Обложка Повелитель Норика

Повелитель Норика

Владимир Москвин

0% прочитано
Стандартный
Владимир Москвин

Повелитель Норика

Глава 1

"Деяния благочестивых уходят с этим веком."

Пасхазий, диакон римской церкви. Умер около 512/513 г.

Рождённый в глухих дебрях Чёрного леса от двух малых родителей – ручьёв Брег и Бриггах – вгоняемый суровыми, не любящими воды горами глубоко под землю, однако упрямо выбивающийся на белый свет и постепенно раздвигающий враждебные ему теснины – здесь, в расширяющемся распаде между горами, Данувий набирает силу. Подпитываемый множеством ручьёв и речек, напоённый снегами горных пиков, несёт он свои воды на равнины Паннонии уверенно и стремительно.

Немало людей сгинуло в холодных коварных стремнинах. Водовороты и омуты тут, в срединном течении, дело обычное. Берега водного титана, победившего даже камень гор – круты, извилисто русло.

Путь Данувия освоен людьми издавна, с незапамятных времён. Первую тропу здесь, наверное, торили ещё бледнокожие дикари в лохматых шкурах, что только-только выбрались из подземных гротов и мрачных пещер – после того, как ледник отступил, обнажая лучам солнца остывший за века, чёрный камень гор.

Постукивали глухо копытами по камням кони. Нестриженые гривы и хвосты их были заплетены в косицы и перевиты яркими лентами. Шагал следом за ними печальный асилус*(готск. асилус – осёл) – нагруженный сполна, как и полагает асилусу – в отличие от своих благородных собратьев, не считаемый хозяевами достойным уважения животным.

Впереди ехал один всадник, чуть позади него – ещё двое. Все они одеты были в тёплые, волчьего меха пайды*(готск. пайда – куртка). Талии их перетягивали вызолоченные широкие пояса-гирды, ноги же обтягивали шерстяные узкие порты. Из-под меховых безрукавок проблёскивали кольчужные ряды плетёного железа яцеринов. Мечисы, покоящиеся в деревянных, крашеных ножнах, называемых фодрами, и длинные луки, ловко прилаженные к седельным саккам*(готск. сакк – сума), а так же торчащие из плетёных тыньё*(готск. тыньё – вид корзины, плетёный короб) перёные архвазны*(готск. архвазна – стрела) красноречиво указывали на то, что всадники являлись воинами.

Далее, привязанные крепкой конопляной вервию к крупу меланхоличного асилуса, шагали двое молодых мужчин, поддерживающие под руки женщину средних лет. Одежда мужчин – порты и серки*(серка – рубаха) груботканого, скорее всего, собственной выделки материала – была выпачкана кровью и сажей. Хмурые лица обезображены следами недавнего избиения.

Женщина – простоволосая, в разорванном фарафане*(готск. фара – впереди, фана – кусок материи) безучастно шагала, время от времени спотыкаясь об острые камни. За ней тянулся тонкий кровавый следок. По-видимому, совсем недавно пленница рассекла ступню – ибо все невольники были без обуви, несмотря на уже наступившие рассветные холода.

Шествие замыкали четверо пеших бойцов, вооружённых мечисами, а так же, дополнительно к оным – кто агизой*(готск. агизи, агиза – топор), кто прамеей*(фрамея, прамея – длинное копьё). Они шли немного позади связанных людей и, несмотря на кажущуюся беззаботность и болтливость, внимательно следили за каждым шагом впереди идущих.

Вдруг длинноволосый юноша в латенском шлеме-кассисе и голубом плаще, едущий впереди остальных, выбросил над головой руку с растопыренной пятернёй. Движение тут же остановилось. Лишь один из всадников не повиновался знаку дозорного.

– Что там? – скоро нагнав разведчика, коротко выразил он недовольство и сплюнул.

По всей видимости, именно этот молодой мужчина – бородатый, плечистый, с мощными загорелыми руками – командовал всем бриггандупусом*(готск. «бригган» – приносить и «дупус» – смерть; шайка, ватага разбойников). На правом запястье его болтался искусной работы браслет – силубряные*(готск. силубр – серебро) рыбки игриво хватали друг дружку за хвосты, обвивая своими гибкими телами золотые якорьки.

Местность здесь кишела стаями оголодавших бродяг. Однако недобрая слава Хардубы*(готск. хардуба – жестоко), так именовали бородача – служила ему верную службу. Даже самые отчаянные морпри*(готск. морпря – убийца) предпочитали обходить его десятой дорогой.

Взращённый в жестоком мире скамаров*(скамары – разбойники варварского происхождения), коими кишели лесные чащи окрест, удачливый грэф*(грэф – грабитель) Хардуба был хорошо известен среди лихого люда на обоих берегах Данувия. Но ни северяне-скамары, ни латенские латроны без нужды не связывались с крайне мстительным и, что греха таить, совершенно безжалостным разбойником.

Ныне же его ханса*(готск. группа, отряд), нагруженная добычей, взятой в набеге, продвигалась к пределам территории латенов.

Грэфа одолевали невесёлые думы. Тому были причины, ибо последний поход его не увенчался успехом. Земледельцы-арьи*(от готск. арьян – пахать, пахарь) оказали неожиданный отпор лихим убилтойсам*(готск. убилтойс – злодей), изрядно проредив численность нападавших.

Вдобавок ко всему, купцы Астура в последнее время сильно скинули цены на невольников. Они теперь дают за рабов совсем мало скаттов*(готск. скатт, скаттс – монета, монеты), понимая, что с таким товаром поставщикам, подобным Хардубе, деваться некуда.

Была бы воля грэфа – содрал бы живьём кожу с парочки купчишек для острастки! Ведь они уже без зазрения совести обманывают всех и вся. Для римлян любой северянин – дикарь, которого можно и нужно обдурить. Торгаши, переставшие быть мужчинами – даже воевать латены давно уже предпочитают чужими руками. Хардуба снова злобно сплюнул.

Дозорный, отвечая на вопрос командира, молчаливо указал вправо. Там, на пригорке возле полуразрушенного каменного бурга*(бург – здесь, четырёхугольная башня), вздымал к небу руки странный человек. Заросший до глаз косматой бородой, с ниспадающими на плечи прядями свалявшихся волос – увлечённо отбивал он земные поклоны. Отблескивала в лучах закатного солнца обширная плешь, расползшаяся по лбу и макушке богомольца.

Одеждой ему служила только ветхая власяница, препоясанная грубым льняным жгутом. Ни шапки на голове, ни тёплой снаги*(готск. снага – одежда, платье) на плечах, ни курботинов*(курботины, курбатины – в Римской империи крестьянская обувь из куска сыромятной кожи, перетянутой ремнями) на ногах. Босые пятки виднелись из-под рваной бахромы ветхой рясы.

По всей вероятности, никакой опасности для бриггандупуса ничтожный нищий не представлял. Командир махнул рукой остальным – и те скоро приблизились. Весело перешучивались между собой охранники-мальчишки, отнюдь не милосердно подтыкая остриями прамей своих пленников. Оборванец же на холме продолжал молиться, словно не замечая вокруг себя ничего.

– Бидагва*(готск. бида – молитва, просьба; бидагва – нищий)! – презрительно бросил длинноволосый юноша и, ловко вытащив из-за плеча дрот, перекинул его в правую руку.

– Ни, – перехватил занесённую смерть старший, – это не просто бидагва, а христианский сакердот*(сакердот, от лат. сакердос – жрец)! Впрочем, у почитателей Распятого они зачастую неразличимы. Позови его!

– Хэй, годья*(готск. годья – священник)! Иди сюда!

Молящийся повернулся в их сторону, поднёс ладонь ко лбу, прикрывая глаза от бликов закатного светила. Рассмотрев вооружённых всадников и, видимо, поняв, что шутки с ними плохи, поднялся. Приблизившись, остановился в пяти шагах. Смиренно потупился пред надменными варварами, но колен не преклонил.

Главарь обозрел подошедшего. Издалека бидагва показался ему стариком, но теперь убилтойс заметил, что на самом деле латен – а это, вне всякого сомнения, был латен – не старый. Немногим старше его самого. Плешь, неухоженная борода и нищенские лохмотья, конечно, не убавляли бродяге лет, но грэфа в заблуждение ввести нелегко. Длинные, давно не знавшие гребня скуфты*(готск. скуфта – волосы) что ложились с затылка и висков на плечи, оставались чёрными, как головёшки залитого водой костра, смоляную же бороду только-только начали пробивать нити седины. Карие очи вполне себе молодо сверкали из-под густых, едва сраставшихся на прямом римском переносье бровей, а глубокие морщины ещё не успели избороздить влитс*(готск. влитс – лицо).

И да, вблизи стало возможно понять – этот латен безусловно имел отношение к христианам, но не являлся ни годьей, ни сакердотом. Одеяние его говорило о том, что он не был клириком. Скорее всего – странник, повсюду славящий Распятого, коих в последнее время развелось сверх меры.

– Кто таков?

Не удосуживаясь вспоминать трудные латенские слова, варвар повёл речь на родном языке. Коли не поймёт нищий вопроса – тем хуже для него! У юного Гейзы уже чешутся руки.

Однако похожий на бидагву христианин ведал речь северян и отвечал бегло, почти не запинаясь:

– Я Божий человек! Не делаю никому зла, не ищу корысти. Странствую по миру, творю молитву и, по возможности, вершу богоугодные дела.

Командир бриггандупуса недобро улыбнулся. Светло-русая, аккуратно подстриженная борода его отливала на солнце искристым золотом.

– Почему не стал на колени перед благородным, смалиста*(готск. смалиста – ничтожнейший)?

Грэф, ещё в детстве получивший своё зловещее прозвище – и за всю свою двадцатисемилетнюю жизнь ни разу не давший даже тени повода усомниться в истинности его – вдруг почувствовал себя в присутствии этого странного латена как-то… неуютно, что ли?

Это не страх, нет. Страх ему, Хардубе, неведом. Скорее, какое-то предчувствие смутной угрозы, а возможно и грядущей неминуемой беды, вызывал у грэфа вид тщедушного бидагвы.

– Я часто встаю на колени. Перед Господом, – голос Божьего человека был вкрадчивым и приторно-сладким, словно запах христианского салбоса*(готск. салбос – елей), коим мажут свои макушки почитатели Распятого Бога.

Он приподнял полы рясы чуть выше колен, обнажив худые, жилистые ляжки. Колени его были покрыты толстыми наростами, напоминающими мозоли на ладонях каторжников с соляных рудников, но гораздо бОльшими.

Хардубе вдруг вспомнились необычные истории, распеваемые белобородыми увечными стариками в варварских тавернах и корчмах, под мелодичный звон ромейских гиффар. Ветераны многих войн, истоптавшие дороги обеих Империй под водительством славных командиров – не единожды упоминали они в своих былях о таинственной могучей силе христианских исповедников и праведников. Силе, которая могла повернуть даже Ход Судьбы.

Самонадеянный Хардуба не очень-то верил увечным – чего не придумаешь ради кружки липу*(готск. липу – яблочное вино) когда жипус*(готск. жипус – живот) урчит от голода! Однако их сказы тут же всплыли в памяти скамара.

Грэф уже начал злиться сам на себя. Зря он остановил Гейзу! Надобно было прикончить дерзкого на месте, а не вступать с ним в ненужный разговор. Однако приказать заколоть бидагву на месте сей же час, он уже не мог. Юный спутник Хардубы взирал на чудного собеседника, бросив поводья и даже слегка приоткрыв рот.

Унхалпа*(готск. унхалпа – нечистый, бес), изыди! Грэф попытался взять себя в руки.

Но, вместо того, чтобы поступить как подобает воину, он не нашёл ничего лучшего, чем вопросить:

– Ты кто? Фуллавита*(готск. фуллавита – наполненный знанием)?

– Я Божий человек! – упрямо повторил бидагва. Из очей его словно исходило сияние.

– Скажи мне, Божий человек, ты зришь будущее?

Не то, не то речёт Хардуба! Что ему до глупых христианских фокусов? Грэф внезапно осознал, что перестал контролировать себя. Мысли и чувства его скакали, словно взбесившийся конский табун – слова же вылетали, совершенно не повинуясь воле.

– О будущем ведает только Господь Бог. Но он иногда приоткрывает... фарахан хвила* (готск. фарахан – занавес ( букв. впереди тайного, сокрытого), хвила – время, хвилила – миг), да.

– Что ожидает нас?

– О, безжалостный воин, внимай несчастному страннику, случайно встреченному на твоём пути! Тот, кто может предвидеть будущее, способен заглядывать и в прошлое.

Хитрый какой, а! Плывёт, плывёт голова от смиренных речей безобидного, казалось бы, латена.

– Эй вы, болтливые сороки, прикусите языки! – неожиданно рыкнул Хардуба на своих гадел*(готск. гадела – товарищ, подельник), а потом вновь обратился к Божьему человеку.

– Изволь! Расскажи то, что ведаешь обо мне, – кривая ухмылка исказила его мужественный, красивый от рождения влитс.

Но оборванный христианин не испугался угрозы, уже явственно исходящей от надменного варвара. Кажется, он действительно, по-настоящему, ничего не боялся.

Прикрыв на солнце очи, чудный странник принялся нараспев, монотонно вещать:

– Ещё тлеют головни разрушенной гарды*(готск. гарда, здесь – селение),

Нет предела великой печали и скорби небес!

Чрево матери вмиг распоровшая, газда*(готск. газда – жало)

Защититься не сможет от малой, подобной себе.

Надрывный женский стон, полный неизбывной тоски, перебил оратора. Это, словно раненая волчица, взвыла пленная женщина. Божий человек тут же замолчал. Звонко свистнул хлыст – молодой конвоир утихомирил пленницу.

Сие убогое подобие стиха странно подействовало на Хардубу – он стал белее извести. Все уже ожидали скорой кровавой развязки, однако грэф сдержал себя.

– Хорошо..., бидагва! Я запомню твои слова. Но, учти! Если сие предсказание не сбудется в течении трёх дней – справедливый, но беспощадный Хардуба выведет тебя на ставу*(готск. става – суд)! Назовись – кто ты таков, откуда и куда идёшь.

– Пробираюсь я издалека. От самой Паннонии босыми ножками топаю. Что же касается твоего будущего – трёх дней ожидать не понадобится. Всё свершится ранее.

– Три дня! Три дня я даю тебе, несчастный! Ровно через трое суток, когда я, благородный грэф Хардуба, завершу свои дела и буду возвращаться назад, ты должен стоять – здесь же, на этом самом месте!

– Как скажешь...

– Сваран*(готск. сваран – клясться)! Клянись!

– Именем Бога своего, пресветлого Иисуса, приношу свару здесь и сейчас в том, что....

– Намньян*(готск. намньян – назваться, намо – имя)! Твоё намо? – нетерпеливо закричал Хардуба.

Тот же, словно не слыша истошных воплей варвара, торжественно закончил свой обет:

– От сей хвилилы минуя три дня, и ни мигом позже – я, Божий человек буду стоять именно здесь, подле этого самого бурга! Истинно, так. А имя мне – Северин*(северин – строгий, суровый)!

Бидагва был отпущен с миром, и скоро уже тень его растворилась среди мрачных голых веток предзимнего леса. Почти сразу же позабыв о чудной встрече со странным христианином, принялись снова смеяться и шутить юные хлифтусы*(готск. хлифтус – разбойник, грабитель). Они возобновили свой, прерванный внезапной встречей с непонятным человеком, разговор – продолжили хвалиться друг перед другом подвигами в последней битве.

Слушая безудержное мальчишеское хвастовство, ухмылялся в густые усы Хирдис*(готск. хирдис – пастух), третий всадник – самый старший и самый молчаливый член бриггандупуса.

Край солнца уже зацепил вершины гор, наступал вечер. Немного же они прошли за сегодня! Пожалуй, пора становиться на ночёвку.

– Свайн! Свин! Свайн!

Один из меченосцев острым мальчишеским взором заприметил в паре сотен шагов, на склоне поросшей сосняком горы, молодого, но уже хорошо подросшего и нагулявшего тело, кабана. Животное увлечённо рыло носом землю, по всей вероятности, обнаружив что-то очень интересное для себя.

Ветерок тянул со стороны зверя – благоприятно для возможной охоты. Изрядно оголодавшие за последнее время, юнцы готовы были ринуться за добычей немедля. Они, словно молодые псы-хунды, ждали приказания хозяина, поедая того очами.

– Хирдис! Бери с собой троих антрустионов*(в готском языке существовало слово «трусти», что значит – завет, договор) и – без свайна не возвращаться!

Антрустионы, хе..., асилусу на смех! Усатый воин отогнал прочь скептические мысли и лишь молча кивнул в ответ. Он достал из седельной сумки лук, приладил архвазну, шагом пустил коня. Умное животное, понимая, что поводья отпущены, пошло осторожно, постепенно ускоряясь и переходя на ровную, сколь возможно, рысь.

Юные трустьи, тем временем, уже рассыпались и потихоньку, хоронясь в высокой траве, приближались к зазевавшемуся свайну.

Кабан безмятежно рыл землю. Хирдис натягивал тетиву. Трустьи ползли в траве.

Кажется, свайн что-то выкопал. Он схватил находку и стал радостно трясти длинной мордой. Хирдис, нервничая, чуть сдавил пятки – конь слегка прибавил ходу. Самый нетерпеливый из трустьев – по всей видимости, желая опередить товарищей – вдруг вскочил на ноги и метнул ассагай.

Не попал! Кабан изумлённо хрюкнул и, заметив опасность, дал дёру. Хирдис выругался и спустил тетиву. Архвазна воткнулась в мясистую, поросшую жёсткой длинной щетиной, спину. Свайн завизжал и побежал быстрее.

Хирдис пытался догнать его, погоняя коня и выставив впереди себя прамею. Юные воины Хардубы, истошно вопя, бежали следом. Скоро все они – и зевака-свайн, и Хирдис на коне, и бестолковые трустьи – скрылись из виду в густых зарослях, ещё не сбросившего свою багряно-жёлтую снагу, осеннего леса.

Грэф досадливо сплюнул – это надо же так опростоволоситься!

Он решил устроить привал на опушке леса – в том самом месте, где так увлечённо копал землю злосчастный кабан. Махнув рукой подчинённым, Хардуба направил коня к каменистому склону. За ним тут же тронулся Гейза. Внезапно лишённый своего развесёлого общества, трустья злобно стегнул плетью бедного асилуса и, ругаясь последними словами, принялся пинками подгонять пленных.

Грэф остановил коня возле полусгнившей трухлявой колоды и принялся внимательно разглядывать жухлый ковёр травы – что здесь искал свайн? Вскоре он обнаружил предмет интереса зверя. Земь-яцеры! Около десятка чёрных лент, кое-где шевелящихся, были раскиданы возле колоды. Вероятно, кабан разрыл их гнездовье и решил полакомиться вкусными, давно уже залёгшими в спячку, гадюками.

Грэф соскочил с коня и, внимательно глядя себе под ноги, принялся протыкать копьём еле извивающиеся чешуйчатые тела. Ехидны даже не пытались уползти. Лишь иногда раздавалось слабое, чуть слышное шипение. К занятию Хардубы с удовольствием присоединился Гейза, и скоро избиение ползучих тварей было почти полностью завершено.

Оставалась последняя, кажется, более других не желавшая прощаться с жизнью, ехидна. Земь-яцер жалко изгибался, пытаясь уползти и спрятаться от своих преследователей в осенней сухой траве. Попытки гадины не могли увенчаться успехом, ибо с одной стороны её легонько колол копьём смеющийся Гейза, а с другой – пинал жёлтым, расшитым пурпурной нитью гаскохом*(готск. гаскох – сапог) Хардуба. Грэф давно отставил прамею в сторону – ему занятнее было управляться ножом, коим жестокий убилтойс грациозно отрубил уже три яцериные головы.

Наконец, Хардубе наскучило это развлечение. Он присел на корточки, ловко схватил ехидну за шею и, улыбаясь, поднёс её прямо к своему лицу.

– Шутки кончились. Молись своему ползучему богу, – казалось, серо-стальные глаза грэфа стали холоднее альпийского льда.

Остриё ножа медленно приближалось к гадючьей голове. Хардуба, продолжая улыбаться, надавил кончиком лезвия на плоскую морду. Ехидна шипеть не могла – шея её была сдавлена безжалостными стальными пальцами. Она лишь отчаянно махнула хвостом, едва не задев бороды своего мучителя, но грэф вовремя успел отвести руку в сторону и весело рассмеялся.

Сухая трава неподалёку от убилтойса чуть шелохнулась, и мгновение спустя чёрная молния, исторгнутая, казалась, из недр земли, ударила во влитс Хардубы. Крик, напоминающий бычий рёв, содрогнул окрестные горы и отлетел гулким эхом от каменистых вершин.

Грэф, отбросив в стороны и свою жертву, и своё оружие, с криком катался по земле. Он тщетно пытался оторвать от себя, впившуюся во влитс, гигантскую – длиной не менее трёх алин*(готск. алина – мера длины, равная локтю) – гадюку. Верный Гейза, жутко испугавшись, отскочил прочь на несколько шагов и теперь со страхом наблюдал за схваткой своего хозяина с чудовищем. Доблестный трустья же, вероятно, принявший гадюку за подземного дракона – на всякий случай, спрятался под круп асилуса.

Лишь один человек не растерялся при внезапном появлении ужасного чудовища. Едва трусливый надзиратель, забыв про свои обязанности, нашёл убежище под асилусовым брюхом, как один из пленников – в разорванной до груди и обнажавшей сухощавое, мускулистое тело, серке – тут же принялся шарить взглядом по траве.

Ага, вот он, нож Хардубы – недалеко! Пленник опустился на землю и, подобно земь-яцеру, пополз за брошенным оружием грэфа. Товарищи по несчастью его, сообразив, в чём дело, тоже стали осторожно откатываться и переползать– дабы верёвка, коей все вместе они были связаны, позволила их соплеменнику дотянуться до ножа. Уза, связывающая невольников с асилусом, скоро натянулась тетивой.

Получилось! Кинжал сверкнул в руках бандьи*(готск. бандья – пленник). Мигом, перекатившись назад, пленник принялся разрезать узлы, стягивающие руки бедной женщины. Скорее, скорее!

– Суну*(готск. суну – сын), суну, мой суну, – всхлипывала она, роняя слёзы.

Хардуба, наконец-то, сумел разомкнуть гадючью пасть. Рыча, словно разъярённый бер*(бер – медведь), он принялся хвостать извивающееся тело о землю.

Женщина уже пилила ножом верёвку, стягивающую запястья сына, когда Гейза заметил неладное.

– Ни фралетан*(готск. ни фралетан – не отпускать)! – дрот, брошенный умелой тренированной рукой, полетел за своей добычей.

Но он не взял того, кого хотел. Пленница успела встать между смертью и своим сыном.

Охнув вдруг, она медленно осела и, а потом легла на землю – словно, устав от долгого пути, решила отдохнуть. Из груди её торчал ассагай.

Пленник рванул в отчаянии руками – треснули и посыпались надрезанные верёвки. Он успел схватить нож и метнуть его в сторону юноши в голубом плаще, уже поднимающего в размахе на бегу обнажённый мечис.

Нападающий захрипел, попытался продолжить замах, но не смог. Ноги несли ещё Гейзу в сторону невольников, но, чёрная в наступивших сумерках вечера кровь с хлюпаньем извергалась уже из его горла, а вместе с нею вытекали из тела силы, выпархивала из тела сайвала-душа. Добежал и свалился наземь – как раз под ноги своему погубителю.

Пленник ухватил мечис Гейзы и ловко, умеючи, закрутил стальной газдой в разные стороны. Лишь удостоверившись, что и трустья, и Хардуба не успели ещё подобраться к нему на опасную близость, он рассёк верёвки, связывающие третьего своего спутника – совсем молодого, светлокожего и почти белого волосом, синеокого стройного юношу.

Освобождённый метнулся к телу Гейзы и вытащил из горла поверженного окровавленный нож. Ассагай же, торчащий в груди женщины, он трогать не посмел – дабы не навредить умирающей, но всё ещё тяжело, с хрипами дышащей страдалице. Силы противников сравнялись. Двое против двоих.

Трустья, удостоверившись, что на хозяина напал не волшебный дракон-людоед, а, пусть и крупного размера, но обыкновенная гадюка, быстро пришёл в себя – он сразу же решил восстановить пошатнувшуюся репутацию. Юнец пошёл в наступление, пытаясь обойти противника слева.

Справа заходил Хардуба. Пошатываясь, но крепко держа в руках хирус*(готск. хирус – меч), он утробно рычал и приближался к своим бывшим пленниками.

Правое око грэфа, по всей вероятности, вытекло. Кровянистая жидкость размазалась, изукрасив щеку и часть холёной бороды. Верхнее веко, отмеченное чёрным стиклом*(готск. стикл – здесь укол, точка) гадючьего зуба, безобразно вздулось – красивый мужественный влитс Хардубы на глазах превращался в демоническую маску.

Юный трустья подбирался с другой стороны. Он безумно скалился, агиза в руках его крутилась, словно спица несущейся колесницы – сие зрелище завораживало и устрашало одновременно.

– Бервулла*(готск. бервулла – медвежья шерсть), они нас положат, – испуганно вымолвил синеокий.

Трустья, крутящий агизу, наступал на него – он чуял, где слабина и именно туда намеревался ударить.

Бервулла застыл, выставив впереди себя мечис. Пожалуй, да – с двоими ему не совладать. Правда, Хардуба теряет силы на глазах, но он крепок как дуб, и неизвестно, насколько долго хватит его сил. А этот, с агизой! Кто бы мог подумать, что мальчишка, ещё миг назад пугливо прятавшийся между ног асилуса, способен так искусно управляться с боевым топором? Жаль, что Хлибодар за свою жизнь не научился метать ножи!

Трустья, словно почувствовав возросшую неуверенность противника, прибавил ходу. Он уже не скалился, а хохотал, точно кровожадный оборотень. По краешкам губ его вспузырилась пенящаяся слюна.

Вдруг безумный смех резко оборвался. Трустья остановился, а выпавшая из рук агиза громыхнула о камни. Юный убилтойс медленно обернулся назад и с изумлением уставился на дрот, так некстати впившийся в подреберье. Бессмысленная ухмылка всё ещё искривляла его обслюнявленные губы.

Торжествующий взор умирающей женщины – это последнее, что увидел хлифтус. Не прошло и мгновения, как голова его слетела с плеч, словно переспелая шишка с ёлки. А Бервулла, держа окровавленный мечис впереди себя, уже разворачивался в сторону Хардубы.

Теперь предстояло сразиться с самым сильным, опасным и, пожалуй, что самым умелым противником из всей хансы. Однако сражаться не пришлось. Грэф Хардуба успел сделать ещё пару шагов и рухнул, как подрубленный вяз – ядовитый укус, наконец, дал о себе знать.

Глава 2

– Скорей, скорей! – Хирдис тупым концом копья немилосердно тыкал в спины задыхавшихся от бега трустьев.

Воистину, пустоголовые двалвы*(готск. двалва – дурак). Упустили свайна, которого можно было голыми руками взять! Всадник со злостью стукнул ногами рёбра коня. Тяжёлые деревянные подошвы варварских скоков*(готск. скокс, скохс – башмаки, сандалии) больно ударили животное. Оно неожиданно взбрыкнуло, и Хирдис оказался на земле.

Увидев над собой оскаленную лошадиную морду, бывший пастух внезапно осознал – у смерти много обличий! Хирдис крепко зажмурил веки и приготовился к худшему. Едва-едва ему удалось избежать встречи с мечисами и рогатинами арьев накануне! Уж как Хирдис старался не лезть вперёд, не показывать глупую удаль! А вот, поди ж ты – придётся сдохнуть от конских зубов.

Хотя, если подумать, конец сей не хуже, чем смерть под столом во время очередного нахтаматса*(готск. нахтаматс – пир, ужин, вечерняя трапеза). Крепкий варварский липу, а так же нектар винабаси*(готск. винабаси – виноградная ягода, гроздь) на вечерях Хардубы лились рекой, поэтому вероятность захлебнуться содержимым собственного желудка упившись до мертвецкого состояния, являлась для любого члена бриггандупуса опасностью, немногим меньшей, чем гибель в бою. Именно под столом нашли свою смерть несколько отчаянных головорезов грэфа.

Однако Бог миловал. Благодаря трустье, вовремя повисшему на конских поводьях, трагедии не случилось. Спасителем Хирдиса оказался тот самый торопыга, что умудрился спугнуть беспечного свайна и провалить охоту. Быстрый паренёк. Может быть, из него ещё получится толк.

Хирдис перестал подгонять антрустионов и сам поехал, не торопясь – в сущности, куда спешить? На ругань Хардубы? Опять же, конёк попался с норовом – неизвестно, чего ещё от него можно ожидать. А ведь, как шёлковый был поначалу....

Идья*(готск. идья – поход) сразу обещал быть неудачным. Конь Хардубы, ещё на выходе с вихса*(готск. вихс – селение), споткнулся об левую ногу. Боги ясно давали знать – удачи в деле не будет! Однако от предупреждений Хирдиса зазнавшийся глава бриггандупуса только отмахнулся.

По утверждениям пустоголовых гахлибов*(готск. гахлиба – преломивший хлеб, сотрапезник, товарищ) Хардубы, план будущего набега был гениален. А, как по его, Хирдиса прикидкам – так вполне примитивен и весьма рискован. Основанный лишь на словах грязного скамара по имени Плагус*(готск. нежный, хрупкий), в результате чрезмерного пьянства уже определённо выжившего из ума, верить которому он, Хирдис, поостерёгся бы.

Вспомнив, как жадно глотал афтдружкья*(готск. афтдружкья – пьяница) живительный липу, которым угощал его «добрый» Хардуба, Хирдис усмехнулся. Чего не наговоришь, когда мучает похмелье! Наговорил же скамар следующее.

Напротив того места, где белеют руины Виндобоны*(теперь город Вена), называемой в последнее время Фабианой – крепости, не очень давно оставленной римлянами и, вскорости после этого разрушенной гуннами Аттилы – прямо в русло Данувия утыкается старый ганг. По нему торговцы испокон веков возили электрум*(здесь – янтарь) с берегов северного моря, известного латенам как Инконпертэ*(Балтийское море), в пределы Империи. Перекрёсток сей вполне оживлённый и до сих пор, ибо электрум из Инконпертэ пользуется немалым спросом среди южных народов.

Так вот, если по этому гангу углубиться на пять раст*(готск. миля – созвучно русск. верста) к северу, а потом свернуть вправо и тропою подняться на высокую, заросшую лесом гору, то на достаточно плоской вершине её обнаружится богатый, мало кому известный гард. Охраняется он слабо, ибо воинов на том гарде – раз-два и обчёлся.

Откуда Плагус это знает? Случилось так, что на торжище Астура, города, удалённого от оной Виндобоны к западу на девять латенских миллепассус*(милепассус (тысяча шагов) – римская миля, равнявшаяся 1478,8 м), сей скамар встретил бывшего соратника, когда-то служившего вместе с ним в войске Аттилы.

Они даже стояли плечом к плечу на Каталаунских полях, да! А после смерти Аттилы одновременно покинули, уже начавшее терять сплоченность и дисциплину, войско Гунна.

Бервулла, так звали знакомца Плагуса, очень обрадовался встрече и тут же зазвал соратника в придорожную корчму, дабы испить совместно кружку-другую-третью доброго медоса. Там-то Бервулла и поведал боевому товарищу о своём житье-бытье.

В отличие от Плагуса, он не пропил скопленные за время службы деньги и умудрился в течение короткого времени построить на них вполне приличный гард, состоящий из нескольких хузов. Бервулла купил нужный в хозяйстве скот, подтянул своих безземельных родственников – а на следующий год уже готовился выжечь подсечённый заранее лес.

Ему требовались люди, умеющие владеть оружием – именно в этом Бервулла честно признался Плагусу, предложив последнему службу на гарде. Скамар с радостью согласился.

Однако коварный Вакх настолько сильно завладел душой несчастного афтдружкьи, что последний совершенно не мог уже противиться чарам винного бога. Каждый день Плагус набирался до такой степени, что к обеду не в состоянии был держать в руках даже обыкновенной ложки – что уж говорить о прамее, либо мечисе.

Очень скоро Бервулле это надоело, и он выгнал своего незадачливого сослуживца прочь. Плагусу пришлось вернуться туда, откуда он пришёл – а именно, в Поле скамаров. Тут-то и нашёл его Хардуба.

Вернее, Плагус нашёл Хардубу сам. И без обиняков предложил грэфу провернуть несложное и прибыльное дельце – ограбить гарду своего бывшего соратника.

...Пламя занялось быстро. Крытые сухим тростником-раусом, кровли трёх ражнов*(готск. ражн, хуз – дом, жилище) в считанные мгновения полыхнули жарким трескучим заревом. Мычали жалобно в загонах колбы* (готск. колбо – тёлка, корова) ревел обречённо, привязанный к столбу-жайру, их защитник и покровитель – круторогий стиур*(готск. стиур – бык).

Но не выскакивали на двор в панике раздетые люди, не слышалось женских истошных воплей и детского плача. Притаившиеся до поры с оружием наготове, разбойники начали недоумевать.

Неужели все обитатели гарды решились предаться фону*(готск. фон – огонь) и сгореть заживо в своих, уже пылающих бринном*(готск. бринно – жар) жилищах?

Однако Хардуба быстро смекнул, что его обманули. Скорее всего, ражны соединялись между собой тайными лазами – прокопанными под землёй и ведущими к выходу за пределы гарды!

– Гейза! Бери с собой половину гаделов, и возвращайся назад, к нашему арбу*(готск. арб – скарб, вещи, пожитки)! Кажется, арьи ушли через гробы*(готск. грОба – нора).

Гейза понял с полуслова. Гикнув, он прыгнул на коня и рванул в темноту густой осенней ночи. За ним устремились трое всадников и семеро пеших молодых копейщиков, называемых тщеславным Хардубой не иначе, как антрустионами.

Именно так и оказалось. Они уходили, скрываясь по одному среди тёмных, сливающихся в непроглядную чернь леса, деревьев. Женщины с детьми на руках, старики, подзатыльниками подгоняющие неразумных отроков, мужчины – все спешили прочь от пылающей гарды. Они уходили от родного жилища, ставшего в одночасье страшным хунсластапом*(готск. хунсластап – жертвенник, хунсла – жертва), что воскурился во славу неведомого жестокого божества.

Гейза метнул дрот. Один из беглецов повалился наземь. Скорее, скорее! Иначе – уйдут. Выхватив мечис, он со звериным рыком ринулся на врага. Рядом жутко, по-волчьи взвыли конные гаюки*(готск. гаюка – товарищ), а позади уже топали ногами юные, но безжалостные антрустионы.

Вдруг лошадь Гейзы резко встала, захрипела и, чуть приподнявшись на дыбы, медленно повалилась набок. Всадник, благодаря многолетней выучке, успел выскочить из седла. Где-то рядом кричали гаделы – но уже не слышалось ликования в их голосах. Посреди ночи разносилось жалобное конское ржание, дьявольский хохот вперемежку с гиканьем, отчаянные проклятья раненых.

Рогатины! Конские брусты*(готск. бруст – грудь) и жипусы были безжалостно распороты толстыми суковатыми кольями. Лошади бились в предсмертных судорогах. Жалобно, совсем по-человечески, стонали. Из очей коня Гейзы текли слёзы, он с укором смотрел на хозяина и дёргал, дёргал копытами, словно всё ещё скакал, резво топча ногами убегающих – презренных людишек, их детёнышей, самок....

Гейза вскочил на ноги. Он, что есть мочи, клёкнул вороном и перехватил покрепче оружие.

Беглецы же, поняв, что тихо уйти не удастся, решились принять бой. Тёмные тени, поначалу беспорядочно и хаотично передвигающиеся с места на место, слились в сплошную стену. В сумраке ночи, при неверном свете мены*(готск. мена – луна) можно было различить фигуры мужчин, кое-где угадывались смутные силуэты женщин.

Из мрака ночи до убилтойсов доносился детский плач, со временем, однако, становившийся всё тише и тише. Видимо, основная масса жителей гарды сумела выскользнуть, и теперь беглецы скрывались в лесу.

Оставшиеся, по всей вероятности, собирались задержать скамаров. Однако было видно сразу, что это далеко не воины. Дорогу хлифтусам преградила обыкновенная толпа поселян – вооружённых чем попало и как попало. Уж, и рать! Среди антрустионов, столпившихся за спиной Гейзы, послышались смешки и глумливые выкрики.

Скоро ханса, повинуясь боевому кличу предводителя, отчаянно ринулась в атаку. Однако, вопреки ожиданиям самоуверенного Гейзы, скорой победы не случилось. Стена оборонявшихся не рассыпалась – напротив, она легко выдержала бешеный натиск! Люди Хардубы отхлынули назад, разбившись, словно волна о скалу. Колья арьев смогли остудить пыл зарвавшихся убилтойсов.

Пятеро гадел остались лежать на земле, ещё трое стонали от полученных ран. Беглецы же выплёскивали бранные ругательства в адрес нападавших, от избытка эмоций колотя своими рогатинами по земле.

Гейза громко – так, что услыхали даже стоящие рядом прамейщики – скрипнул зубами. Если не подоспеет подмога, быть им битыми. И кем? Презренными кротами, чей удел – пахать землю!

Что же медлит Хардуба? Наконец, до слуха его долетел слабый вороний клёкот. Гейза облегчённо вздохнул.

Хардуба услыхал призыв своего гаделы в самое неподходящее время, ибо хлифтусы, поняв, что им уже не угрожают архвазны и мечисы обитателей гарды, принялись открыто грабить пылающее подворье. То, что можно было взять ещё, вырвать из жаркой пасти набиравшего силу пламени – а именно арб, живность, припасы пищи, иное добро – подчинённые Хардубы принялись воодушевлённо спасать.

Седоусый пеший Хирдис больше всех преуспел в этом деле. Известный среди членов хансы, как не очень смелый пожилой пастух с мутным прошлым – он не пользовался большим уважением среди соратников. Однако, подобно любому из пастушьего племени, Хирдис хорошо умел управляться с петлёй – и нынче он исхитрился изловить аж двух коней.

Выпущенные от своих узет*(готск. узета – ясли) в самый разгар пожара, животные не желали подпускать к себе людей. Они носились по двору, безумно ржали, угрожающе скалили зубы и вставали на дыбы – ни один из трустьев нынче не смог добыть себе коня. Хирдис же завладел целой парой!

Люди Хардубы шныряли по гарде, словно тараканий выводок по запечью. Кто-то из гаделов тащил на верёвке мычащую колбо, кто-то волок на плечах перепуганного до полусмерти ламба*(готск. ламб – овца, баран), иной же, позарившись на рогатую гитс*(готск. гитс – коза), с криками ловил скачущее промеж плетёных заборов-тыньё, животное. Антрустионы без дела не сидели.

Грэф принялся наводить порядок. Рискуя сломать себе шею, он принялся гонять коня туда-сюда по гарде. Хардуба немилосердно колотил по спинам и головам своих подчинённых деревянным фодром, пытаясь хоть таким образом образумить ополоумевших трустьев.

– Оставь! Брось! Фралетан! Гагагган*(готск. гагагган – собраться вместе)!

Наконец, ему удалось собрать в кучу всех хлифтусов. Благоразумный Хирдис к тому времени успел отвести коней в укромное место и надёжно их привязать – дабы не убежали сдуру.

– Ганган*(готск. ганган – идти)! Спрауто*(готск. спрауто – быстро)!

В спешном порядке, бегом антрустионы Хардубы выдвинулись на помощь своим гахлибам.

Они подоспели вовремя. Хитроумный Гейза сумел раздразнить, уже уверившихся в своей победе, но упрямо стоящих на месте, арьев.

– Ваши сердца заячьи! Вы – черви, собравшиеся в кучу! Не нужно много ума, чтоб насадить на колья беззащитных лошадей! А вот, хотелось бы мне знать: кто-нибудь из кротов, роющих землю, решится на честную драку с Гейзой? На поединок, как положено у благородных воинов! Один на один! Ну же, трусы, решайтесь! Вас теперь больше, чем нас – чего же вы боитесь?

Речь хитреца возымела действие. Из рядов оборонявшихся вышел плечистый юноша. Бусые*(бусый – пепельный), чуть вьющиеся вихры его были стрижены под шапочку, усы едва пробивались над верхней губой.

– Твои скуфты длинны, как у маво*(готск. маво – девушка). Язык ещё длиннее. Я – Волчий голод. Буду тебя бить.

Вспыхнувший Гейза холодно улыбнулся и поднял мечис. Скоро тебе придётся ответить за оскорбление, Вулфгред*(готск. вулф – волк, гред – голод)!

Но, едва соперники успели скрестить оружие, как ударил Хардуба. Воины его, скрытно подошедшие и затаившиеся до поры, выжидали лишь удобного момента. В защитников гарды из темноты ночи со свистом полетели архвазны, найдя себе на поживу три жертвы.

Храбрый Вулфгред уже лежал – лицом вниз, с торчащим из спины ассагаем. Он так и не успел наказать негодяя Гейзу.

Бой был жестоким. Бились в отчаянном исступлении мужчины, прикрывая своими спинами детей, надежду и будущую жизнь рода. Отбивались от мечисов озверевших убилтойсов, обречённо махая кольями и прамеями. Пощады у хлифтусов не собирался просить никто. Арьи знали наверняка – лучше скорая смерть, чем доля, которую уготовили им нежданные гости.

Нападавшие скоро сломали строй, и исход битвы стал очевиден. Один за другим, падали защитники гарды.

Женщины, понимая, какая участь их ожидает, в руки разбойников живыми не давались. Вооружённые лишь ножами и плотницкими агизами, они просто-напросто не подпускали к себе нападающих. Хардуба лично вспорол живот неистовой беременной девке, успевшей до того зарубить двоих трустьев.

Наконец, всё закончилось. Победа досталась антрустионам Хардубы – но тяжёлой ценой. Из людей грэфа уцелели немногие. Иные же получили в бою страшные увечья.

Стонал, корчась в муках, раненный в живот Хвитхана*(готск. хвит – белый, хана – петух) – развесёлый болтун, душа нахтаматса и личный гахлиба Хардубы. Лента кровавых кишок из распоротого страшной рогатиной жипуса его вываливалась наземь. Грэф молча полоснул отточенной газдой по шее страдальца – да отлетит дух Хвитханы в мир теней!

Ещё двоих – отчаянно кричащего, с болью и ужасом взирающего на свою отрубленную по локоть десницу, ротозея; а так же несчастного, каким-то чудом ещё живого Плагуса, с торчащей в раскроенном лбосе агизой – тоже пришлось прикончить.

Вдобавок ко всему, полыхнул арб хансы, видимо, подожжённый кем-то из уцелевших жителей гарды. Когда Хардуба с Гейзой спешно прискакали к месту пожара, то обнаружили там лишь вардью*(готск. вардья – сторож) с перерезанным горлом, запоротую лошадь, да пылающую повозку. Латенский хлиянс*(готск. хлиянс – палатка, шатёр), гордость и отрада Хардубы, обошедшийся ему в немалое количество силубряных скаттов, безвозвратно сгинул в бринне.

Сам Хардуба, Гейза, осторожный Хирдис, да четверо молодых безусых антрустионов, называемых чаще трустьями – вот всё, что осталось от харьиса*(готск. харьис – войско) грэфа.

Добыча же оказалась бедна. Трое пленных, два коня (одного из которых Хирдис вынужден был передать Гейзе) и асилус. Да ещё – убогое оружие, собранное с убитых арьев. Живность успела бесследно исчезнуть с подворья гарды за то время, пока доблестные убилтойсы Хардубы бились насмерть на околице вихса. Откровенно говоря – невеликая плата за почти уничтоженную хансу.

Хирдис невесело поминал былое – и всё больше он понимал, что от хорошего будущего здесь, в этой компании, ожидать не стоит. Знать, разгневил богов Хардуба, коли отвернулась от него удача! Пожалуй, что пора уже ему, Хирдису, покинуть грэфа, пока не поздно. Отдашь душу ни за медный айз* (готск. айз – мелкие монеты), с таким-то командиром!

Он остановил коня. Приложив ладони ко рту, Хирдис трижды ухнул филином и внимательно прислушался. Тишина. Лишь шум порывистого, усилившегося к ночи ветра, да шепоток слетающих с деревьев листов.

Молчание – это нехорошо. То-то, гложет Хирдиса тревога! Не случилось ли беды? Седоусый показал сжатый пяст*(пяст, фаст – кулак) галдящим трустьям – заткнитесь! Молодёжь притихла.

– Что, так и будем торчать здесь всю ночь? Ухни ещё! – наконец, не выдержал торопыга, спугнувший свайна.

Хирдис снова трижды крикнул филином. Издалека донеслось: ух-ух, ух-ух!

– Всё в порядке, пойдём! Ганган! – зашумели нетерпеливые антрустионы. Ох, уж этот Хирдис! Собственной тени боится!

– Нет! Пойдёт один. Разведает пусть. Вот, ты, – ткнул пальцем он в торопыгу, – позовёшь нас, ухнешь раз.

Трустья, высунув язык, изобразил то, что умеет делать задница. Под дружный смех гадел, он выбрался из зарослей уже голого молодого орешника и отправился в сторону редеющих деревьев, к подножью чёрной, почти слившейся с вечерним небом, горы.

Вдруг дерзкий мальчишка повернулся назад:

– Гаюки, кто со мной? Или, вам нравится сидеть в кустах и нюхать вонь, что беспрерывно пускает этот старый трусливый пастух?

Гаделы с криками стали покидать Хирдиса, враз онемевшего от стыда и позора, коим покрыл его походя малолетний наглец.

Ничуть уже не таясь, они пошли в сторону отблескивающего приветливо огонька. Костра, где можно обогреться, поесть и, самое главное – хорошо выспаться!

Бервулла затаился, подобно гадюке. Лютая ненависть, словно яд земь-яцера, переполняла его. И снова, будто семь лет назад, держал в своих руках бывший воин Аттилы тяжёлый – чем-то напоминающий гуннский – лук пленённого грэфа.

...Мать умерла у него на руках. Последние слова её жгли душу Бервуллы жарче бринна.

– Суну, отомсти за нас. Твоя свистро*(готск. свистро – сестра), май мавило*(готск. мавило – девочка)..., жипухафто*(готск. жипухафто – беременная)! Май мавило... Возьми их кровь! Май мавило....

Шумные трустьи приближались к весело пляшущему костру. Издалека виден голубой плащ Гейзы, подпирающего плечом корягу. Хардуба, как ему и подобает, уже разлёгся на своём шерстяном полосатом фане. А их товарищ, которому повезло остаться на привале, вместо того, чтобы ломать ноги по лесу – сидит и скалится, вероятно, потешаясь над бестолковыми охотниками за свайном. Ну, ничего, трустьи найдут, что ответить язвительному гахлибе!

Бервулла приготовился: в деснице, что удерживала тетиву, он зажал четыре архвазны разом. Школа гуннской стрельбы – одна из лучших в мире. И сейчас он это покажет убилтойсам Хардубы!

Тетива лука засвистела. Двое трустьев свалились замертво. Оперённые хвосты летучих смертей торчали из их глоток. Двое же, с пробитыми бёдрами, крича, катались по земле. К поверженным уже приближались их бывшие бандьи.

– Убей одного, – равнодушно бросил лучник бледному как призрак,Хлибодару.

– К-кого? – красивого юношу трясло, будто осинку.

– Любого. Второго оставь.

– З-зачем?

– Послушай меня, Хлибодар. Эти хлифтусы сгубили твою женс*(готск. женс – жена) и твоё неродившееся дитя. Росинка проклянёт тебя с того света, если не отомстишь. Неужели непонятно? Так что, убей одного из них сей миг. А второго..., второго я хочу оставить до рассвета. Мне нужна хунсла.

– Хунсла?! Жертва? Ты же христианин!

– Я не отрекаюсь от Исуса, но погибшим воздам. Они требуют крови. Крови своих морпрей. И довольно об этом! Бей!

Голова трустьи хрустнула от мощного удара агизой. Хлибодар сделал то, что от него требовалось. Он казнил врага.

– Хирдис! – громко крикнул Бервулла, поворотясь к черноте леса, – Хирдис!

– На мне нет крови твоих нипьев*(готск. нипья – родственник), – послышалось, наконец, в ответ.

– Я знаю. Потому-то и спрашиваю тебя – га-вурди*(готск. га-вурди – беседа (букв. движение слов))?

– Га-вурди!

Они встретились на полдороге – бывший воин Аттилы и бывший пастух. Хирдис вышел из леса пеш, ведя в поводу коня, недавно выкраденного им от узет теперешнего победителя.

– Колбила*(готск. колбила – телушка)! – не смог сдержать радостного крика Бервулла, – ты жив, дружище!

Да уж, колбила! Хирдису вспомнилась оскаленная конскаяморда. Сохрани Господь от таких колбил!

Колбила, признав хозяина, радостно заржал. Хирдис отпустил повод, и конь тут же устремился к Бервулле. Человек крепко, как лучшего друга, обнял его за шею.

– Забери назад свою телушку, – пробормотал пастух и, чуть громче, добавил, – я спас Колбилу из фона!

– Хвохтули*(готск. – благодарность, спасибо)! – благодарность прозвучала искренне, без тени иронии.

Пора было приступать к делу, и Бервулла начал говорить:

– Хирдис, ты остался один. Но и нас тоже немного – как ты знаешь, всего двое. Тебе ли, старому вайдедье*(готск. вайдедья – разбойник), объяснять, что оставшегося в одиночестве, без хансы – в этих краях ожидает либо верная смерть, либо неволя?

Первый же бриггандупус, что встретится на твоём пути, с радостью пленит бывшего пастуха, дабы разжиться лишней парой-тройкой скаттов. Ну, а латены с тобой даже разговаривать не станут – прибьют на месте.

Нас с Хлибодаром двое. Если пристанет Хирдис – будет трое. Готов ли ты принести свару мне, Бервулле?

– Ты уже разобрался с Хардубой?

Этот вопрос был задан не из праздного любопытства. Бервулла прекрасно понимал, о чём ведёт речь старый пастух. Пока жив Хардуба, коему ранее присягал Хирдис, ни о какой сваре и речи быть не может.

– Ещё нет. Вернёшься к бургу через три дня. Вот матибалг*(готск. матибалг – сума для еды). Если не будешь сильно набивать жипус, тебе хватит.

К ногам Хирдиса бухнулся сакк. Бервулла, с явным удовольствием, вскочил на коня – они с Колбилой снова вместе! Пастух подхватил кожаную суму и отправился назад в лес. Там, в укрытии лап вековых великанов, под хвойными тынс*(готск. тынс – ветви) ему было почему-то спокойней.

Наступила ухтво*(готск. ухтво – заря, рассвет). Вершины гор озарились лучами восходящего сауила*(готск. сауил – солнце). Хлэв*(готск. хлэв – могила) для матери Бервуллы был готов. Тело покойницы, завёрнутое в голубой шёлковый плащ убилтойса Гейзы, ставший теперь погребальной фаскьей*(готск. фаскья – саван), возлежало на полосатом фане, рядом с выкопанной заботливым сыном ямой. На правой руке её красовался наруч-браслет с переплетёнными между собой золотыми и силубряными рыбками.

Головы Гейзы и четверых трустьев, вздетые на шесты, жуткой фапой*(готск. фапа – ограда) окружили свежевырытый хлэв. Мёртвые хубипы*(готск. хубип – голова) страшными неживыми глазами смотрели в разные стороны света.

Оставленный пока в живых, последний трустья Хардубы смирился со своей незавидной участью. Он уже перестал молить о пощаде, не плакал и не кричал.

Жаль, конечно, что на том свете ему придётся влачить рабское существование, но ничего не поделаешь – знать, судьбу не обманешь. Неволя, от которой безжалостный мальчишка когда-то избавился ценой страшного преступления – он убил своего строгого хозяина и подался в бега – настигла незадачливого убилтойса возле самого порога, разделяющего жизнь и смерть.

Когда подошло время, трустья безропотно положил голову на большой плоский камень. Длинные волнистые, слегка рыжеватые скуфты ласково трепал рассветный ветерок, словно бы ободряя юного вайдедью, успокаивая его перед неминуемой гибелью.

Сверкнула в воздухе агиза – хунсластап окрасился алой кровью. Предсмертное заклинание матери Бервуллы было исполнено.

Укус гадюки очень болезненный, но он редко бывает смертельным. Конечно – в случае, если земь-яцер ужалит во влитс, или же когда напавшая ехидна оказывается очень больших размеров – смерти укушенному ею избежать не удаётся. Однако Хардуба, благодаря железному здоровью, сумел перебороть гибель, впрыснутую ядовитыми клыками в его кровь. На своё несчастье.

Как только Хирдис вышел к старому бургу, он понял, что всё уже закончилось. Уцелевшее око Хардубы смотрело на яркий солнечный диск, не мигая. Сам грэф, раздетый донага и насаженный на кол, не шевелил ни единым членом, не стонал. И не дышал.

– Давно? – вместо приветствия вопросил он, кивнув в сторону своего бывшего сюзерена.

Бервулла, сидевший на корточках подле казнённого, покачал головой и холодно улыбнулся:

– Гунны хорошо научили меня делать это. Хардуба мучился долгих два дня.

Хирдис понимающе кивнул и, тоже на корточки, присел рядом. Они просто молчали какое-то время.

– Ждём Сурового? – вопросил, наконец, пастух.

– Да.

Из каменного зева бурга вышел Хлибодар. В руках он держал плетёную тыньё. Юноша зашагал в их сторону.

– Давай сюда, – Бервулла поднялся.

Он раскрыл крышку и достал оттуда... здоровенную гадюку! Хирдис от неожиданности вскочил на ноги.

– Хвохтули, земь-яцер. Вот тебе хунсла!

Бервулла поцеловал жуткую гадючью морду и – подойдя к мёртвому, сидящему на своём колу Хардубе – повесил, словно чёрное ожерелье, неподвижную ленту на шею казнённого. Ехидна слегка шевельнула чешуйчатым телом – она оказалась жива. Раздвоенная разда*(готск разда – язык) её пару раз высунулась из пасти и коснулась мёртвой кожи грэфа. Казалось, земь-яцер пробует на вкус страшный дар справедливого Бервуллы.

Северин появился точно в назначенное время, как-то незаметно вынырнув из сени раскидистого, покорёженного непогодой, векового дуба. Он, как и прежде, был бос и одет только в рваную ветхую власяницу. Тощий полупустой сакк болтался на плече праведника.

Шагал Северин споро, даже не опираясь на суковатую палку-хруггу, а лишь иногда раздвигая ею впереди себя сухую высокую, успевшую нарасти за лето, траву.

– Хайлз*( готск. хайлз – как приветствие, букв. возрадуйся)! – приветствовал латена Бервулла и поднял вверх правую руку.

Он стоял, опираясь левой дланью на мечис. Подле него находились статный юноша Хлибодар и седоусый суровый Хирдис. Внезапно все трое мужчин повалились перед нищим оборванцем на колени и склонили низко, до самой земли головы.

– Суровый, исповедуй, очисти от греха! – не смея вздымать влитса вверх, смиренно попросил главарь новоиспечённой хансы.

– Ваш идрига*(готск. идрига – раскаяние) похвален, но Северину исповедь не нужна. Мне ведомо то, что здесь произошло, – отвечал всезнающий бидагва, – а грех... Согрешил ты, или же наоборот – свершил благое дело? На чаши весов Господних ложатся наши поступки, а Божий промысел неисповедим. Поднимитесь с колен, дети мои, Иисус вас за это простит.

Он ткнул хруггой в сторону окоченевшего Хардубы, что возвышался неподалёку с чёрной шевелящейся лентой на шее и озирал мёртвым оком поросшие мрачным лесом горы.

– Вот мы и встретились, благородный грабитель, – словно к живому, обратился к лику*(готск. здесь – мёртвое тело, плоть) хлифтуса Северин, – вижу, по делам твоим тебе воздалось!

– Латены распяли Исуса-Бога на галге, – подал вдруг голос молчаливый Хирдис – откуда Исус, отмучившись, отошёл на небо. С этой же галги путь Хардубы только в одну сторону! В халлу*(готск. халла – ад (сравн. с более поздней «вальхаллой»))!

Старый пастух ткнул мечисом себе под ноги.

– Помолимся! – Божий человек преклонил колени. Его примеру незамедлительно последовали Бервулла, Хлибодар и Хирдис.

Троица обратилась к Богу – следуя своему варварскому обычаю – на родном языке. Поклоны мужчин были искренни и усердны. В отличие от латена, крестившегося на кафолический манер двуперстно, савроматы*(греч. савроматс – ящероглазые; возможно, так называли язвительные черноглазые эллины северян за их цвет глаз, ведь у рептилий радужная оболочка всегда светлого цвета) осеняли себя тремя фиграми*(готск. фигра – палец), сложенными в щепоть.

Однако Божий человек подобной мелочью ничуть не оскорбился. Он, словно не замечая нечестивого арианского обычая, продолжал безмятежно творить молитву. Вскоре уже глаза Северина увлажнились, на губах заиграла блаженная улыбка – слуга Христов полностью отдался общению с Господом, погрузившись в радостный, одному ему ведомый, экстаз.

Четверо мужчин возносили искреннюю молитву Христу, и каждый из них просил у Господа что-то своё. А неподалёку – словно вознёсшийся из мрачных подземелий демон-унхалпа – восседал на своей страшной галге лик грэфа Хардубы.

Глава 3

Северный берег Данувия – исконная территория варваров. Он мрачнее и круче южного, играющего разнотравьем полей, красующегося светлыми косами песчаных отмелей. Угрюмые, заросшие вековым лесом, бергахи*(готск. бергахс – холмы, гористая местность) вздымаются над бьющимися о прибрежные камни волнами. Не облагороженные тяжёлым трудом земледельца, редкие заливные луга испещрены коварными болотными трясинами.

Варвары не строят дорог. Лишь вдоль русла реки проходит некое подобие её – протоптанный многими поколениями воинственных белокожих северян, ганг. Временами сужавшийся до едва заметной тропки – местами же по нему могут пройти, легко разминувшись, всадники встреч друг другу.

Босой путник в нищенских лохмотьях бодро вышагивал этим самым гангом, уверенно петляя между гигантскими валунами, корневищами вывороченных непогодой деревьев и болотистыми, заросшими обманчивым тростником, глубокими лужами. Временами он ловко орудовал суковатой хруггой, расчищая себе путь среди колючих зарослей вездесущей травы ай-хватунди*(готск. ай-хватунди – репейник, чертополох).

Впереди, за видневшимся вдали каменным мостом – руками трудолюбивых латенов, рассёкшим своенравную реку поперёк водного хребта – показались в дрожащем мареве зубчатые бурги Астура.

Там начинался Прибрежный Норик. Узкая полоска земли, прижатая к спине водного титана склонами поросших лесом гор и каменистых круч. Бывшая провинция Империи – ветка, безжалостно оторванная от материнского ствола свирепой бурей. Ветка, ещё не умершая, но и не успевшая пустить корней. Малая частичка некогда великого, Римского мира.

Земля сия за последние полвека успела пройти через многие лишения: она пережила страшный набег вандаланов, склонила выю пред готами Алариха, испытала на себе тяжесть карающей десницы римлянина Аэция и друзей его, гуннов.

Совсем же недавно, всего три года назад, Норику пришлось пропустить сквозь себя бесчисленные рати Аттилы, торопящегося на запад. Великий Гунн спешил в Галлию, дабы сразиться там, на Каталаунских полях, с бывшим своим товарищем Аэцием.

Через некоторое время его изрядно потрёпанное, но всё ещё великое числом, войско возвращалось этой же дорогой обратно. Всё, до чего могла дотянуться рука голодного и озлобленного гунна на марше – было съедено, вытоптано, уничтожено. Лишь вследствие крайней спешки, гуннскому войску не удалось полностью разорить Норик, изрядно всё же им опустошённый.

Теперь Гунн отошёл в мир иной, а многочисленные отпрыски его грызутся за наследство с бывшими соратниками. Но, можно дать голову на отсечение – рано или поздно, варвары снова заявятся в Норик.

Их мир, ежегодно изрыгающий из своей мрачной утробы многие тысячи голодных, не боящихся крови сынов, методично отхватывет кусок за куском от римского тела, ненасытностью своей когда-то поглотившего даже гигантскую средиземную лужу. Тела, уже теряющего силу, однако ещё живого и жирного.

Паннонский лимес недавно рухнул – вездесущие гунны постарались и тут. Укреплённая линия бургусов, каструмов и кастелло, растянутая от Виндобаны до далёкого Сингидума*(Сингидум – Белград) на три сотни миллепассус, перестала существовать. Пограничные провинции погрузились в хаос и безначалие.

После этого события в обоих Нориках – Прибрежном и Внутреннем – а так же в соседней Реции, власть императора тихо и как-то незаметно умерла. Высшие сановники покинули эти, ставшие неспокойными земли. Отступая перед грядущим нашествием варваров, они ушли в Италию – прихватив, для своей пущей безопасности, бОльшую часть городских гарнизонов.

Власть сосредоточилась в руках местных городских советов – декурионов. Всякое их сношение с центром было прервано варварами, которые, захватив и обжив верхние долины Альп, образовали собой некую цепь, отсекшую данувийские провинции от Италии. Из центра более не поступало ни приказов, ни требований.

Легионеры, оставшиеся от прежних гарнизонов, рассеялись по укрепленным городам и каструмам. Лимитаны*(лимитан (от лимес, граница) – служащий пограничных войск Римской Империи) тянули привычную лямку, худо-бедно препятствуя свободному передвижению мелких разбойных бриггандупусов из-за Данувия. Но каждый город жил отдельно от другого – не было между ними ни единства власти, ни согласия. Солдаты остались без следовавшего им жалованья – сей прискорбный фактум так же не содействовал подъёму боевого духа.

Конечно, Норик ещё считался частью империи, но умные люди понимали: это не более чем фантом. И чем дальше, тем больше южный берег походил на своего угрюмого северного собрата, сплошь покрытого лесом и заросшего злой травой ай-хватунди.

Дойдя до переправы, путник присел на валун передохнуть. Толстые тёсаные доски, коими был застелен каменный мост – почерневшие от времени и непогоды, но ещё достаточно крепкие – вели к противоположному берегу.

На той стороне, неподалёку от моста, зарываясь прямо в реку, вздымались крепостные стены Астура. Высокий сплошной палисад из вертикально поставленных, обожжённых доостра, гигантских стволов, обложенных снизу каменными плитами, а сверху – обмазанных толстым, не менее локтя, слоем глины. По углам стен, а так же возле подъёмных врат*(от готск. "вратон", путешествовать, вход для путников), на входе в город возвышались каменные бурги. Зубчатые кромки их протыкали серое, моросящее дождём небо.

Речная заводь – глубокий разлив Данувия, используемый сметливыми горожанами, как порт – была заполнена множеством корабов, больших лодий и малых лодок. Астур – город торговцев, город-склад, лежащий на входе в длинное ущелье, что пролегло между руслом Данувия и последними отрогами Цеттии. Казалось, жители города были надёжно защищены от любых напастей. Что ж, дай-то Бог!

Странник поднялся с камня и, перекрестившись, зашагал в сторону городских врат. Однако далеко уйти он не смог – на мосту дорогу ему преградили измождённые тени, видом своим напоминающие призраков. Четверо грязных, истощённых и еле живых людей – воистину, это были привидения во плоти!

– Хлеба! Ради Бога, еды! Господин, дайте хотя бы маленький кусочек хлебушка! – вцепился в плечо Божьего человека один из них.

Говорил только он, остальные молчали. Может быть, потому, что и говорить-то уже были не в силах?

Северин встал, как громом поражён. Его, одетого в рваное платье и босоногого, назвали господином? До какой же степени лишений должны были дойти эти несчастные, чтобы просить подаяния у нищего?!

– Братья во Христе! Я отдам вам последнее, что у меня есть!

С этими словами он спешно полез в свою суму и достал оттуда чёрствую краюху. Разломав её на части, подал несчастным. Из глаз Божьего человека текли обильные слёзы, но он даже не пытался их вытереть.

Призраки накинулись на хлеб, словно дикие звери на добычу. Скоро уже было съедено всё до крохи – от Северинова подаяния не осталось даже запаха.

– Благодарим, господин, – просипел тот, что ещё умел разговаривать.

– Кто вы, несчастные? Что с вами стряслось? Почему вы, как в пустыне, погибаете от голода прямо под стенами города?

– Кто мы? Мы бездомные, чьи жилища сожгли. Безземельные, чьи поля вытоптали. Безродные, чьи семьи вырезали. Вот кто мы такие. Спим, где придётся, едим, что найдётся. Сегодня под мостом, завтра под кустом.

– Почему вы умираете с голода? Что случилось с сердцами здешних обитателей – тех, кто имеет лишний кусок хлеба, но не желает им делиться с братьями своими во Христе?

– Добрый человек, нам никто нам не поможет. Времена нынче голодные, лихие – каждый печётся только о себе. Мало кто из жителей Норика помнит ещё о таких христианских добродетелях, как милосердие. Бездомных же много, слишком много.

– Но, ведь уже зима наступает на пятки! А в Альпийских горах, не в пример египетской Александрии, зимы весьма суровы.

– Никто из нас не надеется пережить зиму. Мы все умрём с наступлением холодов – эта трагедия повторяется из года в год. Ещё раз благодарим тебя, господин. Извини, у меня мало сил для разговоров. Всего тебе доброго!

– Спаси Бог вас, несчастные! – Божий человек осенил крестным знамением группу хмурых людей-призраков. Слёзы всё текли из очей его, пробив грязные дорожки на щеках и теряясь в густой бороде.

– Встать! – ланцея*(ланцея – длинное (до 2,5 м) копьё, получившее распространение в эпоху поздней античности, имело широкий наконечник характерной ланцетовидной формы) стражника преградила путь страннику.

Северин послушно остановился. Одетый в нищенское рубище, босоногий – смиренно предстал он под стенами Астуриса.

Рослый воин в медном глухом, явно старинном кассисе, не убирая ланцеи, уставился на путника. Начинать расспросы он, по всей видимости, не торопился. Праведник замер в ожидании, потупив взор. Наконец, страж врат подал голос.

– Кто? Куда идти? Что делать?

По выговору его, донельзя испорченной латыни, можно было понять – это однозначно не латен.

– Я путешественник, странствующий по миру. Вратон, понимаешь? Добрый христианин и Божий человек. Моё имя – Северин, а направляюсь я в пределы империи. Астурис – первый римский город, на землю которого ступит моя нога после долгой разлуки с родиной. Приютит ли сей гард бедного странника, дадут ли крышу над головой и кусок хлеба добрые жители своему брату во Христе?

Северин умышленно вставил в свою прочувствованную речь несколько варварских словечек, рассчитывая тем самым максимально упростить стражнику понимание смысла сказанного. Однако он напрасно старался, ибо собеседник его оказался далеко не савроматом.

– Ох ты, Господи! – Божий человек не смог сдержать изумлённого возгласа.

Тем временем страж, стянув с головы свой древний – пожалуй, что ещё времён этрусков – шлем, уставился на босые ноги странника. Лицо его было черно! Толстые губы растянула глупая улыбка, обнажая белые, как альпийский снег, зубы.

Праведник за свою жизнь повидал немало. Конечно, во время своих странствий встречал он и чёрных людей. Но здесь, на самом краю Римского мира, среди белых варваров, он никак не ожидал встретить исконного, чёрного как ночь мавра!

Стражник, совершенно не обращая внимания на эмоции путника, продолжал разглядывать его ноги. Теперь стало понятно, почему он снял кассис. Уроженец жаркой Африки не верил своим глазам. Его мозг отказывался воспринимать наглядный фактум, ибо на осеннем морозе босиком в Норике могут ходить только самоубийцы!

Божий человек шагнул в сторону врат. Чёрный лимитан, словно бы опомнившись от наваждения, тут же выставил копьё вперёд себя.

– Стоять!

Правой рукой он крепко держался за ланцею, левой же – пытался надеть на голову несуразный, похожий на медное ведро, шлем.

Северин послушно замер.

– Кто? Куда идти? Что делать? – шлем уже был на голове лимитана.

Правда, смотровые прорези его находились где-то в районе уха и возле затылка. Чёрный стражник безуспешно пытался поправить свой головной убор левой рукой.

Праведник, перекрестившись, шагнул за врата. Астур принял гостя, под бесноватые крики чёрного лимитана.

– Стоять! Кто? Куда идти? Что делать?!

Северин шагал тесной улочкой, иногда почти протискиваясь между бревенчатыми хузилами*(готск. хуз – дом, хузила – домишко), буквально лепившимися друг к дружке.

Детишки различного пола и возраста – начиная от совсем уж малых, и заканчивая возрастными балбесами с пробивающимися усиками – следовали за ним по пятам. Они теперь составляли свиту Божьего человека. Свиту, выросшую за короткое время, словно снежный ком – причём, крайне непочтительную.

Путник старался не обращать внимания на идиотские выкрики и глумливые смешки юных астурийцев, ибо понимал – это дети. Он даже не среагировал, когда наиболее храбрый из сорванцов исподтишка дёрнул его за ветхую полу власяницы. Однако после того, как карапуз с зелёным пузырём под носом запустил ему в спину комком грязи, терпение Божьего человека истощилось.

Он повернулся назад, грозно постукивая хруггой по булыжной дороге:

– Дети, повинуйтесь своим родителям в Господе, ибо сего требует справедливость*(к ефесянам 6:1-4)!

Преследователи его совершенно ничего не поняли, но, на всякий случай, сгрудились чуть поодаль от странного дядьки, на безопасном расстоянии. Кто знает, чего следует ожидать от незнакомого бродяги?

Насмехаться над нищим им почему-то расхотелось, игривое настроение улетучилось – сопливый карапуз, что намедни, по наущению старших, запустил грязью в спину праведнику, даже разревелся в голос.

– Не плачь, дитя моё! – попытался успокоить плаксу Северин.

– Я не твоё дитя, а-а-а! Я мамин, а-а-а! – зелёный пузырь под носом его, то вздувался, то опадал.

– Хочешь птичку?

– Ка-акую пти-ичку? Нет у тебя никакой птички! А-а-а!

Казалось, что вредный ребёнок испытывает некое удовольствие от процесса выдавливания слёз, сопровождаемого громкими криками.

– Сейчас будет. Смотри!

Божий человек поднял правую руку над головой. Скоро с небес на руку ему сел белый га-люб!

Возможно, пугла*(готск. фугла, пугла – птица) был не совсем белый. Альбинос с подпалинами, кои часто встречаются среди сизарей. И не совсем с небес, ибо неподалёку стая колумбусов*(лат. колумбус – голубь) потрошила разваленный по дороге конский помёт. Но каждый видит то, что видит.

– Дай сюда! – карапуз уже подбежал к незнакомцу и деловито протянул руку.

– Подожди. Дай мне вначале свой нос. Сморкайся! Молодец. А теперь, пообещай, что не причинишь колумбусу зла. Держи!

Малыш засеменил прочь, бережно держа пти-яцера в ладошках. Северин осенил вдогонку его крестным знамением.

На городской площади, мощенной булыжным камнем, напротив здания городской курии – добротного, выложенного тёсаным известняком домуса – собралась странная компания. Солидные горожане, числом около десятка, слушали оборванного бродягу.

Праведник, а это был именно он, горячо убеждал в чём-то декурионов, коих ему удалось застать почти в полном составе, после очередного ежедневного заседания курии.

Северина переполняли эмоции – при разговоре он тряс бородой, периодически размахивал хруггой и вздымал руки к небу. Декурионы же, надо полагать, не разделяли пылких чувств оратора. Выражения их лиц оставались безучастны, более того – откровенно скучающи.

– Не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа! – очи Божьего человека горели, ноздри раздувались.

Несчастные, ведущие к гибели и себя, и свой город! Декурионы отказывались понимать праведника. Вот они, все как на подбор – дородные, с пышущими румянцем щеками, пахнущие благовониями и дорогим вином, обвешанные золотыми цепями. Посмеиваются в кулаки, не спешат с ответом.

Наконец, один из них – солидный горожанин, в накинутой на плечи тонкошерстной лацерне*(лат. лацерна – короткий узкий плащ с капюшоном из дорогой ткани), нарочито-небрежно сколотой фибулою из чистого золота, принялся говорить:

– Не хлебом, говоришь? Божьим словом, говоришь? Далеко ли ты уедешь на одном своём Божьем слове, без хлебушка? Это же невиданное дело! Ты имеешь наглость требовать от нас десятины! Десятой доли! Мы, члены курии, а так же наиболее состоятельные жители Астуриса, с какой-то стати должны передать неизвестному нам оборванцу, то есть тебе, десятую часть своего имущества!

Для вспомоществования раздетым и голодным? Однако! С какой стати мы должны им помогать? И давно ли они стали нам братьями? Во Христе, ага!

А разве император им не брат во Христе? А императорский наместник, трусливо бежавший отсюда впереди собственного визга? Правитель провинции, который смылся из Норика, прихватив казну и лучших солдат, разве не брат во Христе тем бездомным, что вынуждены нынче коротать ночи под мостом?

Ради чего мы должны помогать тем, о ком забыл даже твой Господь? Да, да, именно так, ибо не торопятся помогать раздетым и голодным, коих стало слишком много в Норике за последнее время, ни епископ, ни пресвитеры! Они же наместники Бога здесь, на земле! На земле Норика! Почему они не исполняют Божьи заповеди? Почему ты от нас требуешь того, чего не исполняют даже служители Господа?

Да, Астур ещё живёт, и живёт неплохо – по сравнению с другими городами. И здесь я не вижу никакого промысла Божьего. Торговля идёт сносно, только и всего.

Касаемо Божьего гнева, которым ты безуспешно пытаешься запугать нас. Скажу тебе по секрету, выкрестов здесь немало. Иные города в полном составе выходят из лона церкви, ибо считают религию Христа бессильной. Например, город Кукуллы. Говорят, они там даже приносят человеческие жертвы. Однако гнев Божий до сих пор не пал на головы куккулийцев.

Времена апостолов, творивших чудеса, давно прошли. Да и были ли они, те времена? Вера покинула Норик. Про нас же, лучших мужей, пусть болтают, что хотят. Да, мы ожидаем гибели своих городов за праздничными столами, увенчанные цветами, и с чашами в руках! Что с того? Пусть завидуют все, ибо мы живём здесь и сейчас – один раз.

А ты, прежде чем отвлекать занятых людей от дел по пустякам, должен был сначала обратиться к предстоятелю. Так по чину правильней будет. Как говорится, Богу – Богово, кесарю – кесарево.

– Не беспокойтесь. Обращусь.

Божий человек окончательно уверился в том, что разговор с декурионами у него не получился.

Глава 4

Северин стоял на коленях против церкви и молился. Он вздымал ладони над головой и, обращаясь к вырезанному на дубовой церковной двери кресту, отбивал истовые, до самой земли поклоны. Холодный дождь промочил его власяницу, волосы и борода от сырости слиплись в змейки. Голые ступни коленопреклонённого праведника торчали прямо из лужи. Лучшего места для сотворения молитвы Северин найти не смог.

– Эй, парень! Сейчас не то время, чтоб разговаривать с Богом. Гы-гы! – старик, закутанный в латаную-перелатаную пенулу*(лат. пенула – плащ без рукавов, обычно круглой формы, имеющий в центре вырез для головы; пенулу носили в основном селяне, беднота и рабы), сочувственно разглядывал странного человека, мокнущего почём зря под проливным дождём.

Между клочковатыми кустами седой бороды и усов, торчащих из-под накинутого на голову капюшона, чернел провалом беззубый, непонятно чему улыбающийся рот.

Божий человек ответил не сразу. Он, словно не замечая старика, продолжал своё общение с Господом, читая нараспев покаянный псалом. Или благодарственный? Старик плохо слышал. К тому же он был слегка пьян и, следовательно, весьма расположен к общению.

Наконец, псалом закончился. Поднявшись с колен, Суровый обратился к старику:

– Чтобы восславить Господа, не нужно выбирать удобное для себя время. Дождь ли, снег – не всё равно? Разве такие мелочи, как непогода, смогут отвратить любого благочестивого от общения с Отцом своим небесным? Кто ты? Назовись, добрый человек.

– Я служу привратником в этой церкви. Увидев, что столь ревностный христианин страдает под холодным осенним дождём, сердце моё преисполнилось жалости. Войди в скромное жилище церковного сторожа, босоногий странник – дабы просушить рубище и обогреться перед огнём очага. Кружка доброго вина, кусок хлеба, да ломоть козьего сыра поддержат твои силы, а охапка соломы даст возможность преклонить на ночь голову. Большего я тебе предложить не могу, ибо, увы – старый привратник богат немногим более чем церковная крыса, гы! – сторож опять некстати рассмеялся.

– Спаси тебя Бог, добрый христианин! Ты – первый в этом, погрязшем среди греха сребролюбия городе, кто предложил мне пищу и кров, не забыв о Божьих заповедях. Вина мне не надобно, сыра тоже. Если только – кружку воды, да горбушку хлеба.

С чувством произнёсши слова благодарности, Северин направился в сторону убогой скособоченной хижины, что сиротливо приткнулась в углу церковной ограды – вслед за своим неожиданным благодетелем.

На следующий день праведник решил встретиться с местным предстоятелем, ибо, поразмыслив на досуге, решил, что последние слова куриала, хоть и мерзки, но не лишены логики. С кем, как не с духовным лицом, обсуждать духовные дела? Богу – Богово, кесарю – кесарево, да.

Поднявшись ещё до рассвета, первым делом Божий человек принялся взывать к небесам.

То была не простая молитва, коих за свою долгую жизнь привратник выслушал неисчислимое количество. Это было что-то иное – это была беседа с Богом. Именно беседа, а не выспрашивание милостей.

Старик заворожёно слушал и смотрел. С какого-то времени его охватило непреодолимое желание повторять за праведником вслед всё, что тот ни делал. Стоять на коленях, методично раскачиваться и вздымать руки высоко над головой, произносить завораживающие слова, осенять себя знаком креста и одухотворённо отбивать истовые поклоны.

Скоро уже старого пьяницу отпустила головная боль, а похмельная тоска его испарилась, сгинула с души, как роса с цветка на жарком солнце. Более того, вина ему уже не хотелось – и впервые за многие годы старик обошёлся без ежеутренней кружки своего непременного дешёвого пассума*(вино из сушёного винограда).

Привратник окончательно уверовал в необычайные способности чудаковатого гостя.

Ждать предстоятеля пришлось долго. Надо полагать, пастырь христиан Астура с утра был занят важными делами, ибо в пределах церкви он появился только после полудня.

Шестеро рослых плечистых носильщиков, называемых лектикариями, уверенно несли на своих плечах украшенный золотыми павлинами паланкин. Скоро уже они подошли к вратам Божьего дома и бережно опустили свою ношу на обширную каменную паперть с небольшим бассейном посередине, чуть возвышающуюся над городской площадью.

Кряжистый мужчина преклонных лет, облачённый в щеголеватую сутану, с обвивающим широкие плечи, отделанным мехом мантелоне*(мантелоне – накидка, открытая спереди, длиной ниже колена и с крыловидными рукавами), величаво выплыл из лектики*(лектика – носилки).

– Мартиниан! Он крут. Крут на руку и скор на расправу, – Северин заметил, что в очах старика плеснул страх.

– Преподобный! Да благословит Господь тебя и твою паству! Удели немного своего драгоценного времени.

Предстоятель тут же повернулся в их сторону. Однако ответил Северину не сразу. Прежде чем разомкнуть уста, глава городских христиан долго и пристально рассматривал незнакомца.

– Так вот ты какой! Скрывающий под ветхими одеждами силу духа и силу веры? Не так ли?

Праведник уловил в его словах плохо скрываемую издевку, но виду не подал. Он понял: по всей видимости, и здесь разговор будет непростым.

– Что молчишь? Тебе есть что сказать? – предстоятель был настроен недружелюбно.

– Не вижу смысла повторяться. Полагаю, твоё преподобие уже посвятили во все подробности моей вчерашней беседы с декурионами?

– А как же, – Мартиниан сверлил тяжёлым взглядом Северина.

Да, нрав его крут, без сомнения. Тяжёлые кулаки предстоятеля, коими он явно привык не только листать страницы Писания, сжимались и разжимались. Наконец, пастырь заговорил.

– Послушай меня, бродяга без роду и племени, возомнивший с какой-то стати себя Божьим человеком! Слушай, но не перебивай, ибо я не привык, когда меня перебивают. Могу вспылить – и тогда горе тебе!

Я родился в лучшем городе мира. Нет, это не Рим, не Равенна и даже не Константинополь. Город, основанный Александром Великим на берегу тёплого моря, где никогда не бывает зимы. Александрия – вот лучшее место на земле. Доводилось ли тебе бывать в Александрии, Северин? По крайней мере, ты слышал о благословенной земле Египта.

Родители мои были истинными христианами уже в пятом поколении. Воспитанный ими в страхе Божием и полном почитании Господа нашего Иисуса Христа, ещё с ранней юности примкнул я к известному христианскому движению – или по-варварски, ордену – параваланов.

Да-да, тех самых параваланов, которые четыре десятка лет тому назад смогли достойно ответить неугомонным иудеям на избиение ими александрийских христиан, а так же бестрепетно умертвили известную языческую колдунью Хюпатию.

Говорят, эта Хюпатия настолько преуспела в занятиях магией, что смогла прельстить даже городского префекта по имени Орест. Являвшийся ранее верующим христианином, за короткое время он полностью подпал под чары колдуньи. Орест перестал посещать церковь, а в своём доме начал привечать безбожников.

А ещё префект сей стал творить зло христианам. К примеру, грамматик Иеракс совершенно беспричинно по его приказу был замучен до смерти прямо в театре. Когда же иудеи, по навету коих случилось сие злодеяние, принялись убивать христиан, Орест даже не подумал наказать смутьянов.

Вот тогда-то и пришли из Нитрийской пустыни параваланы. Они быстро навели порядок в городе – иудеи были изгнаны из Александрии.

Однако Орест решил продолжить вражду. Вражду со своими единоверцами. Им был жестоко умерщвлён Аммоний – один из параваланов. Христианин начал убивать христиан – как, если не происками колдуньи, объяснить сие?

Мартиниан пытливо посмотрел на праведника. Но тот ничем не выдал своих чувств.

– Знаешь, Хюпатия погибала тяжело, – продолжил предстоятель, – я, уже достигший к тому времени пятнадцатилетнего возраста, сохранил в памяти многие подробности её умерщвления. До конца дней своих буду помнить как, уже разорвав на части тело, мы с товарищами таскали по городским улицам её окровавленные останки, как бросали их в очистительное пламя священного огня, дабы никогда не вернулась колдунья с того света даже в мёртвом теле.

Хюпатию, которую по сию пору представляют, как некую языческую мученицу, убил я! Я, Мартиниан, входил в число её убийц.

Да, мы обдирали её кожу, добираясь до самых костей! Да, мы вырезАли её очи! Но так было нужно. И я нисколько об этом не сожалею. Понимаешь меня, Божий ты человек? Не сожалею о свершённом мною и моими товарищами убийстве – ибо убийство колдуньи не есть злодеяние!

А Церковь наша должна быть с зубами! Иначе её уничтожат враги. Сколько раз вера Христова ходила по краю пропасти, рискуя сгинуть на веки вечные? Сотни, тысячи раз? Ты считал это, несчастный праведник?!

Предстоятель, сам того не замечая, уже кричал. Он брызгал слюной, глаза его вылезали из орбит, на шее вздулись вены. Непропорционально большие кулаки сжались так, что длинные шлифованные, подкрашенные на восточный манер ногти рассекли кожу ладоней. Из-под пальцев начала сочиться кровь.

Невесть откуда, появилась крайне неприятного вида женщина с белым платком в руках. Она принялась протирать окровавленные пальцы пресвитера, шепча что-то себе под нос – непомерно длинный и изогнутый. Пожалуй, что именно такие ужасные лица имели языческие гарпии!

Женщина-гарпия делала своё дело, временами бросая ненавидящие взоры на Божьего человека.

– Я уверен, Северин, ты наслышан о многих подвигах параваланов, – слегка успокоившись, продолжил преподобный, – да что ты, даже этот несчастный пьяница вздрагивает при одном упоминании о них! Сорок лет своей жизни я отдал этому ордену, сорок лет.

Я сам – разящая десница Господня! Никакие твои страшилки о якобы грядущем гневе Божьем меня не пугают. Уверен – любой, даже самый захудалый паравалан, принёс пользы Христу и славе Божией в разы больше, чем ты. А я был в их числе не последним! Бог не оставит своего верного бойца.

Теперь, касательно нищих. Тех, кому не повезло остаться без крова и хлеба. Пусть они скорее отойдут ко Христу. Возможно, им там будет лучше. Не нужно противиться воле Провидения. Пусть всё идёт так, как Им предначертано.

Я всё сказал. Сейчас разрешаю раскрыть рот тебе.

– После подобных слов мне не о чём с тобой разговаривать, Мартиниан. Знать, мы сделаны из слишком разного теста, хоть и молимся одному Богу, – праведник без страха посмотрел в сверкающие очи настоятеля.

– Не стой у меня на пути, – раздельно, почти по слогам произнёс Мартиниан, – иначе, пожалеешь!

– На всё воля Божья! – кротко ответил Северин, но взгляда своего не отвёл.

– Не желаю тебя более видеть!

Мартиниан резко повернулся и зашагал в сторону церковных врат. Гарпия, метнув на Божьего человека последний, совсем уж испепеляющий взгляд, поспешила убраться вслед за своим повелителем.

После непростого разговора с предстоятелем сторож предложил Божьему человеку подкрепиться, чем Господь послал. Благо, кое-что из пропитания у весьма скромного в подобных запросах привратника ещё оставалось.

Они возлежали на охапках соломы по углам тесной лачуги, едва не касаясь друг друга пятками. Скромная трапеза их состояла из пары лепёшек, ломтя сыра, горсти сушёного винограда, да кувшина с водой. Еда была разложена по тряпочке, расстеленной прямо на земляном полу.

– Крут, крут, – произнёс Северин задумчиво.

Старик, конечно же, понял о ком речь. Он задумчиво пожевал губами, потянулся к кувшину. Потом, спохватившись, махнул рукой – воды ему не хотелось.

– Кувшин с пассумом укрыт от постороннего взора охапкой соломы, – улыбнулся Божий человек и извлёк искомый хозяином сосуд у себя из-под головы, – или ты не помнишь, куда его вчера поставил?

– Запамятовал, по правде говоря, – сконфуженно отвечал старик, – я, пожалуй, выпью!

– Выпей. Это не есть смертный грех. Всего хорошо в меру. Ты добрый человек и, возможно, только благодаря своему пагубному влечению, не сумел ожесточиться сердцем. Единственный из всех, кого я успел здесь встретить. Поэтому, повторюсь: пей, но в меру.

– Где она, та мера? – привратник уже успел отхлебнуть, и теперь вытирал мокрые губы тыльной стороной ладони, – нет её у меня, меры.

– Теперь будет, – снова улыбнулся Северин.

– Мартиниан плохой человек, – вернулся к прежней теме их беседы привратник, – и он наклИкает беду на Астур.

– Что так?

– Я не хочу говорить о том, чего не знаю точно, однако слухами полнится земля. Сам всё узнаешь. А про подвиги параваланов я наслышан! Не только убийством Хюпатии прославились сии бойцы за веру. Своих христиан, правоверных кафоликов они тоже не щадят.

– Ты о чём? – голос праведника был безмятежен, словно бы толковали они сейчас о каких-нибудь райских птичках.

– Латроциниум. Разбойный собор. Именно параваланы, под водительством некоего Барсумаса, устроили на Втором Эфесском Соборе зверское избиение Флавиана, константинопольского патриарха. Он был искалечен ими так, что вскоре умер. Секретарям Флавиана параваланы Барсумаса дубинками переломали пальцы на руках.

– Не Барсумас, а Бар Саума. Что значит – сын поста. Этот разрушитель еврейских синагог отлучён от Церкви на Халкидонском соборе и вынужден был удалиться от мира в пещеры близ Мелитены, что в Малой Армении. Основал там «моно астр». Этот Бар Саума всегда отличался скверным нравом, доложу я тебе.

– Ты с ним встречался лично?

Божий человек лишь отрешённо улыбнулся. Казалось, воспоминания полностью поглотили его.

– Я стараюсь не лезть туда, где братья во Христе расталкивают друг друга локтями, надеясь встать ближе к земному престолу, – наконец, произнёс он, – ибо Царство Божие не от мира сего. Пусть надменные честолюбцы борются за право быть первыми в этом мире. Каждому своё.

Лачуга привратника, сложенная, на варварский обычай, из круглых стволов дерева, дверей не имела вовсе. Отверстие, более похожее на лаз, вырубленное посреди стенки, служило жителю её и входом, и источником света в дневное время.

Лаз этот, на ночь и в холодное время года прикрывался неким занавесом, сплетённым хозяином лачуги из побегов и листьев рауса, то есть тростника, в изобилии встречающегося на берегах Данувия. Конечно, подобный тростник совсем не походил на тот, что произрастал в долине Нила, но для непритязательного привратника и этот материал был вполне пригоден.

Занавес, называемый здесь варварским словом «фарахан»*(готск. впереди тайного, сокрытого), зашуршал, и в проёме отверстия появилась физиономия, сильно смахивающая на языческую гарпию.

Изображения сих летучих чудовищ, охранявших вход в языческий Тартар, красовались на фресках стен и мозаиках полов в недрах белокаменных вилл, что были разбросаны везде – по самым живописнейшим уголкам Норика. Вилл и домусов, ещё недавно кичащихся своей роскошью, теперь же – тронутых безжалостной лапой запустения.

Божий человек творил вечернюю молитву, следуя его примеру, бил поклоны и хозяин лачуги. Тусклый свет лампадки едва озарял убогое убранство хузилы.

Гарпия с интересом уставилась на молящихся. Северин, ни в коей мере не желая удовлетворять её любопытство, с неохотой прервал своё занятие.

Привратник же уставился на вечернюю посетительницу с нескрываемой досадой на лице.

– Ты, – искривлённый палец с узловатыми суставами ткнул в Божьего человека, – собирайся! Господин зовёт. Поторапливайся, лектикарии*(лат. лектикарий – носильщик) наготове.

– Зачем твоему господину понадобился неимущий странник, с коим накануне он погнушался даже вести разговор?

– Не знаю, – глубоко посаженные очи её буравчиками пронзали собеседника, – поехали по-доброму!

– Ты смеешь мне угрожать? – кротко, с улыбкой вопросил Северин.

Взор гарпии сверкнул, а потом забегал, губы беззвучно зашевелились – она начала пришёптывать что-то про себя.

– Домина, не трать понапрасну сил. Всё равно ничего не получится. Греховны помыслы твои! Ступай к Мартиниану и доложи, что Божьему человеку не нужно ничего из того, что он намеревается предложить. Термы, в коих они с декурионами сейчас услаждают свою плоть, растлевая малолетних девиц и юношей, способны отмыть тело, но не душу. Впрочем, тебе-то сие должно быть известно доподлинно. Не так ли? Ступай, лектикарии тебя заждались.

– Ты ещё пожалеешь! – казалось, безобразный нос гарпии слегка шевелится.

– Убирайся прочь из моего дома! – вдруг закричал привратник.

В руках старика неожиданно оказалась хругга Божьего человека. За ненадобностью отправленная хозяином в угол и сиротливо там стоявшая до сих пор, сейчас она готова была послужить привратнику в качестве оружия.

– Лицемерная тварь, крестящаяся правой рукой, а левой – творящая мерзости! Давно пора испытать на прочность твою голову!

Старик замахнулся, но мерзкая физиономия гарпии, видимо, решив не испытывать терпения хозяина, немедленно убралась. Только сухие листья рауса, дрожа и шурша, какое-то время напоминали о незваной гостье.

Глава 5

Привратник сжимал хруггу, словно спату*(спата – оружие, распространённое у галлов, обоюдоострый кельтский меч. Широко использовался в описываемое время – как варварами, так и римлянами). Божий человек, по своему обыкновению, кротко улыбаясь, вытащил из рук его посох.

– Гнев – плохой советчик в наших поступках, брат мой. А если бы ты лишил её жизни?

– Думаю, что этим оказал бы большую услугу всему свету!

– Сия почтенная домина, хоть и напоминает видом своим отвратительную гарпию, однако же, думаю, не заслуживает смерти. Ибо помогает Дому Божьему, служа верой и правдой местному предстоятелю. Другое дело, что сам предстоятель этот… неоднозначен, да.

– Я расскажу тебе кое-что. А ты послушай. Возможно, старый пьяница исповедуется, и ему станет немного легче, ибо груз сей гнетёт мою душу уже много лет.

Не всегда привратник церкви Астура жил одиноким бобылём. Была и у меня семья – жена, дочка. Супругу мою, белокурую варварянку, звали Аделинда, что значит благородная змея. Не спрашивай меня, почему её так звали. У варваров свои традиции. Кстати, она исповедовала христианство, арианского толка.

Я нисколько не был против, когда Аделинда предложила назвать дочь, что родилась у нас после положенного Богом срока, Белиндой. Белинда, так Белинда. Кстати, это обозначает – красивая змея.

А при следующих родах Аделинда померла. Не удалось спасти ни её, ни ребёнка. Я остался один, с трёхлетней малышкой на руках. Тогдашний предстоятель, царствия ему Небесного, поддержал и утешил меня в горе. Он всячески помогал мне и моей маленькой Белинде. В голодные же времена, кои частенько наступают здесь ранней весной, делился куском хлеба.

Патре обучил малышку грамоте, и к восьми годам она уже бойко читала вслух, могла написать письмо без помарок и ошибок. К ней стали обращаться соседи – когда в услугах писца, либо чтеца у них возникала надобность. Девочка помогала всем, не взимая за это платы, ибо братья и сёстры во Христе – как учил её патре – должны во всём помогать друг другу.

Белокурая Аделинда навсегда осталась в моём сердце. Никогда более не помышлял я о том, чтобы жениться заново и привести в дом мачеху малышке Белинде. Неизвестно ещё, как чужая женщина отнеслась бы к моему ребёнку! Кстати говоря, патре не раз пытался заводить об этом речь, но я был глух к подобного рода разговорам. В конце концов, он отступился.

Да, ещё – я стал постоянным прихожанином Дома Божьего. Истинно воцерковлённым, если можно так сказать. Причащался, исповедовался, участвовал в службах, а так же немалое время уделял богоспасительным беседам со своим наставником. Думаю, не стоит упоминать, что примеру родителя во всём следовала и Белинда.

Так продолжалось десять лет – пока не появились эти…, считавшие себя истинными христианами. Они называли себя оригенианами или оригениями, почитая учение небезызвестного александрийского скопца Оригена Диаманта, как единственно правильное. Однако назвать христианами их, у меня до сих пор не поворачивается язык.

Оригении пришли издалека, откуда-то с востока. По всей вероятности, изгнанные из своих родных краёв за мерзкие дела. А впрочем, родины у них не было вовсе – равно как ни роду, ни племени. Ибо неофит, вступающий в ряды оригениан, обязан был порвать все прежние узы и отдаться в полное и безраздельное владение своей, так называемой, новой семьи.

Здесь, в приграничье, ставшем давно уже проходным двором для всяческих варварских армий, осело много всякого сброда. Каких только языков тут не услышишь, на каких людей не насмотришься! Одни исповедуют кафолическое христианство, другие – арианство, многие всё ещё поклоняются старым богам.

Поэтому, появление в Астуре очередной христианской общины – пусть и обособленной от всех, но всё же почитающей Иисуса – почти ни у кого не вызвало подозрений. Ни у кого, за исключением патре.

Он невзлюбил новоявленных христиан сразу же. Обозвал их почему-то нечестивцами, слугами сатаны и прочими нелестными эпитетами. Я, как впрочем, и большинство горожан, до поры считал подобное отношение предстоятеля к вновь прибывшим поселенцам обыкновенной ревностью. Ведь всем известно, что, к примеру, кафолики недолюбливают ариан, а те отвечают им взаимностью. Борьба за души прихожан, только и всего. А тут ещё – неизвестно откуда появившиеся, христиане непонятного толка!

Однако, как показало время, патре предвидел будущее. Обидные определения, коих не жалел святой отец в адрес оригенистов, на самом деле оказались пророческими.

Поначалу их было не более десятка. Крепкие молодые мужчины с загорелыми лицами, бородатые, одетые по восточной моде, пришли как-то в город. Они скупили несколько хузов, бревенчатых варварских жилищ на окраине города, и прилегающую к ним землю.

Скоро подтянулись иные члены общины – мужчины и женщины, преимущественно молодого возраста. Имелись среди них и дети, стариков же было мало.

Поминающие Бога всуе – к месту и не к месту – переселенцы резко выделялись среди местного населения. Здесь, в северном углу Империи, не принято выпячивать своей веры. Сие касается каждого, с какой бы стороны лимеса он ни жил. Эти же, даже не успев ещё толком обжиться, принялись на каждом углу города трубить о своей богоизбранности.

Я, конечно, преувеличиваю – труб у оригениев не имелось, зато имелся горячий темперамент и пылкая, доходящая до фанатизма, вера. Вера, установленная и чётко ограниченная их канонами, нарушить которые не посмел бы ни один из них даже под страхом смерти.

Одно из купленных зданий переселенцы приспособили для своих собраний. Тайных собраний, я добавлю. Любопытствующих, из числа праздных зевак, коих немало в нашем городе, на свои вечери они не допускали категорически. Непосвящённые не должны присутствовать на их литургиях – этот покон исполнялся оригенистами неукоснительно.

Тем не менее, они активно начали насаждать свою религию. Да, да – именно так, религию! Отличную от кафолической, как небо от земли. Оригениане открыто стали призывать горожан вступать в свои ряды. Их проповедники бродили по улицам города, наведывались в близлежащие сёла и даже безбоязненно околачивались возле городской церкви, совращая добрых кафоликов с пути истинного.

Среди этих странных последователей Иисуса подвизалась и наша общая знакомая. Насколько я знаю – бывшая рабыня, выкупленная новыми «христианами» у варвара на торжище, что регулярно проводится под стенами Астура. Имя ей Стангулла*(лат. стан – олово, гулла – глотка). Да-да, не смейся, именно – Оловянная Глотка!

Многим варварам свойственно чувство юмора, причём весьма своеобразное. Прежний хозяин её обладал весёлым нравом. Понукаемая им, дурнушка бродила между рядами купцов и распевала на всё торжище непотребные варварские песни, изрядно веселя тем самым народ.

Говорят, что поселенцы, во время своих нощных агап*(агапа – вечеря любви, в I—V веках н. э. — вечернее или ночное собрание христиан для молитвы, причащения и вкушения пищи с воспоминанием Иисуса Христа) любили выводить необычайной красоты разноголосые гимны. А голос Стангуллы настолько же великолепен, насколько страшна внешность и отвратителен нрав. Именно её «оловянную глотку» выкупили оригениане у варвара, ибо всё остальное в ней никуда не годится.

Скоро по городу пошли различные разговоры. Дескать, общинники умеют исцелять больных – даже тех, которые находятся при смерти. Впрочем, в разговорах такого рода нет ничего особенного – любой знахарь распространяет о себе подобные слухи.

Но, дальше – больше. Досужие городские сплетники всё более самозабвенно чесали языками. По словам их, однажды некий оригенист вознёсся на небо. Правда, не очень высоко – он смог подняться лишь до уровня зубьев сторожевой башни, не выше.

Но самая громкая новость, если можно её так назвать, всколыхнувшая город – это байка о человеке, воскрешённом оригениями уже после того, как душа его покинула тело.

Если коротко, то суть сей истории в следующем. Некие селяне из варваров, на торжище под стенами города разругались в пух и прах с группой оригениан. Ссора их закончилась битвой на ножах и последующей смертью одного из варваров.

Причиной конфликтуса явились, конечно же, не расхождения во взглядах на цену товара, как это потом пытались представить поселенцы, ибо за мешок репы никто из варваров даже не подумает обнажить оружие.

Немногим ранее имело место похищение молодой девушки, варварянки. Она исчезла прямо из родного вихса. Собственно говоря, это не было похищением в полном смысле, ибо девушку, прельстив красивыми речами о Боге и любви, оригении увели из дома в свою общину вполне добровольно.

Эти странные последователи Христа упорно распространяли свою религию не только в Астурисе. Они свободно ходили с проповедями и по окрестным варварским гардам – благо, народы севера совершенно терпимы ко всяческим верованиям и культам.

В общем, конфликтус случился, обнажились мечи. В ходе ссоры получил ранение один из оригенистов, пожилой же варвар-арья скончался от удара гладием*(гладий – короткий римский меч) в грудь. Северяне, а их на торжище было большинство, схватились за свои скрамасаксы*(большой, до 70 см длины лезвия, нож).

И всё закончилось бы плачевно, ибо варвары уже ринулись к городским вратам, преследуя бегущих общинников, не появись на торгу старшина оригениев. Синьор их не был трусом, в этом надо отдать ему должное. Он не побоялся встать на пути у распалённой убийством своего соплеменника толпы, преградив преследователям путь.

Варвары в запале хотели его просто-напросто растоптать, однако у них ничего не получилось. Между старшиной оригениев и толпой преследователей ударила молния, моментально остудив чересчур горячие головы. Синьор оригениан, дабы исчерпать причину конфликтуса, а так же во избежание мести со стороны родственников убитого, чудесным способом оживил его – кстати, погибший являлся отцом похищенной девушки.

Правда, слышал я потом от своих родственников-варваров, что сие оживление не оказалось воскрешением в полном смысле слова. То есть, оригенианин поднял мёртвого, но не оживил его. Поднятый стал вурд-а-ликом*(готск. вурд – слово, лик – неживая плоть, труп; говорящий труп), упиром. Впоследствии он принёс немало горя своим родственникам.

Естественно, что все эти истории очень не нравилось нашему предстоятелю – он прямо с амвона назвал оригенистов порождениями дьявола. Патре пытался предпринять хоть какие-то меры против сих еретиков: каждую службу поминал их недобрым словом, неоднократно жаловался на недостойное поведение оригениан в местную курию, и даже однажды съездил в Лавриак, на аудиенцию к епископу – однако все старания его не увенчались успехом.

А следующей весной случилась беда. Белинда, единственная моя отрада, навсегда покинула этот мир!

Голос привратника задрожал – он умолк, прикрыв лицо руками. Северин, не утирая слёз, что обильно потекли из очей его, обнял старика совсем по-братски.

– Она в раю с мамой, среди ангелов. Верь мне, брат мой! Твоей Белинде там хорошо.

Привратник долго рыдал, уткнувшись в грубую ткань ветхой рясы Божьего человека. И – странное дело – многолетняя боль, терзавшая его душу изо дня в день, постепенно отходила. Отпускала, точно насытившийся зверь. Может быть, мятущаяся душа старика обретала, наконец-то, покой?

Обтерев слёзы и высморкавшись, привратник продолжил своё повествование:

– Девочка пропала сразу после полуденной службы, в один из тёплых весенних дней. Никто не видел, как она исчезла. Просто потерялась, как сквозь землю провалилась. А спустя два дня её нашли мёртвой. Случайно обнаружили рыбаки в зарослях прибрежного рауса, неподалёку от владений новых колонистов.

Тело Белинды было исколото ножом, но как-то…, странно, что ли? Множество неглубоких порезов испещряло её тело. Но они были не смертельны, эти порезы. Бедная девочка умерла от потери крови.

Как в мОрочном тумане, вспоминаются мне те страшные минуты. Я поднял Белинду на руки и, крепко прижимая к себе, понёс домой, прочь от страшного места. Широко раскрытые очи её смотрели мимо меня, а сжатые кулачки прижимались к груди.

Дома, бережно уложив тело на ложе, я попытался разжать окоченевшие пальцы. Не без труда, но это мне удалось. Кулачок Белинды сжимал золотого крокодилуса, держащего в своей пасти солнце.

Обрывки шнурка указывали на то, что вещица эта, возможно, была сорвана с шеи убийцы. Сие предположение высказал патре, неотлучно сопровождавший меня повсюду в те, самые страшные мгновения моей жизни.

Префекту, расследовавшему смерть Белинды, мы ничего не сказали об этой находке. Он открыто симпатизировал оригенианам и, по слухам, уже был ими уже оглашён. Весь ход дальнейших событий показал нашу правоту.

Я обезумел от горя. Несколько раз твой собеседник, Северин, пытался наложить на себя руки, но, стараниями предстоятеля, сего смертного греха я всё-таки избежал.

Конечно, патре сразу же обвинил в этом жестоком убийстве новых «христиан». Полагаю, он имел на то основания. Предстоятель даже попытался собрать вокруг себя решительных людей, дабы раз и навсегда разобраться со служителями Сатаны, однако у него ничего не получилось. Астур не кишит храбрецами.

Впрочем, мне тоже предлагали посчитаться с еретиками. Родственники Аделинды, живущие неподалёку отсюда, за рекой, готовы были пойти на самые решительные действия, дабы покарать виновных в смерти Белинды. Но, вскрылись кое-какие обстоятельства.

– Какие именно обстоятельства? – вопросил заинтересованно Северин, – какая причина побудила варваров, свято чтущих закон кровной мести, пожалеть оригениан и не отомстить им за смерть твоей дочери?

– Видишь ли, у причины этой есть имя. Стангулла. Да-да, именно она! Варвары, среди коих я пробыл некоторое время после смерти Белинды, рассказали мне кое-что о прошлом Оловянной Глотки.

Её, десятигодовалую пленницу, привёз с идьи, то есть похода, один из заречных года-куназов*(готск. года-куназ, букв. божий род, т. е. вождь). Он не отвёл Стангуллу на торжище в Астур, решив оставить голосистую пленницу в своей семье. Супруга года-куназа тогда ходила на сносях, а двум малолетним сыновьям его требовалась нянька. Пусть поёт колыбельные, да по хозяйству помогает! Надо добавить, что рабам у варваров живётся гораздо легче, чем под рукой цивилизованных римлян.

Однако Стангулла в доме своего хозяина не прижилась. На дом года-куназа посыпались несчастья. У куназыни случился выкидыш. Мать осталась жива, её смогли отшептать старухи – ребенка же спасти не удалось. Старший сын года-куназа, четырёхгодовалый мальчишка, играя, напоролся на сук и выколол себе глаз. Младший же, малыш полутора лет, не умеющий даже ещё разговаривать, стал плаксив и капризен.

Да, варвары невежественны. Но не глупы. И ещё – они могут быть жестоки. Года-куназ приказал увести Стангуллу в лес и оставить там, привязанной к стволу священного дуба. Пусть жрецы кровожадного Торуна решают, что с ней делать.

Однако пленнице удалось избежать почти верной гибели от жреческого ножа. Думаю, и здесь ей помогла её оловянная глотка, ибо красивые песни любят даже человеконенавистники-волхвы.

Пять лет Стангулла прожила в лесу. Неизвестно, какого лиха она там хлебнула, на какие злодеяния насмотрелась. Могу только добавить, что с лесными жрецами, ввиду их жестокости и фанатичной мстительности, предпочитают не связываться даже самые могущественные риксы – как христиане, так и язычники.

Оттуда её освободило само Провидение. Или же дьявол? Молния ударила в могучий дуб и спалила его дотла, выжегши всё вокруг на добрых пол-расты.

Последним хозяином Стангуллы стал Весёлый корчмарь – содержатель харчевни на астурском торжище. Собственно, он и дал ей настоящее имя. Этот полукупец-полускамар приобрёл чумазую дурнушку с обгоревшими скуфтами совсем по дешёвке у горького пьяницы, охотника и убилтойса, не ценящего ни своей, ни чужой жизни.

Блуждая по дремучим лесам побережья, тот случайно наткнулся на девицу устрашающего вида. Стангулла пила кровь, только что убитой ею змеи, и вовремя не заметила опасности. Недолго думая, охотник пленил добычу, а затем повёл её на торжище – продавать.

Повествование моё сумбурно и непоследовательно, но, думаю, ты извинишь старого человека. По-иному рассказывать я не умею.

Родственники из-за реки узнали про смерть девочки не сразу. Но, как только им стало известно о грянувшем несчастье, они немедля приехали ко мне.

Застав малодушного латена, то есть твоего покорного слугу, за беспробудным пьянством – многие слабохарактерные люди пытаются утопить горе в вине – мудрые варвары совершили единственно правильный ход. Они отвезли меня к себе.

Народ там суров. Убитого горем отца сильно жалеть не стали – вина мне никто не предлагал. А разговор о мести родственники повели на следующий же день после моего к ним прибытия.

Они принялись в подробностях выспрашивать меня обо всём, что я знал, касательно смерти Белинды – вот тут-то и всплыл в мутной памяти моего сознания золотой крокодилус! Слава Создателю, эта вещица не потерялась. Зашитый в складки хитона, поближе к телу – со времени гибели Белинды, этот крокодилус всегда был со мной.

– Египетский драгон, глотающий сауил, – задумчиво произнёс Хвитвиндс*(готск. хвит – белый, виндс – ветер), внимательно рассматривая золотую фигурку и что-то припоминая.

Это был родной брат моей покойной супруги и, следовательно, дядя бедной малышки Белинды. Бродяга-воин, к сорокалетнему рубежу свой жизни так и не обзаведшийся ни семьёй, ни детьми, Хвитвиндз сильно любил свою племянницу. Теперь же, после её смерти, он более других жаждал мести.

– Похожая безделушка была привезена из южного похода Вилпистуром*(готск. вилпис – дикий; стиур, тур – бык) – валдансом*(готск. валданс – владетель) соседней земли. Я видел у него точно такого же золотого крокодилуса лет семь назад.

Вилпистуров ли он, либо же чей-то другой? Как сей крокодилус оказался у оригениан? А может быть, он вообще не принадлежал оригениям? С появлением сего амулета возникло много новых вопросов.

На некоторые из них, возможно, смог бы ответить сам Вилпистур, владения которого начинались всего в трёх днях пешего перехода на север.

Решено было немедля отправиться к нему, благо валданс в то время находился дома, недавно возвратившись с очередного похода. Хвитвиндс, я и ещё трое мужчин, выступили на вигс*(готск. вигс – дорога, путь), не откладывая дела в долгий сакк.

– Как же, я прекрасно помню этого крокодилуса. Ещё бы мне его не помнить – вон, даже след моего зуба сохранился на хвосте! Мы тогда крепко набрались липу, как обычно случается после возвращения с идьи. Я пожелал вручить подарок своей ненаглядной Гречен*(гречен – жемчужина) прилюдно и, в доказательство благородства металла, из которого был изготовлен крокодилус, укусил эту тварь за хвост. Но, слегка не рассчитал, да.

Хвитвиндс, ты же был в числе приглашённых и помнишь, как это происходило? Знатный дулпс*(готск. дулпс – праздник) устроил тогда старина Вилпистур, правда? Три дня мы упивались сбродившими медосами и добрым яблочным липу.

Эх, славные были времена! Под моей рукой тогда находилась полноценная банда – со своим гербом и бандьями на древках. А это, доложу я вам, далеко не ровня дружине – сборищу безродных убилтойсов, что скрепляется общей попойкой-дружкьей всего за один нахтаматс!

– Не помнишь ли ты, уважаемый Вилпистур, при каких обстоятельствах и когда пропал этот самый крокодилус?

– Подозреваю, что его украла маленькая негодница, которую я, как аспидию, пригрел на своей груди! Злобная уродливая певунья, не ведающая чувства благодарности! Он до сих пор сидела бы на своей цепи в каркаре*(готск. темница; кара – забота (каркара – крепкая, двойная забота?)) или же там бы и окочурилась – если бы не благородный Вилпистур!

Года-куназ, после этих слов, в ярости грохнул кулаком по столу. Брякнули жалобно глиняные кружки, а каз*(готск. каз – горшок) с медосом свергнулся на земляной пол и вдребезги разлетелся, обдав всех нас брызгами хмельного цветочного нектара.

Впрочем, сердился Вилпистур недолго. Он приказал скалксам*(готск. слуга) – поднести напитков и угощений, да побольше – и продолжил свою историю. С твоего позволения, Северин, я перескажу её.

Глава 6

Вилпистур и ещё несколько мелких валдансов, сговорившись между собой, решили наведаться в земли ромеев. Тогда ещё возможно было действовать самочинно, без высшего, так сказать, на то дозволения – ибо гунны, уже пустившие кровь непокорным, ещё не подняли на щит грозного Аттилу. Свободу действий Вилпистура и ему подобных всемогущие сюзерены до поры не ограничивали.

Гадрахтов*(готск. «гадрахт» аналогичен русскому «дружиннику», даже корень один; смысл приблизительно – испившие из одной чаши; почти то же, что гахлибы – по смыслу, преломившие хлеб), богатеющих не пОтом, но кровью, всегда манили богатства Ксаргарда. На всеобщем га-рюни*(готск. га-рюни – совещание, собрание, совет) – как это обычно случается у варваров, сопровождавшимся спорами, криками и руганью – было решено идти в пределы Восточной ромейской империи, до самого южного моря. На Эпир.

Однако в тот раз варвары просчитались. И хотя через Далмацию и Македонию они прошли, как нож сквозь масло, Вилпистур скоро начал понимать – успешным в финансовом отношении этот набег не окажется. А уж когда онидошли до окрестностей Никополя, что находится на берегу Амбракийского залива, всем стало окончательно ясно – увы, золотых скаттов натрясти не получится.

Народ в Эпире небогат. Разбойники-готы ещё полторы сотни лет назад основательно разорили сей край. А совсем недавно, по смерти Феодосия Великого, бесчисленная армия Алариха, разграбив Афины и сжегши Коринф, теснимая войсками Стилихона, отступила из Пелопоннеса именно сюда – в неприступные горы Эпира.

Хвала хитроумному императору Аркадию за то, что скоро готы убрались отсюда в Иллирию! Однако голодные гадрахты Алариха успели объесть местных обитателей так, что жирок у них не нарос и по сию пору.

В общем, жители сёл и малых городов влачили жалкое существование, замахиваться же на Никополь славные воины Вилпистура и иже с ними, даже не думали – не те силы. В общем, этот идья был не очень щедр на добычу, однако и больших потерь он не принёс.

Обратной дорогой решено было идти раздельно – каждый бриггандупус сам по себе – ибо ромейских войск поблизости не наблюдалось. Опять же – чем малочисленнее отряд, тем легче ему прокормиться в пути.

Когда банда голодных варваров Вилпистура, не слишком обременённая грузом трофеев, но целая – что, в общем-то, уже радовало, ибо никто не хочет отправляться в страну навьев*(готск. навьи – мертвецы, наус – мертвец) по своей собственной воле – возвращалась к родным гардам, и приключилась с ними это странное происшествие.

Кони гадрахтов петляли каменистой тропой, придерживаясь русла речки, называемой местными жителями Ахерон, и продвигаясь вверх по её течению. Символично, ибо река с точно таким же названием протекает в царстве Аида, бога смерти.

Вдруг, откуда ни возьмись, на тропу выскочил скособоченный человечишка. Надо полагать, он таился до поры в кустарнике, что буйно разросся прямо на камне гор, и поджидал именно валданса – по пышным раскрашенным перьям на кассисе Вилпистура можно было издалека определить, кто главарь банды.

Это был горбун. Длинноволосый, бородатый, облачённый в чёрную далматику*(далматика – туника Т-образной формы с рукавами до запястий) – странный тип! Он плюхнулся наземь, смиренно уткнувшись головой прямо в траву. Казалось, этот безумец нисколько не опасается оказаться растоптанным копытами полудикого варварского коня.

– Милости! Армаё, года-куназ, арма-хиртип! Милосердия прошу, благородный синьор! – голос просящего был пронзителен и резок, несмотря на то, что влитс его совершенно скрывался под листьями густо разросшегося вокруг «греческого сена».

Вилпистуру, не лишённому честолюбия, польстила самоуничижающая манера поведения неожиданного просителя, и он милостиво выслушал его сбивчивую речь.

Горбун умолял славных воинов навестить горный, затаившийся в чащобе леса, вихс – дабы освободить из заточения его единственную дочь, давно томящуюся в каркаре. Он утверждал, что жители сего вихса практически не вооружены, но достаточно зажиточны и вполне могут заинтересовать бравых гахлибов благородного синьора.

Горбатый проситель божился, что сам проведёт всю банду безопасной тропой, прямо к околице вихса. Незаметно для его обитателей. В награду же за свою услугу, он просил лишь освободить его дочь.

Вилпистур, важно подкручивая усы, поинтересовался: обладает ли оный вихс достаточным количеством провизии и вина для того, чтобы все участники его славной банды могли утолить голод и жажду? Получив утвердительный ответ, года-куназ тут же принял решение – не трудно догадаться, какое.

Он предусмотрительно разделил своё воинство на две равные группы. Одна, под водительством самого Вилпистура, должна была вступить в вихс. Второй же, до поры полагалось держаться скрытно, ибо – мало ли что.

Воины Вилпистура перевалили гребень горы и начали спускаться в укромный, заросший дубняком лог. Чуть заметная тропа проходила в опасной близости от крутых обрывистых оврагов и скалистых ущелий.

Горбун вёл гадрахтов года-куназа, уверенно лавируя между гигантскими валунами, поваленными стволами заросших мхом мёртвых деревьев и их живыми собратьями. Наконец, они обогнули высокую, закрывающую собой полнеба, скалу – и взорам варваров открылась идиллическая картина!

На берегу небольшого, кажущегося выписанным лазурными красками, горного озера расположилось селение. Красные черепичные крыши хузов, окутанные зелёными облачками сливовых и персиковых деревьев; ровные полосы, высаженных как по линейке, кустарников винагарда; колосящиеся на горных террасах окрест, поля. Красота.

Пожалуй, в этом вихсе есть, что взять! Гахлибы начали потирать руки, послышались весёлые смешки. Те, кому повезло оказаться с Вилпистуром в первом отряде, искренне выражали свою радость. Засадники же завистливо посматривали на своих более удачливых товарищей – не им первым придётся вкусить радостей жизни!

Какой-либо серьёзной опасности никто из варваров не усматривал, ибо: что-что, а справляться со строптивыми арьями, гадрахты умели хорошо.

Они вошли в селение стремительно, и тут же воины водой растеклись вдоль хузов. Варвары, с криками и посвистом, стали вламываться в жилища, шнырять по дворам. Вилпистур не желал лишней крови и собирался поступить мирно. А именно – он хотел согнать толпу и, не теряя времени, устроить сход жителей прямо в центре вихса, на некоем подобии сельской площади. Там года-куназ намеревался озвучить свои требования.

Однако что-то пошло не так. Сколько ни рыскали гадрахты по хузам, сколько ни прочёсывали сады и утригарды*(готск. утригарда – виноградник), никого из людей они не нашли.

Вилпистур уже собрался действовать по-другому. Но, только он хотел отдать приказ начинать поджог ражнов и отлов скота, как заметил – дубовые врата большого, выложенного из тёсаных гранитных стенов-камней, хуза, стали отворяться.

По всей вероятности, это был Божий Дом, ибо белые известняковые плиты, искусно вплетённые в красный гранит – видимо, ещё при кладке – образовывали собой большие стенные кресты. Во всю высоту хуза, с трёх сторон здания, исключая вратную.

Статный старик с седой окладистой бородой виднелся в тёмном проёме. За ним показались ещё несколько фигур. Компания эта, надо полагать, являлась чем-то вроде депутации от местных жителей, ибо направились все они в сторону Вилпистура.

Исполненные собственного достоинства – бородатые, с длинными, ниспадающими на плечи скуфтами. Одетые в точности так, как тот несчастный горбун, что остался с засадниками – в чёрные, разрезанные на подолах далматики с длинными рукавами.

Кто эти люди? Члены очередного, удалившегося от мира сообщества ромеев-христиан, красиво называемого ими же «моно астр»*(лат. моно астра – одинокая звезда), коих развелось на землях Империй за последнюю сотню лет неисчислимое множество?

Нет, пожалуй. По крайней мере, они точно не из тех, кто принадлежит к Большой Римской Церкви.

Однако эти люди не были и последователями епископа Ария! Вера во Христа – божественного, но сотворённого – давно уже укоренились среди многих варваров, и многоопытный Вилпистур прекрасно знал, что собой представляют и, главное – как воочию выглядят духовные наследники Вульфилы*(Вульфила, или Ульфила – так называемый, епископ готов. Перевёл Библию на готский язык, принимал активное участие в распространении христианства среди готов. Арианин по вероисповеданию).

Седобородый и сопровождающие подошли, склонили покорно головы, но на колени не встали. Благоразумный года-куназ не стал их принуждать к этому – всему своё время!

Подбоченясь, Вилпистур начал речь. Дескать, руководствуясь правом силы, он обязует жителей сего вихса уплатить ему и его гадрахтам виргулп, то есть выкуп, а так же обеспечить их едой и вином в количестве…. Тут валданс, задумавшись, примолк. Проклятье, до чего же коряв язык ромеев! Кажется, пора переходить на латенский – правда, его Вилпистур знал ещё хуже.

– Полагаю, двух медимнов*(медимн – около 72 кг) тебе хватит, уважаемый дукс? Общего веса, разумеется. Вино, зерно, сыр и солёная рыба, – внезапно пришёл на помощь ему седобородый.

Говорил он на языке северян, причём вполне сносно. Что уже хорошо, не надо насиловать мозг.

Вилпистур потихоньку перевёл дух. Два медимна еды! Это было более чем щедрое предложение. Впрочем, он ничем не выказал своего изумления.

– Что касается выкупа, то здесь я боюсь тебя разочаровать, о, славный дукс, – продолжил седобородый, – ибо ни я, ни мои люди не располагаем богатствами.

Много ли золота сыскал ты в этой бедной стране, называемой Эпиром? Последние остатки сего благородного металла отсюда вытряс ещё славный Аларих, начавший блуждания со своим народом по пределам обеих Империй, словно Моисей с евреями по пустыне, именно отсюда!

Но, обещаю тебе: мы внимательно просмотрим все наши закрома. И, думается мне, что-нибудь да найдётся. Гулп не обещаю, но силубр…. Ливров*(ливр, или литр – 327 г) пять, а может быть, даже и десять мы наскребём. Скаттами, различного достоинства. Удовлетворит ли тебя такая дань, о, благородный?

– Хм…, да. Но, при условии! – Вилпистур судорожно сглотнул слюну и многозначительно вздел перст к небесам, – твои люди устроят нам достойный приём!

Гадрахты устали в долгой дороге, понимаешь? А ведь ничего так не восстанавливает силы, как славная пирушка, щедро сдобренная нектаром винабаси, который хорошо умеют делать в ваших краях. Надеюсь, ясно, о чём я?

– Да, конечно. Мы чтим законы гостеприимства. Твои воины будут довольны.

О томящейся в неволе дочери горбуна Вилпистур пока не вспоминал. Нет, он ничего и никогда не забывал, но сейчас года-куназу было не до неё.

Вскоре уже закурились дымки костров, разведённые неприхотливыми варварами прямо тут же, на площади. Люди седобородого тем временем стали собирать провизию для пира – дабы ублажить незваных гостей.

На расстеленных прямо по земле, белёных фанах появились пшеничные и просяные лепёшки, гроздья винабаси, кувшины с милуксом*(готск. милукс – молоко), тяжёлые круги сыров.

Жители вихса пригнали на площадь целую овепи*(готск. овепи – стадо) ламбов – не менее пары десятков голов. Жалобно мекающие и блеющие, ожидали они в наскоро сооружённом загоне своей незавидной участи.

Особую радость среди варваров вызвало появление трёх громадных глиняных казов, до самых узких горлышек наполненных нектаром винабаси. Теперь уж точно пир выйдет на славу!

Отяжелевший от обильного угощения, Вилпистур возлежал на мягком фане из овечьей шерсти и время от времени прикладывался к хоботку бронзового сосуда. Он внимательно слушал своего собеседника, расположившегося напротив – на резном седалище с высокой спинкой, придающей последнему сходство с троном.

– Тебя интересует наша вера. Христиане ли мы, спрашиваешь ты? Не скрою, я удивлён. Не обижайся, о благородный дукс, но грабителей-варваров редко может интересовать что-либо, кроме собственной наживы и примитивных удовольствий.

– Я нисколько не обижаюсь, синьор*(лат. синьор – старейшина), или как там тебя. Оттого, что ты произнёс эти слова – в моём кармане ни прибыло, ни убыло.

Года-куназ с удовольствием отхлебнул из носика. Вино было превосходно – сладкое и чуть терпкое на вкус. Умеют же ромеи делать нектар из плодов винабаси! Говорят, что суют они туда всякую всячину: пряности, орехи, плоды, мёд и даже… глину с гипсом! Интересно, какие снадобья замешаны в этом казе?

– У нас, варваров, есть понятие – свобода слова, – продолжил благодушно Вилпистур после некоторой паузы, – что сие значит? А значит это, что болтать ты можешь чего угодно и сколько угодно. Главное, чтобы наш договор выполнялся «от и до»! Как – с моей стороны, так и с твоей. Остальное неважно.

– Относительно нашего договора. Позволь узнать, уважаемый дукс, в чём же заключаются твои обязанности? – нежная улыбка вдруг озарила влитс седобородого.

Казалось, всё существо местного синьора начало источать добросердечие и миролюбие. Обнажились прекрасно сохранившиеся зубы, очи стали смешливо лучиться.

– Как это – в чём? В том, чтобы не допустить разграбления вихса и избежать ненужного насилия со стороны гадрахтов. Поверь, сие непросто. Я добрый человек и не люблю крови, но…, не все мои подчинённые таковы!

– Мгм! Ты меня убедил. Однако вернёмся к прежней теме. Итак, на твой вопрос – является ли наша община христианской – отвечу прямо и однозначно. Безусловно, да.

Более того, именно мы являемся истинными последователями Иисуса из Назареи. Мы ведаем истину. Знаем то, от чего увели праведников лжеучителя нынешней Большой Церкви!

Старец поднялся со своего седалища-трона и горделиво вскинул голову. Надо сказать, что выглядел он в этот момент величаво. Ни дать ни взять – небесный житель из христианских легенд, называемый ангелом!

– Как ты полагаешь – смогли бы двенадцать апостолов распространить свет учения Христова по всей ойкумене, если бы вера их была такова, каковой представляют её сейчас епископы Рима и Константинополя?

Смогли бы первые христиане – гонимые властями и ненавидимые презренной чернью – возжигать всё новые и новые светочи веры в сердцах неофитов? Возжигать так, что ничем – ни пытками, ни казнями – погасить их было уже невозможно? Вчерашние язычники, принесши клятву на верность Христу, назад не отступали!

Скажи мне, дукс, в чём была их сила веры? Что заставляло изнеженных римских детей внимать оборванным проповедникам и идти вслед за ними прочь из дома, оставаясь глухими к слезам несчастных родителей и элементарному голосу разума?

Что заставляло богатых блудниц, взращённых среди неги и разврата, бросать прежнюю, полную удовольствий, жизнь и усердно, со всем тщанием, молиться новому, никогда и никем ранее не ведомому Богу?

Что заставляло уважаемых матрон порывать все связи с любящими их мужьями, навечно отказывать супругам в ласке и еженощно уходить прочь из дома – дабы славить до утра в мрачных, полных призраков катакомбах, плечом к плечу с презренными рабами и рабынями, распятого преступника? Я говорю – преступника, ибо таковым тогда Иисус считался, согласно законам Рима.

Надо полагать, седобородый иного ответа от невежественного варвара и не ожидал. Он снисходительно улыбнулся, величественно воздел руку к небесам и открыл, было, рот, но не успел ничего сказать. Вино развязало Вилпистуру язык.

– Но, кое-что могу предположить! Ты задал вопрос, я отвечу. Твои слова во многом перекликаются с проповедями арианских*(ариане – последователи доктрины епископа Ария, утверждавшего, что Иисус Христос является Богом Сыном, но «сотворённым» и, следовательно, не равнозначным Богу Отцу) пресвитеров – тех, что исповедуют Христову веру среди народов севера со времён императора Константина. Ариане утверждают, что ромейские пастыри лгуны и лицемеры, и, что верить тринитариям*(здесь, христиане, придерживающиеся доктрины представления Бога как Троицы) нельзя ни в коем случае. Надо заметить, что ромейские христиане, называющие себя ортодоксами*(греч. ортодокс – прямое мнение, правильное учение, правоверие), платят им той же монетой.

Я не отношусь к числу христиан, но ничего не имею против своих соплеменников, поклоняющихся кресту. Более того, в детстве и ранней юности Вилпистур частенько слушал проповеди последователей Вульфилы, ибо рос бок обок с варварами, славящими Исуса. И, думается мне, у ариан всё гораздо более просто и понятно, нежели у ромейских ортодоксов-тринитариев.

А именно – есть единый Бог Отец, нерождённый и невидимый. Бог Бога нашего – так ариане называют Его. Далее. Есть ещё единородный Сын Его – Исус Христос, который является Богом, но подчиняется своему Отцу, ибо рождён Им. А Дух Святой – не Бог, и не Господь, но подчиняется и повинуется во всём Сыну. Об этом говорится в Священном Писании: «Примете силу, когда сойдёт на вас Дух Святой».

У ромеев же всё запутано. Бог Отец – это раз. Бог Сын, он же Христос – это два. Святой Дух, тоже Бог – это три. Они все являются одновременно и одним целым, и различными…, как бы это сказать? Сторонами одного целого, что ли? Троица какая-то. Да, Троица, то бишь, Тринитас.

Я думаю, дружище, ты прав. В старину, то есть во времена твоих апостолов, люди были не дурнее, чем сейчас. Кто из них стал бы слушать непонятную околесицу, что несут сейчас заумные ортодоксы? Никто. Даже император Константин крестился по арианскому обряду, и ушёл в мир иной арианином! Полагаю, потому, что так и не смог разобраться с Троицей.

Глава 7

После этой длительной тирады у Вилпистура пересохло в горле, и он надолго приложился к бронзовому носику заветного сосуда.

– Константин! Отъявленный злодей, нагрешивший в своей жизни сильнее любого, самого жестокого варварского рикса! – синьор вихса озлобленно сплюнул.

Он более не походил на ангела – что-то демоническое сверкнуло в его очах. Однако Вилпистура эта перемена во внешности собеседника лишь позабавила.

– Чем же тебе не угодил Константин? Каждый христианин должен его благодарить во веки веков.

– А ведомо ли тебе, о варвар, почему Константин даровал последователям Иисуса Миланский эдикт? С какой стати он вдруг воспылал любовью к христианам – да такой любовью, что даже принял крещение на смертном одре?

– Я даже не знаю, что такое Миланский эдикт, – Вилпистур хитровато прищурился и метнул взор на бронзовый сосуд.

Пить неразбавленное вино из хоботка – одно удовольствие! Какие всё-таки умницы эти ромеи! Каждая мелочь просчитана. Архимеды.

– Ценю твой юмор. Я уже заметил, что ты любишь шутки, Вилпис…, Виплис….

– Вил-пис-тур. Дикий бык. Можешь, называть меня просто Бык, дабы не ломать лишний раз язык.

– Благодарю, Бык. Я – патре Люцифер, то есть – несущий свет. Можешь называть меня отец Люцифер. Так вот, этот император совершил величайший грех. Ослеплённый грехом ревности, Константин казнил собственного сына!

Языческие жрецы сказали ему, что это преступление искупить ничем нельзя. Боги Олимпа должны отомстить жестокосердному императору. Лишь христианский пастырь дал надежду отчаявшемуся убийце, уверяя, что Бог христиан прощает любые, даже самые тяжкие грехи. Так Константин стал покровителем гонимой прежде религии, а впоследствии и сам принял крещение.

– Эка невидаль, убил сына! Не он первый, не он последний. Нет, отец Люцифер, тут другая причина. Константинова матушка, Елена, исповедовала христианство. Стало быть, и сына своего приобщила к этой вере. Я так понимаю, – Вилпистур снова приложился к вожделенному хоботку.

– Оказывается, мой собеседник образован гораздо шире, чем я предполагал! Однако, Бык, ты не прав.

– Не прав насчёт Константина?

– К дьяволу его! Прости, Господи! Не желаю о Константине ни слышать, ни говорить! Я толкую о другом.

Каким образом апостолы исхитрялись заставить поверить во Христа великое множество совершенно незнакомых, чуждых им по духу и языку, людей?

– Известно, как. Апостолы творили чудеса. Для того и Святой Дух на них снизошёл. Кто же поверит пустым словам, не подкреплённым делом?

Помню, когда мы были мальчишками – слушали христианского годью, открыв рот! Конечно, Писание про Исуса не так захватывающе, как, скажем, былины скелтов, но тоже интересно.

– Чем же Божественное Писание уступает твоим былинам? – выгнул изумлённо бровь отец Люцифер.

– Там нет ничего о войнах, боях, поединках. Ничего, только жизнь Иисуса. И чудеса. Жаль, что Христос не был воином! Ибо, что может по-настоящему возбудить настоящего мужчину? Только кровавая сцена.

– Ты, верно, не читал Ветхий Завет? Там крови более чем достаточно.

– Вульфила воздержался от перевода Ветхого Завета на наш язык. Говорят, именно по этой самой причине.

Вилпистур взболтал каз, прикидывая – сколь много там осталось. Потом приложился к носику. Отец Люцифер с улыбкой наблюдал за действиями варвара.

– Ты часто отвлекаешься, Бык, – сделал он замечание собеседнику, после того, как тот утолил жажду.

– Мы оба отвлекаемся. Так что там с апостолами?

– Да, вернёмся к нашему разговору. Ты совершенно верно подметил, чем посланники Христовы завлекали неофитов. Именно, чудесами!

Они говорили иными языками, пророчествовали, исцеляли страждущих – и даже воскрешали! Андрей Первозванный, к примеру, неоднократно возвращал к жизни безвременно погибших.

Надо полагать, сердце апостола было исполнено доброты, ибо по большей части, воскрешал он детей. Андрей вернул с того света мальчика, сгоревшего от лихорадки; ребёнка, загрызенного собаками; удушенного отрока; малыша, нашедшего свою смерть от укуса ползучей ехидны.

Он даже воскресил сына проконсула Вирина. После того, как ребёнка задушил леопард, выпущенный на арену амфитеатра самим проконсулом – для расправы с апостолом же.

Но, конечно, воскрешал Андрей Первозванный и взрослых. Однажды он вернул к жизни сорок человек, утонувших на корабле во время шторма.

– Сорок оживших утопленников, – пробурчал в усы Вилпистур, – представляю себе эту картину! Надеюсь, их не сильно раздуло водой?

– Твои слова хоть и кощунственны, но доля истины в них есть, – неожиданно согласился с неуместной шуткой варвара отец Люцифер, – ибо мы, в отличие от лжеучителей так называемой Большой Церкви, воскрешения плоти не признаём.

– А, чего ради тогда, ты мне тут расписываешь сии чудеса воскрешения? – почесал простодушно затылок Вилпистур.

– Эти воскрешения были, воистину. Но воскрешения духа, а не тела! Воскресший дух всем казался ожившей плотью.

– Ничего не понимаю! Вы, эллины любите мудрить. Даже там, где возможно это излишне. К примеру, с Троицей до сих пор сами разобраться не можете.

Твои же заумствования, отец Люцифер, мне вообще никак непонятны. Мертвец либо воскресает, либо нет. Третьего не дано. Да и в первом я, честно говоря, сомневаюсь.

Седобородый рассмеялся – дОбро, по-отечески. Нет, что ни говори, а он вызывал у Вилпистура симпатию!

– Хочешь, покажу тебе чудо? Ты же не веришь пустым словам? Бык, я покажу тебе чудо!

– Прямо сейчас? – недоверчиво хмыкнул года-куназ.

– Ну, конечно! Дай сюда свой конгий*(конгий – сосуд для жидкости, мера объёма равная 3,28 л). Надеюсь, там ещё осталось вино?

– Не менее половины.

– Отлично. Брат Симон, принеси-ка мне урну*(урна – сосуд для жидкости, мера объёма равная 13,1 л)! А ты, Бык, зови своих людей сюда, к нам. Пусть все они видят то, что я собираюсь показать.

Щедрая пирушка, так вовремя выторгованная хитроумным года-куназом у отца Люцифера, похоже, достигла своего апогея. Варвары уже утолили голод, объевшись мяса свежезабитых, прожаренных на скорую руку молодых ламбов – и теперь налегали в основном на хмельной напиток.

– Хэй, гахлибы! – гаркнул Вилпистур так, что отец Люцифер схватился за уши, – все ко мне! Спрауто!

Скоро уже два десятка хорошо вооружённых гадрахтов окружили своего предводителя. Иные из них ещё доедали куски мимса*(готск. мимс – мясо), а кто-то так и не выпустил глиняной кружки из рук.

– Братья! – обратился года-куназ к подчинённым, – я, Вилпистур, спрашиваю вас. Хотите ли вы видеть чудо?

– Да-а-а! – заревел хор хмельных глоток.

Люди любят чудеса. Варварам же ничто человеческое не чуждо – они хотели чуда, здесь и сейчас.

Принесли массивный, изукрашенный причудливым греческим орнаментом, сосуд. Отец Люцифер поднял его над землёй и перевернул, днищем вверх.

– Убедились, что урна пуста?

– Да!

Синьор вихса поставил её на землю, потом поднял бронзовый, так полюбившийся Вилпистуру каз, называемый эллинами конгием, и громко провозгласил:

– А теперь, смотрите!

Он стал переливать вино из одного сосуда в другой. Рубиновая струйка текла из бронзового хоботка в широкий зев урны. Варвары внимательно наблюдали за действиями отца Люцифера.

Вино текло и текло – глиняная глазурованная урна, по объёму в четыре раза превышающая Вилпистуров конгий, всё наполнялась и наполнялась. Года-куназ не верил своим очам. Это было действительно чудо!

Варвары потихоньку загудели – кто-то недоверчиво качал головой, кто-то восхищённо цокал языком, многие из гадрахтов начали переговариваться между собой, обсуждая, творящееся на их очах диво.

Отец Люцифер невозмутимо продолжал лить вино в урну. Шум среди варваров нарастал. Конгий так и не опустел – урна же наполнилась и стала переливаться через край.

Оглушительный рёв разнёсся над вихсом. Это выражали своё восхищение простодушные жители северных лесов. Седобородый синьор добился полного успеха.

Варвары, толкаясь, тянули свои кружки к чудесной урне – дабы зачерпнуть из неё и убедиться, что вино самое что ни на есть настоящее. Нектар винабаси полился рекой.

Отец Люцифер опять устроился на своём седалище-троне. Скрестив руки на груди, он с добродушной улыбкой наблюдал за возбуждёнными гостями.

Вилпистур же озадаченно чесал голову – валданс не очень верил в чудеса и привык более полагаться на здравые рассуждения. Чудеса же таят в себе опасность…. Наконец, он решил не забивать тревожными мыслями уже изрядно шумящую голову и испил чудесного вина из, так полюбившегося ему конгия.

Отхлебнул, пополоскал во рту. Проглотил. На вкус, кажется, такое как прежде. Или…? Нет, не «или». Вино то же самое – сладковатое и чуть терпкое.

Тем временем отец Люцифер начал говорить. Люди Вилпистура притихли – души их открылись для Божьей проповеди.

– Чему дивитесь вы? Так вопрошал когда-то ещё апостол Пётр. И я ныне задаю вам тот же вопрос. Чему дивитесь вы? Когда Дух Святый сходит на человека, то многие чудеса становятся ему подвластны.

– Отец Люцифер, на тебя сошёл Святый Дух? – ошарашено спросил Вилпистур. Голова его отчего-то плыла, мысли скакали и рассыпАлись в прах.

– Именно так! – очи седобородого сверкали, голос звенел, – Иисус, ставший Христом, сподобил меня сей благости! Более того, теперь я сам стал Христом. Смотрите – и уверуйте те, кто ещё не уверовал!

И тут случилось новое чудо! Синьор вихса поднялся в воздух. Он взлетел! Невысоко, на половину человеческого роста. Непостижимым образом отец Люцифер парил над землёй!

– Ангел, ангел! Аллилуйя!

Первыми радостно завопили местные, к ним тотчас присоединились варвары. Люди вздымали вверх руки и грохались на колени. Некоторые повалились ниц.

– Ангел! Аллилуйя! Христос! Аллилуйя!

Кричали все, кроме Вилпистура. Он молчал – и продолжал изумлённо пялиться на, висящего между небом и землёй, отца Люцифера.

– Дети мои, хотите ли вы, чтобы и на вас сошёл Дух Святый? Желаете ли творить чудеса во имя Божие?

– Да!

– Говорить на всех языках мира?

– Даа!!

– Пророчествовать грядущее, исцелять больных?

– Дааа!!!

– Приимете ли вы крещение водой святой, как принял его наш Спаситель? Покаетесь ли в грехах своих, вольных и невольных? Возлюбите ли Бога всем сердцем – сильнее отца и матери?

– Да! Да! Да!

Вилпистур даже не понял, как так получилось, что он поддался всеобщему восторженному порыву. Коленопреклонённый года-куназ лобызал чьи-то ступни, каялся в грехах, жарко восхвалял чуждого ему Бога. Горячие слёзы текли по щекам сурового варвара, но он их не замечал.

– Скиньте с себя одежды, дети мои! Оставьте их и следуйте за мной! Примем крещение во славу Господа, крещение водой, что смоет все ваши прежние грехи и очистит душу от скверны! Ваптисма*(греч. ваптисма – омовение, погружение)!

Отец Люцифер вздел десницу, указывая на озеро, что поблескивало совсем недалече – не более двух стадиумов*(лат. стадиум – 185 м) от места их собрания – и медленно поплыл в его сторону.

– Ваптисма! Ваптисма! Ваптисма!

Варвары бросали оружие, торопливо скидывали с себя пайды и снаги, нисколько не стесняясь своей наготы. Они спешили принять священное омовение и удостоиться сошествия на них Духа Святого.

Вилпистур, как подобает вождю, оказался во главе сего шествия. Его, нагого и плачущего, вели под руки две прекрасные женщины, неизвестно каким образом оказавшиеся среди этой толпы варваров.

Ведомые отцом Люцифером, скоро достигли они кромки живописного озера. Крутые, поросшие дубняком бергахи окружали его – словно смарагдовое ожерелье шею красавицы.

Вилпистур, поощряемый ласковыми девами, уже готов был броситься в священные воды с головой и совершить «ваптисму», но… он не смог этого сделать!

Чьи-то крепкие руки схватили года-куназа сзади под локти. Отца же Люцифера, скользившего по рябящей воде, аки по льду, вдруг захлестнула свистящая петля из конских вуллас*(готск. вуллас – шерстины; здесь грива).

Синьор вихса нелепо взмахнул руками и низвергся в пучину озера. Он окунулся с головой – ибо, даже возле самого берега, чудесное озеро оказалось коварно глубоким.

Тянуть время варварам было не с руки, а потому уже на заре Вилпистур собрал судилище. Хоть голова его и болела так, словно по ней колотили палками, года-куназ решил самолично провести ставу.

Вилпистур занял трон отца Люцифера. Сам же синьор вихса стоял против него на коленях, в компании десятка угрюмых мужчин и двух безобразных старух – тех самых, что показались вчера года-куназу дивными красавицами. Руки пленников были связаны.

Варвары толпились чуть в стороне. Одни из них были веселы, даже слишком. Те же, кому посчастливилось посетить гостеприимный вихс вместе с Вилпистуром, напротив – мрачны и подавлены.

Первые вовсю насмехались над вторыми – таким образом они отыгрывались на своих незадачливых гаюках за вчерашнее. За голод и недосып, за лесных комаров – что высосали добрую половину их крови – пока кто-то жрал свежее мясо и упивался до безумия вкусным, но очень коварным напитком.

Вилпистур прикрикнул для порядка на распоясавшихся зубоскалов и, не откладывая дела, начал вершить ставу.

– Эх, отец Люцифер, отец Люцифер! Дикий Бык, который давно уже никому не верит, посчитал наивно, что нашёл в тебе… родственную душу, да. Как же ты меня разочаровал! Оказалось, Вилпистур для тебя – лишь грязный варвар, который не достоин даже хорошей смерти!

Быть утопленным – участь слепого щенка-хундилы, но не воина. Как жестоко я ошибался в тебе!

– Не говори так, Бык. Я тоже увидел в тебе родственную душу, говорю это честно, ибо перед ликом смерти не лгут. Но – сложилось так, как сложилось. Верши суд по своей справедливости.

– Что ж, приступим. Жители сего вихса отказались исполнить наложенные на них обязательства. Более того, они нарушили слово. И самое главное! Отец Люцифер, ты и твои люди пытались сжить со свету два десятка человек, не сделавших вам никакого зла. Ваши хузы не были разграблены, ваши женщины не были обесчещены, ни один ваш мужчина не был убит. Однако вы возжелали нашей погибели.

Закон гласит – зуб за зуб, око за око. Мы обязаны расплатиться. Прав ли я, гахлибы?

– Прав! – гаркнули в сорок глоток варвары.

– Какое наказание следует за вероломство?

– Смерть!

Вилпистур согласно кивнул головой. Однако отец Люцифер заметил, что не было привычного блеска в очах лихого варвара. Хоть и держался года-куназ бодро – знать, душу его саднило.

– Что скажешь в своё оправдание, несчастный отец Люцифер?

– Мы не нарушили слово. Дань, что была оговорена, и даже сверх того – лежит собранная, в притворе Божьего Дома. Что касается несостоявшейся ваптисмы…. Не буду углубляться в частности, скажу лишь, что иногда я не волен поступать согласно своим желаниям. И в этом мы схожи с тобой, Бык.

Отец Люцифер грустно улыбнулся. У Вилпистура же вдруг защемило сердце – почему?

– Ты скоро умрёшь, отец Люцифер.

– Я знаю.

– У варваров есть обычай – гавурдня*(готск. гавурдня – приговорённый) имеет право на своё последнее желание. Что ты хочешь?

– Не делайте зла моим людям. Заклинаю тебя, Бык! Оставь им жизнь и волю.

Гадрахты неодобрительно загудели, но года-куназ повелительно поднял руку. Шум стих.

– Честно говоря, мы хотели отвести их на торжище….

Вилпистур лукавил. Варвары никого не хотели пленить, ибо в горячке всё ещё жаждали мести. Общинников ожидала печальная участь. Синьор вихса, конечно, знал, что Вилпистур лукавит. А Вилпистур понимал, что он это знает.

Глава 8

– Теперь я вижу, что вас числом вдвое больше, – отец Люцифер снова улыбнулся, – а потому, будет справедливо выплатить вам двойную дань. Ещё три медимна провианта и… один кентинарий*(кентинарий равен 100 ливрам, т. е. 32,7 кг) силубра! Правда, скаттов более не имеется, но – посуда, подносы, кубки. Как тебе?

Целый кентинарий силубра! Подарок судьбы! Судьбы… и отца Люцифера.

– Жаль, что я не могу тебя спасти! Да, гадрахты будут довольны.

– Очень хорошо! Прикажи отпустить моих людей, и они немедленно пойдут собирать остаток. Твои гахлибы не останутся без наживы! Симон, после того, как тебя развяжут, подойди ко мне!

Варвары снова загудели – но на этот раз одобрительно. Для них всё решилось как нельзя лучше.

Верный же Симон, едва освободившись от пут, немедля предстал перед своим господином. Склонившись к самому влитсу отца Люцифера, он внимательно выслушал все наставления последнего, а потом почтительно кивнул головой, поцеловал приговорённого в уста и удалился.

– Всё. Земные дела закончены. Благодарю тебя, Бык! Теперь я могу идти на смерть спокойно.

Седовласый синьор вихса действительно был спокоен. И умиротворён. А у Вилпистура почему-то на душе становилось всё гаже и гаже.

Гадрахты громко шумели. Их уже мало интересовала судьба отца Люцифера. Славные воины Вилпистура оживлённо обсуждали прибыль, что вдруг сумел удвоить удачливый и, что греха таить, предприимчивый рикс.

Однако года-куназ ни о силубре, ни о скаттах сейчас не думал.

– Гахлибы! Я желаю остаться с гавурдней наедине! Покиньте нас на время.

Гадрахты немедля стали расходиться. Вскоре площадь опустела, лишь пара голодных рыжих хундов, неизвестно откуда взявшихся, деловито обнюхивала вчерашнее место сбора варваров в тщетной надежде поживиться.

– Отец Люцифер, – произнёс мрачно года-куназ, – я хочу кое-что узнать.

– Спрашивай, Бык. Что могу, то расскажу.

– Девочка. Та малышка, которую вы заключили в каркару. Что с ней сталось?

Синьор вихса поначалу опешил. Потом усмехнулся и понимающе тряхнул бородой.

– Теперь всё встало на свои места! Я же, глупец, никак не мог взять в толк – откуда вы пронюхали о нашем селении? Что за интерес потянул тебя, Бык, в дебри непроходимых чащоб, испещрённых коварными ущельями? Как ты смог дойти до моей земли, не сгубив ни одного коня, не потеряв ни одного воина?

Кстати, на обратном пути смотрите в оба. Ты не ведаешь всех опасностей, что таят в себе горные тропы окрест нашего селения.

Что касается этой девочки. Да, сейчас она находится в заточении. Брат Симон покажет тебе её темницу. Она, несмотря на свой малолетний возраст, совершила преступление. Убила годовалого малыша, камнем по голове. И пыталась скрыть сие злодеяние. До поры мы заперли виновницу в крипте. Поступай с ней, как знаешь.

И ещё. Не доверяй её отцу! Горбун, что привёл вас сюда – безжалостен, излишне тщеславен и склонен к интригам.

– Почему она убила малыша?

Отец Люцифер немного помолчал, словно собираясь с мыслями, потом начал говорить:

– Она Сирена. Её так зовут. Думаю, голос этой девочки мог бы сравниться с голосами тех легендарных женщин-пугл, в честь коих она и получила своё имя. Надо сказать, что когда Сирена поёт – умолкают даже соловьи, ибо так красив её голос.

Как-то она исполняла божественный гимн. Никто даже не пытался подпевать Сирене – все присутствующие просто слушали, заворожённые неземными переливами. Но, в самый разгар песнопения, вдруг беспричинно и громко заплакал малыш. Помню, Сирена вздрогнула, как от удара, и тотчас замолчала. Не говоря ни слова, она покинула Божий Дом. Чем нанесла невиданное оскорбление всем общинникам, а более других – мне.

Через три дня малыш, что прервал своим плачем песнопение Сирены, был найден в саду возле своего дома с проломленной головкой. Хотя девочка и отрицала всё, доказать её причастность к убийству ребёнка не составило труда. Такая вот печальная история.

– В десять лет стать морпрей? Однако! Немало злобы успела накопить эта девчушка.

– Думаю, злоба передалась ей по наследству.

– Я бы не назвал горбуна злобным. Скорее, жалкий, – Вилпистур криво усмехнулся.

– У любого человека двое родителей, – усмехнулся в ответ синьор вихса, – а мамаша её была совсем не доброй женщиной! Правда, закончила она плохо.

– Расскажешь?

– Не знаю, право. Стоит ли старое поминать? Эта история коснётся некоторых… тайн, связанных с образом жизни нашей общины. А впрочем, слушай. Если поймёшь.

Дело в том, что мать её пророчествовала. Некоторые наши женщины умеют делать это. Каким образом происходит сие действие – тайна, которую, с твоего позволения, я раскрывать не буду.

Так вот, оные пророчицы пользуются большим авторитетом в нашей среде. Однако их занятие связано с некими…, как бы это сказать, сопутствующими данному занятию явлениями.

– Напустил ты туману! Отец Люцифер, можешь объясняться яснее? Необразованному варвару тяжело уловить нить смысла твоей речи.

– Женщина начинает видеть будущее после определённых обрядов, и под воздействием неких фимиамов, возжигаемых в жаровнях. Дело в том, что курение этих благовоний вводит её в состояние изменённого сознания и, как сопутствующее явление…, пробуждает повышенную любвеобильность. Неодолимое желание, которое, увы, приходится удовлетворять.

– А в чём трудность-то? Или у вас тут все поголовно скопцы?

– Видишь ли, сие в нашем понимании – грех. Соитие между мужчиной и женщиной ради удовольствия, а не ради продолжения рода – грех.

Итак, пророчицы грешат, волей-неволей. Грешат и все те, кто находится рядом с ними во время пророчеств. А грехи после приходится искупать различными способами – тяжёлым трудом, молитвами, самоистязаньем. Без этого никак – иначе не попадёшь в Царствие Небесное.

Грешить безнаказанно может только духовный человек – то есть тот, кто уже совершенен в знании. Духовного, или пневматика, не касается тлен разложения. Золото, положенное в грязь, не теряет своей красоты, и грязь не может ничего дурного причинить золоту. Но стать духовным может далеко не каждый. Ибо вкусить знания полной мерой очень не просто.

Подавляющее же большинство наших общинников – душевные, или психики, и они останутся таковыми до конца дней своих. Душевные люди обучены в душевном. Они опираются на дела и простую веру. Поэтому им необходимы добрые деяния – иначе невозможно спастись.

– Погоди, погоди, – поднял руку Вилпистур, – не могу в твоей путанице разобраться!

– Я же предупреждал, что ты вряд ли поймёшь.

– Кем же, в твоём представлении, является варвар-язычник? Ну, вот я, к примеру. Духовный я или душевный?

– Не хочу тебя обижать, Бык, но ты – ни то, ни другое. Ты – перстный, или плотский, соматик. Перстные не спасутся и не приимут Царствия Небесного. Ведь всё вещественное гибнет, ибо не может принять дыхания вечности.

– А ты? Ты, отец Люцифер, мнишь себя духовным?

– Увы, нет. Я обманывал тебя вчера, каюсь. Да и речь сейчас не обо мне. Слушай же дальше. Она очень хотела стать духовной! И ради этого пошла на убийство новорожденного младенца.

– Как можно через злодеяние стать безгрешной?

– Некоторые считают, что и такое возможно. Не спрашивай меня – как, ибо всё это мерзко и богопротивно. Злобная женщина в гордыне своей, возжелала Божьей благодати чрез смертный грех. Однако вместо славы она нашла свою гибель на дне озера.

Вот, вкратце, и вся история Хтонии, матери Сирены. История богомерзкой женщины, запятнавшей себя грехом детоубийства. Но самое отвратительное в этой истории то, что она повторилась снова!

Отец Люцифер замолчал. Молчал некоторое время и Вилпистур, переваривая услышанное.

– А много ли у вас здесь духовных? Хотелось бы на кого-либо из них посмотреть.

– К пневматикам себя причисляет небезызвестный тебе горбун. Его имя Агафангел, то есть Благой вестник. До определённого времени он пользовался авторитетом среди местной общины.

Что касается меня – повторяю, твой собеседник не достиг совершенного знания. Впрочем, сильно сомневаюсь я и насчёт горбатого Агафангела. Его гнозис*(греч. гнозис – знание) примитивен, а сам он вызывает у меня омерзение. Такой человек не может быть духовен. Но, довольно об этом.

– Отец Люцифер, Вилпистур не может тебя спасти, при всём желании. Однако, в знак моего к тебе особого расположения, я готов оказать последнюю услугу. Ты можешь сам выбрать свою смерть.

К примеру, ты можешь предпочесть благородную гибель от мечиса. Вжик – и голова с плеч. Боли даже не почувствуешь!

– Благодарю за подарок. Говорю это без иронии, ибо услуга сия безмерно важна. Ты делаешь для меня всё, что можешь, воистину! Что касается моего желания…, я желаю смерти на кресте. Распни меня, Бык!

– Ус-храмьян*(готск. ус-храмьян – распять)?! Ты в своём уме? Я знаю, что такое крестная казнь. Видел собственными очами – в каких страшных муках отходят приговорённые.

– Бык, ты обещал. Сделай же так, как я желаю. Ус-храмьян!

– Хорошо, упрямец. Будь, по-твоему. Готовься к тяжкому испытанию, отец Люцифер.

Вилпистур резко развернулся и пошёл прочь от приговорённого. А седобородый синьор вихса чему-то счастливо улыбнулся и, задрав голову, устремил свой взор ввысь, к небесным облакам.

Скоро гадрахты приготовили галгу. Двум свежесрубленным дубовым стволам – надёжно скреплённым умелыми тимрьями*(готск. тимрья – плотник), один поперёк другого – предстояло в недалёком будущем послужить орудием казни злосчастного отца Люцифера.

Сам он, разоблачённый, в одной только набедренной повязке из кожи, называемой у латенов сублигакулом, уже шагал навстречу своей незавидной участи.

И вот отец Люцифер возлёг на дубовый ствол, словно на мягкую бадию*(готск. бадия – кровать), раскинул послушно руки. Очи его отрешённо смотрели в небеса.

Вилпистур, желая хоть немного облегчить те неимоверные страдания, что вскоре ожидали приговорённого, намеревался привязать руки и ноги его верёвками, но синьор вихса воспротивился.

– Нет! Бей газды! Ты знаешь, как это делается, – и отец Люцифер снова устремил свой взор в небеса, готовясь к скорой встрече с Богом.

Делать нечего, принесли четырёхгранные кованые газды, длиной не менее ладони каждая. Молодой расторопный гадрахт, принимавший самое деятельное участие в постройке галги, пожелал приколотить распинаемого.

Вилпистур устало кивнул и отвернулся в сторону. Казалось, он не хочет видеть предстоящих мучений отца Люцифера. Однако, когда рыжеволосый юнец приставил газду к середине ладони приговорённого и уже размахнулся молотом, резким подзатыльником сбил того с ног.

– Сопляк! Не берись за дело, коли не знаешь, как! Это тебе не колесо на арбе менять! Иди, руби дрова, пока я тебя самого здесь не приколотил.

Хэй, гахлибы! Кому знакомо это занятие? Кто из вас вбивал газды на храм? Есть такие?

Гадрахты молчали. Кто знает, может быть, кому-то из них и приходилось распинать человека, но он не желал попадать под горячую руку года-куназа? А может быть, и нет.

– Бык, сделай это сам. Я не хочу падать с креста, разорвав ладони под весом собственного тела. Сделай всё, как подобает. Это будет последняя твоя услуга мне! Давай же, не страшись!

Вилпистур отбросил сомнения. Он взял в руки молот и газду. Осмотрелся по сторонам, заметил рыжую голову.

– Тимрья! Иди сюда! Смотри и учись, хундила. Может быть, тебе это ещё пригодится.

Года-куназ приставил газду к самому началу ладони приговорённого – в ложбинку между мышцами, совсем рядом с запястьем – и с силой ударил молотом по шляпке.

Брызнула кровь, отец Люцифер непроизвольно дёрнувшись, испустил громкий стон. Большой палец руки его безжизненно согнулся – видимо, газда перебила нерв. Вилпистур взялся за другую руку. Снова – сильный удар и, последовавший за ним тяжёлый стон.

Теперь оставалось дело за малым. Года-куназ чуть согнул в коленях ноги ус-храмньи и поставил стопы, одна на другую. Резкий удар, ещё удар! Газда, с противным хрустом раздробив кости, впилась накрепко в дерево дуба.

– Вздымайте! – Вилпистур отбросил молот в сторону и отер с влитса кровавые брызги.

Гадрахты, дружно подняв храм, установили его в заранее выкопанную яму. Накидали для надёжности туда камней, а после споро принялись работать деревянными лопатами и мотыгами. Крестная казнь отца Люцифера началась.

Он умирал долго – весь остаток дня и последующую за ним ночь. Неоднократно Вилпистур порывался прекратить мучения несчастного щадящим ударом мечиса, но в последний момент что-то его останавливало. Отец Люцифер настаивал на распятии, прекрасно ведая, что смерть на храме – одна из самых тяжёлых и мучительных. Значит, так было нужно. И года-куназ опускал вынутый уже клинок обратно в фодр.

Синьор вихса страшно хрипел – он с трудом выпрямлял колени и приподнимался, перемещая всю тяжесть тела на изуродованные газдой ступни. Надо полагать, стопы ус-храмньи жгло, как огнём. Когда сила воли оставляла его, то ноги начинали непроизвольно подгибаться, и тело провисало на руках. Однако в таком случае, ус-храмнья не мог дышать. Волей-неволей, но отцу Люциферу снова приходилось опираться ногами на газду и, поднимая своё тело вверх, пытаться ослабить удушающий спазм лёгких.

Вилпистур никуда не уходил. Он бодрствовал всю ночь, чутко прислушиваясь к звукам, доносящимся со зловеще чернеющего в свете мены, храма. Хрипы становились всё тише. Редко уже шевелился отец Люцифер – знать, конец его приближался. А, когда ухтво раскрасила землю весёлыми лучами, душа несчастного навсегда покинула истерзанную плоть.

Наверное, дух его отправился прямиком на небо. Чтобы, наконец, встретиться там со своим Богом и выяснить вопросы, ответа на которые он так и не получил при жизни. Так думалось Вилпистуру, когда, под безумный вой безобразных старух, верные общинники снимали с креста бездыханное тело. Испросив разрешения года-куназа, они унесли бренные останки отца Люцифера прочь – дабы воздать посмертные почести своему синьору и предать плоть его вечному упокоению. Вилпистур же занялся текущими делами, разрешение коих не терпело отлагательства.

Перво-наперво, года-куназ велел привести пред свои очи девчонку-морпрю, томившуюся до недавнего времени в каркаре.

Увидев Сирену воочию, предводитель варваров ужаснулся. Внешность девочки была настолько отталкивающей, что Вилпистур непроизвольно схватился за свой оберег – один из двух турьих рогов, красовавшихся на хелме*(готск. хелм – шлем).

Нос, прежде всего – нос! Непропорционально крупный, чуть загибающийся книзу – он свисал над самой верхней губой и здорово походил на слоновий хобот. Очи-угольки, злобно посверкивающие из-под мощных надбровных дуг, плотно сжатые тонкие искривлённые губы. О боги, она создана для того, чтобы резать горла несчастным жертвам во славу какого-нибудь кровожадного божка, в глухом лесном капище! Впрочем, свой список эта девочка уже открыла.

Вилпистур ни о чём не стал разговаривать с ней, лишь наказал потихоньку гадрахтам – смотреть за девчонкой в оба!

Следующим на очереди был её отец, горбатый Агафангел. Подобострастно кланяясь, кособокий человечишка беспрерывно благодарил славного дукса за богоугодное деяние и клятвенно заверял, что услуга, оказанная Вилпистуром разбитому горем отцу, сторицей окупится.

У года-куназа не было никакого желания беседовать с этим прохвостом. Именно так он воспринимал Агафангела, ибо словам отца Люцифера Вилпистур почему-то поверил. Однако беседовать пришлось.

– Агафангел! – года-куназ грозно нахмурил брови.

– Да, благородный дукс?

Как он подобострастен! Вилпистур невольно сравнивал это ничтожество со степенным, всегда исполненным чувства собственного достоинства, прежним синьором вихса. Где ты сейчас, отец Люцифер? На каком облаке в своём христианском раю?

Глава 9

– Кто отныне здесь за старшего, то бишь, за синьора?

– Полагаю, что я, о благороднейший, – горбун склонил голову, но Вилпистур успел заметить огонёк, зажегшийся в его очах.

– Ага, ты. Тогда скажи мне, Агафангел, где недостающий силубр? Кентинарий силубра. Целый кентинарий! А?

– Какой силубр? Я не знаю, о чём речь, о благороднейший.

Агафангел уставился на Вилпистура удивлённо. Весь вид его выражал полное недоумение.

– Кентинарий силубра – доплата к выкупу, в качестве, ээ…, сатисфактио*(лат. сатисфактио – удовлетворение) за покушение на нашу жизнь. Такова была моя договорённость с отцом Люцифером.

– Мне известно лишь о дополнительных трёх медимнах съестных припасов. Мешки уже собраны, можете их забрать в любой момент.

– Твои люди ничего тебе не говорили о силубре?

– Да нет же!

Года-куназ задумался. Дело принимало нехороший оборот. Хоть гадрахты и слышали всю беседу между ним и отцом Люцифером, невыполнение слова – а именно так будет восприниматься отсутствие этого злосчастного силубра – вменят именно ему, Вилпистуру.

– Ты хоть понимаешь, что за недостающее мои гаделы разнесут весь этот проклятый вихс по камешкам? Ведомо ли тебе, несчастный, что за обман на смерть пойдёт ещё дюжина твоих людей, которых мне с таким трудом удалось отстоять на ставе?

Вилпистуру едва удавалось держать себя в руках. Агафангел его раздражал всё более и более.

– Да, ведомо. Ты можешь допросить их, о величайший! Они ожидают твоей милости возле врат Божьего дома – там, где сложена вся дань.

– Поймите вы, глупцы – милости больше не будет! Я добрый, но моей добротой злоупотреблять нельзя! Позови сюда, этого…, Симона, да, брата Симона. Живо! Спрауто!

Симон понёс полнейшую чушь. То есть, говорил-то он вполне здраво, но разгневанному Вилпистуру иначе, чем чушью это не показалось. Брат Симон утверждал – да, отец Люцифер дал ему указание собрать дополнительно пять медимнов провизии, но ни о каком силубре речи не шло. Да и собирать-то, собственно, его негде. Нет силубра на вихсе. Совсем.

На Вилпистурову угрозу – лишить жизни и его, и всех общинников, что находились в руках варваров – он отвечал с истинно христианским смирением. Дескать, на всё воля Божия.

Взбешённый года-куназ погнал Симона прочь, приказав своим воинам не спускать очей ни с него, ни с его товарищей.

Что-то не складывается! Отец Люцифер говорил громко. Так громко, что слышали все гадрахты. Должен был услышать и Симон! Однако же он утверждает, что ничего не знал о силубре. О чём шептались накануне казни синьор вихса и его слуга, года-куназ не расслышал. К сожалению.

Что ж, ладно! Вилпистур добрый, но лучше его не злить! За позор, коим покроется завтра голова года-куназа, этот вихс ответит сполна. Эх, отец Люцифер, отец Люцифер! Зачем ты посулил варварам этот несчастный силубр? Чего добивался? Захотел выставить Вилпистура посмешищем? Вот тебе и родственная душа! Не ожидал года-куназ такой низости от благородного синьора. Воистину, нельзя никому верить! Человек человеку – волк.

Меж тем, наступало время нахтаматса. Костры, накормленные толстыми сухими стволами, вздымали к небу высокие языки, искрящиеся и трескучие. Кругом пахло жареным мимсом, самым любимым кушаньем варваров.

Но Вилпистур есть не хотел, а потому стал сразу готовиться ко сну. Года-куназ расстелил, так полюбившуюся ему фану из овечьей шерсти – опять же, подарок отца Люцифера. Под голову положил привычное конское седловище

Улёгся, смежил веки, но – не тут-то было! Сон никак не шёл. Славному валдансу нынче не удалось запросто провалиться в кромешную власть бога сновидений, как это всегда случалось раньше. Долго ворочался Вилпистур – ему почему-то мешали весёлые шутки гахлибов, перемежающиеся бодрым чавканьем и громкими отрыжками.

Наконец, прекратились ленивые перебранки, стихло бряцанье снимаемых с тел желез. Слышалось лишь безмятежное похрапывание спящих, да редкая перекличка вахтвома*(готск. вахтвом – стража). Но Вилпистур так и не смог забыться.

Нет, пожалуй, что без доброго глотка нектара винабаси уснуть не выйдет! Года-куназ полез в свой мати-балг и достал оттуда заветный каз, называемый ромеями конгием. Вытащил зубами деревянную затычку, с наслаждением приложился к хоботку.

Пил он долго и с удовольствием – пожалуй, что половину каза опустошил зараз. Прежде, чем отправить в желудок последний глоток, пополоскал во рту – вкус вина на мгновение показался ему подозрительным.

Да нет же, вино как вино! Вилпистур устроился возле самого костра, присев на корточки. Он протянул руки к огню – бринно ещё долго будет отдавать себя, ибо толстые стволы скоро пожрать у него не получится. Лишь к рассвету покроются угли толстым слоем ажги*(готск. ажго – зола, пепел).

А потом его гадрахты покроют ажгой весь этот проклятый вихс! Эх, отец Люцифер, отец Люцифер! Вилпистур даже не понял, что произнёс последнюю фразу вслух. А когда осознал это, почему-то вдруг разозлился на самого себя.

– Бык! Ты не можешь забыть меня?

Валданс поднял очи вверх. Напротив его, разделяемый лишь пляшущими бликами, восседал на дубовой чурке, словно на троне, улыбающийся отец Люцифер! В чистых белых одеждах, с расчёсанными скуфтами и отмытым от крови влитсом! Живой отец Люцифер!

Или не живой? Вилпистур потянулся, было к рогу на голове, но вспомнил, что хелм его – вкупе с мечисом и яцерином – покоится возле седла.

– Не пугайся, Бык. Я не вурд-а-лик и кровь твою пить не собираюсь. Я пришёл поговорить с тобой, ибо знаю, что ты нуждаешься в моей помощи.

– Ой, ли? – Вилпистуру, наконец, удалось взять себя в руки, – только ли обо мне ты печёшься? Не поверю, что отец Люцифер решил помочь дикому варвару, забыв о своих подчинённых. Кстати, им очень скоро понадобится помощь – и гораздо более чем мне. Однако я не уверен, что твоих братьев по вере возможно будет выручить из грядущей беды. Слишком уж они упрямы!

Отец Люцифер ничего не ответил на это. Он лишь улыбался, ласково глядя на года-куназа.

– Ну, чего молчишь? Или язык проглотил? Впрочем, привидения не могут глотать ничего…. Ты же привидение, не так ли?

– Можешь меня потрогать. Или вложить фигры в мои раны и убедиться, что я – во плоти.

После этих слов бывший синьор вихса поднял над головой ладони. На них чернели безобразные следы от газд.

– Ты же…, вы же…, не признаёте воскрешения плоти! Ты – или мОрок, или ты…, остался жив?! Удивительно! Вилпистур настолько оглупел, что разучился отличать живого человека от мёртвого? Выходит – там, на храме, я ошибся?

– Не кори себя, Бык. Ты сделал всё так, как нужно, и довёл дело до конца. Просто я вернулся.

– О боги, зачем!?

– Чтобы помочь тебе. И себе, разумеется. Здесь ты прав, мой проницательный друг – и себе тоже.

Вилпистур попытался всмотреться в черты влитса отца Люцифера сквозь скачущие блики огня. Ничего подозрительного года-куназ в своём собеседнике не заметил – ни острых зубов во рту, ни хищного блеска очей. Значит, отец Люцифер говорит правду – он не стал вурд-а-ликом. Тот же самый синьор вихса, что и два дня назад. Словно не было вовсе его мучительной казни на храме. Если не считать ужасных ран на ладонях. Оставленных им, Вилпистуром.

– Слушай меня внимательно, Бык. Слушай и запоминай. А как уж потом поступить, решишь сам. Премонитус премунитус – предупреждён, значит, вооружён.

Будьте осторожны при выходе с вихса! Пусть кони ваши идут след в след, не сворачивая с тропы ни вправо, ни влево. Между прочим, Агафангел именно там, на обрывистых кручах, попытается сгубить вас.

– Попытается сгубить нас? Своих благодетелей? Хм…, каким образом, интересно?

– Ну – отвести очи, заморочить, закружить голову. Понимаешь, о чём я?

– А как же! Только вот, ты сам говорил мне, что горбун ничего не умеет! Дескать, колдовать он не мастак. Помнишь?

Отец Люцифер невесело рассмеялся:

– Я разве говорил что-то про колдовство? Бык, ты меня неправильно понял. Я толковал о том, что глубоко сомневаюсь, является ли Агафангел истинно духовным, пневматиком! А уж прельщать он умеет, будь покоен, мой простодушный друг! Отводить очи Агафангел мог всегда, сколько я его помню. И поверь мне, Бык – сие у горбуна получается отменно.

– Если слова твои истинны, то этот кособокий хитрец здорово пожалеет о том, что связался со мной! Вилпистур добр к друзьям, но суров с врагами. Однако речь твоя пока ничем не подтверждена.

– Ты мне уже не веришь, Бык?

– А почему я должен тебе верить? Вспомни-ка про силубр! Зачем ты, отец Люцифер, пообещал мне целый кентинарий несуществующего силубра? Да ещё прилюдно! Для того чтобы опозорить меня, года-куназа, перед моими же гадрахтами?

– А что силубр? – отец Люцифер недоуменно приподнял брови.

– А то, что этот горбатый Агафангел божится и клянётся в том, что силубра на вихсе нет! И твой любимый слуга, брат Симон, чтоб ему пусто было, поёт ту же песню! Упрямый как асилус, не боится даже смерти. Заладил лишь – на всё воля Божия, на всё воля Божия!

Вилпистур потянулся за конгием, прильнул к хоботку. Между тем, отец Люцифер, улыбаясь, смотрел на него.

– Как тебе вино?

– Вкусно. Только иногда мне кажется….

– Это тебе просто, кажется. Что касается силубра – я не обманывал. И докажу это сей же час. Ты готов идти со мной?

– Куда?

– Давай прогуляемся до Божьего дома. Прихвати лучарну*(готск. лучарна, лукарна – светильник).

Но, прежде чем мы отправимся за силубром, ты, Бык, должен мне кое-что пообещать. А именно – ты возьмёшь только то, что принадлежит тебе! И никому не расскажешь о том, что видел этой ночью.

– Слово. Свара.

Вилпистур присмотрел подходящую сосновую ветку – благо, рачительные гадрахты дров из лесу натаскали впрок – расщепил её на конце и запалил от костра. Окликнул ближнего кара-хвилу*(готск. кара – забота, хвила – время; часовой), предупредил его, что сам лично прогуляется с обходом по вихсу.

– Теперь можно спокойно идти, куда заблагорассудится. Гадрахты не поднимут тревогу, увидев огонь!

Они двинулись в сторону Божьего дома. Наблюдательный года-куназ скоро заметил, что искалеченные босые ноги спутника его ступают по земле неловко и осторожно.

– Отец Люцифер, ты сможешь идти?

– Не беспокойся, Бык. Я не чувствую боли. Мне просто непривычно ходить на переломанных стопах. Да, повторюсь – не кори себя! Ты сделал то, о чём я тебя просил, причём всё сделал правильно.

– Нет, не всё! Не всё правильно. Я не сделал на галге седиле, то есть седалище. Из благих побуждений. С седалищем ты мог бы мучиться на храме и по сию пору.

– Ну, я всегда знал, что ты добрый человек. Оставайся же таким до конца дней своих. Впрочем, пошли дальше!

И они направились к черневшему в свете лунной ночи Божьему дому – стоящему особняком, и заметно возвышающемуся над всеми остальными хузами.

– Вот здесь мы держали Сирену.

Отец Люцифер указал на низкую дубовую дверь с железным кольцом. Они находились в сводчатой, довольно просторной крипте*(лат. крипта – подвал, подземелье), спустившись сюда по каменным ступеням, ведущим из придела.

– Что, девчонка даже не видела света? Сидела в темноте, как крот?

– Бык, не считай меня изувером. В каркаре её всегда горела факула*(лат. факула – факел), а приток свежего воздуха в крипту обеспечивается специально выдолбленными в стенах отверстиями. Сирене регулярно приносили еду и питьё, а так же – воду для ежедневных омовений. Кроме того, раз в семь дней, а именно в день воскресения, её выводили наверх, для полного омовения горячей водой.

– И долго она просидела так?

Отец Люцифер немного помедлил с ответом:

– Почти год. Я понимаю, что это было жестоко с моей стороны, но…. Бык, я не знал, что мне с ней делать! Убить дитя не поднималась рука, но и оставить Сирену безнаказанной я не мог. И, кроме того, родственники убитого младенца могли устроить месть. Такая информация до меня доходила.

– Надо было решиться на что-то. Год – слишком большой срок. Представляешь ли ты, отец Люцифер, насколько может озвереть человек за год одиночного заключения? Впрочем, Бог с ней, с этой Сиреной. Мы пришли за силубром. Где он?

– Помни о своей сваре, Бык. Никому ни слова!

Отец Люцифер подошёл к стене, выложенной из тёсаного известняка, с трудом вытащил из неё один камень. После чего просунул руку в отверстие и, по всей вероятности, нажал на какой-то рычаг. Надавил плечом на стену. Казавшаяся прежде монолитной, она – под тяжестью навалившегося на неё тела – раздвинулась. Точнее, отодвинулась её часть, оказавшаяся на поверку дверью.

– Дай мне лучарну. А сам бери мешок – он не из лёгких.

Вилпистур, наклонившись, засунул голову в тёмный проём. Он успел заметить множество – не менее десятка – набитых доверху мешков.

– Вот этот, самый ближний балг*(готск. балг – мешок) – твой. Забирай его, Бык!

Года-куназ, кряхтя, взвалил на плечи поклажу, и, после того как тайная дверь была установлена скрупулёзным отцом Люцифером на прежнее место, сообщники покинули мрачную крипту.

Они снова сидели возле костра. Вилпистур, присосавшись к заветному хоботку, утолял жажду, а отец Люцифер с улыбкой смотрел на него.

– Что ты собираешься сделать с Симоном? – поинтересовался бывший синьор вихса после того, как года-куназ отёр усы.

– А ничего. Ни ему, ни кому другому из твоих подчинённых мои люди не причинят зла. Потому что я добрый человек. Признайся, отец Люцифер – с твоей души свалился камень, а? Я рад, что снова сделал тебе приятно. Но кое-кто у меня всё-таки крепко получит по горбу!

– Этот кое-кто очень хитёр и изворотлив. Будь начеку…

– Я уже слышал всё про него, – перебил, отмахнувшись досадливо, года-куназ, – ты плохо знаешь Вилпистура!

Вино развязало ему язык – отец же Люцифер был лучшим из собеседников. Поэтому славный предводитель банды гадрахтов, справедливый правиндонс*(готск. правиндонс, фравиндонс – правитель) клочка лесной заданувийской земли, бесстрашный года-куназ и просто добрый человек Вилпистур жаждал поговорить с неожиданным ночным гостем.

– Чего бы там ни задумал этот горбатый пройдоха, у него не получится обыграть меня. А смерти я не боюсь! Нам, варварам привычно смотреть ей в очи.

– Да выслушай же меня, Бык! Агафангел на груди, под всегда наглухо застёгнутым воротом далматики прячет золотого крокодилуса, держащего в зубах сауил. Пока ты не завладеешь сим амулетом, горбуна тебе не одолеть. Небо будет противиться. Или подземелье, не знаю.

– Не знаешь? Ты так и не достиг гнозиса? Твои муки на храме были напрасны?

Отец Люцифер снова, в который раз уже, улыбнулся:

– Нет, Бык, не напрасны. Я же смог прийти к тебе, во плоти! А знать всё на свете, может только Господь Бог.

– Как там, за чертой?

Собеседник Вилпистура лишь неопределённо пожал плечами. Года-куназ понял, что задал глупый вопрос и поспешил сменить тему.

– Отец Люцифер, я много размышлял, вспоминая наши с тобой беседы. И пришёл к некоторым выводам.

– Поведай мне о них. С удовольствием выслушаю.

– Стать Христом дано далеко не каждому. Если всяк будет стремиться в боги, чародеи, мессии – что случится с белым светом? Правильно – ничего хорошего! Некому станет пахать землю, воевать, растить детей. Это – во-первых.

Во-вторых. Если все станут богами, кто станет их, этих богов, кормить? Кто будет приносить им жертвы, славить их, молиться им? Некормленые боги становятся злыми. Сами себя пожирать начинают такие боги. Но не только себя они жрут, вот ведь что плохо….

Глава 10

– И, в-третьих. Знаешь, почему приняли проповедь Христову многие варвары? Потому, что Константин, не проигравший им ни одной битвы, был христианином! Христианином в их понимании, конечно – ибо кто из тех франков, что неоднократно бывали им биты в Галлии, или же готов Ариариха – знал о том, что император этот принял крещение лишь на смертном одре?

– Ты знал, Бык, – улыбнулся отец Люцифер.

– Не только доброта входит в список моих достоинств. Я охоч до знаний. Хочешь, расскажу тебе про Константинову войну с гордыми готами?

– Изволь. У нас ещё есть время. Ты интересно рассказываешь, Бык.

– Эта история, хотя на первый взгляд кажется далёкой от Бога и Божьего промысла, на самом деле перекликается с нашими предыдущими разговорами.

Отец Люцифер, слышал ли ты что-нибудь о Стране Вод, или же –Ойуме*(Ойум – ныне локализуется в Приднепровье)? Полагаю, что нет, ибо местность эта, окружённая с севера, востока и запада топкими трясинами и глубокими омутами, располагается далеко в земле варваров.

Ойум обилен и богат. Рыба, зверь, дикий мёд – всего в той стране с избытком. Арьи, то есть пашущие землю, в состоянии легко прокормить и себя, и своих правителей – сколь много бы их ни было.

Правили же Ойумом готы. Возможно, жили бы там они и по сию пору, если бы не эти вездесущие гунны, каким-то образом прорвавшиеся с юга. Орды неистовых кочевников не смогла остановить даже цепь валов*(речь идёт о т. н. Змиевых валах), устроенных готами по примеру Рима, для собственной безопасности со стороны безлесной степи.

После многих стычек с незваными пришельцами готы поняли, что удержать страну Ойум им не удастся. Гунны оказались сильнее. Покоряться пришлым завоевателям готы не пожелали, а потому король их, Ариарих, повёл народ свой на кормление в Дакию, оставленную римлянами ещё при императоре Аврелиане, за шестьдесят лет до этого.

Однако жившие там дакийцы-савроматы уже распознали вкус свободы. Они не захотели покоряться беглым гордецам, но, обладая гораздо меньшими силами, нежели Ариарих, призвали на помощь Константина.

Император отправил к дакийцам своего сына, тоже Константина. Совместными усилиями римлян и савроматов, Ариарих был разбит, готы же его – рассеяны по всей Дакии. Почти сто тысяч несчастных – включая женщин, детей и стариков – погибли с голода, либо замёрзли насмерть.

Кстати, уверовавшие в себя жители Дакии вскоре захотели избавиться и от опеки Рима. Но, не тут-то было – Константин легко справился с восставшими. Побеждённых дакийцев он впоследствии расселил по Иллирии. Арьев ожидала участь несвободных полу-рабов, называемых в империи колонами, воинов же приняла в свои ряды, становившаяся всё более и более варварской, жестокая римская армия.

А с остатками Ариариховых готов, коих оставалось ещё немалое количество, удачливый император соблагоизволил заключить союз – отныне готы становились федератами, то есть подручными Рима.

Именно после этой войны многие готы обратились ко Христу, ибо старые их боги попустили смерть ста тысяч душ. Покровительство же неба Константину не вызывало сомнения даже у самых последних скептиков. Бог христиан силён – и этого не признает только глупец.

Правда, христиане грызутся между собой. Иногда, как на поле боя – насмерть. Даже Константин не смог примирить их, хотя прилагал к этому немалые усилия.

Христианские склоки не являются обыкновенной борьбой за власть, как может показаться на первый взгляд. Так же, подавляющему большинству христиан чужда жажда стяжательства – по крайней мере, сия богомерзкая черта крайне редко проявляется в их поступках.

Это, конечно, хорошо – но это же одновременно и плохо. Ибо и скупцы, и властолюбцы, в отличие от фанатиков-христиан, вполне себе договороспособны.

Последователи же Христа никогда ни с кем не договариваются. Они этого не умеют. В своих, кажущихся посторонним совершенно незначительными, богословских спорах духовные наследники Иисуса не уступают друг другу ни в чём, ни на йоту. Даже малейшая уступка оппоненту, в их представлении – предательство веры.

И им совершенно неважно, что думают об этом окружающие. Христиане славят Бога со всем тщанием, какое только можно себе вообразить. И это правильно, скажу я. Сила веры приносит силы тому Богу, которому она посвящена.

Что касается меня: да, отец Люцифер, ты прав, я насквозь плотский, или же, как вы здесь выражаетесь – соматик. И хочу таковым остаться до конца дней своих. Ибо – каждому своё.

А ты…. Ты выбрал свой путь, к которому стремились многие христиане с давних времён. Кое-что у тебя получилось. Возможно, что-нибудь получится ещё. Кто знает?

– Кто знает, кто знает…. Не задерживайся на вихсе, Бык. Мои люди, что прячутся от твоих гадрахтов в лесах, уже устали. Им пора возвращаться в свои дома.

– Я догадывался о том, ибо жалкий десяток мужчин и двое древних старух не могут являться единственными обитателями такого обширного вихса. Не беспокойся, у меня тут дел почти не осталось, так что постараюсь убраться отсюда уже завтра, до полудня.

Вилпистур приложился к хоботку – так полюбившийся ему каз в эту ночь почему-то пустел очень быстро.

– Не забудь с утра наполнить конгий, – кажется, отец Люцифер читал мысли года-куназа, – скажи брату Симону, что это моё посмертное желание. Он не так глуп, как кажется, и всё поймёт. Думаю, завтра ты попробуешь лучшее вино в своей жизни!

– Что ж, благодарю покорно. А, чтобы не быть обязанным, – Вилпистур прищурился на один глаз, отчего влитс его приобрёл хитроватое выражение, – позволь сделать кое-что, приятное для тебя.

Я желаю пожертвовать ливр силубра на постройку каменного храма – как памятника твоего недавнего крестного мучения. Возможно, что незнакомые люди и через сотни лет будут давать благо твоему духу, поминая в своих молитвах несчастного ус-храмню. Что скажешь, отец Люцифер?

Собеседник Вилпистура лишь грустно покачал головой:

– Это было бы замечательно, но Агафангел не допустит ничего подобного. Он рад стереть все следы моего пребывания на земле.

– А кто этого горбуна будет спрашивать? Меня более интересуют иные вопросы. Где взять подходящий по размеру камень? Впрочем, здесь кругом горы, и, думаю, что-нибудь да найдётся. Следующее – проживает ли на вашем вихсе каменотёс, способный высечь приличный храм – такой, чтобы с надписью и украшениями?

– Каменотёс есть. По этому поводу, обговори все детали с братом Симоном. Но, смотри, чтобы рядом не появился Агафангел! При нём Симон даже разговаривать с тобой не станет. Если идея с храмом увенчается успехом – твой подарок для меня будет просто бесценен! Бык, я бы тебя расцеловал в уста прямо сейчас, но не стану этого делать, ибо….

– Не надо, не надо! Мы, варвары, не привыкли к излишним проявлениям чувств. Ограничимся словесным изъявлением признательности.

– Хорошо, пусть будет так, – отец Люцифер снова заулыбался.

– Увидимся ли мы ещё?

– Нет. Ты уходишь слишком далеко, а у меня остаётся не так много сил. Должен тебе признаться, Бык, за нынешнюю ночь я изрядно подустал.

– Возможно, тебе придётся сделать ещё кое-что. А именно, помочь мне и моим людям при выходе с вихса. Показать обратную дорогу – я не желаю терять своих людей на опасной горной тропе.

– Хорошо, я постараюсь помочь. А теперь, прощай, Бык. Мне пора. Не ищи моей могилы!

– Прощай, отец Люцифер!

Синьор вихса поднялся на свои искалеченные ноги и, повернувшись к Вилпистуру спиной, стал медленно удаляться от костра, всё ещё испускающего малиновый жар углей. Скоро уже белые одежды его растворились в непроглядном мраке ночи.

Валданс тоже поднялся и, кликнув кара-хвилу, вручил тому тяжёлый мешок. Строго-настрого приказал гадрахту смотреть за вверенным ему балгом в оба.

На вахтвоме оказался тот самый рыжий тимрья, что недавно умудрился опозориться на храме. Стремясь загладить свою недавнюю вину, он клятвенно пообещал года-куназу сторожить мешок не менее чутко и верно, чем целый десяток хундов.

Вилпистур усмехнулся про себя – молодой рыжий хунд! Рвения у него с избытком, да. Ещё бы ума прибавить. Впрочем, ум – дело наживное, приходит с опытом. Отдав указания кара-хвиле, года-куназ отправился, наконец, спать.

Вилпистур проснулся рано – многолетнюю привычку вставать чуть свет не могла переломить такая мелочь, как бессонная ночь накануне. Хотя голова года-куназа была ясна, как безоблачное небо, однако события минувшей ночи казались настолько невероятными, что славный валданс посчитал их сновидением.

Лагерь ещё спал, но уже чутко и поверхностно, ожидая втуне скорой побудки. Давно уж не храпели беспечные гадрахты – прячась в шерстяные плащи от немилосердной предрассветной прохлады, ловили они последние обрывки сладких утренних снов.

Вилристур обнажился до пояса, прихватил опустевший конгий и отправился на озеро. Вспомнив о несостоявшейся ваптисме, он невесело усмехнулся и решил, на всякий случай, кликнуть вахтвом.

– Пуха*(готск. фуха, пуха –лис)!

– Он отдыхает, правья*(готск. фравья, правья – правитель). Я его заменил, – появившийся рыжебородый здоровяк с агизой на плече почтительно склонил голову перед своим года-куназом.

Это был старший брат того рыжеволосого тимрьи по имени Пуха, что стоял ночью на вахтвоме.

– Ротвулл*(готск. рот – красный, вулла – шерсть), Пуха тебе ничего не передавал?

Ротвулл непонимающе уставился на своего командира:

– А что он мне должен был передать?

– Ну, к примеру, мешок…. Тяжёлый такой балг.

Вилпистур начинал потихоньку злиться на самого себя, ибо он очень не любил представать перед своими подчинёнными в неприглядном виде. Но именно это сейчас и происходило!

– Нет. Никак нет. Когда Пуха разбудил меня на пост, никакого мешка у него не было. Ни в руках, ни в ногах, ни за плечами. Нигде поблизости.

– Ага. Хорошо. Пойдём на озеро, сольёшь мне из каза. Хочу взбодриться холодной водичкой.

Никогда Вилпистуру не являлись сны, подобные давешнему – он врезался в память валданса до мелочей. Обычно сновидения его проносились лишь туманными бессмысленными тенями, почти не имевшими смысла – ко времени пробуждения года-куназ уже забывал, что видел, пока находился в объятиях Морфея.

Этот же сон очень походил на явь – и Вилпистур временами готов был дать руку на отсечение – всё, произошедшее минувшей ночью, сновидением не являлось!

Возвращаясь с озера в сопровождении крепыша Ротвулла, он ещё издалека заприметил рыжую всклокоченную голову Пухи.

– Чего не спишь? – Вилпистур не стал задавать других вопросов, дабы не выставиться полным идиотом перед своими подчинёнными. И так уже лишнего наболтал. Однако сердце года-куназа заколотилось быстрее.

– Не могу…, не имею права!

– Ротвулл, ступай на пост. Нам с Пухой нужно остаться наедине.

Здоровяк без слов вскинул гигантскую агизу на плечо и двинулся прочь. Он не был любопытен, этот рыжебородый молчун – зато он был исполнителен и прилежен в службе.

– Слушаю тебя, Пуха.

– Правья, я не сомкнул очей, в точности исполняя твой приказ. Балг с силубром в целости и сохранности!

– Разве я тебе говорил, что в мешке находится силубр? – голос Вилпистура звучал сурово, но в душе он готов был расцеловать этого рыжего недотёпу.

– Нет, не говорил, но… я проверил содержимое. Вдруг, внутри находится что-либо, боящееся воды или, наоборот, легковоспламеняющееся? Я должен был знать содержимое балга.

А он находчивый, этот Пуха! Недолго думал с ответом. Рыжеволосый тимрья начинал года-куназу нравиться всё больше и больше.

– Где мешок?

Пуха ткнул фигрой влево от себя. Там, едва не касаясь лохматыми хвостами серой ожги остывшего костровища, возлежали в траве два громадных рыжих хунда. Между ними находился мешок – тот самый, что притащил на своих плечах Вилпистур из мрачной крипты Божьего дома.

– О боги, откуда взялись эти псы? – только и нашёлся, что сказать, Вилпистур.

– Они бегали по вихсу в поисках пищи, голодные и отощавшие. Скорее всего, хозяева бросили своих питомцев на произвол судьбы. Мне стало жаль бедняг, и я прикормил их. Красавцы, да?

Вилпистур лишь улыбнулся в усы и подумал – а если бы хунды были чёрными? Или белыми?

Силубр найден! Нет, не так – силубр существует в действительности, его можно потрогать и попробовать на зуб. Следовательно, всё, что произошло с Вилпистуром минувшей ночью, является, самой что ни на есть, явью!

Года-куназ, сидя на коне, сверху вниз взирал на кособокого Агафангела. Усы валданса грозно топорщились, брови сдвинулись на переносье. Позади его толпились гадрахты.

Горбун, надо полагать, чувствовал надвигающуюся беду и стоял перед Вилпистуром смиренно, потупив очи долу. Ему, первому из общинников, предстояло объясняться с года-куназом.

Остальные его сотоварищи, хмурые и невесёлые, находились неподалёку, под зорким приглядом варваров.

– Агафангел! Я выполнил твою просьбу?

Ответа валданс не услышал.

– Что молчишь? Повторить вопрос?

– Не нужно повторять, дукс. Да, выполнил, – голос Агафангела был глух и напряжён.

– Все слышали? Я выполнил просьбу Агафангела и освободил его дочь из каркары! Мы все выполнили его просьбу! Несмотря на то, что нам угрожала опасность. У тебя к нам нет претензий, Агафангел?

– Нет, – согласился горбун.

– У нас к тебе тоже нет претензий.

Года-куназ успел заметить, как на миг изумлённо округлились его очи. Всего на миг, но от Вилпистура этот миг не ускользнул.

– Но! Твоя дочь сидела в каркаре не просто так. Оказывается, она совершила убийство.

– Это неправда! Её оклеветали!

Вилпистур повелительно вскинул руку. Горбун, тут же получивший от немилосердного Пухи чувствительный тычок в спину, замолчал.

– Не перебивай меня, когда я говорю! Итак, твоя дочь совершила убийство годовалого младенца и за сие злодеяние пребывала в каркаре почти как год, ибо добросердечный отец Люцифер никак не мог решиться наказать ребёнка по всей строгости. По всей строгости – это зуб за зуб, око за око. Ты понимаешь, о чём я?

– Кажется, начинаю. Но, это не должно касаться вас! Это наши, внутренние дела!

– Увы, нет. Или ты думаешь, что отделаешься тремя медимнами жратвы за то, что я самолично распял на кресте отца Люцифера? Вилпистур свои услуги оценивает дороже. Гораздо дороже.

– Что тебе нужно, варвар? Что ты желаешь? Возьми всё, что хочешь! Только заклинаю, не проси силубра, ибо у меня его просто-напросто нет! – голос Агафангела сорвался на крик, слёзы потекли по щекам.

– Насчёт силубра я с тобой не договаривался, что верно, то верно. Но мгновение назад ты пообещал мне – всё, что я пожелаю!

Вилпистур поднял голову к небесам, словно бы призывая их засвидетельствовать слова, которые так неосторожно выпалил горбун.

– Итак, слушай меня внимательно, Агафангел. Я не буду преследовать твою дочь по нашей правде – пусть её преступление останется безнаказанным. По крайней мере, на этом свете. Но за сию услугу ты отдашь мне кое-что, у тебя имеющееся. А именно – египетского драгона, пригревшегося у тебя на груди, под воротом серки!

Едва успели последние слова слететь с губ валданса, рыжий Пуха рванул далматику на плечах горбуна. Ткань с треском разорвалась, обнажая тщедушное белое тело – на шее Агафангела болтался золотой крокодилус, держащий в пасти сауил. Не обманул отец Люцифер!

– Нет, нет, нет! Будьте вы все прокля….

Агиза потомственного тимрьи, рыжего Пухи, на миг сверкнула в лучах небесного светила – и голова Агафангела, отделившись от тела, покатилась, словно цитруллус*(лат. цитруллус ланатус – арбуз), прямо под копыта Вилпистурову коню.

Валданс не обратил на неё никакого внимания, ибо уже сосредоточился на туловище – он привык доводить задуманное до конца. Вилпистур обнажил мечис и кончиком клинка ловко подцепил с обрубка шеи казнённого шнурок с крокодилусом, каким-то чудом удержавшийся там.

Глава 11

Правья зажал в кулак окровавленный талисман и поднял его к небесам.

– Он – мой! Золотой крокодилус мой, ибо обещан мне Агафангелом, своим прежним владельцем.

Взревели радостно варвары. С сим фактумом не поспорят даже боги! Не занимать ума их года-куназу, славному Вилпистуру!

Тем временем, мрачные общинники угрюмо ожидали своей участи. Никто из этих несчастных уже не надеялся остаться в живых, ибо оскаленная в предсмертном крике голова Агафангела смотрела прямо на них раскрытыми мёртвыми очами.

– Симон! Подойди сюда!

Брат Симон перекрестил себя. Но не десницей, как этоделали многие, нередко встречавшиеся Вилпистуру на его жизненном пути христиане – что ариане, что ортодоксы. Перекрестился он двумя руками, сложенными вместе. После чего твёрдым шагом двинулся навстречу года-куназу. Остановился подле самой конской морды, в пределах досягаемости варварского мечиса, так и не убранного грозным дуксом назад, в фодр.

Он ожидал для себя только скорой гибели – это было понятно всем без исключения. Варвары с любопытством глазели на очередного ромея, представшего перед судилищем их мудрого правьи. Надо полагать, их весьма интересовал вопрос – как этот следующий поведёт себя на ставе?

Но ставы не случилось. В ноги Симону, коротко звякнув, плюхнулся полотняный мешочек со скаттами.

– Слушай меня внимательно. Повторять не буду, ибо у нас мало времени. Отец Люцифер, которого я лично приколачивал ко кресту, отошедший в мир иной на храме после долгих мучений, о безвременной гибели которого я, года-куназ Вилпистур, очень глубоко сожалею – сегодня ночью приходил ко мне!

Воцарилась мёртвая тишина. Гадрахты буквально позастывали с открытыми ртами. Общинники, поражённые услышанной новостью не менее варваров, стали недоумённо переглядываться между собой. Старухи принялись беззвучно и быстро осенять себя крестными знамениями. Двумя руками сразу.

– Я имел с ним длительную беседу, – продолжил, тем временем, Вилпистур, – ибо кое-какие вопросы между нами оставались неразрешёнными. Надо добавить, мы прекрасно поладили и расстались, довольные друг другом.

Теперь – к сути дела. Имея к почившему устойчивую симпатию, а так же чувствуя за собой некую часть вины в его злосчастной судьбе, я дал обещание отцу Люциферу: поставить каменный храм в память о его распятии, прямо на месте казни. Я понятно выражаюсь?

– Вполне, – наконец, вымолвил первое своё слово за весь день брат Симон. И добавил, поясняя, – я неплохо знаю ваш язык.

– Это значительно упрощает дело, – пробормотал Вилпистур себе под нос.

Эх, из хоботка бы сейчас глотнуть! Но – дела, будь они неладны. Да, дела не терпят отлагательств.

Валданс продолжил:

– Итак, сие мероприятие я, года-куназ – или же, по-вашему, по-ромейски, сиятельный дукс – Вилпистур, готов полностью оплатить из своего кармана. Из своей, подчёркиваю, своей доли!

Последние слова адресовались гадрахтам – дабы пресечь на корню глупые и ненужные разговоры.

– Обратился именно к тебе, Симон, я неспроста. Пусть ты упрям, как асилус – зато ты честен. А одно это уже дорогого стоит. Возьмётся ли брат Симон, получивший предсмертный поцелуй от своего синьора, организовать и устроить возведение сего храма на вихсе?

– Да, возьмусь. Отец Люцифер для меня значил больше, чем родной отец. Почтить его память таким образом я посчитаю за честь для себя.

– Отлично! Надеюсь, одного мешочка с силубром хватит на всё?

– Более чем. Хороший каменотёс у нас имеется, подходящий кусок гранита мы найдём в окрестных горах, быков для перевозки тяжестей тоже раздобудем. Сия задача нам по силам.

Симондержался с достоинством. Впрочем, за ним никогда не замечалось подобострастия.

У Вилпистура свалился ещё один камень с души. Честно говоря, он не знал, как отнесётся к его поручению этот непредсказуемый упрямец. Но, всё сложилось как нельзя лучше.

– Что ж, замечательно. Тогда выслушай моё пожелание – ведь заказчик-то я!

И опять упрямый общинник послушно кивнул головой. Вилпистур окончательно понял – с ним можно иметь дело, но… к людям, подобным брату Симону, надобен особый подход.

– Итак, не нужно никаких точных имён и дат – кто распят, когда распят, кем распят. Это лишнее. Думаю, что и лик на кресте обозначать не стоит, ибо он сотрётся со временем. Этот же храм должен быть долговечен. Вот надпись какая-нибудь на нём не помешала бы. Что ты можешь посоветовать?

Брат Симон пожал плечами, задумался:

– Право, не знаю. Может быть, следующее – эт люкс перпетуа люцатэ ис?

– Что-то знакомое, но никак не могу сообразить, что именно. А ну, переведи!

– И да сияет ему вечный свет!

– Хм, точно! Люцатэ, Люцифер – слова между собой схожи! Да, это выражение подойдёт.

Вот, лет через двести, будет проходить мимо человек, увидит сей храм, помолится. Неважно, какому Богу – часть благодати всё равно перепадёт отцу Люциферу. А вы его сейчас не забывайте, почаще поминайте безвременно почившего на храме.

Брату Симону почудилось, что последние слова года-куна пронизала печаль. Возможно, это ему всего лишь показалось?

– Вам требуется провожатый?

Валданс помедлил с ответом. Конечно, проводник гадрахтам был нужен, как воздух, но…. Вилпистуру опять вспомнилась история с ваптисмой! Кроме того, с недавнего времени он был почти уверен в том, что поголовно все жители этого зачарованного вихса умели прельщать людей и отводить им очи.

Опять же, Симон совсем недавно признался в том, что отец Люцифер значил для него более чем родной батюшка.

Как бы то ни было, но синьор вихса приколачивался газдами на храм, именно им, Вилпистуром. А ну, как задумают эти чародеи сжить со свету и его самого, и всех его гадрахтов?

Жажду мести в природе человека никакой Христос искоренить не в силах! Врождённая осторожность года-куназа – кстати, никак не умаляющая его храбрости – победила.

– Нет, мы найдём дорогу сами. Ох, чуть не забыл за заботами! Мой каз…, тьфу, конгий! Его надобно наполнить самым лучшим вином. Это не моё приказание. Это просьба отца Люцифера. К тебе, Симон.

– Самым лучшим, так самым лучшим, – брат Симон, в первый раз за всё время, улыбнулся.

А ведь ему свезло, подумалось почему-то Вилпистуру. Вожаков на вихсе не осталось, так что бразды правления сами падают в руки Симона. Что ж, удачи тебе, новый синьор вихса!

Оставалось ещё одно неразрешённое дело – девчонка. Поющая морпря, судьба которой зависела теперь лишь от воли года-куназа.

Пожалуй, её придётся забрать с собой! Здесь Сирене угрожает смертельная опасность – Вилпистур помнил слова отца Люцифера о родственниках убиенного младенца, жаждущих мести.

Он хотел спасти девочку не от великой доброты своей – просто боги могли обидеться. Ведь горбун тогда просил у валданса помощи для дочери, и Вилпистур на это согласился. Следовательно, начатое дело нужно доводить до конца.

– Уберите его, – кивнул года-куназ на мёртвого Агафангела, – и ведите уже сюда эту малолетнюю морпрю!

– Дитя, ты уедешь с нами. Далеко-далеко отсюда.

Вилпистур посмотрел прямо в очи уродливой, злобно скалящейся, девочке. Та даже не скрывала своей ненависти к чужакам. Возможно, она что-то прознала о незавидной участи своего родителя? Впрочем, это уже было неважно.

– Нет, нет, нет! Я ненавижу вас, грязные разбойники! На ваши головы ещё падёт гнев Божий! Вы ещё….

– Молчи, несчастная! – возвысил голос года-куназ, – а прежде, чем сыпать проклятиями, выслушай меня, своего повелителя! По-ве-ли-те-ля! Я, года-куназ Вилпистур – твой повелитель и хозяин, ты – моя служанка и рабыня. Это ясно?!

Так вот, милое дитя, для начала я тебе расскажу, как мы, грязные варвары поступаем со строптивыми рабынями.

А поступаем мы с ними примерно так же, как с необъезженными лошадьми. Запрягаем строптивицу в юк*(готск. юк – ярмо) и, погоняя кнутом, заставляем тащить повозку. Поверь мне, сей метод работает безотказно! Даже самая надменная римская матрона, проученная таким образом, становится покорней коровы.

У меня есть хороший тимрья, даже два. Они легко смастерят красивый маленький юк – как раз, под твою шейку. И даже повозку сделают. Ты понимаешь, о чём я?

Считай это первым и последним моим предупреждением! И собирайся в дорогу. У нас мало времени.

По всей видимости, Сирена была сообразительным ребёнком. После подобного внушения она стала вести себя очень смирно. И впредь более, никогда не раскрывала рта без соизволения на то Вилпистура, исполняя беспрекословно всё, что бы тот ни приказал.

Ещё до полудня варвары стали покидать вихс. Кони их, следуя один за другим, сворачивали с прямой сельской улы на едва заметную, теряющуюся в лесных зарослях крутого горного перевала, тропу. Изредка потряхивая пышными не стрижеными гривами, они вышагивали неспешно, словно понимая, что впереди их поджидает опасный путь.

Вилпистур находился впереди всей банды. По правую руку от валданса, отстав всего на половину конского корпуса, трусила саврасая кобылка рыжего Пухи. Позади тимрьи, крепко привязанная к его спине, восседала на неком подобии мягкой попоны малолетняя пленница года-куназа. Чёрная повязка укрывала очи девочки от солнечного света.

Они поднимались всё выше в гору. Тропа, петлявшая среди гранитных валунов и раскидистых деревьев, становилась всё незаметней – пока, наконец, совсем не затерялась в лесной траве. По левую руку от Вилпистура зияло глубокое ущелье, склон которого, местами обрывистый, был переплетён корневищами живых и мёртвых деревьев. Справа же от гадрахтов, втыкались в небеса многочисленные, следующие непрерывно один за другим, скалистые неприступные пики.

Между какими из них надобно сворачивать? Как ни силился Вилпистур, обратной дороги он вспомнить не мог.

Года-куназ поднял вверх руку с растопыренными фиграми. Отряд встал, повинуясь приказанию валданса. Рыжий Пуха, в последнее время не отходивший от своего правьи ни на шаг, отёр пот со лба и шумно высморкался.

– Тихо ты!

Вилпистур спешился и, пройдя с десяток шагов, принялся внимательно рассматривать землю под ногами.

Вдруг из-под корневища поваленного, обросшего седым мхом дуба, выскочил серый заяц! Вероятно, ушастый, почуяв совсем близко человека, запаниковал и выскочил из своего укрытия, ведь всем известно, насколько пугливы эти зверьки.

Однако трусишка далеко не убежал. Он сел на задние лапы и забавно приподнял длинные уши. Казалось, заяц чего-то ожидает.

Года-куназ, тем временем, поспешил назад. Помахав грозно пястом перед носом схватившегося уже было за архвазну Пухи, Вилпистур вскочил в седло и осторожно пустил коня. Пуха, а за ним все остальные гадрахты, двинулись следом.

Заяц поскакал. Нет, он не пустился наутёк, как этого следовало от него ожидать. Скакал он неспешно, словно бы нехотя – при желании его легко можно было догнать.

Конь Вилпистура следовал за пушистым зверьком, как привязанный – сразу же за ним бежала Пухина савраска. Сорок гадрахтов растянулись длинной цепью – копыто в копыто, след в след.

Заяц петлял между каменистыми горными отрогами, сворачивая то вправо, то влево. Гранитные теснины вздымались к самому небу, иногда перекрывая даже свет сауила. Вечный полумрак царил в этих мрачных ущельях горной страны, называемой ромеями Эпиром.

Наконец, горы стали потихоньку раздвигаться, появилось некое подобие тропы.

Заяц вдруг неожиданно взбрыкнул, словно очнувшись от наваждения, и задал стрекача в ближайшие кусты. Впрочем, он был уже не нужен, ибо скоро Вилпистур со товарищи, узрели быстрые воды горного потока. Это была речка с мрачным названием Ахерон.

– Теперь ты знаешь, откуда появилась в наших краях эта безобразная… тварь. Не побоюсь бранного слова, ибо человеком назвать сию особу у меня не поворачивается язык.

Старик замолчал. Заметно было, что столь продолжительная речь обессилила его.

Божий человек, жалея хозяина, заметил:

– За разговором утекло уже немало времени, миновало почти полночи. Не пора ли нам отойти ко сну, брат мой? Чувствую, завтра предстоит непростой день.

– Да, ты прав, Суровый – уже пора ложиться. Надеюсь, нынешней ночью я буду спать хорошо. Впервые за много лет.

Наутро привратник отправился в церковь. Ему надлежало исполнить свои обязанности – отворить врата, подмести паперть возле Божьего дома, навести чистоту и порядок внутри его.

Праведник же отправился по своим делам – он задумал, во что бы то ни стало, помочь тем несчастным, что остались, в преддверии суровой зимы, наги и босы, без куска хлеба и крыши над головой.

Северин обошёл много домусов. Он бесцеремонно стучал в глухие дубовые двери своей хруггой, громко колотил массивными кольцами, что торчали из пастей бронзовых волков и львов, бил по створкам тяжёлых врат, но безрезультатно. Его даже не пускали за порог. В лучшем случае, речь Божьего человека о христианском милосердии снисходительно выслушивал слуга, в худшем же – перед носом праведника быстренько захлопывалась дверь.

После того как, в ответ на просьбу Северина о вспомоществовании нуждающимся раб-привратник пообещал спустить на него псов, Божий человек, наконец, понял – до сердец богатых горожан не достучаться.

Северин был не из тех, кто отступал перед трудностями – он решил попытать счастья на торжище, что располагалось под городскими стенами. Праведник, постукивая хруггой, направил свои босые стопы в сторону городских врат.

Однако далеко уйти он не смог. Навстречу Божьему человеку попался отряд вооружённых стражников. Они вели, а вернее, тащили исполинского телосложения бородача, по виду варвара. Судя по всему, гигант был сильно пьян, ибо громогласные проклятия, периодически исторгаемые им, отличались совершенной несвязностью, а телодвижения – полным отсутствием какой бы то ни было координации.

Северин прижался к стене, чтобы дать дорогу конвою, ибо ширины улицы стражам порядка явно не хватало.

Трое конвоиров с усилием тянули верёвку, к которой были привязаны скрученные руки варвара – понуждая тем самым упрямца к движению, словно взбесившегося своенравного улбандуса*(готск. улбандус – верблюд). Сзади же, ускоряя ход великана немилосердными пинками и ударами прамей по спине, вносили свой посильный вклад в общее дело их товарищи.

Замыкал шествие, надо полагать, командир отряда. Несуразный кассис, надетый на его голову и по-боевому, полностью скрывающий физиономию, показался праведнику смутно знакомым.

– Стоять! Куда идти? Стоять!

А, чтоб тебя! Божий человек вспомнил этот древний, сделанный ещё этрусками, медный кассис. И обладателя его – чёрного, как ненастная ночь, мавра.

– Кто? Что делать?

Негр уже снял свой ужасный хелм и смотрел на праведника ласково, улыбаясь во все тридцать два белоснежных зуба.

– Куда идти? – голос мавра был слаще медоса.

– Я Божий человек, иду туда, куда мне повелевает Господь.

Он попробовал, было, отделаться от нежелательного знакомца общей, ни о чём не говорящей фразой. Но, не тут-то было!

– Не-ет! Не Господь повелевать. Я повелевать! Каркара идти. Карцер!!!

Последнее слово, произнесённое на латенский манер, мавр громко выкрикнул. Очи его грозно сверкнули, изо рта брызнула слюна – от былой напускной ласки не осталось и следа. В мгновение ока в руках чернокожего оказалась толстая верёвка.

Спустя некоторое время, Северин с крепко связанными руками шагал следом за безумным гигантом, периодически получая тупым концом ланцеи болезненные тычки в спину и ниже. Черный стражник оказался весьма злопамятен.

На всё воля Господня! Божий человек шлёпал босыми ногами по осенней грязи и безмятежно чему-то улыбался.

Глава 12

Городская тюрьма, что находилась в крипте здания курии, представляла собой мрачный сырой коридор, разветвлённый на десяток темниц-карцеров. В одну из них стражники бесцеремонно запихали своих подопечных.

Закрылась со скрипом тёмная от времени дубовая дверь. Загремел снаружи массивный засов – арестанты остались одни.

Рук их стражники развязать не удосужились. Впрочем, варвара сие обстоятельство, вероятно ничуть не удручило. Заметив в углу охапку прогнившей соломы, он тут же блаженно растянулся на ней. И затих, но ненадолго. Скоро безмятежно-молодецкий храп угомонившегося буяна стал сотрясать каменные стены.

Северин же принялся молиться. Правда, связанные руки не позволяли ему полноценно осенять себя крестным знамением, но что значит подобная мелочь перед истинным радением праведника?

Время шло. Зарешечённая щель над головами узников, через которую в темницу проникали скудные обрывки дневного света, начала потихоньку темнеть – в городе наступала ранняя осенняя ночь.

Божий человек давно уже закончил свою молитву, однако по-прежнему оставался на коленах. Умиротворённо прикрыв веки и держа связанные руки на груди перед собой – в этой позе он неподвижно пробыл до самого рассвета.

– Хэй! Чего застыл? Ты статуя, что ли? Молчишь? Ну, не хочешь, не разговаривай.

Вчерашний безумец пробудился ото сна и, почёсывая связанными вместе руками кудлатую голову, непонимающе озирался по сторонам.

– О-хо-хо, как мучит меня жажда, кто бы знал! Несчастный папа Галюбинс*(готск. галюбинс – вера, букв. «движение любви» (м. б. именно, христанская вера?)), отчего вдруг ты угодил в каркару? Отец наш небесный, спаси и сохрани!

Бородатый великан, что вчера, напившись до умопомрачения, ругался и богохульствовал, на поверку оказался христианским священником! Арианским годьей.

– Приветствую своего брата во Христе, – Северин тепло улыбнулся новому знакомому, – да благословит Господь наш день грядущий!

– Истинно так! Амен, – папа Галюбинс захотел перекреститься троеперстно, но связанные руки помешали ему это сделать так, как нужно, – о Боже, очень хочется пить! Я, наверное, скоро умру от жажды.

На грозного гиганта было жалко смотреть. Он тяжело дышал и хватался за левый бок.

– Может, попросить стражников? Пусть они принесут нам воды, – предложил Божий человек.

Папа Галюбинс лишь обречённо махнул рукой и принялся энергично растирать грудь – там, где по его разумению, должно было находиться сердце. Знать, приходилось сейчас гиганту несладко.

Северин взирал на страдания своего товарища по несчастью сочувственно. Они оба оказались лишены даже глотка воды!

Наконец, боль отпустила варвара. Папа Галюбинс, отирая холодный пот со лба, ответил на недавнее предложение праведника:

– Вызывать вахтвом не нужно ни в коем случае! Лучшее, что они могут сделать для нас – это обругать непотребно. Воды от них не дождёшься. Еды тоже.

– Что же мы будем пить, в таком случае? – полюбопытствовал Божий человек.

– Дождевую воду. Видишь желобок, что продолблен возле прута решётки? Под ним стоит каз. Вот туда-то во время дождя и стекает вода. Та вода, которую здесь пьют арестанты. В казе, на самом донышке, оставалось немного зеленоватой, пахнущей тиной, жижи – однако я её уже выпил. Теперь у нас нет ни капли. Надо ждать дождя.

– Значит, будет дождь, – снова улыбнулся праведник, – хороший полноводный осенний дождь.

– Твои бы слова, да Богу в уши, – попытался облизнуть пересохшие губы папа Галюбинс.

– Уши Бога всегда открыты!

И Северин принялся усердно творить молитву. Спустя некоторое время первые капли застучали по каменному подоконью – в желобок потекла вода. Дождь становился всё сильней, урна начала потихоньку наполняться.

Папа Галюбинс, не выдержав, схватил сосуд и жадно припал к нему – у него не оставалось более мОчи.

Между тем, дождь набирал силу, с неба уже низвергались потоки. Немаленькая урна скоро наполнилась до краёв.

– Вот видишь, папа Галюбинс, мы недолго страдали без воды, – улыбаясь, произнёс Божий человек, – нужно было только хорошенько попросить об этом Господа!

В скором времени ливень прекратился – выглянуло нежаркое осеннее солнце. Узники утолили жажду и разговорились.

А что ещё оставалось делать им, вынужденным ожидать своей непонятной участи в городской тюрьме?

– Папа Галюбинс, скажи честно – здесь, в стенах каркары, тебе уже приходилось бывать? Ах да, извини, я не представился. Меня зовут Северин.

– Северин? Значит, Суровый? Как, на мой взгляд – на сурового ты не похож. Скорее, добрый. Водичкой вот напоил несчастного афтдружкью, варварского годью и вообще, еретика-злодея. Не каждый ортодокс способен на такое милосердие по отношению к арианину, а тем паче – варвару.

– Не я утолял твою жажду, папа Галюбинс, а Господь наш, Всемогущий и Всемилостивый. Тебе ли, пресвитеру, этого не знать? А вера наша мало чем отличается от вашей, и, откровенно говоря, я не считаю точку зрения епископа Ария в отношении Сына Божьего абсолютно ошибочной.

– То есть, ты её разделяешь?

– Конечно же, нет, – рассмеялся праведник, – просто я не уверен в полной правоте тринитариев. Я уверен лишь в том, что не стоит ломать копья в вопросе, точного ответа на который мы никогда не получим. Сколько их уже было сломлено, тех копий? Сколько душ загублено? Заметь, христианских душ, лучших из них — с той и с другой стороны!

– Это так. Но буря, бушевавшая полтора столетия назад, уже успокоилась. Теперь не встретишь запросто где-нибудь на торжище неграмотного ремесленника, ожесточённо спорящего со столь же невежественным мясником о божественной природе Христа.

Ариан практически искоренили в пределах обеих империй, ибо кто-то из спорщиков должен был исчезнуть. Однако у нас, людей севера, называемых вами варварами, учение Ария пустило глубокие корни. За это время мы укрепились в вере и никогда теперь уже не пойдём на поводу у лукавых и сребролюбивых кафоликов!

– Оставим эти разговоры, папа Галюбинс. Верь в Бога так, как считаешь нужным – я против ариан ничего не имею. Однако ты так и не ответил на мой вопрос. В сём помещении ты оказался не впервые?

– О да! Ты весьма наблюдателен, брат Северин. Папа Галюбинс любит выпить кружку-другую нектара винабаси, не брезгует и варварским липу. Впрочем, от медоса я тоже не отказываюсь.

Вчера, на торжище, немного перебрав с веселящими напитками, я изъявил желание провести богословский диспут с одним из местных кафоликов. На моё несчастье – попавшийся мне под руку, то есть, на глаза – оппонент оказался влиятельным горожанином, членом курии и личным другом нынешнего предстоятеля по имени Мартиниан.

Этот Мартиниан, фанатичный до кровожадности, не терпящий инакомыслия ортодокс, давно уже точил на меня зуб и лишь терпеливо ожидал удобного случая, дабы поквитаться с папой Галюбинсом.

– За что? – с улыбкой вопросил Божий человек.

– За прежние, подобного рода инциденты, – с истинно варварской бесхитростностью отвечал папа Галюбинс.

– Подожди, дай сообразить. Значит, ты уже неоднократно являлся на астурское торжище? Выпивал там пару-тройку кружек бодрящего зелья – после чего, выискивал какого-либо кафолика и, не особо испрашивая его воли, вступал с ним в теологические споры?

– Ну, примерно так, – согласился простодушно варвар.

– А позволь полюбопытствовать, папа Галюбинс, – какие аргументы использовал ты чаще всего в своих богословских диспутах с тринитариями? Уж не тумаки ли?

– Ну да, – легко признался варварский годья, – и это тоже. Честно говоря, именно сии аргументы я охотнее всего пускал в ход. В основном.

– И здесь ты уже бывал?

– Неоднократно.

– То есть, Мартиниан имел возможность, поквитаться с тобой гораздо ранее, но что-то его останавливало?

– Нет, то есть – да.

– Я не понимаю. Объяснись, папа Галюбинс.

– Нет – это значит, что Мартиниан не имел возможности легко расправиться со мной. Да, причина, останавливающая его, была. Начальник городской стражи, Авитиан, не считал нужным жестоко наказывать – за, собственно, безобидные проделки – арианского пресвитера, пользующегося немалым авторитетом среди многочисленных христиан-варваров, по обе стороны Данувия. Да, это я тебе скажу без ложной скромности!

И всё бы ничего, но беда в том, что ныне Авитиан находится в отлучке – командир гарнизона с большей частью своих людей отбыл в Лавриак, по неотложным делам. Обязанности же свои, с санкции куриалов, он временно делегировал начальнику охраны Мартиниана – чернокожему мавру Африкану… э-э, Нубийскому? Нет, кажется, Александрийскому. Да, точно, Африкан Александрийский.

Таким образом, папа Галюбинс сейчас находится в довольно опасном для себя положении, ибо последствия невинной потасовки вполне могут оказаться для него фатальными.

– А не сгущаешь ли ты краски, уважаемый папа? Да, Мартиниан крут – но на прямое убийство, думаю, он не решится. Я тоже с ним не в очень хороших отношениях, однако, никакой опасности для своей жизни по сей причине не вижу.

– Ты плохо знаешь этого египетского эллина. Он коварен, как многие его земляки. Причина для казни, твоей и моей, найдётся. И, поверь мне, причина окажется достаточно веской!

Северин задумался – может быть, к словам папы Галюбинса стоило прислушаться?

В это время чья-то тень перекрыла собой скудный солнечный свет, что и так едва пробивался в темницу сквозь зарешечённую щель.

– Кто там? – не удержался от вопроса любопытный папа Галюбинс.

– Я ищу странника. Странника по имени Северин, – послышался праведнику вдруг знакомый голос, – не знаешь ли ты, уважаемый, где можно сыскать сего человека? Я хочу ему передать немного еды.

Церковный привратник! Добрый пьяница с несчастной судьбой не забыл своего неожиданного гостя.

– Я здесь, брат мой! – праведник бросился к окну.

– О, Божий человек! Мои худшие подозрения подтвердились – предстоятель всё-таки упрятал своего новоявленного врага в карцер! Как угораздило тебя попасться ему в лапы?

Старик-привратник быстро привязался к своему новому знакомцу и очень расстроился, когда тот пропал без предупреждения.

– Это досадная случайность. Думаю, что вскоре всё благополучно разрешится.

– А я вот думаю, что нет, – буркнул варвар, – повторяю, этот жестокий и мстительный фанатик очень не любит, когда кто-либо идёт против его воли.

– Ты имеешь в виду местного предстоятеля? – уточнил старик, – Мартиниана? Кстати, он поминал нынче в беседе с чернокожим Африканом, задержанного стражниками накануне, варвара-арианина. Пьяницу, возмутителя и пособника дьявола, коего желательно повесить на городской стене. Некий папа Галюбинс – уж не ты ли им будешь, уважаемый?

– Я самый им и буду! Приятно познакомиться, пусть ты и ортодокс. А мы с Суровым, да – теперь гаделы. Кафолик и арианин, латен и варвар. Вот так-то, – великан важно задрал бороду.

Он выглядел немного комично, этот любитель богословских «диспутов», дебошир и пьяница, а так же, верный последователь своих учителей – епископов Ария и Вульфилы.

– Вчера бесследно пропал пятилетний мальчик, – продолжил, между тем, привратник, – по городу ползут слухи, что его похитили. И досужие сплетники обвиняют в этом похищении именно вас, обоих. Дескать, нечестивый арианский годья, папа Галюбинс и появившийся недавно в Астуре нищий оборванец, называющий себя Божьим человеком, похитили ребёнка для свершения дьявольского ритуала. Мол, у тебя, Северин, с этим мальчиком произошёл какой-то конфликтус ещё при изначальном твоём появлении в городе и….

– Боже упаси, какой может быть конфликтус между взрослым человеком и маленьким ребёнком?

– Не знаю, так говорят.

– Подожди, подожди…, я, кажется, припоминаю, – Божий человек хлопнул себя по плеши, – уж не Евгиппием ли зовут того малыша?

– Именно, Евгиппием.

– Ну да, я подтёр ему нос, ибо сопля досаждала мальцу, только и всего. Господь всемилостивый, и это они называют конфликтусом!

Папа Галюбинс, несмотря на явно сгущающиеся над их головами тучи, громко расхохотался.

– Ещё говорят, что ты околдовал мальчика и заставил его плакать.

– Чушь! Да, мальчик расплакался, но вовсе не от того, что я его околдовал. Просто, он слишком мал и глуп. Я же, наоборот, попытался его успокоить – и это мне удалось. Я даже…. Га-люб! Точно, га-люб!

– Что? – папа Галюбинс непонимающе уставился на Божьего человека.

– Нет, не ты! Пугла, пти-яцер. Мы найдём мальчика! Лишь бы не было слишком поздно. Брат мой, пройди в крипту и открой засовы, что удерживают нас здесь!

– А как же охрана? – заколебался, было, привратник.

– Не беспокойся об этом. Иди смело и ни о чём не думай. Бог на нашей стороне! Возможно, мы ещё успеем спасти мальчика.

Старик отбросил сомнения и зашагал в сторону подвальных врат. Скоро уже засов на дверях загромыхал – свобода пришла к узникам в образе церковного привратника.

Божий человек, тем временем, развязывал руки великану-бородачу, неизвестно как освободив прежде свои.

– Господь сподобил, – ответил он на немой вопрос старика и добавил озабоченно, – пойдёмте, братья. Время не терпит.

Папа Галюбинс, растирая отекшие запястья, согласился с ним:

– Точно, в каркаре мы засиделись. Пора уже размять ноги! Да и руки тоже. Кстати, что там охрана?

– Ничего. Я спокойно прошёл мимо них. Ни один из стражников даже не удосужился посмотреть в мою сторону.

Папа Галюбинс шутливо погрозил пальцем Божьему человеку:

– Ещё раз убеждаюсь в том, что ты не так-то прост, мой друг ортодокс! Знать, господь послал мне тебя. Что ж, посчитаю за честь быть знакомым. Папа Галюбинс к твоим услугам, Северин! Собственно говоря, я умею не только читать псалмы – мечисом махать тоже приходилось.

Они покинули стены каркары. Проходя мимо ни о чём не подозревающих стражников, могучий варвар не удержался от того, чтобы не прихватить с собой, прислонённую каким-то ротозеем к стене, ланцею.

– Добрая прамея! Думаю, она нам пригодится.

Папа Галюбинс как в воду смотрел. Не успели они сделать и сотни шагов, как уже были опознаны одним из бдительных горожан.

– Астурийцы! Смотрите, это преступники, похитившие и убившие мальчика! Еретики и колдуны, которые…

Арианский годья не дал ему возможности договорить. Он схватил неожиданного обвинителя в охапку, а потом приподнял того над землёй – затрещавшая материя туники с трудом выдержала вес своего хозяина, отчаянно засучившего ногами, но благоразумно смолкнувшего.

– Ты видел, как мы похищали ребёнка?! Я спрашиваю – ты это видел? Или, может быть, кто-либо из тех – уже собирающихся в кучки, дабы поглазеть на бесплатное зрелище расправы над еретиками – бездельников наблюдал, как мы убивали невинное дитя, и готов в этом поклясться на кресте?!

Я, папа Галюбинс, пресвитер христианской церкви блаженного епископа Ария, свято чтущий все заповеди Христовы, спрашиваю вас: несчастные жители Астура, кто из вас видел, как мы похищали ребёнка? Пусть человек, распускающий эти слухи, подойдёт ко мне! Я имею полное право вызвать мерзавца на Божий суд, и, будьте покойны, папа Галюбинс этим правом воспользуется. Трусливые астурийцы, кто из вас желает быть нанизанным на прамею, словно олень на вертел? Нет таковых? Истинно говорю вам – не судите, да не судимы будете!

Говоря это, великан одной рукой тряс попавшегося ему в лапы горожанина, другой же – грозно размахивал прамеей. Надо полагать, сие зрелище весьма впечатлило некоторых, не в меру ретивых горожан. Обвинений более не слышалось – по крайней мере, вслух озвучить их уже никто не решался.

Глава 13

Божий человек, видя, что неосмотрительному болтуну становится совсем уж несладко, а папа Галюбинс разъяряется всё сильнее, решил взять инициативу в свои руки.

– Братья! – воскликнул он громко, – братья и сестры во Христе! Сейчас не время для пустых пересудов, надобно действовать! Папа, отпусти человека, он осознал свою неправоту.

Астурийцы, смотрите на небо, оглядывайтесь по сторонам! Ищите белого колумбуса! И следуйте за ним.

– Да вот же он, белый колумбус! – крикнул кто-то из зевак, – сидит на ветке, свисающей прямо над красным каменным забором. На нас, людей, смотрит. Боже, у него клюв, весь в крови!

Между тем, птица, вспорхнув крыльями, слетела с ветки и принялась кружить над головами горожан. А их, к тому времени, уже собралось немало – порядка трёх десятков.

– Вперёд! – прорычал, как лев, папа Галюбинс, отбросив прочь злосчастного горожанина, и даже не взглянув более в его сторону, – веди нас, пугла! Мы с тобой одного имени!

Белый га-люб полетел в направлении реки, люди поторопились за ним. Во главе процессии торопливо шагал Божий человек. Одесную от него, продвигался грозный папа Галюбинс, ошуюю же – церковный привратник.

– Мы приближаемся к тому страшному месту, где когда-то нашли тело Белинды, – пробормотал, немного растерянно, старик, – а ведь она сегодня ночью приходила ко мне. Пыталась что-то сказать и даже протягивала руки, будто умоляя о помощи. Только теперь я начинаю понимать, о чём мне хотела поведать бедная девочка!

Они уже почти бежали. А белый га-люб летел – туда, где возвышались над чёрными голыми ветками буйно разросшихся окрест калиновых зарослей каменные стены проклятой базилики.

Так называли горожане останки церкви непонятной и загадочной христианской общины, именовавшей себя оригенианами. Общины, когда-то очень известной в Астуре, но безвозвратно сгинувшей в рукотворной огненной геенне.

Га-люб впорхнул в прокопченное нутро мрачного здания. Крыши у церкви не было – по всей веро

Божий человек, видя, что неосмотрительному болтуну становится совсем уж несладко, а папа Галюбинс разъяряется всё сильнее, решил взять инициативу в свои руки.

– Братья! – воскликнул он громко, – братья и сестры во Христе! Сейчас не время для пустых пересудов, надобно действовать! Папа, отпусти человека, он осознал свою неправоту.

Астурийцы, смотрите на небо, оглядывайтесь по сторонам! Ищите белого колумбуса! И следуйте за ним.

– Да вот же он, белый колумбус! – крикнул кто-то из зевак, – сидит на ветке, свисающей прямо над красным каменным забором. На нас, людей, смотрит. Боже, у него клюв, весь в крови!

Между тем, птица, вспорхнув крыльями, слетела с ветки и принялась кружить над головами горожан. А их, к тому времени, уже собралось немало – порядка трёх десятков.

– Вперёд! – прорычал, как лев, папа Галюбинс, отбросив прочь злосчастного горожанина, и даже не взглянув более в его сторону, – веди нас, пугла! Мы с тобой одного имени!

Белый га-люб полетел в направлении реки, люди поторопились за ним. Во главе процессии торопливо шагал Божий человек. Одесную от него, продвигался грозный папа Галюбинс, ошуюю же – церковный привратник.

– Мы приближаемся к тому страшному месту, где когда-то нашли тело Белинды, – пробормотал, немного растерянно, старик, – а ведь она сегодня ночью приходила ко мне. Пыталась что

ятности, она рухнула давно, ещё во время пожара.

Однако каменным стенам огонь сильно повредить не смог. Каким-то чудом уцелели даже массивные, обугленные по краям, врата. Створки их были плотно прикрыты между собой и припёрты снаружи камнем.

– Кто-то совсем недавно здесь похозяйничал, – проворчал себе под нос папа Галюбинс.

Подобно многим варварам, он хорошо разбирался в прочтении всякого рода следов и мет. Однако сейчас не требовалось великих навыков следопыта, дабы понять – место сие необитаемым не является.

Могучий годья, невзирая на опасливые шепотки за своей спиной, легко отодвинул камень и распахнул настежь створки врат.

Взорам горожан открылась до крайности странная и непонятная картина. На, некогда дочерна обожженном каменном алтаре, прямо посреди церкви, на большом ворохе сена неподвижно лежал ребёнок.

Обложенный со всех сторон охапками хвороста, словно языческий жертвенный агнец, малыш покоился на своём зловещем постаменте. Головка дитяти была украшена живыми цветами, непонятно каким чудом взявшимися здесь, в мёртвой церкви, посреди глубокой осени.

Открытые очи мальчика казались живыми, но сам он возлежал, недвижим, напоминая собой мраморную статую, кои во времена оные так искусно умели ваять язычники Эллады.

– Свят, свят! Он что, мёртв? Господи, спаси и сохрани! Ребёнка умертвили! – раздельные выкрики начали перерастать в беспрерывный ропот.

Божий человек поднял руку, призывая горожан успокоиться. Однако на него уже никто не обращал внимания. Гул усиливался, обстановка стала стремительно накаляться.

– Молчать! – рявкнул, подобно раскату грома, папа Галюбинс, – несчастные сплетники, вы можете хотя бы немного подержать свои рты на замке? Дайте удостовериться – жив ребёнок или нет!

Подобное обращение возымело действие. Наступила мёртвая тишина. Тем временем, Божий человек оттянул веко ребёнка, пощупал его пульс на шейке.

– Евгиппий жив! Но, похоже, он под воздействием сильного зелья, и ему требуется помощь лекаря.

Грянувшие вопли радости совершенно заглушили последнюю фразу Северина. Впрочем, Божий человек ничуть не расстроился. Он радовался спасению малыша не менее, а может быть, даже более всех остальных горожан.

Однако вскоре ликующие крики поутихли. Люди расступались, освобождая дорогу черноволосой молодой женщине.

– Где? Где мой мальчик!? Он жив? Покажите мне моего сына!

Палла на голове её сбилась, но обезумевшая от горя мать, конечно же, этого даже не замечала. Увидев, наконец, своего ребёнка, она бросилась к нему, подхватила на руки и, целуя, крепко прижала к сердцу.

– Евгиппий, Евгиппий! Ответь своей матушке! Милый мой сыночек, ты жив? – слёзы текли из очей её.

– С Евгиппием всё в порядке, домина. Не беспокойтесь. Он просто спит, с открытыми очами.

– Праведник, разбуди ребёнка! – рыкнул папа Галюбинс, обратив взор к небесам, – Господь тебе поможет!

– Правильно! Разбуди его! Господь сподобит! Разбуди! Разбуди! – стала шуметь толпа, враз заволновавшись, словно море в ветреный день.

– Я попробую. Сейчас. Именем Господа нашего, Иисуса Христа – Евгиппий, очнись от чар колдовских и зелья дурманного, воспрянь ото сна, обними свою матушку!

– Мама! – ребёнок крепко прижался к материнской груди.

Народ возликовал. Ещё бы! Малыш, пропавший бесследно и, что греха таить, уже считавшийся погибшим, оказался жив и здоров!

Горожане галдели, как стая ворон. Каждый из них пытался погладить, либо ласково потрепать по кудрявой шелковистой головке ребёнка. За радостной суетой никто уже не обращал внимания на спасителей Евгиппия.

– Пойдёмте, братья мои, – произнёс Божий человек умиротворённо, – теперь уже с мальчиком ничего не случится. Надеюсь, добрый привратник не откажет ещё одному гостю в крыше над головой?

– В тесноте, да не в обиде, – кротко улыбнулся старик, – буду рад приветить нового друга!

Однако уйти незаметно не получилось. Родительница Евгиппия уже повернулась в их сторону.

– Синьоры, синьоры! – раскрасневшаяся от счастья, женщина цепко схватила праведника за ветхий рукав.

– Домина?

Папа Галюбинс заметил и необычную интонацию Божьего человека, и предупредительно-вежливый наклон головы его. На миг многоопытному варвару даже показалось, что рядом с ним стоит не оборванный странник, а благородный патрикий – родом, откуда-нибудь из самого Ксар-гарда, либо Рима.

– Синьоры, вы спасли моего Евгиппия от смерти?

Ох, уж эта провинциальная непосредственность! Даже папе Галюбинсу стало неловко.

– Господь сподобил, – пробурчал годья в ответ, почему-то покраснев, – мы же лишь слуги его.

– Я приглашаю всех спасителей своего сыночка, моей единственной радости и услады, принять участие в пиршестве, во благодарение Божие обетованном мною, буде ребенок останется цел и невредим. Разделите стол и кров со счастливым семейством, сделайте милость. Синьоры! Возражения не принимаются!

А она была красива, эта молодая вдова! Особенно заметно сие стало теперь, когда огромные карие очи её лучились от счастья. Папа Галюбинс пялился на вдовушку, как на чудотворную икону. Он даже – не замечая того, конечно – слегка приоткрыл рот.

– Благодарствуем, домина, – отвечал праведник, – но мы должны привести себя в порядок, помолиться и отдохнуть. Темница отнимает много сил у любого человека – даже у такого здоровяка, как папа Галюбинс. Сейчас мы направляемся в жилище нашего друга, где нашли пока временный приют.

– Что?! Я знаю, в какой жалкой хижине проживает этот пожилой синьор, извините за прямоту. Как вы сможете там разместиться? Особенно, этот большой симпатичный господин с копьем. Нет, нет, нет! Вы все, прямо сейчас, идёте в мой домус! Хотя несчастная,… то есть, счастливая вдова Трифена и бедна, однако не настолько, чтобы ютиться в клетушке инсулы*(лат. инсула – многоэтажный многоквартирный городской жилой дом в крупных городах Римской империи), как, может быть, вы думаете. У нас, чтоб вы знали, имеется свой собственный домус, вот!

– У вас в городе есть инсулы? – изумлённо приподнял бровь Северин, – прямо, как в Риме?

– А то! Целых, два трёхэтажных здания, да! Но это вас не должно беспокоить, синьоры, ибоу честной вдовы Трифены, повторяю, имеется свой собственный домус!

– Хорошо, домина. Мы принимаем ваше предложение, только….

– Никаких «только»! Идемте прямо сейчас. Вот, Евгиппий тоже приглашает вас в гости. Сынок, ты же хочешь, чтобы эти добрые дяди посетили наш дом?

Но Евгиппий не расслышал свою мать – он принимал поздравления от добрых горожан. Дружеское щекотание, подбрасывания вверх до самого неба и задорные возгласы в свой адрес настолько увлекли мальчика, что он уже позабыл и про маму, и про своих спасителей.

Божий человек с улыбкой покачал головой. Суетная слава земная! В задумчивости поскреб бороду, посмотрел на своих товарищей. Привратник лишь неопределённо хмыкнул.

Но папа Галюбинс молчать не стал:

– Раз мамаша так настаивает, почему бы и не согласиться? Мы теперь Евгиппию не чужие. Как ни крути – стали почти родственниками.

Сей здравомыслящий довод поставил точку в сомнениях. Божий человек махнул рукой, и вся троица устремилась вслед за счастливой матерью, бесцеремонно вырвавшей своё упирающееся сокровище из рук любвеобильных горожан, ибо ребёнку пришла пора уже возвращаться домой.

Домус Трифены представлял собой типичное жилище небольшого придунавийского города той поры. Первый этаж его был сложен из камней, искусно состыкованных друг с другом. Второй же – собран из обтесанных стволов леса.

Подобный обычай постройки зданий был весьма распространён среди жителей Норика. Он органично переплетал в себе традиции и римлян, и лесных народов севера.

Конечно, домусу честной вдовы было далеко до палатто любого из местных толстосумов, однако он отличался от соседских жилищ некоей добротностью и ухоженностью. Крепкий, ни в одном месте не покосившийся глухой деревянный забор, называемый по варварски гардой, аккуратно подстриженные голые фруктовые деревья и скошенная жёлтая трава на дворе – во всем чувствовалась заботливая хозяйская рука.

Дорогим гостям радушная хозяйка сразу же предложила тёплую комнату наверху. Однако Божий человек от такой милости категорически отказался, заявив, что он и его друзья расположатся внизу, за каминусом на лавках с сеном.

– Если даже, паче чаяния, мои неразумные товарищи переберут с веселящими напитками во время трапезы, то до своих лёжбищ им придётся добираться совсем недалеко, – аргументировал он свой выбор, под громовой хохот весельчака папы Галюбинса.

– О, такому большому синьору, как ваш соломеннобородый друг, для того чтобы свалиться с ног, нужно, пожалуй, выпить целую урну вина! – лукаво поглядывая в сторону великана, ответствовала праведнику честная вдова.

– Я вообще не валюсь с ног, – с готовностью поддержал болтовню Трифены священник варваров, – никогда! Не существует в природе такого напитка, который мог бы свалить папу Галюбинса с ног. Хоть урна, хоть три – ноги будут ходить. Правда, голова соображать перестаёт….

– О, какой сильный синьор, – голос хозяйки прямо, медоточил, – небось, ваша супруга живёт за Вами, как за каменной стеной?

– Увы, прекрасная видуво*(готск. видуво – вдова), – грозный варвар отчего-то смутился, – папа Галюбинс до сих пор не обзавёлся своей собственной жино. Не сложилось как-то.

При этом гигант сделал такое жалкое и печальное выражение лица, что впору было расплакаться. Однако в очах Трифены зажёгся огонёк, а в голосе послышалось торжество.

– А-а, понимаю! Ваша вера не позволяет священнослужителю заводить семью?

– Нет-нет, совсем даже наоборот! Нашим пресвитерам желательно жениться. Чтобы на блуд не тянуло, да, – на папу Галюбинса было жалко смотреть. Он хлопал выцветшими добела ресницами, словно нашкодивший ребёнок.

– Тогда я ничего не понимаю! Как случилось, что такой привлекательный и сильный мужчина, причём умный, до сих пор ходит в бобылях?!

– Домина, не заставляйте краснеть своего гостя, – пришёл на помощь вконец смутившемуся варвару Божий человек, – я, к примеру, тоже не женат. И ничего дурного вэтом не вижу.

– Хоть вы оба и служители Христовы, – отвечала, разом посерьёзнев, женщина, – однако отличаетесь один от другого, как небо от земли.

Папа Галюбинс простой, любящий радости жизни человек. Такой должен иметь жену. То, что он до сих пор не обзавёлся своей половиной – неправильно. Любой мужчина обязан продолжить свой род. Если он в состоянии, конечно.

А ты, синьор…. Ты – особый случай. Астурис гудит, что растревоженный улей. Горожане спорят до хрипоты между собой, выясняя, кем же ты являешься на самом деле: одним из праведников, в существовании которых многие христиане уже разуверились, или же – обыкновенным мошенником, желающим поживиться на Господнем деле?

– Ну и как ты думаешь – кем же?

– Я, глупая женщина, никаких сомнений насчёт тебя не испытываю. Трифена точно знает: Северин – праведник.

– В очередной раз убеждаюсь: женский ум, уступающий мужскому по части логики, гораздо проницательнее и мудрее последнего! Ибо сердце женщины никогда не ошибается. Благодарю, домина, за то, что поверила. Это важно для меня, очень важно.

– Уступает по части логики, говоришь? Ну и насмешил ты меня, праведник! Впрочем, какой с тебя спрос, с вечного девственника? А чувствами мы, женщины, наделены Господом куда щедрее вас, мужланов. Здесь я с тобой спорить не буду.

По всей видимости, Трифена любила, чтобы последнее слово оставалось за ней. Северин лишь улыбнулся в ответ и, похлопываемый по плечу хохочущим папой Галюбинсом, удалился в самый дальний угол домуса – творить молитву.

С малышом ничего дурного не произошло. Ручки и ножки его остались целы, сам он – жив и здоров. Однако Евгиппий рассказывал непонятные вещи.

Мальчик поведал о том, что, играя с ребятами неподалёку от реки, он спрятался в заросли прибрежного рауса. И вот, сидя в тростниках, он услыхал вдруг странную песню. Чарующий женский голос повествовал о печальной судьбе девочки, которую никогда больше не увидит родитель.

Любопытному мальчонке стало интересно – кто же это так красиво поёт? Он пошёл на голос – сквозь заросли тростника, в сторону проклятой базилики. Время для него будто бы растянулось – когда Евгиппий подходил к распахнутым настежь вратам, уже сумерки ложились на землю.

В церкви он увидел чёрного человека. Впрочем, тьма уже стремительно, по-осеннему сгущалась, и любой человек мог показаться малышу чёрным.

Ребёнок хотел пить и попросил воды у незнакомца. Тот протянул ему медную фляжку, похожую на военную, лимитанскую – из неё Евгиппий и утолил жажду.

Остальное мальчик помнил смутно, урывками. Говорил о большой чёрной крысе, сидевшей у него на груди, и о прогнавшем её белом колумбусе. Пугла, словно ангел с небес, бесстрашно напал на злобную тварь, и даже сподобился выклевать ей око.

Ещё мальчик рассказывал о том, что чёрный человек пытался кресалом зачем-то запалить факулу, но внезапно хлынувший дождь помешал ему сие сделать.

Скорее всего, это были бессмысленные обрывки снов испуганного потерявшегося ребёнка, не более. Однако город потихоньку забурлил. Дабы пресечь ненужные брожения в среде чересчур эмоциональных горожан, префект вынужден был назначить расследование.

А поскольку в городе жил всего один чёрный, вернее чернокожий человек – то и подозрение, в первую очередь, пало именно на него. Африкан Александрийский был задержан, опять же – по настоянию особо активных горожан. Мартиниан даже не стал спорить с бездельниками, жаждущими какой-то непонятной справедливости – он просто без разговоров сдал своего бывшего любимчика.

Состоялась очная ставка. Евгиппий не смог точно указать на мавра – чёрный человек с ним никогда не разговаривал и не снимал с головы капюшона. Собственно говоря, этим пресловутым Чёрным человеком мог оказаться любой из горожан мужского пола! Впрочем, женского, тоже. Переодеться в мужчину женщина сможет запросто.

Тем не менее, Африкана Александрийского посадили под замок. В ту самую каркару, где ещё вчера томились Божий человек с папой Галюбинсом.

Прознав от болтливых горожан о заключении мавра под стражу, благочестивый годья не смог удержаться от мелкой мести. Он заявился под стены каркары и помочился прямо на тюремное окошко. В тот самый водосточный желобок.

Папа Галюбинс благостно улыбался, слушая, как булькает наполняемый им каз, под возмущённые крики чернокожего узника.

– Негоже, негоже. Не по-божески это, грех сие, – пытался образумить папу Божий человек, однако весёлые чертенята плясали в его очах.

– Даже святой грешит семь раз в день, – парировал любитель богословских диспутов, опорожняя мочевой пузырь, – я же не святой, далеко не святой!

А сплетни по городу распространялись со скоростью кругов на воде. Одна из них, наиболее полюбившаяся горожанам, гласила: несчастный мавр вообще не причём, во всём случившемся виновата ведьма Стангулла.

Некто Антиппий, сборщик мочи и прочих нечистот, именуемый язвительными горожанами не иначе, как «пьяный золотарь», утверждал, что Стангулла сия минувшей ночью исхитрилась вытащить око прямо из глазницы у его любимца – чёрного, не уступающего размерами телёнку, пса.

Пёс действительно окривел. Где он потерял своё левое око, оставалось только гадать, но глупый Антиппий твердил на каждом углу свою, явно придуманную спьяну, чушь.

Стангулла же пропала из поля зрения горожан. Надо думать, она, и так нелюдимая до крайности, перестала общаться вовсе с кем бы то ни было. Однако всё равно нашлись болтуны, уверявшие легковерных граждан – дескать, да, с недавнего времени у Стангуллы левое око стало заметно светлее правого. Пёсье око.

Время обетованного пира, наконец, наступило. Минуло три дня с того времени, когда счастливая мать вновь обрела своего малыша. Эти три дня, по твёрдому настоянию Северина, Трифена провела в молитвах, блюдя строжайший пост.

Впрочем, держал пост и сам праведник, и его товарищи. Но, невзирая на настоятельные призывы Божьего человека, примеру их более не последовал ни один из горожан.

– Город погряз в грехе, – бормотал Северин в порыве отчаяния, – люди не желают каяться, не хотят даже попытаться искупить свои дурные поступки перед Господом такой мелочью, как трёхдневный пост! Боюсь всё более и более за Астур.

– Какое дело тебе до этих ленивых алчных горожан? – задавал резонный вопрос папа Галюбинс, – Суровый, почему ты льёшь по ним слёзы? Раз астурийцы не хотят попасть в Царствие Небесное, то и не нужно пытаться загнать их туда силою. Каждому своё.

– Речь не идёт о Царствии Небесном, – махнул обречённо рукой праведник, – я пекусь о спасении их жизней. В скором будущем каждому из здешних горожан понадобится Божья помощь, однако они её не дождутся. Впрочем, забудем на время наш неприятный разговор. И поспешим к столу, который накрыла для нас щедрая хозяйка.

Стол действительно ломился от яств. Нафаршированный крупяной кашей, жареный барашек источал нежнейший аромат, вызывая обильное слюноотделение у, честно пропостившегося три предыдущих дня папы Галюбинса. Овечьи и козьи сыры, яблоки, сливы, груши – даже полосатый, заботливо порезанный на дольки цитруллус. Копчёная рыба могла порадовать взор любого, самого изысканного гурмана своей аппетитной золотистой корочкой, а запечённые в глине перепёлки прямо-таки истекали на тарелках мясным соком. Пшеничного же ноздреватого хлеба, что щекотал ноздри тёплым вкусным духом, надо полагать, мало, кто из гостей едал в своей жизни досыта.

– Вот! Последнее из закромов достала, в лепёшку расшиблась – но обетованную трапезу всё-таки приготовила!

Трифена стояла перед столом, упёрши руки в боки. На щеках её играл румянец, щеголеватая митра*(митра – здесь, кусок материи в виде чепчика, покрывавший голову до середины и оставлявший открытыми волосы спереди), с вышитым золотистым крестом посередине, лишь подчёркивала красоту пышных локонов честной вдовы.

Папа Галюбинс, в который раз уже поневоле засмотрелся на привлекательную женщину – кстати, нравившуюся ему всё более и более.

– Много ли гостей ожидаешь, хозяюшка? – вопросил Божий человек, улыбаясь.

– Все, кого я хотела пригласить, уже здесь. Трифена не собирается столовать бездельников и дармоедов, коими в последнее время Астур просто переполнился! Дай им волю – объедят и обопьют, не сказав спасибо.

– Что ж, тогда возблагодарим Господа-Щедродарителя за хлеб, нам данный, и приступим к трапезе!

– Амен, – пробасил папа Галюбинс согласно.

А в это время, на северном берегу Данувия, среди многочисленных варварских племён и народов, рассеянных по дремучим девственным лесам, происходило некое оживление. Вызвано оно было слухом, подтверждённым впоследствии очевидцами, и, следовательно, ставшим полноценной правдивой новостью.

Руги ушли из Паннонии! Причём, направились они не в Ксар-гард и не в Рим, подобно большинству вкусивших плодов ромейской цивилизации варварских народов – а двинулись вверх по течению Данувия, крайне неудобным, лесным варварским гангом.

Знать, остроготы, безразделно властвовавшие теперь в степях Паннонии, не забыли старых обид и неоплаченных счетов!

Исход ругов, народа, заслуженно считавшегося не самым слабым среди варварских племён, всколыхнул все вихсы среднего Подунавья. Никто из многочисленных мелких валдансов, сидящих по бергахам этой великой реки, достоверно не знал – где решится встать Ругиланд? Какое место приглянется ругам до такой степени, что они станут за него биться насмерть? Ведь необитаемых земель, как известно, нет.

А руги, тем временем, шли. Одна за другой, чуть не на половину колёс утопая в вязкой глинистой колее, следовали карахваном*(готск. кара – забота, хван – когда) их арбы, защищённые от непогоды плетёными тыньё из ивовых веток и липовой коры.

Белокожие жино*(готск. жино – женщина) управляли быками прямо с повозок, время от времени ожигая плетью неторопливых стиуров. Попарно запряжённые в юки, могучие круторогие гиганты с трудом тащили по осенней грязи арбы, эти переносные жилища варваров, послушно подчиняясь визгливым командам хозяек.

Вооружённые всадники мелькали тут и там, объезжая дозором растянувшийся карахван. Почти незаметные среди пожухлого осеннего разнотравья, шагали неутомимо пешие воины – держась от повозок чуть в стороне, сокрытые кустарником и раусом.

Понуро брели ламбы, согнанные в одну большую овепи. Подгоняемое шустрыми магусами*(готск. магус – мальчик), огромное стадо плыло посередине карахвана и напоминало колышущееся, мекающее облако.

Шагали себе потихоньку тяжёлые выменем колбо – только иногда раздавалось жалобное мычание, откидываясь эхом от ближних бергахов. Животные, обессилевшие от долгого перехода, словно бы вопрошали у хозяев – когда же наступит конец их мучениям? Однако люди молчали – лишь отзывались своим подругам рёвом, заведённые под тягло быки-стиуры.

Руги шли в неизвестность. Славные воины, ещё недавно верой и правдой служившие грозному Аттиле, они выжгли свой цвет и силу в кровавом побоище братоубийственной резни, что случилась между варварами после смерти великого Гунна.

Река Недава покраснела тогда от крови. В недоброе время великая вихьё*(готск. вихьё – битва) разметала бессчётное войско грозного Аттамана*(готск. атта – отец, ман – мужчина, человек; отец народа) по разным сторонам земли.

Глупый Эллак, неразумный сын великого родителя, своей заносчивостью и высокомерием сподвигнувший вчерашних союзников на взаимную бойню, получил-таки на Недаве заслуженную архвазну. Эта вихьё развалила молодую державу Бича Божия на веки вечные.

Остатки гуннов, потерпевших поражение в битве, отошли покуда на восток – в пыльные, колышущие силубром сухих трав, хэпни*(готск. хэпни – степь). Туда, где не возьмёт вольного всадника ни один вракья*(готск. вракья – преследователь). Даже закованный в бруньо*(готск. бруньо – броня), жадный до крови и войны, грейтунг*(то же, острогот).

Гепиды Ардариха расселись по долам и бергахам левой стороны Истра. Хорошую землю себе взяли, сытную! Бывшая десница Аттилы, Ардарих получил, наконец, своё государство. А то, что ему пришлось при этом убить любимого сунуса своего прежнего благодетеля – что же, на всё воля Божья.

Остроготы же, волею обстоятельств снова забрали в своё безраздельное владение обе Паннонии – обширные территории бывших римских провинций, ограниченные с севера течением Данувия, а на западе примыкающие к латенскому Норику.

Только ругам не досталось ничего. Их воинов на Недаве проредили мощные гуннские луки, выкосили тяжёлые хирусы готских гадрахтов. Ушла сила народа вместе с навьями, что полегли на том злосчастном поле, улетела в синеву химина*(готск. химин – небо) дымом поминальных стравид*(стравида бывш. время от готск. стравьян – посыпать, расстилать; поминки)....

Глава 14

Года-куназ Плаксита уводил свой род в глухие леса – подальше от возможных бед, кои могли нагрянуть на головы его людей в любой миг. Не нужно быть прафетусом*(готск. прафетус – пророк), чтобы понимать очевидное. Ибо срока давности у кровных обид не существует, и сильные всегда выставляют счёт слабым. А сила сейчас на стороне остроготов.

Ругам удалось сохраниться после битвы на Недаве, но они оказались обескровлены и ослаблены. Род хиреет, когда воинов выкашивает брань, ибо хищные соседи не дремлют. Так было испокон веков. Обычаи варваров суровы, в них нет места жалости.

В подобной ситуации выход один – спрятаться в укромном месте на десяток-другой лет и тихо, по-мышиному, сидеть там, ожидая, когда придут в силу малолетние магусы, когда они наберутся опыта и смогут крепко держать в руках мечис, метко стрелять из лука, уверенно держаться в седле. Встанут на крыло молодые орлята – расправит снова плечи народ ругов!

Но, чтобы руги смогли дожить до того благодатного времени, сейчас требовалось быть предельно хитрым, продуманным и осторожным. О безрассудной воинской храбрости на время можно забыть. Главное – осторожность! Так понимал сложившуюся ситуацию Плаксита.

Беда в том, что понимали это и остроготы – воинственные скитальцы, сами не раз оказывавшиеся на краю гибели. Сколько племён сгубили они в жестоких сечах, сколь много народов рассеяли по белу свету за время своих вековых скитаний! Счёту нет.

Лишь Великому Гунну удалось обуздать этих безжалостных морпрей. Но Аттила ушёл в вечность, а держава его рассыпалась на Недаве. Долго ещё, не один десяток лет, будет помниться вварварам сия битва – так остервенело рубились друг с другом бывшие гахлибы.

Эллак, чтоб ему пусто было и на том свете! Этот никчемный отпрыск великого родителя решил разыграть в кости наследство, доставшееся ему от папаши. Верных гаделов и личных гахлибов Аттилы, словно презренных рабов – ставить на кон, в кости!

Узнав о сём позорном поступке нового правиндонса, встали на дыбы бывшие союзники Аттилы – гепиды Ардариха. К ним присоединились руги. Дальше, больше – грейтунги приняли сторону гуннов, мятежников же поддержали вандаланы и герулы.

Плаксита тяжко вздохнул, потерев переносицу. Трое сыновей его остались лежать на том проклятом поле, подле реки Недавы. Чего ради?

Тогда, перед самой бранью, гепиды настояли – воины Плакситы должны находиться в центре войска. Дескать, испокон хорошо бились ругияне в пешем строю – плечом к плечу, словно стена непоколебимая. Правиндонс, конечно, прекрасно понимал, что все речи о «бропру любо»*(готск. бропру любо – братская любовь) не более чем слова, но ничего не мог поделать, ибо выбора у него, собственно говоря, не было.

Встали в центр именно руги. И ожидаемо попали под основной, самый сильный удар страшных гуннских архвазн и готской тяжёлой конницы. Ох, выкосило воинов! До сих пор текут слёзы безутешных видуво и малых барнил*(готск. барнила – ребёнок).

Злопамятный острогот – старый фияндз*(готск. фияндз – враг, фияпва – вражда) ругу. Он не упустит случая, припомнит старое. За всё поквитается! Аттила, что пожаловал ругиям земли в Паннонии, потеснив тем самым грейтунгов на их раздольных кормлениях, только подлил масла на угли старой, не одну сотню лет тлеющей вражды.

Не стоит забывать и того, что ругии, за время службы Аттиле, скопили немало скаттов. Грех не поживиться чужим арбом, в нынешние-то голодные времена!

Только одно обстоятельство слабо успокаивало ругов. Грейтунги тоже понесли потери на Недаве и пока ещё зализывали раны. Неизбежное откладывалось. Но, надолго ли?

Не дожидаясь лиха, часть ругов, обитавших на самой границе с Восточной империей, пришла в движение. Оказывается, их согласился принять под свою руку базилевс ромеев! Плаксита и ранее подозревал, что дальновидные сродники его втайне сговорились с восточным императором. Ну, что ж – скатертью дорога.

Единоплеменники предпочли убраться как можно дальше от свирепых гадрахтов Валамира, остроготского правьи. На краю земли, подле самого моря – в окрестностях ромейских гард, называемых Бицция и Аркадиополь, расселил император тех беглецов.

Плаксита же планировал уйти в пределы Западной империи. Но его люди промешкали, ибо ожидали наступления асана*(готск. асан – конец лета, время сбора урожая; сравн. с русским словом «осень»). Решиться выступить на вигс без запасов продовольствия – значит, обречь на голодную смерть весь народ.

А неумолимое время работало против ругиев. Тяжёлые мечисы заклятых «друзей» могли обрушиться на их головы в любой миг. Поэтому, лишь только хлебные колосья начали наливаться сладостью сауила, правья тотчас разослал приказ по всем вихсам – готовиться на ганг!

Кое-как собрав с полей каурно*(готск. каурно – зерно), ругияне спешно стали покидать обжитые гарды. Переселенцы брали с собой лишь самое необходимое. В уютных ругских хузах оставался арб, брошенные хозяевами, утригарды манили неощипанными, ещё только-только начинающими вызревать, гроздьями винабаси.

Ближнюю дорогу – ту, что ведёт в Италию через равнины Венетии – года-куназ отринул сразу. Он повёл своих людей окружным гангом, устремив их путь вверх по руслу Данувия – местами заболоченному и сплошь поросшему вековым лесом. Мудрый осторожный Плаксита теперь многажды просчитывал каждый шаг наперёд.

Паннония покорно легла под копыта готских коней, грейтунги на просторах этой степной страны снова властвуют безраздельно. Кони их быстрые и выносливые, прамеи длинные. Когда-то остроготы спесиво называли себя катафрактиями*(катафрактий – тяжеловооружённый всадник времён античности) Аттилы – и в этом были недалеки от истины. Даже гунны, чувствовавшие себя в седле увереннее, чем на земле, не выдерживали натиска закованных с ног до головы в бруньо, железнобоких всадников.

Никакой лимес этих вракьев не остановит. Дойди Плаксита хоть до италийской Венетии – всё равно, погони, устроенной грейтунгами, избежать не удастся. Ведь ни для кого не секрет, что запасливый ругский года-куназ прихватил с собой в дорогу и гулп*(готск. гулп – золото) и силубр – всю казну племени. А карахван его, изобилующий красивыми безмужними женщинами и набитый продовольствием под самые верха тыньё, охраняется лишь жалкими остатками некогда могучего войска, разбить которые не составит труда более-менее крупному воинскому соединению.

Однако, в отличие от своих собратьев тервингов*(тервинги, от «терво», древесная смола – так же визиготы, известные ныне, как вестготы), грейтунги лесных гангов не любят и без крайней нужды в мрачные чащобы приданувийских бергахов соваться не станут. Руги же в лесах чувствуют себя как дома. Конечно, по окрестным чащам во множестве слоняются всякого рода бриггандупусы – но для воинов хлифтусы страшны не более чем бродячие псы. Вилвы*(готск. вилва – разбойник) нападают на слабых, сильных они боятся.

Руги продвигались вверх по течению медленно, но верно. По расчётам года-куназа, через несколько дней пути карахван его должен был встать напротив Астуриса – первого латенского гарда на долгом пути ругов.

Папа Галюбинс много пил, но не хмелел. Лишь раскраснелся его влитс, да в синих очах появился блеск – впрочем, придавший арианскому годье лишь дополнительной привлекательности.

По крайней мере, честная вдова метала в сторону желтобородого великана всё более выразительные взоры. Взоры сии, вполне определённые и недвусмысленные, были понятны всем присутствующим – кроме самого папы Галюбинса. Варвар словно ослеп и онемел одновременно.

Уткнувшись в свою миску, он молчал словно рыба, упорно игнорируя и степенные беседы гостей, и эмоциональную болтовню хозяйки. Правда, не забывая периодически наполнять кружку.

Всё это настолько не походило на прежнее поведение папы, что Божий человек, не выдержав, заметил:

– Уж не заболел ли наш уважаемый друг-арианин? Или же, он присматривает себе очередного оппонента для религиозного диспута и не хочет преждевременно тратить свои силы – умственные и физические?

Однако даже шутка праведника не рассмешила, в общем-то, всегда любящего повеселиться, священника варваров.

– Я в смятении, – коротко ответил он, так и не поднимая очей от миски.

– А не будет ли так любезен синьор назвать причину своего смятения? – тут же задала вопрос вездесущая Трифена.

Она была очень любопытна, эта честная вдова. Гораздо любопытнее самого папы Галюбинса.

– Причину? Да, пожалуй, стоит её назвать. Тянуть дольше нельзя, ибо времени осталось слишком мало.

Взгляд Трифены сверкнул, улыбка заиграла на устах. Но папа Галюбинс повёл речь совсем не о том, чего ожидала она.

– Вы, латены, не слишком-то вникаете в дела варваров, хотя мы и являемся близкими вам га-ражнами*(готск. га-ражна – сосед). Хорошо это, либо плохо? Не знаю. Однако позвольте вам кое-что поведать о последних новостях из-за лимеса.

Начну издалека. Племя ругиев, бывшее в своё время одним из самых преданных союзников гунна Аттилы, стронулось со своих насиженных мест. Исход их начался около двух менопсов*(готск. менопс – месяц) назад.

Чтобы целый народ решился на переселение, нужны веские причины, очень веские. Тем паче, что года-куназ их человек сам по себе не очень решительный, однако, надо отдать должное, хитрый и изворотливый.

Злосчастная нерешительность валданса ругов однажды уже сыграла с ним злую шутку. В битве на Недаве его гадрахтов подставили – именно потому, что у года-куназа не хватило решимости отказать своим союзникам. Тогда ругияне понесли колоссальные потери.

Теперь же сей народ уносит ноги из Паннонии. Руги понимают, что остроготы-грейтунги, давние их недруги, ранее сдерживаемые лишь неукротимой свирепостью Аттилы, не преминут воспользоваться случаем, дабы покончить с ненавистными соперниками раз и навсегда.

Повторяю, правиндонс ругов хитёр и, надо полагать, давно уже просчитал план отступления. Плаксита – так, с недавнего времени, он стал называть себя – повёл своих людей лесным гангом. Путём, крайне нелюбимым степняками, в коих давно уже переродились вышедшие когда-то из лесов потомки Германариха*(Германарих, Эрманарих – легендарный правитель остготов, живший почти за век до описываемых событий).

Остроготы ожидаемо бросились за ругами в погоню. Но они не отправились по следам беглецов. Топтать лесной ганг вдоль русла Данувия, как и предполагал хитрый года-куназ, преследователи не стали. Но отпускать ругов с миром мстительные грейтунги тоже не пожелали.

Конные воины Валамира выдвинулись на вигс привычной им степной дорогой. Сейчас они уже пересекли Паннонию и, вероятно, скоро появятся здесь, под стенами Астура.

Тут-то остроготы и станут поджидать беглецов! Ибо только в Астурисе имеется хороший добротный мост, через который руги могут без проблем переправиться через Данувий, с северного его берега на южный. Переправиться для того, чтобы идти дальше – через горные перевалы, прямиком на Италию.

Добавлю ещё. Среди местных племён сколачиваются на скорую руку всякого рода хансы и харьисы. Оживились скамары – эти вайдедьи чувствуют кровь издалека, не хуже волков. Как я понимаю, окрестностям Астура не избежать скорого разграбления. Это в лучшем случае.

В худшем же, Астур погибнет. Город торговцев, богатый и сытный – лакомый кусок для хлифтусов, коими, по большому счёту, являются остроготы, мало чем отличающиеся от местных скамаров. Вот такие дела.

За столом воцарилась мёртвая тишина. Лишь через некоторое время её нарушил, ставший вдруг внезапно писклявым, голос честной вдовы:

– А руги?

– А что руги? – усмехнулся невесело папа Галюбинс, – руги могут вообще не выйти из леса. Но коли уж выйдут, тогда им можно будет только посочувствовать. Город же, в любом случае, ждут тяжёлые времена. Боюсь только вот, что Астурис их не переживёт.

– Так будет, – произнёс вдруг Северин, – именно так всё и случится, если….

– Если что? – голос Трифены уже дрожал.

– Если жители Астура не повернутся к Богу! Ещё есть время покаяться, принести Господу умилостивительную жертву – тогда, возможно, Христос простит астурийцев. Только времени остаётся всё меньше и меньше.

– Какую такую умилостивительную жертву? – изумлённо переспросил папа Галюбинс, – это что, нововведение в Римской Церкви? Или ортодоксы у язычников обряды перенимать начали? Пиакулум, насколько я знаю, и ваши и наши христиане не практикуют.

– Ты много чего не знаешь, мой простодушный друг, – улыбнулся в ответ Божий человек.

– Это да, спорить не буду. В общем, я всё рассказал. Уф, как камень с души снял! Я вот что полагаю, мои кафолические друзья-тринитарии. Как уж тут в Астурисе сложится, Бог ведает. Пусть горожане расплачиваются за свои грехи, чёрт с ними… прости, Господи! Однако, крестника нашего – раз уж начали спасать, то нельзя останавливаться на полпути. Опять же, мамашка у Евгиппия красивая, хоть и островатая на язычок…, ой!

Получив шутливую затрещину от честной вдовы, папа Галюбинс притворно схватился за бок. Хотя, может быть, он совсем не притворялся, ибо в руках Трифены находилась скалка, которой хозяйки раскатывают бист.

– Что ты предлагаешь? – вполне серьёзно вопросил праведник.

– Ну, у меня на том берегу есть свой собственный хуз. Не хуже, чем этот домус, клянусь. И гарда приличная…, не меньше, чем у моих га-ражнов. А жинс нет. Не обзавёлся как-то.

– Это мы уже слышали! – нетерпеливо топнула ногой Трифена.

– В общем, вы могли бы, вместе с сыном…, переждать тяжёлые времена у меня!

– Переждать? На сколько времени ты меня впустишь в свой домус? На неделю? А может быть, расщедришься и разрешишь прожить там целых две недели?! И в качестве кого, я, честная вдова, буду проживать в доме молодого неженатого мужчины? Что скажешь ты своим соседям-варварам? Привёл пожить на пару недель сестру во Христе, кафоличку? Это даже не смешно, папа Галюбинс. Эх ты, а ещё священник! Стыдно должно быть!

Трифена взъярилась. Однако даже в ярости она была прекрасна! На папу же Галюбинса можно было смотреть только со смехом, что и делали окружающие.

– Ну, что я не так сказал? – взвыл, наконец, он, – что мне нужно сделать, чтобы прекрасная видуво перестала ругать бедного папу. Я ведь желаю ей только добра – и ей, и её сыну.

– Никто в этом не сомневается, – неожиданно мягко промурлыкала Трифена, – но я же честная, подчёркиваю, честная! Вдова.

– Возьми её замуж, – неожиданно сказал Божий человек, – и всё разрешится благополучно.

– Правда, что ли? Трифена, ты пойдёшь за меня? Если ты пойдёшь за меня замуж, то я со всей радостью….

– Надо подумать! – отрезала Трифена. И добавила, глядя на великана ласково-ласково – дело-то серьёзное.

– Будем считать, что сладили, – заключил Северин.

– Нет, не сладили! – не согласилась неугомонная хозяйка, – ничего ещё не решили. Где мы будем венчаться, например? Кто нас будет венчать? Когда, наконец? Давайте-ка, мои дорогие синьоры, обсудим эти вопросы прямо сейчас. А потом уж, я подумаю, стоит ли отдавать руку и сердце этому – да, симпатичному, но слишком много пьющему парню!

Последние слова её были произнесены с такой запредельной лаской, что папа Галюбинс тут же отставил свою кружку в сторону.

– Ну, если уж уважаемая Трифена хочет, чтобы всё было, как положено – давайте для начала разберёмся – из каких требований к венчанию мы будем исходить? Есть постановления Карфагенского Собора, обыкновенные к исполнению среди жителей Восточной империи. Однако в Римской её части правила сочетания супружескими узами иные. Какой из способов предпочтут новобрачные?

Глава 15

– Всё это чушь! Еретическая чушь тринитариев. Самое правильное – придерживаться наших рекомендаций. Вера епископа Ария неколебима, и каноны нашей религии не меняются с каждым Собором, в угоду очередному самодуру-императору, – пробурчал папа Галюбинс.

– А много ли ты тут видишь арианских священников, – прищурившись, возразила Трифена, – кроме себя, конечно? Боюсь, что в пределах десятка, а то и двух, миллепассус мы не отыщем более ни одного христианского годьи варварского толка. Сам себя венчать ты не сможешь, это исключено.

А чем, разреши узнать, уважаемый, различаются восточный и западный обряды венчания друг от друга?

Последний вопрос адресовался Божьему человеку, терпеливо ожидавшему окончания внезапно возникшего диалога.

– Они различаются достаточно сильно. Позволь начать с восточного обряда. На Карфагенском, повторяюсь, Соборе, уже около века назад были установлены следующие правила. Во-первых, венчание должно проводиться только в Божьем доме. Жених и невеста обмениваются кольцами только под пение псалмов, а сам чин венчания объединяется с литургией*(литургия – здесь главное христианское богослужение, на котором свершается таинство Евхаристи) и служится вместе с нею. После венчания и жених, и невеста носят венцы неделю, на восьмой же день производится чин снятия венцов. Да, забыл отметить, что чин обручения и чин венчания раздельны друг от друга.

– Только в храме, во время литургии? Да, Мартиниан охотно повенчает меня. С пеньковой верёвкой, ха-ха-ха!

– А западный обряд, каков? – словно не слыша смеха своего будущего жениха, поинтересовалась хозяйка.

– Это вы и сами должны знать, – улыбнулся Северин, – Норик, как я понимаю, относится именно к западной, римской части, некогда единой империи.

– Да уж, к западной, – подал голос, молчавший всё это время, привратник, – то ли относимся, то ли не относимся. Где был этот хвалёный Аэций, когда битые им гунны, в который раз уже за четверть века, грабили и жгли Норик два года назад?

– Я знаю, что жители Норика не любят ни Аэция, ни гуннов. Около двух десятков лет тому назад сей Аэций, с помощью своих друзей-гуннов, жестоко подавил восстание здесь, в Норике. И совершенно верно, никто не пришёл спасать Норик от последнего гуннского ограбления, оставив его один на один с озлобленным и оголодавшим войском Аттилы. Но, разрешите вам сказать приятную весть. Аэция нет в живых! Менопс назад он был заколот императором Валентинианом. Собственноручно, – папа Галюбинс неожиданно продемонстировал хорошую осведомлённость в делах Равенны*(императорская резиденция в то время находилась в Раввенне).

– Вот как? – изумился Северин, – трёхкратный консул, победитель Аттилы, последний великий римлянин! Он закончил жизненный путь, подобно своему предшественнику, Стилихону? Как сие случилось?

– Там мутная история. Говорят, что сластолюбец Валентиниан изнасиловал жену некоего Петрония Максима, сенатора. А тот, обиженный, решил устранить почему-то Аэция. С помощью доверенного евнуха императора, Ираклия, он смог убедить Валентиниана в том, что Аэций готовит переворот. Ну, Валентиниан с Ираклием Аэция и закололи. В общем, чушь какая-то несусветная.

Но поговаривают ещё, что жёнушка того Петрония Максима блудила и с Аэцием, и с императором. Валентиниан-то Аэция из ревности и того… порешил, значит. Говорят, ещё хвастался потом: вот, дескать, как мы с Ираклием красиво Аэция уделали! На это, кто-то из свиты ему ответил – ты, мол, левой рукой отрубил себе правую. А Петроний тот, Максим который – возле императора так и пригрелся. Женс его дорогу во дворец, известно, каким местом проложила, да. Ой!

Благочестивая Трифена выдала своему потенциальному жениху крепкий подзатыльник:

– Ты же священник, а такие гадости рассказываешь! Хорошо, что маленький Евгиппий видит уже десятый сон и не слышит, как его будущий отец сквернословит при честных людях.

Праведник, будь добр, поведай нам о западных традициях венчания. Восточные обряды слишком требовательны, тут я соглашусь со своим будущим…, с папой Галюбинсом.

– Извольте. Там всё проще. Кольцом обручается только невеста. То есть, жених надевает ей кольцо на палец. Венцы не требуются, всё ограничивается лишь прозрачной накидкой на голову и лицо невесты. Соответственно, и обряд венчания, как таковой, не проводится. Достаточно возложения рук священнослужителя, на особый манер.

– Ты умеешь это делать? – честная вдова снова прищурилась.

– Помилуйте, я же не священник! – замахал руками Божий человек.

– Ты праведник – а это гораздо больше, чем священник! Пока твои товарищи объедаются досыта и напиваются допьяна, что после трёхдневного поста логично и закономерно, ты съел лишь ломоть хлеба, да выпил кружку воды – это ли не подвижничество? Повторяю свой вопрос: Северин, ты сможешь возложить руки на нас с папой Галюбинсом? Суровый, ты сможешь нас поженить? Думаю, даже арианский годья будет не против такого клирика, пусть и кафолика.

Северин понял, что противиться упрямой Трифене не имеет смысла:

– Ну, коли папа Галюбинс не будет возражать….

– Попробовал бы он возражать!

– После того, как я благословлю вас на брак, разойтись уже никогда не получится! Не боишься ли ты этого, Трифена?

– Я что, похожа на маленькую девочку? Сегодня замуж, а завтра на гулянье? Я, между прочим, честная вдова и, может быть, в последние годы своей жизни только об этом и мечтала – чтоб замуж, раз и навсегда!

– Ну, что ж – воля твоя. И папы Галюбинса.

– Вот теперь всё решили!

Дело почти сделано! Очи хозяйки сверкали, щёки горели. Она уже тесно прижималась к плечу огромного, глупо улыбающегося варвара. Наконец-то красавица-вдова нашла своё женское счастье!

Но Трифена была бы не Трифена, если бы на этом успокоилась.

– Не будем откладывать дело, – озабоченно произнесла она скоро, – и сочетание узами священного брака свершим прямо завтра! Да, тянуть нельзя, ведь скоро сюда нагрянут ваврвары. Пойду-ка я поищу подходящую для подобного праздника накидку. Наверху, в ларях у меня завалялось нечто похожее. Полупрозрачная пойдёт?

– Да, – коротко отвечал праведник.

– Ой, кольцо! Папа, ты мне должен назавтра раздобыть кольцо. Золотое, понятно?

Папа Галюбинс лишь согласно кивнул головой, опасаясь, что опять ответит невпопад. Но, не тут-то было!

– Ты что, язык проглотил? У тебя есть деньги? Скатты?

– Нет, я бессребреник.

– А каким же образом ты намеревался раздобыть для своей будущей супруги обручальное колечко? Только честно!

– Ну, я бы пошёл на торжище и там что-нибудь, да раздобыл бы.

– Господи, ты не священник, а латрон какой-то! Возьми у меня в долг, сколько нужно.

– А сколько нужно?

– Я завтра дам тебе денег – не стала далее вести бесполезный разговор честная, пока ещё вдова, – ровно столько, сколько нужно для покупки золотого колечка. Ты сходишь на торжище и купишь, подчёркиваю, купишь мне его!

Деньги отдашь потом. А впрочем, отдавать не нужно. Вернее, ты теперь будешь отдавать мне все свои деньги. Всегда. Ибо семейным кошельком буду распоряжаться я, Трифена. Да, и разбойничьи повадки я из тебя всё равно выбью! Пора становиться нормалным священником.

Всё, я ушла наверх, искать накидку! Без меня не скучайте. Папа Галюбинс, не пей, а закусывай!

– Ты, действительно, хотел кого-то ограбить на торжище? – смеясь, поинтересовался Божий человек, когда Трифена, наконец, покинула их.

– О Исусе, конечно же, нет! Просто, у меня там великое множество знакомых. Любой из них даст мне в долг любую сумму денег, В разумных пределах, разумеется.

– Я так и предполагал. Думаю, папа Галюбинс может уже принимать поздравления! Друзья мои, за приятными предпраздничными заботами мы отвлеклись от нашего разговора. А он серьёзен, более чем.

То, о чём толковал папа Галюбинс, свершится. Астур погибнет. Я, конечно, попытаюсь убедить горожан изменить свой мерзкий образ жизни и покаяться, но, боюсь, меня никто не послушает. Люди отринули Бога, вот что страшно! Как такое могло случиться?

– Думаю, всё пошло с того самого времени, – снова заговорил привратник, – когда в городе появились параваланы. Глава их, Мартиниан, даёт горожанам плохой пример для подражания.

– Когда-то параваланы были лучшими христианами – достойнейшими из достойных, – решил немного просветить присутствующих Божий человек, – а во времена великой чумы, что поразила Александрию около двухсот лет назад, они оказались единственными, кто осмелился бросить вызов этой заразе.

Великий страх обуял тогда многотысячный город. Сотни и сотни трупов несчастных, сражённых внезапной ужасной болезнью, разлагались на улицах и площадях города непогребёнными. Они источали заразу и смерть. Но никто из горожан не спешил убирать их – ибо никто не желал себе преждевременной смерти. И чем дальше, тем становилось хуже.

Вот тогда-то и появились параваланы. Это были люди с самых низов, крепко повязанные между собой исключительно верой во Христа. Бедняки, не имевшие поначалу никаких прав, но страстно желавшие спасти свой город. Параваланы не являлись монашеским орденом, не давали обетов, не считались священнослужителями. Им даже было запрещено посещать театры и иные публичные собрания. Хоронящие мёртвых – так их называли.

Они собирали трупы на улицах Александрии и предавали их земле, не боясь заразиться чумой и погибнуть, ибо всё, как они искренне считали, находится в руках Божиих – и жизнь наша, и смерть. Таким образом, параваланы спасли Александрию от чумы.

– Я не думаю, что параваланы Астура стали бы сейчас пачкать руки, собирая трупы во рву и под мостом, коих и там, и там валяется предостаточно, – пробурчал незлобливо папа Галюбинс.

– Извини, брат мой, за то, что перебил тебя. Продолжай, пожалуйста, – Божий человек обратился к привратнику, прижав руку к сердцу.

– Появление параваланов в нашем городе непосредственно связано с моей невесёлой историей, – продолжил старик, – историей несчастного отца, лишившегося в одночасье, по чьей-то злой воле, своего единственного ребенка. Частью, я тебе её уже рассказывал – однако она имеет и продолжение.

– Сделай милость, поведай нам всё до конца! – отозвался с чувством Северин, – ведь, если ты поделишься грузом, гнетущим твою душу, на сердце станет легче.

– Что ж, слушайте. Два десятка зим назад ваш покорный слуга навеки потерял единственную горячо любимую дочь свою Белинду. Она была убита.

В убийстве её подозревались оригениане. Эти еретики, обосновавшиеся в Астуре за некоторое время до убийства Белинды, к тому времени успели снискать среди жителей города немалую популярность. Более того, за короткое время они практически подмяли под себя весь город, поскольку никто из властей, кроме тогдашнего церковного предстоятеля, не решался им противостоять.

Вином я пытался залить ужасную боль утраты, однако легче не становилось. Я пил без меры, надеясь когда-нибудь, просто-напросто, не проснуться.

Однако братья покойной жены имели на меня свои виды. Суровые варвары силком отвезли бесхребетного афтружкью на свою гарду и там безжалостно вырвали его из объятий коварного Вакха. Свято чтящие кровную месть, родственники-варвары хотели знать всё об обстоятельствах гибели своей любимой племянницы.

Протрезвев, я рассказал им кое-что, а именно поведал о золотом крокодилусе, случайно обнаруженном мною в кулачке уже мёртвой девочки. Хвитвиндз вспомнил, что видел подобную вещицу у Вилпистура, года-куназа одного из многочисленных мелких племен, проживающих за Данувием.

Не мешкая, мы отправились к нему. Оный Вилпистур вещицу признал. Он поведал нам, откуда взялся этот крокодилус, глотающий солнце – и куда, по его мнению, пропал. Историю сию я уже рассказывал Божьему человеку и повторяться не намерен, ибо она долгая и непростая.

Добавлю лишь, что в ней непосредственным образом замешана пресловутая Стангулла, или Сирена, если хотите – та самая, о которой ныне судачит весь Астур, и которую многие горожане связывают с недавней пропажей нашего крестника, малыша Евгиппия.

Касательно гибели Белинды, мы с родственниками единодушно пришли к общему выводу: не иначе, девочку убила Стангулла. Хвитвиндз, любимый дядя её, прямо на подворье гарды Вилпистура принес свару, страшную и невозвратную – он поклялся перед Богом, что убьет Стангуллу, чего бы сие ему не стоило. Ценою собственной жизни готов он был расплатиться с Господом за то, чтобы Всемогущий попустил смерть злобной певуньи.

Я отдал Хвитвиндзу крокодилуса, коего мудрый Вилпистур категорически отказался принимать назад, ибо небезосновательно полагал, что сей амулет обязательно принесет несчастье и ему, и его семье.

– Эта Стангулла – первая ведьма в Астурисе! – Трифена уже вернулась в гостиную и не преминула перебить привратника.

– Но она же вернейшая слуга нынешнего предстоятеля, - выразил вдруг сомнение папа Галюбинс, – а Мартиниан совершенно нетерпим даже к малейшим отклонениям от ортодоксальной доктрины Большой Церкви. Разве станет он держать возле себя колдунью?

– Очень даже станет, – заверила Трифена, – наш непримиримый борец за чистоту веры смотрит сквозь пальцы на многие шалости Стангуллы, она же всемерно способствует греховным наклонностям, якобы девственника, Мартиниана.

– И какие шалости любит сия почтенная домина? – вопросил Северин.

– В ней почтенного, не более чем в бродячей собаке. К примеру, во время литургии, когда честные прихожанки и прихожане беседуют с Господом, Стангулла топчется за их спинами, норовя, как бы невзначай, наступить кому-нибудь на ногу, или же зацепить побольнее локтем. Так и жаждет передать человеку напасть!

Ещё говорят, что эта Стангулла любит раскидывать мелкие монетки и красивые камушки – неразумные детишки подбирают их и, вкупе с медным скаттом, приобретают себе на беду либо хворь, либо вообще смерть! Да что там говорить – ведьма, она ведьма и есть!

– Это всё бабские сплетни, – неожиданно не согласился со своей невестой папа Галюбинс, – и я, христианский священник, не желаю слышать подобный вздор. Слышишь меня, Трифена? Папа Галюбинс не намерен спорить с супругой в житейских вопросах и готов безропотно находиться под её каблучком, даже более того – я согласен получать от своей женс затрещины любой крепости. Однако в вопросах веры арианский годья должен быть непоколебим. Не может колдунья находиться в Божьем доме! Сие исключено! Не желаю даже слышать подобный вздор!

– Мудрая не по годам Трифена права, – вдруг встал на сторону честной вдовы Северин, – именно в Божьем доме, там, где самый короткий путь от человека к Господу, очень любят промышлять нечестивые колдуны. Привлекает святое место и всякого рода бесов. Увы, это так.

– А то! Мне много чего известно. И если хотите знать, Трифена вовсе не пересказывает чужие сплетни. Эта Стангулла однажды попыталась насолить мне.

– Насолить, в переносном смысле? – поглаживая бороду, поинтересовался праведник.

– В самом, что ни на есть, прямом! После того, как я знатно оттоптала ей ногу каблучком своей кальцеи во время воскресной службы, под углами моего домуса была найдена черная соль. Вездесущие воробьи, устроившие шумную драку за лакомые кристаллики, помогли мне обнаружить подарок ведьмы.

Поверьте на слово честной вдове: Стангулла – злая колдунья! О сём фактуме знает весь город. Если бы она не пользовалась особым покровительством этого порочного египтянина Мартиниана, то давно бы уже умащилась смолой и облачилась в куриные перья!

– Оставим пока её. И выслушаем до конца историю привратника. Прошу тебя, брат мой, продолжай!

Глава 16

– Итак, Хвитвиндз принес страшную свару и отправился в Астур, – для того, чтобы отомстить ненавистной ведьме, убившей малышку Белинду.

Без особых приключений он добрался до торжища, что находится под стенами Астуриса, и где всегда в большей или меньшей степени, толкутся варвары – как выходцы с северного берега, так и те, кто уже обосновался здесь, на южном побережье Данувия, пока ещё остающемся территорией Империи.

Хвитвиндз не торопился – такое дело, как месть, не требует спешки. Он прошёлся по торжищу, без труда разыскал там своего давнего гахлибу, ранее такого же вигинга*(от готск. вигс - блуждать; бродяга), как и он сам, а ныне – уважаемого торговца по имени Гулптунп*(готск. гулп - золото, тунпус - зуб; золотой зуб).

Гулптунп сей, ввиду своего занятия знавший многих горожан и окрестных варваров, а так же бывший в курсе всех городских событий, тут же свел Хвитвиндза с Весёлым Корчмарем, последним владельцем Стангуллы и хозяином приграничной таверны. Тот, в свою очередь, познакомил пришлого варвара с одним из оригениев, ставшим с недавнего времени завсегдатаем сего заведения.

Астур невелик. Община оригениан, с одной стороны – закрытая для посторонних, с другой же – активно вербующая в свои ряды новых членов, дел своих в абсолютной тайне сохранить не могла, да, наверное, что не очень и хотела. Их проповедники давно уже зачастили на торжище.

Убогую варварскую корчму один из них облюбовал не от большой любви к горячительным напиткам. Оригенианин вел там душеспасительные беседы с простодушными жителями диких северных бергахов. Надо отметить, что беседы сии были отнюдь не безрезультативны.

Они сидели за кружкой липу в харчевне Весёлого Корчмаря, толкуя о вере. Одетый в медвежьего меха пайду, голубоокий варвар – и чернобородый, с намотанной по-восточному манеру на лбос повязкой, еретик-оригений.

– Истинно говорю тебе о, северянин, только в нашей вере ты спасешься! – горячечно сверкая карими, слегка навыкате очами, вещал молодой, не более тридцати лет от роду, проповедник.

– Что же такого, чего нет у остальных, имеется у вас, оригениев? – недоверчиво пробурчал в ответ Хвитвиндз.

– Дух Святый!

– Дух Святый имеется и у наших христиан, ариан. Опять же, кафолики-ортодоксы с пеной у рта утверждают, что Святый Дух является равновеликой частью их Троицы. Так что, ничем ты меня не удивил.

– Это они говорят, что у них имеется Дух Святый! На самом же деле, что ариане, что кафолики давно уже утеряли Его. Но, скорее всего, Дух Святый никогда на них и не сходил.

– Я поклоняюсь старым богам, – обтерев усы после доброго глотка, отвечал Хвитвиндз, – и для меня все христиане одинаковы. Честно говоря, я не вижу большой разницы между тринитариями и арианами и не пойму, почему одни христиане усердно проклинают других. Их взаимная ненависть гораздо более сильна, чем даже неприязнь к нам, язычникам. Скажи мне, оригенианин, что разделяет христиан?

– Те, кого ты называешь тринитариями и арианами, только называют себя последователями Христа, на деле таковыми не являясь!

– Разве недостаточно для того, чтобы считать себя христианином, лишь признать Иисуса Назареянина Мессией?

– Конечно же, нет! Признай его хоть Творцом мира, что с того? – оригенист хитро улыбнулся.

– Как, что с того?

– Мой простодушный друг, ответь на следующий вопрос – какую выгоду преследует человек, принимая вдруг новую веру? Веру, которую не поддерживают власть предержащие, и, следовательно, не способную дать вновь обращённому ни благ, ни выгод?

– Думаю, в вопросах веры люди не всегда руководствуются возможной выгодой, – Хвитвиндз честно пытался понять своего собеседника, но никак не мог сообразить, куда тот клонит.

– Увы! Людская природа такова, что без целесообразности, то есть выгоды, человек не ударит палец о палец. Зачастую, сам того не осознавая, он в своих поступках руководствуется именно выгодой, – оригенианин, несмотря на молодость, несомненно был умен.

– Хм, а апостолы? Христианские апостолы, что пошли в своё время за Иисусом? Какую выгоду они преследовали?

Хвитвиндз, хоть и являлся язычником, жил бок обок с соплеменниками, принявшими в свое время проповедь Вульфилы. Сестра же его, светлой памяти Аделинда, была искренне верующей христианкой арианского толка.

– Северянин! Ты разумный человек, это сразу видно. Вспомни, что сказал Иисус, призвав первых своих учеников – братьев Андрея и Симона, то есть Петра. Он сказал им: вы будете ловцами человеческих душ! Иисус предложил братьям новую, полную чудесных приключений жизнь вместо тяжёлого и однообразного занятия, коим они себе зарабатывали на пропитание. Каково, а? Предложение, весьма заманчивое для молодых людей, не правда ли?

Скажи мне, северянин, что для тебя более предпочтительно – всю жизнь ходить за хохой* (хоха - соха), или же кормиться войной, пусть и рискуя головой на поле брани, но не сжигая себя ежедневно тяжёлым неблагодарным трудом? Не отвечай, я и так вижу.

– Хм, предложение Иисуса братьям в какой-то степени можно назвать сделкой? Ты это хочешь сказать?

– Не в какой- то степени, а в самом что ни на есть, полном смысле! – оригенист поднял многозначительно палец над головой.

– Он их завлёк? Прельстил? – снова хмыкнул в усы Хвитвиндз.

– Не стоит употреблять слово «прельщение», ибо оно имеет негативный оттенок. В остальном же ты прав. Он их завлёк, увлёк. Братья бросили привычное занятие и пошли за Иисусом – в новую жизнь, навстречу сущей славе.

– Как звать тебя, проповедник?

– Авешалом.

– Рано или поздно мы все умрём, и то, что ожидает человека за чертой, неизвестно ни одному из смертных. Ты же утверждаешь, что оригенисты спасутся. Откуда такая уверенность, Авешалом? Не слишком ли самонадеянны твои заявления?

Оригенианин снисходительно рассмеялся, обнажив ровный ряд зубов:

– Нисколько! Мы знаем то, что сокрыто от остальных. И знание сие придает нам уверенности в будущем. В наших сердцах нет страха перед смертью, ибо там, за роковой гранью, каждый из нас обретёт мощь, несравнимую с силой любого, даже самого могущественного земного владыки.

– Все умрут! – упрямо покачал головой варвар, – воды Стикса ещё никого не пропустили назад.

– А Иисус Христос?

– А что Иисус Христос? Знаешь, я сомневаюсь в Его воскресении. Жизнь научила меня не верить в сказки, какими бы, казалось, достоверными они ни были. В реальном мире существует лишь то, что я могу потрогать собственными руками; попробовать на собственный зуб; понюхать собственным носом, на худой конец. А христианские россказни..., они не более чем слова.

– Не более чем слова? – Авешалом схватил его за рукав.

Хвитвиндз снова отхлебнул из кружки:

– Ну да! Докажи обратное, если сможешь.

– Северянин! Я смогу тебе это доказать! Дух Святый подчиняется мне!

– Вот как? Ни больше, ни меньше?

– Именно так. Подчиняется. Тот, которого глупые ортодоксы причисляют к одной из ипостасей Божьих, исполнит любое мое желание!

Хвитвиндз расхохотался:

– Ты хоть представляешь, безумец, что тебе грозит – услышь твои слова кто-либо из христиан?

– Я отдаю себе в этом отчёт. И понимаю, какие могут быть последствия, буде дойдет произнесенное мною только что до ушей служителей Большой Церкви.

– Наши ариане так же вполне могут отрезать тебе язык, коли ты не научишься держать его за зубами! Они будут бить тебя слева, кафолики - справа! Авешалом, неужели ты этого не понимаешь?

Оригенианин предостерегающе поднял руку:

– Потише, мой веселый друг, потише! Ни к чему лишние уши нашей... га-вурди – я правильно сказал?

– Правильно. Га-вурди. Движение слов, значит беседа.

– О, скоро я в совершенстве овладею языком северян! А теперь ты..., Хвитвиндз, ответь на один мой, очень простой вопрос.

– Слушаю тебя, Авешалом.

– Скажи, северянин, похож ли я на глупца? Только честно!

– Нет, как раз наоборот. Однако твое последнее заявление...

– Я нисколько не похож на глупца, следовательно – стоит задуматься над моими словами? Если разумный человек говорит невероятные вещи – что значит сие? Поразмысли на досуге, Хвитвиндз. Надеюсь, мы еще встретимся.

Оригенианин поднялся и, кинув скатт на стол, пошёл прочь. Полы его хламиды колыхались, обдавая варвара сладковатым ароматом восточных благовоний.

– Когда? – Хвитвиндз неподвижно сидел за столом, словно враз оцепенев.

– Скоро. Очень скоро!

Он всё ещё оставался неподвижен, когда за стол к нему подсел Весёлый Корчмарь.

– Хвитвиндз! Хэй! – хозяин таверны пару раз щёлкнул пальцами перед носом своего гостя.

– Да?

– Ты уснул, что ли?

– Н-нет. Всё в порядке. Да, всё хорошо.

– Впечатлила проповедь? Смотри, не угоди в сети этих, не пойми каких, христиан!

– Ты смеёшься?

– Нисколько. Весёлый Корчмарь любит покуражиться, но над этими – так сказать, наследниками Христа – насмехаться я бы не решился.

– Знаешь, на северном берегу ты – личность известная. От земель герулов, что напротив латенской Рэтии, до самого Истра в варварских тавернах распевают твои разудалые песни лихие хлифтусы и вайдедьи. Поднимают стиклы за здоровье их автора, то есть тебя, которому – ни Бог не указ, ни чёрт не брат. Я же слышу в словах Весёлого Корчмаря страх. Полагаю, уважаемый, ты тоже в какой-то степени проникся проповедью оригениан?

– Э, нет! Ни в какой степени! Весёлого Корчмаря на мякине не проведешь, – усмехнулся хозяин, теребя фану-рушник, что был заткнут за его пояс.

– Значит, все учение их – мякина?

Хвитвинд отер мокрое чело. Какого наваждения напустил на него оригенист?

– Тише, – Весёлый Корчмарь наклонился к самому уху Хвитвиндза, – пойдем лучше, подышим свежим воздухом.

Они вышли из корчмы. Торжище уже затихало, люди почти разошлись. Припоздалые горожане спешили под укрытие городских стен. Стучали деревянными подошвами скоков варвары, шагая по булыжной дороге в направлении моста, дабы успеть засветло добраться до своих гард и хузов. Сразу же за гребнем поросшего молодыми деревьями крутого холма шумели неспокойные воды седопенного Данувия.

– В последнее время я стал опасаться многих вещей, – произнес Весёлый Корчмарь, когда они отошли от таверны на пару десятков шагов, – может быть, страхи мои надуманы, не знаю. Знаю только лишь, что скоро, не случись каких-либо изменений в Астуре, оригенисты подомнут под себя весь город. Они набирают силу, и немалую.

– А тебе-то не всё равно, – пожал равнодушно плечами Хвитвиндз, – какому богу будут молиться астуриане? По мне, хоть дьяволу – разницы нет.

– Что за интерес привел тебя сюда? – прямо спросил хозяин таверны.

Хвитвиндз ответил не сразу. Он прикидывал, до какой степени можно довериться Весёлому Корчмарю.

– Мне нужна Стангулла, – наконец, решился он.

Корчмарь лишь присвистнул и внимательно уставился на своего гостя, что-то соображая про себя.

– Полагаю, тебе нужна её голова?

– Ну да. А ты думал, я ищу себе наложницу?

Весёлый Корчмарь заразительно рассмеялся:

– В этом качестве она не представляет совершенно никакого интереса! Однако доложу тебе, поёт сия гарпия божественно. Во многом благодаря её стараниям, мои песни стали так широко известны.

– У меня она споёт лишь на собственном отпевании. Если успеет.

– Вижу, ты настроен серьёзно. Не спрашиваю причину, по которой желаешь её смерти, ибо лезть в чужие дела не имею привычки. Я многим обязан Гулптунпу, поэтому помогу тебе в твоем нелёгком – подчеркиваю, нелёгком – деле. Гаделой не стану, но – чем смогу!

– Хвохтули! Расскажи для начала всё, что знаешь о ней.

– Хорошо. Правда, знаю я о жизни Стангуллы не очень много, но, может быть, что-то из рассказанного мною поможет тебе. Слушай, Хвитвиндз.

Пленённую Стангуллу привёл на торжище мой... гадела, скажем так. Его с натяжкой можно назвать гаделой, ибо мы с Лихвандей*(от готск. лихван - одолжить, занять; должник) имели кое-какие мелкие делишки, но ничего существенного. Лихвандя не тот человек, которому стоит доверять – в денежных вопросах он не держит слова. Бесстрашный, способный прихлопнуть человека походя как муху, но никогда не отдающий долгов тип.

Сам понимаешь, что со временем сей Лихвандя закономерно нажил себе врагов. Достаточно сильных и способных устроить так, чтобы в одну прекрасную ухтво голова его оказалась на жерди фапы, как сатисфактио за не отданный вовремя долг-лихву.

Будучи человеком неглупым, Лихвандя прекрасно понимал, какой конец его ожидает. Поэтому он благоразумно подался в бега. Подальше от своих вракьев, в глухие леса – благо, таковых окрест более чем достаточно.

Человеческому обществу Лихвандя предпочёл компанию диких зверей. За короткое время он оовершенно одичал в лесных буреломах и сам стал больше похож на животное, чем на человека.

Как-то, блуждая по болотам и чащобам в поисках хоть какой-то поживы, Лихвандя услыхал странное завораживающее пение. Поначалу он не на шутку перепугался, решив, что это лесные девы хотят заманить его в смертельную ловушку, а потом сожрать!

Однако время шло, но на Лихвандю никто не нападал. Странное же пение не прекращалось. Лихвандя здраво рассудил – коли уж он ещё жив, то возможно это вовсе и не бесы балуют, а обыкновенный человек таким образом досуг коротает? Отличающийся прекрасным, воистину заячьим слухом, он пошёл, ориентируясь на звук.

Скоро чудная картина представилась очам Лихванди. Чумазая, облачённая в невероятные лохмотья, с обгоревшими чуть не до черепа скуфтами, девчонка-подросток распевала тягучую песенку на непонятном Лихванде языке. Она сидела на пеньке, держа спину прямо и слегка раскачиваясь. Напротив её, свернувши хвост кольцом и приподнявшись на половину алины от земли, покачивался в такт ритму земь-яцер! Жёлтые змеиные очи неподвижными зраками-резами вперились в очи поющей. Лихвандя замер, словно зритель в амфитеатре, в предчувствии волнующей драматичной развязки. Ещё миг, и злобная гадюка атакует беззащитную девицу! Однако случилось то, чего видавший виды бродяга никак не ожидал. Девчушка стремительно, словно молния, метнулась к оцепеневшей ехидне и ловко схватила её за шею, в аккурат под голову. Хрустнули хрупкие косточки гадючьей шеи – певунья ловко крутнула змеиную голову, молниеносно её перекусила у основания, а потом жадно прильнула к изгибающемуся в конвульсиях тулову, пытаясь напиться свежей, ещё не свернувшейся крови. Лихвандя словно бы очнулся от морока. Он выскочил из кустов, служивших ему до поры укрытием, и, недолго думая, отобрал у безжалостной охотницы добычу. Терзаемый голодом со вчерашнего вечера, бродяга накинулся на гадючье тело, наглядно показывая девице, как нужно есть сырую змеятину. Впрочем, голодный Лихвандя не оставил страшной девушке ни кусочка.

Она же лишь молча наблюдала за действиями человекоподобного чудовища, так нежданно лишившего её трапезы. Очи певуньи ненавидяще сверлили громко чавкающего Лихвандю и, казалось, готовы были прожечь лесного вайдедью насквозь. Но сии неприязненные взоры бродягу ничуть не трогали. Покончив с ехидной, он деловито связал свою неожиданную пленницу и, не теряя времени, повел её на астурское торжище. Надо заметить, что надругаться над беззащитной девицей в глухом лесу Лихвандя даже не подумал - настолько была отталкивающа внешность Стангуллы.

Однако на торгу никто не захотел связываться с предприимчивым хлифтусом. Товар его, честно говоря, выглядел не очень. Дело было даже не в лохмотьях, не в обгоревших скуфтах. И не в уродливом, чересчур длинном её носе. В конце концов, мало ли уродливых рабов на свете? Раб ценится не за красоту, а за умение делать работу. Взор Стангуллы, тяжелый и злобный, отпугивал даже самых жадных покупателей, хотя Лихвандя и просил за неё смехотворно малую цену.

Глава 17

Окончательно убедившись, что товар его продаваться никак не хочет, лесной бродяга вспомнил, наконец, о своём давнем приятеле и поспешил навестить его харчевню. Весёлый Корчмарь, отличавшийся живым умом, тут же сообразил, как из божественного голоса невольницы, являющегося её единственным, но неоспоримым преимуществом, извлечь выгоду.

Потому как Лихвандя задолжал своему дружку немаленькую сумму, невольница, после непродолжительного торга досталась последнему почти даром. Он отсыпал Лихванде всего лишь пять оболов, посулив, впрочем, напоить и накормить незадачливого продавца за счёт своего заведения аж до отвала.

Так Стангулла оказалась у Весёлого Корчмаря. Новый хозяин её не обижал. Ничуть не скупясь, он тут же приодел свою неожиданную рабыню в расшитый варварский фарафана и прикрыл её обгоревшие скуфты вполне приличной паллой. Кормилась Стангулла с одного стола с хозяевами, как это часто принято у северных людей.

Они бродили по варварским гардам да становищам, и Сирена-Стангулла ублажала вкус непритязательных северян, распевая фривольные песенки о телесной любви между мужчиной и женщиной, а так же – героические повествования в стихах о подвигах славных воинов, коих насочинял Весёлый Корчмарь за свою жизнь великое множество.

Хозяин её неотлучно находился рядом, ибо божественному пению страшной рабыни обязательно требовался аккомпанемент гиффары, искусством игры на которой Весёлый Корчмарь овладел ещё в юности. Хотя, если уж быть честным до конца, бывшему бродяге просто претило надолго оставаться в четырёх стенах тесной корчмы, и он с радостью покидал своё добровольное узилище при первой возможности, оставляя хозяйство на попечение рачительно-склочной супруги и вполне уже возмужавших сыновей.

А однажды их заметили оригениане. Стангулла распевала довольно похабную песенку о женс сурового года-куназа, который постоянно пребывал на войне. Муженёк добывал на поле брани славу и богатства в дом. Женс же его исполняла свои супружеские обязанности, то есть беспрерывно рожала детей. Га-ражнам, которым до всего есть дело, было непонятно кое-что, а именно – сроки беременности последней. То она ходила на сносях всего полгода, то – целых полтора. Но детишки рождались как на подбор, вылитые копии своего рыжеволосого отца, храброго года-куназа.

Сия развесёлая песенка имела особый успех у слушателей. Её нередко просили повторить, а в глиняную кружку Весёлого Корчмаря гораздо чаще, чем обычно, летели медяки и силубр от перепивших на торгу арьев, щедрых в хмельном угаре скамаров, заросших по самые очи бородами бродячих воинов-вигингов. Даже бесшабашные продажные девки, немалое количество коих всегда слонялось по торжищу, любили эту песенку и частенько просили её повторить. За деньги, разумеется.

Оригенисты резко отличались от остальных слушателей. Смуглые, с замотанными головами и, несмотря на прохладную погоду, по-эллински беспортошные. Голые лодыжки их выглядывали из-под длиннополых далматик и хламид.

В отличие от остальных слушателей, оригениане не смеялись над похожденими любвеобильной жёнушки рогоносного года-куназа. Казалось, они вообще не понимали смысла песни. Однако иноземцы очень внимательно слушали певицу, одобрительно покачивая головами при мастерских соловьиных переливах голоса Стангуллы, кои она весьма органично вплетала во многие песни Весёлого Корчмаря.

А потом оригении подошли к нему и предложили продать им «певчую рабыню». Да, да, они так и сказали – певчую рабыню. Дескать, они хотят принять в свою общину сестру с чудным голосом и готовы выкупить её у хозяина за приемлемую сумму.

Сие предложение оказалось неожиданным и несвоевременным, ибо Весёлый Корчмарь в ближайшем будущем не собирался расставаться с курицей, несущей ему пусть не золотые, но воистину, силубряные яйца!

Да и сама цена товара, по просьбе хозяина озвученная потенциальными покупателями, оставляла желать большего. Нет, конечно, это были не жалкие пять оболов, что отвалил в свое время Корчмарь Лихванде, однако – мало. Короче говоря, Весёлый Корчмарь отказался от предложенной сделки.

В ответ оригениане заметили, что Бог не любит жадных, а из пяти оболов не получится выкроить пяти кентинариев золота.Ещё они рассказали Весёлому Корчмарю старинную христианскую историю, случившуюся в апостольские времена.

Дескать, пожелали вступить в общину христиан супруги – муж Анания и жена его Сапфира. По тогдашним правилам, всё имущество и накопления неофит должен был сдать в общую казну. Сапфира же с Ананией решили утаить немного денег из тех, что получили накануне при продаже своего дома.

Первым пострадал Анания. Он принёс некоторую часть денег и положил их к ногам апостолов. На что апостол Пётр сказал ему: лжёшь ты, Анания, не людям, но Богу. Мол, для чего допустил ты Сатане вложить в сердце своё мысль солгать Духу Святому и утаить из цены земли? Услышав сии слова, пал Анания бездыханен. Великий страх объял всех, видевших это. Тут же юноши наскоро подготовили Ананию к погребению и, вынеся, похоронили.

Через три часа появилась Сапфира. О случившемся она ещё не ведала, и на вопрос Петра, сколько же денег супруги получили за дом, жена сия тоже не дала правдивого ответа. Пётр сказал ей: вот входят в двери люди, только что схоронившие твоего мужа. И тебя вынесут. Упала Сапфира у ног Петра и испустила дух. Вынесли юноши Сапфиру и похоронили подле мужа.

Так из-за жадности своей получили Анания с Сапфирой не Царствие Небесное, а смерть.

Однако хозяин Стангуллы был не робкого десятка. Он ещё раз, прямо и недвусмысленно отказался от невыгодной сделки. Оригении более не настаивали и удалились, сообщив, где их возможно найти, буде упрямец перестанет упираться и решится на богоугодное дело.

Весёлого Корчмаря после разговора с ними смутило некое обстоятельство. Их с Лихвандей общие делишки никогда не предавались огласке ни с той, ни с другой стороны, даже в совершенных мелочах. Откуда эти прознали про пять оболов? Поразмыслив на досуге, он решил, что лесной бродяга таки спьяну где-то развязал свой язык, только и всего. До поры содержатель приграничной корчмы позабыл про оригениан.

А спустя недолгое время в дом Весёлого Корчмаря постучалась беда. Старший сын предприимчивого сочинителя стихов, семнадцатилетний Берила погиб от удара молнии во время внезапной грозы. Родительскому горю не было предела.

Через пять дней после случившегося несчастья женс его Хильда, насухо обтерев очи, сказала:

– Бери свою уродину и ступай к этим еретикам, будь они трижды прокляты. Я не хочу, чтобы нашего младшенького постигла та же участь, что и бедного Берилу!

Хильда иначе как уродиной Стангуллу не называла, но терпела её до поры. Потому что сильно любила звенящие скатты.

Весёлый Корчмарь так и поступил. Он отвёл злоприносящую певунью оригениям, и те выкупили её, заплатив двойную цену против той, которую назначили ранее. Дескать, община их сочувствует горю отца и понимает его благие намерения относительно «певчей рабыни», а посему они готовы дать за Стангуллу вдвое больше денег, чем предлагали поначалу.

Ещё они пригласили Весёлого Корчмаря вместе с семьей посетить их собрание. Возможно, северянам понравится единственно правильное общение с Богом, и они, как многие благоразумные люди города, проникнутся учением оригениан? Весёлый Корчмарь, памятуя об истории, приключившейся с Сапфирой и Ананией, отказался.

Деньги же их Хильда вышвырнула в реку. Этот поступок был настолько не похож на обычно скаредное поведение его не в меру скупой супруги, что Весёлый Корчмарь поначалу даже серьезно испугался за психическое здоровье Хильды. Ведь потеря родного сына для матери – дело нешуточное! Разума лишиться можно запросто.

Однако голова Хильды работала яснее ясного:

– Прокляты их деньги! И сами они прокляты. Помяни мое слово, мы еще увидим гибель этой дьявольской общины, и я помочусь на том месте, где сейчас они молятся.

Хильда даже назвала срок. Вернее, она сказала – не пройдет и шести мен.

– Пять их уже миновало, – говорил торопливо, словно опасаясь что его кто-то услышит, Весёлый Корчмарь, – Берилу молния сгубила в начале мая. А сейчас уже заканчивается сентябрь.

Моя Хильда так просто языком не болтает! Хоть она и искренне верует во Христа, но у нее, как и у всякого из нас, есть прошлое. Прошлое – не то, что прожила она, а прошлое её предков. В роду Хильды по женской линии ворожеи знатные были, и гадали они всегда верно! Её род сильный, он отомстит за гибель мальчика. Это я точно знаю!

– Значит, срок оригениан подходит, – задумчиво произнес Хвитвиндз, – и возможно, я в этом Божьем представлении тоже сыграю какую-то роль?

Если бы знал мой родственник, насколько пророческими окажутся его слова!

На следующую ухтво Хвитвиндз вновь встретился с молодым проповедником из общины оригенистов. Они с Весёлым Корчмарем решили перекусить с рассвета. Холодная кабанья ляжка и каз с медосом уже поджидали их на дубовом столе. Языки огня весело плясали в топке каминуса – погода вторую седмицу стояла необычайно холодная для этого времени года, и помещение приходилось периодически подтапливать. Сие обстоятельство ничуть не удручало хозяина, ибо с пришедшими холодами количество посетителей его заведения увеличилось в разы.

Затрещала визгливым измученным скрежетом входная вратница. Хозяин непонимающе пожал плечами. Даже для ранних посетителей это время было слишком ранним.

– Храни Господь!

Оригенианин не перекрестился. Он лишь воздел руки над головой – держа ладони чуть развёрнуто. Хвитвиндз уже узнал от Весёлого Корчмаря, что оригенисты не воспринимают крестного знамения. Странные они христиане, конечно.

– Ухтвы доброй! – ответствовал он.

Весёлый Корчмарь же лишь, молча, кивнул головой. Хвитвиндзу показалочь, что в очах его мелькнул испуг.

– Не рановато ли? Обычно первые посетители появляются у меня после мессы, – пробурчал, вместо приветствия, хозяин, – патре в этом отношении очень щепетилен. Он не любит, когда горожане посещают увеселетильные заведения, не пообщавшись прежде с Богом.

– Что мне ваш патре? Кто он такой, чтобы указывать свободным людям как следует себя вести? Патре клянёт нас, оригениан со своего амвона, как дьяволопоклонников, но ничего не может сделать.

Он беззубый червяк, только и всего! Беззубый безобидный червяк. Да, безобидный – иначе вашего предстоятеля давно бы уже поразил Гром Небесный. Однако он смог кое-что изменить в этом городе. Боюсь только, на пользу ему эти перемены не пойдут.

Мы, оригении, прощаем старику всё, что он успел натворить по своей глупости. Его проклятия в наш адрес, интриги, наветы – мы всё прощаем.

А я, да – появился здесь пораньше, ибо сегодняшний день предстоит тяжёлый и непростой. Как ты догадываешься, северянин, пришёл сюда я только из-за тебя. Времени остается мало, а дело надо завершить. Жаль, что не успел тебя обратить. Однако Бог располагает по-своему.

– Я не совсем понимаю, о чем ты.

– Он понимает, – Авешалом кивнул на Весёлого Корчмаря, – а ты..., Хвитвиндз ищет певчую рабыню?

– Да.

– И не намерен отступаться от своего?

– Нет.

– Что ж, Господь идет навстречу нашим желаниям. Сегодня, в шесть часов вечера приходи на общее собрание. Там ты найдёшь её. Ещё раз предупреждаю, северянин – некоторых своих желаний стоит опасаться. Ты точно знаешь, чего хочешь?

– Да!

Оригенист согласно кивнул головой:

– Хвитвиндз выбрал свой путь. Повторяю, сегодня в шесть вечера будь возле врат нашей церкви. Там ты найдёшь Стангуллу.

– Авешалом, знаешь, зачем она мне?

– А как ты думаешь?

Оригенианин рассмеялся. Однако от смеха его повеяло холодом.

– Спаси Господь!

Вратница снова пронзительно визгнула - от раннего гостя остался лишь лёгкий аромат восточных сладковато-пряных благовоний.

Вечером же Хвитвиндз собрался на встречу со Стангуллой.В Астурисе, как и везде в Норике, номинально ещё действовали законы Империи, запрещавшие простым гражданам иметь оружие, но на практике их никто не соблюдал. Попробуй-ка, проживи среди голодных хлифтусов и отчаянных морпрей без доброго мечиса, либо крепкой прамеи! На городскую стражу надежды мало, особенно за пределами каменных стен – там, где зубчатые бурги уже не защищают от метких скамарских архвазн и ассагаев.

Хвитвиндз закинул за спину свой скрамасакс – покоящийся в почти невесомом плетёном ивововом фодре, теперь он был прикрыт от посторонних взглядов шерстяным плащом. Рукоять ложилась в ладонь удобно и привычно – за спиной меч вигинг носил немногим реже, чем на поясе.

На этом, собственно, конспирологические действия Хвитвиндза и закончились, ибо подобных ему бродяг слонялосьпо окрестностям Астура немало, а подозрений со стороны городской стражи одинокий белокурый северянин вызвать был не должен. Голодный, ищущий какую-никакую работу либо службу, варвар – обычное явление для приграничного города Римской империи.

Время встречи со Стангуллой близилось. Хвитвиндз знал дорогу к церкви оригениан, ибо её ему в подробностях описал Весёлый Корчмарь. Он выдвинулся точно к сроку – пунктуальность в такого рода делах не бывает излишней.

Хвитвиндз не знал одного. В город уже пришли параваланы. Появились же они здесь следующим образом.

Как я уже говорил, патре рассылал жалобы на еретиков повсюду, куда только возможно. Он писал не только в метрополию, но и в Рим, и в Равенну – и даже в Константинополь, называемый Новым Римом. Да-да, не удивляйтесь, в Константинополь! И именно там, прочтя жалобу бедного предстоятеля приграничного Астура, кое-кто из чинов высшего клира решил-таки помочь делу Церкви. Решил, потому что понимал – нет границ среди христиан единой общины, каковой пока ещё являются ортодоксы-кафолики Римской и Новоримской частей единой прежде державы. А может быть, он решил помочь предстоятелю по-дружески, ибо когда-то давным-давно, два голодных мальчика черпали похлёбку из одной монастырской миски? Кто знает, кто знает.

Но фактум остаётся фактумом:неким представителем высшего клира в Константинополе было принято решение – помочь христианам Астуриса в их борьбе с еретиками. Для этой цели с берегов Босфора в глухой северный угол Римской империи была отряжена группа паравалвнов.

Сии борцы за чистоту веры перебрались в Новый Рим из Александрии, где уже успели натворить немало дел, включая прогремевшее на всю Империю убийство Хюпатии. Они настолько сильно расплодились в столице и возымели здесь такое влияние, что власть предержащие начали всерьёз беспокоиться за свою безопасность. Кто знает, какая очередная безумная идея взбредёт в головы этим фанатикам? Надо добавить, фанатикам, в большинстве своём молодым и весьма активным.

Можно сказать, что жалоба патре из Астуриса пришлась как нельзя более кстати. Хороший повод для того, чтобы под благовидным предлогом удалить из Константинополя пару-тройку десятков наиболее отъявленных бузотёров. Что и было сделано кем-то мудрым. Пусть бьются за чистоту веры подальше от столицы! И толк, какой-никакой, от них будет, и риск развязывания очередной смуты в ходе богословского диспута где-нибудь на рынке либо портовом кабаке, в обязательном порядке переходящей в кровавую поножовщину и проломленные дубинками черепа, гораздо ниже.

Итак, параваланы уже пришли в Астур. До времени они затаились, но развязка вот-вот должна была наступить. Только Хвитвиндз об этом не ведал.

Глава 18

Беловолосый варвар подошел к вратам церкви оригениан ровно в назначенное время. Его уже ожидал Авешалом – молчаливо махнул он рукой, приглашая следовать за собой. Повинуясь зову, Хвитвиндз переступил порог Божьего дома.

Звуки дивного голоса, выводящего гимн во славу Господа, заставили мозг варвара оцепенеть. А может, причиной тому были курящиеся в кадильницах дурманные травы? Их пряный резкий аромат забивал даже вездесущую приторную сладость ладана. Ноздри приятно щекотало от непривычного запаха, голова плыла, словно в теплом молочном тумане.

Вокруг стояли незнакомые Хвитвиндзу люди, Авешалом же куда-то исчез. В стенах церкви присутствовало не менее трех десятков человек. Молодые и не очень мужчины, совсем юные отроки да девицы. Женщины пожилого возраста – богато одетые, по виду горожанки.

Чем привлекло их всех учение оригениан, чем прельстило? Хвитвиндз этого не знал, ибо Авешалом не успел ему поведать истины.Впрочем, грубого варвара Промысел Божий интересовал мало. Гораздо более, сейчас его интересовала Стангулла.

Хвитвиндз сглотнул слюну, пытаясь унять совсем ненужное теперь головокружение, и решительно шагнул к возвышению, некому подобию амвона, откуда разливалась колдовская песнь. Пинками распихав по сторонам двух загораживающих ему дорогу толстозадых матрон, он оказался совсем рядом с «певчей рабыней». Хвитвиндз без колебаний шагнул на амвон и словно бешеную собаку,ухватил певицу оригениев за горло. Захлебнулась журчащая песнь, послышалось лишь хрипящее бульканье, неуместное и даже слегка забавное в этой торжественной обстановке.

Однако Хвитвиндзу было не до шуток:

– Морпря! Славишь Бога, убивая невинных! Сдохни, тварь!

Вигинг, не отпуская горла Стангуллы, вытряхнул золотого крокодилуса из рукава и ловко запихал его в раскрытую агонизирующую пасть «певчей рабыни». Хрустнули выбитые зубы, бульканье прекратилось….

– Сожри свой оберег! И отправляйся вместе с ним в халлу!

Он молниеносно вытащил отточенный скрамасакс из-за спины и уже замахнулся, намереваясь проткнуть насквозь ненавистную «оловянную глотку». Но планам Хвитвиндза не суждено было сбыться.

Варвар вдруг почувствовал сильный удар по темени, и свет померк в его очах. То один из параваланов, уже подвизавшийся среди оригениан как проникшийся их учением, метко швырнул дубинку – кстати, любимое оружие этих воинов Христа – целя в голову, невесть откуда взявшемуся смутьяну.

Что случилось дальше, Хвитвиндз уже не увидел.А дальше случилось следующее.

Поднялся невообразимый шум. Первыми принялись голосить матроны – те самые, с которыми варвар успел столь непочтительно обойтись. Их крик тут же подхватили остальные.

Совсем по-галочьи, загомонила группа молодых, но явно уже пресыщенных жизненными удовольствиями, юношей. Сытые, щедро напомаженные и чрез меру раскрашенные физиономии их исказили гримасы ужаса.

Юношам принялись вторить девы – едва вышедшие из детского возраста прихожанки. Настолько же прекрасные, насколько и глупые, они подняли такой истошный визг, что казалось – девы сии соревнуются друг с дружкой в громкости своих голосовых связок.

Суматоха среди неофитов поднялась невообразимая.Снова появившийся на амвоне, Авешалом громко свистнул – огромный пес привязанный к треноге-светильнику, прыгнул, повинуясь воле хозяина.

Светильник опрокинулся навзничь. Масло, что было налито в его чрево, растеклось по деревянному полу. Церковь загорелась.

В закрытые врата уже долбились снаружи. То параваланы, почуяв неладное, решили брать штурмом Божий дом оригениан. Надо отдать должное их дисциплине и организации – под ударами бревенчатого тарана замкнутые врата церкви раскрылись очень скоро. Неофиты были спасены – всего лишь три человека задохнулись насмерть в едком дыму.

Параваланы действовали чётко и слаженно. Они выводили на свежий воздух обезумевших людей – кого пинками, кого за волосы, иных же, потерявших сознание от угарного газа, просто вытаскивали на себе.

Был спасён от огня и Хвитвиндз. Спасён лишь для того, чтобы в скором времени оказаться приговорённым к сожжению на костре. Впрочем, обо всем по порядку.

Четверо оригениев, включая Авешалома, были схвачены параваланами. Остальные же члены общины бесследно исчезли, причем в Астуре их никто не видел уже дней как пять. Надо полагать, зная о грядущей напасти, основная часть оригениан покинула город.

Арестованные вины своей не признали, ибо не ведали её за собой. Они признавались, что славят Христа по-своему, и даже называли себя его прямыми наследниками и учениками. Более того, оригенисты утверждали, что среди их ушедших собратьев находится прямой потомок Иисуса, отпрыски которого и возглавят в своё время весь род человеческий.

Для параваланов эти откровения явились просто несусветной чушью и запредельной, крайне опасной ересью. Посему, сколоченное ими на скорую руку, некое подобие судилища – а именно, тройка ничего не соображающих ни в юриспруденции, ни в богословии дилетантов, ничтоже сумняшеся, уже через три дня вынесла окончательный вердикт.

Учение оригениан равносильно дьявольскому прельщению, и, следовательно, должно быть выкорчевано с корнем! Для того, чтобы колдуны сии не могли возвратиться после смерти, во плоти, и вредить честным христианам – тела их следует уничтожить еще прижизненно. То есть, еретиков-прельстителей нужно сжечь заживо!

Хвитвиндз, несмотря на его, откровенно поведанную следствию историю, так же без колебаний был причислен невежественными судьями к дьявольскому сонму колдунов. Он, якобы, пытался на чёртовом алтаре принести в жертву бесам невинного человека. Против такого аргумента, подтверждённого множественными свидетельскими показаниями, никакие объяснения обвиняемого уже не рассматривались в принципе.

Выживших неофитов сильно не наказывали – за отпад в ересь их лишь отстегали плетью. По-отечески для острастки, без разрывания мяса и жил. Возможно, здесь сыграли немаловажную роль деньги богатых родителей и знатных мужей? Ибо всё в этом мире продается и покупается, а параваланы, в массе своей, были тщеславны, но бедны.

Оригениан грядущая смерть не пугала – в этом нужно было отдать им должное. Они безбоязненно ожидали своей незавидной участи в сырой крипте городской тюрьмы. Хвитвиндз не мог отделаться от мысли, что оригении готовятся к какому-то важному, но далеко не роковому повороту в своей судьбе.

– Что нам смерть? Чистый не боится встречи с Господом, – говорил Авешалом, обращаясь к варвару, сидевшему в одной темнице с ними, – даже ты, северянин, не впадаешь в панику, ожидая ее скорого прихода. Я преклоняюсь перед твоим мужеством, ибо ты не знаешь того, о чем ведаем мы.

– Авешалом опять затянул старую песню, – невесело усмехнулся в ответ Хвитвиндз, – давай, расскажи мне о Боге, Святом Духе и глупцах-ортодоксах, которые ничего не смыслят в природе Христа. Не сегодня-завтра эти глупцы сожгут нас заживо. И ведающих истину, и не ведающих ее. От всех нас останется лишь ажго, которую параваланы развеют по ветру.

– Ты не спросишь меня, почему я не вызываю Святого Духа, который, если ты помнишь, повинуется мне?

– Нет, не спрошу, – пожал равнодушно плечами Хвитвиндз и тут же непроизвольно поморщился. Даже малейшее движение вызывало резкую боль в голове.

– Хочешь, избавлю тебя от страданий? – не отставал от варвара Авешалом.

– Зачем? Скоро от них навсегда избавят нас параваланы. Хоть они и глупцы, но способны сделать это.

– Ты мне не веришь, северянин, – Авешалом укоризненно посмотрел прямо в очи варвару, – а следовало бы поверить. Тот зелот, что погибал на кресте рядом с Иисусом, уверовал. И вошел вместе со Христом в Царствие Небесное.

– Я там не был и не видел этого, – буркнул Хвитвиндз.

Честно говоря, ему уже надоела пустая и бесполезная болтовня. Авешалом же не отставал.

– Кандалы. На нас надеты кандалы, разомкнуть и снять которые нет никакой возможности. Ведь так?

– И что?

– Я сниму с тебя оковы, северянин! Я докажу, что Дух Святый повинуется мне!

– О боги, зачем?! Зачем ты все время пытаешься мне что-то доказать? Уйди спокойно на костёр и дай уйти другим.

– Я хочу, чтобы Хвитвиндз, хотя бы частично, уверовал в то, что ему говорил Авешалом перед порогом смерти. Это очень важно, северянин. Для меня важно!

– Какой Святый Дух, Авешалом? Окстись! Вы не Христосы!

– В том-то и дело, что мы, оригении, скоро станем ими! Как Иисус из Назарета стал Мессией, или Христом, так и мы станем Христосами, пройдя сквозь огненное крещение!

И тут вдруг Хвитвиндза осенило. То, что предлагал ему оригенианин, давало возможность уйти правильно и остаться вольным в послесмертии!

По старой вере варваров, свободный человек, погибнувший с мечом в руках, и в загробном мире оставался свободным. Сгинувший же в цепях, продолжал влачить рабское существование и на том свете. Не ожидание скорой смерти, а осознание своей печальной посмертной участи угнетало свободолюбивого Хвитвиндза и не давало ему покоя в темнице. Авешалом предлагал ему свободу! Свободу после смерти.

– Сними с меня железо, если можешь, Авешалом. Сделай это, ибо кандалы гнетут вигинга.

Оригенист возложил руки на оковы Хвитвиндза. Он шептал что-то про себя и шевелил пальцами, ощупывая крепкие железные обручи, что сковывали запястья варвара.Время шло, а Авешалом продолжал бормотать себе под нос непонятно что, манипулируя тонкими ловкими фиграми, словно заправский фокусник.

Щёлк! Один наруч раскрылся, освобождая длань пленника. Кованая клёпка, что замыкала железные полукольца кандалов, рассыпалась, словно уголёк. Щёлк – раскрылся и второй наруч! Руки Хвитвиндза избавились от ненавистных оков.

– Вот видишь, северянин, я сделал это! Дух Святый подчинился мне, да.

– Почему не освободишь руки себе и своим товарищам?

– Нам сие не нужно. Вериги не помешают оригенианам войти в Царствие Небесное.

– Хвохтули, ты очень помог мне. Может быть, мои слова покажутся тебе кощунственными, но перед ликом грядущей смерти я лгать не хочу. Свобода для вигинга дороже любого царства, даже Небесного. Каждому своё. А за избавление от оков – моя искренняя благодарность!

– Авешалом любит Хвитвиндза, как брата, и на пороге рая просит у него прощения за всё вольное и невольное зло, что причинил ему. Кандалы же..., рад был помочь тебе, хотя бы в малом! Пусть благосклонность Божья не покидает моего белокурого друга никогда. Амен!

– Я прощаю тебя, Авешалом. От души, искренне. Кто знает, может, в мире теней мы ещё встретимся?

– Может быть, северянин, может быть. Повторюсь, каждый из нас выбрал свою дорогу.

Читал ли Авешалом мысли Хвитвиндза? Возможно, ибо подобным умением обладают многие незаурядные люди. Надо полагать, он снял железо с рук варвара не потому, что хотел любой ценой завлечь ещё одного неофита в свои сети. Нет. Скорее всего, Авешалом пытался, хотя бы частично, искупить свою вину перед варваром, ибо слова своего оригенианин не сдержал. Стангулла не досталась Хвитвиндзу.

Наконец, пришло время казни. Множество горожан собралось на площади, дабы поглазеть на то, как заживо сгорят пособники дьявола, ещё совсем недавно называвшие себя истинными учениками Христа. Астуриане шумели и волновались, однако это было лишь возбуждение толпы, предвкушавшей жестокое, но что греха таить, увлекательное зрелище.

Пятеро приговорённых вышли из стен каркары и, звеня оковами, направились в сторону гигантской поленницы – уже аккуратно сложенной из сухих длинных стволов, но пока не подожжённой.

Им следовало пересечь площадь. Городские стражники-лимитаны, усиленные добровольными помощниками из числа особо ретивых параваланов, охраняли шедших на костёр.

Хвитвиндз шагал последним, замыкая скованную между собой железными веригами, цепочку людей. Его руки казались заключёнными в узы, однако при желании варвар мог одним движением скинуть их со своих запястий.

Позади Хвитвиндза важно вышагивал с обнаженным мечисом наизготовку, чернокожий юноша-паравалан. На вид сему уроженцу Африки было лет пятнадцать, не более.

Это маршировал, уже знакомый нам, Африкан Александрийский. Любимчик Мартиниана, он напросился у своего покровителя в арьергард – дабы подгонять не желающих идти на костёр колдунов. Но таковых, к сожалению Африкана, не оказалось. И роль юного паравалана ограничилась лишь павлиньим шагом с оружием наголо, грозным выпячиваньем толстых губ да покрикиваньем на последнего из цепи арестантов. Коим, повторюсь, оказался Хвитвиндз.

Варвар прикидывал расстояние, которое оставалось пройти до поленницы, не обращая на возгласы чернокожего юнца ровно никакого внимания. Тщеславного Африкана сие обстоятельство ужасно злило, и в какой-то момент он решил наказать заносчивого пленника ударом мечиса, плашмя по спине.

Выпучив очи так, что они едва не вылезли из орбит, и громко крича что-то на никому непонятном, тарабарском языке, Африкан Александрийский размахнулся с плеча и попытался обрушить на спину варвара стальную газду. Но этот, как казалось чернокожему защитнику веры, решительный и мужественный поступок на деле оказался ошибкой, которой многоопытный Хвитвиндз, конечно же, не преминул воспользоваться.

Пленник вдруг сбросил, казавшиеся такими толстыми и надёжными цепи, а потом, в один прыжок оказался подле своего грозного надзирателя. Ещё миг, и Хвитвиндз крепко сцепил тренированные с детства фигры на рукояти меча, зажав моментально онемевшие ладони Африкана железной хваткой.

Подол далматики паравалана потемнел, по ногам его потекло. Знать, крепко хотел жить юный фаворит Мартиниана!

Однако в планы Хвитвиндза не входило убийство Африкана Александрийского, да и вообще, кого бы то ни было. Он прекрасно понимал, что дальше площади уйти ему не удастся.

– Ни плакхан, магус, - произнес варвар на родном языке, а потом повторил то же самое по-латенски, – не пугайся, мальчик!

После этих, последних в своей жизни слов, Хвитвиндз всадил жало мечиса себе под сердце. Так встретил смерть славный вигинг и бесстрашный воин Хвитвиндз - Белый Ветер. Да упокоится сайвала*(готск. сайвала - душа) его в обители храбрых!

Тем временем, на площади поднялась невообразимая паника – зашумели растревоженные горожане.

Кого отправляют на костёр в действительности? Еретиков ли, поклонявшихся нечистому, или же истинных христиан, которые, подобно апостолам, умеют творить чудеса?!

Напомню, что оригениане ещё совсем недавно пользовались в Астурисе большим авторитетом. Обыватели частью боялись этих странных христиан, частью же – прониклись чародейным учением последних.

Срочно прибывший на место происшествия Мартиниан, прежде всего, бросился к обмочившемуся и всё ещё не оправившемуся от ужасного происшествия, Африкану. Убедившись в том, что его любимчик, несмотря на посеревшую физиономию, жив и здоров, глава параваланов отдал распоряжение – тщательнейшим образом проверить замки на кандалах и цепях приговоренных.

Однако вериги остальных арестованных оказались крепче крепкого.

– Проклятые еретики! Я ещё в Александрии насмотрелся на их колдовские штучки. Не удивлюсь, если во время процедуры аутодафе пойдет дождь.

Дождь не пошел, но пламя никак не хотело разгораться. Алые языки, вяло полизав сухие поленья, умирали и гасли. Казалось, огонь был живой, мыслящий – он не желал пожирать этих людей.Лишь после того, как по приказанию Мартиниана, его расторопные помощники притащили откуда-то две урны масла и буквально залили им дрова, пламя стало нехотя набирать силу и постепенно разгорелось.

Глава 19

Еретики держались стойко. Пока их палачи разводили костёр, они распевали божественные гимны, славя Господа. А когда пламя стало разгораться, Авешалом начал вещать. Надо полагать, он ожидал именно этого момента, ибо заткнуть рот оратору параваланы уже не могли.

– Люди! Сегодняшнее судилище вам ничего не напоминает? Вспомните апостольские времена, вспомните светочи веры нечестивого Нерона, вспомните лионских мучеников, казнённых при Марке Аврелии! Точно так же пылали костры, а на раскалённых решётках язычники заживо жарили последователей Иисуса.

Вавилонская блудница, что зовётся Римом, пожирает христиан и поныне! Разница лишь в том, что во времена оные Рим это делал своими руками, а сейчас сию грязную работу за него исполняют ренегаты и предатели, лицемерно называющие себя воинами Христовыми, но погрязшие в грехах.

Неужели кто-либо из вас всерьёз верит в то, что мужеложец и растлитель Мартиниан, руки которого выпачканы по локоть в крови, войдёт в Царствие Небесное? Вот уж воистину, легче верблюду пройти сквозь игольное ушко!

В толпе послышались смешки. Мартиниан побагровел и заорал, что есть мочи:

– Не слушайте его, астуриане! Это колдун и сатанист, вводящий во искушение души слабых!

Однако Авешалом обладал явно тренированным, зычным голосом, а риторика его указывала на то, что в своё время он прошёл отличную ораторскую школу.

– Мне зазорно даже разговаривать с этим человеком, а посему я буду игнорировать его невежественные возгласы!

Смех в толпе усилился, и уже послышались скабрезные шуточки в адрес главы параваланов. Определённо, городские зеваки симпатизировали оригенисту!

Воодушевлённый этим обстоятельством, Авешалом продолжил:

– Повторяю, гонения на христиан не закончились! Гонители лишь нацепили на свои одежды кресты, продолжая заниматься тем же самым, что и ранее, а именно – зверским уничтожением истинных, чистых почитателей Христа.Это ли не происки сатаны – выдавать чёрное за белое, а белое за чёрное и, прикрываясь лживыми словами, творить всяческие злодейства?

Они предают нас огню и славят при этом Христа! Господи, до какой степени лукавства и лицемерия нужно дойти, чтобы без зазрения совести убивать невинных людей, утверждая, что делается сие во славу Господа?!

Во славу своего Лукавого Повелителя орудует грешник-растлитель и безжалостный убийца Мартиниан со своими подручными. Вот вам мое слово, несчастные астуриане! Говорю – несчастные потому, что ведаю: сей недостойный муж приведет к гибели и Астурис, и его жителей! Смертью начал, смертью и закончит!

Мы же, истинные проповедники веры Христовой взойдём на костёр без страха, ибо точно знаем: скоро уже сам Иисус Христос введёт нас за руку в свое Царствие и поставит одесную от трона Божьего!

Пусть простит вас Господь, астуриане, как прощаем мы, идущие в геенну огненную, разожжённую на земле Астура новоявленными приспешниками дьявола! Оригении, пред ликом смерти прощают и своих палачей параваланов. И даже тебя, извращённый злодей Мартиниан, мы прощаем, потому как ждут тебя страдания, несравнимые с нашими!

Да восславится Господь во веки вечные, да победит он воинство Князя Тьмы на земле и в небесах! Амен.

– Я нуждаюсь в твоём прощении не более чем ты в моём милосердии! – прорычал, собравшись с силами, Мартиниан, но его никто не расслышал.

Тем временем, огонь разгорелся. Треск пожираемых им дров слышался на соседних с площадью улицах. Сквозь малиновые языки жара и сизые клубы дыма, некоторое время ещё виднелись фигуры обречённых. Однако вскоре их поглотило всепожирающее бринно.

Поплыл тошнотворный запах сжигаемой заживо плоти. Какой-то, особо впечатлительной матроне стало дурно, и она упала без чувств. Иные же зрители, помимо своей воли принялись опорожнять содержимое желудков, не прибавляя тем самым к всеобщей зловонной атмосфере свежих запахов.

Толпа шумела, уже готовая вскипеть, как молоко в горшке. Казалось – ещё чуть-чуть, и начнется буря. Однако обошлось. Удержал разволновавшихся горожан старик-патре.

– Дети мои, успокойтесь! Угомонитесь, говорю вам! Случилось то, что случилось – не нужно из костра, что унес еретиков в ад, раздувать пожар, который может сжечь весь город без остатка! Я говорю вам – нет на земле безгрешных людей! Нет, и не будет.

Они же считали себя праведниками, но при этом грешили! Промышляли колдовством, не гнушались вымогательства, а многочисленные прельщения ими честных христиан давно уже стали притчей во языцех! Даже уходя на смерть, нечестивый оригений не позабыл бросить семена раздора в ваши сердца!

Что вы собираетесь делать, безумцы? Услышьте меня, вашего пастыря: лучше худой мир, чем добрая ссора! Уймитесь, астуриане, ибо ничем хорошим бунт никогда не заканчивается!

Патре пользовался непререкаемым авторитетом среди горожан, а потому, после речи его накал страстей резко пошел на убыль – люди стали расходиться по домам.

Так закончилась казнь оригениан. Общинников-чародеев, кои утверждали, будто знают то, что не ведомо никому, уничтожили безжалостные параваланы.

Кем же они были на самом деле, эти оригении? Истинными наследниками Христа или колдунами, поклоняющимися дьяволу? Я не всезнающ, однако склоняюсь к мнению, что ни теми, ни другими они не являлись.Куда отправились души их после смерти – то неведомо. Могу добавить лишь, что сюда, к живым, они уже никогда не возвращались. Ни в каком виде.

Тело Хвитвиндза тоже предали огню. Думаю, любой вигинг мог бы только мечтать о таком грандиозном погребальном костре!

Что касается Стангуллы. После встречи с Хвитвиндзом она стала шепелявить словно ехидна. Мало кто из посторонних мог теперь понять ее речь.

Говорят ещё, что «певчая рабыня» неоднократно пыталась снова запеть, но – увы! У Стангуллы ничего не получалось. Выбитые и переломанные Хвитвиндзом зубы, не способствовавшие произношению многих звуков, каким-то образом отразились на способности её владеть своим голосом. Бывшая Сирена стала пускать ужасных «петухов», как говорят музыканты. Пение её ничего кроме смеха, у окружающих уже не вызывало. И Стангулла замолчала – казалось, навсегда.

Однако недавнее таинственное происшествие, случившееся с малышом Евгиппием, косвенно указывает на то, что сия певунья каким-то образом вернула колдовскую силу своего голоса.

Это, собственно, всё, о чем я вам хотел поведать. Позвольте промочить горло, ибо столь длинная речь для пожилого человека утомительна.

Церковный привратник надолго приложился к кружке – горло его действительно пересохло.

– Я не заметил дефектусов в речи Стангуллы, – задумчиво произнёс Северин, - и зубы у неё, кажется, были на месте. Хотя, мне показалось чудным и неестественным то, что..., ну да! Изо рта Сирены-Стангуллы исходило некое сверканье. Казалось, будто зубы её отражают свет лучарны.

– Да, да, да! – затараторила, молчавшая всё это время Трифена, – Стангулла обычно не раскрывает рта. Но, когда я во время заутрени наступила ей на ногу – а наступила я, уж поверьте честной вдове, от души – проклятая ведьма не могла сдержать крика.Так вот, доложу я вам, рот её был полон золотых зубов. Золотых! Не иначе, здесь тоже не обошлось без колдовства.

– Уважаемая Трифена, наверное, не знает о том, что золотые зубы возможно изготовить без какого бы то ни было чародейства, – улыбаясь, возразил праведник, – для этого требуется лишь умение и соответствующий инструмент. Правда, я сомневаюсь, что в Астурисе имеются подобные мастера. Хотя, кто знает.

– Гулптунп, – произнес вдруг, восстановивший свои силы кружкой вина, привратник, – «гулптунп» на языке северян означает «золотой зуб». Помните, я говорил о варваре-торговце с таким прозвищем? Передний верхний зуб его в лучах солнца сверкает так, что похож на огонёк во рту. Не думаю, что он прибегал к услугам колдунов. А вот поинтересоваться, где и у кого Гултунп вставил себе такую красоту промеж родных зубов, не мешало бы.

– Я хорошо знаю Гулптунпа, – вступил снова в разговор папа Галюбинс, – сколько себя помню, он всегда щеголял золотым зубом. Следовательно, если когда-то давно Гулптунп смог вставить себе один зуб, то почему бы сейчас Стангулле не впихнуть себе в пасть их целый десяток, а то и полтора?Навела порядок во рту, перестала шипеть – и снова запела! Нет здесь никакого колдовства. Не ищите чёрта там, где его не было!

Папа Галюбинс многозначительно потряс указательным пальцем над головой. Все присутствующие поняли, кому в большей степени адресовался сей короткий монолог.Поняла это и Трифена. Но честная вдова отличалась не только излишней говорливостью. Она, как успел заметить Северин, была не по годам мудра.

Трифена решила не спорить со своим женихом по принципиальному, как ему казалось, вопросу. Она лишь доверительно прижалась к его могучему плечу и, совсем по-кошачьи промурлыкала:

– Милый, конечно же, ты прав!

Папа Галюбинс просиял. Он превоспитает свою суеверную супругу и сделает из нее идеальную христианку! Пусть не арианку – разницы-то большой нет. Одному Богу молятся и кафолики, и ариане, одного Христа почитают.

– Позвольте и мне сказать несколько слов, – произнес вдруг, незаметно вошедший в помещение, стриженый под скобочку седовласый мужчина.

Все поначалу приняли его за слугу Трифены, ибо он беспрерывно находился в движении – то выходил куда-то из домуса, то поднимался наверх, то ненадолго присаживался за общий стол.Горбатый искривленный нос седовласого, по всей вероятности, был когда-то перебит, а прореженные и обломанные зубы во рту напоминали боевой частокол римского редуктуса.

Трифена, совсем по-женски всплеснула руками:

– Бог мой, я же позабыла вас представить друг другу! Знакомьтесь, это Сильван. Хороший друг моего покойного батюшки, а так же – учитель и наставник моего, тоже покойного мужа.

– Учитель и наставник – это слишком громко сказано. Но, смею надеяться, кое-какие жизненные уроки я успел преподать моему храброму до безрассудства, но справедливому и доброму мальчику. Да упокоится душа его в раю!

Трифена, ты не будешь против, если я расскажу гостям свою историю? Накоротке, разумеется.

Честная вдова лишь пожала плечиком, что вполне можно было расценивать как согласие.

– Начну с того, что..., в общем, это моя дубинка остановила тогда руку Хвитвиндза.Не осуждайте глупца Сильвана, ибо солдат на войне делает то, что ему приказывает командир. Молодому же и неразумному юнцу, коим я в то время являлся, вся жизнь вокруг мнилась войной. Войной, прежде всего против нечестивых еретиков, коих плодил и плодит сатана бессчётно по всей земле.

Изначально нас было двадцать семь человек. Двадцать семь параваланов, пришедших сюда из Константинополя – или Ксаргарда, если хотите.

Сильван, в отличие от Мартиниана и Африкана, в Египте никогда не был. Родился и вырос я в Константинополе, получал же «образование» в портовых трущобах сего славного города.

Здесь-то, в одной из припортовых харчевен, меня и нашли параваланы. Или, может быть, я их нашёл? Отважные бойцы, готовые идти за свои убеждения даже на смерть – чем не пример для подражания?

Борьба с врагами юного Сильвана ничуть не пугала. Скорее, даже наоборот – влекла, ибо война для юности притягательна. Правда, война одновременно и пугающа, но страх порождает в душе мальчика некое чувство, будоражащее кровь и заставляющее быстрее биться молодое, охочее до неведомых ранее ощущений, сердце.

Два раза мне до мозгов проламывали череп, а калеченным перидически ребрам я давно потерял счёт. Однако голова моя до сих пор на собственных плечах, а бродячие псы так и не попробовали на вкус моей печени.

Жалею ли я сейчас о том, что вступил некогда в ряды параваланов? Скажу честно – нет, ибо воевал Сильван за дело Христово бескорыстно и бестрепетно.

Правда, я не участвовал в громких делах параваланов. Например, не могу похвалиться знаменитым убийством Хюпатии, как это частенько делает хвастун Мартиниан.

Однако поверьте на слово – в Константинополе Сильван без дела не сидел. В свободное же время я постоянно тренировался, осваивая новые, наиболее эффективные методы орудования своей любимой дубинкой – и вскоре уже, в мастерстве владения ею, мне не было равных. Мастерство же даже в подобной, весьма специфической сфере, всегда бывает востребованно.

Не буду говорить о том, чем именно я занимался в Константинополе. Это уже прошлое, каким бы оно ни было, и здешних событий совершенно не касается.

В сборный отряд параваланов под руководством Мартиниана я попал не случайно, а как лучший специалист по бою на дубинках. Холодный пограничный Астурис ждал нас – ибо в Ксаргарде, этой неспокойной и обманчивой столице, что своими соблазнами вводит во искушение даже самых стойких, самых твердых в вере и самых непритязательных братьев – мы стали более не нужны.

А тогда, в церкви оригениев, мне ничего не стоило уложить Хвитвиндза на веки вечные сразу, уж поверьте на слово. Но я не хотел его убивать. Когда же стало известно, что он желал лишь отомстить за смерть девочки, варвар сей мне стал даже симпатичен. Месть – дело святое.

Однако наши, так называемые судьи, безо всяких угрызений совести приговорили невиновного по сути человека к сожжению на костре. Окончательное же решение в судьбе Хвитвиндза принял Мартиниан, ибо без его разрешения никто в отряде не смел даже кашлянуть.

Астур невелик – это не Константинополь.Скоро уже по городу разнёсся слушок – дескать, Мартиниан не безгрешен! Спустя некоторое время о порочной наклонности Мартиниана судачили даже варвары на торжище.

Сомнения мои переросли в уверенность – вместо того чтобы служить Богу, я служу сатане! Ибо в стане параваланов, как в дьяволовом гнездище, стали твориться мерзкие дела. Очи мои окончательно раскрылись.

Не затягивая более времени, я высказал подлецу Мартиниану всё что думаю, и покинул ряды его воинства.

Конечно же, он грозился меня убить. Брызгал в гневе слюной и раздирал длинными ногтями кожу со своих ладоней. Но эти его психопатические выходки лишь только придали мне уверенности в том, что Мартиниан, по сути – самое натуральное исчадие ада. Кстати, своего мнения я не изменил и по сию пору.

Его угрозы казались мне смешными, ибо Сильван с самой ранней юности неоднократно заглядывал в очи смерти – трущобы Константинополя охотно предоставляют сии возможности.

Того, кто выжил там, безнаказанным убийством слабой женщины, устроенном прямо на центральной площади изнеженной Александрии, не удивишь и не испугаешь.Мне жаль Хюпатию, право. Они её рвали толпой – словно свора взбесившихся псов!

Вместо зубов люди использовали черепки от амфор и обломки морских раковин. Ещё с живой, с неё сдирали мясо....Впрочем, именно на подобные поступки Мартиниан очень даже способен. Он – слуга дьявола. Никто не переубедит меня в обратном.

Итак, я ушел от параваланов. Ушел и стал их врагом.

Прекрасно понимая, какие неприятности могут ожидать изгоя-одиночку в незнакомом, враждебно настроенном городе, я принял единственно верное на тот момент решение, а именно обратился за помощью к старику-предстоятелю.

– Я помогу тебе, Сильван. Если бы этим можно было исправить всё то зло, что произошло в городе по моей вине!

Патре давно понял, какого матерого волка он запустил в овчарню. Однако изменить что-либо теперь уже добрый старик был не в состоянии.

Скоро предстоятель свел меня с Гектором, отцом Трифены – тогдашним начальником городской стражи.

Глава 20

Бывший лимитан, отдавший более тридцати лет своей жизни службе на границе, Гектор здесь обзавелся супругой и дочерью. Он пустил корни в Астурисе и уже не мыслил себя вне этого города.

Начальник стражи поначалу встретил меня враждебно, и я прекрасно понимал почему. То, что натворили в Астуре параваланы, не поддавалось пониманию подавляющего большинства горожан, не укладывалось в их головах ни в какие рамки.

Лишь сопроводительное письмо, подписанное кем-то из секретариата самого константинопольского патриарха, коим Мартиниан неоднократно уже бравировал перед жителями Астура, удержало тогда городских стражников от того, чтобы не нанизать на прамеи непрошеных гостей, показавших всему городу пример христианского «человеколюбия».

После того, как патре переговорил с Гектором, враждебность в его взоре исчезла, но насторожённость…, насторожённость сохранялась еще долго.

Я остался подле городской стражи. Вроде, как с ними, но – наособицу. Такое положение вещей вполне меня устраивало, а со временем оно стало устраивать и Гектора с лимитанами.

Спустя короткое время городского священника сгубила скоротечная лихорадка. Возможно, болезнь вызвали глубокие переживания, что испытывал старик после сожжения оригениев. Добряк патре никак не предполагал, что дело их закончится столь трагично. Самое суровое наказание, на которое рассчитывал старик – высылка еретиков из города. Но не казнь!

Предстоятель сгорел за три дня – точнее, на исходе третьего он уже отдал Богу душу. Отплакали астуриане, проводив в последний путь своего духовного наставника.

Новым же настоятелем Астуриса епископ Лавриака назначил Мартиниана. Это, в общем-то, был ожидаемый ход, ибо сейчас, сплошь и рядом, становятся священниками и даже епископами люди не с духовным образованием, а военные. Времена такие. Мартиниан же являлся чем-то средним между теми и этими. Короче говоря, место предстоятеля города Астуриса предсказуемо перешло главе параваланов.

Конечно, сие обстоятельство потешило самолюбие тщеславного египтянина, однако амбиции его простирались гораздо шире – но не в географическом смысле. Ему хотелось полной власти над городом.

Как вы сами знаете, в Норике ослабла железная хватка Рима, или Равенны, если угодно. С недавнего времени жители его городов не зависят от воли далёкого самодержца. Имперские города в одночасье стали городами-государствами.

Следовательно, захватив власть в одном из этих городов, узурпатор легко может стать безраздельно властвующим царьком на отдельно взятой территории.

Царьком, относительно сильным и влиятельным, ибо у варваров «государства» еще мельче. Очень часто в подчинении какого-нибудь «могущественного и знаменитого» рикса, либо «доблестного и славного» года-куназа может находиться всего лишь одна деревня – территория, которую почти невозможно отыскать среди дремучих лесов Задунавья – но ни от кого не зависимая и никому не платящая ни налогов, ни дани. Независимой она остаётся лишь потому, что никому не нужна и даром – ни дикая худородящая земля, ни скверные нравом и чрезмерно воинственные её жители.

Однако вернемся к Мартиниану. Именно по вышеназванной причине, он хотел полной власти над городом. Но добиться желанной цели властолюбивому египтянину было не так-то просто. На пути его стояли несколько препятствий.

Во-первых, куриалы. Членами куриии, как правило, становятся лучшие люди города – и Астурис в этом отношении исключением не является. Сии уважаемые мужи так просто власть не отдают.

Предвидя непростые дискуссии с отцами города, Мартиниан справедливо рассчитывал на помощь своих двадцати пяти – да, теперь уже двадцати пяти – человек. Четверть сотни молодых, активных и организованных молодых людей – это, доложу я вам, мощный резерв!

Другое серьёзное препятствие на пути Мартиниана к безраздельной власти – это лимитаны, реальная военная сила. Они независимы от курии, точнее, подчиняются ей сугубо формально. К ним примыкает еще и гарнизонный контингент, ибо гарнизон, как правило, формируется из числа лимитан.

Оставшиеся пока в живых, верные солдаты империи. Кровь от крови и плоть от плоти некогда могучего и ужасного организма – римской армии. Этих не испугаешь двумя с половиной десятками бородатых фанатиков, вооружённых лишь дубинками! На сём орешке Мартиниан мог запросто сломать себе зубы.

Там, где врага невозможно одолеть в открытом бою, очень часто помогают обман и интрига. Конечно, хитроумный египетский эллин не был бы собой, если бы не попробовал этих недостойных способов борьбы.

Он написал пространное письмо епископу Лавриака. О радении своём за чистоту рядов истинных христиан, о кознях еретиков и борьбе с суеверными язычниками. А так же – о засилье бесовской веры среди лимитанов.

Последнее, кстати, являлось правдой, ибо митраизм у легионеров распространен с давних времен. Несмотря на потуги истинного ревнителя ортодоксии, императора Феодосия, даже через много лет после его смерти легионеры продолжали молиться солнцеподобному Митре.

Жалоба на главу гарнизона осталась без ответа. Епископ промолчал, не удосужившись даже отписаться новому предстоятелю. Ещё бы, ведь Гектор когда-то плечом к плечу с ним, тянул на лимесе легионерскую лямку.

Кстати, Мартиниан вместе со всеми своими подчинённымими даже не думал возвращаться на родину, ибо дорога туда была перекрыта. Но о сём прискорбном фактуме никто из параваланов не сожалел. Даже коренной уроженец чёрного континента, Африкан Александрийский ни разу не пустил слезы, тоскуя по родной земле.

Слёзы лить параваланам было некогда, ибо пришло время действий. Они уже принялись наводить порядок в городе. Порядок, соответствуюший представлениям Мартиниана о таковом.

Первыми испытали на себе карающую десницу Божию наиболее строптивые из куриалов. Вооружённые дубинками, люди в грязно-серых власяницах с накинутыми на головы капюшонами, дружно выбивали вратные засовы, а потом заполоняли двор, словно стая крыс.

На протестующую прислугу они не обращали внимания, а особо ретивых дырвардьев*(готск. дырвардья – дверной сторож), горой стоящих за хозяйское добро, успокаивали быстро и умело. Бывало, что и навсегда.

Не мудрствуя лукаво, незваные гости принимались крушить во дворе строптивца всё, что попадалось им под руку. При этом в сам домус никто из них не заходил, не трогались и подсобные помещения – люди с дубинками рушили только двор.

Выполнив свою работу, параваланы – а это были, конечно же, они – удалялись. Обычно, после подобной процедуры внушения хозяин домовладения становился и сговорчив, и послушен. Таким вот образом приводились к повиновению гордецы и строптивцы, не желавшие почитать Господа.

В принципе, требовалось от всех их поначалу немного – лишь признать над собой синьорат, то есть старшинство, Мартиниана. Но это – пока.

Слухи о деяниях параваланов скоро дошли до ушей Гектора. Начальник стражи попытался урезонить нового церковного предстоятеля, но тщетно.

– Дела мирские неотъемлемы от дел духовных, – разводил руками хитроумный Мартиниан.

Претензии командира лимитан он умело игнорировал.На каждую разбойную вылазку своих подопечных у предстоятеля имелись оправдательные аргументы – за словом в карман, недавно назначенный сященник не лез.

Разрушили двор Пульпия Квадратто? Его дочь в свое время якшалась с оригенианами, а ныне отец снова даёт ей волю. Вот воины Христовы и возмутились. Весьма справедливо.

Разнесли в пух и прах атриум Теренция Луппы? Он сам, да и супруга его, чуть не перекрестились в оригенианскую ересь. Уже ходили оглашёнными и не скрывали этого. Даже наоборот, весьма гордились сим, прискорбным для доброго кафолика, фактумом. Сейчас же перестали посещать церковные службы, а от епитимьи, наложенной на них чисто формально, увиливают.

Параваланы не оставили камня на камне от подворья Валентино Альба? Да, сей муж никогда не общался с оригениями, но это не означает, что он абсолютно безгрешен. Зато Альба дружен с другими еретиками – арианами-варварами. Никогда не приходит на исповедь и к святому причастию, да и вообще – в вопросах веры не ревнив. Ну, не нравится братьям его поведение, что тут поделаешь?

И вообще, они, параваланы, просто наводят порядок в городе. Гектор же не будет оспаривать то, что порядок нужен везде и во всём? Мартиниан лишь может добавить, что в вопросах веры этот самый порядок нужен особенно. Отсутствие оного среди прихожан уже привело к тому, что Астурис едва не погрузился в омут дьяволопоклоннической оригенской смуты.

Так что пусть лимитаны занимаются своим делом, люди же Мартиниана будут делать то, что делают. А именно – параваланы продолжат наводить порядок в головах и душах жителей Астура.

Прямого вызова Мартиниан Гектору не бросал, однако ясно давал понять: со временем он собирается стать хозяином Астуриса.

В городе установилось некое двоевластие. Куриалы полностью подпали под влияние главы параваланов. Лимитаны же оставались сами по себе, подчиняясь курии лишь формально. Но на деле они признавали лишь главенство своего командира – Гектора.

Конечно, бывшие легионеры обладали гораздо большей силой, нежели люди, окружавшие нового предстоятеля. Но первые проигрывли вторым в активности.

Параваланы не сидели без дела. Подобно ртути, они ежедневно растекались по городу, его окрестностям, торжищу. Частенько заносило их в земли северян. И везде воины Христовы что-то проповедовали, о чём-то спорили, с кем-то ругались, а нередко и дрались, доказывая на дубинках свою правоту. Подчиненных Мартиниана давно уже знал в лицо каждый первый горожанин и каждый второй окрестный варвар.

Лимитаны же в этом отношении были пассивны, ибо ничего лишнего – кроме, разумеется, своих служебных обязанностей – по собственной инициативе не предпринимали. И не выдумывали себе несуществующих врагов, ибо в окрестностях Астура их хватало и так.

Прежде всего, это были различные варварские дружины, бриггандупусы и хансы. Скамары, которым в настоящей жизни терять уже было нечего, кроме, собственно, самой жизни. Выжившие одиночки уничтоженных родов и племен, искавших богатств в Империи, но нашедших там свою погибель. Скамары – пена волн, разбившихся о бастионы, все ещё пока крепко стоящего на ногах Рима.

Сии хлифтусы не дают покоя ни латенам, ни варварам. Война не война, мир не мир – скамару всё едино. Он ни с кем не договаривается, никому не дает обещаний и клятв в вечной дружбе. Суть жизни скамара – грабёж, разбой, душегубство. И нет разницы для него, кого грабить и кого продавать в рабство, ибо у скамара нет ни родни, ни соплеменников. Есть только гаделы-дружкьи. Испившие совместно чашу, преломившие един хлеб – гадрахты и гахлибы.

Скамары нападают на всех, до кого могут дотянуться их руки. Особенно любят они пленить селян, работающих в поле, ибо поле не огородишь непреодолимой стеной. Охрану возле каждого крестьянина не выставишь.

Риска мало, выгода же какая-никакая, всегда присутствует. Похищенного человека можно продать – либо родственникам за выкуп, либо в рабство.

На латенском берегу тоже хватает лихих людей: разбойников и грабителей, беглых рабов и арестантов, отнюдь не безобидных еретиков различных мастей и оттенков, а так же – пока не уничтоженных окончательно и бесповоротно, ревнителей старой языческой веры.

Вот с подобной публикой и воевали легионеры Гектора. Хотя, воевали – это, пожалуй, слишком. Правильней было бы сказать – лимитаны охраняли город и прилегающую к нему землю от грабительских поползновений со стороны самых различных разбойных групп. Как скамаров-варваров, так и местных латронов.

Охрана лимеса является задачей весьма многотрудной и, не побоюсь этого слова, достаточно опасной. Помимо того, что служба на лимесе подразумевает безусловную армейскую дисциплину безо всяких оговорок, нужно многое знать и уметь.

Во-первых, надобно хорошо, как свои пять пальцев изучить окружающую местность не на один десяток милепассус в округе. Во-вторых, нужно заручиться дружбой и поддержкой как можно большего количества местных жителей – неважно, с какого они будут берега, какого роду-племени и какого вероисповедания. В-третьих, хороший лимитан должен уметь читать любые следы, как иудейский священник свою толстую книгу. В-четвёртых..., впрочем, я отвлёкся.

Итак, в Астуре сложилось некое двоевластие. Гектор особенно не совался в дела Мартиниана – лишь время от времени, когда последний совсем уже терял чувство меры, он окорачивал прыть чересчур активного предстоятеля.

В общем, лимитаны несли службу, сохраняя относительный мир и порядок в окрестностях города. Параваланы же следили за порядком в головах горожан, если можно так выразиться.

Люди – стайные существа и притираются друг к другу, находят общий язык. Бывает, что даже бывшие враги заводят между собой приязнь.

Многие из параваланов стали присоединяться к лимитанам в их периодических рейдах на земли варваров. И, надо отдать должное, воины Христовы проявили себя, как весьма храбрые и разумные солдаты. Легионеры обучали их премудростям владения оружием и искусству ведения боя.

И всё было бы хорошо, если бы не Мартиниан. А именно – его извращённые наклонности.

Повторюсь, в городе о порочном увлечении нового предстоятеля знали. Поначалу болтали много. Во время службы хихикали в кулачки юные донны, тыкали пальцами в сторону амвона их смешливые мамаши. Мужчины же, крестясь, опускали очи долу, дабы погасить неуместные улыбки.

Но латены и ромеи терпимы к подобного рода грехам. Они считают их скорее слабостью, нежели преступлением.

Иное дело – варвары. Их отношение к сему позорному явлению гораздо жёстче. Арианский священник-годья, уличённый в подобном грехе, никогда уже не смог бы окормлять Словом Божьим свою паству.

Однако астуриане живут по своим обычаям и законам, северяне же – по своим.

А далее случилось вот что. Среди варваров началась непонятная напасть – с их гард стали бесследно исчезать детишки.

Кто-то не вернулся из леса – только балг с ягодой на поляне остался. Кого-то водяной утащил к себе во время пискарьи*(рыбалка, от готск. писк - рыба), даже тело не всплыло. Иной же пропал среди бела дня, выйдя из хуза помочиться.

Бесследная пропажа детей – это серьезно, и на гнев богов такое не спишешь. Объединившись между собой, варвары принялись за розыск. Они прочесали все близлежащие леса, облазили окрестные горы, прошныряли на своих утлых лодчонках по самым густым зарослям прибрежного рауса. Однако поиски их ни к чему не привели.

Но время шло. И однажды – пойманный случайно на конокрадстве – бестолковый и болтливый скамар развязал язык. Впрочем, обвинять в излишней болтливости бедного хлифтуса, пожалуй, несправедливо. Ибо, когда к твоему оголённому заду разъярённые арьи подводят отточенный доостра еловый кол – расскажешь всё, что знаешь.

Вот и скамар сей быстро вспомнил, что ханса их частенько занималась похищением детей.

К работе своей вайдедьи относились со всем вниманием и тщательностью. На каждую кражу разрабатывался индивидуальный предварительный план.

Заказчика незадачливый хлифтус тоже назвал. Это был чёрный человек. Да-да, скамар так и сказал – чёрный человек.

Того вайдедью привязали к двум согнутым макушкам деревьев, после чего кроны отпустили. Кишки скамара разметало по лесу на добрых четверть расты. Кстати говоря, гаделы его долго на свободе не гуляли. С ними поступили подобным же образом.

Глава 21

Африкан Александрийский, ввиду своей выразительной внешности, был известен не только в городе, но и за его пределами. Сообразительные варвары, сложив два и два, быстренько смекнули, что к чему.

То, что в своё время африканец являлся фаворитом Мартиниана, ни для кого секретом не являлось. Говорю «в своё время», ибо сей паравалан ходил в любимчиках у предстоятеля не очень долго. Со временем сластолюбцы, подобные Мартиниану, всегда находят более молодых и смазливых «друзей», чем прежние.

Правда, похоже, Африкан Александрийский утратой высокого покровительства вовсе не тяготился. Большей частью времени он находился среди лимитанов. И, похоже, ему нравилась нелёгкая пограничная служба.

Если было нужно, чернокожий без колебаний садился в седло и, на равных с ветеранами лимеса, гнал своего мышастого мула в самые глухие чащобы варварских лесов. Он не отказывался от тяжёлых работ и рискованных поручений, без пререканий выполнял любые приказы.

У некоторых лимитанов сложилось впечатление, что сей старательный, но слегка незадачливый воин Христов старается находиться подальше от Астура. Всё закономерно, ведь золотой век фаворита, как правило, недолог. После фавора следует опала.

Однако теперь за чёрной фигурой африканца снова замаячила тень предстоятеля. Ибо даже самый последний глупец понимал – покупать у скамаров детишек по собственной инициативе Африкан бы не решился. Надо полагать, отношения его со своим покровителем перешли в иную плоскость, но не прекратились полностью, как мнилось многим.

Очень скоро на Александрийского, так стали называть его варвары, была открыта охота. Он, якобы, своими подлыми действиями нанес обиду нескольким славным родам! Чёрный паравалан был объявлен гавурдней, то есть приговоренным, объектом кровной мести.

Так Африкан Александрийский сделался мишенью – от Скамарского поля до Виндобаны он удостоился чести стать персоной «нон грата»*(лат. нон грата – нежелательное лицо).

Лимитаны, узнав о нешуточной опасности, грозящей своему соратнику – а узнали они о ней почти сразу же после того, как уроженец черного континента стал гавурдней, ибо второе правило лимитана, о коем я упоминал, исполнялось ими неукоснительно – конечно же, предупредили собрата по оружию о нависшей над ним угрозе.

Африкан отнесся к предупреждению более чем серьезно – он укрылся за стенами Астура и более уже никогда не выходил за пределы их.

Однако пропажи детей в варварских сёлах продолжались. Оказалось, что злокачественная опухоль успела разойтись слишком далеко по округе.

Многие хлифтусы, забросив свои прежние разбойные делишки, принялись за это гадкое ремесло. Астур же охотно скупал варварских детей – для дальнейшей их перепродажи в Константинополь.

Занятие сие оказалось настолько выгодным и прибыльным, что в него вовлеклись даже уважаемые члены городской курии. О корыстолюбивых же астурийских купцах не приходилось и говорить.

Корабы, что спускаются вниз по Данувию и далее по Истру*(тоже Дунай, но после впадения в него реки Савы) в Эвксинский Понт*(Черное море), тайно вывозили белокурых мальчиков и девочек, выкраденных из родных хузов, в далёкий Ксаргард. Помимо собственной воли покидали они дикие данувийские берега.

Похотливец Мартиниан, потакая своим извращённым потребностям, открыл ящик Пандоры. Греховная зараза – а торговля детьми есть самая настоящая зараза – поглотила корыстолюбивый Астур.

Бог когда-нибудь накажет этот город за сей страшный грех. Астурис ещё умоется кровью, помяните мое слово!

Гектор, понимая, насколько далеко может завести весь город это мерзкое занятие, противился торговле детьми, как мог. Он был одним из немногих горожан, кто всеми силами пытался прекратить сие, пагубное для христианина, занятие.

И вот однажды случилось так, что до главы лимитанов дошли сведения о том, где и когда пойдёт на Астур очередной карахван убилтойсов, поставляющих развращённым астурийским торгашам несчастный живой товар.

Неожиданные гости появились под городскими стенами уже ближе к вечеру, оповестив о своём прибытии стражей городских врат.

Их было двое. Вооружённые лишь прамеями, одетые в полуистлевшие от старости меховые шкуры, варвары сии являлись тайными осведомителями Гектора. Они просили о помощи.

– Скамары собрали партию из десяти человек – семерых мальчиков и трёх девочек. Завтра они планируют прийти сюда. Нам надобно уже сегодня остановить их, иначе будет поздно! – горячился один из пришедших, молодой худощавый охотник по имени Пурсус*(готск. пурсус – сухой).

Второй его напарник, пожилой уже вигинг, прозывался Скабабарбом*(готск. скабабарб – выскобленная борода). Бороды сей варвар не носил никогда – по причине того, что она очень плохо росла. Полтора-два десятка волосин, данных ему Богом вместо полноценной растительности на влитсе, он предпочитал безжалостно выскребать, ибо – лучше уж вообще никакой бороды, чем жалкое подобие её.

Командир лимитанов прекрасно понимал, что нападение на скамаров – пользующихся, надо полагать, покровительством самого Мартиниана – могло быть чревато дальнейшим ухудшением отношений с предстоятелем. Однако он не желал оставлять без внимания мольбу варваров – а те именно умоляли о помощи. Они утверждали, что мужчин в данное время на вихсах нет – следовательно, заступиться за бедных детишек некому.

Опять же, профессиональная честь Гектора немало страдала от наглых действий разбойников, под прикрытием похотливца Мартиниана распоясывавшихся всё более и более.

В общем, недолго думая, командир лимитанов принял решение – несмотря на сгущавшиеся сумерки, немедля выдвигаться на марш. Вместе со своим тестем, отправился в поход и муж честной Трифены, юный Патрикий.

К сожалению, рядом с Гектором не было пророка, и поэтому он не мог знать, что просьбы и мольбы о помощи его якобы друзей, являлись не более чем искусно расставляемой ловушкой. И Скабабарб, и Пурсус продались скамарам. Свои серебреники они уже получили.

Лимитанов ожидала засада на самом узком участке лесного ганга – там, где крутые холмы, стесняя друг друга, обрывами сваливаются в быструю реку. Внезапно засвистели архвазны, выбив из сёдел сразу пятерых всадников. С глухим шлепком тюкнуло в затылок шестого – брошенное умелой рукой лёгкое копьё-ассагай настигло свою цель.

– Выходите, трусы! – лишь успел крикнуть в отчаянии Патрикий, сжимая до боли в пальцах рукоять верного гладиуса.

Юноше ответила лишь злая архвазна, смертельно клюнув его железной газдой под самый кадык.

Скамары, конечно же, не собирались давать людям Гектора ни единого шанса, и выходить на открытый бой с латенами никто из них не собирался. Этот расстрел был спланирован заранее –своих палачей лимитаны так и не увидели.

В общем, оттуда не ушёл живым ни один легионер. Скамары перехитрили Гектора. Предательство Скабабарда и Пурсуса унесло жизни полутора десятков лучших пограничников Астура. Мартиниан мог, наконец, отблагодарить Бога за избавление от своего давнего недруга и соперника.

Однако власть над лимитанами не перешла в руки Мартиниана. Хвала Господу, легионеры избежали зависимости от порочного священника. Командование над астурийскими легионерами взял в свои руки пришлый офицер, по имени Авитиан. Он прибыл в город по личному указанию епископа, старинного друга покойного Гектора.

Это был уроженец Лавриака, юноша из знатной и богатой семьи – честолюбивый, но не склонный к интригам. Достаточно храбрый, но одновременно и благоразумный.

Разума его хватило для того, чтобы не испортить отношений с Мартинианом, однако на поводу у церковного настоятеля самолюбивый Авитиан не пошел. Короче говоря, в отношениях между лимитанами и параваланами всё осталось по-прежнему.

Я же с тех пор стал охранником Трифены. Сильван многим был обязан её отцу – поэтому, когда девушка в одночасье осталась безмужней сиротой, у меня не возникло даже тени сомнения, как следует поступить.

Я оберегал и опекал Трифену от всяческих неприятностей, по мере возможностей. И, смею надеяться, сие получалось у меня неплохо. До последнего момента, пока не был похищен Евгиппий.

Теперь же я сильно сомневаюсь в своём профессионализме – ибо обыкновенная тётка, пусть даже и поющая колдовские гимны, смогла одурачить Сильвана!

– Стангулла – далеко не простая тётка, – возразила тут же Трифена, – а в твоём благородстве души я никогда не сомневалась. Спасибо за всё, Сильван! Не знаю, как я смогла бы пережить без тебя то нелёгкое время, когда внезапно бедная сирота осталась и без мужа, и без отца. Ты один оставался для меня защитой!

Честная вдова вдруг всхлипнула и отвернулась ото всех, уткнувшись папе Галюбинсу в подмышку. Великан ласково гладил её по спине, бормоча простые, но так нужные любой женщине, слова утешения.

Очи Сильвана тоже подозрительно блеснули. Он торопливо отошёл и с отрешённым видом уставился в окно. Скорее всего, суровый паравалан не хотел, чтобы присутствующие видели его скупые слёзы.

– Не надо плакать, друзья мои, успокойтесь! Давайте сядем снова за стол и помянем добром Гектора с Патрикием, вероломно убиенных разбойниками, и сложивших головы на службе!

– Да святится им Царствие Небесное! – пробасил, соглашаясь с Божьим человеком, папа Галюбинс.

Все гости снова расселись за стол – им предстояло ещё многое обсудить, ибо непростые времена наступали в Астуре.

Они стояли неподалёку от городских врат, никак не решаясь разойтись по разным сторонам.

– Не стоит так переживать, право, – успокаивал свою законную супругу папа Галюбинс, – ты ещё встретишься с Сильваном, милая. Не на войну же он уходит, в самом-то деле!

– Не на войну? – вытирала слёзы Трифена, – не на войну, говоришь? А кто утверждал, что варвары скоро появятся под стенами Астура? Или ты уже изменил своё мнение и теперь полагаешь, что они идут сюда с миром?

– Нет, ничего не изменилось – но с чего ты решила, что Сильван попадёт на войну?

– Он же остаётся здесь! – Трифена даже притопнула ногой. До чего же, порой, непонятливым может быть папа Галюбинс!

– В тысячный раз повторяю тебе, милая Трифена, – терпеливо и ласково произнёс папа Галюбинс, хотя щека его начала непроизвольно дёргаться, – Сильван остаётсяс Божьим человеком. Да, пока Северин будет находиться в Астурисе. Но это ненадолго. Скоро уже праведник покинет сей город, и Сильван последует за ним.

– Уважаемая Трифена, тебе действительно не стоит ни о чём беспокоиться. Мы покинем Астур гораздо раньше того времени, когда варвары придут сюда, – успокаивал честную, теперь уже не вдову, а супругу папы Галюбинса, Северин.

– Отныне я твой заступник, – торжественно провозгласил папа Галюбинс, – вернее, даже не отныне, а со вчерашнего дня. Когда мы обручились и обвенчались, как полагается честным христианам! Сильван же станет охранником Божьего человека.

– Да-да, конечно, я всё понимаю и ни за себя, ни за Евгиппия теперь уже совершенно не беспокоюсь. Но, я боюсь за Сильвана!

Слёзы снова потекли по щекам Трифены. Ох, уж эти женщины!

– Сильван, скажи ей что-нибудь сам! – на папу Галюбинса было жалко смотреть.

– Не нужно за меня бояться, домина. Пока я нахожусь рядом Божьим человеком, все напасти обойдут меня стороной! Сильван, уверовавший во Христа всей душой ещё с ранней юности, а потом увидевший воочию лицемерие и обман христиан, давно уже искал человека, подобного Северину – дабы укрепиться в вере своей во веки вечные! Праведник нужен мне, как воздух. Ты понимаешь, о чём я, домина?

– Да! Оставайтесь с Богом. И пожелайте нам счастливой дороги!

– Бенум курсум! Бене амбула!

Трифена махнула на прощание рукой и, будучи легко подсажена заботливым папой Галюбинсом на сидячее место, устроилась там рядом с Евгиппием. Папа щёлкнул кнутом – пара гнедых тяжеловозов, запряжённых в массивную повозку с огромными деревянными колёсами, называемую здесь по-варварски арбой, неторопливо зашагала к растворённым городским вратам.

Воскресная служба уже заканчивалась. Предстоятель, облачённый, как и полагается, в золочёные одеяния, предстоял на амвоне, опираясь на резной посох – лицом к молящимся. Сладкоголосое пение разносилось с хоров. Прихожане, кто как мог, вторили певчим.

Но сию благообразную идиллию нарушила непотребная выходка Северина. Именно выходка – только так Мартиниан мог назвать то, что сотворил в городской церкви человек, называющий себя Божьим!

Нагло взобравшись на амвон, он с силой пихнул предстоятеля в грудь – так, что тот потерял равновесие и пошатнулся, едва не свалившись с ног.

Божий человек, не теряя времени даром, обратился с увещеваниями к толпе. Его грозный глас разносился под каменными сводами, подобно звукам иерихонской трубы.

Речь проповедника поразила многих – впечатлительных и не очень – горожан. Северин не жалел красок, пророча скорые беды нечестивому граду Астуру. Грозил неотвратимым наказанием Господним его беспечным и сребролюбивым жителям.

Прихожане, позабыв о молитве, с ужасом внимали страшным словам, что безжалостно сыпал полновесным горохом на их головы оборванец с нищенской хруггой вместо резного золочёного посоха. Пение, конечно же, как-то само собой прекратилось.

Голос Северина, неожиданно зычный для его тщедушного тела, становился всё громче и громче. Праведник начал конкретно перечислять те грядущие напасти, которые, по его мнению, угрожали городу. Пугая впечатлительных домин и малолетних детишек, говорил он о рыскающих под стенами города убийцах-варварах, что жаждут сгубить и сам Астур, и его глупых, отвернувшихся от Бога, жителей.

Однако Мартиниан начал приходить в себя. Очи его уже налились кровью – точь-в-точь, как у разъярённого быка-стиура во время гона.

Как посмело это ничтожество сотворить сию неслыханную наглость – перебить его, Мартиниана, на полуслове и прервать службу?!

– Убрать! – обретя, наконец, голос, возопил глава церкви, – в мешок!!! С головой запихать! Связать покрепче и бросить в Данувий!

Скоро дюжие руки параваланов подхватили Божьего человека под локотки и сверзли прочь с, самовольно занятого им, амвона.

– Ты так ничего и не понял, Северин! Что же – не понимаешь по-хорошему, будет тебе по-плохому. Остынь! Поплавай в водичке, попускай пузырики! Это, конечно, не Нил, здесь не имеется крокодилусов – но на корм рыбам ты отлично сгодишься. В мешок его, я сказал! Это моё последнее слово. Да будет так!

Мартиниан сжимал кулаки так, что из-под пальцев его сочилась кровь – впрочем, всё шло, как обычно. Ярость, животная ярость застилала очи предстоятеля, припадок бешенства совершенно вывел чувственного эллина из себя.

Загомонил разноголосо народ, будто избавившись от внезапного наваждения. Толпа прихожан начала колыхаться, словно разлив Данувия в ветренную погоду. Ничего хорошего праведнику это не сулило!

Но Божий человек, не обращая внимания на посЫпавшиеся со всех сторон затрещины, влекомый своими суровыми стражами к выходу, не переставал изрыгать мрачные пророчества:

– Всё пойдёт прахом! Погибнет Астур, сгорит в жарком пламени! Не защитят его ни высокие стены, ни храбрость лимитан! Потому как, отвернулись жители от Бога! Но не ждите, когда Бог отринет вас! Истинно говорю вам, несчастные – пока не поздно, повернитесь ликом ко Христу!

А возле самого притвора, лишь только железная хватка параваланов чуть ослабла, Божий человек, извернувшись, высвободился из рук их:

– Я назову день и час гибели Астура! Те, кто сейчас не верят мне, вскорости горько пожалеют об этом! Многие сотни, тысячи синеглазых голодных убилтойсов скоро уже подступят к городским бургам!

Глава 22

– Хм, хорошо! Скажи, праведник, что в таком случае остаётся делать нам, горожанам? Коль ты утверждаешь, что ни сила оружия, ни умение солдат, ни даже высота стен помочь Астуру уже не в состоянии. Каков выход, предлагаемый тобой?

Спокойный и чуть насмешливый голос принадлежал молодому знатному воину. Тонкая ткань туники, со вкусом подобранные цвета одежды, дорогие узорные кальцеи на ногах, манера речи – всё выдавало в нём человека непростого происхождения.

– Слушайте все! Того, что я требовал от вас ранее, а именно – умерить свои пороки и немедленно покаяться – теперь уже будет недостаточно. В грехе своём вы, жители Астуриса, зашли слишком далеко. Богу уже нужно больше.

Богатые, раздайте своё добро нищим и страждущим! Истовое покаяние и трёхдневный наистрожайший пост, предполагающий лишь хлеб и воду. Для всех горожан, без исключения! И, самое главное....

Глухой ропот толпы, снова быстро переросший в озлобленный галдёж, перекрыл последние слова Божьего человека.

– Раздать всё, как же! На хлеб и воду нас посадить захотел! Ишь, умный какой нашёлся! Прав Мартиниан – в мешок его, да и утопить в реке, как собаку бешеную!

Знатный римлянин поднял руку, пытаясь утихомирить разбушевавшиеся страсти:

– Тише вы, помолчите! Что же ещё? Что главное?

– Умилостивительная жертва!

– У-ми-лости-вител-ьная, говоришь? – подал снова голос со своего амвона Мартиниан, – умилостивительная жертва? Что ты такое несёшь, нечестивец?! Я давно подозревал, что ты еретик! Язычник! В мешок его, братья! В Данувий!!!

– Со слезами покидаю я вас, астуриане, ибо оплакиваю уже несчастную долю города и горожан. Через пять дней, после заката солнца, Астур заполыхает!

– Проливай слёзы лучше по себе, – бросил с ледяной ухмылкой Мартиниан.

Параваланы потащили Божьего человека прочь из базилики – а вослед Северину сыпались уничижительные проклятия, на которые не скупились горожане, так и не поверившие ни единому слову праведника.

– Ну, вот и всё. Сейчас примерим мешочек и – счастливого плавания!

Параваланы дружно рассмеялись. Их было четверо – двое вели Божьего человека, крепко держа под локотки, ещё двое шагали рядом.

Послышался глухой удар – один из конвоиров начал заваливаться набок. Из-под капюшона его потекла кровь.

В сумраке подворотни маячила тёмная фигура. Второй паравалан совсем не-по христиански выругался и замахал дубиной.

– Я узнал тебя, беззубый Сильван! Зачем ты лезешь не в своё дело? Знаешь ведь, что добром для тебя это нападение на Христовых воинов не кончится!

– Христовы воины, говоришь? Ну, если ты Христов воин, тогда отпусти праведника!

– С какой стати? Да, будь он хоть самим Санта Николаусом, я не имею права его отпускать, ибо приказание синдика для паравалана является законом. Тебе ли этого не знать, перебежчик?

– Каков же приказ Мартиниана?

– Утопить наглеца!

Не успел паравалан закрыть рта, как брошенная Сильваном дубинка крепко приложилась к его голове. Ещё один конвоир Северина оказался надолго обезврежен.

– Эй, двое! Я даю вам шанс, – голос Сильвана казался спокойным и даже слегка сонным, – убирайтесь отсюда, прочь! Только быстро, считаю до трёх.

Но считать не пришлось. Параваланы знали, кто такой Сильван. Они без разговоров отпустили Божьего человека и тут же растворились в вечернем сумраке. Однако совсем скоро послышались их крики, призывающие на помощь к себе городских стражников.

Похоже, Северину с Сильваном далеко уйти не удастся. Точно! Скоро уже прамеи стражников скрестились пред нарушителями спокойствия.

– Ты потребовал от людей невозможного. Тебе ли, пророку, было этого не знать?

Благородный аристократ, с коим давеча Северин беседовал в базилике, всё разрешил по-своему. Теперь же он сопровождал Божьего человека до городских врат – дабы отправить того прочь из города. Как говорится, подальше от греха.

– Господин ведёт речь о пиакулуме?*(пиакулум – умилостивительная жертва. Жертвоприношение, во время которого в качестве возлияния кропилась кровь, жир сжигался на алтаре, а мясо употреблялось в пищу жертвующим и его близкими), – ухмыльнулся в ответ праведник.

– Не старайся выглядеть глупей, чем ты есть на самом деле. Конечно же, нет! В конце концов, говорят, что жители Куккулиса давно уже проливают человеческую кровь на жертвенные камни, но – ни манна небесная, ни горящие камни – ничего не падает им на головы с неба. Я о другом.

Ты утверждал, что незавидное будущее Астура и нынешний образ жизни его обитателей имеют между собой прямую связь. Призывал богачей, покаяться и раздать всё своё добро нищим.

Но, ты же прекрасно понимаешь, что ничто и никто – даже апостолы Христовы – не может заставить людей расстаться с богатством по доброй воле. История про Ананию и Сапфиру служит тому примером.

Следовательно, твой безумный рецепт – вкупе с желанием посадить весь город на хлеб и воду – был изначально обречён на провал. Ты не мог этого не понимать.

– Конечно, – легко согласился Северин, – но..., но я был должен попробовать. Я должен был сделать людям предложение, чтобы они имели выбор.

– Мне всё ясно.

Они больше ни о чём не толковали. Далее, до самых городских врат, конвой сопровождал Божьего человека и Сильвана в полном молчании.

Лишь когда отворилась скрипучая калитка бурга, Северин, шагнув уже в вечернюю темень осени, повернулся к своему провожатому:

– Милостивый воин, я говорил правду. День и час, названный мною, верен. Смерть поглотит Астур. Так будет.

– Бог ведает. Удачи, праведник.

– Она понадобится тебе, совсем скоро. Более чем мне. Храни Христос храбрых лимитан! Мы же уходим.

Две тени растворилась в густой черноте осенней мглы. Северин и его спутник двинулись в путь, покинув навсегда неприветливый Астур.

Идья был долгим, и конец пути уже близился. Плаксита надеялся пересечь Данувий против Астура. Потом, углубившись в пределы Норика, пересидеть зиму где-нибудь в горах, неподалёку от города, изобилующего съестными припасами и товарами первой необходимости. Силубряных скаттов для торга у ругов имелось с избытком.

А ранней весной подняться и двинуться дальше, под сень крылов римского орла – туда, где треклятые готы не смогут достать, малочисленных ныне, ругов. Свой народ года куназ обязан сохранить, во что бы то ни стало! Но для этого требовалось десять, а лучше, двадцать лет мирного существования.

Ранние сумерки уже опускались на землю, собираясь укутать промозглой предзимней тьмой голые деревья. Варварский карахван встал на ночёвку совсем неподалёку от полуразрушенного бурга.

Запалились фоны походных костров – робких, не пышущих бринном, достаточных лишь для того, чтобы сварить в казах похлёбку из вяленого мимса с кореньями и травами, да прожарить на углях плоские рубленные куски, замешанного на скорую руку, овсяного биста*(готск. бист – тесто).

Пусть руги отдыхают, завтра предстоит тяжёлый день. Карахван поднимется ещё до наступления ухтва, ибо с первыми лучами сунно*(готск. сунно – солнце) уже нужно будет двинуться далее.

Плаксита кинул в рот пригоршню сушёных ягод винабаси, отхлебнул из отделанного силубром, стикласа. Протянул жилистые, перевитые венами пясты к пляшущим змейкам фона.

Дурное предчувствие беспокоило года куназа. Плаксите казалось, что смерть ходит где-то рядом, совсем неподалёку, ищет его – дабы сгубить и самого правью, и весь народ ругов.

– Валданс! – плечистый воин в кольчужном яцерине, возникши из сумрака, отвлёк правиндонса от тревожных мыслей.

– Присядь, гахлиба, утоли жажду. В ногах правды нет.

Плаксита кивнул на мохнатые еловые ветви, раскиданные возле огневища. Повелительно махнул рукой – расторопная девушка-пиви*(готск. приви – служанка) тут же поднесла пришельцу рог-стиклс с яблочным вином.

– Хвохтули! – кмит*(кмит – заимствовано из латинского "комит", здесь помощник, приближённый правителя) осушил стиклс до дна, отёр вислые усы, – хорош липу!

– Теперь говори.

– Тот самый наус, что на галге...

– Никак, ожил? – шуткой года-куназ пытался скрыть своё, всё более возрастающее, беспокойство.

Лик, насаженный на кол, не вызвал ни у кого из ругиев ни малейшего беспокойства. Как, впрочем, и хлэв с хубипами на шестах. Обеспокоились, пожалуй, только хунды. Вуллас*на загривках псов вставали дыбом – они рычали и повизгивали, пуская слюну. Но ни один из псов не рискнул приблизиться к хлэву.

Иное дело – люди. Реакция их была куда сдержанней. Те из ругов, кто исповедовал христианство, мимоходом творили крестное знамение, осеняя чело троеперстием. Державшиеся старой веры, привычно поминали предков – чур, чур! И всё. Мёртвый, в отличие от живого, никому не мешает.

Однако Плаксита, склонный видеть во всём Божий промысел, воспринял зловещую встречу с ликом не иначе, как тайн*(готск. тайн – знак, знамение) свыше. Как ещё одно подтверждение того, что впереди напасть.

– Нет, – усмехнулся в ответ кмит, – с ним-то как раз, всё в порядке. То есть – так, как должно быть. Наус мертвей мёртвого, сидит смирно на своём колу. Тут другое. Его требуют захоронить... кто требует? Сейчас объясню. Слушай.

Наши магусы, которым до всего есть дело, принялись обследовать окрестности становища. Острым мальчишеским зрением они смогли заметить, что из нутра бурга, развалины коего темнеют неподалёку, исходит мерцание. Ну, вроде как, кто-то там лучарну палит.

Следуя примеру твоего младшего сунуса, неугомонного Тверды, вооружённые скрамасаксами, отправились любопытные мальчишки в башню. Там они обнаружили двоих человек.

Один из них – по виду бидагва, второй выглядит немногим лучше. Странная парочка. Один называет другого прафетусом, то есть пророком. И, судя по всему, подчиняется ему.

Прафетус в разговоре с ругами пояснил, что явился сюда, дабы проводить в последний путь несчастного дупу*(готск. дупа – покойник), тело которого, расклёванное пти-яцерами, скоро будет предано земле. На вопрос – кто же станет гробьей*(от готск. гробан – копать) несчастного – оный прафетус ответил: вы, ругияне.

После сих слов руги подняли его на смех, но он сильно разгневался и сказал, что не хочет ни с кем из нас более разговаривать. В общем, прафетус желает встретиться с тобой, года-куназ. Говорит, что имеет к тебе важный га-вурди. И, похоже, он действительно кое-что знает.

– Что ж, веди сюда этого…, пророка, – Плаксита внутренне подобрался. Вот он, тайн!

Вскоре к года-куназу подвели тщедушного, обросшего чёрной бородой аж до середины бруста, человека. Он вышагивал по мёрзлой заиндевелой земле, совершенно босыми ногами.

Плаксита охнул. До какой же нищеты должен был докатиться этот оборванный бидагва!

– Пиви*(готск. служанка)!

– Я здесь, правиндонс! – черноглазая смешливая эллинка, стараясь предугадать пожелание своего валданса, тут же появилась пред его очами.

– Поищи, милая, в арбе скоки! Подай несчастному, пусть обуется.

– Можешь не утруждать себя, Флакцитей! Северин привычен к морозам, ибо прожил в земле скифов не один год, – с достоинством отвечал пришедший.

Он назвал года-куназа на латенский манер. Этот, пожалуй, сделан из кремня – суровый, даже по имени! Не было дрожи в членах Северина – ни стужа, ни страх не сотрясали щуплого тела. Босые ступни твёрдо попирали мёрзлые камни, словно не лёд был под ногами у него, а июньская шёлковая трава.

– Присядь…, прафетус. Выпей медоса. Или же, ты желаешь липу? – правья внимательно осмотрел гаста*(гаст – гость).

Мог ли он встречаться с этим человеком где-либо ранее? Пожалуй, нет. Не виделись.

– Благодарю, Флакцитей. Я шёл сюда не для того, чтобы распивать медосы.

Божий человек скромно притулился к стволу дерева, заняв самый краешек ковра из пахучего лапника.

– Зачем же ты здесь? Что привело слабого сакердота, чьё место в тёплой келуле пред лучарной, сюда – под тыньес мрачных деревьев дремучего леса?

– Я появился здесь для того, чтобы спасти народ ругиев! – бидагва дерзко уставился прямо в очи правиндонсу.

– Вот как? От какой же опасности хочет уберечь неразумных ругов всезнающий бидагва, и что он за это желает получить?

– Не смейся, король, а выслушай меня. Беспощадные морпри идут сюда. Случилось то, что обязательно должно было случиться. Хищники – на растерзание коим когда-то были оставлены легкомысленными римлянами благодатные равнины Паннонии – пожрали там всё и вся.

Теперь же, уверенные в своей безнаказанности, они устремились в земли Империи. Скоро под стенами Астура появятся стаи ненасытных кровожадных волков.

Не ходи в Астурис! Не высовывайся. Пережидай опасность здесь, в глухом лесу. Сиди тихо, как мышь – таким образом, сохранишь ты и себя, и свой народ.

Вот оно что! Валамир упорно пытается нагнать беглецов. Не хочется даже думать о том, что станется с ругами, коли готам удастся дотянуться до них. Однако хитрый года-куназ сумел не выдать своего давнего страха.

Северин услышал следующее:

– Это всего лишь слова, прафетус. Пустая болтовня. Как я объясню своим людям, уже страдающим от холода, что мы должны сидеть в дремучем лесу на морозных кочках ещё неопределённое время – покуда какие-то неизвестные морпри не разграбят, уже близкий нам, Астур?

Возражение Плакситы имело под собой основание. Три дня назад, во время га-рюни – что собрал года-куназ на широкой, окружённой могучими дубами, поляне – нашлись горячие головы, обвинившие правью в нерасторопности. И их можно было понять.

Уставшие хотели роздыха. В пути болели дети, умирали старики. Руги теряли скот – главное своё богатство. Гибли кормилицы колбо, спасавшие людей в голодное весеннее время кружкой жирного милукса.

Медлительностью движения некоторые, особо нетерпеливые, прямо попрекнули Плакситу. Конечно, осторожность валданса никто не назвал прямо трусостью – но многие его подчинённые могли расценивать подобное поведение, как ничем не объяснимый каприз, давно уже свихнувшегося от горя, пожилого человека.

– Истинно говорю тебе, король, – не минует и трёх дней, как Астур падёт! Не веди дальше людей, оставайся зимовать здесь. Пусть ругии ставят гарды в этом лесу, ибо до весны выходить из чащоб смертельно опасно!

– А что будет весной? – в голосе Плакситы всё ещё слышалась подобие насмешки.

– До весны нужно дожить! Не сгинуть!

Года-куназу стало немного жутко. Чувствовалось, что собеседник умеет убеждать. Тот пыл, с коим Северин произносил слова, мог возжечь сердце человека.

– Что же ты хочешь взамен, прафетус?

– Пока немногого. Похороните дупу, согласно христианскому обычаю. Душа казнённого давно уже мается в мрачных лабиринтах халлы. Непогребённое тело – это глумление над трупом. Лик убиенного требуется предать земле.

– Нам нет дела до него. Надо полагать, на кол посажен хлифтус, и своё он получил по заслугам. С какой стати мои люди должны ублажать дух морпри? Опять же, старики толкуют, что тревожить навьев ни в коем случае нельзя. Кто знает, возможно, после того как руки живых притронутся к мёртвой плоти, лик возвратится – и начнётся великое зло. Такое случалось. Нет, Северин. Никто из ругов не согласится даже прикоснуться к насаженному на кол чужаку.

– Флакцитей, это нужно сделать. Вы – христиане, и должны следовать христианским законам!

Глаза Божьего человека сверкнули, как часто случалось с ним при сильном волнении. Скоро уже слёзы потекли по щекам Северина.

– Наши законы иные. И Христос у нас иной. Ты знаешь это не хуже меня, – правиндонс ругов твёрдо стоял на своём.

– Не лика того, кто на галге, следует вам опасаться, король! Бойтесь других навий. Женщина в голубом жаждет крови и давно уже корчится от голода в своём хлэве!

Божий человек вдруг замолк. Отирая слёзы, он поднялся на ноги и медленно побрёл прочь от упрямца Плакситы.

Глава 23

Их нагнали уже после рассвета, возле самого моста. Северин с Сильваном отдыхали, присев на чёрную корягу – останки могучего дерева, вывороченного когда-то из земли злым ураганом. Они только-только сотворили утреннюю молитву.

Четверо всадников в меховых тёплых куртках – без прамей, но с мечисами в фодрах, ловко прилаженных за спинами – вынырнули из чащи леса. Ноги их, обутые в кожаные скоки на деревянных толстых подошвах, были по самые книу*(готск. книу – колени) замотаны грубыми самоткаными платами. Кольчужные чешуи яцеринов, надетых поверх звериных шапок и пайд, делали всадников действительно похожими на яцеров. В поводу они вели ещё двух коней.

– Собирайтесь! Едем назад. Года-куназ зовёт вас.

Плаксита терпеливо ожидал, пока Божий человек, стойко проехавший на лошади весь обратный путь, с кряхтением слезал с её крупа.

– Следуйте за мной.

На куче еловых лап неподвижно лежал мальчик лет трёх. Он не шевелил ни рукой, ни ногой. Белое, как милукс, влитс застыло, подобно маске. Лишь очи малыша – огромные, синие, обрамлённые пушистыми девичьими ресницами, были живы. Из них текли слёзы.

– Она приходила, – сказал правья, обращаясь к Северину, – жино в голубом фаскья.

Младший сунус правиндонса ругов, двенадцатилетний Тверда крепко спал на охапке сена в тесноте походной арбы. Рядом сопели носами его верные, такие же юные гахлибы. Удобно устроившись в складках меховой тёплой пайды, согревался теплом Твердова тела щенок-хундила, прибившийся к карахвану совсем недавно.

Среди ночи хундила вдруг заплакал. Заскулил, да так жалобно и громко, что разбудил Тверду. Проснувшийся мальчишка с изумлением заметил, что щенок скулит во сне, не открывая век. Может быть, прежняя хозяйка из прошлого, что чесала ласково за ушком и баловала тёплым супой*(от готск. супон – приправлять; мясной отвр с овошами, травами и т. д), явилась ему во сне?

– Хундила, замолчи! – шёпотом приказал Тверда.

Пёсик тяжко, со всхлипом, вздохнул и, зарывши мордочку в сено, притих. Младший сын года-куназа решил прогуляться. Вахтвом проверить никогда нелишне!

Полная мена блестела, словно силубряный, начищенный ретивым гадрахтом, андалуни*(готск. андалуни, так же лун, лен – медаль, приз, вознаграждение). Неверными бликами небесной лучарны высвечивала она сонный стан утомлённых ругиев.

Деревья замерли – перестали шевелиться и шуметь их лапы-тыньес, словно тоже решили немного отдохнуть. Лишь еле слышный рокот недалёкого Данувия нарушал мёртвую тишь ночного леса.

Магус легко соскочил с высокого колеса и, сжимая рукоять скрамасакса, отправился обходить стан.

Вдруг Тверда с изумлением заметил – из шалаша, что сиротливо прижался к толстому стволу столетнего великана, выбрался малый барнила и, смешно семеня ножками, потопал в темноту ночного леса. Сын года-куназа, не раздумывая, кинулся следом за ним. Однако Тверда немного опоздал.

Жино в голубом саване уже схватила малыша и убегала прочь, крепко прижимая дитя к своему брусту.

– Стой! – закричал, что есть мочи, Тверда.

Голубая жино остановилась. Повернувшись к преследователю, она оскалилась в недоброй усмешке и протянула руку. Наруч, обвивавший запястье привидения, странным голубоватым светом отражал лунный свет.

Тверда с размаху ударил. Скрамасакс неожиданно легко рассёк длань, тут же свалившуюся наземь – звякнул о камень браслет. Лик жино исказился от боли. Склоняясь к земле, незваная гасто выпустила малыша и стала, на глазах изумлённого Тверды, превращаться в некое подобие земь-яцера.

Скоро уже, светясь и рассыпая искры, огненная лента взмыла в ночную темень химина и уплыла вдаль, скрывшись среди густых верхушек. Лишь силубряный браслет остался лежать на мёрзлой каменистой земле. Отсечённая же ладонь истаяла наяву – это обстоятельство ничуть не добавило храбрости двенадцатилетнему мальчишке.

Засунув наруч за пазуху, Тверда схватил на руки дитя и кинулся бегом прочь. Со стороны стана уже доносились обеспокоенные крики вардьев, ибо возглас магуса привлёк внимание вахтвома, до того не замечавшего никакой опасности.

Ночная гасто исчезла без следа. А малыш остался жив, но – бездвижен.

Божий человек осмотрел барнилу, ощупал его ручки и ножки, погладил ласково по головке.

– Я не в состоянии исцелить тебя, бедное дитя, ибо – не всемогущ. Может быть потом, позже, я смогу помочь твоему несчастью. Но не сейчас.

Повернулся к рыдающей матери – девушке с пшеничными скуфтами, совсем ещё юной. Обнял её по-отечески за плечи.

– Крепись, дочь моя! Это испытание Божие. Пройдёт время, прежде чем твой мальчик встанет на ноги. Но он обязательно выздоровеет, верь. Так будет!

Хлэв был осквернён. Мёртвые головы – что должны охранять сон своей хозяйки – валялись, разбросанные по земле. Будучи сшибленными со своих шестов лихими ударами, скалились хворни безумными улыбками из жухлой травы, чернели мрачными провалами выклеванных пти-яцерами очей в колючих зарослях ай-хватунди.

– Я догадываюсь, кто это сделал! – процедил сквозь зубы Плаксита и направился в сторону пурпурного, расписанного яркими цветами, хлиянса, аляповато выделявшегося среди арб и шалашей неприхотливых ругиев своей вычурной византийской красотой.

Рубанул мечисом тяжёлый, изукрашенный драгоценной золочёной вошвой, полог-фарахан.

– Стиган*(готск. подниматься)!

Красивый испуганный юноша выскочил из шатра, словно ошпаренный. По всей вероятности, он отдыхал, и года-куназ поднял его прямо с бадии.

– Не слишком ли долго спишь, сунус? – ласково вопросил Плаксита.

Однако очи правьи метали пихвы*(готск. пихво – молния, гром). В такой миг с ним лучше не шутить!

– Я... задремал, после обеда..., это полезно для здоровья. При дворе кесаря принято отдыхать после дневного вкушения пищи, атта.

Юноша осмелился взглянуть в глаза года-куназу – испуг и непонятливость читались в его взоре.

– Телета, ты осквернил хлэв! Чем тебе помешала чужая могила?!

– Я всего лишь срубил с шестов мёртвые головы. А по поводу осквернения..., насколько я знаю законы христиан – нечестивец именно тот, кто кощунственно вознёс к небу мёртвые хубипы убиенных. Он является истинным осквернителем Бога и неба.

Любой мертвец, даже самый отъявленный негодяй, должен лежать в земле! Ибо из праха мы являемся, в прах и уходим.

Правиндонс зарычал с досады. Неужели Телета за пять лет, что прожил в Константинополе в качестве заложника, растерял всё ругское? Знать, в неге ромейской роскоши дети риксов быстро забывают о жизни в суровых варварских краях! Иногда года-куназу казалось, что сын его не понимал простых вещей – а ведь быть ему правьей ругов после смерти Плакситы.

– Нельзя трогать мёртвых! Наус может вернуться.

– Этими сказками потчуют невежественных язычников мракобесы-жрецы! Ты принял Христово учение, отринув глупое язычество! Ответь мне атта, как христианин христианину: почему я должен соблюдать какие-то суеверные традиции?

Церковь прямо и недвусмысленно запрещает почитание бесов, а этот хлэв с хубипами и есть самый настоящий дьявольский хунсластап. Я ничего не осквернил – лишь разрушил бесово капище, свершив тем самым богоугодное дело.

– Оставь его, король. Мальчик говорит правильно. И поступил он, как подобает истинному христианину. Ну, может быть слегка, совсем немного, погорячился. Однако – не судите, да не судимы будете! – неожиданно вступился за Телету Божий человек.

– Неужели и ты не понимаешь того, что произошло, прафетус? – голос правиндонса был всё ещё глух, но ярости в нём уже не слышалось, – она же вернётся опять!

После слов Плакситы воцарилась тишина. Сопел обиженно Телета, хранил молчание и Северин.

Вдруг правиндонс по-волчьи оскалился:

– Впрочем, я знаю, как бороться с подобными напастями! Не по-христиански, а по старым дедовским обычаям!

– Как ты намереваешься поступить, король? – Божий человек обеспокоенно дёрнул бородой.

– Тебе это не понравится, прафетус, – Плаксита снова усмехнулся, – ибо метод наш по-варварски жесток. Я прикажу воинам раскопать хлэв и воткнуть в сердце неупокоенной дупо осиновый кол!

– Бог с тобой, одумайся! – замахал в ужасе руками Северин, – да за такое непотребство все ругии, навеки вечные, будут гореть в адском пламени! Не обрекай свой народ на проклятие Божие, Флакцитей!

– Ты догадываешься, что будет происходить дальше, прафетус? Эта дупо станет приходить снова и снова! Упиры ненасытны, к твоему сведению. Или же, всезнающий прафетус сможет остановить её каким-то иным способом?

– Дупо больше не придёт! Я сделаю так, что голубая жино не сможет выбраться из своего хлэва. Сила веры Христовой гораздо более могуча, нежели ты можешь себе представить.

Жаль, что нас не связывает общая кафолическая вера – возможно, Флакцитей, ты бы более заботился о жизни вечной, а не о делах суетных!

Плаксита насупил грозно брови и уставился на Северина. Тот выдержал тяжёлый взор правьи, горделиво вскинув голову вверх.

И вдруг, молчавший до поры, Телета снова подал голос:

– Атта, я сожалею о том, что случилось с бедным малышом. Но моей вины в этом нет!

Года-куназ утомлённо махнул рукой:

– Ладно, хватит об этом! Поступим по слову Северинову. Посмотрим, каков из него получится провидец!

– Слово Северина твёрже камня! Ни на йоту не отступайте от моих указаний – и случится добро Флакцитею и народу его. Да будет так!

Божий человек наложил заклятье на хлэв голубой жино – после того, как мёртвые головы были собраны проворными рабами Телеты в деревянный ларь и преданы с молитвой земле.

Потом упокоили вздетого на кол. Слуги молодого правьи сняли с галги окоченевший, начавший уже разлагаться лик, а после с торжественными песнопениями уложили его в гробу, выкопанную предварительно заранее.

Подле ямы с мертвецом Северин прочёл странную молитву, слова которой были совершенно непонятны окружающим. Это был не эллинский и не латынь, ибо оные языки в большей или меньшей степени знакомы северным варварам, а ухо руга вполне способно распознать и ту, и другую речь.

В конце концов, гробу завалили землёй, а над хлэвом – опять же, по настоянию Северинову – поставили деревянный крест.

– Не высовывайся из лесу! – вновь наставлял правиндонса Божий человек, собираясь в обратный путь, – Флакцитей, помни мои слова. Не пересекай мост, ибо скоро уже Астур заполыхает. Сохрани свой народ в целости!

– Долго ли нам придётся тут сидеть? – Плаксите, равно как и всем его людям, совсем не нравилась перспектива осесть на веки вечные в этом мрачном, напитанном духами недобрых навий, лесу.

– Зимуйте здесь. Весной же, до того, как проснутся и выползут из своих убежищ ехидны, вы должны покинуть Гадючий бург.

Божий человек, помолясь, взгромоздился на смирного малорослого конька, подаренного ему щедрым года-куназом. Верный Сильван, с парой дубинок за поясом, уже поджидал его. Проводить прафетуса вызвался кмит, и трое гадрахтов.

Тёмный лес скоро поглотил стук лошадиных копыт. Плаксита посидел ещё какое-то время подле огня, глядя в задумчивости на звёздное небо. Потом запахнул поплотней полы подбитого звериным мехом плаща, улёгся рядом с костром, прямо на еловые ветви, и устало сомкнул веки. Года-куназ забылся тревожным беспокойным сном.

Вечер уже наступал, но никто из горожан даже не думал о покое. Астур гулял, отмечая начало тридцатидневных Брумалий*(древнеримский зимний праздничный период в честь Кроноса, Деметры и Вакха (Диониса), оканчивающийся в день зимнего солнцестояния). Предстояла бессонная ночь, ибо с вечера всё веселье только лишь начиналось.

Несмотря на то, что празднество это было сугубо языческим, христиане, коими являлось подавляющее большинство астуриан, не гнушались отмечать сию знаменательную дату. Как, впрочем, и иные языческие праздники, коих в римском календаре имелось превеликое множество.

По улицам города слонялись люди. Компании не очень трезвых горожан, украшенных высохшими цветочными венками, приветствовали друг друга, положенными именно для этих празднеств, словами:

– Вивес аннос*(многая лета)!

– Вивес аннос!

Нет-нет, да и слышалось жалобное блеяние. То упившиеся обыватели крутили нещадно рога упрямым, чувствующим свой скорый конец, козлам. По старинному обычаю, именно сегодня нужно было принести в жертву Дионисию – или же латенскому Вакху, это уж, кому как угодно – козу, ибо последняя объедает виноградную лозу и тем самым, очень досаждает богу виноделия.

Ароматы жарящегося мяса, пряных приправ, медовых сладостей и фруктов плыли из окон, из дворов и атриумов, заполняя собой вечерний воздух городских улиц. Праздник в Астуре только-только начинался, и ничто не предвещало несчастья.

Однако несчастье уже бродило под стенами города. Валамировы готы, уставшие и голодные, а потому злые – и готовые сорвать на ком угодно эту свою злость – уже планировали сравнять с землёй несчастный Астур.

Для них не было секретом ни количество лимитан, охранявших город и прилегающую к нему территорию; ни количество, собственно, жителей. Даже количество богатых людей города, равно как и имена, и места их проживания – всё было досконально известно ушлым вайдедьям. Жизни Астуру оставалось, совсем чуть-чуть.

Ох, уж эти гуннские луки! Составные, изогнутые на каждом конце дважды – они всегда доставляли римлянам немало бед.

Варвары встали грамотно, под ветер – их лучники отправляли «красных хана» в обречённый город, легко покрывая два-три полёта обычной архвазны. Они пускали свои горящие стрелы прямо поверх голов лимитан, бессильно наблюдавших за действиями своих внезапных врагов из-за зубьев бурга.

Было понятно с самого начала, что это не скамары. Движения нападающих были отработаны и слажены, команды их главарей – чётки.

Город скоро заполыхал. А потом всё пошло так, как должно было пойти – крики обезумевших жителей, кровавая схватка между гарнизонными стражами и, пытающимися спастись от пожара, горожанами, случившаяся прямо подле городских врат – потом внезапный напор снаружи....

Треск ломаемых врат, гортанные возгласы нападающих – неожиданно многочисленных и по-звериному жестоких сынов Севера.

Синеглазые убийцы пришли в город – ему не помогли ни высокие стены, ни богатства. Случилось именно так, как предсказывал человек, называвший себя Божьим.

На площади подле базилики подходил к концу недолгий, но ожесточённый бой. Лимитаны ещё отбивались, держа из последних сил строй, но было ясно, что развязка вот-вот наступит. Ряд латенов упрямо, чудом смыкался, но – увы! Легионеры падали один за другим.

Оборонять-то, собственно, было и нечего – лимитаны давно уже не надеялись отбиться. Они лишь желали продать свои жизни подороже, ибо надеяться на пощаду не приходилось. Лучше погибнуть с оружием в руках, чем, подобно бессловесной овце, быть принесённым на хунсластап кровожадных языческих богов!

Каждый из оборонявшихся ожидал неминуемого смертельного удара и молил Бога лишь об одном – чтобы не достаться живым в руки варваров, этих безжалостных слуг дьявола.

Здоровяк в рогатом шлеме метко швырнул в сторону Авитиана дубинку, усеянную костяными шипами – ужасный звон, разрывающий голову на части, ударил офицера по мозгам. Затем наступила темнота.

Варвары ворвались в базилику. Один из воинов с силой отпихнул привратника, пытавшегося преградить безбожникам путь в святую церковь. Немощный старик, просто-напросто, откатился в угол придела и там затих. Распалённые боем, нападавшие уже готовы были начать крушить здесь всё подряд, но громкий голос остановил их.

– Уймитесь, несчастные! Что вы делаете? Или, нет среди вас христиан? Есть, я знаю! Вы, христиане, должны знать, что Христа не обманешь! Он всё видит и накажет тех, кто, молясь Ему одной рукой, другой же – Его обворовывает и разоряет.

Даже Аларих не тронул ни единой церкви в Риме, когда воины его грабили и жгли Вечный Город! Даже он, в беспримерной дерзости своей посмевший, впервые в истории, захватить и разорить Рим, не решился тронуть тогда ни единого Божьего дома. Заклинаю Вас именем Иисуса – остановитесь в приделе и не смейте идти далее!

Мартиниан, одетый в золотое облачение, стоял посреди базилики и сжимал в руке крест, держа его над головой.

Глава 24

Варвары заметно стушевались. Они толпились на входе, не решаясь пройти дальше, вглубь здания. И неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы вдруг не появился высокий воин в рогатом хелме.

Седые длинные скуфты его падали на плечи, выдавая немолодой уже возраст. Гадрахты почтительно расступались перед ним, давая дорогу – тех же, кто не успел убраться с его пути, седовласый варвар разгонял пястом, размахивая им по сторонам, словно молотом.

Наконец, он выбрался на свободное пространство – остановился в двух шагах от Мартиниана, снял с головы хелм. Грозно встопорщенные, седые усы его торчали в разные стороны.

– Ты прав, годья! Негоже христианам грабить христиан. Пусть Валамировы воины идут отсюда. Они могут насобирать немало скаттов в иных местах – например, если хорошенько перетрясут домусы куриалов. Астур богат.

Я же, года-куназ Вилпистур – морпря, хлифтус и язычник в одной ипостаси – разберусь покуда с тобой. Итак, я честный воин, кормящийся не от хохи, но от мечиса – и зарабатывающий на жизнь свою не пОтом, но кровью. А ты, надо полагать, Мартиниан, предстоятель Астура?

– Он самый!

– Хватило храбрости признаться в том, кто ты есть? Что ж, похвально. Это тебе зачтётся.

– Зачтётся – кем и где? Да кто ты такой вообще, чтобы разговаривать со мной в подобном тоне?

– Зачтётся мной, ибо судить тебя буду я, Вилпистур!

– По какому праву, и на каком основании?

– По праву кровной мести, и на основании человеческих законов, кои ты попирал всю свою жизнь. Я буду тебя обвинять – ты же вправе защищаться. Суд будет скорым, но справедливым. Однако это случится чуть позже.

А сейчас я хотел бы выяснить у тебя кое-что. Слушай внимательно, повторять не люблю. Где в данный момент находится Стангулла?

– Ах, ты о ней! Да забери её к чёрту, прости Господи! Стангулла никак не давала покоя горожанам, они уже были готовы растерзать эту, как они говорили, ведьму. Потому-то я и спрятал её, до поры. Ищи Стангуллу в крипте, четвёртая дверь налево.

Вилпистур щёлкнул пальцами и повелительно махнул рукой. Скоро уже к нему приблизились два воина. Рыжие гривы их выбивались из-под железных шапок.

– Слышали, куда идти? В крипту, четвёртая дверь налево, глухие тетерева! Не сможете найти крипту? Вот же, бестолковые! Пуха, я уже двадцать пять лет думаю и за себя, и за тебя – когда же ты, наконец, избавишь меня от этой обязанности? Если у тебя не хватает мозгов, чтобы найти вход в крипту – найди себе провожатого, в таком случае! Кого? Да вот, хоть его!

Перст Вилпистура ткнул в сторону старика-привратника – уже поднявшегося на колени, но благоразумно предпочитавшего далее оставаться недвижимым. Грозный года-куназ, нахмурив кустистые брови, уставился на коленопреклонённого старика, да так и застыл. Кажется, он что-то соображал.

– Мы, кажется, где-то…, о боги! Тебя я искал по всему Астуру. Как же изменился несчастный зять моего покойного гахлибы!

Но, провалиться мне на этом месте, если бы Вилпистур не был рад видеть живым и здоровым старого пьяницу! Давай руку, дряхлый мой гадела. Поднимайся.

– Ты тоже не помолодел, хлебосольный года-куназ Вилпистур, – вместо приветствия, отвечал старик.

Но видно было, что привратник рад неожиданной встрече – рот его, сам собой растянулся в приветственной ухмылке.

– Ну, что ж, знать, боги нас свели не просто так. Веди моих орлов в крипту. Возьмите за шиворот эту ведьму и притащите её сюда. Что бы вы без меня делали, глупцы? – последняя фраза предназначалась Пухе и братцу его, Ротввуллу.

– Нам нужны ключи, – сказал старик, – я же, хоть и служу здесь привратником, доступа в крипту не имею.

Он вопрошающе посмотрел на Мартиниана. Тот, не говоря ни слова, отцепил от пояса связку массивных, величиной не менее чем с ладонь каждый, ключей и протянул её привратнику.

– Всё, время не ждёт, – бывший тимрья надвинул глубже на голову железный, собственноручно изготовленный хелм, – пошли. Спрауто!

Втроём они отправились в крипту. Вилпистур же снова обратился к Мартиниану.

– Можешь опустить крест, ибо им ты меня не испугаешь. Язычник Вилпистур не боится ни креста, ни святой воды. А судить я тебя буду за убийство моего гахлибы, вигинга Хвитвиндза. Того самого варвара, которого ты приказал сжечь на одном костре с вашими же согражданами.

– Нечестивца, участвовавшего в ритуальных убийствах прельстителей-дьяволопоклонников, называвших себя оригениями?

– Хвитвиндз не участвовал ни в каких ритуальных убийствах – это тебе должно быть известно. Он желал лишь мести. Он хотел получить расплату, расплату за убийство своей родственницы. Всё справедливо, я полагаю.

Лезть в вашу христианскую грызню Хвитвиндз не намеревался. Ему нужна была только Стангулла – однако на ней он, образно говоря, сломал себе шею. Сломал, с твоей помощью. Теперь я, гахлиба Хвитвиндза, намереваюсь восстановить справедливость. Готов ли ты к ставе, Мартиниан?

– У меня нет выбора, надо полагать?

– Выбор есть всегда. Либо отказаться от суда – и повиснуть на верёвке, словно бешеная собака. Либо попытаться на ставе доказать свою правоту. Но, откровенно говоря – думаю, что сие у тебя не получится. Хотя, кто знает. Ну, так как?

– Изволь. Начинай своё судилище.

– Триггвисмунд*(готск. триггвс – верный, мунд – покровитель), сын мой, принеси сюда вон тот трон! Хватит уже, посидел Мартиниан на нём – теперь я присяду!

Одноокий молодой воин с чёрной повязкой на влитсе скоро принёс раззолочёное кресло-трон:

– Вот седалище, атта.

– Ага. Хорошее седалище у предстоятеля, мягкое. Всю бы жизнь на нём сидел! Итак, Мартиниан, ты готов к ставе? Приступим.

Во-первых, я обвиняю тебя в том, что ты беспричинно лишил жизни моего гахлибу Хвитвиндза, хотя Хвитвиндз сей ничего плохого тебе лично не сделал. Повторяю, он не мог участвовать в каких бы то ни было религиозных обрядах и колдовских действиях, ибо к вам, христианам, не имел никакого отношения…

– Позволь перебить тебя, уважаемый дукс! – с нескрываемой насмешкой, протестующее поднял руки Мартиниан.

– Что? – Вилпистур сделал вид, что не замечает сарказма подсудимого.

Пусть его, смеётся! Дальше будет веселее. Мартиниан даже не представляет, какое веселье его ожидает.

– Я христианин! Все добрые кафолики – христиане. С большой натяжкой, но я считаю христианами и варваров-ариан. Пусть имеющих, по поводу природы Христа, своё ересиос*(греч. ересиос – особое мнение), отличное от нашего воззрения. Однако, тем не менее, все ариане в моём понимании – христиане.

Оригениан же я за христиан никогда не признавал! Они и им подобные, суть дьяволопоклонники. Маскирующиеся под почитателей Иисуса, сии слуги Сатаны вводят во искушение простодушных обывателей и сбивают их с пути истинного. Бороться с ними надобно без жалости и сострадания!

Твой товарищ был задержан прямо на дьявольском амвоне, во время нечистой службы. Именно Хвитвиндз намеревался перерезать горло своей несчастной жертве.

– Жертве?! Это Стангулла-то жертва? Плохо же ты знаешь сию особу!

– Поверь мне, Вилпистур – я знаю её достаточно. Мне даже известно об её, так сказать, чародейских экспериментах. Но! Мартиниан достаточно лоялен к всякого рода доморощенным волшебникам и, до определённой степени, даже может смотреть сквозь пальцы на их проделки. Ибо, коли следовать строго букве закона – неважно, Божьего ли, гражданского ли – и карать каждого, кто хоть на йоту отступил от установлений Господних – у империи останется очень мало подданных.

Однако если, как в случае с оригенистами, дело зашло слишком далеко – помочь может лишь калёное железо.

Возвращаясь к вопросу – был ли виновен Хвитвиндз? Повторяю, да! Все улики указывали на то, что Хвитвиндз являлся активным участником нечестивых действий сатанинской секты оригениан. Против очевидного не пойдёшь!

Как ты объяснишь то, что руки Хвитвиндза перед самой казнью были освобождены от кандалов? Скажи мне, Вилпистур – как сие возможно? Просвети меня, как можно освободиться от вериг, на совесть скованных и скреплённых профессионалом своего дела? Это не мои фантазии, сей фактум тебе подтвердит любой горожанин.

Теперь поставь себя на моё место. Какое бы решение принял ты – учитывая ту непонятную чертовщину, что, по милости этих оригенистов, давно уже творилась в городе?

Потому Хвитвиндз и отправился в очистительное пламя! У него не было иного пути. Да, собственно, и до костра-то он не добрался – если уж рассматривать скрупулёзно все детали произошедшего.

– Это как так? Поясни насчёт костра, – Вилпистур озадаченно крутанул ус.

– Повторяю, руки Хвитвиндза каким-то непонятным образом оказались освобождены от оков. Однако он смог скрыть это от охраны. Во время следования к месту казни, Хвитвиндзу удалось выхватить спату у одного из стражников и воткнуть её себе в грудь.

Так что, можешь порадоваться за своего друга. Он успел попасть в ваш рай. На ходу заскочил – на запятки колесницы, можно сказать.

– Это действительно хорошая весть! Ты меня обрадовал, Мартиниан. Но, кто же смог раскрыть его оковы?

– Как раз данный вопрос для меня не является загадкой. Скорее всего, это сделали оригениане. Сии фокусы у подобных прельстителей получаются отменно! В своё время Александрия кишмя кишела различными чудодеями и магами. Схемы действий их примерно одинаковы и более-менее предсказуемы.

– Интересно толкуешь! Приведи какой-нибудь пример. Вы, египтяне, издавна хлебали эту магию полными ложками. Говорят, даже Христос, аж до тридцати лет, постигал магическую науку именно в Египте!

При последних словах варвара Мартиниан досадливо скривил губы:

– Сие есть гнусная клевета и нечестивые измышления хулителей Бога! Зачем Иисусу учиться волшбе у людей, если он сам является Богом? Нет нужды соловью брать уроки пения у воробьёв!

Что касается нечестивых магов, заполонивших когда-то Египет – да, такое было. Мы, параваланы, по мере сил искореняли сию заразу – и кое-что у нас получилось. Слышал ли ты что-нибудь про Хюпатию, варвар Вилпистур?

– Кое-что. А именно, я слышал о ней следующее. Хюпатия являлась язычницей. Причём, учёной язычницей. Она преподавала науки в своей собственной школе и была довольно успешна – как педагог и как учёный. Аристократы, включая многих почитателей Иисуса, охотно посещали её лекции. Что там, в дальнейшем случилось у неё с местными христианами, не ведаю. Знаю лишь, что последние оскоблили её заживо.

Слушай, может быть, мне тоже, э-э… казнить тебя таким способом? Не пугайся, шучу! Мои гадрахты, хоть в подавляющем большинстве своём и язычники, на такую жестокость не способны.

– Это я её казнил! – Мартиниан горделиво вскинул голову.

– Вот как! Сие заявление заставляет меня отнестись к тебе по-иному. Расскажи мне, безжалостный христианин, как ты заживо растерзал несчастную слабую женщину. Полагаю, это очень интересно!

– Я не буду обращать внимания на твою язвительность, ибо нахожусь не в том положении, чтобы требовать от собеседника уважительного к себе отношения. Признаю, что и я был не очень почтителен к тебе, Вилпистур. Так что, квиты. А интересно, или нет – решишь после того, как выслушаешь мой рассказ.

Начну издалека. Слышал ли ты что-нибудь о Плотине? Позволь, накоротке расскажу.

Плотин родился в Египте, около двух с половиной сотен лет назад – если быть точным, в двести пятом году от рождества Христова. Учился он у знаменитого в то время философа, Аммония Сакаса. Вместе с Плотином, у оного Аммония Сакаса учились и многие христиане. В частности, Ориген Адамант, более известный как Ориген Александрийский. Но, речь не об Оригене.

Так вот, сей Плотин основал в Александрии некое…, философское течение, скажем так. Называлось оно неоплатонизм. Не буду углубляться в подробности описания его сути – ибо некогда, да и незачем. Добавлю лишь, что среди неоплатоников получила повсеместное признание теургия. Это такая…, магическая практика, да.

Естественно, в рамках этой теургии, широко распространились всякого рода заклинания, заклятья, демотические папирусы, магические пергаменты и тому подобная бесовщина. Бесовщина, очень даже небезобидная, надо сказать.

За полторы же сотни лет, что прошли от смерти Плотина до казни Хюпатии, движение неоплатоников, а вместе с ним и теургов, развилось и укрепилось до крайности. Ты понимаешь, о чём я?

Сила языческих колдунов за это время возросла многократно, если говорить простым языком. К счастью, император Феодосий, да святится имя его в Царствии Небесном, успел издать ряд законов в защиту христианства.

Теперь, что касается самой Хюпатии – наивернейшей последовательницы Плотина и ярой защитницы, собственно, неоплатонизма.

Как ты знаешь, жена сия преподавала молодым людям, в том числе и христианам, различные науки. Даже епископ Кирилл в своё время брал у неё уроки. Так вот, сей Кирилл был отлично осведомлён о том, чем развлекается на досуге прекрасная Хюпатия.

Вечная девственница, телесной близости от которой не смог добиться даже префект Орест. Да она им манипулировала, как хотела! Ты знаешь, сколько Хюпатии было лет на момент её казни? Шестьдесят пять! Но выглядела она не более чем на тридцать.

Её не трогал епископ Феофил. Кирилл же, избраннный епископом Александрии после смерти Феофила, никак не мог найти общего языка с префектом Орестом. Опуская многие подробности их вражды, скажу лишь, что Хюпатия была обвинёна в чародейском обольщении правителя города и его ближнего окружения. Орест уже перестал посещать церковь, хотя ранее это было у него в обычае.

Короче говоря, руководимые неким чтецом по имени Пётр, мы отправились убивать колдунью. Сговорившись заранее, мы подстерегли Хюпатию, когда она направлялась домой, и напали на её экипаж. Мы стащили её с носилок и, опозоренную и избитую, протащили к церкви Кесарион, кафедральному собору Александрии. Здесь с Хюпатии сорвали одежду и жестоко умертвили, сдирая заживо – черепками от посуды и острыми морскими раковинами – плоть с костей. Ей вырезали очи, а тело разорвали на куски. Затем останки её протащили по улицам города и демонстративно сожгли в специально отведённом для подобных процедур месте, называемом Кинарон. Был проведён символический обряд очищения.

Как ты думаешь, для чего всё это было сделано? Повинуясь ли своей неуёмной кровожадности, параваланы глумились над телом колдуньи, или же тому были иные причины? Подумай на досуге, Вилпистур.

Пуха с Ротвуллом, ведомые привратником, нашли, наконец, обиталище Стангуллы. Они отсчитали четвёртую дверь слева и растворили её – с трудом преодолевая сопротивление визжащих, вероятно, давно ничем не мазаных, дверных петель.

Наперсница предстоятеля Мартиниана молилась на коленях, сложив ладони вместе и держа их перед собой.

– Ну, здравствуй, маленькая морпря! Помнишь ли ты, как рыжий дядька катал на лошадке проказницу Стангуллу, завязав ей крепко-накрепко очи? – Пуха стащил с головы хелм и весело, словно встретил старую добрую знакомую, рассмеялся.

Стангулла, так внезапно отвлечённая от своего занятия, побелела. Очи её наполнились страхом. Знать, не забыла злобная девочка Сирена угроз Вилпистура и страшных рыжих слуг его!

– Дай-ка, посмотрю на тебя, – продолжал, между тем, улыбчивый Пуха, – как же ты выросла, повзрослела! Думаю, теперь уже не придётся изготавливать, специально под твою шейку, маленький юк. Подойдёт и обычное ярмо, коим запрягают скот!

Пуха находился в отличном расположении духа. Добродушно похохатывал, оценивая шутки своего братца, крепыш Ротвул.

На Стангуллу же было жалко смотреть. Её колотила крупная дрожь, очи бегали – пальцы рук самопроизвольно сжимались и разжимались.

– Ну, давай, собирайся. Пойдём, милая!

– К-куда?

– К хозяину твоему, Вилпистуру. Помнишь такого? Или забыла уже? Плохая же у тебя память, девочка!

Оба варвара снова весело рассмеялись. Лишь их провожатый оставался серьёзным – видно было, что он чем-то обеспокоен. Наконец, привратник прошептал на ухо Пухе несколько слов, с опасением взирая на Стангуллу.

Пуха молча подошёл к пленнице и рванул её за ворот чёрной далматики. Громко треснула ткань, ворот отвалился. Стангулла подхватила обрывки платья, пытаясь прикрыть ими обнажившуюся грудь.

– Ничего нет! Никаких крокодилусов, – обратился Пуха к старику, разводя руками.

Глава 25

– Я выслушал тебя, Мартиниан. Вилпистур не кровожаден, скажу даже больше – Вилпистр добр. Но, Вилпистур и справедлив! Что означает сие? А сие означает, что Вилпистур будет поступать с подсудимым так, как того требует справедливость. Независимо от моего личностного к тебе отношения – плохого ли, хорошего ли.

Твои доводы были достаточно убедительны. Воин Христов всегда в состоянии войны – а война есть война. Очень часто случается, что гром войны бьёт и безвинных. Мой гадела Хвитвиндз пал жертвою стечения несчастливых обстоятельств. Он не смог убить Стангуллу – придётся мне закончить его дело.

Теперь, что касается тебя. Справедливость требует от меня разобраться ещё с одним делом – многочисленными похищениями детей на северном берегу. Сим позорным промыслом, всё более и более, стали заниматься скамары. Узнать, куда отправляются захваченные дети, не составило труда. Пленённые хлифтусы все, как один, указывали на Астурис. Что скажешь на это?

– Я не слышал о подобном. Но, даже если и так – причём здесь я? – предстоятель держался спокойно.

«Словно и не на ставе находится, а на своём амвоне читает литургию», – подумалось почему-то Вилпистуру.

– Ты можешь поклясться именем Христа, что это правда? Ты подтвердишь на кресте свои слова о том, что к кражам детей не имеешь ни малейшего отношения?

Мартиниан ответил не сразу. Он, наконец-то, понял, в какую ловушку загнал его хитрый варварский рикс.

– Полагаю, ты уже послал своих людей в мой дом? – наконец-то, произнёс он глухим голосом.

Вилпистур, внимательно глядя на него, кивнул. У него не было презрения к предстоятелю, как не было и ненависти. Мудрый года-куназ успел многое повидать за свою долгую и богатую на приключения жизнь.

– Я не могу поклясться именем Христа, варвар. Считай, что Мартиниан признал свою вину!

Едва они вывели Стангуллу из темницы в общий продол крипты, как услыхали панические крики и стук. Звуки сии раздавались из-за дверей, находящихся напротив каркары Стангуллы.

Пуха непонимающе воззрился на привратника. Тот улыбнулся и хлопнул ебя по голове.

– Это же Африкан! Африкан Александрийский. Чёрный человек. Его совсем недавно бросили в темницу, по обвинению в похищении ребёнка – и, надо полагать, совсем забыли о нём.

– Ну да, городским стражникам сейчас точно не до него, – хмыкнул согласно Ротвулл.

– Чёрный человек? Так-так-так…, слышал я кое-что про этого чёрного человека! И про похищения детей, да. А давай-ка, прихватим с собой и его! Пусть Вилпистур рассудит – виновен Африкан, иль нет. У года-куназа это хорошо получается, – предложил деятельный Пуха.

Привратник открыл каркару – благо, ключи у него имелись – и Африкан Александрийский был взят под стражу варварами, встречи с коими он так панически боялся.

– Ага, вот и моя рабыня! Давно не виделись! О боги, как же ты возмужала…, тьфу, расцвела! Но краше не стала, нет. Даже, наоборот….

Вилпистур приподнял влитс Стангулы, ухвативши за её подбородок двумя пальцами. Все варвары вокруг громко смеялись.

Не было смешно лишь Мартиниану, Стангулле, Африкану и привратнику. Их мир рушился прямо и безвозвратно.

– А это кто, чур меня? – продолжал веселиться года-куназ, поворотясь к чёрному паравалану, – как его зовут? Африкан? Какой, Александрийский? Погоди, погоди – некто Александрийский был приговорён на га-рюни!

Пуха, это гавурдня! Мы должны убить его. Но, Вилпистур добрый человек – он без суда никого не лишит жизни. Александрийский, я обязуюсь внимательно рассмотреть все обстоятельства твоего дела и, по возможности, вынести справедливый приговор!

Африкан, стоя на коленях, отбивал бесконечные земные поклоны, адресованные, по всей вероятности, года-куназу. Толстые губы его шевелились – но разобрать, что он бормотал, не было никакой возможности.

– Чего он там бормочет? Переведи, – обращаясь к Мартиниану, потребовал Вилпистур.

Предстоятель обратился к чернокожему паравалану на неизвестном языке. Африкан в ответ заговорил громко и быстро-быстро, оживлённо жестикулируя обеими руками. Он поочерёдно обращался то к пресвитеру, то к года-куназу – хотя последний из его речи понять не мог ни слова.

– Ну, так что там? – нетерпеливо поинтересовался Вилпистур.

– Он говорит, что не причём. К похищениям ваших детей Африкан не имеет никакого отношения. Впрочем, это подтвердить могу и я, Мартиниан. Если, конечно, моё слово имеет хоть какой-то вес для тебя, варвар.

– Твоё слово имеет вес, ибо ты соврал мне лишь один раз, но не стал упираться далее, – вполне серьёзно ответил Вилпистур.

Года-куназ ненадолго замолчал. Казалось, он соображал, просчитывая что-то в голове.

– Давно ли сидит под замком Александрийский?

– Шесть дней как, – отвечал привратник.

– А эта? – Вилпистур ткнул в сторону Стангуллы.

– Она не сидеть! – закричал Африкан, сверкая белками глаз, – Стангулла воровать малшик и девошка! Это она, я знать! Варвар хотеть убивать бедный Африкан! Африкан не причём! Это Стангулла!

– Она не была заключена в каркару, – снова подал голос Мартининан, – иногда Стангулла сама просила меня закрыть её в темнице, на пару-тройку дней. Странная просьба – но я ей в этом не отказывал. Вчера же, я просто решил изолировать её от пьяных горожан. Мало ли что. Многие из астуриан сильно обозлились на Сирену после пропажи Евгиппия.

– Я не красть Евгиппий! – Африкан снова закричал, обтирая со щёк потёкшие слёзы, – я потом сидеть каркара шесть день за него! Я не виноват! Я не чёрный человек!

Последнее утверждение Африкана вызвало дружный смех среди варваров. Хотя, конечно же, все поняли, что он имел в виду.

– Трое детей на вихсе, что в пяти растах отсюда, пропали два дня тому назад, – бесстрастно подытожил Вилпистур, – Африкан в это время давно сидел в каркаре.

– Я знать, кто чёрный человек! – вдруг заявил Африкан, вытерев слёзы, – вот чёрный человек!

Будто вымазанный углём, палец его указывал на недобро скалившуюся, Стангуллу.

– Давай уже, закончим с тобой, – Вилпистур снова обратился к предстоятелю, забыв на время и про Стангуллу, и про Африкана.

Мартиниан, подпираемый справа и слева дюжими стражниками, ожидал приговора, безучастный ко всему на свете. Апатия овладела им.

– Давай, – безразлично пожал он плечами, – заканчивай поскорее, Вилпистур.

– Тебя ожидает казнь. Ты это понимаешь?

– Конечно, понимаю. Надеюсь, смерть будет скорой?

Вилпистур ничего не ответил. Казалось, года-куназ над чем-то размышляет. Наконец, он принялся говорить, тщательно подбирая слова.

– Понимаешь ли, Мартиниан. Я добрый человек, и твоя дальнейшая судьба мне небезразлична. Посмертная судьба, я имею в виду. Пойдём-ка, поговорим наедине!

Года-куназ взял под локоть Мартиниана и отвёл его в сторону – так, чтобы посторонние не могли слышать, о чём они толкуют.

– Поверишь ты мне, или нет – не знаю. Но заявляю, что события, о которых я тебе сейчас поведаю, случилось лично со мной, язычником Вилпистуром.

Однажды пришлось нам судить христианина. Он был мне симпатичен, этот отец Люцифер – и я, в качестве милости, предложил ему выбрать самому себе казнь. По желанию.

Глупец, он выбрал распятие! Глупец, как тогда казалось мне – ибо смерть на галге очень тяжела. Крестная казнь – одна из самых страшных казней, что смогли придумать за всю историю своего существования, весьма изобретательныена сей счёт люди.

Я пытался отговорить бедного глупца, но отец Люцифер был непреклонен – он настаивал на распятии.

Делать нечего, мы распяли несчастного. Умирал он медленно и тяжело – так, как и положено на кресте. Наконец, ус-храмня отдал Богу душу.

У нас с отцом Люцифером оставалось одно незавершённое дельце. Буду откровенным до конца – ранее он пообещал мне некоторое количество сокровищ, в обмен на милость по отношению к его односельчанам.

Однако преемник отца Люцифера, обуянный демонами алчности, отказал нам в обещанном. Никакие угрозы и увещевания не действовали на него.

Над вихсом нависла нешуточная опасность – в случае невыплаты, мои гадрахты разнесли бы его по камушку, растерзав прежде всех жителей. Но преемник не хотел этого понимать – а может быть, ему просто было плевать на своих людей?

И вот, когда уже у меня не оставалось никакой надежды на счастливый исход – распятый, снятый с креста и похороненный – отец Люцифер снова явился ко мне. Во плоти!

Мартиниан, ты можешь не верить Вилпистуру, но вернувшийся с того света проводил меня в место, где были спрятаны сокровища. Я забрал полагающуюся мне долю – отец Люцифер даже помог мне погрузить балг на спину! Ноги-руки распятого, изуродованные железными газдами, шевелились и работали – правда, не без труда.

А на следующий день отец Люцифер снова помог Вилпистуру. Ушастый заяц внезапно выскочил на дорогу, когда мы потеряли направление. Он петлял впереди наших коней, среди непролазных кустов и густой травы показывая безопасный путь. Мои гадрахты прошли по опасным горным кручам, не потеряв ни одного человека, не сгубив ни одного коня.

К чему я веду этот разговор? Вилпистур – человек не злой. Если ты хочешь лёгкой смерти, то я готов тебе её предоставить. Мой меч, твоя голова с плеч! Но, что станется с душой грешного Мартиниана после? На какие муки будет она обречена – раз ты не получил расплаты за свои грехи прижизненно?

Не убоись, возьми крестную казнь! Язычник Вилпистур уверен – ею Мартиниан с лихвой покроет все грехи, что висят на его душе.

И да, я не гоню тебя на крест, а всего лишь предлагаю – выбор же остаётся за тобой.

– Ты умеешь убеждать, варвар. Пожалуй, что пришла пора Мартиниану держать ответ перед Господом – я выбираю распятие!

Щёки предстоятеля разрумянились – сам он был полон решимости. Странное дело, но Мартиниан, как будто бы, даже похорошел собой!

– Я уважаю твой выбор. Крепись, христианин! Сила духа тебе понадобится на храме.

Предстоятель ничего не ответил своему будущему палачу. Очи его были устремлены ввысь – а мысли, мысли…. Кто знает, может быть, как раз сейчас он по-настоящему, искренне беседовал с Господом?

За неимением креста, изобретательные гадрахты сняли одну створку с церковных врат – ибо, вырезанный на ней, рельефный крест по своим размерам, как раз подходил под галгу. Обнажённый Мартиниан тут же был разложен на нём – теперь требовался тимрья.

– Гадрахты, кто из вас сумеет приколотить ус-храмню? – громогласно вопросил Вилпистур.

Из толпы вышел молодой рыжеволосый отрок. Пожалуй, что ему не было более пятнадцати-шестнадцати лет – рыжие волоски едва начинали пробиваться на подбородке и щеках юноши.

– Позволь мне, правья!

– Что ж, попробуй.

Рыжеволосый без колебаний взял в руки молот. Он приставил газду к ладони распинаемого и размахнулся, намереваясь ударить. Однако неожиданный подзатыльник отвлёк юношу от сего важного занятия.

– Это тебе не колесо на арбе менять! – Пуха возвышался над незадачливым юношей, грозно покачивая широкой ладонью.

– Атта, я лишь хотел…

– Если ты не знаешь, как надобно приколачивать приговорённого на галгу, поинтересуйся сначала у своего батюшки!

Вилпистур вышел, не ожидая окончания родительского вразумления. Пуха всё проконтролирует как надо. Лицезреть же крестную казнь Мартиниана, у него не было никакого желания. К сожалению, это не отец Люцифер. Привратник, повинуясь мановению руки года-куназа, поспешил за ним следом.

Пятеро гадрахтов с Ротвуллом во главе ожидали своего валданса, зорко охраняя понурого чёрного Африкана и Стангуллу. Руки последней были крепко связаны за спиной.

– Найдёшь лодку? – обратился Вилпистур к привратнику.

– Это будет несложно.

– Что ж, отлично! Веди нас к реке. Вперёд, спрауто!

Они пошли, освешая себе путь горящими факулами. Хотя, сие было излишне. Страшные огненные зарницы, съедающие Астур заживо, давали достаточно света.

Город погибал. То тут, то там слышались крики ужаса, доносились торжествующие возгласы победителей. Казалось, что женские истошные вопли прорезают даже сизый дым.

Некоторые дома ещё пожирал огонь, от иных же успели остаться лишь головёшки. Бревенчатые хузы горят быстро – раз, и нету его!

Притвратник тяжело вздыхал, перешагивая через трупы убиенных. Воистину – настигло Астур наказание Божие!

На реке они быстро нашли подходящую лодку. Длинный челн, способный вместить в себя не менее десятка человек – вытащенный на берег и перевёрнутый кверху дном – понравился Вилпистуру.

Варвары быстренько спустили его на воду. Раздобыли где-то вёсла, приладили их к деревянным креплениям-уключинам.

– Привяжи Стангулле на шею вот этот камень! – велел Ротвуллу Вилпистур, указывая на булыжник весьма внушительных размеров.

Ротвулл немедленно исполнил приказание своего валданса. Он даже посадил Стангуллу в лодку, заботливо уложив привязанный камень в её ногах. Руки приговорённой были связаны за спиной, поэтому придерживать свой груз она не могла. Ноги пленницы предусмотрительный Ротвулл тоже связал. На всякий случай.

Африкан с ужасом взирал на действия варваров, ожидая камня и на свою шею. Однако обошлось.

Года-куназ принялся говорить:

– Стангулла, Сирена, или как там тебя ещё, не ведаю! Я, Вилпистур, спас когда-то от гнева соотечественников десятилетнюю девочку. И привёз её сюда, в наши края. Тогда мне думалось, что малолетний ребёнок, уже успевший обагрить руки в крови, всего лишь по глупости своей свершил злодеяние.

Но последующие события показали, что это не так. Однако я по-прежнему не желал убивать ребёнка – поэтому ты была отведена мною в лес, на перевоспитание волхвам. Да-да, они тебя не зарезали только лишь потому, что об этом просил их я, Вилпистур. Однако, оставив тебя в живых, я тем самым обрёк на гибель и их.

Далее. Вилпистур просит прощения у своего гахлибы Хвитвиндза – за то, что не прибил вовремя злобную чародейку. Вилпистур просит прощения у безвинно убиенной, девы Белинды – за то, что выпущенное мною на волю, зло смогло убить её. Вилпистур просит прощения у тебя, старик – за порушенную жизнь и сломанную судьбу.

Теперь, что касается тебя, Александрийский. Помолчи, не причитай! Решение уже принято и обжалованию не подлежит. Значит, есть большие сомнения в твоей вине. Однако не доказано и противное. То есть – не доказуемо ни то, ни другое.

Дабы никто из северян не считал тебя более гавурдней, и дабы твои дальнейшие преследования прекратились – я принял воистину Соломоново решение!

Короче говоря, тебя будут судить боги. Или Бог, не знаю. Я отдаю тебя на Божий суд, Африкан Александрийский. Нырнёшь в воду, прямо на середине реки, и – в добрый путь!

Доплывёшь до берега, не окочурившись от ледяной воды – значит невиновен. Не доплывёшь – знать боги, которых не обманешь, решили наказать тебя. Так-то, Александрийский!

Да, Вилпистур добрый человек, и поэтому, хочет помочь тебе немного. Разденься, натрись маслом и оденься снова. Где взять масло? Где, где? Хэй, есть у кого-нибудь масло? Вот, нашлось, случайно. Небольшой каз – как раз, тебе хватит. Это добрый знак, Алесандрийский. Возможно, твой Бог тебя и любит. Не бойся ничего!

Африкан, следуя совету года-куназа, скинул с себя одежду и обмазал свое тело маслом. Затем он снова оделся и прошёл в ожидавшую его лодку.

– Садись, старик! Тебе места хватит.

Привратник не стал спорить с года-куназом. Он уселся на скамью – рядом с Африканом.

Челн заскользил по речной поверхности, разрезая носом чёрную, казавшуюся масляной, воду. Лишь огни факул отражались от журчащей поверхности, словно от чешуи древнего гигантского яцера.

Когда челн достиг середины реки, Вилпистур приказал остановиться.

– Заканчивайте с ней!

Ротвул ударом кулака свалил Стангуллу навзничь, потом приподнял её трепыхающееся тело над головой. Помощник его придерживал камень.

– Раз-два…, бросаем!

Стангулла полетела в чёрную воду. Данувий, как проголодавшийся яцер, тут же поглотил свою жертву.

Показалось ли привратнику, что камень, привязанный к шее приговорённой, оборвался? Бог знает – кругом темень, хоть очи коли. Пузырей он тоже не увидел, ибо течение быстро сносило челн.

– Твоя очередь!

Африкан не спорил и не лил более слёз. Он лишь размашисто перекрестился и рыбкой ухнул в ледяную реку.

– Да поможет ему его Христос! – произнёс вослед чёрному паравалану валданс. Он был не злой и от души желал Африкану выжить.

Привратник стал читать молитву. Варвары же принялись грести к берегу. Става Вилпистура на этом закончилась.

– Правиндонс, вставай! – едва кмит тронул Плакситу за плечо, как тот сразу же раскрыл очи.

Года-куназ поднял голову вверх. Положение мены, пробивающейся из-за туч, указывало на то, что полночь только-только наступила.

– Что там? – добрых вестей валданс почему-то не ожидал.

– Астур горит. Думаю, к ухтву от гарда ничего, кроме камней, не останется. Фон всё пожрёт.

Вот как! Прав был Северин. Но, но, но…, Астурис местным скамарам не по зубам! Значит, всё-таки готы? Искали грейтунги целенаправленно беглецов-ругов, или же оказались под стенами Астура случайно? Собственно говоря, теперь это уже неважно. Что произошло, то произошло.

Важно другое – за мост ругам ходу нет, там смерть. Северин предвидел будущее.

– Это были грейтунги?

– Да, похоже на то, что люди Валамира.

С помощью Северина, ругам удалось в очередной раз отвести от себя гибель! Молния ударила рядом – попав своей газдой в близкий Астур.

– Что будем делать? – вопросил кмит.

Валданс ответил своему гаделу уверенно и спокойно, словно ничего не произошло:

– Всё, дорогу за мост можно забыть. Готы знают, куда мы направляемся. Они оставят свои дозоры и, как только мы выйдем на открытое место, не замедлят явиться по наши души. Сейчас нам ни в коем случае нельзя переходить реку!

А среди заросших лесом ущелий и скал, правила войны меняются – кому, как не готам, это знать? Железнобокие морпри Валамира тоже смертны, и тоже хотят жить.

Опять же – не перейдя реки, мы не нарушим лимес. Ни к чему лишний раз раздражать латенов.

Ну, а что касается Астура…, сей гард перестал существовать – завтра он уже станет обителью навьев.

– Итак, что мы имеем? Каурно, соль, сушёные плоды винабаси – основных припасов до весны должно хватить. Да и лес поможет, если что. Остаёмся здесь? – уточнил кмит.

– Наше сидение чем-то похоже на трусость, да? Видишь ли, гахлиба – в этой жизни выигрывает тот, кто умеет выжидать. Будь уверен, мы ещё напьёмся крови своих вракьев! – года-куназ улыбнулся гадрахту жуткой, похожей на звериный оскал, ухмылкой.

Северин с Сильваном отдыхали на ворохе сухих листьев, коих бывший паравалан нагрёб предостаточное количество специально для этой цели. Они уже подкрепились хлебом и водой, помолились и собирались продолжить свой путь. Башни Комагениса угадывались в осеннем мареве.

– Праведник, что это?

– Как видишь – золотой крокодилус, глотающий сауил.

– Я где-то уже видел сию безделушку! Не могу только вспомнить, где именно.

– Я подскажу тебе. Ты её видел во рту у Стангуллы. Когда спас певицу оригениев от рук варвара Хвитвиндза.

– Точно так! А где же ты её взял?

– Она была зажата в кулачке Евгиппия. Когда мы нашли мальчика без чувств, в проклятой церкви.

– Это значит…?

– Это ничего не значит. Пойдём, брат мой, стены Комагениса уже виднеются.

Они поднялись на ноги и отправились в дальнейший путь. Босые ноги праведника бодро топтали подмёрзшую ноябрьскую грязь, хругга его глухо постукивала по земле.

Два бедно одетых человека приближались к Комагенису. И ничего не указывало на то, что нищий оборванный бидагва скоро изменит в этом городе всё – от власти в нём, и до образа жизни его обитателей.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге