Потерявшийся автобус. Том 1

Пролог

Есть вещи, о которых не хочется думать. И есть вещи, о которых думаешь именно потому, что не хочется.

Я смотрел в окно на гречиху — бесконечную, августовскую — и думал о том, что скажу маме. Вернее, я думал о том, как бы не думать об этом, что, как я уже успел убедиться, совершенно не работает. Мозг — предательская штука. Скажешь ему «не думай про розового слона» — и вот уже у тебя в голове целое стадо.

Моим розовым слоном было отчисление.

Не первое предупреждение, не «последний шанс», не «ещё один такой семестр, Воронов, и мы будем вынуждены». Именно отчисление — финальное, со штампом, с подписью декана и с ощущением, что дверь за тобой не просто закрылась, а ещё и щёлкнула замком с той стороны. Второй курс. Даже до половины не дотянул.

Формально меня отчислили за неуспеваемость. Это звучало бы обиднее, если бы было правдой. На самом деле меня отчислили за системное отсутствие интереса к тому, чем я занимался — а неуспеваемость была просто следствием, диагнозом, а не болезнью. Болезнь называлась иначе, но у неё пока не было названия, которое я мог бы произнести вслух без того, чтобы не почувствовать себя идиотом.

Маме я ещё не звонил.

Это была трусость чистой воды, и я это знал. Но знать и исправлять — разные вещи, что тоже было частью проблемы.

Автобус тихонько трясло на дороге. Старенький ПАЗик — из тех, что, кажется, живут вечно исключительно из упрямства — полз по просёлочной дороге между двумя районными центрами. Маршрут, который существует как будто вне времени: расписание написано от руки, кассового аппарата нет, водитель берёт деньги молча и сдачу отсчитывает на ощупь, не глядя. Таких маршрутов в стране ещё полно — там, где асфальт заканчивается и начинается что-то, у чего нет официального названия.

Снаружи плыла гречиха. Август в средней полосе пахнет именно так — пыльно, сладковато, немного сонно. Через открытую форточку тянуло теплом и полевой травой, и если бы не слон в голове, ехать было бы почти приятно.

Я оглядел салон без особой цели — просто чтобы глаза куда-то смотрели.

Народу было немного. Человек двадцать, может, чуть больше — я не считал. Несколько пожилых женщин с сумками, пара мужиков в рабочих куртках, молодая мама с мальчиком лет восьми, который смотрел в окно с таким видом, будто гречишное поле было самым интересным зрелищем в его жизни. Может, так и было — ему лет восемь, у него ещё всё впереди.

Через проход от меня, у окна, сидела девушка с короткими тёмными волосами. Читала что-то с телефона — именно читала, не листала: взгляд двигался ровно, без дёрганий, страницы она перелистывала редко. На лице у неё было то выражение, которое я мысленно называю «не подходи» — не злое, не высокомерное, просто абсолютно закрытое. Человек, которому сейчас не нужна компания. Я это уважаю. Я и сам был примерно таким же.

Сзади, через два ряда, работал двигатель другого типа.

— …нет, ты не понимаешь, Серёга, это не просто корпоратив, это концептуальный корпоратив. Босс сказал — тематика «Средневековье». Понимаешь? Средневековье! А у нас в команде один Коля, который любит историю, и он сразу говорит: «В Средневековье не было вилок». Представляешь?! Он теперь принципиально отказывается от столовых приборов. Прямо на совещании заявил. Коля — это отдельная история, я тебе потом расскажу…

Этот монолог я слышал уже минут двадцать. Точнее, не мог не слышать — у его автора был голос человека, который никогда не задумывался, что у окружающих есть уши. Взлохмаченный тип в мятой рубашке навыпуск, худощавый, лет двадцати семи, с телефоном, прижатым к уху, и с жестикуляцией, явно рассчитанной на живого собеседника, а не на того, кто в трубке. За двадцать минут я успел узнать, что зовут его Димон, что едет он в Калугу, что его босс — редкостный идиот (это прозвучало раза три), что на прошлом корпоративе кто-то уронил в бассейн торт, и что Коля из его команды — это действительно отдельная история.

Незнакомая тётка через проход от него слушала с видом человека, который давно хотел бы пересесть, но уже смирился.

Я отвернулся к окну.

На приборной панели у водителя покачивалась маленькая иконка на верёвочке — Казанская, кажется, или Владимирская, я не разбираюсь. Она раскачивалась в такт дороге, и было в этом что-то медитативное. Водитель на неё не смотрел. Может, она была для него просто частью интерьера — как трещина на торпеде или вытертое сиденье.

В середине салона, у окна, сидел мужик в камуфляжной куртке. Большой, молчаливый, с руками, которые лежали на коленях спокойно и как-то очень основательно — как будто руки знали, что делают, даже когда ничего не делали. Сел он ещё на предыдущей остановке, ни с кем не заговорил, в окно смотрел без всякого выражения. От него исходило то спокойное, чуть давящее ощущение, которое бывает у людей, привыкших к тишине больше, чем к словам.

Таких людей я немного побаивался. Не потому что они опасные — а потому что рядом с ними особенно чувствуешь, как много лишнего говорят все остальные. И молчишь ли ты сам достаточно. И вообще.

Я снова посмотрел на гречиху.

За окном ничего не менялось. Поле, потом перелесок, потом снова поле. Солнце стояло высоко и жарило без извинений. В салоне пахло нагретым пластиком, чьей-то едой из пакета и той неистребимой смесью запахов, которая есть в любом старом автобусе и которую я не могу описать точнее, чем «автобус».

Димон за спиной сменил тему:

— …слушай, а ты Петрова видел в пятницу? Нет? Ну правильно, его вообще никто не видел, он в переговорке закрылся и там сидел до семи. Это у него новая стратегия — он думает, что если его не видно, то он работает. Гений, короче.

Тётка рядом с ним что-то негромко ответила. Наверное, из вежливости.

Я подумал о маме ещё раз и снова постарался не думать.

Она не будет кричать. Это было бы проще. Она будет молчать секунды три — именно три, я знаю эту паузу наизусть — а потом скажет: «Ну что ж, Лёша». Именно так — «ну что ж» и «Лёша», не «Лёха», как все. И в этих трёх словах будет всё: и разочарование, и усталость, и та особая материнская печаль, от которой хочется немедленно всё исправить, а не знаешь как — и становится только хуже.

Я не знал, как объяснить ей то, чего сам не мог сформулировать. Что я не вылетел потому, что ленился — хотя ленился тоже, чего уж. Что я вылетел потому, что в какой-то момент перестал понимать, зачем. Зачем именно этот факультет, зачем именно эта специальность, зачем вообще — и этот вопрос оказался сильнее любого зачёта.

Плохое объяснение. Я бы и сам в него не поверил.

Автобус чуть притормозил на ухабе, иконка на панели качнулась сильнее. Мальчик у окна, тот самый, что смотрел на гречиху, вдруг сказал маме что-то тихое — я не расслышал — и та достала из сумки печенье. Он взял, откусил и снова уставился в окно. Полное довольство жизнью. Восемь лет — хорошее время.

Девушка напротив перелистнула страницу. Чуть поправила телефон, устраивая его удобнее в руке. На запястье у неё была простая резинка для волос — из тех, что надевают, чтобы всегда была под рукой. Больше украшений не было. Ногти короткие, без лака.

Я поймал себя на том, что наблюдаю, и отвернулся обратно к окну. Привычка. Я всегда так делаю в незнакомых местах — смотрю на людей и пытаюсь угадать, кто они. Не из любопытства даже, просто так устроена голова. Наверное, это единственный навык, который у меня реально есть — замечать. Практической пользы от этого ноль, но поделать с собой ничего не могу.

Мужик в камуфляже за окно больше не смотрел. Он смотрел в никуда — в то особое «никуда», которое находится примерно в полуметре перед лицом и не имеет ничего общего с реальным пространством. Я знал это состояние. Сам в него периодически проваливаюсь.

Интересно, куда он едет. И что у него за плечами — в переносном смысле, хотя и в прямом тоже: реальный рюкзак стоял у него в ногах, тёмный, потрёпанный, из тех, которые годами ездят по маршрутам.

Димон за спиной наконец замолчал. То ли связь прервалась, то ли собеседник сдался. Стало заметно тише. Автобус ровно гудел, колёса шуршали по дороге, откуда-то сзади доносилось тихое сопение — кто-то задремал.

Хорошо бы и мне задремать. Но слон не давал.

Я закрыл глаза. Попробовал думать о чём-нибудь нейтральном. О гречихе. О том, как из неё делают крупу. О том, знает ли кто-нибудь вообще, как из неё делают крупу, — я вот не знал. Наверное, молотят чем-то. Или шелушат. Или и то, и другое.

Это было успокоительно и абсолютно бесполезно.

Потом автобус дёрнуло.

Резко, неожиданно — как будто мы налетели на что-то, чего не должно было быть на дороге. Я открыл глаза. Успел увидеть, что девушка напротив тоже подняла голову от телефона — и в этот момент всё остальное перестало иметь значение.

Потому что дороги под колёсами вдруг не стало.

Это было именно так — не авария, не удар, не занос. Просто дорога исчезла, и вместо неё появилось что-то другое, у чего не было названия. Холод — не снаружи, а внутри, как будто кто-то на секунду выключил всё, что есть. Темнота. Тишина, в которой нет вообще ничего — ни звука, ни ощущения, ни времени.

Один момент полного отсутствия.

А потом — удар. Скрежет металла. Крен, от которого всё внутри съехало куда-то не туда. Пол встал дыбом.

И чей-то крик — высокий, испуганный, мгновенно оборвавшийся.

Я потом пытался вспомнить эту секунду тишины — ту, между «дорога исчезла» и «удар». Пытался понять, было ли там что-то. Ощущение, образ, мысль.

Ничего. Пустота.

Просто — был автобус, поле, гречиха, слон в голове и мелкие живые люди вокруг. А потом всего этого не стало на одну секунду. А потом оно вернулось — но уже другим.

Позже, когда у меня появится время думать — а времени будет много, ночи в лесу длинные — я поймаю себя на одной странной мысли.

Я не успел позвонить маме.

И потом долго не буду знать — успею ли вообще.

Глава 1

Сначала возвращается тело. Опережает голову секунды на три.

В правый бок, под рёбра, врезалось что-то твёрдое — металл, прикрытый тонким дерматином. Плечо ныло тупо и широко, как бывает, когда долго спишь на одном боку. По лицу мазнул чужой рукав — тёплый, пахнущий дешёвым стиральным порошком.

Я попытался вдохнуть. В горло набилась пыль, сухая, скрипящая на зубах.

И только тогда ко мне вернулся слух. В салоне кто-то тихо выл. Не кричал, не звал на помощь — именно выл, на одной ноте, без пауз. Как сигнализация во дворе, на которую давно перестали выходить. Рядом с ним шуршало что-то осыпающееся, и ещё чьё-то тяжёлое дыхание — совсем близко, почти над ухом.

Я открыл глаза и уставился на автобусный билетик, прилипший к стеклу в двух сантиметрах от моего лица. Обычный, рулонный, с бледными красными цифрами. Счастливый или нет — не разобрать, последняя цифра стерлась. Я потратил, наверное, целую минуту, тупо глядя на этот клочок бумаги и пытаясь понять, кто и зачем приклеил его на пол. И почему чей-то локоть в синей ветровке лежит там же. До меня не доходило, что пол не бывает стеклянным. Стекло пошло мелкой сеткой трещин, и сквозь него виднелась не дорога, а бурая земля и толстые зелёные стебли.

Я оперся на спинку кресла и попробовал подняться. Ладонь скользнула. Я посмотрел на пальцы — тёмный след, густой. На дерматине расплывалось красное пятно. Я отметил это, вытер руку о джинсы и взялся за трубу выше.

Автобус лежал на правом боку.

Солнце светило под совершенно непривычным углом — не сбоку, а откуда-то сверху, прошивая насквозь густую, медленно оседающую взвесь пыли. В этом желтом луче танцевали какие-то ворсинки, пух и крошечные осколки. То, что раньше было салоном, превратилось в свалку. Вещи с полок и колен пассажиров съехали вниз, к разбитым окнам, и образовали там пёструю баррикаду. Клетчатая сумка лопнула по шву — по стеклу катились зелёные яблоки. Одно из них было аккуратно разрезано пополам чем-то острым.

Мимо меня медленно, с перестуком, катился термос. Чужой, из-под кофе. Дзынь. Через порожек. Дзынь. Упёрся в чью-то куртку.

Из мешанины спереди донёсся голос — тихий, надтреснутый, совершенно будничный:

— Молодой человек… Будьте так добры.

Я повернул голову. Одна из пожилых женщин — та, что ехала с рассадой — сидела, неловко вывернувшись между поручнем и сиденьем. Нога застряла в образовавшейся щели. Она не плакала и не билась. Смотрела на меня поверх сползших очков и ждала, что я разберусь.

— Сейчас, — сказал я. Голос вышел чужой.

Передвигаться по лежащему автобусу — та ещё задача. Проход превратился в траншею, сиденья — в кривые ступени. Я перелез через спинку, стараясь не попасть на яблоки, добрался до женщины, упёрся ботинком в основание кресла и потянул поручень на себя. Плечо стрельнуло в шею. Металл с натужным скрипом поддался на пару сантиметров.

— Осторожно, милый, юбку порвёшь, — деловито предупредила она и аккуратно вытянула ногу.

Тут же принялась одёргивать подол и поправлять волосы. Мир вокруг — в хлам, а мы поправляем причёску. Люди удивительные.

Я кивнул ей и обернулся.

В метре от меня на боковой панели — бывшем проходе — сидел Димон. Тот самый, корпоративный. Сейчас выглядел так, будто из него выдернули провод. Волосы побелели от пыли, очки съехали набекрень, галстук уехал куда-то к уху. Спина прямая, ноги вытянуты. На ногах — носки с уточками. В левой руке, прижав к груди, — один коричневый ботинок.

Смотрел перед собой и не моргал.

Я сделал шаг по хрустящему стеклу. Пахнуло бензином — несильно, но достаточно, чтобы внутри что-то ёкнуло. Задерживаться здесь не стоило.

— Эй. — Я тронул его за плечо.

Димон дёрнулся, как от укола. Взгляд сфокусировался на моём лице, он заморгал — и совершенно рефлекторно протянул правую руку. Жест человека, который привык знакомиться на планёрках. Я пожал. Рука была холодная и влажная. Пожимать руки в разбитом автобусе, стоя на осколках стекла — хорошее начало для долгого знакомства.

— Димон, — сказал он деревянным голосом.

— Лёха. Вставай.

Я потянул его вверх. Оказался на удивление лёгким. Поднялся, покачнулся, поймал спинку сиденья. Посмотрел на носок с уточками. Потом на ботинок. Потом на меня.

Брови медленно поползли вверх.

— Слушай, — сказал он шёпотом, с совершенно искренней трагедией в голосе. — Я их вчера взял. Итальянские. Двенадцать кусков по скидке. Если не найду второй — кого-нибудь убью.

Я посмотрел на него. Кивнул. Отличный приоритет.

— Обязательно найдёшь. Но давай снаружи.

Вокруг начиналось шевеление. Вой сменился всхлипами — кажется, тот мальчик лет восьми, но матери я пока не видел. Мужик в камуфляже уже стоял на ногах и деловито толкал створку задней двери, которая теперь оказалась прямо над головами.

Я повернулся к кабине водителя — хотел проверить, можно ли выйти через лобовое.

И остановился.

Перегородка смялась так, что я не сразу понял, что именно вижу. Рулевая колонка вошла в сиденье — не слегка, не краем, а насквозь, пластик и железо сошлись в один ком. Сверху лежала потрёпанная куртка. Она не двигалась.

А вот лобового стекла больше не было — только пустая рама, через которую лился слишком яркий свет. Рядом, на уровне моих глаз висела знакомая иконка на присоске. Раскачиваться перестала. Висела криво, под углом, и смотрела на нас спокойно.

Я отвёл взгляд. Сглотнул.

Водитель никуда с нами не выйдет. Он был мёртв.

— Лёх? — голос Димона за спиной дрогнул. Он тоже посмотрел туда. — А что… а как мы…

— Обувайся, — перебил я, не оборачиваясь. — Что есть — то и надевай. На выход. Быстро.

Выбираться из лежащего на боку ПАЗика — занятие, для которого человек анатомически не предусмотрен. Всё, за что привык держаться, теперь не там, где должно быть, а пол превратился в скользкую стену из окон и багажных полок.

Я подтянулся к раме лобового стекла, стараясь не наступать на приборную панель. Осколки хрустели под кроссовками. Выбраться наружу хотелось остро, просто чтобы снова встать на ровное — но краем глаза я поймал движение в глубине салона. Не общую суету, которой там хватало, а что-то целенаправленное.

Девушка. С телефоном, с резинкой на запястье. Она не кричала и не металась. Быстро, почти по-хозяйски перебиралась через спинки сидений туда, где сидела пожилая женщина в цветастой блузке. Та тихо охала, держась за лодыжку. Я завис у рамы. Надо было идти помогать, но девушка уже опустилась рядом с ней прямо на стекло и чьи-то рассыпанные сушки, не обращая на это никакого внимания. Руки двигались быстро: ощупала сустав — раз, два, с лёгким нажимом. Женщина коротко вскрикнула.

— Терпите, — сказала девушка.

Оглянулась — чем фиксировать — и взгляд упёрся в меня.

— Иди сюда.

Не попросила, не скомандовала. Просто констатировала: я стою, руки есть, руки нужны.

Я полез обратно. Спрыгнул в проход, чудом не подвернув ногу, подобрался ближе.

— Держи вот так. Крепко, — она перехватила мои ладони и устроила их по обе стороны распухшей лодыжки.

Я держал. Кожа сквозь тонкий капрон была горячей. Девушка тем временем достала из сумки эластичный бинт — нормальный, медицинский, туго свёрнутый. Явно не первый раз видела такое в своей жизни.

— Сонечка, перелом, да? — свесилась сверху полная тётка с соседнего кресла. Ехали вместе, видимо.

— Растяжение, — бросила Соня, накладывая повязку. — Жить будет. Ходить сегодня нет. Поднимайте её, только не за эту ногу. Всё, отпускай.

Кивнула мне. Ни «спасибо», ни «молодец» — просто переключилась на следующее: подхватила под руку деда, который пытался встать на скользком стекле.

Я развернулся и полез на выход.

Снаружи было тепло и странно тихо. Я спрыгнул с помятого бампера на траву. Трава оказалась высокой, по колено, и какой-то слишком густой, тёмной. Не луговой — лесной.

Вокруг автобуса топтались люди. Человек пятнадцать-двадцать. Кто-то отряхивался, кто-то курил трясущимися руками, но большинство делали одно и то же: стояли, вытянув телефоны вверх. Это выглядело бы смешно — коллективный ритуал поклонения небу, — если бы лица у всех не были такими растерянными.

— Нету, — сказал кто-то.

— И у меня.

— Да у меня везде берёт.

— Базовая станция легла. Из-за аварии.

Они делились отсутствием сети, хотя каждый уже видел перечёркнутый кружок на своём экране. Димон сидел на траве чуть поодаль, натянув единственный левый итальянский ботинок, и тоже тыкал в экран с видом человека, которого предали.

Среди общей суеты выделялся один. Парень лет тридцати с небольшим, в светлой рубашке с коротким рукавом, быстро ходил от группы к группе, размахивая руками.

— Так, слушайте! Это просто ДТП. Нас занесло. Надо выйти на трассу — мы шли по прямой, значит, она сзади. Проголосуем, тормознём попутку. У кого-нибудь вода есть? Мне таблетку запить.

Его никто не слушал, но и не перебивал. Он заполнял эфир, и людям, кажется, было чуть легче от звуков его речи. Хоть что-то понятное.

Я отвёл взгляд и заметил другого.

Высокий, сухой мужчина лет пятидесяти в припылённом пиджаке стоял чуть в стороне от всех, руки сложены на груди. Телефон не доставал. На автобус не смотрел. Смотрел на людей — лицо за лицом, оценивающе, без спешки. Задерживался на тех, кто кричал. Скользил по тем, кто плакал. Ещё ничего не сказал и не сделал, но было в нём что-то от человека, который уже прикидывает, кто здесь актив, а кто балласт.

Я обошёл автобус спереди — там, где капот зарылся в папоротники.

У правого борта, который теперь был крышей, стоял мужик в камуфляже. Рюкзак лежал у ног. Мужик стоял неподвижно, большие пальцы заложены за ремень, и смотрел прямо перед собой — в чащу.

Я подошёл и встал рядом. Не потому что мне было что сказать. Просто среди телефонов и причитаний этот человек казался единственным, кто занят чем-то осмысленным. Даже если осмысленное состояло только в том, чтобы стоять и смотреть на деревья.

— Лёха, — сказал я, глядя туда же.

Он повернул голову. Лицо обветренное, морщины у глаз глубокие. Смотрел долго — взвешивал.

— Василий. Гром. Так проще.

И снова в лес. Я уже собирался уйти, когда он заговорил сам, не меняя позы:

— Смотри на деревья. Сосна, ель, берёза проглядывает. Нормальный лес.

— Ну да, — осторожно согласился я. — Лес.

— А теперь слушай. Людей не слушай. Лес.

Я попробовал. Сначала просто тишина на фоне — причитания, Димон, мужик с таблеткой. Потом до меня дошло.

Августовский лес в полдень — это шум. Кузнечики, ветер в верхушках, дятел где-нибудь, синицы. Здесь не было ничего. Воздух стоял плотный и неподвижный. Ни птицы, ни треска ветки.

— И запаха нет, — добавил Гром. — Мы на пузе метров двадцать пропахали, по удару судя. Где жжёная резина? Где солярка на земле? Где борозда?

Я посмотрел себе под ноги. Автобус лежал в траве так аккуратно, словно его опустили сверху на верёвках.

Сбоку что-то зашуршало.

Молодая мать стояла у края поляны, прижимая к себе сумку. Рядом переминался тот самый мальчик лет восьми. Не плакал. Дёргал её за рукав кардигана — настойчиво, молча.

— Мам. Мам, смотри.

Она отмахнулась, не отрываясь от пустого экрана. Мальчик вытянул руку — на нижнюю ветку старой сосны метрах в пятнадцати.

Я проследил за его пальцем.

На ветке сидела птица.

Размером с крупного голубя, оперение ржаво-красное, тусклое. Но голова — голая. Никаких перьев, только складчатая кожа нездорового розового цвета, как старый ожог. Птица сидела боком, крепко держась за кору. Два пальца вперёд, один назад — необычно. Когти тоже смущали: слишком длинные, неестественно прямые.

Она не чистила перья и не вертела головой. Смотрела прямо на нас. Чёрный глаз не моргал. Не испуг — что-то другое. Как будто нас изучали. Холодок прошёл по спине как-то очень спокойно и деловито.

Мальчик снова дёрнул мать. Птица чуть наклонила голую голову. А потом, не взмахнув крыльями, не оттолкнувшись, просто отделилась от ветки и скользнула в тени между стволами — как будто не улетела, а растворилась.

Я моргнул. Ветка ещё покачивалась.

— Да вы понимаете или нет?! — сорвался сзади голос парня в рубашке, уже на фальцете. — Трасса там! Нам просто нужно пройти по своим следам назад!

Разговоры про сеть стихли. Мужчина в пиджаке медленно повернулся в ту сторону. Соня, закончив с повязкой, подошла к разбитому окну и тоже выглянула наружу. Гром рядом со мной не шелохнулся. Все смотрели в одну сторону. Туда, откуда должен был приехать автобус. Где должна была быть просека, вырванная трава, смятые кусты и где-то в конце — кусок асфальта между двумя районными центрами с полями гречихи по обе стороны.

Там стоял лес.

Сплошная стена толстых стволов и папоротника. Ни следа колёс. Ни сломанной ветки. Никакой дороги. Автобус лежал посреди чащи так, будто вырос здесь вместе с соснами.

Одна из женщин позади издала короткий, сдавленный вскрик.

Оцепенение не может длиться вечно. Лес, выросший на месте асфальта, — это слишком большое, чтобы влезть в голову за один раз. А вот разбитый автобус — понятный. С ним можно что-то делать.

Мужчина в сером пиджаке — который до этого молча разглядывал людей — расстегнул пуговицу, снял пиджак, сложил его подкладкой наружу и перекинул через сгиб локтя. Одно движение, но такое нарочито спокойное, что несколько человек невольно повернули к нему головы.

Он шагнул на середину поляны.

— Так, внимание.

Не крикнул. Голос не особенно громкий, но с той внушительностью, которая заставляет прислушаться. Интонация не человека, который просит тишины, а человека, которому она уже принадлежит.

— Меня зовут Сергей Батищев. Паника нам не поможет. Ситуация нестандартная, но вполне решаемая — если не вести себя как стадо. Первое: тяжело раненые есть? Кровотечения, переломы, потеря сознания?

Толпа зашевелилась.

— Переломов нет, — сказала Соня. Она уже стояла у заднего колеса и вытирала руки влажной салфеткой. — У женщины в синем сильное растяжение, ходить не будет. Водителю уже ничего не нужно. Остальные — ушибы, порезы, шок.

Батищев коротко кивнул. Никаких эмоций по поводу водителя. Просто галочка в невидимом списке — минус один, идём дальше.

— Принято. Значит, ждём помощи здесь. В лес не соваться, по одному не расходиться. Теперь инвентаризация: вода, аптечки, тёплые вещи. Ночи в августе холодные. Ты, — он безошибочно ткнул в мою сторону. — В джинсовке.

Я не сразу понял, что это мне.

— Да?

— Багажные люки по правому борту. Сейчас сверху. Залезь, посмотри, что уцелело, вытаскивай сюда. Особенно брезент, если есть.

Вопросов не было. Было странное облегчение от того, что мне дали простую задачу с руками. Я кивнул, подошёл к автобусу и полез наверх, цепляясь за решётку радиатора. Металл уже успел раскалиться на солнце. Первую створку заклинило намертво — пришлось упереться кроссовком в петлю и рвануть обеими руками. Замок скрипнул, и дверца неохотно откинулась.

Внутри пахло старой резиной, пылью и почему-то укропом.

Вещи съехали в кучу. Я начал вытаскивать их по одной, сбрасывая вниз. Чей-то рюкзак с оторванной лямкой. Картонная коробка, перевязанная бечёвкой, — внутри что-то глухо звякало. Огромная клетчатая сумка, из которой торчал край пухового платка — молния разошлась по шву. Я смотрел на эти вещи, и в голове крутилась одна мысль. Вот человек собирал эту сумку утром. Пил чай, проверял, не забыл ли паспорт, затягивал бечёвку. У него был план на вечер, на завтра, на понедельник. А теперь его коробка лежит на крыше разбитого автобуса в месте, которого нет на карте. Вещи пережили свой контекст. Стали просто грузом.

В самом углу, под запасным колесом, нашёлся свёрнутый рулоном брезент. Плотный, зелёный, тяжёлый — килограммов десять. Я скинул его вниз, и пыль поднялась облачком.

— Принимайте.

Спрыгнул следом. Батищев уже распределил задачи: женщины перебирают сумки, Виталик в рубашке пытается что-то возразить насчёт частной собственности, но Батищев смотрит на него — и слова как-то сами испаряются. Система работает.

Я отряхнул ладони и огляделся.

Грома у автобуса не было. Я нашёл его метрах в тридцати. Шёл вдоль края, где высокая трава уступала место ковру из хвои. Не спеша, слегка ссутулившись, руки заложены за спину. Со стороны — дачник вышел за грибами. Если не смотреть, как он ставит ноги: мягко, с носка, обтекая кусты, а не раздвигая.

Я пошёл за ним. Не знаю зачем. Наверное, просто не хотелось стоять в толпе и смотреть, как чужие люди потрошат чужие сумки. Гром не обернулся, хотя шаги мои в сухой траве слышно было прекрасно. Мы просто пошли рядом. Два человека, которые осматривают периметр.

Вблизи лес выглядел иначе, чем с поляны. Между соснами тянулись тонкие нити паутины, но пауков не было. На коре — странные горизонтальные бороздки выше моего роста. Кора висела лохмотьями, подсохшая: содрали не сегодня.

Гром остановился резко. Я едва не налетел на него.

Он опустился на одно колено перед участком голой земли между двумя выпирающими корнями.

Я встал рядом и тоже посмотрел вниз.

Земля здесь была влажная, торфяная. И в ней был отпечаток.

Не копыто. Не лапа с подушечками. Скорее — как будто кто-то вдавил в землю грубую колодку с тремя широко расставленными тупыми выступами спереди. Края осыпались внутрь от давления. В полуметре дальше — ещё один. А между ними — неглубокая смазанная борозда, словно этот кто-то что-то тяжёлое волочил за собой. Или хвост.

— Медведь? — спросил я. Хотел нормально, но голос сел.

Гром помолчал. Взял сухую веточку, аккуратно очертил край следа.

— Медведь косолапит. И когти оставляет. У лося копыто. У кабана тоже.

— А это?

— А это, Лёха, что-то большое. — Он выпрямился и отбросил ветку. Ни страха в голосе, ни желания нагнать жути. — Ходит на двух ногах. Килограммов двести, судя по тому, как продавило. Прошло недавно — края следа ещё не обветрились.

Он посмотрел в чащу — туда, куда уходила цепочка вмятин.

— Идём к своим.

И пошёл обратно. Больше ничего не сказал, я не стал спрашивать. Двести килограммов, две ноги, чужой лес. Праздник продолжается.

Когда мы вернулись, лагерь уже приобрёл что-то вроде формы. Брезент растянули между бампером и ближайшим деревом, сделав навес. Сумки сложили в кучу. Люди разбились на небольшие группы, переговаривались вполголоса. Напряжение никуда не делось — просто поменяло вид, из крика превратилось в тяжёлое ожидание.

На перевёрнутом ящике из-под рассады сидел Димон.

Левый итальянский ботинок плотно зашнурован, правая нога в носке с уточками покоится на траве. Рядом стояли двое в рабочих куртках. Димон крутил в руках потухший смартфон и вещал так, словно они стояли в курилке бизнес-центра.

— …я вам говорю, магнитная аномалия. Как под Курском, только жёстче. Спутники сбоят, навигация ложится. У меня дядька в геодезии работал, он такие вещи рассказывал…

Мужики слушали хмуро, но не уходили. Болтовня Димона работала как радио — бессмысленно, зато заполняет тишину.

Я прошёл мимо, направляясь к сумкам — поискать свою футболку, если она вообще нашлась.

Димон вдруг замолчал. Похлопал себя ладонью по шее. Потом по предплечью. Посмотрел на руку.

— Слушайте, — протянул он ни к кому конкретно. — Вы заметили, что здесь нет комаров?

Один из рабочих хмыкнул, закуривая.

— И слава богу. Тебе проблем мало?

— Да нет, вы не поняли. Август. Лес. Тень. Ни одной мухи. Ни одного гнуса. Меня должны были сожрать заживо.

Никто не ответил. Все слишком устали, чтобы думать о насекомых.

Но я остановился.

Слова упали прямо на ту полку в голове, где уже лежали неподвижный беззвучный воздух, уродливая птица без перьев на голове и глубокие вмятины в торфе. Отсутствие комаров — это не везение. Это ещё один симптом. Мелкая деталь, которая окончательно выпадает из привычной картины мира.

Я отвернулся от лагеря и сделал несколько шагов к краю поляны — туда, где начиналась тень.

Солнце клонилось к западу, длинные полосы света резали стволы пополам. Сосны стояли плотно. Внешне — обычный лес, я такой тысячу раз видел из окна электрички. Зелёный, коричневый, неподвижный.

Я смотрел на него.

И он смотрел на меня.

Глава 2

Первые минут двадцать после того, как мы вылезли из ПАЗика, напоминали очень странный пикник. Участники которого забыли, зачем собрались.

Шок — штука интересная. В кино люди мечутся, орут и совершают драматичные поступки. В реальности они сбиваются в кучки и пытаются делать то, что делали бы в любой другой непонятной ситуации. Кто-то счищал грязь с колен с упорством, которое явно не спасёт джинсы. Кто-то перекладывал вещи из сумки в сумку без видимой цели.

Почти все говорили.

Слева от меня, у поваленного куста, нарезал круги парень в светлой рубашке с короткими рукавами. Виталик, как выяснилось позже. Рубашка на спине потемнела от пота, галстук торчал из кармана брюк, как забытая закладка. Говорил он чуть громче, чем надо, — не орал, но на той частоте, которая со временем начинает зудеть и действовать всем на нервы.

— Нет, вы поймите — маршрут межрайонного значения! — вещал он двум мужикам в рабочих спецовках, которые смотрели сквозь него на покорёженный металл. — У них трекинг, ГЛОНАСС! Автобус сходит с маршрута — диспетчер видит это через минуту. Через десять здесь будет МЧС, скорая, полиция. Это федеральный протокол!

Один из мужиков достал мятую пачку сигарет, долго смотрел на неё и убрал обратно. Виталик воспринял паузу как одобрение и перешёл к страховке и судам с автотранспортной компанией. Слова «протокол» и «ГЛОНАСС» он повторял снова и снова — как будто если сказать их достаточно раз, лес исчезнет и появится асфальт.

Я отвернулся.

Рядом стоял Димон. Левый итальянский ботинок ушёл в мох почти по щиколотку, правая нога в носке с уточками поджимала пальцы. В руках телефон.

Щёлк. Экран загорелся. 14:12. Перечёркнутый кружок вместо сети.

Щёлк. Погас.

Щёлк. 14:12. Кружок.

Щёлк.

Он делал это с интервалом секунды в три, большим пальцем, не меняя выражения лица. Я смотрел на этот палец и думал: на какой минуте сядет батарея и куда Димон денет руки после этого.

— Сорок два процента, — сказал он вдруг, глядя в стену папоротников. — Было шестьдесят, когда выехали. В поиске сети жрёт. Надо в авиарежим.

— Переведи.

Он не перевёл. Через три секунды — щёлк.

Правее, на расстеленной куртке, сидели раненые, и там всё было иначе — там была работа. Соня, девушка с резинкой на запястье, стянула кофту и осталась в серой майке. Руки в пыли по локоть, на колене джинсов тёмное пятно. Рядом с ней на коленях стояла Тамара Николаевна — та полная женщина с автобуса — и держала за плечи мужика, который сидел сгорбившись и дышал так жадно, будто воздух стоил денег.

— Коротко дыши. Вот тут больно?

Мужик зашипел.

— Скорее всего трещина. Николаевна, держите его ровно, я бинт поищу.

Никаких лишних движений. Никаких охов. Она просто чинила то, что было сломано, тем, что нашлось под рукой.

Гром маячил у края поляны. Он не осматривал вещи и ни с кем не говорил — стоял, прислонившись плечом к сосне, и смотрел на людей. Как лесник, на чей кордон вывалилась шумная экскурсия.

Потом разговоры начали стихать. Не сразу. Сначала замолчали те, кто стоял ближе к центру. Потом мужики отвернулись от Виталика. Виталик поперхнулся словом «компенсация». Димон перестал щёлкать кнопкой.

В центре поляны стоял Батищев.

Я не заметил, как он туда попал. Он не хлопал в ладоши и не свистел. Просто встал — ноги на ширине плеч, спина прямая — и этого оказалось достаточно. Седой, подтянутый, со складками у губ, которые не улыбались уже, судя по всему, давно. Люди повернулись к нему сами, один за другим, как подсолнухи, только солнце тут было другое.

Он дождался тишины. Где-то сзади тихо постанывала женщина с замотанной ногой.

— Сергей Батищев, — произнёс он, словно бы напоминая всем и каждому, как его зовут.

Ни звания, ни должности. Просто имя, как гвоздь в стену.

— Ситуация дерьмовая. Связи нет, машина уничтожена. Паниковать поздно, молиться пока рано. Считаемся. Я показываю — вы называете имя. Коротко.

Я смотрел на него с раздражением и одновременно с чем-то похожим на облегчение. У человека был план. В ситуации, где асфальт только что превратился в лес, а с сосны на нас смотрела странная лысая птица с чёрным глазом, этот человек натягивал на происходящее армейский устав. И — что обидно — это работало. Люди выпрямлялись. С лиц уходило то потерянное выражение, которое бывает у людей, которым только что выбили почву из-под ног.

Батищев поднял руку и указал на женщину в цветастой косынке.

— Имя.

— Галина… Галина Петровна.

— Следующий.

— Олег.

— Антон и Маша, мы вместе.

— Виталий. Я юрист компании…

— Имени достаточно. Следующий.

Он шёл по кругу, иногда чуть задерживаясь — запомнить лицо. Я смотрел на эту перекличку и думал: он не просто считает. Он прикидывает, кто здесь полезен, а кто станет обузой через пару часов.

— Дмитрий, — сказал Димон, когда дошла очередь. Даже чуть вытянулся.

— Алексей.

Батищев скользнул по мне взглядом и перевёл палец на Соню.

— София, — отозвалась та, не отрываясь от бинта.

— Тамара Николаевна. И Игорь у нас тут.

Батищев опустил руку. Пошевелил губами.

— Двадцать три на ногах и полусидя.

— Двадцать четыре, — кашлянул один из мужиков в спецовке. — Водила ещё.

Над поляной повисло то, что бывает, когда все думают об одном, но никто не произносит слово вслух. Виталик дёрнул шеей. Кто-то тяжело вздохнул.

— Двадцать три живых, — спокойно поправил Батищев. — Водителю мы пока не поможем. Займёмся позже. Травмированных двое?

— Так точно, — по-военному отозвалась Тамара Николаевна и сама смутилась. — Растяжение голеностопа у Галины Петровны и подозрение на трещину ребра у Игоря. Ходить оба не смогут.

Батищев кивнул. Данные приняты.

И тут из-за спины молодой женщины вылетел мальчишка лет восьми — тот, который заметил странную птицу — и вытянул руку вверх, как на уроке:

— А я тут! Я тоже здесь! Пашка!

На щеке мазок грязи, глаза горят. Для него это всё было приключением. Ещё бы — крушение, лес, дяди проводят перекличку.

Мать, Света, выдохнула сквозь зубы и выдернула его обратно.

— Замолчи.

Но что-то уже треснуло. Одна из женщин коротко хихикнула и зажала рот.

Батищев смотрел на мальчишку секунды две. В его отлаженном расчёте эта реплика была лишней, но он не стал её выбрасывать. Складки у губ чуть дрогнули.

— Принято, Павел. Стой рядом с матерью.

Он обвёл нас взглядом. Мы уже не были толпой потерянных пассажиров. Мы были его взводом. Хреновым, необученным, наполовину из женщин и пенсионеров — но взводом.

— Итак. Мы ушли глубоко в лес. Почему не работают телефоны — это потом. Сейчас нам нужно выйти на дорогу, пока не стемнело. Дорога — там.

Он указал точно туда, где мы с Громом видели сплошную стену стволов и вмятины в торфе.

— Мне нужно трое. Пройдём по следу назад, выйдем на асфальт, тормознём первую машину. Остальные разбивают стоянку, собирают воду, натягивают брезент. Если пойдёт дождь — больные должны быть в сухости.

Люди закивали. В глазах появилось что-то похожее на надежду. Простой, понятный план. Пойти по следу, выйти на трассу, поймать машину. Завтра все будут дома.

Я смотрел в сторону этой «дороги». Никакого следа там не было. Автобус не ломал деревья и не рыл землю. Он просто появился здесь — как будто его поставили краном. Если Батищев пойдёт туда, он упрётся в бурелом. Я покосился на Грома. Он стоял на прежнем месте, смотрел в том же направлении. Тоже знал. Молчал.

Я подумал: зачем ты им врёшь? А потом сообразил: не врёт. Просто отказывается верить в то, что не вписывается в его схему. Дорога должна быть — значит, она есть. Просто надо дойти.

— Кто со мной? — спросил Батищев. — Нужны люди, которые не подвернут ногу через сто метров.

Мужики в спецовках переглянулись и остались стоять. Чаща никого не вдохновляла; разбитый автобус, при всех своих недостатках, был хотя бы понятным.

Я представил, как остаюсь. Сижу на перевёрнутом ящике рядом с Димоном. Слушаю Виталика. Смотрю, как женщины перебирают рассыпанные яблоки. Жду. Жду, пока стемнеет. Жду, пока из леса выйдет то, что оставило вмятины в торфе.

Сидеть и ждать — отдельный вид пытки. Хуже, чем идти неизвестно куда.

Я отлепился от кузова и шагнул вперёд.

— Я пойду.

Батищев оглядел меня — джинсовка, кроссовки, ничего за спиной.

— Сгодишься. Кто ещё?

Сбоку, без лишних слов, от дерева отделился Гром. Просто шагнул к нам и закинул рюкзак на плечо.

— Я с вами.

Батищев кивнул.

— Выходим. Не разбредаться. За мной след в след.

Он развернулся и пошёл в ту сторону, где, по его убеждению, нас ждал асфальт. Мы с Громом переглянулись — коротко, без слов. Идём искать то, чего там нет.

Батищев остановился у кромки травы и обернулся к лагерю. Там что-то пошло не так. Виталик пытался вытащить чей-то чемодан, чемодан раскрылся, и по грязному боку автобуса разлетелись чьи-то шампуни и бельё. Хозяйка заорала. Мужик с больными рёбрами застонал протяжно и обиженно.

Батищев выдохнул через нос.

— Отмена. Я нужен здесь.

Он оглядел тех, кто стоял ближе, и ткнул пальцем в плотного мужика лет сорока в синем поло — тот до этого кивал на каждое слово с видом человека, которому наконец дали слово.

— Старший. Направление строго назад. Полчаса туда, полчаса обратно. Если выйдете на трассу — один остаётся ловить машину, двое бегом сюда.

Мужик в поло подобрался.

— Понял. Сделаем.

В группу вошли ещё двое: сутулый парень в очках, который всё время тёр шею, и молчаливый тип в ветровке, который просто встал рядом, не сказав ни слова. Я оказался четвёртым. Оглянулся на Грома. Пока Батищев перекраивал план, следопыт просто отступил на шаг, привалился к сосне и достал сигарету. Передумал.

Мы шагнули в лес.

Жёлтый свет сменился зеленоватым, рассеянным, как в аквариуме. Температура упала градусов на пять. Под ногами вместо травы — плотный слой хвои, мха и сухих веток.

— Держимся цепью, — сказал старший, понижая голос без очевидной причины. — Интервал метра три. Смотрим на землю — куски пластика, стекло, примятый кустарник. Что угодно от автобуса.

Звучало разумно. Примерно до первых ста метров.

Лес не был страшным. Никаких теней и тумана — просто бурелом. Огромные ели лежали крест-накрест, как бесхозные баррикады. Сухие ветки торчали во все стороны и цеплялись за всё подряд. Подлесок из орешника и какой-то колючей дряни драл джинсы методично и без сочувствия.

Очкарик споткнулся о корень под мхом и едва не поцеловал трухлявый пень, успев упереться руками.

— Азимут не теряем, — старший бросил умное слово, тяжело переваливаясь через ствол.

«Азимут» прозвучало бы убедительнее, если бы он не доставал каждые пять минут бесполезный смартфон и не смотрел на тёмный экран с видом человека, который ждёт чуда.

Никакого следа не было.

ПАЗик весит тонн пять. Он должен был вспахать здесь борозду, переломать молодняк, оставить хоть что-нибудь. Но земля была нетронутой. Мох — целый. Кусты стояли как ни в чём не бывало. Мы шли через лес, который, похоже, не видел ни людей, ни машин за очень долгое время.

Я притормозил, пропуская молчаливого типа вперёд. Поправил воротник — стало жарко.

— Тишина какая, — пробормотал очкарик, озираясь. Он стоял по колено в папоротниках и часто дышал. — Ни птиц, ни машин. Трасса же рядом должна быть. Фуры за пять километров слышно. А тут — как вату в уши вставили.

— Ветер в другую сторону, — отрезал мужик в поло.

Ветра не было вообще.

Я шёл и смотрел по сторонам. Привычка бесполезная в городе, но здесь она включилась сама. Чем дольше смотрел — тем меньше мне нравилось увиденное.

Где-то высоко в кронах коротко свистнула птица. Раз. Тишина. Ровно через минуту — снова. Тишина. Птицы так не поют. Ещё — стволы. Большинство сосен обычные. Но некоторые, которые потолще, имели странные потёртости на высоте примерно двух с половиной метров: кора содрана до гладкой тёмной древесины, будто об неё долго тёрлись. Кабаны, может? Я плохо разбираюсь в следах животных, но кабаны на деревья не забираются. Это я знал точно.

Самое странное я увидел минуте на двадцатой.

Мы обходили завал. На земле лежала большая берёза, уже гнилая, с отслаивающейся берестой. Обычная картина — кроме папоротника вокруг неё. Он образовывал ровный круг метра четыре в диаметре. Листья смыкались так плотно, словно их высаживали линейкой. Внутри круга — голая тёмная земля и ствол. Снаружи — обычный лесной хаос.

Я присел. Тронул крайний лист. Плотный, холодный. Природа не работает с циркулем. Природа любит беспорядок. А это выглядело как чья-то намеренная работа — аккуратная и непонятно зачем.

— Лёха, ты чего встал? — окликнул старший. Он вытирал лоб рукавом метрах в десяти впереди.

Я посмотрел на круг. Потом на мужика в поло. Представил, как говорю: смотри, папоротник растёт кольцом, это странно. Он покрутит пальцем у виска или, что хуже, начнёт нервничать раньше времени.

Я встал, отряхнул ладони и пошёл к нему. Некоторые вещи лучше придержать до понимания.

Ещё минут десять — и старший остановился. Упёрся руками в бока, отдышался. Посмотрел на часы.

— Так. Полчаса прошли. — Голос у него сел. Той бодрой уверенности, с которой он принимал задачу, уже не было. — Мы бы уже вышли, если бы было куда выходить. Там нет дороги. Нас как будто... перенесло.

Он произнёс это вслух, и никто не засмеялся. Очкарик сглотнул.

— Возвращаемся, — сказал я и развернулся.

Обратно шли молча. Никто больше не говорил про азимут. Просто брели друг за другом, уворачиваясь от веток.

Когда впереди показался просвет и жёлтый борт ПАЗика — я почувствовал что-то похожее на облегчение. Лагерь при всей его нелепости был понятным.

Там уже появился порядок. Брезент натянули между бампером и сосной — криво, но держится. Вещи собрали в кучу. Соня сидела на корточках рядом с женщиной с повреждённой ногой и давала ей пить из крышечки. Димон устроился на том же ящике и сосредоточенно массировал ступни. Рядом с ним стояли оба итальянских ботинка.

Мужик в поло подошёл к Батищеву, который сматывал в моток какой-то найденный кабель.

Я пристроился рядом — якобы вытрясти мусор из кроссовка.

— Ну? — спросил Батищев, не поднимая взгляда.

— Глухо, — выдохнул старший. — Бурелом. Никакой просеки, ни царапины от автобуса. Мы шли полчаса. Там нет дороги. Там вообще ничего нет.

Батищев затянул узел, положил моток. Посмотрел в сторону леса, потом на мужика.

— Принято. Правильно сделал, что не потащил людей дальше. Отдыхай, Илья.

Он знал. С самого начала знал, что дороги нет — но людям нужно было куда-то деть руки и голову, пока они не начали паниковать у автобуса. Грамотно.

Я выпрямился и огляделся.

Грома на поляне не было. Я вспомнил: когда мы уходили, он курил у поваленного ствола. Сейчас ствол был пуст. В траве белел свежий окурок, раздавленный каблуком. Рюкзак лежал под брезентом.

— А где этот, в камуфляже? — спросил очкарик.

— Ушёл, — отозвался Виталик, не отрываясь от бутылок с водой. — Минут двадцать назад. Я ему кричу: «Мужчина, сказано же вместе!» — он даже не обернулся. Псих.

Я смотрел на лес. Для этого нужно быть либо полным идиотом, либо человеком, для которого лес — рабочая среда. В идиотизм Грома не верилось.

Он вернулся минут через десять.

Не вышел с шумом, не продрался сквозь кусты. Просто шагнул из тени сосны на поляну — одежда сухая, дыхание ровное, будто за хлебом ходил. Несколько человек повернули головы. Гром не обратил внимания. Перешагнул через чью-то сумку и направился прямо к Батищеву.

Я потянулся за бутылкой воды. Она стояла удачно — метрах в трёх от них.

— Ну что, Василий? — Батищев повернулся к нему. Ни упрёка, ни удивления.

— Вода есть, — сказал Гром, стряхивая с плеча хвоинку. — Ручей, полкилометра на восток. Быстрый, холодный, берег песчаный. Кипятить всё равно надо.

— Север?

— Болото. Метров четыреста. Запах стоячий, камыш. Туда не пускай — увязнут.

— Проходы в буреломе?

— Есть. — Гром чуть сощурился. — Чистые. Ветки обломаны на уровне груди, сушняк утоптан. Только это не человеческие тропы. И не звериные — ни одна знакомая мне живность так не ходит. Дороги нет нигде.

Они стояли и смотрели друг на друга — два человека, которые давно всё поняли и теперь просто сверяли факты. Батищев не стал переспрашивать про «не звериные». Гром не стал объяснять. Я стоял рядом с открытой бутылкой и старался не дышать лишний раз.

Батищев уже открыл рот — но Гром сделал полшага ближе и добавил тихо, ровно настолько, чтобы я смог услышать:

— Следы свежие.

Пауза.

— Те, что мы с парнем видели, — продолжил он, кивнув в мою сторону. — Три пальца, глубоко продавлено. Идут от ручья сюда. Большое. Ходит на двух ногах. И уже знает, что мы тут.

Батищев смотрел на него секунды две. Потом медленно кивнул.

— Ночью дежурим по двое. Костры по периметру.

Гром пошёл к рюкзаку.

Я закрутил крышку. Пластик скрипнул в тишине.

Тот же лес, что час назад. Сосны, берёзы, папоротники. Зелень и кора. Только теперь я смотрел на него иначе.

Солнце ползло вниз, цепляясь за верхушки сосен. Свет на поляне стал ржавым, тени вытянулись по траве — длинные, кривые. Началось то самое время, когда работа уже кончилась, а просто сидеть ещё непривычно. Батищевский план выполнен: брезент натянут, вещи сложены под плёнку, костровище обложено камнями. Всё аккуратно, функционально и совершенно временно — потому что строилось переждать, а не жить.

Димон искал чудо. Это выглядело как ритуал. Он обходил поляну по широкому кругу, держа телефон в вытянутой руке — этакая Статуя Свободы со светящимся прямоугольником вместо факела. Прошёл по часовой. Остановился. Повернулся вокруг себя. Залез на трухлявый пень у края леса, вытянулся на носках, замер.

Я сидел у будущего костра и ломал сухие ветки. Смотрел на него без осуждения. Когда всё идёт под откос, человек хватается за то, что умеет. Димон умел быть на связи. Без неё он как будто терял вес.

Когда он поравнялся со мной в третий раз, споткнувшись о корень, я молча кивнул на свободное место рядом.

Он остановился, посмотрел на свои дорогие ботинки — мокрые, тёмные от грязи — потом на меня. Вздохнул и сел на землю.

Щёлк. Экран осветил его нос и съехавшие очки.

— Одиннадцать процентов, — сообщил он пространству. Голос был тусклый.

— Экономь.

— Слушай, — он повернулся ко мне. — Зарядки не завалялось? Пауэрбанка, кабеля? У меня тайп-си.

Я посмотрел на него. На офисную рубашку. На галстук, торчащий из кармана. На тёмную стену леса за его спиной, в которой не было ни розеток, ни нормальных птиц.

— Был в рюкзаке, — ответил я совершенно серьёзно. — Но во время... аварии сломался.

— Жалко. — Димон потёр переносицу. — У меня китаец, жрёт в любом режиме. Взял в прошлом месяце, камера хорошая, а аккум — дерьмо. Надо было с усиленной банкой брать.

Мы помолчали. Разговор про китайские аккумуляторы в вечернем лесу был именно тем, что сейчас требовалось. Маленькая, понятная проблема, за которую можно подержаться, пока вокруг разворачивается то, что не помещается в голову.

— Выключи его, — сказал я, ломая ветку. — Пусть лежит. Ночью фонарик пригодится.

Он ещё секунду смотрел на экран. Нажал. Убрал телефон в карман и как-то сразу ссутулился — стал меньше размером.

Я встал, отряхнул ладони. Сидеть на месте было тошно.

В стороне под брезентом Соня перебирала медикаменты, разложенные на расстеленной куртке. Рядом работала Тамара Николаевна — фельдшер, как оказалось, с которой они вместе перевязывали раненых. Я немного понаблюдал. Руки у неё двигались без суеты — разорвала упаковку бинта, отрезала кусок, сложила марлю. Они с Соней почти не разговаривали, только иногда коротко: «зажми здесь», «дай ножницы». Явно много отработали вместе.

Я подошёл.

— Помочь чем?

Соня подняла голову и посмотрела на меня — чуть дольше, чем смотрят на незнакомых. Прикидывала, куда применить.

— В кабине водителя должна быть аптечка. Пластиковый чемоданчик. И по чужим сумкам пошерсти — мне нужна чистая ткань. Хлопок, ситец. Не синтетика.

— Сделаем.

В перекошенный салон лезть не хотелось. Запах нагретого дерматина смешался там с чем-то сладковатым от водительского места. Наверное, так пахнет человеческая смерть. Я забрался через лобовое, стараясь не смотреть на рулевую колонку. Иконка на присоске так и висела криво на треснувшем стекле.

Аптечку нашёл под сиденьем — помятую, с отломанной защёлкой. Внутри: слипшийся пластырь, йод с засохшей пробкой, жгут, похожий на кусок старой камеры, два бинта. Не густо.

С сумками вышло лучше. В чьём-то распоротом бауле откопал три новые мужские футболки в упаковке — чистый хлопок.

Вернулся. Положил добычу на куртку.

Соня открыла аптечку, брезгливо тронула пальцем йод. Пощупала футболки.

— Пойдёт. Спасибо.

И отвернулась к Тамаре Николаевне.

Я постоял секунду. Чего-то ждал — не знаю чего. Развернулся и пошёл. Разговор получился не слишком душевный. Ну и ладно — мы тут не клуб по интересам.

Тем временем небо за деревьями стремительно теряло цвет. Пришли сумерки.

Хмурый тип в ветровке, что ходил со мной в лес, разжёг нормальный костёр. Огонь сначала робко цеплялся за хвою, потом затрещал, набрал силу и пополз по сучьям, выбрасывая искры.

И вместе с этим светом лагерь съёжился.

Днём у нас была поляна, автобус и опушка. Ночью огонь сузил весь видимый мир до круга метров восьми. Остальное поглотила тёмная стена. И в этой темноте редкие лесные звуки казались громче. Хрустнула ветка где-то в стороне. Ухнуло что-то крупное с присвистом — не сова.

Люди потянулись к свету. Расселись на ящиках, сумках, на земле, подстелив картонки. В отблесках пламени лица казались старше и резче. Разговоры стихли. Днём это был нервный гомон. Сейчас — тихие голоса людей, которые поняли, что остались наедине со своими страхами.

Виталик сидел чуть в стороне, обхватив колени. Молчал часа два — с тех пор как орал из-за чемодана. Смотрел в угли и тихо раскачивался. А потом что-то в нём лопнуло. Он встал — медленно, тягуче. Обвёл всех взглядом.

— Мы сегодня не уедем.

В ночной тишине его голос прозвучал слишком громко и немного тонко. Соня подняла голову. Димон перестал ковырять землю палочкой.

— Вы понимаете это? — Виталик шагнул к костру. Руки у него мелко тряслись. — Мы здесь ночуем. И завтра отсюда не уедем. И послезавтра.

— Виталя, сядь, — устало попросил один из рабочих.

Но Виталик уже разогнался.

— Нас никто не ищет! — голос сорвался. — Это левый рейс! Касса чёрная, билеты без фамилий, водила половину за наличку подсаживал. Родственники хватятся завтра-послезавтра, и где нас искать? Мы просто исчезли!

Женщина с растяжением уткнулась в плечо соседки. Пашка прижался к матери.

— А если дождь? — Виталик вцепился в волосы. — Еды — полпакета сушек и яблоки! Воды на сутки! Что жрать будем, кору? Мы же тут сдохнем, вы понимаете?! Все тут сдохнем по одному!

— Виталий.

Батищев не повысил голос. Сидел на бревне по ту сторону костра и неспешно обстругивал ветку перочинным ножом. Не встал. Просто поднял голову и посмотрел на Виталика через дрожащий воздух над огнём. Без злости. Просто с тяжёлым, давящим спокойствием человека, который привык, что его молчание уже является ответом. Слова Виталика будто увязли в этом взгляде, потеряли ход и осыпались. Он остался стоять с открытым ртом.

Батищев подождал.

— На сегодня задачи закрыты, — произнёс он ровно. — Лагерь есть, огонь есть, раненым помогли. Завтрашние проблемы будем решать завтра. Сядь.

Снова повёл ножом по ветке. Стружка скрутилась и упала в костёр.

Виталик постоял ещё немного, часто моргая — ждал, что кто-нибудь поддержит. Никто не посмотрел в его сторону. Он опустил плечи и поплёлся на место. Сел. Снова обхватил колени.

Тишина. Огонь трещал. Где-то в кронах шумел ветер. Потом кто-то неловко кашлянул. Одна из женщин попросила куртку. Рабочие негромко заговорили про брезент. Жизнь возвращалась.

Но лица изменились.

Одно дело — подозревать, что всё плохо. Другое — услышать это вслух, громко и по пунктам. Слова Виталика уже никуда не денутся. Они висели над поляной вместе с дымом. Никто не ищет. Еды нет.

Я отвернулся от людей и посмотрел на лес за границей света. Стена. Чёрная, непроницаемая — стволы и тени. И где-то в ней что-то ходило на двух ногах и вдавливало следы в торф.

Я попробовал думать о чём-нибудь другом. Гречиха. Как из неё делают крупу? Наверное, сушат, потом засыпают в какой-то барабан, она трётся о стенки, сбрасывает шелуху...

Не работало.

Гречихи не было. Была только сырая земля под ногами, холод, подбирающийся к спине, и понимание того, что завтра ничего не закончится. Я перестал пытаться обмануть собственную голову и просто уставился в огонь.

Глава 3

Днём у нас была хоть какая-то иллюзия открытого пространства: небо, верхушки сосен, желтоватый свет, пыль над разбитым автобусом. Сейчас мир сузился до размера освещённого пятна. Костёр выгрыз у ночи неровный круг метров восьми в поперечнике, а всё, что было дальше, перестало для нас существовать. Дальше — стена. Чёрная, плотная, и казалось, что от неё веет холодом.

Люди расселись у огня без всякой команды, но и не вразброд — подчиняясь логике, которую никто не озвучивал вслух. Делились не по возрасту и не по полу: просто липли друг к другу по инерции дня — кто с кем стоял у автобуса, кто кому бинтовал ногу, кто с кем успел сцепиться. Получились свои острова, на которых было чуть менее тоскливо сидеть.

Рабочие в спецовках устроились на поваленном стволе бок о бок, как на перекуре. Мать с восьмилетним Пашкой забилась под самый край брезентового навеса, почти в темноту, укрыв сына своей курткой — оттуда блестели только её глаза, в которых дрожали отблески пламени. Батищев сидел на перевёрнутом ящике прямо, не горбясь, и смотрел на огонь с таким видом, будто ждал, что пламя сейчас доложит ему обстановку.

Димон прилип ко мне.

Подсел ещё там, на траве, когда пытался поймать сеть, и с тех пор перемещался исключительно в моём кильватере. Не из большой симпатии, я полагаю, а с упорством человека, который нащупал в темноте единственный твёрдый камень и не намерен с него сходить. Я его не прогонял и не читал нотаций — для Димона этого хватило, чтобы записать нас в лучшие друзья.

Сейчас он сидел на корточках, пристроив свои многострадальные итальянские ботинки на плоский камень у самых углей. Ботинки пошли тёмными разводами и начали опасно дымиться.

— Сгорят, — сказал я, подкидывая в огонь сухую ветку.

Димон дёрнулся, поспешно отодвинул камень сантиметров на пять. Потёр лицо ладонями, размазав по щеке сажу.

— Как думаешь, который час? — спросил он вполголоса, разглядывая свои носки с уточками, давно слипшиеся от грязи. — Девять? Или уже к полуночи? У меня телефон сел в ноль, даже время глянуть нельзя. Но жрать охота так, что точно за полночь.

Он не ждал ответа. Ему просто нужно было что-то говорить — чтобы не слушать тишину.

— Часов десять, — сказал я наобум.

— Ну вот и я говорю.

Я посмотрел через костёр — туда, где свет переходил в тень.

Гром сидел не с остальными. Выбрал место на самом краю освещённого круга, привалившись спиной к толстой сосне. Лицом не к огню — к лесу. Я уже заметил за ним эту привычку: садиться по краю, а не в центре. Мы все смотрели на пламя, потому что от него было тепло и казалось, что уютнее. Огонь слепил, и всё, что оставалось за спиной, тонуло в темноте — об этом старались не думать. Гром смотрел именно туда. Для него костёр был не телевизором, а просто источником света за спиной, чтобы видеть то, что может выйти из чащи.

От этого зрелища делалось зябче, чем от ночного воздуха. Одно дело — подозревать, что в лесу что-то не так. Другое — смотреть, как взрослый мужик с охотничьими привычками караулит темноту, не расслабляясь ни на секунду.

На другом краю поляны, подтянув колени к подбородку, сидела Соня. Лицо снизу освещал тусклый голубоватый свет — телефон она так и не выключила. Но если Димон свой мучил, пытаясь выдавить из него хоть кроху сигнала, то она именно читала. Не свайпала в панике — водила пальцем по экрану медленно, изучая что-то заранее скачанное. На запястье всё так же болталась простая резинка для волос. Вся её поза говорила одно: не подходи.

Я не подходил. Дневного опыта хватило. В ней не было той испуганной мягкости, которую ждёшь от человека в кризисе. Она напоминала скальпель — штука полезная, но возьмёшься не за ту сторону — порежешься.

Слева послышалось шуршание.

Мужик в синем поло — Илья, тот, что водил нас в бесполезный поход в поисках дороги, — вынес на середину какую-то тряпку и расстелил её на траве.

— Так, народ, — сказал он негромко. — Давайте скидывать, у кого что есть. Николаевна по сумкам прошлась, там немного.

Ужином это назвать было нельзя — скорее, общим признанием того, что завтра есть будет почти нечего. На тряпку легли: располовиненная пачка дешёвых ванильных сушек, три зелёных яблока, помятый, чуть подтаявший «Сникерс», кусок сыра в плёнке и пачка галет. На двадцать три человека.

Все смотрели на эту кучку с какой-то отстранённой тоской. Никто не возмущался. Истерика Виталика выгорела ещё днём, и сил ругаться из-за калорий ни у кого не осталось.

Илья достал перочинный нож, щёлкнул, откинул лезвие. Взял яблоко. Хрусть — пополам. Хрусть — на четвертинки. Звук ножа, входящего в доску под тряпкой, казался неестественно громким. Он резал яблоки с пугающей серьёзностью, ровно, будто от симметрии долек зависело наше спасение.

Люди брали молча, передавали по цепочке.

Мне досталась четвертинка яблока и одна сушка. Яблоко было кислым и жёстким — аж зубы заныли, — но вкус оказался таким настоящим, отдающим привычной жизнью, что я съел его как деликатес. Димон свою долю проглотил, кажется, не заметив, и снова уставился на носки с уточками.

Тишина у костра стала вязкой. Только дрова потрескивали, выбрасывая облачка мелких искр, которые сразу таяли в темноте.

— Ни комарика, — вдруг подала голос женщина с перебинтованной ногой. Галина Петровна. Сидела, привалившись к вытащенному из автобуса сиденью. — Всю жизнь на даче в августе заедают, спасу нет. А тут сидим — и хоть бы один пискнул. Чудно.

Сказала просто так, чтобы зацепиться за что-то обычное. Закинула голову, разминая шею.

— Зато звёзд-то сколько... В городе таких отродясь не увидишь.

Сработало. Несколько человек, как по команде, подняли головы. Потом ещё. Я тоже откинулся назад, упёрся ладонями в холодный мох и посмотрел в просвет между кронами, прямо над поляной.

И замер.

Первую секунду я просто смотрел, не пытаясь это понять. Звёзд было не просто много — их было чудовищно много. Они не висели привычными точками на черноте, а лежали густой сияющей пылью, перечёркивая небо широкой бледной полосой, будто кто-то мазнул по нему светящейся кистью. Не похоже ни на планетарий, ни на деревенское небо. Свет казался почти ощутимым — холодным, колючим, чужим.

— Красота какая, — прошептала девушка, сидевшая рядом с рабочими. — А где Медведица? Большая которая. Ковш.

Люди зашевелились, тыча пальцами в небо.

— Вон там, правее, нет?

— Да какой это ковш, там четыре звезды в ряд.

— А Полярная где? Мы ж на север вроде ехали...

Я скользил взглядом по этой россыпи, пытаясь найти хоть один знакомый рисунок. Я не астроном, но Орион или ту же Медведицу найдёт любой, кто хоть раз смотрел вверх пьяным. Ничего. Ни одной зацепки. Звёзды лепились в незнакомые кляксы и тугие узлы, каких я никогда не видел. И эта сияющая полоса через весь зенит.

Сбоку погас тусклый голубой свет.

Соня опустила телефон. Не встала — просто подняла голову и тоже посмотрела вверх. Смотрела долго, минуту, может, две. Вокруг неё люди всё ещё искали знакомые очертания, убеждали друг друга, что просто ракурс непривычный. Лес мешает.

— Её там нет, — сказала Соня.

Голос ровный, не громкий — но в суетливой тишине он прошёл насквозь, как нож сквозь масло. Разговоры свернулись. Все посмотрели на неё.

— Кого нет, дочка? — не поняла Галина Петровна.

— Ни Медведицы. Ни Ориона. Ни Кассиопеи, — Соня говорила, будто зачитывала список в аптеке: бинта нет, йода нет. — Даже если бы нас унесло на экватор или в Южное полушарие, мы бы видели часть знакомых созвездий. Перевёрнутыми, под другим углом — но они бы читались.

Она перевела взгляд с неба на огонь. Пламя отразилось в её глазах двумя рыжими точками.

— Там нет ни одного знакомого созвездия. Ни одного.

И вот тут меня пробрало по-настоящему. Днём, когда мы не нашли дорогу, это ещё можно было списать на шок, на то, что мы просто заблудились в буреломе. Когда Виталик орал, что мы все сдохнем, — это был обычный страх, понятный, с ним можно работать.

А вот спокойствие Сони... В её голосе не было паники. Была только сухая констатация факта. Диагноз. Пациент мёртв. Небо чужое. Она не кричала и не рвала на себе волосы. Поэтому ей и поверили — тому, что говорят так спокойно, обычно не возражают.

Димон рядом со мной медленно выдохнул — со свистом, будто ему сдавили горло.

— Ты... ты просто не там смотришь, — сказал Виталик. Не кричал, голос мелко дрожал. — Облака, наверное. Дымка.

Соня не ответила. Ей было всё равно, верит он или нет. Озвучила симптом и вернулась к телефону, снова подсветив лицо холодным экраном.

Больше никто не искал привычных созвездий. Все сидели, задрав головы к этому давящему, бесконечному свету над верхушками деревьев. Костёр трещал. Где-то далеко, за пределами нашего восьмиметрового пузыря, тяжело ухнула ночная птица. И никто из двадцати трёх человек так и не произнёс вслух следующий, совершенно логичный вывод. Потому что если его не сказать — можно, наверное, дотянуть до утра.

Потом каждый начал, как умел, объяснять себе происходящее. Человеку проще поверить в любую глупость, чем признать, что мир сломался без объяснений.

— Бред это всё, — сказал один из рабочих, отводя взгляд от звёзд. — Магнитная аномалия. Как под Курском, только сильнее. Атмосфера искажает, вот и кажется, что не то небо.

— Или полигон, — подхватил очкарик, тот, что днём ходил со мной искать дорогу. — Глушилки стоят, прожекторами небо засвечивают, чтобы со спутника не видно было. Бывает такое. Я читал.

— А может, нас инопланетяне украли? Опыты ставить, — донеслось из темноты, и кто-то хохотнул — коротко, неуверенно, будто сам не понял, зачем пошутил, и тут же об этом пожалел.

Я сидел, обхватив колени, и слушал этот парад версий. Полигон. Иллюзия. Глушилки. Каждая звучала всё жалостливей, потому что ни одна не объясняла главного. Допустим, атмосфера спрятала Большую Медведицу — ладно. Но какая аномалия выращивает столетнюю сосну прямо посреди маршрута ПАЗика? Какие глушилки убирают асфальт и сажают вместо него папоротник по линеечке?

Люди натягивали старые правила на место, где этих правил больше не было. Я их не виню — я тоже пробовал.

Я отвернулся от костра и посмотрел на Грома. Он сидел там же, на самой границе света. И тут я понял: он вообще не смотрел вверх. Ни когда Галина Петровна восхищалась звёздами, ни когда Соня выдала свой холодный вердикт. Пока остальные искали наверху ответы, Гром смотрел в чащу. Лицо в отсветах костра было спокойным, неподвижным. Не то чтобы ему было плевать на небо. Просто у него были приоритеты. Небо, каким бы чужим оно ни было, к тебе не подойдёт. А то, что вминает следы в торф, — может.

Я перестал слушать бормотание про полигоны, закрыл глаза и тоже попробовал послушать лес. Сначала ничего, кроме треска сырых дров и чужого дыхания рядом. Потом проступил фон: скрип стволов, шорох в кронах, шелест осыпающейся хвои.

А потом где-то далеко, со стороны бурелома, но безошибочно в нашей стороне раздался звук. Сначала низкий гул, будто кто-то ударил в пустую бочку, обтянутую кожей, и этот гул прошёл через землю. А через секунду звук пополз вверх, скрутился во что-то горловое и закончился резким изломом. Звери так не кричат. Звери воют от голода, рычат от злости, орут от боли. У их звуков есть назначение и ничего лишнего. У этого была структура. Он будто спрашивал темноту о чём-то и ждал ответа.

Крик, если это был он, исчез так же неожиданно, как появился. И лес после него стал по-настоящему тихим. Ветер пропал. Ни одна ветка не скрипнула. Тишина стала такой плотной, что в неё хотелось упереться рукой, отодвинуть подальше.

Разговоры про магнитные аномалии, полигоны и инопланетян оборвались сами, без команды. Кто-то втянул воздух со свистом и забыл выдохнуть. Тамара Николаевна, перекладывавшая бинты, замерла с поднятой рукой. Двое рабочих на бревне почти неосознанно сместились ближе к огню — будто эти полметра могли что-то спасти.

Рядом со мной зашевелился Виталик. Бледный, с огромными в свете костра глазами, он хватал воздух, готовясь заорать — так же, как орал парой часов раньше, только громче, чтобы заразить этим ужасом всех. Посеять панику. Секунда — и лагерь сорвался бы туда, откуда его уже не вытащил бы никакой Батищев.

— Я в зоологии полный ноль, — неожиданно громко сказал Димон.

Он не поднял головы — смотрел на свой грязный итальянский ботинок и говорил тихо, будто размышлял над сложной строчкой в экселе.

— Но очень надеюсь, что оно размером с мопса. Или хотя бы с табуретку. И ест исключительно шишки.

Он поправил очки.

— Потому что если оно больше табуретки, договариваться я не буду. Я обижусь.

Смешного в этом было немного. Да никто и не засмеялся, но что-то на поляне ослабло. Мать Пашки выдохнула, прерывисто. Тамара Николаевна опустила руку с бинтом. У рабочих на бревне опустились плечи. Виталик поперхнулся и закашлялся в ладонь. Истерика свернулась, не успев родиться, — её перебила картинка зубастого мопса-мутанта, жующего шишки.

Я посмотрел на Димона. Он сидел всё так же, ссутулившись, и тёр большим пальцем тёмный экран телефона. Он не геройствовал — кажется, даже не понял, что сейчас сделал. Просто в нём, похоже, был встроен этот защитный механизм: когда вокруг становится слишком плохо, Димон открывает рот и говорит какую-то глупость. Не специально. Само получается.

— Главное, костёр не давать гасить, — хрипло сказал Илья и ткнул веткой в угли. Сноп искр взлетел, разгоняя темноту. — Зверь к огню не пойдёт. Любой зверь.

Он сказал это так, будто сам хотел в это поверить. Никто не стал спорить. Видимость обычной ночи начала возвращаться — люди заворочались, поправляя под собой картонки, кутаясь плотнее. Разговоров больше не было. Каждый остался один на один с мыслью, что в лесу есть хозяин и он теперь знает, где мы.

Батищев поднялся, прошёл вокруг костра и остановился рядом с Громом. Тот не повернул головы — только скосил взгляд. Двое обменялись коротким взглядом, в котором было сказано всё, что нужно было сказать, и ничего больше.

— Значит, так, — голос у Батищева был сухой, без интонаций спора. Никаких версий про инопланетян — только расписание. — Дежурим по двое, смена каждые два часа. Один смотрит за огнём, второй — за лесом. Дрова у бампера. Первыми идём я и Илья. Потом Василий и Алексей. Остальным спать. Без команды за свет не выходить. По нужде — только за автобус и не по одному.

Он посмотрел на меня. Я кивнул. Значит, вторая смена. С Громом. Прекрасная компания для того, чтобы молча таращиться в темноту.

— Отбой. Берегите силы.

Люди начали укладываться — зрелище печальное: взрослые в деловых рубашках и лёгких ветровках сворачивались на холодной земле, прижимаясь друг к другу спинами. Димон устроил голову на рюкзаке, подобрав колени. Соня легла чуть в стороне на расстеленной кофте, подложила руку под щёку и закрыла глаза.

Костёр потрескивал, доедая сухие ветки. Батищев и Илья сели по разные стороны от огня, глядя в темноту.

Я тоже лёг, подложив под голову свёрнутую джинсовку. Земля была влажной и жёсткой, но холод волновал меньше всего. Я смотрел на тёмные фигуры вокруг костра и понимал одну вещь.

Батищевский приказ выполнили только наполовину. Легли все. Но в эту ночь никто по-настоящему не заснул. Можно закрыть глаза и выровнять дыхание, можно даже убедить себя, что спишь. Но каждый раз, когда за границей света хрустела ветка или ветер менял направление, по лагерю проходила одна и та же мелкая судорога — все ждали, что темнота снова задаст свой вопрос.

Ночь тянулась рывками. Под утро мы с Громом отстояли свою смену — он молча подбрасывал ветки в костёр, я слушал лес и считал, сколько раз хрустнет что-то в темноте, прежде чем небо наконец решит, что хватит. Когда нас сменили, я лёг, но уже не пытался спать всерьёз. Просто лежал и смотрел, как чёрный цвет за деревьями понемногу становится серым — грязным, сырым, будто кто-то протёр небо мокрой тряпкой и не дотёр до конца.

Костёр догорал, подёрнувшись пеплом. Воздух стал прозрачнее, но не теплее. Лес проступал из темноты стволами сосен, мокрым папоротником и всё той же глухой тишиной. Птиц по-прежнему не было.

Лагерь зашевелился неохотно. Люди садились, растирали лица, молчали. Кто-то глухо кашлянул. Тамара Николаевна стояла у борта ПАЗика и плескала в лицо водой из бутылки, набранной у ручья, — быстро, на автомате, не давая себе времени проснуться по-настоящему. Соня сидела рядом на ящике и зашнуровывала кроссовки. У медиков нет привилегии жаловаться на плохой сон — они уже прикидывали, кому сегодня менять повязку.

Я сел, хрустнул шеей. Огляделся.

Димон так и не проснулся. Спал клубком, привалившись затылком к рюкзаку, рот приоткрыт, очки сползли набок. В правой руке намертво зажат потухший телефон — видимо, если держать его достаточно крепко, он работает как оберег от всего, что водится в этом лесу. Я не стал его трогать. Пусть побудет в неведении ещё полчаса.

У края поляны, там, где свет от углей уже не спорил с утром, стоял Гром. Я сильно сомневался, что он вообще ложился. Куртка застёгнута под горло, руки в карманах. Он оглядывал деревья. Потом повернул голову и посмотрел прямо на меня. Не махнул рукой, не сказал «Воронов, подъём». Просто встретился взглядом, едва заметно кивнул в сторону чащи и шагнул за границу лагеря.

Я встал, стряхнул с джинсов налипшую хвою и пошёл за ним. Никакой команды сверху тут не было. Просто впервые с момента аварии этот человек выбрал меня сам, без Батищева. Не для разговоров и не для того, чтобы делиться страхами — ему был нужен кто-то, кто не задаёт глупых вопросов и смотрит под ноги. Для меня этого хватило, чтобы почувствовать себя чуть менее лишним в этом лесу.

Мы пошли вдоль периметра, не отдаляясь — метров двадцать-тридцать от лагеря, по неровному кругу.

Пахло сыростью и старой грибницей. Гром шёл впереди, мягко, с пятки на носок, не задевая плечом сухие ветки. Я старался повторять — получалось хуже, кроссовки то и дело хрустели, но хотя бы дышал нормально, не как после кросса.

Обошли поваленную ель. Гром остановился.

Перед нами стояла высокая сосна. Кора на уровне его груди — мне примерно по шею — была снята. Не поцарапана, а именно срезана широкой ровной полосой, до желтоватой, сочащейся смолой древесины. Края лохматились.

Гром молча провёл пальцами по краю счёса, посмотрел на подушечки, понюхал.

— Тёрлось, — тихо сказал он. — Шерсть жёсткая.

Развивать мысль о том, что должно тереться о дерево на такой высоте, он не стал. Просто пошёл дальше.

Через полсотни шагов он кивнул на заросли высокого папоротника. Зелень была смята в центре, образуя неровную чашу метра три в поперечнике. Стебли переломаны, земля вдавлена.

— Лёжка, — сказал Гром.

Мы стояли и смотрели на эту вмятину. Чтобы такую оставить, нужно весить как хороший внедорожник. Я представил, как это нечто лежало здесь, может, всего несколько часов назад, пока мы у костра разговаривали про магнитные бури, — и спина мгновенно вспомнила, что такое холодный пот. Я просто кивнул. Лес продолжал выдавать вводные, и ни одна не радовала.

Мы взяли правее, обходя подлесок, и земля под ногами изменилась.

Сначала я даже не понял, на что смотрю. Из земли выпирал бугор, заросший тёмным мхом, перевитый корнями, засыпанный прелой листвой. Обычный лесной холм — пока мы не подошли ближе и не стало видно, что он сложен из камня.

Грубо тёсанные серые блоки шли полукругом, высотой мне по колено, и уходили в землю под дёрном. Фундамент. Может, башня, может, старый колодец, может, что-то совсем другое. Лес ел эту кладку десятилетиями, если не веками: сосновые корни оплели камни так плотно, что казалось, дерево выросло прямо из них. Швы между блоками затянуло землёй. Это не было старой дачей и не было ДОТом — от этой кучи камней тянуло такой древностью, что хотелось не трогать её лишний раз.

Гром обошёл кладку по дуге, присел на корточки, провёл ладонью по влажному блоку, сгребая мох.

А потом я увидел то, что лежало у основания стены. Сначала это выглядело как куча светлого мусора, нанесённого ветром. Я сделал шаг — под подошвой хрустнула ветка. Ещё шаг. Мусор обрёл форму. Из грязи и хвои торчали выгнутые дуги — рёбра. Чуть дальше, наполовину вросшая в торф, лежала длинная пористая кость, потемневшая до цвета старого дерева.

Скелет. Лежал изломанно, будто его когда-то с силой швырнули на эти камни.

Гром не отшатнулся и не выругался — просто чуть наклонился вперёд, разглядывая находку с той же деловой отстранённостью, с какой смотрел на примятый папоротник.

Я подошёл вплотную, опустил взгляд.

Череп завалился на бок, чуть в стороне от позвонков. Нижняя челюсть отвисла, обнажив плоские, забитые землёй зубы. Обычный человеческий череп — лоб, провалы носа, скулы. Я смотрел на него сверху и чувствовал, как утро становится ещё холоднее.

Глазницы.

Левая. Правая.

Я смотрел и не сразу поверил тому, что видел. Моргнул — картинка не изменилась.

Прямо над переносицей, по центру лба, была третья дыра. Не пролом от удара, не след от чего-то острого — никаких трещин, никаких рваных краёв. Круглая, симметричная, с такими же гладкими костными краями, как у двух нижних. Аккуратная третья глазница, из которой на меня смотрел клочок мха.

Мы простояли так секунд двадцать. Лесу было совершенно всё равно, что мы нашли — он хранил эти кости с тем же спокойствием, с каким хранил камни и корни. Никакой мистики. Просто кусок местной природы, валяющийся в грязи.

Если бы я вёл блокнот со списком здешних странностей, этой записи понадобилась бы новая страница. А может, и новый блокнот. Странные следы, небо без знакомых созвездий, лес на месте дороги — и вот это. Полный комплект, добро пожаловать.

Гром пошевелил носком ботинка гнилую веточку рядом с челюстью.

— Давно лежит, — сказал он ровно. — Года три, не меньше. Одежда сгнила вся. Синтетики на нём не было.

Никаких теорий про мутантов, ни слова про третий глаз. Гром просто выдал свою экспертизу по срокам гниения и качеству ткани. Для него это было просто мёртвое тело, которое подтверждало одну вещь: здесь умирают, и умирают люди в обычной одежде.

Я посмотрел на него, потом снова на пустые глазницы.

Нам нужно было разворачиваться. Идти к костру, к Батищеву, к Димону с его мёртвым телефоном, к Виталику, который только-только успокоился. Выйти к свету и сказать им, что мы не просто сбились с трассы. Что спасателей не будет — не потому что нет связи, а потому что спасатели не ездят туда, где у местных жителей по три глаза в черепе.

Мы стояли над старой каменной кладкой, и оба понимали, что лагерь должен это узнать. Но ни Гром, ни я не сделали первого шага назад.