Потерявшийся

Фрагмент 1

- Что это? – поднял глаза на визитёршу Шаров.

- Заявление с просьбой уволить меня в связи с окончанием контракта и отправить на Землю, - блёклым голосом произнесла Кроха. – Как вам известно, если срок контракта по факту превышен, то я имею право в любой момент заявить о его расторжении и начать новую жизнь на Земле.

- Известно, - принялся барабанить пальцами по столу комендант Базы. – Вы… его так сильно любили?

Людмила пожала плечами.

- Не знаю, любила или нет. Но оставаться здесь, когда его не стало, для меня больше нет смысла.

- Но ведь мёртвым его никто не видел.

- А как его можно было увидеть? По тому месту, с которого он, тяжелораненый, последний раз выходил на связь, прокатился шестиметровый вал селевого потока. Думаете, в нём можно было уцелеть? Его квадроцикл нашли в десяти километрах ниже, весь изуродованный. Там же сейчас всё покрыто метровым слоем грязи и камней. И под этой грязью не он один, а сотни людей. Я сама видела, что творилось в пойме реки после этого. Мне тоже не хочется верить в то, что его больше нет. Но я. Видела. То. Место.

- Люда, а если я попрошу вас остаться? – после нескольких секунд раздумья спросил подполковник. – Не прикажу, а попрошу. Хотя бы ненадолго.

- Зачем?

- Чтобы закончить то, что мы начали с… Александром. Я не могу об этом вам сейчас и здесь рассказать, но, поверьте, это очень, очень важные дела.

По тому, как кивнула женщина, Шаров понял, что она знает, о чём речь.

- Я устала. Я неимоверно устала, Иван Максимович. Морально устала. Боюсь, я просто больше не выдержу, если останусь здесь даже на несколько дней.

- Жаль, - вздохнул подполковник. – Заявление я вам, конечно, подпишу. Не имею права не подписать. Так что сдавайте дела, оружие и всё, что положено сдавать. А как будете готовы, отправитесь на Землю.

- Спасибо, Иван Максимович, - всё тем же бесцветным голосом выдавила из себя благодарность бывшая подружка Пересечина и уже сделала несколько шагов к выходу, но вдруг обернулась. – Иван Максимович, сегодня девять дней с… того самого момента. Может быть, подойдёте после службы ко мне, чтобы помянуть Сашу?

Ясное дело, как только по радио пришло известие о гибели Пересечина, первой у Шарова родилась мысль о злом умысле. Если не со стороны противников расширения Проекта, то со стороны туземцев. Как, впрочем, у «безопасника», накануне прибывшего с Земли. Но, в отличие от майора Чистякова, подполковник отмёл обе версии, ознакомившись с показаниями участников экспедиции. Какими бы возможностями ни обладали те, кому Проект мешает получать «откаты», но не в их силах они организовать извержение вулкана и сопровождающее его мощнейшее землетрясение на другой планете. А ведь именно это землетрясение вызвало порыв дамбы, вызвавший селевый поток, похоронивший старшего лейтенанта.

Пересечин наверняка бы уцелел, успев убраться с пути потока, если бы, как он успел передать по радио, не был тяжело ранен в ногу. Как он сообщил, «попали в засаду» возле деревни, «горячие хлопцы» из которой накануне пытались напасть на лагерь землян. Кто такое мог организовать? Из наших – никто, поскольку все, кроме переводчика Кушнарёва, на местном языке – ни бум-бум. Кушнарёв же накануне был ранен стрелой в шею и из лагеря всё время, пока группа в нём находилась, никуда не отлучался.

Конечно, подозрение, первым делом, пало на девицу из местных, с которой Пересечин уехал из лагеря. Тем более, как выяснил Кушнарёв, она имела какое-то особое задание от начальника городской стражи. Но, по словам участников экспедиции, девчонка, похоже, без ума втрескалась в Александра. Буквально млела от каждого его взгляда, всеми способами пыталась привлечь его внимание. Да и «показать лес, годный для приготовления древесного угля», как все сошлись во мнении, поехала только для того, чтобы побыть с ним наедине и, похоже, попытаться его соблазнить. Единственным человеком, не разделявшим это мнение, была Кроха, которая очень иронично относилась к потугам соперницы-туземки. Так что вряд ли она решилась бы навредить возлюбленному.

Значит, остаётся действительно несчастный случай и неблагоприятное стечение обстоятельств? Пожалуй, да, хотя чекист и продолжает рыть, опрашивая всех участников экспедиции.

Сам же поступок старшего лейтенанта восхитил Шарова. Будучи раненым и осознавая, что непременно погибнет, нашёл силы предупредить товарищей о грозящей им смертельной опасности. Чем действительно спас им жизни, поскольку волна селевого потока пронеслась по месту их стоянки буквально через семь-восемь минут после того, как они убрались из речной поймы. Побросав буквально все вещи: палатки, спальные мешки, походную утварь, продукты.

Самому городу сель не нанёс ущерба, если не считать того, что оставил без пропитания часть населения, кормящуюся рыбой: устье реки и прилегающая к нему часть озера превратились в грязевую лужу. И вплоть до отъезда экспедиции река несла не воду, а грязную жижу.

Сель не нанёс, нанесло сильнейшее землетрясение, разрушившее буквально все глинобитные дома и две трети окружающих город стен. По словам Кушнарёва и взявшего на себя командование экспедицией Листьева, жертв землетрясения в городе очень много, несколько сотен. И в основной массе – среди «отцов города», как раз и способных позволить себе не тростниковые хижины, а более капитальное жильё. В окрестных деревнях – значительно меньше (не считая деревень, стоявших на берегу Большой реки). Как раз из-за того, что люди там живут беднее, и «капитальные» дома им не по карману. Ну, и благодаря тому, что случилось оно днём, когда основная масса народа работала на уборке урожая.

Да что там говорить о районах, близких к эпицентру, если даже здесь, в нескольких сотнях километров от него, всё дребезжало и подпрыгивало? Включая столы в рабочих кабинетах штаба Базы. И даже не обошлось без разбитой посуды и пары рухнувших на пол компьютерных мониторов.

Довольно ценными для науки (и с Земли уже подтвердили это) оказались наблюдения начальника геологической партии Коренькова, который не потерял голову, а всё время, пока Листьев, согласовав решение с Шаровым, не приказал возвращаться на Базу. Наблюдения за ходом извержения вулкана, просто поражающего размерами кратера – около двадцати километров. Помимо гигантского столба дыма и пепла, основную массу которого унесло на восток, вулкан изливал и лаву, которая, полностью заполнив жерло, стекала по его склонам.

- Очень жидкая, высокотемпературная лава, - пояснил геолог. – Нам очень повезло, что извержение носило не взрывной характер: просто после землетрясения образовалась мощная трещина, по которой лава и попёрла наверх. Но под изрядным давлением, поскольку лавовый фонтан ночью был хорошо виден.

Прогнозов окончания катаклизма геолог не давал, что-то рассказывая про объём какой-то дайки. Но из его слов было понятно, что за счёт огромных размеров кратера и «трубки» на годы и даже месяцы эта история не затянется. Тем не менее, прогнозировал, что из-за огромных объёмов выброшенного пепла и длительного времени остывания лавы склоны вулкана будут недоступны несколько лет, а территория к востоку от вулкана стала нежилой на много десятков километров. Также Кореньков прогнозировал некоторое падение среднегодовых температур, вызванное запылённостью атмосферы. Для нас, обосновавшихся неподалёку от экваториальной зоны, это, конечно некритично. А вот для жителей северного континента может стать неприятным сюрпризом.

Что же касается поминок по Пересечину, которые хочет устроить Кроха, то Иван Максимович Шаров, конечно, решил прийти к ней. И не один, а прихватив с собой майора Чистякова. Она ведь наверняка поняла намёк коменданта на то, что он нуждается в её информации о людях, работающих на закрытие проекта. Вот пусть эфэсбэшник и слушает, что именно она расскажет, какие фамилии назовёт.

*

Спасло нас, пожалуй, только то, что селевый поток накатывался не ровной, «плоской» стеной, а дугой: впереди та часть, которая текла по руслу реки, а края его отставали. Ведь мы добрались до квадрика буквально за минуту-другую до того, как волна воды, смешанной с глиной, песком и камнями, поравнялась с разрушенной землетрясением деревушки.

То, как я вставал с земли и ковылял к четырёхколёсному мотоциклу – отдельная песня. Сперва, правда, пришлось отбиться от присевшей рядом со мной Оне, прильнувшей ко мне и принявшейся что-то лепетать вперемешку с рыданиями. Отбиться, просто оттолкнуть и заорать на неё:

- Помоги встать, идиотка!

Она, конечно, ничего не поняла, но едва не впала в ступор от моего грубого тона и того, что я её толкнул. И лишь то, что я стал корячиться, одной рукой опираясь на то самое копьё, что выдрал из своего тела, а другую протягивая ей, исправило ситуацию. Если бы не физподготовка, среди упражнений которой есть «приседания пистолетиком», то есть, на одной ноге с вытянутой вперёд другой, то хрен бы я встал. Тем более, когда раненая нога болит, а в башке дичайший туман от потери крови и действия наркотика. Но поборола обиду, подстраховала, пока я корячился. Там, кажется, я рацию и… пролюбил, на земле оставил.

Вторая эпопея – «великий поход» к квадроциклу. Помнится, у Высоцкого в знаменитой песне про друга, ну, той самой, «Если парень в горах не ах», есть слова «а когда ты упал со скал, он стонал, но держал». Вот я к спасительному «механическому средству передвижения» так же шёл: стонал, матом орал от боли, но ковылял. Опираясь на подставленное мне плечо девушки и всё то же треклятое короткое копьё.

А вы думали, что всё так просто? Ширнул себя наркотой, благодаря которой на дырявой ноге с глубокой раной можно хоть вприсядку отплясывать? А член вам – не мясо? Ещё как, сука, больно, когда эту рану тревожишь. И кровища сквозь повязку сочится, так, что у меня не только повязка красная, но и штанина ниже неё (бинтовали-то поверх одежды) к телу липнет.

Девчонка сообразительная оказалась. Перепуганная, поскольку понимает, что без квадрика, на котором мы рассекали по здешним дорожкам и бездорожью, нам точно придёт полярный зверёк, о существовании которого она даже не подозревает. Сама позади меня в седло запрыгнула, когда я на «железного коня» взгромоздился. Взгромоздился, прижал её руки к себе, рявкнув «крепче держись», и дал газу.

Генеральное направление движения я ещё в полном сознании выбирал: градусов сорок пять от направления движения селевого потока. А вот дальше – одни смутные ассоциации: то перед какими-то рытвинами притормаживаю, то уворачиваюсь от кинувшегося под колёса дерева, то мы едва не тонем (вмоём представлении, конечно) в ручейке-притоке Большой реки, где глубины-то сантиметров десять-пятнадцать. Но «генерального курса» на возвышенность, похоже, являющуюся речной террасой, держу уверенно.

Вот на попытке взобраться на эту террасу, у меня сознание и выключилось. А вместе с ним и движок квадроцикла заглох. Так что Оне меня в горку волокла в виде мешка с дерьмом. Но, спасибо, девочка, выволокла-таки! Каких усилий ей это стоило, не нажила ли она грыжу после такого, я не знаю. Всё-таки восемьдесят кило живого веса во мне, плюс поболее полутора десятков килограммов шмотья (включая броник), оружия, боеприпасов. А в ней – от силы пятьдесят пять.

В себя пришёл уже на закате. Один. Какие-то ветки вокруг меня натыканы, небольшую тень создают. И голоса в отдалении, один из которых, кажется, знакомый. Встревоженные голоса, говорят не по-нашему. Поскрипывает ритмично что-то. Состояние моё – лучше бы я сдох вчера. Болит не только нога, но и вообще всё, что может болеть. Слабость такая, что, пожалуй, даже письку удержать в руках не смогу, если поссать потребуется. Впрочем, судя по запашку от меня, не потребуется: похоже, пока без сознания валялся, «напрудил» я под себя. Хорошо, хоть не обосрался! Но самое неприятное – в ране «дёргает». А это значит, какая-то инфекция в неё попала, и у меня появились шикарные шансы загнуться от гангрены.

Всё-таки вернулась Оне. И не одна вернулась, а с какими-то мужиками и телегой, запряжённой «осликом». Деловитыми такими. На меня глянули, втроём подняли и взгромоздили на площадку телеги, заваленную сеном. Всё также с пистолетом-пулемётом, который я не забыл повесить на себя через плечо и голову, с прочими взрывающимися предметами, которыми я увешан, как новогодняя ёлка игрушками.

Далеко ли везли, не знаю. Вырубился я от тряски. Снова в себя пришёл на ворохе соломы в какой-то крошечной тростниковой хижине. На деревянной колоде едва теплится фитилёк, торчащий из глиняной лампы замысловатой формы. Пришёл в себя от того, что меня чем-то мокрым обтирают.

С бронежилетом и моими штанами туземка справилась: всё-таки не единожды видела, как мои бойцы расстёгивают «липучки» броника и пуговицы с ремнём на брюках, а также развязывают шнуровку берцев. И теперь влажной тряпочкой оттирает кровищу и грязь с раненого бедра.

А ведь прав я был! Рана-то воспалилась и гноиться начала. Девочка прикасается к вздувшейся ноге рядом с ней очень аккуратно, но и этого хватает, чтобы больно было.

- Оне, дай мне броник, - прохрипел я, показывая рукой на кучу шмотья.

Услышала своё имя, радостно залепетала. Пришлось повторить, показывая снова на вещи. Схватила штаны, но я мотнул башкой. Со второй попытки подала то, что нужно. Там, в кармашке, оранжевая аптечка, где, помимо ещё пары бинтов, есть нужные таблетки. Местные микробы с антибиотиками ещё не сталкивались, поэтому должны от их действия дохнуть гарантированно.

- Воды, - прохрипел я, изображая, будто пью.

Может, и прав был Шаров, утверждая, что у меня неплохо получается договариваться с аборигенами даже жестами?

Кое-как запил таблетки: слабость, будь она неладна! И принялся смотреть дальше, как девушка меня «отмывает». Шипел от боли, потел, как в бане, но старался не дёргаться, пока она обмывает жутко выглядящую рану. Её бы, конечно, не грязной водой промывать, а чистеньким хлоргексидинчиком, но где ж его тут взять? Максимум, чего удалось добиться, это, опять же, жестами заставить Оне поменять перед этим воду в глиняной миске, в которой она мочит тряпицу, и бросить туда обеззараживающую таблетку. А саму тряпку сменить на более или менее чистый лоскут использованного бинта. Раствором сульфацила протёр рану, потом пересыпал порошком от растолчённой общими усилиями таблетки антибиотика, накрыл её импровизированным тампоном из медицинской косынки и позволил девице добинтовать сие «произведение полевого хирургического искусства». По завершении чего окончательно выдохся и благополучно вырубился. Только сквозь полный глюками болезненный сон помню, что облапал что-то тёплое, прижавшееся среди ночи к здоровой правой стороне тела.

Про рацию вспомнил только на следующий день. И даже сумел объяснить девушке, что именно я хочу. Ведь надежда на то, что её радиуса действия хватит на то, чтобы связаться с нашими, хоть и минимальная, но не нулевая. Да вот только Оне тоже не помнила, куда подевалась «волшебная штучка», позволяющая разговаривать на расстоянии. Так что, кажется, застрял я тут очень надолго. А значит, надо начинать учить местный язык.

Слабость такая, что мысли проворачиваются с такой же скоростью, как какое-нибудь колесо обозрения, из кабинки которого успеваешь выйти, а следующие люди зайти, пока она ползёт вдоль посадочной платформы. Какой там встать на ноги? Повернуться на бок или с бока на спину – титаническая работа. Постоянно хочется пить: видимо, организм пытается вырабатывать потерянную кровь, и ему нужна вода. Но радует то, что дёргающие боли в ране прекратились. Значит, мне действительно удалось «уконтрапупить» попавших в неё микробов. Ясно, что не навсегда, поскольку за один раз это просто невозможно, и таблетки ещё придётся жрать.

Хочется пить и, соответственно, отливать накапливающееся в мочевом пузыре. Для этого в хижине, как в любом «приличном доме», имеется горшок. Только пользоваться им, лёжа на боку, не очень удобно, девушке приходится придерживать посудину, чтобы я её не опрокинул. И то, что я перед ней членом маячу, туземку не смущает: у них, в отличие от землян, вообще не принято испытывать смущение от невольной демонстрации половых органов. Кстати, далеко не у всех землян это вызывает смущение. Когда-то читал про японского министра, который, недолго думая, помочился на лужайке перед школой во время инспекционного визита.

А вот жрать вообще не хочется. Понимаю, что надо, поскольку организму требуются калории для заживления раны, но не лезет в глотку. Зато сплю столько, сколько, кажется, никогда не спал.

Фрагмент 2

*

То, что браслетик с руки девчонки исчез, я обратил внимание ещё в первый вечер, когда мы общими усилиями первую перевязку делали. Обратил, но значения не придал: могла ведь просто обронить где-нибудь. Ещё через два дня она без своих «вьетнамок» осталась. И вообще выглядит несколько подавленно после того, как отлучалась днём из хижины. Когда вернулась с постиранными вещами (засохшую на форменных штанах кровь так и не отмыла, простой водой без современной мне бытовой химии этого не добиться), ещё ничего была, а с едой пришла уже не в настроении и без шлёпанцев.

Ну, и осёл же я! Она же их на жратву поменяла! В том числе – и для меня. Дикари дикарями, а вот «за просто так» нас кормить точно не будут. Вот она и торгует одеждой ради того, чтобы нас покормить. А расстроенная из-за того, что у неё из одежды теперь только поясок да пончо остались. Ничего, милая. Вот доберёмся до города, я тебе самое лучшее, что отыщу на вашем базаре, куплю: и браслетик-признак твоего совершеннолетия, и шлёпанцы. И даже пончо с розовой каймой. Я богатенький, у меня ТАКИЕ штучки есть, которые ваши оторвут с руками!

Но для начала опять пришлось прибегнуть к рисованию на земле и языку жестов. Ага, подтвердила, что еду выменивала. Эту дрянную несолёную кашу из местной крупы и пресный бульон из какой-то животины, который я почти весь выхлебал. Покачал башкой, вручил ей один из трёх метательных ножей, которые у меня в специальных кармашках на поясе крепятся. Как нож они, конечно, херня полная: просто воронёная металлическая пластина с узкой, обмотанной куском капронового шнура «рукояткой», и более широкое клиновидное обоюдоострое лезвие. Помимо вспарывания плоти при попадании в цель, годится ещё и кусочек твёрдой колбасы отрезать. Но в сравнении с теми «ножами», которыми местные пользуются, просто супер-высокотехнологичный и супер-качественный девайс. По моим прикидкам, за такой «режик» тут полдеревни вместе с обитателями купить можно. Вон, как Оне на него смотрит, потрогав остриё!

Бинт у меня после второй перевязки остался ровно один. Но расчёт на то, что местные микробы антибиотиками даже не пуганные, оказался верным. Ну, да. Пришлось заглотить пару таблеток кеторала, чтобы с рычанием и матами почистить скальпелем из аптечки и протереть смоченной сульфацилом косынкой небольшое нагноение. Но после этого даже физически ощущаю, как «балдеет» окончательно избавившийся от заразы организм. Перевязывать всё равно придётся ещё несколько раз, так что «настропалил» девчонку постирать и использованные бинты. Стерильности от этой стирки они, разумеется, не обретут, но ведь и продуктов разложения крови и прочих выделений на них не останется, и рана уже коростой начала затягиваться. Как-нибудь выживу, если до сих пор от заражения крови не загнулся.

От ножичка главный здешний мироед, ясное дело, не отказался. Только явился удостовериться, что Оне его у меня не спи… В общем, меняет на еду при полном моём согласии. Вещь-то действительно по здешним меркам просто драгоценная. Откроется путь в город (а между этой деревней и ним сейчас, насколько я понимаю, полная задница в виде жидкой грязи под тонкой засохшей коркой, которую проломишь с лёгкостью) – продаст кому-нибудь из «олигархов» и отстроит глинобитный курятник больше прежнего вместо разрушенного землетрясением. А эту драгоценность – на такую прозу, как каша, меняют. Но после этого обмена и соль в жратве стала чувствоваться, и кусочки мяса в бульоне появились, и травы с овощами моя «сиделка» приносит.

Что касается разрушений… Да, видел я руины в приоткрытую дверь. Часть народа, похоже, в полях до темна пашет, а другая пытается стену, неподалёку от которой наша хижина из травы и палок находится, восстанавливать. Помню, помню, что кочевники из саванны любят появляться, когда урожай уже собран.

Люди стену пытаются восстанавливать, а афтершоки после того самого катастрофического, грянувшего сразу после моего ранения, им мешают. Пока я в избушке валяюсь, уже несколько раз потряхивало. Но, к счастью, намного слабее, чем тогда: афтершоки – они и есть афтершоки.

На следующий день после продажи ножа меня, простите за натуралистическую подробность, посрать пробило. Не поверите – впервые после ранения. Видимо, организм мобилизовался и решил дерьмо из меня вывести только после того, как я почувствовал, что пошёл на поправку. Но если мочиться в «ночную вазу», лёжа на боку, ещё более или менее нормально, то в качестве больничной утки этот сосуд не очень подходит. К тому же, делать это в присутствии пусть и не совсем человеческой, но девушки… Которая потом тебе ещё и берётся задницу подмыть… Точнее, «обработать» тряпицей, прополаскиваемой в воде. Стыдно, но терпи, Пересечин! Без её ухода тебе пока не обойтись.

После данной процедуры моя сиделка изобразила мне целую пантомиму, тыча пальцем в армейские майку с трусами, морща носик и потирая кулачками друг о друга. Мол, разит от тебя, парень, как от душного козла, и неплохо бы твоё нижнее бельишко, обоссанное, пока ты валялся без сознания, состирнуть. А поскольку я эту вонь уже и сам хорошо чувствую, с удовольствием согласился. Тем более, под здешним солнышком вещички просохнут мгновенно, и солома, на которой я лежу, долго задницу колоть не будет.

А пока шмотки сохли, Оне мне устроила ещё одну гигиеническую процедуру. Принялась обтирать влажной тряпкой тело, ранее скрытое под майкой и труселями. Пока грудь, спину, ноги и задницу (ради этого с трудом, но перевернулся на живот) протирала, ещё куда ни шло. А вот когда она добралась до срама, одной ручкой робко придерживая детородный орган… В общем, набухать он стал прямо в её руке.

Нет, девочка. Не доводилось ещё тебе такую «игрушку» в руках держать! Видеть в спокойном состоянии – даже у меня видела. Скорее всего, видела в возбуждённом у других. Сто процентов, знаешь, что это набухание значит. Но вот судя по тому, как ты растерялась, когда «это» начало шевелиться прямо в твоей руке, для тебя в новинку то, что именно ты стала предметом вожделения, именно твои ручки вызвали и продолжают вызывать такую реакцию.

Замерла, растерянно смотрит на меня, но, кажется, просто забыла разжать пальцы. А поскольку сидит она на корточках практически вплотную ко мне, улыбнулся я ей, а ладонь правой руки поползла под «пончо» наверх по бедру.

Растерянность от лёгких прикосновений кончиков пальцев к мягкой, тёплой плоти, ещё больше. И, если судить по тому, как дрогнула рука, так и не отпустившая «срамной уд», но расслабилось лицо, то, что я делаю, Оне понравилось. И что произойдёт после того, как она, ляжет рядом со мной, повинуясь тому, что я второй рукой тяну её к себе, понимает. Не противится вовсе не из покорности, поскольку влагу под пальцами я ощутил практически сразу.

Долой поясок на пончо, долой само пончо, да здравствует обнажённое женское тело, подающееся навстречу руке и губам, ласкающим грудь!

Разумеется, ни о какой пресловутой «миссионерской позе» с моей раненой ногой речи идти не может. Только она сверху. И мать-природа ей, «раздраконенной» предварительными ласками, подсказала, что куда вставлять, как двигаться.

Несмотря на отсутствие реакции на первое в жизни проникновение, характерное для земных женщин, ясно, что для Оне всё впервые. Больно уж она, наклонив голову, удивлённо рассматривает, как происходит сам процесс, явно прислушивается к ощущениям. Включая возникшие, когда семя толчками начало изливаться в неё.

Пусть не одновременно со мной, но причитающуюся ей долю блаженства «инопланетянка» получила. Я был бы последней сволочью, если бы позволил себе, для кого она столько сделала, оставить её без него. Не без эгоистических соображений, конечно, доводил её до экстаза: нам с Оне тут ещё долго «загорать», пока я стану способен добраться до Города, и раз уж дело дошло до секса между нами, то пусть она отдаётся с охотой, а не «в силу взваленных на себя обязанностей».

Вот и ответил я на вопрос, когда-то заданный Колькой Бадмаевым у стен Города… Если физиология у нас с аборигенами практически одинаковая, то и интиму ничего не мешает. Если, конечно, не ставить целью рождение детей: судя по ДНК, мы всё-таки относимся к разным биологическим видам.

*

Изменились ли наши отношения после этого случая? Конечно! Я и раньше замечал, что девушка мне симпатизирует, но теперь она совершенно перестала скрывать свои чувства. Особенно – когда я научил её целоваться. То ли организм, переживший шок, чудит, то ли местная пища так действует, но эти поцелуи частенько, чаще, чем было с Крохой, переходят в следующую стадию. И не только ночью, когда мы лежим, тесно прижавшись друг к другу. Если вы думаете, что «наше» время, когда стемнеет, то глубоко ошибаетесь. Оне просто шалеет, когда наблюдает за процессом, сидя поверх меня. А ночью этого не увидишь, ночью у нас «в ходу» другие позы.

Не знаю, что повлияло: то ли заложенные в организме регенеративные способности, то ли опять микроэлементы в пище, то ли секс животворящий, но на десятый день я почувствовал, что у меня появились силы подняться. Кое-как объяснил подружке, что именно ей надо разыскать и принести (слова из лексикона друг друга мы постепенно осваиваем), вырезал из той ветки подобие костыля, с грехом, шипением и негромкими матами пополам натянул на себя форменные штаны и берцы и выбрался на свет божий. Крыша от слабости «едет», ногу берегу, но ковыляю.

Да, досталось деревушке от подземных толчков неслабо! Не будь почти все дома построены из веток и тростниково-соломенных матов, явно превратилась бы в руины. Вон, на месте глинобитного дома здешнего «мироеда» до сих пор одни груды мусора. Хоть стенку вокруг поселения и частично восстановили, есть очень обширные участки, на которых она выглядит просто валом из обломков, не достигающим в высоту и полутора метров. И, судя по темпам восстановления, с ней возиться ещё никак не меньше месяца.

Суетятся вокруг неё, в основном, беременные женщины да мелкая пацанва. Первые воду от колодца в кувшинах и откуда-то корзины с комками глины носят, вторые камни и затвердевшие до каменного состояния обломки прежней кладки разбирают да глину в ямах, вырытых в земле, топчут. Редкие старики эти камни в стену кладут и жидкой глиной обмазывают.

Как мне кажется, процесс можно было бы ускорить, если применить опалубку хотя бы из жердей, заливая слои условных «камней» тестоподобным глиняным раствором. Но как это объяснить «мироеду», руководящему стройкой? Словарный запас языка гелонов у меня – лишь немногим отличается от нуля и касается лишь самого необходимого в жизни: «ты», «я», «идти», «стоять», «лежать», «есть», «пить», «спать». Ну, в последнее время добавилось ещё «любить». В том самом смысле. Утрирую, конечно, но не сильно.

Вулкан всё ещё извергается. По крайней мере, столб клубящегося дыма над ним поднимается до небес и на высоте в несколько километров загибается куда-то на юго-восток. Даже на расстоянии в несколько десятков километров видны лавовые реки, текущие с вершины вниз. Это днём. Ночью, скорее всего их ещё лучше видно.

Гулял всего минут двадцать, а вымотался так, будто вагон цемента разгрузил: все поджилки трясутся. Но самое трудное испытание меня ждало уже в нашей хижине, судя по виду снаружи, уже давненько не обновлявшейся (похоже, нас с Оне, чужаков, в неё и пустили потому, что она пустовала). Испытание заключалось в том, чтобы из вертикального положения перейти в горизонтальное, не потревожив больную ногу. И так приноравливался, и сяк, пока просто не рухнул на правый, здоровый бок…

Весь следующий день после первой вылазки из «больничной палаты» я отлёживался, набираясь сил. Отвлёкся только для очередной перевязки, на которые уже шли не единожды стиранные любовницей бинты, да на чистку оружия. Пожалуй, совесть заела за то, что я не обслужил пистолет-пулемёт после стрельбы. Заодно и «Гюрзу» порадовал свежим оружейным маслицем, переведя на лоскуты для чистки самую замурзанную медицинскую косынку из полевой аптечки.

Ну, а что? Рана благополучно заживает. Даже сукровица из-под коросты почти перестала сочиться. По-хорошему, рану бы следовало сразу же зашить, пока промедол действует, да только не до этого мне было. А когда в сознание пришёл, без снятия коросты, тщательной промывки обеззараживающим составом, которого у меня нет, и дренажа уже не обойтись было. Вот, когда окончательно всё заживёт, и придётся «щеголять» перед любовницами ямкой и грубым шрамом на месте ранения.

Оне уже видела действие пистолета-пулемёта там, возле деревни, где меня ранили, и смотрела на мои упражнения с оружием с большой опаской. Не удержалась и задала вопрос:

- Зачем?

С трудом подобрал в качестве ответа слова: «люди на конях». Кажется, поняла, что я готовлюсь не к отстрелу деревенских, а к защите их от кочевников.

Работы по восстановлению стены разгорелись, как только закончился сбор урожая. К этому времени я уже не просто выбирался из хижины, а даже уже рисковал понемногу наступать на больную ногу. Отзывающую болью не когда на неё наступаешь, а при попытке согнуть её в колене. Видимо, повреждёнными оказались мышцы, отвечающие именно за это движение.

После того, как число работающих на восстановлении стены увеличилось втрое, дело стало продвигаться стремительно. Но чем дальше, тем больше беспокоился «мироед», как я окрестил здешнего то ли старосту, то ли дворянчика. На ночь стал выставлять караул у ещё не восстановленного участка стены, а днём отправлять на запад на самых крепких конях две пары молодых парней. Явно опасается набега, поскольку поселения гелонов здесь, севернее города, жмутся к Большой реке, и наша деревушка, стоящая на приречной террасе, спасшей меня и Оне от селевого потока, крайняя со стороны саванны.

В эти же дни подошла новость, которая меня, с одной стороны, обрадовала, а с другой огорчила. Не сама подошла, а приехала вместе с городским стражником, сумевшим одолеть пространство, залитое сошедшей с гор грязью. А значит, и мы теперь можем добраться до города. Вести, привезённые им, на ломаной гелонско-русской смеси пересказала мне любовница.

- В городе плохо. Много людей умерло под домами. Дома упали, стены упали, рыба ушла далеко. Приезжали твои. Много повозок, - принялась она махать растопыренными пальцами, поскольку больше десяти ни я по-гелонски не знал, ни она по-русски, так что получилось двадцать пять. – Очень длинных повозок, как две, на которых мы ездили. Привезли еду. Много еды. Подарок. Много железа ковать наконечники стрел. У отца много работы. Кочевники знают: стены упали. Их много придёт. Много людей из деревень в город пришли.

Ясно. Разрушения от землетрясения в городе серьёзные, много людей погибло. Грязь, принесённая селем и теперь вымываемая Большой рекой, отогнала от её устья рыбу. Шаров, похоже, добился, чтобы Проект выделил продукты в качестве гуманитарной помощи, поскольку часть урожая погибла под селевым потоком. А заодно – прутковое железо, чтобы местные кузнецы заготовили наконечники стрел для отражения большого набега кочевников.

Самому мне, конечно, до города пока не доковылять. Значит, придётся просить повозку, на которой меня отвезёт кто-нибудь из деревенских. Может, конвой с гуманитаркой, не последний в этом сезоне, и я наконец-то попаду к своим.

Потопал, опираясь на костыль, к «мироеду», но тот только руками замахал, выслушав мою просьбу на ломаном гелонском. Из его речи с трудом понял, что он не хочет терять не только лошадь с повозкой, но и человека, который этой лошадью будет управлять. Не помогло даже то, что я попытался его прельстить вторым метательным ножом, которого хватит на три-четыре таких «экипажа», да ещё и «навар» останется. Видел, как в человеке борются жадность с какими-то другими расчётами, но на этот раз жадность проиграла.

Что же, бляха, делать? Разве что, прислушаться к словам здешнего «хозяина»? Он ведь напоследок объявил мне:

- Потом. Пять или десять дней.

Что значит «десять дней»? Десять дней ждать, после чего дня три-четыре трястись на одноосной колымаге, по-уродски запряжённой слабосильной лошадёнкой, габаритами больше напоминающей осла-переростка. А за это время возможный караван фур (повозки, в два раза длиннее, чем экспедиционные «Уралы») разгрузится и уедет на Базу.

Почему по-уродски запряжённые? Да потому что у лошадей вместо хомутов какие-то кожаные ошейники, которые их тем сильнее душат, чем больше животина напрягается. Лошадь, получается, повозку не грудью тащит, а горлом.

Отчего упирался «мироед», стало ясно на следующий день, когда прискакал из дозора парень, раненый степняцкой стрелой…

Фрагмент 3

*

Дальше всё пошло по сценарию, описанному в анекдоте: «потом в городок приехал поручик Ржевский, и тут такое началось!». Народ в деревушке и без того суетился, а после известия о том, что близко десятка три кочевников (спасибо Оне, с трудом сумевшей передать мне смысл доклада раненого дозорного), суета превзошла все мыслимые пределы. Оттого, что народ побросал работу на восстановлении макси-забора и с ором бросился вооружаться. Если говорить о мужиках. Женщины и детишки с «упорядоченностью» действий, мало отличающейся от поведения курицы с отрубленной головой, искали, где можно понадёжнее укрыться. В деревушке, где уцелевшие сооружения слеплены из дерьма и палок. Пардон, из соломы и палок.

Слава тутошнему аллаху (если в него кто-то верит на ТемУре), хоть Оне не орала и не бегала по деревне, а сидела на полу нашего пристанища и с очумелыми глазами ждала, что я её спасу и на этот раз. А ведь придётся спасать! Просто потому, что спасать надо ещё и собственную шкуру, поскольку кочевникам, когда они ворвутся сквозь всё ещё не восстановленные проломы в стене, будет совершенно наплевать на то, что она принадлежит пришельцу из другого мира. А они обязательно ворвутся, судя по тому, какие вояки им будут противостоять. Вон, у мужика с конца палки, изображающей копьё, свалился наконечник, и он никак не может его приладить назад. И держит своё оружие как более привычную для него лопату. Даже если такое воинство и встанет дружными рядами в проёмах стены, то их число легко уполовинят лучники, а остатки добьют копьями, которыми кочевники владеют куда лучше крестьян.

Даже внешне заметно, что какой-никакой опыт имеется у здешнего главнюка, прозванного мной мироедом, и его двоих старших сыновей. Видимо, папа их успел чуток натаскать, готовя к тому, чтобы они в будущем заняли его место. Да только и по их мандражу видно, что натаскивал он ребят чисто теоретически.

А какой радостью загорелись глаза моей подружки, когда я, плюнув на больную ногу, взялся натягивать на себя бронежилет и проверять, наполнены ли патронами запасные магазины пистолета-пулемёта. Если её мужчина (ну, ни секунды не сомневаюсь в том, что девица меня уже «приватизировала»!) собирается на войну, значит, она спасена.

Пока «мироед» выстраивал мужиков и что-то им втирал по-своему, я, не обращая внимания ни на него, ни на деревенское «воинство», проковылял на костыле к среднему из ещё не восстановленных участков стены, плюхнул задницу на какую-то каменюку и принялся укладывать другие так, чтобы на них можно было лежать без особых неудобств. Ну, и попутно обеспечивая себе как можно более широкий сектор обстрела.

Главнюк закончил ездить «ополчению» по ушам, и оно растеклось толпой по площадке. Не всё, конечно. Самые крепкие принялись приваливать к стене сплетённые из двух слоёв веток ворота и укреплять их разным хламом, чтобы толпа врагов, на счёт «раз, два, взяли» снова не уронила их. Остальные тупо пялятся на хромого чужака, решившего поиграться камешками. Ну, и его бабу, пытающуюся ему помочь.

Но к тому времени, как в пределах видимости появился первый кочевничий разъезд, я прогнал Оне, приказав ей сидеть «дома» и не высовываться. А хрен его знает, будут ли степняки пускать стрелы навесом. Но если будут, то соломенная крыша хоть как-то защитит дочь кузнеца от них.

Как я понял, грабители остались довольны увиденным. Ну, судя по их оживлённым переговорам и тому, с какой прытью понёсся назад посыльный. А что? На стену вокруг деревни карабкаться не нужно. Толпа мужиков, виднеющихся за ней, по численности не превышает подходящей к деревне орды. Задачка не из сложных: выбить часть защитничков стрелами, а когда оставшиеся ударятся в панику, ворваться внутрь и добить либо скрутить уцелевших. А после этого – гуляй, рванина, от рубля и выше! Тут тебе и бабы, и жратва, и трофейное шмотьё.

«Мироед» поступил разумно, не растягивая ополченцев по всем дырам в заборе. Пардон, в оборонительной стене. Он их держит кучкой, чтобы можно было ринуться именно туда, куда полезут атакующие. Если, конечно, ополченцы уцелеют после того, как дюжина лучников примется пускать стрелы по очень хорошо видной «площадной» цели. Дурилка картонная! Зная, что у врага лучники, мог бы заранее озаботиться тем, чтобы снабдить их хотя бы плетёными, как ворота и корзины для переноски глины, щитами! Вот отобью эту орду, при помощи Оне постараюсь объяснить дураку, как это организуется: сейчас это слишком поздно делать. Именно отобью, а не отобьём, поскольку до схватки у деревенских копейщиков дело дойти не должно.

Как я и предполагал, подъехавшая толпа вовсе не попёрла на амбразуру с криками «ура». Или что они тут орут во время атаки? Подъехали шагов на семьдесят, спешили лучников, и те, не торопясь, принялись готовиться к стрельбе.

Не успели. Сухо щёлкнул одиночным мой «Вереск», и наиболее ретивый лучник вдруг повалился на землю. Кочевники спохватились, что что-то пошло не по плану, когда в течение шести-семи секунд желание «подремать» одолело ещё пятерых его товарищей. Даже немного стыдно стало за то, что мочу их, как в тире.

В первую очередь выбил именно лучников, и лишь потом перенёс огонь на неспешенных. За то время, когда последний из степняков удрал за пределы прицельной дальности СР-2, я успел сделать шестнадцать выстрелов, промазав лишь единожды. А может, и не промазав, но только ранив улепётывающего конника.

- Ну, что стоишь? – усевшись, рявкнул я по-русски «мироеду». – Посылай с пяток бойцов собирать трофеи.

Тот, ясное дело, ни хрена не понял, и мне пришлось «жестами объяснять, что меня зовут Хуан».

В общем-то он не понял даже того, отчего это вдруг половина подъехавших к деревне степняков мало-мало умирало, а остальные сдристнули, теряя на ходу людей. Пока Оне, выглянувшая из нашей хижины на изменившийся характер криков, не примчалась ко мне и не объяснила, каким грозным оружием владеет её мужчина.

В общем, добыча деревенским досталась богатейшая. Мало того, что дюжина неплохих по местным меркам луков с нетронутыми запасами стрел, так ещё и копья, а также четырнадцать не успевших разбежаться голов крупного нерогатого скота со всеми принадлежностями для верховой езды. И всё это, по законам войны, принадлежало мне, как убившему их прежних владельцев. Так что в башке мелькнула ржачная мысль: плюнуть на всё и остаться тут, в этой деревушке, новым «мироедом». А что? Богатство-то у меня теперь будет куда солиднее, чем у нынешнего!

Поржал про себя, но решил не выёживаться, а подарить деревне оружие, которое может когда-нибудь пригодиться населению. Вряд ли в ближайшие дни, поскольку сбежавшие кочевники наверняка растрезвонят про нечто сверхъестественное, перебившее их товарищей даже до того, как они начали обстреливать поселение. Ну, и при помощи Оне, рисунков и жестикуляции разъяснил князьку, что от вражьих стрел и даже выпадов копий можно защищаться плетёными щитами. Особенно – если высушить их после изготовления. И этим советом, кажется, завоевал ещё толику уважения местных.

На следующий день, когда народ чуток успокоился, а ещё один дозор привёз известие о том, что кочевники грабят соседние деревни где-то к северу и югу, работы по восстановлению стены продолжились. И по моей просьбе деревенский главнюк выделил мне пару девчушек и троих пацанов, которые буквально за три часа сплели по моему заказу две полоски плетня, длиной примерно два метра и шириной около метра. Вовсе не для щитов. С грехом пополам я при помощи моей малолетней бригады установил плетни как опалубку, «герметизировал» их внутренние поверхности циновками, и один из участков разрушенной стены через два часа вырос не целый метр. Правда, пришлось выжидать пару часов, чтобы глина внутри опалубки подсохла, но гелоны таки сообразили, что моим способом можно резко ускорить восстановительные работы.

Так что с завершением ремонта стены покончили за следующие два дня.

*

Я — маленькая лошадка,

И мне живется несладко.

Мне трудно нести мою ношу,

Настанет день, и я ее брошу.

Я маленькая лошадка, но стою очень много денег,

И я везу свою большую повозку с того на этот берег.

Мне хочется плакать, мне хочется смеяться,

Мне хочется прыгать, валятся и брыкаться!

Чтобы были друзья, или хотя бы один…

Оне внимательно прислушивалась к моей песенке, которую я напевал полулёжа в повозке. Ну, точно про нашу лошадку она, везущую с того на этот берег повозку с очень ценным грузом. Не с кокаином, как пел Найк Борзов, а с моей тушкой. В какой-то мере – даже бесценной. Естественно, бесценной для меня, любимого. Немало стоящей для той деревни, из которой мы уехали, и, судя по взглядам, бросаемым на меня туземкой, для неё. А ещё, хочется надеяться, для Города, куда мы едем, поскольку прогрессорствовать мне очень понравилось, и пока наши снова не объявятся на берегу озера «Чад», я собираюсь немного подтолкнуть местный технический прогресс.

Конечно, несколько не по-джентльменски получается: я, развалившись, как барин, качусь себе на телеге, набитой для моего удобства травой, а женщина, с которой я сплю, движется «одиннадцатым маршрутом», да ещё и за прочей скотиной присматривает. Но она-то здоровая на ноги, а я хромой, сам столько вёрст точно не протопаю.

Что за скотинка? Моя собственная! Только не четырнадцать голов, а всего четыре. Не считая ту копытную тварь, что тянет повозку со мной с того на этот берег. Ну, залупился «мироед», решив спекульнуть на повозке, без которой я точно не обойдусь. Мол, кобылка, обученная ходить в упряжке, стоит цельных трёх степняцких лошадей. И вы ещё скажете, что песенка не про неё? А сама телега с обмотанными кожаными ремнями ободьями колёс, вообще бесценна...

Плюнул я на то, что из меня лоха делают. Просто прикинул, что больше четырёх лошадок мне точно к телеге не привязать, чтобы не разбежались по дороге. Согласился. Но в придачу потребовал вернуть все безделушки, что он «купил» у Оне за наше пропитание и проживание в деревенском «пятизвёздном отеле». Чем, похоже, добился ещё большего обожания от туземки.

Она-то меня обожает. Как-никак, не просто ё*арь, а её первый мужчина, сумевший доставить ей невиданное ранее удовольствие. Да ещё и щедрый мужчинка: и подарок невиданной красы и стоимости когда-то подарил, и теперь ещё и безделушку вернул. Кстати, надетую теперь на другую руку: с грехом пополам понял, что у гелонов то, на какую руку этот браслетик надет, означает, свободна женщина или ангажирована.

Вот в этом-то и загвоздка: она считает, что я её мужчина. ЕЁ мужчина! Но я-то так не считаю, поскольку рано или поздно мне придётся возвращаться к своим. А что с ней делать? Не зря говорят, что мужики об отношениях с женщинами не головой думают, а головкой. Башку же включают лишь тогда, когда нужно выкарабкаться из сложившейся после того, как добились своего, ситуации. Одна надежда на то, что, когда мы доберёмся до Города, что-то прояснится в наших отношениях.

У Булычёва в «Подземелье ведьм» (в книге, а не в киношке по этой повести) космоагент Брюс вопрос решил: просто забрал дикарку с собой на космический корабль, а потом и на Землю. Да только на то она и фантастика, что там уже десятки, если не сотни, внеземных цивилизаций открыты, а на Земле встретить инопланетянина не сложнее, чем в нынешней Москве… гм… афро-африканца. Но не инопланетянку же, одетую только в перехваченный на талии «мушкетёрский плащ» без какого бы то ни было нижнего белья!

Когда доберёмся до Города…

Увы, движемся к нему мы очень медленно. Во-первых, крестьянские «ишаки» - отнюдь не скакуны по природе. Во-вторых, упряжь, используемая гелонами, просто издевательство над животными, поскольку является какой-то удавкой на шее скотинки. И чем сильнее она напрягается, тем сильнее эта удавка её душит. В-третьих, селевый поток принёс не только много грязи, но и немеряное количество камней и палок, которые требуется объезжать. Хорошо, хоть грязь под здешним солнышком успела затвердеть, и засохшую корку уже не проламывают ни конские копыта, ни колёса повозки. В-четвёртых, речка успела промыть в этом грязевом поле новое русло, и нам пришлось потратить полдня, чтобы найти новый брод через неё с удобными съездами. В-пятых, переправившись, пришлось уехать подальше от реки, за границу селевого потока, чтобы оголодавшие за день лошади могли пожрать травы.

На этом берегу Реки тоже порезвились кочевники. И продолжают резвиться. То тут, то там видны столбы поднимающегося вверх дыма. Значит, очередная деревня не сумела отбиться от какого-то отряда степняков, воспользовавшихся последствиями землетрясения. Зараза! Да так они настоящий поголовный геноцид гелонского населения устроят!

Хотя на счёт поголовного я погорячился. По крайней мере, в деревне, где мы остановились на первую ночёвку, никаких следов сражения не наблюдалось. А вот из уцелевших соломенных избушек выгребено всё более или менее ценное. И имеется в наличии местная старуха, то ли отказавшаяся уходить в город вместе со всеми, то ли не сумевшая это сделать, подтвердила, что небольшая орда побывала и тут. Это мне уже Оне, общавшаяся с бабкой, «перевела» в меру нашего с ней понимания того суржика, на котором мы общаемся.

«Бабка»… По моим прикидкам, ей что-то около сорока лет. Да только здесь, в этой местности и на этом уровне развития медицины, она действительно старуха. Измученная болезнями и тяжёлым трудом. Это в городе мне доводилось видеть седобородых старцев, а в деревнях, как я понял, народ начинает массово «загибаться» годам к тридцати. Едва первые дети успели дожить до подросткового возраста, как пора родителей закапывать.

Да, в этом плане гелоны похожи на нас: покойников они не сжигают (всё-таки дрова – достаточно ценный товар), не выбрасывают гнить на недоступных зверью башнях, как это было у наших среднеазиатских народов в древности, и не оставляют на прокорм хищникам, как практиковали сибирские таёжные племена. Наверное, археологам и этнографам было бы жутко интересно познакомиться с местными похоронными обрядами, но я-то не археолог и не этнограф, так что мне всего лишь достаточно знать, что их хоронят в землю.

Вот и оставшаяся в деревне «старушка» заладила своё (с пятого на десятое понимаю, да кое-что Оне пытается перевести): мол, если помру, пока вы тут в деревне на передышку устроились, не забудьте меня закопать. Несмотря на то, что подружка моя ей растолковала, что я ранен в ногу и рыть яму для бабкиного трупа у меня не очень-то получится.

- Люди света крепкие, он сможет…

Люди света? Это что, нас так тут уже окрестили?

Оказалось, что не нас. Разговор получился мучительным, поскольку чёртов языковой барьер мешал. Я понял, что то ли брат, то ли ещё какой родственник одного из жителей деревни в прошлом году общался с купцами, пришедшими с востока. И тот рассказал об объявившихся года за три до этого где-то на восточном побережье континента чужаках. Появляющихся из ниоткуда в яркой вспышке света.

Вам это ничего не напоминает? А мне очень даже напоминает, поскольку и сам я в такой вспышке на Базовом острове оказался, и десятки раз видел, как происходит переброска людей и грузов через межпространственный «прокол». Значит, наши конкуренты по освоению ТемУра, скорее всего, ту же самую или очень близкую технологию используют, чтобы здесь очутиться.

Увы, больше ничего от аборигенки добиться не удалось. Ни где именно «люди света», к которым она меня причислила из-за необычной одежды и имеющихся у меня «прибамбасов», появляются, ни как они выглядят, ни что за технику переносят на планету. В общем-то, немудрено: сама она этого не видела, слышала, как минимум, из третьих уст, да и то – как байку.

Но информацию для размышления подкинула. По крайней мере, хотя бы примерное направление, где искать базу пришельцев, удалось определить: где-то на востоке континента, на побережье. Одна загвоздка: это самое побережье растянулось очень даже не на одну тысячу километров.

Ничего! Доберёмся до Города, дождёмся очередного появления в нём землян, вот тогда и будем решать, где, когда и как искать чужаков. А может, их и вовсе искать не придётся, поскольку коротковолновая радиостанция с круглосуточным вещанием наверняка уже работает, и они к тому времени запеленгуют её местонахождение.

Фрагмент 4

*

Спасть пришлось вполглаза. Да ещё, к величайшему сожалению моей вошедшей во вкус регулярной половой жизни подружки, в присутствии «старухи», которая объявила, что боится быть съеденной диким зверьём.

И ведь права оказалась! Кто-то действительно нагрянул среди ночи в деревушку, и мне пришлось выходить из хижины и палить из пистолета-пулемёта по мелькающим между убогими тростниковыми жилищами теням.

Хуже оказалось то, что после этого мы остались без транспорта. Чувство самосохранения у степняцких лошадок оказалось на высоте, и они, оборвав хлипкие куски верёвок, которыми я привязал их к какому-то столбу, просто сбежали. В отличие от крестьянского «ишака», мирно объедавшего тростниковые стены одной из хижин. В отличие от «скоростных» верховых лошадёнок, он так и не сумел уйти от погони, и обнаружили мы его (точнее, не особо полную тушу, топорщащуюся костями рёбер) по туче стервятников, дожирающих то, что не успели съесть «гиены».

А вот после этого заговорила о том, что нужно уносить ноги, «старуха». Не Оне, которая свято уверовала в то, что я со своей стрелялкой спасу её от любых врагов, двуногих и четырёхногих. Не я, который прекрасно понимал угрозу от хищников, но и не менее прекрасно осознавал свою ценность в качестве пешехода, а очень немолодая по местным меркам деревенская жительница, опасающаяся, что её останки не предадут земле, а растащат по косточкам дикие звери.

Нет, ходить, опираясь на самодельный костыль (ещё и «модернизированный» тем, что я намотал на него толстый слой рогожки там, где опираюсь на него подмышкой) у меня получается. Метров сто-двести пройти – без проблем. Но топать десяток километров до следующей деревни, где, может быть, кто-то живой есть… Ой, не знаю! Слабоват я ещё для такого подвига. Только… Только, как говорил Владимир Владимирович, «нравится, не нравится, терпи, моя красавица»… Права Умеа-зо, не отсидеться нам следующей ночью в соломенной избушке.

И пошли они, солнцем палимы, как писал поэт. Побрели. Впереди «старушка», которая старше меня всего на несколько лет, потом Оне, которую я заставил по примеру деревенской жительницы поменять её «вьетнамки» на своеобразные портянки – привязанные верёвочкой к щиколотке куски шкуры, в которые завёрнута стопа. Чтобы ножки о жёсткую сухую траву не ободрала. Ну, а завершал процессию я, любимый, ковыляющий с самодельным костылём, но в «бронике» и с навешанным на себя оружием. Действительно под жарким, палящим южным солнцем, пусть и не таким убийственным в осеннюю пору, как это было ещё с месяц назад.

Подмышку я стёр к концу второго часа ходьбы. За это время мы протопали лишь половину пути до следующей деревни. Некоторое время ещё пытался использовать костыль как обычный посох, но дело-то в раненой ноге, которая устала и теперь ныла. Не изводила острой болью при каждом шаге, как было бы, если бы рана не затянулась, а именно ныла каждой мышцей, поскольку организм «на автомате» пытался перестроить их работу, чтобы на повреждённые приходилась меньшая нагрузка.

В общем, после очередной передышки я поднялся. А вот шагать дальше уже смог кое-как. «Разогнался» до скорости, пожалуй, не больше километра в час. Если не меньше.

Растерялась, глядя на мою беспомощность, «молодка». Умеа-зо, покачав головой, подлезла мне под левую руку и на своей тарабарщине явно приказала опираться на неё. А ведь помогло! Но выдохлась уже через полчаса: возраст, явно тяжёлая крестьянская работа, так что опускалась она в траву, чтобы отдохнуть, со старческим кряхтением. И я очень уж опасался, как бы у «бабушки» после этого не прихватило спину.

О чём они с Оне трещали по-своему, я даже не прислушивался. Да и смысл какой? Всё равно ничего, кроме слов «Саша», «нога», «идти» не понимаю. Просто пользовался моментом, чтобы вытянуть эту треклятую ногу, закрыть глаза и максимально расслабленно полежать.

Вот за эту мою расслабуху мы и поплатились, поскольку вывел меня из «нирваны» звук топота лошадиных копыт.

Нет, это были не кочевники. Это были какие-то гелоны. Но картинка, увиденная ими, натолкнула ребяток на мысли отнюдь не о помощи усталым путникам.

Скорее всего, нас они заметили, ещё пока мы ковыляли. Мы – это явно беспомощный необычно одетый мужик без привычного им оружия, а при нём две бабы.

Думаете, психология гелонских гопников хоть чем-то отличается от психологии земных «коллег»? Щас! Приблизившись, четверо соскочили с «ишаков» и с радостными восклицаниями двинулись в сторону Оне и Умеа-зо, а двое с копьями решили «окончательно обезвредить» меня. Видимо, мой «прикид» так им понравился, что они решили предоставить товарищам возможность «попользоваться» женщинами в первую очередь. О том, что именно для этого им понадобились мои спутницы, я понял по тому, как вздохнула, легла на спину и откинула в сторону переднюю часть «мушкетёрского плаща» «бабушка».

Зато Оне вскочила и с криком «Саша, их убивать!» бросилась ко мне.

В общем-то, я и без неё понял, что сейчас придётся убивать. Уж больно решительно топали ко мне те двое, с копьями.

Это рассказывать долго. На самом деле, со времени, когда мародёры соскочили с коней и до этого вопля прошло две-три секунды.

Вот чем мне нравится СПС, так это тем, что для начала стрельбы из него не нужно мучиться со снятием с предохранителя и передёргиванием затвора. Патрон уже в стволе, а сдвоенный предохранитель на тыльной стороне рукоятки и спусковом крючке срабатывают, когда именно нужно стрелять. Действие же экспансивной пули с пластмассовым аэродинамическим обтекателем полностью соответствует имени змеюки, в честь которой назван пистолет: укус убойный.

Пиф-паф, и те, что собирались либо пришпилить меня «булавками», как какую-нибудь бабочку, либо под угрозой этого лишить всего имущества, кулями валятся на землю. Следующий выстрел по тому, который бросился догонять Оне (благо, она не успела перекрыть мне сектор стрельбы), а четвёртый, в позарившегося на стати пожилой по местным меркам женщины и уже сдирающего с себя штаны. А двое уцелевших замерли соляными столбами.

Впрочем, ненадолго, поскольку уже через пару секунд ломанулись прочь быстрее взволновавшихся громкими звуками лошадок. Правда, четвероногие волновались не очень долго, и Умеа-зо, при появлении незваных гостей явно собиравшаяся воспользоваться мудростью «если изнасилование неизбежно, расслабься и постарайся получить максимум удовольствия», переловила их без особого труда. Вот уж воистину – не было бы счастья, да несчастье помогло. Есть теперь у нас транспорт, чтобы добраться, как минимум, до следующей деревни!

Транспорт-то есть, да вот взбираться на него Оне наотрез отказалась. И я далеко не сразу понял, почему. Только после того, как потрогал попону, которую гопники используют вместо седла. И очень даже правильно оценил её отказ: а вы, млын, много удовольствия испытаете, если вам придётся, пардон, голым задом и яйцами тереться о войлок? Я уж не говорю про женские весьма чувствительные и нежные срамные губы.

Выход из ситуации подсказала «бабушка», принявшаяся сдирать с несостоявшегося насильника его полуспущенные штанцы и что-то буркнувшая моей подружке. Та с сомнением принялась рассматривать тушку того, кто «предназначался в качестве полового партнёра» ей. Ну, да. Великоваты будут брючки для её комплекции. Куда лучше подойдут с ещё дышащего, но по-прежнему бесчувственного копейщика. Явно меньше нужно будет утягивать в поясе, чтобы не свалились.

В общем, пришлось подстраховать девушку. «Контролировать» недобитка очень не хотелось, поскольку рана у него тяжелейшая, и на ноги он встанет совсем не скоро, если переживёт сегодняшнюю ночь.

А вот оружия я не стал оставлять никакого. Оно здесь стоит весьма дорого, и, продав его, можно будет довольно долго питаться всем троим. Хоть в той деревне, куда мы собирались дойти сегодня, хоть в Городе.

Ещё одну задачу пришлось решать на ходу. Как оказалось, гелоны не знают стремян. И если для Умеа-зо езда без них проблем не составляла (деревенская жизнь многому учит), то для меня и дочери кузнеца удержаться без них на «горбу» пусть и не скаковой лошадки – проблема. Оне вообще ни разу на лошади не ездила, а мне с моей усталостью, помноженной на общую слабость после ранения, опоры для ног явно не помешали бы. В общем, распустил на кожаные ленты штаны с очередной своей жертвы, изобразил из ленточек ременные стремена, привязав их к нижним краям попон, и, как мог, объяснил девушке, чтобы она использовала сии приспособления для удержания равновесия.

Её-то я подсадил, а вот самому пришлось взгромождаться на низкорослого скакуна через боль. Но это всё равно куда лучше, чем топать на совсем уж разнывшейся лапе несколько километров.

*

Деревушка, как я и подозревал, оказалась пустой. И «подчищенной» от ценностей то ли кочевниками, то ли мародёрами, вроде повстречавшихся нам в степи. А поскольку времени у нас до вечера было навалом, принял решение двигаться дальше, разрешив дамам лишь оправить естественные надобности, запастись выпитой в дороге водой да перекусить всухомятку запасами гопников.

Зато в следующей деревеньке, где жителям удалось отбиться от набега небольшого отряда степняков приют нам дали. Не без скандала, поскольку одна из молодых женщин узнала лошадку и штаны своего брата и закатила истерику. Но тут слово взяла Умеа-зо, принявшаяся что-то рассказывать с очень злобными интонациями. При этом вытряхнула из седельной сумы какие-то тряпки, перепачканные кровью. А скандалистка, закрыв лицо руками, с рыданиями сбежала прочь.

Наутро я не смог подняться. Болело буквально всё тело, а самого меня знобило. Я с перепуга принялся осматривать и пальпировать затянувшуюся рану, но, к счастью, никакого воспаления внутри мышцы так и не нащупал. Да, болью при нажатии она отзывалась, но ни покраснения, ни увеличившейся опухоли не наблюдалось. А прислушиваясь к прочим внутренним органам, закралось подозрение, что виной нехорошего состояния стала какая-то зараза, попавшая в мой организм вместе с едой мародёров. Совершенно неопасная для туземцев, но устроившая мне три «весёлых» денька с поносом и лихорадкой, даже несмотря на принятые антибиотики. Впрочем, вирусы к антибиотикам нечувствительны, а без сложных медицинских анализов распознать, какой тип заразы я поймал, невозможно.

Зато теперь у меня было сразу две сиделки, поскольку «бабушка Умео», как переводилось её имя с окончанием «зо», раньше категорически отказывавшаяся покидать свою деревушку даже под угрозой нападения кочевников, теперь решила ехать с нами в город. А поскольку авторитета из-за её возраста у «старушки» было немеряно, и относились к нам с Оне куда лучше, чем там, где я приходил в себя после ранения.

Три дня – только лихорадка. Ещё три – чтобы окончательно оправиться после болезни. За это время из Города явились гонцы с добрым известием: отбились! Отбились от собравшихся в очень большую стаю кочевников, пытавшихся штурмом взять разрушенные и так до конца и не восстановленные городские стены. Отбились, благодаря «гуманитарной помощи» в виде металлопроката, привезённого землянами: наконечников для стрел и копий было в достатке, так что степняки, даже ворвавшись сквозь пролом, вынуждены были отступить, а потом и вовсе убраться прочь. Потери, конечно, очень большие, но главное – устояли, и Город подтвердил «звание» неприступного.

Сложно сказать, кто именно подсуетился рассказать гонцам о том, что здесь, в жалкой соломенной хижине, отлёживается один из «людей света», благодаря помощи которых Город выстоял. Тот самый, которого считали погибшим вместе с дочерью одного из очень немногих городских кузнецов. Но их «главнюк» (вряд ли по званию старше десятника) не побрезговал зайти в моё временное пристанище, чтобы убедиться в этом собственными глазами. И, похоже, узнал меня. А перед отъездом «откомандировал» одного из подчинённых назад, известить «отцов города» о том, что «потеряшка» нашлась. Даже две: и я, и Оне.

Город встретил нас первым осенним дождём, прибившим вечную «африканскую» пыль, но создавшим дополнительные трудности мобилизованным на восстановление стен горожанам. Ну, и богатым людям, взявшимся за восстановление достойного их статуса жилья. Тем не менее, встречающие процессию в виде присланной за нами троими телеги, двух конных копейщиков и шестёрки трофейных лошадей, нашлись. И парочка «отцов города», и отец моей подружки, и просто зеваки.

«Отцы города» по-быстренькому доложились, что рады снова видеть тут представителя народа, так хорошо помогшему после стихийного бедствия, и слиняли. А вот кузнец мгновенно разглядел, на каком запястье у дочки теперь браслетик, и очень даже пристально принялся меня рассматривать. Из сказанного им в мой адрес я разобрал только благодарность за спасение дочки да приглашение ехать в дом. Что именно Оне рассказывала про Умео-зо, я практически не понял, но ответ «будет еду готовить» разобрал.

Барские замашки, скажете, «тестюшка» проявил? Так ему статус позволяет. Заработал на подготовке к отражению степняцкого нашествия очень неплохо, и теперь действительно собирался выстроить глинобитный домишко вместо тростникового, почти не пострадавшего от землетрясения.

Хотел ты, Пересечин, прогрессорством заняться? Вот тебе и повод для этого имеется. Начинай со «скользящей» опалубки и армирования глины тростником! Доказал, что будет лучше именно так, а не «как все делают», собственноручно изготовив пару «глиноблоков», скреплённых между собой обрывками тростниковых стеблей. Когда подсохли, дал «тестю» возможность попытаться их раздолбить и сдвинуть относительно друг друга. Силушки у кузнеца достаточно, и он, конечно же, справился, но приложил куда больше усилий, чем с обычными. И, кажется, уважения ко мне у него добавилось. В том смысле – что стал на меня глядеть не только как на чужестранного хахаля его дочки, пусть и богатенького (денежки от продажи лошадёнок и прочих трофеев в хозяйстве вовсе не лишними оказались), но и как на человека, обладающего кое-какими знаниями.

А потом дорвался до кузницы. Точнее, до кузнечного горна, сложенного из камней. С просто революционным прицелом на будущее дорвался – попытаться получить вуц.

Что это такое? Да булатная сталь, которую индусы научились делать задолго до дамасских мастеров, прославившихся ею не только на Ближнем Востоке, но и в Европе. Ну, так уж случилось, что я ещё в институте заинтересовался вопросом, а порывшись в интернете, нашёл технологию, применявшуюся древними индийскими мастерами.

В общем-то, особо сложного ничего нет. Ну, кроме глиняного горшка с пробкой, выдерживающего температуру под 1300 градусов. Горшок, плотная пробка к нему, мелко нарубленное кричное железо да дроблёный древесный уголь. Как в рецептах пишут, «кипятить на сильном огне». Очень сильном, примерно 1200 градусов. До тех пор, пока смесь в горшке-тигле «хлюпать» не начнёт. После чего остудить вместе с горном, горшок разбить и получить лепёшку высококачественной стали, весом около килограмма. Маловато будет? А вы думали, что просто так булатные сабельки стоили бешеных денег? Кроме того, даже кричного железа за одну плавку у папеньки Оне получается лишь в два или два с половиной раза больше.

«Тесть» на дурь «зятька» отреагировал снисходительно. За каким хреном мучиться, если после подготовке к обороне города в хозяйстве сохранилась приличных размеров кучка обрубков прутков и полосок из «гуманитарной помощи»? Но поскольку после ранения и путешествия я пока ещё не вполне работоспособный мужик, то на мою беготню (с учётом побаливающей после путешествия ноги) по гончарам в поисках подходящего для тигля сырья смотрел без осуждения. Правда, после моего безрезультатного возвращения с мучительного «забега» по гончарам смилостивился и ткнул меня носом в кучу глины, которую использовал для восстановления плавильной печи после каждого «сеанса» получения крицы. Ага! А вы не знали, что каждый раз для извлечения выплавленного шматка металла сыродутную печь приходится частично разбирать?

Одним словом, только подготовительные работы к плавке заняли неделю. И когда я вручил кузнецу лепёшку очень неплохой стали, изготовленной в кустарных условиях, тот весьма и весьма оживился. Пара ножей, откованных им из кусочков слитка, оказались куда лучшими по качеству в сравнении с той продукцией, которую он делал до сих пор. И «тесть» потребовал повторить процесс. Да разве ж мне жалко? Пусть я и не для себя, любимого, стараюсь, а во имя технического прогресса в одном отдельно взятом городке отсталого континента чёрт знает где расположенной планеты бескрайней Вселенной.

Фрагмент 5

*

Скорее всего, на тропическом побережье континента, сейчас уже начался сезон штормов. Конечно, же до города на «озере Чад» эти шторма не доходят, но дожди стали литься намного чаще и приносить значительно больше влаги.

А вместе с осенне-зимними дождями в город прибыли и купцы с северо-запада, с прибрежных гор. Привезли товары с соседнего континента, чтобы закупить в обмен на них то, что производят в озёрном городе. Вот только их ждал серьёзный облом: уникального красителя, ради которого они, в основном, и ехали, в продаже оказалось значительно меньше обычного. Просто потому, что во время землетрясения часть товара погибла в обрушившихся подвалах.

Цена, разумеется, взлетела до небес и оказалась некоторым из торгашей не по кошельку. Да и в ближайшие два-три года увеличение производства краски вряд ли «грозит», поскольку заросли кустарника, из луба которого её «гнали» сильно пострадали от селевого потока.

Вот в этих условиях и сумел «тесть» продать те несколько «лепёшек» высокоуглеродистой стали, выплавленной по «моей» технологии, которую он сумел воспроизвести по данным мной подсказкам. И «лепёшки», и выкованные из них ножи и кинжалы. Торговцы даже пришли в кузницу, чтобы проверить качество предлагаемого им металла. Заказав отковать у них на глазах «режики» из выбранных ими слитков.

С одной из групп купцов я увидел парня, неприязненный взгляды которого не единожды ловил на себе. Где я ему «наступил на хвост», объяснила Оне:

- Отец обещал меня ему, а я выбрала тебя.

Случается! И не только у жителей этого мира, но и на моей родной Земле. Даже сейчас случается, не говоря о временах оных. Мне кажется, если бы не явная польза от меня, любимого, кузнец приложил бы немало усилий, чтобы сдержать слово, данное этому сыну небедного производителя краски. Пожалуй, даже одного из местных олигархов «второго ранга».

Честно говоря, парень мне не понравился не только тем, что «имел виды» на женщину, которая сейчас была со мной. Суетливый какой-то, явно заискивает перед «иностранцами». Фиг его знает, может, папенька его задолжал купцу, вот он и пытается купчине угодить. Мало ли что в бизнесе случается?

А ко мне «богатенькие буратины» из дальних краёв явно проявили интерес. Ещё бы! От них ведь никто не скрывал, что я являюсь одним из «людей света», по воле обстоятельств застрявшим в этой забытой богом дыре. И вуц, купленный ими у батюшки Оне, изготовлен явно не без моего участия. За неимением в достаточном количестве товара, являющегося главной статьёй экспорта, купцы ведь накупили и того, что пришло в Город-на-Озере в виде гуманитарной помощи. Не продукты, ясное дело, а тот же металлопрокат, ткани, сельхоизнструменты. Даже пустые мешки из-под круп и муки, изготовленные из какой-то синтетической ткани.

Так что я не удивился, когда один из «отцов города» явился к «тестю», чтобы известить: гости дорогие (в древнерусском понимании слова «гости») очень уж жаждут повстречаться «в неформальной обстановке» со мной. Для чего мне следует прибыть на ту самую «лесоторговую биржу», где наша экспедиция ютилась, пока шли переговоры с городским начальством. Дело в том, что после катаклизма торговля лесом практически встала, а типа-гостиницы, где купцы останавливались, если уцелели, то теперь использовались их владельцами как жильё для их семейств. Вот и предложили иностранцам пожить за городом.

Ну, чего обитателям приморских гор нужно, я догадываюсь: раз такой народ, как земляне, появились в здешних местах, да ещё и обладающий возможностью одаривать соседей богатейшими дарами, значит, нужно с ним торговать. И чем быстрее начать торговлю, тем больше заработаешь, пока приобретённые у «людей света» диковинки не стали копеечным ширпотребом. Пусть у меня сейчас нет с собой образцов земных товаров, но я могу хотя бы рассказать, как добраться до Базы и поведать, какие такие чудеса у нас можно приобрести. Ждать, что купчины вот прямо сейчас бросят на местных складах нераспроданное и купленное уже тут, а сами ломанутся к Базе, глупо. Но, может, по весне, когда шторма утихнут, какой-нибудь их кораблик привезёт нашим весточку о том, что я тут, на Озере, с ума от скуки схожу?

Оне тоже порывалась отправиться в импровизированный караван-сарай, но скисла, вспомнив, как приезжие, одевающиеся куда «добротнее» местных жителей, смотрят на здешних женщин. Так что часть ночи накануне моего визита к купцам мы разговаривали о том, что, кажется, вулкан наконец-то угомонился, и скоро можно будет «прогуляться» к тем самым зарослям деревьев, из которых получается наилучший древесный уголь. А заодно и побывать в той деревеньке, где у нас с ней всё и началось.

Да, то, что вулкан по ночам уже не брызжет лавой, а земная дрожь перестала чувствоваться, мы оба заметили. Видимо, местный Гефест растратил запасы накопленной лавы, выковал всё, что ему нужно было, и теперь впадает в спячку. На сотни, а то и тысячи лет, я надеюсь, поскольку этой уникальной сельскохозяйственной цивилизации, расположенной в самом центре жаркого, «степного» континента надо восстанавливаться после жесточайшего потрясения. Ну, и развиваться, чтобы не стать жертвой агрессивных кочевников.

Некоторые перспективы у неё есть. По меньшей мере, до тех пор, пока более технически развитые ласы, ракуим или государства с северного континента не начнут колониальных захватов. А это процесс небыстрый, растянется на сотни лет. Да и первыми жертвами колонизации и работорговли, сто процентов, станут совсем уж примитивные пираты. Ну, и степняки, которые некоторое время невольно послужат «щитом» для гелонов.

Конечно, гелонам однозначно уже не выйти в лидеры технического прогресса на этой планете. Просто ресурсов не хватит. И не только природных, как я понял из рассуждений Андрея Коренькова, но и людских. Это ведь, по сути, город-государство (или даже прото-государство) с неплохо развитой сельскохозяйственной округой. Прокормить хотя бы полмиллиона ртов без мощной ирригации прилегающих к реке территорий, применения минеральных удобрений и селекции используемых сельскохозяйственных культур данная местность просто не в состоянии. А самое главное – воды здесь очень мало. Сунулся чуть дальше в саванну, и экономь каждую каплю воды, потому что дожди с океана доходят плохо.

Экономика технологической цивилизации напрямую завязана на энергоносители. До начала использования каменного угля в истории Земли единственным массовым энергоносителем были… дрова. Самые обыкновенные деревянные поленья, которые пережигали на древесный уголь, чтобы выплавить металлы. И для перевозки товаров дерево нужно было: корабли строить. Ну, и отапливать жильё требовалось.

С отоплением тут, конечно, проблем нет. От слова «совсем». А вот металлы плавить, чтобы ту же эффективность сельского хозяйства повысить, большая проблема. Потому что энергоносителя, обыкновенных дров, минимум. И глобально увеличить запасы этого энергоносителя в данных природно-климатических условиях невозможно. Может быть, после того, как вулкан выбросил в воздух гигантское количество плодородного пепла, а тёплый воздух, поднимающийся из его жерла, бесконечно поливает конденсирующейся влагой окрестности огнедышащих гор, растительность в горах и «выдурит», но использовать выросшую древесину можно будет лишь через пару десятилетий. А к тому времени климат нормализуется, и вскоре снова настанет напряг с дровами. Нет, одна надежда у гелонов – на то, что их земли приглянутся нам, землянам, и мы поможем их техническому развитию.

Отвлёкся я что-то на размышлизмы о перспективах развития родной цивилизации женщины, с которой я сейчас сплю…

Утром, оседлав «трофейного» конька, двинулся я к выезду из города. Оседлал не потому, что рана пешком ходить не даёт. Тьфу-тьфу-тьфу, зажила она, и я теперь не только без костыля бегаю, но и на какую-нибудь палку мне опираться не приходится. Положение обязывает не пешим к пригласившим меня явиться, а верхом на скакуне, чтобы продемонстрировать тем, что не с каким-то нищебродом те дело имеют.

Ещё въезжая на территорию импровизированного постоялого двора и козыряя городским стражам-копейщикам (а чего нет-то? Они служивые, и я служивый), обратил внимание на то, что один из караванов явно собирается в путь. Его хозяин (кажется, именно тот, перед которым пресмыкался бывший жених Оне), тем не менее, на общую «пресс-конференцию», совмещённую с застольем, явился.

Языком я, конечно, владею ещё далеко не свободно, но к рисункам и жестам приходилось прибегать довольно редко. Не уверен, что купцы полностью поняли меня, и более чем уверен, что я их понял кое-как. Но поговорили.

На напитки не налегал, помня жестокий бодун после переговоров с «отцами города», а покушал нормально. И лишь минут на десять раньше уже собравшегося каравана проехал мимо всё так же стоящей у ворот городской стражи. Просто, спустившись с «ишака», чтобы окропить травку, видел, как караван выходит с «постоялого двора». А через пару минут столкнулся с несостоявшимся муженьком «моей» Оне. Он, держа в руке небольшой пучок лёгких тростниковых стрел, кажется, обучал группу городских мальчишек стрелять из лёгких, я бы даже сказал, игрушечных луков в «мишень», приставленную к большому камню.

Надо же! Оказывается, в этом неприятном типе и что-то положительное имеется! Вон, будущих защитников города учит. Я даже улыбнулся ему и приветственно махнул рукой.

А когда проехал вперёд метров на десять, почувствовал сильный толчок в районе правой лопатки, сменившийся острой болью. Чёрт, из спины торчит тростинка стрелы. Через секунду – ещё один толчок.

Вот же сука! Наверняка ведь этот говнюк натравил пацанов, чтобы они использовали соперника в качестве живой мишени. Стрелы лёгкие, вряд ли проникают в тело глубже, чем щепка средних размеров, если и что-то можно мальчишкам предъявить, то только хулиганство.

Пригнулся, чтобы мешать целиться, обернул голову. Ах, ты ж, бл*дь! Не сопляки, а сам он, забрав у кого-то из мелких лук, в меня палит! Да ещё и лыбится, сволочь. Ну, п*здец тебе, козлина! Поймаю – отмудохаю так, что кровью ссать будешь!

Развернуть местную лошадку – дело не быстрое, но справился. Да только я доскакать до говнюка не смог: в башке что-то засвистело, перед глазами поплыли разноцветные круги, и я мешком рухнул на землю. И уже теряя сознание, почувствовал, что не я пинаю урода, а он меня.

*

Не знаю, чем были смазаны наконечники довольно таки безобидных тростниковых стрел, летящих всего-то метров на пятьдесят и годных исключительно для детских игрушек. Но половины минуты с того мгновения, как эта дрянь попала мне в кровь, хватило, чтобы я «выключился». И «включился» лишь на вторые сутки, под вечер. Со связанными руками и ногами, лёжа под каким-то куском рогожки, изображающим из себя драную палатку. Сушняк такой, что не надо баловаться, поэтому, осознав своё положение, попросил у хрена, сидящего на корточках снаружи и повернувшего на моё шевеление башку:

- Пить дай!

Сначала по-русски, а когда он даже не пошевелился, по-гелонски.

Видимо, такую реакцию от меня ожидали, и этот хрен, кому-то махнул рукой. А через минуту мне в морду уже тыкали горлышком бурдюка.

Полегчало. Зато очень уж захотелось… гм… совершить процесс, обратный утолению жажды.

И этого ожидали. Тот мужик, что караулил меня, опираясь на копьё, потянул за верёвку, спутавшую ноги, освободил их и скомандовал:

- Выходи, тебе нужно. Побежишь – убью.

Пока журчало из-под «мушкетёрского плаща» (суки, в бабу переодели!), осмотрелся. Явно стационарная стоянка на караванном пути, поскольку каменный заборчик, доходящий до груди, присутствует. Внутри огороженного пространства и местные лошадки, и «верблюды» привязаны перед длинной колодой-корытом. Вон, колодец есть, тоже обложенный камнями.

Настоящий шатёр в лагере один. Остальные укрытия от солнца и непогоды – такие же, как моя, «палатки». Только менее драные. Из некоторых торчат человеческие ноги в коротких сапожках или «вьетнамках». А я, судя по брызгам, попадающим на ступни, и прекрасно чувствующимся под пятками камешкам, бос. Неглупо! Хрен я далеко босоногим сбегу: уже через километр подошвы будут разодраны в хлам о мелкие камешки.

Нет, не в бабу переодели. Пара человек в таких же, как у меня, накидках. И сработаны эти накидки куда грубее, чем женские. И, в отличие от остальных, отдыхающих, эти «мушкетёры» возятся со скотом. Если не в женщину, значит, в раба? Мдя, Пересечин! Рабом тебе бывать ещё не приходилось!

Фффу! И как мочевой пузырь не лопнул, пока я в отключке валялся?

Версий случившегося у меня ровно полторы. Либо «караванбаши» «заказал» меня уродцу, бывшему жениху Оне, либо тот предложил купчине купить меня, невменяемого, чтобы таким образом избавиться от соперника. Ну, или какой-нибудь должок батюшки погасить моей шкуркой.

От города мы ушли уже достаточно далеко. Вон, даже вечно висящая над, кажется, притихшим вулканом туча едва-едва в лучах заходящего солнца заметна. И не на севере, как из города, а на северо-востоке. Значит, караван к тем самым западным приморским горам направляется.

Тычок рукой в плечо. В здоровое, а не зудящееся небольшими ранками.

- Иди! Лежать будешь. Побежишь – убью!

Вот же заладил: «убью», «убью». Если бы я не был нужен живым твоему хозяину, давно бы уже убили.

Ну, а что, не правда, что ли? Шмотки, снятые с меня, сто́ят куда дороже, чем весь тягловый скот, загнанный внутрь ограждения, все вещи всех присутствующих и даже товары, купленные у гелонов. И у купчины на меня какие-то очень, очень далеко идущие планы. А грозишься убить ты ровно для того, чтобы я не сбежал.

Убить вряд ли убьёт, даже если я сейчас рвану. Но что такое рана от копья, я на своей шкуре уже прочувствовал. Пока что-то не очень хочется повторить этот опыт. Ну, и чуть «штормит» меня: видимо, почки ещё не до конца переработали дрянь, попавшую в мою кровь. Так что, действительно, мне лучше пока полежать. А пока валяюсь, ситуацию, в которую вляпался, в голове «прокачаю».

Не удалось «прокачать». Едва лёг, сразу вырубился снова. Как в яму провалился. Глубокую, чёрную. Сон без сновидений.

Наутро – та же история: напоили, выгуляли помочиться, после чего связали ноги, но развязали руки. Чтобы мог пожрать из глиняной миски какой-то бурды из круп, овощей и разваренного мяса. Довольно вкусно. Особенно – если учесть, что я в последний раз жрал почти двое суток назад, в «караван-сарае». Даже «столовый прибор» выдали – типа-ложку: веточка с выдолбленным с одного края желобком.

А после этого, снова поменяв местами «ручные» и «ножные» путы, повели к «караванбаши», тусовавшемуся рядом со складываемым шатром.

Тот сходу разъяснил мне мой нынешний социальный статус:

- Ты мой раб. Я тебя купил. И ты будешь моим рабом, пока кто-нибудь тебя не купит у меня. Ты должен делать всё, что тебе прикажут. Бежать тебе нельзя: я тебя купил. Все знают, - обвёл он рукой охранников каравана и грузящих вьюки.

Те согласно кивают. Но без подобострастия, как подхалимы перед начальством. Типа подтверждают констатацию факта, независимыми свидетелями которого они стали.

Ну, просто образец неубиваемой логики: «бежать тебе нельзя, потому что я тебя купил»! Просто потому, что все знают, что раб должен оставаться рабом, пока его не выкупят. Если до кого-то не дошло, это иронизирую я.

- Забери себе один из моих ножей: я за его цену купил себя у тебя. А потом верни мои вещи, и я уйду. Мои вещи ты у меня не покупал, поэтому они мои. Все знают.

Ступор… Из-за того, что теперь кивают уже в ответ на мои слова.

И дело в том, что таковы заковыки местного обычного (от слова «обычай») права: раб – это только тело, а бывшее «при теле» в момент его покупки вещи принадлежат ему, а не хозяину раба. Даже шмотки, в которые нарядил раба прежний хозяин, уже не хозяйские, а «подаренные» хозяином. Я её, юриспруденцию гелонов, не изучал, поскольку знаний языка для такого не хватает. Просто при случае Оне эту ситуёвину разъяснила.

- Мне не нужен нож, - наконец, отмер «караванбаши». – Я за тебя отдал золотую монету. Когда вернёшь её и ещё одну – выкупишь себя. У тебя есть золотые монеты? Тогда ты мой раб до тех пор, пока не отдашь монеты.

Выкрутился, сука, если судить по подтверждающей реакции окружающих!

Значит, просто так уйти мне не дадут. Перестрелять дюжину охранников, конечно, не проблема, когда мне вернут оружие. Но стоит ли брать на душу грех, если до такого дойдёт?

- Возвращай вещи.

Шмотки быстро нашлись, упакованные в тюк. Берцы, что для меня сейчас особо актуально, штаны с курткой, бандана и даже, гм… не вполне свежее нижнее бельё и носки. А вот выдачу разгрузки с содержимым многочисленных карманов и всего, висевшего поверх неё, купчина отложил до вечера, сославшись на то, что пора выдвигаться в путь, а для выдачи мне остатков имущества придётся распаковывать вьюки и задерживать отъезд.

Господи, с каким наслаждением я натягивал на себя самые обыкновенные труселя и слегка попахивающие, кое-где уже прохудившиеся, носки. А потом шнуровал башмаки. Вот она, гарантия того, что я теперь смогу протопать хоть через полконтинента.

Если вы думали, что самое важное для диверсанта и спецназоваца – оружие или даже голова, то ошибались. Нет, с башкой вы почти угадали, поскольку любой безмозглый вояка – заведомый труп. Самое важное, пока дело ещё не дошло до боестолкновения – обувь. Потому что даже малейшая потёртость, малейшая царапина на ступне, и ты тоже труп, поскольку ни идти, ни, тем более, перебежать куда-то, чтобы укрыться, не в состоянии. Хуже того – обуза для товарищей, которым, чтобы выполнить задание, придётся либо бросить тебя (что тоже, в ряде случаев, равнозначно смерти), либо пристрелить. На самый крайний случай, разумеется.

Обидно, конечно, что оружие пока не при мне: я в тутошних реалиях ощущаю себя без него как бы голым. Но после спецподготовки в Иностранном легионе и ЧВК я и сам неплохое оружие. По крайней мере, добыть гипертрофированную зубочистку, которыми вооружена основная часть охранников каравана, смогу без проблем. Не самый привычный для меня убивающий девайс, конечно, но на безрыбье, как известно, и сам раком встанешь. Да и бежать без оружия, поразмыслив, понял я, воздержусь. Нет, ребятки раннесредневековые (или даже позднеантичные), этот день я тоже перетерплю. Пусть даже потом придётся дольше возвращаться до города.