Потерявшие солнце

Глава 1

Выжженные пески золотым полотном тянулись до самого горизонта, сливаясь с бесконечным бесцветным небом. Пустыня огромна, и в ней не найти дорог. Отвернись на секунду, и ветер заметет твои следы; спустя время песчаный саван накроет и тебя, отбившегося от человеческой стаи. Перед лицом такой древней и безучастной силы даже самый смелый человек ощутит себя ничтожным. Чего стоят все его страхи, стремления и мечты рядом с тысячелетним волнением моря, бесконечным шелестом песка или немым величием гор?

Редкими пятнами зелени по пескам расползлись оазисы. Их разделяли огромные расстояния в несколько суток пути без возможности укрыться в тени или добыть хоть глоток воды. Еще реже на горизонте появлялись города, их стены были красновато-ржавыми, а нечеткие силуэты плыли от жара. Постройки были древними, но прочности до сих пор не потеряли. Песчаные бури царапали камни, но не могли ни кусочка выбить из плотной кладки.

В самые жаркие дни среди барханов появлялось блеклое зеркало озера, мерцало призывно, отражало косые солнечные лучи. Воины давно уже не бросались к призрачному блеску: стоило подойти ближе и мираж рассеивался, оставляя только раскаленный до белизны песок да редкие колючки почерневшей от жара травы. Озеро это осталось у самой границы.

Но все это море песка вместе с городами, людьми и пыльными бурями было всего лишь пятнышком на карте. Крошечным, с ноготь, кусочком бумаги, обведенным четкой чернильной линией. Войско пролитой тушью расползалось все дальше и дальше, стирая границы, поглощая стройные линии символов и белизну бумаги.

Огромная армия шаг за шагом продвигалась в самые глубины песков.

Колонна ящеров не похожа на стройные ряды быстроногих лошадей. Массивные звери с крупными когтистыми лапами шли неспешно, волнообразно извиваясь всем телом. Тусклая тяжелая чешуя плотным панцирем защищала тела что от вражеских стрел и мечей, что от безумного солнечного света. Золотистой дымкой висел песок, взбитый в воздух тысячами лап. Кони погибли бы здесь спустя двое суток — у людей не было для них ни воды, ни пригодной пищи, да и тонкие ноги скакунов увязли бы в раскаленной бездне, обрекая животных на медленную и страшную смерть.

Темные одежды всадников и легкие пластинчатые доспехи сплошь покрывал тонкий налет песчаной пыли, от которой невозможно было избавиться. Люди обматывали головы тонкими шарфами, скрывающими и лицо, — видны были только покрасневшие воспаленные глаза. Тонкая кожа век исхлестана, исцарапана ветром и пылью, руки покрыты сотнями тонких трещин. Сквозь поврежденную кожу сочилась кровь, оставляя бурые следы на темной упряжи. Через несколько мгновений эти следы высыхали и осыпались вниз легкой пылью.

Ничто не может быть долговечным в этом месте, кроме песков и солнца. Любая жизнь — очередной мираж, отражение.

Два ящера шли впереди строя, прокладывая путь. Один зверь был светлым и крупным, с шишковатой головой и высоким шейным гребнем, другой намного меньше и темнее. Они двигались слаженно и не задевали друг друга, приноровившись за несколько лет походов.

Крупным зверем управлял широкоплечий мужчина. Он держался очень прямо, но немного небрежно, словно стараясь произвести впечатление. Глаза у него вытянутые к вискам, янтарно-карие, наполненные желтыми всполохами. Они слишком светлые для чистокровного жителя Лойцзы. Несколько выбившихся из-под шарфа вьющихся прядей выгорели и казались поседевшими под слоем пыли.

На меньшем ящере ехал изящный, похожий на подростка человек. Невысокий, с узкими запястьями и хрупкими пальцами, он держался в седле так, словно в нем и родился. Глаза у него большие, широко распахнутые, иссиня-черные, даже зрачка не увидеть. Выгнутые брови придавали лицу выражение наивности и легкой беспомощности, однако этим нежным образом давно никто не обманывался.

Только не здесь.

Этому хрупкому юноше с пальцами музыканта всего год до тридцатилетия, и уже восемь лет он управляет войском, только вот последние три — исподволь, из тени. Ши Мин, бывший главнокомандующий, ныне носящий титул маршала и Чжэчун Хоу, советника.

Советника и невольного наставника, и последнему титулу мужчина был не рад.

Прежний Император наградил его хлопотным званием главнокомандующего в девятнадцать. Очередное свержение власти не удалось, но многие тщеславные древние рода оказались замешаны в заговоре и были вырезаны на корню потерявшим терпение правителем. Количество хоть сколько-нибудь надежных подданных сильно уменьшилось, и выбирать было не из кого. Титул швырнули в лицо юноше, который жизни не мыслил без воинского дела. Его семейное древо не имело темных пятен — род угас, не успев ничем навредить Императору.

Ши Мин метался по стране долгих два года, пытаясь сдержать беспорядки. С лошади пересаживался на ящера, оттуда в лодку, а после едва держался в седле осла, пока флегматичное животное с философским спокойствием поднимало всадника в горы по узкой тропинке. Иногда Ши Мину казалось, что все прорехи в спокойной жизни своей Империи он зашивал собственными же нервами. Поколение за поколением в семье Ши воспитывалась преданность делу и Императору, воинская доблесть была важнее счастья, а общее дороже личного. У рано осиротевшего юноши был только один путь, проложенный предками, и он принял этот путь без сомнений. Ему пришлось шаг за шагом учиться на собственных ошибках, и только внутреннее чутье позволяло отделять верное от неверного.

Спустя несколько лет старого Императора не стало. Удерживать власть вообще работа опасная — оглянуться не успеешь, а смерть уже стоит на пороге, заодно прихватив жизни двух старших сыновей. Императором стал третий сын, пусть и признанный отцом, но все-таки рожденный от наложницы.

Короткая вспышка народного недовольства быстро захлебнулась, и многим пришлось замолчать навсегда. Спокойствие всегда было куда важнее справедливости.

Ши Мина вызвали сразу по возвращению. Вызвали, чтобы обеспечить головную боль на несколько лет вперед.

Рядом с новым Императором стоял мальчик.

Стоял и смотрел исподлобья, как пойманный в клетку зверь. Узкие, приподнятые к вискам глаза тлели янтарным огнем. Что бровями, что подбородком убивать можно — настолько остры. Двенадцать лет, совсем ребенок. Ребенок, составленный целиком из острых углов и глухого недовольства под слоем внешнего безразличия.

Храни вас боги от таких детей, подумал Ши Мин тогда, сглатывая вязкую слюну вовсе не от волнения перед ласковым ликом Императора.

Юкай, четвертый и последний сын династии; ребенок, которого стоило спрятать так надежно и далеко, как только возможно. Спрятать и защитить — слишком ценной фигурой был юный наследник, из которого можно вырастить удобную куклу.

Братья были совсем не похожи. Изящный, тонкокостный старший с лицом мягким и учтивым смотрел на мир ласковым взглядом и улыбался много и охотно. Он никак не выглядел коварным тираном, устранившим всех конкурентов на престол. Невозможно. Случайность.

Младший напоминал грубо выкованный нож. Несбалансированный вес рукояти и лезвия, непредсказуемая и опасная игрушка. Никогда заранее не знаешь, ударит противника или тебя без пальцев оставит, вывернувшись из рук. Вытянутое лицо, длинные глаза, густые веера ресниц, брови с резким изломом, высокая и плечистая для своего возраста фигура.

В планы Ши Мина совершенно не вписывалось обзаводиться ребенком, но никакие планы не имеют значения перед лицом правителя. Есть только долг, который превыше всего.

Год длилась тихая война. Юкай слушал, но не слышал, пропуская слова мимо ушей. В те редкие моменты, когда наставнику удавалось привлечь его внимание — смотрел так, что внутри все переворачивалось. В то время Ши Мин приучился даже в собственном доме спать с ножом под подушкой. Титул лаоши звучал от ребенка как плевок или ком грязи в лицо. Не было в Юкае того высокомерия, которое присуще юным отпрыскам правящих семей, зато было нежелание подпускать кого-то ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

Волчонок — что в двенадцать, что сейчас, в восемнадцать. Щурится на солнце ровно так же, как в тот день, когда впервые влез в седло. Глаза на солнце изнутри разгораются рыжим, огненным. Молчаливый, на первый взгляд безэмоциональный, замкнутый.

Для посторонних людей он оставался шкатулкой с секретом, запертой на десяток ключей. Его недовольство или раздражение выражалось в едва заметных переменах, пряталось в тенях длинных ресниц, не выскальзывая наружу. Плотная пелена отстраненности слетала с него только в присутствии брата, обнажая спутанные эмоции.

Впрочем, понять своего воспитанника Ши Мин и не пытался. Зачем лезть в глубину, если подросток был всего лишь временно передан на воспитание? Его задачей было наладить ровные отношения, не ближе и не дальше, чем того требовала ситуация, но привязываться, считать нежданного ученика то ли сыном, то ли братом? Все это совершенно ни к чему.

Слишком близкие отношения — излишество для человека, которого всю жизнь носит, как сорванный лист по ветру. Да и привязанность к особам правящего рода была бы неуместна. После каждой смены Императора преданные и надежные часто первыми теряли головы.

Мало кому нужны чужие слуги.

Однако Ши Мин и сам никогда не признался бы, насколько изменило его появление ребенка. Необходимость заботиться о беспомощном существе кого угодно изменит, как и годы, которые остались разделенными на двоих. Человек всегда остается человеком, он вынужден гнаться всю жизнь за призрачной мечтой обрести тепло, стать важным для кого-то — пусть и ненадолго.

Ребенок давно перерос Ши Мина на голову и вширь перерос, не разобрать сразу насколько: на его плече сидеть можно и место еще останется; кривая улыбка, недобрый тяжелый взгляд, под которым невольно ощущаешь собственное бессилие, да небрежное равнодушие на самом донышке глаз. Императорский двор и не знает, как ему повезло, что этот слишком быстро выросший юноша до сих пор там не задерживался. Ши Мин с годами научился скрывать истинное отношение к людям, но ученик его переиграл, не глядя и даже не вступая в соревнования — не пытаясь придерживаться этикета, он невозмутимо презирал всех и каждого.

Только один человек имел значение и влияние на Юкая — старший брат. И вовсе не потому, что он Император.

Преданность младшего потомка династии немного пугала. При виде брата настороженный волчонок мигом превращался в неуклюжую лохматую собаку с мягкими ушами. Светло-янтарные глаза загорались теплым светом, будто за темными зрачками запалили свечу. С детства окруженный только немногочисленными слугами, которым и дела не было до угрюмого ребенка, Юкай так и не выучился подпускать к себе кого-то помимо Цзыяна. Наблюдать за двумя братьями всегда было немного неловко, будто подсматривать в щель за чем-то личным, сокрытым глубоко.

Юкаю было пятнадцать, когда Император сделал его главнокомандующим. Вытолкнул под настороженные взгляды тысяч глаз, словно бумажную куклу впереди шествия. Ши Мин занял место за левым плечом юноши, словно так и должно было быть. Младший отпрыск династии был провозглашен гением тактики, мужественным и самоотверженным, словно солнечный бог-покровитель Фэй Синь. Армией же продолжал управлять Ши Мин, надежно укрытый в густой тени ошарашенного таким поворотом юноши.

Со своим неуживчивым характером Юкай особой славы в войсках не снискал бы, но оказалось, что талантами он все-таки не обделен. Первый испуг и обида на брата прошли, и собачья натура взяла свое. Раз брат поручил такое большое и сложное дело, значит, во всем этом есть какой-то смысл.

Сначала Юкай бесцеремонно влез в устоявшуюся систему снабжения, перекроив ее заново, после начал всерьез изучать тактику. Успехи ученика, его молчаливое, сосредоточенное упрямство, его так и не позабытые юношеские привычки, старый кинжал в ножнах, который он однажды украл прямо из-под подушки Ши Мина — все эти мелочи скапливались внутри, грозя развалить старательно выстроенную стену.

Можно было обманывать других, но к чему обманывать себя?

Кроме так неожиданно повзрослевшего ребенка, у Ши Мина больше никого не было.

Глава 2

Как только солнце опускается за горизонт, пустыня выдыхает и начинает медленно остывать. Ветер приносит прохладу и легкую пыль, завывает в расщелинах красных скал. Небо становится ниже, наливаясь синевой, а после разом вспыхивает миллионами огней.

Ночей Юкай не любил. Беспокойство проникало под кожу, не давая уснуть, царапалось там мириадами крошечных насекомых. Тут все было слишком иным, непохожим на родную землю; впрочем, о давно покинутой Лойцзы Юкай вспоминал все реже. Перед глазами мелькали то степи, то густые леса, лапы ящера тонули то в жидкой грязи, то в легких песках, скрывающих ловушки. Но теперь впереди оставался последний город, после которого можно будет вернуться домой.

Дом. Короткое слово перекатилось во рту, как согретая солнцем ягода. Небольшой и ветхий, он укрылся в роще вдали от столицы. Добираться туда приходилось по бездорожью, но Ши Мин никогда не жаловался. Осенью влажный ветер выдувал через щели остатки тепла, и наставник постоянно мерз, кутаясь во что попало, лишь бы согреться. Они вдвоем разводили огонь в очаге, разгоняя солнечно-рыжими бликами и ненастье, и одиночество. Тепло понемногу наполняло стены, расходилось по широкой трубе и согревало сложенные из камней лежанки. Этот дом Юкай запомнил так, как не запомнил даже родной дворец — до последней крошечной щели.

Все неважное стирается из памяти, а дорогое становится даже ярче — только сквозь годы познаешь настоящую ценность своих воспоминаний.

В двенадцать Юкай не понимал, зачем брат подтолкнул его к коленопреклоненному хрупкому мужчине. Брат сказал, что так нужно, а решения брата не обсуждались.

Но любить слишком молодого наставника он не просил.

Со всем пылом замкнутой запутавшейся души Юкай принялся ненавидеть. Тихий большеглазый мужчина, к которому его привязали на долгие годы, был слабым. Слабость Юкай презирал.

Презирал и широко распахнутые черные глаза, такие яркие, что больше подошли бы юной наивной девушке. Кривился при виде легкой извиняющейся улыбки, с которой наставник заговаривал с ним. Шипел сквозь стиснутые зубы, глядя на не по-мужски тонкую легкую фигуру.

Спустя год мальчик понял, что под тонкой кожей таится стальной характер, а хрупкие пальцы, которые мнились ему бессильными и ломкими, с легкостью вцепятся и раздавят горло врага. Только вот Ши Мин никогда не полагался на силу, предпочитая решать проблемы еще до наступления конфликта. И в этом до поры тоже мерещилась Юкаю слабость — ну что за мужчина будет прятаться от драки за кружевами слов?

К четырнадцати Юкай впервые назвал наставника лаоши без прежнего пренебрежения. К тому времени он начал осознавать, что не только его жизнь была вывернута наизнанку, но и Ши Мину никакого удовольствия не приносило жить в глуши, скрываясь самому и скрывая ребенка.

Первый год Ши Мин провел дома, медленно сходя с ума. Привыкший к свободе и пыльным дорогам мужчина словно выцветал, запертый в четырех стенах. Юкай тенью бродил за ним все свободное от занятий время, стараясь не выдать собственного странного поведения. Неправильность он ощущал всем своим существом.

С самого рождения ненужный ребенок, Юкай был окружен только немногочисленными молчаливыми слугами. Мать, наложница в императорском гареме, любимица Императора, уже подарила правителю одного сына и совсем не хотела расплачиваться красотой и еще сохранившейся свежестью за рождение второго. Сам Император, имеющий двоих сыновей от жены, десяток — от наложниц и не менее сотни по всем углам страны, очередным отпрыском и вовсе до поры не интересовался. Единственным человеком, который все свое свободное время проводил с Юкаем, был старший брат. Однако после смерти отца и он, занятый интригами и укреплением собственной власти, попросту сдал младшего с рук на руки.

Наставник был слишком странным. Казалось, ему действительно важно, что происходит с подростком. Юкай терялся от внимания, которое было ему в новинку. Терялся и прятался в прочную оболочку, скрывая себя за острыми иглами безразличия. Он рано понял законы, по которым живет взрослый мир. Любой пристальный взгляд мог нести опасность, любые добрые слова скрывали за собой только холод и равнодушие.

В первом же походе Ши Мин начал писать ему короткие письма. В них не было ничего важного, только описания мест или событий, крошечных, составляющих сам походный быт; но тоненькой ниточкой через эти немудреные строки была пропущена одна мысль.

Я не знаю, беспокоишься ли ты, но я вернусь. Обещаю.

Юкай не ответил ни на одно, но сохранил каждое. Сохранил даже веточку с засушенным бледно-желтым цветком, которая выпала из очередного письма. Лепестки со временем стали почти белыми и приобрели восковую бледность, а после и вовсе осыпались, но все еще лежали между листами плотно исписанной бумаги. Хрупкие, пока едва заметные ниточки стали стягиваться вокруг его сердца, даря совершенно незнакомое чувство нужности.

Эта ловушка оказалась куда страшнее всех прочих.

В пятнадцать он, растерянный, продуваемый всеми ветрами разом, стоял перед огромной армией. Фигурки, которыми он играл в детстве, заменили на людей. Если бы не Ши Мин, его никогда не приняли бы. На самом деле каждый воин, замерший навытяжку, следовал только за Ши Мином, а Юкаю просто дозволялось играть в главнокомандующего, осторожно и под присмотром.

Он был потерян как никогда прежде.

Обида на брата, который когда-то отказался от него, передав Ши Мину, росла и крепла. Да, другого выхода не было, и умом Юкай понимал, что все это было сделано не только ради удобства Императора, сколько для безопасности самого Юкая, но когда разум мог пересилить детскую обиду?

Задавленный железной рукой гнев опускался на самое дно и распускался там ядовитыми черными цветами.

Новый Император принялся расширять границы. Девять стран кольцом окружали Лойцзы, заключая его в тиски. Дикие территории, лишенные твердой руки; десятки кусочков, готовые передраться за любой клочок плодородной земли. Кочевники и охотники, каждый день встречающие рассвет под новым небом, пастухи, перегоняющие по степям стада недовольных ящеров. Страны, которые были слабы, но с которыми приходилось считаться.

Девять стран кольцом охватили Лойцзы, из них восемь Юкай с Ши Мином принесли за первые два года походов и положили к подножию трона. Принесут и девятую.

Уже к концу похода Юкай начал смотреть на мир другими глазами, и в этом была не только заслуга наставника. Заученные, но непонятные трактаты вдруг сложились в его голове в ослепительную стеклянную мозаику, каждый кусочек которой был идеален и безукоризнен. В свете этого нового знания брат казался недалеким и беспомощным.

— Начинай, — Ши Мин ободряюще кивнул. Юкай зажмурился.

— Превыше всего — путь… — глуховато начал он и запнулся. Слова для тринадцатилетнего мальчишки были просто символами на бумаге и не несли никакого знания; теперь же они стали пустым звуком, заученным наизусть.

— Не так, — покачав головой, Ши Мин поднялся и прошелся по комнате, — превыше всего Путь. Путь — это не просто дорога, это мост между прошлым и будущим, и строят его и правитель, и народ. Поэтому мысли и надежды у них должны быть общими. Если правитель строит каменный мост, а народ — деревянный, разве можно будет соединить две половины и пройти по нему? Плох тот правитель, который не смог свои чаяния сделать мечтами своего народа, но и тот плох, кто вовсе не услышал своих подданных. Ты должен накрепко запомнить это. Император и народ — разные части, как голова и рука, но действовать они должны сообща.

Теперь Юкай понял и глухое, давнее недовольство наставника братом, и некоторое напряжение сразу перед походом. Голова смотрела по сторонам и жадно мечтала захватить как можно больше власти, пока руки умирали от голода и надеялись на спокойную жизнь. Впервые Юкай осознал, как тяжело любить человека, считать его примером для подражания и опорой, но медленно разочаровываться в его умении управлять страной. Свои мысли он предпочитал держать при себе, считая их едва ли не кощунственными.

Быть может, во всем этом все-таки есть смысл. Ведь им вопреки всему удалось-таки покорить все земли, на которые нацелился Император.

Локан — море песка, где ни травинки не найти. Вода по цене золота, золото не дороже горсти песка. Горластые, дочерна загорелые люди с прозрачно-голубыми глазами и белоснежными улыбками, тела замотаны в десятки тонких одежд, а душа — в десятки фальшивых чувств. У них ни друзей, ни врагов — только те, кто продает, и те, кто купит; остальное не имеет значения. Они проживали свою жизнь как азартную игру и умирали так, будто завтра снова откроют глаза. Ни один из них не склонял головы. Пока был хоть малейший шанс победить, они готовы были драться, льстить, лгать, откупаться, но только не сдаться. Боги лепили этих людей из гонора и воя ветра, а уж обжигало полусырые фигурки само солнце.

Города жили за счет торговли. Стоило взять неприступные стены в кольцо, и люди, лишенные еды, начинали сходить с ума. Пытались торговаться, готовы были согласиться на любые условия и тут же позабыть свои клятвы или выходили в последний самоубийственный бой. Завтра с рассветом медлительные после сна звери снова поднимут в воздух песок, и спустя несколько часов на горизонте должна показаться стена столицы. Люди взбудоражены.

Всего один город остался преградой между ними и окончательной победой. За давностью уже мало кто помнит, какой во всем этом был смысл, — осталось только неустанное движение вперед, как подъем в бесконечную гору.

Незадолго до приказа остановиться и разбить лагерь с неба камнем рухнула птица. Светлый, в темных подпалинах сокол парил на той высоте, где жар пустыни сменялся холодом. Ши Мин натягивал плотную кожаную перчатку, закрывающую руку почти по плечо и отставлял локоть в сторону; птица мгновенно срывалась вниз, выставив желтоватые когтистые лапы. Грудь и шею сокола охватывала легкая кожаная перевязь, на которую крепились тонкие цилиндры с письмами.

Пока Ши Мин одной рукой вытягивал послание из плотной хватки ремней, птица, волнуясь, переступала по истрепанной коже и топорщила перья. Наконец мужчина с усилием взмахнул рукой, подбрасывая сокола вверх.

— От кого письмо? — Юкай тронул ящера и подъехал ближе. Голос его прозвучал хрипло, слишком грубо, и он попытался было облизать высохшие губы, но растрескавшаяся кожа отозвалась резкой болью. Ши Мин приподнял цилиндр, показывая кругляш печати. Красный воск качнулся, выдавленный силуэт дракона Императорской печати уже начал оплывать.

Младший Дракон нахмурился. Смена курса? Какие-то вести с границ? Он протянул руку, однако Ши Мин тихо фыркнул и сам сорвал печать. Тонкие пальцы пробежались по небольшому листу, бережно расправив края.

— Это личное, — коротко сообщил Ши Мин, скользнув взглядом по собственному имени в верхнем углу письма. Между бровей пролегла едва заметная беспокойная морщинка.

У Императора и наставника может быть сотня причин для ведения личной переписки, однако именно в эту минуту внутри зашевелилось колючее и беспокойное чувство беспорядка.

Усилием воли оборвав череду беспокойных мыслей, Юкай сосредоточенно рассматривал прикрытое тканью лицо. Только полоска потемневшей от загара кожи, высокая переносица да глаза — но и этого было достаточно, чтобы представить сосредоточенно сжатые в тонкую нитку губы и узкий упрямый подбородок.

Черные до синевы глаза быстро пробежались по строчкам, ненадолго задерживаясь на некоторых словах. Длинные ресницы подрагивали, кончики выгорели до светло-коричневого, песочного оттенка.

Чем ниже опускался взгляд Ши Мина, тем сильнее брови сходились над переносицей, а в уголках глаз отчетливее проступали морщины. Казалось, что с большим удовольствием он разорвал бы этот лист бумаги на сотни клочков, растер в легкую пыль и пустил по ветру.

Дочитав, наставник одним движением смял послание в ладони и сунул в карман.

Юкай, не желая лишний раз травмировать губы, молча приподнял бровь.

— Это личное, — ровно повторил Ши Мин. Темные глаза прищурились, превращаясь в полумесяцы и выдавая скрытую улыбку.

— Это мой брат, — напомнил Юкай. Во рту растекся привкус крови, — какое такое личное может быть между вами, что не касалось бы меня?

Ши Мин закатил глаза и резким ударом пяток послал ящера вперед.

— Хватит думать о глупостях, — бросил он, кругом объезжая младшего Дракона.

Юкай прищурился и проводил взглядом узкую болезненно–прямую спину. Неужели это письмо настолько личное, что наставник и слова о нем сказать не хочет? Несмотря на внешнее спокойствие, поведение Ши Мина напоминало поспешное отступление.

Иногда Юкаю хотелось бы понимать этого человека немного хуже.

Пусть вместо разговоров между двумя людьми чаще царила тишина, однако это не мешало Юкаю подмечать все те мелочи, которые выдавали настроение наставника. Как звериное чутье подсказывает питомцу, когда хозяин не в духе, так и он еще подростком научился видеть все эти неочевидные знаки. Возможно, будь юный наследник династии более открытым и окруженным людьми, ему не пришло бы в голову так заострять внимание на Ши Мине, но реальность была жестока.

Во всем мире он зависел только от двух людей, и только эти два человека имели значение. Только их власть над собой он признавал, и понимать их казалось единственной по-настоящему стоящей изучения наукой. Пусть в силу неразговорчивости Юкая они оба — и брат, и Ши Мин — никогда не узнают о том, что каждое их слово и действие замечено, истолковано и навсегда сохранено.

Бесконечный поход все ближе стягивал двоих людей.

Глава 3

Пальцы едва заметно подрагивали, а вместе с ними дрожала и плотная бумага. В лучах заходящего солнца письмо казалось розово-золотым.

Конечно, Ши Мин все понимал. Не мог не понимать, что все случится именно так. Возраст рано или поздно станет тем самым непреодолимым препятствием, разделившим его путь на две неравные части. То, что казалось несложным в юности, к тридцати станет тяжелым испытанием. Ранения, походная жизнь, невыносимый груз ответственности — все это не может не подтачивать здоровья. Да и зачем Императору, пусть и опытный, но все-таки получивший место еще при предыдущем правителе главнокомандующий, когда у него есть готовый на все младший брат, который скоро достигнет совершеннолетия?

Обучение рано или поздно подойдет к концу, и необходимость быть теневым генералом исчезнет. Ши Мину пожалуют теплое место при дворе, как жаловали уже десяткам предыдущих полководцев, не успевших запятнать свою честь. Сделают советником по снабжению или внешней политике, наградят ровно в меру — чтобы не ушел обиженным, но и не считал себя особенным.

Отпишут дом где-то в черте города, но не в центре. Он будет тихим и уютным, именно таким, какой должен будет утешить уставшего от походов воина и украсить его выход на пенсию. И брак, конечно. Вряд ли найдется на свете правитель, не пытающийся упрочить свое положение всеми доступными средствами — от войны до лести, от угроз до политических браков.

Пусть он, Ши Мин, и не имел родства с правящим родом, но близость к младшему Дракону уже делает его крайне ценным. Разве воспитанник посмеет отказать в просьбе своему наставнику? Разве Император не прислушается к словам младшего брата? С какой стороны ни посмотри, а жених из него выйдет завидный — таким принято хвастаться и горделиво задирать нос.

Фантазия Ши Мина послушно нарисовала некий дом, окруженный садом. Небольшой пруд, изящный мостик, поющие птицы.

А в доме некая безликая женская фигура.

Несмотря на отсутствие постоянной спутницы жизни, Ши Мин монахом не был. Да и в какой такой стране привлекательный внешне мужчина весьма высокого положения может остаться совсем уж без женского внимания, да и без мужского, если уж в этом была необходимость?

Но где-то в глубине души, куда он сам нечасто заглядывал, Ши Мин ощущал брак подобием капкана. Ловчей ямой, утыканной кольями и готовой пронзить рухнувшее тело. Надеяться на судьбу и встречу с женщиной, которая заставит его потерять голову и изгнать из крови вечную тягу к постоянным разъездам, Ши Мин и не смел. А уж если его отправляют на покой уже так скоро, то не все ли равно, кто там окажется запертым в доме вместе с ним? Никакой разницы.

Да и сердце его давно уже нашло своего обладателя, и у судьбы было неженское лицо. Чья вина, что чувства его посчитали ненужным, неуместным даром и отбросили в дальний угол? Второго сердца у Ши Мина не было.

Письмо было ожидаемым, но все-таки он оказался не готов.

На привале Ши Мин проскользнул в соседний шатер — не скрываясь, но все еще стараясь быть как можно незаметнее. Не стоило подрывать только-только появившийся авторитет ребенка постоянной опекой и ежевечерним надзором.

Тяжелый полог упал, отрезая их от шума лагеря.

Юкай сидел, низко склонившись над походным столиком, накрытым развернутой картой. Там и тут были разбросаны шашки, одну из них юноша крутил в пальцах и подбрасывал, не решаясь опустить.

Пока Ши Мин устраивался напротив, шашка все-таки нашла свое место на карте.

Карты Локана были не слишком подробны, но в деталях не было смысла — горы были просто одиночными каменными выступами посреди песчаного моря, оазисы люди знали наперечет и никаких сюрпризов местность не приносила.

Кроме, пожалуй, зыбучих песков. Пески были даже не проклятием, а карой. Именно поэтому Ши Мин не оставлял своего поста в первых рядах — опираясь только на ему самому понятные приметы и знаки, он почти всегда заранее угадывал опасные места и вел в обход.

Несколько ушедших вглубь золотой воронки ящеров не в счет — массивные животные проваливались за считанные минуты и единственной задачей было вовремя выдернуть наездника. До сих пор никто так и не смог разгадать, почему здешние зыбучие пески вели себя так странно — местные просто чуяли опасные места, а другим народам и дела не было. Казалось, под землей вдруг появлялась огромная полость и коварная воронка утаскивала вглубь все, до чего могла дотянуться.

Юкай молча смотрел на наставника, откинувшись назад и скрестив руки на груди. В глазах его застыло напряженное ожидание.

— Не хочешь увеличить количество солдат? — Ши Мин бегло просмотрел расположение шашек, игравших роль частей войска.

— Зачем? — Юкай снова подхватил одну из фишек, заставив ее танцевать на кончиках пальцев. — Колодцы у них есть, а вот еды — нет, и взять ее неоткуда.

Ши Мин смотрел на четкий прямоугольник, обозначивший обреченный город. Мысли его потекли совсем не в сторону завтрашней осады. Люди, слишком гордые для признания чужой власти. Каменные города, затерянные в песках.

Соседи редко пытались наложить лапу на эти земли — больше хлопот, чем пользы. А теперь их придется усмирять голодом только потому, что Император решил сшить десяток разных стран в одно лоскутное одеяло. Свалить их все в один котел и поджечь пламя, не пытаясь разобраться, к чему все это приведет.

— Подумай еще раз и скажи, что я прав, — Юкай следил за лицом Ши Мина, вознамерившись во что бы то ни стало дождаться ответа, — твою похвалу не то что заслужить — выпрашивать приходится. Небо не обрушится, если ты хоть раз признаешь, что я уже не так бесполезен.

Ши Мин поднял глаза и согласно кивнул. Маска отстраненности на его лице держалась крепко, и язвительный тон Юкая остался незамеченным.

— Одно меня мучает, — мужчина неожиданно для себя решил высказать то, что давило тяжелым грузом, — где мы возьмем столько людей, чтобы держать все эти земли в подчинении? Как он собирается править людьми, которых не сможет контролировать? Они ведь даже после победы не склонят головы.

Юкай не ответил, отводя глаза. Ему и нечего было отвечать.

Брат не попросил, а приказал. Несмотря на полную несостоятельность Юкая в вопросах управления людьми, эта мысль уже давно преследовала его самого. Армия находилась в ужасном состоянии, не имея никакой возможности выдохнуть. Новых солдат брать было неоткуда, копилась усталость, порождая ощущение бессмысленности. Люди гибли или оставались на завоеванных территориях для пресечения бунтов и восстаний, и к Локану с учетом потерь подошла едва ли пятнадцатая часть личного состава.

Сила народа и страны в единстве. Правитель, народ, армия — все они должны смотреть в будущее вместе. Но теперь от единства не останется даже воспоминаний. Жители Лойцзы тянут на себе обеспечение армии, а теперь еще и завоеванные народы повиснут камнем на шее. Да и новые части великой Империи не отличались дружелюбием, и держать их придется на коротком поводке.

Огонек лампы дрожал за толстым подкопченным стеклом, разбрасывая теплые блики по темному шатру и двум неподвижно замершим у стола фигурам.

— Этот вопрос стоило поднять еще в то время, когда нас из одного похода гнали в следующий, как скотину на убой, — Ши Мин устало потер лоб, — ты уже можешь разобраться. Что не так с этой войной?

Юкай на мгновение задумался.

— Все, — коротко ответил он, — все. Народ не хотел этой войны, ее хотел только Цзыян. Наших земель было нам достаточно. Мысли правителя и народа не должны расходиться. С некоторыми странами у нас были соглашения, но все они оказались просто бумагой. Брат не стал соблюдать свои же клятвы, он презрел свои же законы. Он не учел ни состояния армии, ни возможностей ее, не стал слушать ничьих слов. Разве можно было отсылать людей, не изучив врага, не выбрав подходящий момент? Авторитет правителя подорван.

Порыв ветра бросил горсть крупного песка в туго натянутую стенку шатра, зашуршал плотной тканью. Ши Мин отвел глаза и кивнул.

— Император будет рад твоим успехам, — мягко заметил он.

Глаза мужчины тонули в глубоких тенях, и Юкаю на мгновение показалось, что он смотрит не на знакомое до мелочей тонкое лицо, а на смутно белеющий череп.

— А ты? — прямо спросил Юкай, вскинув голову. В глазах его разгоралось что-то тяжелое, недоброе, — рядом был не он, а ты. Ты гордишься мной?

Тон его казался излишне резким.

Ши Мин скрыл насмешливую улыбку, опустив голову, но ответил неожиданно серьезно:

— Из меня не самый лучший учитель, но я горжусь.

— Самый лучший, — отрезал Юкай. На лице его не было ни капли сомнения.

Резкие слова, немного грубый тон — юноша пока не умел говорить без смущения о чувствах, пряча суть за небрежностью. Ши Мин никогда не ждал благодарности за свое неловкое наставничество, восприняв его как работу, но дождался.

Едва заметно усмехнувшись, мужчина опустил голову.

Мир покрутился и замер наконец в том положении, в котором должен был оказаться изначально — отпрыск Дракона теперь действительно достоин стать правой рукой своего брата. Война будет окончена, и юноша успеет без спешки разобраться во всех тонкостях военного дела под чутким руководством брата и советников. Он возьмется за управление войском так же основательно и упрямо, как взялся когда-то за обучение. Таков уж его характер — тяжелый, иногда излишне медлительный, но очень постоянный и лишенный всякой ветрености. Из Юкая выйдет правитель куда лучший, чем получился из Цзыяна — только бы научился он слышать людей и хотя бы отчасти понимать их.

А он, Ши Мин, Чжэчун хоу, теперь станет подчиненным, как и было должно. Но и эта роль останется с ним ненадолго, ровно до возвращения домой. Каждый титул — словно отдельная короткая жизнь. И в конце каждой из этих жизней ждет маленькая незаметная смерть.