Поцелуй ледяной ведьмы

Пролог

Весла драккара ритмично вздымались вверх, поднимая с собой в воздух прозрачные солёные брызги, которые переливались на свете холодного осеннего солнца, словно драгоценные камни. Хирд берсерков Рагнара Зимнего Ветра спешил домой. Бесстрашные воины сейчас больше всего походили на самих себя — на их лицах застыло мечтательное выражение. Именно оно и мотивировало их грести всё быстрее и быстрее. Ведь с каждым взмахом вёсел они становились всё ближе к дому, который покинули более пяти месяцев назад, чтобы теперь, с приближением зимы, вернуться. Вернуться, как всегда, не с пустыми руками. Их драккары были полны подарков для родных, денег и многочисленных гостинцев, припасённых для близких. Но всё это сейчас имело мало значения. Главное — увидеть родные лица, жарко поцеловать жену, подбросить в воздух ребёнка, который непременно засмеётся и заверещит от восторга, обнять мать и похлопать по плечу престарелого, но всё ещё крепкого отца. Простые, но такие важные вещи. То, на чём держится жизнь, то, ради чего эти мужчины каждую весну собирали свои мешки, точили мечи и снова отправлялись в путь. Особенно возвращения ждал глава хирда Рагнар. Когда он уезжал, его мать болела, а невеста отказалась на этом основании проводить свадебный обряд, сказав, что если так поступить без благословения родителей, то боги отвернутся от них. Поэтому Рагнар особенно торопился: он надеялся найти свою золотоволосую и лунолицую готовой к свадьбе, а мать — здоровой. Наконец, остроносые корабли причалили к берегу. Вот только он был на удивление пуст. Мужчины удивлённо переглянулись, но, пожав плечами, начали вытаскивать драккары на сушу. Никому даже в голову не пришло, что что-то может быть не так. Наверняка их корабли просто ещё не заметили, хоть и должны были ждать. Редкость, но бывает. Враг просто не мог проникнуть в окружённую фьордами деревню — слишком сложным был путь по морю. Невозможным, если ты с рождения не выучил все быстрые подводные течения и отмели. А с суши подступ делали невозможным острые пики горных перевалов. Так что никто не беспокоился. И только тогда, когда даже после того как все корабли оказались на суше, никто не появился, мужчины начали нервно переглядываться. Что-то определённо было не так. Вот только что? — Вперёд, — коротко и сурово скомандовал Рагнар и обнажил свой меч. Привычка, не раз и не два спасавшая ему жизнь. Товарищи поспешили за ним.

Они шли молча. Ветер трепал волосы и бороды, бил в лицо солёной свежестью и будто пытался отвлечь, увести мысли прочь от нарастающей тревоги. Но тревога, как ледяная вода, просачивалась сквозь кожу, затаивалась в костях. Деревня, к которой они так спешили, лежала перед ними, но не встречала радостными криками, не бежали навстречу дети, не махали руками жёны. Не было ни смеха, ни движения — только тишина.

Улицы были безмолвны. Ни звука, ни шага, не было слышно даже лая собак. Словно сама жизнь покинула это место, оставив вместо себя тени и беспокойное ожидание. Рагнар шагал первым. Он не был человеком, поддающимся страху, — слишком много сражений пережил, слишком часто смотрел смерти в лицо, чтобы дрогнуть. Но сейчас он чувствовал, как сжимается сердце. С каждым шагом становилось всё труднее дышать.

— Что-то здесь не так… — прошептал кто-то сзади, но Рагнар не ответил. Он уже знал. Он чувствовал это с того самого момента, как их драккар ударился о берег.

Вскоре он заметил первое. На стене дома, где жила старая ткачиха, углём был выведен грубый, кривой знак — чёрный круг с перечёркивающей его линией. Простой, почти детский рисунок, но от него пробегал холод по спине. Такой же знак был на соседнем доме. И на следующем. И на доме кузнеца, и на плетёной калитке плотника. Круг, перечёркнутый чёрной полосой, — проклятие Ледяной ведьмы.

Легенда, которую раньше рассказывали у очага, чтобы пугать малышей, теперь воплотилась в реальность. Чума, что не брала мужчин, но выкашивала женщин, стариков и детей. Не оставляла ни одной слезы, только ледяное молчание, даже тела умерших рассыпались в пепел не позволяя родным их как следует оплакать. Смерть шла по пятам за колдовским знамением, и каждый, кто увидел его на своём доме, знал, что помощи не будет. Зараза приходила один раз. И брала всё, что хотела.

— Идите, — хрипло сказал Рагнар. — Проверьте свои дома.

Мужчины, побелевшие, не сказали ни слова. Каждый, как подкошенный, сорвался с места, побежал, роняя сумки с гостинцами, даже оружие — бросая всё, лишь бы скорее добраться, увидеть, узнать. Или не узнать.

Рагнар остался стоять на перекрёстке, как вбитый в землю камень. Потом медленно двинулся к своему дому. Он знал, что должен идти, но каждое движение давалось с трудом, словно ноги налились свинцом. Дом стоял так же, как и всегда, разве что ставни были закрыты, а дверь наполовину приоткрыта, будто кто-то ушёл в спешке. Или хотел уйти, да не успел.

На двери тоже был знак.

Он остановился на мгновение, выпрямился, закрыл глаза. Потом шагнул внутрь.

В доме было тихо. Слишком тихо. Ни запаха трав, которые мать всегда развешивала над очагом, ни пара от похлёбки, ни скрипа дощатого пола под лёгкими шагами любимой. Только пустота. Только холод, укрывший всё вокруг. Очаг был мёртв. Ни золы, ни угольков — только чёрная яма, затянутая паутиной.

Он обошёл комнаты, звеня шагами в глухом мраке. На кровати лежал платок матери, аккуратно сложенный. Невеста оставила свой пояс — как память. Или прощание. В углу стоял сосуд с уже засохшими травами — кто-то пытался бороться, но не сумел. А рядом, на стене, вырезанный ножом знак — простое имя, РАГНАР. Наверное, она ждала. Писала, когда ещё могла стоять, надеялась, что он вернётся вовремя. Он не вернулся.

Колени подкосились. Он опустился прямо на пол и долго сидел, опершись лбом о деревянную балку. В груди было пусто. Ни крика, ни слёз — только мрак. Слишком многое он терял на полях сражений, слишком часто смотрел, как умирают друзья. Но к этому он не был готов. К этой тишине, к этой неподъёмной, нечеловеческой боли.

Он не знал, сколько прошло времени. Сколько он сидел, пока дом не наполнился звуками. Кто-то рыдал на улице. Кто-то кричал, звал, стонал. Кто-то молча стоял, как и он, не в силах поверить. Один из воинов выскочил с топором в руках и заревел, бросаясь на соседний забор — в ярости, в безумии. Другой упал на колени у порога и бил кулаками по земле, словно она могла вернуть ему то, что забрала.

— Рагнар! — окликнули снаружи. — Рагнар, что нам делать?

Он поднялся. Лицо было белым, как камень. Только глаза горели — не слезами, а чем-то иным, древним, непреклонным.

— Мы оплачем мёртвых, — сказал он тихо, но твёрдо. — И мы найдём ведьму.

Мужчины замерли. Он вышел из дома, словно из гробницы. Его меч был в руке. Не потому что кто-то угрожал — но потому что угроза уже здесь. В воздухе, в пепле, в их сердцах. — Мы найдём её. Мы не позволим, чтобы это повторилось. Никогда.

Глава 1

Рагнар

Я стоял у круглого камня на краю деревни, того самого, куда с незапамятных времён приходили наши отцы и деды в минуты бедствий, когда нужен был ответ, а ответа не было. Камень казался тяжёлым не только телом, но и памятью. Он помнил больше, чем мы. Помнил слёзы, кровь и решения, принятые, когда уже не на что было надеяться.

По одному подходили мужчины. Без громких слов, без привычного ворчания и брани. сегодня даже самые сварливые из нас молчали и не находили слов. Я смотрел на них и видел в каждом потерю. Кто-то пришёл с младенцем на руках — ребёнок хныкал, прижавшись к груди отца, и тот кивал мне с таким видом, будто оправдывался. Но я бы не посмел его винить, наоборот, мог только порадоваться. У него остался младенец. Дитя. У многих не осталось ничего.

Я не стал считать, сколько мужчин пришло к камню советов. Да и зачем? Цифры не греют. Но когда круг замкнулся, я понял: тех, кто уцелел, было слишком много, чтобы сказать, что ведьма взяла всех — и слишком мало, чтобы поверить, что мы избежали её гнева.

— Жена моя жива… но мальчики… оба… А она теперь будто и не живая. Говорит шёпотом, смотрит сквозь меня, — тихо заметил Угр моя правая рука.

Я только кивнул и только плотнее сжал губы. Что тут скажешь? У меня не осталось ни слова утешения даже для самого себя.

— У меня наоборот, — отозвался плотник. — Жена ушла, сын остался. Не говорит. Не плачет. Только держится за мою руку, будто боится, что и я исчезну. Еле уговорил его остаться, пока я схожу на совет.

— У меня две девочки, — глухо проронил старший из братьев-рыболовов. — А мать их… не стало. Я не смог объяснить им, почему. Почему она резко упала замертво, а потом прямо на их глазах превратилась в пепел.

Мужчины делились. Не потому что это помогало, а потому что иначе невыносимо. Боль, если не выпустить её наружу, гниёт внутри. Я слушал их и чувствовал, как внутри меня нарастает холод — не такой, что от ветра или снега, а иной. Тот, что приходит, когда всё, что ты любил, обратили в прах и все на что ты надеялся потеряло смысл.

— Нам нужно что-то решать, — сказал я, когда они выговорились. — Мы не можем просто разойтись по домам и сделать вид, что можем просто жить дальше. Мы не можем похоронить мёртвых — от них остался только пепел. Но мы можем собрать его или то, что от него осталось. Каждый принесёт, что найдёт, и сложим костры. Один костёр — одна душа. Мы назовем имена. Мы вместе споем им песни. Не дадим ведьме украсть память, ведь известно, что слава деяний достойных вечна.

Они молча кивнули. Кто-то крепче прижал ребёнка к груди. Кто-то — стиснул кулаки.

Я хотел сказать, что мы отомстим ведьме, и много еще чего, но не стал. Еще не время. Сначала мы обязаны проявить уважение и оплакать тех, чьи нити жизней оборвались раньше положенного.

Я не сразу пошёл домой. Боялся не боли — с нею я уже свыкся. Боялся притяжения. Этот дом всё ещё был полон их — запахами, силуэтами, словами, сказанными вслух и теми, которые никогда не будут произнесены. Если бы я остался дольше, мог бы убедить себя, что они просто ушли за водой. Что скоро вернутся. Что вот-вот откроется дверь, и мать окликнет меня по-старому — ласково, но с укором за долгую дорогу. Или Астрид улыбнётся украдкой, как делала всегда, когда думала, что я не смотрю.

Но дверь не скрипнула. Пол не отозвался шагами. Только пустота, в которой я слышал собственное дыхание, будто я один остался на всём белом свете.

Я нашёл то, что можно было взять. Пояс Астрид. Тот самый, который она сплела ещё до моего отъезда — ярко-красный, с вышитыми узлами верности. Она обещала надеть его на нашу свадьбу. Он был аккуратно свернут, ни пылинки, ни пятнышка. Будто она положила его впрок — на потом. На «если». Я взял его осторожно, как реликвию, и спрятал за пазуху, будто сердце своё прикрыл.

От матери остался лишь гребень из оленего рога, тот смый, который я ей привез из своего первого похода. Её волосы с серебром — вечно были расчёсаны, а рука тёплая, мягкая. Я держал гребень в ладони, и почему-то сильнее всего захотелось уткнуться в колени, как тогда, когда всё было просто: мать рядом, отец дома, я под защитой. А теперь защиты нет. Есть я. И боль.

Мы снесли всё к большой поляне у реки. Мужчины шли молча. В каждой руке — что-то дорогое. Детская игрушка. Женская шаль. Платье. Нательное платье. Всё, что осталось. Иногда — просто зола в мешочке. Иногда — имя, вырезанное ножом на куске доски.

Мы сложили костры. Один — за каждую душу. Не общую братскую груду, а по отдельности. Пусть каждый уйдёт с честью. Как положено. Викинг не забывает своих, даже если они не держали меча.

Я встал перед своим костром. Он был для двоих. Я не хотел разрывать их. Мать и Астрид — две женщины, которые любили меня больше жизни. Теперь пусть будут рядом, пусть ведут друг друга в чертоги предков, где нет холода, голода и ведьм.

— Имя её — Ингвильд, — сказал я. Голос мой был хриплым, но ровным. — Мать моя. Та, что родила воина, не оплакивала, когда он уходил, и встречала, когда возвращался. Она — мудрая, стойкая, сильная. Пусть встретит её душу Хель.

Мужчины молча кивнули. Каждый из нас знал, что имя — это мост. Если его забыть — душа исчезнет.

— Имя её — Астрид, — я продолжил. — Невеста моя. Луноликая. Та, что верила. Та, что ждала. Та, что не дождалась. Пусть Хель сама приведет ее в Хельхейм, где она обретет вечный покой.

Я бросил в огонь пояс и гребень. Оба вспыхнули ярко. Я смотрел, как полыхают. Как превращаются в пламя всё, что у меня осталось. Пламя — это память. Это прощание. Это мост, по которому они уйдут.

Один за другим мужчины подходили к своим кострам. Кто-то молча. Кто-то — сквозь зубы произносил имена. Кто-то — пел. Песни были простые, древние. О славе. О любви. О горе. Один старик завёл боевую сагу о жене, которая одна отбила дом от волков. Мы подхватили.

Пели не для мёртвых — для себя. Чтобы не сойти с ума. Чтобы напомнить: они были. Они жили. Их любили.

Огонь вздымался к небу. Треск дров, рев пламени, пение — всё сливалось в единый голос. Прощальный. Гневный. Благоговейный.

Утром я пришёл первым. Или просто не уходил, горе настолько поглотило меня, что сказать точно, что именно я делал прошлой ночью я просто не мог. Впрочем, никому и в голову бы не пришло спрашивать.

Камень, на котором мы собирались накануне, был всё тем же — холодным, шершавым, покрытым тонкой изморозью. Земля под ногами хрустела от первых признаков заморозка, как будто сама затаила дыхание, боясь спугнуть то, что зрело в нас за ночь.

Мужчины подходили молча. Кто-то с глазами красными от бессонницы, кто-то с лицом, на котором застыла немая решимость. Их шаги были неспешны, но в каждом движении чувствовалось: в них больше нет растерянности. Только тяжесть понимания, что мы пережили то, что невозможно было пережить. И всё равно стоим.

Старый скальд опёрся на посох, сел ближе к кругу. Угр молча сел рядом со мной, чуть раздвинув локтями пространство, словно хотел сказать — я здесь, я рядом. Остальные расселись по кругу, кто как: кто-то на плаще, кто-то прямо на землю. Никто не спешил заговорить. У всех было чувство, что слова больше не принадлежат каждому по отдельности. Они принадлежат кругу.

— Мы собрались, — проговорил наконец один из старших. — Вчера мы отпустили мёртвых. Сегодня пора подумать, что делать живым.

Воцарилось молчание, которое никто не торопился нарушать. Я поднял взгляд на тех, кто был со мной в походе, кто делил весло и хлеб, кто возвращался с надеждой, а нашёл пепел. И тогда я заговорил.

— Я не знаю, кто она, — сказал я. — Я не знаю, откуда пришла. Легенды не дают ответов. Но я видел знаки на домах. Я видел, что осталась пустота, и знаю: не мы первые, не мы последние. Это было не случайно. Это не моровое поветрие и не кара от богов. Это — ее воля. Злая. Холодная. Целенаправленная.

Мужчины слушали. Кто-то прищурился. Кто-то опустил голову. Но никто не прервал.

— Я не могу остаться, — продолжил я, спокойно, без нажима. — Не потому что мне не по себе. А потому что, если я останусь, я перестану быть тем, кем был. Я поклялся на костре, не вслух, но твёрдо. Я пойду искать её, совсем не уверен в том, что найду, но я приложу для этого все усилия, даже если это будет мне стоить жизни. И тогда я отомщу за всех тех, кто не увидел рассвет этого дня.

Я замолчал. Не потому что сказанное требовало паузы, а потому что больше не нужно было ничего добавлять.

— Если кто-то ещё чувствует то же самое, — сказал я наконец, — он свободен ко мне присоединиться.

Ветер прошёлся по кругу, шелестя травой, как будто сам слушал. Один из молодых берсерков кивнул. Затем кузнец. Угр не шевелился — он просто встал и положил руку мне на плечо. Мы не нуждались в словах.

Остальные молчали. Но в этом молчании не было отказа. Только время. Каждый решал сам. И это было правильно.

— Мы не знаем, где она, — произнёс кто-то. — Даже если следовать — куда?

— Север, — сказал я. — Ветер идёт оттуда. Холод. Песни о ней — тоже с севера. Там старые земли,горные вершины, где не ступала нога человека. Начнём оттуда.

Совет длился ещё недолго. Кто-то заговорил о запасах. Кто-то — о детях. Кто-то — о том, как быть с деревней. Но я уже знал: мой путь начался.

И этот путь вёл туда, где дышит лед.

Глава 2

Много лет до событий в деревне Рагнара

Ливиана

Солнце в родных горах всегда дышало сквозь туман. Снежные вершины вставали в небо, как молчаливые стражи, и тени от них лежали на траве до самого полудня. Но я любила это место. Здесь я могла быть одна. Без взглядов. Без намёков. Без отцовского «пора», без материнского «не зли богов». Здесь — только я и ветер. Я и птицы. Я и лес. Я могла спокойно гулять в одиночестве впитывая в себя всю силу и красоту природы и дикость родного края.

Меня звали Ливиана. Имя, которому завидовали, которое шептали, будто заклинание. Слишком часто — с дрожью, с желанием, с надеждой, на которую я не давала повода. Я не просила у богов быть красивой, они меня такой создали и я до сих пор не могла понять награда ли это или проклятие.

Когда я шла по селению, мужчины замирали. Одни смотрели, как на вестницу богов. Другие — как на трофей, который скоро будет им принадлежать. Но никто — как на меня. Просто Ливиану. Ту, что любит молоко с мёдом и смеётся, когда мокрый снег попадает за ворот.

Все осложняло так же положение моего отца, он был не просто кем-то, он был ярлом. Повелителем этих земель, а я была его единственной дочерью. Той самой, муж которой получит власть, после его смерти, так как боги наградили моего отца только мной.

Я знала: отец ждёт. Он не говорил прямо, но каждая его морщина, каждый взгляд, каждая набухшая вена в руке, когда кто-то шутил про очередного жениха — всё это кричало: пора. Надо. Я не могла вечно быть ветром, я должна была выйти замуж и нарожать так много детей, как только смогу.

Но я не хотела быть чьей-то. Ни женой, ни украшением,до того времени пока не встречу того, кто увидит не лицо, а душу. Ведь тело рано или поздно состариться, но что останется в таком случае?

Вот только никого вокруг это особо не интересовало, все ждали, словно звери перед прыжком, когда же я сделаю выбор, который я делать отчаянно не хотела. Мать говорила, что все женихи один лучше другого.

Когда я вернулась в селение, солнце уже пробивалось сквозь горный туман, и над крышами домов поднимался лёгкий дым — женщины готовили похлёбки, дети кричали, играя на берегу. Всё было как всегда. Только внутри меня что-то тревожно сжалось. Даже не предчувствие, его тень.

Я увидела его почти сразу. Гирвальд стоял у центра круга, где мы собирались на праздники. Высокий, с тяжелыми плечами, темноглазый, он напоминал хищника, который решил ждать свою добычу не в засаде, а прямо на открытом месте, глядя ей в лицо. У его ног лежал разложенный плащ, на нём — дар: серебряные браслеты, ожерелье из редких зелёных камней, и небольшой резной сундук, в который он вложил кольцо — его работа, он сам был кузнецом. За спиной Гирвальда собрались люди. Они знали. Все знали.

Я остановилась. Не потому что удивилась. Потому что не хотела делать этот шаг. Но и не сделать его было нельзя.

— Ливиана, — сказал он, и его голос гулко отозвался у камней. — Я прихожу к тебе не первый день и не с пустыми руками. Ты знаешь, кто я. Знаешь, что могу дать. У меня есть земля, у меня есть меч, и у меня есть сердце. Оно принадлежит тебе. Возьми его.

Он опустился на одно колено. Всё было правильно. Почти красиво. Если бы не то, как горели его глаза. Не от любви. От желания. От уверенности, что пришло его время.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Глаза всех были на мне. Секунды растянулись, как капли мёда, медленно текущие по ладони.

— Гирвальд, — сказала я спокойно. — Ты доблестный воин. Сильный. Умелый. Но мне не нужно кольцо, выкованное тобой. Мне нужно быть увиденной. Не как дочь ярла. Не как трофей. Не как будущая мать чьих-то сыновей. А как та, кем я являюсь.

— Я вижу тебя, — сказал он резко. — Прекрасной, как утро над вершинами. Сильной, как ветер, что ломает сосны. Ты рождена быть моей.

Я улыбнулась. Совсем чуть-чуть.

— Вот именно. Ты видишь только, кем я должна быть рядом с тобой. А я ещё не решила, кем хочу быть сама.

Я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как напряжение сгустилось в воздухе, как взгляд Гирвальда впился мне в спину.

Отец ждал меня дома. Он сидел у очага, задумчиво глядя на огонь. Когда я вошла, он не обернулся, но я знала — слышал всё. Он знал о даре. О словах. О моём отказе.

— Ты отвергла Гирвальда, — сказал он негромко. Не вопрос. Просто утверждение.

— Да.

— Он мог бы быть хорошим мужем. Верным союзником. Сильным защитником рода.

— Но не мне.

Отец вздохнул. Его плечи дрогнули, как от холода, которого в доме не было.

— Я был тебе добрым отцом, Ливиана. Не торопил. Не продавал. Не заставлял. Но мне тоже не вечность отпущена. Твои дети должны унаследовать то, что ты носишь в крови. Или всё достанется тому, кто просто захочет взять.

Я молчала. Мысли текли, как вода в ручье: быстро, сбивчиво, но неутомимо.

— Я не против семьи, — сказала я наконец. — Я против клетки. Я не птица, отец.

Несколько дней прошли на удивление спокойно. Я почти не выходила за пределы поселения, проводила все время в саду, где тишина обволакивала меня, словно мягкий мех, и даже редкий крик птицы не тревожил душу. Я ждала — не знаю чего. Гнева? Скандала? Попытки всё переиграть? Но Гирвальд, к моему удивлению, не появился ни у дома, ни на тропе к лесу. Не прислал гонца, не позвал через третьих лиц. Его молчание было почти оскорбительным, но, признаться честно, я вздохнула с облегчением. Всё могло быть куда хуже.

Мать нашёптывала мне на ухо, что не стоило так публично его отвергать, что можно было сказать мягче. А я только пожимала плечами. В таких делах не бывает полумер. Если бы я смолчала, он бы посчитал это согласием. Если бы отвела глаза — сочёл бы приглашением быть еще более настойчивым. Хотя казалось бы куда больше?

Но спокойствие не могло длиться вечно.

Сначала я услышала это от детей. Они шептались у ручья, думая, что я не подслушиваю. Один сказал другому: «А ты знаешь, Гирвальд пошёл ночью в лес, к той, что живёт за склоном, у чёрной ели. Мама говорит, она ведьма». Я едва удержалась, чтобы не фыркнуть. Ведьма? Это же старая Ингрид, вдова охотника, которая лечила ожоги травами и разговаривала с сороками. Полдеревни к ней ходило, когда зубы болели или роды принимали. Знахаркой она была отменной, но чтобы внезапно стать ведьмой?

Но на следующий день то же самое услышала от женщины на речной пристани. Потом — от слуги в доме отца. По деревне поползли слухи. Не сплетни даже, а будто тонкий, ледяной туман — не видно, откуда пришёл, но чувствуешь, как лезет под кожу.

— Говорят, он просил приворот, — сообщила мне служанка, принеся корзину с хлебом.

Я расхохоталась. Настолько резко, что чуть не выронила кувшин с водой.

— Что за чушь, — бросила я. — Приворот на дочь ярла? Да он должен был бы совсем спятить. Отец его бы лично на вилы поднял.

Но смех получился сухой. Слишком звонкий. Как нож, случайно зазвеневший по керамике. Я не боялась ведьм. Я не боялась Гирвальда. Но сочетание этих двух слов тянуло за собой что-то другое, незнакомое, от чего между лопатками вдруг стало холодно.

А потом начались сны.

Сначала они были расплывчатыми, как тени на снегу в туманный день. Мне снились руны, выжженные на бересте, и чей-то голос, читающий их на незнакомом наречии. Сон был без тела, без лица, только огонь и звук. Я просыпалась в поту, с дрожью в пальцах, будто бежала сквозь бурю.

На вторую ночь я увидела себя — в зеркале воды. Волосы, слипшиеся от дождя. Глаза — не мои. В них было что-то чужое, слишком ясное, слишком прямое. И лицо, отражённое в глади, улыбалось, но не мне.

На третью ночь я стояла у алтаря. Которого не было никогда в нашей деревне. Каменный, круглый, старый, как сама земля. На нём лежал браслет — тот самый, от Гирвальда. Только он был теперь не серебряный, а из тёмного, почерневшего металла, и вокруг ползли змеевидные руны, извиваясь, будто живые. Я не знала, что это значит, но пробудилась с криком, едва не задев головой деревянную балку.

Утром я отыскала старую Ингрид.

Она сидела у очага, перебирая коренья. Я молча присела рядом.

Ингрид не удивилась моему визиту. Она только отложила коренья в сторону и жестом пригласила сесть на низкую лавку у очага.

— Я не думала, ты всё-таки придёшь, — сказала она, не глядя на меня. Голос у неё был сухой, как треснувшая береста, но вовсе не старческий — скорее упрямый, сдержанный, как у той, кто многое видел и давно разучился чему-либо удивляться.

— Говорят, ты помогала с приворотами, — начала я без обиняков. Не из дерзости — из усталости. Эти ночи словно вытягивали из меня соки.

Ингрид подняла на меня взгляд. Её глаза были серыми, цвета пепла, и в них таилась странная, вязкая печаль.

— Говорят, — повторила она. — И что с того? Пусть говорят. Люди всегда ищут виноватых вместо того, чтобы посмотреть на себя в отражении реки.

— Значит, это ложь?

— Приворот? — Она качнула головой. — Не делала. И не сделаю. Это противно богам, и, скажу тебе по правде, бесполезно. Привороженное сердце — как затравленная птица. С виду жива, а внутри всё выжжено. Да и не умею я этого. Не училась. Чтобы такое делать — нужно настоящее время, полночь, кровь, узы, что тянутся не к телу, а к судьбе. Одним словом сложно это и не стоит потраченных усилий, на приворот счастья не поймаешь.

Она помолчала, поковырялась в пучке сушёного зверобоя, вытащила из связки несколько соцветий.

— Но сны у тебя неспокойные, верно?

Я кивнула. Говорить не хотелось. Всё, что нужно, было у меня на лице.

— Возьми, — Ингрид протянула мне небольшой холщовый мешочек. — Завари с вечера. Пить не больше чаши. Это — не от чар. Это просто для сна. Чтобы душа не металась, как пламя по сухой траве.

Я поблагодарила и вышла, ощущая странную смесь облегчения и тревоги. Если это не её рук дело, тогда чьё?

В ту ночь я сделала всё, как велела Ингрид. Заварила отвар, выпила его медленно, почти с благодарностью — за обещанный покой. Он был горьким, как вечерняя роса на полыне. И сон пришёл быстро. Слишком быстро.

Но и это не спасло.

Сначала я снова оказалась у каменного алтаря. Только теперь ночь была гуще, луна — ниже, а руны светились кровавым светом. Я стояла на коленях, не понимая зачем, и в груди гудело — будто ветер рвался наружу сквозь плоти кости. И не было больше меня — была жажда. Вытягивающая, как поток в половодье. Холодная, как лёд в зимней реке.

А потом всё изменилось.

Моё тело загорелось. Не снаружи — внутри. Будто кто-то поднёс огонь к самому сердцу. Пламя вспыхнуло — не больно, а невыносимо. Я проснулась с криком, срывая с себя одеяло, тяжело дыша, будто после долгого бега. Лицо горело. Грудь словно сдавило. Меня трясло, но не от страха — от безумного, волнующего зова. В голове стучало: надо бежать. Куда — неважно. Лишь бы туда, где он. Где Гирвальд.

И это было хуже любого страха.

Потому что я поняла.

Это был приворот и пусть Ингрид сказала, что не умеет… но кто-то, выходит, умел и более того, сделал.

Глава 3

Рагнар

Мы договорились быстро. Возможно даже слишком быстро, как будто решение уже давно зрело у каждого в груди, и только ждало, когда его произнесут вслух. Никто не стал спорить или медлить — каждый понимал: мы уже сделали свой выбор. Мы дали друг другу ровно сутки. День, чтобы собрать то, что действительно важно, завершить все дела. Проститься, если кто-то остался и уйти.

На проводы никто особо не надеялся. Это была не та дорога, с которой возвращаются. Но ни у кого не дрогнули губы, не задёргались пальцы, не мелькнуло сомнений. Мы шли не за славой и не за серебром — мы шли за справедливостью и готовы были творить ее сами.

Я покинул место совета чуть раньше остальных. Солнце еле пробивалось сквозь туман, а на берегу было пустынно, как будто сам воздух боялся дышать. Я шагал медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся где-то в глубине груди. Странное ощущение — когда уже всё решено, но в теле ещё живёт память о доме, о людях, о прошлом, которое так легко может стать прахом.

Мне нужна была эта тихая прогулка в одиночестве для того, чтобы навсегда запомнить и сохранить в сердце родные края. Интуиция буквально кричала о том, что обратно я не вернусь, а я привык ей верить.

Старый Тюр встретил меня у амбара. Он ничего не спросил, только кивнул и передал мешок с вяленым мясом, два ножа и охапку засушенных трав.

— Я уже слишком стар, чтобы лезть в эту трясину, — буркнул он. — Но если уж ты решил идти — иди с умом. И не верь никому. Даже себе.

Я усмехнулся, но не стал спорить. Его слова были как крепкий отвар: горькие, но нужные.

Вернувшись домой, я долго стоял в дверях. Мой дом был прост, но теперь казался почти чужим — будто уже начал жить без меня. Под потолком висели охотничьи трофеи, в углу стоял щит, потемневший от времени. Я провёл пальцами по дереву, как по лбу старого друга. И вдруг понял — не хочу брать ничего. Ни оружия, ни старых амулетов, ничего. Всё это уже не имело значения. Гораздо важнее было убрать защитные амулеты и сообщить соседям, что они могут переехать жить вмой дом, если в этом возникнет необходимость. Раньше бы такому разрешению очень обрадовались, но сейчас я понимал, что дом будет пустовать еще очень долго. Поэтому я взял только плащ, поясной нож и тетиву. И ушёл, не оборачиваясь.

Мы встретились у ручья, как и договорились. Ульф пришёл первым — мрачный, будто высеченный из камня, с пустыми глазами, в которых не отражалось ни небо, ни деревья. Он почти не изменился с той самого момента как мы вернулись, только стал ещё тише и больше не улыбался. За ним появился Сигр. Его шаги были твёрдыми, но глаза бегали — не от страха, а от напряжённого ожидания, мы еще не покинули селения, а он уже казалось был готов к схватке. Последним подошёл Эйрик — с небольшим мешком за спиной и взглядом, в котором всё ещё теплела тень дома, который он оставил за собой.

Никто не говорил лишнего. Мы просто переглянулись и кивнули. Все пришли. Все знали, на что идут.

— В последний раз говорю, — сказал я, дав голосу прозвучать ясно. — Кто сомневается — тому лучше остаться. Никто не осудит. Пусть лучше нас будет меньше, но мы все будем готовы идти до самого конца, чего бы нам это не стоило.

Тишина. Даже птицы, казалось, замерли.

— Значит, идём, — сказал Ульф. — Говори, куда.

— Через перевал, к старой дороге ваннов, — ответил я. — Если легенды правдивы, путь приведёт нас к озеру, что скрывает её тропу.

Затем я достал кусок ткани, плотно обмотанный вокруг небольшого горшка. Развернул — внутри лежала пригоршня золы. Серой, хрупкой. Все, что осталось от моего рода. Я зачерпнул её рукой и пустил по ветру, чувствуя, как пепел оседает на коже, как будто напоминая: ты не забыл.

— Я поклялся, — сказал я тихо, но каждый из них услышал. — Я найду ведьму. И если боги действительно есть, пусть слышат: я отомщу. Чем бы это ни обернулось. Даже если на это уйдёт вся моя жизнь. Даже если для этого мне придется проститься со своей жизнью.

Никто не ответил словами, но Ульф положил руку мне на плечо. Просто и твёрдо, в жесте, который не нуждался в дополнительных словах

Потом мы двинулись в путь. Ноги ступали по старым тропам, где мох скрывал резьбу древних камней, где ветви склонялись, будто шептали заклинания. Нас ждала дальняя дорога — по холмам, долам, среди чёрных скал и волчьих воев. И я не знал, что ждёт впереди. Только чувствовал: с этого дня всё будет иначе.

День давно перевалил за полдень, когда мы добрались до первого подъёма. Перевал оказался старым, заросшим, будто сама земля хотела забыть об этой дороге. Тропа ускользала из-под ног — то скрывалась под гнилыми листьями и щебнем, то и вовсе терялась в зарослях низкорослых елей. Мы двигались почти на ощупь, как будто пробирались сквозь сон, где всё зыбко и не поддаётся логике. Воздух становился тяжелее с каждым шагом, он будто сгущался между деревьями, наполнялся влажным холодом, мхами и шорохами, прилипал к коже и мешал дышать. Казалось, сам лес не хочет отпускать нас, вцепился в сапоги своими корнями, шепчет свои древние слова каждому, кто осмелился ступить на забытые тропы.

Мы молчали. Не из уговорённой сдержанности, а потому что слова в таком месте казались неуместной тратой энергии. Только шаги, хруст сучьев и дыхание, вырывающееся из груди короткими облаками пара. Иногда до слуха доносился свист Сигра — он подзывал ворона, чёрную тень, что то и дело кружила над нами. Он считал, что это добрый знак, ворон ведь — спутник Одина. Но меня это не успокаивало. Наоборот, если и правда кто-то из богов направил на нас свой взгляд, то едва ли это было хорошо. Возможно, нас ждали не слава и победа, а испытания, о которых никто и подумать не мог.

Когда солнце стало клониться к закату, дорога изменилась. Камни под ногами скользили, а с хребта начал сползать тяжёлый туман. Он обволакивал нас молча, как волчья пасть — медленно, но неумолимо. Всё исчезало: линии деревьев, очертания скал, даже само небо. Осталась только серая пелена, сквозь которую мы двигались, будто призраки. Тишина становилась вязкой, плотной, как шерстяное одеяло, укрывающее весь мир. Каждый шорох, каждый щелчок ветки под сапогом отзывался в теле напряжением, словно гулкий звук боевого рога.

Мне казалось, что за нами кто-то идёт. Не просто зверь, не лиса или олень — это были шаги. Размеренные, осторожные, но вполне человеческие. Или, быть может, уже не совсем человеческие.

— Кто-то идёт за нами, — сказал Сигр. Его голос не дрогнул, но стал чуть тише, будто он не хотел, чтобы его услышал не тот, кто шёл рядом, а тот, кто мог скрываться за деревьями.

— Слишком тихо, чтобы быть зверьём, — пробормотал Эйрик, опуская руку на топор.

Я только кивнул. Это чувство, липкое, настойчивое, как вкус крови, оставался со мной с самого утра. Мы не ускорились, не сбились с тропы — просто стали внимательнее.

На ночлег остановились поздно, когда сумерки окончательно слились с туманом. У подножия скалы нашлось углубление — чаша в камне, едва заметная, но укрытая от ветра. В ней, присыпанная пеплом и хвоей, лежала зола от древнего костра. Кто-то был здесь до нас. Давным-давно.

Мы развели костёр, но не стали варить похлёбку — только поели молча вяленого мяса. Огонь трещал, но не грел. Пламя дрожало, как будто и оно боялось подняться выше. А в темноте, за пределами круга света, что-то словно слушало нас. Шёпот древнего духа, чей язык мы не знали, но чьё присутствие чувствовали всей кожей.

— Может, это она? — спросил Ульф, нарушив тишину. Он не поднял головы, продолжая точить палку, будто хотел сделать острым и опасным не только дерево, но и мысли, а заодно и избавиться от тревоги, осевшей внутри. Его голос был ровным, без страха, но в нём сквозила неуверенность, которую редко можно было услышать от него.

— Может, — ответил я не сразу. — Но если это ведьма, то она слишком хорошо знает, как наводить ужас, не показываясь. А если не она — значит, кто-то ещё идёт по нашим следам.

Последнее предположение тревожило отчего-то еще больше.

Сигр метнул в сторону леса короткий взгляд, почти враждебный. Он не любил, когда что-то оставалось за границей понимания. Для него не было ничего хуже тени, у которой нет имени. Он подбросил в огонь ветку, наблюдая, как языки пламени облизали её с жадностью, будто и сами жаждали уничтожить нечто, чего не могли увидеть.

— Если за нами кто-то идёт, он не человек, — сказал он тихо. — Я не слышу дыхания. Не чувствую запаха. Только ощущаю… присутствие.

Мы переглянулись. Ни один из нас не был трусом, но каждое из этих слов будто прочно осело между рёбрами. Мы понимали: путь, на который ступили, не только опасен. Он чужой. И, быть может, даже немного живой. Но настоящий викинг не боится опасности, наоборот он смело, даже с улыбкой бросается навстречу трудностям, для того, чтобы потом весело отметить свои подвиги в чертогах Вальхаллы.

Ночь прошла без происшествий, если не считать того, что никто по-настоящему не уснул. Мы дремали вполглаза, держа оружие рядом, и только ворон сидел на скале, словно страж, то и дело поворачивая голову, будто вслушивался в то, что мы не могли услышать.

Когда небо начало светлеть, мы двинулись дальше. Туман всё ещё не отступал, но стал чуть менее плотным. Проталины скал под ногами сменились старыми, выщербленными плитами — когда-то, вероятно, здесь шла дорога, вымощенная руками ваннов. Теперь же её едва можно было узнать: кое-где камни треснули, другие покрылись толстым слоем мха, но всё же тропа оставалась.

К полудню тропинка сделалась уже, деревья ниже и реже, а туман, будто поняв, что мы не отступим, стал отступать сам — медленно, неохотно, оставляя нас среди елей и гулкого, напряжённых скал.

Глава 4

Ливиана

Утро встретило меня глухим, вязким туманом, словно сама ночь не захотела уходить, и осталась в комнате, наполнив её сгустками липкого холода. Я проснулась медленно, с трудом, будто вынырнула из болота, где каждый мой сон был словно борьба за воздух. Казалось, что я не спала, а была где-то там — в другом мире, полном шорохов, искажённых лиц, пепельного света и невысказанных слов, что таились под кожей. Ни одна из ночей раньше не оставляла после себя такого ощущения разбитости, как если бы кто-то всю ночь вытягивал из меня силу по капле, не спеша, с наслаждением.

Я села, сжав пальцы в простынях, и только тогда заметила, как дрожат руки. Дрожат от злости или страха — я не знала. Возможно, оттого, что тело больше не чувствовало себя моим. В груди клокотала глухая, вязкая ярость — не направленная, не оформленная, просто живущая во мне, как хищник, ищущий выход. Я не могла больше отмахиваться от происходящего, списывать на усталость, на простуду или на дурной сон. Всё это было слишком чётким, слишком нарастающим. Я не просто не могла спать — я не могла больше быть собой.

А потому — как бы ни хотелось остаться в постели, завернуться с головой и проспать всё, я встала. Я умылась, туго заплела волосы, натянула тёплое платье и вышла во двор. Солнце всё ещё не пробилось сквозь утреннюю хмарь, в воздухе висел тяжёлый запах дыма и земли, а в теле — ощущение, будто за мной тянется нечто длинное и невидимое, оставляя за мной след.

Я нашла его у кузницы.

Гирвальд был там, как всегда. Голый по пояс, с обнажёнными руками, покрытыми сажей, он работал над новым клинком, и пламя отражалось в его лице, будто он сам выкован в этом огне. Он увидел меня сразу. И улыбнулся. Приветливо. Почти нежно.

Я ненавидела эту улыбку. Она была тем, что казалось доброжелательностью для других, но я видела — внутри была уверенность, притязание, уже почти обладание.

— Ты выглядишь уставшей, Ливиана, — сказал он, ставя молот. — Всё хорошо?

От одной, только этой фразы внутри все полыхнуло холодной яростью. Да как он смеет? Именно она придала мне силы.Я остановилась и выдержала паузу, в которой сердце билось так громко, что мне казалось, он слышит его.

— Всё было бы гораздо лучше, если бы ты не лез ко мне во сны, — прошипела я многозначительно.

Он не сразу ответил. Но и не удивился. Лишь вытер руки о полотенце, медленно, и посмотрел мне в глаза. Долго. Внимательно. Будто оценивал — насколько я сильна. Насколько опасна.

— Ты опять не спала? — спросил он тихо. — Может, ты простыла?

— Перестань, — перебила я. — Я знаю. Ты был у Ингрид. Ты просил. Приворот.

Он рассмеялся.

Громко, искренне, с лёгким наклоном головы назад, будто я рассказала самую лучшую шутку в его жизни. Этот смех ударил сильнее по щекам, чем если бы он дал пощёчину. Он не просто отверг мои слова — он делал вид, что я не в своем уме.

— Ливиана, — сказал он, чуть притронувшись к моему плечу. — Ты и вправду веришь в эти сказки?На какое-то время я даже потеряла дар речи.

— А во что мне верить, если я чувствую себя так, будто кто-то силой врывается в мою кровь?, — я правда не хотела повышать голос, это вышло само по себе. Ярость застилала глаза и бурлила внутри, а еще я чувствовала облегчение от того, что находилась рядом с Гирвальдом и это было еще одним подтверждением моих подозрений

Я даже не заметила как вокруг начали собираться люди и весьма быстро.

— Что здесь происходит? — окликнул меня голос отца, а я с удивлением осознала, что вокруг нас стоит чуть ли не половина поселения.

Я обернулась к нему с той отчаянной прямотой, с какой может говорить только дочь с отцом, когда весь мир начинает рушиться. Я повторила. Слово в слово. Без ужимок и прикрас. Рассказала о снах, о том, как он смеялся, как всё это началось.

Отец выслушал. И снова посмотрел на него.

А Гирвальд, как и раньше, не растерялся.

— Уважаемый ярл, — произнёс он с легкой тенью уважительной насмешки. — Если бы я знал, что моя любовь к вашей дочери превратится в обвинение в колдовстве, я бы и правда пошёл к ведьме. Но я, увы, не такой умный. Я всего лишь дурак, который влюбился не в ту женщину.

И он поклонился.

И мой отец… вздохнул. Тяжело. Усталое лицо, морщины, глаза, в которых вместо гнева была — жалость.

— Ливиана, — сказал он, — может, тебе стоит отдохнуть? Иногда сны — просто сны. Не всё, что нас пугает, создано злом.

Я даже не сразу поняла, что именно сказал мой отец. Понадобилось какое-то время для того, чтобы осознать шокирующую правду. Мой отец — человек, которого я больше всех уважала, которому верила, за которого готова была сражаться — он не поверил мне.

Это было настолько неожиданно, можно даже сказать невероятно, что я буквально растерянно замерла, не зная, что делать дальше.

Я не помнила, как вернулась домой. В голове всё гудело — не мыслями, а обидами, как будто в черепе застрял рой ос, каждая из которых жужжала своё: «не поверил», «не защитил», «не увидел». Я шла, как подстреленная птица, у которой ещё сохранилась гордость, но уже отказали крылья. Слёзы не текли — в этом не было ни сил, ни смысла. Всё внутри будто застыло, сжалось в ледяной шар, в который не мог проникнуть ни гнев, ни боль, ни тепло. Ни слова от отца, ни взгляды толпы, ни притворно сочувственные взгляды женщин, которые и рады были, что прекрасной дочери ярла тоже может быть плохо. Значит, не такая уж она и идеальная.

Я закрылась в комнате и долго просто сидела, прижавшись лбом к деревянной раме окна. Воздух был холодным, как и я. Даже огонь в очаге казался чужим. Меня трясло. И я не знала — от ярости ли, или от чего-то более страшного. Это чувство, которое я поначалу не осознавала, теперь расползалось под кожей: желание бежать, куда угодно, прочь, не важно куда, лишь бы освободиться от его присутствия. Он был во мне. В теле. В крови. В снах. Я чувствовала, что это не просто навязчивость. Не просто мужская настырность, которой меня пытались утешить. Это было нечто большее. Сильнее.

Меня ломало.

Ночью я не спала. Я не могла. Стоило закрыть глаза, как мир обрушивался. Вновь алтарь, вновь чужой голос, вновь тошнотворное ощущение чужого взгляда, что скользит по коже, а то и вовсе блуждает внутри. Я проснулась с криком, вся в поту, с болью в животе, будто меня кто-то связал изнутри, тянул за нервы, резал незримыми иглами. Ткань ночной рубахи прилипла к телу, сердце колотилось, как у раненого зверя.

Я поняла, что дальше так не может продолжаться.

На следующее утро я собралась. Заплела волосы в тугую косу, спрятала усталое лицо — под плотную вуаль, а губы плотно сомкнула, чтобы удержать внутри злые слова. Я пошла вглубь селения, туда, где у ручья стояли три старых заброшенных дома, покрытых мхом. Один из них принадлежал травнице, женщине по имени Торгиль. Она была вдовой уже много лет, никого не лечила и почти не выходила. Но я знала, что у неё есть то, чего нет у других — старые книги, привезенные её умершим мужем с дальнего берега, где солнце встает по-другому, и ветры говорят на другом языке.

Мне пришлось прилично подождать, она открыла не сразу. В её глазах не было удивления. Она посмотрела на меня, как будто знала, зачем я пришла, и впустила молча, без расспросов. Её дом пах мёдом, копчёной рыбой и высушенными травами. Я прошла за ней, не говоря ни слова. Мы обе знали, что я не за мазью и не за отваром от кашля. Хотя если кто-то спросит, то сказать придется именно это.

— Сны, да? — спросила она, когда я села у очага. — И не твои. Чужие. Громкие, липкие. С огнём и кровью?

Я кивнула.

Она ушла вглубь дома, вернулась с деревянной коробкой, на которой были вырезаны знаки — не руны, что я знала, а другие, еще более древние. Она сняла крышку и достала несколько потрёпанных пергаментов, хрупких, как осенняя паутина. Дала мне.

— Читай. Только не вслух, это такое колдовство, когда не знаешь, что лучше, чтобы оно получилось или нет.

Я взяла пергаменты. Текст был неровный, буквы будто написаны рукой, которая дрожала или сопротивлялась. Но я читала. Медленно. Слово за словом. И с каждым словом во мне росло ужасающее понимание.

«Привязка через кровь и тело. Такой приворот полностью нарушает волю женщины и мучает ее изнутри, соединение происходит через сон, через зов, который с каждым часом и днем становится все больнее и сильнее, облегчение наступает только рядом с тем, кто приворот навел. Разорвать такую порчу может только смерть одного из участников.»

Я прочла это трижды.

Потом смотрела в огонь и не могла дышать. Мне хотелось закричать, разбить этот проклятый пергамент, сжечь дом, разорвать небо. Но я лишь выдохнула, сжала пальцы в кулаки, чтобы не выдать дрожь, и медленно сложила пергамент обратно.

— Это правда? — спросила я, хотя знала ответ.

— Правда, — сказала Торгиль. — И в нём есть твоя кровь. Я не знаю, как он это сделал, но часть тебя он взял.

— И разорвать это… возможно?

— Смерть одного. Его. Или твоя. Всё остальное — может на время ослабить. Отвары, травы, лунная все это будет помогать какое-то время, но не разорвёт. Только затянет петлю туже, если потянуть не в ту сторону.

Я посмотрела на пергаменты в ладонях — чужие, пыльные, исписанные тем, чего я не должна была знать, — и, не в силах сдержать рвущийся сквозь отчаяние пульс последней надежды, прижала их к груди и попросила:

— Отдай мне! Я покажу отцу и тогда он точно поверит и поможет!

Торгиль долго молчала.

— Только не называй моего имени. И не возвращай, мне это, чтобы не произошло, обещай и тогда можешь забирать, — я сложила пальцы в молитвенном жесте принимая условия, после чего отправилась домой.

Отец сидел у очага, склонившись над картами и мехами, обсуждая что-то с Гирвальдом, чей голос, как всегда, звучал слишком громко, слишком уверенно, слишком неуместно. Я остановилась у порога и положила свёрток на стол перед отцом, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало.

— Прочти это. Прошу, — только и смогла выдавить я из себя. Отец поднял глаза — не сердито, не удивлённо, просто устало, как будто я снова нарушила покой своей прихотью. Он взял пергамент, раскрыл его, и я видела, как меняется его лицо: сначала непонимание, потом раздражение, потом что-то, что напоминало страх, но быстро было вытеснено гневом. Он не стал дочитывать. Он отбросил текст в сторону, словно тот обжёг его руки, и поднялся, не глядя на меня, глядя сквозь.

— Где ты взяла эту мерзость? — спросил он, и в голосе его уже звучала угроза. Я не ответила. Я ведь только что пообещала, что не сделаю этого и не хотела нарушать своего обещания.

Вот только это еще больше разозлило отца

— Перестань валять дурака, Ливиана, сколько уже можно! Выйди, наконец, замуж! У всех девиц твоего возраста уже есть дети, а ты все перебираешь и носом крутишь. Всё это — пустые выдумки. Нашла гадость непонятно где и теперь страдаешь дурью!

Отец ушёл вместе с ухмыляющимся Гривальдом, забрав с собой и ярость, и остатки доверия. Дом вдруг стал пустым, как вычищенное поле — ни тепла, ни следа, ни корня. Я стояла неподвижно, не чувствуя ног, будто земля подо мной тоже отреклась. Я не знала, сколько времени прошло: может, минута, может, вечность. Но когда смогла снова вдохнуть, поняла — больше ждать нельзя.

Если всё правда — а я уже не сомневалась, — то выхода у меня нет. Один из нас должен умереть. Так было написано. Так велела старая магия. Так шептали сны, от которых уже не укрыться.

И это не должна быть я. Это просто не могла быть я, это было бы слишком несправедливо. Тогда пускай это будет он. Гирвальд. Он, смеющийся, уверенный, ведущий себя так, как будто уже был моим хозяином.

Я шла, не помня дороги, пока снова не оказалась у склона, где росли кусты волчьего лыка — каждый ребёнок знал, что даже одна капля сока способна превратить здорового мужчину в умирающего. Рядом — корень белены, горькой и сильной, из тех, что разбивают сердце не хуже клинка. Я не была травницей, но каждая женщина с детства знала, что нельзя отправлять в похлёбку, если уж на то пошло.

Пальцы дрожали, но я всё собрала. Аккуратно, бережно, будто собирала цветы для свадебного венка.

Когда я вернулась, солнце уже клонилось к закату. В сумке за плечом шелестела смертельная горсть. Я закрылась в доме, размотала платок и начала перебирать, отделяя корни от листьев, цветки от стеблей. Весь воздух наполнился терпким, тошнотворным ароматом. Я дышала им глубоко. Я позволяла ему пропитать кожу. Потому что мне больше не на что было надеяться. Только на решимость. Только на конец.

Я ждала три дня. Всё это время я спала поверхностно, по нескольку минут, не снимая одежды, в постоянной готовности. Трава была спрятана надёжно, свёрнутая в свежий платок и положенная в сундук с украшениями. Я почти не ела, не разговаривала ни с кем, лишь иногда выходила к реке и смотрела на воду, представляя, как он будет умирать. Не быстро. Не сразу. И не от меча — а от моей руки, наконец получившей право защищать себя так, как больше никто не решился бы.

На четвёртый день я пришла к отцу сама. Ни слёз, ни дрожи. Только пустота. Сказала: «Я согласна». Он долго молчал, будто не верил. Потом кивнул, и я увидела, как на его лице появилась облегчённая тень — не радость, не гордость, а усталость. Он велел звать старейшин, гонца послал за матерью Гирвальда, дал распоряжения о пиру, велел принести кольца. Всё это происходило с такой скоростью, будто каждый уже знал, что так и будет. Словно все, кроме меня, всё это время просто ждали, когда я наконец сломаюсь.

А я стояла и чувствовала, как мне вдруг становится легче. Как будто горящая плёнка, сжимавшая сердце, немного отступила, оставив после себя пустоту. Я улыбнулась. Это было подтверждением. Не торжеством — но знанием. Он действительно сделал это. Он нарушил мою волю. Он связал меня. А я — перережу нити.

Свадебный пир устроили к вечеру следующего дня. Дом украсили, поставили лавки, разложили меха. Женщины пели, дети бегали, мужчины поднимали кубки. Я сидела рядом с Гирвальдом — он был в своей лучшей рубахе, с кольцом на поясе и выражением торжествующего победителя на лице. Он держал меня за запястье — легко, как бы между прочим, но его пальцы не отпускали.

«Скоро», — думала я. Я видела, как он берет кубок в руки и смотрит внутрь, потому порадовалась, что смазала всю внутренность кубка ядом заранее. Немного — хватит. Говорят, волчье лыко не сразу берёт, но берёт наверняка. Я отвела взгляд, будто случайно, но никто не заметил, все были слишком увлечены долгожданной свадьбой дочери ярла. Мне приходилось прикладывать усилия для того, чтобы не морщится от тостов, которые поднимались в нашу честь.

Гривальд ел жареную оленину, смеялся, успел даже распорядиться, чтобы принесли еще мёда. А затем яд, наконец, начал действовать. Рука его сжалась, он резко осёкся, выпрямился. Попытался встать, но ноги подкосились, как у пса, которого ударили по спине. Он задыхался. Лицо посерело, губы вспухли. Он захрипел. Люди вскочили, кинулись к нему, кто-то крикнул: «Что с ним?» Кто-то — «Воды!» Но было поздно. Он уже бился в конвульсиях, пена вырвалась изо рта, он упал, судорожно хватая воздух, будто хотел вырвать себе горло.

Он умер на полу в агонии, а я стояла рядом и смотрела на происходящее с холодной отстраненностью.

Вместе с его смертью в помещении наступила странная тишина, а я не могла не почувствовать облегчения, которое тут же охватило все тело. Сомнений быть не могло, он действительно сделал приворот, но сейчас он разрушен. Я не сдердалась и облегченно улыбнулась, от понимания, что моим мучениям пришел конец.

— Это ты, — сказал отец медленно, можно даже сказать угрожающе поднимаясь из-за стола и глядя на меня со сместью ярости и отвращения.

Я расстерялась. Неужели он до сих пор не понимает, что я сделала то, что должна была? Я ведь защищалась от запрещенной магии. Спасала себя!

— Я не знаю, что ты наделала. Я не хочу знать. Но знай одно: ты больше не моя дочь. Я отрекаюсь от тебя. С этого дня ты — не из нашего рода. Не из этой деревни. Уходи. Прямо сейчас. Пока я ещё не приказал тебя связать и казнить!

Все внутри меня замерло в потрясении и неверии. Он серьезно? Он отрекается и изгоняет меня? Взгляд пробежал по всем окружающим, но они были безмолвны. Никто не пытался за меня заступиться.

Не такого я ожидала, не такого. Вот только выбора у меня все равно не было и если мой отец оказался таким слепцом, то и мне оставаться тут не имеет смысла.

Я встала, гордо и мочаливо подняла голову и вышла за порог — босая, с венцом на голове.