Поцелуй смерти

Глава 1 Номер сто восемнадцать

Апрель

Комната пахла старым деревом и табаком. Судя по запаху, здесь курили задолго до моего приезда и не особенно заботились о том, чтобы он выветрился. Шесть татами, газовая плита у входа, холодильник, который время от времени щёлкал и принимался гудеть. Окно выходило на железнодорожную насыпь.

Я прожила здесь полтора года и за это время не поменяла ничего, кроме перегоревшей лампочки.

Каждые семь минут мимо проходил поезд. Между составами звенел переезд.

Хозяйка, маленькая женщина в фартуке поверх домашнего платья, спросила, откуда я приехала. Я назвала свой городок. Она кивнула, словно этого было достаточно, чтобы объяснить всё остальное: и мой переезд, и две сумки у двери, и то, почему я выбрала комнату у самых путей, где аренда стоила дешевле.

Конверт с деньгами она приняла обеими руками.

Вещей оказалось немного. Зимняя куртка, три пары джинсов, учебники из прежней жизни и заварочный чайник, который мать сунула в сумку в последний момент. Сказала, что в Токио чайники дорогие и что без нормального чая я всё равно не проживу.

Я разложила вещи по полкам, поставила чайник возле раковины, а потом села на татами и огляделась. В стене над футоном торчал гвоздь, оставшийся от прежнего жильца, и вокруг него светлел прямоугольник, где когда-то висела картина. Больше в комнате ничего не было.

За стеной работал телевизор. Ближе к полуночи его сменил кашель соседа. Над раковиной висело расписание, оставленное прежним жильцом: вторник — сгораемое, пятница — пластик. Я прочитала его дважды, но так и не поняла, к кому теперь относились эти правила.

Ночью я долго не могла уснуть. Пассажирские поезда ходили редко, товарные — чаще. От каждого такого состава дрожал стакан на подоконнике. Переезд звенел, затихал, а потом начинал снова. Звуки выстраивались в привычную очередь, и, наверное, со временем я перестану их замечать.

Я лежала на футоне и ждала, когда привыкну.

Заснула на третьем товарном составе.

Утром надела костюм, купленный ещё в комиссионке в родном городке. Он сидел вполне прилично, если не поднимать руки.

Университет стоял на холме. От станции к воротам вела лестница — двести с лишним ступеней, обсаженных сакурой. Лепестки лежали на камне, ветер сгонял их к краям, и люди поднимались осторожно, стараясь не наступить на скользкие цветы. Получалось не у всех.

Две девушки впереди меня смеялись над каждым, кто оступался.

Я пропустила их вперёд.

В актовом зале пахло лаком и духами. Нас рассадили по факультетам. В первых рядах сидели студенты, пришедшие с родителями; родители расположились вдоль стен и снимали всё на телефоны. Ректор говорил о молодости, ответственности и больших возможностях, оркестр играл гимн.

Я заметила, что двигаю губами вместе со всеми, хотя слов не знаю.

После церемонии ко мне подошла девушка с бейджем. Спросила, в какой я группе, потом поинтересовалась возрастом.

— Девятнадцать.

Она переспросила.

Пришлось объяснить, что я год готовилась к экзаменам. Девушка кивнула с таким сочувствием, будто я только что рассказала ей о тяжёлой болезни.

В телефоне появилось сообщение от матери: «Как прошло?»

«Нормально. Всё хорошо», — написала я.

В ответ пришёл стикер с котом, который махал лапой.

За корпусом была небольшая площадка, откуда открывался вид на город. Серые крыши тянулись до самого горизонта, над заводом стоял дым, а на рекламном щите красовалась банка пива. Я достала блокнот и записала дела на ближайшие месяцы: семинары, подработка, отложить деньги на поездку, домой приезжать не чаще раза в неделю.

Список получился коротким. Это было его главное достоинство.

Семинар проходил по вторникам, на четвёртом этаже, в аудитории с окнами на стоянку. Нас было восемь человек. Преподаватель, мужчина лет тридцати в мятом пиджаке, написал на доске свою фамилию и попросил не называть его сэнсэем.

Разумеется, все продолжили называть.

Мы по очереди представлялись. Девушка с первого ряда играла на флейте, парень у окна раньше был капитаном команды по плаванию, ещё один собирал модели поездов. Последнее показалось мне странным: в городе, где поезда ходили прямо под окнами, он предпочитал держать их на полках.

Я сказала, что приехала из провинции и люблю готовить.

На самом деле готовить я не любила, но это звучало достаточно спокойно и не требовало дополнительных объяснений.

Парень, сидевший ближе всех к двери, сообщил, что готовит всерьёз. Кто-то засмеялся, но он не обиделся и уточнил, что речь идёт о лапше, рисе и всём остальном, что можно приготовить на одной конфорке.

Его звали Сёта.

На указательном пальце у него была мозоль от ножа. Пока он говорил, другой рукой он постоянно прикрывал её.

После занятия Сёта догнал меня на лестнице и протянул распечатку.

— Ты забыла.

Я посмотрела на листы. Распечатка действительно была моя, хотя я даже не заметила, что оставила её на парте.

— Спасибо.

— Там в конце список литературы. Его всё равно никто не читает.

На обороте карандашом было написано: «Вторник, четвёртый этаж, если что».

Почерк у него оказался аккуратным, почти школьным. Таким пишут люди, которые никуда не торопятся.

Подработку я нашла в тот же вечер, в комбини возле станции.

Управляющий, худой мужчина лет пятидесяти, курил за магазином и спросил, умею ли я считать. Я ответила, что умею. Он затушил сигарету и поставил меня в ночную смену: с десяти вечера до шести утра, тысяча двести пятьдесят иен в час.

Первые две смены я работала с напарницей, студенткой третьего курса. Она объяснила, как выставлять бэнто, когда списывать продукты, как принимать поставки и как подхватывать за напарницей «иррассаймасэ», даже когда в магазине нет ни одного покупателя.

На третью ночь я осталась одна.

В комбини было тихо. Над кассой гудела лампа, холодильники работали без перерыва, а часы на стене двигались так медленно, словно им тоже платили за смену.

В час пришёл мужчина в рабочей куртке. Купил банку пива и старый журнал. В три появилась женщина в одном и том же плаще. Она всегда брала пакет горячего молока и никогда ничего не говорила.

Ближе к четырём заявился пьяный посетитель, опрокинул котёл с одэном и долго извинялся, пока я вытирала пол.

Мне нравилась ночная работа.

До шести утра у меня не было прошлого. Только полки, ценники и список дел, которые следовало закончить до первой электрички.

Золотую неделю я отработала целиком. Над входом повесили бумажные флажки, управляющий выдал мне второй фартук: первый за несколько дней пропитался запахом курицы. Покупателей стало вдвое больше. Люди брали бэнто в дорогу, пиво в дорогу и мороженое, которое успевало растаять на кассе, пока я пробивала следующую покупку.

В воскресенье позвонила мать.

Сначала спросила, что я ела, потом — стирала ли вещи, хватило ли денег. Я отвечала коротко. За месяц уже успела выучить, какие ответы её успокаивают, а какие ведут к новым вопросам.

В конце она сказала, что отец интересуется, не собираюсь ли я приехать летом. В нашем городке, оказывается, освободилось место в конторе у знакомого.

— Летом будут экзамены, — ответила я.

Экзаменов летом не было, но мать не стала проверять.

— У нас все дети приезжают.

Я смотрела в окно, за которым поезд медленно проходил по насыпи.

— Я подумаю.

После разговора ещё некоторое время держала телефон в руке. Экран погас, а я всё не убирала его.

На семинаре мы разбирали рассказ о мужчине, который ехал в поезде и ничего не делал.

Преподаватель спросил, о чём этот рассказ. Все молчали. Казалось, никто не понял, включая самого преподавателя.

Сёта сказал, что это история о человеке, который боится выйти.

Преподаватель кивнул и записал его ответ на доске.

Мне почему-то стало жаль Сёту. Он был единственным, кто сказал вслух хоть что-то живое.

Однажды он принёс на занятие контейнер с рисом и жареной курицей. Просто поставил его между нами и открыл крышку.

После семинара мы устроились на лестнице возле открытого окна и поели. Сёта рассказал, что купил курицу в мясной лавке у рынка. В комбини, по его словам, всё одинаковое, а там её обжаривают в соевом соусе.

— Я не разбираюсь, — сказала я.

— Это не требуется. Надо просто есть.

Он произнёс это так серьёзно, что я не стала спорить.

К тому времени моя жизнь окончательно устроилась в понятную последовательность: комната, лестница, семинар, комбини, поезда. Я возвращалась домой к семи, спала до половины девятого, снова шла на занятия, а потом на работу.

План из блокнота выполнялся почти без моего участия. В этом было что-то успокаивающее.

Единственное, чего я не предусмотрела, — что мне здесь понравится.

В середине мая в холле первого корпуса появилось объявление о медицинском осмотре. Все первокурсники должны были пройти его в один день, по группам, с утра. Девушка с бейджем, та самая, что спрашивала меня о возрасте, внесла нас в список и предупредила, что приходить нужно натощак.

Очередь в коридоре двигалась медленно.

Рост, вес, зрение, давление, кровь из пальца, вопросы о сне и привычках. Врач в белом халате поверх свитера задавал их быстро, почти не поднимая глаз. Я отвечала в том же темпе: сплю нормально, не курю, выпиваю по праздникам, в семье все здоровы.

Потом он остановился на моей карточке.

— Юи, верно?

Он посмотрел на запись, затем на меня.

— Разденьтесь до пояса.

Я послушалась.

За ширмой стояла кушетка, застеленная шуршащей бумагой. Стетоскоп оказался холодным. Врач не стал греть его в руках, просто приложил к груди и попросил дышать глубже.

Потом задержать дыхание. Потом снова вдохнуть.

Он слушал долго. Перешёл к спине, затем попросил лечь и осторожно надавил под рёбрами. Сначала слабо, потом сильнее.

— Больно?

— Нет.

— А здесь?

— Тоже нет.

Он убрал руки и отошёл к раковине. Вода текла долго. Я успела одеться и поправить волосы, прежде чем он вернулся.

— Давление низковатое. Вы хорошо едите?

— Нормально.

— Что ели вчера?

Я попыталась вспомнить. Рисовый шарик на смене, кофе из автомата, потом ещё один шарик, потому что первый закончился слишком быстро.

— Для девятнадцати этого маловато, — сказал врач, что-то записывая. — И вес ниже, чем в прошлом году. Вы похудели?

— Переехала. Сама готовлю.

Он кивнул. Так же, как хозяйка кивала, услышав название моего городка.

Потом измерил давление ещё раз. Спустил воздух из манжеты, подождал и повторил процедуру. На третий раз делал всё особенно медленно.

— Сдайте кровь в конце коридора. И подойдите ко мне в пятницу, после второй пары. Я хочу посмотреть результаты.

— А что-то не так?

— Посмотрим в пятницу, — сказал он так, будто речь шла о расписании.

За ширмой я застегнула рубашку и вышла в коридор. Девушка с бейджем спросила, всё ли в порядке.

— Да. Ничего особенного.

Кровь взяли сначала из пальца, потом из вены. Медсестра посоветовала смотреть в окно, а не на пробирку.

За окном был газон, по которому люди ходили, не глядя под ноги. Наверное, его и посадили для того, чтобы по нему ходили.

На смену я пришла за двадцать минут до начала. Управляющий посмотрел на меня и спросил, чего я такая бледная.

— Медосмотр.

Он рассмеялся.

— В мои годы медосмотр был единственным днём, когда я точно знал, что здоров.

Я тоже улыбнулась.

Всю следующую неделю я старалась не вспоминать о враче. Занятия, полки, ценники, поезда, дождь, который в мае, казалось, не собирался заканчиваться.

Но иногда, когда в три часа ночи в магазине никого не было, я вспоминала, как долго он мыл руки. Тогда брала тряпку и протирала полку, на которой и без того не было пыли.

В пятницу после второй пары я пришла в медпункт.

Дверь была открыта. Внутри пахло спиртом и старым линолеумом. На столе врача лежала моя карточка, а рядом — ещё одна, из больницы. Судя по всему, он уже успел с кем-то поговорить.

— Садитесь.

Он показал на стул. Обычно никто здесь не показывал, куда садиться.

Я устроилась напротив.

Врач сложил руки на столе, разнял их, взял ручку и снова положил. За окном кто-то бросал мяч в стену. Удар, пауза, ещё удар. Через равные промежутки.

— В анализах есть отклонения, — сказал он. — Не катастрофические. Но такие, которые мы не оставляем без внимания.

— Какие отклонения?

— По крови. Некоторые показатели не совпадают с нормой.

Он говорил осторожно. Сначала сообщал что-то важное, а следом добавлял мягкую фразу, которая будто должна была сделать сказанное менее страшным.

«Нужно посмотреть подробнее».

«Пока рано делать выводы».

«В вашем возрасте многое бывает по-разному».

Я слушала и смотрела на его руки.

— Это рак? — спросила я.

Врач поднял глаза. Несколько секунд ничего не говорил.

— Мы этого не знаем, — наконец ответил он. — Поэтому я и даю вам направление.

Он выписал бумагу, поставил печать и приложил лист краем к столу, чтобы краска не смазалась. Объяснил, куда идти: больница в двух станциях отсюда, приём начинается в восемь, лучше прийти к семи из-за очереди. С собой взять страховку, студенческий билет и направление.

Я слушала, кивала и старалась запомнить всё с первого раза.

У меня внутри было тихо. Почти так же, как в комбини в четыре утра, когда последний покупатель уже ушёл, а до первой электрички оставалось совсем немного.

— С вами кто-нибудь поедет? — спросил врач.

— Я одна.

Он помолчал.

— Родителям сообщить?

— Нет.

Врач не стал спорить. Только сказал, что понимает.

Я впервые за весь разговор ему не поверила.

На бумаге стояла дата. До неё оставалось шесть дней.

Я вышла в коридор. Возле кабинета ждал парень с перевязанной рукой. Он посмотрел на меня с тем сочувствием, которое обычно достаётся людям, выходящим от врача последними.

На улице было тепло и сыро. Был конец мая. Сакура давно облетела, вместо розовых цветов на ветках появились зелёные листья. Лестница, по которой мы поднимались в апреле, теперь выглядела просто лестницей — двести ступеней вниз.

Я шла медленно, держа направление в кармане. На середине поймала себя на том, что считаю ступеньки.

Одна, две, три.

Будто, если дойти до конца и не сбиться, что-то изменится.

Поезд в шесть утра шёл полупустым. Напротив спал мужчина в спецовке, у окна школьник доедал завтрак из пакета, и весь вагон пах варёным рисом. За окном тянулись крыши, потом завод, потом река. Я смотрела на них внимательнее, чем смотрят обычно, и одёргивала себя, потому что так смотрят, когда думают, что видят в последний раз.

Больница стояла в двух станциях от моего района: серое здание в шесть этажей, вывеска, у которой не горела одна буква. У входа курили двое в пижамах, хотя курить там было нельзя. Внутри пахло спиртом, варёной едой и мокрым линолеумом.

Я взяла номерок из автомата. На табло горело тридцать один, у меня был сто восемнадцатый, и я села в конце ряда, между женщиной с ребёнком, который кашлял в кулак, и стариком, который кашлял в полотенце и после каждого раза извинялся.

Анкета заняла минуту: имя, адрес, профессия. В графе «профессия» я написала «студентка», и в этой очереди слово прозвучало как «ребёнок». Страховая карточка, студенческий, направление с круглой печатью, которая смазалась, пока бумага лежала в кармане.

Под потолком висел телевизор. Передачу показывали без звука: женщина в студии поднимала крышку кастрюли, и весь зал смотрел на эту кастрюлю, потому что смотреть было больше не на что.

Через час на табло загорелось сто восемнадцать.

Кабинет был в конце коридора. Медсестра произнесла мою фамилию так, как произносят её по десять раз на дню. Я встала и пошла, и между лопатками стало холодно, будто я забыла дома что-то важное.

В кабинете стояли второй стул, стол, компьютер и окно, за которым был виден соседний корпус. Врач поднял голову от бумаг.

— Присаживайтесь.

Глава 2 За дверью напротив

Врач открыл папку, полистал её и надел очки, которые до этого держал в руке.

— Юи, верно? Девятнадцать лет. Первый курс.

Я кивнула.

— Давно чувствуете усталость?

— Месяца два.

— Постоянно или к вечеру усиливается?

— К утру. Утром вставать тяжелее всего. Потом немного отпускает.

Он записал. Спросил, изменился ли вес, как я ем, бывают ли синяки, которых я не помню, идёт ли кровь из носа. Я отвечала, а он ставил галочки напротив каждого вопроса. От этих галочек почему-то становилось хуже, чем от его слов.

— Работаете?

— В комбини. Ночами.

— Сколько часов в смену?

— Восемь.

— Сколько раз в неделю?

— Четыре. Иногда пять.

Он поднял глаза от бумаг.

— Пять ночных смен по восемь часов в девятнадцать лет.

В его голосе не было ни удивления, ни осуждения. Только усталость человека, которому приходится говорить подобное каждый день.

— Мне нужны деньги.

— Понимаю.

Он закрыл папку, снял очки и положил их на стол.

— Мы положим вас в отделение на несколько дней. Нужно повторить анализы, сделать снимки и томографию. Есть некоторые показатели, которые мне не нравятся. Возможно, придётся взять костный мозг, но пока рано об этом говорить.

— У меня семинары.

— Семинары подождут.

— А смены?

— Тоже.

Я считала вопросы, которые он задавал. На седьмом сбилась, начала заново и только тут заметила, что ладони мокрые.

В голове уже складывалась сумма. Сколько смен придётся пропустить, сколько я потеряю, хватит ли оставшихся денег до следующей стипендии. Получалось немного. Настолько немного, что спорить не имело смысла.

— Хорошо, — сказала я.

— Вот и славно.

Он снова открыл папку и что-то дописал.

— И ещё. Нам понадобится контакт близкого человека на случай экстренной ситуации. Можно записать родителей?

— Мне девятнадцать.

— Я знаю.

Он произнёс это мягко, почти извиняясь.

— Это не значит, что мы будем сообщать им всё без вашего ведома. Просто должен быть человек, которому можно позвонить, если понадобится помощь.

Я помолчала, потом продиктовала номер матери.

Он записал его аккуратно, цифра за цифрой. Я смотрела, как ручка движется по бумаге, и думала, что ещё утром сама решала, кому и что рассказывать о своей жизни. Теперь мой номер телефона и мои анализы лежали в чужой папке.

Дальше день распался на коридоры.

Сначала кровь из вены. Четыре пробирки, потом ещё одна, которую медсестра взяла из другой руки, потому что первая показалась ей недостаточно наполненной. Затем банка с крышкой и инструкция, прикреплённая к двери туалета. Рентген, где пришлось прижаться голой грудью к холодной пластине и не дышать. УЗИ, на котором тёплый гель стекал по животу, а врач водил датчиком и молча смотрел в экран. Я пыталась разглядеть его лицо, но он всё время отворачивался к монитору.

Томография оказалась самой неприятной. Меня уложили на узкую каталку и задвинули в аппарат головой вперёд, попросили не двигаться и задержать дыхание. Аппарат загудел, щёлканье раздавалось то справа, то слева, и мне казалось, что огромный механизм работает совсем рядом, хотя между его стенками и моим телом было достаточно места. Я смотрела в потолок белого тоннеля, где не было ничего, за что можно зацепиться взглядом. Впервые за весь день у меня нашлось время испугаться как следует, но я не стала.

В палату меня привели к вечеру.

Четыре койки, три заняты. Моя стояла у окна. Женщина возле двери смотрела телевизор, подвешенный под потолком, и время от времени комментировала происходящее. Не то чтобы она разговаривала с кем-то конкретным. Скорее, ей просто нужно было, чтобы в комнате кто-нибудь слышал её голос.

Женщина в середине спала на боку. Рядом с её койкой стояла трость. На моей подушке не было наволочки, а под кроватью лежали тапки явно не моего размера.

Я переоделась в больничную пижаму, сложила свои вещи в тумбочку, поставила телефон на зарядку и села на край койки.

В тумбочке оказалось так мало места, что туда едва поместилась моя одежда.

Я вдруг вспомнила свою комнату в апреле. Там тоже было почти ничего: матрас, стол, несколько книг и чашка, которую я всё собиралась отнести на кухню. Тогда мне казалось, что это временно. Что когда-нибудь я куплю нормальный шкаф, повешу занавески и перестану складывать носки в пластиковый пакет.

Теперь у меня была больничная тумбочка, и даже она оказалась больше, чем требовалось для всех моих вещей.

К шести принесли ужин: рис, рыбу, варёные овощи и чашку чая.

Женщина у двери съела свою порцию, потом забрала половину порции соседки, которая так и не проснулась. Всё это время она продолжала ругать телевизионных ведущих.

— Ты ешь, — сказала она, заметив, что я рассматриваю поднос. — Пока горячее.

Я взяла палочки.

— Здесь кормят плохо, — добавила она. — Но если не есть, будет ещё хуже.

Я съела рис и немного овощей. Рыба пахла слишком сильно. Я не знала, то ли её действительно так приготовили, то ли меня просто мутило от запаха.

В половине седьмого в коридоре послышались шаги.

В палату вошла мать.

Она приехала в тот же день. Утром я продиктовала номер «на случай экстренной ситуации» — случай наступил к обеду.

На ней было то же пальто, в котором я видела её в марте. На плече висела сумка, в одной руке она держала пакет. У дверей остановилась и поклонилась всем сразу, хотя в палате не было никого, кому стоило кланяться.

— Юи.

Она посмотрела на меня, потом на пустое место у кровати и снова на меня.

Дальше слов у неё не нашлось.

Мать села на край койки, поставила пакет на пол и стала доставать вещи. Сменное бельё, полотенце, зубная щётка, зарядка, два мандарина. Всё, что я не просила принести, но что она, конечно, посчитала необходимым.

Каждую вещь она держала в руках немного дольше, чем требовалось, прежде чем положить рядом со мной.

— Тебе сказали, что со мной? — спросила я.

Она перестала разбирать пакет.

— Сейчас врач выйдет. Он просил зайти.

— Он тебе всё расскажет, — сказала я. — А мне не рассказал.

Мать подняла глаза.

В её лице было столько вины, что мне стало противно, хотя виновата была не она. Но именно её я видела перед собой, а не врача, который весь день записывал что-то в папку.

— Юи…

— Иди. Он ждёт.

Она ещё секунду посидела, потом поднялась и вышла.

Я подождала немного и пошла следом.

Кабинет был не тот, в котором я сидела утром. Маленькая комната в конце коридора, с табличкой «Переговорная». Дверь закрыли не до конца. Изнутри падала узкая полоса света.

Я остановилась возле автомата с газировкой, сделав вид, что выбираю напиток.

Сначала слышала только голос врача. Он говорил ровно, негромко, так, словно продолжал обычный приём.

— По вашим анализам из поликлиники есть серьёзное подозрение на заболевание крови. Злокачественный процесс. Нам необходимо провести дополнительное исследование, в том числе пункцию костного мозга, чтобы установить точный диагноз и определить лечение.

Мать что-то спросила. Я не разобрала.

— Я не хочу вас пугать раньше времени, но ситуация серьёзная. Даже если подтвердится то, что мы сейчас предполагаем, существуют методы лечения. Некоторые пациенты хорошо отвечают на терапию.

Снова пауза.

Потом мать спросила:

— А сколько?

Я перестала смотреть на автомат.

— Точно сказать пока нельзя. Многое зависит от результатов исследования и от того, как организм отреагирует на лечение. Но если говорить о прогнозе без лечения…

Врач замолчал.

Мне показалось, что я больше не слышу ничего, кроме гудения автомата за спиной.

— В среднем около года, — произнёс он наконец. — Возможно, меньше. Возможно, больше. Но это предварительная оценка, а не срок, который мы можем вам назвать с уверенностью.

Год.

Я смотрела на картинки под стеклом. Кофе, чай, кукурузный суп, какао. Внизу горела маленькая лампочка, показывающая, что автомат готов принять деньги.

Мне было девятнадцать лет. В руке я держала сотню иен.

За дверью мать заплакала.

Не громко. Она попыталась сдержаться, и от этого плач получился каким-то неровным, почти беззвучным. Я слышала, как она втягивает воздух и как каждый раз старается начать говорить, но не может.

Потом она спросила про лечение.

Врач стал объяснять. Говорил о препаратах, о дополнительных исследованиях, о том, что пока рано принимать решения. Потом мать спросила, можно ли уехать домой.

— Можно, — ответил он. — Но я бы не советовал начинать лечение с переезда. Если вы хотите перевести её в другую больницу, сначала нужно согласовать это с нами и с принимающей стороной.

Я отступила от двери.

Автомат продолжал гудеть.

Я вернулась в палату, не купив ничего.

Женщина у двери посмотрела на меня, но вопросов задавать не стала. Только прибавила звук телевизора.

Мать появилась минут через двадцать.

Её глаза были сухими, лицо спокойным. Она поставила сумку на пол и стала поправлять пакет с вещами, будто за те несколько минут, что её не было, в нём могло что-то перепутаться.

— Врач хороший, — сказала она. — Здесь делают все необходимые обследования. Он сказал, что сейчас есть новые лекарства. Всё будет нормально.

Я смотрела на неё.

— Он сказал тебе, что у меня год.

Мать перестала двигать вещи.

Она села на стул возле койки и сложила руки на коленях.

— Он сказал, что это предварительный прогноз.

— Он сказал год.

— Юи, врачи всегда говорят о самых плохих вариантах. Они обязаны предупредить.

— Он сказал год.

Мать сжала пальцы.

Мы обе знали, кто из нас врёт. И от этого мне стало ещё хуже, чем если бы она просто заплакала.

— Отец договорился, — сказала она наконец. — В нашей больнице главврач его одноклассник. Он уже разговаривал с ним. Нас готовы принять. Я возьму отпуск, меня отпустят с работы на месяц. Поедем в пятницу. Я посмотрю билеты.

— Я останусь здесь.

Она не сразу поняла, что я сказала.

— Что?

— Я останусь в этой больнице.

— Юи, мы же всё обсудили…

— Мы ничего не обсуждали.

— Тебе нужно домой.

— Здесь мне делают обследования. Здесь мой семинар. И врач сказал, что пока не стоит переезжать.

— Дома тебе будет легче.

— От этого болезнь не исчезнет.

Мать посмотрела на меня так, будто я сказала что-то неприличное.

— Тебе девятнадцать, — произнесла она. — Ты одна. Ты живёшь возле железной дороги, работаешь ночами, питаешься рисом из магазина. Ты вообще понимаешь, что сейчас происходит?

— Понимаю.

— Тогда почему ты…

— Мне девятнадцать, мама. И я говорю «нет».

Она замолчала.

У матери была привычка: когда она злилась или не знала, что сказать, начинала убирать. Она вставала, поправляла то, что и так лежало ровно, вытирала чистую поверхность стола, складывала вещи по местам.

Сейчас она поправила мою подушку, потом переложила зарядку, потом выровняла пакет на полу.

Я смотрела на её руки и чувствовала себя виноватой.

— Я приеду в субботу, — сказала она наконец. — И в следующую тоже.

— Приезжай.

Она посмотрела на меня, будто хотела что-то добавить, но передумала. Потом надела пальто и ушла на последний поезд.

Я легла и долго смотрела в темноту.

Телевизор под потолком продолжал бормотать. На экране мелькали чьи-то лица, а в палате напротив кто-то тяжело и продолжительно кашлял.

Через полчаса женщина у двери проснулась, приподнялась на локте и посмотрела в мою сторону.

— Мать уехала?

— Да.

— Далеко живёт?

Я назвала город.

— Вот оно как. Непростая дорога.

Она поудобнее устроилась на подушке, пошарила под ней и достала открытую пачку печенья.

— Будешь?

Я взяла одно.

— Спасибо.

— Не за что.

Некоторое время мы молчали. По телевизору показывали какую-то викторину. Ведущий улыбался, участники хлопали, а женщина у двери время от времени качала головой.

— Ты здесь совсем одна? — спросила она.

— Да.

— А кроме матери?

— Отец. Он в нашем городке, работает.

— Приедет?

— Не знаю.

— Это плохо, — сказала она. — В больнице одной тяжело.

Она не стала расспрашивать дальше. Откусила печенье и посмотрела на телевизор.

— Я три недели уже лежу, — продолжила она спустя минуту. — Бедро сломала. У себя на кухне упала. До вечера так и пролежала, пока соседка не зашла. Хорошо, что она у меня любопытная. Всё ей надо знать, кто куда пошёл и почему свет не горит.

Она положила печенье на тумбочку и вытерла пальцы о край одеяла.

— Врачи здесь хорошие. Говорят мало, но делают хорошо. Я в трёх больницах лежала, так что сравнить есть с чем.

— А в палате напротив кто лежит? — спросила я. — Старик?

— А, этот.

Женщина посмотрела на дверь.

— Старенький уже. Совсем плохой. Всё кого-то ждёт.

— Родных?

— Да кто ж его знает. Родные почти не приезжают. Дочь в Осаке, кажется. Говорит, отпуск взять не может.

Она потянулась за водой.

— А он по ночам разговаривает. Всё с кем-то беседует. Медсёстры говорят, с женой. Давно она умерла, лет десять назад, а он её никак не отпустит.

— Разговаривает вслух?

— А как же. Иногда прямо слышно, будто в комнате ещё кто-то есть.

Она отпила воды, поставила стакан на место и посмотрела на меня.

— Не обращай внимания. Здесь всякое бывает. Люди болеют, устают. Кому-то и поговорить не с кем.

Я кивнула.

— И ты ешь. Не забывай. И матери не груби. Она тебе не враг. Она просто тоже боится.

После этого женщина повернулась к стене. Через минуту её дыхание стало ровным.

Печенье осталось лежать на тумбочке.

Я ещё долго не могла уснуть.

В больнице ночью не бывает полной тишины. Где-то капает вода. Где-то катится тележка. За дверями шуршат шаги, иногда слышатся голоса, хлопает дверь лифта. Свет в коридоре не выключают, и под дверью палаты всё время остаётся узкая светлая полоса.

Я лежала на спине и смотрела в потолок. Слово возвращалось снова и снова. Я вспоминала расписание семинаров, список покупок, недоделанное задание и тут же вспоминала, что мне всё это, возможно, больше не понадобится. От этой мысли хотелось рассмеяться, потому что она никак не помещалась в голове.

В половине третьего я встала.

В палате было темно. Только у двери светился маленький огонёк телевизора. Женщина у двери спала сидя, запрокинув голову, с открытым ртом.

Я надела тапки не своего размера, взяла с тумбочки сотню иен и вышла в коридор.

Пахло хлоркой и чем-то варёным. На посту медсестры горела лампа. Медсестра сидела спиной ко мне и заполняла бумаги. Автомат с напитками гудел в конце коридора, между двумя рядами окон, за которыми стояла непроглядная темнота.

Я купила воду.

Крышка бутылки щёлкнула в руках. Я сделала несколько глотков и пошла обратно.

Дверь палаты напротив была приоткрыта.

Я остановилась.

Внутри горел ночник. На койке у стены лежал старик, которого я видела днём, когда меня вели в отделение. Он лежал на спине, повернув лицо к двери. Одеяло было натянуто до груди. Рядом стояла капельница, на тумбочке лежал сложенный платок.

Больше никого не было.

Я уже собиралась пройти мимо, когда заметила что-то над его кроватью.

Сначала я подумала, что это стойка капельницы или тень от шкафа. В комнате было полутемно, а ночник стоял за изголовьем, поэтому предметы теряли очертания и сливались друг с другом.

Но потом оно шевельнулось, и я не сразу поняла, что именно увидела.

Оно было очень высоким. Выше двери, почти под потолок, но стояло согнувшись, словно иначе не помещалось в комнате. Голова свисала низко, почти над лицом старика. Руки были длинными, непропорциональными, кисти почти касались пола. Пальцев я сначала не разглядела — только несколько тонких отростков, которые шевелились независимо друг от друга.

Потом оно чуть повернулось, и я увидела суставы. Их было слишком много: руки сгибались в нескольких местах, и не там, где сгибаются человеческие руки. За спиной торчали две складчатые конструкции, и я не сразу поняла, что это крылья. Они были сложены неправильно, одна сторона выше другой, а тонкие перепонки свисали вниз, как ткань с порванного зонта.

Старик поднял руку.

Он улыбался.

По щекам текли слёзы, но улыбка была такой спокойной и счастливой, словно к нему наконец вернулся человек, которого он ждал весь вечер.

— А я думал, ты не придёшь, — сказал он.

Существо опустило голову ещё ниже.

Что-то ответило ему.

Я не разобрала слов. Да и не была уверена, что это вообще были слова. Звук походил на тихое бормотание, но в нём слышалось несколько голосов сразу, словно кто-то пытался говорить из разных концов длинной пустой трубы.

У меня пересохло во рту.

Старик продолжал смотреть на него. Его пальцы чуть шевелились над одеялом, словно он хотел прикоснуться к тому, кто стоял рядом.

Потом существо повернуло голову. Сначала повернулось лицо, шея осталась неподвижной, и только через мгновение вслед за лицом медленно двинулось всё остальное.

Я должна была уйти. Надо было отступить, развернуться и вернуться в свою палату, не смотреть и не пытаться рассмотреть. Но ноги не двигались.

Лицо у него оказалось почти человеческим. Бледная кожа, острые скулы, узкий подбородок. Над высоким лбом торчали два коротких чёрных рога, терявшихся в беспорядке густых волос. Несколько тёмных прядей падали на глаза, но даже сквозь них я увидела их цвет — густой, неестественный фиолетовый, будто в глубине зрачков тлел чужой огонь.

Оно смотрело прямо на меня.

Губы медленно растянулись в улыбке. Слишком широкой, слишком уверенной. Между ними показались острые, неровные зубы. И чем дольше оно улыбалось, тем отчётливее я понимала, что передо мной лишь нечто, научившееся носить человеческое лицо.

— Ты меня видишь.

Оно произнесло это спокойно, вежливо, даже доброжелательно, как говорит человек, неожиданно встретивший знакомого в незнакомом месте.

Я закричала.

Крик вышел коротким и резким. Существо выпрямилось, и его голова ударилась о потолок. Раздался глухой звук.

Я отшатнулась, едва не упав на спину.

Из-за поворота коридора уже бежали люди. Щёлкнул выключатель, и свет загорелся сразу во всём отделении.

Медсестра схватила меня за плечи.

— Что случилось? Что с вами?

Я не могла ответить. Смотрела мимо неё, в открытую дверь палаты напротив.

Вторая медсестра подбежала к старику, потом позвала кого-то из врачей. Внутри запищал аппарат.

— Там кто-то есть, — наконец выговорила я. — Там, у него.

— Где?

Я показала рукой.

В палате напротив горел свет.

Старик лежал на спине, его лицо было повёрнуто к потолку. Он тяжело дышал, с присвистом. Одеяло лежало на груди, капельница стояла на прежнем месте. На тумбочке по-прежнему лежал сложенный платок.

Между кроватью и стеной не поместился бы даже ребёнок.

Медсестра посмотрела на меня, потом на палату.

— Кто там был? — спросила она.

— Не знаю.

— Вам стало плохо?

Я покачала головой.

— Я видела… Там стояло что-то.

Она взяла меня за локоть.

— Пойдёмте. Вам нужно прилечь.

— Но оно…

— Сейчас посмотрим. Только успокойтесь.

Я ещё раз посмотрела в палату.

Старик не шевелился. Его глаза были закрыты.

Мне дали таблетку и стакан воды. Я выпила, хотя не знала, что именно мне дали. Потом меня довели до койки, помогли лечь и накрыли одеялом.

Медсестра поправила подушку.

— Постарайтесь поспать. Вы перенервничали за день.

— Он умрёт? — спросила я.

Она задержала руку на краю одеяла.

— Кто?

— Старик. В палате напротив.

Медсестра посмотрела на дверь.

— Состояние у него тяжёлое.

— Он умрёт?

Она помолчала.

— Не сегодня, — сказала она. — А сейчас спите. Вам самой нужен отдых.

Она ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Я лежала и смотрела в потолок. Над шкафом шла тонкая трещина, она изгибалась и расходилась в стороны, как река на карте. Я следила за ней, пока не заболела голова, и закрыла глаза. Улыбка никуда не делась.

Больше всего меня пугало не то, что оно стояло над стариком.

Не его лицо, не длинные руки и даже не крылья, сложенные так, словно их никогда не должны были складывать.

Меня пугало, что оно меня увидело.

Глава 3 Тот, кто приходит

Старик умер в пять утра.

Я узнала об этом не от медсестры. В шесть, когда в палате зажгли свет и начали измерять температуру, дверь в палату напротив стояла открытой. Койка у стены была застелена, а на тумбочке не осталось ничего, кроме бумажного стаканчика.

— В пять, — сказала женщина у двери, ни к кому не обращаясь. — Тихо. Я слышала, как они ходили.

Она произнесла это так, как говорят о погоде, и я поняла, что для неё это и была погода.

Я лежала и смотрела на застеленную койку. Мне хотелось спросить, было ли что-нибудь в палате в пять утра, кроме старика и медсестёр. Но спрашивать было не у кого, а если бы и было у кого, я бы всё равно не спросила.

За завтраком я всё-таки решилась.

— Он был один? — спросила я женщину. — Когда умер.

— Один, — ответила она. — А что?

— Ничего.

Больше я об этом не говорила. Я вообще перестала рассказывать о том, что видела. Через два дня я сама уже не была уверена, что всё произошло именно так. В больнице всё устроено так, что человеку с воображением тут не место: каждые три часа измеряют температуру, в семь тридцать приносят завтрак, в девять обход, в девять тридцать капельница, в двенадцать обед. Расписание было плотнее, чем у меня в апреле, и в нём не оставалось даже маленькой щели, куда можно было бы просунуть страх.

Врач сказал мне то же, что и мать, только другими словами и без пауз.

— Заболевание крови, — произнёс он, глядя в карточку. — Злокачественное. Есть варианты лечения. Начнём с самого щадящего.

— Сколько мне осталось?

— Мы не называем цифры. Каждый случай индивидуален.

— Сколько?

Он посмотрел на меня, потом на дверь, словно проверял, закрыта ли она.

— При благоприятном течении — год. Может быть, полтора. С лечением дольше.

— А без лечения?

— Зачем вам знать, что будет без лечения?

— Мне нужно знать.

Он помолчал.

— Около года, — сказал он наконец. — Но вы начнёте лечение, и это не обсуждается.

Мне стало легче. Не знаю почему. Наверное, то, что имеет название и срок, уже не так пугает, как то, чего нельзя ни назвать, ни измерить. Год — это двенадцать месяцев. Двенадцать раз по тридцать дней. Если считать по дням, получается очень много, и в этих днях ещё можно было жить.

Мать приехала в субботу, как обещала, и привезла ещё один пакет. О переезде домой она больше не заговаривала. Только расспрашивала врача о лекарствах и записывала всё в блокнот, который купила в киоске на станции.

— Ты ешь? — спросила она.

— Ем.

— Спишь?

— Сплю.

Она ушла, а в понедельник меня выписали. Мне выдали бумаги, расписание приёмов и коробку таблеток, от которых меня тошнило весь первый день.

В комнату я вернулась вечером. Всё пахло по-прежнему: старым деревом и табаком. За окном проходил поезд, стакан на подоконнике дрожал от его грохота. Ничего не изменилось, кроме того, что в блокноте на странице с планом появилась вторая страница — с расписанием анализов.

Я легла на футон и проспала до утра. Во сне ничего не было.

Работать мне разрешили, но меньше. Управляющий посмотрел на справку, вернул её и поставил меня на три смены в неделю вместо пяти.

— Не геройствуй, — сказал он. — Мне тут полиция не нужна.

Таблетки я принимала в восемь вечера, перед сменой. Первые две недели после них было такое чувство, будто меня вывернули наизнанку и повесили сушиться. Потом стало легче. Я научилась есть до таблеток и не есть после, перестала нюхать курицу, которую жарили в комбини, и старалась не думать о том, что происходит у меня внутри, как о чём-то, что происходит со мной.

На семинаре я пропустила две недели. На третью пришла с опозданием. Сёта уже сидел на моём месте, но, увидев меня, встал и пересел на своё, будто ничего не произошло.

После занятия он догнал меня на лестнице и протянул тетрадь.

— Тут всё, что было, — сказал он. — Я записывал.

— Спасибо.

Он помедлил.

— Ты болеешь?

Я могла сказать «да». Это было бы правдой, но ничего бы не объяснило.

— Обследование, — ответила я. — В больнице лежала неделю. Ничего страшного.

Он кивнул. По его лицу было видно, что он не поверил ни одному слову, но спрашивать дальше не собирается.

Это было лучшее, что кто-то сделал для меня за последний месяц.

Первое, что я заметила, была тень на платформе.

Ехала домой с ночной смены, было около половины седьмого утра. В вагоне ехало человек десять, и, когда поезд проходил станцию, я увидела на платформе высокую фигуру. Состав двигался быстро, стекло отражало моё лицо, и в этом отражении, прямо за моей головой, стояло что-то длинное и неподвижное.

Обернулась. За мной сидел мужчина с сумкой и спал.

Второй раз я увидела его у переезда. Шла домой, звенел звонок, шлагбаум был опущен. По ту сторону путей, возле автомата с напитками, кто-то стоял и смотрел в мою сторону. Я не стала присматриваться. Просто ждала, глядя на красный сигнал, пока не прошёл поезд. Когда шлагбаум поднялся, там уже никого не было.

В третий раз я заметила его в стекле комбини, около трёх часов ночи. Между полкой с бэнто и полкой с лапшой отражалось нечто неполное: плечо, часть головы и рука. Слишком длинная, она свисала ниже, чем должна была.

Я вышла на улицу. Было тепло, пахло дождём, который всё никак не начинался. Напротив магазина, под фонарём, у ограды стоял он.

На этот раз он не прятался. Стоял и смотрел на меня так, будто я была автобусом, который идёт не туда, куда нужно, но почему-то всё равно притягивает взгляд.

Вернулась в магазин и закрыла дверь на замок, хотя не имела права этого делать. До шести утра простояла за кассой, глядя на улицу. Когда пришла сменщица, его уже не было. Он исчез раньше, чем я успела придумать, что ей сказать.

Через три дня я увидела его при свете.

Был вторник. Я шла на семинар и остановилась на переходе у станции, где всегда скапливалась половина района. Горел красный, рядом гудел грузовик. Когда пешеходам загорелся зелёный, из-за угла выехал велосипедист.

Он ехал быстро и не смотрел по сторонам. Грузовик тронулся одновременно с ним. Я успела увидеть, как парень в жёлтом дождевике повернул голову на звук.

Дальше всё произошло очень быстро и очень тихо.

Тормоза, короткий стук, звук, который я потом слышала во сне, хотя так и не смогла бы его описать.

Люди закричали не сразу. Сначала все стояли и смотрели. Потом кто-то побежал, женщина рядом со мной закрыла рот рукой, школьница подняла телефон, и её подруга дёрнула её за рукав.

Я тоже стояла и смотрела.

Парень лежал на асфальте. Нога была вывернута в ту сторону, в которую ноги не выворачиваются. Рядом валялся пластиковый ящик с крышкой, из него высыпались коробки с едой. Одна из них, разорванная, стояла прямо, словно кто-то специально поставил её на асфальт.

А в стороне от всех, там, где ничего не было, стоял он.

Я узнала его сразу, хотя до этого видела только тень и отражения. Очень высокий, он стоял согнувшись, будто вошёл в помещение с низкой дверью. Руки висели вдоль тела и заканчивались ниже колен. Люди обходили место, где он находился. Никто на него не смотрел, никто не задевал, словно он был фонарным столбом: его здесь просто не существовало.

Я смотрела на него и ждала, что он посмотрит на меня.

Но он не смотрел. Он смотрел на парня.

Тот ещё дышал. Я видела, как под мокрым дождевиком поднимается и опускается его грудь. Рядом женщина повторяла:

— Вызвали, вызвали.

Кто-то уже звонил, кто-то кричал в трубку адрес.

Потом парень перестал кричать.

Его лицо изменилось. Я видела такие лица только в кино и всегда думала, что актёры просто хорошо играют. Страх словно стёрли с него тряпкой. На его месте появилось спокойствие, и парень улыбнулся. Его губы шевельнулись, будто он что-то сказал.

Он смотрел не на асфальт и не на небо. Он смотрел туда, где стояло существо.

Тот опустился рядом с ним на корточки. Я увидела это совершенно отчётливо, и меня замутило. Существо наклонилось к парню и что-то сказало. Тот послушно повернул голову и снова улыбнулся.

Стояла в двадцати шагах и не могла отвести глаз. Вокруг плакала женщина, кто-то кричал в телефон, грузовик стоял с открытой дверью, а я смотрела на существо, которое держало за руку умирающего.

И понимала: вот оно. То, чего никто, кроме меня, не видит.

Скорая приехала через семь минут. К тому времени парень уже не дышал. Медик выскочил из кабины, поставил сумку на асфальт и подошёл к нему без спешки.

Существо поднялось.

Оно выпрямилось во весь рост, и теперь стало видно, насколько оно высокое. Голова казалась слишком большой для человеческого тела, а улыбка, когда оно повернулось ко мне, оказалась непомерно широкой.

Оно смотрело на меня.

Я смотрела на него.

Люди вокруг расходились. Кто-то снимал происходящее, кто-то объяснял дорогу, медики доставали носилки. Никто не обращал внимания на то, что между нами было двадцать шагов и ни одного звука.

Оно пошло.

Не ко мне. В переулок между домом с аптекой и домом с риэлтерской конторой. Шло тем неторопливым шагом, каким ходят люди, у которых впереди много времени.

Я пошла за ним.

Догнала его в переулке. Там стояла низкая ограда, за которой росли гортензии — синие и лиловые, мокрые от дождя, который всё-таки начался.

Существо стояло у ограды и смотрело на цветы, наклонив голову набок. Так смотрят на что-то, что нравится, но непонятно чем.

— Эй, — сказала я.

Он обернулся.

Вблизи он оказался ещё хуже, чем в больничном коридоре. Там я видела его сквозь щель в двери и успела разглядеть только лицо. Здесь, под фонарём, стало видно остальное: руки были длиннее, чем нужно, и суставов в них было больше, чем у людей. За спиной топорщились крылья, сложенные так, будто их складывал тот, кто ни разу не видел птицу.

Лицо при этом оставалось почти человеческим: бледная кожа, острые скулы, тёмные волосы, из которых торчали два коротких рога. Глаза были фиолетовыми, ярче, чем бывают у живых людей.

От него пахло не дурно и не хорошо, а сухо. Так пахнет шкаф с бельём, который давно не открывали.

— Ты меня видишь, — сказал он. — Я это уже понял. Не надо кричать второй раз.

— Кто ты?

— А ты кто?

— Я тебя спрашиваю.

— И я тебя, — с интересом ответил он. — Ты первая за очень долгое время, кто меня спрашивает. Обычно сразу начинают просить.

Он достал из кармана примятый белый комок, посмотрел на него и положил в рот.

— Это маршмэллоу, — пояснил он, будто я спросила. — Вкуса не чувствую, но оно исчезает.

Я стояла и смотрела на него. В голове было пусто, как в кассе после инкассации. Я готовилась к чему угодно: к угрозам, имени, объяснению. Но никак не к тому, что существо будет жевать маршмэллоу у гортензий.

— Ты был там, — сказала я. — У старика в больнице. И на переходе.

— Был.

— Ты его убил?

Он посмотрел на меня так, будто я спросила, не он ли уронил луну.

— Нет. Я не убиваю и не выбираю. Я прихожу, когда время вышло. Прийти вовремя — это всё, что я умею. И, между нами, не такое уж большое умение.

— Тогда зачем ты там стоял?

— Чтобы он не был один, — сказал он. — Люди очень боятся быть одни в конце. Я не понимаю почему, но это так. И я научился это уважать.

— Он тебя видел?

— Он видел жену. Она умерла, а он всё равно её ждал. Люди всегда видят то, что им нужно, а не то, что есть.

Он произнёс это без злобы. Он вообще говорил без злобы — ровно и спокойно, как человек, который очень давно ни с кем не спорил, потому что спорить ему было не с кем.

Вдруг поняла, что разговариваю с ним уже пятую минуту. В переулке стало совсем тихо. Даже дождь словно перестал шуметь, и я слышала, как капли падают на листья гортензий.

— А я? — спросила я. — Почему я вижу тебя?

Он помолчал.

— Не знаю, — ответил наконец. — Раньше такого не было.

— То есть я ненормальная?

— Не думаю. Ненормальные видят другое. Ты видишь меня, и это, скорее, значит, что с тобой всё в порядке.

Он посмотрел на гортензии, потом поднял голову к небу.

— У тебя ещё что-то есть? — спросил он. — Если нет, я пойду. У меня работа.

— Есть, — сказала я. — За мной ты тоже придёшь?

— Да.

— Когда?

Он посмотрел на меня, будто сверился с часами.

— В мае.

— Какого года?

— Следующего.

Он сказал это спокойно, без сочувствия и без злорадства, словно называл номер платформы.

— Это меньше года.

— Да, — сказал он. — Меньше года.