Повар Генсека. Санаторий

Глава 1. После падения

— Иван Иваныч, семнадцатый когда отдаём?

У раздачи стояли две тарелки: на одной лежала рыба, на другой поблёскивал соус.

— Лен, вторую пока придержи. Денис, что у тебя?

— Сейчас, шеф.

Он ответил, не оборачиваясь, и потянулся к сотейнику. Слишком уж бодро ответил.

Я подошёл. Два куска говядины лежали в соусе, тёмные, ровные, как и полагалось. Денис наклонил сотейник, набрал соус ложкой.

— Мясо готово. Я только…

— Гарнир покажи.

Он отложил ложку и достал противень. Моркови на нём оставалось на одну порцию.

— А вторая?

— На четырнадцатый ушла. Я думал, это туда. Сейчас доделаю, тут минута.

Я посмотрел на него.

— Ну, не минута. Четыре. Пять, если…

— Пять и говори. Подготовленная есть?

— Внизу, справа. Только она ещё…

Я уже выдвинул ящик.

— Вижу. Мясо заканчивай, это я возьму.

Миша из зала ждал у раздачи, держа руки перед собой, чтобы никому не мешать. За весь вечер на его рубашке не появилось ни пятна. У меня так не получалось даже в выходной.

— Пять минут, Миш. Вместе отдадим.

— Хорошо.

Ни вздоха, ни просьбы уложиться в три. Он ушёл к гостям, а я поставил морковь дожариваться и повернулся к рыбному участку:

— Лена, три минуты нам дай.

— Эту уже снимаю.

— Снимай. Следующую пока не заканчивай.

Морковь зашипела. Один кусок лёг на бок; я повернул его срезом вниз и убрал щипцы. Рядом Денис возился с мясом, поминутно поглядывая на мою сковороду.

— Она от этого быстрее не сделается, — сказал я. — Соус проверь.

— Да проверил.

— Тогда ещё вопрос. Ты ел сегодня?

— Ел.

— Когда?

— Да ел я, Иван Иваныч. Бутерброд.

— Целый?

Денис помолчал.

— Половина осталась.

— После семнадцатого иди доедай. Десять минут у тебя есть, подменим.

— Я не потому перепутал...

— Верю. Всё равно поешь. Мне голодные повара тут не нужны.

Он наконец перестал оправдываться и занялся тарелками.

В глубине кухни уронили крышку. Кто-то крикнул, чтобы не толкались у мойки. Над головой гудела вытяжка, и сквозь этот привычный шум доносился Славин рассказ: его сын устроил дома ресторан.

— Бабушку посадил, салфетку ей принёс. Потом счёт.

— За что? — спросила Лена.

— За макароны.

— Сам варил?

— Если бы, бабушка и варила. Он обслуживал.

Лена засмеялась и что-то ответила, но её заглушил стук посуды.

— Слав, пусть за мойку отдельно посчитает, — сказал я.

— Не подсказывай. Мне там ещё ужинать.

Я поддел морковь. На срезе появилась нужная корочка; перевернул куски, отломил ложкой от одного краешек. Снаружи сладко поджарилось, внутри пока чуть плотнее, чем хотелось. Ещё немного.

В кармане завибрировал телефон.

Я прижал его ладонью и посмотрел на часы. Наверное, мама. Днём собирались поговорить, но сначала привезли посуду, потом началась возня с вытяжкой, а там уже и гости пошли.

После смены позвоню. Не так уж поздно, она ещё не ляжет.

— Вот так, шеф?

Денис придвинул тарелку. Мясо лежало хорошо, место под овощи он оставил.

— Только ложку смени. Край испачкаешь.

Я переложил морковь, добавил соуса и отошёл. Вторую порцию Денис собрал сам. Лена как раз закончила рыбу.

— Семнадцатый!

Миша появился с другим официантом. Я оглядел тарелки: всё горячее, всё вместе, никто никого не переждал.

Можно было отдавать.

На ближней порции морковь закрывала срез говядины. Я взял щипцы и чуть сдвинул её. Теперь мешала зелень — веточка торчала над мясом.

— Забираем, Иван Иваныч?

— Секунду.

Убрал зелень. Так лучше. Но соус после моих поправок разошёлся по тарелке, и две порции стали выглядеть по-разному.

Слава прошёл за моей спиной.

— Вань, они есть пришли, а не сравнивать подачу.

— Слав, мы не в столовке находимся, всё должно быть по высшему классу.

Он фыркнул и пошёл дальше.

Прав он был, конечно. Я сам видел: всё готово, можно не трогать. Официанты ждали, рыба остывала, а я зачем-то ровнял соус возле моркови. Ещё одно движение, последнее.

Положил щипцы, взял тарелку, чтобы переставить ближе к краю выдачи.

— Всё, несите.

Правая нога скользнула, когда я разворачивался.

Я ещё успел удивиться тому, как легко она поехала. Попытался перенести вес, зацепил локтем стол. Тарелку почему-то не выпустил — держал, уже заваливаясь назад.

Миша рванулся ко мне.

Над белым фарфором поднялся кусок мяса. Соус вытянулся тёмной полосой и рассыпался каплями. Морковь перевернулась, показав поджаренный срез.

Всё заново собирать, подумал я.

Гости ведь ждут...

Темнота.

— Не вставайте. Лежите пока.

Я и не собирался вставать. Для начала хотелось устроить голову так, чтобы не тянуло слева и не давило под затылком.

Надо мной был белый потолок с тонкой трещиной возле круглого светильника. Я смотрел на неё, пытаясь понять, почему лежу и где остальные.

— Вы меня слышите?

— Да.

Во рту пересохло. Голос прозвучал хрипло, как после сна, но дело было не только в хрипоте. Я сглотнул.

— Где я?

Ко мне склонилась женщина в белом халате. Из-под шапочки выбилась прядь волос. Женщина убрала её не глядя, привычным движением.

— В санатории. Сейчас доктор придёт.

— В каком?

— «Южные террасы». Не поднимайте голову, пожалуйста.

Я опустился обратно. Название ни о чём мне не говорило.

— А привезли меня откуда?

Женщина задержала на мне взгляд, потом придвинула стул.

— Давайте врача дождёмся.

За открытым окном шелестели листья. Кто-то разговаривал на улице; по неровной дорожке с дребезгом прокатили что-то тяжёлое. Я повернулся на звук, и внутри головы неприятно качнулось.

— Вот видите. Полежите спокойно.

Она расправила простыню возле моего плеча.

Я хотел спросить про Мишу. Кто-нибудь из ресторана должен был поехать со мной. Или хотя бы вещи передать. Телефон где?

Поднял руку — и забыл, зачем поднимал.

Часов не было. Светлой полоски под ремешком тоже. Кисть загорелая, более узкая, чем моя, без привычной припухлости у основания пальцев.

Я повернул ладонь, разогнул средний палец.

Там должен был остаться след ожога. Старый, ещё с тех времён, когда я работал су-шефом и однажды ухватился за край сковороды голой рукой.

Кожа была чистой.

— Что у вас? — спросила женщина.

— Руку смотрю.

Она подождала продолжения. Я не знал, что ещё сказать.

Опустил ладонь на живот. Под тканью было непривычно плоско.

Так. Я упал. Ударился головой. Может быть, ещё не вполне очнулся. Сейчас придёт врач, надо будет ему объяснить…

Что объяснить? Что рука чужая?

Дверь открылась.

Мужчина в халате поздоровался и сел возле меня. Рукава у него были закатаны до предплечий. Женщина встала, уступая ему стул.

— Назовите, пожалуйста, имя и отчество.

— Иван Иванович.

— Фамилия?

— Богатырёв.

Он перестал писать.

— Белов?

Я посмотрел на него. Потом на женщину. Та стояла у столика и тоже ждала ответа.

Врач не стал настаивать.

— Что с вами произошло, помните?

— Упал.

— Как это случилось?

Перед глазами снова оказались белые тарелки. Денис у плиты. Миша, шагнувший ко мне.

— Подскользнулся на кухне. А дальше не помню.

Врач расспрашивал ещё, просил выполнить простые движения. Я старался слушать, но всё время отвлекался на собственные руки и на его лицо: когда он наконец скажет что-нибудь, из чего станет понятно, как я сюда попал?

— Где вы сейчас находитесь?

— Сказали, в санатории.

— А что делали до падения?

— Работал.

— Где?

Я чуть не назвал ресторан. Женщина у двери поправляла шапочку, врач ждал.

— На кухне.

Он записал ответ.

— Это Хоста? — спросил я.

Слово вырвалось само. Я даже не успел сообразить, почему именно Хоста и откуда я вообще это взял.

— Да. Вы не торопитесь. Что-нибудь ещё вспоминается?

Ничего. Только это название, вдруг оказавшееся совершенно уместным.

Хоста — это Сочи. Море. Я знал, где она находится, но понятия не имел, что могу здесь делать.

— Я в Москве был, — начал я и остановился. — Не понимаю, как здесь оказался.

Врач отнёсся к этому спокойно. Пожалуй, слишком спокойно для человека, которому только что сообщили такое.

— Нужно вас ещё в больнице осмотреть. Сейчас организуем.

— А я долго…

— Что долго?

— Здесь лежу?

Он ответил, но я почти сразу потерял названное время. Пытался восстановить дорогу: машина, люди, какие-нибудь голоса. Между кухней и этой кушеткой не было ничего.

Врач спросил о самочувствии. На это я хотя бы мог ответить: тянет голову, неприятно поворачиваться, хочется пить.

Об остальном решил пока молчать. Я и сам не сумел бы толком сформулировать.

— Можно к нему?

Я ещё не видел вошедшего, а уже знал, кто это.

— Сашка?

В дверях показался молодой парень. Светлая рубашка с короткими рукавами прилипла к спине, волосы взмокли у лба. Под мышкой он держал свёрток, а в другой руке — туфли, обе за пятки.

— Ну да. Ты как, Вань?

Он подошёл, поставил обувь. Одна туфля завалилась набок; Сашка подцепил её носком своей и выровнял.

Я смотрел на него с таким вниманием, что он провёл ладонью по лицу.

— Что?

— Ничего. Садись.

— Я тут вещи. Тамара Павловна послала, говорит, сбегай в комнату. Рубашку верхнюю взял, которая… Сейчас.

Он положил свёрток на стул и развернул. Синие брюки, клетчатая рубашка, носки.

У рубашки плохо держалась нижняя пуговица.

Я знал это ещё до того, как Сашка расправил её. Знал так же обыденно, как то, в каком кармане обычно носил ключи. Только рубашку эту прежде не видел. И самого Сашку не видел тоже.

— Скажи, что случилось.

Он поднял голову.

— Не помнишь?

— Падение — нет.

— Картошку нёс. Там поскользнулся и… Ну, головой ударился.

Сашка показал на себе, куда пришёлся удар, но тут же убрал руку.

— Ты видел?

— Я нет. Люда позвала, прибежал — ты уже лежишь. Потом остальные, доктор… Я только мешал там.

Он принялся складывать рубашку, хотя секунду назад сам её развернул.

— Картошку нёс, — повторил я.

— Ага.

Значит, не тарелку.

Я снова посмотрел на руку. Сашка заметил.

— Ещё ушиб? Ты скажи им.

— Пока не пойму.

— Ну так скажи, что не поймёшь. Они посмотрят.

Он говорил с той простой уверенностью, которая бывает у человека, уже нашедшего взрослых, знающих, что делать. Мне хотелось хоть немного её у него занять.

— Мы вместе работаем?

Сашка перестал складывать вещи.

— Вань, ты чего?

— У меня… не всё получается вспомнить.

Он оглянулся на дверь.

— Вместе. На кухне. И живём вместе, ты, я, Витька. Ну Витьку-то помнишь?

Возник стол возле окна. На нём — маленькая металлическая деталь, прижатая пальцами. Тёмная полоска под ногтем.

«Сюда не клади. Потеряется».

— Лебедев, — сказал я.

— Ну вот. Он самый.

Сашка заметно оживился, а у меня от этого короткого воспоминания похолодели ладони. Я не придумал его. Не успел бы придумать — оно появилось раньше, чем я начал искать ответ.

— А работаю здесь давно?

— С зимы. Полгода примерно. Слушай, может, не надо сейчас? Доктор чего сказал?

— В больницу отправят.

— Вот и правильно. Пусть там посмотрят, а то беда у тебя какая-то явно с головой умудрилась.

Он произнёс это с таким облегчением, что я впервые представил, как выгляжу со стороны. Сосед после удара головой не знает, где работает, разглядывает руки, переспрашивает очевидное.

Ещё и фамилию назвал чужую.

— Тебе идти надо, наверное?

— Да я… Успею.

За дверью его окликнули.

— Сейчас! — ответил Сашка и понизил голос: — На раздаче мало нас сегодня. Я отпросился ненадолго. Ты говори, если чего надо, я потом занесу.

— Спасибо. Вещи оставь.

— Так я и оставлю. Носки чистые, нашёл у тебя. Полотенце забыл, вот что. Хотел взять и забыл. Потом принесу.

Он ещё раз поправил свёрток и пошёл к двери.

— Саш.

— Что?

Какой сейчас год?

Я уже почти спросил, но в дверях появилась женщина в халате. Сашка посторонился, оба посмотрели на меня.

— Спасибо тебе, — сказал я.

— Да чего ты. Давай, лежи, поправляйся!

Он ушёл, а я остался смотреть на одежду. Нижняя пуговица рубашки держалась на вытянутой нитке.

Мне захотелось спрятать её под брюки, чтобы больше не видеть.

В больнице всё началось заново: вопросы, осмотр, люди, которым приходилось объяснять, что я помню, а чего не помню.

Я старался отвечать внимательно.

Имя и отчество — свои. Профессия — тоже. Поскользнулся, упал. Что было после, не знаю.

На фамилии всякий раз задерживался.

В бумагах значилось «Белов». Я успел прочитать, когда лист положили передо мной. Потом молодой врач произнёс вслух:

— Белов Иван Иванович, двадцать два года.

Я поднял голову, но обращался он не ко мне. Женщина за столом что-то уточнила, он ответил, разговор пошёл дальше.

Двадцать два.

Мне было сорок три. Я не считал себя старым, спина не беспокоила, на кухне выдерживал смены по шестнадцать часов наравне с молодыми. Иногда даже посмеивался над ребятами, которые в двадцать семь уже кряхтели, разгибаясь.

Но на колене у меня лежала рука двадцатидвухлетнего парня. И сколько я её ни рассматривал, она не становилась привычнее.

Меня оставили под наблюдением. Одежду положили рядом с кроватью. День тянулся странно: я то подолгу следил за полосой света на стене, то обнаруживал, что она уже переместилась, а я этого не заметил.

Когда принесли воду, я спросил:

— Какое сегодня число?

Женщина назвала число и месяц.

— А год?

Она не сразу убрала руку со спинки стула. Посмотрела с прищуром в глазах.

— Семьдесят пятый. Тысяча девятьсот семьдесят пятый.

Я держал стакан обеими ладонями. Вода чуть дрожала у края.

— Газета у вас есть?

— Тебе сейчас правда читать хочется после травмы?

— Я немного. Если можно.

Газету принесли позже. Пока ждал, я пробовал придумывать объяснения.

Розыгрыш. Зачем-то меня перевезли, переодели. Нашли старую больницу, договорились с людьми.

Да кому это нужно?

Хорошо, не розыгрыш. Мне всё кажется после удара. И рука, и голос. А Сашку я мог где-нибудь видеть. Мало ли людей проходило через ресторан.

С рубашкой что делать?

Я снова посмотрел на дверь.

Наконец мне дали газету, уже читанную, с замятым уголком. Я развернул её и нашёл дату.

Май 1975 года.

Подвёл палец под строку, как будто мог ошибиться при чтении. Ещё раз посмотрел на название газеты, потом опять на цифры.

Из коридора донёсся смех. На соседней кровати заворочался мужчина, тяжело выдохнул и сел. За окном продолжался день — чужой день, до которого мне не было никакого дела.

Я попытался сложить газету. Сгиб не совпал, бумага смялась.

— Прочитал? — спросил сосед.

— Да.

— Дай-ка сюда.

Он взял её, устроил перед собой и стал читать с первой полосы.

Я смотрел на его пальцы, придерживающие край бумаги. Для него там были новости.

До зеркала я добрался, когда разрешили встать.

Оно висело над умывальником, небольшое, потемневшее снизу. Я открыл кран, намочил руки. Посмотрел на мыло в мыльнице, на струю, которая ударяла чуть в стороне от слива.

Потом всё-таки поднял глаза.

Молодой парень с помятым после лежания лицом смотрел на меня.

Я знал себя в двадцать два. На фотографиях был худой, серьёзный, в куртке, которую тогда считал удачной покупкой. В училище меня снимали, на первой работе, с друзьями. Я мог представить своё лицо молодым, но вот это лицо было не моим.

Другой подбородок. Скулы. Рот.

Дотронулся до щеки и сразу почувствовал собственные пальцы. От этого стало хуже. До последней секунды какая-то часть меня ждала, что отражение ошибётся.

Я упёрся ладонями в умывальник. Вода всё ещё текла. Закрыл кран.

Квартира у меня была. Машина. Ключи в прихожей, которые я вечно бросал куда придётся, а утром искал. Ещё вчера — или сколько времени прошло? — я стоял на своей кухне, слушал Славу. В кармане звонил телефон.

Мама.

В последний раз она сказала:

«Ты не в ресторан нас зови. Сам приезжай. Я котлет нажарю как ты любишь».

Я ведь правда собирался. Мы даже начали выбирать выходные. Потом мне понадобилось что-то уточнить по работе.

Так и не уточнил.

Рука сама потянулась к карману, но нашла только больничную ткань.

Номер я помнил. Мог набрать не глядя, все цифры стояли перед глазами.

За спиной щёлкнула дверная ручка.

Я отступил, освобождая умывальник, и вытер мокрое лицо.

— Плохо тебе? — спросил вошедший.

— Сейчас пройдёт.

До кровати дошёл медленно. Лёг, отвернулся от окна.

Если на дворе семьдесят пятый, меня ещё нет. Родители молодые. Где они тогда жили? Я слышал эту историю столько раз, но подробности…

Надо было слушать.

Можно их найти. Наверное, можно. Только что я им скажу?

А в ресторане что произошло? Меня увезли? Я умер? Лежу где-нибудь, а здесь мне всё снится?

И Белов. Куда делся он?

Я прижал ладонь к простыне, чувствуя под пальцами грубоватую ткань. От вопросов становилось трудно дышать, а проверить я не мог ничего. Даже до умывальника сходил и теперь хотел только лежать.

Пока просто лежать.

К вечеру я всё же попробовал вспомнить комнату, о которой говорил Сашка.

Стол у окна появился сразу. Потом шкаф. Стул с одеждой. Я попытался рассмотреть, что на нём лежит, и потерял всё изображение.

Где Белов держал деньги?

Ничего.

Как звали его мать?

Вместо имени возникла тесная прихожая. Мокрая одежда липла к рукам, кто-то помогал мне снять её, стягивал рукав с плеча. Женская ладонь, близкое дыхание, чувство, что можно не торопиться — помогут.

Я открыл глаза.

Свою мать я помнил иначе. Но только что мне было спокойно рядом с другой женщиной, которую я не знал.

Больше я не пробовал.

Врач пришёл позже. Спрашивал о голове, о самочувствии, о том, что изменилось. Я отвечал честно. Рассказать про московский ресторан тоже хотелось, почти до отчаяния хотелось, чтобы кто-нибудь выслушал и объяснил.

Но я уже назвал одну неверную фамилию. Что изменится, если добавить к ней две тысячи двадцать шестой год?

Я посмотрел, как врач делает запись, и спросил только о том, что мне теперь можно.

Ночь прошла урывками. Просыпался от кашля, от шагов в коридоре, один раз — без всякой причины. Потянулся к тумбочке за телефоном, чтобы узнать время, и долго держал ладонь на прохладном дереве.

Утром потолок остался прежним. Руки тоже.

После повторного осмотра мне разрешили вернуться в санаторий. Объяснили, что работать пока нельзя, что нужно выполнять назначения и прийти снова. Я слушал внимательно: наконец речь шла о вещах, которые можно было сделать.

Сашка пришёл за мной с той же клетчатой рубашкой.

— Ну что ты, собираешься?

Я обрадовался ему. Без прежнего испуга от узнавания — просто обрадовался знакомому лицу.

— Собираюсь.

— Домой, значит.

Я взял рубашку.

— Домой.

От дороги остались отдельные впечатления: нагретое стекло, поворот, чужие машины за окном. Между строениями вдруг открылось море — яркое до неправдоподобия после больничных стен.

Сашка рассказывал про полотенце.

Оказалось, он всё-таки принёс его, только отдал не тому человеку, потом пришлось искать. Но нашёл, теперь оно здесь. Тамара Павловна просила узнать, что сказали врачи. На кухню мне пока нельзя, и не надо туда ходить даже просто так, потому что она уже распорядилась.

— Вещи твои никто не трогал. Витька только стул убрал от кровати. У тебя там навалено было.

— Что?

— Ну вещи. Чего ещё-то.

Я не стал уточнять.

У санатория мы вышли в тёплый влажный воздух. Рубашка сразу прилипла к спине. Хотелось сесть где-нибудь в тени, но Сашка уже забрал мой свёрток.

— Не спеши, успеем.

— Я сам понесу.

— Давай лучше иди.

Свёрток он не отдал.

Мы двинулись по служебной дорожке. Справа поднималась подпорная стенка; сверху свешивались кусты. Хлопнула дверь, кто-то позвал женщину, спускавшуюся по лестнице. Она остановилась, придерживая шляпу, и стала отвечать.

Я оглянулся на море. Отсюда была видна только часть — между деревьями и краем корпуса. По воде тянулась светлая полоса.

Мне захотелось туда. Не сейчас, сейчас бы добраться до кровати. Но потом — спуститься, сесть у воды. Я задержался ещё на несколько секунд.

— Вань?

— Иду.

На развилке повернул налево. Сашка шёл рядом и ничего не сказал.

Только спустя несколько шагов я понял, что выбрал дорогу сам.

Впереди показалось двухэтажное здание. Из окна свешивалось полотенце, на верёвках сушились рубашки. Один пустой рукав раздувало, потом он опадал, прилипая к ткани.

Я знал этот двор. Знал, где вход, куда ведёт дорожка. Смотреть при этом хотелось на всё: на окна, на двери, на человека, который нёс через двор ведро.

Со стороны кухни запахло жареным луком. Я повернул голову.

— Даже не думай, — сказал Сашка.

— Что?

— На кухню. Тамара Павловна велела передать: придёшь — сама выгонит.

— Не собирался я.

— Ну и ладно.

Проверять, как они без меня, мне действительно не хотелось. После подъёма ноги стали тяжёлыми, рубашка натирала шею.

Возле входа двое вытаскивали длинную доску. Пришлось подождать. Я опёрся ладонью о прохладную стену, а Сашка поздоровался с одним из них и спросил про ремонт.

Они поговорили, придерживая доску. На меня почти не посмотрели.

Потом проход освободился, и мы вошли.

В коридоре пахло вымытым полом, мылом и едой. Где-то спорили из-за верёвок для белья.

— Я же просила край оставить!

Ответа из комнаты я не разобрал.

Сашка шёл впереди. Свёрток то и дело задевал косяки, и он перекладывал его из одной руки в другую.

Нашу дверь я узнал заранее. Просто ждал, пока Сашка дойдёт до неё и откроет.

— Вить, принимай.

Парень за столом поднял голову. Перед ним лежали тетрадь и несколько листов. Он отодвинул стул и встал.

Виктор. Теперь имя пришло без толчка, без отдельного всплывшего воспоминания.

— Как ты Иван?

— Отпустили.

— Вижу. Дальше что велели делать?

— Пока не работать, потом опять… — начал Сашка.

— Саш, дай ему самому сказать.

Тот замолчал и понёс вещи к кровати.

Я пересказал назначения. Виктор слушал, не перебивая, потом спросил:

— Написали тебе всё это?

Я достал сложенные листы и протянул ему.

— Нет, себе положи. Вон на тумбочку. А то затеряется.

Три кровати, три тумбочки, шкаф. Общий стол у окна. Комната оказалась тесной: у двери ещё было куда шагнуть, дальше приходилось выбирать, кого пропустить.

Я сразу понял, где моя кровать.

На тумбочке стояла кружка, лежала расчёска. Подушка была примята с краю. Небольшое место, которое теперь полагалось мне, вместе с частью шкафа и проходом между кроватями.

Сашка нагнулся положить свёрток и стукнулся ногой о гирю.

— Да чтоб тебя. Опять посреди комнаты лежит.

— Ты её туда поставил, — заметил Виктор.

— Я стул убирал.

— И гирю убери.

— Сейчас.

Но Виктор уже поднял её и задвинул под кровать, к стене.

Я следил за гирей. Она тоже была знакомой. Похоже, Белов ею пользовался.

Не хватало только начать выяснять это прямо сейчас.

— Садись, Вань.

Кровать скрипнула подо мной. Я стянул туфли, стараясь лишний раз не наклоняться, и поставил ноги рядом. Сашка извлёк из свёртка полотенце.

— Вот оно. А то скажешь, обещал и не принёс.

— Спасибо.

— Мыло у тебя в тумбочке. Бритва тоже где-то там, я не искал.

Виктор налил воды.

— Держи.

На кружке возле ручки был скол. Я взял её обеими руками, сделал несколько глотков.

Сашка всё ещё стоял посреди комнаты.

— А поесть ему?

— Принесём, — ответил Виктор.

— Мне к двум надо. Я бы сам, только…

— Я пока здесь буду. Иди.

— Да ещё время.

Виктор посмотрел на часы. Сашка тоже.

— Ладно. Зайду потом.

У двери он вдруг развернулся, снял рубашку со стула и бросил на свою кровать.

— Тут теперь пройти можно.

— Спасибо, Саш.

Он прищурился.

— Ты мне уже раз десять спасибо сказал.

Я не сразу нашёл ответ.

— Ну, одиннадцатый не буду.

— Вот и договорились. Лежи, отдыхай.

Он вышел, и в комнате стало заметно тише.

Виктор собрал листы со стола. Под тетрадью оказалась потрёпанная книга; название я не успел прочесть.

— У тебя выходной? — спросил я.

— Нет, позже пойду.

Он убрал книгу на полку, оставив тетрадь.

— Окно закрыть?

— Нет. Пусть, свежий воздух мне не помешает.

Занавеска чуть двигалась. На подоконнике стоял стакан с карандашами и отвёрткой. Снизу, со стороны дороги, доносился гул машины.

Я допил воду. Хотелось остаться одному, чтобы никто не видел, как я разглядываю каждую мелочь. Но стоило представить, что Виктор сейчас уйдёт и закроет дверь, как это желание пропадало.

Он не расспрашивал. Сел за стол, перевернул страницу, что-то поискал в своих листах.

Я поставил кружку и открыл тумбочку.

Мыло в бумаге. Коробочка. Несколько сложенных листов. Сверху — вскрытый конверт.

Взял его и посмотрел на обратный адрес. Старательный наклонный почерк оказался знакомым — не отдельные буквы, а весь сразу. Я ещё не вынул письмо, а уже ожидал увидеть обращение.

«Здравствуй, Ванюша».

Прочитал ещё раз. Потом зачем-то заглянул в конец.

Мама.

Я подержал лист, не пытаясь разбирать остальное. До сих пор чужая жизнь состояла из людей, которых я мог увидеть, и вещей, до которых мог дотронуться. А у Белова был ещё и дом. Ему письма, что-то спрашивали, ждали ответа.

— Из дома? — спросил Виктор.

— Да.

— Давно лежит. Ты всё собирался ответить.

Я поднял глаза, но он уже вернулся к тетради.

В середине письма заметил имя. На мгновение показалось, что сейчас вспомню и лицо, и голос, — однако ничего не произошло. Строки расплывались, голова устала.

— Потом прочту, — сказал я.

— Конечно. Отдохни сначала. Ты видимо серьёзно головой-то приложился.

Письмо сложилось неровно. Я раскрыл его, нашёл старые сгибы и убрал в конверт. Положил рядом с медицинскими бумагами.

— Прилягу.

Виктор кивнул, не поднимая головы.

Я осторожно устроился на узкой кровати. От наволочки пахло чистым бельём и немного шкафом. В Москве я мог закрыть дверь спальни, задёрнуть плотные шторы и до утра никого не слышать.

Здесь за стеной смеялись. По коридору пробежали, постучали к соседям, стали кого-то звать.

Я закрыл глаза, и снова появилась раздача. Денис у сотейника. Лена, которая поворачивала тарелки к залу. Вибрация телефона в кармане.

Всё помнил. Даже место, где оставил машину.

Я открыл глаза и посмотрел на тумбочку.

Там стояла вода. Лежали бумаги, которые нужно сохранить до следующего осмотра. Конверт — его надо прочитать, но не сейчас. На кухню сегодня не идти.

С этим я мог справиться.

Стул у окна скрипнул.

— Вань, тебе солнце прямо в лицо светит. Задвинуть занавеску?

Виктор держал занавеску и ждал.

— Немного, если можно.

Он потянул ткань. Полоса света ушла с подушки.

— Хватит?

— Да. Хорошо.

Виктор вернулся к столу. Я закрыл глаза и слушал, как он переворачивает страницы.

Глава 2. Обычный обед

Нижняя пуговица оторвалась, когда я заправлял рубашку.

Несколько секунд я держал её двумя пальцами, будто ещё можно было приложить обратно и сделать вид, что ничего не случилось.

Виктор обернулся от тетради.

— Всё-таки оторвал?

— Она давно собиралась.

— Нитки в коробке из-под чая. На полке посмотри.

— А иголка там есть?

— В тряпочку воткнута. Только туда же потом воткни, не оставляй на столе. Сашка вчера босиком полез искать карандаш, чуть всё на себя не стащил.

Я достал коробку. Кроме ниток, там лежали пуговицы, напёрсток и свёрнутая сантиметровая лента, которую никак не удавалось уложить обратно: один конец всё время вылезал наружу.

— Это всё твоё?

— Моё. Ленту не разматывай, она и так еле помещается.

— Уже понял.

Я сел на кровать, разложил рубашку на коленях и выбрал белую нитку. К клетчатой ткани она подходила плохо, но пуговица всё равно пряталась под поясом. Решив, что до придворного портного сегодня не дослужусь, я принялся целиться в игольное ушко.

За окном женщины снимали бельё. Одна жаловалась на сырые рукава, другая советовала вывернуть рубашку.

— Да выворачивала я! — донеслось со двора. — У тебя на солнце висело, а у меня где?

Я тоже успел узнать местные трудности со стиркой, хотя пока больше со слов соседей. За несколько дней в комнате выяснилось многое: кто хлопал дверью напротив, когда можно было спокойно умыться и сколько шума способен произвести Сашка, потеряв один носок. Второй при этом непременно был уже на ноге.

Поначалу я радовался, когда все уходили. Можно было без свидетелей разобрать вещи, посмотреть на себя в зеркало, полежать, уставившись в потолок. Потом начинал прислушиваться к шагам в коридоре.

Письмо я наконец прочёл целиком. Дважды принимался отвечать, но оба листа так и остались в тумбочке. Домашние спрашивали о работе, о деньгах, о моих планах — обыкновенные вопросы, на которые я пока не находил обыкновенных ответов. Начать с «у меня всё хорошо» рука не поднималась, а пугать людей было незачем.

Зато на повторный осмотр сходил и о работе спросил. Тамара Павловна, получив известие, велела явиться утром. Сашка передал её распоряжение обстоятельно: до вечера не оставит, тяжёлое носить не позволит, а начну изображать богатыря — лично выгонит.

На слове «богатырь» я тогда поднял голову. Сашка ничего не заметил: ему нравилось воспроизводить Тамарину интонацию.

Нитка снова прошла мимо.

— Вань, пересядь сюда. Ты же спиной к свету сидишь.

Виктор подвинул тетрадь. Я перебрался к столу и почти сразу попал в ушко.

— Вот. А я уже начал сомневаться в молодости глаз.

— Чего?

— Говорю, так лучше.

На раскрытой странице шли вычисления. Половина была перечёркнута, сбоку начиналось новое решение, которое тоже далеко не продвинулось.

— Ты для работы считаешь?

— Нет, это я сам. Повторяю.

— Поступать собрался?

Виктор помедлил.

— Пока собираюсь вспомнить, чему меня учили. Вчера взял задачу, думал, за полчаса управлюсь. В ответ заглянул — не то. Начал искать ошибку, оказалось, я ещё в самом начале неправильно пошёл.

Он подтянул тетрадь к себе, но продолжал смотреть не в неё, а на мою рубашку.

— Самое неприятное, что читаешь — всё понятно. Закрыл, взялся решать, и опять…

— А куда хочешь?

— С техническим что-нибудь. Только я ещё не выбрал окончательно. Надо узнать, как учиться, чтоб работу не бросать. Жить-то на что-то надо.

Я кивнул, стараясь попасть иглой в старый прокол.

— Узнавал уже?

— Спрашивал кое-кого. Но там один одно говорит, другой другое. Надо самому ехать.

— Так съезди.

— Съезжу, Вань.

Ответ прозвучал чуть суше. Я поднял глаза. Виктор уже наклонился над тетрадью и провёл пальцем по строке, отыскивая место, на котором остановился.

Советчик из меня сейчас был удобный: сиди, пришивай пуговицу и распоряжайся чужими поездками.

Я хотел сменить тему, но вместо этого уколол палец.

— Напёрсток надень, — сказал Виктор.

— Да я почти…

Он молча указал на коробку.

Напёрсток оказался великоват, зато с ним я закончил без новых потерь. Потянул пуговицу, проверяя, крепко ли держится, и попросил ножницы. Виктор нашёл их среди своих бумаг.

Пока я одевался, он опять что-то зачеркнул.

— Не сходится? — спросил я.

— Теперь сходится. Знак потерял.

— Всю задачу из-за него чуть не запорол?

— Ну да.

Он ещё раз проверил строку и наконец отложил ручку.

Рубашка натянулась в плечах, когда я расправился перед зеркалом. Лицо в нём оставалось чужим, но я уже мог побриться, не отвлекаясь каждые полминуты на подбородок, щёки и слишком молодые глаза.

— Сзади нормально? — спросил я, повернувшись к Виктору.

— Нормально. Только воротник завернулся.

Он показал на своей шее. Я поправил.

— Тамара тебе к которому часу сказала?

— Сейчас уже идти надо.

— Тогда не стой. И поешь там, не забудь.

— Уж это постараюсь.

Коробку я вернул на место. Виктор проводил её взглядом, и я, не дожидаясь вопроса, сообщил:

— Иголка в тряпочке.

— Хорошо.

За дверью стоял таз. Я едва не наступил в него, перешагнул, потом вернулся и задвинул к стене.

Из соседней комнаты выглянула женщина:

— Это мой, не забирайте!

— Да я пройти хотел.

— А… Сейчас уберу. Руки только вытру.

Пока она вытирала руки, я уже спускался по лестнице. Утро выдалось тёплым. На дорожке ещё держалась тень, и идти было приятно, особенно после нескольких дней, когда любая прогулка заканчивалась возвращением к той же кровати.

У служебного входа разгружали хлеб. Мужчина передавал лотки женщине в дверях, а та ставила их на тележку. Я дождался просвета и машинально потянулся придержать очередной лоток.

— Ваня, проходи, — сказала женщина. — Тут на двоих-то места нет.

Я убрал руку и протиснулся боком.

Внутри пахло молоком, вымытым полом и хлебом, который только что внесли. Дальше запахи смешивались, становились гуще; слышался гул работающей машины, голоса, стук крышек. Кто-то несколько раз позвал Зину и, не дождавшись, пошёл искать её сам.

В раздевалке я безошибочно нашёл свой шкафчик. Пальцы уже знали, куда потянуть дверцу, а я всё ещё разглядывал скамью, крючки, чьи-то туфли под ними.

С одеждой пришлось повозиться. Завязку стянули таким узлом, что я сначала вообще не понял, где у неё конец.

Сашка заглянул как раз в тот момент, когда я пробовал подцепить его ногтем.

— Ты чего ещё здесь? Тамара уже спрашивала.

— Вот, пытаюсь переодеться.

— Дай сюда, я…

— Погоди. Сейчас.

Он постоял рядом, не выдержал, протянул руку. В ту же секунду узел поддался.

— А, всё. Ну ты сначала к ней, ладно? Не иди сразу к столу.

— Сказал уже. Пойду.

— Я на всякий случай. Она велела, я передал.

Он ушёл, а я расправил одежду и посмотрел на дверь. Привык, похоже, напоминать Белову по два раза.

— Ванька-дурак опять завязки затянул? — спросили из коридора.

В дверях показалась Раиса, одна из поварих. Посмотрела на освобождённую завязку, улыбнулась.

— Да не затянул я. Развязывал.

— Ну, теперь не потеряйся по дороге. Тамара ждёт.

Она ушла, а я остался застёгиваться.

Прозвище оказалось знакомым. Вместе с ним вспомнилось привычное желание улыбнуться, чтобы отстали. Я даже почувствовал, как губы сами начинают растягиваться.

Ничего себе устроился. В Москве меня звали, когда остальные уже не знали, что делать. Здесь напоминали, как дойти до начальницы, и заранее веселились.

Я расправил одежду и вышел. Выяснять отношения возле раздевалки не хотелось. Но отзываться на это имя я тоже не собирался.

По дороге к Тамаре меня остановила женщина с тележкой.

— Ой, Ваня. Выпустили тебя?

— Уже да. Лучше себя чувствую.

— Ну и слава богу. Мы тогда… Людка прибежала, на ней лица нет. Я сначала даже не поняла, что она говорит.

Женщина покачала головой. Я придержал дверь, чтобы она могла проехать.

— Ты осторожнее теперь.

— Буду, спасибо.

Одно колесо на повороте застряло. Она привычно дёрнула тележку на себя, повела чуть в сторону и покатила дальше.

Тамара Павловна читала бумаги у небольшого стола. Я узнал её ещё до того, как она подняла голову. Вместе с этим узнаванием пришло знакомое опасение: только бы не стоять на проходе. Я отступил от двери.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, Ваня. Ну, рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как сегодня себя чувствуешь. Сашка мне вчера наговорил, я половины не поняла.

Я рассказал. Она уточнила про осмотр, выслушала ответ и убрала верхний лист в папку.

— Значит, так. Сейчас поработаешь до обеда. Потом поешь и домой. Там видно будет, как дальше.

— Хорошо.

— Если что не так — сразу ко мне. Не надо терпеть до конца и потом говорить, что с утра плохо было.

— Тамара Павловна, я понял.

— Вот и хорошо. Сегодня рыбу тебе дам. Только сначала всё покажешь мне, прежде чем ставить её.

— Я рыбу готовить умею.

Тамара посмотрела на меня без удивления.

— Умеешь, как же. А потом отвернёшься, тебя позовут — и уже другое дело делаешь. Мы с тобой об этом до больницы разговаривали.

Я едва не начал возражать. Всю жизнь на кухне, а мне объясняют, что от плиты нельзя уйти, забыв о еде.

Только разговаривала она не с московским шефом. Перед ней стоял повар, которого она знала полгода. И эти полгода сейчас работали против меня.

— Покажу.

— Пойдём тогда.

В коридоре пришлось пропустить женщину с посудой, потом обойти оставленную у стены тележку. Я смотрел по сторонам. Узнавал назначение оборудования, но не всё устройство; пытался одновременно запомнить, где что стоит, и не потерять Тамару, которая шагала так, словно я ходил за ней всю жизнь.

На рыбном участке Людмила заканчивала обработку. Возле неё стояли порции трески.

— Люда, это Ване оставили?

— Да. Вон те две посудины. Здравствуй, Вань.

— Здравствуй.

Она чуть посторонилась, давая мне подойти.

Куски были разными: высокие, почти квадратные, и широкие плоские, которым требовалось заметно меньше времени. Я наклонился, посмотрел на срез одного, затем другого.

— Тамара Павловна, можно я их по толщине разберу? Вес тот же останется, просто отдельно готовить буду.

— В какой посуде?

— Подберу. Эти раньше поставлю, тонкие — позже.

Она посмотрела на рыбу.

— Делай. Только сразу всё приготовь, чтобы потом не бегать. По выдаче у Сергея спросишь, он сегодня на горячем.

— А первую к какому времени?

Тамара ответила, назвала количество и повторила:

— С Сергеем договорись. Он скажет, как отдавать.

— Хорошо.

Людмила показала подготовленные овощи и куда убрали остальное для блюда. Я слушал, переставлял посуду поближе и уже прикидывал, как удобнее разложить рыбу.

Работа была понятная. Не вся кухня, не весь обед — несколько партий, за которые можно взяться и довести до хорошего результата. После больницы и бесконечного разглядывания чужих вещей я с удовольствием подвернул мешавший край рукава.

Подходящая посуда нашлась не сразу. Ближайшие сотейники уже заняли, а там, куда я собирался поставить свои, ждали очереди овощи.

Сашка работал в нескольких шагах.

— Саш, принеси мне два невысоких, вон оттуда. И это пока переставь, пожалуйста.

Он оглянулся, положил нож.

— Куда переставить?

— Сейчас покажу.

— Саша, ты своё закончил? — спросила Тамара.

Он остановился.

— Я ему только посуду…

— Ваня сам возьмёт. У тебя тут кто доделывать будет?

Я посмотрел на его стол. Работы там оставалось достаточно, и бросил он её только потому, что я позвал.

— Да, извини. Занимайся, я найду.

Тамара подошла ближе.

— Что ищешь?

— Невысокие сотейники. Те заняты.

— На нижней полке есть. А овощи не двигай, их сейчас заберут.

Она показала свободное место и ушла, по дороге окликнув кого-то ещё.

Я присел к полке. В Москве такое поручение даже не пришлось бы обдумывать: увидел свободного человека, позвал, получил нужное. Только здесь я не знал, кто свободен, а кто на минуту отложил нож. Да и работали они не у меня.

Сотейники оказались тяжёлыми, добротными. Я проверил ручки, перенёс их по одному и расположился на отведённом месте. Овощи вскоре действительно забрали.

Рыбу я разобрал по толщине, осмотрел порции, поправил то, что оставалось после обработки. Нож был легче привычного, но острый; после нескольких движений я перестал обращать на него внимание.

Вокруг шла своя работа. По столу глухо ударяли, в проходе просили посторониться, откуда-то ненадолго потянуло сладкой выпечкой. Я поднял голову на запах и вернулся к рыбе.

Сашка появился, когда почти всё было разложено.

— Ну что, нашёл?

— Нашёл. У тебя как?

— Отнёс уже. — Он заглянул в посуду. — А, ты тонкие отдельно.

— Да. Чтоб вместе с этими не передержать.

— Угу. Ты за ручки только осторожней берись. У одного сотейника шатается.

— У этого?

— Нет, тот поменьше. Я вчера взял, а мне уже вдогонку: «Осторожно, там ручка». Я говорю, нельзя было раньше сказать?

Он всё-таки потрогал мою, убедился, что сидит крепко.

— А тот куда дели? — спросил я.

— Убрали, вроде. Я потом не видел. Слушай, а ты вчера не слышал, как у нас в умывальной ругались?

— Нет. Из-за чего?

— Да сверху воды налили. Я встал у раковины, смотрю — под ногами мокро. Вытер, опять лужа. Думаю, ну кран же закрутил. А оно с потолка капает.

— И ты там стоял?

— Сначала не капало! Я потому и не понял. Потом уже на плечо попало, я голову поднял.

— Нашёл, кто льёт?

— Нашёл. Они наверху стирали. Я говорю: у вас вниз вода идёт. А мне: «Мы немножко».

Я засмеялся, и Сашка довольно закивал:

— Вот! Им немножко, а я носки менял.

Его окликнули. Он ответил через плечо, ещё хотел что-то добавить, но позвали снова, уже настойчивее.

— Потом расскажу.

— Про носки я понял.

— Там не в носках дело.

Он ушёл, оставив меня разбираться, что могло оказаться важнее мокрых носков.

На горячем было душнее. Я поставил сотейник на свободное место и скоро понял, что место выбрал неудачно: нагрев шёл вяло.

— Если начинать, сюда лучше, — сказал сосед справа. — Там долго ждать будешь.

Сергей. Имя вспомнилось сразу, а вместе с ним — желание отодвинуться, не мешать. Видимо, прежний Иван рядом с ним особенно не размахивался.

— Ещё не прогрелась? — спросил я.

— Она и прогретая слабее. Я туда готовое переставляю. Вот здесь свободно, ставь.

— Спасибо.

На другом месте дело пошло быстрее, и я убавил нагрев раньше, чем собирался. Хорошо, что Сергей предупредил: с незнакомой плитой можно было потратить уйму времени, пытаясь добиться от неё того, на что она не способна.

Лук был нарезан тонкими полукольцами, морковь короткой соломкой. Я провёл лопаткой по дну. Масла хватало, чтобы овощи не приставали, но плавать в нём им было незачем.

Луковые полоски понемногу оседали, становились прозрачнее. Я убавил нагрев и помешивал, поднимая нижний слой: румяная корочка здесь не требовалась. Морковь ещё похрустывала на зубах. Дал ей немного постоять под крышкой, потом попробовал снова.

Теперь можно было снимать.

Часть овощей отложил для соуса, остальные распределил по дну двух сотейников. Слой получился тонкий — рыба должна была лежать свободно, а не тесниться на овощной подушке.

Высокие порции уложил в первую посуду, широкие и плоские оставил для второй. Между кусками сохранил небольшие промежутки, чтобы потом подвести лопатку и вынуть каждый целиком.

Горячий рыбный бульон подливал сбоку, не поливая поверхность. Жидкость поднялась примерно до трети высоты порций. Этого было достаточно: под плотно закрытой крышкой верх приготовится на пару.

У края появились первые пузырьки. Я сразу убавил нагрев. Сильное кипение здесь только растрепало бы рыбу: снизу уже готова, сверху ещё нет, а края начинают расходиться хлопьями.

Рядом приготовил небольшую кастрюлю для соуса.

Муку и сливочное масло отмерили заранее. На литр готового соуса приходилось примерно по сорок граммов того и другого — не густая подлива, которую можно положить горкой, а лёгкая связка для бульона и овощей.

Я растопил масло, всыпал муку и размешал. Светлая масса собралась вокруг лопатки. Прогрел её на слабом огне, не давая темнеть, затем снял кастрюлю с плиты и понемногу начал добавлять горячий бульон.

После первого половника всё загустело. Я растёр массу до гладкости, влил следующий. Теперь она размешивалась легче. Остальной бульон добавил в несколько приёмов, каждый раз проходя по дну и углам.

Вернул кастрюлю на слабый нагрев. Соус ещё должен был провариться, а закончить его я собирался жидкостью из-под рыбы — там уже останется её вкус.

Всё нужное старался держать под рукой, но то и дело промахивался: здесь край стола ближе, там ручка мешает, за ложкой нужно не повернуться, а обойти соседа.

Полотенце я один раз поискал там, где оно лежало в московской кухне.

Рука зависла над пустым местом. Я усмехнулся.

— Что? — спросил проходивший Сашка.

— Полотенце потерял.

— Да вот же.

— Вижу уже.

Он пошёл дальше.

Понемногу я освоился. Перестал задевать ручку, нашёл удобное место для ложек, заранее освобождал участок, на который нужно будет поставить готовое. Не приходилось каждый раз останавливаться и соображать, что делать дальше.

Когда я поднял крышку, пар ударил в лицо. Снизу тихо побулькивал бульон, пахло рыбой и сладковатым луком.

Треска посветлела. На боках обозначились слои мякоти, но одного внешнего вида было мало. Я выбрал самый толстый кусок и осторожно раздвинул его в середине. Внутри ещё оставалась полупрозрачная полоска.

Вернул крышку. Тонкие порции пока не ставил: догонять им почти нечего.

За спиной переговаривались о тарелках. Сергей что-то уточнял у раздачи, ему отвечали, потом разговор ушёл дальше. Я слышал слова, но почти не следил за ними.

Соус тем временем перестал пахнуть прогретой мукой. Я провёл ложкой по дну, попробовал остывшую каплю. Пока просто мягкий белый соус, без особого характера. Так и должно было быть.

Рыбу проверил ещё раз. Теперь мякоть в самой середине стала непрозрачной, легко расходилась на влажные пластинки. Я снял сотейник с сильнее нагретого участка.

Несколько половников жидкости из-под рыбы процедил в соус. Размешал, добавил отложенные овощи и прогрел вместе. Густоту проверил на ложке: соус стекал свободно, оставляя на металле тонкий слой, а не тяжёлые полосы.

Соль добавил только после пробы. Бульон уже был солёным, и наливать сверху ещё из щепотки по привычке не стоило.

От контрольного куска отделил немного мякоти. Сначала попробовал без всего, затем с овощами и соусом. Треска оставалась сочной, лук не хрустел, морковь не перебивала рыбу.

После стольких лет работы это всё ещё радовало. Никакого открытия я не совершил — просто стоял у чужой плиты, в непривычной одежде, и у меня получалась рыба. Захотелось позвать Сашку, дать попробовать.

Вместо этого меня позвал Сергей.

— Ваня, у тебя сколько сейчас будет готово?

Я назвал количество.

— Всё в большой?

— Первую Тамара Павловна сказала к…

— Не время. В какой зал понесут?

Я замолчал.

Сергей посмотрел на посуду, потом на меня.

— Ты с раздачей говорил?

— Нет ещё.

— В малом задерживаются. Туда пока не возьмут. Ты следующую за этой не заканчивай сразу.

— А гарнир?

— С гарниром успеем. Из зала не заберут. Пойдём, сам услышишь, а то сейчас через меня начнём передавать.

Только тут я вспомнил Тамарино указание. Не забытое слово вдруг всплыло — я всё прекрасно помнил. Просто взялся за своё и решил, что до остального ещё дойдёт очередь.

У раздачи женщина считала тарелки, другая пыталась пройти мимо с подносом. Между ними стояла тележка, и никто пока не хотел отступать.

— Пропусти же, Зина, я сейчас вернусь.

— Так я считаю, собьёшь.

Сергей подождал, пока они разойдутся.

— По рыбе скажите ему. Первую в большой?

— В большой, да. Я сейчас туда…

— А малый когда? — спросил я.

— Подожди.

Женщина повернулась к двери и окликнула кого-то из зала. Ответа мы не расслышали. Она вышла, почти сразу вернулась и уже нам объяснила, в какой очереди будут забирать блюда.

Я уточнил количество. Потом — кто сообщит, когда можно заканчивать следующую партию.

— Я скажу, — ответила она. — Только далеко не уходи.

— У плиты буду.

На обратном пути Сергей заглянул в мой сотейник.

— Эти отдавай. Следующие подождут?

— Да, я их ещё не закончил.

— Ну и хорошо.

Он пошёл к своему котлу.

— Сергей, спасибо.

— Да потом стоять будет, хуже же. Ты скажи, когда с этой посудой закончишь, она мне ещё понадобится.

— Скажу.

Разговор кончился. Он снова занимался обедом, я — рыбой, только теперь я знал, когда она нужна.

Меня задело собственное упущение. Не замечание Сергея, а то, что я ведь сам десятки раз останавливал поваров, увлёкшихся своей тарелкой. Сейчас оказался таким же. Уточнил время, получил разрешение, успокоился. Остальную кухню будто можно было пристроить потом.

Я проверил овощи, подготовил соус к выдаче и дождался, когда за первой партией действительно придут.

На раздаче всё двигалось быстрее, чем возле плиты. Тарелки появлялись одна за другой, на них ложился гарнир, следом рыба и овощи с соусом. Женщина, принимавшая блюдо, поддевала порции широкой лопаткой и переносила уверенно, не торопясь настолько, чтобы развалить кусок.

Я держал посуду неудобно.

— Чуть ко мне наклони. Нет, не так сильно… Вот. Держи.

Я поправил хват.

Рыба легко отходила от дна. Не пришлось подскребать лопаткой, собирать развалившуюся мякоть. Женщина поставила очередную тарелку дальше.

— Теперь подвинь.

За её спиной открылась дверь. Донеслись разговоры, звякнула ложка, кто-то спросил про свободный стул. Я успел увидеть край стола и сидевшего к нам спиной мужчину. Он повернул голову к соседу, слушая что-то с улыбкой.

Потом дверь закрылась, и снова остались тарелки, пар, просьба дать ещё соуса.

— Всё, эту уноси. За следующей сейчас подойдут.

Я вернулся к плите.

На этот раз не пришлось гадать, можно ли уже заканчивать. О готовности зала сообщили, гарнир был рядом, свободное место на раздаче я видел. Оставалось довести рыбу и проверить.

Одна плоская порция съехала краем на соседнюю. Я осторожно раздвинул их, посмотрел остальные. Сзади ждали, но я не стал захлопывать крышку после первого же удачного куска.

— Сейчас, ещё минутку.

— Хорошо, я пока за заготовкой схожу.

Когда забрали последнюю партию, я сперва не понял, чего мне не хватает. На столе остались использованные ложки, посуда, которую нужно отнести, и немного соуса у края. Всё было обыкновенно, только руки вдруг освободились.

И есть захотелось так, что я невольно посмотрел в сторону комнаты персонала.

Тамара подошла, пока я убирал место.

— В малый отдал?

— Да. Там позже забрали, Сергей предупредил.

— С рыбой успел?

— Успел. Тонкие отдельно закончил, как договаривались.

Она кивнула, оглядела стол.

— Рыба хорошая, — сказала она. — Так и делай всегда.

— Хорошо... Так и буду.

— Посмотрим.

Вот это последнее задело сильнее, чем хотелось. Я ждал оценки сегодняшней работы, а мне будто предложили ещё несколько раз подтвердить, что она вообще моя.

Хотя одной удачной сменой я и сам никого надолго не назначал. Особенно человека, за которым прежде приходилось доделывать.

Хотелось спросить, что именно она ещё собирается проверять, но Тамара переставила оставленную на краю ложку и спросила:

— Голова как?

— Нормально.

— Не устал?

— Да нет, я ещё могу остаться, если…

Она посмотрела на меня, и я сам услышал, что начал.

— Ладно. Сейчас закончу и пойду.

— Поешь сначала. И Сергею скажи, чтобы тебя не искал.

С посудой я опять едва не ошибся. Людмила остановила меня на подходе:

— Вань, сюда не ставь. Мы сейчас это место освобождаем.

— А куда?

— К стене пока. Только проход оставь.

Я поставил, убедился, что не мешает, и пошёл предупредить Сергея.

Он выслушал, кивнул.

— Тамара отпустила?

— Да. На сегодня всё.

— Хорошо.

Я уже повернулся, когда он добавил:

— Сотейники куда отнёс?

Показал. Сергей посмотрел и вернулся к работе.

Спросить, как ему рыба, я так и не решился. Не из робости — просто он уже слушал другого человека. Стоять рядом и ждать похвалы было бы совсем несолидно.

Сашка ел, согнувшись над тарелкой. Хлеб держал в левой руке, локтем оттеснил к стене чайник.

— О, садись. Тебе оставили.

Я взял свою еду и устроился рядом. Стол был небольшой; пришлось сначала подвинуть чашку, потом собственный стул, чтобы никому не мешать входить.

Возле чайника стояло блюдо под полотенцем. Из-под него выглядывал румяный край.

— Что там у тебя?

Сашка проследил за моим взглядом.

— Пирог. Нинин.

— С чем?

— С капустой. Она сказала брать, не стесняйся.

Я приподнял полотенце. На срезе виднелись капуста и яйцо, тонкое тесто снизу и подрумяненная верхняя корка. Пахло так, что я едва не забыл про собственную тарелку.

Вошла Нина Сергеевна с чашкой в руке.

— Вы мне место оставили?

— Да вот, садитесь. — Сашка потянул соседний стул, который сам же загородил коленом.

Она подождала, пока он освободит проход, и села.

Я узнал её лицо сразу. Потом вспомнилось, как она стояла у шкафа, держа сложенное полотенце, и говорила кому-то, чтобы не хлопали дверцей. Воспоминание мелькнуло и исчезло; Нина в это время подвинула блюдо.

— Ешьте, пока тёплый.

— Я как раз собирался, — сказал я.

— Так бери, не стесняйся.

Кусок лёг в ладонь, не прогнулся под начинкой. Я откусил с края. Тонкая корка хрустнула, капуста оказалась мягкой, без лишней воды, яйцо попадалось небольшими кусочками. Хороший, тёплый пирог, которого хотелось сразу откусить ещё.

Я прожевал.

— Нина Сергеевна, вкус замечательный.

— На здоровье.

— Я серьёзно.

Она посмотрела на меня поверх чашки.

— А я что, спорю?

Сашка прыснул, чуть не поперхнувшись.

— Ты жуй сначала, — сказала ему Нина.

Он кивнул, прикрыв рот рукой.

Я вернулся к обеду. Есть хотелось сильно, но пирог лежал рядом, и я то и дело отламывал от него маленькие кусочки.

Нина тем временем спросила Сашку:

— Ты бельё своё забрал?

— Какое?

— Которое на верёвке. Полотенце там всё падает, я уже два раза поправляла.

— У меня с синей полосой. Оно?

— Не рассматривала я полосы. Белое, с краю висит.

— Может, не моё.

— Так сходи посмотри, Морозов. Если не твоё, не забирай.

— После работы схожу.

— Ты утром туда шёл, — напомнил я.

— Утром я рубашку искал.

— Нашёл?

— Нашёл. Полотенца не видел.

Нина взяла кусок пирога, и на некоторое время разговор затих. Из кухни слышалось, как двигают посуду. Кто-то громко спросил, где Сергей, ему ответили сразу с двух сторон.

Я доел основное, подвинул тарелку и взял ещё небольшой кусок.

— А вы начинку остужаете совсем? — спросил я Нину.

— Конечно. А что?

— Низ хороший. Тонкий, а пропёкся.

Она посмотрела на мой кусок.

— Сегодня капуста удачная была. В прошлый раз замучилась выпаривать. С виду нормально, начнёшь — опять вода. Я уж думала, с ней и останусь до вечера.

— Много дала?

— Да куда там… — Нина отставила чашку. — И торопят ещё. Я говорю: хотите раньше, будет мокрый пирог. Потом сами же есть не станете.

— Стали бы, — сказал Сашка.

— Ты бы стал.

Он не обиделся, дотянулся до чайника.

— Кому налить?

В чайнике плеснуло на дне.

— Тут только на одного, — заметил я.

— Сейчас принесу ещё.

Он встал с обеими чашками. Нина прикрыла свою ладонью:

— Мне не надо.

Пока Сашка ходил, я ещё раз посмотрел на срез. Хотел спросить про тесто, но Нина откинулась на спинку стула, прикрыла глаза и выдохнула. Я оставил расспросы на другой раз.

Пирог она пекла не для моего экзамена.

Вошла женщина из зала и села у двери, вытянув ноги. Несколько секунд просто сидела, потом поправила волосы у виска.

— Хорошо у вас. Тихо.

Вернувшийся Сашка задел дверцу плечом.

— Кто сказал?

— Вот до тебя и было тихо.

— Я могу и помолчать.

Она с сомнением посмотрела на него. Он разлил чай, немного плеснул мимо моей чашки, потянулся за тряпкой и всё-таки начал:

— Нина Сергеевна, а вы вчера наверху были? Когда у нас вода…

— Саш, не я на тебя лила.

— Да я знаю, что не вы. Я спросить хотел, они потом убрали там или нет? А то мне сказали, что…

— Убрали, — вмешалась женщина у двери. — И никто на тебя не лил. Таз опрокинули, вот и делов наделали.

— Я же внизу стоял, мне откуда знать, опрокинули или нарочно?

— Нарочно! Очень ты им понадобился. Сидели да думали, как бы Сашку намочить.

— Я не говорю, что нарочно. Я говорю, с потолка текло, а мне — «немножко».

Женщина рассмеялась и стала объяснять, как было дело. Оказалось, она знала обеих участниц стирки, сам таз и человека, у которого его одолжили. Сашка перебивал, уточняя, какое отношение к этому имели его мокрые носки. Нина пила чай и однажды поправила их обоих.

Я слушал с удовольствием, хотя вскоре перестал понимать, кто кому что должен был вернуть.

За стеной продолжалась работа. Моё место уже освободили для другого дела, Сергей занимался следующим выпуском, посуду уносили и приносили. В какой-то момент мне показалось, что позвали меня, но звали не Ваню, а Зину.

Я остался сидеть.

Чай был ещё слишком горячим. Я отодвинул чашку от локтя и устроился удобнее. В Москве такой обед, скорее всего, пришлось бы совмещать с разговором о поставке, просмотром сообщений или чьим-нибудь вопросом, на который непременно нужно ответить прямо сейчас.

Здесь обсуждали таз.

Я вспомнил московскую кухню, Славу, телефон, оставшийся неизвестно где. От этого привычно сжалось под рёбрами. Но Сашка как раз обернулся ко мне за подтверждением:

— Ты же видел, я вечером другие носки стирал?

— Саш, я уже не помню, какие у тебя были.

— Вот. Никто ничего не помнит, а я виноват.

— Да кто тебя винит? — удивилась женщина.

— Вы смеётесь.

— Потому что ты третий раз про носки рассказываешь.

Нина наконец улыбнулась. Я тоже.

Под полотенцем оставался кусок с тёмным поджаренным краем. Я посмотрел на него, потом на Нину.

— Ещё можно?

— Бери. Я себе отложила.

Я переложил пирог на тарелку. Сашка наконец оставил свои носки в покое и подлил мне чаю.

Глава 3. Письмо и сдача

— Не комкай, — сказал Виктор. — Мне оставь.

Я разжал пальцы. На листе уже пошла складка.

— Тут с другой стороны чисто, — пояснил он, протягивая руку.

Я отдал ему оба черновика. В первом у меня всё было хорошо, работа нравилась, беспокоиться не требовалось. Во втором я пытался объяснить, почему так долго не отвечал. Объяснение заняло три строки, после которых продолжать не хотелось даже мне.

Виктор пригладил бумагу ладонью и подсунул под тетрадь.

Сашка тем временем заглядывал в карманы брюк, снятых с вешалки. Он уже успел умыться, высунуться в окно, поговорить с кем-то во дворе и теперь искал квитанцию на туфли.

— На столе нет? — спросил Виктор.

— Да смотрел я.

— А внизу посмотри. Там вчера что-то упало.

Сашка нагнулся, пошарил под столом и вытащил маленький листок.

— Это твоё, наверное. Тут одни числа.

— Моё. Давай сюда.

— А я свою специально убрал. Чтоб не искать.

Виктор забрал расчёты и снова склонился над тетрадью. Я развернул домашнее письмо.

Мать Белова писала убористо, почти без полей. К концу места ей всё равно не хватило: последние строчки забрались на край листа и пошли вкось. Отец починил дверь, которая всю зиму плохо закрывалась. Брат приволок щенка, уверяя, что нашёл. Потом пришли хозяева, и щенка пришлось отдать.

Я улыбнулся, хотя самого брата пока представлял плохо. Имя было знакомым, а лицо ускользало: то мальчишка, то уже почти взрослый парень. Стоило попытаться рассмотреть его — ничего не оставалось.

Дальше мать спрашивала, дошло ли предыдущее письмо.

Дошло. Я нашёл его в тумбочке, под старыми листками. Прежний Иван собирался ответить и на него.

Сестра хотела продолжать учёбу. Предстояло куда-то ехать, устраиваться, покупать одежду. Дома прикидывали расходы и осторожно спрашивали, не смогу ли я помочь. Если сейчас трудно, то не надо, они понимают.

«Ты только напиши, как у тебя с деньгами, а то мы не знаем».

Я перечитал эту строчку.

Обо мне они вообще мало что знали. С кем живу, как работаю, хорошо ли кормят. Не мёрзну ли вечерами. В комнате уже было душновато, но письмо отправили давно, когда мать, наверное, ещё надевала кофту, выходя во двор.

Я взял новый лист.

«Здравствуйте, мои дорогие».

Ручка остановилась. Можно было начать иначе, но я оставил как получилось и написал следом:

«Простите, что долго не отвечал. Оба письма получил».

Дальше пошло легче. Комната на троих. Соседи хорошие, тоже работают в санатории. До кухни несколько минут ходьбы. Людей кормим много, работы хватает. Шеф-повар строгая, но зря не ругает.

Представил Тамару Павловну над этим письмом. Пожалуй, спросила бы, когда это я успел столько у неё наработать, чтобы характеристики давать.

— Вань, ты вниз собирался? — Сашка стоял перед открытым шкафом, держа пиджак за воротник.

— Да. На почту и в магазин.

— Тогда вместе пойдём. Мне туфли забрать надо, а то он починит, уберёт куда-нибудь, потом ищи.

— Когда обещал сделать?

— Сегодня после обеда. Я ещё спросил, может, до получки в них походить. Он посмотрел на каблук: «Можешь. Только потом другую ногу тоже перекосишь». Пришлось оставить.

Сашка сунул руку во внутренний карман и сразу оживился.

— Вот она! Я же помнил, что убрал.

Он показал нам квитанцию, словно мы сомневались в её существовании, и разгладил на столе.

Я дописал про еду и остановился. Теперь нужно было ответить о деньгах.

Кошелёк лежал рядом. Внутри нашлось несколько купюр и мелочь; я высыпал всё перед собой. Одна монета покатилась по столу, Виктор придержал её и, не глядя, подвинул обратно.

До десяти рублей не набиралось.

За время после больницы я тратил понемногу, но нового заработка ещё не получал. Надо было купить мыло, зубную щётку, оставить на ближайшие дни. Пять рублей я положил возле письма, пересчитал остальное и помедлил.

Ещё за перевод что-то возьмут.

Суммы никак не укладывались в голове. Я понимал, что живут здесь на другие деньги. Знал даже, на сколько примерно мне должно хватить этих бумажек. Но пальцы перебирали их так, будто я нашёл мелочь в кармане старой куртки и теперь решал, куда её деть.

— Что брать будешь? — спросил Сашка.

Я перечислил и зачем-то добавил:

— Рубашку ещё хотел посмотреть.

— На выход? Там в магазине была хорошая, голубая. Только тебе размер другой надо, я ту прикладывал.

— Себе хотел?

— Хотел. Потом думаю: рубашка есть, чего мне ещё. На мотоцикл так никогда не соберу.

Он убрал квитанцию в нагрудный карман и прихлопнул ладонью.

— Уже много накопил?

— Ну… есть. Если не трогать, будет больше.

Сумму он не назвал, но по лицу было видно, что сбережения его радуют.

— Я бы и подержанный взял, — продолжил Сашка. — Тут продавали один. С виду ничего, хозяин нахваливает, садись да езжай. Хорошо, мне потом сказали: рама вареная. Я уж собрался смотреть.

— Один бы поехал?

— Да я не совсем-то… Ездил ведь. У нас сосед давал. Только сначала ему помочь надо было, картошку там окучить или ещё чего. Один раз полдня провозились, а потом дождь. Он говорит: по мокрому не дам, приходи потом.

— И ты пришёл?

— Конечно. Покататься-то охота.

Сашка присел на кровать, всё ещё держа снятый пиджак.

— Здесь хорошо было бы. Захотел — поехал. А то ждёшь автобус, потом влезть не можешь. Влез — стоишь, за тебя ещё кто-нибудь держится.

— Ты расходы тоже считай, — сказал Виктор. — Не только сколько купить.

— Считаю я.

— Ну хорошо.

Сашка посмотрел на него, ожидая продолжения, но Виктор уже писал.

— У тебя всё расходы, — всё-таки сказал он. — А ездить зато можно.

— Можно.

— Я бы тебя возил.

— Сначала купи.

На этом Виктор разговор закончил. Сашка повесил пиджак и стал собираться.

Я убрал деньги обратно. Письмо решил закончить на улице: здесь то отвечал Сашке, то прислушивался к шагам в коридоре, то начинал заново перечитывать материнские вопросы. Сложил начатый лист, сунул его в карман вместе со старым конвертом — адрес перепишу с него.

— Ты долго ещё? — спросил Сашка.

— Готов уже.

Я взял сумку и у двери вспомнил про бельё, замоченное перед тем, как сел писать. Мыла оставался тонкий кусочек, которым толком ничего не намылишь.

— Мне только хозяйственное не дай забыть.

— Ты же за ним и идёшь.

— Вот именно.

У клуба Варя пыталась открыть дверь, не выпуская из рук большую папку.

Папка была набита так, что листы торчали с трёх сторон. Под мышкой у Вари застрял рулон бумаги, сверху лежала коробка. Она подцепила ручку двумя пальцами, потянула — и всё сооружение поползло.

— Саш, дверь подержи. Ой, подожди…

Он успел взяться за ручку, а я подхватил коробку.

— Это тоже давай.

Варя освободила локоть, и я вытянул рулон.

— Спасибо. Теперь можно.

Она вышла боком, прижимая папку к груди.

Имя вспомнилось сразу. Варя, из клуба. Прежний Иван с ней здоровался, несколько раз о чём-то говорил. Вот и всё, что пришло в голову, пока она поправляла выбившийся лист.

— Здравствуй, Ваня. Ты уже работаешь?

— Вчера рыбу доверили.

— Сашка рассказывал, что тебя выписали. Я хотела спросить, потом всё некогда… Как ты?

— Нормально уже. Куда это нести?

— За угол. Там дверь боковая, сейчас покажу.

Мы обошли клуб. Возле стены стояли две рамы; Варя переступила через край одной и попросила Сашку открыть ещё одну дверь.

— Вы переезжаете, что ли? — спросил он.

— Стол освободили. Там сейчас люди соберутся, а у меня всё разложено.

В комнате пахло бумагой и нагретым деревом. На столе оставили ножницы, полоски картона, линейку. Под линейкой лежала фотография мужчины с шахматной фигурой в руке.

Я поставил коробку.

— А бумагу?

— На стул пока. Только не на этот, он шатается.

Сашка взялся за спинку, покачал.

— Подбить надо.

— Просила уже. Ты его лучше к стене поставь, чтоб не садились.

Он отодвинул стул, а Варя опустила наконец папку. Несколько фотографий выскользнули на стол. Компания перед клубом, люди у клумбы, женщина возле открытого окна.

— Стенд делаете? — спросил я.

— Да. Только подписи ещё не все есть. Принесли: «Вы разберётесь, вы же тут работаете». А я откуда знаю? Вот этот, например…

Она подвинула один снимок.

— Из второго корпуса, — сказал Сашка. — Я его видел.

— Сейчас он там?

— Не знаю. Может, уже уехал.

Варя перевернула фотографию, поискала что-то на обороте.

— Всё равно спрошу. А то думала, вообще чей-нибудь знакомый.

Я посмотрел на шахматиста. Он сидел вполоборота, вытянув руку над доской, и, судя по лицу, был очень недоволен тем, что видел.

— Это ты снимала?

— Ага. Тут он ещё не заметил.

— Потом заметил?

— Потом сел прямо, фигуру поставил и говорит: теперь снимайте. Вторую фотографию себе взял.

— А ты эту оставила.

— Мне эта больше нравится. Здесь он хоть на себя похож.

Она достала снимок из-под линейки и отложила отдельно. Говорила без смущения, занятая своими фотографиями; когда мы подошли к двери, я ожидал, что она будет совсем другой. Тише, что ли. Видимо, это Белов рядом с ней молчал.

— Варя, ты здесь?

Вошла женщина с тетрадью. Галина Андреевна — имя нашлось, пока Сашка здоровался.

— Хорошо, что застала. После ужина подойдёшь? Объявления надо переписать, завтра встреча позже будет. И по корпусам разнести, а то люди по старому времени придут.

— Хорошо. А во сколько теперь?

— Пока не пиши, я ещё с выступающими выясняю. После ужина зайдёшь, всё скажу.

Варя кивнула. Потом взглянула на Сашку, но Галина Андреевна уже показывала на фотографии.

— Эти пока оставь. Подписи сначала проверим. Спасибо, что стол освободила, мне там сейчас посадить людей некуда.

Она задержалась, вспоминая что-то, перелистнула тетрадь.

— Нет, всё. Остальное потом.

Мы посторонились, пропуская её к двери.

Варя принялась разворачивать рулон. Один край всё время заворачивался обратно, и она прижала его коробкой.

— Спасибо, ребята. Я что-то всё сразу ухватила.

— Да мы мимо шли, — сказал я.

— Саш, а ты вечером… У тебя смена?

— Нет. А что?

— Я думала… Ладно, потом. Вы идите.

— Помочь надо?

— Пока не знаю. Галина Андреевна ещё сама всё выясняет.

Сашка постоял, но Варя уже наклонилась над бумагой, отмеряя линейкой край.

На дорожке он обернулся к клубу.

— Я вечером в кино хотел. Она, наверное, с объявлениями…

— Спросишь потом.

— Да. Может, там и работы на десять минут.

Он проверил квитанцию и прибавил шагу.

Вниз шлось легко. Я уже не путал повороты, но всё равно отставал: хотелось рассмотреть то, мимо чего в предыдущие дни проходил почти не глядя.

За оградой росла магнолия. Нижние листья были запылёнными, а наверху, где солнце пробивалось сквозь крону, блестели так, будто их только что вымыли. Из сада тянуло мокрой землёй: женщина в цветастом халате поливала клумбу, придерживая пальцем конец шланга. Вода шуршала по листьям и стекала на дорожку.

Дальше тень кончилась. Нагретая рубашка сразу прилипла между лопатками. Навстречу поднимались двое мужчин с полотенцами на плечах; у одного к мокрой голени пристал белый пух. За ними шла девочка в панаме и несла надувной круг, то и дело задевая им отца.

Я проводил их взглядом. Люди уже успели побывать на море, а я опять направлялся по делам.

В прежней жизни отпуск начинался с билетов, переносов, разговоров о том, кто останется за меня. Даже выбравшись куда-нибудь, первые дни я продолжал мысленно стоять у раздачи. Здесь до воды можно было дойти пешком. Не через год, когда закончу очередное меню, а сегодня.

Возле ворот женщина вытряхивала половик. Мужчина с велосипедом что-то ей доказывал, не слезая с седла, хотя обе ноги давно стояли на земле. Пёс у стены открыл на нас один глаз и снова уснул.

— Вань, ты идёшь?

Сашка ждал ниже по дорожке.

— Иду. Засмотрелся.

— Он мне сначала к вечеру сказал, — рассказывал Сашка. — Потом посмотрел, говорит: нет, после обеда приходи. Я поэтому ещё переспросил.

— Саш, мы дойдём сейчас.

— Да я просто. Чтоб второй раз потом не спускаться.

У мастерской мы пропустили женщину с обувью, завёрнутой в бумагу. Сашка сунулся внутрь, я остался возле двери. Из тесного помещения потянуло кожей и клеем.

— Здравствуйте. Я за туфлями, вы мне…

— Квитанцию давай.

Квитанция на этот раз нашлась сразу. Мастер посмотрел её и куда-то кивнул. Сашка начал было напоминать про обещанное время, но выслушал ответ и вышел.

— Заканчивает. Пока в магазин сходим.

— Сколько ещё?

— Сказал, успеем.

Сашка говорил так, словно лично отвечал за сапожника. Мы пошли дальше.

В магазине было прохладно. Я с удовольствием постоял у прилавка, выбрал щётку, попросил хозяйственное мыло. Обыкновенная покупка, а всё приходилось делать внимательно: рассмотреть, спросить, разобраться, что мне показывают. Рука не тянулась сама к знакомой упаковке.

За прилавком лежали коробки с зубными щётками, стояли флаконы, на полке громоздились бруски хозяйственного мыла. Всё нужное приходилось просить. Нельзя было взять две вещи, повертеть в руках и спокойно выбрать — продавщица уже ждала ответа, за мной тоже стояли люди.

Это раздражало. Я привык разбираться сам, а здесь из-за обыкновенной щётки чувствовал себя человеком, который задерживает очередь. Зато покупал именно щётку. В московском магазине по дороге к кассе наверняка прихватил бы ещё что-нибудь, без чего прекрасно обходился до входа.

Купленное я убрал в сумку, сдачу пересчитал и только тогда заметил, что Сашки рядом нет.

Он обнаружился у рубашек.

— Вань! Вот она, смотри.

Голубая, с короткими рукавами и отложным воротником. Издалека я бы, наверное, прошёл мимо, но вблизи цвет оказался приятным, ткань — без лишнего блеска. Примерно такую я и сам купил бы на лето.

Продавщица сняла рубашку, окинула меня взглядом.

— Нет, эта вам мала. Подождите.

Она достала другую и развернула на прилавке. Я потрогал ткань, посмотрел шов.

— Эта даже лучше, — сказал Сашка. — Та светлее была.

— Одинаковые они.

Он ещё раз посмотрел на оставшуюся рубашку и спорить не стал.

Я приложил покупку к груди. Зеркало висело неудобно: виделось одно плечо и часть лица. Отступил на шаг, потом ещё.

— Воротник-то расправьте, — сказала продавщица.

Я расправил.

А она мне шла. Загар, молодое лицо, голубая ткань. С чистыми брюками было бы совсем хорошо. Надеть вечером, выйти куда-нибудь — не к врачу, не за хлебом, не на работу.

Я даже оглянулся, где у них брюки.

— Бери, — посоветовал Сашка. — А то ты всё в клетчатой.

— Она тебя чем не устраивает?

— Меня устраивает. Тебе же носить.

Я перевернул ярлычок и посмотрел цену.

Денег хватало. Эта мысль появилась первой, и я уже хотел спросить, где примерить, когда вспомнил отложенные пять рублей.

Пришлось считать заново. Мыло и щётка куплены. Дальше рубашка. На перевод оставалось мало, а мне самому тоже нужно было на что-то жить до получки.

Можно отправить позже. Сейчас письмо, а деньги потом. Мать ведь сама написала: если трудно, не надо. Пять рублей погоды им не сделают…

Я стоял с рубашкой у зеркала, узнавая не лицо, а собственный способ рассуждать. Когда хотелось чего-нибудь для себя, уважительные причины отложить чужую просьбу находились быстро.

— Примерять будете?

— Нет. Спасибо, пока не буду брать.

Продавщица протянула руку. Я отдал рубашку, и она тут же принялась складывать её, уже слушая женщину с другого края прилавка.

— Не подошла? — спросил Сашка.

— Подошла. Деньги домой отправить надо.

Он посмотрел на рубашку, потом на меня, но ничего не сказал.

На улице солнце ударило в глаза. Мы прошли немного молча.

— Я могу до получки дать, — предложил Сашка. — Если тебе…

— Не надо. У меня хватает. Только не на всё сразу.

— Ну ладно.

Он не обиделся и уговаривать не стал.

А рубашку было жалко. Я всё ещё помнил ткань под пальцами и то, как она смотрелась на мне. Хотелось вернуться и хотя бы попросить отложить, хотя я не знал, можно ли здесь так делать и когда приду за ней.

— У меня белая была хорошая, — сказал Сашка. — Дома постирали с чем-то, стала серая. Мать говорит: нормально, носи. А я её один раз всего на танцы надел.

— Отстирали?

— Нет. Она ещё раз пробовала. Носил потом так, куда деваться.

Он остановился, пропуская женщину с сумками.

— Может, останется твоя до получки. Размер-то большой, не каждый возьмёт.

— Посмотрим.

Впереди продавали мороженое. Женщина в белом халате подняла крышку ларя и достала вафельный стаканчик. Мальчишка перед нами сразу содрал бумажный кружок с верхушки, облизал его и только потом взялся за сам пломбир.

— Будешь? — спросил я.

Сашка посмотрел с сомнением.

— А перевод?

— На мороженое хватит. Два пломбира, пожалуйста.

— Тридцать восемь копеек.

Я подал две двадцатикопеечные монеты и получил две копейки сдачи. Их тоже убрал в кошелёк. После магазина даже такие деньги уже не казались совершенно ненужными.

Мы отошли под дерево. Я снял бумажный кружок; на нём остался тонкий слой мороженого. Пломбир выступал над краем стаканчика белой округлой шапкой, уже подтаявшей с солнечной стороны.

Откусил.

Хороший. Вот прямо хороший пломбир.

Сначала холод почти заглушил вкус, потом появилась густая молочная сладость и лёгкая ваниль. Мороженое было плотным, без ощутимых льдинок; по языку расходилось мягко, а не исчезало после первого прикосновения. Я откусил ещё, теперь вместе с вафлей. У края она чуть хрустнула, ниже уже размокла.

В Москве я тоже покупал вкусный пломбир. Только обычно знал, какой брать: одну марку любил, другую однажды попробовал и больше не возвращался. Здесь подошёл к первому попавшемуся ларю — и угадал. Может, повезло. Проверить остальные я был совершенно не против.

Мама рассказывала про мороженое за девятнадцать копеек. Я слушал вполуха: ну да, раньше всё было вкуснее, деревья выше. Теперь стоял с тем самым стаканчиком и жалел, что не могу ей позвонить. Она бы обрадовалась моему запоздалому согласию.

— У тебя капает, — сообщил Сашка.

На туфле уже белело пятно. Я наклонился и едва не уронил пломбир.

— Ты своё держи.

Он посмотрел на рубашку. Капля успела растечься возле пуговицы.

— Вот ведь…

Пришлось есть быстрее. Я подхватывал губами подтаявшее мороженое у края стаканчика, стараясь не сжать тонкую вафлю. Профессионально оценивать тут было больше нечего. Хотелось доесть и, будь денег побольше, взять второе.

Мимо прошла женщина в широкой соломенной шляпе. Следом мужчина пронёс сетку с помидорами; один придавило к ниткам, и на красной кожице остались глубокие полосы. С улицы доносился гул мотора, над нами шевелилась листва. На солнце было жарко, а здесь, возле стены, ещё держалась прохлада.

Я доел вафельное донышко. Во рту осталась сладость, пальцы липли, и никуда особенно не хотелось торопиться.

— В кино вечером пойдём?

— А что показывают?

— Посмотрим. Я ещё Витьку позову, он всё равно дома сидит.

— Он занимается.

— Да знаю я. Но можно же один вечер. Я как ни приду — ему некогда.

— Спроси. Захочет — пойдёт.

— Он сначала не хочет, потом нормально. Только надо заранее, а то уже тетрадь достал — всё.

Я представил Виктора над исписанными листами. Вряд ли ему понравилось бы такое объяснение собственной учёбы.

— Ты только билеты без него не бери.

— Да не буду. Пойдём за туфлями, а то сейчас он ещё куда-нибудь уйдёт.

Туфли мастер нашёл сразу, но попросил подождать: оставалось что-то поправить внутри.

Я заглянул через Сашкино плечо. Между полками едва помещался сам хозяин, а Сашка стоял, втянув живот, чтобы не задеть обувь. Третьему там делать было нечего.

— Я за углом сяду. Письмо допишу.

— Давай. Сейчас заберу, подойду.

На скамью падала тень. Я устроил сумку на коленях, достал бумагу и некоторое время искал, как подложить её, чтобы писать было удобно. На кухне сделал бы запись хоть стоя, хоть на краю холодильника, а тут мешали и ручки сумки, и сложенный конверт, и собственные колени.

Наконец устроился.

Перечитал начало. Про комнату получилось суховато, но понятно. Дописал, что сосед Сашка тоже повар, а Виктор работает по технической части и готовится учиться. Про еду вспомнился Нинин пирог. Я написал о нём, о капусте с яйцом, и поймал себя на том, что уже собираюсь объяснять матери, какое там было тонкое тесто.

Остановился. Пирог она и без этого представит.

Следом вывел:

«Сегодня отправляю пять рублей. Больше сейчас не получается. Дальше буду смотреть по заработку».

Перечитал. Неловко было из-за суммы, хотя никто передо мной не сидел и не ждал объяснений. Захотелось пообещать, что в следующий раз пришлю больше. Я отложил ручку, посмотрел на улицу.

Напротив мужчина стоял на невысокой лестнице и что-то закреплял над дверью. Снизу ему подсказывала женщина. Он отмахнулся, потом всё-таки слез и отошёл посмотреть. Оба задрали головы.

Я вернулся к письму.

Мать спрашивала, собираюсь ли оставаться в санатории.

«Работу менять не думаю. Хочу за лето освоиться. Здесь хорошо, до моря недалеко».

До моря было недалеко, а я ещё не дошёл. Сначала больница, потом восстановление. Теперь работа началась, нашлись покупки, почта. Так можно было всё лето любоваться водой между деревьями.

Я дописал про сестру: пусть расскажет сама, куда решила поступать и что понадобится к отъезду. Хотелось узнать о ней больше, чем удавалось вытащить из чужой памяти. Не экзаменовать себя над письмом, пытаясь вспомнить лицо, а получить от неё несколько обычных строк.

Я долго не мог решить, писать ли про больницу.

Если рассказать сейчас, дома перепугаются, а спросить сразу ничего не смогут. Пока письмо дойдёт, я уже сколько дней буду работать. Но уверять, что всё это время прекрасно себя чувствовал, тоже не хотелось.

В итоге написал:

«Сейчас здоров, на работу хожу. Вы напишите, как сами».

И больше к этому не возвращался.

Зато про щенка спросил легко. Кого брат принёс, большой ли был, как вообще решил, что собака ничья? Вдруг вспомнились руки, придерживающие что-то под курткой. Из-под полы торчал тонкий хвост.

Кажется, котёнок. И смех — мальчишеский, приглушённый, чтобы не услышали.

Я подождал, но больше ничего не пришло. Не стал дёргать воспоминание и дописал привет отцу.

Внизу осталось место для подписи.

«Ваш Ваня».

Меня и моя мать так называла. Не только в детстве. Могла сказать в телефон: «Ваня, ну ты поел хоть?» — и я начинал смеяться, потому что стоял посреди ресторана, где готовили на полный зал. А она всё равно спрашивала, ел ли я сам.

Я смотрел на собственное имя, пока за спиной не хлопнула дверь мастерской.

Сашка вышел с пакетом, заметил меня и подошёл.

— Всё. Ещё внутри поправил, у меня пятку тёрло. Ты написал?

— Почти.

Я поставил точку, хотя после подписи она была не нужна.

Сашка сел рядом, вытянул ноги и посмотрел на сумку.

— Покажи-ка.

Я придержал письмо ладонью.

— Что?

— Ручку. Вот тут. У меня такая же была, оторвалась вместе с куском.

Я отодвинул бумагу. Он повертел ручку.

— Пока держится. Ты тяжёлого не набивай, а то потом всё по дороге собирать.

— Учту.

Я складывал письмо, стараясь попасть в сгибы.

— Долго я с ним, да?

— Ну а чего. Я тоже сижу иногда, не знаю, что писать. Всё одно и то же. На кухню пошёл, с кухни пришёл. Написал как-то про работу подробно, мать потом спрашивает, чем вы там вообще занимаетесь.

— Что же ты рассказал?

— Да случай один. С Серёгой… Не, потом расскажу, долго. Он сам теперь смеётся, а тогда лучше было не подходить.

Сашка поправил пакет на коленях.

— Про мотоцикл знают? — спросил я.

— Знают. Мать против. Говорит, копи на нужное. Я ей объясняю, что мне нужен, а она: «Ты всё решил, чего спрашиваешь?» Я ведь не спрашивал, я написал просто.

Он говорил без обиды. Было видно, что этот спор ему даже нравится и продолжать его он готов ещё не в одном письме.

Я убрал лист.

— Пошли на почту?

Сашка поднялся.

— По той стороне давай. Там тенёк.

На почте люди стояли у окошек, заполняли бумаги, негромко переговаривались. Мужчина возле двери держал посылку, прижимая к животу; под ногами у него стояла сумка, и он всё время оглядывался, не мешает ли кому.

Я спросил про денежный перевод. Сотрудница дала бланк, объяснила, что заполнить, назвала плату. Я отошёл в сторону и ещё раз пересчитал деньги.

Пять рублей отправить получалось. После покупок и мороженого оставался небольшой запас до получки. Не такой, чтобы снова заглядывать к рубашкам, но и занимать пока не требовалось.

У стола освободился край. Я разложил бланк, достал домашний конверт и начал переписывать адрес. Хотя уже знал его почти наизусть, сверял каждое слово. Затем дошёл до имени получателя.

Имя и отчество матери Белова я теперь помнил. Написал, посмотрел, как они выглядят моей рукой.

Женщина из чужого воспоминания — та, что помогала снять мокрую одежду, — жила по этому адресу. Там прочтут письмо. Наверное, сначала обрадуются, что наконец написал, потом будут обсуждать, зачем прислал деньги, раз у самого немного. Или не будут. Этого я о них не знал.

Обратный адрес дался проще. Фамилию «Белов» я вывел без задержки и только потом заметил.

Рядом пожилой мужчина тяжело вздохнул.

— Ручка не пишет? — спросил я.

— Пишет. Дочери вот объясняю, почему сразу не сообщил. Велела написать, как доеду, а я вторую неделю собираюсь.

Он показал на лист, не предлагая читать.

— Звонить пробовал, не вышло. Думал, завтра напишу. Теперь ругаться будет.

— Я тоже затянул.

— Молодым-то ещё простят.

Мужчина усмехнулся, придвинул бумагу и дописал строчку. Я проверил сумму цифрами и прописью, затем занялся конвертом. Адрес вывел крупно, оставляя между словами достаточно места.

Сашка ждал у стены. Пакет с туфлями он зажал под мышкой и рассматривал объявления. Когда я подошёл, спросил:

— Заполнил?

— Вроде всё.

— Ты проверь.

— Проверил уже.

Он кивнул и посторонился, давая пройти женщине.

Очередь продвинулась. Мужчина с посылкой наконец поставил её на прилавок и остался придерживать обеими руками, хотя она и так никуда бы не делась.

У окошка я подал бланк и деньги. Сотрудница прочла написанное, что-то отметила. Мне вдруг захотелось попросить бумагу обратно: ещё раз посмотреть адрес, убедиться, что не ошибся в номере дома. Я стоял и ждал, пока это желание пройдёт.

— Сдачу возьмите.

Монеты легли в ладонь. Я убрал квитанцию отдельно, во внутренний карман, и отошёл.

— Теперь всё? — спросил Сашка.

— Письмо ещё опустить.

— А, ну да.

Возле ящика я достал конверт. Край сложенного листа выпирал изнутри; я пригладил его большим пальцем. Адрес написан, всё на месте.

Можно было ещё носить с собой, перечитать вечером, что-нибудь дописать. Рассказать про рубашку или убрать неловкое предложение о заработке. Я поднёс конверт к щели и выпустил.

Он скользнул внутрь.

Я задержал руку на мгновение, потом опустил её.

Сашка ждал рядом, перекладывая пакет.

— Обратно?

— Да. Пойдём домой.

Поднимались мы уже не так бойко.

Сумка била меня по ноге, рубашка прилипала к спине. Сашка некоторое время говорил о кино, о том, кого ещё позвать, потом тоже притих. На лестнице мы добрались до тени и остановились без всяких уговоров.

Я прислонился к перилам. Ниже, в открытом окне, звякала посуда. Пахло едой и нагретой зеленью; сквозь листья просвечивал белёсый кусок неба.

— До моря всё никак не дойду, — сказал я.

— Дойдём. Чего там. После смены можно, не обязательно на весь день собираться.

— Ты пойдёшь?

— Пойду. Витьку спросим, девчонок. Кто сможет.

— Только ждать всех до ночи не будем.

— Да зачем до ночи? Полотенце взять и идти.

Я посмотрел на него.

— Забрал я полотенце, — сразу сказал Сашка. — Чего ты?

— Молчу.

— По тебе видно.

Он отлепил рубашку от спины и первым двинулся вверх. Я ещё немного постоял, потом догнал.

В комнате никого не было. Тетрадь Вити лежала закрытая, а рядом белел один из моих черновиков, уже наполовину заполненный расчётами. Сашка положил пакет на кровать, передумал, достал туфли и поставил под неё.

— Хорошо сделал, — сказал он, поворачивая одну к свету.

Я убрал щётку к умывальным принадлежностям, взял мыло и пошёл к белью.

Вода в тазу остыла. Пришлось засучить рукава и заняться тем, что оставил перед выходом. Новым куском намыливалось куда лучше; я даже разозлился на себя за утреннюю возню с обмылком. Тёр ткань, полоскал, отжимал. На кухне руки привыкли к другой работе, но и с этой понемногу справлялись.

Сашка заглянул в дверь.

— Я пока лягу. Разбудишь, если усну?

— Когда?

— Ну… До вечера ещё. Только не дай совсем проспать.

— К кино разбужу.

— Давай пораньше.

Он ушёл, а я понёс таз во двор. На верёвке нашлось место. Повесил бельё, расправил рубашку; ветер завернул один рукав, пришлось поправлять и закреплять заново.

Когда вернулся, Сашка уже лежал лицом к стене.

Я достал квитанцию и убрал к письмам. Теперь для них нашлось постоянное место. Рядом оставался чистый лист — тот, который я утром так и не начал. Его вернул в стопку, а второй черновик подвинул поближе к Викторовой тетради.

— Вань, — позвал Сашка.

— Что?

— За рубашкой когда соберёшься, меня позови.

— Тоже покупать будешь?

— Посмотрю ещё. Может, не ту. Там другие были.

— Ты же на мотоцикл копишь.

Он помолчал.

— Посмотреть-то можно.

— Можно. Позову.

— Только сегодня больше никуда не пойдём.

— А кино?

— В кино пойдём. Я про магазины.

Я поставил сумку у тумбочки и прилёг поверх покрывала. Ноги гудели после дороги. Сашка ещё поворочался, устраивая подушку, и затих.

За окном хлопала на ветру моя выстиранная рубашка. До вечера она вполне могла высохнуть.