Повелител Эпохи Разрушения

Глава 0

Меня зовут Чон Ёль, и вся моя жизнь — это бегство.

Я никогда не знал причину, по которой нас преследовали. Мои родители знали, но хранили эту тайну, делая меня еще более слепым.

Охота прекратилась внезапно, но это не было милостью. Мой отец был убит. В последнем бою, его тело исчезло без следа. Я не смог даже найти его, чтобы похоронить. Я просто надеялся, что его смерть ознаменовала конец нашей неволи.

Я ошибся.

Вернувшись в наше последнее убежище, я вошел в бойню.

Моя мать. Они не просто лишили ее жизни. Это была демонстрация чудовищной, бессмысленной жестокости. Ее тело было исполосовано, конечности отрублены, а голова — раздавлена.

Я не чувствовал ничего, неужели я настолько бесчувственное существо, что даже перед трупом своей матери не проявлю эмоций?

На полу, рядом с ней, я нашел предмет. Что-то, что однозначно поможет мне найти виновных. Нефритовую дощечку — доказательство того, что за этим стоят те, кто обладает огромной силой и властью, стоящей выше обычного Мурима.

В тот момент Чон-Ёль, который когда-то надеялся на справедливость, умер. Родился Чхон-Сон-Ма, Небесный Святой Демон.

Моим миром были мои родители. За это я отниму у вас ваш мир. Я не остановлюсь, пока не уничтожу этот мир целиком и полностью.Клянусь. Клянусь самими небесами

Глава 1: Точка Невозврата: Часть 1

Солнце стояло в зените, знаменуя наступление Часа Овцы. Его лучи, пробиваясь сквозь густую листву падали на землю пятнистыми узорами, создавая иллюзию живого, дышащего ковра. Гора, на которой они остановились, была местом уединенным и диким. Её вершина часто скрывалась за пеленой облаков, а склоны были покрыты труднопроходимыми лесами, где редко ступала нога человека. Лишь недавно, нарушив вековую тишину, здесь поселились двое — мать и сын, беглецы, ищущие покоя вдали от жестокого мира боевых искусств.

Из густой чащи леса, граничащего с небольшой поляной ближе к вершине, вышел юноша. Ему было около шестнадцати лет, но взгляд его темных глаз выдавал зрелость, несвойственную столь юному возрасту. В руках он сжимал лямки небольшого, но, судя по натяжению ткани, увесистого мешка из грубой мешковины. Чон-Ёль остановился на границе леса и открытого пространства. Перед ним расстилалась ровная местность — плато, которое они с матерью очистили собственными руками. В центре этой идиллии стояла хижина. Это было добротное строение из темных бревен, с покатой крышей, покрытой мхом, и небольшим крыльцом, на котором они часто сидели вечерами, слушая песни цикад. Позади дома стеной стоял лес, словно надежный страж, а спереди открывался вид на бескрайнее небо.

Чон-Ёль сделал глубокий вдох, наполняя легкие чистым горным воздухом, пропитанным запахом хвои и влажной земли.

— Ху-у-ух... — тяжелый вздох сорвался с его губ, унося с собой усталость после долгих поисков трав.

Он подошел к двери и потянул за кованую ручку. Петли, смазанные совсем недавно, не издали ни звука.

Стоило ему переступить порог, как его окутало тепло и невероятная смесь ароматов. Внутри хижина была разделена на несколько зон. Сразу у входа располагалась кухня: большой деревянный стол, выскобленный до белизны, полки с глиняной посудой и очаг, в котором весело потрескивал огонь. В дальнем углу виднелась простая, но аккуратно заправленная кровать, а за плотной занавеской угадывался проход во вторую, маленькую комнату, служившую спальней матери. Особое место занимали полки у стены — они были заставлены книгами. Старые, с потрепанными корешками и пожелтевшими страницами, они хранили знания, которые мать берегла как зеницу ока.

Но самым главным в этом доме был запах. Пахло не просто едой, а уютом: насыщенный аромат варящихся лечебных трав переплетался с дразнящим, сытным духом мясной похлебки. Желудок Чон-Ёля предательски заурчал.

У стола, спиной к нему, стояла женщина. Ее длинные черные волосы были собраны в простой пучок, закрепленный деревянной шпилькой. В одной руке она держала черпак, а в другой — раскрытую книгу, в которую вчитывалась с такой сосредоточенностью, будто искала там ответы на вопросы мироздания.

Услышав шаги, она слегка повернула голову, не отрываясь от чтения.

— Нашёл? — её голос был мягким.

Чон-Ёль подошел к столу и с глухим стуком опустил на него мешок.

— Да. На удивление, все травы и вправду удалось найти на этой горе. Я думал, за «Лунным Корнем» придется спускаться в ущелье, но он рос прямо у старого дуба.

Мать наконец закрыла книгу, положив её рядом с миской, и улыбнулась уголками глаз.

— Это хорошо. Местные "духи" благоволят нам. Оставь мешок пока здесь, я разберу его позже. Я приготовила суп, он как раз почти готов. Иди, помойся, а я пока накрою на стол.

Чон-Ёль кивнул, чувствуя, как липкий пот холодит спину под одеждой. Он вышел из хижины, оставив дверь приоткрытой, и направился в сторону леса, где слышался шум воды.

Тропинка, знакомая до каждого камня, привела его к небольшому водопаду. Вода, кристально чистая и ледяная, срывалась с каменного уступа высотой в два человеческих роста, разбиваясь внизу о гладкие валуны и образуя небольшую заводь. Шум падающей воды успокаивал, смывая тревоги дня. Воздух здесь был особенно влажным, насыщенным мельчайшими брызгами, которые оседали на коже прохладной росой. На берегу, перепрыгивая с камня на камень, суетились маленькие птички с ярко-желтыми грудками, бесстрашно пьющие воду прямо из бурлящего потока.

Чон-Ёль скинул верхнюю одежду и зачерпнул ледяную воду ладонями, плеснув её себе в лицо. Холод обжег кожу, заставив его резко выдохнуть, но тут же принес ясность мыслям. Он смывал с себя пыль, пот и усталость, ощущая, как тело наполняется бодростью.

Спустя несколько минут, уже посвежевший и собранный, он вышел из леса. Его волосы были влажными, а одежда слегка липла к телу. Направляясь обратно к хижине, он вдруг замедлил шаг. Его взгляд зацепился за горизонт.

С этой точки открывался вид, от которого захватывало дух. Далеко внизу, под пушистым одеялом облаков, виднелись крошечные, словно игрушечные, домики ближайшего города. А еще дальше, на самом краю мира, величественные горные пики пронзали небесную синеву, их вершины терялись в белой дымке. Там, внизу, кипела жизнь: люди торговали, ссорились, любили и умирали. А здесь, на вершине, царил вечный покой.

Дверь хижины скрипнула. Мать вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. Она заметила, что сын застыл, глядя вдаль, и тихо подошла к нему сзади.

— Наслаждаешься? — спросила она почти шепотом, чтобы не нарушить момент.

Чон-Ёль не ответил, лишь кивнул. Он почувствовал, как её теплые, чуть влажные после готовки ладони легли ему на плечи. Тепло её рук проникало сквозь ткань, даря чувство абсолютной защищенности. Они стояли так некоторое время, молча любуясь величием этого мира.

— Пойдем внутрь, — мягко прервала тишину она, легонько сжав его плечо. — Еда остынет.

Она ушла первой, Чон-Ёль постоял еще мгновение, запоминая этот пейзаж, и последовал за ней.

Обед прошел в уютной тишине, нарушаемой лишь стуком ложек о дерево. Стряпня матери была простой, но невероятно вкусной. Горячий бульон растекался по телу живительным теплом, возвращая силы. Чон-Ёль ел с аппетитом, понимая, как давно он не чувствовал такого умиротворения.

Когда миски опустели, мать задумчиво посмотрела на остатки еды в котле.

— Чоль, — начала она, — у нас мясо заканчивается. Последнего куска хватит только на завтрак. Не мог бы ты сходить на охоту?

Чон-Ёль вытер рот тыльной стороной ладони и решительно встал.

— Конечно, мам. Я схожу сейчас, пока светло.

Он накинул на себя одеяние, затянул пояс и, взяв охотничий нож, направился к выходу.

— Я скоро вернусь, — бросил он через плечо.

Мать, оставшись одна в тишине дома, смотрела на закрывшуюся дверь. Тяжелый вздох, полный скрытой тревоги, сорвался с её губ.

— Эх-х... — прошептала она, и в её глазах мелькнула тень вековой усталости.

Охота выдалась тяжелой. Лесные духи словно решили испытать юношу на прочность. Зверь был пуганным и осторожным. Чон-Ёль провел в лесу больше двух часов, выслеживая добычу, продираясь сквозь колючий кустарник и замирая в неудобных позах, чтобы не выдать себя хрустом ветки.

Когда он вышел из чащи, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в багряные тона. Чон-Ёль тяжело дышал, по его виску скатывалась капля пота, но в руке он крепко сжимал задние лапы крупной рыжей лисы. Её мех был густым и блестящим — отличная добыча.

Во дворе никого не было. Мать, видимо, уже занесла высохшую одежду в дом. Чон-Ёль толкнул дверь плечом и вошел внутрь.

Мать стояла у стола. Таз с бельем стоял на полу, а она, снова держа в руках ту самую старую книгу в кожаном переплете, помешивала что-то в маленькой миске. Она читала, беззвучно шевеля губами, словно заучивала текст наизусть.

— Вот, — выдохнул Чон-Ёль, с глухим стуком опуская тушу лисы на край стола. — Ох, и ловкая же она была... Пришлось гнать её почти до самого подножия горы, прежде чем удалось подловить. Фу-у-ух...

Он ожидал похвалы или хотя бы улыбки, но мать даже не обернулась. Она продолжала мешать содержимое миски, погруженная в свои мысли. Её отстраненность уколола Чон-Ёля, но он списал это на занятость.

Вдруг она замерла. Медленно повернувшись, она посмотрела на него странным, нечитаемым взглядом.

— Как... как твоя рана? Она не болит? — её голос звучал глухо.

Чон-Ёль удивленно моргнул.

— Рана? — он инстинктивно коснулся груди, где под одеждой скрывался старый шрам от меча — память о давней схватке с одним из преследователей. — Вроде нет. С чего бы ей болеть? Она давно зажила.

— Ложись на кровать, — приказала она тоном, не терпящим возражений, и направилась к нему, держа в одной руке книгу, а в другой — миску с какой-то серой субстанцией.

— Мам, что случилось? — Чон-Ёль опешил, делая шаг назад. — Всё же в порядке, я просто устал после охо...

— Ложись! — резко повторила она.

Повинуясь её тону, он подошел к кровати и лег на спину. И в тот самый момент, когда его голова коснулась подушки, его тело пронзила вспышка боли.

— А-а-хх!.. — сдавленный стон вырвался из его горла.

Это была не обычная боль от ушиба. Это было невыносимое, адское жжение, идущее из самой глубины груди, словно под кожей разгорался уголь. Чон-Ёль с ужасом посмотрел вниз. На его темно-синей одежде, прямо в области сердца, расплывалось темное, влажное пятно, кровь. Старая рана открылась, словно её нанесли только что.

Мать уже была рядом. В её движениях не было паники, только холодная, пугающая эффективность. Она поставила миску на табурет, положила книгу рядом и принесла таз с водой и чистую тряпку.

— Лежи смирно, я обработаю рану.

Следующие десять минут прошли как в тумане. Чон-Ёль чувствовал, как с него стягивают одежду, как влажная ткань касается горячей кожи. Кровь текла обильно, быстро превращая когда-то серую тряпку в пропитанный алым, бесполезный лоскут.

Мать работала молча, её губы были плотно сжаты.

— Вроде всё, — наконец произнесла она, отбрасывая окровавленную ткань в таз. Вода в нем стала грязно-розовой. — Сейчас я нанесу восстанавливающую мазь. Она заживит рану окончательно.

Она взяла миску. Внутри находилась густая, маслянистая масса серого цвета, пахнущая озоном и горькой полынью. Зачерпнув немного пальцами, она начала втирать мазь вокруг открывшейся раны. Чон-Ёль напрягся, ожидая новой боли, но почувствовал лишь легкий холодок.

— А теперь... — мать зачерпнула большой комок мази, гораздо больше предыдущего. Она посмотрела прямо в глаза сыну, и в её взгляде читалась бесконечная печаль и решимость. — Чоль, сейчас будет больно. Потерпи.

Прежде чем он успел спросить "почему", она резким движением вдавила комок мази прямо внутрь открытой раны, проталкивая её глубоко в плоть.

Мир Чон-Ёля взорвался белым светом.

Боль была такой, будто его сердце схватили раскаленными щипцами и попытались вырвать наружу. Она пронзила каждую нервную клетку, отдаваясь в кончиках пальцев и висках. Казалось, эта серая субстанция не лечила, а выжигала его внутренности, пробираясь до самого мозга костей. Он выгнулся дугой, пытаясь закричать, но из горла вырвался лишь хрип.

Сознание не выдержало этой пытки. Темнота милосердно накрыла его, утягивая в небытие.

Мать, видя, как тело сына обмякло, медленно вытащила руку. Она тяжело дышала, на её лбу выступила испарина.

— Фу-у-х... — выдохнула она, дрожащими руками беря со стола книгу и открывая её.

Чон-Ёль вынырнул из небытия внезапно. Тишина.

Он осторожно приоткрыл глаза, ожидая возвращения боли, но её не было. В хижине царил полумрак, разбавляемый лишь лунным светом, падающим из окна.

Он скосил глаза и увидел мать. Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и спала. Её голова безвольно упала на грудь, руки расслабленно лежали на коленях.

Сердце юноши сжалось от этого вида. Она ухаживала за ним до полного истощения. Стараясь не шуметь, он медленно сел, проверяя свои ощущения. Тело слушалось, хоть и была небольшая слабость.

Чон-Ёль встал, наклонился и аккуратно подхватил мать на руки. Она была легкой, словно пушинка. Он почувствовал, как её одежда пропиталась потом — видимо, лечение отняло у неё много сил, не только физических. Он бережно уложил её на кровать, укрыв одеялом.

Повернувшись к центру комнаты, он поморщился. В нос ударил тяжелый, сладковатый запах разложения. В темноте, на столе, лежала туша лисы. За время, пока он был без сознания, она начала портиться в тепле дома.

— Нельзя оставлять так, — прошептал он. — Задохнемся.

Он нашел в темноте свою одежду, быстро оделся, стараясь не шуметь. Переложив лису в небольшой таз, прихватил острый кухонный нож и тихо, как тень, выскользнул на улицу.

Свежий ночной воздух ударил в лицо, прогоняя остатки сна. Чон-Ёль сделал глубокий вдох, наслаждаясь прохладой. Но прежде чем уйти в лес, он вернулся к окну хижины и широко распахнул створки. Затем открыл входную дверь настежь, чтобы сквозняк выгнал неприятный запах и мать могла дышать свежим воздухом.

Убедившись, что всё сделал, он подхватил таз и направился к ручью на окраине леса.

Работа предстояла грязная, но необходимая. При свете луны и звезд Чон-Ёль свежевал лису, методично отделяя шкуру от мяса. Это занятие, монотонное и кровавое, помогало привести мысли в порядок. Что это был за приступ? Почему старая рана открылась? И что за мазь использовала мать? Вопросы роились в голове, но ответов не было.

Время шло незаметно. Небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в нежно-розовые тона. Защебетали первые утренние птицы, приветствуя солнце.

— Фу-у-х, — выдохнул Чон-Ёль, сбрасывая последний кусок очищенного мяса в таз.

Он подошел к реке, тщательно отмыл руки и лицо от крови и жира. Ледяная вода окончательно разбудила его. Подхватив таз с чистым мясом, он бодрым шагом направился обратно к хижине.

Издалека он заметил, что дверь дома все еще распахнута настежь.

«Точно, я же сам её открыл и совсем забыл закрыть», — мелькнуло в голове. Он ускорил шаг, чувствуя легкий укол вины за то, что дом стоял открытым всю ночь.

Войдя внутрь, он не обнаружил матери на кровати.

— Мам?

— А, вот ты где, — раздался голос сзади.

Чон-Ёль обернулся. Мать входила следом за ним, видимо, она выходила на улицу сразу после пробуждения. Заметив таз с мясом в его руках, она слабо улыбнулась.

— Спасибо, сынок. Как ты? Рана не болит?

— Нет, всё в порядке, спасибо, — искренне ответил он, ставя тяжелый таз на стол. — Чувствую себя отлично.

Мать подошла к нему, внимательно вглядываясь в его лицо. В её глазах снова мелькнула та странная тревога.

— Чоль, — начала она серьезно, — Нужно, чтобы ты спустился в город и купил припасов.

Чон-Ёль кивнул, уже собираясь идти, но она удержала его за рукав.

— И главное... не спеши. Хорошо? Рана хоть и выглядит зажившей, но если ты будешь перенапрягаться или бежать, она может снова открыться, и станет только хуже.

Чон-Ёль почувствовал странное напряжение в её голосе. Это было не просто материнское беспокойство, а что-то более глубокое. Но он списал это на её усталость после вчерашнего.

— Хорошо, мам. Я буду осторожен.

Спуск с горы занял больше времени, чем обычно. Чон-Ёль честно держал слово, идя размеренным шагом.

«Вроде бы рана зажила окончательно, ничего не беспокоит», — думал он, пиная камушек на тропе. — «Хм, вот ведь... Я мог бы просто пробежаться и вернуться за час. Эх, ладно».

Он вздохнул, не желая снова испытывать ту адскую боль, и продолжил спуск.

Вскоре лес расступился, и перед ним предстал небольшой городок, раскинувшийся у подножия. Даже отсюда был слышен гул голосов, звон металла и крики торговцев. Пройдя через главные ворота, Чон-Ёль окунулся в суету будничной жизни. Люди спешили по своим делам, повозки скрипели колесами по брусчатке.

Он направился к знакомой лавке.

— Дядюшка Чэй, можно мне мешок риса и две булки хлеба? — вежливо попросил он торговца.

— Конечно! Давно тебя не было видно, — улыбнулся толстяк, отвешивая товар.

...

Забрав покупки, Чон-Ёль двинулся в обратный путь. Проходя мимо ряда пестрых лавок и сооружений, он вдруг заметил движение в тени переулка.

В стороне, прижавшись к грязной стене, сидела кошка. Она выглядела жалко: шерсть свалялась, ребра выпирали, а глаза были полны муки и изнеможения. Она даже не мяукала, сил хватало только на то, чтобы провожать взглядом проходящих мимо сытых людей.

Чон-Ёль остановился. Сердце сжалось от жалости. Он посмотрел на кошку с глубоким сочувствием.

— Эх-х... — вздохнул он, приседая на корточки. —Ты потерялась, маленькая? Или тебя бросили?

Он протянул руку и осторожно погладил её по грязной голове. Кошка слабо ткнулась носом в его ладонь. Видя её состояние, Чон-Ёль без колебаний отломил большой кусок от свежего, еще теплого хлеба и положил перед ней.

— Поешь. Тебе нужны силы.

Он выпрямился и пошел в сторону горной тропы, оставляя животное наслаждаться едой. В голове роились мрачные мысли:

«Разве можно так издеваться над живыми существами? Бизнес бизнесом, люди заняты своими деньгами, но неужели так сложно дать кусок хлеба слабому существу? Торговцы... они думают только о собственной выгоде, забывая о человечности».

Его раздумья были грубо прерваны.

БУМ!

Земля под ногами содрогнулась. Мощная ударная волна, невидимая, но сокрушительная, пришла сверху, с вершины горы. Она ударила в спину Чон-Ёля с такой силой, что его оторвало от земли и швырнуло вперед.

Он врезался в ствол векового дерева у обочины тракта. Удар выбил весь воздух из легких. В глазах потемнело, и он почувствовал, как внутренности скрутило спазмом. Ему показалось, что желудок сейчас выйдет наружу через рот.

Кашляя и хватая ртом воздух, он с трудом поднял голову. Его взгляд устремился вверх, к вершине горы.

Оттуда, из того самого места, где находилась их хижина, в небо поднимался густой столб черного дыма.

Мир Чон-Ёля замер.

— Нет... — прошептал он.

Он знал, что на этой горе, в радиусе многих ли, нет никого, кроме них. Он трижды обошел каждый утес, каждую пещеру. Там были только они. Только он и...

— Мама!

Он забыл о боли, забыл об обещании не бежать. Он сорвался с места, используя все силы, чтобы нестись вверх по склону. Ветки хлестали его по лицу, камни срывались из-под ног, но он не останавливался.

Спустя час, которые показались вечностью, он вылетел на плато.

Перед ним предстала картина, от которой кровь застыла в жилах, а к горлу подступил ком желчи.

Хижина догорала. Огонь уже стихал, пожрав всё, что было ему дорого. От уютного дома остались лишь черные, дымящиеся остовы.

Но это были лишь цветочки. Настоящий кошмар лежал рядом с пепелищем.

На выжженной земле лежало то, что когда-то было его матерью.

Чон-Ёль подошел ближе, его ноги подкашивались, дыхание вырывалось с хрипом.

Это была бойня. Демонстрация запредельной жестокости.

Руки и ноги... они были оторваны от тела и разбросаны в стороны, словно у сломанной куклы, а само тело было изуродованно. Но хуже всего было лицо. То лицо, которое еще утром улыбалось ему, которое смотрело на мир с вершины горы... Его больше не было. Голова была раздавлена. Грубо, жестоко, словно кто-то просто растоптал её сапогом, как надоедливое насекомое.

Чон-Ёль рухнул на колени. Он не чувствовал жара углей, не чувствовал боли в собственных ушибах.

Ярость, черная и густая, смешанная с невыносимой, разрывающей душу печалью, поднялась из глубины его "сердца". Слезы, горячие и соленые, ручьем хлынули из глаз, размывая сажу на щеках.

— Не-е-ет! — закричал он, его голос сорвался на визг. — Не-е-ет! Не-е-ет! Мама!!!

Он попытался обнять то, что осталось от её тела, не обращая внимания на кровь и ужас. В голове, словно спасательный круг, всплыло воспоминание. Слова, сказанные ею в тот день, когда они только поселились здесь.

...Она сидела у очага, её лицо освещали блики огня.

— Чоль, твой отец погиб, дабы спасти нас. Его жертва дала нам шанс. Нам нужно продолжать жить и не вспоминать прошлое.

Чон-Ёль тогда кивнул, чувствуя грусть в её голосе.

— Да, хорошо, мама.

Она посмотрела на него строго, но с любовью.

— И пообещай мне кое-что, Чон-Ёль. Никогда не показывай свою плохую сторону. Не позволяй тьме захватить тебя. И... не смей мстить за отца. Живи мирной жизнью.

Она сделала паузу, сжимая его руку.

— Ты понял меня?

— Прости, мама... — прошептал Чон-Ёль, возвращаясь в реальность. Его голос дрожал, но в нем уже звенела сталь. — Прости... Но они обязаны умереть. Они должны умереть в агонии!

Он медленно поднял голову к небу. К тому самому небу, которым они любовались вместе всего несколько часов назад. Теперь оно казалось равнодушным и холодным.

— Я НАЙДУ ВАС! — заорал он, срывая горло. Крик эхом отразился от скал, распугивая птиц. — ЧЕГО БЫ ЭТО НИ СТОИЛО! Я НАЙДУ И УБЬЮ ВАС ВСЕХ! СЛЫШИТЕ?! ВЫ, ПОГАНЫЕ ПАРАЗИТЫ! Я ВЫРЕЖУ ВЕСЬ ВАШ РОД!

После этих слов воздух вокруг него изменился. Сам Чон-Ёль в своем горе этого не ощущал, но мир отреагировал на это.

У подножия горы, в тени дорожных повозок, группа людей, внезапно остановилась. Воздух стал тяжелым, вязким, словно пропитанным запахом крови.

Один из них, поежившись, тихо произнес:

— Сэр... может, не стоит задерживаться? У меня плохое предчувствие.

Главарь, чье лицо было скрыто тенью капюшона, лишь нахмурился, глядя на дымящуюся вершину, но промолчал.

А на вершине, среди пепла и крови, Чон-Ёль, потерявший последнего родного и любящего человека, медленно поднимался с колен. В этот момент он окончательно отбросил свои слабые стороны, свою наивность и милосердие. Но вместе с ними он отбросил кое что еще....

Так начинается путь Чон-Ёль! Повелителя Эпохи Разрушения...