Поцелованный Смертью

Глава 1

Он называл это место Пристанище Смерти, но не помнил, как и почему оно получило от Него это прозвище. Может вычитал о нем в какой-то книжке или услышал где-то во время пребывания в земном мире. Сейчас Он бывал там реже – все потому, что Его телесная оболочка уже практически достигла своего предела, начиная обугливаться снаружи и, постепенно отслаиваясь, превращаться в горелое человеческое мясо, с которого сыпется пепел.

В какой-то момент Он стал вести счет телам, служившим вместилищем Его душе, но на пятнадцатом или семнадцатом Ему наскучило. Сколько лет Ему могло бы исполниться, Он тоже уже давным-давно забыл и перестал вспоминать об этом. Оболочки сменяли одна другую: за столько веков Он истаскал множество тел – от маленьких мальчиков и девочек до глубоких стариков.

Вот и теперь приближался очередной момент обновления. Неподалеку от Него прислоненное к стене лежало бездыханное тело молодого парня, как видно только-только вышедшего из подросткового возраста. Потемневшие широко распахнутые глаза прикрывала явно непослушная светлая челка. Сам парень был среднего телосложения и, как видно, следил за внешностью во время жизни.

Когда-то Его волновало каждое тело, которое ему приносила Смерть, и давным-давно Он бы обрадовался подобному экземпляру. Он дотошно рассматривал свои будущие оболочки, оценивающе вертел их, особенно когда был моложе, и очень часто с неудовольствием жаловался, что Смерть могла бы постараться и поискать для Него более симпатичное вместилище.

«Зачем тебе это нужно?», – обыкновенно спрашивала Смерть, а Он не мог ответить, что буквально неделей ранее присутствовал при разговоре трех рабынь, которые обсуждали юношей, путешествующих из Карфагена, и, смеясь, спорили друг с другом, кто из них красив, а кто нет. Но вездесущая Смерть и без ответов все знала. Вопросы она задавала лишь для того, чтобы запустить разумные процессы в голове у опекаемого ею... человека?

Нет, при всем желании человеком Его назвать было нельзя. По крайней мере, не в том понимании, в котором все привыкли говорить о людях. Безусловно, зачат Он был от мужского семени, а рожден обыкновенной женщиной. Но случилось так, что определенные обстоятельства послужили причиной разрыва создаваемой на протяжении долгого времени самой Вселенной призмы пространства. Это привело к возникновению и существованию в мире столь чудесной ошибки.

Об этом Ему рассказала сама Смерть, а вскоре подарила это воспоминание в виде отражения в источнике, что был единственной истиной в Пристанище, тогда как все остальное являлось материализованной в пустоте ложью. В этот источник с кристально-чистой водой Он неотрывно погружался мыслями, когда Ему воспрещалось отправляться в земной мир, или же разглядывал момент собственного рождения и последующей смерти. Это было единственное, что Он имел в земной жизни и что принадлежало только Ему. Потому, как бы милосердна не была Смерть, она не могла лишить Его этого воспоминания.

Ему суждено было родиться много веков назад, в то время, когда на земле господствовали языческие культы и сквозь них лишь начинали пробиваться ростки иудаизма – той веры в единого Бога, которая хоть как-то способна была противостоять распространившемуся повсюду политеизму. Предстояло появиться Ему в семье язычников, глава которой был верховным шаманом – медиумом, умевшим общаться с богами и духами. Перед рождением ребенка духи поведали шаману, что младенец зачат не от его семени, а от семени иудея, что в тайне обручился с его женой, которая не так давно присягла на верность единому Богу.

Шаман был в ярости. Он поклялся уничтожить отпрыска безбожника и не дать еще одному еретику свободно расхаживать по земле. Когда подошел срок родов, шаман в одиночестве доставил жену к жертвеннику и все то время, пока она рожала, производил ритуал жертвоприношения.

Как только ребенок появился на свет, шаман достал ритуальный нож, которым на этом самом месте заколол не один десяток животных и людей. Одним точным движением он перерезал им пуповину, связывающую мать и ребенка, и безжалостно бросил последнего в огонь, моля языческих богов и духов забрать это чудовище обратно в тот мир, из которого оно явилось. Объятый языками жертвенного костра ребенок вопил – вопил недолго, но раскатисто и надрывно. А шаман, войдя в транс, словно умалишенный, бился в припадке смеха, чувствуя на руках горячую кровь только что рожденного сожженного сына иудея.

Однако смеялся он недолго. Кричащая от боли мать, чьи стоны заглушали даже крики дитя, подняла с земли брошенный шаманом нож и одним движением перерезала ему брюхо. Внутренние органы мужчины тут же устремились наружу от такого нечеловечески размашистого удара, и кровь неистовым потоком хлынула из открытой раны. Не выходя из транса, шаман упал ниц. Смех сменился чуть слышными булькающими звуками, вырывающимися из горла. Женщина тут же бросилась к костру. Обжигая руки, сквозь боль от языков пламени и только что свершенных родов, она разгребала золу, силясь достать останки своего ребенка, питая несбыточную надежду на то, что он жив.

Когда же обугленное маленькое тельце оказалось в ее руках, она взвыла от горя потери, рыдая над ним и прося Бога, в которого она всей душой верила, не забирать его. Ее вопли разносились по всей округе, разрезали ночную тишину, прерываемую до того лишь треском жертвенного костра.

– Не будет этому чудовищу места ни на небесах, ни под землей, ни даже на земле, – прохрипел умирающий шаман, испуская дух. Это были его последние слова, прежде чем жизнь покинула его тело. А мать продолжала плакать над обугленным тельцем малютки, не переставая молить Бога пощадить ее чадо. И столько крови было вокруг, что Он съеживался, глядя на картину, отражаемую в источнике.

Именно это воспоминание оставила Ему в наследство жизнь и не решилась забрать Смерть. Вода источника много раз показывала Ему данный момент, и Он безумно злился на этого язычника за его проклятье, которое послужило той причиной, по которой Смерть не смогла забрать Его душу, сколько бы усилий не прилагала.

Он много раз спрашивал Смерть, что было дальше, как так получилось, что она не смогла поместить в свой мешок Его душу. Смерть объясняла Ему, что проклятие умирающего обладает огромной силой. А в этом случае Его тело и душа явно еще и стали неким полем битвы между высшими силами.

– А что это за высшие силы? – спрашивал Он, будучи в одной из первых оболочек. – Боги и духи все-таки существуют? И какой же Бог все-таки сильнее, в кого верить людям?

– Возможно где-то в другом измерении они все существуют. Мне туда доступа нет, и на твои вопросы я не могу дать ответа, – поясняла Смерть. – Обычно каждая душа имеет свой собственный оттенок, в зависимости от ее чистоты. Так, души безгрешных горят белым светом чистоты, а души мерзавцев – серым, реже черным. И от всех душ исходит яркое сияние, сколько бы они не провели времени на земле и сколько бы грехов не совершили. Но твоя душа была едва заметной, почти прозрачной. Мне еле удалось отыскать ее, а когда я попыталась погрузить душу в мой мешок – он отторгнул ее. Просто же оставить душу – такую ценность – в земном мире я никак не могла, потому забрала ее с собой и дала оболочку. Лишь впоследствии обнаружилась проблема...

Оболочка быстро изнашивалась и буквально сгорала изнутри лет через пятнадцать-двадцать. Сама душа огнем пожирала чужую телесную оболочку, потому приходилось часто искать замену.

И в этот раз следующим вместилищем для Его души должно было стать мирно покоящееся у стены мертвое тело молодого парня. Внешность блондина для Него уже особой роли не играла, волновала лишь рана с подсохшей на левой стороне головы кровью. Видно парню рассекли череп, и это послужило причиной смерти.

Внимательно осмотрев рану, Он с неудовольствием поморщился, отчего с Его обугленного, почти полностью почерневшего лица упал небольшой кусок кожи, превратившись в пыль при столкновении с поверхностью материализованного каменного пола. Он не любил тел людей, погибших от ранений. Это означало, что после переселения из этих ран будет непрерывно сочиться подогреваемая в теле Его душой кровь, и запас сил Ему оттого придется восстанавливать в несколько раз чаще, да еще и об увечье заботиться. Слишком много хлопот.

– Тебе не кажется, что время пришло? – прозвучал со всех сторон бесцветный голос. – Нынешняя оболочка почти развалилась.

– Да, – кивнул Он, после чего неосознанно провел по лицу рукой и без труда снял с него большой обугленный кусок кожи вместе с мясом, оголив тем самым правую скуловую кость и верхнюю часть зубов. Глянув на то, что находилось теперь в Его руках, Он раздробил бывшую часть лица в сжатом кулаке. – Явно пора.

Он присел на колени перед телом молодого парня и закрыл то, что ещё оставалось от глаз. Самого процесса Он никогда не видел и даже не припоминал. Только знал, что его душа испытает нечеловеческие страдания ровно на мгновение, когда Смерть будет переселять ее из одного тела в другое. Это была своеобразная плата за столь долгое существование. И выбора у Него не было.

Поняв, что может дышать, Он открыл глаза. В принципе, Ему это было без надобности – необходимо было телу, у которого дыхание запускало жизненные процессы. Первым делом Он прислонил руку к левой части головы и с неудовольствием отметил, что из раны, как он и ожидал, тонкой струйкой уже начинает сочиться кровь. Боли он не чувствовал, как не чувствовал, собственно, практически всего, что касается деталей, способных доставлять человеку удовольствие или неудовольствие через физический уровень: вкуса, запаха, прикосновений. Он даже не различал цветов. Нетронутым оставались лишь слух, базовое зрение и голос. Через них Он мог хоть что-то получать для услады души, которая время от времени требовала насыщения эстетическим наслаждением.

– Вижу, ты не очень доволен телом, – раздался голос.

– Я просил тебя приносить умерших своей смертью. Оно ведь недолго прослужит, – Он снова приложил руку к голове и потрогал влажные от крови волосы. – Придется подлатать.

– После того, как закончишь, отправляйся за душами.

Присутствие постороннего существа, которое Он до того отчетливо ощущал, исчезло.

Его взгляд наткнулся на сваленный, будто сжатый прессом обугленный кусок мяса на полу, бывший когда-то сосудом для Его всепожирающей души. Он знал, что к Его возвращению пол будет чист. Единственное, что требовалось от этого отжившего свое тела – плащ, подаренный Смертью, чтобы даже когда человеческая одежда не выдерживала жара души через оболочку и сгорала на нем, он всегда был прикрыт. Конечно, считанные единицы могли видеть Его, когда Он спускался в земное измерение, однако сама душа Его не выносила нагого положения среди облаченных в одежды людей.

Надев плащ, не спеша Он подошёл к источнику, в котором текла прозрачная вода. Рядом с ним лежал небольшой мешок – подобие мешка, в который собирала души сама Смерть. Мешок был ещё одним её подарком, но уже с той целью, чтобы Он мог помогать ей в сборе душ.

Неторопливо Он поднял мешок, подошёл источнику, посмотрел пару секунд на свое лицо, неизменно черные глаза, на кровь, залившую всю левую часть головы, и вызвал в сознании образ больницы, в которую сейчас хотел отправиться. В прозрачной воде в ту же секунду стала появляться точная копия ее изображения. Закинув мешок за плечо, Он шагнул в источник, и стал медленно в него погружаться.

Глава 2

Земной мир менялся очень быстро, насколько Он помнил, но человеческая природа изменений не претерпевала. Как только Смерть разрешила Ему выбираться наружу, Он первым делом стал наблюдать за людьми. Поначалу Ему было позволено покидать Пристанище лишь на короткое время. Он стал осторожно следить за каждым человеком, что попадался Ему на пути: поведением, действиями, мыслями, поступками, – но не решался приближаться к людям, внимая предостережениям Смерти. Однако любопытство Его души было сильно. Она зудела, ныла от недостатка чего-то необъяснимого, и, отжив около пяти оболочек, Он стал подбираться к людям ближе.

Это было невероятно. Его душа была поражена обилием эмоций, что испытывал человек, обилием действий, что он совершал, руководствуясь внутренними чувствами. Ему было интересно, как люди себя ведут, почему дружат, предают друг друга, ссорятся, мирятся, крадут, убивают, проявляют милосердие. И интерес с каждым разом становился все сильнее и сильнее. Его душа не могла насытиться.

Когда Он обуздал свое желание наблюдать за каждым человеком, то перестал перемещаться по свету и выбрал себе постоянным объектом исследования одну девочку. Это было еще в эпоху расцвета Священной Римской империи. Он увидел ее, когда малютке было пять лет, в тот момент, когда она любовалась бабочкой, опустившейся на цветок. Девочка протянула руку, и Он испугался, что сейчас та вцепится ей в крылышко, сомнет его и, потеряв интерес к обезображенному существу, со смехом побежит по своим детским делам, как делали многие до нее. Но она только коснулась пальчиком ее крылышка и тут же его убрала. Бабочка осталась сидеть на месте, лишь собрала крылья вместе. Девочка радостно захлопала в ладошки и ускакала прочь. С тех пор Он начал следить за ее жизнью. Никто из окружающих тогда не мог Его увидеть, а потому Он беспрепятственно делал то, что желал. А желал Он, желал страстно, наблюдать за человеком вблизи.

Почти каждый день Он посещал земное пространство, чтобы смотреть, что делает эта девочка. Все называли ее Анна. Она была родом из знатной семьи, так что не была озабочена бытовыми печалями, в отличие от детей из низшего общества, которых было бесчисленное множество на улицах Рима и которым приходилось побираться, чтобы выжить. Тогда Его внимание было приковано только к ней. Он видел, как она гладит свою собаку, как целует мать и отца, как играет с куклой в образе Венеры, как принимает из кувшина, поддерживаемого рабом, воду и льет себе на лицо. Его поражала чистота Анны, Он подолгу любовался ею и вскоре стал пытаться проделать то же, что и она, чтобы ощутить те же эмоции, что отражались на ее лице.

Но Он быстро понял, что для него существуют ограничения. Он пытался погладить собаку, но та лишь опасливо рычала, ощущая приближение невидимой сущности. Он трогал ту же воду, от которой с криком отскакивала Анна, опустив перед этим в бадью палец. Он опускал руку по локоть, и ничего не чувствовал. Он не понимал, что значит мокрый, горячий, теплый, яркий. Он пробовал касаться ее во сне, проводить по щекам, губам и густым вьющимся волосам пальцами, но ощущал лишь нечто податливое, менее твердое, чем камень или дерево. Днем Он запоминал ее движения, когда она гладила куклу или собаку, а ночью проделывал то же с самой Анной, и не ощущал никакой отдачи внутри, ощущал только горечь оттого, что Ему недоступно нечто важное.

Покидать Анну Он не торопился. Его душа испытывала море чувств и эмоций, доселе неведомых ему: беспокойство, огорчение, восхищение, волнение, смущение... Он ощущал их, следя за жизнью Анны, за ее взрослением, ежедневными переменами. Он смотрел на ее действия, чувства и эмоции и не просто наблюдал, а учился испытывать то же самое.

Он возвращался в Пристанище все реже, а когда возвращался, задавал бесчисленные вопросы Смерти. И та терпеливо на них отвечала. Тогда она впервые поведала Его историю рождения и смерти, рассказала, что Он может чувствовать, а что нет. И просила не пытаться сделать то, отчего Его душа будет лишь страдать. Она и так слишком сильно пострадала при рождении.

Но Он все равно пытался. Его душа была слишком упрямой. Он проводил с Анной столько времени, что выучил латынь и стал понимать, о чем говорят вокруг. Он вместе с ней читал книги, слушал ее прекрасное пение, наблюдал за тем, как она растет, как впервые влюбляется в маленького бедняка, перелезающего через высокий забор ночью, чтобы только полюбоваться из-за высоких декоративно подстриженных кустов на нее, расчёсывающую волосы в своих покоях. Тогда Он впервые почувствовал укол ревности и в порыве иступленной злости даже толкнул соперника, чем очень сильно его напугал. Он проживал все чувства по-новому. Они усилились, постепенно становились чем-то родным, самим собой разумеющимся. Он не мог чувствовать, что такое горячо и холодно, но Он мог ощущать то, что называлось радостью, счастьем, горем, скукой. И Его душа не могла насытиться. Она хотела большего, стремилась к большему, с упоением хватала каждую эмоцию, что мог предоставить ей этот мир.

Тогда же Он впервые увидел человеческую душу. Она не была огоньком, о которых рассказывала Ему Смерть, а имела форму тела и была погружена внутрь человека. Но только в том случае, если человек был жив. Когда же он умирал, душа выглядела именно так, как описывала Смерть.

Но за все приходилось расплачиваться. Он чуть было не потерял оболочку в земном мире, хотя прошло не более пяти лет с переселения в нее души. Смерть вовремя вернула Его в Пристанище и в последний момент переселила душу в другое тело. Оказалось, что когда Его душа насыщалась эмоциями, она сжигала оболочку быстрее, чем обычно. А Он был настолько поглощен захлестнувшими Его новыми чувствами, что совсем не замечал этого.

После переселения Он спешил вернуться, но Смерть предупредила, что если Он сейчас ступит на землю, новая оболочка сгорит также быстро, как и предыдущая, от обуревающих душу чувств и эмоций. Он послушал Смерть и остался в Пристанище. Время там не имело власти, как в земном мире, а потому Он не знал, сколько времени проходит на земле. Ему оставалось только сидеть у источника и смотреть на воспоминания, связанные с Анной.

Спустя какое-то время Он не выдержал и отправился обратно. Анны в доме уже не было, а ее отец и мать изрядно постарели, но, казалось, были все также счастливы. Он провел у них целый день, пытаясь услышать что-то об Анне, и, наконец, узнал, что она стала женой одного из приближенных императора и теперь живет во дворце.

Поначалу, увидев Анну, Он не узнал ее. Это была зрелая женщина в возрасте двадцати пяти лет, наглая и черствая – не такая, какой Он ее помнил. Та искра живости и интереса, которая невольно передавалась Ему, в ней угасла. Теперь в глазах отражался эгоизм, а в голосе слышалась стальная уверенность.

Сначала Он думал, что ошибся, но вскоре понял, что это именно та Анна, от которой Он не мог даже на мгновенье глаз отвести. Тогда Его душа впервые испытала разочарование, но еще большее разочарование постигло Его через несколько суток, когда к для чего-то облачившейся в особое ночное одеяние Анне постучал один из рабов и повел ее в комнату замка, где собралась часть его обитателей во главе с императором. Его грудная клетка почернела, когда в просторном зале стала твориться невообразимая вакханалия. Все присутствующие прикладывались к чашам с вином, а затем сливались друг с другом в поцелуях с последующим переходом в сексуальные утехи. И Анна – та нежная, чистая и невинная Анна – была среди них и теперь прогибалась под каким-то мужчиной, захлебываясь стонами наслаждения.

Смерть рассказывала Ему, что такое тошнота, описывала подробно, говорила, что это может быть лишь состояние тела, но сейчас Он осознанно чувствовал, что Его душу тошнит и выворачивает наизнанку. Чернота на грудной клетке стала медленно распространяться по торсу, а одежда в этих местах загораться. Он приложил руку, чтобы дотронуться до вопящей болью души, но проклятое тело мешало добраться до нее. Он развернулся и убежал, чем очень сильно напугал стражу, когда охраняемые ими двери сами собой открылись.

А Он бежал дальше и царапал ногтями плоть, пытаясь добраться до пылающей огнем и болью души. Черные куски мяса падали на пол, кровь хлестала из тела. Он уже хватался за собственные кости и пытался их вырвать, потому что души так и не мог коснуться, чтобы успокоить. Она болела слишком сильно. К бушующим эмоциям добавился страх непонимания, что ему делать. Он принялся звать Смерть, но та и без Его зова знала о случившемся и мгновенно перенесла в Пристанище, после чего снова переселила душу в новое тело и запретила в ближайшее время отправляться на землю. Он спросил, может ли она что-нибудь сделать с нестерпимой болью в душе. Смерть ответила, что только над телами у нее есть власть. Души же ей неподвластны.

Но долго в Пристанище Он не выдержал и вновь отправился в тот самый дворец, чтобы найти Анну. К Его прибытию она стала еще старше и выглядела болезненно. Но власть в ее голосе и эгоизм в глазах ощущались лишь отчетливей.

И будто какая-то одержимость овладела им. Он ходил за ней по пятам несколько дней, смотрел на нее по ночам, пытался много раз дотронуться до ее тела и волос, как делал это в ее детстве, но в последний момент одергивал руку.

И вот, в одну из ночей, когда муж Анны отсутствовал по приказу императора, а сама она вернулась в свои покои после очередной оргии и уснула беспробудным сном, Он, не до конца осознавая, что делает, снял со стены горящий факел, еще раз посмотрел на ее безмятежно прекрасное лицо и бросил факел на постель. Его душа уже ничего не чувствовала. Она была пуста. Он смотрел, как языки пламени медленно расползаются по белью, и постепенно комнату наполняет дым. Он успел в последний раз взглянуть на нее, погруженную вином в глубокий сон, и в тот же момент был перемещен в Пристанище Смертью.

«Тебе нельзя влиять на земную жизнь. Ты не часть человеческого мира, – поучала Его Смерть, а Он, раздавленный изнутри, безропотно слушал ее. – Эта женщина должна была родить еще одного ребенка и умереть при родах. А его сын должен был устроить переворот в империи и захватить власть. По твоей вине время в этом измерении поменяло ход».

– Ты знала, что она станет такой? – только спросил Он.

«Знала, – отвечала Смерть. – Это всего лишь люди. Они подвержены слабостям. Это естественно для их природы. Их душам тоже хочется испытывать особые эмоции, как и твоей. Когда они перестают наслаждаться чистым и прекрасным, их начинает привлекать темная сторона мира. Когда темноты слишком много, и лучик света способен вызвать у них слезы. Все это ново для тебя и столь болезненно, потому что ты пока не понимаешь, как устроен человеческий мир».

Но Ему уже не хотелось понимать, и Смерть закончила разговор. Столетия прошли в человеческом мире, пока Его душа оправлялась от нанесенной ей раны. Она металась в желании вновь ощутить те чувства и эмоции, которые получала в земном измерении, и в страхе перед той болью, которая вновь может ее постичь. От такого потока она начинала то пылать, то чахнуть, и однажды перед Ним из пустоты упал мешок, от которого веяло той же сущностью, что и от Смерти, когда та позволяла ощущать свое присутствие.

Так Он стал вновь посещать земной мир и собирать души, но лишь серые и темные – таков был приказ Смерти. Теперь Он старался держаться подальше от людей. Но зато Его с неожиданной силой привлекло развившееся в течение стольких веков искусство: картины, танцы, книги, постановки в театрах. Его душа ликовала. Он больше не слышал латыни, и ему приходилось привыкать к новым языкам.

Также Он с удивлением начал замечать, что некоторые люди Его видят. Смерть объяснила, что за прошедшее время произошло развитие медицины, и теперь на свете живут люди, которые уже успели умереть, но их смогли вернуть к жизни. Именно они и способны видеть Его. Такие существовали и раньше, но их было крайне мало.

Сначала Его обрадовала эта информация, но потом Он понял, что и сейчас таких людей немного, и в глазах тех, кто Его встречает, неизменно отражается ужас. Он понял, что навевает на них страх. Когда его оболочка была «новой», они просто молча старались скрыться из виду. А однажды Его увидели с обугленным лицом, и того парня накрыл шок, переросший в истерику. Парень явно думал, что помешался умом. Тогда Он поспешил уйти, но неприятный след в Его душе все же остался.

Позже, получив плащ, Он всегда неосознанно полностью закрывал лицо капюшоном, чем стал похож на смерть, описываемую обыкновенно в книгах, только без косы, а с мешком за плечами. И Его поначалу это даже немного веселило. Вскоре этот образ стал для Него привычен, а работа рутинной. Но она позволяла занять чем-нибудь эту долгую вечность, что Ему предстоит просуществовать, и заодно наслаждаться земным искусством, к которому так тянулась Его душа.