Поцелуй с невидимкой

Глава 1. Мы скучаем.

Страницы пахли сыростью. И обложки. И мой матрас, на котором я лежу, когда читаю — тоже. Да и сама я, наверное, вся уже сыростью пропахла, что и неудивительно: безвылазно сижу на этой отвратительной даче уже две недели, а предки, кажется, ещё и не начали скучать по городу. Кстати, забавное слово — "дача". Звучит так, как будто это какое-то шикарное место, куда ездят отдыхать, а на самом деле — клочок земли (пятнадцать шагов вдоль и двадцать поперёк) с малюсеньким фанерным домиком без туалета. И ездят сюда, разумеется, чтобы работать. Ну, в смысле мои родители. А я езжу в сад, чтоб скучать. С самого рождения. Каждый год. На всё лето. Потому что кто меня особенно спрашивать-то будет?

Час назад меня пытались заставить полоть морковку, поэтому пришлось срочно вспомнить о книжке из школьной программы на лето и смыться на чердак в своё "гнездо". Здесь хорошо. Чердак это, пожалуй, самое сносное место на даче: тебе всех видно и всех слышно, а вот тебя — никому или почти никому. В самый раз если достали и хочется побыть одной. Темновато тут, конечно, даже с лампочкой... Зато ведь и не жарко. Да и во время дождя сидеть на чердаке — самое то: слушать, как капли по крыше барабанят, на матрасике полёживать, книжечкой какой-нибудь наслаждаться... Но это всё ерунда. Главное сокровище чердака — старые журналы! Здесь их штук двести, не меньше: "Огонёк", "Вокруг света", "Наука и жизнь", "Новый мир"... Всем по двадцать-тридцать лет — с ума сойти! Если честно, я не особенно понимаю, что там написано; да и сильно-то не вчитываюсь. Просто нравится иногда полистать эти древности, картинки, фотографии порассматривать, ну может, проглядеть статью-другую, если есть что покороче...

Впрочем, на этот раз на меня навалилась такая скукотища, что даже журналы не помогали. Клубнику за сегодняшний день я успела проверить уже два раза: гнусные ягоды решительно отказывались краснеть. От чтения классики жутко хотелось спать. На болоте с утра я уже побывала: делать там в одиночку было нечего. Все более-менее нормальные ребята как назло уехали в город. А главное, не было Вальки, моей лучшей подруги. Тусим мы с ней с самого рождения, наверно. Но только в летний период, когда в саду. Живём-то ведь в разных концах города. А здесь — соседки. Валька старше на год, больше в жизни разбирается, поэтому с ней классно. Маленькая, кругленькая, крепенькая, с короткой стрижкой — иногда она напоминает мне грибок на ножках, этакий боровичок. Другая девчонка, наверное, вся бы извелась с такой внешностью — а моей Вальке хоть бы хны! Даже не представляю, что она могла бы выглядеть по-другому. И всякие развлечения придумывать — это она тоже мастер. Хотя, конечно, иногда и с Валькой бывает скучно. Но скучать вдвоём это как-то всё-таки веселее.

Согнувшись в три погибели, постаравшись ни стукнуться головой о балку, ни ступить ногой в открытый люк, перешагнув через какую-то выложенную для просушки траву и отмахнувшись от болтавшихся перед носом банных веников, я пробралась на другой конец чердака и открыла шпингалет, державший старую, рассохшуюся деревянную дверь. В тысяча девятьсот мохнатом году мои предки, выбирая модель садовой избушки, остановились на той, что с балконом. А вот сделать перильца для торчащего из-под крыши прямоугольного языка так и не удосужились. Выходить на такой "балкон", разумеется, опасно, поэтому мне не особо разрешено. Хотя я, конечно, всё равно выхожу: лучшего, чем этот язык, места для обозрения своего и соседних участков пока еще не изобрели.

На первый толчок балконная дверь не отреагировала, после второго отвратительно заскрипела, третьему поддалась. Покрытая жестью поверхность языка, конечно, раскалена, поэтому, прежде, чем ступать на неё, следует надеть тапки. Держаться здесь можно за крышу, куски выступающей кровли. И вот — замечательно! — все сады как на ладони.

Бетонная площадка вокруг колодца с жёлтой водой; две стеклянные теплицы; скучно-ровные, словно линейки в тетради по русскому, грядки, разгороженные полосками рубероида; кубический, выкрашенный зелёной краской, бак для нагрева воды. По периметру вокруг всего этого хозяйства — ягодные кусты. Мама, присев, ковыряется в грядке. Терпеть не могу такую работу: мало того, что скучно, так еще то сядешь на что-нибудь мокрое, то муравьишка противный за попу укусит... Так, папа, в теплице. Обрывает лишние ветки у помидоров. Этим я тоже не охотница заниматься: руки тут же зеленеют и не отмываются.

Если смотреть прямо, то дальше, за межой, участок Ёлкиных — здоровенной толстой тётки и мелкого, хиленького мужичка. Сейчас их не видно, видимо, сидят в домике, прячутся от жары. Вечером они, наверно, ненадолго выйдут, чтобы побродить среди бурьяна, поругаться и выгулять своего ненаглядного кота Ваську.

Ещё дальше, за Ёлкиными, участок каких-то странных людей, с которыми я не знакома. С утра до вечера (с незначительными перерывами) оттуда слышится писклявый старушачий голос: "Кири-и-ил! Кири-и-и-и-и-ил!". Уж не знаю, что это за Кирилл такой, но, по-видимому, весь сад его ненавидит.

За Кириллом, у самых ворот домик сторожа. Возле домика будка с Шариком. Он охраняет весь сад, и весь сад носит ему объедки. Ну, или если после стола остаётся что-нибудь невкусное, испорченное. Однажды, когда в город завезли партию пахнущих не пойми чем американских окорочков, у Шарика было несварение желудка, и сторож бегал за четыре километра, до ближайшей станции, чтобы вызвать ему звериную "Скорую помощь".

Что же, посмотрим теперь налево. Прямо за нашим участком проходит широкая дорога. Можно даже сказать, площадь. Здесь грузовики вечно сваливают всякое хозяйство, купленное садоводами: то песок, то щебёнку, то дрова, то всякие стройматериалы. В прошлом году прямо под окнами нашей теплицы стояли три огромные кучи земли, и мы с Валькой перепрыгивали с одной на другую. В горе опилок, привезённой в позапрошлом году, закопали моего пластмассового пупса: так и не нашли, кстати. А самое интересное случилось три года назад: Ёлкины заказали тогда сто кило навоза, и Максим, который живёт наискосок от нас, как раз возле этой "площади"... Впрочем, это длинная история.

Сейчас на площади лежат чьи-то брёвна, и их облюбовала местная шпана: некий великовозрастный лоботряс Дэн, уже закончивший школу, и его дружки. Судя по разговорам, всех их зовут Серыми. Особенно любят эти Серые собираться на брёвнах по вечерам: играют в карты, матерятся и кидают камни в наш бак, попадая, разумеется, по теплице... Ой, а что это за штуковина возле брёвен? Вчера её не было. Большая, серебристая, похожа на что-то космическое. НЛО, что ли, решило приземлиться в нашем саду? Напоминает большой кубический кувшин, лежащий на боку... Оно, наверное, и громыхало сегодня утром! А, да ведь это же, наверно, "яма" Степана Петровича! Ну, точно. Уже целую неделю все судачат о том, что наш лысый сосед купил "яму" и её вот-вот должны привезти. Закопает Петрович этот кувшин у себя на участке, а по горлышку будет вниз лазить и картошку свою на зиму складывать. Интересно, каково там внутри? Надо обязательно обследовать, и в самое ближайшее время!

Куда же провалилась моя Валька? Я знала, что их семейство должно было приехать этим утром и даже уже видела стоящую на участке машину. Но где же подруга? Обычно Валька сама заявляется ко мне в гости, как только прибудет в сад. Неужели осталась в городе?! Быть не может, это совершенно не в её духе... Может быть, заболела? Я повернулась направо, к её участку. Яблоки, сливы, пионы, дельфиниум, маки, фиалки, хризантемы, розы, розы, розы... Какая-то дамочка в шезлонге: наверное, Валькина тётя или одна из многочисленных родственниц. Валькин дед в стоптанных трениках и с голым, вывалившимся из штанов пузом, тяжело спускается с крыльца. А это чья попа в рваных джинсах возвышается над кустами земляники? Да это же сама Валька!

Ура-а-а!

Я нырнула обратно на чердак, заперла дверь, прошмыгнула мимо балок, вязанок и веников и полезла вниз, пытаясь не наступить ногой ни в одну из наставленных на лестницу тарелок и кастрюль.

Кажется, жизнь начинает налаживаться!

***

Первым делом мы с Валькой залезли в "яму". Оказалось там довольно неуютно: гулко, жёстко и темно. Несмотря на проникающие через "горлышко" жидкие лучи света, мы едва различали друг друга.

— Будь тут посветлее, можно было бы всякого хлама натащить, домик устроить или секретный штаб, — размечталась я.

— Держи карман шире! — ответила Валька. — Какой секретный штаб, если тут до вечера наверняка все садовые ребята побывают не по разу!?

— А всё равно, — не унималась я. — Хороший был бы домик...

— Придёшь сюда ночевать, если с предками поссоришься, — деловито посоветовала Валька. — С матрасом и фонариком.

Делать в "яме" было нечего, и очень скоро сидеть в ней нам надоело. Валька предложила пройтись по саду. В течение следующего часа мы вальяжно, по три раза кряду прошлись по каждой из пяти улиц посёлка, неторопливо беседуя о наболевшем.

— У вас как девки в классе, с парнями гуляют? — спросила подруга.

— Дерутся в основном. А у вас?

— У нас больше болтают. У меня, дескать, три парня уже было, у меня четыре, у меня пять... Врут, конечно.

— Может, правда?

— Да уж как же! Что-то я ни одного пока не видела.

— А меня это вообще всё не интересует! — заявила я. — Любовь это вся, сюси-пуси... Я и замуж-то не собираюсь. Если только так жить с кем-нибудь... без свадьбы... А лучше совсем без парней, независимой девушкой быть, карьеру делать...

— С чего это ты вдруг? — удивилась Валька.

— Ну сейчас так все, это же модно, — не раздумывая, ответила я. — По телевизору говорили.

— Слушай больше всякой всячины! — буркнула Валька. — Маленькая ты ещё девочка. И не влюблялась, поди, ни разу.

— Влюблялась! В Диму Билана, я же тебе рассказывала!

Валька махнула рукой. Видимо, она имела в виду любовь к настоящим парням, а не тем, которые в телевизоре. На мой вопрос о том, влюблялась ли она, Валька многозначительно закатила глаза, а потом решила сменить тему.

— Как ты думаешь, что лучше — Армани или Диор?

— Думаешь, я их носила? Смеёшься ты, что ли?

— Я тоже не носила и вряд ли когда-нибудь буду, — философски отозвалась подруга. — Но всё-таки интересно знать, что же лучше?..

— Глупости! Скажи-ка лучше вот что: ты почему так долго не показывалась? Я уж думала, болеешь или в городе осталась!

— Да представляешь, только выгрузилась, как сразу же погнали картошку окучивать! Бабушка на деда напустилась, мол, середина июля, у нас до сих пор не это самое... Перед людьми стыдно и всё такое... В общем, дед пошёл и меня с ним до кучи запрягли. Так всё утро с картошкой и провозилась.

Обойдя сад в четвертый раз, мы поняли, что выучили наизусть и расположение чахлых огурцов в парнике Тимофеевых, и каждый сантиметр старой ванны, выставленной для чего-то на участке у Петровича и номер древнего "Москвича", в котором с самого утра ковырялся дядя Гоша. Одним словом, снова стало скучно.

Сначала Валя предложила пойти подразнить тимофеевских мальчишек, с которыми в прошлом году у нас была прекрасная войнушка с применением водяных пистолетов, но пацаны сказали, что они уже большие, и с девчонками играть не собираются. Поэтому мы только немножко покидались в них грязью и ушли. Потом решили посидеть на брёвнах и подоставать смешного толстого парня лет десяти, катавшегося на велике одетым в белые шорты. Каждый раз, как он проезжал мимо, Валька отпускала комплименты по поводу его стильного наряда, а потом и насчёт лица, которое раз от раза становилось всё более красным. Наконец, парень исчез, а через двадцать минут мы увидели его в других, менее приметных шортах и засмеялись так громко, как только могли, в надежде окончательно доконать. Впрочем, и эта игра оказалась не особенно интересной. Слабым развлечением стали также возня с Шариком, поедание Ёлкинской малины и собирание шишек за воротами на случай возможного (хотя и маловероятного) приобретения самовара в скором будущем.

После обеда нам повезло: глупый мальчишка Максим (тот самый, что живёт наискосок от меня) облил нас из шланга. В результате произошла замечательная перебранка с обзыванием, высовыванием языков, дразнилками и прочими приятными вещами. К сожалению, скоро появился Максимов старший брат Андрей и велел ему идти в дом, а перед нами даже галантно извинился. Извинения мы приняли с видом обиженных придворных дам. Конечно, Андрей парень классный, намного лучше своего сопливого братишки: и красивый, и серьёзный, и воспитанный, а главное — уже 16 лет. Но тут он явился не очень-то кстати. Пришлось нам искать других развлечений.

— Может, сходим, почитаем объявления на воротах? — предложила Валентина.

Мы без особых надежд поплелись к дому сторожа. Мощные железные ворота, заграждающие въезд в дачный посёлок, были, как всегда, увешаны бумажками. В них предлагалось купить торф, навоз и щебёнку в такой-то конторе, совершенно бесплатно взять очаровательного котёнка, приученного к лотку, сдать по сто рублей на новый столб для проводов и явиться на собрание послезавтра в десять.

— Смотри, про Дэна пишут! — Валька ткнула пальцем в объявление, где значилось:

"Дорогие господа садоводы!!!!!! Когда же вы будете следить за своими детьми вечно сидят на брёвнах заняться им нечем в наше время БАМ строили мат стоит на весь сад хамят объедание смородины на участках за что платим сторожу окурки брошенные у меня малолетняя внучка прошу принять меры иначе уже голова болит!!!"

"И хвост отваливается" — приписали мы после последней фразы. Затем переправили все номера участков в вывешенном списке должников за электричество, под которым значилось: "Стыд и позор! Как вы смотрите людям в лицо, не проведя осуществление оплаты денег за второй квартал?!" Я бы сквозь землю провалился. Ваш председатель.". С идеей добавить фразу "Ну и провались ты" нас уже кто-то опередил.

— Может, напишем своё объявление? Какое-нибудь? А? Прикольно получится! — вдруг пришла мысль ко мне в голову.

— Это идея! Погнали ко мне сочинять!

Мы примчались к Вальке в домик, вырвали лист из прошлогодней тетради по физике, достали фломастеры. Начали думать. Сначала решили написать, что правительство запретило выращивать капусту, поэтому до 13 часов воскресенья всем надлежит вырвать и выбросить этот незаконный овощ. Потом хотели выразить возмущение неограниченным ввозом в сад брюзгливых стариков с последующим их выгулом. Затем я предложила написать что-нибудь про Максима: очень уж он глупый и смешной. Совсем было, собравшись дать от его имени объяву о продаже яблочных огрызков и поношенных носков, мы в конце концов остановились на коротком, но красивом варианте: "Куплю мозги! Срочно. Максим". Ну, и номер участка.

Объявление заняло своё место на воротах, а мы принялись ждать реакции его главного героя. Минуло несколько часов. Макс, как назло, идти к воротам даже и не думал. Объявление так и не попалось на глаза никому из ребят. А может, никто, кроме нас, вообще не читает эти надписи? Вдруг шедевр про мозги так навечно и останется неоценённым? Устав ждать, мы решили поторопить события: наковыряли мозгов из селёдочной головы, завернули их в бумажку и отправились к Максиму: мол, по объявлению.

— Макс! — крикнула Валька.

— Макс! — крикнула я.

— Ма-а-а-акс! Выходи!

Ноль реакции. Совершенно пустой участок. Никакого движения, разве только прохладный вечерний ветерок колышет разросшуюся свекольную ботву. Даже из окна к нам никто не выглянул.

Зато из-за угла — и кто только звал её сюда? — неожиданно нарисовалась Катька. Едва увидев её мерзкую улыбочку, я сразу же поняла, что настроение будет испорчено до самого завтрашнего утра.

Катька — самое отвратительное существо в нашем саду. Во-первых, ржёт как лошадь и плюётся как верблюд. Во-вторых, на всяких шмотках и барахле помешана: только и рассуждает целыми днями, у кого машина есть, у кого нет, кто в каких тряпках, у кого какой мобильник... Ну, в-третьих, она просто дура жуткая.

Приехала эта Катька в наш сад год назад: ее предки купили участок в конце нашей улицы. Помню, тогда тоже скучно мне было: холодно, не искупаешься, ягоды еще не созрели, Валька снова в город укатила.. Иду я по улице, значит, и тут вижу: прыгает через резиночку какая-то девица незнакомая, обесцвеченной гривой с чёрными отросшими корнями помахивает. Дай, думаю, познакомлюсь! Подошла, спросила, как зовут. И тут она мне: "Скажи "клей"!". "Ну, клей", — говорю я. А Катька с торжествующим таким видом и отвечает: "Выпей баночку соплей! А скажи "птица"!". "Наверняка на этот раз она срифмует про трусы, — решила я. — "Снимай трусы, иди жениться"". Из любопытства я выполнила ее просьбу — и Катька, разумеется, выдала именно то, что от неё и ожидалось. А потом громко заржала, разинув рот так широко, что из него вывалилась и упала прямо на пыльную дорогу маленькая розовая жвачка. Катька увидела, что ей больше нечем громко чавкать, видимо, расстроилась и решила, что это я виновата в её невосполнимой потере. А уж узнав от меня всю правду о своих умственных способностях, она разоралась так, что на соседнем участке чуть окна все в теплице не повылетали. С тех пор мы с Катькой не дружим. Хотя если уж быть честной, то иногда, если бывает совсем скучно, вместе ходим купаться: это случается тогда, когда все в городе, и ни мне, ни ей не с кем больше тусоваться. Во всё остальное время Каться издевается над нами и старается подстроить какую-нибудь гадость: вот и сейчас, похоже, нацелилась сделать то же самое.

— А чего это вы тут стоите-орёте? — спросила Катька, как обычно, причавкивая и прищёлкивая спрятанной в глубине зубастой пасти жвачкой. — Зачем это вам Макс понадобился? Интересненько. Днём к нему приставали-приставали, а теперь опять пришли! Неравнодушны вы к нему, что ли?

— Днём он первый начал, между прочим, — поспешила вставить я.

— Ну-ну, рассказывай!

— Какое твоё дело?!

— Так-так, скрытничаем! Интересненько! Явные признаки влюблённости!

— Дура ты, Катька...

— А жить будете все втроём? Типа, мусульманская семья, да? Типа, двоежёнство?

— Не ревнуй, Катюха, в мусульманской семье и четыре жены разрешается, так что и для тебя останется место, — вступила в разговор моя подруга.

Катька фыркнула.

— Меня ваш любимый Максик не интересует! За мной поприкольнее парни ухаживают! — парировала она.

— А чего ты возле его дома караулишь? — прищурившись и подбоченясь, как коварный экзаменатор, спросила Валя.

— А вы чего раскричались?

— А мы специально раскричались, чтоб тебя на чистую воду вывести. Давай, говорю, сходим к дому Макса, позовём и его и, спорим, Катька выскочит! Она же там всё время ошивается! Скажи, Надь?

— Да, — сказала я. — А так вообще мы знаем, что они уже уехали.

Катька смутилась, покраснела, как заражённый вредителем смородиновый куст, и выдавила:

— Некогда мне с вами! Ну вас нафиг!

Развернулась и пошла. Потом остановилась и зачем-то прокричала нам:

— И кстати! Макс с Андреем не уехали! Они с отцом на рыбалку пошли. И с Сергеем Сергеичем с той улицы! А у него, знаете, какая машина-то? "Вольво", серебристая, последней модели! Сто тысяч долларов стоит!

Гордая этим знанием, Катька удалилась. А мне вдруг почему-то захотелось выкинусь бумажку с запчастями от селёдки и сорвать объявление о срочной покупке.

— Ты что?! — удивилась Валька. — Это же такая здоровская задумка!

Разумеется, я тоже считала, что задумка здоровская, и уже представляла себе, как возмущённый и обескураженный Макс будет бегать и кричать: "Кто?! Кто повесил это дурацкое объявление!?" или отбиваться от многочисленных желающих продать ему недостающую часть тела... Но вот теперь почему-то представилась другая картинка.

— А вдруг он догадается, что это мы? Придёт и скажет: "Зачем это вы про меня объявления вешаете, влюбились что ли?" И потом ещё всем разболтает...

— Ты что?! — Валька замахала руками. — Ни за что он не догадается! Да если и сумеет — скажем, что не мы, всего делов-то! Кто нас видел?

— Вдруг болтать начнут...

— Как начнут так и закончат! — Валентину никогда не покидает присутствие духа. — Сколько можно тебя учить!? На все подколы насчёт влюблённости следует отвечать: "А ты, что, ревнуешь?" Действует безотказно!

Валя была права, но моё настроение так испортилось из-за Катьки, что прикол с объявлением казался уже совершенно неинтересным. Делать снова стало нечего, тем более, что Макс обещал вернуться не скоро, а Валю позвали ужинать. Я вернулась на свой участок и с горя согласилась почистить картошку. Через час после нашего расставания Валентина, уже успевшая поесть, снова прибежала ко мне. Судя по тому, что к тому времени очищены были всего три картофелины, на ужин мои предки могли рассчитывать не раньше полуночи.

— Слушай! — без предисловий начала подруга, усевшись на ящик возле ведра с очистками. — У меня возникла гениальная идея.

— Насчёт чего? — равнодушно отозвалась я.

— Насчёт того, как проучить Катьку и здорово повеселиться! Сведём их с Максом!

— В смысле?

— Напишем любовные письма! Максиму от Катьки, а ей от него! И посмотрим, что будет! А? Мысль? Ну? Что?

Я улыбнулась.

Ух, Валька! Действительно мысль ведь!

Глава 2. Три записки

— Интересно, как они отреагируют? — спрашивала я Валентину на другой день, закрывая пешеходную дверцу в больших садовых воротах, которые мы только что миновали. — Мне прямо не терпится узнать, а?

— Так мне тоже. — Валентина улыбнулась. — Вот скажи-ка, ты на месте Катьки что бы сделала?

— На месте Катьки? — я притворилась, что не понимаю, о чём речь. — На месте Катьки, то есть, если бы я была глупой, противной, всё время жующей и ржущей девчонкой... Наверно б повесилась!

— Я не про это!

— Да ну? А про что же?

— Надька, не прикидывайся дурочкой! Ну представь себе: находишь ты записку... Ну, любовную...

— От Макса?

— Предположим, что от Макса.

Я хихикнула. Какая это глупость, представлять такие вещи! Даже как-то, что ли, стыдно... перед собственной фантазией.

Ворота нашего сада скрылись из вида. Позади остался разрисованный Дэном участок забора. А вот мы прошли и то место, где однажды, в розовом детстве, я обнаружила самый-огромный-на-свете гриб-дождевик, который потом так замечательно взорвался. Слева от дороги потянулись картофельные поля: когда-то их присвоили в дополнение к основным участкам. Вот картошка, словно по линеечке рассаженная — это Тимофеевых; вот пышная и мощная, как джунгли — дяди Гоши; вот и наша — поскромнее; дальше Ёлкинская — эту еле видно в жутких дебрях сорняков. Вот Валькина, вернее, её бабушки — до сих пор не окучена... Странно, Валька говорила, что вчера... Может, я ослышалась? Впрочем, какая разница, стоит ли про это думать... Тем более, что сейчас мы проходим мимо моей любимой картошки — Степана Петровича. Хозяин кубического кувшина так боится за свой урожай, что воткнул в землю табличку с устрашающими надписями, которую поворачивает то одной, то другой стороной к дороге. Иногда, идя из сада или в сад, я загадываю желание и спрашиваю ответ у Петровичева пугала. Если там написано: "ЗА ВОРОВСТВО — ПУЛЯ!!!", тогда считаю, сбудется. Отрицательный ответ символизирует обличительная фраза, намалёванная с другой стороны доски: "Презренные воры! Обкрадываете больного старика!!!".

— И всё-таки, — не унималась подруга. — Что бы ты сделала, если бы получила такое признание?

— Что да что... — мне хотелось устроить какое-нибудь хулиганство с табличкой Петровича. Думать о "если" и глупых записках совсем никакого желания не было. — По обстоятельствам!

— Ну, например?

— Например, я пошлю его нафиг, — отрезала я.

— С тобой каши не сваришь...

— А мы не за кашей идём!

Шли мы с Валькой за дезиком. И не за просто каким-нибудь! Нужен был с запахом дыни, желательно "Фа". Для чего? А сейчас расскажу...

...С самого утра, уже радостно предвкушая грандиозные развлекательные последствия своего мероприятия, мы засели за составление любовных посланий. Предложение Валентины окончательно разделаться с её старой тетрадью по физике я отклонила: забоялась, что заметят, что записки написаны на одной бумаге с объявлением про мозги — вдруг кто-то догадался, что это мы его разместили! В результате решено было использовать полосатые странички только как черновик (в таком серьёзном деле не обойтись без черновика!), а для самих посланий взять лист импортной мелованной бумаги, случайно завалявшийся в пачке со старыми чертежами и страницу "Для заметок", вырванную из книги "Роль партийных органов в развитии верёвочной промышленности юга Нижнекамского района", обнаруженной среди древних журналов в моём логове.

— Если опасаешься, как бы не догадались, что у объявления и записок один автор, пиши ты, — сказала Валька. — Чтоб мой почерк не узнали.

Пожалуй, это была здравая мысль.

Несколько раз чуть не поругавшись и исчеркав черновик вдоль и поперёк, мы, наконец, сочинили два текста любовных посланий, которые мне предстояло перекатать на ценную историческую бумагу. Шедевр от имени Катьки был следующим:

"Максимушка! Лапусик, зайчик, котик, рыбик, пупсик! Сердце разрывается от того, что ты не рядом! Ах, ангел мой, ах, принц, свет мой ясный, касатик, соколик, неужели ты так и не заметил всех моих знаков внимания, не догадался, что сердечко моё девичье ради тебя только и бьётся? О приди ко мне, Максимушка, сахарный ты мой, медовый, пряничный, заключи меня в нежные объятия, назови своей невестою! Всё отдам за это, друг сердечный! Даже свой телефон Сони Эриксон новой модели с пятимегапиксельной камерой, кучей мелодий и видеоплейером!"

Второе послание вышло по-мужски кратким и решительным:"Катюха! Ты клёвая тёлка. Мутить со мной будешь?"

После таких писем, сами понимаете, подписей, тем более, обычных (типа "твоя Катя" или "с уважением, Максим") не может быть. Ведь в 13 лет нормальный человек не хочет, чтобы о его любви стало известно — даже если сам в ней признаётся. Послание, подписанное именем — топорная работа, очевидная подделка. Не то записка анонимная: она всегда оставляет богатые возможности для манёвров, продолжений хулиганства.

Разумеется, оставлять свои опусы полностью анонимными мы не собирались, иначе потерялся бы весь интерес. Необходимо было пометить их какими-то опознавательными знаками, символами, которые указывали бы на Катьку и Максима, причём и достаточно чётко и не слишком прозрачно. В итоге скупое мужское признание решили снабдить вложенным в конверт цветком Разбитое Сердце, предварительно подсушенным с помощью поставленного сверху горячего чайника (к сожалению, утюга на даче не было). На нашей улице Разбитое сердце выращивают только предки Макса, причём растёт оно пышно, прямо возле калитки, и привлекает общее внимание: представьте себе этакий кустик, увешанный маленькими розовыми, как домик Барби, расколотыми на две половинки сердечками, из каждого из которых торчит подобие белой сопли. Весьма романтичное зрелище!

Что касается Катьки, то последнее время она обзавелась дезодорантом с дынным запахом, который использовала в качестве духов, причём сверх всякой меры. Этим-то мы и решили воспользоваться: купить такой же "парфюм" и набрызгать записку. Хорошее развлечение стоило того, чтобы потратить пятьдесят рублей и совершить восьмикилометровую прогулку по раздолбанной дороге. Валька уверяла, что видела нужную нам вещь в одном из магазинчиков на станции: к счастью, она не ошиблась.

... Проходя ворота сада во второй раз, теперь уже в обратном направлении, мы не забыли поинтересоваться состоянием доски объявлений. К нашей фразе про хвост кто-то прибавил: "И шерсть выпадает клоками".

— Плагиаторы! — фыркнула Валька.

Объява про мозг была сорвана. На её месте висела бумажка, где значилось: "Кто это зделал??!! Убью!!!". "Сначала писать научись" — вывела Валька красной ручкой, зачеркнув "з" и поставив вместо неё "с".

После этого мы, крайне довольные своим поведением, отправились принимать пищу.

***

Вершить секретные дела надлежит под покровом ночи, а до вечера было ещё далеко. Закончив с изготовлением писем, мы с Валей решили прогуляться на болото.

"Болотом" у нас называется противопожарный пруд, слишком большой для названия лужи и недостойный именоваться озером. В сущности, это было и есть единственное место в саду, куда можно пойти. Есть, конечно, ещё лес; он начинается прямо за воротами, примыкает к картофельным полям. Но там, во-первых, комары, во-вторых, клещи, в-третьих, можно заблудиться. В общем, нас с Валей туда не пускают, поэтому пребывание в саду для нас — это каждодневные походы на болото.

Когда-то давно здесь можно было купаться. Теперь — нет. В водоёме обитало множество гадких склизких водорослей, встретиться с которыми нисколько не хотелось. К концу лета пруд полностью зарастал ряской, и делался похожим на лужок. Так что кроме рук и, может быть, иногда ног, если они становились совсем пыльными, мы здесь ничего не мочили.

Нашей с Валькой страстью была ловля разной живности в болоте. В розовом детстве мы собирали здесь улиток, мечтая об устройстве единственного в мире цирка дрессированных брюхоногих или доходной фермы для снабжения французских ресторанов. Те дни, когда удавалось обнаружить какую-нибудь лягушку под камнем, были настоящими праздниками. В прошлом году нам пришло в голову открыть сезон охоты на мальков (или головастиков?), большими стаями плававших возле берега: Вальке захотелось включить их в рацион своей кошки. Моя подруга даже подсчитала, сколько можно будет сэкономить на "Вискасе", если Муся полностью перейдёт на мальков хотя бы в течение одного лета. Сумма получилась неплохая, и Валька уже предвкушала, как станет её обладательницей. Увы, и тут нас ждало разочарование. Валькина кошка отказалась считать мальков рыбой и отнеслась к ним не с бОльшим интересом, чем к картошке или манной каше.

В этом году нам требовался новый объект охоты. Но какой? Интуинция подсказвала, что, коль скоро есть мальки в пруду, должна быть там и рыба. К сожалению, рыболовных снестей у нас не имелось, а покупать их казалось расточительстом: болото выглядело слишком уж непрезентабельно, чтобы наши затраты могли окупиться за счёт его обитателей. Думаю, в лучшем случае там, где-нибудь на середине водоёма, живёт пара малюсеньких рыбок — мужчина и женщина. В худшем — одна.

Как оказалось, Максим и Андрюха считают иначе.

— Вон там, в кустах, стоит их морда! — сообщила Валентина по приходе на болото. — Я не вру! Вчера поставили. Андрей мне сам сказал. Давай проверим!

"Мордой" в наших краях называют этакий решётчатый цилиндр с одним отверстием в торце. Рыба заплывает туда и — уж не знаю, откуда такая безмозглость — не может выбраться.

Вода в районе указанных Валей кустов была густо посыпана хлебными крошками. Вскоре мы нашли и верёвку, одним концом привязанную к дереву, а вторым уходящую под воду. Вытянуть морду оказалось нисколько не трудно. То, что внутри действительно обнаружилась рыбёшка, стало сюрпризом даже для таких смелых мечтательниц, как мы.

— Нужно ведёрко! — воскликнула Валька, у ног которой лежала клетка с бьющейся серебристой рыбкой внутри.

Я стремглав помчалась домой. По пути потеряла одну галошу, не обернулась, скинула вторую, примчалась на участок, ворвалась в сарай, схватила первое, что увидела — своё детское пластмассовое вёдрышко для игр, — кинулась обратно, понимая клубы пыли и уже предвкушая, как мы будем жарить рыбку, нацепила валявшиеся на дороге галоши, чуть не угодила под велосипед мальчишки в белых шортах... И, наконец, прибежала к пруду.

— Не торопись, — сказала Валька. — Она вырвалась.

Я подошла. Морда лежала, где лежала, но уже пустая. Валька стояла, понурив голову:

— А я-то уже предвкушала, как мы продадим её.

— Кому? — спросила я.

— Андрею с Максом.

Мы опять пошли бродить по саду.

— Какие же мы невезучие! — вырвалось у меня.

— Брось! — утешала подруга. — Поймать первую рыбку всегда самое трудное, а вторая уже сама идёт в руки. Сейчас они повалят косяком, сама увидишь!

В тот день мы несколько раз возвращались на болото и проверяли морду, но туда так никто больше и не заплыл.

— Не везёт Максу в рыбалке, — заявила Валентина и хихикнула. — Видимо, в любви повезёт!

***

Чтобы ночью незаметно смыться из дому, я заявила, что спать буду на чердаке: мне, дескать, ужасно хочется лечь именно там, на старом матрасе, брошенном на пол, — прямо всю жизнь об этом мечтала! "Операцию" назначили на час ночи. Сначала я боялась, как бы не проспать, но скоро поняла, что холод, проникающий во все щели, и стаи комаров не дадут мероприятию сорваться. В ноль часов сорок минут, замучавшись валяться на жёстком полу и отгонять кровососов, я поднялась и как могла тихо прокралась на улицу.

Валькина поношенная куртка уже белела возле нашего малинника.

— Сначала к Максу! — прошептала подруга. — Романтичное послание в бутылке! По-пиратски! Я всё сделала!

Привыкнув к темноте, я различила в Валиной руке пластмассовую тару от шампуня с бумажкой внутри.

— Зачем такие сложности? — усомнилась я. — Бросить на крыльцо и все дела.

Валя была непоколебима. С ней вообще невозможно спорить: вечно что-нибудь взбредёт в голову и всё — либо делай по-её, либо никак.

— Макс же любит море, корабли! Да и вообще, так интереснее!

— Можно подумать, ты на самом деле собираешься стать его невестой, — буркнула я.

— Не занудствуй!

— А как он, по-твоему, будет вылавливать эту бутыль из колодца?

— Какого колодца?! Мы кинем письмо в бочку!

Металлические бочки для нагрева воды и на случай пожара имелись у большинства садоводов.

— Они же на другом конце участка! — ужаснулась я. — Сколько ползти-то придётся!

— Трусишь, — констатировала Валька.

— Да не трушу я... А просто...

— Точно трусишь. Ну и ладно! Если ты такая робкая, то я сама всё сделаю!

— Не робкая я вовсе!

— Ну боишься же.

— Никто тут не боится!

— Не ори, людей разбудишь.

— Так. Давай бутылку.

— Я сама пойду.

— Давай сюда бутылку!

— А не дам!

Я вырвала бутылку из рук Вальки и полезла через забор. Разумеется, просунув руку в щель, я могла бы спокойно открыть калитку: как, кстати, и на большинстве местных участков, защищённых только хлипким шпингалетиком. Но что, если калитка заскрипела бы? Да и не ищем мы, герои, лёгких путей...

Я собиралась ползти по-пластунски, но грядки, как назло, оказались расположены не вдоль, а поперёк моей дороги. Так что пришлось наподобие зайца прыгать через каждую, потом затаиваться на дорожке, убеждаться, что опасности нет, преодолевать вторую капустную или луковую преграду, снова замирать... Ну и так далее.

"И приспичило же мне во всё это ввязаться!" — ругалась я про себя, пытаясь утешиться тем, что грядок осталось всего лишь четыре, три, две... Перепрыгнув последнюю, я облегчённо вздохнула: теперь только проползти мимо теплицы — и вот они, бочки.

В эту секунду на втором этаже дома загорелся свет.

— Эй, кто это там? — отчётливо прозвучал голос Андрея.

Спасибо его предкам, что не засадили и не забетонировали пятачок за теплицей! Я юркнула туда и бросилась на землю, словно при обстреле. Пять секунд, десять, пятнадцать... Какая-то возня шепоток в доме. Минута, другая... Самое обидное — если поймают, наверняка примут за воровку... Ещё минута... Что-то сейчас там поделывает Валентина?.. Время на холодной земле тянется бесконечно. Фигура Андрея по-прежнему виднеется в окне второго этажа. Кажется, тихо. Ну, что ты там завис?! Спать, спать пора! Хватит пялиться, нет здесь никого, тебе показалось! По-ка-за-лось! В саду никого нет! Ну просто совершенно пусто! Слушай мою мыслительную команду: выключи свет! Выключи свет! Вык...

Свет погас.

Я выждала пару минут. Потом поднялась, на цыпочках проделала несколько шагов, оставшихся до бочки, кинула бутылку и с удовлетворением услышала, как та плюхнулась в воду.

Теперь можно было возвращаться... Но не тут-то было! На этот раз свет зажёгся на крыльце. Снова бросившись на землю за теплицей, я без всякого удовольствия наблюдала нарисовавшуюся возле двери фигуру дяди Гоши, Максового папика. Приехали! Теперь не отвертеться...

— Стой, кто идёт! — прокричал папик грозно.

Я, разумеется, и не подумала выходить из укрытия. А вот внутри дома явно послышалось какое-то шевеление. Скрип дверей, потом шаги и чей-то шёпот.

— Что-о-о? — спросил папаша.

Кто-то снова зашептался. Интересно, что творится в этом доме? Вот ведь, жаль, что очень тихо, совершенно неразборчиво.

— Что ты говоришь? — снова донеслось до моих ушей, после чего из-за двери немедленно появилась рука, схватившая бессонного папашу и втянувшая его в дом.

На этот раз после выключения света я решила выждать подольше и провалялась ещё минут десять, раздумывая о том, спит ли когда-либо вообще эта семейка и не водится ли в их типовой избушке каких-нибудь привидений? Уж больно тут ночная жизнь активная, по-моему...

Валька, которой я, выбравшись со злополучного участка, поведала о своих приключениях, как ни в чём не бывало сообщила:

— Ну да, у них папаша сумасшедший! Разве ты не знаешь? Он лунатик. Днём нормальный, а ночами вечно бродит, всех боится, думает, бандиты, каждый час на улицу выскакивает...

— Что-о-о?! — изумилась я. — И ты, зная об этом, послала меня к этому психу?! Вот отлично, вот приехали, подруга называется!

— Во-первых, не к психу, а Максу записку подбросить, — ответила Валя. — А во-вторых, не послала совсем. Ты сама туда кинулась. Скажешь, что нет?

— Ты должна была удержать меня! Или... хотя бы предупредить об опасности!

— Какая ещё опасность, — Валька махнула рукой. — Ведь он же без ружья был?

— Там ещё ружьё имеется?!

— Не знаю, просто я спросила. Без ружья ведь? Ну и вот. А ты боишься. Дядя Гоша, он же сам ведь всех пугается, Надюха! Безобидный совершенно!

— Тем не менее.

— Что — "тем не менее"?

— Ты должна была предупредить меня, Валька! Ты же старше и несёшь за меня ответственность! — не унималась я.

— Ах вот как! — Валька фыркнула. — Тебя ещё и пасти надо! Девочка маленькая нашлась, ишь! Ну пожалуйста, не хочешь — не участвуй. К Катьке я одна схожу.

— Ну и пожалуйста, ну и на здоровье! — ответила я, развернулась и пошла домой.

Впрочем, через две секунды мне пришла в голову мысль, что надо всё-таки сопроводить Валентину до Катькиного дома на случай, если она попадёт в такую же историю, как я, и вынуждена будет дрожать в каких-нибудь кустах. Отведу тогда душу!

Мы вместе дотопали до Катькиного участка. Валентина признала, что затея с бутылкой оказалась не слишком удачной, и просто воткнула конверт, где лежали цветок и записка, под дверь. Как назло, тут обошлось без происшествий. Душу отвести мне не удалось, зато грела мысль о том, что завтра, когда письма обнаружатся, начнётся настоящее веселье.

Вернувшись домой, я заперла дверь, перешагнула через папину раскладушку, добралась до дивана, перелезла через маму и нырнула к ней под одеяло.

— Ну что, на чердаке-то, чай, не сладко?

Это мама. Притворюсь-ка, что не слышу, уже сплю.

— Хр! Хр! Хр-р-р-р!

***

Проснулась я от того, что кто-то бил обрезком рельсы о железные ворота. Этот импровизированный набат звучал у нас в саду раз в год и означал призыв на собрание. Родители уже встали. Я быстро села на кровати, стала искать тапочки. День обещал быть отличным.

Собрания я люблю с детства. В саду это единственное развлечение — и цирк, и телевизор, и театр одновременно. У нас же все соседи крикуны — сам Жириновский обзавидуется! И потом, когда сидишь там, ощущение такое, что участвуешь в серьёзном взрослом деле. Так что на собрание все ребята собираются. А взрослые прогуливают почему-то. Вот зануды!

Быстро натянув платье, я выскочила на крыльцо. Папа, знавший, что я ни за что не пропущу такое важное мероприятие, уже ждал меня там. Мы взяли по складному табурету, взялись за руки и двинули.

Идти было недалеко. Собрание заседало на дороге-площади возле нашего участка. На брёвнах, обычно оккупированных Серыми и Дэном, располагались теперь бабки в старых трениках и вытертых халатах. Пацаны переместились на крышу будущего погреба. Не обращая внимания на озабоченные взгляды Петровича, они прислушивались к бурчанию сидевших внизу старух:

— А я подниму вопрос, подниму обязательно! Мало того, что безобразничают, так ещё и объявление испохабили!

— Бесстыдники!

— Совсем уже всю совесть растеряли!

Председатель устанавливал складной столик, казначей возился с какими-то бумажками, которые нещадно трепал ветер, Тимофеевы выясняли, как поудобнее усесться на старом чемодане, незнакомый толстый дядька ждал начала, разместившись на пластмассовом ведёрке, перевёрнутом вверх дном, жена Петровича надувала резиновый матрас, женщина с соседней улицы успокаивала орущего младенца, которого нельзя было оставить дома, незнакомая мелочь кидалась друг в друга песком. Дядя Гоша, расположившись поблизости, дочинивал "Москвич" готовился вот-вот присоединиться к заседающим. А Ёлкины, взявшись с двух сторон, тащили целый диван. На диване восседал кот Васька.

— Не тряси его, дурак! Поаккуратней, дурак! Его же укачает, дурак! — шумела мадам Ёлкина, между делом приговаривая: — Васенька, сыночек, мы почти уже приехали!

Ёлкин кряхтел и старался как мог.

***

Сначала председатель долго и занудливо читал доклад о том, какой он хороший и как много сделал для сада. В содержание доклада и последующих речей, конечно, я не вслушивалась: намного интереснее было наблюдать за поведением бабулек и дедулек, перебивавших оратора на каждом слове.

— Безобразие! Бардак! Разве так садовое товарищество организуют?! Надо было слушать двадцать лет назад мои советы! — слышалось с одной стороны.

— Хватит вешать народу лапшу на уши! Требую немедленно рассмотреть вопрос бесконтрольного шатания подростков! — орали с другой.

Катька, как всегда благоухающая дыней за версту, и её бабушка явились с опозданием. Интересно, наше письмецо уже прочитано? Узнать бы, что сейчас творится в голове у Катьки! Ух!

Я стала наблюдать за ней. Зелёненькая кофточка и розовая юбочка — чуть попу прикрывает. Ногти, ишь, накрасила! И губы! Вид загадочный... Впрочем, у Катьки всегда загадочный вид: она обожает фразочки типа: "Ой, что я знаю, что я знаю! Никому не скажу!". Корчит из себя принцессу, врёт всё время: дескать, парень есть, а то и не один...

И всё-таки сегодня я была почти уверена, что Катька получила лже-признание, повелась и заглотила нашу с Валей приманку. Уж не знаю, почему мне так казалось. Поглядела на Катюху и спросила себя мысленно: "А может она думать о Максиме прямо в эту вот минуту?" И ответ родился сам: "Конечно, да! О ком ещё-то!" Интуиция, наверно, пробудилась. Голос внутренний.

Потом я почему-то вообще решила, что, наверное, Катька влюбилась в Максима давно и мечтает о нём целый год, даже, может быть, больше. Разве это невозможно? Нет, вполне себе реальная история! Украдкой я ещё раз покосилась на Катюху. Села рядом с папкой Максовым. Конечно, сам Максим-то на собрание не пришёл, так она к родственничку! Сытая, румяная... Цветёт вся. Почему я только раньше не догадывалась?! Ясно же: Максим — её возлюбленный!

Между тем, политические страсти разгорались. Председателя обвиняли в хищении денег и общественного насоса, взятого на хранение год назад, а теперь пропавшего бесследно. Голоса звучали всё громче, с мест вскакивали всё чаще, беспорядок усиливался...

И тут появился Максим.

Нет, разумеется, ни барабанной дробью, ни небесной музыкой его приход не сопровождался. Младенец не перестал хныкать, сидящие на "яме" пацаны всё так же грызли семечки, плюя на лысину ничего не замечающему Петровичу, зевали Тимофеевы, а Ёлкина уже минут пятнадцать что-то нежно так шептала Ваське на ухо стихи... В общем, на появление Макса никто не обратил ни малейшего внимания — кроме меня, разумеется. Я же уставилась на него как Ленин на буржуазию: читал или не читал, рад или огорошен? Даже за реакцией Катюхи проследить — и то забыла.

Вид у Макса был придурковатый, удивлённый. Верный признак, что письмо уже получено! Хотя, с другой стороны, у него всегда такой вид: растрёпанные ветром волосы, светлые брови, выросшие слишком высоко, рот вечно чуть набок — уж я и не знаю, с чего он всегда ухмыляется. Словом, дурак дураком.

И всё-таки сегодня во внешности Макса что-то не так. Обычно бледное лицо превратилось в какое-то синюшное. Замученный вид, круги под глазами. Не спал? Заболел? Может, даже поплакал? Мне всё было ясно — из-за Катьки. А уж когда Макс приземлился на противоположном от своей "суженой" конце "зала", у меня вообще отпали всякие сомнения: так и только так ведут себя влюблённые!

Я чуть было не рассмеялась, довольная своей догадливостью, но вовремя спохватилась. Что ж это такое получается? Если эти двое давно влюблены друг в друга, получается, мы с Валькой, написав им письма, не похулиганили, а сделали банальное доброе дело?! Вот здравствуйте! Вот приехали! Нет уж, так мы не договаривались, увольте! Мне почему-то стало обидно: сейчас эта парочка болванов обретёт неожиданное счастье, а мы с Валькой, такие красивые и остроумные, останемся даже без маленького развлечения! Есть вообще справедливость в этом мире!? Кстати... Кстати, а где Валька? Бабушка сидит, а самой нет. Странно, она же всегда обожала собрания, говорила, что с такими мероприятиями, как это, никаких реалити-шоу не надо... Я повертела головой в поисках подруги. Не знаю, почему, но в этот раз она и вправду отсутствовала.

Тем временем, на площади воцарилась неожиданная тишина: это председатель попросил своих критиков предложить что-нибудь дельное. После того, как он поинтересовался, нет ли желающих сменить его на ответственном посту, тишина стала ещё более глубокой: теперь можно было слышать, как жужжат пчёлы в нашем малиннике, льётся где-то из шланга вода и пыхтит грузовик вдалеке.

— Кто за то, чтобы одобрить мой отчёт?

Единогласно.

Потом обсуждали поведение Дэна, выборы нового казначея, покраску ворот, кражу умывальника у Ёлкиных, устройство водостока, снова Дэна и таинственных злоумышленников, портящих объявления первостепенной важности. А я смотрела на Максима.

Донельзя изношенные кеды. Интересно, не малы они ему? Светло-голубые рваные джинсы. Представляю, как он вырезал в них отверстия мамиными ножницами, стараясь быть модным! Жёлто-коричневая рубашка в клетку. Почему никто не скажет Максу, что в ней он похож на деревенского дурачка? Светлые нестриженые волосы... Как же мне всё-таки нравятся брюнеты!

Под конец собрания появились какие-то люди, настойчиво предлагавшие садоводам приобрести устройства для опрыскивания: "Новейшая конструкция, специальная цена, только сегодня!". Соседи, похватав свои сидения, кинулись от рекламщиков врассыпную. Только мадам Ёлкина с сидящим на плече гордым Василием долго выясняла конструктивные особенности, цену и срок службы предлагаемого товара. На мужа, тщетно пытавшегося сдвинуть диван с места, она не обращала ни малейшего внимания.

Валька появилась на "площади" тут же, как только окончилось собрание, причём появилась не со стороны своего участка, а из-за ворот. Я сразу кинулась к ней с вопросами — почему не была, где ходила, чем занималась?

— Делать мне больше нечего, только тусить на этих дурацких сборищах! — фыркнула Валька. — Да что тут вообще может быть интересного?

— Но ты же любила собрания! — удивилась я.

— Это по молодости, пока мелкая была. Больше они меня не интересуют, — резко ответила подруга.

— Так ты, что, в лес ходила?

— В лес, как же... Бабушке денег вздумалось заработать. В семь утра пришлось собирать малину, а потом на станцию тащиться продавать. Замаялась всем предлагать...

— Плохо брали? Сколько продала? Стакан-другой?

— Ведро, — сказала Валька.

— А где ж оно? — удивилась я, глядя на её пустые руки.

— С ведром и продала! До всего тебе, блин, Надька дело есть, привяжешься вечно как банный лист с какой-нибудь ерундой! Расскажи хоть, что сегодня было?

Я мгновенно перевела тему на то, что показалось мне самым интересным на собрании:

— Видела джинсы у Макса?

— Джинсы?

— Ну да! Они рваные, и явно он их сам порезал! Хи-хи! Модник-сковородник! Представь: взял так ножнички, планчик составил, наметил мелком, где отверствия... Может быть, даже раздумал и где-то зашил. Макс с иголкой! Прикольно, ага?

— В чём прикол-то?

Я удивилась. Неужели у Вальки за ночь исчезло чувство юмора?

— Ну разве не смешно это представить? Как он с джинсами возился? Как портной! А?

Валька не ответила.

— Штаны ему, по-моему, не идут, — добавила я кстати.

— Дался тебе этот Макс...

— Не идут! Ну серьёзно! Ты разве не видела?

— Можно подумать, я буду сидеть и рассматривать джинсы, — заявила подруга. — Специально ходить по всяким глупым собраниям, чтобы рассматривать штаны всяких глупых парней!

Я хотела сказать, что не у всяких, а только у Макса, потому что он самый смешной пацан в саду, но тут Вальку позвали. Она бросилась к себе. Мне делать было нечего, поэтому я тоже поплелась на свой участок. Лениво толкнула калитку, вошла на крыльцо, стала думать, чего бы покушать... Невзначай бросила взгляд на соседний, Валькин, участок с увешанным спелыми ягодами малинником. Удивилась, как так может быть, если в только в семь утра...

...И тут же забыла обо всём, увидев бутылку.

Это была та самая бутылка, которую я с такими трудами подкинула Максу сегодня ночью. Как? Зачем? Почему она здесь?

Миг — и я рядом с ней. Явно вижу записку внутри. Уже что-то предчувствую. Страшно. Скорее, открыть! Открываю.

"Надюшка! Ты тоже мне нравишься. Максим"

Глава 3. О тех, в кого не влюбляются.

Следующей ночью мы с родителями проснулись из-за громкого хлопка. Это мышеловка переломила хребет очередной пожирательнице нашего печенья и моих (подчёркиваю: моих!) старых журналов. Утром мы с Валькой решили похоронить её со всеми почестями. Сначала выкопали ямку на моём участке, но родителям эта идея, увы, не понравилась. Тогда пошли к Вальке, и там весь сюжет повторился. В связи с этим траурная процессия, несущая покойницу за хвост вниз головой проследовала за ворота и предала помещённое в коробку из-под чая тело мыши ничейной земле. Валентина произнесла краткую речь, после чего мы соорудили из подручных материалов скромный памятник и отправились на поминки. По пути остановившись у ворот, чтобы исправить кое-какие ошибки в объявлениях: уж очень нам полюбилось это занятие. За ним-то нас Петрович и застукал...

Нет, я понимаю — поворчать чуть-чуть, ругнуться... Но зачем было говорить, что из таких шалопаек, как мы, вырастают картофельные воры и прочие криминальные элементы? Зачем было кричать, что у нас одна извилина на двоих — и та от шапки? А орать, что нас замуж никто не возьмёт — зачем было? В общем, Петрович сам напросился: как только он исчез из виду, мы вытащили мышь и перезахоронили её в куче песка, принадлежащего нашему обидчику. Станет от месить бетон для укрепления своей ямы и наткнётся на труп. Будет знать тогда!

За похоронами последовали обычные занятия: поедание моей, а потом Валькиной малины, возня с Шариком, шатание по улицам, прогулка на болото и проверка чужой морды — за последние три для уже пятнадцатая. Морда снова оказалась пустой: после того, первого, раза нам так и не посчастливилось. В начале полностью уверенная в близости нашей ухи, а теперь почти утратившая надежду, я предложила изготовить собственные снасти и попробовать ещё раз поймать рыбку. Пускай она научилась не заплывать в морду: но ведь по справедливости принадлежала-то всё равно нам с Валентиной! Сконструировать удочки, кажется, не так сложно — почему бы не попробовать?

Сказано — сделано. Через час мы вернулись на пруд с двумя палками, к концам которых было привязано по нитке. Английскую булавку нашли всего одну, так что крючок был лишь у Вальки. Зато моя удочка оказалась оборудована поплавком, сделанным из пластмассового ядрышка киндер-сюрприза, а червяк (Валькин дядя как раз перекапывал грыдку, ура!) был привязан на бантик.

Закинув удочки так далеко, как это было возможно, мы принялись ждать. Конечно, ни для кого не секрет, что рыбалка — занятие для терпеливых, но наша добыча, похоже, оказалась особенно упёртой в своём нежелании ловиться, а наше ожидание — особенно скучным. Уже через пятнадцать минут после начала Валька заявила:

— Нет, так дело не пойдёт. Сгоняй за хлебом!

Я сгоняла за хлебом, который был покрошен в воду с целью привлечь рыбу. Не знаю, привлеклась она или нет, но в течение следующей четверти часа на наши удочки так никто и не клюнул. Между тем, сидеть на корточках уже порядком надоело, поэтому я решила сгонять домой ещё раз — теперь за одеялом. Как только мы расположились на нём, стало так удобно, что надежда на улов, покинувшая было Вальку и меня, вернулась снова. Впрочем, ненадолго. По прошествии следующих пятнадцати минут я принесла из дома радиоприёмник: Валентина посчитала, что хорошие мелодии не только не спугнут, но привлекут объект охоты. Через час после начала мы решили, что вполне сойдёт воткнуть удочки в землю и ждать клёва, заняв руки чем-нибудь другим. Например, книжкой. Или картами. А может быть, игрушкой электронной. И первое, и второе, и третье вскоре появилось на нашем одеяле.

Между тем, пришло время обедать. Разумеется, к этому моменту мы планировали уже приготовить и съесть свой улов, но увы... Мне в седьмой раз пришлось дуть домой — за продуктами. Впрочем, в этот раз и Вальке не удалось просто так отсидеться. К моей варёной картошке, огурцам и помидорам она прибавила банку консервов и бутылку из-под колы с красным свекольным квасом, сделанным Валиной бабкой.

Мы наслаждались едой, развалившись на одеяльце.

— Так значит, он подумал, это ты? — в десятый раз спросила Валька, откусив кусок картошки и имея в виду Макса, разумеется. — Взаимностью решил ответить, значит? Хм-хм... Расскажи-ка, как всё было!

Я в десятый раз пересказала всё про бочку, про бутылку, про записку, про "Надюшка, ты мне нравишься".

— Ну, а он? — спросила Валька вдруг. — Он тебе нравится?

— Мне?! Макс!? Ты что, с ума сошла?!

"Вот уж не ожидала от лучшей подруги такого вопроса!" — подумала я. Неужели Валька, с которой мы съели пуд соли и два пуда ягод с соседских кустов, полагает, что мне может нравиться Макс — этот глупый, сопливый, лохматый, косматый мальчика!?

— Ну ты сказанула, Валька. Ещё бы спросила, не ем ли я, часом, козявок.

Валюха хихикнула.

— Макс, что, козявка, по-твоему?

— Вроде того. Ну, блин, думай сама-то: в таких, что, влюбляются разве?

— А что, не влюбляются? — глупо спросила подруга. Вообще, она какая-то сегодня... Не ловит мышей. Вроде, старше меня, а такую фигню говорит.

— Может, дуры влюбляются в Максов, — ответила я терпеливо. — И всякие эти... не знаю, как их и назвать... Ну, вкус у мужчин у которых не развит. Вот так вот... Эй, что тут смешного? Картошкой подавишься!

Валька каталась:

— Ха-ха! Вкус не развит! Мужчины! Держите меня, не могу! Ох, Надюха! Да много ли ты в них понимаешь, в мужчинах-то!

Я хотела ответить, что, мол, побольше твоего понимаю, судя по всему, но решила промолчать. О чём можно говорить с личностью, не видящей того, как смешон и нелеп мой сосед Макс!?

— Ладно, — Валька успокоилась и, видимо, решила зайти с другого бока. — А что бы ты ответила, если б вопрос был про Дэна? Сравнила б с козявками?

Дэн? Ну, а он тут при чём? Просто скучный бездельник, и в каждом дворе таких куча.

— Тебе нравится Дэн, Надь? Могла бы влюбиться?

Разумеется, влюбиться в Дэна я не могла бы даже при большом желании: мне даже в голову не приходило смотреть на него как на парня. Этот Валькин вопрос был таким же глупым, как первый, про Макса, но на этот раз меня, почему-то не охватило ни возмущение, ни желание оправдываться. Интересно, почему? Я припомнила недавно прочитанную статью о нервных импульсах из "Науки и жизни" за 1988 год и решила, что дело, судя по всему, в адаптации мозга к раздражителю. Ну, или в чём-нибудь подобном.

Валька грызла огурец и, стараясь одним глазом наблюдать за рыбной ловлей, проходившей без участия рыбачек, смотрела на мою реакцию:

— Молчишь... Думаешь... Не возмущаешься. Значит, такая бурная реакция у тебя только на Макса.

— Ну и что с того?

— Да ничего... — сказала Валька и, перевернувшись на спину, как бы никуда, себе, без адреса, добавила: — Когда мне Юрка нравился, такая же была, как ты сейчас...

Ах, вот, значит, к чему все эти разговоры! Валентина вбила себе в голову, что я влюбилась в Макса и пытается вытащить из меня признание! Видимо, теперь, чем больше я буду отрицать эту мнимую влюблённость, тем сильнее станет Валька уверяться в своей выдумке. Заняться, что ли, нечем ей? Придумала прикол... Кошмар какой-то. Может, ну его, пускай себе считает, что захочет?.. Впрочем, нет. Позор же это. Я — и в Макса! Нет, нет, нет! Скорей, разубедить её!

Я делано зевнула:

— Знаешь, Валька, Макс мне безразличен. Но уж если тебе нравится считать, что я влюбилась, то пожалуйста, считай. Мне всё равно.

— Получается, оставишь его мучиться? — Подруга усмехнулась. — Он-то, бедненький, душу открыл тебе, злой и коварной особе. Вот, кстати, вопросик. С чего он решил, что признание в бутылке — твоё?

Что ж, мне тоже хотелось бы знать. Второй день всё пытаюсь понять это.

— Ты ведь не оказывала Максу никаких знаков внимания последние дни? — Валькин взгляд по-прежнему был ехидным.

Извести она меня, что ли, решила?!

— Не помню...— надеюсь, что эти слова были брошены с таким равнодушным видом, какой только можно изобразить. — Наверное, ему хотелось думать, что записка от меня... Вот и решил. Они, влюблённые, на мир вечно через розовые очки смотрят.

Мысль про розовые очки и про то, что человеку свойственно верить в то, чего ему хочется, принадлежала, если быть честной, не мне, а моей маме. Вчера вечером я, наконец, решилась обратиться к ней. Осторожно спросила, отчего и почему человек может решить, будто нравится кому-то, полностью к нему равнодушному. На большее не решилась. По правде сказать, всей этой историей с запиской ужасно хотелось поделиться с кем-нибудь, вместе обмозговать, поросить совета... Ещё вчера у меня вроде бы не имелось никаких проблем с общением, а сегодня вдруг выяснилось, что довериться абсолютно некому. Родители, если сказать им, наверняка переполошатся, посыплт предостережениями, заведут обычную песню про то, что мне рано влюбляться. Валька взялась издеваться, когда я нуждаюсь в поддержке, стою перед сложным вопросом. Школьные подруги далеко. И кто остался? Ни-ко-го!

Вообще говоря, из всех версий происхождения записки наиболее вероятной мне казалась такая: Макс действительно подумал, что признание от Нади, некрасивой и наивной, и решил поиздеваться, пусть, мол, думает, что тоже мне понравилась, мальчишкам расскажу, вот посмеёмся! Представить Максима, всерьёз пишущего мне любовное письмо, а потом кладущего его в бутылку от шампуня, было невозможно, решительно невозможно! И разум, и чувства говорили мне, что послание из бутылки это насмешка. А над кем можно смеяться таким образом? Только над тем, в кого, как в Макса или в Катьку, невозможно, немыслимо, нельзя влюбиться. Такие издевательские письма шлют придуркам и уродам. Вот, выходит, и моя настала очередь...

Печальные размышления прервала капля, шлёпнувшаяся мне на нос. За ней тут же последовала вторая, опустившаяся на макушку. Вот что значит настоящие рыбаки: увлеклись так увлеклись, даже не заметили, как тучи набежали.

— Пора сматывать удочки, — сказала Валентина.

Не тут-то было. Оказалось, что сматывать нам давно уже нечего: приблизившись к воткнутым в землю палкам, мы увидели, что, кроме палок, тут ничего, собственно, и не осталось: нитки, привязанные на жалкие два узла, давно снесло ветром. Нечто похожее на "поплавок" маячило в нескольких десятках метров от нас, на другой, недоступной, стороне пруда. В каком месте затонуло остальное хозяйство включая захлебнувшихся червяков, было теперь совершенно неважно. Выкинув бесполезные палки, мы наскоро завернули остатки пиршества и остальное принесённое из дома барахло в одеяло и потащились домой.

— Если ты и правда не влюбилась, — вдруг сказала Валька, когда пруд уже остался позади, — прикол с Катькой и Максом можно развить дальше.

— Это как ещё? — спросила я без воодушевления.

— Устроить им свидание.

— Снова две записки? С приглашениями?

— Ага. А мы в кустах поблизости сидим и равзлекаемся. Прикольно?

— Не придут, — сказала я.

— Придут. Вот спорим?

— Тут и спорить нечего. Дурацкая затея.

— Ну, как хочешь, — Валька фыркнула. — А то бы разлеглись. Такое заварили — и всё бросить. Как-то жалко. Впрочем...

В этот миг раздался раскат грома, а придурочная бабка с непонятного участка закричала на весь сад: "Кири-и-ил! Кири-и-и-ил!"

***

Всё время, что шёл дождь, я проработала: надеясь отвлечься от грустных мыслей о злополучной издевательской записке, поддалась на уговоры родителей вымыть посуду, накопившуюся за последнюю неделю. Круглые капли стучали по кровле, разбивались о тепличное стекло, катались по листочкам кресс-салата, трепали лепестки пионов, ныряли в колодец и нередко залетали на веранду, где возилась я: кипятила воду, заливала её в большой таз, разбавляла холодной, брала очередную тарелку... Неведомый Кирилл, видимо, пережидал дождь вне дома: крики его бабушки (или кем там ему приходилась эта голосистая особа) разносились по посёлку с прежней громкостью. Я пробовала представить себе, как может выглядеть этот Кирилл. Почему-то он вышел похожим на Макса.

Макс, Макс, Макс... Мало ему рассылать издевательские записки: этот тип ещё и лезет в мою голову, когда его туда не просят! Оккупант, захватчик вражеский... Пристал к моим мозгам как банный лист! "Надюшка!" Тьфу, какая пошлость! "Ты мне тоже нравишься"! Спасибо! Ключевое слово — "тоже"! Я балдею... Вот мерзавец! Как не стыдно! Это ж надо сочинить такую гадость!..

Я накручивала себя всё больше и больше, возмущалась наглостью мальчишки, вообразившего, что перед ним наивная замарашка, готовая воспринять всерьёз кусок бумаги, засунутый в кусок пластмассы; с остервенением тёрла тарелки и чуть ли не в голос ругалась. Дождь то переставал, то принимался с новой силой, то замолкал, то вновь начинал шуметь, перебивая мою полную справедливого негодования мысленную речь. Получалось, что он исполнял в этой странной дискуссии роль Макса, с которым я спорила так страстно и так безмолвно, словно он сидел у меня где-то внутри.

Через час, когда дорожки уже начали просыхать, пчёлы — вылезать из укрытий, а родители — пропалывать морковку, я окончательно пришло к выводу, что гнусный Максим обязательно должен быть наказан за свою выходку, и Валькина идея со свиданием — хороший вариант.

***

Катька была у себя: восседала на свёрнутом шланге и семечки грызла. Возле неё вертелась мелкая (лет семи-восьми) девчонка по прозвищу Кислая. Настоящего имени этой Кислой я даже не знаю: кажется, все давно его забыли. Прозвище возникло отнюдь не из-за характера или внешности этой девчонки, как можно было бы подумать: просто "Кислым" когда-то прозвали её старшего брата. А уж за что он удостоился такой кликухи, это вам, наверное, ни один человек в нашем саду не скажет: парень давным-давно перестал ездить на дачу, и я даже не помню, как он выглядит.

Катька и Кислая не торопясь обсуждали, сколько могут стоить белые трусы того мальчишки, что гоняет взад-вперёд по нашей улице на велике. Впрочем, эта проблема, кажется, волновала их не в первую очередь. Завидев меня на своём участке, Катька сходу выдала вопрос:

— Надюха! Слышала?

— Про что? — спросила я.

— Она не знает, Катька! — запищала Кислая с восторгом. — До сих пор ещё не в курсе! Ну, даёт!

Я грешным делом подумала, что речь пойдёт о Максиме. Но, видимо, "его" признание в любви совершенно не впечатлило Катьку:

— Тимофеевы авто купили новое! Прикинь! "Форд фокус"!

— Ну и что? — спросила я.

— Как что? Ведь это ж третья! Был "Жигуль" сначала, потом продали, купили "Дэу-Нексию"... Теперь на "Форд" сменили! Понимаешь?

— Понимаю. Ну и дальше?

Катька чуть не задохнулась от эмоций:

— Ты тупая? Что, блин, дальше... Деньги, значит, у них водятся! Прикидываешь разницу?

— А мне какое дело до их бабок? — равнодушно, как могла, спросила я.

Ничего не поделаешь: я до того люблю выводить Катьку из себя, что иногда просто не могу удержаться: особенно если речь идёт о её глупой мании считать чужие деньги. Стоит, конечно, её как-нибудь проучить за такую невоспитанность, только вот сейчас я пришла совершенно не за этим. Сегодня Катьку лучше не провоцировать, иначе не поведётся на задуманный мною "откровенный разговор".

Решение об организации свидания для самого-гадкого-мальчишки и самой-глупой-девчонки было уже принято. Сомнительной оставалась одна вещь: придёт ли Катька, не раскроет ли она нашу диверсию. Насчёт Макса у меня сомнений не было: если уж этому субъекту хватает ума написать мне издевательское любовное письмо, то и на записку с приглашением (а она будет без подписи, пускай решит — от Нади!) наш Максимка отзовётся. Что касается Катьки, то её мысли следовало выяснить, и если они окажутся невыгодного нам свойства — натолкнуть на другие. За этим-то я и пришла.

— Ладно, Катька, шучу я. Понятно про тачку. Крутые они, Тимофеевы эти. Наверно, начальники. Только вот знаешь, что... Есть одно дело. Совет твой хочу получить.

— Что, про шмотки? — Катрин оживилась.

— Да нет... Про парней. У тебя же, наверное, опыт большой в этом плане.

Стоило мне заикнуться насчёт опыта, как Катькин рот (который, если кто и целовал, так, наверное, только по ошибке) расплылся в улыбке. Бросив на меня покровительственный взгляд, Катюха отослала Кислую, велев ей нарвать и принести зелёной облепихи на соседкином участке. Та, недовольная, но не посмевшая ослушаться свою великовозрастную госпожу, умотала.

— Что ж, выкладывай! — позволила Катрин. — Наверно, интересненько!

— Да понимаешь ли, какое дело... — я переминалась с ноги на ногу, изо всех сил изображая наивную дурочку. — Парень один на свидание зовёт. Получила записку: такое-то время, такое-то место. Совсем не ждала! Вот не знаю: идти, нет?

План был простой. Предложенную мной ситуацию любая девчонка примерила бы на себя, чтобы решить, как поступила бы она на моём месте. Разумеется, так же сделает и Катюха. Только в силу своей природной вредности и нелюбви ко мне она, разумеется, посоветует не то, что сама считает благоразумным, а противоположное. Стало быть, услышав совет не ходить на встречу никогда и ни за что в жизни, я спокойно смогу организовать свидание, зная, что Катька его не пропустит.

Что же она ответит? Идти или не идти?

"Мудрая советчица" почесала репу.

— Что, от Макса, что ли? — выдала она.

Мне страшно захотелось дать Катюхе в глаз.

— С чего ты решила?!

Она захихикала:

— Я давно за вами наблюдаю, интересненько! Он так на тебя смотрит! А уж ты на него...

Тут всё стало ясно. Катька выдала себя! Я знаю, почему она сразу же вспомнила Максима, почему несёт эту чушь про любовные взгляды, почему так гаденько улыбается! Оказывается, кроме нашей с Валькиной, идёт ещё одна игра. Посмотрим, кто кого! И как же я сразу-то не догадалась: это она, Катька, написала гадкое письмецо якобы от Максима! Видимо, догадалась, что любовное послание составлено нами, и решила отомстить. Изобретательно, ничего не скажешь! Думала развлечься за мой счёт! Ха! Рано тебе ещё торжествовать, Катька! Проиграна пока только битва, а не война.

— Не от Макса, а от Дэна, — объявила я Катюхе.

Та тотчас же побледнела, но сумела успокоиться и сделать такой вид, как будто мои слова не произвели на неё совершенно никакого впечатления.

— Врёшь ты всё, — сказала Катька со спокойствием, искусственность которого была слишком заметна.

— Не хочешь — не верь, — бросила я в ответ.

Положение Катьки, неожиданно нервно отреагировавшей на упоминание Дэна и теперь явно не знавшей, что ответить, спасла Кислая. Она примчалась к своей госпоже, развернула ладошку, в которой лежали несколько жалких зелёных ягодок и, глядя снизу вверх, сообщила:

— Ох! Еле достала! Старуха меня чуть не убила из-за этой облепихи! Разоралась, мол, воры малолетние, средь бела дня и всё такое... На!

— Не хочу, — сказала Катька, ухмыльнувшись. — Пошутила я.

Кислая скисла.

— Как-так? Ты чего, Кать?

— Сказала же — шутка! Глухая, да? Ну-ка, обратно гони, да как было на дерево вешай!

Как и всем слабакам, Катьке доставляло удовольствие издеваться над маленькими. Кислая безнадёжно посмотрела на свои жалкие ягодки, захлопала глазёнками, сморщила нос и, видимо, собралась заплакать.

— Давай сюда, — не выдержала я.

Забрала у мелкой горсть облепихи и высыпала её в рот. Гадость, конечно, но пускай Кислая думает, что мучилась не зря. Может, заодно в людях научится разбираться.

— Ладно, мне пора, — сказала я. — Пойду, накрашу ногти. К Дэну на свидание приду наминикюренной...

— Постой, Надь...

— Что, Катюха?

— Ты совет просила... Не ходи! Ни к Дэну, ни к Максиму... Ну зачем тебе? Вот я бы не пошла... Никогда в жизни!

Глава 4. Танец с туалетом.

Выбирая с Валькой место для свидания, мы прежде всего думали, конечно, об удобстве наблюдения. В посёлке прятаться было особенно негде: да и какой влюблённый рискнул бы назначить рандеву там, где на каждом шагу фанерный домик, а в каждом домике свирепая бабулька или дед, готовый в любой момент выскочить наружу, чтобы обличить безнравственность молодёжи. Тайная встреча Максима и Катьки могла происходить лишь за воротами. А где именно? Не на дороге же, открытой всем ветрам и взглядам! Нам (то есть, им) подходил только лес. "На опушке чуть направо от ворот" — такую фразу я вписала в два послания: как и прежде, на мелованной бумаге и страничке "для заметок".

При воспоминании о ночном ползании по Максимову участку я содрогалась до сих пор. Пробираться во второй раз под окнами безумного папаши (то ли с ружьём, то ли без) не хотелось категорически. Об этом я честно проинформировала Валентину.

— Ладно, не парься, — сказала она. — Так и быть. Завтра я часиков в шесть поднимусь и всё сделаю.

Следующим утром, которое началось для меня в половине двенадцатого, подруга гордо отрапортовала о том, что записки удачно подброшены, и сегодня вечером нам предстоит отличное развлечение.

Впрочем, до вечера было еще долго, а развлекаться хотелось уже сейчас. Немного поразмыслив, мы решили заделаться защитницами животных. Вальке неожиданно пришло в голову, что, сколько мы себя помним, Шарик (а он по собачьим меркам был уже достаточно старым псом) всегда сидел на цепи. Вероятно, разумеется, что сторож и ходил его выгуливать порой, но это проходило как-то совершенно незаметно для нас. Одним словом, пришёл момент исправить несправедливость.

Ковыряться в земле сторож особенно не любил, так что из домика высовывался нечасто: незаметно отвязать Шарика особого труда для нас не составило. Сам пёс, привыкший к нашим ласкам и гостинцам, сопротивляться, ясное дело, не стал.

Сначала мы отправились к участку Альберта Иваныча, прозванного в народе "Собачником". К дому этого товарища была пристроена здоровенная клетка, внутри которых метались две огромные овчарки. Обе зверюги именовались Альфами: видимо, Альберту так удобней было звать своих питомиц: крикнет "Альфа!" — обе прибегают.

Как только Альфы с Шариком увидели друг друга, поднялся ужасный лай. Потом из домика выбежал хозяин собак, и лай стал еще громче: Альберт гавкал на нас будь здоров. На вопрос, зачем черти принесли нас с Шариком на чужой участок, Валентина гордо ответстветила, что ей не в моготу было видеть, как Альфы мучаются от женского одиночества, день ото для становясь всё более злыми, и она решила привести им жениха. Альберт не оценил задумку. Пришлось пойти к его соседу-крольчатнику и немного полаять на дрожащих в своём деревянном загончике жирных ушастиков. В течение следующего получаса мы познакомили Шарика со всеми животными нашего сада, которых он благополучно обнюхал и облаял — включая черепаху Кислой и саму Кислую. Неохваченным остался только ёлкинский Василий. Рыжий котяра был обнаружен нами в тот момент, собирался справить нужду — причём на моём участке, который он, судя по всему, считал продолжением хозяйского. После такой наглой выходки Василий не мог рассчитывать на снисхождение.

Поймать кота оказалось легче лёгкого: дома у Вальки была валерьянка, а Ёлкины, как и всегда, прохлаждались в своём покосившемся домике. Когда Ваську сажали на Шарикову цепь, он, разумеется, оказывал сопротивление, но против двух крутых девчонок был бессилен. Что касается пса, то его мы привязали к Ёлкинскому забору — вроде как в компенсацию.

Убравшись с "места преступления" быстро, но с таким видом, будто бы не совершали хулиганств и вовсе даже ничего не опасаемся, мы с Валькой незаметно оказались у Петровичева домика. Старик ругался со своею старухой: вернее, она бранила его на чём свет стоит, а Петрович всё это выслушивал. Ссора происходила внутри избушки, но слышно всё было, наверно, участка за три. Старуха вопила, что Петрович испортил её жизнь, что пропил последние остатки серого вещества, построил самый убогий домишко в посёлке, не смог заработать на нормальную пенсию и вместо сорняков вырвал целую грядку морковки. Время от времени Петровичу удавалось вставлять разные нечленораздельные звуки в монолог жены, но даже ёжику было понятно, что полемика складывается не в его пользу.

Ввиду бесконечной подозрительности нашего лысого соседа и его боязни грабежа на калитке, у который мы стояли, была надпись: "Осторожно, злющая собака!". Видно, просто "злой" собаки Петровичу казалось недостаточно для надлежащего устрашения злоумышленников. На самом деле никаких домашних животных у него не было, и об этом прекрасно знал весь сад. Кажется, Петрович, даже не догадывался о том, как он смешон со своим вечным страхом и наивной попыткой обмануть воров. Теперь пришло время написать на калитке правду. С тех пор, как мы увлеклись исправлением объявлений, Валька всё время носила с собой перманентный маркер. На то, чтобы зачеркнуть в последнем слове "со" и вставить ещё одну "б" ушло всего несколько секунд. Если кто-то в доме и мог представлять опасность для грабителей, так только свирепая старушенция. Об этом мы их и информировали. "Осторожно злющая бабка!" — значилось отныне в предупреждении Степана Петровича.

Неожиданно нам с Валькой стало жаль этого деда. До того сильно, что мы решили простить его за вчерашнее и выкопать мышь из песка, тем более, что нас разбирало любопытство — как она там?

Выяснилось, что не очень. Мышь смотрелась и пахла довольно противно. Обнаружили мы её далеко не сразу: куча песка, украшенная табличкой "Стоп, ворюги!" была довольно-таки внушительной. Когда же мышь нашлась, возник Петрович. Он сразу же завопил, что по нам плачет милиция и что нужно взвесить массу раскиданного нами песка и предъявить счёт за него нашим родителям.

— Мы зато морковку не выдёргиваем! — гордо отвечала Валентина.

Пока обескураженный старикан соображал, что ей ответить, я по-быстрому закидала мышь песком, после чего мы ушли с высоко поднятыми головами. Раз Петрович отказывался исправляться, ни о каком помиловании для него не могло быть и речи.

На углу нам встретилась взволнованная Ёлкина:

— Ой, девочки, вы Васеньку не видели?

Конечно, мы заверили соседку, что вообще не представляем, где он бродит.

***

Место жары заступила ночная прохлада. Трещали сверчки. Пахло дымом и жжёной резиной: садоводы затопили печи, и кто-то, как всегда, бросил в свою не то, что следовало. Цветы уже закрылись. Пчёлы и бабочки отправились на боковую, зато орды комаров вышли из укрытий на охоту. Вечно голые, коричневые спины садоводов спрятались под телогрейками. Приветливо светящиеся окна домиков наводили на мысли о варёной картошке, рыбных консервах, мытье ног и вечернем Петросяне по чёрно-белому телевизору, который в городе и некуда поставить, и не хочется выбрасывать. Небо, не испорченное городскими выхлопами, являло собой настоящий астрономический атлас. Огоньки сигарет пацанов, заседавших на брёвнах, перекликались со звёздами.

В 11 вечера я, как и было условлено, пришла к Валькиному участку и ужасно удивилась, что подруги еще нет. Весь сегодняшний день она только и говорила о том, как здорово мы развлечёмся, наблюдая за свиданием Макса, думавшего, что его пригласила я, и Катьки, надеявшейся встретить на опушке Дэна.

— Валька! — крикнула я, — Валька-а-а-а!

Чердачное окно отворилось, и я различила в проёме Валькину физиономию.

— Надюха, ничего не получается, — сказала мне подруга. — Я наказана.

— За что это ещё? — спросила я.

Разве последнее время мы сделали хоть что-нибудь нехорошее?

— За Ваську. Бабушка узнала, что это мы посадили его на цепь, поэтому теперь меня не выпускают гулять! Представляешь?

— Возмутительно!

Нет, я не понимаю этих взрослых! Сегодня, когда Ёлкина обнаружила своего драгоценного "сыночка" на цепи, она подняла такой визг, что весь сад катался со смеху. Если 5 минут веселья действительно равняются стакану сметаны, то мы, пожалуй, сэкономили цистерну этого продукта. За такое дать медаль, а не наказывать!

— А как же со свиданием, Валюха?

— Не могу. Иди одна!

Одна? Но я боюсь... Да и вообще...

— Валька, я не могу одна! Если ты не пойдёшь, то и я не пойду тоже!

— Что за глупости!? Зачем мы тогда всё устраивали? Чтобы Катька с Максом приятно провели время? Ты должна идти, Надя! Всё увидеть, а потом рассказать мне!

— Но, Валька...

— Подруга ты или нет, конце концов? Живо дуй в лес, иначе всё кончится без тебя!

***

"Затаиться в кустиках и ждать" — это только в теории проще простого! Когда доходит до дела, сразу обнаруживается масса неожиданных проблем. Начать с того, что ночной лес — это вообще неприятное место. И дело не только в том, что темно, страшно, даже с опушки не видно дороги, и заблудиться — раз плюнуть. Проблема прежде всего в комарах, которых мы с Валькой забыли учесть. Сад стоит на болоте, влажность в районе повышена так, что в нетопленом домике сыро, как в трюме галеры. Кровососы обожают такой климат и не оставляют садоводов без внимания ни на день. А уж ночью!.. А уж в лесу!.. А уж если ты одна, и комарам есть больше некого!..

Идти вглубь леса было страшно, да и бесполезно в плане слежки. На опушке же растительность, в которой можно скрыться полностью, отсутствовала. Я была весьма недовольна этим фактом, опасалась того, что Макс и Катька вот-вот явятся, и слегка боялась медведей. Несколько минут покружила по опушке в поисках укрытия и наконец остановилась на удовлетворительном, но отнюдь не хорошем варианте. Неопознанный куст был густым, но совсем не высоким. Пришлось сесть на корточки. О том, чтобы опуститься на попу или — еще лучше — лечь на живот, речи, увы не шло: земля была очень холодной и мокрой, к тому же в темноте невозможно было различить, кто по ней бегает, а неведение, как всегда, рождало страшные фантазии: черви, змеи, пауки... Через пять минут у меня затекли ноги, но то, что прятаться в кустах нереально, я сообразила ещё раньше. Из-за гнусных комаров находиться в лесу без движения было в принципе невозможно: стоило замереть на пару секунд, как на тебя опускалось несколько десятков кровососов. В результате я непрерывно махала руками и трясла головой, из-за чего на неопознанном кусте каждый листочек ходил ходуном. Назвать это безобразие маскировкой было проблематично.

Недовольно кряхтя, я поднялась на ноги и стала осматриваться, всё ещё надеясь подобрать приличное укрытие. В этот миг послышались шаги. Макс?! Катька?! Срочно, срочно, срочно надо спрятаться!!!

Крайним и единственным оставшимся вариантом был туалет — древний полевой шкафчик, когда-то (до того, как все обзавелись своими) служивший для общественного пользования. Он уже который год нелепо и одиноко торчал на опушке леса — никем уже не востребованный, но по-прежнему крепко воняющий. К этому-то шкафу я и метнулась в поисках укрытия. Забежать внутрь? Нет, дверь заскрипит, да еще и, не дай Бог, провалюсь в темноте в выгребную яму... В надежде, что "влюблённым" не придёт в голову слоняться вокруг сортира, я ограничилась тем, что спряталась за ним со стороны, противоположной дороге, и постаралась как можно меньше двигаться и шуметь.

Шаги приближались. Потом стали совсем рядом. И затихли. Что ж, одна из наших жерв явилась, ждёт вторую. Мне хотелось верить в то, что эта вторая не решит опоздать из кокетства, не заснёт случайно и не струсит. Я старалась думать о том, как здорово сейчас развлекусь, как утру нос Катьке с Максом, как буду рассказывать Вале всё снова и снова, раз десять, и как мы вдвоём похохочем... Тем не менее, ждать было невесело: комары делали каждую минуту, и без того, казавшуюся часом, длиннее и мучительнее предыдущей. Моя первая жертва, кажется, тоже не прохлаждалась: хлопки слышались то и дело, но поголовье насекомых не уменьшалось. Как минимум одному из комаров удалось достичь цели: я поняла это по громкому слову "Блин!!!", раздавшемуся из темноты на седьмой минуте ожидания. Голос явно принадлежал Максиму.

Прошло ещё минуты три. Макс, судя по треску сухих веток, переминался с ноги на ногу, покрякивал, поругивался и ждал. Та, кого он чаял увидеть, стояла всего в нескольких метрах, притаившись за вонючим шкафом и, не имея возможности бить комаров, встряхивала попеременно то ногой, то рукой, то головой, то чем-нибудь ещё. Она тоже ждала. А вот чем была занята третья героиня истории, из-за которой двоим первым так долго приходится терпеть приставания комаров? Наверняка красила губы и, не в силах отойти от зеркала, завязывала свой конский хвост то налево, то направо.

При мысли о том, что Катька может прихорашиваться ещё часа два, меня охватил ужас. От противного ожидания сердце и так уже стучало в два раза чаще обычного, щёки стали горячими, а в животе неприятно тянуло. "Катька! Приди! Приди, Катька!" — повторяла я мысленно, надеясь открыть в себе экстрасенсорные способности. Сосчитала до шестидесяти. Минута. И ещё раз до шестидесяти. Всё было, как и раньше. Прочитала про себя "Бородино". Катюхи не было. В четырнадцатый раз тряхнула попой, отгоняя кровососов. Горестно вздохнула — и тут же закашлялась, ещё не успев ни понять, что нечаянно проглотила комара, ни подумать о том, что моя маскировка раскрыта!

— Кто там? — крикнул Макс и бросился в сторону туалета.

Мгновенно сориентировавшись, я поняла, что шаги противника приближаются справа и юркнула в противоположную сторону. Максим шёл за мной — пришлось обогнуть ещё один угол сортира. Теперь он был там, где мне приходилось прятаться последние десять минут.

— Надя, ты?

Нет, не я! И вообще... Почему сразу Надя? Вот ведь блин... Так, он, что, поменял направление?

Я заскользила в обратную сторону.

Максим то ускорялся, то замедлялся, то неожиданно поворачивал, то очередной раз вопрошал, кто здесь, и требовал сдаться, то останавливался и затихал, надеясь, что я сама себя выдам. Минуты две мы исполняли что-то вроде парного танца, отличавшегося от вальса или танго только тем, что дело происходило на опушке тёмного леса, единственный аккомпанемент составляло комариное зудение, а партнёров разделяла деревянная будка общественного туалета.

Не знаю, сколько бы ещё продолжалось это кружение вокруг сортира, если бы я, улучив нужный момент, не нашла в себе силы отлепиться от будки и, не оборачиваясь, броситься в чащу.

По крайней мере, в одном мне сегодня повезло: не заблудилась, хотя преспокойно могла бы. Ночь была звёздная, а уроки природоведения в третьем классе я посещала прилежно, так что, в какой стороне посёлок, поняла почти сразу же, как перестала бежать, выключила ноги и включила голову. Значит, так: сейчас минут пять в сторону Большой Медведицы, и я выйду к посёлку, буду снова на опушке... рядом с Максом?

Я прислушалась. Вроде бы никаких шагов. Интересно, он просто опешил, специально затаился, потерял меня в лесу или смылся домой? Первый и второй варианты казались наиболее вероятными. Можно, конечно, выждать в лесу некоторое время, но уж больно не хочется: да и где гарантии, что Макс не сделает то же самое, что, наконец, выйдя, я не столкнусь с ним нос к носу? Нет, из чащобы надо было выбираться — но только не той дорогой, где я могла бы попасться на глаза.

Пройдя параллельно дороге метров триста, я, наконец, вышла из леса. Расчёт оправдался: ворот сада мне отсюда видно не было и, стало быть, меня тому, кто возле них находится, — тоже. Только фанерный прямоугольник с известной, но невидимой в ночи надписью, торчащий посреди поля с чахлой картошкой, указывал на то, что я возле родного посёлка, раскинувшегося за трёхметровым забором. Забором, через который мне предстояло перелезть.

Не стану описывать всех своих злоключений, связанных с этим перелезанием: ни того, как я бродила вдоль забора, ища подходящее дерево, ни того, как нелепо карабкалась на него, проклиная Макса, Катьку, Вальку и себя за то что влезла в авантюру. В особенности не хочется вспоминать своего путешествия по забору, которое происходило верхом, сопровождалось собиранием заноз в многострадальную попу, делало меня похожей на полоумную курицу на насесте и закончилось на жестяной крыше чьей-то примыкавшей к ограждению избушки. В лучших традициях жанра сразу после моего приземления на эту крышу в избе зажёгся свет, и очередная спятившая старуха заголосила: "Воры! Помогите! Грабят! Убивают!". Перепугавшись и прыгнув с крыши вслепую я, к своему удовольствию, не попала ни в колодец, ни в бочку с навозом, ни в розовый куст, ни на забетонированную площадку, а всего лишь опустилась на грядку с тыквами. Не знаю, что осталось от этой грядки и от тыкв после нашей встречи — я же, к счастью, отделалась несколькими синяками, полученными от ударов о маленькие незрелые шарики, на которые хозяйка, вероятно, возлагала большие надежды... Что поделать, я не специально. Во-первых, не надо было так орать, а во-вторых, Урал находится в зоне рискованного земледелия: нам так на географии говорили, так что к падению с крыш незнакомых девчонок хозяева тыкв должны быть готовы!

Выбравшись с опасного участка, я некоторое время плутала по межам, стараясь сбить бабку со следа, но та, кажется, не решилась гнаться за мной — опасной и наверняка вооружённой разбойницей. Неужели все приключения позади? Запыхавшаяся, оборванная, исцарапанная, я вышла главную улицу-площадь. Пацаны по-прежнему заседали на своих брёвнах, попивали пивко, матерились и хорохорились перед двумя размалёванными девицами, соревнующимися в дальности плевка.

— Надюха, привет! — крикнул Дэн. — Давай к нам! Зырь, какая мобила у Серого новая!

На экране телефона, который был мне продемонстрирован, светились цифры: 23:50. Ещё и двенадцати нет! Мои злоключения длились меньше часа — а кажется, целая вечность миновала! Опушка, танец возле туалета, лес, забор, старуха, тыквы... Я прокрутила в голове все события. Ещё раз вспомнила, как пряталась от Макса за сортиром. Представила: а если бы он всё-таки поймал меня? Кошмар.

Я мельком бросила взгляд на участок Максима, мимо которого как раз проходила. Интересно, дома наш "кавалер" или плутает сейчас где-нибудь в лесу? А может, до сих пор ждёт меня возле ворот в надежде разоблачить? Окна не светятся. Видимо, всё-таки дома: без младшего отпрыска предки, наверное, спать не легли бы. Наверно, храпит уже, сон смотрит. Что же, и мне пора... Стоп! Я ослышалась?

С Максова участка донеслось хихиканье — и оно очень, очень сильно походило на Валькино. Не может быть! Что моей подруге делать здесь, на чужом участке, в такое время?! И не она ли сама час назад сообщила, что наказана и не может выходить из дома?! Я прислушалась.

— В глазик! Теперь во второй! А теперь ещё в носик! И в щёчку! Ну, давай! — сказала Валентина.

Голос был её. Блин, бред какой-то!.. Ничего не понимаю... Надо послушать, что они говорят...

— Надя, где ты ходишь? Мы с отцом все обыскались!

Мама стояла на дороге — с обеспокоенным лицом и почему-то в моей куртке. Пришлось идти домой, а выяснение того, о чём и с кем болтала Валька, отложить на неопределённый срок.

Я съела две варёных картошки, сходила во двор почистить зубы, вымыла ноги и, надев старую папину рубашку, залезла под одеяло. В голове болтались обрывки мыслей и кусочки подозрений, не желавшие складываться в цельную картину. Ладно, как сказано в одном фильме: "не стану думать об этом сегодня, подумаю об этом завтра". Сил нет... Утро вечера мудренее...

Я закрыла глаза и то ли снова представила, то ли уже увидела во сне, что Макс выскакивает из-за туалетной будки, ловит меня за руку, притягивает к себе и говорит: "Ах, это ты, Надька! Вот я тебя и поймал!". Наверное, наяву это было бы наихудшим исходом, но сейчас сама мысль о подобном событии показалась мне не такой уж и неприятной...

Глава 5. Клубника, ещё раз клубника и разоблачение

Следующее утро началось для меня в первом часу дня. Хорошо поспать после тяжёлого приключения необходимо, но и особенно залёживаться сегодня ни к чему. Во-первых, предстоит выяснить, что делала Валька в гостях у Самого-Глупого-Мальчишки-Сада. Во-вторых, любопытно узнать, почему Катька не пришла на свидание: она раскусила наш план или струсила? В-третьих, хотелось бы быть в курсе, что на уме у Максима, и какие мысли посещают его после вчерашнего.

Лучи полуденного солнца сквозь оконное стекло падали на растаявший кусок сливочного масла, оставленный родителями. Я спасла кусок от бесславной кончины, намазав его на булку и посыпав сверху — мой фирменный рецепт! — сахаром. Облупила яичко, сгрызла огурец, запила остывшим чаем. Всё, осталось причесаться — и на улицу!

Как назло одна из моих любимых резиночек, украшенных пластмассовыми ягодами клубники, куда-то запропастилась, так что вместо двух косичек пришлось ограничиться одной-единственной. Зато мне повезло в другом: не понадобилось разыскивать Катьку, с которой я собиралась поговорить первым делом. Выйдя на крыльцо, я тут же обнаружила её за подозрительным занятием возле своего малинника. Куда смотрят родители?!

— Так-так! Едим чужие ягоды?

Катька дёрнулась, неловко бросила на землю только что сорванную малинку и, сделав вид, что ничего такого не было, попыталась отвлечь моё внимание.

— Глянь, какая картинка! — с этими словами Катюха протянула мне своё главное сокровище, мобильный телефон, с которым никогда не расставалась. На экране светилась девица гламурного вида. — Знаешь, сколько стоят эти шмотки?

Вспомнив наши с Валькой рейды по чужим садам, я решила простить пожирательницу ягод: будем считать, что всё по справедливости, и круговорот малины в природе так же неизбежен, как и круговорот воды. Для организации доверительной атмосферы пришлось переброситься с Катюхой парой фраз о шмотках, звёздах, бабках и всём том, что она любит. Когда же лицо собеседницы расплылось в улыбке, и непринуждённая беседа потекла сама собой, я как бы невзначай обронила:

— Про свидание не спросишь про моё? Совсем не интересно?

— Что ещё за свидание? — буркнула Катька. По её лицу было видно, что она прекрасно помнит наш предыдущий разговор и отнюдь не забыла про совет, о котором я просила. Кажется, делает вид, что ничуть не завидует.

— Хорошо, я тебя не послушала! Вдруг бы и правда, взяла да и дома осталась! Вот глупость бы вышла! А то... Хорошо потусили!

Катюха сглотнула.

— ... Такая романтика! Ух! Всё — как в книжках написано! Он, разумеется, лез целоваться, а я не давалась. Я ж гордая, знаю: на первом свидании нельзя! Он так и эдак, то справа, то слева заходит, а я нивкакую! Сама отбиваюсь, но думаю: хочется ж, хочется, блин, хоть разок! Что б такого придумать, чтоб гордой остаться? Смотрю на часы: уже полночь. И вдруг понимаю, что раз наступил другой день, то свидание, выходит, уже и не первое. Как ты считаешь, Катюха?

Катюха молчала.

— Короче... того! Это-самое! Здорово, правда?

Катюха смотрела куда-то в сторону, демонстрируя, что моя потрясающая история ей полностью по барабану.

— А ты тактичная, — заметила я кстати. — Молодец. Я, дура, разболтала всё, а ты, гляжу, воспитанная. Знаешь, что в чужую жизнь не лазят.

— Нужна мне твоя жизнь! — сказала Катька и демонстративно сорвала с куста малинку, тут же слопав её. Видимо считала, что раз имеет право на информацию о моём свидании, то в плане моего урожая ей тем более всё позволено.

Я хотела сочинить ещё какую-нибудь головокружительную подробность своей мнимой таинственной встречи, но не сумела. Да и был ли резон дразнить Катьку и дальше? На все мои приманки она реагировала равнодушно, совершенно игнорируя возможность похвастаться тем, что сама буквально завалена любовными посланиями и романтическими приглашениями с вложенными засушенными цветками. Почему Катька не ответит мне что-нибудь вроде: "Подумаешь! Меня тоже вчера на свидание приглашали! Только я не пошла, потому что мама не пустила/очень гордая/боюсь ходить по лесу/спать хотела/я люблю другого, скоро замуж выйду". Видимо, стоило сменить тактику, спросить напрямик. И я решилась:

— А тебя, Кать, приглашали на свидания садовые мальчишки? Этим летом или, может быть, и раньше?

Катька вздрогнула и густо покраснела:

— Ну конечно, приглашали! Раз пятнадцать!

Понятно: ни разу. Так что же выходит: и нашего с Валькой письма она не прочла? Ох, чем дальше, тем больше загадок...

***

Макса я встретила пару часов спустя на болоте: как всегда, забрела туда от нечего делать и увидела его, отвязывающего морду от прибрежных кустиков.

Сначала почему-то я подумала, что Макс мне померещился: последнее время я так много о нём думала, так много мысленно ругалась с ним, что вообразила, будто у меня начались глюки. Потом, сообразив, что это действительно мой сосед, а не плод больного воображения, решила, что должна немедленно бежать от него и не оборачиваться. Почему? Сама не знаю, честно говоря. То ли казалось, что Максим, увидев меня, догадается об авторстве объявы про мозги, то ли думалось, будто он прочтёт в моих глазах всю правду о вчерашних приключениях возле нужника. А глупое признание "Надюшка, ты мне тоже..."! Уж не знаю, кто был его автором, но вдруг и правда Макс?! Нельзя, чтоб он подумал, будто я в это поверила!..

— Привет! — сказал Максим.

Я испуганно подняла на него глаза. И сразу же опустила: не смотреть, не смотреть, это стыдно и слишком приятно, он может подумать не то! А зачем поздоровался? Сразу же мысли одна за другой: "Издевается? Хочет спросить про вчерашнее? Или сказать что-то важное, что-то такое, что всё поменяет? Плохое? Хорошее? Что мне ответить???"

— Привет...

— Как дела, Надя?

"Надя"! Первый раз в жизни мне показалось, что моё имя — такое простое, немодное, скучное — сладко звучит! Как будто варенье по сердцу потекло от звучания этого слова — "Надя"! Что ж это творится, а? Может, Макс специально учился и знает какой-то секрет, чтоб добиться такого эффекта?

— Нормально, Максим, — я ответила тем же и словно обожглась об его имя. Оказывается, оно звучит так красиво, так ярко, так многозначительно и будто бы даже неприлично! Никогда, никогда не произносить его больше! — Как рыбалка?

— Да какая тут рыбалка... Правильно Андрюха говорил: нечего в этом пруду искать, надо на Широкое идти, там караси есть. Три километра пилить, правда, лень. Всё равно соберёмся, наверное, завтра с ним сходим. А тут что за ловля? Про морду уже весь сад знает, поднимают её каждые полчаса, смотрят... Даже если и есть рыба в этом пруду, при таких условиях её ни за что не выловишь. Что за манеры у людей? Как так можно? Свою морду возьми да поставь, трудно что ли? Нет, надо в чужую лазить!

— Кошмар, — сказала я.

— И невоспитанность!

Максим смотал верёвку, поднял морду и приблизился ко мне.

— Я тебя, Надя... — Снова варенье по сердцу! — ...давно ищу, кстати. Торопишься?

— Нет...

— Вот и славно. Пойдём-ка со мной, покажу кое-что тебе.

Идти до Максова участка было совсем недалеко (внутри нашего сада походы на далёкие расстояния, собственно, вообще невозможны), но мне этот путь отчего-то показался длинным и насыщенным путешествием. Вот мы поднимаемся от берега, вот отходим от пруда, вот движемся к перекрёстку... На участке по правую руку от нас шумит шланг и в кустах мелькает жирный торс какой-то полуголой бабки. Слева доносится радостный собачий лай и можно различить несколько сожжённых солнцем спин, согнутых над грядками. Нас с Максом могут увидеть! Сообразив это, я на два шага отстаю от своего попутчика: пускай не думают, что мы идём вместе. Хотя, с другой стороны, разве нам есть, что скрывать? Если люди заметят, как я намеренно иду отдельно от Макса, они обязательно решат, будто у нас с ним есть какая-то предосудительная тайна! Сообразив это, я нагоняю своего попутчика: пускай не думают, что мы боимся чьих-то глаз! Мы с Максом поворачиваем. Осталась пара шагов. Случится ли нам ещё когда-нибудь вместе пройтись? Вот его участок, а вот — мой... "Кири-и-илл!" — разносится знакомый крик над садом. Он возвращает меня в чувство.

— Я сейчас! — сказал Максим и убежал.

Я оглянулась по сторонам. Ноги дяди Гоши торчат из-под ремонтируемого "Москвича". Жирный Васька с раздувшимся от еды животом принимает солнечные ванны на багажнике. Кажется, меня никто не видит... И всё-таки стоять и ждать возле Максимовой калитки показалось мне глупым и унизительным: неровен час, опять возникнет Катька и начнёт дразниться. Лучше отойти и сесть на брёвна: сделаю вид, что просто провожу время в излюбленном месте тутошней молодёжи.

Макс вернулся через две минуты и подсел ко мне. Морду и веревку в его руках заменили лист и ручка.

— Прочитай, Надь. Ты это подпишешь?

Подписать? Это, что, долговое обязательство? Я развернула бумажку, зажала её так, чтобы не трепал ветер, и прочитала:

"Поляченко И.С., председателю коллективного сада "Конденсатор", от группы граждан обращение. Уважаемый Иван Сергеевич! Настоятельно просим Вас рассмотреть возможность устройства в нашем саду детской площадки для организованного отдыха подрастающего поколения. Именно отсутсвие специально отведённого пункта для времяпрепровождения несовершеннолетних является причиной выбора ими неадекватных времени (как то ночь), места (как то брёвна) и занятий (как то курение, мат, игра в карты и проч.) для отдыха. Устройство оборудованной спортивными снарядами площадки могло бы решить вопрос мелкого хулиганства и снизить накал классовой борьбы между отцами и детьми. С уважением, садоводы".

— Это ты сочинил?

— Ну да, я. А чего тут такого?

— Умно так, по-взрослому... Складно...

Максим усменулся:

— А то же! Могём! Ты подпишешь?

Под документом уже стояло несколько закорючек и неизвестных мне фамилий напротив них. Интересно, кто это подписал? Может быть, Катькины родители? Или Валькины? Некоторых людей, например, Ёлкиных, в нашем саду иначе как по фамилии никто не называет. Других кличут по имени. Третьих только по отчеству. К четвёртым намертво прицепляется кличка. В трёх последних случаях, годами возделывая свои плантации бок о бок, люди порой так и не узнают фамилий друг друга.

— Подписать? Ты, что, серьёзно? — Я ждала от Макса чего угодно, только не приглашения подписать политическую петицию. — Но мне нет восемнадцати!

— Да ну, какая разница! Думаешь, председатель доискиваться будет, кому из подписвших сколько лет? Его главное числом поразить!

Я замешкалась.

— Ну что, Надька? Подписывай! Площадку, что ль, не хочешь?

Нет, площадку я хотела. Да и никаких причин отзываться от подписи не могла отыскать, хотя напряглась почему-то: наверное, от неожиданности. Кто же думал, что глупый Максим способен заниматься столь серьёзными вещами?

Моя коленка была слишком мягкой, брёвна слишком круглыми, а земля слишком сыпучей, поэтому бумажку прижали к железному погребу Петровича, и я накалякала на ней свою фамилию (подпись), а потом ещё раз свою фамилию (расшифровку подписи).

Сразу вслед за этим произошло нечто ужасное.

Макс вытащил из кармана две бумажки: признание в любви и приглашение на свидание. Взглянул на одну. Потом на другую. Внимательно всмотрелся в образец моего почерка под псевдо-обращением. Наконец, взглянул в глаза мне и сказал:

— Извини, Надь, что так я, обманом твой почерк узнал. По-другому не смог бы. Теперь вот спросить хочу...

— Это не я! — неожиданно и как-то самопроизвольно вырвалось из моих уст.

— Что — не ты?

— Не я это написала!

— Не ты?

— Ты же должен понимать, Макс! Мы с тобой серьёзные люди! Всё ведь очевидно!

— Подожди, Надь... Ты так быстро, я не успеваю... Что тут очевидно-то?

— Очевидно, что это подделка! Ты разве не видишь? — Мой язык работал быстрее, чем голова. — Ведь ясно, что я не могла написать ничего подобного!

— Подобного чему? — На лице Максима промелькнуло нечто, похожее на усмешку. — Откуда ты знаешь, что в этих записках? Я же ещё не давал тебе их читать! Только, можно сказать, перед носом помахал. А ты, получается, уже в курсе, что там написано?

Я снова не растерялась:

— Какая мне разница, что там написано!? Вижу, что почерк сличаешь. А я-то тебе ничего не писала! На что ты мне сдался!?

Стоп. Последняя фраза, кажется, прозвучала слушком грубо. А вдруг Макс обидится? Обидится и больше не будет со мной разговаривать... Снова стоп! Я, что, собираюсь дружить с ним, с Самым-Глупым-Мальчишкой-Из-Нашего-Сада? Да на что он мне сдался, действительно!? Ох... Ну и вляпалась я в ситуацию!

Тем временем Максим вытащил из кармана спрятанные было "улики", спокойно развернул их и дал мне:

— Если ты действительно не знаешь, что в записках, разрешаю ознакомиться.

Стараясь не отступать от "сценария", я взяла в руки "чужое письмо" и демонстративно начала читать. Вернее, попыталась читать: собственноручно выведенные буквы запрыгали перед глазами, полезли обниматься и начали танцевать пасадобль.

— Ну что ты там так долго смотришь? — спросил Макс спустя минуту. — Пару строчек не осилишь?

Я запрокинула голову и делано засмеялась:

— Перечитываю эту белиберду пятый раз и не могу поверить своим глазам, Максим! Я подозревала, что там чушь, но чтобы до такой степени!.. Теперь даже оправдываться глупо! Ты же умный мальчик! Сам должен понимать, что такого написать тебе я никак не могла!

Макс немного помолчал. Потом сказал:

— Ну, всё понятно. Типа я такой отстойный, что нельзя в меня влюбиться. Ясно, ясно... Кто тогда писал?

— Откуда же мне знать, Максим!? Разве я разбираюсь в твоих поклонницах!? Взгляни вокруг себя, пораскинь мозгами! Катька, например, круглые сутки вокруг твоего участка вертится! Да мало ли ещё кто! Как я могу знать, кого ты там охмуряешь?

— А почему мои поклонницы подделывают твой почерк? — скучающим тоном поинтересовался мой собеседник.

Пришлось изобразить негодование:

— Максим! Почем я знаю!? Что за глупые вопросы?! Может быть, они решили насолить мне. Или просто застеснялись открываться!

— И зачем было признаваться в любви, если стесняешься открываться? Уж или говори прямо или совсем молчи!

— Ты у меня спрашивашь?

— Естественно, у тебя. Это же ты сначала пишешь любовные записки, а потом придумываешь всякую белиберду, чтобы от них откреститься, — невозмутимо произнёс Макс. И прежде, чем я успела зашуметь, добавил: — Я ведь видел, как ты ночью мне бутылку-то подкинула, Надюха.

— Я?.. Бутылку?..

Ушам стало жарко. Похоже, они покраснели. Вот гадство!

— Андрюха ночью встал, в окошко глянул, а там ты ползёшь. Меня позвал: мы спим-то в одной комнате. Свет вырубили, чтобы не спугнуть тебя, но видно всё равно было неплохо. Рассказать, как ты через грядки прыгала?

— Что?.. Нет... Как?.. Я?..

— Ты, ты! Кто ещё-то!?

Поскольку в экстремальных ситуациях в голову вечно лезет всякая белиберда, вместо того, чтобы придумать подходящую увёртку, я зачем-то вспомнила бородатый анекдот про Штирлица. "Это провал", — подумал Штирлиц. Вот уж действительно провал!

— То есть некто проник к тебе ночью под видом меня... — понесла я обычную чушь в духе книжного сыщика. — Как это было?

Макс покачал головой. Похоже, ему доставляло удовольствие наблюдать мой идиотский спектакль и было любопытно, какую ещё отмазку я смогу придумать.

— Ну, Надь, ведь я серьёзно, — произнёс он наконец. — Ведь я же видел! Понимаешь?

— И с чего ты, интересно, взял, что это я?

— По куртке понял: не такая уж и темень там была. И кепка твоя белая. Она почти светилась!

— Постой... Кепка? Так ведь её у меня украли! Точно-точно, ещё неделю назад! — в этом месте я постаралась сделать как можно более поражённую и вместе с тем светящуюся мыслью физиономию. — Кажется, кое-что начинает проясняться! У нас появились зацепочки! Та-а-акс...

— Украли? — задумчиво переспросил парень.

Йессс, он, кажется, купился! Ну ещё бы, Лучшая-из-Девочек и Самый-Глупый-Парень — кто кого? Ха-ха!

— Украли, да. Так все же знают! Я ведь даже объявление повесила, но только не откликнулся никто. Ты, что, не видел?

— Не-а.

— Ясен пень! Сорвали очень быстро! Ведь в их планы объявление не входило! — Я всё больше расходилась, почувствовав прилив сочинительского вдохновения. А в конце ещё решила добавить для пущей важности и загадочности: — Кажется, я даже знаю, кто и почему это сделал!

— Я тоже знаю, — ответил мой собеседник.

— Ну и кто же?

— Да ты, Надька, ты!

Нет, ну с этим Максом невозможно иметь дело!

— Да ну тебя...

— Это тебя "ну"! С тобой невозможно иметь дело, Надюха! Думаешь, что я совсем тупой?! Не видел, как ты в этой белой кепке вчера бегала?!

Теперь мне захотелось разрыдаться. Почему, за что такое ужасное невезение?! Бедная я, бедная! Несчастная и маленькая, слабенькая девочка! Никто меня не спрячет от позора...

— Я новую... такую же... купила... — с трудом выдавила я.

— Ага, ага! Уже поверил! — парень фыркнул. — Странная ты, Надька. Ну ей-богу! Вот чего ты добиваешься-то, а? То пишешь мне всякие вещи, то выдумываешь, будто это злоумышленники, то на свидания приглашаешь, то сама же там за нужником прячешься, от меня убегаешь... Издевательство, что ли, такое изощрённое надо мной? А в чём тогда прикол, что-то не просекаю?

Я отвернулась. Дескать, не знаю вообще, о чём речь, меня всё это не касается.

— Влюбилась — так и скажи, — осторожно произнёс Максим.

— Что-о-о!? — Я мгновенно пришла в бешенство. — Влюбилась?! Да пошёл ты!!! С дуба рухнул!!! Размечтался, блин, жаних, ага, нашёлся!!! Не тут-то было!!!

— Да постой ты...

— Потупее не придумал ничего, а?! Ну и самомнение! Ты в зеркало смотрелся вообще?!

— Ну-ну, полегче!

— Что — "полегче"? — Я вскочила. — Пристаёшь, блин, тут с с вопросами со всякими, а сам-то? "Надюшка, ты мне тоже, сю-сю-сю"... Зачем прислал!? Влюбился!? Ну давай, скажи, типа! Влюбился?

Максим, было, встал, но теперь сел обратно.

— Какая "Надюшка"? О чём ты вообще?

— Ах, о чём?!

— Ну да, о чём?

— Да о любовной записочке, которую ваша милость изволила мне написать!

— О любовной записочке? — парень нахмурился, но через миг улыбнулся опять. — Фу-ты, ну-ты! Я чуть не купился! Подумал, и правда тебе кто-то что-то писал от моего имени! Надь, ну ты монстр по части отмаз! Просто мегаталантище! Это же надо — за десять минут разговора столько всего навыдумывать — про подделку, про кепку, записку какую-то... Так натурально ругаешься, просто артистка!

Моё возмущение поднялось до такого градуса, что даже кричать уже не было сил. Я глубоко вдохнула, потом выдохнула. Сосчитала до десяти. Этому учили в какой-то телепередаче — и, кажется, способ действительно помогает.

— Знаешь, что, Максик? — Следующие слова были произнесены с максимальной холодностью. — Надоело мне тут с тобой разговаривать. Ну нравится тебе думать, что я за тобой бегаю — думай на здоровье! Пускай самооценка повышается, не жалко. И про свидание, и про то, что я — как ты там говорил? — за каким-то нужником якобы пряталась — пожалуйста, воображай, мне не жалко! Сколько можно с глупостями спорить? Всё, пока!

— Постой, постой!

— Ну?

— Значит на опушке за сортиром не ты пряталась?

Я фыркнула, всем видом показав, что отвечать на подобные вопросы — ниже моего достоинства.

— Если так, то, пожалуй, возьми эту штуку!

Озорно улыбаясь, Максим вытащил из кармана резиночку для волос, украшенную пластмассовой ягодой клубники, и протянул мне.

— Я ведь не мог найти её вчера в лесу, не так ли, раз тебя там не было? Значит, и теперь этой резинки у меня быть не должно! Бери скорее!

Я вскрикнула, покраснела.

Потом развернулась и, не помня себя, убежала домой.

***

Дотемна я не выходила из дома: боялась наткнуться на Макса. А вдруг он уже разболтал кому-нибудь обо всех моих выходках и своих подозрениях насчёт влюблённости? Страшно даже представить. Если такое случится, лучше мне будет вообще никогда больше не ездить в сад. Лето в пыльном городе с раскалённым асфальтом это не так уж и ужасно по сравнению с перспективой сделаться объектом насмешек целого посёлка.

В десять вечера я отложила томик классика, который безуспешно мусолила уже больше месяца, а сегодня неожиданно дочитала, и вышла на чердачный балкончик. Воздух пах холодной свежестью, дымом, только что взрыхлённой землёй и ещё откуда-то — шашлыками. Озорной голос радиоведущего из чёрной коробочки на крыльце смешивался с пыхтением грузовика, только что заехавшего в наш сад, и лязганьем ворот, закрываемых шофёром. Дэна и компании на брёвнах пока не было. Валька сидела на своём крыльце перед огромным блюдом с клубникой и, судя по всему, не скучала.

Что ж, составим ей компанию! Есть тема для беседы...

***

— Чё? — выдала Валька, прослушав длинную речь, в которой имелось большое количество острых вопросов и нелестных для неё предположений. — Ты совсем с ума сошла?

— Я была бы сумасшедшей, если б продолжала тебе верить и дружить с тобой! — сказала я красиво. — Но у меня есть мозги, к твоему сведению, и я умею сопоставлять факты! Кто придумал дурацкую игру с любовными записками? Кто заставил меня написать их своей рукой? Кто вынудил меня ползти ночью на участок Макса, чтобы быть там замеченной? Чьей была идея с устройством глупых свиданий? И кто, в конце концов, соврал, что его не выпускают из дома? Хорошенький ход, чтобы оставить меня с Максом наедине, так, как будто это я его пригласила! Нечего сказать, Валентина! Очень, очень продуманный план!

Валька, блюдо перед которой теперь было наполнено зелёными клубничными хвостиками, задумчиво подняла брови. Видимо, думала, что бы такого соврать. Усаживаться рядом с ней я не стала, предпочла стоять на ногах, чтобы быть выше и производить устрашающее впечатление.

— Тебе нечего ответить, Валька! — провозгласила я торжествующе. — Я проанализировала все события этой недели! И о твоём издевательстве насчёт моей так называемой влюблённости, знаешь ли, не забыла! Вспомнила даже про то, что приглашение на свидание для Катьки подбрасывала именно ты! Или не подбрасывала? Признайся, Валька, ты просто его выкинула, не так ли, чтобы выставить меня в дурацком виде перед Максимом! А то, первое письмо с признанием в любви, которое мы так долго и старательно сочиняли? После того, как я легла спать, ты же могла запросто вернуться на Катькин участок и забрать его обратно! Бедная Катька получается вообще не при чём в этой игре!

— А ты соображаешь! — ухмыльнулась Валентина.

— Что?! Соображаю?! Валь, тебе не стыдно?!

— Продолжай, Надюха. Слушаю!

Она ещё и улыбается! Господи, как же я все эти годы не замечала, с какой змеёй подружилась!?

— Видимо, Валька, ты всё-таки по-прежнему считаешь меня идиоткой. Но мне известно больше, чем ты думаешь! — Это фраза из какого-то кинофильма. Надеюсь, она сейчас прозвучала достойно. — Я прекрасно знаю, что, пока я шаталась по лесу, ты отправилась в гости к своему дружку Максимке, и вы вместе хихикали надо мной! Очень смешно, нечего сказать! Видимо, вам этого не хватило, и сегодня ты решила отправить его ко мне, чтобы поиздеваться открыто! Он уже пересказал тебе свои впечатления? Весело было? Здорово развлеклись? Только вот не учли одного обстоятельства: благодаря разговору с ним я обо всём и догадалась. И скоро, Валентина, ты узнаешь, какова я бываю, если меня обидели!!!

— Ну ты нагородила, блин...

— Ах так, нагородила? Скажи-ка лучше, Валька: ты надоумила Максима написать мне дурацкое признание, чтобы поиздеваться, или просто сама его состряпала? Надеялась, что я побегу к нему с объятиями, прочитав эту белиберду, и выставлю себя полной дурой!?

— Ты и правда дура, Надька, как я вижу.

— Очень, очень остроумно! А почему бы тебе просто не признаться, не рассказать мне, в чём была причина всего! Ты решила выставить меня перед Максом в дурацком свете, потому что посчитала соперницей! Так ведь, Валька? Ты боялась, что я ему нравлюсь! Ведь ты просто-напросто влюбилась в него!

— А что, если и так, что, если и влюбилась? — резко ответила Валентина.

В этот момент я поняла, что у меня нет больше подруги.

— В принципе, ничего. Личная жизнь чужих людей меня совершенно не волнует, — с этими словами я развернулась и гордо прошествовала прочь с участка, куда больше никогда не собиралась приходить.