные «кх» да «ссэ», словно где-то рядом ломали лёд, и тот ругался в ответ. Общий смысл угадывался без переводчика.

— Взаимно, — кивнул я. — А теперь по-человечески. Умеешь ведь, раз ваши с людьми дела крутят.

Молчание. А поверх его белой гривы, на дальнем склоне распадка, шевельнулась снежная шапка. Метров пятьсот до неё, если по прямой. Шапка проползла вверх пару метров, замерла и поползла снова, к гребню.

Наблюдатель. Посаженный выше кольца, подальше от любой драки, с единственной задачей — смотреть и докладывать. Гоняться за ним по целине можно до самой темноты, тем более что пленник у ног немного меня сковывает.

Так что беги, беги. Расскажи своим, как тут теперь принимают гостей. Глядишь, следующую партию убережёшь от глупостей.

— Убей, — проскрежетал эларий. Человеческие слова он выговаривал со скрипом, протаскивая каждое по льду. — Больше ничего не получишь.

— Убить я всегда успею. Начнём с простого.

Нить воли проникла в грудь, обвиваясь змеей вокруг сердца. Мягко, без нажима. Просто обозначил хватку.

Однако элария тут же выгнуло. Зрачки заметались, дыхание порвалось на клочья. Боли тут нет. Просто где-то в груди, в самой сердцевине тебя, лежит чужая ладонь. Лежит и легонько сжимает. Из таких ощущений рождается вера в богов.

— Что добываете? — спросил я.

Пауза. Петля вновь качнула сердце, напоминая о своем присутствии.

— Чиз… — выдохнул эларий.

Что? Вот чего-чего, но подобного я не ожидал услышать.

— И как давно?

— Много зим, — скрежет в его голосе стал глуше. — Дольше, чем ты живёшь.

Тут он, положим, сильно промахнулся, но спорить я поленился.

— Кайлом кто машет? Сами?

Молчание. Ладони у элария были гладкие, без единой мозоли, и оба мы это понимали. Петля сжалась плотнее, уже без приветливости.

— Рабы, — процедил он. — Ваши. Которым повезло меньше твоего.

— А крепость, выходит, у вас на посылках.

— Люди чинят машины. Возят камень на переборку и еду. И новых рабов, когда старые кончаются, — пленник оскалился. — Сами привозят. Своих же.

— Про меня кто шепнул?

— Никто.

Петля качнулась в третий раз, уже всерьёз. Элария скрутило, зубы лязгнули.

— С вечера… — прохрипел он. — С вечера пришла весть. Что в крепости новый хозяин. Велено было встретить всякого, кто сунется на колею.

— Кем велено?

— Толстым, — даже с петлёй на сердце презрения в этом слове хватило бы на весь Вардис. — Люди продаются. Все.

— Не все, — покачал я головой и толкнул клинок.

Быстро. Быстрее, чем он заслужил.

Картинка складывалась паршивая и стройная разом.

Первое. В моём уделе который год пашет рудник чиза, и пашет он на элариев. Вот тебе и «дыра, ваша милость».

Второе. Полторы сотни вардисских «охотников» при этом руднике обслуга: техника, перевозки, харчи и живой товар из проезжих. Вот и весь «случайный товар». Вот и пропавшие обозы с артелью при стволах, которую искал целый гарнизон. Слухи о гиблом месте эта публика раскармливала сама, как свинью к празднику.

Третье. О новом хозяине шахту известили в тот же вечер, как я въехал в ворота, а восьмёрку положили в лёжки на случай, если хозяин окажется любопытным. Знала о моём приезде вся крепость, спору нет. Только вот весточка до элариев за одну ночь долетает либо голубем, либо через персональный канал связи. И на голубей тут снега многовато.

«Толстым велено». Удобно, когда свидетель сам подбирает формулировки.

До шахты я дошёл спокойным шагом. Клинки, умытые снегом, вернулись на пояс, а пояса убитых я перетряхнул по дороге — ледяное оружие да костяные бляхи, только и всего.

От места засады до навеса было метров четыреста, и добрую половину пути колея шла в мёртвой зоне за отвалами. Потому, видать, двое синекожих у чёрного зева штольни и прозевали весь недавний шум: сидели под навесом возле холодной дробилки и резались во что-то по типу костей. Два клинка прилетели к ним раньше, чем упала костяшка.

Надсмотрщики. Теперь по совместительству покойники.

В штольне заворочались. На свет, щурясь и прикрывая глаза ладонями, сразу потянулись люди. Два десятка, может больше.

Тряпьё в несколько слоёв, верёвочные обмотки вместо обуви, серые лица, у половины обмороженные скулы. Из глубины горы тянуло тёпло — печи там топились. Рабочий инструмент берегли.

Вперёд выбрался кряжистый дед с бородой в сосульках.

— Ты… с гарнизона, мил человек? — голос у него дрожал и рвался. — Искали нас?

— Искали, — сказал я. Гарнизон и правда искал. Ну а про то, что нашёл он только снег и давно закрыл дело, уточнять было ни к чему. — Артель?

— Была артель… — дед сглотнул. — Семеро нас было, трое остались. Обозные ещё, купеческие. А ты, стало быть… один, что ль?

— Один. Мне хватает. Слушайте сюда, мужики. Я новый владелец этих земель, крепости и, как выяснилось час назад, вашей шахты. Надсмотрщиков больше нет. Работы кончились. Пока не могу вас отсюда забрать, так что просто сидите тут в тепле, топите печи, завтра отправлю к вам кого нибудь с санями и жратвой.

Они смотрели на меня, как смотрят на говорящую рыбу. Потом из-за спин протолкался жилистый мужик с сорванным до хрипа голосом:

— Не слушай его, Матвеич. Подсадной. Синие такое уже устраивали — посулят волю, а после глядят, кто первый дёрнется.

— Двое ваших синих лежат под навесом, — мотнул головой в сторону. — Сходи проверь. Я подожду.

Мужик сходил. Обратно он шёл медленно, то и дело оглядываясь на навес, а у штольни молча встал за дедово плечо и до конца разговора смотрел на меня уже совсем другими глазами.

Дед пожевал губами и выдал главное:

— А… куда ж нам идти-то?

— Никуда, — согласился я. — Мне еще надо утрясти кое-какие дела, после чего разберусь с вами.

Вести уже бывших рабов в крепость пока не стоило. Для начала надо установить в Вардисе полный порядок, и потом уже разбираться с размещением людей.

Перед уходом я всё же заглянул в штольню. Фонарь у входа выхватывал бревенчатую крепь и чёрную породу, а в черноте наискось шли тускло-серебристые прожилки. Точь-в-точь бруски, которые Тобиас когда-то выкладывал передо мной рядком, один к одному.

Чиз. Особое дерево, прекрасно впитывающее и хранящее силу любых стихий. Помню, ещё удивлялся, с чего это «дерево» выглядит настолько необычно.

А оно вон что. Лес. Древний лес, который гора подмяла под себя и давила так долго, что от дерева осталось одно название. Окаменевшие стволы лежат жилами в породе, и каждая такая жила стоит как хороший дом в столице.

Тобиас в своё время добыл для меня десяток болванок с лицом человека, выносящего их из королевской сокровищницы. Тут этих десятков были сотни.

У навеса в ящиках ждали отобранные куски с прожилками. Один, размером с ладонь, перекочевал ко мне в карман. Образец. Ну и сувенир: должен же хозяин иметь что-то с собственного рудника.

Обратно в Вардис я возвращался огородами.

Снегоход я оставил в чахлом редколесье в паре километров от стен, а остаток пути прошёл дугой с севера, по целине, подальше от наката и часовых на южных воротах. Причина простая: узнай Багор о моём возвращении на полчаса раньше срока, и самое интересное успело бы сгореть в печке вместе со следами самого толстого.

К северной стене я вышел в ранних сумерках. За слободкой кладка осыпалась ещё при дедах, и в прорехе намело удобный сугроб. Через него я и вошёл в собственную крепость, как вор. Смешно, конечно. Зато тихо.

Слободка встретила запахом хлеба и стуком колуна. Две работницы у колодца проводили меня взглядами, и рты у обеих захлопнулись сами: «лишнего не велено».

Удобная местная привычка. Сегодня она играла мне на руку.

У крыльца цитадели маячили двое часовых. При виде меня оба сделали каменные лица и уставились куда-то поверх моей головы, старательно изображая предметы мебели. После девятерых в кабинете крепость, похоже, выбрала одну тактику на всех: сидеть тише сугроба и ждать, чья возьмёт. У угла мелькнул было Шнырь, просиял всем набором жёлтых зубов и испарился раньше, чем я успел открыть рот. Вопрос, где сейчас остальные семьдесят стволов Вардиса и чего они ждут, я отложил на завтра. На сегодня у меня был расписан один жирный клиент.

В цитадели пахло воском и остывшей печью. Центурион поднял голову с папки и вопросительно муркнул.

— Идём, — сказал я. — Есть работа по профилю: рычать и выглядеть страшно.

Кабинет Багра оказался пуст. Чай в кружке подёрнулся мутной плёнкой, печь давно прогорела. Дверцы шкафов стояли нараспашку, а на полу белел забытый лист: обрывок ведомости со столбиком дат и галочками против каждой. Лист перекочевал ко мне в карман. Смотритель собирался, и собирался в спешке. Вопрос только один: успел или прячется.

С лестничной площадки я спустил нить в подвал левого крыла, и на пределе её пятнадцати метров она зацепила тепло. Крупное и потное.

Прячется.

В висках к тому времени ощутимо гудело: нити висели на мне с самого рассвета, и до утра новых можно было не ждать. Ничего. На одного толстяка оставшегося арсенала хватит с запасом.

В дальней кладовой Центурион упёрся взглядом в стеллаж с пустыми банками и зарычал. Спасибо, пушистик.

Легкое усилие, и стеллаж отъехал вбок вместе с куском дощатой обшивки, и за ним открылась каморка.

На бочонке, в обнимку с окованным ларцом, сидел Багор. Рядом стоял туго набитый мешок, у ног горела свечка.

— Ваша милость! — смотритель подскочил с прытью, удивительной для его центнеров. — А я тут, дык это… ревизию провожу! Имущество переписываю, стало быть!

— Да я так и подумал, — согласно кивнул я.

— А это… — Багор проследил мой взгляд на мешок и увял. — Тёплые вещи там. Зима, ваша милость.

— Багор. — Я присел на бочку напротив. Центурион устроился в дверях, облизнулся и смерил хозяина каморки гастрономическим взглядом. — На колее к югу лежат восемь элариев. У штольни ещё двое. Спрашивать теперь буду я, и настроение у меня после такой прогулки поганое. Что за рудник?

— Какой рудник, господин?! — глазки утонули в щеках, руки всплеснули сами собой. — Знать не знаю никакого рудника! Промысел у нас, зверя бьём…

Нить прошлась по стенам каморки и за бочкой с солониной у дальней стены наткнулась на холод. Знакомый, эларийский.

За бочкой, в нише, лежал свёрток. Промасленная тряпица размоталась легко, и на свет выплыла пластина синего льда в бронзовой оправе, с осколком в лунке.

— Продолжай, — предложил я, покачивая находку на ладони. — Про «знать не знаю» у тебя убедительно выходило.

Багор смотрел на пластину, и воздух выходил из него, как из проколотого бурдюка. Плечи осели, щёки обвисли. «Ваша милость» кончилась.

— Заставили, — глухо сказал он. — Эларии, будь они прокляты. Лет двадцать тому. Пришли ночью, полкрепости вырезали. Тихо, без единого выстрела. А после ихний главный собрал уцелевших и предложил: работаете на шахту и живёте.

— И вы двадцать лет работаете.

— А куда деваться, ваша милость? Куда?! Рудник-то по всем бумагам заброшен ещё при прежнем уделе, его и в ведомостях нету. Хоть криком кричи. До короля далеко, а синие вот они, за стенкой.

Складно. Только сделки такого размера редко начинаются с резни, чаще с подписи. Кто и что здесь подписывал двадцать лет назад, стоило выяснить отдельно.

— Чем платили?

Багор замялся на один вдох.

— Кристаллами… — Взгляд его сам собой съехал на ларец. — Ну и чизом, бывало. Браком, обрезью. Мы её в Кельдор возили. Тихонько.

Вот и ответ, откуда у нищей крепости новое крыло и кованый козырёк.

— График?

— Сани с харчем послезавтра, ваша милость. Породу назад заберут. У них всё строго, поставки, сроки… Той весной сани с грузом в полынью ушли, дык господин ихний такое устроил… — Багра передёрнуло всем телом.

— В рабы им людей кто поставлял? Тоже «куда деваться»?

Багор уставился в пол. Красноречивее любого ответа.

— Про меня доложил ты. Ещё вечером, по этой вот ледяшке. Караульный, что утром рысил с ворот докладывать о моём выезде, мог не торопиться: восьмёрка лежала в сугробах с рассвета.

— Велено было… — прошептал он. — Про всякого нового человека, сразу. Они сказали: сами разберёмся, вы работайте… Я ж думал, вы это…

— Что я к вечеру закончусь, — кивнул я. — Понимаю. Обидно вышло.

Пластина отправилась ко мне в карман. Остальное Багор выложит на досуге: имена, графики поставок, точки передачи груза и приметы «ихнего» господина. Спешить этому человеку теперь некуда, причём долго.

— Встал, — сказал я. — Пошли. Подберём тебе покои.

Ларец и мешок Багор сгрёб было с собой, но у лестницы обе ноши перекочевали ко мне.

— А это… — начал он и осёкся под моим взглядом.

— Вещественные доказательства.

Покои нашлись быстро: соседняя кладовая с глухими каменными стенами и дверью в ладонь толщиной, засов родной. Внутри обнаружились початый бочонок солонины да кадка воды. С такими припасами сидеть можно до весны.

Багор вполз внутрь и осмелился на последнее:

— А… кормить-то будут, ваша милость?

— Солонина есть, вода есть. Считай, полный пансион.

Засов лёг в скобы, стеллаж подпёр дверь снаружи. Центурион запрыгнул на бочку напротив и обернулся хвостом. Дверь кладовой он взял под надзор с видом существа, готового нести службу сутками. За двойной паёк так уж точно.

— Пост принял, — согласился я. — С меня мясо.

Наверху, в кабинете, я разложил добычу на столе. Кусок чёрной породы лёг поверх амбарной книги с её слёзной «пылью со шкур», серебристые прожилки поймали свет лампы. Рядом встала пластина синего льда и ларец Багра. Под крышкой ларца обнаружились кристаллы в четыре плотных ряда и тощая тетрадка, исписанная столбиками цифр. Недоимка в двести восемьдесят кристаллов на глазах превращалась из долговой ямы в мелкую строку расходов.

А главное, у меня теперь есть собственный рудник с чизом.

Класс.

Осталось уточнить сущую мелочь: что по этому поводу думают его прежние хозяева.

Неизвестно где

Свет приходил сюда сквозь толщу льда, размытый, без теней. В этом свете, на полу пещеры, стоял на одном колене разведчик. Голову он держал низко. Так низко, как позволяла шея.

— Семерых за два удара сердца, старший. Я видел с гребня. Копья Ссарха он стряхнул, как пыль. Наш лёд для него… — разведчик запнулся, подбирая слово. — Ничто. Он стоял в середине залпа и даже не шелохнулся.

Старший сидел у ледяного стола. Молчание тянулось долго.

— Семерых. Где Ссарх?

— Взят живым. Человек говорил с ним, долго. Чем кончилось, я не видел — уходил.

Пальцы старшего сомкнулись на краю стола, и лёд под ними хрустнул.

— Значит, о жиле он уже знает. Что ещё?

— От него давило, старший, — разведчик сжался, но договорил: — Как от Высших.

— Не пори чушь. — Голос старшего лязгнул треснувшим льдом. — Стоял бы там Высший, ты бы оттуда не уполз вовсе. Дальше.

— Больше ничего, старший.

— Зато у меня есть. — Старший поднялся, и света в пещере поубавилось. — Толстый не вышел на связь в свой срок. Такого не случалось двадцать зим. Крепость мы тоже потеряли. — Он говорил медленно, и от каждого слова у разведчика подрагивала грива. — Жилу я не отдам. Но прямой клинок об этого человека уже сломался. — Старший долго смотрел в ледяную стену. — Хорошо. Возьмём иначе. Хитрее.

Разведчик рискнул поднять голову.

— Стоит напомнить людям, почему на территории Нижних земель никто не рискует задерживаться надолго.

Глава 9

Проснулся я затемно и первым делом прислушался к вискам. Тихо. Вчерашний гул ушёл, все четыре нити стояли на месте, свежие и послушные.

Остальное хозяйство тоже никуда не делось. Ларец под кроватью, архивная папка под подушкой, пластина синего льда в кармане куртки, клинки на стуле у изголовья. Приятно просыпаться богатым человеком.

В подвале левого крыла горела оставленная с вечера лампа. Центурион сидел на бочке напротив кладовой в той же позе, в какой я его оставил, и изображал бессменный караул. Примятая шерсть на боку сдавала его с потрохами.

— Доброе утро, служба. Как арестант?

За дверью в ладонь толщиной завозились, звякнула кадка. Живой. И славно. Имена, графики, точки передачи и приметы «господина» пока что хранились в одной-единственной гладкой голове, так что рубит ее раньше времени не стоило.

Свою двойную порцию мяса Центурион умял за минуту и уставился на меня, не мигая.

— Прибавку заслужить надо, — отрезал я.

У крыльца цитадели меня ждали. Седой кряжистый мужик, тот самый, что позавчера одним окриком разогнал уличных, стоял у ступеней без шапки. Шапку он мял в руках, а серое лицо выдавало, что слова человек готовил всю ночь. Уже вторую подряд.

— Ваша милость… — начал он и завяз.

— Смелее.

— Про слободских я. — Мужик набрал воздуха, как перед прыжком в прорубь. — Люди там смирные, работные. Двадцать лет живут, как велено, лишнего не спрашивают, потому что за лишнее тут быстро укорачивали. Ежели ваша милость чистку затеет… бандюков режьте сколько угодно, заслужили. А работяг с ними не равняйте.

— Звать тебя как?

— Корней.

— И кем ты был, Корней? До всего этого.

— Гарнизонным. Капралом при старом коменданте. — Он глянул мимо меня, на выщербленные зубцы стены. — Из тех, кто остался.

Вот и первый уцелевший с той ночи, про которую Багор рассказывал из своей каморки. Двадцать лет человек прожил в выгребной яме, а спину до сих пор держит по-строевому. Такое дорогого стоит.

— Чистки не будет, капрал. Будет порядок. Через час построй мне перед цитаделью всех.

— А ежели кто не пойдёт?

— Скажи, что новый хозяин расстроится и пойдёт знакомиться сам. В не самом хорошем расположении духа.

Корней прикинул что-то про себя, нахлобучил шапку и коротко кивнул.

— Построю.

Развернулся и зашагал вниз по улице. Лишних вопросов человек задавать не стал. Вероятно, пойдет на роль помощника.

Через час на плацу перед цитаделью стало тесно. Когда-то на этом пятачке строился гарнизон, потом плац годами зарастал кострищами и мусорными кучами. Середину, судя по свежим прогалинам в хламе, люди Корнея успели расчистить ещё до общего сбора.

Слева, ближе к крыльцу, вразвалку расположились бандиты: рож шестьдесят с гаком, тулупы нараспашку, у доброй половины стволы за плечами, и перегаром от этого воинства несло до самого крыльца.

Справа сбилась слободка: платки да ватники, глаза в землю. Между двумя половинами толпы сам собой остался проход шага в три, и по ширине этого прохода о здешней жизни можно было судить точнее, чем по всем амбарным книгам Багра.

Вышел на крыльцо. Разговоры стихли, но с бандитской стороны продолжали ползти смешки. Настроение левого края читалось без всяких проблем — юнец при грамоте покрутится, помёрзнет с недельку да укатит к тёплым печкам, а крепость как жила, так и будет жить.

Страх в этих взглядах тоже был, свежий, после девяти покойников из кабинета. Но дурость и наглость в подобных местах всегда торгуются со страхом на равных.

— Меня зовут Реймонд, — начал я без предисловий. — Король пожаловал мне Вардис со всеми землями. Каждый, кто стоит на этой площади, теперь живёт на моей земле и играет по моим правилам.

— А ежели правила нам не по нраву?

Из бандитских рядов неспешно выдвинулся детина на голову выше меня. Светлый чуб из-под шапки, морда сытая, глумливая. По дороге он сунул недоеденную краюху кому-то в руки и вытер пальцы о чужой рукав. Хозяин рукава послушно стерпел. Тесак детина вытянул из-за пояса ещё на ходу и теперь лениво поводил им из стороны в сторону.

— Ты, ваша милость, не серчай, — детина улыбался всей пастью, играя на публику. — Погостил, побаловался, и будет. Мы тут люди простые, к хозяевам непривычные. Не уверен, что найдем общий язык.

По рядам за его спиной прокатился гогот.

— Звать как? — спросил я.

— Сивым кличут.

— Запомню. Писарю пригодится, для списка.

— Какого ещё списка? — ухмылка на сытой морде стала шире.

— Поимённого.

Клинок сошёл с пояса раньше, чем Сивый додумал вопрос. Нить довернула его в полёте, сердечник взвыл на пробое, и детина осел в наметённый у крыльца сугроб вместе со своей ухмылкой. Тесак воткнулся в снег рядом с хозяином.

Секунды три площадь слушала ветер.

У правого края бандитских рядов чернявый мужик в малахае повёл было ладонь к ремню карабина. Второй клинок сам лёг мне в пальцы, и я просто посмотрел чернявому в глаза. Ладонь вернулась на место. Медленно, палец за пальцем.

— Умница, — похвалил я на весь плац.

По слободской стороне пронёсся общий выдох. Корней на фланге стоял с каменным лицом, только желваки ходили, словно боялся спугнуть счастье, которое ему привалило.

— Возражения по правилам принимаются в таком же порядке, — я обвёл взглядом бандитскую половину. — Ещё желающие?

Бандитская сторона разом сдулась. Кто-то попятился, кто-то с интересом изучал собственные валенки. А вот со слободской стороны на меня уставились во все глаза, и в этих взглядах впервые мелькнуло что-то поживее страха.

— Тогда слушайте правила. Повторять не буду.

Я спустился с крыльца и неторопливо двинулся вдоль прохода между двумя половинами толпы.

— Первое. Силой никого не держу. Кому новая жизнь не по душе, ворота открыты до заката. Уходите сейчас, и уходите с миром. Кто остался, тот подчиняется. Беспрекословно. Как это работает, вам только что показали.

Сугроб с телом Сивого был красноречивее слов.

— Второе. Никакого разбоя на этих землях больше не будет. Кому надо — работой обеспечу. Оплата достойная, получать будете значительно больше чем то, что вы могли получить раньше.

Со слободской стороны робко кашлянули.

— Платить, стало быть… взаправду будут? — подал голос сгорбленный дед из третьего ряда.

— Кристаллами, — подтвердил я.

Слободка загудела. Тихонько, на пробу. За двадцать лет отвыкаешь верить хорошим новостям.

— А Багор-то… где? — осмелели в задних рядах.

— Жив ваш Багор, — успокоил я. — Помогает следствию.

Судя по лицам, слово «следствие» в Вардисе слышали давным-давно, но жути оно нагоняло исправно.

— На этом всё. Кто уходит, шаг вперёд.

С полминуты площадь стояла как вкопанная. Потом слева отделился один, за ним потянулись ещё. Наберётся десятка два, прикинул я, провожая взглядом первых. Скатертью дорога. Новости они, конечно, разнесут по всей округе, только эларии и так знают про меня больше, чем я сам согласился бы рассказать.

Зато кормить на двадцать ртов меньше. Стволов в строю после всех вычетов оставалось сорок с небольшим. И все теперь мои.

Оставшихся я оглядел не торопясь, ряд за рядом. Корней стоял на правом фланге среди стволов, где и положено человеку при оружии. Вокруг него, что характерно, само собой держалось свободное место.

У слободских в первом ряду обнаружился знакомый по вчерашнему обходу мужик с водокачки: плечи в косую сажень, а глаза прячет, будто виноватый. Вчера он единственный из слободских ответил мне прямо, пусть и заученными словами.

Прямота в этой крепости стоила дорого. Такой человек мне подходил.

Шнырь отыскался там, где я его и ждал: у самого угла цитадели, одной ногой уже за углом.

Великим управленцем я никогда не был, чего уж там. Зато менять людей умею быстро. Ошибся, поменял, делов-то.

— Корней, ко мне. Ты, с водокачки, тоже. Звать как?

— Фролом, ваша милость, — пробасил мужик, выбираясь из ряда.

— И Шнырь. Шнырь!

Троица выстроилась у крыльца. Со стороны смотрелось занятно: строевой капрал и амбал в ватнике, а с краю пристроились полтора метра хитрости в тулупе не по размеру.

— С этого часа вы трое отвечаете за крепость. Обязанности у каждого свои. Корней, на тебе караулы, ворота, стены, дозоры. Стволы разберёшь поимённо: кто чего стоит и у кого руки в крови по самые уши. Оружейку перепиши с нуля: сколько карабинов, сколько к ним патронов, что заржавело и требует масла. Списки мне на стол.

— Есть, — Корней вытянулся так, что хрустнуло в спине.

— Фрол. На тебе хозяйство. Кормёжка, дрова, починка жилья, учёт ртов. С сегодняшнего дня горячее два раза в день. Всем, а не только тем, кто у цитадели прописался.

— Дык я ж, ваша милость, больше по воде… — Фрол растерянно оглянулся на слободку.

— Вода тоже хозяйство. Справишься. Начнёшь тонуть, приходи, разберёмся.

— Шнырь, — мужичок вздрогнул и заулыбался всеми жёлтыми зубами разом. — На тебе снабжение. Сегодня же берёшь тягач с санями, четверых людей Корнея и едешь в Кельдор. Список получишь отдельно, и вернёшься по нему до последнего гвоздя.

— Обижаете, ваша милость! Да я в Кельдоре каждую собаку…

— Вот и славно. Теперь главное.

Три кожаных мешочка я приготовил ещё с утра, пока крепость досыпала. Кого ими нагрузить, я тогда ещё гадал. Площадь подсказала сама. Первый лёг в ладонь Корнею.

— Пять кристаллов. Оружейка, тулупы караульным, замки на ворота, масло для ламп.

Второй мешочек принял Фрол.

— Еще пять. Харч, дрова, стекло, инструмент.

— Ваша милость… — Фрол держал мешочек на вытянутых ладонях, как ежа. — Тут же… это ж…

— Это бюджет, Фрол. Привыкай.

Третий мешочек, самый пузатый, повис перед носом Шныря.

— Десять. На закупки.

Площадь ахнула — за десять кристаллов в Кельдоре продавали пол дюжины снегоходов, а в Вардисе на такие деньги, судя по рожам, всю жизнь можно было прожить. Глаза у Шныря заблестели так, что я придержал мешочек за тесёмку.

— С тобой едут люди Корнея. И тетрадь. За каждую кроху отчитаешься, до осколочка. Утаишь хоть крошку, и писарь внесёт тебя во второй список. Сразу после Сивого.

— Да чтоб я! — Шнырь прижал обе ладони к груди. — Да ни в жисть, ваша милость! Могила!

— Смотри, накаркаешь.

Верил я ему через слово, и это ещё щедро. Ну и пусть. Если не попытается свалить, соблазнившись на такой куш, то проверку пройдет. Нет — из под земли достану.

— Всё, разошлись. Работы у всех до заката.

Крепость, двадцать лет пролежавшая мордой в сугробе, наконец зашевелилась.

Денег я не жалел — потенциал у рудника был огромный, и все вложения окупятся с головой. Надо лишь как можно быстрее поставить все на рельсы.

Перед тем, как отправить троицу, отвёл Шныря в сторонку и вручил бумажку. Связи в этом захолустье не было, так что приходилось искать способы.

— Задание особое. В Кельдоре найдёшь телефон и позвонишь вот по этому номеру. Спросишь Герту. Передашь слово в слово, что написано.

Шнырь развернул бумажку и зашевелил губами.

— «Босс велел: „Рысёнка“ на полную, старым составом. Добирайтесь до Кельдора, дальше на восход по старой просеке, вдоль столбов, до крепости Вардис. Работы здесь много, вы нужны», — шнырь почесал под шапкой. — А ежели эта Герта спросит, что ещё за босс?

— Не спросит.

— А ежели пошлёт куда подальше?

— Скажешь, что босс расстроится. Действует безотказно, сегодня утром сам видел.

— И то верно, — Шнырь опасливо покосился на сугроб у крыльца, после чего продолжил. — «Передать Эмилии: жив, здоров, задержится», — он понимающе расплылся. — Зазноба?

— Сестра. Перепутаешь хоть слово…

— Могила, ваша милость! — бумажка нырнула за пазуху и пропала с концами.

Ещё до полудня тягач Шныря с порожними санями ушёл за ворота — солярным рыком распугивая ворон со стен, — и с ним четверо караульных от Корнея при тетради. Двадцать ушедших убрались следом, на паре самых убитых снегоходов: технику получше Корней зажал наглухо, а топлива отмерил впритык до Кельдора. Ни каплей больше.

Сани на рудник, гружённые харчем и тулупами, выкатили сразу после сбора: обещание, данное в штольне, следовало держать.

Вернулись сани уже затемно, при факелах, с двумя десятками бывших рабов, и на эту разгрузку крепость смотрела молча. Серые лица, тряпьё поверх тряпья. У половины были обморожены руки.

Из двух десятков твёрдо на ногах держался один: кряжистый дед, борода веником, уже без сосулек. Глаза у него были злые и живые. Матвеич.

— Стало быть, не соврал, — он оглядел меня безо всякого почтения, как жердь в заборе. — И сани прислал, и надсмотрщиков прибрал. Ну. Что с шахтой решил?

— Все так же, работать будет. Только теперь за плату.

— Тогда пиши меня первым. — Матвеич сплюнул под ноги. — Я полжизни по норам, породу насквозь вижу. А тамошние порядки выучил быстрее, чем хотелось. Такое добро без пригляда оставлять грех.

— Староста штольни, — согласился я. — Оклад обсудим, когда отъешься.

— Я и не голодный, — буркнул он, но по глазам было видно: услышал. И слово «оклад» услышал, и то, что оно означало.

Утро встретило крепость непривычными звуками. У южных ворот стучали топоры: калитку ставили на место, и дед-привратник тыкал колотушкой в петли, руководя с таким видом, будто сам же эту калитку третьего дня и выбил.

У слободки дымил котёл с Фроловой кашей, а на водокачке ровно, по-хозяйски, постукивал движок насоса — Фрол наводил порядок и там.

Центурион к тому времени сдал пост человеку Корнея, стребовал с меня расчёт мясом и завалился дрыхнуть на архивную папку. Смена выдалась долгой.

Корней положил мне на стол первый список: сорок с лишним имен, против трети стояли крестики.

— Эти к делу годные, — пояснил он. — Остальных хоть сейчас в расход, только прикажите.

— Кровожадный ты человек, капрал.

— Двадцать лет копилось, ваша милость.

Крестики мы разобрали тут же, не отходя от стола.

— В расход никто не пойдёт, пока сам не напросится. Годных ставь в караулы и дозоры, по трое: один твой, двое новых. Остальным лопаты и носилки. Крыши в городе дырявые, а на рудник нужна гора брёвен. Кто работает, тот ест два раза в день.

— А кто не работает?

— Тому и котёл не положен. Остальное голод объяснит лучше меня.

— Не станут они, ваша милость, — Корней покачал головой. — Двадцать лет отвыкали.

— А ты напомни. У тебя, я смотрю, хорошо выходит.

К обеду выяснилось, что напоминать Корней умеет. У разобранного дома возле ворот махала лопатами дюжина вчерашних смутьянов, и приставленный к ним караульный откровенно скучал. Двое, правда, упёрлись: люди, мол, вольные, спину гнуть не нанимались. Вольных Корней проводил до ворот тем же маршрутом, что и двадцать ушедших, только уже без снегоходов. Пешком.

После обеда я забрал Матвеича с первой сменой и поехал принимать рудник.

Записывались в смену, к слову, туго. Слободские переспрашивали у Фрола про плату по третьему разу, бандитская масть воротила нос от кайла. Первым крест в ведомости поставил тот самый сгорбленный дед, что на плацу спрашивал про «взаправду». За ним потянулись остальные, и к полудню набралось одиннадцать душ.

В штольне Матвеич ожил окончательно. Прошёлся вдоль забоя, поскрёб ногтем серебристые прожилки. Приговор вышел коротким:

— Жила богатая, хозяйство гнилое. Крепь не меняли годами, на людей плевали. В двух местах переставить, иначе присыплет. И пока леса нет, в дальний забой никого не пущу — я в могилу не тороплюсь.

— Лес будет завтра. Мёртвая роща под боком, и брёвна таскать есть кому.

— Тогда сговоримся, — Матвеич кивнул.

Вот и прекрасно. Шахта заработает со дня на день, город потихоньку чистится от неугодных, деньги на восстановление есть. А уж что делать с чизом я знал без любых советов.

Видимо, моя карьера мастера-артефактора будет развиваться в разы стремительнее, чем я ожидал.

Глава 10

Утро в Вардисе началось с выполненного обещания. Обоз с брёвнами ушёл к руднику ещё затемно: мёртвая роща стояла под боком, сухостой валился с одного удара топора, и к полудню сани обещали дойти до штольни. Матвеич получал свой лес и мог переставлять крепь хоть сегодня.

Я сидел в кабинете смотрителя, пил кипяток с сушёной ягодой из запасов Фрола и предвкушал спокойный день. Обратным рейсом сани должны были привезти первую корзину породы из ближнего забоя.

Чиз. Мой собственный чиз, с моей собственной шахты. Руки чесались добраться до него ещё с того дня, как я увидел жилу.

Вот только планам, как всегда, жить оставалось до первого стука в дверь.

— Ваша милость. Разрешите доложить.

Корней вошёл, вытянулся и уставился поверх моей головы. Уже по одной этой стойке стало ясно: новости дрянь. Хорошие он докладывал, глядя в глаза.

— Давай, выкладывай.

— Ночная тройка с наружного обхода должна была прийти в караулку к смене. Ждём пятый час. Я послал двоих по следу, вернулись пустыми: следы идут до старой просеки, дальше затоптано. Зверь топтал.

— Что за зверь?

— Крупный, ваша милость. След с две моих ладони, когтистый. И это ещё полбеды, — Корней помялся. — Вчера на заготовке двоих недосчитались. Топоры под рощей лежат, воткнутые. Людей нет. Я грешным делом подумал: сбежали. А теперь думаю другое. К роще с обозом я утром четверых со стволами приставил. На всякий случай.

— Хорошо. Дозорные что говорят? Видели кого?

— Видели, — Корней вытащил из-за пазухи мятый листок. Приучил я его всё записывать. — Кошку видели. Серую, под цвет камня. Сидела на гребне за просекой и на крепость смотрела. Где-то с полчаса. Дозорный божится: размером с грузовик. Я ему сперва в ухо дал за брехню, а потом второй с той же смены повторил всё до буквы. Дальше. Птица над дальней грядой клином ходит. Много птицы, тьма. И снег у просеки, старшой третьей тройки говорит, волной шёл. Кто-то, дескать, под ним плывёт.

Справочник Нижних земель я перечитывал столько раз, что бестиарий помнил едва ли не наизусть. Страницы сами разворачивались перед глазами, одна за другой.

Кошка размером с грузовик, шкура под цвет скал. Полагаю, это рекнар. Вот только это охотник горных пиков, а гребни у нашей просеки этой кошке по брюхо, с таких сверху не падают. Настоящие скалы отсюда в дне пути.

Про птиц непонятно, но вот снег волнами - характерная черта для нидусов. Вот только их охотничный стиль — напасть, сожрать добычу и уползти, а не кружить в каком-то конкретном месте.

Единичные случаи может и встречались, но в совокупности с остальными странностями…

— Корней, ты же тут уже долго, — вынырнул я из раздумий. — Часто у вас такое было? Или что-то похожее.

— При мне ни разу, ваша милость. Зверя под стенами за все годы по пальцам пересчитаю. Гиблым это место по другой причине зовут.

Знаю я эту причину. Она сидит у меня в подвале и вздыхает всей тушей.

— Пойдём. Спросим у знающих людей.

В кладовой под левым крылом горела лампа. Багор при нашем появлении завозился на тюфяке, сел и заморгал, щурясь на лампу заплывшими глазами.

Вот только никакой информации, кроме крайнего удивления новостям, Багор не сообщил. Он так же понятия не имел что случилось и что могло послужить причиной этой аномалии.

В том, что это аномалия сомнений не было. Двадцать лет вокруг Вардиса было чисто, потому что хозяевам шахты требовалась тишина. А теперь шахта моя, тишина кончилась, и твари со всех окрестных гряд разом вспомнило дорогу к крепости.

Само, конечно. По зову сердца.

Как эларии управляют тварями я представлял слабо. Но раса, у которой боевые барсы ходят под седлом, как-то же с этими барсами договаривается. Значит, умеют. В теории, могут и с другими.

— Слушай приказ, — повернулся к Корнею. — Наружные обходы отставить. Ворота закрыты, за стену без моего слова ни одна душа. Рудничную смену держать в штольне, обозы только днём и со стволами. Слободку с расчистки снять, поставить на камень: пролом в северной стене заложить в первую очередь. Костров вдоль стен вдвое. Тройки на стенах удвоить, смены короче.

— Есть! — Корней вытянулся, и впервые за утро в его голосе прорезалось что-то похожее на удовольствие. Старый капрал дождался войны, к которой готовился двадцать лет.

— И последнее. Вернётся Шнырь, весь груз с саней сразу ко мне на двор. До последнего гвоздя.

Шнырь въехал в ворота под вечер, с тягачом, четырьмя караульными и санями, гружёнными с горкой. Доски и гвозди, бочки с соляркой, стекло с ламповым маслом, мешки с солью и крупой. Поверх всего этого добра восседал сам Шнырь с видом полководца, вернувшегося из победного похода.

На всякий случай быстро проверил смету. Ничего проныра не утаил, всё сошлось, и Шнырь получил заслуженные пару баллов в свой рейтинг доверия.

— Звонил?

— А как же! — Шнырь понизил голос и перешёл на заговорщицкий полушёпот. — Госпоже Герте передал слово в слово, как велено. Она послушала, помолчала, потом сказала: «Заводимся». И трубку повесила. Ещё, правда, спросила сперва, кто я такой и почему у меня голос жуликоватый. Обидно, ваша милость.

— Просто она разбирается в людях.

Следом за Шнырём, уже в сумерках, вернулись сани с рудника, и мне выгрузили корзину чиза. Бракованные обломки, серые снаружи, с серебристыми прожилками на сколе. Для торговли мусор.

Для меня — золото.

Ночь я просидел в кабинете над брусками. Работа знакомая. Нить воли прогрызает в чизе канальцы тоньше волоса, виток за витком, потом внутрь по капле заливается стихия, контур замыкается, в паз встаёт осколок.

Первый брусок лопнул на середине витка с сухим щелчком: брак есть брак, трещину в глубине глазом углядеть сложно. Второй дожил до замыкания без единой трещины, и я неожиданно поймал себя на том, что улыбаюсь. Работа приносила мне искреннее удовольствие.

Два бруска вышли размером с кирпич и такие же изящные. Контур простейший: воздушный щит, срабатывает от удара, гасит один мощный натиск и просит новый осколок. Чтобы обвесить такими всю стену, чиза уйдёт телега, так что пока обошёлся двумя самыми слабыми точками. Один брусок я вмуровал в калитку южных ворот, второй ушёл в свежую кладку пролома.

Третьей стала носимая пластинка на ремешке, щит от одного удара. У её замыкающего паза, по старой привычке, лёг завиток. Клеймо. Утром я вручил пластинку Корнею с коротким пояснением: сработает сама, потом заменить осколок. Несмотря на кустарщину, Корней от подобной вещи осоловел и до конца дня, по-моему, дышал через раз.

Следующие дни крепость гудела топорами и матюгами. Пролом в северной стене заложили камнем из развалин правого крыла, кладка встала плотно, камень к камню. На воротах сменили засовы, вдоль стен через каждые тридцать шагов встали бочки с огнём. Корней гонял свои удвоенные тройки до седьмого пота.

Спустя пару вечеров в кабинет протиснулся Фрол. Мялся он у порога так основательно, что доски скрипели.

— Говори уже.

— Ваша милость… Болтают тут. — Фрол вздохнул и решился: — Бабы у котла шепчут, будто место здешнее проклятое, а вы его… разбудили. Мол, при Багре твари смирно сидели, двадцать лет тихо было. А новый хозяин пришёл, и началось: люди пропадают, звери под стенами. Я им говорю: дуры, хозяин вам кашу дважды в день, а они своё. И ведь бойцы какие тоже уже слушают, переглядываются.

Хм… Интересно, это случилось само собой? Или же тут есть чей то умысел? Слишком уж складно и быстро всё завертелось.

— Хорошо, Фрол, спасибо за информацию. А позови-ка ко мне Шныря.

Спустя несколько минут проныра скользнул в кабинет, где я его тут же нагрузил новой задачей. И уже к вечеру у меня было имя человека, который об этих вещах говорил чаще других.

Хорек. Мелкий мужичок из ушедшей двадцатки, приполз обратно на второй день: передумал, мол, ваша милость, куда я по морозу, возьмите обратно. Тогда над ним поржали всем двором и поставили на общие работы. А оказалось вон что.

Дождался глубокой ночи. Хорёк квартировал в развалюхе у восточной стены, третьей от угловой башни. Нить воли прошла сквозь стену раньше меня: одно тёплое пятно на лежанке, мерное сонное дыхание.

И подозрительный свёрток под половицей у печки. Со стихией холода внутри.

В помещение я просочился тише собственной тени. Нить прижала спящего к лежанке, моя ладонь легла ему на рот, и глаза Хорька распахнулись в темноту.

— Тихо. Орать бесполезно, дёргаться тоже. Кивни, если понял.

Хорёк судорожно кивнул. Поддел половицу, вытащил свёрток и развернул тряпицу. В лунном свете из окошка блеснула пластина синего льда в бронзовой оправе, с осколком в лунке. Родная сестра той, что я забрал у Багра.

Коллекция росла.

— Сейчас я уберу руку, и мы поговорим. Но сначала вот что.

Вторая нить обвила ему сердце. После эларийского пленника у шахты приём грозил стать рутиной, и об этом стоило бы как-нибудь задуматься на досуге. Мужичок задышал часто-часто, по лицу покатился пот.

— Чувствуешь? Твоё сердце в моих руках, — показательно вытянул ладонь вперед. — Соврёшь, я узнаю. Рассказывай.

И Хорёк рассказал. В целом, ничего особо необычного я не узнал. Беглецов встретили эларии, выбрали «счастливчика» и поставили перед выбором. Либо остаться здесь в виде ледяной скульптуры, либо вернуться обратно в крепость, но уже с пластиной в кармане.

— Про наплыв тварей ничего не говорили?

— Н-нет, — Хорёк всхлипнул. — Я сам б-боюсь. Вашмилость, я же чего… я же жить просто…

Дальше можно было и своим умом. Картинка складывалась ладная, любо-дорого. В лоб меня брать на той стороне расхотелось: восьмерых у шахты им, видать, хватило. Значит, зашли с другого края. Слухи, твари... Месяц-другой, и Вардис пустеет сам, без единого эларийского копья. А по округе пойдёт сказка: Нижние земли чужаков перемололи, дело житейское. Кто там разберёт, отчего сгинул очередной удел.

Чисто работают, сволочи. Даже завидно. Решили напомнить людям, почему в Нижних землях надолго никто не задерживается. Ладно. Напомню в ответ.

— Живи, — я распустил нити. — Пока.

Хорёк переехал в кладовую напротив Багра. Всё же он честно изъявил желание уйти, а что его перехватили эларии - воля случая.

Ждать пришлось недолго.

Этой же ночью я дремал в кабинете, в одежде, с клинками на поясе. Сон шёл рваный, вполглаза.

За полночь одна из двух пластин в моём кармане, хорьковская, кольнула морозом сквозь подкладку. Ожила и позвала. Звала она впустую: хозяин пластины сидел под замком двумя этажами ниже.

Вот только предчувствие говорило о том, что это должен был быть не простой сеанс связи.

Сон слетел мгновенно. Центурион уже стоял на подоконнике, прижав уши, и утробно рычал в темень за окном. Через минуту с надвратной башни заколотили в подвешенный кусок рельса.

Интуиция не обманула.

Главную улицу я пролетел за полминуты, лестницу надвратной взял в три прыжка. Ночь стояла ясная, Буря светилась далеко на востоке, за грядой, и луна заливала равнину до самой просеки.

Равнина жила. Снег шёл волнами, широкими полосами. Полос было больше дюжины. Выше, над грядой, поднималась туча, полностью состоящая из птиц. А по гребню у просеки спускались в низину две кошачьи тени. Лениво, вразвалку, по-хозяйски. Каждая под стать докладу дозорного.

— Слободку в цитадель, баб и детей в подвалы! — Корней уже орал внизу, расставляя тройки. — Стволы на стены! Подносчики, патроны по участкам! Огонь без команды на своём участке! Шевелись, сонные!

Сорок с небольшим стволов рассыпались по стенам, следом потянулись слободские с ящиками патронов. У бочек с огнём заплясали тени, лязгнули затворы. Корней взбежал ко мне на надвратную и встал рядом. Дышал он тяжело, с присвистом.

— Сдюжим, ваша милость?

— Стены ваши, — я размял пальцы. — Остальное моё.

Первая волна дошла до подошвы стены и вскинулась из снега разом, по всей линии. Шипастые головы-буры выгрызали воздух, снег летел фонтанами. Нидусы. Десятки. Стволы ударили слитно, и подошва стены превратилась в мясорубку.

Сверху упала туча.

Шквальники, это были именно они, валились на стрелков молча, сложив крылья. Попасть в такое из ствола сложно даже трезвому и в полдень. Одного бойца сорвало с дальнего участка, крик оборвался за стеной.

Ладно. С птичками придется разбираться первыми.

Серпы ушли веером с надвратной. Смертельный птичий ливень тут же потерял силу, превращаясь в угасающий ручеек, и резко охладел желанием соваться вниз.

Однако останавливаться я не собирался, и не выбирая целей, выпустил вихрь лезвий. От души.

Озеро просело на треть одним глотком, зато небо над крепостью осыпалось сизым градом. Хлопья перьев кружились в свете костров грязным снегом. Одна из нитей попутно смахнула шквальника, зашедшего в спину стрелку на соседнем зубце.

Проблема номер один решена, с недобитками разберутся уже люди Корнея.

Рекнар ударил в ворота всей тушей, прямо подо мной. Брусок в калитке полыхнул, воздушный щит швырнул кошку обратно, и в перекошенную морду уже летел мой клинок. Нить довернула его в полёте точно в глаз. Вторая кошка полезла на восточный участок, вбивая когти в швы выщербленной кладки. Зубцы она перевалила, смела тройку с настила, и серп снёс ей голову раньше, чем когти нашли первого человека.

А потом затрещал пролом.

Свежая кладка держалась из последних сил. Брусок внутри неё полыхнул, разметал первую волну червей и погас: осколок в лунке выгорел дотла. А нидусы пёрли к дыре, волна за волной. Кто-то очень настойчиво объяснил им, где у крепости слабое место. Я скатился со стены и рванул улицей к северной стене.

У пролома было темно: бочки с огнём стояли у целых участков, дыру нарочно держали в тени, подальше от зверьих глаз. Тройка караульных садила в шевелящуюся кашу за кладкой в упор.

— Назад! К цитадели, живо!

Дождался, пока топот стихнет за спиной, кинул одну нить держать расползающийся верх кладки и открыл третью стихию, которую я держал взаперти с самого Тарниса.

Смерть выползала наружу дёгтем: тяжело, нехотя. Серая мгла стекла с ладоней, перевалила кладку и расползлась по снегу за проломом. Черви в ней просто заканчивались.

Тихо, без визга, без запаха крови. Меня передёрнуло от брезгливости и восторга разом — необычное чувство. Первая грань, самая нижняя из граней сродства, слушалась через раз и черпала озеро дырявым ведром, куда жаднее воздуха. Каждый глоток мглы отдавался звоном в висках.

Холод справился бы дешевле и чище. Вот только светить на весь Вардис голубыми глазами я собирался в последнюю очередь.

Первая волна оказалась и последней, и сам бой не занял и десяти менут. Остатки стаи ушли под снег, птичья туча рассосалась ещё раньше. Над равниной повисла тишина, в которой потрескивали костры и кого-то шумно тошнило на восточном участке.

Рассвет показал итог. Туши лежали от ворот до самой просеки: черви кольцами, птица сизыми кучами. У стен возвышались две кошачьи горы.

Сам я к этому моменту держался исключительно на характере и стенке. Ноги стали ватными, по краям глаз плавала темень. Несмотря на скоротечность, выложился я на полную.

Счёт Корней собрал к полудню, на плацу, при людях.

— Убитых один, ваша милость. Захар, из старых, с дальнего участка. Шквальник снял. Раненых трое, все ходячие.

— Родню сыщи и доложи: положу содержание. Раненым выдать флаконы из моих запасов, — лечебные экстракты Ливии Вентор дожидались своего часа с самой столицы. Подарки должны работать.

— Есть!

По плацу прошёл гул, и гул этот мне понравился. Следом протолкался парень из тройки, которую я отогнал от пролома, совсем молодой, с обмороженной щекой.

— Ваша милость, а что за туман там был? Серый такой. Черви от него того… кончились.

— Темно было, — не стал посвящать людей в детали. — Ночью у страха глаза велики.

Парень открыл рот, посмотрел мне в глаза и закрыл.

— Показалось, стало быть, — покладисто согласился он.

К полудню я выковырял свои клинки из остывших туш, а с рудника прислали весть: у штольни тихо, тварей видали только издали.

Одно я знал теперь совершенно точно. Ещё одна такая ночь, и брать меня можно будет голыми руками, тёпленьким. Тянуть оборону на собственных запасах дальше было чистым самоубийством. Источник света, который обещала принцесса, ждал меня который месяц. Долг пора было ехать забирать.

«Рысёнок» вкатился в южные ворота через день, к полудню: знакомая клиновидная будка на широких лыжах, винт молотит воздух. Из кабины выбралась Герта: дреды ниже пояса, татуированные цветы на скулах, поперёк спины новенький ствол с ещё блестящим воронением.

— Босс. Живой, — она оглядела туши за воротами, потом меня. — А нам от самого Кельдора сказки рассказывали. Мол, в Вардисе конец света.

— Ну, если очень захочется, могу устроить что-то подобное.

— Верю, — Герта мотнула головой на поле. — Это всё ты?

— Нет. Моих тут только две трети.

— Ясно, — Герта кивнула и перешла к делу. — Какие у нас задачи?

— Разобраться с элариями.

— Эларии, значит, — Герта, на удивление, восприняла информацию как должное. Переглянулась со своими и пожала плечами. — Нам подходит.

— Герта, на тебе оборона, в паре с Корнеем: он караулы и стены, ты муштра. Сделай мне из этих сорока бойцов что-то приличное. Брамс: вся техника, транспорт, склад. Оружейку Корней сдаст тебе по описи. Скиф… — я выдержал паузу, глядя, как парень вытягивается. — Разведка и слухи. Будешь трепаться с пользой: что говорят в крепости, что в Кельдоре, кто чем дышит.

— Я знал! Босс, я рождён для этой должности!

— Подзатыльники за брехню остаются в силе.

Следующие два дня мы утюжили окрестности на «Рысёнке»: Брамс за рычагами, я на крыше. Серпы сняли по балкам и распадкам с полсотни недобитков. К исходу второго дня округа стояла чистая, а с рудника пришла вторая корзина чиза, и тройка получила по щитовой пластинке на ремешках.

Наутро я загрузил в отсек «Рысёнка» бочку топлива, провизии на пару недель, запас осколков и прочих вещей, которые могли понадобиться. Центурион запрыгнул в кабину первым и разлёгся на скамье с видом существа, свято уверенного, что он тут главный.

Ехать предстояло одному. Строго одному и строго по маршруту, который принцесса вычертила мне ещё у пика Смерти: на юг, за двойную цепь пиков. Таково условие, а с Высшими Элариями все же стоило бы быть пунктуальным.

«Рысёнок» выкатился за ворота, лыжи зашуршали по насту. Крепость за спиной сжалась до серой полоски, потом растаяла в белом.

Ну что ж, эларии. Ждите в гости. Надеюсь, окажете мне теплый прием.

Глава 11

Три дня по линии, которую принцесса провела на моей карте пальцем, убедили меня в одном — чертить линию и ехать по ней — разные ремёсла. На бумаге маршрут выглядел просто, дуга на юг через две гряды. В жизни дуга обернулась чередой распадков, где «Рысёнок» то зарывался лыжами в рыхляк, то полз по насту боком.

Центурион дорогу переносил лучше меня. Барс занял пассажирскую скамью, свернулся посреди неё и покидал пост только ради еды. За месяцы в Вардисе он вымахал с добрую кошку, и в рукавицу, куда помещался прошлой зимой, теперь не влезла бы и его наглая морда. На кочках он приоткрывал один глаз и одаривал меня взглядом, полным укоризны. Мол, за что купил права, за то и езжай.

— Между прочим, тебя сюда никто не звал, — напомнил я ему в очередной раз.

Ноль внимания.

Упиралась линия в отметку у первой гряды. Сиврен. Дом принцессы. Дальше линия уходила на юг, к источнику, но туда меня должны были отвести за руку — чужие земли, чужие правила. Вряд ли местным понравится присутствие человека на их территории, даже с позволения важной персоны.

Подъём к первой гряде начался под вечер. Солнце цепляло зубцы хребта, тени в распадках налились синим, и на кромке гребня, там, где закат подсвечивал снег розовым, я разглядел силуэты.

Стоят. Не двигаются. Всего двенадцать.

Под каждым что-то большое и низкое, будто какие-то звери. Всадники, значит.

Сбросил ход, дал «Рысёнку» дойти до плешины без застругов и заглушил двигатель сам. Первым.

Одно дело, когда путника останавливают, и совсем другое, когда путник останавливается по собственной воле, а потом уже у него пытаются узнать, что он тут забыл. На гостеприимство я не особо надеялся.

До сих пор все эларии, которых я встречал лично, ходили пешком. Штурмовая группа в Дейморе шла на своих двоих, засада у пика Смерти лежала в сугробах. А тут дюжина верховых.

Патруль. Думаю ни кем иным этот отряд быть не мог.

Я выбрался из кабины, прикрыл дверцу, чтобы не выстужать барса, и встал у машины. Открыто, руки на виду, лицо доброжелательное. Ну, насколько умею.

Гребень пришёл в движение. Двенадцать силуэтов перевалили кромку и потекли вниз по склону, разворачиваясь на ходу широким полумесяцем. Снег под лапами зверей даже не скрипел.

Кольцо сомкнулось метрах в десяти, и я пустил нить воли работать. В сумерках глазами много не возьмёшь, а нити на сумерки плевать — двенадцать пятен живого тепла, под ними двенадцать покрупнее, а трое на левом краю стоят чуть впереди прочих.

Эти трое мне и не нравились. У крайнего по наручу пополз лёд, тонкой коркой наплывая на кисть.

Ездовые звери оказались барсами. Серо-дымчатые, размером с доброго быка. Сёдла низкие, почти лежачие, упряжь белая, под цвет одежд всадников.

Ближний всадник тронул зверя вперёд, остановился в трёх шагах и одним движением подбородка осадил тех, троих. Лёд с наруча убрался.

Молодой. Лицо гладкое, без единой морщины, в белых волосах ни следа инея, и двигался он резко, без стариковской экономии в суставах. Поверх белых одежд нагрудник голубоватого льда, такие же наручи.

Лёд у них тут явно вместо железа: доспех не мерцал и не таял, и выглядел более чем внушительно.

Взгляд цепкий и злой, как у человека, которого в конце смены выдернули на вызов.

— Человек? — процедил он с таким лицом, точно попала на зуб косточка. — Заблудился?

— Заметьте, не прячусь, — я кивнул на «Рысёнка». — Я в гости.

— В гости? — эларий попробовал слово на вкус, и вкус ему не понравился. — Имя.

— Рей.

По кольцу прокатилось шевеление. Едва заметное: кто-то переглянулся, у кого-то дрогнули поводья. Имя они знали. Старший прищурился и повёл по мне взглядом, ощупью, промахиваясь мимо чего-то, что рассчитывал нашарить.

— Докажи.

— Договаривались, что имени хватит.

— Мне не хватает.

Ну ещё бы. Я неторопливо, чтобы двенадцать пар глаз не приняли жест за фокус с ножом, вытащил из-за пазухи карту и развернул. Голубая линия, которую пальцем начертила принцесса, до сих пор отдавала холодом.

— Пойдет?

Старший спешился. Подошёл, тронул след пальцем и тут же отдёрнул руку, затряс кистью: прихватило до кости.

— След Высшей, — с его лица разом слетела половина злости. Осталась настороженность пополам с недоумением. — Хорошо. Я Тайлин, страж границы. При встрече нам велено тебя сопроводить.

Сложил карту и сунул за отворот куртки.

— Прекрасно. Сопровождайте.

— Не так, — Тайлин выпрямился. — Ты оставишь машину здесь. Сдашь оружие. Всё, до последнего ножа. Поедешь в санях позади моего барса, под присмотром. Людей на нашей земле не любят, человек, и я первый в этом списке. Велено доставить тебя живым. Про удобства уговора не было.

Вот и начались проблемы. Я уже прикидывал, с какой стороны заходить в этот торг, когда за спиной скрипнула дверца.

Скрип когтей по железу, мягкий стук о снег. Центурион, недовольный тем, что его бросили одного в остывающей кабине, соизволил выйти к народу. Барс зевнул во всю розовую пасть, встряхнулся и одним прыжком оказался у меня на плече, откуда перетёк за пазуху на законное место. Снаружи осталась одна голова, разглядывающая собравшихся без всякого одобрения.

Тишина изменилась.

Ближний ездовой зверь потянул носом. А потом лёг. Просто сложился в снег, прижав голову к передним лапам, и упряжь звякнула о наст. Секундой позже лёг второй. Третий сполз в поклон вместе со всадником, который не успел соскочить и теперь неловко выпутывался из низкого седла. По кольцу, слева направо, прокатилось общее движение вниз, и через пару вдохов все двенадцать зверей лежали мордами в снег.

Стоять остались только эларии. Однако судя по лицам, они бы сейчас предпочли тоже куда-нибудь лечь.

Тайлин смотрел на Центуриона не отрываясь. Синева его лица выцветала на глазах, добираясь до оттенка снятого молока. Губы шевельнулись, но наружу ничего не вышло. Со второй попытки получилось лучше:

— Королевский... — он сглотнул. — Откуда у человека королевский барс?

— Подарили, — не соврал я.

Слово упало в тишину, как кирпич в колодец. Кто-то из задних рядов издал звук, подозрительно похожий на икоту. Тайлин зацепился взглядом за ошейник, за чужой герб на нём, и последняя опора в его картине мира уехала куда-то вбок.

Центурион, оценив всеобщее внимание, распушился и заурчал.

Страж границы перевёл взгляд с барса на меня, потом обратно, глухо скомандовал своим поднимать зверей. Те вставали неохотно, только после рывка упряжи, и один так и остался лежать, пока хозяин не дёрнул повод дважды.

— Машину можешь оставить себе, — голос звучал так, будто каждое слово стоило ему зуба.

— И оружие.

Тайлин помолчал. Посмотрел на белую голову, торчащую из моей куртки. Ещё помолчал.

— И оружие, — выдавил он наконец. — Мы сопроводим тебя до Сиврена.

— Так бы сразу, — расцвел в улыбке я.

До седла Тайлин шёл медленно и ставил ноги так, точно под настом пряталась полынья. Взялся за упряжь, постоял. Оглянулся на «Рысёнка», на белую голову. В нём боролись два стража границы: один требовал держаться от странного человека подальше, второй орал, что такое нельзя выпускать из поля зрения ни на секунду.

Второй победил.

— Я поеду с тобой, — объявил Тайлин, отпуская упряжь. — В машине. Так... спокойнее.

Кому именно спокойнее, он уточнять не стал. Я гостеприимно распахнул дверцу:

— Только скамья занята. Барс не подвинется.

— Я постою.

Гребень взяли уже в темноте, по следу барсов, и скатились в карман между грядами, где ветер ходил поверху и вниз не доставал. Патруль рассыпался по кромкам так буднично, что стало ясно: место у них штатное, хоженое.

Костров эларии не жгли: расседлали зверей, сбились по двое-трое и застыли в снегу белыми кучами, неотличимыми от сугробов. Холод им был безразличен, а еда, судя по всему, полагалась холодная.

Ну а я развёл костёр. Большой, в две руки, из дров, которые грузил ещё в Вардисе, потому что в этих ямах жечь нечего. Нанизал на прут полосы вяленого мяса, вытащил из кузова ящик, устроился на нём и стал ждать, пока жир зашипит и закапает в угли. Запах пошёл гулять по всему карману.

Провокация? Разумеется. За целый день пути Тайлин выдавил из себя полтора слова, всё больше сверлил взглядом то меня, то Центуриона. Так дела не делаются. Мне нужен был разговорчивый эларий, а разговорчивости лучше всего способствуют огонь и еда. Ну и лёгкое чувство культурного превосходства.

Центурион спрыгнул в снег и уселся у огня с видом главного дегустатора. Первая полоса ушла ему.

Тайлин продержался минут десять. Потом отделился от своих, подошёл и встал по ту сторону костра, всем видом показывая, что оказался тут случайно.

— Садись, — я подпихнул ногой второй ящик. — Мясо будет через минуту.

— Мы не приветствуем жареную пищу.

— А я приветствую. И барс тоже. Считай это культурным обменом.

Тайлин сел. На корточки, на своей стороне костра, но сел. Отсветы легли на синюю кожу.

— Далеко до Сиврена?

— К завтрашним сумеркам будем.

— И как оно там? Я, признаться, эларийских городов не видел. Живых, во всяком случае.

Слово «живых» Тайлин отследил, и по лицу пробежала тень. Развивать не стал.

— Увидишь.

— Слушай, страж, — я перевернул прут. — Мы с тобой завтра приедем в город, где меня будет разглядывать каждый второй. Я пойму, если наступлю кому-нибудь на больное место. Знать бы заранее, где эти места лежат. Тебе же спокойнее.

Аргумент про «спокойнее» попал в цель: за день Тайлин так сроднился с этим словом, что спорить с ним уже не мог.

— Что рассказывать?

— Ну, к примеру. У людей король, Высоты, фамильные. А у вас кто в Сиврене главный?

— Никто, — Тайлин глянул на меня как на дитё малое. — Короны нет. Сиврен держит дом Иглис.

— А соседи?

— К закату земли дома Орн. У Белых колодцев сидит дом Сайрит, — он поворошил снег носком сапога. — У каждого дома свои старшие, свои земли, свои дозоры и свои Высшие. Когда вопрос касается всех, Высшие домов собираются на совет. Совет решил, совет ответил. Больше над нами никого.

Вот, значит, как. Я мысленно вернулся на полгода назад, к клетке на дейморской площади, где допытывался у всех подряд, кто такие Высшие. Королевская семья, надменная верхушка? Мимо. Каждый дом растит своих, и эти свои сходятся договариваться. Стол переговоров. Или грызня равных, это уж как посмотреть.

— А Высшим как становятся? По праву рождения?

— Высшими рождаются, — отрезал Тайлин. И, помедлив, добавил тише: — Редко.

Сходится. То же самое говорила принцесса той ночью у клетки, только тогда это были её слова, а теперь их подтвердил посторонний служака, которому врать мне незачем. То-то они положили целый штурмовой отряд, вытаскивая её из Деймора.

— Слышал, города у вас под землей?

— Верх для ветра, низ для жизни, — он пожал плечами, мол, очевидные вещи. — Наверху только ворота и дозоры. Тепло и вода внизу. Сады тоже.

Сады. Под землёй, посреди Нижних земель, где наверху птицы на лету мёрзнут. Я покосился на белые фигуры на кромках. Похоже, за годы соседства человечество умудрилось не выяснить о соседях ничего. Либо же информацию целенаправленно скрывали.

Мясо дошло. Я протянул прут через костёр:

— Держи. Культурный обмен, помнишь?

Тайлин глянул на мясо. Потом на Центуриона, доедающего вторую полосу. Взял. Понюхал с большой осторожностью, откусил.

Прожевал. Замер, а потом откусил ещё раз.

— Ну как?

— Жареное, — сообщил страж границы с набитым ртом и потянулся к пруту снова.

У костра мы просидели ещё долго. Про источник света Тайлин говорить отказался наотрез, коротко и с каменным лицом. Зато про барсов и дозорные тропы, про шквальников, которых в этом году развелось сверх меры, рассказывал охотно, а под конец даже перестал называть меня «человек» через слово.

Ночью я спал в кабине, Центурион на скамье, а Тайлин так и простоял до рассвета у машины.

Сиврен прятался до последнего.

Весь следующий день мы шли ущельями. Я высматривал впереди хоть что-то похожее на город: стены, башни, дым. Ущелье сужалось, борта росли, и я уже прикидывал, не ведут ли нас в тупик, когда скальный коридор вильнул в последний раз и выплюнул «Рысёнка» на круглую площадку, зажатую отвесными стенами. Закат к тому времени добрался до верхней кромки и вызолотил её. К сумеркам, как и обещал Тайлин.

И вот тут выяснилось, что мы уже в городе. Минут пять как.

Дозорные площадки, которые я принимал за наплывы льда, глядели на нас сверху со всех сторон. В стенах чернели прорези, из прорезей смотрели. А впереди борта ущелья сходились гигантской аркой, под которой площадка широким пандусом уходила вниз, под гору. Из этой глотки тянуло тёплым воздухом, и на кромке пандуса, там, где кончался снег, зеленел мох.

— Дальше машине хода нет, — Тайлин выбрался наружу. — Ставь тут. Никто её не тронет, дозор у ворот круглые сутки.

Спорить я не стал: пропихивать воздушный винт по узким кишкам под землёй затея так себе. «Рысёнка» я загнал под скальный козырёк, пояс с клинками оставил на себе, карту переложил поглубже.

Патруль тем временем растёкся: десяток всадников свернул куда-то вбок, к стойлам, откуда пахло сеном и зверьём, и со мной остался один Тайлин.

У арки шла склока. Двое элариев орали друг на друга над перевёрнутыми санями, вокруг которых рассыпались белёсые корзины.

— Я тебе говорил его не запрягать! Говорил или нет? Он же ещё совсем маленький!

— Ты мне за корзины ответишь, умник, а не за маленького своего!

Барс-подросток, из-за которого всё и вышло, виновато жался тут же. Обычная воротная ругань, я такой наслушался в Дейморе на годы вперёд. Даже теплее на душе стало: хоть что-то у нас общее.

Потом они нас заметили.

Крик оборвался на полуслове. Молодой застыл с раскрытым ртом и поднятой рукой, словно скульптура. Старший медленно повернулся всем корпусом, и корзина выпала у него из рук.

— Не задерживайся, — процедил Тайлин. — Дальше хуже будет.

Он оказался прав.

Пандус развернулся в пещерный проспект, и у меня в голове что-то тихо крякнуло, пытаясь уложить увиденное в привычные рамки. Свод уходил вверх метров на сорок и светился белым, без единого тёмного пятна. Откуда свет, я так и не разобрал: то ли сам камень, то ли что-то в нём.

Вдоль проспекта ярусами поднимались террасы с домами, вырезанными прямо в скале, между ярусами по каменным желобам бежала парящая вода. А внизу, вдоль дороги, росли деревья. Настоящие, с листвой. Деревьев я насмотрелся ещё в столице, только там они стояли под небом, а тут крона спокойно зеленела под каменным сводом.

На меня пялились с тем же выражением, с каким я разглядывал их кроны. Улица замолкала перед нами волной: кто-то невидимый вёл ладонью по кварталу и гасил звук. Матери сгребали детей. Торговец у лотка с ледяными брусками замер с гирей в руке. Только звери вели себя однозначно: каждый встречный барс, от седых ветеранов до котят, укладывался в поклон, стоило Центуриону высунуть нос.

Шёпот полз за нами позёмкой. Слов я не разбирал, но одно повторялось чаще прочих, короткое и шипящее. Спросить перевод было не у кого: Тайлин шагал рядом с лицом человека, конвоирующего бочку с порохом через праздничную ярмарку.

Юмин ждал нас на площади у развилки проспекта. Я узнал его шагов за сто: такую гору белых волос и синей кожи поди с кем-нибудь перепутай. Старик стоял неподвижно, сложив руки, и толпа обтекала его по широкой дуге.

Внутри у меня привычно дёрнулось, и я так же привычно придавил отклик нитью, как затягивают ослабшую гайку. Крупица в его сопряжении тянулась к моей, моя тянулась к нему, и знать об этом ему было совершенно незачем.

— Человек, — проскрежетал Юмин вместо приветствия.

— Дедуля, — в тон отозвался я. — Рад видеть в добром здравии.

По толпе зашелестело. Тайлин рядом поперхнулся. Юмин долго смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах цвета глубокого льда что-то шевельнулось. Клянусь, у кого-нибудь попроще я назвал бы это весельем.

— Всё такой же наглый.

— Работаю над собой. Пока безуспешно.

— Идём. Она ждёт.

Тайлин сдал меня с рук на руки с плохо скрываемым облегчением, но, уходя, всё-таки обернулся и кивнул. По-человечески. Растёт страж.

Юмин вёл меня вниз, из зала в зал, и каждый следующий уходил глубже предыдущего. Город делался зеленее и теплее, куртку я в итоге расстегнул, и Центуриону пришлось переползти на плечо. Шли молча: старик вопросов не задавал, а я решил приберечь свои для хозяйки. Только раз, у длинной галереи, где своды подпирали статуи в белых одеждах, Юмин обронил, не поворачивая головы:

— Что бы тебе тут ни сказали, человек, помни: слово, данное тебе, дал наш дом. Но не всем домам это понравилось.

Я успел прожевать эту фразу раз пять, пока галерея не кончилась. Привкус у неё был так себе.

Дом стоял на нижнем ярусе, у самой воды: широкий, вросший в скалу, с террасой над каналом. На террасе, среди зелени, спиной к нам стояла принцесса.

В клетке на дейморской площади она была скелетом в тряпье. У пика Смерти королевская порода уже брала своё. А сейчас, дома, в белой накидке, с волосами до пояса, отливающими синевой в свете сводов, она выглядела так, что делалось понятно: вот ради таких лиц дома и кладут штурмовые отряды, не торгуясь.

— А я уж думала, заблудился, — принцесса обернулась.

— Твой маршрут вел через все окрестные ямы. Прямых дорог у вас не рисуют?

— Прямыми дорогами у нас ходят враги, — она улыбнулась одними уголками губ. — Гостей водят так, чтоб было на что посмотреть.

Центурион спрыгнул с плеча на террасу, потянулся и снизошёл: подошёл к принцессе и позволил один раз почесать себя за ухом. После чего вернулся ко мне с гордым видом дипломата, исполнившего тягостный протокол.

— В прошлый раз он на тебя шипел, — заметил я.

— В прошлый раз я сидела в клетке и воняла, — сухо сказала принцесса, но пальцы, которыми она чесала барса, выдали её с головой. — Проходи, Рей. Ужин, отдых, всё будет. Разговор тоже будет.

— Начнём с разговора.

— Начнём с ужина. Ты трое суток жевал вяленое мясо, а приятного в этом мало.

— Твой дядя по дороге обронил занятную вещь, — я остался стоять, где стоял. Стоило сразу кое что прояснить. — Про то, что не все дома приветствуют нашу сделку. Я прошёл через две гряды не за ужином, принцесса. Мы договаривались об источнике. Надеюсь, всё в силе?

На слове «принцесса» она поморщилась, как от сквозняка. Имени её я так и не узнал: спросить было некогда, потом стало не у кого, а теперь, похоже, совсем не время.

Она посмотрела на Юмина. Старик едва заметно качнул головой, мол, сама. Принцесса вздохнула.

— С источником сложности.

— Какие ещё сложности?

— Источник света лежит за пределами земель нашего дома. Идти к нему через чужие владения. Совет Высших такие вещи согласовывает, наш дом своё слово сказал. За тебя. А дом Сайрит сказал против. Незнакомый человек на землях элариев, свободно, с оружием... — её передёрнуло. — Сайриты подняли старые законы. Пока совет не решит, к источнику тебе дороги нет. А совет, Рей, может решать очень, очень долго.

— И предупредить меня было никак?

— Всё завертелось лишь позавчера, после того как Сайриты каким-то образом про тебя прознали. В противном случае в город бы тебя не приводили — мои подчиненные напрямую бы добросили до источника, а ты никому бы не мозолил глаза.

Дом Сайрит. У Белых колодцев. Это же на восход отсюда, если карта не врёт, и оттуда до моих стен ближе, чем от Кельдора.

Интересно, не отсюда ли на Вардис дуло, а?

Убил бы. Жаль, пока не знаю кого.