Повелитель Смерти II

Акт 2. Пролог.

Прошло — ни много ни мало — четыре года.

Четыре года, в которые Тальтаром, словно утопающее в сновидении тело, застыл между вдохом и выдохом. Буря, казалось, утихла, но штиль, наступивший за ней, не принес ни покоя, ни тишины. Он был лишь ожиданием, натянутым, как струна, тревожным преддверием чего-то ещё более грозного.

Леонхард сидел в беседке с раскрытой книгой, перебирая записи, сделанные за это время. Эти годы достались ему тяжело, и теперь, перелистывая страницы — тяжёлые не по весу, а по значимости, — Владыка тяжело вздыхал, осознавая пройденный путь.

Перемены вынудили Повелителя Смерти, наконец, взглянуть на то, от чего он столько лет отворачивался: на ответственность. На бремя, от которого надламывались спины его предков, на ярмо, что безмолвно ложилось на плечи всякого, кто осмеливался именовать себя правителем. Тот, кто некогда смеялся над книгами и скучал на уроках, уверенный, что сила дана ему от природы, как утру — солнце, теперь часами сидел за письменным столом. Дни сливались с ночами, а сон стал недосягаемой роскошью.

Он учился. Со страстью утопающего цеплялся за каждую строку, за каждую схему, за каждый выцветший военный план. Погружался в науку управления, медицину, устройство войска, в этику, философию и многое другое — словно надеялся искупить вину перед собственным отражением. Перед тем, кем он стать не сумел, но очень хотел.

Исповедью же оставался тренировочный зал. Он вставал раньше зари и ложился позже последнего стража, а чаще — вовсе не ложился. Ладони его были в крови, тело — в ссадинах и усталости, но он продолжал. Лишь боль позволяла ему не думать. Не помнить. Не чувствовать.

А ещё — потому, что в одной из комнат дворца спали его жена и дочь.

Леонхард на мгновение оторвал взгляд от рукописей и посмотрел на женщину с девочкой, сидевших на покрывале неподалёку. Обе плели венки из цветов, купаясь в утренних лучах солнца, и от этого взгляд Владыки смягчился, а на губах появилась неловкая улыбка.

Да, у него и Розарии родилась девочка — хрупкое создание по имени Джулиана. Она была другой. В её чертах не угадывалось ни матери, ни отца, и этого оказалось достаточно, чтобы во дворце поднялись шёпоты. Косые взгляды, невысказанные обвинения, неизменное клеймо — пятно женской измены. Но, вопреки всем слухам, Леонхард относился к девочке как к своей маленькой принцессе. Он поклялся жене никогда не срывать обиду на ребёнке за её проступок. Тем более, что очень скоро их ждало новое пополнение…

Розария.

Первая красавица империи, некогда подаренная Владыке в качестве невесты. Та, что приняла свою судьбу, осмелилась взглянуть на “тирана” иначе — и неожиданно для самой себя нашла в этом счастье. Леонхард любил её: осыпал подарками и цветами, находил время для прогулок вдвоём даже среди бесконечных забот. Она убедилась в его искренности тогда, когда услышала: «Твоя дочь — моя дочь. Так будет во веки веков». С того дня она всем сердцем желала подарить ему ещё одного ребёнка — его собственного.

Но радость и безмятежность оказались лишь поверх реальности. Розария переживала случившуюся трагедию не меньше мужа, старалась поддерживать его, умоляла позволить ей разделить часть обязанностей, лишь бы облегчить груз Владыки. Однако Леонхард неизменно отказывал: он считал, что её место рядом с дочерью, а дела Империи — испытание, с которым он должен суметь справиться сам. С этим она не могла и не хотела мириться. Пусть её пыл за эти годы угас, но Розария всё же продолжала изредка интересоваться итогами собраний и, что было для неё особенно важно, результатами поисковых операций…

Леонхард вновь опустил взгляд на тетрадь. Перевернув страницу, он продолжил углубляться в свои записи, пытаясь выудить хоть какую-то зацепку.

После того как первая атака была отражена, отец Владыки погиб, а один из личных защитников оказался похищен, Леонхард отдал приказ начать поисковые операции. Он рассчитывал, что Каратели и Судьбоносцы быстро разберутся с задачей, но, вопреки ожиданиям, всё затянулось. Следов не было. Доминик будто сквозь землю провалился.

Пальцы Леонхарда непроизвольно сжали тетрадь, зубы заскрежетали, сердце забилось чаще. Перед глазами вновь встал Рюо — в тот миг, когда приказ был отдан, он бросился к Повелителю с отчаянными криками, умоляя позволить ему участвовать в поисках. Леонхард назначил его ответственным за подготовку солдат и предоставил право напрямую распоряжаться войсками. В глазах воина горела ненависть к их общему врагу, и Владыка не сомневался: Рюо ничего не упустит. Но вместе с тем он ясно понимал — движет им не долг, а личная боль: пропажа брата.

Ожидания оправдались. Рюо вникал в каждую крупицу сведений и требовал того же от других. За день, прожитый впустую, он карал подчинённых: заставлял часами держать планку, пока земля не пропитывалась потом, гонял кругами по тренировочному полю, пока ноги не отказывались слушаться. А самых провинившихся порой награждал плетью. Он стал суров и непоколебим, и даже Владыка не вмешивался в его методы — слишком ценна была добытая им информация, куда надёжнее донесений Судьбоносцев или Карателей.

Железная дисциплина, никаких поблажек, страх вернуться ни с чем — вот чем Рюо закалял своих людей. Но в основе этой суровости лежало одно: жгучее желание мести, которое пожирало душу и не давало смириться. Вера в то, что брат ещё жив, и можно будет вернуть его обратно, держала его на ногах и подталкивала идти дальше.

— Ещё чаю, мой Повелитель? — вывел его из размышлений голос Айзека.

Леонхард взглянул на слугу и молча протянул почти опустевшую чашку.

Айзек стоял прямо, словно по струнке, но во всём его облике чувствовалось лёгкое напряжение. У колонны рядом покоилась трость — немой свидетель травмы, которая, хоть и не стала смертельной, но заметно усложнила ему службу. Каждый шаг давался с усилием, однако упрямство не позволяло рабу признаться в слабости.

Леонхард не раз предлагал Айзеку отойти от дел и дать себе отдых, но тот каждый раз отказывался, уверяя, что это лишнее. В конце концов Владыка уступил. Они договорились: если отдых станет необходим, Айзек сам заявит об этом. Но за прошедшие четыре года он ни разу не воспользовался этим правом.

Отпивая горячий чай, Леонхард поймал себя на мысли, что не Айзеку повезло быть его рабом, а ему — иметь рядом такого преданного друга. Айзек забывал о собственных неудобствах, лишь бы поддержать, услужить, подбодрить. Он всегда был рядом: приносил еду, менял догоревшие свечи, ждал, чтобы уложить Повелителя спать. А в минуты отчаяния, усталости и ненависти к самому себе именно он напоминал Леонхарду о его сильных сторонах и о том, что повод для гордости — это не несбыточные ожидания, а путь, пройденный вчерашним собой.

— Спасибо за всё, Айзек…

— Рад служить, Владыка, — с мягкой улыбкой ответил раб.

Леонхард сделал ещё один медленный глоток и посмотрел на книгу, лежавшую на краю стола. Переплёт её был истёрт, страницы пожелтели от времени — старый учебник, переживший не одно поколение.

— Я вспомнил кое-что, — сказал он, слегка постукивая пальцами по обложке. — Нужно будет передать Коте, что эта книга свободна. Помнится, он давно хотел почитать её. Сможешь передать?

Айзек кивнул, принимая слова без лишних вопросов.

— Да, конечно, мой Повелитель.

— Как он, к слову? — голос Леонхарда смягчился.

— Учится, — ответил Айзек с лёгкой улыбкой. — Старательно грызёт гранит науки день за днём.

— И как его успехи? — Леонхард чуть наклонился вперёд, вглядываясь в лицо собеседника.

— Учителя довольны им, — спокойно произнёс раб. — Он большой молодец. Старается во имя старшего брата.

Леонхард на миг замолчал, будто прислушиваясь к собственным мыслям.

— Вот как… — прошептал он и прикрыл глаза. — Меня это радует. Отец гордился бы им…

Айзек не отвёл взгляда и твёрдо добавил:

— И Вами тоже, Владыка.

Слова повисли в воздухе, наполненном ароматом чая.

Кота… мальчик, что вырвался из рабства и нищеты благодаря старшему брату — своему кумиру, своему свету. Он держался на плаву не только благодаря покровительству Леонхарда, но и собственному упорству, трудолюбию и жажде знаний. Во многом он уже превосходил сверстников и не собирался останавливаться. День за днём он тонул в книгах и учебниках; учителя чаще становились слушателями его находок, чем наставниками.

За такое рвение к учёбе он получал самое ценное для себя вознаграждение — одобрение Леонхарда. И этого было достаточно.

Впрочем, старший брат не ограничился словами: за успехи Кота получил особый дар — свою собственную рабыню, которая помогала с мелкими делами, чтобы он не тратил время на быт. Её звали Клара, в честь бабушки, которую во дворце рабы с теплотой называли тётушкой Кларис. Девочка была немного младше его, и они быстро нашли общий язык.

Для Коты не существовало разницы между ними: он слишком хорошо помнил собственное детство, собственные кандалы. Он не зазнавался, был терпелив и сдержан, старался не нагружать прислугу лишней работой. За это его уважали и любили во дворце.

И всё же порой в мальчике вспыхивала особая дотошность — но только в одном: когда речь заходила о его старшем брате. Тут Кота не прощал ни шуток, ни пренебрежения.

В этот момент Леонхард захлопнул свой дневник. Глухой звук переплёта отозвался в тишине, словно подводя черту под его мыслями. Он одним глотком допил всё содержимое кружки, тепло которой уже успело уйти, и отставил её на поднос Айзека.

Владыка поднялся с кресла и, взяв со стола старый учебник, направился ко входу во дворец. Айзек, прихватив трость, двинулся следом, стараясь не выдать хромоты.

Мысли упорно возвращались к одному имени — Доминик. Этот человек, как заноза, не давал Владыке ни минуты полного спокойствия. Леонхард ощущал, что тень его соперника тянется ближе, чем принято думать, и от этого сердце стучало чуть быстрее.

Он пересёк порог дворца. Тяжёлые двери сомкнулись за его спиной, оставив позади теплый и солнечный день. Впереди его ждали дела, решения и новые испытания.

Пришло время вернуться к работе.

Акт 2. Глава 1. От чистого сердца

Леонхард восседал на троне, закинув ногу на ногу, будто и сам не замечал, насколько небрежна эта поза для Владыки. Его губы тронула кривоватая усмешка, в которой ехидство переплеталось с холодным удовольствием. Перед ним, на гладкой каменной плите, лежал Айзек — некогда друг, ныне лишь раб, сломленный и униженный. Двое Отборных Рабов прижимали его к полу с такой силой, что тот едва мог дышать. Лицо Айзека впечатывалось в холодный камень, губа была разбита, багровая опухоль расползалась по щеке, а вся спина, изрезанная ударами, уже не походила на живую плоть — лишь на обрывки ткани, насквозь пропитанные кровью.

— Ты действительно верил, что я стану относиться к тебе, как к равному? — голос Леонхарда был тягучим, вкрадчивым, словно он смаковал каждое слово. — Ничтожество… Да кем ты себя возомнил?

Он слегка кивнул, и один из рабов поднял Айзека за волосы. Раздался глухой удар — голова жертвы с силой встретилась с плитой, оставив на ней след тёмного пятна.

— Ты был для меня не больше, чем игрушкой, — продолжал Леонхард, поигрывая цепью, что скользила в его руках с тихим звоном. — Забавой, которая неизбежно надоедает.

Цепь натянулась, и из-за трона показалась женская фигурка. Она выглядела слишком хрупкой, чтобы выдержать подобное зрелище: тело сгорбилось под тяжестью оков, а развратное платье, нарочито обнажавшее плечи и грудь, больше походило на издевательство, чем на одежду. Леонхард дёрнул за звено, и девушка рухнула к его ногам. Владыка рывком посадил её к себе на колени, сжал тонкую шею так, что по коже проступили багровые пятна, и провёл влажным языком по её щеке. Она даже не пыталась скрыть дрожь и отвращение — в этом и заключалось её единственное оружие, единственное сопротивление. Это была его жена.

— Я был глуп, — выдохнул Леонхард, и в его глазах промелькнула тень чего-то безумного, — глуп, когда позволил вам быть рядом со мной ближе, чем следовало. Но теперь… теперь я обрёл мудрость. И всё станет так, как должно быть.

Он вдавил пальцы в её шею ещё сильнее, наслаждаясь её затруднённым дыханием и немым протестом.

— А за те годы, что вы дурманили мой разум, — голос его сорвался почти на рык, — вам суждено сполна поплатиться.

В этот миг взгляд Владыки словно утратил интерес к Розарии — он прошёл сквозь неё, как сквозь бесплотную тень, и устремился к высокому окну тронного зала. За его мутным стеклом бушевал ураган, рвущий столицу на части. Вихри срывали крыши домов, как если бы это были простые картонные крышки, и с грохотом разбрасывали их в стороны. По улицам метались голодные рабы, тщетно пытавшиеся укрыться от стихии. Ветер швырял их, как сухие листья, сбивая с ног, лишая возможности подняться.

Могучие деревья, когда-то гордо стоявшие вдоль дорог, одно за другим вырывались из земли с хрустом и падали, ломая балки домов, давя всё живое под собой. Каменные стены рушились, и облака пыли застилали улицы. Земля вдруг заходила ходуном, покрылась сетью глубоких трещин, словно сама столица корчилась от боли. Из-под обломков вырывались отчаянные крики, заглушаемые новыми воплями тех, кого захлёстывала паника. Всё слилось в единый гул страха и страданий.

Леонхард прищурился, и в его взгляде мелькнуло безумное блаженство.

— Музыка для моих ушей, — прошептал он, смакуя каждую ноту хаоса, словно слушал изысканную симфонию, созданную только для него.

В тронный зал, задыхаясь от бега, вбежал юный раб с подносом в руках. Его тонкие пальцы дрожали, но он держал поднос крепко, боясь расплескать драгоценную чашу. Это был Кота. Суетливо приблизившись к трону, он склонился так низко, что чёлка почти коснулась пола, и, вытянув руки, поднёс брату его любимый напиток.

Леонхард лениво протянул ладонь и взял чашу, обхватив её пальцами так, будто держал не горячий чай, а символ своей власти. Он поднял её к губам, но в этот миг взгляд его скользнул по поверхности тёмного настоя.

И там, в зыбком отражении, он увидел не своё лицо.

Вместо привычных черт — искажённое чужой волей отражение. Глаза пылали ярким фиолетовым отливом, от которого веяло холодом. Уголки губ складывались в надменную усмешку. На него глядел другой “Он” — древний, безжалостный.

Вестериан!

Сердце Леонхарда рванулось в груди, и на миг ему показалось, будто чай в его руках потемнел, загустел, превратился в вязкую кровь.

***

Леонхард резко подорвался, задыхаясь, будто вырвался из оков невидимого ужаса. Простыня была сжата в его кулаках до боли, влажная от пота, и сердце билось в груди так громко, что казалось, его стук должен разбудить весь дворец. Вокруг царила тьма — глухая, вязкая. Должно быть, был самый разгар ночи.

Он оглянулся. Рядом, в мягкой тени, спокойно спала его жена — не та измождённая, сломленная рабыня, что терзала его во сне, а избалованная, любимая им принцесса, чьи губы тронула лёгкая улыбка даже во сне. Она обнимала подушку, и от этого зрелища сердце Владыки на миг отпустило.

Леонхард прикрыл глаза, прижал ладонь к виску, пытаясь собрать рассыпавшееся сознание. Его глубокий вдох и тяжёлый, дрожащий выдох всё же разбудили Розарию. Она открыла глаза и медленно привстала, сонно щурясь на мужа.

— Дорогой? — её голос был мягок, словно сама ночь заговорила.

— Милая, извини, — выдохнул он хрипло. — Постарайся заснуть…

— Снова дурной сон? — спросила она тише, чем шёпот.

Он сжал губы и отвёл взгляд.

— Мне снилось… что мной овладело моё прошлое воплощение. Я стал тираном. Там были ты, Айзек и Кота… и я… — голос сорвался, будто каждое слово било его ножом.

— Леонхард… — она потянулась к нему и, поймав его руку, мягко притянула мужа к себе. — Прошу тебя, перестань терзать себя. С тех пор прошло много времени. Ты изменился. Очень. Перестань винить себя за то, что уже не изменить. Если будешь жить в прошлом — у тебя не будет будущего.

Она обняла его крепче, запрокинула на него ногу, прижавшись всем телом. Выпуклый живот упёрся в бок Владыки, напоминая ему о новой жизни, что они носили в себе вместе.

— Я знаю, — шепнула Розария, уткнувшись в его шею, — ты никогда не станешь чудовищем из своих кошмаров. Так почему ты сам в себя не веришь?

— Почему?.. — едва слышно прошептал он, но ответа в самом себе так и не нашёл.

Прошло уже четыре года, а тени минувших событий всё ещё висели над ним мёртвым грузом, не позволяя сделать и шага без их гнетущего напоминания. Леонхард чувствовал себя пленником не цепей, а собственной памяти.

Он крепче прижал Розарию к себе, осторожно, будто боялся причинить боль и ей, и малышу, чьё дыхание билось под её сердцем.

— Я не знаю, — признался он почти неслышно, и слова эти разрезали тишину ночи острее, чем клинок разрезает плоть.

— Ладно, — отозвалась Розария, и её голос был для него мягче любой молитвы. Она устроилась удобнее, положив голову на его грудь и прикрыв глаза. — Буду лежать так, чтобы ты знал: всё хорошо, и я рядом. А ты спи давай. Тебе это и правда необходимо.

— Да… ты права, — согласился он устало.

— Я всегда права, — слабо улыбнулась она, и в этой улыбке было столько света, что на миг он поверил её словам. — Всё. Спи.

Она почти сразу погрузилась обратно в сон, её дыхание стало ровным и тёплым, щекоча ему грудь. Но Леонхард не мог позволить себе роскошь сна. Он лежал неподвижно, боясь даже шевельнуться, чтобы не разбудить её снова. Его собственное сердце билось неспокойно, и с каждым ударом в нём отзывалась неуверенность.

Он боялся.

Чего именно — он сам не знал. Доминика, что по-прежнему бродит на свободе? Древней силы, которую тот осмелился держать в своих руках? Или собственной мощи, непокорной и пугающей, словно зверь, дремлющий в клетке и готовый разорвать её изнутри?

Или он боялся сразу всего?

Леонхард прикрыл глаза. Вдох — тяжёлый, как груз на плечах. Выдох — слишком короткий, будто воздух не желал покидать грудь. Вдох… выдох… И всё равно в темноте тревога не отпускала его, а лишь множилась, как эхо в бездонной пустоте.

Вдох.

Выдох.

***

На следующее утро, когда Розария и Леонхард собирались на завтрак, она не сводила глаз с мужа. Владыка выглядел собранным и величественным, как всегда, но уставшие глаза выдавали правду: этой ночью он снова не сомкнул глаз. Рабы, стараясь лишний раз не дышать громко, быстро облачали его в наряд, а самой Розарии в это время укладывали волосы.

Она несколько секунд терпеливо наблюдала, затем махнула рукой, освобождая комнату от прислуги. Дверь за рабами тихо затворилась.

— Леонхард, давай на чистоту, — её голос прозвучал уверенно, но мягко. — Что с тобой? За что ты себя грызёшь больше всего? Что мучает сильнее всего?

Он задержал взгляд на полу, будто там лежал ответ, и выдохнул:

— Папы больше нет… Кота остался сиротой…

— Коте это не причиняет боли, — твёрдо перебила Розария. — Он не винит тебя. Его отец умер героем, и Кота гордится этим. Ты ведь сам видел. Что ещё?

— Айзек… получил рану из-за меня…

— Слушай, — её губы тронула лёгкая улыбка, — сделай ему подарок. Айзек не злится, я уверена. Но если тебе от этого станет легче — подари ему что-то, чем он сможет дорожить.

— Какой подарок? — недоверчиво спросил Леонхард.

— Ну… — Розария на миг задумалась, прикусив губу. — Точно! Айзек уже взрослый. Ему нужна своя жизнь, своя территория. Подари ему резиденцию. Пусть это будет место, куда он сможет уезжать, отдыхать, а потом — привести туда жену и детей.

— У Айзека нет ни жены, ни детей.

— Будут. У всех будут, — мягко, но уверенно сказала она. — Просто время ещё не пришло.

— Ты плохо знаешь Айзека…

— Поверь, я знаю достаточно. Даже если так, ему всё равно будет приятно. Он и так поднялся выше, чем кто-либо из его положения. А с резиденцией станет ещё более… уважаемым. Раб, владеющий частью имущества самого Владыки. Разве не звучит… великолепно?

— Ты думаешь, он не откажется?

— Ни в коем случае! Хочет — останется здесь, хочет — будет жить там. Ты ещё и рабов туда переведёшь, чтобы дом обслуживали. — Она улыбнулась, как будто решение было само собой разумеющимся.

Леонхард на миг задумался, а потом тихо кивнул:

— Возможно, так будет лучше…

— Вот увидишь! Ему будет приятно. И ты искупишь часть своей вины перед ним. Ну а дальше? Что тебя гложет ещё?

— Ты… — тихо сказал он, и в его голосе звучала боль.

Розария внимательно посмотрела ему в глаза, и её выражение стало серьёзным.

— Леонхард. Ты принял моего ребёнка как своего. Ты был рядом всегда. Ты правда считаешь, что виноват передо мной? А не наоборот? Если уж говорить о вине… то это я должна ненавидеть себя за прошлое. Ты хочешь, чтобы я ненавидела себя?

— Что? Нет! Конечно нет! — он шагнул к ней и обнял за талию, в голосе дрожали искренние чувства. — Я люблю тебя…

— Вот и всё, — с улыбкой ответила она, прижимаясь к нему. — Перестань терзать себя. Ты уже взял себя в руки. Ты делаешь всё, что можешь, чтобы всё исправить. Этого достаточно для всех, кто тебя любит. Теперь задирай свой высокомерный нос — и идём завтракать.

Она кокетливо ткнула его в нос пальцем, а затем, усмехнувшись, направилась к выходу.

— Я… — хотел что-то добавить Леонхард, но не успел.

— Идём! — наигранно строго скомандовала она, при этом глаза её сияли нежностью.

И Повелителю Смерти не оставалось ничего иного, как послушаться.

Они шли по коридору, переплетя пальцы. Розария шагала впереди — уверенно, почти властно, ведя мужа за собой. Леонхард не сопротивлялся, напротив, позволял ей быть проводником в эти редкие минуты свободы. Он знал: ей нравилось чувствовать себя ведущей, пусть даже в таких мелочах, и он охотно уступал это право. В её поступи звучала гордость, а в её затылке, на который он смотрел, было для него больше тепла, чем в любом пламени. Аромат её духов окутывал его, и в этот миг Леонхард ещё раз понимал: он любит её без остатка.

Перешагнув порог, они вошли в столовую. Там, в мягком свете утра, сидел Кота, держа в руках книгу. За прошедшие четыре года мальчик заметно изменился: угловатый ребенок с обескураженно живыми глазами превратился в юношу, внешне больше похожего на наследника благородного рода, чем на того раба, кем он когда-то был. Шелковистые волосы аккуратно подстрижены и уложены, одежда — дорогая, но подобранная со вкусом: тёмные хлопковые брюки, тонкая шелковая рубашка, кожаные туфли. Даже его осанка стала иной — прямая, уверенная.

Заметив брата и его супругу, Кота поспешно поднялся, осторожно закрыв книгу, и низко поклонился.

— Старший брат!

— Кота… — Леонхард позволил себе улыбнуться ему. — С добрым утром. Как спалось?

— Как всегда, прекрасно. Благодарю, — вежливо ответил юноша.

— Книг из рук не выпускаешь, я смотрю.

— Проглатываю знания с особым рвением, — слегка смущённо, но с гордостью сказал он. — Беру пример с Вас. А как прошёл Ваш сон?

— Всё хорошо… — поспешил ответить Леонхард, но в его голосе проскользнула фальшь.

— Не ври, — вмешалась Розария, устало качнув головой. — Он всё ещё не может отпустить Крэса. Видит в себе тирана и мучает себя этим.

— Розария! — Леонхард бросил на неё взгляд, полный укора.

Но Кота спокойно поднял глаза на брата. В его взгляде не было ни упрёка, ни боли — только уверенность и тепло.

— Старший брат… — начал он тихо, но твёрдо. — Пожалуйста, не делайте этого с собой. Наш отец мог укрыться со всеми остальными, но он выбрал пойти к Вам. Он сам сделал этот выбор. Никто его не принуждал — ни Вы, ни я. Это был его путь.

Леонхард хотел возразить, но слова застряли в горле.

— Его поступок был героическим, — продолжил Кота. — Я восхищаюсь им. Я знаю: когда придёт время, я поступлю так же. Не потому что Вы Повелитель Смерти, — голос дрогнул, но он удержал его, — а потому что Вы мой старший брат. Его любимый первенец. Я уверен: любой достойный отец сделал бы то же самое.

Кота сделал шаг вперёд, и его юношеское лицо озарила улыбка.

— Всё, что нужно мне от Вас — это чтобы Вы хранили светлую память о нём и благодарность. С этим Вы справляетесь лучше всех. Значит, я счастлив.

— Кота… ты… — слова утонули в комке, застрявшем в горле Леонхарда.

Он шагнул к брату и, не удержавшись, крепко прижал его к себе. Кота обнял его в ответ — без страха и без напряжения. Для него Леонхард был не просто Владыкой, не Повелителем, окружённым рабами и властью, а просто старшим братом. Единственным, кто остался.

Дверь тихо скрипнула.

— А вот и мы! — раздался бодрый голос Айзека.

— Мама! — на руках слуги весело скакала маленькая девочка, счастливая от того, что её несут. — Папа!

— Джулианна, нет! — Розария тут же подскочила. — Айзек, зачем ты её носишь? Тебе ведь тяжело, ты и так хромаешь…

— Не беспокойтесь, госпожа, — мягко улыбнулся Айзек и осторожно поставил девочку на пол. — Для меня радость — видеть улыбку юной принцессы.

— А тебе, — строго взглянула мать на дочь, — я сколько раз говорила не приставать к Айзеку? Ему больно носить тебя!

— Но он же… — малышка надула губы и уже почти расплакалась.

— Слёзами меня не возьмёшь.

Джулианна метнула взгляд на отца. Леонхард уже хотел протянуть к ней руки, прижать и утешить, но снова вмешалась строгая мать.

— И на отца тоже не надейся, — отрезала Розария. — Джулианна, нельзя так. Айзеку нужно заботиться о своём здоровье, а ты пользуешься тем, что он тебе не может отказать. Он ведь не твой слуга…, а друг твоего отца. Подумай сама: если он не вылечится, представляешь, как горько будет плакать папа?

— Папа?.. — девочка испуганно посмотрела на Леонхарда.

— Да. Папа. Ты ведь не хочешь, чтобы он грустил?

— Не хочу…

— Вот и умница. Всё, за стол — будем кушать.

Розария взяла дочь за руку и повела её к стульчику. Леонхард, Кота и Айзек переглянулись и синхронно пожали плечами. Кота снова занял своё место, не желая лишний раз нервировать беременную женщину, а Леонхард уселся во главе стола. Айзек аккуратно прислонил трость к стене, расположился рядом с господином и налил ему чашку чая.

Когда слуги подали еду, Розария негромко прокашлялась, привлекая внимание мужа. Она слегка кивнула в сторону Айзека. Леонхард понял намёк, тоже прочистил горло и выпрямился.

— Айзек, — произнёс он ровно, — нужно поговорить.

Раб тут же расправил плечи и взглянул на Владыку.

— Слушаю, мой Повелитель.

— Мы с женой посовещались, — начал Леонхард, обведя взглядом сидящих за столом, — и решили, что за твою долгую и верную службу тебе полагается награда.

Айзек выпрямился, нахмурив брови.

— Для меня честь служить Повелителю Смерти. Но… не стоит. Мне и так радость — быть слугой Владыки.

— Нет, — Леонхард покачал головой и его голос прозвучал твёрже. — Вовсе нет. Мы настаиваем. Мы решили подарить тебе резиденцию. Там ты сможешь отдыхать, проводить свободное время… и, быть может, однажды завести собственную семью.

— Что?.. — Айзек будто на миг потерял дар речи.

— Никто не гонит тебя отсюда, — поспешил добавить Леонхард, уловив его растерянность. — Ты волен оставаться здесь столько, сколько пожелаешь. Просто мы подумали, что твоя верность заслуживает личного пространства, где всё будет принадлежать только тебе. Что скажешь, Кота?

— Старший брат! — радостно вскрикнул мальчик, откинувшись от стола. — Это потрясающая идея! Айзек, не смей отказываться. Ты по-настоящему заслужил!

Айзек опустил взгляд, проводя пальцами по ручке чайника.

— Но как я смогу справляться и здесь, и там?.. Ваши резиденции огромны.

— Мы выделим тебе столько рабов, сколько понадобится для твоего удобства и покоя, — уверенно произнёс Леонхард.

Розария сдержанно улыбнулась и одобрительно кивнула мужу.

— Это не просьба, Айзек. Это дар.

— Ну… хорошо, — тихо произнёс тот после паузы. — Как прикажете, Владыка…

Он склонил голову, но в его груди всё сжалось. Подарок задел его сильнее, чем он показал. Айзеку почудилось, будто в этом слышится не благодарность, а намёк на его ныне бесполезность — словно господин мягко подталкивает его к отдалению. Но он не выдал ни единой эмоции и лишь покорно принял волю своего хозяина.

Под конец завтрака к Коте подошла молоденькая рабыня, чуть младше его самого, и что-то прошептала на ухо. Юноша тут же вскочил, извинился и, схватив спутницу за руку, поспешил прочь, объяснив, что прибыл его учитель. Айзек вскоре тоже отпросился — пойти в сад и полить цветы. Розария, взяв за руку дочь, направилась прогуливаться по дворцу, болтая с ней обо всём на свете.

Леонхард остался один, наедине со своими мыслями. Встав из-за стола, он задержал взгляд на дворе. Там, где пыль поднималась от десятков быстрых шагов, Рюо гнал своих подчинённых до предела. Воины с обнажёнными торсами выполняли связки ударов мечами и копьями, их движения были резкими, но всё ещё неуверенными. Рюо не щадил ни одного из них: каждую ошибку он тут же отмечал криком, заставляя повторять снова и снова, пока тела не переставали слушаться.

Но сам он тренировался куда яростнее. В его руках оружие не было просто куском металла — казалось, оно оживало, становилось продолжением его воли. Он двигался с несвойственной себе скоростью и с безжалостной точностью. В его ударах не было пощады, каждый выпад был смертелен. Иногда он вступал в спарринг сразу против троих, и те едва успевали поднимать оружие, прежде чем оказывались на земле.

Пот струился по его спине, грудь тяжело вздымалась, но он не позволял себе остановки. Он падал в стойку, снова взлетал, делал выпад за выпадом, будто в каждом движении хотел уничтожить несуществующего врага. Казалось, он сражался не ради мастерства, а против чего-то внутри себя — гнева, боли или старых воспоминаний. Его глаза горели фанатичной решимостью, и даже воины, которым он приказывал падать и вставать снова, не смели поднять на него недовольный взгляд.

Леонхард молча наблюдал, и сердце его кольнуло. В этом безудержном упорстве Рюо он узнавал самого себя — того, кем был когда-то, и того, кем уже не мог оставаться.

Владыка тяжело вздохнул и направился к тренировочному двору. Он заранее знал, что не услышит ничего обнадёживающего: будь хоть малейший намёк на успех, Рюо уже ворвался бы к нему без стука, едва переводя дыхание, лишь бы скорее доложить.

Как только Леонхард вышел на площадку, рабы заметили его и почти мгновенно прекратили тренировку. Ряды выпрямились, клинки ударили о землю, и десятки голосов слились в единый громогласный крик:

— Приветствуем Владыку! Мы — клинки в Ваших руках! Ждём приказа!

Рюо тоже остановился, тяжело дыша после спарринга. Его грудь вздымалась, пот блестел на коже, но голос его, когда он поклонился, прозвучал твёрдо:

— Господин…

— Как успехи, Рюо? — тихо спросил Леонхард, почти заранее зная ответ.

— Пока никак… — в голосе бойца прозвучала горечь. — Этот мерзавец будто сквозь землю провалился, но и там его нет. Я… — он опустил голову, сжав кулаки так, что костяшки побелели, — абсолютно бесполезен, Владыка.

— Ничего, — мягко сказал Леонхард. — Главное, не останавливай поиски. Рано или поздно он объявится. И тогда ему не поздоровится. Береги силы, тебе стоит отдохнуть.

— Владыка не должен беспокоиться за раба, — отрезал Рюо, резко выпрямившись. — Я знаю, на что способен. И это ещё не работа в полную силу.

— Ты кажешься уставшим, — заметил Леонхард.

— Отборным Военным Рабам неведомы страх, боль и усталость, — отчеканил Рюо. — Так говорил мой брат. Я верю в это, Владыка. И Вы поверьте… Я сделаю всё возможное, чтобы бросить этого пса Доминика к Вашим ногам. Но если позволите… растерзаю его на Ваших глазах сам.

Леонхард задержал на нём взгляд.

— Ты всё ещё переживаешь за брата?

Рюо на мгновение отвёл глаза. Его голос стал тише, но в нём звенела сдерживаемая боль:

— Да. Не буду лгать. Я хочу верить, что он жив… Ведь тела так и не нашли. Но… надежда тает, словно свеча, что вот-вот догорит.

Эта откровенность резанула Леонхарда сильнее любого укора. Вновь поднялась тяжесть вины, которую он так и не научился снимать с себя.

— Понятно… Прости.

Рюо вскинул голову.

— Владыка, умоляю, хотя бы об этом не думайте. Я положу жизнь на поиски Доминика, а Вы… Вы должны заботиться о себе. Мой брат бы убил себя, если бы знал, как Вы доводите себя до изнеможения. Отдохните, прошу.

Повелитель Смерти невольно усмехнулся краешком губ — так не редко ему в последнее время кто-то приказывал заботиться о себе.

— Возможно, ты прав…

— Я прав, — твёрдо повторил Рюо. — Вы нужны нам живым и сильным. Как только появятся вести, я первым прибегу с докладом.

Леонхард кивнул. Даже Рюо беспокоится о нём… Может, и правда пришло время хоть ненадолго сбросить тяжесть с плеч? Он развернулся и двинулся к замку, оставив Рюо вновь гонять рабов, — и лишь краем уха слышал, как тот громовым голосом командовал:

— Встали! Продолжаем! У нас нет права на слабость! Владыка рассчитывает на нас!

Розария и Джулианна тем временем неторопливо прогуливались по саду, наслаждаясь свежим воздухом и лёгким шелестом листвы. Вскоре они наткнулись на Айзека: тот, с привычной сосредоточенностью, шагал от кустика к кустику, аккуратно поливая каждый из них водой из небольшой лейки.

Подойдя ближе, Розария негромко прошептала ему почти в самое ухо:

— Спасибо, что не отказал ему.

Айзек обернулся. Его взгляд был слегка удивлённым, но усталым.

— Айзек! — радостно воскликнула Джулианна, подпрыгивая вокруг него, словно маленькая птица. — Дай мне тоже полить цветочки! Дай леечку!

— Хорошо… — мягко ответил он, протягивая лейку. — Только будь осторожна, принцесса. Не испачкай платье.

— Хорошо! — с восторгом выкрикнула девочка и, схватив лейку, поспешила к ближайшему кусту, старательно плеская воду то в избытке, то слишком скупо.

Розария тем временем подошла ближе и внимательно заглянула Айзеку в глаза.

— Тебя что-то тревожит?

— Нет, что Вы… — тихо отозвался он, но взгляд его тут же потускнел.

— Я заметила, что ты странно отреагировал на свой подарок, — мягко, но настойчиво сказала она.

Айзек опустил глаза.

— Нет, всё хорошо. Я просто… понимаю, что искалеченный раб может быть обузой, мозолить глаза. Я должен быть благодарен, что меня перенаправляют ухаживать за забытой резиденцией, а не лишают жизни.

— Что ты несёшь? — Розария нахмурилась, её голос задрожал от негодования. — Айзек, не смей так думать! Леонхард никогда бы не поступил подобным образом. Он не может спать, терзаясь чувством вины перед тобой. Я лишь предложила сделать тебе подарок, чтобы хоть чуть-чуть облегчить его душу. Это не наказание. Это — благодарность. Ты можешь даже никогда не появляться в том доме, если пожелаешь. Я не думала, что ты воспримешь этот жест как намёк на ненужность… Извини.

Айзек коротко рассмеялся — нервно, почти неловко.

— Вот оно как… А я уже напридумывал себе…

— Поверь, — мягко сказала Розария, положив ладонь ему на руку, — Леонхард сделал это из признательности. А я лишь помогла ему решиться. Пожалуйста, не усугубляй его страдания.

— Я дурак… — глухо произнёс он.

— Нет, ты просто неправильно понял. А мы неправильно объяснили. Сходи к нему и поблагодари. Покажи, что этот подарок обрадовал тебя. Прошу.

Айзек кивнул.

— Да… Я обязательно это сделаю.

Розария чуть улыбнулась и перевела взгляд на дочь. Джулианна, вся в капельках воды, с серьёзным видом старалась поливать кусты.

— Она чудесна, — заметил Айзек, следя за малышкой. — Добрый и светлый ребёнок.

— Да… — с теплом отозвалась Розария. — Я так счастлива, что Леонхард принял её всем сердцем. Ты даже не представляешь, насколько я благодарна ему за это.

Айзек позволил себе лёгкую улыбку.

— Леонхард иначе бы и не поступил.

— Иди к нему, — мягко подтолкнула его Розария. — А Джулианна справится с цветами и без тебя.

Айзек поклонился, всё ещё слегка смущённый, но уже спокойнее.

— Доброго дня, госпожа Розария.

Она ответила лёгким реверансом.

— Айзек, пока! — радостно помахала ручкой Джулианна.

— Пока, принцесса, — так же махнул ей рукой раб.

Айзек покинул сад и направился в замок, стараясь держаться прямо, хоть внутри его всё ещё грызли сомнения. Коридоры были полны тишины, нарушаемой лишь редким потрескиванием факелов. Наконец он добрался до библиотеки — массивные дубовые двери были приоткрыты, и оттуда исходил запах старых книг, сухой пыли и слегка влажного дерева.

Леонхард стоял у стеллажей, задумчиво скользя пальцами по корешкам. Его фигура, мощная и всё же усталая, выделялась на фоне тусклого золотого света, льющегося из высоких окон. Владыка явно был сосредоточен, но при этом выглядел так, словно искал не просто книгу, а способ отвлечься от мыслей, которые не давали ему покоя.

Айзек подошёл и низко поклонился:

— Господин…

Леонхард обернулся, на его лице мелькнула лёгкая усталость, сменившаяся тёплой улыбкой.

— Чем занят?

— Да вот… хочу найти какой-то роман. Что-то лёгкое. Но, увы, вечно не там ищу. Нужно было у Розарии спросить. Она знает о них всё.

Айзек едва заметно усмехнулся.

— Это правда. У неё было много времени, чтобы посвятить себя книгам. Она знает каждую историю, как свою собственную.

Он провёл ладонью по нижним полкам. Под пальцами чувствовалась прохладная шероховатость дерева, кое-где собравшаяся пыль. Айзек слегка нахмурился — будто ему было стыдно за то, что позволил этому месту покрыться серым налётом.

— Давайте я помогу, Владыка, — тихо предложил он.

— Если не сложно…

— Конечно нет, — отозвался Айзек, и в его голосе прозвучала лёгкость.

Они вдвоём начали перебирать книги. Глухие звуки — скрип дерева, шелест старых страниц — наполняли библиотеку особым ритмом. Между делом, Айзек, словно решившись, заговорил:

— Спасибо вам за подарок. Я… был так потрясён, что даже не сумел нормально поблагодарить. Прости.

Леонхард замер с книгой в руках, потом опустил её обратно.

— Ой, да ладно тебе! Я даже не заметил. Главное, что он пришёлся по душе. Тебе нравится?

— Да… — в глазах Айзека мелькнуло искреннее тепло. — Я потрясён. Никогда не думал, что удостоюсь такого.

На губах Повелителя Смерти появилась лёгкая улыбка, почти детская.

— Хорошо… А то я уже подумал, что ты сердишься на меня.

Айзек удивлённо поднял голову.

— Я? За что?

— Просто… — начал Леонхард, но его слова оборвались.

Как только он потянул на себя одну из толстых книг в кожаном переплёте, раздался громкий щелчок. Звук эхом прокатился по библиотеке, словно пробудил сам воздух. Оба замерли. Их взгляды встретились — тревожные, настороженные, но полные интереса.

Массивные стены вдруг дрогнули, и часть стеллажа медленно отъехала в сторону, открывая скрытый проход. В лицо ударил резкий запах сырости, пыли и чего-то древнего, давно забытого.

— Мне явно нужно поднять архитектурные чертежи… — с тихим недоумением произнёс Леонхард. — Кто знает, что ещё скрывает мой собственный замок.

Айзек, напряжённо сжав кулаки, но не теряя спокойствия, посмотрел на него:

— Идём?

Леонхард кивнул.

— Да.

Они шагнули в узкий коридор. Каменные стены были покрыты тонкой паутиной, и где-то вдалеке слышалось капанье воды. Их шаги отдавались глухим эхом, будто они тревожили нечто давно спящее.

Коридор оказался недолгим и вывел их в небольшую комнату. Низкий потолок, деревянные полки вдоль стен — всё здесь было окутано вековой пылью. Айзек провёл пальцами по одной из полок: след от его руки остался словно свежая рана на теле времени.

Леонхард подошёл к полкам и осторожно взял с верхней одну из тетрадей. Кожа на её обложке почти рассыпалась, а страницы внутри держались на честном слове. Он перелистнул несколько, и запах старой бумаги тут же заполнил всё помещение.

Владыка нахмурился.

— Это… записи. “Дневник Эриона. Шестого Повелителя Смерти”.

***

Кота уже закончил урок, и его рабыня принесла на подносе свежего печенья и чашу горячего шоколада, от которого шел лёгкий пар. Аромат какао с молоком быстро наполнил комнату, смешавшись с запахом бумаги и чернил.

— Спасибо, Клара. Ты, как всегда, знаешь, что мне нужно, — с довольной улыбкой сказал мальчик, беря печенье. — Всегда пожалуйста, мой господин, — с поклоном ответила девочка.

Она подошла ближе к столу и стала внимательно рассматривать исписанные листы — аккуратные строки, где почти не было ошибок, выдавали в Коте прилежного ученика. Её глаза блестели от искреннего восхищения.

— Вы такой умный…

Кота слегка смутился и поправил карандаш, чтобы тот лежал строго параллельно линейке. — Это всё заслуга старшего брата и моего учителя. Я лишь делаю то, что мне говорят старшие.

Он повернулся к ней и вдруг спросил:

— А ты умеешь писать или читать?

Клара вздохнула и опустила глаза.

— Нет. Бабушка Кларис говорит, что это не для рабов… и уж тем более не для женщин.

Кота нахмурился. В его взгляде мелькнула та самая серьёзность, которая делала его похожим на старшего брата.

— А хотела бы?

— Очень… — в её голосе прозвучала такая тоска, что мальчику стало немного жаль её.

Он оживился и выпрямился в кресле:

— Я был на год младше тебя, когда начал учиться. Если ты правда хочешь, я научу тебя самым основам.

Клара резко подняла голову, и её глаза расширились от удивления.

— Правда…?

— Конечно, правда! — с важным видом заявил Кота, чувствуя, как внутри его разливается гордость. — Давай, бери чистый лист и садись за стол. Я покажу тебе, как правильно писать и читать буквы. Потом мы научимся составлять из них слова, а потом — целые предложения!

— Ой, как здорово! Господин! — радостно воскликнула она, чуть не подпрыгнув на месте.

Кота галантно встал и уступил ей своё место за столом. Его сердце колотилось — он впервые чувствовал себя настоящим наставником. Отступать назад было уже нельзя. Он протянул ей перо, поставил рядом чернильницу и пододвинул к ней чистый лист.

На миг задержав дыхание, он красиво, почти каллиграфически, вывел на бумаге первую букву.

— Вот так. Это — «А». Видишь? — он повернулся к ней с улыбкой, а затем вложил перо в её руку.

Клара осторожно макнула его в чернила и начала повторять букву. Линии выходили неровные, чернила местами капали слишком густо, но девочка была невероятно сосредоточена. Кота наблюдал за её стараниями с таким видом, будто сам был нанят для преподавания ей.

Вскоре первый лист был полностью исписан «А». Потом второй. На третьем буквы стали чуть ровнее, и глаза Клары светились гордостью. На четвёртом листе её движения уже были увереннее.

— У тебя очень хорошо получается! — похвалил Кота, и она залилась румянцем.

В этот момент дверь резко открылась. В комнату вошёл один из стражников, и шумно ударив сапогами о пол, поклонился.

— Повелитель Смерти потребовал тебя в библиотеке.

Кота вздрогнул и оторвался от созерцания стараний Клары.

— Меня? — переспросил он.

— Да, немедленно.

— Хорошо… — мальчик быстро поднялся. — Клара, ты пока продолжай писать. Я скоро подойду.

Девочка прижала перо к груди и серьёзно кивнула.

— Хорошо, господин…

Он бросил на неё ещё один короткий, ободряющий взгляд и поспешил за стражником, оставляя за собой лёгкий запах шоколада и свежих чернил.

Акт 2. Глава 2. Тайная библиотека

Пока Кота шёл по коридору, мысли в его голове путались и перебирались одна за другой. Что именно могло понадобиться старшему брату? Леонхард в последнее время почти ничего от него не требовал — лишь усердно учиться и ни в чём не отставать. И всё же теперь он был вызван срочно, немедленно, что само по себе настораживало. В груди мальчика неприятно колотилось сердце: лёгкий страх соседствовал с решимостью, и всё же шаг его оставался твёрдым.

Остановившись перед дверью библиотеки, Кота глубоко вдохнул и так же медленно выдохнул, стараясь привести себя в равновесие. Странно: он ожидал увидеть брата в тронном зале или хотя бы в кабинете, но Леонхард выбрал именно это место. Уже одно это казалось необычным. Может он хочет попросить совета в выборе книги? Но почему тогда дело такое срочное, что пришлось послать стражника?

Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь:

— Старший брат?

Кота явно прервал разговор Леонхарда и Айзека. Раб, сидевший напротив, поднял взгляд, затем перевёл его на господина и слегка кивнул:

— Я пойду, Владыка. Осталось совсем немного, и вскоре всё будет готово.

— Надеюсь, Розария останется довольна, — произнёс Леонхард, и в его голосе проскользнуло что-то едва заметное — то ли ожидание, то ли скрытая тревога. — Доверяю тебе в этом вопросе полностью, Айзек.

— Сделаю всё в наилучшем виде! — с воодушевлением отозвался тот.

Айзек поднялся, опираясь на трость. Его лёгкая хромота придала прощальному жесту особую мягкость. Проходя мимо Коты, он тепло улыбнулся мальчику — так, будто хотел приободрить перед важным разговором. Затем тихо скрылся за дверью, оставив их наедине.

— Кота, подойди, — голос Леонхарда прозвучал серьёзно. — Дело срочное. Как у тебя с учёбой? Не слишком нагружают?

— Нет, что Вы! — мальчик расправил плечи. — Всё прекрасно. Учитель доволен моими успехами, и у меня остаётся достаточно свободного времени, если Вы решили поручить мне что-то важное.

— Это хорошо… — задумчиво протянул Леонхард. — Потому что поручение действительно серьёзное.

Кота почувствовал, как в груди разливается волнение, и даже гордо приосанился, будто готов был принять на себя ответственность.

— Я пока не до конца понимаю, с чем именно тебе придётся столкнуться, — продолжил брат, — но пусть это пока останется только между нами и Айзеком.

Мальчик нервно сглотнул и торжественно кивнул:

— Хорошо. Я никому не скажу.

Леонхард протянул руку к полке, вытащил книгу и открыл её. Щёлкнул скрытый механизм. В стене раздался глухой скрежет, и панель медленно отодвинулась, открывая тайный проход. Из тёмного проёма дохнуло сыростью и древней пылью.

— Это, похоже, архивы дневников Повелителей Смерти, — сказал Леонхард. — Возможно, там есть ответы на мои вопросы… Но у меня нет ни времени, ни сил, чтобы заниматься этим самому.

Кота замер, заворожённо глядя в темноту. Его глаза вспыхнули восторгом.

— Вы хотите, чтобы я?.. — он не выдержал и закивал. — Да! Да, я займусь этим с радостью! Когда начинать? Прямо сейчас?

— Как будет удобнее, — Леонхард чуть смягчил голос. — Но сперва я хочу, чтобы Айзек прибрал здесь. Не стоит тебе дышать этой вековой пылью.

— Может, доверим это ещё кому-то? — осторожно предложил Кота. — Айзеку тяжело работать, он будет убирать слишком долго. А вот моя рабыня… Она тихая, надёжная, умеет хранить секреты. Так ещё и невероятно проворная! За одну ночь здесь всё будет сверкать.

Леонхард посмотрел на него пристально:

— Ты ей доверяешь?

— Как себе! — с горячностью ответил мальчик.

— Ну что ж… так тому и быть.

— Тогда идите отдохните, брат, — Кота улыбнулся чуть шире. — Вид у Вас совсем не величественный.

Леонхард едва удержал смешок, уголки его губ всё же дрогнули.

— Проницательный ты однако… Собирался выбрать, что почитать перед сном, но глаза уже разбегаются.

— Я бы посоветовал ничего не читать, — важно произнёс Кота. — Голова у Вас и так в постоянном напряжении. Лучше примите ванну, расслабьтесь. Пусть рабы сделают массаж… Ну, мне ли Вас этому учить! — он махнул рукой, но глаза сияли от счастья, что может быть полезен. — А я займусь дневниками. Буду читать их все подряд, делать записи и рассказывать Вам обо всём! Только… мне понадобится бумага, перья, чернила… и ещё бумага…

— Ещё бумага? — Леонхард приподнял бровь.

— Много бумаги не бывает! — серьёзно отрезал Кота.

На этот раз Повелитель Смерти уже не сдержался — тихий смешок вырвался сам собой.

— Хорошо. Мы договорились.

Леонхард похлопал младшего брата по плечу и аккуратно вернул книгу на место. Механизм с тихим щелчком встал на своё, и дверь тайника медленно закрылась, растворяясь в стене.

— Будь осторожен, — серьёзно сказал он. — Внутри мы так и не нашли механизма, который открывал бы проход с той стороны. Может быть, его там и вовсе нет. Так что если вдруг перестанешь попадаться мне на глаза, в первую очередь я подумаю, что ты заперт в комнате. Не пропускай завтраки, обеды и ужины. А лучше показывайся чаще. Договорились?

— Да, спасибо за заботу, старший брат! — искренне откликнулся Кота.

Он резко шагнул вперёд и крепко обнял Леонхарда. Настолько крепко, что тот невольно закряхтел:

— Осторожней! Рёбра поломаешь.

— Извините, старший брат, — Кота неловко улыбнулся и поспешно отпустил. — Я тогда за своей рабыней побегу. Всё уберём и приведём в порядок! Я буду держать в курсе!

Мальчик сорвался на бег и, легко звякнув дверной ручкой, выскочил в коридор.

Леонхард ещё какое-то время смотрел ему вслед, и на лице его медленно проступила усталая, но тёплая улыбка.

— Растёт… — тихо пробормотал он, чувствуя, что за плечами брата появляется новая сила.

***

Кота ворвался в свою комнату так стремительно, что едва не сломал дверь.

— Клара!

Девчушка вздрогнула, словно от удара, и в панике опрокинула чернильницу. Чёрная тушь разлилась по столу тёмным пятном, потекла к краям и начала капать на пол.

— Ой!.. ой-ой! Что же я наделала?! — воскликнула она и, дрожащими руками, схватилась за фартушок, отчаянно вытирая поверхность, только размазывая черноту ещё сильнее.

— Простите!.. Простите меня, господин! — её голос дрогнул, и в глазах тут же навернулись слёзы. — Я не хотела… честное слово, не хотела!

— Так, тише, — остановил её Кота, приподняв ладонь. — Это всего лишь стол. Я не собираюсь тебя наказывать.

Клара всхлипнула, вскинула на него перепуганные глаза, будто не верила своим ушам.

— Но… господин…

— Довольно, — мягко, но уверенно сказал Кота. — Беги на кухню. Принеси спирт, водку или… раствор соды. Только побыстрее.

— Слушаюсь! — пискнула она и сорвалась с места, исчезнув за дверью, будто за ней гнались.

Оставшись один, мальчик поспешил спасти свои записи. Чернильные кляксы уже разъедали бумагу. Учебники удалось утащить в сторону, но несколько заданий погибли окончательно. Кота тяжело вздохнул, предвидя, сколько придётся переписывать. Но, подумав о Кларе, он лишь покачал головой: ругать её не было смысла. Она испугалась не его — а того, что случилось бы, застукай её кто-то другой.

Скомкав испорченные листы, он бросил их в корзину и только тогда заметил кое-что на краю стола. Несколько уцелевших клочков бумаги были исписаны корявыми буквами. Рядом тянулись смешные сердечки и человечки с палочками вместо рук.

Кота поднял их, посмотрел и тихо пробормотал:

— Какое расточительство…

Но всё же аккуратно сложил рисунки и спрятал в ящик.

Потом оглянулся на заляпанный стол и устало потер лоб.

— Ох… как же братик отреагирует, если этот стол не удастся спасти?..

Клара тем временем вбежала на кухню и с отчаянием принялась рыться в ящиках. Деревянные фасады гулко хлопали, ложки и ножи гремели, но ничего из того, что назвал господин, не попадалось на глаза. Руки её дрожали так сильно, что она едва могла ухватить вещи.

— Где же это… где?! — шептала она сквозь всхлипы, пока сердце бешено колотилось.

Когда надежда почти угасла, девочка бессильно опустилась на пол, прижалась спиной к стене и обхватила колени. Пальцы, испачканные в чернилах, закрыли лицо. Слёзы хлынули потоком. В воображении уже мелькали картины казни: её выведут на двор, накажут прилюдно… отрубят голову или вздёрнут на виселице за испорченный стол.

— Клара! — вдруг донёсся знакомый голос, строгий, но родной. — Что ты тут забыла?

— Бабушка! — девочка подскочила, бросилась к ней и вцепилась в её подол. — Бабушка Кларис, что мне делать?! Я всё испортила! Залила стол господина чернилами! Он велел принести спирт, водку или содовый раствор, а я… я ничего не могу найти! Бабушка, меня казнят!..

— Так, перестань! — рявкнула старушка, но голос её дрожал от тревоги. — Негодница! Как ты умудрилась натворить такое?!

Слова бабушки лишь обрушили на Клару новую волну страха. Девочка зарыдала ещё громче, уткнувшись ей в живот.

— Всё, хватит плакать, говорю! — Кларис щёлкнула внучку пальцами по щеке, заставляя её поднять глаза.

Старушка встала на табурет и, ворча себе под нос, полезла на самый верх полки. Там, в самом углу, лежала заветная бутылка — последний флакон спирта, что они берегли для уборки.

— Вот, — пробурчала она, спрыгивая на пол. — Сейчас же идём к господину Коте. Чем быстрее начнём оттирать пятно, тем больше шансов, что оно не въестся.

Клара торопливо протянула руки, но Кларис тут же стукнула её костлявыми пальцами по ладоням.

— Ещё чего! — отрезала она. — Последняя бутылка. Уронишь — и всё, другого не достанем.

Она крепко взяла внучку за запястья и потянула за собой.

— Быстрее!

Кларис всегда была строгой: ворчала, раздавала подзатыльники, лупила полотенцем. Но за тем суровым фасадом скрывалось другое — она дорожила каждым, кто попадал под её опеку. Клара, её единственная внучка, была и радостью, и болью. Именно поэтому старушка была к ней строже, чем к остальным: она хотела выковать в девочке стержень, который не сломают ни кнут, ни плеть.

И даже сейчас, когда сердце у неё ёкало от тревоги, Кларис виду не подала. Она шагала вперёд уверенно, будто всё происходящее — сущая ерунда.

Стоило им переступить порог комнаты Коты, как Кларис тут же ринулась к столу и без лишних слов начала тереть пятно. Кота ринулся помогать. Клара же застыла в проходе, сжав кулачки и боясь поднять взгляд на хозяина.

— Клара! — буркнула бабушка. — Ну что ты там вросла? Хочешь, чтобы господин сам всё делал? Бери тряпку и вытирай пол!

— Да! — пискнула девочка, вскинув голову и подскочив ближе.

Кларис бросила на пол тряпку, щедро залила её спиртом. Клара тут же опустилась на колени и судорожно заскребла плитку. Действовали они быстро и слаженно, словно в бою, но всё было напрасно: дерево стола уже пропиталось чернилами, тёмные жилки ушли вглубь, а в щели пола впиталось то, что не удалось собрать с гладкой плиты. Даже обивка стула оказалась испорченной.

Кота отступил назад, нахмурившись, и резко швырнул тряпку на стол.

— Нет. Бесполезно. Мебель испорчена.

— Н-нет! — захлебнулась Клара и ещё яростнее заскребла пол, пока костяшки пальцев не побелели.

— Хватит, — тихо, но твёрдо сказал он. — Больше нет смысла рвать себе кожу. Оно въелось.

Старушка тяжело выдохнула, опустив взгляд:

— Мне жаль, господин…

Клара же затряслась сильнее:

— Что теперь будет?.. Что будет со мной?!

Кота посмотрел на неё с лёгкой усталостью, но в глазах его не было ни злости, ни раздражения.

— Ничего не будет. Я скажу брату, что сам опрокинул чернила. Стол можно заменить. Пол накрыть ковром. Жизнь человека не равна куску дерева.

— Но… Вас же накажут… — пролепетала девочка.

— С братом я живу достаточно долго, чтобы понимать: за испорченную мебель он не станет меня ни бить, ни казнить. А вот за тебя… — он чуть качнул головой. — За тебя я ручаться не могу. Поэтому вина будет на мне.

Он повернулся к Кларис и, неожиданно серьёзно, даже чуть по-взрослому, склонил голову:

— Тётушка, спасибо. Прости, что оторвал от дел. Можешь идти.

Та взглянула на внучку долгим, тревожным взглядом, но ничего не сказала и, тяжело вздохнув, покинула комнату.

Как только дверь за ней закрылась, Клара разрыдалась.

— Мне так жаль, господин!

Кота присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и мягко, но твёрдо произнёс:

— Я уже сказал: оставь. Это просто стол. А вот ты — ты ценнее. Даже если ты рабыня. Даже если ты девочка.

Он коротко коснулся её плеча и улыбнулся.

— Плакать больше не надо. Давай лучше займёмся делом. Возьми два чистых полотенца, смочи водой и жди меня в библиотеке. У нас впереди работа куда важнее.

***

Леонхард всё-таки прислушался к совету младшего брата. Принял горячую ванну, позволил нежным женским рукам размять уставшее тело, полежал на тёплой плите, пока мышцы не оттаяли от напряжения. Но даже в расслаблении мысли его не отпускали: дневники. Эта находка могла стать ключом — подсказать, как Повелители Смерти справлялись с крупномасштабными проблемами, или хотя бы пролить свет на то, что мучило его самого. Может, там скрывалось что-то, что поможет избавиться от кошмаров, которые он упорно списывал на происки Вестериана. Вдруг он не первый, кто от них страдает?

Лишь вернувшись в комнату, он ощутил внезапный удар — будто невидимый молот обрушился на голову. В ушах зазвенело, глаза затянула тьма, тело предательски пошатнулось. Леонхард упал с грохотом, ухватившись за край кровати, и только так удержался от полного обморока. Несколько мучительных мгновений он тяжело дышал, пока тьма не отступила.

Едва он поднялся на ватные ноги и сел на кровать, в дверь постучали.

— Можно, — хрипло отозвался он.

В комнату заглянул Кота, робко, с виноватым видом.

— Старший брат?.. Ты в порядке?

— Да, — слишком быстро ответил Леонхард, поправляя халат. — Всё хорошо. Что ты хотел? Что за взгляд виноватого котёнка?

Кота замялся, опустив глаза:

— Я… опрокинул чернила на свой письменный стол. Теперь там пятна. И на стуле, и немного на полу тоже.

— Ага… И?

— И всё, — почти шёпотом.

— Дневников на столе не было?

— Нет, я ещё не брал их.

— Это хорошо, — облегчённо вздохнул Владыка и слегка потер виски.

— Так что будет со столом? — осторожно уточнил Кота.

— Ничего страшного, — отмахнулся Леонхард. — Выкину, тебе новый поставят. Хочешь — такой же. А пол… если не оттирается, значит, будешь жить так. Надоест — переселим тебя в другую комнату, там сделают ремонт.

— Спасибо, братик! Я… тогда пойду?

— Да. Если это всё, что ты хотел сказать — можешь быть свободен.

Кота облегчённо кивнул и быстро выскользнул за дверь.

Леонхард остался один. Он выдохнул — тяжело, с надрывом. Силы вновь будто покинули его, оставив пустоту и давящее ощущение, что времени у него всё меньше.

***

Розария шла по коридору в поисках Айзека, когда удача словно сама улыбнулась ей: раб выходил из какой-то комнаты. Он оглянулся по сторонам, настороженно, будто боялся быть застуканным. В этот момент девушка окликнула его, помахав рукой:

— Айзек! Подожди.

Она приподняла подол платья и ускорила шаг. Раб поспешно закрыл за собой дверь, словно не желая, чтобы кто-то заглянул внутрь.

— Айзек, я только хотела доложить, что все цветы политы, — произнесла она с улыбкой. — Только, боюсь, их придётся пересадить…

— Понял, — почесал он затылок, и в его взгляде скользнуло предчувствие большого количества работы. — Где маленькая принцесса? — сразу распознал он виновника.

— Отдала её рабыням, чтобы привели в порядок. Она сегодня прямо как поросёнок: вся в земле, лицо, руки, платье — всё! Даже порвала его. Не представляешь, как это выглядело.

Айзек чуть улыбнулся, но взгляд его был напряжён.

— Ребёнок, что поделаешь? — пожал он плечами, опираясь на дверь. Ручка чуть дрогнула — изнутри кто-то пытался выйти. Раб незаметным движением прижал створку плечом. — Давайте я провожу Вас в покои.

Он аккуратно взял Розарию за руку и повёл прочь. Девушка сделала вид, что ничего не заметила, хотя боковым зрением уловила, как из приоткрывшейся щели стайкой выбежали несколько рабынь и шустро скрылись за поворотом. В ней зародились подозрения в романе, но она решила пока подыграть и сделать вид, что ничего не видела.

— Ты говорил с Леонхардом?

— Да. Всё прояснилось. Теперь порядок, — ответил он быстро, словно желая закрыть тему.

— Это хорошо…

— Лучше расскажите, как Ваше здоровье. Сроки ведь близки. Совсем скоро появится малыш. Ждёте?

— Ты даже не представляешь, насколько, — её улыбка стала нежной. Розария коснулась живота, и в ту же секунду ребёнок тихо толкнулся изнутри. — Видишь? Даже он подтверждает. Я чувствую себя прекрасно: ни боли, ни слабости, ни тошноты. Почти и не ощущаю его веса.

— Это замечательно. Ладно, мне нужно бежать, дел невпроворот. А Вы отдыхайте, готовьтесь к родам…

— Айзек… — она чуть приподняла брови, заметив его смущённость.

— Всё, я похромал! — неловко отшутился он и, прихрамывая, поспешил прочь.

Розария осталась в коридоре. Она смотрела ему вслед и понимала: раб явно был чем-то сильно обеспокоен. Только вот чем? Ответ, похоже, прятался за той дверью, которую он так старательно не хотел открыть перед ней.

Или же… она случайно застукала его в попытке завести отношения сразу с несколькими девушками. Эта мысль показалась настолько нелепой и забавной, что Розария не удержалась и тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью.

С облегчённым вздохом она развернулась и направилась в свои покои, решив, что отдых сейчас важнее, чем чужие секреты.

***

Кота, после короткого разговора с Леонхардом, окончательно убедившись, что всё в порядке, пошёл в библиотеку. Там его уже во всю искала его рабыня. Кота принёс с собой ведро воды и несколько тряпок.

– Ты уже здесь?

– О, вот Вы где! Я уже испугалась, что слишком долго копошусь и Вы меня не дождались. В чём состоит дело?

Кота поставил ведро с водой на пол и подошёл к полкам, взглядом выискивая нужную книгу.

– Вы хотите, чтобы я вымыла всю библиотеку? Полагаю, это заслуженное наказание…

– Не ты, а мы, – Кота ухватился за нужную книгу. – И не всю, а только маленькую её часть. Скрытую от всех.

Раздался щелчок, и потайной проход вновь открылся, впуская детей в недра архивов.

– Мне нужно, чтобы ты пока держала язык за зубами, понятно? Лучше, чтоб никто об этом не знал. Так повелел брат, я не хочу его подставлять.

– Я поняла, – чуть испуганно произнесла Клара.

– В таком случае давай приступать. Начнём с самых верхов. Я буду аккуратно убирать тетради, а ты – смахивать пыль и убирать паутину, – рассказал ей дальнейший план действий хозяин и протянул руку. – Полотенце?

– Вот, – девочка осторожно вложила в его руку влажную ткань.

Кота обмотал полотенце вокруг лица, прикрывая рот и нос.

– Сделай так же, чтобы не дышать пылью. Иди знай, сколько лет здесь никто не убирал!

– Хорошо!

Закончив с приготовлениями, дети вошли внутрь и приступили к уборке.

Пыль стояла туманом в воздухе. Каждый шаг отзывался эхом, будто они попали в чужой, забытый мир. Кота собирал с полок старинные и ценные записи Повелителей Смерти прошлых лет и складывал их в одном месте на небольшом столике. После Клара подняла первый же пласт древних паутин, и они, хрупкие, как лёд, осыпались на пол. Кота тем временем осторожно смахивал слой серой пыли с деревянных шкафов: под ней открывалась гладкая тёмная поверхность.

Они работали молча, и лишь шуршание тряпок да плеск воды нарушали тишину. Чем глубже они продвигались, тем больше открывался потайной зал. Стеллажи тянулись вверх, теряясь в темноте, а на них громоздились десятки томов, покрытых вековой грязью. С каждым очищенным углом секретная библиотека словно оживала: в воздухе становилось легче дышать, а слабый свет лампы уже не поглощался пылью, а отражался в чистых деревяшках и бронзовых накладках на книгах.

В какой-то момент к ним подошли. В дверном проёме показалась тёмная фигура, и Клара испуганно вскрикнула. От её крика Кота вздрогнул, оступился на верхней ступеньке и с грохотом рухнул на пол.

– Господин! – взвизгнула рабыня, бросаясь к нему.

– Кота! – раздался встревоженный голос Айзека.

Раб быстро подбежал и помог мальчику подняться, аккуратно отряхивая с его одежды прилипшую пыль.

– Ты как? Сильно ушибся?

– Нет, падение было не высоким, – Кота смущённо отмахнулся. – Всё в порядке.

Айзек нахмурился и обвёл взглядом помещение, заметив ведро с грязной водой и тряпки, раскиданные по полу.

– Что вы оба здесь делаете? – спросил он строгим тоном. – Леонхард сказал, что именно я должен прибраться здесь до того, как ты возьмёшься за изучение этих записей. И что никто посторонний не должен знать об этом.

Кота выпрямился, стараясь говорить спокойно и уверенно:

– Я поговорил с братом. Мы пришли к выводу, что тебе будет слишком тяжело справиться в одиночку. Поэтому решили помочь. Он разрешил рассказать Кларе об этом месте. Мы справимся сами, а ты можешь немного отдохнуть.

– Но это моя работа… – пробурчал Айзек, всё ещё сомневаясь.

– Если уж так хочешь помочь, – перебил его Кота, – иди обмотай лицо мокрым полотенцем. Тут полно пыли, нечего её вдыхать. И захвати ещё чистой воды – наша уже и на воду-то не похожа.

Айзек криво усмехнулся, но кивнул. Вскоре он вернулся, сам уже с повязанным лицом и ещё с двумя свежими полотенцами для детей. Клара с благодарностью приняла его заботу, а Кота, хоть и делал вид, что не придаёт этому значения, втайне почувствовал облегчение: вместе работать было и правда легче.

С этого момента дело пошло куда быстрее. Айзек уверенно передвигал тяжёлые ящики и доставал книги с верхних полок, Клара аккуратно протирала их корешки, а Кота следил за порядком и складывал всё на место. С каждым движением они будто освобождали библиотеку от вековой дремоты: воздух становился чище, лампа светила ярче, а сам зал уже не казался таким мрачным.

Когда часы пробили ужин, все трое были вымотаны до предела. Они едва дотащили себя до старого диванчика, стоявшего у стены, и рухнули на него плечом к плечу. Пыльные, усталые, но довольные, они переглянулись и невольно рассмеялись. Впервые за весь день тайная библиотека выглядела не как забытые руины, а как живое сердце дворца.

***

Во время ужина Кота уже едва держался на ногах: голова то и дело клевала к тарелке, веки наливались тяжестью. Маленькая Джулиана, заметив это, прыснула в кулачок, а потом и вовсе залилась тихим смехом.

– Некрасиво так себя вести, – тут же укорила её мать. – Кота устал.

– Но он же почти в тарелке лежит! – девочка, всё ещё хихикая, прикрыла рот ладошкой. – Это очень смешно!

– Джулиана… – голос Розарии стал строже.

– Всё в порядке, – вмешался Кота, выпрямляясь и пытаясь скрыть зевок. – Я, правда, немного переутомился. Работы было столько, что и вспомнить страшно.

– Ты просмотрел то, о чём мы договаривались? – спросил Леонхард, внимательно взглянув на него.

– Ещё нет, – мальчик отвёл глаза. – Немного другая работа… но связанная с этим.

– Что у вас у всех за секретики сегодня? – возмутилась Розария. – А меня это, выходит, не касается?

В этот момент в столовую вошёл Айзек. Он подошёл к Леонхарду и наклонился к самому уху, едва слышно произнеся несколько слов. Повелитель слегка кивнул, глаза его блеснули.

Он поднялся, величественно расправив плечи.

– Поскольку все уже перекусили, – произнёс он, – предлагаю вам проследовать за мной. Особенно – мою дорогую супругу.

Он протянул Розарии руку, чтобы помочь подняться. Та, поражённая неожиданным предложением, на мгновение растерялась. Но любопытство взяло верх: медленно и осторожно она вложила свою ладонь в его.

Джулиана радостно соскочила с ещё слишком высокого для неё стульчика и подбежала к отцу. Кота тоже поднялся, но шагал вяло, прикрывая рот ладонью от затянувшегося зевка.

Айзек возглавил маленькую процессию. Ведя семью по коридорам, он словно наслаждался моментом: лёгкая улыбка мелькала на его лице. Наконец они остановились у массивной двери – той самой, которую Айзек недавно всеми силами скрывал от госпожи. Сделав почтительный поклон, он медленно приоткрыл её, пропуская хозяина и его спутников внутрь.

— Добро пожаловать в комнату нашего будущего малыша! — гордо воскликнул Леонхард.

Комната для младенца выглядела так, словно её создавали с особым благоговением. Стены были отделаны мягким, светло-песочным тоном, напоминавшим о тепле утреннего солнца. Ни золота, ни кричащих украшений — лишь спокойная, приглушённая палитра, создающая атмосферу уюта и тишины. По периметру стен тянулся тонкий резной узор в виде ветвей и листьев, окрашенный в матовый серебристо-серый цвет: символ продолжения рода и новой жизни.

В центре стояла колыбель — не громоздкая, но изящная, выполненная из гладкого светлого дерева. Её бортики были украшены тонкой резьбой, изображавшей сцены из природы: птиц, расправляющих крылья, и мягкие облака, словно убаюкивающие младенца. Над колыбелью висел лёгкий балдахин из прозрачной ткани — не яркой, а дымчато-белой, почти невесомой. Он слегка колыхался от малейшего движения воздуха, создавая впечатление защищённости.

Пол застилал толстый ковёр, сотканный вручную. Его узоры не имели строгих форм, напоминая скорее плавные линии воды или ветра. Цвета — светло-серые, бежевые и мягкие охристые оттенки — смягчали пространство и делали его теплее. У дальней стены стоял широкий комод для одежды и принадлежностей, на крышке которого уже нашлось место для небольших игрушек из ткани и дерева.

Несколько окон, занавешенных лёгкими полупрозрачными шторами, пропускали мягкий рассеянный свет, так что в комнате всегда царил полумрак — идеальный для сна младенца. В углу стояло массивное кресло с высокой спинкой — для того, кто будет укачивать ребёнка, читая ему сказки или напевая колыбельные. Всё пространство словно дышало спокойствием: оно не было переполнено излишествами, но в каждой детали ощущался статус — комната принадлежала ребёнку правителя.

– Ого… – тихо прошептала Розария, прикрывая рот рукой, чтобы сдержать подступившие слёзы. – Это так прекрасно… – В памяти сразу всплыли картинки прошлого: как они готовили комнату для её старшей дочери, выбирали ткани, игрушки, любовно расставляли всё по местам. – Так трогательно… – она прижалась к мужу, обняв его за руку и не в силах отвести взгляда от комнаты.

Леонхард, почувствовав её волнение, лишь крепче прижал жену к себе, мягко проводя ладонью по её спине. В это время маленькая принцесса, не удержавшись, уже носилась по комнате, тянулась цепкими ручонками к полкам и игрушкам, оставленным на комоде.

– А я-то думала, – с лёгкой усмешкой заметила Розария, сквозь слёзы пытаясь вернуть лёгкость моменту, – что Айзек тут романы крутит с девушками и уже скоро собрается жениться…

Айзек, который стоял чуть поодаль, замер с видом полного недоумения и негодования.

– Дорогая, ну что за глупости? – вмешался Леонхард, указывая на друга. – Я же тебе уже говорил: Айзек женат только на работе.

– Ну да, конечно… – тихо буркнул себе под нос тот, но уголки его губ дрогнули в полуулыбке. – Ой, маленькая госпожа! – быстро перевёл он внимание на Джулиану. – Только аккуратнее с игрушками, они ведь для малыша.

– Я аккуратно! – звонко отозвалась девочка.

– Я верю, – мягко улыбнулся Айзек. – Просто напоминаю: если они повредятся, чем же будет играть малыш, когда появится?

– Я поделюсь своими! – с гордостью заявила Джулиана.

– Какая хорошая девочка, – раб ласково потрепал её по волосам.

Кота в это время обходил комнату по кругу, внимательно всматриваясь в каждую деталь: в резьбу на колыбели, в мягкий ковер, в драпировки.

– Нужно будет следить, чтобы здесь убирали регулярно. Особенно за ковром. Пусть его выбивают каждый день, – строго заметил он.

Леонхард кивнул, принимая замечание младшего брата без споров.

– Вам нравится?

– Невероятно… – прошептала Розария, не отрывая глаз от колыбели.

– Всё это заслуга Айзека, – сказал Леонхард с заметной гордостью. – Он взял на себя всё: от заказов до расстановки. Без него я бы не справился.

Розария подошла ближе к колыбели и провела ладонью по гладкой поверхности дерева. Под пальцами чувствовалась теплая, тщательно отполированная поверхность, и вместе с этим нахлынуло чувство благодарности, тепла и… чего-то ещё, едва уловимого, как будто внутри неё отозвалась новая жизнь. Но это странное чувство вдруг сменилось внезапным, острым толчком боли внизу живота.

Розария внезапно ухватилась обеими руками за живот. Лицо её исказилось от боли, губы задрожали, и из горла вырвался пронзительный крик.

– Розария! – воскликнул Леонхард, бросаясь к жене.

Айзек тут же оказался рядом, подхватив её за плечи, чтобы не дать упасть.

Маленькая Джулиана, заметив происходящее, в ужасе расплакалась:

– Мама! Мама!

Кота среагировал мгновенно. Несмотря на собственную усталость, он подбежал к девочке, крепко прижал её к себе и, стараясь перекрыть ей вид на мать, выскочил в коридор. Его шаги гулко отдавались по каменному полу, удаляясь от криков Розарии.

Тем временем в комнате начались схватки. Боль накатывала на женщину волнами, словно внутри неё всё сжималось и рвалось наружу. Она выгибалась на руках у мужа и Айзека, зубы её скрежетали, пальцы судорожно вцепились в ткани их одежд. Каждый новый спазм был сильнее предыдущего, дыхание сбивалось, превращаясь то в прерывистый стон, то в отчаянный крик.

Её тело дрожало, кожа вспотела, на висках выступили капли влаги. Казалось, что время застыло, и весь мир сузился до этих мучительных толчков, терзающих её изнутри. Между схватками наступали короткие передышки, но они длились лишь миг — и следующая волна боли накрывала её с новой силой.

– Держись… держись, любимая, – Леонхард, бледный как мел, гладил её по волосам, не зная, чем помочь. Его голос дрожал, но в нём слышалась паника.

Айзек, стиснув зубы, приказал слугам:

– Быстро! Лекаря! Живо!

Розарию, с трудом удерживаемую на ногах, перенесли в ближайшую спальню и уложили на постель. Она извивалась в мучениях, то зарываясь лицом в подушки, то хватаясь за подол рубахи мужа.

Слуги суетились вокруг, но, когда всё было готово, они бесцеремонно выставили Повелителя Смерти вместе с его верным рабом за дверь. Тяжёлые створки захлопнулись перед их лицами, оставив обоих в пустом коридоре, полном гулких криков и стонов изнутри.

– Ждите! – бросил один из лекарских помощников, – дальше нам самим разбираться.

Леонхард сжал кулаки так, что побелели костяшки. До такой степени он не любил ощущать себя столь бессильным.

Глава 3. Расплата за чувства.

Кота стремительно занёс маленькую принцессу в комнату, плотно притворив за собой дверь, словно отрезал её от страшных криков. Воздух здесь был тише, спокойнее, и потому детские всхлипы слышались особенно отчётливо. Он осторожно посадил Джулиану на мягкую кровать с высокими подушками, присел рядом и крепко обнял, словно желая защитить от всего мира.

– Тише, тише… – прошептал он, гладя её по волосам и чувствуя, как её хрупкое тельце дрожит. – Не нужно плакать, малышка.

– Почему мама кричала? – сбивчиво выдохнула девочка, вцепившись в его рубаху так, что ногти впились в ткань. – Что случилось? Ей больно? Ей плохо? Что происходит? – вопросы срывались один за другим, как струйки воды из разбитого кувшина.

Кота тяжело вздохнул, стараясь подобрать слова.

– Ей немного больно, да. Но ничего страшного. Когда рождается ребёнок, мама терпит боль… это её жертва ради новой жизни. Так делают все мамы, и потом их награда – малыш в объятиях.

– Но зачем они так делают, если больно? – не унималась Джулиана, в её глазах дрожали крупные слёзы.

– Потому что по-другому детки не появляются, – терпеливо пояснил он. – Эта боль недолгая, а радость длится всю жизнь. Малыш будет радовать маму, а вместе с этим и тебя.

– А зачем маме ещё один малыш, если есть я? – голос девочки дрогнул, и она отшатнулась, словно боялась услышать ответ. – Зачем ей терпеть боль ради второго?

Кота прижал её к себе, чувствуя, как остро в её сердце зарождается ревность.

– Потому что тебе нужен братик или сестричка. Так правильно.

– Не правильно! – вдруг выкрикнула Джулиана и топнула ножкой по матрасу. – Заставлять маму плакать – это не правильно! Я не буду любить малыша!

– Тих-тих… – Кота крепче обнял её, прижимая к плечу. Его голос звучал мягко, но серьёзно: – Нельзя так говорить, маленькая. Если мама или папа услышат, им будет очень-очень больно. Они будут плакать.

– Нет! – девочка резко тряхнула головой и уткнулась в его грудь, разразившись пронзительным детским воем.

Кота только вздохнул, поглаживая её по спине, и решился на хитрость.

– А давай лучше поиграем? – предложил он, стараясь вложить в голос бодрость. – Поиграем, чтобы мама не слышала твоих слёз.

– Во что?.. – сквозь всхлипы спросила она, подняв на него красные от слёз глаза.

– Во что захочешь! – Кота улыбнулся и ткнул её носиком в щёку. – Любая игра! Даже самая девчачья. Вот честно – я согласен. Давай, говори.

Джулиана замялась, всхлипнула ещё раз и шмыгнула носом.

– А давай… давай я буду русалкой… а ты… – она чуть оживилась, глаза её робко блеснули, будто в темноте зажглась свечка.

***

Комната наполнилась стонами и криками. Розария, вся в поту, с растрёпанными волосами, вжималась в подушки, когда новая схватка пронзала её тело. Казалось, что всё нутро выворачивается наружу. Она сжимала простыню так, что костяшки пальцев белели, а глаза застилали слёзы. Каждый вдох давался с трудом, дыхание сбивалось в рыдания, губы дрожали.

– Потерпите, госпожа, – звучал успокаивающий голос повитухи, – ещё немного… ещё чуть-чуть!

Но эти слова тонули в хаосе боли. Розария кричала, выгибалась всем телом, словно пытаясь вырваться из собственных оков. Схватки накатывали одна за другой, не давая ни секунды покоя. С каждой новой волной казалось, что она вот-вот потеряет сознание, и лишь отчаянная сила воли удерживала её на грани.

Вдруг накатила самая сильная боль. Розария вскрикнула так пронзительно, что даже за дверью можно было расслышать её отчаяние. Всё тело напряглось, мышцы живота словно раскалились огнём, и в этот миг время остановилось. Последнее усилие – и изнутри вырвался первый крик новорождённого.

Комната будто преобразилась. Вместо стона матери зазвучал тонкий, но уверенный плач младенца – полный жизни, силы и будущего. Повитуха поспешно подняла крошечное тельце и завернула его в мягкую ткань.

Розария же, обессиленная, откинулась на подушки. Глаза её закрылись, дыхание постепенно выровнялось. На лице появилась тень улыбки. Она глубоко вздохнула – долгожданное облегчение смыло с неё муку пережитого времени. В груди осталось только тепло и тихая радость: ребёнок жив, и она сама всё пережила.

Всё это время Леонхард буквально изнурял пол под ногами, наматывая круги по коридору. Его руки то сжимались в кулаки, то рвались к волосам, то бессильно падали вдоль тела. Каждый крик Розарии, доносившийся сквозь дверь, будто ножом резал его сердце. Он и в прошлый раз волновался, но за прошедшие годы забыл, насколько невыносимо тяжело слышать, как любимая женщина терпит такую боль.

Айзек стоял рядом, спокойный и собранный, словно каменная глыба в бушующем море.

– Господин, всё будет хорошо, – тихо говорил он, почти шёпотом. – Госпожа сильная, она справится. Вы зря так мучаете себя.

Но слова его отскакивали от Леонхарда, словно горох от стены. Повелитель будто и не слышал их: его дыхание сбивалось, взгляд метался, а шаги становились всё быстрее. Айзек понял бессмысленность уговоров и смолк, позволяя господину сжигать нервы в этом безысходном ожидании.

Минуты тянулись мучительно долго. Крики за дверью становились всё громче, а потом вдруг резко стихли. Наступила тишина – гнетущая, пугающая. Леонхард замер, словно его приковали к полу. Он вскинул голову, боясь даже вдохнуть. И тут – хрупкое, тонкое, но в то же время пронзительное чудо: раздался первый детский плач.

Айзек вскинул подбородок, его глаза вспыхнули лёгкой улыбкой.

– Родила, – спокойно и уверенно произнёс он.

– Родила… – эхом повторил Леонхард, словно не веря собственным ушам. А затем словно лавина накрыла его осознание. Его лицо озарилось радостью, он шагнул к двери и схватил Айзека за плечи. – Родила, Айзек! Она родила!

Голос его сорвался на смех и почти крик, и в этот момент с его плеч словно спали все сомнения, страхи и тревога, оставив только одно – счастливое ожидание увидеть того, ради кого всё это было.

Дверь медленно отворилась, и взволнованный врач осторожно выглянул, держа на руках маленький комочек жизни. Он вынес ребёнка, чтобы показать отцу. Малыш был плотно завернут в белую ткань, из которой едва выглядывал крошечный носик и едва заметные светлые ресницы. Леонхард протянул дрожащие руки, стараясь не задеть нежную кожу ребёнка. Айзек крепко держал его за плечо, страхуя, чтобы не произошло случайного падения.

– Это мальчик, мой Повелитель, – произнёс врач с едва скрываемым волнением в голосе.

– Мальчик… – шепнул Леонхард, не веря своим ушам, – у меня… сын… Айзек, ты слышал?

– Да, слышал, – с широкой, искренней улыбкой ответил Айзек. – Прими мои поздравления.

– У меня… сын… – Леонхард с трудом мог произнести эти слова, будто впервые ощутил их вкус.

– Как назовёшь его? – спросил Айзек, его глаза светились радостью за хозяина.

– Тео… – голос Леонхарда дрожал, он наклонился к ребёнку, будто пытался впитать каждую деталь крохотного лица, – Маленький мой Тео…

– Тео? Прекрасное имя, – улыбнулся Айзек. – А полностью?

– Теоланнар, – сказал Леонхард, чуть отстранившись, чтобы увидеть ребёнка целиком. – Мой маленький принц… – Он любовался малышом так, что забыл обо всём, кроме этих крошечных пальчиков, лёгкого дыхания и запаха новой жизни. Но внезапно воспоминание о Розарии, измождённой и истощённой, словно холодной водой окатило его. – Что с моей женой? Она в порядке?

– Думала, ты и не вспомнишь! – раздался тихий, но твёрдый голос Розарии из комнаты. – Ну же, покажи и мне тоже.

Леонхард вошёл в комнату, осторожно ступая, чтобы не потревожить спокойствие матери и ребёнка. Он аккуратно поднёс малыша к груди Розарии. Маленькие белесые пряди мягко рассыпались по лбу, чуть касаясь её кожи. Леонхард задержал взгляд на ребенке, ловя каждое движение, каждый вдох. На мгновение его глаза встретились с Айзеком, а после перешли к его светлым прядям, и он ощутил странное недоумение, будто уличив в измене. Но тут же отогнал эти мысли прочь: не Айзек. Он был последним, кто мог так с ним поступить.

– Он такой… крошечный… и такой твой, – прошептала Розария, прижимая сына ближе к себе. – Наш маленький Теоланнар….

Леонхард опустился на колени рядом с ней, не смея моргать, чтобы не упустить ни одной детали. Сердце его разрывалось от счастья, тревоги и любви одновременно. Маленькая жизнь в его руках вдруг сделала всё остальное — войны, страхи, сомнения — неважным.

— Надеюсь, Джулиана не станет ревновать, — Розария, устало, но с нежностью поправила выбившуюся прядь волос и прижала младенца ближе к себе. Её голос был тих, но тревожный. — Когда появляются младшие, старшие часто начинают показывать характер. А спросить совета, как с этим справиться, нам и не у кого…

— Не волнуйся, — Леонхард сел рядом и обнял её за плечи, осторожно, будто она была из тонкого хрусталя. — Джулиана растёт в роскоши, любви и заботе. Для неё нет запретов. Ей дозволено всё. У неё нет причин ревновать.

— Да, — Розария чуть нахмурилась, проводя пальцем по крошечной ладошке ребёнка, — но иногда детям и этого недостаточно…

— Я сделаю всё, чтобы она никогда не почувствовала себя лишней, — уверенно ответил он, заглядывая в лицо сына, словно в маленькое зеркало будущего. — Прошу тебя, не терзай себя лишними мыслями. Ты только что подарила мне чудесного мальчика. Смотри, какой он очаровательный!

Розария не смогла сдержать улыбку: слабую, усталую, но искреннюю. Её глаза наполнились теплом, хотя тревога всё ещё оставалась.

— Леонхард… — прошептала она, чуть крепче прижимая ребёнка к груди. — Мне всегда было любопытно… зачем Повелителю Смерти нужны дети? Наследники?..

Он замолчал на миг. В комнате слышалось лишь редкое потрескивание свечи да ровное дыхание младенца. Затем Леонхард тихо усмехнулся, глядя куда-то в пространство, будто размышляя не только над её словами, но и над самим собой.

— Не обижайся, если сравнение прозвучит странно, — произнёс он с лёгкой иронией, касаясь пальцами крошечного носика младенца. — Но это похоже на то, как люди заводят питомцев. Для души. Меня никто не обязывает заботиться о наследниках — это правда. Но никто и не запрещает. Я хочу семью. Хочу быть счастливым. Вот и всё.

Он посмотрел на Розарию так, словно в её руках действительно лежал весь его смысл.

— И потому для меня не имеет значения, мальчик это или девочка.

Оставив супругов наслаждаться своей тихой семейной идиллией, Айзек осторожно прикрыл за собой дверь спальни. В коридоре стояла тишина, лишь издалека доносился звонкий смех слуг и скрип половиц. Его мысли тут же вернулись к маленькой Джулиане. Бедная девочка, наверное, перепугалась, увидев, что мать долго не выходит.

Айзек первым делом направился в её комнату, но, к своему удивлению, не обнаружил там ни следа принцессы. Взгляд его упал на распахнутое окошко и пустую постель с куклой, брошенной на подушку.

— Так… — нахмурился он и вдруг вспомнил: именно Кота увёл Джулиану подальше, чтобы уберечь от лишних волнений. Вероятно, малышка сейчас с ним.

Не теряя времени, Айзек направился к покоям младшего брата Повелителя. У двери он остановился, прислушался — доносился лёгкий топот и сдержанные смешки. Сначала он осторожно постучал.

— Кота? Вы здесь?

Ответа не последовало. Айзек приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Картина перед ним была настолько умилительной, что он на миг даже забыл, зачем пришёл. По комнате царил настоящий маленький спектакль: Джулиана, с развевающимися от бега косичками, водила рукой, будто размахивала волшебной палочкой. Клара, сидевшая на полу с накинутой на голову тёмной накидкой, изображала злобную ведьму. Она грозно шипела и делала страшные лица, но в глазах её плясали искорки смеха. Кота же, в роли доблестного рыцаря, преграждал путь «ведьме», размахивая деревянным мечом.

— Не бойся, Джулиана! — воскликнул он, делая отважный выпад. — Я защищу тебя!

Принцесса звонко захохотала и спряталась за его спиной, но тут же снова выглянула, командуя:

— Клара, ты должна падать! Ты злая ведьма, и тебя победили!

Айзек тихо выдохнул, позволяя себе лёгкую улыбку. Тревога в его сердце развеялась. Джулиана вовсе не выглядела перепуганной — напротив, сияла от счастья, окружённая теми, кто заботился о ней и отвлекал от взрослой суеты.

— Вот оно что… — тихо пробормотал он себе под нос, прикрывая дверь, чтобы не мешать этой маленькой постановке. — Зайду позже.

Внезапно за спиной Айзека послышался скрип, и дверь приоткрылась. В щёлку просунулось любопытное лицо Коты. Глаза мальчика блестели от нетерпения.

— Ну, как там? — шёпотом спросил он, но голос всё равно дрожал от волнения. — Родила?

Айзек кивнул:

— Родила.

— Мальчик? Девочка? — торопливо выпалил Кота, распахивая дверь шире.

— Мальчик, — спокойно ответил Айзек.

— Ой, как чудесно! — радостно воскликнул мальчик, подпрыгнув на месте. — Теперь у старшего брата есть и сын, и дочь!

— Что есть? — Джулиана резко обернулась, глаза её округлились, будто она боялась пропустить что-то важное.

— У тебя появился братик! — с сияющей улыбкой объявил Кота. — Теперь ты старшая сестра!

Девочка замерла на секунду,, а потом радостно захлопала в ладоши.

— Правда?! — её голос звенел от восторга. Но радость быстро сменилась тревогой. — А где мама? Я хочу к маме!

Айзек сделал шаг вперёд и мягко положил ладонь ей на плечо.

— Не сейчас, маленькая принцесса, — сказал он тихим, но уверенным голосом.

— Почему?.. — в её глазах блеснули слёзки, и она сжала подол платья.

— Потому что ещё не время, — терпеливо объяснил Айзек. — Маме и братику нужно восстановиться. Завтра с утра ты увидишь их обоих.

Он улыбнулся и чуть склонился, заглядывая в её глаза.

— Обещаю.

Джулиана всхлипнула, но послушно кивнула. А Кота, чтобы поддержать её, взял девочку за руку и шепнул:

— Подождём вместе. Мы ведь тоже должны быть сильными, как настоящая семья.

***

По утру Джулиана едва дождалась, когда первые лучи солнца заглянут в её окно. Всю ночь она ворочалась, то засыпая, то просыпаясь, ведь мысль о братике не давала покоя. Как только слуги помогли ей одеться, девочка сразу же сорвалась с места и почти бегом направилась к покоям матери.

Сердце её трепетало от радости. Она толкнула дверь и вбежала в комнату, но, к её удивлению, кровать была пуста.

— Мама? — позвала Джулиана, оглядываясь по сторонам. Комната встретила её тишиной.

Растерянная, она выбежала обратно в коридор и, не в силах усидеть на месте, бросилась бегать по длинным переходам дворца. Её звонкий голос разносился эхом:

— Мама! Мамочка, где ты?!

На пути ей попадались удивлённые рабы, пытаясь выяснить, что случилось, но девочка никого не слушала, пока, наконец, одна из женщин не остановила её. Наклонившись, она мягко проговорила:

— Госпожа, не тревожьтесь, — ласково сказала рабыня, наклоняясь к девочке. — Супруга Владыки сейчас вместе с ним укачивает малыша. Такой чудесный ребёнок!

— Чудесный?.. — переспросила Джулиана, нахмурив бровки.

— Да, очаровательнее малыша я ещё не видела, — улыбнулась женщина и вдруг спохватилась. — Ой! Мне пора! Госпожа там с самого утра! — с этими словами она торопливо поклонилась и убежала по своим делам.

Джулиана осталась стоять посреди коридора, нахмурив носик.

— А я…? — пробормотала она себе под нос. — Я разве не была чудесной?..

В груди неприятно защемило. Слова рабыни отозвались колкой обидой, хоть разумом девочка и понимала: мама всегда говорила, что она — её самая особенная девочка, её радость. «Значит, мама так и думает, просто эта глупая рабыня ничего не знает», — решила она, смахнув ладошкой предательскую слезинку.

Подавив расстройство, Джулиана поспешила к спальне брата. Там, где, как ей подсказали, находилась мать. С каждым шагом её сердце колотилось всё громче, и любопытство с новой силой вытесняло обиду.

Не дожидаясь разрешения, девочка рывком толкнула дверь и вбежала внутрь.

— Мама! — закричала она во весь голос, глаза её засияли надеждой.

— Тихо! — шикнула мать, даже не оборачиваясь. — Ты разбудишь нашего сына.

Розария стояла у колыбели, держа на руках крошечного младенца. Она медленно покачивала его и тихо напевала колыбельную. Малыш слегка щурил носик, изредка морщился, но глазки не открывал.

Леонхард сидел в кресле чуть в стороне и смотрел на них с выражением редкого умиротворения. В его глазах светилось восхищение — смесь гордости и нежности. Для Джулианы же это стало ударом: отец, который всегда был занят, тренировался, учился, проводил часы в делах и разговорах со взрослыми, сейчас смотрел с такой нежностью не на неё, а на кого-то другого.

Повелитель Смерти уловил негодование в глазах дочери. Он сразу же поднялся, шагнул к ней и опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Джулиана, — мягко произнёс он, — братик ещё совсем крошечный. Ему нужно много спать, чтобы расти здоровым и сильным. Если кричать, он может проснуться и расплакаться. Ты ведь не хочешь этого?

— Но… но… — девочка сжала кулачки, не зная, как выразить свои чувства.

— Мама повысила голос, потому что переживает за него, — продолжал Леонхард спокойно. — Но это не значит, что мы перестанем быть твоими родителями. Ты — наша дочь. Мы очень рассчитываем, что ты станешь нам помощницей в воспитании маленького братика.

Джулиана подняла взгляд на мать, в её глазах застыла надежда. Розария немного смягчилась и кивнула, соглашаясь с мужем.

— Ладно… — буркнула девочка и, протянув маленькие ручки, спросила: — А можно мне его подержать?

— Ни в коем случае! — резко отрезала Розария. Голос её прозвучал слишком жёстко. — Вдруг ты его уронишь? Он для тебя слишком тяжёлый.

В глазах Джулианы тут же навернулись слёзы. Леонхард, видя, что дочь вот-вот расплачется, осторожно взял сына на руки.

— Подержать — лучше не надо, — сказал он мягко. — Но ты можешь на него посмотреть. — Он вновь опустился перед дочерью, теперь уже с младенцем. — Его имя Теоланнар.

— Тео…? — девочка споткнулась на сложном слове.

— Да, можно просто Тео, — улыбнулся отец.

— Тео! — радостно выкрикнула она.

— Джулиана! — резко оборвала её мать.

— Ой… — девочка виновато прикрыла рот ладошкой.

Леонхард поднялся и осторожно уложил ребёнка в колыбель, чтобы больше его не тревожить. Розария тут же склонилась над сыном. Родители стояли рядом, обсуждали, как ему удобнее, как улучшить условия, умилялись его дыханию и тому, как он во сне шевелит крошечными пальцами.

А маленькая принцесса застыла позади, никем не замеченная. В её груди копился огонь. Её глаза бегали то к матери, то к отцу, и чем дольше они не оборачивались к ней, тем сильнее она ощущала себя лишней. «Они забыли про меня…» — пронеслось в её голове.

Сердце сжала боль, а потом — ревность, горячая, жгучая. Джулиана подошла к колыбельке, и прежде чем успела подумать, со всей силы ударила её ножкой. Колыбель качнулась, заскрипела, и Тео тут же расплакался пронзительно и громко.

— Джулиана! — вскрикнула Розария, подхватывая сына на руки. — Что это за омерзительное поведение?!

— Ненавижу братика! — выкрикнула девочка, захлёбываясь слезами.

Здесь уже не выдержал Леонхард….

***

Коридор гудел тишиной, нарушаемой только шагами Повелителя Смерти и рыданиями маленькой принцессы. Леонхард тащил её за руку так крепко, что хрупкие пальчики побелели, а суставы затрещали. Джулиана пыталась вырваться, но хватка отца была словно железный капкан. Слёзы текли ручьями, но это не смягчало его.

Рабы и слуги, встречавшиеся на пути, поспешно прижимались к стенам. Никто не смел взглянуть ему прямо в лицо. Глаза Владыки, обычно алые, горели странным, пугающим фиолетовым светом. Этот отблеск был холодным, чужим, которого никто не видел уже давно. Но сигнал был неоспорим — не приближайся, коль жизнь дорога.

Джулиана едва поспевала за длинными шагами отца. Каждый рывок отдавался болью в плече, каждое его движение грозило вырвать её руку из суставов. Девочка всхлипывала:

— Папа… больно… пожалуйста… я больше так не буду…

Но ответа не было. Только тяжёлое дыхание и удары каблуков по мраморному полу.

Наконец он втолкнул её в комнату и захлопнул дверь. Тишина ударила в уши.

— Ах ты маленькая дрянь! — рявкнул Леонхард, и его голос, искажённый, будто чужой, разнёсся по комнате, заставив стены дрогнуть.

Рука метнулась, и звонкая пощёчина сбила Джулиану с ног. Девочка упала на пол, ударившись коленкой. Слёзы брызнули с новой силой.

— Папа…! — её голос дрожал, но в нём ещё звучала надежда, что он остановится.

Но в глазах Владыки плескался фиолетовый свет. Он больше не выглядел её отцом — только судьёй и палачом. Он шагнул к ней, и комната наполнилась криками.

Его слова резали, как нож: «Позор… недостойная… как ты смеешь…». Каждый выкрик сопровождался рывком, толчком, новой пощёчиной. Для Джулианы это было как нескончаемая буря, из которой невозможно выбраться.

Она рыдала, всхлипывала, пыталась прикрыться руками, но это только злило его ещё больше. И где-то глубоко в душе девочка поняла: это не просто наказание. Это предательство. Отец, который всегда казался недосягаемым, сильным, тем, кого она обожала, сейчас обрушил на неё всю тяжесть своей ярости. А всё из-за чего? Из-за брата….

Наконец Леонхард остановился. В его дыхании слышался звериный рык. На миг отблеск в глазах стал ярче, и это было не человеческое выражение лица, а маска чудовища.

— Запомни, — процедил он сквозь зубы, наклонившись к дочери. — Женщине стоит знать своё место. Бунтарство не прощается. Ни-ког-да.

Он резко выпрямился, развернулся, дабы не показывать довольной ухмылки, и вышел, хлопнув дверью. Комната снова погрузилась в тишину, но в ушах девочки ещё звенел его голос.

Коридоры дворца тонули в полумраке, а шаги Леонхарда отдавались гулким эхом, будто сам замок вторил его настроению. На губах застыла кривая ухмылка — она была не холодно-сдержанной, а по-настоящему довольной. “Врываться в сердце во время вспышки ярости куда проще, чем я думал…” — шептал чей-то голос в его голове, сливаясь с собственными мыслями. “Ну, ничего, глупенький мой. Я помогу тебе. Сделаю из тебя не мужа и не отца, а настоящего Повелителя Смерти, чтоб не позорил больше наше славное имя”.

Он остановился у двери в комнату новорождённого, на миг прижал ладонь к вискам, словно пытаясь унять тихий звон. Фиолетовый отблеск рассеялся в тот момент, как Леонхард толкнул створку и вошёл внутрь.

— Спасибо, что отвёл её в комнату, подумать о своём поведении, — устало выдохнула Розария, всё ещё укачивая сына. — Меня бы опять разжалобили её глаза, а такое поведение присекать надо. Сразу.

— Да, ты права… — Леонхард подошёл ближе и обнял жену со спины, позволив себе вдохнуть её аромат, мягко коснувшись губами её виска. — Не понимаю, с чего это она вдруг так…?

***

Джулиана осталась на полу, свернувшись клубочком. Её тело дрожало от боли, но куда сильнее болело сердце. Сквозь слёзы она пыталась унять всхлипы, прижимая ладони к покрасневшей щеке. В комнате пахло его гневом, холодом, будто сама тьма прошла сквозь стены.

Она всматривалась в дверь, надеясь, что отец вернётся, обнимет, скажет, что это ошибка… Но тишина была безжалостной. Никто не пришёл.

Мысли девочки путались. «Почему?.. Разве я не его дочь?.. Разве он меня не любит?.. Я же только хотела увидеть маму…» — слова тонули в рыданиях. Но внутри уже зарождалось что-то иное, тяжёлое и жгучее. Не только боль, но и обида.

Она села, подтянув колени к груди, и прошептала в пустоту:

— Ненавижу…

Сначала тихо, почти неслышно. Но затем громче:

— Ненавижу братика… ненавижу маму… и тебя, папа… ненавижу!

В глазах девочки вспыхнула искра, не похожая на слёзы. Впервые в её сердце поселилась настоящая тьма — та, что однажды могла обернуться силой.

В тишине своей комнаты Джулиана сидела, уткнувшись в колени, и всхлипывала, когда вдруг ощутила странное покалывание в пальцах. Её руки сами собой дрогнули, будто кто-то дёрнул за невидимые ниточки. На кончиках пальцев вспыхнули крошечные искры — сначала мягкие, серебристые, но в следующее мгновение они прорвались ослепительным разрядом. Казалось, воздух вокруг взорвался тихим шипением, и по коже пробежала тёплая волна, прогоняя боль и тяжесть. Сердце девочки замерло: вместе со всплеском словно ушло всё то, что ещё минуту назад сжимало её грудь камнем.

Испуганная, Джулиана вскочила и бросилась к зеркалу. Она вцепилась в края рамы, боясь даже дышать, и не поверила своим глазам: на бледных щёчках — ни синяков, ни красных следов. Кожа была чистой, словно никто никогда не поднимал на неё руку. Девочка судорожно коснулась лица ладонями, затем осмотрела руки, колени — всё было целым. В её глазах застыло недоумение, смешанный с неверием и страхом. Она стояла неподвижно, как каменное изваяние, вглядываясь в своё отражение. Она была абсолютно невредимой….

Глава 4. Старое поместье скрывает желанное

С утра пораньше Леонхард сидел за массивным столом, погружённый в чтение старой книги. Страницы шуршали под его пальцами, но взгляд скользил по строчкам рассеянно: праздник рождения ребёнка закончился, и жизнь неумолимо возвращала его к привычной рутине — стратегии, обязанностям, заботам правителя.

За его спиной неслышной тенью двигался Айзек, слегка прихрамывая, но по-прежнему ловко держа в руках поднос с чаем. Раб аккуратно поставил кружку на стол, наполнил её до половины и лишь затем позволил себе встретиться взглядом с хозяином.

— Нет никаких новостей? Что говорит Рюо? — спросил Айзек.

— Он обещал сообщить, как только появятся зацепки. Пока молчит. А значит, новостей нет, — ровно ответил Леонхард, не отрываясь от книги.

— Досадно…

— Да, — кивнул Владыка, но уголки его губ дрогнули в мягкой улыбке. — Зато радует, что Розария прекратила терзать всех подряд расспросами об этом ублюдке.

— С появлением сына она целиком ушла в заботы о детях. Теперь принцесса Джулиана и принц Теоланнар займут её днём, а Вы… надеюсь, ночью.

— Айзек! — Леонхард вспыхнул, в его голосе прозвучало не то возмущение, не то смущение.

— Молчу, молчу, — усмехнулся раб, нарочито приподняв ладони. — Я ничего не говорил.

Но улыбка быстро сошла с лица хозяина. Он поставил закладку, резко захлопнул учебник по военной стратегии и, отодвинув его в сторону, обхватил ладонями кружку. Тёплый пар коснулся лица, но не рассеял тяжесть в глазах.

— Не думаю, что двое детей принесут покой в душу моей жены, — тихо сказал Леонхард. — Каждый раз, глядя на Джулиану, она видит своего любовника. Для неё девочка — вечное напоминание о совершённой ошибке. По крайней мере, она в этом кается. С Домиником одно лицо! А я… я не знаю, как с этим быть. Её отец — мой враг. Но ведь ребёнок не виноват, что появился на свет. Это слишком сложно, Айзек…

Он сделал глоток чая, будто надеялся заглушить горечь в горле.

— Я стараюсь смотреть на них одинаково. И на неё, и на моего мальчика. Стараюсь не видеть разницы. Но стоит взглянуть в глаза Джулианы — и передо мной снова встаёт его лицо. Лицо убийцы. Лицо метежника. Лицо предателя. Его лицо…, — повторил он для пущей убедительности.

Айзек внимательно посмотрел на хозяина. В его взгляде не было ни тени осуждения, лишь мягкая, почти братская теплота.

— Знаешь, хорошо, что ты хотя бы признаёшь это. Джулиана — озорная, жизнерадостная девочка. Таких днём с огнём не сыщешь. А ты… ты справляешься лучше, чем думаешь. В мире, где детей нередко ломают криками, кулаками и бесконечными сравнениями, ты стараешься быть другим. Ты уже хороший отец, Леонхард. И когда-нибудь Джулиана обязательно это поймёт и оценит.

— Сегодня она отказалась спускаться к завтраку, — с тяжёлым видом произнёс Леонхард, убрав ладонь от кружки. — Сказала, что не хочет видеть никого из нас. Розария… очень огорчилась. И это мягко сказано. Я посоветовал ей дать малышке остыть и самой принять появление нового члена семьи, но… не знаю, насколько это было правильным решением.

— Дети часто ревнуют, — спокойно ответил Айзек. — Возможно, Джулиане кто-то успел нашептать, что сыновья в семье более желанны, чем дочери. На таком фоне вспышка неудивительна.

— Она едва не опрокинула его кроватку! — резко возразил Леонхард, ударив ладонью по столу.

Айзек не моргнул, напротив — позволил себе лёгкую, почти насмешливую улыбку.

— Не горячись. Я ведь не дурак, Леонхард. Я предвидел подобное и дал указание укрепить основание и ножки кроватки, чтобы её невозможно было перевернуть. Даже если принцессе вздумается вскарабкаться на неё, она не опрокинется и с младенцем ничего не случится.

Владыка отвёл взгляд, нахмурившись. Айзек тяжело вздохнул, шагнул ближе и положил ладонь на плечо хозяина — осторожно, но уверенно.

— Я понимаю твои чувства. Ты просто слишком переволновался. Да, ситуация неприятная, но принц цел и невредим. А принцессе сейчас как никогда нужны терпение, внимание и забота. Любое переключение внимания на младшего ребёнка для неё — как нож по сердцу. Она реагирует вспышками, сама того не понимая.

— Откуда ты всё это знаешь? — мрачно спросил Леонхард.

— У Владыки рабов немерено, — с лёгкой усмешкой напомнил Айзек. — Я за свою жизнь повидал многое. У меня высокий уровень… насмотренности, скажем так. Да и сам я когда-то испытывал похожее. В детстве я с тоской смотрел, как мой отец всё своё время и силы отдавал тебе, а не мне. Я тогда был слишком мал, чтобы понять причины. Но позже… смирился. Он не мог дать мне больше, чем давал, потому что у него были обязанности куда важнее.

— Айзек… — голос Леонхарда дрогнул, и он на секунду прикрыл глаза, будто пытаясь осмыслить и его слова, и собственную вину.

— Мой отец бросил свою жизнь к твоим ногам, — тихо, но твёрдо сказал Айзек, — лишь для того, чтобы я не голодал, чтобы у меня была крыша над головой и шанс… шанс стать кем-то. Его усилиями я теперь личный слуга и близкий друг Повелителя Смерти. Для раба нет положения выше. Он отрёкся от самого себя, от отцовства, ради будущего своего ребёнка. Это… великая жертва. Пусть и не столь величественная, как та, что принёс твой отец, но именно благодаря ей я сейчас сижу здесь.

— Прости… — глухо выдохнул Леонхард.

Айзек качнул головой.

— Я говорю это не для упрёка, друг мой. Ни в коем случае. Просто тогда, в детстве, я не понимал, почему отец выбрал не меня, а тебя. Я копил в себе обиду, ревность, злость… Но со временем понял: взрослея, учишься принимать жертвы и видеть в них благо. Да, Джулиане не придётся бороться за кусок хлеба, как мне. Она никогда не будет рвать руки и спину, чтобы пробиться к вершине. Но разве ты не приносишь собственную жертву ради неё? Ты даруешь ей жизнь, которой позавидуют многие мальчики… а уж девочки — и подавно.

— Какую жертву? — горько усмехнулся Леонхард. — Я не делаю ничего, что было бы выше моих сил.

— А то, что ты называешь её дочерью, зная правду? — Айзек посмотрел ему прямо в глаза. — Разве это не твоя личная жертва? Немногие мужчины способны принять чужого ребёнка. А уж относиться к нему, как к своему — тем более.

Он вдруг резко обернулся к двери. Движение было мгновенным.

— Да, возможно, ты прав, но… Айзек?

Раб, уже приблизился к двери, распахнул её и настороженно всмотрелся в коридор.

— Показалось?

— Айзек! Что там?

— Ничего, — он вернулся к столу, опустив плечи. — Мне послышалось. Прости. Просто не хотелось бы, чтобы подобные разговоры вырвались за стены этой комнаты.

Раб поправил очки.

— Так вот, Леонхард. Перестань себя недооценивать. Ты — пример для многих, и это очевидно. Ты вырос над собой, даже если сам этого не замечаешь.

— Спасибо, Айзек… — голос Владыки звучал устало, но в нём появилась мягкость.

— Ещё чаю? — улыбнулся раб и, не дожидаясь ответа, обновил почти пустую чашку.

— Айзек, — Леонхард решил сменить тему, — что насчёт твоего особняка? Когда собираешься поехать и проверить его?

Раб замялся, словно вопрос застал его врасплох:

— Даже не знаю… пока не думал об этом.

— Съезди, — спокойно, но твёрдо произнёс Владыка. — Возьми карету и Рюо в сопровождение. Заодно и ему смена обстановки не повредит. Развеетесь оба.

— Уверен? — Айзек нахмурился. — По-моему, Рюо вряд ли будет рад. Он по уши в делах.

— Скажешь, что это приказ, — в голосе Леонхарда скользнула стальная нотка. — К тому же особняк пустует слишком долго. Кто знает, может там уже мародёры обосновались. А один ты с ними не справишься.

Айзек усмехнулся краем губ, но всё же поклонился.

— Хорошо… как прикажешь.

***

Вдоль коридора шагал молодой раб с довольным выражением лица. Парнишка лет семнадцати, покладистый и старательный, — рабы в шутку называли его «заменой для Айзека». Сам он не стремился выделяться, но за ответственностью и усердием за ним давно закрепилась добрая слава. В руках он нес поднос с овсянкой, политой медом и украшенной ягодами, а рядом — кружка горячего какао. Перед этим его остановила одна из рабынь и наскоро велела:

— Отнеси это принцессе. Она наотрез отказывается выходить из комнаты.

Путь вёл мимо кабинета Владыки….

У двери принцессы он постучал. Тишина. Постучал снова — и, не дождавшись ответа, приоткрыл створку.

— Принцесса, завтрак! — осторожно позвал он.

— Не бу-у-ду! — донеслось из глубины комнаты.

Парень склонил голову и заметил в углу странную крепость из подушек и одеял. Там, в тёмном убежище, явно скрывалась маленькая хозяйка. Он подошёл к столу, начал раскладывать еду.

— Жаль. Такая вкусная овсянка… специально для Вас готовили.

— Не буду! Потом!

— Потом остынет, и будет уже не так вкусно. Что же случилось, принцесса?

— Ничего! Не твоё дело!

— А какао? — раб хитро улыбнулся. — Оно горячее и так вкусно пахнет…

Из-под одеял донёсся приглушённый вздох:

— Какао…?

— Да.

— Ладно, неси сюда, — пробурчала она.

Он подошёл и протянул кружку в узкую щёлку между подушками. Маленькая ладошка выхватила её и исчезла в своём укрытии.

— Так значит, Вас что-то огорчило? — мягко спросил он. — Раз даже от еды отказываетесь.

— Ты всё равно не поверишь! Никто не верит!

— А Вы расскажите. Вдруг поверю.

После долгой паузы Джулиана заговорила. Голос её дрожал:

— Вчера папа… он очень разозлился. Завёл меня в комнату и бил… сильно бил. Я вся была в синяках, в красных пятнах… А потом… что-то произошло. У меня пальцы заискрились — и всё исчезло. Ссадины, синяки — всё пропало, будто и не было! Я сказала об этом, а рабы смеются. Говорят, у меня от ревности воображение разыгралось. А я правду говорю!

— И всё это пропало в один миг? — он наклонился ближе.

— Да!

— Хм… тогда Вы, наверное, волшебница.

— Наверное… Но мне сказали, что у девочек не бывает магического ядра. Что магии во мне быть не может. И ещё — что обманывать нехорошо. И что тем более нельзя наговаривать на папу… будто он меня бил…

Её голос сорвался, в нём дрогнула боль.

— Из-за этого Вы и не хотите видеть родителей?

— Да! Я не хочу видеть маму, папу и братика больше никогда!

— Осторожнее с желаниями, принцесса. Они иногда сбываются, — тихо сказал раб.

— Ты тоже не веришь, да…?

Он посмотрел на неё серьёзно и мягко улыбнулся:

— Верю. Конечно, верю.

— Правда?..

— Всё в первый раз бывает. Может быть, Вы особенная. Настолько особенная, что в Вас пробудилось магическое ядро.

— Я тоже так думаю, — девочка наконец выбралась из своей крепости, прижимая к себе кружку. — Побудешь со мной? Мне тут так скучно одной…

— Конечно, побуду. А кушать теперь хотите?

Она робко улыбнулась.

— Очень хочу…

***

Айзек вышел на улицу и направился к тренировочному лагерю. Если уж искать Рюо, то только там. Оттуда доносились крики и яростные вопли молодых воинов, заглушаемые грозными командами наставника. Воздух был пропитан запахом пота, металла и пыли.

— Рюо! — окликнул Айзек, приблизившись.

Военный раб тут же обернулся и широким шагом направился к нему, весь ещё дышащий тренировочной яростью.

— Слушаю. Есть приказ от Владыки?

Айзек криво усмехнулся:

— А что, чтобы навестить тебя, мне обязательно нужен приказ?

Взгляд Рюо стал подозрительным, но тот промолчал. Айзек махнул рукой:

— Ладно-ладно, раскусил. Не стану врать — приказ действительно есть. Владыка велел мне отправиться в одну из его резиденций, проверить состояние. И ты едешь со мной.

— Хм… ясно. — Рюо коротко кивнул, потом оглянулся на ряды воинов, что гремели оружием на тренировочном поле. — Если он так желает… Ну что ж, с этими обойдутся и другие “старшие” боевые товарищи.

— Сможешь подготовить экипаж? — спросил Айзек, внимательно следя за его лицом.

— Да, конечно. Владыка…?

— Знает. Его личный приказ.

— Понял. — Рюо склонил голову. — Тогда я немедленно займусь этим.

Айзек ухмыльнулся и уже развернулся в сторону дворца:

— Вот и отлично. А я соберу нам еды. Возможно, задание окажется долгим.

***

Розария наконец уложила сына спать. Тихое, размеренное дыхание младенца успокаивало её сердце, но и отягощало его — чувство вины не давало покоя. Оставив мальчика под присмотром нескольких верных рабынь, она, после долгих раздумий, всё же решилась проведать Джулиану. В груди теплилась надежда: если поговорить с девочкой мягко, извиниться, объяснить, насколько брат сейчас хрупок и нуждается во внимании, то, может быть, дочь поймёт и перестанет столь отчаянно привлекать внимание к себе.

Она остановилась перед дверью, постучала и осторожно приоткрыла её.

— Джулиана? — голос её прозвучал тихо, почти ласково.

Вместо ответа послышался заливистый смех. Девочка визжала и хохотала, а молодой раб, крепко держа её за руки, кружил малышку по комнате, будто вихрем. Увидев госпожу, он мгновенно опомнился, мягко опустил девочку на пол и почтительно поклонился, с трудом пряча улыбку.

— Госпожа…

Но прежде чем Розария успела сказать хоть слово, Джулиана нахмурилась и резко выкрикнула:

— Мама! Зачем ты пришла?!

Эти слова ударили больнее, чем крик.

— Я… — Розария на мгновение потеряла дар речи, её глаза дрогнули. — Я пришла проведать тебя… поговорить…

— Не хочу с тобой говорить! — девочка топнула ножкой, лицо её перекосилось от гнева и обиды. — Ты предала меня! Иди к своему “братику”! С ним и разговаривай! Раз на его фоне меня будто и не существует!

Сердце Розарии сжалось. Ей хотелось броситься, прижать дочь к груди, утешить. Но ярость, отчаяние и детская злость, звучавшие в голосе Джулианы, обожгли сильнее любого обвинения.

— Джулиана, милая… послушай маму…

Розария поспешно подошла к дочери, упала перед ней на колени и обняла, прижав к сердцу. Её пальцы дрожали, когда она гладила маленькую спину. Слёзы жгли глаза, но она изо всех сил старалась говорить ровно, без рыданий.

— Доченька, прости меня… я поступила с тобой ужасно. Я… я правда хочу, чтобы ты меня простила. Солнышко моё, лучик… я всё сделала неправильно, — она отстранилась и погладила дочь по щеке. — Но знай, я очень сильно тебя люблю. И папа любит, только братик сейчас совсем-совсем крошка. Он хрупкий, уязвимый, ему нужно больше заботы. Но это не значит, что ты останешься без неё! Нужно чуть-чуть потерпеть. Ты же умница у меня, правда?..

На глазах Розарии навернулись слёзы, она уже не сдерживалась. Вспомнила свою мать — несгибаемую, сильную, готовую защищать до последнего вздоха. И сравнила её с собой… той, что отвернулась, когда собственная дочь оступилась. В груди щемило от ненависти к самой себе.

— Прошу тебя, умоляю… любовь моя… прости меня.

Джулиана шмыгнула носиком, упрямо дёрнула плечиками и всё же пробурчала:

— Ладно… но у меня условие.

— Какое? — с надеждой всмотрелась Розария.

— Всё, что угодно?

— Всё, что угодно, если это не угрожает чьей-нибудь жизни или здоровью, — торопливо заверила мать.

— Хочу его! — девочка ткнула пальчиком в сторону раба.

Тот замер, будто камнем придавило, и тут же склонил голову, смиряя дыхание.

— Его? — переспросила Розария, удивлённо приподняв брови.

— Да! Вот у папы есть два личных раба, у тебя — свои рабыни, у Коты есть одна. А у меня?! Я тоже хочу. И именно его! Он весёлый и какао мне приносит.

— Это было один раз, маленькая госпожа… — робко вставил он, но Джулиана резко оборвала:

— Значит, будет ещё! А не согласна, мама — дверь вон там!

— Как ты смеешь так говорить с матерью, юная леди? — строго нахмурилась Розария, но, встретив дерзкий взгляд дочери, сдалась и мягко кивнула. — Хорошо. Но нужно спросить у папы. Если у него не будет особых планов на этого раба… возможно, я смогу закрепить его за тобой.

— Да, — девочка скрестила руки на груди.

— Идём спросим, — мягко предложила Розария и поднялась, протянув руку дочери.

Но малышка резко отдёрнула её.

— Не пойду к папе!

— Почему? — Розария нахмурилась.

— Потому что папа злой! Он меня бил… до крови бил!

В груди у Розарии что-то сжалось, но она слабо вздохнула:

— Милая, ну хватит придумывать… ты же не выглядишь побитой. Папа никогда бы не поднял на тебя руку…

— Это потому что я волшебница! — перебила её Джулиана, вырываясь и отскакивая к своей крепости из подушек. — Я сама всё залечила! Не веришь — и не надо! Сама говори с ним!

Она юркнула под одеяла, прячась, словно от врага.

Розария остолбенела, ещё секунду стояла, не веря услышанному, а потом бросила взгляд на парня. Тот осторожно пожал плечами, но в его глазах мелькнуло смятение.

— Как твоё имя? — устало спросила она.

— Бруно, госпожа.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать… — тихо ответил он.

— Ясно… — Розария прикрыла глаза, глубоко вздохнула и медленно вышла из комнаты.

На душе было муторно: дочь вроде простила её, но не желала даже видеть отца, а слова про побои и «волшебство» не выходили из головы. «Детские фантазии», убеждала она себя. Но холодное, липкое предчувствие не отпускало, будто где-то рядом зрело нечто куда более опасное, чем просто детская ревность и обида.

Розария шла по коридору быстрым, решительным шагом. Шлейф её платья почти шуршал, едва касаясь мраморного пола. Сердце билось чаще обычного: после разговора с дочерью внутри всё кипело, и отголоски вины сливались с глухим раздражением. Она должна поговорить с Леонхардом — немедленно.

Комнаты одна за другой оказывались пусты: ни в спальне, ни в кабинете, ни даже в тронном зале мужа не оказалось. Лишь в переговорной слышались голоса — гулкие, спорящие, то срывающиеся на крик, то утопающие в глухом ворчании.

Розария отворила тяжёлую дверь. Советники сидели за длинным столом, перегнувшись друг к другу, размахивали руками, упрекали, спорили, но в ту же секунду все обернулись к ней. Она небрежно скользнула по ним взглядом, словно не заметив их присутствия, и сосредоточилась только на одном человеке — на своём муже.

— Леонхард, выйди, — её голос прозвучал твёрдо и повелительно, будто она тоже была частью власти в этом зале.

Он сидел, опершись на спинку кресла, с лицом человека, которому давно наскучили пустые препирательства. И хотя внешне сохранял видимость внимания, мысли его давно блуждали в стороне. Появление жены оказалось как нельзя кстати: он даже слегка встрепенулся, словно ожил.

— Перерыв, — коротко бросил Владыка, и его голос, как удар меча, мгновенно рассёк шум.

Советники замерли, недоумённо переглянувшись, но никто не посмел возразить.

Леонхард поднялся и быстрым шагом вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Его взгляд сразу смягчился, увидев Розарию, но в нём мелькнула настороженность: слишком уж напряжённой казалась её осанка, слишком резким — тон, с которым она позвала.

Леонхард только успел закрыть за собой дверь переговорной, как Розария тут же положила ладонь ему на грудь, словно останавливая и направляя внимание только на себя.

— Леонхард, — её голос прозвучал чуть мягче, чем в зале, — я хотела поговорить о Джулиане.

Он вскинул бровь и, слегка улыбнувшись, обнял её за талию.

— Ты так сказала это, что я уж подумал — очередная беда. Что она на этот раз учудила?

Розария вздохнула, но уголки её губ тоже дрогнули в улыбке.

— Не то чтобы беда… скорее, каприз. Но настаивает очень уверенно.

— Каприз? — в глазах Леонхарда мелькнуло весёлое любопытство. — Уж не новое платье из дорогих тканей?

— Нет, — качнула головой Розария. — Она захотела себе раба.

Леонхард усмехнулся.

— В её-то возрасте? Хитрая девчонка. И кто же привлёк внимание нашей маленькой принцессы?

— Бруно. Семнадцать лет, работящий, честный мальчишка. Его даже другие слуги уважают. Сегодня он её развлекал, кружил по комнате, приносил какао… и вот, теперь Джулиана решила, что без него ей никак.

Леонхард хмыкнул и задумчиво почесал подбородок.

— Бруно, говоришь… Да, слышал о нём. Послушный, без дурных привычек. В общем, не худший выбор. У нашей дочери хороший вкус.

Розария чуть улыбнулась и поправила его камзол на плече.

— Она поставила условие: «или он, или мама идёт к двери». Ты представляешь?

— Умение торговаться — не самый бесполезный навык, — с довольной ухмылкой отозвался Леонхард.

— Не сомневаюсь. Так что скажешь? — мягко спросила она.

Он взглянул на неё испытующе, а потом рассмеялся тихим, грудным смехом.

— Скажу, что можно. Пусть будет её личным слугой. Посмотрим, как она справится с этой «ответственностью». А мальчику это, пожалуй, даже честь — служить напрямую принцессе.

Розария кивнула и, чуть прижавшись к мужу, с облегчением выдохнула:

— Спасибо, — тихо произнесла Розария, чуть сжав его руку. — Думаю, она хотя бы почувствует, что её услышали. Но… — она замялась, опустив взгляд, — есть ещё кое-что. Я просто хочу уточнить, не более.

— Хм, — Леонхард всмотрелся в её лицо, насторожившись. — Говори.

— Джулиана сказала… что ты избил её. До крови, до ран…

Он резко приподнял голову, даже шагнул назад, будто слова ударили его сильнее любого оружия.

— Я? Её? — в голосе зазвенели сталь и обида. — Ну, ты огорчила меня, конечно…

— Леонхард… — мягко коснулась его плеча Розария. — Я тоже думаю, что это просто воображение разыгралось. Но… она отказывается видеться с тобой. Совсем. И прикрывается именно этим. А на вопросы о том, куда делись раны, говорит, что она волшебница…. Что делать будем…?

***

Особняк встретил Айзека и Рюо тягучей тишиной.

Снаружи он напоминал старого, некогда величественного зверя, которого давно оставили гнить на солнце. В саду, когда-то ухоженном, буйно разрослись сорняки, а лианы обвили каменные арки, словно пытались задушить стены. Некогда ровные аллеи были изъедены временем: плитка пошла трещинами, кое-где поднялась корнями старых лип, а фонарные столбы, некогда украшенные витым кованым узором, теперь стояли ржавые, накренённые, с выщербленными стеклянными колпаками.

Фасад дома всё ещё сохранял строгую геометрию — острые линии, чёрный камень, тяжёлые окна с готическими арками, но потрескавшаяся кладка и осыпающаяся штукатурка явно кричали: здесь давно не было хозяина. Створки массивных дубовых дверей кое-где вздулись от влаги, железные кольца-ручки покрылись зелёной патиной.

Айзек, заложив руки за спину, прошёлся по аллее, внимательно всматриваясь в детали.

— Здесь нужен садовник. Да и каменщика пару недель держать. Лестницы, крыша — всё это иначе рухнет лет через пять… — пробормотал он вполголоса, делая заметки в уме.

Рюо тем временем шагал рядом, но его внимание было сосредоточено совсем не на архитектуре. Его взгляд скользил по теням, кустам, каждому подозрительному шороху. Рука то и дело ложилась на рукоять меча.

— Пустует… но слишком тихо, — мрачно заключил он. — Иногда тишина опаснее, чем шум.

Они толкнули тяжёлые створки — те с натужным скрипом распахнулись, впуская их внутрь.

Внутри запах ударил сразу. Смесь затхлости, пыли и чего-то ещё… почти сладкого, будто прелые фрукты. Воздух был тяжёл, влажный.

Главный зал встретил их полумраком. Высокие потолки терялись в темноте, а огромные хрустальные люстры висели тусклые, в паутине. Мраморный пол был покрыт слоем пыли, и лишь редкие следы — отпечатки обуви — выдавали, что кто-то здесь ходил недавно.

— Видишь? — тихо сказал Рюо, указывая на отпечатки. — Совсем свежие.

Айзек кивнул, но его больше поразило другое. По одну сторону коридора двери были обиты пылью, как и всё остальное, а по другую — некоторые ручки блестели, словно их касались часто. Он открыл одну такую дверь и шагнул в комнату.

Это была гостиная. Странная гостиная. Стены в коврах и гобеленах, тяжёлые портьеры на окнах — и всё в идеальной чистоте.

— Здесь кто-то жил, — произнёс Айзек. — Долго.

Рюо подошёл к камину — в нём ещё теплились слабые угли. Он наклонился, коснулся рукой камня.

— Тепло. Ушли совсем недавно. Может, прям перед нами. Угли не успели остыть.

Они прошли дальше, осматривая коридоры. В некоторых комнатах царила полная заброшенность: обвалившаяся мебель, книги, съеденные сыростью, оконные стёкла, выбитые ветром. Но попадались и странные зоны — спальня, в которой кровать была аккуратно заправлена, а на прикроватном столике лежала книга с закладкой.

Айзек остановился именно в этой комнате. На письменном столе что-то блеснуло. Он наклонился ближе и увидел маленькие осколки — алые, как рубин, с острыми краями.

— Что это? — нахмурился он.

По началу Айзек хотел аккуратно коснуться осколков, но некий внутренний голос внезапно запретил ему это делать. Осколки будто были из стекла, но в них мелькал слабый внутренний свет.

Рюо шагнул ближе, сузил глаза.

— Похоже на кристаллы. Но… слишком мелкие. Словно что-то разбилось.

— Ты же не думаешь…? — Айзек резко метнул на него взгляд, в котором промелькнула тень догадки.

Несколько долгих секунд они молчали, словно боясь вслух произнести одно и то же имя. Тишина натянулась, как струна, и в следующую же секунду оба, будто сговорившись, воскликнули в унисон:

— Доминик!

***

Возвращение во дворец вышло куда более стремительным, чем дорога в резиденцию. Лошади покрылись пеной, колеса кареты грохотали по камням, но Айзек и Рюо подгоняли возницу, не в силах сдержать напряжение. Обоих терзала мысль: если они не ошиблись, если их догадка верна — это переворачивало всё.

Ворвавшись во дворец, они не стали ждать ни секунды и прямо с порога влетели в зал, где Леонхард слушал доклады советников. Владыка медленно поднял взгляд, готовый ради приличия выразить недовольство за столь бесцеремонное вторжение, но не успел открыть рта: оба мужчины рухнули на колени.

— Ваше Величество! — почти хором произнесли Айзек и Рюо, тяжело дыша после поспешного пути.

Леонхард прищурился, откинулся в кресле и скрестил пальцы на подлокотнике трона.

— Ну что ж, раз уж так спешили, расскажите. Как там резиденция? В каком состоянии стены, сад, внутренние залы? Айзек, тебе понравилось?

— Господин, позвольте… — Айзек поднял голову, в его глазах светилось нетерпение. — Всё это сейчас неважно!

— Неважно? — Леонхард нахмурился, собираясь возмутиться, но Рюо резко перебил его:

— Мы нашли там следы! Алые кристаллы в стенах особняка. Тонкие, почти невидимые осколки, но… они есть!

Владыка слегка подался вперед, его лицо омрачилось.

— Кристаллы, говорите?

— Да, Господин, — продолжил Айзек, торопливо. — Но это не всё. В одной из спален… камин ещё теплый. Там недавно кто-то был. Слишком недавно.

Леонхард напрягся, в воздухе будто загустела тишина.

— И вы оба думаете, что у меня под носом столько лет скрывался….

Мужчины вновь переглянулись. И уже без паузы, в унисон, почти выкрикнули:

— Доминик!

Эхо их голоса отразилось от сводов зала, и Леонхард медленно встал. Взгляд его стал ледяным, но губы тронула едва заметная ухмылка.

— Значит, он ещё жив. И всё это время был ближе, чем мы думали…

Он сделал несколько шагов вперёд, обошёл советников, что так и остались сидеть в тишине, и остановился прямо перед коленопреклонёнными рабами. Его голос прозвучал негромко, но в нём звенела сталь:

— Подробности. Всё, что видели. Ничего не упустить.

***

Комната Леонхарда, обычно наполненная строгостью и холодным порядком, сейчас трещала от напряжения. Владыка ходил кругами, не находя себе места. Его руки сжимали край стола, потом он перекрещивал пальцы за спиной, потом снова обводил комнату по периметру.

— Кошмар! Как я мог упустить его прямо у себя под носом? Проклятье, проклятье всё это! Доминик… он был так близко, а я не заметил ни единого знака!

Айзек стоял в стороне, напряженно наблюдая за Владыкой. Рюо же, как всегда, молчал, сжимая руки в кулаки, скрывая тревогу и гнев. Но молчание Рюо не могло длиться вечно. В какой-то момент он, наконец, медленно поднял голову, и голос его прозвучал ровно, но с оттенком сдерживаемой ярости:

— Господин… перед тем как мы покинули особняк, я спустился в подвал.

Леонхард резко остановился, не сводя взгляда с Рюо.

— Что там? — потребовал он.

— Цепи… и свежая кровь. Она ещё не успела полностью засохнуть, — сказал Рюо, и его голос задрожал, когда он добавил, почти шепотом: — Я верю… его ещё могут удерживать в заложниках.

Повелитель Смерти сжал кулаки и замер, всматриваясь в глаза Рюо.

— Если твоя догадка верна… — начал Леонхард, но слова застряли у него во рту, когда увидел, как Рюо, не раздумывая, падает на колени перед ним.

— Позвольте мне, Господин! — закричал он, глотая слёзы и дрожа от напряжения. — Позвольте мне отправиться в поход. Я найду моего брата, я поквитаюсь с похитителем, я… я верну его к Вам!

Владыка замер, наблюдая за молодым воином. Он видел в Рюо всё — преданность, гнев, отчаяние и бесстрашие одновременно. Леонхард сделал несколько шагов к окну, оперся руками о подоконник и медленно закрыл глаза. Мысли проносились одна за другой: ответственность, риск, возможности, опасность.

Наконец, он вдохнул глубоко, обернулся к Рюо и сказал ровным, но твердым голосом:

— Поднимайся. Если я позволю тебе идти… ты идешь с полной свободой действий. Нет приказов сверху, кроме одного: вернуть себя и, по возможности, его живым. Всё остальное — решать тебе самому.

Рюо, не веря своим ушам, вскочил и, сжав кулаки, снова поклонился так глубоко, как только мог.

— Благодарю, Господин! Я не подведу Вас!

Айзек тихо подошёл к Леонхарду и положил руку на плечо:

— Ты сделал верно. Он — всё, что у него осталось….

Леонхард кивнул, снова проведя взглядом комнату, где всё казалось слишком спокойным и упорядоченным для того, что творилось на самом деле. Доминик был рядом.

— Пусть идёт, — наконец сказал Владыка. — И пусть каждый его шаг будет точен, да благословлён.

Рюо, наполненный решимостью, поспешил к выходу, а Леонхард остался один, медленно обходя комнату, обдумывая каждое возможное последствие и уже чувствуя, как сжимает горло своего врага собственными руками.