Повелитель карт

Глава 1: За служебным прилавком

Люминесцентные лампы над кассой методично и плоско гудели, вымывая из залежалого воздуха супермаркета последние признаки живой ночи. Джим Винчестер ненавидел этот звук. Он вибрировал где-то на самой периферии его сознания, напоминая о том, что его девятнадцатилетняя жизнь застряла в текстурах этого пластикового ада со скидочными купонами и запахом подгнивающего салата. На часах было начало первого. Позади остался тяжелый, пустой день: очередное фальшивое собеседование, вежливый отказ в спину, тяжелый вздох матери на кухне и липкое, удушливое осознание — он обуза. Он — ничтожество, запертое за кассовым аппаратом за минимальный оклад.

Джим зевнул, потирая глаза, и механически потянулся к следующей порции товара, которую выложил на ленту ночной покупатель.

Покупатель был странным. Высокий, поджарый парень, завернутый в простую, добела изношенную куртку. Капюшон был накинут на голову почти до самых бровей, наглухо скрывая лицо в серой тени, словно этот человек отчаянно пытался отгородиться от окружающего мира. Он не брал тележку. Он просто выгреб с полок колоссальное количество консервов, хлеба и тяжелых пластиковых бутылок с чистой водой.

Джим взял первую бутылку. Послышался сухой, чистый писк сканера.

— Пакет брать будете? — дежурно, не поднимая головы, бросил Джим.

Ответа не последовало. Лента замерла. В воздухе супермаркета внезапно повисла такая плотная, звенящая тишина, что Джиму показалось, будто у него заложило уши.

Он нахмурился и поднял взгляд.

Незнакомец в капюшоне не просто молчал. Он смотрел на Джима выпученными, полными первобытного, запредельного ужаса глазами. Парень мгновенно, за долю секунды, побелел до синевы, его губы задрожали, а грудь перестала вздыматься — он буквально забыл, как дышать. В этих безумных зрачках плескался такой дикий, нечеловеческий страх, словно он смотрел не на обычного кассира в дешевой жилетке, а на оживший ночной кошмар.

Джим инстинктивно отшатнулся, почувствовав, как по спине побежали ледяные мурашки.

— Эй... мистер? С вами всё в порядке? — осторожно спросил он.

Парень судорожно, с хрустом в горле сделал глоток воздуха. Цвет начал медленно возвращаться к его исхудавшим щекам, но взгляд оставался диким, глубоким и пугающе отрешенным.

— Да... — глухо, едва слышно выдавил он из себя.

— Пакет нужен? — повторил Джим, пытаясь вернуть казенный тон.

— Да. Пожалуйста.

Джим быстро, пища сканером, добил оставшиеся бутылки воды. Экран кассового аппарата моргнул, подводя итог, и выплюнул ровную строчку цифр. Джим хмыкнул, удивленно приподняв брови.

— С вас шестьсот шестьдесят шесть долларов и шестьдесят шесть центов. Хм... Надо же, какая ровная сумма получилась. Даже странно.

При звуке этих цифр ночного покупателя буквально подбросило. Он крупно, лихорадочно задрожал, словно от сильного удара током. Не глядя на экран, парень рванул из кармана пачку помятых стодолларовых купюр, швырнул их прямо на прилавок — ровно семьсот долларов — и, тяжело дыша, быстрым, ломаным шагом бросился к раздвижным стеклянным дверям на выход. Пакет с едой он судорожно прижал к груди.

— Эй, мистер! Погодите! — крикнул Джим ему вдогонку, растерянно держа в руке чек. — Вы сдачу забыли!

Парень замер у самого порога. Автоматические двери послушно разъехались, впуская в душный магазин струю морозного ночного воздуха. Незнакомец обернулся. Его лицо под капюшоном было искажено глубокой, горькой скорбью.

— Ничего... Оставь себе, — сдавленно, почти умоляюще выдохнул он.

Он развернулся и мгновенно растворился в чернильной темноте ночного пригорода. На его спине была нарисована эмблема «Металлики».

Джим несколько секунд тупо смотрел на пустой дверной проем, где ветер кружил сухой мусор. Затем перевел взгляд на зеленые банкноты, сиротливо лежащие на пластике. Он покачал головой, чувствуя, как липкий страх уступает место привычному обывательскому цинизму.

— Что за странный человек... — пробормотал Джим под нос. — Бывают же придурки.

Однако спорить с судьбой он не стал. Стянув купюры, Джим аккуратно отсчитал разницу и с искренним удовольствием сунул оставшиеся доллары в карман джинсов — как заслуженные чаевые за эту безумную ночную смену. Он еще не знал, что эта сумма была лишь увертюрой к главному кошмару его жизни.

В крошечной, пропахшей старыми обоями комнатушке на девятнадцатом этаже дешевой панельной высотки негде было развернуться. Почти все пространство занимала старая кровать с продавленной сеткой. Но стены этой каморки были особенными — они были полностью заклеены яркими, глянцевыми постерами супергероев. Со страниц плакатов на Джима смотрели безупречные титаны в масках и плащах.

На фоне этого волшебного мира глянцевых защитников человечества сиротливо выделялся старый письменный стол. На нем ровными стопками лежали потрепанные учебники и пособия, по которым Джим совсем недавно, долгими бессонными ночами, готовился к выпускным школьным экзаменам. Наверху этой стопки покоилась старая тяжелая книга по философии. На ее кожаном переплете тусклым золотым тиснением была выведена надпись по-латыни: «Somnia nostra — infrmitates nostrae».

Наши мечты — наши слабости.

Эта фраза, которую Джим машинально читал каждый день перед сном, казалась ему тогда лишь красивым старинным изречением. Он еще не знал, что эта истина станет главным и самым страшным уроком в его жизни.

Джиму Винчестеру было девятнадцать лет. Он только что окончил школу, но за порогом его не ждали великие свершения. Не было ни цента на банковском счете, ни выдающихся способностей. Полный ноль. С трудом, пройдя через унизительную череду отказов и жесткую конкуренцию с приезжими рабочими, он смог устроиться ночным кассиром.

Долгими часами, сидя в своей комнате, Джим уходил вглубь собственного воображения. В своих ярких, детальных грезах он представлял себя новым героем. В этих фантазиях он был всемирно известным иллюзионистом, который зарабатывает миллионы долларов и покупает огромный дом для своих измученных родителей.

Но возвращение из грез на грешную землю всегда было болезненным. Стоило ему открыть глаза, как магия испарялась. Наваливалась удушливая, серая тоска. Он видел ободранный линолеум, слышал, как за стеной отец считает гроши, отложенные на лекарства, и видел бледное, изможденное лицо матери. Даже наличие любимой девушки не спасало от внутреннего угасания.

Последней каплей стало извещение, которое Джим нашел в почтовом ящике перед ночной сменой. Хозяин квартиры в очередной раз поднял плату за аренду, а коммунальные службы прислали новые счета с безумными цифрами. Их совместных зарплат теперь едва хватало на то, чтобы просто купить дешевой еды. О новой одежде или покупке нового телефона взамен разбитого можно было забыть навсегда. Джим пал духом. Это был тупик. Он морально сломался. В эту ночь он решил, что пора свести счеты с жизнью.

После той безумной смены Джим не пошел спать. Тихо, стараясь не шуметь ржавыми петлями дверей, он пробрался по технической лестнице и выбрался на крышу панельной высотки. Ночь была ледяной, хлестала октябрьская изморозь. Джим подошел к самому краю бетонного карниза и посмотрел вниз, на уродливые полутемные улицы. Слезы душили его.

Зажав кулаки, он в последний раз исступленно взмолился к Богу:

— Пожалуйста... — прошептал он. — Просто дай мне шанс на достойную жизнь. Позволь мне быть полезным людям. Позволь спасти родителей... Дай мне знак! Ну же!

Он замер. Ничего. Ни один луч света не пробил облака. Город продолжал равнодушно гудеть. И тогда внутри Джима что-то лопнуло. Горе и бессилие мгновенно переросли в яростную, слепую обиду на Творца.

— Ты лжец! — закричал Джим в пустое небо, срывая голос. — Ты просто лицемер! Тебе плевать на нас! Тебе плевать, что мы дохнем с голоду! Ты сидишь там, в своей тишине, и просто смотришь! Зачем... зачем ты вообще создал меня?! Зачем дал мне эти глупые мечты, если всё, что мне уготовано — это подохнуть в этой грязи?!

Его крик утонул в шуме ветра. Пора было заканчивать этот балаган. Сделав глубокий вдох и злясь на собственную трусость, Джим зажмурился и вытянул правую ногу вперед — прямо над черной, манящей бездной карниза. Он был готов сделать свой последний шаг.

И вдруг за его спиной раздался мягкий, сухой шорох шагов по старому рубероиду. А вслед за ним долетел тихий, удивительно спокойный голос:

— Зачем ты обращаешься к Богу, мальчик мой? Зачем спрашивать у того, кто глух к мольбам и никогда никому не отвечает?

Джим вздрогнул всем телом, инстинктивно отдернул ногу назад и резко обернулся, едва не потеряв равновесие.

Глава 2: Договор на краю карниза

На фоне блеклого ночного неба, у ржавой будки выхода на крышу, стоял Он. Это был Люцифер.

Он принял облик высокого, поджарого мужчины в безупречно скроенном, строгом темном пальто из дорогой шерсти. Ткань была настолько качественной и глубокой по цвету, что казалось, она буквально поглощала падающие капли ледяного дождя, не позволяя им оставить след. Резкий пригородный ветер трепал его небрежно зачесанные назад седеющие волосы, обнажая высокий, аристократический лоб. Его бледное лицо с резкими, хищными аскетичными скулами, глубокими морщинами вокруг тонких ироничных губ и тяжелым, пронзительным взглядом заставило бы любого случайного прохожего инстинктивно замедлить шаг и отвести глаза.

В его фигуре, манере держаться и опираться на дорогую трость с набалдашником угадывалась пугающая, древняя магнетическая порода — абсолютное, утонченное зло, которое слишком долго наблюдало за этим миром. Но на его лице не было ярости или театрального безумия. Мужчина спокойно и мягко, с легкой леденящей душу вежливостью улыбался Джиму.

— Кто вы такой? Как вы сюда попали? — тяжело дыша, спросил Джим, вытирая мокрые от изморози и слез щеки.

— Я тот, кто умеет слушать, в отличие от Творца, который оставил этот мир в абсолютном безмолвии, — мужчина сделал пару шагов вперед, его подошвы бесшумно ступали по мокрому рубероиду крыши. — Я видел твои сны, Джим. Твои прекрасные, чистые сны на девятнадцатом этаже. Ты ведь хочешь стать героем, верно? Хочешь спасать людей, дарить им чудеса, быть кумиром огромных стадионов... И, конечно же, вытащить маму и отца из этой убогой нищеты, где хозяин квартиры считает каждую копейку за аренду.

Джим замер. Сердце бешено колотилось в горле. Откуда этот жуткий, пугающе элегантный незнакомец мог знать его самые сокровенные мысли?

— Откуда... откуда вы...

— Бог дал вам свободу воли, но забыл дать инструменты для её реализации, — мужчина ласково приподнял руку, и Джиму на мгновение показалось, что воздух вокруг его длинных пальцев едва заметно задымился. — Он запер тебя за кассовым аппаратом за минимальный оклад, заставив наблюдать, как твоя жизнь превращается в пепел. Может, я смогу дать тебе ответ? Кем бы ты хотел стать в жизни? Именно кем ты мечтал стать в детстве, всей душой, а не просто чтобы зарабатывать бумажки?

Джим сглотнул вязкую слюну. В его памяти вспыхнули старые постеры, фокусы с копеечными картами, которые он крутил перед зеркалом, мечтая когда-нибудь удивить весь мир, стать великим магом.

— Ну... я мечтал бы стать фокусником, — тихо, почти устыдившись своих детских мыслей, произнес он. — Великим иллюзионистом. Чтобы люди не верили своим глазам.

Мужчина тепло, но с едва уловимой, хищной иронией улыбнулся. Его тяжелые зрачки на секунду блеснули странным, багровым отливом.

— Я дам тебе такую возможность, Джим. Ты станешь не просто великим — ты станешь величайшим фокусником в истории этой планеты. Твои шоу соберут стадионы в Вегасе, Лондоне и Токио. Ты заработаете миллиарды и купишь родителям лучший дом в стране. Мир будет падать на колени перед твоей магией. Всё, что тебе нужно сделать, — прямо сейчас сказать дословно: «Я согласен».

Джим завороженно смотрел на него. Ловушка захлопывалась на его лучших побуждениях.

— А... какая цена? — хрипло спросил парень. — Моя душа?

— О, брось, этот религиозный фольклор слишком устарел, — мужчина легко махнул рукой и ухмыльнулся. — В будущем, когда придет время, я просто попрошу у тебя одну услугу. Ничего такого, чего ты не сможешь сделать, Джим. Пустяк. Но ты не должен будешь мне отказать. Ну так что? Будешь прыгать вниз, в холодную грязь, или примешь свою мечту?

Джим бросил короткий взгляд в черную бездну за карнизом, вспомнил бледное лицо матери и извещение о квартплате. Внутри него поднялась волна яростного, отчаянного бунта против своей ничтожности.

— Черт возьми, да я на что угодно готов пойти, если стану не просто великим, а величайшим фокусником! — выкрикнул он, шагнув навстречу мужчине. — Я согласен.

В то же мгновение пасть незнакомца расплылась в жутком, неестественно широком оскале, обнажая ряды острых зубов. Он словно растворился в самом воздухе, оставив после себя тяжелый запах чистого озона.

А Джима пронзила такая дикая, разрывающая суставы физическая боль, что он с глухим криком рухнул на колени. Его человеческая ДНК, подминая под себя законы физики, стремительно перестраивалась под требования чего-то сверхъестественного. В его глазах помутилось, и он потерял сознание прямо на мокром рубероиде под крики пролетающих в тумане ворон. 2010 год официально начал свой отсчет до апокалипсиса.

Глава 3: Кровавый данж на девятнадцатом этаже

Сознание возвращалось к Джиму медленно. Воспоминания о прошлой ночи хлынули в разум мутным, пугающим потоком. Парень заставил себя сесть в своей каморке и замер, тупо уставившись на свои ладони. Кожа выглядела плотнее, рельефнее, а под ней проступали жесткие сухожилия. Каждая клетка тела гудела. Пытаясь успокоить дрожь, он машинально взял в руки старую потертую колоду карт.

Стоило его пальцам сжать колоду, как воздух в комнате мгновенно сгустился. Обычные картонные карты в его руке внезапно вспыхнули тусклым, чернильно-синим светом, став тяжелыми и холодными, как легированная оружейная сталь. Джим вскрикнул и от ужаса швырнул колоду от себя. Карты со свистом вонзились глубоко в стены, пробив штукатурку, а одна из карт зависла в воздухе. В центре комнаты пространство подернулось жирными багровыми разводами. В голове вспыхнуло знание: «КАРТА ПРИЗЫВА. КРОВАВЫЙ ДАНЖ. АКТИВАЦИЯ».

— Это сон, — прошептал Джим, вжимаясь в стену. — Это просто сон. Это просто...

Багровый сгусток с хрустом лопнул, и на пол соскользнула жуткая, неестественно огромная тварь. Это была адская гончая размером с крупного быка, покрытая угольно-черной кожей. Вместо глаз полыхали два багровых угля. Тварь глухо, утробно зарычала, из пасти вырвался вибрирующий свист, и она прыгнула.

Комната, рассчитанная на человека, лопнула по швам. Бычьи бока гончей смяли тумбочку, смели постеры со стен — волшебный мир супергероев полетел на пол клочьями глянца. От твари шла волна жара, как от открытой дверцы доменной печи, и удушливый запах паленой шерсти и серы. Гончая не смотрела на Джима — она его нюхала. Багровые угли вспыхивали ярче на каждом вдохе, а вибрирующий свист из её глотки складывался в жуткую мелодию, от которой за стылой кожей Джима начинала дрожать кровь.

Джим дико заорал и плашмя бросился вбок, скатываясь с кровати. Тяжелые лапы с хрустом врубились в то место, где он сидел, ломая старую кровать до самого пола. Гончая мгновенно развернулась и замахнулась массивной лапой. Острый коготь полоснул Джима по плечу, разрывая ткань и рассекая кожу. Горячая кровь брызнула на пол. Джима отбросило спиной к стене.

Он вскинул руку не думая — просто паникой, как бросают камень. Мысленный порыв, сгусток дикого желания — и из его ладони вылетела одна-единственная карта. Но пальцы дрожали, воля была размазана ужасом. Карта прошла мимо — свистнула гончей по касательной, даже не задев шкуры, и вонзилась в стену за её спиной. Тварь даже не повернула головы. Она лишь склонила массивный череп набок — с любопытством, почти с презрением, — изучая, как неумело дрожит её добыча.

И тогда до Джима дошло самое страшное. В ночь на крыше эта сила отзывалась на мысль. На желание. Но сейчас в его голове не было желания — там был один сплошной визгливый ужас, и сила отражала его, как кривое зеркало. Карта летела куда попало, потому что он сам не знал, чего хочет.

Гончая больше не прыгала. Она пошла. Методично, неспешно переступая лапами, она начала сужать круг, отсекая Джима от двери, от окна, от всего живого мира. Когти цепляли линолеум, и от этого звука — тихого, похожего на скрежет открываемой консервной банки — Джиму хотелось закричать. Тварь прижимала его в узкий треугольник между обломками кровати и стеной, и делала это с терпением существа, которое знало: добыча никуда не денется. В висках Джима уже нарастала глухая пульсация — магия требовала платы за каждую секунду.

Гончая сделала шаг вперед, готовая перекусить ему горло. Джим в панике выставил вперед дрожащую правую руку.

И из его руки три карты вырвались со скоростью пистолетных пуль и вонзились гончей прямо в морду, пробивая шкуру. В этот миг он наконец перестал хотеть «чтобы она ушла» — он захотел, чтобы карты попали. Мысль сжалась в иглу, в одну-единственную цель, и сила впервые в его жизни выполнила приказ точно.

Тварь взвыла, из её ран повалил густой маслянистый дым копоти. Использование силы требовало колоссальной ментальной концентрации, в висках пульсировала мигрень. Гончая совершила новый молниеносный выпад. Джим взмахнул рукой снизу вверх, и карты, вырвавшись из стен, образовали перед ним плотный парящий стальной щит. Морда твари с глухим стуком врезалась в барьер. Воздух взорвался снопом синих искр.

Но гончая не отлетела прочь. Она вцепилась когтями в пол и надавила — всей своей бычьей тушей, весом в тонну мертвой плоти и ненависти. Парящий щит просел. Стальные пластины взвыли, заходили ходуном, а Джим почувствовал это давление так, словно на его грудь встал грузный мужчина и давил ладонями на лицо. Барьер держался на одной его воле — и воля текла, как кровь из рассечённого плеча. Из носа снова потекло. В глазах темнело.

— Ну же! Тварь, сдохни! — закричал Джим, вкладывая в ментальное усилие все остатки своей воли. Он резко сжал ладонь в кулак, а затем выбросил пальцы вперед, целясь в раскрытую глотку чудовища.

Парящие карты перестроились, собравшись в единый, длинный, вращающийся стальной шнек. С оглушительным свистом этот веер карт вонзился гончей прямо в пасть, пробивая череп. Существо судорожно дернулось, багровые угли её глаз погасли, и огромное тело тяжело рухнуло, стремительно осыпаясь грязным, зловонным пеплом.

Тишина упала мгновенно, как топор. Остался только запах — палёная шерсть, сера и что-то ещё, чему Джим не знал названия. Остался только он, стоящий посреди разгромленной каморки.

Джим бессильно опустился на колени, тяжело дыша. Из носа потекла тонкая струйка крови. Он смотрел на свои руки — на них не было ни капли чужой крови, только его собственная из рассечённого плеча и его собственная из носа, — и не мог понять, что с ним делают пальцы. Они тряслись мелко, унизительно, как у старика. Его вдруг пронзило смехом — коротким, истерическим, рвущимся из груди, — и в той же секунде смех захлебнулся чем-то горячим, подступившим к горлу. Он только что убил. Не человека, не зверя — живое, дышащее существо, которое нюхало его, охотилось на него и умерло с визгом раскалённого металла. Джим зажал рот ладонью и просидел так долгие секунды, не понимая, смеётся он или рыдает. Потом понял: и то, и другое. И то, и другое — это и есть цена.

И в этот момент из кучи пепла вверх взметнулся чистый поток багровой энергии, который ввинтился прямо в грудь парня. Джим выгнулся дугой. Он физически почувствовал, как этот перманентный прилив сил начал перекраивать его тело изнутри. Глубокая рваная рана на плече на глазах затянулась, оставив лишь тонкий шрам. Кости стали тяжелее и прочнее, мышцы налились невиданной плотной силой. Слабый кассир супермаркета умирал. Из кучи пепла на линолеум с тихим звоном упала новая, тяжелая карта с багровой каймой — трофей экипировки.

За стеной послышались торопливые шаги отца, который уже дергал запертую ручку двери:

— Джим! Джим, боже мой, что у тебя там происходит?! Что за грохот?! Выходи живым!

Джим, опомнившись, сорвал с себя разорванную одежду, затолкнул её под ворох белья в шкаф и натянул серую толстовку. Наступив кроссовком на кучу пепла, он разбросал его под тумбочку, стер кровь под носом и приоткрыл дверь. На пороге стоял отец с разводным ключом в руке, а из-за его плеча испуганно выглядывала бледная мать. Джим заверил их, что просто не удержал старую секцию шкафа и полностью цел. Как только родители ушли, он сполз спиной по двери и взял выпавшую трофейную карту. Стоило её коснуться, как в мозг транслировалось описание:

[РАНГ: D. ТАКТИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ — ПЕРЧАТКА АСПИДА]

- Тип: Экипировка (Слот: Правая рука).

- Свойства: Увеличивает прочность костных тканей кисти на 40%, увеличивает силу удара на 30%.

Джим мысленно потянул за нить энергии. Карта в его пальцах растаяла, превратившись в жидкую чернильно-синюю воду, которая потекла по предплечью и обволокла ладонь. Через секунду жидкость застыла, превратившись в высокотехнологичную перчатку из чешуйчатого углепластика, намертво вросшую в кожу. Он сжал кулак, надавил на железную ножку тумбочки, и металл легко смялся, как дешевая жестяная банка. Джим отшатнулся. Детские мечты перестали быть сказкой. Повелитель Карт сделал свой первый шаг.

Глава 4: Крещение сталью

Просидеть в разгромленной каморке до вечера было выше его сил. Джим дождался, пока родители уйдут на смену, сунул колоду карт и багровую пластину в карман джинсов, накинул капюшон и вышел на улицу. Октябрьский вечер встретил его серым туманом Южной Стрит. Он свернул в сторону заброшенных железнодорожных складов индустриальной зоны, чтобы проверить силу перчатки на открытом пространстве.

— Эй, гляньте-ка, кто тут у нас гуляет. Неужели это наш звездный кассир?

На входе в узкую подворотню дорогу ему преградили трое молодых рэкетиров. Впереди шел Брэд — рослый парень в синей спортивной куртке-бомбере с белыми кожаными рукавами, поигрывая ножом-бабочкой. За его спиной ухмылялись двое подельников: мелкий злой Нейт и крупный темнокожий Томас. Нейт крутился у витрин супермаркета ночью и видел, как сумасшедший покупатель выгреб гору консервов с бутылками воды, выложил семьсот баксов и подарил Джиму сдачу.

— Слышал, ты вчера сорвал куш на ночной смене, Джимми, — Брэд цинично ухмыльнулся, шагнул вплотную и с силой толкнул Джима в грудь, впечатывая в кирпичную стену. — А ну-ка проверь карманы, Нейт. Если этот крысеныш врет, Томас сломает ему пару ребер.

Нейт с гаденьким смешком потянулся к куртке Джима. И Джим вспомнил, что эти твари годами издевались над ним в средней школе. Над ним и над другими, кто был слабее их. Как они отбирали у него карманные деньги. И, возможно, они были косвенно виноваты в его нынешнем положении.

И в этот момент внутри девятнадцатилетнего кассира все годы унижений и нищеты вырвались наружу яростной волной. Джим перехватил запястье Нейта правой рукой. Мысленный импульс — багровая карта в кармане растаяла, обволакивая ладонь углепластиковой Перчаткой Аспида. С хрустом Джим сжал пальцы, с легкостью ломая лучевую кость Нейта. Рэкетир с диким криком рухнул на колени.

— Ты что творишь, урод?! — взревел Брэд, замахиваясь ножом на Джима.

Джим резко вскинул левую руку, развернув ладонь навстречу нападавшему. Ментальный приказ — и прямо из середины его голой ладони, прорезая кожу без боли и крови, со свистом вылетели три стальные, светящиеся синим пластины. Они со звоном вонзились в кирпичную стену в миллиметре от уха Брэда, пробивая бетон. Нож вывалился из рук главаря, и Брэд от ужаса осел на асфальт.

Крупный Томас попытался броситься на помощь другу сзади. Джим, не оборачиваясь, выбросил назад правую руку. Из центра его ладони в углепластиковой перчатке одна за другой вырвалась дюжина карт. Они в полете сцепились краями в монолитную стальную платформу и с размаху ударили громилу плашмя в грудь, отбрасывая его на пять ярдов назад прямо в ржавый мусорный бак.

В подворотне воцарилась мертвая тишина. Джим медленно подошел к Брэду и наклонился, чувствуя пьянящий восторг силы:

— Еще раз я увижу тебя или твоих псов рядом со мной или моим домом... И эти карты, вылетевшие из моих рук, отрежут тебе голову. Ты понял меня, Брэд?

Главарь судорожно закивал. Джим развернулся и уверенно пошел прочь. Выпущенные карты по его приказу выдернулись из бетона, влетели обратно в центры его ладоней и растворились внутри тела. Перчатка Аспида растаяла. Он впервые применил силу против людей, окончательно сжигая мосты с прежней жизнью.

Глава 5: Испытание воли и сцена Нью-Йорка

Долгими часами, пока родители были на работе, Джим запирался в своей крошечной каморке. Воздух здесь казался густым и неподвижным, но стоило Джиму сделать глубокий вдох, как всё менялось.

Он практиковался до полной темноты. Джим сидел на полу, скрестив ноги, и закрывал глаза. Обычная картонная колода уже давно была заброшена — теперь ему не нужны были физические объекты, чтобы творить магию. Ментальный призыв, короткий мысленный импульс — и кожа в самом центре его ладоней беззвучно раскрывалась. Без капли крови, без малейшей физической боли наружу одна за другой выскальзывали тридцать две стальные, отливающие синевой пластины.

В эти моменты Джим чувствовал карты так, словно они были продолжением его собственного тела. Это было похоже на появление тридцати двух новых пальцев, каждым из которых он мог шевелить независимо от остальных. Он ощущал их вес, их безупречно гладкую, леденящую стальную поверхность и даже то, как воздух обтекает их острые грани.

Карты слушались его малейшего желания. Он мог заставить их кружиться вокруг своей головы безупречным сияющим нимбом, выстраивать из них сложные геометрические фигуры или заставлять одну половину колоды зависнуть в воздухе, пока вторая на бешеной скорости выписывала восьмерки под самым потолком. Они могли двигаться в любом направлении, подчиняясь его воле, и развивать нарастающую скорость, превращаясь в смертоносные серебряные молнии.

Но Джим быстро понял: законы физики и гравитации все еще властны над его силой. Если он бросал карту вперед, она летела по дуге, стремясь к земле, и ему приходилось тратить ментальные усилия, чтобы искусственно поддерживать ее в воздухе против силы тяжести. Ветер из приоткрытого окна сносил пластины в сторону, и Джиму требовалось постоянно корректировать их траекторию, учитывая сопротивление воздуха. Магия перестраивала реальность, но не отменяла физический мир полностью.

И была еще одна, куда более пугающая цена. При очень долгой, непрерывной работе с колодой Джим начинал страшно уставать. Износ был ментальным. Мозг словно высушивали изнутри, превращая в безжизненную пустыню. В висках начинала зарождаться глухая, пульсирующая мигрень, в глазах понемногу портилась фокусировка, а во рту появлялся отчетливый, приторно-металлический привкус. Сила требовала концентрации, которая выжимала его нервную систему до капли. Когда лимит исчерпывался, карты тяжелыми железными пластинами сыпались на обшарпанный линолеум, теряя синее свечение, и Джиму приходилось судорожно втягивать их обратно в ладони, прежде чем в комнату зайдет отец.

Также Джим заметил, что картинки на его картах каждый раз менялись. Сначала он не понимал почему, потом понял — он сам, Джим, мог менять изображение на своих картах. Причем в любой момент. Это стало интересным способом показать свое воображение посредством карт.

Но Джиму не удавались обычные фокусы с картами, как это делали профессионалы. Они учились этому годами, используя только ловкость рук. Но для Джима это было слишком долго. А тасовать красиво карты в режиме постоянного контроля было слишком нерационально. И вот когда он мечтал научиться тому, что сможет вот сейчас делать руками — красиво тасовать карты — из-за его сильного желания вылетела одна необычная карта. Джим с удивлением посмотрел на нее. На карте необычного зеленого цвета с черной каймой были изображены руки, которые просто тасовали карты, и цифра 5. По наитию Джим пожелал вернуть карту обратно, но она сделала пируэт и попала на предплечье правой руки, нанеся ему небольшую боль, как будто это был ожог. Он с удивлением посмотрел на свою руку. На ней прямо под кистью образовалась татуировка точь-в-точь как картинка на карте. И вдруг в голову Джима стали приходить воспоминания. Они были как будто от разных людей, но их было много. И чем больше их становилось, тем больше Джим учился трюкам с игральными картами: спредам, флоришам, веерам, вольтам. Но после полного поглощения у Джима вдруг резко заболела голова от нагрузки. Ему хотелось резко прилечь и отдохнуть. И он понял — за все есть цена. Тем более за такие знания. Но перспективы его вдохновили. Ведь так он мог научиться любым знаниям, которыми владело человечество. Надо было лишь выбирать наиболее важные.

— Нужно действовать масштабнее, — прошептал Джим однажды вечером, стирая капли холодного пота со лба. — В этой дыре я просто сойду с ума. Силу нужно легализовать. Прямо сейчас.

На следующее утро, собрав последние гроши, Джим зашел на официальный сайт самого популярного телевизионного проекта страны — «Американского шоу талантов». Офис организаторов и главная сцена отборочного тура находились в Нью-Йорке. Заполнив короткую анкету и прикрепив размытое, интригующее видео, где он заставил одну-единственную карту замереть в воздухе (списав это в описании на скрытые магниты и тончайшую леску), Джим отправил заявку под псевдонимом «Повелитель Карт».

Ответ пришел на удивление быстро. Продюсеры, вечно голодные до новых, эпатажных фокусников, ухватились за концепт «технологичной магии» и выслали ему приглашение на живое прослушивание.

Спустя два дня Джим уже стоял за кулисами огромного, ослепительно освещенного театра в самом сердце Манхэттена. Из-за тяжелых драпировок доносился гул огромного зрительного зала, но стоило Джиму сделать шаг вперед, как перед ним открылась колоссальная, подавляющая своим масштабом сцена «Американского шоу талантов».

Архитектура этого зала дышала помпезным величием старого Нью-Йорка, переплетенного с агрессивным, слепящим хай-теком двадцать первого века. По левую сторону от Джима взмывали вверх массивные, уходящие в темноту потолка колонны, покрытые замысловатой золоченой лепниной в классическом театральном стиле. Но всё остальное пространство было отдано во власть чистого цифрового безумия.

Задник сцены представлял собой колоссальную стену из сотен светодиодных экранов и неоновых панелей, по которым непрерывным потоком пульсировали горизонтальные линии глубокого синего, неоново-голубого и огненно-рыжего цветов. В самом центре этой сияющей технологической бездны массивным трехмерным щитом горел культовый логотип — «Американское шоу талантов» — над зеркальным покрытием сцены. Под самым потолком, венчая эту стену света, зловеще и холодно белели четыре гигантских креста — символы судейских кнопок, готовые в любой момент вспыхнуть кроваво-красным цветом под именами вершителей судеб: Саймона, Хауи, Шэрон и Пирса.

Сцена была настолько огромной, что Джим в своей простой серой толстовке казался на ней крошечной, почти незаметной точкой. Глянцевый черный пол идеально, словно темная вода, отражал каждый сполох неоновых экранов, удваивая и без того слепящую яркость декораций.

А прямо перед ним, отрезанный от сцены глубокой технической зоной, располагался длинный, футуристический судейский стол со светящимся матовым основанием. Четверо судей сидели спиной к замершему во тьме зрительному залу, их высокие черные кожаные кресла выглядели как троны. Они смотрели на девятнадцатилетнего парня из провинции с явной скукой и скепсисом, пока вокруг них, на ступенчатых трибунах амфитеатра, копошились сотни безликих зрителей и операторов с тяжелыми камерами-кранами.

— Следующий участник — Джим, Повелитель Карт! Иллюзионист нового поколения! — прокричал в микрофон невидимый ведущий, и эхо его голоса утонуло в гудящих люминесцентных панелях.

Джим вышел в самый центр зеркального гексагона. Слепящий свет сотен софитов на секунду дезориентировал его, но он быстро взял себя в руки, скользнув взглядом по четырем белым крестам над своей головой.

— Ну, удивляй нас, парень, — вальяжно произнес председатель жюри, мужчина в дорогом костюме, откидываясь на спинку кресла. — Надеюсь, это не очередные фокусы с исчезновением кролика или угадыванием карты, которую я вытащил из колоды?

Джим ничего не ответил. Вместо этого он спокойно сделал несколько шагов вперед, приближаясь к самому краю сцены. Его взгляд скользнул по лицам судей. Он медленно вытянул перед собой правую руку и слегка развернул ладонь.

Мысленный импульс. Кожа в центре ладони раскрылась, и из неё плавно, с едва слышным металлическим шуршанием, скользнула одна-единственная стальная карта, отливающая глубоким чернильно-синим светом. Прямо на полированной стальной поверхности красовалась его четкая, размашистая подпись — Джим.

Парень слегка разжал пальцы. Вопреки всем законам природы, тяжелая металлическая пластина не упала вниз. Поддерживаемая его волей против силы гравитации, она зависла в воздухе ровно на уровне его головы. Карта мягко и неподвижно балансировала на невидимом потоке энергии, отражая свет софитов прямо в глаза жюри.

Джим слегка улыбнулся, глядя на вытянувшиеся лица судей, и небрежно бросил:

— Оставлю это пока здесь.

Зал за кулисами удивленно зашушукался, а председатель жюри невольно подался вперед, пытаясь разглядеть леску. Джим тем временем отступил назад, на середину сцены, и плавно поднял обе руки вверх.

— Моя магия не требует банального обмана зрения, — громко произнес он. — Это симбиоз воли и... передовых технологий, которые вы вряд ли где-то видели.

Второй мысленный приказ. Кожа на обеих ладонях раскрылась полностью.

Со звуком, похожим на резкий свист летящего снаряда, прямо из центра его голых рук в воздух вырвался веер из остальных тридцати одной стальной пластины. Синее неоновое свечение, исходившее от металла, мгновенно озарило первые ряды партера. Карты не просто вылетели — они начали бешено вращаться вокруг Джима, выстраиваясь в идеальную, парящую вертикальную спираль.

Судьи синхронно подались вперед. Скепсис на их лицах окончательно сменился абсолютным недоумением.

— Ого... Какая качественная голограмма, — пробормотала сидящая слева женщина-судья, пытаясь разглядеть скрытые проекторы под потолком. — Где спрятаны лазеры?

Джим лишь цинично ухмыльнулся. Он заставил карты набрать скорость. Скорость нарастала с каждым мгновением, превращая спираль в сияющий, гудящий стальной кокон. Гравитация тянула пластины вниз, воздух сопротивлялся, создавая ощутимое давление, и Джим чувствовал, как внутри его головы начинает закипать привычная ментальная усталость. Но он держал контроль мертвой хваткой.

Резким движением рук Джим разорвал кокон. Тридцать одна карта со свистом разлетелась в разные стороны, замирая в воздухе по всему периметру сцены. Они висели неподвижно, вопреки всем законам природы.

— А теперь — финал, — негромко произнес Джим.

Он сжал правую руку в кулак, оставив раскрытой левую ладонь. По его мысленному приказу все карты одновременно сорвались со своих мест и на огромной скорости понеслись обратно к нему. Но вместо того, чтобы просто исчезнуть, они начали сцепляться краями прямо в полете, прямо перед лицом судей. Секунда — и перед Джимом образовалась монолитная, парящая в воздухе стальная платформа.

Джим спокойно, уверенно наступил на нее своими поношенными кроссовками.

Ментальный импульс — и платформа вместе с ним плавно, без единого звука поднялась на целых десять футов над сценой, зависнув в пустоте. Джим стоял на весу, глядя на судей сверху вниз. А на самом краю рампы, неизменно и неподвижно, всё так же висела в воздухе та самая первая карта с его автографом.

Отыграв эту часть, Джим плавно опустил платформу обратно. Но вместо того, чтобы завершить выступление, он сошел с нее и зашагал прямиком к жюри. Подойдя к самому краю рампы, он не остановился. Он сделал уверенный шаг вперед — прямо в пустоту, разделявшую сцену и судейский стол.

Весь зрительный зал испуганно ахнул, а продюсеры инстинктивно вскинули руки. Но Джим не упал.

В ту же секунду стальные карты за его спиной сорвались со своих мест. С глухим, ритмичным металлическим звоном они начали поочередно подлетать прямо под его подошвы, сцепляться по две и образовывать прочный левитирующий мост прямо в воздухе. Джим плавно шагал вперед, и с каждым его движением новая пара сияющих синевы пластин послушно ложилась под его ноги, а пройденные карты сзади разрывали сцепку и возвращались в общую цепочку. Это выглядело абсолютно гипнотически — точно так же, как Магнето в старом фильме шествовал по воздуху к камере.

Преодолев разделяющее их расстояние по живому стальному мосту, Джим мягко опустился на пол прямо перед длинным судейским столом. На его лице играла широкая, обезоруживающая улыбка.

Он повернулся к женщине-судье, сидевшей ближе всех, и тепло произнес:

— Давайте я покажу вам самый обычный фокус с картой.

Джим протянул руку. Кожа на его ладони приоткрылась, и в его пальцы плавно скользнула еще одна карта, которую он сразу же повернул к женщине. Это был Туз пик.

— Какая это карта? — спросил Джим, глядя ей прямо в глаза.

— Это... Туз пик, — растерянно ответила судья, всё еще пытаясь осознать, как парень только что дошел сюда по воздуху.

— Правильно, — Джим кивнул и аккуратно положил карту на судейский стол прямо перед ней, рубашкой вверх.

Он слегка отступил на полшага, продолжая едва заметно улыбаться, и снова обратился к ней:

— А теперь просто загадайте любую карту. Какую хотите.

Женщина на мгновение задумалась, уже понимая правила игры и пытаясь подловить дерзкого иллюзиониста. Она хитро прищурилась и громко произнесла:

— Ну... пусть будет Король червей.

Джим ответил легкой, загадочной улыбкой, в глубине которой скрывалось пугающее превосходство:

— Поднимите карту.

Судья протянула дрожащую руку к лежащей на столе пластине и перевернула её. В ту же секунду её глаза широко открылись от запредельного удивления, а дыхание с порывистым сипом перехватило. На гладкой стальной поверхности больше не было Туза пик. Там безупречно и четко, отражая свет софитов, был выгравирован Король червей. Карта перестроилась под воздействием его ментальной воли в тот самый миг, когда коснулась стола.

— Но... как?! — потрясенно выдохнула женщина, переводя безумный взгляд с карты на парня. — Это же невозможно! Здесь нет проекторов!

Джим уже улыбался до ушей, наслаждаясь своей абсолютной властью над их восприятием. Он небрежно повел плечом, развернулся спиной и, уходя обратно к сцене по парящим под его ногами картам, бросил через плечо:

— Фокус. Просто фокус.

Зал взорвался. Люди на трибунах вскакивали со своих мест, оглушительно крича и аплодируя тому, что они считали грандиозным триумфом технологий, магнитных полей и скрытых микро-механизмов. Судьи сидели с открытыми ртами, не в силах вымолвить ни слова. Четыре безоговорочных, восторженных «Да» были ему обеспечены.

Джим поднялся на сцену, мысленно приказал всей колоде, включая карту с автографом, вернуться в ладони и спрятал руки в карманы толстовки. Голова раскалывалась от дикой ментальной перегрузки, во рту стоял стойкий кислый привкус железа, но внутри него бушевало триумфальное пламя. Мир заглотил наживку. Он сделал свой первый, официальный шаг к мировой славе и богатству. Но Джим еще не знал, что эта трансляция привлечет внимание не только продюсеров из Лас-Вегаса, но и тех сил, что ждали его на арене MGM Grand.

Глава 6: Контракт с дьяволом от мира шоу-бизнеса

Телевизионный эфир еще не успел завершиться, а телефоны в нью-йоркском офисе «Американского шоу талантов» уже раскалились от звонков. Ролик с парящим парнем в поношенной толстовке и картами, перестраивающимися прямо под пальцами ошарашенной судьи, за считаные минуты набрал свой первый миллион просмотров. Индустрия развлечений почуяла запах колоссальных денег.

Джим сидел в душной, полутемной гримерке за кулисами, прижав ладони к пульсирующим вискам. В голове будто ворочался раскаленный штырь — ментальная цена за левитирующий мост и мгновенную перестройку Туза пик в Короля червей оказалась жестокой. Во рту до сих пор стоял едкий, приторный привкус железа. Износ нервной системы требовал покоя, но покоя ему давать никто не собирался.

Дверь гримерки распахнулась без стука.

На пороге стоял мужчина, чье появление мгновенно заставило суетившихся в коридоре ассистентов вытянуть спины. Марк Пейнтер. В свои шестьдесят с лишним лет этот человек выглядел как ходячий символ Лас-Вегаса в эпоху его самого циничного расцвета. На нем был безупречный, кричаще дорогой костюм-тройка цвета спелой сливы, шелковый галстук, заколотый золотой булавкой с бриллиантом, и тяжелые перстни на пухлых пальцах. Его седые, гладко зачесанные назад волосы лоснились от бриолина, а на лице застыла приторная, хищная улыбка человека, который за свою жизнь сожрал десятки молодых талантов и даже не поперхнулся.

Пейнтер был старым, матерым лисом развлекательной индустрии. Он владел долями в трех крупнейших казино на Стрипе и единолично решал, кто будет сиять на главных аренах Невады, а кто останется развлекать пьяных туристов в третьесортных барах за гроши.

За хищной маской старого лиса скрывалась длинная история. Марк Пейнтер вырос в неблагополучной семье. Его отец много пил и бил Марка и его мать, а рано умер от последствий приема алкоголя — тихо и буднично, не оставив сыну ничего, кроме пустых бутылок под койкой и памяти о синяках. С детства Марку пришлось работать, чтобы заработать на пропитание. Из-за возраста ему было тяжело совмещать работу и учебу, но зато он быстро соображал и умел болтать — и это стало его главным оружием. Продать покупателю ненужный товар. Продать дом в плохом районе и с плохим состоянием по цене нового. Всё это мог сделать Марк. На всю жизнь он запомнил девиз, который вбила в него сама улица, и стал придерживаться его постоянно: «Хочешь жить — умей вертеться».

Затем он попал в Лас-Вегас — и там началась новая жизнь. Много лет плавая среди хищных рыб шоу-бизнеса, Марк вырос в акулу, которая сама могла сожрать кого угодно. Он имел много романов на стороне, и у него были внебрачные дети. Но он принципиально выплачивал на них алименты и поддерживал их в учебе и работе: жизнь в пригородах Нью-Йорка научила его ценить родную кровь. И хотя на публике он выглядел хищным зверем, в семье он был ласковым отцом. Он души не чаял в своей трехлетней дочери и позволял ей все что угодно — словно бы в отместку за свое бедное прошлое.

— Ну и ну... — голос Марка прозвучал раскатисто, с приятной, чисто актерской хрипотцой. Он вальяжно прошел внутрь и с размаху опустился на хлипкий стул напротив Джима, отчего тот жалобно скрипнул. — Вот он, наш провинциальный самородок. Джимми, мальчик мой, ты только что устроил на сцене чертов атомный взрыв. Мои аналитики в Вегасе уже бьются в экстазе.

Джим медленно опустил руки от висков, уставившись на гостя тяжелым, утомленным взглядом:

— Вы кто?

— Я твой билет в безбедную старость, сынок, — Марк снисходительно рассмеялся, вальяжно закинув ногу на ногу. — Марк Пейнтер. Главный продюсер развлекательного крыла MGM Grand. Я прилетел в Нью-Йорк по делам, решил глянуть на отборочные... и, видит бог, это была лучшая инвестиция моих пятнадцати минут. Твои лазерные фокусы и скрытые магниты — это высший пилотаж. Не знаю, какие инженеры собирали тебе это дерьмо, но они гении.

Пейнтер полез во внутренний карман дорогого пиджака и с сухим стуком выложил на пластиковый стол увесистую папку в кожаном переплете.

— Я не люблю терять время, Джимми. Телевидение — это балаган для нищих. Настоящие деньги делаются на Стрипе. Я предлагаю тебе эксклюзивный пятилетний контракт на сольное стадионное шоу в Лас-Вегасе. Прямо сейчас. Полное техническое обеспечение, лучшие пиарщики страны, роскошные апартаменты в пентхаусе за счет компании и личный лимузин.

Старый лис придвинул папку ближе к Джиму, ловко подсунув сверху дорогую перьевую ручку. Его маленькие, заплывшие жиром глаза хищно блеснули. Пейнтер рассчитывал на классический сценарий: девятнадцатилетний нищий парень из трущоб, ослепленный внезапным триумфом и блеском Лас-Вегаса, подпишет бумагу не глядя, едва завидев логотип MGM.

Марк намеренно составил контракт так, чтобы выжать Джима досуха. По условиям этого документа, Джим передавал продюсерскому центру Пейнтера 85% всех доходов от продажи билетов, мерча и телевизионных прав. Более того, парень становился юридической собственностью бренда — он обязан был давать по три изнурительных двухчасовых шоу в день, без права на больничные и отпуск. В случае расторжения контракта Джиму грозил штраф в сорок миллионов долларов, что навсегда заперло бы его в долговой яме, а все его «технологические секреты» и патенты на скрытые механизмы автоматически переходили в личную собственность Марка.

Это был не контракт, а изощренное, юридически безупречное рабство, от которого выиграл бы только сам Пейнтер, готовый заработать на новом феномене сотни миллионов.

— Ну же, Джимми, — мягко, почти по-отцовски проворковал Марк, наклоняясь вперед, отчего до Джима долетел густой шлейф дорогого парфюма и коньячного перегара. — Подпиши это, и твоя мать больше никогда не будет считать центы на кухне. Твой отец забудет, что такое долги по квартплате. Ты станешь королем Вегаса. Тебе нужно просто поставить одну маленькую закорючку.

Джим молча смотрел на белые листы бумаги. Он был неопытен в бизнесе, но Кровавый Данж и сделка с самим Люцифером обострили его инстинкты до предела. Он чувствовал ложь так же отчетливо, как металлический привкус во рту. Он заметил, как едва заметно дернулся уголок тонких губ Марка, как напряглись его пальцы, барабанящие по столу в ожидании легкой добычи.

Джим медленно протянул руку, взял перьевую ручку... и вместо того, чтобы подписать, с силой вонзил её острое перо прямо в центр контракта, насквозь пробивая кожаную папку и намертво пригвождая её к столу.

Марк Пейнтер вздрогнул, его приторная улыбка мгновенно сползла, обнажив злое, бугристое лицо старого дельца.

— Ты что творишь, щенок? — процедил он сквозь зубы, теряя весь свой лоск.

Джим поднял на него глаза. В их глубине больше не было усталости — там разгорался холодный, синеватый огонек Повелителя Карт.

— Вы держите меня за идиота, мистер Пейнтер? — тихо, но пугающе отчетливо произнес Джим. — Я знаю цену своей магии. И я знаю цену таким людям, как вы. Вы хотите забрать себе всё, оставив мне объедки и рабский график? Не выйдет.

Джим медленно убрал руку от ручки. В центре его голой ладони с тихим шуршанием приоткрылась кожа, и наружу наполовину высунулась стальная карта с его автографом, лезвие которой тускло светилось синим неоном.

— Мы поедем в Лас-Вегас, мистер Пейнтер, — Джим слегка улыбнулся, и в этой улыбке Марк неожиданно для себя разглядел что-то запредельное, отчего у старого рэкетира от шоу-бизнеса по спине пробежал ледяной пот. — Но контракт будет переписан. Пятьдесят на пятьдесят. Полная свобода моего графика. И никаких прав на мои технологии. Иначе... я найду другое казино, а вы будете смотреть на мои стадионы по телевизору.

Марк Пейнтер тяжело задышал, переводя взгляд с сочащейся синевой стальной пластины в руке парня на пробитую насквозь папку. Внутри старого лиса боролись ярость и холодный коммерческий расчет. Он понял, что этот мальчишка — далеко не стандартная пугливая жертва. В нем скрывалась сила, которая могла принести миллиарды... или уничтожить любого, кто встанет на пути.

Пейнтер медленно выпрямился, вернув на лицо холодную, оценивающую маску.

— Пятьдесят на пятьдесят — это грабеж, парень, — глухо сказал Марк, но в его голосе уже не было прежней снисходительности. — Сорок на шестьдесят в мою пользу. И я лично займусь твоим продвижением. Идет?

Джим плавно втянул карту обратно под кожу.

— Сорок пять на пятьдесят пять. И пентхаус вперед.

Марк Пейнтер несколько секунд молча смотрел на него, а затем издал короткий, хриплый смешок и протянул свою пухлую руку с перстнями:

— Черт с тобой, зубастый ублюдок. По рукам. Добро пожаловать в Лас-Вегас, Повелитель Карт. Ты еще пожалеешь, что связался со мной.

Джим коротко пожал его руку, чувствуя, как ловушка Вегаса официально захлопнулась. Он переиграл земного дьявола в лице Марка Пейнтера, даже не подозревая, что настоящий Архитектор бездны уже приготовил для него первый счет на арене MGM Grand.

Глава 7: Стадионный триумф и рождение Повелителя

И вот настал день выступления на самой большой и технологичной арене Лас-Вегаса — MGM Grand Garden Arena. Джим волновался, у него потели руки. Сегодня он решил удивить не только Лас-Вегас, но и весь мир. Он решил провести Дуэль. Джим уже понял, что может вызывать уникальные карты для призыва сильных врагов, на которых можно прокачаться. Но с битвы с псом в своей комнате он не решался это сделать из-за подсознательного страха проиграть и неуверенности в своих силах. Но теперь он окреп. Недавно он научился покрывать свое тело картами на манер доспехов. И из них же делать оружие. В этот раз он решил попробовать сотворить полуторный прямой меч. Сотворив его, Джим сделал пару взмахов. Веса оружия вообще не чувствовалось. Теперь настала пора двигаться вперед. К новой силе. К новым фокусам.

Джим вышел на арену. Вокруг 20 000 посетителей и неизвестное количество зрителей смотрели шоу по телевизору. Нельзя было их подвести. Он вызвал карту призыва. На ней был изображен какой-то робот с массивным, монолитным телосложением, напоминающим гладкую, но мощную человеческую фигуру. У него были широкие плечи, развитая грудная клетка и длинные руки. Его облик был лишен мелких деталей, швов, болтов или суставов. Вместо привычного лица у него — обтекаемый шлем без носа, рта или ушей. Но главная деталь — узкая горизонтальная светящаяся полоса на уровне глаз, из которой исходит яркое красное свечение.

Джим выбросил карту. Она полетела без всякого усилия со стороны него и на середине арены как будто разорвала пространство. Образовался разрез высотой почти три метра и шириной в метр. И из него вышел Он. В мозгу Джима появилось описание противника — Железный Самурай. Он был ростом около 2,2 метра. Выглядел точно так же, как на карте. Кроме одной детали — у него в руках была двуручная катана в ножнах. Даже на вид она выглядела монструозно и опасно.

Железный Самурай не просто звался самураем. Это мистическое существо обладало своим собственным, незыблемым и жестоким кодексом чести. Он не нападал, если враг был безоружен или повержен на землю. Исполин замер, ожидая, пока соперник встанет и вооружится — ему было абсолютно не интересно драться со слабым, беспомощным противником. Этот монстр жаждал хорошей, честной битвы, ведь только в поединке равных заключался единственный смысл его проклятого существования. Он искренне уважал врага, каким бы тот ни был, но у этой чести имелась оборотная сторона: если бы соперник проявил трусость или стал долго воздерживаться от боя, Самурай с холодным раздражением убил бы его на месте.

Механический гигант плавным, отточенным движением вытащил тяжелую двуручную катану из ножен. Раздался чистый, звенящий металлом звук. Самурай небрежно бросил пустые ножны на пол сцены — они с глухим стуком покатились по глянцевому покрытию. Затем он направил меч правой рукой, выставив остриё точно на Джима. Это был прямой, бескомпромиссный вызов. Монстр отчетливо чувствовал, кто именно выдернул его из пространственного рва, и безошибочно определил своего призывателя.

Джим принял вызов. Перехватив полуторный переливающийся меч, он с места рванул навстречу стальному чудовищу.

Они схлестнулись в центре гексагона. Оглушительный скрежет столкнувшейся стали эхом разнесся под куполом MGM Grand. И в ту же секунду Джим с леденящим ужасом понял свою ошибку. Несмотря на высокотехнологичный карточный доспех, Перчатку Аспида и возросшую физическую силу Кровавого Данжа, он уступал Самураю абсолютно во всем. Но главное — он безнадежно уступал ему в великом искусстве фехтования. Джим был уличным парнем, кассиром, который умел лишь махать кулаками и швырять карты, а против него стоял абсолютный гений меча.

Катана Самурая двигалась с филигранной, нечеловеческой точностью. Джим то и дело получал небольшие, но чувствительные уколы и порезы по всему своему синеватому доспеху. Стальные пластины на его теле трещали и лопались, пропуская лезвие. Самурай пока не атаковал в полную силу, не пытался убить мгновенно. Он словно проверял Джима, экзаменовал его, как суровый учитель проверяет нерадивого ученика на первом уроке.

Но с каждым новым мгновением Джиму становилось все хуже. Самурай наращивал темп. После очередного тяжелого блока, который Джим попытался поставить своим полуторным мечом, чудовищная инерция удара буквально сорвала парня с места. Он улетел к самой стене сцены, с глухим сильным стуком врезался в бетонное основание декораций и с криком выронил оружие. Переливающийся клинок со звоном отлетел в сторону.

Джим упал на колени. Из его рта на черный глянцевый пол полилась небольшая струйка темной крови, которую он судорожно закашлял, пытаясь вдохнуть воздух разбитой грудью.

Однако Самурай не стал его добивать. Он остался стоять на месте, в центре арены. Механический исполин медленно перехватил катану и снова направил её остриё на распластанного Джима, безмолвно предлагая подняться и продолжить эту дуэль.

Джим, тяжело хрипя, понял: если он прямо сейчас что-то не придумает, то просто умрет на глазах у двадцатитысячной толпы. Он не мог сражаться с этим древним мастером на равных, используя лишь грубую силу. Нужна была хитрость, кардинальный выход из тупика. В панике Джим вспомнил, что карты — это не просто железо, они повинуются его воле, его глубинным желаниям. Он всей душой, каждой клеткой своего измученного тела пожелал научиться сражаться. Пожелал обрести мастерство, которое уравняло бы шансы.

В ответ на этот исступленный мысленный призыв кожа на его левой ладони раскрылась. Из нее плавно вылетела совершенно новая, багровая карта. Джим недоуменно уставился на неё: на глянцевой поверхности были четко выгравированы два скрещенных одноручных меча, а под ними тускло светилась цифра «10».

Ведомый чистым наитием, Джим мысленно приказал этой карте встроиться в свой доспех для защиты. Но карта повела себя иначе. Она неожиданно, словно сквозь воду, прошла сквозь стальные пластины брони прямо к его обнаженному телу и намертво прижалась к правой груди.

Джиму показалось, что к его коже приложили кусок раскаленного добела железа, клеймо инквизиции. Дикая, выжигающая боль пронзила грудную клетку. Он чуть не закричал во весь голос, но всё резко, как по щелчку, закончилось ровно через одну секунду. Карта растворилась в его теле.

И вдруг в памяти Джима из ниоткуда вспыхнули колоссальные, структурированные знания о бое на мечах. В его разум лавиной хлынули мышечная память, тактические связки, финты и сотни часов изнурительных поединков — как будто он лично обучался этому стилю в суровом горном монастыре долгие 10 лет. Но ценой этой мгновенной эволюции стала резкая, разрывающая виски боль в голове и колоссальная ментальная усталость. Мозг Джима закипал под давлением чужого опыта, во рту снова появился приторный металлический привкус.

Тяжело, шатаясь, Джим поднялся на ноги. Но теперь на его окровавленном лице впервые за весь бой появилась хищная, уверенная улыбка. Теперь у него появился реальный шанс.

Секунда — и его брошенный полуторный меч на полу растаял, а карты в его руках мгновенно перелились, разделившись на два безупречных одноручных клинка. Джим перехватил их обратным хватом, чувствуя, как его пальцы теперь сами знают идеальный угол наклона лезвия.

Железный Самурай, увидев это, одобрительно и глубоко кивнул своей безликой головой. Его красный визор вспыхнул ярче. Исполин сорвался с места, бросаясь в настоящую, полную атаку.

Для зрителей в зале и для Марка Пейнтера, который вжался в перила своей VIP-ложи, их дальнейший бой превратился в безумное, размытое зрелище. Это выглядело так, словно два промышленных вентилятора незримо для человеческих глаз на бешеной скорости машут своими стальными винтами. Воздух вокруг дуэлянтов непрерывно взрывался снопами синих и искрящихся белых искр, а скрежет металла слился в один сплошной, оглушительный гул.

Но тут Джим кардинально изменил тактику. Пользуясь новообретенным мастерством, он стал на полную использовать возможности своего доспеха. Он резко, рывками разрывал дистанцию, взлетал на пару футов вверх и падал обратно, проходя иногда на уровне самого пола, буквально подсекая воздух за спиной Самурая. Двумя клинками он создавал непреодолимую стену стали, оставляя все больше и больше глубоких рваных разрезов на матовой броне исполина.

Так продолжалось долгие, бесконечные для Джима 10 секунд. Каждое движение давалось через силу, ментальная перегрузка высушивала разум, но тело, ведомое десятилетним опытом фантомных тренировок, двигалось безупречно. Во время очередной яростной атаки Самурая Джим, блокируя сокрушительный удар катаны, снова отлетел в сторону стены сцены. Но в этот раз он не рухнул мешком. Он перевернулся в воздухе, встречая бетонную стену ногами.

Джим с силой врезался в стену кроссовками, спружинил, пригнулся и, как заведенная пружина, мощно оттолкнулся обратно, на полной скорости летя прямо на идущего к нему Самурая.

Монстр не ожидал сильнейшего акробатического пируэта. Исполин просто не успел вскинуть свою тяжелую катану для блока. Джим пролетел мимо него, и два его одноручных клинка с жутким визгом оставили глубокий, сочащийся искрами разрез на шее и голове робота.

Проскочив за спину врага, Джим резко развернулся, пропахав подошвами глубокую борозду на покрытии арены. Он замахнулся обоими мечами, пытаясь одним движением прикончить Самурая.

Но Самурай сделал неожиданный, самоубийственный и гениальный ход. Вместо того чтобы разворачиваться для блока, он перехватил свою двуручную катану и с силой проткнул свой собственный железный живот. Тяжелое лезвие с хрустом прошло сквозь его корпус насквозь, вышедшего из спины — монстр рассчитывал, что летящий на него Джим на полной скорости сам напорется на это остриё.

И если бы не новая, нечеловеческая реакция Джима, усиленная Кровавым Данжем, этот страшный маневр у Самурая обязательно бы получился. В самое последнее, неуловимое мгновение Джим неестественным изломом тела увернулся от вышедшего из спины клинка. Инерция несла его вперед, и пролетая вплотную к Самураю, он скрестил свои мечи. Два его клинка параллельным, скользящим движением с оглушительным ревом прорубили Самураю шею слева и глубоко вскрыли его левый бок.

Джим тяжело приземлился на ноги и резко обернулся.

Железный Самурай замер. Из его страшных ран на шее и боку тонкими струями заструился густой черный дым. Катана выпала из его ослабевших железных пальцев. Сокрушенный исполин тяжело пал на колени перед девятнадцатилетним парнем.

Затем Самурай медленно вынес правую руку вперед, упираясь ладонью в пол и удерживая свое гигантское тело от окончательного падения на землю. Находясь в этом положении, робот глубоко, уважительно поклонился Джиму, безмолвно благодаря его за этот незабываемый, великий бой. Долг Самурая перед своей природой был полностью выполнен. Он получил не только неизбежную смерть, но и высшее признание своего мастерства от достойного противника.

Через секунду фигура механического исполина начала стремительно таять, превращаясь в плотные клубы черного мистического дыма. Этот дым широким потоком устремился вперед и без остатка всосался в грудь Джима. Его тело изогнулось дугой, впитывая остаточную силу Кровавого Данжа: его раны затянулись, а кости налились еще большей плотностью.

На то место, где только что стоял Самурай, с глухим, тяжелым металлическим стуком упал материальный Карточный Лут.

Джим подошел ближе и поднял карту с пола под оглушительный, нарастающий рев стадиона. На этот раз кайма карты была угольно-черной, с багровыми прожилками, которые лениво пульсировали, словно живые артерии. Стоило его пальцам коснуться глянцевой поверхности, как в мозг ворвались системные строки описания трофея:

[РАНГ: C. ОРУЖЕЙНЫЙ ЭЛЕМЕНТ — КАТАНА ЧЕРНОГО СОЛНЦА]

- Тип: Оружие ближнего боя / Модификатор колоды (Слот: Правая рука).

- Свойства: Позволяет материализовать из стальных карт классическую двуручную катану Железного Самурая. Обладает абсолютной прочностью к физическим ударам.

- Дополнительный мистический эффект: [ГНЕВ БЕЗДНЫ] — Каждое попадание по врагу или блокирование удара насыщает лезвие чистым, первородным огнем. Клинок воспламеняется, нанося сокрушительный термический урон, плавя сталь и выжигая органику.

Джим завороженно смотрел на описание эффекта. Огонь. Настоящее, живое пламя, генерируемое куском легированной стали. С точки зрения любой земной науки это было абсолютным бредом, не вписывающимся ни в какие законы термодинамики и физики.

Но Джим лишь цинично ухмыльнулся, пряча трофей под кожу ладони. В этой вселенной, где Бог выбрал Великое Молчание, а пугающе элегантный Люцифер лично заключает сделки на крышах панельных многоэтажек, старые законы физики больше не имели никакого значения. Этот мир изменился, и Джим менялся вместе с ним, устанавливая свои собственные правила.

Глава 8: Обратная сторона софитов. Разговор на языке силы

Волна звука накрыла MGM Grand Garden Arena целиком. Рев двадцатитысячной толпы превратился в сплошную вибрацию, от которой дрожали тонкие кабели прожекторов и мелкая пыль сыпалась с технических мостов под потолком. Люди прыгали, обнимались с незнакомцами, выкрикивали одно слово: «Волшебник! Волшебник!».

Джим стоял в центре гексагона, вертя в пальцах невидимую колоду. Тело гудело от пережитой перегрузки, грудь ходила ходуном, но внутри горело молодое, наглое пламя. Он, нищий кассир из панельной высотки, только что уложил на лопатки монстра с легендой в чужом мире — на глазах у всего Лас-Вегаса.

Пейнтер ждал его в гримерке.

Марк сидел за столом, сжимая в мясистых пальцах стакан с виски, и на его лице не осталось ни капли восторга. Выходя из VIP-ложи, он уже пересчитал в уме всё, что видел, и ответы ему не нравились. Ни один.

— Пятьдесят миллионов просмотров за час, — глухо начал он, не оборачиваясь. — Пятьдесят миллионов, Джимми. Тиражи, сопоставимые с финалом «Американского айдола». Все телеканалы в очереди за правами. И я, чёрт возьми, до сих пор не понимаю, что я только что видел.

— Вы видели честный бой, — спокойно ответил Джим, стягивая потемневший от копоти доспех. Пластины одна за другой таяли, стекая обратно в кожу ладоней.

— Честный? — Пейнтер резко обернулся. В его маленьких глазах заплясала злость пополам со страхом. — Там, где я живу, Джимми, за такое «честное» число перевозят в багажнике. Что-то тут гниет. И я хочу знать, что именно. Ты мне сейчас всё расскажешь. Или наш контракт отправится в мусорную корзину, а твоя семейка до конца жизни будет доплачивать за твое упрямство.

Джим молча прошел к креслу, сел, закинул ногу на ногу — в точности как Марк час назад в нью-йоркской гримерке. Улыбка была вежливая и абсолютно холодная.

— Марк. Помните ваш лозунг? — тихо спросил он. — «Хочешь жить — умей вертеться». Вы рассказывали это каждому новичку за тридцать лет в этом бизнесе.

Пейнтер замер с несделанным глотком.

— А теперь послушайте мой, — Джим подался вперед, и голос его опустился до почти интимного шепота. — Через три квартала от вашей первой конторы, Марк, на Мэйпл-стрит, стоит дом. Гнилые балки, термиты в несущих стенах, канализация, которая течет мимо канализации. Вы продали его молодой паре с ипотекой за цену нового. Восемьдесят девять тысяч. Ровно за день до того, как ливень вскрыл потолок. Документы подшили в архив, пару тысяч юристу — и все довольны. Кроме пары, конечно. И матери застройщика, которая потом тешила себя надеждой, что сын её просто уехал в Рено.

Стакан в руке Марка задребезжал о столешницу. У него на лбу выступила бисеринка пота — липкий, животный ужас бруклинского мальчишки, застигнутого с поличным, проступил сквозь двадцатилетнюю броню акулы. Этого адреса не было ни в одной базе. Этот адрес существовал только в памяти единственного человека — и того давно не было в живых.

— Откуда... — сипло начал Марк.

— Я читаю людей, — Джим пожал плечами. — Как книги. Вы сейчас думаете, где ваш скрытый депозит в Каймане, и не можете вспомнить его номер. Не парьтесь: я его знаю тоже.

Это было на треть правдой — на самом деле он просто давил на лицевые микронапряжения, учуясь читать чужую ложь, как учили его карты. Но Пейнтеру не нужно было знать пропорции.

— Что тебе нужно? — голос продюсера сел до хрипа.

— То, что мы уже обсудили. Пятьдесят на пятьдесят реальных денег, никакой серой бухгалтерии. Мой график — мой. Ни одного приватного разговора обо мне без моего ведома. И ни одного вопроса о том, откуда что у меня берется. Договорились?

— Договорились, — механически повторил Марк. Затем он вдруг выпрямился, натянул на лицо деловую маску и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему — криво, цепко, как улыбается профессионал, нашедший неизвестного соперника равного калибра. — Знаешь, Джимми... По рукам. Не за пятьдесят миллионов просмотров. За это вот — за то, что ты сейчас сдетонировал мою старую душу, — за это я иду с тобой хоть в саму преисподнюю. Только имей в виду: акула, которую узнали, перестает быть охотником и начинает делать все, чтобы снова занять трон наверху. Не раздражай меня понапрасну.

— Постараюсь, — Джим встал и пожал протянутую пухлую руку. — Между прочим, отличная дочка у вас, Марк. Три года, вся в маму.

Он вышел из гримерки, оставив за спиной мертвой тишину. Последняя фраза была чистым блефом — он не знал ни про какую дочь. Но то, как побелели скулы Марка Пейнтера, говорило само за себя: теперь старая акула будет думать, что не существует на свете ни единого секрета, скрытого от Повелителя Карт. В том числе тех, которых не было.

Той же ночью, за три тысячи километров к востоку, в пригороде Лэнгли, штат Виргиния, в одном из аналитических залов без окон, на огромном экране немигающим огоньком горела запись вечернего шоу. В зале не было никого, кроме худого человека лет пятидесяти с усталыми глазами — агент Эдвард Споуден, аналитик отдела аномальных явлений, чей отдел в агентстве считался балластом и обузой для бюджета.

Споуден пересмотрел запись дуэли уже в одиннадцатый раз. Каждый раз в момент удара, когда Самурай срывался в атаку, кадр промахивался: камеры вещательной компании не могли зафиксировать движение, его скорость превышала шторку затвора. Полигоны затухали, пиксели рвали траекторию.

— Пятьдесят миллионов зрителей, и никто не видит ничего, — бормотал он себе под нос, обводя маркером стоп-кадр. — Потому что никто не знает, что именно потерять.

На его столе горел распечатанный отчет сенсорных модулей: в момент активации «разреза» микродатчики MGM Grand зафиксировали локальную гравитационную аномалию с вероятностью ошибки, стремящейся к нулю. Такое регистрировали на сверхсекретных испытаниях в Лаборатории реактивного движения. И никогда — на шоу для всей семьи.

Споуден снял трубку черного стационарного телефона и набрал короткий внутренний номер.

— Алгоритм Б-четыре. Объект «Карточный фокусник». Выделяйте пару свободных микродронов — я хочу глаза и уши над этим мальчишкой уже к утру. Да, и поднимите его школу, его страховки и его счета. Всё, что есть.

Он положил трубку и посмотрел на застывший кадр — на девятнадцатилетнего парня с окровавленным лицом, стоящего над поверженным механическим исполином. Оттуда, из Лас-Вегаса, мальчишка улыбался прямо в камеру — как будто смотрел не в объектив, а сквозь три тысячи километров, прямо в темный аналитический зал в Лэнгли.

Споуден сглотнул. Впервые за одиннадцать лет работы в балластном отделе ему стало по-настоящему холодно.

Глава 9: В поле зрения Лэнгли

Через неделю после той ночи лицо Джима было на каждом рекламном щите от Фремонт-стрит до самого края пустыни. Двадцатифутовый баннер над казино «Золотой Пик»: парень в серой толстовке, раскрытая ладонь, над которой зависла стальная карта, и слоган, придуманный пиарщиками Пейнтера: «Волшебник, которого не видно».

Мир сходит с ума. Телевизионные праймы перекроили сетки под разборы «феномена Повелителя Карт». Физики из Стэнфорда на записи со скрипом объясняли ведущим, что левитация карт — «безусловно, сложная комбинация сверхтонких магнитов и скрытых канатов». Эксперты по фокусам всячески пытались воспроизвести трюк с Тузом пик: никто не сумел даже на замедленной записи найти момент, когда карта меняла масть. Интернет онемел, потом заговорил — и уже не смолкал: форумы, теории заговора, разборы кадров.

А Джим пересчитывал в уме сорок пять процентов.

Первый транш за шоу поступил на его новый счет еще до конца недели. Цифра с шестью нулями не казалась ему настоящей, пока он не перевел половину родителям. Счет за коммуналку с красной пометкой «ЗАДОЛЖЕННОСТЬ» гасился одним кликом; отец, помолчав, положил трубку и сказал матери только одно: «Наш мальчик. Наш». Мать плакала. Джим слушал это по телефону из бунгало на Стрипе, которое Пейнтер уже оформил как рабочий офис, и молчал. Он думал о том, что до крыши на девятнадцатом этаже отсюда — полмира.

Слава пахла не только деньгами. Она пахла страховкой от прошлого: рэкетир Брэд, узнав себя в утренних новостях рядом с «главным волшебником Америки», продал свою машину и уехал из города, как никто не знает куда. Не за деньги Джим это делал. За это даже он сам не знал слов.

А еще слава пахла наблюдением.

Джим заметил их на третий день.

Не глазами — колодой. Во время утренней практики, когда тридцать две карты кружились над ним сияющей спиралью, одна-единственная карта вдруг дернулась в сторону и зависла, повернувшись ребром к окну пентхауса, как компас — на север. Джим открыл глаза. Карта замерла, натянувшись невидимой нитью на что-то за стеклом, в голубой пустоте неба.

Он медленно развел карты, оставив в воздухе ту одну, и подошел к окну. Там, в шести футах над карнизом, дрожал в потоке горячего воздуха едва различимый серый силуэт — размером с шмеля, с глухим, неслышным для ушей гулом. Микродрон. Не туристский. Военный.

«Кто-то смотрит», — понял Джим. Не Пейнтер — слишком грубо для старого лиса. Кем-то крупным.

Он мог раздавить летательный аппарат щелчком пальцев — стальная карта летала быстрее любого из существующих дронов. Но вместо этого Джим улыбнулся. Смотреть — их работа. А его работа — показать им, что смотреть тоже стоит денег.

Джим приоткрыл окно. Ветер пустыни ворвался в пентхаус, швырнув шторы. Он вытянул руку, и колода с сухим шелестом перестроилась в боевую шеренгу. Но приказал он ей не атаку.

Одна карта — стальная, с багровой каймой, уже знакомого ему чернильно-синего отлива — сорвалась из строя, ввинтилась в воздух и без единого звукового колебания пронеслась мимо дрона, оставив на его корпусе аккуратную, глубиной в миллиметр царапину. И вернулась в ладонь.

На поверхности царапины, если рассматривать камерой с хорошим разрешением, читалась выгравированная надпись. Одна строка.

Дрон качнулся, сбился с висения и поспешно ушел вверх, в синеву.

Через восемнадцать часов и три тысячи километров от Вегаса, в том же зале без окон в Лэнгли, Споуден сидел перед экраном и смотрел на фотографию с парашюта микродрона. Дрон вернулся сам, снизившись до посадочной высоты над забором объекта, — в исправном состоянии, с работающими сенсорами и одной единственной аномалией.

На корпусе дрона, глубиной меньше миллиметра, был выгравирован текст. Лаборатория идентификации дала заключение: рельеф нанесен с точностью, недоступной промышленной гравировке, и не оставляет следов термического или механического воздействия. Материал корпуса в месте надписи изменен на молекулярном уровне.

Надпись гласила: «СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ — ГЛАЗА».

Споуден долго сидел неподвижно. Потом снял трубку черного стационарного телефона и набрал внутренний номер.

— Алгоритм Б-четыре, — сказал он ровно. — Объект «Карточный фокусник» подтвердил детектирование средств наблюдения. Не рекомендую дальнейшую активную разведку с малых высот. Объект... — Споуден подыскал слово, от которого у него самого осела спина, — объект нас увидел.

Он положил трубку и еще раз посмотрел на гравировку. Семь букв и тире. Никакого панического «кто вы», никакого требования уйти. Обычное, вежливое, почти любезнейшее предупреждение, оставленное, как визитка. Споуден одиннадцать лет писал доклады о таких «фокусниках» и знал им цену. Но визитку, выгравированную в полете, на скорости выше шторки затвора, ему не оставлял еще ни один объект. И уж точно ни один объект не возвращал дрон живым — из чистой вежливости.

В это же время в Лас-Вегасе Пейнтер подписывал бумаги на вторую серию шоу. Тридцать дат, три материка. Он не знал, что его нового золотого мальчика уже заметили люди, которые в этом городе не покупают билеты — они покупают сам город.

В Лэнгли, штат Виргиния, ночь всегда была делом сугубо бюрократическим. В кабинете директора Центрального разведывательного управления, отрезанном от внешнего мира тяжелыми дубовыми панелями и глухими звукоизоляционными стеклами, пахло крепким, остывающим кофе и дорогой бумагой.

Докладная записка о необычном фокуснике и необъяснимых аномалиях в его триумфальном выступлении на арене MGM Grand в Лас-Вегасе легла на стол директора ЦРУ Леона Камето. Он был откровенно удивлен, когда впервые взял в руки эту увесистую папку с грифом «Совершенно секретно». Глава одной из самых могущественных разведок мира привык читать сводки о перемещении террористических ячеек на Ближнем Востоке, экономических маневрах Китая или ядерных амбициях Ирана, но никак не отчеты о цирковых номерах в Неваде.

Однако его подчиненный, аналитик отдела аномальных явлений Эдвард Споуден, стоявший у противоположного края массивного стола, был пугающе серьезен и молчалив. Его серая двойка сидела безупречно, а лицо напоминало посмертную маску — ни одна мышца не дрогнула, пока босс вертел в пальцах папку.

Поняв, что подчиненный не шутит, Леон вздохнул, поправил очки и стал читать досье об этом происшествии.

С каждым прочитанным предложением директор ЦРУ все больше хмурился. Сводка оперативной группы, дежурившей в Вегасе, содержала сухие, но леденящие душу факты. Спектральный анализ телетрансляции, замеры тепловых датчиков стадиона, показания сейсмографов. С каждой секундой Леон удивленно поднимал глаза на Споудена с немым вопросом — это серьезно? Он искал в лице зама хоть тень улыбки или намек на техническую ошибку, но Споуден только степенно кивал на каждый ошарашенный взгляд босса, подтверждая подлинность каждого слова.

В документе черным по белому было написано, что двухметровый «Железный Самурай» оставил на подиуме MGM Grand пустые ножны весом сорок фунтов из неизвестного сплава легированной стали, которые просто растаяли в воздухе через сорок минут после окончания шоу. Бетонное основание сцены было разворочено так, будто туда влетел артиллерийский снаряд, а датчики зафиксировали локальное изменение гравитационного поля в радиусе пятидесяти ярдов вокруг иллюзиониста, когда тот левитировал на стальной платформе.

После окончания прочтения Леон медленно положил досье на полированный стол и стал усиленно думать. В кабинете воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Директор отбивал пальцами левой руки рваный, быстрый ритм по кожаной подложке стола, выдавая свое глубокое волнение и напряженные размышления. Экономический кризис 2008 года и так расшатал стабильность Штатов, а появление аномалии такого масштаба грозило полной катастрофой.

Наконец, Леон перестал стучать пальцами и поднял взгляд на подчиненного:

— Что ты думаешь об этом фокуснике, Эдвард? Кем на самом деле является этот Джим Винчестер?

Эдвард Споуден ответил степенно, спокойно, ни на тон не повышая своего монотонного голоса:

— Сэр, этот Винчестер показывает необычные вещи. Вещи, которые полностью игнорируют известную нам физику твердого тела и квантовую механику. Нам следует заняться им более внимательно. И как можно скорее, пока его не перехватила внешняя разведка.

Леон после десяти секунд тяжелых размышлений медленно кивнул на этот ответ.

— Ты прав, Эдвард, — директор резко выпрямился, и в его голосе прорезался тон человека, отдающего приказы на ликвидацию. — Задействуй необходимые ресурсы. Начните за ним плотное, скрытное наблюдение. Поднимите все связи. Узнайте более подробно его прошлое — в этом досье слишком мало информации, какой-то девятнадцатилетний кассир из нищих кварталов не может внезапно начать гнуть пространство. И отправьте подробные описания его аномалий, формулы и замеры наших научных работников в министерства. В Пентагон, в Министерство энергетики. Надо выяснить, как он это делает. Физика это, скрытые военные разработки или... что-то еще. Действуй.

Споуден коротко кивнул, забрал папку со стола и бесшумно растворился за дверью кабинета.

Лэнгли начало расправлять свои невидимые щупальца вокруг Повелителя Карт. Джим Винчестер еще не знал, что за его спиной теперь стоит не только Архитектор бездны, но и вся мощь разведывательного аппарата Соединенных Штатов.

А в пентхаусе на Стрипе на краю стола лежала стопка свежих трофейных карт — и одна особая, которую Джим пока не касался. Карта с багровой каймой и без изображения. Просто число: «1».

Он еще не знал, что это счет. Люцифер не торопился. У него было время.

Глава 10: Токийский транзит. Шум в прессе и тишина внутри

Новость о грандиозном дебюте Джима Винчестера на арене MGM Grand накрыла мировые медиа волной контролируемой истерии. Заголовки ведущих изданий Лас-Вегаса и Нью-Йорка пестрили терминами вроде «технологический прорыв века», «цифровая иллюзия нового поколения» и «японское чудо робототехники в Неваде». Пиар-машина Марка Пейнтера работала безупречно, как швейцарские часы. В прессу утекли фальшивые чертежи гидравлических узлов «Железного Самурая» ростом 2,2 метра, якобы арендованного у секретного стартапа из Киото за безумные десять миллионов долларов. Публика охотно проглотила эту ложь. Обыватели 2010 года, запертые в тисках затяжного экономического кризиса, отчаянно нуждались в зрелищах, способных отвлечь их от повсеместной безработицы и растущих долгов.

Пейнтер не мирился с истерией — он её дирижировал. Фальшивые чертежи «утекли» в сеть ровно за девять часов до вечерних выпусков, как будто сами, по случайности. Сертифицированному японскому инженеру, арендованному за неделю, вручили гонорар и брифинг — и он со скорбным лицом специалиста объяснял в прямом эфире, какие гидравлические узлы нужны роботу, способному повторить траекторию удара, которую не смогла заснять ни одна камера арены. Это было старое, отработанное ремесло: если чудо нельзя скрыть — ему надо продать объяснение, которое люди в силах переварить. Людям нужно во что-то верить. Иначе они начинают верить в то, о чем Пейнтер предпочел бы забыть навсегда.

Но пока пресса гудела, Джим медленно погружался в изоляцию своего нового, роскошного пентхауса на тридцатом этаже элитного комплекса в Вегасе. Этот месяц подготовки к азиатскому туру стал для него временем глубоких бытовых и физических изменений.

Переезд родителей прошел как в тумане. Джим помнил, как мать растерянно бродила по огромной гостиной с панорамными окнами в пол, не решаясь присесть на белоснежные кожаные диваны. Она до сих пор по привычке выключала воду в раковине до последней капли и пыталась стирать вещи вручную, боясь испортить дорогую немецкую технику. Отец же часами стоял у окна, глядя сверху вниз на сияющий неоновый океан Стрипа, и молча курил. Между ним и сыном выросла невидимая, но осязаемая стена. Отец чувствовал, что деньги, хлынувшие в их семью, пахнут не просто «фокусами», а чем-то опасным и запредельным, но ради безопасности жены предпочитал молчать.

Вечером третьего дня мать наконец перестала бояться новой кухни и сварила борщ — на немецкой плите, из продуктов, которых в их прежней жизни не видела даже в витринах. За столом впервые за месяц заговорил отец. Он долго смотрел в окно, а потом спросил негромко, не поднимая глаз:

— Сынок. Скажи честно. Откуда всё это?

— Фокусы окупаются, пап, — Джим пожал плечами. — Зрелище сейчас дороже нефти.

Он соврал отцу гладко, без единой запинки, — и, опустив глаза в тарелку, с холодком осознал, что впервые соврал не чужому человеку, а своему. Металлический привкус во рту на секунду стал гуще, будто магия требовала платы и за ложь тоже. Мать тем временем тараторила про обои в отцовский кабинет и занавески на кухню — она была счастлива, и от этого счастья, пропитанного его ложью, Джима мутило сильнее, чем от любого приступа перегрузки.

Джим менялся физически, и эти изменения пугали его самого. Перманентный прилив сил после поглощения дыма Железного Самурая перестраивал его тело на клеточном уровне. Он вырос еще на пару дюймов, плечи раздались так, что вся старая одежда из пригорода просто трещала по швам. Его кожа приобрела странный, матовый оттенок, а под ней, особенно на предплечьях, проступали жесткие, тугие жгуты сухожилий.

Утром он встал на напольные весы в гостевой ванной и не поверил цифрам: за месяц тело прибавило почти тридцать фунтов, хотя питание оставалось прежним — точнее, прежним оно было бы для любого другого человека. Менялось не только мясо. Джим различал шаги лифта за тремя закрытыми дверями, читал мелкий шрифт на этикетках через комнату, а однажды в холле уловил запах страха консьержа — кислый пот и дешевый дезодорант — хотя тот стоял в добрых десяти ярдах и улыбался ему ровно так, как улыбается всем жильцам. Тело требовало топлива: Джим съедал в пять раз больше обычного, и мать, не зная истинной причины, безумно радовалась, что сын «наконец-то отъелся». Старую одежду он выкинул молча и заказал у портного пять одинаковых серых худи, одинаковых кроссовок и одинаковых темных джинсов — униформу, в которой прессе будет нечего читать.

Но самым жутким бытовым изменением стал след, оставленный картой опыта. Дикая, выжигающая боль от поглощения знаний утихла, и теперь прямо на правой груди Джима красовалась четкая, угольно-черная татуировка. Линии двух скрещенных мечей и цифры «10» казались филигранно выбитыми под кожу неизвестным мастером. Рисунок выглядел монолитным, не шелушился и не болел, но стоило Джиму закрыть глаза, как в его пальцах мгновенно оживала чужая мышечная память. Он ломал обычные деревянные зубочистки за обеденным столом, неосознанно прокручивая их между фалангами пальцев по траекториям профессионального фехтовальщика. Его разум теперь постоянно просчитывал углы атаки и зоны поражения, даже когда он просто резал стейк во время ужина.

Ментальная усталость от резкого вливания десятилетнего опыта владения мечами наваливалась внезапными приступами. Джим мог посреди разговора с матерью замереть на несколько минут, уставившись в стену пустым, безжизненным взглядом. В эти моменты его мозг словно уходил в режим перезагрузки, переваривая гигантские массивы тактической информации. Во рту часами держался стойкий, кислый привкус железа, от которого не помогали ни мятные жвачки, ни крепкий кофе.

Хуже всего был вечер, когда приступ настиг его прямо за ужином. Мать что-то говорила про соседей по этажу, и Джим не услышал ни слова: темный коридор внутри головы развернулся, и тело продолжало жить без него. Очнулся он стоя — в низкой фехтовальной стойке посреди кухни, а в правой руке был зажат стейк-нож, приставленный острием к дверному косяку. Дубовый косяк был надрезан на глубину ногтя. Мать застыла у раковины с тарелкой в руках, но лицо её было растерянным, а не испуганным — она не поняла, что видела.

— Разминаю кисть, — сказал Джим, пряча нож в карман. — В Токио будет сложный номер.

— Да, сынок, — тихо ответила мать и отвернулась к воде.

А отец в дальнем конце гостиной молча повернул голову. Он не разобрал, что случилось, но запах угрозы — тупой, звериный, давно выветрившийся из его пригородной жизни — доносился до него через всю квартиру. Стена между отцом и сыном стала на дюйм толще.

За неделю до вылета в Токио в пентхаус без предупреждения приехал Марк Пейнтер. Старый лис выглядел заметно бодрее, к нему вернулся его фирменный вальяжный лоск, хотя в присутствии Джима его пальцы все еще рефлекторно сжимали набалдашник дорогой трости.

— Всё готово для Токио, Джимми, — Марк выложил на стеклянный стол стопку заграничных паспортов и полетных листов. — Шоу на стадионе Tokyo Dome распродано подчистую за сорок минут. Местные якудза и строительные боссы Синдзюку уже делят VIP-ложи. Твои пиарщики подготовили почву: азиатская пресса ждет новую «Битву технологий».

Пейнтер наклонился чуть ближе, понизив голос до хриплого шепота, косясь на закрытую дверь кухни, где мать Джима гремела посудой:

— Мои люди обеспечили идеальное прикрытие, парень. Логистика, таможня, провоз твоего «невидимого реквизита» — всё чисто. Японцы уверены, что мы везем новую партию американских голограмм. Пиротехники заложили имитационные заряды на арене, так что можешь крушить сцену, сколько влезет, — спишем на спецэффекты.

Джим медленно поднял глаза на продюсера. На его лице не было страха. Только холодный, хищный интерес бойца, внутри которого ворочался голодный Кровавый Данж. Колода карт внутри его тела требовала новой порции мистической энергии. Джим знал, что система не даст ему сидеть сложа руки, и он сам, по своей личной воле, собирался призвать следующего противника прямо во время токийского выступления. Ему нужно было проверить в деле свой новый трофей — Катану Черного Солнца с эффектом термического воспламенения.

— Вы отлично справляетесь со своей частью сделки, Марк, — тихо ответил Джим, заставляя стальную карту с автографом на секунду показаться из ладони и плавно исчезнуть обратно под кожей. — Обеспечьте мне стадион и толпу. А с тем, кого я выпущу на арену в Токио... я разберусь лично.

Через два дня частный Гольфстрим Марка Пейнтера оторвался от взлетной полосы Лас-Вегаса, унося Повелителя Карт навстречу удушливому неону японской столицы.

Токио встретил его дождем. За сутки до шоу кавалькада черных джипов проскочила через служебный терминал Ханэды без досмотра, минуя прессу и толпы фанатов, которые уже ждали у выходов с плакатами на смеси английского и японского: «КАРД МАСТЕР — ВЕЛКОМ». Номер Джима занимал верхний этаж гостиницы в Синдзюку: панорамное стекло от пола до потолка, внизу — мокрый, гудящий без пауз город, вдали — оранжевая игла Токийской башни, прошивающая низкие тучи. Джим подолгу стоял у этого окна. Люцифер когда-то обещал ему эти стадионы — Лондон в его обещаниях шел раньше, но до Лондона было еще далеко, а Токио стоял под окном, зримый и настоящий. Колода под кожей гудела от предвкушения так, что стакан на столе дрожал в такт.

А тремя тысячами километров восточнее, в Лэнгли, Споуден исполнял приказ директора с маниакальной педантичностью и одной поправкой: после визитки на дроне вся активная разведка на территории Соединенных Штатов была им лично заморожена. Вместо дронов заработали спутники, метаданные счетов и тихие покупки гостиничных листов бронирования. В вечерней сводке появилась короткая строка: «Объект покинул юрисдикцию. Рекомендую передачу наблюдения агентурной сети Токио. Контакт силой — запрещен». Слово «запрещен» Споуден написал сам и перечитал его трижды. Одиннадцать лет он описывал аномалии на бумаге. Впервые в жизни он предписывал подчиненным бояться предмета собственного досье.

Глава 11: Токийский шторм. Битва на выбывание

Джим вышел на середину арены Tokyo Dome. Пятьдесят пять тысяч зрителей замерли, ожидая начала шоу. Он знал, что камера транслирует каждое его движение на гигантские экраны. Пора было выбирать.

Он медленно поднял правую руку, и из центра ладони с тихим металлическим шуршанием выскользнула колода стальных карт. Они зависли в воздухе перед ним, медленно вращаясь. Джим сосредоточился, пытаясь почувствовать, какая из них отзовётся. Внутри него Кровавый Данж требовал выхода. Карты реагировали на его глубинные желания — и сейчас он хотел испытать что-то новое.

Одна из карт вспыхнула ядовито-зелёным светом. На её глянцевой поверхности проступил кольчатый силуэт, оплетённый шипастыми лианами. Джим не знал, что это за тварь. Но выбора не было — карта уже жгла ладонь, словно требуя активации.

Он размахнулся и с силой бросил её в центр арены. Пластина вонзилась в защитный настил, пробила его и ушла в землю.

В ту же секунду вокруг точки падения образовался идеально ровный круг диаметром метров десять. Трава и бетон внутри него мгновенно потемнели, словно выжженные изнутри. Запахло сыростью и гнилью.

И ничего не произошло.

Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Зал начал недовольно гудеть. Сначала тихо, потом всё громче. С трибун понеслись свистки. Кто-то крикнул: «Это всё? Где шоу?» На гигантских экранах крупным планом показали лицо Джима — напряжённое, растерянное. Он сам не понимал, что происходит.

В VIP-ложе Марк Пейнтер покрылся холодной испариной. Он вцепился в перила так, что побелели костяшки. Если сейчас ничего не случится, если толпа решит, что её обманули, — всё рухнет. Контракты, деньги, репутация. Всё.

Джим стоял неподвижно, чувствуя, как по спине ползёт ледяной страх. Он не знал, что делать. Карта сработала, но твари не появлялись. Может, он что-то сделал не так? Может, нужно было бросить её иначе?

И тут интуиция, обострённая Кровавым Данжем, взвыла.

Он не думал. Тело среагировало само — резкий рывок вправо, на одних рефлексах, кувырок через плечо.

В то же мгновение земля там, где он только что стоял, взорвалась.

Из-под настила с оглушительным треском вырвались несколько зелёных червей. Каждый — метров пять в длину, толстые, покрытые плотной растительностью, словно лианами. Их головы заканчивались безглазыми круглыми пастями с пятью рядами острейших зубов, сходящихся по кругу. Черви взметнулись вверх, покачиваясь на фоне неоновых экранов, и издали недовольный, вибрирующий гул. Добыча ускользнула.

В мозгу Джима коротко мигнула системная строка — теперь он знал, кого выпустил:

[ВОЛНА ПРИЗЫВА: ЛИАНОВЫЙ ЧЕРВЬ. РАНГ: D. СТАЙНОЕ СУЩЕСТВО. УБИТЬ ВСЕХ]

Джим вскочил на ноги, тяжело дыша. Твари медленно покружили над ареной, словно принюхиваясь, и одна за другой ушли обратно под землю. Но земля не успокоилась. В направлении Джима она начала вспучиваться — там, под настилом, что-то двигалось, приближалось.

Он понял: они чувствуют вибрации. Шаги. Движение.

Джим мысленно приказал картам собраться под ногами в платформу. Стальные пластины с лязгом сцепились, и он плавно поднялся на полметра над ареной. Левитация. Теперь он не касался земли, не создавал вибраций. Черви снова вырвались из-под земли, но уже в другом месте, не там, где он висел. Они метались, гудели, тыкались слепыми мордами в воздух.

А потом твари выдохнули.

Сразу все — разом. Пасти разверзлись, и из глоток повалился густой, болотно-зелёный туман. Он не стелился по настилу, как обычный дым, — он полз слоями, как туман, поднимающийся над ночным болотом. Пахло гнилью, прелой листвой и чем-то приторно-сладким, от чего тотчас першило в горле. Кислый металлический привкус во рту Джима сменился новым — растительным, ядовитым.

Tokyo Dome был закрытой чашей. Ни ветра, ни сквозняка, ни вентиляции, способной выгнать туман. Ему некуда было деваться — он накапливался, поднимался и заливал арену сантиметр за сантиметром. В голове снова мигнула системная строка:

[ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: ТВАРЬ ВЫДЕЛЯЕТ НЕЙРОТОКСИЧНЫЙ ГАЗ. ЛЕВИТАЦИЯ НЕ СПАСАЕТ: ГАЗ ЗАПОЛНЯЕТ ВСЁ ПРОСТРАНСТВО КУПОЛА]

На нижних ярусах закашлялись первые ряды зрителей. На экранах сменился крупный план — теперь пелену показывали целиком, зелёное дыхание, ползущее по арене. Пейнтер рванулся к невидимому ведущему и что-то прошипел ему. Через секунду диктор, шатаясь, выкрикнул в зал:

— Уважаемые зрители! Это новая сцена шоу — боевые роботы с генераторами дыма! Не покидайте мест!

Японская толпа, выросшая на вере в шоу-бизнес, послушно ахнула и зашумела: ах, техника. Пейнтер стёр пот со лба — прикрытие из его токийских приготовлений сработало. Пока сработало.

Джим висел на платформе и смотрел, как зеленоватая пелена ползёт к нему. Через минуту она достигла уровня его ног. Первые вдохи казались нормальными. Потом — пощипывание в горле, сухость, звон в ушах. К пятой минуте зрение начало двоиться, а в висках запульсировала уже не привычная ментальная боль — новая, химическая, тупая, как ватный тампон, прижатый к мозгу.

Подниматься выше было бессмысленно: купол замкнут, туман дополз бы за ним хоть до прожекторов. И внизу, под пеленой, оставались пятьдесят пять тысяч человек. Рано или поздно ядовитое облако доползло бы и до нижних ярусов.

Джим понял простую и страшную вещь: отсиживаться нельзя. Ни для себя, ни для толпы. Если твари будут прятаться под землей и ползти своим газом, шоу превратится в медленную казнь. Значит, их нужно выманить наверх и рубить — всех, и быстро.

Джим плавно опустил платформу на землю и мысленно приказал картам перестроиться. Стальные пластины с лязгом разделились: половина материализовалась в его руках двумя одноручными клинками, вторая рассыпалась по периметру тонким, невидимым в тумане кольцом. Джим перехватил клинки обратным хватом, чувствуя привычную тяжесть, а карты-часовые заставил кружиться на уровне груди — и каждый раз, когда тварь шевелилась в пределах трёх ярдов, ближайшая карта отдавала в его ладонь тупым толчком. Туман слепил глаза, но не оглупил руки: теперь он слышал червей, как слепой слышит колебания пола.

Мышечная память Самурая подсказывала углы, траектории, тайминги. Но это были обычные клинки. Без огня.

Земля под ногами снова вспучилась.

Джим рванул в сторону, уходя от удара. Из-под настила вырвались три червя, их слепые пасти распахнулись, пять рядов зубов сомкнулись на пустоте. Джим крутанулся на месте и полоснул ближайшую тварь двумя клинками по кольчатой коже.

Лезвия оставили глубокие борозды. Из ран брызнула тёмная, густая жидкость, похожая на смолу. Червяк дёрнулся, взвыл, но не упал. Рана затянулась на глазах — зелёные лианы, покрывавшие его тело, стремительно оплели порез, стягивая края. Через секунду от удара не осталось и следа.

Джим выругался сквозь зубы — и тут же закашлялся: туман стал плотнее, он тягуче ложился в лёгкие.

Он ударил снова — крест-накрест, быстро, точно, вкладывая в удары всю силу и скорость, которые дал ему Кровавый Данж. Ещё три пореза. Ещё три мгновенно затянувшиеся раны. Черви даже не замедлились. Они взвыли — на этот раз с явным раздражением — и снова ушли под землю.

Земля под Джимом снова начала вспучиваться. Он отпрыгнул, но слишком поздно. Один из червей вырвался прямо под ним, и его шипастая лиана хлестнула Джима по ноге. Острая боль пронзила бедро. Кровь потекла по доспеху, заливая неоновые полосы.

Вторая лиана — Джим не успел её заметить — обвила запястье и рванула. Мир качнуло. Его волокло по настилу, вспахивая спиной защитное покрытие, к разверстой дыре в земле — к пасти, ждущей внизу. Джим уперся Перчаткой Аспида в стальное кольцо лианы, сжал с рыком — углепластиковые пальцы вспороли волокно, как картон, — и вывернулся, выкатываясь из-под самого края дыры. За спиной захлопнулись ряды зубов.

Джим приземлился на одно колено, тяжело дыша. Лёгкие горели, кровь стучала в висках, а из горла поднималась тошнотворная волна. Обычные клинки не работали. Он не мог убить их сталью. Он не мог рубить их бесконечно, пока они регенерируют. Нужно было что-то другое.

И тут он вспомнил.

Катана Черного Солнца. Оружие Железного Самурая. Трофей, который он получил после боя в Лас-Вегасе. Он ещё ни разу не использовал его в полную силу.

Джим мысленно потянулся к карте, спрятанной глубоко в его теле. Угольно-чёрная пластина с багровыми прожилками отозвалась мгновенно, словно только и ждала этого момента. Он призвал её, и в его правой руке материализовалась длинная двуручная катана. Тяжёлая. Безупречно сбалансированная. Но пока — холодная.

— Гнев Бездны... Активация, — прошептал Джим.

Карта внутри его предплечья вспыхнула. По лезвию катаны побежали раскалённые багровые реки, и через секунду клинок окутался ревущим ярко-рыжим пламенем. Жар ударил в лицо, воздух вокруг задрожал.

И произошло то, чего Джим не планировал, но всем телом пожелал: пламя стало выжигать туман. Вокруг него воздух просветлел и потеплел — ядовитая пелена отступала от клинка, как вода отступает от горячего камня. В лёгкие впервые за долгие минуты ворвался чистый воздух, и вокруг Джима рос остров дышащего пространства. Он чувствовал, как огонь пожирает его ментальную энергию, но сейчас было плевать.

Он поднялся на ноги, держа пылающую катану обеими руками.

Черви замерли под землёй. Они почувствовали жар.

Джим не стал ждать. Он размахнулся и с силой вонзил катану в землю перед собой. Огонь вырвался из лезвия, как из реактивного сопла, и рванул по настилу, выжигая всё на своём пути. Пламя расползалось по арене, плавя защитное покрытие, превращая бетон в раскалённую корку — и, главное, текло вниз, в туннели. Огонь выжигал их изнутри, лишая тварей безопасных ходов.

Земля вокруг Джима вспыхнула.

Из-под настила раздался оглушительный, вибрирующий визг. Черви больше не могли прятаться. Огонь выжигал их норы, плавил лианы, обращал их зелёную плоть в пепел. Они вырвались на поверхность все сразу — десятки, может, сотни. Слепые пасти распахнуты, шипастые лианы хлещут воздух, но огонь уже пожирал их.

Джим стоял в центре пылающего круга, держа катану обеими руками, и ждал.

Первый червь бросился на него. Джим встретил его ударом катаны — лезвие прошло сквозь кольчатую кожу, как сквозь масло. Огонь мгновенно выжег рану изнутри, и червь рухнул, скручиваясь, обугливаясь, рассыпаясь пеплом. Второй, третий, четвёртый — Джим рубил их, и каждый удар оставлял за собой пылающий след. Пламя перекидывалось с одного червя на другого, пожирало лианы, превращало арену в море огня.

Толпа на трибунах закричала. Но теперь это был не свист. Это был рёв. Рёв восторга.

А потом самый крупный из червей — шириной в два человеческих обхвата — сделал то, чего не ожидал никто в зале. Он выгнулся, распахнул пасть и ринулся не мимо Джима — на него, целиком, как кит, заглатывающий дайвера.

Толпа ахнула. На гигантских экранах огненный силуэт исчез в безглазой зелёной пасти.

Темнота. Теснота. Мышечные кольца сжались, шевелясь, живя своей мерзкой жизнью; желудочная слизь шипела на карточном доспехе, дымясь. Джима мотало, тянуло глубже — туда, где кончался воздух и начиналась тьма. Ментальная энергия таяла на глазах: пламя катаны жгло тварь изнутри, но и его выжигало вместе с ней.

Джим закрыл глаза и перестал бороться за выход.

Он вспомнил Самурая. Его меч.

Размашистый выпад вверх — клинок вспорол кольчатое нутро. Второй. Третий. Джим рубил вслепую, вжав подбородок в грудь, отплёвываясь от слизи, и с каждым ударом тварь содрогалась и хрипела. Пламя полыхало в её утробе, выжигая её изнутри, и наконец над головой открылся выход — разрез в мёртвой плоти, сквозь который лился багровый свет.

Джим рванулся вверх, разрывая надрезы катаной и плечом, и вывалился наружу — в облаке огня и пепла, как демон, вышедший из расселины ада. Мёртвый исполин рухнул за его спиной и рассыпался пеплом до последнего кольца.

Пятьдесят пять тысяч человек ревели так, что дрожал купол.

А тварей оставалось ещё с полтора десятка. Последние черви поняли, что проигрывают, — и рванулись вниз, в свои подпаленные туннели. Джим не собирался их отпускать. Он вскинул катану и повёл ею горизонтальной дугой на уровне земли, вложив в мах остаток воли.

Огонь сорвался с лезвия веером — ревущий, широкий, полукруглый. Он прошёлся по настилу и хлынул в разрытые норы, догоняя беглецов в их собственных туннелях. Дикий, вибрирующий визг прокатился под всей ареной — и стих.

Джим добивал последних несколько минут, пока последний червь не рассыпался пеплом у его ног. Катана всё ещё горела, но пламя начало тускнеть. Ментальная энергия была на исходе. Голова раскалывалась, во рту стоял привкус крови и пепла. А туман медленно редел — жар вытягивал его вверх, к вентиляционным жалюзи купола, которые кто-то из персонала наконец открыл.

Он опустил катану, тяжело дыша.

И в этот момент из кучи пепла в центре арены поднялся поток багровой энергии. Он ввинтился в грудь Джима, и тот почувствовал, как тело снова перестраивается. Рана на бедре затянулась. Мышцы налились новой силой. Кости стали ещё прочнее. Отравление отступало — но медленно, и Джим сжал зубы, отказавшись от мысли вскрыть эликсир. Пять глотков останутся на чёрный день.

Из пепла на пол арены с тихим звоном упала карта. Джим подошёл, поднял её и коснулся пальцами.

[РАНГ: C. ТАКТИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ — СЕМЯ ЛИАНЫ]

Тип: Экипировка (Слот: Левая рука).Свойства: Позволяет материализовать из карт живые шипастые лианы. Могут использоваться для захвата, опутывания и создания барьеров.Дополнительный эффект: [ЯД ГНИЛИ] — Лианы выделяют токсин, замедляющий регенерацию врагов.Джим сжал карту в кулаке. И в тот же миг рядом с ней, чуть в стороне, среди пепла блеснула маленькая стеклянная ампула. Он наклонился и поднял её. Внутри плескалась густая, изумрудно-зелёная жидкость, мерцающая изнутри мягким светом.

[ПРЕДМЕТ: ЭЛИКСИР ВОССТАНОВЛЕНИЯ]

Тип: Расходуемый (Ограниченное применение: 5).Свойства: Мгновенно заживляет несмертельные раны, останавливает кровотечение, снимает физическую усталость. Не восстанавливает ментальную энергию. Не действует на смертельные повреждения.Джим покатал ампулу в пальцах, чувствуя, как стекло теплеет от его кожи. Пять глотков. Пять шансов. Он убрал её в карман доспеха — на чёрный день.

А потом поднял глаза к трибунам. Пятьдесят пять тысяч человек стояли на ногах. Они кричали его имя.

Джим поднял катану над головой — и пламя на лезвии погасло. Он положил оружие на плечо, как солдат, и медленно поклонился в четыре стороны света. Туман редел, прожектора возвращались, и на гигантских экранах огненный силуэт Повелителя Карт теперь виднелся из каждого угла купола.

Повелитель Карт победил.

Отель. Вип-номер. Тремя часами позже.

Джим стоял перед зеркалом в номере отеля, разглядывая своё отражение. Тело стало сильнее, быстрее, смертоноснее. Но что произошло с его душой?

В памяти всплыли образы мёртвых червей, рассыпающихся пеплом. Он убил их, не задумываясь, как будто это было чем-то естественным. Но разве это нормально — радоваться чужой смерти, пусть даже и монстров?

Он вспомнил слова матери, её беспокойство, отцовские взгляды, полные тревоги. Они видели, как он меняется, но не могли понять почему. А он не мог им рассказать.

Джим сел на кровать, обхватив голову руками. Внутри росла пустота. Он чувствовал, как с каждым новым боем, с каждой новой картой становится всё более чужим самому себе.

«Что со мной происходит?» — прошептал он в пустоту комнаты. Ответа не было. Только тишина и отражение в зеркале, которое казалось всё более чужим с каждым днём

Глава 12: Пекинский триумф. Иллюзия величия

Китайский мегаполис встретил частный борт Марка Пейнтера удушливой желтоватой дымкой промышленного смога и неоновым лесом небоскрёбов Чаояна. Пекин 2010 года, несмотря на пик мирового экономического кризиса, пытался сохранить лицо сверхдержавы. Но за фасадом грандиозных олимпийских объектов скрывались те же социальные язвы: забастовки на закрывающихся фабриках, стремительно пустеющие торговые центры и уныние обывателей. Впрочем, для шоу-бизнеса Лас-Вегаса кризис оставался лишь катализатором — люди отдавали последние юани за билет, отчаянно желая сбежать от серой реальности.

Город вокруг этого желания жил своей двойной жизнью. Днём Чанъань — «Вечная улица мира» — текла десятками полос в плотном желе выхлопных газов, и одинаковые серые лица в одинаковых серых куртках плыли мимо строительных лесов, где поднялись очередные стеклянные башни. В переулках-хутунах между серых стен сушилось бельё, старики резали пекинскую капусту на раскладных столах, а рядом, через забор с плакатом «Гармоничное развитие», рабочие пилpages старый квартал под новый торговый комплекс. Олимпийский фейерверк 2008-го давно отгремел, и на заброшенной олимпийской набережной ржавели флагштоки, с которых спустили флаги двухсот государств. А по вечерам весь этот гигантский организм затягивало смогом, и неоновые иероглифы рекламных экранов проступали сквозь жёлтую муть, как кости сквозь кожу.

Стадион «Птичье гнездо» был распродан подчистую. Восемьдесят тысяч зрителей заполнили трибуны, превратив чашу стадиона в бурлящий человеческий океан. Они ждали стандартного начала. Они еще не знали, что Джим приготовил для них ультра-шоу, которое навсегда войдет в историю индустрии развлечений.

К гигантской чаше на северной окраине города стягивались вереницы автобусов и чёрные кортежи. Стальная решётка стадиона — сорок две тысячи тонн легированной стали, сплетённые в переплетение ветвей вокруг белеющего бетонного ядра — проступала из смога, как окаменевшее гнездо сказочной птицы. Два года назад здесь зажигали олимпийский огонь и мир смотрел на этот город с восторгом и завистью. Теперь по холодному бетону, на котором ещё виднелись выцветшие олимпийские кольца, толпа текла заново — уже не на спорт, а на чудо. Вокруг стадиона развернули усиленные милицейские кордоны: полиция в сине-белых мундирах проверяла сумки, по периметру дежурили солдаты Народно-освободительной армии с короткими автоматами на груди. В этой стране даже праздник был делом государственной важности.

В правительственной ложе, отделённой от VIP-секторов непрозрачным стеклом, сидели трое мужчин в тёмных, ничем не примечательных костюмах. Они не аплодировали ни одному номеру разогрева. Перед ними стояли ноутбуки, а на коленях — серые папки. Старший из них, мужчина с лицом утончённого интеллигента и глазами, не моргавшими с самого начала вечера, положил перед собой единственный лист: «Объект: американский иллюзионист. Происхождение способностей: не установлено. Директива: наблюдение, сбор, доклад». Он перечитал её и аккуратно убрал в портфель. Людей, которые не аплодировали, не интересовала магия. Их интересовали механизмы магии.

Джим в это время заканчивал приготовления в фешенебельном гардеробном комплексе в другом квартале, почти в полутора километрах от стадиона. Туда заранее были стянуты десятки телеоператоров с тяжелыми камерами высокого разрешения, транслировавшими происходящее в прямом эфире на гигантские экраны «Птичьего гнезда» и на миллиардную аудиторию по всему миру.

Джим вышел к объективам в безупречном, элегантном, но при этом максимально удобном черном костюме, который не сковывал движений. На его руках тускло поблескивала углепластиковая Перчатка Аспида. Физические изменения после токийского Кровавого Данжа сделали его выше, шире в плечах, а движения обрели хищную, плавную точность. На левой руке под тканью костюма слабо покалывало свежее системное клеймо [Семя Лианы]. Но ментальный износ давал о себе знать: в затылке пульсировала тяжелая мигрень, а во рту стоял стойкий кислый привкус железа. Мозг, перегруженный фантомным опытом тренировок Самурая, требовал покоя, но Джим сознательно шел на колоссальный риск ради триумфа.

За час до выхода он на несколько секунд достал из кармана доспеха стеклянную ампулу — изумрудная жидкость мерцала в свете софитов. Пять глотков. Пять шансов. Джим повернул ампулу в пальцах, посмотрел на своё отражение в зеркале — в залитой светом, собранном и чужом — и убрал её обратно. Сегодня он заплатит собой. Это была не сентиментальность, а расчёт: если он вскроет эликсир ради перформанса, то поoning привыкнет покупать покой. А покой до конца жизни не купишь — он знал об этом больше, чем любой из миллиардеров в первом ряду.

Он решил удивить китайцев, обратившись к самой сути их древней мифологии.

Встав в центре просторного зала под прицелом сотен объективов, Джим плавно вытянул обе руки вперед и раскрыл ладони. Кожа в самом центре раскрылась без капли крови и боли. С оглушительным, нарастающим стальным шуршанием прямо из его тела наружу хлынул непрерывный, колоссальный поток карт. Но они не просто летали. Подчиняясь исступленному ментальному приказу Джима, сотни, тысячи карт начали сцепляться краями прямо в воздухе, стремительно выстраивая гигантский силуэт.

Через секунду операторы испуганно отшатнулись, а стадион «Птичье гнездо» на другом конце квартала синхронно ахнул в едином порыве. Перед камерами материализовался легендарный китайский дракон.

Пятиметровое мистическое существо полностью состояло из сочленений стальных пластин. Оно переливалось всеми мастями созданных карт: глубокий чернильно-синий неон основы смешивался с угольно-черными прожилками Катаны Черного Солнца и изумрудными искрами тактических элементов. Дракон совершил плавное, гибкое волнообразное движение, глухо зазвенев легированной сталью, и замер, опустив массивную голову к ногам своего создателя.

По пекинским меркам это был жест уровня государственной дипломатии: дракон — лун — считался символом императорской власти и благосклонности Неба. Толпа на экранах стадиона завыла от восторга, а в правительственной ложе один из троих мужчин впервые за вечер шевельнул бровью. Потом наклонился к соседу и что-то коротко сказал. Тот достал телефон.

Джим, не теряя ни секунды, ловко вскочил на спину стального монстра.

Дракон резко сорвался с места, выбивая окна гардеробного комплекса мощным порывом воздуха, и устремился прямо по улицам ночного Пекина в сторону стадиона. Скорость стремительно росла, достигнув безумных ста километров в час. Под ними проносились перекрёстки, реки фар, раскинутые над проезжей частью экраны, на которых сам дракон транслировался сам с собой — стальное чудовище гналось по экранам за собственным отражением. Полиция на перекрёстках бросилась врассыпную, свистки и мегафоны глохли под гулом стальной туши. Люди на тротуарах выхватывали телефоны — в тысячи объективов ночного Пекина попадал немыслимый кадр: всадник на стальной змее. Уже к полуночи первые ролики расползутся по китайскому интернету — модераторы будут стирать их раз в десять быстрее, чем пользователи перезаливать.

Встречный ледяной ветер бил Джиму в лицо, и чтобы не слететь со стального хребта на такой бешеной скорости, ему пришлось намертво, до хруста в пальцах, вцепиться в массивную шею дракона, чувствуя, как под Перчаткой Аспида вибрируют сотни металлических пластин. Это был чистый полет на грани фола. Воздух сопротивлялся, гравитация тянула пятиметровую махину вниз, и Джим чувствовал, как внутри его головы начинает закипать яростная ментальная усталость, высушивающая нервную систему до капли.

Примчавшись к высотным перекрытиям «Птичьего гнезда», дракон не остановился перед входом. Повинуясь отчаянному импульсу воли Джима, стальное чудовище мощно оттолкнулось от асфальта и взмыло вверх.

Это выглядело абсолютно гипнотически: огромный, переливающийся неоном карточный дракон живой дугой перелетел через верхние ярусы трибун, заставив восемьдесят тысяч человек в панике и восторге вскинуть головы, и с оглушительным металлическим грохотом приземлился точно в самом центре стадиона.

Земля содрогнулась. Джим сидел на спине чудовища, тяжело дыша, но на его бледном лице играла широкая, торжествующая улыбка Повелителя Карт. В висках стучала раскаленная мигрень, фокусировка зрения на секунду поплыла, но эффект стоил всего.

Он слегка наклонился вперед, уверенно похлопал правой рукой по холодной стальной шее дракона и громко, пугающе отчетливо отдал команду:

— Голос!

Дракон мгновенно встал на дыбы, распахнув массивную пасть. Из его чешуйчатого горла со страшным ревом вырвалась длинная струя яркого пламени, ударившая на десять метров вверх над собой. В этом бушующем мистическом огне, сжигающем кислород без всякого топлива, отчетливо угадывались мириады горящих, плавящихся карт. Вспышка на секунду озарила всю чашу «Птичьего гнезда», обдав первые ряды волной сухого жара.

Восемьдесят тысяч человек взревели. Над северной трибуной взметнулось море телефонных фотовспышек — целое созвездие белых искр. В правительственной ложе старший из троих медленно закрыл портфель. То, что было в нём, уже не имело значения. Важен был только один вопрос, и он произнёс его вслух, по-китайски, спокойно и без всякого выражения:

— Как такое воспроизводится?

Джим плавно слез со спины монстра на глянцевый настил сцены. И в то же мгновение дракон, выполнив свою задачу, начал стремительно таять, словно лед под полуденным солнцем. Пятиметровое тело с сухим, шуршащим звоном распалось на тысячи отдельных стальных карт, которые плотным, сияющим вихрем устремились обратно к Джиму.

Джим плавно поднял обе руки. Мысленный импульс — и из центра его ладоней без капли крови и боли, с сухим металлическим шуршанием вырвался веер из тридцати двух стальных пластин, отливающих глубоким чернильно-синим светом. Подчиняясь его воле, карты не упали вниз. Они зависли в воздухе, выстроившись в идеальное, гигантское кольцо вокруг его головы, словно сияющий неоновый нимб.

Толпа на трибунах восторженно взвыла. Синхронно с движением карт пиротехнические пушки по краям сцены выбросили столбы холодного синего огня — пиар-прикрытие Пейнтера работало безупречно.

Джим закрыл глаза, полностью концентрируясь. Ментальная усталость тут же попыталась сковать его разум, но он переломил ее, держа контроль мертвой хваткой. Резким взмахом руки он заставил кольцо карт набрать бешеную скорость. Пластины превратились в размытое, гудящее стальное кокон-кольцо, которое с оглушительным свистом пронеслось над первыми рядами VIP-партера. Чиновники и миллиардеры инстинктивно вжали головы в плечи, чувствуя, как острые лезвия карт режут воздух в считаных дюймах от их лиц.

Затем Джим изменил траекторию. Карты взмыли под самый купол стадиона, на лету сцепляясь краями в монолитные геометрические фигуры: сначала в гигантский куб, затем в идеальную спираль ДНК, и, наконец, разлетелись веером, застыв в воздухе неподвижно, вопреки всем законам гравитации. Глянцевый пол сцены идеально отражал этот сполох неонового света, удваивая масштаб иллюзии.

На финальный аккорд Джим приготовил то, чего Пекин еще не видел. Он мысленно активировал свой новый трофей — [Семя Лианы].

Из его левой руки, скрытой Перчаткой Аспида, с резким шипением вырвались живые, толстые зеленые лозы, усыпанные шипами. Они стремительно оплели парящие в воздухе стальные карты, соединяя их в единую, живую монолитную платформу прямо над сценой. Джим уверенно шагнул в пустоту, наступая подошвами поношенных кроссовок на левитирующий растительно-стальной мост. Платформа плавно подняла его на десять футов вверх, удерживая в воздухе.

Стадион бесновался. Люди вскакивали со своих мест, оглушительно крича от восторга перед тем, что они считали «вершиной американской робототехники, голограмм и скрытых магнитных полей». Четвертое официальное представление трилогии закрепило статус Повелителя Карт как главного феномена планеты.

Джим плавно спустился на сцену, убирая колоду и лианы обратно в ладони. Кожа беззвучно сомкнулась. Физически и ментально этот перформанс дался ему колоссальной ценой: из носа едва заметно потекла тонкая струйка крови, которую он тут же стер, а во рту стоял удушливый металлический вкус. Но эффект стоил всего.

Марк Пейнтер в своей VIP-ложе судорожно хватал ртом воздух, понимая, что этот парень только что окончательно перешагнул границы материального мира, а его пиар-машина уже готовилась списывать «драконье пламя» на инновационные пиротехнические газы. Пекин был полностью покорен.

Почти полностью. Через сорок минут, пока Пейнтер в подтрибунных коридорах пожимал руки партийным чиновникам и обещал «вечную дружбу американского и китайского шоу-бизнеса», его перехватил человек в тёмном костюме с вежливой, ничем не выдающей улыбкой. Он извинился по-английски, передал визитную карточку без имени — только номер телефона и одну строку иероглифами — и проговорил:

— Господин Пейнтер, некоторые ведомства нашей страны выражают надежду на продолжительное сотрудничество. Обсудить детали приглашают завтра. В десять.

И исчез в толпе, прежде чем Пейнтер успел открыть рот. Старый лис смотрел на карточку, и впервые за тридцать лет в этом бизнесе он чувствовал не расчёт, а тот самый липкий холод — такой же, какой Джим когда-то увидел на его лбу в нью-йоркской гримерке. Люди, которые не покупают билеты и не продают аплодисменты, выходят на сцену по своим сценариям.

Глава 13: Пекинский узел

Если в Лэнгли появление Повелителя Карт вызвало глубокую бюрократическую озабоченность, то в закрытом правительственном квартале Чжуннаньхай в Пекине оно спровоцировало настоящую оперативную бурю. Огненный рёв пятиметрового стального дракона над трибунами «Птичьего гнезда» ещё не успел утихнуть, а Министерство государственной безопасности КНР уже перешло на чрезвычайный режим работы.

Здание МГБ возвышалось в глубине квартала — серый бетонный монолит без окон, с единственной стеклянной дверью, за которой круглосуточно дежурили четверо офицеров в штатском. Внутри царил стерильный холод кондиционированного воздуха, стены были выкрашены в защитный зелёный цвет, а каждый шаг отражался от мраморного пола, выложенного в шахматном порядке. Лифты двигались бесшумно, а на каждом перекрёстке коридора стояли камеры с поворотными механизмами.

Начальник МГБ Гэн Ли сидел за своим массивным лакированным столом, заваленным распечатками тепловых карт, снимками со спутников и заключениями военных инженеров. Его аналитики и агенты буквально атаковали докладами своего руководителя. На протяжении последних тридцати шести часов в кабинет Гэна Ли непрерывным потоком стекались папки из Второго (зарубежная разведка) и Пятого (аналитический сбор данных) управлений МГБ.

Кабинет Гэна Ли был обставлен с восточной строгостью: ни одной лишней детали. На стене — портрет Председателя в золочёной раме, на столе — только рабочий ноутбук с шифрованной системой, телефон прямой связи с ЦК и тяжёлая чернильница времён Мао. В углу тихо гудел кондиционер, маскируя работу системы фильтрации воздуха.

Все специалисты в один голос твердили одно и то же: Джим Винчестер не просто фокусник. На основе собранных данных аналитический центр вынес жёсткий вердикт — с вероятностью 90% этот юноша является действующим опытным образцом передовых, строго засекреченных военных технологий США.

Гэн Ли медленно снял очки в тонкой золотой оправе, потирая переносицу. Его лицо, обычно непроницаемое, как маска мандарина, сейчас выдавало напряжение: тонкие морщины у глаз углубились, а между бровями залегла вертикальная складка. По версии его ведомства, Вашингтон провернул изощрённую, многоходовую психологическую операцию. Винчестер был направлен в Китай с одной-единственной целью: демонстративно показать сокрушительную силу американской науки и технологий прямо в сердце Поднебесной.

Это было завуалированное предупреждение, призванное устрашить китайское правительство и сделать его гораздо более податливым и уступчивым перед грядущими раундами тяжёлых переговоров о международной торговле и валютных курсах на фоне бушующего глобального кризиса.

Но самое страшное и конфиденциальное заключение аналитический отдел МГБ приберёг на финал доклада.

Гэн Ли открыл папку со штампом «Особая папка. Политбюро» и впился глазами в строчки, от которых его лицо заметно побледнело. Аналитики утверждали, что продемонстрированные Винчестером технологии — мгновенная материализация высокопрочных сплавов, левитационные платформы и направленные плазменные потоки без видимых источников топлива — в случае их масштабирования Пентагоном могут быть напрямую использованы в оборонном секторе.

В частности, для защиты Тайваня от любых потенциальных нападок со стороны коммунистического правительства Китая. Применение подобных «карточных» барьеров и кинетического оружия в Тайваньском проливе способно полностью нивелировать численное преимущество Народно-освободительной армии Китая. Это фактически обеспечило бы Тайваню абсолютный суверенитет и вечную независимость в будущем — без единой капли американской крови.

В этот момент дверь бесшумно приоткрылась, и вошёл заместитель начальника Второго управления. Он положил на стол тонкую папку с грифом «Совершенно секретно». Гэн Ли кивнул, давая разрешение говорить.

— Товарищ начальник, — произнёс офицер, — наши источники в Лэнгли сообщают, что ЦРУ также проявляет повышенный интерес к этому объекту. Они активизировали свои спутниковые системы слежения и направили дополнительные ресурсы на его изучение.

Гэн Ли молча кивнул, принимая информацию. Его пальцы постукивали по столу в чётком ритме — признак глубокой концентрации.

Он поднял трубку телефона прямой закрытой связи с Генеральным секретарём ЦК КПК. Настало время задействовать глубоко законспирированные ячейки министерства в Европе. Джим Винчестер улетал в Лондон, но теперь за каждым его шагом по туманным набережным Темзы будут следить не только агенты ЦРУ, но и лучшие оперативники Пекина.

В этот момент за окном кабинета небо над Чжуннаньхаем затянуло свинцовыми тучами — как будто сама природа отражала напряжение, нависшее над столицей. Гэн Ли не обратил на это внимания. Его взгляд был устремлён в будущее, где баланс сил на планете находился под угрозой пересмотра.

Глава 14: Пределы тела. Око предчувствия

Вернувшись из Пекина, Джим не дал себе ни дня передышки. До вылета в Лондон оставались сутки, и он потратил их на то, на что давно собирался: на честный разговор с собственным телом.

Закрытый тренировочный центр на тихой окраине Стрипа Пейнтер арендовал для него на всю ночь целиком. Директору с ключами Джим вежливо объяснил, что здесь снимается закрытый рекламный ролик, и отправил его домой; камеры по личной просьбе клиента были отключены и заклеены — Пейнтер умел решать такие мелочи одним звонком. Остались только Джим, сталь, бетон и гудящая тишина пустых залов.

Первым делом — железо.

Джим остановился перед помостом. Штанга с олимпийским грифом ждала его, как экзаменатор. Он навинчивал блины не спеша, по одному, слушая, как под весом прогибается сталь. Когда на грифе повисла половина тонны, гриф согнулся дугой, а края блинов едва не легли на пол.

Техники у него не было — никогда, ни в одной жизни. И теперь она была не нужна. Джим навалился на гриф, рванул, вскинул — и вытянул штангу над головой на прямых руках: с корявой, уличной техникой, со спиной дугой и локтями, которые так и не научились держать линию. Половина тонны повисла над ним, как флаг. Помост треснул под пятками, зеркальная стена дрогнула.

Джим опустил штангу на стойки и сел на край помоста, слушая собственное сердце — ровное, мощное, как дизельный мотор. Он не был знатоком спорта, но знал: ни один тяжелоатлет планеты не поднимает над головой и половины этого веса. Он был сильнее любого из них — примерно вдвое сильнее сильнейшего.

Дальше — скорость. Сорокаметровый зал позволял разогнаться лишь на коротком отрезке, но радарные датчики на дорожке не врали: пять и шесть десятых секунды на сто метров. Джим помнил из телевизора, что рекорд мира самого быстрого человека планеты — девять с половиной секунд. Он был почти вдвое быстрее того человека — и даже не запыхался.

Выносливость он проверил всерьёз: десять километров по большому кругу вокруг тренировочного комплекса — восемнадцать минут двадцать две секунды. Лучшему стайеру мира на эту дистанцию нужно около двадцати шести минут. Джим пересёк финишную отметку с ровным дыханием и лёгкой испариной на висках, словно вернулся с утренней прогулки.

Последним был стол с датчиками реакции. Джим положил ладонь, смотрел на мигающие лампы и ловил их вспышки. Стрелка прибора застыла на отметке ниже ста миллисекунд. Он вспомнил, как в школьном учебнике писали: у спринтеров старт быстрее ста миллисекунд судьи засчитывают как фальстарт — человеческий мозг неспособен честно среагировать быстрее. Его мозг — был способен.

Джим остановился посреди зала и медленно развёл руки.

По всем показателям — сверхчеловек. Сильнее любого тяжелоатлета. Быстрее любого спринтера. Выносливее любого стайера. Если бы он вышел на Олимпийские игры, ему пришлось бы соревноваться с самим собой.

Но Джим понимал, что, как в случае с червями, у него есть слабые стороны. Его могли неожиданно подловить или устроить засаду. Тело, поднятое на новый уровень, стоило ровно ничего, если пуля прилетит со спины, а осведомлённость запоздает на полсекунды. Токио научило его главному: проигрывают не слабые — проигрывают застигнутые врасплох.

Он расстелил на полу тренировочный мат, сел по-турецки и сосредоточился. Он хотел получить такую карту, которая предупреждала бы его об опасности. Не чудо — инструмент. Он начал рисовать её в воображении и наполнять волей.

Дело шло очень туго. Создать карту по собственному образу оказалось несравнимо тяжелее, чем просто пожелать: приходилось удерживать образ, как удерживают воду в ладонях, и одновременно продавливать его волей сквозь сопротивление невидимого слоя реальности. Несколько раз ему приходилось прерывать занятие из-за крови из носа. Даже через полчаса у него ничего не получалось. А боль в голове только нарастала — тупая, давящая, как вода в затопленном отсеке.

В отчаянии Джим решил проверить ЭЛИКСИР ВОССТАНОВЛЕНИЯ.

Но взял не ампулу из кармана доспеха — взял карту. И пожелал получить склянку из неё. Он по наитию приложил пальцы к карте — и та дрогнула, будто узнала приказ. Глянец потускнел, и карта рассыпалась в тонкую изумрудную пыль; пыль стекала между пальцев и уже в воздухе собиралась заново — вытягивалась, сплавлялась и формировала стеклянную по виду и ощущению склянку с красной жидкостью и деревянной старомодной пробкой.

[ПРЕДМЕТ: ЭЛИКСИР ВОССТАНОВЛЕНИЯ. СКЛЯНКА МАТЕРИАЛИЗОВАНА ИЗ КАРТЫ-ИСТОЧНИКА. ИСТОЧНИК ИСЧЕРПАН.]

Вырвав пробку, Джим залпом осушил её.

Ему показалось, что он выпил жидкий огонь. Он даже выронил склянку — но она не разбилась: распалась на чёрный дым и развеялась по залу. А огонь в желудке Джима вдруг перешёл на всю кровеносную систему. И даже в голову. Джим почувствовал, как у него исчезает вся усталость, а всё тело наливается бодростью — тугой, звенящей, как натянутая струна. Ран у него не было и так: склянка просто сожгла в нём накопленную за Пекин тяжесть. Старая ампула с пятью глотками так и осталась лежать в кармане доспеха — на самый чёрный день.

Джим вытер губы и снова сел на мат.

Теперь он постарался представить, что он хочет и как карта должна выглядеть. В его воображении на ней будет изображён зелёный треугольник с человеческим глазом внутри. Этот глаз должен просчитывать траектории быстродвижущихся объектов — например, пуль, летящих в тело Джима, — и предупреждать его сильным ощущением со стороны опасности. Также он должен следить за обстановкой за спиной, передавая образы прямо в мозг. Глаз должен видеть в нескольких спектрах и в то же время слышать во всех мыслимых диапазонах слышимости.

И теперь у Джима стало что-то получаться.

Ценой головной боли и горечи во рту из его руки вылетела нужная карта. Она была с золотой каймой; внутри неё был изображён треугольник, закрашенный зелёным, а в центре треугольника — человеческий глаз, но с вертикальным зрачком, как у рептилии. Карта зависла перед ним, и в мозгу развернулись системные строки:

[РАНГ: B. ТАКТИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ — ОКО ПРЕДЧУВСТВИЯ]

- Тип: Экипировка (Слот: задняя часть шеи, ниже затылка).

- Свойства: Предупреждает об опасности нарастающим чувством незримого давления со стороны угрозы. Усиливает безусловный рефлекс уклонения — тело реагирует раньше сознания. Отслеживает траектории быстродвижущихся объектов: пули, клинки, осколки.

- Дополнительные эффекты: Передаёт образы обстановки за спиной напрямую в мозг. Видение в нескольких спектрах, слух во всех диапазонах слышимости.

Джим пожелал её использовать.

Но карта повела себя странно. Она подлетела к Джиму со стороны затылка и впилась в область чуть пониже шеи. Секунда жжения — и всё прекратилось. Под кожей на задней стороне шеи осталось ровное, тёплое, почти пульсирующее присутствие — как будто там поселилась вторая пара глаз, смотрящая назад.

Джим решил её испытать.

Выйдя на середину зала, он взял тяжёлый блин от штанги — двадцать пять килограммов железа — и подкинул его высоко над головой. Потом закрыл глаза.

Сразу же он почувствовал трудноописуемое чувство опасности над головой. Это было как будто знание о том, что что-то произойдёт, если он не подвинется. Как будто что-то незримо давило с этой стороны. И чем дольше Джим стоял, тем сильнее было это чувство. Под конец оно стало таким сильным, что тело само пожелало сделать шаг назад — чтобы чувство опасности исчезло.

Джим сделал шаг — и через мгновение перед ним, рядом с головой, пролетел блин от штанги.

Джим открыл глаза — у него перехватило дыхание. Его тело действовало само, автоматически спасая от травмы: это было похоже на безусловный рефлекс организма с выбросом огромной доли адреналина в кровь.

Джим наконец получил новую фишку.

Он стоял посреди пустого зала, слыша рёв собственного сердца, и улыбался — впервые за много дней по-настоящему. Спутники Лэнгли, портфели Пекина, акулы Пейнтера — все они смотрели на него снаружи. А теперь за его спиной был глаз, которого не было ни у кого из них. Джим ещё не знал, что завтрашний Лондон проверит эту маленькую карту куда жёстче, чем блин от штанги.

Глава 15: Ясеневский лес. Медовый узел

Если в Лэнгли появление Повелителя Карт вызвало глубокую бюрократическую озабоченность, то в Москве на него смотрели иначе — с холодным, профессиональным любопытством. Россия не боялась американских чудо-технологий: страна, пережившая распад СССР, дефолт и войну за олигархов, боялась уже мало чего. Но здесь умели считать. И то, что не могли посчитать, вызывало у старой школы самую здоровую тревогу.

Служба внешней разведки России располагалась в Ясеневе, на окраине юго-запада Москвы — в огромном комплексе серых панельных зданий, выросших среди старого лесопарка. Сотрудники между собой называли это место просто «Лес». Со стороны это был типичный продукт позднесоветской архитектуры: одиннадцатиэтажные корпуса с рядами одинаковых окон, широкие продуваемые переходы между зданиями, котельная с кочегарами, буфет с кислыми щами по тридцать рублей. Никакой футурологии, никаких стеклянных башен — и в этом была своя гениальность. Даже охрана выглядела скучно: два вездесущих КПП, вахтёр с журналом, турникеты, у проходной — «воронки», старые газели с затемнёнными стёклами, которые отвезут тебя в любой конец города, а тебя в этот момент официально не будет на службе. Внутри же корпуса представляли собой лабиринт бесконечных коридоров с зелёными стенами, линолеумом на полу и дверями без опознавательных табличек — как будто архитекторы проектировали это здание по принципу: чужой здесь заблудится сам и уведёт по ложному пути любого, кто за ним придёт.

Кабинет директора СВР находился на верхнем этаже главного корпуса, за бронированной дверью с кодовым замком. Обстановка кабинета резко контрастировала со скучной казёнщиной коридоров. Дубовые панели, тёмный ковёр, тяжёлый письменный стол, доставшийся ещё с советских времён, и стеллаж с наградами — золотые и серебряные медали, ордена, боевые кресты, благодарности президентов двух стран. Стены перед третьей дверью были сплошь увешаны грамотами и памятными фотографиями: директор СВР Алексей Вячеславович Фетисов пожимал руку президенту в Крымской резиденции; Фетисов на фоне Кремлёвской стены с министром обороны; Фетисов в Пекине, в Вашингтоне, в Тель-Авиве — сотни кадров, где он стоял рядом с самыми влиятельными людьми планеты. Лишь один портрет на стене не был фотографией — масляный портрет Председателя в окружении хмурых генералов, доставшийся от предшественников.

Сам Фетисов сидел за столом, вертя в пальцах тяжёлую ручку. Шестьдесят пять лет, высокий, крупный, с крупным, волевым лицом, коротко стриженный, седой. Морщины у глаз — глубокие, но взгляд — стальной, внимательный, с холодной юморной искоркой, как у старого следователя, который видел всё и смеётся последним. На его груди, под тёмно-синим костюмом, — лента Героя России, которую он получил в девяносто первом, когда провёл через линию фронта восемнадцать своих агентов под обстрелом. Вся его жизнь — это профессия, единственная, с восемнадцати лет, с Военного училища ПВО, потом спецназ, потом разведка. Он не курил, не пил, читал Бродского, обожал шахматы и презирал болтовню. Его подчинённые, старые кадровики, называли его между собой «Профессор» — за привычку начинать любой разговор с вопроса «А что мы имеем?».

Фетисов не выносил двух вещей: лжи и неопределённости. К первой он был беспощаден, вторую превращал в конкретные задачи. Именно поэтому то, что лежало перед ним на столе, злило его лично.

Это был доклад. Тонкий, на восьми страницах, с грифом «Особой важности» и кодовым названием объекта: «НЬЮ-ЙОРКСКИЙ ФОКУСНИК».

Доклад пришёл по линии, о которой не знали даже вторые лица Службы. Агент «Коммутатор» — глубоко внедрённый источник в структурах ЦРУ, звено в цепочке двойных агентов, которую Фетисов выстраивал четырнадцать лет, — передал копию внутреннего досье Лэнгли на объект. Копия была не полная — «Коммутатор» не имел доступа к грифу «Совершенно секретно», но даже то, что он вытащил из открытой переписки между департаментами, заставило московских аналитиков забыть о выходных.

«Нью-Йоркский фокусник» — так уже окрестили Джима Винчестера в московском аналитическом центре. Юноша, 1990 года рождения, американец из Нью-Йорка. Способен к мгновенной материализации сложных металлических конструкций — от боевых платформ до пятиметрового дракона. Обладает нечеловеческой физической подготовкой. Причина способностей — не установлена. Американская сторона ведёт наблюдение силами заместителя директора по науке и технологиям Эдварда Споудена. Научный департамент США рассматривает объект как потенциальную угрозу национальной безопасности.

Фетисов перечитал доклад дважды, отложил его, поднялся и подошёл к окну. За стёклами серел ноябрьский Ясенево: голые деревья, редкие прохожие, укутанные в куртки, — и вдалеке, сквозь дымку, светилась золотом огней Москва-Сити. Он думал.

— Значит, мальчик, — тихо сказал он в пустоту кабинета, — ты считаешь себя волшебником. А я вот не верю в волшебников. В двадцать лет не верил, в шестьдесят пять не верю. Значит, есть механизм. Значит, есть создатель. Значит, можно повторить.

В дверь коротко постучали. Вошёл полковник — его старый, проверенный человек, начальник направления «Америка», мужчина лет пятидесяти, с уставшим, но цепким взглядом. Он положил на стол ещё один лист.

— Товарищ генерал армии, — коротко начал он. — Информация от «Коммутатора» подтверждается из независимых источников. Объект сейчас в Токио, затем Пекин. Следующий пункт — Лондон. Но вот что интересно: партнёр объекта, некий Марк Пейнтер, через своих людей в Москве уже начал переговоры о проведении ещё одного шоу. В Лужниках. Ориентировочно — через три недели.

Фетисов медленно кивнул. Он не любил торопиться, но понимал: объект не будет ждать, пока Москва проведёт все положенные согласования. Нужен был нестандартный ход. Быстрый. И главное — тихий.

— Есть идеи, полковник? — спросил он, не оборачиваясь.

— Традиционные, товарищ генерал армии. Вербовка через родственников. Через деньги. Через скандал в прессе. Но по имеющимся данным объект не нуждается в деньгах и тщательно изолирован от публики. Стандартные подходы почти наверняка провалятся.

— Правильно. Почти наверняка, — Фетисов повернулся. В его глазах заплясала та самая холодная искорка. — Значит, нужен нестандартный подход. Что у человека в девятнадцать лет есть кроме амбиций и денег?

Полковник задумался, потом ответил:

— Железо, товарищ генерал армии. Молодость.

— Именно, — кивнул Фетисов. — Приготовьте «медовую ловушку». Две девушки модельной внешности. Не наши штатные — те уже на всех досье. Привлеките вольных. Поставьте задачу: они должны выйти на объект в светской обстановке — через приглашение на закрытый приём после шоу, через конкурс, неважно. Их цель — завлечь его в номер дорогого отеля. Люкс. В номере будет всё для скрытой съёмки — миниатюрные камеры, датчики звука, всё под ключ. Наша задача — получить компромат. Молодость — это то, что дороже всех денег, полковник. И это единственное, что мужчина в девятнадцать лет не может купить.

— Понял, товарищ генерал армии. Но как быть, если объект обладает сверхчеловеческими способностями? Как вы сами заметили, он может материализовать оружие. И, судя по докладу из Лэнгли, уничтожил приличную армейскую технику в Вегасе.

— В том и расчёт, полковник, — Фетисов вернулся к столу, сел и налил себе остывшего чая из термоса. — Мы не будем навязывать ему силу. Мы не будем его шантажировать сразу. Мы будем ждать. Когда у него в руках будет компромат, ему придётся выбрать. Сотрудничать — и мы получаем то, что нужно. Отказаться — и мы выставляем видео в прессу. Мальчишка его года будет раздавлен. А если он и от этого отвертится... — Фетисов отхлебнул чай и посмотрел куда-то сквозь стену. — Тогда можно переходить к жёстким методам. Но это уже другой разговор, полковник. И я хочу, чтобы до этого не дошло.

— Разрешите хотя бы сориентировать по срокам?

— Три недели до Лужников. Значит, у нас двадцать дней. Для операции такого уровня это мало, но достаточно. Действуйте, полковник. По всем канонам нашей школы — тихо, чисто, без следов. И помните: объект — не просто источник секретов. Он может быть тем, что определит баланс сил в мире на следующие полвека. Тот, кто получит его секреты, получит нечто большее, чем супероружие. Тот, кто получит его, получит будущее.

Полковник коротко кивнул, забрал бумаги и вышел.

Фетисов остался один. Он ещё раз перечитал донесение «Коммутатора», затем снял трубку внутренней связи и попросил соединить его с архивом первого отдела. Досье на объект «Нью-Йоркский фокусник» открывалось сегодня официально — под грифом «Стратегический объект первостепенной важности».

А перед тем, как выключить настольную лампу, Алексей Вячеславович достал из ящика стола маленькую шахматную доску и, глядя на неё, тихо произнёс:

— Ваш ход, мальчик.

Через три недели Джим Винчестер выйдет на сцену «Лужников». Но игра начнётся задолго до этого — в номере люкс, где дрожащие от волнения девушки-модели будут наливать ему шампанское, а за зеркальной стеной будут трудиться операторы Министерства. Тихая война за Повелителя Карт выходила на московский уровень.

Глава 16: Лондонский дождь

Лондон встретил Повелителя Карт сизым мокрым снегом с дождём.

Октябрь, в котором Джим совершил прыжок с карниза, уже кончился — в Нью-Йорке, Вегасе и Токио шёл свой счёт дням, а в Лондоне наступил ноябрь 2010 года, и вместе с ним — короткие, серые, промозглые дни, в которых свет кончался к четырём пополудни. Частный борт Пейнтера пробил низкую облачность над Хитроу, и Джим из иллюминатора увидел город, знакомый по постерам и кино: сползающая в дымку Темза, краны доков, ровные ряды террасных домов с трубами, на которых не было ни одной живой птицы. Мокрый снег крутился в воздушных потоках над взлётной полосой, не в силах решить — падать ему или таять.

Туманный Альбион не работал на публику. Джим ждал чего-то величественного — а получил сырость. Ветер с Атлантики бил в лицо мокрыми иглами, тротуары блестели, как мокрая сталь, и тысячи чёрных зонтов плыли над улицами единым мрачным потоком. Красные двухэтажные автобусы, чёрные кэбы с шарфами-клетчатыми юбками на багажниках — всё это выглядело как открытка, к которой прилипла грязь. Джим ехал в лимузине по набережной, глядя на Биг-Бен, проступавший из мороси, как привидение в растрёпанной ванне, и думал о том, что погода здесь не украшение города, а его правда.

И — странное дело — ему понравилось.

Не сырость и не холод. Ему понравилась честность. Токио и Пекин задували ему неон, стадионы, восторг; Лондон не задувал ничего. Этот город был стар, видел революции, бомбёжки и империи, и не собирался никого удивлять. В его обещанном небе не светило солнце — и Джим впервые за два месяца почувствовал себя не Повелителем Карт, а девятнадцатилетним парнем, который приехал в чужой город и немного замёрз.

Люцифер обещал ему Лондон. «Стадионы в Вегасе, Лондоне и Токио», — сказал дьявол на карнизе девятнадцатого этажа. Токио уже случилось. Вегас уже случился. Вот и Лондон — на подходе. Джим не знал, смеяться ему от этого или пугаться: демон, предложивший сделку, сдержал слово до сих пор. Дьявол, который не врёт, — пугает больше, чем тот, который врёт.

Номер Джима занимал верхний этаж классического отеля на Парк-лейн: высокие окна, шелковые обои цвета старого золота, вид на мокрую зелень Гайд-парка. Пейнтер саботировал вокруг него маленькую армию — пресс-секретарей, стилистов, толмачей. Шоу через два дня. До шоу Джим был предоставлен сам себе.

Он попросил принести настоящий английский чай — не пакетик, а в заварнике, с чайной розой на костяном фарфоре. Сел у окна. За стеклом стучал ноябрь, поливал мокрый снег, моросило небо. Джим сделал глоток — крепко, терпко, чуть вяжуще — и вдруг понял, что это первый глоток чего-то простого за много недель.

И тогда нахлынуло.

Он сидел в отеле, где ночь стоит больше, чем его родители заработали за год, и пил чай из фарфора, на котором он не умеет читать клеймо. Год назад — год, не больше! — он выстилал кассовый чек, чтобы не расплакаться на смене, потому что кончились деньги на еду. Он считал монеты на кухне вместе с отцом. Он стоял на карнизе и кричал Богу, что тот лжец. А теперь его имя носили на футболках три континента, а его переводы «жёлтая пресса» разбирала за завтраком.

Откуда это всё? Он ничего не заработал. Не тренировался годами, не изобретал, не побеждал конкурентов честно. Он сказал «Я согласен» — и мир перевернулся. Вся цена была оплачена не деньгами и не потом, а кровью — его собственной, буквально. Литры его крови на помостах и аренах, кровь из носа по ночам, кровь из рассечённого плеча на старой каморке, где трещали постеры супергероев. Он вырвался из бедности — но цена была страшнее денег.

И вот что пугало Джима больше всего.

Он боялся не проиграть. Не попасть в засаду. Не Споудена с его спутниками и не трёх человек в пекинской ложе. Он боялся, что всё это — закончится. Что однажды утром он откроет ладонь, а карта не вылетит. Что колода рассыплется сухой пылью, перчатка размякнет, мышечная память Самурая сотрётся, как стирается мел с доски — и он снова станет кассиром ночного супермаркета. А хуже того — что он вообще проснётся. Что девятнадцатый этаж, крыша, крик в пустое небо и дьявол с ледяной вежливостью — всё это был сон умирающего парня на карнизе, и на самом деле он всё ещё стоит там, занёс ногу над бездной, и вот-вот шагнёт.

Джим сжал тёплую фарфоровую чашку. Огонь в её глине давно угас. Он был здесь. Он был реален. Пока — реален.

Телефон завибрировал на столике.

На экране высветилось: Гвен.

Сердце Джима сделало что-то странное — сжалось и провалилось куда-то вниз, как лифт с оборванным тросом. Гвен Джей Уотсон. Девушка, которую он любил с шестнадцати лет. Девушка, с которой он пропадал в парках пригорода, где они ходили в кино за два билета по половине цены, потому что денег не было ни на что другое. Девушка, которая ждала его — а он…

Он открыл переписку. Её сообщения стояли одни за другими, как холодный расчёт.

«Джим. Два месяца. Два месяца, Джим».

«Ты вообще помнишь, что я существую? Или все твоя память теперь занимает пентхаус на Стрипе?»

«Я видела тебя на обложке. Красивый. Чужой».

«Мне тридцать шесть дней не писал человек, ради которого я бросила колледж по соседству. Спасибо, что напомнил, как это называется: лучший друг детства».

Джим долго держал телефон. За окном шёл мокрый снег. Он стал набирать — стирал, набирал снова. Наконец отправил:

«Гвен. Прости. У меня не было… слов. У меня до сих пор их нет».

Ответ пришёл почти сразу — она ждала у экрана:

«Слов не надо. Надо было звонить. Хотя бы раз в месяц. Я не прошу Лондон, Джим. Я прошу минуту».

«Получишь не минуту», — напечатал Джим. — «По возвращении — дорогой ресторан. Тот, о котором ты мечтала. Платье, столик у окна, всё. Я сажусь напротив тебя и не встаю, пока ты не выговоришься до дна».

Пауза. Долгая. Потом:

«Хорошо. Но не вздумай меня обмануть, Джим Винчестер. Если ты разлюбил меня — я не останусь ни на минуту. Я твоя не потому, что ты Повелитель Карт. Я твоя потому, что я видела, кем ты был».

«Целую».

Джим набрал: «Целую и люблю».

Отправил. Отложил телефон. Посмотрел на свои ладони — тёплые, сильные, с кожей, которая раскрывалась, как люк, и выпускала сталь. Затем взял телефон снова и позвонил Марку.

— Марк. Извиняюсь за поздний вечер. Нужно перевести тридцать тысяч долларов на имя Гвен Уотсон. Сегодня же, до полуночи.

— Джимми, — в трубке хрустнул лёд люкса Пейнтера, — тридцать тысяч? Девушка?

— Да.

— Что ж, — старый лис вздохнул с той интонацией, с которой ветераны шоу-бизнеса вздыхают на похоронах чужой карьеры, — выбирай, парень: либо это хорошее вложение, либо самое дорогое молчание в твоей жизни. Номер карты у моей ассистентки. Сделаем.

Джим положил телефон на столик.

Сделал. Отправил деньги вместо того, чтобы позвонить. Купил прощение там, где не хватило смелости говорить правду. Привкус железа во рту сделал заметным — на секунду сильнее, чем обычно.

За окном над Гайд-парком стоял ноябрь. Мокрый снег летел на чёрные зонты, на красные автобусы, на старые липы, сбрасывающие листья. До шоу оставалось два дня. До Москвы — три недели. А за спиной Джима, невидимо для его нового Ока, из тумана смотрели три мира: ЦРУ, Пекин и теперь — Ясенево.

Лондон хранил его секреты лучше, чем кто-либо. Он вообще никому ничего не говорил.

Два дня спустя стадион Уэмбли накрыла ночь.

Самый большой стадион Лондона вмещал девяносто тысяч человек — и все девяносто тысяч пришли. Над чашей стадиона белёсой лентой выгнулась знаменитая стальная арка — символ города, видный, по легенде, с другого конца Англии. Небо над ареной было открыто дождю: ноябрь 2010 года выжимал на Лондон всё, что у него оставалось, и по краям трибун, укрытых консольной крышей, стояли сплошные водопады воды. Середина поля оставалась открытой небу — и мокрый снег с дождём ложился на глянцевый настил сцены ровным, судя по всему, слоем.

Джим стоял за кулисами, слушая гул толпы, и чувствовал, как холод и сырость забираются под воротник. Он смотрел на мелкие лужи, проступавшие сквозь настил, и думал о том, что сегодня выберет система. Вода здесь была повсюду. Даже воздух пил.

В гримёрке он провёл последние минуты за камерами. Трансляция шла уже с того мгновения, как Джим сел перед зеркалом, — Пейнтер настоял, чтобы весь вечер был «контентом». И тогда Джим решил сделать то, чего мир ещё не видел. Он придумал это ночью, не спя, и теперь проверял на глазах у миллионов.

Он поднял руки — и из ладоней вырвался ровный веер из тридцати двух стальных пластин. Но карты не разлетелись. Они выстроились в воздухе в две параллельные колонны, как разложенный перед игроком инвентарь: аккуратно, с идеальными зазорами, паря перед зеркалом в свете гримёрных софитов. На каждой карте проступило изображение.

Джим повёл взглядом по «полкам» — и первая карта сама отозвалась, сорвалась с места и врезалась ему в лоб, не оставив ни синяка. Секунда текучего холода — и по его голове разлился глухой, облегающий колпак-шлем из стальных пластин с узкими прорезями для глаз. Вторая карта ударила в грудь — и по телу потекли внахлёст нагрудник и наплечники. Третья легла на голени, четвёртая — на ступни; пятая и шестая, углепластиковые, обняли кисти рук. Седьмая и восьмая сцепились в его ладонях двумя одноручными клинками.

Гость в прямом эфире, знаменитый британский комментатор, забыл имя своего бренда:

— Он только что... надел себя на доспех?! Это что — нанотехнологии?! Живые?!

Восемьдесят девять тысяч человек в чаше Уэмбли и миллиарды у экранов смотрели, как человек одевается в сталь изнутри. Это выглядело не как магия — это выглядело как будущее, которого у человечества ещё не было.

Джим встал. Тяжёлое железо на нём не весило ни грамма — вес платил его разум, и он заплатил заранее. Дверь гримёрки открылась, и он шагнул в холодный ноябрь.

Толпа ревела. Дождь бил по его стальному шлему мелкой, злой дробью.

— Дамы и господа! — голос диктора перекрыл дождь. — Лондон! Впервые в истории этого великого города — ДУЭЛЬ!

Джим прошёл в центр открытого поля, под открытое небо, туда, где дождь бил по настилу свободно. Он остановился на мокром глянце, поднял руку — и колода зависла перед ним, вращаясь.

Он искал. Внутри него Кровавый Данж ворочался, голодный до новой крови, и карты отзывались на его желание — на желание чего-то небывалого.

Одна карта налилась глубоким, холодным синим светом — цветом шторма. На её глянце проступил силуэт: человек из живой воды с двумя головами. Карта жгла ладонь, как лёд, а не как огонь.

Джим размахнулся и бросил её в центр сцены.

Пластина пробила настил — и из земли не выросла нора и не полыхнуло пламенем. Из дыры поднялась вода. Не фонтан — прилив. Мокрый снег и ноябрьский дождь по всей чаше арены словно накренились в сторону центра поля: капли, стекавшие с консольной крыши, изгибались против ветра и стекались к точке призыва, как к воронке.

За три секунды из воды вырос он.

Три метра роста. Силуэт человека, сотканный из бушующей воды — полупрозрачный, колышущийся, с белой пеной вместо лица. Две головы, возвышавшиеся над плечами на толстых струях-шеях, медленно вращались, сканируя арену. Четыре руки — по две с каждой стороны — завершались водяными напорными струями, плотными, как брёвна. Он не издавал звука — он звучал. О нём, как о прибое, о потопе, о воде в трубе под давлением.

В мозгу Джима развернулась системная строка:

[ВОЛНА ПРИЗЫВА: ДВУГЛАВЫЙ ВОДНЫЙ ЭЛЕМЕНТАЛЬ. РАНГ: C. ИНДИВИДУУМ]

Свойства: Обычная сталь не наносит урона. Способен мгновенно удлинять четыре руки за счёт уменьшения объёма тела. Абсорбирует воду из окружающей среды для регенерации.Уязвимости: Морозные атаки (замораживание, хрупкость), Огненные атаки (испарение, смертельный урон).Обе головы элементаля повернулись к Джиму. Оба рта раскрылись, и из них ударил сдвоенный рёв — как если бы два водопада научились кричать.

Толпа взревела. Дождь усилился.

Джим сделал первое, что подсказывала ему школа боёв: разведку. Десять карт сорвались с кольца вокруг его головы и понеслись в элементаля вразнобой, на трёх разных уровнях.

И прошли насквозь.

Все десять. Без звука удара, без искры, без единого замедления — стальные пластины вошли в водяное тело, как пальцы в туман, и вылетели с другой стороны, втыкаясь в настил вокруг элементаля. Напрасный, унизительный, полный провал первой атаки.

Элементаль даже не заметил. Обе его головы накренились — он смотрел на Джима, как смотрит прилив на песочный замок.

Джим выдернул карты обратно и сделал шаг вбок — и в ту же секунду правая рука элементаля хлестнула через сцену, растянувшись с трёх метров до девяти за одно мгновение. Струя сжалась, уплотнилась до вязкости бревна и ударила Джима в грудь.

Стальные пластины доспеха приняли удар — но не удержали его. Джима сорвало с места, как тряпку, и понесло через арену — девяносто тысяч человек стояли и видели, как Повелитель Карт летит спиной вперёд через всю сцену. Он смял декорацию, пробил её насквозь, прокатился по настилу и врезался спиной в основание трибуны. Больно. Реально больно.

Он оттолкнулся от стены — и второй удар уже ждал его. Левая рука элементаля, длинная, как кран, хлестнула по низу, подсекла ноги, и Джима закрутило в воздухе.

— Внимание! — заорал в эфир комментатор. — Это не спецэффекты, дамы и господа, это выглядит слишком настоящим...

Над ареной на тросовых трассах неслись летающие камеры. Элементаль не различал железо и людей — четверо его рук работали независимо, как четыре осьминога в одной тушке. Первая камера лопнула от щелчка водяного кнута, брызнув осколками; вторая сорвалась с троса и рухнула на настил. А потом одна из длинных конечностей хлестнула по осветительной башне у нижнего яруса — по платформе, где стоял оператор с ручной камерой.

Струя не резала. Она просто коснулась человека — и этого хватило. Оператора отшвырнуло от штатива, он покатился по помосту, из-под него потекла настоящая, тёмная кровь, и его напарник закричал в рацию.

Стадион замер на полсекунды. Джим услышал этот крик сквозь дождь — и что-то в нём лязгнуло и перехватило дыхание: человек пострадал. По-настоящему. На его шоу. Из его призыва. Медовая ложка обиды, оставленная Люцифером, и его собственное желание «чего-то небывалого» — вот цена этой крови.

— ПЕНТАЙНЕР! — заорал он не зная, куда. — Медики на платформу! Сейчас же!

— Уже бегут! — рёв Пейнтера с ложи перекрыл даже толпу. — Не суть, Джимми, ЧТО-ТО ДЕЛАЙ!

Что-то делать.

Элементаль больше не играл. Обе головы вошли в столб, две пары рук метнулись вперёд — четыре водяных кнута оплели Джима за долю секунды, сомкнулись в тиски на груди, на талии, на руках и шее. Стальные пластины доспеха запели, сжимаясь; Джим почувствовал, как рёбра прогибаются под давлением, как воздух выходит из лёгких всякий раз, когда вода сжимается ещё на дюйм. Его подняли над землёй — ноги свисали, не касаясь настила, и обе головы элементаля надвинулись к нему, изучая добычу с обеих сторон.

Он не мог выбраться. Клинки проходили сквозь воду. Сила ничего не значила против жидкости, которая текла между его пальцев.

И тут Джим понял — как понял в Токио, что газ не обойти, а в Вегасе, что сталь не пересилить. Не сила — знание слабости. Вода испаряется.

Он приказал своим картам зажечься.

Не выстрелить. Не рубить. Он послал мысленный импульс во все стальные пластины, одетые на его тело, — и они отозвались.

Доспех вспыхнул.

Не огнём, который окружал его, а огнём, который стал им: каждая стальная пластина налилась багровым светом, кожух разгорелся за секунду до тысячи градусов, и весь Джим — с головы до ног, от шлема до сапог — превратился в пылающую фигуру. Человека-огня. Дождь над ним перестал падать — он закипал в воздухе на подходе и падал вниз паром.

Тиски элементаля лопнули.

Не выдержали: конечности, сжимавшие пылающее тело, не испарялись мгновенно — они шипели, отступали, съёживались, оставляя Джима обрывками горячей воды. Элементаль отшатнулся, обе головы издали сдвоенный вой — впервые не рёв, а вой боли. Четыре его руки дёргались, съёживаясь; тело потеряло объём, перетекло от трёх метров к двум с половиной, к двум.

Джим приземлился на колено, во весь рост, посреди пара. Доспех на нём раскалился и плавился, стекая по рукам. Ментальная энергия текла из него, как кровь из открытой вены: поддерживать огонь, который пылал сам собой, стоило дороже, чем всё, что он делал раньше. Виски стучали. Нос потёк — тепло по верхней губе.

Огонь — это его оружие. Но не лучшее.

Лучшее у него было одно. И это было оружие, которое он не собирался открывать в этот вечер — но теперь другого выхода не было.

Джим вытянул руку, и угольно-чёрная пластина с багровыми прожилками материализовалась в его правой ладони. В следующее мгновение его пальцы обвила длинная двуручная катана — тяжёлая, безупречно сбалансированная, пока ещё холодная в пылающих руках.

— Гнев Бездны... — прошептал Джим. — Активация.

Карта в его предплечье вспыхнула. По лезвию побежали багровые реки, и клинок занялся ревущим ярко-рыжим пламенем — в этот раз оно удвоило пламя его доспеха, и весь Джим горел, как факел, вставший с колена.

Обе головы элементаля развернулись к нему. Водяной исполин сделал то единственное, что умел: он бросился в атаку — все четыре руки, на всей длине, вытянувшись до предела, как таран.

Джим не отпрыгнул. Он шагнул навстречу.

Первый удар катаны развалил правую верхнюю голову пополам — огонь прошёл через водяную плоть, как через масло, и половина головы осыпалась кипящим паром. Второй удар, на возвратном махе, срезал левую нижнюю руку целиком. Элементаль взвыл — и рёв его был уже не угрозой, а агонией: он попытался втянуть оставшиеся конечности, собраться, уйти в подпол — в лужи, в дренаж, в мокрый снег, куда-то, где огонь его не достанет.

Джим не дал ему уйти.

Он замахнулся в полный рост, вложив в мах остаток воли — и остаток огня — и повёл пылающей катаной сверху вниз, сквозь столб, который был телом элементаля. Лезвие вошло в воду до самой земли. Пламя прошло за ним следом — и всё, что было ниже, что текло, что пыталось бежать, — закипело.

Элементаль рухнул на настил — и не рассыпался пеплом, как черви. Он испарился. Целиком. От него остались густой клуб горячего пара, обвал горячего тумана, расходящийся по всей арене, и лужа, которая даже не успела собраться — она вскипела и ушла в дождь.

Джим стоял посреди пара, тяжело дыша, держа катану на плече. Пламя на доспехе погасло — не по его воле, от истощения: пластины отяжелели и начали таять обратно в кожу. Ментальный износ свалил его на колено, и на глянце сцены появилось тёмное пятно крови из носа.

Над ареной висел пар. Дождь усилился, добивая туман. И сквозь этот туман, с четырёх сторон света, накатывался звук, которого Джим не слышал ещё никогда — девяносто тысяч человек ревели в полный голос, а комментатор выкрикивал что-то о «технологиях плазменного разряда», и никто в чаше Уэмбли не видел, как из-под настила с тихим звоном поднимается упавшая карта.

Джим наклонился и поднял её. Кайма карты была ледяной, светло-голубой — иней.

[РАНГ: C. ТАКТИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ — ОСКОЛОК ВЕЧНОЙ ЗИМЫ]

Тип: Модификатор колоды (Слот: любой).Свойства: Позволяет заряжать стальные карты морозной энергией. Поражённые карты замораживают цель: вода теряет подвижность, сталь становится хрупкой.Дополнительный эффект: [СЕРДЦЕ ПРИЛИВА] — Способен поглощать влагу из окружающей среды, восполняя запас энергии карты.Джим сжал карту в кулак и втянул её под кожу. Холод разлился по ладони — приятный, успокаивающий, как прикладывание льда к разбитому носу.

Пейнтер нашёл его за кулисами — бледный, с волосами, побелевшими от пара:

— Парень... ты только что травмировал человека в прямом эфире. Медики говорят — сломанная ключица, но будет жить. Пресс-служба уже пишет: «технологический инцидент на съёмках, оператор в стабильном состоянии». Мы это вычерпаем. Но, Джимми... — он наклонился ближе, и голос его сел до шёпота. — Скажи мне честно. Это всё ещё можно списать на технологии?

Джим вытер кровь под носом и посмотрел на него. Дождь стучал по крыше гримёрки.

— Спросите меня что-нибудь попроще, Марк, — устало сказал он. — Например, зачем я живу.

Он ещё не знал, что через три недели за кулисами «Лужников» его будут ждать две девушки модельной внешности — и что в номере люкса московского отеля за зеркальной стеной уже ввинчивались в дерево миниатюрные камеры. И что по туманной набережной Темзы, под дождём, которым он дышал, к машине без опознавательных знаков подходили двое — с папками, где впервые рядом стояли два имени: ЦРУ и МГБ.

Лондон хранил его секреты. Но остальные столицы уже об этом не знали.

Глава 17: Три сети над Повелителем Карт

Усталость после Лондона ещё не отпустила Джима, когда за его спиной — на трёх континентах — начали смыкаться три сети.

Лэнгли, Виргиния.

Комната безопасности восьмого этажа не имела окон. Пахло пылью фильтров и холодным кофе. На стене — три больших экрана, на каждом — замедленная запись: Токио, Пекин, Лондон.

Эдвард Споуден стоял перед центральным экраном — там, где пылающая фигура человека разрывала водяного гиганта изнутри. Он смотрел на запись в четырнадцатый раз.

— Начнём, Эдвард, — Леон опустился в кресло у стены. Голос у директора был усталым — затянувшаяся осень не добавила ему ни сна, ни спокойствия.

— Начнём, — Споуден снял очки и потёр переносицу. — Докладываю по трём событиям. Токио: объект призвал стайную форму жизни, классифицированную нами как «кольчатые организмы», и уничтожил от тридцати до семидесяти единиц. Обратил их в пепел термическим оружием неустановленной природы. Собранные пробы пепла... — он помолчал, — не содержат ни одного атома, которого не было бы в воздухе арены. Объект буквально взял материю из окружающего пространства и собрал из неё живое существо, а потом разобрал обратно.

— То есть энергия и материя не транспортируются, — тихо сказал Леон. — Они собираются на месте.

— Именно. Как если бы вселенная была каталогом, а он — покупателем с неограниченным лимитом. Пекин: объект материализовал конструкцию массой в несколько тонн и управлял ею на скорости свыше ста километров в час по открытой местности, а затем — под нагрузкой полёта. Ни один известный нам источник энергии не способен обеспечить это из тела человека весом девяносто килограммов. Лондон: объект продемонстрировал смена боевых форм — экзоскелетное покрытие с нагревом, предположительно, свыше тысячи градусов, без теплопотерь в собственные ткани. Физиология объекта не соответствует ни одному медицинскому профилю. Двухмесячная динамика: он выше на десять сантиметров, чем был в Вегасе. Тяжелее на пятнадцать килограммов. И быстрее, чем любое наше средство измерения.

Леон долго молчал, глядя на экран, где пылающий человек поднимал катану над головой.

— Китайцы что-то поняли?

— Судя по миграциям их аппарата сопровождения — да. После Пекина их группировка в Лондоне утроилась. И, Эдвард, вот что важно: у них там не наблюдатели. Слишком много людей с короткими стрижками и слишком мало фотокамер.

— Захват?

— Рано судить. Но динамика нам не нравится. Крутится под «Птичьим гнездом» работала техника из состава, который числится за НОАК. Ночные заходы в подтрибунные помещения. Они искали следы, — Споуден усмехнулся без веселья. — Следов не нашли. Объект не оставляет следов. Он собирает их обратно.

— А сам объект?

— Вернулся в Штаты сегодня утром, частным бортом. Дальше по открытым данным — тур продолжается. Через три недели — Москва. Лужники. Контракт подписан.

Леон кивнул. Он думал о том же, о чём думал на этой неделе каждый политик Вашингтона, узнавший о «нью-йоркском фокуснике»: три недели до Москвы — это двадцать один день, за который Россия успеет сделать что угодно.

— Что делаем? — спросил Споуден.

— Два пункта, — Леон поднялся и подошёл к экрану. — Первый. Отправляем группу в Москву. Не наблюдателей — оперативников. Три-четыре человека под легендами туристического бизнеса и сервисного обслуживания. Задача: постоянное присутствие рядом с объектом с момента приземления. Контроль окружения: отель, стадион, маршруты, охрана. Мы не дадим никому ни захватить его, ни вербовать под нашим носом. Второй. — Леон повернулся. — Скрытое наблюдение за девушкой объекта и за его родителями. Приоритет — постоянный.

— Сэр, — Споуден нахмурился. — Родители живут в Вегасе в пентхаусе, в окружении охраны Пейнтера. Это сложный периметр.

— Вот поэтому и «скрытое», Эдвард. Не проникать. Смотреть. Установить фактический контроль доступа: кто входит, кто выходит, кто звонит. И ещё. — Леон сел на край стола. — К каждой группе наблюдения прикрепить группу захвата. Резидентную. На всякий случай.

— На случай чего, сэр? Если позволите уточнить.

— На случай, если кто-то решит, что он принадлежит ему, — Леон посмотрел на экран, где горящий человек поднимал клинок. — Слушайте внимательно, Эдвард. Китайцы его хотят. Русские его хотят. Не потому, что он опасен. Потому что он — капитал. Единственный в мире. Мы не позволим, чтобы он оказался активом Москвы или Пекина. И если у нас не получится... — директор не договорил. Вместо этого он сказал совсем другим тоном: — Если у нас не получится владеть — никто не должен владеть. Это не приказ на сегодня. Это — директива на подумать.

Споуден кивнул и записал в планшет одно слово: «директива».

Чжуннаньхай, Пекин.

Здание МГБ впитало в себя ноябрь так же, как весь Пекин: серо, плотно, безразлично к погоде. В кабинете Гэн Ли было прохладно — генерал не признавал лишнего отопления, считая холод рабочей дисциплиной.

Гэн Ли смотрел на записи лондонского выступления. На стоп-кадре горящий человек держал клинок, а вокруг расходилось облако пара — испарённый водный гигант.

— Экзоскелет с плазменным покрытием, — сказал пожилой полковник-аналитик. — Так официальная позиция. Но у нас двадцать шесть независимых специалистов по энергетике смотрели записи, товарищ начальник. Все двадцать шесть в один голос заявили: так не бывает. КПД ниже единицы. Ни одна технология мира не производит плазму из человеческого тела.

— Значит, это не технология, — Гэн Ли выключил экран.

— Именно, товарищ начальник.

— Значит, есть объект, — Гэн Ли подошёл к окну. — А объект можно перенести. В отличие от технологии, которую нужно понимать, объект достаточно взять. Просто взять.

Полковник молчал. Он понял, куда идёт разговор.

— Захват, — негромко сказал он.

— Захват, — подтвердил Гэн Ли. — Слушай задачу. Пекинская резидентура передаёт: объект следующий выступает в Москве. Лужники. Через три недели. Наша цель — взять объект сразу после выступления. На выходе из зала, в момент хаоса толпы и смены кордонов. Окно — минуты, не часы.

— В Москве? Своими силами?

— Своими силами в Москве мы ничего не сделаем: территория противника, вспышка международного кризиса, наши группы под контролем пятого этажа Ясенева. Нет. Действуем иначе. Груз идёт по дипломатическому каналу. — Гэн Ли провёл пальцем по папке на столе. — Сигнальное и нейтрализующее оборудование: сетеобразующие комплекты, тактические излучатели, средства нелетального поражения, анестезирующие составы. Всё, что не оставляет пулевых отверстий и даёт нам объект живым. Вес небольшой. Внутри дипломатической почты не ищут.

— А люди, товарищ начальник? Кто будет работать с этим оборудованием?

— Спецподразделение прибудет позже, — Гэн Ли вернулся к столу. — Двадцать шесть бойцов, четырьмя группами, отдельными маршрутами. По документам — туристы. Тур на Красную площадь. Обычные китайцы, которых в Москве тысячи. Сбор — за день до выступления. Руководство на месте — товарищ Фэн, он уезжает завтра. Ответственность я беру на себя, доклад наверх ушёл сегодня утром. Наверху сказали: возможность неповторима.

— Понял, товарищ начальник. Но осмелюсь уточнить: Москва в эти дни будет наполнена собственными структурами. СВР наверняка тоже готовит что-то к этому выступлению. Есть риск пересечения.

Гэн Ли усмехнулся — редкое явление.

— Пересечение — не риск. Пересечение — прикрытие, — он положил ладонь на папку. — Если в Москве одновременно за объектом потянутся и американцы, и русские — каждый будет следить за чужими, а не за нами. Хаос — друг захватчика. Организуй, чтобы хаоса было достаточно.

Полковник забрал папку и вышел.

Гэн Ли остался у окна. Он смотрел на север, туда, где за десять тысяч километров ждал Москва с её «Лужниками».

— И американцы бегут за тобой, — тихо сказал он. — Русские тоже. Все спешат. А мы просто возьмём то, за чем бегут все.

Москва, Ясенево.

Пока в Лэнгли подписывали приказ о командировках, а в Пекине паковали груз дипломатической почты, в кабинете генерала армии Фетисова шёл второй час совещания, на котором не было ни одной бумаги.

— Отчёт, — сказал Фетисов, глядя на полковника Виктора Сергеевича. — Прогресс по объекту. Что имеем?

— Имеем следующее, Алексей Вячеславович. Подтверждено: выступление в «Лужниках» через три недели, — ровно девятнадцать дней с сегодняшнего дня. Пейнтер забронировал «Лужники», контракт подписан, билеты продаются с понедельника. По нашим оценкам — распродадут за сутки.

— Пресса?

— Сгущается. Утренние таблоиды уже пишут о «первом визите Повелителя Карт в Россию». Интернет наготове.

— Актёры для номера? — Фетисов назвал так «девушек», не мигнув.

— Найдены две. Двадцать два и двадцать три года. Профессиональные модели, обе с агентскими контрактами, обе без связей с госорганами — не «штатные», как вы и велели. Наш куратор ведёт их как продюсер кастингового агентства: объект, говорит, выбирает девушек для промо-кампании тура. Обе о задаче пока не знают. Их подготовим на месте: дозированная информация, вербовочные сценарии сработаны по классике. Первой — через честолюбие и быстрый гонорар, второй — через долги, у неё просрочен кредит, суммы в шесть раз больше годового дохода.

— Легенды? — спросил Фетисов.

— Обе будут в VIP-секторе во время выступления. После — на закрытом приёме в отеле «Метрополь» с участием спонсоров. Люкс на двенадцатом этаже забронирован под «частную вечеринку менеджмента тура». В люксе всё уже установлено: девять видеокамер в четырёх точках, два канала звука, непрерывная запись с записывающим узлом в соседнем номере. Всё под ключ. — Виктор Сергеевич помолчал и добавил: — Работает и дублирующий план. Если объект не пойдёт с девушками — куратор выведет одну из них на контакт в светской зоне приёма: улыбка, бокал, обмен телефонами. Дальше — переписка. Созвон. Встреча на следующий день. Мы умеем ждать. На следующий день тоже есть свободный люкс.

Фетисов молча кивнул. Он смотрел на экран, где ещё стоял стоп-кадр: горящий человек над испарённым гигантом.

— Когда объект прилетит?

— За четыре дня до выступления. По гостиничным каналам видим бронь: «Метрополь», люкс, двое суток. В сопровождении — Пейнтер, администраторы, телохранители. Родители объекта остаются в Штатах.

— Родители, — повторил Фетисов. В его голосе не было ни улыбки, ни злорадства — только профессиональная фиксация. — Значит, точка опоры существует. Пока не рычаг. Но точка опоры.

— Алексей Вячеславович, — Виктор Сергеевич осторожно поднял глаза. — Разрешите уточнить: по каналам за рубежом идут сигналы. Похоже, за объектом готовятся и американцы, и китайцы. Если на нашем поле встретятся три службы — риск выйти из-под контроля...

— Виктор Сергеевич, — Фетисов повернулся от окна. В глазах его стояла та самая холодная искра, которую подчинённые боялись больше, чем гнев. — Ты хорошо знаешь английский и немного китайский?

— Достаточно, Алексей Вячеславович.

— Тогда слушай, что я тебе скажу без всякой бумаги. Американцы работают классически: наблюдают, строят досье, вербуют — их школа. Китайцы, — Фетисов усмехнулся, — китайцы могут попытаться взять его. Просто взять. Это их стиль: объект, а не человек. Но вот что интересно. — Он вернулся к столу, провёл ладонью по полировке. — Все три службы, включая нашу, смотрят на него как на объект. На сейф, из которого надо вынуть секреты. На источник, из которого надо накачать силу. Никто не задал себе вопрос, который задаю я: а что, если этот «источник» сам является расходным материалом? Что, если сила, которую мы видим, — не его, а переданная ему? Тогда рано или поздно за ним придёт тот, кто передал. И он не будет ни американцем, ни китайцем, ни русским.

Полковник молчал.

— Поэтому наша задача остаётся прежней, — Фетисов сел за стол и положил перед собой чистый лист. — Двадцать один день, Виктор Сергеевич. Через девятнадцать дней «Метрополь», люкс двенадцатого этажа, две девушки и одна пустая бутылка шампанского перед объективами. Возьмите всё, что вам нужно, из любого резерва. Но не попадитесь. Ни вам, ни девушкам, ни камерам, ни куратору. Если американцы заметят операцию — они её сорвут, чтобы объект не достался нам. Если заметят китайцы — сорвут вдвойне. А если объект заметит... — Фетисов поднял глаза на полковника. — Он материализует в прямом эфире то, чего мы не переживём. Тихо. Чисто. Без следов. Все три завета — только в этом порядке.

— Есть, Алексей Вячеславович.

Виктор Сергеевич вышел.

Фетисов остался один. Он снова достал шахматную доску, поставил белую пешку на поле е2 и сделал ход конём — наизусть, не глядя на нотацию.

— Два противника на доске, — тихо произнёс он. — Три, если считать того, кто расставил фигуры.

А в номере отеля на Парк-лейн Джим спал после лондонского боя — впервые за много ночей без всяких снов. Его Око предчувствия молчало: оно чувствовало угрозы физические — пули, клинки, падающие предметы.

Оно не чувствовало угроз других типов: тихих, бумажных, терпеливых. Три группы людей в трёх городах сейчас готовили его будущее, и ни одна из них не была для карты «движущимся объектом».

Пока что

Глава 18: Метрополь. Двенадцатый этаж

Частный борт Пейнтера коснулся полосы «Внуково-3» в середине ясного, ледяного ноябрьского дня. Москва встретила Повелителя Карт тем, чем встречает столиц Россия своих дорогих гостей: солнце на позолоте куполов, морозный воздух, режущий лёгкие, и очередь на паспортный контроль, которую Пейнтер купил тремя звонками заранее. Джим сошёл по трапу в хрустящий холод и огляделся.

Пять месяцев назад он стоял на карнизе девятнадцатого этажа. Теперь его борт принимал правительственный терминал, а у трапа ждали чёрные «мерседесы» и делегация московского концертного промоутера с букетами и ослепительно белыми улыбками.

— Добро пожаловать в Москву, мистер Винчестер! — промоутер, грузный мужчина с честными глазами бывшего спортсмена, пожимал руку так, что стальные пальцы Джима можно было не беречь. — «Лужники» проданы за сутки. За сутки, мистер Винчестер! Мы такого не видели даже на «Монстершоу»!

Джим улыбнулся из вежливости и подумал: за сутки продано двадцать тысяч билетов на то, что через четыре дня станет для кого-то причиной смотреть на мир другими глазами. Или — не станет. Он поймал себя на новом, тревожном чувстве: за последние месяцы он перестал понимать, для кого играется это шоу.

Кортеж вынес его с севера города на юго-запад, мимо сталинских высоток в предвечернем золоте, мимо Храма Христа Спасителя, чьи белые стены светились в морозной дымке, — и остановился у колоннады «Метрополя». Знаменитый отель в двухстах метрах от Красной площади — со своими фресками Верешагина и глубоко засекреченными случаями, когда в его номерах решались судьбы.

Люкс на двенадцатом этаже. Пейнтер щедро расплатился за панорамные окна, выходящие на исторический фасад, — и не знал, что этой бронёй интересовались ещё неделю назад, когда «Метрополь» по своим каналам отрапортовал о заявке в нужные кабинеты Ясенева.

Агенты ЦРУ.

Майкл Смит, Джеймс Джонсон и Роберт Гарсия прилетели в Москву за пять дней до объекта — отдельными рейсами, с разными легендами. Три профессионала за тридцать, опытные, работавшие вместе раньше — из тех групп, где за плечами не парадные биографии, а совместные операции в местах, которые не значатся на картах.

Квартиры они сменили дважды, оружие получили на месте — в посольстве США на Новинском бульваре, из процедуры для резидентуры обычной, отработанной десятилетиями: груз «дипломатической потребности» прибыл нарочным, раскрыли в техническом отделе, выдали троим по списку. Глоки с глушителями, средства связи, деньги, документы — всё чистое, не светящееся ни в одной базе.

С момента, когда борт объекта закрыл створки во «Внуково-3», группа работала по классической схеме «эшелонирования»: Смит — дальний эшелон, в двухстах метрах, с наблюдением за подходами к отелю; Джонсон — средний, у ресторанного входа «Метрополя», под легендой ожидания столика; Гарсия — ближний, в лобби, с легендой бизнесмена третьей поездки в Москву, идеально ношеной в течение дня. Они не приближались. Они пасли.

Вечером Смит отчитался в Лэнгли короткой строкой зашифрованного сеанса: «Объект в позиции. Поведение без аномалий. Персонал окружения проверен на предмет сторонних интересов — замечаний нет». Про персонал он написал правду. Про «сторонние интересы» — не всю: один из администраторов промоутера дважды за день делал пометки в блокноте, не являющиеся, по оценке Смита, служебными. Смит не знал, что администратор был «на связи» Ясенева всего три месяца — и не знал, что его собственное появление в лобби «Метрополя» заметили уже через сорок минут после него.

Леон получил доклад в Лэнгли, прочёл одну строку дважды — «замечаний нет» — и подумал, что такой вечер, когда всё спокойно, в его профессии случается лишь перед тем, как перестаёт случаться навсегда.

Спецназ МГБ КНР.

Товарищ Фэн прилетел в Москву в четверг — последним, замыкая приезд своих людей. Двадцать шесть бойцов, лучших из лучших, прошли через Москву четырьмя группами и четырьмя маршрутами: одним — «Аэрофлотом», двумя — «China Southern», четвёртым — поездом через Забайкальск. Возраст — от двадцати пяти до тридцати пяти. Ни одного «крупнее» — Фэн лично отсмотрел досье и вычеркнул двоих, показавшихся ему слишком «крупными» для легенды.

Группы расселились в четырёх конспиративных квартирах — съёмных, оплаченных через цепочку местных посредников, в разных районах города. Комнаты у «Метрополя» сняли по дешёвой логике тихой оккупации: две комнаты — этажом ниже объекта, четыре — на его этаже, две — этажом выше. Восемь комнат, оформленных на подставных людей и легенды командировочных инженеров, инженеров-строителей и мелких торговцев. Восемь человек — дежурные, посменно, с задачей вести круглосуточное наблюдение за выходами из лифтов.

Оружие для захвата — Дистанционные шокеры (Taser), Сеткомёты (Net Guns), Травматическое оружие (ОООП) — вошло в Москву по дипломатическому каналу в средних ящиках «служебной корреспонденции» посольства КНР на Настасьинском переулке. Получили через курьера — по цепочке из трёх человек, конечным звеном был сам Фэн в посольстве, лично. Он пересчитал ящики, как бухгалтер пересчитывает кассу: тридцать два шокера, двенадцать сеткомётов, двадцать шесть травматических пистолетов. Хватит на тридцать объектов, а не на одного.

От машин им помогли свои — семь машин, записанных на левых людей, на чистых документах, из числа дипломатического автопарка и машин местных знакомых, в чью надёжность Фэн поверил не по бумагам, а по расчёту: человека можно использовать, если у него есть то, что нельзя отнять. После операции — чтобы не светить автопарк, от машин можно избавиться сразу же, оставив их у кафе, на парковках, у станций метро. Пусть найдёт кто хочет. Ищущий будет искать не там.

План операции Фэн держал в голове и записал один раз — от руки, в блокноте, который потом сожжёт. Захват — после выступления, при возвращении объекта в отель. Момент — у лифтов или на этаже, когда телохранители останутся позади на нижних рубежах. Не стрелять. Не кричать. Шокер, сеть, анестезирующий состав, каталка из прачечной, грузовой лифт, автобус — тонированный, с претензией на «экскурсионный», — ждёт в переулке. Оттуда — на закрытый аэродром под Подмосковьем, там, где частный борт не вызывает вопросов у диспетчеров, потому что уже оплачен как грузовой. Полёт — в Китай. Двадцать шесть минут от лифта до борта. Это была не спекуляция и не «вау-эффект» — это была выверенная хореография, в которой каждая секунда имела хозяина.

Фэн разослал по квартирам задачу, провёл последнюю сверку и закрыл блокнот. Он не знал о группе ЦРУ и о людях в Ясеневе. Он знал только одно: когда всё предусмотрено, остаётся единственное, что не предусмотреть.

Человек, которого берут.

СВР.

В Ясеневе девятнадцатый день совпал с прилётом объекта. Полковник Виктор Сергеевич отчитался Фетисову коротко, без слов, кроме результата:

— Люкс готов. Камеры работают с полуночи. Девушки в курсе своей части — насколько мы позволили им знать. Куратор ведёт, приём — завтра после выступления. Всё по плану, Алексей Вячеславович.

— Объект в городе?

— Прибыл сегодня. Кортеж во «Внуково-3». Отель — «Метрополь».

Фетисов молчал.

— Виктор Сергеевич, — сказал он наконец. — Вы помните, я спрашивал вас тогда, в первый день, что у объекта есть, кроме амбиций и денег. Вы ответили: молодость.

— Помню.

— А теперь скажите мне другое. Скажите, что вы видите по нашим людям вокруг «Метрополя».

Полковник сжал губы. Он понял вопрос — Фетисов просил сказать, кто, кроме их, ходит вокруг объекта.

— Американцы. Трое, по легендам, обозначенным для лобби и улицы. — Полковник помолчал. — И ещё. Тонкая сеть, которую мы видим по обратной стороне: антенны в окнах этажей «Метрополя», группы мужчин восточного типа. Тур на Красную площадь, по документам. Но кто из туристов снимает отель «Метрополь» с восьми позиций на протяжении трёх суток?

Фетисов усмехнулся — той самой холодной искрой, от которой дрогнул свет настольной лампы.

— Три системы слежения на одном объекте, — сказал он. — И ни одна не знает о двух других. Красивая позиция для той стороны, которая знает всех. А знает всех тот, кто расставил фигуры.

Он отвернулся к окну. Ясенево темнело, в стёклах проступало его отражение — крупный, седой, непроницаемый.

— Виктор Сергеевич. До выступления — четыре дня. До «вечера в люксе» — меньше. Скажите девушкам: пусть улыбаются так, как улыбаются тем, кого любят. В этот раз — они играют не роль для камеры. Они играют роль для мира.

— Есть, Алексей Вячеславович.

«Метрополь», поздний вечер.

Джим стоял у панорамного окна люкса и смотрел на Красную площадь — огни, курсанты у Мавзолея, золотые купола в морозном воздухе. За его спиной, в соседнем номере, писали две девушки; Пейнтер в телефоне решал вопросы с промоутером; телохранители дремали на нижних рубежах.

Око предчувствия молчало. Джим давно заметил, как работает его маленькая карта: она молчит на человека в лобби, на пишущие машины чужих интересов, на восемь комнат, снятых вокруг его этажа. Она — глаз. А глаз видит только то, что летит.

Он не знал, что спит между трёх сетей — что под ним две комнаты, над ним две, что в лобби ждёт Гарсия, а в узле напротив пятятся две камеры, нацеленные на его кровать. Он стоял и смотрел на Москву — город, который ждал его, как ждут добычу, — и чувствовал единственное, что осмеливался чувствовать.

Усталость. И странное, неуютное ожидание того, что скоро всё начнётся.

Глава 19: Лужники. Стая из тени

«Лужники» вечером в конце ноября стояли под низким снежным небом.

Большая спортивная арена — сердце советского и российского спорта — принимала Повелителя Карт: восемьдесят четыре тысячи зрителей, больше, чем когда-либо было у любого его представления. Гигантская чаша светилась прожекторами над застывшими трибунами, морозный дым от дыхания толпы поднимался над рядами, как пар над котлом, а на накрытых ярусах висели флаги и растяжки на русском и английском. Такого аншлага Москва не видела, кажется, со времён олимпийского «Миссисипи» под Земуном — и уж точно не видела ни одного «Монстершоу» с продавленными за сутки билетами.

В VIP-секторе, в застеклённой ложе со стороны западной трибуны, сидели две девушки модельной внешности — Ксения и Дарья, как их звали в агентском мире. Куратор Ясенева привёл их сюда под легендой «промо-кампании тура», и девушки всё ещё верили, что сегодня они просто красивый фон для американского гостя. Обе время от времени поглядывали на пустую пока сцену — и обе старались не показывать друг другу волнение: каждая была в курсе того, что вечером их ждёт «частный приём в „Метрополе“», и каждая считала эту часть программы своей личной удачей.

А ещё выше, на трибуне для прессы, с газеткой в руках, сидел бизнесмен средних лет — Роберт Гарсия из группы ЦРУ. Смит и Джонсон располагались на выходах: Смит — у сектора «D», Джонсон — в верхнем ярусе, с рацией. Они не смотрели на сцену. Они смотрели на людей.

И ещё была третья пара глаз, которую не искал никто, кроме Виктора Сергеевича: восемь «туристов с Красной площади», рассыпанных по арене и коридорам, фиксировали каждый вход, каждый выход, каждый сменяемый пост охраны.

Четыре сети. Один объект. Пока — только наблюдение.

В гримёрке под трибунами Джим завершал подготовку.

Ритуал экипировки он провёл быстро, без прежнего эффекта для камер — Пейнтер умолял повторить «лондонское чудо» на видео, но Джим отказался: в этот вечер он играл не на аплодисменты. Карты выстроились перед ним в колонны, он выбрал шлем, доспех, поножи, сапоги, перчатки — и пластины одна за другой врезались в тело, растекаясь сталью по фигуре. Последней в правую руку легла угольно-чёрная пластина с багровыми прожилками — и пальцы Джима сомкнулись на рукояти катаны Самурая.

Она заслужила это место. В Токио она перерезала колонию червей. В Лондоне она испарила водного гиганта. Джим не стал рисковать новым противником без неё: взял клинок сразу, с первой секунды.

— Пять минут! — крикнули из-за двери.

Джим сделал вдох. Выдох. Вышел на свет.

Толпа взревела так, что заложило уши — восемьдесят четыре тысячи голосов на морозе, в морозном дыму, под прожекторами. Настил сцены был покрыт лёгким снегом, не убранным по замыслу постановщиков: холод, пар изо рта, звенящая сталь — всё должно было выглядеть как северная сказка.

— Лужники! — рявкнул диктор. — Москва! Представление, которого вы не видели НИКОГДА! БИТВА СО СТАЕЙ!

Джим прошёл в центр поля, поднял руку — и колода закружилась перед ним. Он искал не одну карту. Он искал нечто, чего у него ещё не было.

Она нашлась сама — нет, она выбрала его.

Из колоды вырвалась пластина, полностью чёрная — не тёмная, не графитовая, а чернее ночного неба над ареной. И на всём её глянце не было ничего, кроме глаз: десятков маленьких глаз с вертикальными зрачками, нанесённых по всей поверхности, — они двигались, мигали и смотрели на Джима.

Джим глубоко вдохнул морозный воздух — запах снега, железа и собственного страха — и запустил карту.

Она взмыла вверх, зависла над серединой стадиона и рассыпалась чёрным дымом.

Много дыма.

Тёмная пелена пошла по арене, как чернила в воде: дым не рассеивался — он оседал. Он сползал в слепые зоны прожекторов, заполнял углы между мачтами, тенью под трибунами, впадины настила. Свет над ареной начал тускнеть — не погас, а именно потускнел, словно сама тьма забирала у ламп их силу.

И в слепых зонах ламп, в сгустившемся мраке, начали открываться глаза.

Красные. Многочисленные. С вертикальными зрачками.

Десятки. Сотни.

Толпа ахнула — восемьдесят четыре тысячи человек одновременно подались назад, вжимаясь в кресла и переглядываясь через плечи. Кто-то из них впервые в жизни понял, как выглядит страх, показанный со сцены.

Джим обнажил катану. Сталь тихо запела о морозе.

— Ну, — прошептал он, — вперед.

Битва началась.

Со всех сторон — из-под трибун, из дымных секторов, из падающей тьмы — атаковали Теневые Обезьяны-Аспиды. Кошмарная смесь чёрных змей и приматов, ростом в полтора метра, с длинными гибкими конечностями и десятисантиметровыми когтями, бритвенно острыми, как лезвия. Они двигались по любой поверхности: бежали по вертикальным стенам коридоров, перелетали через ограждения, скользили по подтрибунным конструкциям. Они не выходили на свет. Они нападали строго из тени — и уклонялись от летящих карт.

Джим пустил первую десятку карт — и все десять прошли мимо. Аспиды сгибались, сворачивались в спираль, отскакивали от настила — стальные пластины резали пустоту. В ту же секунду когти хлестнули по броне — раз, другой, третий. Джим пропускал удары, потому что не успевал следить: глаза не поспевали за телами, которые двигались быстрее взгляда. Они атаковали стаей, с разных сторон и направлений — даже сверху, с потолка конструкции, с флагштоков, — уклоняясь от меча или отбиваясь когтями о сталь. И, что было хуже всего, они делали это одновременно, как единый организм: одна группа приковывала внимание, вторая заходила за спину, третья — сверху.

Царапины ложились на броню. Пластины держали, но звенели от ударов, и под доспехом Джим чувствовал, как тело отзывается на каждый удар отдачей в кость.

Он понимал: если он что-то не сделает — он проиграет.

И тогда он сделал то, чему научила его маленькая карта под затылком.

Джим вызвал карты из рук — и заставил их летать по кругу. Не атаковать. Кружить: стальное кольцо вокруг его головы, ещё одно — на уровне пояса, вращающиеся, звенящие, быстрые. А сам закрыл глаза.

Толпа замерла: Повелитель Карт стоял посреди арены в танце стальных колец, с закрытыми глазами, и стая убийц наступала на него со всех сторон.

Теперь он рассчитывал только на Око предчувствия.

Мир исчез. Осталось давление. Давление со всех сторон: слева, сверху, за спиной — незримое, тягучее, нарастающее. Тело Джима двигалось само: шаг вбок — давление слева лопнуло, и когти прошили воздух в сантиметре от его плеча. Поворот — давление сзади рассеялось, катана сама совершила полукруг. Джим не думал. Джим не видел. Джим был каналом: око предчувствия направляло тело, а карты были продолжением тела.

Карты блокировали удары со всех направлений. Другие — атаковали врагов и прорезали их.

Аспиды падали и распадались на чёрный дым — один, второй, пятый, десятый. Стальные кольца вокруг Джима неслась быстрее, превращаясь в сплошную звенящую оболочку, и каждая попытка стаи закончилась бы разрезом в полёте. Стая ломалась о его оборону, как волны о скалу, и с каждым оборотом кольца тьма теряла своих.

А в этот момент, в трёхстах метрах от арены, случилось то, чего не предусматривал ни один план.

Один из китайских спецназовцев — самый молодой в своей группе, из четвёртой четвёрки, — решив из любопытства посмотреть вблизи на аспидов, тихо отделился от поста наблюдения в сервисном коридоре и подобрался к слепой зоне ламп. Ему было двадцать шесть лет, он был лучшим из лучших, и это была первая его зарубежная операция. Он хотел увидеть мрак. Он хотел понять, как работает «технология американцев» — чтобы доложить командиру то, чего не увидят камеры.

Он подошёл вплотную и начал вглядываться в мрак. Потом достал небольшой фонарь и включил его.

И вдруг увидел морду аспида — вплотную, у своего лица.

От страха он отпрянул. Но аспид был быстрее: когтистая лапа схватила его за голову — и утащила во мрак.

Послышался предсмертный всхлип и звук разрываемого тела. Только брызги крови вырвались за пределы мрака — и осели на бетонном полу коридора, тёмные, почти чёрные под потускневшим светом.

Фонарь покатился по полу и погас. Никто не услышал. Все смотрели на арену.

Джим уже почти добил всех врагов. Он тяжело дышал — ментальный износ туманил виски, а внутренний счёт потерь стая вела неумолимо: из ста примерно тридцать оставалось. Эта битва нелегко далась ему — самая трудная из всех, что были.

И вдруг он увидел главного аспида.

Тот вышел последним. Он был больше остальных — под два метра, — и вместо того, чтобы атаковать из тени, он просто стоял в круге света, посреди дыма, и смотрел на Джима красными глазами. Затем взревел и побежал на него — помогая себе когтями быстрее цепляться за землю, как гепард, бегущий на четырёх лапах.

Джим побежал ему навстречу.

Стальные кольца заскрежетали, и две карты вырвались из строя — понеслись наперерез. Аспид отбил несколько карт лапами — скорость его была чудовищной, — но одна задела его глаз: пластина разрезала красное яблоко пополам, и аспид заревел от боли, отвлёкся, сбился с темпа. Этого хватило.

Джим добежал до врага. В последний шаг он пригнулся, прошёл под размашистым прыжком чудовища — и пронёсся под ним, подняв катану Самурая.

Лезвие пошло снизу вверх и разрезало аспиду пах — вдоль, до середины туловища.

Главный аспид упал на настил, дёрнулся, зарычал — и растаял чёрным дымом.

Дым заклубился над ареной, собрался в узкий вихрь — и врезался в Джима. Он поглотил эту силу: Джим почувствовал, как по телу прошла волна холода, как будто он проглотил глоток зимы.

Лампы на стадионе снова загорелись ярко — разом, со щелчком, как будто кто-то вернул арене выключенный рубильник. Толпа была немного недовольна плохим светом во время битвы — половина зрителей не разглядела деталей, — но она всё равно возликовала: восемьдесят четыре тысячи человек встали и взревели, потому что увидели финал.

Джим поднял руку, и на его ладонь опустился карточный лут — карта с золотой каймой и надписью, проступившей на глянце:

[РАНГ: B. ТАКТИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ — ТЕНЕВОЕ СОКРЫТИЕ]

Тип: Модификатор колоды (Слот: любой).Свойства: Позволяет прятаться и двигаться в тенях. Носитель сливается с любой тенью, сохраняя подвижность.Джим сжал карту и втянул её под кожу. Холод прошёл по руке — похожий на мороз, только мягче, тише, как тень ложится на плечо.

Он не знал, что в этот самый момент в сервисном коридоре под трибуной «D» восемь «туристов» ищут своего товарища — и не находят. Что Смит, наблюдая за выходом «D», зафиксировал в блокноте: «04:11 — группа восточного типа в панике. Один не вернулся». Что в Ясеневе Виктор Сергеевич, глядя на мониторы, первым из всех понял: сегодня вечером на его поле что-то умерло, и это что-то было не с арены.

А Джим стоял в центре залитой светом арены, под грохот восьмидесяти четырёх тысяч голосов, с катаной на плече и с новой тенью под кожей — и улыбался.

Он думал, что это была самая трудная битва его жизни.

Он ещё не знал, что настоящее сражение начнётся через час — в номере люкса, где его будут ждать две улыбающиеся девушки, девять скрытых камер и бутылка шампанского.

Глава 20: Метрополь. Кровь на двенадцатом

Триумф начался ещё до того, как Джим успел выйти из пота и пара.

Он стоял в микшерной зоне под «Лужниками», и его держали за плечи со всех сторон — не враги, а журналисты. Вспышки били с интервалом меньше секунды; сотовые камеры поднимались над забралом, как поле подсолнухов в ветер. Вопросы сыпались на трёх языках сразу.

— Мистер Винчестер! Это правда, что вы превратились в огонь? Что за технология? Плазма? Холодный синтез?

— Скажите хоть слово о травме оператора!

— Повелитель Карт! Повелитель! Москва любит вас!

Джим смотрел сквозь них. Он был выжат до капли: стая аспидов забрала у него больше, чем все битвы вместе взятые, и теперь он стоял в мокрой от пота рубахе, отвечал улыбками, которых не чувствовал, и ждал одного — когда это кончится.

Марк Пейнтер вошёл в гущу журналистов, как танк в толпу, — старый лис любил такие моменты и умел их отрабатывать.

— Друзья! Друзья-друзья-друзья! — он обнял ближайшего корреспондента за плечи. — Пресс-подход закрывается: мой подопечный только что тридцать минут дрался за свою жизнь под вашими прожекторами. Вопросы — на завтрашний брифинг, в десять, гостиница. Целовали-миловали, расходимся!

Он протолкался к Джиму, взял под локоть и потихоньку вывел в служебный коридор.

— Плохо выглядишь, Джимми.

— Хорошо себя чувствую, — соврал Джим.

— Вот так и рождается шоу-бизнес, — Пейнтер хмыкнул. — Машина ждёт. Отель, сон, завтра — пиар. Ступай.

Чёрный «мерседес» пронёс их по ночному городу, мимо огней Пресни и Садового. Джим смотрел в окно и чувствовал, как адреналин, всё это время державший его на ногах, уходит из крови — и оставляет после себя пустоту, похожую на выжженное поле.

У колоннады «Метрополя» их встретила ночь: фонари, лёгкий снег, красный ковёр от входа. И две женщины.

Ксения и Дарья стояли у входа в вестибюль — в вечерних платьях, в облаке дорогого аромата, и обе улыбались так, как улыбаются на кастингах: на сто процентов, в кадр.

— Мистер Винчестер! — Ксения шагнула первой, протянув руку. — Мы познакомились в ложе. Промо-кампания вашего тура. Вы были великолепны.

— Великолепен — не то слово, — Дарья положила ладонь ему на предплечье легко, как будто так было можно всегда. — Весь вечер болели за вас. Весь вечер.

Джим устало улыбнулся. Внутри пусто гудело.

— Вы приехали с нами? — спросила Ксения.

— Мы всё расскажем, — засмеялась Дарья. — Сюрпризы тура, планы, интервью-контент. Марк очень просил познакомить вас с командой. Можно подняться? Всего на минуту.

Обе взяли его под руки — с двух сторон, тепло, уверенно, — и повели к лифту. Джим не сопротивлялся. Он слишком устал, чтобы сопротивляться чему-то, что улыбалось и пахло духами. Око предчувствия молчало: девушки не летели в него с траекторией, они не были быстрым объектом, летящим в тело. Они были женщинами.

Двери лифта закрылись.

— Двенадцатый этаж? — спросила Дарья, глядя на панель.

— Двенадцатый, — сказал Джим.

Двери открылись.

И этаж атаковал.

Всё произошло за полторы секунды, и полторы секунды Око предчувствия прожило как получас.

Оно взвыло.

Не знакомым тихим давлением — воем, стальным, во все стороны сразу, как сирена в глотке. И тело Джима сработало раньше мысли: он ушёл вниз, под себя, складываясь, как канатоходец под обрывом.

Над его головой с шелестом прошла сетка.

Сеткомёт выпустил утяжелённую сеть, и та, раскрывшись, чиркнула по потолочному светильнику — заколыхалась, зацепилась за нишу и повисла в воздухе там, где мгновение назад была голова Джима.

А потом ударили тазеры: спереди — сразу два, сзади — три. Пять пар электродов прочертили коридор дугами и вонзились туда, где по расчёту должен был стоять человек.

Дуги замкнулись в пустоте.

Джим стоял на колене посреди коридора, а вокруг него дымились упавшие электроды, как выстрелянные стрелы в пустой лес.

— Ловим! — раздалось слева.

— Держим! — справа.

Голоса были тихие, чёткие, без крика — голоса людей, которые работали молча. Ксения вскрикнула: свисающая сетка сложилась, как рыболовная, и накрыла её целиком — она повалилась на ковёр, запутавшись в сетке и собственном платье. Дарья рухнула рядом — её сшибло той же волной падения, вдавило в пол.

— Не дёргайся! Лежи! — рявкнул кто-то, и Джим понял: это его сейчас прижимают. Это на него работают. Всю эту работу — двадцать один день, люкс, камеры, улыбки — подвели под это место, под этот миг, под этот этаж.

И что-то в Джиме лопнуло.

Он вскочил — в бешенстве, в чистом, густом, красном бешенстве, какого не знал даже в бою со стаей.

— ЛОМАЙТЕ РУКИ! — коротко скомандовали из ниши.

Китайцы рванулись молча. Без единого крика: пятеро спереди, трое сзади, в серой униформе без знаков, с шокерами и дубинками. Они атаковали одновременно, по всем правилам группового боя: один фиксировал, двое работали на захват, трое держали дистанцию с излучателями.

Против них был сверхчеловек.

Первого Джим принял на грудь и отправил в полёт — тот ударился спиной о стену напротив, раздробив лопатки, и съехал вниз, оставив на белых обоях красную полосу. Второй получил локтем в скулу — кость хрустнула, и он закрутился на полу, держась за лицо. Третьего Джим схватил за грудки и швырнул в четвёртого — оба отлетели на несколько метров, сломались о дверь номера и не поднялись.

Он раскидывал их, как детей.

Пятеро падали, охая, скребя по ковру; шестой кричал — первый звук, который издал кто-то из них, — а остальные... остальные уже не шли. Они отступили к лестничной двери и открыли по Джиму резиновыми пулями.

Это уже было больно.

Травматические пули пробивали доспех не сразу — но каждая била в грудь, в плечо, в бок, и под пластинами наливалось синевой живое тело. Джим ревел — не от страха, от злости на собственное тело, которое ещё не полностью было бронёй.

Он рванул вперёд, закрывшись рукой.

— ОКО! — взвыло снова.

Джим на рефлексах ушёл влево — вдоль стены, в глухой прижим, ноги по обоям чуть ли не горизонтально, как бегун по виражу.

Справа по коридору, скользя, пронеслись сразу две сетки — они хлопнули о правую стену и повисли, покачиваясь, вплавив в неё электроды.

Не снижая скорости, Джим оттолкнулся от левой стены, сделал пируэт — двумя ногами, всем телом, всем весом сверхчеловека — и сломал дверь чужого номера в древесное крошево.

Он вкатился внутрь, перекатом через спину, и привалился к стене за изголовьем, тяжело дыша.

Номер был тёмный, пустой — командировочные чемоданы, вторая кровать с идеально расправленным покрывалом. Жил кто-то, кто не жил.

Восемь комнат на трёх этажах, — подумал Джим сквозь гул в висках. — Они сняли комнаты вокруг меня. Они — туристы. На стадионе я видел их, я чувствовал их взгляды, я... я не понял.

Я не понял.

Он сжал зубы и вызвал доспех — весь, разом: карты вылетели из тела и сложились вокруг него мгновенной стальной скорлупой. Под пластинами зажило всё, что отбойник резиновой пули успел ему надорвать, — и стало наливаться тупой болью. Джим сел, приложил ладонь к полу и заставил дыхание стать ровным.

Сил покамест мало. Соберись. Соберись.

По этажу, услышав звук боя, из служебной лестницы с другого конца вырвались двое: Роберт Гарсия и Майкл Смит. Оба — с оружием из посольства, оба уже у пистолетов — на взводе. Они не знали, кто стреляет, кто орёт, кто ломает двери; они знали только одно — объект на этаже, и объект в беде.

— Гарсия, сектор — вон там!

— Прикрой!

Они вышли на коридор — и попали в коридор китайцев.

А китайцы, увидев вооружённых американцев, не растерялись. Они превратили своё численное преимущество в захват: трое бросились на Гарсию и Смита снизу, сбив с ног; четвёртый выбил пистолет; пятеро заломили руки за спину, скрутили ремнями и затолкали в соседний номер, лицом в пол.

Гарсия успел прошептать одно слово в неактивированный наушник — «засада» — и всё.

Весь контроль по зданию, вся легенда, вся неделя работы — закончились в номере, за закрытой дверью.

Фэн стоял в конце коридора, у лестничной клетки, слушая доклады по рации, и считал.

Пять мёртвых. Семь раненых.

Двенадцать человек из его лучшей группы выведено из строя — за две минуты. Раненые ползли к укрытиям, стонали, кто-то молчал уже навсегда. Фэн сжимал рацию так, что белели костяшки, и не замечал этого. Двадцать пять человек было в его группе после потери на стадионе. Пятерых он только что похоронил. И он ещё не знал, что это только начало.

— Товарищ Фэн, — прошептали в рацию, — американцы обезврежены. Оружие — у нас.

— Отберите всё, — приказал Фэн голосом, от которого дрогнула рация. — Доставайте пистолеты американцев. Боевые патроны. Ставим на взвод.

— Товарищ Фэн... вы уверены? Огнестрельное...

— Я сказал: боевые патроны, — отрезал Фэн. — Мы потеряли двенадцать человек. Я не потеряю объект. Вперёд.

Он направил оставшийся спецназ в атаку — тех, кто ещё держал оружие, и тех, кто уже нет.

В номере Джим собрался.

Боль ушла в фоновый шум. Гнев осел — и превратился во что-то холодное, тягучее, тяжёлое, как ртуть в кровеносной системе. Он встал, поправил наплечники, взялся за ручку — и вышел в коридор.

Узкий. Тихий. Тусклый.

В семи метрах от него, между номерами, китайцы уже подняли пистолеты американцев. Взвод — щёлк. Взвод — щёлк.

— Огонь, — сказал Фэн.

Выстрелы.

Два стальных удара — в грудь и в голову. Боевые патроны, полнометражный заряд, живая сталь: это очень больно и очень опасно. Броня держала — смятые пластины прогнулись внутрь, свинцовый сердечник раскрошился о сталь, — но сила удара прошла сквозь Джима, как молот сквозь наковальню: он согнулся, споткнулся, из рассечённой брови потекла кровь. Под шлемом оглушение гудело колоколом.

В голову стреляли. В голову. Боевыми.

Хотели убить. Они хотели убить меня.

И тогда Джим понял — не умом, а всей глубиной нутра, где уже стоял лёд:

Пора убивать.

Он поднял руку. Карты вырвались из-под кожи одним потоком — и, не смотря на врагов, без прицеливания, без проверки, Джим послал их одним рядом по коридору.

Тридцать две пластины. Одна задача: убить.

Китайцы увидели блестящую сталь, летящую им в лицо сплошной стеной, — и бросились во все стороны. Успели пригнуться, нырнуть в ниши, закрыться телами — всё напрасно. Стальные карты шли по коридору, как коса по траве.

Шестеро пали.

Они упали там, где стояли: не успев докричать, не успев выстрелить второй очередью. Кровь окрасила ковёр тёмными пятнами. Фэн откатился в нишу — пластина прошла в сантиметре от его виска и сняла тонкую полоску кожи.

Карты вернулись к хозяину — облетев коридор по дуге, окроплённые, тяжёлые, без единых зазубрин.

Джим шагнул в коридор.

Он видел всё — и не видел ничего. У него перехватило дыхание, и первую секунду он не понял, что перед ним.

Дарья.

Она лежала посреди коридора — на боку, в вечернем платье, с чёрной дырой у виска. Шальная пуля. Чей-то случайный выстрел во время беспорядочной стрельбы по коридору — и случайный не для Джима, а для неё. Девушка, которая час назад улыбалась ему у колоннады и говорила, что весь вечер болела за него.

Она не должна была быть здесь. Она была частью чужой игры — и чужие пули её убили.

Джим опустился на колени рядом, перевернул её к себе. Глаза были закрыты. Рука — вытянута, как будто она дотянулась к нему в последнюю секунду и не дотянулась.

— Дарья, — сказал он тихо. Он помнил имя — она назвалась у колоннады.

А дальше, на четырёх метрах от него, лежала Ксения — в сетке, запутанная, беспомощная, с размазанной по щеке тушью, и плакала — тихо, всхлипами, как плачут не от боли, а от того, что видела.

И Джим пришёл в ярость от такого.

Ярость была не горячей — она была холоднее льда. Она была тем, что у людей, у которых есть имя, называется последним доводом.

Джим вызвал два меча.

Клинки материализовались в ладонях — два тонких, звенящих, злых клинка из стали, которая разрезала бронежилеты, как бумагу.

— НАЗАД! — крикнул кто-то из китайцев, и это был последний крик, который кто-то из них издал.

Джим бросился на оставшихся.

Даже на раненых. Даже на тех, кто уже не вставал.

Первый удар — по автомату, из которого ещё полосили очередями, — отрубил конечность вместе с оружием. Второй — по спине — рассёк бронежилет от левого лопатка до правого бедра, как бумагу, не замедлившись. Третий поднял голову и увидел, как раненый, ползущий к укрытию, получает клинок в плечо — и плечо отделяется от тела с тёмным фонтаном. Четвёртого Джим рассёк пополам — вместе с жилетом, вместе с поясом, вместе с позвоночником.

Сталь звенела по коридору, как колокол. Кровь — тёмная, горячая, человеческая — забрызгала стены, двери, потолок. Джим работал, не замечая ни усталости, ни боли, ни того, что его руки дрожат от чужой крови, которая не смывается даже бронёй.

Это была расправа. Не битва — расправа.

И Фэн видел это.

Фэн стоял в нише у лестницы, вжав голову в плечи, и холодел. Не от страха за свою жизнь — от ужаса перед тем, что он видел. Он был профессионалом, он участвовал в операциях, о которых не пишут в мемуарах, он видел смерть в лицо чаще, чем деньги.

Но он никогда не видел, чтобы один человек разрезал спецназ на органы — с улыбкой, без крика, без единого лишнего движения.

— Товарищ Фэн... — прошептали рядом, — что делать? Скажите, что делать...

— Уходим, — Фэн перекатился к лестнице и открыл её ногой. — Товарищи, кто может — за мной. Живым. Сейчас же. Расходимся.

Двое — последние двое из его группы, — которые могли идти, подхватили раненых под руки и нырнули в пожарную лестницу. Фэн захлопнул дверь, кинулся вниз по пролётам и оставил позади кровавый этаж, в котором ещё дышали те, кому не повезло быть найденными.

Доложить, — думал он, сбегая. — Доложить обо всем. В МГБ. Немедленно. Пусть они знают, что мы встретили. Пусть они знают, с чем мы столкнулись. Пусть они... — Фэн задыхался. — Пусть они не посылают за ним одного человека. Никогда.

Из противоположного конца коридора врывается Джонсон.

Джеймс Джонсон видел много. За пятнадцать лет в профессии он видел и резню в африканских деревнях, и перебитые семьи в Ливии, и то, что остаётся от людей, когда через них проходит политическая линия.

Но он никогда не видел такого.

Коридор, залитый кровью. Обезглавленные, расчленённые тела в серой униформе без знаков. Кровь на потолке. И посреди этого ада — американец девятнадцати лет, с катаной в правой руке и вторым мечом в левой, который держит на руках мёртвую русскую девчонку в вечернем платье.

Джонсон застыл на пороге. Мечи Джима медленно опустились. Джим повернул голову — тяжело, через силу, как поворачивают голову, у которых свело шею, — и посмотрел на человека в штатском, с пистолетом в руке, направленным не на него, а мимо — в пол.

— Не стреляй, — сказал Джонсон тихо. — Я не враг. — он представился, впервые за пятнадцать лет не зная, что сказать дальше: — Я из ЦРУ. И если ты не уйдёшь отсюда через пять минут, здесь будет такой скандал, что не выкрутится никто. Ни ты. Ни я.

Джим смотрел на него пустыми глазами. Кровь Дарьи уже остыла на его перчатках — она тягуче стекала с пальцев, оставляя на полу капли.

— Она была не с ними, — сказал Джим тихо. — Она была... не с ними. Она была частью их игры. Они её убили. Случайной пулей.

— Слушай меня, — Джонсон сделал шаг вперёд, медленно опуская пистолет. — Если российские власти найдут здесь этот коридор — а они его найдут, поверь мне, — ты будешь виноват во всём. В смерти этих людей. В её смерти. Они закроют тебя в камере и будут добиваться того, чего не смогли добиться снаружи. Российские спецслужбы — не моя больная фантазия, поверь, я знаю, как это работает. Ты не выйдешь оттуда тем, кем вошёл.

— Откуда ты знаешь, что будет...

— Потому что я знаю, что будет, — Джонсон сжал губы. — Тебя завербуют. В застенках ФСБ. И сделают из тебя оружие.

Джим молчал.

— А сейчас, — Джонсон наклонился к нему ближе, и голос его стал совсем тихим, почти ласковым, как у человека, который говорит с раненым зверем, — вспомни о своих родителях. О девушке. Гвен. Ты говорил о ней. Помнишь? Она ждёт. Она не должна читать утром в газете, что её парень — убийца. Она не должна ждать тебя из русской камеры.

Эти слова действуют на Джима.

Не факт про камеру. Не про вербовку. Не про ЦРУ — про родителей. Про Гвен. Про «не вздумай меня обмануть» — строка, отправленная три недели назад в Лондоне, в номере, где он пил английский чай и боялся проснуться на карнизе.

Джим опустил Дарью на пол — медленно, бережно, подложив под голову её собственную руку. Прикрыл ей глаза ладонью — не оставил открытыми.

— Идём, — сказал он глухо.

Они побежали по коридору — прочь от крови, от дверей, от стальных мечей, которые Джим вернул под кожу. Джонсон вёл его не по гостиничной логике, а по своей: не к лифту, а влево, к красной пожарной двери с надписью «НЕ ОТКРЫВАТЬ». Дверь открылась в узкий проём с бетонными ступенями — и они скатились вниз, вниз, вниз, мимо одиннадцатого этажа, мимо десятого, до самого уровня подвала.

— Отсюда — в сервисный выход, — выдохнул Джонсон. — Дальше — переулок. Дальше — машина.

— Какая машина? — Джим смотрел на него уже по-другому: с подозрением, с расчётом, с той холодной оценкой, с которой сверхчеловек смотрит на того, кто его спасает.

— Та, которую я арендовал как турист, — Джонсон толкнул дверь. — Прости, Джим. Ты не представишь, сколько раз я репетировал этот разговор в голове. Только не так. Не так, как сегодня.

Дверь за ними закрылась.

А на двенадцатом этаже «Метрополя» стояла тишина.

Кровь стекала по обоям и капала на ковёр. Ксения лежала в сетке и плакала — она уже поняла, что сеть сделала её свидетельницей того, чего никто не должен был видеть. Дарья лежала на боку с закрытыми глазами и больше никогда не улыбнулась.

И через двадцать минут в отель ворвутся люди в штатском без опознавательных знаков — люди из ФСБ, вызванные тревогой «Метрополя», — и найдут то, чего не найдут камеры: тела, кровь, оборванные униформы без знаков, — и две женщины, которые расскажут не всё, но достаточно.

Через час Фетисов будет стоять перед своими мониторами и смотреть, как его идеальная медовая ловушка превращается в то, что войдёт в учебники спецслужб как «чёрный вторник на двенадцатом».

А через сутки над Вашингтоном и Пекином разгорится дипломатический скандал, у которого не будет официального названия, — потому что у каждой из сторон будет своё официальное молчание.

А Джим Винчестер в это время будет бежать через снежный переулок за человеком, который спас ему жизнь, — и впервые в своей жизни не знать, что делать дальше.

Глава 21: Государственное молчание

«Метрополь», двадцать минут спустя.

Люди в штатском приехали на трёх машинах без опознавательных знаков — и с этого мгновения двенадцатый этаж перестал существовать.

Они работали так, как в Москве умеют работать только в одном случае: когда скандал страшнее трупов. Сначала — кордон: служебный персонал отеля изолировали на кухне третьего этажа, гости верхних этажей — «временно перемещены» в бар на первом, у которого этой ночью появилось необычное предложение: закрытый этаж за счёт заведения. Потом — этаж: вентиляция, кабели, каждый сантиметр ковра. Тела накрыли серыми брезентами; Дарью вынесли в первую очередь и отдельно от остальных — её несла не санитарная логика, а чужое уважение.

Затем началось то, ради чего все приехали: бумаги.

Каждому очевидцу — персоналу, гостям, охране, телохранителям Пейнтера — вручили по одному листу. «Обязательство о неразглашении сведений, составляющих государственную тайну, в интересах национальной безопасности». Под ним — статья, о которой не пишут в буклетах, и намёк, который не требует расшифровки. Лица подписывали молча. Одна горничная заплакала — и её попросили подписать второй раз, уже не дрожащей рукой.

Телохранители Пейнтера подписали и свои — их везли в отдельное место, и было ясно, что легенда «мы просто охраняли артиста» продержится недолго.

А потом началась методичная работа.

Камер на этаже было много — отель такого класса снимает каждый метр коридоров, и это дорогое удовольствие, которым «Метрополь» гордился в рекламе. Теперь гордость отеля работала на другую строку бюджета. Группа технической разведки — люди из ФСБ с милицейскими напарниками — посмотрели все видеозаписи покадрово.

Они разбирали происшествие с дотошностью, достойной лучшего применения: каждый кадр, каждая секунда, стоп-кадр, увеличивай, сравнивай. Вот у лифта открываются двери — трое выходят, женщина, мужчина, женщина. Вот слева в кадр входит тень — и свет по коридору скачет. Вот сетка. Вот дуги тазеров в пустоту. Вот — стоп! — расшифровка: лица, посчитали, построили схему по номерам комнат, сличили с журналом регистрации. Восемь комнат. Съёмщик — физлицо из Приморья, ничего не знающее, взятка, подстава. По отчётности наутро встанет картина: группировка неизвестной принадлежности, числом не менее двадцати, оружие нелетальное, затем — боевое, взятое у третьих лиц.

Тридцать семь минут записи. Двадцать шесть мёртвых и искалеченных. Одна женщина, которая не имела к этому никакого отношения.

Рапорт с пояснениями ушёл наверх — по закрытой линии, адресатом выше той строки, на которой обычно заканчиваются полномочия даже генералов.

Ясенево.

Фетисов смотрел запись целиком. Один раз.

Он не менялся в лице. Виктор Сергеевич, стоявший у стены, знал эту неподвижность: так сидят за шахматной доской, когда противник сделал сильный ход — и надо пересчитать всё заново.

Когда экран погас, Фетисов сказал только:

— Дарья.

— Товарищ… Алексей Вячеславович, — полковник понял без продолжения.

— Она шла по заданию. По нашему заданию. Мы завели её в чужую бойню — и чужая пуля её убила. — Фетисов снял очки — он надел их впервые за весь вечер, не для чтения, а чтобы скрыть глаза. — Ей было двадцать три. Кредит, о котором вы говорили, — она взяла его на мамину операцию. Я читал досье. Я всё читал.

В кабинете молчали.

— Скажите её матери, — Фетисов снова надел очки. — Не я скажу. Не мы скажем. Скажут те, у кого для этого есть легенда. А я запомню. Это моё — не государственное. Личное.

Он поднялся, подошёл к окну. За стеклом шёл снег на Ясенево — тот же, что падал на «Метрополь».

— Теперь — по существу, — голос его снова стал рабочим. — Что нам сообщил куратор от администрации?

— С полуночи мы работаем в общем режиме. ФСБ, МВД, МИД, Генштаб в курсе происшествия в объёме, который сочли допустимым. Все отчёты — в режиме онлайн, через куратора. Напрямую президенту. Доклад о происшествии ляжет на его стол сегодня к полуночи. — Полковник помолчал. — Поэтому с этой ночи мы работаем на контроле, Алексей Вячеславович. Не на инициативе.

— Понял. Дальше.

— Решения приняты коллегиально. Первое: дело — под гриф, без огласки. Официальная версия для всех, кому не положено знать: инцидент с применением силы в отеле, расследование продолжается, детали не сообщаются. Второе: семье Дарьи — отступные. Крупные. Под легенду: погибла при ограблении в вечернем городе. Дело об «ограблении» уже в производстве у подразделения, которое умеет писать такие истории. Третье: Ксении — деньги, пожизненно. И личный психолог. Куратор отобрал специалистов: мягкие методики, купирование травмы, никакой официальной опеки — человек, который будет «специалистом по реабилитации шоу-бизнеса».

— Она теперь навсегда своя, — сказал Фетисов. — Понимаете это?

— Понимаю. Знать — это узы. Деньги делают узы крепче.

— И четвёртое?

— Китайцы. Тихо. Нота протеста — по дипломатическим каналам, с приложением: покадровая расшифровка, изъятое оружие с американскими маркировками, показания Ксении, следы крови в слепой зоне «Лужников» — та, что на стадионе. Мы связали два события в одну ноту. Требования: уступки по текущему торговому раунду и символическое возмещение — по статье «гибель гражданки РФ по неосторожности». Слишком много требовать от номинальных союзников было бы неправильно: им нужен выход, нам нужна победа. Символическое возмещение и уступки дадут нам и то, и другое.

— И пятое?

Полковник достал лист — единственную бумагу за весь вечер.

— Вам. Карт-бланш.

Фетисов взял лист. Читал долго — для одной строки.

— «На любые действия за пределами Российской Федерации, направленные на установление контакта с объектом и его вербовку в интересах государства»? — он поднял глаза. — Подписано наверху?

— Наверху. С формулировкой «если позволят завербовать на пользу России».

— Хорошо, — Фетисов положил лист на стол. — И моё дело?

— Оценка вашей вины в происшествии признана неполной. Внутренняя контразведка на территории страны — зона ответственности ФСБ. Вы работали вне периметра; вторжение третьей стороны — не ваша линия. Так записано.

— Щедро, — Фетисов посмотрел на карту Москвы на стене. — Запишите тогда мою контрмеру. Раз мне дали полную свободу действий за границей — я её возьму. Составьте мне досье на объект за всю его жизнь. С даты рождения. Каждая больница, каждая школа, каждый подписанный чек. Вербовка начинается не с подхода к человеку. Она начинается с знания того, чего человек не сказал даже себе.

— Есть, Алексей Вячеславович.

— И последнее. Американцев — отпустить. Они там были свидетелями, при них не нашлось ничего, за что можно держать. Пусть улетают. — Фетисов помолчал. — Держать человека, который может вырезать спецназ одной левой, в центре Москвы, в посольстве — это не разведка, это суицид с хлопушками. Пусть Лэнгли думает, что вечер прошёл хорошо. Наш вечер только начинается.

Посольство США на Новинском бульваре. Ночь.

Джим и Джонсон вошли в служебную дверь в 2:40 — мокрые, запыхавшиеся, с зелёными от холода лицами. Джонсон назвал три пароля, протянул карточку с царапиной на определённом месте — и их пропустили.

Джима осмотрел врач резидентуры. Ушибы, ссадины, кровоподтёки под доспехом, сотрясение лёгкое. Врач посмотрел на историю травм, поднял глаза на Джима и сказал только:

— Вы мне не нравитесь. Как пациент. С такими повреждениями обычно не ходят.

— Мне тоже, — сказал Джим.

Смит и Гарсия уже были здесь — их выпустили китайцы без объяснений, часа через два после бойни, через водителя без документов, который высадил их у посольства и уехал. Оба были молчаливы. Гарсия держал полотенце у разбитой брови и смотрел в стену. Смит, которого схватили первым и который не сопротивлялся — профессионал, — сидел с чашкой кофе, которую не пил.

В 3:15 по московскому времени в резидентуре собрали совещание из двух человек и одного объекта: глава резидентуры, Джонсон, Джим.

— Вам нужно уехать сегодня, — сказал глава резидентуры. — Не завтра. Сегодня. Утренние новости ещё не разбудили город, но к полудню русские поймут, что вы здесь, и тогда любой ваш выход из посольства станет дипломатической бомбой. Дипломатическая почта уходит чартером в 6:50. Вы поедете машиной посольства в тёмном секторе, за мешками с корреспонденцией — обычная процедура, недоступная для осмотра. Дальше — Хельсинки, Нью-Йорк, Вашингтон.

— А если русские остановят? — спросил Джим.

— Не остановят, — глава резидентуры посмотрел на него странным взглядом. — Вам это покажется странным, но я почти уверен: русские будут рады вас выпустить. Вы слишком дорогая вещь, чтобы держать вас в ящике. Слишком дорогая и слишком опасная. Они умнее нас в таких ситуациях, мистер Винчестер. Поверьте старику разведчику.

В 6:50 чартерный борт дипломатической почты оторвался от полосы «Внуково-3» и взял курс на северо-запад.

На борту Джим сидел у иллюминатора и смотрел, как внизу проплывает заснеженная Россия — страна, в которой он час назад был убийцей, а теперь был просто пассажиром без билета. Джонсон сидел рядом, молчал минут сорок, потом сказал:

— В Вашингтоне тебя ждут непростые разговоры.

— Знаю.

— Твоё имя после сегодняшнего изменилось. Ты теперь не шоумен. Ты — актив национального масштаба. А с активами, Джим, не разговаривают как с людьми. С ними делают политику.

Джим кивнул. Он смотрел на облака и думал о Дарье. О её руке, которая тянулась к нему и не дотянулась. О том, что у него в перчатках навсегда останется что-то, что не отмоется ни доспехом, ни временем.

— Джонсон.

— Да?

— Те люди. Китайцы. Я их... — он не договорил. — Я хотел, чтобы они перестали быть угрозой. Это было первым, о чём я подумал. Не «побег». Не «спасение». «Чтобы они перестали быть угрозой».

Джонсон помолчал.

— Это называется «порог», — сказал он наконец. — Каждый оперативник проходит его один раз. И потом всю жизнь знает, где он лежит. Ты его прошёл сегодня. Дальше будет только вопрос — в какую сторону от порога ты будешь ставить ногу.

Джим закрыл глаза. Самолёт нёс его на запад — от Москвы, от «Метрополя», от коридора, в котором он впервые в жизни убивал.

Он не знал, что там, куда он летит, его уже ждут — не с объятиями.

Чжуннаньхай, Пекин. Три дня спустя.

Хаос в МГБ начался в ночь бойни и не кончился до сих пор.

Доклад Фэна дошёл до Пекина в 6:20 по пекинскому времени — по закрытому каналу, с припиской «экстренно, вне протокола». К полудню о московском провале знали все спецслужбы Поднебесной: МГБ, военная разведка, политотдел ЦК. К вечеру — верхушка партии.

А на четвёртый день пришла нота из Москвы.

Гэн Ли сидел в приёмной и ждал вызова так, как ждут приговора. Нота лежала перед ним на столе — переведённая, с приложениями: покадровая расшифровка, оружие с маркировками, показания, кровь. Всё, что они потеряли в Москве, вернулось им бумагой — с российской печатью.

Его вызвали через семь часов.

Кабинет, куда его привели, не был кабинетом председателя. Это была комната без всякой символики — длинный стол, двенадцать человек, из которых он знал по трое. Те, кто на самом деле рулил политикой в Китае, не любили символики: она оставляет следы.

Доклад он держал сорок минут. Потом начался разбор.

— Двадцать два бойца, — сказал один из тех, кого он не знал. Ровный, безэмоциональный голос, от которого становилось хуже, чем от крика. — Из двадцати шести. Лучшие из лучших. В центре столицы номинального союзника. Без разрешения на силовую фазу такого уровня, без согласования с МИД, без прикрытия в случае провала.

— У меня был план…

— У вас был план захвата, — перебил второй, — и никакого плана провала. Ноль. Не было ни легенды эвакуации, ни канала возврата тел, ни позиции перед союзником. Вы построили операцию на одном допущении: что объект слабее вас. Это не разведка, товарищ Гэн Ли. Это самоуверенность в форме разведки.

А потом перешли на крик.

Они кричали напополам, перебивая друг друга, — люди, которые никогда не повышали голос на документах, — и в их словах не было ни одного матерного слова: с этой трибуны не матерятся даже в ярости. Но и без мата выходило хуже: «поставили партию под удар», «операция уровня наивного студента», «вы рискуете государством ради личной карьеры». Гэн Ли стоял с опущенной головой и слушал. Кулаки его сжимались добела, челюсть стискивалась до хруста в зубах — он должен был молчать, и он молчал, потому что понимал: всё сказанное — правда.

Когда накал спал, одиннадцатый по счёту — самый старый, тот, о котором в Пекине говорили, что он видит на три конференции вперёд, — заговорил тихо:

— Решение такое. Наказание будет. Но не сейчас. Когда всё уляжется — через полгода, через год. Чтобы никто не связал отставку с Москвой. До тех пор ты остаёшься на посту. И получаешь последний шанс.

Гэн Ли поднял голову.

— Объект — Повелитель Карт. Ты должен любыми путями добыть либо его секреты, либо его самого. Второй провал — и дальше по списку: тихая отставка, дело о коррупции — материалы уже собраны, ты их видел при назначении, — и приговор. Тебе известна мера. — Старик помолчал. — И известна участь тех, кто рядом с осуждёнными. Все твои близкие родственники будут отстранены от занимаемых должностей. Полный список уже составлен.

Гэн Ли молча выслушал всё.

Он поклонился — коротко, по-военному, — развернулся и вышел. В приёмной он позволил себе одно: сжал кулаки до побеления. Кровь стучала в висках, и в этой крови не было страха — была ярость, холодная, структурированная, направленная. В Пекине он потерял всё, кроме одного: шанса.

Во что бы то ни стало, — думал он, идя по коридору. — Даже если его придётся достать с другого конца света. Даже если придётся достать там, где его охраняют все. Значит — достать там, где его охраняют все.

Вместе — или не достать никого.

Лэнгли, Виргиния. Тот же день по местному времени.

Совещание в комнате безопасности созвали через двадцать минут после того, как в адрес резидентуры Москвы ушла строка: «Объект эвакуирован. Борт в воздухе. Прибытие в Вашингтон в 14:40».

За столом сидели Леон, Споуден, начальник оперативного директората, юрист ведомства — и никто больше. Ни стенограмм, ни советников, ни «представителей смежных структур». Уровень «только те, кто должен знать».

— Статус, — сказал Леон.

— Объект и Джонсон покинули Россию чартером диппочты, — доложил оперативный. — Сопротивления не было. По оценке резидентуры — русские выпустили их сознательно. Смит и Гарсия тоже здесь: китайцы отпустили их без обмена, без требования. Что само по себе — тревожный знак: Пекин что-то получил в другом месте.

— В Москве, — сказал Споуден. — Нота протеста, уступки по торговле. Русские разменяли наших людей на преференции — и сделали это так, чтобы никто не узнал. Красивая работа. Фетисов, если это он, доказывает, что его недооценивают.

— Дело не в работе, — Леон положил на стол папку. — Дело в том, что мы стоим перед выбором, который нельзя откладывать. Объект только что уничтожил двадцать шесть человек спецназа третьей державы мира — на территории четвёртой. Двадцать шесть, Эдвард. С двадцатью шестью спецназовцами не справляются тазеры и сетки. Он теперь — не технология. Он — стратегический фактор.

— И что вы предлагаете?

— Я предлагаю то, что положено, — Леон поднял папку. — Доложить министру обороны. И президенту. Лично. Сегодня. Конгрессу и Сенату об этом знать рано: сорок триллионов долларов оружия и сто тысяч человек не дают того, что даёт один юноша с картами, — а услышав такое, половина Капитолия начнёт писать законы, а вторая — продавать утечки. Если президент решит — он сам расскажет тем, кому считает нужным. Не мы.

— А если президент спросит: что делать с объектом? — Споуден посмотрел на директора в упор. — Слова «владеть» больше не существует, Эдвард. Мы видели коридор в «Метрополе». Его не удержат — его можно только иметь рядом или не иметь нигде. Директива, которую вы озвучили в прошлый раз... теперь она не гипотеза.

Леон долго молчал.

— Когда самолёт сядет в Вашингтоне, — сказал он наконец, — объект будет в стране, под нашей юрисдикцией. До того, как он сядет, мы обязаны знать, что мы ему скажем. Или что мы ему не скажем. Потому что после приземления выбор делать будет уже не нам.

Он закрыл папку.

— Ждём приземления. И на этот раз, Эдвард, я не хочу у вас в кармане никаких «директив на подумать». Я хочу, чтобы к трём часам у меня лежали три варианта. Полных. С подписями.

Споуден кивнул, собирая бумаги. У двери он обернулся:

— А что будет с Джонсоном?

— Джонсон спас актив национального значения, нарушив протокол и войдя в бойню без приказа, — Леон посмотрел в окно. — Даю ему медаль. И поставлю его наблюдателем за объектом на всё оставшееся: он единственный из нас, кого объект считает человеком. Иногда именно это и есть самый ценный ресурс в вербовке.

Самолёт с Джимом Винчестером шёл над Атлантикой.

До Вашингтона оставалось четыре часа. До разговора с президентом — неизвестно сколько. До того, как три великие державы поймут, что все они проиграли в Москве, — дни.

А Повелитель Карт смотрел в иллюминатор на облака и в первый раз за всю книгу не думал ни о силе, ни о картах, ни о сделке.

Он думал о девушке с закрытыми глазами, которую он укрыл ладонью.

Глава 22: Шах королю

Вашингтон, аэродром Эндрюс. 14:40.

Трап дипломатического борта встретил их не для того, чтобы встретить.

Джим сошёл по ступеням и увидел втроём: у трапа стояли двое в строгих костюмах с короткими стрижками, а за ними — чёрный фургон с тонированными стёклами. Ни цветов, ни улыбок, ни олимпийских встречающих, каких он получал в Токио, Пекине, Москве. Только конвой.

— Мистер Винчестер, — первый из костюмов открыл перед ним заднюю дверь. — Мы должны забрать вас на временный режим содержания. Это протокол. Приложите сюда руку.

Позолоченная толпа мира — то, что Джим имел в изобилии последние полгода, — заканчивалась у трапа военного аэродрома, где тебя встречают конвоиры и произносят слово «содержание».

Джонсона проводили отдельно. Джим поймал его взгляд — короткий, успокаивающий, — и потом фургон уже нёс его по дорогам Виргинии мимо знакомых с детства названий, к Лэнгли. Не в Лэнгли — рядом. В двух милях от главного здания ЦРУ стояло серое трёхэтажное здание без вывески, огороженное двойным забором, и на втором этаже этого здания находилась комната восемь на пять метров: кровать, стол, стул, ванная с матовым стеклом, окно без вида — только рассеянный свет.

Дверь закрылась с мягким, почти вежливым звуком.

Джим сел на кровать и попросил позвонить домой.

Телефон.

Аппарат ему принесли через час — обычный сотовый, без камеры, с одним контактом на экране. Молодой офицер с ним — тот самый, что встречал у трапа, — держал второй телефон в руке и сказал вежливо и безупречно:

— Разговор прослушивается. Это протокол. Ничего лишнего, мистер Винчестер, — и мать, и отец, и все мы будем благодарны.

Джим кивнул и набрал номер.

— Мама.

— Джимми! — голос матери ударил по нему волной тепла, и впервые за неделю — впервые, наверное, со дня лондонского боя — у него защипало в глазах. — Дорогой! Где ты? Ты был в Москве? Я видела новости, ты в порядке? Ты ешь нормально? Ты не худой?

— Мама, я в порядке, — Джим улыбнулся, хотя она не могла видеть. — Я в Вашингтоне. Всё хорошо, всё... хорошо. Ем нормально. Вчера была рыба, сегодня макароны с курицей.

— И где твой Марк? Я его люблю. Он такой заботливый.

— Марк на связи, — сказал Джим. Враньё? Не совсем. Марк был на связи — с русскими следователями. — Папа дома?

— На диване, о чём-то смотрит. Джимми, я так за тебя волновалась, ты не представляешь...

— Мам. Мам, всё хорошо. Слышишь? Всё. Хорошо.

— Хорошо, хорошо. Позвони Марку, пусть позвонит мне. И поешь нормально, ты слышишь?

— Слышу. Прощаюсь, мам. Люблю.

— И я, Джимми. И я.

Он положил трубку и секунду сидел, держа ладонь на экране.

Потом позвонил Гвен.

— Алло? — её голос он узнал бы из тысячи. — Джим? Джим, это ты?

— Я. Я дома.

— Дома? — она засмеялась, но в смехе была нервная дрожь. — Ты имеешь в виду — в стране? Потому что последнее, что я слышала, — что ты в Москве и что с московским отелем что-то случилось, и новостями это покрыто как... как что-то, о чём нельзя говорить. Джим. Что случилось?

— Ничего. Всё прошло. Я в порядке.

— Джим. — Голос её стал ниже. — Ты врёшь мне?

Он молчал. Секунда. Две.

— Я не вру, — сказал он наконец. — Я просто не всё говорю.

— Это хуже, — сказала Гвен. — Это гораздо хуже. Ладно. Когда ты вернёшься? Помнишь, ты обещал: когда разбогатеешь — сведёшь меня в нормальный ресторан, со свечами? Ты тогда дал честное слово. Я жду.

И Джим вспомнил — клятву. Он дал её Гвен ещё до всего: до Токио, до Пекина, до Лондона, до «Метрополя», ещё тогда, когда он был парнем с трёх работ и одной колодой карт, а «ресторан» был потолком мечты. Он дал слово — и с тех пор не сдержал его ни разу: Лондон оборвал звонок, Москва — съела две недели.

— На днях, — сказал он. — Жди меня. Я вернусь — и мы пойдём. Честное слово.

— Хорошо, — она вздохнула. — Джим... я получила твой перевод. Тридцать тысяч. Ты знаешь, сколько это? Это я не в состоянии потратить, Джим, вообще ни на что. Я открыла счёт, у меня месяц не зарплатный — это моя первая зарплата в жизни, я так и не потратила.

— Ты заслужила.

— Нет, — она поправилась. — Слушай. Не перебивай. Я очень рада подарку. Очень. Но мне не нужны твои деньги, Джим. Мне нужен ты. Ты слышишь меня? Не твоя карта, не твоя броня, не твоя слава. Ты. Я хочу, чтобы ты был здесь. Дома. Чтобы мы виделись как нормальные люди. Как раньше. И...

Она замолчала.

— Гвен? Гвен, ты слышишь меня?

— Слышу. — Она глубоко вдохнула, как перед прыжком. — Джим. У меня новость. Я узнала ещё до твоего отъезда в Лондон — и всё это время держала в себе, потому что ты был далеко, а потом весь этот шум, эти новости... Я не могу больше. Я беременна.

Тишина.

Джим сидел на кровати в серой спецкамере в двух милях от Лэнгли, и что-то внутри него дрогнуло — не так, как дрожит под ударом, а так, как дрожит всё, на чём держится.

До Лондона, — стучало у него в голове. — Это было до Лондона. До всего. Она всё это время несла это одна — через Токио, через Пекин, через Москву...

— Джим? Ты там?

— Да, — сказал он. Голос сел. — Да, я здесь.

— Скажи что-нибудь. Любое. Я уже не могу.

— Я... — он сглотнул. — Я счастлив.

— Правда? — её голос дрогнул.

— Правда, — сказал Джим, и, сказать по правде, он не знал, правда ли это. Он знал, что должен быть счастлив. Он знал, что счастье — единственное правильное слово. Он сказал это и почувствовал, как по лицу идёт что-то тёплое, а руки дрожат.

— Я сча... — начал он снова.

Дверь камеры распахнулась.

— Пора, — конвоир стоял в проёме, и голос его был груб — усталый, рабочий, нечеловечески грубый. — Доклад в главе. Через десять минут. Трубку сюда.

— Джим? Джим, ты слышишь? — Гвен орала в трубку.

Джим посмотрел на конвоира — и посмотрел так, что тот сделал полшага назад. Он не хотел. Он просто увидел в этом человеке помеху — на секунду, на короткую секунду — и в этой секунде был весь коридор «Метрополя», и шесть тел, и кровь на потолке.

— На днях, — сказал он Гвен в трубку. — Всё сделаю. Жди меня. Прощай.

Он смял прощание — скомканно, как комкают записку, которую не успели дописать, — и положил трубку.

Пора идти на допрос.

Комната допросов.

Его привели не к главе.

Коридор, лифт, ещё один коридор — и дверь в маленькую комнату: стол, два стула, лампа и огромное зеркало в стене. Зеркало, за которым, как знал Джим из кино и не знал из жизни, сидели люди и смотрели.

За этим зеркалом сидели они: Леон — директор ведомства, впервые за много месяцев в одной комнате с объектом, хотя и за стеклом, Споуден, начальник оперативного директората, юрист, психолог. Семь человек. Все смотрели.

В комнате с Джимом сидел один — средних лет офицер с монотонным голосом и папкой перед собой. Его звали Ричардс. Он открыл папку.

— Расскажите нам, что произошло в Москве, — сказал он. — Точнее — что произошло в отеле «Метрополь» в ночь на минувший вторник.

Джим рассказал — оговорками. О том, что его атаковали. О том, что он защищался. О том, что у него не было выбора. Он говорил правду — но правду, разрезанную так, чтобы она не выглядела приговором: «я отражал нападение», «они стреляли первыми», «я не хотел этих смертей».

Ричардс слушал терпеливо. Потом закрыл папку и сказал:

— Давайте без обинятков. У нас есть показания трёх наших офицеров. Роберт Гарсия, Майкл Смит, Джеймс Джонсон. Они видели коридор. Они описали его в отчёте — вам интересно, как они его описали?

— Мне неинтересно, — сказал Джим.

— Тела без конечностей, — сказал Ричардс. — Тела, разделённые пополам. Кровь на потолке. Двадцать два человека, — он помолчал. — Самозащита не выглядит так, мистер Винчестер.

Джим молчал.

— Теперь — вторая часть, — Ричардс поставил на стол ещё одну папку. — Технология. Карты. Доспех. Мы знаем, что это не трюк. Мы знаем, что вы не носите технологический костюм — наши медики осматривали вас час назад. Мы хотим знать, как это работает. Куда вы нажимаете. Откуда берётся материя. Почему вы становитесь сильнее. Это интерес национального масштаба, мистер Винчестер. Говорите.

Джим молчал.

— Мистер Винчестер, — Ричардс наклонился вперёд. — Вы понимаете, что происходит? Двадцать два человека погибли в чужой столице, которую вы посетили в качестве частного лица. У нас есть доказательства — кровавые, физические, юридические. Мы можем передать это правосудию. Мы можем сделать так, что вас осудят. Двадцать два убийства. Двадцать два пожизненных, если суд решит. Или мы можем сделать так, что этого не будет. Всё зависит от вас.

Джим смотрел на него.

— И ещё одно, — Ричардс перевернул страницу. — Ваша семья. Родители в Вегасе. Девушка — Нью-Йорк, у неё всё нормально. Мы о них заботимся, естественно, но... — он развёл руками, — вы понимаете, что, когда человек становится вопросом национальной безопасности, его окружение тоже становится вопросом национальной безопасности.

И это стало спусковым крючком.

Джим резко поднялся.

Стул отъехал назад. Лампа качнулась. Джим наклонился через стол — и его лицо оказалось в тридцати сантиметрах от лица Ричардса. Голос его был ровный. Тихий. Абсолютно спокойный — и от этой спокойности у всех, кто его слышал, по спине прошёл холод.

— Если вы хотя бы пальцем тронете мою семью, — сказал Джим, — я уничтожу вас.

Он выпрямился.

Потом медленно повернулся к зеркалу — к той стене, за которой сидели семь человек, занимающих семь самых больших кабинетов Америки, — и посмотрел прямо в то место, где, как он знал, находились их глаза.

— И вас тоже уничтожу, — сказал он в зеркало.

Тишина в комнате стояла секунды три.

Потом Ричардс закрыл папку. За дверью возникли двое — Джима взяли под руки не грубо, но твёрдо — и увезли в камеру.

Лэнгли. Комната безопасности.

— Что делать теперь? — Леон стоял у стены, не за столом. Когда он сел за стол, то чувствовал бы себя спокойнее; за столом он был директором. Сейчас он был человеком, который только что услышал через динамик, как девятнадцатилетний юноша пообещал уничтожить его и всё его ведомство.

Молчание.

— Я скажу то, что скажу, — Споуден поднял голову. — Отправьте к нему Джонсона. Джонсон спас его жизнь. Джонсон — единственный, с кем объект разговаривал как с человеком. Пусть он с ним поговорит. Не о технологии, не о «Метрополе» — о человеке. Пусть он его поймёт. И пусть он его убедит.

— Убедит в чём?

— В том, что у него нет выбора, кроме нас, — Споуден встал и прошёл к окну. — Слушайте, все. Я говорю вещи, которые мне не нравятся, поэтому говорю один раз. Мы видели «Метрополь». Мы видели записи «Лужников». Мы видели данные токийского и пекинского анализа. Этот парень — суперчеловек. Он один стоит армии — не метафорически, не «почти». Фактически. И у этой страны нет шанса в долгосрочной гонке, если он окажется по другую сторону. А теперь слушайте, почему я говорю «убедить». Потому что этого парня нельзя взять силой. Нельзя удержать силой. Нельзя сломать силой — мы видели, как ломался китайский спецназ, и я не хочу увидеть, как ломается американский. Его можно только... позвать. Сделать так, чтобы он захотел быть с нами. Добровольно. Не под угрозами, не под шантажом. Потому что тот, кто служит под угрозой, — это бомба на столе. Он будет пытаться вырваться из-под контроля. Он будет мстить. Нам нужен Джим, который хочет быть с нами, — или нам не нужен Джим вообще.

Леон слушал.

Он ходил по комнате — от стола к окну, от окна к столу. Думал.

Потом начал стучать пальцами правой руки по столешнице. Тук. Тук. Тук. Споуден знал этот стук: он был у Леона всегда, когда тот подходил к решению, — стук был его способом думать вслух без слов.

— Хорошо, — сказал Леон наконец. — Запускай Джонсона.

— Есть.

— У него четыре дня, — Леон поднял палец. — Четыре дня. Если за это время он не сможет его завербовать — нам придётся действовать по-другому. Это вопрос национальной безопасности. И сверху от меня требуют результатов. Либо парень работает на нас — добровольно, с удовольствием, с благодарностью — и выдаёт свои секреты... — он помолчал, — либо... — он сделал жест рукой, короткий, закрытый, — мы его прячем в самую закрытую тюрьму Соединённых Штатов. И там его будут изучать. Учёные. Врачи. Под постоянными уколами нейролептиков. Нельзя, чтобы такое оружие попало в руки наших геополитических врагов. Никогда.

В комнате стало очень тихо.

— А Джонсон знает? — спросил Споуден.

— Джонсон не знает, — сказал Леон. — И не узнает. Если он узнает — он этого не сделает. А нам нужно, чтобы он сделал.

Споуден кивнул и вышел.

Леон остался один. Он смотрел в окно — на деревья Лэнгли, на подъездные дорожки, на серое небо над Виргинией.

Четыре дня.

Ясенево. Через два дня.

Докладную записку принесли Фетисову в шесть вечера — обычным курьером, обычным конвертом, обычной внешности. Агент был в Лэнгли уже четырнадцать лет. Он занимал пост третьего уровня в административной службе и видел ровно то, что должен был видеть, и ничего больше. Он был двойным с девятого года.

Записка гласила: «Объект содержится в спецкамере в двух милях от Лэнгли. Проводится обработка для вербовки. Руководство требует результатов. Срок — четыре дня».

Фетисов прочитал. Поднял глаза.

Он ухмыльнулся.

Это была не радость — это была шахматная усмешка игрока, который видит ход соперника за три темпа вперёд. Американцы спешили. Американцы брали Джима давлением — и давление на такого человека давало ровно один результат: отторжение. Они делали то, чего он опасался меньше всего: они делали Джима врагом своей страны.

Фетисов взял лист бумаги и написал ответ агенту — от руки, своим почерком, коротко.

«Создать условия для побега объекта. Для этого объект должен узнать следующее — и всё это должна быть правда, но правда со смещёнными акцентами. Первое: его родное правительство, США, готовит ему секретную тюремную камеру — комфортную, закрытую, недоступную никому, — куда его передадут на руки учёным. Учёным, которые будут изучать его под постоянными уколами нейролептиков. Улыбчивые яйцеголовые, которые будут называть это „наукой“. Второе: за его семьёй и его девушкой ведётся постоянное наблюдение, и при угрозе его утери они будут взяты силой. Об этом — но не как о плане на бумаге. Как о готовности людей, которые уже двигаются. Третье: никакой неправды. Где-то утаить, где-то показать. Сместить акцент. Объект сам должен прийти к мысли о том, что США ему не друг. Не подсказывать. Пусть он думает, что это его собственная мысль».

Он перечитал. Добавил:

«Далее — после того, как объект примет решение — Россия даст ему политическое убежище. Ему и всей его семье».

Фетисов положил ручку.

— Дальше, — сказал он Виктору Сергеевичу. — Готовьте тайный отъезд объекта и его семьи из США. Основной маршрут — через Мексику. Страховочный — через Канаду. Я люблю строить несколько планов на случай провала — и вы это знаете.

— Есть, Алексей Вячеславович.

— И ещё. Свяжитесь с МИДом. Просьба — заранее, в глубоком резерве: срочная выдача российских паспортов для объекта и его семьи. В случае надобности. Пусть будут готовы в течение недели. Легенды — рабочие, обычные. Чтобы никто не догадался.

— Есть.

Полковник вышел.

Фетисов остался один. Он посмотрел на шахматную доску, которая стояла на его столе с того самого дня, когда он дал приказ о наблюдении. Партия с самим собой. Партия с силой, которая не разговаривает с людьми.

Он взял белую ладью. Подержал её в руке — старую, потёртую, с щербинкой на верхушке.

И поставил шах королю.

— Теперь твой шаг, парень, — сказал Фетисов тихо.

Пекин. Через день.

Гэн Ли вызвал своих.

Они пришли по одному — через разные двери, с интервалом в несколько минут: двенадцать человек, самых глухих спящих агентов МГБ на территории Соединённых Штатов. Одни двадцать лет жили в этой стране — с семьями, ипотеками, дорогими машинами и американскими детьми, о существовании которых Пекин узнал только сейчас. Другие были недавно: три года, пять лет, семь. Все они учились в американских университетах, работали в американских компаниях, ходили в американские церкви.

Они сидели в конспиративной квартире в пригороде Вашингтона — на кухне, вокруг стола, с китайским чаем — и слушали Гэн Ли, который говорил через защищённый канал.

— Слушайте внимательно, — сказал он. — Москва провалилась. Пекин нас отчитал. Объект находится под охраной американских спецслужб в спецкамере. Через несколько дней его либо завербуют, либо спрячут навсегда. У нас нет ни того ни другого. Значит, у нас остаётся третье: взять его сами. Силой. Быстро. До того, как американцы успеют.

— Силой? — переспросил один из двенадцати. — Товарищ Гэн Ли, мы понимаем, что объект вырезал китайский спецназ за две минуты...

— Я знаю, что он вырезал, — Гэн Ли прервал его спокойно. — Именно поэтому вы не будете работать как спецназ. Вы будете работать как криминал. Оружие будет поставлено преступными группировками — связанными с триадой и мексиканскими картелями. Оно не будет иметь следов МГБ. Люди, которые будут стрелять, не будут иметь номеров. Если операция сорвётся, Пекин скажет: «Какие картеля? Какие китайцы? Это уличная перестрелка». Понимаете?

Двенадцать молчали.

— Мы не успеваем привести спецназ из Китая, — продолжил Гэн Ли. — Времени в обрез. Придётся работать с помощью дилетантов. Пусть они дилетанты. Пусть их двадцать вместо двадцати шести. Пусть они не профессионалы, а уличные бандиты. У них есть то, чего нет у профессионалов: они не боятся умирать, потому что им нечего терять. Организуйте им канал, поставьте им оружие, дайте им объект. У вас — тридцать часов.

Двенадцать человек разошлись — по одному, через разные двери.

А Гэн Ли остался сидеть за столом, глядя на потемневший чай.

Он думал о том, что три великие державы мира собираются за одним юношей, и каждый — со своим планом. И что из этих трёх планов только его план — последний, самый грязный и самый опасный — имеет шанс сработать, потому что два других плана уже сгорели в московском коридоре.

Или мне, или никому, — думал он. — И если не сработает и это — список близких родственников уже составлен.

Тучи над Джимом Винчестером сгущались все сильнее.

Глава 23: Побег из серого дома

Спецобъект, Виргиния. Утро следующего дня.

Джонсон вошёл в камеру без конвоя. Охрана пропустила его по одному звонку сверху — и закрыла за его спиной дверь с той стороны, изнутри не заперев. Он принёс два стула из соседней комнаты, поставил их напротив кровати, сел в один и долго молчал, пока Джим сидел на краю койки и смотрел на него.

— Мы ведь уже были вдвоём в комнате, из которой нет выхода, — сказал наконец Джонсон. — Там был коридор с трупами, а тут только стены. Но по ощущениям — то же самое, да?

— Зачем ты здесь? — спросил Джим.

— Чтобы говорить с тобой. Не как агент с активом. Как человек с человеком. Если позволишь.

Джим пожал плечами — жест, который мог значить всё что угодно. Джонсон принял его как разрешение.

— Я расскажу тебе про выбор, — начал он. — Про тот самый выбор, о котором ты сейчас думаешь каждую минуту. Ты лежишь здесь и считаешь: сколько у меня выходов, какая дверь тоньше, какой охранник сонный. Я считал так же. Пятнадцать лет. Сидел в приёмных генералов, в чемоданах переезжал через границы, спал в машинах, говорил с людьми, которых через месяц читали в некрологах. И каждый раз у меня был выбор: моя страна или что-то другое. Деньги — предлагали. Страх — предлагал сам себе. Один раз в Бейруте мне предложили выйти из игры, зашив рот, — и жить красиво. Я отказался. Знаешь почему?

— Потому что ты верный солдат, — сказал Джим без выражения.

— Потому что там моя семья, — Джонсон не обиделся. — Жена. Двое детей. Дом в Виргинии, клён во дворе, который я посадил, когда дочке было два года, и который теперь выше крыши. Всё, что я делаю — каждый грязный трюк, каждую ложь, которую я говорю чужим людям в чужих странах, — я делаю для того, чтобы клён рос, а дети спали спокойно. Это не пафос, Джим. Это всё, что у меня есть. Я не могу предать землю, на которой растёт мой клён.

Джим молчал.

— Я знаю, что они тебя допрашивали. Ричардс — жёсткий. Он не злой, он инструмент, но инструмент тупой. И я знаю, что тебе сказали про твоих близких. Считай это извинением от системы — она не умеет просить прощения, поэтому давит. Но послушай меня, парень. У тебя есть то, чего нет ни у кого на этой планете. И у твоей страны нет выбора, кроме как хотеть тебя. Вопрос только в том, как она будет тебя хотеть — как собственность или как союзника. Мне сказали добиться первого. Я пытаюсь сделать второе, потому что второе — единственное, что вообще может сработать. Тебе не нужно служить, Джим. Тебе нужно быть на своей стороне — а твоя сторона — вот здесь, — он ткнул пальцем в пол. — Твоя мать спит под этим же небом. Твоя Гвен ждёт ресторана со свечами. Я хочу, чтобы всё это осталось целым. Дай мне шанс это устроить.

Долго они сидели молча.

— Джонсон, — сказал Джим наконец. — Я не скажу им, как работают карты. Никогда. Это не моё. Это... это единственное, что во мне настоящее.

— Тогда не говори, — Джонсон пожал плечами. — Научись делать сделку: работай на свою страну — и не отдавай ей всё. Все нормальные люди так живут: держат что-то за зубами. Ты впервые в жизни будешь как все.

Джим усмехнулся — впервые за четыре дня.

Он ещё не соглашался. Но он уже не спорил.

Джонсон вышел через два часа — и на прощание сказал:

— Подумаю ещё. Они дадут мне время. Не заставляй меня прийти в следующий раз с другими аргументами. Я их не выбирал.

Он не знал, что у Леона в сейфе лежит папка с вариантом «Б». Он говорил искренне — и именно поэтому почти победил.

Спецкамера. Через два дня. Ночь.

Поднос с едой принесли в двадцать три десять — как всегда. Остывшая курица, рис, компот в пластиковом стакане. Двинул поднос охранник-новичок, глянул в глазок — всё как всегда.

Джим отодвинул крышку — и увидел под тарелкой угол папки.

Тонкой, серой, канцелярской.

Он вытащил её — на автомате, с осторожностью, как вынимают неизвестное из тени. Развернул. Прочитал первую страницу. Побледнел.

Это было досье. Его досье.

«Объект. Винчестер Джеймс. Дата рождения...»

Школа — с фотографиями классов и отчётами школьного психолога за седьмой класс. Поликлиника — выписки за четырнадцать лет. Отчёты наружного наблюдения: «объект покинул дом 07:41, маршрут обычный». Расшифровки телефонных разговоров — в том числе того самого звонка матери с записью «рыба, макароны с курицей». Стенограммы совещаний: голос Споудена, голос Леона — «объект должен работать на нас добровольно», «актив национального масштаба», «если узнает план „Б“ — не сделает».

Джим читал и чувствовал, как внутри поднимается горячая волна.

Они слушали его мать. Слушали Гвен. Наблюдали за его домом ещё до Москвы — сколько? Три месяца? Четыре? Всё это время, когда он думал, что живёт, — за ним вели тетрадь, как за лабораторной мышью.

А потом он дошёл до последнего раздела. Он читал его три раза.

«План „Бессонница“. При провале вербовки в течение установленного срока объект подлежит изоляции в учреждении закрытого типа. Передача группе медико-технических исследований. Режим медикаментозной стабилизации — нейролептики постоянного действия. Срок не ограничен».

И ниже — приложение. «Меры в отношении ближайшего окружения. В случае утери контроля над объектом окружение подлежит превентивному удержанию в безопасном месте. Группы захвата — готовность повышенная».

Превентивное удержание. Его мать. Его отец. Гвен — беременная Гвен — в «безопасном месте».

Джим сидел на койке с папкой в руках, и папка дрожала в его пальцах — мелко, часто, как дрожит металл перед разрывом.

Они не защищают меня. Они готовят клетку. А когда я не влезу в клетку — они возьмут тех, кого я люблю, чтобы вогнать меня в неё обратно.

Он медленно положил папку на койку. Встал.

И вызвал доспех.

Сталь развернулась по телу с сухим шелестом — от ботинок до шлема, разом, за полсекунды. В камере вспыхнула тревога: датчики увидели металл, которого секунду назад не было, и в здании зазвенело.

Джим шагнул к двери.

Комната наблюдения. Оператор вскочил со стула так, что тот отъехал в стену:

— Код красный! Объект в доспехе! Объект в ДОСПЕХЕ! Группу захвата — немедленно! Немедленно!

Камера.

Джим ударил в дверь один раз.

Один. Дверь — бронированная, весом в двести килограммов, петли намертво вварены в косяк — слетела с петель, как крышка сковороды, и вместе с двумя охранниками, подбежавшими к ней с той стороны, впечаталась в стену напротив. Охранники съехали по стене вниз и осели кучей, оглушённые. Джим переступил через них и пошёл по коридору — спокойно, мерно, как человек идёт по своему дому.

Тревога выла со всех стен.

Коридор первого этажа.

Из бокового выхода высыпался спецназ — тридцать человек, в бронированных шлемах, с электродубинами, со щитами. Настроены они были по инструкциям: объект не стреляет, объект нелетален, действуем групповым захватом.

Они открыли огонь нелетальным — дуги дубинчиков, шокерные патроны, свистящие капсулы.

Джим не остановился. Он вошёл в эту мясорубку, как входят в дождь.

Первый — тот, что замыкал левый фланг, — поднял щит. Джим ударил ногой в щит — и спецназовец отлетел вместе со щитом назад, метров на пять, попутно сбив троих сзади: все четверо сложились в кучу у стены и не шевельнулись. Второй замахнулся дубиной — Джим перехватил её запястьем, смял руку в перчатке, как сминают жестянку, и толкнул в грудь: боец прогнулся, задребезжал шлемом о стену и погас. Третий успел достать дугой до наплечника — дуга вспыхнула, брызнула искрами и погасла, не найдя под бронёй ничего живого. Джим развернулся и просто толкнул его ладонью — тот пролетел коридор насквозь и врезался в дверь пищевого блока.

Один удар — один человек. На каждого хватало одного удара. Бронированные шлемы не имели значения: кулак Джима бил сквозь шлем, и шлем гнулся, как жестяная банка, а голова под ним — нет. Кто-то успел крикнуть «назад!» — уже поздно: Джим шёл сквозь строй, как бульдозер сквозь забор, и с каждой секундой в коридоре прибавлялось лежачих. Хрустело. Звенело. Кто-то плакал — впервые Джим услышал, как взрослые вооружённые мужчины плачут.

Двадцать девять из тридцати оглушены. У многих — переломы: ключицы, предплечья, рёбра. Один — последний, самый быстрый, — бросил дубину, нырнул под руку Джима, перекатился через голову и вылетел в служебную дверь. Джим не стал его догонять.

Он побежал по коридору, на ходу выбивая все бронированные двери — одна за другой, с рёвом рвущегося металла — и вылетел из здания через главный выход.

Двор.

Вечерело. Горели фонари, и над Виргинией висела глубокая синяя ночь — и в этой ночи по периметру уже разворачивались вооружённые охранники с карабинами.

— Огонь! Огонь по объекту!

Карабины заговорили залпом — живой свинец, не резина.

Око предчувствия взвыло — и тело Джима уже двигалось: он на автомате зашёл за бетонную колонну навеса, и первая очередь прошила воздух там, где он был долю секунды назад. Бетон вспух пулевыми выбоинами.

Джим прислонился спиной к колонне, вытащил карты — и, выглядывая из-за угла, начал поражать противников в тридцати-сорока метрах от себя.

Пластины летели в темноту — коротко, хлёстко, каждая по своей дуге. Джим видел только вспышки выстрелов и силуэты — и бил по вспышкам. Один — в бедро, упал, выронил карабин. Второй — в плечо, повалился за урну. Третий, четвёртый, пятый... Стрельба сбивалась: кто-то кричал, кто-то отползал, кто-то продолжал бить в колонну, разбивая о неё пулями собственные нервы.

К третьей минуте всё кончилось. Одиннадцать — ранены. Трое — мертвы: карты вошли точно в жизненно важные органы, и Джим почувствовал это ещё до того, как увидел, — по тому, как карту вдруг перестало тянуть назад, будто сталь взяла больше, чем отдавать.

Трое. Я только что убил троих своих.

Он не позволил себе подумать это до конца.

Джим вырвался на свободу. Он перебежал двор, пригнувшись за последней машиной парковки, вскарабкался по насыпи — и вышел на трассу.

Вечер густел. По шоссе изредка проносились фары, и свет их полосил по спине. За спиной, в полукилометре, уже завывали сирены — их везли со всех сторон, но Джим знал, что им уже некуда ехать: он не будет здесь через минуту.

Он вспомнил про лут с аспидов — теневое сокрытие — и тут же его использовал.

Он шагнул в тень придорожного знака — и исчез.

Просто исчез: свет фар, проехавшая мимо фура, столб — всё продолжало существовать, а Джима в нём больше не было. Он стоял в тени — тёмном, плотном, прохладном — и смотрел на трассу изнутри темноты, как смотрят из-под воды.

Позади, на парковке спецобъекта, начиналась паника.

Пост наблюдения МГБ. Пригород, восемьсот метров от периметра.

Наблюдатель — вежливый человек в очках, живущий в съёмной квартире с легендой страховочного агента, — вёл журнал своего объекта, как велели: каждый час — отметка, каждая смена — доклад.

В 21:14 периметр спецобъекта взорвался тревогой.

Он не знал деталей — он видел мигалки, услышал по сканеру «код красный», а в 21:41 принял по защищённому каналу подтверждение от агента внутри периметра: «Объект сбежал».

Он набрал номер Фэна.

— Объект сбежал. Куда пойдёт — не знаю.

— Спасибо, — сказал Фэн. — Дальше считаем мы.

Он положил трубку и подумал — быстро, холодно, по расчёту:

Сбежавший объект всегда идёт к двум вещам: к деньгам и к людям, которых любит. Деньги у него конфискованы вместе с одеждой. Значит — к людям. Семья — в Вегасе: далеко, и туда он не полетит, аэропорты перекроют через час после любого побега. Значит — к девушке. Девушка живёт в пригороде Нью-Йорка. Дальше, чем Вашингтон, — но у него есть то, чего нет у погони: он не боится дорог. Ночь, теневое сокрытие, пустое шоссе — он доедет к утру.

Он пойдёт к ней.

Фэн снял трубку второй раз — и набрал Пекин.

Гэн Ли выслушал доклад молча. Потом сказал — ровно, без единого лишнего слова:

— Всем группам — смещение на северо-восток. Пригород Нью-Йорка. Адрес девушки уже у наших, наблюдение за её домом не прекращать ни на минуту. Ждать объект там. Не хватать до моего сигнала: сначала посмотрим, как поведут себя американцы. Если они найдут его первыми — считайте это разведка за чужой счё за чужой счёт. Если найдём мы — он наш.

— А если он пойдёт к семье, в Вегас? — осторожно спросил Фэн.

— Тогда мы потеряем сутки и ничего больше, — сказал Гэн Ли. — А если мы промедлим у девушки — потеряем всё. Ждать там.

Лэнгли, Виргиния.

Леон узнал о побеге через полчаса — в 21:47, за ужином, который он так и не доел.

Он стоял посреди комнаты безопасности и рвал и мечет — не кричал: было хуже, он говорил тихо, с паузами, и каждая пауза была страшнее крика.

— Как. Как он узнал?! — Леон развернулся к Споудену. — Джонсон не сказал — Джонсон не знал. Камеры? Прослушка? Он сидел в железной коробке! Кем он был? Кем он был, Эдвард?!

— Или кто-то снаружи, — Споуден смотрел в пол. — Или кто-то внутри. Список тех, кто знал о плане „Бессонница“ — восемь человек. Список тех, кто знал о группах захвата — двадцать три. Пересечение — восемь. Я начинаю с восьми.

— Начни с себя, — Леон сел. Папка с вариантами лежала перед ним — та самая, с тремя вариантами, два из которых он так и не открыл. — Мы потеряли его. Мы не потеряли бы, если бы не давили. Он собирался остаться, Эдвард! Джонсон отчитался — он собирался остаться! Мы почти...

— Мы не «почти», — сказал Споуден. — Мы дважды показали ему, кто мы такие. Сначала угрозой. Потом — папкой. И теперь он будет считать нас врагами, а врага он умеет делать неживым. Спросите у китайцев.

Леон молчал.

— Найдите его, — сказал он наконец. — Блокируйте аэропорты, границы, снимайте машины с перехвата, поднимайте всё. Проверьте мать, отца, девушку — по всем адресам. И найдите, через что он узнал. Если это утечка — я хочу знать, от кого. Кровь за кровь.

Спецкамера. 22:20.

Тюрьма ещё гудела — писались рапорты, лежали раненые, в коридорах светили фонарями по лежачим — когда в пустой, вычищенный коридор спокойно вошёл человек в форме техника-обслуживания.

Он шёл так, как идут люди, которых никто не спрашивает: с рацией, планшетом, привычкой. Дважды по пути он кивнул охранникам, которые не вспомнили его лица, потому что не смотрели.

Камера объекта была открыта — дверь выбита, в комнате пахло гарью и остывшей едой. Техник вошёл, огляделся — быстро, профессионально — и взял с койки папку.

Серую. Канцелярскую.

Он проверил её на просвет — свои листы, свои страницы, ничего лишнего не приклеено — сунул под куртку, поправил планшет и вышел тем же коридором, кивнув тем же охранникам.

Ни отпечатков. Ни следов. Ни записи на камерах, которые через сутки будут просматривать кадр за кадром, — не найдут ничего, потому что человек в форме техника выглядел бы на них как мебель.

Папка вернулась к хозяину.

Фетисов получит её через пять дней — с приложением агентской записки: «План сработал. Условия созданы. Объект выбрал бегство».

Ночь. Шоссе на северо-восток.

Джим шёл по обочине — невидимый, в тени, невесомый для мира.

На пустой заправке у развилки он дождался, пока владелец пикапа отошёл к автомату за кофе, и шагнул в тень бака. Когда владелец вернулся, пикапа не было — и не было никакого способа объяснить, куда он делся.

Джим вёл машину на север, в темноте, без фар, на скорости, на которую не решался бы ни один дальнобойщик. Око предчувствия читало дорогу впереди: каждая развилка, каждый патруль, каждый радар — заранее. Дважды мимо проползали полицейские машины — и не увидели ничего: тень держала его, как вода держит рыбу.

До пригорода Нью-Йорка — четыре с половиной часа. Он гнал все четыре с половиной.

Он думал о Гвен. О матери. О папке, в которой его жизнь была разложена по графам, как коллекция бабочек. О том, что его собственная страна готовила ему клетку и уколы — и его семье «превентивное удержание», эти два слова он теперь не выговорит без ненависти.

Он не знал, кто дал ему папку. Он знал только, что тот, кто дал, хотел одного — чтобы он выбрал бегство.

И он выбрал.

Теперь я враг американского государства, — думал Джим. — Враг. Я, который хотел только чтобы клён рос и дети спали.

Я им покажу, что такое враг.

Глава 24: Осада на Кленовой улице

Пригород Нью-Йорка. Предрассветная тьма.

Дом Гвен стоял на тихой улице, где газоны были подстрижены ровнее, чем почтовые марки, а единственным звуком ночи был кондиционер соседского дома.

За этим покоем уже три дня следили двое.

Первыми пришли китайцы — четверо в съёмной машине напротив, сменяющиеся круглосуточно, с приказом Гэн Ли: наблюдать, ждать сигнала. Они сидели в темноте с термосами и считали часы до конца смены — и не знали, что в трёх кварталах, за забором с неприметными воротами, развёрнута вторая точка наблюдения: шесть агентов СВАТ-поддержки, развёрнутых по приказу Леона, с инструкцией, которую каждый прочитал дважды: «Объект может появиться. Первыми не стрелять. Попытаться решить миром. Силу — только по приказу».

Две сети над одним домом. И ни одна не знала о другой.

А в 05:40 по восточному времени в тени напротив палисадника появился Джим.

Джим стучал в дверь тихо — три коротких, как стучал всегда.

Щёлк замка. Дверь открылась — и Гвен в ночной рубашке, с сонным лицом, уже открыла рот, чтобы сказать «соседи же...» — и увидела его.

И бросилась.

Она вцепилась в него так, как вцепляются в то, чего боялись потерять, — не обнимая, а держа, проверяя руками, что он настоящий, что он целый, что он есть.

— Ты... — она не закончила. Потом закончила: — Ты в порядке? По телевизору говорили, что в Москве... а потом сказали, что ты в стране, а потом... Джим, что происходит?!

— Потом, — сказал Джим. — Объясню потом. Родители дома?

— На работе, рано смену взяли, — она отстранилась и посмотрела на него — и только теперь увидела, во что он одет. — Джим... что это на тебе? Это что — костюм? Откуда у тебя это?

Джим ответил ей не словами — поцелуем. Коротким, твёрдым, как обещание.

— Собирайся, — сказал он. — Только самое необходимое. За мной гонятся. Не ЦРУ даже — уже всё вместе. Нам надо уехать, и уехать быстро.

— У меня машина во дворе, — сказала Гвен, и в её глазах было то самое выражение, которое бывает у человека, который ещё не понял всей глубины слов «за мной гонятся», но уже понял достаточно, чтобы не задавать вопросов. — Ключи на крючке.

Она побежала наверх за сумкой.

И в это мгновение улица проснулась.

Звук шёл со всех сторон сразу — низкий, множественный: моторы. Не один, не два — десятки. А поверх моторов — вой сирен, нарастающий, как прилив.

Гвен вернулась на лестницу с сумкой в руке, подошла к окну — и отдёрнулась от него, как от удара.

— Джим, — прошептала она. — Джим, подойди.

Он подошёл.

Улица перед домом — их тихая улица с ровными газонами — превращалась в военный объект. Полицейские машины вставали поперёк проезда, одну за другой, от перекрёстка до перекрёстка. Из фургонов выгружались люди в тёмной форме — патрульные, десятка три-четыре. А поодаль, у поворота, разворачивался бронированный фургон СВАТ — и из него выходили люди в тяжёлой броне и шлемах, с карабинами наизготовку, рассыпаясь в цепь за прикрытием полицейских машин.

Оцепление замыкалось. Дом Гвен был в центре мешка.

Внизу у жилета полицейского щёлкнул переключатель — и весь квартал наполнился голосом громкоговорителя:

— Джим Винчестер! Это полиция Нью-Йорка! Мы знаем, что вы внутри! Выйдите с поднятыми руками — и никто не пострадает! Повторяю: выходите с поднятыми руками, и никто не пострадает!

Гвен медленно спустилась по лестнице. Она стояла посреди гостиной, с сумкой, которую так и не успела собрать, и смотрела на Джима — и в её глазах был уже не испуг, а ужас: тихий, полный, взрослеющий на глазах.

— Что теперь делать? — спросила она шёпотом.

Джим посмотрел на неё. На сумку. На окно, за которым стягивалось кольцо.

— Я попытаюсь договориться, — сказал он.

Он отступил на шаг в середину гостиной — и позвал доспех.

Сталь пришла к нему так, как приходит всегда: мгновенно, разом, шелестом по всему телу. Только теперь впервые это видел кто-то иной, чем он сам, — Гвен, с той стороны, с которой доспех всегда был чужим. Она отшатнулась, прижала ладонь ко рту — и не закричала. Джим запомнил это на всю жизнь: она не закричала.

— Спрячься, — сказал он. — Ванная. Дверь на замок. Не в кухне — в ванной, у стены. Я скоро.

— Джим...

— Я скоро, — повторил он и вышел за дверь.

Двор. Пять часов сорок девять минут.

Джим вышел на палисадник с поднятыми руками — пустыми ладонями к небу, доспех тускло отражал мигалки.

По цепи оцепления прошёл ропот. Двадцать четыре патрульных и двенадцать бойцов СВАТ смотрели на фигуру в чёрно-серой броне, которая шла к ним с поднятыми руками, — и никто не знал инструкции на этот случай, потому что такой инструкции не существовало.

— Стоп! — гаркнул командир оцепления. — Всем стоп! Не стрелять!

— Снимите маску! — крикнул полицейский с громкоговорителем, когда Джим остановился в десяти метрах.

— Я не хочу причинить вам зла, — ответил Джим. Голос из-под шлема вышел ровным, спокойным — спокойнее, чем он чувствовал. — Просто отпустите нас — и никто из вас не пострадает.

Полицейский с громкоговорителем молчал секунды три. Он смотрел на этот футуристический супергеройский костюм, на поднятые руки, слушал, как этот парень — один, против двадцати четырёх патрульных и двенадцати СВАТ — обещает им, что не причинит зла, и в голове его сложилась единственно возможная картина: парень сумасшедший. Просто сумасшедший. Или делает то, чего они не понимают.

— Ещё раз, — сказал он, и голос его окреп. — Снимите маску. Ложитесь лицом на землю. Руки за голову. Это последнее предупреждение.

Джим не двинулся.

И в эту секунду с дальнего конца улицы, с той стороны, где оцепление ещё не успело замкнуться, — загудели моторы.

Пекин. 17:49 по пекинскому времени.

Гэн Ли сидел в кабинете с закрытыми глазами — три ночи без сна учили его спать сидя.

На столе вибрировал защищённый планшет. Он открыл его — и увидел кадр с нью-йоркской улицы: поток полицейских машин, бронированный фургон СВАТ, оцепление, замыкающееся вокруг дома девушки объекта.

Связист с поста наблюдения говорил торопливо, шёпотом:

— Полиция, минимум три десятка плюс спецназ. Они окружают дом. Товарищ Гэн Ли, если объект внутри — его возьмут через несколько минут. Приказ?

Гэн Ли смотрел на экран.

Он знал: сигнал сейчас — значит атака. Атака — значит перестрелка с полицией США на территории США. Значит — скандал, которого не переживёт никто. Он знал всё это. И он знал другое: если промолчать — объект уйдёт американцам. И тогда список близких родственников, составленный в комнате без символики, начнёт исполняться по графику.

Либо сейчас, либо никогда.

— Сигнал, — сказал Гэн Ли.

И положил трубку — как человек, который уже знает, чем это кончится.

Пригород Нью-Йорка.

Фургоны шли на скорости, к которой не ездят жилые улицы. Они пронеслись мимо крайних полицейских машин, развернулись веером у задней границы оцепления — с тыла — и двери их распахнулись.

Из двух фургонов, не выходя, начали стрелять.

Пулемёты, приваренные к дну кузова самодельными рамами, гавкнули длинными очередями — свинцовый поток прошёл по цепи патрульных, как коса. Из остальных фургонов высыпались люди с автоматами и гранатами — двадцать человек, в гражданском, с повязками на рукавах.

Китайцы открыли шквальный огонь по полиции и спецназу — с тыла, внезапно, из мёртвой зоны, которой не должно было существовать.

Улица взорвалась.

Патрульные упали за машинами, открыли ответный огонь. СВАТ развернулся на 180 градусов и пошёл на фургоны — грамотно, парами, перекатами. Перестрелка легла на квартал слоями: треск одиночных, длинные очереди пулемётов, грохот рикошетов от асфальта, звон разбитого стекла.

А потом кто-то начал стрелять в Джима.

Око предчувствия дёрнуло его вниз — Джим пригнулся, и очередь прошла над шлемом. Он поднял голову, увидел стволы, бьющие с поворота, — не китайские, чужие, чьи-то — и принял решение с холодной ясностью:

К чёрту. Надо убегать.

Но за его спиной стоял дом. Дом, в котором в ванной сидела беременная Гвен. И дом уже задребезжал от попавших в него пуль.

Нужно ликвидировать стрелков.

Джим вскочил и побежал вперёд — рывками, из стороны в сторону, сбивая прицел, уходя с линии огня тем самым танцем, которому его научили пули на трёх континентах. На бегу из его тела вылетели карты — пластины пошли по дугам над уличным боем, выбирая стволы.

И тут его задел пулемёт.

Короткая очередь из приваренного «Гатлинга» прошла краем — три пули пробили доспех в районе правого плеча, одна прошла насквозь, — и удар швырнул Джима, как тряпку, через четыре метра, на капот полицейской машины. Капот смялся под ним. Боль ударила по нервам огненной волной — правая рука отказалась слушаться, по наплечнику текло что-то тёмное.

Эликсир, — подумал Джим. — Сейчас же.

Он рывком вызвал карту с эликсиром восстановления — янтарная пластина легла в ладонь, — стянул край шлема и выпил.

Сразу стало легче. Тёплая волна прошла по руке — и рана начала затягиваться на глазах: кровь остановилась, края сомкнулись, боль отступила в тупое ноющее. Оставалось ещё три применения.

Джим перекатился с капота в укрытие за перевёрнутой полицейской машиной — и оттуда послал карты в китайцев.

Пластины летели низко, вдоль земли, под траекториями перестрелки. Первая — пулемётчику в фургоне: он осел на приваренную раму, и очередь оборвалась. Вторая — его напарнику. Третья, четвёртая — в фургон номер два: и оттуда огонь стих.

Но тут в бой вошли остальные.

СВАТ, отрезвлённый потерями, пошёл на китайцев врукопашную — и по пути встретил Джима. Кто-то из бойцов увидел броню, из которой до этого вылетали убивающие карты, — и открыл огонь по ней. Другие — по привычке, по приказу, по панике. И через мгновение спецназ атаковал и китайцев, и Джима — всех, кто был не в их форме.

Это вызвало ярость Джима.

Не горячую — ту самую, холодную, ртутную. Его дом под обстрелом. Его Гвен в ванной. Его ребёнок — в женщине, которую он любит, — в двадцати метрах от свинцового дождя. И эти люди в шлемах, которые должны были его защищать, стреляют в него.

Джим вызвал два меча.

Клинки легли в ладони — и Джим пошёл в рукопашную.

Вблизи огнестрел опасен для самих стрелков: в такой свалке каждая пуля, прошедшая мимо, убивает соседа. СВАТ это понимал — и потому принял бой с мечами, как учили: дистанция, стволы, работа парами.

Джим это понимал лучше.

Первый замахнулся прикладом — Джим отбил мечом и отсёк руку с оружием одним движением, от запястья. Второй успел развернуть ствол — получил клинок по предплечью с автоматом и толчок в грудь, от которого улетел в живую изгородь. Третий, четвёртый, пятый — без жалости. Он не смеялся, не орал, не наслаждался — он работал, и в работе его не было ни одного лишнего движения: отсечь оружие вместе с рукой, толкнуть, уйти, следующий.

— Отходим! Отходим от него! — кричал кто-то по рации СВАТ. — Дистанцию! Дистанцию!

Дистанции не было. Улица превратилась в коридор «Метрополя» — только дома вместо отеля и телефонные столбы вместо обоев.

Через несколько минут всё кончилось.

Один фургон с китайцами дал задний ход, разворот — и уехал, подбирая по пути стрелявших из окон. Большая часть китайцев была убита: карты Джима, ответный огонь, гранаты, рикошеты. Из двадцати осталось меньше пяти — и те ушли.

Из полиции — шесть убитых.

Спецназ был уничтожен полностью — частично китайцами, частично Джимом. Люди с отрубленными конечностями долго не живут, и Джим знал это, и не останавливался, — а потом остановился, и было уже поздно.

Тишина на Кленовой улице наступила так же внезапно, как и стрельба. Только сирены продолжали выть — уже безнадёжно, механически, как воют машины, рядом с которыми никто не стоит.

Джим стоял посреди улицы, тяжело дыша. Доспех был в царапинах и подтёках. Мечи в руках дрожали — не от слабости.

Гвен.

Он побежал к дому. Сбил ногой дверь ванной — она была заперта изнутри, как он и велел, — и увидел её: Гвен, сидящая на полу у стены, с сумкой, прижатой к животу, живая. Не раненая. Ни царапины.

— Ты в порядке? — он опустился перед ей на колени.

— Я в порядке, — сказала она. — А ты?

— Я — да.

— Джим, — она посмотрела ему в забрало. — Что происходит? Что это было? Почему они...

— Потом, — сказал он. — Всё — потом. Идём.

Они вышли через заднюю дверь, миновали двор — и сели в машину Гвен. Джим был за рулём; Око предчувствия читало дорогу. Машина выехала с Кленовой улицы задом, через чужой проезд, и растворилась в утреннем городе.

Никто их не остановил.

Пекин. Полдень по местному времени.

Новость о резне в пригороде Нью-Йорка дошла до Гэн Ли через полчаса — в сводке, которую ему принесли не на бумаге, а голосом, потому что на бумаге такое не носят.

Он выслушал до конца. Кивнул.

И молча бросил трубку.

Он смотрел на лежащую трубку, на телефон, на стол — и внутри у него, как вода из прорвавшейся плотины, разливалось знание: это конец. Конец карьере. Конец родственникам. Конец жизни.

Он пошёл ва-банк — и проиграл.

Теперь улица в пригороде Нью-Йорка была полна мёртвыми полицейскими, убитыми спецназовцами и разорванными телами — и весь этот след вёл в Пекин, как бы ни старались отмыть его легендой про «уличную разборку». Тридцать силовиков не могли погибнуть в «уличной разборке». Американцы теперь имели всё: следы, свидетелей, живых стрелков, уехавшие фургоны — номера, маршруты, записи камер.

Через неделю список близких родственников, составленный в той комнате без символики, превратится из угрозы в расписание.

Гэн Ли снял трубку внутренней связи — и бросил коротко:

— Все встречи на сегодня отменить.

Затем он встал, открыл сейф и достал из него служебный пистолет QSZ-92-5.8 — казённый, выданный вместе с должностью, положенный по уставу.

Он положил пистолет перед собой на стол. И стал смотреть на него.

Несколько минут — может, больше.

Жизнь шла перед его взором — не киношной лентой, а обрывками: экзаменационные листы академии, первое звание, ночь, когда его повысили, лицо сына при поступлении в университет, лицо жены, которая так и не поняла, чем он занимается, и никогда не спросила. Он был — несмотря ни на что — честным служакой и патриотом Китая. Он не воровал. Не торговал должностями. Не предавал. Он признавал свои ошибки — и умел платить за них.

А самая большая ошибка его жизни была сделана не в этом месяце и не в этом году. Она была сделана в тот день, когда он, увидев на записи московского стадиона мальчишку с картами, решил, что этот мальчишку можно взять — и что ему, Гэн Ли, это принесёт небывалые перспективы.

Теперь придётся заплатить.

Он взял пистолет. Снял предохранитель. Дослал патрон в патронник.

И приставил его к голове.

В тиши кабинета прозвучал выстрел.

Глава 25: Друг

Ясенево. День.

Доклад лег перед Фетисовым в четырнадцать двадцать по московскому времени — в одну папку, как оно и должно было лежать: побег из спецобъекта и резня в пригороде Нью-Йорка.

Доклад лег перед Фетисовым в четырнадцать двадцать по московскому времени — в одну папку, как оно и должно было лежать: побег из спецобъекта и резня в пригороде Нью-Йорка.

Первым, за несколько часов до того, как мир узнал о резне, пришла агентская записка: «План сработал. Условия созданы. Объект выбрал бегство». С ней же — фотография серой папки, снятая на просвет перед возвратом на место: Фетисов хотел видеть досье своими глазами.

А резню Фетисов прочёл в открытых сводках — и в материале, который резидентура взяла из-под американских катков: обнародованные детали, утёкшие в прессу ещё до совещания Леона. Там были и кадры с уличных камер, и список потерь, и первое упоминание фразы, которую Леон сказал на закрытом совещании, — «мы в полной заднице» — и которая к вечеру уже гуляла по Вашингтону.

Фетисов прочёл всё. Сорок минут не сказал ни слова.

Потом отодвинул папку и посмотрел на шахматную доску.

Партия шла с самого первого дня наблюдения — он играл её с объектом, не зная, играет ли объект хоть в что-нибудь. Черные стояли глухо: король закрылся пешкой, ни одной открытой линии, ни одной возможности. Фетисов смотрел на это построение и понимал, что означала Кленовая улица: черные обменивали фигуры. Жадно, опасно, отчаянно — но обменивали. Пешка, закрывавшая короля, сдвинулась.

Пора сделать следующий ход.

Он взял лист бумаги и писал долго — впервые не от руки в один абзац, а часами, перечитывая и дополняя. Потом перечитал всё и сократил вдвое: инструкция двойному агенту.

«Установить контакт с объектом. Не через третьих лиц — лично, голосом. Предложить переход на сторону России. Аргументы — только правда, без прикрас. Первое: он теперь враг в своей собственной стране. За ним идут и ФБР, и ЦРУ, и все, кто имеет мундиры, — и никто из них не сможет остановить охоту. Второе: ему некуда бежать. Ни одна юрисдикция мира не даст ему того, что переживёт давление Соединённых Штатов, — кроме одной. Третье: Россия даст ему убежище, несмотря ни на что. Его и его семье. Слышал звонок — считай, что я говорил. Четвёртое: назови место. Держи пять минут тишины в их прослушке — это твоя визитная карточка: пусть увидит, что у тебя есть руки, которых они не видят. И последнее: не дави. Этот человек разнес на части спецназ империи за то, что заговорили о его семье. Он слушает не уговоры. Он слушает правду».

Фетисов перечитал, смял, написал заново — короче, жёстче.

— Виктор Сергеевич, — позвал он. — Срочным. В резервном канале. И достаньте мне всё по Нью-Рошелл — я хочу знать, где мы можем встретиться с объектом так, чтобы за этим не смотрело ни одно министерство Соединённых Штатов.

Шахматная партия приближалась к кульминации.

Шоссе на север. Утро.

Джим вёл машину молча уже сорок минут. Гвен сидела рядом с сумкой на коленях и смотрела в боковое стекло, за которым утренний город сменялся мостами и эстакадами.

Она не спрашивала больше ничего. Только один раз — тихо, не поворачивая головы:

— Ты убил их. Тех людей.

Джим не ответил.

— Я видела, как ты выходил с поднятыми руками, — сказала она. — Ты хотел сдаться. А потом приехали эти фургоны и всё.

— Я хотел сдаться, — сказал Джим ровно. — Они не дали.

Гвен кивнула — медленно, будто ставила печать на документ, который ей предъявили к подписанию.

И в это время на панели завибрировал её телефон.

Она посмотрела на экран — номер без имени, цифры, — и не взяла. Она вообще не хотела прикасаться к телефону: любой звонок был для неё теперь чужим голосом в доме, где только что убивали.

Звонок не прекращался. Первый гудок, пятый, десятый — телефон упрямо вёл себя так, будто звонящий знал: она возьмёт.

Наконец Гвен сняла трубку и молча поднесла телефон к уху.

— Кто это? — спросила она.

В трубке отозвались:

— Друг.

Гвен посмотрела на Джима и протянула ему телефон:

— Это тебя.

Джим взял. Приставил к уху, не снижая скорости.

— Да. Кто это?

— Джим. У тебя мало времени, — голос был спокойный, мужской, средний — такой голос, который не запоминаешь, пока не начнёшь вспоминать. — Скоро тебя схватят и посадят надолго. А могут и убить. Я предлагаю встретиться. Пригород Нью-Йорка, — и голос продиктовал адрес: Нью-Рошелл, бывший склад на Милл-роуд, у эстакады. — Это твой последний шанс спасти себя и свою семью.

— Откуда я знаю, что вы не врёте мне? — сказал Джим. Рука на руле не дрогнула; голос был такой же.

В трубке помолчали секунду.

— Потому что я работаю в ЦРУ, — сказал голос. — И я снял прослушку с телефона твоей девушки. Но только на пять минут. После нашего разговора она встанет на место. Ты понял, что это значит?

Джим понял. Око предчувствия не писало ему ничего дурного — и это само по себе было странным знаком: за всю книгу Око впервые молчало не потому, что не было опасности, а потому, что опасность была одна и она была разумной.

— После разговора, — сказал голос, — выкинь телефон. Приезжай по адресу, который я назвал. Один.

Гудки.

Джим сжал телефон в руке — и сломал его. Пластик хрустнул пополам, как кость; экран гаснул у него между пальцев. Он опустил стекло и выбросил обломки в кювет на скорости.

Гвен смотрела на него во все глаза:

— Почему?! Это же телефон! Кто...

— Нас прослушивали, — сказал Джим. — Твой телефон. Мой. Всё. Наверное, с самого начала. — Он посмотрел на неё и добавил тихо: — Но теперь у нас есть шанс.

— Какой шанс? Джим, ты даже не знаешь, кто звонил!

— Знаешь, что самое странное? — Джим вернул взгляд на дорогу. — Я и не должен знать. Но я верю.

— Почему?!

— Потому что враг, — сказал Джим, — не снимает прослушку. Он её ставит.

Лэнгли. День.

Новость о резне в Нью-Йорке дошла до Лэнгли к девяти утра — и в девять пятнадцать в здании понаслышке знали все, от техников на первом этаже до кафетерия. Такое не удержать в стенах: шесть мёртвых полицейских, уничтоженный спецназ, перестрелка с тяжёлым вооружением на жилой улице метрополии — это не «инцидент». Это национальная катастрофа, которую уже нельзя прятать под грифом.

Леон вызвал совещание — срочное, всех причастных.

Он стоял во главе длинного стола комнаты безопасности, и в комнате было непривычно много людей: оперативный директорат, юрисконсультант, начальник контрразведки, координатор от Министерства обороны, связной ФБР — и одно пустое кресло, на которое все старались не смотреть.

Споудена нигде не было.

— Найдите Споудена, — сказал Леон, не повышая голоса. — Сейчас. Мобильный выключен с полуночи, офис пуст, стол вычищен. Дом его охрана не видела. Найдите мне человека, или я начну считать это ответом на вопрос, который он не успел додумать.

Помощники записывали. Леон продолжал:

— Мы в полной заднице. Теперь об этом деле будут знать все. Шесть полицейских. Двенадцать спецназовцев. Перестрелка с пулемётами в жилом квартале Нью-Йорка — это не утечка для газеты, это пресс-конференция федерального уровня уже сегодня к вечеру. Официальную версию сглаживать будут те, кто умеет, — но мы с этого утра не управляемые. Мы гонимы.

— Сэр, — поднял руку один из помощников. — В таких случаях стандартная процедура: запросить помощь ФБР, АНБ и местной полиции. Совместное расследование, общая оперативная сеть, единая линия...

— Соглашаюсь, — Леон кивнул, и по комнате прошёл шёпот: директор ведомства редко соглашается делиться. — Подавайте запрос сегодня. ФБР — основная нагрузка, АНБ — перехват и слежение, полиция — периметр. Пусть войдут. Лучше контролируемый делёж, чем потеря агента посреди города без наших глаз.

Он обвёл стол взглядом.

— Второе. Семья объекта. — Леон говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Родители — Вегас. Даю добро на их изъятие. Не «наблюдение» — изъятие. Они должны быть в безопасном месте до заката. Мотивирую для протокола: после того, что случилось в Нью-Йорке, у наших противников — всех наших противников — возникла мотивация дотянуться до семьи объекта раньше нас. Для объекта семья — рычаг. Для китайцев — приманка. Для нас — единственное, что ещё удерживает его от полного разрыва. Кто-то хочет сказать, что изымать семью американского гражданина без ордера — неправильно?

Молчание.

— Правильно, — сказал Леон. — И всё равно. Делайте.

Он отпустил совещание в шесть рук — и остался один в комнате, у окна, глядя на потомакский берег.

Впереди был разговор, которого Леон боялся больше всего.

Не с ФБР. Не с военными. Не с пресс-службой, которая сегодня напишет для страны выверенные строки.

С Палатой представителей по разведке. И со Специальным комитетом Сената по разведке.

Тридцать человек, каждый из которых имел право задать один и тот же вопрос — и не имел права получить ответ. «Как у вас в ведомстве, мистер Леон, оказался объект национального масштаба, которого вы содержали без суда, без ордера и без санкции Конгресса — и как он вышел оттуда, убив при этом тридцать американских силовиков?»

Леон поправил галстук и вышел из комнаты.

Лас-Вегас. Вечер того же дня.

Дом на тихой улице в Спринг-Вэлли стоял с зажжённым окном — как стоял всегда, сколько Джим себя помнил.

Родители ужинали. Мать приготовила запеканку — ту самую, с сыром, которую Джим просил в детстве каждый вторник, — и они ели вдвоём, потому что сын был «в отъезде», и уже привыкли к этому слову. За окном темнело; в палисаднике мигал фонарь над дорожкой.

В двадцать ноль пять постучали.

Три удара — вежливых, твёрдых, в дверь, а не в косяк. Мать вытерла руки о фартук — жест, оставшийся с тех времён, когда в дверь стучали соседи, — и открыла.

На пороге стояли двое. Гражданские, но не гражданские: плащи, аккуратные причёски, и за их спинами, у обочины, — два чёрных внедорожника, из которых не выходил никто, хотя внутри было людно.

— Добрый вечер, мэм. Миссис Винчестер?

— Да... — она посмотрела на незнакомцев, потом на машины, и её рука сама собой легла на дверной косяк. — А вы...

— Меня зовут агент Долан, это мой коллега, агент Хоффман, — первый достал удостоверение — быстро, но так, чтобы она успела прочесть. — Мы при исполнении, мэм. Нам нужно поговорить с вами и с мистером Винчестером. Можно войти?

В глубине дома скрипнуло кресло — отец встал с дивана и подошёл в прихожую, выключив звук телевизора.

— Что-то случилось? — спросил он. Голос ровный — столько ровности не бывает без привычки к плохим вестям. — С Джимми?

— С вашим сыном ничего не случилось, сэр, — сказал агент Долан — и это была первая половина правды. — Но мы должны вас на время увезти. Сейчас же. Пожалуйста, возьмите самое необходимое — вещи на два-три дня, лекарства, документы.

— Увезти? — мать смотрела на них, не понимая, и от этого непонимания голос её поднялся сам. — Куда увезти? Мы что-то... мы сделали что-то?

— Нет, мэм, — сказал агент, и во второй половине правды он был безупречен. — Вы ничего не сделали. Вы просто... знаете кого-то, кто очень дорог очень многим людям. Это займёт немного времени, мэм. И потом вы вернётесь домой.

Отец посмотрел на жену. Они прожили тридцать лет, и за эти тридцать лет он выучил, что все самые страшные фразы произносятся ровным голосом людей в плащах, которые называют тебя «сэр».

— Скажите прямо, — сказал он. — Это из-за Джима.

Агент Долан не стал врать — и это было лучшее, что он мог сделать для этих людей.

— Да, сэр.

Мать опустилась на банкетку в прихожей. Не от слабости — так садятся, когда ноги перестают спрашивать разрешения.

— Он в тюрьме? — прошептала она. — Он живой?

— Живой, мэм.

— Он живой, — повторила она и закрыла лицо руками. Потом опустила руки — и посмотрела на агентов снизу вверх, и в глазах её не было ни страха, ни мольбы, а было то, чего никто из них не ожидал: упрямство женщины, вырастившей этого мальчика. — Слушайте меня внимательно. Вы его не тронете. Он хороший. Он всегда был хороший. Он чинил соседям крышу в шестнадцать лет и отдавал половину стипендии на благотворительность, и вы можете проверить это по всем своим вашим папочкам, — голос её дрогнул, но не сломался. — Если вы его тронете...

— Мэм, — агент Хоффман — тот, что молчал, — впервые подал голос. Молодой. С усталыми глазами. — У нас сыновья. Поверьте, никто его не тронет. Мы делаем то, что делаем, чтобы его не тронули другие. Это единственное, что я могу вам сказать.

Мать посмотрела на него долго. Потом кивнула — как принимают присягу.

Отец молча собирал вещи. Он двигался по дому с точностью человека, который знает, что смотрят, и не хочет показывать ни суеты, ни слёз: бритвенный станок, две рубашки, аптечка, — и, в последнюю очередь, с верхней полки шкафа в спальне, — фотоальбом в тёмной обложке. Тот, где Джимми в четыре года на плечах у отца у Ниагары. Где Джимми в одиннадцать лет с первой колодой карт. Где вся их жизнь, уместившаяся в шестьдесят страниц мелованной бумаги.

— Это возьму, — сказал он просто.

Внедорожники тронулись в двадцать три десятнадцать. Дом закрыли — агент проверил замок и оставил под ковриком у двери ключ: вежливо, по-человечески. В палисаднике мигал фонарь. Запеканка остывала на столе — та самая, с сыром, которую некому было доесть.

Мать ехала, глядя в окно, и зубами теребила заусенец на большом пальце — как делала всегда, когда нервничала, и Джим подшучивал над ней, что она сгрызёт себя раньше, чем помешает врагам.

На третьем светофоре она повернулась к агенту Хоффману, сидевшему рядом, и спросила — тихо, как спрашивают у врача:

— Когда он позвонит?

— Не знаю, мэм.

— Он позвонит, — сказала она. Не вопрос — утверждение. — Он всегда звонит по вторникам. Завтра вторник.

Хоффман посмотрел в окно, на мигающие витрины Лас-Вегаса, — и ничего не ответил. Потому что был агентом ЦРУ и знал то, чего не знала эта женщина: завтра во вторник её сын будет разыскиваться федеральным ордером на всей территории Соединённых Штатов.

А через неделю — и всем, что имеет мундиры.

И та же ночь, Нью-Йорк.

Гвен не знала, что в Вегасе забирали родителей Джима. Она сидела в машине, которую Джим припарковал в многоэтажке у метро — далеко от дома, на которые теперь были повязаны все улицы пригорода, — и держала на коленях сумку, которую так и не собрала.

— Мне холодно, — сказала она вдруг.

— Вот, — Джим снял доспех — он умеет снимать доспех только для неё — и накинул на её плечи куртку.

— Джим, — она помолчала. — Мой телефон. Ты его сломал. Мама обычно звонит мне по вторникам...

Джим замер.

Вторник.

Завтра вторник.

Он не сможет позвонить никому. Ни Гвен. Ни матери. Ни отцу. Он — человек, который всегда звонил по вторникам, — впервые в жизни не сможет позвонить по вторнику. И никто не скажет им почему.

— Мы купим тебе телефон, — сказал он. — Завтра. Новую трубку. Позвонишь всем, кого надо. Я обещаю.

Гвен кивнула — и положила голову ему на плечо.

Она ещё не знала, что завтра по вторникам уже никто не будет звонить её родителям — и родителям Джима тоже. Потому что вторник — единственный день недели, который ещё держал их семьи на одной нитке, — стал днём, когда все телефоны этой истории разом замолчали.

Глава 26: Встреча на складе

Нью-Рошелл. Склад на Милл-роуд. Вечер.

Склад встретил их запахом старого бетона и пыли. Эстакада над головой гудела грузовиками, а в пустых помещениях эхом отражались шаги.

Джим и Гвен вошли через боковой вход. Гвен держалась рядом, не отставая ни на шаг, — она чувствовала, что это не просто встреча, а что-то большее.

В центре склада, под тусклой лампой, стоял человек. Он не двигался, пока они приближались, и только когда Джим оказался в пяти метрах, поднял голову.

— Я же просил прийти одному, — сказал человек.

— Кто вы? — спросил Джим. Голос вышел ровным — но рука уже легла на пояс, где всегда лежали карты.

Человек поднял руки — ладонями вперёд, жест мирный.

— Спокойно. Меня зовут Эдвард Споуден. Начальник оперативного директората ЦРУ, — он говорил медленно, давая каждому слову улечься. — Вы читали моё имя в папке, которую вам принесли с ужином. Стенограммы совещаний. Голос, который говорил «объект должен работать на нас добровольно». Это был я.

Джим не поверил сразу — но голос. Голос он помнил: в папке были не только стенограммы, но и расшифровки звукозаписи, и он перечитывал их трижды, и голос — спокойный, чуть картавый, с паузами в конце фраз — врезался в память сильнее любой страницы.

— Вы тот, кто говорил про план „Б“, — сказал Джим.

— Я тот, кто сказал на совещании: если он узнает план „Б“ — не сделает, — Споуден опустил руки. — И меня в эту комнату привела не вербовка. И не Фетисов, чьё имя вам пока ничего не говорит. Меня привело то, что я не смог додумать в своём кресле: чем всё это кончится для вас — и для нас.

Гвен шагнула чуть вперёд — не между ними, а рядом, на полшага позади Джима, так, как стоят те, кто выбрал сторону и не собирается её менять.

Споуден посмотрел на неё. Потом на Джима.

— Я просил прийти одному, — повторил он без нажима. — Не для того, чтобы вас разделить. Для того, чтобы разговор был проще.

— Она со мной, — сказал Джим.

— Вижу, — Споуден вздохнул. — Ладно. Раз уж вы здесь, давайте к делу.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист — не папку: лист. И говорил без бумаги, как человек, который выучил свою речь наизусть, потому что писал её четыре раза.

— Вы угроза национальной безопасности Соединённых Штатов, Джим. Не преступник — угроза. Это разные статьи и разные меры. Преступника судят. Угрозу — изолируют. Вчера вы читали, как это называется в бумагах: изоляция в учреждении закрытого типа, передача группе медико-технических исследований, режим медикаментозной стабилизации. Срок не ограничен. — Он дал паузе отработать. — Это не самая страшная часть. Самая страшная часть в том, что теперь, после Нью-Йорка, вам не нужно ничего доказывать. Вы человек, который уничтожил спецназ своей страны. Суд присяжных такого не оправдает. Даже такой, который сочувствует.

— Что с моими родителями? — спросил Джим.

— Не знаю, — честно ответил Споуден. — Леон мог приказать их схватить. Скорее всего, приказал. Но послушайте меня: как только вы уедете из страны — им не смогут удерживать американских граждан в застенках без вины. Конгресс не позволит. Личное дело Леона умрёт в комитете по надзору раньше, чем начнётся. В стране, где я работаю, за такое снимают с должностей быстрее, чем заводят дела. А российские власти, со своей стороны, помогут им выехать позже — в Россию, к вам. Это не жест доброй воли, это их интерес: им выгодно, чтобы вы были спокойны.

— Почему я должен верить хоть слову из этого? — спросил Джим. — Вы — человек, который подписывал за мной слежку. Вы знали, что они слушали мою мать.

— Знал, — Споуден не отвернулся. — И не остановил. Это моя строка в этом деле, и я не буду её вычёркивать перед вами — она всё равно останется. Но послушайте, что я говорю дальше, и решайте сами, врёт ли вам человек, который остался в своей стране, чтобы сказать вам это в лицо.

Он говорил без бумажки.

— Я предлагаю вам уехать из США. В Россию. Сейчас — потому что через сутки это будет невозможно: закроют границы по вашему профилю, аэропорты, трассы, все камеры АНБ от побережья до побережья. В США вы теперь не человек, вы операция. И операции не заканчиваются успехом для человека.

— России что мне надо? — Джим не сдвинулся. — Вы думаете, они kinder? Они точно так же захотят запереть меня в коробке. Может, даже с большей охотой.

— Может быть, — согласился Споуден. — Но пока — не хотели. Спецслужбы России не пытались на вас давить. Не пытались убить. Не устраивали вам спецобъектов с нейролептиками. Они просто хотят с вами связаться. И работать вместе. Причём — и это самое главное — они авансом предлагают вам политическое убежище и гражданство. Даже если вы не согласитесь работать на них. Подумайте об этом, Джим. Что им надо? Зачем им отдавать вам гражданство за просто так? А затем, что то, что вы уедете именно к ним, — лучшая реклама, которую они могут купить. «Американский солдат с суперсилой выбрал Россию» — одна эта фраза в сводках мира стоит больше, чем год разведопераций. Вы для них — не актив. Вы знамя. А знамя не запирают в коробке — знамя носят.

Джим молчал.

— У нас есть ещё полчаса, — сказал Споуден. — Потом надо будет уезжать. Отсюда мы идём через Канаду. Дальше — дипломатический рейс в Россию. И тогда все ваши беды закончатся. Все. Даже те, которые вы ещё не знаете, что у вас есть.

Джим думал.

Он смотрел на Гвен — на её бледное лицо, на сумку, которую она так и не успела собрать. Он вспоминал папку: «превентивное удержание». Вспоминал кладбище спецназа в пригороде, на котором сам себя похоронил как гражданина. Вспоминал мать, которая по вторникам ждала звонка, — и не могла ему позвонить, потому что её сын стал угрозой национальной безопасности.

Он не видел иного выхода. Ни одного. Канада выдаст. Европа не примет. Мексика продаст. Он стоял на краю и уже готов был согласиться —

но вдруг случилось нечто.

Из его руки вылетела карта — та самая карта, которую он оставил на Стрипе.

Карта с цифрой «1».

Она медленно поднялась в воздух между ними — и не была она похожа ни на что из того, что Джим видел за все эти месяцы.

Кайма вокруг неё горела красным — не отражённым светом, а собственным, зловещим, как угли под пеплом. На карте был изображён демон: бездонная пасть, глаза как расплавленная сталь, рога — с короной из них, из чёрных витых рогов, сплетённых в корону, которой венчают не королей. Внизу, под демоном, шла надпись, выведенная так, будто её прожгли в пергаменте:

ДЕМОН ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ.

Время вызова: 5 часов 59 минут 50 секунд.

И секунды на карте уже шли.

Джим оцепенел.

У него перехватило дыхание.

Впервые на карте появился таймер. Все карты, которые он знал, — железный самурай, водный элементаль, эликсир, карты-пластины — приходили без цифр, без обратного отсчёта, без приговора. Они были инструментами. Эта была повесткой.

И что-то ему подсказывало — та же глубина, из которой однажды пришли самурай и элементаль, — что это будет необычная дуэль.

Нет. Это был босс.

Очень сильный босс. Наверное, самый сильный за всё время.

У меня меньше шести часов, — понял Джим. — Шесть часов, чтобы выбрать место битвы и подготовиться. Шесть часов, чтобы увести бой от людей.

— Что за фокусы ты сейчас творишь? — Споуден сделал шаг назад, и впервые за всё время его голос дрогнул. Лампа склада отражалась в глазах человека, который пятнадцать лет читал чужие страхи по лицам, — и не читал ничего.

— Это не фокус, — сказал Джим. Карта погасла и исчезла — но таймер уже тикал в нём самом, тикал в крови. — Я не могу это контролировать. Совсем. Помнишь железного самурая? Водного элементаля?

Споуден кивнул — медленно. Он помнил: на Токийском куполе под дождём мальчишка с картами разнёс случайного японского киберспортсмена, а в Лондоне по сводкам прошла вода там, где не должно было быть воды. Он был начальником оперативного директората — он читал все сводки.

— Так вот. Сейчас будет демон, — сказал Джим. — И у меня только шесть часов, чтобы уйти из жилых кварталов и подготовиться к битве.

Споуден схватился за голову — обеими руками, как человек, которому за один вечер сломали всю картину мира.

— Так ты не контролируешь свою силу?

— Эта сила — и дар, и проклятие, — Джим горько усмехнулся. Он вспомнил, как полгода назад, на Стрипе, попросил её. Вспомнил жадную наивность того желания: хотел силы — не спросил, чем платят. — Я уже пожалел, что попросил о ней.

Таймер шёл. 5:47:12. 5:47:11.

Джим повернулся к Гвен — и всё остальное в мире отодвинулось.

— Ты должна ехать с ним, — сказал он. — Со Споуденом. Я смогу вас догнать где угодно — вы же знаете, что смогу. Просто езжайте в Канаду. Ждите меня там.

— Джим...

— Гвен. — Он взял её лицо в ладони. — Послушай меня. То, что сейчас проснётся, — нельзя смотреть. Никому нельзя смотреть. Особенно тебе.

Споуден уже говорил — быстро, деловито, потому что деловитость была последним, что держало его в равновесии:

— Посольство России в Оттаве. Шарлотт-стрит, 285. Скажете охране слово «Прометей» — вас примут, накормят, спрячут. Через них выйдешь на людей, которые решат всё остальное. — Он посмотрел на Джима: — Ты понял, что говоришь? Ты посылаешь её в посольство страны, которую твоя страна считает врагом.

— Она посылает себя, — сказала Гвен.

Она стянула с плеч его куртку, сложила — руки её не дрожали, потому что решение давно созрело, просто теперь оно обрело слова:

— Он прав. Я не могу смотреть, как ты с этим дерёшься. Но я могу быть там, где ты меня найдёшь. — Она повернулась к Споудену: — Значит, Канада?

— Канада, — сказал Споуден.

Джим обнял Гвен — крепко, так, что она почувствовала доспех под курткой снова, — и поцеловал её в губы. Потом прижался лбом к её лбу и прошептал:

— Я тебя люблю.

Гвен заплакала — тихо, без всхлипов, так плачут женщины, у которых нет времени на слёзы, но есть время на них всё-таки выкроить:

— Только вернись.

— Обещаю, — сказал Джим.

5:39:44. 5:39:43.

И Джим рванул из склада — к машине.

Надо было уехать из пригорода как можно дальше. Битва, которую он нёс в себе, не должна была накрыть ни один дом, ни одну школу, ни один газон, подстриженный ровнее почтовой марки.

Он знал только одно место вокруг, где не будет ни людей, ни домов, ни камер, ни патрулей, — и туда лежали два с половиной часа езды на запад, если Око не подведёт.

Таймер шёл.

Глава 27: Проект «Ясновидящий»

Капитолий, Вашингтон. День после резни.

Закрытое слушание в Специальном комитете Сената по разведке длилось четыре часа — и Леон выходил из него другим человеком.

Двенадцать сенаторов. Четыре часа вопросов — он отвечал на них и видел за голосами не любопытство, а ловушки. «Мистер директор, почему объект содержался вне судебной системы?» — «Мистер директор, кто санкционировал угрозы в адрес гражданского лица?» — «Мистер директор, что за группа захвата готовилась против семьи американского гражданина?»

Он говорил про национальную безопасность. Про угрозу беспрецедентного масштаба. Про то, что действия были вынужденными и согласованы на уровне исполнителей.

Сенатор от штата Огайо — старик с глазами генерального прокурора — закончил так:

— Мистер Леон, мы понимаем разницу между вынужденными действиями и превышением полномочий. Превышение полномочий в вашем случае фиксируется документально. У меня на столе рапорты, приказы и стенограммы. Готовьтесь к тому, что со следующей недели этим документам займётся прокуратура.

Уголовное дело за превышение полномочий. Официально, по всем правилам, с вызовами на допросы под присягой.

Леон вышел в коридор, дождался, пока за ним закроются двери, — и впервые за пятнадцать лет службы позволил себе опереться спиной о стену.

А потом выпрямился. Потому что была ещё одна новость, которая не давала ему выйти из игры, — и эта новость была размером с человеческий рост.

— Найти Споудена, — сказал он помощнику тихо. — Я должен узнать, зачем он это сделал. Из первых уст.

— Уже ищем, сэр. Телефон мёртв, счёт неактивен, легенда размыта. Он исчез чисто, сэр. Как исчезают только профессионалы.

— Он не исчез, — сказал Леон. — Он уехал к своему фокуснику. Найдите их обоих.

Совещание совместной группы. ФБР, полевое отделение Нью-Йорк. Тот же день.

Комната была перегружена: ЦРУ, ФБР, АНБ, министерство обороны, национальная гвардия — все, кто имел отношение к разыскиваемому мужчине в броне, который за сутки убил тридцать американских силовиков.

Представитель ФБР — сухой человек в очках, с лицом библиотекаря и голосом судебного пристава — закончил доклад и посмотрел на Леона. И в этом взгляде было то, что в коридорах спецслужб называют ведомственным презрением: старейшая форма пренебрежения, доступная федеральной машине.

— Позволю себе замечание, — сказал он. — Если бы вы сразу уведомили нас об этом вашем фокуснике — можно было бы избежать многих жертв.

Леон поднял взгляд.

— И каким же образом? — спросил он тихо. — Вы что, видите будущее?

— Нет, — представитель ФБР усмехнулся — впервые за всё совещание. — Но у нас есть тот, кто видит настоящее. Где бы оно ни было.

Он наклонился и положил перед Леоном секретное досье — жёлтое, с чёрными полосами, с грифом «Совершенно секретно // Особая важность». На обложке, под номером дела, стояло название:

ПРОЕКТ «ЯСНОВИДЯЩИЙ».

И фотография.

На фотографии был невзрачный парень лет двадцати — худой, с мешками под глазами, в застиранном худи с надписью «Metallica». Он сидел на скамейке и смотрел мимо камеры, как смотрят люди, которых никогда не искали и не находили.

Леон открыл досье.

Первые страницы — стандартные: имя, адрес, биография, тридцать лет жизни ничем не примечательного человека. Потом — графики. Потом — протоколы тестов. И на пятой странице Леон замер.

«Объект демонстрирует устойчивую способность к извлечению актуальной информации о любом местоположении без инструментальных средств и физических ограничений. Точность позиционирования: 98,4%. Задержка: от 0 до 40 секунд. Объект не различает: секретность, экранирование, глубину, дистанцию. Объект видит настоящее — везде».

Леон перечитал абзац. Потом поднял взгляд на представителя ФБР — и в голосе его впервые за сутки не было сдержанности.

— И вы всё время скрывали его?

— Как вы скрывали вашего фокусника, — представитель ФБР улыбнулся без улыбки. — Теперь мы квиты, мистер Леон. — Он достал рацию: — Мы можем узнать, где он сейчас. Нам потребуется пять минут.

Леон неохотно кивнул. Ему не нравилось быть должным конкурирующему ведомству — но деваться было некуда. Его собственные каналы не видели объекта уже двенадцать часов.

— Действуйте.

Пустошь, западная Пенсильвания. Таймер: 4:05:21.

Джим выехал за город к четырём часам дня и гнал на запад, пока пригороды не сменились лесами, а леса — холмами с выжженной травой.

Пустырь он нашёл на втором часу: обширное поле — километры в каждую сторону, ни одного дома, ни одной фермы, ни одной дороги, кроме старой грунтовой, по которой не ездили годами. По карте — заброшенные разработки, давно исчерпанные и брошенные.

Здесь никого нет на километры. Здесь можно.

Таймер: 4:05:21.

Теперь — оружие и доспехи.

Джим обошёл поле по кругу, запоминая рельеф: холмик слева, рощица редких берёз вдали, ржавая цистерна, вросшая в землю. Потом вызвал полный набор — доспех развернулся по телу, мечи легли за спину, карты встали в пояс.

А потом он сделал то, чего не делал ни разу за всю эту войну.

Он просто сел.

На землю. В доспехе. Спиной к камню.

И начал восстанавливаться.

Он не знал, как выглядит демон. Не знал его скорости, его силы, его слабостей. Но он знал себя: за последние сутки он потерял кровь, сон, спокойствие и почти всё, что называется «нормальная жизнь». Битва требовала полных ресурсов — а у него не было и половины.

Время тянулось очень долго.

Солнце прошло верх и начало сползать к горизонту. Джим сидел неподвижно и слушал своё тело: восстанавливался дыханием, восстанавливался тишиной, восстанавливался тем, что наконец — впервые за недели — позволил себе ничего не делать. Таймер тикал в крови: 3:44:09. 3:21:55. 2:58:40. 2:12:07.

И через четыре часа над пустошью зашумели винты.

Джим поднял голову.

Вертолёты полиции — три штуки — шли на него по прямой, низко, как хищные птицы.

Джим был в шоке.

Как?

Он выбрал пустырь по карте. Он не оставил следов. Он ехал без фар. Он был невидим. Как?!

Но времени не было.

Вот-вот вырвется босс — и невольные свидетели могут пострадать. Он должен был уже сейчас увести бой от любых людей, которые могли здесь оказаться, — а вместо этого люди приезжали к нему.

Стали прибывать фургоны со спецназом. Военные броневики с тяжёлым оружием — на гусеницах, с башнями. Машины выстроились в цепь по периметру пустоши, и пустошь осветили десятки фар — слепящий круг света, от которого не осталось ни одной тени.

Джима теперь восприняли всерьёз.

Навскидку — два вертолёта и несколько десятков военных машин и фургонов. Около двухсот человек с тяжёлым вооружением: крупнокалиберные пулемёты, противотанковые комплексы, миномёты, автоматические гранатомёты.

С этим будет невероятно справиться, — подумал Джим.

И не подумал бежать. Потому что бежать было некуда — и потому что было уже поздно: таймер стоял на 00:01:12, и рушиться могло в любую секунду.

Послышался голос через громкоговоритель — усиленный, металлический, оттолкнувшийся от пустоши и улетевший в темнеющее небо:

— Джим Винчестер! Говорит майор вооружённых сил США Макс Буш! Положите оружие на землю и снимите доспех. В противном случае мы откроем огонь. Это последнее предупреждение!

Уже смеркалось. Но фары светили ярко, как днём.

Джим стоял с поднятыми руками и ждал развязки.

Голос стал нетерпеливым:

— Повторяю ещё раз! Положите оружие на землю и снимите доспех — или мы от...

И вдруг карта с демоном вылетела из руки Джима.

Самопроизвольно.

Он не звал её. Не хотел её. Не собирался. Но таймер кончился — и карта, как вырвавшаяся собака, сорвалась с места и пошла через пустошь — низко, быстро, неотвратимо — и врезалась в середину строя армии.

На земле образовался рваный провал — длиной тридцать метров, шириной десять. Земля разверзлась, как разрубленный хлеб, и в неё провалилось пара грузовиков и фургон с людьми. Человек пятнадцать свалилось туда же — с криками страха, потому что никто из них не понимал, что происходит, и от этого крик был громче всякого понимания.

И оттуда вырвался ОН.

Демон преисподней.

Колоссальный высший демон — ростом с пятиэтажное здание — поднялся из провала, как поднимается гора, которой позволили встать. Обугленные крылья раскинулись за спиной — горелые, чёрные, рваные по краям, но живые: они дышали. Кожа его была из застывшей лавы — тёмная, трещиноватая, и сквозь трещины сочился огонь, так что демона, казалось, пронизывает внутреннее солнце.

Он обладал разрушительной физической мощью — это было видно сразу, по тому, как он одним ударом плеча отбросил в сторону бронемашину, как картонную коробку.

Но главным его оружием был огонь.

Демон открыл пасть — бездонную, полую, уходящую внутрь дальше, чем позволял объём головы, — и из неё ударил направленный поток огня. Не пламя. Не вспышка. Струя — под колоссальным давлением, подобная струе огромного газосварочного аппарата — голубая в сердцевине, ослепительно-белая на краях, прожигающая любые стандартные барьеры.

Первая бронемашина, по которой прошёл поток, — исчезла. Не сгорела. Не разрушилась. Исчезла: металл, оптика, двигатели, оружие, человек внутри — всё это прошло через плазму и не оставило ничего, кроме дымящегося кратера в форме силуэта.

ста восьмидесяти пяти человек в кольце фар.

Джим — один.

И Демон.

Глава 28: Демон преисподней

Пустошь, западная Пенсильвания. Сумерки.

Демон атаковал без разбора — всех подряд.

Он не искал командиров. Не выбирал технику поопаснее. Не читал построений. Он просто шёл — и всё, что попадалось ему на пути, переставало существовать.

Люди стреляли в него из всех орудий. Автоматные очереди искрились о лавовую кожу, как горстки песка о броневую плиту. Пулемёты били длинными, надсадными очередями — и только тяжёлые крупнокалиберные пулемёты и ракеты могли причинить ему хоть какой-то вред: ракета вспыхивала на его груди тусклым ожогом, калиберная пуля вышибала искру из трещин в застывшей лаве.

Демон взревел от очередного попадания — и пошёл в рукопашную.

Он двигался очень резво для такой махины. А люди — нет.

Демон врывался в строй машин и людей, собирая кровавую жатву. Удар лапы — и бронемашина ложилась на бок, как опрокинутый стул. Шаг — и фургон с экипажем сплющивался в землю. Он двигался сквозь строй, как коса движется сквозь траву: не глядя, не выбирая, не останавливаясь.

Иногда он атаковал своим огнём изо рта — и так уничтожил все три вертолёта. Поток бил в небо наискось, и вертолёты, уклоняясь, падали в собственные осыпающиеся тени — один обрубил хвостом верхушку берёзы, второй взорвался в воздухе, третий рухнул у самой кромки рощи и не вспыхнул даже: поток выпил из него всё раньше, чем дотронулся.

Джим пока стоял в стороне и пытался атаковать его издалека картами.

Карты врезались в лавовую кожу и падали вниз — обожжённые, без толку.

Они показывали мало результата.

Нет. Ими демона не завалить.

Вблизи демона окружала испепеляющая аура огня. Было жарко так, будто стоишь рядом с доменной печью: воздух дрожал, трава на пятачке вокруг демона тлела, не успевая сгореть, — просто тлела, синеватым дымком. Автомобили у его ног начинали плавиться — стёкла оплывали, сталь провисала, резина уходила чёрными лужицами.

Лезть к нему в ближний бой было самоубийством.

Джим это понимал.

Но его лучшее оружие — катана самурая — не могла до него достать. Пять этажей. Полсотни метров. Меч — не ракета, катана не летала.

И Джим стал лихорадочно смотреть свои способности и карты.

Карты выстроились перед внутренним взором один за другим — как будто сама система подсказывала, в каком порядке их читать:

[РАНГ: B. ТАКТИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ — ТЕНЕВОЕ СОКРЫТИЕ]Тип: модификатор колоды (слот: любой).Свойства: позволяет прятаться и двигаться в тенях. Носитель сливается с любой тенью, сохраняя подвижность.

[РАНГ: C. ТАКТИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ — ОСКОЛОК ВЕЧНОЙ ЗИМЫ]Тип: модификатор колоды (слот: любой).Свойства: позволяет заряжать стальные карты морозной энергией. Поражённые карты замораживают цель: вода теряет подвижность, сталь становится хрупкой.Дополнительный эффект: [СЕРДЦЕ ПРИЛИВА] — способен поглощать влагу из окружающей среды, восполняя запас энергии карты.

[РАНГ: C. ТАКТИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ — СЕМЯ ЛИАНЫ]Тип: экипировка (слот: левая рука).Свойства: позволяет материализовать из карт живые шипастые лианы. Могут использоваться для захвата, опутывания и создания барьеров.Дополнительный эффект: [ЯД ГНИЛИ] — лианы выделяют токсин, замедляющий регенерацию врагов.

Все они выстроились в один ряд.

И план сложился сам — из трёх шагов, как сложная фигура в эндшпиле.

Надо сначала обездвижить демона. Лианы. Яд гнили — чтобы не отрастал. Потом покрыть себя морозными картами — чтобы жар доменной печи не убил меня раньше времени. И теневое сокрытие поможет подойти на дистанцию удара.

Джим начал действовать.

Первым — мороз. Он зарядил карты Осколком вечной зимы и провёл ими по своим доспехам — и доспех побелел, заиндевел, из брони сделал ледяного человека. Пар от жаркого воздуха поднимался от него сплошным белым столбом: ледяная фигура посреди раскалённой пустоши — самое нелепое и самое правильное, что можно было придумать против огня.

Затем, повинуясь его воле, карты отправились в ноги демона.

Демон, с упоением продолжая убивать мелких людишек, не заметил тонких стальных пластин, летящих на малой высоте, — у него было слишком много других дел. Карты врезались в его ноги — в колени, в голени, в подошвы — и следом из них стали вырастать лианы.

Шипастые, живые, ядовитые — они впивались в плоть демона, обвивали ноги, тянулись к земле, к вросшей цистерне, к любому якорю, и стали обездвиживать его. Каждая лиана вбивала в него шипы и впрыскивала яд гнили — токсин, замедляющий регенерацию.

Демон опять взревел от боли — и начал рвать с себя лианы. Рвал с рёвом, с хлопками рвущейся зелёной ткани, с фонтанами тёмной крови из мест, куда входили шипы. Лианы не отпускали. Лианы были написаны на то, чтобы не отпускать.

Но Джим понял: они не смогут долго его удержать.

Остался последний аккорд.

Джим слился с тенью — со своей собственной, короткой и косой в свете десятков фар, — и рванул на максимальной скорости к демону.

Внутри тени мир сжимался: он не бежал — он протекал. Метры проходили сквозь него, как вода сквозь сети.

Но вблизи демона теней не было — жар и десятки фар выжигали всё до последней полоски тьмы. Поэтому Джим вынырнул как можно ближе — сзади демона, в единственной полутени за его обугленными крыльями, — и взлетел в высоком прыжке, занося меч.

Пять этажей. Двадцать метров над землёй. Катана над затылком, где у демона, наверное, было что-то похожее на мозг.

Но тут демон показал, что он совсем не прост.

Он резко развернулся — быстрее, чем позволяла любая физика такой туши, — и схватил Джима своей левой рукой. Ладонью, размером с кузов грузовика, — цепко, безошибочно, как ловят не добычу, а блоху.

И на его лице появилась улыбка.

Джим был шокирован.

Он не зверь. Он понимает. Он улыбается.

Затем демон стал сжимать кулак.

Джиму показалось, что у него затрещали кости. Ледяной доспех хрустел первой скорлупой, потом вторым слоем, — и на автомате, не думая, не решая, он пожелал, чтобы карты мороза выстроились в шипы вокруг тела.

И они это сделали.

Десяток заряженных зимним холодом карт развернулись вокруг него частоколом острых ледяных граней — и попутно пробили руку демона. Шипы вошли в ладонь, в пальцы, в запястье — и заморозили: лавовая кожа вокруг ран пошла белым инеем, чёрные трещины расползлись по всей кисти.

Демон издал рык — короткий, злой, почти человеческий — и бросил Джима.

На пятьдесят метров.

Джим пролетел через пустошь, попутно снеся броневик и фургон, — пролетел вместе с ними, кувыркаясь в воздухе, ударяясь о металл, — и свалился на землю, пропахав борозду длиной семь метров.

Из его рта хлынула кровь.

Он лежал в собственной борозде, в доспехе, покрытом трещинами инея, и понимал простую вещь: он был на грани истощения.

Демон был слишком силён.

Демон сделал всего один шаг — и приблизился на тридцать пять метров. Его шаг длился меньше секунды и накрывал полсотни метров земли.

Из его рта вырвался огонь.

Поток — тот самый, голубой в сердцевине, — пошёл к Джиму наискось, по земле, выжигая перед собой всё.

Джим выставил перед собой все морозные карты в виде щита.

Карты легли веером — и поток ударил в них. Лёд встретил плазму. Карта держала. Вторая держала. Щит раскалялся снаружи, держал внутри — но Джим чувствовал, как таят силы: каждая секунда под потоком стоила минуты жизни.

Долго так продолжаться не могло.

Силы таяли.

И Джим снова оказался на грани гибели.

Лихорадочно думая, как спастись, он решил рискнуть всем.

Теневое сокрытие. Я могу слиться с тенью. Но я нахожусь под светом огня — и рядом нет тени.

А меч может.

Меч лежал рядом, в борозде, в двух метрах. Если направить его прямо на демона — тот легко отобьёт. Но не нужно прямо. Нужно через тень.

Меч полетел назад — к ближайшей тени: к чёрному профилю перевёрнутого броневика — и нырнул в неё. Растаял в темноте, как нож в воде.

Затем вынырнул из тени за спиной демона.

Поднялся на пятьдесят метров вверх — на максимальной скорости, на которую был способен, — навис над обугленными крыльями, над расколотой короной рогов.

И врезался прямо в затылок демона.

Пробил голову.

И упал рядом с Джимом — в борозду, звякнув о камень, как падает обычный меч, закончивший работу.

У Джима окончательно кончились силы.

А демон издал предсмертный рев.

Рёв шёл из самой глубины — из-под земли, из-под мира, — и катился над пустошью, срывая с берёз последнюю листву.

Из отверстия в затылке вдруг вырвался ослепительный красный луч.

Он пронзил небеса — до стратосферы — и там развеял­ся.

Это продолжалось долгие пять секунд — пять секунд, на протяжении которых на многие километры вокруг видели это световое представление.

И даже спутники в космосе.

Джим лежал на земле и тяжело дышал.

Доспехи разваливались на его теле — пластины расстёгивались одна за другой, обнажая раны. Левый бок был пробит когтем демона — не рассечён, а именно пробит: рана уходила внутрь, и из неё, дыша в такт дыханию, выходила кровь. Также давали о себе знать многочисленные внутренние травмы от броска — каждое дыхание отдавалось тупым ударом в рёбра, каждое движение неслось болью по всему телу.

Джим понял, что он умирает.

Понял спокойно — так, как понимают вещи, которые не оставляют вариантов. Рана была смертельная. Он знал это так же ясно, как знал таблицу умножения: кровь шла слишком много, слишком ровно, слишком спокойно.

Он взял эликсир восстановления и еле смог его выпить.

Горло уже не хотело глотать — он заливал эликсир в себя волей, а не желанием. Прохладная тяжесть прокатилась по телу — усталость отхлынула, кровь перестала выходить наружу...

Но затем он с ужасом понял, что он не работает.

[ПРЕДМЕТ: ЭЛИКСИР ВОССТАНОВЛЕНИЯ] Тип: расходуемый (ограниченное применение: 5).Свойства: мгновенно заживляет несмертельные раны, останавливает кровотечение, снимает физическую усталость. Не восстанавливает ментальную энергию. Не действует на смертельные повреждения.

Не действует на смертельные повреждения.

Шесть слов, которые он читал сто раз и никогда не слышал.

Кровотечение остановлено. Усталость снята. А рана — та, что убивала его изнутри, — осталась при нём. Эликсир не лечил смертельное. Он только давал силы умереть позже и в полном сознании.

Это значило, что он сейчас умрёт от этих повреждений.

Джим решил действовать по-другому.

Он взял ещё один эликсир — и просто вылил его на рану.

И тут же закричал от боли.

Рану будто полили расплавленным металлом. Огонь не протекал сквозь кожу — он прожигал её, входил в плоть, выжигал всё, что не должно было там быть. Из раны повалил чёрный дым — густой, жирный, с шипением, как если бы из тела выходило что-то, чего в теле быть не должно.

Джим бился в собственной борозде и не мог остановить крик.

Но через секунду боль исчезла.

Исчезла — вся, разом, как выключили. И бок стал заживаться: края раны стянулись, и покрываться розовой кожей — новой, чистой, как кожа после ожога много лет спустя.

Джим лежал и смотрел на свой бок, дыша ртом.

Наружно — работает. Через рану. По крови — нет.

Система не была щедрой. Но у неё были щели, и Джим только что нашёл в них жизнь.

Достав последний эликсир, он выпил его.

Внутри всё снова загудело — и переждав неприятные ощущения регенерации, Джим наконец смог встать.

Он поднялся — медленно, держась за перевёрнутый броневик, — и оглядел пустошь.

Этот бой очень сложно ему дался. Несколько раз он был на грани смерти. Но всё-таки победил.

И тут он вспомнил о награде.

За такого демона по любому полагалась королевская награда.

Он подошёл к туше демона — она уже стала таять чёрным дымом: лавовая кожа рассыпалась в пепел, крылья скукоживались, и только исполинский силуэт ещё держался в воздухе, как контур, из которого ушла краска.

Людей поблизости не было видно.

Джим оглядел пустошь — и понял, что видит перед собой не поле боя. Поле боя — это когда обе стороны ещё стоят. Здесь лежала бойня.

Около ста пятидесяти человек погибло — считая тех, кто упал в провал вместе с грузовиками и фургоном. Сто пятьдесят. Из двухсот. Остальные убежали — в темноту, в рощу, куда глаза глядят, — и Джим не осудил их ни на секунду.

Их готовили к войне с людьми, — подумал он. — А не с непобедимыми демонами.

Они сделали всё, чему их учили. Стреляли залпами, держали строй, вызывали авиацию — и всё это было правильно. Правильно — против людей. Против армий, у которых есть страх, ноги и предел терпения. Но у демона не было ни страха, ни предела, ни даже понятного понятия «смерть» — и против него не помогала выучка, не помогали машины, не помогало ничто из того, на чём стояла вся военная машина двадцатого и двадцать первого века.

Они пришли на войну двухсотлетней давности — и встретили существо из легенд.

И Джим увидел карту.

Она лежала там, где туши касалась последняя частица, — и тоже была с красной зловещей каймой.

Взяв её в руки, Джим прочитал описание.

С каждым словом его брови поднимались всё выше и выше.

[КАРТА ОТРИЦАНИЯ] Тип: расходуемый (ограниченное применение: 1).Свойства: при активации вырывает пользователя из реальности на одну минуту времени.

Джим перечитал. Потом ещё раз.

Вырывает из реальности. На одну минуту.

Он смотрел на карту — маленькую, лёгкую, не тяжелее игральной, — и чувствовал, как холодеет спина. Не от мороза. От того, что он держал в руке то, чего не понимал ни один человек на Земле. Не оружие. Не инструмент.

Отмена.

Джим принял решение изменить маршрут, отказавшись от первоначального плана. Путь к спасению обернулся новой, тщательно просчитанной ловушкой, которая заставила его сменить направление и развернуться на север — к ледяным рубежам Аляски.

Ниже представлено продолжение истории — следующая глава, где Джим сталкивается с абсолютной, пугающей осведомленностью неизвестного противника и отправляется выручать своих близких.

Глава 29: След на снегу

Два дня Джим пробирался к канадской границе, практически не выходя на свет. Ноябрьская Пенсильвания сменилась холодными лесами штата Нью-Йорк. Юноша двигался вдоль автомобильных трасс, перетекая из одной придорожной тени в другую благодаря «Теневому сокрытию». Черный доспех под кожей молчал, но рана на боку, прижженная эликсиром, все еще глухо ныла при каждом резком движении. Ментальная усталость копилась в затылке тяжелым свинцовым обручем, но мысль о Гвен и родителях, которые должны были укрыться в Оттаве, гнала его вперед.

К исходу вторых суток Джим вышел к пограничному рубежу. Перед ним в морозной дымке светились огни канадского пропускного пункта. Вдоль досмотровых зон тянулся высокий сетчатый забор, опутанный колючей проволокой. Джим замер в тени густого кустарника, настраивая Око предчувствия на поиск слепых пятен в системе наблюдения. На шее пониже затылка разлилось знакомое тепло: Око безошибочно указало на стометровый отрезок забора, где объективы поворотных камер мазали по земле, оставляя мертвую зону.

Он бесшумно скользнул к сетке. Но стоило ему приблизиться к бетонному основанию столба, как взгляд наткнулся на нечто инородное. Прямо на ржавом металле забора, на уровне глаз, был наклеен ровный листок белой бумаги, защищенный от сырости прозрачным скотчем.

Джим присмотрелся, и кровь застыла в его жилах. На листке размашистым, до боли знакомым почерком было выведено всего несколько слов: «Джим, прочти это». И внизу стояла подпись: «Гвен».

Юноша замер в оцепенении. Сердце глухо и сильно ударило в ребра. Откуда здесь этот листок? Это была Гвен? Но как она могла оказаться на этой глухой пограничной полосе раньше него, если Споуден вез ее по запасному маршруту? Каждая линия ее почерка кричала об опасности. Это не был намек на спасение — это был указатель.

Джим судорожно огляделся. Вокруг стояла звенящая ночная тишина, прерываемая лишь далеким гулом моторов на КПП. Око предчувствия молчало: ни пули, ни скрытые бойцы не летели в его сторону. Внутри слепого пятна камеры, прямо под столбом, лежал крупный, припорошенный инеем камень. Джим присел, Перчаткой Аспида легко сдвинул валун в сторону и обнаружил под ним небольшую шкатулку из темного пластика.

Крышка поддалась с сухим щелчком. Внутри лежало сложенное вдвое письмо, плотная пачка стодолларовых купюр и новенький, пахнущий типографской краской заграничный паспорт.

Джим развернул лист. Текст был отпечатан на машинке: «Твои родители, Гвен, а также Споуден у нас. Садись на самолет и прилетай на Аляску, на базу Эйельсон, ангар номер четыре. Тебя никто не остановит. Но если не прилетишь — участь твоих родных в наших руках».

Джима словно окунули в ледяную воду. Воздух застрял в легких, а пальцы в углепластиковой перчатке едва не порвали бумагу. Он целую минуту смотрел на ровные строчки письма невидящими глазами, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Лэнгли, Ясенево, Пекин — все их сложные многовекторные сети, агенты, шпионы и спутники оказались ничем перед этой пугающей, абсолютной осведомленностью.

Его вели незримо. Кто-то смог с точностью до метра предусмотреть, что он сбежит из Виргинии, откажется от Вегаса, выберет именно этот пограничный пост и подойдет именно к этому столбу. Кто-то знал, что он прочитает письмо, и предусмотрительно оставил здесь деньги на дорогу и его собственный паспорт — только совершенно новый, на другое имя, с безупречными отметками. Они что, и это предусмотрели? Его мысли, его инстинкты, его страхи были просчитаны как ходы в детской игре.

Джим с яростью швырнул листок на снег. Ему некуда было деваться. Весь мир сузился до одной точки на карте. Его родные были на Аляске, в плену у призрака, который управлял реальностью с пугающей легкостью. Значит, его дорога лежала туда.

Юноша резко выпрямился. Он больше не собирался прятаться. Теневое сокрытие растаяло, доспех ушел под кожу. Джим открыто, чеканя шаг, пересек пограничную линию прямо под прицелом ошарашенных камер. Пограничники на посту канадской стороны даже не успели вскинуть карабины: парень просто швырнул им под нос безупречные документы, прошел контроль за тридцать секунд, поймал первое попавшееся такси у обочины и приказал гнать в ближайший международный аэропорт.

Через два часа он уже стоял в терминале, покупая билет на ближайший транзитный рейс до Фэрбанкса. В его кармане лежали чужие деньги и чужой паспорт, но внутри Повелителя Карт разгоралось то самое холодное, ртутное пламя, которое не подлежало чужому расчету. Они хотели, чтобы он прилетел. И он прилетит. Но ангар номер четыре станет местом, где их безупречный план встретится с яростью Бездны.

Глава 30: Эшелон Апокалипсиса

В зале совещаний Лэнгли пахло застоявшимся сигаретным дымом, остывшим кофе и тем специфическим, липким страхом, который возникает, когда государственная машина начинает работать на холостом ходу. Какое это было совещание по счету за последние трое суток — никто уже не считал.

Леон сидел во главе стола, уставившись в одну точку перед собой и не видя ничего. Перед ним на экранах горели спутниковые снимки пустоши в Пенсильвании. Операция по захвату Джима Винчестера вновь провалилась с треском. Хотя это уже мало кого удивляло. Удивительно и жутко было другое — всю группировку элитных военных и спецназовцев буквально растоптало и сожгло какое-то мистическое чудовище ростом с пятиэтажный дом. Аналитики ФБР, опираясь на данные своего секретного объекта «Ясновидящего», вынесли однозначный вердикт: вероятность того, что этого монстра вызвал сам Джим, составляла 100%.

Потери были катастрофическими. Пятнадцать человек пропали без вести в разверзшемся земляном провале, около ста сорока убиты на месте, еще пятнадцать тел пока не нашли в обугленных кратерах. Лишь тридцать человек — легкораненые и те, кому повезло оказаться на самой кромке оцепления — смогли в панике убежать. Это было полное, безоговорочное фиаско. Единственное, что хоть как-то утешало Леона, — теперь эта чудовищная вина ровным слоем ложилась на все ведомства сразу, а не только на ЦРУ. Подписи под приказами стояли коллективные.

Но следом за разгромом в Пенсильвании последовал второй доклад, оказавшийся для директора ЦРУ настоящим ударом под дых. Эдвард Споуден — его правая рука, начальник оперативного директората — оказался двойным агентом, четырнадцать лет сливавшим информацию в Ясенево для СВР. Это тоже выявил «Ясновидящий». Тот самый подопытный ФБР, невзрачный парень в застиранной толстовке, запертый в подземном бункере, читал реальность как открытую книгу. Именно «Ясновидящий» помог перехватить беглого Споудена вместе с Гвен на полпути к границе, а затем предложил простой по своей гениальности план. Привезти их всех, включая изъятых из Вегаса родителей Джима, в секретный укрепленный бункер под военной базой Эйельсон на Аляске. И оставить парню весточку на пограничном посту. Обычное письмо, новый паспорт и деньги. «Ясновидящий» абсолютно точно просчитал, что Джим сам как миленький явится в эту ловушку. Потому что не сможет иначе, когда на кону жизни тех, кого он любит.

Тяжелые дубовые двери зала совещаний с грохотом распахнулись. В комнату стремительным, тяжелым шагом вошел министр обороны США Роберт Бейтс. Вся присутствующая элита спецслужб рывком встала со своих мест, вытягивая спины.

Министр резко махнул рукой, даже не глядя на них: — Садитесь.

Он прошел к торцу стола, бросил на полированное дерево увесистый стеклянный планшет и оперся на него тяжелыми кулаками. Бейтс выглядел как человек, который не спал неделю, но внутри него двигался стальной стержень абсолютной, безжалостной исполнительности.

— Итак. С докладом все ознакомились? — голос министра прозвучал как удар наковальни. Все в зале синхронно кивнули. — Отлично. На экстренном совещании в Генштабе мы с господином президентом и генералами детально обсудили сформировавшуюся обстановку. И она напрямую угрожает национальной безопасности Соединенных Штатов Америки. Как министр обороны, я обязан превентивно ликвидировать любые угрозы нашей стране. И сейчас мы столкнулись с угрозой мирового масштаба. Этот недоносок, Повелитель Карт, полностью вышел из-под контроля.

Бейтс сделал паузу и бросил пронзительный, леденящий взгляд на директора ЦРУ: — Хотя, открытым остается вопрос — был ли он вообще когда-либо под вашим контролем, Леон?

Директор виновато опустил взгляд, чувствуя, как под воротником рубашки проступает холодный пот. Возразить было нечего.

— Слава богу, что ФБР не зря ест свой хлеб, — Бейтс коротко кивнул в сторону представителя Федерального бюро, и тот степенно склонил голову в ответ. — Их подопытный предложил очень смелый, но в то же время абсолютно реалистичный план. Заманивать Джима Винчестера на Аляску было единственным верным решением. Он уже пересек границу и летит в Фэрбанкс. Там, в подземном бункере базы Эйельсон, парню будет предложен окончательный ультиматум. Либо он присягает на верность народу Соединенных Штатов и передает все свои мистические ресурсы под контроль Пентагона, либо...

Министр на секунду замолчал, и в зале воцарилась такая плотная тишина, что было слышно, как гудят люминесцентные лампы под потолком.

— Либо мы сотрем его к чертовой матери. Буквально. Не позднее двух часов назад по моему личному приказу в бункер под базой был доставлен тактический ядерный заряд малой мощности и детонатор с дистанционным шифрованным взрывателем. Если переговоры пройдут неудачно, если этот щенок проявит хоть каплю упрямства — мы ликвидируем угрозу раз и навсегда. Всем все понятно?

Леон сглотнул вязкую слюну и, переборов животный страх перед министром, осмелился подать голос: — Господин министр... Но как же наши военнослужащие? Как персонал базы Эйельсон, гражданские лица, ученые? Бункер находится прямо под ними. Взрыв уничтожит объект целиком.

Роберт Бейтс медленно повернул к нему лицо, и его глаза сузились до двух свинцовых щелей. Голос министра опустился до леденящего шепота: — На войне не бывает без потерь, Леон. И эту войну нам объявил Джим Винчестер в тот момент, когда пустил на фарш наших солдат в Пенсильвании. А мы эту войну закончим. Любой ценой. Все, брифинг окончен. Все за работу.

Министр резко развернулся и вышел, оставив за спиной онемевший зал. Леон медленно опустился в кресло. Ловушка на Аляске была заряжена ядерным тротилом, и Джим Винчестер уже летел прямо в ее эпицентр.

Для полноты картины и сохранения баланса сил в этой международной шахматной партии добавим важное отступление, раскрывающее реакцию Москвы на провал агентурной сети и хаос в Пенсильвании.

Ниже представлено продолжение истории — сцена в Ясенево, где генерал Фетисов подводит первые итоги катастрофы и готовится к тяжелому разговору на самом верху.

Глава 31: Ясенево. Предчувствие шторма

В кабинете директора СВР в Ясеневе окна были плотно зашторены, но даже сквозь тяжелую ткань душная московская оттепель казалась ненастоящей. На огромном настенном экране без звука транслировался прямой эфир американского телеканала CNN. Кадры с вертолетов сменяли друг друга: перекрытые шоссе в Пенсильвании, бесконечные вереницы военных броневиков, дымящиеся воронки посреди выжженного поля и лица испуганных репортеров.

Вся пресса США гудила как потревоженный улей. Бойню такого колоссального масштаба администрация Вашингтона оказалась не в состоянии скрыть или замять стандартными формулировками про «технологический инцидент».

Полковник Виктор Сергеевич вошел без стука, держа в руках красную папку с пометкой «Молния». Его лицо было бледным, а под глазами залегли глубокие тени. — Алексей Вячеславович, — глухо начал он, аккуратно кладя папку на сукно стола. — Докладываю. Информация от технической разведки подтверждена. Наши спутники зафиксировали в Пенсильвании локальную гравитационную аномалию и мощнейший тепловой выброс плазменного характера. Подробностей с земли до сих пор нет — американцы полностью зачистили и блокировали весь район. Но по метаданным перехвата военных частот Пентагона, потери силовиков превышают полторы сотни человек.

Фетисов медленно снял очки и потер переносицу. Подобный разгром геополитического соперника на его собственной территории в любой другой день искренне порадовал бы старого генерала, но не сегодня. На фоне этого триумфа анархии пришла вторая, черная весть.

— И главное, товарищ генерал армии... — Виктор Сергеевич сглотнул. — Поступил шифрованный сигнал из Виргинии. Наш глубоко внедренный источник «Коммутатор» — Эдвард Споуден — полностью провалился. Связь с ним потеряна двое суток назад. Контрразведывательный отдел ФБР взял его прямо на трассе, вместе с девчонкой Винчестера. Похоже, у американцев внутри системы появился какой-то неизвестный нам поисковый ресурс. Споудена сдали чисто, без шансов на эвакуацию.

Кабинет погрузился в тяжелую, звенящую тишину. Четырнадцать лет кропотливой, ювелирной работы по выстраиванию цепочки «Коммутатора» в Лэнгли только что сгорели дотла. Фетисов поднялся со своего кресла, подошел к окну и отодвинул край тяжелой портьеры. За стеклом серые ноябрьские сумерки медленно опускались на Ясеневский лес.

На душе у старого разведчика было неспокойно. Интуиция, выработанная за сорок лет оперативной работы в горячих точках по всему земному шару, сейчас буквально кричала об опасности. Это не было обычным огорчением от потери ценного агента или тревоги из-за срыва вербовки Повелителя Карт. Это было тупое, звериное предчувствие того, что мир стремительно катится к чертям, и точка невозврата уже пройдена. Споуден, Гвен, родители мальчишки — все они исчезли из информационного поля одновременно. Вашингтон замолчал, ФБР стягивало резервы, а Пентагон переводил стратегическую авиацию в режим повышенной готовности.

«Они готовят финал», — подумал Фетисов, глядя на темные силуэты деревьев. — «Жесткий, кровавый финал, в котором фигуры на доске просто сметут со стола вместе с самой доской. Но интуицию к официальному делу не пришьешь».

Генерал повернулся к полковнику, его взгляд снова стал холодным и собранным. — Виктор Сергеевич, готовьте шифрованный канал связи. Мне нужен полный, структурированный доклад для куратора от Администрации Президента. Лично. Пропишите всё: от провала «Коммутатора» до спутниковых снимков Аляски — у меня есть подозрение, что именно туда американцы потащили свои заложников. Мы должны доложить на самый верх о реальном положении дел с Повелителем Карт до того, как в Белом доме нажмут на какую-нибудь кнопку.

— Будет сделано, Алексей Вячеславович, — полковник коротко кивнул и быстро вышел из кабинета.

Фетисов подошел к столу, посмотрел на шахматную доску, где белая ладья все еще держала шах черному королю, и резким движением руки смел все деревянные фигуры в ящик. Игра по правилам закончилась. Начался обратный отсчет.

Глава 32: Реквием по иллюзиям

Турбулентность мелко била по фюзеляжу Боинга, летящего сквозь ледяную ночь Юкона. В полупустом салоне эконом-класса тускло горели дежурные лампы. Джим сидел у иллюминатора, прижавшись лбом к ледяному двойному стеклу, за которым расстилалась непроглядная, мертвая чернота севера. Пассажиры вокруг дремали, укутавшись в пледы, и никто из них не догадывался, что рядом с ними летит самый разыскиваемый человек на планете. Враг американского государства номер один.

Джим смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Обычные человеческие ладони, длинные пальцы иллюзиониста. Он вспомнил, как полгода назад крутил перед зеркалом в своей девятнадцатиэтажной каморке копеечные фокусы. Вспомнил ту чистую, наивную детскую мечту — стать великим магом, вызывать искренний восторг стадионов, дарить людям сказку и вытащить родителей из удушливой нищеты. Он ведь просто хотел быть полезным. Хотел, чтобы им гордились.

«Куда это меня привело?» — подумал он, и горькая, уродливая усмешка искривила его губы.

Вместо фокусов он получил Кровавые Данжи. Вместо восторга — животный ужас в глазах людей. Магия, которую ему подарил Люцифер, оказалась не искусством обмана зрения, а безжалостной, первобытной силой разрушения. И теперь Джим отчетливо понимал: он меняется не только физически. Износ нервной системы и фантомный опыт Самурая переплавляли его душу. Внутри него, под человеческой кожей, медленно, но верно рождался монстр. Существо, для которого убийство стало безусловным тактическим решением.

Совесть грызла его изнутри с яростью дикого зверя. Лицо Дарьи — мертвой русской девушки в вечернем платье в коридоре «Метрополя» — стояло перед его глазами каждую секунду. Она ведь просто улыбалась у колоннады. Она не была солдатом. Чья пуля её оборвала? Китайская? Американская? Какая разница, если в этот ад её затащило его проктятое имя. А патрульные на Кленовой улице в Нью-Йорке? Обычные копы, у которых дома остались жены и дети. Они приехали на вызов, защищать порядок, а встретили стену летящей стали. Джим закрыл глаза, но в темноте лишь отчетливее зазвучали хруст костей, крики раненых и предсмертные всхлипы. Он не хотел их смерти. Но система, этот Кровавый Данж, не оставляла места для милосердия. Сила требовала платы кровью, и Джим платил чужими жизнями.

И вдруг Джим вздрогнул. Качнулся вперед, едва не схватившись за спинку переднего сиденья.

Око предчувствия, дремавшее на задней стороне шеи, внезапно ожило. Это не был вопль сирены, предупреждающий о летящей пуле или когтях Демона. Это было другое — трудноописуемое, липкое, леденящее душу ощущение. Как будто где-то далеко впереди, за сотни миль, в ледяных недрах Аляски, находилось нечто, излучающее абсолютную, запредельную погибель.

Давление нарастало с каждой минутой полета. Оно проникало под доспех, давило на виски, выжимало ментальную энергию. Око предчувствия реагировало на скрытую угрозу колоссального, немыслимого масштаба, природа которой оставалась для Джима полной загадкой. Он не знал, что под бетонными сводами базы Эйельсон его ждет тактический ядерный заряд. Он не ведал, что государственная машина США решила сыграть в апокалипсис на ледяной пустоши, заперев его мать, отца и беременную Гвен в эпицентре будущего взрыва. Для юноши это было лишь слепое, удушающее предчувствие чистой смерти, кошмарный фантомный страх, от которого перехватывало дыхание.

Джим почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. Его Око не могло расшифровать природу опасности, но транслировало в мозг четкое понимание: впереди его ждет не просто засада с автоматами. Там, на Аляске, приготовлено нечто, способное стереть его с лица земли в одно мгновение.

Юноша медленно сжал правую руку в кулак. Под кожей ладони глухо отозвалась Катана Черного Солнца.

«Хорошо», — подумал Джим, и ртутный, ледяной покой Повелителя Карт окончательно затопил его разум, заглушая остатки человеческого страха и угрызений совести. — «Что бы они там ни приготовили, я дойду до конца. Ради Гвен. Ради родителей».

Самолет начал снижение. Впереди, сквозь пелену облаков, замерцали редкие, холодные огни Фэрбанкса.

Глава 33: Вспышка вслепую

Подземный комплекс под авиабазой Эйельсон был скрыт под тридцатиметровой толщей вечной мерзлоты и армированного бетона. В стерильных коридорах бункера гудели мощные воздушные фильтры, а в отсеке управления горели тусклые экраны систем слежения. Местный гарнизон базы и дежурные офицеры связи даже не догадывались, что прямо сейчас их судьбами распоряжаются за тысячи миль отсюда — в Виргинии.

За три тысячи километров на восток, в подземном ситуационном зале Лэнгли, царило мертвенное напряжение. Министр обороны Роберт Бейтс, директор ЦРУ Леон и высшие генералы Пентагона не были самоубийцами — они не собирались лететь на морозную Аляску к объекту, который мог вызывать пятиэтажных демонов. Они управляли концом света удаленно, через защищенные спутниковые каналы «Мильстар».

В центре вашингтонского зала, на массивном стальном столе, лежал титановый кейс пульта дистанционного управления. На его панели ровным светом горели три зеленых индикатора. Этот прибор был напрямую синхронизирован со сдвоенным тактическим ядерным зарядом малой мощности, который инженеры Пентагона уже тайно смонтировали в техническом колодце базы Эйельсон, прямо под ангаром номер четыре.

Вдруг герметичная дверь блока ФБР в Лэнгли вздрогнула от глухого, утробного звука. Внутри изолированного помещения на полу забился в диком, паническом припадке «Ясновидящий». Его зрачки полностью затопила чернильная чернота. Парень выгнулся дугой, его пальцы судорожно скребли по линолеуму, сдирая ногти в кровь, а изо рта вырвался хриплый, захлебывающийся крик. Проект «Ясновидящий» буквально выжигал свой мозг изнутри, соприкоснувшись с ментальным полем подлетающего к Фэрбанксу Повелителя Карт.

— Он здесь... Он уже падает! — закричал подопытный через спикер трансляции, захлебываясь пеной. — Тень! Колоссальная, ртутная тень накрывает Аляску! Его око смотрит сквозь землю прямо в бункер! Ему больно, он чует смерть, но он идет к ангару! Он убьет... он убьет нас всех!

В это же время на Аляске, в глубокой камере бункера под прицелом автоматических турелей, сидели пленные. Гвен судорожно прижимала ладони к животу, чувствуя, как внутри шевелится новая жизнь. Отец Джима обнимал бледную, плачущую мать, а Споуден, с разбитой губой после допроса ФБР, сидел на полу и молча смотрел на вентиляционную решетку. Наверху, над их головами, в самом ангаре номер четыре дежурил лишь немногочисленный отряд смертников-штурмовиков сдерживания и автоматические системы связи.

В Вашингтоне министр Бейтс резко повернулся к пульту управления, его челюсти сжались до хруста. Глава ФБР коротко кивнул: радарная метка подтверждена. Парень вышел из терминала Фэрбанкса и на угнанном армейском джипе пробил внешний периметр базы Эйельсон.

Бейтс сделал шаг к титановому кейсу в Лэнгли и решительным движением откинул защитную крышку. Под ней тускло блеснула багровая кнопка активации.

— Снять блокировку с радиочастотного канала детонации на Аляске, — приказал Бейтс полковнику связи. — Вывести таймер заряда под базой на боевой взвод. Транслируйте ультиматум через внешние репродукторы ангара. Если Винчестер не встанет на колени и не сдаст колоду в течение тридцати секунд после входа в ангар — мы превратим этот сектор базы в оплавленное стекло прямо отсюда, из Вашингтона. Запустить обратный отсчет!

На панели кейса в Виргинии вспыхнул кроваво-красный светодиод. В недрах бункера на Аляске, в темном колодце под ногами пленных, ядерный заряд тихо щелкнул реле, принимая шифрованный спутниковый сигнал. Возвратной точки больше не существовало.

А над заснеженным аэродромом базы Эйельсон уже начиналась буря. Морозный ветер гнал тяжелые тучи, и сквозь пелену метели к массивным раздвижным воротам ангара номер четыре медленно приближался одинокий человеческий силуэт. Джим Винчестер пришел за своими.

Массивные створки раздвижных ворот ангара номер четыре со скрежетом разошлись, впуская внутрь ледяные завихрения аляскинской метели. Джим шагнул на обледенелый бетон. Помещение было колоссальным, полутемным и зловеще пустым — ни самолетов, ни обслуживающего персонала, лишь редкие аварийные лампы бросали тусклые красные блики на стальные балки перекрытий.

В ту же секунду, как за его спиной с грохотом сомкнулись створки ворот, Джим едва не упал на колени.

Око предчувствия на задней стороне шеи не просто завыло — оно вспыхнуло дикой, невыносимой болью, словно к коже прижали раскаленное клеймо. Это было удушающее, физически осязаемое давление чистой, абсолютной смерти, которая исходила не с углов ангара, а поднималась прямо из-под земли, сквозь многометровый слой бетона под его ногами. Мышцы Джима сковало судорогой безусловного рефлекса: тело требовало немедленно, в ту же долю секунды бежать назад, ломая стены, потому что Око предчувствия регистрировало угрозу, от которой невозможно было защититься стальным щитом или уклонением. Ментальная энергия начала стремительно выгорать, лицо юноши мгновенно покрылось каплями холодного пота, а из носа снова потекла тонкая струйка крови. Он все еще не знал, что под ним, в колодце бункера, взведена ядерная бомба, но его сверхъестественное чутье уже орало о неминуемом испарении всего живого в радиусе мили.

Вдруг под самым куполом ангара с сухим щелчком ожили мощные репродукторы армейской связи. Звук пошел со всех сторон сразу, раскатисто и гулко эхом отражаясь от пустоты стен. Это был голос из Вашингтона. Голос министра обороны Роберта Бейтса, транслируемый через спутниковый эшелон Лэнгли.

— Джим Винчестер, — мертвенно-спокойно, со свинцовой тяжестью произнес динамик. — Вы находитесь на суверенной военной территории Соединенных Штатов. Прямо под вашими ногами, в подземном бункере, содержатся ваши родители, Гвен Уотсон и предатель Споуден. И прямо сейчас из ситуационного зала в Виргинии я смотрю на вас через тепловизоры спутников. Время для фокусов официально подошло к концу.

Джим тяжело дышал, с трудом удерживая равновесие. Правая рука рефлекторно дернулась, и из центра ладони наполовину показалось угольно-черное лезвие катаны Самурая, окутанное багровыми искрами.

— У вас ровно тридцать секунд, Винчестер, — безжалостно продолжил Бейтс, и в Лэнгли его палец замер в миллиметре от багровой кнопки детонатора. — Инструкция проста: вы полностью убираете свое оружие и доспехи под кожу. Вы опускаетесь на колени, заводите руки за голову и добровольно сдаете колоду карт прибывшей группе захвата. В этом случае ваша семья останется жить. Если через тридцать секунд вы не будете стоять на коленях, или если наши датчики зафиксируют хотя бы один всплеск вашей мистической энергии... мы ликвидируем угрозу в вашем лице раз и навсегда. Прямо отсюда. Время пошло.

Под куполом ангара раздался мерный, леденящий душу электронный писк таймера обратного отсчета. Око предчувствия на шее Джима горело так, что в глазах плыли кровавые круги, а под ногами, в тридцати метрах под бетоном, тактический ядерный заряд ждал последнего сигнала из Вашингтона.

Глава 34: Ультиматум на нулевом рубеже

Каждый писк репродуктора отзывался в висках Джима ударом молота. Двадцать восемь секунд. Двадцать семь. Метель снаружи билась в закрытые ворота ангара, словно пытаясь прорваться и остановить безумие, разворачивающееся внутри.

Джим стонал от боли, стиснув зубы до крошева. Око предчувствия требовало бежать, но бегство означало бросить Гвен и родителей. Сдаться и встать на колени? Папка «План Бессонница», которую он прочитал в Виргинии, ясно дала понять, что ждет его за этими коленями — пожизненная коробка и нейролептики, превращающие разум в безжизненную пустыню, пока ученые Пентагона будут резать его ДНК. Вашингтон не оставил ему выбора, кроме смерти — быстрой под бетоном или медленной в лаборатории.

Он медленно повернул голову к скрытым камерам наблюдения в углах ангара, зная, что в эту секунду министр Бейтс и Леон в Лэнгли смотрят на его тепловой силуэт. В его левой ладони, скрытой от объективов, медленно материализовалась Карта Отрицания. Ее багровая кайма пульсировала в такт его бешено колотящемуся сердцу. Шестьдесят секунд безвемени — это все, что у него было, чтобы сломать их ядерный хронометр.

— Пятнадцать секунд, Винчестер, — прогрохотал репродуктор голосом Бейтса. — Опуститесь на землю. Это ваш последний шанс.

— Десять секунд, Винчестер! — прогрохотал из динамиков свинцовый голос Бейтса.

В Вашингтоне, в ситуационном зале Лэнгли, министр обороны занес указательный палец над багровой кнопкой детонатора. Экран спутникового тепловизора транслировал неподвижную оранжевую точку в центре ангара номер четыре. Леон затаил дыхание. До конца отсчета оставалось мгновение.

И в этот миг оранжевая точка на экране взорвалась чистой, ослепительной яростью.

Джим не стал опускаться на колени. Сила Демона Преисподней, поглощенная им в Пенсильвании, хлынула по его жилам жидким тектоническим огнем. Человеческий кассир супермаркета окончательно умер — в ледяную пустоту ангара шагнул карающий полубог. Черная углепластиковая Перчатка Аспида до хруста сжала багровую Карту Отрицания. Джим не активировал ее сразу — он выставил мысленный таймер ровно на тридцать секунд, привязав заклинание отмены к биологическому ритму своего сердца. Карта ушла в кровь, готовая сработать автоматически на нулевой отметке, защищая хозяина от неизбежного испарения.

— Ноль-ноль! Ликвидация! — рявкнул Бейтс в Виргинии и с силой обрушил палец на кнопку.

В ту же долю секунды спутниковый пульт Лэнгли послал шифрованный сигнал детонации на Аляску. Но Джим уже летел вниз.

Секунда первая. Джим с размаху обрушил оба углепластиковых кулака в ледяной бетон ангара. Мощь Демона разнесла армированное покрытие толщиной в два метра как хрупкую яичную скорлупу. С воем рвущейся стали и грохотом осыпающейся породы юноша рухнул прямо в вертикальную техническую шахту бункера.

Секунда третья. Из темноты коридора первого подземного уровня навстречу ему выкатились две автоматические защитные турели «Вулкан». Четыре ствола калибра 20-мм со свистом закрутились, выплевывая стену свинца. Джим не уклонялся. Око предчувствия на его шее пульсировало, просчитывая траектории, но ярость вела его напролом. Он вскинул левую руку, и Тактический элемент «Семя Лианы» выплюнул живые, толстые зеленые лозы. Оплетенные шипами канаты за долю секунды намертво заклинили вращающиеся блоки стволов. Турели захлебнулись собственным огнем и взорвались, осыпав черные наплечники Джима снопом белых искр.

Секунда седьмая. Скорость его бега превысила сто километров в час. Он перетек в Тактический элемент «Теневое сокрытие», став размытым ртутным силуэтом, несущимся по стерильному коридору бункера. На его пути возник первый герметичный бронешлюз — сорок тонн кованой титановой брони. Никаких сомнений. Никакой жалости. Джим на бегу материализовал Катану Черного Солнца. Клинок, напитанный эффектом «Гнев Бездны», вспыхнул ревущим ярко-рыжим пламенем. Одним размашистым ударом сверху вниз Джим разрезал сорокатонный титановый шлюз пополам, как кусок подтаявшего масла. С половинок двери, со скрежетом рухнувших на линолеум, стекал жидкий, кипящий металл.

Секунда двенадцатая. Командный отсек сдерживания базы. Двадцать бойцов охраны в тяжелых экзоскелетах открыли шквальный огонь из штурмовых винтовок. Джим влетел в гущу строя как снаряд. Катана в его руке превратилась в огненный вентилятор. Мышечная память Самурая вела лезвие с филигранной, нечеловеческой жестокостью. Первый охранник лишился рук вместе с оружием; второго Джим рассек по диагонали — от левого плеча до правого бедра, пробивая экзоскелет и бронежилет; третьего он просто схватил за шлем Перчаткой Аспида и впечатал в бетонную стену с такой силой, что череп под сталью превратился в крошево. Кровь — горячая, человеческая — заливала неоновые панели коридора.

Секунда девятнадцатая. Из носа Джима хлестала кровь, ментальный износ высушивал мозг, но страх за беременную Гвен и родителей выжигал любые признаки слабости. Перед ним вырос второй бронешлюз — последний рубеж, отделявший его от камер пленных. За дверью выли аварийные сирены, сигнализируя о том, что ядерный фугас в колодце под ними уже начал цикл деления. Джим выбросил вперед левую ладонь. Веер из тридцати двух стальных карт вонзился в зазоры шлюза, и по мысленному приказу пластины начали бешено вращаться, перемалывая гидравлические замки в металлическую пыль.

Секунда двадцать четвертая. Дверь сорвалась с петель от мощного удара ноги. Джим ворвался в предбанник блока содержания. Оставалось всего пять метров. Пять метров до прозрачного бронированного стекла камеры, за которым он уже видел побелевшее лицо Гвен, державшейся за живот, и отца, прижимающего к себе мать. Споуден кричал что-то сквозь стекло, но звукоизоляция глушила слова.

Секунда двадцать девятая. Джим замахнулся пылающей катаной, чтобы разбить стекло и вытащить близких. Он выжал свои силы на абсолютный, невозможный максимум, перешагивая пределы человеческого и божественного. Лезвие коснулось прозрачной брони...

Секунда тридцатая. Ноль.

Таймер Бейтса в Вашингтоне обнулился. В глубоком техническом колодце под бункером сработал детонатор.

В ту же микросекунду тактический ядерный заряд выдал ослепительную вспышку. Температура в эпицентре взлетала до миллионов градусов. Физическое тело Джима, Гвен, его родителей, Споудена и штурмовиков должно было превратиться в элементарные частицы за сотую долю мгновения.

Но в этот же квантовый миг тело Джима автоматически активировало Карту Отрицания.

Реальность вокруг него с жутким, рвущимся звуком лопнула. Багровое пламя отмены окутало его фигуру, вырывая Повелителя Карт из самой ткани пространства и времени ровно на шестьдесят секунд.

Для самого Джима этот переход прошел как едва заметная вспышка — словно он просто моргнул в темноте. Одно мимолетное мгновение в абсолютной пустоте безвременья.

Но в реальности Земли за эти шестьдесят секунд ядерный фугас полностью, до самого основания уничтожил бункер под базой Эйельсон. Миллионы тонн бетона, вечной мерзлоты, автоматических систем и человеческих тел были мгновенно превращены в раскаленный радиоактивный газ и выжженный шлак. Колоссальная взрывная волна схлопнулась, и земля просела, похоронив под собой остатки военной базы.

Ровно через одну минуту багровая кайма Карты Отрицания растаяла. Джим Винчестер вернулся в реальность.

Он появился не под землей — внизу больше не было свободного пространства, каждый кубический сантиметр бывшего бункера был намертво завален тоннами раскаленной, сплавившейся земли и дымящегося щебня. Магия Бездны вытолкнула его на поверхность, материализовав прямо над местом катастрофы.

Джим стоял на коленях посреди гигантской, уходящей вниз воронки. Ноябрьская метель Аляски испарялась, не долетая до земли: от земли шёл страшный, иссушающий сухой жар ядерного пепелища. Небо над его головой было окрашено в зловещий, грязно-багровый цвет, а воздух дрожал от термического марева. Ангар номер четыре, база Эйельсон, коридоры, турели, шлюзы — всё исчезло. Осталась лишь гигантская дымящаяся чаша мертвой породы.

Джим медленно опустил взгляд на свои ладони, покрытые копотью. Вокруг него стояла мертвая, звенящая тишина.

Именно в этот миг до его разума дошло полное, окончательное осознание произошедшего. Их больше нет. Гвен, его нерожденный ребенок, мать, отец, Споуден — все они были стерты из бытия за то мгновение, пока он летел сквозь пустоту карты. Его отчаянный, яростный прорыв, вся его нечеловеческая сила полубога оказались бессильны против секундного тиканья вашингтонского хронометра. Он спас себя, но потерял всё, ради чего согласился на сделку на крыше девятнадцатого этажа.

Джим открыл рот, чтобы издать дикий, разрывающий легкие крик скорби, но из его глотки вырвался лишь сухой, хриплый сип. Он попытался заплакать. Ему отчаянно, всей душой нужно было, чтобы слезы омыли его окровавленное лицо, чтобы человеческое горе вышло наружу.

Но он не смог. Липкий, удушливый, радиоактивный жар, поднимающийся от воронки, мгновенно высушивал влагу на его ресницах, испаряя слезы еще в глазных протоках. Природа Аляски и ярость атома отказали Повелителю Карт даже в праве на последнее человеческое оплакивание.

Сухой ветер пустыни кружил над воронкой черный пепел, и посреди этого ледяного ада стоял сверхчеловек, который больше никогда не сможет заплакать.

В правительственных кварталах двух сверхдержав ядерная вспышка на Аляске отозвалась мгновенно, разделив информационное поле на триумфальные марши в Виргинии и ледяное молчание в Подмосковье.

Глава 34: Пепел на экранах

Ситуационный зал Лэнгли утонул в оглушительной, парализующей тишине, которая через секунду сменилась выдохом облегчения. На огромном центральном экране, транслировавшем спутниковую картинку базы Эйельсон в инфракрасном спектре, вместо оранжевого контура ангара номер четыре полыхало колоссальное, ослепительно-белое полушарие. Тепловые датчики «Мильстар» на мгновение ослепли, зафиксировав выброс энергии, испаривший тридцать метров скальной породы и бетона.

Министр обороны Роберт Бейтс медленно убрал палец со скошенной грани титанового кейса. Его лицо, обычно серое от усталости, налилось жесткой, торжествующей краской. Он выпрямился во весь рост, обводя присутствующих генералов генеральным взглядом победителя.

— Объект «Карточный фокусник» официально перестал быть угрозой, — чеканя каждое слово, произнес Бейтс. — Угроза национальной безопасности ликвидирована. Да, потери гарнизона базы Эйельсон трагичны, но история запомнит их как героев, вставших на пути у монстра. Леон, готовьте закрытый пресс-релиз об аварии на подземном складе спецбоеприпасов. Технический сбой, детонация, радиационный фон в пределах нормы для закрытой зоны. Тему Повелителя Карт закрыть и похоронить под высшим грифом секретности.

В зале зашумели. Помощники министра начали обмениваться рукопожатиями, кто-то потянулся к телефонам закрытой связи, чтобы доложить в Белый дом об успешном завершении кризиса. Вашингтон праздновал победу над девятнадцатилетним кассиром, посмевшим бросить вызов империи.

В это же время в Ясеневе, в кабинете генерала Фетисова, CNN продолжал вещать без звука, но на рабочем мониторе директора СВР горела совсем другая картинка. Канал прямой связи с Центром контроля космического пространства выдал сухие строчки телеметрии: «Локальный ядерный инцидент. Координаты: авиабаза Эйельсон, Аляска. Мощность: до 5 килотонн. Объект бункера уничтожен полностью».

Виктор Сергеевич стоял у стола, вцепившись пальцами в край деревянной панели. Его губы дрожали. — Они... они сделали это, Алексей Вячеславович. Своими руками. Взорвали собственную базу. Споуден, девчонка, родители мальчика — все там. Они просто выжгли квадрат.

Фетисов не ответил. Старый разведчик сидел неподвижно, глядя на пустую шахматную доску. На его крупном, волевом лице не отразилось ни тени удивления, только глубокая, бесконечная скорбь человека, который знал, что государственная машина США способна на любое безумие ради сохранения своей монополии на силу. — Бейтс не умеет играть в шахматы, — тихо, почти беззвучно произнес Фетисов. — Он умеет только переворачивать доску. Напишите в Администрацию Президента: операция по вербовке объекта закрыта в связи с физическим уничтожением объекта стороной противника. Наш Коммутатор... — генерал запнулся, — погиб при исполнении долга. Всё кончено, полковник. Свободны.

Виктор Сергеевич поклонился и побрел к выходу, чувствуя, как стены Ясенева пропитываются холодом поражения.

А в Лэнгли триумф продлился ровно четыре минуты.

Вдруг оператор спутникового слежения АНБ — молодой парень, чьи пальцы до этого быстро вбивали отчет о зачистке периметра, — замер. Его фокусировка зрения поплыла. Он приблизил кадр остывающего, багрового кратера на Аляске, где термическое марево все еще искажало картинку.

— Господин министр... — сипло, срывая голос на фальцет, выдохнул оператор. — Господин директор, посмотрите на четвертый сектор. Спутник делает повторный проход.

Роберт Бейтс нахмурился, недовольно оборачиваясь к экрану. Леон сделал шаг вперед, поправляя очки.

На экране АНБ, прямо в эпицентре ядерного пепелища, где температура камня все еще превышала тысячу градусов и плавилась сталь, сквозь дрожащий воздух проступил четкий, контрастный тепловой силуэт. Он не был оранжевым, как обычные человеческие тела. Он светился глубоким, леденящим сине-черным цветом — цветом первородной Безны, не поддающимся законам термодинамики.

Одинокий силуэт человека медленно поднялся с колен посреди дымящейся воронки. Он стоял во весь рост, раскинув руки, словно впитывая в себя остатки радиоактивного жара, и его шлем был повернут ровно вверх — прямо в объектив оптического спутника «Мильстар», висящего на орбите.

Джим Винчестер восстал из пепла. Он смотрел на них сквозь три тысячи километров космической пустоты, и в его ладони, сочась черным дымом, медленно разворачивалась Катана Черного Солнца.

В ситуационном зале Лэнгли тишина вернулась мгновенно, но теперь это была тишина склепа. Министр Бейтс медленно опустил глаза на титановый кейс, понимая, что его самый главный, последний аргумент только что превратился в пыль. Повелитель Карт выжил. И теперь у него не осталось ничего, кроме мести.

Джим Винчестер больше не задерживался на выжженной земле Аляски. Руины базы Эйельсон, согретые умирающим атомным теплом, остались позади. Он принял решение идти напрямую в Вашингтон, чтобы нанести личный визит президенту США и его министрам.

Глава 35: Черные крылья возмездия

Джим стоял на краю плавящегося кратера, вглядываясь в серую мглу Аляски. Радиоактивный сухой ветер швырял в лицо хлопья сажи, но его тело, переплавленное силой Демона Бездны, больше не реагировало на яд и жар. Внутри него застыла абсолютная, звенящая пустота. Ему больше нечего было делать здесь, на этой братской могиле его надежд и иллюзий. Путь лежал на восток — туда, где в теплых, залитых светом кабинетах Вашингтона чиновники только что пили шампанское за его смерть.

Но как добраться туда быстрее, чем ПВО страны поднимет перехватчики? Угонять самолет — значит снова дать АНБ радарную метку. Идти в тенях — слишком долго, а ярость внутри него требовала немедленного исхода.

Джим повернул голову и наткнулся взглядом на уцелевший фрагмент бетонной стены дальнего авиационного дока, который взрывная волна лишь опалила сбоку. На сером бетоне тускло чернела нарисованная по трафарету эмблема эскадрильи — хищная полярная птица, широко раскинувшая крылья в полете.

И его осенило. Крылья!

Он ни разу за все эти месяцы не пробовал сотворить себе крылья. Он создавал мечи, щиты, доспехи и платформы, преодолевая гравитацию грубым ментальным усилием воли. Но ведь птицы летают без всякой магии — они используют законы аэродинамики, опираясь на сопротивление воздуха. Зачем тратить ментальные силы на левитацию конструкции, если можно создать идеальную плоскость для полета?

Джим закрыл глаза и послал импульс под кожу предплечий. Кожа на его лопатках беззвучно раскрылась. С сухим, оглушительным стальным шуршанием наружу хлынул сплошной поток пластин. По его приказу сотни, тысячи черных матовых карт начали сцепляться краями прямо за его спиной. Секунда — и из его лопаток выросли колоссальные, трехметровые сегментированные крылья, полностью состоящие из сочленений легированной стали. Они напоминали крылья механического коршуна, острые грани карт переливались синеватым неоном Бездны.

Джим сделал первый взмах. Металлические перья с резким, звенящим щелчком рассекли морозный воздух. Его рвануло вверх, но уличный кассир не знал баланса: тело накренилось, и он с размаху влетел боком в сугроб.

Он поднялся, стряхнул копоть со шлема и попробовал снова. Мысль сжалась в иглу, Око предчувствия затылка начало корректировать положение тела в пространстве, просчитывая потоки ветра. Второй взмах. Джим оторвался от земли на десять футов, поймал восходящий термический поток, поднимающийся от раскаленной ядерной воронки, и плавно зафиксировал крылья.

Сначала получалось плохо, движения были ломаными и тяжелыми, но сверхчеловеческая адаптация Кровавого Данжа перестраивала рефлексы на лету. Через две минуты он уже привык. Теперь он лишь немного помогал себе магией, удерживая форму крыльев, а всю остальную работу выполняли встречные потоки воздуха.

Джим сделал мощный, сокрушительный взмах, расправил стальные плоскости и сорвался с места, оставив за собой звуковой хлопок.

Скорость стремительно росла, датчики его восприятия зафиксировали отметку выше 350 километров в час. Он шел низко, над самыми верхушками заснеженных канадских лесов, огибая радары ПВО в складках рельефа. Встречный ледяной ветер бессильно разбивался о глухое зазвучавшее забрало его шлема. Джим Винчестер летел в Вашингтон. Повелитель Карт отправлялся в гости к президенту Соединенных Штатов, и этот полет нес Америке начало ее главного ночного кошмара.

В Овальном кабинете Белого дома пахло дорогим деревом, свежим полиролем и легким шлейфом мятного табака. Президент Соединенных Штатов сидел в своем глубоком кресле за знаменитым столом «Резолют», неторопливо перелистывая страницы утреннего доклада по внутренней экономике. На его лице бледнела спокойная, уверенная улыбка — несколько минут назад по закрытой линии из Лэнгли ему сообщили, что кризис на Аляске успешно и окончательно урегулирован. «Абсолютная угроза» испарилась в ядерном пламени.

Тяжелые двери, ведущие в кабинет из Западного крыла, распахнулись без всякого предупреждения и стука. Секретная служба даже не успела преградить дорогу вошедшим.

В комнату буквально влетели директор ЦРУ Леон Камето и министр обороны Роберт Бейтс. Президент удивленно поднял глаза, и улыбка мгновенно сползла с его лица — вид его подчиненных кричал о катастрофе. Леон Камето, всегда безупречно собранный и хладнокровный, сейчас выглядел так, словно только что увидел ожившего мертвеца: его галстук был сбит набок, очки запотели от тяжелого дыхания, а руки мелко и унизительно дрожали. Министр обороны Бейтс, еще полчаса назад чеканивший победные лозунги в Лэнгли, побледнел до синевы, а его каменная челюсть судорожно подрагивала.

— Господин президент... — сипло, срывая голос на фальцет, выдохнул Леон Камето, наваливаясь руками на край исторического стола «Резолют». — У нас... у нас критическая ситуация. Экстренный перехват данных со спутника «Мильстар».

Президент медленно отложил ручку, чувствуя, как внутри все сжимается от недоброго предчувствия. — Что случилось, Леон? Вы ведь сказали, что тактический заряд стер базу Эйельсон вместе с этим мальчишкой. Всё кончено.

— Нет, сэр, не кончено! — Бейтс сделал шаг вперед, его тяжелый кулак с грохотом опустился на сукно стола, заставив подпрыгнуть чернильный прибор. — Он выжил! Джим Винчестер жив! Спутники АНБ зафиксировали его тепловой силуэт прямо в эпицентре ядерного кратера через четыре минуты после детонации! Наша бомба не причинила ему ни единого повреждения!

Президент застыл в кресле, его лицо мгновенно потеряло краски, превратившись в бледную маску. — Как... как это возможно? Пять килотонн в замкнутом пространстве бункера. Там плавился камень, Бейтс!

— Мы не знаем, господин президент, — Леон Камето судорожно вытер пот со лба дрожащей ладонью. — Но это еще не всё. Спутник зафиксировал, как он поднялся со дна воронки во весь рост... а затем картинка просто смазалась. Аналитики Космического командования в полной растерянности. Объект скрылся из вида. Мы потеряли его след. Он больше не пользуется гражданскими самолетами и не оставляет радарных меток. Судя по всему, он идет на сверхмалой высоте, полностью маскируясь в складках канадского рельефа, ниже уровня работы любых наших радарных систем ПВО. Для наших радаров он невидим, сэр. Мы слепы.

В Овальном кабинете воцарилась удушливая, леденящая тишина. Главные лица американской державы стояли, глядя друг на друга с абсолютным, первобытным ужасом. Они были великими стратегами, управляли армиями и корпорациями, но сейчас они столкнулись с монстром, которого сами же освободили от последних человеческих уз.

— Где он может быть сейчас? Куда он движется? — хрипло спросил президент, вцепляясь пальцами в подлокотники кресла.

— Направление его первоначального рывка — строго на юго-восток, сэр, — ответил Бейтс, и его свинцовый голос впервые за всю карьеру выдал панику. — Если он не сменил курс, то идет по прямой траектории. Понятно куда. Прямо на Вашингтон. Мы объявили красный уровень угрозы для Капитолия, но перехватить невидимку в условиях полярной метели — невыполнимая задача.

Бейтс и Леон Камето стояли у стола «Резолют», судорожно просчитывая варианты обороны, перехвата и эвакуации. Но даже в самом страшном кошмаре они еще не могли представить истинную скорость Повелителя Карт. Их лучшие аналитики Пентагона закладывали в стандартные расчеты пешие переходы по лесам, медленное скольжение в тенях или левитацию на стальных платформах, будучи абсолютно уверенными, что у них в запасе есть как минимум несколько дней или даже неделя для подготовки. Они и близко не могли предположить, что Джим впервые в жизни решился на безумный шаг — отрастил огромные стальные крылья из своих карт и оседлал законы аэродинамики. Ни один человек в мире, ни одна разведка не знали и не ведали, что Джим способен летать.

Чиновники в Овальном кабинете испуганно спорили, чувствуя себя в относительной безопасности и уповая на канадскую глушь. Они еще не знали, что черные стальные крылья Бездны уже несли Повелителя Карт сквозь ночное небо Канады со скоростью выше 350 километров в час. Они не догадывались, что ровно через 15 часов Джим Винчестер будет стоять у ворот Белого дома, и его Око предчувствия уже вычеркивало их имена из списка живых.

Глава 36: Штурм Белого дома

Пятнадцать часов непрерывного полета сквозь ледяную стратосферу превратили Джима в живой снаряд. Когда над Вашингтоном внезапно, без всякого радарного предупреждения, взвыли пронзительные сирены ближней зоны охраны, небо над Пенсильвания-авеню уже раскололось.

Джим рухнул прямо на безупречную южную лужайку Белого дома. Земля вздрогнула, выплюнув фонтаны разорванного дерна и грязи. Огромные трехметровые крылья, скованные полярным инеем, со скрежетом сложились за его спиной, превращаясь в тяжелые сегментированные щиты.

Охрана периметра оцепенела всего на секунду. — Внимание всем! Нарушение зоны «Альфа»! Огонь! Огонь! — разорвало радиоэфир.

Первая волна бойцов Секретной службы вскинула автоматические карабины. По Джиму ударил шквал свинца. Пули 5.56-мм бешено, сплошным звоном рикошетили от черного доспеха Аспида, выбивая синие искры, но не могли замедлить его ни на шаг. Око предчувствия на шее Джима горело живым огнем, транслируя траектории прямо в мозг. Он шел напролом, и в его ладонях материализовались два безупречных клинка Самурая.

Это был не бой, а методичная, безжалостная зачистка. Джим рванул вперед, развивая скорость за пределы человеческого восприятия. Первый оперативник попытался разорвать дистанцию — взмах меча обратным хватом перерубил его автомат вместе с кистями рук. Второго Джим встретил ударом бронированного колена, буквально впрессовав грудную клетку штурмовика внутрь экзоскелета. Кровь брызнула на белые мраморные колонны портика.

Сверху, с крыши резиденции, ударил крупнокалиберный пулемет 50-го калибра. Тяжелые снаряды начали рвать доспех, заставив Джима пошатнуться. Из его груди вырвался глухой рык. Он мысленно активировал «Семя Лианы» — из его левой руки с резким шипением вырвались толстые шипастые плети. Они взмыли вверх на тридцать футов, намертво обвили турель пулеметчика и с жутким хрустом вырвали станину вместе с куском бетонного парапета. Расчет рухнул вниз, разбившись об асфальт.

Джим выбил массивные дубовые двери главного входа, превратив их в щепки. В коридорах резиденции пахло озоном, порохом и паникой. Спецназ СВАТ и агенты внутренней охраны пытались выстроить баррикады из мебели, ведя шквальный огонь в упор. Джим перетек в «Теневое сокрытие». Его силуэт размылся, превратившись в ртутную, ускользающую тьму.

Он возникал прямо за спинами стрелков. Сталь звенела, не зная преград. Он рассекал бойцов СВАТ пополам вместе с их тяжелыми титановыми щитами. Отрубленные конечности, куски бронежилетов и гильзы летели во все стороны. Стены коридоров, украшенные портретами прошлых президентов, теперь были до потолка залиты свежей, дымящейся кровью. Джим хладнокровно шел через горы трупов, оставляя за собой тишину склепа.

Овальный кабинет встретил его мертвенным безмолвием, нарушаемым лишь тяжелым дыханием троих людей. Президент США стоял у стола «Резолют», его лицо превратилось в бледную маску. Рядом с ним министр обороны Роберт Бейтс судорожно пытался дослать патрон в патронник табельного пистолета.

Джим не дал ему этого сделать. Мысленный приказ — и правое стальное крыло за спиной Джима резко распахнулось. С бритвенным, чистым свистом металлические карты срезали голову министра обороны. Голова покатилась по дорогому ковру, а обезглавленное тело Бейтса тяжело рухнуло на пол, заливая ковер фонтаном крови. Джим подошел, сорвал с пояса мертвеца первый пусковой ключ запуска и спрятал под кожу.

Затем он повернулся к Президенту. Шаг вперед. Черная углепластиковая перчатка намертво сомкнулась на горле лидера нации, приподнимая его над полом. Глаза Джима под шлемом горели багровым огнем Демона Бездны. Ледяная, неодолимая воля Повелителя Карт хлынула прямо в разум Президента, выжигая любое сопротивление.

— Коды... — прошипел Джим из-под шлема. — Дай мне коды пусковых шахт. Живо.

Президент, захлебываясь хрипом и теряя сознание от удушья и ментального давления, подчинился. Его губы судорожно вытолкнули строчки цифр и пароли активации ядерного арсенала. Как только последняя цифра была произнесена, Джим сорвал с его шеи второй пусковой ключ.

— Вы сожгли Аляску, — тихо сказал Джим. — Теперь я подожгу небо.

Он сделал короткий, мощный шаг к разбитому панорамному окну и с силой выбросил Президента США наружу. Изломанное тело лидера нации с глухим стуком упало на залитый кровью газон далеко внизу.

В это же время на другом конце этажа, в узком темном пространстве служебной подсобки, на полу сидел Леон Камето. Директор ЦРУ зажал рот обеими руками, его зубы стучали от первобытного, животного ужаса. Он слышал каждый хруст, каждый крик и страшный свист стальных крыльев за стеной. Ему повезло — он находился в мертвой зоне восприятия Джима, и ярость Повелителя Карт пронеслась мимо, устремляясь глубоко под землю, к главному ядерному бункеру.

Тяжелый лифт спецсвязи был мертв — Джим перерубил силовые кабели еще в шахте. Он просто шагнул в темный вертикальный колодец, позволив гравитации тащить себя вниз. На глубине тридцати метров, у самого основания подземного комплекса, стальные крылья за его спиной резко распахнулись, с жутким скрежетом вонзились в бетонные стены шахты и мгновенно погасили скорость. Джим приземлился на ноги. Перед ним высился массивный противоатомный шлюз, ведущий в святая святых — Командный пункт стратегических ядерных сил.

Внутри бункера уже знали, что наверху произошла катастрофа. Включилось аварийное освещение, окрасившее коридоры в зловещий, пульсирующий багровый цвет. Гудели сирены герметизации.

Джим не стал тратить время. Он мысленно воззвал к «Гневу Бездны». Катана Черного Солнца в его правой руке занялась ревущим, ослепительно-белым пламенем, температура которого плавила саму ткань осязаемого мира. Джим нанес один яростный крестообразный удар. Многотонная титановая плита шлюза застонала, потекла раскаленным шлаком и с оглушительным грохотом рухнула внутрь, подняв облако цементной пыли.

В проломе его встретил шквал огня. Последний оплот гвардии Белого дома — тридцать элитных штурмовиков в тяжелых экзоскелетах сдерживания — заняли круговую оборону за мешками с песком и стальными бронещитами. Затрещали шестиствольные пулеметы. В узком замкнутом пространстве бетонного коридора звук выстрелов превратился в сплошной, сводящий с ума грохот.

Пули крупного калибра десятками впивались в доспех Джима, проминая пластины Аспида и заставляя его отступать назад, к шахте. Кровь из носа заливала внутреннюю поверхность шлема, фокусировка зрения плыла от дикой ментальной перегрузки.

— Око! — мысленно прорычал Джим, зажмурив глаза и полностью доверяясь золотой карте под затылком.

Мир вокруг него замер, превратившись в паутину летящих векторов опасности. Джим рванул вперед, перейдя в «Теневое сокрытие». Он двигался быстрее свинца, скользя по полу, стенам и потолку в виде антрацитовой, ускользающей полосы мрака.

Он возник прямо посреди первой линии обороны. Огненный клинок Самурая описал безупречную горизонтальную дугу. Три титановых щита вместе с удерживающими их гидравлическими руками экзоскелетов разлетелись в стороны, объятые пламенем. Джим крутанулся на месте, левой рукой выпуская веер из тридцати двух стальных карт, заряженных «Осколком вечной зимы». Ледяные пластины вонзились в сочленения брони штурмовиков. За считаные секунды металл экзоскелетов покрылся инеем и стал хрупким, как стекло. Джим нанес мощный удар Перчаткой Аспида в грудь ближайшего бойца — и тяжелый бронежилет вместе с ребрами и сердцем человека внутри рассыпался ледяным крошевом.

Коридор превратился в подземную бойню. Охрана бункера пыталась отступать к пультам связи, отстреливаясь на ходу из подствольных гранатометов. Взрывы сотрясали бункер, с потолка сыпалась бетонная крошка, лопались кабели высокого напряжения, брызгая снопами синих искр. Но Джим действовал как безжалостный автомат. Мышечная память древнего Самурая вела его руки: он колол, рубил, рассекал бронированные шлемы пополам, вырывал куски мяса и стали. Кожа под его доспехом горела от ожогов, левый бок, едва затянувшийся после Пенсильвании, снова кровоточил, но ртутный лед мести полностью заглушал боль.

Один из офицеров, весь в крови, судорожно пытался заблокировать терминал запуска с помощью ручного топора. Джим взмахнул крылом, и веер черных карт пригвоздил руку офицера к стальной панели. Следующим движением Джим перерубил ему горло.

Через пять минут все было кончено. Последний защитник бункера упал на залитый кровью линолеум, хрипя пробитыми легкими. В подземном комплексе воцарилась звенящая, мертвая тишина, нарушаемая лишь шипением пробитых паровых труб и мерным гулом главного генератора.

Джим шел через горы изуродованных тел, тяжело волоча за собой пылающую катану, которая оставляла на полу глубокий обугленный след. На его шлеме, наплечниках и крыльях дымилась чужая кровь. Он дошел до конца зала, где на массивной консоли из черного пластика тускло горели два спаренных замка запуска межконтинентальных ракет. Это был нулевой рубеж. Точка, за которой не было завтрашнего дня ни для одной живой души на планете.

Глава 37: Разговор в бункере

В подземной тишине, пропахшей озоном, порохом и испарениями пролитой крови, сухо щелкнули гидравлические замки. Джим вытащил из-под кожи оба ключа запуска и вставил их в гнезда массивной черной консоли. Экран главного терминала моргнул, переходя в боевой режим. Строки системного кода побежали по стеклу, запрашивая финальные пароли. В висках Джима пульсировала глухая, раскаленная мигрень, но его пальцы легли на стальные набалдашники ключей со свинцовой, абсолютной уверенностью.

Его расчет был безупречен. Ядерная триада США нанесет удар по ключевым координатам, и уже через секунды российская автоматическая система «Периметр» — легендарная «Мертвая рука» — зафиксирует сейсмические и радиационные всплески. Датчики на том конце земли поймут, что отдавать приказы больше некому, и электроника без участия человека выпустит тысячи баллистических ракет по всем материкам. Мир сгорит за сорок минут. Целиком. Вместе с Вашингтоном, Лэнгли, Москвой и Пекином.

Джим занес руки, готовый синхронным движением повернуть ключи.

— Эй, Джим.

В мертвой, звенящей пустоте бункера этот голос прозвучал до страшного буднично и просто. Джим застыл. Око предчувствия, до этого вывшее от ядерной угрозы Аляски, внезапно замолчало, словно наткнулось на невидимую стену. Но это не было безопасностью. Это было абсолютное, первобытное Ничто.

Джим медленно повернул голову. Из густой тени разрушенного командного отсека, аккуратно переступая через искореженные экзоскелеты и тела солдат, навстречу ему вышел Он. Антихрист.

В его облике не было ни театрального величия, ни багрового огня, ни жуткого оскала с крыши девятнадцатого этажа. Перед пультами запуска стоял обычный, глубоко уставший старик в поношенном сером пальто. Его седые волосы были растрепаны, а лицо, покрытое глубокими аристократическими морщинами, выражало лишь бесконечную, древнюю тоску. Он опирался на простую деревянную трость, и его подошвы бесшумно ступали по залитому кровью линолеуму.

— Что, собираешься уничтожить мир? — тихо спросил старик, останавливаясь в нескольких шагах от консоли.

— Да, — процедил Джим из-под шлема. Его голос вышел хриплым, сорванным, наполненным ртутным холодом Бездны. — Этот мир сжег Аляску. Он убил мою мать. Убил отца. Убил Гвен и моего нерожденного ребенка. Они стерли всё, что делало меня человеком. Теперь я убью их мир.

— А помнишь, ты мне обещал, что сделаешь мне услугу, когда я об этом попрошу? — старик ласково, почти по-отцовски приподнял сухую руку. — Я прошу тебя сейчас, Джим. Не делай этого. Не уничтожай мир.

Пальцы Джима судорожно сжались на пусковых ключах. Броня Аспида на его груди зазвенела от бешеного стука сердца. Он резко развернулся всем телом, вскинув Катану Черного Солнца, и клинок взвыл ярко-рыжим пламенем, озаряя бункер багровыми сполохами.

— Я не пойму тебя! — неистово закричал Джим, и его крик эхом ударил в бетонные своды. — Ведь ты же дьявол! Владыка преисподней! Разве ты не хочешь уничтожить этот проклятый мир?! Разве не в этом вся твоя суть, не к этому ты вел меня с самой крыши?!

— Нет, — старик грустно, едва заметно покачал головой, и пламя катаны в руке Джима вдруг начало стремительно тускнеть, опадая серым пеплом. — Моя цель — доказать Ему, что человечество обречено. Что Его великий замысел — ошибка, и Он поставил не на ту лошадь, когда создал вас по Своему образу и подобию. Для этого мне не нужно никого убивать, Джим. Мне достаточно просто смотреть.

Старик сделал еще шаг, и в его глубоких зрачках на мгновение отразились мириады сгоревших звезд: — Вся эта история... Кровавые Данжи, Самурай, черви в Токио и пламя Пекина — всё это было лишь проверкой. Тебя и твоей мечты. Вспомни ту каморку на девятнадцатом этаже, Джимми. Помогла ли тебе твоя чистая, детская мечта стать фокусником? Я дал тебе то, чего ты просил всем сердцем. Я дал тебе твою магию. Я сделал это, чтобы показать Ему, чего стоят люди, когда получают абсолютную свободу и силу. И я показал. Ему — цену человечества. А тебе — чего стоишь ты сам. Посмотри на свои руки, великий иллюзионист. Какое шоу ты устроил в этом бункере?

Джим застыл. Слова старика входили в его сознание безболезненно, но сдирали с души последние слои ярости, как кожу. Катана Черного Солнца с тихим звоном растаяла, стекая чернильной водой под кожу ладони. Черный доспех Аспида начал рефлекторно расстегиваться, пластина за пластиной уходя обратно в тело, обнажая разорванную, окровавленную серую толстовку.

Вся его великая месть, весь праведный гнев полубога вдруг лопнули, оказавшись лишь грандиозным, безупречно разыгранным фокусом. Он шел спасать, а пришел убивать. Всадник Апокалипсиса в дешевых кроссовках.

— Что же мне теперь делать? — его голос сорвался на беспомощный, детский шепот. Джим смотрел на пустые ладони, на которых еще дымилась липкая человеческая кровь. — Скажи же мне, дьявол... Кем я стал? Что мне делать?

— Ничего, — мягко и бесконечно тихо произнес старик. На его исхудавшем лице проступила теплая, леденящая душу вежливость. — Уже ничего, мальчик мой. Прости... и усни.

Пальцы Джима окончательно разжались. Тяжелые титановые ключи запуска со звоном вывалились из гнезд консоли и покатились по окровавленному полу.

Джим обессиленно рухнул на колени прямо перед пультом. Его плечи судорожно затряслись, грудь выгнулась дугой, и из самой глубины измученного нутра вырвался первый, страшный, разрывающий легкие всхлип. Повелитель Карт впервые за всю книгу заплакал. Навзрыд, захлебываясь слезами, которые больше не испарял атомный жар. Лед и пламя Бетлехема полностью покинули его тело, обнажая чистую, первородную человеческую скорбь сироты, потерявшего всё. Он просто сидел на полу ядерного бункера и рыдал, размазывая копоть и кровь по лицу.

Антихрист по-отечески тепло, с глубоким, вековым пониманием улыбнулся. Он медленно подошел ближе, протянул сухую ладонь и аккуратно положил ее на взъерошенную, склоненную голову Джима.

В ту же секунду рыдания смолкли. Джим Винчестер закрыл глаза и плавно повалился на бок, погружаясь в глубокий, абсолютно тихий сон без снов и кошмаров. Дьявол сдержал свое слово. Шоу было официально окончено.

Эпилог: Петля времени и цена мечты

Джим резко открыл глаза и судорожно, со свистом втянул ртом воздух. Сердце колотилось в горле так, словно он только что пробежал стометровку быстрее мирового рекорда. Он инстинктивно вскинул руки, ожидая увидеть на пальцах липкую, дымящуюся кровь штурмовиков или углепластиковую чешую перчатки, но... ладони были чисты.

Вокруг не было ни багрового зарева Овального кабинета, ни звенящей тишины бетонного бункера под Аляской. Пахло старыми обоями, подгоревшим тостом и дешевым стиральным порошком.

Джим стоял посреди крошечной, тесной кухни. Обычный серый ноябрьский день 2010 года лениво цедил тусклый свет сквозь засиженное мухами окно. На плите тихо свистел старый чайник. Из коридора доносился глуховатый, монотонный голос отца, который спорил с кем-то по телефону из-за коммунальных счетов — живой, раздраженный, настоящий. А у раковины, спиной к нему, стояла Гвен. Она напевала какую-то глупую мелодию из радио, аккуратно расставляя вымытые тарелки. Ее живот был плоским, а в волосах забавно запуталась заколка.

Джим медленно опустился на хлипкий табурет. Его трясло. Весь этот кровавый кошмар, Кровавые Данжи, Самурай, пятиэтажный Демон в Пенсильвании, статус величайшего иллюзиониста планеты по имени Повелитель Карт, ядерный пепел Эйельсона и пугающе элегантный Дьявол в сером пальто — всё это казалось лишь затяжным, удушливым ночным кошмаром. Психозом девятнадцатилетнего безработного парня, который от безысходности сошел с ума на краю крыши.

Джим судорожно потянул вверх правый рукав своей заношенной толстовки. На предплечье, прямо над кистью, не было черных чешуек. Но стоило ему перевернуть руку, как дыхание перехватило.

На внутренней стороне запястья тускло белел шрам. Четкий, идеально ровный геометрический контур, вросший в кожу, — след от Карты Отрицания. Тот самый последний рубеж, который вырвал его из пламени ядерного взрыва. Шрам не болел, но оставался холодным, как легированная сталь. Физическое, неопровержимое напоминание о том, что ничего не было сном. Бездна действительно приходила за ним. И он действительно едва не сжег этот мир.

В его руках больше не было смертоносных карт. Синее неоновое свечение навсегда погасло под его кожей. Око предчувствия на шее замолчало, оставив после себя лишь ровное человеческое тепло. Но Джим Винчестер получил свой главный, самый важный ответ.

Он сидел на обшарпанной кухне, слушая ворчание отца и тихий стук тарелок, и внутри него разрастался звенящий, хрустальный покой. Он осознал, насколько опасными и разрушительными могут быть слепые, эгоистичные мечты о величии. Фокусы, которые должны были удивлять, превратились в расправу, потому что он захотел получить всё и сразу, не думая о цене. И плата оказалась непомерной — жизни тех, кого он любил больше всего.

Дьявол дал ему магию, чтобы доказать Его ошибку. Но в итоге Джим победил врага внутри себя самым простым способом — он отказался поворачивать ключи.

Гвен обернулась, вытирая руки полотенцем. Она удивленно посмотрела на его бледное, осунувшееся лицо и сделала шаг навстречу: — Джимми? Эй, что с тобой? Ты как будто привидение увидел. Опять из-за резюме переживаешь? Найдешь ты работу, слышишь? Мы прорвемся.

Джим поднялся с табурета. Он подошел к ней вплотную, бережно взял ее лицо в свои теплые, дрожащие ладони и заглянул в чистые, испуганные его молчанием глаза. Повелитель Карт навсегда закрыл для себя тяжелую дверь в мир иллюзий и супероружия.

— Всё хорошо, Гвен, — тихо, но с абсолютной, звенящей уверенностью сказал Джим, и на его губах впервые за очень долгое время появилась настоящая человеческая улыбка. — Всё просто отлично. Давай пить чай.

Он выбрал обычную, бедную, полную бытовых трудностей и счетов за аренду, но истинную человеческую жизнь. Потому что только в этой простоте, где отец ворчит в коридоре, а любимая женщина стоит рядом на кухне, и заключалась единственная настоящая магия, за которую никому и никогда не придется платить кровью.