Повелитель долгов

Глава 1 В коей Славячес Фемотеевич Родов постигает, что смерть не приговор, а новая возможность карьерного роста

Смерть, как и рисовало воображение Вячеслава, оказалась воистину громогласной и эпичной.

Все произошло как будто в slow-mo: ветер медленно закружил листья, звуки растянулись, на лице проявилась вся гамма человеческих эмоций.

Коршуном, правда слегка сутулым и субтильным, держа в руках два пакета с надписью «Акция: два батона по цене трёх», он метнулся через дорогу, чтобы успеть до закрытия «Креплёного-крепкого». Ему удалось ловко ускользнуть от маршрутки «Богатырь-Экспресс», но только для того, чтобы встретиться лицом к лицу, точнее лицом к бамперу БелАЗа. Визга тормозов не было, лишь мощный удар, разлетающиеся акционные батоны, брызги крови, а затем хруст костей под колесами.

— Вот так, значит, и всё… — за секунду до столкновения подумал Вячеслав.

Но, как оказалось, не всё то конец, что кажется концом. Когда он очнулся, первое, что бросилось в глаза — потолок. Высокий, резной, с переплетающимися узорами, в которых можно было разглядеть то ли сцены из жизни святых, то ли особенно удачные моменты охоты на кабана. А может художник не смог определиться, на чём остановиться, и нарисовал всё сразу.

Вячеслав приподнялся и увидел, что лежит в огромной постели под балдахином, в комнате, полной гобеленов. Изображения на них были довольно фривольны, и вышитые дамы стыдливо отворачивались под его взглядом.

В комнате помимо него находились двое: мужик средних лет и молоденькая девушка. Одежда на них странная, казалась смесью средневекового кафтана и костюма для аниме-конвента.

— Господин боярин, вы очнулись! — радостно пискнула девчушка, держа поднос, полный лекарств. — Ваш отец был бы счастлив, что род Родов не угас!

— Простите… Кто не угас? — осторожно уточнил Вячеслав.

— Род ваш не угас, господин боярин, — подскочил к нему мужик с лицом хитрым, но верным.

— А ты кто такой?

Тот остолбенел:

— К...как кто? — чуть заикнулся он. — Рфол я. Слуга ваш первейший.

— А это, — Вячеслав указал взглядом на особь женского пола, пожиравшую его глазами.

— Это горничная ваша, Ладоница. Вы что, ничего не помните? Имя свое хоть помните?

Вячеслав откинулся на подушку, зажмурился. Он помнил, как перебегал улицу, ускользнул от маршрутки и попал под нечто огромное, рычащее, как орда демонов. Помнил удар, полет, боль во всем теле и темноту. А потом потолок. Так это он теперь попаданец. Точно. Всё как в его любимых книгах. В своем мире он погиб, а его душа заняла место в новом теле. Обычно это тело тоже умирает. Он открыл глаза. Рфол не сводил с него встревоженного взгляда. Посмотрел на поднос с лекарствами, принюхался. Пахло как в аптеке или, скорее, в лаборатории алхимика. Значит, его предшественник болел и, по ходу, душа его того, а он влез вместо нее. Логично? Логично. Будем ссылаться на потерю памяти после тяжелой болячки. Должно прокатить. Только надо эту девицу услать, ни к чему лишние уши. Как там ее зовут… Ладьявица… Нет, Ладобрица… Ладоница! Точно.

— Ладоница, — повернулся он к ней. — Поставь поднос и ступай. Нам поговорить надо.

Девушка недовольно хмыкнула. Грохнула подносом об столик, стоявший рядом с кроватью, так, что все склянки на нем подпрыгнули, как на батуте, и, покачивая бедрами, удалилась.

— Эк, чертовка, — прокомментировал Рфол. — Пороть ее надо, господин боярин. Да не в том смысле, как вы это делаете.

Вячеслав нахмурился. Он что, спит с этой горничной? Сколько ей лет-то? На вид шестнадцать максимум. Но ладно, может, тут так принято.

— Рфол, — он сел, лежа разговаривать было неудобно. — Ты прав. Не помню я почти ничего. Имени даже своего не помню. Ты расскажи, как зовут меня, кто я есть по жизни.

Слуга округлил глаза, присел на краешек кровати. Почесал затылок:

— Зовут вас Славячес Фемотеевич Родов. Вы последний из своего рода. Род ваш один из древнейших в нашем княжестве Трех Половин. От самого Рода ведется.

«Род — это, вроде, бог такой был», — подумал Вячеслав, вернее, уже Славячес, продолжая кивать в такт рассказу слуги.

— Но обеднели вы за последние годы. Сейчас от всех курятников ваших лишь три курицы остались, от скотины — одна овца по кличке Офицер. Но угодья ваши все еще велики, правда, растет на них одна крапива да слухи. Крестьян с десяток осталось.

— А где ж родители мои? — как только Рфол сделал паузу, спросил Славячес.

— Матушка два года как нас покинула, а батюшка в прошлом году представился. Вы тогда в училище боярском были в Воеводинске, уездный наш город. Год лишь отучились, да воротились дела принимать.

— А как заболел я?

— Да по дури. Сырых яиц переели, не доглядел я. Дохтур говорил, что помрете вы сегодня. Он врач, врать не будет, а вы взяли да и не померли.

— А ты как будто и не рад, — прищурился Славячес.

— Да что вы, господин боярин, как не рад, очень рад. Мы всем богам за вас молились, но особенно Роду, покровителю вашему. И вот не оставил вас Род, вернул к жизни. А то, что память забрал, так то не беда. Я у вас есть, всегда под боком. Всё расскажу, покажу.

— Это хорошо. Иди, устал я, полежу немного.

— Да-да, конечно, — Рфол соскочил с кровати. — Вам бы микстуру принять. Дохтур, что врач, прописал. На опарыше три дня микстура настаивалась. Вот я вам в рюмочку накапаю.

Славячеса передернуло. Это ж чем его тут лечили, пока он в беспамятстве был?

— Не надо микстуры. Я очнулся. Все хорошо. Иди... и поднос этот забери. Воняет.

Рфол хотел было возразить, мол, дохтур… Но боярин так на него посмотрел, что он, заткнувшись, схватил поднос и выскочил из комнаты.

Оставшись один, Славячес развалился на кровати, блаженно потянулся. Это хорошо, что он в тело боярина угодил, а не какого-нибудь холопа. А то крутил бы всю жизнь быкам хвосты да в говне, или, вернее, в навозе, ковырялся. А боярин что? Это дворянин, землевладелец, слуги вон имеются. Надо только не палиться сильно, что он память потерял. А то кто его знает, запрут местные дохтура, что не врут, и будут опыты на него через опарышей ставить. Надо план действий составить. Рфол этот сказал, что род их обеднел. Значит, что, ревизию богатств в первую очередь провести надо. В нашем мире он был клерком в скромном офисе «Документы, что никому не нужны», и первое, что мозг требовал от него в любой ситуации — это составить таблицу и занести в нее все имеющиеся данные. Сказано — сделано.

— Рфол! — позвал Славячес Фемотеевич, не задумываясь, что тот может его и не услышать.

Услышал:

— Тута я, — появился слуга. — Чего изволить желаете, господин боярин?

— А ну расскажи, сколько у нас добра осталось. Казна там, денежка, богатства всякие.

Рфол крякнул, хитро прищурился и сказал:

— А чего рассказывать, тут показывать надо. Пойдемте в кабинет ваш, там все богатства, какие есть.

— Мне бы одеться.

— Ладо!..

— Тсс, — оборвал его Славячес. — Ты зачем ее зовёшь?

— Так она завсегда вам одеваться помогала, ну и того, самого…

— Того, самого, — передразнил его боярин. — Я что, дитя малое, сам не оденусь. Одежда где?

Рфол, не переставая удивляться хозяину, принес ему в охапке стопку одежды, будто с витрины дорогой лавки. На самом верху красовался кафтан из плотной ткани, расшитый серебряной нитью, под ним длинная рубаха с пышными манжетами, штаны цвета воронова крыла и высокие сапоги, начищенные так, что можно было бриться, глядя в них.

— Вот, господин боярин, — важно объявил он, аккуратно раскладывая наряды на кровати. — Облачение ваше.

Славячес поднялся, зыркнул на него и, вздохнув, начал облачаться. Сначала схватил штаны: запутался в шнуровке, потом чуть не навернулся, застряв второй ногой в холщовой подкладке.

— Тьфу, да чтоб тебя… — пробормотал он, размахивая руками, пытаясь не рухнуть лицом в пол.

Рфол стоял рядом, склонив голову набок, как учитель, глядящий на двоечника у доски. Глаза его блестели от едва сдерживаемого смеха, но рот растягивался в преданную улыбку.

— Может, подсобить, господин боярин? — осторожно предложил он, когда Славячес в третий раз запутался в длинных завязках рубахи.

— Не надо! — отрезал тот. — Сам справлюсь.

Рубаха, казалось, жила своей жизнью: то перекручивалась, то манжеты оказывались подмышками, то ворот на пупке. Кое-как надев её, Славячес обнаружил, что ворот застегнул на спине, а рукава — разные по длине.

— Хм… Это так и задумано? — буркнул он, щупая пуговицы.

Рфол кашлянул в кулак:

— Если задумано, то только вами.

Славячес сердито дёрнул ткань, и та наконец встала на место. Кафтан же оказался врагом посерьёзнее: узкие рукава никак не хотели пропускать руки. Он тянул, пыхтел, ворчал, будто боролся с диким зверем.

— Эк, грозный боярин, — не выдержал Рфол, — с кафтаном воюете, словно с пшеками.

— Молчи, слуга, — процедил Славячес, вытирая пот со лба. — Это испытание духа.

Наконец, одолев последний крючок, он расправил плечи, гордо посмотрел на себя и почувствовал, что сапоги, которые он кое-как натянул, жутко жмут. Носков тут не было предусмотрено, а портянки он до этого никогда не мотал. Но потопав, утрамбовал их и решил, что для первого раза и так сойдет.

— Вот! — объявил он, тяжело переводя дыхание. — Сам!

Рфол склонил голову и торжественно поклонился:

— Так точно, господин боярин. Сам. Хоть и мучились вы при этом, как святой под пыткой.

Славячес только отмахнулся и подумал, что в следующий раз, пожалуй, горничную он всё же позовёт. Но виду, конечно, не подал. Отдышавшись после битвы с одеждой, заметил у стены высокое, в рост человека, зеркало в резной раме. Подошёл, встал перед ним и замер.

На него смотрел молодой человек лет восемнадцати — высокий, худосочный, с узенькими плечами и тоненькими, как у цапли, ногами. Ручки его выглядели так, будто ими только мух от варенья отгонять. А животик, наоборот, гордо выдавался вперёд, словно хотел компенсировать слабую спину и скромные мышцы.

Волосы — тёмные, слегка взъерошенные после схватки с кафтаном, лицо бледное, с тонкими чертами, а подбородок торчал с неожиданной для всей этой комплекции гордостью. В целом, не офисный клерк с обвисшим галстуком, но и до «настоящего наследника древнего рода» явно не дотягивал: скорее хилый отпрыск старинной фамилии, которому и в наследство достанется не сила предков, а лишь герб да пыльные хроники.

Кафтан сидел на нём кривовато, сапоги жали, но всё это меркло перед узором на груди. Там разноцветными нитями был вышит кулак, сжимающий зелёный светящийся камень. Над кулаком, словно солнечные лучи, веером торчали злобные куриные головы, а внизу змеёй извивалась лента с девизом: «С Родом — сила, без Рода — прах».

Славячес постоял ещё немного перед зеркалом и нахмурился. Чем дольше он рассматривал своё отражение, тем сильнее его охватывало чувство лёгкого раздражения, переходящего в досаду.

— Да уж, — пробормотал он, поворачиваясь то боком, то вполоборота. — В прошлой жизни я, конечно, не атлет был…, но это вообще за гранью.

Он приподнял руку, сжал кулак, напряг бицепс, попробовал прощупать его, и тут же скривился. Ни намёка на мускул. Славячес опустил руку и задумчиво почесал живот. Тот, в отличие от всего остального, был жив и доволен: выкатился вперёд упругим шариком, словно отдельный, независимый персонаж, гордый и самоуверенный. «Господи, — подумал он, — ну хоть не утону».

Попытался втянуть живот, расправил плечи — и в зеркале на секунду проступила более внушительная фигура. Но стоило выдохнуть, как всё развалилось: плечи опять съехали, живот выступил, ноги остались жалкими тростинками.

— Вот уж подарок судьбы, — хмыкнул он. — Род боярский, кафтан классический, а тело… тело — как у беременного гномика.

Рфол, молча смотревший на эти прихорашивания, кашлянул в кулак. Славячес посмотрел на него, бросил последний взгляд в зеркало, лучше бы вообще в него не смотрелся, и сказал:

— Ну, пошли богатства считать.

Они прошли через длинный коридор, где паутина висела такими гирляндами, что можно было подумать, тут недавно отмечали праздник Паука-Покровителя. Дошли до тяжёлой дубовой двери с кованой ручкой.

— Кабинет ваш, господин боярин, — сообщил Рфол, толкнув створку. — Отцовский ещё.

Внутри пахло старым деревом, кожей и чем-то едва уловимо пряным, похожим на мускатный орех. Стены, оббитые деревом, увешали картины. На одной был явно изображен батюшка, больно уж походил на него лицом Славячеса. Только статью покойный барин оказался великой, а сынок его был низеньким, да хиленьким. В углу примостился массивный письменный стол, а у дальней стены, стоял потемневший сундук с медными углами.

Рфол подошел к нему, опустился на колено, снял с пояса связку ключей, завозился с замком.

— А у тебя ключи от всех замков? — спросил Славячес, усевшись в кресло и наблюдая за ним, как орёл, за мышью. Наконец замок щёлкнул, крышка поднялась, и взору открылась вся казна рода Родовых: горсть серебряных монет и пригоршня медяков; два кольца — одно с камешком, другое просто золотое, но явно много раз носимое; маленький ларчик с какими-то камнями, то ли драгоценными, то ли красивыми стекляшками; несколько слитков жёлтого металла, похожего на золото, но подозрительно лёгких, как будто золото из них выкачали; пучки каких-то связанных бечевой шкурок разных цветов; рулоны тканей, от воздушно-полупрозрачных, словно их паук ткал, до плотных, с жестким ворсом; несколько стопок бумаг, перехваченных крест-накрест лентой, по виду ценных.

— Вот, господин боярин, всё, что имеем, — со вздохом сказал Рфол, подтащив сундук к столу и продемонстрировав содержимое.

«Еще бы знать, много ли это, — подумал попаданец. — Но явно не столько, как хотелось бы».

А вслух сказал:

— Мне нужна бумага и, — он завис, «интересно чем тут пишут»?

— Перо? — подсказал слуга.

— Точно, — улыбнулся Славячес.

— В верхнем ящике, господин боярин.

И действительно, в указанном месте лежала пачка чуть пожелтевшей, словно переболевшей желтухой бумаги, металлическое перо с каким-то кристаллом на конце и линейка-треугольник. Бывший клерк вытащил все письменные принадлежности и занялся своим самым любимым делом — составлением финансового отчета, посредством начертания таблицы. Да, в экселе это было делать удобнее, но и удивительным пером писать было приятно. При этом кристалл легонько потрескивал, словно был наэлектризован.

Славочес посмотрел на ровно расчерченные темно-фиолетовые линии таблицы.

— Жаль, что других цветов нет, — пробормотал он.

— А вы кристалл поверните, — подсказал Рфол, не отрывая взгляда от действий боярина, словно был ими загипнотизирован.

Славячес повернул кристалл и удивленно хмыкнул — кончик его тут же окрасился красным. Еще один поворот — зеленый, затем желтый, черный, белый, голубой. Надо же семь цветов. Какая прекрасная штуковина. Интересно что это за кристалл? Может магия какая? Но спрашивать Рфола он постеснялся. И так тот смотрит на него, как на чудо-юдо какое-то.

— Так, Рфол, — сказал он, вместо вопроса про кристалл, — высыпай всё сюда, на стол.

Слуга тут же исполнил приказание и Славячес начал заполнять таблицу.

— Так… — бормотал он, — серебро: сорок три штуки… медяки: двадцать девять… кольца — два, одно с камнем, одно без… камешки: семь, из них три точно не стекло… слитки — четыре, но вес, хм, подозрительный…

Рфол смотрел на сие не моргая, словно стал свидетелем алхимического действа: господин, который ещё вчера ленился собственную подпись на документе поставить, сам чертит таблицу, ведет подсчет и записывает в нее результаты. Знатно болезнь душу его перевернула. Ни как сам Род в это дело вмешался, не даром говорят, что Родовы от него свой род ведут. Вот бы матушка с батюшкой порадовались, такое чудо узрев.

— Фух, — довольно выдохнул Славячес и откинулся на спинку стула. — Закончил.

А скажи мне, Рфол, должен ли кто нашему роду денег?

Слуга почесал затылок.

— Ну, — поторопил его попаданец.

— Славасим Кочерыха должен три воза репы «за милосердие».

— За милосердие, это как?

— А мне почём знать, батюшка ваш, пуха ему небесного, в долг давал. Сказал, что за милосердие.

— А на какой срок давал?

— Срок? Это что?

— Как что? Когда репу вернуть тот Кочерыха должен?

— Да как отдаст, так отдаст. А теперь и не отдаст. Батюшка ваш помер ведь.

Это поставило бывшего клерка в тупик. Как это дать в долг, а срок возвращения не обозначить. И что значит, теперь не отдаст. Он наследник отца, а значит, и должников его. Ну, он с этим разберется еще, его так просто на мякише, или как там говорится, не проведешь.

— Еще кто должен? — спросил он вслух.

— Купец Микита Житобитов числится в должниках за то, что «слишком долго смотрел на боярскую лошадь».

— Это как?

— Да так, что он на лошадь смотрел, а она окаянная на него, ну и шагнула с обрыва.

— Какого обрыва?

— Обыкновенного. Обрывистого.

— И сколько должен?

— А хто ж его знает, сколько мертвая лошадь стоит. Ее ж не продавал никто.

Славячес почувствовал, что мозг его медленно, но уверенно закипает

— Еще кто-то должен? — стараясь изо всех сил говорить спокойно, спросил он.

Рфол опять почесал затылок, позырил в потолок и выдал:

— Старый Виан задолжал самому себе не знамо за что, но платить не хочет.

Боярин заскрипел зубами и чуть не сломал перо, которым чертил таблицу.

— А это мне зачем знать? — прорычал он.

— Так вы ж, господин боярин, сами спросили: «Кто еще должен?» А Старый Виан должен.

— Пошел вон! — завопил попаданец, покраснев от злости.

Рфол раненой пулей выскочил из комнаты.

Славячес постучал пером по столу, поскрипел мозгами и решил, что нужно ему и таблицу по учету долгов начертить. Сказано — сделано. С гордостью посмотрев на результат своего труда, он внес в нее тех должников, что назвал ему Рфол. Да, информация не полная, но ничего, потом дополнит.

С чувством выполненного долга новоявленный боярин поднялся из-за стола, но посмотрел на полупустые графы в таблице должников и скривился. Не любил он такие вот недоделанные таблицы.

— Уберу-ка я тебя с глаз долой, — пробормотал он и сунул листок в нижний ящик стола.

Затем посмотрел на кучу добра на столе. Складывать ее обратно в сундук было лень.

— Рфол! — позвал он.

— Туточки я, господин боярин, — появился слуга, словно только и ждал, когда его позовут.

— Приберись здесь, — кивнул он на стол, затем подумал, сгреб все монеты себе в карманы кафтана и почувствовал себя гораздо увереннее. А то без денег — словно голый.

— И пошли ужинать, вечер уже.

— Сейчас все организую, господин боярин, вы проследуйте пока в столовую, я мигом.

Отужинав вареной репой с брюквенным соусом, запив все шипучим квасом, Славячес отправился спать. Жизнь боярина ему нравилась гораздо больше, чем жизнь клерка. А с его знаниями человека двадцать первого века в этом, явно отстающем мире, он быстро поднимется. С такими приятными мыслями, о грядущем возвышении он и заснул.

Глава 2 В коей Славячес Фемотеевич Родов узнает, что не все ящики стола, это ящики стола

Следующее утро встретило Славячеса не соловьиным пением и не ласковым солнцем, а куда менее романтичной картиной. Прямо у ворот его имения стояла пестрая толпа, гомонящая, словно базарная площадь в ярмарочный день. По воздуху плыли ароматы выделанной кожи, квашеной капусты и обиды на весь свет. А всё взбаламутила его злополучная таблица должников.

В первом ряду топтался мужик с красной физиономией и носом, будто вылепленным из варёной свёклы. Он кричал громче всех и махал руками так, что казалось вот-вот полетит в небо, как ветряк. Его поддерживал сосед — долговязый, сутулый, с лицом вечного спорщика. Этот то и дело влезал в разговоры, перебивая всех:

— Да вы неправы! Всё не так! — и, сам того не замечая, спорил уже с самим собой.

Рядом стоял низенький и пузатый мужик с хитрыми глазами. Он отпускал шутки в каждую паузу:

— Запиши меня в должники! Может, за это хоть к обеду напоят!

Толпа хохотала, но тут же снова бралась ругаться, будто стыдясь, что её отвлекли от важного дела. С краю примостилась бабка с козой, упрямо повторявшая, что коза в таблице записана незаконно.

Дьячок-оратор возвышался над всеми, встав на бочку, и провозглашал псалмы:

— Простите должникам вашим!

Толпа одновременно освистывала его и поддакивала, у каждого было своё понимание «прощения».

Несколько баб стояли чуть в сторонке и лузгали семечки, в спор не влезая. Выделялась среди них крикливая молодица в алом сарафане. Она размахивала ведром, будто боевым молотом и орала:

— Пусть бояре сами долги воротят, а потом нас записывают!

Её визг пронзал воздух так, что коза рядом тревожно блеяла и орошала траву черными шариками. Меж взрослыми бегали мальчишки, добавляли перцу всему действу.

Над всей этой шумной массой тщетно гремел голос охранника Воерада — долговязого бородача в кольчужном жилете. Он стоял у ворот и потрясал копьем:

— А ну назад, лиходеи! Сей двор — боярский, а не базарный! Разойдись, пока по шее не прописал!

В ответ раздавалось:

— Сам ты лиходей, борода в заплатах!

— Запиши себя в таблицу, первый должник будешь!

— Карами пугает! Кару мы на завтрак схарчили!

Ситуация грозила перейти в бесконечный спор, пока вдруг на крыльцо не вышел Рфол. Он поднял руки, привлекая внимание, и сказал громко и внятно:

— Люди добрые! В таблице той записаны долги только бояр и господ, у которых титулы да перья в шапках. Простых людей там вовсе нет, можете не беспокоиться. Так что идите по домам, нечего здесь топтаться.

Толпа на мгновение стихла, потом кто-то выкрикнул:

— Во-о-от! Так им, боярам, и надо! Пусть знают, как долги не возвращать!

— Правильно сказано! Господа берут — и ни копейки назад! Пусть хоть в таблицах висят, раз совести нет!

И, поворчав напоследок, люди начали расходиться: кто на базар, кто в кабак, кто по дворам. Осталась лишь шелуха на дороге да козьи катышки от упорной бабки с козой.

Славячес, наблюдая всё это из окна, облегчённо вздохнул.

«И откуда они про таблицу узнали? Я ж никому ее не показывал».

Он полез в ящик стола, куда спрятал ее накануне — таблицы не было.

— Рфол! — завопил он, сжимая кулаки и раздувая ноздри.

— Тута я, господин боярин.

— Где она? — ткнул он пальцем в пустой ящик.

Слуга побледнел.

— А вы что, господин боярин, в нижний ящик свою таблицу положили?

— Да, Рфол, положил. Это ящик, для того его и сделали, чтоб туда что-нибудь класть.

— Свят, свят, — перекрестился мужик. — Это ж как вы переболели сильно.

— Что не так? — понимая, что он ни хрена не понимает, спросил попаданец.

— Это не ящик, это портальный агрегат, — старательно выговорил Рфол сложные слова. — Тут адрес указывать надо, а так бумага ваша неведомо к кому попала. Но раз эти уже здесь, — он кивнул на окно, — то, видимо, к врагу вашего рода Кселакею Лихаимовичу Кланову. Агрегат любит шутки шутить, но не умеет. Несмешно выходит.

Славячес бухнулся на стул, обхватил голову руками. Портальный агрегат в ящике стола, который передает документы неизвестно кому. Хотя, почему неизвестно, какому-то врагу рода Родовых. Час от часу не легче.

— Да вы не кручиньтесь так, господин боярин. Народ пошумел, да разошелся.

— А этот враг мой?

— Да что он вам сделает-то.

«И действительно, — расслабился боярин. — чего я так распереживался? Ну записаны в той таблице три имени, да и хрен бы с ними».

— Ты сейчас что делать собирался? — спросил он слугу.

— Да-к, что прикажете, то и буду делать.

— Отлично. Хочу свои владения осмотреть. Ты мне все сейчас покажешь, да расскажешь.

Рфол услужливо склонил голову и немедля они двинулись через усадьбу к угодьям. День стоял тёплый, но боярин всё равно закутался в кафтан, словно собирался инспектировать не землю, а войско.

Сначала они вышли к полям. Но вид был… мягко говоря, не парадный. Вместо пшеницы, ржи и прочих благ цивилизации на большей части земли раскинулась густая, сочная крапива. Она стояла стройными рядами, колыхалась на ветру и выглядела так, будто сама считала себя главным богатством рода.

— Вот, господин боярин, — осторожно сказал Рфол. — На этих землях… в основном крапива.

Славячес задумчиво осмотрел зелёные заросли.

— Хм… полезное растение, между прочим. Её можно и в суп, и в настойку, и… еще куда-нибудь, — произнёс он с видом знатока. — Но всё же не совсем то, чего я ожидал.

Рфол кашлянул, отвёл взгляд и добавил почти шёпотом:

— Ну… ещё тут слухи растут.

— Как это — слухи?

— Да как трава. Стоит одному сказать, что урожай будет богатый, — наутро уже все верят. Или будто соседка молоко водой разбавляет — через день весь приход знает. Тут это быстро всходит.

Славячес вздохнул и пошёл дальше.

У опушки они наткнулись на большую чёрную яму, обложенную камнями. Дно её было серое, с остатками угольев, и в воздухе ещё держался горький запах копоти.

— Что это? — спросил боярин, морщась.

— Место, где выжигали древесный уголь, — ответил Рфол. — Батюшка ваш тут часто хозяйничал. Уголь — дело нужное, и кузнецам, и алхимикам, и даже травницам.

Славячес заглянул в яму и представил, как в ней чадит дерево, превращаясь в чёрное золото.

— М-да, — протянул он. — С виду пустая дыра, а на деле — кладовая силы.

Славячес и Рфол побрели дальше. Крапивные поля с ямой остались позади, и вскоре дорога вывела их к огородам.

Огороды выглядели не то бедно, не то честно: всё, что смогло прижиться, росло — без ухищрений и особого порядка. Тут кучно стояла репа, каждая корнеплодная башка выглядывала из земли, как любопытный ребёнок. Брюква, покрупнее и важнее, лежала в бороздах, будто тётушки на ярмарке — тяжёлые, основательные. А капуста раскинула кочаны, словно солдаты с тяжёлыми шлемами, и тихо поскрипывала листьями на ветру.

— Ну вот, господин, — с оттенком гордости сказал Рфол. — Наши стратегические резервы. Репа — дешёвая, но сытная, брюква — посолиднее, а капуста… сами знаете, царица стола.

Славячес покрутил носом.

— Да, богатства-то немалые…, но слишком уж как-то по-простецки. Никакой изысканности. Где изящные сады? Где фруктовые рощи? Где хотя бы виноград?

Рфол пожал плечами:

— Виноград, господин, в этих краях пробовали выращивать. Но он у нас либо мёрзнет, либо его воробьи съедают. Зато капуста растёт как родная.

Славячес тяжело вздохнул и, чтобы скрыть разочарование, ткнул пальцем в один особенно круглый кочан:

— Смотри-ка, Рфол, прямо как голова мужицкая из той толпы утренней. Такая же тугая и пустая внутри.

Слуга кашлянул, чтобы скрыть улыбку, и поспешил увести хозяина к дальней лужайке. На ней мирно щипала траву одинокая овца. Славячес уставился на неё и спросил:

— Это ещё кто?

— Это наш Офицер, — с уважением представил Рфол.

— Офицер?! — изумился боярин. — И кто додумался овцу так обозвать?

Рфол расплылся в хитрой улыбке:

— История давняя. Видите ли, господин боярин, когда она была ягнёнком, её к стаду приставили и так получилось, не знамо почему, за ней все остальные шли. Шаг влево, шаг вправо — вся толпа за ней. Вот и прижилось: Офицер, мол, как старшина среди шерстяного войска.

Славячес прыснул:

— Так она у вас, значит, командир?

— Командир — да. Только командовать больше некем, одна она у нас осталась.

Овца в этот момент подняла голову, уставилась на него своими круглыми глазами и громко блеянула, будто отдавая рапорт.

— Видите, господин боярин, — заметил Рфол, — докладывает по всей форме.

Славячес с трудом сдержал смех и пошёл дальше, чувствуя, что это инспектирование угодий больше напоминает странный парад — только вместо рыцарей в нём маршируют капуста, репа и одна уважаемая овца в звании офицера.

Впереди пахнуло чем-то неприятным, тухлым и заплесневелым.

— Это чем так несет? — скривившись спросил он.

— Болото там, конец угодий ваших.

И тут, из камышей, появилась волчица. Огромная, с зелеными умными глазами и красивой, но хитрой мордой. Она шла на задних лапах медленно, с достоинством, покачивая бедрами и обмахиваясь хвостом, словно веером.

Славячес замер. В голове мелькнула мысль: «Ну всё, сейчас будет сцена с фэнтезийным загрызанием». Но волчица вдруг заговорила чуть хрипловатым голосом:

— Здрав будь, боярин. И ты Рфол.

— Здравствуйте, — заикаясь произнес попаданец, не зная, больше боится или удивляется.

Слуга его лишь кивнул в ответ.

Волчица рассказала, что некогда была женщиной, но злой колдун превратил её в зверя за какую-то провинность. За какую именно, говорить отказалась.

— Ты мне нравишься, боярин. Я с тобой пойду, — закончила она свой рассказ.

И пошла — точнее, продефелировала словно так и было задумано с самого начала. Славячес шёл обратно, поглядывая на новоприобретённую спутницу и думая, что жизнь попаданца, похоже, обещает быть не простой и подозрительно насыщенной. Рфол шел последним и ни думал ни о чем, кроме ужина.

Вернулись они домой к вечеру. Славячес едва держался на ногах. Рфол распорядился растопить боярину баньку и пока тот смывал с себя грязь и усталость от своих угодий, слуги накрыли на стол. Ужин, не в пример вчерашнему, был богаче: тушёная, вяленая и жареная репа, квашеная морковь, хлеб с комочками муки «для веса» и курица, которая ещё утром была третьей из трёх гордостей хозяйства. Как заметил Рфол, все же у них сегодня гостья, а гостей надо встречать богато.

Славячес был не против. Он сидел во главе стола, рядом — Рфол, напротив — волчица, чинно устроившаяся на стуле, как будто всю жизнь ходила на приёмы к боярам. Она ела ножом и вилкой. Точнее пыталась, потому что приборы постоянно выскальзывали из неприспособленных для этого дела лап.

— Вам подсолить мясо, госпожа? — вежливо спросил Рфол.

Он давно был знаком с волчицей, любил поболтать с ней за жизнь, повыть песни и очень обрадовался, что теперь она будет жить в доме.

— Я мясо без соли люблю, — ответила волчица и кивнула в сторону тарелки Славячеса. — Но вот у него я бы кусочек и подсоленного попробовала.

Славячес волчицы еще побаивался и тут же протянул ей свой кусок. Та улыбнулась и подмигнула, от чего ему стало еще хуже на душе. Он поймал себя на мысли, что за один день в этом мире обзавёлся и хозяйством, и должниками, и врагами, и кем-то очень похожим на спутницу жизни.

Ужин продолжался, а у Славячеса было чувство, что завтра его ждут конкретные неприятности. И он не ошибался, так как своей таблицей запустил цепь событий, которая приведет его в гущу боярских интриг, межродовых и межклановых разборок и споров на тему: «Сколько кур можно считать валютой».

Глава 3 В коей Славячес Фемотеевич Родов узнает, что не все ящики стола, это ящики стола

Кселакей Лихаимович Кланов проходил мимо своего кабинета, направляясь в спальню, когда услышал, как за дверью щелкнул портальный агрегат. Боярин нахмурил седые брови. Кто мог ему что-то прислать в такое время, когда уже все спать ложатся?

Снедаемый любопытством он вошел в кабинет, подошел к письменному столу, открыл ящик. Внутри лежала, переливаясь золотыми линиями и буквами, источающая легкий дымок, бумага.

— Что это? — удивился Кселакей.

Он осторожно взял листок, пробежал глазами по сверкающим буквам и обомлел. «Долговая таблица», прочитал боярин название. Провел пальцем по колонкам с именами. Кого тут только не было, первые люди княжества, начиная от самой княгини.

— А мое имя есть? — прошептал он, дошел до конца листа, перевернул его, таблица продолжалась и с обратной стороны. Своего имени не нашел.

— Фух, — смахнул Кселакей вдруг выступивший на лбу пот. Еще не хватало, чтобы его долги пересчитали и учли. С облегчением он вновь перевернул листок, но, к его удивлению, там было не начало таблицы, а ее продолжение. В самом низу увидел номер страницы: «три».

— Чтоб вас всех подбросили и уронили, — выругался он.

На этой странице оказалась и его фамилия.

— Кто же мне это прислал?

Положив таблицу на стол, он открыл портальный агрегат. На его дне красовался герб Родовых. Кселакей присвистнул:

Вот это неожиданность. И откуда этот нищеброд проклятый взял такую волшебную вещь? А самое главное, зачем прислал ее мне? Что это? Ловушка? Да нет, у него ума не хватит. Он же тупой, как варежка. Похоже, она ко мне случайно попала. Что-то напутал этот боярчик. Но я уж шансом этим воспользуюсь по полной.

Кселакей уселся в своё резное кресло, подпер подбородок кулаком и уставился на светящуюся бумагу, как кот на жареного гуся.

Магия, да ещё и такая… Честная. Слишком честная.

Он провёл пальцем по своей фамилии, и цифры будто холодком отозвались, зашептали прямо в голову: «Должок, верни должок». Кселакей в ужасе отдёрнул руку. А может швырнуть лист в камин да и забыть про него? Но тут же передумал:

— Нет, это слишком хороший шанс.

В голове уже созревал план. Подлый и изящный, как любимая сабля Кланова: нужно срочно созвать Боярский Совет и на нем обнародовать таблицу. Развернуть листок перед всеми, чтоб каждый увидел, что его долг записан, закреплён и уже никуда не денется.

— Никто в княжестве не любит, когда их считают, — пробормотал он. — А этот Родов, небось, ещё и гордится, что по цифрам всё ведёт. Ну так я ему устрою похоронный марш для его репутации.

Он уже видел, как лица бояр вытянутся, как вспыхнет возмущение, как они в едином порыве решат: с таким выскочкой нельзя иметь дела. А дальше Славячесу останется только за границу уматывать. Если денег на это хватит. Кселакей представил, как боярчик погрузил в свою телегию кур, овцу с дурацким именем Офицер и со слезами на тупом лице, уезжает навсегда. А он, великий Кланов наконец-то побеждает в их затянувшейся войне семей.

Кселакей аккуратно свернул лист и положил в кожаный тубус. Усмехнулся и пошел спать.

Наутро Кселакей проснулся с чувством редкостного довольства собой. Магическая таблица Родова лежала в кабинете, как ядовитый подарок судьбы, и манила: «Используй меня».

— Надо бы поделиться этим открытием до Совета. — протянул он, зевая. — Устроим Родову веселый денек…

Первым, кому он показал находку, стал его старый слуга Рапамошка. Худой, длинный, вертлявый, с глазами, в которых жила врождённая жажда сплетен.

— Гляди, — Кселакей развернул таблицу. — Вот это чудо, Рапамоша, придумал Славячес Родов. Представь, тут все долги поимённо записаны.

— Все?! — глаза слуги заблестели. — Всех Трех Половин?!

— Именно, — усмехнулся боярин. — Завтра на Совете я его этим прижму. Но я не расстроюсь, если уже сегодня кто-нибудь об этом узнает.

Рапамошка понимающе улыбнулся, глаза его загорелись сплетневым огнем. И уже через час о таблице знали не только в усадьбе, но и в ближайшей лавке, на кузнице, в кабаке и даже у прачек за рекой. Слух оброс подробностями: кто-то уверял, что в таблице указаны и супружеские долги, кто-то, что она даже проклинает того, кто попытается их не вернуть.

Вскоре к дому Славячеса потянулась толпа: любопытные, обеспокоенные и злые. Одни хотели взглянуть на магическую бумагу, другие требовали объяснений, третьи шептались, что Родов собирается «переписать всё княжество в свои тетради».

Кселакей же посмеивался в пышные усы и готовил сбор Собрания на следующий день, где растопчет последнего из рода Родовых, давнего врага его клана.

***

Славячес Фемотеевич проснулся с ощущением, что он проспал. Не открывая глаз, протянул руку в сторону тумбочки, где должен был лежать его смартфон, но наткнулся на что-то мягкое, теплое и шерстяное.

— Это что за мягкая игрушка? — боярин открыл глаза, повернул голову и уткнулся в довольную морду волчицы.

Она улыбалась. На мгновенье он не в шутку испугался, а потом вспомнил — на работу ему ходить больше не надо.

— Волчица, шерсть твою в болото, — выдохнул он, — ты здесь, что делаешь?

— Мне приснился страшный сон, — хрипло ответила не званая гостья. — Я испугалась.

— Да ладно, — Славячес Фемотеевич откинулся на подушку. — Ты сама кого хочешь напугаешь.

— Но, но, боярин. Не забывай, я все же женщина заколдованная. Какие у тебя планы?

— Не знаю. Рфол говорил вчера, что предоставит мне сегодня список текущих дел. Ими и займусь.

— Вот смотрю я на тебя, — сказала волчица, оперевшись на локоть и хвостом щекоча его ногу под одеялом. — И вижу, что с тобой что-то не так.

Попаданец насторожился.

— Да убери ты хвост, — вскрикнул он, откидывая одеяло и вскакивая с кровати.

Волчица окинула его взглядом с головы до ног и на морду ее наползла скептическая ухмылка:

— В кафтане, боярин, ты выглядишь посимпатичнее, чем в трусах.

Славячес Фемотеевич бросил взгляд на свое выдающееся брюшко, тоненькие ножки и слабенькие ручки. Он и в прошлой жизни атлетом не был, но здесь его тело не знало физических нагрузок от слова совсем.

— Не нравится, не смотри, — буркнул он и принялся одеваться. — И вообще, это моя спальня. Ты мне не жена, так что проваливай.

Волчица ловко соскочила с постели, потянулась:

— Очень надо, мне на тебя смотреть. Грубиян.

— Иди, иди. Рфол!

— Туточки я, господин боярин, — столкнулся слуга в дверях с волчицей. Удивленно посмотрел ей вслед, на миг задержав взгляд на покачивающихся бедрах, сплюнул в сердцах и вошел в комнату.

— А что у вас тут Асали делала?

— Кто? — не понял попаданец.

— Волчица. Ее так зовут, вы что не знали?

— Не интересовался. Я есть хочу. Что на завтрак?

— Сырые яйца я вам больше не предлагаю. Куриц у нас осталось всего две и те косо на меня смотрят. Офицера на мясо не дам. Остается хлеб, сыр, репа пареная, репа жареная, пирог с крапивой, слухи и письмо.

— Опять репа, — скривился боярин.

Рфол пожал плечами.

— Раньше вы не жаловались.

— Раньше было раньше. Ладно. Пошли завтракать.

Они вышли в трапезную, где утренний свет лился из узких окон, подсвечивая облака пыли, пляшущие в воздухе. За столом уже сидела одна из куриц, но не жаренная на тарелке, а живьём, с гордым видом клюя что-то подозрительно похожее на важный документ.

— Эй! — Славячес шагнул к ней, и курица, будто неожиданно осознав важность бумаги, выплюнула клочок в миску с репой.

Рфол аккуратно выудил этот остаток и подал боярину.

— Вот и письмо. Правда, края слегка… обкурицинные, но смысл, думаю, сохранился.

Славячес разгладил бумагу, пробежал глазами строчки:

— «Господину боярину Славячесу Фемотеевичу Родову надлежит явиться на Совет бояр в Каменный Яр сегодня дня по делу о его долговой таблице…» — он нахмурился. — Вот оно что…

Рфол присвистнул.

— Ох, господин боярин, это нехорошо.

— Почему?

— Да потому что бояре, — Рфол понизил голос, — они не любят ваших… как там… цифирей. Раньше платили, как душе угодно: кто сегодня пол мешка муки, кто завтра два полена дров, кто послезавтра улыбку. А вы им тут всё в строки, да в столбцы.

— Так порядок же! — возмутился Славячес.

— А им порядок не к добру. Тут, в княжестве, он считается почти колдовством. Ещё и опасным. И вообще люди привыкли, что долги можно перекидывать на внуков. Иногда даже на чужих. А у вас выходит, что должен — так верни.

Славячес задумчиво почесал подбородок.

— То есть на Совет они меня зовут не хвалить?

— Хвалить вас будут только курицы, когда вы им зерно насыпите, — мрачно сказал Рфол. — А вот боярство… Там всё будет, как в старой поговорке: «Где цифра — там и вилка под ребро».

Дальше завтракали молча. Славячес был погружён в раздумья, Рфол пытался сделать вид, что пирог с крапивой — это деликатес, а волчица сидела напротив, лениво подметая пол хвостом.

— На Совет, значит, — нарушила она молчание, когда Славячес доел репу. — Я с тобой поеду.

— Нет, — отрезал он.

— Почему это «нет»? — прищурилась она.

— Потому что я еду туда разбираться с боярами, а не устраивать цирк.

— А я что, похожа на клоуна? — возмутилась Асали.

— Нет. Ты похожа на заколдованную хищницу, которая может съесть кого-нибудь не по протоколу. — Он встал, отряхнул крошки. — Останешься дома.

Волчица скрестила лапы, но промолчала. Только когда он уже выходил, бросила с досадой:

— Если тебя там съедят — не возвращайся.

Во дворе Рфол уже возился с самоходной телегией. Этого чуда передвижения Славячес еще не видел и с любопытством «Варвары» стал рассматривать.

При первом же взгляде, она ему что-то напомнила. Какой-то то ли аппарат, то ли агрегат. Боярин наморщил лоб, но вспомнить ни как не удавалось. Неужели память и из старой жизни забарахлила.

Вот что из нашего мира может напоминать причудливое дитя кузницы, художественной мастерской и алхимической лаборатории? Основание массивное, из закалённого чёрного железа, с рельефными завитками и выбитым на боку гербом рода Родовых. Колёса не простые деревянные, а из медного сплава с прорезями, в которых поблёскивали кварцевые вставки, ловящие солнечный свет.

Впереди была вытянутая «морда» механического коня: бронзовая, с вращающимися линзами-глазами, которые время от времени щёлкали, меняя фокус. На шее поблескивали декоративные шестерёнки, которые при движении неторопливо вращались. По бокам корпуса шли латунные трубы, из которых вырывался пар, пахнущий травами и машинным маслом одновременно.

Железная крыша куполообразная, лакированная, со вставками из цветного стекла. В солнечном свете они раскладывали на дорогу яркие пятна, будто телегия ехала через калейдоскоп.

Боярин пошел вокруг телегии, и когда от него скрылась морда лошади, его осенило. Так это же вылитый марсоход "Феникс" с которым вот уже вторую неделю безуспешно пытаются наладить связь специалисты NASA. Дырокол мне в печень, как он тут-то оказался? Может не только люди, но и вещи переноситься могут? Очень интересно.

Обойдя сие чудо по кругу, боярин заглянул внутрь. Там оказалось гораздо уютнее, чем он ожидал. Два мягких сиденья обтянутых тёмно-зелёным бархатом, под ногами коврик с ручной вышивкой, где узор изображал героические сцены рода Родовых, включая сильно приукрашенные.

За сиденьями грузовой отсек, пол которого устилала связанная в пучки солома.

Из передней панели вместо привычного руля торчала медная дуга с врезанными в неё кристаллами управления, которые светились разными цветами в зависимости от скорости и режима движения. Левее панели висел миниатюрный самовар на встроенном подогреве. Рфол любил попить чай на ходу.

Вдоль стен шли маленькие шкафчики с резными дверцами, где лежали карты дорог, инструменты для мелкого ремонта и странные банки с порошками «на всякий случай».

Освещала всё лампа под потолком. Без фитиля и масла, просто стеклянный шар, внутри которого плескался тёплый свет.

Вряд ли это тот самый марсоход, но сходство, если убрать лошадь, снаружи стопроцентное. Посмотрим, как он едет.

— Готово, господин боярин, — бодро доложил Рфол, захлопывая люк котла. — Механизм прогрет, машина заведённая. Любил ваш батюшка почудить, все на электроволнах ездят, а он паровую телегию смастерить заставил. Мастера из-за границы заказывал, где такие машины входу, ибо нет у них нашей Башни Трех Половин.

Славячес пропустил мимо ушей его разглагольствования про какие-то волны и Башни, а с нетерпением уселся в кресло с мягкой спинкой. Оглядел приборную панель с непонятными циферблатами. Он и в своем мире машину не водил, и здесь не собирался. Тем более он теперь боярин, и у него есть свой личный Рфол.

— Поехали, Рфол, — велел он.

Слуга занял место за дугой, нажал, на один из кристаллов, после чего телегия дёрнулась, фыркнула паром и покатила со двора на булыжную дорогу.

Поместные крестьяне оборачивались им вслед: кто-то крестился, кто-то кланялся, а кто-то шептал соседу, что «этот боярин, говорят, умеет считать до ста без помощи пальцев и куриных костей».

Славячес смотрел вперёд, на дорогу, и чувствовал, как внутри всё больше крепнет мысль: сегодня придётся сражаться не мечом, а цифрами. А это, здесь, опаснее любого клинка.

Глава 4 В которой Славячес Фемотеевич Родов включает режим: „Я сам боярин и право имею“».

Сначала дорога вела через предместья: невысокие деревянные дома, крытые тёсом, густо облепленные сушащимся бельём. На заборах сидели вороны, лениво провожая взглядом механическую диковину, а кое-где мальчишки, бросив камушки в пыль, начинали бежать следом, наперебой выкрикивая:

— Гляди, гляди, телегия дымом так и пышет! Во, чудеса-то!

Рфол усмехался и поддавал ходу. Латунные трубы по бокам выпускали облачка ароматного пара с запахом мяты.

Чем дальше ехали, тем шире становилась дорога, переходя из булыжной в выложенную большими каменными плитами. По обочинам мелькали полосы жёлтых лютиков и сиреневые кусты таволги, которые мягко дрожали от ветра. С одной стороны потянулись луга, переливавшиеся в утреннем солнце, с другой побежало редколесье, из которого иногда выскакивали зайцы и, завидев телегию, шарахались обратно.

— Вы уверены, что не надо было брать волчицу? — спросил Рфол, поправляя ворот кафтана. — Вдруг совет решит не в вашу пользу, а она там, дома, ничего сделать не сможет.

— Уверен, — мрачно сказал Славячес, глядя на дорогу. — Как бы там не сложилось на Совете, а волчица на нем — это уже слишком.

Они въехали на деревянный мост. Колеса застучали по массивным бревнам. Внизу заблестела Липовка. Одна из двух больших рек губернии. На середине моста телегия вдруг тихо щёлкнула, и на панели засветился жёлтый кристалл с надписью «Функция: куриный обогрев».

— Зачем в телегии куриный обогрев? — удивился боярин.

— Кур перевозить. Нужно для хозяйства. Ваш батенька, земля ему подушкой, курей же множество разводил, да хворь напала, почти все передохли. Только три, теперь уже две и остались.

— А почему эта штука решила прямо сейчас согреть кур, которых тут нет?

— Я не мехастер, — буркнул Рфол и вернул кристалл в исходное положение. — Откуда мне знать. Денег на мехастера у вас нет.

Дорога повела вверх по склону, впереди замаячила остроконечная башня здания боярского Совета. Славячес смотрел на нее и все больше тревожился. Никогда еще его не вызывали ни на какие советы, тем более на боярские.

Заметив его волнение, слуга ободряюще коснулся плеча.

— Да не переживайте вы так, господин боярин. Ну даже если, допустим, признают вас колдуном, ничего страшного. Колдунов теперь быстро казнят, без мучений. Тем более вы знатного рода, хоть и бедного.

Славячес обалдело посмотрел на Рфола:

— Чего, чего? Признают колдуном? Быстро казнят?

— Ну всяко бывает, — пожал тот плечами, лихо, входя в поворот и распугивая стадо гусей, чинно переходивших дорогу. — Но это я так, к слову, поддержать вас.

— Ну ни хрена себе, у тебя поддержка. А чтобы ты сказал, если бы меня, к примеру, напугать захотел?

— Да разве можно вас пугать, господин боярин.

Телегия выехала в Каменный Яр, небольшой городок, в котором проводились все боярские Советы. Попетляв по улицам, Рфол направил телегию в отворенные ворота и въехал во двор в центре которого стояла башня.

— Вот мы и прибыли, – отановив транспорт, улыбнулся он.

Телегия, выпустив последнее облачко пара с запахом масла и жареного овса, замерла у подножия широкой лестницы. Каменные ступени, начищенные до блеска, отражали утреннее солнце так, что Рфол, прищурившись, пробормотал:

— Похоже, у них тут совет ещё и по солнцепоклонникам.

Славячес выбрался из телегии, поправил кафтан и с опаской взглянул на здание. Он ожидал чего-то вроде мрачной хоромины с узкими окнами, а перед ним высилась смесь крепости и торговых рядов: массивная башня с бойницами, к которой лепились застеклённые галереи, а над входом красовался резной барельеф, где гербы боярских родов переплетались в замысловатый клубок, напоминающий пьяную змеино-рыбно-птичью свадьбу.

Был здесь и герб Родовых: веер из куриных голов над кулаком, сжимающим сверкающий камень, а из-за них лучи солнца. Опоясывала герб зеленая лента с написанным на ней девизом рода. Прочесть его не получилось. Буквы, впрочем как и все остальное, давно выцвели, затерлись, некоторые протекли вниз, размазавшись как пьяные кляксы.

Славячес хмыкнул и, набрав побольше воздуха в свою узкую, как прищур кота на охоте, грудь, решительно ступил на лестницу.

— Осторожнее! — крикнул сзади Рфол. –Держитесь за…

Но было поздно. Нога боярина скользнула по скользкой, как язык подхалима, ступеньке, и с поросячим взвизгиванием Славячес грохнулся на спину, подняв клубы пыли. Слуга бросился ему на помощь. Два стрельца, что стояли у дверей, к которым вела проклятая лестница, усмехались в свои уставные десятисантиметровые усы.

— Ну чего скалитесь, — рявкнул на них Фрол, — устроили тут покатушки.

— Так мы того, этого — пробубнил один из них.

Рфол помог своему господину подняться, старательно отряхнул его кафтан, быстренько начистил сапоги со скрипом, подал модную кеппи, свалившуюся с головы.

— За перила держитесь, — шепнул он, — видите там полоска краской намалевана, она не скользкая.

— Сразу не мог сказать

— Так я думал вы знаете.

— А ты забыл, что я забыл?

Рфол виновато потупился. Ох уж эта болячка, совсем его тупенького боярина дурачком делает. Надо же ни с того, ни с сего цифири стал писать, чего за ним отродясь не водилось. Сколько матушка над ним не билась, учителей каких только не нанимала, не давались ему цифири. А тут смотри такое написал, что на боярский Совет вызвали. Еще и волчицу эту в дом притащил. Она, конечно дама знатная, будь человеком, он бы сам за ней приударил, но все же волчица. А теперь и лестница. Хорошо во дворе других бояр не было, а то такой конфуз.

Потирая ушибленное место пониже спины, Славячес, держась за перила, начал восхождение. Полоса краски, грубо намалеванная у края лестницы, действительно не скользила.

При его приближении стрельцы вытянулись по стойке смирно, громыхнув своими алебардами об пол. Помня, что они смеялись над ним Славячес, поджал губы и презрительно, как истинный аристократ процедил сквозь зубы:

— Дверь отворите.

— Не положено, господин боярин, — подал голос один из стрельцов.

Этот ответ взбесил попаданца. Мало того, что он попал в этот придурковатый мир, проснулся в постели с озабоченной волчицей, отбил зад на лестнице, так еще эти служивые не хотят открыть ему двери. Ему, боярину, последнему из древнего рода Родовых.

— Молча-а-а-ть! — завопил он так, что усы стрельцов скисли, телегия закудахтала куриным обогревом, а ворковавшие на башне голуби, горохом посыпались наземь. — Выполнять приказание, вашу маму я не видел!

Стрельцы, вмиг потеряв всю свою армейскую выправку, роняя алебарды и спотыкаясь об их древки, бросились открывать двери.

Рфол стоял внизу, собирая ртом мух и одновременно пугая их выпученными глазами. Никогда еще Славячес Фемотеевич не повышал голос. Ну окромя его самого, так это не в счет. Рос барин юношей скромным, тихим, робким, тюфячным. Пока была с ним матушка, он слушался ее беспрекословно. Батеньке же на своего, близко с юродивым народившегося сыночка, внимания особо не обращал. Лишь когда матушка их покинула, заслал он его в губернский город наукам учиться. Да почти тут же помер и вернулся Славячес толком не ученный. А тут гляди, голосок прорезался. Все же берет свое кровь Родовых, не даром это древнейший род, не только их княжества, но и всей империи.

Как только подстегнутые криком стрельцы отворили двери, Славячес гордо вошел в башню, не удостоив их даже взглядом. А внутри него все трепетало — он, позавчера еще простой клерк в затрапезной компании, а сегодня раздает приказы вооруженным людям, и те его слушаются. Так-то, знай наших!

Славячес шагнул внутрь и сперва подумал, что попал в музей ненужных ковров. Прихожей, как таковой, не было и сразу начинался длинный каменный коридор. Он был заставлен всяким «важным» антуражем: штандарты с золотыми шишками, чучела неизвестных зверей (один, кажется, был просто очень злобным бараном, которому в зубы вставили кинжал), и лавки с подушками, на которых явно никто не сидел лет сто.

По стенам висели портреты бородатых мужиков в шапках, и у каждого был одинаковый взгляд. Тот самый, которым в очереди в ЖЭКе смотрят на человека без талончика.

— Ну и запах… — пробормотал Славячес себе под нос. Смесь воска, старых чернил и чего-то подозрительно напоминающего квашеную капусту.

Наконец, он вошёл в сам Зал Совета.

И тут его слегка качнуло от обилия «боярского пафоса». Огромное круглое помещение с высоким куполом, под которым так и хотелось написать: «Да, мы компенсируем комплексы размером потолка». В центре стоял тяжёлый стол в форме подковы, рассчитанный явно на то, чтобы удобно было переговариваться или обстреливать кого-то, кто окажется в середине.

Кресла массивные, с резьбой, но такие, что сидеть в них можно только в одной позе: «я важный и у меня болит спина». На стенах гобелены с сюжетами, которые явно понимали только местные историки. Один, например, изображал, как трое мужиков делят гуся, и почему-то все трое в коронах.

В дальнем конце зала, у окна, стоял трон — высокий, золочёный, с подлокотниками в виде двух медведей, которые будто вот-вот собирались сцепиться в морду друг другу. Здесь обычно восседал управлявший Каменным Яром воевода Дейгор Аптмеевич Сокольский – крепкий, седовласый муж с громким голосом. Его назначали не бояре, а напрямую княжеская канцелярия, чтобы ни одна сторона не могла «прибрать» посёлок под себя. Говорили, что он был из старых стрельцов и ещё в молодости командовал заставой на дальних рубежах. У воеводы была привычка лично обходить улицы, а иногда появляться в трактирах под видом простого купца, чтобы услышать, что о нём говорят (и о боярах тоже). Но так как этот совет собрался в срочном порядке, воевода не смог на нем присутствовать.

Акустика зала была такая, что даже шёпот где-то на краю подковы разносился, как объявление в метро. Славячес по привычке подумал: «Вот бы сюда кондиционер и кофе-машину».

Бояре уже сидели за столом-подковой, кто-то чинно поправлял бороду, кто-то лениво перебирал четки, а кто-то, судя по движениям, просто боролся со сном.

Первое, что бросилось Славячесу в глаза была их одежда. Все, как один, в длинных, тяжёлых кафтанах, явно рассчитанных на то, чтобы производить впечатление, а не на то, чтобы в них было удобно. Он мысленно прикинул: «В таком пару шагов вверх по лестнице и ты уже дипломатично сползаешь в обморок».

У некоторых бояр на шапках красовались перья, у одного целый веер, так что казалось, будто его голову оккупировала павлинья задница. Ещё один щеголь в золотых застёжках напоминал самовар на ножках.

Глаза их, впрочем, были одинаково оценивающими: такие смотрят на новый налог, решая, можно ли сделать его ещё суровее. Славячесу сразу стало ясно, что улыбаться здесь примерно так же уместно, как танцевать кадриль на похоронах.

Он мысленно присвоил каждому прозвище: Борода-до-пола, Жопья Шапка, Печальный Гусь (он подозрительно косился на гобелен с гусем) и Дремотный Гранит (веки у него поднимались с такой скоростью, будто им надо было согласовать каждое движение с бюро тяжёлых работ). Была тут и одна боярыня. Дама в теле, в сарафане красного сукна, с ярко накрашенными лицом и с веером из петушиных перьев. Мадам Петухова, тут же окрестил ее про себя Славочес.

Под их взглядами он почувствовал себя на приёме у очень капризных и очень богатых библиотекарей, которые вот-вот спросят, зачем он взял книгу грязными руками.

«Ну что, Славячес, — подумал он, — включай режим: „Я сам боярин и право имею“».

За его спиной двери с грохотом распахнулись.

В проёме возник Кселакей Лихаимович Кланов собственной персоной. Высокий, осанистый, с лицом человека, который сейчас объявит, что ему должны все, включая погоду и небесные сферы.

Он шел медленно, размеренно, с тем самым взглядом, от которого у недоимщиков начинала чесаться совесть. На нём был его парадный вишнёвый кафтан с золотыми дубовыми листьями, усы блестели воском, а в руках он держал свёрнутый лист бумаги, держа его так, чтобы все уже знали: в свёртке что-то важное.

— Господа бояре, — протянул он с таким удовольствием, как будто это он лично их всех только что выбрал на должности, — нынче мы собрались обсудить одну… забавную вещицу.

Он обошел Славочеса, сделал три медленных шага вперёд и, словно фокусник, который собирается вытащить кролика из шляпы, развернул лист.

Зал ахнул. На стол легла бумага, переливающаяся золотыми линиями, как будто приглашая на торжественное открытие тайн.

— Долговая таблица, — с ядовитой мягкостью произнёс Кселакей — И в ней, судари мои, записано всё: кто, сколько, кому. Имена… даты… суммы… — он провёл пальцем по колонкам, наслаждаясь, как у некоторых побелели лица. — Даже те, кто считает, что их долги забылись.

Он поднял глаза и почти ласково посмотрел на Славячеса.

— И вот, друзья мои, скажите: разве в нашем княжестве подобное — принято? Разве мы, бояре, любим, когда нас считают? Когда нам напоминают, кому и за что мы должны? — он нарочито громко, с нажимом выговорил слово «мы», включая в него и себя, и всех остальных, будто предлагая каждому ощутить вес этой неловкой правды.

В зале зашептались, закашлялись, кто-то тихо сполз под стол. А Кселакей, наслаждаясь эффектом, слегка приподнял кончики усов и, словно между делом, добавил:

— В этой таблице есть даже княжеские долги.

В зале воздвиглась гробовая тишина, даже ласточки, свившие гнездо под куполом, замерли в полете.

Кланов сложил руки на груди и смотрел на Славячеса, ожидая, когда тот начнёт оправдываться. Взгляд его говорил: «Ну что, голубчик, вот теперь-то ты запоёшь».

Глава 5 В которой Славочес Фемотеевич встречает нечто и узнает, что такое ОЖОП

Славочес медленно поднял глаза на Кселакея, задержал взгляд на золотых дубовых листьях его кафтана и позволил себе самую лёгкую, почти невидимую улыбку.

— Что бы ты там себе ни придумал, — говорила она, — а меня не проведешь.

Какие такие долги всего княжества и княгини в придачу? Он записал в нее всего три имени, и то с неполной информацией. Кселакей явно притащил подделку, и сейчас он его разоблачит.

Боярин, не торопясь, аккуратно поправил кафтан и с достоинством шагнул к столу. Лёгким движением придвинул к себе злополучную таблицу и почувствовал, как внутри него медленно поднимается холодок. Почерк был его, стопроцентно его, никто бы не смог так точно изобразить все присущие ему завитушки, наклон букв, нажим пера, но он ведь не писал это: «Граф Владивой Космарский — долг за три серебряные блюда. Герцогиня Евпраксия Мышлова — долг купцу Гавриле Притяпе за триста аршин шёлка. Боярин Афлодей Тынянин — задолженность за ремонт моста в селе Черноберёзовом…»

Кто вообще все эти графья и герцогини, он о них ведь ни слухом, ни духом. Однако, Славочес понимал, что заявить сейчас, что это не его таблица, невозможно. Только выставит себя дураком и лжецом в глазах всех этих бояр, Ваня Грозный их всех подери. Он бросил взгляд на своего врага, словно гирю метнул, а тот стоял все так же и, улыбаясь, смотрел на него.

Славочес сглотнул. Он перевернул лист, таблица продолжалась. Перевернул еще раз, возвращая первую страницу, но обнаружил вместо нее страницу под номером «три». Еще один переворот: «четыре». Каждая новая страница пестрела новыми долгами. Были здесь и датированные временами, когда его прадед только собирался жениться.

Славочес медленно поднял взгляд, чувствуя, как по спине пробежала дрожь. «Это какая-то подстава. Причем конкретная. И дернул его черт вообще ее чертить. Клерк хренов, а то они тебя в прошлой жизни не задолбали эти таблицы. Ну ладно, будем выкручиваться».

— Многоуважаемые господа бояре, — торжественно начал Славочес, окинув собрание таким взглядом, будто собирался не обсуждать таблицу, а назначить казнь половине присутствующих. — Мы здесь, чтобы обсудить мою долговую таблицу. Она моя, бесспорно. Принадлежит роду Родовых. Но главный вопрос не в том, что записано в этой таблице, а в том, как она оказалась у Кселакея Лихоимовича? — Он ткнул в того пальцем так энергично, что если бы пальцы стреляли, Кселакей был бы уже мертвым. — Уж не думаете Вы, что я добровольно отдал этот бесценный документ этому аспиду? — Слово всплыло из памяти само, как дохлая рыба из болота, и Славочес до конца не был уверен, что оно значит, но нутром чувствовал, что-то нехорошее. — Подумайте об этом, господа бояре.

— А ведь верно, — всплеснула руками Мадам Петухова. — Родовы с Клановыми любят друг друга, как жаба с гадюкой. Не мог Славочес Фемотеевич сам отдать свою таблицу, — и, как ей казалось, незаметно подмигнула попаданцу, но выглядело это так, будто у неё внезапно свело глаз.

Все взгляды дружно воткнулись в Кселакея. Тот улыбнулся нехорошо, словно акула, загнавшая добычу в угол.

— Господа бояре, — начал он с достоинством.

— А Славочес нас многоуважаемыми назвал, — буркнул кто-то. — Это, между прочим, впервые за три года заседаний.

Кселакей сделал вид, что не расслышал:

— Юноша пытается увести нас от сути дела. Давайте не позволим ему сбить нас с курса.

— Да-да, — поддержал его Жопья Шапка. — Меня волнует именно таблица, а не кто ее принес. Никогда еще никто наши долги не пересчитывал. Мы же не червонцы, чтобы нас считать. Сегодня долги посчитают, завтра зубы, а потом, глядишь, заглянут, сколько раз в день я в нужник хожу.

— Кому нужен ваш нужник, — фыркнула боярыня. — Тут у нас вырисовывается дело о краже.

— Как Вы смеете! — побагровел Кселакей.

Борода-до-пола довольно потер руки. Он обожал детективные истории раздетективливать. Однажды даже жандармерия прибегала к его услугам: у проезжавшего графа Рукомосова пропал носовой платок. Борода-до-пола раскрыл дело за секунду: поднял платок с земли, после того как граф его случайно уронил.

— Не кричите, — велел он, поглаживая бороду так, будто руководил высочайшим советом старейшин. — Отвечайте: откуда у вас таблица?

Кселакей заскрипел зубами, бросая взгляды-стрелы по залу, но основная артиллерия, конечно же, била по Славочесу. «Неужели мальчишка поймал меня в ловушку?» — подумал он, а вслух сказал:

— Он сам мне её прислал. Через портальный агрегат.

Славочес рассмеялся настолько театрально, что если бы рядом был режиссёр, дал бы премию за «лучшую мужскую роль в жанре абсурда».

— И зачем же я это сделал?

— Чтобы обвинить меня в краже.

Все повернулись к Славочесу.

— То есть Вы хотите сказать, что я лично отправил вам родовую реликвию? Я что, похож на сумасшедшего? Господа бояре, разве я похож на сумасшедшего?

— Ну… — протянул Печальный Гусь. — Человек, который составил такую таблицу, явно не в себе.

— Полноте, — оборвала его Мадам Петухова, глядя на Славочеса с тем выражением, с каким глядят на щенка, который старался дотерпеть до улицы, но всё равно нагадил на ковёр. — Ни один Родов по доброй воле Кланову и козявку из носа не отдаст, а тут целая таблица!

— Верно, — кивнул Борода-до-пола. — Да и не способен наш юный боярич на столь коварный замысел. Вот батюшка его мог бы, а сынок, без обид, — взглянул он на попаданца, — жидкого помёта. Так что, Кселакей, похоже, Вы сами себя перехитрили.

— И как же я это сделал? — прищурился Кланов.

— Легко, — ответил раздетективливатель, сверкая зубами из бородистых зарослей. — Вы следили за домом Родовых. Шпиона среди прислуги держали. Он донёс вам про таблицу, вы и решили не просто ее выкрасть, а провернуть аферу с портальным аппаратом. Мол, если возникнут к вам вопросы, Славочес Фемотеевич вам ее сам прислал. Красиво?

Мадам Петухова захлопала в ладоши так, что стекла в окнах задрожали, а Дремотный Гранит встрепенулся, поднял тяжелые веки и, не до конца понимая, что происходит, так же зааплодировал.

Славочес довольно усмехнулся: Борода-до-пола провернул всё мастерски. И Мадам Петуховой надо будет букетик за поддержку отправить.

Ленивый Гусь поджал губы, словно попробовал лимон. Кселакей же сперва побагровел, как переспелая вишня, а потом расхохотался так, что и медведь бы испугался.

— Ну уморил, Портфолий Лузганович! — вытирая слёзы, сказал он. — Вам бы не в Совете заседать, а романы писать. Шпион в доме Родовых! Даже я до такого не додумался. Но обид не держу. Даже если всё так, как вы говорите, хоть это всё слова и доказательств у вас нет, что мы в итоге с таблицей делать будем? Это ведь бумага пострашнее гранаты. Вы только взгляните, какие фамилии в начале списка!

Таблица зашуршала по рукам бояр. Послышались удивленные оханья и аханья.

— У меня есть еще один вопрос, — продолжил Кланов, — откуда информация про все эти долги у Славочеса Фемотеевича? Таблица не врет, все признаки налицо. Так откуда? Уж не колдовство ли здесь темное использовано?

— Ну полноте вам, — передавая таблицу дальше, улыбнулась Мадам Петухова. — Какое же это колдовство? Вы же видите, чернила золотые. Это светлая магия. Видимо, у Славочесика есть какой-то родовой артефакт. Так ведь?

И она, как сладкоежка на пирожное, посмотрела на попаданца. «Она что, меня хочет?» — содрогнулся тот, однако постарался в ответ изобразить милейшую улыбку.

— Вы совершенно правы, э… — Как ее зовут он не знал, и чуть сбившись выдавил, — сударыня.

— Это бы проверить надо, — поддакнул Кселакею Жопья Шапка.

— Тогда и кражу отметать не стоит, — тут же пробасил Борода-да-пола. Очень уж ему хотелось, чтоб его версия с аферой Кланова подтвердилась.

Кселакей уже раскрыл рот, собираясь сказать что-то важное и умное, когда с улицы донёсся странный гул, который вполне мог сопровождать падение метеорита. Башня содрогнулась, сверху посыпалась штукатурка, пискнуло разбитое стекло в окне, и в зал, обдав всех облаком пыли, влетело нечто. Славочес сначала решил, что это летучая мышь. Гигантская, размером с медведя. Но когда пыль немного осела, увидел, что на столе замерла девушка.

Свет из окон падал на неё так, словно сам Господь лично включил прожектор. Рыжие волосы вспыхнули пламенем, заплетённым в две косы. Славочес невольно подумал: «Надеюсь, у них есть огнетушитель». Она повернула голову в его сторону, и её огромные зеленые глаза засияли как изумруды в ювелирной лавке. Аристократические черты лица, воздушные и утонченные: длинная шея, точеный носик, высокий лоб и чуть припухшие губы, созданные для поцелуев. Но сильнее всего Славочеса поразила живость её мимики: лицо менялось каждую секунду, словно в нём отражались все существующие в мире стихии.

И в этом сочетании: пламени волос, зелёных глаз, чувственных губ, было что-то волшебное, необъяснимое. Он ещё не знал её имени, не слышал её голоса, но уже чувствовал: эта встреча станет для него роковой. Сердце его заколотилось, выстукивая морзянкой: «Влюбился, дурачок, влюбился».

С трудом он оторвался от созерцания ее лица и окинул взглядом девушку целиком. Наряд ее поражал смесью славянских мотивов, стимпанка и лёгкого сумасшествия.

Корсет тёмно-вишнёвого цвета, украшенный славянскими узорами. По бокам латунные трубки с крошечными шестеренками, то ли декор, то ли какой-то хитрый механизм. Славочес даже представил, что если туда налить воды, она закипит и засвистит, как паровоз.

Поверх корсета укороченный зелёный кафтан с меховой оторочкой и солнечно-птичьей вышивкой. На руках кожаные наручи с выгравированным коловратом. Многослойная юбка из кожи, льна и полупрозрачной ткани с медными вставками и вышивкой в виде кистей калины. Подпоясана широким поясом с пряжкой в форме прыгающего лиса. На поясе висела настоящая мастерская: всевозможные инструменты, мешочки, цилиндры, футляры. Казалось, ещё чуть-чуть, и из-за спины выглянет походный самовар.

На голове кожаный шлем пилота начала XX века, с медным моноклем и набором линз. Через него можно изучать планеты и подсматривать за соседом. На шее подвеска в виде солнца, скрещённого с шестерёнкой. На ногах сапоги до колена с железными набойками и орнаментом в виде дерева. Наступи ими кому-нибудь на ногу, и можно заказывать гипс.

В зале повисла тишина. Все были ошарашены этим появлением красотки, а она, улыбнувшись, выкрикнула звонким хрустальным голоском:

— Всем оставаться на местах! Работает ОЖОП! Руки вверх!

Только тут попаданец заметил в руках красавицы странное оружие, что-то среднее между пистолетом и небольшим арбалетом. Его руки сами собой поползли вверх, а в зал, топоча, словно стадо слонов, ворвались два стрельца. Их глаза были заспанными, а пальцы на рукоятях алебард побелели от напряжения. Но они явились исполнить долг — защитить Совет.

Кланов бросил на них мимолётный взгляд и небрежным жестом показал, что в их услугах нет нужды. Стрельцы с видимым облегчением поклонились и, пятясь, покинули зал.

— Ладомира! — повернулся Кселакей Лихоимович к девушке. — Ты что вытворяешь?

— О, дядюшка! — невинно стрельнув глазами, воскликнула та. — Вы-то мне и нужны. А ну-ка оставьте Славочеса в покое! Не позволю судить его без суда!

Бывший клерк, поняв, что опасность миновала и ему ничего не грозит, сделал вид, будто поднял руки только для того, чтобы потянуться. А в голове, как чокнутые дятлы, застучали вопросы: «Дядюшка? Она что, племянница Кланова? Вот это коленкор! Но зачем тогда она меня защищает?» Мысли перепутались, и он уже ничего не понимал.

— Милая Ладомира Плафонтьевна, — поднялся со своего места Борода-да-пола. — Никто Славочеса Фемотеевича не судит. Извольте спуститься на пол: не пристало сударыне по столам скакать, аки коза горная.

Он подал ей руку, и рыжеволосая проказница, повесив арбалет на пояс, с грацией кошки соскочила вниз.

— Так что же тут происходит? — окинув всех сверкающим взглядом, спросила она. — Если это не суд, то зачем Славочеса сюда притащили? Что за таблицу он такую составил?

— Совет боярский происходит, — подала голос Мадам Пирогова. — А вы опять чудите, милая. И что за неприличное слово вы крикнули?

— Ну почему же неприличное? — улыбнулась Ладомира, метнув этим очередную стрелу в сердце Славочеса. — В столице так называют специальный жандармский отряд. ОЖОП — значит «Отряд Жандармерии Особого…».

Она вдруг прикрыла рот ладошкой и захихикала.

— Ах да, простите, господа бояре. Я ошиблась всего в одной букве. Это звучит слишком похоже на… ну, сами понимаете, человеческий орган. На самом деле не ОЖОП, а ОЖОН: Отряд Жандармерии Особого Назначения.

Славочес не выдержал и рассмеялся. Все удивлённо посмотрели на него, а он заливался смехом, словно прорвало плотину. Все события последних дней показались ему нелепо смешными. А уж этот «ОЖОП» окончательно добил.

Ладомира сначала смотрела на него в недоумении, широко распахнув лучшие во вселенной зелёные глаза, а потом и сама прыснула, обнажив ровные жемчужные зубки.

— Превратили Совет в балаган, — пробурчал Ленивый Гусь. — Что мы в итоге будем делать с таблицей?

Ладомира, мгновенно оборвав смех, выхватила из рук дремавшего Дремотного Гранита долговую таблицу. Быстро пробежав по ней глазами, удивлённо вскинула тонкие брови и недоверчиво посмотрела на Славочеса. Затем решительно свернула документ трубочкой и сказала:

— Господа бояре, это дело княжеской важности. Решать его должна сама княгиня.

Кселакей, скрывая улыбку, тут же подхватил:

— Верно сказано. Раз в таблице есть и её долги, то ей и решать, что с этим делать.

А про себя подумал: «Вот и пришёл тебе конец, юнец».

Глава 6 В которой Славочес Фемотеевич Родов влюбляется и попадает в магическое ДТП

Ладомира подскочила к Славочесу, обдав его смесью ароматов выдубленной кожи, машинного масла и девичьего тела. У того закружилась голова, словно он окунулся в паровозную топку, а когда она, подхватив его под локоть, повела к выходу, по телу пробежал электрический разряд.

— Я так рада, что успела вовремя, — прошептала она ему на ухо, щекоча щеку непослушной рыжей прядью. — Только приехала, еще и переодеться не успела, как закидали меня сплетнями про твою долговую таблицу и про то, что судить тебя потащили за колдовство. А зная, как мой дядечка тебя «любит», я этому совсем не удивилась. Ну что молчишь?

Она обогнала его, когда они уже были в коридоре и все бояре остались в зале Совета, поймала его ладони и заглянула в глаза. Вячеслав, а в этот момент он думал о себе именно так, не понимал, что с ним происходит. В прошлой жизни он хоть и не пользовался бешеным успехом у женщин, но все же и ботаном забитым не был. Один раз даже умудрился жениться по молодости да по глупости, но быстро эту ошибку исправил. А сейчас он вел себя как прыщавый подросток, у которого гормоны вынесли мозг напрочь и он превратился во влюбленного зомби. Быть может, это доставшееся ему тело такие шутки играет? Вот сколько ему лет? Восемнадцать? Двадцать? Что-то вроде этого. Надо у Рфола документ какой-нибудь спросить. Ведь есть же тут что-то вроде паспорта.

— Ау, — помахала перед его лицом Ладомира. — Ты чего такой странный? Ты что, не рад меня видеть?

— Рад, конечно, рад, — улыбнулся Славочес, и улыбка вышла такой глупой, что ему самому захотелось дать себе подзатыльник.

Девушка смешно скривила свой прелестный ротик, прищурила глазки. Из дверей зала показался Борода-до-пола с Мадам Петуховой. Они что-то обсуждали шёпотом, словно два школьника, сбежавших с уроков.

— Пошли! — потянула попаданца Ладомира.

Они выскочили на крыльцо.

— Опять эти олухи лестницу назеркалили! — воскликнула она и, отпустив Славочеса, одним ловким прыжком, перекувыркнувшись в полёте через голову, оказалась на земле.

У юноши челюсть отвисла от таких кульбитов. Мелькнула было мысль, может, и ему прыгнуть, но он тут же её отогнал и спустился по накрашенной полосе, держась за перила.

— О, Рфол! — весело кивнула Ладомира улыбающемуся слуге. — А ты не сильно постарел, держишь себя в форме.

— Спасибо, госпожа боярыня. Вы стали ещё краше.

— Само собой, — отмахнулась она. — Подвезёте меня до имения? Электроплан улетел, а с дядюшкой ехать не хочу.

— Конечно! — расцвёл Славочес, наконец-то спустившийся на землю.

— А вы всё так же на этой паровой телегии катаетесь, — обойдя их транспорт, покачала головой красавица.

— Так на новую денег нет, — пожал плечами Рфол.

— Ну ничего, — сверкнула зубами Ладомира, — теперь у Славочеса денег будет много. За такую таблицу, — она кивнула на заткнутую за пояс, свёрнутую трубочкой бумагу, — княгиня хорошо заплатит.

— Ладомира! — раздался гневный оклик Кселакея Лихоимовича, когда все трое уже заняли свои места. Рфол за другой управления, господа бояре на втором ряду сидений.

Девушка помахала ему рукой и послала воздушный поцелуй.

— Поехали, Рфол!

— Слушаюсь, госпожа боярыня.

Телегия ожила с мягким гулом, будто в глубине кузова пробудилось чудище. Вода в котле зашипела, и в воздухе разлился сухой, чуть сладковатый запах перегретого пара. Из труб пошёл белёсый дымок, но не удушливый, а почти прозрачный, с ароматом ванили и масла. Рфол коснулся одного из кристаллов на дуге управления, и телегия покатилась со двора.

— Ты брось это «госпожабоярынство», — велела ему Ладомира с улыбкой, — здесь все свои. Или забыл, как в детстве нас со Славочесиком с кухни гонял?

Рфол довольно кашлянул:

— Как забудешь. Вы — сущий дьяволёнок, а боярыч за вами бегал, как телёнок на верёвочке.

Попаданец скривился. Хоть и не он бегал, но сравнение неприятное.

— Ну чего надулся, — пихнула его в бок Ладомира. — Ты ещё тот телёнок был. Помнишь, как я тебя в лес по грибы затащила, а тебя уж ужалил? Ты тогда так перепугался!

Она широко раскрыла изумрудные глаза, зажала рот ладонями, затряслась мелкой дрожью и жалобно пискнула: «Ма-а-ам, я умираю!»

И сама же прыснула со смеху. Славочес попытался сдержать серьёзную мину, но сдался и рассмеялся.

— Вот так-то лучше, — довольно улыбнулась девушка. — Теперь рассказывай, как ты такую таблицу состряпал.

Она развернула свиток на коленях, придвинулась к нему ближе. В полумраке золотые линии и буквы засверкали таинственным светом. Но Славочесу таблица была уже неинтересна. Гораздо заманчивее было обнять её и поцеловать.

Телегия бодро катила по тракту, когда впереди показался строй новобранцев. Десятка два парней, ещё толком не обмундированных: кто в сапогах, кто в лаптях, а один и вовсе босиком. Но шагали чинно, гулко бухая ногами и так серьёзно, будто маршировали прямо на врага.

— Держитесь, — воскликнул Рфол, тронув два кристалла. — Объедем сбоку.

Телегия зафыркала и начала осторожно обходить строй, но тут один из рекрутов, то ли испугавшись, объезжавший их транспорт, то ли еще чего, вывалился из строя и шагнул прямо под колёса.

Рфол резко увел телегию в сторону, ее тряхнуло, и из сумки с пояса Ладомиры на пол высыпалась пригоршня разноцветных кристаллов. Они засверкали, зажужжали, и телегия словно взбесилась: пар хлынул из труб, колёса завертелись как бешеные, и машину понесло прочь от новобранцев.

Славочес вцепился в сиденье, а Ладомира, рухнув ему на колени, хохотала так, что едва дышала:

— Вот это авария! Как пишут в учебниках, главное соблюдать спокойствие. Слаочесик, ты соблюдаешь?

— Я его теряю! — взвыл Славочес.

Телегия прыгала по ухабам, плюясь паром и дымом, и со стороны выглядела так, будто её захватила неведомая сила.

— Ура-а-а! — хором загремели новобранцы, решив, что стали свидетелями секретного военного упражнения.

Через миг телегия с разгона врезалась в огромный стог сена. Воздух наполнился пылью и соломой, из этого облака выпала парочка ошарашенных куриц. Ладомира, задыхаясь от смеха, выбралась наружу с соломинкой в волосах.

— Ну вот, — сказала она, подмигнув Славочесу. — А я боялась дорога будет скучной.

Рфол, вылезая из-под горы соломы, отряхнулся и с улыбкой произнес:

— С вами скучно не бывает.

Новобранцы тем временем сбились в кучу, переглядывались и шептались, не решаясь подойти. Потом командир отряда, пышноусый старшина с румяными щеками, оглядел диспозицию на обочине и гаркнул:

— Слушай мою команду! Транспорт из стога вытащить! На тракт вытолкать!

И новобранцы шумной толпой навалилась на телегию. Кто-то толкал, кто-то тянул за ось, кто-то пыхтел от усердия. Потихоньку телегию выкатили на дорогу.

При этом половина новобранцев откровенно таращилась на Ладомиру. Её наряд, смесь кафтана с формой пилота, выглядел как диковинное чудо.

— Вот это княжеская краса… — пробормотал кто-то.

Ладомира, заметив взгляды, только усмехнулась и поправила волосы, вытащив из них соломинку. А новобранцы, задрав носы после «подвига», построились и важно зашагали дальше по тракту.

— Песню новобранцев, запевай! — скомандовал старшина, подкручивая ус и улыбаясь мощными зубами.

Вперед!

Не стой! Не дрейфь!

Княжий строй идет — топ-топ, топ-топ, топ-топ!

Шагай!

Не споткнись, держи меч в руке,

Учись смело, шаг за шагом, вперед к войне.

Шаги гулко бухали по дороге, а голоса сливались в грохочущий хор — суровый и смешной одновременно. Кое-кто сбивался, другой не пел, а кричал, но строй всё равно двигался вперёд так уверенно, что казалось: именно так и должна звучать сила княжеского войска на марше.

Ладомира прыснула в кулак, а Славочес только прикрыл лицо ладонью. Рфол же, не оборачиваясь, буркнул:

— Если это наши будущие стрельцы, пиши пропало.

Они вернулись в телегию и продолжили путь.

— Ну? — поддела Ладомира плечом Славочеса. — Так как ты такую таблицу создал?

— Да как… Спросил Рфола про должников, он троих назвал, я их в таблицу внес. А потом она сама по себе стала золотой, со всей этой кучей долгов.

Любомира задумчиво почесала кончик носа.

— А откуда Совет про неё узнал? Ты ж не ходил по округе, не показывал её всем встречным-поперечным? Хотя, зная тебя…

— Я положил её в портальный агрегат, а она…

— Что ты сделал? — удивлённо вздёрнув бровки, девушка.

— Положил в портальный агрегат, — упавшим голосом, чувствуя, что совершил какую-то великую глупость, повторил боярин.

— Славочес Фемотеевич, — Ладомира выдержала паузу, подбирая нужное слово, — ты неисправимый балбес. Ты ж изучал устройство порталки и прекрасно знаешь, что происходит с предметами, попадающими в неё без указания адреса. Ведь знаешь?

Она наклонилась вперёд, заглянула ему в глаза. Попаданец покраснел, хоть никак не мог знать устройства этого портальника.

— Тебе двадцать лет, а ведёшь себя, как ребёнок, — всплеснула руками красавица.

«О, мне двадцать! — мелькнуло в голове Славочеса. — Хоть возраст узнал».

А вслух сказал:

— Я болел.

— Чего?

— Болел, когда портальник проходили, — пробормотал он.

— Ты серьёзно?

Славочес кивнул. Ладомира прищурилась. Её зелёные глаза завораживали. Подвеска на шее в форме солнца-шестерёнки слегка покачивалась в такт движению телегии, словно маятник. Славочес уже чувствовал: сейчас загипнотизирует.

— Вижу, — загадочно прошептала она.

— Что? — испугавшись, что его переселение в это тело раскрыто, спросил попаданец.

— Демона.

По спине бывшего клерка пробежал ледяной холодок. Ну всё, вот и закончилось его попаданство. Что теперь? Тюрьма? Инквизиция? Костёр? И самое обидное, что спалила его именно Ладомира. Он уже хотел сказать, что ни в чём не виноват, что оно само так получилось, когда невероятно серьёзное лицо девушки медленно расплылось в озорной улыбке. В глазах Славочеса мелькнул огонёк надежды, а она громко рассмеялась:

— Видел бы ты сейчас своё лицо, — Ладомира надула щёки, поджала губы, округлила глаза. — Со смеху умереть можно.

— Ага, — кисло улыбнулся уже готовившийся к изгнанию из этого тела попаданец.

— Порталка, как и всё, что работает от магии, — резко перешла к пояснениям Ладомира, — вещь коварная. Всё, что попадает в неё без указания адреса, проваливается в иной Слой. В какой именно, никто не знает. Но обычно в один из нижних, и там из этой вещи могут сотворить такое, что и представить страшно. Но ты, Славочесик, счастливчик, — она потрепала его по щеке, как какого-то щеночка. — Твоя таблица оказалась в одном из верхних Слоёв, раз с ней такое волшебство случилось. Управлять таблицей ты, конечно же, не умеешь?

— Нет.

— Ну, тогда тем более надо ехать в столицу. В моём университете есть тот, кому её надо показать в первую очередь.

— Ты же говорила на Совете, что надо к княгине ехать.

— Это само собой, но с непроверенным артефактом нас никто к ней не пустит. Эх, Славочесик, ты даже не представляешь, что сотворил. Похоже, сам Род к тебе благосклонен.

— Так он Родов ведь, — подал голос Рфол.

— Верно. Только непутёвый.

— И последний, но видимо, не хочет Род, чтобы род, от него идущий, прерывался.

— Вы так говорите, — насупился Славочес, — словно меня тут вообще нет.

— Есть, — рассмеялась Ладомира, приобняв его и щелкнув по носу.

«Эх, — вздохнул про себя попаданец, — видимо, я у неё в полнейшей френдзоне и ничего мне не светит. Интересно, у неё парень есть? Но как узнать? В лоб ведь не спросишь».

— Не кисни, электричество мне в парус! Вместе в столицу поедем. У меня каникулы ещё полтора месяца. Так что успеем. Тем более я привезла мощную катушку для моего монстрика. Как раз его испытаем.

— Для кого? — не понял Славочес.

— Ты что, забыл? Я так свой электровоз называю. Сама его с двенадцати лет собирала. Всё готово, только катушки подходящей по мощности не было. Странный ты какой-то. А ну признавайся, что тут с тобой случилось, пока меня не было?

— Да ничего.

— Болел он сильно, — вмешался Рфол. — Врач говорил, что помрёт. А он вдруг раз — и очнулся. Только с памятью туго.

Глаза Ладомиры вспыхнули гневом.

— И почему ты мне об этом не рассказал?

Славочес шмыгнул носом, пожал плечами. Он действительно и сам не понимал, почему так боялся в этом признаться. Словно это было какое-то преступление. Скорее всего, он боялся этой необыкновенной девушки. Казалось, что она видит его насквозь и узнай о болезни, сразу догадается, что её Славочесик давно уже и не Славочесик. А кто он? Кто для неё Вячеслав, занявший его место? Уж точно не безобидный попаданец, а какой-нибудь демон из, как там она говорила, нижнего Слоя.

— Ну теперь хоть понятно, почему ты с портальником напортачил.

За разговорами никто и не заметил, как телегия, фыркнув паром, выехала на просторную дорогу, и вскоре впереди показалось имение Клановых.

Первым делом гостей встретил забор. Не просто забор, а целая стена с зубцами, башенками и металлическими пиками, словно Кселакей всерьёз опасался нашествия кочевников или, на худой конец, армии крыс-мутантов. Над воротами висело что-то навроде герба: два перекрещённых половника и грозная надпись «Чужим не входить». Ладомира прыснула:

— В детстве мы называли это «Кухонной цитаделью». Дядюшка уверен, что без крепости приличный боярин — вовсе не боярин, а так, помещик-любитель.

За стеной высился сам дом. Огромный кирпичный терем с претензией на замок. Тут тебе и башня с часами (стрелки, правда, вечно спешили, будто Кланов боялся куда-то опоздать), и шпили с медными лисами наверху. При сильном ветре лисы поворачивались так грозно, что казалось, вот-вот спрыгнут кусать гостей.

По двору носились слуги: кто-то таскал кадки с водой, кто-то полировал латунные фонари, а один бедолага красил траву у ворот в более зелёный оттенок. Собаки на цепях рычали как положено, но лениво, вполголоса, больше для галочки.

Аллея к дому была выложена плитами. Идеально ровными. Казалось, по ней можно запускать телегии, как по взлётной полосе. Кусты вдоль аллеи были подстрижены в шары до того правильной формы, словно сам Кланов лично их измерял циркулем.

На крыльце красовалась лестница с перилами, обитыми красным бархатом (для солидности). Сверху свисала люстра — прямо на улице! Огромная, хрустальная, при каждом порыве ветра бряцающая так, будто там подвешен отряд рыцарей в доспехах.

— Вот он, наш замок ужасов, — скривилась Ладомира.

— Больше на ярмарку тщеславия похоже, — хмыкнул Славочес.

— Тсс, — приложила палец к губам девушка. — Дядюшка верит, что всё это внушает страх и уважение.

В этот момент с башни грозно пробили часы, но так фальшиво, что больше походило на звон кастрюль в кухонной лавке.

Телегия вздрогнула и остановилась перед могучими коваными воротами.

— Прибыли, — возвестил Рфол.

Девушка улыбнулась с легкой грустинкой, чмокнула Славочеса, офигевшего от прикосновения ее губ к его щеке, и выпорхнула наружу. Но тут же, засунув свою рыжую голову обратно, наставительным тоном сказала:

— Собирайся в дорогу. У тебя три дня. Я как раз катушку вмонтирую. И помни, мой дядя сделает всё, чтобы ты из этой поездки не вернулся. Скорее всего, уже делает. У тебя оружие есть?

Славочес понятия не имел, кивнул на Рфола, мол, у него спрашивать надо.

— Ружьё от батюшки пороховое осталось, да два пистоля. Сабля еще есть, само собой.

— Негусто. Ну ладно. У меня электропал есть и вот эта штучка, — она похлопала себя по висящему на боку самострелу. — Прорвёмся. Затем на миг задумалась и добавила. — Если получится, я электомеч у дяди из коллекции стащу. У него их много, он и не заметит. А ты, Рфол, помоги Словочесику собраться.

— Конечно, госпожа боярыня, не извольте беспокоиться.

Глава 7 В которой Славячес Фемотеевич Родов видит Данилу Багрова и скучает по картошке

Ладомира, слегка покачивая бедрами, скрылась за раскрывшимися перед ней воротами. Славячес до последнего провожал ее взглядом. Рфол тоже.

— Вот скажи мне, Рфол, — завел разговор Славячес, когда они выехали на тракт. — Как так получается, что наши семьи враждуют, а мы с Ладомирой дружим?

Слуга сперва удивился, но, вспомнив о болезни хозяина, ответил:

— Она дочь двоюродного брата Кселакея Плафона Елоговича. Они в другом княжестве империи жили и с Кселакеем не очень ладили. Ведь он же какой?

— Какой? — переспросил Славячес.

— Наглый, жадный, хитрющий, как стадо чертей, при этом в Трех Половинах один из богатейших бояр сейчас. После смерти вашего батюшки много добра у вас прихватил.

— Это как?

— Да так, — Рфол нажал на один из кристаллов на дуге управления, и телегия издала мощный гудок, распугивая коров, мирно шествовавших по тракту.

— Эй! — выглянул он в окно. — Козья жопа, ты чего коров по дороге гонишь, ирод!

Мальчишка-пастушок лет четырнадцати, в старом драном кафтане неопределенного цвета и явно с чужого плеча, лишь зыркнул в ответ, взмахнул кнутом:

— Пошли, пошли, родимые! — на удивление басовитым голосом прикрикнул он на свое стадо, уводя его с дороги.

— Так вот, — продолжал рассказ Рфол, когда путь освободился. — Как батюшка ваш отдал богу душу, приказчик его был тут такой Талаком Бздаимович Кухин. Сговорился с Кселакеем, что-то там намудрил с бумагами, и все ваши курятники к нему отошли. У нас только три курицы остались. Уже две.

— Подожди! — возмутился Славячес, обалдевший от такой наглости. — Как это что-то намудрил?

— Так я почём знаю, господин боярин. Я ж той грамоте не обучен, чтоб такие бумаги понимать, купчие там всякие. А вы в Воеводске тогда были, батюшка вас на учебу в институт отправил. А когда вы воротились, недоучившись, этот пройдоха управляющий уже сбежал.

— И не искали его?

— А кто искать будет? Вы бумаги тогда глянули, это те, что вы в сундуке днесь видели, сказали, всё по закону оформлено. Только вот думаю я, — он замолчал.

— Да говори уже! — не выдержал Славячес. Тут его кровно нажитых прошлыми поколениями курятников лишили, а он молчит.

— Только не обижайтесь, господин боярин. Думаю, ничего вы в тех бумагах не поняли, а разбираться с Клановым побоялись.

«Вот тюфяк, — подумал попаданец о предыдущем хозяине тела. — Его ограбили, а он ни духом, ни рылом. Надо будет с этим разобраться, может получится обратно всё вернуть.»

— Не обижайтесь, — повторил Рфол, приняв молчание Славячеса за обиду. — Я ж от всей души.

— Нормально всё, — злясь не на слугу, а на себя бывшего, буркнул тот. — Разберёмся. Так что там с Ладомирой?

— Да что. Разбились ее родители на Ветрокрыле. Вроде как пилотчик неопытный был. Кселакей подсуетился и сиротку в опекунство взял, а вместе с ней то ли заводик, то ли фабрику отца ее прихватил. Ладомире тогда девять годков было, как и вам. Девчушка непослушная, а после смерти родителей совсем неуправляемая стала. Всё назло делала. Ты ей скажи: «Сено», она тебе: «Солома». Вот назло дядюшке с вами дружить стала. Сперва тайно, а потом и в открытую. Как ни злился Кселакей, как ни запирал ее под замок, а ничего поделать не смог. Так что вы с ней лучшие друзья. Да у вас других и не было. Мальчик вы скромный, тихий, от рождения слабенький.

В телегии повисло молчание. Славячес откинулся на спинку сиденья, смотрел в окно на пробегающий мимо сельский пейзаж, так похожий на земной. Думал о бумагах, Ладомире, о предстоящей поездке. Телега ехала тихо, слегка покачиваясь, и боярин не заметил, как заснул.

И приснился ему Данила Багров из фильма «Брат». Славячес сидел в полутьме, а Данила медленно крутил в руках старинное с виду ружьё. Глаза у него были спокойные, и говорил он так, будто объяснял самое простое дело:

— Смотри, брат. У тебя ружьё однозарядное, после каждого выстрела его перезаряжать надо. Автомат — он хитрее. Там часть газов из ствола уходит назад, двигает затвор и подаёт следующий патрон. Понял?

Он пальцем чертил в воздухе схему: ствол, боковой отвод, затвор.

— Значит, надо, чтоб при выстреле не всё наружу уходило, а часть работала на тебя. Для этого в стволе делают дырку, газы бегут в трубку и толкают поршень. Поршень — затвор, затвор — новый патрон. Всё как мельница на воде: пока ручей течёт, колесо крутится.

Он улыбнулся, качнул головой:

— Но так просто не выйдет. Усилить пружину надо, чтоб обратно затвор возвращался.

В воздухе вспыхнула пружина, свернутая в спираль и бьющаяся, как сердце.

— Куй её из железа каленого, закаляй в масле. Слабая — устанет, сильная — порвёт. Помни: мера всему — залог успеха.

Пол под ногами превратился в медную продолговатую коробку. Она распахивалась и захлопывались, как пасть. Того и гляди, ухватит Славячеса за пятки.

— Это магазин к твоему автомату. Сделай его хотя бы на десяток патронов, но чем больше, тем лучше. Помни только про меру всему. Представь его как короб железный или медный, в который патроны складываются в ряд, один за другим. Пружина внизу давит вверх, и каждый раз новый патрон выталкивается к затвору.

В руках Данилы появился магазин, который зашевелился, словно живой, и Славячес увидел, как по нему сами собой ползут патроны, словно зерна в жерновах мельницы.

— Делается он несложно, — продолжал Данила. — Главное, чтобы получился ровный, без перекосов. Внутри всё должно быть гладко, чтобы патрон ни за что не зацепился, не перекосился. Но помни, брат: если хоть чуть ошибёшься, в самый неподходящий момент заклинит патрон и выстрелить не сможешь.

Данила хлопнул по магазину ладонью, и тот растаял, словно дым.

— Для твоего автомата, брат, тебе будут нужны патроны. То, чем стреляет твое ружье, для него не подходит.

Он разжал ладонь, на ней лежали три предмета: свинцовая капля, тонкая медная трубка и крохотная искра, что плясала, будто живая. Он поднял первую вещь, свинцовую. Она вытянулась и стала похожа на остроконечное зерно.

— Это пуля. Свинец мягок, потому его льют в формы. Чтобы прямой была и не крошилась, в свинец добавляют немного олова — сплав крепче станет, не поведёт её в полёте. Пуля — это стрела, сердце патрона.

Затем Данила взял медную трубку, и та превратилась в блестящую гильзу.

— Вот гильза. Она чаша и кожух, в ней всё хранится. Она держит порох, чтобы дыхание не вырвалось прежде времени. Медная, реже стальная, но всегда прочная, чтоб сдержать удар огня.

И, наконец, на ладони осталась одна пульсирующая, нетерпеливая искра.

— А это капсюль. Малый огонь, что ждёт удара. Курок бьёт, искра рождается, разжигает порох. Без капсюля патрон — мёртвое тело. С капсюлем — живая молния.

Он положил все три части рядом, и они соединились сами собой в цельный патрон, что вспыхнул золотым светом.

— Вот так вот, брат, три в одном. Как тело, душа и искра. Запомни: нарушишь равновесие — и патрон убьёт хозяина раньше врага.

С этими словами Данила погасил пылающий патрон ладонью, а между ним и Славячесом возник стол с тремя сосудами: в одном — чёрный порошок, в другом — жёлтая сера, в третьем — белая соль. Рядом лежали формы для пуль.

— И тут три начала, — сказал Данила. — Уголь — тьма леса, сера — дыхание земли, селитра — соль грома. Из них рождается порох.

Данила прямо в воздухе стал переделывать ружьё в автомат. Из ниоткуда появлялись новые детали, он их ставил на место, что было не нужно, выбрасывал. Делал всё быстро, чётко, словно кубик Рубика собирал:

— Вот и вся наука.

Он глянул прямо в глаза Славячесу и сказал серьёзно:

— Главное пойми: не автомат стреляет, а человек. Автомат — это так, в помощь. Всё у тебя в голове должно быть, в сердце. Тогда хоть с палкой пойдёшь — победишь.

И тут же он растворился, оставив у Славячеса странное ощущение: вроде инструкцию получил, а вроде о смысле жизни рассказали.

— Приехали! — возвестил Рфол, вырывая боярина из объятий Морфея.

Тот распахнул глаза, на губах играла улыбка. Он переделает батюшкино ружьё в автомат и возьмёт с собой в дорогу. То-то Ладомира удивится, у них точно ничего подобного нет. И он представил, как распахнутся её зелёные глаза, когда он очередью продырявит мишень.

Выбравшись из телегии в своём дворе, Славячес потянулся и довольно крякнул. Огромная луна улыбалась ему с небосвода, одаривая своим прохладным сиянием. Рфол загнал транспорт под навес и, гремя железом, ковырялся под котлом. Распахнулась дверь в дом. На пороге появилась волчица. На голове её, прикрывая одно ухо, красовался чепчик. Цветастый фартук с большим карманом придавал вид домохозяйки.

— Наконец-то! — взмахнула лапами Асали. — Вижу по лицу, вас там кормили исключительно словами. Проходите быстрее, всё готово, остывает.

Боярин зашёл в дом, помыл руки под рукомойником, волчица подала ему чистое полотенце. Подхватила затем под руку и повела в трапезную.

Стол, надо сказать, выглядел внушительно: тут и репа варёная, и брюква печёная, и квашеная капуста в глиняной миске, и хлеб тёмный, ароматный, и яички куриные, заботливо сваренные вкрутую. В центре красовался самовар — блестящий, пузатый, как боярин после обеда. Только вместо чая в нём томилось нечто неожиданное: тушёное мясо, запахом своим перебивавшее даже капусту.

Славячес втянул в себя эти ароматы, и в животе забурлило. А ведь он как утром поел, так больше и маковой осинки во рту не держал. Это ж как Ладомира ему мозги вышибла, что про еду забыл. И Рфол молчал, можно было в какой-нибудь трактир или как у них это называется, пообедать заехать.

— А чем это у тебя так из самовара вкусно пахнет? — спросил он, усевшись за стол. — Явно не чаем.

— Зайчатина это, — улыбнулась волчица, — сама его поймала в вашем лесочке у болота.

— А почему в самоваре?

— Так томится в нём знатно. А чай этот ваш — вода крашеная. Я вам морсику брусничного сделала.

Асали поставила перед Славячесом большую глубокую тарелку, быстренько наложила в неё репы, брюквы, капусты и сверху здоровенную заячью лапу.

— Опять репа да брюква…

Славячес взял лапу, понюхал, кивнул одобрительно, но потом пробормотал:

— Вот если б ещё картошечку к этому зайцу… Варёную, да с укропчиком… Эх, а так — всё та же репа.

В комнату заглянул Рфол, шмыгнул носом.

— Э, нет, — подскочила к нему волчица, выталкивая его лапами в коридор. — Ты, Рфол, иди к слугам, там стол накрыт. И не спорь, боярин и так цельный день на твою рожу пялился. Дай передохнуть ему, ты себя в зеркало вообще видел?

— Да чего ты, — начал было возмущаться Рфол.

Асали ткнула его лапой в рот, сверкнула когтями и слегка оскалилась:

— Иди, Рфол, иди.

Тот сгорбился и, поджав губы, поплёлся к остальной прислуге, а волчица села рядом со Словачесом. Она подкладывала ему лучшие куски, чистила яйца (не подумайте ничего такого, куриные), поправляла скатерть и даже отгоняла ложкой нахального комара, что так и норовил полакомиться зайчатиной.

— Ну, выкладывайте, что там было? — мягко, но с хрипотцой спросила она.

Словачес выдохнул, как будто с плеч свалился мешок с камнями, и пересказал ей всё.

И про озолотившуюся таблицу с должниками всего княжества. Видела бы она его лицо, когда он на неё взглянул.

И про то, как внезапно явилась Ладомира, напугав всех своим ОЖОПом.

И про необходимость ехать в столицу к княгине. При этом у них всего три дня на сборы. К тому же путешествие будет опасным, так как Кланов не хочет, чтобы он вернулся.

Волчица слушала, подперев щёку, а глаза у неё сверкали так, что их можно было в качестве габаритных огней использовать.

— Я еду с вами, — заявила она, когда боярин закончил свой рассказ.

— Но…

— И никаких но!

Она стукнула по столу лапой так, что посуда подпрыгнула на добрых полметра, а самовар зашипел, выпуская пар.

— Ой, — сконфузилась Асали. — Я не хотела. Но всё равно я еду с вами. Это не обговаривается. На Совет Вы меня не взяли, но путь до Златовышенска — это вам не до Каменного Яра прокатиться. Неделя, не меньше. Ещё и Кланов этот козни строит. Я в дороге вам так сгожусь, вы сами очумеете.

Словачес открыл рот для привычного: «Нет, тебе лучше остаться» — и тут же его закрыл. Вид у волчицы был такой, что даже сама княгиня в панике подписала бы ей пропуск на все дороги.

— Уговорила, — только и сказал он, обмакивая хлеб в подливку в самоваре.

И, надо признать, ему стало спокойно: на волчицу можно положиться. Она и дичь добудет, и приготовить её сумеет, и вообще волшебный зверь под рукой никогда не помешает.

Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и с тоской произнёс:

— А ведь в прошлой жизни… Там, в нашем мире… Я ел картошечку. Ах, какая она была! Варёная с маслом и укропчиком… жареная, румяная, со сковородки… пюре — нежнейшее облако, а картошечка в мундире… Эх!

Волчица замерла, а Словачес продолжал, словно в бреду:

— Вот бы здесь была картошка! Всего один клубень… хотя бы кожурка! Но, видно, не судьба. Наверное, Пётр Первый её сюда ещё не завёз…

И он так посмотрел в потолок, словно молился:

— Пётр Алексеевич, милый государь, если ты есть в этом мире, завези картошку!

— Да что это за картошка такая, — всплеснула лапами Асали, — что вы весь ужин про нее вспоминаете? Никогда о ней не слыхала. И что за прошлая жизнь, что за Пётр? Это из какого государства государь?

Славячес спохватился, что сболтнул лишнее, и попытался оправдаться:

— Да это я так. Книжку читал. Там про другой мир так написано, словно я сам там был и картошку эту ел. Ну и Пётр Первый оттуда.

— А-а-а-а… — разочарованно протянула волчица. — А как хоть выглядит эта картошка, вы знаете?

Славячес, вздохнув, начал описывать, будто диктовал рецепт счастья:

— Значит, кустики небольшие, зелёные листья… А наверху у них такие ягодки, зелёные или чуть жёлтые, круглые. Только, смотри, эти ягодки — ядовитые. Их ни в коем случае есть нельзя. Всё, что нужно, под землёй, там клубни. Вот они съедобные. Это и есть картошечка.

***

Рфол, изгнанный с барского стола, шёл к слугам, бормоча себе под нос:

— Это ж надо, дожились, волки в доме командуют. А боярин и словечка за меня не сказал. Вот и благодарность. Сначала вместе на Совет, потом Ладомиру домой, и всё на голодный желудок, а как ужин, так сразу «иди-ка к слугам». Я вам что, кот? Или, может, собачка? Хотя нет, собачке бы хоть косточку оставили…

Он со злостью открыл дверь в слугскую трапезную и… замер. Там царил настоящий пир: длинный стол, дымящиеся блюда, смех, кружки, звон ложек. Репы там было столько, что Рфолу почудилось — это не миски полные, а целые курганы насыпаны.

— О! Рфол! — радостно закричал повариха, — иди к нам! Рассказывай, как бояре заседали!

Рфол, мгновенно позабыв про своё горе, сел в почётное место между бочкой кваса и горшком тушёной капусты. Слуги обложили его едой, словно какого-то посла.

— А что там, правда, боярин Кселакей таблицу нашего Славчика украл?

— А Ладомира прямо сквозь крышу запрыгнула?

— А правда, что Славячес Фемотеевич там отрядом стрельцов командовал?

Рфол, польщённый вниманием, выпрямился и заговорил:

— Ну, во-первых, Кселакей таблицу точно украл, прямо из стола в кабинете. Во-вторых, Ладомира чуть башню Совета на бок не завалила. В-третьих… — он драматически замолчал, отпил квасу и понизил голос: — Славячес Фемотеевич так орал на стрельцов, что те чуть не обделались и алебарды свои не проглотили.

Слуги заржали, а Рфол разошёлся. Он пересказывал каждое слово бояр, приукрашивал, добавлял гримасы, жесты… В итоге вся слугская трапезная грохотала от смеха.

И лишь в глубине души Рфол злорадно думал:

— Выгнала меня к слугам, а я тут главный гость. Ничего, я с тобой, серая, поквитаюсь, не будь я Рфол Казнатеевич Смелов!

***

Утро началось с того, что волчица вбежала в горницу, вся на взводе, как будто собиралась охотиться на медведя.

— Так! — рявкнула она, хлопнув лапами. — Пора просыпаться! Я отправляюсь на поиски картошечки. Все угодья облажу, но найду её, клянусь хвостом!

Славячес, ещё сонный, протёр глаза и тяжко вздохнул. Даже боярам вволю выспаться не дают. Ну что за жизнь такая! Может, зря эту волчицу домой привёл, какая-то она гиперактивная.

— Нам же в дорогу собираться надо, — широко зевая, сказал он.

— Успеем. Пусть Рфол начинает, я завтра присоединюсь. Нельзя терять ни минуты. Завтрак на столе. Ждите меня с картошкой.

Волчица нахлобучила на голову старую солдатскую фуражку (для «солидности экспедиции»), подпоясалась верёвкой и выскочила во двор.

— Куда ты? — крикнул ей в спину Словачёс.

— В картофельный поход! — донеслось уже с улицы. — Ты тут сиди и молись своему Петру Первому, а я землю переверну, но найду картошечку!

Через пару минут её уже видели в поле. Волчица шла, зарываясь лапами в землю, вынюхивая кустики и подкапывая их, словно ищейка. При этом она комментировала вслух:

— Листья зелёные есть… Ягодки вижу… А ну, подкопать снизу… Эх, лишь бы не очередная репа!

Выглядело это так, будто волчица ведёт археологическую экспедицию, только вместо древностей ищет картошку.

А Славячес, уплетая завтрак, глядел на неё из окна:

— Ну, если уж волчица взялась за поиски картошки, значит, найдёт. Хоть Пётр Первый, хоть сам Господь Бог — тут её никто не остановит.

Глава 8 В которой Славячес Фемотеевич Родов знакомится с кузнецом и познает серные премудрости

— Рфол! — позвал Славячес.

Слуга тут же возник в дверях с кислой миной.

— Вызывали, господин боярин?

— Ты завтракал?

Тот пожал плечами.

— Что с тобой? Кто-то умер?

Рфол молчал.

— А-а-а… — догадался Славячес. — Из-за ужина дуешься? Ну, прости, я и сам Асали побаиваюсь. Улыбнётся, так мороз по коже, а как разозлится — хоть штаны меняй.

Слуга усмехнулся:

— Есть такое. Зубы у неё крокодильи. Но ничего, я ей тот ужин припомню. А чего это она по угодьям шарит да землю носом роет? Клад ищет?

— Не-а, — хмыкнул боярин. — Картошку.

— Картошку? — Рфол привычно сел на свое место и бодро зачерпнул репы. — Что за зверь такой?

— Не зверь, а еда. Под кустом растет.

— Никогда не слыхал. А вы откуда ее прознали?

«И что ему сказать?» — подумал Славячес.

— Род угощал, когда я болел.

— Ага! Значит, все-таки был у вас Род. Или к себе забирал? — глаза Рфола загорелись. — Ну и как там, в чертогах божьих?

— Картошка там, — буркнул Славячес. — И хватит. Род велел молчать, я и так лишнего наговорил.

Рфол поспешно зажал рот ладонью: мол, понял, больше не спрашиваю и сам молчу.

— Ты мне лучше скажи, кузнец есть хороший?

— Конечно, господин боярин. Как же без кузнеца. Дофером зовут, от самого Сварога дар у него. А зачем он вам?

— Не твоего ума дело. Далеко он?

— Да туточки. Как со двора выйдете, направо и до конца улицы. Там кузня его.

— Отлично. А ты займись сборами в дорогу.

— Один?

— Волчица потом поможет.

— Вот уж увольте! К чему она мне? Что эта болотная зверюга в сборах смыслит?

— Так, делай, как велено. Болтаешь много. Может, и вправду больше за боярский стол не пускать?

Рфол потупился.

— То-то же. Я в кабинет, а потом к кузнецу. А ты давай тут, не ленись. Стой! Ружье мне батюшкино принеси.

Слуга приподнял брови.

— К свиньям ужинать отправлю! — топнул Славячес ногой.

— Так нет свиней.

— Тебе пятак приделаю. Не зли меня.

— Сейчас ружье принесу, — поклонился Рфол, и тихонечко, чтоб барин не слышал, пробурчал, — и чего так орать.

***

Выйдя из двора, Славячес перекинул ремень через плечо, пристроив его за спиной. Оно было тяжелое и не удобное, постоянно норовило сползти вниз. Приходилось одной рукой придерживать ремень, во второй держать свернутые чертежи деталей для автомата и патронов. Он быстренько начертил их после завтрака, чтобы показать кузнецу.

Кузница, как и сказал Рфол, стояла в конце улице. Славячес ожидал увидеть бедненькую избушку, закопчённый горн, наковальню, да сурового кузнеца с молотом — всё, как положено в приличном фэнтези. Но реальность оказалась куда более впечатляющей.

Здание оказалось кирпичным исполином на каменном фундаменте. Крыша блестела новым железом и грозила небу металлическими трубами, из которых вырывались снопы искр, клубы пара и голубоватое свечение. Мощные двери обиты медными полосами, словно ворота крепости. Изнутри доносился грохот, звон, шипение, и всё это вместе звучало так, словно стадо драконов сцепилось с армией рыцарей

Славячес поднялся по ступенькам к двери. Поправил ружье за плечом. Оно все так же пыталось слезть с плеча в мягкую область пониже спины. Постучал. Бесполезно — в этом механическом аду разве что пушечный выстрел услышали бы. Тогда он с трудом, преодолевая сопротивление пружины-доводчика, рванул дверь. В лицо хлынул жар и запах раскалённого металла.

Славячес, разумеется, не имел понятия, как должен пахнуть раскалённый металл, но почему-то был уверен: «Именно так!»

Помещение внутри оказалось большим и мрачным, залитым голубым светом, перемежающимся багровыми всполохами. Всё дрожало, клубилось паром и дымом, искрило молниями. Славячес прищурился, но кроме теней и электрических всполохов ничего разобрать не смог. Жар мгновенно выгнал пот изо всех пор: лоб покрылся испариной, по спине побежала липкая струйка, а подмышки предательски взмокли.

— Эй! — крикнул он в кузнечную преисподнюю. — Есть кто?!

Ответом был всё тот же адский «оркестр».

Дверь за спиной хлопнула, едва не придав ему излишнее ускорение, и Славячес признал, что с его физической формой нужно что-то делать. «Где уж тут Ладомиру покорять, если я с дверьми еле справляюсь. Вот вернемся из столицы начну зарядку каждый день делать. И кузнеца попрошу мне тренажеры сварить».

— Ау! — приложив ладонь ко рту, снова позвал он. — Кузнец! Как там тебя… Дофер?!

Шагнул вперёд, вытянув руки, будто зомби. Двигался осторожно, осматриваясь по сторонам, чтобы не растянуться на полу.

Внимание привлек металлический шар под потолком. Он был сделан из гнутых металлических прутьев и внутри лежал кристалл размером с кулак. Именно он источал это призрачное голубоватое свечение.

Справа вдоль стены тянулась длинный верстак, заваленный железными заготовками, инструментами и какими-то странными устройствами с золотистыми катушками. Слева расположился горн — огромный, каменный, с широкой пастью, откуда-то и дело вырывалось рыжее пламя. Над горном висело устройство с катушкой, подобное тем, что лежали на верстаке. От неё по воздуху растекались молнии, подпитывая огонь так, что тот горел ровно и ярко, даже без мехов.

Чуть глубже, в центре кузницы, стояла наковальня — массивная, вросшая в каменный пол, с отполированными гранями. Рядом с ней возвышался механический молот: которой методично стучал по заготовке: «бамц!», «бамц!» — будто читал стихи в стиле Маяковского.

Ещё дальше, ближе к задней стене, располагались две печи поменьше, цилиндрические, с открывающимися боковыми дверцами. Из них шёл пар, а вокруг крутились непонятные зубчатые механизмы.

— Дофер! — позвал Славячес в третий раз.

И вот наконец из клубов пара у задней стены вырос сам кузнец. Широкоплечий, бородатый — в той бороде спокойно мог бы гнездиться скворец — и в массивном фартуке из неведомого материала. Вытер лицо тряпкой и хрипло сказал:

— Здрав будьте, Славячес Фемотеевич.

— И тебе не болеть. Дело у меня к тебе важное.

— Тогда в жилую половину пойдём. Подождите, кузню тормозну.

Он скрылся в мареве, и через миг гул утих, пламя потухло, пар перестал валить. Тишина показалась почти гробовой.

— Пойдёмте, — снова появился Дофер и нырнул меж печей.

Оттуда потянуло свежим воздухом и запахом выпечки. Славячес сглотнул слюну. Через дверной проём вошёл в уютную светёлку: белёные стены, деревянный пол, стол с кружевной скатертью, лавка, табуретки. Сбоку возвышалась огромная печь, украшенная коваными цветочками и птичками. Именно из неё тянуло вкуснятиной.

Из соседней двери вышла женщина с добрым лицом и кувшином молока. За её юбку держался мальчонка лет пяти.

— Славячес Фемотеевич! — обрадовалась она. — Что ж вы в кузню-то сразу? Надо было в дом, я бы Дофера позвала.

— Ничего страшного, кузница у вас необыкновенная.

— Марфуша, ты ступай, нам поговорить надо, — сказал кузнец.

— А пирогами-то угоститесь! — не унималась хозяйка.

И действительно, через минуту на столе красовалось блюдо пузатых пирожков, а рядом две кружки парного молока. Мальчишка урвал свой пирожок и ушёл с матерью.

— Садитесь, — сказал Дофер, указывая на табурет. Сам сел напротив, отчего его табурет жалобно заскрипел.

Славячес не был голоден, но пирожки пахли так, что отказаться было невозможно. Он снял ружьё, прислонил к стене, свиток с чертежами положил на стол и принялся за угощение. Молоко оказалось ещё тёплым, а пирожок с грибами. «Ну хоть не с репой», — подумал он с облегчением.

В памяти всплыли детские поездки к бабушке: парное молоко, пирожки с картошкой и капустой… почти как сейчас.

— Ну, так что за дело у вас, господин боярин? — спросил кузнец, когда они перекусили.

Славячес разложил на столе несколько листов пергамента. На них — аккуратные линии, стрелки и подписи, выведены так, что любой чертежник позавидует. Листы пахли свежими чернилами и чуждой этому миру строгостью геометрии.

— Смотри, Дофер, — сказал боярин, разворачивая один за другим. — Это патронный магазин. Видишь? Вытянутый короб, внутри пружина. Она толкает патроны вверх. А вот затвор, скользящая деталь, при выстреле откатывается назад, выбрасывает гильзу и тут же досылает новый заряд. Держи палец на спуске, и пока патроны не кончатся, ружьё, вернее автомат, стреляет без перерыва.

Кузнец склонился над чертежами, запустил в бороду пальцы механически ее разглаживая.

— Хм… короб свернуть не сложно. Пружину закалю, чтоб не села быстро. С затвором сложнее: тут каждый зазор до миллиметра выводить, иначе клинить будет. Но ничего есть у меня напильничек с кристаллом магическим, все как надо сделаю.

Он прищурился, перевёл взгляд на лист с мелкими цилиндриками.

— Это патроны?

Славячес кивнул.

— В каждом порох, капсюль и пуля. Они должны быть одинаковыми, иначе осечки будут.

Дофер присвистнул.

— Интересная конструкция. У наших пароховиков если пули, то шарики, ну или бумажные патроны с картечью и порохом, все в одном. А тут, гляди, как вы хитро придумали. Но дело не особо сложное. Двести штук к послезавтру осилю. Латунь бы хорошую на гильзы. Она мягкая, форму держит. Но ее у меня в обрез, придётся из меди часть выливать, а она норовит треснуть. Капсюли делать умею. У меня даже где-то в запасе были. Я для вашего батюшки патроны к этому ружью, — он указал, на приставленное к стене оружие, — мастерил. С пулями легче, из свинца отолью, как свинцовые шарики для охотничьих ружей лил.

Кузнец замолчал, постукивая ногтем по чертежу с патронами.

— Вот только порох где взять? Хоть тысячу таких гильз наклепай — без пороха всё это железо мёртвое.

— Куплю.

Дофер посмотрел на Славячеса, словно он решил луну с неба достать:

— Так кто ж его вам продаст. Он же весь под учетом самого воеводы каменноярского. Его и так вечно не хватает. Или у вас лапа мохнатая появилась. Вы, глядите, это дело подсудное, я на такое не пойду.

Славячес задумался. Об этом он не знал. Но не беда, Данила же рассказал ему из чего порох сделать можно. Вот, красавчик брат, и это предусмотрел.

— Будет порох и без криминала. Батюшка сказывал, что припрятал про запас. Не хотел я его трогать, но придется.

А в голове завертелись мысли, где достать ингредиенты для пороха. Вспомнил, что когда инспектировал свои владения, видел угольные ямы, в которых крестьяне уголь древесный выжигали. В амбаре мешков с селитрой для удобрения вдоволь. А вот сера, что-то крутилось в голове. Где-то он что-то с ней связанное видел. Точно! Недалеко от болота попался ему источник вонючий. Он еще удивился, откуда тухлыми яйцами несет. Там и налет белый на камнях был — точно сера.

— Ну, что ж, — Дофер поднял глаза, хитро прищурился. — Сделаю вашу чудо-стрелялу, боярин. Но за такую работу мне не серебро подавай и не мёд. Вы ведь чертежами владеете такими, каких иные во сне не видывали. Вот и заплатите тем же. Дайте мне ещё один с новой штуковиной, чтоб никто кроме вас не знал. Не автомат ваш, что-нибудь иное. Что в голове у вас есть.

Славячес задумался. В голове тут же всплыл совершенно земной эпизод: как несколько лет назад у него дома поломалась стиралка. Тогда пришёл мастер — мужчина в заляпанной спецовке, долго крутил барабан, снимал заднюю крышку, ковырялся в проводах, ремень менял. Славячес, как обычно, глазел из любопытства, запоминая каждое движение. Тогда это казалось пустяком, но теперь память выручила.

Он уселся к столу, перевернул один из листов и на чистой стороне начал чертить. Сначала прямоугольный корпус с дверцей спереди. Затем круглый барабан внутри, установленный на оси. Нарисовал ременную передачу от небольшого мотора, добавил трубку для подачи воды и другую для слива.

— Видишь? — сказал он, показывая Доферу рисунок. — Вода поступает вот сюда, барабан крутится туда-сюда, а отверстия в стенках барабана гонят воду через ткань. Потом слив и отжим. Всё просто.

Тот вгляделся внимательнее в схему, постукивая ногтем по нарисованной шестерёнке.

— Это, значит, как твой автомат, только вместо патронов — рубахи. — Настолько погрузился Дофер, что незаметно для себя, стал боярину "тыкать". — Хитро… да и жене моей по нраву будет. Сделаю такое, все соседки обзавидуются.

Славячес усмехнулся:

— Я упрощённо изобразил, без лишних деталей. Но сути достаточно: корпус, барабан, привод и трубы. Всё остальное можно додумать.

— Додумать — это уж моё ремесло, — с гордостью сказал Дофер. —Ну что ж, договорились. Автомат тебе завтра, патроны — послезавтра. А потом, клянусь на наковальне, возьмусь за эту… как ты её назвал?

— Стиральная машина. Или просто стиралка.

Кузнец протянул свою здоровенную мозолистую ладонь и осторожно, чтобы не сломать, пожал тоненькую ладошку Славячеса.

***

Вернулся боярин домой налегке и в отличном расположении духа. Дофер ему приглянулся: мужик рукастый, обещал всё в срок, да ещё и кузница у него не простая, а магическая — хоть сейчас в летопись заноси. Оставалось только заняться порохом.

Уже подходя к усадьбе, Славячес услышал шум за забором. Там явно шло великое действо: Рфол кричал так, будто его поджаривали, Ждан гудел в ответ, словно медный котёл, а Воерад вставлял реплики, чтобы разговор не угасал.

Ворота оказались распахнуты настежь. Славячес шагнул во двор — и застыл. Усадьба выглядела так, словно её только что посетили татары с монголами: Лютиш, грязный и мокрый, тащил мешок больше самого себя; Ждан, красный как варёный рак, надрывался, доказывая своё; Воерад сидел на лавке и командовал, что ещё непременно нужно взять. А у колодца громоздилась такая гора вещей, что журавль выглядывал из-за неё, как утопленник из болота.

Славячес кашлянул в кулак. Никто даже ухом не повёл. Тогда он шагнул вперёд и гаркнул:

— Стоять!

Эффект был мгновенный. Лютиш замер с мешком на весу — точно муха в янтаре. Рфол застыл с пальцем, которым целился в Ждана. Воерад подскочил так, будто змея ужалила.

— Это что за балаган? — холодно спросил хозяин.

Рфол первым очухался:

— Мы, господин боярин, в дорогу собираем… всё как полагается… чтоб, значит, не было нужды…

— А кладовые подчистить до мышиных слёз — это тоже «как полагается»? — хмыкнул Ждан. — Я ему твержу: куда вам столько на неделю-то?! Он, видно, целый обоз в столицу вести собрался.

— Воерад, — повернулся к воротам Славячес, — ты зачем поставлен? Советы раздавать или усадьбу сторожить?

Тот пожал плечами, виновато улыбаясь:

— Так ведь для дела, боярин… чтоб ничего не забыли.

— Хватит! — топнул Славячес. — Всё добро под навес! Потом переберу. Веселина!

Он окликнул повариху, стоявшую в сенях с половником наперевес:

— Обед готов?

Та аж вспыхнула от радости:

— Конечно, господин боярин! Щи поспели, пироги доходят, да и репа благоухает.

Рфол сжал губы, но промолчал. Лютиш облегчённо выдохнул и уронил мешок прямо в пыль. Ждан победоносно звякнул связкой ключей, а Воерад торжественно захлопнул ворота, будто осаду отразил.

Двор замер. Лишь ворона на частоколе громко каркнула, словно подводя итог этому балагану.

Пока Лютиш перетаскивал гору пожитков под навес, повариха накрыла на стол для боярина и Рфола. Славячес зачерпнул щей и спросил между делом:

— Ну, а что с волчицей? Где наша Асали?

— Возле болота видели, — буркнул слуга. — Упрямая. Уже все угодья рылом вспахала, картошку ищет.

— Дай Род, не зря, — кивнул Славячес. — Найдёт — будет репе замена. Я там угольные ямы видел. Прикажи мужикам побольше угля нажечь.

— Так чего жечь, коли в кладовой мешки готовые лежат.

— Может и сера есть?

— А то как же, — оживился Рфол. — Батюшка ваш серу хранил. В хозяйстве без неё никак. Амбар окуришь, и мыши сами с узлами из щелей бегут. А если скотину вши одолеют — дым серный их выведет так, что обратно не сунутся.

Он хлебнул щей, хитро прищурился:

— Но это всё пустяки. Подлинная сила серы в другом. Коль круг начертить, ни бес, ни тварь темная не сунутся.

Славячес усмехнулся недоверчиво, но Рфол наклонился ещё ближе:

— А если в полночь серы в огонь подкинуть, в пламени мертвые говорить начинают. Батюшка мой так с дедом советовался… Правда, дело запретное. Колдовское. Плохо кончиться может.

Славочес медленно опустил ложку. Сколько же тут суеверий! Баек стариковских. А ведь настоящую силу серы никто толком и не знает. Рецепт пороха, видимо, держат в секрете. Хотя ничего особо сложного в нём нет. Или тут какой-то другой порох?