"Повелитель Часов"

ЧАСТЬ 1. "Маргоша" Глава 1. "Дела печальные"

«Средь оплывших свечей и вечерних молитв, средь военных трофеев и мирных костров жили книжные дети, не знавшие битв, изнывая от мелких своих катастроф» В.Высоцкий

- Не могу! Не могу! Хватит! Не могу так больше!

Битком набитый автобус еле полз, трясся и взвизгивал на каждом ухабе. Я стояла, стиснутая толпой, одной рукой вцепившись в поручень, другой сжимая тяжеленную сумку с учебниками, и не могла вытереть закипающие на глазах злые слезы. Ну, что за ужасный день! Случались и раньше мерзкие денечки, но этот!..

Утро началось со скандала. Я давилась завтраком под аккомпанемент голоса маменьки. Ругалась она с бабушкой в соседней комнате, но звук ее голоса и оттуда врезался в уши, как циркулярная пила:

- А все потому что она у тебя – витающая в облаках идиотка! Как такая дура будет жить дальше, вы не подумали?! На хрена ей это образование?! Вот у соседей дочка уже пирожками в киоске торгует, деньги зарабатывает. И не надо делать такую рожу! Я знаю, нашей дуре лишь бы книжки читать да на гитарке своей долбаной бренчать. Я ее содержать не буду, когда ты сдохнешь!

Бабушкиного ответа я не услышала. Да, и что она могла ответить?

С каждым днем такие «разговорчики» повторялись в нашей семье все чаще. Маменька никак не могла смириться с тем, что после окончания девятого класса я твердо решила получить высшее образование, а не идти в торговый техникум, как дочери ее знакомых. Хлопнув дверью и оставив на столе недоеденный завтрак, я выскочила из дома.

Половина школьного дня прошла спокойно, даже одноклассники не лезли, как обычно, со своими идиотскими подначками, и я почти успокоилась. Гром неожиданно грянул на уроке литературы.

- Та-ак, Бобровская! Значит, ты не можешь рассказать, в чем заключается глубочайший философский смысл третьего сна Веры Павловны?!

Наша литераторша, по прозвищу Крыса Лариса, сняла очки и негодующе впилась в меня белесыми поросячьими глазками. Я снова обреченно забубнила что-то про дворцы из стекла и бетона, но Лариса прервала меня властным жестом руки.

- С тобой все ясно, Бобровская! Ты просто не читала роман! Крыса Лариса начала заводить себя, как скандинавский берсерк перед схваткой. - Ты! Не! Читала! «Что делать»! Гениальный роман! Одного из величайших писателей девятнадцатого века! Как ты могла? Как вы все можете ( ругая кого-то одного, Лариса всегда потом набрасывалась на весь класс) так относиться к классике? Вы – примитивные существа с убогим мышлением! Чтобы стать полноценными людьми, вам нужно читать!!! Да! Читать и читать то, что написано великими людьми прошлого!.. В том числе бессмертного Чернышевского! А вы …. А ты … Бобровская, ну-ка скажи, что ты сейчас читаешь?

- Я?.. Меньше всего мне хотелось рассказывать Крысе о своих любимых книгах.

- Да-да, ты! Какую книгу ты сейчас читаешь, Бобровская?

Наверное, можно было просто молча пожать плечами, но я тоже начала злиться и поэтому ответила:

- «Одиссею капитана Блада».

- Что-о?

- «Одиссею капитана Блада»! - повторила я уже чуть громче и с явным вызовом.

Крыса Лариса надела очки и посмотрела на меня с таким отвращением и ужасом, как будто я призналась ей, что читаю на уроках под партой порнографический журнал. Она открыла рот, но задохнулась от возмущения и замахала руками.

- Запомните все! – сказала Лариса, продышавшись. - Надо читать только то, что положено по школьной программе!Понимаете? По! Ло! Же! Но! Умными людьми из Министерства Образования! Когда вы вырастете и станете взрослыми сознательными людьми (в чем я лично сильно сомневаюсь), тогда и будете читать то, что захочется. Садись, Бобровская! Два тебе!

В классе уже тихо ржали над словом «положено», но мне было не до смеха. Двойка по литературе! Первая в жизни! И как, интересно, я покажу ее бабушке? И как я ее теперь исправлю, если «гениальный» роман «Что делать?» не укладывается у меня в голове, ну никак?..

Я представила себе выражение лица бабушки, ехидненькую улыбочку маменьки, представила новый виток скандала на тему: «Вот оно – ваше образование!» - и мне захотелось взвыть. Нет, не могу так больше! Не хочу! Хоть домой не возвращайся! Господи, ну куда же сбежать?!

«А два кусоче-е-ека кал-бас-ки-и-и-и у тебя лежа-а-а-али на столе-е-е!» - в очередной раз заблеяло радио у водителя, и тут автобус тряхнуло так, что меня оторвало от поручня. Пытаясь удержать равновесие, я взмахнула рукой и, кажется, кого-то задела. Тут же завопила толстая тетка в платке:

- А-а-а! Корова неуклюжая! Чего копытами размахалась?

- Молодежь наглая пошла! Так и норовят нас, стариков, пристукнуть, - охотно поддержала тетку маленькая старушка.

Это было последней каплей! Всхлипывая, я рванулась куда-то вперед - то ли пытаясь пробиться к поручню, то ли вообще выйти на ходу в закрытую дверь. Конечно, не удержалась на ногах и сейчас же упала бы, если бы не ткнулась носом в чье-то пальто, и чья-то рука не подхватила меня за локоть.

Пальто было черное. Длинное. Явно хорошо пошитое, но не это меня поразило. Пуговицы на пальто были золотыми. То, что это – чистое золото, я почему-то поняла сразу. А главное - на каждой пуговице были выгравированы часы! Да-да! На первой пуговице стрелки стояли на двенадцати, на второй – показывали час и так далее. Двенадцать пуговиц – двенадцать часов! Тут я спохватилась, что уже долго стою, по-дурацки наклонившись и рассматривая все это.

Я выпрямилась и подняла голову, чтобы, наконец-то, разглядеть, владельца странной одежды. Почему-то мелькнула мысль, что к такому пальто пойдет высокий черный цилиндр. Цилиндра не было. Были черные, красиво подстриженные волосы («английский пробор» - мелькнула в голове фраза из какого-то романа), густые, черные, чуть приподнятые в удивлении брови, нос с легкой горбинкой, а вот глаза….

На какую-то секунду мне показалось, что под изломанными бровями клубится мрак. Я испуганно моргнула. Нет, все в порядке. Обычные глаза, серые, смотрят внимательно и серьезно. Что я так переполошилась? Просто вежливый мужчина средних лет помог заплаканной девчонке. Мало ли у кого какие пуговицы?

Рука, державшая меня за локоть, опустилась.

- Вы не ушиблись? Голос обладателя загадочного пальто с пуговицами-часами был низким и мягким одновременно. «Чарующим», как бы сказала героиня сентиментального романа. (Впрочем, такие романы я презирала, предпочитая приключения и фэнтези.)

- Нет, спасибо, – до меня, наконец, дошло, что незнакомцу надо ответить. - Ну, вот и хорошо. Тяжелый день выдался? - Э-э … А откуда вы знаете? - Иначе бы вы не плакали так горько. А главное, - незнакомец наклонился ко мне, золотые пуговицы блеснули еще ярче, - вы не хотели бы сбежать.

Откуда он все знает? Может, знакомый маменьки или бабушки? Да нет, глупость какая! А про «сбежать»… Сбежать из дома мне часто хотелось. Но куда? И как?

- Нет, ваши родственники со мной не знакомы.

Мамочки! Он что умеет читать мысли?! Да, кто он вообще такой?! Явился тут, вопросы задает…

Я разозлилась и испугалась одновременно, но все-таки больше разозлилась.

- Спасибо, мне пора!

Я развернулась, чтобы отойти от странного попутчика, и вдруг поняла, что происходит нечто странное. Мы по-прежнему стояли в набитом автобусе, но теперь пассажиры и водитель, словно бы оказались отделены от нас невидимой стеной. Более того! Все они сидели и стояли абсолютно неподвижно, как замороженные. Водитель не крутил руль, радио молчало, не было слышно даже шума мотора. И эта невидимая стена замыкалась в кольцо вокруг нас с незнакомцем.

«Две параллельные реальности» - всплыла в голове очередная прочитанная фраза.

- Вижу, вы уже начинаете понимать, что происходит, – мой собеседник усмехнулся. – Не буду тратить лишних слов. Позвольте представиться! (он чуть поклонился) - Повелитель Часов.

Мне показалось, что при этих словах все часы-пуговицы с его пальто взлетели со своих мест и закружились в воздухе. Пространство наполнилось тоненьким звоном.

- Сон, - подумала я, - Какой странный сон! Сейчас прозвенит будильник, и надо будет собираться в школу.

- Вы же сами знаете, что это не сон! – в голосе незнакомца промелькнуло раздражение, – Я прекрасно помню, сколько раз вы мечтали о таком случаев детстве! Сколько раз закрывали глаза и шептали себе: «Вот оно! Начинается!» А сколько раз мечтали оказаться на месте героинь ваших любимых романов! И сейчас вам предоставляется отличный шанс! Ну! Что же вы смотрите на меня так испуганно? Неужели, я ошибся в вас?

- Да что вы от меня хотите?! Я с наконец-то обрела голос. - Ничего, кроме согласия на один волшебный эксперимент с небольшим условием.

Как ни странно, слово «волшебный» меня успокоило. В книгах, которые я любила читать, все приключения начинались именно так. Сон это или реальность, но мне уже не хотелось, чтобы незнакомец разочаровался во мне.

- Ну, так что за эксперимент? - Прежде всего, ответьте: вы действительно хотите сбежать? Незнакомец придвинулся ко мне еще ближе. – Подумайте! Сбежать из дома, сбежать от тоски и безнадежности, что так часто охватывают вас, сбежать от постылой рутины этих серых будней? Подумайте и дайте ответ!

Я зажмурилась. Представила себе школу, ненавистные лица одноклассников, которые доводили меня, начиная с первого класса, Крысу Ларису, других учителей. Представила дом, визгливый голос маменьки, ежедневные скандалы. Представила себе бедную бабушку. Потом вспомнила про двойку.

- Да, я хочу сбежать! - Прекрасно! И я дам вам такую возможность! - Да куда бежать-то?! В параллельный мир? А что я там буду делать? Я ж не волшебница, не амазонка какая-нибудь, ничего такого не умею! Да я там просто не выживу! - Вот тут вы ошибаетесь! Повелитель Часов победно усмехнулся - В чем? - В том, что думаете, будто ничего не умеете! А ваша гитара? А ваши песни? - Гитара? Ну да, умею играть, немного… - Немного?! Звание Гран-При в номинации «Исполнитель» на областном фестивале бардовской песни – это, по-вашему, немного? При том, что другие конкурсанты были профессионалами с многолетним опытом выступлений! Вы гитару-то когда первый раз в руки взяли? Да вы просто себя не цените!

Я смутилась. Действительно, полгода назад я, увидев на стене местного ДК объявление, пошла в конкурс, и сама была удивлена своей победой. Меня потом часто приглашали в клуб бардовской песни при этом ДК. Люди там были хорошие, мне у них очень нравилось, но в последние месяцы все свободное время съедала подготовка к выпускным экзаменам.Кстати, про мой диплом почти никто не знал. Маменька, случайно увидев его, только скривилась: «Такие же дураки и выдали!». А в классе про мое увлечение я, понятное дело, никому не рассказывала.

- Так вот! – Голос Повелителя Часов вырвал меня из невеселых воспоминаний. - Там, куда вы отправитесь, ваш талант расцветет стократ! Вы станете Мастером Поющих Струн! Маргарита… Маргарет Звонкоголосая – вот ваше истинное имя!

Про «истинные имена» я естественно читала у Ле Гуин в цикле «Волшебник Земноморья». Теперь-то я уже нисколько не сомневалась, что все происходящее со мной не сон – а явь. Но кое-что все-таки следовало проверить.

- Ну, допустим! А вам-то какая выгода со мною так возиться? - О, вы проницательны! – Повелитель Часов засмеялся. – Не скрою, некоторая выгода есть. Во-первых, вы мне интересны. Мне кажется, именно вы сможете сполна распорядиться моим Даром. - Каким еще даром? – изумленно спросила я, пытаясь как-то переварить услышанное. - Даром Вечной Юности и, ладно, выложу все карты, Даром управлять временем. Правда, применить второй дар вы сможете только один раз в жизни. - А во-вторых? - А во-вторых, я придумал один эксперимент и, буду говорить прямо, решил поставить его на вас. Не надо так возмущенно смотреть! Вам от этого эксперимента – ничего, кроме пользы.

Я вздохнула. Слово «эксперимент» мне не нравилось. Но я понимала, что такой значительный человек… (А, кстати, кто он? Маг? Дух? Валар, как у Толкиена?) Так или иначе, но во всех прочитанных мною книгах типы, управляющие Временем, не были склонны к бескорыстному милосердию. А, наоборот, представали хладнокровными экспериментаторами. - Я согласна на эксперимент! - Прекрасно! Значит, пора ознакомиться с контрактом.

В воздухе из ниоткуда появился свиток , на котором каллиграфическим почерком было что-то написано. Повелитель Часов взял документ, бросил на меня внимательный взгляд и начал читать текст контракта:

- Я – Повелитель Часов – с одной стороны – и бард Маргарита Бобровская, именуемая впоследствии Маргарет Звонкоголосая, заключаем контракт, согласно которому Маргарет предоставляется: Способность шагать через Грани Миров с возможностью выхода на Дорогу

Повелитель прервал чтение:

- Кстати, вы знаете, что такое Дорога? - Знаю ли я, что такое Дорога?! Я, которая зачитывалась книгами Командора с раннего детства! - Прекрасно! Значит, я продолжаю. Итак! Способность шагать через Грани с возможностью выхода на Дорогу, Дар Вечной Юности. Дар управления Временем с возможностью повернуть время вспять. Согласно плану моего эксперимента, эти Дары имеют некоторые ограничения. Маргарет Звонкоголосая может шагать через Грани, входить в незнакомые миры, общаться с их обитателями, даже заводить друзей. Но! Как только все ее дела в данном мире окажутся законченными, она снова отправится в путешествие по Граням. Вне зависимости от ее желания! Оставаться жить навсегда в понравившемся мире запрещено! И второе ограничение. Воспользоваться даром управления Временем можно только один раз. После применения этого Дара, Маргарет Звонкоголосая теряет Дар Вечной Юности и отныне время для нее пойдет так же, как для простых смертных. Она также потеряет способность шагать через Грани Миров и будет вынуждена навсегда остаться в том мире, где применила Дар управления Временем.

Повелитель Часов поклонился, и на этот раз в его движении мне почудилась некоторая издёвка. - Вот сущность моего эксперимента! Мне интересно, как и при каких обстоятельствах, вы воспользуетесь Даром Управления Временем, который отменяет остальные дары.

Я вскинула подбородок. Ну, держись, Повелитель Часов! Думал, я испугаюсь? Фиг! - А мне интересно, когда вы, наконец, перестанете разводить бюрократию и отправите меня в путешествие по параллельным мирам. - О, я действительно не ошибся в вас! – на этот раз Повелитель улыбнулся искренне. - Последняя деталь. Вы можете взять из этого мира любую дорогую для вас вещь. Но только одну. Ваш Дар будет хранить ее, и эта вещь ни при каких обстоятельствах не потеряется и не сломается.

Я уже знала, что я возьму с собой.

- А теперь, подпишем контракт. Нет-нет, никаких чернил и никаких, хм, подписей кровью! Просто снимите ваши часы и приложите их к бумаге. Я сняла старенькие «кассио» и прижала к листу с контрактом. В тот же миг одна из летавших вокруг нас золотых пуговиц опустилась на документ и вспыхнула ослепительно яркими лучами. Электронный циферблат задрожал, обратился зыбким маревом, потек, как на картине Дали. Звон часов стал оглушительным. И все потонуло в сиянии…

Глава 2 "Там на невиданных дорожках..."

Я выпала из автобуса в совершенно растрепанных чувствах и явно не на своей остановке. Прекрасно понимая, что слегка погорячилась с подписанием контракта. Путешествие по Граням – дело, конечно, заманчивое. Но я ведь даже в турпоходе была всего один раз, да и то в пятом классе! Его и походом-то можно назвать с большой натяжкой: вывезли малявок на природу на один день, а вечером домой вернули. Физрук нас даже не успел научить палатку ставить, потому что все разбежались – кто землянику собирать, кто жуков ловить, а кто – ручей мерить. А из дома я вообще одна никуда и никогда не уезжала – только в Севастополь и в Гродно с бабушкой. Но ее же с собой в путешествие не возьмешь! Значит, надо срочно восполнить пробелы в с походном образовании. Точнее сказать, в его полном отсутствии. Я вспомнила, что, пробегая мимо ДК, видела афишу какого-то фестиваля бардовской песни. И, кажется, он должен был случиться именно на майские праздники. Вот туда я и поеду – в качестве репетиции грядущего путешествия!

Лесная дорога, казалось, тянулась до самого горизонта. Широкая, кое-где поросшая травой и усыпанная мелкими камешками. Последние меня совсем не радовали. Положить в старенькие кеды толстую стельку я не догадалась. И теперь каждый камешек ощущался моими уставшими ногами на счет «раз». Народ, увешанный палатками, гитарами и рюкзаками, с которым я ехала в электричке, по приезде мгновенно рассосался и умчался в «даль светлую». Причем, даже маленькие дети и большие собаки этому исчезновению нисколько не препятствовали. И теперь я с гитарой на плече в полном одиночестве шлепала по бесконечной дороге. Хорошо еще, что хоть успела спросить – куда идти? Впрочем, в ответ мне только махнули рукой в сторону леса и крикнули:«Иди по указателям!»

Пойти-то я по ним пошла, но с каждым часом их становилось все меньше, а дорога и не собиралась заканчиваться. А потом в один далеко не прекрасный момент передо мной оказалась развилка. Одна часть дороги – не самая симпатичная и местами заваленная каким-то буреломом, продолжала тянуться прямо. А другая - с накатанной машинами колеей - резко сворачивала направо. Вот тут мне и аукнулся злополучный роман «Что делать?». Потому, что мне и самой очень хотелось бы это знать. Возвращаться на платформу не имело смысла, потому, что обратная электричка отправлялась в город только поздно вечером. Идти вперед – а куда? Я вспомнила, что бабки, сидевшие на лавочке возле кассы, говорили про какие-то «дачи». По логике вещей накатанная дорога, скорее всего, к ним и вела. Должны же дачники как-то туда добираться? Не в обнимку же с рассадой им пешкодралить?

А вот все бардье было исключительно пешеходное – я даже велика ни одного не видела в вагоне. Значит, надо идти вперед – невзирая на буераки. В конце концов, можно будет и вернуться, если за ближайшим поворотом не окажется ничего похожего на фестивальную поляну. И проверить другую дорогу. Ветер призывно взметнул пыль у моих ног. Шевельнул подол клетчатой рубашки и растрепал волосы. Я вздохнула, поправила на плече ремень. И решительно зашагала вперед…

Всегда считала, что мой чехол с гитарой почти ничего не весит. Во всяком случае, когда утром я неслась на электричку, он казался мне перышком! А вот теперь я в этом уже сомневалась.

- Неужели ветровка и ноты, которые я туда засунула – такие тяжелые? – размышляла я, отмахиваясь от неизвестно откуда взявшихся комаров. – Я ведь даже бутылку с водой с собой не взяла! Хотя обычно она всегда там лежит.

«Обычно» - это, когда я на занятия в ДК хожу.Но сегодня, опасаясь разбудить маменьку, я даже не зашла на кухню. И, судя по всему, совершенно напрасно. Пить хотелось смертельно! Погода была не майская, а скорее июньская. Солнышко припекало изо всех сил. И у него-то этих сил было много, а у меня – уже не очень.

- Ладно, дойду вон до того поворота – и отдохну. А там уже посмотрим – куда дальше?

И тут мне почудился запах дыма. Но мысль – «неужели я дошла»? пришлось быстренько придушить. Чтобы потом не разочаровываться. Как там было в «Мыслях людей великих, средних и пёсика Фафика»?

– «Почему у собаки нос спереди, а хвост – сзади? Потому, что сначала надо понюхать, а потом – радоваться». Может это и не костер вовсе? И не фестиваль. Может, на тех самых дачах просто жгут старую траву? И дорога ведет к ним, а не к поляне.

Но происхождение дыма не имело никакого отношения, ни к тому, ни к другому. Прямо за поворотом я обнаружила стоянку. Посреди которой на пеньке, как ни в чем не бывало, кипел чайник. А рядом с ним хозяйничал какой-то паренек в черной футболке, на которой большими буквами было написано: «Мотаю нервы. Сколько вам клубочков?» Не могу сказать – от чего я обалдела больше? От этой надписи, чайника, или симпатичного владельца того и другого. Светлые растрепанные волосы и широко распахнутые карие глаза…

- А-а-а – ВОДА!!! – заорала я, в изумлении разглядывая кипящий чайник.

Наверное, таким же голосом орут «Земля!!!» на каком-нибудь пиратском судне.

- Пить хочешь? – деловито спросил парнишка, доставая из дырявого рюкзака жестяную кружку. И совершенно не удивляясь моему внезапному появлению.

- И есть, – неожиданно для себя самой ляпнула я, снимая с плеча ненавистную гитару. И буквально падая под ближайшую сосну.

Кусок черного хлеба с солью показался мне пищей богов. А чай, настоянный на брусничных листочках, быстро вернул к жизни.

- Ты волшебник! – сказала я – то ли утверждая, то ли спрашивая. Разглядывая кипящий на пеньке чайник. И его хозяина – оказавшегося при ближайшем рассмотрении обычным мальчишкой приблизительно моих лет. Ну, или чуть постарше.

- Что? Никогда не видела такого чуда? – улыбнулся он. – Это же давняя охотничья придумка. - Я и охотника никогда не видела – вздохнула я. – И в лесу-то я, наверное, второй раз в жизни.

Он удивленно вскинул на меня свои умопомрачительные глаза.

- А что же ты делаешь в такой глуши? Одна – и с гитарой? - Пытаюсь отыскать фестивальную поляну. Это теперь я – одна. А в вагоне электрички нас таких много ехало. Только все куда-то разбежались. И я потерялась. - Они на Синие Озера разбежались. Вернее, на Третье озеро. На Втором лес сгорел – и теперь фестиваль немного в стороне. - Да по мне – хоть на сто пятом! Говорю же – не была я здесь ни разу! - Не переживай! Найдется твоя поляна. Вот отдохнешь немного – и я тебя туда провожу. Можешь даже на спальнике в тенечке поваляться, пока я тут дела закончу. Только набрось что-нибудь на себя.Если я пенек залью, и дым закончится, то сюда тут же комары явятся. Есть у тебя чего надеть?

Я согласно закивала головой. И полезла в чехол за ветровкой. Или за гитарой? В общем, доставать пришлось и то, и другое. Потому что перед тем, как загрузиться в электричку, я ветровку сняла и инструмент в нее завернула. Не дай бог, кто мою девочку при посадке стукнет…

- Кремона? – поинтересовался мальчишка, покосившись на гитару. - Ага. Только совсем старенькая. Играешь? - Слегка. А что? - Посмотри ее, пожалуйста. Боюсь, как бы прогулка по солнцепеку ей не навредила. А настраивать я так толком не научилась. - Как зовут? - Меня? Маргоша. А тебя? - Я про гитару спрашивал, – улыбнулся мальчишка. - Она у тебя мальчик или девочка? - Девочка. Наверное. Ее Дорой зовут. Как ее прежнюю хозяйку. - Ага. Хорошее еврейское имя.

Он помолчал, пробежался пальцами по струнам. И сказал:

- Пожалуй, ты можешь звать меня Симон. - Какое странное имя для наших мест – успела подумать я, стаскивая кеды, и с наслаждением вытягиваясь на спальнике. – И что значит «пожалуй»?

И мгновенно уснула. Не знаю, что тут больше сказалось – мой подъем в пять утра, усталость от долгого пути или то, что рядом с Симоном я почему-то почувствовала себя в безопасности. Несмотря на то, что с момента нашего знакомства прошло не более получаса…

Проснулась я от песенки. Мальчик еле слышно перебирал струны и тихо напевал:

- Спой мне песню ветер о далеких странах, о морях великих, о горах высоких. Вот наступит время, я тобою стану, пробежим по речке в зарослях осоки. Теплою волною пробежим по полю, да поднимем зерна мягкими руками. Вознесемся в небо, погуляем вволю, позабудем, как нас люди понукали…

- Это ты написал? – спросила я еще сонным голосом. - Нет – вздрогнул он от неожиданности и положил гитару на траву. – Я не пишу. Только чужое пою. У вас это называется – исполнитель. - У вас? – мысленно удивилась я. – А ты тогда откуда?

Но ничего не спросила и пошла укладывать гитару на место.

- Между прочим, твоя гитара – мальчик, а не девочка. - Вот как? И как же мне ее теперь называть? - Не ее, а его – Вальтер. Убирай инструмент, да пойдем. А то до Озера надо бы до темноты добраться.

Оказалось, что правильная дорога все-таки была та, по которой ездили машины. А эта злополучная тропа вела к дачам. Где бы я сейчас оказалась, если бы не наткнулась на стоянку? Я вспомнила надпись на двери одного школьного турклуба и рассмеялась. Симон повернул голову и вопросительно на меня посмотрел.

- Вспомнилось: в поисках приключений – голова не главный орган.

Он улыбнулся. Поправил лямку рюкзака и скомандовал:

- Рассказывай! Что сподвигло на поиски приключений твою… голову?

Я ему и поведала – про злополучную двойку по литературе, про маменькины вопли и про непреодолимое желание сбежать из дома хотя бы на праздники. Вот только про Повелителя Часов почему-то промолчала.

- Детский сад – штаны на лямках! Все это, конечно, не слишком приятно – но не смертельно. А вот потерялась бы в лесу окончательно – съели бы тебя волки. Или охотники…

Думать о том, что могли бы сделать охотники мне совершенно не хотелось. Мне бабушка сто раз про такое говорила. К тому же, я уже и сама поняла, что к подвигам абсолютно не готова. Даже к таким несущественным – как поездка на фестиваль. Чего уж там про остальное-то говорить!

Мысли о сдуру подписанном контракте навевали некоторую печаль и вызывали легкое беспокойство. И чтобы от них отвлечься, я спросила:

- А как твое настоящее имя? Что в нем такого? Тебя за него в школе били? - Где меня только не били! – пробормотал мальчишка. Потом тряхнул головой, словно прогоняя грустные воспоминания, и улыбнулся. - Не, в школе меня не били. Я вообще в нее не ходил.

От неожиданности я споткнулась и чуть не уронила гитару.

- Фигасе! Как это – не ходил? Совсем? Везет же некоторым! - Ну, это с какой стороны посмотреть. Иногда и школа может показаться раем по сравнению…

Договорить он не успел. Нас догнала какая-то машина. И женщина, сидевшая за рулем, крикнула: - Ребятки, вы случайно не на фестиваль?

Мы дружно кивнули. И отступили к обочине, освобождая дорогу.

- Слава Богу! Значит я правильно еду. Чего стоите-то? Садитесь, я подвезу!

Оставшиеся несколько километров мы ехали с комфортом. Почти не замечая, что тетенька всю дорогу громко жаловалась на то, что противные «орги» ее не встретили. А она – на минуточку! – член жюри.

Когда мы, наконец, добрались до места, половина поляны уже на ушах стояла – от того, что член жюри к нужному времени не появилась. Какой-то лысый мужик долго перед ней извинялся и клялся, что «Федю он послал» - но тот где-то потерялся и поэтому тупо опоздал. И ее не встретил. Мы с Симоном переглядывались, хихикали – и вполголоса обсуждали маршрут, по которому был послан злополучный Федор.

- Да мне до голубой звезды – кого и куда вы послали! – возмущалась наша новая знакомая. – Если бы не ребята, я бы здесь с вами не беседовала. Поэтому – молодежь приютить, накормить и спать уложить! А я – купаться пошла!

Глава 3. "Утро вечера мудренее?"

Идея «приютить и накормить» нам понравилась. И, бросив в свободную палатку мою гитару и его рюкзак, мы с Симоном поспешили к костру, от которого вкусно пахло борщом и гречневой кашей. Быстренько закинули внутрь все, что нам предложили, и торжественно понесли себя – сытых к озеру, мыть посуду. От водоема нам навстречу с большим полотенцем в руках двигалась наша недавняя спутница, подобревшая после купанья.

- Поели? - спросила она, покосившись на тарелки, которые были у нас в руках. – Палатку выдали вам? - Выдали, спасибо большое! – сказал Симон.- А то эта птичка певчая с одной гитарой сюда приехала. И он кивнул на меня. - Что ж ты за барышней своей так плохо смотришь, что она без амуниции приезжает? - А она не моя, – улыбнулся мальчишка. – Она тоже в лесу потерялась, как и вы… И он слегка замялся, не зная ее имени – отчества. - Елизавета Петровна я, – сказала тетенька и протянула ему руку. - Я - Симон. А она – Маргоша. - Вот и познакомились! Идите, купайтесь – вода чудесная!

Но в озеро мы не полезли. Во-первых, съеденная в безумном количестве гречка тут же утянула бы нас на дно. А во-вторых, никаких купальных принадлежностей мы с собой не взяли. Поэтому просто оттерли песком тарелки, полили из них себе на головы прохладной водички и помыли руки.

- Пойдем по кострам? Послушаем, что поют?

- Я бы пошла – но лапы жутко устали, – пожаловалась я. - А ты сними кеды и по мелководью поброди – помогает. А я пока на берегу посижу – или полежу. Посуду посторожу и тебя заодно. Люблю я на небо смотреть!

Симон улегся на травке, подложив руки под голову, и уставился в облака…

Я с удовольствием пошлепала босыми ногами по влажному песку, по теплой, как парное молоко, прибрежной водичке, чувствуя, что занемевшие ноги постепенно отходят. Потом плюхнулась на песок рядом с Симоном и тоже уставилась в небо. Догорали последние краски заката, на горизонте гасла алая полоса, а выше, в зеленоватой глубине уже зажигались первые звезды.

- Красиво, - вздохнула я. - В городе таких звезд не увидишь.

Симон молча кивнул. Мне тоже расхотелось говорить, хотелось лежать на теплой, прогретой за день земле долго-долго и смотреть в небо. Все мои прежние тревоги, слезы, волнения вдруг действительно показались "детским садом". Я попробовала подумать о Повелителе Часов, но воспоминание оказалось каким-то размытым. Да был ли вообще этот контракт? Может, я просто упала в набитом автобусе и стукнулась головой, а все, что было потом - галлюцинация?

- Не хочу об этом думать! - твердо решила я. - И вообще, я приехала на фестиваль первый раз в жизни! Что я тут разлеглась и размышляю, как древнегреческий философ? Все, надо вставать и идти по кострам, слушать песни, радоваться жизни. А, может, мне и самой посчастливится спеть?

Я вскочила с травы и отряхнула джинсы. Симон тоже поднялся.

- Пойдем, послушаем песни! Мы ведь за этим сюда приехали.

Тем временем, закат совсем догорел. В синей наступающей темноте уже повсюду пылали костры, слышался перезвон струн, смех, оживленные голоса.

- Пойдем... - мне показалось, что Симон чуть заколебался. - Да, пойдем, хотя сейчас мне очень надо найти одного человека. - Так может ты там его и найдешь! Он бард?

Симон чуть улыбнулся:

- Он ... Менестрель.

Красивое слово из средневековья удивило меня. Ну, и ладно, откуда я знаю, как у этих бардов принято друг друга называть. Может, менестрель - это уважительное прозвище, вроде как сэнсей. Во всяком случае, звучит хорошо.

- Менестрель или мейстерзингер, - я тоже решила блеснуть средневековой терминологией, - если он сюда приехал, то точно поет у костров. Пошли скорее!

И мы двинулись на манящий оранжевый свет. По дороге я кое-что вспомнила: - Слушай, а кто такой Вальтер? Это ты его песню пел?

Симон на мгновение замедлил шаг.

- Да, - ответил мальчик после короткой заминки. - Он тоже ... менестрель? - Он ... да тоже, а еще он ... волшебник

Я бы приняла последнее слово Симона за шутку, если бы не странные события,произошедшие со мной совсем недавно. Легкий морозец пробежал по коже, и я, чтобы стряхнуть наваждение, постаралась рассмеяться как можно беспечнее.

- Вот, значит, какие у тебя друзья! А можно мне с ним познакомиться?

Симон посмотрел на меня внимательно, без улыбки, и тихо ответил:

- Его уже нет ... на Земле.

Меня мгновенно обжег стыд. Щеки вспыхнули, хотя в темноте этого не было видно. Дура, ой, дура болтливая!

- Прости меня, Симон. Я не знала... - Ничего. Смотри, мы уже пришли.

Вокруг жарко горящего костра сидели на пеньках, на раскладных стульчиках, а то и просто на траве мужчины, женщины, дети. Некоторые приветливо обернулись к нам.

- А, ребята, подходите. Хотите чаю?

И чьи-то руки из темноты протянули нам кружки и пакет с сухарями. Я взяла свою и оглянулась на Симона. Он сидел на траве, закусив губы, словно ничего бы не замечая. Пламя костра отражалось в его повлажневших глазах.

- Он плачет? Господи, да что случилось-то? Это все я виновата, идиотка! – мысли заметались в моей голове, как шальные птицы. – Вечно со своими вопросами лезу!

Впрочем, кроме меня никто ничего не заметил. Потому, что народ уже начал петь песни. Это у них называется: «Гитара по кругу». Когда каждый, кто умеет держать гитару в руках, поет по очереди. Свое или чужое. А потом, передает инструмент сидящему рядом.

Где-то наверху поднялся ветер и послышался далекий раскат грома. Но никто не обратил на это внимания. Разве что совсем мелкие детишки из нашего круга постепенно исчезли. Все сидели и внимательно слушали. И только я едва не подпрыгивала на месте с единственной мыслью – успею ли я спеть прежде, чем пойдет дождь?

- Дайте девочке гитару! – улыбнулся сидящий напротив бородатый мужчина в такой же точно, как у меня клетчатой рубашке. – Спой, деточка! А то эти зубры добровольно никогда инструмент не отдадут!

Предыдущий поющий недовольно забурчал. Но ему быстро объяснили, что все поют по две песни, а у него эта – пятая по счету. И что он просто нагло воспользовался процессом укладывания детей спать.

Я лихорадочно соображала – что же выбрать? Но потом успокоилась и начала ту, с которой когда-то победила на конкурсе. – «Девушку из таверны».

«Любви моей ты боялся зря – не так я страшно люблю…»

Народ заулыбался. А кое-кто даже приобнял свою подружку.

- Хорошо поешь – чистенько. И душевно. Кто бы мог подумать, что такие пигалицы что-то в любви уже понимают?

Сидевший рядом Симон хмыкнул, и взял у меня гитару. - Мы много чего понимаем.

Пробежался по струнам быстрыми пальцами и уверенно запел.

- Мы упали с небес, как ангелы, для балласта глотнув свинец, развернув автоматы наголо, каждый - памятник и птенец. Про себя напевали песенки, из обрывков судьбы сложив, не надеясь дожить до пенсии - мы тогда понимали жизнь...

Все смолкли. Только ветер раскачивал сосны да сыпал на нас старую хвою. Потом кто-то из сидящих вокруг костра начал тихо ему подпевать:

- Мы летели, как одуванчики, через небо наискосок, не мужчины - но и не мальчики - в свой пожизненный марш-бросок…

А потом песня закончилась, и начался дождь – как будто само небо заплакало о погибших героях. И люди бросились к палаткам. На ходу убирая все, что может промокнуть. Мы тоже последовали их примеру. В палатке, кроме гитары и рюкзака обнаружились две пенки, лампа и один спальник. На лампе висела записка:

- Спальник, к сожалению, один. Если замерзнете – можете спать в машине – она открыта.

- Может, сразу в машину пойдешь? – спросил Симон.

- Еще чего! – фыркнула я. – Я же в палатке не спала ни разу!

- Да уж – пятно в биографии. Ладно, наверстывай упущенное. Вот тебе еще и мой спальник. И пенки подстели две – так теплее будет.

- А ты?

- А я у костра под тентом посижу. А потом в машине лягу. Там и без спальника тепло. И куртка у меня есть. Давай, я гитару тоже отсюда заберу. - Ну-у,– протянула я недовольным голосом. – А вдруг я одна спать боюсь? - Лучше бойся того, что маменьке доложат – если ты не одна тут будешь. - Зачем? - Ну, откуда я знаю – зачем? Люди всякие попадаются. И на фестивалях в том числе.

Я все еще хлопала глазами, не слишком понимая – о чем доложат? Симон посмотрел на меня и рассмеялся.

- Ну, ты дурища! Ты же – девочка, а я – мальчик. Что непонятного-то? - И что – что мальчик? Я еще маленькая – и в этом смысле мальчиками не интересуюсь. - Я-то вижу. Только ты домашним своим потом объясни, попробуй – чего мы с тобой в одной палатке делали? Все, давай мне гитару и я пошел.

Он забрал гитару, погасил лампу, застегнул молнию на палатке и исчез.

А я попыталась заползти в спальник. Но «не тут кобыла» - как говаривали герои моей любимой сказки.Разобраться со всякими там «молниями», липучками и прочими веревочками в темноте я так и не смогла, поэтому легла на один спальник, а другим укрылась.

Дождь негромко барабанил по палатке – словно просился внутрь, как нагулявшийся кот. Сквозь стук капель было слышно, как неподалеку Симон тихонько перебирает струны. А гитара то плачет, то смеется в его умелых руках.

- Не буду больше ни о чем его спрашивать, – успела подумать я и провалилась в сон.

Я проснулась от тишины. Никто уже не пел, не разговаривал, не трещал сучьями. Даже дождь замолчал. И уже не скреб по палатке мокрой лапой – казалось бы – спи да спи! Так нет же! Я вспомнила, как бабушка будила меня в школу – только что не поленом. А я умудрялась засыпать то в ванной, то за чашкой чая, то в еще более интересных местах. Кстати, о местах. Раз уж меня в такую рань подняло, пойду, поищу «где тут у вас»? Даже, если не найду заведение, то выручат кусты - по ним в такую рань никто не шарится, и меня не застукает.

Я натянула кеды, обнаружила, что ветровка аккуратно сложена у выхода, надела ее и полезла из палатки. Благополучно нашла все, что искала. И решила прогуляться к озеру. Благо тропинка, ведущая к нему, практически высохла. Песок жадно выпил всю воду, и я могла гулять по дорожке в кедах, не опасаясь промочить ноги.

Над озером еще стоял туман. И оно было невероятно красиво в этой серовато – голубой, полупрозрачной дымке. Я спустилась к воде, полюбовалась на снующих в ней маленьких рыбок, и уже собралась вернуться на стоянку, как услышала чьи-то голоса. Посмотрела в ту сторону и увидела Симона, сидевшего на поваленном дереве спиной ко мне. И сначала подумала, что он разговаривает по телефону. - Так ты не знаешь, куда он мог деться? Мы с ребятами так и не смогли с ним связаться. - Не знаю, Шмуль. Я давно с ним не разговаривал. Может быть Командору что-нибудь известно?

- Нет. Он тоже ничего не знает. И волнуется. - А ты сейчас с ним? - Нет. Я в Нижнем Мире. На Синих озерах. И твои песни на них помнят. - Что ж тут удивительного? Фестиваль - то известный. Наверное, многие до сих пор приезжают. Из прежних. Они и помнят.

Я повертела головой, ни черта не понимая! Мужской голос раздавался рядом с мальчишкой, но я не знаю ни одного мобильника с такой «громкой связью». Да и с ним ли разговаривают? Он же – Симон! А тут какого-то Шмуля вспоминают. И Командора. - Но ведь двадцать лет прошло! – почти крикнул Симон. - Ну, значит, хорошие песни получились!- насмешливо и словно с той стороны небес ответил ему смутно знакомый голос. – Все, дружок, мне пора – у нас тут штормит немного. Удачи тебе!

Жутко хотелось понять – что происходит. Но я же пообещала себе ни о чем его больше не спрашивать! Поэтому попыталась тихо ретироваться, но тут же наступила на какую-то ветку и она предательски хрустнула под ногой…

Симон обернулся. Никакого телефона в его руках не было. То, что он быстро убрал в карман, было скорее похоже на часы или браслет. Я успела увидеть, как блеснули в первых лучах солнца зеленые камешки. Не знаю, что было написано на моем изумленном лице, но мальчик только улыбнулся и покачал головой. - Привет, ранняя птичка! Похоже, что сейчас тебе настоятельно надо пойти со мной. - Куда пойти? – растерянно спросила я. - Купаться. Холодная вода замечательно возвращает голову на место! - Но… - Никаких «но»! Тут сейчас никого нет, и вряд ли кто-нибудь появится здесь в ближайшие полчаса: все еще спят. Ты идешь в одни кусты, я – в другие. Когда ты надумаешь вылезти из воды, я отвернусь. Просто не забудь об этом сказать. - Я быстро вылезу, – мрачно сказала я. – Можешь сразу отвернуться. Не люблю холодной воды! - Значит, придется потерпеть. Другого средства я не знаю. А на вопросы отвечать пока не могу. Извини.

О, да! Холодная – точнее сказать, ледяная вода – это замечательное средство! Но, пардон за мой французский, совершенная задница! Когда я с визгом пулей выскочила из воды, мне было уже все равно – смотрит на меня кто-нибудь или нет. Стуча зубами, я быстро натянула на мокрое тело рубашку, надела сверху ветровку, с некоторым раздумьем покосилась на грязные ноги и, прихватив кеды и джинсы, выползла из кустов. А этот ненормальный остался плавать…

Я бросила штаны на то самое поваленное дерево, на котором недавно сидел Симон, и принялась, как угорелая, бегать по холодному песку в тщетной надеже хоть немного согреться и обсушить задние лапы.

- Пасуй! – раздался веселый голос. И к моим ногам выкатился непонятно откуда взявшийся полосатый мячик. - Минуточку! – крикнула я, отбивая мячик, и, схватив кеды, поставила их на расстоянии метра друг от друга. – Это ворота. Попробуй, попади!

Мы немножко поиграли в футбол – причем гол мне забили только один. И тот - только потому, что я на секунду отвлеклась на невесть откуда взявшегося рыбака. Который, гадюка, появился из тех самых кустов, в которых мы раздевались. Как же он там тихо сидел, что мы его не заметили?! Впрочем, наплевать. Будем жить по принципу – «мужик, я тебя не знаю!» Но играть больше не хотелось. Хотелось горячего чая и чего-нибудь пожевать. Голова вернулась на место, ноги слегка обсохли и я пошла одеваться. Симон сидел на дереве и шнуровал ботинки. Причем сидел на моих джинсах.

- Позвольте, юноша, – сказала я, бесцеремонно выдергивая из-под него свою шмотку. Изо всех карманов тут же посыпалась мелочь и прочие медиаторы со спичками и резинками для волос. А потом по песку прямо к ногам мальчишки покатилась пуговица с часами.

Царица небесная! Откуда она взялась?!

- Интересная штучка. Где-то я уже видел нечто подобное. Скажи, «дорогая передача», ты мне ничего больше рассказать не хочешь? - Нет! – я с возмущением вскинула на него глаза. «Ты же мне ничего не рассказываешь»! – хотелось крикнуть мне, но я промолчала. И только выдохнула – Не хочу. - Ладно. Тогда пошли в лагерь – вздохнул Симон. – Есть уже хочется.

И мы поплелись на стоянку.

Глава 4 "Дела фестивальные"

Елизавета Петровна сидела на корточках возле кострища, тщетно пытаясь разжечь огонь.

- Вот, не горит – жалобно сказала она. – А так с утра кофе хочется… - Ща все будет! – усмехнулся Симон и по-хозяйски отодвинул тетеньку в сторону. Потом нагнулся к костру и что-то ему сказал .Немного поколдовал над сырыми дровами, и буквально через несколько минут к небу потянулась тоненькая струйка дыма.

- Да ты волшебник! – улыбнулась наша попутчица и спасительница. - Я – не волшебник. Я только учусь! Точнее, кое-чему уже немного научился, – ответил ей мальчик и тоже улыбнулся.

А потом мы ели холодные котлеты с черным хлебом и запивали их восхитительным горячим кофе со сгущенкой. Жизнь явно налаживалась! И я взирала на Симона уже не слишком сердито.

- Так – сказала Елизавета, посмотрев на часы и с сожалением отставляя в сторону кружку. – Мне через час надо быть на «прослушке». Так что пора народ поднимать. У вас-то какие планы? В конкурс идете?

- Она идет – кивнул на меня мальчик. – А я лучше на хозяйстве останусь. - Но ты же в «гостевом» концерте споешь что-нибудь? Я вчера тебя слышала. Мне твои «Одуванчики» очень на душу легли. - Они не мои. Они – Валькины. - Откуда ты их знаешь? – спросил вчерашний дяденька в клетчатой рубашке, подходя к нашему костру и высыпая на стол мешок пряников. - Мне их пел … отец, – ответил Симон. А мне показалось, что он чуть не ляпнул: «Вальтер». - Правильный у тебя отец, – вздохнул дяденька. – И ты тоже. У тебя в песне все акценты верно расставлены. И даже голос чем-то похож.

Голос похож! Так вот почему на озере мне показалось, что я знаю того, с кем Симон разговаривает! Он, что – говорил с Вальтером? Но его же – нет?! Пожалуй, срочно следует повторить водные процедуры! А то на «прослушке» я все слова забуду. И аккорды заодно…

- Через час начало? – почти равнодушно поинтересовалась я. – Можно я пока на озеро схожу? - Конечно! Полотенце в машине возьми! Я бы тоже с тобой сейчас туда прогулялась, но бежать надо.

И Елизавета вихрем унеслась куда-то в недра фестивальной поляны. А я опять потащилась к озеру… Нашла в прибрежных кустах какой-то укромный уголок, развесила шмотки и полезла в воду. На этот раз я даже поплавала. Потом постояла на солнышке, дожидаясь пока обсохну. Наличие (или отсутствие) любопытных рыбаков меня уже совершенно не заботило. Я завернулась в Лизино полотенце, собрала свои вещички и пошла обратно. А что? Тут все так ходят! Да и одеваться в палатке гораздо удобнее.

Симон хозяйничал у костра и даже не смотрел в мою сторону. Что ему на меня смотреть? Он же понял, что я о чем-то догадалась. Очень личном и совершенно лишнем.

Я полезла в палатку одеваться, чтобы потом идти по своим делам. Но снова начала думать про Вальтера. Кто он? И где теперь? И как мой странный дружок с ним говорил? У него же не было телефона, только эта непонятная штучка с камушками. Голова, которая вроде бы стала на место, опять пошла кругом, а по спине пробежал холодок. Да что ж такое здесь происходит?! От нелегких раздумий меня отвлек голос Симона:

- Ну чего ты там застряла? Вылезай! Вот гитара, я ее уже настроил. Давай, быстренько репетируй и иди занимать очередь на «прослушку». А то знаю я эти фестивали: если в первых рядах не пройдешь, то потом будешь до обеда торчать возле мастерской. А то и до вечера…

Я тряхнула головой, прогоняя наваждение. Все! Хватит с меня дурацкой мистики! Сейчас главное - конкурс. И если у меня получится дойти до финала, это будет - счастье! Ну, а уж если удастся одержать победу... Тогда я, пожалуй, наберусь смелости, и расспрошу Симона о том, что слышала сегодня на рассвете. Только осторожно, чтобы опять его не расстроить.

Симон оказался прав. Не успела я распеться и разыграться, как вереница людей потянулась мимо меня к полосатому навесу, под которым сидели мастера. Торопливо схватив гитару, я бросилась вслед за ними. В высоком жюри присутствовали уже хорошо знакомая мне Елизавета Петровна, здоровяк в клетчатой рубашке и пожилой мужчина благообразного вида с длинными седыми волосами. Густые, кустистые брови и крючковатый нос делали его похожим на филина (или на Гэндальфа - мелькнула краем сознания мысль).

Первый конкурсант уже расчехлил гитару и начал что-то петь про костер и палатки. Елизавета внимательно его слушала, положив подбородок на подставленную ладонь. Здоровяк скептически хмурился. А Гэндальф сидел, чуть склонив голову и время от времени делал какие-то пометки на листке бумаги. Выслушав свою порцию советов и критики, конкурсант удалился, и его место заняла симпатичная молодая пара - юноша с гитарой и девушка с блок-флейтой. Вот тут меня начало ощутимо потряхивать от волнения, потому что парень играл, как Пако де Лусия, а его спутница пела еще лучше, чем ее флейта...

Мастера одобрительно переглядывались, кивая и улыбаясь, а мне захотелось сбежать отсюда как можно дальше. На что я собственно рассчитываю? Это вам не районный ДК! К тому же, для полного счастья, я, наконец, вспомнила, где недавно видела этого Гэндальфа. По телевизору на концерте, посвященном памяти Булата Окуджавы! Ой, все, надо бежать от этих профессионалов. Что я тут вообще делаю со своими интернет - уроками игры на гитаре и несколькими занятиями в нашем ДК?

Стараясь съежиться и казаться, как можно более незаметной, я сделала один шаг, второй, выскочила из очереди и тут же на кого-то налетела.

- Ты что же это? Струсила?!

Мой странный друг был не на шутку рассержен, его карие глаза пылали негодованием. - А ну, марш в конкурс! - он схватил меня за руку с явным намерением подтащить прямо к столу жюри. - Да не пойду я. Ну, что мне там делать? Посмотри, какие там крутые исполнители собрались, - бормотала я, краснея и чуть не всхлипывая. - Иди, - Симон отпустил мою руку и неожиданно мягко улыбнулся. – Ты ничем их не хуже. Я же слышал, как ты пела ночью. - И что? - У тебя глаза сияли. Пой так, как ты пела тогда, и ничего не бойся. А еще помни, что гитару надо брать в руки, только если сам горишь.

С этими словами он тихонько подтолкнул меня к столу жюри, где как раз освободилось место.

- Господи, что же мне петь-то? – успела подумать я, падая на вовремя подставленный стул. Потому, что ноги меня почти не держали. - Не волнуйся, Маргоша, – ласково улыбнулась мне Елизавета. – Лучше расскажи нам о себе. Ты – успокоишься. А нам понятнее станет – кто перед нами? - Я – Рита Бобровская. Мне пятнадцать лет. Я заканчиваю девятый класс. И очень люблю петь. Но я, наверное, скорее исполнитель, чем автор. - Занимаешься где-нибудь? – спросил клетчатый дядечка. – Матвееву ты вчера хорошо пела. Я отрицательно покачала головой: – Не успеваю. Экзамены на носу. Так – хожу иногда в ДК. Но там больше слушаю, чем пою. - А сама, значит, тоже пишешь? – спросил Гэндальф, не давая мне возможности отвертеться. - Я бы с удовольствием послушал. И я запела. Думая о тех самых порталах и калитках, в наличии которых прежде немного сомневалась.

- Ни границы, ни портала, ни калитки - эта сказка появилась ниоткуда. Плюшевое солнышко на нитке освещает маленькое чудо: разноцветный мир, где возле речки расцветают желтые ромашки, пляшут из соломы человечки в расписных оранжевых рубашках. И зовут нас в сказку за собою желтые квадратики дороги. Посмотри, приходят к водопою динозавры, львы, единороги. Посмотри, под ветром закружились пестрых мельниц радужные крылья. Солнечные зайчики ожили и бегут в клубах волшебной пыли. Ни границы, ни портала, ни калитки - серый дом, забор в потеках краски. Плюшевое солнышко с улыбкой освещает на асфальте сказку.

Я пела, почти не волнуясь, и тихо улыбаясь своим мыслям. Пела, будто разглядывая привычный мир сквозь грани волшебного кристалла. Слушая, как флейта вдруг подхватила мою нехитрую мелодию, расцвечивая ее всеми цветами радуги. Пела, вспоминая утренний туман над озером и ночной стук дождевых капель по моей палатке. А когда закончила, то поразилась наступившей тишине. И тому, что вдруг увидела отражение своей песенки в широко распахнутых глазах Гэндальфа.

- Если ты – не автор, то я – испанский летчик! – удивленно произнес он.

И все рассмеялись. А я поспешно юркнула за спины конкурсантов и со всех ног понеслась на стоянку. Забралась в палатку, нырнула в спальник и мгновенно уснула. Часа через два я рискнула высунуть наружу свою заспанную мордочку. И обнаружила за нашим столом отобедавшее жюри в полном составе. Попыталась юркнуть обратно, но не успела.

- Иди сюда, Бобренок, – ласково позвала меня Елизавета. – Борщ стынет!

Я скромно притулилась на самом краешке лавки и, не поднимая глаз, тихо возила ложкой в тарелке. - Ну, что, друзья, разбудим эту спящую принцессу? – хитро улыбнулся Гэндальф, оглядев всех присутствующих. Те радостно закивали ему в ответ. - Так вот, принцесса Маргарет – ты у нас не просто во втором туре. Ты – в финале! Так что можешь искать себе наряд для завтрашнего концерта! А мы пошли работать – там еще пол-леса желающих прослушаться!

И высокое жюри резво ускакало в сторону полосатого навеса. А я осталась сидеть на лавке – дура-дурой! Все еще не веря, что я – в финале…

- Эй, принцесса, очнись! – весело сказал Симон, садясь рядом и обнимая меня за плечи. – Вот видишь, как все замечательно! Такое вообще не принято говорить – до финального концерта. Но ты им, видимо очень приглянулась!

Я по-прежнему сидела в полном обалдении, даже не замечая, что меня обнимает мальчик, который мне нравится. В другое время я бы этому порадовалась – потому что с мальчиками у меня все было сложно.Но сейчас я все время возвращалась к мысли о том, что собиралась у него спросить. Если выйду в финал.

- Напрасно ты так радуешься, – тихо сказала я, продолжая размешивать в тарелке недоеденный борщ. - Почему? - Потому, что я обещала себе, что при удачном раскладе, решусь задать тебе несколько вопросов. И не думаю, что ты придешь от них в восторг. Симон помолчал, потом встал и пошел убирать со стола посуду. - Хорошо. Я на них отвечу, если смогу. Но и тебя тоже кое о чем спрошу. Только потом. А сейчас доешь, наконец, этот злосчастный борщ!

Я, вздохнув, поднесла ложку ко рту. До меня, наконец, дошло, как жутко я проголодалась после всех этих конкурсных дел! Просто, когда я расстроена или волнуюсь, мне кусок в горло не лезет. Но сейчас-то чего подпрыгивать? Тут бы радоваться, что сразу в финал вышла, а я опять придумываю себе какие-то проблемы! Так, спокойствие на лицах! Надо быстро доедать, да идти гулять по поляне, любоваться природой, слушать – чего народ по кострам поет. Тем более, что до вечера еще далеко!

- До вечера далеко! - в такт моим мыслям отозвался Симон, забирая пустую тарелку. - Ну что, идем гулять?

И мы пошли. Теплый солнечный день казался бесконечным. Мы успели еще раз выкупаться в укромной заводи, походить по мастерским и послушать других конкурсантов. И уже возвращались к себе на стоянку, когда у костра, я увидела знакомого парня и девушку с флейтой.

- Давай подойдем. Интересный дуэт.

Симон согласно кивнул, и мы подошли поближе. Парень тронул струны гитары, а его подружка поднесла к губам флейту. Музыка была красивая и странная одновременно.Нежная, задумчивая и тихая мелодия в ритме вальса. Но вдруг в ней послышались и тревога, и тоска одиночества, и отчаянная надежда. А зазвучавшие слова просто заставили меня замереть на месте!

- Скрипит поселок дачный обшивкой корабельной, на соснах, как на мачтах - огни святого Эльма. И, если хочешь к звездам - нам будет по пути. Тебе еще не поздно на палубу взойти.

Слезы навернулись у меня на глаза. Мелодия флейты взлетела вверх и растаяла. Народ радостно зашумел, зааплодировал. Симон тронул меня за плечо.

- Пойдем. Через пятнадцать минут - начало гостевого концерта. - Как начало? Уже?! Тогда надо срочно бежать за гитарой. Ты же в нем поешь!

- И ты – тоже! – крикнула мне Лизавета, пробегая мимо. - Я пою? Я-то, откуда - гостья? - Из Будущего! – засмеялась она и умчалась к сцене.

Господи! А я не распетая, не разыгранная, не причесанная, в конце концов!

Тут, словно по заказу налетел сильный порыв ветра, превратив мою и без того сомнительную прическу в воронье гнездо. Потом набежали облака, закрывая клонящееся к горизонту солнце. Я поежилась и обхватила себя руками.

- Бежим! - скомандовал Симон. – Ты за ветровкой, а я – за гитарой!

Когда мы примчались к Главной сцене, было уже почти темно. Симон сунул мне в руки гитару. - Разыгрывайся, распевайся и - ничего не бойся!

Тут из темноты возникла Елизавета.

- А, оба здесь! Какая удача! Назначаю тебя, юноша, разводящим за сценой. Будешь искать заплутавших в сумерках бардов. Бобренок, удачи!

И убежала, утащив за собой Симона. Гости уже подходили к сцене. Я отступила в сторону, пытаясь собраться с мыслями. Состояние было примерно такое же, как утром на мастерской.

- Боже мой, про эту сцену легенды же ходят! Кто на ней только не пел! А кто - я? А если я запутаюсь в аккордах? А ... а что мне вообще петь?

Да, это был вопрос! Опять - свои «Порталы и калитки»? Или – Матвееву? Но мне очень не хотелось повторяться. В растрепанных чувствах, я села на какой-то пенек и попыталась взять несколько аккордов. Пальцы скользили и срывались. Внезапно чья-то рука легла на мое плечо.

- Волнуетесь, принцесса Маргарет? - Гэндальф внимательно и ласково смотрел на меня своими пронзительными глазами. - Да вот, - пробормотала я. - Что петь - не знаю.

- Мой вам совет, - голос мэтра зазвучал с властной, но доброй, точно у настоящего мага, силой. - Не пойте то, что вы знаете лучше всего. Не пойте то, что сразу понравится зрителям. Пойте только то, что звучит сейчас в вашем сердце.

И тотчас же я услышала свою фамилию. Фига себе! Я еще и концерт открываю! Не чуя ног, я начала подниматься по крутой лесенке на сцену.

Что же звучит в моем сердце? Доски скрипнули под ногами, как .... палуба корабля! "Тебе еще не поздно на палубу взойти", – эхом отозвалось в памяти. И тогда я поняла, что буду петь.

Свет прожекторов бил в лицо, совсем, как в знаменитой песне Высоцкого. А темнота вокруг сцены, прорезанная кое-где светом фонариков, показалась мне космической бездной. Но пальцы уже уверенно легли на струны, и первый аккорд прозвенел отчаянно и призывно.

- В разрыве туч - осколки молний, стонут мачты! Меня, свободную, запомнив, слез не прячь ты. Пронзает темень Южный Крест, летим по волнам, тебе - на Норд, а мне - на Вест, так суждено нам! Песчинка Времени в часах, как сердце бьется, зеленый луч на паруса из волн прольется. Встает ли риф наперерез иль гладь лагуны, тебе навек - огонь небес, мне - эти струны!

И не было больше ни сцены, ни темноты вокруг! Бушевал шторм, звенели снасти, но парус наполнялся ветром, и корабль летел над самыми вершинами мутных пенистых валов. А мой голос сливался со звоном струн и тоже летел над волнами, туда, где у черты горизонта, шторм утихал, и уже разливалось золотое сияние зари… Я опустила руку. Темнота помолчала, а потом вдруг взорвалась криками "Браво!" и аплодисментами.

Как я спустилась со сцены, не знаю. На минуту мне показалось, что сначала с нее упала гитара, а потом – я. Опомнилась только, когда обнаружила, что с одной стороны меня поддерживает Лизавета, а с другой - здоровяк в клетчатой рубашке. И они бережно опускают меня на пресловутый пенек. - Все, нормально, - приговаривала Лизавета. - Переволновалась девочка, с кем не бывает. Я вымученно улыбнулась и тут увидела Симона. Он стоял чуть поодаль и смотрел на меня. Но как смотрел! Широко распахнутые карие глаза на бледном лице казались почти черными, а во взгляде смешались и изумление, и радость, и боль... Ох, да что это с ним? Я опять влезла куда-то не туда?! - Симон! - осторожно позвала я. Он медленно подошел, не отрывая от меня странного взгляда. - Я слышал, как ты пела, - тихо сказал мальчик. - Ты была похожа на Ларри.

Царица небесная! Утром – Вальтер и Командор. Вечером – Ларри. Да кто же они все? И кто ты – Симон? И – откуда?!

Но, я ни о чем не успела его спросить. Потому, что дела фестивальные сейчас были важнее – и он умчался, растворившись в темноте леса…

Глава 5 "Наши небеса очень далеки…"

Гостевой концерт я слушала из-за сцены - лежа на чьей-то пенке и укрытая курткой Гэндальфа. Все почему-то чувствовали себя немного виноватыми в том, что слишком внезапно загнали меня на сцену. И в том, что она меня так напугала. И теперь усиленно опекали.

Почему-то вспомнилось, как человека порой учат плавать – бросая в воду. Вот и меня так бросили, только не в воду, а в творчество – свое и чужое. А я оказалась не слишком к этому готова. Пятнадцать лет – самый дурацкий возраст. Те, кому десять, еще ничего не боятся, а те, кому двадцать – уже. И только бедные подростки – со своими тараканами в голове, реагируют на обычные вещи весьма необычным образом. Хотя с другой стороны, не начни я тут в обмороки падать, с такими людьми я бы близко не познакомилась. Потому, что просто постеснялась бы к ним подойти. И только смотрела бы на них издалека, как восторженная дура. А теперь могу разговаривать с ними, как товарищ по цеху. Дурой я, конечно, от этого быть не перестаю, но им-то об этом знать не обязательно!

Я улыбнулась своим мыслям и уже собралась вернуть Гэндальфу куртку и отползти на стоянку, как на сцену позвали Симона.

- Тут Маргоша пела о море. Я, пожалуй, продолжу эту тему. Может, кому-то из вас песня покажется знакомой. Ее тут часто пели, правда, лет двадцать тому назад.

- Но как все просто было, как просто! Мы изменились вроде бы к месту: у нас судьба была – идти к осту, а мы зачем-то побрели к весту. Ах, как шторма сносили мы гордо, и штилевому не дались зуду. Да только курс проложен был к норду, а мы – трухнули, и – пошли к зюйду. Легко судить, когда багаж нажит, а здесь, напротив, багажом – ветер, и обтрепались паруса наши, и нет надежд. Надежды все – в нетях. И как же просто было и – глупо вернуться в точку, где маршрут начат! Всех богов бранили мы грубо и все моря. А вот теперь – плачем…

- Хорошие песни писал Валька – вздохнул кто-то в темноте у меня за спиной. – Раз их до сих пор поют…

Я согласно кивнула, и подумала о том, что непременно расспрошу Симона хотя бы о Вальтере. А потом мы все вернулись на стоянку. Ужинать, пить бесконечный чай, и, конечно же, петь.

- А давайте, что-нибудь военное вспомним, – сказала Лизавета. – День Победы скоро.

И мы вспомнили. И «Синий платочек», и «Случайный вальс», и «Темную ночь». Мэтры одобрительно поглядывали на нас с Симоном. Удивляясь тому, что все слова знаем.

- А молодежь-то у нас ничего! – одобрительно улыбнулся «клетчатый дяденька» - правильная. Все песни о войне знают.

Мы только плечами пожали.

- Кто ж об этой войне не знает? – сказал Симон и потянулся к гитаре. – Я и про другую спеть могу.

- Я рисую кораблик на гранёном стакане, по росистой поверхности пальцем скользя... Я оставил глаза свои в Афганистане, я рисую теперь то, что видеть нельзя: проплывает кораблик гранёной дорогой, мачты горьким изломом отражая в вине. Забери меня, маленький, только память - не трогай, я же помню тебя, я же был на войне! Я же вижу тебя - я не слеп, я же вижу, как ты рвёшься ко мне, как ты хочешь помочь. И как тельце худое волны жадные лижут, опуская тебя в безнадёжную ночь... Проступает сквозь дым лик печального бога - я забыл про него, я живьём был в аду, я теперь вижу небо - другие не могут, я теперь, умерев, на него попаду.

- Опять Валька? – спросила Лизавета. Симон кивнул. – Я много его песен пою. - А сам не пишешь? Мальчишки любят про войну писать. Симон отрицательно покачал головой. – Нет. О войне и так все сказано. - Не все! – внезапно сказала я, удивляясь своей наглости. И со вздохом взяла в руки инструмент. – Только эта песня у меня еще совсем «сырая».

- Ты пока не знаешь тоски - печали потому, что лето еще вначале. И за Бугом танки не заурчали - как разбуженные коты. И живешь ты в солнечном теплом мире вместе с мамой в прежней своей квартире. Ты кудряв. и года тебе - четыре. И боишься лишь темноты. Твой красивый город зовется Гродно. И гулять в нем можно куда угодно. А под кручей Неман течет свободно. и над ним облака видней. У тебя есть подружки - Рахель и Дора. На столе у деда раскрыта Тора. И война начнется еще не скоро - через целых пятнадцать дней…

Я пела, вспоминая этот уютный, почти средневековый город и серое здание синагоги, у которой меня накрыло каким-то первобытным ужасом. Лестницу, которую немцы заставили выложить из могильных плит старого еврейского кладбища. Древний тополь на месте бывшего гетто. Фотографию детишек в маленьком музее – малышей, не доживших до Победы. Пела, еще путаясь в аккордах, но вдохновенно выговаривая слова. Потому, что та фотография все еще стояла у меня перед глазами…

Когда я закончила, вокруг нашего костра еще долго стояла тишина.

- У тебя там кто-то погиб? – наконец, спросила Лизавета. Я помотала головой. - Нет. Я же русская. Просто там я прочувствовала цену нашей Победы.

Никого даже не удивило слово «нашей», сказанное пятнадцатилетней пигалицей.

- Вот это ты и будешь петь в финале! – сказал Гэндальф, все еще растерянно и достаточно удивленно разглядывая меня. – С аккордами разберемся. Утром подойдешь ко мне. А сейчас – спать! После такого даже мне сказать нечего…

Но ложиться спать мы с Симоном не торопились. Потому что, кроме дел фестивальных, у нас были свои – таинственные. Я не просто заметила, а буквально всей кожей почувствовала, какая тишина опустилась в эту ночь на весь бардовский лагерь. Нигде не было слышно эха голосов, ветер улегся, и даже сверчки в траве примолкли. Тишина, огромная, как Вечность, окружила нас с Симоном. Мы стояли на берегу, замерев, в паре шагов друг от друга. Над озером беззвучно кружились клочья тумана, свиваясь в призрачные спирали. Луна вынырнула из облака, и светлые волосы Симона казались серебряными в ее сиянии.

Я все еще не могла вымолвить ни слова. Мне казалось, будто что-то громадное и таинственное подступило к нам вплотную. И если я сейчас сделаю шаг, скажу что-то, моя жизнь никогда уже не будет прежней. Но понимала, что молчать больше нельзя. Надо либо бежать, либо смело броситься навстречу этому неведомому. А я и так в жизни слишком много убегала и пряталась. Как там, в песне-то было? Глупо вернуться в точку, где маршрут начат!

И, приняв решение, я резко шагнула вперед. Одновременно со мной, то же движение сделал Симон. Мы чуть не столкнулись лбами. Несмотря на всю серьезность ситуации, я хихикнула. Симон подхватил меня за руку.

- Знаешь, давай лучше присядем. Ты сегодня так и норовишь куда-нибудь свалиться.

Мы сели на знакомое бревно. Прежнее тревожно-томительное чувство охватило меня. Вот сейчас спрошу, и тогда…

- Спрашивай! – Симон сказал это почти требовательно.

И у меня, без раздумий, вырвалось: - Кто такой Вальтер?

Симон помолчал секунду.

- Менестрель. Волшебник. Пират. Капитан корабля «Летучий голландец»

Так. Спасибо. Объяснил, называется! От такого ответа, моя бедная голова совсем пошла кругом. Ладно, продолжим беседу, авось, потом что-то прояснится.

- Это с ним ты разговаривал вчера на рассвете? - Да. И тут меня прорвало: - Как?! Каким образом ты мог с ним разговаривать, если сам сказал, что его НЕТ? Целых двадцать лет! И что за штуку ты тогда спрятал в карман? И кто такая - Ларри? А Командор?! Да кто ты сам-то, в конце концов?! Что вообще происходит, черт побери?!

От моего напора Симон немного опешил. - Тише, тише, успокойся! Я все тебе расскажу.

Он опустил руку в карман и достал ту самую серебристую штуку, которую я успела заметить на рассвете. Это действительно оказался браслет. Зеленоватые камушки холодно поблескивали при свете луны.

- Смотри, этот браслет – передатчик. Стоит только потереть камушки и мысленно позвать человека, с которым хочешь связаться - он откликнется на твой зов… даже, если он не на Земле.

- Если не на Земле… А где? – шепотом спросила я. - На другой планете? - Нет, – Симон опустил голову. – Даже если он … ушел навсегда из этой жизни. Он откликнется, будь он в Отражениях или в Небесном лесу.

Что такое «Отражения» я не очень поняла. А вот фраза про Небесный лес буквально заставила меня подпрыгнуть на месте. Совсем недавно, я перечитывала «Хроники Нарнии», и там как раз был описан Лес Между Мирами.

- Небесный Лес – это такой параллельный мир, откуда можно попасть в другие миры? - Небесный Лес… - взгляд Симона стал мечтательным. – Это такое чудесное место, куда попадают души лучших… в общем,самых лучших людей. Там красиво, кругом цветы, деревья-великаны, много озер… Вальтер одно время жил там. - Погоди, как - жил? Ты же сказал, там – души? - Душа иногда материальна. Валька погиб на Земле. А потом поднялся в Небесный Лес. Там я с ним и познакомился. Это он научил меня играть на гитаре.

Царица Небесная! Познакомился?! Так Симон, вроде, на призрака не похож. Лес, души, волшебники… Боже, помоги моей бедной крыше! Но через всю эту кашу в мыслях, ко мне постепенно приходило понимание: сейчас я узнаю такое о настоящем устройстве нашего мира, о чем не рассказано ни в одной фантастической книге. Ну, и отлично. Всегда мечтала!

- А кто такой Командор? - Очень хороший и добрый человек! Он тоже бард. А теперь он вроде как Хранитель Небесного Леса. Стал им после того, как Вальтер принял командование кораблем «Летучий Голландец». - Стоп! «Летучий голландец» - это что тот самый? - Да! Тот самый. - А … это ж был пиратский корабль? - Был пиратский. А теперь Вальтер сражается со злом на просторах морей и океанов иных миров.

Я вздохнула. Звучало это здорово, что ни говори! Особенно для моей «дурацкой романтичной натуры».

- Я по песням, которые ты пел, уже поняла - каким Вальтер был человеком! Даже жалко, что я с ним не была знакома и никогда уже не буду.

Симон бросил на меня быстрый взгляд. Хотел что-то сказать, но промолчал. И я снова спросила: - Ну, а кто такая Ларри?

Симон опустил голову. Видно было, что он изо всех сил пытается овладеть собой.

- Ларри… - голос Симона звучал немного сдавленно. Она была … лучшая! Из всех, кого я знал! Сильная, добрая, отчаянно смелая! А еще – несчастная… и очень одинокая. Только это она никому не показывала. Разве что Командору. - Почему ты сказал, что я похожа на нее? - Когда ты пела, у тебя было такое лицо, как у Ларри, когда она бросала вызов самой Смерти или шла в неравный бой, защищая тех, кого любит.

Мне стало жутко (еще бы – бросить вызов Смерти!), но и приятно одновременно. И я попросила шепотом: - Расскажи мне о ней. Симон покачал головой. - Это был бы очень долгий рассказ. В общем, когда-то очень-очень давно Ларри полюбила одного менестреля. И, чтобы спасти его душу, согласилась стать капитаном «Хроноворота». В чем-то сказочного корабля – хотя пушки на нем были вполне настоящими. Четыреста лет она с командой скиталась по морям, штопала Время и сражалась с Силами Зла. - А менестрель? - Вот тут сложная история. Понимаешь, они встречали друг друга снова и снова, в разных временах, под разными именами. Но всегда случалась какая-то страшная беда, которая разводила их. Они погибали, чтобы воскреснуть в другом времени, встретиться на краткий миг и вновь расстаться. Они любили друг друга, но не могли быть вместе.

Я кивнула.Эта часть истории показалась мне самой понятной. Сразу вспомнилась любимая песня из фильма «31 июня»: «И все ж тебя я ищу по свету среди чужих пространств и веков»

- А что потом? Симон глубоко вздохнул. - Их любовь не выдержала таких испытаний. Менестрель покинул Ларри. Тут у меня на глаза навернулись слезы. Ох, ну почему жизнь такая несправедливая! - Что же было дальше? - Ларри вместе с верной командой уничтожила Корабль Карателей, грозивших погубить весь мир. Встретила новую любовь… - голос Симона стал совсем глухим. – И погибла в бою, спасая того, кого любила. Мне уже хотелось реветь в голос. Но Симон продолжал. - Ты хотела знать, кто я? Так вот: мое настоящее имя – Шмуль…

И Симон, то есть Шмуль рассказал мне все. Как он четыреста лет назад был «крысенышем» на пиратском судне и погиб в бою. Как долго блуждал по Отражениям, а потом стал прислугой в «Приюте», когда попал в Верхний Мир. О том, что только Ларри отнеслась к нему по-человечески, увидела живую душу в забитом мальчишке и забрала из таверны в Небесный Лес, где Шмуль познакомился с Вальтером и Командором.

И на протяжении всего рассказа Симона-Шмуля в моей окончательно замороченной голове все-таки выстроилась более-менее четкая картина некоего странного фантастического мира. Где есть Отражения – место обитания неприкаянных душ. Небесный лес, две Лестницы – Черная, ведущая в неведомые Верхние миры, и Белая, соединяющая наш, Нижний мир, с Небесным Лесом. И главное – Приют – таверна на стыке миров, куда могут прийти люди из земного мира, чтобы встретить тех, кто рано и нелепо ушел из жизни. Этот Приют, оказывается, тоже построила Ларри.

В общем, картина такого мира мне понравилась. И главное, она вполне совпадала с Теорией Великого Кристалла, так подробно описанной в книгах любимого мною писателя, тоже, между прочим, Командора.

- А кого ты собирался найти?

- Я должен был отыскать менестреля. Его зовут Рудигер Патер. Понимаешь, он пропал почти сразу после Последней Битвы. И не отзывается на зов зеленых камешков. - Может быть, он просто куда-то уехал? Найдется! Что ты так переживаешь? - Потому что я боюсь за него. Я знаю, он винит себя за все, что произошло с Ларри, за то, что не уберег ни их любовь, ни ее саму. А я… очень благодарен Патеру за все, что он для меня сделал, за его песни. И тоже себе не прощу, если с ним что-то случится!

Я подумала, что раз этот самый… как его там… Патер не смог уберечь свою любовь, то так ему и надо! Но вслух ничего не сказала. Шмуль действительно выглядел очень расстроенным и встревоженным. Тем временем звезды на темном небе побледнели и стали гаснуть, на горизонте зажглась тоненькая полоска зари. Туман над спящим озером уже не клубился отдельными струйками, а понимался плотною белесою стеной. Ох, ничего себе! Сколько ж часов мы проговорили?

Шмуль поежился от предрассветной сырости, тряхнул головой, отгоняя невеселые мысли, и решительно сказал мне:

- Ну вот, я рассказал тебе все. Или почти все. А теперь твоя очередь. Откуда у тебя эта пуговица? - Наверно, от Повелителя Часов, - вздохнула я. И поведала Симону всю историю со странной встречей в автобусе и тем контрактом, который явно поторопилась подписать.

- И я вышла на две остановки раньше, плохо понимая, что произошло. Я бы решила, что мне все это приснилось, что я просто задремала в автобусе по дороге домой. Но ведь часы пропали! А вчера в моем кармане вдруг оказалась эта пуговица…

На протяжении всего рассказа Шмуль ерзал на месте, то и дело вскакивал, порываясь мне что-то сказать. Вот и сейчас он вскочил, взъерошил волосы, забегал по берегу, бормоча какие-то слова на непонятном мне языке.

- Так вот значит, как! Ну, Повелитель…! Нашел с кем связаться старый … черт!

Он явно хотел сказать какое-то другое, совсем не литературное слово. Я растерянно хлопала глазами, медленно понимая, что вляпалась во что-то гораздо более серьезное, чем казалось мне раньше. - Шмуль, а ты его знаешь? - Лично – нет. Но наслышан … весьма. Мне о нем Вальтер рассказывал. - А кто он вообще? Он – из этих … из Темных Сил? - Трудно сказать. Во всяком случае, он утверждает, что когда наша Вселенная только была создана, его призвали хранить Время. Следить, чтобы прошлое, будущее и настоящее, не путалось в один клубок, чтобы день сменялся ночью и так далее. Не знаю, насколько ему можно верить. В любом случае, потом появилась Ларри со своим «Хроноворотом» и ключами Времени. И он оказался не у дел… Говорят, что он, в общем, не злой, но …черствый и равнодушный. И ему часто бывает скучно. Тогда он принимает человеческий облик и приходит на Землю, чтобы общаться с людьми и делать им странные предложения – вот как тебе, например. А в основе всех его «забав» и экспериментов лежит скучный вопрос: «Что выйдет, если я сделаю так?»

Я помолчала, переваривая информацию. Хорошо, конечно, что этот Повелитель – не злой. Но, кажется, я зря с ним связалась, ох, зря! Хотя, не подпиши, я этот контракт, не решилась бы поехать на фестиваль, а значит, не встретила бы Шмуля и других хороших людей. Эх, да что там! Как говорит, моя бабушка: «Если жизнь подсовывает тебе кислый лимон, сделай из него лимонад!» Пока все складывается так интересно и волшебно, что я ни о чем не жалею.

Глава 6 "Время сказок прошло - карнавал за окном отшумел…"

Когда мы вернулись на стоянку, лагерь уже начал просыпаться. Кто тащил воду из родника, кто – дрова из леса. - Спать или не спать – вот в чем вопрос? – задумчиво спросил Симон, глядя на погасший костер. И подтолкнул меня к палатке: –Ложись, поспи хоть немного. - А ты? - А я – при исполнении. Раз Лизавета назначила меня комендантом, надо заниматься делами. Может быть, потом упаду на полчасика, когда завтрак приготовлю. Тем более что сейчас мне и падать-то некуда: машину она вчера закрыла. Пребывая в полном обалдении от твоей песенки. - Ты прекрасно можешь лечь со мной в палатке! Даже, если маменьке кто-то об этом донесет, наши с ней отношения хуже не станут. Потому, что хуже уже некуда. И вообще, вон высокое жюри под одной крышей дрыхнет, и никто по этому поводу не подпрыгивает! - Это потому, что они там втроем спят, – улыбнулся Симон. - И лет им на троих почти сто пятьдесят. А мы будем – вдвоем. И тебе – пятнадцать. Поэтому лучше никого не дразнить. - Ага, – пробурчала я. – А тебе – вообще четыреста. И поэтому молоденькие дурочки тебя не интересуют. Симон расхохотался. – А ты из-за этого переживаешь? - Конечно, – вздохнула я. – Каждой девочке хочется кому-то нравиться. А на меня ни один мальчик даже и не смотрит. Маменька вообще говорит, что таких идиоток замуж не берут. Я, правда, замуж пока и не рвусь, но все равно – обидно. - Это маменька твоя – идиотка, – сказал Симон. И ласково погладил меня по щеке. – А ты – замечательная. Иди, ложись, а то завтрак проспишь.

Завтрак я, конечно же, проспала.Разбудил меня Гэндальф, который, громко ругаясь , ходил вокруг моей палатки.

- Нет, ну я понимаю, что проторчать всю ночь на озере достаточно приятно и романтично! Но песню-то надо до ума довести! - Не ори! – возражала ему Лизавета. – Может, у девочки первая любовь? Для нее это сейчас важнее. - Важнее – только тогда, когда эта звезда полей дома или в школе. А на фестивале доминанта совсем другая!

- Любовь? – удивилась я.

И окончательно проснулась. Что там у меня со Шмулем, я пока не разобралась. Но полагаю, что называть наши странные отношения «любовью» явно преждевременно. Так что формулировка неправильна и неуместна. Хотя, чему тут удивляться? Про наши таинственные дела никто не знает. И все видят только то, что им понятно.

- И даже – самые лучшие из всех, – вздохнула я и полезла наружу.

Быстро закинула в себя гречку с тушенкой, взяла гитару и поспешила к Маэстро.

- Так, дорогуша, давай показывай, что тут у тебя? – спросил Гэндальф, сменив гнев на милость. Я пробежалась по струнам. - Это у тебя что - увеличенный септаккорд? - А черт его знает! Я сама его придумала – очень нужен был. А еще вот в этом месте мне захотелось сыграть фигурку – желтенькую.

Народ, собравшийся вокруг нас, тихо угорал. А Маэстро просто за голову схватился. - Нет, ну я догадывался, что ты нот не знаешь. Но, чтобы до такой степени?! Как же ты музыку-то пишешь, деточка? Я пожала плечами: – Обыкновенно. Просто перебираю струны до тех пор, пока то, что звучит на гитаре, не совпадет с тем, что звучит в голове. - Оригинальный подход! Ну-ка, покажи мне еще разок свою «желтенькую фигурку». Так, понятно. Случай клинический, но не смертельный. Значит, так: септаккорд оставь, а вот эти два аккорда убери. Нам тут мажор в миноре ни к чему. Теперь! Играть начало куплета лучше восьмеркой, а не четверкой. На слова «Облака видней» сделай флажолет. Знаешь, что это такое?Ну, вот так – пальчиком прижми струну на пятом ладу и сделай «Дзы-ы-ынь».Да, так хорошо. А вот со слов «свищут пули», меняй ритмический рисунок! Резко и внезапно! Переходи на ритм «Баллада – шесть». Не знаешь? А выражение «играть шестеркой» слышала? В клубе ребята говорили? Вот так и играй!

Я еле успевала вникать во все указания маэстро и торопливо исполнять их. Дело спорилось. Гэндальф одобрительно кивал, слушая, как я играю обновленную и зазвучавшую необыкновенно красиво мелодию.

- Ну вот, с аккордами мы разобрались. Теперь тебе надо придумать вступление к песне. Например, такое…

Маэстро взял гитару. Первый прозвучавший аккорд был похож на горестный вздох. И полилась медленная и щемящая мелодия. Точно плач матери о потерянных детях. Точно стон людей, все еще изнемогающих от векового гнета. «На реках Вавилонских сели мы и заплакали» - вспомнилась мне библейская фраза. Я стала осторожно перебирать струны, пытаясь вторить музыке Маэстро. И почувствовала, что поймала правильную тональность. Две наших гитары, как два голоса, сливались и пели о вечной печали седой Палестины, о слезах, горьких, как воды Мертвого моря, о ветре пустыни, заносящем песком следы древних царств, городов, народов. Странно, я – абсолютно русская девочка - никогда не думала о таких вещах, никогда не мечтала оказаться на израильской земле. Но теперь, словно воочию, видела все эти картины, переживала неизбывную боль целого народа.

Музыка смолкла. Никто не проронил ни слова. Маэстро снова смотрел на меня, как прошлой ночью у костра - с изумлением и радостью.

- Да. Ты все правильно поняла. Так и играй. И тут же воскликнул приказным тоном: - А теперь – марш учить аккомпанемент! И чтобы до вечера – никаких гуляний!

И Гэндальф неодобрительно покосился на Симона. Интересно – кто же это доложил маэстро про нашу ночную прогулку?

- А что, даже на озеро нельзя сходить? – грустно поинтересовалась я, чувствуя, что без привычных уже водных процедур, сейчас просто заползу в палатку и усну. - Можно. Но быстро и только один раз. А потом гитару в руки – и вперед. Ты же понимаешь, что сцена - не костер. И все должно прозвучать достойно. Я согласно кивнула и полезла в палатку за полотенцем. С единственной мыслью, как бы тут без меня приятелю моему не влетело…

Впрочем, волновалась я совершенно зря. Когда я вернулась, Симон и Гэндальф вполне дружелюбно беседовали у костра – судя по интонации. Потому, что слов я не понимала. Язык чем-то неуловимо напоминал немецкий, но был гораздо более певучим. А эти двое, сидевшие спиной ко мне, были похожи сейчас на двух иностранцев, внезапно встретившихся на чужбине. И просто упивавшихся возможностью снова поговорить на родном языке.

Я прошла к палатке, демонстративно не замечая их. Маэстро моментально обернулся, и мне показалось, что в его взгляде промелькнуло некоторое сожаление. Он со вздохом поставил на землю кружку, которую держал в руке, и быстро поднялся.

- Надеюсь, что за девочкой ты присмотришь, Шмуль.

И Гэндальф довольно резво для своего возраста порысачил в сторону Главной Сцены.

- Почему он назвал тебя Шмуль? – изумилась я. – Он что-то знает? Симон смутился. И поковырял палкой горящие поленья. - Почти ничего. Он просто расспрашивал меня о Вальтере. Но так, чтобы никто не понял. Мы говорили на идише. А на нем имя Симон звучит, как Шмуль. А еще он рассказал мне, что его родители – тоже из Белоруссии. Перед самой войной они уехали учиться в Питер. И тем летом не вернулись домой, потому что у бедных студентов просто не нашлось денег на билеты. А если бы они доехали, наверное, тоже лежали бы в каком-нибудь рву, а маэстро так и не появился бы на свет.

Мне тут же пришли на ум щемящие строки:

- Под зеленым ковром травы моя мама теперь лежит. Ей защитой не стал, увы, ненадежный Давидов щит. И кого из своих родных ненароком ни назову: кто стареет в краях иных, кто убитый, лежит во рву.

Господи! Я же не просто ударила по больному! А прямо-таки врезала с размаха! Но зато теперь я знаю – как я буду петь. Не просто представляя того мальчика с фотографии, которому я посвятила эту песню, а зная – кем он мог бы вырасти…

- Ты еще не знаешь, как свищут пули, и того, что маму убьют в июле. Только злые ветры уже подули – жертвы будут принесены. Доживешь ли ты до другого лета? – На простой вопрос не найти ответа. Но душа твоя обитает где-то – и в мои забредает сны... Я смотрю на Неман с горы Замковой. Тень войны, как конь, простучав подковой, растревожит город средневековый, ухмыльнувшись зло на бегу. Я ловлю твой голос в ночном эфире, размышляю вновь о войне и мире, Твердо помню то, что тебе - четыре. И помочь ничем не могу...

В общем, это был не просто успех – взрыв, фурор, катаклизм! Казалось, вся Вселенная перевернулась с ног на голову, а потом вернулась обратно. Причем, далеко не сразу. Когда я закончила петь, над поляной повисла мертвая тишина. А потом - взорвалась криками и овациями.

Я кое-как добрела до лесенки и почти упала в чьи-то заботливые руки.

- Как ты смогла это допеть? И не заплакать? – спросила Лизавета, вытирая слезы. - Она свое отплакала, когда писала, – вздохнул Гэндальф. – Ведь так? - Откуда он знает?- подумала я, постепенно возвращаясь из военного Гродно обратно на фестиваль. И только кивнула ему в ответ.

Диплом мне принесли уже в палатку. Выйти за ним на сцену было выше моих сил. Прошлогодняя поездка к бабушкиной подружке опять накрыла меня с головой. Я вспомнила, какой ужас почувствовала у неприметного здания синагоги. Как неслась, сломя голову куда-то через овраг. Словно пытаясь убежать от Прошлого – чужого, но очень страшного. Как очнулась, сидя в траве у ограды Пятницкой церкви… Тогда я еще ничего не знала – ни о гетто, ни о том, что из синагоги людей увозили прямиком в Треблинку. Потом я прочитаю в интернете об этом все, что найду. И среди прочих скупых материалов, повествующих о Катастрофе, опять увижу ту самую фотографию. И, плача, напишу свое «Посвящение детям Гродно». И целый месяц буду болеть.

Меня и сейчас трясло, как в лихорадке. Не помогло даже то, что Лизавета притащила мне из машины какой-то безумно теплый плед.

- Мда – заварили мы кашу, – грустно произнес Гэндальф и вытащил из кармана фляжку с коньяком. – Не гоже, конечно, молодежь спаивать – но случай исключительный.

И щедро плеснул в кружку золотистого напитка. Я отчаянно помотала головой, пытаясь отказаться. - Заснуть хочешь? – поинтересовался маэстро. – Тогда пей! Я с отвращением сделала несколько глотков и заползла в спальник. В голове тут же зашумело, но на душе немного полегчало. - Так вот зачем люди пьют… – подумала я, проваливаясь в спасительную темноту. И уже не слыша, как Лизавета вполголоса говорит Симону: - Побудь- ка ты сегодня с ней. Страшно мне оставлять эту бедную жертву вдохновения в одиночестве и без присмотра. Я бы сама с ней легла, но больная спина даже раскладушку воспринимает плохо, а с земли я вообще не поднимусь. А мне еще целый день машину вести…

Глава 7 "А бумага кончится – нарисуем жизнь! Пусть она получится, как нарисовали…"

Ночью мне приснился кошмар. Впрочем, сначала все было хорошо. Во сне я шла по красивому старинному городу, похожему и в то же время совсем не похожему на Гродно. Тихие, узкие улочки, маленькие домики с черепичными крышами манили идти все дальше и дальше, словно обещая новую сказку. В какой-то момент дома расступились, и я вышла на главную площадь, где стояла высокая башня с часами. Тень от башни черной прямой чертой пересекала площадь. Внезапно огромные стрелки вздрогнули, и первый удар часов громом разнесся по площади. Мне вдруг стало страшно. Захотелось убежать как можно дальше, но было уже поздно.

На высоких ступеньках, ведущих к подножию башни, появилась знакомая фигура в черном плаще. - Вы разочаровываете меня, Маргарет! – в низком голосе Повелителя Часов прозвучали стальные ноты. Я кинулась в боковую улочку, но золотые пуговицы-часы роем злых ос закружились вокруг меня. Воздух наполнился противным тоненьким звоном, от которого закладывало уши. - Мне скучно, а вы не торопитесь выполнять условия контракта! Вы до сих пор не отправились в Путешествие по Граням! Вам страшно? Повелитель Часов спустился на последнюю ступеньку, презрительно глядя на меня сверху вниз. - Может мне вас подтолкнуть? Я ведь могу сделать и - ТАК!

Он щелкнул пальцами. Солнечный свет погас. Яркие краски летнего дня выцвели. Весь мир вокруг стал серо-черным, как на старой фотографии. Я оглянулась. Повелитель Часов исчез. А вместе с ним исчезли его слуги-пуговицы.

Чужой, притихший серый город окружал меня. Притихший … от страха! Внезапно откуда-то издалека донесся отчаянный женский крик, по соседней улице прогрохотали сапоги, раздалась автоматная очередь, визгливым лаем зашлись собаки… И тогда с ужасающей ясностью, я поняла - куда попала и в какой год!

И, дико закричав, помчалась по знакомым и незнакомым улицам. Добежала до злополучного оврага, но не удержалась на краю и кубарем покатилась вниз. Склоны его вдруг исчезли, и я стала падать в бесконечную бездну, не слыша собственного крика.

Но тут меня словно подхватила чья-то добрая рука. Бережно вынесла из темноты и куда-то опустила. С облегченным вздохом я открыла глаза и в сером рассветном сумраке увидела над собой раскрытую ладонь. Симон сидел рядом, подняв руку, словно заслоняя меня от беды.

- Ты так кричала во сне! Маргоша, с тобой все в порядке? - Страшный сон, - пробормотала я, - Ой, голова болит… И слабость… - Так, а ну иди-ка сюда! Он придвинулся поближе и положил мою несчастную голову себе на колени. – Засыпай, и ничего не бойся! Я рядом! Симон опустил руку и ласково коснулся моих волос. Мне показалось, что от его ладони идет слабое золотистое сияние. И сразу стало так тепло и хорошо. Добрый, светлый сон уже уносил меня. И там не было ни беды, ни горя, а была только тихая, нежная мелодия. - Подберу, когда проснусь, - успела подумать я и заснула.

Когда я открыла глаза, Симона в палатке уже не было. Я побежала к озеру. Мой спаситель, как я и предполагала, уже сидел у воды на знаменитом бревне и весело махал мне рукой. - Ну, как спалось? - Отлично! Голова на месте – это главное. А ты – настоящий волшебник! - Волшебник – Вальтер, – Симон опять посерьезнел. – Это он меня кое-чему научил. - В том числе и с огнем управляться? Я помню твой волшебный пенек. - Да. Он всегда умел договариваться со стихиями. Но сейчас речь не об этом. Что все-таки с тобой случилось этой ночью?

Я быстро пересказала свой сон. При свете дня он уже не казался мне таким жутким. Симон покачал головой. - Похоже, Повелитель Часов так просто от тебя не отстанет. - И что теперь? Я не собираюсь ни в какие путешествия по всяким там мирам! Мне еще экзамены сдавать! Подумаешь, контракт! Мало ли чего глупая девчонка в обиде на жизнь брякнет? Не нужны мне его Дары! Вот!

И я с размаху швырнула проклятую пуговицу в воду. - Боюсь, это не поможет. Сунь опять руку в карман.

Так и есть! Эта золотая дрянь лежала там, как ни в чем не бывало.

- Ой, что же мне делать? – страх охватил меня с прежней силою.

- Прежде всего – не бояться! Помни, что против твоей воли Повелитель не сможет отправить тебя ни в какие миры. Хотя ему, конечно, ничего не стоит снова явиться тебе во сне, чтобы попытаться запугать и заставить слушаться его приказов… - Ага, есть такой термин у юристов «попытка давления на свидетеля». Я попыталась пошутить, но голос прозвучал жалобно. – Он же отправил меня в прошлое в том сне! В то самое страшное прошлое, о котором моя песня… - Но ты проснулась, и страх растаял. Наяву он перед тобой бессилен. - Ничего себе - бессилен! Да я теперь заснуть даже со светом не смогу! Что если он опять явится? - А если он опять явится и начнет тебе угрожать, просто скажи ему: «Время не властно!» На него эта фраза действует, как святая вода на черта. Мне об этом Ларри говорила. - Время не властно! - повторила я. Действительно, была в этих словах какая-то странная сила. – А над чем «не властно»? Симон усмехнулся: - А это ты и сама знаешь…

Я не успела обдумать его слова. Над поляной поплыла знакомая мелодия, доносящаяся с Главной сцены. - Концерт -закрытие начинается. Бежим! И мы помчались к сцене. И там, обнявшись и покачиваясь в такт, пели любимые песни. А потом в небо взлетела гирлянда цветных шаров, и Гэндальф торжественно объявил: - Очередной фестиваль авторской песни на Синих Озерах объявляю закрытым! До новых встреч, друзья!

Я посмотрела на вереницу веселых людей, уходящих от сцены к своим палаткам. И почувствовала, как знакомая тоска опять наваливается на меня. Вот и все. Конец празднику. И сказке – конец! Я плакала на плече Симона так, будто не фестиваль сегодня закончился, а вся моя бестолковая жизнь.

- Эй, там, на корабле! У вас все в порядке? – раздался встревоженный голос, и Гэндальф засунул в палатку лохматую голову. - Не совсем, – грустно вздохнул мальчик, продолжая беспомощно гладить меня по голове. – Синдром отъезда в полный рост. - А ты что – не знаешь, как девушку утешить? - Знаю. Только она – маленькая. И номер не пройдет. - Э-э-э! Господа гусары! А ничего, что девушка здесь? Я задохнулась от возмущения так, что даже на минуту перестала плакать. – А вы при ней такие вопросы обсуждаете! Как это называется?! - Это называется – шоковая терапия. Грубо, зато эффективно. Не сердись, Бобренок! Просто иначе ты бы еще два часа тут рыдала. А сырость разводить ни к чему! И так снаружи дождик накрапывает. Хорошо, хоть закрытие провести успели. Хватит слезы лить. Пошли лучше кофе пить!

День отъезда выдался довольно прохладным и печальным. Небо затянуло сплошной серой дымкой, из которой сыпал мелкий, но достаточно противный дождик. Будто кто-то наверху вспомнил, что еще ни разу не лето, и срочно вернул на место весеннюю погоду. Где-то вдалеке послышался раскат грома.

- Люблю грозу в начале мая, – вздохнула Лизавета с таким выражением на усталом лице, что все дружно в этом усомнились. – Хотя, прожив в Питере всю сознательную жизнь, к дождю можно было бы уже привыкнуть… - А вы из Питера? – вскинулся Симон. – Меня туда не подбросите? - Отчего же не подбросить хорошего человека? Всех подброшу. Тебя – до Питера, маэстро – до паровоза. Бобренка – до города. Она ведь не с тобой едет? - Не со мной. Ей еще экзамены сдавать. А там посмотрим – где ей поступать. Как поется в одной веселой песенке – «а в остальном – возможны варианты». - Песенку – в студию! – улыбнулся Маэстро. – Под нее рюкзак складывать будет веселее. Это только Маргоша может себе позволить приехать на фестиваль с одной гитарой, а я – оброс имуществом. - Приехала-то она с одной – а уезжать-то ей с двумя, – улыбнулась Лизавета. – Или ты, старый ворон, Гран-При зажать решил? - Ох, я старой, голова с дырой! – шутливо запричитал Гэндальф. – Не донес до ребенка главный приз. Симон, тащи гитару из нашей палатки и с моей раскладушки.

Я застыла на лавочке в состоянии полного … остекленения. Мои паршивые одноклассники назвали бы его куда более непечатно, но намного точнее! Гитара, «поступать в Питере» - чудеса пошли косяком! Нет, ну то есть теоретически я знала, что к диплому всегда что-то прилагается. И над тем, что учиться можно не обязательно дома, я тоже думала. И не один раз. Но Питер? Но – гитара?! Да еще из рук Мастера! И лес снова предательски поплыл у меня перед глазами…

- Господи, да что ж она все падает-то! – растерянно бубнил Маэстро, поднимая меня с приятно-прохладной травки. – Вот же тонкая натура! Просто беда с этими девушками! Симон, быстро тащи это чудище вон в те кусты и вылей ей на голову ведро воды! Вода нам здесь уже не нужна, а девочка еще пригодится!

Мы снова ехали по знакомой лесной дороге, но теперь уже в обратном направлении. Лизавета сосредоточено крутила «баранку», Гэндальф в обнимку с гитарой, дремал на переднем сиденье, а мы с Симоном тихо шептались на заднем. - Значит так, смотри, если по очереди потереть каждый камушек – кто-то непременно должен откликнуться. Изначально браслетов было пять: один – у Вальтера, второй – у Командора, третий – у менестреля. Четвертый и пятый были у Ларри и ее возлюбленного. Но эти двое оставили их в Питере, там, где я сейчас живу. То есть, два браслета пока свободны. Я отдам тебе свой, а себе возьму питерский. Мы, конечно, и по интернету можем связаться, но он не всегда под рукой. Мне будет гораздо спокойнее, если эта игрушка постоянно будет с тобой. Вдруг ситуация с Повелителем Часов выйдет из-под контроля? Твою старую гитару я заберу. Чтобы к тебе дома с дурацкими вопросами не приставали. С одной уехала – с одной вернешься. Дабы не нарушать отчетности!

- Ага – улыбнулась я. – Корова рыжая одна! - Вот-вот! Сдаешь экзамены, получаешь аттестат и едешь в Питер. - Какую заманчивую картинку ты рисуешь! – мечтательно вздохнула я и храбро прижалась к его плечу. - Один хороший человек когда-то сказал: «Поэт правит миром». А ты – поэт. Значит, можешь изложить свое Будущее в словах. Как напишешь – так все и будет. - Это Мирзаян сказал, – уточнила Лизавета.

Упс! Интересно, а про Повелителя часов она тоже слышала?

- С Грядущим, деточка, ты потом разберешься. А пока пообещай мне, что проследишь за тем, чтобы маэстро благополучно в паровоз загрузился и домой уехал. А то нам с Симоном лучше на окружную дорогу свернуть. Так что вас я высажу на ближайшей остановке. До города сами доберетесь? Деньги на маршрутку есть? Я утвердительно закивала головой. - Ну, вот и славно! Увидимся еще!

И Лизавета остановила машину. Как – уже все?! А мы даже попрощаться не успели…

- Ты тоже – вылезай, – скомандовал маэстро, обернувшись к Симону. - Пока я буду из машины свои шмотки вытаскивать, успеешь девочку обнять. - Я ей лучше песенку спою. Мальчик смущенно опустил глаза. И под хмурым майским небом снова зазвучали знакомые слова:

- Ну, ладно, ну не плачь ты - ведь нам нельзя отдельно. На соснах, как на мачтах, Огни Святого Эльма. Сотрем друг другу слезы, незримые почти. Тебе еще не поздно на палубу взойти.

Мы сидели на остановке, уставившись в серую пелену дождя, в которой скрылась машина. Рядом шумно толкались какие-то дачники с ведрами и лопатами. - Не поедем мы на маршрутке, – задумчиво сказал Маэстро, покосившись на две наши гитары, свой здоровенный рюкзак и сумку с дисками. – Не хочу инструментом рисковать. Сейчас «собаку» поймаем!

- Какую собаку? – хотела спросить я.

Но не успела. Гэндальф бесстрашно шагнул на дорогу и отчаянно замахал руками. Серая «Ауди» словно по волшебству почти бесшумно остановилась возле него. Маэстро наклонился к опустившемуся стеклу, о чем-то переговорил с водителем и повернулся ко мне. - Что стоишь? Тащи гитары! Быстро! И резво поволок к багажнику свой рюкзак. - Этот способ передвижения, деточка, называется «автостоп», - сказал он, уютно устраиваясь на заднем сиденье. - Очень рекомендую! Правда, годика через три. Пока тебе одной по дорогам лучше не мотаться. Покосился на часы и спросил: - А есть в вашем городе хороший ресторан? Мы бы до поезда там посидели. - Я лучше на вокзале посижу. Потому что в единственно приличном ресторане работает маменькина подружка. И вы даже заказ сделать не успеете, как моя мамаша примчится выяснять – где я подцепила такого … папика.

Последние слова я произнесла почти шепотом. - Что? Все настолько плохо? – растерянно спросил Маэстро. Я только грустно кивнула: - Ага… - А в глаз твоей маменьке никто давать не пробовал? – воинственно поинтересовался водитель, ставший невольным свидетелем нашего разговора. - Не-а. Некому. Папа разбился на машине. Я помолчала и добавила: - Как Вальтер. А бабушка ничем помочь не может. Мамаша бы ее давно выгнала, но квартира – папина. - И бабушка – тоже папина? Я опять кивнула. - Так вот почему ты так плакала, что фестиваль закончился? Из хорошей сказки в печальные будни возвращаться, конечно, тяжело. Кажется, в «Чернильном сердце» сказано, что придуманный мир всегда добрее, чем настоящий. И в нем всегда хочется остаться. Фестиваль был твоим придуманным миром? Так, подожди! Должен же быть какой-то выход! Гэндальф покопался в кармане и достал из него кредитку. - Знаешь, что это такое? - Да. Я с такой карточкой за бабушкиной пенсией хожу. - Забирай! Тут мой гонорар фестивальный. Не так много – но на билет до Питера тебе хватит. Циферки я тебе потом в Контакте напишу – сейчас не вспомню. И не маши на меня руками! Я пока не бедствую – это раз. Ты меня порадовала – это два. Могу я за это как-то тебя отблагодарить? Ну, и в третьих, посоветуй уже хоть какой-нибудь «МакДональдс». Где тут у вас шпионов нет? А то есть хочется смертельно!

Глава 8 "А все кончается, кончается, кончается…"

Московский поезд медленно набрал ход и скрылся на горизонте. И только прощальная улыбка Гэндальфа, казалось, все еще витала над мокрым перроном…

На ум тут же пришли знакомые строчки: «Кому - на север, а мне - налево, и чертыхаюсь я каждый день. Что держит дома меня? Холера, а может, дело, а может, лень». Меня в нашей дыре держали, собственно, две вещи – грядущие экзамены и наличие бабушки. Если бы не они – ехала бы я сейчас на машине в волшебный город Питер сквозь этот майский дождик!

Я вздохнула, постояла на перроне и очень не спеша двинулась в сторону дома. В каком-то фильме про героиню говорили: «еще чуть медленнее, и она пойдет обратно». Вот и я с огромным удовольствием ушла бы сейчас куда-нибудь «обратно»! Что ждет меня дома, я прекрасно представляла – тем более, после почти трехдневного отсутствия…

Впрочем, все оказалось не страшнее, чем обычно. Вопли маменьки, порция ругани, самым приличным в которой было выражение «дрянь подзаборная», слезы бабушки, пытавшейся меня защитить. Все это я перенесла со стоическим молчанием. И только когда маменька, вконец озверев, ринулась к гитаре с криком «Разобью твою чертову балалайку!», я не выдержала. - Только подойди! Я сама ее разобью – об твою голову! Маменька опешила. «Бунт на корабле» - это было что-то новенькое! На этот раз у нее хватило ума не проверять – выполню ли я обещанное. - Идиотка и старая маразматичка! Тьфу! Два сапога пара! – буркнула она и хлопнула дверью своей комнаты.

Наступила долгожданная тишина. Я стояла, прижимая к себе гитару, и думала о том, что это сражение я, кажется, выиграла…

Потом мы долго болтали с бабушкой о прошедшем фестивале. О старых песнях и новых друзьях. Казалось, что от моего рассказа бабушка даже помолодела. Особенно ей понравилось, что в одну из фестивальных ночей мы вспоминали у костра военные песни. - Эх, жаль, что меня там не было! И она запела чуть надтреснутым, но все еще звучным контральто: «На позицию девушка провожала бойца»… В ответ донеслись мощные удары в стенку: - Поспать хоть дайте, певуны-идиоты! Мы хихикнули и продолжили разговор уже шепотом. Бабушке были интересны все подробности фестивальной жизни. Но самая большая часть ее вопросов выпала на долю Симона: - Почему его так зовут? Еврейский мальчик? Где он учится? А о чем вы еще разговаривали?

Она радовалась за меня, но и заметно волновалась. Шутка ли, у любимой внучки «отношения» с мальчиком! - А хороший ли это мальчик? – вот вопрос, который явно беспокоил бабушку. Впрочем, услышав о том, как ответственно Симон выполнял обязанности коменданта лагеря, она немного расслабилась. - Я так рада за тебя, девочка моя! Спасибо тебе, Господи, что свел тебя с такими чудесными людьми!

Наша беседа затянулась далеко за полночь. Потом, как бывало не раз, разговор плавно перешел в воспоминания о том счастливом времени, когда бабушка была молодая, а папа - жив. - Все было бы иначе, если бы Женя был сейчас с нами, - вздыхала она, - Помнишь, Риточка, как он тебе песни пел? А ты уже тогда, хоть и малышка совсем была, подпевала тихонько. Женя смеялся : «Вырастешь, Маргаритка, в консерваторию поступишь!»- В консерваторию! - Бабушка заговорила неожиданно гневно. – В этой Богом забытой дыре даже музыкальной школы нет! Надо было забрать тебя и уехать, когда Жени не стало! - Надо было не позволять папе жениться на ком попало! – грустно подумала я. Но вслух этого, конечно, не сказала. Как и о том, что мне иногда казалось, что на той проклятой машине папа разбился нарочно…

А бабушка все продолжала причитать: - Нет тут у тебя никакого будущего! Куда здесь можно поступить? В кулинарное ПТУ? Я ночи не сплю, голову ломаю, все думаю, как нам жить дальше? - Ты же сама однажды сказала – бежать отсюда надо! – напомнила я. - Ну, мало ли что я сказала. А где жить? А на что? - Это-то как раз не вопрос! У меня в Питере теперь друзья. И поступать там можно куда угодно. Вопрос - как же я тебя брошу? - А зачем меня бросать? Я с тобой поеду! - Ой, бабушка! - А что? Ты будешь учиться, а я найду работу. Я еще не такая старая! Могу присматривать за детьми, мыть полы, в конце концов! Заодно, познакомишь меня с этим твоим Симоном. И бабушка хитро мне подмигнула. Я смутилась. - Бабуля, он не мой… - Твой, твой, я же вижу по глазам! Ты, как о нем говоришь, вся светиться начинаешь! Ох, ладно, заболтались мы, а тебе завтра в школу. Брысь спать!

И опять потянулись серые школьные будни. Сон, еда, учеба, подготовка к экзаменам. Все было бы не так плохо, если бы не мои отношения к точным наукам. Все девять лет я исправно складывала банки с литрами - и в итоге это выросло в большую проблему. И, хотя бабушка договорилась со своей подругой - «математичкой», чтобы та занималась со мной дополнительно, я не знала, чем все это закончится. Теперь после уроков я тащилась на другой конец города, где по три с половиной часа решала задачи. С такой нагрузкой я даже гитару в руки почти не брала.

Маменька притихла, хотя язвить не перестала. Впрочем, это уже не имело никакого значения. Я зубрила формулы и считала дни до отъезда в Питер.

А еще у меня была одна тайна. Тайна, которую я не раскрыла даже бабушке. В редкие свободные часы я убегала в огромный старый парк. Там у меня еще со времен раннего детства был уютный потайной уголок: три большие ракиты, склонившиеся над водой и переплетающие свои кроны так, что получался маленький зеленый грот. С дороги и со стороны аттракционов, разглядеть меня было невозможно. Я садилась на траву, доставала волшебный браслет, и осторожно проводила пальцем по камушку. - Симон… - Маргоша! Рад тебя слышать! Как твои дела? Мы смеялись, рассказывали друг другу, что у кого произошло за это время. - Приезжай скорей! Посмотришь на белые ночи. Слышишь? До меня донесся раскат грома. – Это пушка стреляет на Петропавловке. - Слышу! Здорово! А кто это там вопит? - Питер хочет, чтобы ты скорее приехала. - Питер?! - Ох, да не город Питер! Хотя, он тоже хочет! Дружок мой, Питер, привет тебе передает!

Вот так мы общались, и это было для меня настоящим счастьем. Повелитель Часов, кажется, забыл обо мне, и во снах больше не являлся. Да и я, честно говоря, не вспоминала о нем во всей этой круговерти майских дней. Впрочем, однажды произошел странный случай. Спрятавшись, как всегда, в укромном уголке парка, я потерла камушек: - Симон… Но в ответ раздался незнакомый мужской голос. - Кто это? Кто? – и после паузы – почти что вскрик – Ларри! Ларри, это ты?! Я остолбенела. Не зная, что ответить, я тупо молчала, а незнакомый голос продолжал звать отчаянно, с болью, с надеждой: - Ларри, ответь мне! Скажи хоть что-нибудь! Это ты, Ларри?! - Нет… - чуть слышно выдохнула я - Нет, - голос неизвестного стал глухим и безжизненным. – Конечно, нет… И - тишина. Не понимая, что произошло, я снова потерла камешек. На этот раз Симон отозвался сразу: - Привет, Бобренок! Ну, что там у тебя? Все хорошо? – Не совсем. Слушай, сейчас произошло что-то очень странное… И я торопливо пересказала ему, что случилось. Мой рассказ взволновал Симона. - Рита, опиши, пожалуйста, голос того, кто с тобой говорил.

- Красивый голос, – подумав, ответила я. – Звучный, низкий, с приятной такой хрипотцой. Кажется, про такой говорят - «поставленный голос». - Сомнений нет, это он! - Кто, он? - Менестрель. Он откликнулся на твой зов. Только принял тебя за Ларри. - Один раз меня сравнили с Ларри, теперь вообще спутали с ней, - подумала я. И сказала: - Но он сразу же замолчал, как только я объяснила ему, что он ошибся. - Это не страшно! Теперь мы точно знаем, что он жив. Уже хорошо, – вздохнул Симон - Послушай, Маргоша! Если Патер еще раз отзовется, попробуй с ним поговорить. Скажи, что я жду его в Питере. Мы все его ждем и очень за него беспокоимся! Тут мне захотелось заявить, что я не штатный психолог, чтобы беседовать по душам со взрослыми мужиками, впавшими в депрессию. Особенно в свете моих собственных проблем и печальных отношений с математикой. На фиг мне надо эти ребусы разгадывать? Несчастных и ищущих себя просьба не беспокоить! Но в голосе Симона звучала такая мольба, что я не смогла ему отказать: - Ладно. Постараюсь.

Однако, больше менестрель на связь не выходил. Я даже не могла себе объяснить – почему я злюсь на этого совершенно незнакомого мне Патера? Потому, что Симон о нем беспокоится? Но это вполне нормально – я тоже беспокоюсь о тех, кого люблю. К тому же, у юноши и другие друзья есть. Я же не ревную его к Питеру – «пароходу и человеку»! Тут я похихикала, представив, какая путаница возникает в голове у любого и каждого при слове – Питер. Потом поразмышляла над формулировкой «ревную». Нет, к нашим отношениям это не имеет никакого отношения! – пардон, за тавтологию. Любовь и ревность – это реалии исключительно взрослой жизни. А я – еще маленькая! Пожалуй, мне просто обидно за столь же неизвестную мне Ларри. Наверное, это называется «женская солидарность». Подумать только – четыреста лет любить человека, который не оценил твои чувства! Это просто до ужаса несправедливо! Куда смотрел тот самый Бог, которого любит вспоминать моя бабушка? За любые «косяки» надо отвечать! Маменька, например, уже ответила. Пару дней назад она, по своему обыкновению с кем-то ругаясь, попала под автобус. Теперь отдыхает в больнице со сломанными ногами. И перспективой провести пару лет в инвалидной коляске. Печаль всей нашей жизни – она даже научилась с нами вполне вежливо разговаривать! И нелюбимая свекровь у нее теперь не «старая карга», а «уважаемая Софья Михайловна». Бабушку, правда, эта внезапная метаморфоза совершенно не радует. Потому что ехать в Питер вдвоем у нас уже не получится. Но, может, оно и к лучшему? Я же не знаю – где и когда меня накроет моим подписанным контрактом? Да и пожить самостоятельно уж очень хочется…

Может, это и нехорошо – не сочувствовать собственной мамаше. Но когда тебе пятнадцать лет ездят по ушам на предмет – «всю-то жизнь ты мне испоганила», с сочувствием возникают некоторые проблемы. И получается, как в том анекдоте: «Я не злопамятный. Просто злой. И память у меня хорошая»…

Впрочем, разводить глубокую философию на мелких местах темы дочерней любви скоро стало некогда. Потому что начались экзамены. И злополучную математику я доблестно написала на «двойку». Это был конец! Если не сказать хуже! Я порыдала в школьном туалете, параллельно размышляя над тем, что лучше: утопиться в ближнем пруду или спрыгнуть с крыши нашей единственной высотки? Но, так и не определившись, решила пойти домой. - Бобровская! Ну-ка зайди ко мне! – крикнула директриса, когда я мышкой попыталась прошмыгнуть мимо ее кабинета. Неодобрительно глядя на меня из-под толстых очков, наша «вторая мама» (с которой мне повезло приблизительно так же, как и с первой) неожиданно спросила: - Чем это ты таким занимаешься, что мне из Департамента Образования насчет тебя звонят? С просьбой – «отнестись к талантливой девочке с пониманием»?

Я приросла к полу. Тень Гэндальфа, как улыбка Чеширского Кота, на минуту повисла в воздухе и тут же растаяла. Я замялась, не зная, что ответить.

- Завтра придешь свою математику переписывать! Только, чтобы в десятом классе я тебя не видела! Сдаешь экзамены и забираешь документы!

Ну, не говорить же ей, что разлука выйдет без печали?

Вручение аттестатов и последний звонок прошли скромно: класс спел несколько песен, кое-кто прочитал стихи, а потом директриса поздравила нас с окончанием девятого класса.

Билеты на поезд к тому времени были давно куплены, вещи сложены в рюкзак. На душе у меня царило «чемоданное настроение». Накануне отъезда я, по настоятельной просьбе бабушки, зашла в больницу проведать маменьку. Она пребывала в относительно благодушном настроении, пожелала мне счастливого пути, но не забыла добавить: « Смотри там, не загуляй! А то ведь – на порог не пущу!» Так я и рассталась с ней, надеясь, что больше никогда не увижу.

Из больницы я отправилась гулять по городу, зашла в любимый парк, постояла на древнем крепостном валу. В голове у меня все время крутились крапивинские стихи: - С нашим домом прощаюсь сегодня я очень надолго. Я уйду на заре, и меня не дозваться с утра. Слышишь, бакен-ревун на мели воет голосом волка? Это ветер пошел… Помоги мне осилить мой страх.

Страха, впрочем, не было. Была легкая грусть, которую принято называть «светлой», и была радость пополам с уверенностью в том, что там, в незнакомом и прекрасном северном городе я начну жить по-настоящему! Герой книги, в которой было это стихотворение, мечтал, что вернется домой. Я же твердо знала, что покидаю свой город навсегда. И нисколько об этом не жалела.

И вот – наконец - поезд, вокзал, перрон. В стуке вагонных колес, я отчетливо услышала зов Дороги. Гитара за спиной тут же отозвалась струнным звоном. Бабушка обняла меня: - Будь счастлива, моя девочка! Передай привет Симону от меня! - и озорно подмигнула на прощание.

Качнулись за вагонным окном дома, поплыли деревья, привокзальные ларьки. Поезд уносил меня в неизвестные края, навстречу новой жизни, новым друзьям и новым приключениям.

Дома, на письменном столе остался лежать томик Бродского, раскрытый на строчках:

«Прощай, позабудь и не обессудь, а письма сожги, как мост. Да будет мужественным твой путь, да будет он прям и прост. Да будет во мгле для тебя гореть звездная мишура, да будет удача ладони греть у твоего костра…. Да будет могуч и прекрасен бой, гремящий в твоей груди. Я счастлив за тех, которым с тобой может быть по пути»

ЧАСТЬ 2. "Симон" Глава 1. "Есть дорога на север - и то, что предрешено"

Мысль о том, что Грядущее можно переписать, не давала мне покоя. Слова Мирзаяна о том, что «поэт правит миром», я запомнил хорошо. Но, я-то, черт возьми, ни разу не поэт! И что мне делать с Маргошиным грядущим, представлял плохо. Нет, ну с обычной частью ее жизни все более-менее понятно. Приедет, поступит. И свой Мухосранск с безумной маменькой забудет, как страшный сон. Хотя и с этим возникли определенные проблемы. Когда Джим узнал, что Маргоша приедет и будет жить у нас, он орал на меня, как атомоход в тумане. - Нет, ты соображаешь – что делаешь? Девочке пятнадцать лет! А ты тащишь ее к нам! Три взрослых мужика – и ребенок! Мы тут сами живем на абсолютно птичьих правах – без документов и не понятно на что. В любой момент можем оказаться на улице, а то и в «ментовке». Потом объясни, попробуй – что она в нашем обществе делала! И вообще – можно ли вмешиваться в чужую жизнь, если тебя об этом не просят? Тебя история с Патером ничему не научила? Ларри, конечно, хотела, как лучше – но вышло-то как всегда! - Зато все мы живы – благодаря Ларри. И что-то я не помню, чтобы тебя что-то не устраивало, пока она была в наличии… - А я мог ей озвучить вариант под названием «не устраивало»? Даже, если меня тошнило от пиратов!

Питер с интересом слушал наши вопли – представляя ситуацию в лицах, и тихо ржал. Ну, он-то в данной истории был не самый пострадавший. Все-таки матушка его берегла и по возможности баловала. Да и компания, в которой он вырос, полностью искупала его терзания в Отражениях. Да, и не очень-то он о них помнил. А в Небесном лесу ему было хорошо. - Джим, не ори! Что за беда, если девочка у нас какое-то время поживет? Мы же все равно собирались с тобой уезжать на регату. А вдвоем они как-нибудь не пропадут. Симон концертами кое- что зарабатывает. - Концертами! Лето же – сезон закончился. - Ну, и что? В переходе петь будет. У Гостиного двора, например. У него там уже и публика своя, да, Симон? Я кивнул. Материальная часть вопроса меня беспокоила меньше всего. Как и Маргошино поступление. Надо будет только с общежитием для нее быстренько разобраться. А вот дела потусторонние… Рассказать юношам про Повелителя Часов я просто не успел. А теперь и не мог. Джим и так на меня наехал. А уж за Повелителя бы просто придушил. Оно и понятно: всеми этими волшебными делами юноша был сыт по горло. К тому же, Ларри и Павел так и не объявились в Небесном лесу – хотя прошло уже несколько лет. Да, и Патер тоже пропал. И все за них волновались.

Проще всех было Питеру. Родителей, как известно, не выбирают. И он никого из них не осуждал. Просто любил, как мог. И принимал такими, какими они были. А Джим всю жизнь косил на Патера «лиловым глазом». Прекрасно понимая, что Ларри счастлива своей любовью не была. И только я все время метался между ними – понимая, что всем обязан им обоим. Но предательская мысль, что Патер таки огреб по грехам своим, меня время от времени посещала…

И еще я тосковал по Приюту. В общем-то, он был моим домом. Единственным домом. Настоящего я не помнил, а недолгое свое пиратство вообще старался не вспоминать. И дело даже не в том, что меня там били все, кому не лень. Выгрести затрещину случалось и от Павла. Но это была совсем другая затрещина. Относился-то он ко мне по-человечески…А то, что в Приюте приходилось работать с утра до ночи – так ведь не мне одному. Я вспомнил, как Павел отобрал у меня метлу в зале Большого совета, и в груди у меня защемило.

В растрепанных чувствах я не заметил, что шагнул на дорогу, даже не взглянув на светофор. Последнее, что я услышал, был скрип тормозов и истошный женский крик: - Симо-о-он!!!

- Дьявольщина! – сказал знакомый голос. – А что, подняться наверх по Лестнице настолько в лом? Если уж так соскучился? И вообще – ты бы уж определился, наконец, Туда или Обратно! - Я определился, – моментально ответил я. – Обратно, пожалуйста. - В таком случае – чего ты тут разлегся? Там внизу из-за тебя такой крик стоит, что у меня даже здесь уши закладывает. Как тебя под машину-то занесло? - Простите меня за беспокойство, Госпожа! Я просто задумался…

- Задумался! О чем таком можно думать в твоем-то возрасте? Я улыбнулся и попытался встать. - Ну, не такой уж я мелкий – если плавал с самим Энрикесом! А размышлял я о странностях бытия. И о том, что такое дом. Видимо, я тоскую по Приюту. И по Ларри с Павлом. Вы не скажете – они вернулись? - Нет. Не вернулись. Шляются где-то в Отражениях. И, по правде говоря, я не спешу их увидеть. Да, и ты мне здесь не нужен. Проваливай, давай, пока я не передумала! И учти, в следующий раз я тебя так просто не отпущу!

Я не стал с ней спорить и напоминать об особенностях подаренного мне Бессмертия. Просто поцеловал край ее платья, откланялся и открыл глаза…

- Господи, Симон, ты жив! Как ты меня напугал! Зареванная Лизавета сидела рядом со мной на асфальте и то смеялась, то снова принималась рыдать. Хорошо, что переулок, в котором она меня сбила, был не столь многолюден, и зевак собралось не слишком много. И ментов, по счастью, вызвать никто еще не успел. А значит, надо было брать ситуацию в свои руки. Я убедил народ в том, что ничего страшного не случилось, женщина не виновата, а я – сам дурак. Засунул даму на водительское место, плюхнулся рядом и скомандовал: - Сматываемся! Самое смешное, что Лизавета мгновенно меня послушалась и с места происшествия быстренько испарилась. Плакать она так и не перестала, но руками делала все, что положено. Через пару кварталов она остановила машину, вытащила из багажника бутылку с водой, привела себя в товарный вид и начала забивать в навигатор какой-то адрес. - И куда это мы собираемся? – поинтересовался я, чувствуя, что прогулка мне ничем хорошим не грозит. - В больницу, куда же еще? Должна же я убедиться, что с тобой и, правда, все в порядке. - Не надо никакой больницы! Подумаешь, об асфальт башкой приложился – беда какая! - Вот там и разберутся: беда или не беда. Чего ты упираешься-то, деточка?

Объяснить ей, что живу я в Питере – да и вообще в Нижнем Мире не вполне легально, я пока не мог. Как и то, что кроме злополучного удара у меня была остановка сердца. И кто его мне включил – рассказывать было бесполезно. Поэтому отмазку я придумал моментально.

- Да не могу я в больницу! Туда на месяц запихнут – не иначе. А ко мне Маргоша послезавтра приезжает. И куда она денется – одна в городе? - Ну, а хотя бы ко мне домой ты можешь поехать? Чтобы я за тобой денек понаблюдала: так ли все замечательно, как ты мне врешь.

Я хмыкнул и согласился. Выбора-то все равно не было…

Лизавета жила в старом доходном доме на Васильевском острове. Когда-то вся большая квартира принадлежала ее семье. А сейчас это была обычная коммуналка с десятком звонков на входной двери.

- Заходи, не стесняйся! Мы тут одни – бабушки уже по деревням разбежались. А единственные молодые соседи укатили в Финку на целый месяц. Так что спрашивать, кто ты и откуда, абсолютно некому. Я тебе сейчас на диване постелю – со стукнутой головой лучше не шутить. А потом покормлю чем-нибудь вкусным: мне тут друзья натащили всякого на день рожденья. А мне это одной за месяц не съесть…

Мы жевали какую-то безумно копченую колбасу, по очереди ныряя в большую кастрюлю с салатом. И вспоминали прошедший фестиваль. Я рассказывал ей про Маргошины планы учиться в Питере. А Лизавета прикидывала, что и про какой колледж она знает. А потом встала с дивана, на котором мы пировали, и полезла в старинный шкафчик. - Все-таки не могу до конца успокоиться! Придется накатить рюмочку за твое чудесное спасение - Почему – чудесное? – сдуру поинтересовался я, лениво ковыряя ложкой остатки салата. - Ну, ты уж совсем идиоткой-то меня не считай - я живого человека от мертвого отличить могу! И Лизавета грустно покосилась на портрет человека в военной форме, висевший над диваном. - Сын, наверное – подумал я, узнавая лизаветины глаза на чужом молодом лице.

Врать под этим портретом было как-то не комильфо. К тому же - кто потом помешает мне отпереться, ежели Лизавета кинется в «дурку» звонить? Последствия удара головой и все такое...

- Так что, давай, рассказывай все, как есть, таинственный юноша! – Лизавета с грустной улыбкой вертела рюмку в руках. – А может …того… за компанию?

- Наливай…те! Тебе, то есть вам, с какого места рассказывать?

- С самого начала, если можно… Деточка, а тебе не многовато будет?

Я усмехнулся. Да уж, не видела Лизавета лихие пиратские кутежи. И Маргоша не видела, к счастью, конечно. Чего греха таить, «веселое» было времечко.

- Не многовато, в самый раз! Хотя рассказ долгий, и водки может не хватить. - Ты смотри, какая у нас фестивальная молодежь пошла… опытная! За пойло не волнуйся, этого добра у нас полно. Лишь бы у тебя сил хватило…

Сил, как ни странно хватило. Я начал с Серебряного флота и закончил последним разговором с Госпожой. Лизавета слушала очень внимательно, но почти не выражая удивления. - Знаешь, я еще на фестивале поняла, что вы – не обычные дети. А уж, когда в машине услышала про Повелителя Часов… Да, тяжко пришлось девочке. Вот что, привози-ка ты ее ко мне. Джим все-таки прав насчет взрослых мужиков и вашего весьма неопределенного статуса. Я все равно одна здесь живу. Ну, побегаете друг к другу с Васьки на Невский – оно здоровью полезно. А у нее проблем с жильем не будет. Ни сейчас, ни потом. Мне эти комнатушки некому оставить – Юрка жениться не успел… И она укоризненно посмотрела на портрет. Потом вздохнула и спросила: - А в Приют, правда, можно подняться? - Можно. Пять тыщ ступеней - и мы у цели. Я даже могу попросить Командора что-нибудь про вашего сына узнать. Оптимально, конечно, было бы о нем у Смерти поинтересоваться – но боюсь, она меня пока видеть не захочет. Как-то не слишком уважительно мы все с Бессмертием обращаемся – и ее это бесит. - А как ты попросишь? - У меня же браслет есть – созвонимся – улыбнулся я. – А сейчас попробуем поспать хоть немного. У меня всего день остался на то, чтобы обратно в себя вернуться. А поезд, на минуточку, еще и на Ладожский приезжает. Я там и на трезвую-то голову вечно теряюсь. А уж на битую и пьяную – вообще ничего не найду. - Не волнуйся! Я тебя отвезу. И вместе все найдем. Ты номер поезда помнишь? - Помню, сто шестнадцатый, – ответил я, проваливаясь то ли в сон, то ли в забытье…

Видимо, я бредил. Потому, что испанская эскадра опять неслась навстречу флагманскому «Амстердаму» по ослепительно синему океану. Дым от выстрелов был похож на огромные облака сахарной ваты, медленно и торжественно плывущие над водной гладью. Снаряды безжалостно рвали паруса, а сломанная мачта снова падала на меня, не давая возможности увернуться. А старина Гиббс не успевал меня оттолкнуть… - В Отраженья не ходи, - гаденько хихикал Повелитель Часов и крался за Ларри и Павлом по подземному ходу гатчинского дворца... А проклятые золотые пуговицы падали мне на грудь, не давая свободно вздохнуть... Командор сидел в каморке за стойкой, штопал старый клетчатый передник и мурлыкал под нос еврейскую колыбельную. В какой-то момент он поднял на меня глаза и задумчиво спросил: - Почему свеча в моей комнате все время гаснет? - Потому, что я думаю о тебе, – машинально ответил я и очнулся.

Теплое июньское солнышко упрямо пробиралось сквозь задернутые шторы и обещало погожий день. Лизавета мирно похрапывала в соседней комнате.А молодой военный неодобрительно поглядывал на меня с портрета. Батарея пустых бутылок, стоящих на полу рядом с диваном его явно не радовала.

- Ща уберу! Больше не повторится, чесслово! – шепотом сказал я ему и осторожно попытался встать.

Голова болела не по-деццки. То ли от выпитого, то ли от вчерашней внезапной встречи с дорожным покрытием. Но ноги все-таки слушались. И медленно, но верно привели меня на большую кухню к маленькому лизаветиному холодильнику. Слава Богу, ледяная минералка возвращает к жизни очень быстро. Я тихо повертел в руках бутылку, размышляя – не добавить ли к ней столь же холодный душ, но ничего не успел для себя решить. Потому, что камешки на браслете замерцали и взволнованный голос позвал меня: - Шмуль! - Привет, Вальтер! Рад тебя слышать. Что-то случилось? - Это я у тебя хотел бы узнать – что случилось? Почему Гиббс клянется, что видел тебя на «Голландце»? - Он меня на «Амстердаме» видел – похоже, что нам один сон приснился. - То есть, все в порядке? Ты жив? - Вполне себе. Хотя вчера бы я так уверенно не сказал. Но Госпожа приказала исчезнуть – и я вернулся. Кстати, Ларри и Павел так и не появились пока Наверху. Их пока по Отражениям носит. - Я знаю. Патер отозвался. Жаловался, что встретил Павла, а он прошел мимо него, как тень отца Гамлета. Еле убедил менестреля, что тут ничего личного. А тебе, мой дружок, я бы с удовольствием дал по шее! Дабы напомнить о бренности бытия. - Я, Вальтер, так по тебе скучаю, что согласился бы на любую трепку – лишь бы повидаться… - Я тоже тебя люблю, – засмеялся капитан «Летучего Голландца», - но видеть в команде пока не хочу. Ты хорошо это запомнил? - Я тебя услышал, – вздохнул я, глядя на то, как гаснут зеленые камешки.

За спиной у меня тоже вздохнули. Я обернулся. Лизавета молча стояла на пороге кухни, прислонившись к косяку и печально на меня смотрела. - Теперь ты, то есть вы, то есть ты, веришь, что я не псих? - Конечно, верю! И давай уже окончательно перейдем на «ты». Все ж ты из наших, из Поющих. А у нас «вы» только Городницкому принято говорить. - «Крокодилы, пальмы, баобабы и жена французского посла», - вспомнил я наш давний разговор с Ларри и улыбнулся. - Шел бы ты на диван, крокодил несчастный, а то выглядишь паршиво. Испугаешь завтра подружку. - Это вряд ли. Она на радостях не заметит. Да и отлежаться я успею. Поезд только в обед приходит. А от тебя на машине минут сорок всего. Держи минералку – освежает. А я в душ нырну – и тут же лягу. И можно опять есть, пить и разговаривать. Хотя нет, пить, пожалуй, хватит. Нам же ехать. - А если кофе? Свежесваренный. С бальзамчиком. Рижским. Как? - О, сколь вы коварны, Елизавета Петровна! – пафосным тоном оперетточного соблазнителя воскликнул я. – Кто ж от такого откажется? Вари!

Глава 2. "Раз словечко, два словечко…"

Мы пили кофе и болтали о всякой всячине.

- А скажи – почему ты выглядишь на семнадцать лет, а рассуждаешь, как взрослый мужчина? - Так я и есть – взрослый. Лет-то мне, сколько на самом деле? И рос я не в благословенном Питере, а на пиратском судне да в кабацком окружении. А выглядит каждый из нас на тот возраст, на который он себя ощущает. Вон Ларри Командор вообще пацанкой дразнил. Хотя кто из них старше - всем было хорошо известно. Если бы ее поставить рядом с Джимом никто бы и за миллион долларов не сказал, что она – его бабка. Ее и теткой-то назвать было трудно.

- А почему в вашем кабаке народ так беспредельничал? Пьянка, девочки… - Ну, я так понимаю, что кабак был чем-то вроде фильтрационного лагеря. Смерть смотрела – кто на что горазд? И делала выводы. Не каждый ведь потом поднимался в Небесный лес. Основная масса куда-то пропадала.Как там восточные мудрецы говорили: хочешь узнать человека – задень его. Человек – сосуд. Чем он заполнен – то и выплеснется. Хотя некоторым все прощалось. За прежние заслуги. Да и беспредел этот видно Госпоже душу тешил: Ларри ведь приходилось всей этой шантрапе прислуживать – и молчать в тряпочку. С ее-то капитанским прошлым! Значит, такая была плата за возможность построить Приют. Или месть за бессмертный статус. И за Ключи Времени, которыми Ларри владела. - Но она же отдала Бессмертие! - Так она и Приют отдала. Когда посчитала, что ее миссия во всех мирах выполнена. - Наверное, Смерть испытала «чувство глубокого удовлетворения»? - Не заметил. Судя по вчерашнему разговору, она все еще злится на нашу пиратку. - К вопросу о вчерашнем разговоре – может, ты все-таки поедешь в больницу? Я могу договориться со своими друзьями, и документов у тебя не спросят. Хоть томограмму сделаем. Голова все ж таки не парный орган. И не лишний. - Щаз! Ты в курсе, сколько это стоит? Да и зачем? Я же бессмертен – и, значит, автоматически здоров. - А с виду и не скажешь. Морда лица у тебя до сих пор зеленая… - Это потому, что мы пили вчера абсент. А он – зеленый. Вот я и соответствую. И снаружи, и изнутри. - Ну, да – пили вместе, а расцветка у нас почему-то разная. - Да не парься ты! Все пройдет! Мне и так неудобно, что я на твою голову свалился. И тебе приходится со мной нянчиться. - Ты, гадюка, не на голову свалился, а под колеса! И, если бы не твои странные игры со смертью, сидеть бы мне в Крестах. - Но ведь обошлось? И вообще от этого ДТП всем только польза. И Юрку я твоего обязательно найду, и Маргоша у тебя поживет. Хотя, если честно, я не очень понимаю, почему ей нельзя жить со мной? Никто ж про это не узнает и мамаше не доложит. Наша квартира скрыта от чужих глаз во времени и пространстве. - Потому, что вы с ней два одиноких сердца. И в какой-то далеко не самый прекрасный момент и в самом деле начнете жить вместе. А это ни к чему! - Я похож на идиота? Или на маньяка? Я что – не помню, сколько ей лет?

- На идиота ты не похож. И на маньяка – тоже. Но поверь мне на слово – беды таких вот девочек я знаю очень хорошо. Сама в детском доме росла. - Как в детском доме? Ты же говорила, что это квартира твоей семьи. - Квартира – да. А семьи не осталось. Помнишь, лет тридцать пять назад самолет взорвали? Хотя, откуда тебе такое помнить – тебя тут не было… В общем, через этих террористов я в десять лет одна осталась. И все искала – кто бы меня утешил? В итоге Юрку родила сразу после выпускного… - А отец его куда делся? - Ушел в плавание и не вернулся. Он даже не узнал, что он отец. - Как все у вас печально. Про сына я даже спрашивать не буду! - Да уж, давай об этом в другой раз. И так голова кругом идет от всего, что я от тебя услышала…

Ладожский вокзал привычно оглушил меня шумом и суетой, ослепил сверканием стекла и бетона. Людской поток торопливо тек по перрону. Я напряженно вглядывался в толпу и, наконец, различил знакомую хрупкую фигурку в клетчатой рубашке. - Симон! Маргоша бежала ко мне навстречу, ветер трепал пряди рыжеватых волос, гитара колотилась за плечами. - Привет! Я доехала! Как я рада! Синие глаза девочки лучились счастьем. Маргоша порывисто, по-детски, обняла меня. Я осторожно ответил ей тем же. И, чувствуя, какое-то странное волнение, понял: Лизавета была права, насчет двух одиноких сердец. - А где же твои вещи, путешественница? – шутливо спросил я, стараясь не выдать внезапно нахлынувших чувств. – Ты что же - и в Питер с одной гитарой приехала?! - Не с одной. Тут где-то был дядечка… - Вот ваш рюкзак, девушка, - подошедший пожилой мужчина протянул Маргоше ее вещи. - Ну, я вижу, что передаю вас в надежные руки.

И, подмигнув мне, мужчина удалился. Маргоша помахала ему вслед.

- Мне повезло с попутчиками по купе. Знаешь, я же редко уезжала так далеко от дома. Только с бабушкой в Севастополь и Гродно. А одна – вообще никогда. Дорога длинная, я пела песни. Даже из других вагонов приходили слушать. Ой, а природа тут совсем другая. Я никогда не видела таких огромных елей!

Пока Маргоша торопливо пересказывала мне дорожные впечатления, мы успели выйти из здания вокзала. Увидев Лизавету, девочка восторженно взвизгнула и чуть не повисла у нее на шее. - Ох, осторожней, спина! – Лизавета рассмеялась и погладила Маргошу по растрепавшимся волосам. - Я тоже рада видеть тебя, Бобренок! - А куда мы сейчас поедем? На Угол Невского и Большой Морской? Я чуть напрягся. Но Лизавета спокойно ответила: - Нет. Мы с Симоном посовещались и решили, что вчетвером в одной комнате вам будет тесновато. Так что, поживешь пока у меня. Маргоша согласно кивнула, но все же протянула жалобным тоном: - Ну, во-от, а я так мечтала увидеть Невский. - Ты его еще увидишь! И многое другое! – решительно вмешался я. - Так что – выше нос! - Он у меня и так курносый! - Да, ладно! Очень даже хорошенький! – Лизавета вела машину, объезжая пробки, но это не мешало ей участвовать в разговоре. – Только все экскурсии - потом. Сейчас обедать и отдыхать!

Все дорогу Маргоша не отлипала от окна. - Красота какая! Ой, что это за дворец? Какой мост интересный! Нева!!! Ой! Собор! Это Исаакий? Купола золотые…

А когда мы въехали на Васильевский, Маргоша вдруг, увидев что-то в окне, тихо ахнула и замахала руками. - Там, там… Вы видели? Настоящий готический шпиль! Это замок? - Это храм святого Михаила. - Пожалуйста, давайте повернем обратно! Я никогда не видела готического собора. Лизавета только вздохнула. А я улыбнулся, вспомнив свое первое появление в Питере. Да, реакции на окружающее у меня были, примерно, такие же. Когда мы, наконец, поднялись к Лизаветиной двери с целой кучей звонков, Маргоша и тут нашла, чем восхититься: - Настоящая питерская коммуналка! Я читала о таких! - Вот и поживешь здесь, сравнишь литературу с реальностью. Так, Бобренок, вот твой угол, вот твой диванчик. Распаковывайся!Симон, марш на кухню, поможешь мне готовить ужин.

За ужином речь, конечно, зашла о будущем Маргоши. - В Педунивер имени Герцена тебе пока рановато. Девятый класс – не одиннадцатый, – рассуждала Лизавета. – А вот в какой-нибудь колледж – вполне реально. Я расспрошу своих друзей в преподавательской среде, что-нибудь да подвернется. Маргоша сонно кивала. Заметив это, я встал из-за стола. - Так, как говорится, дорогие гости, не надоели ли вам хозяева? Маргоша, иди- ка спать. Завтра у нас будет интересный день! - Я увижу Питер! – девочка сладко зевнула и поплелась к дивану. - Спокойной всем ночи! - Я тебе, пожалуй, такси вызову, – сказала Лизавета, когда мы остались одни. – Гулять по Ваське ночью – не самое безопасное занятие. - Не стоит. Мне сейчас полезнее прогуляться. Чтобы дурь повыветрилась. Знаешь, - я помолчал. - Ты была права насчет двух одиноких сердец. Лизавета охнула и, покосившись на спящую Маргошу, испуганно прикрыла рот ладонью. - Это не дурь, мой бедный мальчик, это беда! – сказала она шепотом. - Не волнуйся! Я – справлюсь. Лишь бы девочку тем же не накрыло. Впрочем, у меня будет совершенно бесподобный конкурент по имени Санкт- Петербург. Будем надеяться, что любовь к городу окажется сильнее… - Хороший конкурент! – улыбнулась Лизавета. – Ладно, беги, Симон, пока мосты не развели. Позвони мне потом на трубу, что ты добрался.

Город в этот день был немыслимо прекрасен. Солнце светило не по-питерски ярко, сверкая на куполах соборов, играя веселыми бликами в невских волнах. Парки с нежно-зеленой весенней листвой казались нарисованными прозрачной акварелью. Старые дворцы приосанились, выставив напоказ мрамор и лепное золото барокко, словно обедневшие, но хранящие достоинство аристократы. Даже мутная вода каналов, была пронизана солнечными нитями.

Маргоша то шла не спеша, восхищенно вбирая широко распахнутыми глазами, все это великолепие, то вдруг принималась бежать, увидев за поворотом необычную скульптуру, изгиб моста или причудливую мозаику на фасаде дома. А то останавливалась и вдруг начинала кружиться на месте, запрокинув голову и глядя в небо. И тогда мне казалось, что девочка танцует вместе с Городом какой-то удивительный танец. Может быть, тот самый вальс из песни Дольского:

Удивительный вальс мне сыграл Ленинград без рояля и скрипок, без нот и без слов. Удивительный вальс танцевал Летний сад, удивительный вальс из осенних балов... В удивительном вальсе кружились дома, и старинные храмы несли купола, И на лучших страницах раскрылись тома, и звонили беззвучные колокола…

И все это было на самом деле! Город кружился перед нами, как волшебный кристалл с множеством чудесных граней. Маргоша шептала что-то, гладила тонкими пальцами стены домов. Она и Город вели между собой таинственный диалог, понятный, наверное, только поэтам. Я не вмешивался в их разговор. Просто шел рядом с ней и молил небеса защитить эту открытую чистую душу от любого зла. И от моей любви – тоже…

Глава 3. "Я люблю этот город, знакомый до слез…"

Обратно к Лизавете мы приплелись, чуть живые. Маргоша с тоской посмотрела на лестницу и со вздохом поставила ногу на первую ступеньку. Оно и понятно - пятый питерский этаж это, как минимум, седьмой общечеловеческий, а то и восьмой. - И так – каждый день? – с некоторым ужасом спросило провинциальное дитя, всю жизнь прожившее на втором. – А на Невском у тебя что? - На Невском – те же Фаберже, – рассмеялся я. – Каморка под самой крышей. И подхватил ее на руки. Бедный, замученный экскурсиями ребенок, даже не возражал. Только обнял меня за шею. И мы медленно начали подниматься…

Лизавета открыла нам дверь с совершенно квадратными глазами: - Ты, что – так и волок эту святую дароносицу все пять этажей? С твоим-то здоровьем? - А что не так со здоровьем? – испуганно спросила Маргоша, выбираясь из моих объятий. - Нормально все! Елизавета Петровна шутит – намекая на то, что с головой у меня не все в порядке. - Почему? - Потому что в нашем веке никто никого на руках уже не носит. - И напрасно, – вздохнула девочка. – Мне понравилось.

И все рассмеялись.

- Так, дорогие мои сумасшедшие, давайте обедать. А то завтра до Невского не доползете. Симон, тащи с плиты кастрюлю. Бобренок, доставай тарелки. И – натягивайтесь, натягивайтесь!

Мы дружно «натянулись». Потом повторили. Потом замерли за столом в состоянии полного блаженства. - Раньше я думала, что умею готовить – тихо сказала Маргоша. – Но такого борща мне в жизни не сварить… - Да ладно, не велика премудрость! Научу тебя – это ж не стихи писать! При слове «стихи» девочка озабоченно нахмурилась и потянулась к своему рюкзаку. - А можно я тут одна посижу? Минут пятнадцать? - Конечно! Мы пока посуду помоем. Симон, волоки все обратно!

Я прихватил со стола изрядно опустевшую кастрюлю и выдвинулся на кухню. Лизавета притащила тарелки, закрыла за собой дверь и замахнулась на меня тряпкой. - И что ты делаешь, гусар паршивый? Обязательно надо было выпендриться? Пожалел бы девочку! - Она устала, – вздохнул я. – И я пожалел. - Ты мозги ей пудришь! И понравиться хочешь! А что обещал? - Да ничего я не пудрю! Просто не бросил человека в трудной жизненной ситуации. Я бы и тебя донес, если что… То есть вас. Блин! Я теперь все время боюсь сказать «ты» при Маргоше! Явно мы с брудершафтом поспешили… - Это не самое страшное. Лучше обещай, что ничего подобного ты больше делать не будешь. Это опасно для сердца – причем во всех смыслах! - Мы не знали друг друга до этого лета, мы болтались по свету, земле и воде, – внезапно замурлыкало радио.

От неожиданности я даже выронил тарелку, и она с грохотом разбилась на несколько кусков. - Что это вы тут посуду бьете? – спросила Маргоша, появляясь на кухне с блокнотом в руках. - Да так – руки у кого-то не оттуда растут! Теперь стану кормить его как кота - из железной миски. Как это он еще кастрюлю не грохнул? - Кастрюля, Елизавета Петровна, это святое. А на миску я согласен. И вообще – не царское это дело посуду мыть! Вот ежели вам чего подвинуть или прибить…. - Прибить я и сама могу неплохо. Причем всех и за все. А насчет «подвинуть» я подумаю. А сейчас пошли Бобренка слушать. Нас ведь девочка для этого позвать хотела? Мы вернулись в комнату и чинно сели на диван, как настоящие зрители. Маргоша смущенно покачала головой и потянулась к гитаре. - Я тут сочинила кое-что... Конечно, писать о Петербурге после великих поэтов... Короче, сложно это. Но вот после нашей с Симоном прогулки такое написалось...

И она запела чистым звенящим голосом:

Над мозаикою крыш в золотом стеклянном шаре полетим со мной, малыш, бросив тень на тротуаре. Наши тени сохранит мутное стекло канала Среди скользких серых плит, где их спрятано немало. И откроет Город нам музыкальную шкатулку четкой вереницей гамм из шагов под аркой гулких. Площадь на семи ветрах, а над ней - звучанье хора, и калейдоскоп в руках у шального дирижера. В такт мелодии взмахнет радугою острых граней, вовлечет в водоворот арок, стен, мостов и зданий. И не вырваться уже! Пусть полет наш вечно длится в этом сладком мираже, где ожили книг страницы. Бесконечный карнавал, смена дат, веков и стилей, серпантин, что обмотал шпагу золотого шпиля. Балаганчик во дворе, где шарманщик дарит счастье… Гаснет шар. Конец игре. И пора нам возвращаться. Над мозаикою крыш сизой дымкой ляжет вечер. До свидания, малыш! Не грусти. До скорой встречи!

Лизавета задумчиво покачала головой.

- Да, так о Питере мало кто писал... Город-сказка. Гораздо чаще его называют "загадочным", "роковым" "мрачно-таинственным"... - Неправда! - Маргоша даже вскочила от возмущения. - Никакой он не мрачный! Он светлый, добрый, сказочный! Он открыл мне сегодня столько чудес. А все эти разговоры... да просто клевета! - Ну, не кипятись, девочка. Я с тобой полностью согласна. Только вот вопрос: что это за шар такой у тебя в песенке? - Мне в детстве очень нравились стихи Даниила Хармса. Впрочем, они мне и сейчас нравятся. А у него есть одно стихотворение с такими строками:

- По вторникам над мостовой воздушный шар летал пустой. Он тихо в воздухе парил, в нем кто-то трубочку курил. Смотрел на площади, сады, смотрел спокойно до среды. А в среду, лампу потушив, он говорил: «Ну, город жив».

Хармс ведь петербуржцем был. Ну, и вот, как говорится, отозвалось во мне. - Хорошо отозвалось…

Я оставил барышень вести светскую беседу и поспешно удалился на пустую кухню. Мои познания в стихах и поэтах сводились исключительно к авторской песне. Вообще, я бы сказал, что мое скромное образование было весьма своеобразно. Я немного знал историю России и дома Романовых – от Павла. Историю пиратства – от Ларри и на коротком личном опыте. Командор любил поговорить о музыке, а Вальтер – рассказать о войне. Причем любой. В цифрах и подробностях. С названием дивизий и количеством танков. А еще в Приюте я наслушался всяких историй о прежних временах и нравах. Ну, и попав в Нижний Мир, слегка пробежался по всем остальным аспектам – спасибо духу Яндекса! Но, надо признаться, даже эти знания были слишком поверхностными. Наверное, поэтому я и производил на всех впечатление тупого подростка. Не слишком склонного к беседам о прекрасном. Легко разговаривать мне было только с Маргошей и Лизаветой. О прозе жизни – или делах волшебных. А еще немного – о музыке и Петербурге. Поэтому компаний я сторонился. И все чаще ловил себя на мысли, что если бы Ларри с Павлом вернулись в Небесный лес, то я тоже умчался бы туда, роняя тапки. Там у меня, по крайней мере, был дом. Или иллюзия дома…

- Ты чего тут грустишь? – спросила Лизавета, внезапно появившись из сумрака. - Я не грущу. Просто не хочу вам мешать. - Не ври, пожалуйста, я же чувствую. Сгоняй лучше вниз - мне за сигаретами, а девочке за пирожными – пока магазин не закрыли. - Мне бы уже лучше к дому – пока мосты не развели. - А не надо к дому – оставайся. Я тебе в Юркиной комнате постелю. А то вдруг явятся в гости злобные Повелители, а мы – одни и без оружия. - Он не злобный. Просто скучный и противный. Можете кидать в него тапками, тарелками и пирожными. - Еще чего – посуду любимую бить! Ты и так уже сегодня тарелку раскокал. А пирожных еще и не купил… - Правда, хочешь, чтобы я остался? - Хочу. Маргоша чудесный ребенок! Но с ней не обо всем можно поговорить. А я вдруг поняла, что мне сейчас это очень необходимо. Если, конечно, я тебя собой еще не утомила… - Не говори глупостей! Что, мне трудно с человеком поговорить? - О чем поговорить? – высунула нос заскучавшая Маргоша. – И почему вы на «ты»?

И очень подозрительно на нас посмотрела. Мы засмеялись.

- Потому, солнце ты наше, что Елизавета Петровна пытается приучить меня к мысли, что фестивальный народ разговаривает между собой на равных, и по этой причине говорит друг другу «ты». А так как мне это понять можно, но усвоить сложно, мы и тренируемся. - Ага – на кошках, – быстренько ввернула Лизавета. – Не приставай к нему, девочка - а то он в магазин опоздает и пирожных нам не принесет. Пирожные любишь? Маргоша радостно закивала. - Тогда доставай из шкафчика чайный сервиз. А ты, юноша, иди уже, наконец – куда послали! Мы с Бобренком тут же вспомнили злополучно «посланного» Федора и дружно расхохотались. Лизавета на нас только рукой махнула и пошла ставить чайник.

Мы разлили чай в «бабушкин» сервиз, разложили пирожные и снова начали говорить про фестиваль. Я даже предложил воссоздать атмосферу и быстро притащил из кухни две жестяные кружки, коварно похитив их у отсутствующей соседской старушки. На самом деле мне стало слегка не по себе от гордых лизаветиных слов - «кузнецовский фарфор». Что это такое, я, побродивши по музеям, знал и цену ему представлял. Так что на фиг! Хватит на сегодня и одной разбитой тарелки. Вон Бобренок так руками машет, что, того и гляди, что-нибудь со стола смахнет!

- Нет, ты представляешь, Лизавета Петровна, – возмущалась Маргоша, почти не споткнувшись на обращении «ты». – Этот паршивый рыбак в кустах так тихо сидел, что мы с Симоном его не заметили! Но он-то, гад, на нас полюбовался! Я же даже в баню с бабушкой ходить стесняюсь – а тут чужой мужик. Да у меня бы сердце разорвалось, если бы я его увидела!

Лизавета скромно топила свою улыбку в чашке чая, ибо выражение «нас с Симоном» в данном контексте звучало немного странно.

- Ну, что ты на него напала, – вступился я. – Может, он поэтому и притаился? Вдруг бы ты с перепугу тонуть начала? Или орать на весь лагерь? А так и овцы целы, и волки сыты. Люди же в музеях на античные скульптуры любуются – и никого это не возмущает. Маргоша покраснела и тоже спрятала нос в чашку - представив себя в роли античной скульптуры в эрмитажном зале…

- Все это ерунда – философски изрекла Лизавета. – Фестивальный народ тем и хорош, что в основной своей массе видит в человек душу, а совсем не тело. И не заморачивается всякими глупостями. Помнится, мы на смоленском фестивале в трехместную палатку впятером набились – мальчики, девочки – и ничего! Даже дедушку какого-то пригрели. Он нам, неопытным туристам, среди ночи команды подавал – на предмет «повернуться». И байки всякие травил. Вот он уж точно был гад! Знаешь, как проблематично ржать, когда лежишь на боку да еще чувствуешь себя шпротой в банке? А если в тебе при этом еще и полведра чая плещется? И смеяться – рискованно, и в кусты выползти – страшно. Потому что обратно в свою банку, то есть тьфу! – палатку можно не вместиться. А снаружи дождь поливает, и тента нет. А в заветном домике для полного счастья отсутствует заветный гвоздик. Представляешь, какой это акробатический этюд, когда одной рукой дверь держишь, а второй пытаешься с себя сто одежек снять, а потом надеть? В общем – есть, что вспомнить! А как я в речку сдуру полезла? И тоже – неглиже. А там течение такое, что я к своим тряпочкам минут сорок потом обратно плыла. Меня ж вынесло бы прямо к сцене – всю такую из себя статую. И пришлось бы вылезать – при всем народе, потому что иначе бы под мост утащило. А я – жюри! Вот уж где засада была! А тут один рыбак – да и тот незнакомый…

Мы с Бобренком слушали, затаив дыхание. Вот ведь какие катаклизмы с жюрями бывают!

- А как вас, вернее, тебя в авторскую песню-то занесло? – поинтересовался я. - Нечаянно, - усмехнулась Лизавета. - Дело в том, что у меня абсолютный слух. И пока бабушка была жива, она развлекалась тем, что меня музыке учила. В итоге я в десять лет могла любую песню послушать и нотами записать. Поэтому я у бардья - на вес золота! Вот и помогаю всем с нотированием – и зубрам, и молодежи. Лет десять уже как по фестивалям таскаюсь. И мне это нравится!

Ну – кто бы сомневался, что нравится! Лизавета встала и начала собирать чашки. - Так, Маргоша, спать! Концерт окончен! А мы с Симоном все уберем да полчасика покурим в коридорчике. Если кто приснится – зови на помощь! Мы дверь закрывать не будем.

Глава 4 "Дела давно минувших дней…"

Мы сидели на широком лестничном подоконнике под красивым мозаичным окном и пили кофе. Лизавета задумчиво курила длинную сигарету, забывая стряхивать пепел в принесенную из дома банку. - Ты по фестивалям после Юрки рванула? - Угу. Но не сразу. Сначала с работы ушла. Я ведь фельдшером на «Скорой» была. А когда Юрки не стало, я пить начала. А это, сам понимаешь, с такой работой монтируется плохо.

- Но ведь это проблемы не решает! - Ну, да – а только создает еще одну. Но я же не просто ребенка потеряла, я считала, что своими руками его угробила… - В смысле? - Ну, я же одна его растила. И было сложно. С моей-то беспросветной работой и копеечной зарплатой. Мне «добрые люди» посоветовали его в училище отдать. И я сама сделала его военным. Почему-то надеясь, что суворовское лучше, чем нахимовское. И море его у меня не отберет. А потом он поехал в «горячую точку» и там погиб… - А как же тебе вынырнуть-то удалось? - Подружка старинная на концерт Городницкого вытащила. А потом на фестиваль в Кронштадт увезла. И я пропала… - Валька про фестиваль в Кронштадте рассказывал. Кажется, он называется «Струны Фортов»? - Ага. Только форты все время меняются. Одна Маркизова лужа остается. - Почему – лужа? - Потому, что там море по колено. И в поисках места поглубже можно нечаянно в Финляндию уйти, – улыбнулась Лизавета. – А Валька на каком форте был? - На Константине. Мне кажется, что я в нем каждый камешек знаю – столько о нем слышал! - На Константин я не попала. Меня на Шанец привозили. Там столько цветов на валу росло! И вид на море с укрепления был умопомрачительный… А еще там тоже история веселая случилась – хотя тогда она мне такой не казалась. В последнюю ночь хлынул ливень – и утопил все на свете. Надо дипломы раздавать – а сцены крытой нет. Хорошо, рядом какой-то детский лагерь был. И все причастные туда ушли. До сих пор где-то фотка валяется – как народ из кроссовок воду выливает. А тех, кто просто потусоваться приехал, будить не стали. Они потом из палаток выползли – а фестиваля нет. У меня палатка подружкина потом неделю дома сохла. В общем, экстрим этот меня и засосал. А потом мне Юркины однополчане денег собрали – и я срочно машину купила. Дабы причина была не пить. Но сорваться все равно боюсь… - А замуж не пробовала сходить? - Господи, Симон! Ну, кому нужна проблемная баба с разбитым сердцем? Как там, у Радзинского? «Я стою у ресторана, замуж – поздно, сдохнуть – рано». Мой случай!

Я поймал себя на мысли, что мне почему-то хочется ее обнять и как-то утешить, но не решился это сделать.

- И не надо, – сказала мне Лизавета и грустно улыбнулась. Я растерянно похлопал глазами: - Я это сказал?! - Нет, просто громко подумал. Ты лучше объясни – почему одинокие сердца так легко друг друга находят? - Потому, что мы свободны от суеты и у нас есть время оглянуться. А, может, просто с наших сердец шкурку кто-то снял. И мы чувствуем чужую боль, как свою. Могу я что-то для тебя сделать? - Ты уже сделал – подарил мне Маргошу. И теперь мне есть о ком заботиться. Пойдем-ка спать, а то завтра до Невского не доберемся. Точнее, уже сегодня.

Я лег на узкий диванчик и долго не мог заснуть. Белая ночь стояла в комнате и тихонько перебирала вещи. Странно, но эта комната скорее была похожа на подростковую нору, чем на жилище боевого офицера. Постеры из старых кинофильмов, развешанные на стене, изредка перемежались фотографиями людей в военной форме – но фотографии казались такими же киношными сценами. Старенький компьютер тихо пылился на столе. Куча разных мышей и наушников валялась в большой коробке. А с системного блока была снята боковая крышка. Даже шкаф и тот не был закрыт до конца и веселенький полосатый свитер сиротливо тянул рукав к кучке лежавших на стуле журналов. Впрочем, чему я удивляюсь? Юрка же уехал отсюда пацаном, и дома бывал редко. И вряд ли его волновало содержимое его комнаты. Порядка ему хватало и в казарме… Я закрыл глаза и все-таки провалился в сон. Или явь?

Затянутая дымом горная крепость, дикий грохот, от которого, кажется, должны рухнуть и стены, и скалы вокруг. Вспышки пламени, удары неведомой, но могучей силы, рвущие защитников на клочья, на ошметки... Молодой офицер в пробитой пулями гимнастерке, уже совершенно не боящийся смерти, а только испытывающий острую жалость к тем, кто погибает рядом с ним... Жалость и стыд. Стыд перед теми, кто верит словам командира и ждет подмоги, которой не будет. Чей-то крик: "Ложись!" Бойцы падают, вжимаясь в камень, напрасно пытаясь укрыться… - Уходите – говорит им офицер, махнув в сторону еле заметной тропинки. - Я прикрою!» И все затихло. Только перед моими глазами медленно таяло видение полуразрушенной крепости, и самолетов, поливающих ее огнем...

Я сел на диване с бьющимся сердцем и подумал, что вот сейчас легко накатил бы стакан водки. Ну, или хотя бы ледяной воды. Встал и осторожно двинулся в сторону кухни. Лизавета сидела за столом, подперев голову руками, и обреченно курила последнюю сигарету. Смятая пачка валялась рядом с переполненной пепельницей. - Ты чего не спишь? - Я знаю, как погиб Юрка. Он остался прикрывать отход, а потом вызвал огонь на себя. - Ты не можешь этого знать! - Могу! Спаслось десять бойцов. Фамилия у одного из них то ли Муха, то ли Мухин. Юрка ему еще фотокарточку отдал – где вы с ним у какого-то водопада стоите. - Ох, была такая карточка. И Мухин – был. Я к нему потом дочку крестить ездила. Страшный ты человек, Симон! Я тебя скоро бояться начну. - Я и сам себя иногда боюсь. Дай мне, что ли водки? И одеяло какое-нибудь – я лучше тут на диванчике приткнусь. А то опять война приснится или еще какая дрянь. А мне с утра Бобренка выгуливать…

И снова шумел, переливался пестрыми витринами Невский. И снова Маргоша летела рядом со мной стремительным шагом, смеялась, удивлялась, шептала вслух отрывки стихов. Но возле Дома Книги она внезапно остановилась, замерла на месте, и взгляд ее стал тревожным и напряженным.

- Это канал Грибоедова, - то ли спросила, то ли тихо сказала она сама себе. - Тот самый... Я читала.

- И канал Грибоедова, бывший Екатерингофский, где слышны сквозь столетья разрывов глухих отголоски, высочайшею кровью окрасив подтаявший снег... - Идем туда!

И Маргоша, решительно тряхнув головой, указала мне на багровую громаду Спаса-на-Крови. Если честно, я очень удивился и даже немного испугался. Командор рассказывал мне, как Питер боялся этого места и не хотел даже близко подходить к собору. А тут девочка сама рвется на место трагедии...

Но пока я размышлял, Маргоша, обогнала меня, побежала быстрее и, слившись с толпой туристов, вошла под темные своды соборного портала. Турникет закрылся, и мне ничего не оставалось, как присесть на лавочку, чтоб поразмыслить о том, о сем в ожидании подружки. А мысли были совсем невеселые.

Что я здесь вообще делаю? Здесь, на Земле, в Нижнем Мире, в Питере? Ну, помог Маргоше. Так ведь теперь ее судьбой всерьез занялась Лизавета. А, значит, мне пора тихонечко отойти в сторону. Особенно, если учесть мои чувства к девочке. А они, надо признаться, весьма далеки от братских. Да, лучше уйти, пока не стало поздно. А что еще держит меня на Земле? Дар Поющего? Не настолько уж он велик. Исполнителей чужих песен и без меня достаточно. Если я исчезну, никто и не заметит. Так для чего же мне этот Дар Бессмертия, что якорем держит меня в этом мире?! "Чтобы отдать его более достойному!" Эти слова прозвучали над ухом так отчетливо, что я даже подскочил на месте, не понимая - сам я с собой разговариваю, или Повелитель шутит? Впрочем, кто бы ни говорил, это он верно говорит! Я даже знаю – кому бы я его отдал. Я об этом до самого утра думал…

- Вернись ко мне! Пожалуйста! Голос, звенящий отчаянными слезами, внезапно вырвал меня из печальных размышлений. Маргоша сидела рядом со мной на лавочке и уже секунд десять трясла меня за плечи. - Симон, что с тобой? Очнись, ну пожалуйста! - Да тут я, тут! Что ты так, разволновалась, Бобренок? - я старался говорить спокойно и шутливо. – Я просто пригрелся на солнышке, пока тебя ждал, ну, и задремал, наверно. - Нет! - глаза Маргоши были еще полны слез и испуга. - Ты сидел такой, как будто ты уже... не здесь. Я тебя зову, а ты не откликаешься... Мне стало так страшно! Как будто... Маргоша всхлипнула и ткнулась лбом мне в плечо. - Как будто я тебя потеряла.

Я скрипнул зубами. Очень хотелось дать самому себе затрещину. Задумался о смысле жизни, философ недоделанный, испугал ребенка!..

Я осторожно приобнял девочку и погладил по плечу, стараясь успокоить.

- Ну не плачь, видишь, я здесь. Все в порядке.

"Ну ладно, ну не плачь ты, ведь нам нельзя отдельно" - как на грех вспомнилась строка песни. Нельзя - а вот надо! Надо «отдельно», черт меня побери! Вслух же я сказал совсем другое: - Ты вот лучше объясни мне, зачем тебя понесло в этот собор? Место ведь, мягко говоря, недоброе. - Вовсе нет! Я знаю, конечно, что на этом самом месте в девятнадцатом веке народовольцы убили царя Александра Второго. Но сам храм! Ты был там внутри? Понимаешь, там каждая крупинка мозаики, каждая деталь рисунка говорит о торжестве жизни над смертью! Там такое сияние синего и золотого! Там на стенах сияют звезды и распускаются алые цветы. Это неземная красота! Я видела: люди входят в храм, смотрят ввысь и начинают улыбаться.

Маргоша раскраснелась от волнения, говорила пылко, хотя и чуть сбивчиво.

- А судьба храма! Как судьба человека! Он столько перенес, его превращали то в сарай, то в склад. В войну в него попала бомба, а после войны его хотели взорвать советские чиновники. И вот он стоит, яркий, прекрасный! Я теперь поняла, вот так и надо жить: побеждая смерть! Стремиться к жизни несмотря ни на что!

Я слушал Маргошу и восхищался. Она, показалось мне, даже стала чуть выше ростом и старше, пока произносила эту речь. Вот тебе и Бобренок! Впрочем, после песни про Гродно, чему я удивляюсь? Поэт, действительно, меняет мир словами. Вот и я стану смотреть теперь на печально известный храм уже по-иному. И увижу красоту, которую раньше не замечал.

- "Над грозою торжествует радуга, над бедою торжествует жизнь!" - улыбнулся я Маргоше. - Спасибо, что открыла мне глаза на это чудо. - Не за что! - девочка рассмеялась с облегчением и снова плюхнулась рядом со мной на лавочку. - Только экскурсия была слишком длинная. Не знаю, как теперь до метро дойду? Придется тебе нести меня домой на руках прямо отсюда. - А до Угла Невского и Большой Морской ты дойти не хочешь?- хитро прищурившись, поинтересовался я. - Ух ты! До вашей секретной штаб-квартиры? Долечу, как на крыльях! - Тогда вперед! Тут недалеко. Там передохнем. А по дороге в «Шоколаднице» чаю попьем!

Глава 5. "Ах, где ж мой музыкальный ящик?.."

- А почему мы пьем чай именно здесь, а не в каком-то другом месте? И почему – зеленый?– спросила Маргоша, догрызая миндальное пирожное. - Это такая традиция, – улыбнулся я. – Когда-то на твоем месте сидел Командор. И тоже пил зеленый чай. - Ну, надо же! – удивилась девочка и уважительно покосилась на кожаный диванчик. – А что было потом? - А потом его спугнула пожарная машина. Но эту историю я как-нибудь в другой раз тебе расскажу. Я набрал на кодовом замке заветную комбинацию, и мы вошли в подъезд. - Вот так просто? – удивилась Маргоша. - А ты что хотела – чтобы я тут заклинания шептал? Мы поднялись на последнюю лестничную площадку и тут же уткнулись в металлическую решетку, закрытую на большой висячий замок. - Ой! А зачем это? Лестница же еще не кончилась? - Затем, что выше никто не живет. Ну, по крайней мере, так считается. Я вытащил из кармана куртки связку отмычек и потянулся к замку. - Это что? – хихикнула моя подружка. – Кооператив «Юный взломщик»? - Это – незаконное проникновение на охраняемый объект. Штраф семьсот тыщ. Или четыре года тюрьмы, – мрачно ответил я, открывая железную дверь.

И почти силком заталкивая в нее оторопевшую Маргошу. Мы махнули еще один лестничный пролет, и зашли домой.

Удивительное дело! В квартире царил идеальный порядок. Я и не знал, что так бывает. Нет, ну мы, конечно, предпринимали попытки разобраться в этом бардаке, но обычно они почти ничем не заканчивались. И по углам вечно валялась туристическая снаряга вперемешку с историческим костюмом. Мне еле удалось выцыганить в этом бедламе постоянное место для своей гитары. - Ну, вот так мы и живем! – бодро сказал я, прекрасно понимая, каких титанических усилий стоило это «так».

Маргоша прошлась вдоль старинных книжных шкафов, постояла у камина и долго смотрела на портрет, не решаясь спросить – кто на нем изображен? - Это Ларри. Когда она еще была Настей. До свадьбы с Сашей. Ну, то есть с Патером. - Бр-р-р! Как много действующих лиц! А можно для тупых и медленно? - Можно. Лица всего два. Пиратка и менестрель. Квартира эта – Патера. В те времена, когда он был Сашей. А Ларри – была Настей. Когда они поженятся, Саша приведет ее сюда. Это случится в начале прошлого века, незадолго до революции. А сто лет спустя уже Ларри притащит сюда Патера – чтобы он вспомнил свое прошлое воплощение. - Как у вас все сложно! Я так сразу в персонажах не разберусь. Лучше расскажи – как вы тут втроем помещаетесь? - Нормально помещаемся! Дорогие родственнички спят на диване, а я – вот в этом круглом плетеном кресле. Правда, на кухне тоже имеется диван, но он – гостевой. Да и кресло это я очень люблю! Садись, посмотри, как в нем уютно! Маргоша плюхнулась в кресло, потом свернулась в нем калачиком и прикрыла глаза. - Надо же! И, правда, уютно. Но ты-то как в него влезаешь? - Сейчас изображу! Выметайся! Смотри, тут еще имеется маленькая плетеная скамеечка. Она выдвигается, и на нее складываются ноги. А прочие части тела - блаженствуют в кресле. Что еще? Готовить мы все умеем, но ленимся. Поэтому обычно едим внизу. Но с кухней ты можешь ознакомиться. А заодно и на ванну взглянуть – чудо техники начала прошлого века! - Между прочим, тебе там записка. - Где – в ванне? – рассмеялся я. - Нет, на кухне. На столе лежит.

На столе лежала не только записка, но и нехилая пачка денег. «Это вам на расходы. Или – на походы. В общем – куда хотите, туда и тратьте. А мы совершили свой подвиг и уехали консультировать регату. Может быть, появимся к концу лета, может быть – раньше» О, Джим!..

Маргоша опять забралась с ногами в кресло, пристроив голову на маленькой подушке. Я принес с дивана плед и заботливо ее в него закутал. - Можешь тут подремать немного. Все равно погода за окном портится. И нам лучше сидеть под крышей. - А как же незаконное проникновение? - Не волнуйся! Никто нас здесь не потревожит. А, если и потревожит, то я тебя в обиду не дам. Ты же не против того, чтобы я тебя охранял? - Не против. Но лучше спой мне что-нибудь. А то мне кажется, что гитара твоя скучает. Опять же, ты Патера все время вспоминаешь, а песенки ни одной его не исполнил… - Не вопрос! Я достал из чехла гитару, пробежался по струнам, что-то где-то подтянул и устроился на диване. - И как ты это делаешь? – вздохнула девочка. - Я с тюнером-то настроить не могу – а ты так, по старинке, на слух. Наверное, я тупая. - Уверяю тебя, что я тоже не волшебник. Просто у меня учителя хорошие были. А еще подзатыльники процессу способствовали. В общем, петь тебе стану все, что на ум придет. А пришло сейчас вот это: - Прощай, позабудь и не обессудь… - Ой! – изумилась Маргоша. – Мой любимый Бродский! Но только, знаешь, не надо сегодня про «прощай», хорошо? - Хорошо. Тогда вот это – раз уж я зачем-то в зимнюю тему полез:

- Все снег и снег, и дремлют крыши, и только бал в одном окне…

Почему-то по мере того, как я пел, глаза у Бобренка становились все квадратнее, а недавно обитавший в них сон исчезал, как мартовский снег на солнечной стороне улицы. Она еще и намеки мне какие-то делала – этими квадратными глазами…

- Так где ж мой музыкальный ящик? Уж лучше завести опять Старинный вальс, старинный вальсик, чтоб до утра спокойно спать…

- Что не так на этот раз? – поинтересовался я, чувствуя, что ни черта не понимаю. - Там… Там… Женщина! - Какая еще женщина? Где?! - Женщина. С портрета. Сидела рядом с тобой. И, кажется, тебе подпевала… - Господи! Ларри вернулась!!!

Я отшвырнул гитару и заметался по квартире. Но, естественно, никого не нашел. - Черт, черт, черт!!! В отчаянии взъерошил волосы, зло топнул ногой. - Идиот кромешный! Забыл, что призраки пугливы. И не любят появляться при посторонних. - Это кто здесь посторонний? – спросила Маргоша чересчур спокойным тоном, который сразу мне не понравился. Я прекратил метаться и уставился на нее не самым дружелюбным взглядом. - Извини, но для Ларри ты – совершенно чужой человек. Мне не следовало приводить тебя сюда. Какой-то частью сознания я понимал, что зря срываю досаду на ни в чем неповинной девчонке. Но остановиться уже не мог. Мысль о том, что моя спасительница была рядом и исчезла только из-за Маргоши, жгла меня каленым железом. - Вот говорили же мне Питер и Джим… - буркнул я и отвернулся в совершенно расстроенных чувствах. - Что говорили?! В голосе девочки нарастал недобрый стеклянный звон. - Что я тебе – не пара?! Еще бы! Ты – такой загадочный, насквозь мистический юноша. Якшаешься с призраками, беседуешь с душами, знаешь всякие тайны. А я – кто? Провинциальная дурочка – вот и все! - Знаешь что – хватит бред нести! Только твоих истерик мне и не хватало! Может я и лишнего чего сказал. Но Ларри – это часть моей жизни! Причем, лучшая! И долгая! Я на все был готов пойти, чтобы разыскать ее. А теперь снова потерял! - Потерял – из-за меня, - констатировала Маргоша и холодно прищурилась. А потом резко выкрикнула: - Да-да, лучшая! А Лизавета - какая часть твоей жизни? Тоже - лучшая? Ну да, я понимаю, вы у нас взрослый юноша, вам четыреста лет. И глупые маленькие девочки вас не интересуют… Мысленно я взвыл и отвесил этой наглой пигалице крепкий подзатыльник. Но, скрутив нервы в клубок, постарался ответить ей как можно спокойнее: - Лизавета – несчастная женщина. У нее сына убили. Единственного! И я просто пытаюсь ее утешить. Ты же сама отца потеряла – должна помнить, что такое – горе! - Знаю я, как женщин утешают. Тебе Гэндальф уже такое советовал. А ты, видно, большой специалист в этом вопросе! Мы орали друг другу какую-то обидную чушь. Понимали, что рушим все хорошее, что было между нами, и не могли остановиться. - Я – специалист?! Да откуда ты знать можешь – есть у меня такой опыт или нет? И какое тебе вообще до него дело? Я пока что «свой собственный мальчик» и не обязан перед тобой в своих поступках отчитываться! У меня такое впечатление, что ты меня к каждой юбке ревнуешь!

Маргоша возмущенно открыла рот, но, видимо, не нашлась, что ответить. И просто начала быстро шнуровать кроссовки, которые только что напялила на ноги. - Дай мне жетончик на метро. И вниз проводи. Я домой поеду. Не хочу тебя больше видеть! И браслет свой забери! - Какое метро – дождь на улице! Я тебе такси сейчас вызову. Потерпишь мое присутствие еще минут десять. Лизавете скажи, что я здесь остался. И не ругайся с ней – она перед тобой ни в чем не виновата.

В полном молчании мы спустились по лестнице. Потом постояли в парадном, дожидаясь пока приедет машина. Я запихнул Маргошу на переднее сидение, сказал шоферу адрес, выдал деньги и захлопнул дверь. А потом бесцельно бродил под дождем и плакал, как маленький мальчик, потерявшийся в незнакомом городе… Буек я гнилой! Дубина, пень, бревно бесчувственное!!! Зачем Маргошу-то обидел?! Наболтал девочке с три короба про Угол Невского… Она, наверно, в сказку мечтала попасть. А на нее наорали ни за что, да еще и на улицу выкинули, как щенка! С другой стороны – с чего вдруг эта пигалица начала меня ревновать? И к кому?! К Ларри и Елизавете!!! Которые мне если не в матери, то в тетушки уж точно годятся. А, может, она не так уж не права? С Лизой-то мне всяко легче беседовать, чем с ней. Почему так? Потому что нас обоих терзает страшная боль потери в Прошлом. И большие проблемы с Настоящим. Да будь оно проклято – это Настоящее! В котором для меня все равно нет места! Нет у меня в этом мире ни дома, ни семьи, ни даже верного друга. Питер и Джим – не в счет, они сами – «перемещенные лица». Все, кого я люблю, давно там – за Гранью Нижнего Мира. А Маргоша… Да, я оттаиваю душой рядом с ней. Только сам до сих пор не пойму – братские ли чувства испытываю к этой девочке или что-то иное? И пока не определился – бежать мне надо!!! От нее, от себя – прочь, к черту на рога из этого чужого холодного мира…

Телефон в сыром кармане жалобно звякнул и сделал вид, что скончался. Это слегка привело меня в чувство. Мне-то на свое здоровье плевать, ибо – бессмертен. А вот технику топить необязательно. Я вернулся домой, содрал с себя мокрые шмотки, быстро растопил камин и пододвинул к нему любимое кресло. Пока я размышлял над тем, чего бы мне выпить, аппарат успел слегка просохнуть и снова подал признаки жизни. - Я вас внимательно! – по возможности бодро сказал я. - Ну, слава Богу, отозвался. С тобой все в порядке? Девица вернулась сама не своя. Не ест, не пьет и даже не плачет. Что у вас случилось? Поссорились? Чего делили-то? - Тебя, – чуть было не ляпнул я. Но не стал усугублять ситуацию. – Тут, похоже, Ларри вернулась. Но увидев Маргошу – сразу же исчезла. А я с дуру ума нашей барышне об этом ляпнул. И еще много лишнего наговорил. В итоге у нее случился приступ ревности. Мы с ней поругались, и я отправил ее к тебе. Извини. Что-то у меня нервы совсем сдвинулись… В общем-то, я во всем виноват. - Гм! А наша Поющая, похоже, костерит себя, на чем свет стоит. Как же с вами тяжело!.. А почему ты на звонки не отвечал? - Потому что мы с телефоном гуляли под дождем. И он тоже обиделся. - Сумасшедший! Ты же заболеешь! - Ага. Обязательно! Потом – умру. И опять воскресну. Ты же знаешь, что этому телу дождь не страшен! - А душе? - А душу сейчас полечим известным способом. Хотя – может быть ей и горячего чая хватит. - К тебе приехать? - Не стоит. Одиноким сердцам следует оставаться одинокими. Иначе – беда. - Ты прав, пожалуй. Звякни мне утром, хорошо? - Да, мэм. Обязательно. Контрольный в голову, мэм. Но не раньше десяти. - Не паясничай! Лучше, в самом деле, чего-нибудь выпей и спать ложись.

Я отложил телефон, постоял под горячим душем, засунулся в халат Патера и отправился проверять холодильник. Чудеса на виражах! Вместо привычной печально-одинокой мыши – куча красиво упакованной еды и несколько банок пива. А жизнь-то налаживается!

Снова устроившись в кресле перед камином, я открыл банку, сделал несколько глотков и начал подводить итоги. Ну, прогнал девочку – это плохо. Но она сама напросилась – со своими намеками на мои «отношения» с Лизаветой. Зато у меня теперь есть шанс отползти в сторонку. И это хорошо. Хотя, конечно, ее история с Повелителем все еще немного напрягает. С другой стороны – не фиг было договор подписывать! Тут, как говорит наш Уголовный Кодекс, незнание законов не освобождает от ответственности. Но, опять же – Повелитель не Капитан карателей – и, стало быть, не опасен. Ну, попугает еще разок-другой, а потом найдет себе новую жертву. А я могу и в Отражения отправиться. И поискать там Ларри и Павла. Плохо, что я толком не знаю – как туда попасть? Знает Питер – но он далеко и скоро не вернется. Съездить, что ли, в Гатчину, навестить подземный ход? Вдруг я почувствую, где этот переход злополучный? Еще Ларри когда-то говорила, что в Отражения можно попасть после смерти – но у меня почему-то не получилось. И я из-под колес отправился прямиком к Госпоже. Вторую попытку делать не будем – а то лишит бессмертия, чего доброго! А я его лучше Юрке подарю.

Перед глазами снова встала горящая крепость. Только на этот раз в небе над ней уже не было самолетов. И только черные птицы с криками носились над полем боя. Юрка лежал лицом вниз, раскинув руки и чужой теплый ветер ласково трепал его светлые волосы. А вокруг него в самых причудливых позах валялись трупы поверженных врагов…

Интересно – смог бы я вот так спокойно – без лишних слов и воплей отдать свою жизнь в этой, в общем-то, чужой войне? Высшее командование-то бросило их умирать. А он своих бойцов – спас. Пусть не всех, а только тех, кого смог…

Я потянулся за гитарой, припомнил аккорды, и тихонько запел:

- От героев иных времен не осталось порой имен…

Глава 6 "В Отраженья не ходи…"

Самое странное, что ночью мне ничего не снилось – то есть совсем ничего. Я спал так долго и сладко, что открыл глаза только ближе к одиннадцати. И то только потому, что телефон, брошенный на столе, орал, как потерпевший.

- Алё – ответил я сонным голосом, доползая до мобильника и даже не взглянув на входящий номер. - Симон, паршивец, где же твой контрольный выстрел? Десять часов давно прошло! Тебя там никто никуда не уволок? - Тута я. Просто проспал все на свете. Прошу пардону. Что там у вас? - Мир, дружба, жвачка. Эта дурища мне покаялась, что приревновала тебя не только к Ларри, но и ко мне. - И что ты ей на это сказала? - Пришлось девушке поведать, что для амурных дел у меня имеются очень серьезные мужчины, а глупые мальчишки меня совершенно не интересуют. - Абыдно, слюш – ухмыльнулся я. – Но переживем! - Ты приехать к нам не хочешь? - Я приехать не могу. Потому что не слишком удачно приткнул к камину мокрые кроссовки. И они скончались. А что-нибудь другое в наведенном порядке могу до вечера проискать. Лучше вы ко мне приезжайте. Адрес Маргоша знает. Когда доберетесь – наберешь меня. К подъезду я и в тапочках спуститься могу. - Договорились! Лапа у тебя какого размера, кстати? - Сорокового. - Ну, значит, привезу какие-нибудь Юркины кеды. Жди!

Я выключил телефон, с сожалением выбрался из кресла и пошел открывать окно. Вот ведь интересно – кроссовки всю ночь пропадали прямо у меня под носом, а я все равно спал, как убитый. Теперь надо срочно к мусорке сгонять, чтобы их выкинуть. Они, сволочи, сохнуть не пожелали, зато расплавились прекрасно. Я оделся, залил водой еще тлевший камин и потащился на кухню ставить чайник. Девушки нарисовались минут через двадцать. Я едва успел хоть немного проветрить и организовать «вынос тела». Слава Богу, что телефон догадался с собой прихватить. Мне ж еще надо было объяснить, как пробраться в родную подворотню, чтобы машину на улице не бросать. Так что предстал перед барышнями во всей красе: в мятых трениках, Джимовых тапках и с неумытой физиономией. И к тому же рядом с мусорным баком. - Красавец, чо! – рассмеялась Лизавета, а Маргоша смущенно отвела глаза. - В самом деле? В таком случае, народ на Невском не пугаем. И, как все нормальные герои, идем в обход. В смысле – черным ходом.

И я потащил их к секретной дверце. Попав в таинственную квартиру, Лизавета повела себя, как первоклашка на экскурсии. Принялась с интересом оглядываться по сторонам и задавать кучу вопросов: - А почему эта квартира от обычного мира скрыта? Четвертое измерение? А вход такой кто придумал? Ларри? Она ведь здесь жила? А где сейчас Джим и Питер? На регате? А они скоро вернутся? Очень хочу с ними познакомиться!

Я утвердительно отвечал на все вопросы, напрочь забыв про несчастный чайник. Лизавета тем временем продолжала «исследование» квартиры. - Ух, ты! Камин! Настоящий? А разжечь его можно? - Конечно! Где ты думаешь, я кроссовки спалил? До сих пор гарью пахнет.

Маргоша скромно сидела в кресле, по-прежнему избегая смотреть в мою сторону. А я все никак не мог уловить момент и попросить у нее прощения. Лизавета продолжала сыпать словами, пристально разглядывая стену. - Странно, почему кусок обоев над камином не выцвел? Здесь, наверно, какая-то картина была или зеркало? Словно в ответ на ее вопрос, Маргоша сдавленно ахнула.. На стене, где раньше висело злополучное зеркало, вокруг квадрата потемневших обоев, воздух дрожал и переливался, как марево, а из стены тянулись мутные струи дыма. Серая спираль уплотнялась на глазах, вскоре она четко обозначила витую старинную раму. Внутри рамы побежали серебристые волны, а поверхность призрачного зеркала ярко вспыхнула…

- Рад вас видеть, Маргарет! – Повелитель Часов, ехидно улыбаясь, кивал нам из глубины дымного стекла.

- В прошлый раз я был… э-э-э….немного резок с вами. Прошу меня за это простить. Нет, нет! Я не буду больше требовать от вас, чтобы вы немедленно отправились в путь по Граням. Потому что, дорогая Маргарет, очень скоро вы сами, добровольно уйдете из этого мира. Да-да! Вслед за вашим дружком! Как?! Он вам ничего не сказал?! Симон, ну почему же вы не рассказали своей подружке, что готовитесь навсегда уйти в От…

- ВРЕМЯ НЕ ВЛАСТНО!!! – от собственного крика у меня заложило уши.

Повелителя словно отшвырнуло от края рамы взрывной волной. Его черная фигура скомкалась, как мятая тряпка. - Это все рыжая дрянь тебя научи-и-и…- голос его перешел в визг и, наконец, совсем затих.

Дым развеялся, проклятое зеркало исчезло. Зато из кухни вовсю несло горелой пластмассой. Я чертыхнулся, кинулся туда и выключил несчастный чайник.

- Ничего себе, попили чайку!.. Придется теперь в ближайшую пышечную идти. Я не мог спокойно смотреть в глаза Маргоше и торопливо бормотал какие-то глупости. Господи, зачем я девчонок вообще сюда позвал?! Прав был Джим, тысячу раз прав! Я – идиот! - Ты только не плачь и не пугайся, пожалуйста! Заклинание же сработало! Маргоша медленно подняла голову. Синие глаза на бледном лице казались почти черными. - Куда ты собрался уйти навсегда?! - Я? Да ты что, поверила этому старому… обманщику? Он же нарочно это сказал, чтобы ты повиновалась его дурацкому контракту! Я говорил, а щеки заливал предательский румянец. Маргоша встала и подошла ко мне совсем близко, а я не смог отстраниться и обнять ее - тоже не смел. - Симон! Обещай мне, что никуда не уйдешь без меня! Кроме тебя, у меня никого нет в этой жизни. - Ну, как это нет? А твоя бабушка? А Лизавета? Она нетерпеливо тряхнула головой: - Это совсем другое! Они обе из обычной жизни. А ты открыл мне новый мир. И подарил веру в свои силы. Она опять всхлипнула, совсем по-детски: - Дороже тебя у меня никого нет!

Я осторожно погладил ее по голове. Прекрасно понимая, что теперь я – попал. Или – пропал. Впрочем, это одно и то же…

Все это время Лизавета простояла рядом с нами в состоянии полного остекленения и только сейчас смогла открыть рот: - А скажи, дорогой, у тебя ничего в холодильнике не стоит? - Стоит. Но ты – за рулем. Или мы машину во дворе оставим и на метро вернемся? - Нет уж! Меня в твой двор потом никакими пряниками не заманишь. Лучше мы свою спиртотерапию до вечера отложим. - Тогда я сейчас переоденусь – и поедем. Ты мне кеды привезла? - Привезла, но в машине забыла. - Ладно, не смертельно. Засунь пока чайник в какой-нибудь пакет. Маргоша, а ты форточки везде открой! А то случится дубль-два с пожарной машиной.

Я сунул нос в шкаф, с облегчением обнаружив, что моя одежда лежит на прежнем месте, вытащил джинсы и футболку и быстренько переоделся. Дамы были заняты делом и на мой стриптиз внимания не обратили. - Все! Я готов! Можем сматываться! - Телефон не забыл? – деловито поинтересовалась Маргоша. - Забыл, конечно! И деньги – тоже. Может, и еду из холодильника заберем? Что-то мне подсказывает, что я не скоро тут появлюсь.

Мы быстренько покидали в пакет все самое вкусное, и подошли к двери. Внизу на лестнице раздавались какие-то голоса, и гремела решетка. - Как хорошо, что есть второй выход из палатки, – шепотом сказал я, не слишком любезно подталкивая дам к черному ходу.

Отступление прошло удачно. И, главное, очень своевременно. Потому, что едва мы успели выскользнуть из подворотни, как улицу перегородила очередная пожарная машина. - Прямо таки традиция! Раз в десять лет приезжать по известному адресу, – нервно засмеялся я. И на всякий случай улегся на заднее сиденье – дабы лишний раз не отсвечивать своей пиратской мордой…

Выдохнули мы только тогда, когда переехали Дворцовый мост. Лизавета вырулила на какую-то тихую улочку и припарковала машину. - Все, станция Березай – кому надо – вылезай! Дальше на метро поедем. Или пешком пойдем. Машину отсюда я потом заберу. Или соседа нижнего попрошу – он пригонит. Я сюда еле доехала – так руки тряслись…

- А не посидеть ли нам на тех лавочках, Елизавета Петровна? Отдохнуть? Расслабиться? Пиво у нас с собой, закуска – тоже. Сейчас употребим, и пакет домой тащить не придется. - А девочка на нас, таких красивых, любоваться будет? - Девочка по набережной погуляет – если ей с нами скучно. А, если нормально, то тоже чего-нибудь пожует. Ты как, девочка, гулять пойдешь – или колбасу будешь? - Буду! – решительно произнесла Маргоша. - И даже крышечку от вашего пива понюхаю. У вас ведь валерьянки с собой нет? - Есть у меня валерьянка – сказала Лизавета, покопавшись в сумочке. – Только запивать ее все равно пивом придется. И мы дружно рассмеялись. Прекрасно проведя на природе пару часов, мы вызвали такси и уехали домой.

- Значит так, господа гусары, планы у нас такие. Завтра разбираем Юркину комнату, а послезавтра уезжаем на дачу к моей подружке. Она в Репино живет. Маргоша хоть на море посмотрит. А меня будете по лесу выгуливать. Надо же нервы успокоить! А то, если их все время пивом лечить, то меня и с этой работы выгонят. А за время нашего отсутствия тут ремонт сделают. - А где вы работаете? – спросила Маргоша. - Какой – ремонт? – удивился я. – Зачем? - Отвечаю по пунктам. Работаю я в своем детском доме. Кружок музыкальный веду. И домоводство. А ремонт сделать мне Юрка приказал. Так что приедет один знакомый тебе товарищ по фамилии Мухин – и все исполнит в лучшем виде. Надо только комнату освободить. Помнится, кто-то мебель двигать рвался? Ты не передумал? - Дык я и не отказываюсь. Но… - Никаких «но»! Матери Героя России – не возражать! А что из комнаты той сохранить – у меня записано. - Приходил? – спросил я Лизавету, нисколько не сомневаясь в ответе. - Угу. Еще и спрашивал – кто такой Командор? Я тебе потом все расскажу – когда немного в себя вернусь.

После этих слов я тихо сполз по стенке, а Маргоша благоразумно подалась читать учебник истории. Чудес ей за два дня хватило! И своего общения с представителями других миров и измерений она теперь немного боялась. Кто ж знает – чем это все закончится?

Глава 7 "Как шумит это синее море…"

Мы сидели в тенечке под раскидистыми соснами, лениво наблюдая, как Маргоша играет в «догонялки» с набегающий на берег волной.

- «И волна щекотала ее теплым ласковым подолом», - улыбнулась Лизавета. - Так что тебя волнует, юноша? - Два извечных русских вопроса: «что делать» и «кто виноват»? – вздохнул я. - Что я такого сделал, что эта коза на меня запала? И как теперь с этим бороться? Разве я чем-то лучше вон тех слонопотамов? – я кивнул на стайку подростков, игравших в волейбол на прибрежном песочке. - И недостатков у меня хватает, и перспектив – никаких. Образования у меня - нет, дома – нет, документов – тоже нет. - У тебя – душа есть. Это даже такие дурочки малолетние в состоянии понять. Особенно, когда они любовью и вниманием обделены. У тебя же на лице написано, что ты и ребенка не обидишь, и женщину защитишь, и старушку через дорогу переведешь. А слонопотамы эти пока до такого не доросли. - Ну, да, – усмехнулся я. – Старушку им проще топором тюкнуть! «Тварь я дрожащая – или право имею»? - Вот видишь! К Маргоше хорошо относилась только бабушка – потому что любила. Вот у девочки в голове знак равенства и случился. Что любое внимание со стороны незнакомого человека означает что-то большее, чем внимание. К тому же, ты у нее вообще первый мальчик, насколько я понимаю. Вот она и вцепилась в тебя. И потерять боится так, что даже сцены ревности устраивает. А перспективы твои ей сейчас до голубой звезды! - А мне-то что с этим делать? Жениться я на ней никогда не смогу… - Ох, не знаю, Симон, чем тут помочь можно. Я же сама точно такая же дурочка была. Ты вот Маргошу от Повелителя часов спасаешь – и поэтому выглядишь рыцарем на белом коне. А меня Юркин отец от контролеров спасал, когда мы с девчонками на электричке «зайцем» катались. Они удрали, а я осталась – потому, что каблук сломать умудрилась. А он и штраф заплатил, и каблук починил, и в ресторан меня отвел. Вот я и пропала. Приютские девочки во взрослых отношениях ищут не приключений на свою голову, а уверенности в том, что их любят – хотя бы так… - Уф! Вот только «взрослых отношений» нам еще и не хватало для полного счастья! Бежать надо – и чем скорей, тем лучше. Найдет она себе еще кого-нибудь – какие ее годы? А то «мир я другой показал» - да она в волшебный мир сама на своем автобусе приехала!

- А как же Повелитель? Нам-то что с ним делать, если ты сбежишь?

- Попробую найти и разобраться. Ты у Маргоши пуговицу забрала? Дай-ка мне ее – может, чем-то поможет? Ощущение такое, что она, как «маячок», в бандитских фильмах работает. И определяет местоположение несчастного обладателя. - Так ведь от пуговицы невозможно избавиться – тут же новая возникает! - Так в этом и «фишка» - их же будет две – причем в разных местах. Поди, разберись – у кого именно. - О чем это вы тут чирикаете? – весело спросила прибежавшая Маргоша, пристраиваясь рядом на теплом камешке. - О глупых девчонках, которые с волшебниками в автобусах знакомятся! Маргоша сразу сникла и начала разглядывать свои мокрые джинсы. Судя по всему, волна ее все-таки догнала. - Так, быстро домой! – скомандовала Лизавета! – Нечего тут на сквозняке в мокром сидеть. Сейчас найдем, во что тебя переодеть, пообедаем и пойдем достопримечательности осматривать. А то который день в Репино, а «Пенаты» так и не посетили.

- Ой, какой домик прикольный! – завопила Маргоша и унеслась любоваться башенками. - А можно, мы ее на экскурсию одну отправим? Я бы лучше по парку погулял. Лес тут чудесный… - Что – опять у тебя приступ ностальгии? - Да нет, – честно соврал я. – Просто природу люблю. - Природу! Да у тебя при слове «лес» такая тоска в глазах появляется, что мне хочется тебя обнять и плакать. Как-то не подумала я об этом, когда мы дислокацию меняли. Прости, пожалуйста. Потерпи уж как-нибудь пару дней – Муха ремонт закончит. И можно будет опять вернуться в каменные джунгли. - Да, нормально все, – вздохнул я. – Я почти привык. Просто воспоминания иногда беспокоят – как фантомные боли.

Мы засунули девочку в группу туристов и отправились бродить по парку, незаметно оказавшись на Чугуевой горке. - Поднимемся в башенку? - А не многовато ли ступенек? - Самый раз! Многовато будет, когда ты, дорогая Лизавета, в Приют подняться соберешься! - Наверное, я пока к такому подвигу не готова. При всем моем совершенно бешеном желании увидеть Юрку. Я даже от сна до сих пор очнуться не могу. - Ты рассказать обещала. - В общем, в тот вечер, когда ты остался у себя, а Маргоша вернулась сама не своя, я сначала собиралась, как всегда лечь на своем диване. Нашла себе книжку почитать, карамелек каких-то притащила и пошла на кухню чай заваривать. Короче, готовилась приятно время перед сном провести. Девица наша все равно молчала, как рыба об лед, и трогать я ее не рискнула. Просто спать пораньше загнала. Только она спать не стала, а, наконец, рыдать начала. Не сразу, правда. В общем, вернулась я с чашкой, слышу – плачет. Но тихо. Одеялом с головой укрылась и утешения моего, судя по всему, не хочет. Я и подумала – чего к ребенку лезть? Забрала свои карамельки и в Юркину комнату ушла. Книжку почитала и лампу выключила. Ты же помнишь – какая там хитрая лампа? - Ну да, там колесико надо крутить, чтобы свет появился. - Ага, причем до бесконечности. В смысле – до упора. Так что, если уж ты ее выключил – значит выключил. Без вариантов. - И что дальше? - Дальше я заснула. А проснулась от того, что лампа – горит. И в голове у меня Юркин голос звучит: «Мать, ну когда ты, наконец, это хлам выбросишь? И вообще, не нужен тебе этот музей! Ты же прекрасно знаешь, что меня в нем нет». - А где ты, сынок? – спрашиваю. - Пока не знаю, – отвечает. – В странном каком-то месте. Я еще сам не понял, куда попал. Сосны растут, костры горят. У одного из них мужик какой-то – седой, лохматый и с гитарой. Все его Командором зовут. Обрадовался мне – садись, говорит, Юрка, я тебе песню спою… - Значит, тебе там хорошо? - Хорошо. Только грустно оттого, что тебе – плохо. Выброси ты все из комнаты – вместе с барахлом и беда уйдет. - А как же вещи твои – ничего не жалко? - А чего жалко, я тебе сейчас перечислю. На столе блокнот лежит – запиши. Я и свет тебе для этого включил.

Я и записала. Утром проснулась – блокнот у дивана лежит и лампа горит. А перед тем, как мне к тебе ехать, Муха позвонил. Сказал, что приснился ему командир и приказал ремонт у меня сделать…

- Красиво! Со светом баловаться его, не иначе, Командор научил. Любит он такие штучки. Про него здесь внизу, говорят, что он на радуге живет. Потому, что когда Командора на фестивалях вспоминают – в небе радуга появляется. Я так понимаю, что Юрку сначала в Отражения забросило, как и Павла. Помнишь, я тебе рассказывал о теории перемещения отдельно взятого предмета или тела, которое все равно должно перестать существовать? А потом, он в Небесный лес все-таки попал. А я вот, как дурак, прямиком в Небесную канцелярию угодил. Сначала тебе под колеса свалился, а потом – Госпоже под ноги. Досадно. Мне бы как раз в Отражения и надо… - Зачем тебе туда? - Ну, как – зачем? Отыскать Ларри. И Павла с Патером. - Но ведь Ларри здесь появлялась? - А толку? Я-то ее не видел. А Маргоша ей не обрадовалась. И спугнула, наверное. Души очень чувствительны к чужим эмоциям. А может, она меня просто не узнала. И решила, что в квартире теперь живут чужие люди… - «В Аркашиной квартире живут чужие люди»? - Именно! - «Ни Юли, ни Аркаши давно в тех стенах нет». В смысле, ни Саши, ни Насти. Может быть, она не может вспомнить – кого ей надо найти? - Хорошо, а ты-то чем поможешь, если она тебя не узнала? Прошел же Павел мимо Патера! И тоже не узнал. - Но Патер-то не пытался с ним заговорить! А я – попробую. - Мне будет тебя не хватать, если ты оттуда не вернешься. - Я тоже тебя люблю! Надеюсь, что ты эти слова истолкуешь правильно?- Ага. А Маргоша про них не узнает, – улыбнулась Лизавета. – Пошли ребенка отлавливать – два часа тут болтаем. Все экскурсии десять раз закончились. И сигареты тоже.

Маргоша обнаружилась у могилы Репина. Она печально сидела на большом камне, подобрав ноги под выданную ей Лизаветой юбку, и склонив голову на сложенные на коленях руки. - Что грустишь, Аленушка? - Я не Аленушка. Я – Маргоша! А вы – злые люди. Бросили ребенка, а сами смотались невесть куда! И надолго! Она бы, наверное, спросила – и зачем? Но после прошлого скандала все-таки благоразумно промолчала. И только очень внимательно посмотрела нам в глаза. - А что же ты меня не позвала? - Как? Я же свой браслет тебе вернула!

Ёперный театр! А я про это даже и не вспомнил. Значит, лежит он теперь, сиротинушка, в секретной штаб-квартире один одинешенек. И лежит ли? Надо бы проверить, что там у нас плохого. Но об этом я подумаю завтра! А пока придется с девушкой к морю прошвырнуться. Чтоб не дулась.

- Ты погулять нас отпустишь? – спросил я у Лизаветы. – а то вдруг и ты обидишься? Что бросили?

- Не обижусь! Давно хотела пирогов напечь, да все времени не находилось. Так что вы – на море. А я – к плите. Только одеться надо потеплее – вечер скоро.

Мы вернулись на дачу, сжевали пару бутербродов, переоделись и уже почти перешли дорогу, как Маргоша спохватилась: - Стой, мы же хотели гитару взять! - Возьмем, раз хотели. Ты иди себе потихоньку, а я за ней вернусь и потом тебя догоню.Когда я пришел на «наше место» она сидела на песке и смотрела на полоску облаков у края горизонта. С моря дул сильный, но еще не слишком холодный ветер, качая пушистые кроны прибрежных сосен. Девочка была так погружена в свои мысли, что даже не услышала, как я подошел. - Нравится морской пейзаж? - Да. Море здесь совсем другое, не такое, как на юге. Оно серое и задумчивое. - Задумчивое? Первый раз слышу, чтобы море так называли! А на юге море, значит, не думает ни о чем? - На юге море веселое... и отчаянное. Здесь оно тоже очень хорошее, только немножко грустное.

Маргоша говорила, не отрывая взгляда от серо-синих волн, торопливо набегающих на песок. Я представил себе эту картину со стороны: море, бесконечная полоса пляжа, мальчик и девочка одни на берегу... Помести полотно в музей, и все скажут: ах, какая идиллия! А в реальности...

И ведь хуже всего то, что эта девочка мне дороже с каждым днем. И я уже с трудом представляю, как уйду в Отражения и не увижу больше этих синих глаз, не услышу звенящий голос-колокольчик... Нет, к черту эмоции! Надо бежать пока не поздно!

- Симон, о чем ты опять задумался? - в голосе Маргоши снова появились нотки тревоги. - Лучше спой о чем-нибудь, вот хоть про это море. А то ты мне теперь редко поешь.

Я вздохнул и снял с плеча гитару. Спой! Пел я уже на Невском. Будем надеяться, что на этот раз мы не поссоримся!

- Как шумит это серое море, закипает в песчаных лагунах, рассыпается пылью соленой на зеленых и дымчатых дюнах. И, наполнив обрывистый берег, утомлением, горечью, пеной, убегает, послушное вечным, непреложным законам вселенной. И никто никогда не расскажет, и никто рассказать не сумеет, отчего это сердце пылает, отчего оно вдруг холодеет. Это август шагает по дюнам, охлаждая земные дыханья, расточая последнюю нежность, совершая обряд расставанья…

- Ну вот, опять ты про расставание! - Это не я! Это Дон Аминадо! Ты попросила спеть про северное море, а я другой песенки не знаю. Давай, лучше сама чего-нибудь спой!

Маргоша взяла у меня гитару и тихо запела, глядя мне прямо в глаза:

- Любви моей ты боялся зря, не так я страшно люблю. Мне было довольно видеть тебя, встречать улыбку твою. И в теплом ветре ловить опять, то скрипок плач, то литавров медь, а что я с этого буду иметь – того тебе не понять…

- Где уж нам! – выдохнул я и ушел на край песчаной косы, подставив лицо соленым брызгам. - Ты плачешь? – спросила Маргоша, потоптавшись у меня за спиной. - Нет. Это море плачет. Или душа. И вообще, пошли домой – пироги стынут!

Глава 8 "Время часики заводит…"

- Господи! – воскликнула Лизавета, оценив наши смурные лица. – Вы что, опять поругались? Вас вдвоем можно хоть на пять минут оставить? Нет, дорогие мои, вас не пирогами сейчас кормить надо, а ремнем выдрать. Причем, солдатским. - А что-то мешает? – хмыкнул я, убирая в чехол злополучную гитару. - Да вот, никак не выберу – с кого начать. Лизавета в сердцах швырнула на стол снятый передник и выскочила на крыльцо, хлопнув дверью так, что криво висевшие на стене старинные часы внезапно ожили и пошли. Я рванул следом. Она стояла у калитки, плакала и понапрасну чиркала зажигалкой. Ветер тут же задувал слабенький огонек, но Лизавета упорно продолжала свое бесполезное занятие. Я отобрал у нее сигарету и вернулся в дом за спичками. Маргоша с изумлением смотрела на то, как я прикуриваю – но молчала и не двигалась с места. - Сиди здесь! – приказал я и вернулся на улицу.

Лизавета уже не плакала и только судорожно вздыхала. Я протянул ей горящую сигарету и сел, прислонившись спиной к забору.

- Что вот вы меня мучаете, тинейджеры несчастные? Вам меня не жалко? - Жалко, – вздохнул я. И поднявшись, начал целовать ее зареванное лицо. - Что ты делаешь, сумасшедший? – она попыталась меня оттолкнуть. – Маргоша в окно смотрит! - Пусть смотрит. Если ты меня сейчас ударишь, ей полегчает. И тебе – тоже. - Дурак! – сказала Лизавета. А потом, поразмыслив, все-таки заехала мне по морде. - Могу идти? – поинтересовался я, потирая вспыхнувшую щеку. - Свободен! – буркнула Лизавета. – Чайник выключи! Еще и этот сгорит.

Я поспешил в дом, дурашливо напевая: - Я свободен, словно птица в небесах… Маргоша серой мышкой таилась у раскрытого окна, изредка бросая на меня косые взгляды. Сдается, что она тоже не отказалась бы мне врезать. - БОММ! - внезапно сказали часы и опять замолчали. Я снял их со стены и начал разбирать, тихо бубня себе под нос: - Я свободен от любви, от вpажды и от молвы, от пpедсказанной судьбы… - Чайник выключил, птиц поганый? – поинтересовалась Лизавета, появившись на пороге. - Я выключила, – сказала Маргоша. – Еще когда вы... - Фигней страдали, – закончил я фразу. - Фигней только ты у нас страдаешь! Кто же ржавые винты столовым ножом откручивает? - Ну, чем Бог послал – тем и кручу. - Бог, между прочим, в моем лице вам пироги послал. А ты своей железякой полстола занял!

Пироги произвели волшебное действие: дамы повеселели, и бить меня, похоже, передумали. - Вот вспомни, Маргоша, что тебе Симон про Ларри и Патера рассказывал? - Что она его полюбила. - А почему? - Потому, что он был другой. И мог спеть обо всем, что видел. - Во-от! Другой! Но это же не значит, что он был лучше всех? - Не значит, – после короткого раздумья ответила девочка. - Симон – тоже другой. Не такой, как твои одноклассники или соседи по подъезду. Но ведь на ангела он тоже не тянет, правда?

Маргоша помолчала. А потом, не поднимая глаз, выдала:

- Конечно! Ангелы взрослых тетенек не целуют! Он, он … Бабник! - Так и отпусти юношу! Зачем тебе лишние проблемы? Поступишь в колледж, заведешь себе друзей два мешка – и не вспомнишь, что он тебе нравился! - Все равно вспомню. Потому что он – немного волшебник. - А тебе от них много радости? Может, еще Повелителя на пироги позвать? - Не надо звать! – Маргоша возмущенно замахала руками. - Не будем, не волнуйся. Но Симона – отпусти. Пусть он со своими ветряными мельницами дальше воюет! Ты же поняла уже, что от всяких там волшебников – одна беда! - Не всегда беда, – обиделся я. – А кто тебе костер на фестивале разжигал? - За костер спасибо, конечно, но чудес нам больше не надо! Иди, спать, ученик волшебника! И часы свои ржавые прихвати! А мы тут поболтаем еще.

Я пожал плечами, покидал винтики в пустую тарелку и гордо удалился. Минут через пять Лизавета появилась в комнате. - Я тебе отвертку принесла – громко сказала она. И шепотом добавила: - Ты хоть понял – зачем я все это говорю? И прости меня, пожалуйста! - Понял. Спасибо! Ты тоже на меня не сердись. - Да не сержусь я ни разу! Эх, мальчик – где ты был в мои пятнадцать лет?

- Подъем! – крикнула Лизавета. – Хватит дрыхнуть, начало восьмого уже! - Не рановато для побудки? – проворчал я, пытаясь пробраться к старому умывальнику с закрытыми глазами. - Нормально – если собираетесь с морем попрощаться успеть! - Почему – попрощаться? Ты же говорила, что мы тут еще пару дней побудем. - Говорила. Но Муха позвонил в шесть утра и сказал, что ремонт закончен.И что нам в одиннадцать часов уже мебель привезут. И как он ее один наверх запрет? Так что – цигель, цигель! Встаем, завтракаем, прощаемся с морем – и поехали! - Нам ехать-то всего час… - А дачу в порядок привести? Да что же это за пререкания с начальством? Я и так вас пожалела, и сразу будить не стала! - Это не пререкания, а попытка разобраться: не месть ли это за вчерашние слезы? Говорил же я – коварная вы женщина, Елизавета Петровна! - Симон! Ну, что ты, как маленький! Не болтай ерунды! И хватит уже пироги таскать! Мухе оставь! Маргоша, беги на помощь! Он не слушается! - А она как помогать будет, – поинтересовался я, удирая от Лизаветы. - Пироги вместе со мной – есть, или их с тобой – отбирать? - Вот тресну тапком – и все узнаешь! Давай сумку в машину неси – я свою уже собрала. - На вас не угодишь! То я – слишком взрослый, то – маленький. То – по морде, то – тапком. Вы уж определитесь, плизз! - Ты уйдешь, наконец? А то ведь получишь тапком по морде! - Фу, какая вульгарность! Злые вы, уйду я от вас…

К тому времени, когда я вернулся за очередным багажом, дамы чай уже допили и теперь носились по кухне – одна с веником, другая – с тряпкой. Я аккуратно просочился между ними к себе в комнату, покидал в пакет полторы шмотки, потом забрал Маргошин рюкзак, и благоразумно отправился досыпать в машину.Но только свернулся калачиком на заднем сиденье и закрыл глаза, как чей-то скрипучий голос сказал у меня в голове: - Часы забери, починяльщик хренов!

Ах, ну да – часы! Я же с ними ночью так ничего сделать не смог, и они остались лежать на столе в разобранном состоянии. Что скажет хозяйка дачи, когда вернется? Пусть даже эта тикающая рухлядь и висела у нее на стене исключительно в качестве антуража. Надо забрать! - Чего вы там притаились? – спросила Лизавета, объезжая пробки. – Не шуршите, не разговариваете? - Я море вспоминаю, – грустным шепотом сказала Маргоша. - А я – пакет держу, рассыпать боюсь, – ответил я. - Какой пакет? - Да с часами этими дурацкими. Я же их разобрать – разобрал, а обратно не собрал. Подружка твоя ругаться будет. - Да не будет она ругаться – это мои часы. Она их для украшения кухни когда-то выпросила. Все какую-то атмосферу создать хотела. Ну, я и отдала. Они ж все равно не ходячие были. - Мы тоже какую-нибудь атмосферу создадим. А может, и починим – раз уж я их забрал.

До самого вечера мы распихивали мебель и вещи по местам. В Юркиной комнате теперь стояла аккуратная «стенка» и удобная тахта веселенькой расцветки. И только большая фотография над столом напоминала о прежнем владельце. Впрочем, фотография тоже была другой – не той, военной, с черной траурной лентой. На этой сын с матерью весело и счастливо обнимались у какого-то водопада. - Та самая, что Юрка Мухе отдал – вспомнил я. – Только увеличенная.

- Это мы в Ашэ ездили, – мечтательно вздохнула Лизавета, на мгновение, нырнув в прошлое, бывшее еще приятным, а не страшным. И добавила: - Теперь это твоя комната, Маргоша - Моя? – удивилась девочка. - У меня никогда не было своей комнаты. - А теперь будет. Только до тех пор, пока Симон не вернулся к себе на Угол Невского, он в ней немного поживет. - Пусть поживет…

С часами я провозился довольно долго. Пришлось снова вскрыть корпус, потом перебрать заново все зубчатые колеса. Уже давно стемнело, Маргоша легла спать, а я все никак не мог поставить на место один особо хитрый винт. Лизавета зашла в комнату и, увидев, как я пыхчу над непокорным механизмом, только покачала головой. - Ложился бы ты спать. Утро вечера мудренее. Завтра дочинишь! - Да мне совсем немного осталось. Вот видишь, этот винт закручу, это колесо за вон то зацеплю – и пойдут твои часики, как новенькие… - Слушай, ты давай с ними поосторожней! Закручу, зацеплю… Знаешь, сколько этим часам лет? Их еще мой прадед привез из Германии, а там купил у какого-то антиквара за бешеные деньги. - Я это уже понял. Между прочим, они даже старше, чем ты думаешь.

И я показал ей крошечную табличку, прикрепленную к корпусу часов так хитро, что ее было видно только под определенным наклоном. На табличке аккуратными готическими буквами красовалась надпись : Nuremberg, 1734

- Ох, и ничего себе древность! Я и не знала. Ну, молодец был мой прадедушка! - Ты лучше скажи, как он вообще оказался в Нюрнберге? - Он был очень хорошим пианистом, выступал с концертами, в том числе и по заграницам ездил. Потом, конечно, получил за это сполна - как и многие в те годы. Ладно, не будем о грустном на ночь. Заканчивай работу и ложись спать. - Сейчас. Я только одного не могу понять… - Чего? - Ну, я в своей, гм, скажем так, прошлой жизни не раз видел часы восемнадцатого века. И потом в музеях их тоже видел. Так вот, подобные часы обычно шикарные такие: мрамор, бронза, скульптуры всякие, нимфы, фавны… А тут – смотри – корпус из дерева, шрифт на циферблате – готический. Плюс весь корпус какими-то узорами по дереву украшен, на скандинавские руны, кстати, похоже, а по бокам фарфоровые фигурки приделаны… Такое ощущение, что их разные мастера делали, причем в разные эпохи.

- Не знаю, - Лизавета зевнула. – Не специалист я по истории старинных вещей. Утром спросим дух Яндекса, где и когда такие штуки делали. Спокойной ночи, Симон. - Спокойной ночи.

Непослушный винт встал, наконец, на свое место. Я удовлетворенно хмыкнул, закрыл заднюю крышку корпуса и собрался повесить часы на стену, на будто специально торчавший для этого гвоздь. Приветливо кивающий головой из новеньких обоев. Я еще хотел себя спросить – на кой икс его здесь оставили, но залюбовался причудливым узором на потемневшем дереве - переплетение каких-то странных линий, черточек… То ли просто узор, то ли буквы неизвестного алфавита. А фигурки из фарфора по бокам циферблата еще интересней. Я пока часы чинил, почему-то их не разглядел толком. Фигурок было четыре: высокая женщина в длинном платье, мужчина в плаще, девочка с книгой, мальчик с лютней… С чем?! Тьфу ты, чертовщина какая-то! Лизавета права, пора спать, а то еще что-нибудь примерещится. Я тряхнул головой, отгоняя дурацкие видения, и аккуратно повесил странный механизм на стену. Потом погасил лампу и хотел сразу лечь, но не удержался и обернулся, чтобы еще раз взглянуть на часы. Лунный свет падал точно на циферблат, заставляя его светиться призрачным светом. И в этом свете я увидел то, чего не замечал раньше. Тонкую узкую полоску по краю циферблата. В лунном сиянии она горела особенно ярко. Словно завороженный, я снова подошел к часам. На полоске четко обозначились готические буквы немецкого алфавита: «Dem Glücklichenschlägt keine Stunde».

Немецкий язык я, благодаря «опыту прошлой жизни», знал неплохо. И эту странную надпись перевел сразу: «Часы для счастливых не бьют». Да уж! А вчера на даче они били. И что все это значит? Что это за намеки, позвольте спросить? Неужели мы все трое такие несчастные?

В глубокой озадаченности я заставил себя оторвать взгляд от светящегося циферблата, лег и попытался отключиться от всего, что произошло за последние два дня, но сон не шел ко мне.То вставало перед глазами печальное, не по-детски серьезное личико Маргоши, то звучали в ушах слова Лизаветы: «Отпусти его. От волшебников в жизни - одни неприятности!» Она, конечно, права, и для пользы дела все это говорила, но, черт возьми, почему мне так больно?

В сотый раз, перевернувшись на другой бок, я усилием воли попытался прогнать невеселые воспоминания и подумать о другом. Где же, к примеру, Патер? Судя по тому, что он встретил Павла, Менестрель крепко застрял в Отражениях. Может он вообще не хочет оттуда уходить, казня себя таким образом? А, может, надеется на встречу с Ларри? В любом случае, я должен оказаться там. Чтобы помочь друзьям, чтобы указать им дорогу. Одним – наверх, в Лес, другому – домой, в Нижний Мир. Но как? Как мне попасть в Отражения?!

- БОМММ!

Чистый звучный удар сотряс, казалось, весь дом, даже тахта мягко качнулась.

- БОММ! БОММ!

Я вскочил. Пол плавно поехал под ногами, лунный свет, заливавший комнату, стал нестерпимо ярким.

- БОММ! БОММ! БОММ!

Удары звучали все настойчивее. Да это же те самые часы бьют! Я поспешно оделся и повернулся к часам. Циферблат сиял, как маленькая Луна, он двоился и троился. Серебряные лучи плясали на деревянных узорах, и они вспыхивали холодным пламенем. И в этом сумасшедшем грохоте, в пляске тьмы и света я вдруг осознал, что понимаю все, что было скрыто в линиях и черточках. Узорная надпись на корпусе часов гласила:

«Я, мастер Абрахам, свободный художник, завершил сегодня работу над сим чудесным хроноскафом. Труд сей завещали мне десять поколений моих предков. Да не коснутся моего творения руки алчные или жестокие! Ты же, далекий потомок, в роковой день и час, не дрогни перед властью Времени и Пространства! И смело шагни в круг, обозначенный стрелами Божественной Селены. Назови искомое место, и ты очутишься там!»

- Полный трындец! Да, не слабый будильничек Лизавете перепал, – успел подумать я. – Кто такой этот Абрахам? И почему «художник»? Знакомое почему-то имя. Но, я-то какой ему потомок?! Впрочем, это не важно. Кажется, сама судьба направляет меня. Роковой день и час… Да уж, он у меня роковой, дальше ехать некуда. А Божественная Селена? Ну, ясно, это Луна… Серебряные лучи, отразившись от циферблата, нарисовали на полу светящийся круг. Я торопливо шагнул в него. - Отражения! – выдохнул я.

И все потонуло в сиянии.

ЧАСТЬ 3. "Отражения и Грани" Глава 1 "Серый сумрак"

Симон

Переход навалился на меня такой болью, что я едва не взвыл. Но стиснул зубы, кое-как сдержался и промолчал. Тут же вспомнилась злополучная мачта, когда-то накрывшая меня на «Амстердаме». Но там все было без вариантов, а тут мне все-таки удалось продышаться. В какой-то момент я даже почувствовал себя Павлом, которого заговорщики душили в собственной спальне Михайловского замка. И едва не заорал, как он: «Воздуха! Дайте воздуха!..»

Мда…Неприглядное местечко! Похоже на мрачное подземелье с богатым выбором странных лабиринтов. Сыро, холодно и почти темно. Стою посреди этого безобразия в домашних тапках и благодарю Бога, за то, что хотя бы джинсы и рубашку надеть успел. А то оказался бы здесь в трусах и босиком – весь из себя такой расписной герой. Как-то не успел я подумать – в каком виде сюда попаду, идиот несчастный. Правильно говорят: будьте осторожны в своих желаниях – они сбываются!

Я взглянул на свою руку – браслет был на месте. Но, мама дорогая, второй-то я так из дома и не забрал! И связаться с Маргошей не смогу. Я представил, какой переполох случится утром, когда барышни не обнаружат меня в комнате, и мне поплохело. Ушел я как-то слишком уж по-английски. В голове все еще звенели проклятые часы. Счастье, что кроме меня они никого не разбудили! А то пропадали бы тут втроем…

Так, смотрим дальше – что у нас плохого? Браслет на месте – но он не такой, каким Ларри пользовалась для Перехода в другие измерения. Мои камешки предназначены только для связи. И, значит, рано или поздно мне понадобится еда и вода. А где их тут взять? Перспектива голодной смерти как-то не слишком радует. Нет, я помню, конечно, что я бессмертен – и значит снова смогу очнуться. Вопрос – где? Что, если опять в Отражениях, а не в небесных чертогах? Да и что скажет мне Госпожа – увидев меня в очередной раз? Кажется, тогда она сказала, что больше меня не отпустит…

В общем, надо срочно искать Патера или Павла и как-то отсюда выбираться.

Маргоша

- Маргоша, буди юношу! Что-то он разоспался сегодня, – крикнула мне из кухни Лизавета. – Я и так его пожалела, беспокоить не стала и завтрак сама приготовила. Я открыла в комнату дверь и оторопела. Симона в ней не было! Только смятая простыня лежала на пустой тахте, а голодный мобильник еле слышно «дзынькал» на столе рядом с отвертками. - Лиза! – жалобно завопила я. И заплакала в голос. - Господи, что еще случилось? - Его – НЕТ! - Ну, что ты голосишь! Может быть, вышел куда-нибудь пока мы с тобой спали? - Без мобильника? - Тоже мне – показатель! Вот, если бы он голый ушел – был бы повод для беспокойства! - Шутишь? А я волнуюсь! Я помчалась в коридор и обнаружила там куртку и кроссовки. - В чем же он ушел? И куда? Я схватила его вещи и притащила в комнату. - А это – что? - Твою же мать! – растерянно сказала Лизавета, не замечая, что выражается непечатно. – Дело, и правда, принимает нехороший оборот. - БОММ! – тут же откликнулись часы. Мы, как по команде уставились друг на друга. - Он их все-таки починил! Хорошо, что фразу «последний раз они били, когда Юрка погиб» Лизавета мне тогда не сказала. Но то, что она подумала о чем-то плохом, я все равно почувствовала. - Думаешь, это как-то связано с Повелителем? - Не обязательно. Полагаю, что юноша просто отправился в свои Отражения. Причем столь внезапно, что предупредить нас с тобой об этом не успел. Не говоря уже о том, чтобы попрощаться. - Он даже одеться не успел, – мрачно сказала я. И снова начала плакать. - Не реви! Даже, если это и так – ничего плохого с ним не случится! Помотается – и вернется. - Откуда ты знаешь? А если он там погибнет? - Не погибнет наш путешественник во времени – не переживай! Он же бессмертен!

- Это как? – изумилась я. - А, что – он тебя об этом в известность не поставил? Я отрицательно помотала головой. - Я тоже этого не знала, пока его машиной не сбила. И не получила возможность лично в этом убедиться.

И Лизавета рассказала мне, как Симон сначала умер у нее на глазах, а потом ожил.

- Ты правду говоришь – или просто меня утешить хочешь? - Если не веришь – спустись вниз. Посмотри на левый бампер – там до сих пор вмятина от удара. - И что нам теперь с тобой делать? - Как что? Ждать и надеяться. Как все женщины во все времена ждут своих мужчин - с близкой войны или из дальнего путешествия. Меня слега царапнуло слово «своих» - потому, что я тут же вспомнила, как они целовались. Но потом подумала: - Господи, да какая разница, чей он? Лишь бы обратно живым вернулся…

Симон

Мне казалось, что я уже целую вечность блуждаю в этих чертовых лабиринтах. И не нахожу там ничего, кроме паутины в углах и крысиного помета на полу. Изредка промелькнет чья-то тень – но чаще женская, чем мужская. Некоторые со мной уже раскланиваются… Женщины все не те – Ларри старинных платьев не носила. И стрижка у нее - скорее под «пажа». Так что к длинноволосым я даже не подбегаю. Впрочем, «подбегаю» громко сказано. Потому что идти приходиться медленно, словно сквозь густую пелену или воду. И, чем дальше от того места, где я появился – тем сложнее это сделать.

Черт! Зачем я произнес слово «воду»? На меня опять навалилась жажда. Есть как-то не слишком хочется, а вот пить! Пару раз мне попадались какие-то странные лужи на полу, но я не рискнул ими воспользоваться. Мне сразу вспомнилась формулировочка: «не пей, козленочком станешь!» Ну, кем я там стану еще вопрос, а отравиться не хочу. Хотя почему – вопрос? И так прекрасно знаю, что я - идиот. Надо же было все заранее продумать! Или хотя бы у Питера с Павлом про Отражения выспросить. Зато теперь понимаю, почему Питер этого места не выносил, а Ларри очень не любила Переходы. Состояние у меня после него такое, будто меня танк переехал. Или меня кто-то снарядом разнес, а потом не слишком удачно собрал снова…

Да, поторопился я в Круг шагнуть! Давно известно, что спешка нужна только при ловле блох (ну, и еще в паре случаев). Но мне ведь так хотелось в эти Отражения попасть! Только мероприятие представлялось прогулкой по лесу, в котором я ищу своих друзей, как белые грибы в теплый августовский день. А тут холодно и сыро, как в склепе. И из грибов – одна серая плесень…

Так, хватит нагонять на себя тоску! В самом критическом случае ничего не мешает мне удавиться – ремень в джинсах по счастью присутствует.

Тут я начал громко ржать над самим собой – ремень-то есть, а гвоздя-то нет…

Непонятно откуда взявшаяся летучая мышь, в ужасе заметалась над моей головой, порываясь вцепиться в волосы. Посмеялся! Разбудил на свою голову! Я опустился на пол – дабы хоть как-то выпасть из ее поля зрения. Зараза! Долго так не усидишь! И задница мерзнет, и в кармане что-то мешает - коварно впиваясь в ногу. Я слегка приподнялся и с трудом засунул руку в карман. Что там у меня? Царица небесная! Так это же пуговица! Та самая, с часами! Которой я обзавелся в Репино. А потом положил в карман – и начисто про нее забыл. Как про такую мелочь вспомнишь, когда сначала Маргоша выносила мне мозг своей любовью, а потом я сам приставал к Лизавете с поцелуями? Нет, ну если быть перед собой предельно честным, то мне приятно, что я кому-то нравлюсь. Девушек у меня прежде не было. И поцелуев – тоже. Другое дело, что мне со всем этим дальше делать? Ну, Лизавета – дама взрослая. Она меня и послать может, если потребуется. А вот Маргоша…

Пока я предавался размышлениям о своих сложных отношениях со слабым полом, пуговица тихо сидела в моем зажатом кулаке. Держал я ее крепко, ибо опасался выронить и потерять. И с удивлением почувствовал, как она, гадюка, внезапно начала нагреваться в руке. В другом месте я бы решил, что она просто согрелась в моей ладони. Но не здесь! Руки у меня были ледяными.

Я осторожно начал разжимать пальцы. Так и есть! Она еще и светится!

- Принцесса Маргарет, Вы здесь? – спросил знакомый голос из ближнего лабиринта.

Я мгновенно сунул пуговицу обратно в карман, сбросил с ног пластиковые тапки и босиком двинулся навстречу своему гостю. Моих шагов он не слышал, зато его сапоги громко стучали по каменному полу. Не успел он появиться в моем подземелье, как я одной рукой схватил его за воротник пальто и резко дернул на себя. А другой - со всей дури треснул по физиономии. Повелитель странно квакнул и свалился мне под ноги. Я быстро снял с себя ремень, связал ему руки и уселся сверху. Дожидаясь, пока он придет в себя. Спустя какое-то время он завозился и снова позвал: - Маргарет! - Я за нее, – усмехнувшись, ответил я. И позволил ему сесть. - Но почему? – изумился он. – А как же пуговица? - Она у меня!

Я достал этот проклятый «маячок» из кармана и помахал им у Повелителя перед носом. Он растеряно похлопал глазами, но довольно быстро собрал мозги в кучу.

- Мы могли бы договориться, Симон! Что ты хочешь? - Сначала ответь – что хочешь ты.

Повелитель пожевал разбитыми губами и нахмурился.

- Я хочу, чтобы Принцесса Маргарет выполнила свою часть контракта, и появилась здесь. А ты мне в этом помог. Или хотя бы не препятствовал. - Цена вопроса? – поинтересовался я. - В обмен на твое согласие, я помогу тебе найти тех, кого ты ищешь. - Почему я должен тебе верить? – как можно равнодушнее, спросил я.

Сердце у меня бешено забилось. Мне даже показалось, что сейчас оно начнет греметь на все подземелье не хуже проклятых часов.

- Потому, что у тебя нет выбора – усмехнулся волшебник. - Тогда поставим вопрос иначе – чем докажешь? - Развяжи мне руки! Я смогу показать тебе несколько интересных картинок. - Это пока не входит в мои планы! Сначала я хотел бы убедиться в твоих добрых намерениях. Ну, или хотя бы – в их безвредности. - Ладно, ладно! Оторви с моего пальто четыре пуговицы и приложи их к стене так, чтобы между ними образовался квадрат.

Я сделал то, что он попросил. Пуговицы возмущенно пискнули, но к стене прилипли. И между ними возникло некое подобие зеркала. Сначала я увидел нашу квартиру – на Углу Невского и Большой Морской. Мое круглое кресло по-прежнему стояло у камина. И в нем, уютно свернувшись калачиком, спала… Ларри! Или ее тень? Я едва не завопил от радости, но сдержался и скомандовал: - Дальше!

Картинка начала меняться. Какой-то странно знакомый домик … Стук колес… Черт! Да это же вокзал в Гатчине! Мужчина у киоска… Он закуривает и отводит руки от лица. Патер!!!

- Теперь ты мне веришь? – поинтересовался Повелитель. - Почти. Покажи Павла. Император с закрытыми глазами сидел у грязной каменной стены. Его белая рубашка ярким пятном выделялась на сером фоне. А над ним вниз головой висела подозрительно знакомая летучая мышь…

- Стало быть, так, – сказал я, подходя к Повелителю и продолжая обрывать пуговицы. - Я пока не готов тебе помогать, но уже почти согласен не мешать. Сейчас я развяжу тебе руки и верну пуговицы – в обмен на пальто. И можешь проваливать! Хотя, нет, стой! Сапоги тоже снимай. Ты и тапками моими прекрасно обойдешься…

Не могу сказать – кто возмущался громче: волшебник или пуговицы. Но, когда они исчезли, наступившая тишина уже не казалась мне такой зловещей. Что мы имеем? Ларри – дома. И, кстати, там же мой браслет. Значит, можно попробовать с ней связаться. Патер – в Гатчине. Что он там делает – не так важно. Наверное, рассчитывал встретить во дворце Ларри или Павла…Вот с Павлом – все сложнее. Он здесь – в Отражениях. И я должен его найти.

Глава 2 "Ржавый гвоздь в беседке плачет…"

Маргоша

Чтобы как-то отвлечь от грустных мыслей, Лизавета целый день выгуливала меня по городу. Но я уже не радовалась дворцам и каналам. И только когда мы дошли до Угла Невского и Большой Морской, я немного оживилась. Если, конечно, мое состояние можно так назвать. Скорее, я снова начала что-то чувствовать. Подойдя к дому, внезапно остановилась, словно споткнувшись о невидимую преграду. И, поежившись, от холода, обхватила себя за плечи. - Замерзла?- сочувственно спросила Лизавета и набросила мне на плечи свой платок. - Не знаю. Как-то зябко стало. - Не удивительно. Тут рядом Арка Главного Штаба и Дворцовая площадь, постоянно ветер гуляет. Помнишь, ты про нее говорила: "площадь на семи ветрах"

- Нет. Это другой ветер. Ветер... времени! - Тогда давай скроемся от него в тепле и уюте. Пошли в «Шоколадницу» кофе пить!

Это была плохая идея. Потому, что я тут же вспомнила, как неделю назад мы сидели в ней с Симоном…

- Не грусти! Мы с тобой убедились, что с домом все в порядке. Будем надеяться, что и с юношей – тоже. Давай лучше подумаем – чем тебя завтра занять? Меня зачем-то на работу вызывают, хоть я и в отпуске. Хочешь, пойдем со мной? Девочки у меня там чудесные. - Не хочу. Лучше съезжу куда-нибудь на экскурсию. - Ну, как знаешь. Ключи я тебе оставлю, денег дам. И постараюсь вернуться не очень поздно. Ты тоже не слишком задерживайся – а то я волноваться начну.

Ни на какую экскурсию я, конечно, не собиралась. Пока мы торчали в знакомой подворотне, пытаясь разглядеть – все ли благополучно за окнами нужной нам квартиры, я очередной раз вспомнила наш разговор с Симоном. Точнее, не разговор, а ссору.

Он мне потом объяснил – почему мои слова его так взбесили. Я тогда разозлилась – а души очень чувствительны к любому негативу. Вот Ларри и не появлялась больше. И меня огорчало то, что я этому виной. Я бы с большим удовольствием перед ней извинилась! Но где мне ее искать? Может быть, навестить Гатчинский дворец? Вдруг я встречу там ее или Павла? Или из подземного хода смогу попасть в Отражения?

Утром я спросила дух Яндекса – как мне добраться до дворца. И поскакала в сторону метро. Автобус до Гатчины, казалось, только и ждал моего появления – стоило мне устроиться на свободном месте, как двери закрылись и мы поехали. Я попросила свою соседку толкнуть меня, когда мы доедем до нужной остановки, и закрыла глаза. Смотреть все равно было не на что: мы пока выезжали из города по каким-то промышленным задворкам. Но и задремать тоже не получилось. В мою растрепанную голову тут же полезли всякие непрошеные гости. Повелитель считал свои пуговицы, а моя мамаша грозила мне пальцем и привычно орала: «Гляди, поганка, в подоле принесешь!» Я тут же вспомнила героя «Недоросля» с его ответом на вопрос: - А что тебе сегодня снилось? - Да всякая гадость – то вы маменька, то вы папенька.

Вот и мне – всякая гадость! Я хихикнула, включила плеер и стала смотреть в окно. Рыжий трамвайчик весело бежал немного в стороне от нас мимо каких-то зарослей. Крутые иномарки лихо обгоняли автобус. Солнечные лучи ласково гладили меня по щеке. А голос в плеере грустно выводил:

- Белокаменное утро, отпусти меня молиться, сгладить гневное лицо…

Естественно, никого я во дворце не нашла… Потому, что какой-то невысокий мужик все время путался у меня под ногами и мешал сосредоточиться. Он то загораживал вход в кабинет Павла, то, о чем-то задумавшись, налетел на меня в императорской спальне. Даже в тишине подземного хода я не смогла побыть одна. Потому, что когда экскурсанты оттуда удалились, мужик остался. И еще минут десять бродил по нему, трогая рукой холодную каменную стену…

Я плюнула с досады и потащилась в гардероб забирать свой рюкзачок. Но слегка заблудилась в коридорах первого этажа. Когда я вышла из дворца, по небу уже бегали какие-то невнятные тучки. - Сейчас подойду к памятнику, попрощаюсь с Павлом и бегом на автобус, - подумала я, застегивая куртку. И тут же увидела именно там знакомую фигуру. Только что-то в этой фигуре было не так. «Дьявольщина!»– как любила говорить старушка Ларри. Да у мужика на плече… гитара!

Какие-то смутные подозрения закрались мне в душу и я, стараясь не слишком отсвечивать, пошла за ним следом.

Мужчина перешел дорогу и куда-то уверенно зашагал. Стрелка на указателе, стоявшем на газоне, показывала в сторону вокзала. Я усмехнулась – в нужном направлении идете, товарищ! И двинулась за ним. Доехать до Питера можно и электричкой. А если и ему – туда же, то в вагоне я смогу хотя бы внимательнее его разглядеть. Во дворце я этого сделать не успела, потому что все время утыкалась ему в спину и лица не видела. Да и на цвет волос внимания не обратила. А издалека мне трудно в этом разобраться…

Первым делом я подошла к расписанию. Так, прекрасно – электрички только питерские. Правда, в них сейчас «окно», но это не страшно. Я купила себе в киоске парочку горячих пирожков и оглянулась по сторонам. Снаружи вроде бы никого. Черт! Куда же он делся? Как все нормальные люди «он» делся в зал ожидания. Потому что на улице начал накрапывать дождик. На который я, не слишком знакомая с коварной местной погодой, сначала должного внимания не обратила. А зря! Потому, что из «мелкого» он тут же превратился в «крупный». И я изрядно намокла. А аборигены благоразумно успели спрятаться от него на вокзале. Ну, дура, горе маме!

Какая-то компания не то студентов, не то туристов весело проводила время, сидя на рюкзаках, брошенных прямо на полу. Я аккуратно просочилась между ними к пыльному окну, сняла куртку и устроилась на подоконнике со своими пирожками. С одной стороны – в этом окружении меня не видно: одной девочкой больше, одной меньше – кто заметит? А с другой – мне отсюда удобно наблюдать за своим клиентом. Он как раз в двух шагах от нас на лавочке сидит – потерянный какой-то…

Туристы тем временем принялись соревноваться: кто-нибудь один начинал петь песню, а другие должны были ее продолжить. И назвать автора. Я жевала свои пирожки и краем уха слушала, что они поют.

- А вот эту никто из вас не продолжит – зуб даю! – сказал лохматый юноша в таком же лохматом свитере.

- Как воскресить угасший день? Как мне поднять его, прославить? Всхожу на красную ступень, чтоб целовать тебя заставить…

- Фролова?- с некоторым сомнением в голосе спросила стриженая девушка. - Да. Но дальше-то – что? И чьи это слова?

- Но на меня упала тень, пока губами ты касалась. Всхожу на черную ступень, чтобы в печали ты осталась. Неожиданно для себя ответила я. И добавила: – Губанов это. - Ну-у, кто ж такого знает? – протянула девушка. – На него, наверное, мало кто писал. - Почему же – мало?- возразила я. - У Лены Фроловой - целый цикл. Он так и называется «Лестница любви». Кстати, на стихи Губанова и другие товарищи музыку писали. И я покосилась на «Патера», краем глаза заметив, что мой персонаж с интересом прислушивается к нашему разговору. Рискнуть, что ли? И я потянулась за гитарой.

- Ржавый гвоздь в беседке плачет, тень Христа любимых нянчит. Верба гнется и юлит…

«Патер» аж подпрыгнул на месте! Но отреагировать не успел. Потому, что объявили посадку на электричку. И он тоже на нее умчался. А в силу того, что дождь все еще не угомонился, все дружно ломанулись в самый ближайший вагон.

По закону бутерброда свободное место оказалось как раз напротив незнакомца с гитарой. Да, и то случайно. Какая-то бабка расположилась, аки барыня, заняв всю лавочку своими мешками и корзинками. А я грустно мотылялась по проходу, пытаясь отыскать – куда бы мне приткнуться. Ибо ехать надо было больше часа, куртка не высохла, а из дверей дуло.

- А не слишком ли шикарно мы устроились? – поинтересовалась какая-то сердобольная тетенька и бабку подвинула. - Садись, девочка.

Я радостно плюхнулась на освободившееся место и, только подняв глаза, поняла, как сильно попала! Хотя – разве не этого я хотела? И я достаточно бесцеремонно начала разглядывать сидящего напротив. Лицо приятное, но какое-то усталое. И взгляд синих глаз тоже – не радостный. Волосы, судя по всему, когда-то были рыжими. Но, то ли потускнели, то ли седина настолько цвет перебивает, что кажутся они светло- русыми. Осталось только задать вопрос: «А вы не Рудигер Патер, случайно?» - На экскурсию ездила? – спросила тетенька. – Историей интересуешься? - Она поэзией интересуется – улыбнулся «Патер». - А в Гатчину тогда зачем? Тут скорее архитектура и прочие скульптуры с картинами. - Я Павла хотела увидеть, – ответила я, упорно продолжая смотреть в синие глаза. - Императора? Так он только «музейным» является, - нисколько не удивившись, сказала моя собеседница. - Жаль, – вздохнула я. – У меня к нему ряд вопросов имеется. - О чем же ты хотела его спросить? - Например, о том, где сейчас Ларри? И как попасть в Отражения? - Забавная ты! - улыбнулась тетенька и, глянув в окно, фыркнула. – Заговорила ты меня совсем – чуть остановку свою не проехала. Мы ж к Горелово подъезжаем! - Как – к Горелово? – завопила бабка, и, похватав свои мешки и корзинки, помчалась к выходу. И мы с Патером остались одни.

- Зачем тебе в Отражения? – тихо спросил он. – И откуда ты знаешь Ларри? - Я с ней не знакома. И знаю про нее только по рассказам. А вот с вами я однажды разговаривала. С помощью браслета. С зелеными камешками. - Такого? – и, приподняв рукав, он повернул ко мне левую руку.

Господи! Ну, не дура ли я? Полчаса разглядывать лицо и волосы, вместо того, чтобы на руку посмотреть!!

- Да. Только мой – ну, вернее тот, что мне дали попользоваться, остался на Углу Невского и Большой Морской.

И я, торопясь и перескакивая с пятого на десятое, рассказала ему про Шмуля и про то, как он исчез. А еще про то, как он искал менестреля и за него беспокоился. Только про Ларри я ничего говорить не стала. Потому что в голове у меня созрел коварный план. Надо отвести Патера к Лизавете. И попросить ее менестреля постеречь. А самой отправиться на поиски….

- Значит так, – твердо сказала я, когда мы оказались с ним на перроне. – Сейчас мы с вами едем на Ваську. А то вы опять потеряетесь во времени и пространстве. И не возражайте! Вы никому в доме не помешаете – потому что комната свободная есть. А хозяйка замечательная и вполне наша – фестивальная. Он пожал плечами и удивительно быстро на мое предложение согласился.

- Маргоша, ты вернулась? – крикнула мне из кухни Лизавета. – Иди руки мой, я борщ разогрела! - Вернулась. Но не одна. Я гостя привела. - И кто у нас гость? – спросила она, выходя в коридор и держа в руках столовые приборы. - Знакомься – это Рудигер Патер… Ложки со стуком посыпались на пол.

- Ну, ты и артистка, дорогая моя, – смеялась Лизавета, разливая борщ по тарелкам. – Ты бы хоть позвонила. Предупреждать же надо! Что, если бы я в коридор не с ложками и вилками вышла – а с кастрюлей?

- Случилась бы невосполнимая потеря, – улыбнулся Патер. – И пришлось бы нам тащиться обедать в ближайшее кафе. - Ближайшее кафе – через два квартала. Так что пришлось бы просто тряхнуть соседский холодильник. Маргоша, ты куда? Ты же не поела толком. А чай? - Потом! Пойду, пол протру в коридоре. А то ты там соль рассыпала и толком не замела. А вы разговаривайте, разговаривайте!

Глава 3. "Ветер Времени"

Симон

Я набросил на плечи пальто и взглянул на свои ноги. Сапоги были слегка великоваты, но двигаться не мешали. Впервые за последние два дня я, наконец, согрелся. Так, проверим карманы. Что там у нас? Складной нож, фонарик, платок с какой-то странной монограммой…Ба! Да Повелитель у нас, оказывается, плюшками балуется! Ладно, и она пригодится. Сходить, что ли проверить тот лабиринт, из которого он вышел? Мне показалось, что летучая мышь вылетала оттуда, а потом шмыгнула обратно. А кого мне показывали на картинке с Императором? Правильно, ее, родимую. Так что найдем мышь – обнаружим и Павла.

«Вы мыши?» « Летучие, сэр» – вспомнился мне детский мультик, который крутили малышам в Репино.

- Меня не любят – это минус, но и не гонят – это плюс! – весело замурлыкал я себе под нос и отправился в недра лабиринта. Но ничего интересного в нем не нашел. Все те же грязно- серые стены, такая же плесень да следы крысиного присутствия. Интересно – что же они тут едят? Не камни же… Я опустил руку в карман, отломил кусочек плюшки и сунул его в рот. Лучше бы я этого не делал! Черствый кусок едва не застрял у меня в горле. Я с трудом его проглотил, и снова почувствовал, что смертельно хочу пить. И внезапно услышал тихое-претихое «кап». Я крался по следу ускользающей от меня мечты об утолении жажды, как ни один Шерлок не крался за преступником! И, наконец, нашел источник волшебного звука. Причем – во всех смыслах. Из стены, в крошечный бассейн падала вода. Именно – падала. Редкими чистыми каплями. Но из него можно было сделать несколько глотков…

Маргоша

Я домывала пол, переставляя с места на место разнообразную обувь и прислушиваясь к несущимся из комнаты смеху и гитарным переборам. Кажется, хоть у кого-то сегодня все хорошо. У одной меня все плохо... Вчера Лизавета сказала, что нам нужно просто ждать и надеяться. «Ждать и надеяться» - прекрасные слова! Именно ими заканчивается роман Дюма «Граф Монте-Кристо». Вот только у меня нет сил ждать. И, честно говоря, я не знаю, на что мне надеяться. Этой весной на фестивале я впервые в жизни была по-настоящему счастлива. Меня окружали умные, добрые люди, со мной на равных говорили поэты и музыканты. А Симон заставил меня по-настоящему поверить в себя. А еще он защищал меня от Повелителя. А еще… Он был первый в моей жизни мальчик, который мне нравился. Юный добрый волшебник с карими глазами…

Ну, почему все так обидно и горько изменилось? Когда я ехала в Питер, то надеялась на продолжение сказки, представляла, как мы вместе будем гулять по дворцовым площадям и набережным. Как Симон познакомит меня со своими друзьями. И расскажет много новых историй о своем волшебном мире… Все оказалось совсем не так. Уже при первой встрече на вокзале он показался мне каким-то странно повзрослевшим, печальным, с тревогой в глазах.Почти такой же, как у Патера. Я ничего не могла понять. Ревновала, как дура, то к Лизавете, то к призрачной Ларри. Чувствовала, что он уходит от меня, а я не могу его удержать. Хотя на самом деле все было просто, но поняла я это только теперь. Симон чувствовал себя чужим в нашем мире. И боялся своих чувств ко мне. И того, что у нас с ним, как любят писать в дурацких романах «нет будущего». Поэтому он ушел.

- Он ушел - шепотом повторила я. – Навсегда… И только тут до конца осознала, что произошло. Целая буря противоречивых чувств охватила меня. Хотелось кричать, плакать от отчаяния. И одновременно - завопить, но уже от злости. Симон ушел. Ушел, сказав Лизавете, что хочет найти своих друзей. Но я-то знаю истинную причину его ухода. Он бежал! От самого себя! От меня! Да как он мог?! Я ведь – тоже его друг! Значит, он бросил меня. Бросил, хотя знал, что Повелитель охотится за мной.

Я вспомнила, как пела ему на пляже - «любви моей ты боялся зря» - все равно что - в своей объяснялась! Дура, дура! А еще плакала в парадном на Углу Невского и Большой Морской и просила поехать со мной к Лизавете…

Нет, окажись он сейчас передо мной, я бы сама его прогнала взашей! В «Обыкновенном чуде» принцесса кричит юноше, в которого влюблена: «Три дня и три ночи я гналась за вами, только для того чтобы сказать, как вы мне безразличны!» Очень хорошо понимаю теперь ее чувства! Пусть прохлаждается в своих Отражениях, пусть хоть вообще не возвращается!

Тут меня неожиданно накрыла волна ужаса. Господи, что я говорю! А если Симон и, правда, не вернется? Лизавета, наверно, не знает, что из Отражений человека может закинуть в любую эпоху, в любую страну. Патер и Ларри, например, оказались в России в первый год революции. А если и Симон окажется в каком-нибудь страшном времени? Бессмертный-то он бессмертный, но не полностью же неуязвимый! А вдруг Госпожа, которая позволяет ему пользоваться Даром бессмертия, заберет этот Дар обратно?

Меня уже просто колотило от таких мыслей. Я быстро выжала тряпку, унесла в кухню ведро и начала судорожно натягивать кроссовки.

- Нет, вы полюбуйтесь! Она опять куда-то собралась! Лизавета стояла на пороге комнаты и не понимала, что происходит. - Маргоша, что с тобой? На тебе лица нет! Пойдем, посидишь с нами, чаю попьешь, успокоишься. Может, тебе валерьянки налить? Я отрицательно мотнула головой. Слезы полились сами собой. - Да что же с тобой такое, девочка моя? - Симон! Я чувствую, ему грозит опасность!

Лизавета удивленно заморгала, потом, кажется, тоже что-то почувствовала, потому что вздрогнула и тихо ахнула. Часы в Юркиной комнате зашлись громким неистовым боем. Патер в растерянности вскочил, и застыл в неловкой позе, не зная, что нужно делать.

- БОММ! БОММ! БОММ!

- Боже мой! Эти проклятые часы также били тогда, когда мне принесли извещение, что Юрка… Маргоша! Надо срочно спасать Симона! Но как?

Я знала - как. И знала, чего мне это будет стоить. Но, ни страха, ни сомнений у меня не было. И, чувствуя отчаянное головокружение, как на краю пропасти, я опустила руку в карман. Золотая пуговица сама прыгнула в ладонь. Бой часов гремел как набат. Лизавета еще что-то кричала мне, но я ее уже не слышала. Пуговица жгла руку. Сквозь грохот послушался знакомый тоненький звон. И внезапно все стихло…

Я оказалась на улице, а Повелитель Часов стоял передо мной. Правда, не в своем эксклюзивном пальто, а в каком-то драном плаще. И почему-то в шлепанцах. И с синяком под глазом. - Вы решились, Маргарет, – голос Повелителя на этот раз был мягким, но в нем сквозило усталое торжество. – Как долго я ждал этого мига! - И никогда не дождались, если бы не Симон… От этих слов Повелитель поморщился, как от зубной боли, но тут же продолжил разговор. - Да-да! – теперь в его голосе промелькнули знакомые ехидные нотки. – Любовь, преданность и все такое! Во все века - одно и то же. Люди так предсказуемы… - Вам этого не понять! - Куда уж мне! Зато я знаю, что моей тысячелетней скуке пришел конец! Забавно будет понаблюдать за вашими приключениями. - Забавно?! Ну да, что я удивляюсь, вы ведь даже не человек! А ржавый механизм со звоном! Повелитель расхохотался. - Принцесса Маргарет, вы просто прелесть! Такая смелость и непосредственность! Это счастье, что для своего эксперимента я выбрал именно вас. Впрочем, ближе к делу. Куда бы вы хотели отправиться в первый раз? На какую Грань? - В Отражения! - Вы уверены, что хотите именно туда? Хотя, раз там этот ваш… объект нежных чувств… Ну, хорошо, хорошо. Кстати, Маргарет, вы не забыли, что имеете право взять с собой одну ценную для вас вещь? - Не забыла. Но… - Ваша гитара! – Повелитель с преувеличенно уважительным поклоном протянул мне инструмент. Я удивилась – но не стала спрашивать, как она к нему попала. - Что мне делать дальше? - Просто сделайте шаг вперед.

Я зачем-то зажмурилась и сделала шаг. Слепящего сияния на этот раз не было. Напротив, свет вокруг внезапно погас. Но и в кромешной темноте я каким-то внутренним зрением увидела, что Симон стоит на коленях у каменного бассейна. Над кромкой этого странного водоема кружились золотые искры, подозрительно похожие… на пуговицы! А Симон тянул руки к какой-то черной, страшной на вид жиже, застывшей в этом бассейне. Да что же он делает?!

Симон

- Не пей! – громко закричала невесть откуда взявшаяся Маргоша. Я вздрогнул и пролил с таким трудом добытую воду. Ничего не понимаю! Только что я был здесь один! - Откуда ты здесь взялась?! - Посмотри, что ты собрался пить! – выпалила Маргоша вместо ответа Я с тихим ужасом посмотрел на то, что теперь плескалось в каменной чаше. Черная мгла стояла над ней! Что, если бы я успел сделать хоть глоток? Неизвестно даже, помогло бы мне пресловутое Бессмертие… Внезапно черная мгла в бассейне закружилась, взлетела вверх смерчем. Повелитель Часов шагнул из дымного вихря. - Значит, моя идея с Колодцем Забвения не сработала, – еле слышно прошептал он, досадливо покачал головой и окинул нас презрительным взглядом. – Человечки! Мечутся, спасают друг друга, пытаются изменить к лучшему свой жалкий мирок… - Ты хотел отравить Симона!!! - Я? – притворно удивился Повелитель. - Да он сам тащит в рот всякую гадость! Зачем он вообще сюда забрел? Маргоша с кулаками бросилась на него. Но Повелитель небрежно взмахнул рукой. И золотые пуговицы с пронзительным звоном взлетели, закружились вокруг девочки. Она застыла, как завороженная. Я тоже не мог сдвинуться с места. Снятые с волшебника сапоги словно приросли к каменному полу.

Повелитель Часов расхохотался. Внезапно его черная фигура заколебалась в воздухе. Разбитое лицо, встрепанные волосы – все стало полупрозрачным, поплыло дымными струями. Миг – и на полу туннеля осталась только золотая пуговица. Повелитель Часов исчез. Я обрел, наконец, возможность двигаться. Но вместо того, чтобы броситься к Маргоше, зачем-то наклонился, чтобы подобрать дурацкую пуговицу. Сильный удар сбил меня с ног. - В расчете! Повелитель Часов возвышался надо мной. Он нервно ощупывал свое лицо, на котором стремительно исчезали ссадины и синяки. Приложил он меня не слабо. Я сделал попытку встать, держась за стену. - Мальчишка! Щенок! Ты посмел ударить меня?! Всемогущего Повелителя Времени?! - Время не властно! – попытался выдохнуть я сквозь зубы.

Повелитель дернулся, скривился, но устоял. - Заклинание, которому тебя научила эта рыжая чертовка, имеет полную силу только в Нижнем мире. - Где Павел?! - Откуда я знаю! Меня не интересуют призраки и души. Я имею дело только с живыми людьми. Они порой такие забавные!

Повелитель Часов небрежно махнул рукой. Золотая пуговица вернулась к нему в ладонь. Мне наконец-то удалось встать. Повелитель смотрел на меня с легкой усмешкой. Похоже, он подавил вспышку гнева и овладел собой. - Серьезно, Симон, Шмуль, Крысеныш… или как тебя там еще называли в прошлой жизни? - Сам ты крыса! Я одним прыжком подлетел к Повелителю. Собираясь заехать ему по физиономии. И снова чуть не полетел на пол потому, что моя рука встретила пустоту. А Повелитель оказался у меня за спиной. - Ты серьезно хочешь мне навредить? - невозмутимо продолжал Повелитель Часов. - Какая наивность! Если не сказать глупость! Впрочем, я даже тебе благодарен! Да-да, Симон! Повелитель еще раз ощупал свое лицо. - Ты помог мне вспомнить, что на свете существуют такие вещи, как боль и слабость. Не поверишь, но я даже в какой-то миг почувствовал себя человеком, честное слово! Повелитель снова расхохотался. – Но вот то, что ты пытался использовать меня в своих целях – непростительная ошибка! Повелитель усмехнулся еще раз. Ничего хорошего мне эта усмешка не сулила. - А другая непростительная ошибка – это проклятый хроноскаф! Я приложил столько усилий, чтобы он был навсегда забыт и потерян в веках! Да уж, юноша, ты похож на своего предка – мастера Абрахама Лискова из Нюрнберга. Кстати он тоже был дружком одного музыкантишки и сочинителя, как и ты. - Почему – из Германии? – успел подумать я. – Вроде бы, мои предки из Голландии. И они не по часовой части мастера, а по пиратской.

Голос Повелителя загремел, как гром.

- Сейчас я, своей властью над временем и пространством, отправлю тебя в одно очень интересное место! И в не менее интересную эпоху. И с огромным удовольствием понаблюдаю, сколько ты сумеешь там продержаться! Жаль только, развлечение мое будет недолгим. А на прощание, как у вас, людей, говорится, ха-ха, контрольный выстрел!

Повелитель наклонился ко мне. Его лицо почти коснулось моего.

- Очаровательная подружка. Принцесса Маргарет. Она тоже отправится в путешествие. Из-за тебя! А Грани порой так опасны… А теперь живи с этим, мальчишка, сколько успеешь прожить!

Повелитель Часов щелкнул пальцами. Ураганный вихрь подхватил меня и неистово закружил. Больше я ничего не помню…

Глава 4 "Есть встречи случайность…"

Маргоша

Тусклый холодный свет. Узкая полоска дороги из серых камней под ногами. Плывущие мимо клочья тумана. Я растерянно оглядывалась. Симон говорил, что любой Переход по Граням сопровождается очень неприятными ощущениями. Но сейчас я чувствовала только легкое головокружение. Возможно, меня защищала магия Повелителя Часов. Впрочем, никакой благодарности к нему я не испытывала.

Куда же идти дальше? Туман становился все гуще. Он клубился, меняя очертания. Белые ленты струились по серому каменному полу, оплетали мои ноги. Сквозь него с трудом угадывалась уходящая в никуда дорога. Ладно, раз нет никаких указателей, пойду вперед.

Я шагнула в клубящееся белое марево. Туман глушил шаги. Из белой дымки то справа, то слева возникали странные очертания то зубчатых стен с башнями, то склоненных деревьев, то арок и дверных проемов.

Внезапно тишина, давившая на уши, сменилась еле слышным шепотом, шелестом, отзвуками чьих-то голосов. Вдруг меня окружила толпа призрачных монахов. Они шли, низко склонив головы. Донеслось их негромкое пение. Льющиеся отовсюду голоса становились громче. Туманных призраков становилось все больше. Мимо меня проходили женщины в длинных старинных платьях, мужчины в плащах. Несколько раз, впрочем, проскользнули люди во вполне современной одежде. Чем дальше я шла по странному туманному миру, тем тяжелее становилось у меня на сердце.

- Как мне найти Симона? Я, наверное, заблужусь и навсегда останусь здесь…

Опять начала кружиться голова, очень устали ноги. Я опустилась на землю у какой-то стены и закрыла глаза, пытаясь, если не уснуть, то хоть немного прийти в себя. Где-то далеко едва слышно ударил колокол. Или это были часы?

- БОММ!

- И бьют часы на старой башне, и смотрит прошлое на нас, – прозвучала в голове знакомая строчка.

- Или мы смотрим сквозь часы, – подумала я, начиная засыпать.

И вдруг, словно сквозь круглый иллюминатор, увидела Патера и Лизавету. Они сидели в Юркиной комнате на той самой веселенькой тахте и тихо разговаривали.

- Это просто какая-то идиотская смена караула! – горестно жаловалась Лизавета. – Маргоша притащила тебя сюда для того, чтобы ты не потерялся, а сама – пропала! И я очень за нее волнуюсь! Это вы с Симоном – взрослые и опытные путешественники во времени! Да еще и бессмертные, к тому же. А она – почти ребенок! - Дети легче приспосабливаются к любым обстоятельствам. И быстрее соображают. До сих пор удивляюсь – как она поняла, что я - это я? - А по песенке и поняла, – улыбнулась Лизавета. Патер вздрогнул: - Именно эти слова я когда-то услышал от Ларри! И добавил, погладив Лизавету по плечу: - Не волнуйся! Вернется твоя Маргоша! Ты же сама говорила, что Повелитель Часов наградил ее Даром управления Временем. Значит, она не настолько беззащитна. А вот Ларри уже не вернется… Он потянулся к стоявшей у стола гитаре, пробежался по струнам и задумчиво запел:

- В январе на улицах вода, темень с чадом, не увижу больше никогда тебя рядом. У меня из горла – не слова, боль и комья. В жизни так еще не тосковал ни по ком я.

- Хорошая песня, – вздохнула Лизавета и замолчала, не зная, о чем говорить дальше. - Это старая песня. Я пел ее, когда еще был менестрелем. - А сейчас? - А сейчас я просто хожу по электричкам. И тупо исполняю чужие песни. Все в прошлом. Я потерял Дар Поющего. И больше не пишу музыку. Потому, что вижу мир совсем другими глазами. - Но, может быть, все еще изменится, – возразила Лизавета. - Что может измениться? Ларри ушла и забрала с собой мое сердце. Зачем мне теперь бессмертие? Оно несет только холод Вечности. Я больше не знаю, как мне жить и главное – для чего? И зачем мне петь, если ее нет больше рядом…

Он помолчал и добавил, усмехнувшись:

- Понимаешь, Лиза, твои мужчины покинули тебя потому, что были воинами. А я – Ларри предал. Чувствуешь разницу? Сколько мы с ней ни пытались склеить наши разорванные временем и пространством судьбы, ничего из этого не вышло. Да, признаю, я оказался слаб и не выдержал такого испытания. Но, знаешь, когда я узнал, что Ларри погибла, клянусь, я хотел только одного - уйти вслед за ней! С одной лишь мыслью: найти ее за гранью земного мира и попросить прощения! Но все напрасно. Я так и не смог отыскать ее в Отражениях… Патер бессильно привалился к стене. – Мне осталась лишь память о ней. Горькое утешение… Лизавета осторожно коснулась его руки. - Так ты вспоминай о ней! Вспоминай ее лицо, улыбку, голос. Слова, что она тебе говорила. Ведь твоя память – это и есть тот самый свет, который Ларри оставила на Земле. Или в твоем сердце? Посмотри на себя! Разве сейчас передо мной тот самый Менестрель, которого любила Ларри? Ради которого она четыреста лет сражалась в неведомых морях?! Нет, тот Рудигер Патер, которого она любила, не стал бы ныть и жаловаться на жестокую судьбу. Он написал бы такую песню, от которой дрогнули бы сердца зрителей всех времен и народов! Он рассказал бы о Ларри, какой она была на самом деле! Прекрасной, доброй, отчаянно смелой. Бесконечно стойкой, одинокой и несгибаемой! И эта песня была бы для памяти Ларри важнее тысячи клятв и молитв о прощении.

По мере того, как Лизавета говорила, Патер постепенно выпрямлялся. Краски жизни возвращались на его усталое лицо. А в синих глазах уже горел нешуточный огонь и даже что-то похожее на азарт.

- Написать песню… Боже, как давно я не сочинял музыку… Да, можно попытаться! Ларри, и правда, была бы рада… Он снова взял гитару, осторожно попробовал несколько аккордов. А Лизавета на цыпочках вышла из комнаты…

Я улыбнулась. - Какой хороший сон! И как правильно Лизавета все ему сказала! Хорошо, что мне удалось затащить Патера в гости! Вот только чем все это закончится? Я вспомнила, как при разговоре они нежно и внимательно прикасались друг к другу. Такое же происходит только тогда, когда люди друг другу нравятся…

Я снова улыбнулась. Рассуждаю, как опытная женщина – можно подумать, что что-то в этом понимаю! Потом вспомнила, как укоряла Симона его «опытом» и загрустила. Откуда у него опыт? Вон Лизавета ему сказала, что он даже целоваться не умеет – я подслушала! Почему мир устроен настолько несправедливо? Люди сначала обижают, тех, кого любят, а потом носятся за ними для того, чтобы извиниться. Как там в интернете писали - «не обижайте тех, кто вас любит – их и так угораздило. Господи, что же я за дура! Обидела Ларри, обидела Симона! Сколько я времени потеряла, пока с ним ссорилась! Кстати о времени. Что там в контракте-то было? У меня есть Дар управления Временем? А дальше-то что? Где инструкция по применению?! И потом (тут я похолодела) – с чего я решила, что чертов Повелитель отправил нас в одно и то же место? Каким образом мое путешествие по Граням может быть связано с судьбой Симона?!

С тоски и досады я в сердцах сказала одно короткое и всем известное непечатное слово. Рядом со мной кто-то хихикнул. Я подскочила, как ужаленная. И увидела… мальчишку. Или не мальчишку? Даже не понятно толком – сколько ему лет. Впрочем, пялился на меня он с совершенно доверчивым мальчишеским любопытством. - Красивые девочки такие слова не говорят! - Может, и не говорят. Но все равно знают. Ты кто?

Я тоже уставилась на незнакомца. Невысокого роста. Длинные темные волосы перевязаны на лбу чем-то вроде вышитой узкой ленты... Глаза какие-то странные. Золотистые, огромные, чуть удлиненные к вискам. Из-под гладкой волны шелковистых черных волос выглядывают острые уши.

- Ты, наверное, эльф?- догадалась я. Он утвердительно кивнул. И снова хихикнул, по-детски прикрыв рот ладошкой. - А что ты тут делаешь? Он пожал плечами. - Я тут живу. Вернее, живу я в Городе Туманов. А сюда убегаю, когда мне… хочется побыть одному. - Какое красивое название – Город Туманов! Может быть, отведешь меня туда? Потому, что я одна тут уже нагулялась… Мальчишка-эльф как-то странно вздохнул и посмотрел на меня исподлобья. – А ты уверена, что хочешь именно туда? Поверь мне, это не самое веселое место на земле. - Мне все равно больше некуда идти, – вздохнула я. - Тогда пошли, – эльф махнул рукой, указывая направление.

Мы шагали по направлению к стенам и башням, смутно видневшимся за пеленой тумана. Мой неожиданный проводник молчал, а я украдкой разглядывала его. Надо же! Встретиться с настоящим эльфом! Сто раз читала об этом «дивном», как писал Толкиен, народе в книгах. Новый знакомый выглядел именно так, как я себе эльфов и представляла. Наверное, он веселый и добрый. Интересно, как его зовут? - Как тебя зовут? - спросила я мальчика-эльфа, чтобы прервать затянувшееся молчание. - Тэлиель. Можно просто – Тэлли, – откликнулся он. - А как твое имя? - Принцесса Маргарет, – чуть было не ляпнула я. – Меня зовут Маргоша. - Значит - Маргарет. Красивое имя. Ты из Поющих? Тэлли кивком головы указал на мою гитару. - Да. Я чуть смутилась, но ответила утвердительно. Тэлли грустно вздохнул. - В наш Город уже много десятилетий не приходили Поющие. - Почему? - Долго рассказывать. Когда окажемся в Городе Туманов, ты сразу все поймешь. - Вот я разговариваю с тобой и думаю, как странно… - Что? - Ты нисколько не удивился, увидев меня здесь. Странно одетая девочка, одна, с гитарой, непонятно откуда взялась…

- Откуда ты взялась, мне как раз понятно. Неподалеку от нашего Города находится радужный Портал. Через него к нам часто приходят гости из самых разных миров. В том числе и Поющие. Он снова грустно вздохнул. - Точнее говоря, приходили. Когда-то музыка и песни не умолкали на улицах нашего города. - А сейчас? - Сейчас – все иначе. Смотри, мы уже пришли.

Серые башни возвышались над нами. Издалека они казались тяжелыми, мрачными. Но когда мы подошли ближе, я увидела, что камни их - совсем не серые. На самом деле они были разноцветные, полупрозрачные. Наверно, под лучами солнца эти камни сверкали бы ослепительно ярко. Но солнце не светило в этом мире.

Мы с Тэлли прошли через высокую арку у ворот города. Никто нас не остановил, не спросил, куда мы идем. За воротами открылась маленькая площадь, посреди которой стоял высохший фонтан. Центр бассейна украшала хрупкая фигурка девочки их серого камня. Девочка держала в руках большой цветок с причудливо изогнутыми лепестками. - Наверно, вода выливалась из середины цветка, – подумала я. – Жалко, что фонтан не работает.

Чем дальше мы проходили по улицам, тем гуще становились клубы тумана. Маленькие старинные домики с остроконечными крышами, статуи на перекрестках, изображавшие людей с музыкальными инструментами в руках, скверы и палисадники – все тонуло в серой мгле, и я не всегда могла рассмотреть даже то, что было на расстоянии вытянутой руки. Наверно, для того чтобы хоть как-то развеять сумрак, на всех улицах горели красивые фонари необычной формы. Были фонари в виде звезд или мирно спящих кошек. Другие напоминали большие лилии или колокольчики. Но, к сожалению, свет этих удивительных фонарей был слишком тусклым. Он не рассеивал туман, а только создавал призрачные пятна света на булыжной мостовой. Я заметила, что улицы странного Города Туманов были почти пустынными. Редкие прохожие проходили мимо, опустив головы и не обращая на нас внимания. И тишина! Вот что было самое непонятное! Тяжелая, давящая, какая-то ватная тишина стояла вокруг. Не слышны были даже наши шаги по мостовой. Серый туман глушил все звуки.

Мой проводник шел молча, опустив голову. Похоже, он совсем загрустил. - Тэлли! – окликнула я эльфа. Он вздрогнул, смущенно посмотрел на меня. - Прости, Маргарет, я задумался. Ну, как тебе наш Город? - Ну… Я думала, что сказать мальчику-эльфу, чтобы не обидеть его. – Странный он, честно говоря. Хотя, пожалуй, красивый… - Вот именно! Когда-то был! В голосе Тэлли зазвенело отчаяние. – Все изменилось, с тех пор как… Ты слышишь этот звук?

БОММ! – разнеслось по улице. Печальный долгий звук, похожий на удар колокола. Его почему-то не заглушил туман. БОММ! БОММ! Звук проникал в самую душу, вызывая пронзительную тоску, лишая сердце радости и надежды. - Что это? – шепотом спросила я. - Сейчас узнаешь.

Глава 5 "За Гранью"

Симон

Яркий солнечный свет резал глаза, затылок просто разламывался от боли… Я пошевелился и обнаружил себя лежащим на земле рядом с какой-то заляпанной грязью стеной. Видимо о выступ этой стены я и приложился головой, когда проклятый Повелитель выбросил меня из Отражений. Попытался подняться и едва не застонал. Кроме головы, жутко болели ушибленные от удара о землю ребра, а правый локоть был, похоже, рассажен в кровь. Блин! Так паршиво мне не было даже тогда, когда Лизавета сбила меня своей машиной. Пожалуй, я поторопился сказать, дамам, что Повелитель не злобный, а всего лишь скучный и противный. Этот гад оказался чертовски мстительным!.. Однако где я нахожусь? Надо хотя бы оглядеться по сторонам. Я оперся на здоровый локоть, пытаясь хотя бы отчасти принять вертикальное положение. Итак, что мы имеем? Направо все та же стена, налево – улица неизвестного города, кое-как вымощенная торчащими из земли кривыми булыжниками. Ряды похожих друг на друга домов из красного кирпича. Остроконечные крыши, крытые зеленой черепицей, которая кое-где потрескалась и осыпалась. Хотелось бы мне знать, что это за мир? И какая эпоха?

Чувствительный удар под ребра прервал мои размышления.

- Ты чего здесь разлегся, щенок? Живо отвечай, из какого ты квартала?!

Надо мной стоял здоровенный усатый мужик в помятой кирасе и высоком шлеме. И угрожающе раскачивал алебарду над моей головой.

- Чего молчишь? Язык проглотил?

И древко алебарды снова проехалось по моим многострадальным ребрам.

Я тихо взвыл и попытался откатиться в сторону. Но тут чья-то рука грубо схватила меня за шиворот и рывком подняла с земли. Еще один стражник в пузатом, похожем на самовар, панцире бесцеремонно рассматривал меня, крепко вцепившись в воротник куртки. Заплывшие глазки на прыщавом лице подозрительно щурились. - Ваша честь, капрал Гиньом, сдается, что где-то я уже видел этого мальчишку. - Ну, и где? - В лагере Красного Вепря. - Что?! – взревел усатый здоровяк. – Шпион мятежного барона на нашей улице?

Дело принимало скверный оборот.

- Какой шпион? Я попытался сказать словечко в свою защиту. - Не знаю я никакого вепря! - Ты лжешь, мерзавец! – зашипел прыщавый. – Клан проклятого бунтовщика наводнил улицы нашего благословенного города своими соглядатаями. И ты – один из них! Отвечай, что ты высматривал в нашем квартале? - Да что ты с ним разговариваешь, Макс? – рявкнул капрал Гиньом. – Волоки его в камеру для допросов. В руках наших мастеров этот птенчик живо запоет! Прыщавый Макс привычным движением достал веревку, скрутил мои руки, древко уткнулось мне в спину…

- Вот так значит? – промелькнуло в голове. – Повелитель сказал, что его развлечение будет недолгим. Неужели, конец? Но как же мерзко сдаваться без боя!

Я попытался вильнуть в сторону и пнуть стоявшего рядом Макса. Капрал выругался и замахнулся алебардой с твердым намерением прикончить меня на месте. Я отпрыгнул, споткнулся о торчащий камень и полетел на землю. Криво усмехнувшись, капрал Гиньом занес лезвие над моей головой…

- Реми! Мальчик мой! Зачем ты опять сбежал от меня? Невесть откуда взявшийся старик в сером балахоне буквально рухнул на колени рядом и обнял меня, прикрывая от стражников. - Умоляю, не трогайте мальчика, добрые господа стражники! Это мой племянник. Он слабоумный. Усатый капрал наклонился над нами, рассматривая какой-то пестрый лоскут, пришитый к балахону старика. Выпрямился с разочарованным видом. - Целитель Лейн, - недовольно протянул стражник. – Что же вы плохо так следите за вашим придурочным родственником? Он шлялся тут без спроса и вел себя крайне подозрительно! - Это больше не повторится, господа стражники! Я обещаю, что с этого момента не спущу с него глаз. - А еще ваш племянничек пытался меня ударить, – влез прыщавый Макс, развязывая мне руки и пряча в карман веревку. – За оскорбление стражника при исполнении обязанностей полагается штраф. Он на секунду задумался. И покосился на мои ноги. - К тому же, если мальчишка будет сидеть дома, сапоги ему ни к чему! Я с готовностью стащил с себя сапоги Повелителя. А старик согласно закивал головой: - Конечно, господа! Я готов за все заплатить! И протянул Максу увесистый кошель. Впрочем, его руку тут же перехватил Гиньом. - Рассчитаемся в караулке, Макс! А вы, целитель Лейн, убирайтесь отсюда вместе с племянником, пока я не передумал. - Спасибо, добрые господа стражники! Спасибо! Старик поднялся с колен, бормоча благодарности и кланяясь. - Реми, мальчик мой, идем домой. Больше никогда не уходи без спроса!

Он обнял меня за плечи и торопливо повлек прочь от стражников. Когда мы отошли на несколько десятков метров, целитель с неожиданной для такого старого человека силой сжал мое плечо. - Не оборачивайся и ничего сейчас не говори – быстро шепнул он мне на ухо. – Кто бы что ни спросил, ты мой племянник, которого я прячу у себя в доме. Понял? Я чуть кивнул. Старик сжал мое плечо еще сильнее и потащил дальше.

Сколько мы шли, я не помню. Болела голова, все тело ломило. Я старался переставлять ноги, не думая ни о чем. Наконец, целитель подвел меня к довольно большому дому из серого камня. Вход в него был украшен выкованной из железа и раскрашенной эмблемой: ярко-желтый, похожий на ромашку, цветок с остроконечными зелеными листьями. Лейн быстро провел меня вглубь дома, в просторную комнату, где пахло лекарственными травами. Я с облегчением рухнул на первый попавшийся стул. Как бы мне сегодня ни досталось, сейчас я в безопасности. И это замечательно! Но все же – где я оказался? - Все разговоры – потом! – словно услышав мои мысли, строго сказал целитель. – Сначала – отдых и лечение. Сними рубашку, мальчик. Он долго массировал мои многострадальные ребра, втирая в кожу какую-то прохладную, приятно пахнущую мазь. Смазал локоть, ссадину на затылке, дал выпить душистого настоя, от которого у меня в голове сразу прояснилось. Примерно, через час я был уже в состоянии сидеть за столом и есть вкусную молочную кашу. А еще через полчаса мы вели с целителем весьма важный разговор.

- Я не буду спрашивать тебя, мальчик, кто ты и откуда? – сказал старик, перетирая в медной ступке пестиком какие-то корешки. – Не хочу брать на душу груз чужой тайны. Но если ты сам захочешь мне все рассказать… - А тут и нет никакой тайны. Я решил, что с человеком, который только что тебя спас, можно быть откровенным. – Меня занесло сюда из другого пространства, правда, не по своей воле…

Целитель, казалось, нисколько не удивился моим словам. - Я читал в древних книгах, что такие перемещения возможны. Правда, там было сказано, что Границы миров нерушимы, как каменные стены. Но для Владеющего Даром идти через Грани, они прозрачней и легче воздуха.

«Идти через Грани! - именно такой Дар получила Маргоша от Повелителя!»– обожгла меня мысль. А куда он отправил ее?! Этот мерзавец намекал мне, что там тоже может быть опасно! Отчаянно захотелось рвануться к девочке сию же минуту, чтобы защитить от неведомой опасности. Но у меня-то Дара идти через Грани не было! Оставалось только узнать, как можно больше, о мире, в который я попал, сам того не желая.

- Почему вы спасли меня от стражников? - Я знаю, на что способны эти подонки! Увидел, как они схватили беззащитного мальчишку, и понял, что не могу пройти мимо, отдав тебя им на растерзание. - Вы назвали меня… - Реми. Целитель склонился над ступкой еще ниже. – Так звали моего сына. Его и мою жену Марту унесла эпидемия черной лихорадки. Я мог бы спасти их! Целитель резко выпрямился. – Я мог бы спасти весь город! Но правитель из клана Серых ястребов приказал уничтожить мои лекарства, а меня бросить в темницу. Когда меня выпустили, для Марты и Реми было уже поздно… - Почему же правитель отдал такие приказы?! Он что ненормальный?! - Он жестокий и расчетливый. «Пусть чернь передохнет, авось зараза доберется и до клана проклятого Красного Вепря» - так он сказал стражникам, которых послал громить мою лабораторию. Разумеется, для себя и для своего клана все лекарства он приобрел заранее. Больше всего я жалею о том, что не всыпал тогда хорошую порцию яда в облатку, предназначенную лично ему!

Я понял, что ошибся, решив, что целитель – глубокий старик. Сейчас его глаза горели огнем застарелой ненависти, пальцы сжали рукоять пестика так, что она треснула. Целителю Лейну было, наверное, не больше пятидесяти, но горе сделало его волосы седыми и согнуло спину.

- Что же у вас такое творится? Клан мятежного Красного Вепря, клан Серого Ястреба... Война что ли? - Смута. Это долгий разговор, мальчик. Власть в городе поделили два правителя из враждующих кланов: Клана Красного Вепря и Клана Серого Ястреба. Каждый обвиняет другого в узурпации власти, называет другого мятежником и мечтает единолично править в городе. А в результате, город оказался поделен на кварталы. Одними правит Красный Вепрь, другими - Серый Ястреб. А самое страшное то, что «по разные стороны баррикад» оказались вчерашние соседи, друзья, родственники. Границы кварталов охраняются стражниками. За переход на чужую территорию – смертная казнь. А правители постоянно воюют между собой, заставляя горожан участвовать в сражениях. Брат – против брата, сын – против отца. - И он осенен мечтою одной – стравить нас всех меж собой! - мелькнула у меня в голове строчка из песни. Вслух же я спросил: - Почему же горожане не объединятся и не восстанут против власти этих злодеев? Целитель Лейн покачал головой: - У них нет оружия. Его выдают только на военных сборах. В его голосе снова зазвучал гнев. - Да, и многих вполне устраивает такая жизнь!Еще бы! После удачного сражения, можно смело забирать себе награбленное имущество жителей вражеского квартала. А особо «отличившимся» правители дают почетные звания, позволяют вести торговлю без налогов. К тому же, многие сражаются просто по привычке, или чтобы не осудили соседи. Я вспомнил снятые сапоги и передернул плечами. Да, проклятый Повелитель, ты сумел подобрать мерзкое местечко! И как же страшно история этого города перекликается с историей двадцатого века в Нижнем мире! Особенно с событиями тридцатых-сороковых годов. Вот только фюреров у них здесь целых два…

Глава 6. "Туман, туман на прошлом, на былом…"

Маргоша

Мы вышли на главную городскую площадь. Что-то она мне напоминает? Такие знакомые невысокие домики под черепичными крышами, рядом - величественное здание костела… Господи, да это же Собор Святого Франциска! Мы что – в Гродно? БОММ!!! – снова раздался удар колокола.

И здание костела вдруг накрыла какая-то странная дымка. Картинка перед моими глазами задрожала, стала зыбкой и тут же исчезла, сменившись на другую. И вот передо мной уже – немецкая кирха. Острый шпиль тянется к хмурому небу, словно надеется проткнуть тучи и выпросить себе немного вечернего солнца…

БОММ!

А это что? Еврейская синагога? Но мне казалось, что там нет колоколов!

Я сделала несколько шагов вперед, пытаясь разобраться в этом постоянно меняющемся калейдоскопе.

- Стой! Туда нельзя! И Тэлли довольно бесцеремонно цапнул меня за плечо. - Почему? – удивилась я. - Ты что, не видишь, как все меняется? - Вижу. Поэтому и хочу подойти поближе, чтобы понять, что происходит.

- Происходит черт знает что! С тех пор, как часы на соборе остановились – а они были самыми старыми часами в нашем мире, время, словно с ума сошло! И теперь на этой площади постоянно меняются не только церкви, но и эпохи. А тот, кто окажется в этот момент слишком близко к этим миражам – исчезает, не понятно куда.

Исчезнуть, не понятно куда, я совершенно не стремилась! Спасибо! Я уже исчезала – сначала из Питера, а потом - из Отражений. Не мотаться же мне по Граням всю оставшуюся жизнь! Я и от двух-то перемещений совсем не в восторге. И, к тому же, устала, как собака. Наверное, последнее предложение я произнесла вслух, потому, что Тэлли тут же сказал: - Пойдем ко мне. Угостить мне тебя особо нечем, но свободный диван найдется. Там и отдохнешь! Мы обошли сторонкой свихнувшийся собор и по узким кривым улочкам спустились к какому-то ручью. Мелкому, но закованному в каменные берега. Потом долго тащились вдоль него бесконечным зеленым парком.Странные металлические скульптуры таились под его деревьями. Точнее, даже не скульптуры, а только контуры. Барышня с кружевным зонтиком, какой-то дядька в мантии, похожий на звездочета. В другое время я бы проторчала у каждой минут по пятнадцать, но сейчас мне было не до них. Я еле переставляла ноги и едва сдерживалась, чтобы не спросить – долго ли еще нам идти? И это притом, что гитару мальчик забрал у меня еще на площади.

- Еще немного, – сказал эльф, словно прочитав мои мысли.

В самом деле, очень скоро мы подошли к маленькому зеленому домику, притаившемуся в зеленых кустах. Доски крылечка, будто здороваясь, дружелюбно скрипнули под моими ногами. И Тэлли открыл дверь. Крошечная кухня с жестяным умывальником, убогая маленькая комната с треснутым зеркалом и ходиками на стене…Мальчик поставил в угол мою гитару, кивнул мне на старенький диван и деловито полез подтягивать на часах гирьки.

- У нас теперь в каждом доме такие часы. Поддерживать Время сейчас важнее, чем огонь в очаге. Пока идут часы – мы все еще здесь. Каждый старается сохранить для себя кусочек прежней жизни. Или прошлой? Хорошо, что дом на краю города и мне тут почти не слышно, как колокол плачет.

- Колокол плачет, ангелы стонут. Наши печали в прошлом не тонут. Сердце синичкой по веточкам скачет. Ангелы стонут, колокол плачет, - произнесла я, не понимая, откуда взялись эти строчки.

Мальчик только вздохнул и выдал мне кусок хлеба и лоскутное одеяло. - А ты где ляжешь? Он улыбнулся: - Я люблю на полу спать. С диваном я не слишком дружу. Потому что я вечно верчусь во сне. И диван норовит боднуть меня в бок какой-нибудь пружиной. Но ты не беспокойся, если лежать спокойно, то он тебя не тронет. - Ты один живешь? - Да. Отца я не помню. А мама и сестренки однажды оказались рядом с собором, когда ему приспичило меняться. И они исчезли. - Извини! Вечно я всех не о том спрашиваю! - Да ладно! Тут полгорода таких, как я. Мы уже к своей беде привыкли. - На что же ты живешь? - Безделушки всякие мастерю. Иногда сюда вместе с другой эпохой туристов заносит – удается им что-нибудь продать. На хлеб хватает. Ты ложись, отдыхай! Я опасливо покосилась на коварный диван. - Не бойся! Что-то мне подсказывает, что спать ты будешь, как убитая. На каком боку уснешь – на том и проснешься!

Не тут-то было! Я поняла, что тело с головой у меня существуют в очень разных измерениях. И если тело блаженствует, обретя, наконец, долгожданный покой, то мысли в голове устроили совет в Филях. Я пялилась в темноту, боясь пошевелиться, и думала о том, как должно быть, волнуется за меня Лизавета. И как я сама волнуюсь за Симона…

Между тем, бледная луна, следившая за нами всю дорогу от собора до дома Тэлли, стала яркой и добралась, наконец, до нашего окна. И теперь заливала маленькую комнату серебристым светом. И то ли она разбудила в часах спящую там кукушку, то ли просто время пришло, но птица проснулась, и начала истошно орать. Мне тут же вспомнилась какая-то детская песенка:

- Ходики с кукушкой, ходики с кукушкой что-то очень-очень доброе поют. Ходики с кукушкой, ходики с кукушкой весточку из детства нам передают.

- Фига себе, доброе! – фыркнула я. – Она же не поет, а голосит!

И покосилась на спящего эльфа. Ему эти вопли нисколько не мешали. А я бы, наверное, с дивана свалилась, если бы успела заснуть. Эх, а вот от весточки бы я не отказалась! Я почувствовала, что сейчас заплачу и поспешно зажмурила глаза. И вдруг снова увидела Лизавету. Она скромно сидела в уголочке дивана с каким-то рукоделием на коленях. А Патер, путаясь в аккордах, исполнял ей новую песенку.

- Сердце тонет сначала - в печали, а после - в вине. Боль стекает сквозь пальцы водою, но так и не тает. Одинокой душе мы помочь не умеем извне. А впустить ее в дом нам отваги, увы, не хватает. Есть какие-то грани, которых нам не перейти. И все чаянья наши становятся хрупки и робки. И, когда вдруг, случайно смыкаются наши пути, мы сознательно ищем вполне безопасные тропки. А потом в отупенье, отчаянно водку глуша, не хотим мы постигнуть весь ужас и горечь потери. По осколкам надежды на небо уходит душа, а разбитое сердце тоскует у запертой двери...

- Вот видишь, Саша, - сказала Лизавета и ласково коснулась ладонью его щеки. (А он эту ладонь – поцеловал!) – Я же говорила тебе, что все наладится! И ты снова начнешь сочинять. А ведь музыка - это следы, по которым можно вернуться в любое время жизни! Спой мне еще что-нибудь!

Менестрель снова тронул струны, и гитара вздохнула вместо него.

- Другая сторона - Земли, Луны, пространства - как отыскать туда далекие пути? Нет в жизни ничего скучнее постоянства: мне все известно в нем, и счастья не найти. А там душа твоя по мирозданьям бродит, и дудочка поет, и музыка звучит. И за собою в край неведомый уводит, где звезды говорят, и сердце не молчит. Там нет ни бед, ни войн, ни запаха наживы, там рядышком живут минувшие века. И все мои друзья там бесконечно живы, И на моем плече лежит твоя рука... Один и тот же сон мне до рассвета снится, где светит наш костер и вечера тихи. И будущее там - открытая страница. И пишем мы на ней, то песни, то стихи. Ты тоже не грусти, а подожди немножко, послушай, как шумит вдали знакомый лес. И полночи дождись - и лунная дорожка скользнет в твое окно, как лестница с небес. Пусть ветерок ночной легко вплетает в строчки мелодию дождя, осколки тишины. И мы не пропадем с тобой поодиночке с той стороны Земли, с той стороны Луны...

- Саша? – изумилась я. – Ах, ну да. Его же так звали. В прошлой жизни. А почему он целует ей руку? Что у него с Лизой? Любовь?!

От удивления я открыла глаза и видение исчезло. Теперь я снова думала о Симоне. И вспоминала фестиваль - с нашими ночными посиделками у костра. Как там пела девушка с флейтой?

- Как тепло у чужого огня. Как светло у чужого огня. Вот сижу у чужого огня, и, как будто бы, нету меня…

А и не надо - чтобы я была. Главное - согреть у огня ладони. Или отогреть душу. Увидеть его отблеск в знакомых и любимых до боли глазах. Просто - помолчать рядом с другом. Ему ничего не надо объяснять про свою жизнь. Друг и так поймет - зачем я примчалась к этому огню через сотню проблем и километров. И опрокинется купол неба, и будут плыть по нему невидимые в темноте облака. А искры будут кружиться, и улетать в бесконечность...И я не стану грустить о прошлом и печалиться о будущем. А настоящее будет прекрасным. И мы будем сидеть до утра - плечом к плечу, чувствуя, как тепло от огня наполняет сердце радостью встречи и желанием жить. А вся суета будней исчезнет вместе с рассветным туманом.

И проснутся птицы. И встающее солнце отразится в капельках росы. А свежий ветер пробежится по травам, нашептывая слова грядущих песен. И по каким бы дорогам мы не ушли потом от этого огня - его свет и тепло мы унесем с собой...

Как бы я хотела снова туда вернуться! И оказаться на фестивальной поляне рядом с Симоном! Но как? Стоп! Лизавета сказала Патеру какие-то очень важные слова! Вспомнила! - Музыка - это следы, по которым можно вернуться в любое время… Значит, надо попытаться это сделать! И с этой мыслью я, наконец, спокойно уснула…

Когда я открыла глаза, на полу рядом с диваном никого не было, а из кухни дивно пахло жареной картошкой. Ее запах даже перебивал аромат цветущей сирени, ломившейся в открытое окно. Зевая, я выползла из комнаты. Тэлли колдовал у плиты и даже не обернулся на мое появление. - Доброе утро! – сказала я, пытаясь пригладить растрепанные волосы. - Скорее, добрый день, – рассмеялся мальчик. – Умывайся скорее. Сейчас мы с тобой пировать будем! - Откуда вдруг такое великолепие? - спросила я, припомнив вчерашнюю черствую горбушку. – Ты кого-то удачно ограбил, пока я спала? Эльф улыбнулся. - Нет, конечно! Все гораздо проще. Это плата за вход. Я сказал друзьям, что у меня в гостях – настоящий Поющий. Но – голодный Поющий. Так что, если вечером они хотят тебя послушать, то днем просто обязаны накормить.

Упс! Получается, что у меня концерт?! Очень интересно! У меня еще ни разу в жизни не было домашнего концерта. Да еще и «сольного» к тому же! Точнее, сказать, у меня вообще никакого не было. Никогда. И что же мне сегодня петь?

Глава 7. "Доживешь ли ты до другого лета?"

Симон

За окнами давно стемнело, а мы с Лейном продолжали невеселый разговор. Я рассказал ему все. О своем прошлом, о Повелителе Часов, о Маргоше. Хотя о своих чувствах к ней, конечно, умолчал. Но мудрый целитель, кажется, и так все понял. - Я не знаю, чем тебе помочь, Симон. Вот что, поживи пока у меня. Соседям я давно говорил, что мне нужен помощник. Поэтому никто не удивится, увидев тебя в моем доме. А теперь – спать. У тебя был тяжелый день.

В соседней комнате я улегся на широкий топчан, застеленный белым войлоком, укрылся шелковистым одеялом. Но сон не шел ко мне. Стоило закрыть глаза, как в голову сразу начинали лезть мысли о Маргоше. Где она сейчас? Не грозит ли ей опасность? Найдет ли она в неведомом мире защитника и друга?

- А ведь ее защитником и другом должен быть ты! – безжалостно сказал внутренний голос. – Ты должен был защитить девочку от Повелителя. Но ты сбежал!. - Я не сбежал! Я хотел найти своих друзей! – начал я спор с самим собой. – И, да - я боялся своей любви к ней. Поэтому решил уйти, чтобы не навредить.

- Ага! Щаз! Не навредить! Как только ты исчез, она бросилась в Отражения, спасать тебя, дурака. И ее проклятый контракт с Повелителем начал действовать. Не пропади ты тогда, ничего этого бы не было!

Мне захотелось выть от отчаяния! И, правда, дурак! Хотел, как лучше, а получилось… «Найти друзей»! Но ведь Маргоша тоже – мой друг! Если с ней что-нибудь случится в этих чертовых Гранях, я же себе этого никогда не прощу! Господи! Ну почему нас постоянно ставят перед выбором?

Измученный внутренними диалогами, я, кажется, все-таки задремал. Потому что увидел рядом Маргошу. Она стояла совсем близко, не замечая меня. В руках у девочки была ее гитара, которая почему-то сияла золотистым светом. А прямо перед ней поднималась вверх стена какого-то серого, жуткого тумана. И что хуже всего, эта стена двигалась, подползая все ближе.

- Беги! – заорал я Маргоше. Вернее попытался заорать, потому, что мой голос утонул в этом тумане, как в вате. Серая мерзость подползла к Маргоше вплотную, но девочка не дрогнула. Пальцы ее легли на сияющие, как солнечные лучи, струны. Первый аккорд прозвенел ударом серебряного колокола. Стена страшного тумана дрогнула, качнулась…

И тут я проснулся. Утреннее солнце весело светило в окно и чертило квадраты на полу моей спальни. Целитель Лейн уже работал в своей лаборатории.

- Завтрак на столе, Симон, - крикнул он мне. – Умывайся, ешь и приходи мне помогать.

Вместе с целителем мы полдня резали и толкли в ступках сушеные корешки, разливали по склянкам какие-то отвары. К полудню Лейн достал большой деревянный ящик со множеством полочек внутри, и стал укладывать в него приготовленные лекарства. - Снадобий требуется все больше и больше, – вздохнул он. - После каждого сражения мой дом наполняется стонами раненых и плачем женщин. Да, я – целитель. И я могу помочь телу. Но кто излечит раненые души?

Лейн прикрепил к ящику толстый ремень и с трудом поднял его на плечо. Видя, как он сгибается под непосильной тяжестью, я поспешил ему на помощь.

- Давайте, я помогу вам донести лекарства. Куда надо идти? - В центр города, на рыночную площадь. Он с сомнением покачал головой. - Конечно, лучше бы тебе не выходить из дома. Но с другой стороны один я действительно не донесу этот ящик. А мой помощник не вызовет у стражников никаких подозрений. Сейчас я дам тебе подходящую одежду, Симон.

Лейн принес поношенные, но еще крепкие башмаки, которые пришлись мне как раз по ноге. И достал из сундука серый балахон, точно такой же, как у него, только размером поменьше. Наверно, все это когда-то принадлежало его сыну. Но я не решился спросить, чтобы не потревожить горьких воспоминаний.

- Надень поверх своей одежды.

Я взял балахон. К серой ткани были пришиты два цветных лоскута. На одном виднелось изображение какой-то уродливой птицы с загнутым клювом, на другом – тот самый оранжевый цветок с зелеными листьями, который украшал вход в дом. - Цветок арники, – улыбнулся Лейн. – Первое средство при сильном кровотечении. Это знак гильдии целителей. А это, - указал он на страшную птицу, – герб клана Серых Ястребов. Наш повелитель под страхом смертной казни приказал всем жителям его кварталов пришить к одежде такие знаки. Теперь стражники тебя не тронут. Но если ты окажешься в квартале Красного Вепря, тебя ждет немедленная смерть. Это мне тоже кое-что напомнило. Из истории последней войны. Окажись я на ней, носил бы на груди «звезду Давида».

- Доживешь ли ты до другого лета, мне никто не скажет в проклятом гетто, - прозвучали у меня в голове слова Маргошиной песни… Скрипнув зубами, я с отвращением натянул меченый балахон, и мы вышли из дома.

Было солнечно и мирно. В лавках торговали овощами и рыбой. Две кумушки в длинных платьях стояли у городского фонтана и что-то шумно обсуждали, размахивая руками. Трое молодых парней в разноцветных рубашках и клеенчатых шляпах чинили каменную изгородь. Словом, шла обычная жизнь. Ничто в городе не указывало на вражду или смуту. Вот только грязно-серые стены, перегораживавшие улицы в самых неожиданных местах. Это, видимо, и были границы, разделявшие враждующие кварталы. Возле стен дежурили стражники. Одни мирно дремали, привалившись к камням, другие важно расхаживали с алебардами, зыркая на проходящих мимо горожан. К счастью, ни прыщавого Макса, ни Гиньома мы среди них не встретили.

Целитель Лейн, судя по всему, был уважаемым в городе человеком. К нему постоянно подходили какие-то люди, в основном, женщины и дети, кланялись, благодарили. Лейн вежливо и ласково разговаривал со всеми. С некоторыми задерживался на несколько минут, беседовал о здоровье, давал какие-то советы. Я скромно держался в сторонке, стараясь не отсвечивать. Когда Лейн заходил в дом, чтобы проведать больного, я оставался на улице. Иногда целитель выходил от своего пациента, улыбаясь, но чаще - с мрачным видом. Постепенно ящик с лекарствами становился легче и легче.

Наконец перед нами раскинулась пестрая рыночная площадь. Там шумело и колыхалось цветное людское море. Из открытых лавок пахло жареным мясом и горячим хлебом. Голосили зазывалы, приглашая покупателей купить именно их товар. Обалдело отмахиваясь от назойливых продавцов, я лавировал в толпе, стараясь не выпустить из виду сутулую спину Лейна, чтобы не отстать и заблудиться в этом тарараме. Так мы добрались до рядов, где торговали лекарственными травами. Лейн невозмутимо трогал зеленые пучки, нюхал, качал головой и шел дальше. Несколько кореньев он купил у пожилой женщины в платке, потом, решившись, взял два пучка трав. В центре рыночной площади стоял высокий деревянный помост. Возле помоста толкались горожане, а на самом возвышении торчал тощий длинный мужик в белых штанах и красной куртке. Он громко и нараспев гнусавым голосом читал какой-то текст на длинном листе пергамента:

- Его светлость, герцог Серый Ястреб, да прославится его правление в веках, неустанно заботится о своих подданных! Скоро проклятому мятежнику и узурпатору Красному Вепрю придет конец! Герцог повелевает всем юношам и мужчинам, способным держать оружие, собраться завтра в два часа пополудни у городских ворот. Его светлость поведет нас на бой во вражеские кварталы, дабы очистить улицы нашего благословенного города от гнусных приспешников Красного Вепря. За неповиновение воле герцога Серого Ястреба – смертная казнь! Да, забыл сказать: в случае победы – все имущество жителей вражеского квартала принадлежит победителям. Как всегда. Мужик свернул пергамент, зевнул и спустился с помоста. В толпе прозвучали радостные крики. Но многие из горожан хранили мрачное молчание. Кое-где уже раздавались сдавленные всхлипы женщин. Лейн застыл, словно окаменев. Я осторожно коснулся его плеча.

- Опять кровь, опять смерть, – прошептал целитель. – Когда же кончатся эти подлые времена? - Времена не бывают подлыми, только люди делают их такими. - Ты прав, мой мальчик. Однако, нам пора спешить домой. В эту ночь отдыхать не придется. Надо успеть приготовить много лекарств и снадобий для раненых.

Мы с целителем трудились в его лаборатории всю ночь и еще половину дня. Ближе к вечеру в дом Лейна стали приносить первых пострадавших. Постепенно их становилось еще больше. Я сбился с ног, поднося горячую воду и чистые бинты и помогая перевязывать раненых. Запах крови, казалось, пропитал все вокруг. На «Амстердаме» я привык к этому запаху, привык к зрелищу ужасных ран, так что страшно мне не было. Но было ужасно горько и обидно за этих несчастных, обманутых и запуганных людей, которые, подчиняясь воле помешанного на власти мерзавца, убивали себе подобных . И сами гибли в бессмысленной войне. Лейн уже еле стоял на ногах, но продолжал свою работу. Неожиданно он подозвал меня к себе: - Реми, перевяжи сам этого мальчика. Я очень занят, только что принесли еще трех горожан. Я подошел к раненому, которого положили прямо на пол, потому что мест в палате целителя уже не хватало, и вздрогнул. Мальчишка был младше меня. Черные глаза широко раскрыты, лицо искажено болью, по виску катится струйка крови. Он еле слышно стонал. Я наклонился над ним и понял, что перевязка тут уже не поможет. Да что же это такое! Эти сволочи уже и детей заставляют воевать?! Ярость охватила меня, а руки стали горячими, будто я окунул их в кипяток. Я вспомнил все, чему меня учил Вальтер. И поднес ладонь к виску мальчика…

Когда целитель Лейн подошел к нам, мальчик спокойно спал, на щеках его появился румянец. Целитель покачал головой, посмотрел на мои руки. - И об этом я читал в старинных книгах, но сам вижу впервые. Реми… Симон, такое лечение отнимает много сил, я знаю. Но если бы ты согласился… - Я помогу вам!

Что было дальше, я помню плохо. Кажется, нам удалось спасти много людей. Иногда Лейн говорил мне: «Отдохни, тут я сам справлюсь». Иногда подводил меня к тяжело раненому, и я изо всех сил пытался ему помочь, вызывая целебное золотое сияние. Ноги у меня подкашивались, руки горели, и порой накатывала жуткая слабость. Но я держался из последних сил.

За окнами была уже глубокая ночь, когда в дверь дома целителя ворвался человек в окровавленной одежде с безумным взглядом. - Бегите! Спасайтесь! – диким голосом закричал он. – Войска Красного Вепря разгромили нашу армию! Они уже сломали несколько стен! Они жгут наши кварталы и убивают всех на своем пути! Человек взвизгнул и умчался прочь. За окнами, в непроглядной темноте, полыхали факелы, уже слышался топот солдатских сапог, раздавались отчаянные женские крики. - Я не брошу раненых, – тихо, но твердо сказал Лейн. – Симон, мальчик мой, уходи! Может быть, тебе удастся спастись. - Я не оставлю вас, целитель! - Тогда... - Лейн подобрал заряженный арбалет и несколько болтов к нему, брошенных кем-то из горожан на полу. – Мы продержимся, сколько сможем. Я молча кивнул и поднял с пола чей-то меч. Топот сапог на улице и крики становились все громче. Внезапно наши окна озарило яркое пламя. Солдаты Вепря подожгли соседний дом! Мы с Лейном захлопнули дверь и подперли ее тяжелым дубовым столом. В тот же миг, на нее обрушился страшный удар. Дверь дрогнула, стол начал отъезжать в сторону. Лейн спокойным, даже замедленным движением вскинул на плечо арбалет. Первый же сунувшийся в дверную щель солдат, получил арбалетный болт в грудь. Он рухнул на пол, не успев проронить ни звука. Но за ним полезла целая толпа - грязных, окровавленных, в закопченных латах. - Бей проклятых приспешников Ястреба! – надрывался бородатый мужик, размахивая мечом. – Скоро весь город будет наш!

К счастью, врагов было слишком много, а до конца отодвинуть нашу импровизированную баррикаду, им не удавалось. Солдаты Вепря застряли в дверном проеме, толкаясь и мешая друг другу. Лейн успел перезарядить арбалет и выстрелить еще несколько раз. Каждая выстрел бил точно в цель. Враги попятились. Они не ожидали такого сопротивления.

- Похоже, Лейн не всегда был целителем, – подумал я. – Но спросить его об этом я уже не смогу. Целитель положил в ложу арбалета последний болт. Он выстрелил, снова уложив врага, но тут солдаты Вепря, разломав дверной проем, бросились в атаку. Один из них прорвался в центр комнаты. Лейн ударил его арбалетным прикладом в лицо, солдат взвыл, а Лейн нагнулся, чтобы поднять меч. Сбоку на целителя прыгнул еще один вооруженный солдат, но я успел отбить летящий в голову Лейна клинок и ударить врага в плечо. - Похоже, Гиббс не зря учил меня приемам абордажного боя, - мелькнула мысль. – Вот уж не ожидал, что мне снова это пригодится!

Я отбил клинком еще несколько вражеских атак, заставив отступить рослого пузатого солдата. Он дернулся, уклоняясь от моего клинка, упал и сбил еще несколько человек. Лейн сражался рядом. Ему тоже удалось положить немало врагов, и на мгновение мне показалось, что мы побеждаем! Но тут я услышал сдавленный крик. Целитель Лейн, выронив меч, медленно сползал вниз по стене. На серой ткани балахона расплывалось красное пятно. Закричав, я кинулся к нему. И успел услышать тихий щелчок.

Я обернулся. Бородач медленно поднимал вновь заряженный арбалет. В этот миг я с тоскливой ясностью понял: удар придется прямо в сердце. Выпрямился и с усмешкой посмотрел смерти прямо в глаза…

Глава 8 "Сотворение чудес"

Маргоша

- Слушай, ты сказал, что мы будем пировать! А сам почти ничего не съел. Так, поклевал немножко. Это неправильно! Тэлли смутился. - Но мне же надо будет еще покормить тебя перед концертом. А больше ничего нет… - Перед концертом есть нельзя! – твердо сказала я, постаравшись принять умный вид. – Потому, что на сытый желудок петь трудно. Голос, связки, диафрагма, все дела… Не могу же я ему признаться, что мне от волнения просто кусок в горло не полезет. - Так что давай, натягивайся! И я придвинула к нему сковородку. - Скажи лучше, сколько человек придет меня слушать? Тэлли на минуту перестал жевать и призадумался.

- Человек пятнадцать, наверное. Может и больше, если все смогут. - Пятнадцать?! А как же мы все поместимся – в твоей комнатушке? - А мы и не будем здесь сидеть. Мы в парк пойдем. Помнишь, ручей мимо которого мы шли? Чуть дальше того места, где мы сюда свернули, есть небольшое озеро. А на берегу – заброшенная таверна. Там мы и соберемся. Надо только лампу с собой взять. И свечей. Тебе что-нибудь еще нужно? - Вроде бы нет. Я стоя буду петь – так что стул мне ни к чему. Перекидка у меня с собой. Мальчик смотрел на меня с нескрываемым уважением. Если не сказать с восхищением. Такие слова, как «диафрагма» и «перекидка» ему были явно не знакомы. Ладно, хватит пугать ребенка! - Вам о чем лучше спеть?- спросила я, чтобы как-то разрядить обстановку. - Спой о своем мире! А еще – о солнце и о … любви. Сама видишь – с этим у нас тут напряженка. - Хорошо. Тогда я пошла - программу составлять. В смысле, список песен, которые я петь собираюсь. Я сбежала с крыльца в крошечный садик, отыскала там лавочку и достала из чехла гитару… Так, что ж я не спросила – что там у Тэлли за друзья? Ровесники? Или взрослые тоже есть? Любовь им подавай, козявкам! Хотя, сама-то я кто? Школу не закончила – а туда же… Впрочем, это скорее я – ребенок, чем они в своем туманном городишке. Что я – плохо жила? Кормили - поили – учили. Бабушка меня любила, а что отца – матери нет – так у нас таких полкласса! Другой жизни я не знала и искренне считала, что все так живут. Это теперь я в курсе, что все может быть гораздо лучше и интереснее. Когда рядом со мной то Гэндальф, то Лизавета, то Симон. Даже Патер – и тот меня чему-то научил. Надо будет его песенок тоже попеть. Тем более, что у него – «Сверчок», и у меня – «Сверчок». Не пошевелить ли вам усами, господа прыгающие и поющие? Дружной толпой мы шагали по лунной дорожке. Я, Тэлли, две подружки его матушки, восемь приятелей и один совсем маленький пацанчик. Таких обычно берут с собой со словами: чтобы дом не спалил! Остальные зрители должны были обнаружиться на месте. Тэлли тащил жестяную керосиновую лампу, тетушки – несколько старых одеял, а мальчишки – коробку со свечами. И только малыш скакал козликом, не обремененный ни чем…

Я на всякий случай переставила в плеере песенки в нужном порядке – он у меня суфлером поработает. На тот случай, если я слова забуду. Потому что блокнот со словами и аккордами у меня в чехле, конечно, лежит, но шиш в нем чего разберешь при моем почерке и поганом освещении. Слава Богу, что я хоть аккорды научилась брать на ощупь, не подглядывая – где там пальчики-то на грифе? Вот только выступать и не бояться, я пока не научилась. Хотя, наверное, этому научиться нельзя. В том смысле, что если к пению подходить ответственно, то все равно будешь волноваться. Даже Гэндальф и тот мечется перед сценой. Что уж про меня говорить? Под эти мысли мы незаметно дошли до озера. - Ой! – удивилась я. – Кораблик!

Обещанная таверна когда-то, видимо, была плавучим ресторанчиком. Нос ее сейчас грустно лежал на берегу, а корма, похожая на крытую веранду, все еще покоилась в воде. Мы поднялись наверх по шаткой лесенке, и стали устраивать «гнездо». Лавочек там уже не было и в помине. Зато валялись какие-то доски. Мы их сложили квадратом, открытым в одну сторону. Там я с гитарой и встану. А народ просто сядет на палубу – кто на доски, а кто на одеяла. Хорошо, что взяли лампу – туман на озере знатный! Впрочем, он мне даже на руку – я зрителей видеть буду смутно, или вообще – никак. Мне так даже петь удобнее. Будто я одна где-то и музицирую. А публике главное – голос. Ах, как жалко, что ни Симон, ни Лиза не могут меня сейчас послушать! Хотя, почему – не могут? Слышала же я Патера в своих снах и грезах. Надо только думать о том, что музыка – это след. Вот и пусть она ведет меня к тем, кого я люблю! «Гитару надо брать в руки только, когда сам горишь»! – вспомнилось мне. Ладно, попробуем! Все равно, картошка уже съедена – так что гонорар надо отрабатывать…

Невидимые зрители расселись по местам. Я взяла гитару и подошла к рампе - вместо софитов горели свечи.

- Здравствуйте! – сказала я в пространство. – Как говорит один мой приятель - я не волшебник. Я только учусь. В том смысле, что я пока тоже не настоящий Поющий. Скорее – ученик. Но я постараюсь, чтобы вы этого не заметили. Меня зовут по-разному. Отец звал меня Маргариткой, Бабушка – Маргошей. А один знакомый музыкант – принцессой Маргарет. На самом деле – никакая я не принцесса, а просто девочка. Однажды я отправилась на поиски одного… человека. И случайно попала в ваш город из…. Другого мира. Об этом мире я вам сейчас и спою. А еще – о странности путей, которые приводят нас друг к другу…

- Одинокий сверчок, не кричи над моею дорогой. Перепутав года, я бреду наугад. Мое сердце полно все такой же тоской и тревогой, как и осень назад…

Я пела и думала о том, как было бы прекрасно, если бы Пространство действительно меня услышало! И вернуло бы нас друг другу. Наверное, это было бы настоящим чудом! И тут же вспомнились строчки:

- Протяни мне руку, все равно – откуда. Даже, если это будут небеса. И тогда, как в детстве, я поверю в чудо, хоть давно исчезли в мире чудеса…

Мой зрительный зал, тихо вздохнул по ту сторону тумана. - А спой про «сотворение чудес»– попросил Тэлли. – Пожалуйста! Даже, если ты опять аккорды перепутаешь, не страшно! Главное – слова. Я улыбнулась. Надо же! У меня уже появился первый зритель, который разбирается в моем репертуаре! Именно эту песенку я долго мучила, сидя в зарослях сирени.

- А сотворение чудес – совсем простое дело. Беду руками отведу, улыбкой исцелю…

Потом я спела им очередного «Сверчка», «Шиповник». «Оранжевое солнце». И, конечно же, «Девушку из таверны». Как можно было ее не спеть, если в ней и дорога, и любовь, и надежда! А напоследок я – ту самую, привезенную домой с фестиваля:

- Мой скарб к земле привязан, мои в чернилах пальцы, Но ты узнаешь сразу межзвездного скитальца. К чему скитаться розно? Обнимемся в пути! Тебе еще не поздно на палубу взойти…

- Концерт окончен, – сказала я, опуская гитару. – Спасибо за то, что вы так внимательно меня слушали. Мне с вами было хорошо…

И тут мои зрители, громко топоча по палубе – пусть и не настоящего корабля, кинулись ко мне обниматься. Женщины вытирали слезы. Тэлли и мальчишки просто радостно и беззастенчиво лезли мне на шею. А самый маленький мальчик сначала спрятался за материнскую юбку, а потом выглянул и громко заявил: - Ты – правда, Принцесса! И зовут тебя не Маргоша, а Маргарет. Маргарет Звонкоголосая!

Я вздрогнула и едва не выронила инструмент из рук. Именно так называл меня Повелитель Часов! Радость исчезла. На меня опять навалилось отчаяние и мысли о Симоне. Обратно мы с Тэлли возвращались в полном молчании… - Устала? – встревожено спросил мальчик, когда мы зашли в дом, и я без сил рухнула на диван. Я отрицательно покачала головой. - Что-то случилось? Я кивнула. И стала торопливо пересказывать ему свою историю. - Знаешь, – задумчиво сказал эльф. – Мне кажется, что этот мерзкий Повелитель в нашем городе тоже наследил. Я думаю, что часы на соборе остановились не сами по себе. Ну, то есть, они, конечно, могли сломаться – ведь возраст у них весьма почтенный. Но тогда не было бы этих метаний из века в век, и из эпохи – в эпоху. Полагаю, что кто-то им помог. И не исключено, что это сделал твой волшебник. - Он – не мой, – вздохнула я. – И он, скорее урод, чем волшебник! Ладно, хватит о грустном! Давай с тобой чай пить. И найди мне хоть горбушку. После концерта так есть хочется! Тэлли засуетился и ускакал на кухню. А я опять взяла в руки гитару. Днем мне вспомнились строчки, найденные в интернете накануне моего исчезновения. Я все твердила их, пока шла по серой дороге. А теперь ко мне, кажется, пришла музыка. И я начала тихо напевать:

- Меж миром, тем, который есть, и тем, что может быть, стоят стеной хула и лесть. Чертополох и сныть. Гордыни, злости, воровства, беспамятства и лжи. Но я иду, пока жива – и ты, покуда жив. Иди, мой друг, не зная вех, в железных сапогах. Всегда один, один за всех, забыв про боль и страх. Неси любовь свою и честь, тяни живую нить. Меж миром тем, который есть – и тем, что может быть.

Тэлли застыл на пороге с чайником в руках. - Спой еще! – попросил он. – Хотя, нет. Сначала я тебя покормлю! - А есть чем?- удивилась я. - Конечно! Не все же зрители расплатились сразу! И он метнулся на кухню. А потом мы дружно жевали вяленое мясо, грызли какие-то странные овощи, похожие на репу, и по очереди отламывали куски от свежего хлеба.

- Ну вот, теперь можно и продолжить, – удовлетворенно сказал мальчик и протянул мне инструмент. Я взяла в руки гитару, хотя чувство опасности, грозившей Симону, не оставляло меня и давило на сердце, как камень. Ну что же мне делать? Как спасти его, когда я всего лишь слабая девчонка… - Ты – поэт! – отчетливо прозвучал в моей голове знакомый голос. – А поэт правит миром. Как ты напишешь, так все и будет.

Первый аккорд прозвучал робко и печально. Но постепенно музыка нарастала, в ней звенели боль, надежда, и отчаянный призыв .

- Этот город, залитый дождями, этот город, истертый ветрами, Он непрочный и зыбкий, но вечный, опоясан тропой бесконечной. Свет из окон тревожный и тусклый. Я ищу тебя в улочках узких. Ртутной каплей фонарь обтекает, и средь стен этих голос мой тает. Я боюсь, что когда-нибудь рядом мы пройдем и не встретимся взглядом. Как две тени на пыльном экране в этом сером и мглистом тумане. Разорви злую цепь наваждений! Где же наше с тобою спасенье? Капли бьются о стекла, звеня. Обернись! Посмотри на меня!

Я пела и видела, что проклятый туман рассеивается, тусклый свет становится ярче. И откуда-то взявшийся в этом призрачном мире лунный луч, падает на серую каменную стену, превращая ее то ли в экран, то ли в сияющее окно. А в этом окне стоит Симон, и смотрит мне прямо в лицо, не видя и не узнавая. Он выглядит измученным, осунувшимся, но при этом как-то странно улыбается. Потом изображение переместилось. И я увидела арбалет, нацеленный Симону прямо в сердце…

- Беги, девочка, беги, пока не затих последний аккорд! – снова прозвучало у меня в голове.

Я яростно ударила по струнам и, что есть сил, рванулась вперед! Гитара, жалобно звякнув, упала на пол. Но я успела выдернуть Симона через это сияющее окно прежде, чем прозвучал выстрел…

Глава 9 "Не подвластен смерти…"

Симон

Я так и не понял, что произошло. Только что я стоял в доме Лейна, и арбалет бородатого солдата целился мне прямо в сердце. И вот я уже лежу на полу в какой-то убогой комнатушке. А рядом со мной плачет … Маргоша! Мальчик эльфийской наружности стоит над нами и растерянно хлопает глазами…

- Чудеса-а, – протянул он. И радостно запрыгал на месте. - Маргоша! Ты сотворила Чудо? - Я нечаянно, – всхлипывая, ответила девочка и улыбнулась сквозь слезы.

Я попробовал шевельнуться, но организм, зараза, моментально вспомнил, что я у него есть, и отозвался такой болью в отбитых ребрах, что я застонал.

- Он, что ранен? – испуганно спросил мальчик. - Не знаю, Тэлли. Мне показалось, что я успела его вытащить до того, как проклятый болт полетел ему в грудь, – не очень уверенно ответила Маргоша. – Но раз он стонет, то, значит, хотя бы жив. - Жив я, жив. И даже не ранен. Просто Переход в очередной раз врезал мне по ребрам. Не плачь, девочка, все хорошо, даже, если немного плохо. Главное – что мы вместе. - Вместе! – выдохнула Маргоша. – Ох, Симон!Если бы ты знал, как сильно я волновалась! Мне казалось, что я уже никогда тебя не найду и не увижу! Но почему, почему ты сразу не взял меня с собой? Мы же с тобой друзья! Вдвоем мы бы обязательно придумали, как не попасть в лапы Повелителя!

Что я мог ей ответить? Что есть чувства в нашем сердце, каких даже самый задушевный друг не смеет касаться?

- Давай не будем ссориться! – взмолился я, видя, что теперь она снова готова заплакать – но теперь уже от обиды. – Лучше объясни – куда я попал? И, как ты вытащила меня из боя?- Ты попал в Город Туманов, – ответил мне тот, кого она называла «Тэлли». – А вытащила она тебя песенкой. - Песенкой? Значит, поэт, и правда, правит миром? Как у Вальтера?

«А бумага кончится – нарисуем жизнь. Пусть она получится, как нарисовали».

Маргоша согласно закивала головой. А мальчик снова радостно подпрыгнул.

Город Туманов! Значит, в доме целителя я не ошибся? И видел девочку именно в этом месте? Просто я не знал, как оно называется…

- Если с тобой все в порядке – то вставай! - скомандовал Тэлли. - У нас есть, чем тебя накормить. А твои ребра надо просто туго перебинтовать. Я знаю, что это помогает. А потом мы все ляжем спать. Ты – на диване, а мы с Маргошей на полу. - Ему нельзя на диван: он у тебя бодается, – напомнила девочка. - Значит, все ляжем на полу. Еще могу предложить чердак. Там есть сено. И не так слышно, как в ходиках орет «кукушка». Ты, Маргоша, утром на нее здорово ругалась – даже не открывая глаз. Тэлли потупил глаза, хихикнул и добавил: - Тем самым словом.

Пока Маргоша таскала наверх одеяла и подушки, эльф разодрал на бинты старую простыню. А потом помог мне стащить балахон и рубашку.

- Какой ты красавец! – огорченно сказал мальчик, глядя на мои синяки. – Как же ты на чердак-то полезешь? Тебе же, наверное, даже шевельнутся больно! - Не переживай! Ща все будет! – бодро сказал я. И приложил ладонь к многострадальным ребрам. Я вдруг вспомнил фразу:«Врачу, исцелися сам!» И решил попробовать. Чем черт не шутит, когда Бог спит? Сначала ничего не происходило. Но потом руки начали нагреваться, и от них пошло золотое сияние. Правда, оно было совсем слабое – но ведь и сил у меня было не так много. Мне стало легче…

Тэлли заворожено смотрел на мои руки. - Вы, что – все Волшебники в вашем мире? - Скорее – сказочники! Как придумаем себе чего – так потом не знаем, что с этим делать… - Самый вредный из людей – это сказочник злодей! – засмеялась Маргоша, появившись на пороге. – Я все постелила. Если вы закончили процесс лечения, то быстренько ешьте и давайте спать. Иначе у вас вместо позднего ужина скоро ранний завтрак случится…

Сон накатывал на меня волнами. Я, то проваливался в тревожное забытье, то просыпался и облегченно вздыхал, слыша рядом собой ровное дыхание Маргоши. Вспомнилась ночь в палатке на фестивале…

Потом - наша прогулка по Петербургу. Когда я молил небеса защитить Маргошу от любого зла и от моей любви тоже. А вышло так, что эта девочка сама стала моей защитой и спасением. Я больше не оставлю ее. Никогда! Пусть даже тысячи Повелителей Часов захотят разлучить нас! С этой мыслью я все-таки уснул. И увидел очень странный сон.

Передо мной словно открылась дверь в комнату, похожую на мастерскую и на кабинет волшебника одновременно. В углу стоял огромный глобус, на столе из потемневшего дерева - бронзовая астролябия и стеклянные колбы. А главное, всюду были разбросаны шестеренки и зубчатые колеса. Высокий человек с длинными седыми волосами вертел в руках как раз такое колесо. - Ты опять не спал всю ночь, мой милый Абрахам? Даже волшебнику надо иногда отдыхать! С этими словами в комнату вошла хрупкая, необыкновенно красивая молодая женщина, одетая, как испанка, или скорее как цыганка. Алая юбка, кружевной лиф, роза в пышных иссиня-черных волосах. И огромные карие глаза, светящиеся нежностью и любовью. - Я почти приблизился к разгадке Времени, любимая, – седой мужчина ласково привлек ее к себе. – Когда родится наш малыш, чудесный механизм будет уже готов. Женщина тихо вздохнула, мужчина коснулся поцелуем ее волос. - Прошу тебя, Кьяра, не ходи больше гадать к старому князю. Это может плохо закончиться. Вдруг твои предсказания разгневают его? - Любимый, но ты же знаешь, что князь – наша единственная защита в этом городе. Ты помнишь, почему мы бежали из Нюрнберга, - в голосе женщины зазвучала горечь. - Союз еврея и цыганки… Кто из достопочтенных бюргеров потерпит такое? - Поверь мне, Кьяра, все изменится, как только я построю свой хроноскаф. Мы с тобой уйдем туда, где тебя никто не обидит, где мы наконец-то сможем быть счастливы. - Я и так счастлива рядом с тобой, Абрахам. Но мне страшно взглянуть в наше будущее. Мой дар видит там только тьму и горе. - Умоляю, не плачь, любимая! Я с тобой, я сумею тебя защитить!

Резкая вспышка света ударила по глазам. Я увидел пламя, полыхающее в окнах дома мастера Абрахама. Людей в черных плащах и масках, похожих на уродливые тени. Услышал истошные вопли: «Хватай старого жида и его ведьму!» Увидел алую розу, втоптанную в грязь.

И сразу – без паузы - черные волны штормового моря. Тесный и душный трюм, набитый стонущими измученными людьми. Громкий женский крик и сливающийся с ним крик младенца.

Залитая солнцем пристань. Пестрый навес над помостом невольничьего рынка. Смуглая печальная женщина в лохмотьях баюкает малыша и тихо напевает ему странную песенку:

- Не подвластен смерти тот, чья любовь, как жизнь богата. Кто в слезах встречал восход, дольше видит свет заката.

Рядом останавливается богато одетая женщина в кружевном чепце. Она прислушивается к ее пению. Трогает за рукав мужчину в черном камзоле с плоеным воротником. Увесистый кошель опускается в руку работорговца…

Серый могильный камень на еврейском кладбище.

Плачущий кареглазый малыш посреди пустой комнаты. Пронзительный звон каминных часов. Детская рука, протянутая к циферблату. Тишина. И крик мужчины в черном камзоле: - Кого ты приютила?! Колдун, сын ведьмы! Что он сделал с моими часами?! Но теперь-то я нашел для него подходящее место!

Мальчик на коленях у серого камня…

Кто-то грубо дергает его за плечо, приказывая встать. Ребенок впивается зубами в ненавистную руку. «Крысеныш!» Удар! Мальчика тащат по сырой траве. Он вырывается, пытается дотянуться до могильного камня. Мама! Мама! Ма-а-а..!

- Симон, очнись, что с тобой? – Маргоша трясла меня за плечи, как тогда в Петербурге. – Ты так кричал во сне! - Я кричал? - Ты звал маму, – Маргоша растерянно и испуганно смотрела на меня.

- Да, наверное, – мой голос дрогнул. - Я видел ее во сне. И теперь наконец-то, знаю, кто мои родители. Я - сын мастера Абрахама и цыганской ведуньи Кьяры. Во время погрома мою маму похитили, чтобы продать на невольничьем рынке в Новом Свете. Я родился на корабле. В Гаване маму выкупила семья зажиточных евреев. А когда мамы не стало, хозяин дома продал меня пиратам.

Голос мой снова прервался. Черт, не разреветься бы перед детьми-то! Но дети уже и так все поняли. Маргоша обняла меня за плечи, Тэлли уткнулся в бок. Мы полежали так немного, и я почувствовал, что от поддержки друзей на сердце становится легче и тает предательский комок в горле.

- А твой отец? - Мастер Абрахам? Думаю, он выжил после погрома, раз все-таки построил хроноскаф. И он надеялся, что его любимая и ребенок тоже живы. Ведь он завещал часы своему потомку, так гласила скрытая надпись на циферблате. - Ой, Симон! – Тэлли широко распахнул золотистые глаза. – Но ведь тогда получается, что ты все-таки волшебник! Ты получил от отца дар управления временем! - Скорее – умение чинить часы, – улыбнулся я, вспомнив Лизаветин раритет, который притащил с дачи. И умудрился завести. Правда, всем во вред – но это уже другая история… - Чинить часы? – задумчиво переспросил мальчик. Он даже вскочил на ноги. И теперь стоял перед нами – такой трогательный в своей драной рубашонке и с какими-то травинками в растрепанных волосах. Но лицо его было не по-детски серьезно. - Значит, ты мог бы починить часы на соборе? Однажды они остановились, и Время сошло с ума вместе с ними. Теперь собор постоянно меняется. И крадет всех, кто оказывается рядом с ним… Последние слова Тэлли произнес звенящим шепотом. И быстро отвернулся, стараясь скрыть закипевшие в глазах слезы. - Я попробую, – вздохнул я.

С тоской подумав о том, что башенные часы, я ни разу в жизни даже не видел изнутри! Мне и настенные-то часы прежде чинить не доводилось! - Стоп! – сказала Маргоша. И тоже вскочила. - Идея, конечно, хороша. И я тоже искренне хочу помочь. Но у меня вопрос: как ты подойдешь к собору? И уж, тем более, попадешь внутрь и доберешься до часов? Что, если в этот момент он опять свихнется?И ты тоже пропадешь неизвестно куда… Опять пропадешь!!!

И она тоже собралась заплакать. - Не реви! Надо сходить на площадь. И понаблюдать. Может быть, на месте и вместе мы что-нибудь придумаем!

Глава 10. "Наши павшие – как часовые…"

Мы быстренько проглотили остатки ужина, Тэлли потуже перевязал мои многострадальные ребра и я натянул рубашку. - Пошли? - Подожди, – остановила меня Маргоша.- Давай с собой гитару возьмем. Вчера она очень неудачно упала на пол и несколько струн лопнули. Запасные у меня есть, но вот настроить ее я не смогу. Может быть, ты мне поможешь? Все равно ведь надо будет чем-то заняться, пока мы будем изучать этот собор. - Возьми гитару, она подскажет! – промурлыкал я слова знакомой песенки. - Конечно, помогу! Не вопрос!

На Соборной площади было тихо и пустынно. Мы устроились на лавочке в скверике напротив костела и стали ждать. Но не просто так. Сначала натянули новые струны, потом я настроил инструмент. Потом спел пару песенок и протянул гитару Маргоше. Тэлли все это время неотрывно смотрел на собор.

В какой-то момент белое здание дрогнуло и покрылось серой дымкой. Казалось, что оно раскачивается, как колокол. Эльф молча ткнул меня в бок. И я тоже стал завороженно смотреть на происходящее. И только девочка, сидя спиной к площади, ничего не видела и продолжала петь.

- То ли небо надо мной раскололось, то ли коршунам сегодня не спится - забирают у меня звонкий голос две огромные и страшные птицы…

Собор дернулся и встал на месте. Интересно, это случайность или закономерность?

- Стоп! Маргоша! Перестань петь! На минутку. Девочка недоуменно повернулась к нам, но петь перестала. Собор снова качнулся. - А теперь пой!

- Злые крылья шелестят за плечами, а закат багровой кровушкой вышит. Этот мир не удивить нам речами. Что мне голос, если небо не слышит?

Серое марево исчезло, и белый костел снова встал, как вкопанный. Вокруг него спокойно ходили горожане. Мне даже показалось, что луч солнца скользнул по моему лицу… - Обалде-еть! – протянул Тэлли.- Получается, что песня останавливает это сумасшествие? - Выходит, так! Мы еще немного поэкспериментировали и убедились, что все именно так и даже лучше. - Маргоша, солнце мое! Хватит ли у тебя песен, чтобы удержать время на месте? - Ты хочешь подняться к часам? - Да. Надо хотя бы глянуть – что с ними. Если ты будешь петь, со мной не случится ничего плохого. Правда, я не представляю – сколько времени займет эта прогулка. - Даже, если не хватит, я не замолчу. Во-первых, песни можно повторять. А во-вторых, какие могут быть вопросы, если от этого зависит твоя жизнь! - Тогда пой! И думай о чем-нибудь хорошем. А я обещаю быть осторожным!

Остатки серого тумана все еще клубились на лестнице, закручиваясь в дымные спирали. Одно серое щупальце подползло ко мне совсем близко, пытаясь ухватить за ногу. Я резко дернулся и быстрее побежал наверх. Из дымного мрака то справа, то слева выступали уродливые фигуры тех, кого я хотел бы забыть…Погромщики в черных масках, усатый капрал Гиньом с поднятой вверх алебардой, бородач с арбалетом, целящийся мне в грудь… Стараясь не обращать внимания на морок, я упрямо шел вперед.

Вот и вершина соборной башни. Сердце часового механизма. Я осторожно протиснулся между двух больших зубчатых колес, каждое из которых было чуть меньше моего роста, и огляделся по сторонам. Валы, шестеренки, колеса поменьше… Где же тут поломка? На первый взгляд все выглядит целым. Надо найти главное зубчатое колесо и посмотреть, что с ним. Какой-то странный золотистый блеск неожиданно привлек мое внимание. Словно солнечный зайчик заплясал на железных деталях часов. Но откуда в Городе Туманов солнечные зайчики?! Я подпрыгнул как можно выше, пытаясь поймать в руку странный блик. Ну, так и есть! В моей ладони лежала золотая пуговица Повелителя. Так, и чем это может нам помочь? Или навредить?

Пока я раздумывал, пуговица вспорхнула с моей ладони и закружилась в воздухе. Потом отлетела немного влево, и замерла. Так-так, ну раз ты ведешь меня туда, голубушка, значит мне надо совсем в другую сторону! И, показав пуговице «фигу», я решительно повернул направо. Золотая шпионка, протестующе звеня, кружилась у меня над головой. Я отмахнулся от нее, как от назойливой мухи. Потому что, наконец-то, увидел то, зачем проделал этот долгий путь. Огромное, в два моих роста, зубчатое колесо, соединенное шестеренкой с коленчатым валом. И вот тут-то, как раз в месте соединения, торчал странно изогнутый золотой жезл. Именно он не давал колесу двигаться и сбивал весь ход часов. Значит, вот так просто? Вынуть его – и все? А какой, интересно, гад его сюда воткнул?! Впрочем, как только я подошел ближе, вопрос с неизвестным «гадом» разрешился сам с собой. Навершие посоха было похоже на голову дракона с оскаленной пастью. А вместо глаз у него сверкали печально известные золотые пуговицы со стрелками.

Я покрепче ухватился за посох. Он оказался холодным, если не сказать ледяным. Тихо матерясь, я рванул его вверх, потом еще раз. Он почти поддался.

- Хочешь испортить мою игрушку, мальчик? Повелитель Часов с неизменно ехидной ухмылочкой стоял напротив меня. Он с силой дернул посох в свою сторону. - Я так и знал, что без тебя, мерзавец, тут не обошлось! Игрушка?! Жизни людей для тебя – игрушки??!! - Конечно! Это так забавно! Время сбилось, ха-ха, с истинного пути. Пляшут дни, года, эпохи. А все кругом бегают, суетятся. Особенно эти паршивые эльфы! Вообразили себя дивным народом, мы мол, бессмертные, талантливые, вечно юные! Ха! А вот теперь побегайте, поищите своих родственничков, затерянных во времени, поплачьте! Может быть, желание восхищаться дурацкими песенками пропадет?! - Да ты же просто им завидуешь! – ахнул я. – Ты не способен испытывать человеческих чувств! Ты ненавидишь музыку и поэзию, потому что именно они будят в нас все самое лучшее! Правильно Маргоша сказала, никакой ты не великий волшебник! Ты всего-навсего ржавый механизм со звоном!

- Замолчи, щенок! Повелитель утратил невозмутимость. - Сам заткнись! ВРЕМЯ НЕ ВЛАСТНО!

Должно быть, в Городе Туманов заклинание Ларри имело бОльшую силу, чем в Отражениях. Потому что Повелитель с воплем отлетел от меня на пару метров. А я снова изо всех сил дернул посох. Обломал застрявший между зубцов колеса кончик и отшвырнул его в сторону. Огромное колесо медленно качнулось, потом завертелось, набирая ход. Закружился коленчатый вал, дрогнули шестеренки... И вдруг все остановилось.

- Игра еще не окончена, мальчик!

Повелитель Часов встал, отряхнул пальто.

– А теперь попробуй сдвинуть с места стрелки!

Он, как уже когда-то было, расплылся дымным вихрем и исчез в оконном проеме. Я кинулся вслед за ним и оказался на маленьком деревянном балкончике как раз под часами. Золотые пуговицы, словно мухи, облепили стрелки, не давая им сдвинуться с места. Повелитель стоял надо мной, без труда балансируя на краю циферблата.

- Ты проиграл, мальчик. Как это скучно! Вы, люди, всегда проигрываете схватку со Временем. Я смел с лица земли древние царства, уничтожил могучие империи… Повелитель картинно зевнул. – А теперь я уничтожу тебя, щенок!

Он взмахнул рукой. Золотые пуговицы горящими искрами рванулись ко мне и упали на деревянные доски балкончика. Он вспыхнул огнем. Я ухватился за край тлеющей балки, пытаясь удержаться. Повелитель спрыгнул на выступ горящего балкона и, гнусно усмехнувшись, изо всей силы ударил меня по пальцам каблуком черного сапога …

Маргоша

- Симон, будь осторожнее! Береги себя! – эти слова я мысленно шептала, как молитву каждую секунду после того, как он зашел в башню. А может быть – пела?

Вдруг огромная фигура Повелителя встала на кромке циферблата. Тут же из какого-то потайного окошка на балкон под часами выпрыгнул Симон. Все, что я видела потом, запечатлелось в памяти как-то отрывочно.

Ослепительные вспышки золотистых пуговиц…

Огонь на перилах балкона. Мерзкая усмешка Повелителя. Удар!

Симон, нелепо взмахнувший руками и сорвавшийся вниз.

Тело в белой рубашке на зеленой траве у подножия белого собора…

Стало совсем тихо.

- Симон… - беззвучно прошептала я. А потом закричала безумным голосом:

– ШМУЛЬ! НЕТ!

Нет, этого не должно было случиться! Если он погиб, значит, и мне жить незачем! Значит, нет в мире добра и справедливости! Значит, зло всесильно! Я НЕ ХОЧУ ЖИТЬ В ТАКОМ МИРЕ! Я ДОЛЖНА ЕГО ИЗМЕНИТЬ!

Я сунула гитару в руки растерянного эльфа и бросилась к собору.

- ВРЕМЯ НЕ ВЛАСТНО!!!

И в тот же миг передо мной выросло огромное зубчатое колесо часового механизма. Оно кружилось тупо и равнодушно, переламывая судьбы людей, разлучая влюбленных, уничтожая все, что тебе дорого. Повернуть его! Изменить судьбу! Повернуть время!

Я вцепилась руками в железные зубцы, не чувствуя, как их острые, словно бритва, края режут пальцы. И изо всех сил толкнула его от себя! Еще раз! Еще! Колесо было страшно тяжелое, я надрывалась, бессильные слезы текли из глаз. Ну, же! Я могу повернуть время вспять!

Проклятый Повелитель, неужели ты солгал мне?!

Внезапно колесо толкнулось легче и пошло назад быстрее, словно кто-то помог мне. Я обернулась.

Молодой парень в военной форме налег на него плечом. Темноволосый мужчина с бородой, приветливо подмигнул мне и тоже толкнул колесо изо всех сил. Даже какой-то пожилой дяденька с прической, похожей на львиную гриву, уперся в железные зубцы руками. Колесо качнулось вспять раз, еще раз и закружилось безостановочно. И в этом кружении я увидела, как Симон, падающий с башни, успевает ухватиться за какой-то выступ. И проворно лезет вверх, как, должно быть, лез на мачту в своей прошлой жизни. Как, раскачавшись на руках, он запрыгивает на стрелку циферблата. И оттуда со всей силы наносит удар Повелителю Часов! Как с жалобным звоном исчезают и гаснут пуговицы, а стрелки делают первый шаг по циферблату. Как летит вниз Повелитель, рассыпаясь по пути черным дымом и пеплом.

Колесо Времени исчезло. Я, вытирая слезы, обернулась еще раз. Трое мужчин смотрели на меня спокойно и ясно. Я знала, кто они и откуда пришли к нам на помощь. - Спасибо вам, - прошептала я.

- Наши мертвые нас не оставят в беде, наши павшие, как часовые, - сказал Вальтер. Юрка махнул мне на прощанье рукой. А Командор - приветливо улыбнулся. И они растаяли в лучах солнца, впервые за много лет осветившего город.

Из ворот башни ко мне бежал Симон.

- Маргоша, мы победили!..

Глава 11 "Пока песенка не спета и пока не вышел срок…"

Симон

- Мы победили, Маргоша! С радостным криком я подбежал к девочке и обнял ее. – Ох, да у тебя пальцы в крови. Что случилось? - Она повернула время вспять! Для того чтобы спасти тебя! – возбужденно затараторил Тэлли. – Я сам видел! Там было такое огромное страшное колесо! И оно начало крутиться в другую сторону! Правда, ей еще три дяденьки помогали!

Что это были за дяденьки, я понял сразу. Наверняка, Вальтер и Командор. А вот по поводу третьего – возможны варианты! Павел? Патер? Юрка?

Я бережно сжал Маргошины ладони, вызывая целебное золотое сияние. А потом поднес ее руки к своим губам. - Ты опять спасла меня, моя девочка. Маргоша смущенно улыбнулась. Она прижалась к моему плечу. Подняла голову и - я даже не понял, как это произошло, но наши губы соприкоснулись…

Первый в жизни поцелуй с любимой девушкой! На мгновение я забыл обо всем на свете. Но романтичность момента испортил неугомонный Тэлли. - Ура! Тили-тили-тесто, жених и невеста! – радостно завопил он и повис у меня на плечах. Маргоша погрозила ему пальцем, рассмеялась и взлохматила его и без того лохматые волосы.

А день над бывшим Городом Туманов разгорался все ярче. Сияющие лучи солнца пронзали воздух, яркими красками вспыхивали стены сказочных домов, зелень парков, синева реки. И над освобожденным городом плыл чистый, ясный звон часов, возвещая о том, что все печали позади.

Звон часов, как ключик золотой, двери в утро весело открой, окна в утро настежь распахни, сумрак ночи с улиц прогони! - вспомнились мне слова детской песенки, которую я однажды услышал по радио дома у Лизаветы.

Между тем, Соборная площадь начала заполнятся народом. Это возвращались из плена Времени дети, отцы, матери. Люди оглядывались, удивлялись. И, плача от счастья, падали в объятья друг друга. Слышался звонкий смех, где-то уже звучали песни…

Мы стояли в самом центре площади, залитой лучами яркого солнца. И тут пространство словно бы дрогнуло, распалось на отдельные грани, как огромный кристалл. В этих гранях зажглись яркие картинки:

Тэлли мчится навстречу высокой красивой женщине с криком: «Мама!». Две золотоволосые девочки, обнимают и тормошат его.

Толпа людей на улицах старинного города сметает прочь стражу и рушит серые каменные стены. Люди протягивают друг другу руки, и срывают с одежды ненавистные нашивки. Целитель Лейн стоит посреди комнаты рядом с женой и сыном…

Тень Ларри сидит в кресле, и задумчиво вертит в руках браслет с зелеными камешками. - Дьявольщина! – говорит она. – Как я могла забыть его имя?!! Мне же нужен Павел!

А император открывает, наконец, глаза и поднимается на ноги. Оглядывается, что-то прикидывает, узнавая знакомые очертания Отражений. И быстро скрывается в лабиринте. А через мгновенье они уже бегут навстречу друг другу по густой росистой траве Небесного Леса…

Командора я увидеть не успел, потому, что посреди этого всеобщего ликования Маргоша вдруг испуганно и жалобно вскрикнула.

- Я больше не могу шагать по Граням! Ведь я воспользовалась даром управления Временем! Значит, теперь мы должны остаться здесь навсегда?! Но я хочу домой!

Я растерянно оглянулся. Сказочный город в лучах солнца был, конечно, прекрасен. Но кроме него существует не менее прекрасный город Петербург! А еще - Лизавета, Патер, Питер и Джим. Неужели мы никогда больше их не увидим? Отчаяние и страх вновь подступили к сердцу. И тут вдруг звону башенных часов ответил другой звон, более высокий и нежный. Как будто в песню вступил второй голос: - Донн! Донн! Домм! Домм! Он ласково звал нас домой, как матери зовут вечером заигравшихся на улице детей. Я вдруг успокоился и понял, что выход из ситуации обязательно найдется. Выход? Собственно, он должен быть там же, где и вход! И я тронул девочку за плечо. - Пойдем? Мне кажется – нам пора. И потянулся за гитарой, которую эльф все-таки успел аккуратно поставить возле лавочки. - Убирай свою волшебницу! - Волшебника, – поправила Маргоша. – Ты же говорил, что это мальчик. Кстати о мальчиках. Ты не хочешь попрощаться с Тэлли? - Я думаю, что ему сейчас не до нас. И, наверное, он не обидится на то, что мы исчезнем по-английски.

И мы с Маргошей быстро пошли к городским воротам.Но вместо привычной арки увидели радужный Портал. С другой стороны волшебных ворот стояли Лиза и Патер. Они улыбались и радостно махали нам руками. Не сговариваясь, мы помчались им навстречу по солнечной дорожке…

Маргоша

Лиза и Патер едва не задушили нас в объятиях. Когда все слезы радости были уже пролиты, я наконец-то спросила их: - Но как же вам удалось вернуть нас обратно? - Это все часы. Я не могла найти себе места от страха за вас. Чтобы как-то отвлечь меня от грустных мыслей, Патер взял гитару и стал петь что-то веселое - про возок и часы с кукушкой.И вдруг наши часы снова стали бить. Да так громко! Каждый удар, словно колоколом отдавался в моем сердце. Я поняла, что вы попали в беду. В отчаянии бросилась к ним и начала вертеть стрелки назад. Не знаю, что на меня нашло? Может быть, мне захотелось повернуть время вспять? А стрелки послушались меня, побежали по циферблату все быстрее и быстрее. И вдруг часы вспыхнули золотом, а жуткий грохот сменился нежным звоном. И мы с Патером увидели вас, как сквозь окно или ворота. А потом вы появились здесь, прямо посреди комнаты. - Так-так! Я, кажется, понял - воскликнул Симон. - Хроноскаф позволяет человеку попасть в любую точку пространства. Главное, правильно выбрать фазу Луны. А если ты хочешь вернуться домой, надо повернуть стрелки на циферблате назад, как они стояли в час твоего ухода. - А сделать это может только тот, кто очень ждет тебя дома. Ждет и надеется! - подхватила Лизавета. – Но как узнать, что путешественник хочет вернуться в родной дом? - Очень просто! Когда в его сердце вспыхивает тоска, часы в доме тут же начинают бить. Патер с сомнением покачал головой: - А как же надпись: «Часы для счастливых не бьют»? Ведь вернуться домой - это счастье! И вдруг я разглядела то, чего мои друзья, окрыленные долгожданной встречей, никак не замечали. - Смотрите! Смотрите! Надпись на часах изменилась!

Золотыми буквами на краю циферблата сияла надпись: "Звон часов приносит счастье".

- Ну, вот и хорошо, - вздохнула Лизавета. - Как там говорится в старой сказке? «И теперь, после стольких испытаний, все мы, наконец-то, будем счастливы!» - А я смогу помощью хроноскафа навещать моих друзей! Симон даже подпрыгнул от радости. - Хоть в Лесу, хоть на «Голландце»! А потом возвращаться в Петербург! Хотя нет, на «Голландец» меня пока не пустят… - И я с тобой! - Маргоша! Лизавета с шутливой строгостью хлопнула ладонью по столу. - Тебе учиться надо! Вот что, ребятки, пока вы там спасали мир, мне позвонила подруга из музыкально-педагогического колледжа и сказала, что у них объявлен дополнительный набор на первый курс. Так что готовься к собеседованию, девочка. Через пару недель пойдешь поступать. - Ну вот, опять учеба, – притворно грустно протянула я. – Может, лучше еще разок спасти мир?

Эпилог "Что мы в этот раз наречем надеждой?"

Симон

Мне осталось рассказать совсем немного. Маргоша поступит в свой музыкальный колледж, станет отличницей, будет выступать с концертами в самых известных клубах авторской песни города. Лиза и Патер поженятся, будут жить долго и счастливо. Они станут для девочки вторыми родителями. Но и свою бабушку Маргоша, конечно, не забудет. Они будут часто созваниваться, общаться по скайпу. И все надеяться на то, что однажды встретятся по-настоящему, в Петербурге.

Лиза все-таки увидится со своим сыном в Небесном Лесу. Для этого ей даже не надо будет подниматься по лестнице. Ведь у нас теперь есть хроноскаф! Так что мы с ней сразу окажемся на поляне под густыми зелеными кронами. Юрка будет сидеть у костра рядом с Командором, Ларри и Павлом. И слыша его счастливый крик "Мама!", глядя на их слезы радости и объятья, я подумаю: - Быть может, настанет день и час, когда и ко мне по тропинке Небесного Леса выйдут высокий седой мужчина и хрупкая прекрасная женщина с алой розой в волосах. Мои отец и мама. А если такой миг не настанет, я обыщу все Грани, переверну все Отражения и найду их!

А пока я перееду обратно к ребятам на Угол Невского и Большой Морской. С помощью хроноскафа буду много путешествовать, навещу всех своих друзей в Небесном Лесу, побываю в Поющем городе, дам там небольшой концерт и пообещаю Тэлли в следующий раз взять его с собой в Петербург. Но куда бы ни заносили меня ветры дальних странствий, я всегда буду возвращаться в тот дом, где меня любят и ждут.

Маргоша

Золотые стрелки на циферблате побегут назад, описывая круги. И на пороге возникнет тот, кого я всегда люблю и жду. Юный добрый волшебник с карими глазами. Мы рванемся навстречу друг другу, наши руки и губы сомкнутся. И старинные часы зальются чистым звоном, возвещая о счастье.

- В следующий раз возьмешь меня с собой! Это не обсуждается! - Ох, Маргоша! - Никаких "ох"! Мне тоже хочется путешествий и приключений! - Будет! У нас все будет в жизни, любимая! И путешествия, и приключения, и тепло родного дома. Ведь в нашей книге сказок написана еще только первая глава. А о том, что будет дальше - можно спросить у последних строк!

- Я иду меж стен и дворцовых башен, мимо перекрестков, веков и лиц. Мимо площадей, городов и пашен, познавая мир на холсте страниц. Должен ли герой победить злодея? Должен ли финал увенчать пролог? Должен ли сюжет оправдать идею? Это я спрошу у последних строк.

По страницам книжным, все дальше, дальше. Здесь любовь прекрасна, друзья верны, Здесь душа и песня не знают фальши, здесь не ищут правды за полцены. Правда ли сразит Ланцелот дракона? Правда ли подвески вернутся в срок? Правда ли любовь выше всех законов? - Это я спрошу у последних строк.

Долог путь в легенду - за лигой лига. Что я здесь ищу, в лабиринте фраз? Я читаю мир по слогам, как книгу. Нынче это драма, а завтра фарс! Ветряные мельницы бьют тревогу, в лужи обращен ледяной чертог. Рыцарь Галахад укатил в дорогу - отыскать Грааль у последних строк.

А в ладонях бьется весна и плачет, разбивая сказку смятеньем крыл. Должен ли апрель значить то, что значит? Должен ли он мне то, что должен был? Здравствуй, новый мир! Ты опять не прежний. Где твои герои и кто пророк? Что мы в этот раз наречем надеждой? Это я спрошу у последних строк…